Людвиг Витгенштейн
Заметки о философии
психологии
T0MI
Перевод с немецкого
С. Д. Латушкина
Под редакцией
В. В. Анашвили
ДОМ
ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ
К|Н И Г И МОСКВА 2001

УДК 159.9
ББК87.
В
Издание выпущено при поддержке Института "Открытое общество"
(Фонд Сороса) в рамках мегапроекта «Пушкинская библиотека»
This edition is published with the support of the Open Society
Institute within the framework of «Pushkin Library» megaproject
Редакционный совет серии «Университетская библиотека»
Н.С. Автономова, Т.А. Алексеева, М.Л. Андреев, В.И. Бахмин, М.А. Веденяпина, Е.Ю. Гениева,
Ю.А. Кимелев, А.Я. Ливергант, Б.Г. Капустин, Ф. Пинтер, A.B. Полетаев, И.М. Савельева, Л.П. Репина,
A.M. Руткевич, А.Ф. Филиппов
«University Library» Editorial Council
Natalia Avtonomova, Tatiana Alekseeva, Mikhail Andreev, Vyacheslav Bakhmin, Maria Vedeniapina,
Ekaterina Genieva, Yuri Kimelev, Alexander Livergant, Boris Kapustin, Frances Pinter, Andrei Poletayev,
Irina Savelieva, Lorina Repina, Alexei Rutkevich, Alexander Fiuppov
Художник В.Коршунов
Витгенштейн Л.
Заметки о философии психологии. Т. 1 / Перевод с нем. С.Д. Латушкина под
редакцией В.В. Анашвили — М.: Дом интеллектуальной книги, 2001. —192 с.
Впервые на русском языке публикуется работа Л. Витгенштейна, созданная им в
период с мая 1946 по май 1949 г. и почти целиком посвященная философско-психо-
логическим и языковым проблемам восприятия, понимания, памяти, сновидения и
т.д. В "Приложении" помещена краткая интеллектуальная биография Витгенштейна,
написанная Вадимом Рудневым.
ISBN 5-7333-0211-9
©ДИК, 2001.

I
1. Разберем, что говорят о таком феномене: фигура ^Гвыглядит то как F,
то как зеркальное отражение F.
Я хочу спросить: в чем суть того, что фигура выглядит так или иначе? —
Действительно ли я каждый раз вижу нечто иное; или я только по-разному
интерпретирую то, что вижу? — Я склонен утверждать первое. Но почему!
Ну, интерпретация есть действие. Она может состоять, скажем, в том, что
некто говорит: "Это должно быть Г, — или он этого не говорит, но копируя
знак, заменяет его на F; или рассуждает: "Что бы это могло быть? Это
должно быть F, которая не удалась тому, кто ее написал". — Видение не
действие, но состояние. (Грамматическое замечание). И если бы я никогда не
рассматривал эту фигуру иначе, чем в виде "F", никогда не думал о том, что
бы это могло быть, тогда следует сказать, что я вижу ее как F; в случае, если
бы мы знали, что ее можно рассматривать и иначе.
Ибо, как мы пришли к понятию "видеть нечто именно так"? При каких
обстоятельствах оно появилось, ощущалась ли в нем необходимость? (Что
происходит очень часто, когда мы говорим о произведении искусства.)
Например, там, где речь идет о визуальном или звуковом фрагменте? Мы
говорим: "Ты должен слышать эти такты как вступление", "Ты должен слышать
эту тональность", но также: "Я слышу французское 'ne... pas' как отрицание,
состоящее из двух частей, а не как 'не шаг'" и т. д. Так есть ли это
действительное видение или слышание? Ну, так мы это называем; мы реагируем с
помощью этих слов в некоторых ситуациях. И обратно, мы реагируем на эти
слова определенными действиями.
2. Разве интроспекция говорит мне, имею ли я дело с собственно
видением, или же с актом интерпретации? Для начала я должен четко
определить, что я буду называть интерпретацией; что позволило бы мне знать,
является ли нечто интерпретацией или видением.
(Видение в соответствии с интерпретацией.)
3. Я мог бы сказать: "Я вижу фигуру как зеркальное отражение Г, —
является только непрямым описанием моего опыта. Существует прямое
описание, а именно: я вижу фигуру вот так (здесь я указываю себе на мое
зрительное восприятие). Откуда здесь возникает соблазн так поступить? —
5

Здесь мы сталкиваемся с важным фактом, — мы готовы допустить, что наши
зрительные впечатления можно описывать по-разному, например: "Сейчас
фигура выглядит развернутой направо, сейчас — налево".
4. Допустим, мы спрашиваем кого-нибудь: "В чем сходство между этой
фигурой и Р. Один отвечает: "Фигура является обращением Г, другой
говорит: "Это F, горизонтальная черточка которой сделана слишком длинной".
Должны ли мы сказать: "Эти двое видят фигуру по-разному"?
5. Разве я не вижу фигуру иногда то так, то эдак, даже если я не
реагирую с помощью слов или каких-нибудь знаков?
Но "иногда так", "иногда эдак", это в конце концов слова, и какое я
имею право употреблять их здесь? Могу ли я тебе или себе самому доказать
это право? (Кроме как посредством дальнейшей реакции.)
Но конечно же, я знаю, что это два впечатления: даже если я об этом не
говорю! Но откуда я знаю, что то, о чем я говорю, есть то, что я знаю?
6. Знакомое обличье слова; ощущение, будто слово является как бы
картиной своего значения; что оно как бы вбирает в себя свое значение —
а возможен язык, для которого все это чуждо. А как мы выражаем эти
ощущения? Тем, как мы отбираем и оцениваем слова.
7. Легко описать случаи, когда мы вправе сказать, что мы
интерпретируем то, что видим, так-то и так-то.
8. Когда мы интерпретируем, мы высказываем догадку, предлагаем
гипотезу, которые могут в дальнейшем оказаться ложными. Если мы говорим:
"Я вижу эту фигуру как Г, — это высказывание никак нельзя
верифицировать или фальсифицировать, как нельзя сделать это с "Я вижу ярко
красное". Вот тот тип сходства, который мы должны искать, чтобы обосновать
использование слова "видеть" в обсуждавшемся контексте. Если кто-нибудь
скажет: "Благодаря интроспекции я знаю, что 'вижу'", — ответом будет: "А
как я узнаю, что ты называешь интроспекцией? Ты объясняешь одну загадку
с помощью другой".
В разных местах книги, скажем, учебника физики, мы встречаем
иллюстрацию: ^ ^\
В пояснительном тексте речь идет то о стеклянном кубе, то — о
проволочном контуре, то — об открытой коробке без крышки, то — о трех
дощечках, образующих телесный угол. Всякий раз текст интерпретирует рисунок.
Но мы также можем сказать, что видим рисунок то как одну, то как
другую вещь. — Здесь поразительно то, что мы можем использовать слова
интерпретации и для описания того, что непосредственно воспринимаем!
Тогда нам прежде всего хочется ответить: "Это описание
непосредственного опыта средствами интерпретации является лишь непрямым опи-
6

санием". Правильно говорить так: "Мы можем придать фигуре один раз
интерпретацию А, другой раз — интерпретацию Б, третий раз —
интерпретацию В; и существует также три вида прямого опыта — три типа видения
фигуры А', Б', В', таких, что А' соответствует интерпретации А, Б' —
интерпретации Б, В' — интерпретации В. Вот почему мы используем
интерпретацию А как описание способа видения, который ей соответствует".
10. Но что это значит — что опыт А' соответствует интерпретации А?
Что такое опыт А'? Как он идентифицируется?
11. Предположим, что кто-то делает следующее открытие. Он исследует
процессы, протекающие в сетчатке человека, который видит фигуру то как
стеклянный куб, то как проволочный каркас и т. д., и обнаруживает, что эти
процессы похожи на те, которые он наблюдал, когда испытуемый видел
стеклянный куб, проволочный каркас и т. д.... Можно счесть такое открытие
доказательством того, что мы действительно видим фигуру всякий раз по-иному.
Но верно ли это? Как может эксперимент что-то сказать о природе
непосредственного опыта? — Эксперимент включает этот опыт в
определенный класс феноменов.
12. Как идентифицируется опыт А'? Как происходит, что я вообще знаю
что-то об этом опыте?
Как научиться выражать этот опыт: "Сейчас я вижу фигуру как
проволочный каркас"?
Многие обучались слову "видеть" и никогда его так не использовали.
И если я теперь покажу такому человеку фигуру и скажу ему:
"Попробуй увидеть ее как проволочный каркас" — поймет ли он меня? Что, если
он скажет: "Ты имеешь в виду, что я должен следовать за текстом книги, в
которой говорится о проволочных каркасах, и использовать фигуру как
вспомогательное средство?" А если он не поймет меня, что я смогу
поделать? А если поймет, как он это выразит? Не тем ли, что он тоже скажет, что
теперь видит фигуру как проволочный каркас?
13. Таким образом склонность употребить такое словесное выражение
является характерным выражением переживания. (И выражение не есть
симптом.)
14. Существуют ли иные выражения этого переживания? Нельзя ли
помыслить следующее: я ставлю перед кем-нибудь проволочный каркас,
стеклянный куб, коробку и т. д. и спрашиваю: "Какой из этих предметов
представляет нашу фигуру?" Он отвечает: "Проволочный каркас".
15. Должны ли мы теперь сказать, что он видел фигуру как проволочный
каркас — хотя у него не было опыта видеть ее то как одно, то как другое?
16. Предположим, кто-то спросил: "Все ли мы видим печатное F
одинаково?" Хорошо, попробуем сделать следующее: мы показываем F разным
людям и задаем вопрос: Куда смотрит F, направо или налево?"
7

Или спрашиваем: "Если бы тебе пришлось сравнивать Fe лицом,
повернутым в профиль, куда было бы направлено лицо?"
Но, возможно, кто-нибудь не поймет этих вопросов. Они аналогичны
вопросам: "Какого для тебя цвета звук а?" или "Кажется он тебе желтым
или белым?" и т. д.
Если кто-нибудь не понимает этого вопроса, считает его
бессмысленным — можем ли мы сказать, что он не понимает английского языка или
значений слов "цвет", "звук" и т. д.?
Напротив: только если он научился понимать эти слова, он может
реагировать на поставленные вопросы "с пониманием" или "без понимания".
17. "Все ли видят F одинаково?" — Это еще ничего не значит, пока не
установлено, как мы узнаем "каким образом" кто-нибудь видит F. Но если, к
примеру, я говорю: "Для меня F глядит направо, a J — налево", — позволит
ли это мне сказать: "Когда бы я ни увидел F, она смотрит в этом или в каком-
либо определенном направлении"? Имеет ли смысл говорить что-нибудь
подобное?
18. Допустим, что вопрос: "В каком направлении смотрит R" никогда не
ставился — но задавался только следующий вопрос: "Если бы тебе
пришлось пририсовать к f и J глаз и нос, куда бы они смотрели, направо или
налево?" Конечно, это был бы и вопрос психологический. И здесь нет речи
о "видеть так или иначе"! Речь идет о склонности сделать так или иначе.
19. Вот одно из употреблений понятия "смотреть в этом направлении":
некто, допустим, говорит архитектору: "Такое расположение окон приводит
к тому, что фасад смотрит в том направлении"'. Аналогичным образом
употребляют выражение "Эта рука мешает движению скульптуры" или
"Движение должно быть таким" (тут слова сопровождают жестом).
20. Вопрос, в чем здесь дело, в видении или в акте интерпретации,
возникает потому, что интерпретация становится выражением опыта. И такая
интерпретация является не косвенным описанием, а первичным
выражением опыта.
21. Но почему мы не понимаем это сразу, а думаем, что здесь должно
быть дано непосредственное выражение, и феномен столь неуловим, что не
может быть верно описан и что в любом случае для взаимопонимания с
другими людьми мы должны прибегнуть к косвенному представлению?
Мы говорим себе: "Пока мы в воображении не придадим фигуре еще
что-нибудь, у нас не будет переживания, существенно связанного с вещами,
которые полностью находятся вне сферы непосредственного восприятия".
Например, можно сказать: "Ты утверждаешь, что видишь фигуру как
проволочный каркас. Знаешь ли ты также, медная или стальная это
проволока? И почему это должна быть проволока? — Это показывает, что слово
"проволока" в действительности не существенно для описания переживания.
8

22. Но теперь давайте представим следующее объяснение: если во
время еды зажать нос, пища теряет всякий вкус, за исключением сладости,
остроты, солености и кислоты. Этим мы хотим сказать, что своеобразный
вкус, например, хлеба заключается в этом "вкусе" в узком смысле слова и в
аромате, который исчезает, когда мы не дышим через нос. Почему бы чему-
нибудь подобному не происходить в случае видения чего-то одного в
качестве другого? Возможно, так: глаз не отличает фигуру как проволочный
каркас от фигуры как коробки и т. д. Это, так сказать, аромат, который мозг
придает тому, что мы видим. С другой стороны, глаз отличает различные
аспекты: он как бы выражает словами визуальную картину; и одно
выражение больше согласуется с одной интерпретацией, другое — с другой.
(Согласуется в соответствии с опытом.)
Подумай, например, о некоторых непроизвольных интерпретациях,
которые мы даем тому или иному пассажу музыкального произведения. Мы
говорим: 'Эта интерпретация навязывается нам''. (Ведь таково
переживание.) И интерпретация может быть объяснена с помощью определенных
чисто музыкальных отношений: — Хорошо, но наша цель — не объяснять, а
описывать.
23. Посмотри на треугольник
В с А
так, чтобы с было основанием, а С — вершиной; а теперь так, что в было
основанием, aß — вершиной. — Что ты делаешь? — Прежде всего: знаешь
ли ты, что делаешь? Нет.
"Ну, наверное, взгляд сначала фиксируется на 'основании', а затем
переходит к 'вершине'"? Но можешь ли ты сказать, что твой взгляд не может
точно таким же образом переместиться и в другом контексте — без того,
чтобы ты видел треугольник именно так?
Проделай также следующий эксперимент: посмотри на треугольник так,
чтобы он указывал то в направлении А, то в направлении В (как острие
стрелки).
24. О ком мы говорим, что он видит треугольник как стрелку, которая
указывает направо? О том, что просто научился пользоваться треугольником
как такой стрелкой и всегда использует его таким образом? Нет.
Естественно, это не означает, что такой человек видит его иначе, или что мы не смогли
бы узнать, как он его видит. О видении тем или образом здесь еще не
говорится. — Но что можно сказать в том случае, когда я исправляю кого-
нибудь и говорю: "То, что там нарисовано —- не стрелка, указывающая
направо, но стрелка, указывающая вверх", — и теперь я знакомлю его с
некоторыми практическими следствиями такой интерпретации. Он говорит: "Я
£^
9

всегда рассматривал треугольник как стрелку, указывающую направо". —
Идет ли здесь речь о видении? Нет: потому что, конечно, это может
означать: "Когда я встречал этот знак, я всегда делал такой вывод". Тот, кто так
говорит, может совершенно не понимать вопрос: "Но видишь ли ты его как
стрелку, указывающую направо?".
25. Мы говорим, что человек видит треугольник то так, то эдак, если он
сам об этом говорит; если он произносит или слушает эти слова с
признаком понимания; но также, если он, например, говорит: "Сейчас треугольник
указывает в этом направлении, ранее он указывал в другом направлении", —
и когда его спрашивают, не изменилась ли форма или положение
треугольника, отвечает: "Похоже, что нет". И так далее.
26. Рассмотрим изображение колес, вращающихся в противоположных
направлениях. Во-первых, это движение на картинке я могу увидеть как
движение одного колеса или движение другого. Во-вторых, я могу принять
его за движение одного или другого.
27. Феномен видения тем или иным способом начинает казаться
несколько странным, если признать, что оптическая картина в одном смысле
остается той же самой и в то же время может меняться в другом — что
можно было бы назвать "пониманием". Если я принимаю картину за
изображение того или иного, — как в случае с двумя колесами, вращающимися
в противоположных направлениях, — то здесь не возникает вопрос о
делении впечатления на оптическую картину и понятие. — Должен ли я тогда
сказать, что феномен, который меня интересует, есть именно это деление?
Или скажем так: какая меня интересует реакция! Реакция, которая
указывает, что некто принимает вазу за вазу (а также реакция, которая
указывает, что он считает вазу чем-то другим)? Или реакция, которая указывает,
что некто наблюдает изменение, хотя в его оптической картине ничего не
изменилось?
28. Другая возможность заключается в том, что я говорю: "Я всегда
принимал это за вазу; теперь я вижу, что это не ваза", — не осознавая
какого-либо изменения "точки зрения". Я просто имею в виду следующее: я
сейчас вижу нечто иное, сейчас у меня иные визуальные впечатления.
Предположим, кто-то показывает мне предмет и спрашивает, что это. Я
говорю: "Это куб". На что он замечает: "Вот как ты его видишь". Должен ли
я понимать эти слова только в следующем смысле: "Вот чем ты считаешь
этот предмет"?
29. Когда я рассматриваю окружающие меня предметы, я не сознаю, что
существует такая вещь как визуальная трактовка.
30. "Я вижу эту фигуру как телесный угол": почему бы тебе просто не
принять, что это истинно — если человек знает язык и ему можно доверять?
— Я не сомневаюсь в истинности этих слов. Но то, что он сказал, является
10

предложением в настоящем времени. Это не высказывание о сущности
феномена: просто сказано, что это имеет место.
31. Выражением переживания являются слова: "Сейчас я вижу это как
Что же "это"
такое, что я вижу то так, то эдак? Это рисунок? И как я узнаю, что в обоих
случаях это один и тот же рисунок? Знаю ли я это, или просто вижу? — А что
если было бы доказано, что когда мы видим рисунок иначе, он слегка
меняется; или что тогда слегка меняется оптическая картина? Например, одна
линия кажется более толстой или более тонкой, чем раньше.
32. Должен ли я сказать, что различные точки зрения на фигуру
являются ассоциациями? И как это мне поможет?
33. Кажется, что здесь меняется нечто, связанное с оптической
картиной фигуры; и все же ничего не меняется. И я не могу сказать: "Это снова и
снова мне на ум приходит новая интерпретация". И в самом деле; но она
также сразу же соединяется с тем, что я вижу. Меня постоянно привлекает
какой-либо новый аспект рисунка — который, как я вижу, остается тем же
самым. Как будто на рисунок одеваются все новые одежды, и все одеяния
одинаковы.
Можно также сказать: "Я не просто интерпретирую фигуру, я облекаю
ее в свою интерпретацию".
34. Я говорю себе: "Что это значит? О чем говорят эти слова? Что они
выражают?" — Я чувствую, что здесь все еще должно быть более ясное
понимание того, что происходит, более ясное, чем то, что у меня есть. И к
такому пониманию можно будет придти, сказав очень многое об окружении
фразы. Как в случае, когда мы пытаемся понять экспрессивный жест во
время церемонии. И чтобы объяснить его, я конечно, должен
проанализировать церемонию. То есть изменить ее и показать, как это повлияет на роль
жеста.
35. Я также могу сказать: "Я чувствую, что в других областях должны
найтись параллели этому музыкальному выражению".
36. В действительности, вот в чем вопрос: "Разве звучание этих нот не
является лучшим выражением того, что здесь выражается?" Возможно. Но
это не означает, что их нельзя объяснить, анализируя их окружение.
37. Было бы противоречием сказать: "Это красиво, а это — нет"
(показывая на различные объекты)? И должны ли мы сказать, что это не
противоречиво по той причине, что два слова "это" означают разные вещи?
Нет; оба "это" имеют одно и то же значение. "Сегодня" имеет сегодня то же
значение, каким обладало вчера, "здесь" — то же значение здесь и там. Это
не похоже на предложение "Господин Белый стал белым".
11
пирамиду; сейчас — как квадрат с диагоналями

"Это красиво и это не красиво" является противоречием, но оно имеет
употребление.
38. Основной порок логики Рассела и моей в "Логико-философском
трактате" в том, что одно предложение иллюстрируется парой банальных
примеров, а потом предполагается, что мы поняли его во всей полноте.
39. Но разве не ясно, что оба "это" имеют разные значения, поскольку
они могут быть заменены различными собственными именами? —
Заменены? "Это" не означает сегодня "А", а завтра — "Б". — Конечно, не само по
себе, а вместе с указывающим жестом. — Очень хорошо; но это говорит
только о том, что знак, состоящий из слова "это" и жеста имеет другое
значение, чем знак, состоящий из слова "это" и другого жеста.
Но это, конечно, простое жонглирование словами. То, что ты говоришь,
означает, что твое высказывание "Это красиво и это некрасиво" не является
законченным предложением, поскольку эти слова должны сопровождаться
жестами. — Но почему тогда это не законченное предложение? Это
предложение по типу отличается, скажем, от предложения "Солнце восходит";
оно совершенно по-иному употребляется. Но таких различий как раз полно
в мире предложений.
40. "А. Schweizer (А. Швейцер) не есть Schweizer (швейцар)". Когда я
говорю это, я подразумеваю, что первое "Ш" является именем собственным,
а второе — именем нарицательным. Разве то, что происходит у меня в уме,
когда я произношу эти два слова "Ш", чем-нибудь различается? — В этих
двух случаях слово функционирует в предложении по-разному. Можно
было бы сравнить слово с частью машины, а предложение — с самой машиной.
Сравнение совершенно неуместно. Скорее, можно сказать: машиной
является язык, а предложение — частью машины. Тогда это будет звучать примерно
так: вот кривошип с двумя отверстиями одного размера. С помощью одного из
них кривошип соединен с поршнем, в то время как палец входит в другое.
41. Попробуй, произнося слово, считать первое "Ш" нарицательным, а
второе "Ш" собственным именем! Как это тебе удастся?
42. "Понятие 'Ш' не есть Ί1Γ". Имеет ли это смысл? Ну, я не знаю, что
хочет сказать тот, кто так говорит: то есть, как он собирается использовать это
предложение. Я могу придумать ему несколько употреблений, которые
лежат на поверхности. «Но ты можешь использовать его как раз не так, или
только думать, что под словами "понятие 'Ш'" и вторым "Ш" подразумевается
одно и то же, если ты употребляешь слова в обычном смысле». Здесь таится
ошибка. Представляют себе ситуацию так, будто кому-то пришло в голову
такое сравнение: слова соединяются в предложение, т. е. можно записать
бессмысленную последовательность слов, но значение каждого слова
является невидимым телом, и эти тела значений не согласуются друг с другом.
("Подразумеваемое дает предложению некое более широкое измерение".)
12

43. Отсюда идея, что предложение нельзя помыслить, ибо я должен
мысленно согласовать, осмысленно пригнать значения слов, а это не
удается. (Puzzle.)
44. Но запрещено ли противоречие законом противоречия? Во всяком
случае, "~(р · ~р)" ничего не запрещает. Это тавтология. Но если мы
запрещаем противоречия, тогда мы исключаем из языка формы противоречия.
Мы ликвидируем эти формы.
45. Можно подумать: "Как замечательно, что одно значение слова
'чувствовать' (и других психологических глаголов) составлено из гетерогенных
компонентов, значений первого и третьего лица".
Но что может различаться сильнее, чем различаются профиль и фас; и
все же понятия нашего языка образованы так, что первое кажется просто
вариацией последнего. И, конечно, легко обосновать фактами такую
структуру понятий. (Гетерогенное: головка трубки и чубук.)
46. Если мы можем обосновать форму понятий некоторыми фактами
природы (психологическими и физическими), не является ли тогда такое
описание формы наших представлений на самом деле замаскированной
естественной наукой; не следует ли нам в таком случае заниматься не
грамматикой, а тем, что по природе лежит в ее основании?
Нас действительно интересует соответствие между нашей грамматикой
и общими (редко упоминаемыми) фактами природы. Но наш интерес не
распространяется на эти возможные основания. Мы не занимаемся
естествознанием; не стремимся что-либо предсказывать. Не занимаемся мы и
естественной историей, ибо для собственных целей изобретаем естествен-
ноисторические факты.
47. Например, интересно обратить внимание на то, что в нашем
окружении отдельные формы не привязаны к отдельным цветам; что, к примеру,
мы не всегда видим зеленое в связи с круглым, красное связанным с
квадратным. Если мы вообразим мир, в котором формы и цвета были бы всегда
соединены указанным образом, то обнаружим, что понятийная система, в
которой отсутствует фундаментальное деление на форму и цвет, окажется
вполне разумной.
Приведем еще несколько примеров:
Важно, например, что мы привыкли чертить карандашом, пером или
чем-то подобным, и что вследствие этого элементами наших изображений
являются штрихи и точки (в смысле "крапинок"). Если бы человеческие
существа никогда не чертили, а только раскрашивали (так что понятие
контура форм не играло бы значительной роли), если бы в общем
употреблении было слово, назовем его "линия", о котором никто бы не думал как о
штрихе, то есть как о чем-то очень тонком, но всегда представлял бы себе
лишь границу двух цветов, и если бы слово "точка" никогда не относили к
13

чему-то очень маленькому, но всегда считали пересечением двух границ
цветов, тогда, возможно, развитие геометрии было бы несколько иным.
Если бы мы видели один из наших основных цветов, скажем, красный,
чрезвычайно редко и на очень малых пространствах, и сами не могли
изготовлять краски, если бы красное встречалось лишь в определенном
сочетании с другими цветами, например, только на кончиках листьев некоторых
деревьев, которые осенью постепенно меняют свой цвет с зеленого на
красный, то тогда естественней всего было бы называть красное
вырожденным зеленым.
Подумайте об условиях, при которых белое и черное представляются
нам цветами, а с другой стороны, отсутствием какого-либо цвета.
Вообразите, что все цвета можно стереть, и что тогда фон всегда будет белым, и что
не существует белой краски.
Нам проще воспроизводить и по памяти узнавать чисто красный, чисто
зеленый цвета, чем, скажем, красновато-коричневый тон.
48. Но я не говорю: если бы природные факты были иными, у нас были
бы иные концепции. Это гипотеза. Я не могу ее использовать, и она меня не
интересует. Я только говорю: если ты веришь, что наши представления
являются единственно верными для разумных людей и что тот, кто имеет
другие понятия, не сможет постичь чего-то, что понимаем мы, то представь себе
отличные от наших общие факты природы, и тогда формы понятий,
отличающиеся от наших, покажутся тебе естественными".
49. "Естественными", но не "необходимыми". Ибо разве все, что мы
делаем, не является целесообразным? Разве все, что не может быть названо
средством, является недопустимым?
50. (К номеру 33) Объяснение: "Я ассоциирую этот предмет с этой
фигурой", — ничего не проясняет.
51. Как в действительности используется слово "хотеть"? В философии
не сознается, что для нее придумано совершенно новое употребление
слова, для которого подходит другое слово, например, "желать". Забавно, что
специально для философии изобретают определенные способы
словоупотребления, где словам, которые кажутся нам важными, хотят дать более
широкое применение.
"Хотеть" часто используют в значении "пытаться": "Я хотел встать, но
был слишком слаб". С другой стороны, хотят сказать, что во всех случаях
произвольного движения присутствует волевое желание. Таким образом,
когда я хожу, говорю, ем и т. д., я, как предполагают, желаю это делать. И
здесь это слово не может означать "пытаюсь". Ибо, если я иду, то это не
означает, что я пытался пойти, и это мне удалось. Обычно я хожу, не пытаясь
это делать. Конечно, можно сказать: "Я иду, потому что я хочу идти", — если
14

это служит различению обычной ходьбы от случаев, когда меня толкают или
раздражают мои мускулы электрическим током.
52. Философия пытается зафиксировать использование слов и
последовательно придерживаться некоторых особенностей обычного употребления.
53. "Слово У имеет два значения" означает: оно может использоваться
двумя способами.
Должен ли я сказать: "Если ты опишешь, как это слово используется в
нашем языке, то увидишь, что оно имеет два употребления, а не одно"?
54. Разве нельзя вообразить людей, которые заявляют, что слово
"скамейка" всегда имеет одно и то же значение?' Что "скамейка" всегда похожа на:
Но если все же это слово используется при описании финансового
учреждения, то они говорят, что поскольку это "Bank", он в определенной
мере похож на то, что изображено на рисунке.
55. Одно ли и то же значение у слов "идти" и "шел"?
Одно ли и то же значение у слов "идти" и "идешь"?
Одинаковы ли значения слова "до" в "I до" и 'Той до"?
56. Должен ли я сказать: "Двум различным значениям принадлежат два
различных объяснения значения"?
57. Представь в языке группу предложений, каждое из которых состоит
из трех знаков. Предложения описывают работу, которую выполняет какой-
то человек. Первый знак (слева направо) является именем человека, второй
обозначает действие (например, распилку, сверление, шлифовку), третий —-
объект над который производится действие.
Такое предложение может звучать следующим образом: "а а а". В
случае, если "о" является именем человека, действия и объекта.
58. Так что же имеют в виду, когда говорят: "Знак 'а' имеет различные
значения в 'х а У и в 'а χ У"? Могут даже сказать, что у а разные значения в
соответствии с его положением. (Подобно цифре в десятичной системе.)
Представь себе шахматы с фигурами одинаковой формы. Тогда всякий
раз нужно вспоминать, на каком месте стояла фигура в начале игры. И могут
сказать: "Эти фигуры имеют разные значения"; я не могу ходить одной из
них так же, как другой. Именно таким образом я заключаю, исходя из "а",
расположенной в первой позиции, что речь идет об этом человеке
(возможно, я укажу на него); по букве "а", расположенной во второй позиции,
сужу о том, что он делает эту работу, и т. д. "А" может встретиться в трех
' Далее Витгенштейн обыгрывает два значения немецкого слова 'die Bank':
"скамья" и "банк". (Прим. ред.).
15

таблицах — в соотнесении с определенными картинками, которые
поясняют значение "о". И тогда, желая правильно интерпретировать предложение,
я должен был бы в зависимости от места "а" обращаться к другой таблице.
59. Что значит: исследовать "имеет ли смысл / (J)', если значения f в
обеих позициях одинаковы"?
60. Кто-то ищет определенную вещь, еще не обнаружил ее, но знает, что
ищет. Но также может случиться, что человек смотрит вокруг и не может
сказать, что он ищет; в конце концов он натыкается на что-то и говорит:
"Вот что мне было нужно". Можно сказать, что он "смотрит", "не зная, на что
смотрит".
61. Мы можем говорить о "функциональных состояниях". (Например:
сегодня я очень раздражен, и если мне говорят то-то и то-то, я постоянно
реагирую так-то и так-то. Это противоположно следующему: у меня сегодня
весь день болит голова.)
62. Как вообще пришли к выражению "Я верю..."? Не тогда ли, когда
вдруг обратили внимание на сам феномен веры?
63. Не наблюдаем ли мы за собой — и таким образом обнаруживаем
этот феномен?
64. Открываем ли мы феномен веры, наблюдая за собой и за другими
людьми?
65. В языке какого-то племени может быть местоимение, которого нет в
нашем языке и для которого у нас нет практического употребления;
местоимение, которое "относится" к пропозициональному знаку в том месте, где
оно стоит. Я буду писать его следующим образом: Я. Высказывание " Я
имею длину десять сантиметров" тогда будет верифицироваться
измерением написанного знака. Например, предложение " Я содержу четыре слова"
будет истинным; как и предложение " Я не содержу четырех слов". " Я лгу"
соответствует парадоксу Критского лжеца. — Вопрос вот в чем: для чего
люди используют это местоимение? Ну, предложение " Я имею длину десять
сантиметров" может служить масштабом, предложение " Я очень красиво
написан" — парадигмой красивого шрифта.
Нас интересует следующий вопрос: как начинают использовать слово
" Я" в языковой игре7. Ибо предложение является парадоксом только когда
мы отвлекаемся от его употребления. Я могу вообразить, что предложение
" Я лгу" используется в детском саду. Когда дети зачитывают его, они
начинают рассуждать: "Если это ложь, то это истина, следовательно, это ложь, и
т. д., и т. д.". По-видимому, взрослые наши бы, что такое рассуждение
является для детей полезным упражнением.
Нас интересует следующее: как используют это местоимение в
языковой игре7. Возможно, хотя и не_очень легко, дать картину языковой игры с
этим словом. Предложение " Я содержу четыре слова" может, например,
16

использоваться как парадигма числа четыре, и в другом смысле такой
парадигмой может быть предложение: " Я не состою из четырех слов".
Предложение оказывается парадоксом только если мы отвлекаемся от его
употребления.
66. Как будут отличаться от нас люди, которые не смогут, подобно нам,
видеть треугольник то так, то эдак? — Если мы попадем в племя, у которого
нет таких переживаний, как мы это заметим?
Как мы заметим, что люди не могут видеть глубины? То есть будут
такими, какими считал нас Беркли?
67. Сколько квадратов I I войдет в квадрат
если не определен масштаб, по которому можно определить площадь
малого квадрата? Допустим, кто-то приходит и говорит: нельзя с уверенностью
сказать, сколько квадратов войдет, но по крайней мере можно сделать
прикидку!
68. "Выражение чувства подобно чувству" — горькая пища подобна
горькой печали. "Похожи как две капли воды", — а если бы они были не
просто похожи, но одним и тем же?
69. "Печаль и тревога — сходные чувства". Разве это эмпирический факт?
70. Должен ли я сказать: "Кролик может походить на утку"?
Можно ли представить себе, что человек, которому известны кролики, но
неизвестны утки, скажет: "Я могу увидеть рисунок ç^vT У как кролика, и
как что-то еще, хотя у меня нет подходящего слова для этого второго"?
Позже он узнаёт про уток и говорит: "Вот это я тогда видел на рисунке!" —
Почему это невозможно?
71. Или предположим, что кто-то говорит: "У этого кролика
самодовольное выражение". — А если бы кто-то, ничего не зная о самодовольном
выражении, мог бы чему-то здесь поразиться, а позже, научившись
распознавать самодовольство, — мог бы сказать, что выражение, его поразившее,
и было выражением самодовольства?
72. Подходящее слово. Как мы его находим? Опиши это!
Противоположный случай: я нахожу правильное название кривой, после того как
провел определенные измерения.
73. Я понимаю, что слово уместно еще до того, как узнаю, или даже
когда никогда не узнаю, почему оно является необходимым.
74. Я не пойму человека, который говорит, что он видел рисунок как
рисунок кролика, но не мог этого сказать, потому что в то время не
подозревал о существовании таких животных.
17

75. Не следует ли сказать: "Рисунок-кролик и рисунок-утка выглядят
совершенно одинаково"?! Что-то нам мешает сказать так. — Но нельзя ли
сказать: "они выглядят совершенно одинаково, вот так" — и тут я рисую
двусмысленную картинку. (Мельник мелет, глупец тоже мелет) Но если бы я
захотел теперь выдвинуть аргументы против такого способа выражения, —
что я был бы должен сказать? Что человек видит картинку всякий раз
иначе: если сейчас это кролик, а другой раз — утка — или, что это у утки клюв,
а у кролика это — уши, и т. д.?
76. Представь, что двусмысленная картинка используется в
мультипликации. Тогда, например, какое-нибудь другое животное, встретив утку, не
сможет принять ее за кролика; но, возможно, кто-нибудь в сумерках примет
утку в профиль за кролика.
77. "Я не могу одновременно видеть утку и кролика, как не могу
употреблять слова 'Weiche Wotan, weiche!' в двух значениях одновременно". —
Но это не верно; правильно говорить, что нам несвойственно произносить
эти слова с целью сказать Вотану, что он должен уйти, и при этом объявлять
ему, что мы предпочли бы яйца, сваренные всмятку". И все же, можно
помыслить такое использование слов.
78. Факты естественной истории человека, которые проливают свет на
интересующую нас проблему, трудно обнаружить, поскольку наша речь
проходит мимо них, она занята другими вещами. (Точно так же мы говорим:
"Сходи в магазин и купи..." — но не: "Поставь свою правую ногу перед
левой и т. д. и т. д., потом положи деньги на прилавок, и т. д., и т. п.")
79. Если я не верю в существование внутреннего состояния видения, а
кто-то говорит: "Я вижу...", то я полагаю, что он не знает немецкого языка
или лжет.
80. Что можно сказать человеку, который заявляет, что видя рисунок то
как кролика, то как утку, он испытывает совершенно различные зрительные
ощущения? Мы все больше склоняемся к такому ответу, если, например,
добавить к рисунку линию, которая подчеркивает у кролика линию рта, а
затем установить, что эта линия играет в рисунке утки совершенно иную
роль. — Или подумай о выражении лица кролика, которое полностью
исчезает на втором рисунке.
Сначала, например, я вижу надменное лицо, а затем я не вижу
надменного лица.
* Игра слов в оригинале: der Müller mahlt, der Maler malt auch.
Приблизительно: мельник мелет, маляр малюет (в немецком предложении речь идет о
"художнике", который "рисует"). (Прим. ред.).
'weichen' означает: 1. посторониться, отступать; 2. смягчать, размачивать;
'weich' — мягкий. (Прим. ред.).
18

И что делает человек, соглашающийся с тем, что я каждый раз вижу
совершенно иное?
81. "Откуда я знаю, что я улыбаюсь в ответ на такое выражение лица?"
82. "Я вижу совершенно определенное выражение лица, которое
называю выражением лица кролика, — и совершенно другое выражение,
которое я называю выражением лица утки". Позволь мне называть первое
просто А, а второе — Б: как я теперь смогу объяснить кому-нибудь значение А и
Б, никак не ссылаясь на кролика или утку?
Это было бы возможно, например, так: я говорю ему "А" и имитирую
выражение лица кролика и т. д.
83. "'Видеть это' не значит реагировать таким образом, ибо я могу
видеть, не реагируя". Конечно. Потому что ни "я вижу", не означает: я
реагирую, ни "он видит": он реагирует, ни "я видел": я реагировал и т. д.
И если даже я сказал "я вижу", увидев что-то, эти слова не будут
означать "я сказал: 'я вижу'".
84. Я указываю на определенную точку рисунка и говорю: "Это глаз
кролика или утки". Как что-нибудь на этом рисунке может быть глазом?
85. "Можно ли действительно увидеть глубину?" — "Почему нельзя
увидеть глубину, если можно увидеть цвета и формы?! То, что сетчатка
двумерна, не является основанием для отрицательно ответа". — Конечно нет,
но ответ не улавливает проблему. Проблема заключается в том, что
описание увиденного, то, что мы называем "описанием увиденного", будет
различным в зависимости от того, передам ли я цвет и форму с помощью
транспаранта, или аспект глубины с помощью жеста или сечения.
86. Не помогает также замечание, согласно которому расположенность
в третьем измерении (в глубину) является свойством того, что мы "видим".
87. Что имеют в виду, когда говорят, что пациенту зондируемое дантистом
дупло кажется большим, чем на самом деле? Я указываю расстояние пальцами
и говорю: "Я думал, что оно такой величины". Что я делаю, когда измеряю
расстояние, не используя пальцев? — Измеряю ли я при этом вообще? Можно
ли сказать: "Сначала я знал, каким по величине было дупло, затем я показал
размеры с помощью пальцев"? В некоторых случаях так можно говорить,
например, когда я про себя думаю, что размер дупла равен 5 мм и объясняю это,
показывая кому-то расстояние. — Предположим, меня спрашивают: "Знал ли
ты, каким казался тебе диаметр, до того как ты показал расстояние?" — На это
я могу ответить: "Да. Ибо если бы ты спросил меня раньше, я бы ответил таким
образом". — Знать что-нибудь, не значит — подумать об этом.
88. Когда я говорю, что я знаю, как я выражаю то, что я знаю?
89. Что есть описание того, что я вижу? (Это значит не только: какими
словами я описываю то, что вижу? — но также: "Как это выглядит: описание
того, что я вижу? Что я должен называть этим именем?")
19

90. Своеобразное чувство, которое нам дает повторение рефрена. Я
хотел бы сделать жест. Но, вообще говоря, жест не характерен для повторения
рефрена. Возможно, я обнаружу слово, которое характеризует ситуацию; но
и это не сможет объяснить, почему рефрен действует как шутка, почему его
повторение вызывает у меня смех или усмешку. Если бы я начала танцевать
под музыку, это было бы лучшим выражением того, как действует на меня
рефрен. Конечно, не нашлось бы лучшего выражения.
Например, я могу перед рефреном поставить слова "как было сказано".
И это, несомненно, будет уместно; но это не объяснит, почему рефрен
вызывает у меня ощущение комичности. Ибо я не всегда смеюсь, когда слова
"как было сказано" являются уместными.
91. "Содержание" опыта, переживания: я знаю, каковы зубные боли,
мне знакомы зубные боли, я знаю, что значит видеть зеленое, красное,
голубое, желтое, я знаю, на что похожи ощущения, чувства печали, надежды,
страха, радости, привязанности, желание сделать что-нибудь, намерение
что-то осуществить, что значит видеть рисунок то как голову кролика, то как
голову утки, понимать слово в том или ином смысле и т. д. Я знаю, как это:
видеть гласный а серым, а гласный ü темно-фиолетовым. — Я знаю также,
что значит: демонстрировать эти переживания. Когда я предъявляю их
самому себе, я предъявляю не способ поведения и не ситуацию. — Итак, я
знаю, что значит демонстрировать эти переживания? А что это означает?
Как это можно объяснить другим или самому себе?
92. Понятие "слово" в лингвистике. Как используется "то же слово"?
'"имею" и "имел" — это одинаковые слова'.
'Он дважды произносит одно и то же слово, один раз вслух, другой раз
про себя'.
'Являются ли "Bank" (мн. ч. "die Banken", банки) и "Bank" (мн. ч. "die
Bänke", скамьи) одним и тем же словом?'
'Является ли одним и тем же словом "habe" в "Ich habe ein Haus" и в
"Ich habe ein Haus gebaut"?'*
93. Рассуждение. Племя, которое мы хотим покорить, которое мы хотим
обратить в рабство. Именно поэтому нас интересует поведение этих людей
и их привычки. Мы хотим описать это, хотим описать различные аспекты их
поведения. Мы следим и наблюдаем, например, за поведением, связанным с
болью, радостью и т. д. Их поведение также включает использование языка.
И вообще оно включает такое поведение, которому обучаются, и в не
меньшей степени поведение, которому не обучаются, например, плач ребенка. У
habe — (нем.) иметь; также вспомогательный глагол при образовании
некоторых форм прошедшего времени. "Ich habe ein Haus" — "У меня есть
дом". "Ich habe ein Haus gebaut" — "Я построил дом". (Прим. ред.).
20

них не просто есть язык, в их языке содержатся психологическое формы
выражения. — Спрошу тебя: "Как дети племени обучаются этим формам?" —
Теперь я предположу, что у этих людей есть следующие выражения: "У
меня черные волосы", "У него черные волосы", "У меня есть деньги", "У него
есть деньги", "Я ранен", "Он ранен". И вот они используют эти
грамматические конструкции в психологических высказываниях.
94. "Когда я услышал 'Bank', мне пришло в голову значение 'банк
сбережений'". Как будто я ощутил в себе росток значения, который затем
получил интерпретацию. Ну, а является ли это переживанием?
Кто-то может прямо сказать: "У меня было переживание, которое
явилось ростком, зародышем этого употребления". Это был бы привычный нам
способ выражения.
95. Иметь пристрастие также является движением мысли, которому
можно обучиться.
96. Племя, которое мы хотим поработить. Правительство и ученые
уверяют, что у людей этого племени нет души; так что без зазрений совести их
можно использовать для чего угодно. Естественно, что мы все равно
интересуемся их языком, ибо мы все равно должны отдавать им приказания и
получать отчет. Мы также хотим знать, о чем они говорят между собой, а это
связано с их обычным поведением. Но мы также должны интересоваться
тем, что у них соответствует нашим "психологическим проявлениям", ибо мы
хотим, чтобы они были способны выполнять работу, и поэтому для нас
важно, каким образом они проявляют боль, недомогание, депрессию, радость
бытия и т. д., и т. п. И в самом деле, мы обнаружили, что этих людей можно
успешно использовать в качестве объектов физиологических и
психологических экспериментов, поскольку их реакции, включая речевые реакции, во
всем подобны реакциям одушевленных людей. Я предполагаю также, что,
как было обнаружено, такие автоматы могут быть обучены нашему языку
вместо своего с помощью метода весьма близкого нашему методу "обучения".
97. Эти существа учатся, скажем, вычислять, вычислять на бумаге либо
устно. Но каким-то образом мы приводим их к тому, что они могут выдать
результат умножения, после того как неподвижно просидят какое-то время,
ничего не говоря и не делая вычислений на бумаге. Рассматривая способ,
которым они обучились таким "вычислениям в уме" и сопутствующие
явления, мы приходим к выводу, что процесс вычислений оказывается как бы
погруженным и идущим под зеркальной поверхностью воды. (Поразмышляй
о том, в каком смысле вода "состоит" из H и 0.)
Естественно, что мы по различным причинам нуждаемся в указании
"Вычисли в уме", в вопросе "Вычислил ли ты?" и даже в вопросе "Как
далеко ты продвинулся в вычислениях?", в утверждении автомата "Я уже
вычислил..." и т. д., и т. п. Короче говоря, все о чем мы говорим касательно вы-
21

числений в уме, также интересует нас, когда об этом говорят они. И что
справедливо в отношении вычислений в уме также справедливо для других
форм мышления. — Если кто-либо из нас поддерживает мысль о том, что в
этих существах должно нечто происходить, нечто, что относится к душе, то
это высмеивают, как высмеивают глупый предрассудок. И если случается,
что рабы спонтанно выражают нечто происходящее в них, то это
представляется нам особенно комичным.
98. С этими существами мы также играем в игру 'Задумай число —
Умножь его на 5 —..." — Доказывает ли это, что все-таки нечто происходит в
них? —
99. И вот мы наблюдаем феномен, который можем интерпретировать
как выражение переживания; фигура видится то так, то эдак. После этого
мы показываем им, к примеру, загадочную картинку. Они находят решение,
а затем что-то говорят, на что-то указывают, что-то рисуют и т. д., и мы
можем научить их нашим выражениям, например: "Теперь я всякий раз вижу
картинку следующим образом". Или они обучились нашему языку и
обычному употреблению слова "видеть" и вот спонтанно изобрели такую форму.
100. Чем интересен такой феномен, в чем важность такой реакции? Она
может быть совершенно несущественной, совсем неинтересной, или же
важной и вызывающей интерес. Некоторые люди ассоциируют
определенные цвета с нашими гласными, некоторые могут ответить, какие дни недели
являются толстыми, а какие — тонкими. Такие опыты играют в нашей жизни
весьма подчиненную роль, но я могу легко представить обстоятельства, в
которых то, что для нас не является существенным, приобретет
чрезвычайную важность.
101. Рабы также говорят: "Когда я услышал слово 'Bank', оно означало
для меня...". Вопрос: какая языковая техника стоит за таким
высказыванием? Ибо все упирается в это. Чему мы их научили, какому употреблению
слова "означать"? И что мы извлекаем из их высказывания, если вообще
что-либо извлекаем? Ибо если мы ничего не можем с ним сделать, оно будет
интересовать нас как курьез. — Давайте на минуту вообразим
человеческие существа, которым не знакомы сны и которые слышат наши рассказы о
снах. Вообразим, что один из нас приходит в такое невидящее сны племя и
постепенно учится общению с этими людьми. — Возможно ты думаешь, что
они никогда не будут понимать слово "сниться". Но они вскоре найдут ему
употребление. И очень может быть, что врачи племени заинтересуются
нашими снами и извлекут из снов этих чужестранцев важные выводы. —
Также нельзя сказать, что для этих людей "видеть сон" будет означать только
"рассказывать сон". Ибо чужак будет использовать оба выражения, "видеть
сон" и "рассказывать сон", и людям нашего племени будет невозможно
спутать "Я видел сон..." с "Я рассказывал сон...".
22

102. Мы спрашиваем себя: "Что интересует нас в психологических
высказываниях человеческих существ?" — Не думайте, что наш интерес к
таким вербальным реакциям является само собой разумеющимся.
103. Почему нас интересует химическая формула вещества? "Потому
что мы интересуемся его составом". — Здесь мы сталкиваемся с подобным
случаем. Можно также ответить: "Поскольку нас интересует его внутренняя
природа".
104. "Ты, конечно, не собираешься отрицать, что ржавчина, вода и
сахар имеют внутреннюю природу!" "Если бы об этом заранее не знали, наука,
конечно, обнаружила бы беспочвенность такого утверждения".
105. Является ли слышание или думанье о слове в том или ином
значении подлинным опытом? — Как об этом судить? — Что говорит против
этого? Хотя бы то, что для такого опыта нельзя обнаружить никакого
содержания. Как будто кто-либо выражает свои ощущения, но затем не может
сказать, в чем ощущения в действительности заключались. Как будто кто-то
фактически иногда может думать об опыте, который одновременен с
ощущениями, которые мы пытаемся обнаружить, но то, что он находит, является
лишь покровом, и там, где должно находится то, что покров скрывает,
обнаруживается пустота. И тогда мы склонны сказать: "Вы не должны искать
другое содержание". Содержание опыта как раз должно описываться
специфическим выражением (этого опыта). Но и это нас не удовлетворяет. Ибо
почему мы все же чувствуем, что там нет содержания?
И обстоят ли так дела только с опытом полагания? Разве не то же
происходит, скажем, с припоминанием? Если некто спрашивает меня, что я
делал в течение последних двух часов, я сразу же отвечаю ему и не считываю
ответ с опыта. И все же говорят, что я вспомнил, и что это духовный процесс.
106. Вполне можно удивляться тому, что я способен ответить на вопрос:
"Что ты делал сегодня утром?", не проглядывая исторические следы своей
активности или что-нибудь подобное. Да, я бы ответил, так никогда и не
узнав, что это возможно лишь в силу особого духовного процесса —
припоминания, — если бы мне об этом не сказали.
107. Но бывает, конечно, и такое: "Мне кажется, что я это помню", а
истина это или ложь, — вот тут и проявляется субъективность
психологического.
108. Если я сейчас скажу, что, например, переживание припоминания и
переживание боли являются двумя различными видами переживаний, то
это будет заблуждением, ибо выражение "переживания двух различных
видов" побуждает нас думать о различии, подобном различию между болью,
щекоткой и чувством обыденного. В то время как различие, о котором мы
говорим, скорее сравнимо с различием между 1 и V-1.
23

109. Откуда мы берем понятие "содержания" переживания? Ну,
содержание переживания есть приватный объект, данность органов чувств, "предмет",
который я непосредственно выхватываю мысленным взором, слухом и т. д.
Внутренняя картина. — Но когда мы нуждаемся в этом понятии?
110. Почему, когда я сообщаю о своих субъективных воспоминаниях, я
склонен сказать, что описываю содержание моего переживания?
111. Конечно, когда я говорю: "Меня охватили воспоминания о том
дне", — это выглядит по-иному. Здесь я склонен говорить о содержании
опыта, и я воображаю нечто подобное словам и картинам, которые
возникают в моей душе.
112. Я могу продемонстрировать кому-то, что такое определенный вид
боли, зуд, щекотка и т. п., вызвав в нем эти ощущения и наблюдать за его
реакцией, за описанием, которое он при этом дает и т. д. Но могу ли я
сделать что-нибудь подобное в случае, когда переживается воспоминание? А
именно: таким образом, чтобы он мог сказать "Да, теперь я знаю, как это —
'вспомнить что-нибудь'". Конечно, я могу научить его тому, что мы называем
"вспомнить что-нибудь"; я могу научить его пользоваться этими словами.
Но сможет ли он тогда сказать: "Да, теперь я испытал то, о чем ты
говоришь!" (("Да, теперь я знаю, что такое дрожь!")) И если бы он так сказал,
мы были бы поражены и подумали: "Что он мог почувствовать?" Ибо мы не
чувствуем ничего особого.
113. Когда кто-то говорит: "Теперь я знаю, что такое щекотка", — мы
понимаем, что он знает это, по "проявлениям этого ощущения"; он
дергается, издает особые звуки, говорит то, что и мы говорим в подобном случае,
считает подходящим то же описание, что и мы.
114. И таким образом мы действительно можем говорить о чувстве
"очень, очень давно", и эти слова являются выражением такого ощущения,
но не эти: "Я вспоминаю, что часто встречал его".
115. "Если любовь проходит, она не была настоящей". Тогда почему она
не была? Разве мы знаем по опыту, что только такое чувство, а не иное
продолжается? Или используем картину — мы испытываем любовь в ее
внутренней сущности, которую непосредственное чувство не обнаруживает. И
все же, эта картина для нас важна. Любовь, что важно, не является'чувст-
вом, она есть нечто более глубокое, что лишь проявляет себя в чувстве.
У нас есть слово "любовь" и вот мы даем это название чрезвычайно
важной вещи. (Подобно тому как мы наделяем титулом "Философия"
известный вид интеллектуальной деятельности.)
116. Мы присваиваем индивидуальные слова, как жалуем уже
существующие титулы.
117. "Новорожденный не имеет зубов". —- "У гуся нет зубов". "У розы
нет зубов". — Во всяком случае, это последнее — очевидная истина! Это
24

даже надежней того, что зубов нет у гуся. — И все же, это не столь
очевидно. Ибо где должны располагаться зубы у роз? У гуся мы не найдем их в
клюве. Нет их, конечно, и в каждом из крыльев, но это не то, что каждый
имеет в виду, когда говорит, что у гуся нет зубов. — Почему? Предположим,
что корова пережевывает пищу, а затем унавоживает ею розу, так что у розы
есть зубы в пасти животного. Это не абсурд, поскольку мы заранее не имеем
представления о том, где искать у розы зубы. ((Это некоторым образом
увязано с проблемой, которая заключается в том, что предложение "Земля
существовала более 100000 лет" имеет более ясный смысл, нежели "Земля
существовала в течение последних 5 минут". Ибо, если кто-то это скажет, я
спрошу его: "На какие наблюдения ты ссылаешься? Какие наблюдения
противоречили бы твоему предложению?" В то время как я, похоже, знаю, к
сфере каких соображений и каких наблюдений можно отнести первое
предложение.))
118. "Видишь ли, так это выглядит, когда о чем-то вспоминают". Так?
Как? — Можете ли вы представить себе человека, который говорит: "Я
никогда не забуду этого опыта (именно воспоминания)!"?
119. Является ли воспоминание опытом? Что я испытываю? И можно
ли говорить об опыте, когда слово "Bank" значит для меня то одно, то
другое?
И снова: Что я испытываю? — Кто-то склонен будет ответить: "Я вижу
то или иное перед собой, я воображаю это".
Хорошо, разве я просто говорю это? — что слово значит для меня то-то —
и ничего не происходит? Это были просто слова? — Не просто слова; и
можно также сказать, что произошло нечто, что словам соответствовало —
но нельзя объяснить, что это не просто слова, говоря, что произошло нечто
соответствующее словам. Ибо оба выражения означают одно и то же.
120. Ощущение того, что раньше ты уже был в такой же ситуации. У
меня никогда не было такого ощущения.
Когда я вижу кого-либо хорошо мне известного, его лицо кажется мне
весьма привычным; оно куда более близко знакомо мне, нежели в случае,
когда оно просто "поражает меня как знакомое". Но в чем состоит это
ощущение хорошо знакомого? Присутствует ли у меня ощущение хорошо
известного в течение всего времени, пока я рассматриваю его? И почему мы
не хотим так и сказать? Кто-нибудь скажет: "У меня нет никакого
специального ощущения хорошо знакомого, никакого ощущения, соответствующего
моему знакомству с ним". Когда я говорю, что знаю его чрезвычайно
хорошо, что я видел его и разговаривал с ним бесчисленное количество раз, это
не означает, что я описываю ощущение. А что показывает, что это не
описание ощущения? — Если, скажем, кто-либо будет утверждать, что у него
присутствовало такое ощущение в течение всего времени пока он рассматривал
25

некий близко знакомый объект — или если человек будет говорить, что ему
кажется, что у него есть такое ощущение, — должен ли я сказать, что не
верю ему? — Или мне следует сказать, что я не знаю, что это за ощущение?
Я вижу кого-то хорошо мне известного, и кто-то спрашивает меня, не
кажется ли мне это лицо знакомым. Я скажу: Нет. Я скажу, что это лицо
принадлежит человеку, которого я видел тысячу раз. "А разве у тебя нет
ощущения чего-то знакомого — если оно есть в случае, когда лицо едва
знакомо?"!
Как получается, что я не выражаю никакого такого ощущения, когда
говорю: "Конечно, его лицо мне знакомо, настолько знакомо, насколько это
возможно?"
121. Почему глупо говорить о непрерывно длящемся чувстве узнавания
при знакомстве? — "Потому что вы ничего такого не ощущаете". Но разве
это ответ?
122. Ощущение хорошо знакомого; оно должно быть подобно
ощущению благополучия. Почему кажется правильным говорить об ощущении в
одном случае, но не в другом? — В одном случае мне приходит в голову
конкретное выражение благополучия, довольства. Скажем, мурлыканье
кошки.
123. И разве я не могу также вообразить случай, в котором у кого-либо
присутствует ощущение хорошего знакомства с объектом? Подумаем о
человеке прогуливающемся по комнате, в которой он долго не был, и
наслаждающемся своим ощущением хорошего знакомства старых вещей. Разве
здесь нельзя говорить об ощущении знакомства? И почему? — Знаю ли я
это ощущение в себе? И потому ли я нахожу, что здесь имеет смысл
говорить о таком ощущении?
124. Я представляю, что все, что он ни делает, кажется ему знакомым. —
Но как я это узнаю? — Ну, потому, что он мне говорит это. Итак, он должен
использовать определенные слова, например, сказать, что "все кажется таким
знакомым", или как-то иначе — специфически — выразить это ощущение.
125. Чувство нереальности окружающего. Такое чувство я однажды
испытывал, а у многих оно присутствует при начинающемся душевном
заболевании. Все представляется в каком-то смысле нереальным; но не так, как
если бы мы видели предметы неясными или смазанными; все выглядит
вполне обычным. А как я узнаю, что другой чувствует то же самое? Потому
что он использует те слова, которые и я нахожу уместными.
Но почему я выбираю именно слово "нереальность", чтобы выразить
это чувство? Конечно, не по звучанию. (Слово с очень близким звучанием,
но другим значением не подошло бы.) Я выбираю его по его значению. Но
я, конечно, не обучался использовать это слово в значении: чувство1. Нет;
но меня учили использовать его в определенном значении, и теперь я спон-
26

танно употребил его таким образом. Можно сказать — хотя это и может
ввести в заблуждение: "После того, как я выучил это слово в его обычном
значении, я выбрал его в качестве иносказания к моему чувству". Но, конечно,
здесь вопрос не в иносказании, не в сопоставлении чувства с чем-то иным.
126. Дело просто в том, что я использую слово, носитель иной техники
выражения, в качестве выражения чувства. Я использую его по-новому. И в
чем заключается этот новый способ употребления? Во-первых, в том, что я
говорю: "У меня есть 'чувство нереальности'" — после того, конечно, как я
овладел обычным использованием слова "чувство". Заметим также, что
чувство есть состояние.
127. Гнев. "Я ненавижу..." очевидно является выражением ненависти,
"Я зол" редко является выражением гнева. Является ли гнев чувством? А
почему бы и нет? — Прежде всего, что делает гневающийся человек? Как он
себя ведет? Другими словами, когда мы говорим, что кто-то злится? В этих
случаях мы учимся использовать выражение "я зол". Это является
выражением чувства? — И почему оно должно быть выражением чувства или
чувств?
128. Так гнев не является переживанием? — Является ли таковым
сжимание моего кулака или, к примеру, произнесение или написание
предложения?
129. Возьмем различные психологические феномены: мышление, боль,
гнев, радость, желание, страх, намерение воспоминание и т. д. — и
сравним соответствующее им поведение. — Но что здесь включает в себя
поведение? Только игру выражений лица и жесты? Или также все, что, так
сказать, окружает это выражение? И если не включать также и окружение, то
как же сравнивать поведение в случае гнева и, например, воспоминания?
130. Не похоже ли это на тот случай, когда мы говорим: "Сравните
различные состояния воды" — и под этим подразумеваем ее температуру,
скорость ее течения, ее цвет и т. д.?
131. Конечно, поведение людей включает не только то, что они делают
без какого-либо обучения поведению, но также и то, что они делают (то
есть, например, говорят) после того, как проходят подготовку. И такое
поведение значимо в отношении к особой подготовке. — Если, к примеру,
человек обучился использовать слова "я рад", как кто-то другой обучился
использовать слова "я испуган", мы будем делать из одинакового поведения
разные выводы.
132. "Но разве он не может быть испуган, даже если никогда этого не
показывает?" Что значит это "может"? Хотят ли этим сказать: "Случается ли
иногда, что кто-то пугается, даже не говоря об этом?" — Нет. Скорее: "Имеет
ли этот вопрос какой-либо смысл?" — Или, имеет ли смысл история
романиста о том, что некто пугался, но никогда этого не показывал? Ну, имеет. А ка-
27

кой? Я имею в виду следующее: "Где и как будет использоваться это
предложение?" Когда я спрашиваю "Какой это имеет смысл?" — я хочу, чтобы
мне ответили не картинкой или рядом картинок, а описанием ситуаций.
133. "Но депрессия, конечно, является чувством; ты же не скажешь, что
ты в угнетенном состояния и не чувствуешь этого? И где ты это
чувствуешь?" Это зависит от того, что называть "чувствуешь". Если я обращаю
внимание на свои телесные ощущения, я замечаю весьма слабую головную
боль, легкий дискомфорт в области живота, возможно, некоторую
утомленность. Но это ли я имею в виду, когда говорю, что нахожусь в тяжелой
депрессии? — И все же я вновь говорю: "Я чувствую на душе тяжесть". "Ну, я
не могу выразить это иначе!" — Но примечательно, что я говорю это именно
так и не могу выразить иначе!
134. Мои затруднения в целом подобны затруднениям человека,
который изобретает новое исчисление (скажем, дифференциальное
исчисление) и ищет символическую систему.
135. Депрессия не есть телесное ощущение; ибо мы не выучиваемся
выражению "я чувствую депрессию" в обстоятельствах, которые
характеризуют определенные телесные ощущения.
136. "Но депрессия, гнев, все же — определенное чувство!" — Что это
за высказывание? Где оно используется?
137. Неопределенность: действительно ли у человека есть это чувство,
или он просто притворяется. Но, конечно, также остается неопределенным,
не делает ли он вид, что делает вид. Такого сорта притворство встречается
редко и не так легко распознается. — Но в чем заключается такая
неопределенность? Действительно ли я не всегда уверен, является ли человек
фактически злым, грустным, довольным и т. д., и т. п.? Нет. Не более, чем я не
уверен в том, что передо мной тетрадь, а перо — в руке, или в том, что эта
книга упадет, если я отпущу ее, или в том, что я ошибся, сказав, что 25 χ 25 -
625. Истинным, однако, является следующее: я не могу дать критерия,
который исключил бы сомнения в присутствии такого чувства, а это значит:
такого критерия нет. — Но что это за факт? Психологический факт, который
относится к чувствам? Кто-нибудь захочет сказать, что он заложен в самом
существе чувства или выражения чувств. Я мог бы сказать: "В этом
своеобразие нашей языковой игры". — Но даже если это и так, тут не
затрагивается основной вопрос. В известных случаях я остаюсь в неопределенности
относительно того, испытывает человек боль или нет, я не убежден,
например, в необходимости моего ему сострадания — и никакие проявления
чувств с его стороны не смогут избавить меня от этой неуверенности. — В
этом случае я, например, говорю: "Он может делать вид". Но почему он
обязательно должен притворяться? Ибо притворство, делание вида есть только
один, совершенно специфический способ выражать боль, когда он ее не
28

чувствует. Определенный наркотик может ввести его в состояние, в котором
он "действует как автомат", не притворяется, а действительно ничего не
чувствует, хотя и выражает чувства. Я предполагаю, например, что этот
наркотик действует таким образом, что по истечении истинной болезни человек
повторяет все действия, совершаемые в период болезни, в то время как
объективная болезнь, причины боли, к примеру, перестают существовать. В
этом случае мы столь же мало сопереживаем ему, как если бы он был под
наркозом. Мы говорим, что он повторяет все выражения боли чисто
автоматически, но, конечно, не притворяется.
138. "Я никогда не буру знать, что с ним происходит; он знает это
всегда". Да, если мыслить философски, можно сказать и так. Но какой
ситуации соответствует это высказывание? Изо дня в день мы слышим, как один
человек без тени сомнения говорит другому, что тот чувствует боль,
удручен, весел и т. д., и мы относительно редко слышим о том, что не известно,
что происходит с другим. То есть с неопределенностью дела не так уж и
плохи. Случается также, что говорят: "Я знаю, что тогда ты чувствовал то-то,
даже если сейчас ты не хочешь признаться в этом".
139. Картина "он знает это — я этого не знаю" представляет наше
незнание в особо раздражающем свете. Это подобно ситуации, как если бы мы
рылись в разных ящиках в поисках какого-то предмета и при этом говорили
себе, что Бог все время знает, где он лежит на самом деле, и что совершенно
бесполезно искать его в этом ящике.
140. "Каждый человек знает, что он чувствует боль", — а знает ли он
также совершенно точно, насколько сильна его боль?
141. Неопределенность высказывания "он чувствует боль" может быть
названа конституциональной.
142. Ребенок, который учится говорить, осваивает использование слов
"чувствовать боль", а также усваивает, что можно симулировать боль. Все
это входит в языковую игру, которую он изучает.
Или так: ребенок учится не только использованию слов "он чувствует
боль", но также слов "мне кажется, что он чувствует боль". (Но, естественно,
не слов "мне кажется, я чувствую боль".)
143. "Он также может симулировать боль", то есть, может вести себя
так, как будто чувствует боль, но при этом ее не испытывать. Конечно же; и
такое выражение связано с определенной картиной; но разве это влияет на
употребление слов "он чувствует боль"?
144. А что, если кто-то скажет: "Испытывать боль и симулировать боль —
это два различных состояния, которые могут одинаково выражаться в
поведении"?
145. Так одинаково ли выражаются поддельная и истинная боль? И
если одинаково, то как их различить. Как я узнаю, что ребенок, которого я
29

обучаю слову "боль", понял меня верно и не называет "болью" то, что я
называю "симуляцией боли"?
146. Вообразим, что некто объясняет научение слову "боль" следующим
образом: когда ребенок ведет себя по определенным поводам так-то и так-
то, я полагаю, что он чувствует то, что в таких случаях чувствую я; и если я в
этом не ошибаюсь, то тогда ребенок ассоциирует слово с чувством и
использует слово при повторном появлении чувства. —
Пожалуй, это объяснение вполне верно; но что оно объясняет? Или
иначе: какого сорта незнание оно ликвидирует? — Оно говорит нам, к
примеру, что человек не ассоциирует слово с поведением или "поводом". Так
что, если кто-нибудь не знает, что обозначает слово "боль", — чувство или
поведение — обучение будет для него поучительным. В объяснении также
говорится, что слово не используется для описания различных чувств, —
что, конечно, тоже случается.
147. В объяснении говорится, что, если я позже использую слово для
другого чувства, то я использую его неверно. Все философское облако
конденсируется в одну-единственную каплю символической практики.
148. Почему слова "мне кажется, что он чувствует боль" не могут быть
просто глупостью? Подобно словам "мне кажется, что мои зубы
расположены у него во рту".
149. Племя: там люди часто притворяются, они лежат на дороге и
выглядят больными, терзаемыми болью; если кто-то приближается к ним, чтобы
помочь, они нападают на него. Для этого поведения у племени есть особое слово.
150. Вместо слов "не совсем ясно, чувствует ли он боль" можно сказать:
"Не доверяй его проявлениям боли". — А как это сделать?
151. Вера в то, что кто-то чувствует боль, сомнение в этом являются
вариантами многообразного поведения по отношению к другим людям; и наш язык
является лишь вспомогательным средством и добавкой к такому поведению. Я
имею в виду, что наша языковая игра является расширением более
примитивного поведения. (Ибо наша языковая игра является поведением.)
152. "Я не уверен в том, что он чувствует боль". — При этом кто-то,
когда он говорит это, всякий раз колет себя булавкой для того, чтобы слово
"боль" наполнялось ярким смыслом и для того, чтобы знать, в чем он
сомневается! Укрепится ли он в ощущении осмысленности своего заявления,
причиняя себе боль при его произнесении? Действительно ли он теперь знает,
что он ставит под вопрос у другого? —- Но как он будет сомневаться по
отношению к другому в том, что сейчас чувствует сам? Каким образом он
придаст своим чувствам сомнение? Да, каков путь от своей боли к чужой?
Ибо разве ему удастся сильнее усомнится в боли другого, если он в это
время сам будет чувствовать боль? Нужна ли мне корова для того, чтобы начать
сомневаться в том, что у кого-то она есть?
30

153. Итак, он испытывает настоящую боль; и обладание ею как раз и
является тем, что он ставит под сомнение у другого. — Но как он это
делает? — Это все равно, что сказать: "Вот кресло; видишь ли ты его? Теперь
переведи его на французский!"
154. Итак, он испытывает настоящую боль, — и теперь знает, в чем
должен сомневаться у другого. У него есть предмет; и нет никакого
"поведения" или чего-либо подобного. (А теперь!) Для того, чтобы сомневаться,
испытывает ли другой в настоящий момент боль, мне необходимо понятие
боли, а не боль. И, возможно, верно, что мне могут сообщить это понятие,
причиняя мне боль.
155. Было бы так же неверно толковать понятие понимания значения
через переживание значения, как неверно объяснять реальность или
нереальность переживанием нереальности; или понятие присутствия
человеческого существа чувством присутствия. Желающие могут также постараться
объяснить, что такое шах в шахматах, чувством "шаховости".
156. \у "Но, конечно, можно увидеть рисунок как стрелу и как лапу
птицы, даже если вам об этом не говорят". А это, в свою очередь, означает,
что имеет смысл говорить: "Кто-то увидел эту фигуру так, а затем так,
никому ничего не говоря". — Я не говорю, что это не имеет никакого смысла, но
смысл непосредственно не ясен. — К примеру, я знаю, что люди говорят о
чувстве нереальности, они говорят, что все им кажется нереальным; и вот
некто говорит, что все может поражать людей своей нереальностью, даже
если они никогда об этом не говорят. Как это мы сразу же знаем, что имеет
смысл сказать: "Возможно все поражает этого человека нереальностью,
хотя он никогда об этом не говорит"? Конечно, я здесь намеренно выбрал
очень редкие переживания. Поскольку они не являются обыденными, это
позволяет более пристально взглянуть на использование слов. — Я бы
сказал так: в весьма затруднительном положении имеет смысл воскликнуть:
"Все это нереально!" — И таким образом мы узнаем, что и другое
высказывание имеет смысл! — Или опять же: кто-то говорит мне: "Все мне кажется
нереальным". Вряд ли я знаю, что это означает — и все же я заранее знаю,
что эти слова имеют смысл и т. д., и т. п. Этот смысл, конечно, зависит от
использования этого предложения для описания опыта, то есть от того, что
это психологическое высказывание.
157. То есть: кто-то высказывается о своем душевном состоянии, но он
может пребывать в этом состоянии, никак этого не проявляя. Это само
собой разумеется. Но для чего нужно предложение, в котором говорится, что
возможно N испытывает ощущение £, но никогда не дает о нем знать? И все-
таки возможно помыслить применение такому предложению. К примеру,
вообразим, что в мозгу человека остался след переживания, и тогда мы
говорим, что перед смертью он думал или видел то-то и то-то и т. д. Такое
31

применение может быть весьма искусственным или далеким от реальности,
но здесь важно, что оно возможно.
158. Если и существует такая вещь как соблазн рассматривать
дифференциальное исчисление как исчисление бесконечно малых величин,
вполне возможно, что в другом случае может быть аналогичный соблазн, и
соблазн еще более сильный, который питается всеми языковыми формами, и
можно предположить, что он становится непреодолимым.
159. "У меня была зубная боль". Когда я говорю это, я вспоминаю не
свое поведение, а свою боль. А как это происходит? В меня проникает
слабая копия боли? — Похоже ли это на то, что испытывают при очень слабой
боли? "Нет; это другой вид копии, нечто специфическое". Как будто некто
никогда не видел рисованных изображений, а видел только бюсты и
говорит: "Нет, рисунок абсолютно отличается от бюста, это совершенно иной
вид изображения". Возможно, к примеру, что слепому будет гораздо
труднее объяснить, что такое картина, чем то, что такое бюст.
160. Однако слово "специфическое" (или аналогичное слово), которое
хочется здесь употребить, не помогает. От него так же мало пользы, как от
слова "неопределимое", когда говорят, что слово "хороший" неопределимо.
Мы хотели бы знать, рассмотреть со всех сторон, как используется
слово "хороший", равно как и слово "вспоминать".
Ибо нельзя сказать: "Ты же знаешь специфический образ памяти". Я не
знаю этого. — Конечно, я могу сказать: "Я не могу описать господина N; но
я знаю его", — но это означает, что я узнаю его [при встрече], а не то, что
мне кажется, что я узнаю его.
161. Осмысленность того, что кто-то имел чувство, никогда не проявляя
его, согласуется с осмысленностью высказывания "тогда я это чувствовал; я
помню это".
Объяснение может быть следующим. В конце концов мы не собираемся
говорить: "Если я никогда не говорил, что чувствую боль, то это не значит,
что ее не было".
162. "Конечно, я знаю, что означают слова 'он чувствовал боль'".
Означает ли это, что я могу эту боль представить? И в чем состояла важность
этого представления?
Действительно важно, что для того, чтобы объяснить это предложение,
я могу обратиться к воспоминанию о своей собственной боли или вызывать
в себе боль и т. д.
163. Как мы учимся называть кусок сахара "сахаром"? Как мы учимся
откликаться на просьбу "дай мне кусок сахара"? И как мы усваиваем слова
"пожалуйста, кусок сахара" — т. е. выражение желания?! Как учимся
понимать приказ "Бросай!" и как — выражение намерения "я сейчас брошу"?
Конечно, взрослые могут проделать действие перед ребенком, могут произ-
32

нести слова и сразу же бросить, но теперь ребенок должен имитировать
это. ("Но это будет выражением намерения, только когда у ребенка
действительно есть намерение". — Но тогда в каком случае мы говорим, что оно
действительно имеет место?)
И как ребенок учится выражению "я вот-вот намеревался бросить"? И
как мы узнаем, что он действительно находился в состоянии, которое я
называю "быть готовым бросить"? После того, как мы научили ребенка таким-
то и таким-то языковым играм, он использует в таких-то и таких-то случаях
те слова, которые произносят в этих случаях взрослые, либо он использует
более примитивную форму выражения, которая содержит существенные
связи с тем, чему его научили ранее, взрослые замещают более
примитивные формы выражения обычными.
164. Новое (спонтанное, "специфическое") является языковой игрой.
165. "Но разве не было всех этих явлений — боли, желания, намерения,
памяти и т. д. — еще до всякого языка?" Каково проявление боли? — "Что
такое стол?" — "Ну, например, это\" И это, конечно, объяснение, но чему
оно учит — это только техника использования слова "стол". Но вот вопрос:
какое объяснение соответствует ей в случае "проявления" психической
жизни? Так вот, нет такого объяснения, которое мы могли бы
непосредственно распознать в качестве гомологичного объяснения.
166. Можно спросить, действительно ли, когда я понимаю слово, нечто
этому слову предшествует?! (Этому вопросу подобен следующий: "Когда я
смотрю на знакомый объект, всегда ли происходит узнавание?")
167. Но существует такой феномен, что когда мы слышим слово вне
всякого контекста, — например, — в одно неуловимое мгновение оно
обладает одним смыслом, а в другое — другим; и что если повторить слово
несколько раз подряд оно теряет всякий "смысл" и так далее. И здесь мы
сталкиваемся с чем-то, что нам мнится.
168. Что мы скажем о людях, которые не понимаю слов "Сейчас я вижу
эту фигуру как..., а сейчас как..."? Будут ли они лишены чего-то очень
важного; подобно ли это тому, как если бы они были слепы, либо дальтоники,
либо лишены абсолютного слуха?
169. Легко вообразить людей, которые не могут так или иначе "описать
словами" рисунки, но разве они не будут тем не менее принимать рисунок
то за это, то за то? Или я должен предположить, что в этом случае они не
скажут, что оптическая картина в некотором важном смысле осталась той
же? А именно, когда схематическое представление кубика будет выглядеть
то так, то эдак, будет ли им казаться, что линии изменили свое положение?
170. Подумай о человеке, который не любит смотреть на рисунки или
фотографии, потому что, как он утверждает, без красок человек выглядит
уродливо. Или это может быть некто, кто находит, что люди, дома и т. д.,
33

такие маленькие на рисунках, выглядят жутко или комично. Конечно, такое
отношение было бы весьма странным. ("Не сотвори себе образа".)
Подумай о нашей реакции на хорошую фотографию, лицо на
фотографии. Могут встретиться люди, которые видят в фотографии в лучшем случае
что-то вроде диаграммы, так, как мы рассматриваем карту; по ней мы можем
узнать о пейзаже различные вещи, но мы, к примеру, не можем
наслаждаться пейзажем, глядя на карту, или воскликнуть: "Какой поразительный вид!"
"Слепой к форме" человек должен быть ненормальным в этом смысле.
171. Как отсутствие опыта в слышании слова мешает нам оперировать
словами, или как оно влияет на это?
172. Подумай о людях, которые думают только вслух и воображают
лишь рисуя на бумаге. Или, возможно, лучше сказать: которые рисуют тогда,
когда мы воображаем. Тогда случай, при котором я воображаю моего друга
N не соответствует случаю, когда кто-то другой его рисует; скорее, он
должен нарисовать его и сказать или написать, что это его друг N. — Но
предположим, что у него двое друзей, которые походят друг на друга и носят
одинаковые имена, и я спрашиваю его: "Кого ты имеешь в виду, умного или
глупого?" — На это он не может ответить. Но он может ответить на вопрос:
"Чье это изображение?" — В этом случае ответ является попросту
дальнейшим использованием картины, а не высказыванием о переживании.
173. Сравни идею Джеймса о том, что перед началом предложения
мысль уже завершена, с идеей молниеносной скорости мысли и понятием
намерения сказать то-то и то-то. То, что к началу предложения мысль уже
завершена (а почему не к началу предыдущего?), означает то же, что если
кого-то прервать в начале предложения уже после первого слова, а затем
ты его спросишь: "Что ты тогда хотел сказать?" — он сможет ответить на
вопрос, во всяком случае как правило сможет. Но и здесь Джеймс говорит
нечто, звучащее как психологическое высказывание, но таковым не
являющееся. Ибо, завершена ли мысль уже в начале предложения, должно,
конечно же, доказываться опытом отдельных людей.
174. Однако иногда мы не можем ответить на вопрос, что же мы тогда
хотели сказать. Но в этом случае мы говорим, что мы это забыли.
Позволительно ли будет думать, что в этих случаях человек ответит: "Я просто
сказал эти слова; как я могу знать, что последовало бы за ними?"
175. Кто говорит: "Когда я услышал это слово, оно означало для
меня...", — ссылается на момент времени и на употребление слова — Самым
замечательным здесь, конечно, является отношение к моменту времени.
"Слепой к значениям слов" человек утеряет это отношение.
176. И если кто-то говорит: "Я хотел тогда сказать...", — он относится к
моменту времени и к действию.
34

177. Если я веду речь о существенных отсылках высказывания, то это
потому, что тем самым несущественные специальные выражения нашего языка
уводятся на задний план. Существенными являются отсылки, которые позволяют
нам перевести в других отношениях непривычное выражение в привычное.
178. Предположим, что некто никогда не говорил "я собирался тогда
сделать это" и не может научиться пользоваться этим выражением.
Конечно, ясно, что не думая об этом, человек может думать об очень многом. Он
может владеть обширным языковым пластом, не владея этим. Я имею в
виду, что он помнит свои выражения, включая, возможно, то, что он говорил
себе то-то и то-то. Таким образом он скажет, к примеру: "Я сказал себе: 'я
хочу туда пойти'", и, возможно, также "Я представил себе дом и пошел по
ведущей туда дороге". Что характерно, он выражает свои интенции в форме
мыслей или картин и, следовательно, они всегда смогут заменяться
произнесением предложений или созерцанием картин. "Молниеносная скорость"
мысли у него утеряна. — Но означает ли это, что он часто движется подобно
автомату, ходит таким образом по улице, совершает покупки; но если
остановить его и спросить: "Куда ты идешь?" — уставится ли он на
спрашивающего, подобно лунатику? — Он также не скажет: "Я не знаю". Или его
действия ему, или нам, покажутся лишенными плана? Я не вижу, почему!
Когда я иду к булочнику, возможно, я говорю себе: "Мне нужен хлеб", —
и иду привычным путем. Если кто-то спросит его, куда он идет, я
предположу, что своим ответом он выразит намерение, как и все мы. — Но скажет ли
он также: "Когда я выходил из дома, я намеревался пойти к булочнику, но
сейчас..."? Нет; но должны ли мы сказать, что в этом смысле он
передвигается, подобно лунатику?
179. Но разве это не замечательно, что при всем разнообразии людей,
таких людей мы не встречаем? Или такие люди встречаются среди душевно
ущербных, и просто нет достаточных наблюдений, к каким языковым играм
они способны, а к каким нет?
Платон говорит, что мышление является беседой. Если бы оно
действительно было беседой, то тогда мы смогли бы лишь рассказать о словах
беседы и о внешних обстоятельствах, в которых она велась, но не о смысле,
который эти слова имели для говорящего. Если кто-нибудь скажет себе (или
вслух): "Я надеюсь вскоре увидеть N", — будет бессмысленным
спрашивать: "А какого человека с этим именем ты тогда имел в виду?" Ибо он всего
лишь произнес именно эти слова.
Но почему я не могу предположить, что он все же хочет продолжать
особым образом, так что я могу спросить его: "Имеешь ли ты в виду кого-то,
кто носит это имя, и кого?"
И предположим, что он сможет предположить, сможет объяснить свои
слова — как провести различие между ним и нами? Он может словами вы-
35

разить любую мысль. Так, если он скажет: "Я только что думал о /V", — и мы
спросим его: "Как ты о нем думал?" — он всегда может ответить нам, если
не скажет, что забыл.
181. Если кто-то говорит мне "N написал мне", — я могу спросить его
"какого N ты имеешь в виду?" — и если он собирается ответить мне, то
должен ли он ссылаться на переживание, которое у него имеется в момент
произнесения имени? — А если он теперь просто произносит имя N —
возможно, как введение к утверждению о /V, — не могу ли я с равным правом
спросить его "Кого ты имеешь в виду?", и он ответит схожим образом?
182. Порой и в самом деле произносят лишь имя человека; например,
со вздохом. И тут некто спрашивает: "Кого ты имел в виду?"
А как действовал бы наш "слепой к значениям слов"? Не вздыхал бы
так; или вообще ничего не смог бы сообщить в ответ на такой вопрос; или
отвечал бы "Я имею в виду..." вместо "Я имел в виду..."?
183. Представь себе какого-нибудь твоего знакомого! Ну а теперь скажи,
кто это был! — Иногда вначале возникает образ, а лишь затем имя. Но
означает ли это, что я отгадываю имя по сходству с образом? — И если имя
возникает позднее, должен ли я сказать, что представление моего знакомого
присутствовало тутуже вместе с образом, или оно обрело полноту только вместе с
именем? Но ведь я не выводил имя из сходства с образом; и именно поэтому я
могу сказать, что представление присутствовало уже вместе с образом.
184. "Я должен пойти в банк (Bank) и перевести деньги." — Как ты
понимаешь это предложение? Должен ли этот вопрос означать нечто иное,
помимо: "Как ты истолкуешь это предложение, какого действия от него
ожидаешь и т. д."? Если это предложение высказывается при различных
обстоятельствах: иногда слово "Bank" означает безусловно это, а иногда
нечто совсем другое, — происходит ли в тот момент, когда ты слышишь это
предложение, что-то особенное, что позволяет тебе понять его? Не
перекрываются ли здесь все переживания понимания употреблением, практикой
языковой игры? А это означает только одно: такие переживания нас здесь
совершенно не интересуют.
185. Когда я вижу подъезжающего молочника, я достаю кувшин и иду
вслед за ним. Переживаю ли я некое намерение? Не так, чтобы я знал об
этом. (Столь же маловероятно, как если бы я пытался пойти, чтобы пойти.)
Но стоило бы мне только остановиться и спросить себя "Куда это ты с
кувшином?", — я высказал бы свое намерение.
186. Если же я, например, говорю "Я поднялся, чтобы идти к
молоковозу", — следует ли это назвать описанием переживания моей намеренности?
И почему это уводит в сторону? Потому ли, что здесь переживанию не
дается никакого "выражения"?
36

187. А если я говорю "Я поднялся, чтобы..., но потом раздумал и..." —
где здесь переживание, и когда оно происходит? Было ли переживание
только этим: 'раздумал', 'решил иначе'?
188. Я беру кувшин для молока, делаю пару шагов, затем я замечаю, что
он не совсем чистый, говорю "Нет!" и иду к умывальнику. Затем я описываю
то, что произошло и объявляю о своих намерениях. Разве у меня не было
намерений? Еще бы! Но опять же, разве правильно называть их
переживаниями, если также называют и то, что я сам себе говорю, воображаю и т. д.!
(Также неверно было бы называть намерение "ощущением".)
189. И теперь возникает вопрос, не по той же причине было бы
совершенно неверно говорить о "слепоте к форме" или о "слепоте к значению"
(так, будто мы говорим о "слепоте воли", когда кто-нибудь ведет себя
безвольно)? Ибо слепцом является как раз тот, кто не обладает чувством.
(Например, умственно отсталого нельзя сравнить со слепым.)
190. Когда я нарисовал первое и, это была половина круга; вторым
стала половина линии, подобной букве S; третьим было целое.
191. "Ich zweifle nicht, daß das oft geschieht" ("Я не сомневаюсь, что
это часто происходит".) — Если ты сообщаешь об этом в разговоре,
действительно ли ты полагаешь, что в момент произнесения различаешь
значения двух слов: "daß" и "das"?
192. Можно было бы попытаться так возразить на допущение
вымышленных людей, которые могут думать лишь вслух: предположим, один из
таких людей говорит: "Когда я выходил из дома, я сказал себе 'я должен
зайти к булочнику'", — разве нельзя спросить его: "Ты действительно что-
то имел в виду под этими словами? Ибо ты можешь произносить их как
упражнение в красноречии, или как цитату, или как шутку, или желая ввести
кого-то в заблуждение." — Это верно. Но заключалось ли то, что он делал, в
переживании, которым сопровождались слова? Что говорит за такую
постановку вопроса? Пожалуй, он может ответить: "Под этим предложением я
имел в виду вот что", не опираясь в этом на внешние обстоятельства.
193. Конечно, хочется сказать, что человек, вспоминающий, что он имел
в виду, вспоминает переживания определенной глубины, резонанса. (Если
он не имел этого в виду, у него не было бы такого резонанса.) Но просто ли
это иллюзия (подобная той, когда кто-то верит, что мышление протекает в
голове)? Силясь нарисовать картину происходящего, используют
неуместные понятия. (Ср. у Джеймса).
194. Проделай такой эксперимент: произнеси какое-нибудь
многозначное слово ("sondern") ; если ты переживаешь его как глагол,
постарайтесь удержать это переживание так, чтобы оно длилось какое-нибудь время. —
' sondern — (нем.) I. но, а; И. отделять, сортировать. (Прим. ред.).
37

Если ты произнесешь это слово много раз, оно потеряет для тебя свое
значение; а теперь задай себе вопрос: когда ты используешь его в качестве
глагола в обыденной речи, не теряет ли оно свое значение, подобно тому,
как это случается при многократном повторении. — Ты, конечно, не
сможешь свидетельствовать по памяти об обратном. Мы лишь обнаруживаем,
что априори не может быть иначе.
195. Бессмысленно говорить, что толкование этого "sondern" лишь
позднее проецируется в переживании — в момент произнесения.
Поскольку здесь не существует различия между проецированием и описанием.
196. Можно принять рисунок за реальный кубик; а в том же самом
смысле считать треугольник лежащим или стоящим? — "Когда я подошел
ближе, я увидел, что это был лишь рисунок". Но не так: "Когда я
присмотрелся, я увидел, что это было основанием, а это — вершиной".
197. Мои слова "когда ты начал говорить, я думал, что ты имеешь в
виду..." увязаны с началом его речи и с тем представлением, которое у меня
тогда было. — И конечно же вероятно, что с кем-то ничего подобного не
происходит. Но я предположу, что, закончив, он сможет ответить на вопрос:
"Какого N я имел в виду?" И конечно же вероятно, что он ответил бы на него
иначе, если бы я задал вопрос после самых первых слов моего рассказа.
Разве он не может не понять вопрос: "Знал ли ты с самого начала, о ком я
говорю?" — И если он не понимает таких вопросов, не отнесем ли мы его
попросту к разряду умственно отсталых. Я имею в виду следующее. Не
предположим ли мы попросту, что его мышление в действительности
недостаточно четко, или что он просто не помнит, о чем тогда думал — если он
вообще о чем-то думал? То есть мы примем здесь за норму картину совсем
другую, чем та, которую предлагаю я.
198. Но вот что верно: с умственно отсталыми мы часто ощущаем, что
они говорят более автоматически, чем мы. И если бы кто-то оказался, как
мы это называем, "слепым к значению", мы представляли бы его
производящим менее живое впечатление, чем мы, действующим более "как
автомат". (Также говорят: "Один бог ведает, что творится у него в мозгах", — и
думают о чем-то ущербном, неупорядоченном.)
199. Возможно, что когда людям говорят изолированное слово, одни
мгновенно образуют с этим словом то или иное предложение, а другие не
делают этого; может быть так, что первое есть признак интеллектуальности,
а последнее — тупости.
200. Что можно выдвинуть против выражений "специфическое
психологическое явление" или "нередуцируемый феномен"? Они некорректны;
но откуда они взялись? Хочется сказать: "Если кто-то не знаком со сладким,
горьким, красным, зеленым, звуками и болями, ему нельзя объяснить, что
означают эти слова". С другой стороны, если кто-то не пробовал моченых
38

яблок, ему можно объяснить, что имеется в виду. Ибо красное есть это, а
горькое — это, а боль — это. И если мы так говорим, то теперь должны
действительно продемонстрировать, что означают эти слова, то есть указать
на нечто красное; почувствовать или дать почувствовать другому нечто
горькое; причинить себе или другим боль и т. д. Не думайте, что можно
приватным образом указать на свою боль. Но как в этом случае показать, что
означают слова "представлять", "вспоминать", "намереваться", "верить"?
Однако выражение "специфически психологическое явление"
соответствует приватному остенсивному определению.
201. Является ли (в конце концов) иллюзией моя вера в то, что слова
других имели для меня этот смысл? Конечно же, нет! Также как не является
иллюзией вера в то, что перед тем, как проснуться я что-то видел во сне.
202. Когда я предложил пример человека "слепого к значению", я
сделал это потому, что переживание значения кажется не важным при
использовании языка. И следовательно, потому, что слепой к значению как будто
бы не многого лишен. Но это противоречит тому, что иногда мы говорим:
некое слово при сообщении значило для нас одно, пока мы не увидели, что
оно значило нечто иное. Однако, во-первых, мы при этом не чувствуем, что
переживание значения присутствовало, когда мы слышали слово.
Во-вторых, здесь можно говорить, скорее, о переживании смысла предложения,
нежели о значении слова.
203. Картина, которая, возможно, связывается с произнесением
предложения "Банк расположен далеко", является иллюстрацией предложения,
а не его слов.
204. Если некто настаивает на том, что, когда он слышит и понимает
приказ, сообщение и т. д., он в большинстве случаев вовсе ничего не
испытывает, по крайней мере ничего, что определяет для него смысл слова — не
может ли такой человек все же сказать в какой-то форме, что он воспринял
первые слова предложения так, а позже изменил к ним отношение? — Но
для чего бы ему так говорить? Возможно, для того, чтобы объяснить свою
своеобразную реакцию. Например, он слышал, что N умер, и думал, что
имеют в виду его друга N; затем он осознал, что это не так. Сначала он
выглядел огорченным, затем — испытавшим облегчение. — Легко видеть, в
каком смысле может быть интересно такое объяснение.
205. Что я этим хочу сказать — то, что слепой к значению человек не
склонен так реагировать? Или что он просто не утверждает, что тогда
ощутил смысл — и таким образом, что он не использует определенную картину?
206. Тогда является ли слепым к значению человек, который не
говорит: "Весь ход мыслей мгновенно представился мне"? Но значит ли это, что
он не может сказать: "Теперь я уловил!"
39

207. "Там не было ни деревьев, ни кустов" — как функционирует такое
предложение? Ну, "дерево" соответствует вещи, которая выглядит так.
Конечно, дерево выглядит так; но так ли легко понять, что слово является
представителем вещи? Если бы я разбивал сад, я бы считал колышек в этом
месте представителем дерева. Там, где сейчас вбит колышек, позже будет
стоять дерево. — И все же, можно сказать, что слово "дерево" в
предложении является представителем картинки дерева (и конечно, даже дерево
можно использовать таким образом). Ибо в языке картинок можно заменить
слово "дерево" картинкой. И слово дерево будет связано с картинкой
посредством остенсивного определения. Тогда в этом случае именно остен-
сивное определение определяет, "представителем чего" оказывается
слово. А теперь примените это, например, к слову "боль". — Но разве значок
"/\К" на карте не является представителем дома? Конечно, только в той
степени, в какой и дом может служить знаком1. Но конечно, знак не является
представителем дома, вместо которого он выступает. —- "Ладно, он
соответствует дому". — Итак, когда я хожу с картой в руках и подхожу к этому
дому, я указываю на место на карте и говорю: "Вот этот дом". "Знак
является представителем дома" будет означать: "Поскольку я не могу поместить
сам дом на карту, я вместо него наношу этот знак". И все же, что делать
самому дому на карте? Представительство является чем-то временным, но
если знак соответствует дому, то ничего временного тут нет; ибо мы не
собираемся заменять его домом, когда подходим к дому. И поскольку знак
никогда не будет замещен своим носителем, можно спросить, как заменить
дом чернильной точкой?
Нет: колышек является заменителем дерева; картина может замещать
человека, когда его хотели бы видеть, но вынуждены довольствоваться
картиной; но знак на карте не является заместителем объекта, который
обозначает.
208. Когда я пишу, чувствую ли я что-то в кисти или в запястье? Не
обязательно. И все же, чувствовал бы я что-то другое, если бы моя рука была
под анестезией? Да. Является ли это теперь доказательством того, что я все
же что-то чувствую, когда обычным образом двигаю рукой? Нет. Думаю, что
нет.
209. "Я тебе полностью доверяю". Если произносящий это делает
паузу после слова "тебе", возможно, я могу продолжать; ситуация
подсказывает, что он хочет сказать. Но если, к моему удивлению, он продолжает: "дарю
золотые часы", и я говорю: "я ожидал чего-то другого", — значит ли это,
"Ich schenke dir mein volles Vertrauen" — дословно: "Я дарю тебе свое
полное доверие". (Прим. ред.).
40

что, когда он произносил первые слова, я испытывал нечто, что может быть
названо тем взглядом на вещи?? Думаю, что этого сказать нельзя.
210. Или представь такой разговор. Он: "Я дарю тебе —." Я: "Я знаю.
Но в таком случае ты мне не доверяешь". — Я прервал его, поскольку знал,
что он собирается сказать. Но разве я обязательно дополняю мысленно его
слова? (Дополняю ли я набросок в представлении?).
211. "Я обнаружил, что иду..."
говорю..." и т. д.
Такое описание не всегда применимо, когда я говорю что-либо,
направляюсь куда-либо и т. п.
212. Интроспекция никогда не приведет к дефиниции. Она может
только привести к психологическому высказыванию о том, кто занимается
интроспекцией. Если кто-нибудь, к примеру, скажет: "Я думаю, что когда я
слышу слово, которое понимаю, я всегда чувствую нечто, что не чувствовал
бы, если бы понимания не было", — то это будет высказыванием о его
своеобразных ощущениях. Кто-либо другой, возможно, чувствует
совершенно иное; и если оба правильно используют слово "понимать", то суть
понимания коренится в таком использовании, а не в том, что ни могут
сказать о том, что чувствуют.
213. Что мы можем сказать о том, кто не способен уяснить понятие
"Бог", и вообще не видит, как разумный человек может всерьез
использовать это слово? Должны ли мы сказать, что он страдает определенной
формой слепоты?
214. Некто внезапно понимает, внезапно повторяет слово, сказанное
другим. Он говорит мне: "Сейчас семь часов"; поначалу я не реагирую;
вдруг я восклицаю: "Семь часов! Значит я уже опоздал..." Сказанное им
только что проникло в мое сознание. Но что же произошло, когда я
повторил слова "семь часов"? На это я не могу сказать ничего, что представляло
бы интерес. Могу только повторить, что только что уловил сказанное им, и
далее в том же духе; а это нас нисколько не продвигает. Конечно, разговор
(идея) о "специфическом процессе" основан на этом "Могу только
повторить". (Рассеянный человек, который на приказ "направо!" поворачивает
налево...)
215. Происходит ли что-либо, когда я понимаю слово, намереваюсь
сделать что-либо? — Разве ничего не происходит? — Не в этом дело; но
скорее вот в чем: почему то, что происходит в тебе, должно меня
интересовать? (Он может испытывать душевное горение или холод, краснеть или
бледнеть: что мне до этого?)
216. Умственно отсталый, конечно, не скажет: "Когда ты начал говорить,
я думал, что ты имеешь в виду..." — Теперь следует спросить, происходит
ли это потому, что он всегда сразу же понимает правильно? Или потому, что
41

он никогда не исправляется? Или в нем все протекает, как и во мне, а он
просто не может этого выразить?
217. "Когда ты начал говорить, я думал, что ты собираешься... Именно
поэтому я сделал движение..." Так объясняют свои действия посредством
мыслей, которые в тот момент возникли. Придумываю ли я такое
объяснение только впоследствии? Не сделал ли я в действительности это движение
по причине того, что подумал...? — Что это за вопрос? Конечно, здесь "по
причине" не имеет отношения к причинности.
218. "Хочу тебе объяснить, почему я встал; это произошло потому, что я
подумал, что ты имеешь в виду..." — Да, теперь я понимаю! — Но в чем
важность такого понимания? Ну, например: если бы объяснение было иным,
я бы реагировал другими словами или действиями. В этом отношении его
мысль подобна действию или процессу, протекающему в его теле. Отчет о
его мыслях, как о таких процессах. — Чем интересны слова "сначала я
думал, что ты имеешь в виду..."? Зачастую ничем. Можно сказать, что они
приоткрывают мир его мыслей. Но зачем нужно это? Не может ли такая
исповедь быть пустой болтовней или попросту фантазией?
219. Можно (конечно) назвать сообщение о такой точке зрения
сообщением о стремлении, (Джеймс). Но здесь в переживании стремления не
следует видеть картину не вполне завершенного стремления! Как если бы
переживания давали цветную картинку, и определенные цвета были бы
видны в полную силу, а другие — лишь намечены, то есть обозначены куда
менее интенсивно.
Слабый цвет сам по себе не есть указание на более сильный.
220. Событие оставляет в памяти след: иногда мы думаем, что события
оставляют след, впечатления, последствия в нервной системе. Как будто
хотим сказать, что даже у нервов есть память. Но тогда вспомнивший
событие должен был бы извлечь его из этого впечатления, этого следа. Что бы
событие ни оставляло в организме, оно не является воспоминанием.
Сравним организм с катушкой диктофона; впечатление, след есть
изменение, которое голос оставил на катушке. Можно ли сказать, что диктофон
(или катушка) снова вспоминает сказанное, когда воспроизводит
записанное?
221. Чувство зависимости. Как можно чувствовать зависимость? Как
можно чувствовать, что "это от меня не зависит"? Что это вообще за
странное выражение чувства!
Но если, к примеру, некто каждое утро испытывает затруднения при
совершении определенных движений, подобных подниманию руки, и должен
ожидать, пока паралич пройдет, и если иногда это происходит в течение
долгого времени, а иногда — быстро, и если трудно предугадать, когда это
случится, или принять меры по убыстрению этого процесса — не даст ли
42

именно это сознание зависимости? Не лежит ли в основе такого типа
сознания неудача или явное представление о неудаче?
Это сознание того, что "так не должно быть!" Когда я встаю со стула, я
же не говорю обычно: "Итак, я могу подняться". Возможно, я скажу так
после какой-нибудь болезни. Но если для кого-то такой способ обращения к
себе стал привычным, или если некто впоследствии говорит себе: "На этот
раз получилось", — о таком человеке можно сказать, что у него особое
отношение к жизни.
222. Почему мы говорим "он знает, что имеет в виду"? Как мы узнаем,
что он это знает?
Если он знает это, но я не знаю, что он имеет в виду, то что бы
произошло, если бы я это знал? А если я знаю, а не знает он? Как должен вести себя
человек, который говорит: "Я знаю, что испытывает другой"? Но должны ли
мы включать такой случай, если хотим быть последовательными? Не ясно,
что любое внешнее проявление должно описываться словами "А чувствует
боль в теле ß".
Иными словами, на самом деле мы говорим: "Разве это не
последовательное приложение такого выражения?" Но я могу и не считать его
последовательным.
223. Обрати особое внимание на выражение из рассказа о сне: "И я
знал, что..." Можно подумать: "Поистине замечательно, что кому-то может
присниться, что он знал". Также говорят: "Во сне я знал, что...".
224. Не все, что я делаю, я делаю с определенным намерением. (Я
свищу, прогуливаясь, и т. д., и т. п.) И если бы я теперь встал и вышел из дома,
а затем вернулся, и на вопрос "Зачем ты сделал это?" ответил бы: "Просто
так" или "Ничего не имея в виду", —- это сочли бы странным, и человек,
который часто проделывал подобное безо всякого намерения, очень сильно
отличался бы от нормы. Сочли бы мы его, так сказать, "придурковатым"?
225. Вообразим человека, которого охарактеризуем следующим
образом: он никогда не может вспомнить намерения, а помнит лишь выражение
намерения.
То, что мы обычно проделываем "с определенным намерением" кто-
либо иной может проделывать просто так, но это все же должно
проявляться. И возможно, в этом случае мы скажем, что он действовал с
бессознательным намерением. Например, он неожиданно взбирается на стул, а
затем вновь опускается. На вопрос "почему?" он не может дать ответа; но
затем он говорит, что со стула рассмотрел то-то и то-то, и что он, по-видимому,
взобрался на стул дабы нечто разглядеть.
Разве "слепой к значению" человек не ведет себя подобным образом?
226. "Сказав 'он осел', я говорил о...". Что за связь у этих звуков с этим
человеком? — Если меня спросят: "Кого вы имеете в виду?" — я укажу имя,
43

опишу человека, покажу его фотографию и т. д. Есть ли здесь еще более
глубокая связь? Возможно, связь, которая существовала именно в момент
произнесения слов? В течение всего времени произнесения предложения
или только, когда я говорил "он"? Нет ответа!
227. Я бы сказал, что ощущения, испытываемые во время произнесения
этих слов, естественно подводят к такому объяснению.
228. Но все же происходит следующее. Иногда я говорю "он осел",
возможно, это случается в ходе беседы; и если меня спрашивают: "Если бы мы
говорили не о N, а о Af, испытывал бы ты нечто отличное, произнося эти
слова?" — я вынужден был бы сказать, что не обязательно. С другой стороны,
иногда мне кажется, что произнося эти слова, я испытываю ощущения,
которые недвусмысленно связаны с ним.
Такие ощущения кажутся тесно связанными с ним.
229. "Конечно, я думал о нем: я видел его перед собой!" — но я не
отличал его на картине, которую видел.
230. Неожиданно я говорю: "Он осел". А: "Кого ты имеешь в виду?" Я:
"Л/". А: "Ты думал о нем, когда произносил предложение или только когда
давал объяснение?" — Здесь я могу ответить, что мои слова завершили
довольно долгий ход мыслей. Я долгое время думал об N. И можно ли теперь
сказать, что слова сами по себе были связаны с ним не каким-либо
специальным ощущением, а ходом мысли в целом? Так, за этими словами мог
подразумеваться кто-то другой, а кто был их референтом — это вопрос,
относящийся к тому, что этим словам предшествовало.
Однако, если я хочу сказать, что говорил о нем, имел его в виду, думал о
нем, то обязан ли я помнить ощущения, которые безусловно связаны с ним.
Не будет ли всегда поражать, что ничего не происходит, когда я произношу
слова, которые только указывают на него? Итак, я представляю себе, что
всегда сознаю двусмысленность своих образом. Однако, в то же время — я
это предполагаю — я все же говорю: "Я имел в виду...". Но разве это
предположение не противоречиво? Нет, ибо так в действительности обстоят
дела. Я говорю: "Я имел в виду...": так я себя веду.
231. Я говорил со своими соседями об их докторе; во время разговора
мне представился образ этого человека, — но я никогда не видел его, лишь
знал его имя и, возможно, представил образ, отталкиваясь от его имени. Как
этот образ характеризует то, что я говорил о нем? И все же именно так он
неожиданно пришел ко мне в голову, до того как я вспомнил, что вовсе не
знаю, как выглядит этот человек. И этот образ представляет его мне
нисколько не больше, нежели его имя.
232. Если проникновение в наше сознание смысла сравнить со сном, то
тогда наша речь обычно протекает без снов.
Тогда "слепой к значению" человек всегда говорит наяву.
44

233. И действительно, можно спросить, что его сны значат для меня?
Зачем мне интересоваться тем, что он видит во сне, и тем, видит ли он сны,
когда говорит мне или слушает меня? — Естественно, это не означает, что
его сны никогда не возбуждают во мне интерес. Но почему они должны
быть наиболее важной вещью лингвистически?
234. Здесь использование слова "сон" полезно только в той мере, в
какой мы видим, что оно продолжает скрывать в себе ошибку.
235. "Я все время думал, что ты говоришь о..." — Только как это
происходило? — Конечно, не иначе чем в случае, когда он действительно говорил
о том человеке. Мое позднее осознание того, что я понимал его, неверно,
ничего не меняет в том, что происходило, когда я понимал слова.
Тогда, если предложение "В тот момент я думал, что ты имеешь в
виду..." является описанием "сна", то это означает, что я всегда "сплю", когда
понимаю предложение.
236. Мы также говорим: "Я полагал, что ты говоришь о...", — и это еще
меньше походит на описание переживания.
237. "Я думал, что ты говоришь о... и удивлялся тому, что ты говоришь... о
нем". — Это удивление имеет место и здесь: у нас опять есть чувство, что про-
говаривание этой мысли должно дополнять рудиментарное переживание.
238. Конечно, это так! Ибо иногда, когда я говорю "Я думаю...", я могу
дать отчет о том, что действительно сказал себе тогда эти слова — молча
или вслух; или что я использовал не эти, а другие слова, суть которых я
передал словами, которые были произнесены. Конечно, иногда так и
происходит*. В противоположность этому, однако, бывают случаи, когда мое
высказывание ничего не передает. Ибо "передача" является таковой лишь
при наличии правил проецирования.
239. Тот, кто не может сказать, что "sondern" может быть глаголом или
союзом, или не в состоянии образовать предложения, в котором это слово
было бы тем или иным, — такой человек не в состоянии выполнить школьных
упражнений. Но что школьнику не рекомендуется делать, так это изымать
это слово из любого контекста или рассказывать о том, как он это сделал.
240. Я бы сказал, что разговор, применение и дальнейшая
интерпретация слов совершаются в потоке и только в нем слова имеют смысл. "Он
ушел". — "Почему?" Что ты имел в виду, произнося слово "Почему?" 0 чем
ты думал?
241. "Я думал, ты имеешь в виду его". — Ну, это значит не то же самое,
что "Я думаю, ты имел в виду его". Не путай при сравнении различные
использования прошедшего времени!
242. Мы играем в такую игру: перед нами рисунки, мы произносим
слова и должны указать на рисунок, соответствующий слову. Некоторые из
слов являются двусмысленными. При произнесении слова... мне приходит в
45

голову лишь одно значение, и я указываю на рисунок, а позже другое
значение, и я показывают на другой рисунок. Сможет ли слепой к значению
человек сделать то же самое? Конечно. — Но как быть с этим?
Произнесено слово, одно из его значений приходит мне в голову. Я не говорю его, но
ищу рисунок. Прежде чем я нахожу его, я вспоминаю второе значение
слова; я говорю: "Мне только что пришло на ум второе значение слова". А
затем объясняю: "Сначала я подумал об этом значении, а затем о втором".
Может ли это проделать слепой к значению? — Может ли он сказать, что
знает смысл слова, но не говорит? — Или может ли он сказать, что значение
только что пришло, но не говорит? Меня поражает, что он может сказать и
то, и другое. Но в таком случае также: "Когда вы сказали слово, мне пришло
в голову это его значение". И почему бы не: "Когда я сказал это слово, я
поначалу употребил его в этом значении."?
243. Как будто слово, которое я понимаю, имеет определенный легкий
аромат, соответствующий моему пониманию этого слова. Как будто два
знакомых мне слова различаются для меня не только звучанием или
внешностью, но также и атмосферой, даже если я в связи с ними ничего не
воображаю. — Вспомните только, как имена знаменитых поэтов и композиторов
как бы вбирают в себя своеобразный смысл. Так что можно сказать, что
имена "Бетховен" и "Моцарт" не просто звучат по-разному; нет, они
сопровождают различные характеры. Но если вам захочется описать этот
характер более точно, — укажешь ли ты на их портреты, или на их музыку?
И снова слепой к значению: он не будет чувствовать, что эти имена
различаются неизъяснимым Нечто. А что он при этом утеряет? — И все же,
когда он услышит имя, ему на ум может прийти сначала один носитель, а
затем другой.
244. Я сказал, что слова "Теперь я могу это сделать!" не выражают
опыт. Не более чем слова: "Теперь я намерен поднять руку." — Но почему
они не выражают какие-либо ощущения, чувства? — Хорошо, как они
используются? Оба, к примеру, предваряют действия. Тот факт, что
предложение относится к моменту времени, в который, однако, во внешнем мире не
происходит ничего, что имеет отношение к тому, что предложение означает,
о чем оно говорит, — не указывает нам на то, что предложение говорит о
переживаниях.
245. Подумаем о детях, которые поднимают руки в классе, когда знают
ответ на вопрос. Должен ли кто-либо из них, для того, чтобы поднятие руки
имело смысл, молча проговорить себе ответ. Что должно произойти в нем для
этого? — Ничего. Но важно то, что ученик обычно дает ответ, когда
поднимает руку; и в этом — критерий того, что он понимает, зачем поднял руку.
246. "Слова 'роза является красной' — бессмысленны, если слово
'является' понимается в значении 'является такой же'". Возникает мысль, что,
46

стараясь произнести слова "роза является красной" которые имеют
указанные значения, мы не сможем удержаться, чтобы не думать таким же
образом. (И также, что нельзя мыслить противоречие, поскольку мысль, так
сказать, коллапсирует.)
Можно было бы сказать: "Ты не можешь иметь в виду эти значения слов
и продолжать осмысленно рассматривать целое".
247. Можно ли сказать, что слепой к значению человек проявит себя
следующим образом. Такому человеку можно безуспешно говорить: "Ты
должен слышать это слово как..., тогда ты будешь употреблять предложение
правильно". Таким образом мы даем указание относительно того, как играть
музыкальную пьесу. "Сыграй это, как будто пьеса является ответом на
вопрос", — и возможно, мы сопровождаем слова жестом.
Но как этот жест переводит музыку? Если человек понимает меня, он
сыграет пьесу в более близком мне духе.
Но разве ты не можешь дать подобные указания, лишь с помощью слов
"громче", "мягче", "быстрее", "медленнее"? Нет; я не смог бы. Ибо даже
если он теперь действительно сыграет эту ноту громче, а ту — мягче, я
даже не пойму этого. Сходным образом я могу сказать человеку: "Сделай
лукавое лицо", — и увижу, выполнил ли он мою просьбу, не описывая
геометрические изменения его лица ни до, ни после этого.
248. Когда спрашивают: "Аналогично ли переживание значения
переживаниям, связанным с картиной представления?", то имеют в виду
следующее: не связано ли различие просто с различием содержания? В чем же
заключается содержание при переживании представления? "В этом", -— но
здесь я должен указать на картину или описание. — "В обоих случаях мы
встречаемся с переживанием" (хотелось бы сказать) — "Только эти
переживания различны. Различие содержаний представлено сознанию —
находится перед ним". И конечно же, это весьма неверная картина. Ибо она
является иллюстрацией оборота речи и ничего не объясняет. Можно также
попробовать объяснить химический символизм формул, рисуя картинки, на
которых элементы были бы представлены людьми, протягивающими друг
другу руки. (Иллюстрации алхимиков.)
249. Если кто-то говорит, что у него возник образ светящегося золотого
шара, мы поймем это; но не поймем, если он скажет, что шар является
полым. Но во сне человек может видеть шар и знать, что он полый.
250. Указание: "Wie aus weiter Ferne" ["Как будто издалека"]* у
Шумана. Должен ли каждый понимать такое указание? К примеру, каждый, кто
понимает указание "не слишком быстро"? Не будет ли отсутствие такой
способности аналогично отсутствию способностей у слепого к значению?
* Шуман. "Марш давидсбюндлеров", (Прим. перев.).
47

251. Можно ли долгое время удерживать представление значения,
подобно тому как мы удерживаем картину представления? Так, чтобы
мгновенно поразившее меня значение слова неподвижно удерживалось у меня
перед глазами?
252. "План в целом пришел мне в голову в одну секунду и удерживался
в таком виде на протяжении одной минуты". Здесь мы склонны думать, что
то, что удерживалось, не может совпадать с тем, что мгновенно пришло в
голову. (Как нельзя растянуть дифтонг.)
253. Ибо если случается, что я говорю: "Наконец, я понял это!"
(подобно инсайту) — я, конечно, не могу сказать, что удерживаю это.
254. "Да, я знаю это слово. Оно вертится у меня на языке". — Здесь
мысль направляется на нечто подобное провалу, о котором говорит Джеймс
и который может быть заполнен только этим словом и т. д. — Как будто кто-то
уже ощущает слово, хотя его еще нет. — Мы ощущаем растущее слово. — И
я, конечно, могу сказать, что я ощущал растущее значение либо растущее
объяснение значения. — Только странно, что мы не хотим сказать, будто
что-то уже есть, что-то вырастающее в это объяснение. Ибо когда ты
"поднимаешь руку", ты говоришь, что уже знаешь значение. — Очень хорошо, но
ты также можешь сказать: "Теперь я могу ответить", — и ты не знаешь,
перерастает ли такая способность в то, что ты говоришь. А что если теперь
сказать: "Высказывание есть плод такой способности, если оно вырастает
из этой способности"?
255. Когда я собирался сказать нечто, мог это сказать, я этого еще не
сказал.
256. Конечно, что-то ложно в объяснении, согласно которому значение
или его объяснение вырастают из некоторого зародыша. Фактически, мы не
наблюдаем такого роста; или во всяком случае наблюдаем весьма редко. И
такое объяснение проистекает от тенденции не просто описывать, а объяснять.
257: Простое объяснение дать затруднительно, ибо думают, что для
понимания фактов необходимо большое их число. Как будто мы видим экран с
разбросанными цветными мазками и говорим, что в таком виде их
расположение непонятно; они станут осмысленными только когда образуют
завершенную форму. — Тогда я скажу: "Вот целое". (Когда вы завершаете
картину, вы фальсифицируете ее.)
258. Конечно, значение пришло мне в голову тогда1. Не тогда, когда я
сказал о нем, и не через некоторое время.
Так мы говорим. Именно так мы употребляем слова "значение пришло
мне в голову" ("В так называемом двадцатом столетии").
259. "Очевидно, что значение это не то, что можно переживать*." —
Почему нет? — Значение не является ощущением органов чувств. Но что такое
ощущение органов чувств? Нечто похожее на запах, вкус, боль, шум и т. д.
48

Но чем схожи все эти вещи? Что у них общего? На этот вопрос, конечно,
нельзя ответить, погружаясь в эти ощущения. Но можно спросить: "В каких
обстоятельствах мы скажем, что нечто принадлежит к разряду ощущений
органов чувств?" — Например, мы говорим о животных, о том, что у них есть
органы, которыми они ощущают то-то и то-то, и такие органы чувств не
обязаны быть похожими на наши.
260. Можно ли вообразить вид чувственного восприятия, посредством
которого мы схватывали бы форму твердого тела, форму в целом, а не только
то, что можно увидеть с какой-то точки зрения? Такой человек смог бы, к
примеру, сделать модель тела из глины, не обходя его и не прикасаясь к нему.
261. Не из-за того ли имеет место многообразие возможных
объяснений значения, что значение переживается не "в том же смысле", как
переживается зрительный образ?
262. Что делает мое представление о нем представлением именно о
нем? — Что делает его портрет его портретом? Интенция художника? И
означает ли это: его душевное состояние? — А что превращает фотографию в
его фотографию? Намерение фотографа? Вообразите, что художник имел
намерение нарисовать по памяти Н., однако, под воздействием
бессознательных импульсов рисует отличный портрет М. — Назовем ли мы такую
картину плохим портретом Н.? И представь себе людей, обученных
копированию, которые "механически" рисуют сидящих перед ними людей.
(Человеческие считывающие картины).
И снова — что делает мое представление о нем представлением о нем? —
Ничто из того, что относится к портрету, не относится к представлению.
Вопрос ведет к ошибке.
263. Кому вдруг пришло в голову значение, и кто не забыл его, тот
сможет теперь использовать это слово таким образом.
Кому пришло в голову значение, тот знает его, и это событие было
началом познания. Здесь нет аналогии с переживанием образа представления.
264. Благодаря чему, указывая на определенную фигуру, я говорю себе,
что буду называть это так-то и так-то (V)? Я также могу вслух или про
себя произнести остенсивное определение "'х' обозначает это". Но я сам
тоже должен это понимать! Я должен знать, как, согласно какой технике, я
думаю об использовании знака V. — Если меня спросят, скажем: "Ты
знаешь как намерен употребить слово?" — я отвечу: да.
265. Что можно сказать о религиозном учении, согласно которому душа
после распада тела продолжает существовать? Понимаю ли я чему учит
такая теория? Конечно, понимаю — здесь я могу многое вообразить. (На эту
тему также нарисовано много картин. Но почему такие картины обязаны
быть лишь слабыми репродукциями высказанной мысли? Почему бы им не
играть ту же роль, что и речь? И все дело в такой функции.)
49

266. Но ты же не прагматист? Нет. Ибо я не говорю, что предложение
истинно, потому что оно полезно.
Полезность, то есть использование, наделяет предложение его особым
смыслом, языковая игра наделяет предложение особым смыслом.
И в той мере, в какой заданное правило оказывается полезным,
математические предложения подобны правилам, а полезность отражается в
математических истинах.
267. Состояние души на лице. Для того чтобы вспомнить, что такое
впечатление оказывают лишь формы и цвета, следует вспомнить, что лицо с
таким душевным состоянием можно нарисовать. Не следует считать, что
дело просто в глазах — зрачках, веках, ресницах и т. д. — человека, во
взгляде которого мы теряем себя, в которого мы вглядываемся с
удивлением и восторгом. И все-таки, именно так на нас воздействуют человеческие
глаза. "По которым видно...".
268. Верю ли я в существование души у другого, когда смотрю ему в
глаза с восторгом и наслаждением?
269. Предложение "если р, то q", как, например, "если он придет, он
что-нибудь принесет", не тождественно предложению "р з q". Ибо
предложение "если р, то q" дано в сослагательном наклонении, а "р z> q" так
выражено быть не может. — Если кто-то отвечает на предложение "если он
придет..." словами "это неверно", то это не будет означать "он придет и
ничего не принесет", но, скорее: "Он может прийти и ничего не принести".
Из "р z> q" не вытекает "если р, то q"; ибо я запросто могу утверждать
первое (я знаю, что "~ ρ · ~ q") и отрицать второе предложение.
270. Должен ли я сказать, что предложение "если..., то..." является
либо истинным, либо ложным, либо неопределенным? (То есть, что не
выполняется закон исключенного третьего?)
271. Другим ответом на вопрос "Если он придет, то что-нибудь
принесет" является: "Не обязательно". — Также: "Это ниоткуда не следует". —
Можно также сказать: "Не вижу никакой связи". — Рассел говорил, что
когда мы произносим "если..., то..." мы обычно имеем в виду не
материальную, а формальную импликацию; однако, и это неверно. "Если..., то..."
не может быть представлено в выражениях расселовой логики.
272. Однако, можно сказать, что предложение "Если..., то..." является
либо истинным, либо ложным, либо неопределенным. — Но в каком случае
мы так говорим? Я думаю, что в качестве введения к дальнейшему
разъяснению. Мы вводим подобное тройное членение. Я делю поле возможностей
на три части.
Сейчас можно сказать, что предложение делит его на две части. Но
почему? Потому что это есть часть определения предложения. Но почему бы
не назвать предложением то, что вводит тройное деление?
50

273. Рассмотрим двойное деление. Я говорю: "Либо он придет, либо
нет. Если он придет, то..., если он не придет, то...". Могу ли я не применять
такое рассмотрение к предложению "Если... придет в контакт с...,
произойдет взрыв"? Если кто-то утверждает это, — могу ли я не ответить: "Ты или
прав, или неправ; если будет так, как ты говоришь, то...; если нет, то..."?
274. В законе исключенного третьего не говорится, что можно
предположить по форме: "Существуют только две возможности, — да и нет, и не
существует третьей". Скорее, там говорится, что "да" и "нет" делят все
возможности на две части. — А это, конечно, не необходимо. ("Перестал ли ты
бить свою жену?")
275. "Желание есть отношение духа, души к предмету". "Желание есть
состояние души, которое направлено на предмет". Чтобы сделать это более
понятным, мы, возможно, думаем о томлении, о предмете томления, о
предмете томления перед нашими глазами, и о том, как жадно мы глядим на
него. Если его нет перед нами, возможно, что его замещает портрет, а если нет
и портрета, мы представляем себе образ. И желание, таким образом, есть
отношение души к представлению. Но в действительности мы всегда думаем
об отношении тела к предмету. Отношение души к представлению можно
представить на рисунке: душа человека, склоняющаяся с жестами,
выражающими тоску, к изображению (действительному образу) предмета.
276. И конечно, таким же образом можно нарисовать человека, облик
которого, его манера держаться никак не выражают желания, но душа
которого испытывает томление.
277. "Предложение 'Только бы он пришел' может быть окрашено нашим
ожиданием". — Чем оно было отягощено тогда? Как будто наш дух
прикрепил к нему некий груз. Мне действительно хотелось бы так сказать. И разве
не имеет значения, что я все это хочу сказать?
278. Имеет ли значение, что я так хочу выразиться? Разве это не важно?
Разве не важно, что для меня надежда живет в груди1. Разве такая картина
не является важной составной частью человеческого поведения? Почему
человек считает, что мысль приходит ему в голову? Или, более точно, он так
не считает, он так живет. Ибо он хватается за голову, закрывает глаза,
чтобы побыть наедине со своими мыслями. Он откидывает голову и делает
рукой знак, чтобы никто не мешал процессу, идущему у него в голове. — Разве
это не важные виды поведения?
279. И если нам может быть навязана картина мыслей, находящихся в
голове, чем хуже представление о мыслях, находящихся в душе?
280. Что может быть лучшей картиной веры, нежели человек, который с
выражением веры говорит: "Я верю..."?
281. Человек есть лучшая картина человеческой души.
51

282. Конечно, важно, что человек, который хочет яблоко, может с
легкостью быть изображен на картинке, выражающей желание, без того, чтобы
вкладывать в его уста слова, выражающие желания. Однако, нельзя
изобразить убежденность в том, что дела обстоят именно так.
Важно постольку, поскольку демонстрирует различие, существенное
различие между психологическими явлениями; и тот способ, которым
может быть описано такое различие.
283. Почему я сказал "существенное различие"? Является ли это
различие подобным различию между углеродом, гравитацией, скоростью света и
ультрафиолетовыми лучами? Все это — "предметы", изучаемые
естественными науками.
284. Предположим, что мы говорим о явлениях, связанных с
человеческой речью. Мы можем интересоваться скоростью речи, изменениями в
интонации, жестами, длиной или краткостью предложений и т. д. и т. п. — И
если говорят о человеческих существах, как о характеризуемых душевной
жизнью, — думающих, испытывающих страх, верящих, сомневающихся,
имеющих образы, грустящих, веселящихся и т. д., — аналогичны ли они то
быстрым, то медленным движениям, движениям к цели, бесцельным
движениям, непрерывным движениям, прерывистым?
285. Подумай о том, что можно назвать характером линии или о том, что
можно назвать описанием характера линии. Как много можно спросить,
если интересоваться характером линии.
286. Представь, что мы рассматриваем движение точки, скажем, черной
точки по белой поверхности листа. Из характера движений можно сделать
различные важные мыслимые выводы. Какое разнообразие различных
вещей мы можем наблюдать! — Движется точка равномерно или
неравномерно; меняется ли ее скорость периодически; меняется ли скорость
непрерывно или прерывистым образом; описывает ли точка замкнутую линию;
насколько она близка к окружности; движется ли точка по волнообразной
линии, какова ее амплитуда и длина волны; и множество других вещей. И
нас может интересовать любая из этих вещей. Мы, к примеру, обращаем
внимание только на число поворотов, совершаемых в определенное время.
А это означает, что если нас интересует не просто одна характеристика, но
многие, каждая из них дает нам особую информацию, совершенно отличную
от другой. И то же обстоит с поведением человека, с различными
наблюдаемыми нами характеристиками.
287. Имеет ли психология дело с поведением (скажем), а не с
состояниями души? Когда проделывают психологические эксперименты, — что
описывают? — То, что говорит испытуемый, то, что происходило с ним в
прошлом, то, как он реагирует на это. — А разве не то, что он думает, то, что
он видит, чувствует, считает, переживает? — Кто описывает картину, опи-
52

сывает ли расположение мазков на холсте, а не то, что видит
разглядывающий картину?
Что вы скажете на следующее. Наблюдатель в эксперименте иногда
говорит: "Испытуемый сказал 'Я чувствую../, и у меня возникло ощущение, что
это верно." — Или он говорит: "Субъект выглядит утомленным". Разве это
высказывание о его поведении? Возможно, что кто-то ответит: "Конечно, а
чем же это еще может быть?" — Можно также услышать: "Субъект сказал: 'Я
устал'", — но ценность этих слов будет зависеть от того, насколько они
уместны, не были ли они сказаны вслед за кем-то, не были ли они переводом с
французского и т. д.
К примеру, я рассказываю: "Он казался удрученным." Меня
спрашивают: "Что произвело на тебя такое впечатление?" Я говорю: "Не знаю." —
Можно ли теперь сказать, что я описал его поведение? Если я говорю: "Его
лицо стало грустным", — будет ли кто-нибудь отрицать, что я описал его
лицо? Даже если я не смогу сказать, какие пространственные изменения в
его лице произвели такое впечатление?
Можно ответить следующее. "Если бы ты присмотрелся, то смог бы
описать характеристические изменения цвета и положения." Но кто сказал, что
я или кто-либо иной смогут это сделать?
288. Еще раз. Когда я говорю, что "он был выбит из колеи", говорю ли я
о поведении или о состоянии психики? (Когда я говорю, что "небо выглядит
устрашающе", говорю ли я о настоящем или о будущем?) И о том, и о
другом. Но не параллельно; скорее, одно в одном смысле, а другое — в другом.
Но что это означает? (Разве это не мифология? Нет.)
289. Здесь дела обстоят так же, как при разговоре о физических
объектах и данных органов чувств. У нас есть две языковые игры, и их взаимная
связь является сложной. Если пытаться описать такую связь простым
образом, можно пойти в неверном направлении.
290. Предположим, что я описываю психологический эксперимент:
прибор, вопросы экспериментаторов, ответы и действия испытуемого. А
затем я говорю, что все это в определенном смысле является такой-то и
такой-то игрой. Теперь все меняется. Тогда мы скажем, что если бы этот
эксперимент был описан таким же образом в книге по психологии, то в этом
случае описание поведения субъекта понималось бы как выражение его
психического состояния, поскольку мы предполагаем, что испытуемый
говорит правду, не водит нас за нос, не заучивает ответы заранее. — Итак, мы
делаем предпосылку?
291. Сестра говорит врачу: "Он стонет", — один раз она собирается
сказать, что у больного сильная боль; в другом случае: "Он стонет, — хотя
ничего страшного не происходит"; в третьем случае: "Он стонет, но я не
знаю, испытывает ли он боль или просто производит эти звуки."
53

Мы сделали предпосылку? — Мы используем это высказывание всякий
раз по-разному.
292. "Конечно, психолог описывает слова, поведение испытуемого, но
только как знаки психических процессов." — Это верно. Если слова и
поведение, к примеру, заучены наизусть, психолога они не интересуют. И все же,
выражение "как знаки психических процессов" ведет в сторону, поскольку
мы привыкли говорить о цвете лица как знаке лихорадки. И вот каждая
плохая аналогия объясняется другой плохой аналогией, так что только скука
освобождает нас от этих несообразностей.
293. Вообразим, что кто-то говорит: "Каждое знакомое слово
изначально имеет некую ауру, 'корону' слабо намеченных употреблений,
окружающих слово." Как будто основные фигуры на картине окружены слабыми
туманными рисунками, в которых эти фигуры играют определенную роль. —
Так давайте, наконец, серьезно отнесемся в этому предположению! — Тогда
выяснится, что нельзя объяснить интенцию.
Ибо если это так, если возможности употребления выражения
возникают перед нами в полутонах, когда мы слышим их или произносим — если
это так, то это относится к нам. Но мы общаемся с другими, даже не
спрашивая их о том, испытывают ли и они такие ощущения.
294. Что можно сказать о непрерывном возникновении и исчезновении
в сфере нашего сознания? Что здесь происходит; чувствуем ли мы такие
вещи или иначе вообще не можем вообразить их? Это не ясно.
295. Л знаю, как ходить по комнате, то есть, не нуждаясь в рефлексии,
могу найти дверь, открыть и закрыть ее, использовать любую мебель; я не
должен искать стол, книги, комод или думать, что можно с ними сделать. То,
что я знаю свою комнату, проявляется в той свободе, с которой я по ней
хожу. Это также проявляется в отсутствии удивления или сомнения. Как в
таком случае ответить на вопрос, является ли такое знание-своей-комнаты
состоянием моей души?
296. На вопрос, для чего нужен термометр, я могу ответить сразу же, без
всяких затруднений, длинной серией предложений. И точно так же я смогу
отозваться на предложение объяснить применение слова "книга".
297. Умение ориентироваться может считаться или, опять же, не
считаться опытом.
298. Употребление некоторых слов для поддержания ритма
предложения. Это может быть куда более важным для нас, чем есть на самом деле.
299. "Каким видом опыта является... ?" Нельзя спрашивать: "На что это
похоже, когда ТЫ испытываешь это?" — Ибо разные люди будут отвечать на
этот вопрос по-разному. Не следует просить их описывать переживания,
скорее, следует посмотреть, как и когда люди упоминают о переживаниях,
говорят о них, не пытаясь описывать их.
54

300. Я произношу слово "дерево", затем говорю бессмысленное слово.
Они воспринимаются по-разному. До какой степени? — Мне показывают
два объекта. Один из них — книга, другой — неизвестная мне вещь
своеобразной формы. Я говорю, что они не только выглядят по-разному, но что я
также испытываю различные ощущения, глядя на них. Первая вещь мне
"понятна", вторая — непонятна. "Да, но здесь различие не только между
привычностью и странностью". Разве здесь нет различия также между видами
знакомости и странности? В мою комнату входит незнакомый, но это
человек, и это я вижу сразу. В мою комнату заходит нечто обмотанное тканью, я
не знаю, человек это или зверь. Я вижу на своем столе непривычный
объект, обычную гальку, но я никогда раньше не видел ее на моем столе. На
дороге я вижу камень; я не удивлюсь, хотя не могу припомнить, что видел
раньше именно этот камень. Я вижу на моем столе предмет странной
формы, неизвестного мне назначения, и я не удивлюсь: эта вещь всегда
находилась на моем столе, я никогда не знал, что это такое, и никогда не хотел
знать, эта вещь для меня совершенно привычна.
301. "Разве ты не понял слово 'дерево', услышав его? — В этом случае
что-то с тобой происходило!" — А что? — Я понял его. — Остается только
спросить, следует ли говорить о понимании так, будто оно происходит во
мне? Что-то этому мешает; а это может только означать, что посредством
такого выражения мы связываем понимание с другим явлением и
игнорируем различие, которое хотим подчеркнуть. Но какое различие? — Или, в
каких случаях мы не удерживаемся от того, чтобы сказать, что нечто в нас
происходит, когда мы слышим слово?
302. Что мы должны сказать человеку, который говорит нам что в его
случае понимание было внутренним процессом? — Что мы должны ему
ответить, если он говорит, что у него умение играть в шахматы было
внутренним процессом? — Что-нибудь вроде того, что мы не интересуемся,
происходит ли в нем что-нибудь, когда хотим узнать, умеет ли он играть в
шахматы. И если он теперь отвечает, что мы интересуемся все же тем, что в нем
происходит, в конце концов тем, умеет ли он играть, — тогда мы можем
возразить ему, напомнив о критерии, с помощью которого можно определить
такую способность.
303. Чтобы знать, как двигаться в некоторой обстановке, вы должны не
только знать правильный путь от одной точки к другой, но также знать, куда
вы попадете, если повернете в ложном направлении. Это показывает,
насколько близки наши размышления к путешествиям, предпринимаемым с
целью составления карты. И вполне возможно, что такая карта
когда-нибудь будет составлена.
304. Положим, что понимая, ты испытываешь своеобразные ощущения.
Как ты узнаешь, что именно эти ощущения мы называем "пониманием"? —
55

Хорошо, но как ты узнаешь, что испытываемые тобой ощущения называются
"болью"? — Это другое дело. — Я узнаю это по моему спонтанному
поведению в некоторых ситуациях, которое считается выражением боли.
305. Когда мы научаемся использованию слова "боль", мы не гадаем, к
какому из внутренних процессов, связанных с недомоганием, относится это
слово.
Ибо в этом случае еще раз возникает та же проблема: из-за какого из
моих ощущений я кричу, поранившись?
И здесь я представляю себе, что некто указывает на себя и спрашивает:
"Это ощущение или это?".
306. "Не имеет значения, дал ли я своему ощущению правильное имя, — я
дал ему хоть какое-то имя!" — Но теперь, как мы наделяем именами,
например, ощущения? Можно ли "в себе" дать имя ощущению? Что здесь
происходит? Что является конечным результатом такого действия? (Ср.
замечание о снабжении чего-нибудь именем-этикеткой'). Когда мы закрываем
двери нашей души, остаются ли они закрытыми? И каковы последствия
этого? Никто не может проникнуть в душу?
307. "Но как ты тогда узнаешь, что твой опыт является тем, что мы
называем 'болью'"? Мой опыт? Какой? Как я обозначаю его: для себя, для других?
308. Предположим, мы можем понять, что люди называют болью, а
затем нас обучают выражать это ощущение. Какой должна быть связь этих
действий с ощущением, чтобы мы могли назвать действия "выражением"
боли?
309. Представь, кто-то знает, догадывается, что ребенок обладает
ощущениями, но никогда не выражает их. И он хочет научить ребенка выражать
свои ощущения. Как он должен связать действия и ощущения, чтобы те
стали их выражением?
310. Можно ли учить детей следующим образом. "Смотри, вот так мы
выражаем то-то и то-то — это, например, является выражением этого —
теперь покажи, как ты выражаешь боль!"
311. "Понимание" как раз не используется как слово для ощущения.
312. Следующая картина вносит путаницу. Мы наблюдаем субстанцию —
ее изменения, состояния, движения; как будто наблюдаем изменения и
движения в продуваемой топке. Как будто мы так же наблюдаем и сравниваем
установки и поведение людей.
313. Примитивное болевое поведение является поведением, связанным
с ощущениями; его заменяет лингвистическое выражение. "Слово 'боль'
является именем ощущения" эквивалентно "Мне больно" и является
выражением ощущения.
' Философские исследования I, §§ 15 и 26. (Прим. нем. изд.)
56

314. Формы поведения могут быть несоизмеримыми. И слово
"поведение", как я его использую, изначально является двусмысленным, ибо его
значение включает в себя внешние обстоятельства — поведения в более
узком смысле.
Могу ли я в таком случае говорить об одном поведении, как о гневе, а о
другом, как о надежде? (Легко представить гневающегося орангутанга, — а
надеющегося? И почему это так?)
315. В
с
_А
С Ь
Если мне скажут: "Сейчас я вижу эту точку как вершину треугольника", — я
пойму. Но что мне делать с этим пониманием? Я, например, могу ответить:
"Тебя что, поражает, что ты сейчас видишь треугольник как бы упавшим, как
будто он обычно стоял на основании а? Или сейчас он кажется тебе горой с
пиком В? Или клином? Или 'наклонной плоскостью'? Или конусом?".
Теперь ты можешь спросить: "В чем заключается такое видение
фигуры?" — и ты можешь, так сказать, строить гипотезы по поводу того, что
здесь происходит. Например, движения глаза или образы, которыми
дополняется увиденное, —- один, скажем, представляет тело, которое
соскальзывает с наклонной плоскости — и т. д. Нет, вопрос не в том, что здесь
происходит, а в том, как можно использовать это утверждение. То есть, что
приносит нам наше понимание информации.
Одно из применений будет следующим. Можно сказать: "Посмотри на
треугольник как на клин, и ты не будешь удивляться больше тому, что...". И
на это, возможно, можно ответить: "Да, в таком виде он кажется мне более
естественным". — Так я убираю своим объяснением некоторое
беспокойство, или помогаю быстрее решить задачу.
316. Улавливание сходства двух лиц, аналогия между двумя
математическими формами, профиль человека в линиях головоломки, трехмерная
форма в схематическом рисунке, слышание или произношение "pas" в "ne...
pas" в значении "шаг" — все эти явления чем-то схожи, и все же они очень
различны. (Зрительное восприятие, слуховое восприятие, обоняние,
восприятие движения.)
317. Можно сказать, что во всех этих случаях мы испытываем
сравнение. Ибо выражение переживаний заключается в том, что мы склонны
сравнивать. Склонны парафразировать.
Это переживание, выражением которого является сравнение. Но
почему "переживание"? Ну, наше выражение есть выражение переживаний. —
Поскольку мы говорим "я вижу это как...", "я слышу это как..."? Нет; хотя
57

эта форма выражения сопутствует переживаниям. Но это оправдывается
тем, что языковая игра делает выражение выражением переживания.
318. Опыт, который проявляется в сравнении. — Для того, чтобы, к
примеру, услышать "je ne sais pas" указанным образом сознательно,
необходимо знать иные выражения, подобные "not a thing".
Выражение переживания посредством сравнения есть выражение в
собственном смысле, непосредственное выражение. Это именно тот
феномен, который мы наблюдаем и который нас интересует.
319. Если теперь кто-то не может услышать "pas" указанным образом,
не может так почувствовать; если он не может понять, что мы имеем в виду,
говоря о "слышании как", то сможет ли он также понять нас, когда мы
станем объяснять, что даже в отрицании "pas" когда-нибудь воспринимается
как "шаг", и если мы станем говорить, что оно было аналогично слову
"кусочек", "thing", "bißchen" и т. д.? Но в чем заключается инсайт,
благодаря которому мы понимаем, что использование слова... аналогично
использованию слова... ?
32(Х Для чего я указываю другим на такую аналогию? Чего я ожидаю
при этом? К чему это приводит? — Конечно, это похоже на объяснение. Это
одно из возможных объяснений. Ибо мне говорят: "Да, теперь я понимаю
использование слова". Но другие говорят: "Я понимаю, что ты имеешь в
виду, но не могу это тгкуслышать".
321. "Мы продолжаем..., и эти люди поступают... ".
Мы можем взглянуть на это употребление через призму того. Это
может быть, к примеру, эвристическим принципом.
322. В то время как любое слово, — склонны мы сказать, — может
иметь различный характер в зависимости от контекста, все же остается
один характер — лицо слова. Оно смотрит на нас. — Ибо действительно
можно думать, что каждое слово наделено маленьким лицом; таким лицом
может быть написанный знак. И так же можно вообразить, что предложение
в целом является в некотором смысле групповым портретом, так что вид
всех лиц свидетельствует о взаимоотношении, и целое составляет
осмысленную группу. Но в чем заключается опыт, что группа осмысленна? И
необходимо ли использовать предложение, согласно которому некто ощущает
группу осмысленной?
323. Но можно ли с уверенностью утверждать, что каждый, кто знаком с
нашим языком, склонен говорить, что каждое слово наделено лицом? И —
что более важно — проявлением какой тенденции является такая
склонность?
324. Прежде всего ясно, что тенденция рассматривать каждое слово как
нечто личное, одухотворенное присутствует не всегда или не всегда в
равной мере. Но противоположностью одушевленности является механичность.
58

Если вы действуете подобно роботу, то как ваше поведение отличается от
привычного нам? Хотя бы тем, что наши обычные движения не могут быть
даже приблизительно описаны в геометрических терминах.
325. Можно ли также получить впечатление группового портрета, глядя
на предложения, написанные в телеграфном стиле?
326. Преступник вместо имени наделен номером. Никто не скажет о
последнем то, что Гёте сказал о человеческих именах.
327. Кто-то придерживается мысли, что смысл предложения
складывается из значения отдельных слов. (Групповая картина.) Но как смысл,
скажем, предложения "Я его до сих пор так и не увидел" складывается из
значений слов?
328. Даже слово "habe" имеет свое лицо, ибо во всяком случае "die
Habe" имеет другое лицо. Оно по-иному ощущается; так что как-то будет
ощущаться и "habe"! — Но должны ли "Habe" и "habe" ощущаться
по-разному? Положим, что кто-то хочет убедить меня в том, что для него эти два
слова звучат одинаково. Он говорит, что, например, ощущает союз и глагол
"sondern" одинаково, и то же ощущает в отношении "Habe" и "habe". Есть ли
у нас право не верить ему?
То, что выглядело вполне привычным выражением, связанным с
пониманием слов, здесь представляется в свете чисто индивидуального
выражения чувства. Неотличимого от чувств человека, который говорит, что для
него гласные а и е являются гласными одинакового цвета. Можно ли
сказать ему: "Ты играешь не в нашу игру"?
329. Если у вас есть такие тонкие ощущения, станете ли вы
предполагать, что будете одинаково ощущать оба слова "sondern" во всех
контекстах? Нет. Этого можно ожидать лишь в экспериментальной ситуации.
330. Представь себе людей, которые вычисляют с помощью "чрезвычайно
сложных" в записи чисел. Эти числа строятся, как фигуры, которые
возникают, когда одно число пишется на вершине другого. Например, они
записывают число π до пятого десятичного знака следующим образом:
38
Наблюдающий за ними окажется в затруднительном положении,
пытаясь понять, что они делают. И возможно, что они сами не смогут объяснить.
Ибо этот цифровой знак может изменить свою внешность (для нас) до
полной неузнаваемости, если будет записан другим шрифтом. И то, что делают
эти люди, будет казаться нам чисто интуитивным.
331. Таким образом, я утверждаю, что было бы ложным оценивать
психологическую значимость "как-ощущение", считая его само собой
разумеющимся коррелятом смысла слова; скорее, его нужно рассматривать в
59

другом контексте, в контексте особых обстоятельств, при которых такое
чувство возникает.
332. Скажи "Es ist schwer, die beiden Dinge zu sondern" ["Трудно
различить две вещи"] и произнеси последнее слово с ощущением
соединительного союза! В ходе обычной беседы попрактикуйся произносить слова,
имеющие два значения с неподходящим ощущением. (Если это не будет
связано с неверной интонацией, это не помешает беседе.)
333. Теперь скажи себе, что союз "sondern" тождественен глаголу
"sondern" (так же, как "weg"-"Weg" ["прочь"-"путь"] и "trotz"-"Trotz" ["вопре-
ки"-"упрямство"]) и произнеси предложение "Es ist nicht besser, sondern
schlechter geworden" ["Так стало не лучше, а хуже"] с "sondern" в значении
глагола!
334. Уверен ли ты, что существует единственное "как-ощущение"? Или
несколько? Пробовал ли ты произносить слово в совершенно иных
контекстах? (Когда, к примеру, оно несет основной акцент в предложении, и когда
это относится к следующему за ним слову.)
335. Испытывал ли кто-нибудь когда-либо "как-ощущение", не
произнося слова "как"? Было бы в любом случае удивительно, если бы только эта
причина могла бы вызывать такое ощущение. Спрашивал ли себя когда-
нибудь Джеймс, когда и где такое ощущение возникает без произнесения
слова "как"? — И то же обстоит с "атмосферой" слова, — почему само
собой разумеющимся считается, что только это слово имеет эту атмосферу?
336. Подпись Гёте несет для меня нечто гётевское. В этом смысле она
подобна лицу, ибо я могу то же сказать о лице.
Это подобно отражению в зеркале. Принадлежит ли это явление к тому
же классу, что и "Я уже находился однажды в подобной ситуации"?
Или я идентифицирую подпись с человеком, в том смысле, что смотрю
на нее, как на лицо любимого человека, или же изготовляю дубликат
подписи и помещаю его у себя на столе? (Магия, осуществляемая с портретами,
волосами и т. д.)
337. Атмосфера неотделима от вещи. — В таком случае, это не
атмосфера.
То, что внутренне ассоциируется, становится ассоциированным; вещи
кажутся согласованными. Но каким образом это происходит? Каково
выражение их кажущегося согласования? Мы не можем представить, что человек
с этим именем, с этой внешностью, с этой подписью мог бы создать иные
вещи, не эти, а совершенно иные (труды иного великого человека).
Не можем представить? А пробуем?
338. Возможно, что так. Вообразим художника, который хочет
нарисовать картину "Бетховен, пишущий девятую симфонию". Я с легкостью могу
вообразить, что может быть нарисовано на такой картине. Но представьте,
60

что кому-то захотелось изобразить, как выглядит пишущий девятую
симфонию Гёте. Здесь мое воображение отказывается служить, я не могу вообразить
чего-нибудь, что не было бы в высшей степени несообразным и смешным.
339. Посмотри на хорошо знакомый тебе предмет домашней
обстановки, расположенный на старом месте в твоей комнате. Ты можешь сказать:
"Это часть организма". Или: "Если этот предмет вынести наружу, он больше
не будет казаться тем же", — и подобные вещи. И обычно мы не думаем о
какой-либо каузальной зависимости одной части от других. Скорее, дело
обстоит следующим образом, Я могу присвоить этой вещи имя и сказать, что
она сдвинута с места, покрыта пятнами, пылью; но если я постараюсь
рассматривать ее совершенно изолированно от настоящего контекста, я скажу,
что она перестала существовать, и ее место заняла другая вещь.
Можно даже думать, что "все есть неотъемлемая часть чего-то иного"
(внешние и внутренние отношения). Сдвиньте вещь, и она перестает быть
тем, чем она была. Только в данном окружении этот стол является этим
столом. Все есть составная часть всего. Здесь мы имеем неотделимую
атмосферу. И что говорят те, кто так говорит? Что за метод репрезентации они
предлагают? — Относится ли он к рисованию картины? К примеру, если
стол передвинут, вы рисуете новую картину этого стола в новом окружении.
340. "Совершенно своеобразное выражение" — это означает, что, если
мы слегка изменяем лицо, его выражение сразу же меняется.
341. Его имя, казалось, соответствует его работам. — Каким образом
оно кажется соответствующим? Ну, я таким образом выражаюсь. — Но
разве это все? Дело в том,-что имя вместе с работами как бы образует единое
целое. Если мы видим имя, мы вспоминаем о работах, когда думаем о
работах, всплывает имя. Мы произносим имя с почтением.
Имя превращается в жест, в архитектоническую форму.
342. Если этого не понимают, мы склонны считать таких людей, скажем,
"прозаическими". И таким ли должен быть "слепой к значению" человек?
343. Любое другое расположение покажется нам неправильным.
Благодаря силе привычки эти формы становятся парадигмой; они приобретают,
так сказать, силу закона.
344. Я называю "слепым к значению" любого, кто не может понять и
научиться употреблять слова "видеть знак как стрелу".
Бессмысленно говорить такому человеку, что он должен постараться
увидеть знак как стрелу, и мы таким образом не сможем ему помочь.
345. Но что можно сказать о следующем выражении. "Когда ты это
произнес, я сердцем понял сказанное"? В это же время говорящий показывает
на сердце. И разве этот жест не имеет буквального смысла?1. Конечно,
именно это имеется в виду. Или же человек сознает, что использует лишь фигуру
речи? Конечно, нет!
61

346. Когда, обучаясь речи, ребенок развивает в'себе "ощущение
значения"? Интересуемся ли мы этим вопросом, когда учим детей говорить и
наблюдаем за их успехами?
347. Наблюдая за животными, например, за обезьяной, которая
исследует предмет и рвет его на куски, можно сказать: "Видите, что-то с ним
происходит". Как это странно! Но не более странно, чем когда мы говорим, что
любовь, убежденность живут в наших сердцах]
348. Когда и как человек начинает проявлять чувство значения? В
каких играх это проявляется?
349. Не похожа ли склонность думать о теле значений на склонность
думать о вместилище мыслей? —Должен ли каждый говорить, что думает
головой? — Он выучивает это выражение в детстве. ("Складывать в уме".) Но в
любом случае отсюда возникает склонность так говорить (либо склонность
порождает выражение). В любом случае склонность присутствует. И так же
присутствует склонность говорить о носителе значения (или о чем-то похожем).
350. Говорим ли мы также о "чувстве" мышления, протекающего в
голове? Не похоже ли оно на "чувство значения"?
Снова предложим, что некто не знает таких чувств. Может ли он
мыслить?
Конечно; кто занимается философией или психологией, возможно,
скажет: "Я чувствую, что думаю головой". Но он не сможет объяснить, что
это означает. Ибо не сможет сказать, что это за вид ощущений, но будет
просто употреблять выражение "чувствую", как будто говоря: "Л чувствую,
что шов проходит здесь". Таким образом, он не осознает, что еще остается
выяснить, что здесь означает выражение "я чувствую"; в смысле — какие
мы можем извлечь следствия из этого высказывания. Те же ли, что и из
высказывания "я чувствую здесь шов".
351. Ибо можно также сказать: "Я чувствую рост цен у меня в голове".
Разве это бессмыслица? Но к какому разделу психологии относится это
чувство? Оно не относится к "ощущениям органов чувств", — иначе говорили
бы: "Когда я чувствую эту головную боль, всегда растут цены".
352. Почему нельзя говорить: "Когда я думаю, у меня возникают
пространственные ощущения. Я, к примеру, могу мыслить о... то головой, то
сердцем". — Но говорит ли это о том, что у мысли есть местоположение? Я
имею в виду, будет ли это более близким описанием опыта мышления? Не
будет ли это, скорее, описанием нового опыта?
"Я склонен сказать, что мыслю головой".
353. Можно выполнить приказ "Ни о чем не думать!", "Make your mind а
blank!".
354. Точно так же как мы обучаемся фразе "думать головой", мы
обучаемся фразе "слово имеет это ('одно') значение" и всем подобным фразам. И
62

также форме выражения: "Два этих слова только звучат одинаково, но в
остальном они не имеют ничего общего" и многим сходным формам. И
переживание значения в действительности точно следует за этими оборотами
речи. (Хотя они могут быть совершенно различными — к примеру,
французский оборот "vouloir dire").
355. Является ли переживание значения лишь иллюзией? Даже если и
является, это никоим образом не делает переживание этой иллюзии менее
интересным.
356. Кстати, очевидно, что слово "ассоциация" играет в моих
рассуждениях весьма незначительную роль. — Я полагаю, что это слово
используется в высшей степени неопределенным, расплывчатым образом, и для
совершенно других явлений.
357. Многое можно сказать о тонком эстетическом различии, и это очень
важно. Конечно, первым идет лишь восклицание "Это слово подходит, а это —
нет" или подобное ему; но затем может последовать обсуждение всех широко
разветвленных связей, образуемых каждым из слов. То есть все только
начинается после первой оценки; здесь все зависит от поля каждого слова.
358. Почему оказывается важным переживание значения? Человек
произносит слово, говорит, что сначала произнес его в одном значении,
затем — в другом. Я говорю то же. Очевидно, что это не имеет ничего
общего с обычным и важным употреблением выражения "Вот это я имел в
виду". Что же здесь примечательного? То что мы так говорим? Естественно,
что это интересно. Но интерес здесь не определяется понятием "значение"
слова, но рядом сходных психологических явлений, которые, вообще
говоря, не имеют ничего общего с значением слова.
359. Скажем, на уроке языка мне говорят: "Поговорим о слове
'Weiche'". Я спрашиваю: "Ты имеешь в виду существительное, прилагательное
или глагол?". — Он: "Я имею в виду существительное.". Должны ли мы
здесь испытывать переживание значения? Нет. Хотя возможно, что во время
этого обмена репликами нам приходили в голову образы. Они играли в ходе
беседы роль зарубок. Если бы мы были приучены царапать на бумаге во
время разговоров, то сначала нарисовали бы железнодорожную стрелку,
потом — яйцо, потом — написали бы слово "Weiche"!"
И если бы разговор шел о железнодорожной стрелке, а он бы
нарисовал яйцо, это отвлекло бы его от разговора, но если он рисует рельсы, он не
отвлекается от темы.
360. До какой степени машинальное рисование можно сравнивать с
игрой образов? — Вообразим людей, которые с детства рисуют при всех об-
' die Weiche — I. 1. мягкость; 2. мякоть; анат. пах. И. железнодорожная
стрелка. (Прим. ред.).
63

стоятельствах, в которых по нашему мнению следует фантазировать. Когда
они берут в руки карандаш, они рисуют с большой скоростью.
Но разве обычный человек не делает нечто весьма похожее? Реально
он не рисует, однако он "описывает свой образ, то есть говорит, а не
рисует. Или же, стараясь изобразить кого-нибудь, использует жесты. Должен ли
я полагать, что он откуда-то считывает это описание, эти жесты? Что на это
можно сказать? — Возможно, он говорит: "Я вижу его перед собой!" — А
затем изображает его. Но если вместо этого выражения я научил его
говорить "теперь я знаю, как он выглядит" или "теперь я знаю, на кого он
похож", или "теперь я скажу вам, на кого он похож", — то тогда мы избавимся
от опасной картины. (Теннис без мяча.)
361. Для того, чтобы углубиться во что-нибудь нет необходимости
далеко ходить; да, для этого ты не нуждаешься в отказе от непосредственного и
привычного окружения.
362. Как я отыскиваю "правильное" слово? Как я выбираю слово? Как
будто я сравниваю слова в соответствии с тонкими различиями во вкусе.
Это — слишком..., это — слишком..., а это подходит.
Но я не обязан всякий раз оценивать, объяснять, почему то или иное
слово не является правильным. Оно просто еще не подходит. Продолжая
искать, я еще не удовлетворен. Наконец, приходит успокоение, теперь я
удовлетворен. Вот на что похожи поиски, вот что значит — найти.
363. "Я развиваю то, что β нем содержится." Как я узнаю, что это
содержится β нем? — Что-то здесь не так. Нельзя также спросить: "Как я
узнаю, что действительно видел это во сне?" — Это содержится в нем,
потому что я так говорю. Или еще лучше: потому, что я склонен говорить... — И
что это за странный вид переживаний — быть склонным сказать...? Это
вовсе не переживания.
364. Если, однако, я умру раньше, чем успею развить все это, разве в
этом случае это не будет содержаться в моем опыте? — Ответ "Нет" на этот
вопрос будет ложным; ответ "Да" тоже должен быть ложным.
"Нет" должен будет означать, что когда не рассказывают сон, нельзя
говорить, что его видели. Неверным будет сказать: "Я не знаю, видел ли он
сон; он ничего о нем не говорил".
"Да" будет означать, что можно прекрасно видеть сны, даже если о них
не рассказывают. Но это, видимо, не психологическое утверждение! Значит,
оно является логическим.
365. Можно ли не видеть снов и все же не говорить об этом? Конечно,
ибо можно видеть сны и говорить о них.
366. Мы читаем рассказ о человеке, который увидел сон и никому о нем
не рассказал. Мы не спрашиваем, как об этом узнал автор. — Разве мы не
понимаем предположений Стрэтчи о том, что приходило в голову королеве
64

Виктории перед смертью? Конечно понимаем, но разве мы также не
понимаем вопрос, сколько душ может поместиться на острие иглы? То есть,
вопрос о понимании нам здесь не помогает; мы должны спросить, что мы
можем сделать с таким предложением. — То, что мы используем
предложение, — очевидно; вопрос в том, как мы его используем.
367. То, что мы используем предложение, ни о чем нам не говорит,
поскольку мы знаем огромное число употреблений. Таким образом, для нас
проблема заключается в Как.
368. Еще раз повторим. Люди рассказывают о своих снах после того как
просыпаются. Затем мы учим их выражению "Мне снилось, что...", которое
завершается рассказом. Затем я спрашиваю их: "Тебе что-нибудь снилось
прошлой ночью?", — и иногда получаю утвердительный ответ, а иногда —-
отрицательный, иногда с рассказом, иногда без него. Такова языковая игра.
(Теперь я предположу, что сам не вижу снов. Но у меня также нет чувства
невидимого присутствия, а у других оно есть, и я могу спросить их об этих
ощущениях.)
Должен ли я при этом предполагать, что в этом случае память людей
может их подвести; предполагать, действительно ли они видели перед
собой картины во время сна, или им просто это казалось по просыпании? И
каков смысл такого вопроса? — Какой интерес он преследует?! Задаем ли
мы когда-нибудь этот вопрос, когда нам рассказывают сон, и если нет, то
происходит ли это по причине того, что мы уверены в непогрешимости его
памяти? (А если перед нами человек с уникально плохой памятью!)
369. И означает ли это, что бессмысленно поднимать вопрос о том,
действительно ли что-то снилось ночью, или сон просто является явлением
памяти проснувшегося человека? Это зависит от нашего намерения, то есть от
того, какое употребление мы делаем из нашего вопроса. Ибо если мы хотим
получить картину сна, как она возникает в сознании спящего (и как она
будет представлена на рисунке), тогда, естественно, имеет смысл задавать
такой вопрос. Мы спрашиваем, было ли это так, или так, — и каждому
"так" соответствует другая картина. χ Η
370. (Подумай, кто-то спрашивает, какова структура воды — 0
или Н—0—Н? Х Η
Имеет ли это смысл? — Если ты сможешь наделить этот вопрос
смыслом, то имеет.)
371. Вернемся к языковой игре рассказывания снов. Однажды мне
сказали: "То, что я увидел во сне нынче ночью, я не расскажу никому." Имеет
ли это смысл? Почему бы и нет? Ожидается ли, что после всего сказанного о
источнике языковой игры, следует объявить это предложение
бессмысленным, — поскольку оригинальным феноменом было именно изложение сна?
Определенно нет!
65

372. Железнодорожная станция, со всем оборудованием, телеграфными
столбами и проводами, представляется нам весьма разветвленной
системой. Но если на Марсе можно обнаружить такое же здание, со всем
сопутствующим, даже с участком железнодорожного пути, то там все это имеет
совершенно иное значение.
373. "По-видимому, дух может придать слову значение", — не похоже
ли это на следующее: "По-видимому, атомы углерода, входящие в состав
молекулы бензола, лежат в вершинах правильного шестиугольника". Но это не
кажимость: это образ.
374. Конечно, я не намерен давать определение слову "сон"; но все же,
я хочу сделать нечто подобное: описать использование слова. Тогда мой
вопрос грубо можно сформулировать следующим образом. Если бы я попал
в странное племя с незнакомым мне языком, и услышал бы выражения,
соответствующие нашим "Я сплю", "Он спит" и т. д., — как мне определить,
что это именно так; как мне узнать, какие выражения их языка я должен
переводить указанными выражениями?
Ибо установление этого подобно установлению того, какое слово их
языка я должен переводить словом "стол"?
Здесь я, конечно, не спрашиваю: "Как они называют ЭТО?", когда
указываю на что-нибудь. Хотя могу даже спросить, и могу указать на
символическое изображение сна или спящего.
375. Следует также сказать, что ребенок совершенно не обязан
обучаться использованию слова "спать", поначалу просто рассказывая об этом
событии после пробуждения, а затем получая от нас сведения о словах "мне
снилось". Ибо также возможно, что ребенок услышит, что взрослые говорят
о своих снах, а затем будет повторять это о себе и рассказывать сон. Я не
говорю, что ребенок догадывается, что имеют в виду взрослые. Достаточно
того, что однажды он использует это слово в обстоятельствах, при которых
употребляем его мы.
376. Так что правильным будет не вопрос: "Как он научился
пользоваться этим словом?", а вопрос "Как случилось, что он начал пользоваться
им так, как это делаем мы?".
377. "Вокруг меня весь мир покрылся тьмою"'. — Можно ли спросить:
"Ну, это только кажется, что мир покрылся тьмою?". Что, мы
галлюцинируем нечто черное? — Так что же делает эти слова уместными? — "Мы
понимаем их". Мы, к примеру, говорим: "Да, я знаю, на что это похоже!", — и
теперь можем описать наши чувства и наше поведение.
' Гёте. Фауст. Часть вторая. Действие пятое. Полночь. Пер. Н. Холодковско-
го. (Прим. ред.).
66

378. "Когда мы говорим о снах, мышлении, ощущениях, — не кажется
ли вам, что все эти вещи теряют ту таинственность, которая казалась их
существенной характеристикой?" Но почему сон должен быть более
таинственным, чем стол? Разве они не одинаково загадочны?
379. "Феномен видения !► как стрелки, либо чего-то иного, конечно,
является истинным зрительным феноменом; даже несмотря на то, что
является более трудноуловимым, чем форма и цвет". Как ему не быть зрительным
феноменом?! — Кто из говорящих о нем когда-либо сомневался в этом —
за исключением занимающихся философией или психологией? Разве мы не
спрашиваем о нем или говорим о нем, как о зрительном феномене? Я имею
в виду следующее. Разве мы говорим о нем более нерешительно, с
сомнением относительно ясности смысла сказанного? Конечно нет. Но все же
между ними существует различие. Различие, на которое мы указываем,
когда говорим "более трудноуловимое".
Только выглядит это так. Я помещаю перед кем-нибудь две субстанции
и говорю: "Потрогай здесь. Тебе не кажется, что здесь помягче?" И если он
отвечает утвердительно, я говорю, к примеру: "Да, я тоже это чувствую.
Между ними действительно существует различие". (То есть, я не просто
вообразил его.) — Но с другими психологическими феноменами положение
иное. Когда я говорю: "Это является более трудноуловимым, чем то", — а
это вневременное предложение — оно не основывается на согласии
суждений, не определяется сходностью наших ощущений (когда мы
"наблюдаем" за переживанием).
380. Не нужно засовывать явление в неподходящий ящик. Там оно
выглядит призрачным, неуловимым, неуместным. При правильном взгляде мы
думаем о его неуловимости не больше, чем о неуловимости времени, когда
слышим, что уже время обедать. (Беспокойство вызывает неподходящая
квалификация.)
381. "Этот кофе совершенно лишен вкуса". "Это лицо начисто лишено
выражения". — Противоположностью последнему будет: "У него
совершенно особое выражение" (хотя я и не могу сказать какое). Сильное
выражение я легко могу связать с рассказом, например. Или же с поисками
истории. Когда мы говорим о загадочной улыбке Моны Лизы, мы, весьма
возможно, спрашиваем себя, в какой ситуации, в каком рассказе можно так
улыбаться? И вполне мыслимо, что кому-то удастся найти решение; человек
расскажет историю, и мы скажем себе: "Да, это то выражение, которое
можно предположить у этого персонажа в этой ситуации".
382. Вспомнить определенное кинэстетическое чувство — вспомнить
визуальный образ движения. — Сделайте правым и левым большими
пальцами одинаковые движения, и оцените, одинаковы ли двигательные
ощущения. — Есть ли у вас в памяти образ К-ощущения ходьбы? — Если вы уста-
67

ли, испытываете боль, мускульную, либо от ожога, — одинаковы ли у вас
ощущения движения пальца? Но разве ощущения настолько отличаются, что
вы иногда сомневаетесь, действительно ли подняли ногу? Действительно ли
вы ощущаете движение в суставе?
383. Иногда мы слышим: "Я ясно ощущаю тяжесть его ноши", или "его
голоса". Но говорил ли кто-нибудь: "Я представляю его К-ощущение,
связанное с этим движением руки"?! А почему нет?
Представляем ли мы такие ощущения и просто не говорим об этом?
384. Что ответить возражающему нам следующим образом. "Если ты
будешь вести его руку, ты покажешь ему определенное К-ощущение,
которое он будет вновь вызывать, повторяя наше указание повторить
движение"? И можно ли сказать, что можно так руководить человеком с помощью
визуального образа движения — но не К-образа?
385. Насколько действительно важно, что существует такая вещь, как
графическая репрезентация движения, и не существует визуального
аналога "кинэстетического движения"?
"Сделай движение, которое выглядело бы так". — "Сделай движение,
которое издавало бы этот шум". — "Сделай движение, которое приведет к
этому К-ощущению". В этом случае правильное копирование К-ощущения
будет означать правильное повторение движения соответственно
визуальному образу.
386. Вообрази движение, вызывающее сильную боль, которая
заглушает все другие слабые ощущения.
387. Пошевели пальцами (подобно тому как ты движешь ими, играя на
фортепьяно); повтори движения, но с более легким нажимом. Помнишь ли
ты, какое из двух ощущений было у тебя вчера в связи с первым движением?
Мы, возможно, говорим: "Нет, вчера это движение ощущалось
совершенно иначе", — но мы также говорим: "Движение не совсем то же — у
меня несколько иное К-ощущение".
388. Конечно, у нас есть ощущения движения и мы можем также их
повторно вызывать. Особенно, если мы повторяем движение при тех же
обстоятельствах после лишь небольшой паузы. Мы также локализуем
ощущения, но едва ли в суставах, большей частью в коже. (Раздуйте щеки. Где вы
делаете это, и где чувствуете?)
389. Развитие анализа можно сравнить с ростом семени. И в этом случае
сказать: "Все уже изначально содержалось в ощущении" или "это выросло из
него, как из семени", — означает сказать одно и то же. Многое ли содержится
(истинного) в том, что мы иногда повторяем движение руки (скажем) в
соответствии с визуальной картиной, но не в согласии с кинэстетической?
390. Действительно ли иногда сгибанию руки сопутствует зрительный
образ? Я могу только сказать, что если я не увидел, что моя рука двинулась
68

после того как убедился, что я двинул ею, когда я отвернулся, я смешаюсь и,
предположительно, буду доверять своим глазам. Зрение по крайней мере
скажет мне, точно ли я выполнил задуманное мною движение, то есть достиг
точки, которую хотел достичь; если чувство не может мне этого подсказать.
Я чувствую, что двигаю рукой правильно, и с помощью чувства я грубо могу
определить, насколько правильно — но я просто знаю, какое сделал
движение, хотя и не могу говорить о данных органов движения, о какой-нибудь
непосредственной картине движений. И когда я говорю, что "простоя знаю...",
"знание" здесь означает нечто подобное "возможности сказать" и, в свою
очередь, не является некоей картиной.
391. "Для того чтобы иметь возможность сказать, что чувства
подсказывают мне, где сейчас находится моя рука, или как далеко я ее продвинул,
нет необходимости коррелировать чувства и движения. Должна быть
возможность сказать: "Когда у меня есть ощущение..., то тогда в моем опыте
моя рука находится там". Или: "Необходим критерий идентичности
ощущений сверх критерия движений, которые вы осуществляете". Но если это
условие вообще имеет смысл, выполняется ли оно для зрения! Ну, можно
представить зрительную картину с помощью рисунка. Но что касается того,
чтобы продемонстрировать себе или другим ощущение того, что рука
согнута под углом в 30°, — то это мы можем сделать.
Слегка согни свою руку. Что ты ощущаешь? — Такое-то и такое-то
напряжение в этом и в том месте и в основном трение рукава. — Проделай то
же еще раз. Было ощущение таким же? Примерно. Грубо, в тех же местах.
Можешь ли ты сказать, что это ощущение всегда сопутствует этому
движению. Нет. И все-таки, я нахожу, что что-то в этом аргументе ложно.
392. Представь, что определенные движения вызывают звуки, и теперь
скажем, что мы узнаем, насколько далеко продвинулась рука, по
издаваемым звукам. Это, конечно, возможно. (Игра на фортепьяно.) Но для того,
чтобы это было так, какие предпосылки должны быть выполнены?
Недостаточно, чтобы ноты сопровождали движения; недостаточно, чтобы сходным
нотам соответствовали сходные движения. Мало будет сказать, что
идентичным движениям должны соответствовать идентичные по своим
характеристикам ноты, поскольку они есть единственные данные опыта, по которым
мы можем распознать амплитуду движений.
393. Но существует ли такая вещь, как нечто подобное остенсивному
определению ощущений движения и т. д.? Например, я сгибаю палец и
замечаю ощущение. Затем мне говорят: "Я собираюсь, не приводя ваш палец в
движение, вызвать таким-то и таким-то образом в нем определенные
ощущения; скажете мне, когда они будут такими же, как при сгибании пальца".
Могу ли я теперь для своего личного пользования называть эти ощущения
69

"Ε", использовать память в качестве критерия идентичности и затем
сказать: "Да, это опять Έ'", и т. д.
394. Тогда вполне можно вообразить, что я могу распознать ощущение,
и что оно может возникнуть, не сопровождаясь уверенностью в том, что
движение произошло — без чувства движения.
395. Я, конечно, могу несколько раз последовательно поднять колено и
сказать, что всякий раз испытываю сходные ощущения. Не то, чтобы я
всегда испытывал подобные ощущения, поднимая колено, не то чтобы я мог
распознать по ощущению движение, но просто в этой серии движений
колена я трижды испытывал одинаковые ощущения, вызванные движением.
В данном случае быть одинаковым означает казаться одинаковым.
396. "Я трижды испытывал одинаковые ощущения". Это — описание
процесса в моем внутреннем мире. Но как другие узнают, что я имею в
виду? Что я в таком случае называю одинаковым? Другие при этом полагаются
на то, что я использую здесь это слово обычным образом? Но что в этом
случае будет употреблением, аналогичным обычному? Нет, это затруднение —
не случай слишком рафинированного употребления; другие
действительно не знают, не могут знать, какие объекты в данном случае являются
одинаковыми.
397. Пример мотокатка с мотором в катке действительно гораздо лучше
и глубже, чем я это объяснял. Ибо если мне покажут такую конструкцию, я
сразу же увижу, что она не может функционировать, потому что можно
катить каток извне, даже если "мотор" в действительности отсутствует; но
этого я не вижу, не вижу, что передо мной неподвижная конструкция и
вообще не машина. И здесь мы имеем близкую аналогию с внутренним остен-
сивным определением. Ибо и здесь есть, так сказать, прямой и непрямой
способы увидеть невозможность.
398. Я наделил это ощущение движения именем "Е". Так вот, для других
это ощущение, которое я испытывал, делая определенное движение. А для
меня? Разве теперь "Е" означает что-то иное? — Хорошо, для меня оно
означает это ощущение. — Но какое? Ибо я указал на свое ощущение минуту
тому назад, — как я теперь вновь могу указать на него же?
399. Но вообрази случай, когда некто проделывает серию движений
рукой и при этом говорит: "То ощущение, которое я испытываю в ноге, я
назову Έ/", и т. д. Позже по другому поводу он говорит: "Теперь я
испытываю Е3". И так далее. Такие высказывания могут иметь значение; если мы
наблюдаем определенные физиологические корреляты ощущений и таким
образом можем делать из его высказываний выводы.
400. Если истинно, что мы не оцениваем тип и размах движений сустава
по чувству, то как будут отличаться от нас люди, для которых это именно
так? Ну, такое очень легко вообразить: некто испытывает болевые ощуще-
70

ния, меняющиеся в зависимости от различий в движениях. Так например, он
говорит: "Я чувствую определенное покалывание, когда сгибаю руку под
углом в 90°".
401. Вообрази человека, который с помощью ивового прута и
посредством создаваемого им напряжения определяет наличие воды. Он обучился
этому следующим образом. Он шел по руслу и замечал напряжение. (Последнее,
возможно, устанавливалось по сжатию пружины.) Он ассоциировал
напряжение с глубиной воды и теперь от напряжения заключает к глубине. Это можно
сделать так, чтобы, скажем, напряжение в фунтах переводить в значение
глубины, пользуясь таблицей. Однако, может случиться, что он не знает иного
способа измерения усилий, помимо глубины. После определенной
тренировки он может правильно определять глубину. Если нагрузить стержень с
помощью веса, он скажет, что усилие соответствует такой-то и такой-то глубине.
402. Однако, может случиться, что умея правильно определять глубину
воды с помощью напряжения прута, он все же не сможет правильно
устанавливать напряжение стрежня. Я подразумеваю следующее. Возможно, что в
различных условиях вода дает на различных глубинах одинаковое натяжение.
И теперь человек говорит, к примеру: "Это русло менее глубокое, чем
предыдущее, оно дает меньшее усилие", — и будет прав: вода действительно
залегает глубже, однако пружинный способ измерения дает одинаковые
результаты, а это он отметил неправильно. — Могу ли я при этом сказать, что
человек измеряет глубину залегания воды посредством натяжения прута?
403. Он, возможно, скажет: "Это усилие воды, залегающей на
глубине...", глядя на прут, подобно взвешиванию веса в руке. Но, возможно,
скажет: "Я не могу судить о глубине — судить по натяжению — но вода
находится на глубине..." В этом (последнем) случае нельзя сказать, что он судит
о глубине по натяжению. (По крайней мере, судит "бессознательно".)
404. Предположим, что человек утверждает, будто судит о степени
сгибания руки по силе ощущения давления в локте. Это, конечно, означает, что
когда он чувствует определенное давление, он знает, что рука согнулась на
такой-то угол. Ибо как иначе можно понять утверждение о том, что он
судит о сгибе по ощущению давления?
405. Я хочу сказать следующее. Как мы узнаем, что судим о чем-то по
этому ощущению. — Достаточно ли будет направить его внимание на
ощущение, сопутствующее оценке?
406. Если сказать это упомянутому некто, он сможет ответить: "Когда
давление является таким сильным, моя рука согнута на 90°", — тогда это "таким"
следует специфицировать. В противном случае то, что человек судит о сгибе
по силе ощущения давления будет по крайней мере означать, что он не может
судить о сгибе, когда у него нет ощущения давления (или оно необычайно
слабо). (Или, когда, к примеру, человек находится под наркозом.)
71

407. Таким образом, существует многообразие возможных случаев. Кто-
то может сказать, что может судить о сгибе по ощущению давления или
боли, и поступая таким образом может так сказать внимать ощущению; но в
остальных случаях быть совершенно неспособным в какой-либо форме
указать степень ощущения. — Или возможны две независимые спецификации:
интенсивности ощущения и степени сгиба.
408. "Когда я ощущаю давление настолько сильным, тогда..." Имеет ли
это смысл? Кто-то может даже сказать, что чувствует весь спектр ощущений
давления. Вполне могу это вообразить. Только такой спектр будет столь же
реальным, насколько рисунок термометра будет термометром. Хотя во
многих отношениях он будет весьма похож на термометр.
409. Я задаю правила игры. В полном соответствии с этими правилами
партнер делает ход, возможность которого я не предусмотрел и который
нарушает игру, по крайней мере в том виде, в котором я ее замышлял. Теперь я
должен сказать, что задал неверное правило, должен изменить или,
возможно, дополнить мои правила.
Если так, то есть ли у меня полная картина игры? В определенном
смысле, да.
К примеру, я могу заранее не знать, что квадратное уравнение не
обязано иметь только действительные решения.
Тогда это правило ставит меня в положение, в котором я говорю: "Эта
картина для меня неожиданна; я всегда представлял решение таким образом..."
410. Что произойдет, если нам скажут, что не каждая система правил
определяет систему исчисления. Можно привести в качестве примера
деления на нуль. Или вообразим арифметику, в которой будет разрешено и,
следовательно, будет доказываться, что любое число равно любому другому.
411. Когда дети играют в поезд, можно ли сказать, что ребенок,
имитирующий паровоз, рассматривается другими как паровоз? Его считают в
игре паровозом. Π
Предположим, что я показываю взрослому форму | | и
спрашиваю, что она ему напоминает, а он отвечает: "Паровоз", — значит ли это, что
он увидел форму, как паровоз?
Ибо я считаю типичной игру в "видение чего-то в качестве чего-то",
игру, когда говорят: "Сейчас я вижу это так, а теперь иначе". То есть, когда
человек знаком с различными точками зрения, и все это независимо от того,
делает ли он какое-либо применение увиденному.
Итак, я бы сказал, что не вижу какого-либо применения картины, как
знака того, что картину видят тем или иным образом.
412. Поймет ли ребенок, что значит видеть стол "как стол"? Он учится
предложениям: "Это стол, это скамья", — и т. д. И вполне овладевает язы-
72

ковой игрой без каких-либо намеков на то, что существуют связанные
ситуационные точки зрения.
413. "Да, ребенок именно не анализирует то, что делает". Еще раз, —
здесь речь идет вовсе не об анализе того, что происходит. Только об
анализе—а это слово является очень обманчивым — наших понятий. А наши
понятия гораздо сложнее понятий ребенка; в той мере, в какой наши слова
имеют более сложное употребление.
414. "Конечно, я вижу это так, даже если я этого не выражаю". Это
означает, что видимое мной не меняется, когда я его выражаю. Если бы меня
спросили, имеет ли тело вес только в процессе взвешивания, это бы
означало: "меняется ли вес когда мы кладем его на весы?" и естественно, что это
вовсе не то, что мы хотели спросить.
415. Только благодаря явлению изменения точки зрения, она кажется
отделенной от того, что мы видим. Как будто вслед за ощущением
изменения точки зрения мы говорим: "Так здесь присутствовала точка зрения!".
416. Когда мы снимаем с вещи налет, мы можем сказать: "Так здесь был
налет". — Но если меняется цвет тела, могу ли я сказать: "Так здесь был
цвет1." — как будто это только что меня поразило?
Можно ли сказать, что когда изменился цвет, я сразу же осознал, что у
предмета был цвет?
417. Не думайте, что видение картины в качестве трехмерной является
чем-то странным. Я бы сказал, что это вполне обычное явление. (И то же я
могу сказать о множестве вещей.)
418. Предположим, что окружающие нас вещи — стол, книги, стулья и
т.д. — подверглись резким периодическим изменениям цвета; их форма
осталась прежней. Можно ли сказать здесь, что именно так мы впервые
пришли к сознанию цвета и формы, как специальных конституентов нашего
визуального опыта?
419. Когда я сравниваю дикие и садовые цветы, это может привести
меня к осознанию видового различия; но это не значит, что я должен
заранее наблюдать их вид, равно как и сами цветы, или, что я должен в конечном
счете рассматривать их как имеющих тот или иной характер.
420. Должен ли я знать, что вижу двумя глазами? Конечно, нет. Должен
ли я иметь два визуальных ощущения обычного зрения, так, чтобы заметить,
что мое трехмерное впечатление складывается из двух визуальных картин?
Конечно, нет. — Итак, я не могу отделить трехмерность от зрения.
421. Если я спрошу кого-то, в каком направлении смотрит буква "F", а в
каком — "J", а он мне ответит, что F всегда смотрит направо, a J — налево,
то это, конечно, не означает, что при взгляде на F всегда есть ощущение
направленности. Это станет более ясным, если мы поставим вопрос
следующим образом: "В каких местах ты пририсуешь к букве F глаза и нос?" —
73

Но если теперь нам скажут, что буква кажется направленной таким-то
образом, только когда ты думаешь об этом или говоришь это, — то не означает
ли это, что нас как бы спрашивают: "Можно ли говорить о пририсовывании
носа к букве F только в процессе рисования?".
422. Всегда ли я вижу лицо "как лицо"? Вот передо мной книга. Вижу
ли я ее все время "как книгу"? Я имею в виду следующее. Вижу ли я ее все
время как книгу, если не вижу ее определенно в качестве чего-то другого?
Или часто, или обычно вижу только цвета и формы, не замечая какой-либо
специальной точки зрения? (Очевидно, что нет!) Мы говорим: "Если это —
основание, то это — вершина, а это — высота". Или человек отвечает на
вопрос: "Где высота треугольника, если это — основание?". Но мы не
настаиваем на том, чтобы он видел треугольник тем или иным образом. —
Вполне можно сказать иногда: "Вообрази его повернутым" (или что-нибудь
в этом духе), и можно также сказать: "Увидь его повернутым", — и это
замечание может помочь; помочь так же, как помогают нарисованные линии,
дополняющие чертеж, когда нужно подчеркнуть какой-то аспект.
423. Можно ли, к примеру, сказать, что я вижу стол, как объект, как
единое целое? Так же, как я говорю, что вижу черный крест на белом фоне, а
теперь — белый крест на черном фоне?
Если меня спрашивают, что я вижу перед собой, то я, конечно, отвечу
"стул"; и буду трактовать его как единство. Но можно ли теперь сказать, что
я вижу его как единство?
И можно ли рассматривать изображение креста, без того, чтобы видеть
его то так, то эдак?
424. Когда я спрашиваю кого-то: "Что ты видишь перед собой", — и он
мне говорит: "То, что передо мной, выглядит так-то", — и после рисует
крест, — обязан ли рисующий видеть его с той или иной точки зрения?
Разве он ничего не увидел, если может описать его лишь с помощью чертежа?
425. Может ли ребенок проинформировать тебя, что видит трехмерно?
И представь, что ребенок говорит тебе, что видит все плоским, — что
это тебе скажет? Ребенок может все видеть плоским, и интуитивно знать,
что все не является плоским, и соответственно себя вести!
426. Если ребенок принимает рисунок за то-то и то-то, и теперь я
заключаю: "Итак, он видит рисунок так-то", — то к какого рода заключению я
прихожу? О чем говорит мне это заключение? Можно сказать, что я вывожу
имеющиеся у ребенка сенсорные данные или визуальную картину, как будто
заключение выглядит следующим образом: "Итак, его внутренняя картина
такова") и теперь следует дать (в словах) пластическую препрезентацию ее.
427. А может быть дело обстоит следующим образом? "Я всегда читал
знак Ύ, как сигма; теперь кто-то говорит мне, что он также может быть
повернутым знаком М, и теперь и я могу это увидеть; так значит ли это, что я
74

всегда раньше видел его, как сигму"? Это означает, что я не только просто
видел и читал букву так-то, но также видел ее таким-то образом!
428. "Но как я узнаю, что должен реагировать на твою просьбу
определенным образом?" — Как? Не существует Как с большой буквы. Но
существуют указания, что я прав.
429. Я хочу описать, что я вижу; для этой цели я готовлю транспорант.
И далее меня спрашивают: "Это спереди, а это — сзади?" Так, словесными
средствами или с помощью модели я описываю, что я вижу спереди, а что —
сзади. А затем меня спрашивают, вижу ли я эту точку как вершину
треугольника? Теперь я должен ответить и на этот вопрос. — Но должен ли у
меня быть ответ на этот вопрос? — Предположим, хотя это и не верно, что
направление взгляда определяет точка зрения. И в одном случае мой взгляд
скользит к заданной точке рисунка непрерывным образом, в другом —
движется регулярным образом в соответствии с простым законом, в третьем —
случайным образом скользит по объекту взад и вперед. Если мы теперь
заменяем описание точки зрения описанием направления взгляда, будет ли
описанием то, что направление взгляда было случайным или
неопределенным? И что будет совершенно обычным случаем? — На вопрос, видите ли
вы эту точку как вершину треугольника, можно будет ответить, что мы не
замечаем какой-либо особой точки зрения, или, возможно, что мы во всяком
случае не видим это так.
430. Однако, что нам дает гипотеза важности направленности взгляда? —
Она предлагает нам картину определенной степени сложности.
431. Но такая теория в действительности является конструированием
психологической модели психологических явлений. И, следовательно, —
физиологической моделью.
Теория в действительности говорит: "Возможно, что все происходит
так...". И полезность теории в том, что она иллюстрирует понятие.
Она может иллюстрировать понятие лучше или хуже; соответственно,
более или менее полно. Тсория является, так сказать, нотацией этого типа
психологических явлений.
432. Таким образом, когда мы говорим, что "отказываемся от
объяснений" — когда говорим, что не заботимся об объяснениях — мы отбрасываем
лишь грамматические условности. Это касается использования выражения
"Сейчас я вижу определенное выражение лица на портрете".
433. Разве тема не указывает на что-то, лежащее вне ее? 0, да! Но это
означает, что оказываемое ею впечатление соседствует с вещами из
тематического окружения, то есть связано с существованием языка и
интонацией; но это означает — со всем полем языковых игр.
Когда я говорю, к примеру, что здесь как бы сделано заключение, или
как будто что-то подтверждается, или это как бы ответ на то, что было
75

раньше, — то наше понимание предполагает знакомство с выводами,
подтверждениями, ответами.
434. У темы есть выражение лица, весьма похожее на выражение
человеческого лица.
435. "Повторение необходимо". До какой степени необходимо? Ну,
пропой это, и ты увидишь, что именно повторение придает ей большую силу. —
Не кажется ли нам, что где-то существует соответствующий теме текст, и
тема будет приближаться к нему, если только эта часть будет повторена?
Или будет мне позволено сказать глупость: "Она звучит с повторением
тоньше"? Конечно, глупость, поскольку вне темы не существует парадигмы. И
все же, в конце концов парадигмы существуют: и именно ритм нашего
языка, нашего мышления и чувств. А тема также в свою очередь является
новой порцией языка, включена в него; мы учимся новому жесту.
436. Тема и язык взаимодействуют.
437. "Весь мир боли заключен в этих словах". Как он может
заключаться в них? — Боль связана со словами. Слова подобны желудям, из
которых могут вырасти дубы.
Но кем дан закон, согласно которому из желудя вырастает дуб? Опыт
встроил эту картину в наше мышление.
438. "Где вы чувствуете горе?" — В душе. — И если бы мне пришлось
указать место, я показал бы на живот. Для любви — на грудь, для мысли —
на голову.
439. "Где вы чувствуете горе?" В душе. — Только что это значит? —
Какого рода следствия мы выводим из такого указания на место? Во-первых,
мы говорим не о физическом местопребывании горя. И все-таки, мы
указываем на тело, как будто там заключено горе. Потому ли, что мы чувствуем
физический дискомфорт? Я не знаю причины. Но почему я должен
полагать, что это физический, телесный дискомфорт?
440. Подумай о следующем вопросе. Можно ли вообразить боль, со,
скажем, качеством ревматической боли, но без локальности? Можно ли
вообразить ее?
Когда мы начинаем об этом думать, мы видим, как нам хочется
превратить знание о месте боли в характеристику того, что мы чувствуем, в
характеристику данных органов чувств, во внутренний объект, находящийся в
нашей чувственной сфере.
441. Я говорю, что для удрученного горем весь мир кажется серым. Но в
этом случае перед моим внутренним взором находится не горе, а серый
мир: как будто он является причиной горя.
442. Видение чего-то как цветового различия, — а с другой стороны,
как тени при неизменном цвете. Я спрашиваю: "Наблюдал ли ты за цветом
стола, стоящего перед тобой, на который ты все время смотрел?" Он отвеча-
76

ет утвердительно. Но он охарактеризует цвет стола как "коричневый" и не
заметит, что на его зеркальной поверхности отражаются зеленые шторы.
Так разве у него не было данных чувств, соответствующих зеленому цвету?
"Является ли стена перед тобой равномерно желтой?" "Да". Но она
частично затенена и кажется почти серой.
И что же он увидел, глядя на стену? Могу ли я сказать, что это была
равномерно желтая поверхность, которая предположительно была нерегулярно
затенена? Либо: желтая с серыми пятнами.
443. Замечателен факт, согласно которому мы едва осознаем неясность
периферии визуального поля. Если люди думают о визуальном поле, они в
большинстве не думают об этом; и когда мы говорим о репрезентации
визуальных впечатлений посредством картины, в этом не видят затруднений. Это
весьма важно.
444. "Сейчас я наблюдаю ЭТО —Λ И далее следует некая форма
ОПИСАНИЯ. Можно также объяснить это следующим образом. Вообразим
прямую передачу опыта. — Но каков наш критерий определения того,
действительно ли был передан опыт? "Ну, он просто имеет тот же опыт, что и я". —
Но как он имеет его?
445. Подумай о многообразии физических экспериментов. Мы,
например, измеряем температуру; но только со специальной общей техникой это
измерение является измерением температуры. — Так что, если бы мы
заинтересовались многообразием (физических) измерений, я имею в виду типы
измерений, мы бы тем самым заинтересовались многообразием методов,
понятий.
446. Как ты можешь наблюдать за своим горем? Если ты им охвачен?
Не позволяя ничему отвлечь тебя от горя? Но наблюдаешь ли ты за
чувством, испытывая его? И если ты держишь в стороне все отвлечения, значит
ли это, что ты наблюдаешь это положение, или другое условие, в котором
ты находился перед наблюдением? И наблюдаешь ли себя наблюдающим?
447. Предположим, что нас спрашивают, какие вещи измеряют в
физике. В ответ можно перечислить длину, время, яркость света, вес и т. д.
Но разве нельзя сказать: "Ты узнаешь больше, если вместо того, чтобы
спрашивать, что измеряется, будешь спрашивать, как производятся
измерения".
Если вы делаете это, если вы измеряете тан, то вы измеряете
температуру; если это, если эдак, — вы измеряете силу электрического тока.
448. Но разве в горе не смешаны различные виды чувств? Разве это не
конгломерат чувств? Можно ли сказать, что оно состоит из чувств А, В, С и
т.д. — как гранит из полевого шпата, слюды и кварца? — Говорю ли я о том,
кто испытывает чувства..., что он охвачен горем? И как я узнаю, что он
испытывает эти чувства? Он это говорит?
77

449. Но горе есть душевное переживание. Говорят, что испытывают
горе, радость, разочарование. И эти переживания кажутся действительно
составными и распределенными по всему телу.
Приступ восторга, смеха, радости, счастливые мысли — все это
переживание одного: радости. Узнаю ли я о том, что он радостен потому что он
говорит, что чувствует смех, чувствует и слышит свои восторги и т. д. — или
потому, что он смеется и лучится? Говорю ли я, что счастлив потому, что
чувствую все это?
450. Слова "Я счастлив" являются частью поведения, выражающего
восторг.
451. И как это происходит — как говорит Джеймс, — что у меня
возникает чувство радости, если я просто сделаю радостное лицо? Чувство горе,
если я сделаю грустное лицо? Следовательно, я смогу вызвать эти чувства,
имитируя их выражения? Показывает ли это, что мускульные ощущения
образуют грусть или являются частью грусти?
452. Предположим, что нам говорят: "Подними руку, и ты почувствуешь,
что поднял руку". Является ли это высказывание эмпирическим? И станет ли
оно таковым, если сказать: "Сделай грустное лицо, и ты почувствуешь грусть".
Или же это должно означать: "Почувствуй, что делаешь грустное лицо, и
ты почувствуешь грусть"? Или это плеоназм?
453. Положим, что я говорю: "Да, это так, — если я сделаю лицо более
дружеским, я сразу же почувствую себя лучше". — Потому ли, что лицевые
ощущения стали более приятными, или потому, что придание лицу такого
выражения приводит к последствиям? (Говорят же: "Подтянись!")
454. Говорим ли мы: "Сейчас я чувствую себя гораздо лучше: на меня
хорошо действует ощущение в лицевых мускулах и возле уголка рта"? И
почему такое выражение вызывает смех, разве что за исключением случаев,
когда человек ранее чувствовал боль в этих частях?
455. Сравнимо ли мое ощущение в уголках рта с его ощущениями — в
том же смысле, в каком сравнимы наши настроения?
Как я, к примеру, сравниваю свои ощущения давления с его
ощущениями? Как я обучаюсь сравнивать их? Как я сравниваю наши двигательные
ощущения, как я коррелирую их друг с другом? И как — чувства грусти,
радости и т. д.?
456. При условии — хотя это чрезвычайно сомнительно, — что
мускульные ощущения от улыбки являются составной частью чувства радости, —
где находятся другие компоненты? В груди, животе и т. д.! Но
действительно ли вы их ощущаете, или просто заключаете, что они должны быть там?
Действительно ли вы осознаете эти локализованные чувства? — А если нет, —
почему вы полагаете, что они вообще должны там быть? Почему вы их
имеете в виду, когда говорите, что счастливы?
78

457. Вы во всяком случае не имеете в виду нечто, что может быть
установлено в акте смотрения.
458. Почему столь странными кажутся слова: "В течение одной секунды
он чувствовал горе"? Потому что это так редко происходит? А если мы
вообразим людей, которые часто сталкиваются с такими переживаниями? Или
таких, которые часто попеременно чувствуют то длящуюся секунду боль, то
внутреннюю радость?
459. "Разве ты сейчас не чувствуешь горе..." — разве это не похоже на
вопрос: "Ты сейчас играешь в шахматы?". Хотя в действительности вопрос
был личным и сиюминутным, — это не философский вопрос.
460. "'Я надеюсь...' — описание моего душевного состояния". Это
звучит так, как будто я взглянул себе в душу и описал ее состояние (как
описывают ландшафт). Если я скажу: "Я продолжаю надеяться, что он все же
вернется ко мне", — то будет ли это частью поведения надежды? Не будет ли
это столь же малой частью, каковой являются слова "В то время я надеялся,
что он вернется"? Не должен ли я сказать, что для "надеяться" есть два вида
настоящего времени? Одно — для восклицания, другое — для описания?
461. Но когда я говорю: "Я очень надеюсь, что он придет на наше
сборище", — спрашивают ли меня: "Что это было — описание или
восклицание?" — Он что, не поймет меня, если он этого не знает? И все же, одно дело —
сказать "Я надеюсь, что он придет", — а другое — сказать: "Я не теряю
надежды, что он придет".
Или подумай о выражении "Я надеюсь и молю Бога, чтобы он пришел".
462. "Я надеюсь, что он придет", — могут сказать — иногда равносильно
по смыслу словам "Он придет!" сказанным с надеждой. Но это восклицание
не обязано иметь перфекта. Разве нельзя вообразить язык, в котором, при
наличии эквивалента этому выражению надежды, все же не оставалось иных
форм глагола? В котором люди, цитирующие себя, когда они хотят говорит о
прошедшей надежде, говорят, скажем: "Я сказал: 'Он наверное придет!'".
463. Можно сказать, что утверждение говорит что-либо о душевном
состоянии, если я могу сделать из него выводы о душевном состоянии. (Это
звучит глупее, чем можно было бы подумать.) Если это так, то тогда
выражение желания "Дай мне то яблоко" говорит нечто о душевном состоянии.
И является ли тогда такое предложение описанием состояния? Этого
пожалуй, не скажешь. ("Off wich his head!" ["Отрубить ему голову!"])
464. Если я кричу: "Помогите!" — является ли это описанием моего
душевного состояния? И разве это не выражение желания? Не в большей
степени, нежели все другие крики.
465. Я говорю себе: "Я все еще продолжаю надеяться, хотя..." и говоря
это я качаю головой. Это совершенно не похоже на простое "Я надеюсь!"
(Различие в английском языке между "I am hoping" и "I hope".)
79

466. И что наблюдает тот, кто наблюдает собственную надежду? Что он
опишет? Разнообразные вещи. "Я каждый день надеюсь... Я мечтаю...
Каждый день я говорю себе... Я вздыхаю... Каждый день я иду по этой дороге,
надеясь...".
467. Здесь неправильно употребляется глагол "наблюдать". Я стараюсь
многое припомнить.
468. Если мы вспоминаем наши надежды, то в целом не обязаны
припоминать поведение или даже мысли. Мы говорим — и знаем — в это время
мы надеялись.
469. Предложение "Я хочу выпить немного вина" грубо имеет тот же
смысл, что и "Вина сюда!". Но никто не назовет последнее описанием; но из
него я могу заключить, что человек желает выпить вина, что если в этот
момент его желание не исполнится, он может предпринять некоторые
действия. И это можно назвать заключением о его душевном состоянии.
470. Является ли "Я верю" описанием душевного состояния? — А что
является таким описанием? К примеру, "Я грустен", "Я в хорошем
настроении", возможно, "Мне больно".
471. Было бы предосудительным считать парадокс Мура чем-то
происходящим лишь в ментальной сфере.
472. Я хочу сказать, что утверждением "Собирается дождь" мы так же
выражаем надежду, как выражает надежду человек, требующий вина
словами "Вина сюда!". Можно выразить это и следующим образом. "Я верю в
р" означает грубо то же, что и "р", и нас не должно сбивать с толку, что в
первом предложении встречаются глагол "верить" и местоимение "я". Мы
просто ясно видим теперь, что грамматика предложения "Я верю" резко
отличается от грамматики предложения "Я пишу".
Но когда я так говорю, я не подразумеваю, что здесь также не может
быть значительного сходства; и я не объясню, какого типа здесь
встречаются различия. (Реальное и воображаемое единство.)
Помни, что здесь речь идет о сходстве и различии понятий, но не
феноменов.
473. Можно сказать следующую странную вещь. "Я верю, что пойдет
дождь" значит нечто подобное "Собирается дождь", но "Тогда я полагал, что
пойдет дождь" не означает "Тогда пошел дождь".
Но что это значит, что первое предложение примерно близко по смыслу
ко второму? Значит ли это, что оба вызывают у меня одинаковые мысли
(одинаковые чувства?) —-
474. "Я хочу думать так, а не так". И как бы странно это ни звучало,
оба "так" резко не отличаются друг от друга.
475. Способ употребления слова "Бог" показывает не кого вы имеете в
виду, а что вы имеете в виду.
80

476. "Но конечно, 'Я верил' должно означать для прошлого именно то,
что 'Я верю' означает для настоящего!" λ£Ί должен означать для -1 то же,
что VÏ означает для 1. Это вообще бессмыслица.
477. Что означают слова, согласно которым "Я верю в р" означает
приблизительно то же, что "р"? Грубо говоря, мы одинаково реагируем на
произнесение первого предложения и на второе; если я скажу первое предложение
и кто-то не поймет слов "Я верю", то я повторю предложение во второй форме
и т.д. Как я объяснил бы слова "Хочу, чтобы ты ушел" с помощью слов "Уходи".
478. Парадокс Мура может быть выражен следующим образом. "Я верю
в р" говорит приблизительно то же, что и "р"; но "Возможно, что я верю в
р..." не походит на "Возможно, что р...".
Можно ли понять положение, согласно которому я хочу нечто до
понимания выражения желания? — Сначала дети учатся выражать желание, а
потом — предполагать, что они хотят.
479. "Полагаю, что мне больно..." — не является выражением боли и не
является составной частью поведения, связанного с болью.
Ребенок, который овладевает словом "боль" как криком, и который
затем учится говорить о прошедшей боли — в один прекрасный день такой
ребенок заявит: "Когда мне больно, приходит врач". Меняется ли смысл
слова "боль" в процессе обучения? Изменился способ употребления слова;
но следует с осторожностью следить за тем, чтобы не интерпретировать
такое изменение как изменение объекта, соответствующего слову.
480. Вообразите, что слова "Я верю..." представлены на рисунке. Как
это вообразить? Возможно, что на рисунке буду изображен я с подобием
картинки в голове. Дело не в том, какой используется символизм. В него
будет включен рисунок того, во что я верю, например, рисунок дождя. Мой
разум, возможно, будет держаться за эту картинку и т. д. — Теперь
положим, что эта картинка используется как утверждение "Идет дождь". Пока
ничего странного в этом нет. Должен ли я сказать, что в картинке много
избыточного? Этого я говорить не собираюсь.
481. "В принципе, эти слова описывают мое состояние сознания — но
здесь такое описание неявно является утверждением о положении дел,
которое вызывает у меня уверенность". — Как в некоторых случаях я
описываю фотографию, чтобы описать то, что на ней изображено.
482. Но если такая аналогия хороша, то я далее могу сказать, что такая
фотография (мои впечатления) достоверна. Так что я могу сказать: "Я верю
в то, что пойдет дождь, и этому можно доверять, что я и делаю". Как будто
моя уверенность похожа на данные органов чувств.
483. Говорим ли мы, к примеру: "Я верю в это, и поскольку я
заслуживаю доверия, возможно, что так и будет"? Это подобно следующим словам:
"Я верю в это — следовательно, я верю в это".
81

484. Подобно тому как я могу использовать одну и ту же процедуру и
как измерение длины стола, и как измерение длины палки, то как проверку
аккуратности измерений, я могу использовать утверждение как
информацию о его содержании, и как характеристику состояния сознания
утверждающего.
485. Вполне можно сказать: "Он идет, но я не могу в это поверить!" —
"Он приближается! Не верю!".
486. Вообразим человека, делающего объявления на железнодорожной
станции, объявляющего о прибытии поезда по расписанию, но — возможно
без оснований — убежденного в том, что поезд не придет. Он может
объявить: "Поезд №... прибудет в... часов. Лично я в это не верю".
487. Что бы произошло, если бы солдат передавал военные сообщения,
которые были бы обоснованными данными наблюдения, однако, добавлял
бы, что полагает их ложными. — Давайте спросим себя не о том, что
происходит в сознании человека, который таким образом говорит, но скорее о
том, что могут сделать слушающие с такими сведениями, и могут ли что-либо
поделать с ними вообще.
488. Коммуникация есть языковая игра с такими словами. Будет
путаницей сказать, что слова коммуникации —- коммуницируемые предложения —
имеют определенный смысл, и способ их подачи — "утверждение" — что-
то добавляет к ним. Как будто произносимое граммофоном предложение
принадлежит формальной логике; как будто здесь оно имеет чисто
логический смысл; как будто здесь мы имеем перед собой предмет, который
логики берут в руки и рассматривают — в то время как предложение, которое
утверждается, которое сообщается, есть вещь в торговой сделке. Можно
сказать, что ботаник рассматривает розу как растение, а не как украшение
одежды или комнаты или хрупкую достопримечательность. Предложение,
хочу я сказать, не имеет смысла вне языковой игры. Это согласуется с тем,
что предложение не является одним из видом имени. Как будто можно
сказать: "'Я верю../ — так это происходит", — указывая (внутренне) на то, что
наделяет предложение его значением.
489. Является ли тавтологией сообщение: "Сейчас появится кавалерия,
и я верю в это"?
490. Вот что парадоксально. Суппозиция может быть выражена
следующим образом: "Положим, что это происходило у меня внутри, a то —
снаружи", — но утверждение, что это происходит внутри, утверждает: это
происходит вне меня. Как суппозиции эти два предложения совершенно
независимы, но не как утверждения.
491. Разве это не связано с природой понятия "верить"? Несомненно.
82

492. Положим, что нам говорят: "Я хочу, но не хочу, чтобы мое желание
исполнилось". — (Лессинг: "Если Господь в своей правой руке...". ') Станут
ли тогда просить Господа дать желание и не исполнять его?
493. Кажется, что утверждение "Я верю..." не является утверждением
того, что предположение "Я верю" предполагает!
494. Не считай само собой разумеющимся, но скорее весьма
примечательным тот факт, что глаголы "верить", "надеяться", "желать",
"намереваться" и т. п. допускают те же грамматические формы, что и глаголы "есть",
"говорить", "резать".
495. Вообразим, что я — двойственное существо, которое говорит: "Я
не верю, что идет дождь; но дождь идет". — Но какую цель теперь
преследуют эти слова? Какое применение им я могу вообразить?
"Он идет. Лично я этому не верю, но пусть вас это не смущает." — "Он
идет, будьте в этом уверены. Я в это не верю, но не смущайтесь." Это звучит
так, как будто во мне говорят разные люди; или как будто кто-то во мне дает
другому информацию о том, что предстоит то-то и то-то, и этот человек
хочет, чтобы были предприняты некоторые действия — в то время как другой
человек выражает мое собственное отношение. Как будто кто-то говорит:
"Я знаю, что это неправильный способ действий, но знаю также, что я
должен это сделать".
"Он идет, но я этому не верю", — может, следовательно, прозвучать в
языковой игре. Или лучше сказать, можно придумать языковую игру, слова
которой не покажутся нам абсурдными.
496. Вольтметр может произносить показания напряжения вместо того,
чтобы показывать их с помощью шкалы и стрелки, например, посредством
граммофона. Когда мы нажимаем кнопку (задаем вопрос), прибор
произносит, скажем: "Напряжение достигает...". Имеет ли смысл учить вольтметр
произносить слова: "Я верю, что напряжение равно..."? Такое можно
вообразить.
И что я теперь должен сказать? Что инструмент говорит нечто о себе,
или о напряжении? Можно ли сказать, что прибор всегда говорит нечто о
себе самом! И если, к примеру, он повторно даст другие показания, могу ли
я сказать, что ранее он верил в то, что напряжение было равно...?
497. Или скажем так. Можно ли сказать, что вольтметр говорит нечто о
самом себе, или что он сообщает о напряжении? А почему не и то, и другое?
В различных условиях или то, или другое?
' "Если Господь в своей правой руке заключит всю истину, а в левой будет
держать неудержимое стремление к истине, но с условием, что я буду вечно
ошибаться, и скажет мне: "Выбирай!" — я смиренно паду на колени перед его
левой рукой и скажу: "Отче! Я выбираю это! Вся истина — только для тебя".
83

498. Разве у слов "Помогите!" и "Мне необходима помощь" различные
значения? Только ли по причине грубости наших понятий мы считаем их
эквивалентными? Всегда ли можно сказать: "Строго говоря, я имел в виду не
'Помогите!', а 'Мне нужна помощь"'.
Худший враг нашему пониманию здесь — идея, картина "смысла" того,
о чем мы говорим, в нашем сознании.
499. Утверждение "Он придет" никак не намекает на того, кто это
утверждает. Но оно также не связано со словами утверждения. В то время как
"'Он придет' является истинным предложением" относит нас к словам и
имеет тот же смысл, что и предложение, которое этого не делает.
500. Можно ли говорить о смысле слов "что он придет"? Ибо эти слова
являются в строгом смысле "предположением" Фреге. Но разве я не могу
объяснить человеку, что означает это вербальное выражение? Конечно,
могу, объяснив ему или показав ему его употребление.
501. Трудность становится непреодолимой, если ты начнешь думать, что
слова "Я верю..." говорят нечто о моем душевном состоянии. Если бы это
было так, то тогда парадокс Мура был бы воспроизводим, если бы, вместо
того, чтобы утверждать что-либо о своем душевном состоянии, мы говорили
бы о состояниях своего мозга. Но суть в том, что никакое утверждение о
состоянии моего (или чужого) мозга не эквивалентно утверждению, в
которое я верю, — например утверждению "Он придет".
502. Но теперь, мы все же принимаем утверждение "Он верит в р" за
утверждение о его состоянии; отсюда действительно следуют способы
поведения при различных обстоятельствах! Но разве не существует первого лица β
настоящем времени, соответствующего этому описанию? Но тогда разве я не
могу приписать такое состояние себе, состояние, в котором возможны
такие-то и такие-то лингвистические реакции? Во всяком случае, это так,
когда я говорю: "В настоящее время я весьма раздражен". Сходным образом, я
вполне могу сказать: "Я весьма уверен в том, что сейчас могут произойти
любые неприятности".
503. Будет ли предложение, приписывающее мне — или моему мозгу —
такое состояние, что я отвечаю "Да" на вопрос "Придет ли он?" и
демонстрирую иные реакции, — будет ли такое предложение равносильно
предложению "Он придет"?
Здесь меня могут спросить: "Как ты полагаешь, меня обучили
заключать о состоянии сознания? — Скажем, опытным путем? Можно ли тогда по
опыту заключить, что я на этот вопрос всегда буду отвечать так-то?" Если
это так, и я делаю утверждение "Я верю, что он придет" в этом смысле, и
добавляю "и он не намерен приходить", то это будет противоречием только в той
степени, в какой являются противоречием "Я не способен произнести слово
с четырьмя слогами" или "Я не могу произнести по-немецки ни слова".
84

Даже если это последнее является в каком-то смысле противоречием,
то все же предложение "Положим, что я не могу произнести ни одного
немецкого слова" таковым не является.
504. То, что он верит в то-то и то-то мы устанавливаем на основании его
поведения, но он не утверждает "Я верю..." на основании наблюдения за
самим собой. И поэтому "Я верю в р" может быть эквивалентным
утверждению "р". А вопрос "Так ли это?" — утверждению "Я хотел бы знать, так
ли это".
505. "Это лицо с ярко выраженным характером" — эквивалентно в
действительности "о нем многое можно сказать". Когда мы так говорим? Что
нас оправдывает? Это особый вид опыта? Знаем ли мы заранее, что нам
скажут? Говорим ли это про себя? Похоже ли это на ситуацию: "Теперь я
знаю как себя вести!".
506. Всем нам знаком процесс неожиданного изменения точки зрения, но
вдруг нас спрашивают: "Имел ли А точку зрения а непрерывно находящимся
перед глазами, — то есть, когда никакого изменения точки зрения не
происходило?" Разве точка зрения не стала, так сказать, более свежей, или
более неопределенной? —- И как странно, что я спрашиваю об этом!
507. Существует такая вещь — проявление точки зрения. Похожим
образом можно играть с большим или меньшим выражением. С большим
акцентом на ритм или структуру, или с меньшим.
508. Слышание, видение этого как варианта того. Здесь присутствует
момент, когда я думаю о В при виде А, когда такое видение является острым,
а затем — опять латентным.
509. Не объяснять, а принимать психологические феномены — вот что
трудно.
510. "F" как вариация различных фигур.
Если я предположу, что парадигма, в качестве варианта которой я вижу
объект, каким-то образом присутствует в моем сознании, когда я смотрю, то
тогда она вполне может присутствовать в более или менее выраженной
форме, или же начисто исчезать.
511. Представьте себе двоих людей: один усвоил в юности "F" как '"С",
а другой — как мы — как "JT ". Если они теперь оба читают слово "Figure",
то могу ли я сказать, есть ли у меня основания сказать, что они видят "F" по-
разному? Очевидно, что нет. И все же, разве не может один из них сказать,
услышав о том, как другой читает и слышит эту букву: "Я никогда не
рассматривал ее таким образом, но всегда — таким"?
И далее, возможно, возникнут ситуации, когда мне придется объяснить,
почему один из них поступил так-то и так-то: "Дело в том, что он
рассматривает эту букву как вариацию...".
85

512. Верно, что можно сказать: "Я никогда не видел это таким
образом". Здесь "никогда" не вызывает сомнений. — Но если вы скажете, что
всегда видели это так, то это "всегда" не столь несомненно. И, конечно,
ничего замечательного нет в том, что вместо "видел" говорят "рассматривал",
"считал".
513. Положим, что вы знали, что знак ^является комбинацией 7*и г .
— Это напоминает явление, связанное со сном, когда рассказывая сон
описывают его словами "и я знал, что...". И это явление также похоже на
"галлюцинирование".
514. Как будто при разглядывании картины у меня перед глазами
постоянно находится парадигма, образец. Но что это за образец?? На что он
похож? Конечно, не на описываемый характер! — Хорошо, тогда на
характер, рассматриваемый таким образом? Но каким образом? Как мне
описывать точку зрения? Какой символизм мы используем, как о нем говорим?
Например, я говорю: "Знак, как я его вижу смотрит направо". Я могу с
уверенностью говорить о некоем визуальном центре тяжести, — например, так.
"Центр тяжести знака находится здесь". Могу ли я объяснить, что я имею в
виду? Нет. — Но я могу сравнить эту свою реакцию с реакциями других
людей.
515. Постоянно ли я осознаю, что углы моего визуального поля
смазаны? Должен ли я сказать: "Почти никогда", или "Никогда"?
516. В другом пространстве мышления — хотелось бы сказать — вещь
выглядит иначе.
517. В сфере музыки можно вообразить вариацию темы, которая,
будучи слегка иначе сыгранной, может рассматриваться как совершенно иная
вариация темы. (В сфере ритма существуют такие неопределенности.) В
действительности, то, что я имею в виду, может быть найдено практически в
любой сфере, когда повторение делает тему совершенно неузнаваемой.
518. Нет точки зрения, которая не была бы (также) понятием.
519. Положим, что мне говорят: "Что-то изменилось в картине — не
могу сказать иначе — хотя форма осталась прежней. Могу только сказать:
прежде она была вариантом J?, теперь она — вариация "5 ". Если он это
скажет, то не должен ли я все же подозревать и сомневаться в том, что он
всегда, без перерывов, видел фигуру таким образом, а не просто никогда не
думал о ней иначе?
520. Представь, что ребенок, выучив букву "R" говорит нам: "Я всегда
видел ее как 'R"\ 0 чем это нам скажет? — Даже если бы он сказал нам: "Я
всегда видел ее как Ρ с подпоркой", — это только покажет нам, что ребенок
так ее рассматривает, так он разъясняет себе букву и так далее в том же
духе. Только когда он заговорит об изменении точки зрения, мы заключим:
теперь речь идет об искомом феномене.
86

521. Если человек говорит нам, что всегда видел фигуру так, он должен
сказать, как. Возможно, что он сделает это, проводя по линиям фигуры
пальцем в определенном порядке или в определенном ритме. Это будет как
бы похоже на слова: "Я всегда следил за фигурой глазами таким образом".
И здесь вполне возможно, что его память его обманывает.
522. Если он скажет: "Я вижу фигуру (сейчас) так" — и определенным
образом проведет по ней, то это не обязательно будет описанием. Но если
он скажет: "Я всегда видел ее таким образом", — то это будет означать, что
он никогда не видел ее иначе, и здесь он может обманывать себя.
523. Нет, я не держу парадигму постоянно в своем сознании, но когда я
описываю изменение точки зрения, я использую парадигму, описывая это
изменение.
524. "Я всегда видел это таким образом", — здесь в действительности
имеют в виду, что всегда считают нечто таким, и такое изменение точки
зрения никогда не происходило.
525. "Я никогда не видел это так, только так". Только само по себе это
еще не предложение. У него еще отсутствует поле.
526. "Я всегда видел это с таким выражением". Но тебе все же нужно
сказать, с каким. И как только ты скажешь это, больше нельзя будет
сказать, что ты всегда видел так.
"Я всегда видел эту букву с как бы сварливым выражением лица".
Здесь можно спросить: "Ты уверен, что это было всегда!". Это значит:
всегда ли тебя поражала ее сварливость?
527. А что можно сказать о чем-то "поражающем"? Это действует
мгновение, или длится?
528. "Когда я смотрю на него, то всегда вижу лицо его отца". Всегда? —
Но, конечно, не только "на мгновение". Эта точка зрения может
присутствовать некоторое время.
529. Представь, что сказано следующее: "Теперь я все время вижу это в
таком контексте".
530. Абсолютная и относительная высота звука. Эта ситуация похожа. Я
слышу переход от одной ноты к другой. Но вскоре я уже не могу распознать
одну из нот как более высокую. И даже не имеет смысла говорить о таком
"распознавании", поскольку нет правильного критерия правильного
распознавания.
531. Как будто "видение знака в этом контексте" является эхом мысли.
532. Было бы странным говорить о реальном лице или о лице на
картине: "Я всегда видел это как лицо"; но ничуть не странно слышать: "Это всегда
было для меня лицом, и я никогда не видел это в качестве чего-то иного".
533. Как будто я сразу увидел "ψ\ Как Τ с дополнительной черточкой;
как будто изменилась группировка. Но если меня спросят: "Так ранее ты
87

всегда видел эту букву с группировкой г ?" я не смогу сказать, что так и
было.
534. Если мне говорят: "Я толкую о зрительном феномене, в котором
визуальная картина, то есть ее организация, меняется, в то время как цвета
и форма остаются прежними", — то тогда я могу ответить: "Я понимаю о
чем ты говоришь; и я хотел бы так выразиться". — Так что, я не говорю:
"Да, явление, о котором мы оба говорим, в действительности является
изменением организации...", но скорее: "Да, эти разговоры об изменении
организации и т. д. являются выражением опыта, который и я имею в виду".
535. "Меняется организация визуального образа". — "Да, мне бы тоже
хотелось так выразиться".
Это аналогично следующему случаю. Кто-то говорит: "Все вокруг
поражает меня своей нереальностью", — и кто-то другой отвечает: "Да, мне
знакомы такие чувства. Я именно так бы и сказал".
536. "Меняется организация визуального образа" имеет другое
применение, нежели "Меняется организация этой компании". Здесь я могу
описать, как меняется положение дел, если меняется организация нашей
компании.
537. "Мне никогда не приходило в голову, что можно видеть фигуру
таким образом"; следует ли отсюда, что мне это пришло в голову, или же я
знал, что так ее можно видеть, так и только так?
538. Я слышу ноту, — разве я не слышу, насколько громкой она
является? — Правильно ли будет сказать, что если я слышу ноту, я обязан
сознавать уровень ее громкости? — Она изменяется, если звучит громче.
539. На первый взгляд кажется следующее. Кто-то обнаруживает, что
можно рассматривать ψ" и как Τ с маленькой добавкой; он говорит: "Сейчас
я вижу ее как Τ плюс..., а сейчас как F". Из этого, по-видимому, следует, что
во второй раз он увидел ее так, как видел всегда, то есть до своего
открытия. — И вот, если имеет смысл говорить: "Теперь я опять вижу ее как F", то
имеет также смысл сказать, до изменения точки зрения, что "Я всегда видел
букву "f как F".
540. Если бы я всегда слышал одно и то же предложение в одной и той
же интонации, правильно ли было бы сказать, что я всегда сознавал
интонацию? Если это означает, что я всегда слышал его в этой интонации и
соответственно его произносил, — то тогда я сознаю интонацию. Но я не обязан
знать, что существует такая вещь, как "интонация"; интонация не обязана
меня поражать, я не обязан к ней прислушиваться.
Понятие интонации может быть мне совершенно незнакомым.
"Отделение" интонации от предложения не обязано быть для меня актуальным.
Я не обучался языковым играм со словом "интонация"!
88

541. Ибо когда ребенок учит буквы он не учится рассматривать их то
так, то эдак. Должен ли я в этом же духе сказать, что когда происходит
изменение точки зрения, человек осознает, что он всегда видел букву, скажем
Р, одинаково? — Это может быть так, но это не так. Нет, мы так не говорим.
Скорее, когда говорят, что для кого-то буква... всегда имела такое-то
выражение, этот человек признает, что во многих случаях он не "думал" о
выражении, когда видел букву.
542. Могу ли я теперь сказать, что у нас с буквой ассоциируется некий
"способ видения"? Конечно, нет; пока это не будет означать: с буквой
ассоциируется выражение.
543. Подумай о понятии "стиль правописания". Многие говорят: "В
каком интересном стиле написана буква..." — но понимает ли каждый, кто
научился писать буквы алфавита, что значит слово "стиль"? Я имею в виду
следующее. Может ли распознать стиль буквы С человек, который вовсе не
знает, что существуют различные стили написания букв? — Или я просто
играю здесь словами?
Только не следует иметь слишком узкое понятие "опыта".
Спросим себя, к примеру, следующее. Может ли человек, который не
знает иных примеров, — может ли он расценить произношение как
вульгарное?
544. "Я нахожу этот почерк малопривлекательным". Если человек
только что научился писать и читать, может ли он найти почерк
"непривлекательным"? — Возможно, что в определенном смысле он его поразит. Имеет
смысл сказать, что можно расценить почерк как некрасивый, только при
условии, что он заранее способен высказывать все виды мыслей о почерке.
545. Можно ли вообразить два одинаковых фрагмента музыки с
написанными над ними указаниями, предлагающими нам услышать музыку один
раз так, а другой раз — иначе, и не оказывающими никакого влияния на
исполнение? Предположим, что музыка написана для играющих часов, и
предполагается, что оба фрагмента будут сыграны одинаково громко и в
одном темпе — и будут лишь восприниматься по-разному.
И если даже композитор никогда не писал таких указаний, разве их не
может написать критик? Разве такие указания не будут похожи на
заголовки Программной музыки ("Танец крестьян")?
546. Только в том случае, если я скажу? "Услышь это так", — человек
сможет ответить: "Да, теперь я понимаю; теперь это действительно имеет
смысл!" (Что-то должно замкнуться.)
547. Какие у нас есть понятия одинаковости, идентичности? Ты знаком
с использованием слова "тот же", когда речь идет об одинаковых цветах,
звуках, формах, длинах, чувствах, а теперь ты решаешь, включать тот или
иной случай в это семейство, или не включать.
89

548. Что есть отталкивающего в идее, согласно которой мы обучаемся
пользованию словом, указываем на ошибки в описании использования и
т.д.? Прежде всего мы спрашиваем себя: отчего это должно быть для нас
важным? Это зависит от того, является ли то, что мы называем
''неправильным описанием", описанием, которое не согласуется с обычным
употреблением, — или же оно не согласуется с практикой человека, который дает
описание. Философский конфликт возникает только во втором случае.
549. Менее отталкивающей является идея, согласно которой мы для
себя строим неверную картину, скажем, мышления. Ибо здесь мы говорим
себе, что должны по крайней мере иметь дело с мышлением, а не со словом
"мышление".
Итак, мы создаем неверную картину мышления. — Но неверную
картину чего мы создаем; как я узнаю, к примеру, что ты создаешь ложную
картину того, о чем я тоже создаю неверную картину?
Положим, что на нашей картине мышления изображен человек,
опирающийся головой на руку, когда он с собой разговаривает. Наш вопрос не
в том "правильна ли эта картина?", но "как такая картина применяется в
качестве картины мышления"?
Не: "Мы создаем ложную картину мышления", — но: "Мы не знаем, как
использовать нашу картину или картины". И следовательно, мы не знаем,
как использовать наше слово.
550. Очень хорошо, — но это слово, конечно, интересно нам только
постольку, поскольку оно действительно связано для нас с совершенно
определенным употреблением и, таким образом, уже связано с определенным
явлением! — Это так. И это означает, что мы имеем дело не с
совершенствованием грамматических условностей. — Но, что значат слова "все мы
знаем, к какому явлению относится слово 'мышление'"? Означает ли это, что
мы просто можем играть во все языковые игры со словом "мыслить"?
Только мы порождаем неясность, называя мышление "явлением", и увеличиваем
неясность, заявляя, что "создаем ложную картину этого явления". (Можно
вместо этого сказать "ложное понятие").
551. Если мы имеем дело с использованием слова "пять", то мы имеем
дело с тем, что в некотором смысле "соответствует" слову; однако такой
оборот речи является примитивным, он предполагает примитивное понятие
использования слова.
552. "Языковая игра". Кого-то просят выбрать аромат, скажем, аромат
кофе в соответствии с рисунком. Мы говорим: "Кофе пахнет так: (г ", — и
теперь предлагаем выбрать жидкость, которая так пахнет. — Теперь я
предположу, что человек действительно выбирает правильно. Тогда у меня будет
90

способ передавать человеку указания графическими средствами. (Связь с
природой правила, техники в математике, — к примеру в теории
действительных чисел.) Это также связано с: ("курица 'подзывает' к себе цыплят").
553. "Нельзя описать аромата кофе". Но разве нельзя вообразить, что
это можно сделать? И что следует для этого сделать?
Если говорят, что нельзя описать аромат, можно спросить: "Как ты
хочешь это описать? С помощью каких элементов?"
554. Мы не готовы к описанию использования слова "мыслить", к
примеру. (А почему мы должны быть готовы? Какая польза в таком описании?).
И эти наивные представления совершенно не соответствует
реальности. Мы надеялись увидеть гладкий, закономерный контур, а получили
разорванный в клочья. Здесь действительно можно сказать, что мы создали
неправильную картину. Это подобно следующему. Положим, мы
использовали существительное, скажем, "великан" для выражения всего того, что мы
говорим посредством слова "большой". В связи со словом "великан" нам в
голову будет приходить картинка великана. А теперь представь, что мы
должны описать наше странное употребление слова "большой".
555. Маколе говорит, что искусство художественной литературы
является "имитационным", и, естественно, сразу же сталкивается с величайшими
трудностями, связанными с употреблением этого понятия. Он хочет дать
описание, однако всякая предлагаемая им картина является неподходящей,
какой бы верной она ни казалась на первый взгляд; и как странно, что кто-
то не способен описать то, что так хорошо понимает.
Здесь человек говорит себе: "Это должно быть так, даже если я не могу
сразу же избавиться от всех возражений!".
556. Очень легко представить человека, который хорошо знает город, то
есть находит кратчайший путь из одной части города в другую, — и все-
таки совершенно не способен нарисовать план города. Человека, каждая
попытка которого приводит к чему-то совершенно ложному.
557. Сверх того, человек, пытающийся дать описание, лишен какой-либо
системы. Системы, которые приходят ему в голову, неадекватны, и он вдруг
обнаруживает, что находится в чаще, а не в прекрасно ухоженном парке,
который он так хорошо знал.
Несомненно, ему приходят на ум правила, однако, реальность
демонстрирует лишь исключения.
558. И правила, которые находятся на переднем плане, мешают нам
распознать правила фона. Ибо, когда мы пытаемся удержать передний план
вместе с фоном, мы видим лишь вопиющие исключения, иными словами —·
нерегулярность.
559. Скажем ли мы, что всякий, говорящий нечто осмысленное, мыслит?
Например, строитель в языковой игре. Разве нельзя вообразить создание и
91

произнесение слов в обстоятельствах, в которых мы не будем связывать их
с каким-либо мышлением?
Ибо "мышление" близко к "рассмотрению".
560. "Механическое умножение" (либо в уме, либо на бумаге): так мы
говорим, — но "механическое рассмотрение" — для нас это содержит
противоречие.
561. Выражение, поведение рассмотрения. 0 ком мы спрашиваем,
рассматривает ли он что-либо? 0 человеке, иногда о животном. (Не о дереве
или камне.) Один из признаков рассмотрения, обдумывания —
неуверенность в том, как поступить (Келер). (Но не любой вид колебаний).
562. Подумай об "обдумывании" при "попытках". В "исследовании"; в
выражении удивления; при удачах и неудачах.
563. Сколь многое должен делать человек, чтобы мы сказали, что он
думает!
564. Он не может знать, думаю ли я, но я это знаю. Что я знаю? То, что
делаемое мною сейчас есть мышление? А с чем я его сравниваю, чтобы это
узнать? И разве я при этом не могу ошибаться? Так что, остается только
сказать, что я делаю то, что делаю.
565. Конечно, эти слова имеют смысл. "Он не знал, о чем я думаю,
поскольку я ему не сказал!".
Является ли и мысль "личной" в том случае, когда я говорю ее себе
вслух, когда никто меня не слышит?
"Мои мысли ведомы только мне".
Это, грубо говоря, означает следующее: "Я могу описать их, выразить
их, если захочу".
566. "Только я знаю свои мысли". — Как ты это знаешь? Опыт тебя этому
не учит. — Что ты сообщаешь нам, говоря это? — Ты не точно выражаешься.
"Вовсе нет! Сейчас я что-то про себя думаю; скажите мне, о чем я
думаю?". После всего, является ли это эмпирическим высказыванием? Нет;
ибо если я скажу тебе, о чем ты про себя думал, я выскажу лишь догадку.
Как мы решим, угадал ли я? Полагаясь на твое слово и судя по
обстоятельствам; так я сравниваю эту языковую игру с другой, в которой средства
решения (верификации) выглядят по-иному.
567. "Здесь я не могу..." — Хорошо, а где могу? В другой игре. (Здесь —
то есть, в теннисе — я не могу попасть мячом в цель.)
568. Но нет ли связи между грамматической "личной
принадлежностью" слова и тем, что мы вообще говоря, не можем угадать мыслей другого,
пока он их не выскажет? Но существует ли такая вещь как угадывание
мыслей в том смысле, в котором мне говорят: "Я знаю, о чем ты только что
подумал" (или "О чем ты думал"), — и я должен признать, что он догадался.
Но фактически это происходит очень редко. Часто я сижу молча в своем
92

классе на протяжении нескольких минут, и у меня в голове роятся мысли;
но конечно, никто из моих слушателей не может догадаться, о чем я думаю.
И все же, возможно, что кто-нибудь догадается и запишет их, как будто я
произнес их вслух. И если он покажет мне, что он записал, то я буду
вынужден сказать: "Да, я думал именно это." — И здесь нельзя будет решить
вопрос, не ошибся ли я; действительно ли я думал об этом, или, под влиянием
того, что он написал, я твердо вообразил себе, что думал именно это.
И слово "решить" принадлежит к описанию языковой игры.
569. И нельзя ли вообразить также следующее. Я говорю собеседнику:
"Ты только что подумал о..." — Он это отрицает. Но я настаиваю на своем
утверждении, и в конце концов он говорит: "Полагаю, что ты прав;
возможно, что я об этом думал; возможно, что меня подвела память".
И вообразите, что такой эпизод является совершенно привычным!
570. "Мысли и чувства являются личными" грубо означает то же, что
"Существует притворство" или "Можно скрывать свои чувства и мысли;
даже лгать и лицемерить". И вопрос в том, о чем говорят эти "Существует..." и
"Можно...".
571. Тогда при каких обстоятельствах, по каким поводам люди говорят:
"Только я знаю свои мысли"? — Когда они также добавляют: "Я не
собираюсь рассказывать о своих мыслях", или "Хочу сохранить свои мысли в
тайне", или "Вам не разгадать моих мыслей".
572. О чем мы говорим, когда говорим, что знакомы с этим? До какой
степени мы знакомы со своими мыслями?
Не говорим ли мы, что знакомы лишь с тем, чему можем дать точное
описание? И можно ли это же сказать о мыслях?
Если кому-нибудь захочется назвать слова не "выражением" мысли, а
ее "описанием", пусть он спросит себя, как люди учатся описывать стол, и
как он обучился описывать свои мысли. А это означает только следующее:
пусть посмотрит и увидит, каким образом люди расценивают описание
стола в качестве правильного или неправильного, и как — описание мысли.
Пусть разберется с этими языковыми играми во множестве ситуаций.
573. "Но дело в том, что человек знает лишь свои мысли". ("Но дело в
том, что я знаю лишь собственное мышление".)
"И настолько же не знаю", — можно ответить.
574. "Природа дала возможность человеку мыслить втайне". Вообразим
следующие слова. "Природа дала человеку способность говорить вслух, но
также разговаривать с собой, в душе". Итак, это означает, что он может
разговаривать двумя способами. (Как бы переваривать пищу видимым образом
и невидимым.) Только разговор души с собой скрыт глубже, чем скрыт
любой телесный процесс. — Ну, а если я могу говорить, а все другие глухи?
Будет ли моя речь так же хорошо скрыта?
93

"Все это происходит в глубочайших тайниках души".
575. Если человек говорит мне, о чем он думал, действительно ли он
сказал о чем действительно думал? Не обречен ли действительно
происшедший ментальный акт на невыразимость? — Разве он — не тайная вещь,
о которой я сообщаю другому лишь картину?
576. Если я говорю другому, о чем думаю, знаю ли я свои мысли лучше,
чем могу их описать словами? Как будто я знаком со своим телом и
показываю другому лишь фотографию.
577. "У человека есть дар говорить с собой в полном уединении,
уединении куда более полном, нежели уединение отшельника". Откуда я знаю,
что у N. есть этот дар? — Потому что он так говорит и заслуживает доверия?
И все же мы говорим: "Хотел бы я знать, о чем он сейчас думает", —
равно как вполне можем сказать: "Хотел бы я знать, что он сейчас пишет в
тетради". Вполне можно так сказать и считать очевидным, что он думает о
том, что заносит в свою записную книжку.
578. Если бы существовали люди, которые всегда могли бы сказать, о
чем думает другой, — скажем, считывая это с его мозга — думали ли эти
люди, что мысль протекает в полном одиночестве? — Или: склонялись бы и
они к картине "полной изоляции"?
579. "Я хотел бы знать, о чем он думает", — но теперь зададим себе, как
бы между прочим, вопрос: "Почему то, что происходит у него в сознании
вообще меня интересует, при условии, что нечто вообще происходит?" (Черт с
тем, что происходит у него внутри!)
580. В философии ошибочно сравнение мышления с идущим внутри
процессом.
Столь же ошибочно, сколь ошибочно сравнивать поиски подходящего
выражения с попытками человека снять точную копию строки, которую
видит лишь он.
581. Нас сбивает то, что с одной точки зрения знание чужих мыслей
логически невозможно, а с другой — психологически и физиологически
невозможно.
582. Правильно ли будет сказать, что эти две "невозможности" связаны
таким образом, что психологическая невозможность дает нам (здесь)
картину, которая (затем) становится для нас символом понятия "мышления".
583. Мы не можем сказать, что записывание в записную книжку или
монолог "подобны" молчаливому мышлению; но для некоторых целей один
процесс можно заменить другим (например, вычисления в уме —
вычислениями на бумаге).
584. Разве не существуют люди, которые всегда бормочут себе под нос,
когда размышляют, так что их мышление доступно каждому? — "Да, но мы
все-таки не можем знать, а не мыслят ли они также молча". — Но не будет
94

ли это столь же бессмысленным, сколь бессмысленным является
предположение, что эти люди мыслят волосами, или что мыслят камни? Другими
словами, будем ли мы в этом случае думать, что мысли человека, его процесс
мышления упрятаны у него в голове?
585. "Я не знаю, о чем ты думаешь. Скажи, о чем." — Это означает
приблизительно: "Говори!"
586. Но тогда ошибочно говорить о душе человека, о его духе? Не
слишком ошибочно, ибо вполне разумно говорить: "Я устал душой, но разум мой
бодр". Но может быть, ты говоришь, что все, что может быть выражено
словом "душа", может также быть выражено словами из вещественной сферы?
Я этого не говорил. Но даже если и так — что из того? Ведь слова и все, на
что мы ссылаемся, объясняя их, — не более чем инструменты и все зависит
от их использования.
587. Наше знание различных языков помогает нам не принимать
всерьез философию, которая заложена в форме каждого из них. Но в то же время
мы не замечаем наших собственных предрассудков, относящихся к
некоторым формам выражения; того, что именно этот набор языков приводит к
определенной картине. Нам, так сказать, не безразлично, какую форму мы
осваиваем и посредством какой.
588. Ты должен помнить о возможности языковой игры в "продолжение
ряда фигур", в которой не даются какие-либо правила, но обучение
осуществляется только на примерах. Так что мысль о том, что каждый шаг должен
оправдываться чем-то вроде модели — в нашем сознании — такая мысль
покажется этим людям совершенно чуждой.
589. Примеры имен, которые имеют смысл только тогда, когда они идут в
связке со своими носителями; и это единственное их использование. Итак,
они служат только для того, чтобы избежать непрерывного указывания. На ум
приходят обычно следующие примеры: обозначение линий, точек, углов
буквами А, В, С, а, в, с, и т. д. в геометрических фигурах.
590. Чтение: видение картины слова: "Мимолетное впечатление от
прочитанного слова" — это специальный вид опыта, его нельзя заснять на пленку.
591. Представь себе душевную болезнь, при которой человек может
понимать и использовать имена только в присутствии их носителей.
592. Может существовать такое использование знаков, при котором знаки
становятся бесполезными (возможно, уничтожаются), как только перестают
существовать их носители.
В такой языковой игре имя будет связано с объектом, так сказать, по ходу
действия, и когда объект исчезнет, можно будет отбросить связанное с ним имя.
593. "Я намерен туда пойти": здесь состояние сознания описывается
или провозглашается? — Если мы воображаем модель сознания, то это
предложение может быть описанием модели в его нынешнем состоянии.
95

Человек смотрит на свое сознание и говорит... Это хорошая модель или
плохая? — Как это описать? Вопрос в следующем: как она будет
использоваться в качестве знака?
594. "Я намерен..." может использоваться в качестве утверждения: "Я
делаю нечто, что находится в согласии с моей интенцией", например,
готовлюсь к путешествию, собираю вещи, обдумываю путешествие. Можно таким
образом использовать глагол. Возможно, в соответствии с выражением: "Я
действую с намерением...".
595. Описание моего душевного состояния: смена страхов и надежд.
"Утром я был полон надежд, а затем...". Всякий назовет это описанием. Но
оно характеризуется тем, что может даваться параллельно описанию моего
поведения.
596. Сравните выражение страха и надежды с выражением "веры" в то,
что нечто произойдет. — Вот почему страх и надежду относят к разряду
эмоций; вера сюда не относится.
597. Если я скажу: "Намерение сделать нечто укрепляется с каждым
часом" — это сочтут описанием. Но в таком случае описанием будет также и
"Я все время намеревался...".
Теперь сравним "Я все время верил в закон гравитации" с "Я все время
полагал, что слышу шепот". В первом случае "верю" употребляется в
смысле, близком к "знать". (Если бы меня спросили, то я бы ответил...) Во
втором случае перед нами активность, деятельность — вслушивание, сомнение
и т. д. И если даже слово "полагаю" не обозначает эту активность, все эти
действия побуждают нас сказать, что мы описываем наше душевное
состояние или ментальную активность. Мы можем также сказать, что рисуем
картину человека, который находится в состоянии веры в течение всего
времени, пока слышит слабый шум. Но не картину человека, который верит в
закон гравитации.
598. "Я намерен" не означает "То, что я собой представляю,
намерено..." или "Я занят намерением" (как говорят, когда заняты чтением газеты
и т. д.). С другой стороны говорят: "Я занят планированием своей поездки".
У нас нет (но он может быть) глагола (а возможно, что такой глагол
существует в малоизвестных языках), который бы одним словом выражал
"делание и мышление с таким-то намерением".
599. "Я намерен..." никогда не бывает описанием, но в некоторых
случаях из него можно вывести описание.
600. Мы говорим сами с собой. "Что здесь происходит?" Ложные
вопросы! Не потому, что мы не можем сказать, что происходит, — и не потому,
что мы не можем знать, что происходит! Но неправильно говорить даже так:
"Это специфический процесс, который не может быть описан такими
словами". — Понятия "описание" и "отчет". Говорят: "Человек отчитался в том,
96

что сделал то-то". Насколько это похоже на отчет? Представим себе, что
описание является весьма специфической языковой игрой. — Мы должны
разобраться в этом месиве наших понятий.
601. Понятия могут вызывать несчастье или оберегать от него;
предохранять от него или способствовать ему.
602. Совершенно верно, что мы не можем вообразить объяснения
"красному" или "цвету". Однако, не потому, что это весьма специфический вид
опыта, а потому, что такова наша языковая игра.
603. "Нельзя объяснить кому-либо, что такое красный цвет". Но
положим, что кто-то смог. Разве это не будет тем, что мы называем красным?
Вообразим людей, которые выражают промежуточный цвет, —
например, промежуточный между красным и желтым — с помощью некоего
варианта расположения в десятичную дробь: R,LLRL, где, к примеру, красное
располагается слева, а желтое — справа. — В своих начальных школах эти
люди обучаются описывать оттенки цветов таким способом. Они таким
образом учатся выбирать цвета, смешивать их и т. д. Они будут относиться к
нам, как люди с абсолютным слухом относятся к людям, которым он
необходим. Они могут делать то, чего мы делать не можем.
604. Но здесь хочется спросить: "Разве такое возможно? Конечно,
поведение. Но и внутренние процессы, ощущения цвета?" И трудно увидеть,
что на это можно ответить. Если мы еще не повстречали людей с
абсолютным слухом, может ли их существование показаться нам весьма вероятным?
605. Если кто-нибудь скажет: "Красный цвет является составным", —
мы не сможем выяснить, на что он намекает, что он собирается делать с
этим предложением. Но если он скажет, что составным является стул, то мы,
даже не зная, о каком составе он говорит, сможем сразу же многими
способами осмыслить его утверждение.
К какому же разряду принадлежат факты, к которым я привлекаю
внимание?
В любом случае — это значимые факты. — Мы не знакомы с какой-
либо техникой, на которую намекает это предложение.
606. Здесь мы описываем языковую игру, которой не можем обучиться.
607. "В этом случае с ним должно происходить нечто совершенно иное,
нечто, с чем мы не знакомы". — Это показывает нам, как мы действуем,
когда пытаемся установить, происходит ли в ком-то ином нечто, похожее на
то, что происходит в нас. Это показывает, что мы делаем, когда оцениваем
внутренние процессы.
608. "Красный цвет не является составным!" А что такое красный цвет?
— Здесь хотелось бы просто показать на что-нибудь красное; и мы
забываем, что для того, чтобы высказывание было осмысленным, нам необходимо
нечто большее, нежели остенсивное определение. Мы все еще не понимаем
97

смысла предложений типа "X не является составным", если заменяем X
словом, обозначающим цвет.
609. Факт. "Красное" нельзя объяснить посредством слов, не обращаясь
к образцу. Важно ли это?
610. "Как можно объяснить кому-либо красное, если оно в конечном
счете является данным органов чувств, известным только говорящему (или
говорившему) — и объяснение может означать лишь: продуцирование
красного у другого человека.
611. "Человек с абсолютным слухом должен иметь отличные от моих
звуковые впечатления". А должны ли все, у кого абсолютный слух, иметь
одни и те же впечатления? А если нет, то почему его ощущения обязаны
отличаться от моих?
612. Вообрази, что желая объяснить, что такое красный цвет, мы
показываем темно-коричневый диск с красным оттенком и говорим: "Его цвет
состоит из желтого (мы показываем чисто желтый), черного (показываем
его) и еще одного цвета, который называем 'красным'". Таким образом мы
учим его выбирать из цветовых образцов чисто красный цвет.
613. И заметь, что мы указываем не на красное, а на что-то красное. Этим
мы хотим сказать, что понятие "красный" не определяется указыванием, и
возможно не только, скажем, интерпретировать "красный" как имя формы, но
также как понятие-концепцию, которая ближе приближается к "цветовому
слову".
614. Применение слова не ограничивается обозначением.
615. Можем ли мы понять, что видит слепой к красному и зеленому?
Сможете ли вы нарисовать рисунок комнаты, как она ему видится?
616. "Если кто-то видит все лишь черным, белым и серым, то ему
следует предъявить что-нибудь, дабы он знал, что такое красное, зеленое и т. д."
И что же ему следует предъявить? Цвета. То есть, это, это и это.
(Представим, что в его мозг следует ввести цветовые паттерны, в дополнение к
чисто серому и черному.) Но будет ли это средством для достижения
будущей цели? Или, будут ли эти паттерны действительно вовлечены в его
будущую деятельность? Хочу ли я этим сказать: "Следует дать ему нечто, с тем,
чтобы... ибо иначе он не сможет...". Или: его поведение, связанное со
зрением включает новые компоненты?
Опять, что мы называем "объяснением зрения"? Можно ли сказать: "Ну,
тебе известно, что объяснение означает в других случаях; так применяй это
понятие и здесь!"
617. Могу ли я сказать: "Посмотри! Тогда ты увидишь, что это нельзя
объяснить". — Или: "Пей из красного бокала, и ты увидишь, что нельзя
представить иначе!"? — И если другой согласится со мной, покажет ли это,
что он воспринимает все, как и я? — Ив чем значимость нашей склонности
98

так говорить? Кажется, что красное здесь изолировано. Почему? Какова
ценность такого видения, такой склонности?
618. Подумай о предложении "Красный цвет не является смешанным
цветом"; и о его функции.
Ибо языковая игра с цветами характеризуется тем, что мы можем
сделать, и чего не можем.
619. Красное является чем-то специфическим; но мы об этом не
думаем, когда смотрим на красное. Скорее мы видим явление, которое помещаем
в рамки посредством языковой игры со словом "красное".
620. "Красное есть нечто специфическое", — это означает почти что
"это есть нечто специфическое", когда мы указываем на нечто красное. Но
чтобы это было понятно, заранее следует иметь в виду понятие "красное",
использование этого образца.
621. Если тебя удивляют эти вещи, удивись сначала иному! А именно,
тому, что действительно достигается описанием и отчетом. Если ты
сконцентрируешь свое удивление на этом, другие проблемы исчезнут.
622. Основные цвета. Предположим, у других людей цвета, которые мы
называем составными, играют роль наших основных цветов, скажем, их
первичными цветами будут оранжевый, иссиня-красный, сине-зеленый и т.д.?
Тогда не означает ли предложение "красный цвет — основной" следующее:
красное играет для нас такую-то и такую-то роль; мы реагируем на красное
или желтое тем или иным образом? — Большая часть людей так не думает,
они считают, что предложение "Красный цвет является основным, чистым"
является предложением о "сути" красного, ко времени отношения не
имеющим; нельзя вообразить, что этот цвет может не быть простым.
623. Цветовой круг. Равные расстояния первичных цветов являются
произвольными. В самом деле, переходы, возможно, произведут на нас
более однородное впечатление, если, к примеру, чистый голубой будет ближе
к чистому зеленому, чем к чистому красному. Было бы весьма замечательно,
если бы равенство расстояний отвечало сущности вещей.
624. Предложение "Не существует такой вещи как красновато-зеленый
цвет" родственно предложениям, которые мы используем в качестве
математических аксиом.
625. Люди считают и вычисляют. Опиши, что они при этом делают.
Должно ли в такое описание входить предложение типа: "Теперь он
понимает, как продолжать сумму ряда", — или предложение "Теперь он
способен произвести любое умножение"? И следует ли сюда включать
предложение "Внутренним взором он увидел весь ряд чисел"?
Такие предложения могут встречаться в описании; но должны ли мы
требовать, чтобы нам объяснили их употребление, чтобы в описание не
проникли ложные и иррелевантные предложения?
99

Здесь возникает вопрос, кому мы даем такое описание. О ком мы
говорим, кто может проделать любое умножение? Как мы вообще приходим к
такому пониманию? И для кого, в каких обстоятельствах наше описание
окажется важным?
626. "Красный цвет является вырожденным зеленым". Когда человек
видит, как зеленый лист краснеет, он говорит, что зеленое является
болезненным, и в красной части — вырождается.
Можно ли описывать красное, как полное вырождение зеленого?
627. "Никому нельзя объяснить, что такое красный цвет." — Но как мы
вообще приходим к такому утверждению? В каких случаях мы так говорим?
628. "Цвет является чем-то специфическим. Его никому нельзя
объяснить". Как используется этот инструмент? — Опиши игру с цветами.
Именование цветов, сравнение цветов, производство цветов, сравнение цвета с
освещенностью, связь цвета и глаза, связь с нотами и множеством иных
вещей. Не проявится ли в этом то, что является "специфическим" для
цветов? Как мы показываем цвета, как мы предъявляем ноты?
629. Мы говорим себе: "Что-то случилось; это точно". Но польза таких
слов настолько же неясна, насколько неясны психологические
предложения, которые мы намерены объяснить.
630. Вместо неанализируемого, специфического, неопределимого: то,
что мы действуем таким-то образом, например, наказываем за
определенные действия, устанавливаем положение, даем указания, ведем счет,
описываем цвета, интересуемся чувствами других. То, что следует принять,
данное — так можно выразиться — все это формы нашей жизни.
631. Мы судим о мотивах действия по тому, что говорит действующий,
по отчету свидетелей, по предшествующим событиям. Так мы судим о
деяниях человека. Но мы не считаем особенно удивительным то, что существует
такая вещь как "оценка мотивов". То, что существует совершенно
своеобразная языковая игра —- согласно которой стол и камни не имеют мотивов.
В то время как существует вопрос: "Надежен ли этот способ определения
мотивов человека?" — мы все же должны заранее знать, что в принципе
означают слова "оценка мотива". Заранее должна существовать техника, о
которой мы сейчас говорим, так чтобы была возможность судить об
изменении этой техники, которую мы считаем наиболее надежной по определению
мотивов деятельности.
632. Мы оцениваем длину стрежня и можем найти более точный метод
определения. Таким образом — говоришь ты, — то, что оценивается здесь
не зависит от метода оценки; мы не можем сказать, что такое длина
посредством метода определения длины. Но всякий, кто так думает, совершает
ошибку. Какого рода ошибку? — Как странно звучали бы слова: "Высота
Гималаев зависит от того, как мы на них взбираемся". "Все более точное
100

измерение" мы склонны сравнивать со все более тесным сближением с
объектом. Но не во всех случаях ясно, что значит "все ближе приближаться
к длине стержня". И нельзя сказать: "Вы точно знаете, что такое длина
стержня, и как измерять длину, что такое 'определять' ее, следовательно, вы
знаете, что значит'Все более точно определять длину'".
При некоторых обстоятельствах ясно, что значит определить длину
точно, в других условиях это не вполне ясно, и необходима дальнейшая
детерминация. Что означает "определить длину" не усваивается обучением тому,
что такое длина и что такое определение; скорее, мы усваиваем, что такое
длина, обучаясь тому, что значит определять длину. "Совершенствование
измерений длины" есть введение новой техники, которая меняет наше
представление о длине.
633. Когда мы описываем простую языковую игру, иллюстрируя,
скажем, то, что мы называем "мотивами" действий, мы привлекаем все большее
число случаев, которые показывают нам, что наша теория все еще не
соответствует фактам. И здесь все большее число случаев означает все большее
число случаев. Ибо если бы вопрос был в теории, то мы вполне могли бы
сказать: "Нет необходимости обращать внимание на эти исключительные
случаи, потому что они не помогают объяснить наиболее важные случаи". С
другой стороны, языковые игры играют совершенно иную роль. Они
являются полюсами описания, а не фундаментом теории.
634. "Как происходит, что мне начинает казаться, будто цветовые
ощущения, которые я сейчас испытываю являются специфическими, неанали-
зируемыми?" — Вместо этого, спросите, почему это мне хочется задать
указанный вопрос. И нетрудно найти ответ на этот вопрос. Разве это не
странный вопрос: почему мне... казаться как будто... Ибо сам по себе этот
вопрос приводит к недоразумению.
635. Представь, что тебе предстоит описать, как люди учатся считать
(скажем, в десятичной системе). Ты описываешь, что говорит учитель, и что
он делает, и как реагируют ученики. В том, что делает и говорит учитель
встречаются слова и жесты, которыми учитель полагает побудить учеников
продолжить ряд; также встречаются выражения типа "Сейчас он научился
считать". Должно ли описание содержать помимо указаний на то, что
говорит и делает учитель, также мои собственные оценки относительно того, что
теперь ученики умеют считать или поняли систему нумерации? Если я такие
оценки не включу в описание, будет ли оно неполным? А если включу, не
выйду ли я за рамки описания? — Могу ли я удержаться от таких оценок и
оправдаться словами: "Это все, что происходит*"?
636. Не должен ли я, скорее, спросить: "Чему служит описание? Для
чего оно нужно?" — В другом контексте мы заранее знаем, что такое полное и
101

неполное описания. Спросим себя, как употребляются выражения "полное"
и"неполное"?
Полное (или неполное) воспроизведение речи. Принадлежат ли к
полному описанию тон голоса, игра выражения, искренность или
неискренность чувств, намерения говорящего? Принадлежность чего-либо к полному
описанию определяется тем, какова цель описания, что хочет с ним делать
получатель.
637. Выражение "Это все, что происходит" ставит предел тому, что мы
называем "происходящим".
638. Оценка "Теперь ученик умеет считать" используется мною для
определенной цели. Если ты говоришь, что такая оценка не является частью
описания, но представляет собой, скорее, предсказание, то я отвечу, что ты
можешь считать ее чем угодно. Можешь говорить, что описываешь
состояние ученика.
639. Представь, что красный цвет является самым совершенным.
Особая роль трезвучий в нашей музыкальной культуре. Наше недостаточное
понимание старых церковных тональностей.
640. Можешь ли ты вообразить, что мы рассматриваем синий и красный
как крайние полюса отклонения от фиолетового? Тогда можно называть
красный очень легким фиолетовым, а синий — очень густым фиолетовым.
641. При каких условиях люди станут рассматривать все цвета как
степени одного качества?
642. Или представь мир, в котором все цвета почти всегда возникают в
радужно-подобных переходах. Так что совершенно зеленый цвет, если он
встречается изолированным, рассматривается как модификация радуги.
643. Могу ли я сказать, что в этом случае у людей были бы эти понятия?
Конечно, нет. Но можно сказать: не думай, что наши понятия являются
единственными и самыми разумными: если ты представишь факты,
совершенно отличные от привычных, тебе покажутся естественными понятия,
отличные от привычных.
644. Не верь, что у тебя есть понятие цвета только потому, что когда бы
ты ни смотрел на объект, он кажется тебе окрашенным. (Равно как и в то,
что у тебя есть понятие отрицательного числа, поскольку ты имеешь долги.)
645. Представь, что ты встретился с людьми с совершенно иным способом
приписывания предметам цветов: мы наверное будем полагать, что их легко
обучить нашим способам выражения. И то, что обучившись обеим формам
выражения, они признают, что различие между ними является
несущественным. (Род наших существительных.) Так ли это? Должно ли так быть?
Представим, что у этих людей существует два различных имени для
двух оттенков синего, и цвета кажутся им очень разными, хотя для нас это
не так. Как это проявится? И вообразим также людей, для которых красное
102

и синее отличаются только "степенью" и не являются "совершенно
различными цветами". И что было бы критерием в данном случае?
Мы говорим, что после каждых семи нот звучит та же нота. Какой смысл
говорить: "Мы ощущаем ее той же"? Не являются ли наши слова лишь
лингвистической случайностью?
646. В нашем воображении слабоумные рисуются дегенеративными,
существенно неполноценными, как бы в лохмотьях. Скорее, в состоянии
беспорядка, а не более примитивного порядка (что было бы куда более
плодотворным взглядом.)
647. Счет, исчисление в замкнутой системе, замкнутой в том же смысле,
в каком замкнутым является звукоряд. Люди считают с помощью нот
определенного звукоряда; в конце звукоряда ряд чисел заканчивается. — Могу ли
я сказать, что, конечно, существуют и другие числа, только люди о них не
знают? Или я должен сказать, что существует другой способ счета — именно тот,
которым мы пользуемся — и именно его люди не знают (или не владеют им).
648. Понятие переживания. Подобно другим понятиям: события,
процесса, состояния, факта, описания, отчета. Здесь мы думаем, что стоим на
твердом основании, куда более глубоком, чем все специальные методы и
языковые игры. Но эти чрезвычайно общие понятия имеют чрезвычайно
туманный смысл. На практике они относятся к неисчислимому
многообразию специальных случаев, но это не делает их более надежными; напротив,
это делает их боле текучими, неопределенными.
649. Вычисления в уме, пожалуй, единственный случай, когда в
повседневности используют воображение. Вот почему оно особенно интересно.
"Но я знаю, что у меня в голове что-то происходило!" А что? Может
быть, ты просто вычислял в уме? — Но в конце концов, такие вычисления
есть нечто специфическое!
Сначала рассмотри, как используют описание "Он считает в уме", "Я
считаю в уме"? Мы наталкиваемся на трудность в определении критерия того,
происходил ли ментальный процесс. Можно ли тут избежать расплывчатости?
650. Можно ли представить вычисления в уме?
651. Можно вычислять зримым образом, а можно вычислять в уме.
Существует ли нечто, чего нельзя делать зрительным образом, а можно делать
лишь в уме, так что не существует зрительного эквивалента?
Что бы произошло, если бы у людей было обозначение для вычислений в
уме, которое не подпадало бы под рубрику деятельности и тем более под
рубрику деятельности вычисления? Возможно, они сочли бы это способностью.
И, я полагаю, использовали бы картины, радикально отличающиеся от наших.
652. Ну а если кто-то сказал бы: "В конце концов, все, что происходит,
заключается в том, что человек реагирует, ведет себя определенным
образом", то это привело бы к колоссальному недопониманию. Ибо если кто-
103

нибудь дает отчет: "Я в некотором смысле вычислил результат умножения,
не делая записей и т. д." — говорит ли он чепуху или представляет ложный
отчет? Это иное употребление языка, отличное от описания поведения. Но
можно также спросить, откуда проистекает потребность в таком
употреблении? Откуда появляется важность выражения намерения?
653. "Если бы чьи-то образы представления имели интенсивность,
яркость, например, последовательных образов на сетчатке, — были бы это
представления или галлюцинации — даже если человек полностью
сознавал бы нереальность того, что видит?" Прежде всего, как мне узнать, что он
видит картины с такой ясностью? Возможно, что он это говорит. Первое
различие будет состоять в том, что его картины от него "не зависят". Что это
значит? Он не может с помощью мыслей избавиться от них. Если я, скажем,
представлю себе смерть моего друга, я могу сказать себе: "Не думай об этом, думай
о чем-нибудь другом"; но это не поможет, если я буду видеть событие глазами,
как будто глядя на пленку. Тогда я отвечу тому, кто в этом воображаемом
случае посоветует не думать об этом: "Думай или не думай, я вижу это".
654. Возьмем использование английских слов "это", "то", "эти", "те",
"буду", "будем", — трудно будет дать правила их употребления. Но
возможно понять их использование и сказать: "Если у человека есть правильное
ощущение смысла этих слов, то он также может их употреблять". Таким
образом можно приписать своеобразный смысл даже этим английским
словам. Их использование начинают чувствовать, как будто каждое слово
имеет свое выражение лица.
655. Вычисление в уме по указанию сделать это. Пусть комбинация
знакомых слов не удерживает тебя от глубокого исследования этой
языковой игры.
Помни, что вычисления в уме учат с помощью приказа вычислять* Но
должно ли так быть? Может быть, для того, чтобы заставить человека
вычислить в уме я не должен говорить: "Вычисляй!" — но скорее: "Сделай
что-нибудь другое, но только получи результат" или "Закрой рот и глаза и
сиди неподвижно, и ты узнаешь ответ".
Я хочу сказать, что мы не обязаны рассматривать вычисления в уме под
углом зрения вычислений, хотя это имеет существенную связь с вычислениями.
И не под углом зрения "деятельности". Ибо деятельность есть то, что
можно продемонстрировать.
656. Я хочу сказать, что нет необходимости интерпретировать реакции,
отличные от наших, и, следовательно, более адекватные иным
концептуальным структурам, как следствия или выражения (внутренних) процессов
иной природы.
Нет необходимости говорить, что дело здесь в различных внутренних
процессах.
104

657. У нас есть, с одной стороны, его способность сообщать о шагах
вычислений, проделываемых безо всяких внешних проявлений, а с другой
стороны — восклицания, которые он склонен издавать, — например, следующее:
"Я сложил в уме". Явления первого типа могут привести нас к графической
презентации: как будто он где-то и как-то вычислял и сообщал нам результаты
вычислений. Мы можем включить то, что он намерен сказать, в наш язык, как
одну из форм выражения, или же, можем не включать. Мы можем, к примеру,
сказать ему: "Ты не вычисляешь 'у себя внутри'! Ты вычисляешь в переносном
смысле". И затем он в будущем начинает это говорить.
658. "Но я же знаю, что действительно вычисляю — даже если это не
заметно для других!" Можно счесть это типичным примером выражения
умственно отсталого.
659. Но если мы таким образом избавимся от внутренних процессов,
останется ли только внешний процесс? Нет, языковая игра в описание внешнего
процесса — не единственное, что нам остается: остается также языковая
игра, начальной точкой которой является выражение. Как бы мы ни
выражали то, что происходит; как бы наше выражение ни относилось к
"внешнему" вычислению.
660. Когда тема, фраза внезапно говорит тебе что-то, ты не обязан
объяснять себе, что произошло. Вдруг этот жест также становится доступным.
661. Сравнение телесных процессов и состояний, например,
пищеварения, дыхания и т. д. с ментальными — мышлением, чувствованием,
желанием и т. п. Здесь я хочу подчеркнуть именно несоизмеримость. Скорее,
сравнимыми телесными состояниями были бы частота дыхания,
нерегулярность биения сердца, звуковой характер пищеварения и т. д. И конечно,
можно сказать, что все эти вещи характеризуют поведение тела.
662. Вообразим людей, которые не говорят подобно нам "он чувствует
боль", "нам больно", "с ним происходит то же, что и со мной", "у этих людей
одинаковые душевные переживания" и т. д.; напротив, хотя и возникают
разговоры о душе и о душерных процессах, они говорят, что абсолютно ничего
не знают о том, действительно ли люди, о которых мы бы сказали, будто они
чувствуют боль, чувствуют одинаково или совершенно по-разному; так что, в
этом племени говорят, что в людях есть нечто совершенно неизвестное; и
далее в их способах выражения следует нечто, близкое к нашему "Они чувствуют
боль". Тогда эти люди не говорят, что, думая, что кто-то чувствует боль, они
считают, что в людях протекают совершенно своеобразные процессы.
Но есть ли необходимость вообще считать, что сигналы боли и
описание болевого поведения образуют концептуальное единство?
Я хочу спросить, где здесь доля концептуального, а где —
феноменального? Должен ли язык содержать выражения боли? Вообрази людей с
мануальным языком. Будет ли у них понятие боли?
105

663. Но разве легче вообразить людей, лишенных нашего понятия боли,
чем людей, которые лишены понятия тела?
664. Очень важно, что мы полагаем, будто всегда возможно обучить
нашему языку человека, владеющего иным языком. Вот почему мы говорим,
что их понятия совпадают с нашими.
665. "Ты начинаешь предложение, которое заканчивается глаголом; ты,
конечно, не станешь говорить, что замышляя и начиная предложение не
имел ни малейшего понятия о том, каким будет глагол!" — А в чем
заключается "малейшее представление"? И представь, что кто-то действительно
этого не знает, и вмеае с тем, быстро говорит по-немецки! Как узнать, есть
ли у него это представление?
666. Насколько далеко мы прослеживаем употребление слов? —
Оцениваем ли мы его? Не говорим ли мы также, что эта черта является
существенной, а та — несущественной?
667. Можно описать измерение с помощью линейки; как его обосновать?
Является ли понятие "боль" созданным человеком инструментом; и как
он применяется?
668. Да — как можно побудить кого-то понимать такие-то слова так-
то? Кроме как побуждая его употреблять их так-то.
669. Положим, что вам необходимо принять решение, и решение
принимается нажатием на одну из кнопок. Решение, которое вы приняли,
сигнализируется словом, которое написано на кнопке. Тогда, конечно,
совершенно безразлично, что вы испытываете, когда видите слово. Если словом
оказывается, например "weiche", вы можете считать его наречием, глаголом,
прилагательным, при этом не меняя решения. И то же, когда вы
произносите слово как решение. В любом случае, если кто-то другой ожидает
решения, оно скажет ему то же самое.
670. Но как быть в случае, когда решение допускает две интерпретации,
и тот, кто слышит о нем, дает ему одну из них? Он может сделать это или
посредством действий, или мысленно. Но если на решение не нужно сразу
же реагировать, он может услышать его и некоторое время вовсе не
интерпретировать. С другой стороны, он может дать интерпретацию в ответе на
вопрос. Это будет пробной реакцией.
671. Вполне возможно произносить слова, уместные в данной ситуации,
и, соответственно обладающие определенным значением, но в то же время
думать о другой интерпретации. Таким образом для меня, неизвестного
другому, слова имеют своеобразный смысл.
672. Если меня спросят, то я, возможно, дам объяснение, хотя оно мне
ранее не приходило в голову. Так что же общего имеет мое состояние
сознания в момент, когда я произносил слова с двойным значением, со словами
106

объяснения? Насколько близко могут эти слова соответствовать ему? Здесь,
очевидно, нет такой вещи, как объяснения, соответствующего феномену.
673. Также можно иметь в виду один смысл, а сразу же после
произнесения фразы — другой.
674. Мы как бы чувствуем, что у фразы есть две иллюстрации, и как
будто возможно дать смешанную иллюстрацию, но тогда, конечно слову не
будет соответствовать ни одна из них.
Однако, естественно, что когда мы произносим фразу, должна
присутствовать хотя бы одна из иллюстраций. Это лишь означает, что если мы
иллюстрируем фразу, нам на ум должна приходить одна из картин, но не обе.
675. "Если бы ты спросил меня, то получил бы такой ответ". Этим
обозначается мое состояние, но не "сопровождение" моей мысли.
676. Представь, что у людей есть привычка механически рисовать во
время разговора; почему то, что они делают должно быть менее интересно,
чем сопровождающие процессы в их сознании? И почему интерес к
последнему не может быть иным?
Почему кажется, что процессы, протекающие в сознании дают словам
характерную жизнь?
677. В соответствии с тем, в каком значении он употребляет слово, он
выражает ту или иную интенцию. Имеет то или иное намерение. И
большего о важности смысла слов сказать нельзя.
И тут опять кажется, что происходящее в процессе произнесения
индивидуального слова (скажем, слова "банк") менее важно, чем происходящее
во время, до произнесения предложения в целом. Настроение, так сказать,
иллюстрирует все предложение, а не единичное слово. И в то же время мы
должны признать, что даже иллюстрация может быть не столь важной. Ибо
почему столь многое должно от нее зависеть?
И как можно вдохнуть в предложение своеобразную жизнь, если язык
этого не может? Как оно может стать менее двусмысленным, чем язык слов?
678. Это решающий момент. Я могу судить о смысле не только по
контексту; о смысле можно спросить, и давая ответ, мы не выводим смысл из
контекста.
679. Само собой разумеется, что человек, который может использовать
язык, может объяснить слова, которые понимает, которые он умеет
использовать? Конечно, мы будем весьма поражены, если понимающий слово
"банк" человек не сможет ответить на вопрос, что такое банк?
Разве это разные вещи: понимать предложение: "Давай немного
погуляем на солнце", — и знать, как объяснить, что такое "солнце"? — Но разве
человек, который понимает это предложение, может не знать что такое
солнце? Как понимает это человек, который владеет предложением "У меня
107

ничего не болит" и знает, как вызвать боль у других, и что такое поведение,
связанное с болью.
680. Далее; если благодаря частому повторению слово может
принимать "каждое" из значений, почему люди, произносящие слово вне всякого
контекста, не могут делать это безо всякого ощущения смысла? Или почему
человек не может произносить слово в некотором роде флуктуирующим
значением, когда нет фиксирующего его значения?
681. "Но что ты делаешь, когда повинуешься приказу: 'Скажи... и
подразумевай../?" — Ты не делаешь ничего иного. Но ты не делаешь и ничего
специфического.
682. В любом случае, мы не слишком рано овладеваем языковой игрой
в произнесении слова самого по себе в определенном значении.
Основанием этой игры является, очевидно, возможность произнести слово... и в
процессе произнесения иметь в виду тот или иной его смысл. Это довольно
просто, когда слово имеет два значения, но можешь ли ты также сказать
слово "яблоко" и иметь в виду "стол"? — И все же, я могу использовать
тайный язык, в котором слово имеет этот смысл.
683. "Отдай ему это указание и подразумевай..." "Скажи ему это и имей
в виду..." Такой замечательный приказ мы обычно не отдаем. Или я говорю:
"Доставь ему такое-то известие", — и затем его спрашиваю: "Ты
действительно имел в виду то-то и то-то?"
684. Но тогда, оправдано ли прошедшее время? Да; ибо я ввожу
противоположность между изменением в сознании и его неизменностью. Я
действительно не только хочу знать, что он имеет в виду, но и то, что он
подразумевал.
Я хочу сказать, что здесь критерии прошедшего отличаются от
критериев появления картины.
685. Как же описать это психологическое явление? Могу ли я сказать,
что человек может по заказу иметь в виду то или иное значение? Что можно
догадываться о значении слов? Должен ли я сказать, что слово "значить"
здесь употребляется в ином смысле; что правильнее было бы употребить
здесь иное слово? Собираюсь ли я предложить такое слово? — Или
явлением оказывается именно то, что мы здесь используем слово "значить", слово,
которое мы усвоили для других целей?
686. Является ли очень примитивной игра, в которой говорят: "При
слове... мне в голову пришло..."?
687. Вместо слов "Под этим словом я подразумеваю это" можно также
сказать: "Это слово означает..." А как может слово означать эту вещь, а не
иную, когда я его произношу? И все же, именно так все это выглядит.
Так что, это оптическая иллюзия? (Такая иллюзия, которая заставляет
слово как бы отражать объект, с которым оно связано посредством толко-
108

вания.) И если это оптическая иллюзия, то что люди теряют, если они не
знают о ней? Не слишком много.
688. Особое переживание значения определяется тем, что мы
реагируем объяснением и используем прошедшее время: как будто мы объясняем
смысл слова для практических нужд.
689. Намерение может измениться, и одновременно с ним —
содержание переживания, но намерение не было переживанием.
690. Одним из краеугольных камней наблюдения, конечно, должно быть
то, что своим наблюдением я ничего не нарушаю в феномене, который
наблюдаю. То есть, мои наблюдения должны применяться в тех случаях, когда
наблюдения не происходит.
691. Разве скачку "Теперь я знаю!" не соответствуют своеобразные
ощущения? Нет. — Представь, что человек всегда кричит: "Теперь я понял!" —
когда он ничего не понял; что мы о нем скажем? Какие у него ощущения? Не
своеобразное содержание в момент скачка придает ему особый интерес; и
когда человек говорит, что в момент скачка он все понял, это не является
описанием опыта. — Но почему? — Я хочу провести различие между
выражением типа "В этот момент я ясно увидел формулу" и предложением типа
"В этот момент я ухватил суть метода". Но не в том смысле, что "нельзя
овладеть методом моментально". Последнее возможно и часто происходит. —
Я хочу сказать, что "Теперь я понял!" есть сигнал, а не описание. И что
меняется от того, что я это скажу? Этим привлекается внимание к источнику,
происхождению такого сигнала; этим на передний план выносится вопрос:
"Как мы обучаемся словам Теперь я понял!', и как, к примеру, — описанию
ментального образа?" Ибо слово "сигнал" указывает на событие, о котором
сигнализируют.
692. Конечно, почти несомненной кажется картина здесь
описываемого, чего-то, что мы видим, а другие не видят, того, что нам ближе и почти
всегда доступно, но для других скрыто: отсюда — чего-то, что существует
внутри нас, и что мы осознаем, вглядываясь в себя. И вот психология
является наукой об этом внутреннем.
693. Итак, я хочу сказать, что наши "высказывания", которыми
занимается психология, не все являются описаниями содержания переживаний, и
я хочу сказать, что то, что называется описаниями содержания
переживаний, является только малой группой таких "несомненных" высказываний.
Но какие грамматические черты выделяют эту группу?
694. Содержание переживания это то, что может быть выражено
картиной, картиной в ее субъективном смысле, когда ее подкладкой является: "Это
я вижу — чем бы ни был объект, который вызывает впечатление". Ибо
содержание переживания является индивидуальным предметом. — Но тогда как
109

может боль быть таким содержанием? — Скорее, им могут быть ощущения
температуры. И слух еще ближе к зрению; но также весьма далек от него.
695. Положительно, нам кажется, что у боли есть тело, как будто она
является телом с формой и цветом. Почему? Обладает ли она формой части
тела, которая болит? Мы склонны, например, говорить: "Я могу описать
боль, если только у меня будут подходящие слова и элементарные понятия".
Мы чувствуем, что не хватает только номенклатуры. (Джеймс). Как будто
можно нарисовать ощущение, только бы другие понимали этот язык. — И
можно действительно дать пространственное и временное описание боли.
696. Если бы выражением боли был лишь крик, и его сила зависела
лишь от возможностей дыхания, но не от повреждения, — склонны ли мы
были тогда рассматривать боль как нечто наблюдаемое?
697. Почему вы думаете, что боль другого близка к его визуальным
ощущениям? — Или скажем иначе: почему мы группируем зрение, слух и
тактильные ощущения вместе? Потому, что мы с их помощью "знакомимся с
окружающим миром"? Конечно, боль можно рассматривать как род
тактильных ощущений.
698. Но что насчет моей идеи о том, что в действительности мы не
судим о положении и движении наших членов по ощущениям, которые от них
исходят? А почему мы должны судить о поверхности нашего тела таким же
образом, если этого нельзя сказать о наших движениях? — Каков вообще
наш критерий того, что об этом говорят наши чувства?
699. Как мы судим о том, что усталость является чрезвычайно
локализованным телесным ощущением?
700. Можно сказать, что "Я верю" нельзя в строгом смысле назвать
настоящим от "Я верил". Или же, мы должны уметь использовать глагол таким
образом, чтобы его прошедшее время имело бы смысл "Я верил", а
настоящее — смысл, отличный от нашего "Я верю". Или так: должен быть глагол,
третье лицо настоящего времени которого имеет смысл "он верит", но
первое лицо которого имеет смысл, отличный от "я верю".
Но не следует ли также быть глаголу, первое лицо которого говорит "я
верю", в то время как третье не говорит то, что мы подразумеваем под
словами "он верит"? Так должно ли оставаться несомненным и третье лицо?
701. Что если нам скажут: "Я знаю, что дождь не пойдет, но я верю, что
он пойдет".
702. Что общего между ощущениями органов чувств? — Ответ, что они
знакомят нас с внешним миром, является и ложным, и истинным. Он истинен
постольку, поскольку указывает на логический критерий.
703. Можно ли представить, что слова "я лгу" выведены из наблюдений
за собственным поведением? Только в случае, когда другой не может
признаться, что лжет.
110

Описывают ли слова "я лгал" некоторый опыт; или же это относится к
словам "я сделал это заявление честно"? — Ты должен подумать о том, что я
не только убеждаюсь в его внутренней вере, основываясь на его поступках,
но также верю ему на слово, а это он не выводит из самонаблюдения.
704. Как может случиться, что я не могу вывести, что верю в дождь из
моего собственного заявления "собирается дождь"? Разве из того, что я это
сказал, я не могу вывести интересных заключений? Если это скажет другой,
я могу, к примеру, заключить что он берет с собой зонтик. Почему это не
относится и ко мне?
Здесь, конечно, существует соблазн сказать, что в случае со мной мне
нет необходимости выводить из своих слов заключения, потому что я могу
вывести их из моего душевного состояния, собственно из моей веры.
705. Почему я никогда не заключаю от своих слов к возможным
действиям? По тем же причинам, по которым я не заключаю от моего выражения
лица к моему поведению. — Ибо интересно не то, что я не заключаю от
своего выражения эмоций к своим эмоциям, но что я не заключаю от своего
выражения эмоций к своему будущему поведению, как это делают те, кто
меня наблюдает.
706. Кто философствует, часто делает в связи с вербальными
выражениями ложные, неподходящие жесты.
707. Если меня встречают на улице и спрашивают, куда я иду, а я
отвечаю, что не знаю, то спрашивающий предполагает, что у меня нет
определенного намерения; не то, чтобы я не верил, смогу ли я выполнить свое
намерение.
708. Мое супер-эго может сказать это: "Идет дождь, и эго верит в это", —
и может продолжить: "Так что я, пожалуй, возьму с собой зонтик". И как
продолжается эта игра?
709. Рассмотрим также предложение: "Возможно, я..." — где то, что
последует, является волевым действием, не произвольным.
710. Говорят, к примеру: "Он чувствует убежденность, он не выводит
ее из собственных слов или тона".
Но что значат слова: он чувствует убежденность? Истинно то, человек
не заключает от собственных слов к собственной убежденности; и не к
действиям, проистекающим из убежденности.
711. На вопрос, почему я не вывожу мои возможные действия из моей
речи, можно ответить, что это похоже на следующее: как чиновник в
министерстве, я не вывожу возможные решения министерства из официальных
заявлений, поскольку, я конечно, знаком с источником, генезисом этих
заявлений и решений. — Этот случай сравним с тем, когда я веду с собой
разговоры, возможно, в ходе написания чего-либо, что приводит к моим
восклицаниям в разговоре с другими людьми; и теперь я говорю, что, конечно за-
111

ключу о своем будущем поведении, но не по этим восклицаниям, но из куда
более надежных документов моей внутренней жизни.
712. В конце концов я знаю, что, когда я рассержен, мне попросту нет
необходимости заключать об этом, исходя из своего поведения. — Но
заключаю ли я от своего гнева к моим возможным действиям? Можно также
сказать: мое отношение к действиям определяется не наблюдением.
713. Когда я говорю, что знаю, как вы поступите, то лучшим способом
воплотить это предсказание будет действие, заставляющее другого
заключить этой действие.
714. Если я говорю человеку, чтобы он сейчас поднял руку, то это
предсказание может стать достаточным основанием для того, чтобы этого не
делать; иначе это будет приказом, который будет воспринят.
715. "Идет дождь и я верю, что идет дождь". Обращаясь к погоде, я
говорю, что идет дождь; затем, обращаюсь к себе и говорю, что верю в это. —
Но что я делаю, когда обращаюсь к себе, что я наблюдаю? Положим, я говорю,
что идет дождь, и я верю, что он скоро прекратится, — обращаюсь ли я к себе,
говоря вторую часть суждения? — В самом деле, если я хочу выяснить, верит
ли он в это, я должен обратиться к нему, понаблюдать за ним. А если я захочу
с помощью наблюдения установить, верю ли я, я должен буду понаблюдать за
своими действиями, так же как в случае описанном, я наблюдал за ним.
Так почему я за ними не наблюдаю? Они меня разве не интересуют? По
всей видимости, нет. Едва ли когда-нибудь я спрашиваю других,
наблюдающих за мной, возникает ли у них впечатление, что я в это верю; то есть
для того, чтобы таким образом заключить о своих возможных действиях.
Почему очень хороший наблюдатель не сможет предсказать по тому, что я
говорю и делаю мои будущие действия и сделать это лучше, чем я? Но,
возможно, что в будущем я буду действовать так, как он предсказал, только при
условии, что не буду знать о его предсказании.
716. Когда я говорю: "Я помню, что верил..." —- не спрашивай, какой
факт, какой процесс вспоминаешь (это уже обусловлено). Скорее, спроси:
"Какова цель этого языка, как он используется?"
717. Чувства зрения, слуха, осязания могут отказать, и тогда я слеп, глух
и т. д.; но что этому соответствует в сфере намерений?
И как будет вести себя человек без фантазии? Или человек, который не
способен грустить и радоваться?
718. "Надежда устремлена в будущее" — но существует ли чувство,
идентичное надежде, но направленное на прошлое или настоящее? Так
сказать, то же душевное движение, но с другим объектом? Спроси себя, что
здесь можно счесть критерием идентичности движений? С этим связано:
"Является ли скачок: Теперь я знаю!' своеобразным, специфическим скачком?"
112

719. Даже если я признаю, что знаю о собственной вере гораздо
больше других, я конечно, должен буду сказать, что то, что я знаю о себе, есть
то, что я знаю о других, хотя в этом остается еще многое. — Так что, даже
если это будет избыточным, я должен применить этот глагол к себе тем же
способом, каким я применяю его к другим людям. Что меня останавливает?
720. Понятие мира сознания. Мы населяем пространство впечатлений.
721. "Идеальные часы всегда будут указывать на 'сейчас'". Это также
связано с языком, который описывает только мои ощущения в настоящий
момент. Похожим является первичное высказывание, которое есть лишь неарти-
кулированный звук (Дриш). Идеальное имя, которым является слово "это".
722. Я буду говорить о генеалогическом древе психологических
понятий. (Есть ли здесь сходство с генеалогическим древом понятий числа?)
723. Трудность отрицания теории в целом. Необходимо рассматривать
то, что является существенно неполным, в качестве завершенного.
724. Тревожность заимствует картину страха. "У меня ощущение
надвигающейся судьбы".
725. Но что является содержанием сознания при тревоге? Вопрос
неверно сформулирован.
726. "Картина (ментальный образ, образ в памяти) томления". Думают,
что ссылкой на "картину" все сказано; ибо томление и есть содержание
сознания, и его картина есть нечто (весьма) похожее на него, пусть даже
менее четкое, нежели оригинал.
И действительно, можно говорить о человеке, который изображает
томление на сцене театра, что он переживает или рисует томление: ибо это
говорится не как объяснение того, что происходит, а является частью описания.
727. Но разве актер не чувствует что-то подобное томлению? Не
содержится ли истина в том, что говорит Джеймс: эмоции заключаются в
телесных движениях, и, следовательно, могут частично воспроизводиться
волевым образом?
728. Разве это так грустно, так неприятно — опустить уголки рта, и так
приятно — поднять их? Что такого страшного в страхе? Дрожь, частое
дыхание, ощущения лицевых мускулов? — Когда ты говоришь, что этот страх,
эта неопределенность так страшны, то не хочешь ли ты добавить: "Если бы
не эти ощущения в области живота!"?
729. Выражение: "Страх ужасен!" — подобно стону, крику. Но если нас
спросят, отчего мы кричим, мы не будем указывать на живот или грудь, как в
случае боли; скорее — на устрашивший нас объект.
730. Когда тревога страшит нас, и когда я сознаю свое дыхание и
напряжение мускулов лица — означает ли это, что я считаю страшным именно
эти чувства? Не могут ли они означать даже облегчение?
731. Сравните страх и тревожность с озабоченностью.
113

732. И к какому виду принадлежит описание: "Спускаются прихотливые
облака..."'?
Таким образом можно описать боль; даже нарисовать ее.
733. Является ли "содержание" тем, что люди помещают в пространстве
ощущений? Тем, что меняется, течет в пространстве и времени? Если, к
примеру, человек говорит с собой, то это будет воображаемыми звуками (и,
возможно, ощущением в гортани или что-то в этом роде).
734. Является ли ложь особым видом ощущений? Могу ли я сказать
кому-нибудь: "Сейчас я намерен тебе солгать", — а затем сделать это?
735. До какой степени я сознаю, что лгу, когда лгу? Только в той мере, в
какой я позже этого не понимаю, но все равно знаю, что лгал. Сознание лжи
есть способность. Это не противоречит тому, что существует характерное
ощущение лжи.
736. Ибо знание не переводится в слова, когда выражается. Слова не
являются переводом чего-то иного, присутствовавшего ранее.
737. Мы говорим, что заметили по тону человека, что он не верит в то,
что говорит. Или предполагаем это, поскольку человек показал себя
ненадежным. Как мне применить это к себе? Могу ли я, например, заключить по
своему тону, что, возможно, мне не стоит поступать так, как я сказал? (И все
же, кто-нибудь другой делает такой вывод.) Или я могу вывести это,
отталкиваясь оттого, что прежде был ненадежным? Если выбирать,то —
последнее. Но я вовсе не оцениваю тон своей речи, как поступаю в отношении
других. Имейте в виду, что если бы я позже увидел себя в звуковом фильме,
то, возможно, сказал бы: "Я не вполне себе доверяю".
738. Но прежде всего, у меня, кажется, есть заменитель для всех этих
догадок, самый надежный заменитель. В конце концов, я знаю, что не верю
своим словам, и это дает мне самое надежное основание для
предположения, что я не буду действовать так, как говорю. Суть дела здесь в том, что в
отношении моих действий у меня есть интенция.
739. "Но я знаю, что лгу! Зачем мне судить об этом по тону своего
голоса и т. д.?" — Но не в этом дело. Ибо вопрос о том, могу ли я делать те же
выводы о будущем, исходя из этого "знания"; могу ли я так же применять
его, как я применяю наблюдаемые знаки и символы?
740. И затем, всегда ли намерения совершенно ясны? Я говорю, к
примеру: "Это, конечно же, произойдет", — наполовину потому, что верю этому,
наполовину потому, что хочу успокоить других.
741. Задние мысли. "Свои я знаю, догадайся о его мыслях". Но какой
интерес, какое значение имеют его задние мысли для меня? (Взвесь этот
' Гёте, Фауст, часть 2, акт V.
114

вопрос.) И вот, "знание" своих собственных задних мыслей играет для меня
такую же роль, что и догадки, принадлежащие ему, — для него.
742. "Судить о других по себе". Конечно, это возможно. И иногда я
даже догадываюсь о том, что человеку больно по тому, что он ведет себя, как я
в этом случае.
743. Можно сказать, что когда я говорю о своих задних мыслях, я
сообщаю тебе именно то, о чем ты догадывался, пытаясь их угадать. То есть, если
ты считаешь мои задние мысли, так сказать, активным началом, и я
выражаю их, то ты можешь непосредственно воспользоваться моими словами,
описывая эту активность. Мое выражение объясняет именно то, что оно
хочет объяснить.
744. "Зачем мне судить о моем поведении по моим словам, если я в
любом случае знаю, во что я верю?" А каковы проявления моего знания того,
во что я верю? Разве это не проявляется именно в том, что я не вывожу
своего поведения из своих слов? Это факт.
745. Почему я не сужу по своему тону, что я в действительности не
убежден в том, что говорю? Или о том, что вообще с этим связано? — И если на
это отвечают, что я знаю свое собственное убеждение, то я спрошу: "А как
это выясняется?" Должен ли я сказать: "Это выясняется по тому, что я не
сомневаюсь?"
746. Знание размера стиха. Тот, кто знает размер, слышит его иначе.
747. Мысли могут быть пронизаны озабоченностью, но не чувством боли.
748. Сейчас я свищу ноту, но я также — сейчас — высвистываю мелодию.
749. Мы не говорим: "Я кажусь охваченным яростью; надеюсь только,
что не совершу насилия". Но вопрос не в том, как нам это удается?
750. Психология оценки; ибо и оценка имеет психологию.
Важно, что можно представить, будто каждая оценка начинается
словами "я сужу о том, что...".
Так является ли суждение суждением о том, кто судит? Нет, не является,
поскольку я не хочу, чтобы сделанные выводы относились ко мне. Я хотел
бы, чтобы они относились к объекту суждения. Если я говорю "Идет дождь",
то не хочу, чтобы на это отвечали: "Ну, это тебе так кажется". "Мы говорим
о погоде", — хотелось бы мне ответить, — "а не обо мне".
751. "Но почему использование глагола 'я считаю', его грамматика
устроены таким странным образом?"
Они не устроены странно; они только кажутся странными, если мы
сравниваем этот глагол, скажем, с глаголом "есть".
752. "Что же он собирается далее предпринять", — спрашиваю я себя,
следя за ним. Разве я не слежу за собой, а затем спрашиваю, что я
собираюсь сделать?
115

753. Положим, я хожу по комнате и держу перед глазами экран, на
котором могу видеть себя так, как меня видит наблюдатель. Пока я хожу по
комнате, я непрерывно наблюдаю за экраном и слежу за своими движениями. —
Какая разница между следующими двумя случаями: а) на меня влияет то, что я
вижу на экране, как влияет при нормальном зрении мое окружение; б) я
движусь непроизвольно и наблюдаю за собой, как сторонний человек.
Но разве я не чувствую своих движений? — Но разве эти чувства не
случаются со мной, как любые другие ощущения органов чувств?
754. Очень хорошо, но двигательные ощущения являются другими,
своеобразными ощущениями. —- Но таковы и запах, слух и т. д. — В чем здесь
разница?
"Ощущение иннервации" — эти слова выражают то, что ощущение
подобно импульсу. Так ощущение, подобное импульсу? Но тогда, что такое
импульс? Физическая картинка. Картинка толчка.
755. Каково различие между проведением линии непроизвольно и
проведением линии с целью?
Каково различие между проведением линии с осторожностью и
чрезвычайным вниманием и внимательным слежением за тем, как рука проводит
линию?
756. Некоторые различия легко указать. Одно из них состоит в том, что
я заранее знаю, как будет двигаться рука.
757. Являются ли слова "я делаю все, на что способен" выражением
чувств? — Одно из различий: мы говорим: "Сделай все, на что способен".
758. Говорим ли мы: "Мускульно ощути это"? Почему, нет? — "Это"? —-
Что? — Но разве я не могу вызвать у себя определенное мускульное
ощущение, двигая рукой? — Попробуй. Подвигай рукой и спроси, какое ты
вызвал мускульное ощущение?
Если мне скажут согнуть руку и вызвать определенное ощущение, и я
согну руку, то я далее должен буду спросить, какое ощущение имелось в
виду. Легкое напряжение в бицепсах или ощущение в коже с внутренней
стороны локтевого сустава? В самом деле, если мне скажут сделать
движение, я могу сделать его, а затем описать ощущение, которое движение
вызвало, а также его локализацию (которая едва ли будет суставом). И я часто
вынужден буду сказать, что ничего не почувствовал. Только не нужно
смешивать это со случаем, когда в руке нет никаких ощущений.
759. Читаешь ли ты эту страницу волевым образом? И в чем
заключается такой акт? — Можно читать по предложению и так же прекращать
читать. Можно вообразить, что нечто делается по заказу. Например, можно
про себя прочесть стихотворение или сосчитать сумму. Представляя нечто
таким образом, чувствуешь ли ты, что представляешь волевым образом
либо непроизвольно?
116

Ты можешь подчиниться приказу собраться с мыслями, вызвать образы, —
но также, а это нечто иное, — можешь подчиниться приказу подумать о чем-то.
760. Можно сказать, что представления подконтрольны, а послеобразы
непроизвольны.
761. Непроизвольное движение, например, мы не можем
предотвратить; или же не можем предугадать; или же оно происходит, когда мы
намеренно расслабляем мускулы, чтобы не влиять на движение.
762. Если я, к примеру, смотрю за тем, как кто-то ест, спрашиваю ли я
себя произвольно или непроизвольно он это делает? Положим, говорят, что
это происходит непроизвольно. Что при этом предполагают: что человек
чувствует это? И чувствует это особенным образом?
763. Как я узнаю, произвольно или непроизвольно ребенок ест, пьет,
ходит и т. д.? Спрашиваю ли я ребенка, что он чувствует? Нет; еда, как ест
каждый, является волевым актом.
764. Если человек нам скажет, что в его случае еда является
непроизвольной, то какие свидетельства заставят его поверить в то, что это так?
765. Когда я неожиданно закрываю рукой глаза, чтобы защитить их, —
является ли мое движение волевым? — И чувствую ли я, что оно
отличается от такого же волевого движения?
766. Понятие ''усилия". Чувствуешь ли ты усилие? Конечно, чувствуешь.
Но разве ты не производишь его, к тому же? — Каковы признаки усилия? Со
значительным усилием я поднимаю тяжелый груз. Мои мускулы напряжены,
лицо искажено, дыхание короткое — но разве все это я делаю? Разве это не
просто происходит со мной? Что происходит, когда это со мной просто
случается? Как этот случай отличается от волевого? Скажу ли я: "Я не знаю, как
это происходит; мои мускулы напрягаются, мое лицо... и т. д., и т. п.?" И
если я скажу: "Расслабь свои мышцы", — прозвучит ли в ответ: "Я не могу"?
И представь, что нам скажут: "Что бы я ни делал, я чувствовал, что я
должен это сделать", — и в то же время будут вести себя совершенно так
же, как остальные.
767. Не похоже ли заявление о том, что мои двигательные ощущения
показывают, какое совершается движение, на мнение, согласно которому
характеристики боли указывают мне на ее локализацию?
768. Если мы захотим представить боль на картинке, включим ли мы в
нее гласную? А почему бы и нет?
769. Разве ощущение не является мерой усилия? То есть, когда я
говорю: "Сейчас я тяну сильнее", — не замечаю ли я это по степени ощущения?
И что можно сказать против этого? Можно сказать человеку, чтобы он
поднапрягся, но не для того, чтобы он чувствовал сильнее, а для того, чтобы
большего достиг.
117

770. Почему мы чувствуем, что можем описать или нарисовать тактильное
ощущение (его содержание), но не ощущение движения или положения?
771. Сможешь ли ты, к примеру, ответить, сильным или слабым является
твое ощущение положения?
А твое ощущение, возникающее при движении части тела,
действительно может быть сильным или слабым (или отсутствовать), но оно не является
перцепцией движения.
772. Ощущения движения — таковыми являются ощущения, которые
вызываются движением — ими, например, могут быть болевые ощущения.
Как мы можем знать, что не эти ощущения движения говорят нам о том,
какие движения мы совершаем? Что было бы признаком того, что это так?
773. Разве не важно, что в театре мы получаем цветовые и звуковые
впечатления, но не тактильные ощущения? Можно придумать
использование запахов и ощущений температуры, но не ощущений тактильных.
774. Человек, который вдевает нитку в иголку при всей видимости того,
что он делает это с осторожностью, и который говорит нам, что делает это
непроизвольно. Как он может обосновать это утверждение?
775. То, что человек знает, в чем он убежден — и о чем он также может
догадываться. (Грамматическое замечание.)
776. Волевыми являются движения в совокупности с сопровождающими
их в норме интенцией, обучением, попытками, действиями. Движения, о
которых можно, имеет смысл говорить как о временами волевых, временами —
непроизвольных, являются движениями в специальном окружении.
777. Одной из категорий психологических феноменов (фактов) будут
"семена". Но это слово может с легкостью стать выражением неверного
понимания, подобно фразе "ощущение тенденции" (Джеймс). Фраза "ход в
игре на доске" также не характеризует тип движения.
778. Перевод с одного языка на другой является математическим
заданием, а перевод лирического стихотворения (к примеру) на иностранный
язык вполне аналогичен математической проблеме. Ибо, конечно, возможно
сформулировать проблему "как перевести эту шутку (например) шуткой на
другом языке" — то есть, как ее заменить; аналогично можно решить
проблему, методы решения которой, системы решения не существует.
779. Ты знаешь, что лжешь; если ты лжешь, ты об этом знаешь. Мне
подсказывает это внутренний голос, чувства? Но разве эти чувства не могут
лгать?
Всегда ли говорит внутренний голос? И когда он говорит? Все время? —
И откуда я знаю, что ему можно доверять?
780. Ложь выступает в своеобразном окружении. Тут прежде всего
присутствует мотив. Что-то его вызывает.
781. Сознание лжи принадлежит к категории сознания намерения.
118

782. Не забудь, что зрение, слух, вкус и т. д. принадлежат к категории
ощущений, поскольку все эти понятия имеют нечто общее — так же, как
можно рассматривать вместе бур, топор, газовую горелку, поскольку у них
есть некоторые общие функции.
783. "Боль, звук, запах имеют своеобразный цвет". Что это означает?
(Качество. Прилагательное.)
Цвет может быть зеленоватым, голубоватым — существует смешение
цветов; и сходным образом — смесь запахов, звуков, вкусов — качеавенные
градации. Как мы отличаем качественным градации от количественных, — я
имею в виду градации по "интенсивности"?
Все еще переносимое — более непереносимое, —- вот, к примеру,
градации интенсивности. Положим, нас спрашивают: "Как мне узнать, что
ощущаемое мной как уровни громкости не ощущается другим, как
различные качества, сравнимые с различными оттенками?"— Сравни с реакцией
на изменение силы и реакцией на изменение качества.
784. Я чувствую свою руку, и, что странно, мне хочется сказать, что я
чувствую ее в определенном положении в пространстве: как будто мое
ощущение распределено в пространстве в форме моей руки, так что, для
того чтобы представить себе суть дела, я должен представить руку, скажем,
в гипсе в определенном положении.
785. Представьте, что кончиком карандаша прикоснулись к моей коже в
определенном месте; я могу сказать, что чувствую, где он находится. Но
чувствую ли я, где я это чувствую? "Как ты узнаёшь, что карандаш сейчас
прикасается к твоему бедру?" — Я чувствую его. Чувствуя контакт, я знаю о
его месте; но должен ли я при этом говорить об ощущении места? И если
нет такой вещи, как ощущения места, то почему должно быть ощущение
положения?
786. Это странно. Моя рука лежит в горизонтальном положении, и я бы
сказал, что чувствую это; но не то, чтобы я всегда это ощущал (как в случае
ишемии или гиперемии) — скорее, "телесное ощущение" руки как бы
распределено горизонтально, как скажем, распределена пленка порошка или
пыли на поверхности руки в пространстве. Так что в действительности я
чувствую не положение руки, а руку, и ощущение занимает определенное
положение. Но это лишь означает, что я просто знаю, как рука лежит, — без
знания, почему... Так же, как я знаю, где чувствую боль, без знания ее причин...
787. Рассмотрим предложение. — "Неверно, что все, во что я верю,
всегда ложно. Например, сейчас идет дождь, и я верю в это".
Можно сказать, что человек говорит, как два человека.
788. Почему я сомневаюсь в его намерениях, но не в своих? До какой
степени я несомненно знаю свои намерения? Каково, так сказать,
использование моего знания моих намерений? То есть, каково использование, функ-
119

ции выражения намерения? То есть, когда нечто является выражением
намерения? Когда за этим следует действие, тогда это является
предсказанием. Я делаю это предсказание, такое же, какое делает наблюдатель за моим
поведением, но без такого наблюдения.
789. Когда, имея дело с "ощущением нереальности", мы хотим сказать:
"Все, что я знаю, это только то, что в некоторых обстоятельствах люди часто
говорят, что все окружение представляется им 'нереальным'. Естественно,
что мы знаем, какому использованию этого слова обучаются люди, и, кроме
того, знаем нечто о иных их высказываниях. Большего мы не знаем". —
Почему мы так же не говорим, когда речь заходит о высказываниях,
выражающих удовольствие, убежденность, волевой или непроизвольный
характер движений?
790. Что мне ответить человеку, который говорит мне, что он чувствует
положение и движение своих частей тела, что чувство говорит ему об их
положении и движении? Должен ли я буду сказать, что он лжет, или
ошибается, или мне нужно будет поверить ему? Я бы хотел спросить его, как
говорит ему чувство о, скажем, его положении. Или еще лучше, как он узнает,
что чувство говорит ему об этом.
791. (Кто-то говорит нечто обычное, — с ложным жестом.)
792. Вспомним снова ощущение, которое возникает без обоснования и,
по всей видимости, ниоткуда, ощущение, что определенная область должна
находиться в том направлении. Если бы это ощущение не было бы большей
частью обманчивым, мы говорили бы о знании чувственном. И источники
этого чувства могут устанавливаться лишь гипотетически, или опытным путем.
793. Наиболее важно здесь то, что существует различие. Мы замечаем
различие, не будучи в состоянии объяснить, в чем оно заключается. Именно в этом
случае мы обычно говорим, что знаем различие с помощью интроспекции.
794. И весьма похожим на обращение к интроспекции образом звучат
слова: "Обратись к себе, проверь себя, посмотри, действительно ли ты
определяешь положение частей тела по ощущениям в них". — И это будет
даже ошибочным, ибо вопрос в том, если бы так и поступали, откуда бы
выяснилось, что это так? Ибо представь, что после самонаблюдения он уверяет
меня в том, что это так или не так, — как я узнаю, что имею право ему
доверять? Я даже имею в виду, что он правильно меня понял? Или же: как я
проверяю, понял ли его?
795. Мне говорят, что не знаю, как двигают пальцами, но знают, что
растопыривают их по кожным ощущениям между пальцами. Здесь можно
спросить, разве они не могут исполнить приказ растопырить пальцы с
завязанными глазами?
796. Мы чувствуем наши движения; да мы действительно чувствуем их.
Ощущение не похоже на ощущение температуры или на вкусовые ощуще-
120

ния; скорее, это тактильные ощущения, —- ощущения, когда раздражают
мышцы, сдвигают их, дергают.
797. Как я могу использовать ведущий характер моих ощущений
движения, когда их произвожу? Ибо, как до начала движения могу я отобрать
те мускулы, которые должны дать мне правильно ощущение движения? Если
проблема в том, как я узнаю, когда не вижу движения, что и до какой
степени оно совершилось, — то почему нет проблемы: как я вообще знаю, как
совершилось движение, которое, скажем, мне приказали совершить?
(Однажды Рассел по этому поводу неверно ответил.)
798. Я могу, например, сказать, что теперь я знаю, что у меня согнут
палец, но у меня нет никаких ощущений; по крайней мере, никаких ощущений
из тех, которые я ассоциирую с этим положением. Так, если меня спросят,
чувствуешь ли ты что-то, чего не чувствовал бы в распрямленном
положении; или чего-то не достает, чего-то, что присутствовало бы в других
движениях, то я отвечу отрицательно.
799. "Является ли удовольствие ощущением?" (Ричарде) Это означает
приблизительно следующее: похоже ли удовольствие на звук или запах? —
Но разве тогда нота похожа на запах? —- До какой степени?
800. Тот, кто спрашивает, является ли удовольствие ощущением,
возможно, не различает основания и причины, ибо в противном случае ему бы
пришло в голову, что мы находим удовольствие в чем-то, что не означает,
что это что-то вызывает у нас ощущение.
801. Но в любом случае удовольствие сопровождается выражением
лица, и, хотя и не замечаем это на себе, мы все же это чувствуем.
А попробуй поразмышлять о чем-то грустном с выражением радости на
лице.
802. Конечно, возможно, что железы грустного человека работают
иначе, чем железы радостного; также возможно, что такая секреция является
одной из или единственной причиной грусти. Но отсюда не следует, что
грусть является ощущением, которое вызывается такой секрецией.
803. Но идея здесь вот в чем. "Ты, конечно, чувствуешь грусть, поэтому
ты должен чувствовать ее где-нибудь; иначе грусть окажется химерой". Но
если ты хочешь так сказать, вспомни о различии между зрением и болью. Я
чувствую боль в руке и цвет в глазах? Поскольку здесь мы хотим применить
схему вместо того, чтобы просто заметить, что действительно является
общим, мы приходим к ложной упрощенной картине нашего концептуального
мира. Как будто мы хотим сказать, что все растения в саду имеют цветы,
лепестки — плоды — семена.
804. Запах может быть чрезвычайно приятным. Разве приятное,
связанное с ним является просто ощущением? В этом случае ощущение
приятности должно сопутствовать запаху. Но как оно будет связано с запахом?
121

Конечно, выражение приятности по типу близко выражению ощущения,
особенно боли. Но у приятности нет места; бывают радостные мысли, но не
встречаются "зубнобольные" мысли.
Но — скажут нам — мы должны замечать, является ли радость
ощущением, и чем она является, когда нам радостно! — (А почему специально
тогда, когда она есть, а не тогда, когда ее нет?) Замечаешь ли ты природу
единицы, когда ешь одно яблоко, и природу нуля, когда ничего не едите?
805. Волевой характер соседствует с намерением. И, следовательно,
также с решением. Мы не решаем заболеть ангиной, а затем заболеваем.
806. Мы ходим с насморком и кашлем, но не с волевым движением. И
воля не приводит к насморку и даже не приводит к ходьбе.
807. Ощущение — это то, что мы считаем непосредственно данным и
конкретным, то, на что нужно только посмотреть, чтобы узнать; то, что в
действительности всегда есть. (Это вещь, а не ее посланник.)
808. "Я знаю, когда говорю в соответствии со своими убеждениями, и
когда — противоречу им". Итак, важно убеждение. Лежащая в основе моих
слов убежденность. Какая сильная картина. Можно обрисовать убеждение и
речь ("идущую от сердца"). И все же, как мало говорит эта картина!
809. "Запах восхитителен!" Никакого сомнения в том, что восхитителен
именно запах?
Так это свойство запаха? — Почему бы и нет? То, что десять делится
надвое и является числом моих пальцев, — оказывается его свойством.
Но возможен язык, в котором люди просто закрывают глаза и говорят:
"А, этот запах", — и не существует субъектно-предикатного предложения,
эквивалентного нашему восклицанию. Это восклицание является только
"специфической" реакцией.
810. Является ли то, о чем человек говорит, что имеет это, и о чем я
говорю, что это у меня есть, не выводя это из наблюдений — является ли это
тем же, что мы выводим из наблюдений над кем-нибудь другим и из его
выражения убежденности?
811. Можно ли сказать, что я заключаю, будто он поведет себя, как он
намеревается?
812. Я заключаю от его убежденности к последствиям его
убежденности по выражению его убежденности; но не к следствиям моей
убежденности от выражения ее.
813. Представь наблюдателя, который, так сказать, автоматически
говорит о том, что видит. Конечно, он слышит, что он говорит, но не придает
этому значения. Он видит, что к городу подходит враг, но подобно машине,
описывает его. Что бы это было? Во-первых, он действует не в соответствии
со своими наблюдениями. 0 нем можно сказать, что он говорит о том, что
видит, но не верит в это. Это, так сказать, в него не проникает.
122

814. Почему я не заключаю от своих слов к условиям, которые привели
к этим словам? Прежде всего, я не заключаю от своих слов к будущим
возможным действиям.
815. Когда меня спрашивают: "Собираешься ли ты поступить так-то и
так-то?" — я рассматриваю основания за и против,
816. Но рассмотрим следующий вариант. В конце концов, я иногда верю
людям на слово, — так что я, хотя бы иногда, могу поверить себе, что у меня
есть определенное убеждение. Но когда я автоматически рассказываю о
своем наблюдении, это не имеет никакого отношения к моей убежденности.
С другой стороны, я могу быть в себе уверен, уверен в своем наблюдающем
"я", так же, как и другие люди. Так что, я могу сказать: "Я говорю, что идет
дождь, так что вполне возможно, что это истина". Или: "Наблюдатель во мне
говорит, что идет дождь, и я склонен ему верить". — Ибо не это ли случается,
когда человек говорит, что с ним говорил Бог, или же Бог говорил его устами.
817. Важный инсайт заключается в том, что существует языковая игра, в
которой я автоматически продуцирую информацию, с которой другие
люди могут обращаться, как они обращаются с неавтоматической
информацией — только здесь не будет возникать вопрос о какой-либо "лжи" —
информацией, которую я сам могу воспринимать, как третье лицо. Такое
"автоматическое" высказывания, описание и т. д. может также быть
названо "оракулом". — Но это, конечно, означает, что такой "оракул" не может
пользоваться словами "я верю, полагаю...".
. 818. Где в логике говорится, что в трансе нельзя делать утверждений?
819. "Если я выгляну наружу, я увижу, что идет дождь; если я загляну
внутрь себя, я увижу, что я верю в это". И что мы полагаем делать с такой
информацией?
820. "Положим, что идет дождь, но я так не считаю", — когда я
утверждаю то, что полагается в этой суппозиции, тогда моя личность, так сказать,
раздваивается.
"Тогда моя личность раздваивается" означает, что тогда я уже не играю
в обычную языковую игру, но играю в другую.
821. "Слова 'идет дождь' запечатлены в его сердце" — это должно
означать (то есть, быть заменимым на) "Он верит в то, что идет дождь". "Слова
'идет дождь' запечатлены в его сердце" — означают, скажем, "Не могу
избавиться от веры в то, что...", "Идея... захватила меня".
Ибо учти следующее: слова "я верю в то, что идет дождь" и "Пойдет
дождь" могут говорить одно и то же: до той поры, пока в некоторых
контекстах не имеет значения, какое предложение использовать. (И избавься
от мысли, что каждый из них сопровождается иным ментальным
процессом.) Оба предложения могут говорить об одном и том же, хотя в первом, но
не во втором есть "я верю..." и "он верит...", чего нет во втором. Ибо в кон-
123

струкции первого предложения употреблено иное "понятие". То есть, для
того, чтобы сказать, что, возможно, идет дождь, мы не нуждаемся в понятии
"верить", хотя для этой цели можем его использовать. Понятие
предложения, которое "начертано в сердце" является третьим понятием, которое
частично перекрывается с первыми двумя, а частично с ними не совпадает.
Я хочу сказать, что для конструкции предложения "Я буду..." нет
необходимости в "странном" понятии "верить", хотя оно может использоваться
для этой цели.
822. Подумай о следующем. "Будет дождь и идет дождь" ничего не
означают, и не более означают "Будет дождь и его нет". По контрасту можно
сказать: "Кажется, что идет дождь, и он идет" и также "Кажется, что идет
дождь, но дождя нет" И "кажется, что идет дождь" может иметь тот же
смысл, что и "будет дождь".
823. Как я узнаю, что нахожусь в состоянии веры? Я вглядываюсь в
себя? Имеет ли вообще смысл наблюдать за собой? Вполне возможно, что я
могу спросить себя, какое пари я могу в этом случае заключить.
824. Притворство. Симуляция боли. Она заключается не просто в
выражении боли, когда у человека ничего не болит. Должен быть мотив к
симуляции, отсюда — ситуация, которую нелегко описать. Притворяться
больным и слабым, чтобы затем напасть на людей, которые помогают. —- "Но,
конечно, здесь существует внутреннее различие!" Естественно; только
здесь "внутреннее" является опасной метафорой. — Но доказательством
того, что присутствует внутреннее отличие, является тот факт, что я могу
признаться в том, что симулирую. Я признаюсь в намерении. Разве отсюда
следует, что это намерение является чисто внутренним?
825. "Актуальная бесконечность" является "просто словом". Лучше
сказать, что пока это выражение просто дает картину — которая пока висит в
воздухе; он все еще нуждается в применении.
826. Бесконечный ряд шаров, бесконечный стержень. Представь, что
они появляются в какой-нибудь сказке. Какое применение, пускай самое
фиктивное, можно придумать этому понятию? Теперь не встает вопрос: как
это возможно? Но: что мы себе представляем? Дай своему воображению
свободно развернуться! Теперь ты можешь получить все, что пожелаешь. Ты
только должен сказать, чего ты хочешь. Лишь создай языковой образ;
иллюстрируй его по своему выбору рисунками, сравнениями и т. д.! Так ты
подготовишь черновик. — И теперь дело за тем, как ты будешь с ним работать.
827. "Но как может человеческий дух лететь впереди реальности и
даже думать о том, что проверить нельзя?" — Почему мы не можем говорить
о непроверяемом? Ибо мы сами сделали его непроверяемым.
Придуман ложный внешний вид? Но как это может казаться? Не хотите
ли вы сказать, что это, как и то не является даже описанным? Тогда, это не
124

ложная внешность, но то, что сбивает нас с нашей ориентации. Так что, мы
просто спрашиваем, как это возможно?
828. Как только я произнес это слово, я пожалел об этом. — Как мое
желание связано с произнесенным словом?
Я почувствовал, что слово неуместно, как только я его произнес. Но я
помню, что знаки были лишь легким указанием. Мгновенным указанием, по
которому я мог, возможно, догадаться о намерении, о желании.
Бывают случаи стыда — ситуации — и сконфуженного поведения. Как
встречаются случаи ожидания и поведения, связанного с ожиданием.
829. Когда кошка лежит около мышиной норы в ожидании мыши,
предполагаю ли я, что она думает о мыши?
Когда грабитель поджидает жертву, являются ли частью его поведения
мысли об этом человеке? Должен ли он думать о том или ином, когда ждет?
Сравните человека, который делает это впервые, с человеком, который
проделывал это множество раз. (Чтение.)
830. Должен быть глагол со значением: сформулировать свое
намерение в словах или других знаках, вслух или про себя. Этот глагол не будет
эквивалентным по смыслу нашему "намереваться".
Может быть глагол со значением: действовать в соответствии с
намерением; и он также не будет означать "намереваться".
Еще один глагол может означать: предаваться размышлению по поводу
намерения; или же еще и еще раз проигрывать его в голове.
831. Когда я варю кофе, я намереваюсь выпить его. Если я буду готовить
его без этого намерения, — чего будет не хватать в моих действиях?
Происходит ли что-нибудь в процессе обычного делания, что характеризует его как
действие с намерением? Но если меня спросят, собираюсь ли я пить, и я
отвечу утвердительно, — скажу ли я что-нибудь о моем нынешнем состоянии?
Так я реагирую в этом случае; и вот что можно заключить по моему
поведению.
832. Вера, надежда, страх, гордость; все это может быть названо
состояниями человека; мы можем рассчитывать на эти состояния, относясь к
человеку, мы можем заключать от его состояния к его реакциям.
И если кто-то говорит, что все время верил в... или всю жизнь хотел... и
т. д., он описывает состояние, установку. — Но если он говорит: "Думаю,
что он придет", — или просто "Вот он идет", или "Я хотел бы, чтобы он
пришел" (или: "Пожалуйста, приходи"), то он действует, говорит в соответствии
с этим условием, и не описывает то, что с ним происходит.
Но если бы это было так, то тогда должно быть настоящее время этого
отчета, то есть, с одной стороны — восклицание "Я верю", а с другой —
описание, отчет "Я нахожусь в состоянии веры в...". И сходно для желания,
намерения, страха и т. д.
125

833. Кто-то может вспоминать: "Я помню свое состояние в те годы
очень точно; когда бы меня ни спрашивали..., я отвечал...; таким было мое
отношение".
834. Существует реакция отвращения к себе и к другим; существует
чувство отвращения. И чувства отвращения, страха, влечения и т. д.
напоминают в этом друг друга; но не надежда, вера и т. д.
835. Горе постоянно отдается эхом грустных мыслей. Мысль может быть
отвратительной, грустной, восхитительной и т. д.; но разве выражение
показывает нам, что это такая мысль, мысль, на которую мы так реагируем?
Как мы избавляемся от мыслей?
836. Должен ли я назвать всю область психологического областью
"переживания"? И, следовательно, все психологические глаголы — "глаголами
переживания"? ("Понятиями переживания".) Их характеризует то, что их
третье, но не первое, лицо устанавливается наблюдением. Это наблюдение
является наблюдением поведения. Подклассом понятий переживания
является группа "понятий опыта". "Опыт" имеет длительность и ход; он может
происходить равномерно или неравномерно. У него есть интенсивность. У
него нет характера мысли. Представление есть опыт. Подклассом "опыта"
являются "впечатления". Впечатления находятся друг с другом в
пространственных и временных отношениях. Существуют смеси впечатлений.
Например, смеси запахов, цветов, звуков. "Эмоции" являются
"переживаниями", но не "опытом". (Примеры: грусть, радость, горе, наслаждение.) И
можно различать между "прямыми эмоциями" и "непрямыми эмоциями". У
эмоции есть длительность, но нет места; она имеет характерный опыт и мысль;
она имеет характерное мимическое выражение. При определенных
обстоятельствах мышление есть речь и все, что ей соответствует. Эмоции
окрашивают мысли. Одним из подклассов "переживаний" являются формы
"убежденности". (Вера, уверенность, сомнение и т.д.) Их выражение является
выражением мыслей. Они не являются "оттенками" мыслей. Прямые эмоции
также могут быть названы "установками". Удивление и страх также
являются установками, установками также являются восхищение и удовольствие.
837. Но куда относится "память", и куда — внимание? Можно
мгновенно вспомнить ситуацию или событие. В этом смысле память является чем-то
подобным мгновенному пониманию или принятию решения.
838. Мое поведение редко является объектом моего наблюдения. И это
связано с тем, что у меня есть намерения. Даже если актер внимательно
просматривает выражение своего лица в зеркале, или музыкант
внимательно вслушивается в каждую ноту и оценивает ее, это происходит потому, что
он может соответствующим образом направить свои действия.
839. Что означает, например, что самонаблюдение делает
неопределенными мои действия, мои движения?
126

Я не могу наблюдать за собой ненаблюдающим. И я наблюдаю за собой
не с той целью, с какой я наблюдаю других.
840. Когда ребенок в ярости топает ногами и ревет, — кто скажет, что
он делает это непроизвольно? И почему? Почему предполагается, что он не
может сделать это волевым образом? Каковы признаки волевого действия?
Существуют ли такие признаки? — Тогда, каковы признаки непроизвольного
движения? Они не совершаются в ходе выполнения приказа, подобно
непроизвольным движениям. Существуют приказы "Подойди!", "Убирайся!",
"Сделай рукой такое движение", но нет приказа "Заставь сердце биться чаще".
841. Существует своеобразная комбинированная игра движений, слов,
выражений лица и т. д., как выражений сопротивления, готовности, которые
характеризуют волевые движения нормальных человеческих существ.
Когда мы зовем ребенка, это не происходит автоматически: существует, к
примеру, жест "Я не хочу!". Существует охотная реакция, решение подойти,
убегание со слезами, признаками страха, признаки того, что к нему
обращаются, все игровые реакции, следы размышлений и их последствия.
842. В голове у меня зазвучала мелодия. Это произошло произвольно
или же непроизвольно? Можно сказать, что я определенно не напевал ее
внутренне. А как я об этом узнаю? Да просто потому, что обычно я могу
прервать себя, если захочу.
843. Как я могу доказать себе, что могу волевым образом двигать
рукой? Скажем, сказав себе, что сейчас двину рукой, и вот она движется? Или
просто скажу: "Просто двигая ею"? Но как я узнаю, что это я двигал ею, что
она не просто случайно сдвинулась? Чувствую ли я это в конце? А что если
моя память и чувства обманывают меня, и они вообще не могут определить
это?! (А что может определить?) И как другие узнают, я ли двинул рукой
волевым образом? Возможно, я скажу ему: "Скажи, что пожелаешь, и я
сделаю движение, чтобы убедить тебя". — И что ты действительно чувствуешь
в руке? Обычные вещи. Ничего необычного с рукой не происходит,
например, рука не стала бесчувственной (как если бы рука "уснула").
844. Движение моего тела, о котором я не знаю, происходит ли оно, или
уже произошло, будем называть непроизвольным. — Но как быть со
случаем, когда я просто стараюсь поднять вес, а движение отсутствует? Может ли
человек непроизвольно стараться поднять вес? При каких обстоятельствах
это поведение будет "непроизвольным"?
845. Может ли покой быть таким же непроизвольным, как и движение?
Может ли удержание от движения быть волевым? Что может быть лучшим
аргументом против чувства иннервации?
846. "Это был ненамеренный взгляд". Эти слова означают что-то вроде:
"Я не знал, что так посмотрел" или "Я ничего не имел в виду".
127

847. Нам не должно казаться само собой разумеющимся, что память
демонстрирует нам не только внутренние, но и внешние процессы.
848. Воображение является непроизвольным, память —
непроизвольна, но припоминание чего-то — произвольно.
849. Что за замечательное понятие "стараться", "пытаться"; как
многообразно то, что можно "пытаться делать"! (Вспоминать, поднимать тяжесть,
замечать, ни о чем не думать.) Но тогда можно сказать, насколько
замечательно понятие "делания"! Каковы отношения сходства между "говорить" и
"думать", между "говорить" и "говорить себе"? (Сравните с отношениями
сходства у чисел.)
850. Мы делаем разные выводы из непроизвольных движений и из
произвольных: это характеризует волевые движения.
851. Но как я узнаю, что это движение является волевым? Я это не
узнаю, я это проявляю.
852. "Я тяну изо всех сил". Как я это знаю? Говорят ли мне об этом мои
мускульные ощущения? Слова являются сигналом; и у них есть функция.
Но разве я ничего не испытываю? Испытываю ли я что-нибудь? Что-
нибудь специфическое? Своеобразное ощущение усилия и невозможности
сделать большее, достижения предела? Конечно, но эти выражения говорят
не больше, чем слова "Я тяну изо всех сил".
853. Однако, важно, что существуют все указанные парафразы! Что
можно описывать заботу словами "Ewiges Düstere steigt herunter"
["Спускаются прихотливые облака"]. Пожалуй, я до сих пор не подчеркивал
значения таких парафраз.
Радость представлена внешностью лучащейся, излучающей радость.
Естественно, это не означает, что радость и свет напоминают друг друга; но
радость — не имеет значения, почему — ассоциируется со светом. Точнее,
эту ассоциацию ребенок усваивает, когда учится говорить, она не более
естественна, чем звук самого слова — достаточно того, что она
существует. ("Бетховен" и труды самого Бетховена.)
854. Печаль, как свинцовое небо?! А как это можно установить? Глядя
на печального человека, а потом — на солнце? Или об этом говорит
печальный человек? И справедливо ли это только для его печали, или для всех?
855. Но если теперь мне скажут, что печаль этого человека напоминает
серое облако, — должен ли я этому человеку верить? — Можно спросить,
его, похожи ли они чем-то, в каком-либо отношении. (Например, как
похожи два лица; или же неожиданная сильная боль и вспышка.) Можно дать
связи — внутренние связи между тем, что называют "интенсивностями"
различных впечатлений.
856. "о находится между b и с и лежит ближе к Ь" — это
характеристическое отношение между ощущениями одного вида. Иными словами, суще-
128

ствует, к примеру, языковая игра со следующим порядком: "Вызови
ощущение между этим и этим, ближе к первому, чем ко второму". И также:
"Назови два ощущения, так, чтобы это располагалось между ними".
857. И здесь важно, что, например, в отношении серого мы получим
ответ "черное и белое", фиолетового — "синее и красное", розового —
"красное и белое"; но в отношении оливкового — не "красное и зеленое".
858. Как мы осознаем, что выражение радости не является выражением
телесной боли? (Важный вопрос.)
859. Как мы узнаем, что выражение довольства не является ощущением?
860. Назвать фигуру так или иначе. Всегда ли ты называешь фигуру
тем или иным образом, когда рассматриваешь ее? Конечно: если меня
спросят, что нарисовано на картине, я всегда скажу: "Кролик"'; но это
присутствует в моем сознании не дольше, чем то, что передо мной действительно
находится стол. Ибо если я всегда называю картину картиной этого
объекта, то я всегда также называю объект некоторой вещью с определенным
употреблением.
861. Если кто-то впервые замечает, что фигура двусмысленна, он может
отреагировать, скажем, словами, восклицанием: "А, это кролик!" и т. д.; но
все же, если он продолжает видеть картину с одной точки зрения, он не
будет продолжать восклицать: "А, это... !"
862. Я хочу сказать, что естественным, примитивным выражением
ощущения новой точки зрения будет такое восклицание; им также может быть
просветление взора. (Что-то меня ударило!)
863. Когда я говорю, что непрерывно вижу эту фигуру красной, это
означает, что описание того, что она красная, — описание словами или с
помощью рисунка продолжает оставаться верным, без изменений; отсюда, —
в противоположность тому случаю, когда фигура меняется. Ибо
присутствует соблазн описать точку зрения словами "я вижу фигуру так", ни на что не
указывая. И когда мы описываем лицо с его взглядом, подобным стрелке,
мы хотим сказать, что видим его -*, а не <-.
864. Непрерывному видению как -* соответствует описание, которое
без вариаций является верным, а это означает лишь, что точка зрения не
изменилась.
865. Talk of hallucination! — Что может быть удивительней, чем
кажущаяся нам имеющей направление точка, глаз!
866. Когда я думаю о выражении "лица" этой фигуры, — что я делаю,
чтобы подумать о выражении -*, а не <-?
' Речь идет о фигуре, которая получила у английских психологов имя "утка-
кролик" (Прим. нем. изд.).
129

867. Когда я думаю о выражении "лица" этой фигуры, размышляю о
ней, что я делаю, чтобы размышлять о выражении «-, а не -*?
И этот символизм, думается мне, уже все в себе содержит.
868. Как будто кто-то видит картину один раз в одной группе картин, а
другой раз — в другой. Что означает здесь: "Как будто видит...?" Это
означает приблизительно следующее: тот процесс может представлять
процесс реальный, он имеет "множественность".
869. Это — в противоположность Келеру — именно то значение,
которое я вижу.
870. Можно сказать, что мы чувствуем готовность к определенной
группе мыслей. (Их зародыш.)
871. Как будто картинка не может успокоиться в одной позиции (или
другой). Как будто она может фактически флуктуировать, а затем прийти в
состояние покоя со своеобразным уклоном.
Один человек говорит: "Я вижу ее теперь (или чаще) так". Нам
действительно кажется, как будто линии собрались в эту, а не в другую фигуру,
или как будто их отлили в эту, а не иную форму.
И все же, нас занимает только следующее: описать действительное
выражение нашего опыта, который я всеми этими картинками только
перефразирую; сказать, что является существенным для этого выражения.
872. Могли бы мы видеть то так, то эдак, если бы мы от этого не
переходили к объяснениям и т. д.? Так, можно ли ее видеть по-разному, если не знать,
как выглядит голова животного, что такое глаз и т. д.? И под этим я, конечно,
понимаю не то, будет ли человек способен сделать это, удастся ли ему это, но,
скорее, являются ли эти понятия предварительным условием видения?
873. Я вижу изображение лошади. Я знаю не только то, что это лошадь,
но и то, что она скачет. Таким образом, я могу понять эту картину не только
пространственно, но и знать, что лошадь делает. Вообрази человека,
который видит изображение кавалерийской атаки, но не знает, что лошади не
стоят на месте!
Я, однако, не занимаюсь объяснением такого понимания, скажем,
утверждая, что разглядывающий картину делает легкие движения или
чувствует иннервации движения. Какие основания так предполагать, за
исключением того, что так должно быть?
874. Но положим нам говорят: "Мы видим нарисованных скачущих
лошадей". Тем самым, однако, я говорю не только: "Я знаю, что это
представляет скачущую лошадь". Я хочу сказать больше. Представь, что кто-то
реагирует на эту картину поднятием руки и возгласом: "Вперед, марш!" Не
означает ли это грубо, что он видит лошадей скачущими? Он может также
воскликнуть: "Они скачут!", — и это не будет наблюдением того, что они скачут,
и даже не выражением того, что они кажутся скачущими. Так же, как говорят:
130

"Посмотри, как скачут!" — не для того, чтобы проинформировать другого;
скорее, это реакция, с помощью которой люди контактируют друг с другом.
875. Понимание подобно знанию того, что делать дальше, а отсюда —
оно является способностью; но "я понимаю", как и "я могу продолжить",
является высказыванием, сигналом.
876. Я могу воспринимать мир субстантивно либо адъективно. Знаю ли
я, чувствуют ли многие или те, с которыми я говорю, так же? Важно ли это
для знания того, что они имеют в виду?
877. Мне не пришло в голову, что в обеих фигурах возникает один и тот
же контур, так как в одной фигуре я принял его за -*, а в другой — за <-.
Только в ходе размышлений я осознал, что контур был одним и тем же. —
Доказывает ли это, что я всякий раз видел его иначе? — Важно, что обе
точки зрения друг с другом несовместимы.
878. Является ли выражение лица чем-то визуальным? Я могу
представить картину, на которой выражение будет двусмысленным. И которое, по
этой причине, я не смогу распознать в другом окружении. В этом случае я
говорю что-нибудь вроде: "А, линии те же; только они по-разному выглядят".
И конечно, я действительно вижу, что картина *- и картина -*
одинаковы! Я не сознаю этого только, к примеру, делая измерения!
879. Ты говоришь, что я вижу два различных визуальных объекта,
которые просто в чем-то схожи. Говоря это, ты просто делаешь ударение на
одни аналогии за счет других. Но теперь следует грамматически обосновать
этот акцент.
880. Как это может быть, чтобы глаз, эта точка, смотрел в каком-нибудь
направлении? "Смотри*. Он смотрит1." (И тут человека сам "смотрит".) Но
мы не говорим так и не делаем этого непрерывно, размышляя над картиной.
И что это за "взгляни, он смотрит!" — это выражение ощущения?
881. У меня никогда не возникала мысль положить оба рисунка один на
другой так или же сравнить их так. Ибо они подсказывают другой метод
сравнения.
Картина «- не имеет ни малейшего сходства с картиной ->, скажем мы,
хотя они конгруэнтны.
882. "Теперь я могу продолжать!" — Я вижу, что это — передняя часть
головы, а это — клюв. Эта линия — бровь, а эта точка — похожа на глаз.
Но как зрительное впечатление от линии может походить на бровь? И что
позволяет мне говорить, что такой характер имеет само зрительное
впечатление? — Ну, тот факт, что это не мысль, не интерпретация, что оно имеет
длительность, как и зрительное впечатление.
883. У людей есть намерения. Постарайся описать этот факт! На что
будет похоже такое описание? Для кого оно будет описанием? Спроси себя,
какой цели оно будет служить?
131

884. Можно говорить с собой в воображении с большой "четкостью"; в
то же самое время можно передавать информацию, содержащуюся в речи,
хмыкая (с закрытым ртом). Этому помогают движения гортани. Но
замечательно то, что в последнем случае мы слышим речь в воображении, а не
просто чувствуем, так сказать, ее скелет в гортани.
885. В "воображении" существенно то, что в его выражении мы
используем понятия сенсорной перцепции. (Предложение "Я слышу и не
слышу..." может быть использовано как выражение аудиовоображения.
Использование формы противоречия.) Главным признаком, отличающим
представление от чувственных впечатлений и от галлюцинаций, является то,
что представляющий ведет себя по отношению к представлению не как
наблюдатель и что, таким образом, представление является волевым.
886. Вообрази разговор, одним из участников которого являешься ты, и
вообрази его таким образом, чтобы ты действительно говорил в
воображении. То, что ты говоришь, ты затем, возможно, ощутишь своим телом
(гортанью, грудью). Это, однако, только описывает, но не определяет активность
воображаемой речи.
887. Чувство неловкости. Как оно проявляется? Длительность такого
"чувства". Как его можно прервать? Возможно ли, к примеру, иметь его, а в
следующую секунду не иметь. Не отличает ли его характерный ход (начало
и конец), ход, которым он разнится от чувственного восприятия?
888. Язык музыки. Не забудь, что, хотя стихотворение заключено в
рамки языка сообщения, оно не употребляется в языковой игре, связанной с
сообщением.
Можно ли вообразить человека, который никогда не слышал музыки и
который приходит к нам и, слыша, что кто-то играет задумчивую пьесу
Шопена, уверенный в том, что это язык, думает, что люди скрывают от него
тайный смысл языка?
В языковой игре есть сильная примесь музыкальности. (Вздох,
модуляции тона при вопросе, при заявлении, при просьбе; бесчисленные жесты в
вокальных каденциях.)
889. "Не ищи скрытого за феноменами; сами феномены являются
теорией" (Гёте).
890. Я пристально изучаю его лицо. Почему? 0 чем оно говорит мне?
Например, грустное оно или довольное. Но почему меня это занимает? Если
я узнаю его настроение, это будет подобно знанию физических условий
(например, температуры тела); из этого я могу многое заключить. И потому
я не наблюдаю в подобном же случае за своим лицом. Если бы я наблюдал
за собой, мое лицо больше не было бы надежным указателем; и если бы
даже оно было указателем для других, я все же не смог бы по нему ничего
заключить.
132

891. Стыд от мысли. Стыдимся ли мы, когда мысленно произносим
определенное предложение?
Дело в том, что у языка сложные корни; у него не один корень, но корни.
892. "В этот момент у меня возникла мысль". — Как возникла? — "У
меня возникла картинка". — Так что, картинка была мыслью? Нет; Ибо если
я просто передам картинку другому, он не ухватит мою мысль.
893. Картинка была ключом. Или казалась ключом.
894. Как зрительные впечатления отличаются от слуховых? — Можно
ли сказать, что их нельзя высказать; что тот, кто видит и слышит, знает, что
они совершенно различны? Можно и сказать, что для кого-то одно
определенное зрительное впечатление не отличается от другого определенного
слухового впечатления? Так что он может получить это впечатление как
зрительным, так и слуховым образом? Покажет ли такой человек на картину,
а затем ударит по клавише и скажет, что эти ощущения идентичны? И
поверим ли мы ему? А почему нет? Поверим ли мы, если он скажет, что душевный
отклик был в обоих случаях одним и тем же? И если поверим, то как сможем
использовать этот факт?
895. Генеалогическое древо психологических феноменов; я стремлюсь
не к точности, а к целостному взгляду.
896. Связку "чувственных впечатлений" спаивает общее
взаимоотношение. То, что является "красным", одновременно и "сладкое" и "твердое", и
"холодное", и "звучит", если к нему прикоснуться. В оригинальной языковой игре
с этими словами это не то, что "кажется красным" а то, что является
красным (твердым и т. д.). Для наших игр существенны наши соглашения. Но
иначе обстоит дело с "приятным", "неприятным", "красивым", "уродливым".
Боль в некоторых отношениях аналогична другим данным органов чувств,
а в других отличается от них. Существуют выражения лиц, восклицания и
болевые жесты (и жесты радости), слова отрицания, принятие, которое
характерно для боли, но не для ощущения красного. В этом отношении боли
аналогична горечь.
Можно вообразить давление безо всяких органов чувств. Кто-то может
слышать и, таким образом, хорошо изучить все языковые игры, связанные со
слуховыми ощущениями, не имея ушей и не зная "чем" он слышит. Ибо
довольно редко случается, что слышат ушами. Вполне возможно, что кто-нибудь
слышит так же хорошо, как и мы, и только позже выясняется, что он глухой.
Содержание опыта. Можно сказать: "Я вижу красное так", "Я слышу ноту
так", "Я чувствую удовольствие так", "Я воспринимаю печаль так" и даже
"Вот что чувствует человек, когда он грустит, вот это, когда он рад". Можно
приписать людям мир, аналогичный физическому, состоящий из таких "это" и
"так". Но это имеет смысл лишь постольку, поскольку есть картина того,
что испытываете*, на которую можно указать, делая эти заявления.
133

897. Если бы только один человек однажды сделал движение, возник
бы вопрос, является оно волевым или непроизвольным?
898. "Когда я прилагаю усилия, я, конечно, делаю что-то, а не просто
испытываю ощущения". И это так: ибо человек говорит другому сделать
усилие или выражает намерение сделать усилие. И когда он говорит, что
больше не может, то это не значит, что он не может более переносить
чувство, например, боли в суставах. — С другой стороны, люди страдают от
усилий, как от боли. Если человек скажет, что он совершенно вымотался, но
будет передвигаться так же быстро, как и всегда, то такому человеку не
поверят и его не поймут.
899. Точка зрения находится под волевым контролем. Если что-то
кажется мне синим, то я не могу увидеть его красным и не могу сказать:
"Увидь это красным"; в то время как имеет смысл сказать: "Посмотри на это,
как на...". И то, что точка зрения является чем-то волевым, так же
существенно для нее, как существенно для воображения, что оно не является
волевым. Я имею в виду, что волевой характер представляется мне (а почему?)
не просто дополнением; как будто я говорю: "Это движение, как показывает
опыт, можно осуществить и таким образом". Существенно, что мы можем
сказать: "Теперь увидь это как..." и "Вызови образ...". Ибо это связано с
тем, что точка зрения "не учит нас чему-то о мире". Можно обучить словам
"красное" и "синее", говоря, что это красное, а это — синее; но нельзя
научить словам "фигура" и "фон", показывая двусмысленную картинку.
900. Мы не знакомимся сначала с образами, а затем учимся подчинять
их своей воле. И конечно, неправильно думать, что мы, так сказать,
направляем их своей волей. Как будто воля ими управляет, как приказы управляют
людьми. Как будто воля является влиянием, силой или же первичным
действием, которое затем воплощается во внешние наблюдаемые действия.
901. Правильно ли говорить, что действие волевым делает физическое
явление, в которое действие погружено? (Психологическое окружение.)
Являются ли мои движения при ходьбе "волевыми" в непотенциальном
смысле?
902. Ребенок в ярости топает ножкой. Волевое ли это движение? И
знаю ли я что-нибудь о его ощущениях движения, когда он это делает?
Гневное топанье является волевым. Когда человек приходит после того, как его
позовут, он действует волевым образом. Непроизвольная ходьба, еда, речь,
пение, приготовление к ходьбе, еде, речи, пению в аномальных условиях. То
есть, когда человек бессознателен: как будто в остальном ведет себя как бы
под наркозом; или как будто движения идут сами собой и ты не знаешь о
них ничего, когда закрываешь глаза; или когда не можешь скорректировать
движения, как бы ни старался.
134

903. Ничто не кажется мне столь правдоподобным, как предположение,
что с мышлением в мозге не ассоциируется никакой процесс. Так что,
представляется невозможным считывать процесс мышления с мозговых
процессов. Я имею в виду то, что, когда я говорю или пишу, из мозга исходит, как
предполагают, система импульсов, скоррелированная с моими
проговариваемыми или написанными мыслями. Но почему система должна
продолжаться далее в направлении центра? Почему бы этому порядку не
развиваться, так сказать, из хаоса? Это будет похоже на следующее: некоторые
виды растений произрастают из семян, так что семя всегда продуцирует
растение того вида, из которого оно появилось; так что невозможно
вывести свойства или структуру растения из свойства семени, которое из него
выходит, поскольку ничего из содержащегося в семени не соответствует
растению, которое из него вырастает — это можно сделать, только исследуя
историю семени. Так что организм может появиться из чего-то вполне
аморфного, так сказать, без причины; и не видно, почему этому не быть
справедливым также и для наших мыслей, а отсюда — для нашего письма и речи.
904. Вполне возможно, что некоторые психологические явления нельзя
исследовать физиологически, поскольку ничто физиологическое им не
соответствует.
905. Я видел этого человека много лет назад: теперь я снова встречаю
его, вспоминаю его имя. И почему в моей нервной системе должна
существовать причина моего воспоминания? Почему там что-то должно храниться, — β
любой форме? Почему должен откладываться какой-нибудь след? Почему не
может существовать психологическое регулярное, которому ничто
физиологическое не соответствует? Если это мешает нашей концепции
причинности, то самое время ей помешать.
906. Предрассудок психологическо-физического параллелизма
является следствием примитивного понимания грамматики. Ибо, когда мы
допускаем причинную связь психологических феноменов, которые не
опосредуются физиологически, мы допускаем существование рядом с телом души,
которая имеет призрачную ментальную природу.
907. Должен ли глагол "верить" иметь прошедшее время? Если бы мы
вместо того, чтобы говорить: "Я верю, что он придет", — всегда говорили:
"Он может прийти", — но, все-таки говорили: "Я верил", —- тогда глагол
"верить" не имел бы настоящего времени. Характерно для способа,
которым мы рассматриваем язык, то, что мы верим, будто в последней инстанции
должна существовать равномерность, симметрия: вместо того, чтобы, в
противоположность этому, считать, что они не обязаны существовать.
908. Вообразим следующее явление. Если я хочу, чтобы кто-нибудь
сделал заметки текста, который я ему передаю, чтобы иметь возможность
позднее повторить его мне, я должен дать ему бумагу и карандаш, чтобы он
135

во время моей речи мог делать на бумаге пометки; если ему позднее
придется воспроизвести текст. Но я полагаю, что занесенное им на бумагу не
является письмом; оно не связано определенными правилами со словами
текста; и все же, без этих пометок, он не в состоянии воспроизвести текста;
и если что-то в пометах изменить, если часть их уничтожить, он начинает в
своем '"чтении" запинаться или пересказывает текст неуверенно, или не
может подыскать слова. — Это можно вообразить! — То, что я называю
краткими записями, не является передачей текста, переводом в, так сказать,
иной символизм. Текст не будет откладываться, накапливаться в записях.
Так почему он должен накапливаться в нашей нервной системе?
909. Почему начальное и конечное состояние системы не могут быть
связаны естественным законом, который не охватывает промежуточных
состояний? (Только не думай о воздействии!)
910. То, что называется изменением понятий, конечно, не является
просто изменением в том, что мы говорим, но также и в том, что мы делаем.
911. Мы видим терминологию, но не замечаем техники ее применения.
912. Мы говорим, что нам кажется, будто человек испытывает страшную
боль, даже когда у нас нет ни малейшего подозрения в том, что внешность
обманчива. Но почему бы не сказать: "Я кажусь испытывающим страшную
боль", — ибо и это по крайней мере имеет смысл? Я могу сказать это в
добавление; равно, как и "Кажется, что у меня есть намерение..." и т. д.
Каждый скажет: "Естественно, что я так не говорю, поскольку я знаю,
испытываю ли я боль". Обычно меня не интересует, кажусь ли я испытывающим
боль; ибо выводы, которые я делаю из такого впечатления в отношении
других людей, — это выводы, которые я не делаю, когда дело касается
меня. Я не говорю: "Я издаю страшные стоны; я должен видеть доктора", — но
я вполне могу сказать: "Он страшно стонет, он должен...".
913. Если не имеет смысла говорить, что я знаю, испытываю ли боль, —
и также, что я чувствую свою боль, то тогда также не имеет смысла
говорить: "Меня не заботят мои собственные стоны, поскольку я знаю, что
испытываю боль" — или "потому, что я чувствую свою боль".
Однако, верно, что меня не заботят мои стоны.
914. Я вывожу на основании наблюдения за его поведением, что ему
нужно обратиться к врачу; но я не делаю таких выводов относительно себя,
исходя из наблюдений над своим поведением. Или, скорее, я иногда это
делаю, но не в аналогичных случаях.
915. Здесь поможет воспоминание о том, что это примитивная реакция —
позаботиться, полечить то место, которое болит, когда кто-то испытывает
боль, а не только тогда, когда сам ее испытываешь, — отсюда, такая реакция
является примитивной реакцией на болевое поведение другого, реакцией
принятия участия, равно как и неприятие собственной боли.
136

916. Что, однако должно здесь сказать слово "примитивная'?
Предположительно, что способ поведения является предлингвистическим;
языковая игра основана на нем: он является прототипом модуса мышления, а не
результатом мысли.
917. Мы "поставили бы телегу впереди лошади", если бы дали
следующее объяснение: мы заботимся о другом человеке, поскольку, движимые
аналогией со своими чувствами, верим, что и он испытывает болезненные
ощущения. — Вместо этого следует сказать: "Уясни из этой отдельной
главы нашего поведения — из этой языковой игры — в чем заключаются
функции 'аналогии' и 'веры' в нее".
918. "Как это получается, что, когда я вижу прямо стоящее передо мной
дерево, я могу наклонить голову, и, несмотря на то, что образ дерева на
сетчатке будет наклонным, увидеть дерево прямым?" Но как получается, что я
говорю о стоящем прямо дереве даже в этих обстоятельствах? — "Я сознаю,
что наклонил голову, так что я ввожу требуемую коррекцию к тому, как я
рассматриваю свое визуальное впечатление". — Но разве это не означает —
путать то, что является вторичным, с тем, что первично? Представь, что мы
ничего не знаем о том, как устроен глаз — появится ли эта проблема? В
действительности мы здесь не вводим коррекции — объяснение является
необоснованным.
Но теперь, когда структура глаза известна, как получается, что мы
действуем и реагируем таким образом? Но должно ли необходимо
существовать физиологическое объяснение? Почему бы не отказаться от
объяснений? — Но вы никогда не станете говорить подобным образом, если речь
зайдет о наблюдении над поведением машины! — Кто сказал, что живое
существо, живое тело является в этом смысле машиной?
919. Можно заметить изменение в лице и описать его, говоря, что лицо
приняло более твердое выражение, — и все же не быть в состоянии
описать изменения в пространственных терминах. Это чрезвычайно важно. —
Возможно, что нам теперь,скажут, мы таким образом описываем не
изменения в лице, а только его воздействие на нас; но почему тогда то же не
относится к описанию, которое использует понятия формы и цвета?
920. Можно также сказать, что его лицо стало таким-то, или, что его
лицо изменилось таким-то образом, — имитируя его. Но опять же, иначе
описать его нельзя. (Существует гораздо больше языковых игр, чем снится
Карнапу и другим.)
921. Сознание того, что... может помешать моей работе; знание — нет.
922. Как я узнаю, что собака слышит что-то сознательно, имеет
непрерывные зрительные впечатления, чувствует радость, страх, боль?
Что я знаю о "содержании переживаний" собаки?
137

923. Действительно ли цвета являются собратьями? Различаются ли
они только цветом, или также различаются по типу? Являются ли зрение,
слух, вкус в действительности собратьями?
Пытаясь обосновать понятие, ищи не только сходства, но и связи. Отец
передает сыну свое имя, даже если последний на него совершенно не похож.
924. Сравни ужасный страх и неожиданную резкую боль. Вызывает
ужас ощущение боли; но так ли обстоит дело с ощущением страха? Если
кто-то растягивается в моем присутствии, является ли это просто причиной
чрезвычайно неприятного моего ощущения? И как ответить на этот вопрос?
Жалуется ли человек, рассказывающий о страшном событии, на ощущения,
перехватывание дыхания и т. д.? Если человек хочет помочь другому
избавиться от страха, лечит ли он тело? Не успокаивает ли он его, скорее, в
отношении события?
925. Если кто-то в своем кабинете имитирует для себя горе, он, конечно,
будет осознавать напряженность своего лица. Но вспомните
действительное горе или следите за грустным действием в фильме, и спросите себя,
сознаете ли вы свое лицо.
926. Одной связью настроений и данных органов чувств является то
обстоятельство, что мы используем понятие настроения, описывая ощущения
и образы. О музыкальной теме, о ландшафте мы говорим, что они являются
грустными, радостными и т. д. Но естественно, куда более важно, что мы
используем понятия настроения для описания человеческих лиц, действий,
поведения.
927. Сознание в лице другого. Взглянуть в лицо другого человека и
заметить на нем проблеск сознания, а также особую тень сознания. Ты
заметишь в нем радость, равнодушие, интерес, возбуждение, тупость и т. д. Свет
в лице другого.
Смотришь ли ты в себя, чтобы распознать ярость на его лице? Она там
столь же отчетлива, как и в твоей груди.
(И что мы хотим тут сказать? То, что чье-то лицо заставляет, побуждает
меня подражать ему, так что я ощущаю малейшие движения и мускульные
ощущения на своем лице и имею в виду их сумму? Чепуха! Чепуха потому,
что ты предполагаешь вместо того, чтобы описывать. Если здесь твоя голова
забита объяснениями, ты будешь игнорировать наиболее важные факты.)
928. Знание, мнение не имеют лицевого выражения. Все равно
присутствует тон, жесты уверенности, но только когда что-то в этом тоне, с этим
жестом говорится.
929. "Сознание так же проявляется в его лице и поведении, как и в моем".
930. Что это означает, ошибаться относительно того, есть ли у него
душа, сознание? А что будет означать высказывание относительно того, что у
меня их нет? Что значат слова: "У меня нет сознания"? — Но разве я не
138

знаю, что у меня оно есть? — Даже если я это знаю, какой цели служит
высказывание, согласно которому это так?
И как замечательно, что мы можем научиться быть понятными другим в
таких вещах!
931. Человек может делать вид, что он без сознания, но делать вид, что
он в сознании...?
932. На что похожи слова человека, который с полной серьезностью
говорит, что он (действительно) не знает, спит он, или бодрствует? —
Возможна ли следующая ситуация: кто-то говорит, что думает, будто он
спит; он действительно вскоре просыпается, вспоминает, что он говорил во
сне, и восклицает: "Так я был прав!" — Описание может означать только
следующее: кому-то приснилось, что он говорил, будто спит.
Представь, что человек, находящийся в бессознательном состоянии,
скажем, под наркозом, говорит, что он в сознании, — скажем ли мы, что ему
лучше знать?
И если человек заговорит во сне и скажет, что спит, — скажем ли мы,
что он совершенно прав?
Лгут ли мне, когда говорят, что находятся в сознании? (И говорят ли
правду, когда утверждают, что находятся в бессознательном состоянии? И
представь, что попугай говорит, будто не понимает ни слова, а граммофон
утверждает, что они лишь машина?)
933. Представь, что частью сна являются слова: "Мне все только
кажется", — истина ли это? Положим, что я записываю такую фантазию или
рассказ, воображаемый диалог, и в нем я говорю: "Я фантазирую", — но когда
я его записываю, — как выясняется, что эти слова принадлежат фантазии, и
что я не пробудился от фантазии?
Может быть, в действительности спящий, пробудившись ото сна, сказал:
"Я сплю"? Вполне возможна такая языковая игра.
Это связано с проблемой "смысла". Ибо я могу написать в диалоге
пьесы, что здоров, и не иметь этого в виду, хотя это верно. Слова принадлежат
своим языковым играм.
934. "Истина и ложь" во сне. Мне снится, что идет дождь, и я говорю,
что идет дождь; с другой стороны, мне снится, что я говорю, будто сплю.
935. Есть ли у глагола "спать" настоящее время? Как человек учится им
пользоваться?
936. Одна языковая игра, аналогичная фрагменту другой. Пространство,
проектируемое на ограниченную область другого пространства.
937. Положим, что я переживаю что-то подобное пробуждению, нахожу
себя в другом окружении, с людьми, которые уверяют меня в том, что я
сплю. Положим далее, что я настаиваю на том, что не сплю, а каким-то
образом существую вне тела. Какую функцию несет такое утверждение?
139

938. "Я обладаю сознанием", — относительно этого утверждения
невозможно сомнение. Это же то же самое, что: "'Я обладаю сознанием' не
является предложением".
Можно также сказать: "Что плохого в том, что некто утверждает, будто
слова 'Я обладаю сознанием' являются недопускающим сомнений
предложением?". Положим, что кто-то мне так говорит, — почему бы мне не
привыкнуть отвечать на эти слова молчанием, вместо того, чтобы начинать
спорить? Почему бы мне не относиться к его словам, как к свисту или хмыканью?
939. "Нет ничего надежней того, что я обладаю сознанием". Почему бы
на этом не успокоиться? Как будто есть огромная сила с неподвижной
точкой приложения, которая, таким образом, не совершает работы.
940. Играющий в кости выкидывает сначала 5, а затем 4 и говорит:
"Если бы я только сначала выбросил 4, а затем — 5, я бы выиграл!" Условие
является не физическим, но математическим, ибо можно ответить: "Если бы
сначала выпало 4, как можно было сказать, что выпадет дальше!"
941. Если ты говоришь, что использование условного оборота покоится
на вере в естественный закон, то тебе ответят: "Оно не покоится на этой
вере; оно и вера находятся на одном уровне".
942. Судьба есть противоположное естественному закону. Мы хотим
обосновать естественный закон и использовать его; но не так относимся к
судьбе.
943. Понятие фрагмента. Нелегко описать использование этого слова
даже грубо.
944. Когда мы хотим описать использование слова, — не похоже ли это
на желание нарисовать портрет? Я ясно вижу лицо; его выражение мне
хорошо известно; и если бы мне пришлось его рисовать, я бы не знал, с чего
начать. И если я действительно рисую, этого совершенно недостаточно. —
Если бы передо мной было описание, я бы узнал его, возможно, даже указал
бы на ошибки. Но то, что я могу это сделать, еще не означает, что я сам могу
дать такое описание.
945. Два объекта "встречаются вместе". Учитель учит ребенка
"расставлять" вещи, сопровождая эту деятельность словами: "Это встречается
вместе". Ребенок также учит это выражение. Он может даже расставлять
объекты с помощью этого выражения и определенных жестов. Но слова могут
также быть простым аккомпанементом действий. Языковая игра.
Представь такую игру, в которую играют без слов, но с
соответствующим словам музыкальным аккомпанементом.
946. "Положи это сюда" с указанием на место пальцем — является
абсолютной спецификацией места. И если кто-то говорит, что пространство
абсолютно, он может в качестве аргумента сказать следующее: "Существует,
в конце концов, место вообще: здесь".
140

947. "Ощущение сходства". Подумай о языковой игре "распознавания
сходства", или "приписывания сходства", или "расстановки предметов, в
соответствии с их сходством". Где здесь специальное ощущение?
Специфическое содержание опыта, которое мы ищем?
948. Длительность ощущения. Сравни длительность ощущения звука с
длительностью тактильного ощущения, которое говорит тебе, что в руке у
тебя находится мяч; и с "чувством", которое говорит тебе, что у тебя согнуты
колени. И здесь опять у нас есть основание говорить, что ощущение
положения не имеет содержания.
949. Философские исследования: концептуальные исследования.
Существенно для метафизики то, что в ней не прояснено различие между
фактическими и концептуальными исследованиями. Метафизический вопрос
внешне выглядит фактическим, хотя проблема является концептуальной.
950. Чем же заняты концептуальные исследования? Относятся ли они к
естественной истории наших понятий? —- Мы говорим, что естественная
история описывает растения и животных. Но разве не случается, что
растения уже описаны во всех деталях, и затем кто-то впервые распознает
аналогии в их структурах, аналогии, которые ранее никто не видел? И таким
образом устанавливается новый порядок в описаниях. Человек говорит, чтобы,
скажем "сравнивали не эту часть с этой, а с другой". (Нечто подобное хотел
сделать Гёте). И, поступая таким образом, он не обязательно думает о новой
деривации; несмотря на это, новый порядок может привести к новому
направлению исследований. Он говорит: "Посмотри на это, как на это" — и
это может иметь разнообразные преимущества и последствия.
951. Почему мы считаем? Это практично? Мы пользуемся нашими
понятиями, например, психологическими потому что они доказали свое
превосходство? И все же, у нас есть некоторые понятия такого сорта; они были
введены на этом основании.
952. Не следует думать, что упрощением будет вводить в рассмотрение
видение одним глазом, вместо видения двумя; если, конечно, мы уверены в том,
что мы не чувствуем глазами. Не так легко провести идею визуального
объекта, видимого бинокулярно. Ибо, что есть бинокулярный "зрительный образ"?
"Портрет того, что мы реально видим", "собственно визуального образа".
953. Мне приходит в голову, что если бы у меня в распоряжении были
подходящие цвета и объекты, я смог бы точно воспроизвести то, что вижу.
И это до некоторой степени верно. И этот отчет о том, что я вижу перед собой,
и описание того, что я вижу, имеют одинаковую форму. — Но они совсем не
учитывают, к примеру, колебание взгляда. Не только это, конечно, но также, к
примеру, чтение шрифта в визуальном поле и любой аспект увиденного.
954. Если мы смотрим на доску или на плоскую стену, на которых
нарисована фигура, то рисунок этой фигуры может считаться точным описанием.
141

Если фигурой, скажем, является-^, то что может быть лучше ее точной
копии? И все же, кроме того, существует совершенно иное описание, которое
не связано с копированием. И сходно, когда фигурой является лицо.
955. То, что в одном смысле является незначительной неточностью
описания, в другом смысле является значительной.
956. Актив и пассив. Можно ли приказать кому-нибудь сделать..., или
нет? Возможно, это различие кажется (но не является) далеко идущим. Оно
напоминает следующее. Может ли некто (логическая возможность) решить
сделать..., или нет?" — А это означает, как это окружено мыслями,
чувствами и т. д.?
957. На что будет походить общество поголовно глухих людей? Или
общество "умственно неполноценных"? Важный вопрос. Каким было бы
общество, в котором никогда не играют в большинство наших языковых игр?
958. Сознание того, что цвета на картине идентичны, или сознание того,
что этот цвет темнее другого.
Когда я слушаю эту музыкальную пьесу, осознаю ли я все время, что она
написана...?
Когда мы сознаем факт?
959. Любовь не является чувством. Любовь подвергается испытанию, а
боль — нет.
960. Я вижу нечто в других связях. (Не связано ли это больше с
воображением, чем со зрением?)
961. Как будто привлекли понятие к тому, что видим, и теперь видим
понятие вместе с вещью. Само по себе понятие едва видимо, но все же оно
покрывает объекты упорядочивающей пеленой.
962. "Что ты видишь?" (Языковая игра) — "Что ты действительно
видишь?"
963. Давайте представим себе зрение, как нечто загадочное! — И не
будем вводить физиологических объяснений. —
964. Вопрос, что мы видим, пробуждает к ответу множество видов
объяснение. — Если теперь нам говорят, что, в конце концов, мы обнаруживаем
точку зрения, организацию, так же, как мы видим формы и цвета, то что это
может означать? Что мы включаем все это в "зрение"? Или, что здесь имеет
огромное сходство? — И что мне на это сказать? Я могу указать на сходства
и различия.
965. Можно ли не принять за сумасшедшего человека, который, узнав в
рисунке портрет N.N., восклицает: "Это господин N.N.!" — "Он безумен", —
скажут нам, — "Он видит клочок бумаги с черными линиями на нем и
принимает его за человека!"
966. "Видение фигуры как..."; в нем есть что-то оккультное, что-то
неуловимое. Так и тянет сказать: "Что-то изменилось, и ничего не измени-
142

лось". — Но не старайся это объяснить. Лучше посмотри и на остальное
зрение, как на нечто оккультное.
967. Выражением этого опыта было и остается "Я вижу это как гору", "Я
вижу это как клин", "Я вижу это с таким основанием и с такой вершиной, но
перевернутым", и т. д. И слова "гора", "клин", "основание", "перевернутый"
являются в конце концов лишь знаками или шумами — с употреблением.
968. Подумай об изображении лица одновременно анфас и в профиль,
как на некоторых современных картинах. 06 изображении, которое
включает движение, изменение, блуждание взгляда. Разве такое изображение не
является действительным изображением того, что мы видим?
969. "Я тебя прощаю". Можно ли сказать: "Я занят тем, что тебя
прощаю"? Нет. Но это не означает, что не существует процесса, который мы
можем, но не хотим называть "забыванием"; я имею в виду внутреннюю
борьбу, которая может привести к прощению.
970. Я бы сказал, что существуют аспекты, которые β основном
определяются мыслями и ассоциациями, и другие, которые являются "чисто
оптическими", появляются и изменяются автоматически, почти как послеобразы.
971. Рис. I. fVJ Рис.2. ^^^V
То, что Келер* не обсуждает, это тот факт, что мы можем смотреть на
рис. 2 то так, то эдак, что точка зрения в определенной мере подвержена
волевому действию.
972. Я могу прислушиваться к своей боли, но не могу таким же образом
прислушиваться к ходу моих мыслей, к моей вере или знанию.
973. Наблюдение длительности может быть непрерывным или
прерывистым.
Как мы наблюдаем наше знание, наши мнения и, с другой стороны, по-
слеобраз и боль? Существует ли такая вещь, как непрерываемое
наблюдение своей способности умножать...?
974. (По поводу 971) Можно использовать тот факт, что точка зрения
связана с движениями глаза, — чтобы это объяснить.
975. Аналогия с контрастом "значения" и "предельного значения"
функции. (Важно).
976. То, что точка зрения подвержена воздействию воли, есть то, что
затрагивает ее сущность. Но что было бы, если бы мы могли произвольно
видеть вещи то красными, то зелеными? Как в этом случае мы учились бы
' Gestalt Psychology, New York, 1929, p. 198 (Прим. нем. изд.)
143

употреблению слов "красный" и "зеленый"? Во-первых, в этом случае не
было бы такой вещи, как "красный объект", но был бы объект, который по
большей части можно было видеть красным.
977. Не говорит ли Келер, грубо: "Нельзя принимать нечто за то или
иное, если мы не можем видеть это то так, то эдак?" Разве ребенок
начинает так видеть, прежде, чем он учится принимать нечто за то или иное? Разве
он раньше учится отвечать на вопрос: "Как ты это видишь?", — и только
потом: "Что это?"
978. Правильно, что мы сначала должны визуально распознавать стул,
как целое, чтобы потом иметь возможность распознать его как вещь? —
Схватываю ли я стул визуально как вещь, и какие мои реакции об этом
свидетельствуют? Какие реакции человека показывают, что он видит вещь, а
какие, — что он видит нечто как целое, вещеподобное?
979. Можно представить дело так: мы проверяем, как ребенок копирует
плоские фигуры, когда его еще не учили способам копирования, и когда он
даже не видел трехмерных объектов.
980. Я учусь описывать то, что вижу; и здесь я учусь всем видам
языковых игр.
981. Не: "Как мне описать то, что я вижу?" — но: "Что мы называем
'описанием увиденного'?"
И ответом на этот вопрос будет: "Множество самых разных вещей".
982. Келер говорит, что очень немногие люди сами увидят цифру 4 в
рисунке [()) и это, конечно, верно. Если человек разительно
т-
отличается от нормы своими описаниями плоских фигур и тем, как он их
копирует, то каким будет различие между ним и другими людьми, при
условии, что он, описывая и копируя, использует другие "элементы"? То есть, как
он будет отличаться от других в иных вещах?
983. Человек может быть весьма одаренным в рисовании, то есть
талантливо копировать объекты, скажем, комнату, и все же, он может
совершать противные "смыслу" небольшие ошибки; так что можно сказать, что он
не ухватывает предмет, как предмет. Он никогда не сделает, скажем,
ошибки, подобной ошибке художника Клекселя, который рисует оба глаза в
профиль. Его знание никогда не подведет его.
984. Некорректным понятием является понятие "описания, полного
описания того, что человек видит".
' Gestalt Psychology, p. 200f.
144

985. Всегда сам исключай личный объект, предполагая, что он
продолжает изменяться: однако, ты не замечаешь этого, поскольку твоя память
продолжает тебя обманывать.
986. "Всякий, кто что-нибудь видит, видит нечто частное", — но это ни
о чем нам не говорит.
Как будто нам говорят: "Даже если никакое представление не похоже
на объект, оно, все же, похоже на самое себя".
987. Вполне возможно, что человек, которого спрашивают, что он видит,
может вполне верно скопировать фигуру, но если его спросят, видит ли он
4, он может ответить отрицательно, хотя, делая копию, он нарисовал 4.
988. Что я говорю человеку, которому я сообщил, что я сейчас увидел
орнамент так? (Странный вопрос.) — Это означает, в какой языковой игре
употребляется это предложение? — "Что мы делаем с этим предложением?"
989. Положим, что некоторые точки зрения можно объяснить
движением глаз. В этом случае хочется сказать, что эти точки зрения являются чисто
оптическими; так что они имеют описание, которое не будет использовать
аналогий из других областей. Тогда станет возможным заменить указание
увидеть нечто как,.., указанием перевести взгляд таким-то образом, или
подобным ему.
990. Но разве верно, что опыт, который заметно связан с движениями
глаз, опыт, который можно вызвать такими движениями, может быть описан
последовательностью оптических образов?
(Не вернее, чем то, будто слышащий воображаемую ноту, воображает
последовательность звуковых возмущений.)
991. Держите рисунок лица перевернутым, и вы не сможете сказать,
каково выражение лица. Возможно, что вы скажете, что лицо улыбается, но вы
не сможете сказать, какого сорта эта улыбка. Вы не сможете имитировать
улыбку или более точно описать ее характер.
И все же, перевернутая картинка может весьма точно представлять
объект.
992. Следует помнить, что "так-видение" может приводить к эффекту,
подобному эффекту от изменения того, что человек видит, например, от
постановки в скобки, подчеркивания, проведения той или иной связи; и что
и в этом случае существует сходство между так-видением и воображением.
В конце концов, никто не станет отрицать, что подчеркивание или
введение скобок может способствовать распознаванию сходства.
993. Ясно, что только человек, увидевший на двусмысленной картинке
кролика, сможет имитировать выражение лица кролика. Так что, поскольку
он видит рисунок так, это позволит ему судить об особом виде сходства.
994. Также можно верно оценить некоторые моменты только при
условии, что картину видят так.
145

995. Помни, что можно сказать человеку, что он должен услышать
мелодию так, а затем соответственно исполнить ее на музыкальном инструменте.
996. Разве нет людей, которые не могут считать в уме и не в состоянии с
легкостью овладеть чтением про себя, и которые в других отношениях
являются интеллигентными и ни в коем случае не "дефективными"?
997. Нет сомнений в том, что мы часто вызываем точку зрения
движениями глаз, переводя взгляд.
998. Но как странно — хочется сказать, — что если можно обнаружить
вид состава, как только можно также и увидеть его? —
Как можно мгновенно узнать, что тебе хотят сказать? Разве это не так
же замечательно?
999. Разве явление точки зрения является более странным, нежели моя
память о некоем лице, которое я помню? Здесь даже существует сходство.
Ибо и здесь можно спросить, как возможно иметь в памяти его образ, и при
этом не сомневаться, что это его образ?
1000. Философы часто решают проблемы, говоря, что тут затруднений
не больше, чем тут.
То есть, просто поднимая проблему там, где ее раньше не было.
Философ говорит: "Не замечательно ли, что...", — и оставляет все, как
есть.
1001. Как подчиняются приказу "Представь себе господина N!"? Как мы
узнаем, что приказу подчинились? Как человек знает, что он подчинился?
Как здесь используется состояние обладания образом? — Я хочу сказать,
что ситуация видения точки зрения подобна этой.
1002. Сейчас я вижу это (шахматную доску) так. Как будто ты мне дал
схематический чертеж. Например,
или
Но фигура, в качестве которой я вижу другую, не является однозначно
определенной. y/;"v\
1003. Представь в фильме треугольник ^~ —^ , колеблющийся
около точки, а затем успокаивающийся. Вполне возможно, что такое временное
обстоятельство продолжает сказываться на картинке треугольника, даже
когда он пришел в состояние покоя.
"Висящий", — сказал бы я. Но разве это ничему не соответствует? Конечно,
соответствует! Но это означает лишь то, что я не лгу, и выражение точки
зрения имеет использование. Ты всегда можешь спросить, каково применение.
1004. Можно рассматривать рисунок шахматной доски β качестве
чертежа, по которому следует изготовить требуемые для доски шахматные фи-
146

гуры. После этого рисунок можно использовать многими способами, и его
также можно рассматривать по-разному, в зависимости от применения.
1005. Положим, что мы можем это объяснить, говоря, что точка зрения
возникает благодаря тому, что накладываются различные образы и
воспоминания, накладываются на оптический образ. Естественно, что такое
объяснение меня интересует, но не как объяснение, а как логическая
возможность, а следовательно, интересует концептуально (математически).
1006. 'Зеленое, которое я там вижу, подобно листу. Те вещи подобны
глазу." (Какие вещи?)
1007. Здесь кажется объектом видения то, что не может быть объектом
видения. Как будто человек говорит, что видит звуки. (Но в
действительности, люди говорят, что видят гласную желтой или коричневой.)
1008. Ибо как может ассоциирование быть продолжающимся
состоянием? Как я могу в течение пяти минут ассоциировать этот объект с этими
линиями?
1009. Что убеждает меня в том, что кто-то другой видит предмет
трехмерным? — То, что он так говорит? — Чепуха. — Ибо, как я узнаю, что он
имеет в виду, когда так говорит?
То, что он может ориентироваться по картинке; выражения, которыми
он ее описывает, являются выражениями, которые он применяет, когда
говорит о пространственных вещах; столкнувшись с пейзажным рисунком, он
ведет себя так, как будто столкнулся с пейзажем, и т. д., и т. п.
1010. Я никогда не узнаю, что он действительно видит. Тогда, конечно, я
не могу знать этого и о себе. Но как я узнаю, что называю ту же вещь так же,
как и раньше, и что я называю ту же вещь "той же"?
1011. Как это все выглядит в третьем лице? И то, что верно для третьего
лица, верно, как это ни странно, для первого.
1012. Вообрази психологическое объяснение моего видения одной
вещи (А) в качестве вариации другой (В). Можно сказать, что когда я вижу А
как В, в моей сетчатке происходят определенные процессы, которые иначе
происходят, когда я вижу В действительно. И это теперь может объяснить
некоторые вещи из моего поведения. Например, можно сказать, что поэтому
я веду себя, видя А, так, как я веду себя, когда вижу В, то есть, способом,
которым я обычно не реагирую, видя А как А. Но для тебя такое объяснение
моего поведения будет поверхностным. Я принимаю поведение, как я
принимаю процессы на сетчатке, или в мозге.
Я хочу сказать, что поначалу кажется, что психологическое объяснение
помогает, но потом оказывается, что оно является лишь катализатором
мыслей. Я ввожу его только затем, чтобы потом сразу же от него избавиться.
1013. Не воображай, что заранее не знаешь, что такое ''состояние
видения". Пусть использование НАУЧИТ тебя этому смыслу.
147

1014. Станет ли для меня явление наличия образа понятней, если мне
скажут, что человек, который его имеет, смотрит с открытыми глазами и
видит то, что отсутствует, и в то же время видит то, что находится перед ним,
и эти объекты друг с другом не интерферируют?!
1015. И естественно, что неправильно будет сказать, что все же
случаются странные вещи, или "невероятные вещи". Скорее, то, что случается, не
является странным, и только неверно рассматривается, как странное.
1016. Старая идея интуиции в математике. Не есть ли интуиция —
видение комплексов с различных точек зрения?
1017. Не должны ли мы различать точки зрения, отделяя чисто
оптическое от всего остального?
То, что они разительно отличаются, ясно: иногда в описание точек
зрения входит глубина, а иногда этого не происходит; иногда точкой зрения
оказывается особенная "группировка"; но когда мы видим линии, как лицо,
мы не просто зрительно группируем их; можно увидеть схематическое
изображение куба в качестве открытой коробки, или как твердое тело, лежащее
на боку, или стоящее; фигуру ^^Т^Н можно увидеть не только
двумя способами, но многими разными способами.
1018. Можно смешать картины, фотографии пейзажей, внутренностей,
людей, и не рассматривать их как рабочие чертежи. Некоторые любят
рассматривать их, как рассматривают сами объекты; люди улыбаются
фотографиям, как улыбаются лицам, изображенным на фотографии. Мы не учимся
понимать фотографии, как учимся понимать чертежи. — Конечно,
возможно, что мы сначала с некоторым трудом усваиваем метод изображения,
чтобы затем пользоваться им естественно. Все же, это затруднительное
обучение будет позднее лишь историей, и затем мы будем рассматривать
рисунок, как мы сейчас смотрим на фотографии.
1019. Также должны быть люди, которые не понимают, не
рассматривают фотографии, как это делаем мы, которые действительно понимают, что
человек может таким образом изображаться, которые также способны
грубо судить по фотографиям о форме, но которые, тем не менее, не могут
увидеть картину, как картину. Как это будет проявляться? Что мы будем считать
выражением этого? Возможно, что на эти вопросы нельзя просто ответить.
Возможно, что такие люди не смогут наслаждаться фотографиями, как
мы. Они не будут говорить: "Посмотри на эту улыбку!" и все такое; часто они
не смогут сразу же узнать человека на фотографии; должны будут учиться
148

читать фотографию и читать ее; они будут с трудом распознавать два
удачных снимка одного лица как изображения слегка разнящихся положений.
1020. Если мне кто-то скажет, что ему удалось в течении получаса без
перерыва рассматривать фигуру как обратное F, то я предположу, что он
продолжал думать о такой интерпретации, что он этим специально
занимался.
1021. Как будто точка зрения есть нечто, что всегда только исчезает, но
никогда не остается на месте; и все же, это будет понятийным замечанием, а
не психологическим.
1022. Когда точка зрения вдруг меняется, мы остро переживаем
заключительную стадию (соответственно восклицанию: "А, так это...!", и здесь,
конечно, мы не занимаемся точкой зрения. Во временном смысле точка
зрения есть лишь способ, которым мы снова и снова рассматриваем картину.
1023. "Объект" и "фон" — хочет сказать Келер, — являются
визуальными понятиями, подобно красному и круглому. Описание того, что человек
видит, включает упоминание объекта и фона так же, как цвета и формы. И
если не упомянуто, что является фигурой, а что — фоном, то описание будет
настолько же неполным, насколько оно неполно, когда не указываются цвета
и форма. Можно сказать, что мы видим оба элемента одинаково
непосредственно. И что на это можно возразить? Во-первых, как мы это узнаем:
посредством интроспекции, или же каждый должен с этим согласиться? Ибо вопрос
очевидно касается того, что мы видим субъективно. Но как мы учимся
использовать слова для описания субъективного? И что эти слова для нас означают?
Положим, что вместо слов существует способ репрезентации с помощью
рисования; и в такой репродукции то, что соответствует "объектное™" и
тому подобному, является последовательностью, порядком, в котором мы
рисуем. (Я предполагаю, что мы в состоянии рисовать чрезвычайно
быстро.) И положим, что последовательность принадлежит описанию так же, как
ему принадлежат цвета и формы. — Что это значит?
Вполне можно сказать, что описанию принадлежит не только сама
картина того, что видит рисующий, но также слова, которые он говорит в
процессе рисования. Каким-то образом эти две реакции рисующего связаны. В
каких-то отношениях они связаны, а в каких-то — нет.
1024. Если ты думаешь о токах на сетчатке, то ты захочешь сказать, что
точку зрения мы так же "видим", как видим цвета и формы. Но тогда как эта
гипотеза помогает нам развить такое убеждение? Мы склоняемся к
тенденции считать, что здесь мы видим две различные структуры. Но если такая
тенденция имеет основание, это основание должно лежать в другом месте.
1025. Выражение точки зрения есть выражение способа принимать (и,
следовательно, способа обращаться, техники); но используется как
описание состояния.
149

1026. Если тебе кажется, что такой логической форме нет места, то его
следует поискать в другом измерении. Если и там нет места, то следует
поискать где-то еще.
1027. В этом смысле мнимым числам нет места в ряду действительных.
И это, конечно, означает, что применение понятий мнимого числа
радикально отличается от применения понятия, скажем, кардинального числа; более
радикально, чем об этом говорят только математические операции. Для того
чтобы найти им место, необходимо снизойти к их применению и тогда
отыскать место, которое, так сказать, и не "снилось".
1028. Если эта констелляция всегда есть лицо для меня, то тогда я не
называл бы ее точкой зрения. Ибо последнее означает, что я всегда
сталкиваюсь с нею, как с лицом; в то время как в случае точки зрения я что-то
привношу в картину. Так что, можно сказать, что я вижу то, чего в картине
вовсе нет, что в ней не корениться, что может меня удивить, когда я это
увижу (по крайней мере впоследствии, по размышлении).
1029. Если видение точки зрения соответствует мысли, то точки зрения
возможны только в мире мыслей.
1030. Если я описываю точку зрения, то описание предполагает
понятия, которые не принадлежат описанию собственно фигуры.
1031. Не замечательно ли, что, описывая визуальное впечатление, мы
так удивительно редко включаем в описание движение взгляда?! Это можно
понять, когда объект мал, например, лицо, но даже здесь взгляд постоянно
перемещается.
1032. Эта точка зрения может неожиданно измениться, и тогда за
изменением последует новый взгляд. Мы, к примеру, осознаем выражение лица,
мы размышляем о нем.
1033. Я могу, к примеру, рассматривать фотографию и
сконцентрировать свое внимание на выражении лица, могу, так сказать, усваивать его, не
говоря себе и другим ни слова.
Я заставляю глаза фотографии говорить со мной. Возможно, что
впервые увидев рисунок, я принимаю его за реальное лицо. "Войди в
выражение." Не спрашивай, что здесь происходит, но спроси, что мы делаем с
таким выражением.
1034. Мы осознаем точку зрения только тогда, когда она изменяется.
Как, например, человек осознает изменение звука, не обладая абсолютным
слухом.
1035. Когда человек не может узнать Средиземное море на карте с иной
расцветкой, это не означает, что у него действительно иной визуальный
объект. (Пример Келера.) В крайнем случае, это дает возможное обоснова-
' Köhler, Gestalt Psychology. S. 195ff.
150

ние тому способу, которым человек себя выражает. Ибо не идентичны
выражения: "Это показывает, что существует два способа видения" и "В этих
условиях лучше говорить, что существуют'два визуальных объекта'".
1036. То, что точка зрения подкрепляется мыслями, чрезвычайно важно,
но это не решает главной проблемы.
Как будто точка зрения является неартикулированной реверберацией
мысли.
1037. Я слышу разговор двух людей, не понимаю, о чем они говорят, но
улавливаю слово "Bank". Я принимаю на веру, что они говорят о деньгах.
(Может выясниться, то это не так.) Означает ли это, что я услышал слово
"Bank" в этом смысле?
С другой стороны: в некой игре кто-то произносит без какого-либо
контекста слова с двойным значением; я слышу слово "Bank" и слышу его в том
же значении. И это последнее как бы является ничего не стоящим следом
первого разговора.
1038. Почему существует непреодолимое желание использовать в
нашем восклицании определенное слово? И разве это слово не может
оказаться ложным, когда мы будем размышлять о своих чувствах?
Почему мы не хотим использовать слово "видеть", хотя сравнение с
видением во многих отношениях является ложным? Почему нас привлекает,
несмотря на все различия, аналогия? Но по этой причине нельзя
апеллировать к словам высказывания.
Физиологическое рассмотрение здесь только запутывает. Поскольку
отвлекает от логических, понятийных проблем.
1039. Путаница в психологии не может быть объяснена ссылкой на то,
что она является "молодой наукой". Ее состояние нельзя даже сравнить с
состоянием физики в ее молодые годы. И тем более — с состоянием
некоторых ветвей математики. (Теорией множеств.) Ибо, с одной стороны,
существует экспериментальный метод, а с другой — концептуальная путаница;
как и в некоторых ветвях математики — концептуальная путаница и методы
доказательств. В то время как в математике можно быть уверенным, что
метод доказательства может быть полезным, даже если он плохо понят, в
психологии плодотворность экспериментов весьма соблазнительна.
Напротив, в психологии именно это является проблематичным, и существуют
эксперименты, которые, как полагают, решают проблемы, в то время как из них
ускользают именно тревожащие вещи.
1040. Можно склониться к мысли, что существует особый способ
произнесения дат, своеобразная интонация, или что-то в этом роде. Ибо для
меня, число 1854, например, номер дома несет в себе что-то датоподобное.
Можно верить в то, что наш опыт служит особой душевной адаптации,
которая делает психику готовой к определенной активности; так что ее можно
151

сравнить с позой прыгуна перед прыжком. Это весьма соблазнительная
ошибка. Факт, что эта поза часто подходит для этой активности. Но мы не
считаем, что это чувство может оказаться предварительным средством
такого-то применения фигуры, числа и т. д. Выражения подобные тому, что мы
"чувствуем что-то, заранее имея в виду возможные применения", "что мы
заранее иннервируем мышцы для будущей активности" являются лишь
парафразами выражения опыта. (Как будто мы говорим, что "мое сердце
исходит любовью к...") Более того, здесь мы имеем указание на
происхождение ощущения иннервации, что по-видимому, составляет содержание
сознания волевого акта.
1041. Когда я кого-нибудь узнаю, я говорю, что черты почти те же,
только..., а затем следует описание фактических отличий. — Положим, что я
говорю, что лицо круглее, чем прежде, — хочу ли я этим сказать, что нечто
своеобразное в оптической картине, в визуальных впечатлениях
показывает мне это? Конечно, можно сказать: "Нет, здесь оптическая картина идет
вместе с памятью". Но как связаны эти вещи? Может быть, две картины как
бы сравниваются? Но здесь нет двух сравниваемых картин, поскольку, если
бы они были, мы продолжали бы распознавать одну из них как более
раннюю картину лица.
1042. Можно, однако, сказать, что мы видим одну картину,
содержащейся в другой, но не можем выделить ее. Это описание справедливо для
фигуры, но я все же не могу увидеть фигуру согласно описанию.
И здесь "видеть" также не означает "мгновенно распознать". Ибо
вполне возможно, что человек с первого взгляда не распознает фигуру в другой,
но может сделать это позднее.
1043. Если я использую две фигуры, чтобы продемонстрировать ему,
что одна содержится в другой, или что я распознаю одну в другой, то я
отнюдь не говорю, что я вижу одну в другой. В чем различие двух видов
информации? (Их вербальное выражение не обязано отличаться.)
1044. Я не могу увидеть фигуру
#н#
_как соединение СИ иИИ
которые вставлены друг в друга таким образом, что среднее черное поле
считывается дважды. Но разве я не пойму человека, который говорит, что
может так видеть рисунок? Поверю ли я ему? Скажу ли я, что это возможно,
даже если ничего подобного со мной не случалось? Скажу ли я, что он
понимает под "так-видеть" нечто совсем иное? И если я это приму, что я
узнаю, что мне с этим делать? (Конечно, вполне можно придумать
психологическое применение.)
1045. Сюда относится вопрос: "Какую информацию сообщает мне
человек, который говорит мне, что он может видеть 50-угольник как таковой?"
Как проверить это утверждение? Что может быть тестом?
152

Мне кажется вероятным, что вообще ничто не может быть
подтверждением этого заявления.
1046. "Для меня это такой орнамент". Такой" может быть объяснено
только указанием на класс орнаментов. Скажем, можно описать так: "Я вижу
белые полоски на черном фоне". Нет иного способа описания. Хотя,
конечно, можно сказать, что обязательно должен быть более простой способ
описать то, что мы видим. Прежде всего, мы можем использовать выражения
"выступать". Можно сказать, что эти две части выступают на передний план.
Но разве нельзя вообразить человека, который не использует слов для
выражения этого, а просто указывает пальцем на выступающие части с
характерным жестом. Но это не будет эквивалентно вербальному выражению
"орнамент с белыми полосками".
1047. Но возможно, что в этом случае найдется большой набор
эквивалентных по смыслу выражений, понятий. И если это так, можно ли
говорить, что точка зрения является чисто оптической?
1048. Вопрос, однако, в том, является ли примитивная реакция указы-
вания пальцем выражением видения как. Без сильной натяжки этого
сделать нельзя. Только при условии, что жест сочетается с другими
выражениями.
1049. Вообрази, что в качестве выражения так-видения некто всегда
использует память. То есть, он говорит, что фигура напоминает ему то одно,
то другое из виденного ранее. Что мне делать с этой информацией?
Может ли что-то в течение получаса напоминать мне об этом предмете?
Если я занят этим воспоминанием.
1050. Но если ситуация такова, что при том, что существует такая вещь,
как переживание значения, оно является чем-то мимолетным, почему в этом
случае оно кажется столь важным? Происходит ли это потому, что это
явление включает определенную примитивную интерпретацию нашей
грамматики (логику нашего языка)? Так же, как мы часто думаем, что память
события должна быть внутренней картиной — и такая картина иногда
действительно существует.
1051. Насколько бы смазанной ни была моя визуальная картина, ее
смазанность должна быть определенной, так что в конечном счете, картина
должна быть определенной. Это означает, что она должна допускать
описание, которое ей точно соответствует; поэтому, описание должно прежде
всего иметь ту же степень неопределенности, что и картина. — Но теперь
брось на картину взгляд и дай описание, которое в этом смысле точно
соответствует картине. Строго говоря, это описание должно быть картиной,
рисунком! Но здесь проблема не в несовершенной копии несовершенной
картины. То, что мы видим, неясно в совершенно ином смысле. И я думаю,
что желание говорить о личном визуальном объекте сильно поугаснет, если
153

мы будем почаще думать об этой визуальной ситуации. Дело в том, что
метод проекции, который возможен в иной области, здесь не проходит.
1052. Когда я говорю: "Он сидел на скамейке (Bank) в саду", — то
трудно думать о банке (Bank) в финансовом смысле, или воображать его; но это
не доказывает, что и в другом случае мы вообразим иной банк.
Например, мы, когда говорим, можем с легкостью делать определенные
рисунки, соответствующие разговору, и будет весьма сложно рисовать что-
то, что противоречит намерению или контексту речи. Но это не доказывает,
что мы всегда рисуем, когда говорим.
1053. Как будто я, обдумывая этот вопрос, произношу себе предложение
"Ты должен положить деньги в банк", — и имею при этом в виду то-то и то-то;
значит ли это, что во мне при этом происходит то же, что происходит, когда я
произношу его в реальной обстановке? Что может обосновать такое
предположение? По крайней мере то, что тогда я говорю: "Я употребил слово... в
смысле..." И здесь речь идет об определенном виде оптической иллюзии!
Конечно, на практике это наблюдение оправдывается не сопутствующим речи
процессом. Даже при том, что может протекать сопутствующий речи процесс,
который указывает на смысл. (Например, направление моего взгляда.)
1054. Трудность заключается в ориентировании среди понятий
"психологических явлений".
В том, чтобы не натыкаться на препятствия, путешествуя в мире этих
понятий.
Иными словами, следует овладеть сходствами и различиями этих
понятий. Подобно тому, как мы овладеваем переходом из одной тональности в
другую, модуляцией из одной в другую.
1055. "Только что я произнес слово... в значении...". — Как ты
узнаешь, что так поступил? Положим, что ты ошибся. Как ты учишься
произносить слово в этом значении?
Если человек говорит, что он только что произнес изолированное слово
в таком значении, то он играет в совершенно другую языковую игру. Игру,
отличную от игры человека, который говорит, что употребил в отчете слово
в этом значении.
Так что теперь существенно, либо несущественно то, что в первом
случае он употребил слово "значение". Если это существенно, то первая
языковая игра является отражением второй.
Скажем, шахматная игра на сцене может быть названа отражением
реальной шахматной игры.
1056. Игра в шахматы вслепую: оба партнера играют в воображении и
договариваются, кто победил, а кто проиграл. Оба способны по памяти
воспроизвести игру, они согласны друг с другом; они могут записать партию и
рассказать о ней. — Подумай о возможности таким же образом играть в
154

теннис. Это возможно. Только это будет игра безо всякого мускульного
напряжения. (Хотя и это можно вообразить.) — Важно, что даже в
"воображаемом теннисе" можно сказать: "Я выиграл подачу".
1057. Мне может сниться шахматная партия, только во сне, возможно,
будет сделан лишь один ход. И все же я буду говорить, что мне приснилась
шахматная партия. В этом случае можно сказать, что мне лишь приснилась
партия, что я ее не играл. Почему нельзя сходным образом сказать, что ты
не подразумевал под словом..., ты лишь видел это во сне.
1058. Например, в суде может возникнуть вопрос, в каком смысле
употреблялось слово, и об этом можно заключить по определенным фактам. Это
вопрос интенции; но является ли столь же важным вопрос о том, каково
значение, если мне это снилось?
1059. Но что сказать о следующем. Когда я читаю стихотворение или
экспрессивную прозу, особенно, когда я читаю вслух, конечно, что-то
происходит во время чтения; то, что отсутствует, когда я просто скольжу по
тексту взглядом в поисках информации. Я, например, могу прочесть
предложение с большей или меньшей увлеченностью. Мне трудно правильно
схватить тон. Здесь я часто вижу перед собой картину, как бы иллюстрацию.
И разве я не могу так произнести слово, чтобы его смысл выступал, подобно
рисунку? Можно придумать способ письма, в котором введены картинки
вместо знаков, и эти картинки таким образом выделяются. Это
действительно иногда происходит, когда мы подчеркиваем слово или положительно
водружаем его на пьедестал в предложении. ("... что-то находится...")
1060. Когда я читаю с экспрессией и произношу это слово, оно, так
сказать, преисполняется значением. И теперь можно спросить, как это
происходит.
1061. "Как это может быть, если значение есть то, во что ты веришь?"
Использование слова не может сопровождать слово или наполнять его. И
теперь я могу ответить, что мое выражение было картинным. — Но картина
мне навязалась. Я хочу сксзать, что слово было наполнено значением. Это,
возможно, частично объясняет мои намерения.
Но почему мне отказывать в "желании сказать"? Я произнес
(изолированное) слово в этом значении.
1062. Почему определенная техника использования слов типа
"значение", "полагать" не заставляет меня использовать эти слова, так сказать, в
картинном, неподходящем смысле? (И когда я говорю, что звук е является
желтым.) Но я не имею в виду, что это ошибка — я действительно не
произносил слово в этом значении, мне только показалось, что я это сделал.
Ибо, я также не просто вообразил, что в "Натане" есть шахматная игра*.
' Lessing, Nathan der Weise.
155

1063. Мышление в терминах физиологических процессов чрезвычайно
опасно в связи с прояснением терминологических проблем психологии.
Мышление физиологическими гипотезами иногда ослепляет нас ложными
решениями, а иногда — ложными проблемами. Лучшей профилактикой
таких затруднений будет предположение, что я не знаю, обладают ли
знакомые мне люди нервной системой.
1064. Случай "переживания значения" родственен случаю видения то
так, то эдак. Мы должны описать эту понятийную связь, мы не говорим, что в
обоих случаях речь идет об одном и том же. ^,
1065. Когда ты пишешь букву F следующим образом τ, считаешь ли ты,
что это "ошибка", или полагаешь, что это зеркальный образ? Ты имеешь в
виду, что она смотрит направо? Налево? — Второй вопрос очевидно не
связан с процессом, который сопровождает написание. В первом случае можно
думать о таком процессе.
1066. "Я вижу, что ребенок хочет притронуться к собаке, но не
решается". Как я это увидел? — Является ли это описание по уровню тем же, что и
описание в терминах цветов и форм? Или здесь дело в интерпретации?
Помни, что мы можем имитировать человека, который хочет дотронуться
до чего-либо, но не решается. И то, что ты имитируешь, есть, в конце концов,
фрагмент поведения. Но ты, возможно сможешь дать характерную
имитацию такого поведения только в более широком контексте.
1067. Можно также сказать, что то, о чем говорит это описание,
частично найдет выражение в том, что ребенок будет делать, а также в простран*
ственном и временном окружении.
1068. Но могу ли я сказать, что реально "вижу" страх в этом поведении,
или реально "вижу" выражение лица? Почему нет? Но это не отменяет
различие двух понятий того, что мы видим. Картина может очень хорошо
передавать черты лица, но не ухватывать выражения; однако она может хорошо
передавать выражение и ошибаться в передаче черт. "Сходное выражение"
объединяет лица иначе, нежели "сходная анатомия".
1069. Естественно, что вопрос не в том, правильно ли говорить, что я
вижу его озорную улыбку. Если оставить в стороне использование
немецкого языка, что здесь верно, а что — ложно? И мы не хотим сказать, что
наивный человек справедливо утверждает, что видит выражение лица.
1070. С другой стороны, можно сказать, что мы, конечно, видим
выражение, застенчивое поведение в том же смысле, в каком видим движения,
цвета и формы. Что тут кроется? (Естественно, что на вопрос нельзя
отвечать физиологически.) Хорошо, говорят, что видят как движения собаки, так
и ее радость. Если закрыть глаза, то нельзя увидеть ни того, ни другого. Но
если человек скажет, что аккуратно изобразив все движения собаки, он
увидел все, что можно увидеть, то он не распознает радости. Так что, если
156

идеальной репрезентацией будет фотографическое (метрическое)
изображение, то тогда можно будет сказать, что мы видим движения и каким-то
образом замечаем радость.
Но подумай, в каком значении мы учимся употреблять слово ''видеть".
Мы уверенно говорим, что видим этого человека, этот цветок, в то время как
наша оптическая картина — цвета и формы — постоянно меняется, и при
этом в широких пределах. Именно так мы используем слово "видеть". (Не
думай, что ты найдешь для него лучшее — феноменологическое —
применение!)
1071. Учу ли я значение слова "грустный" так же, как я учу значение
слов "круглый" и "красный"? Нет, не совсем, но все же, сходным образом.
(Я также по-разному реагирую на грустное выражение лица и на его
красноту.)
1072. Посмотри на фотографию и спроси, видишь ли ты только
распределение темных и светлых точек, или также выражение лица. Спросив себя,
что ты видишь, как будет легче изобразить лицо, — описанием
распределения точек или описанием человеческой головы? И когда ты говоришь, что
человек улыбается, как проще описать его лицо, — описать
соответствующие линии и формы, или описать саму улыбку?
1073. "То, что я вижу, не может быть выражением, поскольку
распознавание выражения зависит от моего знания, от моего общего знакомства с
человеческим поведением". Но разве это не просто историческое
наблюдение?
1074. Разве это не похоже на распознавание "четвертого измерения"?
И да, и нет. Странно, однако, что нет. Из чего можно увидеть, что
поражающее нас в процессе философствования как странное, странным не является.
Мы предположили, что слово... действительно должно использоваться так
(это использование поражает нас как прототип), а затем мы обнаруживаем,
что обычное употребление является весьма странным.
1075. "То, что я собственно вижу, конечно, является тем, что
произведено во мне объектом". — В таком случае во мне создано нечто похожее на
копию, нечто, на что можно посмотреть, иметь перед собой. Почти
материализация.
И эта материализация является чем-то пространственным, и должно
описываться в пространственных понятиях. Тогда то, что человек улыбается,
понятие дружественности не представлено в представлении лица, скорее
чуждо такому представлению (даже если это слово содействует этой
репрезентации.)
1076. Если бы человек был способен сделать точную копию этого
портрета, — разве я не сказал бы, что он увидел все, что увидел я? И ему не
нужно ссылаться на голову как на голову или что-то трехмерное; и даже
157

если нужно, то выражение не обязано ему о чем-нибудь говорить. А если
оно говорит мне — должен ли я сказать, что вижу больше, чем другие?
Я могу так сказать.
1077. Но художник может нарисовать остановившийся взгляд, так что
взгляд может быть описан распределением цвета на поверхности. Но тот,
кто его изображает, не обязан описывать такое распределение.
1078. Понимание музыкальной пьесы — понимание предложения.
Обо мне можно сказать, что я понимаю форму речи не так, как
аборигены, если, зная смысл предложения, я еще не знаю, какая группа людей будет
его применять. В этом случае говорят, что я не знаю точного оттенка
значения. Но если кто-то будет думать, что при произнесении этих слов с знанием
такого оттенка, человек будет чувствовать иначе, то это опять будет
неверно. К примеру, существует бессчетное число переходов, которые доступны
мне и не доступны другим.
1079. Возникает желание сказать, что душевная жизнь человека
вообще не может быть описана; она настолько сложна и изобилует едва
уловимыми переживаниями. По большей части она подобна игре цветного
облака, в котором любая форма есть лишь переход к другим формам. — Да,
достаточно взять только зрительное переживание! Твой взгляд непрерывно
блуждает, как это можно описать? — И все же, я его описываю! — Но это
только грубое описание, оно дает только грубейшие черты нашего
переживания. — Но разве именно это мы не называем описанием нашего
переживания? Тогда как я прихожу к понятию типа описания, которое я не могу
дать?
1080. Представь, что ты глядишь на текущую воду. Картина поверхности
все время меняется. То здесь, то там мелькают темные и светлые участки.
Что я назову "точным описанием" этой визуальной картины? Мне нечего
назвать этим именем. Если мне скажут, что это нельзя описать, я отвечу, что
мы не знаем, что правильно называть описанием. Ибо ты не признаешь
самую точную фотографию точной репрезентацией своего переживания. В
этой языковой игре нет места точности. (Как, например, в шашках нет коня.)
1081. Описание переживания не описывает объект. Описание
переживания может служить описанием объекта. И таким объектом порой является
то, на что мы смотрим, а порой (фотография) — нет.
Впечатление, хотелось бы мне сказать, не является объектом.
1082. Мы учимся описывать объекты и, тем самым, в ином смысле —
наши ощущения.
1083. Я гляжу в окуляр оптического инструмента и рисую то, что вижу.
Тот, кто посмотрит на рисунок, скажет: "Вот как это выглядит", — но также:
"Так вот каким это тебе кажется".
158

Я могу назвать картину описанием того, на что я смотрю, но также —
описанием моих визуальных впечатлений.
1084. "Впечатления смазаны", — "таким образом, смазан предмет
моего сознания".
1085. Нельзя посмотреть на впечатления, поэтому они не являются
объектами. (Грамматическое замечание.) Ибо на объект не смотрят с целью
изменить его. (Именно это в действительности имеют в виду, когда говорят,
что объекты существуют "независимо от нас".)
1086. "Кресло остается тем же, независимо от того, смотрю я на него,
или нет!" — Это не обязательно так. Люди часто смущаются, когда на них
смотрят. "Кресло продолжает существовать, смотрю я на него, или нет". Это
может быть эмпирическим предложением, или его можно рассматривать
грамматически. Но говорящий его может просто думать о концептуальном
отличии ощущений и объектов.
1087. Немецкие существительные, которые у некоторых современных
поэтов пишутся с маленькой буквы. Так написанное существительное чуждо
немецкому языку; чтобы его узнать, его нужно внимательно прочитать.
Предположительно, оно будет казаться нам новым, как будто мы впервые
его увидели. — Но что меня здесь интересует? Вот что: впечатление
поначалу нельзя описать словами, более точными нежели слова "странный",
"непривычный". Только позднее следует, так сказать, анализ впечатления.
(Реакция привыкания к странно написанному слову.)
1088. Мы обучаем кого-то значению слова "жуткий", приводя его
поначалу в связь с определенным поведением в определенной ситуации (хотя
поведение так не называется). В таких ситуациях человек говорит, что ему жутко; и
даже слово "призрак" связано с чем-то жутким. — Насколько близко слово
"жуткий" к имени ощущения? Если кто-то отпрянет от двери, ведущей в
темную комнату, почему я должен счесть это выражением чувства? Ибо
"чувство", конечно, заставляет нас подумать об ощущениях, а последние, в
свою очередь, являются непосредственными предметами нашего сознания.
((Я здесь стараюсь сделать логический шаг, который дается мне с трудом.))
1089. "Что я знаю о чувствах других, а что — о своих?" Это означает,
что опыт, рассматриваемый как предмет, выпадает из поля зрения.
1090. Ибо что может быть замечательней того, что для точного
понимания предложения важен ритм?
1091. Как будто человек, который нам нечто сообщает, произносит в
качестве сообщения некое предложение, но при этом само предложение
выступает простым примером.
1092. Конечно, ясно, что описание впечатлений имеет форму описания
"внешних" объектов — при некоторых отклонениях. Например,
определенной нечеткости.
159

В той мере, в какой описание впечатления выглядит как описание
объекта, оно является описанием объекта восприятия. (Отсюда — описания
бинокулярного зрения должны быть затруднительными для тех, кто говорит
о визуальных объектах.)
1093. "Мышление — загадочный процесс, и мы далеки от его
понимания". И вот начинают экспериментировать. Очевидно, без осознания того,
что делает мышление столь загадочным.
Экспериментальный метод к чему-то приводит; его неспособность
решить проблемы извиняют тем, что он находится в самом начале. Походит это
на попытки выявить природу материи и духа с помощью химических
экспериментов.
1094. Те, кто описывают зрительные впечатления, не описывают краев
зрительного поля. Является ли это неполнотой наших описаний?
Если я закрою левый глаз и поведу глазами как можно дальше направо,
я все же, "краем глаза" увижу блестящий объект. Я даже могу грубо описать
это ощущение. Я даже могу нарисовать его, и рисунок покажет тьму и
границу тьмы; но только тот, кто знает, в какой ситуации такое описание
следует применять, сможет правильно пользоваться такой картинкой. То есть, и
он сможет закрыть левый глаз, взглянуть как можно дальше направо, и
сказать, что и у него возникают сходные ощущения, и в чем эти ощущения
отличаются от моих.
1095. То, что мы с некоторыми понятиями вычисляем, а с другими —
нет, показывает насколько разнообразны наши концептуальные средства
(как мало у нас оснований предполагать здесь однородность).
1096. "Машины" Тьюринга. Этими машинами являются люди, которые
вычисляют. И можно выразить то, что человек говорит также с помощью
игр. И интересными играми являются игры, в которых через определенные
правила человека ведут к бессмысленным выводам. Я имею в виду,
например, "игру в скачки". Человеку говорят идти по тому же пути, когда это не
имеет смысла, например, когда он идет по кругу. Ибо всякий приказ имеет
смысл только в определенных обстоятельствах. (Уотсон).
1097. Вариант диагонального метода Кантора. Пусть N = F (к, п) будет
формой закона разложения десятичных дробей. N — есть п-ое место на К-
ом шаге. Тогда диагональный закон имеет форму N = F (п, п) = Def. F'(η).
Доказать, что F' (η) не может быть одним из правил F (к, п). Положим,
что оно является сотым. Тогда правило формирования
Р(1) переходит в F (1, 1)
а
P(2)-F(2, 2) и т. д.
160

Но правилом формирования сотого места Ρ (и) будет F (100, 100); то
есть, оно говорит нам, что сотое место предположительно, равно самому
себе, так что для л » 100 оно не является правилом.
Правилом игры является "Делай то же, что..." — и в специальном
случае оно переходит в "Делай то же, что делал раньше".
1098. Концепция упорядочения, скажем, рациональных чисел и
"невозможности" таким же образом упорядочить иррациональные. Сравни это с
упорядочениями цифр. Сходным образом, — о различии между
"корреляцией" фигур и "корреляцией" всех чисел с нечетными числами. Везде —
сдвиги понятий.
1099. Описание того, что мы субъективно видим близко и отдаленно
связано с описанием объекта, но не функционирует как описание объекта.
Как мы сравниваем визуальные ощущения? Как я сравниваю свои
визуальные ощущения с визуальными ощущениями другого человека?
1100. Мы не рассматриваем человеческий глаз как приемник; кажется,
что он не принимает, а излучает. Ухо принимает. Глаз смотрит. (Он
испускает взгляды, вспыхивает, сверкает.) Взглядом можно испугать, но не ухом или
носом. Когда ты видишь глаз, из него что-то исходит. Ты видишь взгляд глаза.
1101. "Когда ты освободишься от физиологических предрассудков, ты
ничего не обнаружишь в факте, согласно которому можно увидеть взгляд
глаза". Конечно, я тоже говорю, что вижу взгляд, который ты бросаешь на
другого. И если кто-нибудь поправит меня и скажет, что я в
действительности его не вижу, то я сочту это глупостью.
Я, с другой стороны, своим способом выражения ничего не принял, и я
возражаю всем, кто говорит мне, что я вижу взгляд так же, как я вижу форму
и цвет.
Ибо "наивный язык", то есть наш наивный, нормальный способ
выражения не содержит теории зрения — он содержит не теорию, а только
понятие зрения.
1102. И если мне скажут, что некто в действительности не видит взгляд,
а видит только цвета и формы, я спрошу, не противоречит ли это наивной
форме выражения? Считают ли при этом, что человек, который утверждает,
что видит взгляд, видит как глаза блестят, смотрят с надеждой, превышает
свои права? Конечно, нет. Так чего добивается пурист?
Хочет ли он сказать, что здесь более корректным является не слово
"зрение", а другое слово? Я считаю, что он просто хочет привлечь внимание
к концептуальному делению. Ибо как слово "видеть" ассоциирует
ощущения? Я считаю, что оно ассоциирует ощущения сглазом, ибо мы не
чувствуем зрение в глазе. Но в действительности, тот, кто настаивает на нашем
обычном способе выражения, кажется, хочет сказать, что все содержится в
зрительном ощущении; что субъективный глаз равно обладает формой,
161

цветом, движениями, взглядом (внешней ориентацией). Что мы не
фиксируем взгляд где-то в другом месте. Но это не означает "где-нибудь вне глаза";
это означает "где-нибудь вне визуальной картины". Но как может быть
иначе? Возможно, что так. Я говорю, что у глаза я наблюдаю такой-то и такой-
то цвет, форму, движения —- это означает, что он выглядит дружеским в
настоящий момент; я как бы делаю заключение. — Так можно сказать, что
местом наблюдаемого взгляда является субъективный глаз, визуальная
картина собственно глаза.
1103. Прежде всего, я очень хорошо могу представить человека,
который весьма точно видит лицо, может сделать его точный портрет, и все же,
не может распознать его улыбающееся выражение как улыбку. Я считаю
абсурдным то, что его взгляд в чем-то является дефективным. И равно
абсурдным — что его визуальный объект не улыбался, хотя и обладал всеми
формами и цветами моего визуального объекта.
1104. Другими словами, здесь мы проводим концептуальную границу (и
у нее нет ничего общего с физиологическими предрассудками).
1105. Сияние или отражение: когда ребенок рисует, он никогда не
нарисует их. Совершенно ошеломляет, что их можно представить с помощью
масляных или акварельных красок.
1106. Тот, кто видит человека, который нагибается, чтобы взять что-то и
боится это сделать, в некотором смысле видит то же, что и человек, который
может до последней черточки имитировать движение, может представить
его графически, но не в силах его так же проинтерпретировать.
1107. Если кто-то утверждает, что очевидным образом то (очевидным
для непредубежденного) форма, цвет, организация, выражение, являются
свойствами субъективно видимого, непосредственного объекта зрения, —
то здесь его выдаст слово "очевидным образом". Основание этой
очевидности следующее. Все это принимают, и принимают через использование
языка. Так что здесь в качестве основания для предложения используется
картина.
Если кто-то говорит, что цвет, организация, выражение очевидно
являются свойствами непосредственно видимого (моего объекта зрения), то он
основывает свое мнение на картине. — Ибо если принять, что все эти вещи
являются свойствами непосредственного объекта зрения, то какую
информацию это нам дает? Если такой человек говорит другому, что и для него это
так, то какие выводы я могу из этого сделать? (Что если это полное согласие
замешано на непонимании?)
1108. Картина есть не более, чем иллюстрация, вносящая вклад в
методологию нашего языка. Если мы действительно склонны считать эту картину
' Альтернативная версия. (Прим. нем. изд.).
162

подходящей, то это может иметь лишь психологический интерес, но это не
может заменить концептуального исследования проблемы.
1109. "Методологией" можно называть две вещи. Во-первых, описание,
к примеру, активности, которую называют "измерением" — ветвь
естественной истории человека, которая намерена прояснить для нас понятия
типа "измерение", "точность" и т. д., и прояснить для нас их вариации; во-
вторых, — ветвь прикладной физики, теория, которая объясняет, как
наилучшим образом (наиболее точно, удобно) измерить то-то и то-то в
некоторых обстоятельствах.
1110. Я говорю ему, чтобы он изменил свой способ приспосабливаться
следующим образом... Он так и поступает. И вот, что-то в нем меняется.
"Что-то?" Меняется его установка; и можно описать такое изменение.
Неверно описывать установку как "что-то в нем". Как будто мы можем смутно
увидеть или почувствовать "Что-то", которое изменилось и которое
называется "установкой". При этом все лежит как на ладони — но слова "новая
установка" не обозначают ощущения.
1111. На что похоже описание "установки"?
Мы говорим, к примеру: "Не обращай внимания на эти точки и на эту
слабую нерегулярность и рассматривай это как картину...".
"Не думай об этом! Разве даже без этих... это будет для тебя
неприемлемым?" Мне говорят менять мою визуальную картину — как я это делаю,
когда мигаю или закрываю глаза на детали. Это "Необращение внимания
на..." играет роль, похожую на роль конструирования новой картины.
1112. Очень хорошо, — и есть основания считать, что посредством
установки мы меняем наши зрительные впечатления. То есть, есть веские
основания ограничить таким образом понятие "зрительное ощущение".
1113. Слово "организация" очень хорошо согласуется со словами
"принадлежать друг другу". Похоже, что здесь есть ряд простых модификаций
визуальных ощущений, которые действительно являются "оптическими". С
точками зрения, помимо множества вещей типа отделения частей,
соединения их, подавления одних, подчеркивания других, можно делать и другие
вещи.
1114. Я могу, однако называть "совместным рассмотрением"
определенную вещь, определенную деталь процесса копирования или рисования.
Я могу сказать, что при рисовании или при описании кто-то подходит к
картине так, организует ее таким образом. (Конечно, в некоторых случаях мы
столкнемся с затруднениями, например, копируя утку-кролика.)
1115. Теперь нам говорят, что могут, копируя, рассматривать эти линии
вместе, но я могу так поступать и посредством внимания. Так же, как я могу
вычислять в уме, как на бумаге.
163

1116. Может ли гештальт-психология дать нам классификацию
различных организаций, которые могут быть привнесены в неорганизованную
визуальную картину; может ли она раз и навсегда указать все возможные
типы модификаций, которые может вызвать наша пластичная нервная
система? Когда я вижу точку как глаз, который смотрит в этом направлении, то
какой системе модификаций это соответствует? (Система форм и цветов.)
1117. Я полагаю, что Келер заблуждается, описывая спонтанные
изменения точки зрения на фигуру ^У^г— следующим образом: линии,
которые с одной точки зрения принадлежат одному крылу, теперь
принадлежат разным крыльям. Это звучит так, как будто здесь дело в том, как
совместно рассматривать радиусы. В то время как радиусы, которые ранее
принадлежали друг другу, продолжают принадлежать друг другу; только
ранее они образовывали "крыло", а теперь образуют промежуточное
пространство.
1118. Да, ты можешь сказать, что то, что принадлежит описанию того,
что ты видишь, твоего зрительного впечатления, является не просто копией,
но также указывает на требование, например, увидеть это "твердым", а это —
"промежуточным пространством". Здесь все зависит от того, что мы хотим
знать, когда спрашиваем, что человек видит.
1119. "Но, конечно, очевидно, что в видении я могу брать элементы
вместе (например, линии)". Но почему мы называем это "брать вместе"? Почему
нам здесь потребовалось слово, которое, — существенно — уже имеет другой
смысл? (Естественно, что этот случай похож на случай "вычисления в уме".)
1120. Когда я говорю человеку "взять эти линии (или что-нибудь еще)
вместе", что он сделает? Ну, множество вещей, в зависимости от
обстоятельств. Возможно, что он сосчитает их парами, или положит в ящик, или
посмотрит на них и т. д.
1121. Организован ли сам по себе рисунок, который вы
рассматриваете? А когда ты "организуешь" его таким-то образом, видишь ли ты больше,
чем прежде?
1122. "Организуй эти вещи". Что это значит? Возможно, "расположи
их". Это, возможно, означает "дать им некий порядок", — или же: научиться
в них ориентироваться, научиться их описывать; научиться описывать их
посредством системы, правила.
1123. Еще раз, какую информацию я сообщаю словами "Глядя на
рисунок, возьми эти линии вместе таким-то образом"? Это же можно спросить
164

и иначе: для какой цели я говорю человеку: "Глядя на рисунок, схвати эти
линии так"? — Тут опять сходство с требованием вообразить это.
1124. Материнская скорлупа происхождения остается на любой мысли,
показывая нам, с чем мы боролись, когда росли. Какие взгляды являются
твоим кредо, от каких ты хочешь избавиться.
1125. Рисунок /glös4 не организуется под нашим взглядом.
1126. Возможно, важно, что сегодня я могу видеть, рассматривать
рисунок так, а завтра — иначе, и нет необходимости в "скачке". Я могу, к
примеру, взять и использовать иллюстрацию в книге сегодня так, а назавтра
встретить ее на другой странице, где ее следует рассматривать иначе, и не
замечу, то это опять та же фигура.
1127. Может ли человек продемонстрировать свою надежность, говоря:
"Это верно; и я понимаю! Я верю этому".
1128. Можно ли сказать, что способ говорить о чем-нибудь, техника
зеркально отражается в опыте? Что, в конце концов, означает, что мы
применяем выражение, которое мы выучили в качестве техники выражения
опыта (не: как обозначение опыта).
1129. Почему бы способу выражения не отвечать за опыт?
ИЗО. Имеет ли смысл спрашивать композитора, следует ли слушать
пассаж так или так: если это также не означает: следует ли также играть
его тем или иным способом?
1131. Память: "Я все еще вижу нас сидящими за столом". — Но
действительно ли передо мной та же визуальная картина, — или одна из тех,
которые были тогда? Вижу ли я также стол и моего друга с той же точки, как и
тогда, и не вижу себя? — Мой образ, хранящийся в памяти, не является
свидетельством прошедшей ситуации; как было бы с фотографом, который,
сняв фотографию, теперь представляет мне свидетельство того, что так это
было. Слова памяти и образ памяти находятся на одном уровне.
1132. Почему бы нам не исключать взаимно противоречащие выводы;
не потому, что они являются противоречивыми, а потому, что они
бесполезны? Или скажем, что не следует шарахаться от них, как от чего-то нечистого
из-за того, что они являются противоречивыми: пусть их исключат потому,
что они бесполезны.
1133. Можно вполне серьезно предполагать, что в некотором языке
действительно существует слово, которое обозначает болевое поведение,
но не боль.
1134. Он спрашивает: "Что ты имел в виду, когда сказал, что...?" Я
отвечаю на вопрос, а затем добавляю: "Если бы ты спросил об этом раньше, я бы
сказал тебе то же самое; мои слова не были интерпретацией, которая толь-
165

ко что пришла мне в голову". Так она пришла мне в голову раньше? Нет. —
Так как же я мог сказать тогда: "Если бы ты спросил об этом раньше, я бы
сказал тебе, что..."? Откуда я это вывел? Ниоткуда. Что я говорю ему, когда
употребляю кондиционал? Нечто, что иногда может быть важным.
1135. Он, к примеру, знает, что я не изменил своего мнения. Также не
все равно, ответил ли я, что "просто сказал эти слова себе", или, что я что-то
подразумевал. От этого зависит многое.
Более того, имеет значение, говорят ли мне: "Я люблю ее", — потому,
что у говорящего в голове проносятся слова стихотворения, или человек
говорит потому, что исповедуется мне в своей любви.
1136. Разве не удивительно, что существует такая реакция, такое
признание в намерении? Разве это не замечательный лингвистический
инструмент? Что же тут в действительности замечательного? То, что трудно
представить, как люди обучаются такому использованию слов. Это так трудно
уловить.
1137. Но разве это тоньше, чем использование слов "я себе его
представил"? Да, любое подобное использование языка замечательно, удивительно,
ведь мы привыкли лишь к рассмотрению описаний физических объектов.
166

Приложение
Вадим Руднев
Божественный Людвиг
(Жизнь Витгенштейна)
Детство
Витгенштейн родился 26 апреля 1889 года в Вене в семье одного из
богатейших людей Австро-Венгрии, сталелитейного магната Карла
Витгенштейна. Дом на Аллеегассе, где Людвиг провел детство, благоухал
роскошью и ему покровительствовали музы. Витгенштейн впоследствии
утверждал, что в доме стояло 9 роялей, свидетельство, в которое при всем
правдолюбии Витгенштейна трудно поверить. Карл был меценат, в его доме
бывали Густав Малер и Иоганнес Брамс. Младший брат Людвига Пауль был
гениально одаренным пианистом. Когда на войне ему оторвало правую
руку, Морис Равель специально для него написал знаменитый впоследствии
Концерт для фортепиано с оркестром ре минор для левой руки.
Участь остальных трех братьев Витгенштейна была печальна. Они все
покончили с собой. Старший брат Ганс сбежал от авторитарного отца в Америку
и там наложил на себя руки. Это было в 1902 году, а через год в Берлине
отравился Рудольф. Курт Витгенштейн в 1918 году, будучи офицером австро-
венгерской армии, попал в окружение и застрелился. В юные годы Людвига
самоубийства близких людей буквально преследовали его. Покончил собой
кумир его юности Отто Вайнингер, автор знаменитой книги "Секс и характер".
Покончил с собой гениальный австрийский физик Людвиг Больцман, у
которого Людвиг собирался учиться. Витгенштейн сам на протяжении многих
лет страдал тяжелым депрессивным расстройством и все эти годы был на
волосок от самоубийства.
Гораздо благополучнее были сестры Людвига — старшая Термина
(Мининг), бывшая его наставницей в детстве, средняя Маргарет (Гретль),
для которой он в 1928 году построил замечательный дом на Кундмангассе, и
младшая Хелена (Ленка), у которой было несметное количество детей.
В детстве Витгенштейна звали Люкерль. Люкерль, о котором
впоследствии будет написано сотни книг и тысячи статей, был слабым, болезненным,
ленивым и слабохарактерным. Но уже в детстве он был философом.
Витгенштейн вспоминал: "Когда мне было 8 или 9 лет, я пережил опыт, который
167

если и не был решающим в моей будущей жизни, то по крайней мере был в
духе моего характера той поры. Как это произошло, я не помню. Вижу лишь
себя стоящим у двери, и размышляющим: "Зачем люди говорят правду,
когда врать гораздо выгоднее". И я ничего не мог понять в этом".
Он учился в школе в Линце. Недавно возникла версия, согласно
которой в это же время там учился и будущий Гитлер. В вышедшей в этом году
книге "Еврей из Линца" австралийский историк доказывает, что
Витгенштейн и Гитлер учились в одном классе, демонстрируя школьную
фотографию по принципу — пятый справа Гитлер. Но по фотографии начала века,
где и тому и другому 14-15 лет, трудно сказать что-то определенное.
Закончив школу в Линце, Витгенштейн (для того, чтобы иметь
возможность поступить в университет), проучился еще два года в школе в Шарлот-
тенбурге, под Берлином. Оттуда он поехал в Англию, в высшую техническую
школу в Манчестер, где весьма успешно занимался конструированием
математической модели пропеллера. Весьма возможно, что в его лице мир
потерял гениального конструктора. Но Витгенштейн увлекся математической
логикой, прочитал труды Фреге и Рассела и в 1911 году отправился в
Кембридж, где Рассел работал преподавателем.
Бертран Рассел
18 октября 1911 года лорд Бертран Рассел пил чай у себя на квартире в
Кембридже, как вдруг неожиданно "появился какой-то неизвестный немец,
очень плохо говорящий по-английски, но отказывающийся говорить по-
немецки. Он представился как человек, изучавший инженерное дело в Шар-
лоттенбурге, но на протяжении своего обучения почувствовавший влечение
к философии математики, и вот он теперь приехал в Кембридж
исключительно с целью слушать мои лекции".
Витгенштейн так нервничал, что забыл сказать, что он приехал по
рекомендации Фреге и что он уже учился в Манчестере и что к Фреге ему
посоветовал обратиться в Манчеаере извеаный философ Сэмюэль Александер,
автор книги "Пространство, время и божество".
Рассел поначалу отнесся к приезжему чрезвычайно легкомысленно. Из
ежедневных писем-отчетов, которые он писал своей возлюбленной леди
Оттолине Морель из Кембриджа в Лондон, хорошо видна динамика его
отношения к Витгенштейну.
19 октября: Мой немецкий друг угрожает быть сущим наказанием.
25 октября: Мой немец, который кажется, скорее, хорошим парнем, —
ужасный спорщик.
1 ноября: Мой немец ужасный спорщик и чрезвычайно утомителен. Он
не принимает допущения, что в этой комнате нет носорога.
168

2 ноября: Мой немецкий инженер, мне кажется, — просто дурак. Он
думает, что ничто эмпирическое не может быть познано. — Я попросил его
принять, что в этой комнате нет носорога, но он не принял.
8 марта 1912 года: Витгенштейн мне нравится все больше и больше. У
него прирожденная страсть к теоретизированию. Это редкая склонность и
всегда приятно обнаружить ее в ком-либо. Он не хочет доказывать то или
это, он хочет обнаружить, как выглядят вещи на самом деле.
Так или иначе, но когда летом 1912 года в Кембридж навестить брата
приехала Мининг, Рассел произнес знаменитую фразу: "Мы ожидаем, что
следующий значительный шаг в философии будет сделан вашим братом".
Дэвид Пинсент
Витгенштейн слушал лекции Рассела, которые продолжались дома у
Рассела, принимая форму ожесточенных дискуссий. Он находился в
постоянном напряжении. Ему нужен был верный друг, с которым он мог бы
отдохнуть, не боясь непонимания и шквальной критики. Такого друга
Витгенштейн в Кембридже нашел. Это был студент математического отделения
Тринити Колледжа Дэвид Пинсент, с которым Витгенштейн познакомился на
одном из вечеров у Рассела.
Дэвид Юм Пинсент был по боковой линии потомком знаменитого
английского философа XVIII века Дэвида Юма. В Кембридже он изучал математику,
затем право и — под влиянием Витгенштейна — философию и логику. Дэвид
был простым, непринужденным, искренним и во всех отношениях
привлекательным молодым человеком, обладавшим развитым музыкальным вкусом, что
во многом способствовало сближению с Витгенштейном.
Друзья виделись каждый день, вместе ходили на концерты в
университетский Музыкальный Клуб, вместе обедали и попеременно пили чай другу
друга. Исполняли дуэтом сонаты Шуберта: Пинсент играл на фортепиано
аккомпанемент, а Витгенштейн высвистывал мелодию — у него был дар
виртуозного художественного свиста.
Между тем, чем более теплыми становились отношения между
Витгенштейном и Пинсентом, тем более напряженными они становились между
Витгенштейном и Расселом. Первого июня 1913 года Рассел писал Оттоли-
не: "Я провел ужасные часы с Витгенштейном вчера между чаем и обедом.
Он начал анализировать все, что было плохого между мной и им. Я сказал,
что, по моему мнению, с обеих сторон это все нервы, а на глубине все в
порядке. Тогда он сказал, что он никогда не знает, когда я говорю правду, а
когда — просто из вежливости. Я разозлился и не отвечал ни слова. А он
продолжал и продолжал. Я сел за стол, взял ручку и стал смотреть в книгу,
но он все продолжал. Наконец я сказал резко: ''Все, что вам требуется, это
немного самоконтроля". Тогда он наконец ушел с трагическим выражением
169

на лице. Перед этим он звал меня на концерт, но сам, конечно, не пришел, и
я боялся, что он покончил собой. Так или иначе, я нашел его после концерта
в его комнатах (я сразу ушел с концерта, но сначала не мог его найти) и
сказал ему, что я прошу прощения за жестокость и говорил с ним так, чтобы
ему стало лучше".
Вообще все это последнее полугодие в Кембридже Витгенштейн
чувствовал себя очень плохо и все время говорил о смерти.
Дневник Пинсента:
"Он болезненно боится умереть, прежде чем разрешит теорию типов
(логическая теория Рассела, основной пункт их разногласий с
Витгенштейном) и прежде чем напишет всю свою работу так, чтобы она
звучала внятно для мира и принесла некоторую пользу науке Логике. Он уже
много написал и Рассел обещал опубликовать работу, если он умрет. Он
всегда говорит, что он определенно умрет в течение четырех лет — но
сегодня речь шла уже о двух месяцах".
"Ночью он опять говорил о своей смерти, что он на самом деле
боится не смерти, но панически беспокоится о том, чтобы не прожить
оставшуюся часть жизни впустую. Все это покоится на его абсолютной
уверенности, что он скоро умрет — но я не вижу никаких очевидных
причин, почему бы ему не прожить еще долгое время".
Норвегия
В конце августа 1913 года Людвиг и Дэвид поехали путешествовать б
Норвегию. Витгенштейн всю дорогу был не в духе, был упрямым и
капризным. И Дэвид даже отчасти жалел, что отправился с ним в .vry поездку.
Каково же было его изумление, когда Витгенштейн объявил, что хочет остаться
в Норвегии один и надолго. Сказано — сделано. Ошарашенный Дэвид был
отправлен обратно в Англию. В Кембридже намерение Витгенштейна
расценили как очередное безумство.
Витгенштейн же считал время, проведенное в Норвегии, самым
продуктивным в своей жизни. Здесь он разработал многое из того, что
впоследствии вошло в главный труд первой половины его жизни — 'Логико-
философский трактат".
Между тем, в марте 1914 года между Витгенштейном и Расселом
разыгралась эпистолярная ссора. Рассел собирался ехать с лекциями в Америку,
и Витгенштейн написал ему в письме следующее: "Лучшие пожелания к
Вашим лекциям в Америке! Возможно, это даст Вам по крайней мере более
благоприятную возможность рассказать им о своих мыслях, а не просто
сухих результатах. ЭТО именно то, что было бы наибольшей ценностью для
Вашей аудитории — узнать Ваши мысли, а не сухие результаты".
170

Очевидно, Расселу не понравился менторский тон этого письма. В
письме к леди Оттолине Рассел написал, что ответил Витгенштейну "в
резкой манере". Что именно он ответил, мы не знаем. Но Витгенштейн после
этого написал Расселу письмо, в котором объявил, что порывает с ним.
Тем не менее, в своем уединении Витгенштейн давно ни с кем не
обсуждал своих идей, а он сам впоследствии говорил своему другу Морису Дру-
ри, что философ, который не вступает в дискуссию, все равно, что боксер,
который не выходит на ринг. Тут-то Витгенштейн вспомнил о Джордже
Эдварде Муре, также преподавателе Кембриджа, впоследствии выдающемся
английском мыслителе, одном из основателей аналитической философии.
Мур всегда с ним во всем соглашался, Мур не подведет, и вот Витгенштейн
подбил Мура, которому уже в ту пору перевалило за 40 лет, срочно приехать
к нему в Норвегию с тем, чтобы обсудить сокровенные логико-философские
проблемы, ибо только он, Мур, остался на всем белом свете, кто в состоянии
понять его, Витгенштейна. В намерения Витгенштейна входило написать
работу и передать ее Муру с тем, чтобы ее зачли как диссертацию на
степень бакалавра. Мур поначалу отнекивался, но Витгенштейн был неумолим.
Первого апреля 1914 года Витгенштейн начал диктовать Муру работу
под лапидарным названием "Логика", опубликованную лишь посмертно, в
1980 году как "Заметки, продиктованные Муру".
Вернувшись в Кембридж, Мур, проинструктированный Витгенштейном,
представил "Логику" на соискание ученой степени бакалавра. Однако
научное сообщество Тринити Колледжа, отказало признать эту работу "диссер-
табельной" на том основании, что к работе не были приложены
предисловие, обзор и список использованной литературы, на которой базируется
подобное исследование.
Ничего не поделаешь, Муру пришлось в письме объяснять ситуацию
Витгенштейну. Витгенштейн был взбешен и, как в старые времена, когда
гонцам, приносившим дурные вести, рубили головы, он разразился
следующим посланием: "Дорогой Мур, Ваше письмо раздражило меня. Когда я
писал Логику, я не сообразовывался с Кембриджскими циркулярами, поэтому
я полагаю, было бы справедливо, если бы вы присудили мне мою степень
без всех этих бюрократических соответствий с циркулярами! Вроде
Предисловия и Примечаний. Если я не могу рассчитывать, чтобы для меня сделали
исключение даже в таких ИДИОТСКИХ деталях, то я вообще могу
отправляться прямо к ДЬЯВОЛУ; если же я вправе рассчитывать на это, а Вы этого
не сделали то — ради Бога — можете сами отправляться к нему."
Через два месяца Витгенштейн опомнился и написал Муру спокойное
письмо, в котором попросил нечто вроде извинения. Но все это уже было
слишком — даже для Мура. "Думаю, мне не следует ему отвечать, —
записал Мур в дневнике, — потому что я не хочу его больше видеть".
171

Так Витгенштейн поэтапно покончил с Пинсентом, Расселом, Муром и
Кембриджем — с первым навсегда, с остальными — на долгие 15 лет.
Благотворительность
В январе 1913 года Карл Витгенштейн умер. Людвиг совершенно
неожиданно для себя оказался наследником огромного состояния.
Вернувшись летом 1914 года из Норвегии в Вену, он совершил свое первое сугубо
витгенштейновское деяние, пожертвовав огромную сумму деятелям
австрийской культуры. Витгенштейн написал проживающему в Инсбруке
издателю журнала "Der Brenner" Людвигу фон Фикеру письмо с предложением
послать ему сто тысяч крон, чтобы тот распределил их между
нуждающимися литераторами. Фикер в своем ответе поинтересовался, не шутка ли это
предложение, — это были огромные деньги. В ответ Витгенштейн послал
деньги.
С немецкой пунктуальностью Фикер начал распределять деньги,
высчитывая, кому сколько полагается, исходя из культурной значимости
реципиента и степени его потребности в деньгах. Наибольшие суммы (по 20 000
крон) получили трое — Райнер Мария Рильке, Георг Тракль и
философствующий писатель Карл Даллаго.
Оставшиеся 30 000 крон были поделены между 9 литераторами и
художниками (из них известность получил лишь Оскар Кокошка). Но
Витгенштейн и сам ничего не знал о творчестве большинства тех деятелей
австрийской культуры, кому он анонимно передавал деньги.
Война
Пока Людвиг занимался благотворительностью, в Европе разгоралась
первая мировая война. С началом войны Витгенштейн совершил второе
деяние, носящее на этот раз героический характер. Он решительно вступил в
австрийскую армию добровольцем. Правда, хотя Витгенштейн был безусловно
патриот, его решение идти на войну было продиктовано не только
естественным желанием защитить свою родину. Витгенштейн устал от постоянных
депрессий и желал себе смерти. На войне это было сделать проще и почетнее. К
тому же Витгенштейн хотел быть храбрым. Перед первым своим боем в 1916
году он писал: "Теперь у меня есть шанс стать приличным человеком".
В конце марта 1916 года Витгенштейн был отправлен в соответствии с
его желанием в боевое подразделение — на Русский фронт. Витгенштейн
готовил себя к тому, чтобы физиологически и духовно встретить смерть
лицом к лицу. Незадолго до наступления командир предупредил его, что
поскольку Витгенштейн нездоров (на фронте у него постоянно был
дифтерит), его могут отправить в тыл. "Если это произойдет, — писал
Витгенштейн, — я убью себя". 15 апреля ему объявили, что он будет допущен к
172

боевым действиям. Витгенштейн считал дни и молил Бога о ниспосылании
ему храбрости. Он выбрал себе самое опасное место — наблюдательный
пост, чтобы уж непременно попасть под огонь русских. 4 мая, когда он был
ночью на наблюдательном посту и огонь был шквальным на протяжении
всей ночи, он написал следующее: 'Только теперь война действительно
начнется для меня. И — быть может — и жизнь тоже. Возможно, близость к
смерти принесет мне свет жизни".
В феврале 1917 года в России произошла революция, а Витгенштейн
получил серебряную медаль за Доблесть. 1 февраля 1918 года он был
произведен в лейтенанты и награжден медалью за Военную Службу с Лентой и
Мечами. В конце октября итальянцы захватили у аварийцев 7 тысяч боевых
орудий и взяли в плен 500 тысяч человек. Среди них был Витгенштейн.
Английские друзья пытались освободить его досрочно. Витгенштейн отказался от
этого. Он был освобожден из плена вместе со всеми 21 августа 1919 года.
Когда Витгенштейн вернулся в Вену, его ожидало страшное известие, еще
одна смерть. Его единственный и горячо любимый друг Дэвид Пинсент 8 мая
1919 года погиб в воздушном бою. Судьбе было угодно, чтобы друзья воевали
по разные стороны линии фронта.
Витгенштейн безусловно принадлежал к тому типу людей, которых
принято называть "потерянным поколением". После войны у него усилились
депрессии. Он не знал, что делать, куда себя девать. "Логико-философский
трактат" был закончен. Душа и ум были опустошены. Тогда он совершил
очередной витгенштейновский поступок. От отказался от наследства в
пользу семьи. Кроме всего прочего это, так сказать, предоставляло
возможность умереть от голода. Витгенштейн жил отдельно от семьи. Но он не
умер с голоду, а стал искать работу. Работа, которую он себе нашел, была
одним из самых экстравагантных "витгенштейнизмов" в его жизни. Но
прежде необходимо хотя бы вкратце рассказать, что представляло собой его
главное философское произведение, которому было суждено стать одним
из самых знаменитых философских текстов XX века.
"Логико-философский трактат"
Текст "Логико-философского трактата" представляет собой примерно
80 страниц, больше всего напоминающих непомерно разросшиеся тезисы
чего-то невероятно огромного — настолько сжато и конденсировано
изложение мыслей в этом произведении.
В основе философской доктрины "Трактата" лежит представление об
однозначном соответствии — изоморфизме — между языком и
реальностью. Предложения языка суть картины (точные отображения) фактов. Но
при этом то, в чем состоит суть соответствия между предложением и фактом
173

(логическая форма), не может быть высказано словами. Это мистическая
сторона ^Трактата", важность которой Витгенштейн многократно подчеркивал.
Все предложения языка можно редуцировать в одно инвариантное
предложение, отражающее смысл всех предложений. На естественном языке оно
звучит так: "Дело обстоит так-то и так-то". Логически вывод такого
предложения происходит путем операции последовательного отрицания всех
предложений. Это, так сказать, "нигилистическая" сторона философии "Трактата".
Особую роль в доктрине "Трактата" играет интерпретация предложений
логики, которые трактуются как тавтологии — возможности сказать одно и
то же разными способами. Цель философии — вскрытие тавтологий,
"логическое прояснение мысли". Поэтому метафизическая философия
бессмысленна — она производит противоположную работу: логически затемняет
мысли. Все, что может быть вообще сказано, должно быть сказано ясно. О
том, что не может быть сказано ясно, —- этика, эстетика, религия, — лучше
не говорить вообще.
Витгенштейн закончил "Трактат" в 1919 году, незадолго до плена. Первое
издание "Трактата" вышло в 1921 году и прошло незамеченным. Однако уже
через год "Трактат" был переведен на английский язык и издан в Англии с
восторженным предисловием Рассела. Это второе издание вскоре принесло
Витгенштейну мировую известность.
Деревня
Вернувшись из плена и подготовив "Трактат" к печати, Витгенштейн
стал сельским учителем начальных классов в глухих деревушках,
расположенных в Австрийских Альпах. Что толкнуло его на столь экстравагантный
поступок? Как и в случае ухода на фронт, причины были двух родов —
объективные и субъективные. Объективно на решение Витгенштейна повлияла
школьная реформа, проходившая в начале 1920-х годов. Субъективно
Витгенштейн нуждался в новом психологическом испытании. И он его получил.
Вначале он был на высоте блаженства. Но уже через год в письмах он отмечает
пошлость крестьян, подлость учителей-коллег, а также ничтожество всего
рода человеческого в целом.
Между тем, в деревушке Траттенбах Витгенштейн слыл загадочной
фигурой. Он, например, совершил так называемое "чудо", как это восприняли
местные жители. На фабрике остановилась паровая машина. Приглашенные
из Вены инженеры не смогли ее починить. Они посоветовали разобрать ее и
отправить на ремонт в столицу, чем повергли в уныние директора и
рабочих. Тогда Витгенштейн попросил у фабричного мастера разрешение на
осмотр машины. Мастер неохотно согласился. Витгенштейн обследовал
машину со всех сторон и велел позвать на подмогу четырех рабочих. Следуя
174

указаниям Витгенштейна, рабочие принялись ритмично постукивать по
машине, и к удивлению присутствующих она заработала.
Витгенштейн жил в убогой комнатенке, питался же он так скудно, что
приводил односельчан в ужас. Он обедал в самой бедной семье, с которой
его познакомил священник. Впоследствии этот аскетизм, которого
Витгенштейн придерживался до конца своих дней, многих приводил в изумление.
Причины, как всегда, — объективные и субъективные. Объективно у
Витгенштейна всегда было маленькое жалованье (или не было никакого).
Субъективно — по-видимому, Витгенштейн понимал это бессознательно, — жесткая
диета помогает при депрессиях. К тому же, как и во всем остальном, большую
роль играло толстовство Витгенштейна, которое началось еще во время
войны, когда он купил в Кракове толстовское переложение "Евангелий".
Но самое удивительное, что этот человек, логик, автор абстрактнейших
и сложнейших теорий, оказался превосходным педагогом.
Витгенштейн устраивал для учеников экскурсии в Вену. На обратном
пути в Траттенбах, пробираясь через лес, дети собирали известные им по
школьным занятиям камни и растения. На улицах Вены Витгенштейн
обрушивал на них лавину сведений и вопросов, показывал им архитектурные
стили и машины, объяснял им устройство различных приспособлений:
паровой машины, шкивов и т. д. В Траттенбахе Витгенштейн рассказывал
ученикам о законах рычага, а на экскурсии учил применять их в необычных
ситуациях. Очутившись около собора Святого Стефана, они рассматривали
зарисованные на уроках рельефы и архитектурные стили — готику,
барокко. Во время прогулок по городу или посещения дворца Шенбрунн
Витгенштейн указывал на колонны и просил детей определить, к какому ордену
они относятся.
Ученики, конечно, страшно любили Витгенштейна и ходили за ним, как
привязанные, чем, естественно, навлекли на него ненависть своих
родителей, которые считали, что он хочет отвадить их от будущей помощи в
земледельческих работах и переманить в город.
В ноябре 1922 года Витгенштейн переехал в Пухберг, богатую и
процветающую деревню, где ему было объективно лучше всего. Жители Пухберга,
состоятельные благодаря тому, что это было курортное место, радовались,
что учитель занимается с их детьми. К тому, же во время пребывания в Пух-
берге вышел наконец "Трактат" и Витгенштейн познакомился с его
переводчиком, юным математическим гением Фрэнком Рамсеем, который приехал к
нему в гости из Англии. Разговоры с ним растормошили Витгенштейна. На
него пахнуло воздухом Кембриджа. Он вновь почувствовал вкус к
философским дискуссиям. Он стал говорить, что доработает до конца года и
уедет из деревни, будет работать садовником (как епископ в фильме Бунюэля
175

"Скромное очарование буржуазии") или поедет в Англию и найдет работу
там (дворника, например, или извозчика).
В сентябре 1924 года Витгенштейн перебрался в последнюю из трех
деревень — Оттертаяь. Именно там он написал "Словарь для народных
школ", где кодифицировал ту диалектную разновидность немецкого языка,
на которой говорили в Австрийских Альпах. В отличие от "Трактата" эта
вторая и последняя изданная при жизни Витгенштейна книга, вышла в свет
очень быстро, в 1926 году.
Кончилась же учительская карьера Витгенштейна тем, что он просто
был вынужден бежать из Оттерталя.
Завидовавшие ему учителя подали на него в суд за то, что он, якобы,
избивает учеников, что на его уроках дети падают в обморок и истекают кровью.
На самом деле, Витгенштейн, хотя и действительно прибегал к розгам, но
делал это не чаще других учителей. Чаще всего он наказывал за ложь.
Скандал разразился в апреле 1926 года. Учитель Пирибауэр, по
характеру склочник, ненавидивший Витгенштейна, случайно оказался свидетелем
очередного "истязания" ребенка и отправился на станцию за полицией.
Витгенштейн, узнав об этом, быстро собрал вещи и уехал. Однако судебное
преследование против него было все же возбуждено. Потом последовал
судебный процесс с унизительным психическим обследованием.
Витгенштейн был оправдан, но с него уже было довольно. Учительская карьера
действительно на этом закончилась.
Дом для Гретль
И тогда он решил стать монахом. К счастью, настоятель монастыря, к
которому он обратился, был настолько умен, что отговорил его от этого
шага. Тогда Витгенштейн устроился садовником в монастыре неподалеку от
Вены. Когда же летом 1926 года Витгенштейн наконец вернулся в Вену,
сестра Маргарет предложила ему принять участие в постройке нового дома на
Кундмангассе. Архитектором дома был Пауль Энгельман, близкий друг
Витгенштейна, с которым он познакомился во время войны.
Роль Витгенштейна в оформлении дома сводилась по большей части в
декорировании окон, дверей, оконных ручек и радиаторов. Но это были не
такие мелкие детали, как может показаться на первый взгляд, поскольку
именно эти детали придавали дому его неповторимую прелесть. В сущности,
любой дом весь состоит из деталей, и Витгенштейн руководил их
построением почти с фанатической скрупулезностью.
Маргарет могла въехать в новый дом в конце 1928 года. По мнению
Термины, Гретль вошла в новый дом, как рука входит в перчатку. Дом был
продолжением ее личности — и в этом, конечно, была заслуга Людвига.
176

Несмотря на все эти качества или благодаря им дом на Кундмангассе
имел несчастливую судьбу. Менее, чем через год, после того, как Гретль
въехала в него, началась Великая Депрессия, и хозяйка вскоре была
вынуждена принимать гостей не в величественном зале, а на кухне. В 1938 году,
после Аншлюса, она уехала в Нью-Йорк, оставив дом пустым (за ним
присматривал единственный слуга). В 1945 году, когда в Австрию пришли
русские, дом использовался как бараки для солдат. Гретль вернулась в 1947
году и жила в доме вплоть до своей смерти в 1958 году. В 1971 году дом был
признан национальным памятником; ныне в нем располагается департамент
культуры Болгарского посольства.
Маргарита
После постройки дома на Кундмангассе Витгенштейн был втянут своей
сестрой Гретль в Венское общество. Ее старший сын Томас только что
вернулся из Кембриджа и работал над диссертацией на степень доктора
философии, которую он собирался получить в Венском университете. В
Кембридже он встретил девушку из Швеции — Маргариту Респингер — и
пригласил ее в Вену. По-видимому, это была единственная женщина, в которую
Витгенштейн был влюблен, с которой у него был серьезный роман,
длившийся до 1931 года, и на которой он даже собирался жениться.
Маргарита была живая, артистичная молодая леди из богатой семьи, не
имеющая ни интереса к философии, ни той набожной серьезности, которую
Витгенштейн считал необходимой предпосылкой всякой дружбы.
Первоначально их отношения подбадривала Гретль, несмотря на то, что другие
знакомые и родственники были, скорее, озадачены.
Маргарита впервые увидела Витгенштейна, когда он, повредив себе
ногу не постройке дома для Гретль, лежал, выздоравливая у нее в семье. Она
входила в группу молодых людей, которая включала в себя Томаса, кузенов
Витгенштейна братьев Сегренов, Талле и Арвида, которые собирались
вокруг витгенштейновой кровати послушать, что он читал вслух. В тот вечер
он читал что-то из шведского писателя Хебеля, и она сказала: "Благодаря
вашему чтению я вновь почувствовала себя дома".
После этого Витгенштейн и Маргарита начали видеться почти
ежедневно. Будучи в Вене Маргарита посещала художественную школу, а после
уроков шла на Кундмандгассе, туда, где строился новый дом для Гретль, чтобы
встретиться там с Витгенштейном. Они шли вместе в кино, смотрели вестерн
и заходили в кафе закусить — яйца, бутерброды и стакан молока. Эта была,
по правде сказать, не та еда, к которой она привыкла. И для нее,
респектабельной молодой дамы, требовалась определенная доля мужества, чтобы
постоянно находиться в обществе Витгенштейна, одетого в шерстяной
жакет, рубаху с открытым воротом, пузырящиеся брюки и тяжелые ботинки.
177

В это время Витгенштейн работал в мастерской скульптора Дробиля (с
которым он познакомился в итальянском плену). Он слепил бюст молодой
женщины, моделью которого была Маргарита. Но это был не ее портрет, как
утверждал и сам Витгенштейн, и не произведение искусства в полном
смысле слова, это было "прояснение" для Витгенштейна того, что делал Дробиль,
стиля его работы. Эта скульптура была как бы воплощением цитаты из книги
Вайнингера: "Любовь к женщине возможна только тогда, когда она не
касается ее реальных качеств, и тогда становится возможным заменить
подлинную физическую реальность другой, воображаемой реальностью".
В конце 1929 года отношения между Маргаритой и Витгенштейном стали
менее ровными. Когда он первый раз приехал из Кембриджа в Вену провести
Рождество в своей семье, она даже не захотела поцеловать его. Однако
отношения на этом не кончились. Их заключительный аккорд звучит в чисто вит-
генштейновской тональности. Ранним летом 1931 года Витгенштейн
пригласил Маргариту в Норвегию, чтобы подготовить ее, как он полагал, для будущей
совместной жизни. В его намерения входило, чтобы они проводили время по
отдельности, размышляя над тем серьезным шагом, который им предстоит,
чтобы подготовить, так сказать, духовную почву для совместной жизни.
Соответственно Витгенштейн жил в своем доме, который был построен
для него еще в 1914 году, а Маргарита — в соседнем. На протяжении двух
недель Маргарита видела Витгенштейна очень мало. Распаковав свои вещи,
она обнаружила там Библию и письмо, в котором особо подчеркивалось
значение рассуждений апостола Павла в Первом послании к коринфянам о
природе и ценности любви. Но вместо медитаций, молитв и чтения Библии, —-
в которых несомненно проводил время Витгенштейн, — она гуляла по
окрестностям, купалась во фьорде, понемногу знакомилась с крестьянами и
учила норвежский язык. Через две недели она попросту уехала к подруге в
Рим. Не только она не хотела жить той жизнью, которую предлагал ей
Витгенштейн, но и он не согласился бы жить той жизнью, которую могла бы
предложить ему она. К тому же Витгенштейн не хотел иметь детей, считая,
что это означает приносить еще одно существо в мир страданий и
несчастий. Визит в Норвегию положил конец идее женитьбы, но не дружбы,
которая продолжалась еще два года, пока Маргарита не влюбилась в Талле Сег-
рена и не вышла за него замуж в 1933 году.
Венский кружок
Пока Витгенштейн учил в деревнях крестьянских детишек арифметике и
чистописанию, идеи его "Трактата" потихоньку распространялись в
обществе. В 1920-е годы в Вене образовался так называемый Венский логический
кружок, куда входили философы, математики и физики. Именно Венский
кружок окончательно и наиболее последовательно сформулировал доктри-
178

ну логического позитивизма. "Трактат" Витгенштейна стал для них чем-то
вроде Библии, что отчасти было основано на недоразумении. Витгенштейн
не был логическим позитивистом, хотя в "Трактате" и содержалось
несколько параграфов логико-позитивистского толка.
Председатель кружка Мориц Шлик решил познакомиться с
Витгенштейном. Летом 1924 года Шлик написал Витгенштейну в Пухберг большое
письмо, в котором подчеркивал, какое впечатление произвел "Трактат" на него и
на его коллег. В заключении Шлик просил аудиенции у Витгенштейна в
Пухберге. Витгенштейн милостиво согласился.
Можно представить себе абсурд ситуации, когда университетский
профессор со своими самыми избранными студентами прибыл в резиденцию
великого философа, зарабатывающего на хлеб уроками в начальной школе,
и им сообщили, что господина учителя нет дома, ибо он в эти часы
находится в школе, где исполняет свой служебный долг.
Шлик был в восторге, когда в феврале 1927 года Гретль пригласила его
на ужин, где будет присутствовать сам Людвиг Витгенштейн! Правда, тут
было очень печальное для Шлика условие. Витгенштейн отказывался
обсуждать философские проблемы. Тем не менее, после встречи с
Витгенштейном, как вспоминает жена Шлика, "он возвратился в состоянии экстаза,
говорил мало, и я чувствовала, что не надо задавать вопросов".
Вскоре после этого Шлик и Витгенштейн стали встречаться для дискуссий
регулярно. Летом 1927 года Витгенштейн посещал группу, которая
встречалась по понедельникам и составляла тщательно препарированную Шликом
избранную часть кружка. Сюда входили Фридрих Вайсманн, Герберт Фейгль и
Рудольф Карнап. Успех этих встреч был обусловлен тем, что Шлик тщательно
контролировал ситуацию. Карнап впоследствии вспоминал: "Перед первой
встречей Шлик настоятельно предупредил нас не затевать дискуссии того
типа, которые приняты в Кружке, потому что Витгенштейн в таких
обстоятельствах этого не захочет. Мы должны были быть также осторожны,
задавая вопросы, потому что Витгенштейн очень чувствителен и его легко можно
вывести из себя прямым вопросом. Лучше всего было бы дать Витгенштейну
говорить, о чем он хочет, а потом с осторожностью задать вопросы,
необходимые для дальнейшего прояснения проблемы".
Шлик уговорил Витгенштейна посещать эти встречи, сказав, что
дискуссии не будут носить сугубо философский характер, что он может говорить, о
чем угодно. Витгенштейн, воспользовавшись этой carte Ыапсе, порой
позволял себе просто издеваться над ними. Так он мог повернуться спиной к
собранию и начать читать стихи, подчеркивая этим — при обсуждении
"Трактата", — что гораздо важнее то, что не высказано. Так, он читал им
мистические стихи Робиндраната Тагора, популярного тогда в Вене. Вскоре
членам Кружка стало ясно, что Витгенштейн ни в коей мере не является
179

логическим позитивистом, что его установки во многом противоположны их
установкам.
Отношения с Кружком кончились, как водится, ссорой и скандалом. Кар-
нап летом 1932 года опубликовал статью "Физикалистский язык как
универсальный язык науки". Витгенштейн обвинил Карнапа в том, что тот
использовал его идеи, о которых он рассказывал в беседах с членами кружка. В
дальнейшем Витгенштейн обвинял в плагиате и Шлика.
Так или иначе, Венский кружок вместе с Фрэнком Рамсеем разбудил в
Витгенштейне философа. А философией он мог заниматься только в
Англии. И Витгенштейн на 40-м году жизни вновь отправился в Кембридж.
Кембридж: 1930-е годы
Витгенштейн приехал в Кембридж 18 января 1929 года. Приехал не так,
как первый раз в 1911 году, — "плохо говорящим по-английски "немцем". В
этот раз его ждали, в честь него устраивали обеды, он был не просто
известным на весь мир мыслителем, он стал, выражаясь современным языком,
"культовой фигурой". Но Витгенштейну, на все это было наплевать — Фрэнк
Рамсей для него был единственным человеком, с кем можно всерьез
обсуждать философские проблемы.
Первые два триместра Витгенштейн числился "продвинутым студентом"
(что-то вроде аспиранта), пишущим диссертацию, которую он должен был
представить на соискание степени доктора философии. Официальным
научным руководителем ему назначили Фрэнка Рамсея, который был на 17 лет
моложе своего подопечного. Экзаменаторами же (так сказать, оппонентами)
были назначены Рассел и Мур. Защита состоялась 18 июня 1929 года. Когда
Рассел вошел в экзаменационную комнату вместе с Муром, он улыбнулся и
сказал: "Никогда в моей жизни не было ничего более абсурдного". Экзамен
начался беседой между старыми друзьями. Затем Рассел, смакуя
абсурдность ситуации, сказал Муру: "Продолжай, ты должен задавать ему какие-то
вопросы — ты же профессор". Затем последовала короткая дискуссия между
Расселом и Витгенштейном по поводу витгенштейновской теории
невыразимости логической формы. Разумеется, Рассел не убедил Витгенштейна ни в
чем, и кончилось это сугубо торжественное заседание тем, что Витгенштейн
поднялся, похлопал каждого из экзаменаторов по плечу и
покровительственно заметил: "Да не волнуйтесь вы: я знаю, что вы этого никогда не поймете".
Однако удачи чередовались с потерями. В начале 1930 года
Витгенштейн узнал, что Фрэнк Рамсей неизлечимо болен. У него был тяжелый
вирусный гепатит (болезнь Боткина). 19 февраля в возрасте 26 лет Рамсей
умер. Смерть как будто ходила за Витгенштейном по пятам, отнимая у него
самых близких друзей.
180

На следующий день после смерти Фрэнка Витгенштейн должен был
читать свою первую лекцию в Кембриджском университете — он читал их с
несколькими перерывами в общей сложности почти 20 лет.
Манера, в которой Витгенштейн читал лекции, описывалась много раз
вплоть до самых невероятных легенд, рассказывавших, что Витгенштейн
лежал на полу и, глядя в потолок, бормотал что-то неразборчивое. Лучшее,
описание его лекций дал его ученик, американский философ Норман Мал-
кольм: "Читая лекцию или же просто беседуя с кем-то, Витгенштейн всегда
говорил отчетливо и очень выразительно. Он говорил на отличном
английском языке — так, как говорят образованные англичане, но с вкраплением
отдельных германизмов. Витгенштейн сидел в центре комнаты на простом
деревянном стуле. Он часто чувствовал, что зашел в тупик. Нередко у него
вырывались такие выражения, как "Я дурак", "У вас ужасный учитель",
"Сегодня я очень глуп". Иногда он выражал сомнение в том, сможет ли
продолжать лекцию. Он был очень нетерпелив и легко раздражался. Если кто-
нибудь чувствовал несогласие с тем, что он говорил, Витгенштейн
настойчиво требовал от оппонента, чтобы тот четко сформулировал свое
возражение. Однажды, когда Йорик Смидис, старый друг Витгенштейна, не смог
облечь свое возражение в слова, Витгенштейн грубо сказал ему: "С таким же
успехом я мог бы говорить с этой печью!" Жестокость Витгенштейна была,
как мне кажется, связана с его страстной любовью к истине. Он постоянно
бился над разрешением сложнейших философских проблем. Решение
одной проблемы влекло за собой другую. Витгенштейн был бескомпромиссен:
он должен был достичь полного понимания. Он был в неистовстве. Все его
существо находилось в величайшем напряжении. Ни от чьего взгляда не
могло укрыться, что эта работа требовала предельной концентрации воли и
интеллекта. Это было одним из проявлений его абсолютной, беспредельной
честности, которая распространялась как на него самого, так и на
окружающих, и была причиной того, что он действовал на людей устрашающе и часто
был просто невыносим и как учитель, и в личных отношениях с людьми".
Самым близким и верным учеником Витгенштейна на протяжении всей
его кембриджской жизни был ирландец Морис Друри. Будучи преподавателем
философии, Витгенштейн отговаривал всех без исключения своих учеников от
профессиональной философской деятельности, так как считал ее
бессмысленной и вредной. Друри сразу проникся идеями Витгенштейна. Он покинул
философский факультет и нашел свое призвание, став врачом-психиатром.
Близким другом Витгенштейна был также студент-математик Фрэнсис
Скиннер. Фрэнсис обладал двумя особенно заметными качествами —
крайней застенчивостью и бесконечным благородством. Под влиянием
Витгенштейна Скиннер оставил занятия в университете и стал механиком. В 1941
году он тяжело заболел полиомиелитом и умер. Это был третий близкий
181

друг Витгенштейна, умерший молодым. Первое, что приходит на ум в этой
связи, это сравнение с доктором Фаустусом Томаса Манна. И хотя, скорее
всего, Витгенштейн не заключал договора с дьяволом, тем не менее в
середине 1930-х годов у него возникла идея, что он должен исповедаться перед
всеми друзьями в своих грехах.
Исповеди
С "римской прямотой" в ноябре 1936 года Витгенштейн разослал
письма наиболее близким друзьям, где просил позволения у каждого
встретиться с ним для особого разговора. Из всех кембриджских исповедников
воспоминания об этом событии оставили Роланд Хатт и Фаня Паскаль.
Для них обоих исповедь Витгенштейна была тяжелым испытанием. В
случае с Хаттом дело происходило в кафе, Витгенштейн сидел напротив
него и перечислял свои грехи громким монотонным голосом. Эпизод,
который поведал Витгенштейн Хатту, был связан с первой мировой войной:
когда командир приказал ему перенести бомбы под мост через ручей под
огнем противника, он почувствовал страх. Витгенштейн победил свой страх,
но сознание первоначальной трусости мучило его все годы.
О том, как происходила исповедь с Фаней Паскаль, рассказывает она
сама: "Вспоминаются два "греха", в которых он исповедовался: первый касается
его еврейского происхождения, второй — проступка, совершенного им в
бытность сельским учителем в Австрии. По поводу первого он сказал, что понял,
что большинство знавших его людей, включая и друзей, воспринимают его на
3/4 арийцем и на четверть евреем. На самом деле пропорция обратная, а он
не предпринял до сих пор ничего, чтобы предотвратить это недоразумение.
"Слегка еврей", — сказала бы моя бабушка. Самая болезненная часть
исповеди шла в конце. В то недолгое время, когда он учительствовал в
деревенской школе в Австрии, ему случилось ударить и ранить девочку из своего
класса. Когда она пожаловалась директору, Витгенштейн стал отрицать
свою вину. Этот случай, когда он солгал, навсегда отяготил его сознание".
Как и во всем, идя до конца, Витгенштейн решил искоренить свои грехи
радикально и исповедей ему казалось не достаточно. Он поехал в Оттертаяь и
просил прощения лично у тех учеников, которых он 12 лет назад наказывал
или обижал, в частности у дочери Пирибауэра, который в 1926 году
"заложил" его полиции. Все это было мучительно для обеих сторон, но помогло
мало, — весь 1937 год Витгенштейн чувствовал себя неважно. Он делал
ошибку, достаточно типичную для большинства людей, страдающих
тягостными депрессивными расстройствами. Ошибка эта заключается в том, что
они психологический план своего состояния переводят в этический.
Витгенштейн от этого в разной степени страдал практически всю жизнь. Одна-
182

ко, возможно, что именно это креолизовалось в его столь своеобразном
философском творчестве, в частности, в идее о том, что этика невыразима.
Поездка в Россию
В 1934 году Витгенштейн попытался осуществить самый безумный и
эффектный из своих экзистенциальных проектов. Он решил уехать на
постоянное жительство в Советский Союз. Политически Витгенштейн был
настроен достаточно левым образом. Он одобрял коммунистический режим,
хвалил Сталина за то, что тот "дал людям работу". Вполне позитивно он
отзывался и о Ленине, говоря, что несмотря на то, что философские
сочинения Ленина — бред, "он все же хотел что-то сделать". В Москве ему очень
понравился Мавзолей — он как профессионал хвалил архитектуру этого
сооружения.
"Русский проект" Витгенштейна заключался в следующем. Он собирался в
Ленинграде обратиться в Институт народов Севера и отправиться в
экспедицию к этим народам на манер Миклухо-Маклая. Начал же он с изучения
русского языка. Как человек способный он очень быстро добился таких
успехов, что мог читать по-русски Достоевского и Толстого. Его учительница
Фаня Паскаль уже после смерти Витгенштейна обнаружила роман
"Преступление и наказание", где в каждом слове было проставлено ударение.
В 1935 году, когда Витгенштейн уже всерьез готовился к поездке в
Советский Союз, он настолько хорошо овладел русским языком, что мог
общаться с советскими функционерами. Когда Посол СССР в Великобритании
Майский спросил Витгенштейна, как у него обстоит дело с русским языком,
тот ответил: "Испытайте меня". После разговора на русском языке Майский
похвалил Витгенштейна, сказав, что он говорит совсем неплохо.
Витгенштейн отправился на пароходе в Ленинград 7 сентября 1935
года. Он прибыл в Ленинград 12 сентября. Здесь он посетил Институт Севера,
а также отдал визит университетскому профессору философии Татьяне
Горнштейн. В университете ему предложили читать курс философии.
В Москве состоялась встреча с профессором математической логики
Софьей Яновской, с которой он потом переписывался и посылал ей (она
была больна диабетом) лекарства из Англии. Когда он пришел на
философский факультет Московского университета и представился, Яновская
воскликнула: "Нет, не может быть, неужели тот самый великий Витгенштейн?!"
После продолжительной дружественной беседы, посвященной актуальным
проблемам современной философии, Софья Яковлевна вздохнула и
посоветовала Витгенштейну "больше читать Гегеля".
Яновская потом вспоминала, что Витгенштейн отзывался одобрительно
о диалектическом материализме. Но если хочешь найти работу, отзовешься
положительно о чем угодно. Да и о чем ему еще было положительно отзы-
183

ваться? О Гуссерле? В Москве ранней осенью 1935 года одобрительных
отзывов о Гуссерле не поняли бы. Между тем, Витгенштейн утверждал, что
через Яновскую ему предложили (это уже какой-то снежный ком!) кафедру
в Казанском университете, куда он ездил, чтобы побывать в
университетском городе, где учился Толстой, а также — место преподавателя в
Московском университете. Витгенштейн не соглашался, говоря, что ему бы
что-нибудь попроще, землицы в Костромской губернии или фрезерный
станок на заводе Лихачева, но русские товарищи дали ему понять, что в
качестве рабочего и колхозницы он в России не нужен (своих девать некуда), и
если не хочет кафедру в Казани, то пусть лучше едет обратно в Тринити
колледж к английским товарищам.
После возвращения в Англию Витгенштейн ни с кем не обсуждал свою
поездку в Россию.
Последние годы
Во время второй мировой войны Витгенштейн работал санитаром в
одном из госпиталей Лондона. Не будучи в состоянии идти на фронт (ему
было уже больше 50 лет), он полагал бессмысленным и позорным преподавать
философию, когда Лондон бомбили немцы (после того, как Гитлер захватил
Австрию, Витгенштейн принял английское подданство). Официально
должность Витгенштейна в госпитале называлась "аптечный носильщик"
(dispensary porter). В его обязанности входило разносить лекарства из
больничной аптеки по палатам. Работая санитаром, Витгенштейн продолжал
оставаться философом. Он разносил лекарства по палатам, а затем
советовал пациентам не принимать их. Когда руководителя Витгенштейна по
аптечным делам через много лет спросили, помнит ли он Витгенштейна, он
сказал: ''Конечно, отлично помню. Он пришел к нам работать и, проработав
три недели, подошел ко мне и объяснил, как лучше организовать место.
Видите ли, это был человек, который привык думать".
После войны Витгенштейн ушел с профессорского поста в Тринити кол-
лежде на пенсию. Всю свою энергию он посвятил завершению основного
труда второй половины своей жизни — "Философских исследований". За
20 лет в Кембридже Витгенштейн очень много написал, но ничего не
опубликовал. Все рукописи, а также записи лекций после его смерти постепенно
были опубликованы его душеприказчиками.
Под конец жизни Витгенштейном, как в юные годы, овладела
депрессия. Но экстравагантных поступков совершать уже не было сил. Все силы
отдавались подготовке окончательной редакции главного сочинения.
Закончить его Витгенштейн не успел. В 1950 году врачи поставили ему
смертельный диагноз — рак простаты. Последние месяцы жизни Витгенштейн
жил в доме своего врача доктора Бивена. Когда ему объявили, что у него
184

рак, Витгенштейн ужаснулся не тому, что он обречен на скорую смерть, а
тому, что ему придется умирать в больнице. Тогда доктор Бивен сказал, что
Витгенштейн может перед смертью поселиться у него. Последние пять
недель перед смертью у Витгенштейна вдруг наступило просветление, у него
была ясная голова и он много работал.
О кончине Витгенштейна рассказывают следующее: "В пятницу, 27
апреля, после обеда, он гулял. Ночью ему стало очень плохо. Он был в сознании, и,
когда доктор сказал ему, что он может прожить только несколько дней, он
воскликнул: "Боже!" Перед тем как он потерял сознание, он сказал миссис
Бивен, которая оставалась всю ночь у его постели: "Передай им, что у меня
была прекрасная жизнь". 29 апреля 1951 года Витгенштейн умер.
Прибывшие к его одру друзья Смидис и Друри после недолгих
колебаний похоронили его по католическому обряду.
185

H ауч ное издание
Людвиг Витгенштейн
ЗАМЕТКИ О ФИЛОСОФИИ психологии
художник В. Коршунов
ЛР № 071525 от 23 октября 1997
Дом интеллектуальной книги
Москва, ул. Гиляровского, д. 54, стр. 1
Тел. 2471757
Подписано в печать 25.11.2000. Формат 60x90 1/16. Печать офсетная.
Бумага офсетная N21. Печ. л. 12,0. Тираж 1000 экз. (1-й з-д 1-500). Заказ 6608.
Отпечатано в Производственно-издательском комбинате ВИНИТИ,
140010, г. Люберцы Московской обл., Октябрьский пр-т, 403.
Тел. 554-21-86