Семантическая структура слова

I. СЕМАНТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА И СЕМАНТИЧЕСКИЕ СВЯЗИ СЛОВ

А. А. Брудный, Значение слова и психология противопоставлений

A. Р. Лурия и О. С. Виноградова. Объективное исследование динамики семантических систем

Л. П. Клименко. К оценке результатов качественных синтагматических экспериментов

II. «СИТУАТИВНАЯ ГРАММАТИКА»: СТРУКТУРА ДЕНОТАТА И СТРУКТУРА ЗНАЧЕНИЯ

Л. Н. Журинский. О семантической структуре пространственных прилагательных

Т. Ю. Кобзарева, Л. Г. Лахути. О структуре денотативного значения предлогов

III. АССОЦИАТИВНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ И ВОЗМОЖНОСТИ ЕГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ

В. В. Левицкий. Экспериментальные данные к проблеме смысловой структуры слова

Т. М. Дридзе. Ассоциативный эксперимент в конкретном социологическом исследовании

А. А. Залевская. Свободные ассоциации в трех языках

Статьи и тезисы по психолингвистике, опубликованные в 1966—1970 гг. в изданиях Института языкознания АН СССР

Похожие

Речевое воздействие. Проблемы прикладной психолингвистики

Оптимизация речевого воздействия

Психолингвистические проблемы семантики

Теоретические и прикладные проблемы речевого общения

Текст

АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ЯЗЫКОЗНАНИЯ
СЕМАНТИЧЕСКАЯ
СТРУКТУРА
СЛОВА
ПСИХОЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ
ИССЛЕДОВАНИЯ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
Москва
1971

В сборнике проблема семантической структуры слова ставится как
проблема психолингвистическая. В отдельных разделах на
богатом экспериментальном материале анализируются такие вопросы,
как взаимосвязь семантической структуры и семантических связей
слов, «ситуативная грамматика», возможности использования
ассоциативного эксперимента как орудия семантического анализа и др«
Ответственный редактор
доктор филологических наук
А. А. ЛЕОНТЬЕВ
7-1-1
200—1971(1)

ОТ РЕДАКТОРА
Настоящий сборник является формально первой
публикацией группы психолингвистики и теории
коммуникации Института языкознания АН СССР. Практически
эта публикация — третья: силами группы была
подготовлена еще до ее официального создания и выпущена в свет
коллективная монография «Теория речевой деятельности
(проблемы психолингвистики)» (М., «Наука», 1968), а
также «Материалы Второго симпозиума по
психолингвистике» (М., «Наука», 1968).
Проблема, которая названа в заглавии этой книги
проблемой «семантической структуры слова», на деле гораздо
шире, и в статьях сборника представлена как эта
центральная часть проблемы, так и ее «периферия».
Начнем с того, что в нашем представлении —
разделяемом, по-видимому, и всеми авторами сборника —
проблема структуры значения как психологического или
психолингвистического феномена определяется тем фактом, что
значение слова — не просто изолированный заместитель
денотата, а член семантической системы, и его внутренняя
структура связана с его отношением к другим членам этой
системы. Можно сказать, что в известном смысле
семантическая структура слова есть микрокосм, в котором
отражена структура человеческого знания или по крайней
мере какой-то части этого знания. В первом разделе
нашего сборника как раз и собраны статьи, где
семантическая структура слова рассматривается под этим
углом зрения. В частности, в статьях А. А. Леонтьева и
А. А. Брудного на разном материале анализируется
взаимосвязь внутренней семантической структуры слова
и системности лексики. При этом мы хотели бы с самого
начала подчеркнуть, что, говоря о системной организации
лексики, мы отнюдь не отождествляем ее с собственно
лингвистической, так сказать, словарной системностью;
речь идет о ассоциативных связях, в которые эти слова
вступают в психике говорящих. Они не менее реальны,
3

чем лингвистические связи; но это связи другого рода;
можно сказать, что они «субъективны», в смысле
Л. В. Щербы. Разного рода «семантические поля»,
«семантические группы» и т. д., устанавливаемые на основе
сознательного сопоставления словарных значений, ирреле-
вантны механизмам речи. Различие этих двух видов
системности в последнее время подчеркивается и лингвистами;
ср. недавние статьи С. Видлака (Проблема эвфемизма на
фоне теории языкового поля. «Этимология». М., 1966)
и Э. Косериу (Лексические солидарности. «Проблемы
учебной лексикографии». М., 1969). Поэтому кажется
весьма уместным сказанное по этому поводу Г. G. Щуром
в его статье, напечатанной в данном сборнике.
Выделив исследование ассоциаций в особый раздел, мы
включили в первый раздел, помимо упомянутых, только
такие статьи, где описаны неассоциативные методики
психолингвистического исследования семантических
связей. Первая из них,— статья А. Р. Лурия и О. С.
Виноградовой,— в своем первом, более раннем варианте,
опубликованном на английском языке, довольно широко
известна. Настоящий ее вариант дополнен данными
нескольких неопубликованных ранее экспериментов и значительно
пересмотрен. Вторая статья, принадлежащая А. П.
Клименко, посвящена сравнительной оценке эффективности
и эвристической значимости экспериментов разных типов.
Второй раздел сборника содержит цикл статей, где
семантическая структура слова понимается несколько
по-иному. Можно сказать, что это статьи не столько по
психолингвистике, сколько по «ситуативной лингвистике».
В них рассматриваются те характеристики денотатов,
которые релевантны для выбора определенной лексической
единицы или определенной конструкции. К ним
примыкают по тематике и экспериментальные исследования
О. Н. Селиверстовой, опубликованные в двух более
ранних изданиях группы психолингвистики, но не
получившие отражения в настоящем сборнике. Принципиальные
вопросы, связанные с обоснованием правомерности и
необходимости такого подхода наряду с
формально-лингвистическим, рассматриваются в статье В. Г. Гака. В статьях
же А. Н. Журинского и Т. Ю. Кобзаревой, Л. Г. Лахути
делаются попытки на основе психолингвистического
эксперимента построить фрагмент «ситуативной грамматики»
русского языка.
4

Третий раздел, как уже вскользь отмечалось выше,
посвящен ассоциативному эксперименту. Статья
Г. С. Щура содержит попытку уточнить понятие
ассоциации и типы ассоциаций. В статье В. В. Левицкого
ассоциативный эксперимент направлен на оценку «весов»
различных значений многозначного слова для разных групп
испытуемых. К сожалению, автор не произвел полной
статистической обработки полученных им данных; но,
учитывая, что задача здесь была не столько в получении каких-
то окончательных данных, сколько в демонстрации метода,
мы не видим в этом большого греха. Т. М. Дридзе
описывает опыт применения ассоциативного эксперимента
для «внепсихолингвистических» целей — в конкретном
социальном исследовании. Наконец, А. А. Залевская
использовала ассоциативный эксперимент для целей,
связанных с обучением языку, установив в этом плане ряд
интересных закономерностей.
Рецензию О. Н. Селиверстовой на книгу Дж. Лайонса
«Структурная семантика», связанную более всего с
тематикой первого раздела сборника, мы выделили в
самостоятельный раздел, завершающий книгу. К ней приложено
краткое содержание ранее выпущенных изданий группы.
Из сказанного выше очевидно, что авторы статей
настоящего сборника ни в коей мере не стремились
полностью исчерпать поставленные в этих статьях вопросы.
Пожалуй, цель их была противоположной: привлечь
внимание широких кругов лингвистов к тем
возможностям, которые скрыты в психолингвистических моделях
семантики и психолингвистических методиках ее
изучения. Это казалось нам тем более важным, что в последние
годы значительная часть семантических исследований
пошла по линии обоснования чисто лингвистических
моделей, построенных на материале дескриптивного анализа
текстов (хотя такой анализ иногда и называется
«экспериментальным исследованием»), данными языковой
интроспекции. Отсюда крайняя необходимость в разработке
принципов психолингвистического моделирования.
Наиболее существенными методами семантического
исследования, развиваемыми в рамках психолингвистики,
нам представляются три. Во-первых, условнорефлектор-
ная методика Лурия и Виноградовой. Начатые в свое
время по этой методике исследования сейчас по
различным случайным причинам прекратились, хотя возможно-
5

сти их далеко не исчерпаны, а материальная база имеется.
Было бы крайне желательно возобновить и продолжить их.
Во-вторых, методика «семантического дифференциала»
Ч. Осгуда, модифицированная у нас А. П. Клименко
(см. «Вопросы психолингвистического изучения
семантики». Минск, 1970). В-третьих, методика свободного
ассоциативного эксперимента, применяемая сейчас для
составления «Словаря ассоциативных норм русского
языка». Она может быть широко использована как для
анализа внутренней структуры значений, так и для изучения
механизмов порождения высказываний.
Группа психолингвистики и теории коммуникации
продолжает работать над различными аспектами
проблемы семантической структуры слова, отразившимися в
настоящем сборнике.
В числе авторов настоящего сборника наряду с
сотрудниками Института языкознания (А. А. Леонтьев,
А. Н. Журинский, Г. С. Щур, О. Н. Селиверстова)
имеются и «посторонние» авторы. Это А. А. Б рудный
(Институт философии и права АН Киргизской ССР);
А. Р. Лурия и О. С. Виноградова (факультет психологии
МГУ), А. П. Клименко (Белорусский гос. университет),
Т. Ю. Кобзарева и Л. Г. Лахути (филологический
факультет МГУ), В. В. Левицкий (Черновицкий гос. университет),
Т. М. Дридзе (Институт конкретных социальных
исследований АН СССР), А. А. Залевская (Калининский ГПИ)
и В. Г. Гак (МГПИ). Работы всех этих авторов, кроме
статей Лурия и Виноградовой, Кобзаревой и Лахути, были
доложены и обсуждены на Втором симпозиуме по
психолингвистике летом 1968 г.

I. СЕМАНТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА
И СЕМАНТИЧЕСКИЕ СВЯЗИ СЛОВ
ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА ЗНАЧЕНИЯ
А. А. Леонтьев
Само понятие «психологической структуры» значения
уже предполагает мысль о его компонентной природе. При
этом, конечно, мы с самого начала отметаем все варианты
отождествления значения с простой суммой субстант-
ных семантических элементов. Как фонема не есть сумма
акустико-артикуляционных дифференциальных
признаков, так значение не есть сумма семантических
компонентов.
Может быть, можно понимать значение как систему
семантических компонентов, понимаемых в указанном
выше смысле? Такое понимание довольно широко
распространено в современной лингвистике в связи с идеями
«семантического поля» и аналогичными им соображениями.
Однако это понимание если и приемлемо, то лишь как
абстрактно-лингвистическое, т. е. в модели языка; если же
мы стремимся вскрыть объективную семантическую си'
темность в процессе речевой деятел
н о с т и, то здесь, как показала румынская исследовг
тельница Т. Слама-Казаку х, мы имеем дело
исключительно с тем, что она назвала «динамической структура
цией обозначений» — иначе говоря, со сложной,
лабильной, постоянно изменяющейся под влиянием различных
внешних и внутренних факторов системой
психологических взаимосвязей слов (или, вернее, их эквивалентов в
Т. Slam a-C a z а с u. La «structuration» dynamique des
significations. «Melanges linguistiques publies a l'occasion du VIII Cong-
res International des linguistes a Oslo». Bucarest, 1957.
7

языковой способности человека; каковы эти эквиваленты, %
мы сейчас анализировать не будем).
Можно выдвинуть тезис о том, что с психологической
(или психолингвистической) стороны значение вообще
есть система операций, система действий, но не система
субстантных элементов. По определению Л. С.
Выготского, значение слова есть «единство обобщения и общения,
коммуникации и мышления» 2; следует обратить внимание
на то, что общение и обобщение понимаются Выготским
как процессы и сохраняют свой процессуальный характер
и в данном определении. Иначе говоря, значение есть
динамическое единство, своего рода равнодействующая
общения и обобщения. Значение как
психологический феномен есть не вещь, но
процесс, не система или совокупность вещей, но
динамическая иерархия процессов.
Здесь следует, по-видимому, ясно противопоставить
излагаемую точку зрения разного рода психологическим
теориям значения, выдвинутым в рамках бихевиоризма, а
также некоторым неопозитивистским и прагматическим
его истолкованиям. Согласно всем этим теориям, значение
исчерпывается так или иначе понимаемой реакцией
организма на данное слово, данный словесный стимул.
Значение есть как бы псевдоним для реакции — реальной или
потенциальной — на соответствующее слово 3.
Такое понимание, по-видимому, неприемлемо для нас
хотя бы постольку, поскольку мы не разделяем
теоретической и^ методологической платформы бихевиоризма.
Здесь мы опять сошлемся на Л. С. Выготского,
говорившего в одном из своих неопубликованных при жизни
докладов: «Значение не есть сумма всех тех психологических
операций, которые стоят за словом. Значение есть нечто
значительно более определенное — это внутренняя^струк-
тура знаковой операции. Это то, что лежит между мыслью
и словом». И несколько ранее: «Значение есть путь от мысли
к слову» (под словом здесь, как и в других работах
Выготского, имеется в виду его фазический аспект, как мы бы
сказали, план выражения) 4.
2 Л. С. Выготский. Мышление и речь. «Избранные пси*
хологические исследования». М., 1956, стр. 52.
3 Ср. в этой связи: А.А. Леонтьев. Слово в речевой
деятельности. М., 1965, стр. 180—181.
4 Из неизданных материалов Л. С. Выготского. «Психология
грамматики». М., 1968, стр. 187.
8

Иными словами, значение может, а с нашей точки
зрения, и должно быть в первую очередь определено через
порождение речи, как определенный способ перехода от
того, что мы хотим выразить, к конкретному языковому
выражению. Следовательно, его психологическую струк-
} туру следует искать во внутренней структуре иерархии
процессов психофизиологического порождения речевого
* высказывания.
В этом месте можно предвидеть возражения. Можно ли
помещать значение целиком и полностью в структуру
порождения речи? Общеизвестно, как сильно зависит
конкретное высказывание — также и в семантическом
отношении — от разного рода ситуативных, контекстуальных
и иных факторов более или менее случайного порядка,
как лабильно его порождение. Между тем значение ведь
не есть нечто лабильное, пластичное, динамичное, оно в
известном смысле константно, постоянно, статично, оно,
так сказать, «словарно».
Это действительно так, и с этой точкой зрения
невозможно спорить. Необходимо, однако, четко определить
понятия, что мы и попытаемся сейчас сделать.
Начнем с того, что разделим два аспекта
психофизиологического порождения речи, проявляющиеся на любом
уровне этого порождения. Вообще говоря, эти два аспекта
не имеют отношения к речи: это две стороны любого
сколько-нибудь сложно организованного человеческого
поведения, два неразрывных звена любой деятельности, на
что особенно ясно указал Н. А. Бернштейн 5. Мы имеем в
виду различие механизма (и соответственно процесса)
осуществления деятельности и механизма (или
процесса) контроля над этим осуществлением. Чтобы
продемонстрировать разницу этих двух аспектов,
сошлемся на исследования Л. А. Чистович, показавшей, что
фонема не есть единица порождения как такового, того, что
мы назвали только что осуществлением деятельности:
такими единицами являются акустико-артикуляционные
дифференциальные элементы (типа кинакем И. А.
Бодуэна де Куртенэ), слоги, синтагмы. Но фонема
присутствует в порождении — как единица контроля 6.
См.: Н. А. Бернштейн. Очерки по физиологии движений и
физиологии активности. М., 1966.
«Речь. Артикуляция и восприятие». Под ред. В. А. Кожевникова
и Л. А. Чистович. М.— Л., 1965.
9

До сих пор мы говорили об осуществлении
деятельности; и здесь, на этом уровне, «словарного» значения нет.
Оно появляется, с нашей точки зрения, лишь на уровне
контроля. «Словарное» значение психологически
определимо лишь через контрольный механизм.
Второе разъяснение, необходимое в данном случае,
касается различия значения как объективного
психологического (или психического) феномена и значения как
субъективного феномена, возникающего при
осознании носителем языка своей речи. Ясно, что даже если
носитель языка не отдает себе отчета в самостоятельности
значения, его «отдельности» от обозначаемого предмета,
его объеме и т. д., ничего принципиально не меняется в
том, как он будет употреблять соответствующее слово.
Субъективное отношение говорящего к значению нас
сейчас не должно интересовать — для нас это эпифеномен.
В связи со сказанным только что необходимо
подчеркнуть, что само осознание бывает различным. Любой ребенок
может вычленить в слове его консонантные элементы —
такие, как/if и Ш в слове каша. Но фонематический состав
слова он осознает лишь — в общем случае — в начале
обучения грамоте 7. Аналогичное различие вычленения и
осознания можно провести и в нашем случае. При этом
вычленение (спонтанный процесс выделения в потоке речи
шорных точек) касается как раз звена осуществления
деятельности, в то время как процесс собственно осоз-
ания связан со звеном контроля.
Небольшое отступление касается философской
стороны вопроса. То что называется значением в большинстве
наших работ по философии и гносеологии, как раз и
соответствует значению в звене контроля. Например,
И. С. Нарский определяет значение следующим образом:
оно «образует как бы разрешенный круг случаев, внутри
которого операции субъекта при всех индивидуальных их
различиях соответствуют данному значению» 8. Близко
к этому понимание значения как некоторого идеального
эквивалента знаков, взаимозаменимых в процессе семио-
зиса, в коллективной монографии «Проблемы мышления
в современной науке»: значение, согласно авторам этой
А. А. Леонтьев. Указ. соч., стр. 128 н след.
И. С. Нарский. Критика неопозитивистских концепций
значения. «Проблема значения в лингвистике и логике». М., 1963
стр. 15.
10

монографии, есть своего рода идеальная «общественная
субстанция», непосредственно не проявляющаяся в
материальной форме знаков и реализующая лишь в механизме
их взаимозамены. Эта «общественная субстанция» знаков,
«являющаяся основой их равноценности, не может быть...
самим внешним предметом, а лишь его мысленным
отражением» 9.
При таком подходе «мысленное отражение»,
психологический эквивалент языкового значения или значение
как психологический феномен, реализуется в механизме
взаимозамены слов. Следовательно, психологическая
структура значения есть, в первую очередь, система
дифференциальных признаков значения, соотнесенная с
различными видами взаимоотношений слов в процессе
реальной речевой деятельности, система семантических
компонентов, рассматриваемых не как
абстрактно-лингвистическое понятие, а в динамике коммуникации, во всей
полноте лингвистической, психологической, социальной
обусловленности употребления слова. Или, говоря проще:
психологическая структура
значения определяется системой
соотнесенности и противопоставления слов
в процессе их употребления в
деятельности, а не в процессе их
сопоставления как единиц лексикона.
Что это за система соотнесенности и
противопоставления слов, если рассматривать ее под психологическим
углом зрения? Это система ассоциативных связей слов.
Психологическая структура значения, взятая'в указанном
выше аспекте, есть его ассоциативная
структура.
Можно привести по крайней мере два свидетельства в
защиту этого тезиса. Одно из них — это результаты
наблюдений Б. В. Зейгарник над феноменом «разорванного
мышления» или «разорванной речи» у шизофреников. При
этом один и тот же, по Б. В. Зейгарник, феномен
«разорванной речи» может выступать как в форме десемантизо-
ванной речи («я человек был честный, я хотел на кухню
посмотреть, у меня часы, на которых есть
поверенный...» — пример Зейгарник, «Сила конуса законом |
Властно действует высотным ||
8 Проблемы мышления в современной науке. М., 1964, стр. 82.
11

I Для поднятий горизонтом | Во полете стилем внос-
ным» — из письма шизофреника в Отделение языка и
словесности Академии наук, 1915 г.), так и в форме
нарушения системы ассоциаций: «В менее выраженных случаях,
когда «разорванность мышления» не выступает в
спонтанной речи, экспериментально-психологическим
исследованием удается выявить обильный и многомерный характер
ассоциаций больных, доминирование речевых штампов,
связей по созвучию» 1С.
В этом плане, т. е. если допустить, что психологически
семантическим признакам соответствуют ассоциативные
(кстати, Г. Германн п определяет значение как «знание
ассоциаций», что очень близко к нашему пониманию), легко
интерпретировать многие явления, известные из
экспериментальной психологии, в частности, явление
семантической кумуляции в известном эксперименте Хауэса и
Осгуда12, а также явление фонетического слияния слов у
афатиков типа Трактор пашет —>• Трашет при
нарушении грамматического структурирования высказывания 13.
Второе доказательство тезиса об ассоциативной природе
семантических компонентов слова можно найти в работах
американского психолингвиста Дж. Диза. Диз взял
несколько десятков слов, выступающих наиболее часто в
ассоциативных нормах Кента — Розанова как реакции на
стимул «бабочка» (butterfly), и использовал их в
ассоциативном эксперименте в качестве стимулов. Составив далее
матрицу распределения ответов и обработав ее
определенным образом, Диз смог чисто формальным путем (ибо
после того, как было выбрано слово butterfly, все
дальнейшие операции, за исключением разделения
синтагматических и парадигматических ответов, не зависели от
значения слов-стимулов и слов-реакций) исследовать
взаимные ассоциативные отношения между словами, объективно
принадлежащими к одной семантической (ассоциативной)
группе. Подвергнув результаты факториальному анализу,
10 Б. В. Зейгарник. Нарушения мышления у психических
больных. Автореф. докт. дисс. М., 1959, стр. 20.
11 Н. Hormann. Psychologie der Sprache. Berlin, 1967, стр. 227.
12 D. Howes and Ch. О s g о о d. On the combination of associative
probabilities in linguistic context. «American Journal of
Psychology», v. 67, 1954.
13 И.М.Соловьев.О патологическом изменении речевых
представлений. «Изв. АПН РСФСР», вып. 15. М., 1948, стр. 27.
12

* Диз получил систему из 6 факторов. Фактор 1 реализуется
в словах, обозначающих животных (молъ, насекомое,птица,
муха, жук, пчела и т. д,). Фактор 2 — в словах явно
противоположных по этому признаку (иветщ цветок,
синий, желтый, солнечный свет, сад, небо, природа, лето,
весна), но его семантическое «лицо» не очень ясно, фактор 3
позволяет разделить живые существа на «положительные^
и «отрицательные». Фактор 4 дает членение «неживых»
{лето, солнечный свет, сад, цветок, весна — синий, небо,
желтый, цвет).
В группе «музыка» первый фактор включает слова
музыка, опера, оркестр, пианино, песня, симфония,
инструмент, второй — тон, звук, шум, громко, слышать, ухо.
В группе «агрессивных слов» один из факторов четко
описывает оружие: ружье, пистолет, пуля, взрывчатка,
а также взрыв и стрельба, и т. д.14.
Анализируя полученные Дизом результаты, легко
видеть, что факторы оказались неопределимыми достаточно
четко там, где они описывали явно недостаточную для
семантического группирования совокупность слов. Было
бы интересно произвести сплошное обследование под этим
углом зрения более значительной группы, причем на
большем экспериментальном материале (у Диза брались
всего 50 испытуемых, чего заведомо недостаточно для
достоверных в статистическом отношении данных). Такое
обследование можно будет организовать с опорой на
материалы «Словаря ассоциативных норм русского языка»,
работа над которым сейчас ведется в Научно-методическом
центре русского языка при МГУ 15. Во всяком случае,
данные Диза совершенно ясно показывают саму
возможность выделить на основе
формальной обработки данных
ассоциативного эксперимента факторы,
интерпретируемые содержательно как
семантические компоненты значений
слов, исследуемых в эксперименте.
См.: J. D e e s e. On the structure of associative meaning.
«Psychological '^Review», v. 69, 1962; О н ж е. The structure of
associations in language and thought. Baltimore, 1965, гл. 4 («The
Psychological Structure of Meaning»).
См.: «Словарь ассоциативных норм русского языка».—-
«Актуальные проблемы психологии речи и психологии обучения языку».
Ms, 1970.
13

Перейдем ко второй половине настоящей статьи, где
будут выдвинуты некоторые гипотезы относительно
реального психофизиологического содержания значения,
интерпретируемого по Выготскому как «путь от мысли к слову»16.
При таком понимании можно рассматривать
семантические признаки значения как семантические критерии
выбора слова из долговременной памяти. Общее
представление о критериях такого выбора, как и само понятие
долговременной памяти, принадлежит Бродбенту.
По Бродбенту, для «долговременной» памяти
релевантны по крайней мере три фактора: семантическая
(ассоциативная) близость слов, их звучание и их субъективная
вероятностная характеристика 17.
Идея о том, что вероятностный принцип используется
в речевом механизме, принадлежит Б. Мандельброту 18.
Из последних работ о памяти, в частности, из публикаций
П. Б. Невельского, совершенно ясно, что этот принцип
используется исключительно в том звене, которое мы
называем (вслед за Невельским) постоянной памятью (это
понятие не тождественно понятию долговременной памяти,
но мы не имеем возможности анализировать здесь их
различие).
Мы употребили термин «субъективная вероятностная
характеристика». Этот термин не случаен. Он связан с тем,
что в механизмах речи используется не априорная, скажем,
языковая вероятность, частота слова в текстах на данном
языке и т. д., а величина, отражающая организацию слов
по частоте в деятельности данного носителя языка и —
более того — в данной его деятельности (хотя
принципиальная организация остается единой). Эта субъективная
вероятностная организация применительно к оперирова-
16 Из неизданных материалов Л. С. Выготского, стр. 187.
17 См.: D.E. Broadbent. Recent analyses of short-term
memory. «XVIII Международный психологический конгресс.
Симпозиум 21. Кратковременная и долговременная память». М., 1966.
18 Б. Мапдельброт. О рекуррентном кодировании,
ограничивающем влияние помех. «Теория передачи сообщений». М.,
1957. Литературу вопроса см.: Р. М. Ф р у м к и н а и А. П. В а-
с и л е в и ч. Вероятность слова и восприятие речи. «Вопросы
порождения речи и обучения языку». М., 1967. «...Гипотеза
состоит в том, что предполагается, что слово как бы «записывается»
в памяти вместе со своей вероятностью» (Р. М. Фрумкина.
Проблемы восприятия слов в зависимости от их вероятностей.
«Проблемы языкознания». М., 1967, стр. 93).
14

лию с неречевыми стимулами много исследовалась в
последнее время в СССР и США 19.
Не излагая всех имеющихся в настоящее время
материалов относительно вероятностной организации речевой
памяти, остановимся на нескольких наиболее
существенных для нас аспектах.
В свое время Миллер и Найсли 20 отметили, что при
восприятии слова в условиях белого*? шума отдельные
звуковые (акустико-артикуляционные) признаки слова
воспринимаются независимо друг от друга, и пороги
распознавания различны для разных признаков. Так,
число слогов можно оценить даже при очень высоком
уровне шума. В этой связи Г. Сэвин 21 выдвинул гипотезу
о том, что, располагая определенным набором признаков
слова, мы производим поиск среди небольшой группы
наиболее частых слов, обладающих данными признаками;
с увеличением количества признаков мощность множества,
из которого производится поиск, соответственно
увеличивается, и т. д. Таким образом, высокий или низкий
порог распознавания соотнесен с мощностью подмножества,
в которое входят слова, объединенные по определенным
признакам; если таких слов мало и по этим признакам
слова могут быть смешаны, то порог ниже, и наоборот.
Иными словами, мы производим нечто вроде движения в
поле звуковых признаков слова, и при переходе от одного
признака к другому соответственно меняются
статистические параметры.
В этой связи интересно поставить вопрос о том, каковы
те признаки, которые при этом используются. К
сожалению, работ на этот счет чрезвычайно мало. Из их числа
назовем замечательную статью Р. Брауна и Д. Макнила о
феномене «висения на языке» и публикацию О. Сприна и его
19 См.: А. Н. Л е о н т ь е в, Е. П. К р и н ч и к. Переработка
информации человеком в ситуации выбора. «Инженерная
психология». М., 1964.
20 G. A. M i 1 1 е г and P. Nicely. Analysis of perceptual confusions
among some English consonants. «JASA», v. 27, 1955, № 2.
21 H. R. Savin. Word-frequency effect and errors in the
perception of speech. «JASA», v. 35, 1963, № 2. Гипотеза Савина
доказана в эксперименте: L. L. Havens and W. E. F о о t е.
The effect of competition on visual duration thresholds and its
independence of stimulus frequency. «Journal of Experimental
Psychology», v. 65, 1963, № 1.
15

соавторов 22. И в той, и в другой работе ставится вопрос не
о иерархии используемых признаков, а лишь об их
номенклатуре, и то лишь в ограниченной степени. Таким образом,
этот вопрос остается в сущности открытым.
Нас, однако, интересует прежде всего принципиальная
сторона проблемы. Представляется возможным выдвинуть
гипотезу о том, что в качестве ориентиров в признаковом
поле (или, если угодно, в качестве исходных признаков
для выбора слова) могут служить не только фонетические
(акустико-артикуляционные), но и семантические
признаки. Т. е. мы «движемся» не только в поле звуковых, но и
в поле семантических, признаков; если слово
характеризуется определенным признаком, то его поиск происходит
внутри определенного подмножества слов, обладающих
этим признаком. Только такое допущение разумно
объясняет механизм выбора слов в высказывании на основе их
семантических или семантико-ассоциативных
характеристик. С другой стороны, очевидно, что такого рода путь
допустим лишь для порождения речи; восприятие же
речи требует каких-то иных способов. Впрочем,
современная психология и физиология речи, исходя из
принципиального единства звена порождения и звена восприятия
(«анализ через синтез»), вполне допускает различие в их
конкретной организации.
Если эта гипотеза верна, в нормальном случае поиск
происходит, по-видимому, по крайней мере двумя23
независимыми, но согласованными путями — на основе
иерархии акустико-артикуляционных признаков и на
основе иерархии семантических признаков, причем
первенство принадлежит — в общем случае — семанти-
22 R. В г о w n, D. М с N е i 1 1. The «Tip of the Tongue»
phenomenon.— JVLVB, v. 5, 1966; 0. Spreen, I. G. В о г k о w s-
k i, A. L. Benton. Auditory word recognition as a function of
meaning, abstractness and phonetic structure.— JVLVB, v. 6,
1957.
23 А может быть, таких путей и больше. Так, по М. Анисфельду
и М. Кнаппу, «каждое слово состоит из ряда признаков или
атрибутов, которые единственным образом характеризуют его и
отличают от всех других слов в словарной системе. Эти признаки...
включают семантические, синтаксические, фонологические и —
для грамотных — орфографические моменты» (М. Anisfeld
and M. Knapp. Association synonymity and directionality in
false recognition. «Journal of Experimental Psychology», v. 77,
1968, № 2, стр. 178)
16

ческим. Однако в некоторых случаях, а именно у детей, у
взрослых при действии разного рода возбуждающих
средств, у шизофреников и т. д. согласование нарушается;
возникает резкое преобладание звукового поиска и в '
конечном счете случайный выбор слова внутри конечного
подмножества. Обратное явление (преобладание
семантического поиска) дает широко известный феномен «потери
слова» («знаю, какое слово, а вспомнить не могу»).
Наконец, текущий учет промежуточных результатов поиска по
данному принципу при поиске по другому принципу
(мотивированный поиск) дает не менее известное явление
«звукового символизма».
Д. Норман 24 обратил внимание на то, что критерии
выбора слова в долговременной памяти определяются
конкретной стратегией субъекта в данной ситуации. Все
зависит от того, какая задача стоит перед ним: он будет
действовать одним способом, если, скажем, ему нужно
дать безошибочный ответ, и другим — если ошибка
разрешена, но важно минимизировать латентное время. Этим
мы вводим в нашу проблему эвристический
принцип, и то место, которое он занимает — как это
выяснилось — в психике человека вообще, позволяет
предположить, что его можно распространить на более
широкую область, чем это сделал Норман. В частности,
можно допустить, что он может регулировать
преимущественный выбор того или иного ряда признаков
(фонетического или семантического) как опоры поиска, т. е.
что от конкретной ситуации или класса ситуаций зависит,
ищем ли мы слово по семантическим или фонетическим
критериям (не говоря уже о том, как эти критерии связаны
с вероятностными).
Именно таким эвристическим путем, видимо, идет
субъект в ситуации, описанной Голдаймондом и Хокин-
сом25: если слово не распознано, испытуемый в этих
опытах использует особую стратегию, черпая слова-реакции
более или менее произвольным образом из подмножества
24 D.A.Norman. Memory and decisions. «XVIII психологический
конгресс. Симпозиум 22. Память и деятельность». М., 1966. Ср.
также цитированную выше работу Кринчик и Леонтьева.
25 J. Goldiamond and W. Hawkins. Vexierversuch. The
log relationship between word frequency and recognition obtained
in the absence of stimulus words. «Journal of Experimental Psy-
chologyfrv:r5firi»58.-■ --
17

наиболее частых слов. В этой связи можно рассматривать
и данные Р. Абельсона, показавшего, что при
варьировании высказывания есть группа глаголов (help, need, use,
buy, produce и др.), значения которых особенно легко
генерализуются и распространяются на новое
высказывание 2в.
В свете всего сказанного выше возникает проблема:
можно ли считать, что слово «лежит», «записано» где-то
в мозговом «лексиконе», а описанные здесь пути и способы
поиска направлены лишь на то, чтобы эту запись найти?
Мы думаем иначе. По нашему мнению, слово записано в
форме поиска этого слова. Оперируя соответствующими
признаками, мы тем самым уже «считываем запись» в
лексиконе. И едва ли имеет смысл искать где-то в нервных
клетках энграмму звуковой формы слова, какой-либо
«отпечаток» с привешенным к нему «ярлычком».
\1 Таким образом, слово есть е га л а и а к. Если
же мы «потеряли» нужное слово, то это значит, что слова,
собственно, и не было: мы не дошли до конца нашего
поиска. Что же в его «конце», если не энграмма? Видимо,
просто сигнал о конце поиска. Какой — мы не знаем.
Одним словом, «... слова не хранятся в памяти как
слова, но как комплексы признаков. Когда слова
используются, они не репродуцируются памятью, а скорее
реконструируются из составляющих эти слова признаков» 27.
Значение слова в психологическом аспекте, как уже
было сказано — не вещь, а процесс или, если брать его
более широко, как психологический эквивалент ^сдоварг
ного значения»,— и вещь, и процесс, но уже никак не
только вещь. Отсюда следуют серьезные выводы
относительно структуры языкового знака28, нами здесь не
26 R.P. Abelson. Heuristic processes in the human application
of verbal structures in new situations. «XVIII Международный
психологический конгресс. Симпозиум 25. Эвристические
процессы в мыслительной деятельности». М., 1966.
^3 М. Anisfeld and M. Knapp. Указ. соч., стр. 178. Ср.
также: D. Broadbent. Perceptual and response factors in
the organisation of speech. «Disorders of Language». London, 1964;
H. S. Y a v u z, W. А. В о u s f i e 1 d. Recall of connotative
meaning. «Psychological Reports», 1959, v. 5, стр. 319—320.
28 Ср.: А.А. Леонтьев. Языковой знак как проблема
психологии. «Материалы к конференции „Язык как знаковая система
особого рода"». М., 1967.
18

затрагиваемые. Вообще, принимая этот угол зрения,
придется, по-видимому, заново рассмотреть целый ряд
вопросов лингвистической семантики и общего
языкознания в целом.
ЗНАЧЕНИЕ СЛОВА
И ПСИХОЛОГИЯ ПРОТИВОПОСТАВЛЕНИЙ
А. Л. Брудный
Обобщая экспериментальные данные* и различного
рода наблюдения, мы вынуждены в настоящей работе
затронуть очень широкий круг вопросов.
Нас занимает, по преимуществу, «психологический
эквивалент языкового значения, значение знака как
психологический феномен» 2. Известно, что под «значением»
^подразумевается свойство знака нести информацию, и в
процессе речевой деятельности это свойство реализуется.
Непосредственно употребляемое слово обладает значением,
точно соответствующим ситуации. А каждое последующее
употребление слова нетождественно предыдущему, как
нетождественны ситуации, в которых используются слова,
как нетождественны себе коммуниканты, чья психика
подвержена постоянным изменениям.
Значение как психологический феномен должно
существовать и вне ситуации употребления, когда слово временно
погружается в глубину сознания, готовое, по выражению
В. В. Виноградова, в нужный момент «всплыть на
поверхность». Между тем в памяти индивида просто не
могут быть дискретно зафиксированы все варианты
значений всех известных ему слов.
Ранее нами была предложена модель 3, согласно
которой слово может существовать в двух семантических состоя-
1 Автор пользуется случаем поблагодарить JI. Н. Колосову за
деятельное участие в постановке опытов и сборе материалов.
2 См.: А. А. Леонтьев. Психологическая структура значения.
«Материалы второго симпозиума по психолингвистике». М., 1968,
стр. 54.
3 См.: А. А. Брудный. К проблеме семантических состояний.
«Сознание и действительность». Фрунзе, 1964, стр. 3—10.
19

ч ниях. В системном состоянии слово находится вне ситуации
употребления; при этом сетка интравербальных
отношений как бы очерчивает границы возможного употребления
слова — его семантический потенциал, его «системное
значение». В процессе общения носитель языка обычно
оперирует словами с достаточной смысловой точностью. Он
гораздо менее точен, пытаясь (в эксперименте) определять
значения слов. Ему казалось, что значения известных ему
слов он знает, но на самом деле он лишь владеет способом
семантически правильного употребления слов. В чем этот
способ заключается? Интроспекция индивида не дает на
сей счет сколько-либо удовлетворительного представления.
Надо полагать, это способ перехода из одного
семантического состояния в другое, из системного — в ситуативное.
Если это предположение справедливо, подобного рода
способ должен иметь специфичные для каждого данного
языка особенности. Роль системной и ситуативной
семантики слова в различных языках различна: она зависит от
структурно-семантических особенностей данного
конкретного языка как целого. Если, например,
воспользоваться демонстративным сопоставлением, которое проводит
Ст. Ульман 4, можно сказать, что во французском языке
ситуативно создаются многие семантические оттенки,
которые в немецком языке заданы системно. Естественно,
далее, предположить, что перевод с одного языка на
другой и явится тем, образно выражаясь, зеркалом, в котором
могут отразиться определенные черты перехода слов от
системного состояния к ситуативному. И это
предположение в какой-то мере оправдано; сошлемся на одно из
наблюдений В. И. Абаева: «В одной переводной осетинской
брошюре нам попалось выражение oefsoejnag disciplinoe
сжелезная дисциплина". Перевод с русского совершенно
точный и возражать против него, казалось бы, нечего. Но
это выражение буквально резануло наш слух
несоответствием с тем, что выражает русский оригинал. Мы не
сразу осознали, в чем тут, собственно говоря, дело.
Почему осет. железо является безупречным эквивалентом
русск. железа, когда речь идет о железной подкове, но
перестает им быть, когда речь идет о железной дисциплине?
Подумав немного, мы сообразили, что для верной передачи
4 Ст. Ульман. Дескриптивная семантика и лингвистическая
типология. «Новое в лингвистике», вып. 2. М., 1962, стр. 27.
20

смысла русского выражения надо сказать по-осетински
не железная, а стальная дисциплина. Ибо железо может
служить символом твердости, когда оно
противопоставляется, скажем, дереву или меди. Но если железо
противопоставляется стали, то оно оказывается символом не
твердости, а мягкости. Элементарная семантика русск. железо
и осет. oefsoejnag одна и та же; но идеосемантика у них
разная. В семантике русск. железо присутствует «невидимо»
противопоставление дереву (или иным более мягким
материалам); в семантике осетинского слова так же «невидимо»
присутствует противопоставление стали. Выходит, что
семантическое содержание слова определяется не только
тем, что оно означает, но и тем, чему оно
противопоставляется» б.
Хотя суждения В. И. Абаева не бесспорны в, конечный
вывод заслуживает самого серьезного внимания. В этой
связи отметим, что противопоставления, «невидимо
присутствующие» в значении, относятся к сфере системных
интравербальных отношений и обычно не осознаются
носителем языка 7. Однако наряду с «невидимо
присутствующими» есть и противопоставления, «постоянно
сопутствующие» значению некоторых слов. Носитель языка и этих
противопоставлений не осознает, пока действует способ
семантически правильного употребления слов. В
соответствии с лексикографически определенным значением
слов зрячий, штатское каждый из нас мог бы сказать,
что «по пути на работу я встречаю много зрячих
прохожих в штатском». Но эта правильно построенная фраза не
содержит точного описания фактов, напротив.
Предъявленная в эксперименте 26 испытуемым, она получила сходные
интерпретации типа: «во время войны идет на работу чело-
5 В. И. А б а е в. Понятие идеосемантики. «Язык и мышление»,
т. XI. М.— Л., 1948, стр. 20.
в Так, противопоставление (в метафорическом плане) железа
дереву и меди идет отнюдь не по модели «твердый—мягкий». См..
обороты типа железная рука и медный лоб и ироническое
переосмысление известного текста: «На этой дубовой скорлупке
железные люди живут» (у В. Аксенова: «На этой железной скорлупке
дубовые люди живут»).
7 Хотя эти противопоставления и выполняют важные семантические
функции; в описанном В. И. Абаевым случае противопоставления
значений кодируют «уровень коллективной оценки», типичный
для всех носителей данного языка (см.: Л. Ельмслев. Можно
ли считать, что значения слов образуют структуру? «Новое в
лингвистике», вып. 2. М., 1962, стр. 133).
21

век с ранением глаз» или «шел человек в форме с
поврежденным зрением». Вполне очевидно, что при этом сыграли
роль протипоставления, мысленно сопутствующие
значениям «зрячий» — «слепой» и «быть в штатском» — «быть
в форменной одежде».
Допустимо, что способ семантически правильного
использования слов можно описать как имманентную
речевой деятельности эвристику. Понимая под эвристикой
вообще любой способ сокращения поиска решения, способ
сокращения перебора вероятных вариантов, сокращения
выбора, можно прийти к заключению, что к числу
эвристик принадлежит и способ использовать слова семанти-*
чески правильно. Сетка противопоставлений интердик-
тивно ограничивает и направляет процесс выбора
адекватного значения; значительное количество возможных
семантических вариантов в процессе речевой деятельности не
возникает вообще. Таким образом, противопоставления
значений занимают среди интравербальных связей особое
место.
Наиболее распространенным способом
психологического исследования интервербальных связей служит
ассоциативный эксперимент.
В экспериментально-психологической традиции
ассоциативный эксперимент связан с именем К. Г. Юнга,
который ввел эту методику в клиническую практику,
сопоставляя данные, характеризующие «норму», с результатами,
полученными в психопатологических случаях 8.
Ассоциативный эксперимент позволил собрать материал,
необходимый для анализа расстройств психической деятельности,
но параллельно показал, что психически нормальные
индивиды, образующие контрольную группу, вовсе не
отличаются однородными ассоциативными реакциями.
Разнообразие реакций внутри контрольной группы явилось
фактом, немаловажным для экспериментальной
психологии. И поныне распространена классическая форма этого
эксперимента: услышав слово, произнесенное
экспериментатором, испытуемый должен повторить вслух первое
пришедшее на ум слово. Слово-стимул и ассоциат могут
быть связаны весьма непрочно, а могут выступать в
стабильной связи — об этом можно судить только на основе
8 С. G. Yung. Diagnostische Associationstudien, Bd. I —II. Leip*
zig, 1910.
22

серии экспериментов, но интерпретировать полученные
результаты следует с большой осторожностью. Число
факторов, определяющих появление той или иной ассоциации,
с точностью еще не установлено. Есть ассоциативные
реакции, типичные для некоторого данного класса ситуаций;
имеются ассоциации, преимущественно присущие
представителям некоторой группы и связанные с их
образовательными, профессиональными, возрастными, половыми
особенностями, существуют, наконец, ассоциации,
обусловленные частными особенностями индивидуального опыта
данной конкретной личности или ее психическим статусом
(иногда он может далеко отклониться от нормы, не
свидетельствуя одновременно о заболевании индивида). Всем
этим ассоциативным реакциям присуща одна общая черта:
выбор слова-ассоциата не направляется
экспериментатором. В этих условиях испытуемые в ответ на слово-
стимул называют слова сходные или противоположные по
смыслу, сходные по звучанию, выражающие определенную
позицию личности т. п. Принято полагать, что эти
многообразные ассоциативные реакции во многом
характеризуют интравербальные отношения. Впрочем, для анализа и
оценки этих отношений не менее существенны и
ассоциативные эксперименты, в которых испытуемому задана
установка на определенный тип ассоциаций.
Как отмечает Дж. Миллер, «неоднократно делались
попытки дать классификацию словесных ассоциаций, но
получаемые при испытаниях ответы настолько
разнообразны, что ни одна из предложенных классификаций не
получила всеобщего признания. Различают антонимы
(мокрый — сухой), синонимы (боль — страдание),
подчиненные слова (фрукт — яблоко), соподчиненные слова
(яблоко — персик), подчиняющие слова (яблоко — фрукт),
абонирующие слова (воля — доля), дополняющие слова
(вперед — продвижение), эгоцентризмы (успех — я
должен), грамматические изменения (иду — шел) и другие
классы9. Недостатки приводимой классификации очень
характерны. Термины «антоним», «синоним»,
«подчиняющие слова», «дополняющие слова» относятся к ассоциатам,
но не к ассоциациям, классифицировать с их помощью
интравербальные связи во всяком случае затруднительно.
9 Дж. Миллер. Речь и язык. «Экспериментальная психология»,
редактор-составитель С. Стивене, т. 2. М., 1963, стр. 362.
23

Сошлемся на экспериментальные данные. К какому классу
следует отнести приказ — отказ? К ассоциирующим
словам? Вполне возможно, но это скрадывает элемент
смыслового противопоставления, который здесь достаточно
отчетлив. Другой пример: испытуемый ответил на слово-
стимул фразеологизмом: приказ — и весь сказ. Относить
ассоциат к «ассонирующим словам», «дополняющим
словам» или к «эгоцентризмам»? Есть доводы в пользу каждого
из трех классификационных вариантов, но по сути,
дела ни один из них нельзя назвать действительно
подходящим. А как быть с ассоциациями типа приказ —
просьба? Это «соподчиненные слова» или антонимы? Значитель
ное число ассоциаций подобного типа явилось
экспериментальным результатом направленного выбора
слов, противоположных по значению слову приказ. По-
видимому, при описании экспериментальных данных
лингвистические термины «антоним» и «синоним» не всегда
пригодны. Нельзя не добавить, что в рамках обсуждаемой
классификации нет места для интравербальных связей
такого, например, типа, как качели — маятник. Вполне
очевидна ассоциация по сходству, но о синонимии здесь
говорить не приходится. Это, скорее, те ассоциативные связи,
которые лежат в основе образования метафор.
Если же обратиться непосредственно к проблеме
противопоставлений, то они психологически
неравнозначны, и об этом свидетельствуют экспериментальные
данные, они сгруппированы ниже:
1 2
яд — противоядие яд —лекарство
военный — антивоенный военный — мирный
сон — бессонница сон — бодрствование
атака — контратака атака — оборона
В группе 1 ассоциат содержит в своем значении
активное отрицание качества, отраженного в значении слова-
стимула; в группе 2 противопоставление основано на
взаимном отрицании признаков, способных замещать друг
друга.
Это частный пример, но он показывает, что поиск слов,
противоположных по значению слову-стимулу, выявляет
интравербальные связи, различные по своему характеру.
По всей видимости, для исследования психологической
структуры значения необходима четкая дифференциация
24

форм, в которых осуществляется противопоставление
семантических единиц. Во всяком случае факт
многообразия этих форм сам по себе уже достаточен для того,
чтобы ставить на обсуждение вопрос об индексах
противопоставления. Экспериментальный подход к
решению этого вопроса требует определенной методики; в
качестве первоосновы для дальнейших модификаций мы
избрали методику К. Нобла.
В свое время К. Нобл предложил вычислить так
называемую «осмысленность» слова следующим образом10.
Данное слово выступает в роли стимула, его
предъявляют испытуемым, которые вписывают на карточки ассо-
циаты. Неразборчивые записи, нерелевантные ответы, а
также одинаковые ответы, повторенные на одной и той же
карточке, не принимаются в расчет при обработке данных.
Индекс Нобла вычисляется по формуле
N
г=1
где S — стимул, R — ответ испытуемого, N — число
испытуемых.
Ассоциативное индексирование значения
представляется многообещающей идеей. Вопреки первоначальным
выводам К. Нобла у значения может определиться много
ассоциативных индексов, которые в своей совокупности
могут очертить границы внеситуативной (системной)
семантики слова. Мы попытались определять
ассоциативные индексы противопоставления: было поставлено 3100
экспериментов на 512 испытуемых.
Для абсолютного большинства слов-стимулов в
эксперименте определяется набор семантических индексов
противопоставления (тс). Для отдельных слов-стимулов
определился единичный семантический индекс
противопоставления (например, для слова-стимула пустой
R полный тс = 0,82, для S слепой — R зрячий тс = 1,0,
для S темный — R светлый тс = 0,94).
В наборе индексов может выделяться доминантный
(при тс > 0,5). Рассмотрим, в частности, индексы
противопоставлений к слову защита: нападение — 0,72,
атака — 0,06, беззащитность — 0,02, предательство —
0,01, бессилие — 0,01, доступ — 0,01, брешь — 0,01,
удар — 0,01, незащищенность — 0,01, бегство — 0,01,
10 С. N о b 1 е. An Analysis of Meaning. «Psychological Review**
v. 59, 1952, № 6.

вторжение — 0,01, прорыв — 0,02, захват — 0,01,
угроза — 0,03. Для некоторых слов доминантный индекс
не выделяется; так, для слова сердитый : веселый — 0,26;
добрый — 0,25; радостный — 0,22; добродушный — 0,17;
беззлобный — 0,06; ласковый — 0,02; приветливый — 0,01;
доверчивый — 0,01. Думается, набор индексов
противопоставления дает известные основания судить о
«семантических компонентах психологической структуры значения»
(в смысле А. А. Леонтьева).
После эксперимента, результаты которого позволили
вычислить индексы противопоставления к слову лед, мы
провели детальный опрос группы испытуемых в возрасте
от 19 до 32 лет, как правило — с законченным средним
образованием и частично — с незаконченным высшим.
Из общего числа участвовавших в эксперименте
испытуемых (104 чел.) была отобрана группа (46 чел.) с таким
расчетом, чтобы каждый контрастный ассоциат был
представлен не менее, чем двумя «авторами». Нашу цель
составляло выяснение мотивировок, которыми
руководствовались испытуемые, предлагая тот или иной ассоциат.
Здесь мы перечислим соответствующие индексы,
сопровождая их любопытными мотивировками (цитируются по
магнитофонной записи опроса). S лёд : вода — 0,49
(«потому что раньше льда — вода и и после льда — вода»;
«потому что жидкая, а он твердый»); огонь — 0,17 («потому
что он самое горячее, а лед — самое холодное»); пламя —
0,09 (мотивировка аналогична); пламень — 0,09 («так у
Пушкина»; «лед и пламень — крылатые слова»); кипяток
0,06 («он горячий и жидкий»); пар — 0,06 («это самая
легкая вода, а лед —- наиболее тяжелая»; «пар идет от
всего живого, подвижного, кроме того — теплый»); снег —
0,05 («это противоположность зимних состояний воды»,
«он мягкий»); песок — 0,05 («представил пустыни и
льдины», «он сыпуч, а лед — ломок»); земля — 0,04 («где
земля —- льда нет, лед — где вода»; «летом: земля — вода,
а зимой: земля — лед»); жар — 0,03 («жар
противоположен льду, потому что лед — концентрат холода»); таяние
0,03 («это —- гибель льда»). Не приходится говорить о
совершенстве этих формулировок, но в большинстве своем
они довольно точно передают мысли испытуемых.
Заслуживают внимание и мотивировки.
Как видим, в процессе поиска контрастных ассоциатов
сыграла заметную роль психологическая структура зна-
26

чения слова лед. Противопоставления способствую!
членению ее на семантические компоненты. В них отражена
вещественность льда (тверд, холоден, ломок), его бытие
(лед — реализованное свойство воды замерзать и таять),
его символизация (лед — это сгущенный холод; лед,
зимний и неподвижный, сменяет собой летнюю воду, бегущую,
теплую, как смерть сменяет жизнь). Таким образом,
исследуя психологию противопоставлений, мы затрагиваем
и уровень коллективной оценки семантической
субстанции языка. Не исключено (это допущение проходит сейчас
экспериментальную проверку), что семантические индексы
противопоставления в качестве измеримых величин могут
явиться основой для количественных характеристик
отдельных компонентов значения, а сопоставление этих
характеристик позволит в свою очередь определить
сравнительную ценность различных элементов
психологической структуры слова.
ОБЪЕКТИВНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ДИНАМИКИ
СЕМАНТИЧЕСКИХ СИСТЕМ
А. Р. Лурия и О. С. Виноградова
1
Человеческое сознание представляет собой систему
чрезвычайно сложных семантических связей, относящихся
к различным стадиям прошлого опыта и располагающих
уровнями разной степени сложности. В каждый данный
момент некоторые из этих семантических систем
доминируют, в то время как другие отступают на задний план и
сохраняются только как потенциальные. Объективное
исследование реально существующего отношения между
действенными и потенциальными связями семантических
систем, которое зависит от целого ряда условий,
остается одной из важнейших проблем, не получивших до сих
пор удовлетворительного решения.
Исследования понятийного мышления, широко
применяемые в психологии, не решают поставленной проблемы.
В этих исследованиях используются методы, выдвинутые
27

в свое время как Выготским (1956) и Гольдштейном (1948),
так и Осгудом (1957), Они хорошо описывают
семантические структуры, четко осознаваемые субъектом; однако
эти методы не позволяют перейти к анализу реально
существующего отношения между доминирующими и
потенциальными связями этих систем прежде всего потому,
что последние связи часто не до конца осознаются самим
субъектом. Следует вместе с тем отметить, что и динамика
тех изменений, которые возникают в этих системах, также
не поддается четкому прослеживанию с помощью
указанных методов. Исследование аффективных комплексов,
составляющее основу психоанализа, также не решает по-»
ставленной проблемы: отсутствие объективного метода
остается до настоящего времени слабым местом
психоанализа, вследствие чего описание динамики смысловых,
ассоциаций часто превращается в ряд необоснованных
предположений и теряет характер истинно научного
исследования. Предложение использовать моторные реакции
в качестве объективных симптомов аффективных
комплексов, выдвинутое одним из авторов еще много лет тому
назад (Лурия, 1932), позволило сделать значительный шаг
вперед в этой области, но еще не привело к объективному
исследованию динамики семантических систем, которое,
как и раньше, представляет одну из важнейших проблем
психологии.
Для того чтобы подойти к решению этой проблемы,
мы должны рассмотреть ряд объективных методов, которые
были созданы при изучении высшей нервной деятельности
человека и которые основаны на регистрации непроизвольно
возникающих симптомов доминирующих семантических
систем.
Один из таких методов широко известен в литературе
как исследование семантических связей (semantic
conditioning). В свое время он получил распространение как в
нашей стране, так и в ряде американских исследований»
Так, один из приемов объективного исследования
семантических связей был применен Л. А. Шварц (1948, 1949).
Глаз, адаптированный к темноте, внезапно засвечивался,
в результате чего возникало изменение в его световой *
чувствительности. После этого засвечивание глаза
сопровождалось произнесением слова доктор. После нескольких
экспериментов слово доктор, которое до этого было
нейтральным, начинало вызывать условный рефлекс, про-
28

являющийся в изменении порога световой
чувствительности. В процессе исследования оказалось, что снижение
порогов чувствительности происходит также и при
предъявлении слов, эквивалентных слову доктор. Каждый
взрослый нормальный испытуемый знал такие слова, как врач,
лекарь, которые звучат совершенно иначе, но совпадают
с текстовым словом доктор по значению.
Эксперимент показал, что слова, сходные по звучанию,
но принадлежащие к разным смысловым группам
(например, слово диктор), не воспринимались в качестве
эквивалентных стимулов и не вызывали соответствующего
изменения в порогах световой чувствительности. Однако если
испытуемому давали достаточную дозу хлоралгидрата и
кора головного мозга приходила в состояние торможения,
система эквивалентных связей изменялась: теперь, когда
испытуемый находился в сонном состоянии, слово диктор
напоминающее по звучанию тестовое слово, начинало
вызывать условный рефлекс изменения чувствительности,
в то время как синонимичные слова лекарь и врач теряли
силу эквивалентных стимулов. Аналогичные опыты, в
которых использовались различные объективные
показатели (ориентировочные рефлексы, изменение слюнной
реакции, кожногальванические рефлексы, сосудистые реакции,
депрессия альфа ритмов и свертывание крови)
проводились и рядом других исследователей (Рисе, 1940;
А. 0. Долин; Н. И. Красногорский, 1954; Волкова, 1953;
ЛэсииСмит, 1954; Марушевский, 1957; Разран, 1949а, Ь;
А. А. Маркосян, 1957 и др.).
Данные, полученные в этих исследованиях, открывают
новые пути для объективного изучения динамики
семантических систем. Они показывают в первую очередь, что
слово вызывает не изолированную, четко
ограниченную реакцию, а определенную систему связей, причем
"эта система связей имеет строго избирательный характер.
Они показывают также, что у нормального взрослого
испытуемого доминирующими являются смысловые связи;
благодаря этому слова, включенные в прошлом опыте в
систему и имеющие характер синонимов, сразу же
начинают вызывать ту же самую реакцию, что и тестовое слово, в
то время как (Гсвязи, основанные на внешнем звуковом
сходстве, тормозятся и практически не действуют.
Полученные данные позволяют также установить, что
соотношение между доминирующими и подавленными связями
29

может изменяться, когда кора головного мозга находится
в состоянии торможения и что в этом состоянии
относительно более простые связи, основанные на звуковом
сходстве, могут стать доминирующими, а более сложные
семантические связи затормаживаются. Наконец, и это
особенно важно, все эти эксперименты свидетельствуют о том, что
объективный путь исследования системы семантических
связей действительно существует и что их активность
связана с изменениями в состоянии мозговой коры. Это
означает, что в распоряжении исследователя имеются
реальные основания, позволяющие делать выводы о том,
какие связи системы являются доминирующими и как
изменяется соотношение связей при изменении
нормальных условий функционирования мозга.
2
Метод, примененный в этом исследовании, основан на
данных, полученных в лаборатории Е. Н. Соколова
(1958), и связан с изучением компонентов ориентировочных
рефлексов (Виноградова и Соколов, 1957). Как показали
наблюдения, введение любого нового стимула
(зрительного, слухового, осязательного и т. д.) вызывает четкую
сосудистую реакцию, которая складывается из сужения
сосудов пальца и расширения сосудов головы,
прослеженных на изменении a. temporalis externa.
При продолжительном повторении одного и того же
стимула сосудистые реакции постепенно угасали, но вновь
восстанавливались при изменении стимула. Эти сосудистые
реакции усиливаются при усилении стимула и ослабевают
при сигналах меньшей интенсивности. Они становятся
особенно интенсивными, когда слабый стимул (например,
звук) достигает пороговой интенсивности и становится
едва различимым; в этом случае он вызывает у испытуемого
особенно активную ориентировочную реакцию.
Все эти данные позволяют рассматривать описанные
изменения как сосудистый компонент ориентировочного
рефлекса. Быстрое затухание сосудистого компонента
ориентировочного рефлекса наблюдается в том случае,
когда стимул безразличен для испытуемого. Если же при
помощи словесной инструкции (например, инструкции
нажимать кнопку в ответ на каждый сигнал) или с помо-
30

щыо безусловного рефлекса (боль или тепловое
подкрепление), стимул получает сигнальное значение, сосудистая
реакция на него становится значительно более устойчивой.
Она сохраняется при 25—40 повторениях стимула и
затухает лишь тогда, когда реакция становится
автоматической.
Описанные данные позволяют использовать
регистрацию сосудистых компонентов ориентировочного рефлекса
для исследования основного вопроса, рассматриваемого в
данной статье, а именно для объективного изучения
структуры и динамики семантических систем. Эта работа и была
проведена одним из нас (О. С. Виноградовой).
Испытуемому, который сидел в кресле в
звуконепроницаемой комнате, давался ряд слов. Каждое слово
произносилось с интервалом 20—180 сек. Стеклянная капсула
одевалась на палец левой руки испытуемого; она плотно
прилегала к коже пальца. Посредством пневматической
передачи капсула соединялась с записывающей капсулой
фотоплетисмографа. Изменение в просвете кровеносных
сосудов пальца записывалось на пленку. Подобным же
образом записывалось изменение просвета кровеносных
сосудов (в области art. temporalis и art. frontalis). Капсула
плотно прикреплялась к пальцу (или к височной области
головы) и присоединялась к специальному барабанчику с
зеркальцем, изменение положения которого записывалось
на движущейся фото ленте.
В первой части нашего исследования испытанию
подверглись десять нормальных школьников в возрасте от 11
до 15 лет и пятнадцать умственно отсталых детей в
возрасте от 13 до 17 лет, которые учились в специальной школе.
Слова, используемые в опыте, произносились
экспериментатором громко, но совершенно монотонно и с одной и той
же громкостью. Для эксперимента выбирались
нейтральные слова, т. е. слова, которые не могут вызывать никакой
эмоциональной реакции у испытуемого.
Как показало наблюдение, использование различных
слов вызывало у нормальных испытуемых сначала
ориентировочные реакции, которые проявлялись в сокращении
кровеносных сосудов пальца и в расширении сосудов го-
31

ловы х, после того как было дано 15—20 различных слов
реакция угасала и при произнесении этих слов сосудистая
кривая оставалась на том же уровне, что и раньше. Это
угасание сосудистой реакции на любое нейтральное слово
характеризовало первую стадию эксперимента.
На фоне этих угасших ориентировочных реакций одному
из слов придавалось особое сигнальное значение (в
описываемых экспериментах такую роль играло слово кошка)..
Испытуемому предлагалось правой рукой нажимать на
ключ каждый раз, когда он слышал это слово; моторная
реакция правой руки фиксировалась на фотографической
записи; сосудистая реакция левой руки также
записывалась 2.
Эксперимент показал, что при этих условиях сигнальное
слово кошка каждый раз вызывало у нормального
испытуемого не только моторную реакцию руки, но также
и устойчивую ориентировочную сосудистую реакцию.
Такое четкое выделение одного сигнального слова,
вызывающего устойчивую сосудистую реакцию, позволило нам
начать наш основной эксперимент.
Первый вопрос, который стоял перед нами, заключался
в том, возникает ли ориентировочная сосудистая реакция
только при произнесении данного слова, или же этот
эффект распространяется на всю
систему слов, связанных с тестовым с л о-
в о м, и, следовательно, реакция может вызываться рядом
других слов, которые, не вызывая открытой моторной
реакции, могут, однако, вызывать непроизвольную сосудистую
реакцию. Если бы такое явление действительно имело
место, мы смогли бы объективно установить
систему семантических связей,
характерных для данного испытуемого в данных условиях опыта.
Данные, полученные в приведенных экспериментах,
позволили ответить на этот вопрос положительно.
1 Для простоты изложения в этой части нашего сообщения мы бу«
дем говорить только об одном из этих показателей — о
сокращении кровеносных сосудов пальца. В дальнейшем мы особо
остановимся на соотношении между этими двумя показателями.
2 Как и можно было ожидать, вначале было установлено, что
нажимание на ключ правой рукой вызывало появление мгновенной
сосудистой реакции пальца левой руки, но не имело никакого
влияния на реакцию сосудов в последующих экспериментах.
32

Если испытуемому при описываемых условиях давалось
совершенно нейтральное слово (не имеющее ничего общего
с тестовым словом кошка ни по смыслу, ни по звучанию;
например стекло, карандаш, облако и т. д.), сосудистая
реакция не возникала. Если же испытуемому
предлагалось слово, связанное по значению с тестовым словом
(котенок, мышь, животное, собака) наблюдалось
отчетливое сокращение сосудов пальца, что свидетельствовало о
наличии непроизвольной сосудистой реакции, несмотря
на то, что произвольная двигательная реакция не имела
места. Это дает нам основания для предположения о том,
что данные слова не являются нейтральными для
испытуемого. Повышенная ориентировочная реакция на эти
слова может быть объяснена наличием семантических
связей этих слов с исходным тестовым (сигнальным) словом,
сформировавшихся в прошлом опыте испытуемого.
Описанные реакции были постоянными, причем слова, имеющие
прямую связь с сигнальным словом, вызывали
относительно более четкую сосудистую реакцию, в то время как
слова более общего характера, очевидно, имеющие с
тестовым словом непрямую (категориальную) связь,
вызывали менее четкую сосудистую реакцию. В отличие от этого
слова, не имеющие смысловой связи с тестовым словом,
но имеющие с ним внешнее, фонетическое сходство
(например, окошко, крошка), не вызывали сосудистой реакции.
Это свидетельствует о том, что у нормального
испытуемого слова последнего типа не включаются в систему
активных связей. На рис. 1 даны примеры описанных
фактов.
Проведенные опыты позволяют сделать некоторые
важные заключения. Они показывают, что создавая
ориентировочную реакцию на одно слово, мы в то же время
вызывали к жизни целую систему значений. Наличие такой
связи может быть объективно обнаружено и в тех случаях,
когда произвольная двигательная реакция испытуемого на
слова, принадлежащие к одной системе, не имеет места.
Эти эксперименты подтверждают факты, установленные
раньше, а именно, что доминирующей является
семантическая система, в то время как фонетическое сходство,
относящее к внешнему звуковому аспекту слова, не
включается в доминирующую систему. Наконец, проведенные
эксперименты позволили отделить группу слов, имеющих
более тесные связи с данным тестовым словом, от слов,
2 Семантическая структура слова
33

Рис. 1. Характер сосудистых реакций нормального школьника 11-
12 лет на словесные стимулы. Такие слова, как корова (1-я строка,
3-й стимул), собака (3-я строка, 3-й стимул), животное (2-я строка,
2-й стимул, 4-я строка, 2-й стимул), связанные с сигнальным
словом по значению, вызывают реакцию. Слова крошка (2-я строка,
4-й стимул), окошко (1-я строка, 2-й стимул), сходные с ключевым
словом по звучанию, не вызывают реакции. На рисунке дана пле-
тисмограмма пальца. Момент предъявления словесного стимула
записывается вертикальными линиями.
характеризующихся более отдаленными связями и,
следовательно, продвинули нас вперед в объективном
анализе стабильности связей. Таким образом, мы стоим теперь
ближе к объективному анализу (а может быть, и измерению)
системы семантических связей.
На основании полученных фактов мы, следовательно,
можем заключить, что вся семантическая система,
полученная в нашем модельном эксперименте, имеет следующую
структуру: в центре этой структуры стоит тестовое слово,
которое имеет сигнальное значение и вызывает как
произвольную двигательную, так и ориентировочную
сосудистую реакцию.
Это «ядро» окружено целой системой смысловых связей,
которые выявляют слова, не вызывающие внешней
двигательной реакции, но приводящие к появлению
ориентировочной реакции. Вне этой системы лежат те нейтральные
слова, которые не приводят ни к двигательной, ни к
сосудистой реакциям. У нормального испытуемого сюда
относятся и слова, не имеющие семантических связей с
сигнальными, но сходные с ним по звучанию.
34

3
Возникает вопрос: как эти семантические системы
изменяются при дисфункциях мозга? С этой целью были
проведены эксперименты с умственно отсталыми детьми,
страдающими разной степенью олигофрении3 (дебиль-
ность и имбецильность). Эти дети обучаются в
специальных школах. Как показали предыдущие исследования
высшей нервной деятельности умственно отсталых детей
(Лурия, 1956, 1958), система речевых связей обнаруживает
в этих случаях отчетливые дефекты.
Результаты, полученные при проведении опытов с
дефективными детьми, оказались резко отличными от
тех, которые были описаны выше.
Системы семантических связей, которые нам удавалось
обнаружить у этих испытуемых, как правило, имели также
известную избирательность. Однако природа этой
избирательности была отличной и менее четко выраженной,
чем у нормальных детей. Чем глубже было нарушение
умственной деятельности и соответствующих
интеллектуальных процессов, тем отчетливее выступали эти
нарушения системы семантических связей.
У детей, страдающих относительно более слабой
формой олигофрении (олигофрения в стадии дебильности;
причем, главным образом у испытуемых старшей группы,
15—17 лет), наблюдалось следующее интересное явление:
система доминирующих связей включала здесь как
слова, близкие к тестовому по
значению, так и слова, сходные с ним по
звучанию.
При тестовом слове кошка сосудистые ориентировочные
реакции возникали у этих испытуемых как при
произнесении слова собака, которое было связано с тестовым
словом по значению, так и при произнесении слов крошка и
окошко, которые имеют только внешнее, фонетическое
сходство с сигнальным словом. Характерно, что
произвольная двигательная реакция, вызванная словесной
инструкцией, возникала здесь только на сигнальное слово
кошка. Следует при этом отметить, что сосудистые реак-
3 Мы выбирали только тех детей, которые еще в утробном периоде
или в младенчестве перенесли серьезное мозговое поражение,
результатом которого и является их умственная отсталость.
2*
35

Рис. 2. Сосудистые реакции на слова у дебилов старших
возрастных групп (16 лет). Сосудистые реакции возникают как на
семантические, так и .на звуковые связи. Последовательность стимулов:
ложка, сено, утка, кровать, подушка, собака, кирпич, крошка.
ции на слова, сходные по звучанию, возникали после
короткого, латентного периода и таким образом, являлись
непосредственными по характеру, в то время как
сосудистые реакции на слова, имеющие смысловые связи с
ключевым словом, возникали после довольно продолжительного
латентного периода (до 7—8 сек.) и, следовательно, были
результатом более опосредственного процесса. Этот факт,
который иллюстрируется на рис. 2, дает основания для
более важных заключений как о меньшей селективности
системы словесных связей у умственно отсталых детей,
так и о различной степени осознания звуковых и
смысловых связей, характерной для патологически измененной
мозговой деятельности.
В опытах с детьми, страдающими более глубокой
формой олигофрении (имбецильность) или же с детьми-
дебилами младших возрастных групп (12—14 лет), мы
наблюдали еще более существенные изменения в системе
связей.
Как правило, слова, близкие тестовому слову по
значению (крыса, собака, животное), не вызывали здесь
ориентировочных сосудистых реакций и, следовательно, обычно
не входили в рассматриваемую нами смысловую систему
(исключение составляли только слова, находящиеся в
непосредственной связи с тестовым, например слово
котенок). Наоборот, слова, имеющие звуковое сходство с
сигнальным (например, крошка, крышка, кружка, окошко
и др.) вызывали сосудистую реакцию; это указывало, что
система связей, обнаруженная у этих детей, резко
отличалась от той, которую мы обнаружили в норме.
Интересно, что слово мышка также вызывало активную сосу-
36

дистую реакцию; если, однако, мы оставляли только
исходную форму этого слова (мышь) и звуковое сходство с
тестовым словом исчезало, сосудистая реакция не возникала.
При еще более тяжелых формах олигофрении (имбе-
цильность) исчезает и специфичность произвольной
двигательной реакции. Вопреки точным инструкциям
нажимать кнопку только в ответ на слово кошка,
испытуемые начинают реагировать таким же двигательным
ответом и на слова, сходные по звучанию с тестовым
словом. Таким образом, патологическая деформация
семантической системы проявляется и в таких же нарушениях
осознанной, произвольной двигательной реакции, какие
выше обнаруживаются лишь в непроизвольных
сосудистых компонентах ориентировочной реакции. Но даже в
этих случаях двигательная реакция остается менее
диффузной, чем сосудистая. Так, если сосудистая реакция
вызывается даже словами, которые имеют самую общую
звуковую близость с тестовым словом (например, такими,
как: чашка или кружка), то двигательная реакция
возникает лишь на слова, сходные с сигнальным по звучанию
(например, крошка, окошко).
ЩЩЩ\
или
кгси
,. r^^U^,;-
I"V4 A^VHLv -V^WW ;-, -^
лни
Рис. 3. а) Реакция на предъявляемые слова у имбецила (возраст
испытуемого 16 лет). Нарушены не только сосудистые, но и
двигательные реакции (объяснение дано в тексте). Двигательные
реакции обозначаются вертикальной линией в нижней части записи.
Реакции получены на стимулы крошка и чашка (1-я строка),
кружка, окошко и котенок (2-я строка). Ь) и с). Примеры сосудистых
реакций у олигофренов (дебилы 12—14 лет). При отсутствии
реакции на слова, имеющие семантические связи с сигнальным,
наблюдается реакция на слова, сходные по звучанию.
Последовательность стимулов Ь) бумага, крышка, стекло, корова, с) лопата, соба-
ка, крошка*
37

Все эти факторы, иллюстрация которых дана на рис/
3, ясно указывают, что система связей слов в этих случаях
резко изменяется и становится патологической по своему
характеру, и что доминантное положение избирательных
семантических связей исчезает, в то время как звуковое
сходство, в коре заторможенное, начинает занимать
ведущее положение. Следовательно, в этих случаях характерно
нарушение всей семантической системы в целом: теперь
она не разделяется четко на группу центральных сигналов,
вызывающих двигательную реакцию, группу сигналов,
относящихся к смысловой периферии, которые вызываю^
только непроизвольные сосудистые реакции, не вызывая
произвольных двигательных реакций, и группу
нейтральных слов, предъявление которых не вызывает никаких
реакций. Объективный анализ изменения структуры
«семантических полей» при патологических состояниях мозга, и в
частности при умственной отсталости, открывает новые
перспективы объективного исследования смысловых связей
цри различных патологических состояниях мозга.
4
Объективный анализ семантических систем связей не
ограничивается анализом описанной выше структуры
связей. Мы можем перейти от нее к анализу динамики
связейиих изменений, которые зависят от состояния
испытуемого и условий эксперимента.
При проведении этих опытов с испытуемыми, которые
обнаружили описанные выше патологические изменения в
системе смысловых связей, можно выделить два фактора,
которые действуют в прямо противоположных
направлениях. Один из них — обучение или тренировка; он
усиливает селективный характер связей, другой — утомление
или истощение; этот фактор приводит к торможению коры
головного мозга и нарушает систему избирательных
смысловых связей.
Среди наших испытуемых было несколько детей,
страдающих слабой формой олигофрении. Они обнаружили
характерные патологические изменения в системе
словесных связей уже в первоначальных опытах: у них
наблюдалось отсутствие сосудистых реакций на слова, сходные
по значению, при наличии реакции на фонетически близ-
38

|м***^^
^™WW*^^ ;■
Рис. 4. Влияние тренировки на динамику семантической системы
у олигофрена (дебил 12 лет). Звуковое сходство уступает место
семантическим связям: а) первый эксперимент, Ь) четвертый
эксперимент. Последовательность стимулов: дорога, котенок, песок,
крошка, пальто', окошко, животное, стекло, собака, молоток, крышка*
кие слова. Нов ходе экспериментов, при повторном
подкреплении сигнального слова кошка, соответствующей
инструкцией положение резко изменилось: у испытуемого
начала формироваться система избирательных
семантических связей и слова, имеющие внешнее звуковое сходство
с тестовым словом, перестали вызывать сосудистую
реакцию; напротив, слова, связанные с тестовым по значению,
приобрели сигнальный характер и стали вызывать
сосудистую реакцию. Результат такой тренировки показан на
рис. 4.
Утомление, вызывающее торможение коры головного
мозга, действовало в противоположном направлении
(влияние утомления исследовалось путем проведения
экспериментов дважды в течение дня — утром и вечером —
до и после уроков). При утренних экспериментах у
олигофрена старшей возрастной группы (18 лет)
обнаруживались признаки нормальных семантических связей,
выступавших в сосудистых реакциях на слова, входящие в
общую смысловую систему. Затем тот же эксперимент
повторялся после шести часов работы в классе. В этом
эксперименте наблюдался распад смысловых связей и
появление сосудистых реакций на слова, сходные с
сигнальным по звучанию, иначе говоря — на первый план
выступала более примитивная система связей (рис. 5).
То же самое явление имело место при головных болях,
простудах и других нарушениях общего состояния
испытуемого, также приводящих к нарушению нестойкой
системы смысловых связей.
Динамика семантических систем, обнаруженных в
наших экспериментах, определялась не только общим
состоянием испытуемого.
39

IVtttttl
Рис. 5. Влияние утомления на семантические связи олигофрена
(дебил 17 лет). Семантическая система уступает место примитивным
звуковым связям; а) опыт до уроков, Ь) после уроков.
Последовательность стимулов: кровать, собака, сено, крышка; нитка, крошка}
стол, собака.
Изменения могли также зависеть от ряда
внутренних условий эксперимента, что
позволяет управлять динамикой изучаемых
систем. Включение слова в определенный контекст
служит наиболее четким примером такого управления.
Мы уже говорили, что при грубой форме олигофрении
(имбецильности) ведущее место приобретают наиболее
примитивные языковые связи, обусловленные внешим
звуковым сходством слов. Например, слово окошко,
напоминающее сигнальное слово кошка лишь по звучанию,
вызывало те же сосудистые реакции, что и тестовое слово.
Однако если путем введения этого слова в определенное,
специально подобранное словесное окружение, мы
усиливаем его семантические связи, звуковое сходство с сиг-
!»ш^«''
ЛП%#Й№
Рис. 6. Влияние контекста на восприятие слова-стимула
олигофреном (дебил 13 лет). В результате введения слов в соответствующие
семантические системы звуковое сходство с сигнальным словом
теряет свое значение (объяснение в тексте). Последовательность
стимулов в 1-й строке: кошка, дерево, дом, дверь, стена, окошко, ли-
мои. Во 2-й строке окошко (2-й стимул) не введено в семантическую
систему. То же со словом крошка (последний стимул).
40

нальным словом отступает на задний план и сосудистая
реакция не возникает.
Рис. 6 иллюстрирует пример такого управления
смысловыми свявями. Не прерывая эксперимента с
испытуемым-олигофреном, у которого слово окошко вызывало
сосудистую реакцию вследствие звукового сходства с
словом кошка, мы вводим слово окошко в контекст слов,
относящихся к другим частям дома (дом, дверь, стена,
окошко). Этим путем мы укрепляем истинное
семантическое поле данного слова, которое теперь выступает на
первый план, в то время как звуковое сходство с
сигнальным словом теряет свое значение,— и слово окошко
перестает вызывать ориентировочную сосудистую реакцию,
говорящую о его связи с сигнальным словом.
Данный эксперимент представляет собой попытку
активно повлиять на обнаруженную структуру словесных
связей и управлять динамикой этих связей; он намечает
новые линии исследования различных аспектов
управления смысловой деятельностью нормальных и больных
испытуемых.
5
До сих пор мы рассматривали общие показатели
наличия семантических систем, которые удалось установить
методом регистрации сосудистых компонентов
ориентировочной реакции.
Возможно ли, однако, сделать следующий шаг и
попытаться провести качественный анализ
структуры и динамики потенциальных связей, которые мы
только что описали?
Для этой цели нужно было изменить метод таким
образом, чтобы варианты потенциальных смысловых связей
отличались не только количественно (более или менее
интенсивная реакция), но и качественно. Оказалось, что
метод, примененный одним из авторов для других целей
(Виноградова и Эйслер, 1959), пригоден для такого
качественного анализа. При этом методе, варианте
рассмотренного выше, двигательная реакция испытуемого
исключается вовсе, сосудистая реакция на тестовые слова
вызывается болевым подкреплением. Указанный метод основан
на данных, полученных раньше в нашей лаборатории
41

Рис. 7. Схема отношения
неспецифической
ориентировочной и
специфических реакций на
различные стимулы при
записи плетисмограммы
сосудов пальца и
поверхности головы.
Виноградовой и Соколовым (1957). Как показали
проведенные эксперименты, как тепловые, так и болевые
стимулы приводили к специфическим изменениям внешних
кровеносных сосудов руки и головы. Эти изменения
выражаются в одновременном сжатии кровеносных сосудов руки
и головы под действием боли и холода и в расширении этих
сосудов под действием тепла. Однако указанные особые
реакции не возникают сразу: в первых экспериментах им
предшествуют неспецифические (одинаковые во всех
случаях) ориентировочные реакции, проявляющиеся в
расширении кровеносных сосудов головы при сужении сосудов
руки. Только позже эта неспецифическая реакция угасала
и заменялась упомянутой выше (адаптационной или
защитной) специфической реакцией, при которой сосуды
головы и руки реагируют одинаково (рис. 7).
Эти исходные факты использовались нами для
дальнейшей объективной дифференциации семантических систем.
Данная серия экспериментов была проведена на семи
нормальных взрослых испытуемых. После угасания
первоначальных ориентировочных сосудистых реакций на
предъявляемые слова, мы начали сопровождать одно из
этих слов (в этой серии было выбрано слово скрипка)
электрическим разрядом в 45 вольт, вызывающим
болезненные ощущения. В соответствии с полученными ранее
данными сопровождение слова скрипка током вызывало
реакцию ориентировочного характера (сжатие сосудов
пальца при расширении сосудов головы), которая в даль-
Стимул
Звук, свет
и т. д.
Холод
Тепло
Боль
В первых

экспериментах
КУ
КУ
КУ
В после *-
дующих
эксперим.
ty
^\
^
После
нового
стимула
^
w
42

нейшем заменялась специфической реакцией на боль
(одновременно сужение сосудов головы и рук) после 18—
25 повторений указанной комбинации стимулов.
На этой фазе мы приступили к основным опытам. Среди
различных нейтральных слов мы начали вводить слова,
имеющие семантические связи или звуковое сходство с
тестовым словом скрипка.
Эти опыты показали, что выбранные слова вызывали
реакции разного типа. Довольно большая группа слов,
несмотря на то, что они не сопровождались электрическим
разрядом, вызывала совершенно такую же реакцию, как и
основной стимул, т. е. специфическую
болевую реакцию одновременного сужения сосудов
головы и руки. Эта группа слов имела прямую смысловую связь
с тестовым словом скршгка. Она включает такие слова, как
скрипач, смычок, струна, мандолина, контрабас, и неко-
Рис. 8. (а). Первоначальная дифференциация словесных стимулов
при выработке условного защитного рефлекса на слово скрипка.
Слова смычок, мандолина вызывают специфическую защитную
реакцию; слова концерт, барабан — реакцию ориентировочного типа.
Последовательность стимулов: игла, концерт, скрипка; цветок,
мандолина; лопата, барабан. (Ь). В стадии окончательной
концентрации (пятый эксперимент) сохранилась реакция только на слово,
сопровождающееся болевым раздражением. В каждой записи
верхняя плетисмограмма соответствует реакции сосудов головы,
нижняя — сосудов пальца. Последовательность стимулов: мячик,
смычок, ложка; скрипка, скатерть, струна, виолончель.
43

Рис. 9. Влияние семантического контекста на появление
различных связей у одного и того же слова (омонимы). Объяснение в
тексте. Последовательность стимулов: крыша, камин, печка, труба,
барабан, труба.
торые другие названия инструментов. Кроме этой группы
слов, имеется другая более широкая группа, которая
вызывала сосудистые реакции, но эти реакции носили не
специфический (защитный), а ориентировочный характер; они
выражались в расширении сосудов головы при сжатии
сосудов пальцев. К этой группе принадлежали: а)
названия бесструнных музыкальных инструментов (аккордеон,
кларнет, барабан, и т. д.); Ь) другие слова, связанные с
музыкой (соната, концерт и т. д.); с) в ряде случаев ту же
реакцию вызывали слова, фонетически близкие к
тестовому слову (скрепка). Наконец, выделялись нейтральные
слова,не вызывающие никаких изменений в сосудистой
кривой (например, шкаф, сапог, облако).
При продолжении опытов, указанная фаза первичной
системной генерализации переходит в фазу концентрации:
только слово скрипка, которое сопровождалось ударом
тока, продолжало вызывать специфическую (болевую)
реакцию. Все слова, близкие к тестовому смыслу, вызывали
теперь лишь ориентировочную сосудистую реакцию. Группа
слов, которые в предыдущих экспериментах приводили к
ориентировочной реакции (включая такие слова, сходные
по звучанию, но не имеющие смысловых связей с тестовым
словом), перестала вызывать какую бы то ни было
сосудистую реакцию. Они стали абсолютно нейтральными.
Наконец, при последующих экспериментах наступила фаза
полной концентрации — только тестовое слово, как и раньше,
вызывало защитную сосудистую реакцию, все остальные
слова, включая даже самые близкие синонимы, перешли в
категорию нейтральных слов. Пример такой динамики
сосудистых реакций на различные слова дан на рис. 8.
Характерно, что факты, описанные выше, т. е.
зависимость от контекста объективных сосудистых реакций на
данные слова и возможность управления сигнальным
значением слов, повторяется в новой форме и здесь. Слово
44

труба, вызывавшее.четкую ориентировочную реакцию при
его предъявлении вне контекста, переставало вызывать
эту реакцию, если оно помещалось в контексте дом, печка,
крыша, что придавало ему значение спечная труба3 (рис. 9).
Все перечисленные факты позволяют нам сделать два
вывода.
Объективное изучение сосудистых реакций в условиях
наших экспериментов позволяет объективно выявить toi
факт, что все слова делятся на три группы: 1) ядро
семантического комплекса, к которому относится тестовое слово
и наиболее близкие к нему слова (они вызывают
специфическую болевую реакцию); 2) периферия семантической
системы, к которой относятся слова, менее непосредственно
связанные с тестовым (относящиеся к ней слова вызывают
неспецифическую ориентировочную реакцию); 3)
нейтральные слова, которые в нашем эксперименте не вызывали ни
специфической, ни ориентировочной реакции.
Соотношение этих групп на различных стадиях
эксперимента может быть различным, и если при начале
эксперимента ядро семантической системы имеет относительно
генерализованный характер, позже оно сужается, и только
тестовое слово продолжает вызывать специфическую
реакцию, в то время как остальные слова, которые раньше
были включены в «семантическое ядро», передвигаются на
«семантическую периферию» и вызывают только
неспецифическую ориентировочную реакцию.
Следовательно, избранный нами метод позволил
сделать еще один шаг в определении структуры и динамики
семантической системы, объективному изучению которой
и посвящено наше исследование.
6
Мы проследили естественную динамику семантических
систем, полученную в тех условиях, когда болевое
подкрепление сопровождало только тестовое слово. В
результате повторения экспериментов по заранее установленному
плану была достигнута стадия, при которой связи данного
слова перестали выявляться, поскольку возникала узкая
концентрация возбуждения только на одном центральном
слове системы.
45

Рис. 10. Влияние подкрепления новых слов системы (гитара,
мандолина, виолончель) на восстановление всей системы семантических
связей. Первоначальное дифференцированное воздействие слов-
стимулов восстанавливается. Реакции получены на стимулы:
скрипка (1-я строка, 1-й стимул), гитара (2-я строка, 3-й стимул),
мандолина (3-я строка, 2-й стимул), виолончель (4-я строка, 1-й
стимул), балалайка и барабан (5-я строка, 1-й и 2-й стимулы). На
стимулы виолончель (1-я строка, 4-й стимул) и скрипач (2-я строка, 2-й
стимул) реакции нет.
Однако в любой момент можно восстановить всю
исследуемую семантическую систему во всей полноте ее
связей. Для этого достаточно сопровождать болевым
подкреплением, кроме слова скрипка, еще одно или два слова,
относящиеся к той же системе (мандолина, гитара и т. д.).
Однократное сопровождение этих слов ударом тока
приводит к немедленному восстановлению всей активной
системы слов, связанных непосредственно или более опосред-
ственно с основным стимулом. При этом вновь появляется
деление на слова, наиболее близкие к основному ядру,
которые вызывают защитную реакцию, на семантическую
периферию, создающую ориентировочные реакции, и на
нейтральную зону слов, которые, как и раньше, не
вызывают каких-либо сосудистых реакций. Описанные
изменения видны на рис. 10.
Системный характер восстановления
дифференцированных сосудистых реакций становится более очевидным,
если, при возможности контроля, ставится следующий
эксперимент. На той стадии, когда только главное слово
скрипка сохраняет свое действие, ударом тока начинает
46

сопровождаться слово, не принадлежащее к
исследованной ранее системе, например слово корова. Такой метод не
приводит к восстановлению первоначально
рассмотренной системы (семантическая система слова скрипка) —
ее члены, не начинают вызывать сосудистые реакции.
Новый стимул, сопровождающийся ударом тока, создает
свою собственную систему, в которой, как
мы уже знаем, характер реакций дифференцирован в
соответствии со степенью близости к основному раздражителю
(в данном случае такие слова, как бык, теленок и т. д.
начинают вызывать специфическую защитную сосудистую
реакцию, а слова стадо, молоко, собака —
ориентировочную сосудистую реакцию и т. д.). Создается впечатление,
что эти две системы, принадлежащие к разным
семантическим полям, реализуются совершенно изолированно.
Однако это не совсем правильно, и при специальном
изменении техники эксперимента мы можем обнаружить
взаимное влияние двух созданных нами семантических групп.
Если мы сопровождаем слово корова электрическим
ударом перед окончательной дифференциацией системы
слова скрипка, т. е. когда наиболее близкие к ключевому
слову элементы продолжают вызывать ориентировочные
реакции, мы увидим, что взаимное влияние двух систем
фактически имеет место. Если после нескольких
повторений слова корова, сопровождающихся ударом тока, вновь
используются слова предыдущей системы, которые
вызывали четкие ориентировочные реакции, то новые слова
системы корова становятся неактивными.
Таким образом, возникновение новой доминантной
семантической системы, четко отличной от системы,
которая существовала раньше, приводит к временному
угасанию этой первой системы, к разрыву ее собственных
периферийных связей, несмотря на то, что ядро (защитная
реакция на слово скрипка) относительно хорошо сохраняется.
При чередовании периодов подкрепления слова корова
ударом тока с периодами подкрепления слова скршгка, мы
можем повторно изменить характер действия тестовых слов,
которые относятся либо к первой, либо ко второй системе.
Активизация системы слова скрипка (посредством
сопровождения этого слова ударом тока подряд два или три
раза) приводит к подавлению системных связей слова
корова и наоборот. Данные семантические системы
оказываются взаимоисключающими: актуализация одного
47

Рис. 11. Влияние подкрепления (ударом тока) другой
семантической системы (слова корова). С появлением новой группы
сигнальных стимулов (молоко, теленок) действие стимулов первоначальной
смысловой системы (скрипка, гитара, мандолина, струна)
тормозится. Новое усиление первоначальной семантической системы
приводит к подавлению реакций на слова нового смыслового комплекса
(стадо, теленок) и к восстановлению связей первоначального
комплекса (мандолина, струна). Одновременно возникает состояние
неустойчивости, которое проявляется в изменении характера
сосудистой кривой, а) Подкрепление слова скрипка; последовательность
стимулов: скрипка, дерево, скрипач, гитара; Ъ) подкрепление слова
корова (дважды); последовательность стимулов: корова, поезд,
мандолина; струна, молоко; с) подкрепление слова гитара;
последовательность стимулов: театр, гитара, поезд; стена, мандолина,
стадо; струна, теленок.
смыслового комплекта приводит к разложению другой
системы.
Повторные реконструкции системы смысловых связей
не проходят бесследно для испытуемого. «Дыхательные
волны», появляющиеся на плетисмографической кривой,
колебания в общем объеме и нерегулярность пульса
указывают на те трудности, с которыми протекает такой
процесс длительной переделки систем. Они также
свидетельствуют о иррадиирующем расстройстве вегетативных
процессов, которое в свою очередь является симптомом
указанных трудностей. На рис. 11 даются плетисмограммы,
соответствующие такому состоянию.
48

Эксперименты с «переделкой» семантических полей и
изучение объективных симптомов состояния испытуемого
при этой смене открывают важные перспективы
исследования. Они позволяют объективно подойти к динамике
соотношения двух систем, к динамике подавления одной
системы в результате подкрепления раздражителей,
относящихся к другой системе, и к динамике перехода от
реакции ко включению доминантных систем, к изучению тех
«срывов», которые могут вызваться длительной сменой
семантических систем. Эти опыты возвращают нас к кругу
проблем изучения объективных симптомов аффективных
реакций, которые прослеживались в свое время в ранних
работах одного из авторов (Лурия, 1932).
7
Мы рассмотрели факты, которые были получены с
помощью объективного метода изучения сосудистых
реакций на сигнальные слова.
Мы должны еще обсудить очень важный вопрос — как
связаны семантические системы, проявляющиеся в
описанных выше объективных симптомах, с системой
осознанных связей, о которых можно судить по словам самого
испытуемого. Тот факт, что в описанной выше первой серии
экспериментов сосудистые реакции возникали и на
сигналы, которые сами по себе не вызывали произвольных
двигательных реакций, заставляет думать, что далеко не
все выявленные связи в равной степени осознаны и что во
многих случаях сосудистые реакции раскрывают
потенциальные системы связей более полно, чем это мог бы
сознательно сделать сам испытуемый.
Для того чтобы проверить это важнейшее
предположение, мы опросили наших испытуемых в конце описанной
серии экспериментов как о целях эксперимента, так и о
том, как отражаются в их сознании семантические связи
между предъявляемыми словами.
Результаты этого опроса в основном были
однозначными. Испытуемые, как правило, либо не могли точно
сформулировать цели эксперимента, либо не могли точно
выделить группу слов, вызывающих определенные
сосудистые реакции.
Отрывок из записи опроса одного из испытуемых может
служить иллюстрацией сказанного.
49

Испытуемый А. С. (научный сотрудник, 25 лет). Эксперимент
№ 4, 4 мая 1957 г.
— Скажите, пожалуйста, в чем состоял эксперимент?
— Произносились различные типы слов, по-моему, без всякой
системы. Точнее говоря, по-видимому, вы имели в виду какую-то
систему, но я не знаю какую — слова были различны. Некоторые
слова сопровождались ударом тока. Это слова гитара и скрипка.
— Какие другие слова вы припоминаете?
— Дорога, корова, ложка, салат, мандолина, аккордеон, коса;
корыто было первым словом.
— Каково было ваше отношение к эксперименту?
— Я принимал его как нечто данное и ни на что не реагировал.
Когда удар тока сопровождал новые слова, я удивлялся, но не с
очень.
— Не можете ли вы сказать, какова была цель работы, не было
ли какого-то специального подбора слов или каких-то связей
между ними?
— Я не знаю. Даже не могу себе представить. Слова были
такие разные.
— Может быть, некоторые слова появлялись чаще, чем другие?
— Я не обращал на это внимание. По-моему, слово ложка
несколько чаще повторялось. Слова скрипка и гитара также,
конечно, повторялись.
— Можете ли вы объединить в одну группу некоторые из
предложенных слов?
— Ну, этого я не знаю. Я думаю, что это слова, связанные с
музыкой, названия музыкальных инструментов, но в целом слова
были очень разные.
— Вы правы. Вам предлагались названия музыкальных
инструментов. Но на каком основании вы считаете, что эксперимент
строился именно на этих словах?
— Возможно... да, конечно, произнесение слова скрипка
сопровождалось ударом тока... Я догадываюсь. О, да и слова гитара.
— Вы подумали об этом только сейчас или еще раньше во
время эксперимента?
— Нет, я не догадывался об этом тогда. Для меня слова не
имели связей.
Таким образом, раскрытая нами система связей ясно не
осознается; она более полно отражается в системе
сосудистых реакций, чем в описании восприятия эксперимента
самим испытуемым.
Семантический анализ связей, сформированных испы-°
туемым, подтверждает эту особенность. Он показывает, •
что образованная в опыте семантическая система с трудом
поддается четкому логическому анализу и не совпадает
полностью с какой-либо определенной системой понятий.
Так, например, группа названий музыкальных
инструментов, которые вызывали на первой стадии эксперимента
такую же защитную реакцию, как и слово скрипка, можно
50

объединить в логическую категорию «струнные
инструменты». Но слово арфа, например, никогда не вызывало
реакции этого типа. Это заставляет нас предположить, что
как общая ситуация, так и ряд других признаков, которые
трудно учесть, играли важную роль в процессе создания
исследуемого семантического поля. Отсюда следует, что
было бы грубой ошибкой подходить к реальным
семантическим полям, возникающим в мозгу испытуемого, как
к системе логических категорий, которые могут быть и
более широкими, и более узкими.
Отсутствие адекватной индентификации
семантического поля, объективно полученного в данных
экспериментах, полностью согласуется с аналогичными данными
Лэси и Смита (1954), которые в качестве показателей
обнаруженных глагольных связей использовали изменения
в частоте пульса и в кожногальванической реакции кожи.
При этих экспериментах испытуемые, рассказывая о
характере опыта, также не указывали на системы связей,
которые удалось выявить при помощи объективных
показателей. Другая точка зрения высказана Разраном
(1949). Он считает, что объединение стимулов возникает
как результат оценки нового стимула под углом зрения
сходства — различия, и может быть раскрыто в
результате интроспекции. Однако он сам показал (1949а), что
введение различных инструкций в эксперименты, в
которых изучается объединение словесных стимулов, не
приводит к существенным расхождениям в результатах.
Это заставило Разрана прийти к выводу, что влияние
произвольно вызываемых установок на критерии, по
которым идет обобщение, незначительно.
Мы полагаем, что в данных экспериментах мы
обнаружили семантические поля или системы, образованные в
прошлом опыте и являющиеся автоматическими для
взрослого человека. Эти поля, или системы,
неосознаваемые в каждый данный момент, образуют фон любого
познавательного процесса. С помощью инструкций мы
всегда можем перевести данные системы на уровень сознания,но
при обычных условиях этого не происходит.
Рассмотренный метод дает возможность подойти, без активного
участия самого испытуемого, к объективному анализу
семантических систем, которые сформировались в процессе
прежнего опыта субъекта.
51

8
Обратимся теперь к обобщенным результатам
объективного исследования семантических связей, которые были
получены в специальной серии опытов, проведенных под
руководством О. С. Виноградовой студентами
психологического отделения Московского университета Л. Н. Шу-
струйской и Г. Д. Пестовой.
Задача этой серии опытов заключалась в том, чтобы на
основании обобщенных данных объективного исследования
построить сопоставимый ряд слов, различных по степени
семантической близости, тем самым заложив достоверные
основы для измерения семантических полей.
Выше мы уже указывали, что примененные нами
приемы позволяют не только выявить наличие определенных
«семантических полей», но и установить степень
семантической близости между отдельными словами.
В изложенных выше сериях опытов мы видели, что слова
котенок или собака вызывают более интенсивные
сосудистые реакции, сближающие их с тестовым словом кошка,
чем слово животное, и что при тестовом слове скрипка
слова струна, смычок вызывают более отчетливые и
специфические сосудистые реакции, чем слова, арфа, барабан
(вызывающие лишь неспецифическую ориентировочную
реакцию).
Возникает естественный вопрос о том, можем ли мы на
основании примененной методики построить ряд слов
с убывающей степенью семантической близости к
исходному слову, иначе говоря — измерить эту семантическую
близость, выразив ее в каких-либо условных единицах.
Для решения этого вопроса отдельных наблюдений
было недостаточно, и мы должны были обратиться к
обобщенным данным, получаемым из усредненных измерений
сосудистых реакций на предъявляемые слова.
Тестовым словом в этой серии опытов служило слово
здание, которое подкреплялось болевым раздражителем.
Словами, степень семантической близости которых к тес-*
товому слову измерялась, были: строение, помещение,
дом, жилище, изба, юрта, музей, театр, хата, крыша,
крыльцо. Контрольным было слово знание, созвучное
тестовому слову, но не имеющее с ним семантической
близости. Как и в предшествующем опыте,
регистрировались сосудистые реакции пальца руки и височной арте-
52

600 h
500 L
1000 h
1100 L
рии головы. Интенсивность сосудистых реакций
измерялась условным коэффициентом, полученным в результате
умножения интенсивности сосудистой реакции на ее
длительность, причем полученная величина
откладывалась либо вниз от средней, нулевой линии (указывая
на степень сужения сосудов), либо вверх от нее (указывая
на расширение сосудов). Опыт был проведен Г. Д. Пес-
товой над двенадцатью взрослыми нормальными
испытуемыми; усредненные данные этих опытов будут
фигурировать в последующих графиках.
Общие результаты этой серии приведены на рис. 12.
Рассмотрение этого сводного графика показывает, что
при тестовом слове здание (вызывающем специфическую
реакцию сужения сосудов руки и головы) выделяется
группа слов, которые дают такую же специфическую
сосудистую реакцию, правда, несколько меньшей
интенсивности. Такими являются слова строение, помещение, дом,
жилище, причем интенсивность специфической реакции
на эти слова последовательно убывает. Слова изба, юрта
вызывают сосудистую реакцию еще меньшей
интенсивности, которая постепенно теряет характер специфической
Рис. 12. Усредненные
данные об интенсивности
сосудистых реакций на слова,
имеющие различную
семантическую близость к
тестовому слову здание.
Сплошная линия — сосудистые
реакции головы;
пунктирная линия — сосудистые
реакции руки. По
ординате — показатели
интенсивности расширения сосудов
(вверх от нулевой линии)
и сужения сосудов (вниз от
нулевой линии) в
условных единицах (описание
в тексте).
53

и приобретает черты ориентировочной; слова музещ
театр, хата вызывают явную ориентировочную
сосудистую реакцию (сужение сосудов руки при расширении
сосудов головы); контрольное слово знание никакой
реакции не вызывает. Эти данные подтверждают, что всю
серию предъявленных слов можно
расположить в ряд по убывающей
степени близости к исходному слову
и что, следовательно, степень семантической близости
изучаемых слов можно не только измерить, но и отнести
их к двум описанным выше сферам
семантической близости — к «семантическому ядру»
(вызывающему специфическую сосудистую реакцию) и к
«семантической периферии» (вызывающей неспецифическую,
«ориентировочную» сосудистую реакцию).
Легко видеть, что такая возможность объективно
измерить степень семантической близости группы слов
раскрывает новые перспективы для психолингвистического
исследования. Можно ожидать, что степень семантической
близости слов будет изменяться в зависимости от ряда
факторов и что у людей с различной организацией
прошлого опыта структура «семантических полей» в различных
областях будет неодинаковой.
9
Нам осталось в самых кратких чертах осветить
последний вопрос, ответ на который может иметь как большое
теоретическое, так и серьезное практическое значение.
До сих пор мы останавливались на анализе тех систем
смысловых связей, которые фактически имелись в сознании
наших испытуемых и которые мы пытались выявить с
помощью применения новых объективных методов
исследования.
Остается неосвещенным вопрос о возможностях
воздействия на уже сложившиеся
системы смысловых связей. Можем ли мы
с помощью каких-нибудь специальных воздействий
оказать влияние на реальные смысловые связи субъекта —
усилить или ослабить, расширить или сузить их? Можем
ли мы, наконец, с помощью тех или иных средств повлиять
на протекание смысловых связей, наблюдаемых у
субъекта в определенном промежутке времени?
54

Попытке подойти к ответу на эти вопросы были
посвящены работы Л. Г. Шуструйской и Г. Д. Пестовой
(проведенные под руководством О. С. Виноградовой) и работа
Т. И. Артемьевой (проведенная под руководством Е. Д. Хом-
ской). Мы остановимся в самых кратких чертах на тех
данных, которые были получены в этих исследованиях.
Выше мы уже отмечали тот факт, что подкрепление
того или иного слова болевым раздражением может вызвать
образование двух различных систем смысловых связей,
взаимно тормозящих друг друга.
Совершенно иная картина может возникнуть, когда
мы подкрепляем болевым раздражением два слова,
относящиеся к разным сферам одного и того же семантического
поля, точнее два слова, которые могут быть введены в
одну обобщенную систему более высокого типа.
Как показали наблюдения Л. Г. Шуструйской, в этом
случае подкрепление двух различных слов (например,
слова помидор и слова груша) может привести не к
взаимному торможению обеих смысловых групп (овощи и
фрукты), а к созданию новой более обобщенной системы,
включающей в свой состав обе указанные группы. Так, если
после подкрепления болевым раздражением слова
помидор, специфическая сосудистая реакция вызывалась
такими словами, как морковь, томат, капуста и др.,—
достаточно было подкрепить болевым раздражителем слово
пушка, чтобы только что упомянутые названия овощей
переставали вызывать какую-либо сосудистую реакцию,
в то время как слова нового комплекса (ружье, пулемет)
начинали вызывать такую реакцию. Однако если после
этого болевое подкрепление сопровождало слово груша,
соответствующие специфические или ориентировочные
сосудистые реакции начали в одинаковой степени
вызываться как при предъявлении названий фруктов (абрикос,
слива, гранат), так и названий овощей (морковь, капуста,
лук и т. д.). На рис. 13 мы даем графическое изображение
результатов этих опытов.
Этот факт искусственного формирования более
широкой семантической системы путем подкрепления слова
другой семантической «подсистемы» является очень
поучительным и раскрывает важные перспективы
исследования возможности активного расширения семантических
систем. Сейчас даже трудно переоценить те перспективы
55

А а Б
I 1
*■.
Объем действующих!
тестовых слов:
| |системы
>7
помидор"
системы )}пушка
системы груша*
^помидор" ^пушка"
+ ток % ток
Ж
,/РУша"
+ ТОК
сигнальное слово
Рис. 13. Графическое изображение результатов опытов с
перестройкой смысловых полей. На графике (А) изображено количество
сосудистых реакций на слова группы овощи (а) и группы оружие (б)
при болевом подкреплении слова помидор. На графике (Б)
изображено количество сосудистых реакций на слова группы оружие (а) и
группы овощи (б) при последующем болевом подкреплении слова
пушка. На графике (В) изображено количество сосудистых
реакций на слова группы фрукты (а), овощи (б) и оружие после болевого
подкрепления слова груша. Видно, что в последнем случае
сосудистые реакции начинают вызываться в равной степени и словами
группы фрукты, и словами группы овощи.
организованного изменения системы «семантических
полей», которые возникают в результате этих опытов.
Только что приведенные факты показали возможность
наблюдать процесс появления широкого обобщения целой
категории слов, спонтанно возникающего у субъекта под
влиянием подкрепления двух слов, относящихся к разным
подклассам одного и того же класса. Однако не меньший
интерес представляет возможность объективно наблюдать *
те сдвиги в «семантических полях», которые наступают у
субъекта в результате различных установок, вызываемых
речевой инструкцией.
Мы остановимся на данных соответствующих опытов,
проведенных в нашей лаборатории Г. Д. Пестовой и
Т. И. Артемьевой.
56

Рис. 14. Изменение
сосудистых реакций на слова,
близкие к слову здание,
после речевой инструкции:
«Ток на слово здание будет
сильнее». Обозначения — те
же, что на рис. 12.
Первое из этих наблюдений показывает, как меняются
психофизиологические процессы, лежащие в основе
«семантических полей», при повышении
мотивов (или, как принято говорить в современных
статистических исследованиях, «цены»), лежащих в основе
выделения соответствующих смысловых групп. Если, как
показало это исследование, испытуемому дается
инструкция, усиливающая мотивацию выделения соответствующей
группы слов: «Сейчас ток после слова здание будет
сильнее!»,— объем возникающего «семантического поля»
остается прежним, но характер вызываемых сосудистых
реакций изменяется: интенсивность их увеличивается и
слова, которые раньше вовсе не вызывали сосудистой
реакции или вызывали лишь слабую реакцию (как,
например, слова стена, крыльцо, крыша), начинают вызывать
сейчас отчетливую специфическую или ориентировочную
сосудистую реакцию. Это можно видеть, сравнив рис. 14
с приведенным выше рис. 12.
Тот факт, что с помощью повышения «цены»
подкрепляемого слова можно получить отчетливую иррадиацию
семантического поля и усилить вызываемые «семантической
57

800
700
600
600
400
300
200
100
0 +
<u
а
s £ х ! | з £ г i
700 i
600
500'
400
300
200
100
+
0—
100
200
300
400
500
600
700
800
900
1000
"
-
" <D
1 1 1
_ Помещени
-
V
V
у
[
L Дом
L Жилище
\ Гостиница
k шомната
[_ /Музей
U Дверь
1 Создание
/
/
/
/
/
/
/
/
/
/
;
Рис. 15. Изменение сосудистых реакций на слова, близкие к слову
здание, после речевой инструкции: «Ток будет еще на одно слово
близкое к слову здание». Обозначения — те же, что и на рис. 12,
Рис. 16. Изменение сосудистых реакций на слова, близкие к
слову здание, после речевой инструкции: «Ток будет только на
слово здание». Обозначения те же, что на рис. 12.
периферией» ориентировочные реакции, выступает здесь
достаточно отчетливо.
Второе наблюдение показывает, как изменяется
система реакций на круг слов, семантически близкий к
тестовому слову, если с помощью речевой инструкции
расширить круг входящих в «семантическое поле»
элементов. Для того чтобы проследить такие изменения,
испытуемому дается другая предупреждающая
инструкция «ток будет на одно слово, близкое к слову здание».
Рис, 15 показывает, что в этом случае в круг слов,
вызывающих отчетливые сосудистые реакции, начинают
входить такие слова, как комната, театр, библиотека; при
этом характер сосудистых реакций меняется и резко
расширяется число слов, вызывающих ориентировочную
сосудистую реакцию (сужение сосудов руки при расши-
58

600
400
300
200
100
О •
too
200
С О
* i | | § I
н >* с ^
3 й о ^
CO ct CO
Рис. 17. Изменение сосудистых реакций на слово здание после
инструкции: «Тока больше не будет». Обозначения те же, что
на рис. 12.
рении сосудов головы). Это дает возможность показать, что
установка на неопределенное расширение круга
небезразличных слов может привести к усилению периферии
«семантического поля», вводя в него слова, которые раньше были
безразличными, а теперь начинают вызывать реакции
неопределенного ожидания.
Характерные изменения в сосудистых реакциях
появляются при предъявлении речевой инструкции, направ-
Рис. 18. Изменение сосудистых реакций на слова после инструкции:
«Теперь ток будет на слово бумага». Обозначения — те же, что на
рис. 12.
59

ленной на сужение семантического поля. Оказалось,
что если предъявить испытуемому инструкцию: «Ток будет
только на слово здание»,— мы еще не получаем реального
сужения «семантического поля» с концентрацией
сосудистых реакций только на предъявлении тестового слова.
В этом случае слова помещение, дом продолжают вызывать,
отчетливые специфические реакции (сужение сосудов руки
и головы), а такие слова, как гостиница, комната, музей
вызывают ориентировочные сосудистые реакции (сужение
сосудов руки и расширение сосудов головы). Эти данные
приведены на рис. 16. Они с достаточной отчетливостью
показывают, что субъект не может
произвольно сузить возникающее у него
«семантическое поле» и что всплывание коми-.
лекса небезразличных для него семантических связей
остается процессом, который нельзя произвольно сузить.
Как показали опыты, только инструкция, либо
отменяющая подкрепление («тока больше не будет»), либо
переключающая подкрепление на новое слово («теперь ток будет
на слово бумага»), может привести к тому, что либо только
первоначально подкреплявшееся слово здание начинает
вызывать слабо выраженную ориентировочную сосудистую
реакцию (рис. 17), либо же сосудистые реакции начинают
вызываться новым словом и соответственно — входящими
в новое «семантическое поле» словами (рис. 18).
Все эти опыты показывают, что обобщенная речевая
инструкция может «с места» менять реальное
«семантическое поле» и что эти изменения могут быть получены
только при определенных условиях.
10
Мы осветили те факты, которые были получены в
наших исследованиях по объективному изучению систем
смысловых связей. Сейчас мы можем подвести краткие
итоги.
Анализ тех реальных систем смысловых связей или
«семантических полей», которыми располагает человек,
долгое время оставался недоступным для объективного
исследования и был скорее предметом логических
предположений, чем объектом подлинного научного изучения.
Описанные выше приемы кладут конец такому положению и
•60

делают «семантические поля» человека предметом
объективного анализа, а в некоторых случаях — даже
предметом измерения.
Объективные методы исследования смысловых связей
позволяют описать реальную структуру
«семантических полей», выделить ядро «семантического
/поля» и «семантическую периферию» и отделить это
«семантическое поле» от посторонних, не входящих в его состав
элементов.
Примененные нами приемы позволяют подойти и к
исследованию динамики «семантических
полей», обнаруживая их изменения как в зависимости
от состояния человека и особенностей работы его мозга,
так и в зависимости от тех специальных приемов, которые
позволяют управлять системой смысловых связей,
меняя состав этих систем, вводя в них новые элементы или
выводя из них элементы, которые раньше были
составными частями «семантических полей».
Легко видеть, какие возможности открывает это
исследование для дальнейшего анализа «семантических полей»,
которые становятся предметом научного исследования для
ряда дисциплин.
Перед психолингвистикой описанный нами метод
открывает новые перспективы объективного описания
«семантических полей», реально характеризующих разные
группы популяций, и дает возможность представить их в
зависисмости от уровня культурного развития,
профессиональной подготовки, а может быть — и этнических
условий, в которых складывается сознание различных
популяций.
Перед психологией он открывает новые пути изучения
того, как меняются «семантические поля» в онтогенезе и
под влиянием определенных приемов, позволяющих
изменять установки субъекта и управлять системой его
смысловых связей.
Перед нейропсихологией и психопатологией этот метод
открывает новые возможности изучения того, как реально
меняются смысловые связи при патологических состояниях
мозга; не исключено, что он позволит найти и новые пути
для тонкой диагностики мозговых поражений, приводящих
к распаду познавательных процессов, имеющих в разных
случаях неодинаковое строение.
.61

Можно надеяться, что использование описанных нами
объективных путей анализа «семантических полей»
приведет к решающему развитию тех областей науки,
введение в которые объективных методов исследования до сих
пор представляло особенные трудности.
ЛИТЕРАТУРА
Артемьева Т. И, Исследование возможности управления
семантическими связями с помощью речевой инструкции. Дипломная
^/работа. Отделение психологии МГУ. 1963.
Виноградова О. С. О некоторых особенностях ориентировочных
реакций на раздражители второй сигнальной системы у
нормальных и умственно-отсталых школьников. «Вопросы
психологии», 1956, № 6.
Виноградова О. С. и Соколов Е. Н. Соотношение сосудистых
реакций руки и головы в некоторых безусловных рефлексах.
«Физиологический журнал СССР», т. 43, 1957, № 1.
Виноградова О. С. и Эйслер Н. А. Выявление словесных связей при
регистрации сосудистых реакций. «Вопросы психологии», 1959,
№ 2.
Волкова В. Д. О некоторых особенностях образования условных
рефлексов на речевые раздражители. «Физиологический
журнал СССР», т. XXXIX, 1953, вып. 5.
Лурия А. Р. (ред.) Проблемы высшей нервной деятельности
нормального и аномального ребенка. М., т. 1—1956; т. 2—1958.
Маркосян А. А. О взаимодействии двух сигнальных систем при
непроизвольных процессах. «Материалы совещания по
психологии». М., 1957.
Марушевский М. О взаимодействии двух сигнальных систем в
ориентировочных реакциях. «Вопросы психологии», 1957,
№ 1.
Матюхина М. В. Выработка условного рефлекса на фразу. «Изв.
АПН СССР», вып. 81.
Пестова Г. Д. Объективное исследование систем словесных связей.
Дипломная работа. Отделение психологии МГУ, 1958.
Соколов Е. Н. (ред.) Ориентировочный рефлекс и ориентировочно*
исследовательская деятельность. М., 1958.
Соколов Е. Н. (ред.) Ориентировочный рефлекс и вопросы высшей
нервной деятельности. М., 1959.
Хомская Е. Д. Выработка условного сензорного рефлекса на фразу.
Дипломная работа. Отделение психологии МГУ, 1952.
Шварц Л. А. Роль слова и его звукового образа как условного
раздражителя. «Бюллетень экспер. биол. и медицины», т. 25,
1948, вып. 4; т. 27, 1949, вып. 6.
Шварц Л. А. Слово как условный сигнал. «Бюллетень экспер. биол.
и медицины», т. 38, 1954, вып. 15—18.
Шуструйская Г. Н. Взаимодействие обобщенных и необобщенных
систем словесных связей. Дипломная работа. Отделение
психологии МГУ, 1958.
62

Lacey J.L and Smith R. L. Conditioning and generalization of
unconscious anxiety. «Science», 120, 1954.
Luria A. R. The Nature of Human Conflicts. N. Y., 1932.
Luria A. R. and Vinogradova 0. S. An objective investigation of the
dynamics of semantic systems. «Brit. Journ. of Psych.», v. 50,
1959, стр. 2.
Razran G. Semantic, syntactic and phonetiographic generalization of
verbal conditioning. «J. exp. Psych.», v. 39, 1949.
Razran G. Stimulus generalization of conditioned responses. «Psychol.
Bull.», \. 46, 1949.
Riess B. F. Semantic conditioning involving the galvanic skin reflex.
«J. exper. Psych.», v. 26, 1940.
К ОЦЕНКЕ РЕЗУЛЬТАТОВ КАЧЕСТВЕННЫХ
СИНТАГМАТИЧЕСКИХ ЭКСПЕРИМЕНТОВ
А. П. Клименко
За последнее время расширяется использование
психолингвистических методик для изучения различного
рода лингвистических явлений. Психолингвистические
методики, в частности, представляется целесообразным
применять в исследованиях, связанных с семантической
характеристикой языковых фактов. Нам кажется, что
успех психолингвистического изучения семантики связан
с применением разнообразных методик, сопоставлением
результатов, полученных различными методами, без
абсолютизации материалов одних опытов и недооценки
других. Вместе с тем, разумеется, весьма существенно
определить по каждому из типов экспериментов степень
надежности получаемых данных, тем более, что отдельные
психолингвистические приемы все чаще встречаются и в
работах, не имеющих специально психолингвистического
содержания, в качестве вспомогательных приемов
исследования.
С другой стороны, оценка результатов
психолингвистических опытов может быть полезна для более
глубокого рассмотрения работы учащихся с некоторыми
практическими упражнениями по языку, которые иногда имеют
характер психолингвистического теста. Так, например,
упражнения на вписывание пропущенных или на замену
63

выделенных слов, широко используемые при обучении
языку, очень близки к соответствующим
психолингвистическим тестам, хотя и имеют другую цель. Но, видимо,
важно учитывать при оценке этих упражнений
вероятностный характер процесса порождения речи, ведущий
к определенным, вполне закономерным и допустимым
колебаниям в возможных ответах.
Характеризуя семантическую микросистему (CMC)
существительных со значением времени в русском языке,
мы провели несколько серий экспериментов,
сопоставление результатов которых между собой, а также с данными,
полученными непсихолингвистическими методами,
показало, как представляется, достаточную адекватность
полученной психолингвистической модели семантической
микросистемы языковой реальности. В настоящей статье
анализируется две серии экспериментов; их результаты
вместе с другими опытами использованы для построения
указанной модели, которая рассматривается в другом
месте *.
Колебания в результатах психолингвистических
опытов вытекают из вероятностно-статистической природы
языка, жизни которого, по замечанию И. А. Бодуэна де
Куртенэ, «как в головах отдельных людей, так и в
языковом общении — свойственны постоянные колебания,
качественная вариативность и количественная
растяжимость» 2.
Рассматривая колебания в ответах на
психолингвистические тесты, можно легко установить значительное
отличие в силе колебаний между опытами, которые можно
назвать опытами синтагматическими, т. е. такими, в
которых испытуемый имеет дело с некоторыми сообщениями
или фрагментами сообщений (с предложениями,
сочетаниями слов и т. д.), и опытами, которые можно назвать
парадигматическими, где испытуемые оперируют с
отдельно взятыми словами или оценивают их.
С точки зрения показателей, получаемых в опыте,
эксперименты можно разделить на количественные, в ко-
1 См.: А. П. Клименко. Существительные со значением
времени в современном русском языке (Опыт психолингвистического
описания одной семантической микросистемы). Автореф. канд.
дисс. Минск, 1965.
2 И. А. Бодуэн деКуртенэ. Фонетические законы.
«Избранные труды по общему языкознанию», т. II. М., 1963, стр. 200.
64

чторых испытуемые дают какие-то количественные
оценки значений слов, семантической близости слов и т. д.,
и качественные, в которых испытуемые вставляют,
заменяют, перемещают слова, не давая непосредственно
количественных характеристик значений слов, их
близости и т. д. Таким образом, выделяется четыре подгруппы
опытов при рассмотрении их с точки зрения дисперсии,
достоверности результатов при моделировании семантики
языка. Поскольку характеристика колебаний, рассеяния
t в ответах в этих случаях обладает определенной
спецификой, можно рассмотреть качественные синтагматические
эксперименты отдельно.
По-видимому, в определенной мере колебания также
зависят от состава испытуемых, их жизненного опыта
и т. д. Различный характер колебаний зависит, однако,
не только от методики эксперимента и его участников,
но и от самого языкового материала. Так, очевидно, если
в языке существуют в данном случае твердые нормы,
колебаний в ответах будет меньше и, напротив, если
нормы носят менее четкий характер, то в показаниях
испытуемых будет больше расхождений. В связи с этим
количество колебаний может рассматриваться как
своеобразный показатель устойчивости нормы в данном случае, т. е.
как характеристика самого языкового материала.
Очевидно, что при рассмотрении колебаний в
индивидуальных показаниях испытуемых необходимо учитывать
особенности языкового материала. Определенное значение
имеет сам характер задания. Рассеяние ответов при очень
жестко сформулированном задании будет, по-видимому,
меньше, чем в случае с менее жесткими формулировками
задания. С точки зрения привлечения языковой
интуиции, по-видимому, нецелесообразно чрезмерно
ограничивать испытуемых в их ответах, «переинформировать»
их. Можно дать испытуемым больше свободы (дать им,
например, не четырехбалльную, а семибалльную шкалу
оценок, не ограничивать строго в критерии оценок и т. д.),
полагая что существующие в языке тенденции, правила
найдут свое выражение в результатах опытов. Большие
рассеяния в ответах нельзя рассматривать как недостаток
или неудачу эксперимента и, наоборот, меньшие
колебания — как его достоинство. И то и другое — это
отражение сложной языковой действительности в ее колебаниях
и противоречиях.
3 Семантическая структура слова
65

В эксперименте А шестидесяти испытуемым предлага-,
лось дописать или восполнить пропуски в десяти
предложениях. Среди ответов на каждое из предложений
отмечалось от семи до девятнадцати вариантов. В
предложениях первой группы (табл. 1 и 2; 1—5 предл.) около двух
третей ответов падало на самый частый вариант вставки —
дополнения (лето, сентябрь, два часа, лет, день).
Второй — четвертый^по частоте варианты ответов охватывают
в этих предложениях около четверти всех ответов, и лишь
незначительная часть падает на другие ответы.
Показательны в этом отношении предложения 1, 2, 3. В
предложении 1 из 63 ответов 40 падает на первый по частоте'
(лето), 11 — на второй (осень), 8 — на третий (зима)
и по одному на 4—7. В предложении 2 в 39 из 60 ответов
использован наиболее частый вариант (сентябрь),
в 5 ответах — второй по частоте вариант (осень), остальные
16 вариантов использованы по одному разу. (Ср. и данные
0 колебаниях в ответах по предложениям 3, 4, 5 в табл.
1 и 2). Другую группу составляют предложения 6, 7, 8.
В этих предложениях три самых частых ответа составляют
около двух третей всех ответов (см. табл. 1 и 2), на первый
по частоте вариант падает половина или даже треть
всех ответов. Еще меньше скучены ответы третьей
группы предложений (9, 10). Здесь на три наиболее частых
варианта падает несколько более половины всех ответов,
а наиболее частый вариант ответа использован всего
лишь четвертью испытуемых (см. табл. 1) В целом, если
рассматривать результаты опыта по всем десяти
предложениям как однородный материал, то создается такая
картина: примерно половина всех ответов падает на
самый частый вариант, а три четверти всех ответов
падает на три более частых варианта.
Таким образом, среднее квадратичное отклонение о,
вычисленное в этом случае как для альтернативной
вариации, составляет величину 0,5, которая
свидетельствует о довольно большом сосредоточивании ответов
вокруг наиболее типичного. Различный характер
распределения ответов в трех рассмотренных группах
предложений (следует заметить, что, как видно из табл. 1, ответы
на некоторые предложения можно характеризовать как
переходные между группами; ср. предл. 8)
свидетельствует о различном характере самого языкового материала.
66

JVft
п
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
Заданное предложение №
Весна п . . . были в этом году
хорошими
Солнце светило весь август и . . .
Через час или через . . . мы подведем
итог
С той поры прошло несколько . . .
Снег шел каждую ночь и кажд. . . .
Утром восходит солнце, вечером
появляется луна, а . . .
Снег выпал не вчера, а . . .
С тех пор прошло несколько . . .
Время измеряется не годами, а . . .
Секунды и . . . ценились в эти минуты
на вес золота
Всего
В % к общему числу ответов
1
40
39
41
37
42
30
24
19
17
15
304
49
Количество
2
11
5
6
10
7
5
16
14
14
12
100
16
3
8
1
4
5
4
4
12
9
11
9
67
11
4
1
1
3
5
3
3
6
5
9
5
41
6
случаев ответа
5
1
1
1
1
2
2
5
5
6
3
27
4
6
1
1
1
1
1
2
5
4
6
3
25
4
7
1
1
1
1
1
1
1
2
3
2
14
2
i №
8
9
1
9—19
10
1
11
4
1
4
10
41
7
' Всего
ответов
63
60
58
62
61
59
74
60
71
60
628
100
1 В т. ч. из
самой
частой С Г
59
42
58
61
52
44
29
59
54
42
500
80
Примечание. Увеличение числа ответов в некоторых предложениях по сравнению с чизлом испытуемых (60)
объясняется тем, что ряд испытуемых вставил на место пропуска не по одному, а по два слова. Уменьшение числа ответов
вызвано техническими ошибками испытуемых, отказами от ответа. № ответа определяется его частотой, самый частый ответ
имеет JVft 1 и т. д.

Таблица 2
№ п
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
Заданное предложение
Весна и... были в этом
году хорошими
Солнце светило весь
август и... .
Через час или через
... мы подведем итог
С той поры прошло
несколько...
Снег шел каждую ночь
и кажд
Утром восходит солнце,
вечером появляется
луна, а...
Снег выпал не вчера,
а...
С тех пор прошло
несколько ...
Время измеряется не
годами, а...
Секунды и... ценились
в эти минуты на вес
золота
Наиболее частые ответы
и их количество
лето — 40, осень — 11, зима — 8
сентябрь — 39, осень — 5
два (часа) — 41, минута — 6
лет (год) — 37, месяц — 10, день — 5,
неделя — 5
день — 42, утро — 7
ночью — 30, утром — 5
сегодня — 24, несколько дней.. .—16,
неделя... — 12, утром —6, ночью—5,
позавчера — 5
лет (год) — 19, день — 14, месяц —9,
час — 5, неделя — 5
минута — 17, секунда — 14, час —И,
жизнь — 9, век — 6, дело — 6
мгновения — 15, доли секунд —12,
минута — 9, час — 5
В одних случаях, очевидно, выбор ответа диктовался
более жестко (предл. 1), в других — само задание
допускало варьирование ответов (предл. 9).
Таким образом, предсказуемость элементов,
приведенных в эксперименте фраз, оказывает определенное влияние
на распределение различных ответов испытуемыми.
Нужно, однако, подчеркнуть, что во всех предложениях
данного эксперимента с большей или меньшей четкостью
обнаруживается один наиболее частый ответ. Даже в
предложениях третьей группы разрыв между частотой первого и
второго по частоте ответов относительно велик. Нужно
учесть, что вообще предсказуемость лексических
элементов ниже, чем предсказуемость грамматических элементов.
При выборе лексических элементов имеются довольно
широкие возможности варьирования, которые и
используются испытуемыми.
68

Так, например, в предложении 1 три самых частых
слова (лето, осень, зима) были использованы в 59 ответах
из 63. Вместе со словом весна,1 с которым вставляемое
слово соединяется союзом и, эти слова составляют
семантическую группу (СГ) названий времен года. Видимо,
вполне допустимо рассматривать варьирование внутри
этой СГ как выбор иного порядка, чем выбор самой
группы среди других слов. Тогда среднее квадратичное
отклонение о при альтернативной вариации «времена года —
не времена года» составит величину 0,24, т. е. будет
характеризовать очень небольшое отклонение от основного
ответа. Это касается и некоторых других предложений.
Таково предложение 9, отнесенное к третьей группе,
т. е. к группе со значительным разбросом. Из 71 ответа
54 падает на промежутки времени (минута, секунда,
час, месяц, эпоха, столетие, день). Аналогична и картина
в предложении 10. Очень ярко представлена СГ
промежутков времени в предложении 8, где из 60 ответов 59
включают промежутки времени и, следовательно, среднее
квадратичное отклонение а составляет 0,13 (впрочем,
на единственное отклонение падает слово весна,
относящееся к той же CMC, хотя и к другой СГ). Целесообразно
отметить, что предложения-близнецы 4 и 8, давшие на
первый взгляд различную характеристику ответов, при
рассмотрении слов одной СГ как эквивалентных,
демонстрируют весьма малый разброс в ответах (табл. 3).
Большее разнообразие в ответах при дополнении одного из
предложений можно объяснить стремлением избежать в
разных предложениях повторения одного и того же
ответа у части испытуемых. Вообще в экспериментах этого
типа довольно явно происходит отказ от повторяющихся
ответов, стремление избежать стандартности.
Приведенные соображения показывают, что
индивидуальный выбор в психолингвистических экспериментах
рассматриваемого типа в большой мере ограничен и
касается главным образом выбора среди членов одной СГ,
лишь в меньшей мере касаясь выбора среди разных групп.
Из всех 628 ответов, рассматриваемых в этом
эксперименте, на ответы, относящиеся к наиболее частой СГ, падает
500, а на ответы, относящиеся к другим СГ,— 128.
Среднее квадратичное отклонение а при такой
альтернативной вариации составляет уже не 0,5, как при
противопоставлении самой частой лексемы другим лексемам,
69

Т аблица 3
Вставленные слова
лет (год)
месяц
день
неделя
час
минута
столетие
секунда
тысячелетие
время
Итого самая частая СГ
весна
зима
Всего
Предл. 4
37
10
5
5
0
0
1
1
0
1
61
0
1
62
Предл 8
19
9
14
5
5
4
2
0
1
0
59
1
0
| 60
Всего
56
19
19
10
5
4
3
1
1
1
120
1
1
122
ссг = 0,12
а 0,4. Если подходить к предсказуемости лексических
элементов с такой групповой, категориальной позиции,
то очевидно, что она (предсказуемость) значительно
выше, чем индивидуально-лексемная предсказуемость, что
она, по-видимому, приближается к предсказуемости
грамматических категорий.
Другой эксперимент (Б) состоял в том, что в
заданных предложениях предлагалось заменить подчеркнутые
слова другими словами. Как и в эксперименте А,
разброс вариантов ответов в разных предложениях различен
(см. табл. 4 и 5). Так, в предложении 1 на самый частый
ответ пришлось около двух третей всех ответов. В пред-'
ложении 2 — половина. В предложениях 3 — 5 —треть.
В предложениях 6—8 —четверть. В предложениях
9—10— одна пятая. Очевидно, таким образом, что
варьирование ответов в разных предложениях зависит от
характера самих предложений, от возможностей
варьирования языкового материала.
70

Таблица 4
.TV*
п
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
Заданное предложение
В сентябре начинается
листопад
До старта остается 14 секунд
Наступает летнее утро с
порывистым ветром
Несмотря на позднее время,
библиотека работала
В следующий четверг будет
культпоход в кино
За истекшие сутки погода
изменилась
Там, где в прошлом году была
рожь, теперь лежал
скошенный овес
Чем же я могу заполнить
день?
Петр любил говорить о
будущем нашего города
Первые полеты спутников
ознаменовали начало новой
космической эры
Всего
В % к общему числу случаев
1
38
22
22
19
19
17
17
15
12
12
193
35
2
8
4
16
17
10
14
9
14
10
10
112
20
3
3
4
5
5
9
5
7
3
9
8
58
10
Количество
4
2
3
2
3
8
4
5
3
3
4
37
7
5
1
2
1
2
3
3
3
3
3
4
25
4
6
1
1
1
1
2
3
3
2
2
4
20
4
случаев
7
1
1
1
1
2
3
2
2
2
2
17
3
8
1
1
1
1
1
1
2
2
2
2
14
3
ответа №
9
1
1
1
1
1
1
2
2
1
2v
13
2
10
1
1
1
1
1
2
1
1
2
11
2
11
1
1
1
1
1
2
1
1
1
12
10| 9
2
2
13—14
1
1
1
4
3
5
12
8
?5
6
Всего

ответов
60
39
54
54
58
58
58
54
59
60
554
100
В том числе из
самой
частой сг
43
37
42
36
29
40
42
35
26
26
356
64
CMC
времени
54
37
50
45
57
56
58
34
26
26
452
81

Таблица 5*
№п
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
Заданное предложение
В сентябре начинается
листопад
До старта остается 14 секунд
Наступает летнее утро с
порывистым ветром
Несмотря на позднее время
библиотека работала
В следующий четверг будет
культпоход в кино
За истекшие сутки погода
изменилась
Там, где в прошлом году была
рожь, теперь лежал
скошенный овес
Чем же я могу заполнить день?
Петр любил говорить о
будущем нашего города
Первые полеты спутников
ознаменовали начало новой
космической эры
Наиболее частые ответы
и их количество
осенью — 38, в октябре — 8
минута — 22, время — 4, час —4
день — 22, вечер — 16, осень—5
час — 19, день — 17, утро — 5
неделя — 19, день — 10,
завтра — 9, воскресенье — 8
день — 17, время — 14, неде- в
ля — 5
раньше — 17, год тому
назад —9, когда-то — 7,
недавно—5'
вечер — 15, время — 14
красота — 12, прошлое — 10,
настоящее — 9
эпоха — 12, век — 10,
освоение космоса — 8
* В таблицу не включены приводившиеся в ответах прилагательные
Любопытно, однако, что в эксперименте Б разброс
вариантов ответов больше, чем в эксперименте А. По
всем 10 предложениям на самый частый ответ
приходится 35% всех ответов, в то время как в эксперименте А
приходилось 49 %. Три самых частых ответа встретились
в материале всего опыта в 65% случаях (в эксперименте
А — в 76%). Больше и количество разных вариантов
ответов. Максимальное количество разных вариантов
ответов — 24, а в эксперименте А — 19. Если
рассмотреть результаты опыта Б не по индивидуальным
лексемам, а по СГ, то оказывается, что на
господствующую СГ во всех десяти предложениях приходится 64%
всех ответов (в эксперименте А — 80%), среднее
квадратичное отклонение в в этом случае составляет 0,5, в то
время как в эксперименте А оно составляло 0,4. Если
ответы в этом эксперименте распределить не по господству-
72

ющимСГ, а по господствующей семантической
микросистеме, то окажется, что на эту микросистему (СМ
времени) падает 81% всех ответов, среднее квадратичное
отклонение з в этом случае 0,4 (в эксперименте А
соответственно 89% и а = 0,3).
Таким образом, в эксперименте Б отклонение от
наиболее частого варианта ответа от господствующей СГ и
CMC больше, чем в эксперименте А. Это, по-видимому,
может быть объяснено тем, что наиболее частый вариант
ответа, собственно говоря, уже был заложен в самом
задании. В отличие от эксперимента А здесь требовалось не
просто вписать наиболее подходящее по мнению
испытуемого слово, но заменить уже приведенное в задании
слово некоторым другим. Очевидно, что если бы это уже
приведенное в задании слово рассматривалось как наиболее
частый ответ испытуемого (в данном случае
экспериментатор и есть испытуемый), то картина разброса ответов в
эксперименте Б значительно изменилась бы. Общее число
ответов, очевидно, составило бы тогда вдвое большую
величину, а наиболее частый ответ был бы употреблен в
50% случаев, соответственно второй по частоте ответ
был бы употреблен в 17% случаев, а третий — в 10%,
так, как в эксперименте А (соответственно 49 %, 16%, 11%).
Число ответов из господствующей СГ составило бы 80%
(как и в эксперименте А). Это показывает, по-видимому,
относительную стабильность в разбросах ответов в
качественных синтагматических опытах. Разброс, вариация
ответов в этих опытах происходит прежде всего в
пределах СГ, а затем в пределах CMC, лишь в малой мере
касаясь выбора слов^из других семантических совокупностей.
Таким образом, индивидуальное, специфическое
проявляется в психолингвистических опытах этого типа
в выборе наиболее подходящей из эквивалентных
единиц. В известном смысле, конечно, любые единицы,
которые могут быть включены в одно и то же место
некоторого контекста можно рассматривать как эквивалентные
(ср. предложение 9 эксперимента Б «любил говорить о
будущем /красоте/ настоящем/ прошлом нашего города».
Однако из грамматически эквивалентных слов
выбираются прежде всего эквивалентные не только для
данного контекста, но и для других случаев. В этой
эквивалентности и проявляется, очевидно, семантическая бли-
73

зость слов, естественная при выборе слова для вставки
или замены некоторого элемента данного контекста.
Элементы данного контекста накладывают более или
менее значительные ограничения на выбор включаемых
в контекст слов. Так, к примеру, в эксперименте А в
предложении 1 «Весна и ... были в этом году хорошими»
соединительный союз и указывает на то, что заданный
элемент весна и наново включаемый должны быть
однородными, а однородность характерна прежде всего для
членов одной СГ, т. е. в данном случае для слов весна,
лето, осень, зима. Весна уже использована в предложении,
остальные три члена СГ и составляют подавляющее
большинство ответов (95%). В предложении 8 этого же*
эксперимента «С тех пор прошло несколько ...»
контекстом подсказывается не только форма — родительный
падеж множественного числа добавляемого слова, но и
принадлежность этого слова к CMC времени (она
определяется выражением «С тех пор...», ср. совершенно иное
требование к включаемому слову, если бы предложение
начиналось так: «Мимо него...»). Тем, что включаемое
слово связано со словом несколько, определяется его счетность
и отбрасываются несчетные существительные CMC
времени, отбрасываются также нулевые по
продолжительности элементы CMC. Наиболее вероятным включаемым
элементом является элемент, характеризуемый
признаком мерности, такими элементами являются
названия промежутков времени (секунда, час, месяц и
т. д.), названия месяцев и названия дней недели,
возможно также использование названий времен года и
времен суток. Мало вероятно включение элементов,
обозначающих очень малые неопределенные промежутки (мо-
мент, мгновение, миг), большие неопределенные
промежутки времени (эра, эпоха), нефиксированные отрезки
времени (сезон, период). И действительно, ответы в 98%
случаев содержат слова СГ промежутков времени: год
(лет), день, месяц и т. д., лишь в одном случае
использовано название времени года. Все ответы относятся к CMC
времени.
К чему же сводится в данных случаях
индивидуальный выбор? Он относится главным образом к
использованию того или иного члена довольно легко
предсказуемой, как это было показано, СГ. И здесь, конечно
контекстом накладывается определенное ограничение. Ис-
74

пользование в задании слова пора, а, например, не слова
момент («С того времени...») к тому же в форме
множественного числа серьезно уменьшает вероятность
употребления названий малых промежутков времени {секунда,
минута, возможно также, час). Разговорность
конструкции уменьшает вероятность использования
неразговорных слов сутки, декада, квартал. Относительно мало
вероятными являются, по-видимому, слова пятилетка,
столетие и т. д. Остаются вероятными слова день, месяц,
неделя, год. Они действительно и используются в ответах
испытуемыхэ. Впрочем, отдельные испытуемые
употребили в своих ответах и такие слова, как час, минута,
столетие, тысячелетие. Аналогична и картина ответов в
предложении 4 того же эксперимента. Итак, можно
убедиться, что в рассмотренных примерах выбор слов
испытуемыми весьма и весьма ограничен. Индивидуальность
испытуемого, главным образом, проявляется в
использовании того или иного члена наиболее вероятной СГ.
Несколько больше выбор в предложении 9 «Время
измеряется не годами, а...». Здесь противительный союз
а указывает на противопоставление, вместо года
предлагается в сущности указать другую единицу измерения
времени. Можно предвидеть три направления решения
этой задачи. 1) Предлагается единица измерения времени,
значительно меньшая, чем год {минута, секунда, час и
др). 2) Предлагается единица измерения времени,
большая чем год {век, столетие, тысячелетие, эпоха). В
обоих этих случаях должны быть использованы слова той
же СГ; действительно, из 71 ответа 54 падает на СГ
отрезков времени, в том числе: 42 — минута, секунда, час;
8 — век, столетие, эпоха; 4 — месяц, день. 3) Единице
измерения времени году может быть противопоставлено
невременное понятие при переносном понимании фразы
«Время измеряется...». Действительно, 17 ответов испы-
3 Интерес в этом отношении представляет тезаурусный метод
подбора эквивалентов при машинном переводе, построенный на том,
- что сначала разыскиваются необходимые «ветви семантического
дерева», а затем отбираются наиболее частые, пригодные для
данного контекста слова данной «ветви». См: М. Мастерман.
Тезаурус в синтаксисе и семантике; Изучение семантической
структуры текста для машинного перевода с помощью
языка-посредника. «Математическая лингвистика». М., 1964, стр. 160—176
и 177-213.
75

Уемых — это слова: жизнь, дело, опыт и др. Таким обра-
°м, в этом случае испытуемый должен прежде всего
выбрать СМС,йт. е. семантический ключ ответа. Выбрав
этот ключ по альтернативе «время — не время»,
испытуемый должен выбрать СГ; если при первом выборе
избрана CMC времени, то выбор ограничивается СГ
промежутков времени. Испытуемый далее выбирает способ
противопоставления году по характерному признаку данной СГ
включенности, величины, т. е. выбирает единицу,
большую или меньшую года. Далее возможности выбора
оказываются уже небольшими. Таким образом, индиви-*
дуальность испытуемого в этом случае проявляется
больше, чем в предыдущих рассмотренных предложениях/
однако и здесь она весьма ограничена определенными
рамками.
При исследовании CMC времени легко могут быть
устранены ответы, содержащие слова, которые не
относятся к этой CMC, а данные о частоте выбора тех или
иных членов CMC времени могут расцениваться как
некоторые вероятностные показатели «подходящести» слов
к данному контексту и употребительности (вероятности
употребления) в нем тех или иных (тех, а не иных)
членов CMC.
Таким образом, соотношение индивидуального опыта,
заключенного в выборе того или иного ответа и
коллективного языкового опыта, определяющего выбор тех или
иных CMC, СГ или лексем, не только не противоречит,
но способствует выявлению языковых закономерностей,
позволяет устранить элементы случайного у отдельного
испытуемого, увидеть в этом случайном отражение
закономерного, присущего языковому коллективу.
Следует лишь учитывать, что при синтагматических
качественных опытах вполне возможны некоторые вариации
ответов и поэтому надежность и ценность, полученного
экспериментом материала, должна обеспечиваться
проведением эксперимента с некоторой достаточно большой
группой испытуемых. Величина группы испытуемых
определяется в значительной мере характером языкового
материала, подвергаемого в данном случае обследованию.
Согласно формуле
76

где t — коэффициент, определяемый задаваемой
вероятностью правильности полученных результатов, р —
вероятность наиболее частого ответа и Д — желаемая
точность, может быть вычислено число испытуемых п,
обеспечивающее соблюдение указанных условий. При
уровне вероятности 90%, допустимой ошибке 10% и
наименее выгодном соотношении самого частого ответа (р =
= 0,5) число испытуемых составляет 60 — 70 человек.
Такое число испытуемых, очевидно, обеспечит отражение в
сумме их индивидуальных ответов коллективной
языковой интуиции.

П. «СИТУАТИВНАЯ ГРАММАТИКА»:
СТРУКТУРА ДЕНОТАТА
И СТРУКТУРА ЗНАЧЕНИЯ
СЕМАНТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА СЛОВА
КАК КОМПОНЕНТ
СЕМАНТИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЫ
ВЫСКАЗЫВАНИЯ
В. Г. Гак
В последние годы советское и зарубежное
языкознание все большее внимание уделяет анализу
семантической структуры слова. Разрабатываются разнообразные
методики анализа семантической структуры, связывающие
ее с морфологическим строением слова, его синтаксическим
употреблением, либо исходящие из семантического
анализа всей лексико-семантической группы, в которую
входит данное слово. Одни семасиологи придерживаются
аналитического метода, выводя семантические
компоненты на основе сравнения лексических единиц, другие
используют противоположный, синтетический метод,
исходя из априорно устанавливаемых семантических
категорий (параметров) и их подразделений, сочетание которых
и определяет семантическую структуру данного слова.
В одних случаях сопоставления лексем ограничиваются
рамками одного языка, в других — сравниваются лексемы
двух и более языков.
Но при всем своем разнообразии применяемые методы
семантического анализа слова имеют одну общую
особенность: семантическая структура слова определяется как
элемент лексической системы в языке, а не в речи, не в
конкретной реализации.
Однако если мы хотим постичь де только структуру,
но и функционирование языкового знака, мы должны
принимать во внимание все три стороны известного
78

* семантического треугольника, показывающего отношения
между означающим (слово как совокупность фонем или
графем), означаемым, или сигнификатом (понятие,
выражаемое в слове), и обозначаемым, или денотатом
(предмет, экстралингвистический элемент, на который
указывает слово).
При анализе структуры слова как элемента языковой
системы можно ограничиться лишь отношением
значения, т. е. отношением означающего к сигнификату. Эти
отношения постоянны для данной единицы на данном
синхронном срезе языка. При анализе семантики слова
в реализации, в речи, на первый план выступают
отношения обозначения, т. е. отношения между знаком
(означающее --I- означаемое) и денотатом. Эти отношения
непостоянны, поскольку при выражении мысли в речи
один и тот же денотат может быть подведен под
различные понятия и, следовательно, получить различное
словесное обозначение1. Итак, языковый знак меняет свою
сущность в зависимости от угла зрения:
рассматриваемый в системе, он представляет собой отношение
означающего к означаемому (сигнификату), но в реализации,
в конкретных высказываниях, он уже должен
рассматриваться как отношение означающего к обозначаемому,
точнее отношение «означающее/сигнификат» к денотату.
Это недостаточно учитывал Ф. Соссюр. Определяя
языковый знак как отношение «означающее/сигнификат»
(«концепт», понятие), он вместе с тем при анализе слов
в конкретных высказываниях трактовал знак
фактически как отношение слова к денотатам (предметам).*В*связи
с этим вся проблема так называемой произвольности
языкового знака у Соссюра получает непоследовательное,
двойственное освещение, что проницательно подметил
Э. Бенвенист2.
Ввиду того, что одна и та же реальность (ситуация)
может быть обозначена разными языковыми средствами,
нельзя говорить на языке, зная только его систему,— нуж-
Ср. у Э. Косериу: «Конкретное обозначение (определенного
объекта) есть факт «речи», тогда как значение есть факт «языка»
(технических средств речи)» (Е. Coseriu. Structure lexicale et
enseignement du vocabulaire. «Les theories linguistiques et leurs
applications».— AIDELA, 1967, стр. 43).
E. Benveniste. Nature du signe linguistique. «Proble-
mes de linguistiqUe generale». Paris, 1966, стр. 54.
79

но знать нормы применения этой системы, согласно
ситуациям и контекстам3. Таким образом, первостепенное
значение приобретает анализ семантической струк-
туры высказывания, описывающего данный
отрезок ситуации, и слова как компонента высказывания.
В основе лексико-семантической организации
высказывания лежит отбор и наименование элементов
ситуации (дискретно выделяемых говорящим привое-
приятии ситуации предметов, процессов, их признаков).
Элемент ситуации характеризуется определенными
свойствами (аспектами).
Анализ психологии восприятия показывает, что
среди свойств предмета наблюдатель выделяет одно или
небольшое число свойств* или совместимых признаков в
качестве наиболее информативных. Некоторые из этих
свойств он превращает в оперативные единицы восприятия.
Процесс выделения признаков может быть более или
менее осознанным, нередко он объясняется «активной
доминантой сознания», «установкой»'. Например, при
восприятии некоторого движения может быть выделен
признак «Способ передвижения», либо «направление движения»,
либо оба признака (аспекта) одновременно. Каждый
аспект воспринимается по его различительной
черте (например: способ передвижения — шаг или бег
и т. п.; направление движения — приближение или
удаление и т. п.). Различительные черты внутри данного
аспекта несовместимы. Выделяемые при восприятии
денотата различительные черты аспектов и кладутся в
основу его наименования.
Структуре ситуации, отражаемой в высказывании,
соответствует структура плана языкового содержания
(семантический уровень) и структура плана языкового
выражения (лексический уровень).
На семантическом уровне аспекту соответствует с е-
мантическая категория, различительной
черте — семантический компонент (сема). В целом же
элементу ситуации соответствует совокупность сем —
3 Е. Coseriu. Указ. соч., стр. 42.
4 См.: В. П. Зинченко. Теоретические проблемы восприятия.
«Инженерная психология». Под ред. А. Н. Леонтьева, В. П.
Зинченко, Д. 10. Панова. М., 1964; Л. Ф. Ф а т к и и.
Статистический анализ процессов восприятия.— Там же.
80

семантема. На лексическом уровне семантема
представлена лексемой, тогда как сема может быть
репрезентирована особой морфе м-о й. Так, в глаголе
приходить префикс при- обозначает сему~«приближение»
(семантическая категория «направление движения»),
корневая морфема -ход- сему «пешком» (семантическая
категория «способ передвижения»), которые отражают
соответствующие аспекты (признаки) данного движения.
Семантема обладает иерархической организацией,
включая общие семы родового значения («архисемы») и
дифференциальные семы видового значения.
Путем присоединения к исходной семантеме новых сем
создаются новые семантемы и новые слова с иным
значением. Так, объединяя семы «передвигаться» (а), «пешком»
(б), «приближаться» (в), «медленно» (г) можно породить
семантемы: (а-б) «идти»; (а-б-в) «прийти»; (а-б-в-г)
«притащиться». В речи, как отмечалось выше, один и тот
же элемент действительности может быть обозначен
исходя из его разных аспектов и, следовательно, получить
разные наименования. Например: Он часто ходит (а«б)
сюда и Он часто приходит (а-б-в) сюда. Переход от
наименования одной семантической структуры к
наименованию другой семантической структуры может
рассматриваться как семантическая тра неф о р м а-
ц и я, подобно тому, как переходы от одной
грамматической структуры к другой также называются
трансформациями. Представляет несомненный научный интерес
определить теоретически все возможные виды
семантических трансформаций подобно тому, как исчисляются
синтаксические трансформации фраз.
В истории языкознания, особенно в исторической
семасиологии, изменения наименования изучались в связи
с изменением значения слов, причем отмечались десятки
разновидностей этих семантических изменений. Одним из
существенных недостатков многих исследований
является смешение семасиологического аспекта с
ономасиологическим, который нас специально здесь интересует.
Другим, еще более важным недостатком является
смешение причин, результатов и самих типов (форм) смены
названий. Причины семантических трансформаций могут быть
логическими, психологическими,
культурно-историческими и др. Особый аспект проблемы составляет резуль-
81

тат переименования (возникновение нового значения,
нового слова и т. п.). Что же касается типов
семантических изменений при переименовании, то
поскольку обозначаемый предмет остается прежним,
изменение наименования объясняется взаимосвязью
понятий, которые в сознании говорящего могут
соотноситься с одним и тем же отрезком действительности. Таким
образом, в основе переименования (семантических
трансформаций), также как и (в семасиологическом плане)
в основе изменений значения, таких как, например,
расширение, сужение, различные виды переноса, лежат
формально-логические закономерности мышления, отношения
между понятиями •?. И хотя эта точка зрения,
выдвигавшаяся в лингвистике еще со времен Бреаля и Дар-
местетера, находит возражение у некоторых
семасиологов 6, чем глубже методы структурной лингвистики и
понятия общей семиотики проникают в семантику, тем
очевиднее становится правильность многих определений
классической семантики и риторики, которые лишь
следует переосмыслить в терминах структурной
лингвистики 7.
Так, Л. Прието, изучая связи означаемых с позиций
общей семиотики, обнаруживает два типа отношений:
включение (расширение и сужение) и пересечение
(метафора и метонимия) 8. Р. Якобсон метафору и
метонимию (отношения сходства и смежности) связывает с
парадигматическими и синтагматическими отношениями в
языке, которые проявляются как в различных сторонах
речевой деятельности (например, в поэтическом
творчестве), так и в нарушениях ее (например, в разных видах
расстройств речи) 9. С. Ульман все типы семантических
изменений сводит к отношениям сходства и смежности10.
См.: Р. А. Б у д а г о в. К проблеме устойчивых и подвижных
элементов в лексике. «И.зв. АН СССР», ОЛЯ 1951, вып. 2, стр. 112.
6 См.: R. G u i г a u d. La semantique. Paris, 1955, стр. 44; В. А. Зве-
гинцев. Семасиология. М., 1957, стр. 13.
См.: R. В а г t h e s. Rhetorique de l'image. «Communications»,
1964, № 4, стр. 50 (note), J. Dubois, etc. Rhetorique genera-
le. Paris, 1970.
8 L. P r i e t o. Messages el signaux. Paris, 1966, Ch. VII.
9 R. Jakohson, M. Halle. Grundlagon der Sprache. Berlin,
1960, стр. 65.
10 S. Ullmann. Principles of Semantics. Glasgow, 1951.
82

Т. Себеок в семантических сдвигах усматривает либо
фигуры субституции сем, либо фигуры добавления сем п.
Таким образом, расширение й~ сужение, метафора и
метонимия предстают как общие законы языковой
семантики и ономасиологии, отражающие самые общие
семиотические законы.
Поскольку в основе семантических изменений
наименования (семантических трансформаций) лежат
формально-логические отношения между понятиями, определить
(исчислить) семантические трансформации можно,
исходя прежде всего из типов этих связей, отражающих
ассоциации, способные возникнуть в сознании человека.
В логике отмечается пять основных отношений
между понятиями1'2: равнозначность (совпадение объемов
двух понятий), внеположенность или исключение, конт-
радикторность, подчинение или включение,
перекрещивание или пересечение. Им соответствуют пять основных
семантических процессов и типов трансформации
наименования ]3.
1. Отношению равнозначности
соответствует лексико-семантическая синонимия. На
семантическом уровне при этом имеет место сохранение всех
семантических компонентов, к которым добавляется
дополнительный ах (он относится к а как видовое понятие
к родовому): А -а -+А -а-аг. Компонент ах
расценивается как нерелевантный в данной ситуации, так что
описание последней остается адекватным с точки зрения
обозначаемых денотатов. На лексическом уровне _в речи
синонимическое преобразование может выражаться либо
в синонимической замене (учитель —►■ педагог), либо в
замене слова словосочетанием (учитель —>• школьный
работник).
2. Отношения внеположенности лежат в
основе процесса смещения, т. е. использования для
наименования данного понятия названия смежного
понятия в пределах одного родового понятия. Подобного
рода смещения часты в исторической семасиологии, на-
Цит. по: Т. Т о d о г о v. La description de la signification en
litterature. «Communications», 1964, № 4, стр. 35.
Д. П. Горски и. Логика. М., 1963, стр. 54 и ел.
Заглавная буква — архисема (родовое понятие), строчная —
дифференциальная сема.
83

пример: лат. Ъисса 'щека'—>- фр. bouche 'рот'. На
семантическом уровне такое изменение наименования
интерпретируется как замена сем в пределах одной
семантической категории, что ведет к замене членов семантической
парадигмы в пределах одной лексико-семантической груп-^
пы (А -а ->• А-б). В речи смещение наблюдается лишь в
том случае, когда данное слово соотносится с денотатом
не непосредственно, а в составе словосочетания. Не
случайно смещения особенно характерны для
фразеологических единиц, где они являются регулярным способом
формирования вариантов u. o
3. Отношения контрадикторности лежат
в основе антонимии. На семантическом уровне об-«
разование антонима можно объяснить как замену
семантического компонента другим семантическим
компонентом противоположного значения (А-а-^А-а). В
исторической семасиологии контрадикторные отношения
понятий объясняют развитие у слова противоположных
значений — энантиосемию. В речи антонимы могут
заменять друг друга лишь внутри более крупного целого,
например: Он остался-+■ Он не ушел.
4. Отношения подчинения понятий
порождает два противоположно направленных семантических
процесса: расширение или сужение. Переход
от родового понятия к видовому в семантике приводит
к сужению, переход от видового к родовому создает
расширение. На семантическом уровне расширение
предстает как устранение некоторых дифференциальных сем,
выражающих в значении слова уточнения
идеографического, стилистического или эмоционального
характера (А-а —>• А). Сужение, напротив, сводится ко
включению в семантему некоторых компонентов такого же
свойства (А ->■ А-а).
В речи расширение сводится к замене слова узкого
значения словом широкого значения, стилистически или
эмоционально окрашенного слова словом нейтральным.
Сужение — обратный процесс.
5. Отношение перекрещивания представ- .
См.: В. Г. Гак, Я. И. Рецкер. О французской фразеологии
и французско-русском фразеологическом словаре. «Французско-
русский фразеологический словарь». М., 1963, стр. 12.
84

»ляет собой логическую основу семантического процесса
переноса, который существует в двух
разновидностях: перенос по сходству (метафора) и перенос по
смежности (метонимия).
На семантическом уровне перенос принимает форму
устранения или замены архисемы при сохранении
дифференциальной семы, которая становится исходной
семой наименования. Метафорический перенос может быть
интерпретирован как симметричное отношение двух
наименований с заменой архисем: 15 А-б трус (А
—«человек», б —«трусость»)—»- Б -в заяц (Б —«трусость», в
—«заяц»). При метонимическом переносе основная сема
одного слова выступает как компонент другого слова.
Семантические отношения имеют асимметричный вид: А-б
флейтист (А —«музыкант», б —«флейта»)-*- Б флейта.
Универсальность семантических трансформаций,
основывающихся на операциях с понятиями,
подтверждается психолингвистическими экспериментами, а также
тем, что они обнаруживаются всюду, где имеет место
изменение наименования. Последнее наблюдается при
переходе от одного языка к другому (перевод), от одного
синхронного среза языка к другому (историческая
семасиология), от одного стиля языка к другому (поэзия,
арго, техническая терминология и т. п.); а также внутри
одного языкового кода при повторном наименовании.
Рассмотрим вкратце данные этих наблюдений.
Психолингвистические
эксперименты. В разных странах проводились
психофизиологические эксперименты с целью «объективного
исследования тех смысловых связей, которые реально
возбуждаются у человека тем или иным словом» 16. Несмотря на
разнообразие использованных методик, эксперименты
позволили объективно установить бессознательные связи
между словами, а следовательно, и во многих случаях
Ср. описание процесса метафоризации в кн.: A.- J. G г е i-
m a s. Semantique structurale. Paris, 1966, стр. 134, а также в
статье: 10. И. Левин. О некоторых чертах плана содержания
в поэтических текстах. «Структурная типология языков». М.,
1966, стр. 213—215.— Оба анализа восходят к работам
Ю.Тынянова по поэтическому языку.
О. С. ВиноградоваиА. Р. Лурия. Объективное
исследование смысловых связей. «Тезисы конференции по машинному
переводу». М., 1958, стр. 33.
85

связи выражаемых этими словами понятий. Так, Вудроу-
и Лауэлл 17 выявляют 21 тип словесных ассоциаций.
Если исключить рубрики «Ассонанс» (основан на звуковых
сближениях, а не на связи понятий) и «Прочие», то все
остальные ассоциации распределяются между теми пя-£
тыо категориями, о которых говорилось выше:
1. Сходство (синонимия): темный — черный;
недомогание — болезнь, гора — холм;
2. Соподчиненность (смещение): стол — стул
(мебель); дом — сарай (постройки);
3. Контраст (антонимы): темный — светлый; болезнь —
здоровье, глубокий — мелкий;
4. Расширение: стол — мебель; дом — сооружение]
-и сужение: фрукт — яблоко;
5. Перенос — обычно метонимический: причина —
следствие (болезнь — смерть), часть — целое (стол —
ножка, солдат — армия); предмет — материал (стол —
дерево, лампа — стекло), действие — объект (вбивать —
гвозди), действователь — объект (паук — паутина) и т. п.
Метафорических переносов в явной форме
эксперименты не вскрывают. Однако в потенциальной форме
они представлены в ассоциациях, где слово-стимул и
слово-реакцию можно связать союзом как: гора — высокая
(высокий как гора); темный — ночь (темно как ночью).
Теория и практика перевода. Ж.-П.
Вине и Ж. Дарбельне 18 отмечают в переводах изменения
точки зрения, аспекта, нередко и категории мысли,
которые они называют модуляциями. Они насчитывают
десяток модуляций в лексике (при сравнении внутренней
формы слов и устойчивых словосочетаний) и при
организации высказывания. Классификация их страдает
нечеткостью, одни и те же примеры относятся и к
«лексике» и к «высказыванию», количество и характер
модуляций не исчислены, т. е. нельзя сделать вывода, упоминают
авторы все возможные модуляции или нет. Но если
проанализировать с нашей точки зрения их примеры, мы
обнаружим почти все отмеченные нами типы связи между
понятиями: смещение (в пределах словосочетаний, на-
17 Цит. по: G. A. Miller. Language and Communication. N. Y.,
1951.— Для большей наглядности примеры приводим в русском
переводе.
18 J.-P. Vinay , J. Darbelnet. Stylistique comparee du
francais et de l'anglais. Paris, 1958, стр. 11, 51, 88-90, 233-241.
86

пример, Indian ink—> encre de Chine); контраст (Forget it ->■
->Apy pensez plus), расширение и сужение, различные
типы переносов.
Обобщая переводческую практику, Я. И. Рецкер19
отмечает следующие закономерные соответствия
слов-понятий, обнаруживающиеся в переводах при невозможности
использовать межъязыковые эквиваленты: 1) аналоги
(выбор одного из возможных синонимов); 2)
конкретизация недифференцированных и абстрактных понятий;
3) логическое развитие понятий (замена причины
следствием и т. п.); 4) антонимический перевод. Эти замены
точно совпадают с отмеченными нами типами логических
отношений понятий: равнозначностью (синонимией),
сужением, метонимическим переносом, заменой по
контрасту (антонимией).
В этом перечне отсутствует лишь прием смещения, но
и такого рода замены обнаруживаются в переводах,
когда в пределах широкого контекста предметная
отнесенность слова оказывается второстепенной и на первый
план выдвигаются коннотации, заставляющие
переводчика замещать данное понятие соподчиненным в
пределах той же лексико-семантической группы 20.
Историческая семасиология. Как
отмечалось выше, если проводить четкое различие между
формами семантических изменений и их причинами
(например «табу», «эвфемизмы» и т. п.), то^~брмьг-измБнений
значений слов соответствуют логическим отношениям
понятий: вытеснение одного синонима другим, смещение,
энантиосемия, расширение или сужение, метафорический
или метонимический перенос. Так называемые
ухудшение или облагораживание значения могут
рассматриваться как особые случаи расширения или сужения
(устранение или добавление дополнительных сем).
Подсистемы языка. Между
общеупотребительным нейтральным обозначением денотата и его обо-
19 Я. И. Р е ц к е р. О закономерных соответствиях при переводе на
родной язык. «Теория и методика учебного перевода». М., 1950.
20 См., например, замену сосны кедром или дубом при переводе
известного стихотворения Г. Гейне; Л. В. Щ е р б а. Избранные
работы по русскому языку. М., 1957, стр. 98. См. также анализ
подобных примеров из перевода стихотворения В. Гюго «Genio
libri» в кн.: Е. Э т к и и д. Поэзия и перевод. М., 1903, стр. 69—
70.
87

значением в каком-либо функциональном стиле речи
нередко обнаруживаются семантические отношения,
соответствующие упомянутым отношениям между
понятиями. Вот несколько примеров из французского арго21, орё-
rer (agir, синонимы), operer (depouiller, в
ономасиологическом плане — расширение); ecluser (boire, сужение);
aile (bras, смещение), pipe (cigarette, смещение); denh
(crochets, метафора), cri (danger, метонимия).
Поиски нового обозначения денотата занимают
большое место в сознательном поэтическом творчестве. С
точки зрения семантической поэтические приемы сводятся
к тем же изменениям наименований: выбор более точного
слова из синонимического ряда, конкретизация
обозначения (сужение), обозначение «от противного», т.е. сближение
противоположных понятий (на этом приеме часто
основана ирония) и, наконец, метонимические и метафорические
переносы.
Изменение наименования в речи.
Нередко в речи говорящий указывает на уже упомянутый
предмет, давая ему, однако, иное, несобственное
обозначение. Последующее обозначение можно
интерпретировать как семантическую трансформацию первого.
Первую ступень такого «переименования» можно видеть в
тех случаях, когда говорящий подыскивает слово, так
как от него «ускользает» прямое обозначение данного
элемента ситуации. Это случайное наименование обычно
находится в отношении метонимии с прямым обозначением
предмета (действия). Вот пример из записей французской
разговорной речи, осуществленных
научно-исследовательским центром CREDIF 22.
— Le verre, on ne met pas ga sur un... une chaleur (Cs,9).
Говорящая искала слово мужского рода (un objet qui...
'что-нибудь горячее'), но не найдя его, прибегла к
метонимическому обозначению, заменив название предмета,
обладающего определенным качеством, названием самого
этого качества.
21 Примеры взяты из словаря: A. Le Breton. Langue verle
et noirs desseins. Paris, 1960.
22 Об этих записях см.: G. Gouge nheim, R. Michea, P,
Riven c, A. Sauvageot, L'elaboration du francais fonda-
mental. Paris, 1964.— Нами приводятся примеры из
неопубликованных записей, хранящихся в центре CREDIF.
88

Нередко говорящий себя как бы исправляет, либо
уточняет сказанное. При переходе от первого
наименования ко второму происходит сужение или расширение
понятия, но еще более характерны метонимические
переходы. Метонимическое обозначение употребляется как
более краткое, обычное в данной среде, затем, из
опасения остаться непонятым, говорящий разъясняет
сказанное при помощи прямого наименования. Например:—
Parmi ses manifestations typiques le filtre, plus exacte-
ment, le cafe-filire (DC, 223).— Ma femme, elle prepare
pour le lendemain le repas, quoi, puisque je prends une
gamelle, enfin, femporte топ repas (Cs, 107).— Сest un
pays d'industrie, la-bas, on fabrique la chaise.— La
chaise?— La chaise, oui, les sieges, que Ton s'assoit. Toutes
les femmes font la canne par la, vous savez, on canne les
chaises (Cs, 9). Дословные переводы обозначений в двух
последних примерах: 'Я беру котелок' (метонимия) ->■
'Я беру с собой завтрак' (прямое обозначение); 'Все
женщины занимаются тростником' (метонимия) ->■ ...
делают стулья из тростника' (прямое обозначение). В других
случаях, наоборот, от прямого обозначения
говорящий переходит к устойчивому фразеологизму
метонимического характера:— En somme, les enfants sont de trois
manages?— De trois lits comme on dit, trois lits (Cs, 12).
Дословно: 'Дети от трех браков?— От трех постелей, как
говорят, от трех постелей'.
В литературно обработанной речи наименование
одного и того же денотата нередко варьируется, причем
обычно при помощи тех же средств: синонимов,
расширения или сужения (более широкий термин после более
узкого или наоборот), различных переносных обозначе-
. НИИ.
Итак, повсюду, где речь идет о семантических связях
> слов, об изменении значения слов или замене названий,
выступают одни и те же закономерности преобразования,
определяемые логическими отношениями понятий. ДяпГ
приемов неравномерно представлены в разных сферах.
Например, отношения соподчиненности часто
наблюдаются в психолингвистических тестах, обычны в
исторической семасиологии, но выступают скорее как исключение
в переводах и поэтическом творчестве. Метафорические
переходы, редкие в практике перевода, оказываются
очень распространенными в межстилевом лексическом
89

обмене и в поэтике. Наиболее распространенным
отношением является, по-видимому, метонимическое
отношение по смежности (целое — часть, действие —
орудие; субъект — действие; содержащее — содержимое;
причина — следствие и т. п.). Метонимические
отношения отражают устойчивые связи между предметами, свя1
зываемые ими элементы нередко обозначаются в
пределах одного высказывания, вследствие чего метонимия
играет огромную роль в структурно-семантической
организации последнего.
С точки зрения обозначения денотата отмеченныев
трансформации неравноценны. Языковые единицы,
находящиеся в отношениях исключения и контрадиктор-»
ности, обозначают понятия, объемы которых не
соприкасаются, вследствие чего они могут обозначить один и тот
же денотат только в рамках единиц более высокого
уровня. Языковые единицы, находящиеся в отношениях
равнозначности, включения или пересечения с полностью
или частично совпадающими объемами понятия, могут
быть использованы для самостоятельного обозначения
одних и тех же денотатов.
Не случайно именно эти отношения между
означающими Л. Прието и считает, как отмечалось выше,
типологической характеристикой языка как семиотической си
стемы.
В речи семантика отдельного слова вступает во
взаимодействие с семантической структурой всего
высказывания. Семы данного слова могут присутствовать в
семантеме других компонентов высказывания, а также
подсказываться ситуацией и, следовательно, не
проявляться совсем. В связи с этим к пяти видам семантической
трансформации, рассмотренным выше, ъи уровне речи
добавляются другие, которые мы кратко рассмотрим.
1. Перераспределение
семантических компонентов (а + б ->- а-б). В
психолингвистических экспериментах, проведенных Н. И. Жин-
киным 23, одну и ту же воспринимаемую ситуацию ис-,
пытуемые описывали в двух следующих высказываниях:
Человек, скачущий на лощади и Всадник, едущий голопом.
В отношении семантических компонентов: (а) «человек»;
2,} Н. И. Ж н ы к и и. Механизмы речи. М., 1958.
90

(б) «передвигаться»; (в) «скачками»; (г) «не пешком»
(точнее «верхом»), их семантическую структуру можно
представить следующим образом:
Человек скачет на лошади
а б-в г
Всадник едет галопом
а-г бг б-в
Одни и те же семы представлены в обоих высказываниях
(это доказывает семантическую идентичность последних),
но распределяются они по-разному.
Перераспределение сем наблюдается при лексическом
свертывании (замена словосочетания словом, например:
человек на лошади -> всадник) и развертывании (замена
слова словосочетанием).*^ £ Перераспределение — частое
явление при переводе24. Ср. Шакалы подползали {а-б)
(Паустовский) lis s'approchaient (a) en rampant (б),
2. Сокращение или повтор
семантических компонентов (а-б + б-+ а -\- б). Уже
в приведенном выше примере во второй фразе
наблюдается повторное выражение сем (г) и (б). Набор сем в обоих
высказываниях одинаков, но некоторые семы в
одном случае выражены однократно, в других —
многократно.
Рассмотрим компонентный состав высказывания:
Он услышал собачий лай
(восприятие + звук, впечатл.) (собака) (звук + собака)
а • б + в + б • в
В высказывании дважды повторяются компоненты б
(указание на звук) и в (указание на собаку). Без ущерба
для содержания можно сократить повторяющиеся
компоненты. Полагая неизменной первую семантему {а-б —
«услышать»), определяем сокращения:
Примеры (в сокращенном виде) взяты из опубликованных
переводов; (а) — направление действия (движения); (в) — способ
действия (передвижения).
91

№ 1. а-б + (в) + б-в а-б -±- б-в Он услышал лай. •
№ 2. а-б + в + б-(в) а-б-\- в-1- б Онуслышал собачий
крик (голос)
«№ 3. а-б 4- в + (б-в) л-б + в Он услышал собаку21
Сокращение повторяющихся компонентов ведет к
экономии средств выражения. Повтор семы — проявление
избыточности на семантическом уровне.
Сокращение или избыточное выражение сем также
часто обнаруживается при переводе: Je vais le porter (б)
au (a) Campo-Santo. (Merim.ee).' СЯ отнесу (а-б) ее на
(а) Кампо-Санто\
3. Опущение или добавление
семантических компонентов. В отличие от
предыдущего, в этом случае сема совершенно устраняется из
семантической структуры высказывания, либо заново
вводится в нее. Опущение семы означает опрощение
семантемы, добавочная сема свидетельствует о ее
осложнении. Различается три типа опущения или добавления
семантических компонентов.
а) Устранение (добавление) дифференциальной семы
при неизменности архисеммы (А-а ->■ А). В этом случае
видовой термин уступает место родовому или наоборот.
Подобное явление часто отмечается при повторном
обозначении либо при переводе.
Une poule (A • a) chante. 'Кудахчет курица (А*а),
Abel s'approche de la Абель идет на йолураз-
ferme crevee. Ой est-il, рушенную ферму. Где
cet oiseau-a? (A) (La- же курица (А-а)У
поих).
При повторном обозначении одного и того же
денотата во французском тексте устраняется дифференциальная
сема (А-а-+- А). Если сравнивать вторичное
обозначение русского текста с его аналогом во французском, то
отмечается сужение термина (А -> А -а). Устранение
дифференциальной семы лежит также в основе местоименной
репрезентации.
2б Интерпретация формулы № 3 и особенно № 2 в русском языке
представляется необычной. Во французском языке мы часто
обнаруживаем структуру № 3 (II a entendu un chien) и даже № 2
(Ср. у Шатобриана: Un chien, dont j'entends la voix, est la seu-
le garde du prince.— «Le Robert», т. I, стр. 83).
92

б) Устранение или добавление семантической
категории (а-6-+- а). Сравним два высказывания: Он подошел к
дому и Он приблизился к дому. В первом случае действие
обозначается по двум аспектам (семантическим
категориям): (а) направление движения (приближение) и (б)
способ движения, во втором — только по аспекту (а).
Такая семантическая трансформация очень часто
наблюдается при межъязыковых сопоставлениях: II est
arrive (a) hier Юн приехал (а-б) вчера'. Опущение семы
оказывается возможным в силу ясности ситуации и
устойчивости описываемых предметных отношений 26.
в) Выражение разных звеньев семантической
трансформационной цепи (а-б-в ->■ а-б или в). Сочетание
сем (а) «иметь» (б) «каузация»; (в) «рефлексивность»; (г)
«денежная компенсация» порождает глаголы: (а-б-в)
брать; (а-б-в-г) купить, (а-б-г) оплатить27. Знание
ситуации, а именно того, что предмет покупается,
позволяет устранить одну из сем и использовать вместо
глагола купить семантически менее сложную номинацию.
Например: Возьми (а-б-в) хлеба в булочной; J'ai рауё (а-б-г)
une robe a ma fille.
Разные такты семантической трансформации могут
определять не только отдельные словесные номинации,
но и семантическую структуру целых высказываний,
если одно высказывание описывает менее завершенную
фазу процесса, нежели другое. Если некоторый процесс
включает в себя фазы (а), (б), (в), то при ясности
ситуации описание может ограничиться фазами (б) или (в), или
только (а). Например, процесс закуривания может быть
представлен как цепь операций: (а) доставание зажигалки
(спички); (б) чиркание зажигалкой (спичкой); (в) появление
огня; (г) зажигание папиросы; (д) начало курения. Вот
описание процесса в оригинальных и переводных
текстах на русском и французском языках.
Я зажег спичку (в) Je frottai une allumette (б)
(Чехов). II a sorti son briquet (a).
Он чиркнул своей зажи- Nous avons allume une
галкой (б). Мы закури- cigarette (г).
ли (д) (Аксенов).
26 Подробнее см.: В. Г. Гак. Обозначение устойчивых
предметных отношений в русском и французском языках. «Русский язык
за рубежом», 1968, № 1.
27 И. И. Р е в з и и, В. Ю. Р о з е н ц в е й г. Основы общего и
машинного перевода. М., 1964, стр. 105—106.
93

Во всех случаях французские высказывания обозна-*
чают менее продвинутые фазы процесса по сравнению с
русскими. Случайно это соотношение или нет — этот
вопрос должно решить специальное исследование.
4. Замена семантических категорий
(а-+б). При организации высказывания один и тот же
элемент действительности может быть обозначен на
основании его разных аспектов, свойств, в связи с чем
семантемы включают в себя семы, относящиеся к
различным семантическим категориям. Можно отметить две
разновидности разноаспектных обозначений.
а) Аспекты не связаны внутренней
взаимозависимостью. Например, один и тот же предмет может быть
обозначен по величине, либо по цвету. Разумеется, всякий
объект обладает этими свойствами, но они не
предопределяют друг друга. Независимы, например, направление
и способ передвижения.
В высказывании Он идет к нам глагол отмечает лишь
способ передвижения (б), тогда как направление
движения выражается предлогом. Во фразе Он приближается
к нам глагол отмечает, напротив, только направление
движения (а), в то время как способ передвижения, видимо,
подсказывается ситуацией. Замена аспектов, лежащих
в основе наименования, часто встречается при
сопоставлении средств выражения в разных языках. Например;
Vous venez (a) du Midi? (Courtade) -►■ Вы едете (б) с юга!
б) Аспекты находятся в отношении взаимозависимости
(причина и следствие, деятель и действие, часть и целое).
Семантическая трансформация нередко в этих случаях
принимает форму метонимии. Так, если в пруду вода
проточная, то, значит, у него имеется водослив. Оба
признака предопределяют друг друга и могут быть положены
в основу наименования данного объекта без различия
для информации. Так, во французском переводе
чеховского рассказа словосочетание проточный пруд переведено:
etang a deversoir (дословно 'пруд с водосливом').
Аналогичный случай; дождевые тучи и gros nuages 'тяжелые
тучи (обычно предвещают дождь)'.
5. Векторные замены. Эти преобразования
связаны с тем, что один и тот же денотат (ситуация)
рассматривается с противоположных сторон. Ср. La tete en
bas (Maupassant) и Вверх ногами. Одно и тоже положение
тела описывается, исходя из положения его разных частей.
94

^Ср. также; Assis du bout des fesses (Lanoux) и Присев на
краешке стула. Здесь одна и та же позиция определяется
по отношению к разным объектам, находящимся в кон-
. такте.
В сравнительных стилистиках отмечаются векторные
слова (еще — уже), либо векторные значения одного
слова (hote — гость и хозяин) 28. Однако явление это
выходит за рамки отдельных слов и приобретает важную роль
в структуре и особенно в трансформациях предложения.
Векторные переносы возникают при взаимной замене
субстанций, связанных определенным отношением
(xRy -+yRx), при этом характер отношения не
изменяется, но изменяется угол зрения на него, в связи с чем
взаимозаменяются слова, показывающие это отношение под
разными углами зрения. Отношение может быть ^выражено
предложными наречиями (А впереди В-+В позади А),
прилагательными (А больше В -+ В меньше А), глаголами,
обозначающими двухместные предикаты отношения; А
продает это В -> В покупает это у А и т. п. 29.
Некоторые пары существительных также передают
- отношения, рассматриваемые с противоположных точек
зрения. К таким словам, которые можно назвать
относительными, принадлежат; учитель — ученик, отец —
сын, врач — больной, автор — читатель, начальник —
подчиненный и т. п. Одно из этих слов предполагает
наличие второго члена пары (нельзя быть учителем без
учеников: отцом не имея детей; врач существует
постольку, поскольку есть больные; книга предполагает
автора и читателя и т. п.). Замена одного члена пары другим
создает изменение наименования одной и той же
ситуации, подобное субъектно-объектной трансформации.
А был учителем В —>- А учил В
В был учеником А —>- В учился у А
Здесь уже противоположны семантические
компоненты не только у отдельных слов, но и у высказывания в
целом.
28 J .-P. Vina у, J. Darbelnet. Указ. соч., стр. 82—83, 210;
A. Malblanc. Stylistique comparee du francais et de l'alle-
mand. Paris, 1961, стр. 103; 10. С. Степанов. Французская
стилистика. М., 1965, стр. 107—108.
29 См.: О. Есперсен. Философия грамматики. М., 1958, стр.
186; С. Е b е 1 i n g. On the Semantic Structure of the Russian
Sentence. «Lingua», 1954, № 2, стр. 217.
95

Рассмотренные виды семантических трансформаций
в высказывании сводятся к основным типам отношений
между понятиями: равнозначности (перераспределение
сем), включению (сокращение и опущение сем),
перекрещиванию (замена сем), контрадикторности (векторные
замены). Особенности семантических преобразований
слов в высказывании заключаются в конкретной форме
этих трансформаций. Вместе с тем становится очевидным,
что в законченном акте номинации значение отдельно
взятого слова отходит на второй план, оно подчиняется
значению всего высказывания в целом. Поэтому для пе-о
редачи одной и той же информации, при описании одного
и того же отрезка экстралингвистической
действительности могут быть использованы слова, которые, будучи
взяты в отдельности, оказываются далекими и даже
противоположными по значению.
Изучение разновидностей семантических
трансформаций в высказывании имеет первостепенное практическое
значение для исследования процесса владения речью.
Поскольку при описании одной и той же действительности
в основу наименования могут быть положепы
различные признаки денотата, возникает необходимость в
изучении закономерностей этого отбора признаков
говорящими на данном языке. Это позволяет объяснить
семантическую структуру высказываний, формируемых в речи,
и предсказывать высказывания, которые в данных
условиях употребит носитель языка.
О СЕМАНТИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЕ
ПРОСТРАНСТВЕННЫХ ПРИЛАГАТЕЛЬНЫХ
А. Н. Журинский
В предлагаемой работе некоторые вопросы семан-
гишской структуры слова разбираются на материале
пространственных прилагательных (ПГ1), т. е.
прилагательных длинный, высокий, широкий и др.
Рассмотрение семантики ПП мы проводим на материале
русского языка, причем на русский язык мы переносим
96

^а же результаты, полученные для английского,
немецкого и французского языков *, так как системы ПП в
этих языках (если оговорить некоторые различия,
например, наличие в немецком языке двух ПП: breit и weit —
на месте одного русского широкий) практически
одинаковы.
В ряде случаев мы приводим также данные ряда
других языков. Эти данные позволяют предполагать, что
некоторые черты структуры значения ПП в русском языке
свойственны многим языкам, а возможно, и
универсальны 2.
Сведения об употреблении Ш1 в русском языке были
получены с помощью опроса информантов.
Было проведено два эксперимента. В первом из них
28 информантам предлагался список сочетаний каждого
из ПП с каждым из ста наиболее распространенных
русских существительных; информант должен был оценить
правильность словосочетаний с помощью оценок «+»,
«(+)» и «—». Максимальной была оценка 28,
минимальной — 0.
Во втором эксперименте часть словосочетаний,
использовавшихся в первом эксперименте, была
предложена еще 20 информантам. Испытуемые должны были
ответить, как должен выглядеть предмет и как он
должен быть расположен по отношению к наблюдателю,
чтобы можно было употребить данное словосочетание 3.
1 Подробное описание ПП в немецком языке с параллелями из
английского дано в книге Э. Лайзи (см.: Лайзи 1953, стр. 82—
103). (Здесь и далее при ссылках на источники мы указываем
фамилию автора и год издания. Полные названия работ и их
выходные данные приведены в разделе «Библиография» в конце
статьи). Более известно описание ПП в немецком языке, сделанное
М. Бирвишем (Бирвиш 1967). Кроме того, по нескольку страниц,
посвященных семантике ПП, можно найти: для французского
языка — в книге А. Греймаса (Греймас 1966, стр. 32—34), для
английского языка — у Ч. Филмора (Филмор 1968, стр. 90—92)
i для русского языка — у Ю. Д. Апресяна (Апресян 1969, стр.
16—18). Колебаниям в употреблении ПП в русском языке
посвящены наши работы (см.: Журинский 1967 и Журинский 1968).
2 Характерно, что упомянутая работа М. Бирвиша называется:
«Некоторые семантические универсалии немецких
прилагательных». («Some Semantic Universals of German Adjectivals»).
3 Более подробное описание эксперимента 2, обсуждение
возникающих трудностей и некоторые результаты эксперимента приведены
нами в работе: Журинский 1968, стр. 173—178. В настоящей
работе мы старались'представить тот материал, который не был
отражен в названной статье.
4 Семантическая структура слова
97

Все толкования словосочетаний, которые приводятся
нами ниже на протяжении данной работы, взяты из
материалов эксперимента 2.
Словосочетания эксперимента 2 не всегда широко
употребительны, но, видимо, каждый случай имеет
некоторое распространение.
Некоторые результаты эксперимента 1 мы приводим
и используем в 1.1, 2.1 и 6.1 — 6.3.
По методике эксперимента 2 был проведен также
опрос носителей немецкого, венгерского и эстонского
языков. В случае каждого языка в опросе участвовало два-
три человека и для опроса отбиралось 10—20
словосочетаний.
Одной из целей работы было уточнить существующие
описания семантики ПП, в основном же работа носит,
условно говоря, психолингвистический характер.
Естественно ожидать, с одной стороны, что устройство
рассматриваемого фрагмента семантики языка как-
то связано с закономерностями восприятия
пространства человеком (и ориентации человека в пространстве),
с общественной практикой человека, с устройством
окружающей нас действительности и т. п. С другой стороны,
не раз отмечалась связь между семантическими
параметрами и теми актами выбора, которые производит
говорящий. Пп. 1—5 работы посвящены сопоставлению
семантических категорий с категориями перечисленных
областей явлений (при этом мы, естественно, стараемся
не переносить закономерностей одной области в другую),
В п. 6 рассматриваются связи между
пространственными характеристиками предмета и его формой.
1. Общая характеристика значений ПП.
Перечислим коротко те группы предметов,
применительно к которым может употребляться каждое из ПП.
Такая характеристика носит в большинстве случаев
очевидный характер, тем не менее, для дальнейшего она
будет нам удобна.
1.1. ПП высокий характеризует вертикальный размер
предмета. Это правило на самом деле требует уточнения,
так как не любой вертикально направленный длинный
предмет можно назвать высоким. Это ПП требует
«некоторой самостоятельности и изолированности
предмета: о водосточной трубе, которая тянется от желоба на
крыше до земли, говорят не высокий, а длинный» (Лайзи,
98

4953, стр. 85). Далее нельзя назвать высоким, например,
предмет, который прикреплен в своей верхней части к
другому предмету и направлен вниз (рука, сосулька,
гроздь, пальто и т. п.).
Существуют и некоторые другие ограничения. О них
можно судить по существительным, сочетания которых
с ПП высокий получили низкие оценки в эксперименте 1
Максимальная оценка в эксперименте 28, — см. выше):
глаз 2 зуб 3 шея 14
спина 3 голова 3 плечо 15
лицо 3 картина!® каменъ21
Приведенным данным трудно дать вполне
определенную интерпретацию; тем не менее, можно утверждать,
что высокий говорят 1) скорее о самостоятельных
предметах, чем о предметах, входящих в состав другого
предмета; 2) скорее о крупных предметах, чем о мелких:
3) скорее о предметах, чья вертикальная ориентация
принадлежит им самим, чем о предметах, которым придал
вертикальное положение человек; ср. также малую
употребительность прилагательного высокий с
существительными свеча, антенна (автомобиля), бутылка.
Итак, ПП высокий предполагает наличие у предмета
какого-то не вполне ясного признака, частичное описание
которого дано выше. (Можно предположить, кроме того,
что в основе этого признака лежит выделение из числа
разных предметов тех, свойства которых ближе к
свойствам самого человека: действительно, человек также
является самостоятельным, относительно крупным
предметом, обладает ингерентной вертикальной ориентацией
и т. д.).
В ряде случаев неясна также грань между высотой
и толщиной, ср.: высокий сугроб — толстый слой снега,
толстый ковер. В дальнейшем эти промежуточные
случаи не рассматриваются.
1.2. Группа предметов, которые могут быть названы
глубокими, выделяется без труда. Это впадины,
образованные в поверхности другого предмета, причем
этим другим предметом может быть земля (ср.: глубокий
колодец, овраг, яма, река), стена (ср. глубокая ниша),
или (по-видимому, любой) другой предмет (ср. глубокий
карман, царапина, вмятина, рана и т. п.).
4* 99

1.3. Описание ПП длинный и широкий строится на
понятии фасада; предмет имеет фасад, если он обращен
обычно к наблюдателю одной определенной своей
стороной; ср.: плечи, картина, сйина, лоб, экран, лицо,
письменный стол, страница, буква и т. п. Условимся
называть горизонтальный размер фасада поп-еречным,
а другой горизонтальный размер предмета, имеющего
фасад (если такой другой размер есть),—
перспективным4.
Предположим теперь для простоты, что мы находимся
вне сферы действия ПП высокий, глубокий и толстый.
Тогда соотношение ПП длинный и широкий, если
следовать результатам, полученным для английского и
немецкого языков (Лайзи 1953, стр. 85—86; Бирвиш 1967,
стр. 32; Филмор 1968, стр. 90—91), должно выглядеть
в виде следующих двух систем правил (табл. 1):
Т а блица 1
Система
правил
для ПП
1
2
Условия
применения правил
об удлиненных
предметах, не
имеющих фосада
о предметах,
имеющих фасад
В отношении какого размера
употребляется данное ПИ
длинный
о большем раз-
мерс
прилагательное
не употребляется
, широкий
о меньшем
размере
о поперечном pas-
мере
(В дальнейшем будем записывать эти употребления
ПП как длинный 1, широкий 1 и широкий 2).
В соответствии с этим правилом, например, об экране
в кинотеатре говорится широкий, так как
горизонтальный размер этого предмета является поперечным
(существует единственное разумное направление для
наблюдения экрана: позиция перед ним); по той же причине»
4 Эти названия — в сущности, перевод терминов А. Греймаса: 1а-
teralite и perspectivite (Греймас 1966, стр. 33). М. Бирвиш
используют в близком значении параметры + observer
(положительное по отношению к наблюдателю) и + secondary
(второстепенное) — Бирвиш 1967, стр. 13 и 17.
100

о большем размере экрана нельзя сказать длинный. То
же утверждается о письменном столе, окне и других
предметах, имеющих фасад. Напротив, в отношении
предметов, не имеющих фасада (линейка, лента и т. п.) правило
предписывает ПП длинный большему размеру и широкий —
меньшему.
Эта картина в общем верна идля русского языка,
хотя здесь она требует некоторых уточнений.
2. Отличия употребления ПП длинный и широкий5
в русском языке касаются только тех предметов, у
которых поперечный размер является одновременно
наибольшим. В этом разделе речь будет идти только о таких
предметах. Все данные о значении сочетаний взяты из
второго эксперимента (см. выше).
Картина употребления ПП в русском языке
отличается от показаний выше в двух отношениях:
1) система 2 в разной степени проявляется в речи
разных носителей языка; в отношении многих предметов
лишь часть говорящих употребляет ПП согласно системе
2, в то время как в речи другой части говорящих попереч-
ность данного размера игнорируется и ПП
употребляются в отношении этих предметов по системе 1 (см. 2.1 —
2.2);
2) если поперечный размер намного больше остальных,
то он всегда оценивается ПП' длинный, а не широкий
(см. 2.3);
2.1. Рассмотрим соотношение широкого 2 и длинного 1.
2.1.1. Предметы с небольшой разницей размеров.
Широкий 2 наблюдается отчетливо, когда поперечный
размер незначительно больше второго по
величине размера. Это особенно видно в сочетаниях с
существительными, обозначающими предметы,
поперечный размер которых может быть и большим и вторым
по величине: буква, шкаф, обложка, листья (дерева)
и пр.
В отношении поперечного размера таких предметов
все опрошенные нами информанты употребляли ПП
широкий 2, что показывает, что система 2 существует в русском
языке в чистом виде.
По некоторым вопросам, которые излагаются в данном разделе,
см. Журинский, 1968, стр. 172—179.
101

2.1.2. Рассмотрим длинный 1 наравне с широким 2.
Если поперечный размер заметно больше других
размеров предмета, то одни говорящие по-русски
характеризуют его с помощью ПП широкий 2, а другие — с
помощью ПП длинный 1.
В сочетании с существительными стол (письменный),
парта, крылья, лоб, ступенька оба употребления
встречались нам приблизительно одинаково часто. В других
случаях (порог, брови, губы, классная доска, плечи, под-
оконник и т. п.) преобладает в разной степени какое-
нибудь одно из них. Только широкий 2 говорят об экране.
Некоторые оценки сочетают с ПП длинный, по данным
эксперимента 1 (оценки для ПП широкий, к сожалению,
не показательны, так как в них не различены широкий 1
и широкий 2);
плечо 7 волна 17 бровь 23
ворота 11 платок (на 19 крыло 25
голову)
лоб 13
рот 17 доска (клас- 21
сная)
Как можно видеть, оценки растут в общем с
увеличением длины поперечного размера.
Если данный носитель языка употребляет
применительно к данному поперечному размеру ПП длинный 1,
то обычно он говорит о данном предмете и ПП широкий^
но уже в значении 'широкий Г, т. е. применительно к
меньшему размеру.
2.2. Соотношение узкого 1 и узкого 2. О существовании
особого значения узкий 2 можно говорить, только если
оно не укладывается в систему 1, т. е. если узкий
характеризует больший размер предмета. В эксперименте 2 такое
толкование ПП узкий оказалось довольно
распространенным только в сочетаниях узкий стол и узкие плечи
(последнее можно объяснить трансформацией из узок
в плечах).
Обычно же ПП узкий ведет себя одним из двух
способов.
2.2.1. Узкий 1 вместо узкого 2. ПП узкий
употребляется согласно системе 1. Интересно, что во многих
случаях один и тот же говорящий об одном и том же предмете
употребляет применительно к большему размеру широ-
102

кий 2, а применительно к меньшему — узкий 1\ ср.
следующие ответы (каждый раз на вопрос об обоих
словосочетаниях приводятся ответы одного и того же
информанта):
Широкий платок:— Большой, если надеть его и
расправить в стороны, держа за концы; если можно закутать
плечи. Узкий платок^— Косынка; не закрывает шеи.
Широкие плечи: — То же, что широк в плечах. Узкие
плечи — То же, что тонкие плечи.
Широкий лоб:— Большой налево и направо. Узкий
лоб: — То же, что и низкий лоб.
2.2.2. Узкий 2 равен узкому 1. Информанты относят
ПП узкий к поперечному размеру, но добавляют, что этот
размер не должен быть наибольшим; тем самым, это
употребление не противоречит системе 1. Примеры:
Узкая калитка: — Если калитка высокая. Узкий лоб: —
О высоком лбе. Узкое лицо:— Если лицо удлиненное.
Итак, к картине употребления ПП, как она
представлена в табл. 1, необходима следующая оговорка; ПП
системы 2 (широкий 2 — часто, а узкий 2 — почти всегда)
могут вытесняться ПП системы 1.
2.3. Рассмотрим длинный 1 вместо широкого 2. В ходе
второго эксперимента нам встречались (больше десяти
раз) такие толкования сочетаний с одним и тем же
существительным, где ПП длинный и широкий 2 соотносятся
следующим образом: широкий 2 'большой налево и
направо', длинный 'очень большой налево и направо'.
Такое объяснение («Длинный сказать можно, но только
предмет должен быть очень длинный») давалось тому
ПП в сочетаниях с существительными крыло, стол, здание,
лоб, окно, доска (классная), экран и др. Характерный
пример:
Широкая буква: — О шрифте, почерке или о русских
буквах ж, ш... Длинная буква: — О русских рукописных
у, з, р.., или об арабских «ба», «та»...
Эти ответы показывают, что с относительным
увеличением поперечного размера он уже воспринимается как
длина, а не как ширина предмета даже теми говорящими,
в чьей речи система 2 имеет большой вес (для тех, у кого
вес системы 2 меньше, вытеснение широкого 2 длинным 1
наступает еще раньше,— см. выше 2.1),
Хотелось бы рассмотреть более ясные случаи
предметов с относительно очень большим поперечным
103

размером, но такие предметы редки (транспарант, стол
президиума, прилавок?). Все же применительно к этим
предметам употребляется ПП длинный, а не широкий 2.
Как пишет применительно к английскому языку Ч.
Филмор, «диван, имеющий „в ширину4' (речь идет о ширине 2,-
АЖ) две мили, мы, вероятно, восприняли бы скорее как
некоторый физический объект, чем как диван, и, по всей
видимости, сказали бы, что он имеет две мили в длину»
(Филмор 1968, стр. 91).
2.4. Все случаи обозначения поперечного размера в
системах 1 и 2 сведены вместе в табл. 2.
Таблица 2
Соотношение
размеров предметов
Поперечный
размер не является
наибольшим
Поперечный
размер немногим
больше другого
Поперечный
размер заметно
больше
Поперечный
размер намного
больше другого
Примеры подобных
предметов
Спина, дверь
Окно, буква, грудь,
страница, кресло
Порог, лоб, плечи,
доска (в классе),
ступенька (лестницы),
крылья
Стол (президиума),
транспорант,
прилавок
Какие ПП систем 1 и 2
характеризует поперечный
размер
широкий 2 (узкий 2)=
широкий 1 (узкий 1)
широкий 2 (иногда
узкий 2)
1) широкий 2 (узкий 2
редко) или 2) длинный 1
(короткий 1)
длинный 1 (короткий 1)
Отметим в заключение, что конкуренция систем 1 и 2
не является особенностью русского языка: как показал
опрос нескольких информантов, для которых родным
языком является немецкий, в этом языке тоже
наблюдается аналогичная неоднозначность в употреблении Ш1Г
хотя в целом система 2 распространена здесь шире. Тот ,
?ке результат дал опрос нескольких носителей
венгерского и эстонского языков.
Факты конкуренции систем 1 и 2, конечно, не
опровергают сущестования самих систем, поэтому правила табл. 1
остаются в целом верными.
104

** Было бы интересно проверить, какая из систем
употребительнее в литературной речи, но контекст очень
редко позволяет это установить. Пример узкого 2 у
Достоевского: Лоб ее был высок, но узок в.
3. Ориентация данного размера предмета может быть
нормальная и мгновенная.
3.1. Будем называть нормальной ориентацией (НО)
данного размера предмета обычное, наиболее частое
расположение этого размера по отношению к говорящему
или пространству, а мгновенной ориентацией (МО) —
расположение, имеющее место в момент речи.
3.1.1. Проявление МО яснее всего у ПП длинный.
Большинство употреблений этого ПП, безусловно, не
зависит от МО предмета. Как пишет по этому поводу
Э. Лайзи, «длина вовсе не является „измерением,
исходящим радиально от говорящего или из центра интересов".
Если я обозначаю словом длинный вагон (точно также с
доской, бревном, столом и т. п.), то один определенный
размер должен быть относительно удлиненным,... и этот
размер остается тем же самым, даже если я обойду вагон
кругом... Направление длины „прикреплено", таким
образом, к вещи, а не к говорящему» (Лайзи 1953, стр. 85).
Еще яснее это для ПП толстый.
Наш эксперимент все же обнаружил группу случаев,
когда толкование словосочетания ставится в зависимость
от МО. Примеры:
Широкий платок: — Как бы расправив его в стороны
и держа руками за концы; длинный платок:— Завязан
и свисают большие концы.
Широкое здание:— Если стоишь напротив и если
фасад большой налево и направо; длинное:— Если
проходишь милю.
Широкая волна:— Когда она накатывается на тебя;
длинная волна:— Если смотреть вдоль, например, с кормы.
Другие примеры — длинный вместо широкого 2 об
экране или классной доске, когда они лежат на полу.
Рассмотрим возможные интерпретации проявлений МО.
3.1.2. Если не игнорировать группы употребления,
подобные описанной, нужно, чтобы правила для ПП
учитывали так или иначе МО размера предмета, т. е. нужно
считать, что длина и ширина не всегда присущи предмету,
6 Ф. М. Д о с т о е в с к и и. Собр. соч., т. 6. М., 1957, стр. GO.
100

а иногда могут приписываться ему в зависимости от
условий речи. Эту точку зрения отстаивает Ч. Филмор,
полемизируя с М. Бирвишем (Филмор 1968, стр. 91—92).
В принципе такая трактовка правильна, так как она
почти равносильна следующей; «Длинный говорится о
таких размерах предметов, которые говорящий
воспринимает в момент речи как длину»,—однако она не приводит
пока к ясным правилам. Если «восприятие в момент
речи» сводить только к понятию МО (см. такое решение —
Журинский 1968, стр. 176—177), то правила предскажут
много употреблений, явно менее распространенных по
сравнению с обычными. В будущем, конечно, нужно,
чтобы «восприятие в момент речи» было учтено и описано
(в другой науке?) через коммуникативное намерение или
какие-нибудь другие более простые понятия.
3.1.3. В описаниях Э. Лайзи и М. Бирвиша МО не
учитывается и ориентация считается присущей самому
предмету; у М. Бирвиша этот факт отражается с помощью
параметров, приписываемых существительным. Мы в
дальнейшем изложении также не будем пользоваться понятием
МО.
Приписывая параметры, удобно расщеплять некоторые
из существительных на два омонима, например: стол 1
(письменный) — есть поперечный размер, стол 2 (другие
виды) — поперечного размера нет.
В сочетаниях высокое дерево (обычно о растущем
дереве) и длинное дерево (обычно о дереве, лежащем на земле)
создается впечатление, что вертикальность вносится
прилагательным (см. такую трактовку — Бирвиш 1967, стр.
14), но можно и здесь выделить два омонима.
3.2. Понятия поперечной и
вертикальной ориентации лежат в основе выбора ПП высокий,
длинный или широкий 2 для характеристики большего
размера предмета. Ввиду того, что здесь все очевидно,
ограничимся несколькими замечаниями.
3.2.1. НО можно представлять как объединение двух
бинарных признаков: вертикальность —
невертикальность и поперечность — непоперечность. Из-за
вертикальности НО самого человека (и горизонтальности его
линии глаз) эти признаки оказываются зависимыми: один
и тот же размер предмета не может быть вертикальным и
поперечным одновременно. Можно поэтому представлять
НО как один (тернарный) признак, различающий следую*
№

щио виды ориентации: 1) вертикальную, 2) поперечную
и 3) (за неимением лучшего термина) нестандарт-
н у ю, которая включает в себя все остальные виды
ориентации.
3.2.2. Нестандартная ориентация занимает среднее
положение между поперечной и вертикальной в том
смысле, что из трех возможных взаимных переходов
(мгновенной) ориентации в человеческой практике обычны лишь
два:
а) с вертикальной на нестандартную (и наоборот),—
это различные действия, которые мы обозначаем
глаголами встать — лечь, поставить — положить, упасть —
встать, поставить — повалить, наклониться —
выпрямиться и т. п.;
б) с поперечной на нестандартную (и наоборот),—
этот переход зависит от того, подойдем ли мы к предмету
спереди или сбоку.
Напротив, переход вертикального расположения в
поперечное необычен; наиболее близкий пример такого
предмета — шлагбаум: в закрытом положении он
ориентирован перпендикулярно направлению взгляда
наблюдателя (водителя или пешехода), а открывается,
поднимаясь вверх; другой пример — подъемный мост.
3.3. Рассмотрим понятие перспективной
ориентации.
3.3.1. Если исходить из направлений, на различении
которых построено восприятие пространства человеком,
то можно ввести не три, а большее число видов
ориентации (от наблюдателя и в сторону наблюдателя, вперед,
назад и в сторону и т. д.). Эти направления могут
различаться наречиями или глаголами движения (ср. опустить
голову, откинуть голову, качать головой, кивать головой
и пр.), но в системе ПП они все объединяются в понятии
нестандартной ориентации. Нужно, ли, в частности,
из всех нестандартно ориентированных размеров выделять
перспективные размеры, т. е. размеры, направленные
строго прочь от наблюдателя или строго навстречу ему?
Поскольку в нашей цивилизации явно преобладают
прямоугольные тела над косоугольными, прямые — над
наклонными и т. д., то предметы, имеющие
перспективный размер, часты: если один из размеров предмета —
поперечный, то другой его горизонтальный размер (если
он есть) — перспективный.
107

В случае а) впадин и б) предметов, у которых
перспективный размер является наибольшим, перспективность
размера не нужно учитывать, так как ПП употребляется
по общему правилу для (соответственно) впадин и
наибольших размеров. Интересно, что в остальных случаях
(здание, волна, письменный стол и др.,— см. п.2) для
перспективного размера нет определенного названия в
системе 2 (в системе 1 употребляется ПП широкий 1).
В непринужденной речи нам доводилось слышать
применительно к этому размеру ПП широкий (о будильнике),
глубокий (о гостинице «Россия» в Москве: Главный вход —
со стороны реки, а это ее глубина), длинный и толстый
(о телевизоре).
Таково же положение (судя по опросу информантов)
в немецком языке, правда, прилагательное tief
употребляется шире, чем русское глубокий: информанты
признавали нормальным, например, предложение Das Haus
ist tief (передать эту мысль по-русски можно только
описательно, например: у этого дома большое расстояние от
фасада до задней части).
Русское глубокий — также ближайший кандидат в
определители перспективного размера. Употребляясь
прежде всего применительно к впадинам, это ПП иногда
охватывает также полые отдельные предметы (табл. 3). Именно
глубиной называется перспективный размер в
словосочетаниях глубокий лес и глубокая оборона, где еще
можно говорить об исходной поверхности отсчета и в
терминах глубина резкости (в фотографии) и глубина зрения
(в психологии), где такой поверхности уже нет. Ср. еще
один случай подобного расширения этого понятия:
глубокая ниша (открытая впадина) — глубокий стенной шкаф
(закрытая впадина) — глубокий шкаф (полый отдельный
предмет).
4. Возможны различные основания клас
сификации ПП. В семантической структуре ПП
отчетливо выступает свойство, присущее (обычно в меньшей
степени) и структуре других семантических групп. ПП
противопоставляются друг другу по многим признакам
сразу и классификацию их можно проводить по разным,
не совпадающим друг с другом основаниям. В данном
разделе мы сравним несколько таких оснований
классификации.
108

V Т «1 б л 11 ц а '\
Тип предмета
Примеры таких
предметов
«
ПП для
перспективного
размера
Впадина
ящик (стола),
степной шкаф,
сцена (о
пространстве)
глубокий
Отдельный предмет
полый
стеллаж, шкаф,
здание, телевизор,
письменный стол
(в целом),
будильник
глубокий или нет
названия
сплошной
порог, волна,
письменный
стол (о верхней
плоскости).
пет названия
4.1, Рассмотрим типы предметов, которые
можно выделить, не прибегая к понятию НО.
4.1.1. Полые и сплошные предметы. Это различие
необходимо ие только для 1111 глубокий,— но и для
эквивалентов русского широкий, wide и broad в английском
языке и weit и breit — в немецком. Некоторая трудность
заключается в том, что для этих пар ИП возможны разные
описания.
По данным словаря Фа у л ера, wide характеризует
«расстояние, отделяющее границы предмета», a broad —
«размах того, что их соединяет». Соответственно этому
ПП broad говорят о спине, груди, плечах;
преимущественно это ПП употребляется в случае бровей, лба, земли,
полей шляпы. Напротив, о рукавах, брюках, глазах,
рте, промежутках и в других случаях, когда «резко
выражена идея разделения или удаленности границ», говорят
wide, а не broad (Фаулер 1965, стр. 66). Это различие в
общем близко к следующему: широкий (о полых
предметах) — широкий (о сплошных предметах).
Э. Лайзи связывает, кроме того, различие между нем.
weit и breit, а также англ. wide и broad с «пригодностью»
данного предмета: «Чаще всего нечто назовут тесным
(eng), когда оно сужено, т. е. когда той вещи, которая
находится внутри или которую нужно поместить внутрь,
мало места. Так, тесная (eng) одежда соотносится с тем,
кто ее носит, тесная комната — с количеством
находящихся в ней людей или мебели, тесные ворота — с
шириной (die Breite) того, что должно в них пройти или про-
109

ехать. Все эти вещи называются тесными (eng), так как'
они (вследствие малости пространства) плохо служат
своей цели, в то время как просторные (weit) предметы
служат своей цели хорошо» (Лайзи 1953, стр. 101—102).
Легко видеть, что weit и breit в описании Э. Лайзи
точно соответствуют русским прилагательным
просторный и тесный (чем мы воспользовались при переводе
отрывка из Э. Лайзи)* действительно, как
показывает несомненный комический эффект словосочетаний —*
просторная лужа или * тесная канава, эти прилагательные
тоже, кроме идеи пустого пространства, передают
значение «пригодности».
По ответам информантов нем. ein welter Graben '* про-0
сторная канава', может быть сказано, только если речь
идет об окопе, следовательно, описание Фаулера было
бы для нем. weit недостаточно. Напротив, описание Э.
Лайзи не объясняет таких английских словосочетаний, как
wide eyes 'широкие глаза'. Для основной же массы
употреблений оба описания одинаково верны. Верность двух
заметно разных описаний объясняется тем, что
слушающий воспринимает из словосочетания не только, то, что
в нем сказано непосредственно, но и то, что из него
логически следует. Русское широкий тоже часто может быть
понято так, как если бы на его месте стояло
прилагательное просторный. Вообще, если услышано предложение,
содержащее ПП (например, И вот нашли большое поле),
то, кроме вывода о величине предмета, во многих случаях
из него можно извлечь вывод о «пригодности» этого
предмета независимо от того, сообщено ли это отдельно (Есть
разгуляться где на воле) или нет.
Закончим это отступление, отметив, что
рассмотренные прилагательные (учитывая сделанные оговорки)
связаны с различением полых и сплошных предметов7.
4, 1. 2. Выступы и впадины. Деление предметов на
1) отдельные предметы, 2) выступы и 3) впадины не
совпадают с предыдущим делением, но находится с ним в силь-
Мы обсудили здесь только один вопрос: в какой степени
рассматриваемые прилагательные являются «чистыми» ПП, а в какой
выражают также «пригодность». Как показано в той же работе
Э. Лайзи, картина в английском и немецком языках на самом деле
в деталях различна и для каждого из этих языков нужны
дополнительные оговорки (Лайзи 1953, стр. 86).
ПО

»ной зависимости: впадины являются полыми (в
некоторых случаях — «заполненными»), выступы —
сплошными и т. д.
С помощью этого признака выбор ПП для большего
размера представляется следующим образом (табл. 4).
Таблица 4
•
Выступы
Впадины
Вертикальная НО
высокий
Нестандартная НО
длинный
глубокий
Употребление ПП высокий и глубокий остается таким
же и в случае, когда главный размер (соответственно)
выступов и впадин не является наибольшим. Очень
существенно, что это иногда верно и в отношении ПП
длинный и короткий (см. ниже 4.4).
4.2. Связь между НО и типом предмета. Типы
предмета часто соответствуют отдельным видам НО, поэтому
можно давать разные, но эквивалентные описания
значений ПП. Так, глубина с точки зрения типа предмета —
главный размер впадины, а с точки зрения НО — один
из видов перспективных размеров (впадину можно
разглядеть только с одной стороны).
В значении ряда слов не различаются направления,
перпендикулярные горизонтальной и иным
поверхностям: глубокий, нижний, верхний, предлоги под и на.
Теоретически можно поэтому ожидать случаев отнесения
ПП высокий к невертикальному размеру; тогда и
высокий можно было бы определить независимо от нонятия
НО. Мы нашли два таких примера: высокая грудь (в
понимании одних информантов 'выступающая вперед', в
понимании других 'находящаяся высоко') и
существительное горельеф, буквальный смысл которого, впрочем, не
осознается.
4.3. Существуют различные понимания НО.
4.3.1. НО можно понимать как нормальное
расположение размера: а) по отношению к человеку,
взаимодействующему с предметом (НО-1), — так мы понимали НО
111

выше; б) в поле зрения человека (НО-2); в) по отношению
к пространству (НО-3).
Признак НО-2 дает возможность сравнить структуру
ПП с данными о зрении человека. Так, обычное
направление взгляда человека — прямо или вниз (поднимание
глаз требует большей мускульной работы, чем опускание).
Интересно, в системе ПП тоже выделено направление
вверх (есть ПП высокий), но не различаются направления
вперед и вниз (длинная дорога, платье, глубокая ниша,
река).
Признак НО-3 в отличие от двух предыдущих не
позволяет отличить поперечные размеры от перспективных
(и те и другие параллельны поверхности земли). Все же
для многих предметов эти размеры могут быть
установлены по чисто пространственным признакам: задняя
часть предмета не только дальше от наблюдателя, но и
часто смежна с какой-нибудь поверхностью (стеной,
забором).
4.3.2. С признаком НО связано, кроме того,
различие направленн ы х (высота и глубина) и
ненаправленных (толщина) размеров. Только
направленные размеры простираются от одного конца к другому.
Похожее различие проводит М. Бирвиш; он отмечает,
что вертикальные и перспективные размеры обладают
некоторым общим свойством, а именно: ориентация оси
задается у них не внутренней структурой предмета,
а его окружением — наблюдателем или поверхностью
земли. Вертикальные и перспективные размеры получают
в системе М. Бирвиша название неингерентных; с
помощью этого параметра формализуется тот факт, что только
у этих размеров определенное направление играет роль
положительного. Кроме того, только ПП, которым
приписан параметр неингерентность, могут быть
распространены предложными группами типа над землей (Бирвиш
1967, стр. 17).
Неингерентность не совпадает с направленностью,
направление ширины 2 (от середины налево и направо)
зависит от наблюдателя, т. е. этот размер является неин-
герентным, но не является направленным. С другой
стороны, длина также является направленным размером
по меньшей "мере в тех случаях, когда о частях предмета
употребимы существительные: а) голова и хвост (поезд,
змея, колонна, очередь); б) кончик (палец, перо, нос);
Н2

в) нос или носок (корабль, ботинок) и т. п. Направленной
является также длина у выступов.
4.3.3. Можно, наконец, понимать НО не как
определенное отношение размера предмета к наблюдателю или
пространству, а как свойство самого предмета.
В самом деле, например, фасад предмета — это не только
та его сторона, которая обращена к наблюдателю: она
«и сама» имеет обычно свойства, которых нет у
противоположной стороны.
Мы можем поэтому, не учитывая НО, выделить у
предмета его оси симметрии. Тогда, если у предмета
только одна ось симметрии, то ПП широкий (вместе с
ПП толстый) характеризует перпендикулярное этой оси
сечение; если осей две, т. е. есть единственная плоскость
симметрии, то ширина — размер, перпендикулярный этой
плоскости. Длина, высота и глубина (вместе с толщиной)
располагаются вдоль осей симметрии (см. также Лайзи
1953, стр. 86).
Выделяя главные оси, мы получаем единое, а не два
отдельных ('широкий Г и 'широкий 25) определения
ширины для таких, например, разных предметов, как
горлышко (бутылки), шляпа, стул, плечи, телевизор, крона
(дерева) и др. Кроме того, для случая, когда предмет
может иметь, а может и не иметь спинку (диван,
скамейка и т. п.), такая трактовка (учет того, отличаются ли
части предмета) позволяет обт>яснить, почему предметам
со спинкой легче приписывается понятие фасада и о них
реже употребляется длинный 1: из-за наличия спинки
больший размер перестает быть осью симметрии.
4. 4. Короткий и длинный о направленных размерах.
Даже когда направленный размер не является
наибольшим, он может иногда быть назван коротким или (гораздо
реже) длинным.
4. 4. 1. Случаи, сводимые к обычным, отмечает Э.
Лайзи: «Длина не всегда является наиболее протяженным
размером. Я могу говорить о короткой доске, длина
которой — только 10 см, а ширина — 20 см, или о куске
каната, имеющем 5 см в толщину и 3 см в длину. Здесь
йы опираемся, очевидно, на структуру тела (направление
волокон)... То же имеет место в случае короткой
двухколесной тележки, про которую мы считаем, что она больше
в ширину, чем в длину». Однако «направление волокна —
не просто наиболее заметное направление структуры:
ИЗ

одновременно это то направление, которое у нормального
кабеля, доски и т. д., т. е. у нормального представителя
вида, является наибольшим» (Лайзи 1953, стр. 86). Таким
образом, в рассмотренной группе случаев употребление
ПП укладывается в обычные правила. Другие примеры —
короткая прическа, челка, борода, лестница (всего
несколько ступеней), короткий нос, зуб, обрубок:
4. 4. 2. В случаях, не сводимых к обычным,
существенно, что меньший размер не является укороченным в
порядке исключения представителем обычно наибольшего
размера, как это имело место в примерах Э. Лайзи.
Говоря: длинная шея и короткая шея,— человек, по-
видимому, не проверяет, является ли здесь длина
наибольшим размером. Мы можем назвать длинными ногти,
просто если они не подстрижены, даже если длина ногтей не
стала еще их наибольшим размером. В этих примерах
(ср. еще короткие веки = свеки, не закрывающие глаз'),
в отличие от предыдущих, длина в обычных случаях не
является наибольшим размером и становится им только
в порядке исключения.
Если для перечисленных употреблений ПП еще
остается некоторая возможность прежней интерпретации
(сравнение с шеей животных, с веками Вия?), то даже
этой возможности нет в случаях длинная талия (о
человеке и об одежде) и длинная губа Свешивающаяся вниз'
(все толкования мы берем из эксперимента 2).
Таким образом, в отношении ориентированного
размера, даже если он не является наибольшим, возможно
иногда употребление ПП длинный и короткий.
5. Рассмотрим главные и второстепенные размеры.
5. 1. ПП с точки зрения выбора при говорении.
Неоднократно подчеркивалась связь между
дифференциальными признаками и теми актами выбора, которые
производит говорящий8. При этом «стратегия» состоит в том,
чтобы использовать явления речи (как явления, наблю-
«Едшшцы, находящиеся в оппозиции друг к другу,...— это,
конечно, те единицы, между которыми говорящий должен каждый
раз делать выбор для того, чтобы построить нужное ему
сообщение... Поиски минимальных пар пе имели бы смысла, если бы они
не были направлены на установление тех минимальных
различительных актов выбора, которые осуществляются носителями
языка при коммуникациях» (Мартине 1905, стр. 455—450).
114

даемме и известные) для изучения выбора при говорении
(как явления ненаблюдаемого и неизвестного).
В ряде случаев, однако, понятно, какой выбор
производит говорящий, и тогда возможна противоположная
стратегия, использовать наши знания о выборе при
говорении для уточнения семантической структуры слова как
объекта ненаблюдаемого.
В отношении прилагательных проблема выбора
упрощается тем, что у них только две синтаксических
функции: предикативная и аттрибутивная.
В предикативной функции выбор ПП (например, в
предложениях Эта книга — толстая, Это дерево —
высокое) распадается на следующие этапы:
1) о каком предмете пойдет речь?
2) о каком размере этого предмета пойдет речь?
3) как соотносится выбранный размер с нормой для
эгого размера? (Подчеркнем, что этапы выбора
располагаются именно в этом порядке).
Соответственно этим этапам выбора ПП
противопоставления между ПП также оказываются трех разных
видов.
1) Антонимы находятся собственно в отношении
выбора (ср. Греймас 1966, стр. 32). Говорящий действительно
думает, является ли данный предмет толстым, тонким или
нормальным; именно в выборе из этих возможностей
состоит то сообщение, которое он хочет сделать; на эту тему
(толстый или не очень толстый или нормальной толщины?)
возможны споры и т. д.
2) Все другие пары ПП (кроме пар антонимов) не
противопоставлены в этом смысле. Действительно,
отношения, которые имеют место в парах длинный — широкий 1,
высокий — толстый, глубокий — широкий и т. п. — это
не отношения выбора, а некоторое отношение зависимости,
основанной на смежности по предмету и на порядке, в
котором устанавливаются размеры предмета: мы не
можем употребить ПП широкий 1 или толстый, не
определив, где у предмета высота, длина и глубина. Таким
образом, размеры делятся на главные: высота, глубина 9
и длина — они могут быть охарактеризованы с помощью
ПП непосредственно,— и второстепенные:
ширина и толщина: эти последние могут быть определены с
О глубине, см., напротив, Апресян 1969, стр. 17.
115

помощью ЯП, только если установлен главный размер
предмета.
Это ясное соотношение нарушает ширина 2. Если
давать единое определение ширины, то ширина 2
оказывается производной не от главного размера, а от главных
осей предмета (см. выше 4. 3. 3). Если же мы вводим
ширину 2 отдельно от других видов ширины, то мы, в
сущности, описываем ее независимо, т. е. как главный размер.-
Наконец, когда широкий означает большой5 (ср.
широкое поле), вообще не очевидна производность ширины,
если не сводить эти случаи к широкому 2.
Есть некоторые употребления ПП длинный (см.
выше 3. 1. 1), в которых длина может показаться производи
ной от ширины 2 (см. такую трактовку: Журинский
1968, стр. 177). На самом же деле длина этого типа и
ширина 2 проявляются в разных ситуациях и пе зависят
друг от друга.
3) Отношения внутри главных размеров — также не
отношение выбора: говорящий не думает, нужно ли
сказать, например, глубокий или высокий. С помощью
категорий, по которым различаются эти ПП, происходит не
выбор ПП, а установление класса того предмета, который
хочет характеризовать говорящий. Отношения между
ПП широкий и толстый бывают двух видов: пара
широкий 1 — толстый (о слое) попадает в группу 2, а широ-
кий 1 — толстый (о цилиндре) — в группу 3.
Разный характер отношений, связывающих ПП,
отличает их, например, от предлогов и от наречий, даже
если эти последние различаются между собой с помощью
тех же (или близких) признаков, что и ПП 10 (ср.: на —
под, глубоко — высоко): предлоги и наречия находятся в
отношении непосредственного выбора.
5. 2. Длина, высота и глубина выделились у нас
выше из всех других размеров как «главные». Такое
выделение этих трех размеров получает естественную
дальнейшую интерпретацию.
1) Если у предмета более чем один главный
размер (т. е. если их два, так как трех быть не может),'
то они устанавливаются и характеризуются независимо;
например, когда мы называем длинным забор, мы никак
Из последних описаний семантики наречий см., например, Штей-
ниц, 1969, раздел «Семантические компоненты» (стр. 156—169).
1Ш

ас учитываем наличие у него высоты: точно так же мы
считали бы подобный размер длинным, если бы другой
размер был толщиной (ср, палка) или глубиной (ср.
река); в свою очередь, называя забор высоким, мы не
учитываем наличия у него длины (ср. такой предмет, как
дерево, у которого тоже есть высота, но нет длины).
2) Для предметов с одним главным размером такое
выделение как бы утверждает аналогичность длины од-
пих предметов высоте других и глубине третьих.
Действительно, система ПП устроена так, как если бы высота
была для дерева тем же, что глубина для колодца и длина
для палки. Такое сближение не представляется
неестественным: действительно, из «высокого» дерева получается
«длинное» бревно, из «длинного» куска материи —
«глубокий» карман и т. д, п Характерно, кроме того, что у
некоторых предметов один и тот же размер может
считаться и высотой и глубиной (ср. сугроб, бочка, и — с
некоторыми оговорками — небо).
Неожиданную интерпретацию главных и
второстепенных размеров предложил М. Бирвиш; по его данным,
для немецкого языка в общем верно следующее
соотношение: когда предмет называют большим, то имеют в виду
только главные размеры и ширину, но не толщину
(Бирвиш 1967, стр. 15 и 29).
5. 3. Рассмотрим главные размеры в других
языках 12. Деление размеров на главные и
второстепенные подтверждается типологически: во многих языках
существуют ПП, значения которых объединяют значения
каких-нибудь двух (или даже трех) русских ПП, обозна-
яающих главные размеры. (Нам, впрочем, неизвестен
язык, в котором было бы одно ПП на месте русских
глубокий и длинный, которое не покрывало бы одновременно
область высокого). Важно, что при любых
перегруппировках внутри главных размеров сохраняется сама граница
между главными и второстепенными размерами.
' и На параллелизме высоты и глубины построена известная шутка,
объясняющая, как строятся высокие башни: выкапывают
глубокий колодец и выворачивают его наизнанку.
12 Весь материал, который приводится в 5.3 п 5.4, взят из
словарей. Автор благодарен, кроме того, Т. А. Бертагаеву и М.
Махадову за объяснение поведения ПП в бурят-монгольском и
таджикском языках.
117

Известный пример объединения п одном П1[ глубине
и высоты — лат. altus, которое говорится, с одной стороны
о таких предметах, как дерево, гора, башня, а с
другой стороны — о таких предметах, как море, река,
яма.
Другой пример — коми-зырянские ПП джуджыд и
ляпкыд (см. Лыткин, 1961): джуджыд керос (керка)
высокая гора (дом)\ джуджыд ю (юкмос) Глубокая река
(колодец)5, ляпкыд керос {керка) снизкая гора (дом)5, ляпкш
ю (юкмос) смелкая река (колодец)5.
ПП типа altus и джуджыд сопоставимы с русскими
прилагательными крутой и пологий, которые тоже
употребляются безразлично применительно к предметам,
направленным вертикально вверх (гора, подъем),
вертикально вниз (обрыв, спуск), а также к предметам, которые
могут рассматриваться обоими этими способами (берег,
лестница).
Э. Лайзи считает, что altitudo (высота-глубина)
является измерением ненаправленным (Лайзи 1953, стр. 84),
но этого из употребления ПП не следует. В принципе
направление этого размера можно было бы* выяснить
следующим образом: выбрав группу предметов, способных
расти и вверх и вниз, проверить, имеется ли в видупрп
употреблении ПП (или его сравнительной степени) одно
из направлений или оба. Такие предметы есть, но обычно
их подземная часть мыслится как отдельный предмет
(ср. фундамент, корни).
Различные известные нам системы главных ПП мы
приводим вместе в табл. 5 (число примеров можно было
бы намного увеличить).
5. 4. Рассмотрим некоторые возможные системы
второстепенных ПП, причем, несколько упрощая
действительную картину, будем учитывать предметы двух
видов: а) предметы, близкие по форме к цилиндру
(веревка, бревно), б) предметы, имеющие форму удлиненного
прямоугольника или параллелепипеда (дорога, язык,
доска).
Если оставить без внимания предметы, имеющие форму,
промежуточную между этими двумя (человек, рука,
палец, голова и т. п.), то возможны следующие
распределения ПП (табл. 6).
В таких системах второстепенных ПП, как
киргизская, корейская и др., русское толстый (а также
118

Таблица 5
НО размера предмета

Невертикальная
• i
1

Вертикально вверх
2

Вертикально вниз
(полости)
3
2
1
2
1
Примеры языков с такой системой
главных ПП
русский, немецкий, нубийский
(Армбрастер 1965)
латынь, коми-зырянский
(Лыткин 1961)
тви (Берри 1960), хауса (Ба д-
жери 1957)
суахили (Сакло 1949)
Таб лица 6
0 каких размерах употребляется ПП
о меньшем
размере

параллелепипеда
1
о сечении
цилиндра
2
1
/ 1
о втором по
величине
размере
параллелепипеда
3
2
2
Примеры языков с такой
системой второстепенных ПП
киргизский (Юдахин 1965)
лезгинский (Гаджиев 19о0)
русский, немецкий
бурят-монгольский,
таджикский
119

тонкий) расщепляются на два ПП 13 (ср. также франц. fin
и mince — Щерба 1947, стр. 45).
В системах типа таджикской происходит иная (по
сравнению с русским языком) группировка размеров; в
результате, например, тадж. борик сузкий, тонкий*,
говорится, с одной стороны, о дереве, нитке и, с другой
стороны, о дороге, ленте, улице, плечах. Некоторые черты
такой системы свойственны и русскому языку: так,
вполне обычны словосочетания тонкая бровь и тонкая линия]
иногда говорится также (о втором, а не третьем по
величине размере!) тонкая лента, тонкая полоска (бумаги).
6. ПП как определители формы. Если определить те
прилагательные, которые могут быть подставлены,
например, в предложение А — не длинный, а ..., то легко
увидеть, что длинный находится в отношении
непосредственного выбора не только с ПП короткий, но и с такими
прилагательными, как круглый, квадратный и др. (ср.:
не длинное лицо, а круглое: не длинное здание, а
квадратное). ПП могут, таким образом, хотя и относительно
редко, употребляться в одном ряду с прилагательными -
определителями формы (ОФ). С этой точки мы рассмотрим
их очень бегло.
6. 1. Все конкретные существительные можно разбить
на три группы в зависимости от удлиненности
обозначаемых ими предметов.
Группа А. Высокая или средняя степень
удлиненности (дорога, лестница, палец, бровь, вагон, подоконник).
Группа Б. Слабая степень удлиненности (лицо,
голова, глаз, ухо).
Группа В. Существительные, денотаты которых
могут быть разной формы (сад, комната, площадь, камень,
поляна, гора, двор).
Употребление ПП в качестве ОФ подробно разобрано
у Э. Лайзи (Лайзи 1953, стр. 100—101), и мы
ограничимся здесь лишь несколькими замечаниями.
Рассматриваемое употребление ПП проявляется
прежде всего в сочетаниях с существительными группы В.
Поскольку для этих предметов нет заранее выделенной дли-
13 Интересно, что в киргизском языке, где на место русского ПП
тонкий есть два ПП: ичке стонкий (о цилиндре)5 и жука ctoiikiiu
(о слое)'; — пословица, аналогичная русской Где тонко, там и
рвется, тоже может выступать в «раздвоенном» виде: Жука
жерден жырпгылат, ичке жерде?1 у.?ул0/л (Юдахип 19G5, стр. 207),
120

ш и ширины, то значения ПП в этой группе сочетаний
нельзя формулировать как сболыной в длину5 и
'большой в ширину5. Как было показано раньше (см. Журин-
ский 1967, стр. 159—162), длинный имеет'в этой группе
сочетаний значение 'имеющий длину', т. е. ^удлиненный',
а широкий 'имеющий форму, близкую к кругу или
квадрату5: ПП узкий имеет здесь значение, близкое к
значению ПП длинный, но употребляется редко, а ПП
короткий практически не употребляется. Перед нами, таким
образом, уже не ПП, а ОФ (ПП в роли ОФ, конечно, не
выражают точно определенной формы, но ее не выражают и
многие ОФ, ср. прямоугольный, неровный, где заданы
лишь некоторые признаки формы).
Значение ОФ в сочетаниях с существительными
группы Б не обязательно, но может иногда проявляться в виде
стилистических колебаний; так, информанты часто
отмечали, что длинное лицо лучше говорить об узком лице
и т. п. (см. также примеры в 2.2.2). Аналогичное
замечание делает Э. Лайзи; «Если бы «толстый» человек был
на голову выше, его часто не называли бы толстым»
(Лайзи 1953, стр. 101). Здесь может, кроме того,
проявляться стремление к контрасту между ПП длинный,
а также узкий, ('один размер велик5) и ПП большой
('все размеры велики9) и ПП маленький ('все размеры
малы5).
Приведем два отрывка из С. Моэма 14, которые носят,
в сущности, характер наблюдений над соотношением
ПП и ОФ; «У нее была крупная кость, и притом не только
кости да кожа. Не будь она такого высокого роста, ее
можно было бы заподозрить в тучности». «Он был невы-
•сок, но так строен и хорошо сложен, что вовсе не казался
низкого роста».
6.2. На протяжении нашей статьи много раз
разбирались малоупотребительные сочетания и их толкования.
На наш взгляд, идеальное описание должно было бы
объяснять эти случаи наряду с несомненными и — так
или иначе — указывать степени их употребительности.
Здесь мы укажем одну из возможных форм такого опи-
•сания: описание, где признакам приписыва
ются веса.
С. М о э м. Дождь. Рассказы. Перев. с англ. М., 1961, стр. 250
и 271.
121

Пусть мы хотим построить правила, которые
различали бы четыре степени употребительности словосочетаний
и приписывали бы в итоге каждому сочетанию одну из
следующих оценок;
0 — сочетание не употребляется
1 — сочетание употребляется очень редко
2 — сочетание довольно употребительно
3 — сочетание вполне употребительно
Здесь мы покажем на примере ПП длинный, широкий
и узкий одну из возможных форм таких правил, которую
мы изложим в виде алгоритма.
1-й шаг. Какова степень удлиненности предмета?
В зависимости от ответа на этот вопрос предмету при-
писываются следующие оценки:
слабая удлиненность +1,
средняя удлиненность +2,
сильная удлиненность +3.
На следующих шагах происходит преобразование этих
исходных оценок.
2-й шаг. Является ли один из размеров предмета
(не обязательно тот, который мы характеризуем)
перспективным или направленным или не является?
В случае ответа «нет» —- прибавить к оценке (+1)
и перейти к 5-му шагу.
В случае ответа «да» — перейти к 3-му шагу.
3-й шаг. Является ли характеризуемый размер
наибольшим? В зависимости от ответа на этот вопрос оценка
умножается:
В случае В случае
исхода «да» исхода «нет»
Для ПП длинный на (+ 1) на (— 1)
Для ПП широкий на (— 1) на (+ 1)
Для ПП узкий на (— 1) на (+ 1)
4-й шаг. Является ли характеризуемый размер а)
перспективным или направленным или б) поперечным? К
оценке, полученной на 3-м шагу, прибавляется:
В случае В случае
исхода а) исхода б)
Для ПП длинный +2 +0
Для ПП широкий + 0 +3
Для ПП узкий + 0 +2
122

-; 5-й шаг. Уменьшить оценки, которые больше трех,
до трех и увеличить оценки, меньшие нуля, до нуля.
На этом алгоритм кончает работу: полученные числа суть
искомые оценки.
Как легко проверить, алгоритм учитывает почти все
колебания, которые приводились на протяжении статьи,
ошибаясь лишь в редких случаях и не более чем на одно
деление. Приведенный нами алгоритм — лишь пример
Описания, которое объясняет степени употребительности
сочетаний. Некоторые его недостатки (например, нераз-
тичение перспективных и направленных размеров)
можно устранить в дальнейшем.
7. В заключение подведем некоторые итоги. В нашей
работе были подробно рассмотрены различные вопросы,
касающиеся семантической структуры ПП. С некоторой
другой точки зрения настоящую статью и другие работы
автора (Журинский 1967 и Журинский 1968) можно
считать попыткой описать некоторую область лексики
(пространственные прилагательные) на основе
дистрибутивного и ситуационного анализа семантики
рассматриваемых слов. При этом автор стремился в максимальной
степени использовать метод эксперимента,
обеспечивающий в данном случае объективность выводов
исследователя.
По-видимому, возможно провести аналогичную
работу и для других областей лексики, чтобы построить
единую модель или ряд сопряженных моделей,
основанных на том же принципе.
БИБЛИОГРАФИЯ
Апресян 1969 — Ю.Д. Апресян. Толкование лексических
значений как проблема теоретической семантики. «Изв. АН СССР,
Серия литературы и языка», т. XXVIII.
Бирвиш 1967 — М. Bierwisch. Some Semantic Universale of German
Adjectivals. «Foundations of Language», т. 3, № 1.
Греймас 1966 — A.J. Greimas. Semantique structurale. Paris.
Журинский 1967 — A. H. Журинский. Системы употребления
прилагательных длинный, широкий, короткий, узкий в русском
языке. «Материалы XXII Научной студенческой конференции.
Поэтика, История литературы. Лингвистика». Тарту.
Журинский 1968 —Л. Я. Журинский. Психологические методы
при решении одной семантической задачи. «Теория речевой
деятельности (Проблемы психолингвистики)». М.
123

Лайзи 1953 — Е. Leisi. Der Wortinhalt. Seine Struktur im Deiis
tschen und Englischen. Heidelberg.
Мартине 1965 — А. Мартине. Структурные вариации в языке,
«Новое в лингвистике», вьш. IV. М.
Филмор 1968 — Ch. J. Fillmore. Types of Lexical Information,
«Working Papers in Linguistics», № 2. Ohio.
Штейниц 1969 — R. Steinitz. Adverbial-Syntax. «Studia grammati-
ca», X. Berlin.
Щерба 1949 — Преподавание иностранных языков в средней школе,
Общие вопросы методики. М.— Л.
Использованные словари
Армбрастер 1965 — С. Н. Armbruster. Dongolese Nubian. A
Lexicon. Cambridge.
Барджери 1957 — G. P. Bargery. A Hausa-English Dictionary and
English-Hausa Vocabulary. London.
Берри 1960 — /. Berry. English, Twi, Asante, Fante Dictionarj
London.
Гаджиев 1950 — M. Гаджиев. Русско-лезгинский словарь.
Махачкала.
Лыткин 1961 — Коми-русский словарь под ред. проф. В. И. Лыт-
кина. М.
Сакло 1949 — Ch. Sacleux. Dictionnaire Francais-Swahili. Paris.
Фаулер 1965 — H. W. Fowler. A Dictionary of Modern English Usage.
Oxford.
Юдахин 1965 — К. К. Юдахин. Киргизско-русский словарь. М.
О СТРУКТУРЕ ДЕНОТАТИВНОГО ЗНАЧЕНИЯ
ПРЕДЛОГОВ
Т. Ю. Кобзарева, Л. Г. Лахути
Рассматривая какое-нибудь словосочетание,
например книга под столом мы увидим, что оно может обозна:
чать много реальных пространственных ситуаций.
Некоторые признаки этих ситуаций являются переменными:
1) книга и стол могут соприкасаться или нет (книга
может быть придавлена столом или просто лежать ниже
него);
2) стол может стоять, лежать на боку, быть
перевернут и т. д.:
3) стол может стоять (на полу, земле) или может быть
закреплен иным (искусственным) образом; то же можно
сказать про книгу. Однако имеются инвариантные приз-
124

; наки, присутствующие во всех этих реальных
ситуациях; книга во всех случаях ближе к земле, чем нижняя
поверхность стола. По сочетанию, полагая, что предлог в
нем употреблен правильно, мы реконструируем ситуации:
таким образом, инвариантные признаки являются
необходимыми, но не достаточными для употребления предлога.
Если взять сочетания предлога с разными
существительными и множество ситуаций, соответствующих всем
"этим словосочетаниям, то оказывается, что оно состоит
из классов, имеющих одинаковые инварианты. Значение,
таким образом, как бы многоядерно. Количество и
соотношение этих ядер может служить характеристикой
семантической структуры предлога. Ниже излагаются
некоторые результаты такой работы, проделанной нами для
предлогов на, в, за, перед, под и над (п. 1). В п. 2
предлоги характеризуются с точки зрения процесса понимания.
В п. 3 мы сравниваем соотношение ядер в русском языке
и в одном из диалектов коми.
ДЕНОТАТИВНОЕ ЗНАЧЕНИЕ ПРЕДЛОГОВ
Были взяты все существительные из частотного
словаря Э. А. Штейнфельдт \ и для них рассматривались
сочетания «существительное А + предлог +
существительное В», отвечающие на вопрос где? Учитывались только
конкретные значения существительных и только
пространственные значения сочетаний.
Получилась система противопоставления и описания
предлогов основанная на следующих признаках всех
возможных ситуаций, соответствующих рассмотренным
сочетаниям. Предлоги разбиваются на две группы по
признаку ориентированности; над, под, перед и за —
ориентированные и в, на — неориентированные.
Ориентированность предлога заключается в том, что при выделении
инвариантов приходится учитывать не только взаимное
расположение А и В, но и их положение относительно
некоторого третьего предмета или относительно
говорящего. Внутри ориентированных предлогов различаются
предлоги с вертикальной (над, под) и невертикальной
ориентированностью (за, перед).
1 Э. А. Штейнфельдт. Частотный словарь современного
русского литературного языка. Таллин, 1963.
125

Предлоги за и перед
Для за выделились следующие группы ситуаций:
1) пространство ориентировано относительно
говорящего: тогда А за В означает ситуацию, когда А, В и
говорящий находятся примерно на одной прямой и А дальше
от говорящего, чем В (стакан за бутылкой, человек за
деревом, А за домом, за шкафом...);
2) ориентация — относительно «фасада» В и
пространство представляется в виде плана (А за шкафом, за домом,
за креслом, за картиной, за полкой ...).
Два ядра значения предлога за соответствуют двум
способам выражения пространственных отношений: с
учетом и без учета позиции самого говорящего. Эти два
способа различались давно; ср. следующее рассуждение
французского философа Буридана (XIV в.): «На вопрос
где? мы чаще отвечаем не указанием на место,
объемлющее то, о чем спрашивают, но иногда указываем и на то,
что это место объемлет, а иногда — на то, что ни объем-
лет его, ни объемлется им... И на вопрос; где солнце? —
скажем: на востоке или юге. И ответ будет дан
применительно к нам (secundum habitudinem ad nos), ибо когда
для нас оно будет на востоке, то для некоторых других
будет на юге» 2.
Более широко эти два ядра можно сравнить с двумя
ядрами тех слов, которые имеют и дейктическое, и
«обычное» значение: ср.: этот (как указатель и как заменитель),
я (в обычном употреблении и в сочетаниях свое я, второе
я...).
Заметим, что значение 1-го ядра могут иметь любые
А за В, причем для предметов, не имеющих фасада оно
единственно. При В, имеющем фасад, ситуации А за В
попадают обязательно и в 1-е ядро.
Соотношение двух ядер значения предлога перед
аналогично.
Предлоги под и над
А под В означает: А находится между В и центром
ориентации. Выделились три группы ситуаций;
1) А и В ориентированы вертикально относительно
земли (А под подушкой, под облаком, под крышей):
г Цит. по сб.: «Из истории французской науки». М., 1960, стр.
15—16.
126

2) В — слой: у слоя есть внутренняя пойерхность,
и А под В означает: А дальше от внешней поверхности
В, нежели его внутренняя поверхность:
ориентированность перпендикулярна к поверхности слоя (А под кожей,
под корой, под переплетом, под краской):
3) ориентированность относительно земли, но
предметы расположены не строго на одной прямой и А
значительно меньше В (А под памятником, стеной, забором).
В ситуациях А над В ориентацию может задавать
только земля, причем А и В не соприкасаются.
За и перед будут поняты правильно при любой
ориентации относительно земли, но в случае строго
вертикальной ориентированности всегда употребяется под и над.
Имеет место привативная оппозиция, где под и над —
сильный член, причем в процессе понимания она обычна,
а в процессе выбора предлога по ситуации сильный член
обязательно замещает слабый, когда это возможно.
Предлог в
Количество ядер в денотативном значении предлога
зависит от того, с какими признаками предметов и
ситуаций связаны денотаты ситуаций, соответствующих
сочетанию «4 + предлог + В». В большинстве ситуаций
для предлога в В имеет объем. Признаки «наличие объема»
и «пересечение объемов» не дискретны, они образуют
целую шкалу переходов, могут принадлежать разным
предметам в разной степени. Соответственно этому, кроме
основного ядра, у предлога в выделяются другие ядра
где те же признаки выступают в «ослабленном» виде.
Выше такое же соотношение ядер мы видели у предлога
под (ядра 1 и 3), вообще же рассмотренным выше
предлогам это не свойственно, так как участвующие в их
определении признаки (наличие фасада, нахождение на
одной прямой) почти не допускают градаций 3.
Группы ситуаций для предлога в:
1) В имеет строго ограниченный объем, и А в В озна
чает, что А полностью заключено внутри В: вода в стака
Яркий пример постепенного ослабления значения (франц. tete
^голова3) подробно разобран у А. Греймаса: A. J.Greimas.
Semantique structurale. Paris, 1966, стр. 45.
127

не, монета в кулаке, человек в доме, сверток в полоты
(завернут в полотно);
2) ситуации, в которых употребление предлога в
общем-то более условно, так как объем, приписанный
денотату В, носит менее очевидный характер: человек в кресле,
доска в заборе, нитка в полотне, точка в круге;
3) для целого ряда ситуаций объем В играет, в
сущности, малую роль, и если в первых двух типах ситуаций
пересечение объемов А и В велико, здесь оно, хотя и есть,
может быть очень мало: цветок в горшке, гвоздь в стене,
человек в луже... Такими же по качеству употребления
в являются высказывания А в крови, рубашке, грязи,
краске..., когда В представляет собой слой некоторого
вещества, частично или полностью покрывающего А (и
ограничивающего, таким образом, часть пространства);
4) имеется еще небольшое число вырожденных
ситуаций употребления предлога в: человек в пустыне, в поле,
в море... Здесь пустыне, полю, морю слишком условно
было бы приписывать объем, употребление в
обусловлено исключительно узусом (при изучении иностранного
языка такие случаи употребления предлога приходится
запоминать, равно как в Крыму, на Кавказе, и даже если
считать, что поле, пустыня и море имеют объем, то, хотя
это и сводит данные ситуации к обычным, осмысленным
и объяснимым случаям употребления в, но оставляет
для запоминания то, что вышеназванные денотаты имеют
объем).
Предлог па
Во всех случаях, когда употребляется сочетание А
на В, положение в пространстве денотата А некоторым
образом обусловлено положением В (А крепится,
держится на В, В — опора для А, В не дает А соприкоснуться с
тем, что ниже В, и т. д.) и отсутствуют признаки,
необходимые для употребления предлога в, т. е. пересечение
объемов.
Сочетанием с предлогом на описываются следующие
группы ситуаций:
1) А — предмет с фиксированной формой, и А и В
соприкасаются: книга на столе — лежит или стоит,
афиша на стене — прикреплена к вертикальной поверхно-
128

сти стены, лежит йа торце стейы и т. д., пальто на
стуле— лежит на сиденье, висит на спинке, стол на ковре
и т. п.;
2) денотат А не имеет постоянной формы {кровь, грязь),
тогда А на В означает, что А представляет собой слой,
наложенный на поверхность В;
3) денотат А — одежда, обувь и проч.: пальто на
человеке, шляпа на голове, браслет на руке:
4) денотат А имеет постоянную форму, А крепится
на В, но не непосредственно: лампа на потолке, флаг на
крыше. В четвертом ядре признак контакта значительно
ослаблен.
Перечисленные выше типы ситуаций описывают все
возможные интерпретации сочетаний; исключения
составляют сочетания, хотя бы в некоторой мере идеоматичные
(на поезде, на заводе, на костре, под дверью...) или
связанные с передвижением (дым за поездом, волна за волной..).
Таким образом, получен полный список интерпретаций
правильных сочетаний. Однако возникает следующая
трудность: существует класс сочетаний, которые понятны,
но практически не употребляются: стол под книгой,
дом под трубой, дерево за грибом... Это связано с тем, что
человек определяет положение предмета через более
известный, заметный предмет, а таковым часто (но не
всегда, ср.: дом возле колодца, лес за рекой) оказывается более
крупный предмет. В некоторых ядрах такое соотношение
размеров мы считали правилом (см. выше).
НОРМЫ
Всякое словосочетание вышеуказанного типа
определяет целый набор ситуаций. Нас интересовало, каким
образом происходит понимание подобных высказываний,
т. е. как в каждом конкретном случае из всех ситуаций
пространственного соположения предметов,
соответствующих произнесенному, мы выбираем одну. Для выбора
необходим «контекст», несущий дополнительную
информацию, которая и дает возможность выбрать. Но
оказалось, что и вне контекста, без дополнительной информации,
ситуация расшифровывается некоторым образом, т. е.
пустой контекст тоже информативен для выбора.
Ситуацию, реконструируемую испытуемым при нулевой ин-
5 Семантическая структура слова
129

формации мы будем называть нормой понимания. Пояс!
ним на примере:
Афиша на стене может означать:
1) афиша лежит на торце стены,
2) афиша прикреплена к вертикальной поверхности
стены,
3) афиша лежит на поваленной стене.
Для выбора 1-й ситуации необходимо пояснить, что сте
на имеет торец, для выбора 3-й — что стена повалена,
если ничего не добавлять, то первое и естественное, что
придет в голову слушающему,— 2-я ситуация; она и
является нормой понимания.
Ниже мы описываем нормы понимания рассматриваемых
предлогов в сочетании с разными группами
существительных. Нормы устанавливались на основании опроса 10
информантов. В каждом случае информант должен был
ответить, как должен быть расположен по отношению
к А предмет, о котором говорит словосочетание
«предлог + А»; в отдельных случаях информанты оговаривали
также, каким должен быть этот другой предмет (его
размеры и т. д.). Каждый раз требовалось описать ту про-,
странственную ситуацию, которая первой приходит в
голову. i
Для каждого предлога выделились одна или
несколько норм понимания; и существительные, под став ляемые
вместо В, разбились на группы, внутри которых —
одинаковые (изоморфные, точнее говоря) нормы.
Предлог под
У каждого предмета в каждый данный момент имеется
противопоставление «верх — низ». Оно связано, с
положением, которое в этот момент занимает предмет и
которое обусловлено действием силы тяжести. Обозначим это
противопоставление в—н. У некоторых предметов
определенную часть (сторону) мы всегда назовем верхом,
противоположную же — низом. В этом случае будем писать
слова «верх» и «низ» с прописной буквы. Например, Верх
и Низ у стола — это, соответственно, столешница и
основания ножек; в отличие от этого верх (низ) — та часть,
которая в данный момент находится вверху (внизу),
Норма 1: А ближе к земле, чем низ В. Ситуация ориен-
130

жирована относительно земли. Такую норму имеют
денотаты В, обладающие лишь противопоставлением в—н.
К таким предметам относятся вообще не имеющие
фиксированной формы (сено, песок...) и некоторые имеющие
ее (бревно, мешок, подушка...). Для предметов, имеющих
В—Н,— норма 1а: А ближе к земле, чем Низ В, и В—Н =
= в—н. Нормы 1 и 1а различаются лишь за счет того, что у
предметов, имеющих только в—н, это противопоставление
однозначно в каждой ситуации, а у 2-го типа объектов
В—Н и в—н могут совпадать или нет, за счет чего
возникает возможность двоякого понимания: А ниже низа
или ниже Низа. Эта неоднозначность разрешается
просто: когда ситуации В—Н = в—н чаще и естественнее,
их и выбирает слушатель.
Для таких предметов, которые мы видим лишь с
одной стороны (афиша — гвоздь под афишей, кожа —
опухоль под кожей) — норма 2: ориентированная
относительно говорящего ситуация, когда В скрывает от смотрящего
А (полностью или частично). По ответам информантов
эту же норму имеют некоторые предметы, которые a priori
могли бы иметь и норму 1: стенные часы (кнопка, пятно
под часами), сумка, сапог... Для предметов типа земля,
вода, у которых как бы существует только верхняя
поверхность, А под В — эллипсис высказывания А под
поверхностью В. Этот тип ситуаций однороден с нормой 2.
Рассмотренные две нормы различаются тем, что в
норме 1 ориентация относительно земли, вертикальная
и постоянная, а в норме 2 — ситуативная, не
обязательно вертикальная, относительно говорящего. Кроме того,
в норме 2 присутствует идея «преграды»: предмет В
мешает говорящему видеть А.
Группа денотатов: памятник, забор, окно — имеют
два варианта понимания, равно возникающих у человека,
интерпретирующего высказывания: А под памятником,
забором... Один из них — норма 1, другой — норма 1а:
А внизу, около, у основания В, причем информанты
оговаривают, что так можно понять, если А меньше В. Эта
норма отлична от 1 ослаблением требования
вертикальной ориентации и тем, что существенно соотношение
размеров А и В. Отметим, что возникающая для последней
группы неодназначность не разрешается.
Предлог над — одноядерный, его норма совпадает со
значением его единственного ядра.
5*
131

Предлоги за и перед
Если денотат В не ориентирован (нет фасада), А за1
расшифровывается однозначно (1-е ядро ситуаций зо)!
Если же В ориентировано (имеет фасад, переднюю часть!
возникает неоднозначность: ситуации, соответствующие
А за В попадают как в 1-е, так и во 2-е ядра. Норма -
2-е.
Нормы перед аналогичны, но сочетания с этим пред
логом гораздо менее употребительны, чем сочетания i
предлогом за: хотя перед будет понятно с любым
существительным , вполне правильными являются сочетай'
только с таким В, для которых выделен фасад 4.
Предлог на
Как мы видели выше, для на существенно крепление
А на В и контакт поверхностей. Ситуации, которые
встретились в качестве нормы понимания высказывания А
на В, отличаются от всего множества толкований тем>
что в них уточнилось место контакта А и В.
1) Поверхность В состоит из только а) верхней (земля,
море, поле...), б) нижней (потолок) или в) вертикальной
(стена в доме) плоскости. В связи с единственностью
поверхности не возникает возможности нескольких
толкований. Норма 1: А лежит (или закреплено искусственно)
на (единственной) поверхности В. Варианты этой нормы
норма 1а, норма 16 и норма 1в.
2) У денотатов В, для которых мы различаем
несколько плоскостей их поверхности, потенциально имеется
неоднозначность расшифровки. Эта неоднозначность
разрешается для стола, дома, шкафа... нормой 1а, причем
в_н = В-Н.
Денотаты В, у которых поверхность неплоская и
несоставная (мяч, яблоко, кожа человека) имеют норму 2.
А соприкасается непосредственно с поверхностью В (в
любом месте), держится на В (естественно или искусственно)
и А меньше В. Та же норма, когда В — сумка, сапог...}
4 См. группы денотатов, которые вводит Р. Штейниц в связи с
нем. vorn 'впереди5: R. Steinitz. Adverbial-Syntax. «Studia
grammatica» XI. Berlin, 1969, стр. 162—163.
132

что происходит, по-видимому в силу того, что эти предметы
редко находятся в неподвижности, их часто
перекладывают и поворачивают.
Связь с семантикой соответствующих
словообразований
Показательно, что нормы коррелируют со значениями
прилагательных, образованных от конкретных
существительных при помощи соответствующих приставок
(надоблачный, накожный, настольный, настенный...).
Настенный Прикрепленный к вертикальной
поверхности стены5, настольный Находящийся на верхней
части стола5, накожный сна поверхности кожи в любом
месте' — таковы же нормы предлога для этих
существительных. Аналогично подлунный (подколодный) в
противоположность подкожному.
С приставкой за-: запечный (печь имеет фасад), с
одной стороны, и заречный, заморский, заозерный,— с
другой.
В процессе усвоения языка 5 человек запоминает
некоторое, довольно большое количество соответствий
между словосочетаниями и ситуациями. Для полного
владения языком недостаточно простого запоминания: нужно
научиться синтезировать новые словосочетания с
помощью этого базисного набора. При этом так или иначе
совершается группировка базисных соответствий и
выявление основных признаков полученных групп.
Выделенные нами в п. 1 признаки ядер можно считать
необходимыми для синтеза. В свою очередь многие нормы
входят в число ситуаций базиса.
ПРОВЕРКА НА МАТЕРИАЛЕ ЯЗЫКА КОМИ
Выделенные для русского языка классы ситуаций мы
проверяли на материале одного из диалектов языка
коми 6. Данные об этом диалекте получены в результате
5 Н. И. Ж и н к и н. Грамматика и смысл (об одном случае
семантической афазии у ребенка). «Язык и человек. Отделение
структурной' и прикладной лингвистики», вып. 4. Изд. МГУ,
1969. >*
6 Описываемый материал был собран во время экспедиции,
организованной филологическим факультетом МГУ (июль 1968 г.)» в
433

опроса информантов. Остановимся подробнее на
методике опроса. Некоторые особенности этой методики
вызваны, в частности, тем, что носители рассматриваемого
диалекта — билингвы.
Методика и результаты опроса информантов
Оказалось удобным проводить опрос в три этапа.
1-й этап. Некоторая ситуация пространственного
соположения предметов называется по-русски (если
нужно, с пояснениями) и информанту предлагается назвать
ее на коми разными способами.
В принципе способы выражения местных отношений
и значения необходимых существительных были
известны нам заранее по данным литературного
(коми-зырянского) языка. Однако можно было ожидать, что в
диалекте набор форм и их значения отличаются от
литературного языка, в диалектном же словаре 7 значения указаны
кратко. Кроме того, и существительные, свойственные
литературному языку, в районах двуязычия часто
выходят из употребления и заменяются соответствующими
русскими. По всем этим причинам оказалось проще
установить переводы существительных и набор средств
выражения местных отношений заново путем опроса
информантов .
Приведем примеры вопросов и ответов.
— Как будет на доме, например, снег на доме? — Кер-
ка вылын.— Как сказать над домом, например, птица
летает над домом — Но ведь это то же самое! — Как
будет в доме? — Керкаын или керка пытшкын.
— Как сказать рыба в реке? — Чери ю вылын. — А
как лодка на реке? — Пыж ю вылын.— А если лодка
лежит на дне реки? — Юын ияиюпышткын.— А что будет
значить чери юын? — Ю вылын.
— Как на коми называется стена? — Стена стена и
есть.— Как будет на стене, например, обои на стене? —
Стенаын. Или стена вылын.— Как сказать в стене? —
селе Колва, Печорского района, Коми АССР. В этой местности
распространен ижимский диалект коми-зырянского языка.
Т. Н. Жилина. Сравнительный словарь коми-зырянскпх
диалектов. Сыктывкар, 1961.
134

»А как это в стене? — Например, жук сидит внутри и
точит стену. Как сказать, где жук? — Не знаю.
На 1-м этапе устанавливается набор языковых средств,
которые служат в коми для выражения местных
отношений. Так, предлогу на в разных случаях могут
соответствовать: 1) послелог вылын, 2) послелог бокт1, 3) местный
падеж с окончанием -ын; предлогу в:— 1) послелог
вылын, 2) послелог пытшкын, 3) местный падеж на -ын;
предлогу над:— послелог вылын.
2-й эта п. Чтобы выяснить те различия, которые
остались неясными после 1-го этапа (например,
распределение послелога вылын и местного падежа на -ын), из
списков, полученных в результате 1-го этапа, отбирались
нужные формы, они дополнялись новыми примерами и
информантам предлагалось перевести их с коми на
русский язык.
Этот тип опроса был бы неудобен в начале работы.
Вопросы 1-го этапа кажутся информанту естественными:
человек, не знающий языка коми, просит перевести на
коми ту или иную форму. В вопросах 2-го этапа нет такой
естественности: информанты, как правило, не могут себе
представить, что спрашивающий «построил» форму, не
зная ее точного значения, не понимают, зачем нужно
переводить на русский язык, если этот язык известен
спрашивающему и т. п.
Важно, кроме того, что в русской речи этого района
есть отклонения от норм русского литературного языка
(например, вместо меховой могут сказать шерстяной,
вместо над домом — на доме и т. п.). Когда информант
переводит с коми на русский, то спрашивающий может
понять его неправильно.
Примеры вопросов и ответов 2-го этапа:
— Что означает ки вылын? (ки 'рука') — Это когда
на руках что-то большое. Или когда держишь в руке
нож или ручку.— А киын? — Что-то маленькое зажато
в кулаке, монета или пуговица.
• 3-й этап. Для выяснения более тонких деталей мы
рисовали разные соположения предметов на картинках,
и информант должен был описать изображенное на
рисунке на коми.
Например, рисовались предметы, лежащие на песке
или в разной степени погруженные в песок. Информанты
описывали ситуацию полного погружения формой лыаын
135

\лыа 'песок'), а остальные ситуации — формой лыа ш
лын. Такое же деление получилось для реки, руки (см
выше), воды, снега, и т. п. Таким образом, в этих случая\
граница между ситуациями смещена в коми по сравнении,
с русским языком (табл. 1).
Таблица 1
Сравнение групп ситуаций в русском языке и коми
Язык
Русский
Коми
А соприкасается
с В
на
А частично
погружено в В
А полностью
погружено в В
в
вылыи
-ын
Оказалось, что проверенные нами виды местных
отношений строятся в коми на тех же классах ситуаций, хотя
группируются они здесь иначе. Например, ситуации
употребления послелога сайан соответствуют только первому
ядру русского за: ориентация может быть только
относительно говорящего; например, керка сайан 'за домом'
и др. Послелог вылын включает в денотативное значение
и ситуации русского на (тот класс ситуаций, где А на В
означает, что А лежит или закреплено наверху 5), п
ситуации русского над. В этом диалекте нет, таким
образом, противопоставления, выражаемого русскими
предлогами на и над. Например: пос вылын 'на полу, над
полом', му вылын 'на земле, над землей*, пызан вылын
на столе (на верхней части стола), над столом и т. д.
Разработанная выше классификация предметов и
ситуаций позволяет дать адекватное словарное описание
значений языковых форм. Так, для различения значений
местного падежа с окончанием -ын и послелога вылын
в рассматриваемом диалекте коми удобна классификация0
предметов, принятая выше для русского языка:
а) предметы с фиксированным и постоянной формы
верхом (дом, забор, дерево, пол, земля, стол); здесь
местный падеж и послелог четко противопоставлены: пачып
означает св печи5 а пач вылын ссверху, на печи или над
печью5 (другие примеры см. выше);
136

б) вещества, не имеющие твердой формы,— см. табл. 1;
в) предметы, у которых мы сталкиваемся постоянно
лишь с вертикальной поверхностью (стена); здесь
послелог и местный падеж не противопоставлены и означают
сна вертикальной поверхности5 (обои, гвоздь,
фотография и т. п.).
НЕКОТОРЫЕ ВЫВОДЫ
Рассмотрение ситуаций, соответствующих
высказыванию «А + предлог + В)>, показывает, что группы
ситуаций, образующие ядра, неравноценны по отношению к
общему множеству ситуаций предлога. Обычно одно из
выделившихся у каждого предлога ядер значительно
больше (количественно) и, кроме того, «лучше».
Последнее невозможно формально определить, но интуитивно
такое ядро представляет тип ситуаций, в которых
признаки предметов и ситуаций выступают с наибольшей
полнотой. Такие ядра являются как бы центром
денотативного значения предлога. При установлении норм центр
денотативного значения обычно совпадает с нормой.
Несовпадение всего множества ситуаций, которые
могут являться интерпретацией данного сочетания, с нормой
понимания данного сочетания показывает, какова
степень абстрактности данного предлога. Так, послелог вы-
лын и местный падеж с окончанием -ын в рассмотренном
диалекте языка коми в большей степени приближены к
реально возникающим ситуациям, чем русские на и в.
Различные ситуации, которые передаются этими
языковыми средствами как одинаковые (на воде, и в воде, в
стене и на стене, на полу и над полом и т. п.), редко бывают
существенны в пределах одного предмета: гвоздь может
находиться (полностью или частично) в стене и не может
находиться на стене; рыба живет в воде, лодка плывет
только на воде и т. д. В противоположность этому,
русские предлоги на ж в построены на общем
противопоставлении контакта поверхностей и пересечения объемов, что
позволяет им различать ситуации независимо от того,
насколько это различие в данном случае существенно.
Воспользуемся нашим описанием, чтобы рассмотреть
вопрос о том, в какой степени описанные нами средства
выражения пространственного соположения предметов
137

являются системой или номенклатурой. По-видимому
с системностью связана большая абстрактность. С этой
точки зрения предлоги в ж на более системны, чем пред
логи за и перед, так как для описания последних прихо-
дится учитывать свойства предметов (наличие фасада)
и, более того, расположение говорящего относительно
предмета: предлоги же на и в никогда не учитываю!
позиции говорящего. Характерно в этом отношении, что(
В. Брендаль, которого интересовала именно системность
предлогов и который поэтому разработал несколько
критериев, по которым отсеивались «ложные предлоги»,
не включает перед в число русских предлогов, потому
что есть существительное перёд, прилагательное перед
ний и т. п. 8 За, напротив, попадает в число предлогов
потому, что связь предлога за с корнем зад- не
воспринимается. Мы видим, как хорошо работает критерий В. Брен-
даля; за, действительно, более абстрактно, чем перед
(см. п. 2).
Другой показатель, который связан со степенью
системности, — насколько те или иные языковые средства
«охватывают» соответствующую им предметную область.
В нашем диалекте языка коми чаще, чем в русском языке,
возникают ситуации, когда некоторое соположение
предметов не может быть выражено средствами послелогов.
Это означает, что послелоги коми в большей степени
являются номенклатурой, чем русские предлоги, так как
они в большей степени связаны с отдельными классами
ситуаций.
Приведем пример класса ситуаций, который остается
«незаполненным» русской системой предлогов. Лишь для
некоторых классов ситуаций, соответствующих
сочетаниям вида А в В, находится предлог, который выражал
бы отношение, конверсивное к тому, которое выражается
предлогом в. Это в основном следующие классы:
а) В — слой или одежда; тогда А в В = В на А:
А в пыли, крови, грязи, пятнах, галстуке, ермолке и
т. п. = пыль, кровь и т. п. на А;
б) В — пустыня, тайга, море; тогда А в В — В
вокруг А.
В случае других классов ситуаций конверсивное отно-
V. В г 0 n d а 1. Theorie des prepositions. «Introduction a une
eemantique rationelle». Copenhague, 1950, стр. 13—14,
138

йюние либо не выражается одним определенным
предлогом, либо предлог имеет не чисто местное значение: огонь
в лесу = лес в огне, часть леса в огне? цветы в горшке,
ящики в коридоре — горшок, коридор отведен под цветы,
ящики. Чаще же конверсивное отношение не имеет
обозначения и если, например, карандаш находится в
коробке, то на вопрос «Где коробка?» можно ответить только
путем перестановки акцента; В коробке карандаш.
В языке есть тем самым регулярное средство
выражения местонахождения того, что внутри, через то, что
находится вне, и нет регулярного средства выражения
противоположного соположения предметов.

III. АССОЦИАТИВНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
И ВОЗМОЖНОСТИ ЕГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ
О ТИПАХ ЛЕКСИЧЕСКИХ АССОЦИАЦИЙ
В ЯЗЫКЕ
Г. С. Щур
Как известно, изучение лексических ассоциаций или
группировок лексем восходит к Аристотелю. Однако
наибольшее внимание этому вопросу стали уделять в начале
XX в. Им первоначально занимались медики и психологи,
особенно в США и Германии.
Одним из наиболее влиятельных оказался эксперимент
Г. Кент и А. Розанова (1910 г.), проведенный над
1000 информантов с нормальной психикой. С этого
времени список слов-стимулов, составленный Кент и
Розановым, кладется в основу списков слов-стимулов других
исследователей, которые стремятся изучать не только
природу психических ассоциаций, но и рассматривать
лексические^ ассоциации как показатель лингвистического
развития и формирования понятий у испытуемых.
Такой подход позволяет обнаружить зависимость
лексических ассоциаций от различных факторов, таких, как
возрастной, половой, географический и т. д. х В то же
время характерное для второй половины XX в.
внедрение структурного подхода при изучении феноменов
различной природы нашло свое отражение также при
исследовании ассоциаций. Это проявляется в том, что наличие
у данного слова-стимула тех или иных ассоциатов нередко
объясняется структурными связями слова-стимула с его
ассоциатами. Стремление найти объективные показатели
таких связей приводит к постановке многочисленных
экспериментов якобы объективными методами и к при-
1Cm.:D. R. Entwisle. Word Associations of Young Children.
Baltimore, 1966.
140

Стечению математического аппарата при интерпретации
фактов.
Стремление обнаружить объективные факторы
объединения вокруг данного слова-стимула определенных групп
ассоциатов, которые, несмотря на их варьирующийся
состав у отдельных индивидуумов, все же обладают весьма
большой степенью общности или однородности, все чаще
обусловливает то, что таким словам-стимулам и их ассо-
циатам постулируется наличие общей или сходной
семантики. Последняя гипотеза оказывается тем более
удобной, что она позволяет использовать математическую
символику, присутствие которой в исследовании
ограждает его от упреков в субъективности.
С помощью этой символики измеряется расстояние
между значениями ассоциатов. При этом те из них
считаются семантически более близкими, которые в
ассоциативном ряду находятся ближе к слову-стимулу2. При
этом то обстоятельство, что другие, к тому же
многочисленные, исследования позволяют те же самые или сходные
факты интерпретировать не с семантической, а с чисто
психологической или социальной (в широком смысле
этого термина) точки зрения, и угоду якобы большей
строгости методики, практически игнорируется. Однако
подобная строгость метода оказывается весьма
проблематичной, поскольку либо вообще не приводится никаких
аргументов, на каком основании данное слово-стимул и его
ассоциаты следует рассматривать как обладающие
общностью семантики, а не общностью функций, либо
приводятся такие аргументы, которые вряд ли могут убедить
в правомерности постулирования семантической
общности большинству слов-стимулов, используемых данным
экспериментатором, и их ассоциатов, получаемых в
результате данного опыта. Кроме того, содержание самого
термина «семантическая общность» или «семантические
отношения» не анализируется. Ср., например, такое
объяснение; корова и коза обладают общностью значения
или находятся в семантических отношениях не только
потому, что они могут быть ассоциатами друг друга и
других животных, но и потому, что их ассоциатами могут
быть такие слова, как молоко, трава, ферма, мясо,
2 Н. R. Р о 1 1 i о. The Structural Basis of Word Association
Behaviour. The Hague, 1966.
141

и т.д. 3 Ср. также ряд других ассоциатов,якобы весьма W
ких в семантическом отношении: antelepe ^антилопа', b
смедведь\ beaver'бобр', buffalo сбуйвол\ са£€KoniKa\ cow(ко
рова\ deer солень\ dog ссобака\ fox слиса\ ^оа^козел',^
rilla сгорилла\ hamster'xoMKK*, horse слошадь\ lion 'лев
mooseслось\ mouse 'мышь5, musnrat сондатра\/н£ссвинья'1
pony спони\ rabbit 'кролик*, rat скрыса\ sheen совца)4.«
Приведенные примеры ясно свидетельствуют о том, что
члены этого ряда просто относятся к классу животных и
следовательно, связаны не семантической общностью, а
чем-то другим. Все же идея наличия семантической
близости между членами отдельных рядов не является чистым
вымыслом и имеет известные основания. Подобная ситуа
ция явно присутствует в случаях определенных групп
прилагательных и глаголов, однако из этого не следует,
что члены любой ассоциативной группы должны обладать
общим значением, отсутствие которого особенно наглядно
проявляется в случае существительных, в частности
приведенных выше.
Результатом описанной выше ситуации оказывается то,
что при исследовании ассоциативных групп и рядов,
особенно при их интерпретации, вводится понятие поля.
Это приводит к тому, что среди многочисленных и
разнообразных трактовок понятия «поле», отраженных в
обширной литературе5, заметную роль, притом возрастаю-
8 «The pair, cow and goat, for example, are highly related, not only
because they tend to elicit one another and animal names in
common, but because theu also elicit, in common, words such as milk,
farm, meat, grass, and so on» (J. D e e s e. The Structure of
Associations in Language and Thought. Baltimore, 1965, стр. 150).
4 «Table 33 presents some intersections in associative distributions
between words which themselves, by the Connecticut norms, are
examples of the class of animals. Necessarily, then, all the words in
Table 33 are of the same type. An inspection of the table shows that
these words are highly related in associative meaning (though the
structure is not a simple one). It is not the case, however, that these
words are related only because they tend to elicit one another as
associates» (J. D e e s е. Указ. соч., стр. 150).
6 Обзор литературы и анализ ряда концепций поля см.: А. А. Уфим-
цева. Опыт изучения лексики как системы. М., 1962; А. И.
Кузнецова. Понятие семантической системы языка и методы ее
исследования. М., 1963; С. Д. Кацнельсон. Содержание
слова, значение и обозначение. М.— Л., 1965; А. Р. Ushenko.
The Field Theory of Meaning. Ann Arbor, 1958; J. Mel vinger.
Teorije lingvistickih polja u semantici. Metod stilistickih polja
Pierra Guirauda. «Прилози проучавань у з'езика», кнъ 2, Нови
142

щую, начинает играть стремление интерпретировать
«поле» как психическое явление. Однако подобный подход
по меньшей мере не всегда оказывается оправданным — уже
хотя бы потому, что различные ассоциативные группы
пмеют неодинаковую природу6.
Последнее, в частности, объясняется существованием
различных типов ассоциаций, вследствие чего объединения
элементов могут иметь как парадигматическую, так и
синтагматическую природу. Кроме того, характер парадигма-'
тических групп также не всегда однороден, не говоря уже
о том, что парадигматические классы могут иметь и чаще
всего имеют функциональную или структурную природу.
Точно так же синтагматическая группировка элементов
отнюдь не всегда определяется ассоциациями. Напротив,
как правило, это зависит от функциональных и
структурных причин7. Указанные обстоятельства
свидетельствуют как о неправомерности отождествления поля с
ассоциативными группами, так и о неоправданности
интерпретации поля как имеющего одновременно
парадигматическую и синтагматическую природу.
Сказанное выше, однако, требует~несколько более
подробного обсуждения и доказательства. Так, в качестве
семантических полей слов рассматриваются определенные
сочетания слова-стимула и его ассоциатов, возникающие
в сознании информантов как следствие реакции на
предъявляемое слово. Например, ассоциатами слова-стимула
needle сигла5 являются: thread снитка\ pin 'булавка5,
sharp сострый\ sewing 'шитье5, weapon соружие\ При
этом слову-стимулу и его ассоциатам постулируют
наличие семантического инварианта, вследствие чего слово
игла якобы входит в семантические поля слов: булавка,
острый, шитье8.
Точно так же в качестве семантических полей
рассматриваются такие группы слов, как: скрипка, смычок, стру-
• Сад, 1966; J.Trier. Altes und Neues vom sprachlichen Feld.
Mannheim, 1968.
6 Г. С. Щур. Об ассоциативных группах в языке. «Материалы
второго симпозиума по психолингвистике». М., 1968.
7 Г. С. Щур. О функциональных и инвариантных группах в
языке. «Уч. зап. Томского пединститута». Томск, 1967.
8Ю.Д. Апресян. Современные методы изучения значений и
некоторые проблемы структурной лингвистики. «Проблемы струк-
[турной лингвистики». М., 1963, стр. 129.
143

на, скрипач, якобы образующие центральный круг поля,
и слова: флейта, контрабас, рояль, музыка, оркестр
соната и др., якобы образующие периферию того же
поля.
Методика исследования групп последнего типа
считается психофизиологической, поскольку она основана на
регистрации не чисто психических реакций испытуемого
на предъявление того или иного стимула, а на регистрации
реакции кровеносных сосудов головы и руки испытуемого.
При такой методике предъявляемое слово
сопровождается определенной дозой электрического тока, что и
приводит к оборонительной реакции кровеносных сосудов и к
появлению у испытуемого условного рефлекса на данное
слово. При этом реакция кровеносных сосудов на
электрический заряд интерпретируется как объективный
показатель наличия семантической близости или общности у
ассоциатов и ключевого слова 9.
Зависимость ассоциатов от возрастной, половой и
социальной принадлежности информанта, по-видимому,
весьма определенно свидетельствует о том, что появление
в сознании информанта того или иного ассоциата на
предъявляемое слово обусловлено не семантической
общностью ключевого слова и его ассоциатов, а чем-то
другим. Возникает вопрос: на каком основании
устойчивые сочетания слов, природа которых определяется
экстра лингвистическими факторами, а также
ассоциативные группы слов, отражающие субъективный опыт
индивидуума, интерпретируются как поля, к тому же
семантические? То, что при эксперименте слова, близкие по
звучанию, не вызывают никакой реакции к ключевому
слову 10, вряд ли подтверждает семантическую общность
этих слов. Этот эксперимент скорее подтверждает то, что
такие слова обладают общими или сходными функциями
и относятся к определенной сфере действительности
и, следовательно, отражают субъективный опыт данного
индивидуума.
Трактовка указанных явлений как полей п,
возможно, объясняется тем, что поле рассматривается не как
9 10. Д. Апресян. Указ. соч., стр. 131.
10 Л.А. Шварц. К вопросу о слово как условном раздражителе.
«Бюллетень экспериментальной психологии и\ медицины»,
т. XXVIII, вып. 12, 1954.
11 Ю. Д. А п р е с я н. Указ. соч., стр. 131f
*44

онтологический феномен и один из способов
существования лингвистических явлений, следовательно, имеющий
парадигматическую природу, а как совокупность
элементов (в том числе ассоциативных групп слов и устойчивых
словосочетаний) синтагматической природы.
Другой причиной, возможно, является слишком
произвольная трактовка понятия «инвариантность». При такой
.трактовке инвариантными считаются не только свойства,
общие для нескольких элементов, но и функции, общие
для этих элементов. Однако инвариантное — общее, но
общее — отнюдь не всегда инвариантное. Наличие
высокой степени корреляции между индексом т и мерой
прагматического значения Z), объясняется не тем, что
т индексирует какие-то аспекты сигнификативного
значения, и не тем, что слово со своими ассоциатами, якобы
благодаря наличию у значений данного слова и его ассо-
циатов общего инвариантного компонента, образует
семантическое поле, а опять-таки тем, что данное слово
и его ассоциаты имеют общую функцию или общую сферу
применения, следовательно, отражают определенные
экстралингвистические явления 12.
Устанавливаемые в результате применения
психофизиологических методик различные типы зависимостей
(сильные, слабые, нулевые) между предъявляемым
словом и его ассоциатами определяются не наличием у них
смысловой общности, а соотнесенностью
соответствующих компонентов с действительностью. Именно это
обстоятельство обусловливает наличие
синтагматических связей между этими элементами и отсутствие у них
семантической общности.
Изложенное определяет необходимость
дифференцированного подхода к ассоциациям и установления их
типов, а также разграничения значений термина
«ассоциация» в смысле «объединение» (группировка слов), и
«ассоциирование», когда речь идет о психических
ассоциациях. Во всяком случае, по-видимому,
целесообразно способ объединения в группы элементов, обладающих
общими (инвариантными) свойствами или
характеристиками с точки зрения отражения их в сознании индиви-
12 Иную трактовку см.: Ю. Д. А п р е с я п. Указ. соч., стр.
Ш.
145

дуума, обозначать термином «онтологические
ассоциации», поскольку такие ассоциации отражают
парадигматический аспект явлений или способ существования
элементов.
Подобные ассоциативные группы определяются не
субъективным, а социальным опытом индивидуума.
Субъективным опытом обусловлен лишь объем группы,
известной данному индивидууму. Поскольку последнее такжр
зависит от опыта, то такие группы нет оснований
рассматривать как психические, а ассоциации такого рода —
как способ объединения элементов. Онтологические<
ассоциации лишь отражают определенные объективные
принципы, лежащие в основе тех или иных группировок
элементов. В случае групп элементов, обладающих
общими свойствами, онтологические ассоциации отражают
принцип инвариантности, а в случае групп элементов,
обладающих общими структурными функциями, эти
ассоциации отражают функциональный принцип. При этом
лишь некоторые инвариантные группы, для которых
характерна аттракция и общность свойств, отражаемые
онтологическими ассоциациями, могут рассматриваться
как поля, частным случаем которых являются
семантические поля. Поскольку инвариантные группы с
указанными выше особенностями характерны также и для
объединений элементов фонемного и морфемного уровней,
то семантические, фонемные и морфемные поля являются
объективной данностью, что делает неправомерным
рассматривать определенные группы элементов с общими
свойствами как ассоциативные группы и такого рода
ассоциативные группы считать психологическими, а
принцип объединения (инвариантный) отождествлять с
ассоциациями, лишь отражающими его.
Под влиянием Ф. де Соссюра в языкознании к числу
ассоциативных групп, относят различные объединения
единиц (как правило слов), обладающих, например,
общими основами: enseignement 'обучение5, enseigner
Обучать*, enseignons 'обучаем5 и т. д.; общими аффиксами*
(например, суффиксами): enseignement Обучение5, агте-
ment 'вооружение5, changement 'изменение5 и т. д.;
общими значениями или обозначающими одинаковые
понятия: enseignement 'обучение5, instruction 'образование5,
education 'просвещение5, apprentissage 'учение5 и т. д.,
а также общностью акустических образов или фонемного
146

toviSLbuiienseignerhentio6y4eHjs.e\]Ustement '"справедливо3 п.
В зависимости от того, что характерно для указанных
групп — общность плана выражения и плана содержания,
либо только плана выражения или только плана
содержания, соответствующие группы рассматриваются либо как
морфосемантические и семантические поля, либо как
ассоциативные ряды 14.
Как думается, и в случае со
структурно-функциональными группами, характерными не только для
лексемного, но и для других уровней, нет оснований
отождествлять функциональный принцип объединения
элементов с ассоциативным принципом. Однако то
обстоятельство, что существуют группы элементов,
объединенных не в соответствии с инвариантным или
функциональным принципами, а по каким-то другим основаниям,
делает оправданным другой тип ассоциаций
рассматривать как эмпирические ассоциации.
Эмпирические ассоциации лежат в основе группировок
элементов в соответствии с субъективным опытом
индивидуума и так называемых парадигматических и
синтагматических ассоциаций. Парадигматические
ассоциативные группы такого рода у разных индивидуумов
неодинаковы и часто состоят из элементов, не обладающих
общностью свойств или структурных функций1б. Элементы
таких групп отражают определенную совокупность
средств и явлений, знакомых данному индивидууму.
1 Ф. де С о с с ю р. Курс общей лингвистики. М., 1933, ч. 2, стр.
125.
1 L. Weisgerber. Das Gesetz der Sprache. Heidelberg, 1951;
P. Guiraud. Les champs morpho-semantiques (Cri teres externes
et criteres internes en etymologie).— BSL, t. 52, f. I, Paris, 1956;
P. Guiraud. La semantique. Paris, 1964; P. Guiraud. Le champ
morpho-semantique de la derivation pseudo-suffixale.— BSL, t. 56,
1961; M. Konradt- Hicking. Wortfeld oder Bedeutungsfeld
(Sinnfeld)?. «Zeitschrift fur vergleichende Sprachforschung auf
dem Gebiete der indogermanischen Sprachen», Bd. 73, H. 1—2,
Gottingen, 1956; E. С о s e г i u. Structure lexicale et enseignement
du vocabulaire. «Actes du premier colloque international de linguis-
tique appliquee». Nancy, 1966; E. С о s e г i u. Lexikalische Soli-
daritaten. «Poetica», Bd. I, H. 3. Munchen, 1967.
«Syntagmatic associates are those echoing syntactic orders
(«deep» — «hole») whereas, paradigmatic associates are those matching
form class («deep» — «shallow»)». (D. Entwisle. Указ. соч.,
стр. 2).
147

Синтагматические сочетания единиц также
обусловлены экстралингвистическими факторами и их отражают.
При этом в зависимости от возраста наблюдается измене-
ние соотношения между парадигматическими и
синтагматическими ассоциативными группами16. Так, для
детей, в силу ограниченности опыта воспринимающих
сочетания слов как определенный целостный элемент.
«стакан» ассоциируется с «молоком», а «хороший»—с
«мальчиком» или «девочкой».
Для подростков характерны больше
парадигматические ассоциации, при которых в группы объединяются-
элементы, относящиеся к общим понятиям или имеющие,
по их мнению, общие или сходные функции. При этом
преобладают-днтандмияеские пары. Так, «хороший»
ассоциируется у подростков не с «мальчиком», а с «плохим»,
«дрянным» и т. д., а «стакан»— с бочкой, кастрюлей
и прочими сосудами, а не с «молоком», как у детей
младшего возраста. При этом показательно, что характер
синтагматических и парадигматических ассоциатов различен
у жителей города и деревни, у мужчин и женщин.
Несмотря на обнаруживающуюся с возрастом тенденцию
к совпадению состава ассоциатов у разных
индивидуумов, большее их разнообразие как правило наблюдается
у мальчиков. Зависимость ассоциатов от опыта
индивидуума весьма сильно проявляется у различных
возрастных групп, что видно из приводимых ниже примеров и
перечня ассоциатов на то же самое предъявляемое слово
(слово-стимул) у детей разного возраста.
Слов о-с тимул Ответ (мальчики) Ответ (девочки)
Детский сад
add — прибавлять numbers — числа
paper — бумага
bad — плохой
add — прибавлять
Первый класс
numbers — числа
adding machine —
арифмометр
now — теперь
water — вода
number — число
ant — муравей
and — и
something —
что-нибудь
numbers — числа
16 ...«the character of responses changed from childhood to adulthood,
with child reponses following a sequential (syntagmatic) pattern and
adult responses following a replacement pattern (paradigmatic)»
(D. E n t w i s 1 е. Указ. соч., стр. 2).
148

Третий класб
add — прибавлять subtract — вычитать subtract — вычитать
numbers — числа plus — плюс
take away — удалять, arithmatics — ариф-
вычитать метика
Пятый класс
add — прибавлять subtract — вычитать subtract — вычитать
put together — соеди- numbers — числа
нять
multiply — умножать take away — удалять,
вычитать
Взрослые
add — прибавлять subtract — вычитать subtract — вычитать,
up — вверх math — математика
multiply —умножать sum — сумма 17
В отличие от инвариантных и
структурно-функциональных парадигматических классов, в основе которых
лежат объективные, следовательно, общие для всех,
принципы группировки элементов, рассмотренные выше
группы элементов, по-видимому, есть основание
рассматривать как эмпирические группировки, поскольку в основе'
объединения элементов в такие группы лежит, хотя
и субъективно преломленный, но объективный опыт
индивидуумов, а способом отражения этого опыта
являются эмпирические ассоциации. В то же время, поскольку
эмпирические ассоциации и группы отражают не
онтологию языка, а экстралингвистические факторы, такого-
рода группы и ассоциации, по-видимому, нет оснований,
рассматривать как парадигматические, если термин
«парадигматика» использовать последовательно для
обозначения различных способов существования
лингвистических элементов независимо от их природы. По
отношению к неонтологическим и неэмпирическим ассоциациям,
по-видимому, применим термин «психические
ассоциации», к которым относятся так называемые
«индивидуальные» или «случайные» ассоциации и консоциации.
Безусловно, что накопленные экспериментальные
данные позволяют классифицировать ассоциации иначе, чем
это сделано выше. Так, Галтон 18 выделяет следующие.
17 D. E n t w i s 1 е. Указ. соч., стр. 142, 147, 153, 159, 164.
18 F. Gallon. Psychometric experiments. «Brain», 1880,2,
1'49'

Ъшъи ассоциаций: ассоциаций, определяемые образами
чисто вербальные ассоциации и т. д. В. Вундт 19 подраз
деляет ассоциации на внутренние и внешние, причем ек
классификация, как и у Галтона, имеет явно выраженный
психический характер 20.
В свою очередь Дженкинс и Сапорта классифицир)
ют ассоциации только на парадигматические исинтата
тические 21. В отличие от указанных исследователе!
Дж.Диз постулирует существование двух законов ассо,
циации: 1) элементы являются ассоциативно связанными |
если между ними существуют специфические и недву
смысленные различия, и 2) элементы являются
ассоциативно связанными, когда они могут быть объединены в
группу благодаря тому, что их описание может произ
водиться на основании одного или двух общих пока
зателей 22.
Представляется, что данная в настоящей статье клас
сификация ассоциаций на онтологические, эмпирические
и чисто психические в той или иной степени учитывает
классификации различных исследователей ассоциаций.
В то же время такая классификация, опирающаяся не
только на экспериментальные данные, но и на их
теоретическое осмысление других фактов языка и его
природы, возможно, является более обобщенной.
19 W. W u n d t. Ober psychologische Methoden. «Philos. Stud.»,
1883, 1-38.
20 «Galton classified his own associations, quite characteristically for
Galton, in a psychological but not very systematic way. He
grouped associations into those dependent upon images, those which
were «histrionic representations» of attitudes and the like, and those
which were «purely verbal». Wundt, also quite characteristically,
makes his fundamental devision out of his theory of introspection.
The first division made by Wundt is into internal and external
associations. External associations reflect previous perceptions of
relations in the world — for example nose-face. Internal
associations depend upon thought processes of the individual, as in the
example, charity-kindness». (J. D e e s е. Указ. соч., стр. 22). •
21 J. J.J e n k i n s, in: С. Е. Osgood and T. A. Sebeok (eds.) Psycho-
linguistics. Supplement to: «J. abnorm. soc. Psychol.», 1954, 52,
стр. 114—116; S. S a p о г t a, in: J.J. Jenkins (ed.) Associative
processes in verbal behavior: Report of Minnesota conference.
Minneapolis, 1959.
22 J. D e e s е. Указ. соч., стр. 165.
150

ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЕ ДАННЫЕ
К ПРОБЛЕМЕ СМЫСЛОВОЙ СТРУКТУРЫ
СЛОВА
В. В. Левицкий
I. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Так как количество предметов и явлений внешней
действительности, отраженных в сознании человека,
безгранично велико, а количество слов, обозначающих эти
предметы и явления, неизмеримо меньше, то одно и то же
слово может обозначать несколько предметов и выражать
несколько понятий, т. е. быт ь многозначным1.
При этом смысловая сторона слова образует не простую
совокупность значений и употреблений, а некоторую
«систему взаимосвязанных и
взаимообусловленных (подчеркнуто нами.— В. Л.)
элементов» 2, которую обычно называют смысловой структурой
слова. Каким же образом связаны упомянутые выше
элементы: существует ли у многозначного слова
некоторое «общее» значение или такое значение только плод
научной абстракции? В каком смысле можно говорить о
взаимообусловленности «смысловых элементов» слова:
существуют ли между ними определенные иерархические
отношения или все эти «элементы» (значения)
равноправны? Вот тот далеко не полный круг вопросов, который
был и остается предметом оживленной дискуссии в
советском и зарубежном языкознании.
Наиболее широкое распространение в советской
лингвистической литературе получила (благодаря известной
статье В. В. Виноградова) точка зрения, согласно
которой между отдельными значениями многозначного слова
существуют определенные иерархические отношения,
позволяющие подразделять эти значения на свободные и
фразеологически связанные, основные и производные,
В. В. Виноградов. Русский язык. М.— Л., 1947, стр. 15;
Б.В.Беляев.О взаимоотношении мышления, языка и речи.—
ВП, 1958, № 3, стр. 21;
А.А. Уфимцева. Опыт изучения лексики как системы. М.,
1962, стр. 83.
151

прямые и переносные и т.п. Наблюдения над отдельными
языковыми фактами позволяют допускать, что между этими!
типами значений существует определенная корреляция, п
именно: основное значение чаще всего является прямым,,
стилистически нейтральным и несвязанным (свободным)!
в то время как второстепенные значения чаще всего яв-1
ляются переносными, стилистически окрашенными и фра]
зеологически связанными 3.
Иная точка зрения представлена В. А. Звегинцевым \
К. А. Аллендорф 5 и др. «Для семасиологического
исследования, стремящегося выявить природу лексического'
значения, закономерности его развития и
взаимоотношения составляющих его элементов,— пишет В. А.
Звегинцев,— такие категории, как «основное значение»,,
«прямое значение», «переносное значение», оказываются
совершенно бесцельными. Это весьма условные категории,
которые не имеют под собой никаких лингвистических
критериев. В действительности существуют только лек-
сико-семантические варианты слова, не знающие
никаких разграничений на основные и неосновные, прямые п
переносные и совершенно равноправные в этом
отношении» 6. Отрицая, таким образом, существование
основных и второстепенных, прямых и переносных значений,
В. А. Звегинцев предлагает выделять в слове некоторое
общее, инвариантное значение, по отношению к
которому все остальные значения будут выступать как его
варианты. Признавая, однако, что в таком значении
слово никогда не употребляется в речи, В. А. Звегинцев
(а вместе с ним и К. А. Аллендорф) соглашается с тем, что
«общее значение... является абстракцией», которую
можно приравнять к понятию «корня или фонемы» 7. «Как и
эти последние..., общее лексическое значение слова
выступает реально только в частных своих проявлениях и
познается лишь по совокупности своих проявлений»8.
3 В. П. Конецкая. Принципы классификации лексических
значений слова. «Уч. зап. МГПИ им. В. И. Ленина», т. XCIII, вып.
1, 1956.
4 В. А. Звегинцев. Семасиология. М., 1957, стр. 217 и след.
5 К.А. Аллендорф. Значение и изменение значений слов.
«Уч. зап. 1-го МГПИИЯ им. М. Тореза», *. 32, 1965.
6 В. А. Звегинцев. Указ. соч., стр. 222.
7 Там же, стр. 217.
8 Там же, стр. 218,
Д52

Третья точка зрения, представленная Д. Н.
Шмелевым, занимает йромежуточное положение между
первыми двумя. С одной стороны, рассматривая семантику
таких многозначных слов, как дом, Д. Н. Шмелев
признает, что одно значение этого слова («здание»)
воспринимается как основное, другое («семья»)— как переносное;
и это свидетельствует, по мнению Д. Н. Шмелева, об
иерархической организации содержания данного слова9.
С другой стороны, анализируя семантику слова земля,
значения которого «также безусловно связаны друг с
другом и определенным образом организованы», Д. Н.
Шмелев полагает, что в семантической структуре этого
слова «было бы затруднительно выделить главное, или
«первичное» «значение» 10. Категорически возражая против
выделения «общего значения» слова, Д. Н. Шмелев
допускает вместе с тем, что семантическая структура слова
(например, слова земля) может обладать своего рода
«стержнем», в качестве которого выступает не отдельное
значение данного слова, а «те семантические элементы, которые
оказываются общими для всех значений
слова» (выделено автором.— В. Л.)11. Таким образом,
относительно структурной организации содержания мно-
нозначного слова существуют три основные точки зрения:
1. В структурной организации семантики
многозначного слова существует иерархия; отдельные значения
таких слов неравноправны.
2. Значения многозначного слова равноправны и не
знают деления на основные — неосновные, прямые —
переносные и т. д.
3. В одних случаях значения многозначного слова
равноправны, в других случаях — неравноправны.
Что касается «общего значения», то полемика по этому
вопросу сводится главным образом к тому, следует или
не следует признавать полезность такой абстракции 12.
Тот факт, что эта категория не существует как языковая
реальность, никем не оспаривается.
9 Д. Н. Шмелев. Очерки по семасиологии русского языка. М.,
1964, стр. 85.
10 Там же, стр. 86.
11 Там же, стр. 86.
12 Е. Р. Курилович. Заметки о значении слова.— ВЯ, 1955,
№ 3, стр. 78.
153-

ЭКСПЕРИМЕНТ
Целью первого эксперимента было получение
предварительных данных относительно справедливости
перечисленных выше гипотез. Исследование проводилось по
ассоциативной методике. Двум группам испытуемых
предлагались карточки, на каждой из которых было
написано по одному| из следующих слов украинского язый!
вечър, гострий, клас> легкий, низъкий, торкатися,
провести. Требовалось написать слова (существительные,
прилагательные, глаголы, наречия), связанные по смыслу
со словом-стимулом. Число испытуемых —20, родной
язык — украинский. Для обработки полученных данных
был составлен (в соответствии с шеститомным
академическим украинско-русским словарем и словарем
С. И. Ожегова 13 инвентарь значений каждого из
перечисленных слов) 14. Этот инвентарь включал в себя
следующие значения: еечгр 1. часть суток; 2. общественное
собрание; гострий 1. остро отточенный; 2.
суживающийся к концу; 3. проницательный (ум, глаз); 4. остроумный
(язык, шутка); 5. сильно действующий на вкус, обоняние
(запах, соус); 6. резкий, сильный (боль); клас 1.
социальная группа; 2. группа учеников; 3. комната для занятий;
4. разряд, подразделение (класс млекопитающих); 5.
степень, уровень (спортивной тренировки); легкий 1.
небольшой по весу; 2. нетрудный; 3. едва заметный (ветер,
прикосновение); 4. уживчивый (характер); 5.
легкомысленный; низъкий 1. небольшой по высоте; 2. ниже
необходимого уровня (температура); 3. плохой (качество); 4.
подлый; торкатися 1. дотрагиваться; 2, затрагивать вопрос;
3. иметь отношение к ч-л., к-л; провести 1. провожать
(домой, до станции); 2. осуществить, выполнить; 3.
прожить время; 4. прочертить; 5. проложить (провод); 6.
обмануть.
Для того, чтобы максимально формализовать процедуру
интерпретации полученных данных, был составлен пол-
13 Необходимость и правомерность использования толковых
словарей русского языка обусловлены принципом перевода и
толкования слов, принятым авторами шеститомного
украинско-русского словаря; «Если значению украинского слова точно отвечает
[- значение одного русского слова,— сказано в этом словаре,— то
украинское слово и переводится этим одним русским словом...».
14 Различие между полисемией и омонимией условно не
учитывалось.
154

ный список слов-реакций, приводимых испытуемыми в
ответ на слово-стимул, а затем каждое значение
метаязыка было привязано по определенным правилам к
определенной группе слов-реакций. Так, например, словам-
реакциям (написанным к слову-стимулу клас) дошка,
парти, свгтлий, просторный, великий, соответствовало
шачение 'комната для занятий5, словам-реакциям робШ-
ники, селяни соответствовало значение Социальная
группе
РЕЗУЛЬТАТЫ ЭКСПЕРИМЕНТА
Полученные слова-реакции чаще всего относились
к типу синтагматических ассоциаций. Например, венгр —
тихий, липнш, темний, святковий, урочистий и т. д.,
гострий — нъж, куш, язик, ктецъ. Парадигматические
ассоциации встречались реже. Например, eenip — молодь,
концерт, вгдпочинок; гострий — рана, кров, поргз.
Значительное число испытуемых давало «смешанные»» ответы.
Например, eenip — темно, 3opi, мияцъ, святковий.
Все эти ассоциации были обработаны в соответствии
с выработанной выше процедурой. Анализ полученных
данных выявил прежде всего тот факт, что определенные
значения слов-стимулов назывались15 гораздо чаще, чем
другие значения этих слов. Частота появления каждого
из значений отражена в табл. 1.
Таблица 1

Многозначные слова
senip
гострий
Ыас
легкий
пизький
торкатися
провести
№1
18
18
3
16
20
20
14
№2
6
4
6
8
2
2
7
Названы значения
№3
16
3
1
10
М4
5
1
№5
7
№6
15 Считалось, что значение названо испытуемым один раз
независимо от числа соответствующих этому значению слов-реакций.
Примеры смотри выше.
155

Было обнаружено далее, что значения, обладающие
самой высокой частотой появления, называла
испытуемыми прежде других значе,
ний слова. Эти данные отображены в табл. 2.
Т а б л и"ц а 2

Многозначные слова
seuip
еострий
клас
легкий
низъкий
торкатися
провести
№1
16
18
16
20
18
9
Названо первым значение *
№2
4
2
4
2
2
5
№3
14
2
6
№4
2
№5 1 т
о
Нетрудно убедиться в том, что значения, названные
первыми чаще других, равны значениям, которые
названы первыми в толковых словарях (исключение составляет
слово клас), т. е. совпадают с теми значе
ниями, которые в
лексикографической практике считаются основными
(прямыми, стилистически нейтральными, фразеологически
несвязанными) значениями слова. Все это в
значительной мере подтверждает гипотезу, высказанную
в свое время Г. Паулем: «Услышав какое-либо слово,
мы, при отсутствии дополнительных обстоятельств,
думаем прежде всего о самом обычном или об основном его
значении. Если, однако, слово имеет несколько
приблизительно одинаково распространенных значений,
тогда, согласно общему психологическому закону, в
сознании скорее выплывает основное, а не производное
значение, часто даже в тех случаях, когда более обычным
является производное значение» 18.
В свете полученных данных из всех предлагаемых в
современной литературе критериев выделения основного
(главного) значения (продуктивность, устойчивость,
«широта», частота употребления и т. д.) наиболее точным
16 Г. Пауль. Принципы истории языка. М., 1960, стр. 100.
156

представляется внеконтекстное употребление слова, в
соответствии с чем основным (главным) значением слова
считается то, которое не определяется контекстом17.
Поскольку это значение, как показал эксперимент, в
абсолютном большинстве случаев вычленяется в смысловой
структуре слова («вспоминается») прежде других, в
качестве определения главного значения можно принять
следующее: главным является контекстуально
необусловленное значение слова, которое выделяется в смысловой
структуре этого слова прежде других его значений 18.
Таким образом, данные, полученные в результате
предварительного эксперимента, позволяют сделать
вывод о том, что значения многозначных слов
неравноправны. Главным значением слова можно считать
контекстуально необусловленное значение, вычленяемое в
смысловой структуре (изолированного) слова раньше других
его значений. В заключение этого раздела заметим
следующее. В ходе специального эксперимента, в котором
участвовало 20 человек, было выяснено, что основным
значением слова земля является «почва» (эксперимент
проводился в устной форме индивидуально с каждым
испытуемым). Эти результаты противоречат приведенному
выше высказыванию Д. Н. Шмелева относительно
семантики данного слова. Тем не менее точка зрения Д. Н.
Шмелева представляется нам в свете полученных
результатов наиболее правильной. Единственное, что
необходимо при этом иметь в виду, это то, что количество слов,
в которых трудно обнаружить главное значение, в языке,
по-видимому, сравнительно невелико.
П. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Выше (стр. 155) мы уже обратили внимание на то, что
основное значение слова клас, названное испытуемым, не
совпадает с основным значением слова, названным в
соответствующих толковых словарях. Очевидно, что позиция смысло-
17 Е. Р. К у р и л о в и ч. Указ. соч., стр. 76; 10. С. С т е п а и о в.
Основы языкознания. М., 1966, стр. 153.
18 Опираясь на приведенное выше высказывание Г. Пауля,
подобное же определение главного значения предлагает И. С. Тышлер
(сб. «Язык и общество». Саратов, 1967); до него это сделала
Е. А. Оливер («Прилагательные со значением размера в
современном английском языке». Автореф. канд. дисс. Л., 1954, стр. 8).
157

вого центра слова обусловлена определенными факторами,
Какими? Язык — это социальное явление, и «он не может
быть равнодушен к социальным же в своей основе
членениям, которые возникают внутри общества,
обслуживаемого данным языком» 19. Вот почему естественно
предположить, что на «смещение» смыслового центра
слова могут влиять факторы, связанные с членением языка
на мужской и женский варианты, с географическим,
возрастным и социальным членением языка20. Таким
образом, говоря о факторах, влияющих на позицию
смыслового центра слова, можно выдвинуть следующие
гипотезы:
1. На позицию смыслового центра слова влияет
возрастное членение языка (центр смещается по мере
перехода носителя языка из одной возрастной группы в
другую).
2. На позицию смыслового центра слова влияет
географическое членение языка (например, в различных
диалектах основным значением слова может быть не
то, которое является основным в литературном языке).
3. На позицию смыслового центра влияет род
занятия, сфера деятельности носителя языка.
4. На позицию смыслового центра слова влияет пол
носителя языка.
Следующая серия экспериментов была посвящена:
1) проверке гипотез № 3 и № 4; 2) проверке и уточнению
результатов, полученных в ходе первого
(предварительного) эксперимента.
ЭКСПЕРИМЕНТ
Условия эксперимента были выбраны с таким
расчетом, чтобы максимально нивелировать влияние факторов
№ 1 (возраст) и № 2 (диалект). В качестве испытуемых
выступали студенты 2—3-го курсов педагогического
института, 80% которых составляли лица в возрасте 19—^
22 лет (в целом возраст испытуемых был не выше 25 и*
не ниже 18 лет). Среди испытуемых были: 1) студенты
19 В. А. Звегинцев. Очерки по общему языкознанию. М.,
1962, стр. 261.
20 Ю. С. Степанов. Указ. соч., стр. 171—186.
158

физико-математического факультета (30 мужчин и 30 жей-
щин); 2) студенты факультета английского языка (30
женщин); 3) студенты факультета физического воспитания
(30 мужчин). В идеальном случае язык испытуемых
следовало бы разбить на такие подъязыки: 1) подъязык
первого ранга (язык всех испытуемых); 2) три подъязыка
второго ранга (подъязыки студентов трех различных
факультетов); 3) шесть подъязыков третьего ранга
(деление испытуемых в зависимости от факультета и пола).
Однако условия эксперимента не позволяли принять
такое членение, поскольку на факультете английского
языка подавляющее большинство учащихся составляют
женщины, а на факультете физического воспитания —
мужчины. Поэтому язык испытуемых был разбит нами
на следующие подъязыки: 1) два подъязыка первого
ранга — а) подъязык первого ранга № 1 (мужчины
физмата и мужчины факультета физического воспитания);
б) подъязык первого ранга № 2 (женщины физмата и
женщины факультета английского языка). Эти подъязыки
первого ранга разбиты соответственно на 4 подъязыка
второго ранга: 1) подъязык второго ранга № 1
(мужчины физмата); 2) подъязык второго ранга № 2
(мужчины факультета физич. воспитания); 3) подъязык
второго ранга № 3 (женщины физмата); 4) подъязык
второго ранга № 4 (женщины факультета английского
языка).
Дальнейшая экспериментальная работа будет
сводиться к ряду последовательных действий:
1) найти частоту появления значений слов-стимулов
в каждом подъязыке второго ранга;
2) зная частоту появления в подъязыке второго
ранга № 1 и № 2, найти соответствующую частоту в
подъязыке первого ранга № 1;
3) таким же образом найти частоты в подъязыке
первого ранга № 2;
4) сравнив частоты в подъязыке первого ранга № 1
с соответствующими частотами в подъязыках второго
ранга № 1 и № 2, найти отклонения, специфичные для
подъязыка второго ранга № 1 (мужчины физмата) и
подъязыка второго ранга № 2 (мужчины факультета
физического воспитания);
5) аналогичным образом найти отклонения,
специфичные для подъязыка второго ранга № 3 и № 4;
159

6) зная частоту появления значений слов-стимулов
в подъязыках второго ранга № 1 и № 3, найти
соответствующие частоты в подъязыке студентов
физико-математического факультета (этот подъязык можно условно
назвать подъязыком первого ранга № 3);
7) сравнив частоты в подъязыках второго ранга № 1
и № 3 с соответствующими частотами в подъязыках
первого ранга № 3, найти отклонения, специфичные для
мужчин и женщин (фактор «род занятий» в этом случае
будет нейтрализован);
8) сравнив отклонения, специфичные для подъязыка
второго ранга № 1 и № 3, найти средние отклонения,
специфичные для студентов физико-математического
факультета (фактор «пол» в этом случае будет
нейтрализован).
В качестве слов-стимулов испытуемым предлагались
следующие слова украинского языка: вечър, гострищ
дръб, низъкий, провести, камера, фиура, клас, коршъ,
торкатися, зривати, команда, операцш, пара, тшо,
легкий21. В инструкции, даваемой испытуемому, особо
подчеркивалось, что он должен зафиксировать на
карточке те ассоциации, которые «приходят на ум» прежде
всего; затем можно было фиксировать другие слова-реакции.
Процедура обработки данных была такой же, как в
предварительном эксперименте. Инвентарь значений
слов-стимулов: дргб 1) мелкие свинцовые шарики; 2) мат. число;
3) диал. «мелюзга» (о маленьких детях или животных);
зривати 1) отделить рывком; 2) производить взрыв,
взрывать; 3) взрыть, взрыхлять; 4) сорвать мероприятие;
камера 1) закрытое пространство в приборе (фотокамера);
2) накачиваемый воздухом резервуар; 3) тюремная
камера; 4) камера хранения; команда 1) приказ; 2) отряд,
подразделение (корабля, пожарная команда); 3)
спортивный коллектив; кортъ 1) подземная часть растения;
2) часть зуба, волоса; 3) грам. часть слова; 4) мат.
определенная величина; операцт — 1) хирургическое
вмешательство; 2) ряд (военных и т. п.) действий; 3) дого-.
вор, сделка; пара 1) два однородных предмета (пара са
Для того, чтобы нивелировать возможное влияние семантикп
одного слова-стимула на другое, половине испытуемых карточки
со словами предъявлялись в порядке, указанном выше, другой
половине — в обратном порядке.
160

nor); 2) два лица (пара влюбленных, танцующая пара);
3) груб, двойка, неудовлетворительная оценка; 4) два
академических часа в вузе; 5) небольшое количество (пара
минут); 6) пар; тыо 1) предмет в пространстве; 2)
организм человека; ф1гура 1) часть плоскости [в геометрии];
2) положение, принимаемое кем-либо в танце, полете;
3) телосложение («стройная фигура»); 4) человек как
носитель свойств; 5) шахм. фигура.
РЕЗУЛЬТАТЫ ЭКСПЕРИМЕНТА
Полученные результаты были сведены в таблицы.
В целях экономии места приводим только таблицы,
отражающие частотность значений в подъязыках первого
ранга, и отклонения, специфичные для подъязыков
второго ранга.
Таблица 3
Частота появления значении в подъязыке первого ранга № 1

Многозначные слова
вЫр
гострий
dpi6
низъкий
провести
камера
фггура
клас
Kopinb
торкатися
дривати
команда
операщя
пара
т'ш
легкий
№1
0,867
0,817
0,433
1,000
0,383
0,317
0,283
0,150
0,733
0,983
0,850
, 0,233
0,650
0,250
0,366
0,667
№2
0,133
0,100
0,567
0,283
0,083
0,083
0,100
0,067
0,017
0,100
0,350
0,217
, 0,634
0,233
Значения
№3
0,266
0,417
0,600
0,517
0,033
0,767
0,067
0,050
J4H
0,017
0,183
0,067
0,117
0,050
0,416
№5
0,066
0,017
0,033
0,133
0,050
0,050
№6
0,017
0,033
0,033
б Семантическая структура слова
161

ОБСУЖДЕНИЕ
Анализ данных, содержащихся в табл. 3 и 4
(частотности значений в подъязыках первого ранга), подтверж
дает выводы, к которым мы пришли в первом разделе
нашей работы. В соответствии с полученными данными
основным значением слов венгр, гострий, низький, ко-
ртъ, торкатися, зривати, операцгя, легкий следует
считать значение № 1; основным значением слов фщрй,
клас, команда, следует считать значение № 3. Что касается
слов провести, камера, пара, а также слова др1б (в под*
языке студентов факультета физического воспитания
основным значением этого слова является 'свинцовые ша-
рики^ в остальных же подъязыках — 'математическая
величина5), то позиция смыслового центра этих слов
обнаруживает определенные колебания.
Как видно из табл. 7 и 8, величина среднего
отклонения, специфичного для подъязыков мужчин и женщин,
Таблица 4
Частота появления значений в подъязыке первого ранга № 2

Многозначные слова
eenip
гострий
dpi6
низький
провести
камера
фьгура
клас
коршь
торкатися
зривати
команда
операщя
пара
т'ьло
легкий,
№1
0,883
0,716
0,200
0,917
0,333
0,183
0,333
0,083
0,683
0,917
0,933
0,167
0,867
0,217
0,250
0,483
№2
0,117
0,117
0,800
0,083
0,400
0,183
0,017
0,150
0,017
0,083
0,067
0,050
0,133
0,467
0,750
0,233
Значения
№Л
0,017
0,167
0,266
0,650
0,650
0,133
0,783
0,033
0,233
№4
0,033
0,050
0,366
0,050
0,167
0,200
№5
0,067
0,050
0,067
0,083
№6
0,050
162

Таблица 5
Отклонения, специфичные для подъязыка второго ранга № 1
(со знаком +) и № 2 (со знаком —)

Многозначные слова
mip
жтрий
dpi6
шзький
провести
камера
fin/pa
мае
коршъ
торкатися
зривати
команда
операщя
пара
пило
легкий
№1
0,000
+0,050
—0,133
0,000
+0,017
+0,083
+0,050
—0,083
-0,100
-0,017
+0,050
0,000
+0,017
+0,083
+0,167
-0,033
№2
0,000
0,000
+ 0,133
0,000
—0,050
+0,017
+0,017
-0,100
—0,067
+0,017
-0,067
-0,017
+0,050
-0,167
+0,050
Значения
№3
+0,067
-0,017
-0,033
+0,150
0,000
0,000
0,000
1 -0,017
№4
+0,017
-0,083
0,000
+0,117
+0,017
-0,117
№5
-0,067
-0,017
-0,033
+0,033
+0,050
—0,016
' №6
+0,017
—0,033
0,000
превышает на 0,007 среднее отклонение, специфичное
для подъязыка студентов определенной «профессии» (см.
табл. 7). Эта разница позволяет сделать вывод, что
влияние пола и рода занятий на позицию смыслового центра
слова приблизительно одинаково; тем не менее влияние
первого фактора (пола), по-видимому, сильнее чем
влияние второго [рода занятий].
Теперь найдем слова и значения, специфичные для
каждого подъязыка. Поскольку максимальное
отклонение в одну сторону не превышает 0,200 (такое отклонение
встретилось, кстати, только один раз — см. табл. 8,
строжу камера), а минимальное равно 0,000, будем
условно считать значения слов с отклонением, равным 0,100
и выше, специфичными для данного подъязыка. По табл.
7 находим, что для подъязыка студентов
физико-математического факультета специфичными являются
значения «предмет в пространстве» [у слова тыо], сматемат.
с* 163

Таблица 6
Отклонения, специфичные для подъязыка второго ранга № 3
(со знаком +) и № 4 (со знаком —)

Многозначные слова
ееч1р
гострий
dpi6
ниаыгий
провести
камера
фиура
клас
коршь
торкатися
зривати
команда
операщя
пара
ТПХЛО
легкий
№1
-0,050
+0,083
-0,100
-0,017
-0,133
-0,083
! +0,067
-0,050
-0,017
+0,017
-0,067
—0,033
-0,067
-0,017
+0,183
+0,50
№2
+0,050
+0,017
+0,100
+0,017
0,000
+0,050
+0,017
+0,017
—0,017
-0,017
+0,067
—0,017
+0,067
+0,033
—0,183
+0,067
Значения
№3
-0,017
+0,067
—0,100
-0,084
+0,050
0,067
+0,050
—0,033
-0,117
№4
0,000
-0,017
+0,133
-0,050
х +0,100
+0,033
№ 5
-0,067
+0,050
-0,067
+0,017
Мб
-ОД"
величина5 (у слова dpi6), сматем. величина5 (у слова
коршь), 'комната для занятий5 (у слова клас).
Аналогичным образом по табл. 8 находим, что из числа данных
нами слов-стимулов специфичными для подъязыка
мужчин являются слова камера 'закрытое пространство в
приборе' и сспецальная комната', слово провести
'проводить домой5 и т. д. слово dpi6 'свинцовые шарики'.
Будем называть эффект отклонения частоты
появления того или иного значения в данном подъязыке от
частоты появления этого значения в подъязыке более
высокого уровня «смещением значения». На основании
имеющихся данных мы можем вычислить степень смещения"
значения слова, обусловленного указанными выше
факторами. Для этого разделим отклонения в подъязыке
второго ранга на частоту появления соответствующего
значения в подъязыке высшего ранга. Сначала
произведем эту операцию над всеми специфичными значениями
164

гТаб лица
| Отклонения
7
, специфичные для подъязыка студентов
1 физико-математического факультета
;

Многозначные слова
|
mip
жтрий
dpi6
низъкий
провести
камера
щура
пас
коршь
торкапися—
зривати
команда
еперащя
пара
пило
легкий
Значения
№ 1
-0,025
+0,067
-0,117
-0,008
-0,058
0,000
+0,053
—0,067
-0,058
0,000
—0,008
-0,017
—0,025
+0,033
+0,175
+0,008
№ 2
+0,025
+0,008
+0,017
+0,008
—0,025
+0,033
+0,017
+0,008
-0,042
0,000
0,000
-0,008
+0,025
+0,042
-0,175
+0,059
№ 3
-0,08
+0,067
-0,058
—0,058
+0,100
-0,033
+0,025
-0,017
—0,067
№ 4
0,000
+0,017
+0,025
-0,017
—0,025
+0,108
+0,008
-0,042
№ 5
—0,067
+0,017
-0,017
+0,025
-0,016
№ Ь
0,000
-0,017
0,000

Среднее
отклонен.
0,025
0,025
0,117
0,008
0,033
0,02Э
0,037
0,036
0,053
0,000
0,005
0,017
0,025
0,030
0,175
0,045
Среднее отклонение 0,041
в подъязыке мужчин и женщин. В подъязыке мужчин:
оЖх1000/о=500/о;^х1000/о=60°/о; о-Жх100°/о=40;
Д100 , „ЛЛ0/ ООП/ 0'100 ^ЛЛП/
оЖ *Ю0% =33%; в подъязыке женщин: g-ggg-x 100% =
=12%; jjjjg-x 100% = 100%; g|J X 100% = 67%;
0,117
0,383
X 100% =30%.
Эти данные показывают, что смещение значений,
специфичных для подъязыка мужчин и женщин, колеблется
в пределах от 12% до 100% и в среднем составляет 49%.
165

Таблица 8
Отклонения, специфичные для подъязыка мужчин
(со знаком —) и для подъязыка женщин (со знаком +) *

Многозначные слова
вечьр
гострий
dpi б
низъкии
провести
камера
фЬгура
клас
кортъ
торкатися
зриеати
команда
операщя
пара
тыо
легкий
Значения
№ 1
-0,017
-0,033
—0,100
—0,050
—0,100
-0,150
+0,034
1+0,017
+0,017
-0,017
-0,017
-0,050
+0,067
—0,067
-0,050
-0,050
№ 2
+0,017
+0,017
+0,100
+0,050
+0,083
+0,067
-0,034
1+0,133
+0,017
+0,050
+0,017
-0,067
+0,117
+0,050
-0,017
№ 3
-0,050
-0,117
0,000
+0,017
+0,017
+0,033
-0,033
+0,067
№ 4
+0,017
+0,017
+0,200
-0,033
+0,017
-0,033
-0,033
№ 5
-0,017
+0,050
-0,083
+0,050
+0,017
№ 6
+0,016
-0,017

Среднее от
клонен
0,011
О.С20
одое
0,050
0,060
0,133
0,022
0,056
0,020
0,017
0,033
0,033
0,067
0,053
0,050
0,044
Среднее отклонение 0,048
* Надежность полученных результатов была проверена путем деления
числа испытуемых на два.
Если аналогичным образом подсчитать величину
смещения всех значений в подъязыках мужчин и в
подъязыке студентов физико-математического факультета, то
обнаруживается следующее; величина смещения колеблется
в пределах от 0 до 100%, в подъязыке мужчин и женщин
в среднем составляет 41 %, в подъязыке студентов физико-
математического факультета — 38%. Таким образом, npg
переходе, например, от «языка» студентов к «языку»
студентов-математиков позиции значений могут смещаться
в среднем на 38%. В большинстве случаев такое
смещение не влияет на позицию основного значения слова.
Лишь в четырех указанных выше словах (дргб, камера,
160

пара, провести) позиция смыслового центра слова в
различных подъязыках не одинакова. В остальных случаях,
даже тогда, когда слово оказывается специфичным для
какого-либо подъязыка (см. клас, кортъ, тыо), позиция
его смыслового центра (главного значения) во всех
подъязыках не изменяется. Не требуется специальных
исследований, чтобы показать, что специфичность таких
слов, как др1б, кортъ, тыо, фггура в математическом
тексте будет неизмеримо выше, чем в подъязыке
математиков. Практически частота появления в этом тексте
слова дргб, в значении 'свинцовые шарики5, слова фХгура
в значении Телосложение5, слова кортъ, в значении счасть
растения5 и т. д. будет равна нулю. Между тем в
подъязыках второго ранга, исследованных нами, специфичность
этих слов несравненно ниже. Заметим, кстати, что вопреки
нашему ожиданию оказались неспецифичными слова фггу-
ра и команда в подъязыке спортсменов и слово кортъ в
подъязыке филологов. Таким образом, язык
математика — это не то же, что язык математики, язык
филолога — это не то же, что язык филологии, язык врача — это
не то же, что язык медицины и т. д. Кстати, слово операщя
во всех исследованных нами подъязыках означает схирур~
гическое вмешательство5. В этом отношении язык врача
не будет отличаться от языка другого специалиста.
В заключение отметим небезынтересный, с нашей
точки зрения, факт. С целью сравнить исследуемые нами
подъязыки с другими подъязыками, а в определенной
степени и для того, чтобы проверить надежность
полученных данных, нами был проведен дополнительный
эксперимент, в котором участвовали, с одной стороны, студенты
первого курса физико-математического факультета, а с
другой — учителя математики (из чдсла студентов
заочного отделения физико-математического факультета).
Оказалось, что специфичность слов др1б, кортъ, тыо,
фщра в этих подъязыках приблизительно равна
специфичности, обнаруженной нами ранее, но в подъязыке
студентов первого курса она оказалась выше, чем в
подъязыке, учителей математики.
т

выводы
Материал, исследованный нами, приводит нас к
следующим выводам.
1. Значения многозначных слов психологически
неравноправны.
2. Основное значение слова — это контекстуально
необусловленное значение, вычленяемое в смысловой
структуре (изолированного) слова прежде других его значений.
3. На позицию смыслового центра слова, как и вообще
на позицию любого значения слова, могут влиять род
занятий и пол носителя языка (влияние других факторов
нами не исследовалось).
4. В среднем смещение значения исследованных нами
слов под влиянием рода занятий в подъязыке студентов
составляет 38%, а под влиянием пола — 41%. Эти и
другие данные показывают, что влияние обоих факторов на
семантику исследованных слов в подъязыке студентов
приблизительно одинаково, тем не менее влияние пола
сильнее, чем влияние рода занятий.
5. Степень специфичности исследованных слов в
различных подъязыках студентов сравнительно невелика. В
среднем отклонения в подъязыках мужчин и женщин
составляют 0,048, а в подъязыке студентов разных
специальностей 0,044. Судя по результатам дополнительных
экспериментов, можно с достаточно большей степенью
вероятности предполагать, что эти количественные и
качественные показатели характеризуют не только подъязык
студентов, но и подъязыки соответствующих специалистов
старшего возраста. Можно далее с уверенностью сделать
вывод, что язык математика и язык математики так же,
как язык филолога и язык филологии, язык врача и язык
медицины,— далеко не одно и то же.
6. Необходимы дальнейшие аналогичные исследования,
призванные дополнить и уточнить данные, полученные
нами.
168

АССОЦИАТИВНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
В КОНКРЕТНОМ СОЦИОЛОГИЧЕСКОМ
ИССЛЕДОВАНИИ
Т. М. Дридзе
Прежда чем приступить к описанию эксперимента,
названного в заголовке статьи, мы изложим некоторые
предварительные рассуждения, обусловившие его рождение.
В наш век бурного развития средств массовой
коммуникации, когда поток информации, движущейся по ее
каналам, становится все шире и интенсивнее, истает
проблема информативности г ее текстовых материалов.
Количество информации оборачивается качеством
усвоения текста в момент встречи с ним конкретного
интерпретатора. Изучение приема текстов разного вида
разнотипной аудиторией с этой точки зрения представляется
нам чрезвычайно интересным и полезным делом.
Для экспериментального изучения информативности
текстовых материалов могут быть разработаны самые
различные виды типологии 2. Строить подобные типологии
можно как исходя из плана содержания, или
семантической структуры текста, так и исходя из его плана
выражения, или некоторой характеристики используемых
в нем языковых средств. Иными словами, можно,
по-видимому, смоделировать как семантическую, так и чисто
языковую структуру одного и того же текста 3, проверив
затем две названные модели на изоморфность.
Если теперь мы на время абстрагируемся от плана
(формы) выражения и представим себе, что программа
поведения задается интерпретатору на семантическом
уровне (при наличии соответствующих средств именно
1 См. об информативности: Т.М.Дридзе. Опыт
экспериментального подхода к изучению проблемы информативности
публицистического текста. «Психологические и психолингвистические
проблемы владения и овладения языком». М., 1969.
2 Одна из подобных типологий, основанная на интерпретационно-
поведенческих характеристиках текста, предложена автором в
статье «К вопросу о прагматической типологии текстов». [См. колл.
монографию «Речевая коммуникация» (в печати).]
3 Ср.: Ю. Д. Апресян. Идеи и методы современной
структурной лингвистики, ч. IV, гл. 3. Семантическая модель анализа.
169

на этом уровне следует вычислять то абсолютное
количество информации, которое содержится в тексте) и
главным образом в связях одних элементарных семантических
единиц с другими, то это будет означать, что на
семантическом уровне задаются не только сами элементарные
семантические единицы 4, но и их ассоциативные связи,
которые, находя свое выражение в языке, нередко
остаются жить в нем в виде устойчивых словосочетаний.
Закрепленность лексических единиц в этих
словосочетаниях, сдвиг значения их элементов в направлении
к их ядру превращает их в один знак, эквивалентный по
своему значению слову. Это относится не только к
идиомам и фразеологизмам но, по всей видимости, и к тем
клишированным речевым формулам, которые принято
называть штампами.
Известно, что готовые речевые формулы способствуют
общепонятности текстов, а соответственно и их
информативности. Г. О. Винокур писал еще в 1929 г.: «А разве
подлинная литературная речь не знает штампов? Разве —
пойду дальше — поэтика какой-либо определенной школы,
с уже сложившимися приемами и канонами, не состоит
из композиционных штампов и закрепленных традицией
формул?» 5. Е. В. Розен полагал, что наличие таких
клише — свидетельство развития информационного
жанра 6, а Ш. Балли, говоря о неизбежности клише в
газетных текстах, указывал, что без них было бы невозможно
писать быстро и правильно 7.
Итак, общезначимость информации требует некоторой
стандартизации ее формы. Рместе с тем в целом ряде
случаев мц становимся свидетелями дисфункциональности8
языкового однообразия, в частности языковых клише,
а соответственно и оперирующих ими текстов.
Лингвистов уже давно занимает этот вопрос, но основной
причиной и критерием дисфункциональности языковых
4 См. об элементарных семантических единицах: Ю. Д.
Апресян. Указ. соч., а также в работах Вяч. Вс. Иванова, А. К. Жол-в
ковского, И. А. Мельчука.
6 Г. О. Винокур. Культура языка. Изд. 2. М., 1929, стр. 215.
6 Е.В.Розен. О некоторых клише немецкой устной речи.
«Иностранные языки в школе», 1961, № 1.
7 Ш. Балли. Французская стилистика. М., 1961, стр. 103.
8 Под дисфункциональностью подразумевается нулевая
информативность текста или высказывания для реципиента.
170

клише (или штампов), как правило, считают чрезмерную
частотность их употребления. Об этом весьма образно
пишет Г. О. Винокур в ранее названной работе. В. Г.
Костомаров указывает, что «чрезмерно частое повторение
одного и того же слова или выражения выхолащивает его
смысл, превращая его в пустой звук» 9. Д. Э. Розенталь
отмечает, что по мере распространения и увеличения
частотности употребления, некоторые обороты как бы
ветшают, лишаются четкого номинативного значения и
экспрессивности. «Подобные выражения,— пишет он,—
не вызывают в сознании нужных ассоциаций,
теряют вкладываемый в них оценочный оттенок значения,
превращаются в стертые пятаки»10.
Со всем этим, естественно, нельзя не согласиться11.
Тем не менее ,по-прежнему, остается открытым следующий
ряд вопросов, который ждет своего разрешения:
1) Что именно имеется в виду под термином «штамп»:
любая готовая речевая формула, характеризуемая
определенной частотой повторения12 или такая готовая
речевая формула, которая при (или в результате) высокой
частоте(ы) встречаемости несет нулевую информацию
реципиенту?
2) Если склониться к последнему, то каким образом
обнаружить именно те речевые клише, которые несут
реципиенту нулевую информацию или, иными словами,
на каком основании исследователь может утверждать,
что то или иное речевое -клише — штамп?
3) Наконец, какова же природа речевых штампов?
Прежде всего мы терминологически отделим понятие
«штамп» от понятия «клише».
Клише мы назовем всякую готовую речевую формулу,
критерием для выделения которой служит регулярность
ее появления в определенных, повторяющихся речевых
ситуациях. Наличие таких речевых формул нормально,
9 См.: В. Г. Костомаров. Культура речи и стиль.'М., 1960,
стр. 54.
10 Д. Э. Розенталь. Практическая стилистика русского
языка. М., 1965, стр. 55.
11 Более того, как будет видно из дальнейшего, при разработке
процедуры эксперимента и отборе соответствующих
словосочетаний мы в первую очередь основывались именно на критерии
частоты встречаемости отбираемых клише.
12 Но тогда какова же эта частота?
171

необходимо и позволяет подставлять относительно
общезначимую и общепонятную информацию. Такое клише
несет в тексте определенную информационную нагрузку
и вполне может быть значимо, т. е. информативно для
интерпретатора.
Языковым штампом становится клише, которое по
той или иной причине потеряло для интерпретатора свою
первичную13, или текстовую информационную нагрузку,
стало бессмысленным, незначимым для получателя
информации, иными словами, стало дисфункциональным.
Такое клише мы называем также «штампом сознания».
Учитывая факт опосредования получаемого текста
типом сознания его получателя, мы можем
предположить, что некоторое языковое клише — штамп сознания
и дисфункционально для одних информантов и вместе
с тем — не штамп и функционально — для других.
Значение социологической интерпретации подобного
предположения очевидно, так как сам факт
дисфункциональное™ тех или иных речевых клише оказывается функцией
типа сознания реципиентов. При этом, выделив штампы
сознания с привлечением информантов, мы одновременно
можем объединить последних в соответствующие
группы по отношению к штампу.
Одна из гипотез исследования как раз и состояла в том,
что, если предложить некоторый набор
клишированных словосочетаний информантам, последние не только
выделят их, но еще и разобьются естественным путем по
меньшей мере на три группы. Предполагалось, что эти
группы распределятся примерно следующим образом:
1) группа информантов, для которых большая часть
предложенных словосочетаний не штампы;
2) группа информантов, для которых большая часть
предложенных словосочетаний осознанные, а значит
преодоленные штампы;
3) группа информантов, для которых большая часть
предложенных словосочетаний — вполне выраженные
штампы сознания (клише с «нулевым»
значением).
Мы называем текстовую информационную нагрузку
первичной, так как клише может нести и вторичную
информацию, а именно, быть знаком той или иной ситуации, скажем:
«изменений нет, все по-прежнему» и т. д. Нас в данном случае, это
интересовать не будет.
172

Очевидно, что информативность текста может
оказаться в прямой зависимости от отношения реципиента
к штампу, т. е. от того, к какой группе осознания штампа
он относится.
Итак перед исследователем вставали две задачи:
1) избрать основание для отбора клишированных
словосочетаний, которые будут предъявлены информантам;
2) избрать методику, которая позволит наиболее
адекватным способом проверить клише на штампованность
в сознании реципиентов.
Поскольку в рамках настоящего исследования
изучалось отношение «пресса — читатель», то в данном
случае материалом для исследования послужили
речевые клише, наиболее распространенные на страницах
газет. Был составлен список готовых речевых формул,
преимущественно отобранных по «Словарю наиболее
употребительных несвободных словосочетаний
русского языка (на материале газет)», М., 1966 (авторы-
составители Л. И. Широкова и Е. И. Осипян). В список
включались лишь те словосочетания, которые казались
автору наиболее шаблонными. При этом считалось
вполне вероятным, что в процессе исследования
шаблонность названных словосочетаний может и не
подтвердиться.
В итоге возник список из пятидесяти словосочетаний,
куда, в частности, вошли такие выражения, как:
трудовая вахта; вносить вклад; путевка в жизнь; бурные
аплодисменты; включиться в соревнование; волна протеста,
возмущения.
Для проверки отобранных словосочетаний на
штампованность в сознании реципиентов был избран метод
направленных ассоциаций с регистрацией цепи названных
ассоциаций. Обратиться к этой методике исследователя
побудило следующее предположение, касающееся
природы языковых штампов. Предположим, что
семантическая структура высказывания детерминирована
определенными ассоциативными связями между событием-
стимулом и событием-реакцией, существовавшими в
представлении (и выраженными в языке) говорящего в
момент порождения высказывания. Тогда возникновение
того или иного словосочетания обусловлено тем, что
существование связи между его элементами подкреплено
173

для коммуникатора их соответствием связям
денотативным (т. е. объективно существующим) или десигнатив-
ным (т. е. мыслимым)14.
В идеале эта связь точно так же подкреплена
(денотативно или десигнативно) и для интерпретатора, т. е. для
получателя высказывания, однако информативна она
лишь в случае ее новизны.
Частые повторы неподкрепляемой связи ведут к ее
ослаблению и угасанию. Ч. Осгуд назвал это явление
«затуханием» («extinction») и сформулировал следующий
принцип подкрепления ассоциации: «Интенсивность
нарастания (укрепления) ассоциации между
событием-стимулом и событием-реакцией меняется обратно
пропорционально временному интервалу между моментом
ассоциации и стадией подкрепления и прямо
пропорциональна силе (величине) подкрепления»15 .
За угасанием может последовать (а может и не
последовать) торможение («inhibition»), или полное подавление
ассоциации, когда в итоге ^отрицательного подкрепления
исчезнет всякая вероятность ее спонтанного
восстановления («spontaneous recovery») даже в относительно
благоприятных условиях. Таким образом, происходит
испарение неподкрепленной ассоциативной связи, но уже есть,
живет и употребляется ее языковое выражение, ставшее
чисто языковой ассоциативной связью. Оно привычно,
известны случаи и способы его употребления. Это и есть
языковое клише, в определенном смысле лишенное
семантики.
14 В связи с этим чрезвычайно интересно высказывание В. С. Дуд-
ченко, который среди прочих признаков речевых штампов
выделил «их отрыв от предметной области», связанный с тем, что «в
большинстве слов, рождающих штампы, реализуется их
переносное значение» (см.: B.C. Дудченко. Речевой штамп п
дисфункция газетного языка в акте коммуникации. «Материалы
первой конференции молодых экономистов и социологов Сибири
и Дальнего Востока. Вып. 8. Социологические исследования».
Новосибирск, 1968, стр. 136). Это означает, что речь в основном
может идти лишь о десигиативиых, или
контекстуально-мотивированных связях (см. о денотативных и десигнативных связях:
Т. М. Д р и д з е. К вопросу о прагматической типологии
текстов).
15 Ch. E.Osgood. Behavior Theory and the Social Sciences.
«Readings in the psychology of language». Englewood Cliffs, 19G7, стр.
57.
174

Итак, штампом сознания нам представляется
языковое клише, в основе которого лежит семантическая ас
социация, распавшаяся в сознании интерпретатора
(реципиента) в силу ее неподкрепленности 16. Языковое
клише, ставшее штампом сознания, представляет собой
чисто формальную ассоциацию, лишенную семантики
(или соотнесенности с десигнатом) для реципиента.
Но как с помощью метода направленных ассоциаций
отличить осознанные, или преодоленные, штампы от
штампов, ставших стереотипами сознания? Очередная
гипотеза эксперимента сводилась к тому, что последними
испытуемый скорее всего будет оперировать как
единственно возможными, так как в его сознании нет
альтернативы. Валентность словосочетания должна быть
сведена для него к минимуму, т. е. быть ближе всего к
отобранному нами шаблону.
В итоге мы разработали следующую процедуру. В
качестве слов-стимулов были использованы опорные слова
пятидесяти клишированных словосочетаний 17, в состав
которых вошли и те, что приведены выше в качестве
примеров. К каждому опорному слову ставился вопрос таким
образом, чтобы испытуемый был вынужден в качестве
слов-ассоциаций назвать все приходящие ему в голову
определения или дополнения к этому слову. При этом мы
полагали, что в случае штампованности клише в сознании
испытуемого, последний даст ожидаемую
(указанную в шаблоне) ассоциацию, затрудняясь с иным
ответом. Если же клише штампом для испытуемого не
является, он даст ассоциации, отличные от
ожидаемых. В случае осознания и преодоления штампа
(стереотипа) испытуемый даст как ожидаемую
ассоциацию, так и — без каких-либо затруднений — совершенно
иные варианты.
Приведенные примеры в карточке теста выглядели
следующим образом:
вахта (какая?)
вносить (что?)
путевка (куда?)
При этом, как уже указывалось выше, мы полагаем, что в случае
наличия десигнации (или мотивированной смысловой связи)
клише, ставшее штампом для одной группы информантов, может
таковым не быть для другой группы информантов.
О принципах их отбора было сказано выше.
175

аплодисменты (какпе?)
включиться (во что?)
волна (чего?) и т. д
Опрос проводился экспериментатором устно, и все
ответы испытуемого заносились в карточку в том порядке,
в котором он их давал. Время умышленно не
лимитировалось, испытуемый сам прекращал давать ответы, когда
исчерпывался запас ассоциаций, приходящих ему в
голову.
Особое значение придавалось первой ассоциации или
группе первых ассоциаций, выдаваемых информантами
без раздумья. Поэтому в процедуре теста требовалось
фиксировать многоточием всякую паузу перед ответом,
В настоящее время эксперимент находится на
завершающей стадии обработки. Его итоги вполне подтвердили
гипотезу о том, что понятие «языковой штамп» (в
приведенной трактовке) — категория отнссительная. Весь
массив распался на весьма четкие группы как по отношению
к каждому L3 предложенных словсссчетании, так и ко
всему списку названных слове сочетаний в целом 18.
Эксперимент проводился на стратифицированной
выборке из трехсот человек, в которой были представлены
пять социально-профессиональных, четыре
образовательных, три возрастных и обе половые группы.
Кроме того, в задачу первой ч\сги исследования19
входило разнесение названной выборки еще и по семио-
18 Оценки в баллах (по трехбалльной шкале) выставлялись за
каждое слово в отдельности. По списку в целом выставлялся
средний балл, т. е. сумма всех баллов, деленная па пятьдесят (число
слов в списке). Переходные случаи фиксировались баллом 1,5 и
2,5.
19 Описываемый ассоциативный эксперимент входил в качестве
составной части в комплексное лингво-социологическое
исследование, проводившееся автором в шопе — июле 1968 г. в ИКСИ
АН СССР под руководством д.ф.н. Б. А. Грушина. Программа
исследования и его документы опубликованы в кн.: «47 пятниц.
Функционирование общественного мнения в условиях города и
деятельность государственных и общественных институтов
(программы и документы исследования)» (Вып. 1. Под общ. ред.
Б. А. Грушина. «Информационный бюллетень ИКСИ», №10.(25),
М., 1969). стр. 165.
176

тическим группам 20. Соответственно отношение
испытуемых к той или иной группе осознания штампа будет
впоследствии соотнесено с их распределением в каждой из
перечисленных групп, что, по всей видимости, представит
немалый практический интерес для социологии печати.
Весьма интересен еще один из итогов данного
эксперимента. Статистический анализ частоты появления той
или иной ассоциации в качестве первой, второй и т. д.
позволяет сделать выводы о степени закрепленности
лексических единиц в отобранных словосочетаниях, на фоне
полей валентности, полученных от самих испытуемых.
Так первые пятьдесят испытуемых показали для слова
вахта валентность 27 слов. Это означает, что к
названному слову спонтанно, в виде слов-ассоциаций, ими было
названо 27 определений к слову вахта, а именно: пере-
довая, предпраздничная, юбилейная, коммунистическая, со-
циалистическая, производственная, комсомольская,
сменная, почетная, успешная, морская, ночная, нудная,
суточная, хорошая, боевая, тяжелая, повседневная,
предоктябрьская, предмайская, мира, напряженная, опасная,
стахановская, продолжительная, ответственная. При этом 24
испытуемых из 50 дали в качестве слова-ассоциации
прилагательное трудовая (из них 18 дали это слово как
первую ассоциацию). Частота встречаемости каждого и»
остальных 26 определений не превышла двух-трех раз.
Для слова вносить, при данной испытуемыми
валентности 28 слов, слово вклад было повторено в качестве
ассоциации 15 раз (из них 14 как первая) и слово пред-
ложение 21 раз (из них 16 как первая ассоциация).
Для слова бороться при валентности 29 слов 30
испытуемых дали ассоциацию за мир (из них 25 раз в качестве
первой).
К слову аплодисменты при валентности 22 слова, 40
испытуемых из 50 дали ассоциацию бурные и т. д.
| Как уже указывалось выше, в настоящее время
материалы эксперимента находятся в стадии обработки.
Поэтому в настоящей статье мы имеем возможность описать
лишь некоторые первые ее итоги.
20 0 понятии «семиотической группы» см. в книге «47 пятниц», а
также: Т. М. Д р и д з е. Опыт использования
психолингвистической методики в социологическом исследовании. «Материалы
второго симпозиума по психолингвистике». М., 1968, стр. 75.
7 Семантическая структура слова
177

Вместе с тем нам хотелось бы отметить одно обстоя-
тельство, которое в итоге эксперимента и его обработки
стало достаточно очевидным. В самой
психолингвистической теории, так же как и в ее, казалось бы известных,
экспериментальных методах, заложено немало
неиспользованных возможностей. Наш эксперимент — всего лишь
одна из первых попыток раскрыть некоторые из них в
интересах решения ряда социологических задач.
СВОБОДНЫЕ АССОЦИАЦИИ В ТРЕХ ЯЗЫКАХ
А. А. Залевская
При установлении степени трудности нового иноязыч
ного слова для восприятия и запоминания его учащимися
оказывается необходимым учет ряда параметров, среди
которых одним из наиболее весомых является значение
слова [1]. Поскольку воспринимаемое слово в той или
иной мере преломляется через призму предшествующего
опыта в родном и изучаемом языках, представляется
важным сопоставление ассоциативных связей между словами
иностранного языка с ассоциативными привычками
учащихся различных национальностей.
Обучение иностранным языкам в Казахстане ведется
на базе казахского или русского языков или с опорой на
оба языка. В связи с этим нами был проведен
ассоциативный эксперимент, задачей которого явился
сопоставительный анализ свободных ассоциаций в русском, казахском
и английском языках с целью выявления сходства и
различий между ними. Предполагалось, что такой анализ
поможет установить возможности положительного или
отрицательного переноса ассоциативных привычек
родного языка (или двух языков) на иностранный и позволит
прогнозировать трудность того или иного слова для
учащихся и вероятность его правильного восприятия и
прочного сохранения в памяти.
Для полноты исследования планировалось сравнить
свободные ассоциации (далее СА) в родном языке уча-
178

щихся (русском и казахском) с СА в английском языке
как родном (по американским ассоциативным нормам [5])
и с СА в английском языке как иностранном, изучаемом
на базе либо русского или казахского языка, либо с
опорой на оба языка. Ниже рассматриваются некоторые
вопросы подготовки, проведения эксперимента и
обработки его результатов и обобщаются данные по части
црограммы исследования.
ПОДГОТОВКА И ОРГАНИЗАЦИЯ ЭКСПЕРИМЕНТА
В ходе подготовки эксперимента было отобрано 111 слов.
В это число в первую очередь вошли слова, которые по
данным, полученным С. Г. Ахметовой, совпадают по своей
частотности в русском, казахском, английском, немецком,
французском и испанском языках, что открывает
возможности для проведения дальнейших, более широких
сопоставительных исследований.
Поскольку предполагалось сопоставление
результатов эксперимента с ассоциативными нормами английского
языка, отбор слов был начат с английского списка. При
решении вопроса о включении того или иного слова в
материал для эксперимента учитывалось наличие его в
Кент-Розановском списке и имеющиеся данные о СА в
английском языке как родном. Так, в список вошли 17 слов,
на которые обычно даются одни и те же СА в английском и
французском языках в условиях США, Франции и Канады
[6] и ряд слов, имеющих, по данным Дж. Диза [31,
наиболее высокий коэффициент пересечения общих
ответов в английском языке.
Задача сопоставления СА в трех языках весьма
осложнила отбор материала для эсперимента, так как
оказалось очень трудным найти полные соответствия
между словами в английском, русском и казахском
языках одновременно. Например, трем английским личным
местоимениям третьего лица единственного числа (he, she,
it) в русском языке соответствуют три местоимения (он,
она, оно), но только одно (ол) в казахском языке. В
подобных случаях слова исключались из списка уже на
первом этапе отбора.
Соответствия между словами в трех рассматриваемых
языках устанавливались путем сравнения ответов ряда
7* 179

информантов, в равной мере владеющих русским и
казахским языками и свободно владеющих английским языком,
Параллельно с этим проводилась выверка слов по
двуязычным словарям.
В окончательный вариант списка вошло 54
существительных, 22 прилагательных, 20 глаголов, 9 местоимений,
3 наречия и 3 предлога. Слова были размещены в
случайном порядке, но варианты списка по языкам строго
выдерживали одну и ту же последовательность слов для
выравнивания влияния места слова в списке на результаты
эксперимента. Все 111 слов были помещены на одном
опросном листе, в три колонки. Против каждого слова давался
прочерк для записи СА.
Испытуемыми были студенты трех вузов города Алма-
Аты. Работа с казахским списком (К) велась в Женском
педагогическом институте, куда поступают выпускницы
казахских школ и где преподавание ведется на казахском
языке. Русский список (Р) был предложен студентам
факультета русского языка и литературы Казахского
Гос. университета, а с английским списком работали
студенты выпускных курсов факультета романо-германской
филологии Гос. университета и факультета английского
языка Алма-Атинского пединститута иностранных
языков, а также слушатели Высших педагогических курсов
при этом же институте.
В соответствии с основной задачей эксперимента
испытуемые, работавшие с английским списком, были
разделены на следующие три группы:
АР — изучающие английский язык на базе русского
языка (студенты русского отделения, родной язык
русский, окончили русскую школу);
АК — изучающие английский язык на базе
казахского языка (студенты казахского отделения, родной
язык казахский, окончили казахскую школу);
АКР — изучающие английский язык на базе двух
языков (студенты казахского отделения, родной язык
казахский, но окончили русскую школу).
Однако из этих трех групп только в группе АР
количество испытуемых оказалось достаточным для
дальнейшего сопоставительного анализа данных, полученных для
различных языков. Поскольку для групп АК и АКР
будет проведен дополнительный эксперимент, в
предлагаемой работе рассматриваются лишь материалы по груп-
180

пам К, Р, АР в сравнении их с американскими
ассоциативными нормами (далее А).
Всего в эксперименте участвовало 466 испытуемых, от
которых получено более 50 тысяч ответов в письменной
форме. В проведении эксперимента и в первичной обработке
его результатов принимали участие студенты КазГУ
(А. Корытина, Л. Манаенкова, Г. Жилисбаева) и АПИИЯ
(Э. Кармышева, Г. Мороз, Л. Дубовицкая, И.
Андрейченко).
Условия проведения эксперимента были уравнены,
испытуемым давалась инструкция прочесть очередное
слово в списке и записать против него первое пришедшее
в связи с ним в голову слово. Время работы было
ограничено. На весь список из 111 слов давалось 15 минут,
но часть испытуемых выполнила задание за 12 минут, в то
время как от некоторых удалось получить опросные листы
только через 18—20 минут.
При обработке результатов эксперимента прежде всего
сводились вместе и подсчитывались ответы на каждое
слово и устанавливалось количество разных ответов на
него. Затем выявлялось соотношение парадигматических
и синтагматических ответов для каждой части речи и
наличие ответов по созвучию, рассматривались смысловые
отношения между словами списка и ответами на них и
выводился коэффициент пересечения дистрибуций
ответов на наиболее связанные между собой слова.
Первоначально все указанные данные были получены
по спискам А, АР, Р и К по отдельности, после чего они
были сведены в обобщающие таблицы, на основе которых
для большей наглядности строились графики и диаграммы.
На основе проделанной работы оказалось возможным
выявить ряд случаев сходства и различия СА в
рассматриваемых языках. Некоторые из них приводятся ниже.
СОПОСТАВИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ СВОБОДНЫХ
АССОЦИАЦИЙ В ТРЕХ ЯЗЫКАХ
При сравнении полученных экспериментальных
данных между собой и с материалами американских
ассоциативных норм прежде всего выявляются значительные
различия в количестве разных ответов на слово между
группами А и Р, К и Р и сходство показателей в группах
181

АР
60 60 70 80
1
80
го
10
i
iiii
Р
А
1 V
1 1 Г° 1 ъ
t
80
20
10
Л
п
■^1
к
ч^
J 1 1 1 1—^
10 20 80 40 60 60 70 80
20 80 40 60 60 70 80
Рис. 1. Полигоны распределения частот различных ответов на
слово (полигон распределения частот разных ответов на слово по
группе А выведен на основании данных по всем 255 словам, на которые
в [5] были получены ответы от 100 испытуемых).
А и К, АР и Р. Это ясно видно из рис. 1, на котором
представлены полигоны распределения разных ответов на слово
в указанных группах.
Отмеченные выше сходство и различие в количестве
разных ответов на слово оказываются устойчивыми при
анализе экспериментальных данных по отдельным
частям речи. Как видно из табл. 1, наименьшее количество
Таблица 1
Сопоставление среднего количества разных ответов на слово
по частям речи в трех экспериментальных группах
Часть речи
Существительные
Прилагательные
Глаголы
Местоимения
Наречия
АР
54,5
50,8
55,8
57,1
53
Группа
Р
53,1
48
55,9
49,4
50,2
к
33,7
34,9
38,7
36,7
45
182

разных ответов во всех случаях является особенностью
группы К, в то время как данные по группам АР и Р,
значительно отличаясь от показателей группы К, остаются
сходными между собой.
По результатам исследования Палермо и Дженкинса
[2] было отмечено, что список слов, содержащий больше
существительных и прилагательных, дает более высокий
уровень общих ответов (и соответственно более низкий
уровень неодинаковых ответов), чем список с
разнородными грамматический категориями. Однако в нашем
исследовании это положение подтвердилось лишь для
группы К, в остальных случаях различия между количеством
разных ответов по частям речи не являются достаточно
показательными.
Ряд авторов (например [2, 4]) высказывает мнение о
том, что количество разных ответов на слово, как и
преобладание ответов в той же грамматической форме, что и
исходное слово, зависит от речевого опыта испытуемых:
при более богатом речевом опыте в большей мере
закреплены специфические ассоциации между словами. Такой
вывод был сделан при анализе СА, даваемых различными
возрастными группами испытуемых в пределах одного
(английского) языка. Сопоставление же СА в разных
языках с привлечением испытуемых одного возраста,
имеющих аналогичный речевой опыт в своем родном языке,
выявляет различия не только в диапазонах
распределения количества разных ответов на слово в группах Р и К,
но и в соотношении ответов, совпадающих по
грамматическому классу с предложенными испытуемым словами.
Из диаграммы соотношения парадигматических ответов
по частям речи в экспериментальных группах (рис. 2)
видно устойчивое преобладание парадигматических
ответов для группы К; низкие показатели по группе Р
говорят о преобладании в данной группе
синтагматических ответов. При этом показатели по группе АР
являются промежуточными между показателями А и Р,
т. е. несмотря на меньший речевой опыт в иностранном
языке, испытуемые дали на нем большее количество
парадигматических ответов, чем русские испытуемые в своем
родном языке. В то же время во всех экспериментальных
группах, как и в группе А, устойчиво наблюдается
обратная зависимость между количеством разных ответов на
слово и наличием стереотипных ответов. Это можно ви-
183

АР
11
Существительные
I
ii
1
Прилагательные
ill
Глаголы
тШ Ш
Z4
р?
®
Наречия
Местоимения
Рис. 2. Соотношение парадигматических ответов по частям речи в
экспериментальных группах.
деть на примерах по трем частям речи, представленных
в табл. 2.
Приведенные выше данные заставляют задуматься над
тем, что, кроме речевого опыта, имеется еще ряд
факторов, влияющих на количество и характер ответов и по
разному проявляющихся в различных языках. Для того,
чтобы можно было высказать в связи с этим некоторые
соображения, представляется необходимым
рассматривать количество разных ответов на слово не только
параллельно с количеством наиболее частых ответов,
но и в свете отношений между исходными словами и
ответами на них с точки зрения их принадлежности к
определенному грамматическому классу и семантических
связей между ними. На примере группы существительных
(табл. 3) видно, как могут различаться по своему
характеру ответы на эти слова в сопоставляемы языках.
Анализ наиболее частых ответов на слова данной
группы показывает, что они различаются как в
количественном, так и в качественном отношении. Показатель
суммы пяти наиболее частых ответов может либо полностью
зависеть от высокого показателя первого по частоте
ответа (как в группе А), либо складываться из ряда частых
ответов (как в группе К: ана 24, ana 20, эке 17, эже 12
в ответах на теше). По характеру связи с исходным
словом первые по частоте ответы на слова 1, 2 и 3 совпадают
для всех групп, но для слов 4, 5, 6 и 7 ответы по группе
184

н
1=5
Ю
Л
х ответов
, часты
W
о
К
се
ИЗ
В
о
ее
ф 1
ичества разных ог
>шение кол
а 1
Сумма
5 ответов
Кол-во
разных
ответов
Слово

Группа
Сумма
5 ответов
Кол-во
разных
ответов
Слово
£►» С» 1
Сумма
5 ответов
Кол-во
разных
ответов
Слово

Группа
think
think
думать
ойлау
see
see
видеть
кору
study
study
учиться
оцып бшу
<|<|a,l^<|<!Cul4<!<lQ,l4
NOOl^N^OJNO^OOfO
.я .£ л * о о Q. >» *д *д я а
Он Рч Он
Г>-ЮЮ0000Г>-сО1>.00СОГ>-Г>
оомю^ооо^м^мст>оо
<мюю<м<мсо^<м<мюсо<м
л<я«$оооаоо^о
<<a,i4<<:a,i4<<;a,i^
Семантическая структура слова
185

oS Таблица 3
Сопоставление количества разных ответов и наиболее частых ответов на группу существительных
№
1
2
3

Группа
А
АР
Р
К
А
АР
Р
К
А
АР
Р
К
Слово
girl
girl
девочка
цыз
boy
boy
мальчик
бала
woman
woman
женщина
вйел
Кол-во
разных
ответов
50
49
34
47
51
41
55
51
38
Наиболее частые ответы *
70 boy
18 boy
19 мальчик
21 бала
76 girl
35 girl
19 девочка
13 к.ыз
64 man
43 man
22 мужчина
19 еркек
4 woman
9 beautiful, 6 pretty, 3 nice, 2 big, little, attractive
slender, charming, young
9 маленькая, 4 бантик, красивая, 2 умная, милая, веселая
19 уЛ| 8 жшт, 7 бойжеткен, 4 эйел, к,ызгалдак,, 3 к.ыз бала
4 man, 3 scout
7 little, 5 toy, 4 big, 3 small, 2 lad, fellow, naughty,
boyish
16 с пальчик, 4 умный, 3 маленький, мой, 2 милый, славный
9 ул, 7 жас, сэби, 4 жтт, 3 адам, балалык., 2 балалар, бебек
8 girl, 7 child
5 girl, 3 wife, female, 2 good, lady, in white
16 мать, 6 красивая, 4 прекрасна, ,3 умная
13 ана, 12 адам, 7 ер, 5 ана
* Здесь и далее количество испытуемых в группе следующее: АР— 116, Р —110, К — 100. Поэтому все данные о
количестве разных ответов и о числе наиболее частых ответов приводятся в % от общего числа возможных ответов. В
американских ассоциативных нормах число испытуемых также разное —100 или 1008, в последнем случае количество разных
ответов оказывается несопоставимым с данными по другим группам и нами не указывается. Число наиболее частых
ответов при № = 1008 приводится в %.

Таблица 3 (окончание)
м
4
5
6
7

Группа
А
АР
Р
К
А
АР
Р
К
А
АР
Р
к
А
АР
Р
к 1
Слово
man
man
мужчина
ер адам
mother
mother
мать
шеше
father
father
отец
эке
brother
brother
брат
ага
Кол-во
разных
ответов
58
46
38
30
36
47
24
27
52
57
32
30
47
42
36
Наиболее частые ответы
76 woman
31 woman
1 40 женщина
16 батыр
43 father
43 father
13 отец
24 ана
44 mother
31 mother
11 мать
26 ата
56 sister
43 sister
27 сестра
32 iHi
6 boy, 3 girl
7 handsome, 3 fellow, humanity, net, 2 strong, poor,
fascinating, kind, stout, tall, boy
5 сильный, З высокий, 2 умный, красивый, настоящий,
мужественный, средних лет, мальчик
13 эйел адам, 8 еркек, 6 жшт, к.ыз бала, 4 ара, эке, 3 ер Kici
13 love, 4 daddy, 3 fgood, woman, mama, child, home,
2 daughter, sweet, mine
5 dear, my, mother-in-law, 4 son, 3 love, brother, tongue,
2 grand-mother
7 Родина, 6 дочь, 5 родная, моя, мачеха. 3 добрая, строгая,
сын, женщина, земля
20 ana, 17 эке, 12 еже, 3 шешен, 2 ата
8 son, 6 dad, man, good, 2 nice, respect, daddy, love,
wonderful, money
9 brother, 7 son, 5 grandfather, 3 dead, inlaw, 2 relative,
family, my, daughter, stricb, daddy
6 папа, мой, 4 сын, родной, дед, 3строгий, семьи, семейства,
2 дочь, папочка, добрый
20 шеше, 10 afa, 6 кеке, 3 бала, экеме, папа, 2 ана
6 попе, 3 big, boy, in-law, love, 2 older, friend
7 father, 6 mother, 5 my, 3 husband, 2 good, her, younger
14 мой, 10 сват, 6 родной, 4 любимый, друг, 3 старший
,8 тэте, 6 эке, кеке, 5 улкен, ana, 3 бауыр

К являются качественно отличными от групп А, АР и Р\
Так, вместо противопоставительного ответа типа «мать-'
отец» дается либо синоним к предложенному испытуемы)!!
слову (теше — ана, же — ата), либо противопоставление!
в иной плоскости: аеа — mi означает «старший брат-
младший брат», в то время как в английском и русское
языках противопоставляются «брат — сестра». Интерес |
но отметить, что в группе К слово ц, арындас ссестра*
в ответах на слово аеа встретилось только 2 раза.
Все первые по частоте ответы в табл. 3 являются
парадигматическими. Если же сопоставлять остальные из нал
более частых ответов (и все ответы на данные слова),
становится очевидным преобладание синтагматических
ответов в группе Р и наличие аналогичных ответов в группе
АР. Все синтагматические ответы в этих случаях
представляют собой определения к исходным словам (т. е.
имеют место атрибутивные отношения между
предложенным испытуемым словом и ответом на него). В этой связи
представляется возможным сделать следующие два
вывода: во-первых, большее чем в английском и казахском
языках количество разных ответов на слово для группы
существительных в русском языке может быть объяснено
тенденцией давать ответы атрибутивного характера,
всесторонне описывающие человека или предмет.
Во-вторых, русские испытуемые переносят данную
ассоциативную привычку на изучаемый (английский) язык, что
также отражается и на количестве разных ответов на
слово в группе АР.
Существенные различия между ответами на одни н
те же слова в разных языках становятся особенно
очевидными при сопоставлении количественных данных о
степени тесноты связи между существительными данной
группы в рассматриваемых языках. На табл. 4 приводятся
показатели коэффициента пересечения общих ответов на
эти слова. Данный коэффициент выводился по методике,
использованной Дж. Дизом [3].
Следует подчеркнуть, что сопоставление числовых
показателей должно сопровождаться анализом лежащих
за ними качественных отношений между словами. Так,
незначительные на первый взгляд отклонения в
показателях коэффициента для пар девочка — мальчик (0,22) и
к,ыз — бала (18), мать — отец (0,15) и теше — оке (0,17)
получают различные объяснения, поскольку для группы
188

Таблица 4
Коэффициент пересечения общих ответов на группу
существительных *
м
1
г2
3
4
5
6
7

Группа
А
АР
Р
К
А
АР
Р
К
А
АР
Р
К
А
АР
Р
К
А
АР
Р
К
А
АР
Р
К
А
АР
Р
К
Слово
girl
girl
девочка
к. ыз
boy
boy
мальчик
бала
woman
woman
женщина
эйел
man
man
мужчина
ер адам
mother
mother
мать
шеше
father
father
отец
эке
brother
brother
брат
ара
1
2
0,70
0,36
0,22
0,18
3
0,07
0,04
0,01
0,06
0,05
0,02
0,01
0,03
4
0,08
0,04
0,01
0,06 |
0,05
0,02
0,01
0,04
0,70
0,34
0,31
0,12
5
0,01
0,01
0,01
0,02
0,01
0,01
0,03
0,02
0,01
0,09
0,08
0,04
0,02
0,08
0,07
6
0,02
0,01
0,02
0,03
0,01
0,02 '
0,03
0,01
0,01
0,02
0,05
0,02
0,02
0,44
0,32
0,15
0,17
7
0,01
0,02
0,01
0,02
0,01
0,01
0,02
0,02
0,01
0,02
0,10
0,01
0,05
0,10
0,01
0,10
* Расположенные по горизонтали цифры 1—7 соответствуют словам,
приведенным под этими же цифрами в колонке по вертикали В чцсловых
показателях коэффициента прочерк (—) обозначает 0,00 и используется для
б ольшей наглядности.
189

Р в обоих случаях характерным является преобладание
синтагматических ответов в атрибутивной функции, а для
группы К (при преобладании парадигматических
ответов) низкий по сравнению с группой А показатель
коэффициента в первом случае определяется наличием двух
репрезентативных ответов для слова к,ыз са) девушка,
б) дочь\ а во втором — большим количеством
синонимичных ответов (ана — 24, ana —- 20 на слово тш
и ата — 26 на слово же).
Показатели коэффициента пересечения общих ответов
для группы АР оказываются промежуточными между
показателями для групп А и Р, что может свидетельствовать,
как о недостаточном речевом опыте в английском языке
как иностранном, так и о переносе ассоциативных
привычек родного языка.
Рассмотрим еще несколько примеров различия
степени связи между словами в исследуемых языках.
Дж. Диз приводит довольно высокий показатель
коэффициента пересечения общих ответов на слова sky и
blue в английском языке (0,46). Наши
экспериментальные группы дали следующие результаты: АР (sky —
blue) — 0,33; Р (небо — синий) — 0,21; К (аспан — /се/с) —
0,11. Дело в том, что для казахского языка наиболее
частым ответом на слово аспан является слово жер сземля\
В работе У. Ламберта и Н. Моор [6] отмечается, что
на слово square наиболее частый ответ round был дан
в шести экспериментальных группах (на английском
языке в условиях США и Канады, на французский
эквивалент —- в условиях Франции и Канады и двуязычными
канадцами на английском и французском языках).
Однако для русского языка самым частым ответом оказалось
слово стол (18), вторым по частоте является слово
круглый (14), но после этого снова идут ответы, по отношению
к которым исходное слово квадратный является
определением (например, дом — 6). В ответах на казахское
слово тертбурышты слово домалак, 'круглый' не
встретилось ни разу. Наиболее частым оказался ответ ушбу;
рышты 'треугольный' — 31, имеется также
значительное количество ответов — названий различных
геометрических фигур (квадрат, ромб, призма, пирамида, куб
и т. п.). Весьма интересными оказались ответы на слово
square в>руппе^АР. Они выявили, что для русских,
изучающих английский язык, могут иметь место три репре-
190

зентативных ответа на это слово: a) square —
квадратный*, б) | square — сплощадь\ в) square — ссквер\ Об
этом свидетельствуют такие примеры ответов:
a) round б) Red Square в) park
circle Trafalgar forest
table Puskin green
avenue tree
street
road
Этим объясняются и количественные различия в тесноте
связи между рассматриваемыми словами для
испытуемых групп АР, Р и К (0,11, 0,37 и 0,00 соответственно).
Следует отметить, что в последнем случае числовой
показатель выводился нами иначе, чем для табл. 4. Дело
в том, что коэффициент пересечения общих ответов,
описанный в [3], основывается на пересечении лишь тех
элементов дистрибуций ответов, которые сами выступали
в том же эксперименте в качестве исходных слов.
Показатель такого рода успешно отражает связи внутри группы
слов. Однако при сопоставлении пары слов более
рациональным представляется учет всех общих элементов
дистрибуций ответов, независимо от включения их в
экспериментальный список. При этом, как и в первом случае,
сумма ответов, общих для обеих дистрибуций (в каждом
отдельном случае берется меньший показатель из двух),
делится на количество общих ответов (т. е. на 2N).
Получаемый показатель носит, несомненно, относительный
характер, но является достаточным для сопоставления
степени тесноты связи между парами слов для той или иной
группы испытуемых и для сравнения с данными,
выведенными по той же методике на материале других языков.
Далее мы будем называть коэффициент пересечения об-
**цих ответов, использованный в табл. 4, КП1? а показатель,
основывающийся на пересечении всех общих элементов
дистрибуций ответов — КП2.
КП2 использовался нами для попарного сопоставления
различных частей речи в рассматриваемых языках. Он
позволил, например, выявить, что связь между
существительными bread — butter является максимальной для
английского языка (0,63), но минимальной для казахского
(0,07). Для пары глаголов идти — приходить КП2
является довольно низким для группы Р, но гораздо более
191

высоким для группы К, в то время как г.^я пары
говорить— сказать показатели в этих двух группах сов
падают (0,22). Для прилагательных старый — молодой
были получены довольно высокие показатели КП2 во
всех трех экспериментальных группах (АР — 0,34; Р -
0,40; К — 0,53), но для группы К связь между этими
словами оказалась наиболее тесной. Иную картину мы
наблюдаем при сравнении слова старый со словом новый.
Для группы АР и Р показатель КП2 несколько ниже,
чем для пары старый — молодой (0,24 и 0,35
соответственно), в то время как для группы К этот показательца-
дает до нуля. Дело в том, что в английском языке для слова
old и в русском языке для слова старый могут иметь
место по два репрезентативных ответа, поэтому old
может соотноситься и с new, и с young, а старый — с
молодой и новый, но на слово кэр1 в казахском языке возможен
только один репрезентативный ответ, поскольку в этом
языке имеется отдельное слово ескъ сстарый, ветхий,
поношенный3 и только оно может соотноситься со словом
жана сновый\ Анализ дистрибуций ответов на
рассматриваемые слова в группе К показывает, что слова кэрг и-
жана используются в разных плоскостях: кэрг
соотносится с жас 'молодой5 — 45, эжь 'бабушка5 — 6,
адам 'человек' — 5, керШк Старость5 4, цария
Старец5 — 4 и т. п. Я(ас соотносится с кэр1 — 52, адам —
6, царт 'старик' — 3, жастык, 'молодость' — 2, а на
слово жана даны ответы совсем иного характера: ескЬ —
43, жыл 'год' —- 10, кшм 'одежда5 — 5, ем1р 'жизнь' — 3.
Представляет интерес также сравнение наиболее
частных ответов на слово голодный. По американским
ассоциативным нормам из 1008 испытуемых 362 дали на слово
hungry ответ food, 174 — cat, 69 — thirsty. Для группы
АР самым частым ответом на 100 испытуемых явилось
слово angry, созвучное исходному слову. Ответ cat дали
8 испытуемых, very — 6, thirsty — 6. Русские
испытуемые 22 раза использовали слово волк, 18 раз — сытый
и 8 раз созвучный с исходным словом ответ холодный.
Следует отметить значительное количество ответов, для
которых исходное слово является определением (кроме
слова волк встретились: год — 9, пес — 4, день — 2,
студент — 2, зверь — 2). Для группы К самыми
частыми ответами на слово аш оказались слова тоц, 'сытый' —
44, жап 'очень' — 17 и созвучный слову аш ответ жа-
192

\тщш 'голый5 — 9. О значимости фактора созвучия
говорит то, что слово голодный в свою очередь
встретилось в качестве ответа на слово холодный, благодаря чему
КП2 для этой пары слов в группе Р — 0,10 (при нулевом
показателе для других групп).
Объем данной статьи не позволяет дать более
подробного анализа фактического материала, полученного в
результате проведенного эксперимента. Задачей
последующей работы является получение дополнительных
данных по группам АК и АКР и сравнение их с результатами
эксперимента в группах Р и К и с материалами
американских ассоциативных норм. Однако уже теперь
представляется возможным сделать следующие выводы.
1. Сопоставительный анализ СА позволяет выявить
сходство и различия в ассоциативных связях между
словами в разных языках.
2. СА в английском, русском и казахском языках,
даваемые носителями данных языков, различаются между
собой по количеству разных ответов на слово, по
соотношению синтагматических и парадигматических ответов,
по характеру смысловых связей между исходными
словами и ответами на них, а также по степени тесноты
связей между словами.
3. СА в английском языке как иностранном,
полученные от русских испытуемых, имеют некоторые
характеристики, специфичные для СА в русском языке, что
говорит о наличии переноса ассоциативных привычек
родного языка на иностранный.
4. Широкие сопоставительные исследования в области
СА и установление ассоциативных норм для разных
языков будут способствовать повышению эффективности
обучения второму языку.
ЛИТЕРАТУРА
1. А. А. Залевская. О специфике учета информационной нагрузки
нового иноязычного слова.— В кн.: «Материалы III
Всесоюзного съезда общества психологов СССР», т. I. M., 1968.
2. Д. С. Палермо. Словесные ассоциации и речевое поведение
детей.— В кн.: «Изучение развития и поведения детей» под ред.
Л. П. Липситта и Ч. К. Спайкера. Изд-во «Просвещение». М.,
1966.
193

3. /. Deese. The structure of associations in language and thought.
The John Hopkins Press. Baltimore, 1965.
4. S. M. Ervin. Changes with age in the verbal determinants of word-
association. «Amer. J. Psychol»., 1961, v. 74, p. 361—372.
5. /. R. Gerow and H, R. Pollio. Word Association, Frequency of
Occurrence and Semantic Differential Norms for 360 Stimulus
Words. «The University of Tennessee. Technical Report», № 1,
April 1965.
6. W. E. Lambert and N. Moore. Word-association responses:
comparison of American^and French monolinguals with Canadian mono-
linguals and bilinguals. «Journal of Personality" and Social
Psychology», 1966, Vol. 3, № 3, 313-320.

IV. КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
О КНИГЕ ДЖ. ЛАЙОНЗА
«СТРУКТУРНАЯ СЕМАНТИКА»
(J. LYONS. STRUCTURAL SEMANTICS.
OXFORD, 19o3)
0. Н. Селиверстова
В рецензируемой книге делается попытка создать
некоторую теорию значения и приложить ее к анализу
группы греческих слов,' которые рассматриваются по их
употреблению в текстах Платона. В предлагаемой
рецензии разбору подвергается только теоретическая часть
работы \
1. Всякая семантическая теория, по мнению Дж. Лай-
онза, должна удовлетворять двум критериям. Во-первых,
она должна быть операционно адекватна, т. е. термины,
в которых она сформулирована, должны относиться к
наблюдаемым явлениям или должны быть сводимы к ним.
Во-вторых, она должна быть материально адекватна.
Выполнение этого критерия предполагает
удовлетворение нескольких более частных требований, не все из
которых в настоящее время ясны автору. Он указывает два
таких требования. Во-первых, старые термины
(«значение», «денотация», «синонимия» и т. д.) должны
использоваться в новой семантической теории только в том
случае, если их новые означаемые, получившие, в частности,
операционную адекватность, в достаточно большой
степени совпадают со старыми. Во-вторых, семантическая
теория должна согласовываться с известными фактами
обучения языку и использования языка. Например, она
должна объяснять невстречаемость грамматически
правильных, но бессмысленных предложений.
Более подробное изложение работы Дж. Лайонза см. в рецензии
О. С. Ахмановой (ВЯ, 1968, № 5).
195

Мысли, положенные в основу выделения указанных
критериев, представляются совершенно правильными и
чрезвычайно важными для современного состояния
семантических исследований. Действительно, насущной
потребностью семантического описания является отказ
от терминов, которые не были определены или которые
получили определения еще более расплывчатые и
двусмысленные, чем сами определяемые слова. Требование свести
к наблюдаемому верно намечает выход из затруднений,
имплицитно предполагая доступность результатов
семантического описания, полученных в таким образом
определенных терминах, строгим проверкам. Однако
предлагаемая формулировка данного критерия представляется
слишком общей. Может быть, именно отсутствие
конкретизации помешало Дж. Лайонзу увидеть, что результаты
его описания в такой же степени сводимы к
наблюдаемому, как и результаты, достигаемые при других
пониманиях значения (см. об этом ниже). Недостаточно
конкретизированным представляется и второй критерий,
выдвигаемый Лайонзом. Действительно, вероятно, все авторы,
предлагая те или иные определения значения,
полагают, что их определения соответствуют хотя бы частично
тому, что всегда интуитивно понималось под значением.
Критерий Лайонза получил бы большую определенность,
если бы под углом зрения достигнутого к настоящему
времени понимания языка (отличие языка от речи,
признание знакового характера языка и т. д.) были бы выдвинуты
какие-то требования, которым должно удовлетворять
определение лингвистического значения.
Понимание значения. По мнению Дж.
Лайонза, семантическая теория должна складываться из
двух частей — значения и аппликации. Остановимся
сначала на первом понятии:
2.1. Лайонз определяет значение как «набор
(парадигматических) отношений, в которые рассматриваемая
единица языка вступает с другими языковыми единицами
(в контексте или в контекстах, в которых эта единица
встречается)», причем «содержание» этих единиц не
устанавливается (стр. 59). Таким образом, для Лайонза
является первичным не определение значения как такового,
а определение различных отношений, составляющих
значение. Утверждение, что лингвистическое значение есть
отношение знаков к другим знакам часто (но не обяза-
196

дельно) предполагает ненужность выделения субстанции,
которой принадлежат эти отношения, и поэтому считается,
что она отграничивает лингвистическое значение от так
называемого денотативного и сигнификативного. Этот
вывод может быть и правильным и неправильным в
зависимости от того, какие именно отношения имеются в виду.
Если считать, что значение лингвистического знака
складывается из значений различительных признаков (такое
определение обычно понимается как эквивалентное
утверждению, что значение есть отношение одного знака к
другим знакам), то вопрос о материальной принадлежности
этих отношений должен быть обязательно поставлен в
работе (ср. анализ фонологических признаков, при
котором исследователь знает, что данные признаки относятся
или во всяком случае имеют своих коррелятов в
звуковой материи). Действительно, при выделении
семантических признаков исследователь должен решить,
принадлежат ли эти признаки различительным свойствам
классов денотации или они представляют собой результат
сопоставления характеристик понятия, связанного с
одним словом, с характеристиками понятия,
ассоциируемого с другим, или, наконец, они принадлежат
некоторому третьему объекту внешнего или внутреннего мира.
Поэтому совершенно естественно, что во многих работах,
исходящих из представления о том, что значение во
всяком случае в основном складывается из набора
различительных признаков, ставится вопрос, чему принадлежат
эти признаки 2. В зависимости от ответа на этот вопрос
лингвисты могут получать в большей или меньшей
степени различающиеся результаты, несмотря на то, что
их представление о построении лингвистического
значения может быть совершенно одинаковым.
Напротив, если отождествлять значение с различными
отношениями, напоминающими, например, отношения
интерпенденции (наличие а предполагает наличие Ъ и
наоборот), депенденции (наличие а предполагает Ь, но не
наоборот) и т. д., которые были рассмотрены Л. Ельм-
2 См., например: W. Goodonough. Componential Analysis and
the Study of Meaning. «Language», 1956, v. 32, 1; A. Wallace.
The Problem of the Psychological Validity of Component ial
Analyses, «American Anthropologist», 1965, v. 67, 5, etc.
197

елевым 3, то никакого установления о материальной
принадлежности отношения не требуется, кроме выделения
самих единиц а и Ъ. Поэтому недостаточно сказать, что
значение есть отношение. Необходимо разъяснить,
какой тип отношений имеется в виду. В работе Лайонза
приведенное выше общее определение получает такую
необходимую конкретизацию, причем выделяемые им
отношения принадлежат именно ко второму типу и, следсь
вательно, действительно не требуют установления их
материальной принадлежности. В этом заключается
большое достоинство работы Лайонза с точки зрения
логичности ее внутреннего построения.
2.2. В работе указываются следующие отношения,
составляющие значение: отношения различия,
несовместимости, антонимии, синонимии, хипонимии, конверсив-
ности, следствия и, наконец, деривации. Эти отношения,
по утверждению автора, оказались существенными для
анализа выбранных в работе слов. Лайонз допускает, что
при оппсании других типов слов может потребоваться
введение других отношений, а некоторые из
рассмотренных окажутся несущественными.
Перечисленные отношения определяются через
понятия отрицания, импликации (если, то) и эквивалентности
(см. введение), причем делается попытка определить два
последних термина через понятия утверждения и
отрицания, которые принимаются как постулаты (см. § 4,6).
Нам осталось неясным, как импликация и
эквивалентность могут быть сведены к отрицанию и утверждению.
Фактически все четыре термина фигурируют в работе
как исходные, неопределяемые понятия.
Отношение несовместимости в этих терминах
определяется так: слова а и Ъ несовместимы, если утверждение,
что х есть а имплицитно предполагает, что х не есть Ъ.
Это отношение следует отличать от отношения различия,
при котором утверждение, что х есть а, не исключает
того, что х есть Ъ. Примером несовместимости могут служить
такие слова, как красное и зеленое (У нее красное платье,
т. е. следовательно, платье не зеленое); напротив, слова
зеленый и, скажем, мокрый иллюстрируют отношение
L. H j е 1 m s 1 е v. Prolegomena to a Theory of Language.
Baltimore,* 1953.
198

различия. Определение этого последнего отношения, вне
указания на его отличие от несовместимости, в работе
не дается.
Антонимические отношения считаются частным видом
несовместимости. Однако вследствие той большой роли,
которую эти отношения играют в языке, они
рассматриваются в работе особо. Антонимия определяется так:
слова а и Ъ антонимы, если отрицание того, что х есть а
имплицитно предполагает, что х есть Ъ. Это отношение
иллюстрируют, например, слова мокрый и сухой.
Отношение хипонимии: а хипоним Ь, если
утверждение, что х есть а имплицитно означает, что х есть Ъ.
Например, слово тюльпан хипоним слова цветок.
Не определяя конверсивность, Лайонз ограничивается
замечанием, что это отношение должно быть дано в
терминах подстановки и трансформации. Примером кон-
версивности служат слова муж — жена, купить —
продать, предложить — принять. Лайонз отмечает, что хотя
и существует некоторый параллелизм между антонимией
и конверсивностыо, эти отношения не следует
смешивать. Если с данным замечанием Лайонза можно
согласиться, то вряд ли можно признать, что отношения
несовместимости и конверсивности не перекрещиваются.
Действительно, утверждение Я покупаю эту книгу
исключает утверждение Я продаю эту книгу.
Об отношении деривативности также только говорится,
что оно должно быть определено через трансформацию.
Отношение следствия в общем виде не рассматривается.
Несколько в ином плане дается определение
синонимии: слова а и Ъ синонимы, если замещение слова а на
слово Ъ «в данном контексте создает высказывание,
которое воспринимается как имеющее то же значение, что и
первое» (стр. 75). Это отношение иллюстрируется на
примере слов range и selection в высказываниях We have
a wide range of cigars и We have a wide selection of cigars.
Попытка устанавливать синонимы на основании
отождествления высказываний, содержащих проверяемые
слова, представляется неудачной. Во-первых, практическое
тождество высказываний, относящихся к одному и тому
же контексту (под контекстом Лайонз имеет в виду
общую ситуацию речи, см. об этом ниже)^не обязательно
предполагает тождество значений слов, входящих в эти
высказывания. Например, в некоторой речевой ситуации
№

предложения Я позову Машу и Я позову сестру могу1
практически означать одно и то же. Однако считать, что
слова Маша и сестра синонимы — вряд ли было бы
оправданно. Во-вторых, эквивалентность предложений часто
не более очевидна, чем эквивалентность отдельных слов,
употребляемых в них (подчеркнем, что слова должны
сравниваться именно при их употреблении в
предложениях). Дополнительный критерий для установления
тождества высказываний (а именно: Если [предложение -
О. С] а не имеет того же значения, что и [предложение]
Ь, то оно либо не будет предполагать чего-то, что
имплицирует Ъ или же будет предполагать что-то, что Ъ не
предполагает», стр.76) не вносит достаточной определенности
и — если пользоваться терминологией Лайонза — не
имеем операционной адекватности. Кроме того, ответ на
вопрос, значат ли два предложения одно и то же, в
значительной степени зависит от выбранного угла зрения:
он может, с одной стороны основываться на событии,
описываемом в предложении, а с другой стороны, на
информации, передаваемой об описываемом.
Таким образом, трактовка синонимии представляется
неудачной и с точки зрения решения этой проблемы
вообще и с точки зрения внутренней логики построения
работы Дж. Лайонза, так как требует выхода за пределы
чистых отношений, через которые определяется значение.
Другие рассмотренные отношения получают в работе
определения, которые хотя и могут быть более или менее
удачными и более или менее завершенными, в целом
действительно не требуют установления материальной
принадлежности этих отношений. Так, определение несов-
вместимости, антонимии, хипонимии все строятся на
установлении того, допустима ли одновременная
встречаемость высказывания айв для описания одного и того
же денотата.
2.3. Посмотрим теперь, дает ли предлагаемый подход
к определению значения существенные выгоды с точки
зрения сводимости к наблюдаемому. Вывод о том, что,
скажем, утверждение Его рубашка не мокрая предполагает,
что Его рубашка сухая делается не на основании
непосредственно наблюдаемой звуковой или графической цепочки,
а на основании некоторых явлений, не данных в
непосредственном наблюдении, или иначе говоря, вследствие
знания значений. Правда, при этом, как справедливо
замечает Дж. Лайонз (стр. 88), можно непосредственно
200

наблюдать реакцию информантов. Так, информант,
сказавши, что X холост, отвергнет утверждение, что X
женат. Однако такой тип наблюдения открыт и при
других подходах к определению значения, причем он может
в них использоваться в более многообразных формах.
Приведем одну простейшую форму таких наблюдений,
доступную при понимании значения как информации,
которую знак передает о своем денотате или об
описываемой ситуации в целом 4. Информанту дается, например,
следующий набор предложений Свечи стоят, Свечи
продаются, Свечи мерцают, Свечи сияют. Затем ему
предлагается выделить те предложения, через которые он
узнает, что имеет место а) излучение света и б)
излучение света с периодически то увеличивающейся, то
уменьшающейся яркостью. То, что в первом случае все
информанты выделяют предложения Свечи сияют и Свечи
мерцают, а во втором — предложение Свечи мерцают может
рассматриваться как непосредственно наблюдаемое
явление, доказывающее, что слова мерцать и сиять
действительно несут данную информацию. Таким образом,
следует признать, что подход к определению значения,
предлагаемый Лайонзом, не имеет существенных преимуществ
с точки зрения первого критерия, которому, по его
мнению, должна удовлетворять семантическая теория.
Рассмотрим теперь, что описывается в рамках
предлагаемой теории значения, а что оказывается вне ее
пределов. Если строго придерживаться пути исследования,
вытекающего из теоретических положений
рецензируемой работы, то о слове хирург (сам Лайонз анализирует
во второй части работы слова типа мудрость, искусство,
ремесло, врач и т. д.) можно будет сказать только, что оно
находится в отношении различия со словами друг,
умница, грубиян и т. д. и т. п., в отношении
несовместимости со словом терапевт и, по-видимому, в отношении кон-
версивности со словом пациент. Наконец, можно
сказать, что оно хипоним слова врач. Совершенно очевидно,
что ограничиться таким перечислением при
семантическом описании нельзя: необходимо также установить,
О других приемах обнаружения и проверки значения при
понимании его как информации см.: О. Н. Селиверстова.
Значение и информация (гл. 1 И, § 2 коллективной монографии «Теория
речевой деятельности», М., 1968).
201

что же именно отличает слово хирург от слова терапевт,
врач, пациент. Недостаточность такого описания будет
еще более очевидна, если взять слова какого-либо
другого типа. Например, о глаголе мерцать, можно лишь с
известной натяжкой сказать, что оно несовместимо со
словом мигать и сверкать и отлично от всех остальных
слов.
Исключение многих явлений, которые при других
подходах попадают в пределы описания значения,
составляет основной недостаток теории значения Лайонза и
делают ее, с нашей точки зрения, материально
неадекватной.
3. Лайонз сам прекрасно понимает, что его теория
значения не охватывает все факты, которые должны быть
описаны при семантическом анализе. Поэтому его
теория значения неотделима от теории аппликации. Лайонз
дает следующее определение аппликации: «Будем считать,
что данная лингвистическая единица приложима (ап-
плицируется) в контексте, в котором она встречается;
если можно установить отношение референции между
данной единицей и той или иной наблюдаемой частью
ситуации (вещью, лицом или свойством, или классом вещей,
лиц или свойств), то считается, что эта единица
приложима к этому объекту или классу объектов. Я также
отношу термин «аппликация» к отношению, которое
может установиться между элементами языка и такими
признаками, как относительное положение в пространстве
и во времени, статус одного участника разговора по
отношению к другому, и т. д.— короче, к отношениям,
которые могут быть установлены между элементами языка
и любыми признаками внешнего мира (как объективного
мира, так и мира социальной деятельности ср. § 3.2),
которые, хотя они и не имеют непосредственно данного в
наблюдении референта, могут быть описаны на
нейтральном метаязыке» (стр. 55). Таким образом, понятие
аппликации Лайонза включает понятие референции, или дено-
тации, но является гораздо более широким. Какое же
место должна занимать аппликация в семантическом
анализе? Проблема денотации — это проблема отнесения
знака к внеязыковой действительности (часть первого
аспекта языковых явлений, по Л. В. Щербе 5). Если счи-
6 Л.В. Щерба. О трояком аспекте языковых явлений и об
эксперименте в языкознании.— В кн.: «История языкознания XIX—
202

тать знак двусторонней единицей, Состоящей из
означающего и означаемого, т. е. значения, то следует признать,
что именно значение должно предопределять
денотативную способность знака. Однако существуют и некоторые
другие факторы, влияющие на возможность отнесения
знака к внеязыковой действительности (в частности,
особенности восприятия объекта, который говорящий
хочет описать через данный языковой знак, причем эти
особенности могут быть свойственны либо только
отдельному говорящему, либо всем членам языкового
коллектива). Эти дополнительные проблемы, возникающие при
отнесении знака к объекту описания должны составлять
предмет теории референции или — если пользоваться
более широким термином Лайонза — теории аппликации.
Эта теория в свою очередь выходит за рамки
лингвистики, образуя часть объекта исследования
психолингвистики.
Однако в соответствии с тем определением значения,
которое предлагается Лайонзом, совершенно невозможно
предсказать, в какой степени денотативная способность
того или иного знака предопределяется его значением. В
результате этого обращение к теории аппликации
неизбежно будет случайным, не связанным с подразделением
речевой деятельности на разные аспекты, и будет в
сущности определяться очевидной недостаточностью того,
что можно сказать в рамках предлагаемой теории
значения. Такое произвольное установление границ теории
референции должно привести к смешению явлений,
принадлежащих к разным аспектам речевой деятельности.
Вследствие этого при рассматриваемом подходе к
теории денотации исследователь фактически будет изменять
одному из основных принципов лингвистической теории
Ф. де Соссюра — разграничению языка и речи.
В связи со сказанным остановимся на предлагаемой в
работе трактовке метода компонентного анализа (§ 4.48).
Лайонзсчитает, что применение этого метода полезно в тех
случаях, когда извлекаемые компоненты «могут быть
описаны на нейтральном метаязыке и рассмотрены в
пределах теории референции или аппликации» (стр. 80).
XX веков в очерках и извлечениях», ч. TI. Под ред. В. А. Звегии-
цева. М., 19G5.
203

При этом Лайонз совершенно не упоминает о том, что
если компонентный анализ строится на оперировании
с классами денотации, что вообще говоря, необязательно6,
то не все полученные данные будут действительно
соответствовать значению: часть из них будет
характеризовать только сами денотаты. Поэтому в работах такого
типа неизбежно встает проблема истолкования
полученных результатов — какие из них действительно
принадлежат значению, а какие —нет7.
Смешение фактов языка и речи возникает не только
вследствие нечеткости границ теории аппликации, но и
вследствие той роли, которую Лайонз отводит контексту.
Под контекстом высказывания в работе понимается та
«ситуация, в которой имеет место это высказывание»
(стр. 23). По мнению Лайонза, ситуацию нужно
учитывать на всех уровнях семантического анализа. Поэтому
указанные выше отношения, составляющие значение,
выделяются не вообще для языка, а для данного контекста
или группы контекстов. Такой подход к контексту
представляется неоправданным: он возвращает
лингвистическое исследование к типичному для существующих
словарей смешению вклада анализируемого знака с
общим набором сведений, получаемых через наблюдаемую
ситуацию и, в частности, через данный денотат —
преодоление этой ошибки, как представляется, является
насущной задачей семантического описания 8.
Действительно, в некоторой ситуации предложение Светятся
звезды может исключать предложение Светят звезды.
Однако это исключение будет определяться не
отношениями между глаголами светить и светиться, а
особенностями денотата: в данной ситуации может описываться
слабое излучение света, недостаточное для того, чтобы
осветить другие объекты; ср. также: Эти часы светятся в
темноте. В некоторой другой ситуации оба
высказывания будут возможны, причем значение каждого из этих
глаголов останется неизменным.
6 См., например: Е. В end ix. Componential Analysis of General
vocabulary. «International Journal of American Linguistics», v. 32,
1966, № 2; О. Н. Селиверстова. Опыт семантического
анализа слов типа кто-нибудь.— ВЯ, 1964, № 4.
7 См.: A. Wallace. Указ. соч.
8 См., например: Е. В е n d i х. Указ. соч. (гл. III).
204

Включение контекста в качестве внутренней части
семантического анализа снимает, как считает Лайонз,
проблему полисемии. В его теории она существует лишь
постольку, поскольку одна форма может иметь два
значения в одном и том же контексте — что встречается
чрезвычайно редко. Однако трудности, создаваемые
многозначностью слова, не сводятся, как представляется, к
характеру восприятия полисемантического знака в
данной речевой ситуации. Проблема прежде всего
заключается в том, в каких контекстах действительно происходит
изменение значения анализируемого слова, а в каких —
имеет место ложное изменение значения, при котором
сведения, полученные фактически из контекста
(лингвистического или экстра лингвистического), ошибочно
приписываются рассматриваемому слову, хотя фактически
вклад самого слова остается неизменным. Именно под этим
углом зрения проблема многозначности встает при
составлении словарей и при обучении инстранному языку,
что, по мнению самого Лайонза, служит одним из
критериев правильности лингвистической теории (см. выше).
О неудачной, с нашей точки зрения, попытке решить
проблему синонимии через обращение к контексту
говорилось выше.
4. В рецензируемой работе имеются два аспекта
рассмотрения значения. Приведенное выше определение
показывает, что представляет, по мнению автора,
лингвистическое значение. Кроме этого, в работе ставится вопрос
о количестве значения, заключенном в языковой
единице в данном контексте. Этот вопрос решается под углом
зрения предсказуемости появления языковой единицы
контекстом, т. е. иными словами, в рамках шеннонов-
ской теории информации. Мы думаем, что перенесение
представлений шенноновской теории на языковое
значение не оправданно не только потому, что в рамках этой
теории рассматривается только количественный аспект
(вследствие этого проблема значения, как считает и сам
Лайонз, не может ею исчерпываться), но и потому, что
эта теория не отграничивает знаковой информации от
незнаковой: знак в отличие от незнака несет информацию не
о себе самом, а о чем-то другом. Так, видя стрелку на
камне, турист получит сведения не о самой этой
стрелке, а о том, в каком направлении ему следует идти.
Точнее говоря, он может получить сведения и о стрелке:
205

увидеть, выложена ли она из мха или высечена в камне
и т. д. Однако эти сведения не делают данный объект
знаком и не входят в его знаковую информацию. Только
начиная с уровня морфемы языковые единицы получают
такую знаковую информацию, с которой и было бы
оправданно отождествлять значение языкового знака. Шен-
ноновское понятие количества информации применимо не
только к слову или морфеме, но и к фонеме, как
справедливо отмечает и сам Лайонз. Сделанное наблюдение,
однако, не заставляет Лайонза пересмотреть условия
применения данного понятия к языковому значению.
Напротив, на этом основании он делает вывод, противоречащий
предложенному им критерию материальной адекватности
(см. выше), а именно: он утверждает, что в известном'
смысле лингвистические единицы всех уровней обладают
значением.
Лишь установив характер информации, с которым
должно отождествляться значение языкового знака,
можно поставить вопрос о том, действительно ли эта
информация исчезает, если выбор знака полностью
предопределен. По-видимому, на этот вопрос следует ответить
отрицательно. Во всяком случае выражения типа до
свидания, не стоит благодарности, которые по мнению
Лайонза, лишены значения, несут определенную
знаковую информацию. Например, выражение до свидания
говорит о том, что собеседники расстаются. Редкое
употребление слова прощай, которое в отличие от выражения
до свидания не включает информации о временном
расставании, способствует потере данного компонента у этого
последнего выражения, но не лишает его полностью
значения (ср. здравствуй — до свидания). Слова и выражения
данного типа действительно обладают большим
своеобразием, но лежит оно в какой-то иной плоскости.
Следует, кроме того, отметить, что вопрос о
предопределенности выбора языкового знака было бы более
оправданно ставить в рамках языка, а не речи (возможно,
в этом случае была бы установлена связь между наличием
значения и наличием выбора). При рассмотрении
проблемы отсутствия выбора под углом зрения данной речевой
ситуации почти о любом предложении можно в сущности
сказать, что оно предопределено описываемой ситуацией, и,
следовательно, не имеет значения в теории Лайонза.
Например, можно сказать, что выбор слов садиться,
206

стул в предложении Я сажусь на стул полностью
предопределен тем действием, которое совершает автор данной
речи.
5. В теории Дж. Лайонза грамматический анализ
должен предшествовать семантическому. Это требование
действительно необходимо при предлагаемом понимании
значения (см. выше об определениях семантических
отношений в терминах трансформации) и, таким образом,
еще раз свидетельствует о внутренней логике построения
работы. Однако такое противопоставление терминов
^грамматический» и «семантический» представляется нам
неоправданным, поскольку существуют грамматические
значения, которые и составляют предмет
грамматической семантики. Более правильным, с нашей точки
зрения, было бы противопоставление лексического и
грамматического уровней. Указанное употребление терминов
не является случайным в теории Лайонза. Оно вытекает
из определенного понимания грамматики, которое,
однако, в данной рецензии не разбирается: предлагаемое
в книге понимание в основном восходит к теории Хом-
ского и не может быть рассмотрено без обращения к этой
теории.
В заключение нам хотелось бы подчеркнуть большое
положительное значение работы Дж. Лайонза. Выше
уже говорилось о внутренней логике построения работы,
что позволяет вести спор только на уровне понимания
сущности языковых явлений. Вследствие этого
выдвинутые в рецензии возражения имеют в значительной
степени дискуссионный характер. Во-вторых, проблемы,
поставленные в работе, затрагивают самые
существенные стороны языкового анализа. В-третьих, в работе
имеется много верных отдельных выводов и наблюдений.
Интересным представляется рассмотрение проблемы
антонимии и, в частности, условий^нейтрализации
антонимов.
Предлагаемая в работе форма определений может
оказаться полезной при семантическом описании, хотя она
скорее будет играть вспомогательную роль и определяться
соображениями удобства, а не сущностью языкового
значения.
207

СТАТЬИ И ТЕЗИСЫ ПО ПСИХОЛИНГВИСТИКЕ,
ОПУБЛИКОВАННЫЕ В 1966—1970 гг.
В ИЗДАНИЯХ ИНСТИТУТА ЯЗЫКОЗНАНИЯ АН СССР
Арутюнян Э. А. Некоторые особенности осуществления логических
ударений.— СП, 40—42.
Андриевская В, В. Ассоциативные связи и отбор лексических
единиц в речи детей среднего школьного возраста.— МТСП, 115—
116.
Артемов В. Л. К вопросу о классификации стереотипов,— МТСП,
14—15.
Белякова Л. И., Кулакова Т. П. Сравнение значимости слова и
звука для детей разного школьного возраста.— МТСП, 116—117.'
Батов В. If., Филонов Л. Б. К вопросу о диагностике ложных
сообщений в письме.— МТСП, 52.
Балаян А. Р. Проблемы моделирования диалога.— МТСП, 149—
152.
Бейдер Е. И. и др. Теория деятельности и некоторые проблемы
обучения второму языку.— МТСП, 67—70.
Бородина М. А. Психолингвистические проблемы полевого
анкетирования.— МТСП, 152—154.
Берман И. М. Фразовая стереотипизация и обучение чтению
текстов.— МТСП, 70—71.
Берков В. П. Перевод ad hoc и обратный словарь.— МТСП, 71—72.
Бейн Э. С, Власенко И. Т. К вопросу о словесных заменах в
устной речи больных с афазией.— МТСП, 128—129.
Баиндурашвили А, Г. Экспериментальные данные о
психологической природе наименования и проблема языкового знака.— СП,
67—71.
Балабан М. А. Статические и динамические модели речевой
деятельности.— МВСП, 31—33.
Бондарко Л. В.у Вербицкая Л. Л., Зиндер Л. Р. Распознаваемые
звуковые единицы русской речи и их соотношение с
фонемами.— СП, 29—30.
Б рудный А. А. О дифференциальном семантическом подходе к
анализу текста.— МВСП, 84—85.
Б рудный А. А. Пути и методы экспериментальных семантических
исследований.— ТРД, 153—164.
Б рудный А. А. Экспериментальные методы семантического анали*
за.— СП, 61—63.
Венцов А. В. Артикуляторные механизмы глухих и звонких
согласных.— СП, 34—36.
Верещагин Е. М. Теории порождающих грамматик и один из
аспектов процесса порождения речи.— МВСП, 19—22.
Владимирская В. В. Интонация как важнейшая интегральная форма
высказывания.— СП, 42—44.
Воронин Б. Ф. Использование трансформационной модели при
анализе грамматических ошибок в речи иностранца на русском
языке.— МВСП, 34—35.
Воловик А. Ф. и др. Избыточность, интерес и непроизвольное
запоминание лингвистических сообщений.— МТСП, 16—20.
Вул С. М. Влияние прошлого опыта на восприятие и письменное
воспроизведение звуковой стороны слова,— МТСП, 53—54.
208

Вертоградская д. А. Преодоление языкового барьера в условиях
формирования профессиональных умений.— МТСП, 73—74.
Василевич А. П., Гергаиов Е. И. Методы исследования ошибок при
зрительном распознавании буквенных цепочек.— МТСП, 95—97.
Василевич А, П. Определение понятия «нормы» применительно к
субъективным оценкам частот слов.— МТСП, 129—132.
Г айда В. и др. К вопросу о точности воспроизведения букв
русского алфавита.— МВСП, 38—39.
Гак В. Г. К формированию типов номинации у говорящего.—
МТСП, 117—119.
Галунов В. И. Роль обучения в образовании субъективных
полезных признаков восприятия речи.—СП, 31.
Галунов В. #., Слепокурова Н. А. Метрическая модель восприятия
речи.— СП, 30—31.
Генисаретский О. И. Методологическая ценность предмета
психолингвистики как лингвистической дисциплины.— СП, 23—26.
Гиззатова Л. Г., Муканов М. М. К трактовке механизма
переключения с одного языка на другой.— МТСП, 74—76.
Гинзбург Е. Л. Об одном классе алгоритмов сжатия как возможном
соответствии механизмам внутренней речи.— СП, 8—10.
Гинзбург Е. Л. и др. О психологической реальности операций
сжатия как средства форсированной реконструкции текста.—
СП, 45—48.
Гинзбург Е. Л. и др. Операции сжатия как средства форсированной
реконструкции текста. — ТРД, 101—104.
Горелов И. Н. О проявлении автономности планов выражения и
содержания при одновременном решении двух различных
вербальных значений.— МТСП, 97—99.
Городецкий Б. Ю. О психолингвистической интерпретации
результатов семантической типологии.— ТРД, 186—197.
Гохлернер М. М., Ейгер Г. В. О некоторых особенностях
функционирования механизма порождения речи при обучении второму
языку.— МВСП, 28—29.
Гранат Н. Л. О влиянии профессиональных языко ых и речевых
шаблонов на мышление следователя.— МТСП, 56—58.
Добрович А. Б., Фрумкина Р. М. О расстройствах вероятностного
прогнозирования в речевом поведении больных шизофренией.—
МТСП, 132—135.
Дридзе Т. М. Опыт использования психолингвистической методики
в социологическом исследовании.— МВСП, 75—77.
Дубровский В. Я. и др. О методе анализа задач и предмета
психолингвистики.— СП, 26—29.
Журинский А. Я. О зависимости между семантическими
параметрами.— МВСП, 45—46.
Журинский А. И. Психологические методы при решении одной
семантической задачи.— ТРД, 172—179.
Залевская А. А, К проблеме исследования интервербальных
связей. — МТСП, 158—160.
Залевская А, А, Ассоциативный эксперимент в условиях
билингвизма и трилингвизма.— МВСП, 73—74.
Зарубина Н. Д. О некоторых психолингвистических особенностях
внутренней структуры письменного текста.— МТСП, 76—78.
Засорина Л. Н. Дистрибуция как средство объективирования
языковых значений.— СП, 71—73. ^ /
/ 209

Зимняя И. А. Речевой механизм и обучение речи на иностранном .
языке.— МВСП, 26—28.
Зимняя И. А.у Скибо В. Н. О реализации заданной вербальной
программы средствами родного и неродного языка.— МТСП,
78-81.
Изотова Е. М. Об осознании ребенком смысловой стороны слова,—
МТСП, 120-121.
Ильясов И. И. Экспериментальная проверка трансформационной
модели порождения и понимания речи по методике Дж.
Миллера на материале русского языка.— МВСП, 13—15.
Исенина Е. И. О нарушении антонимических связей у больных
шизофренией.— МТСП, 135—136.
Караулов 10. Н. Падеж как часть грамматики и теории поведения,-
СП, 54-57.
Кацнельсон С, Д. Сознание—мышление—язык—речь,— СП, 11—14.
Кибрик А.Е. О психологической реальности уровней
отмеченности.—МВСП, 80—82.
Кибрик А. Е., Ложкина А. А. Влияние синтаксической структуры
предложения на процесс его распознавания.— МВСП, 15—17.
Кибрик А.Е. Психолингвистический эксперимент в полевой
лингвистике.— МТСП, 160—161.
Клаас Ю. А. О членении на слова предложений, лишенных
лексической информации.— СП, 37—39.
Клименко А. П. Вопросы экспериментального изучения значений
} слов.— СП, 73—75.
Клименко А. П. Вопросы экспериментального изучения значений
слов.— ТРД, 164—172.
Клименко А. П. К обсуждению результатов качественных
парадигматических экспериментов.— МВСП, 55—64.
Климов Н. Д. К вопросу о действии принципа функциональной
экономии в речевой деятельности.— СП, 10—11. -^
Колосов К. М. Некоторые психолингвистические аспекты обучения
произношению.— МТСП, 81—83.
Крейн И. М. О моделировании процесса дешифровки текста
человеком.— МТСП, 99—101.
Кудинова М. X. К вопросу о помехоустойчивости оператора,
принимающего текстовую информацию,— МТСП, 101.
Копыленко М. М. Речь: производство, порождение, синтез.—МВСП,
18-19.
Короткова Е. В. и др. Психолингвистические показатели как
индикаторы нервно-психического состояния человека в
экспериментальном длительном одиночестве.— МВСП, 69—71.
Короткова Е. В. и др. Сравнительная характеристика
ассоциативного процесса на иностранном и родном языке как
психолингвистический показатель усвоения языка.— МВСП, 72—73.
Лейкина Б. М. К проблеме осмысления речи и восприятия
структурной неоднозначности.— МВСП, 82—84.
Лейкина Б. М., Откупщикова М. И. Патология речи у больных
шизофренией и уровни языковой структуры.— МТСП, 136—
138.
Леонтьев А. А. К проблеме отождествления личности по речи.—
МТСП, 58-60.
Леонтьев А. А. [Введение].— ТРД, 3—13.
210

Леонтьев А. А. Место семантических проблем в современных
психолингвистических исследованиях.—- ТРД, - 120—130.
Леонтьев А, А, Объект и предмет психолингвистики и ее отношение
к другим наукам о речевой деятельности.— ТРД, 14—36.
Леонтьев А, А, О различии психологической основы
психолингвистических исследований.— СП, 3—5.
Леонтьев А, А. Психолингвистические проблемы порождения
фразы. Современное состояние проблемы.— ТРД, 77—89. ук
Леонтьев А. А. Психологическая структура значения.— МЙ€П,
53-55.
Лисенко Д. М. О членении человеком непрерывного потока речи на
слова.— СП, 39—40.
Лурия А. Р. Проблемы и факты нейролингвистики.— ТРД, 198—
219.
Лурия А. Р. и Цветкова Л. С. Нейропсихологический анализ
предикативной структуры высказывания.— ТРД, 219—233.
Лурия А. Р. и Цветкова Л. С. О некоторых нейропсихологических
механизмах речевого высказывания.— СП, 1—3.
Лущихина И, М. К оценке факторов речевой беглости при
ретрансляции сообщений. МТСП, 103—105.
Лущихина И. М., Шутенкова Л. Ф. О некоторых количественных
характеристиках индивидуальных стилей говорения.— МТСП,
105—106.
Лущихина И. М. О грамматическом аспекте связи партнеров
речевой коммуникации.— СП, 49—50.
Лущихина И. М. О роли некоторых грамматических трансформаций
при различных условиях речевого общения.— МВСП, 9—13.
Лущихина И. М. Экспериментальное исследование
психолингвистической значимости грамматической структуры
высказывания. ТРД, 90—101.
Люблинская В. В. Применение метода имитации для исследования
восприятия высоты звука.— СП, 32—33.
Маслыко Е. А. К психолингвистической природе паралингвистичес-
ких явлений.— МТСП, 20—23.
Мару га Э. В. Родной язык в процессе обучения иностранному
языку.—МТСП, 83-85.
Мацковский М. С. К вопросу о количественном измерении
трудности печатного материала.— МТСП, 23—26.
Мацковский М. С, Загустина О. Е. Конструирование текстов,
измеряющих степень понимания печатного материала.—
МТСП, 26-27.
Маслова А. П. О некоторых психолингвистических проблемах в
обучении иностранному языку.— МТСП, 85—87.
Мейтус В. Ю., Старинец В. С. О пространствах, определенных над
словами естественного языка.— МВСП, 68—69.
Мельников Г. П. Искусственный язык для психолингвистических
экспериментов по исследованию влияния семантики на
восприятие грамматической структуры высказывания.— МВСП,
36-37.
Мельников Г. П. Пспхолингвистическпе особенности
грамматического строя языков.— СП, 57—61.
Мельников Г. П. Психолннгвистические особенности
грамматического строя языков (на примере анализа атрибутивных
конструкций).— ТРД, 104—119.
211

Миллер Дж. А. Психолингвисты (О представителях новой науки,
изучающей язык).— ТРД, 245—266. Перевод с англ.
Москович В. А. Психолингвистика и автоматизация обработки
информации.— МТСП, 107—109.
Москович В. А., Вишнякова С. М. Эксперименты по оценке
качества перевода.— МВСП, 47—49.
Муканов М. М. «Языковая способность» и психология усвоения
второго языка.— МВСП, 29—31.
Мучник Б. С. Метод регистрации первоначального восприятия
текста.— МВСП, 49—51.
Муравьева Е. Н. Вероятностное прогнозирование и зрительное
распознавание слов в норме и патологии.— МТСП, 138—140.
Негневицкая Е. И. Вербальная сатиация и восприятие речи.—
МТСП, 27—28.
Ножин Е. А. Некоторые социально-психологические и
психолингвистические характеристики публичной речи.— МТСП, 28—30.
Носенко Э. Л. К вопросу о взаимосвязи психолингвистики и
методики обучения языку.— МТСП, 87—90.
Николаева Т. М. Порождение и восприятие речевых отрезков и
некоторые лингвистические категории.— МТСП, 163—166.
Основы теории речевой деятельности. Проспект коллективной
монографии.— МВСП, 90—103.
Павлов В, М. К разработке психолингвистической теории знака.—
СП, 63-67.
Павлов В. М. Теория речевой деятельности и морфологический
анализ с точки зрения принципа «цельиооформлеиности—раздсль-
нооформленности».— МВСП, 24—26.
Павлов В. М. Языковая способность человека как объект
лингвистической науки.— ТРД, 36—68.
Панкова М. Г., Райчев Р. И. Результаты ассоциативного
эксперимента у больных с афазией.— МТСП, 140—143.
Пелевина Н. Ф. Психологическая информация о структуре
значений.— СП, 75—78.
. Пелевина Н. Ф. Способы определения структуры значений.— ТРД,
CV 179-186.
Песту нова В. #., Пиотровский Р. Г. Измерение смысловой и
прагматической информации в тексте.— МТСП, 30—31.
Поликовская С. И. Психолингвистический эксперимент по
измерению понимании текста. МТСП, 90—91.
Полницкая Р. К., Фланчик В. Л. Оценка лингвистической и
экстралингвистической неопределенности языкового сообщения.—
МТСП, 32-34.
Полонская Н. Н. и др. Особенности ассоциативных реакций у
больных с афазией.— МТСП, 143—144.
Рейцак А. К. О некоторых видах взаимодействия двух языковых
систем при усвоении неродного языка.— МТСП, 91—92.
Родичева Э. И. Экспериментальное исследование антонимии (на
материале речи больных с афферентной моторной афазией —
русских и эстонцев).— МВСП, 74—75.
Рохтла М. К. Фильтр совпадения как возможный механизм частот-
нослухового анализа и возможности его применения при
анализе звуков речи.— СП, 33—34.
Рябова Т. В. Виды нарушения многозначности слова при
афазии.- ТРД, 234-244.
212

Рябова Т. В. Распад системы значений слова при афазии.— МВСП,
46-47.
Рябова Т. В., Штерн А. С. Лингвостатистический анализ
распределения слов по частям речи у больных с афазией.— МТСП,
144.
Савельева Т. М. Деятельность младшего школьника в процессе
усвоения лингвистического материала.— МТСП, 123—124.
Сатинова В. Ф. Об оптимальном количестве предъявлений речи на
слух.— МТСП, 34—35.
Сахарный Л. В. Осознание значения слова носителями языка и
типы отражения этого осознания в речи.— МВСП, 51—53.
Сахарный Л. В., Верхоланцева Е. И. Усвоение минимального
инварианта значения текста декодирующими.— МТСП, 35—38.
Сахарный Л. В. К проблеме психологической реальности
словообразовательных моделей.— МТСП, 166—168.
Селиверстова О. Н. Значение слова и информация.— ТРД, 130—153^.
Селиверстова О. Н. О роли исследования свойств денотатов при-вы-
делении семантических компонентов.— МВСП, 39—44.
Смулъсон М. Л, Об усвоении лексики иностранного языка в
системе.— МТСП, 92—94.
Сорокин Ю.А. Некоторые языковые особенности современной
китайской прессы.— МТСП, 38—41.
Сохин Ф. А. О лингвистическом развитии детей.— МТСП, 125—126.
Степанов Ю. С, Грамматика как часть теории поведения.— СП,
53-54.
Сыроваткин С. Н. Об отражении экспрессивной и коммуникативной
функции языка в грамматике для говорящего.— МВСП,
22—247.
Тищенко А. Г. Изучение акустических параметров речи в целях
распознавания эмоционального состояния человека.— МТСП,
60-61.
Гищенко А. Г. Распознавание ложного (по содержанию) речевого
ответа.— МТСП, 61—62.
Ушакова Т. Н. Роль словотворчества в усвоении родного языка.—
МТСП, 126-127.
Филонов Л. Б. О понимании и представлении психических качеств
юристами.— МТСП, 62—64.
Фрейдин Ю. Л. К проблеме анализа речевых состояний в норме и
патологии.— МТСП, 145—146.
Фрумкина Р. М. Понимание текста в условиях ограниченного
знания словаря.— СП, 44—45.
Фрумкина Р. М., Василевич А. П. Изучение «произносительной
трудности» русских трехбуквенных сочетаний методом
шкалирования.— МВСП, 87—88.
Фрумкина Р. М. и др. О единицах принятия решений при
зрительном распознавании элементов текста.— МВСП, 85—87.
Фрумкина Р. М. и др. Субъективные оценки вероятности
буквосочетаний как фактор, прогнозирующий результаты переработки
информации.— МТСП, 109—112.
Хараш А. У. Психологические функции речевой коммуникации и
их место в психолингвистическом изучении языка.— МТСП,
41—44.
Цветкова Л. С. К вопросу о нарушении объема восприятия устной
речи при акустико-мнестической афазии.— МВСП, 77—80.
213

Шаумян С. К. Теория порождающих грамматик и проблема
понимания.— СП, 14—16.
Шаумян С. К. Проблема смыслового инварианта конкретноязыко-
вых высказываний и аппликативная грамматика.— МТСП,
168—170.
Шахнарович А. М. К вопросу об оценке качеств личности путем
психолингвистического эксперимента.— МТСП, 146—147.
Шахриманъян И. К. Протоколирование показаний как процесс
перевода устной речи в письменную.— МТСП, 64—66.
ШерковинЮ. А. Проблема восприятия и речевое воздействие.—
МТСП, 44—47.
Шкварова М. С. Исследование внутренней речи при восприятии
текста на неродном языке.— СП, 50—53.
Шохор-Троцкая М. К. Некоторые особенности аграмматизма речи
больных с разными формами афазий.— МТСП, 147—148.
Ш у куров Э. Д. Взаимосвязь динамики и стабильности
психолингвистических единиц.— МТСП, 170—171.
Шупляков В. С. Восприятие шумных согласных.— СП, 36—37.
Щедровицкий Г. П. «Лингвистика, психолингвистика, теория
деятельности.— ТРД, 68—76.
Щедровицкий Г. П. О возможных направлениях изучения «речевой
деятельности».— СП, 5—8.
Щедровицкий Г. П., Якобсон С. Г. К эмпирическому анализу
явлений, связанных с «пониманием текста».— МТСП, 48—51.
Щур Г. С. Об ассоциативных группах в языке.— MB СП, 64—67.
Ярхо А. В. О некоторых факторах, определяющих субъективные
оценки частоты буквосочетаний.— МТСП, 112—114.
ПРИНЯТЫЕ СОКРАЩЕНИЯ
СП — Семинар по психолингвистике. Тезисы докладов. М., 1966.
MB СП — Материалы Второго симпозиума по психолингвистике.
М., 1968.
ТРД — Теория речевой деятельности (проблемы
психолингвистики). М., 1968.
МТСП — Материалы Третьего Всесоюзного симпозиума по
психолингвистике. М., 1970.

СОДЕРЖАНИЕ
От редактора 3
I. СЕМАНТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА
И СЕМАНТИЧЕСКИЕ СВЯЗИ СЛОВ
А. А. Леонтьев, Психологическая структура значения . . 7
А. А. Брудный, Значение слова и психология
противопоставлений 19
A. Р. Лурия и О. С. Виноградова. Объективное исследование
динамики семантических систем 27
Л. П. Клименко. К оценке результатов качественных
синтагматических экспериментов 63
II. «СИТУАТИВНАЯ ГРАММАТИКА»:
СТРУКТУРА ДЕНОТАТА И СТРУКТУРА ЗНАЧЕНИЯ
B. Г. Гак. Семантическая структура слова как компонент
семантической структуры высказывания 78
Л. Н. Журинский. О семантической структуре
пространственных прилагательных 96
Т. Ю. Кобзарева, Л. Г. Лахути. О структуре денотативного
значения предлогов 124
III. АССОЦИАТИВНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
И ВОЗМОЖНОСТИ ЕГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ
Г. С. Щур. О типах лексических ассоциаций в языке . . . 140
В. В. Левицкий. Экспериментальные данные к проблеме
смысловой структуры слова 151
215

Т. М. Дридзе. Ассоциативный эксперимент в конкретном
социологическом исследовании 169
А. А. Залевская. Свободные ассоциации в трех языках . . . 178
IV. КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
О. Н. Селиверстова. О книге Дж. Лайоиза «Структурная
семантика» 195
Статьи и тезисы по психолингвистике, опубликованные в
1966—1970 гг. в изданиях Института языкознания АН СССР 208