Навстречу  Мересьеву  шел  ас
из  дивизии  «Рихтгофен»,  на  ма¬
шине  которого  наверняка  была
изображена  в  виде  самолетных
силуэтов  не  одна  воздушная  по¬
беда.  Этот  не  уклонится,  не  уде¬
рет  из  схватки.
 —  Держись,  «Рихтгофен»!  —
промычал  сквозь  зубы  Алексей
и,  до  крови  закусив  губу,  сжав¬
шись  в  комок  твердых  мускулов,
впился  в  цель,  всей  своей  волей
заставляя  себя  не  закрывать  гла¬
за  перед  несущейся  на  него  вра¬
жеской  машиной.
 Б.  Полевой
 ...Он  прикажет:  «Разведчики,
два  шага  вперед»,  —  ты  то¬
же  сделаешь  эти  два  шага.  И  вся
прошлая  жизнь  уйдет  далеко¬
далеко.  У  тебя  останется  только
сегодняшний  день  и  твое  задание,
и  ты  узнаешь,  как  шаги  часовых
отдаются  прямо  в  сердце,  и  хрип
рукопашной,  и  лай  собак,  кото¬
рые  идут  по  твоему  следу,  и
однажды  ты  скажешь,  что  смо¬
жешь  задержать  их  минут  на  де¬
сять,  уж  десять  минут—это  навер¬
няка,  и  у  тебя  не  станут  оспари¬
вать  твое  право  —уйдут,  чтобы
выполнить  задание,  а  ты  пересчи¬
таешь  патроны,  и  отложишь  один
отдельно,  и  заставишь  себя  не  ду¬
мать  о  том,  что  возможна  осечка,
потому  что  нет  на  земле  такой
муки,  которую  не  испытают  на
тебе  враги.
 И.  Акимов

библиотека
 приложение  к  журналу
’•сельская  молодежь”

издательство  цк  влксм  "молодая

гвардия
 москва  1971

ЧАСТЬ  ПЕРВАЯ
 1
 Звезды  еще  сверкали  остро  и
холодно,  но  небо  на  востоке  уже
стало  светлеть.  Деревья  понемногу
выступали  из  тьмы.  Вдруг  по  вер¬
шинам  их  прошелся  сильный  све¬
жий  ветер.  Лес  сразу  ожил,  зашу¬
мел  полнозвучно  и  звонко.  Свистя¬
щим  шепотом  перекликнулись
между  собой  столетние  сосны,  и
сухой  иней  с  мягким  шелестом  по¬
лился  с  потревоженных  ветвей.
 Ветер  стих  внезапно,  как  и  на¬
летел.  Деревья  снова  застыли  в  хо¬
лодном  оцепенении.  Сразу  стали
слышны  все  предутренние  лесные
звуки:  жадная  грызня  волков  на
соседней  поляне,  осторожное  тяв¬
канье  лисиц  и  первые,  еще  неуве¬
ренные  удары  проснувшегося  дят¬
ла,  раздававшиеся  в  тишине  леса
так  музыкально,  будто  долбил  он
не  древесный  ствол,  а  полое  тело
скрипки.
 Снова  порывисто  шумнул  ветер
в  тяжелой  хвое  сосновых  вершин.
Последние  звезды  тихо  погасли  в
посветлевшем  небе.  Само  небо
уплотнилось  и  сузилось.  Лес,  окон¬
чательно  стряхнувший  с  себя
остатки  ночного  мрака,  вставал  во
всем  своем  зеленом  величии.  По  то¬
му,  как,  побагровев,  засветились
курчавые  головы  сосен  и  острые
шпили  елей,  угадывалось,  что  под¬
нялось  солнце  и  что  занявшийся
день  обещает  быть  ясным,  мороз¬
ным,  ядреным.
 Стало  совсем  светло.  Волки
7

ушли  в  лесные  чащобы  переваривать  ночную  добычу,  убралась
с  поляны  лисица,  оставив  на  снегу  кружевной,  хитро  запутан¬
ный  след.  Старый  лес  зашумел  ровно,  неумолчно.  Только  птичья
возня,  стук  дятла,  веселое  цвиканье  стрелявших  меж  ветвей  жел¬
теньких  синиц  да  жадный  сухой  кряк  соек  разнообразили  этот
тягучий,  тревожный  и  грустный,  мягкими  волнами  перекаты¬
вающийся  шум.
 Сорока,  чистившая  на  ветке  ольховника  черный  острый  клюв,
вдруг  повернула  голову  набок,  прислушалась,  присела,  готовая
сорваться  и  улететь.  Тревожно  хрустели  сучья.  Кто-то  большой,
сильный  шел  сквозь  лес,  не  разбирая  дороги.  Затрещали  кусты,
заметались  вершины  маленьких  сосенок,  заскрипел,  оседая,  наст.
Сорока  вскрикнула  и,  распустив  хвост,  похожий  на  оперение
стрелы,  по  прямой  полетела  прочь.
 Из  припудренной  утренним  инеем  хвои  высунулась  длинная
бурая  морда,  увенчанная  тяжелыми  ветвистыми  рогами.  Испу¬
ганные  глаза  осмотрели  огромную  поляну.  Розовые  замшевые
ноздри,  извергавшие  горячий  парок  встревоженного  дыхания,  су¬
дорожно  задвигались.
 Старый  лось  застыл  в  сосняке,  как  изваяние.  Лишь  клочко¬
ватая  шкура  нервно  передергивалась  на  спине.  Настороженные
уши  ловили  каждый  звук,  и  слух  его  был  так  остер,  что  слы¬
шал  зверь,  как  короед  точит  древесину  сосны.  Но  даже  и  эти
чуткие  уши  не  слышали  в  лесу  ничего,  кроме  птичьей  трескот¬
ни,  стука  дятла  и  ровного  звона  сосновых  вершин.
 Слух  успокаивал,  но  обоняние  предупреждало  об  опасности.
К  свежему  аромату  талого  снега  примешивались  острые,  тяже¬
лые  и  опасные  запахи,  чуждые  этому  дремучему  лесу.  Черные
печальные  глаза  зверя  увидели  на  ослепительной  чешуе  наста
темные  фигуры.  Не  шевелясь,  он  весь  напружился,  готовый
сделать  прыжок  в  чащу.  Но  люди  не  двигались.  Они  лежали
в  снегу  густо,  местами  друг  на  друге.  Их  было  очень  много,
но  ни  один  из  них  не  двигался  и  не  нарушал  девственной  тиши¬
ны.  Возле  возвышались  вросшие  в  сугробы  какие-то  чудовища.
Они-то  и  источали  острые  и  тревожащие  запахи.
 Испуганно  кося  глазом,  стоял  на  опушке  лось,  не  понимая,
что  же  случилось  со  всем  этим  стадом  тихих,  неподвижных  и
совсем  не  опасных  с  виду  людей.
 Внимание  его  привлек  звук,  послышавшийся  сверху.  Зверь
вздрогнул,  кожа  на  спине  его  передернулась,  задние  ноги  еще
больше  поджались.
 Однако  звук  был  тоже  не  страшный:  будто  несколько  май¬
ских  жуков,  басовито  гудя,  кружили  в  листве  зацветающей  бере¬
8

зы.  И  к  гуденью  их  примешивался  порой  частый,  короткий
треск,  похожий  на  вечерний  скрип  дергача  на  болоте.
 А  вот  и  сами  эти  жуки.  Сверкая  крыльями,  танцуют  они
в  голубом  морозном  воздухе.  Снова  и  снова  скрипнул  в  вышине
дергач.  Один  из  жуков,  не  складывая  крыльев,  метнулся  вниз.
Остальные  опять  затанцевали  в  небесной  лазури.  Зверь  распу¬
стил  напряженные  мускулы,  вышел  на  поляну,  лизнул  наст,  ко¬
ся  глазом  на  небо.  И  вдруг  еще  один  жук  отвалил  от  танцевав¬
шего  в  воздухе  роя  и,  оставляя  за  собой  большой,  пышный
хвост,  понесся  прямо  к  поляне.  Он  рос  так  быстро,  что  лось
едва  успел  сделать  прыжок  в  кусты  —  что-то  громадное,  более
страшное,  чем  внезапный  порыв  осенней  бури,  ударило  по  вер¬
шинам  сосен  и  брякнулось  о  землю  так,  что  весь  лес  загудел,
застонал.  Эхо  понеслось  над  деревьями,  опережая  лося,  рванув¬
шегося  во  весь  дух  в  чащу.
 Увязло  в  гуще  зеленой  хвои  эхо.  Сверкая  и  искрясь,  осы¬
пался  иней  с  древесных  вершин,  сбитых  падением  самолета.
Тишина,  тягучая  и  властная,  овладела  лесом.  И  в  ней  отчетливо
послышалось,  как  простонал  человек  и  как  тяжело  захрустел
наст  под  ногами  медведя,  которого  необычный  гул  и  треск  вы¬
гнали  из  леса  на  полянку.
 Медведь  был  велик,  стар  и  космат.  Неопрятная  шерсть  бу¬
рыми  клочьями  торчала  на  его  впалых  боках,  сосульками  свиса¬
ла  с  тощего,  поджарого  зада.  В  этих  краях  с  осени  бушевала
война.  Она  проникла  даже  сюда,  в  заповедную  глушь,  куда
раньше,  и  то  не  часто,  заходили  только  лесники  да  охотники.
Грохот  близкого  боя  еще  осенью  поднял  медведя  из  берлоги,
нарушив  его  зимнюю  спячку,  и  вот  теперь,  голодный  и  злой,
бродил  он  по  лесу,  не  зная  покоя.
 Медведь  остановился  на  опушке,  там,  где  только  что  сто¬
ял  лось.  Понюхал  его  свежие,  вкусно  пахнущие  следы,  тяжело
и  жадно  задышал,  двигая  впалыми  боками,  прислушался.  Лось
ушел,  зато  рядом  раздавался  звук,  производимый  каким-то  жи¬
вым  и,  вероятно,  слабым  существом.  Шерсть  поднялась  на  за¬
гривке  зверя.  Он  вытянул  морду.  И  снова  этот  жалобный  звук
чуть  слышно  донесся  с  опушки.
 Медленно,  осторожно  ступая  мягкими  лапами,  под  которыми
с  хрустом  проваливался  сухой  и  крепкий  наст,  зверь  направился
к  неподвижной,  вбитой  в  снег  человеческой  фигуре...
 2
 Летчик  Алексей  Мересьев  попал  в  двойные  «клещи».  Это
было  самое  скверное,  что  могло  случиться  в  воздушном  бою.
О

Его,  расстрелявшего  все  боеприпасы,  фактически  безоружного,
обступили  четыре  немецких  самолета  и,  не  давая  ему
ни  вывернуться,  ни  уклониться  с  курса,  повели  на  свой  аэро¬
дром...
 А  получилось  все  это  так.  Звено  истребителей  под  командой
лейтенанта  Мересьева  вылетело  сопровождать  ИЛы,  отправ¬
лявшиеся  на  штурмовку  вражеского  аэродрома.  Смелая  вылаз¬
ка  прошла  удачно.  Штурмовики,  эти  «летающие  танки»,  как
звали  их  в  пехоте,  скользя  чуть  ли  не  по  верхушкам  сосен,  под¬
крались  прямо  к  летному  полю,  на  котором  рядами  стояли
большие  транспортные  «юнкерсы».  Неожиданно  вынырнув  из-
за  зубцов  сизой  лесной  гряды,  они  понеслись  над  тяжелыми  ту¬
шами  «ломовиков»,  поливая  их  из  пушек  и  пулеметов  свинцом
и  сталью,  забрасывая  хвостатыми  снарядами.  Мересьев,  охраняв¬
ший  со  своей  четверкой  воздух  над  местом  атаки,  хорошо  ви¬
дел  сверху,  как  заметались  по  аэродрому  темные  фигурки  лю¬
дей,  как  стали  грузно  расползаться  по  накатанному  снегу  транс¬
портники,  как  штурмовики  делали  новые  и  новые  заходы  и
как  пришедшие  в  себя  экипажи  «юнкерсов»  начали  под  огнем
выруливать  на  старт  и  поднимать  машины  в  воздух.
 Вот  тут-то  Алексей  и  совершил  промах.  Вместо  того  чтобы
строго  стеречь  воздух  над  районом  штурмовки,  он,  как  говорят
летчики,  соблазнился  легкой  дичью.  Бросив  машину  в  пике,
он  камнем  ринулся  на  только  что  оторвавшийся  от  земли  тя¬
желый  и  медлительный  «ломовик»,  с  удовольствием  огрел  не¬
сколькими  длинными  очередями  его  четырехугольное  пестрое,
сделанное  из  гофрированного  дюраля  тело.  Уверенный  в  себе,
он  даже  не  смотрел,  как  враг  ткнется  в  землю.  На  другой  сто¬
роне  аэродрома  сорвался  в  воздух  еще  один  «юнкере».  Алек¬
сей  погнался  за  ним.  Атаковал  —  и  неудачно.  Его  огневые
трассы  скользнули  поверх  медленно  набиравшей  высоту  машины.
Он  круто  развернулся,  атаковал  еще  раз,  снова  промазал,  опять
настиг  свою  жертву  и  свалил  ее  где-то  уже  в  стороне  над  лесом,
яростно  всадив  в  широкое  сигарообразное  туловище  несколько
длинных  очередей  из  всего  бортового  оружия.  Уложив  «юнкере»
и  дав  два  победных  круга  у  места,  где  над  зеленым  вскло¬
коченным  морем  бесконечного  леса  поднялся  черный  столб,
Алексей  повернул  было  самолет  обратно  к  немецкому  аэро¬
дрому.
 Но  долететь  туда  уже  не  пришлось.  Он  увидел,  как  три  истре¬
бителя  его  звена  ведут  бой  с  девятью  «мессерами»,  вызванными,
вероятно,  командованием  немецкого  аэродрома  для  отражения
налета  штурмовиков.  Смело  бросаясь  на  немцев,  ровно  втрое
10

превосходивших  их  по  числу,  летчики  стремились  отвлечь  вра¬
га  от  штурмовиков.  Ведя  бой,  они  оттягивали  противника  все
дальше  и  дальше  в  сторону,  как  это  делает  тетерка,  притворя¬
ясь  подраненной  и  отвлекая  охотников  от  своих  птенцов.
 Алексею  стало  стыдно,  что  он  увлекся  легкой  добычей,  стыд¬
но  до  того,  что  он  почувствовал,  как  запылали  под  шлемом
щеки.  Он  выбрал  себе  противника  и,  стиснув  зубы,  бросился
в  бой.  Целью  его  был  «мессер»,  несколько  отбившийся  от  дру¬
гих  и,  очевидно,  тоже  высмотревший  себе  добычу.  Выжимая
всю  скорость  из  своего  «ишачка»,  Алексей  бросился  на  врага
с  фланга.  Он  атаковал  немца  по  всем  правилам.  Серое  тело  вра¬
жеской  машины  было  отчетливо  видно  в  паутинном  крестике
прицела,  когда  он  нажимал  гашетку.  Но  тот  спокойно  скользнул
мимо.  Промаха  быть  не  могло.  Цель  была  близка  и  виднелась
на  редкость  отчетливо.  «Боеприпасы!»  —  догадался  Алексей,
чувствуя,  что  спина  сразу  покрылась  холодным  потом.  Нажал
для  проверки  гашетки  и  не  почувствовал  того  дрожащего  гула,
какой  всем  телом  ощущает  летчик,  пуская  в  дело  оружие  сво¬
ей  машины.  Зарядные  коробки  были  пусты:  гоняясь  за  «ломо¬
виками»,  он  расстрелял  весь  боекомплект.
 Но  враг-то  не  знал  об  этом!  Алексей  решил  безоружным
втесаться  в  кутерьму  боя,  чтобы  хоть  численно  улучшить  со¬
отношение  сил.  Он  ошибся.  На  истребителе,  который  он  так  не¬
удачно  атаковал,  сидел  опытный  и  наблюдательный  летчик.  Не¬
мец  заметил,  что  машина  безоружна,  и  отдал  приказ  своим
коллегам.  Четыре  «мессершмитта»,  выйдя  из  боя,  обложили  Алек¬
сея  с  боков,  зажали  сверху  и  снизу  и,  диктуя  ему  путь  пуле¬
выми  трассами,  отчетливо  видными  в  голубом  и  прозрачном
воздухе,  взяли  его  в  двойные  «клещи».
 Несколько  дней  назад  Алексей  слышал,  что  сюда,  в  район
Старой  Руссы,  перелетела  с  запада  знаменитая  немецкая  авиа¬
дивизия  «Рихтгофен».  Она  была  укомплектована  лучшими  асами
фашистской  империи  и  находилась  под  покровительством  самого
Геринга.  Алексей  понял,  что  попал  в  когти  этих  воздушных
волков  и  что  они,  очевидно,  хотят  привести  его  на  свой  аэро¬
дром,  заставить  сесть,  чтобы  взять  в  плен  живым.  Такие  случаи
тогда  бывали.  Алексей  сам  видел,  как  однажды  звено  истреби¬
телей  под  командой  его  приятеля  Героя  Советского  Союза  Анд¬
рея  Дегтяренко  привело  и  посадило  на  свой  аэродром  немца-раз¬
ведчика.
 Длинное  зеленовато-бледное  лицо  пленного  немца,  его  ша¬
тающийся  шаг  мгновенно  возникли  в  памяти  Алексея.  «Плен?
Никогда!  Не  выйдет  этот  номер!»  —  решил  он.
 11

Но  вывернуться  ему  не  удалось.  Немцы  преграждали  ему
путь  пулеметными  очередями,  как  только  он  делал  малейшую
попытку  отклониться  от  диктуемого  ими  курса.  И  опять  мельк¬
нуло  перед  ним  лицо  пленного  летчика  с  искаженными  чер¬
тами,  с  дрожащей  челюстью.  Был  в  этом  лице  какой-то  унизи¬
тельный  животный  страх.
 Мересьев  крепко  сжал  зубы,  дал  полный  газ  и,  поставив  ма¬
шину  вертикально,  попытался  нырнуть  под  верхнего  немца,
прижимавшего  его  к  земле.  Ему  удалось  вырваться  из-под  кон¬
воя.  Но  немец  успел  вовремя  нажать  гашетку.  Мотор  сбился
о  ритма  и  заработал  частыми  рывками.  Весь  самолет  задрожал
в  смертельной  лихорадке.
 Подшибли!  Алексей  успел  свернуть  в  белую  муть  облака,
сбить  со  следа  погоню.  Но  что  же  дальше?  Летчик  ощущал
дрожь  подраненной  машины  всем  своим  существом,  как  будто
это  была  не  агония  изувеченного  мотора,  а  лихорадка,  колотив¬
шая  его  собственное  тело.
 Во  что  ранен  мотор?  Сколько  может  самолет  продержаться
в  воздухе?  Не  взорвутся  ли  баки?  Все  это  не  подумал,  а  ско¬
рее  ощутил  Алексей.  Чувствуя  себя  сидящим  на  динамитной
шашке,  к  которой  по  шнуру  запала  уже  бежит  пламя,  он  по¬
ложил  самолет  на  обратный  курс,  к  линии  фронта,  к  своим,
чтобы  в  случае  чего  хотя  бы  быть  похороненным  родными  ру¬
ками.
 Развязка  наступила  сразу.  Мотор  осекся  и  замолчал.  Са¬
молет,  точно  соскальзывая  с  крутой  горы,  стремительно  по¬
несся  вниз.  Под  самолетом  переливался  зелено-серыми  волнами
необозримый,  как  море,  лес...  «И  все-таки  не  плен!»  —  успел
подумать  летчик,  когда  близкие  деревья,  сливаясь  в  продольные
полосы,  неслись  под  крыльями  самолета.  Когда  лес,  как  зверь,
прыгнул  на  него,  он  инстинктивным  движением  выключил  за¬
жигание.  Раздался  скрежещущий  треск,  и  все  мгновенно
исчезло,  точно  он  вместе  с  машиной  канул  в  темную  густую
воду.
 Падая,  самолет  задел  верхушки  сосен.  Это  смягчило  удар.
Сломав  несколько  деревьев,  машина  развалилась  на  части,
но  мгновением  раньше  Алексея  вырвало  из  сиденья,  подброси¬
ло  в  воздух,  и,  упав  на  широкоплечую  вековую  ель,  он  сосколь¬
знул  по  ветвям  в  глубокий  сугроб,  наметенный  ветром  у  ее  под¬
ножия.  Это  спасло  ему  жизнь...
 Сколько  пролежал  он  без  движения,  без  сознания,  Алексей
вспомнить  не  мог.  Какие-то  неопределенные  человеческие  теки,
контуры  зданий,  невероятные  машины,  стремительно  мелькая,
12

проносились  перед  ним,  и  от  вихревого  их  движения  во  всем
его  теле  ощущалась  тупая,  скребущая  боль.  Потом  из  хаоса
вышло  что-то  большое,  горячее,  неопределенных  форм  и  задыша¬
ло  на  него  жарким  смрадом.  Он  попробовал  отстраниться,
но  тело  его  точно  влипло  в  снег.  Томимый  безотчетным  ужасом,
он  сделал  рывок  —  и  вдруг  ощутил  морозный  воздух,  ворвав¬
шийся  ему  в  легкие,  холод  снега  на  щеке  и  острую  боль  уже
не  во  всем  теле,  а  в  ногах.
 «Жив!»  —  мелькнуло  в  его  сознании.  Он  сделал  движение,
чтобы  подняться,  и  услышал  возле  себя  хрустящий  скрип  на¬
ста  под  чьими-то  ногами  и  шумное,  хрипловатое  дыхание.
«Немцы!  —  тотчас  же  догадался  он,  подавляя  в  себе  желание
раскрыть  глаза  и  вскочить,  защищаясь.  —  Плен,  значит,  все-та¬
ки  плен!..  Что  же  делать?»
 Он  вспомнил,  что  его  механик  Юра,  мастер  на  все  руки,
взялся  вчера  притачать  к  кобуре  оторвавшийся  ремешок,  да
так  и  не  притачал;  пришлось,  вылетая,  положить  пистолет
в  набедренный  карман  комбинезона.  Теперь,  чтобы  его  достать,
надо  было  повернуться  на  бок.  Этого  нельзя,  конечно,  сделать
незаметно  для  врага.  Алексей  лежал  ничком.  Бедром  он  ощу¬
щал  острые  грани  пистолета.  Но  лежал  он  неподвижно:  мо¬
жет  быть,  враг  примет  его  за  мертвого  и  уйдет.
 Немец  потоптался  возле,  как-то  странно  вздохнул,  снова  по¬
дошел  к  Мересьеву;  похрустел  настом,  наклонился.  Алексей
опять  ощутил  смрадное  дыхание  его  глотки.  Теперь  он  знал,  что
немец  один,  и  в  этом  была  возможность  спастись:  если  подсте¬
речь  его,  внезапно  вскочить,  вцепиться  ему  в  горло  и,  не  дав
пустить  в  ход  оружие,  завязать  борьбу  на  равных...  Но  это  надо
сделать  расчетливо  и  точно.
 Не  меняя  позы,  медленно,  очень  медленно  Алексей  приот¬
крыл  глаза  и  сквозь  опущенные  ресницы  увидел  перед  собой  вме¬
сто  немца  бурое  мохнатое  пятно.  Приоткрыл  глаза  шире  и  тот¬
час  же  плотно  зажмурил:  перед  ним  на  задних  лапах  сидел
большой,  тощий,  ободранный  медведь.
 3
 Тихо,  как  умеют  только  звери,  медведь  сидел  возле  непо¬
движной  человеческой  фигуры,  едва  видневшейся  из  синевато
сверкавшего  на  солнце  сугроба.
 Его  грязные  ноздри  тихо  подергивались.  Из  приоткрытого
рта,  в  котором  виднелись  старые,  желтые,  но  еще  могучие  клы¬
13

ки,  свисала  и  покачивалась  на  ветру  тоненькая  ниточка  густой
слюны.
 Поднятый  войной  из  зимней  берлоги,  он  был  голоден  и  зол.
Но  медведи  не  едят  мертвечины.  Обнюхав  неподвижное  тело,
остро  пахнущее  бензином,  медведь  лениво  отошел  на  полянку,
где  в  изобилии  лежали  такие  же  неподвижные,  вмерзшие  в  наст
человеческие  тела.  Стон  и  шорох  вернули  его  обратно.
 И  вот  он  сидел  около  Алексея.  Щемящий  голод  боролся
в  нем  с  отвращением  к  мертвому  мясу.  Голод  стал  побеждать.
Зверь  вздохнул,  поднялся,  лапой  перевернул  человека  в  сугробе
и  рванул  когтями  «чертову  кожу»  комбинезона.  Комбинезон
не  поддался.  Медведь  глухо  зарычал.  Больших  усилий  стоило
Алексею  в  это  мгновение  подавить  в  себе  желание  открыть  гла¬
за,  отпрянуть,  закричать,  оттолкнуть  эту  грузную,  навалившу¬
юся  ему  на  грудь  тушу.  В  то  время  как  все  существо  его  рва¬
лось  к  бурной  и  яростной  защите,  он  заставил  себя  медленным,
незаметным  движением  опустить  руку  в  карман,  нащупать  там
рубчатую  рукоять  пистолета,  осторожно,  чтобы  не  щелкнул,
взвести  большим  пальцем  курок  и  начать  незаметно  вынимать
уже  вооруженную  руку.
 Зверь  еще  сильнее  рванул  комбинезон.  Крепкая  материя  за¬
трещала,  но  опять  выдержала.  Медведь  неистово  заревел,  схва¬
тил  комбинезон  зубами,  защемив  через  мех  и  вату  тело.  Алек¬
сей  последним  усилием  воли  подавил  в  себе  боль  и  в  тот  мо¬
мент,  когда  зверь  вырвал  его  из  сугроба,  вскинул  пистолет
и  нажал  курок.
 Глухой  выстрел  треснул  раскатисто  и  гулко.
 Вспорхнув,  проворно  улетела  сорока.  Иней  посыпался  с  по¬
тревоженных  ветвей.  Зверь  медленно  выпустил  жертву.  Алексей
упал  в  снег,  не  отрывая  от  противника  глаз.  Тот  сидел  на  зад¬
них  лапах,  и  в  черных,  заросших  мелкой  шерстью,  гноящихся
его  глазках  застыло  недоумение.  Густая  кровь  матовой  струйкой
пробивалась  меж  его  клыков  и  падала  на  снег.  Он  зарычал
хрипло  и  страшно,  грузно  поднялся  на  задние  лапы  и  тут  же
замертво  осел  в  снег,  прежде  чем  Алексей  успел  выстрелить  еще
раз.  Голубой  наст  медленно  заплывал  красным  и,  подтаивая,
слегка  дымился  у  головы  зверя.  Медведь  был  мертв.
 Напряжение  Алексея  схлынуло.  Он  снова  ощутил  острую,
жгучую  боль  в  ступнях  и,  повалившись  на  снег,  потерял  со¬
знание...
 Очнулся  он,  когда  солнце  стояло  уже  высоко.  Лучи,  прон¬
завшие  хвою,  сверкающими  бликами  зажигали  наст.  В  тени
снег  казался  даже  не  голубым,  а  синим.
 14

«Что  же,  медведь  померещился,  что  ли?»  —  было  первой
мыслью  Алексея.
 Бурая,  лохматая,  неопрятная  туша  валялась  подле  на  го¬
лубом  снегу.  Лес  шумел.  Звучно  долбил  кору  дятел.  Звон¬
ко  цвикали,  прыгая  в  кустах,  проворные  желтобрюхие  си¬
нички.
 «Жив,  жив,  жив!»  —  мысленно  повторял  Алексей.  И  весь  он,
все  тело  его  ликовало,  впитывая  в  себя  чудесное,  могучее,  пья¬
нящее  ощущение  жизни,  которое  приходит  к  человеку  и  захва¬
тывает  его  всякий  раз  после  того,  как  он  перенес  смертельную
опасность.
 Повинуясь  этому  могучему  чувству,  он  вскочил  на  ноги,
но  тут  же,  застонав,  присел  на  медвежью  тушу.  Боль  в  ступ¬
нях  прожгла  все  его  тело.  В  голове  стоял  глухой,  тяжелый  шум,
точно  вращались  в  ней,  грохоча,  сотрясая  мозг,  старые,  щерба¬
тые  жернова.  Глаза  ломило,  будто  кто-то  нажимал  на  них  по¬
верх  век  пальцем.  Все  окружающее  то  виднелось  четко  и  ярко,
облитое  холодными  желтыми  солнечными  лучами,  то  исчезало,
покрываясь  серой,  мерцающей  искрами  пеленой.
 «Плохо...  Должно  быть,  контузило  при  падении  и  с  ногами
что-то  случилось»,  —  подумал  Алексей.
 Приподнявшись,  он  с  удивлением  оглядел  широкое  поле,
видневшееся  за  лесной  опушкой  и  ограниченное  на  горизонте
сизым  полукругом  далекого  леса.
 Должно  быть,  осенью,  а  вернее  всего  —  ранней  зимой
по  опушке  леса  через  это  поле  проходил  один  из  оборонитель¬
ных  рубежей,  на  котором  недолго,  но  упорно,  как  говорится  —
насмерть,  держалась  красноармейская  часть.  Метели  прикрыли
раны  земли  слежавшейся  снежной  ватой.  Но  и  под  ней  легко
угадывались  кротовые  ходы  окопов,  холмики  разбитых  огневых
точек,  бесконечные  выбоины  мелких  и  крупных  снарядных  во¬
ронок,  видневшихся  вплоть  до  подножий  избитых,  израненных,
обезглавленных  или  вывернутых  взрывами  деревьев  опушки.
Среди  истерзанного  поля  в  разных  местах  вмерзло  в  снег  не¬
сколько  танков,  окрашенных  в  пестрый  цвет  щучьей  чешуи.
Все  они  —  в  особенности  крайний,  который,  должно  быть,
взрывом  гранаты  или  мины  повалило  набок,  так  что  длинный
ствол  его  орудия  высунутым  языком  свисал  к  земле,  —  каза¬
лись  трупами  неведомых  чудовищ.  И  по  всему  полю  —  у  бру¬
стверов  неглубоких  окопчиков,  возле  танков  и  на  лесной  опуш¬
ке  —  лежали  вперемешку  трупы  красноармейцев  и  немецких
солдат.  Было  их  так  много,  что  местами  громоздились  они
один  на  другой.  Они  лежали  в  тех  же  закрепленных  морозом
15

позах,  в  каких  несколько  месяцев  назад,  еще  на  грани  зимы,
застигла  людей  в  бою  смерть.
 Все  говорило  Алексею  об  упорстве  и  ярости  бушевавшего
здесь  боя,  о  том,  что  его  боевые  товарищи  дрались,  позабыв
обо  всем,  кроме  того,  что  нужно  остановить,  не  пропустить  вра¬
га.  Вот  недалеко,  у  опушки,  возле  обезглавленной  снарядом  тол¬
стой  сосны,  высокий,  косо  обломленный  ствол  которой  истекает
теперь  желтой  прозрачной  смолой,  валяются  немцы  с  размоз¬
женными  черепами,  с  раздробленными  лицами.  В  центре,  по¬
перек  одного  из  врагов,  лежит  навзничь  тело  огромного  круг¬
лолицего  большелобого  парня  без  шинели,  в  одной  гимнастер¬
ке  без  пояса,  с  разорванным  воротом,  и  рядом  винтовка
со  сломанным  штыком  и  окровавленным,  избитым  при¬
кладом.
 А  дальше,  у  дороги,  ведущей  в  лес,  под  закиданной  песком
молодой  елочкой,  наполовину  в  воронке,  также  назвничь  лежит
на  ее  краю  смуглый  узбек  с  тонким  лицом,  словно  выточен¬
ным  из  старой  слоновой  кости.  За  ним  под  ветвями  елки  вид¬
неется  аккуратная  стопка  еще  не  израсходованных  гранат,  и  сам
он  держит  гранату  в  закинутой  назад  мертвой  руке,  как  будто,
перед  тем  как  ее  бросить,  решил  он  глянуть  на  небо,  да  так  и
застыл.
 И  еще  дальше,  вдоль  лесной  дороги,  возле  пятнистых  танко¬
вых  туш,  у  откосов  больших  воронок,  в  окопчиках,  подле  ста¬
рых  пней,  —  всюду  мертвые  фигуры  в  ватниках  и  стеганых
штанах,  в  грязновато-зеленых  френчах  и  рогатых  пилотках,
для  тепла  насунутых  на  уши;  торчат  из  сугробов  согнутые
колени,  запрокинутые  подбородки,  вытаявшие  из  наста  вос¬
ковые  лица,  обглоданные  лисами,  обклеванные  сороками  и  во¬
роньем.
 Несколько  воронов  медленно  кружили  над  поляной,  и  вдруг
напомнила  она  Алексею  торжественную,  полную  мрачной  мощи
картину  Игоревой  сечи,  воспроизведенную  в  школьном  учебнике
истории  с  полотна  великого  русского  художника.
 «Вот  и  я  лежал  бы  тут!»  —  подумал  он,  и  снова  все  суще¬
ство  его  наполнилось  бурным  ощущением  жизни.  Он  встрях¬
нулся.  В  голове  еще  медленно  кружились  щербатые  жернова,
ноги  горели  и  ныли  пуще  прежнего,  но  Алексей,  сидя  на  уже
похолодевшей  и  посеребренной  сухим  снежком  медвежьей  туше,
стал  думать,  что  ему  делать,  куда  идти,  как  добраться  до  сво¬
их  передовых  частей.
 Планшет  с  картой  он  потерял  при  падении.  Но  и  без  пар¬
ны  Алексей  ясно  представлял  себе  сегодняшний  маршрут.  Не-
 16

мецкий  полевой  аэродром,  на  который  налетали  штурмовики,
лежал  километрах  в  шестидесяти  на  запад  от  линии  фронта.
Связав  немецкие  истребители  воздушным  боем,  его  летчикам
удалось  оттянуть  их  от  аэродрома  на  восток  примерно  километ¬
ров  на  двадцать,  да  и  ему,  после  того  как  вырвался  он  из  двой¬
ных  «клещей»,  удалось,  вероятно,  еще  немного  протянуть  к  во¬
стоку.  Стало  быть,  упал  он  приблизительно  километрах  в  три¬
дцати  пяти  от  линии  фронта,  далеко  за  спиной  передовых  не¬
мецких  дивизий,  где-то  в  районе  огромного,  так  называемого
Черного  леса,  через  который  не  раз  приходилось  ему  летать,
сопровождая  бомбардировщиков  и  штурмовиков  в  их  короткие
рейды  по  ближним  немецким  тылам.  Этот  лес  всегда  казался
ему  сверху  бесконечным  зеленым  морем.  В  хорошую  погоду  лес
клубился  шапками  сосновых  вершин,  а  в  непогодь,  подернутый
серым  туманом,  напоминал  помрачневшую  водную  гладь,  по
которой  ходят  мелкие  волны.
 То,  что  он  рухнул  в  центре  этого  заповедного  леса,  было  и
хорошо  и  плохо.  Хорошо  потому,  что  вряд  ли  здесь,  в  этих  дев¬
ственных  чащобах,  можно  было  встретить  немцев,  тяготевших
обычно  к  дорогам  и  жилью.  Плохо  же  потому,  что  предстояло
совершить  хотя  и  не  очень  длинный,  но  тяжелый  путь  по  лес¬
ным  зарослям,  где  нельзя  надеяться  на  помощь  человека,  на  ку¬
сок  хлеба,  на  крышу,  на  глоток  кипятку.  Ведь  ноги...  Поднимут
ли  ноги?  Пойдут  ли?..
 Он  тихо  привстал  с  медвежьей  туши.  Та  же  острая  боль,
возникавшая  в  ступнях,  пронзила  его  тело  снизу  вверх.  Он
вскрикнул.  Пришлось  снова  сесть.  Попытался  скинуть  унт.  Унт
не  слезал,  и  каждый  рывок  заставлял  стонать.  Тогда  Алексей
стиснул  зубы,  зажмурился,  изо  всех  сил  рванул  унт  обеими
руками  —  и  тут  же  потерял  сознание.  Очнувшись,  он  осторож¬
но  развернул  байковую  портянку.  Вся  ступня  распухла  и  пред¬
ставляла  собой  сплошной  сизый  синяк.  Она  горела  и  ныла  каж¬
дым  своим  суставом.  Алексей  поставил  ногу  на  снег  —  боль  ста¬
ла  слабее.  Таким  же  отчаянным  рывком,  как  будто  он  сам  у  се¬
бя  вырывал  зуб,  снял  он  второй  унт.
 Обе  ноги  никуда  не  годились.  Очевидно,  когда  удар  самоле¬
та  по  верхушкам  сосен  выбросил  его  из  кабины,  ступни  что-то
прищемило  и  раздробило  мелкие  кости  плюсны  и  пальцев.  Ко¬
нечно,  в  обычных  условиях  он  даже  и  не  подумал  бы  подняться
на  эти  разбитые,  распухшие  ноги.  Но  он  был  один  в  лесной  ча¬
ще,  в  тылу  врага,  где  встреча  с  человеком  сулила  не  облегчение,
а  смерть.  И  он  решил  идти,  идти  на  восток,  идти  через  лес,
не  пытаясь  искать  удобных  дорог  и  жилых  мест,  идти,  чего
бы  это  ни  стоило.
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 17

Он  решительно  вскочил  с  медвежьей  туши,  охнул,  заскрипел
зубами  и  сделал  первый  шаг.  Постоял,  вырвал  другую  ногу
из  снега,  сделал  еще  шаг.  В  голове  шумело,  лес  и  поляна  по¬
качнулись,  поплыли  в  сторону.
 Алексей  чувствовал,  что  слабеет  от  напряжения  и  боли.  За¬
кусив  губу,  он  продолжал  идти,  добираясь  к  лесной  дороге,  что
вела  мимо  подбитого  танка,  мимо  узбека  с  гранатой,  в  глубь
леса,  на  восток.  По  мягкому  снегу  идти  было  еще  ничего,  но,
как  только  он  ступил  на  твердый,  обдутый  ветрами,  покрытый
ледком  горб  дороги,  боль  стала  такой  нестерпимой,  что  он  оста¬
новился,  не  решаясь  сделать  еще  хотя  бы  шаг.  Так  стоял  он,
неловко  расставив  ноги,  покачиваясь,  точно  от  ветра.  И  вдруг
все  посерело  перед  глазами.  Исчезли  дорога,  сосна,  сизая  хвоя,
голубой  продолговатый  просвет  над  ней...  Он  стоял  на  аэродро¬
ме  у  самолета,  своего  самолета,  и  его  механик,  или,  как  он  на¬
зывал  его,  «технарь»,  долговязый  Юра,  блестя  зубами  и  белка¬
ми  глаз,  всегда  сверкавшими  на  его  небритом  и  вечно  чумазом
лице,  приглашающим  жестом  показывал  ему  на  кабину:  дес¬
кать,  готово,  давай  к  полету...  Алексей  сделал  к  самолету  шаг,
но  земля  пылала,  жгла  ноги,  точно  ступал  он  по  раскаленной
плите.  Он  рванулся,  чтобы  перескочить  через  эту  пышущую  жа¬
ром  землю  прямо  на  крыло,  но  толкнулся  о  холодный  фюзе¬
ляж  и  удивился.  Фюзеляж  был  не  гладкий,  покрытый  ла¬
ком,  а  шероховатый,  облицованный  сосновой  корой...  Ника¬
кого  самолета  —  он  на  дороге  и  шарит  рукой  по  стволу
дерева.
 «Галлюцинация?  Схожу  с  ума  от  контузии,  —  подумал
Алексей.  —  Идти  по  дороге  невыносимо.  Свернуть  на  целину?
Но  это  намного  замедлит  путь...»  Он  сел  на  снег,  снова  теми
же  решительными,  короткими  рывками  стащил  унты,  ногтями
и  зубами  разорвал  их  в  подъемах,  чтобы  не  теснили  они  разби¬
тые  ступни,  снял  с  шеи  большой  пуховый  шарф  из  ангор¬
ской  шерсти,  разодрал  его  пополам,  обмотал  ступни  и  снова
обулся.
 Теперь  идти  стало  легче.  Впрочем,  идти  —  это  неправильно
сказано:  не  идти,  а  двигаться,  двигаться  осторожно,  наступая
на  пятки  и  высоко  поднимая  ноги,  как  ходят  по  болоту.  От  бо¬
ли  и  напряжения  через  несколько  шагов  начинало  кружить  го¬
лову.  Приходилось  стоять,  закрыв  глаза,  прислонившись  спи¬
ной  к  стволу  дерева,  или  присаживаться  на  сугроб  и  отдыхать,
чувствуя  острое  биение  пульса  в  венах.
 Так  двигался  он  несколько  часов.  Но  когда  оглянулся,
в  конце  просеки  еще  виднелся  освещенный  поворот  дороги,  у  ко¬
торого  темным  пятнышком  выделялся  на  снегу  мертвый  уз¬
18

бек.  Это  очень  огорчило  Алексея.  Огорчило,  но  не  испугало.
Ему  захотелось  идти  быстрее.  Он  поднялся  с  сугроба,  крепко
сцепил  зубы  и  пошел  вперед,  намечая  перед  собой  маленькие
цели,  сосредоточивая  на  них  внимание,  —  от  сосны  к  сосне,
от  пенька  к  пеньку,  от  сугроба  к  сугробу.  На  девственном  сне¬
гу  пустынной  лесной  дороги  вился  за  ним  вялый,  извилистый,
нечеткий  след,  какой  оставляет  раненый  зверь.
 4
 Так  двигался  он  до  вечера.  Когда  солнце,  заходившее  где-
то  за  спиной  Алексея,  бросило  холодное  пламя  заката  на
верхушки  сосен  и  в  лесу  стали  сгущаться  серые  сумерки,  возле
дороги,  в  поросшей  можжевельником  лощинке,  Алексею  откры¬
лась  картина,  при  виде  которой  точно  мокрым  полотенцем  про¬
вели  у  него  вдоль  спины  до  самой  шеи  и  волосы  шевельнулись
под  шлемом.
 В  то  время  как  там,  на  поляне,  шел  бой,  в  лощине,  в  за¬
рослях  можжевельника,  располагалась,  должно  быть,  санитар*
ная  рота.  Сюда  относили  раненых  и  тут  укладывали  их  на  по¬
душках  из  хвои.  Так  и  лежали  они  теперь  рядами  под  сенью  ку¬
стов,  полузанесенные  и  вовсе  засыпанные  снегом.  С  первого
взгляда  стало  ясно,  что  умерли  они  не  от  ран.  Кто-то  ловкими
взмахами  ножа  перерезал  им  всем  горло,  и  они  лежали  в  оди¬
наковых  позах,  откинув  далеко  голову,  точно  стараясь  загля¬
нуть,  что  делается  у  них  позади.  Тут  же  разъяснилась  тайна
страшной  картины.  Под  сосной,  возле  занесенного  снегом  тела
красноармейца,  держа  его  голову  у  себя  на  коленях,  сидела
по  пояс  в  снегу  сестра,  маленькая,  хрупкая  девушка  в  ушанке,
завязанной  под  подбородком  тесемками.  Меж  лопаток  торчала
у  нее  рукоять  ножа,  поблескивающая  полировкой.  А  возле,  вце¬
пившись  друг  другу  в  горло  в  последней  мертвой  схватке,  за¬
стыли  немец  в  черном  мундире  войск  СС  и  красноармеец  с  го¬
ловой,  забинтованной  кровавой  марлей.  Алексей  сразу  понял,
что  этот  в  черном  прикончил  раненых  своим  ножом,  заколол
сестру  и  тут  был  схвачен  не  добитым  им  человеком,  который
все  силы  своей  угасавшей  жизни  вложил  в  пальцы,  сжавшие
горло  врага.
 Так  их  и  похоронила  метель  —  хрупкую  девушку  в  ушан¬
ке,  прикрывшую  своим  телом  раненого,  и  этих  двоих,  палача
и  мстителя,  что  вцепились  друг  в  друга  у  ее  ног,  обутых  в  ста¬
ренькие  кирзовые  сапожки  с  широкими  голенищами.
 Несколько  мгновений  Мересьев  стоял  пораженный,  потом
2*
 19

подковылял  к  сестре  и  вырвал  из  ее  тела  кинжал.  Это  был
эсэсовский  нож,  сделанный  в  виде  древнегерманского  меча,  с  ру¬
коятью  красного  дерева,  в  которую  был  врезан  серебряный  эс¬
эсовский  знак.  На  ржавом  лезвии  сохранилась  надпись:
«Alles  fiir  Deutschland».  Кожаные  ножны  кинжала  Алексей  снял
с  эсэсовца.  Нож  был  необходим  в  пути.  Потом  он  выкопал  из-
под  снега  заскорузлую,  обледенелую  плащ-палатку,  бережно  по¬
крыл  ею  труп  сестры,  положил  сверху  несколько  сосновых
веток...
 Пока  он  занимался  всем  этим,  стемнело.  На  западе  погасли
просветы  между  деревьями.  Морозная  и  густая  тьма  обступила
лощину.  Тут  было  тихо,  но  ночной  ветер  гулял  по  вершинам  со¬
сен,  лес  шумел  то  убаюкивающе-певуче,  то  порывисто  и  тревож¬
но.  По  лощине  тянул  невидимый  уже  глазом,  тихо  шуршащий
и  покалывающий  лицо  снежок.
 Родившийся  в  Камышине,  среди  поволжских  степей,  горо¬
жанин,  неопытный  в  лесных  делах,  Алексей  не  позаботился  за¬
благовременно  ни  о  ночлеге,  ни  о  костре.  Застигнутый  кромеш¬
ной  тьмой,  ощущая  невыносимую  боль  в  разбитых,  натруженных
ногах,  он  не  нашел  в  себе  сил  идти  за  топливом,  забрался
в  густую  поросль  молодого  сосняка,  присел  под  деревом,  весь
сжался  в  комок,  спрятал  лицо  в  колени,  охваченные  руками,  и,
обогреваясь  своим  дыханием,  замер,  жадно  наслаждаясь  насту¬
пившим  покоем  и  неподвижностью.
 Наготове  был  пистолет  со  взведенным  курком,  но  вряд  ли
Алексей  смог  бы  применить  его  в  эту  первую  ночь,  проведен¬
ную  им  в  лесу.  Он  спал  как  каменный,  не  слыша  ни  ровного
шума  сосен,  ни  уханья  филина,  стонавшего  где-то  у  дороги,
ни  далекого  воя  волков  —  ничего  из  тех  лесных  звуков,  кото¬
рыми  была  полна  густая  и  непроницаемая,  плотно  обступавшая
его  тьма.
 Зато  проснулся  он  сразу,  точно  от  толчка,  когда  чуть  брез¬
жил  серенький  рассвет  и  только  ближние  деревья  неясными  си¬
луэтами  выступали  из  морозной  мглы.  Проснулся,  вспомнил,
что  с  ним,  где  он,  и  задним  числом  испугался  этой  так  беспеч¬
но  проведенной  в  лесу  ночи.  Промозглый  холод  пробился  сквозь
«чертову  кожу»  и  мех  комбинезона  и  пробрал  до  костей.  Тело
била  мелкая  неудержимая  дрожь.  Но  самое  страшное  было  —
ноги:  они  болели  еще  острее,  даже  теперь,  когда  находились
в  покое.  Со  страхом  подумал  он  о  том,  что  нужно  вставать.
Но  встал  он  так  же  решительно,  рывком,  как  вчера  срывал
с  себя  унты.  Время  было  дорого.
 Ко  всем  тяготам,  обрушившимся  на  Алексея,  прибавился  го¬
20

лод.  Еще  вчера,  прикрывая  тело  сестры  плащ-палаткой,  он  за¬
метил  возле  нее  брезентовую  сумку  с  красным  крестом.  Какой-
то  зверек  похозяйничал  уже  там,  и  на  снегу  около  прогрызен¬
ных  дыр  валялись  крошки.  Вчера  Алексей  почти  не  обратил
на  это  внимания.  Сегодня  он  поднял  сумку.  В  ней  оказалось
несколько  индивидуальных  пакетов,  большая  банка  консервов,
пачка  чьих-то  писем,  зеркальце,  на  оборотной  стороне  которого
была  вставлена  фотография  худенькой  старушки.  Был,  видно,
в  сумке  хлеб  или  сухари,  да  птицы  или  звери  расправились
с  этой  едой.  Алексей  рассовал  банку  и  бинты  по  карманам
комбинезона,  сказав  про  себя:  «Спасибо,  родная!»  —  поправил
сброшенную  ветром  с  ног  девушки  плащ-палатку  и  медленно  по¬
брел  на  восток,  который  уже  оранжево  пламенел  за  сеткой
древесных  ветвей.
 У  него  была  теперь  килограммовая  банка  консервов,  и  он
решил  есть  раз  в  сутки,  в  полдень.
 5
 Чтобы  заглушить  боль,  которую  причинял  ему  каждый  шаг,
он  стал  отвлекать  себя,  обдумывая  и  рассчитывая  свой  путь.
Если  делать  в  сутки  десять-двенадцать  километров,  он  дой¬
дет  до  своих  за  три,  самое  большее  —  за  четыре  дня.
 Так,  хорошо!  Теперь:  что  значит  пройти  десять-двена¬
дцать  километров?  Километр  —  это  две  тысячи  шагов;  стало
быть,  десять  километров  —  двадцать  тысяч  шагов,  а  это  много,
если  учесть,  что  после  каждых  пятисот-шестисот  шагов  при¬
ходится  останавливаться  и  отдыхать...
 Вчера  Алексей,  чтобы  сократить  путь,  намечал  себе  какие-
то  зримые  ориентиры:  сосну,  пенек,  ухаб  на  дороге  —  и  к  ним
стремился,  как  к  месту  отдыха.  Теперь  он  перевел  все  это  на
язык  цифр,  переложил  на  число  шагов.  Он  решил  перегон  меж¬
ду  местами  отдыха  делать  в  тысячу  шагов,  то  есть  в  полкило¬
метра,  и  отдыхать  по  часам,  не  более  пяти  минут.  Выходило,
что  с  рассвета  и  до  заката  он,  хотя  и  с  трудом,  пройдет  кило¬
метров  десять.
 Но  как  тяжело  далась  ему  первая  тысяча  шагов!  Он  пытался
переключить  свое  внимание  на  подсчет,  чтобы  ослабить  боль,  но,
пройдя  пятьсот  шагов,  начал  путать,  врать  и  уже  не  мог  думать
ни  о  чем  другом,  кроме  жгучей,  дергающей  боли.  И  все  же  он
прошел  эту  тысячу  шагов.  Не  имея  уже  сил  присесть,  он  упал
лицом  в  снег  и  стал  жадно  лизать  наст.  Прижимался  к  нему
21

лбом,  висками,  в  которых  стучала  кровь,  и  испытывал  неска¬
занное  блаженство  от  леденящего  прикосновения.
 Потом  он  вздрогнул,  посмотрел  на  часы.  Секундная  стрелка
отщелкивала  последние  мгновенья  пятой  минуты.  Он  со  страхом
взглянул  на  нее,  как  будто,  когда  завершит  она  свой  круг,  долж¬
но  произойти  что-то  ужасное;  а  когда  она  коснулась  цифры
«шестьдесят»,  сразу  вскочил  на  ноги,  застонал  и  двинулся
дальше.
 К  полудню,  когда  лесной  полумрак  заискрился  тонкими  ни¬
тями  пробившихся  сквозь  густую  хвою  солнечных  лучей  и  в  ле¬
су  крепко  запахло  смолой  и  талым  снегом,  он  совершил  всего
четыре  таких  перехода.  Он  так  и  сел  посреди  дороги  на  снегу,
уже  не  имея  сил  добраться  до  ствола  большой  березы,  валяв¬
шегося  чуть  ли  не  на  расстоянии  протянутой  руки.  Долго  сидел
он,  опустив  плечи,  ни  о  чем  не  думая,  ничего  не  видя  и  не  слы¬
ша,  не  испытывая  даже  голода.
 Вздохнул,  бросил  в  рот  несколько  комочков  снега  и,  преодо¬
левая  сковывающее  тело  оцепенение,  достал  из  кармана  ржавую
банку,  открыл  ее  кинжалом.  Он  положил  в  рот  кусок  замерзше¬
го,  безвкусного  сала,  хотел  его  проглотить,  но  сало  растаяло.
Он  ощутил  во  рту  его  вкус  и  вдруг  почувствовал  такой  голод,
что  с  трудом  заставил  себя  оторваться  от  банки,  и  принялся
есть  снег,  чтобы  только  что-нибудь  глотать.
 Перед  тем  как  двинуться  снова  в  путь,  Алексей  вырезал
из  можжевельника  палки.  Он  опирался  на  них,  но  идти  стано¬
вилось  час  от  часу  все  труднее.
 6
 ...Третий  день  пути  по  дремучему  лесу,  где  Алексей  не  видел
ни  одного  человеческого  следа,  ознаменовался  неожиданным
происшествием.
 Он  проснулся  с  первыми  лучами  солнца,  дрожа  от  холода  и
внутреннего  озноба.  В  кармане  комбинезона  нашел  он  зажигал¬
ку,  сделанную  ему  на  память  из  винтовочного  патрона  механи¬
ком  Юрой.  Он  как-то  совсем  забыл  о  ней  и  о  том,  что  можно  и
нужно  разводить  огонь.  Наломав  с  ели,  под  которой  спал,  су¬
хих  мшистых  веток,  он  покрыл  их  хвоей  и  зажег.  Желтые  шу¬
стрые  огоньки  вырвались  из-под  сизого  дыма.  Смолистое  сухое
дерево  занялось  быстро  и  весело.  Пламя  перебежало  на  хвою  и,
раздуваемое  ветром,  разгоралось  со  стонами  и  свистом.
 Костер  трещал  и  шипел,  распространяя  сухой  благотворный
22

жар.  Алексею  стало  уютно,  он  опустил  «молнию»  комбинезона,
достал  из  кармана  гимнастерки  несколько  истертых  писем,  напи¬
санных  одним  и  тем  же  круглым  старательным  почерком,  вынул
из  одного  фотографию  тоненькой  девушки  в  пестром,  цветастом
платье,  сидевшей,  подобрав  ноги,  в  траве.  Он  долго  смотрел
иа  нее,  потом  снова  бережно  обернул  в  целлофан,  заложил
в  письмо  и,  задумчиво  подержав  в  руках,  убрал  обратно
в  карман.
 —  Ничего,  ничего,  все  будет  хорошо,  —  сказал  он,  обра¬
щаясь  не  то  к  этой  девушке,  не  то  к  самому  себе,  и  задумчиво
повторил:  —  Ничего...
 Теперь  уже  привычными  движениями  сорвал  он  с  ног  унты,
размотал  куски  шарфа,  внимательно  осмотрел  ноги.  Они  еще
больше  опухли.  Пальцы  торчали  в  разные  стороны,  точно  ступ¬
ни  были  резиновые  и  их  надули  воздухом.  Цвет  у  них  был  еще
более  темный,  чем  вчера.
 Алексей  вздохнул,  прощаясь  с  затухавшим  костром,  и  сно*
ва  побрел  по  дороге,  скрипя  палками  по  обледеневшему  снегу,
кусая  губы  и  порой  теряя  сознание.  Вдруг  среди  других  шумов
леса,  которые  привыкшее  ухо  почти  перестало  улавливать,  ус¬
лышал  он  отдаленный  звук  работающих  моторов.  Сначала  он
подумал,  что  это  ему  мерещится  от  усталости,  но  моторы  гуде¬
ли  все  громче,  то  подвывая  на  первой  скорости,  то  затихая.
Очевидно,  то  были  немцы,  и  ехали  они  по  той  же  дороге.  Алек¬
сей  почувствовал,  как  сразу  похолодело  у  него  внутри.
 Страх  придал  Алексею  силы.  Забыв  об  усталости,  о  боли
в  ногах,  свернул  он  с  дороги,  добрел  по  целине  до  густого  ело¬
вого  подлеска  и  тут,  зайдя  в  чащу,  опустился  на  снег.  С  дороги
его,  конечно,  трудно  было  заметить;  ему  же  дорога  была  отчет¬
ливо  видна,  освещенная  полуденным  солнцем,  уже  стоявшим
над  зубчатым  забором  еловых  вершин.
 Шум  приближался.  Алексей  вспомнил,  что  на  снегу  забро¬
шенной  дороги  ясно  виден  его  одинокий  след.  Но  уходить  было
поздно,  мотор  передней  машины  гудел  где-то  совсем  близко.
Алексей  еще  крепче  вжался  в  снег.  Сначала  мелькнул  среди
ветвей  плоский,  похожий  на  колун  броневик,  окрашенный  из¬
вестью.  Покачиваясь  и  звеня  цепями,  он  приближался  к  месту,
где  след  Алексея  свертывал  в  лес.  Алексей  затаил  дыхание.
Броневик  не  остановился.  За  броневиком  шел  маленький  от¬
крытый  вездеход.  Кто-то  в  высоковерхой  фуражке,  уткнувшись
носом  в  бурый  меховой  воротник,  сидел  рядом  с  шофером,
а  сзади  на  высокой  скамейке  покачивались  автоматчики  в  се¬
ро-зеленых  шинелях  и  касках.  На  некотором  расстоянии,  фырча
23

к  лязгая  гусеницами,  шел  еще  один,  уже  большой,  вездеход,  на
котором  рядами  сидело  человек  пятнадцать  немцев.
 Алексей  вжимался  в  снег.  Машины  были  так  близко,  что
•му  в  лицо  пахнуло  теплым  смрадом  газолиновой  гари.  Воло¬
сы  шевельнулись  у  него  на  затылке,  и  мускулы  сверну¬
лись  в  тугие  клубки.  Но  машины  прошли,  запах  развеялся,
и  уже  откуда-то  издали  раздавался  еле  различимый  шум  мо¬
торов.
 Дождавшись,  пока  все  стихнет,  Алексей  выбрался  на  доро¬
гу,  на  которой  отчетливо  отпечатались  лестничные  следы  гу¬
сениц,  и  по  этим  следам  продолжал  путь.  Он  двигался  теми
же  равномерными  переходами,  так  же  отдыхал,  так  же  поел,
пройдя  половину  дневного  пути.  Но  теперь  он  шел  по-звери-
ному,  осторожно.  Встревоженный  слух  ловил  каждый  шорох,
глаза  рыскали  по  сторонам,  как  будто  он  знал,  что  где-то  ря¬
дом  крадется,  прячется  большой  опасный  хищник.
 Летчик,  привыкший  воевать  в  воздухе,  он  в  первый  раз  встре¬
тил  на  земле  живых,  неповрежденных  врагов.  Теперь  он  брел
по  их  следу,  злорадно  усмехаясь.  Невесело  же  живется  им  здесь,
неуютно,  не  хлебосольна  оккупированная  ими  земля!  Даже  вот
по  девственному  лесу,  где  за  три  дня  не  видел  Алексей  ни  одной
человеческой,  живой  приметки,  приходится  их  офицеру  ездить
под  таким  конвоем.
 «Ничего,  ничего,  все  будет  хорошо!»  —  подбадривал  себя
Алексей  и  все  шагал,  шагал,  шагал,  стараясь  не  замечать,  что
ноги  его  болят  все  острее  и  что  он  сам  заметно  слабеет.  Желу¬
док  уже  не  обманывали  ни  кусочки  молодой  еловой  коры,  кото¬
рые  он  все  время  грыз  и  проглатывал,  ни  горьковатые  березо¬
вые  почки,  ни  нежная  и  клейкая,  тянущаяся  под  зубами  каши¬
ца  молодой  липовой  коры.
 До  сумерек  он  едва  прошел  пять  перегонов.  Зато  на  ночь
он  развел  большой  костер,  обложив  хвоей  и  сушняком  огромный
полусгнивший  березовый  ствол,  валявшийся  на  земле.  Пока
ствол  этот  тлел  горячо  и  неярко,  он  спал,  вытянувшись  на  сне¬
гу,  ощущая  живительное  тепло  то  в  одном,  то  в  другом  боку,
инстинктивно  поворачиваясь  и  просыпаясь,  чтобы  подбро¬
сить  сушняку  к  затухавшему  бревну,  сипевшему  в  ленивом  пла¬
мени.
 Среди  ночи  разыгралась  метель.  Зашевелились,  тревожно  за¬
шумели,  застонали,  заскрипели  над  головой  сосны.  Тучи  колю¬
чего  снега  поволокло  по  земле.  Шелестящий  мрак  заплясал  над
ухающим,  искрящимся  пламенем.  Но  снежная  буря  не  встрево¬
жила  Алексея.  Он  спал  сладко  и  жадно,  защищенный  теплом
костра.
 24

Огонь  защищал  от  зверей.  А  немцев  в  такую  ночь  можно  было
не  бояться.  Они  не  посмеют  появиться  в  метель  в  глухом  лесу.
И  все  же,  пока  натруженное  тело  отдыхало  в  дымном  тепле,
ухо,  уже  приученное  к  звериной  осторожности,  ловило  каж¬
дый  звук.  Под  утро,  когда  буря  спала  и  в  темноте  над  притих¬
шей  землей  навис  густой  белесый  туман,  почудилось  Алексею,
что  за  звоном  сосновых  вершин,  за  шелестом  падающего  снега
услышал  он  отдаленные  звуки  боя,  разрывы,  автоматные  очере¬
ди,  винтовочные  выстрелы.
 «Неужели  линия  фронта?  Так  скоро?»
 1
 Но  когда  утром  ветер  размел  туман,  а  лес,  посеребренный
за  ночь,  седой  и  веселый,  засверкал  на  солнце  иглистым  инеем
и,  как  будто  радуясь  этому  его  внезапному  преображению,  за¬
щебетала,  запела,  зачирикала  птичья  братия,  почуявшая  гряду¬
щую  весну,  сколько  ни  прислушивался  Алексей,  не  мог  он  уло¬
вить  шума  боя  —  ни  стрельбы,  ни  даже  гула  канонады.
 Белыми  дымчатыми  струйками,  колюче  посверкивая  на  солн¬
це,  сыпался  с  деревьев  снег.  Кое-где  на  снег  с  легким  стуком
падали  тяжелые  весенние  капли.  Весна!  В  это  утро  она  впер¬
вые  заявила  о  себе  так  решительно  и  настойчиво.
 Жалкие  остатки  консервов  —  несколько  волоконцев  покры¬
того  ароматным  салом  мяса  —  Алексей  решил  съесть  утром,
так  как  почувствовал,  что  иначе  ему  не  подняться.  Он  тщатель¬
но  выскреб  банку  пальцем,  порезав  в  нескольких  местах  руку
об  ее  острые  края,  но  ему  мерещилось,  что  еще  осталось  сало.
Он  наполнил  банку  снегом,  разгреб  седой  пепел  затухавшего
костра,  поставил  банку  в  тлевшие  угли,  а  потом  с  наслажде¬
нием,  маленьким  глотками  выпил  эту  горячую,  чуть-чуть  пахну¬
щую  мясом  воду.  Банку  он  сунул  в  карман,  решив  кипятить
в  ней  чай.  Пить  горячий  чай!  Это  было  приятным  открытием
и  немного  подбодрило  Алексея,  когда  он  вновь  двинулся
в  путь.
 Но  тут  его  ожидало  большое  разочарование.  Ночной  буран
совершенно  замел  дорогу.  Он  преградил  ее  косыми,  островерхи¬
ми  сугробами.  Глаза  резала  однотонная  сверкающая  голубизна.
Ноги  вязли  в  пухлом,  еще  не  улежавшемся  снегу.  Вырывать
их  приходилось  с  трудом.  Даже  палки,  которые  сами  вязли,  пло¬
хо  помогали.
 К  полудню,  когда  тени  под  деревьями  стали  черными,
а  солнце  заглянуло  через  вершины  на  просеку  дороги,  Алексей
25

сумел  сделать  всего  около  тысячи  пятисот  шагов  и  устал  так,
что  каждое  новое  движение  доставалось  ему  напряжением  воли.
Его  качало.  Земля  выскальзывала  из-под  ног.  Он  поминутно  па¬
дал,  мгновение  неподвижно  лежал  на  вершине  сугроба,  прижи¬
маясь  лбом  к  хрустящему  снегу,  потом  поднимался  и  делал
еще  несколько  шагов.  Неудержимо  клонило  в  сон.  Тянуло  лечь,
забыться,  не  шевелить  ни  одним  мускулом.  Будь  что  будет!  Он
останавливался,  цепенея  и  пошатываясь  из  стороны  в  сторону,
затем,  больно  закусив  губу,  приводил  себя  в  сознание  и  снова
делал  несколько  шагов,  с  трудом  выволакивая  ноги.
 Наконец  он  почувствовал,  что  больше  не  может,  что  никакая
сила  не  сдвинет  его  с  места  и  что,  если  теперь  он  сядет,  ему
уже  больше  не  подняться.  С  тоской  огляделся  он  кругом.  Рядом,
на  обочине  дороги,  стояла  курчавая  молоденькая  сосенка.  По¬
следним  усилием  шагнул  к  ней  и  повалился  на  нее,  попав  под¬
бородком  в  расщелину  ее  раздвоенной  вершины.  Тяжесть,  прихо¬
дившаяся  на  разбитые  ноги,  несколько  уменьшилась,  стало  лег¬
че.  Он  лежал  на  пружинящих  ветках,  наслаждаясь  покоем.
Желая  улечься  поудобнее,  он  оперся  подбородком  о  рогатку
сосенки,  подтянул  ноги  —  одну,  другую,  и  они,  не  неся  на  себе
тяжести  тела,  легко  освободились  из  сугроба.  И  тут  у  Алексея
опять  мелькнула  мысль.
 Ну  да,  ну  да!  Ведь  можно  же  срезать  вот  это  маленькое  де¬
ревце,  сделать  из  него  длинную  палку,  с  рогаткой  наверху,  вы¬
брасывать  палку  вперед,  упираться  в  рогатку  подбородком,  пе¬
реносить  на  нее  тяжесть  тела,  а  потом,  вот  как  сейчас  у  сосен¬
ки,  переставлять  ноги  вперед.  Медленно?  Ну  да,  конечно,  мед¬
ленно,  зато  не  так  будешь  уставать  и  можно  будет  продолжать
путь,  не  ожидая,  пока  осядут,  умнутся  сугробы.
 Он  тут  же  упал  на  колени,  срубил  кинжалом  деревце,  от¬
резал  ветки,  обмотал  рогатку  носовым  платком,  бинтами  и  тот¬
час  же  попробовал  двинуться  в  дорогу.  Выбросил  палку  впе¬
ред,  уперся  в  нее  подбородком  и  руками,  сделал  шаг,  два,  сно¬
ва  выбросил  палку,  снова  уперся,  снова  шаг,  два.  И  пошел,
считая  шаги  и  устанавливая  себе  новые  нормы  передви¬
жения.
 Вероятно,  со  стороны  было  бы  странно  видеть  человека,  бре¬
дущего  таким  непонятным  способом  в  глухом  лесу,  двигающего¬
ся  по  глубоким  сугробам  со  скоростью  гусеницы,  идущего  от
зари  до  зари  и  проходящего  за  этот  срок  не  больше  пяти  кило¬
метров.  Но  лес  был  пуст.  Никто,  кроме  сорок,  не  наблюдал  за
ним.  Сороки  же,  за  эти  дни  убедившиеся  в  безобидности  этого
странного  трехногого,  неповоротливого  существа,  при  его  при¬
ближении  не  улетали,  а  только  неохотно  соскакивали  с  дороги
26

и,  повернув  голову  набок,  насмешливо  смотрели  на  него  своими
любопытными  черными  глазами-бусинками.
 8
 Так  брел  он  еще  два  дня  по  снежной  дороге,  выбрасывая
вперед  палку,  ложась  на  нее  и  подтягивая  к  ней  ноги.  Ступни
уже  окаменели  и  ничего  не  чувствовали,  но  тело  при  каждом
шаге  пронзала  боль.  Голод  перестал  мучить.  Судороги  и  резь
в  животе  прекратились  и  перешли  в  постоянную  тупую  боль,
как  будто  пустой  желудок  отвердел  и,  неловко  перевернувшись,
сдавил  все  внутренности.
 Алексей  питался  молодой  сосновой  корой,  которую  на  отды¬
хе  сдирал  кинжалом,  почками  берез  и  лип  да  еще  зеленым  мяг¬
ким  мхом.  Он  выкапывал  его  из-под  снега  и  на  ночлегах  выва¬
ривал  в  кипятке.  Отрадой  ему  был  «чай»  из  собранных  на  про¬
талинах  лакированных  листочков  брусники.  Горячая  вода,
наполняя  тело  теплом,  создавала  даже  иллюзию  сытости.  Прихле¬
бывая  пахнущий  дымом  и  веником  горячий  взвар,  Алексей  как-
то  весь  успокаивался,  и  не  таким  бесконечным  и  страшным  ка¬
зался  ему  путь.
 На  шестой  ночлег  он  расположился  опять  под  зеленым  шат¬
ром  раскидистой  ели,  а  костер  разложил  рядом,  вокруг  старого
смолистого  пня,  который,  по  его  расчетам,  должен  был  жарко
тлеть  всю  ночь.  Еще  не  стемнело.  На  вершине  ели  суетилась  не¬
видимая  белка.  Она  лущила  шишки  и  время  от  времени,  пустые
и  растерзанные,  бросала  вниз.  Алексея,  у  которого  теперь  пища
не  выходила  из  ума,  заинтересовало,  что  же  находит  в  шишках
зверек.  Он  поднял  одну  из  них,  отколупнул  нетронутую  чешуй¬
ку  и  увидел  под  ней  однокрылое  семечко  размером  с  просяное
зерно.  Оно  напоминало  крохотный  кедровый  орешек.  Он  разда¬
вил  его  зубами.  Во  рту  почувствовался  приятный  запах  кедро¬
вого  масла.
 Алексей  тотчас  же  собрал  вокруг  несколько  нераскрывшихся
сырых  еловых  шишек,  положил  их  к  огню,  подкинул  веток,
а  когда  шишки  ощетинились,  стал  вытряхивать  из  них  семена
и  тереть  между  ладонями.  Он  сдувал  крылышки,  а  крохотные
орешки  бросал  в  рот.
 Тихо  шумел  лес.  Тлел  смолистый  пень,  распространяя  души¬
стый,  отдающий  ладаном  неедкий  дым.  Пламя  то  разгоралось,
то  затухало,  и  из  шумящей  тьмы  то  выступали  в  освещенный
круг,  то  отходили  обратно  во  мрак  стволы  золотых  сосен  и  се¬
ребряных  берез.
 27

Алексей  подбрасывал  ветки  и  снова  принимался  за  еловые
шишки.  Запах  кедрового  масла  будил  в  памяти  давно  позабы¬
тую  картину  детства...  Маленькая  комната,  густо  населенная
знакомыми  вещами.  Стол  под  висячей  лампой.  Мать  в  празднич¬
ном  платье,  вернувшаяся  от  всенощной,  торжественно  достает  из
сундука  бумажный  фунтик  и  высыпает  из  него  в  миску  кед¬
ровые  орехи.  Вся  семья  —  мать,  бабушка,  два  брата,  он,  Алек¬
сей,  самый  маленький,  —  садится  вокруг  стола,  и  начинается
торжественное  лущение  орешков,  этого  праздничного  лакомства.
Все  молчат.  Бабушка  выковыривает  зернышки  шпилькой,
мать  —  булавкой.  Она  ловко  надкусывает  орешек,  извлекает  от¬
туда  ядрышки  и  складывает  их  кучкой.  А  потом,  собрав  их
в  ладонь,  отправляет  разом  в  рот  кому-нибудь  из  ребят,  и  при
этом  счастливчик  ощущает  губами  жесткость  ее  трудовой,  не
знающей  устали  руки,  пахнущей  ради  праздника  земляничным
мылом.
 Камышин...  детство!  Уютно  жилось  в  крохотном  домике  на
окраинной  улице!..
 Шумит  лес,  лицу  жарко,  а  со  спины  подбирается  колючий
холод.  Гукает  во  тьме  филин,  тявкают  лисицы.  У  костра  съе¬
жился,  задумчиво  глядя  на  гаснущие,  перемигивающиеся  угли,
голодный,  больной,  смертельно  усталый  человек,  единственный
в  этом  огромном  дремучем  лесу,  и  перед  ним  во  тьме  лежит
неведомый,  полный  неожиданных  опасностей  и  испытаний
путь.
 —  Ничего,  ничего,  все  будет  хорошо!  —  говорит  вдруг  этот
человек,  и  при  последних  багровых  отсветах  костра  видно,  что
он  улыбается  растрескавшимися  губами  каким-то  своим  дале¬
ким  мыслям.
 9
 На  седьмые  сутки  своего  похода  Алексей  узнал,  откуда  до¬
неслись  до  него  вьюжной  ночью  звуки  отдаленного  боя.
 Совершенно  уже  измученный,  поминутно  останавливаясь,
чтобы  передохнуть,  он  тащился  по  оттаявшей  лесной  дороге.
Весна  теперь  уже  не  улыбалась  издали.  Она  вошла  в  этот  за¬
поведный  лес  со  своими  теплыми,  порывистыми  ветрами,  с  ост¬
рыми  солнечными  лучами,  пробивающимися  сквозь  ветви  и  смы¬
вающими  снег  с  кочек,  пригорков,  с  грустным  вороньим  граем
по  вечерам,  с  медлительными,  солидными  грачами  на  побурев¬
шем  горбе  дороги,  с  пористым,  как  пчелиные  соты,  влажным
снежком,  с  искристыми  лужицами  на  проталинах,  с  этим  могу¬
28

чим  бражным  запахом,  от  которого  у  всего  живого  весело  кру¬
жится  голова.
 Алексей  с  детства  любил  эту  пору,  и  даже  теперь,  волоча
по  лужам  свои  больные  ноги  в  мокрых,  раскисших  унтах,  го¬
лодный,  теряющий  сознание  от  боли  и  усталости,  проклиная
лужи,  вязкий  снег  и  раннюю  грязь,  он  все  же  жадно  вдыхал
хмельной  влажный  аромат.  Он  уже  не  разбирал  дороги,  не  об¬
ходил  луж,  спотыкался,  падал,  вставал,  тяжело  ложась  на  свою
палку,  стоял,  покачиваясь  и  собираясь  с  силами,  потом  выбра¬
сывал  палку  вперед,  как  можно  дальше,  и  продолжал  медлен¬
но  двигаться  на  восток.
 Вдруг  у  поворота  лесной  дороги,  резко  бравшей  здесь  вле¬
во,  он  остановился  и  застыл.  Там,  где  дорога  была  особенно
узка,  зажатая  с  двух  сторон  частым  молодым  леском,  он  увидел
немецкие  машины,  которые  обогнали  его.  Путь  им  преграждали
две  огромные  сосны.  Возле  самых  этих  сосен,  уткнувшись  в  них
радиатором,  стоял  похожий  на  колун  броневик.  Только  был  он
не  пятнисто-белый,  как  раньше,  а  багрово-красный,  и  стоял  он
низко  на  железных  ободьях,  так  как  шины  его  сгорели.  Башня
валялась  в  стороне,  на  снегу  под  деревом,  как  диковинный  гриб.
Возле  броневика  лежали  три  трупа  —  его  экипаж  —  в  черных
замасленных  коротких  тужурках  и  матерчатых  шлемах.
 Два  вездехода,  тоже  сожженные,  багровые,  с  черными,  обуг¬
ленными  внутренностями,  стояли  впритык  к  броневику  на  тем¬
ном  от  гари,  пепла  и  угольев  обтаявшем  снегу.  А  вокруг  —  на
обочинах  дороги,  в  придорожных  кустах,  в  кюветах  —  валя¬
лись  тела  немецких  солдат,  и  по  ним  было  видно,  что  разбега¬
лись  солдаты  в  ужасе,  даже  не  понимая  хорошенько,  что  же
произошло,  что  смерть  стерегла  их  за  каждым  деревом,  за  каж¬
дым  кустом,  скрытая  снежной  пеленой  вьюги.  К  дереву  был
привязан  труп  офицера  в  мундире,  но  без  штанов.  К  зеленому
его  френчу  с  темным  воротником  приколота  была  записка.
«За  чем  пойдешь,  то  и  найдешь—  написано  было  на  ней.
И  ниже,  другим  почерком,  чернильным  карандашом  было  до¬
бавлено  крупно  выведенное  слово  «собака».
 Алексей  долго  осматривал  место  побоища,  ища  чего-нибудь
съестного.  Только  в  одном  месте  обнаружил  он  втоптанный
в  снег,  уже  поклеванный,  старый,  заплесневелый  сухарь  и  поднес
его  ко  рту,  жадно  вдыхая  кислый  запах  ржаного  хлеба.  Хоте¬
лось  втиснуть  этот  сухарь  целиком  в  рот  и  жевать,  жевать,  же¬
вать  ароматную  хлебную  массу.  Но  Алексей  разделил  его  на
три  части;  две  убрал  поглубже  в  набедренный  карман,  а  одну
стал  щипать  на  крошки  и  крошки  эти  сосать,  как  леденцы,  ста¬
раясь  растянуть  удовольствие.
 29

Он  обошел  еще  раз  поле  боя.  Тут  его  осенила  мысль:  пар¬
тизаны  должны  быть  где-то  здесь,  поблизости!  Ведь  это  их  нога¬
ми  истоптан  жухлый  снег  в  кустах  и  вокруг  деревьев.  Может
быть,  его,  бродящего  меж  трупов,  уже  заметил  и  откуда-нибудь
с  вершины  ели,  из-за  кустов,  из-за  сугробов  наблюдает  за  ним
партизанский  разведчик.  Алексей  приложил  руки  ко  рту  и  за¬
кричал  что  есть  мочи:
 —  Ого-го!  Партизаны!  Партизаны!
 Его  удивило,  как  вяло  и  тихо  звучит  его  голос.  Даже  эхо,
отзывавшееся  ему  из  лесной  чащи  и  возвращавшее  его  крик
обратно  дробно  отраженным  от  древесных  стволов,  казалось
громче.
 —  Партизаны!  Партиза-ны-ы-ы!  Эге-е-й!  —  звал  Алексей,
сидя  на  снегу  среди  черной  машинной  гари  и  молчаливых  вра¬
жеских  тел.
 Звал  и  напрягал  слух.  Он  охрип,  сорвал  голос.  Он  уже  по¬
нял,  что  партизаны,  сделав  свое  дело,  собрав  трофеи,  давно
ушли,  —  да  и  зачем  им  было  оставаться  в  безлюдной  лесной
чаще?  —  но  он  все  кричал,  надеясь  на  чудо,  на  то,  что  сейчас
вот  выйдут  из  кустов  бородатые  люди,  о  которых  он  столько
слышал,  подберут  его,  унесут  с  собой,  и  можно  будет  хоть  день,
хоть  час  отдохнуть,  подчиняясь  чужой  доброй  воле,  ни  о  чем
не  заботясь,  никуда  не  стремясь.
 Только  лес  отвечал  ему  звучным  и  дробным  эхом.  И  вдруг  —
или  это,  может  быть,  показалось  от  большого  напряжения?  —
Алексей  услышал  сквозь  мелодичный,  глубокий  шум  хвои  глу¬
хие  и  частые,  то  отчетливо  различимые,  то  совсем  затухавшие
удары.  Он  весь  встрепенулся,  точно  издали  донесся  до  него
в  лесную  пустыню  дружеский  зов.  Но  он  не  поверил  слуху  и
долго  сидел,  вытянув  шею.
 Нет,  он  не  обманывался.  Влажный  ветер  потянул  с  востока
и  опять  донес  отчетливо  различимые  теперь  звуки  канонады.
И  канонада  эта  была  не  ленивая  и  редкая,  какая  слышалась
последние  месяцы,  когда  войска,  окопавшись  и  укрепившись  на
прочной  линии  обороны,  неторопливо  перебрасывались  снаряда¬
ми,  беспокоя  друг  друга.  Она  звучала  часто  и  напряженно,  буд¬
то  кто-то  ворочал  тяжелые  булыжники  или  принимался  часто
бить  кулаками  в  днище  дубовой  бочки.
 Ясно!  Напряженная  артиллерийская  дуэль.  Линия  фронта,
судя  по  звуку,  была  километрах  в  десяти,  что-то  на  ней  про¬
исходило,  кто-то  наступал  и  кто-то  отчаянно  отстреливался,  обо¬
роняясь.  Радостные  слезы  текли  по  щекам  Алексея.
 Он  смотрел  на  восток.  Правда,  в  этом  месте  дорога  круто
сворачивала  в  противоположную  сторону,  а  перед  ним  лежала
80

снежная  пелена.  Но  оттуда  слышал  он  этот  зовущий  звук.
Туда  вели  темневшие  в  снегу  продолговатые  ямки  партизан¬
ских  следов,  где-то  в  этом  лесу  жили  они,  отважные  лесные
люди.
 Бормоча  себе  под  нос:  «Ничего,  ничего,  товарищи,  все  будет
хорошо»,  —  Алексей  смело  ткнул  палку  в  снег,  оперся  на  нее
подбородком,  перебросил  на  нее  всю  тяжесть  тела,  с  трудом,  но
решительно  переставил  ноги  в  сугроб.  Он  свернул  с  дороги  на
снежную  целину.
 10
 В  этот  день  ему  не  удалось  сделать  по  снегу  и  полутораста
шагов.  Сумерки  остановили  его.  Он  опять  облюбовал  старый
пень,  обложил  его  сушняком,  достал  заветную  зажигалку,  сде¬
ланную  из  патрона,  чиркнул  колесиком,  чиркнул  еще  раз  —
и  похолодел:  в  зажигалке  кончился  бензин.  Он  тряс  ее,  дул,
стараясь  выжать  остатки  бензиновых  паров,  но  тщетно.  Стемне¬
ло.  Искры,  сыпавшиеся  из-под  колесика,  как  маленькие  мол¬
нии,  на  мгновение  раздвигали  мрак  вокруг  его  лица.  Камешек
истерся,  а  огня  так  и  не  удалось  добыть.
 Пришлось  на  ощупь  доползти  до  молоденького  густого  сос¬
нячка,  свернуться  клубком,  сунуть  подбородок  в  колени,  охва¬
тить  их  кольцом  рук  и  так  замереть,  слушая  лесные  шорохи.
Может  быть,  в  эту  ночь  Алексея  охватило  бы  отчаяние.  Но  в  спя¬
щем  лесу  звуки  канонады  раздавались  отчетливей,  ему  каза¬
лось,  что  он  даже  начал  отличать  короткие  удары  выстрелов
от  глухого  уханья  разрывов.
 Проснувшись  утром  с  ощущением  безотчетной  тревоги  и  го¬
ря,  Алексей  сразу  подумал:  «Что  же  случилось?  Плохой  сон?»
Вспомнил:  зажигалка.  Однако  когда  ласково  пригревало  солн¬
це,  когда  все  кругом  —  и  жухлый  крупитчатый  снег,  и  стволы
сосен,  и  самая  хвоя  —  лоснилось  и  сверкало,  это  уже  не  каза¬
лось  большой  бедой.  Хуже  было  другое:  расцепив  отекшие  ру¬
ки,  он  почувствовал,  что  не  может  встать.  Сделав  несколько
безуспешных  попыток  подняться,  он  сломал  свою  палку  с  ро¬
гаткой  и,  как  куль,  рухнул  на  землю.  Повернулся  на  спину,
чтобы  дать  отойти  затекшим  членам,  и  стал  смотреть  сквозь
иглистые  ветви  сосенок  на  бездонное  голубое  небо,  по  которо¬
му  торопливо  плыли  чистенькие,  пушистые,  с  позолоченными
кудрявыми  краями  облака.  Тело  понемногу  стало  отходить,  но
что-то  случилось  с  ногами.  Они  совсем  не  могли  стоять.
 Держась  за  сосенку,  Алексей  еще  раз  пытался  встать.  Это
 S1

ему  наконец  удалось,  но  как  только  он  попробовал  подтянуть
ноги  к  деревцу  —  тотчас  же  упал  от  слабости  и  от  какой-то
страшной,  новой,  зудящей  боли  в  ступнях.
 Неужели  все?  Неужели  так  и  придется  погибнуть  вот  здесь,
под  соснами,  где,  может  быть,  никто  никогда  не  найдет  и  не
похоронит  его  обглоданных  зверьем  костей?  Слабость  неодолимо
прижимала  к  земле.  Но  вдали  гремела  канонада.  Там  шел  бой,
там  были  свои.  Неужели  он  не  найдет  в  себе  сил,  чтобы  одо¬
леть  эти  последние  восемь-десять  километров?
 Канонада  притягивала,  бодрила,  настойчиво  звала  его,  и  он
ответил  на  этот  зов.  Он  поднялся  на  четвереньки  и  по-звериному
пополз  на  восток,  пополз  сначала  безотчетно,  загипнотизирован¬
ный  звуками  далекого  боя,  а  потом  уже  сознательно,  поняв,  что
так  передвигаться  по  лесу  проще,  чем  с  помощью  палки,  что
меньше  болят  ступни,  не  несущие  теперь  никакой  тяжести,  что,
ползя  по-звериному,  он  сможет  двигаться  гораздо  быстрее.
И  опять  он  ощутил,  как  от  радости  поднимается  в  груди  и  под¬
катывает  к  горлу  клубок.  Точно  не  себе,  а  убеждая  кого-то  дру¬
гого,  кто  слаб  духом  и  сомневался  в  успехе  такого  невероятного
передвижения,  он  сказал  вслух:
 —  Ничего,  уважаемый,  теперь-то  уж  все  будет  в  порядке!
 После  одного  из  перегонов  он  отогрел  окоченевшие  кисти,  за¬
жав  их  под  мышками,  подполз  к  молодой  ели,  вырезал  из  нее
квадратные  куски  коры,  затем,  ломая  ногти,  отодрал  от  березы
несколько  длинных  белых  лычек.  Вынул  из  унтов  куски  шер¬
стяного  шарфа,  обмотал  ими  руки  сверху,  с  тыльной  стороны
ладони,  положил  в  виде  подошвы  кору,  привязал  ее  берестой  и
прикрутил  бинтами  из  индивидуальных  пакетов.  На  правой  ру¬
ке  получилась  очень  удобная  и  широкая  култышка.  На  левой
же,  где  привязывать  приходилось  уже  зубами,  сооружение  ока¬
залось  менее  удачным.  Но  руки  были  теперь  «обуты»,  и  Алексей
пополз  дальше,  чуя,  что  двигаться  стало  легче.  На  следующем
привале  привязал  по  куску  коры  и  к  коленям.
 К  полудню,  когда  стало  заметно  пригревать,  Алексей  сделал
уже  изрядное  число  «шагов»  руками.  Канонада,  вследствие  ли
того,  что  он  приблизился  к  ней,  или  в  результате  какого-то
акустического  обмана,  звучала  сильнее.  Было  так  тепло,  что
ему  пришлось  опустить  «молнию»  комбинезона  и  расстег¬
нуться.
 Когда  он  переползал  моховое  болотце  с  зелеными  кочками,
вытаявшими  из-под  снега,  судьба  приготовила  ему  еще  подарок:
на  седоватом  сыром  и  мягком  мху  увидел  он  тоненькие  ниточ¬
ки  стебельков  с  редкими,  острыми,  полированными  листочками,
и  между  ними,  прямо  на  поверхности  кочек,  лежали  багровые,
 32

чуть  помятые,  но  все  еще  сочные  ягоды  клюквы.  Алексей  на¬
клонился  к  кочке  и  прямо  губами  стал  снимать  с  бархатистого,
теплого,  пахнущего  болотной  сыростью  мха  одну  ягоду  за
другой.
 От  приятной,  сладковатой  кислоты  подснежной  клюквы,  от
этой  первой  настоящей  пищи,  которую  он  ел  за  последние  дни,
в  желудке  у  него  сделались  спазмы.  Но  не  хватило  силы  воли
переждать  острую,  режущую  боль.  Он  елозил  по  кочкам  и,  уже
приноровившись,  как  медведь,  языком  и  губами  собирал  кисло-
сладкие  ароматные  ягоды.  Он  очистил  так  несколько  кочек,  не
чувствуя  ни  льдистой  сырости  вешней  воды,  хлюпавшей  в  унтах,
ни  жгучей  боли  в  ногах,  ни  усталости  —  ничего,  кроме  ощуще¬
ния  сладковатой  и  терпкой  кислоты  во  рту  и  приятной  тяжести
в  желудке.
 Его  стошнило.  Но  удержаться  он  не  мог  и  снова  принялся
за  ягоды.  Он  снял  с  рук  самодельную  обувь,  набрал  ягод  в  бан¬
ку,  набил  ими  шлем,  привязал  его  тесемками  к  ремню  и  пополз
дальше,  с  трудом  преодолевая  тяжелую  дрему,  наполнившую
весь  его  организм.
 На  ночь,  забравшись  под  шатер  старой  ели,  он  поел  ягод,
пожевал  коры  и  семечек  из  еловых  шишек.  Заснул  он  сторож¬
ким,  тревожным  сном.  Несколько  раз  казалось,  что  кто-то  в  тем¬
ноте  бесшумно  подкрадывается  к  нему.  Он  открывал  глаза,  на¬
стораживался  так,  что  начинало  звенеть  в  ушах,  выхватывал
пистолет  и  сидел,  окаменев,  вздрагивая  от  звука  упавшей
шишки,  от  шелеста  подмерзшего  снега,  от  тихого  журчанья  ма¬
леньких  подснежных  ручейков.
 Только  под  утро  каменный  сон  сломил  его.  Когда  совсем
рассвело,  вокруг  дерева,  под  которым  он  спал,  он  увидел  мел¬
кие  кружевные  следы  лисьих  лап,  и  меж  ними  виднелся  на
снегу  продолговатый  следок  волочившегося  хвоста.
 Так  вот  кто  не  давал  ему  спать!  По  следам  было  видно,  что
лиса  ходила  вокруг  и  около,  присаживалась  и  снова  ходила.
Нехорошая  мысль  мелькнула  у  Алексея.  Охотники  говорят,  что
этот  хитрый  зверь  чувствует  человечью  смерть  и  начинает  пре¬
следовать  обреченного.  Неужели  это  предчувствие  и  привязало
к  нему  трусливого  хищника?
 «Чепуха,  какая  чепуха!  Все  будет  хорошо...»  —  подбодрил
он  себя  и  пополз,  пополз,  стараясь  поскорее  уйти  от  этого
места.
 В  тот  день  ему  опять  повезло.  В  пахучем  кусте  можжевель¬
ника,  с  которого  он  обрывал  губами  сизые,  матовые  ягоды,  уви¬
дел  он  какой-то  странный  комок  палого  листа.  Он  тронул  ру¬
кой  —  комок  был  тяжелый  и  не  рассыпался.  Тогда  он  стал  об-
 3  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 33

рывать  листья  и  накололся  на  торчавшие  сквозь  них  иглы.  Ои
догадался:  ежик.  Большой  старый  еж,  забираясь  в  чащу  куста
на  зимовку,  для  тепла  накатал  на  себя  палых  осенних  листьев.
Безумная  радость  овладела  Алексеем.  Весь  свой  скорбный  путь
мечтал  он  убить  зверя  или  птицу.  Сколько  раз  вынимал  он
пистолет  и  прицеливался  то  в  сороку,  то  в  сойку,  то  в  зайца
и  всякий  раз  с  трудом  превозмогал  желание  выстрелить.  В  пи¬
столете  оставалось  только  три  патрона:  два  для  врага,  один,
в  случае  надобности,  для  себя.  Он  заставлял  себя  убирать  писто¬
лет.  Он  не  имел  права  рисковать.
 А  тут  кусок  мяса  сам  попал  к  нему  в  руки.  Ни  минуты  не
задумываясь  над  тем,  что  ежи  считаются,  по  поверью,  живот¬
ными  погаными,  он  быстро  сорвал  со  зверька  чешую  листвы.
Еж  не  просыпался,  не  развертывался  и  походил  на  смешной,
ощетинившийся  иглами  огромный  боб.  Ударом  кинжала  Алек¬
сей  убил  ежа,  развернул  его,  неумело  содрал  желтую  шкурку
на  брюшке  и  иглистый  панцирь,  рассек  на  части  и  с  наслаж¬
дением  стал  рвать  зубами  еще  теплое,  сизое,  жилистое  мясо,
плотно  приросшее  к  костям.  Еж  был  съеден  сразу,  без  остатка.
Алексей  разгрыз  и  проглотил  все  мелкие  кости  и  только  после
этого  ощутил  во  рту  противный  запах  псины.  Но  что  значит
этот  запах  по  сравнению  с  полным  желудком,  от  которого  по
всему  организму  разливались  сытость,  теплота  и  дрема!
 Он  еще  раз  осмотрел,  обсосал  каждую  косточку  и  прилег
на  снег,  наслаждаясь  теплом  и  покоем.  Он,  может  быть,  даже
заснул  бы,  если  бы  его  не  разбудил  раздавшийся  из  кустов
осторожный  брех  лисицы.  Алексей  насторожился,  и  вдруг
сквозь  глухой  гул  орудийной  канонады,  все  время  слышной
с  востока,  различил  он  короткие  трески  пулеметных  очередей.
 Сразу  стряхнув  усталость,  забыв  про  лису,  про  отдых,  он
снова  пополз  вперед,  в  глубь  леса.
 11
 За  болотцем,  которое  он  переполз,  открылась  поляна,  пере¬
сеченная  старой  изгородью  из  посеревших  от  ветров  жердей,
лыком  и  ивовыми  вязками  прикрученных  к  вбитым  в  землю
кольям.
 Между  двумя  рядами  изгороди  кое-где  проглядывала  из-под
снега  колея  заброшенной,  нехоженой  дороги.  Значит,  где-то  не¬
далеко  жилье!  Сердце  Алексея  тревожно  забилось.  Вряд  ли
немцы  заберутся  в  такую  глушь.  А  если  и  так,  там  все  же  есть
и  свои,  а  они,  конечно,  спрячут,  укроют  раненого  и  помо¬
гут  ему.
 34

Чувствуя  близкий  конец  скитаний,  Алексей  пополз,  не  жалея
сил,  не  отдыхая.  Он  полз,  задыхаясь,  падая  лицом  в  снег,  теряя
сознание  от  напряжения,  полз,  торопясь  скорее  добраться  до
гребня  пригорка,  с  которого,  наверно,  должна  быть  видна  спа¬
сительная  деревня.  Стремясь  из  последних  сил  к  жилью,  он  не
замечал,  что,  кроме  этой  изгороди  да  колеи,  все  отчетливее  и
отчетливее  проступавшей  из-под  талого  снега,  ничто  не  говорит
о  близости  человека.
 Вот  наконец  и  вершина  земляного  горба.  Алексей,  еле  пере¬
водя  дыхание  и  судорожно  глотая  воздух,  поднял  глаза.  Поднял
и  тотчас  же  опустил  —  таким  страшным  показалось  ему  то,
что  открылось  перед  ним.
 Несомненно,  еще  недавно  это  было  небольшой  лесной  дере¬
венькой.  Очертания  ее  без  труда  угадывались  по  двуй  неровным
рядам  печных  труб,  торчавших  над  заметенными  снегом  бугра¬
ми  пожарищ.  Кое-где  сохранились  палисадники,  плетни,  метел¬
ки  рябин,  стоявших  когда-то  у  окошек.  Теперь  они  торчали
из  снега,  обгорелые,  убитые  жаром.  Это  было  пустое  снежное
поле,  на  котором,  как  нни  сведенного  леса,  торчали  трубы  и  по¬
среди  —  совсем  уже  нелепый  —  возвышался  колодезный  жу¬
равль  с  деревянной,  позеленевшей,  обитой  по  краям  железом
бадьей,  медленно  раскачиваемой  ветром  на  ржавой  цепи.  Да  еще
на  въезде  в  деревню  около  огороженного  зеленым  забором  садика
возвышалась  кокетливая  арочка,  на  которой  тихо  покачивалась
и  поскрипывала  ржавыми  петлями  калитка.
 И  ни  души,  ни  звука,  ни  дымка...  Пустыня.  Как  будто  и  не
жил  здесь  никогда  человек.  Заяц,  которого  Алексей  спугнул
в  кустах,  побежал  от  него,  смешно  подбрасывая  зад,  прямо
в  деревню,  остановился,  встал  столбиком,  подняв  передние  лап¬
ки  и  оттопырив  ухо,  постоял  у  калитки  и,  видя,  что  какое-то
непонятное  большое  и  странное  существо  продолжает  ползти
по  его  следу,  поскакал  дальше,  вдоль  обгорелых  пустых  пали¬
садников.
 Алексей  продолжал  машинально  двигаться  вперед.  Крупные
слезы  ползли  по  его  небритым  щекам  и  падали  на  снег.  Он
остановился  у  калитки,  где  минуту  назад  стоял  заяц.  Над  ней
сохранился  кусок  доски  и  буквы  на  нем:  «Детс...»  Нетрудно  бы¬
ло  представить,  что  за  этим  вот  зеленым  заборчиком  возвыша¬
лась  хорошенькая  постройка  детского  сада.  Сохранились  еще  и
маленькие  скамейки,  которые  обстругал  и  выскоблил  стеклыш¬
ком  заботливый  деревенский  столяр.  Алексей  оттолкнул  калит¬
ку,  подполз  к  скамеечке  и  хотел  сесть.  Но  тело  его  уже  при¬
выкло  к  горизонтальному  положению.  Когда  он  сел,  заломило
Зф
 35

позвоночник.  И  чтобы  насладиться  отдыхом,  он  лег  на  снегу,
полусвернувшись,  как  это  делает  усталый  зверь.
 В  сердце  его  накипала  тоска.
 У  скамейки  снег  оттаял.  Земля  чернела,  и  над  ней,  заметно
для  глаза  колеблясь  и  переливаясь,  поднималась  теплая  влага.
Алексей  взял  в  горсть  теплую,  оттаявшую  землю.  Она  масляни¬
сто  прожималась  между  пальцами,  пахла  навозом  и  сыростью,
пахла  коровником  и  жильем.
 Вот  жили  люди...  Отвоевали  когда-то,  в  стародавние  времена,
у  Черного  леса  этот  клочок  скудной  серой  земли.  Раздирали  ее
сохой,  царапали  деревянной  бороной,  холили,  удобряли.  Жили
трудно,  в  вечной  борьбе  с  лесом,  со  зверем,  с  думами  о  том,  как
дотянуть  до  нового  урожая.  В  советское  время  организовали
колхоз,  появилась  мечта  о  лучшей  жизни,  появились  машины,
завелся  достаток.  Деревенские  плотники  построили  детский  сад.
И,  наблюдая  через  вот  этот  зеленый  заборчик,  как  возится
здесь  румяная  детвора,  мужики  по  вечерам,  может,  думали
уже:  а  не  собраться  ли  с  силами,  не  срубить  ли  читальню  и
клуб,  где  можно  было  бы  в  тепле  и  покое,  под  вой  метели
посидеть  зимний  вечерок;  не  засветит  ли  здесь,  в  лесной  глуши,
электричество...  И  вот  —  ничего,  пустыня,  лес,  вековая,  ничем
не  нарушаемая  тишина...
 Чем  больше  Алексей  раздумывал,  тем  острее  работала  его
усталая  мысль.  Он  видел  Камышин,  маленький  пыльный  горо¬
док  в  сухой  и  плоской  степи  у  Волги.  Летом  и  осенью  городок
обдували  острые  степные  ветры.  Они  несли  с  собой  тучи  пыли
и  песка.  Он  колол  лица,  руки,  он  задувал  в  дома,  просачивался
в  закрытые  окна,  слепил  глаза,  хрустел  на  зубах.  Эти  тучи
песка,  приносимые  из  степи,  называли  «камышинский  дождик»,
и  многие  поколения  камышинцев  жили  мечтой  остановить  пески,
вволю  подышать  чистым  воздухом.  Но  только  в  социалистиче¬
ском  государстве  сбылась  их  мечта:  люди  договорились  и  вме¬
сте  начали  борьбу  с  ветрами  и  песком.  По  субботам  весь  город
выходил  на  улицу  с  лопатами,  топорами,  ломами.  На  пустой
площади  появился  парк,  вдоль  маленьких  улиц  выстроились  ал¬
леи  тоненьких  топольков.  Их  бережно  поливали  и  подстригали,
как  будто  это  были  не  городские  деревья,  а  цветы  на  собствен¬
ном  подоконнике.  И  Алексей  помнил,  как  весь  город,  от  мала
до  велика,  ликовал  по  веснам,  когда  голые  тонкие  прутики  да¬
вали  молодые  побеги  и  одевались  в  зелень...  И  вдруг  он  живо
представил  себе  немцев  на  улицах  родного  Камышина.  Они
жгут  костры  из  этих  деревьев,  с  такой  любовью  выращенных
камышинцами.  Окутан  дымом  родной  городок,  и  на  месте,  где
36

был  домик,  в  котором  вырос  Алексей,  где  жила  его  мать,  тор¬
чит  вот  такая  закоптелая  и  уродливая  труба.
 В  сердце  его  накипала  тягучая  и  жуткая  тоска.
 Не  пускать,  не  пускать  их  дальше!  Драться,  драться  с  ними,
пока  есть  силы,  как  тот  русский  солдат,  что  лежит  на  лесной
поляне  на  грудах  вражеских  тел.
 Солнце  коснулось  уже  сизых  зубцов  леса.
 Алексей  полз  там,  где  когда-то  была  деревенская  улица.  Тя¬
желым  трупным  запахом  несло  от  пожарищ.  Деревня  казалась
более  безлюдной,  чем  глухая,  безлюдная  чаща.  Вдруг  какой-то
посторонний  шум  заставил  его  насторожиться.  У  крайнего  пе¬
пелища  он  увидел  собаку.  Это  была  дворняга,  длинношерстая,
вислоухая,  обычный  этакий  Бобик  или  Жучка.  Тихо  урча,  она
трепала  кусок  вялого  мяса,  зажав  его  в  лапах.  При  виде  Алек¬
сея  этот  пес,  которому  полагалось  быть  добродушнейшим  суще¬
ством,  предметом  постоянной  воркотни  хозяек  и  любимцем
мальчишек,  вдруг  зарычал  и  оскалил  зубы.  В  глазах  его  заго¬
релся  такой  свирепый  огонь,  что  Алексей  почувствовал,  как  ше¬
вельнулись  у  него  волосы.  Он  сбросил  с  руки  обувку  и  полез
в  карман  за  пистолетом.  Несколько  мгновений  они  —  человек
и  этот  пес,  ставший  уже  зверем,  —  упорно  вглядывались  друг
в  друга.  Потом  у  пса  шевельнулись,  должно  быть,  воспомина¬
ния,  он  опустил  морду,  виновато  замахал  хвостом,  забрал
свою  добычу  и,  поджав  зад,  убрался  за  черный  холмик  пожа¬
рища.
 Нет,  прочь,  скорее  прочь  отсюда!  Используя  последние  ми¬
нуты  светлого  времени,  Алексей,  не  разбирая  дороги,  прямо  по
целине,  пополз  в  лес,  почти  инстинктивно  стремясь  туда,  где
теперь  уже  совсем  ясно  были  различимы  звуки  канонады.  Она,
как  магнит,  с  нарастающей  по  мере  приближения  силой  тянула
его  к  себе.
 12
 Так  полз  он  еще  день,  два  или  три...  Счет  времени  он  поте¬
рял,  все  слилось  в  одну  сплошную  цепь  автоматических  усилий.
Порой  не  то  дрема,  не  то  забытье  овладевали  им.  Он  засыпал
на  ходу,  но  сила,  тянувшая  его  на  восток,  была  так  велика,  что
и  в  состоянии  забытья  он  продолжал  медленно  ползти,  пока
не  натыкался  на  дерево  или  куст  или  не  оступалась  рука  и  он
падал  лицом  в  талый  снег.  Вся  его  воля,  все  неясные  его  мыс¬
ли,  как  в  фокусе,  были  сосредоточены  в  одной  маленькой  точ¬
ке:  ползти,  двигаться,  двигаться  вперед  во  что  бы  то  ни  стало.
 37

На  пути  своем  он  жадно  оглядывал  каждый  куст,  но  больше
ежей  не  попадалось.  Питался  подснежными  ягодами,  сосал  мох.
Однажды  встретилась  ему  большая  муравьиная  пуча.  Она  воз¬
вышалась  в  лесу,  как  ровный,  очесанный  и  омытый  дождями
стожок  сена.  Муравьи  еще  не  проснулись,  и  обиталище  их  каза¬
лось  мертвым.  Но  Алексей  сунул  руку  в  этот  рыхлый  стог,  и,
когда  вынул  ее,  она  была  усеяна  муравьиными  тельцами,  креп¬
ко  впившимися  ему  в  кожу.  И  он  стал  есть  этих  муравьев,
с  наслаждением  ощущая  в  сухом,  потрескавшемся  рту  пряный
и  терпкий  вкус  муравьиной  кислоты.  Он  снова  и  снова  совал
руку  в  муравьиную  кучку,  пока  весь  муравейник  не  ожил,  раз¬
буженный  неожиданным  вторжением.
 Маленькие  насекомые  яростно  защищались.  Они  искусали
Алексею  руку,  губы,  язык,  они  забрались  под  комбинезон  и  жа¬
лили  тело,  но  эти  ожоги  были  ему  даже  приятны.  Острый  вкус
муравьиной  кислоты  подбодрил  его.  Захотелось  пить.  Между
кочками  Алексей  заметил  небольшую  лужицу  бурой  лесной  во¬
ды  и  наклонился  над  ней.  Наклонился  —  и  тотчас  же  отпря¬
нул:  из  темного  водного  зеркала  на  фоне  голубого  неба  смотре¬
ло  на  него  страшное,  незнакомое  лицо.  Оно  напоминало  обтяну¬
тый  темной  кожей  череп,  обросший  неопрятной,  уже  курчавив¬
шейся  щетиной.  Из  темных  впадин  смотрели  большие,  круглые,
дико  блестевшие  глаза,  свалявшиеся  волосы  сосульками  падали
на  лоб.
 «Неужели  это  я?»  —  подумал  Алексей  и,  страшась  снова
наклониться  над  водой,  не  стал  пить,  поел  снега  и  пополз
прочь,  на  восток,  притягиваемый  все  тем  же  могучим
магнитом.
 Ночевать  он  забрался  в  большую  бомбовую  воронку,  окру¬
женную  желтым  бруствером  выброшенного  взрывом  песка.
На  дне  ее  было  тихо  и  уютно.  Ветер  не  залетал  сюда  и  только
шуршал  сдуваемыми  вниз  песчинками.  Звезды  же  снизу  каза¬
лись  необычайно  яркими,  и  мнилось  —  висят  они  невысоко
над  головой,  а  мохнатая  ветка  сосны,  покачивавшаяся  под  ни¬
ми,  казалась  рукой,  которая  тряпкой  все  время  вытирала  и
4истила  эти  сверкающие  огоньки.  Под  утро  похолодало.  Сырая
изморозь  повисла  над  лесом,  ветер  переменил  направление  и  по¬
тянул  с  севера,  превращая  эту  изморозь  в  лед.  Когда  тусклый
запоздалый  рассвет  пробился  наконец  сквозь  ветви  деревьев,  гу¬
стой  туман  осел  и  понемногу  растаял,  все  кругом  оказалось  по¬
крытым  скользкой  ледяной  коркой,  а  ветка  сосны  над  воронкой
казалась  уже  не  рукой,  держащей  тряпку,  а  причудливой  хру¬
стальной  люстрой  с  мелкими  подвесками.  Подвески  эти  тихо
и  холодно  звенели,  когда  ветер  встряхивал  ее.
 38

За  эту  ночь  Алексей  как-то  особенно  ослаб.  Он  даже  не
стал  жевать  сосновую  кору,  запас  которой  нес  за  пазухой.
С  трудом  оторвался  он  от  земли,  точно  тело  приклеилось  к  ней
за  ночь.  Не  стряхивая  с  комбинезона,  с  бороды  и  усов  намерз¬
шего  на  них  ледка,  он  стал  карабкаться  на  стенку  воронки.
Но  руки  бессильно  скользили  по  обледеневшему  за  ночь  песку.
Снова  и  снова  пытался  он  вылезти,  снова  и  снова  соскальзывал
на  дно  воронки.  Раз  от  разу  попытки  его  становились  слабее.
Наконец  он  с  ужасом  убедился,  что  без  посторонней  помощи
ему  не  выбраться.  Эта  мысль  еще  раз  заставила  его  карабкать¬
ся  по  скользкой  стенке.  Он  сделал  только  несколько  движений
и  соскользнул,  обессиленный  и  немощный.
 «Все!  Теперь  все  равно!»
 Он  свернулся  на  дне  воронки,  ощущая  во  всем  теле  тот
страшный  покой,  который  размагничивает  волю  и  парализует
ее.  Вялым  движением  он  достал  из  кармана  гимнастерки  истер¬
тые  письма,  но  читать  их  не  было  силы.  Вынул  обернутую
в  целлофан  фотографию  девушки  в  пестром  платье,  сидевшей
в  траве  цветущего  луга.  Серьезно  и  грустно  улыбаясь,  спросил
он  ее:
 —  Неужели  прощай!  —  И  вдруг  вздрогнул  и  застыл  с  фо¬
тографией  в  руке:  где-то  высоко  над  лесом  в  холодном,  про¬
мозглом  воздухе  померещился  ему  знакомый  звук.
 .Он  сразу  очнулся  от  тягучей  дремы.  Ничего  особенного  не
было  в  этом  звуке.  Он  был  так  слаб,  что  даже  чуткое  ухо  зве¬
ря  не  отличило  бы  его  от  ровного  шороха  обледенелых  древес¬
ных  вершин.  Но  Алексей  слышал  его  все  отчетливей.  По  осо¬
бым,  свистящим  нотам  он  безошибочно  угадал,  что  летит  «иша¬
чок»,  на  каком  летал  и  он.
 Рокот  мотора  приближался,  нарастал,  переходя  то  в  свист,
то  в  стон,  когда  самолет  поворачивался  в  воздухе,  и  вот  нако¬
нец  высоко  в  сером  небе  появился  крохотный,  медленно  движу¬
щийся  крестик,  то  таявший,  то  снова  выплывавший  из  серой
дымки  облаков.  Вот  видны  уже  красные  звезды  на  его  крыльях,
вот  над  самой  головой  Алексея,  сверкнув  на  солнце  плоскостя¬
ми,  он  сделал  мертвую  петлю  и,  повернув,  стал  уходить  назад.
Скоро  рокот  его  стих,  утонув  в  шуме  обледенелого,  нежно  гре¬
мевшего  под  ветром  ветками  леса,  но  Алексею  долго  еще  каза¬
лось,  что  он  слышит  этот  свистящий,  тонкий  звук.
 Он  представил  себя  в  кабине.  За  одно  мгновенье,  в  которое
человек  не  успел  бы  даже  выкурить  папиросу,  он  был  бы  на
родном  лесном  аэродроме.  Кто  же  летел?  Может  быть,  Андрей
Дегтяренко  вышел  на  утреннюю  разведку?  Он  любит  во  время
39

разведки  забираться  ввысь  в  тайной  надежде  встретить  против¬
ника...  Дегтяренко...  Машина...  ребята...
 Ощутив  в  себе  новый  прилив  энергии,  Алексей  оглядел  об¬
леденевшие  стенки  воронки.  Ну  да!  Так  не  вылезешь.  Но  не
лежать  же  на  боку  и  ждать  смерти!  Он  вытащил  из  ножен
кинжал  и  вялыми,  слабыми  ударами  принялся  рубить  ледяную
корку,  выгребать  ногтями  смерзшийся  песок,  делать  ступеньки.
Он  обломал  ногти,  окровавил  пальцы,  но  орудовал  ножом  и  ног¬
тями  все  упрямее.  Потом,  опираясь  коленями  и  руками  на  эти
ступеньки-ямки,  он  стал  медленно  подниматься.  Ему  удалось
добраться  до  бруствера.  Еще  усилие  —  лечь  на  него,  перева¬
литься.  Но  ноги  соскользнули,  и,  больно  ударившись  лицом  об
лед,  он  покатился  вниз.  Он  крепко  ушибся.  Но  рокот  мотора
еще  стоял  у  него  в  ушах.  Он  снова  стал  карабкаться  и  снова
соскользнул.  Тогда,  критически  осмотрев  свою  работу,  он  при¬
нялся  углублять  ступеньки,  сделал  края  верхних  более  остры¬
ми  и  опять  полез,  осторожно  напрягая  силы  все  слабеющего
тела.
 С  большим  трудом  он  перевалился  через  песчаный  бруствер,
бессильно  скатился  с  него.  И  пополз  туда,  куда  ушел  самолет
и  откуда,  разгоняя  туман-снегоед  и  сверкая  в  хрустале  голо¬
ледицы,  поднималось  над  лесом  солнце.
 13
 Но  ползти  было  совсем  трудно.  Руки  дрожали  и,  не  выдер¬
живая  тяжести  тела,  подламывались.  Несколько  раз  он  ткнулся
лицом  в  талый  снег.  Казалось,  земля  во  много  раз  увеличивала
свою  силу  притяжения.  Невозможно  было  преодолевать  ее.
Неудержимо  хотелось  лечь  и  отдохнуть  хоть  немного,  хоть  пол¬
часика.  Но  сегодня  Алексея  неистово  тянуло  вперед.  И,  превоз¬
могая  вяжущую  усталость,  он  все  полз  и  полз,  падал,  подни¬
мался  и  снова  полз,  не  ощущая  ни  боли,  ни  голода,  ничего  не
видя  и  не  слыша,  кроме  звуков  канонады  и  перестрелки.
 Когда  руки  перестали  держать,  он  попробовал  ползти  на
локтях.  Это  было  очень  неудобно.  Тогда  он  лег  и,  отталкиваясь
от  снега  локтями,  попробовал  катиться.  Это  удалось.  Перекаты¬
ваться  с  боку  на  бок  было  легче,  не  требовалось  больших  уси¬
лий.  Только  очень  кружилась  голова,  поминутно  уплывало  созна¬
ние,  и  часто  приходилось  останавливаться  и  садиться  на  снег,
выжидая,  пока  прекратится  круговое  движение  земли,  леса,
неба.
 Лес  стал  редким,  местами  просвечивал  плешинами  вырубок.
40

На  снегу  виднелись  полосы  зимних  дорог.  Алексей  уже  не  ду¬
мал  о  том,  удастся  ли  ему  добраться  до  своих,  но  он  знал,  что
будет  ползти,  катиться,  пока  тело  его  в  состоянии  двигаться.
Когда  от  этой  страшной  работы  всех  его  ослабевших  мышц  он
на  мгновение  терял  сознание,  руки  и  все  его  тело  продолжали
делать  те  же  сложные  движения,  и  он  катился  по  снегу  —  на
звук  канонады,  на  восток.
 Алексей  не  помнил,  как  провел  он  эту  ночь  и  много  ли  еще
прополз  утром.  Все  тонуло  во  мраке  мучительного  полузабытья.
Смутно  вспоминались  только  преграды,  стоявшие  на  пути  его
движения:  золотой  ствол  срубленной  сосны,  истекающий  янтар¬
ной  смолой,  штабель  бревен,  опилки  и  стружки,  валявшиеся
повсюду,  какой-то  пень  с  отчетливыми  кольцами  годичных  сло¬
ев  на  срезе...
 Посторонний  звук  вывел  его  из  полузабытья,  вернул  ему
сознание,  заставил  сесть  и  оглядеться.  Он  увидел  себя  посреди
большой  лесной  вырубки,  залитой  солнечными  лучами,  завален¬
ной  срубленными  и  неразработанными  деревьями,  бревнами,
уставленной  штабелями  дров.  Полуденное  солнце  стояло  над
головой,  густо  пахло  смолой,  разогретой  хвоей,  снежной  сыро¬
стью,  и  где-то  высоко  над  не  оттаявшей  еще  землей  звенел,  за¬
ливался,  захлебываясь  в  собственной  своей  немудреной  песенке,
жаворонок.
 Полный  ощущения  неопределенной  опасности,  Алексей  огля¬
дел  лесосеку.  Вырубка  была  свежая,  незапущенная,  хвоя  на
неразделанных  деревьях  не  успела  еще  повять  и  пожелтеть,
медовая  смола  капала  со  срезов,  пахло  свежими  щепками  и
сырой  корой,  валявшимися  повсюду.  Значит,  лесосека  жила.
Может  быть,  немцы  заготовляют  здесь  лес  для  блиндажей  и
укреплений.  Тогда  нужно  поскорее  убираться.  Лесорубы  могут
вот-вот  прийти.  Но  тело  точно  окаменело,  скованное  чугунной
болью,  и  нет  сил  двигаться.
 Продолжать  ползти?  Но  инстинкт,  выработавшийся  в  нем
за  дни  лесной  жизни,  настораживал  его.  Он  не  видел,  нет,  он
по-звериному  чувствовал,  что  кто-то  внимательно  и  неотрывно
следит  за  ним.  Кто?  Лес  тих,  звенит  над  вырубкой  жаворонок,
глухо  долбят  дятлы,  сердито  перепискиваются  синички,  стреми¬
тельно  перепархивая  в  поникших  ветвях  рубленых  сосен.  И  все
же  всем  существом  своим  Алексей  чувствовал,  что  за  ним
следят.
 Треснула  ветка.  Он  оглянулся  и  увидел  в  сизых  клубах  мо¬
лодого  частого  соснячка,  согласно  кивавшего  ветру  курчавыми
вершинами,  несколько  ветвей,  которые  жили  какой-то  особой
жизнью  и  вздрагивали  не  в  такт  общему  движению.  И  почуди¬
41

лось  Алексею,  что  оттуда  доносился  тихий,  взволнованный  ше¬
пот  —  человеческий  шепот.  Снова,  как  тогда,  при  встрече  с  со¬
бакой,  почувствовал  Алексей,  как  шевельнулись  волосы.
 Он  выхватил  из-за  пазухи  заржавевший,  запылившийся  пи¬
столет  и  принужден  был  взводить  курок  усилиями  обеих  рук.
Когда  курок  щелкнул,  в  сосенках  точно  кто-то  отпрянул.  Не¬
сколько  деревцев  передернули  вершинами,  как  будто  за  них
задели,  и  вновь  все  стихло.
 «Что  это:  зверь,  человек?»  —  подумал  Алексей,  и  ему  по¬
казалось  —  в  кустах  кто-то  тоже  вопросительно  сказал:  «Че¬
ловек?»  Показалось  или  действительно  там,  в  кустах,  кто-то
говорит  по-русски?  Ну  да,  именно  по-русски.  И  оттого,  что  го¬
ворили  по-русски,  он  почувствовал  вдруг  такую  сумасшедшую
радость,  что,  совершенно  не  задумываясь  над  тем,  кто  там  —
друг  или  враг,  издал  торжествующий  вопль,  вскочил  на  ноги,
всем  телом  рванулся  вперед  на  голос  и  тут  же  со  стоном  упал
как  подрубленный,  уронив  в  снег  пистолет...
 14
 Свалившись  после  неудачной  попытки  встать,  Алексей  на
мгновение  потерял  сознание,  но,  то  же  ощущение  близкой
опасности  привело  его  в  себя.  Несомненно,  в  сосняке  скры¬
вались  люди,  они  наблюдали  за  ним  и  о  чем-то  перешепты¬
вались.
 Он  приподнялся  на  руках,  поднял  со  снега  пистолет  и,  не¬
заметно  держа  его  у  земли,  стал  наблюдать.  Опасность  вернула
его  из  полузабытья.  Сознание  работало  четко.  Кто  они  были?
Может  быть,  лесорубы,  которых  немцы  гоняют  сюда  на  заготов¬
ку  дров?  Может,  русские,  такие  же,  как  и  он,  окруженцы,  про¬
бирающиеся  из  немецких  тылов  через  линию  фронта  к  своим?
Или  кто-нибудь  из  местных  крестьян?  Ведь  слышал  же  он,  как
кто-то  отчетливо  вскрикнул:  «Человек?»
 Пистолет  дрожал  в  его  руке,  одеревеневшей  от  ползанья.
Но  Алексей  приготовился  бороться  и  хорошо  израсходовать
оставшиеся  три  патрона...
 В  это  время  из  кустов  раздался  взволнованный  детский
голос:
 —  Эй,  ты  кто?  Дойч?  Ферштеешь?
 Эти  странные  слова  насторожили  Алексея,  но  кричал,  не¬
сомненно,  русский,  и,  несомненно,  ребенок.
 —  Ты  что  тут  делаешь?  —  спросил  другой  детский  голос.
 42

—  А  вы  кто?  —  ответил  Алексей  и  смолк,  пораженный  тем,
как  немощен  и  тих  был  его  голос.
 За  кустами  его  вопрос  произвел  переполох.  Там  долго  шеп¬
тались,  жестикулируя  так,  что  метались  веточки  сосняка.
 —  Ты  нам  шарики  не  крути,  не  обманешь!  Я  немца  за  пять
верст  по  духу  узнаю.  Ты  есть  дойч?
 —  А  вы  кто?
 —  А  тебе  почто  знать?  Не  ферштею...
 —  Я  русский.
 —  Врешь...  Лопни  глаза,  врешь:  фриц!
 —  Я  русский,  русский,  я  летчик,  меня  немцы  сбили.
 Теперь  Алексей  не  осторожничал.  Он  убедился,  что  за  ку¬
стами  —  свои,  русские,  советские.  Они  не  верят  ему,  —  что  ж,
война  учит  осторожности.  Впервые  за  весь  свой  путь  он  почув¬
ствовал,  что  совершенно  ослаб,  что  не  может  уже  больше  ше¬
велить  ни  ногой,  ни  рукой,  ни  двигаться,  ни  защищаться.  Сле¬
зы  текли  по  черным  впадинам  его  щек.
 —  Гляди,  плачет!  —  раздалось  за  кустами.  —  Эй,  ты,  чего
плачешь?
 —  Да  русский,  русский  я,  свой,  летчик...
 —  Ас  какого  аэродрома?
 —  Да  вы-то  кто?
 —  А  тебе  что?  Ты  отвечай!
 —  С  Мончаловского...  Помогите  же  мне,  выходите!  Какого
черта...
 В  кустах  зашептались  оживленнее.  Теперь  Алексей  отчетли¬
во  слышал  фразы:
 —  Ишь  говорит  —  с  Мончаловского...  Может,  верно...  И  пла¬
чет...  Эй  ты,  летчик,  брось  наган-то!  —  крикнули  ему.  —  Брось,
говорю,  а  то  не  выйдем,  убежим!
 Алексей  откинул  в  сторону  пистолет.  Кусты  раздвинулись,
и  два  мальчугана,  настороженные,  как  любопытные  синички,
готовые  каждую  минуту  сорваться  и  дать  стрекача,  осторожно,
держась  за  руки,  стали  подходить  к  нему,  причем  старший,
худенький,  голубоглазый,  с  русыми  пеньковыми  волосами,  дер¬
жал  в  руке  наготове  топор,  решив,  должно  быть,  применить  его
при  случае.  За  ним,  прячась  за  его  спину  и  выглядывая  из-за
нее  полными  неукротимого  любопытства  глазами,  шел  мень¬
ший,  рыженький,  с  пятнистым  от  веснушек  лицом,  шел  и  шеп¬
тал:
 —  Плачет.  И  верно,  плачет.  А  тощой-то,  тощой-то!
 Старший,  подойдя  к  Алексею,  все  еще  держа  наготове  топор,
огромным  отцовским  валенком  отбросил  подальше  лежащий  на
снегу  пистолет.
 43

— 	Говоришь,  летчик?  А  документ  есть?  Покажь.
 — 	Кто  тут?  Наши?  Немцы?  —  шепотом,  невольно  улыбаясь,
спросил  Алексей.
 — 	А  я  знаю?  Мне  не  докладают.  Лес  тут,  —  дипломатично
ответил  старший.
 Пришлось  лезть  в  гимнастерку  за  удостоверением.  Красная
командирская  книжка  со  звездой  произвела  на  ребят  волшеб¬
ное  впечатление.  Точно  детство,  утерянное  в  дни  оккупации,
вернулось  к  ним  разом  оттого,  что  перед  ними  оказался  свой,
родной,  Красной  Армии  летчик.
 —  Свои,  свои,  третий  день  свои!
 —  Дяденька,  ты  почему  такой  тощой-то?
 — 	...Их  тут  наши  так  тряханули,  так  чесанули,  так  бабах¬
нули!  Бой  тут  был,  страсть!  Набито  их  ужасть,  ну  ужасть
сколько!
 —  А  удирали  кто  на  чем...  Один  привязал  к  оглоблям  ко¬
рыто  и  в  корыте  едет.  А  то  двое  раненых  идут,  за  лошадиный
хвост  держатся,  а  третий  на  лошади  верхом,  как  фон-барон...
Где  же  тебя,  дяденька,  сбили?
 Пострекотав,  ребята  начали  действовать.  До  жилья  было  от
вырубки,  по  их  словам,  километров  пять.  Алексей,  совсем  осла¬
бевший,  не  мог  даже  повернуться,  чтобы  удобнее  лечь  на  спину.
Санки,  с  которыми  ребята  пришли  за  ветлами  на  «немецкую
вырубку»,  были  слишком  малы,  да  и  не  под  силу  было  маль¬
чикам  тащить  без  дороги,  по  снежной  целине,  человека.  Стар¬
ший,  которого  звали  Серёнькой,  приказал  брату  Федьке  бежать
во  весь  дух  в  деревню  и  звать  народ,  а  сам  остался  возле  Алек¬
сея  караулить  его,  как  он  пояснил,  от  немцев,  втайне  же
не  доверяя  ему  и  думая:  «Jk  ляд  его  знает,  фриц  хитер  —
и  помирающим  прикинется,  и  документик  достанет...»  А  впро¬
чем,  понемногу  опасения  эти  рассеялись,  мальчуган  разбол¬
тался.
 Алексей  дремал  с  полузакрытыми  глазами  на  мягкой,  пу¬
шистой  хвое.  Он  слушал  и  не  слушал  его  рассказ.  Сквозь  спо¬
койную  дрему,  сразу  вдруг  сковавшую  его  тело,  долетали  до
сознания  только  отдельные  несвязные  слова.  Не  вникая  в  их
смысл,  Алексей  сквозь  сон  наслаждался  звуками  родной  речи.
Только  потом  узнал  он  историю  злоключений  жителей  деревень¬
ки  Плавни.
 Немцы  пришли  в  эти  лесные  и  озерные  края  еще  в  октяб¬
ре,  когда  желтый  лист  пламенел  на  березах,  а  осины  точно
охвачены  были  тревожным  красным  огнем.  Боев  в  районе  Плав¬
ней  не  произошло.  Километрах  в  тридцати  западнее,  уничтожив
44

красноармейскую  часть,  которая  полегла  на  укреплениях  наспех
построенной  оборонительной  линии,  немецкие  колонны,  возглав¬
ляемые  мощным  танковым  авангардом,  миновали  Плавни,  спря¬
танные  в  стороне  от  дорог,  у  лесного  озера,  и  прокатились  на
восток.  Они  стремились  к  большому  железнодорожному  узлу
Бологое,  чтобы,  захватив  его,  разъединить  Западный  и  Северо-
Западный  фронты.  Здесь,  на  далеких  подступах  к  этому  горо¬
ду,  все  летние  месяцы  и  всю  осень  жители  Калининской  обла¬
сти  —  горожане,  крестьяне,  женщины,  старики  и  подростки,  лю¬
ди  всех  возрастов  и  всех  профессий,  —  день  и  ночь,  в  дождь
и  в  зной,  страдая  от  комаров,  от  болотной  сырости,  от  дурной
воды,  копали  и  строили  оборонительные  рубежи.  Укрепления
протянулись  с  юга  на  север  на  сотни  километров  через  леса,
болота,  по  берегам  озер,  речушек  и  ручьев.
 Немало  горя  хватили  строители,  но  труды  их  не  пропали
даром.  Немцы  с  ходу  прорвали  несколько  оборонительных  поя¬
сов,  но  на  одном  из  последних  рубежей  их  задержали.  Бои  ста¬
ли  позиционными.  К  городу  Бологое  немцам  прорваться  так  и
не  удалось,  они  вынуждены  были  перенести  центр  удара  южнее,
а  тут  перешли  к  обороне.
 Крестьяне  из  деревни  Плавни,  подкреплявшие  обычно  скуд¬
ный  урожай  своих  супесчаных  полей  удачным  рыбачеством  в
лесных  озерах,  совсем  уже  было  обрадовались,  что  война  мино¬
вала  их.  Переименовали,  как  этого  требовали  немцы,  председа¬
теля  колхоза  в  старосту  и  продолжали  жить  по-прежнему  ар¬
телью,  надеясь,  что  не  вечно  же  оккупантам  топтать  советскую
землю  и  что  им,  плавнинским,  и  в  их  глуши,  может,  и  удастся  пе¬
ресидеть  напасть.  Но  вслед  за  немцами  в  мундирах  цвета  болот¬
ной  ряски  приехали  на  машинах  немцы  в  черном,  с  черепом
и  костями  на  пилотках.  Жителям  Плавней  было  предписано
выставить  через  двадцать  четыре  часа  пятнадцать  добровольцев,
желающих  ехать  на  постоянные  работы  в  Германию.  В  против¬
ном  случае  деревне  сулили  большие  беды*  Добровольцам  явить¬
ся  к  крайней  избе,  где  помещались  артельный  рыбный  склад  и
правление,  иметь  с  собой  смену  белья,  ложку,  вилку,  нож  и
продуктов  на  десять  дней.  К  положенному  сроку  никто  не  при¬
шел.  Впрочем,  немцы  в  черном,  уже,  должно  быть,  наученные
опытом,  не  очень  на  это  и  надеялись.  Они  схватили  и  расстре¬
ляли  для  острастки  перед  зданием  правления  председателя  кол¬
хоза,  то  бишь  старосту,  пожилую  воспитательницу  из  детского
сада  Веронику  Григорьевну,  двух  колхозных  бригадиров  да  че¬
ловек  десять  крестьян,  подвернувшихся  им  под  руку.  Тела  не
велели  хоронить  и  заявили,  что  так  будет  со  всей  деревней,
45

если  через  сутки  добровольцы  не  явятся  на  место,  названное
в  приказе.
 Добровольцы  опять  не  явились.  А  утром,  когда  немцы  из
зондеркоманды  СС  пошли  по  деревне,  все  избы  оказались  пу¬
стыми.  В  них  не  было  ни  души  —  ни  старых,  ни  малых.
Ночью,  бросив  свои  дома,  землю,  все  свое  годами  нажитое  доб¬
ро,  почти  всю  скотину,  люди  под  покровом  густых  в  этих  краях
ночных  туманов  бесследно  исчезли.  Деревня  вся  как  есть,  до
последнего  человека,  снялась  и  ушла  в  лесную  глушь  —  за
восемнадцать  верст,  на  старую  вырубку.  Накопав  землянок,
мужчины  ушли  партизанить,  а  бабы  с  ребятишками  остались  бе¬
довать  в  лесу  до  весны.  Мятежную  деревню  зондеркоманда  со¬
жгла  дотла,  как  и  большинство  деревень  и  сел  в  этом  районе,
названном  немцами  мертвой  зоной.
 —  ...Батя  у  меня  председателем  колхоза  был,  старостой  они
его  называли,  —  рассказывал  Серёнька,  и  слова  его  долетали
до  сознания  Алексея  точно  из-за  стены,  —  так  они  его  убили
и  братеньку  старшего  убили,  инвалид  он  был,  без  руки,  руку
ему  на  гумне  отрезало.  Шестнадцать  человек...  Я  сам  видел,  нас
всех  согнали  смотреть.  Батя  все  кричал,  все  матерился...  «Про¬
пишут  вам  за  нас,  сукины  сыны!  —  кричал.  —  Кровавой  сле¬
зой,  —  кричал,  —  за  нас  заплачете!..»
 Странное  ощущение  испытал  летчик,  слушая  маленького  бе¬
локурого  мужичка  с  большими  грустными,  усталыми  глазами.
Он  точно  плавал  в  вязком  тумане.  Необоримая  усталость  креп¬
ко  опутывала  все  его  измотанное  нечеловеческим  напряжением
тело.  Он  не  мог  шевельнуть  даже  пальцем  и  просто  не  пред¬
ставлял  себе,  как  это  он  всего  часа  два  тому  назад  еще  пере¬
двигался.
 —  Так  в  лесу  и  живете?  —  еле  слышно  спросил  мальчика
Алексей,  с  трудом  освобождаясь  от  пут  дремы.
 —  А  как  же,  так  и  живем.  Трое  нас  теперь:  мы  с  Федькой
да  матка.  Сестренка  б^ла  Нюшка  —  зимой  померла,  опухла  и
померла,  и  еще  маленький  помер,  так  что,  выходит,  нас  трое...
А  что:  немцы  не  воротятся,  а?  Дедя  наш,  маткин,  значит,  отец,
он  у  нас  сейчас  за  председателя,  говорит,  не  воротятся,  мертво¬
го,  говорит,  с  погоста  не  таскают.  А  матка  все  боится,  все  бе¬
жать  хочет:  а  ну,  говорит,  опять  вернутся...  А  вон  и  дедя
с  Федькой,  глянь!
 На  опушке  леса  стоял  рыженький  Федька  и  показывал  на
Алексея  пальцем  высокому  сутулому  старику  в  рваном,  из  кра¬
шенной  луком  домотканины  армяке,  подвязанном  веревкой,  и
в  высоковерхой  офицерской  немецкой  фуражке.
 46

Старик,  дедя  Михайла,  как  называли  его  ребятишки,  был
высок,  сутул,  худ.  У  него  было  доброе  лицо  Николы-угодника
немудреного  сельского  письма,  с  чистыми  светлыми,  детскими
глазами  и  мягкой  негустой  бородкой,  струистой  и  совершенно
серебряной.  Закутывая  Алексея  в  старую  баранью  шубу,  всю  со¬
стоявшую  из  пестрых  заплаток,  без  труда  поднимая  и  перевер¬
тывая  его  легкое  тело,  он  все  приговаривал  с  наивным  удив¬
лением  :
 —  Ах  ты,  грех-то  какой,  вовсе  истощился  человек!  До  чего
дошел...  Ах  ты,  боже  ты  мой,  ну  сущий  шкилет!  И  что  только
война  с  людьми  делает.  Ай-яй-яй!  Ай-яй-яй!
 Осторожно,  как  новорожденного  ребенка,  опустил  он  Алексея
на  салазки,  прикрутил  к  ним  веревочной  вожжой,  подумал,  ста¬
щил  с  себя  армяк,  свернул  и  подмостил  ему  под  голову.  Потом
вышел  вперед,  впрягся  в  маленький  хомут,  сделанный  из  меш¬
ковины,  дал  по  веревке  мальцам,  сказал:  «Ну,  с  богом!»  —  и
втроем  они  потянули  салазки  по  талому  снегу,  который  цеплял¬
ся  за  полозья,  скрипел,  как  картофельная  мука,  и  оседал  под
ногами.
 15
 Следующие  два-три  дня  были  окутаны  для  Алексея  густым
и  жарким  туманом,  в  котором  нечетко  и  призрачно  видел  он
происходящее.  Действительность  смешивалась  с  бредовыми  сна¬
ми,  и  только  уже  много  времени  спустя  удалось  ему  восстано¬
вить  истинные  события  во  всей  их  последовательности.
 Беглая  деревня  жила  в  вековом  бору.  Землянки,  одетые  еще
снегом,  прикрытые  сверху  хвоей,  с  первого  взгляда  трудно  бы¬
ло  даже  заметить.  Дым  из  них  валил  точно  из  земли.  В  день
появления  здесь  Алексея  было  тихо  и  сыро,  дым  льнул  ко  мху,
цеплялся  за  деревья,  и  Алексею  показалось,  что  местность  эта
объята  затухающим  лесным  пожаром.
 Все  население  —  преимущественно  бабы  и  дети  да  несколь¬
ко  стариков,  —  узнав,  что  Михайла  везет  из  лесу  неведомо
откуда  взявшегося  советского  летчика,  по  рассказам  Федьки,
похожего  на  «сущий  шкилет»,  высыпало  навстречу.  Когда
«тройка»  с  салазками  замелькала  меж  древесных  стволов,  ба¬
бы  обступили  ее  и,  отгоняя  шлепками  и  подзатыльниками  сно¬
вавших  под  ногами  ребятишек,  так  стеной  и  пошли,  окружив
сани,  охая,  причитая  и  плача.  Все  они  были  оборваны  и  все
казались  одинаково  пожилыми.  Копоть  землянок,  топившихся
47

по-черному,  не  сходила  с  их  лиц.  Только  по  сверканью  глаз,
по  блеску  зубов,  выделявшихся  своей  белизной  на  этих  корич¬
невых  лицах,  можно  было  отличить  молодуху  от  бабки.
 —  Бабы,  бабы,  ах,  бабы!  Ну  что  собрались,  ну  что?  Театра
это  вам?  Спиктакля?  —  серчал  Михайла,  сноровисто  нажимая
на  свой  хомутик.  —  Да  не  снуйте  вы  под  ногами,  бога  ради,
овцы,  прости  господи,  полоумные!
 А  из  толпы  до  Алексея  доносилось:
 —  Ой,  какой!  Верно,  шкилет!  Не  шевелится,  жив  ли?
 —  Без  памяти  он...  Чего  же  это  с  ним?  Ой,  бабоньки,  уж
тощ,  уж  тощ!
 Потом  волна  удивления  схлынула.  Неизвестная,  но,  очевид¬
но,  страшная  судьба  этого  летчика  поразила  баб,  и,  пока  сани
тащились  по  опушке,  медленно  приближаясь  к  подземной  де¬
ревне,  затеялся  спор:  у  кого  жить  Алексею?
 —  У  меня  землянка  суха.  Песок-песочек  и  воздух  вольный...
Печура  у  меня,  —  доказывала  маленькая  круглолицая  женщи¬
на  с  бойко  сверкавшими,  как  у  молодого  негра,  белками
глаз.
 —  «Печура»!  А  живет-то  вас  сколько?  От  одного  духа  пре¬
ставишься!..  Михайла,  давай  ко  мне,  у  меня  три  сына  в  крас¬
ноармейцах  и  мучки  малость  осталось,  я  ему  лепешки  печь
стану!
 —  Нет,  нет,  ко  мне,  у  меня  просторно,  вдвоем  живем,  места
хватит;  лепешки  тащи  к  нам:  все  равно  ведь  ему,  где  есть.
Уж  мы  с  Ксюхой  его  обиходим,  у  меня  лещ  мороженый  есть  и
грибков  белых  нитка...  Ушицу  ему,  суп  с  грибами.
 —  Где  ж  ему  ушицу,  он  одной  ногой  в  гробу!..  Ко  мне  его,
дядя  Миша,  у  нас  корова,  молочко!
 Но  Михайла  подтащил  сани  к  своей  землянке,  находившейся
посередине  подземной  деревни.
 ...Алексей  помнит:  лежит  он  в  маленькой  темной  земляной
норе;  слегка  чадя,  потрескивая  и  роняя  искры,  горит  воткну¬
тая  в  стену  лучина.  В  свете  ее  видны  с  нар  стол,  сколоченный
из  ящика  от  немецких  мин  и  утвержденный  на  вкопанном  в
землю  столбе,  и  чурки  около  него  вместо  табуреток,  и  тонкая,
по-старушечьи  одетая  женщина  в  черном  платке,  наклонившая¬
ся  к  столу,  —  младшая  сноха  деда  Михайлы  Варвара,  и  голова
самого  старика,  повитая  седыми  негустыми  кудрями.
 Алексей  лежит  на  полосатом  тюфяке,  набитом  соломой.  На¬
крыт  он  все  той  же  бараньей  шубой,  состоящей  из  разноцветных
заплат.  От  шубы  приятно  пахнет  чем-то  кислым,  таким  обиход¬
ным  и  жилым.  И.хотя  все  тело  ноет,  как  побитое  камнями,  а  но-
 48

ги  горят,  точно  к  ступням  приложены  раскаленные  кирпичи,
приятно  лежать  вот  так  неподвижно,  зная,  что  никто  тебя  не  тро¬
нет,  что  не  надо  ни  двигаться,  ни  думать,  ни  стеречься.
 Дым  от  камелька,  сложенного  на  земле  в  углу,  стелется  си¬
зыми  живыми,  переливающимися  слоями,  и  кажется  Алексею,
что  не  только  этот  дым,  но  и  стол,  и  серебряная  голова  деда
Михайлы,  всегда  чем-то  занятого,  что-то  мастерящего,  и  тонкая
фигура  Вари  —  все  это  расплывается,  колеблется,  вытягивается.
Алексей  закрывает  глаза.  Открывает  он  их,  разбуженный  током
холодного  воздуха,  пахнувшего  в  дверь,  обитую  дерюжкой  с  чер¬
ным  немецким  орлом.  У  стола  какая-то  женщина.  Она  положи¬
ла  на  стол  мешочек  и  еще  держит  на  нем  руки,  точно  колеблясь,
не  взять  ли  его  обратно,  вздыхает  и  говорит  Варваре:
 —  Манка  это...  С  мирного  времени  для  Костюньки  берегли.
Не  надо  ему  теперь  ничего,  Костюньке-то.  Возьмите,  кашки  вот
постояльцу  своему  сварите.  Она  для  ребятишек,  кашка-то,  ему
как  раз.
 Повернувшись,  она  тихо  уходит,  овеяв  всех  своей  печалью.
Кто-то  приносит  мороженого  леща,  кто-то  —  лепешки,  испечен¬
ные  на  камнях  камелька,  распространяющие  по  всей  землянке
кислый  теплый  хлебный  парок.
 Приходят  Серёнька  с  Федькой.  С  крестьянской  степенностью
Серёнька  снимает  в  дверях  с  головы  пилотку,  говорит:  «Здрав¬
ствуйте  вам»,  —  кладет  на  стол  два  кусочка  пиленого  сахара
с  прилипшими  к  ним  крошками  махры  и  отрубей.
 —  Мамка  прислала.  Он  полезный,  сахар-то,  ешьте,  —  гово¬
рит  он  и  деловито  обращается  к  деду:  —  Опять  на  пепелище  хо¬
дили.  Чугунок  откопали.  Два  заступа  не  больно  обгорелые,  топор
без  топорища.  Принесли,  сгодится.
 А  Федька,  выглядывая  из-за  брата,  жадно  смотрит  на
белеющие  на  столе  кусочки  сахара  и  с  шумом  втягивает
слюну.
 Только  уже  гораздо  позже,  обдумывая  все  это,  Алексей  су¬
мел  оценить  приношения,  которые  делались  ему  в  селении,
где  в  эту  зиму  около  трети  жителей  умерло  от  голода,  где
не  было  семьи,  не  похоронившей  одного,  а  то  и  двух  покой¬
ников.
 —  Эх,  бабы,  бабы,  цены  вам,  бабы,  нет!  А?  Слышь,  Алеха,
говорю  —  русской  бабе,  слышь,  цены  нет.  Ее  стоит  за  сердце
тронуть,  она  последнее  отдаст,  головушку  положит,  баба-то  на¬
ша.  А?  Не  так?  —  приговаривал  дед  Михайла,  принимая  все
эти  дары  для  Алексея  и  снова  берясь  за  какую-нибудь  свою
вечную  работенку:  за  починку  сбруи,  пошивку  хомутов  или
 4  пР  вложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 49

подшивку  протоптавшихся  валенок.  —  Ив  работе,  брат  Але¬
ха,  она,  эта  самая  баба,  нам  не  сдает,  а  то  и  тю-тю!  —  гляди,
обставит  мужика-то  на  работе!  Только  язык  этот  бабий,  ох,
язык!  Заморочили  мне,  Алеха,  эти  самые  чертовы  бабы  голову,
ну  просто  навовсе  заморочили.  Как  Анисья-то  моя  померла,  я,
грешный  человек,  и  подумал:  «Слава  те  господи,  поживу  в  ти¬
шине-покое!»  Вот  меня  бог  и  наказал.  Мужики-то  наши,  кои
остались  в  армию  непозабратые,  все  при  немцах  в  партизаны
подались,  и  остался  я  за  великие  свои  грехи  бабьим  команди¬
ром,  как  козел  в  овечьем  стаде...  Ох-хо-хо!
 Много  такого,  что  глубоко  поразило  его,  увидел  Алексей
в  этом  лесном  поселении.  Немцы  лишили  жителей  Плавней  до¬
мов,  добра,  инвентаря,  скота,  обиходной  рухляди,  одежды  —
всего,  что  нажито  было  трудом  поколений;  жили  люди  теперь
в  лесу,  терпели  великие  бедствия,  страх  от  ежеминутной  угро¬
зы,  что  немцы  их  откроют,  голодали,  мерли,  —  но  колхоз,  ко¬
торый  передовикам  в  тридцатом  году  после  полугодовой  брани
и  споров  еле-еле  удалось  организовать,  не  развалился.  Наоборот,
великие  бедствия  войны  еще  больше  сплотили  людей.  Даже  зем¬
лянки  рыли  коллективно  и  расселились  в  них  не  по-старому,
где  кому  пришлось,  а  по  бригадам.  Председательские  обязанно¬
сти  взамен  убитого  зятя  взял  на  себя  дед  Михайла.  Он  свято
соблюдал  в  лесу  колхозные  обычаи,  и  вот  теперь  руководимая
им  пещерная  деревня,  загнанная  в  чащу  бора,  по  бригадам  и
звеньям  готовилась  к  весне.
 Страдающие  от  голода  крестьянки  снесли  и  ссыпали  в  общую
землянку  до  последнего  зернышка  все,  у  кого  что  сохранилось
после  бегства.  За  телятами  от  коров,  заблаговременно  уведен¬
ных  от  немцев  в  лес,  был  установлен  строжайший  уход.  Люди
голодали,  но  не  резали  общественного  скота.  Рискуя  поплатить¬
ся  жизнью,  мальчишки  ходили  на  старые  пепелища  и  в  углях
пожарища  выкапывали  посиневшие  от  жара  плуги.  К  наиболее
сохранившимся  из  них  приделали  деревянные  ручки.  Из  мешко¬
вины  мастерили  ярма,  чтобы  с  весны  начать  пахать  на  коровах.
Бабьи  бригады  ловили  по  нарядам  в  озерах  рыбу,  и  ею  всю
зиму  питалась  деревня.
 Хоть  дед  Михайла  и  ворчал  на  «своих  баб»  и  зажимал  уши,
когда  они  затевали  у  него  в  землянке  злые  и  длинные  ссоры
из-за  каких-нибудь  мало  понятных  Алексею  хозяйственных  дел,
хотя  и  орал  иной  раз  на  них  выведенный  из  себя  дед  своим
фальцетом,  он  умел  их  ценить  и,  пользуясь  покладистостью
своего  молчаливого  слушателя,  не  раз  принимался  до  небес  пре¬
возносить  «женское  отродье»:
 —  Ведь  ты  смотри,  Алеха,  друг  ты  мой  любезный,  что  по¬
50

лучилось.  Баба  —  она  от  веку  веков  за  кусок  обеими  руками
держится.  А?  Не  так?  А  почему?  Скупа?  Нет,  потому  что  ей
дорог  кусок-то,  детей-то  ведь  она  кормит,  семью-то,  что  там  ни
говори,  она,  баба,  ведет.  Теперь  посмотри,  какое  дело.  Живем
мы,  сам  видишь,  как:  крохи  считаем.  Ага,  голод!  А  тут,  зна¬
чит,  было  это  в  январе,  нагрянули  к  нам  партизаны,  и  не  на¬
ши  деревенские,  нет  —  наши-то  где-то,  слышь,  под  Оленином
воюют,  —  а  чужие,  с  чугунки  какие-то.  Ладно.  Нагрянули.
«С  голоду  помираем».  И  что  же  думаешь,  на  следующий  день
бабешки  им  полные  сумки  напихали.  А  у  самих-то  детишки  вон
пухлые,  на  ноги  не  поднимаются.  А?  Не  так?..  То-то  вот  и  оно!
Кабы  я  был  какой  командир,  я  бы,  как  немцев  мы  прогоним,
собрал  бы  лучшие  свои  войска  и  вывел  бы  наперед  бабу  и  ве¬
лел  бы  всем  моим  войскам,  значит,  перед  ней,  перед  бабой
русской,  маршировать  и  честь  ей  отдавать,  бабе-то!..
 Алексей  сладко  дремал  под  старческую  болтовню.  Иногда,
слушая  старика,  хотелось  ему  достать  из  кармана  гимнастерки
письма,  фотографию  девушки  и  показать  их  ему,  да  руки  не
поднимались,  так  был  слаб.  Но  когда  дед  Михайла  принимался
нахваливать  своих  баб,  казалось  Алексею,  что  чувствует  он  теп¬
ло  этих  писем  через  сукно  гимнастерки.
 Тут  же,  у  стола,  тоже  вечно  занятая  каким-нибудь  делом,
ловкая  и  молчаливая,  трудилась  по  вечерам  сноха  деда  Ми¬
хайлы.
 Сначала  Алексей  принял  ее  за  старуху,  жену  деда,  но  потом
разглядел,  что  ей  не  больше  двадцати  —  двадцати  двух  лет,
что  она  легкая,  стройная,  миловидная  и  что,  глядя  на  Алексея
как-то  испуганно  и  тревожно,  она  порывисто  вздыхает,  точно
проглатывает  какой-то  застрявший  в  горле  комок.  Иногда
по  ночам,  когда  лучина  гасла  и  в  дымном  мраке  землянки  на¬
чинал  задумчиво  попиливать  сверчок,  случайно  отысканный  де¬
дом  Михайлой  на  старом  пепелище  и  принесенный  сюда  в  ру¬
кавице  «для  жилого  духу»  вместе  с  обгорелой  посудой,  каза¬
лось  Алексею,  что  слышит  он,  как  кто-то  тихонько  плачет
на  нарах,  хоронясь  и  закусив  зубами  подушку.
 16
 На  третий  день  гостеванья  Алексея  у  деда  Михайлы  старик
утром  решительно  сказал  ему:
 —  Обовшивел  ты,  Алеха,  —  беда:  что  жук  навозный.  А  че-
саться-то  тебе  трудно.  Вот  что:  баньку  я  тебе  сооружу.  Что?..
4
 51

Баньку.  Помою  тебя,  косточки  попарю.  Оно,  с  трудов-то  тво¬
их,  больно  хорошо,  банька-то.  Что?  Не  так?
 И  он  принялся  сооружать  баню.  Очаг  в  углу  натопил  так,
что  стали  с  шумом  лопаться  камни.  Где-то  на  улице  тоже  го¬
рел  костер,  и  на  нем,  как  сказали  Алексею,  калился  большой
валун.  Варя  наносила  воды  в  старую  кадку.  На  полу  постлали
золотой  соломы.  Потом  дед  Михайла  разделся  по  пояс,  остался
в  одних  подштанниках,  быстро  развел  в  деревянной  бадье
щелок,  надрал  из  рогожи  пахнущего  летом  мочала.  Когда  же
в  землянке  стало  так  жарко,  что  с  потолка  начали  падать  тя¬
желые  холодные  капли,  старик  выскочил  на  улицу,  на  желез¬
ном  листе  притащил  оттуда  красный  от  жара  валун  и  опустил
его  в  кадку.  Целая  туча  пара  шибанула  к  потолку,  располз¬
лась  по  нему,  переходя  в  белые  курчавые  клубы.  Ничего  не
стало  видно,  и  Алексей  почувствовал,  что  его  раздевают  ловкие
стариковы  руки.
 Варя  помогала  свекру.  От  жара  скинула  она  свой  ватник  и
головной  платок.  Тяжелые  косы,  существование  которых  под
дырявым  платком  трудно  было  даже  подозревать,  развернулись
и  упали  на  плечи.  И  вся  она,  худая,  большеглазая,  легкая,  не¬
ожиданно  преобразилась  из  старухи  богомолки  в  молоденькую
девушку.  Это  преображение  было  так  неожиданно,  что  Алексей,
первоначально  не  обращавший  на  нее  внимания,  застыдился
своей  наготы.
 —  Держись,  Алеха!  Ау,  друг,  держись,  такое  наше  дело,
значит,  с  тобой  теперь!  Слыхал,  в  Финляндии  вон  и  вовсе,  го¬
ворят,  мужики  с  бабами  в  одной  бане  полоскаются.  Что,  неправ¬
да?  Можа,  и  врут.  А  она,  Варька-то,  сейчас,  значит,  вроде  как
бы  медицинская  сестра  при  раненом  воине.  Да.  И  стыдиться  ее
не  положено.  Держи  его,  я  рубаху  сниму.  Ишь  попрела  руба-
ха-то,  так  и  ползет!
 И  тут  увидел  Алексей  выражение  ужаса  в  больших  и  тем¬
ных  глазах  молодой  женщины.  Сквозь  шевелящуюся  пелену  па¬
ра  впервые  после  катастрофы  увидел  он  свое  тело.  На  золотой
яровой  соломе  лежал  обтянутый  смуглой  кожей  человеческий
костяк  с  резко  выдавшимися  шарами  коленных  чашечек,  с  круг¬
лым  и  острым  тазом,  с  совершенно  провалившимся  животом,  рез¬
кими  полукружьями  ребер.
 Старик  возился  у  шайки  со  щелоком.  Когда  же  он,  обмак¬
нув  мочалку  в  серую  маслянистую  жидкость,  занес  ее  над
Алексеем  и  разглядел  его  тело  в  жарком  тумане,  рука  с  мо¬
чалкой  застыла  в  воздухе.
 —  Ах  ты,  беда!..  Сурьезное  твое  дело,  брат  Алеха!  А?  Сурь-
52

езное,  говорю.  От  немцев-то  ты,  брат,  значит,  уполз,  а  от  нее,
косой...  —  И  вдруг  накинулся  на  Варю,  поддерживавшую  Алек¬
сея  сзади:  —  А  ты  что  на  голого  человека  уставилась,  срамни¬
ца,  ну!  Что  губы-то  кусаешь?  Ух,  все  вы,  бабы,  сорочье  отродье!
А  ты,  Алексей,  не  думай,  не  думай  ни  о  чем  худом.  Да  мы,
брат,  тебя  ей,  косой,  нипочем  не  отдадим.  Уж  мы  тебя,  зна¬
чит,  выходим,  поправим,  уж  это  верно!..  Будь  здоров!
 Он  ловко  и  бережно,  точно  маленького,  мыл  Алексея  щело¬
ком,  перевертывал,  обдавал  горячей  водой,  снова  тер  и  тер
с  таким  азартом,  что  руки  его,  скользившие  по  бугоркам  костей,
скоро  заскрипели.
 Варя  молча  помогала  ему.
 Но  зря  накричал  на  нее  старик.  Не  смотрела  она  на  это
страшное,  костлявое  тело,  бессильно  свешивавшееся  с  ее  рук.
Она  старалась  смотреть  мимо,  а  когда  взгляд  ее  невольно  за¬
мечал  сквозь  туман  пара  ногу  или  руку  Алексея,  в  нем  загора¬
лись  искры  ужаса.  Ей  начинало  казаться,  что  это  не  неизве¬
стный  ей,  невесть  как  попавший  в  их  семью  летчик,  а  ее  Миша,
что  не  этого  неожиданного  гостя,  а  ее  мужа,  с  которым  прожила
она  всего-навсего  одну  весну,  могучего  парня  с  крупными  и  яр¬
кими  веснушками  на  светлом  безбровом  лице,  с  огромными,
сильными  руками,  довели  немцы  до  такого  состояния  и  что  это
его,  Мишино,  бессильное,  порой  кажущееся  мертвым  тело  дер¬
жат  теперь  ее  руки.  И  ей  становилось  страшно,  у  нее  начинала
кружиться  голова,  и,  только  кусая  губы,  удерживала  она  себя
от  обморока...
 ...А  потом  Алексей  лежал  на  полосатом  тощем  тюфяке
в  длинной,  вкривь  и  вкось  заштопанной,  но  чистой  и  мягкой
рубахе  деда  Михайлы,  с  ощущением  свежести  и  бодрости
во  всем  теле.  После  баньки,  когда  пар  вытянуло  из  землянки
через  волоковое  оконце,  проделанное  в  потолке  над  очагом,  Ва¬
ря  напоила  его  брусничным,  припахивавшим  дымком  чаем.  Он
пил  его  с  крошками  тех  самых  двух  кусочков  сахара,  которые
принесли  ему  ребятишки  и  которые  Варя  мелко-мелко  накроши¬
ла  для  него  на  беленькую  берестичку.  Потом  он  заснул  —
в  первый  раз  крепко,  без  снов.
 Разбудил  его  громкий  разговор.  В  землянке  было  почти  тем¬
но,  лучина  еле  тлела.  В  этом  дымном  мраке  дребезжал  резкий
тенорок  деда  Михайлы:
 —  Бабий  ум,  где  у  тебя  соображение?  Человек  одиннадцать
ден  во  рту  просяного  зернышка  не  держал,  а  ты  вкрутую...
Да  эти  самые  крутые  яйца  —  ему  смерть!..  —  Вдруг  голос  де¬
да  стал  просительным:  —  Ему  бы  не  яиц  сейчас,  ему  бы  сей¬
53

час,  знаешь  что,  Василиса,  ему  бы  сейчас  куриного  супчику
похлебать!  О!  Вот  ему  что  надо.  Это  бы  его  сейчас  к  жизни
подбодрило.  Вот  Партизаночку  бы  твою,  а?..
 Но  старушечий  голос,  резкий  и  неприятный,  с  испугом  пе¬
ребил  :
 —  Не  дам!  Не  дам  и  не  дам,  и  не  проси,  черт  ты  старый!
Ишь!  И  говорить  об  этом  не  смей.  Чтобы  я  Партизаночку  мою...
Супчику  похлебать...  Супчику!  Вон  и  так  эва  сколько  натащили
всего,  чисто  на  свадьбу!  Придумал  тоже!
 —  Эх,  Василиса,  совестно  тебе,  Василиса,  за  такие  твои  ба¬
бьи  слова!  —  задребезжал  тенорок  старика.  —  У  самой  двое
на  фронте,  и  такие  у  тебя  бестолковые  понятия!  Человек,  можно
сказать,  за  нас  вовсе  покалечился,  кровь  пролил...
 —  Не  надо  мне  его  крови.  За  меня  мои  проливают.  И  не
проси,  сказано  —  не  дам,  и  не  дам!
 Темный  старушечий  силуэт  скользнул  к  выходу,  и  в  рас¬
пахнувшуюся  дверь  ворвалась  такая  яркая  полоса  весеннего
дня,  что  Алексей  невольно  зажмурился  и  застонал,  ослеплен¬
ный.  Старик  кинулся  к  нему:
 —  Ай  ты  не  спал,  Алеха?  А?  Ай  слышал  разговор?  Слы¬
шал?  Только  ты  ее,  Алеха,  не  суди;  не  суди,  друг,  слова-то
ее.  Слова  —  они  что  шелуха,  а  ядрышко  в  ней  хорошее.  Ду¬
маешь,  курицы  она  для  тебя  пожалела?  И-и,  нет,  Алеша!  Всю
семью  ихнюю  —  а  семья  была  большущая,  душ  десять,  —  не¬
мец  перевел.  Полковником  у  нее  старший-то.  Вот  дознались,  что
полковникова  семья,  всех  их,  окромя  Василисы,  в  одночасье
в  ров.  И  хозяйство  все  порушили.  И-их,  большая  это  беда  —
в  ее-то  годы  без  роду-племени  остаться!  От  хозяйства  от  всего
оказалась  у  ней  одна  курица,  значит.  Хитрая  курица,  Алеша!
Еще  в  первую  неделю  немцы  всех  курей-уток  переловили,  пото¬
му  для  немца  птица  —  первое  лакомство.  Все  —  «курка,  мат¬
ка,  курка!».  Ну,  а  эта  спаслась.  Ну  просто  артист,  а  не  курица!
Бывало,  немец  —  во  двор,  а  она  —  на  чердак  и  сидит  там,
будто  ее  и  нет.  А  свой  войдет  —  ничего,  гуляет.  Шут  ее  знает,
как  она  узнавала.  И  осталась  она  одна,  курица  эта,  на  всю
нашу  деревню,  и  вот  за  хитрость  за  ее  вот  эту  самую  Партизан¬
кой  мы  ее  и  окрестили.
 Мересьев  дремал  с  открытыми  глазами.  Так  привык  он  в  ле¬
су.  Деда  Михайлу  молчание  его,  должно  быть,  беспокоило.  По¬
суетившись  по  землянке,  что-то  поделав  у  стола,  он  опять  вер¬
нулся  к  этой  теме:
 —  Не  суди,  Алеха,  бабу-то!  Ты,  друг  любезный,  в  то  вник¬
ни:  была  она  как  старая  береза  в  большом  лесу,  на  нее  ни-
откель  не  дуло,  а  теперь  торчит,  как  трухлявый  пень  на  выруб¬
54

ке,  и  одна  ей  утеха  —  эта  самая  курица.  Чего  молчишь-то,  ай
заснул?..  Ну,  спи  себе,  спи.
 Алексей  спал  и  не  спал.  Он  лежал  под  полушубком,  дышав¬
шим  на  него  кислым  запахом  хлеба,  запахом  старого  кресть¬
янского  жилья,  слушал  успокаивающее  пиликанье  сверчка,  и
не  хотелось  ему  шевелить  хотя  бы  пальцами.  Было  похоже,  что
тело  его  лишено  костей,  набито  теплой  ватой,  в  которой  толчка¬
ми  пульсирует  кровь.  Разбитые,  распухшие  ноги  горели,  их  ло¬
мило  изнутри  какой-то  тягостной  болью,  но  не  было  сил  ни
повернуться,  ни  пошевелиться.
 В  этой  полудреме  Алексей  воспринимал  жизнь  землянки
клочками,  точно  это  была  не  настоящая  жизнь,  а  на  экране
мелькали  перед  ним  одна  за  другой  несвязные,  необыкновенные
картины.
 Была  весна.  Беглая  деревня  переживала  самые  трудные  дни.
Доедали  последние  харчишки  из  тех,  что  успели  в  свое  время
позарывать  и  попрятать  и  что  тайком  по  ночам  выкапывали
из  ям  на  пепелищах  и  носили  в  лес.  Оттаивала  земля.  Наспех
нарытые  норы  «плакали»  и  оплывали.  Мужики,  партизанившие
западнее  деревни,  в  Оленинских  лесах,  и  раньше  нет-нет  хоть
поодиночке,  хоть  по  ночам  наведывавшиеся  в  подземную  дере¬
веньку,  оказались  теперь  отрезанными  линией  фронта.  От  них
не  было  ни  слуху  ни  духу.  Новая  тягота  легла  на  и  без  того
измученные  бабьи  плечи.  А  тут  весна,  тает  снег,  и  надо  ду¬
мать  о  посеве,  об  огородах.
 Бабы  бродили  озабоченные,  злые.  В  землянке  деда  Михайлы
то  и  дело  вспыхивали  между  ними  шумные  споры  с  взаимными
попреками,  с  перечислением  всех  старых  и  новых,  настоящих  и
выдуманных  обид.  Гомон  порой  стоял  в  ней  страшный,  но  сто¬
ило  хитроумному  деду  подкинуть  в  эту  гомонящую  кашу  злых
бабьих  голосов  какую-нибудь  хозяйственную  мыслишку  —  о  том,
не  пора  ли,  дескать,  послать  ходоков  на  пепелище  глянуть:  мо¬
жет,  уже  отошла  земля,  или  не  подходящ  ли  ветерок,  чтобы
проветрить  семена,  проклекшие  от  душной  земляночной  сыро¬
сти,  —  как  сразу  же  гасли  эти  ссоры.
 Раз  дед  вернулся  днем  и  довольный  и  озабоченный.  Он  при¬
нес  зеленую  травинку  и,  бережно  положив  ее  на  заскорузлую
ладонь,  показал  Алексею:
 —  Видал?  С  поля  я.  Отходит  земля-то,  а  озимь,  слава  те¬
бе  господи,  ничего,  обозначилась.  Снега  обильные.  Смотрел  я.
Если  с  яровыми  не  вывезем,  озимь  и  то  кусок  даст.  Пойду  ба¬
бам  гукну,  пусть  порадуются,  бедолаги!
 Точно  стая  галок  весной,  зашумели,  закричали  у  землянки
65

бабы,  в  которых  зеленая  травинка,  принесенная  с  поля,
разбудила  новую  надежду.  А  вечером  дед  Михайла  потирал
руки.
 —  Ить,  и  ничего  решили  министры-то  мои  долговолосые.
А,  Алеха?  Одна  бригада,  значит,  на  коровах  пашет,  это  где
ложок  в  низинке,  где  пахота  тяжелая.  Да  много  ли  напашешь:
всего  шесть  коровенок  от  стада-то  нашего  осталось!  Второй  бри¬
гаде  поле,  что  повыше,  посуше,  —  это  лопатой  да  мотыгой.
И  ништо  —  огороды-то  ведь  копаем,  выходит.  Ну,  а  третья  —
на  взгорье,  там  песочек,  под  картофель,  значит,  земельку  гото¬
вим;  этим  вовсе  легко:  там  ребятишек  с  лопатами  копать  за¬
ставим  и  кои  бабы  слабые  —  тех.  А  там,  глядишь,  и  помощь
нам  будет  от  правительства,  значит.  Ну,  а  не  будет,  опять  неве¬
лика  беда.  Уж  мы  и  сами  как-нибудь,  уж  мы  земельку  непо¬
крытой  не  оставим.  Спасибо,  немца  отсюда  шугнули,  а  теперь
жисть  пойдет.  У  нас  народ  жилист,  любую  тяготу  вы¬
тянет.
 Дед  долго  не  мог  уснуть,  ворочался  на  соломе,  кряхтел,  че¬
сался,  стонал:  <0  господи,  боже  ты  мой!»  —  несколько  раз  спол¬
зал  с  нар,  подходил  к  ведру  с  водой,  гремел  ковшом,  и  слышно
было,  как  он  громко,  точно  запаленный  конь,  пьет  крупными,
жадными  глотками.  Наконец  он  не  выдержал,  засветил  от  кре¬
сала  лучину,  потрогал  Алексея,  лежавшего  с  открытыми  глаза¬
ми  в  тяжелом  полузабытьи:
 —  Спишь,  Алеха?  А  я  вот  все  думаю.  А?  Все  вот  думаю,
знаешь.  Есть  у  нас  в  деревне  на  старом  месте  дубок  на  пло¬
щади,  да...  Его  лет  тридцать  назад,  как  раз  в  николаевскую
войну,  молнией  полоснуло  —  и  вершина  напрочь.  Да,  а  он  креп¬
кий,  дубок-то,  корень  у  него  могучий,  соку  много.  Вверх  ему  хо¬
ду  не  стало,  дал  вбок  росток,  и  сейчас,  гляди,  какая  опять
шапка  кудрява...  Так  вот  и  Плавни  наши...  Только  бы  солныш¬
ко  нам  светило,  да  земелька  рожала,  да  родная  наша  власть
у  нас,  а  мы,  брат  Алеха,  лет  за  пяток  отойдем,  отстроимся!
Живучие.  Ох-хо-хо,  будь  здоров!  Да  еще  —  чтоб  война  бы  по¬
скорей  кончилась!  Разбить  бы  их,  да  и  за  дело  всем,  значит,
миром!  А,  как  думаешь?
 В  эту  ночь  Алексею  стало  плохо.
 Дедова  баня  встряхнула  его  организм,  вывела  его  из  со¬
стояния  медленного,  оцепенелого  угасания.  Сразу  ощутил  он
с  небывалой  еще  силой  и  истощение,  и  нечеловеческую  уста¬
лость,  и  боль  в  ногах.  Находясь  в  бредовой  полудреме,  он  метал¬
ся  на  тюфяке,  стонал,  скрежетал  зубами,  кого-то  звал,  с  кем-то
ругался,  чего-то  требовал.
 Варвара  всю  ночь  просидела  возле  него,  подобрав  ноги,  ут¬
56

кнув  подбородок  в  колени  и  тоскливо  глядя  большими  круглыми
грустными  глазами.  Она  клала  ему  то  на  голову,  то  на  грудь
тряпку,  смоченную  холодной  водой,  поправляла  на  нем  полушу¬
бок,  который  он  то  и  дело  сбрасывал,  и  думала  о  своем  дале¬
ком  муже,  неведомо  где  носимом  военными  ветрами.
 Чуть  свет  поднялся  старик.  Посмотрел  на  Алексея,  уже  утих¬
шего  и  задремавшего,  пошептался  с  Варей  и  стал  собираться
в  дорогу.  Он  напялил  на  валенки  большие  самодельные  кало¬
ши  из  автомобильных  камер,  лычком  крепко  перепоясал  армяк,
взял  можжевеловую  палку,  отполированную  его  руками,  которая
всегда  сопровождала  старика  в  дальних  походах.
 Он  ушел,  не  сказав  Алексею  ни  слова.
 17
 Мересьев  лежал  в  таком  состоянии,  что  даже  и  не  заметил
исчезновения  хозяина.  Весь  следующий  день  пробыл  он  в  за¬
бытьи  и  очнулся  только  на  третий,  когда  солнце  уже  стояло
высоко  и  от  волокового  оконца  в  потолке  через  всю  землянку,
до  самых  ног  Алексея,  не  рассеивая  мрака,  а,  наоборот,  сгущая
его,  тянулся  светлый  и  плотный  столб  солнечных  лучей,  про¬
низавший  сизый,  слоистый  дым  очага.
 Землянка  была  пуста.  Сверху  сквозь  дверь  доносился  тихий,
хрипловатый  голос  Вари.  Занятая,  должно  быть,  каким-то  де¬
лом,  она  пела  старую,  очень  распространенную  в  этих  лесных
краях  песню.  Это  была  песня  об  одинокой  печальной  рябине,
мечтающей  о  том,  как  бы  ей  перебраться  к  дубу,  тоже  одиноко
стоящему  где-то  поодаль  от  нее.
 Алексею  не  раз  и  раньше  доводилось  слышать  эту  песню.  Ее
пели  девчата,  веселыми  табунами  приходившие  из  окраинных
селений  ровнять  и  расчищать  аэродром.  Ему  нравился  медлен¬
ный,  печальный  мотив.  Но  раньше  он  как-то  не  вдумывался
в  слова  песни,  и  в  суете  боевой  жизни  они  скользили  мимо  со¬
знания.  А  вот  теперь  из  уст  этой  молодой  большеглазой  жен¬
щины  они  вылетали,  окрашенные  таким  чувством  и  столько
в  них  было  большой  и  не  песенной,  а  настоящей  женской  тоски,
что  сразу  почувствовал  Алексей  всю  глубину  мелодии  и  понял,
как  Варя-рябина  тоскует  о  своем  дубе.
 ...Но  нельзя  рябине
К  дубу  перебраться.
Видно,  сиротине
Век  одной  качаться...
 67

пропела  она,  и  в  голосе  ее  почувствовалась  горечь  настоящих
слез,  а  когда  смолк  этот  голос,  Алексей  представил,  как  сидит
она  сейчас  тде-то  там,  под  .деревьями,  залитыми  весенним  солн¬
цем,  и  слезами  полны  ее  большие  круглые  тоскующие  глаза.  Он
почувствовал,  что  у  него  у  самого  защекотало  в  горле,  ему  захо¬
телось  поглядеть  на  эти  старые,  заученные  наизусть  письма,  ле¬
жащие  у  него  в  кармане  гимнастерки,  взглянуть  на  фотографию
тоненькой  девушки,  сидящей  на  лугу.  Он  сделал  движение,  что¬
бы  дотянуться  до  гимнастерки,  но  рука  бессильно  упала  на  тю¬
фяк.  Снова  все  поплыло  в  сероватой,  расплывавшейся  светлы¬
ми  радужными  кругами  тьме.  Потом  в  этой  тьме,  тихо  шелестев¬
шей  какими-то  колючими  звуками,  услышал  он  два  голоса  —
Варин  и  еще  другой,  женский,  старушечий,  тоже  знакомый.  Го¬
ворили  шепотом:
 —  Не  ест?
 —  Где  там  ест!..  Так,  пожевал  вчера  лепешечки  самую  ма¬
лость  —  стошнило.  Разве  это  еда?  Молочко  вот  тянет  пома¬
леньку.  Даем.
 —  А  я  вот,  гляди,  супчику  принесла...  Может,  примет  ду¬
ша  супчик-то.
 —  Тетя  Василиса!  —  вскрикнула  Варя.  —  Неужто...
 —  Ну  да,  куриный,  чего  всполохнулась?  Обыкновенное  дело.
Потрожь  его,  побуди  —  можа,  поест.
 И  прежде  чем  Алексей,  слышавший  все  это  в  полузабытьи,
успел  открыть  глаза,  Варя  затрясла  его  сильно,  бесцеремонно,
радостно:
 —  Лексей  Петрович,  Лексей  Петрович,  проснись!..  Бабка
Василиса  супчику  куриного  принесла!  Проснись,  говорю!
 Лучина,  потрескивая,  горела,  воткнутая  в  стену  у  входа.
В  неровном  чадном  свете  ее  Алексей  увидел  маленькую,  сгорб¬
ленную  старуху  с  морщинистым  длинноносым  сердитым  лицом.
Она  возилась  у  большого  узла,  стоявшего  на  столе,  развернула
мешковину,  потом  старый  шушун,  потом  бумагу,  и  там  обна¬
ружился  чугунок;  из  него  ударил  в  землянку  такой  вкусный  и
жирный  дух  куриного  супа,  что  Алексей  почувствовал  судоро¬
ги  в  пустом  желудке.
 Морщинистое  лицо  бабки  Василисы  сохраняло  суровое  и  сер¬
дитое  выражение.
 —  Принесла  вот,  не  побрезгуйте,  кушайте  на  здоровье.  Мо¬
жет,  бог  даст,  на  пользу  пойдет...
 И  вспомнилась  Алексею  печальная  история  бабкиной  се¬
мьи,  рассказ  о  курице,  носившей  смешное  прозвище:  Партиза-
ночка,  и  все  —  и  бабка,  и  Варя,  и  вкусно  дымившийся  на  столе
58

котелок  —  расплылось  в  мути  слез,  сквозь  которую  сурово,
с  бесконечной  жалостью  и  участием  смотрели  на  него  строгие
старушечьи  глаза.
 —  Спасибо,  бабушка,  —  только  и  сумел  сказать  он,  когда
старуха  пошла  к  выходу.
 И  уже  от  двери  услышал:
 —  Не  на  чем.  Что  тут  благодарить-то?  Мои-то  тоже  воюют.
Может,  и  им  кто  супчику  даст.  Кушайте  себе  на  здоровье.  По¬
правляйтесь.
 —  Бабушка,  бабушка!  —  Алексей  рванулся  к  ней,  но  руки
Вари  удержали  его  и  уложили  на  тюфяк.
 —  А  вы  лежите,  лежите!  Ешьте  вот  лучше  супчик-то.  —
Она  поднесла  ему  вместо  тарелки  старую  алюминиевую  крышку
от  немецкого  солдатского  котелка,  из  которого  валил  вкусный
жирный  пар.  Поднося  ее,  она  отвертывалась,  должно  быть,
для  того,  чтобы  скрыть  невольную  слезу:  —  Ешьте  вот,  ку¬
шайте!
 —  А  где  дед  Михайла?
 —  Ушел  он...  По  делам  ушел,  район  искать.  Скоро  не  бу¬
дет.  А  вы  кушайте,  кушайте  вот.
 И  у  самого  своего  лица  увидел  Алексей  большую,  почер¬
невшую  от  времени,  с  обгрызенным  деревянным  краем  ложку,
полную  янтарного  бульона.
 Первые  же  ложки  супа  разбудили  в  нем  звериный  аппе¬
тит  —  до  боли,  до  спазм  в  желудке,  но  он  позволил  себе  съесть
только  десять  ложек  и  несколько  волоконцев  белого  мягкого
куриного  мяса.  Хотя  желудок  настойчиво  требовал  еще  и  еще,
Алексей  решительно  отодвинул  еду,  зная,  что  в  его  положении
излишняя  пища  может  оказаться  ядом.
 Бабкин  супчик  имел  чудодейственное  свойство.  Поев,  Алек¬
сей  заснул  —  не  впал  в  забытье,  а  именно  заснул  —  крепким,
оздоравливающим  сном.  Проснулся,  поел  и  снова  заснул,  и
ничто  —  ни  дым  очага,  ни  бабий  говор,  ни  прикосновение  Ва¬
риных  рук,  которая,  опасаясь,  не  умер  ли  он,  нет-нет  да  и  на¬
клонялась  послушать,  бьется  ли  у  него  сердце,  —  не  могло
его  разбудить.
 Он  был  жив,  дышал  ровно,  глубоко.  Он  проспал  остаток  дня,
ночь  и  продолжал  спать  так,  что  казалось,  нет  в  мире  силы,
которая  могла  бы  нарушить  его  сон.
 Но  вот  ранним  утром  где-то  очень  далеко  раздался  совер¬
шенно  не  отличимый  среди  других  шумов,  наполнявших  лес,
далекий,  однообразно  воркующий  звук.  Алексей  встрепенулся  и,
весь  напружившись,  поднял  голову  с  подушки.
 69

Чувство  дикой,  необузданной  радости  поднялось  в  нем.  Он
замер,  сверкая  глазами.  Потрескивали  в  очаге  остывающие  кам¬
ни,  вяло  и  редко  пиликал  уставший  за  ночь  сверчок,  слышно
было,  как  над  землянкой  спокойно  и  ровно  звенят  старые  сосны
и  даже  как  барабанит  у  входа  полновесная  весенняя  капель.
Но  сквозь  все  это  слышался  ровный  рокот.  Алексей  угадал,  что
это  тарахтит  мотор  «ушки»  —  самолета  У-2.  Звук  то  прибли¬
жался  и  нарастал,  то  слышался  глуше,  но  не  уходил.  У  Алек¬
сея  захватило  дух.  Было  ясно,  что  самолет  где-то  поблизости,
что  он  кружит  над  лесом,  то  ли  что-то  высматривая,  то  ли  ища
место  для  посадки.
 —  Варя,  Варя!  —  закричал  Алексей,  стараясь  приподнять¬
ся  на  локтях.
 Вари  не  было.  С  улицы  слышались  возбужденные  женские
голоса,  торопливые  шаги.  Там  что-то  происходило.
 На  мгновение  приоткрылась  дверь  землянки,  в  нее  сунулось
пестрое  лицо  Федьки.
 —  Тетя  Варя!  Тетя  Варя!  —  позвал  мальчуган,  потом  воз¬
бужденно  добавил:  —  Летит...  Кружит...  Над  нами  кру¬
жит...  —  Он  исчез  прежде,  чем  Алексей  успел  что-нибудь  спро¬
сить.
 Он  сделал  усилие  и  сел.  Всем  телом  своим  он  чувствовал,
как  бьется  сердце,  как  возбужденно  пульсирует,  отдаваясь
в  висках  и  в  больных  ногах,  кровь.  Он  считал  круги,  соверша¬
емые  самолетом,  насчитал  один,  другой,  третий  и  упал  на  тю¬
фяк,  упал,  сломленный  волнением,  снова  стремительно  и  властно
ввергнутый  в  тот  же  всемогущий,  целительный  сон.
 Его  разбудил  звук  молодого,  сочного,  басовито  рокочущего
голоса.  Он  отличил  бы  этот  голос  в  любом  хоре  других  голо¬
сов.  Таким  в  истребительном  полку  обладал  только  командир
эскадрильи  Андрей  Дегтяренко.
 Алексей  открыл  глаза,  но  ему  показалось,  что  он  продолжает
спать  и  во  сне  видит  это  широкое,  скуластое,  грубое,  точно  сде¬
ланное  столяром  вчерне,  но  не  обтертое  ни  шкуркой,  ни  стек¬
лышком  добродушное  угловатое  лицо  друга  с  багровым  шрамом
на  лбу,  со  светлыми  глазами,  опушенными  такими  же  светлы¬
ми  и  бесцветными,  свиными  —  как  говорили  недруги  Андрея  —
ресницами.  Голубые  глаза  с  недоумением  всматривались  в  дым¬
ный  полумрак.
 —  Ну,  дидусь,  показуй  свий  трофей,  —  прогудел  Дегтяренко.
 Видение  не  пропадало.  Это  был  действительно  Дегтяренко,
хотя  казалось  совершенно  невероятным,  как  друг  смог  найти
его  тут,  в  подземной  деревеньке,  в  лесной  глуши.  Он  стоял,
большой,  широкоплечий,  с  расстегнутым,  по  обыкновению,  во¬
60

ротом.  В  руках  он  держал  шлем  с  проводками  радиофона  и
еще  какие-то  кулечки  и  сверточки.  Лучинный  светец  освещал
его  сзади.  Золотой  бобрик  коротко  остриженных  волос  нимбом
светился  над  его  головой.
 Из-за  спины  Дегтяренко  виднелась  бледная,  совершенно  из¬
мученная  физиономия  деда  Михайлы  с  возбужденно  вытаращен¬
ными  глазами,  а  рядом  с  ним  стояла  медсестра  Леночка,  кур¬
носая  и  озорная,  смотревшая  во  тьму  со  зверюшечьим  любопыт¬
ством.  Девушка  держала  под  мышкой  толстую  брезентовую  сум¬
ку  с  красным  крестом  и  прижимала  к  груди  какие-то  странные
цветы.
 Стояли  молча.  Андрей  Дегтяренко  с  недоумением  огляды¬
вался,  должно  быть  ослепленный  темнотой.  Раза  два  взгляд
его  равнодушно  скользнул  по  лицу  Алексея,  который  тоже  ни¬
как  не  мог  освоиться  с  неожиданным  появлением  друга  и  все
боялся,  не  окажется  ли  все  это  бредовым  видением.
 —  Да  вот  же  он,  господи,  вот  лежит!  —  прошептала  Варя,
срывая  с  Мересьева  шубу.
 Дегтяренко  еще  раз  недоуменно  скользнул  взглядом  по  ли¬
цу  Алексея.
 —  Андрей!  —  сказал  Мересьев,  силясь  подняться  на  локтях.
 Летчик  с  недоумением,  с  плохо  скрытым  испугом  смотрел
на  него.
 —  Андрей,  не  узнаешь?  —  шептал  Мересьев,  чувствуя,  что
его  всего  начинает  трясти.
 Еще  мгновение  летчик  смотрел  на  живой  скелет,  обтянутый
черной,  точно  обугленной,  кожей,  стараясь  признать  веселое
лицо  друга,  и  только  в  глазах,  огромных,  почти  круглых,  пой¬
мал  он  знакомое  упрямое  и  открытое  мересьевское  выражение.
Он  протянул  руки  вперед.  На  земляной  пол  упал  шлем,  посы¬
пались  свертки  и  сверточки,  раскатились  яблоки,  апельсины,
печенье.
 —  Лешка,  ты?  —  Голос  летчика  стал  влажен,  бесцветные
и  длинные  ресницы  его  слиплись.  —  Лешка,  Лешка!  —  Он
схватил  с  постели  это  больное,  детски  легкое  тело,  прижал
его  к  себе,  как  ребенка,  и  все  твердил:  —  Лешка,  друг,
Лешка!
 На  секунду  оторвал  от  себя,  жадно  посмотрел  на  него  из¬
дали,  точно  убеждаясь,  действительно  ли  это  его  друг,  и  снова
крепко  прижал  к  себе.
 —  Да  то  ж  ты!  Лешка!  Бисов  сын!
 Варя  и  медсестра  Лена  старались  вырвать  из'  его  крепких,
медвежьих  лап  полуживое  тело.
 61

—  Да  пустите  ж  его,  бога  ради,  он  еле  жив!  —  сердилась
Варя.
 —  Ему  ж  вредно  ж  волноваться,  положите!  —  скороговор¬
кой,  пересыпая  свою  речь  бесконечными  «ж»,  твердила
сестра.
 А  летчик,  по-настоящему  поверив  наконец,  что  этот  черный,
старый,  невесомый  человек  действительно  не  кто  иной,  как
Алексей  Мересьев,  его  боевой  товарищ,  его  друг,  которого  они
всем  полком  мысленно  давно  уже  похоронили,  схватился  за  го¬
лову,  издал  дикий,  торжествующий  крик,  схватил  его  за  плечи
и,  уставившись  в  его  черные,  радостно  сверкающие  из  глубины
темных  орбит  глаза,  заорал:
 —  Живый!  Ах,  мать  честная!  Живый,  бис  тоби  в  лопатку!
Да  где  ж  ты  был  столько  дней?  Как  же  ты  так?
 Но  сестра  —  эта  маленькая  смешная  толстушка  с  курносым
лицом,  которую  все  в  полку  звали,  игнорируя  ее  лейтенантское
звание,  Леночкой  или  сестрой  медицинских  наук,  как  однажды
она,  на  погибель  себе,  отрекомендовалась  начальству,  пе¬
вунья  и  хохотушка  Леночка,  влюбленная  во  всех  лейтенантов
сразу,  —  сурово  и  твердо  отстранила  расходившегося  лет¬
чика  :
 —  Товарищ  капитан,  отойдите  ж  от  больного!
 Бросив  на  стол  букет  цветов,  за  которыми  еще  вчера  летали
в  областной  город,  букет,  оказавшийся  совершенно  ненужным,
она  раскрыла  брезентовую  сумку  с  красным  крестом  и  делови¬
то  приступила  к  осмотру.  Коротенькие  ее  пальчики  ловко  бега¬
ли  по  ногам  Алексея,  и  она  все  спрашивала:
 —  Больно?  А  так?  А  так?
 В  первый  раз  по-настоящему  Алексей  обратил  внимание
на  свои  ноги.  Ступни  чудовищно  распухли,  почернели.  Каж¬
дое  прикосновение  к  ним  вызывало  боль,  точно  током  пронзав¬
шую  все  тело.  Но  что  особенно  не  нравилось,  видимо,  Леноч¬
ке  —  это  то,  что  кончики  пальцев  стали  черными  и  совсем  по¬
теряли  чувствительность.
 За  столом  сидели  дед  Михайла  и  Дегтяренко.  Потихоньку
угостившись  на  радостях  из  фляги  летчика,  они  вели  ожив¬
ленную  беседу.  Дробным  старческим  тенорком  дед  Михайла,
по-видимому  уже  не  в  первый  раз,  принимался  рассказы¬
вать  :
 —  Так,  значит,  выходит,  ребятишки  наши  на  вырубке
его  и  отыскали.  Немцы  лес  на  блиндажи  там  рубили,  ну,  ре¬
бятишек  этих  мать,  то  есть  дочка  моя,  за  щепой  туда  и  погна¬
ла.  Там  они  его  и  увидели.  Ага,  что  за  чудо  за  такое?  Сперва
им,  значит,  медведь  померещился,  —  дескать,  подстреленный  и
62

катится  этак-то.  Они  было  тягу,  да  любопытство  их  повернуло:
что  за  медведь  за  такой,  почему  катится?  Ага!  Не  так?  Смот¬
рят,  значит,  катится  с  боку  на  бок,  катится  и  стонет...
 —  Как  это  «катится»?  —  усомнился  Дегтяренко  и  проткнул
деду  портсигар:  —  Куришь?
 Дед  взял  из  портсигара  папиросу,  достал  из  кармана  сло¬
женный  кусочек  газеты,  аккуратно  оторвал  уголок,  высыпал  на
него  табак  из  папиросы,  свернул  и,  закурив,  с  уд  овольствие^
затянулся.
 —  Как  не  курить,  курим-потягиваем.  Ага!  Только  мы  при
немце  не  видали  его,  табаку-то.  Мох  курим,  опять  же  сухой
молочайный  лист,  да!..  А  как  он  катился,  ты  его  спроси.  Я  не
видел.  Ребята  говорят,  так  и  катился  —  со  спины  на  брюхо,
с  брюха  на  спину:  ползти-то  ему  по  снегу,  вишь,  не  под  силу
было,  —  вот  он  какой!
 Дегтяренко  все  порывался  вскочить,  посмотреть  на  друга,
возле  которого  возились  женщины,  укутывая  его  в  серые,  при¬
везенные  сестрой  армейские  одеяла.
 —  А  ты,  друг,  сиди,  сиди,  не  наше  это,  мужское  дело  —
пеленать!  Ты  слушай,  да  на  ус  мотай,  да  начальству  какому-
нибудь  там  своему  перескажи...  Великого  подвига  человек  этот!
Вишь,  он  какой!  Полную  неделю  всем  колхозом  его  отхаживаем,
а  он  шевелиться  не  может.  А  то  вот  сил  в  себе  насбирал,  по
лесам  да  по  болотам  нашим  полз.  На  это,  брат,  мало  кто  спо¬
собный!  И  святым  отцам  по  житиям  такого-то  подвига  совер¬
шать  не  приходилось.  Куда  там!  Экое  дело,  подумаешь  —
на  столбе  стоять!  Что,  не  так?  Ага,  а  ты,  парень,  слушай,
слушай!..
 Старик  наклонился  к  уху  Дегтяренко  и  защекотал  его  своей
пушистой  мягкой  бороденкой.
 —  Только,  сдается  мне,  он,  того,  —  как  бы  не  помер,  а?
От  немца-то  он,  вишь,  уполз,  а  от  нее,  от  косой,  нешто  упол¬
зешь?  Одни  кости,  и  как  он  полз,  не  постигну  я.  Уж  очень,
должно  быть,  к  своим  тянуло.  И  бредит-то  все  одним:  аэро¬
дром,  да  аэродром,  да  слова  там  разные,  да  Оля  какая-то.  Есть
у  вас  там  такая?  Аль  жена,  может?..  Ты  слышишь  меня  или
нет,  летун,  а  летун,  слышишь?  Ау...
 Дегтяренко  не  слышал.  Он  старался  представить  себе,  как
этот  человек,  его  товарищ,  казавшийся  в  полку  таким  обычным
парнем,  с  отмороженными  или  перебитыми  ногами  день  и  ночь
ползет  по  талому  снегу  через  леса  и  болота,  теряя  силы,  пол¬
зет,  катится,  чтобы  только  уйти  от  врага  и  попасть  к  своим.
Профессия  летчика-истребителя  приучила  Дегтяренко  к  опасно¬
сти.  Бросаясь  в  воздушный  бой,  он  никогда  не  думал  о  смерти
 63

и  даже  чувствовал  какую-то  особую,  радостную  взволнованность.
Но  чтобы  вот  так,  в  лесу,  одному...
 —  Когда  вы  его  нашли?
 —  Когда?  —  Старик  зашевелил  губами,  снова  взял  папи¬
росу  из  открытой  коробки,  изувечил  ее  и  принялся  делать
цигарку.  —  Когда  же?  Да  в  чистую  субботу,  под  самое
прощеное  воскресенье,  —  стало  быть,  как  раз  с  неделю
назад.
 Летчик  прикинул  в  уме  числа,  и  вышло,  что  полз  Алексей
Мересьев  восемнадцать  суток.  Проползти  столько  времени  ране¬
ному,  без  пищи  —  это  казалось  просто  невероятным.
 —  Ну,  спасибо  тебе,  дидусь!  —  Летчик  крепко  обнял  и  при¬
жал  к  себе  старика.  —  Спасибо,  брат!
 —  Не  на  чем,  не  на  чем,  за  что  тут  благодарить!  Ишь  спа¬
сибо!  Что  я,  чужак  иностранный  какой!  Ага!  Скажешь,  нет?  —
И  он  сердито  крикнул  невестке,  стоявшей  в  извечной  позе
бабьего  горького  раздумья,  подперев  щеку  ладонью:  —  Под¬
бери  с  полу  продукт-то,  ворона!  Ишь  разбросали  такую  цен¬
ность!..  «Спасибо»,  ишь  ты!
 Тем  временем  Леночка  закончила  укутывать  Мересьева.
 —  Ничего,  ничего  ж,  товарищ  старший  лейтенант,  —  сыпала
она  чистые  и  мелкие,  как  горох,  словечки,  —  в  Москве  ж  вас
в  два  счета  на  ноги  поставят.  Москва  ж  —  город  же!  Не  таких
излечивают!
 По  тому,  что  была  она  излишне  оживлена,  что  без  умолку
твердила,  как  вылечат  Мересьева  в  два  счета,  понял  Дегтярен¬
ко:  осмотр  дал  невеселые  результаты  и  дела  его  приятеля  пло¬
хи.  «И  чего  стрекочет,  сорока!»  —  с  неприязнью  подумал  он  о
«сестре  медицинских  наук».  Впрочем,  в  полку  никто  не  прини¬
мал  эту  девушку  всерьез:  шутили,  что  лечить  она  может  только
от  любви,  —  и  это  несколько  утешало  Дегтяренко.
 Завернутый  в  одеяла,  из  которых  торчала  только  голова,
Алексей  напоминал  Дегтяренко  мумию  какого-то  фараона  из
школьного  учебника  древней  истории.  Большой  рукой  провел
летчик  по  щекам  друга,  на  которых  кустилась  густая  и  жесткая
рыжеватая  поросль.
 —  Ничего,  Лешка!  Вылечат?  Есть  приказ  —  тебя  сегодня
в  Москву,  в  гарный  госпиталей.  Профессора  там  сплошные.
А  сестры,  —  он  прищелкнул  языком  и  подмигнул  на  Леноч¬
ку,  —  мертвых  на  ноги  подымают!  Мы  еще  с  тобой  в  воздухе
пошумим!  —  Тут  Дегтяренко  поймал  себя  на  том,  что  говорит
он,  как  и  Леночка,  с  таким  же  напускным,  деревянным  ожив¬
лением;  руки  же  его,  гладившие  лицо  друга,  вдруг  ощутили
 64

под  пальцами  влагу.  —  Ну,  где  носилки?  Понесли,  что  ли,  чего
тянуть!  —  сердито  скомандовал  он.
 Вместе  со  стариком  осторожно  уложили  они  спеленатого
Алексея  на  носилки.  Варя  собрала  и  свернула  в  узелок  его
вещички.
 —  Вот  что,  —  остановил  ее  Алексей,  когда  стала  она  за¬
совывать  в  узелок  эсэсовский  кинжал,  который  не  раз  с  лю¬
бопытством  осматривал,  чистил,  точил,  пробовал  на  палец
хозяйственный  дед  Михайла,  —  возьми,  дедушка,  на  па¬
мять.
 —  Ну,  спасибо,  Алеха,  спасибо!  Сталька  знатная,  гляди-ка.
И  написано  что-то  не  по-нашему  вроде.  —  Он  показал  кинжал
Дегтяренко.
 — 	иАллее  фюр  Дойчланд»  —  «Все  для  Германии»,  —  пе¬
ревел  Дегтяренко  выведенную  по  лезвию  надпись.
 — 	«Все  для  Германии»,  —  повторил  Алексей,  вспомнив,  как
достался  ему  этот  кинжал.
 —  Ну,  берись,  берись,  старик!  —  крикнул  Дегтяренко,  впря¬
гаясь  в  передок  носилок.
 Носилки  заколыхались  и  с  трудом,  осыпая  землю  со  стен,
пролезли  в  узкий  проход  землянки.
 Все,  кто  набился  в  нее  провожать  найденыша,  хлынули  на¬
верх.  Только  Варя  осталась  дома.  Не  торопясь  поправила  она
лучину  в  светце,  подошла  к  полосатому  тюфяку,  еще  хранив¬
шему  вмятые  в  него  очертания  человеческой  фигуры,  и  погла¬
дила  его  рукой.  Взгляд  ее  упал  на  букет,  о  котором  впопыхах
все  позабыли.  Это  было  несколько  веточек  оранжерейной  сире¬
ни,  бледной,  чахлой,  похожей  на  жителей  беглой  деревеньки,
проведших  зиму  в  сырых  и  холодных  землянках.  Женщина  взя¬
ла  букет,  вдохнула  хилый,  еле  уловимый  в  угарной  копоти
нежный  весенний  запах  и  вдруг  повалилась  на  нары  и  залилась
горькими  бабьими  слезами.
 18
 Провожать  неожиданного  своего  гостя  вышло  все  наличное
население  деревни  Плавни.  Самолет  стоял  за  лесом  на  подтаяв¬
шем  у  краев,  но  еще  ровном  и  крепком  льду  продолговатого
лесного  озерка.  Дороги  туда  не  было.  По  рыхлому,  крупитчатому
снегу,  прямо  по  целине,  вела  стежка,  протоптанная  час  назад
дедом  Михайлой,  Дегтяренко  и  Леночкой.  Теперь  по  этой  стеж¬
ке  валила  к  озеру  толпа,  возглавляемая  мальчишками  со  сте¬
пенным  Серенькой  и  восторженным  Федькой  впереди.  На  пра-
 5  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 65

вах  старого  друга,  отыскавшего  летчика  в  лесу,  Серёнька  солид¬
но  шагал  перед  носилками,  стараясь,  чтобы  не  застревали  в  сне¬
гу  огромные,  оставшиеся  от  убитого  отца  валенки,  и  властно
покрикивал  на  чумазую,  сверкавшую  зубами,  фантастически
оборванную  детвору.  Дегтяренко  и  дед,  шагая  в  ногу,  тащили
носилки,  а  сбоку,  по  целине,  бежала  Леночка,  то  подты¬
кая  одеяло,  то  закутывая  голову  Алексея  своим  шарфом.
Позади  грудились  бабы,  девчонки,  старухи.  Толпа  глухо  гомо¬
нила.
 Сначала  яркий,  отраженный  снегом  свет  ослепил  Алексея.
Погожий  весенний  день  так  ударил  ему  в  глаза,  что  он  зажму¬
рился  и  чуть  не  потерял  сознание.  Легонько  приоткрыв  веки,
Алексей  приучил  глаза  к  свету  и  тогда  огляделся.  Перед  ним
открывалась  картина  подземной  деревни.
 Старый  лес  стоял  стеной,  куда  ни  глянь.  Вершины  деревьев
почти  смыкались  над  головой.  Ветви  их,  скупо  процеживая
солнечные  лучи,  создавали  внизу  полумрак.  Лес  был  смешан¬
ный.  Белые  колонны  голых  еще  берез,  вершины  которых  похо¬
дили  на  сизые,  застывшие  в  воздухе  дымы,  соседствовали  с  зо¬
лотыми  стволами  сосен,  а  между  ними  то  тут,  то  там  виднелись
темные  треугольники  елей.
 Под  деревьями,  защищавшими  от  вражьих  глаз  и  с  земли
и  с  воздуха,  где  снег  был  давно  вытоптан  сотнями  ног,  были
накопаны  землянки.  На  ветвях  вековых  елей  сохли  детские  пе¬
ленки,  на  сучьях  сосенок  проветривались  опрокинутые  глиня¬
ные  горшки  и  кринки,  а  под  старой  елкой,  со  ствола  которой
свешивались  бороды  седого  мха,  у  самого  ее  могучего  комля,  на
земле  меж  жилистыми  корнями,  где  по  всем  статьям  полагалось
бы  лежать  хищному  зверю,  сидела  старая,  засаленная  тряпич¬
ная  кукла  с  плоской  добродушной  физиономией,  нарисованной
чернильным  карандашом.
 Толпа,  предшествуемая  носилками,  медленно  двигалась  по
вытоптанной  на  мху  «улице».
 Очутившись  на  воздухе,  Алексей  ощутил  сначала  бурный
прилив  неосмысленной  животной  радости,  потом  на  смену  ей
пришла  сладкая  и  тихая  грусть.
 Маленьким  платочком  Леночка  утерла  с  его  лица  слезы  и,
по-своему  истолковав  их,  приказала  носильщикам  идти  потише.
 —  Нет,  нет,  быстрее,  давайте  быстрее,  ну!  —  заторопил
Мересьев.
 Ему  и  без  того  казалось,  что  его  несут  слишком  медленно.
Он  начал  бояться,  что  из-за  этого  можно  не  улететь,  что  вдруг
самолет,  посланный  за  ним  из  Москвы,  уйдет,  не  дождавшись
их,  и  ему  не  удастся  сегодня  попасть  в  спасительную  клинику.
66

Он  глухо  стонал  от  боли,  причиняемой  ему  торопливой  поступью
носильщиков,  но  все  требовал:  «Скорее,  пожалуйста,  скорее!»
Он  торопил,  хотя  слышал,  что  дед  Михайла  задыхается,  то  и
дело  спотыкается  и  сбивается  с  ноги.  Две  женщины  сменили
старика.  Дед  Михайла  засеменил  рядом  с  носилками,  по  другую
сторону  от  Леночки.  Вытирая  офицерской  своей  фуражкой  вспо¬
тевшую  лысину,  побагровевшее  лицо,  морщинистую  шею,  он  до¬
вольно  бормотал:
 —  Ишь  гонит,  а?  Торопится!..  Правильно,  Леша,  истина  твоя,
торопись!  Раз  человек  торопится,  жизнь  в  нем  крепка,  най¬
деныш  ты  наш  разлюбезный.  Что,  скажешь  —  нет?..  Ты
нам  пиши  из  госпиталя-то!  Адресок-то  запомни:  Калинин¬
ская  область,  Бологовский  район,  будущая  деревня  Плавни,
а?  Будущая,  а?  Ничего,  дойдет,  не  забудь,  адресок-то
верный!
 Когда  носилки  поднимали  в  самолет  и  Алексей  вдохнул
знакомый  терпкий  запах  авиационного  бензина,  он  снова  испы¬
тал  бурный  прилив  радости.  Над  ним  закрыли  целлулоидную
крышку.  Он  не  видел,  как  махали  руками  провожающие,  как
маленькая  носатая  старушка,  похожая  в  своем  сером  платке
на  сердитую  ворону,  преодолевая  страх  и  поднятый  винтом  ве¬
тер,  прорвалась  к  сидевшему  уже  в  кабине  Дегтяренко  и  су¬
нула  ему  узелок  с  недоеденной  курятиной,  как  дед  Михайла  суе¬
тился  вокруг  машины,  покрикивая  на  баб,  разгоняя  ребятишек,
как  сорвало  с  деда  ветром  фуражку  и  покатило  по  льду  и  как
стоял  он,  простоволосый,  сверкая  лысиной  и  серебристыми  жи¬
денькими  сединками,  развеваемыми  ветром,  похожий  на  Николу-
угодника  немудреного  сельского  письма.  Стоял,  махая  рукой
вслед  убегающему  самолету,  единственный  мужчина  в  пестрой
бабьей  толпе.
 Оторвав  самолет  от  ледяного  наста,  Дегтяренко  прошел  над
головами  провожавших  и  осторожно,  почти  касаясь  лыжами
льда,  полетел  вдоль  озера  под  прикрытием  высокого  обрывистого
берега  и  скрылся  за  лесистым  островом.  На  этот  раз  полковой
сорвиголова,  которому  на  боевых  разборах  частенько  доставалось
от  командира  за  излишнюю  лихость  в  воздухе,  летел  осторож¬
но,  —  не  летел,  а  крался,  льнул  к  земле,  шел  по  руслам  ручьев,
прикрываясь  озерными  берегами.  Ничего  этого  Алексей  не  видел
и  не  слышал.  Знакомые  запахи  бензина,  масла,  радостное  ощу¬
щение  полета  заставили  его  потерять  сознание,  и  очнулся  он
только  на  аэродроме,  когда  его  носилки  вынимали  из  самолета,
чтобы  перенести  на  скоростную  санитарную  машину,  уже  при¬
летевшую  из  Москвы.
 5*
 67

19
 Он  попал  на  родной  аэродром  в  самый  разгар  летного  дня,  за¬
груженного  до  предела,  как  и  все  дни  той  боевой  весны.
 Гул  моторов  не  затихал  ни  на  минуту.  Одну  эскадрилью,
севшую  на  дозаправку,  сменяла  в  воздухе  другая,  третья.  Все,
от  летчиков  до  шоферов  бензоцистерн  и  кладовщиков,  выда¬
вавших  горючее,  сбились  в  этот  день  с  ног.  Начальник
штаба  потерял  голос  и  теперь  исторгал  какое-то  пискливое
сипенье.
 Несмотря  на  всеобщую  занятость  и  чрезвычайное  напря¬
жение,  все  в  этот  день  жили  ожиданием  Мересьева.
 —  Не  привезли?  —  кричали  пилоты  механикам  сквозь  рев
мотора,  еще  не  подрулив  к  своему  капониру.
 —  А  об  нем  не  слыхать?  —  интересовались  «бензиновые
короли»,  когда  очередной  бензовоз  подруливал  к  закопанным
в  землю  цистернам.
 И  все  слушали,  не  трещит  ли  где-нибудь  над  леском  знако¬
мый  полковой  санитарный  самолет...
 Когда  Алексей  очнулся  на  упруго  покачивающихся  носил¬
ках,  он  увидел  плотный  круг  знакомых  лиц.  Он  открыл  глаза.
Толпа  обрадованно  зашумела.  Возле  самых  носилок  увидел  он
молодое  неподвижное,  сдержанно  улыбающееся  лицо  командира
полка,  рядом  с  ним  широкую  красную  и  потную  физиономию
начальника  штаба  и  даже  круглое,  полное  и  белое  лицо  'коман¬
дира  БАО  —  батальон  аэродромного  обслуживания,  —  которого
Алексей  терпеть  не  мог  за  формализм  и  скупость.  Сколько  зна¬
комых  лиц!  Носилки  несет  долговязый  Юра.  Он  все  время  без¬
успешно  старается  оглянуться  назад,  посмотреть  на  Алексея  и  по¬
тому  спотыкается  на  каждом  шагу.  Рядом  бежит  рыженькая
девушка  —  сержант  с  метеостанции.  Алексею  раньше  казалось,
что  она  за  что-то  не  любит  его,  старается  не  попадаться  ему
на  глаза  и  всегда  исподтишка  следит  за  ним  каким-то  стран¬
ным  взглядом.  Шутя  он  называл  ее  «метеорологическим  сержан¬
том».  Возле  семенит  летчик  Кукушкин,  маленький  человек  с
неприятным,  желчным  лицом,  которого  в  эскадрилье  не  любят
за  вздорный  нрав.  Он  тоже  улыбается  и  старается  попадать  в
такт  огромным  шагам  Юры.  Мересьеву  вспомнилось,  что  перед
отлетом  он  в  большой  компании  зло  разыграл  Кукушкина
за  не  отданный  им  долг,  и  был  уверен,  что  этот  злопамятный
человек  никогда  не  простит  ему  обиды.  А  вот  сейчас  он  бежит
около  носилок,  бережно  поддерживает  их  и  свирепо  расталкивает
локтями  толпу,  чтобы  предохранить  его  от  толчков.
 68

Алексей  никогда  и  не  подозревал,  что  у  него  столько  дру¬
зей.  Вот  они,  люди-то,  когда  раскрываются!  Ему  стало  жаль
«метеорологического  сержанта»,  который  его  почему-то  боялся,
было  неловко  перед  командиром  БАО,  о  скаредности  которого
он  пустил  по  дивизии  столько  шуток  и  анекдотов,  захотелось
извиниться  перед  Кукушкиным  и  сказать  ребятам,  что  это  вовсе
уж  не  такой  неприятный  и  неуживчивый  человек.  У  Алексея
было  ощущение,  что  после  всех  мучений  он  попал  наконец  в
родную  семью,  где  все  ему  искренне  рады.
 Его  бережно  несли  через  поле  к  серебристому  санитарному
самолету,  замаскированному  на  опушке  голого  березового  леска.
Было  видно,  что  техники  уже  запускают  с  помощью  резинового
амортизатора  остывший  мотор  «санитара».
 —  Товарищ  майор...  —  сказал  вдруг  Мересьев  командиру
полка,  стараясь  говорить  как  можно  громче  и  увереннее.
 Командир,  по  обычаю  своему  тихо,  загадочно  улыбаясь,  на¬
клонился  к  нему.
 —  Товарищ  майор...  разрешите  мне  не  лететь  в  Москву,  а
тут,  с  вами...
 Командир  сорвал  с  головы  шлем,  мешавший  ему  слушать.
 —  Не  надо  в  Москву,  я  хочу  здесь,  в  медсанбате.
 Майор  снял  меховую  перчатку,  нащупал  под  одеялом  руку
Алексея  и  пожал  ее.
 —  Чудак,  вас  же  лечить  надо  серьезно,  по-настоящему.
 Алексей  замотал  головой.  Ему  было  хорошо,  покойно.  Ни  пе¬
режитое,  ни  боль  в  ногах  не  казались  уже  страшными.
 —  Чего  он?  —  просипел  начальник  штаба.
 —  Просит  оставить  его  тут,  с  нами,  —  ответил  командир,
улыбаясь.
 И  улыбка  его  в  этот  момент  была  не  загадочная,  как  всегда,
а  теплая,  грустная.
 —  Дурак!  Романтика,  пример  для  «Пионерской  прав¬
ды»,  —  засипел  начальник  штаба.  —  Ему  честь,  за  ним  само¬
лет  из  Москвы  прислали  по  распоряжению  самого  командующего
армией,  а  он  —  скажи  пожалуйста!..
 Мересьев  хотел  было  ответить,  что  никакой  он  не  романтик,
что  просто  уверен  он  —  тут,  в  палатке  медсанбата,  где  он
однажды  провел  несколько  дней,  залечивая  вывих  ноги  после
неудачного  приземления  на  подбитой  машине,  в  родной  атмо¬
сфере,  он  поправится  скорее,  чем  среди  неведомых  удобств
московской  клиники.  Он  подобрал  уже  слова,  чтобы  отве¬
тить  начальнику  штаба  поязвительнее,  но  произнести  их  не
успел.
 69

Тоскливо  завыла  сирена.  Лица  у  всех  сразу  стали  деловыми,
озабоченными.  Майор  отдал  несколько  коротких  приказаний,  и
люди  стали  разбегаться,  как  муравьи:  кто  к  самолетам,  при¬
таившимся  на  опушке  леса,  кто  к  землянке  командного  пункта,
холмиком  возвышавшейся  у  края  поля,  кто  к  машинам,  спря¬
танным  в  леске.  Алексей  увидел  четко  вычерченный  дымом  на
небе  и  медленно  расплывавшийся  седой  след  многохвостовой  ра¬
кеты.  Он  понял:  «Воздух!»
 Сердце  его  забилось,  ноздри  заходили,  и  он  почувствовал
во  всем  своем  слабом  теле  возбуждающий  холодок,  что  всегда
бывало  с  ним  в  минуту  опасности.
 Леночка,  механик  Юра  и  «метеорологический  сержант»,  ко¬
торым  нечего  было  делать  в  охватившей  аэродром  напряжен¬
ной  суете  боевой  тревоги,  втроем  подхватили  носилки  и  бегом,
стараясь  попадать  в  ногу  и,  конечно,  от  волнения  не  попадая,
понесли  их  к  ближайшей  лесной  опушке.
 Алексей  застонал.  Они  перешли  на  шаг.  А  вдали  уже  судорож¬
но  тарахтели  автоматические  зенитки.  Уже  выползали  на  взлетную
дорожку,  мчались  по  ней  и  уходили  в  небо  один  за  другим
звенья  самолетов,  и  сквозь  знакомый  звон  своих  моторов  Алек¬
сей  уже  слышал  наплывающий  из-за  леса  неровный,  качающий¬
ся  гул,  от  которого  мускулы  у  него  как-то  сами  собой  собира¬
лись  в  комки,  напруживались,  и  он,  этот  немощный  человек,
привязанный  к  носилкам,  почувствовал  себя  в  кабине  истреби¬
теля  несущимся  навстречу  врагу,  почувствовал  себя  гончей,
учуявшей  дичь.
 Носилки  не  влезли  в  узкую  «щель».  Когда  заботливый
Юра  и  девушка  хотели  снести  Алексея  вниз  на  руках,  он  за¬
протестовал  и  сказал,  чтобы  оставили  носилки  на  опушке,  в
тени  большой  коренастой  березы.  Лежа  под  ней,  он  стал  оче¬
видцем  событий,  стремительно,  как  в  тяжелом  сне,  развернув¬
шихся  в  последние  минуты.  Летчикам  редко  приходится  наблю¬
дать  с  земли  воздушный  бой.  Мересьеву,  летавшему  в  боевой
авиации  с  первого  дня  войны,  не  доводилось  видеть  воздушный
бой  с  земли  ни  разу.  И  вот  он,  привыкший  к  молниеносным
скоростям  воздушной  схватки,  с  удивлением  смотрел,  каким  мед¬
ленным  и  нестрашным  выглядит  воздушный  бой  отсюда,  как
тягучи  движения  стареньких  тупоносых  «ишачков»  и  каким
безобидным  слышится  сверху  гром  их  пулеметов,  напоминаю¬
щий  здесь  что-то  домашнее:  не  то  стрекотанье  швейной  маши¬
ны,  не  то  хруст  медленно  разрываемого  коленкора.
 Двенадцать  немецких  бомбардировщиков  гусиным  строем
обошли  аэродром  стороной  и  исчезли  в  ярких  лучах  высоко
стоявшего  солнца.  Оттуда,  из-за  облаков  с  полыхающими
70

От  солнца  краями,  на  которые  больно  было  смотреть,  слы¬
шался  басовитый,  похожий  на  гуденье  майских  жуков  рев  их
моторов.
 Еще  отчаяннее  бесновались  и  лаяли  в  леске  автоматические
зенитки.  Дымки  разрывов  расплывались  в  небе,  похожие  на
летящие  семена  одуванчика.  Но  видно  ничего  не  было,  кроме
редкого  взблескивания  крыльев  истребителей.
 Гуд  гигантских  майских  жуков  все  чаще  и  чаще  перебивали
короткие  звуки  разрываемого  коленкора:  гррр,  гррр,  гррр!
В  сверкании  солнечных  лучей  шел  невидимый  с  земли  бой,  но
был  он  так  непохож  на  то,  что  видит  участник  воздуш¬
ной  схватки,  и  казался  он  снизу  таким  незначительным
и  неинтересным,  что  Алексей  следил  за  ним  совершенно  спо¬
койно.
 Даже  когда  сверху  послышался  пронзительно  сверлящий,
нарастающий  визг  и,  точно  черные  капли,  стряхнутые  с  кисточ¬
ки,  понеслись  вниз,  стремительно  увеличиваясь  в  объеме,  серии
бомб,  он  не  испугался  и  слегка  приподнял  голову,  чтобы  по¬
смотреть,  куда  они  упадут.
 Тут  несказанно  удивил  Алексея  «метеорологический  сер¬
жант».  Когда  визг  бомб  поднялся  до  самой  высокой  ноты,  де¬
вушка,  стоявшая  по  пояс  в  щели  и,  как  всегда,  исподтишка
смотревшая  на  него,  вдруг  выскочила,  бросилась  к  носилкам,
упала  и  всем  дрожащим  от  волнения  и  страха  телом  закрыла
его,  прижимая  к  земле.
 На  мгновение  рядом,  возле  самых  глаз,  увидел  он  ее  заго¬
релое,  совсем  детское,  с  пухлыми  губами  и  тупым  облупившим¬
ся  носиком  лицо.  Грянул  разрыв  —  где-то  в  лесу.  Сразу  же
ближе  раздался  другой,  третий,  четвертый.  Пятый  грохнул  так,
что,  подпрыгнув,  загудела  земля  и  со  свистом  упала  обрублен¬
ная  осколком  широкая  крона  березы,  под  которой  лежал  Алек¬
сей.  Еще  раз  мелькнуло  перед  глазами  бледное,  искаженное  ужа¬
сом  девичье  лицо,  он  почувствовал  на  своей  щеке  ее  прохлад¬
ную  щеку,  и  в  коротком  перерыве  между  грохотом  двух  бомбо¬
вых  очередей  губы  этой  девушки  испуганно  и  неистово  шеп¬
нули:
 —  Милый!..  Милый!
 Новая  бомбовая  очередь  потрясла  землю.  Над  аэродромом  с
грохотом  взметнулись  к  небу  столбы  разрывов  —  точно  выско¬
чила  из  земли  шеренга  деревьев,  их  кроны  мгновенно  распахну¬
лись,  потом  с  громом  опали  комьями  мерзлого  грунта,  оставив
в  воздухе  бурый,  едкий,  пахнущий  чесноком  дым.
 Когда  дым  осел,  кругом  было  уже  тихо.  Звуки  воздушного
боя  едва  слышались  из-за  леса.  Девушка  уже  вскочила  на  ноги,
71

щеки  ее  из  зеленовато-бледных  стали  багровыми,  она  покрасне¬
ла  до  слез  и,  не  глядя  на  Алексея,  извинялась:
 —  Я  не  сделала  вам  больно?  Дура  я,  дура,  господи,  изви¬
ните  меня!
 —  Что  ж  теперь  каяться?  —  ворчал  Юра,  которому  стыдно
было,  что  не  он,  а  эта  вот  девчонка  с  метеостанции  закрыла
собой  его  друга.
 Ворча,  он  отряхнул  свой  комбинезон,  почесал  в  затылке,  по¬
качал  головой,  смотря  на  лучистый  излом  обезглавленной  оскол¬
ком  березы,  ствол  которой  быстро  заплывал  прозрачным  соком.
Это  сок  раненого  дерева,  сверкая,  стекал  по  мшистой  коре  и
капал  на  землю,  чистый  и  прозрачный,  как  слеза.
 —  Глядите  ж,  береза  плачет,  —  сказала  Леночка,  которая
в  минуту  опасности  не  потеряла  своего  задорного  удивленного
вида.
 —  Заплачешь!  —  мрачно  ответил  Юра.  —  Ну,  сеанс  окон¬
чен,  понесли.  Цел  санитар-то,  не  пригрело  его?
 —  Весна!  —  сказал  Мересьев,  посмотрев  на  израненный
ствол  дерева,  на  прозрачный,  сверкающий  на  солнце  сок,  ча¬
стыми  каплями  падающий  на  землю,  на  курносого,  в  не  по
росту  большой  шинели  «метеорологического  сержанта»,  которого
он  не  знал  даже,  как  зовут.
 Когда  втроем  —  Юра  спереди,  а  девушки  сзади  —  несли
его  носилки  к  самолету  через  дымящиеся  еще  воронки,  в  ко¬
торые  натекала  талая  вода,  он  с  любопытством  косился  на  ма¬
ленькую  крепкую  руку,  высовывавшуюся  из  грубого  обшлага
шинели  и  цепко  державшую  носилки.  Что  с  ней?  Или  эти  слова
померещились  ему  с  испугу?
 В  этот  знаменательный  для  Алексея  Мересьева  день  ему
довелось  стать  свидетелем  еще  одного  события.  Уже  близок  был
серебристый  самолет  с  красными  крестами  на  крыльях  и  фю¬
зеляже,  уже  видно  было,  как,  покачивая  головой,  ходит  вокруг
него  бортмеханик,  оглядывая,  не  побило  ли  машину  осколком
и  взрывной  волной,  —  когда  один  за  другим  стали  садиться
истребители.  Они  вырывались  из-за  леса  и,  скользнув  вниз,  не
делая  обычного  круга,  приземлялись  и  с  ходу  подруливали  к
лесной  опушке,  к  своим  капонирам.
 Скоро  небо  стихло.  Аэродром  очистился,  смолкла  воркотня
моторов  в  лесу.  Но  у  командного  пункта  еще  стояли  люди  и
смотрели  в  небо,  загораживая  ладонями  глаза  от  солнца.
 —  «Девятка»  не  пришла!  Кукушкин  застрял!  —  сообщил
Юра.
 Алексей  вспомнил  маленькое  желчное  личико  Кукушкина,
72

всегда  сохранявшее  брюзгливое  выражение,  и  вспомнил,  как
этот  самый  Кукушкин  сегодня  заботливо  поддерживал  его  но¬
силки.  Неужели?  Эта  мысль,  такая  обычная  для  летчиков  в
горячие  дни,  сейчас,  когда  Алексей  выключился  из  жизни  аэро¬
дрома,  заставила  его  вздрогнуть.
 В  это  время  в  небе  послышался  рокот.
 Юра  радостно  подскочил:
 —  Он!
 У  командного  пункта  произошло  движение.  Что-то  случилось.
«Девятка»  не  садилась,  а  шла  над  аэродромом  по  широкому
кругу,  и,  когда  она  проходила  над  головой  Алексея,  он  увидел,
что  часть  крыла  у  нее  отбита  и  —  самое  страшное!  —  из  фю¬
зеляжа  виднелась  только  одна  «нога».  Воздух  одна  за  другой
пропороли  красные  ракеты.  Кукушкин  снова  прошел  над  голо¬
вами.  Его  самолет  напоминал  птицу,  кружащуюся  над  разорен¬
ным  гнездом  и  не  знающую,  куда  ей  сесть.  Он  шел  уже  на  тре¬
тий  круг.
 —  Сейчас  прыгнет,  бензин  на  исходе,  на  соплях  дожимает!  —
прошептал  Юра,  смотря  на  часы.
 В  таких  случаях,  когда  посадка  была  уже  невозможна,  лет¬
чику  разрешалось,  набрав  высоту,  выбрасываться  с  парашю¬
том.  Вероятно,  такой  приказ  получила  уже  с  земли  и  «девятка».
Но  она  упрямо  ходила  по  кругу.
 Юра  смотрел  то  на  самолет,  то  на  часы.  Когда  ему  каза¬
лось,  что  мотор  работает  тише,  он  приседал  и  отворачивался.
Неужели  он  думает  спасти  машину?  «Прыгай,  да  прыгай
же!»  —  думал  каждый.
 С  аэродрома  соскользнул  истребитель  с  единицей  на  хвосте:
рванувшись  в  воздух,  он  с  первого  же  круга  мастерски  под¬
строился  к  раненой  «девятке».  По  спокойно-мастерскому  сти¬
лю  полета  Алексей  угадал,  что  это  сам  командир  полка.  Ре¬
шив,  очевидно,  что  у  Кукушкина  испортилось  радио  или  что
он  растерялся,  он  пошел  к  нему,  покачал  крыльями,  сигналя:
«делай,  что  я»,  и  стал  уходить  в  сторону,  забирая  ввысь.
Он  приказывал  ему  отойти  в  сторону  и  прыгать.  Как  раз  в  это
время  Кукушкин  сбавил  газ  и  пошел  на  посадку.  Раненый
самолет  его  с  поломанным  крылом  пронесся  над  самой  голо¬
вой  Алексея,  быстро  приближаясь  к  земле.  Вот  где-то  у  самой
черты  земли  он  резко  накренился  влево,  припав  на  здоровую
«ногу»,  немного  пробежал  на  одном  колесе,  сбавляя  скорость,
потом  упал  направо  и,  зацепив  здоровым  крылом  за  землю,
стремительно  повернулся  вокруг  своей  оси,  подняв  целые  тучи
снега.
 73

В  последнее  мгновение  он  скрылся  из  глаз.  Когда  же  снеж¬
ная  пыль  осела,  стало  видно  —  в  стороне  от  раненой,  накре¬
нившейся  набок  машины  что-то  чернеет  на  снегу.  И  к  этой  чер¬
ной  точке  бежали  люди  и,  покрякивая  сиреной,  во  весь  опор
несся  санитарный  автомобиль.
 «Спас,  спас  машину!  Вот  так  Кукушкин!  Когда  это  он  так
научился?*  —  думал  Мересьев,  лежа  на  носилках  и  завидуя
товарищу.
 Ему  самому  захотелось  что  есть  духу  бежать  туда,  где  на
снегу  лежал  этот  маленький,  никем  не  любимый  человек,  ока¬
завшийся  вдруг  таким  стойким,  таким  мастером.  Но  Алексей
был  спеленат,  прижат  к  полотну  носилок,  раздавлен  огромной
болью,  которая  снова  со  всей  силой  навалилась  на  него,  как
только  схлынуло  нервное  напряжение.
 Все  эти  происшествия  заняли  не  больше  часа,  но  их  было
так  много,  что  Алексей  не  сразу  разобрался  в  них.  Только
когда  носилки  его  были  закреплены  в  специальных  гнездах  са¬
нитарного  самолета  и  он  невзначай  опять  перехватил  на  себе
пристальный  взгляд  «метеорологического  сержанта»,  он  по-на¬
стоящему  понял  значение  слов,  сорвавшихся  у  девушки  с  побе¬
левших  губ  между  разрывами  двух  бомбовых  очередей.  Ему
стало  стыдно,  что  он  даже  не  знает  по  имени  эту  славную  са¬
моотверженную  девушку.
 —  Товарищ  сержант...  —  тихо  сказал  он,  благодарно  по¬
смотрев  на  нее.
 За  ревом  прогреваемого  мотора  вряд  ли  эти  слова  до¬
шли  до  нее.  Но  она  шагнула  к  нему  и  протянула  небольшой
сверток.
 —  Товарищ  старший  лейтенант,  это  ваши  письма.  Я  берегла
их,  я  знала,  вы  живы,  вы  вернетесь.  Знала,  чувствовала...
 Она  положила  ему  на  грудь  тоненькую  стопку  писем.  Среди
них  он  узнал  треугольнички  матери  с  выведенными  нечетким
старческим  почерком  адресами  и  знакомые  конверты,  похожие
на  те,  что  он.  всегда  носил  с  собой  в  кармане  гимнастерки.
Он  просиял,  увидев  эти  конверты,  и  сделал  движение,  чтобы
высвободить  руку  из-под  одеяла.
 —  Это  от  девушки?  —  горестно  спросил  «метеорологический
сержант»,  снова  краснея  до  того,  что  длинные  бронзовые  рес¬
ницы  слиплись  от  слез.
 Мересьев  понял,  что  он  не  ослышался  тогда,  во  время  раз¬
рыва,  понял  и  не  решился  сказать  правду.
 —  От  замужней  сестры.  У  нее  другая  фамилия,  —  сказал
он,  чувствуя,  что  сам  себе  противен.
 74

Сквозь  рокот  прогреваемых  моторов  послышались  голоса.
Открылся  боковой  люк,  в  него  влез  незнакомый  врач  в  халате
поверх  шинели.
 —  Один  больной  уже  здесь?  —  спросил  он,  посмотрев  на
Мересьева.  —  Отлично!  Вносите  другого,  сейчас  летим.  А  вы
что  тут  делаете,  мадам?  —  Он  посмотрел  сквозь  запотевшие
очки  на  «метеорологического  сержанта»,  старавшегося  спрятать¬
ся  за  спину  Юры.  —  Прошу  выйти,  сейчас  летим.  Эй!  Давайте
носилки!
 —  Пишите,  ради  бога  пишите,  я  буду  ждать!  —  услышал
Алексей  шепот  девушки.
 Врач  с  помощью  Юры  поднимал  в  самолет  носилки,  на  ко¬
торых  кто-то  тихо  и  протяжно  стонал.  Когда  их  ставили  в  гнез¬
до,  простыня  слетела,  и  Мересьев  увидел  на  них  искаженное
страданием  лицо  Кукушкина.  Доктор  потер  руки,  осмотрел  ка¬
бину,  похлопал  Мересьева  по  животу:
 —  Отлично,  великолепно!  Итак,  молодой  человек,  вот  вам
компаньон,  чтобы  не  скучно  было  лететь.  А?  Теперь  все  посто¬
ронние  вон.  А  эта  Лорелея  в  сержантском  звании  исчезла?
Очень  хорошо.  Прошу  двигаться!..
 Он  вытолкал  замешкавшегося  Юру.  Двери  закрыли,  самолет
вздрогнул,  тронулся,  запрыгал  и  потом  стих  и  плавно  поплыл
в  родной  стихии  под  ровный  рокот  моторов.  Врач,  держась  за
стены,  подошел  к  Мересьеву.
 —  Как  себя  чувствуем?  Дайте  пульс.  —  Он  с  любопытством
посмотрел  на  Алексея  и  покачал  головой:  —  М-да!  Сильная
личность!  Про  ваши  приключения  друзья  рассказывают  что-то
такое  совершенно  невероятное,  джек-лондоновское.
 Он  присел  в  свое  кресло,  поерзал  в  нем,  усаживаясь  по¬
удобнее,  и  сразу  обмяк  и  поник,  засыпая.  И  видно,  как  смер*
тельно  устал  этот  немолодой  бледный  человек.
 «Что-то  джек-лондоновское!»  —  подумал  Мересьев,  и  в  памя¬
ти  возникло  далекое  воспоминание  детства  —  рассказ  о  чело¬
веке,  который  с  обмороженными  ногами  движется  через  пусты¬
ню,  преследуемый  больным  и  голодным  зверем.  Под  убаюки¬
вающий,  ровный  гул  моторов  все  начало  плыть,  терять  очерта¬
ния,  растворяться  в  серой  мгле,  и  последней  мыслью  засыпа¬
ющего  Алексея  была  странная  мысль  о  том,  что  нет  ни  войны,
ни  бомбежки,  ни  этой  мучительной,  непрерывной,  ноющей  боли
в  ногах,  ни  самолета,  несущегося  к  Москве,  что  все  это  из
чудесной  книжки,  читанной  в  детстве  в  далеком  городе  Камы¬
шине.
 75

ЧАСТЬ  ВТОРАЯ
 1
 Андрей  Дегтяренко  и  Леночка  не  преувеличивали,  расписы¬
вая  своему  другу  великолепие  столичного  госпиталя,  куда  по
просьбе  командующего  армией  был  помещен  Алексей  Мересьев,
а  за  компанию  и  лейтенант  Константин  Кукушкин,  доставлен¬
ный  вместе  с  ним  в  Москву.
 До  войны  это  была  клиника  института,  где  известный  совет¬
ский  ученый  изыскивал  новые  методы  быстрого  восстановления
человеческого  организма  после  болезней  и  травм.  У  этого  уч¬
реждения  были  крепко  сложившиеся  традиции  и  мировая
слава.
 В  дни  войны  ученый  превратил  клинику  своего  института
в  офицерский  госпиталь.  По-прежнему  больным  предоставлялись
тут  все  виды  лечения,  какие  только  знала  к  тому  времени  пе¬
редовая  наука.  Война,  бушевавшая  недалеко  от  столицы,  вы¬
звала  такой  приток  раненых,  что  госпиталю  пришлось  вчетверо
увеличить  число  коек  по  сравнению  с  тем,  на  какое  он  был
рассчитан.  Все  подсобные  помещения  —  приемные  для  встреч
с  посетителями,  комнаты  для  чтения  и  тихих  игр,  комнаты
медицинского  персонала  и  общие  столовые  для  выздоравливаю¬
щих  —  были  превращены  в  палаты.  Ученый  уступил  для  ране¬
ных  даже  свой  кабинет,  смежный  с  его  лабораторией,  а  сам
вместе  со  своими  книгами  и  привычными  вещами  перебрался
в  маленькую  комнатку,  где  раньше  была  дежурка.  И  все  же
порой  приходилось  ставить  койки  в  коридорах.
 Среди  сверкающих  белизною  стен,  казалось  самим  архитек¬
тором  предназначенных  для  торжественной  тишины  храма  ме¬
дицины,  отовсюду  слышались  протяжные  стоны,  оханье,  храп
спящих,  бред  тяжелобольных.  Прочно  воцарился  тут  тяжкий,
душный  запах  войны  —  запах  окровавленных  бинтов,  воспален¬
ных  ран,  заживо  гниющего  человеческого  мяса,  который  не  в
силах  было  истребить  никакое  проветривание.  Уже  давно  ря¬
дом  с  удобными,  сделанными  по  чертежам  самого  ученого  кро¬
ватями  стояли  походные  раскладушки.  Не  хватало  посуды.
Наряду  с  красивым  фаянсом  клиники  были  в  ходу  мятые  алю¬
миниевые  миски.  Разорвавшаяся  неподалеку  бомба  взрывной
волной  выдавила  стекла  огромных  итальянских  окон,  и  их  при¬
шлось  забить  фанерой.  Не  хватало  воды,  то  и  дело  выклю¬
чался  газ,  и  инструменты  приходилось  кипятить  на  старинных
76

спиртовках.  А  раненые  все  поступали.  Их  привозили  все  боль¬
ше  и  больше  —  на  самолетах,  на  автомашинах,  в  поездах.
Приток  их  рос  по  мере  того,  как  на  фронте  возрастала  мощь
нашего  наступления.
 И  все  же  персонал  госпиталя  —  весь,  начиная  с  его  шефа,
заслуженного  деятеля  наук  и  депутата  Верховного  Совета,  и
кончая  любой  сиделкой,  гардеробщицей,  швейцаршей,  —  все  эти
усталые,  иногда  полуголодные,  сбившиеся  с  ног,  невыспав-
шиеся  люди  продолжали  фанатически  блюсти  порядки  своего
учреждения.  Сиделки,  дежурившие  порой  по  две  и  даже  по  три
смены  подряд,  использовали  любую  свободную  минуту  для  того,
чтобы  чистить,  мыть,  скрести.  Сестры,  похудевшие,  постаревшие,
шатавшиеся  от  усталости,  по-прежнему  являлись  на  работу  в
крахмальных  халатах  и  были  так  же  скрупулезно  требователь¬
ны  в  исполнении  врачебных  назначений.  Ординаторы,  как  и
прежде,  придирались  к  малейшему  пятнышку  на  постельном
белье  и  свежим  носовым  платком  проверяли  чистоту  стен,  лест¬
ничных  перил,  дверных  ручек.  Сам  же  шеф,  огромный  красно¬
лицый  старик  с  седеющей  гривой  над  высоким  лбом,  усатый,
с  черной,  густо  посеребренной  эспаньолкой,  неистовый  ругатель,
дважды  в  день,  как  и  до  войны,  в  сопровождении  стаи  накрах¬
маленных  ординаторов  и  ассистентов  обходил  в  положенные
часы  палаты,  смотрел  диагнозы  новичков,  консультировал  тяже¬
лые  случаи.
 В  те  дни  боевой  страды  у  него  была  уйма  дел  и  вне  этого
госпиталя.  Но  он  всегда  находил  время  для  любимого  детища,
выкраивая  часы  за  счет  отдыха  и  сна.  Распекая  кого-нибудь
из  персонала  за  нерадивость  —  а  он  делал  это  шумно,  страстно,
обязательно  на  месте  происшествия,  в  присутствии  больных,  —
он  всегда  говорил,  что  его  клиника,  образцово,  как  и  прежде,
работающая  в  настороженной,  затемненной,  военной  Москве,  —
это  и  есть  их  ответ  всем  этим  гитлерам  и  герингам,  что  он  не
желает  слышать  никаких  ссылок  на  трудности  войны,  что  без¬
дельники  и  лодыри  могут  убираться  ко  всем  чертям  и  что
именно  сейчас-то,  когда  все  так  трудно,  в  госпитале  должен  быть
особо  строгий  порядок.  Сам  он  продолжал  совершать  свои  об¬
ходы  с  такой  точностью,  что  сиделки  все  так  же  проверяли
по  его  появлению  стенные  часы  в  палатах.  Даже  воздушные
тревоги  не  нарушали  точности  этого  человека.  Должно  быть,
именно  это  и  заставляло  персонал  творить  чудеса  и  в  совер¬
шенно  невероятных  условиях  поддерживать  довоенные  по¬
рядки.
 Однажды  во  время  утреннего  обхода  шеф  госпиталя  —  назо¬
77

вем  его  Василием  Васильевичем  —  наткнулся  на  две  койки,
стоявшие  рядом  на  лестничной  площадке  третьего  этажа.
 —  Что  за  выставка?  —  рявкнул  он  и  метнул  из-под  мох¬
натых  своих  бровей  в  ординатора  такой  взгляд,  что  этот  высо¬
кий  сутулый,  уже  немолодой  человек  очень  почтенной  внешно¬
сти  вытянулся,  как  школьник.
 —  Только  ночью  привезли...  Летчики.  Вот  этот  с  переломом
бедра  и  правой  руки.  Состояние  нормальное.  А  тот,  —  он  по¬
казал  рукой  на  очень  худого  человека  неопределенных  лет,
неподвижно  лежавшего  с  закрытыми  глазами,  —  тот  тяжелый.
Раздроблены  плюсны  ног,  гангрена  обеих  ступней,  а  главное  —
крайнее  истощение.  Я  не  верю,  конечно,  но  сопровождавший
их  военврач  второго  ранга  пишет,  будто  больной  с  раздроблен¬
ными  ступнями  восемнадцать  дней  выползал  из  немецкого  тыла.
Это,  конечно,  преувеличение.
 Не  слушая  ординатора,  Василий  Васильевич  приподнял  одея¬
ло,  Алексей  Мересьев  лежал  со  скрещенными  на  груди  руками;
по  этим  обтянутым  темной  кожей  рукам,  резко  выделявшимся
на  белизне  свежей  рубашки  и  простыни,  можно  было  бы  из¬
учать  костное  строение  человека.  Профессор  бережно  покрыл
летчика  одеялом  и  ворчливо  перебил  ординатора;
 —  Почему  здесь  лежат?
 —  В  коридоре  места  уже  нет...  Вы  сами...
 —  Что  «вы  сами»,  «вы  сами»!  А  в  сорок  второй?
 —  Но  это  же  полковничья.
 —  Полковничья?  —  Профессор  вдруг  взорвался:  —  Какой
это  болван  придумал?  Полковничья!  Дурачье!
 —  Но  ведь  нам  же  сказано:  оставить  резерв  для  Героев
Советского  Союза.
 —  «Героев»,  «героев»!  В  этой  войне  все  герои.  Да  что  вы
меня  учите?  Кто  здесь  начальник?  Кому  не  нравятся  мои  рас¬
поряжения,  может  немедленно  убираться.  Сейчас  же  перенести
летчиков  в  сорок  вторую!  Выдумываете  всякие  глупости:  «пол¬
ковничья»!
 Он  пошел  было  прочь,  сопровождаемый  притихшей  свитой,
но  вдруг  вернулся,  наклонился  над  койкой  Мересьева  и,  поло¬
жив  на  плечо  летчика  свою  пухлую,  изъеденную  бесконечными
дезинфекциями,  шелушащуюся  руку,  спросил:
 —  А  верно,  что  ты  больше  двух  недель  полз  из  немецкого
тыла?
 —  Неужели  у  меня  гангрена?  —  упавшим  голосом  прого¬
ворил  Мересьев.
 Профессор  царапнул  сердитым  взглядом  свою  остановившую¬
78

ся  в  дверях  свиту,  глянул  летчику  прямо  в  черные  большие  его
зрачки,  в  которых  были  тоска  и  тревога,  и  вдруг  сказал:
 —  Таких,  как  ты,  грешно  обманывать.  Гангрена.  Но  носа
не  вешать.  Неизлечимых  болезней  на  свете  нет,  как  нет  и  без¬
выходных  положений.  Запомнил?  То-то.
 И  он  ушел,  большой,  шумный,  и  уже  откуда-то  издалека,
из-за  стеклянной  двери  коридора,  слышалась  его  басовитая  вор¬
котня.
 —  Забавный  дядька,  —  сказал  Мересьев,  тяжело  смотря
ему  вслед.
 —  Псих.  Видал?  Под  нас  подыгрывается.  Знаем  мы  таких
простеньких!  —  отозвался  со  своей  койки  Кукушкин,  криво
усмехаясь.  —  Значит,  сподобились  чести  в  «полковничью»  по¬
пасть.
 —  Гангрена,  —  тихо  произнес  Мересьев  и  повторил  с  то¬
ской:  —  Гангрена...
 2
 Так  называемая  «полковничья»  палата  помещалась  во  вто¬
ром  этаже  в  конце  коридора.  Окна  ее  выходили  на  юг  и  на
восток,  и  поэтому  солнце  кочевало  по  ней  весь  день,  посте¬
пенно  перемещаясь  с  одних  коек  на  другие.  Это  была  сравни¬
тельно  небольшая  комната.  Судя  по  темным  пятнам,  сохранив¬
шимся  на  паркете,  стояли  в  ней  до  войны  две  кровати,  две
тумбочки  и  круглый  стол  посредине.  Теперь  здесь  помещались
четыре  койки.  На  одной  лежал  весь  забинтованный,  похожий
на  запеленатого  новорожденного  раненый.  Он  лежал  всегда  на
спине  и  смотрел  из-под  бинтов  в  потолок  пустым,  неподвижным
взглядом.  На  другой,  рядом  с  которой  лежал  Алексей,  поме¬
щался  подвижной  человечек  с  морщинистым  рябым  солдатским
лицом,  с  белесыми  тонкими  усиками,  услужливый  и  разговор¬
чивый.
 Люди  в  госпитале  быстро  знакомятся.  К  вечеру  Алексей  уже
знал,  что  рябой  —  сибиряк,  председатель  колхоза,  охотник,
а  по  военной  профессии  снайпер,  и  снайпер  удачливый.  Со  дня
знаменитых  боев  под  Ельней,  когда  он  в  составе  своей  Сибир¬
ской  дивизии,  в  которой  вместе  с  ним  служили  два  его  сына
и  зять,  включился  в  войну,  он  успел,  как  он  выражался,  «на¬
щелкать»  до  семидесяти  немцев.  Был  он  Герой  Советского  Союза,
и.  когда  назвал  Алексею  свою  фамилию,  тот  с  интересом  огля¬
дел  его  невзрачную  фигурку.  Фамилия  эта  в  те  дни  была  ши¬
роко  известна  в  армии.  Большие  газеты  даже  посвятили  снай¬
79

Перу  передовые.  Все  в  госпитале  —  и  сестры,  и  врач-ординатор,
и  сам  Василий  Васильевич  —  называли  его  уважительно  Сте¬
паном  Ивановичем.
 Четвертый  обитатель  палаты,  лежавший  в  бинтах,  за  весь
день  ничего  о  себе  не  сказал.  Он  вообще  не  произнес  ни  слова,
но  Степан  Иванович,  все  на  свете  знавший,  потихоньку  расска¬
зал  Мересьеву  его  историю.  Звали  того  Григорий  Гвоздев.
Он  был  лейтенант  танковых  войск  и  тоже  Герой  Советского
Союза.  В  армию  он  пришел  из  танкового  училища  и  воевал
с  первых  дней  войны,  приняв  первый  бой  на  границе,  где-то
у  Брест-Литовской  крепости.  В  известном  танковом  сражении
под  Белостоком  он  потерял  свою  машину.  Тут  же  пересел  на
другой  танк,  командир  которого  был  убит,  и  с  остатками  тан¬
ковой  дивизии  стал  прикрывать  войска,  отступавшие  к  Минску.
В  бою  на  Буге  он  потерял  вторую  машину,  был  ранен,  пересел
на  третью  и,  заменив  погибшего  командира,  принял  на  себя
командование  ротой.  Потом,  очутившись  в  немецком  тылу,  он
создал  кочующую  танковую  группу  из  трех  машин  и  с  месяц
бродил  с  ней  по  глубоким  немецким  тылам,  нападая  на  обозы
и  колонны.  Он  заправлялся  горючим,  довольствовался  боепри¬
пасами  и  запасными  частями  на  полях  недавних  сражений.
Здесь,  по  зеленым  лощинам  у  большаков,  в  лесах  и  болотах,
в  изобилии  и  без  всякого  присмотра  стояли  подбитые  машины
любых  марок.
 Родом  он  был  из-под  Дорогобужа.  Когда  из  сводок  Совет¬
ского  Информбюро,  которые  аккуратно  принимали  на  рацию
командирской  машины  танкисты,  Гвоздев  узнал,  что  линия
фронта  подошла  к  родным  его  местам,  он  не  вытерпел,  взорвал
три  своих  танка  и  с  бойцами,  которых  у  него  уцелело  восемь
человек,  стал  пробираться  лесами.
 Перед  самой  войной  ему  удалось  побывать  дома,  в  малень¬
кой  деревеньке  на  берегу  извилистой  луговой  речки.  Мать  его,
сельская  учительница,  тяжело  заболела,  и  отец,  старый  агро¬
ном,  член  областного  Совета  депутатов  трудящихся,  вызвал  сына
из  армии.
 Гвоздев  вспоминал  деревянный  приземистый  домик  у  школы,
мать,  маленькую,  исхудалую,  беспомощно  лежавшую  на  старом
диване,  отца  в  чесучовом,  старинного  покроя  пиджаке,  озабо¬
ченно  покашливавшего  и  пощипывавшего  седую  бородку  возле
ложа  больной,  и  трех  сестер-подростков,  маленьких,  чернявых,
очень  похожих  на  мать.  Вспоминал  сельскую  фельдшерицу  Же¬
ню  —  тоненькую,  голубоглазую,  которая  проводила  его  на  под¬
воде  до  самой  станции  и  которой  он  обещал  каждый  день
 80

писать  письма.  Пробираясь,  как  зверь,  по  вытоптанным  полям,
по  сожженным,  пустым  деревням  Белоруссии,  обходя  города  и
избегая  проезжих  дорог,  он  тоскливо  гадал,  что  увидит  в  ма¬
леньком  родном  доме,  удалось  ли  его  близким  уйти  и  что  с
ними  стало,  если  они  не  ушли.
 То,  что  Гвоздев  увидел  на  родине,  оказалось  страшнее  са¬
мых  мрачных  предположений.  Он  не  нашел  ни  домика,  ни  род¬
ных,  ни  Жени,  ни  самой  деревни.  У  полоумной  старухи,  кото¬
рая,  приплясывая  и  бормоча,  что-то  варила  в  печке,  стоявшей
среди  черных  пепелищ,  он  разузнал,  что,  когда  подходили  нем¬
цы,  учительнице  было  очень  худо  и  что  агроном  с  девочками
не  решились  ни  увезти,  ни  покинуть  ее.  Гитлеровцы  узнали,
что  в  деревне  осталась  семья  члена  областного  Совета  депута¬
тов  трудящихся.  Их  схватили  и  в  ту  же  ночь  повесили  на  бе¬
резе  возле  дома,  а  дом  зажгли.  Женю,  которая  побежала  к
самому  главному  немецкому  офицеру  просить  за  семью  Гвоз¬
дева,  будто  бы  долго  мучили,  будто  домогался  ее  офицер,  и
что  уж  там  произошло,  старуха  не  знала,  а  только  вынесли
девушку  из  избы,  где  жил  офицер,  на  вторые  сутки,  мертвую,
и  два  дня  лежало  ее  тело  у  реки.  А  деревня  сгорела  всего  пять
дней  назад,  и  спалили  ее  немцы  за  то,  что  кто-то  ночью  зажег
их  бензоцистерны,  стоявшие  на  колхозной  конюшне.
 Старуха  отвела  танкиста  на  пепелище  дома  и  показала  ста¬
рую  березу.  На  толстом  суку  в  детстве  висели  его  качели.  Теперь
береза  засохла,  и  на  убитом  жаром  суку  ветер  покачивал  пять
веревочных  обрезков.  Приплясывая  и  бормоча  про  себя  молит¬
вы,  старуха  повела  Гвоздева  на  реку  и  показала  место,  где  ле¬
жало  тело  девушки,  которой  он  обещал  писать  каждый  день,
да  так  потом  ни  разу  и  не  собрался.  Он  постоял  среди  шеле¬
стевшей  осоки,  потом  повернулся  и  пошел  к  лесу,  где  жда¬
ли  его  бойцы.  Он  не  сказал  ни  слова,  не  проронил  ни  одной
слезы.
 В  конце  июня,  во  время  наступления  армии  генерала  Конева
на  Западном  фронте,  Григорий  Гвоздев  вместе  со  своими  бой¬
цами  пробился  через  немецкий  фронт.  В  августе  он  получил
новую  машину,  знаменитую  Т-34,  и  до  зимы  успел  прослыть
в  батальоне  человеком  «без  меры».  Про  него  рассказывали,  о  нем
писали  в  газетах  истории,  казавшиеся  невероятными,  но  про¬
исходившие  на  самом  деле.  Однажды,  посланный  в  разведку,
он  на  своей  машине  ночью  на  полном  газу  проскочил  немецкие
укрепления,  благополучно  пересек  минное  поле,  стреляя  и  сея
панику,  прорвался  в  занятый  немцами  городок,  зажатый  в  по¬
лукольцо  частями  Красной  Армии,  и  вырвался  к  своим  на  дру¬
гом  конце,  наделав  немцам  немало  переполоху.  В  другой  раз,
 6  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 81

действуя  в  подвижной  группе  в  немецком  тылу,  он,  выскочив
из  засады,  ринулся  на  немецкий  гужевой  обоз,  давя  гусеницами
солдат,  лошадей  и  подводы.
 Зимой  во  главе  небольшой  танковой  группы  он  атаковал
гарнизон  укрепленной  деревни  у  Ржева,  где  помещался  малень¬
кий  оперативный  штаб  противника.  Еще  у  околицы,  когда  танки
проходили  оборонительную  полосу,  в  его  машину  угодила  ампула
с  горючей  жидкостью.  Чадное,  душное  пламя  окутало  танк,  но
экипаж  его  продолжал  бороться.  Точно  гигантский  факел,  несся
танк  по  деревне,  стреляя  из  всего  своего  бортового  оружия,  ма¬
неврируя,  настигая  и  гусеницами  давя  бегущих  немецких  сол¬
дат.  Гвоздев  и  экипаж,  который  он  подобрал  из  людей,  выхо¬
дивших  вместе  с  ним  из  окружения,  знали,  что  они  вот-вот
должны  погибнуть  от  взрыва  бака  или  боеприпасов.  Они  зады¬
хались  в  дыму,  обжигались  о  накалявшуюся  броню,  одежда
уже  тлела  на  них,  но  они  продолжали  драться.  Тяжелый  сна¬
ряд,  разорвавшийся  под  гусеницами  машины,  опрокинул  танк,
и  то  ли  взрывной  волной,  то  ли  поднятыми  песком  и  снегом
сбило  с  него  пламя.  Гвоздева  вынули  из  машины  обгоревшим.
Он  сидел  в  башне  рядом  с  убитым  стрелком,  которого  заменил
в  бою...
 Второй  месяц  уже  находился  танкист  на  грани  жизни  и
смерти,  без  надежды  поправиться,  ничем  не  интересуясь  и  иной
раз  не  произнеся  за  сутки  ни  одного  слова.
 Мир  тяжелораненых  обычно  ограничен  стенами  их  госпи¬
тальной  палаты.  Где-то  за  пределами  этих  стен  идет  война,  вер¬
шатся  великие  и  малые  события,  бурлят  страсти,  и  каждый
день  накладывает  какой-но  новый  штришок  на  душу  человека.
В  палату  «тяжелых»  жизнь  внешнего  мира  не  впускают,  и  бури
за  стенами  госпиталя  доходят  сюда  только  отдаленными  и  глу¬
хими  отголосками.  Палата  поневоле  жила  своими  маленькими
событиями.  Муха,  сонная  и  пыльная,  появившаяся  неизвестно
откуда  на  отогретом  дневным  солнцем  стекле,  —  происшествие.
Новые  туфли  с  высокими  каблуками,  которые  надела  сегодня
палатная  сестра  Клавдия  Михайловна,  собиравшаяся  прямо  из
госпиталя  в  театр,  —  новость.  Компот  из  чернослива,  поданный
на  третье  вместо  всем  надоевшего  урюкового  киселя,  —  тема
для  беседы.
 И  то  всегдашнее,  что  заполняло  для  «тяжелого»  томительно
медленные  госпитальные  дни,  что  приковывало  к  себе  его  мысли,
была  его  рана,  вырвавшая  его  из  рядов  бойцов,  из  трудной
боевой  жизни  и  бросившая  сюда,  на  эту  вот  мягкую  и  удобную,
но  сразу  уже  опостылевшую  койку.  Он  засыпал  с  мыслью  об
этой  ране,  опухоли  или  переломе,  видел  их  во  сне  и,  проснув¬
82

шись,  сейчас  же  лихорадочно  старался  узнать,  убавилась  ли
опухоль,  сошла  ли  краснота,  повысилась  или  понизилась  темпе*
ратура.  И  как  в  ночной  тишине  настороженное  ухо  склонно
вдесятеро  преувеличивать  каждый  шорох,  так  и  тут  эта  постоян¬
ная  сосредоточенность  на  своем  недуге  делала  раны  еще  более
болезненными  и  заставляла  даже  самых  твердых  и  волевых
людей,  спокойно  смотревших  в  бою  в  глаза  смерти,  пугливо
улавливать  оттенки  в  голосе  профессора  и  с  замиранием  сердца
угадывать  по  лицу  Василия  Васильевича  его  мнение  о  ходе
болезни.
 Кукушкин  много  и  сердито  брюзжал.  Ему  все  казалось,  что
шины  наложены  не  так,  что  они  слишком  зажаты  и  что  от
этого  кости  срастутся  неправильно  и  их  придется  ломать.
Гриша  Гвоздев  молчал,  погруженный  в  унылое  полузабытье.
Но  нетрудно  было  заметить,  с  каким  взволнованным  нетерпе¬
нием  осматривает  он  свое  багрово-красное,  увешанное  лохмоть¬
ями  обгорелой  кожи  тело,  когда  Клавдия  Михайловна,  меняя
ему  повязки,  горстями  бросает  вазелин  на  его  раны,  и  как  он
настораживается,  когда  слышит  разговор  врачей.  Степан  Ива¬
нович,  единственный  в  палате,  кто  мог  передвигаться,  правда
согнувшись  кочергой  и  цепляясь  за  спинки  кроватей,  постоянно
смешно  и  сердито  бранил  настигшую  его  «дуру  бомбу»  и  вы¬
званный  контузией  «растреклятый  радикулит».
 Мересьев  тщательно  скрывал  свои  переживания,  делал  вид,
что  его  не  интересуют  разговоры  врачей.  Но  всякий  раз,  когда
они  разбинтовывали  для  электризации  и  он  видел,  как  мед¬
ленно,  но  неуклонно  ползет  вверх  по  подъему  предательская
багровая  краснота,  глаза  его  расширялись  от  ужаса.
 Характер  у  него  был  беспокойным,  мрачным.  Неловкая
шутка  товарища,  складка  на  простыне,  щетка,  упавшая  из  рук
у  старой  сиделки,  вызывали  в  нем  вспышки  гнева,  которые  он
с  трудом  подавлял.  Правда,  строгий,  медленно  увеличивающийся
рацион  отличной  госпитальной  пищи  быстро  восстанавливал  его
силы,  и  во  время  перевязок  или  облучения  худоба  его  не  вызы¬
вала  уже  больше  испуганных  взглядов  молоденьких  практикан¬
ток.  Но  с  той  же  быстротой,  с  какой  крепнул  организм,  стано¬
вилось  хуже  его  ногам.  Краснота  перевалила  уже  подъем  и
расползалась  по  щиколоткам.  Пальцы  совершенно  потеряли
чувствительность,  их  кололи  булавками,  и  булавки  эти  входили
в  тело,  не  вызывая  боли.  Распространение  опухоли  удалось
приостановить  каким-то  новым  способом,  носившим  странное
название  «блокада».  Но  боль  росла.  Она  становилась  совершенно
нестерпимой.  Днем  Алексей  тихо  лежал,  уткнувшись  лицом  в
подушку.  Ночью  Клавдия  Михайловна  впрыскивала  ему  морфий.
 6*
 83

Все  чаще  и  чаще  в  разговорах  врачей  звучало  теперь  страш¬
ное  слово  «ампутация».  Василий  Васильевич  иногда  останавли¬
вался  у  койки  Мересьева,  спрашивал:
 —  Ну  как,  ползун,  мозжит?  Может,  отрезать,  а?  Чик  —
и  к  стороне.
 Алексей  весь  холодел  и  сжимался.  Стиснув  зубы,  чтобы
не  закричать,  он  только  мотал  головой,  и  профессор  сердито
бормотал.
 —  Ну,  терпи,  терпи  —  твое  дело.  Попробуем  еще  вот  это.  —
И  делал  новое  назначение.
 Дверь  за  ним  закрывалась,  стихали  в  коридоре  шаги  об¬
хода,  а  Мересьев  лежал  с  закрытыми  глазами  и  думал:  «Ноги,
ноги,  ноги  мои!..»  Неужели  остаться  без  ног,  калекой  на  дере¬
вяшках,  как  старый  перевозчик  дядя  Аркаша  в  родном  его  Ка¬
мышине!  Чтобы  при  купанье  так  же,  как  тот,  отстегивать  и
оставлять  на  берегу  деревяшки,  а  самому  на  руках,  по-обезьяньи
лезть  в  воду...
 Эти  переживания  усугублялись  еще  одним  обстоятельством.
В  первый  же  день  в  госпитале  он  прочел  письма  из  Камышина.
Маленькие  треугольнички  матери,  как  и  все  вообще  материн¬
ские  письма,  были  коротки,  наполовину  состояли  из  родствен¬
ных  поклонов  и  успокоительных  заверений  в  том,  что  дома  все
слава  богу  и  что  он,  Алеша,  о  ней  может  не  беспокоиться,
а  наполовину  —  из  просьб  беречь  себя,  не  студиться,  не  мочить
ног,  не  лезть  туда,  где  опасно,  остерегаться  коварства  врага,
о  котором  мать  достаточно  наслышана  от  соседок.  Письма  эти
по  содержанию  были  все  одинаковы,  и  разница  в  них  была
только  в  том,  что  в  одном  мать  сообщала,  как  попросила  со¬
седку  помолиться  за  воина  Алексея,  хотя  сама  в  бога  не  верит,
но  все  же  на  всякий  случай,  —  а  вдруг  что-нибудь  там  да  есть;
в  другом  —  беспокоилась  о  старших  братьях,  сражавшихся  где-
то  на  юге  и  давцо  не  писавших,  а  в  последнем  писала,  что  ви¬
дела  во  сне,  будто  на  волжское  половодье  съехались  к  ней  все
сыны,  будто  вернулись  они  с  удачной  рыбалки  вместе  с  покой¬
ником-отцом  и  она  всех  угощала  любимым  семейным  лаком¬
ством  —  пирогом  с  визигой,  —  и  что  соседки  истолковали  этот
сон  так:  кто-нибудь  из  сыновей  должен  обязательно  приехать
домой  с  фронта.  Старуха  просила  Алексея  попытать  начальство,
не  отпустят  ли  его  домой  хоть  на  денек.
 В  синих  конвертах,  надписанных  крупным  и  круглым  уче¬
ническим  почерком,  были  письма  от  девушки,  с  которой  Алек¬
сей  вместе  учился  в  ФЗУ.  Звали  ее  Ольгой.  Она  работала  те¬
перь  техником  на  Камышинском  лесозаводе,  где  в  отрочестве
84

работал  и  он  токарем  по  металлу.  Девушка  эта  была  не  только
другом  детства.  И  письма  от  нее  были  необычные,  особенные.
Недаром  читал  он  их  по  нескольку  раз,  возвращался  к  ним  снова
и  снова,  ища  за  самыми  простыми  строчками  какой-то
иной,  не  вполне  понятный  ему  самому,  радостный,  скрытый
смысл.
 Писала  она,  что  хлопот  у  нее  полон  рот,  что  теперь  и  ноче¬
вать  домой  она  не  ходит,  чтобы  не  терять  времени,  а  спит  тут
же,  в  конторе,  что  завода  своего  теперь  Алексей,  пожалуй,  и
не  узнал  бы  и  что  поразился  бы  и  сошел  бы  с  ума  от  радости,
если  бы  догадался,  что  они  сейчас  производят.  Между  прочим
писала,  что  в  редкие  выходные,  которые  случаются  у  нее  не
чаще  раза  в  месяц,  бывает  она  у  его  матери,  что  чувствует  себя
старушка  неважно,  так  как  от  старших  братьев  —  ни  слуху
ни  духу,  что  живется  матери  туго,  в  последнее  время  она  стала
сильно  прихварывать.  Девушка  просила  почаще  и  побольше
писать  матери  и  не  волновать  ее  дурными  вестями,  так  как  он
для  нее  теперь,  может  быть,  единственная  радость.
 Читая  и  перечитывая  письма  Оли,  Алексей  раскусил  мате¬
ринскую  хитрость  со  сном.  Он  понял,  как  ждет  его  мать,  как
надеется  на  него,  и  понял  также,  как  страшно  потрясет  он  их
обеих,  сообщив  о  своей  катастрофе.  Долго  раздумывал  он,  как
ему  быть,  и  не  хватило  духу  написать  домой  правду.  Он  решил
подождать  и  написал  обеим,  что  живет  хорошо,  перевели  его
на  тихий  участок,  а  чтобы  оправдать  перемену  адреса,  сообщил
для  пущего  правдоподобия,  что  служит  теперь  в  тыловой  части
и  выполняет  специальное  задание  и  что,  по  всему  видать,  про¬
торчит  он  в  ней  еще  долго.
 И  вот  теперь,  когда  в  беседах  врачей  все  чаще  и  чаще  зву¬
чало  слово  «ампутация*,  ему  становилось  страшно.  Как  он
калекой  приедет  в  Камышин?  Как  он  покажет  Оле  свои  куль¬
тяпки?  Какой  страшный  удар  нанесет  он  своей  матери,  расте¬
рявшей  на  фронтах  всех  сыновей  и  ожидающей  домой  его,  по¬
следнего!  Вот  о  чем  думал  он  в  томительно  тоскливой  тишине
палаты,  слушая,  как  сердито  стонут  матрасные  пружины  под
беспокойным  Кукушкиным,  как  молча  вздыхает  танкист  и  как
барабанит  пальцами  по  стеклу  согнутый  в  три  погибели  Степан
Иванович,  проводящий  все  дни  у  окна.
 «Ампутация?  Нет,  только  не  это!  Лучше  смерть...  Какое
холодное,  колючее  слово!  Ампутация!  Да  нет  же,  не  быть  то¬
му!*  —  думал  Алексей.  Страшное  слово  даже  снилось  ему  в
виде  какого-то  стального,  неопределенных  форм  паука,  разди¬
равшего  его  острыми,  коленчатыми  ногами.
 85

3
 С  неделю  обитатели  сорок  второй  палаты  жили  вчетвером.
Но  однажды  пришла  озабоченная  Клавдия  Михайловна  с  двумя
санитарами  и  сообщила,  что  придется  потесниться.  Койку  Сте¬
пана  Ивановича,  к  его  великой  радости,  установили  у  самого
окна.  Кукушкина  перенесли  в  угол,  рядом  со  Степаном  Ивано¬
вичем,  а  на  освободившееся  место  поставили  хорошую  низкую
кровать  с  мягким  пружинным  матрасом.
 Это  взорвало  Кукушкина.  Он  побледнел,  застучал  кулаком
по  тумбочке,  стал  визгливо  ругать  и  сестру,  и  госпиталь,  и  са¬
мого  Василия  Васильевича,  грозил  жаловаться  кому-то,  куда-то
писать  и  так  разошелся,  что  чуть  было  не  запустил  кружкой
в  бедную  Клавдию  Михайловну,  и,  может  быть,  даже  запустил
бы,  если  бы  Алексей,  бешено  сверкая  своими  цыганскими  гла¬
зами,  не  осадил  его  грозным  окриком.
 Как  раз  в  этот  момент  и  внесли  пятого.
 Он  был,  должно  быть,  очень  тяжел,  так  как  носилки  скри¬
пели,  глубоко  прогибаясь  в  такт  шагам  санитаров.  На  подушке
бессильно  покачивалась  круглая,  наголо  выбритая  голова.  Ши¬
рокое  желтое,  точно  налитое  воском,  одутловатое  лицо  было  без¬
жизненно.  На  полных  бледных  губах  застыло  страдание.
 Казалось,  новичок  был  без  сознания.  Но  как  только  носилки
поставили  на  пол,  больной  сейчас  же  открыл  глаза,  приподнялся
на  локте,  с  любопытством  осмотрел  палату,  почему-то  подмиг¬
нул  Степану  Ивановичу,  —  дескать,  как  она,  жизнь-то,  ничего?  —
басовито  прокашлялся.  Грузное  тело  его  было,  вероятно,  тяжело
контужено,  и  это  причиняло  ему  острую  боль.  Мересьев,  которо¬
му  этот  большой  распухший  человек  с  первого  взгляда  почему-
то  не  понравился,  с  неприязнью  следил  за  тем,  как  два  сани¬
тара,  две  сиделки  и  сестра  общими  усилиями  с  трудом  подни¬
мали  того  на  кровать.  Он  видел,  как  лицо  новичка  вдруг  поблед¬
нело  и  покрылось  испариной,  когда  неловко  повернули  его  брев¬
ноподобную  ногу,  как  болезненная  гримаса  перекосила  его  побе¬
левшие  губы.  Но  тот  только  скрипнул  зубами.
 Очутившись  на  койке,  он  сейчас  же  ровно  выложил  по  краю
одеяла  каемку  пододеяльника,  стопками  разложил  на  тумбочке
принесенные  за  ним  книжки  и  блокноты,  аккуратно  расставил
на  нижней  полочке  пасту,  одеколон,  бритвенный  прибор,  мыль¬
ницу,  потом  хозяйственным  оком  подвел  итог  всем  этим  своим
делам  и  тотчас,  точно  сразу  почувствовав  себя  дома,  глубоким
и  раскатистым  басом  прогудел:
 —  Ну,  давайте  знакомиться.  Полковой  комиссар  Семен  Во¬
86

робьев.  Человек  смирный,  некурящий.  Прошу  принять  в  ком¬
панию.
 Он  спокойно  и  с  интересом  оглядел  товарищей  по  палате,
и  Мересьев  успел  поймать  на  себе  внимательно-испытующий
взгляд  его  узеньких  золотистых,  очень  цепких  глаз.
 —  Як  вам  ненадолго.  Не  знаю,  кому  как,  а  мне  здесь  зале¬
живаться  недосуг.  Меня  мои  конники  ждут.  Вот  лед  пройдет,  до¬
роги  подсохнут—и  айда:  «Мы  красная  кавалерия,  и  про  нас...»
А?  —  пророкотал  он,  заполняя  всю  комнату  сочным,  веселым
басом.
 —  Все  мы  тут  ненадолго.  Лед  тронется  —  и  айда...  ногами
вперед  в  пятидесятую  палату,  —  отозвался  Кукушкин,  резко  от¬
вернувшись  к  стене.
 Пятидесятой  палаты  в  госпитале  не  было.  Так  между  со¬
бой  больные  называли  мертвецкую.  Вряд  ли  комиссар  успел
узнать  об  этом,  но  он  сразу  уловил  мрачный  смысл  шутки,
не  обиделся  и  только,  с  удивлением  глянув  на  Кукушкина,
спросил:
 —  А  сколько  вам,  дорогой  друг,  лет?  Эх,  борода,  борода!
Что-то  вы  рано  состарились.
 4
 С  появлением  в  сорок  второй  нового  больного,  которого  все
стали  называть  между  собой  Комиссар,  весь  строй  жизни  пала¬
ты  сразу  переменился.  Этот  грузный  и  немощный  человек  на
второй  же  день  со  всеми  перезнакомился  и,  как  выразился  по¬
том  о  нем  Степан  Иванович,  сумел  при  этом  к  «каждому  подо¬
брать  свой  особый  ключик».
 Со  Степаном  Ивановичем  он  потолковал  всласть  о  конях  и
об  охоте,  которую  они  оба  очень  любили,  будучи  большими  зна¬
токами.  С  Мересьевым,  любившим  вникать  в  суть  войны,  задор¬
но  поспорил  о  современных  способах  применения  авиации,  тан¬
ков  и  кавалерии,  причем  не  без  страсти  доказывал,  что  авиация
и  танки  —  это,  конечно,  славная  штука,  но  что  и  конь  себя  не
изжил  и  еще  покажет,  и  если  сейчас  хорошо  подремонтировать
кавалерийские  части,  да  подкрепить  их  техникой,  да  в  помощь
старым  рубакам-командирам  вырастить  широко  и  смело  мысля¬
щую  молодежь  —  наша  конница  еще  удивит  мир.  Даже  с  мол¬
чаливым  танкистом  он  нашел  общий  язык.  Оказалось,  дивизия,
в  которой  он  был  комиссаром,  воевала  у  Ярцева,  а  потом  на  Ду-
ховщине,  участвуя  в  знаменитом  Коневском  контрударе,  там,
где  танкист  со  своей  группой  выбился  из  окружения.  И  Комис-
87

cap  с  увлечением  перечислял  знакомые  им  обоим  названия  дере¬
вень  и  рассказывал,  как  и  где  именно  досталось  там  немцам.
Танкист  по-прежнему  молчал,  но  не  отворачивался,  как  бывало
раньше.  Лица  его  из-за  бинтов  не  было  видно,  но  он  согласно  по¬
качивал  головой.  Кукушкин  же  сразу  сменил  гнев  не  милость,
когда  Комиссар  предложил  ему  сыграть  партию  в  шахматы.
Доска  стояла  у  Кукушкина  на  койке,  а  Комиссар  играл  «всле¬
пую»,  лежа  с  закрытыми  глазами.  Он  в  пух  и  прах  разбил
сварливого  лейтенанта  и  этим  окончательно  примирил  его
с  собой.
 С  прибытием  Комиссара  в  палате  произошло  что-то  подобное
тому,  что  бывало  по  утрам,  когда  сиделка  открывала  форточку
и  в  нудную  больничную  тишину  вместе  с  веселым  шумом  улиц
врывался  свежий  и  влажный  воздух  ранней  московской  весны.
Комиссар  не  делал  для  этого  никаких  усилий.  Он  просто  жил,
жил  жадно  и  полнокровно,  забывая  или  заставляя  себя  забывать
о  мучивших  его  недугах.
 Проснувшись  утром,  он  садился  на  койке,  разводил  руки
вверх,  вбок,  наклонялся,  выпрямлялся,  ритмично  вращал  и  на¬
клонял  голову  —  делал  гимнастику.  Когда  давали  умыться,  он
требовал  воду  похолоднее,  долго  фыркал  и  плескался  над  тазом,
а  потом  вытирался  полотенцем  с  таким  азартом,  что  краснота
выступала  на  его  отекшем  теле,  и,  глядя  на  него,  всем  невольно
хотелось  сделать  то  же.  Приносили  газеты.  Он  жадно  выхваты¬
вал  их  у  сестры  и  торопливо  вслух  читал  сводку  Советского
Информбюро,  потом  уже  обстоятельно,  одну  за  другой,  —  коррес¬
понденции  с  фронта.  И  читать  он  умел  как-то  по-своему  —  так
сказать,  активно:  то  вдруг  начинал  шепотом  повторять  понра¬
вившееся  ему  место  и  бормотать  «правильно»  и  что-то  подчер¬
кивал,  то  вдруг  сердито  восклицал:  «Врет,  собака!  Ставлю  мою
голову  против  пивной  бутылки,  что  на  фронте  не  был.  Вот  мер¬
завец!  А  пишет».  Однажды,  рассердившись  на  какого-то  заврав¬
шегося  корреспондента,  он  тут  же  написал  в  редакцию  газеты
сердитую  открытку,  доказывая  в  ней,  что  на  войне  таких  вещей
не  бывает,  быть  не  может,  прося  унять  расходившегося  враля.
А  то  задумывался  над  газетой,  откидывался  на  подушку  и  ле¬
жал  так  с  раскрытыми  глазами  или  начинал  вдруг  рассказывать
интересные  истории  о  своих  конниках,  которые,  если  судить
с  его  слов,  все  были  герой  к  герою  и  молодец  к  молодцу.  А  по¬
том  снова  принимался  за  чтение.  И  странно,  эти  его  замечания
и  лирические  отступления  нисколько  не  мешали  слушателям,  не
отвлекали,  а,  наоборот,  помогали  постигать  значение  прочитан¬
ного.
 Два  часа  в  день,  между  обедом  и  лечебными  процедурами,
88

он  занимался  немецким  языком,  твердил  слова,  составлял  фра*
зы  и  иногда,  вдруг  задумываясь  над  смыслом  чужого  языка,
говорил:
 —  А  знаете,  хлопцы,  как  по-немецки  цыпленок?  Кюхельхен.
Здорово!  Кюхельхен  —  что-то  эдакое  маленькое,  пушистое,
нежное.  А  колокольчик,  знаете  как?  Глёклинг.  Звонкое  слово,
верно?
 Как-то  раз  Степан  Иванович  не  утерпел:
 —  А  на  что  вам,  товарищ  полковой  комиссар,  немецкий-то
язык?  Не  зря  ли  себя  томите?  Силы  бы  вам  поберечь...
 Комиссар  хитро  глянул  на  старого  солдата.
 —  Эх,  борода,  разве  это  для  русского  человека  жизнь?
А  на  каком  же  языке  я  буду  с  немками  в  Берлине  разгова¬
ривать,  когда  туда  придем?  По-твоему,  по-чалдонски,  что
ли?  А?
 Степан  Иванович,  сидевший  на  койке  у  Комиссара,  хотел,
должно  быть,  резонно  возразить,  что-де  линия  фронта  идет  пока
близко  от  Москвы  и  что  до  немок  далековато,  но  в  голосе  Ко¬
миссара  звучала  такая  веселая  убежденность,  что  солдат  только
крякнул  и  деловито  добавил:
 —  Так-то  так,  не  по-чалдонски,  конечно.  Однако  поберечься
бы  вам,  товарищ  комиссар,  после  эдакой-то  контузии.
 —  Бережен-то  конь  первым  с  копыт  и  валится.  Не  слыхал?
Нехорошо,  борода!
 Никто  из  больных  бороды  не  носил.  Комиссар  же  всех  по¬
чему-то  именовал  «бородами».  Получалось  это  у  него  не  обидно,
а  весело,  а  у  всех  от  этого  шутливого  названия  легчало  на
душе.
 Алексей  целыми  днями  приглядывался  к  Комиссару,  пытаясь
понять  секрет  его  неиссякаемой  бодрости.  Несомненно,  тот  силь¬
но  страдал.  Стоило  ему  заснуть  и  потерять  контроль  над  собой,
как  он  сразу  же  начинал  стонать,  метаться,  скрежетать  зубами,
лицо  его  искажалось  судорогой.  Вероятно,  он  знал  это  и  старал¬
ся  не  спать  днем,  находя  для  себя  какое-нибудь  занятие.  Бодр¬
ствуя  же,  он  был  неизменно  спокоен  и  ровен,  как  будто  и  не
мучил  его  страшный  недуг,  неторопливо  разговаривал  с  врача¬
ми,  пошучивал,  когда  те  прощупывали  и  осматривали  у  него
больные  места,  и  разве  только  по  тому,  как  рука  его  при  этом
комкала  простыню,  да  по  бисеринкам  пота,  выступавшим  на  пе¬
реносице,  можно  было  угадать,  до  чего  трудно  ему  было  сдер¬
живаться.  Летчик  не  понимал,  как  может  этот  человек  подав¬
лять  страшную  боль,  откуда  у  него  столько  энергии,  бодрости,
жизнерадостности.  Алексею  тем  более  хотелось  понять  это,  что,
89

несмотря  на  все  увеличивавшиеся  дозы  наркотиков,  он  сам  не
мог  уже  спать  по  ночам  и  иногда  до  утра  лежал  с  открытыми
глазами,  вцепившись  зубами  в  одеяло,  чтобы  не  стонать.
 Все  чаще,  все  настойчивее  звучало  теперь  на  осмотрах  зло¬
вещее  слово  «ампутация».  Чувствуя  неуклонное  приближение
страшного  дня,  Алексей  решил,  что  жить  без  ног  не  стоит.
 5
 И  вот  день  настал.  На  обходе  Василий  Васильевич  долго
ощупывал  почерневшие,  уже  не  чувствовавшие  прикосновений
ступни,  потом  резко  выпрямился  и  произнес,  глядя  прямо  в  гла¬
за  Мересьеву:  «Резать!»  Побледневший  летчик  ничего  не  успел
ответить,  как  профессор  запальчиво  добавил:  «Резать—и  ника¬
ких  разговоров,  слышишь?  Иначе  подохнешь!  Понял?»
 Он  вышел  из  комнаты,  не  оглянувшись  на  свою  свиту.  Пала¬
ту  наполнила  тяжелая  тишина.  Мересьев  лежал  с  окаменелым
лицом,  с  открытыми  глазами.  Перед  ним  маячили  в  тумане  си¬
ние  безобразные  култышки  инвалида-перевозчика,  он  опять  ви¬
дел,  как  тот,  раздевшись,  на  четвереньках,  по-обезьяньи,  опи¬
раясь  на  руки,  ползет  по  мокрому  песку  к  воде.
 —  Леша,  —  тихо  позвал  Комиссар.
 —  Что?  —  отозвался  Алексей  далеким,  отсутствующим  го¬
лосом.
 —  Так  надо,  Леша.
 В  это  мгновение  Мересьеву  показалось,  что  это  не  перевоз¬
чик,  а  он  сам  ползет  на  культяпках  и  что  его  девушка,  его  Оля,
стоит  на  песке  в  пестром  развевающемся  платье,  легкая,  сол¬
нечная,  красивая,  и,  кусая  губы,  с  напряжением  смотрит  на
него.  Так  будет!  И  он  зарыдал  бесшумно  и  сильно,  уткнувшись
в  подушку,  весь  сотрясаясь  и  дергаясь.  Всем  стало  жутко.  Сте¬
пан  Иванович,  кряхтя,  сполз  с  койки,  напялил  халат  и,  шаркая
туфлями,  перебирая  руками  по  спинке  кровати,  кряхтя,  пошел
к  Мересьеву.  Но  Комиссар  сделал  запрещающий  знак:  дескать,
пусть  плачет,  не  мешай.
 И  действительно,  Алексею  стало  легче.  Скоро  он  успокоился
и  почувствовал  даже  облегчение,  какое  всегда  ощущает  чело¬
век,  когда  наконец  решит  долго  мучивший  его  вопрос.  Он  мол¬
чал  до  самого  вечера,  пока  за  ним  не  пришли  санитары,  чтобы
нести  его  в  операционную.  В  этой  белой,  ослепительно  сверкаю¬
щей  комнате  он  тоже  не  проронил  ни  Слова.  Даже  когда  ему
объявили,  что  состояние  сердца  не  позволяет  усыплять  его  и  опе¬
90

рацию  придется  делать  под  местным  наркозом,  он  только  кив¬
нул  головой.  Во  время  операции  он  не  издал  ни  стона,  ни  крика.
Василий  Васильевич,  сам  делавший  эту  несложную  ампутацию  и,
по  обыкновению  своему,  грозно  пушивший  при  этом  сестер  и  по¬
мощников,  несколько  раз  заставлял  ассистента  смотреть,  не  умер
ли  больной  под  ножом.
 Когда  пилили  кость,  боль  была  страшная,  но  он  привык  пере¬
носить  страдания  и  даже  не  очень  понимал,  что  делают  у  его
ног  эти  люди  в  белых  халатах,  с  лицами,  закрытыми  марлевы¬
ми  масками.
 Очнулся  он  уже  в  палате,  и  первое,  что  он  увидел,  было  за¬
ботливое  лицо  Клавдии  Михайловны.  Странно,  но  он  ничего  не
помнил  и  даже  удивился,  почему  у  этой  милой,  ласковой  бело¬
курой  женщины  такое  взволнованное,  вопрошающее  лицо.  За¬
метив,  что  он  раскрыл  глаза,  она  просияла,  тихонько  пожала
ему  руку  под  одеялом.
 —  Какой  вы  молодец!  —  И  сейчас  же  взялась  за  пульс.
 «Что  это  она?»  —  Алексей  чувствовал,  что  ноги  у  него  болят
где-то  выше,  чем  раньше,  и  не  прежней  горячей,  мозжащей,  дер¬
гающей  болью,  а  как-то  тупо  и  вяло,  будто  их  крепко  стянули
выше  голени  веревками.  И  вдруг  увидел  по  складкам  одеяла,
что  тело  его  стало  короче.  Мгновенно  вспомнилось:  ослепитель¬
ное  сверканье  белой  комнаты,  свирепая  воркотня  Василия  Ва¬
сильевича,  тупой  стук  в  эмалированном  ведре.  «Уже?!»  —  как-то
вяло  удивился  он  и,  силясь  улыбнуться,  сказал  сестре:
 —  Я,  кажется,  стал  короче.
 Улыбка  получилаь  нехорошая,  похожая  на  гримасу.  Клав¬
дия  Михайловна  заботливо  поправила  ему  волосы.
 —  Ничего,  ничего,  голубчик,  теперь  легче  будет.
 — 	Да,  верно,  легче.  На  сколько  килограммов?
 — 	Не  надо,  родной,  не  надо.  А  вы  молодец,  иные  кричат,
других  ремнями  привязывают  и  еще  держат,  а  вы  не  пикнули...
Эх,  война,  война!
 В  это  время  из  вечерней  полутьмы  палаты  послышался  сер¬
дитый  голос  Комиссара:
 — 	Вы  чего  там  панихиду  затеяли?  Вот  передайте-ка  ему,
сестричка,  письма.  Везет  человеку,  даже  меня  завидки  берут:
столько  писем  сразу!
 Комиссар  передал  Мересьеву  пачку  писем.  Это  были  письма
из  родного  полка.  Датированы  они  были  разными  днями,  но
пришли  почему-то  вместе,  и  вот  теперь,  лежа  с  отрезанными  но¬
гами,  Алексей  одно  за  другим  читал  эти  дружеские  послания,
повествующие  о  далекой,  полной  трудов,  неудобств  и  опасностей,
91

неудержимо  тянувшей  к  себе  жизни,  которая  была  потеряна  те¬
перь  для  него  безвозвратно.  Он  смаковал  и  большие  новости,
и  дорогие  мелочи,  о  которых  писали  ему  из  полка.  Было  ему
одинаково  интересно  и  то,  что  политработник  из  корпуса  пробол¬
тался,  будто  полк  представлен  к  награждению  орденом  Красного
Знамени,  что  Иванчук  получил  сразу  две  награды,  и  то,  что
Яшин  на  охоте  убил  лисицу,  которая  почему-то  оказалась  без
хвоста,  что  у  Степы  Ростова  из-за  флюса  расстроился  роман
с  сестрой  Леночкой.  На  миг  он  уносился  мыслью  туда,  на  за¬
терянный  среди  лесов  и  озер  аэродром,  который  летчики  так  ча¬
сто  поругивали  за  коварный  грунт  и  который  казался  ему  те¬
перь  лучшей  точкой  на  земле.
 Он  так  увлекся  письмами,  что  не  обратил  внимания  на  раз¬
ницу  в  датах  и  не  заметил,  как  Комиссар  подмигнул  сестре,
с  улыбкой  показывая  в  его  сторону,  и  тихо  шепнул  ей:  «Мое-то
лекарство  куда  лучше,  чем  все  эти  ваши  люминалы  и  вероналы».
Алексей  так  никогда  и  не  узнал,  что,  предвидя  события,  Комис¬
сар  прятал  часть  его  писем,  чтобы  в  страшный  для  Мересьева
день,  передав  летчику  дружеские  приветы  и  новости  с  родного
аэродрома,  смягчить  для  него  тяжелый  удар.  Комиссар  был  ста¬
рый  воин.  Он  знал  великую  силу  этих  небрежно  и  наспех  испи¬
санных  клочков  бумаги,  которые  на  фронте  порой  бывают  важ¬
нее,  чем  лекарства  и  сухари.
 В  письме  Андрея  Дегтяренко,  грубоватом  и  простом,  как  и  он
сам,  лежала  маленькая  бумажка,  покрытая  мелкими  кудрявыми
буковками  и  изобилующая  восклицательными  знаками:
 «Товарищ  старший  лейтенант!  Нехорошо,  что  вы  не  держите
своего  слова!!!  В  полку  вас  очень  часто  вспоминают  и,  я  не  вру,
только  о  вас  и  говорят.  Недавно  товарищ  командир  полка  в  сто¬
ловой  сказал,  что  вот  Мересьев  Алексей  —  это  да!!!  Вы  же  знае¬
те,  что  он  так  только  о  самых  хороших  говорит.  Возвращайтесь
скорей,  вас  тут  ждут!!!  Леля  большая,  из  столовой,  просит  пере¬
дать  вам,  что  теперь  она  без  прений  будет  давать  вам  по  три
вторых,  пусть  даже  ее  за  это  Военторг  уволит.  Только  нехорошо,
что  вы  не  держите  слова!!!  Другим  вы  все-таки  написали,  а  мне
ничего  не  написали.  Мне  это  очень  обидно,  поэтому  не  пишу  вам
отдельного  письма,  а  вы  мне  напишите,  пожалуйста,  отдельное,
как  вы  живете  и  как  чувствуете!..»
 Под  этой  забавной  запиской  стояла  подпись:  «Метеорологи¬
ческий  сержант».  Мересьев  улыбнулся,  но  взгляд  его  упал  на
слова:  «Возвращайтесь  скорее,  вас  тут  ждут»,  —  которые  в  пись¬
ме  были  подчеркнуты.  Алексей  приподнялся  на  койке  и  с  ви¬
дом,  с  каким  шарят  по  карманам,  обнаружив,  что  потерян  важ¬
92

ный  документ,  судорожно  провел  рукой  там,  где  были  ноги.  Рука
нащупала  пустоту.
 Лишь  в  эту  минуту  Алексей  вполне  осмыслил  всю  тяжесть
потери.  Он  никогда  больше  не  вернется  в  полк,  в  авиацию,  вооб¬
ще  на  фронт.  Ему  никогда  больше  не  подымать  самолета  в  воз¬
дух  и  не  бросаться  в  воздушный  бой,  никогда!  Теперь  он  инва¬
лид,  лишенный  любимого  дела,  прикованный  к  месту,  обуза
в  доме,  лишний  в  жизни.  Этого  нельзя  исправить,  это  до  самой
смерти.
 6
 После  операции  с  Алексеем  Мересьевым  случилось  самое
страшное,  что  может  произойти  при  подобных  обстоятельствах.
Он  ушел  в  себя.  Он  не  жаловался,  не  плакал,  не  раздражался.
Он  молчал.
 Целые  дни,  неподвижный,  лежал  он  на  спине,  смотря  все  на
одну  и  ту  же  извилистую  трещину  на  потолке.  Когда  товарищи
заговаривали  с  ним,  он  отвечал  —  и  часто  невпопад  —  «да»,
«нет»  и  снова  смолкал,  уставившись  в  темную  трещину  штука¬
турки,  точно  это  был  некий  иероглиф,  в  расшифровке  которого
было  для  него  спасение.  Он  покорно  выполнял  все  назначения
врачей,  принимал  все,  что  ему  прописывали,  вяло,  без  аппетита
съедал  обед  и  опять  ложился  на  спину.
 —  Эй,  борода,  о  чем  думаешь?  —  кричал  ему  Комиссар.
 Алексей  поворачивал  в  его  сторону  голову  с  таким  выраже¬
нием,  точно  не  видел  его.
 —  О  чем,  спрашиваю,  думаешь?
 —  Ни  о  чем.
 В  палату  как-то  зашел  Василий  Васильевич.
 —  Ну,  ползун,  жив?  Как  дела?  Герой,  герой,  не  пикнул!
Теперь,  брат,  верю,  что  ты  восемнадцать  дней  от  немцев  на  ка¬
рачках  уползал.  Я  на  своем  веку  столько  вашего  брата  видел,
сколько  ты  картошки  не  съел,  а  таких,  как  ты,  резать  не  прихо¬
дилось.  —  Профессор  потер  свои  шелушащиеся,  красные  руки
с  изъеденными  сулемой  ногтями.  —  Чего  хмуришься?  Его  хва¬
лят,  а  он  хмурится.  Я  ж  генерал-лейтенант  медицинской  службы.
Ну,  приказываю  улыбнуться!
 С  трудом  растягивая  губы  в  пустую,  резиновую  улыбку,  Ме¬
ресьев  думал:  «Знать  бы,  что  все  так  кончится,  стоило  ли  полз¬
ти?  Ведь  в  пистолете  оставалось  три  патрона».
 Комиссар  прочел  в  газете  корреспонденцию  об  интересном
воздушном  бое.  Шесть  наших  истребителей,  вступив  в  бой  с  два¬
93

дцатью  двумя  немецкими,  сбили  восемь,  а  потеряли  всего  один.
Комиссар  читал  эту  корреспонденцию  с  таким  смаком,  будто
отличились  не  неведомые  ему  летчики,  а  его  кавалеристы.  Даже
Кукушкин  загорелся,  когда  заспорили,  стараясь  представить,
как  все  это  произошло.  А  Алексей  слушал  и  думал:  «Счаст¬
ливые!  Летают,  дерутся,  а  вот  мне  уже  никогда  больше  не  под¬
няться».
 Сводки  Советского  Информбюро  становились  все  лаконичней.
По  всему  было  видно,  что  где-то  в  тылу  Красной  Армии  уже
сжимается  мощный  кулак  для  нового  удара.  Комиссар  со  Степа¬
ном  Ивановичем  деятельно  обсуждали,  где  этот  удар  будет  на¬
несен  и  что  он  сулит  немцам.  Еще  недавно  Алексей  был  первым
в  таких  разговорах.  Теперь  он  старался  их  не  слушать.  Он  тоже
угадывал  нарастание  событий,  чуя  приближение  гигантских,  мо¬
жет  быть,  решающих  боев.  Но  мысль  о  том,  что  его  товарищи,
даже,  наверно,  Кукушкин,  который  быстро  поправляется,  будут
участвовать  в  них,  а  он  обречен  на  прозябание  в  тылу  и  что  ни¬
чем  этого  уже  не  исправишь,  была  для  него  так  горька,  что,
когда  теперь  Комиссар  читал  газеты  или  начинался  разговор
о  войне,  Алексей  закрывался  с  головой  одеялом  и  двигал  щекой
по  подушке,  чтобы  не  видеть  и  не  слышать.  А  в  голове  почему-
то  вертелась  фраза:  «Рожденный  ползать  —  летать  не  может!»
 Клавдия  Михайловна  принесла  несколько  веток  вербы,  неве¬
домо  как  и  откуда  попавших  в  суровую,  военную,  перегорожен¬
ную  баррикадами  Москву.  На  столик  каждому  она  поставила
в  стакане  по  прутику.  От  красненьких  веток  с  белыми  пушисты¬
ми  шариками  веяло  такой  свежестью,  точно  сама  весна  вошла
в  сорок  вторую  палату.  Все  в  этот  день  были  радостно  возбужде¬
ны.  Даже  молчаливый  танкист  пробурчал  несколько  слов  из-под
своих  бинтов.
 Алексей  лежал  и  думал:  в  Камышине  мутные  ручьи  бегут
вдоль  раскисших  от  грязи  тротуаров  по  сверкающим  булыжни¬
кам  мостовой,  пахнет  отогретой  землей,  свежей  сыростью,  кон¬
ским  навозом.  В  такой  вот  день  стояли  они  с  Олей  на  крутом
берегу  Волги,  и  мимо  них  по  необозримым  просторам  реки  в  тор¬
жественной  тишине,  звенящей  серебряными  колокольчиками  жа¬
воронков,  бесшумно  и  плавно  шел  лед.  И  казалось,  что  это  не
льдины  движутся  по  течению,  а  они  с  Олей  бесшумно  плывут
навстречу  всклокоченной,  бурной  реке.  Они  стояли  молча,  и  так
много  счастья  мерещилось  им  впереди,  что  тут,  над  волжскими
просторами,  на  вольном  весеннем  ветру,  им  не  хватало  воздуха.
Ничего  этого  теперь  не  будет.  Она  отвернется  от  него,  а  если  не
отвернется,  разве  он  может  принять  эту  жертву,  разве  вправе
94

он  допустить,  чтобы  она,  такая  светлая,  красивая,  стройная,
шла  рядом  с  ним,  ковыляющим  на  култышках!..  И  он  попросил
сестру  убрать  со  стола  наивную  памятку  весны.
 Вербу  убрали,  но  от  тяжелых  мыслей  трудно  было  избавить¬
ся:  что  скажет  Оля,  узнав,  что  он  стал  безногим?  Уйдет,  забудет,
вычеркнет  его  из  своей  жизни?  Все  существо  Алексея  протесто¬
вало:  нет,  она  не  такая,  она  не  бросит,  не  отвернется!  И  это
даже  хуже.  Он  представлял  себе,  как  она  из  благородства  вый¬
дет  за  него  замуж,  за  безногого,  как  из-за  этого  бросит  она
мечты  о  высшем  техническом  образовании,  впряжется  в  служеб¬
ную  лямку,  чтобы  прокормить  себя,  инвалида-мужа  и,  кто  знает,
может  быть,  и  детей.
 Имеет  ли  он  право  принять  эту  жертву?  Ведь  они  еще  ни¬
чем  не  связаны,  ведь  она  невеста,  а  не  жена.  Он  любил  ее,
любил  хорошо  и  поэтому  решил,  что  права  он  такого  не  имеет,
что  надо  самому  перерубить  все  связывавшие  их  узлы,  переру¬
бить  наотмашь,  сразу,  чтобы  избавить  ее  не  только  от  тяжелого
будущего,  но  и  от  мук  колебания.
 Но  тут  пришли  письма  со  штемпелем  «Камышин»  и  сразу
перечеркнули  все  эти  решения.  Письмо  Оли  было  полно  какой-то
скрытой  тревоги.  Словно  предчувствуя  несчастье,  она  писала,
что  она  будет  с  ним  всегда,  что  бы  с  ним  ни  случилось,  что
жизнь  ее  в  нем,  что  она  думает  о  нем  каждую  свободную  ми¬
нуту  и  что  думы  эти  помогают  ей  переносить  тяжести  военной
жизни,  бессонные  ночи  на  заводе,  рытье  окопов  и  противотанко¬
вых  рвов  в  свободные  дни  и  ночи  и,  что  там  таить,  полуголодное
существование.  «Твоя  последняя  маленькая  карточка*  где  ты  си¬
дишь  на  пеньке  с  собакой  и  улыбаешься,  всегда  со  мной.  Я  вста¬
вила  ее  в  мамин  медальон  и  ношу  на  груди.  Когда  мне  тяжело*
открываю  и  смотрю...  И,  знаешь,  я  верю:  пока  мы  любим  друг
друга,  нам  ничего  не  страшно».  Писала  она  также,  что  его
мать  последнее  время  очень  беспокоится  о  нем,  и  опять  требова¬
ла,  чтобы  он  писал  старушке  чаще  и  не  волновал  ее  дурными
вестями.
 В  первый  раз  письма  из  родного  города,  каждое  из  которых
было  раньше  счастливым  событием,  надолго  согревавшим  душу
в  трудные  фронтовые  дни,  не  обрадовали  Алексея.  Они  внесли
новое  смятение  в  его  душу,  и  вот  тут-то  он  и  совершил  ошибку,
которая  потом  доставила  ему  столько  мук:  он  не  решился  на¬
писать  в  Камышин  о  том,  что  ему  отрезали  ноги.
 Единственно,  кому  он  подробно  написал  о  своем  несчастье  и
о  невеселых  своих  думах,  была  девушка  с  метеостанции.  Они  поч¬
ти  не  были  знакомы,  и  поэтому  с  ней  легко  было  разговари¬
вать.  Не  зная  даже  ее  имени,  он  так  и  адресовал:  ППС,  такая-то

метеостанция,  для  «метеорологического  сержанта».  Он  знал,  как
на  фронте  берегут  письмо,  и  надеялся,  что  рано  или  поздно  оно
даже  с  таким  странным  адресом  найдет  своего  адресата.  Да  это
было  ему  и  неважно.  Ему  просто  хотелось  перед  кем-нибудь
высказаться.
 В  невеселом  раздумье  текли  однообразные  госпитальные  дни
Алексея  Мересьева.  И  хотя  его  железный  организм  легко  перенес
мастерски  сделанную  ампутацию  и  раны  быстро  затягивались,
он  заметно  слабел  и,  несмотря  на  все  меры,  день  ото  дня  худел
и  чах  у  всех  на  глазах.
 1
 А  между  тем  на  дворе  буйствовала  весна
 Она  врывалась  и  сюда,  в  сорок  вторую  палату,  в  эту  комна¬
ту,  насыщенную  запахом  йодоформа.  Она  проникала  в  форточки
прохладным  и  влажным  дыханием  талого  снега,  возбужденным
чириканьем  воробьев,  веселым  и  звонким  скрежетом  трамваев
на  поворотах,  гулким  стуком  шагов  по  обнажившемуся  асфальту,
а  вечером  —  однообразным  и  мягким  пиликаньем  гармошки.
Она  заглядывала  в  боковое  окно  с  освещенной  солнцем  веточки
тополя,  на  которой  набухали  продолговатые  почки,  облитые  жел¬
товатым  клеем.  Она  входила  в  палату  золотистыми  пятнышками
веснушек,  осыпавшими  бледное  доброе  лицо  Клавдии  Михайлов¬
ны,  глядевшими  на  мир  сквозь  любой  сорт  пудры  и  доставляв¬
шими  сестрице  немало  огорчений.  Весна  настойчиво  напоминала
о  себе  веселым  и  дробным  биением  крупных  капель  о  жестяные
карнизы  окон.  Как  и  всегда,  весна  размягчала  сердца,  будила
мечты.
 —  Эх,  вот  теперь  бы  с  ружьишком  да  куда-нибудь  на  выруб¬
ку!  Как,  Степан  Иванович,  а?..  В  шалашике  на  заре  посидеть  бы
в  засаде...  больно  хорошо!..  Знаешь,  утро  розовое,  ядреное  да
с  морозцем,  а  ты  сидишь  —  ухо  востро,  и  вдруг:  гл-гл-гл,  и
крылья  —  фью-фью-фью...  И  над  тобой  садится  —  хвост  вее¬
ром  —  и  другой,  и  третий...
 Степан  Иванович  с  шумом  втягивает  в  себя  воздух,  точно  и
впрямь  у  него  потекли  слюнки,  а  Комиссар  не  унимается:
 —  А  потом  у  костерика  плащ-палатку  постелешь,  чайку  с
дымком  да  хорошую  чарочку,  чтобы  каждому  мускулу  тепло
стало,  а?  После  трудов-то  праведных...
 —  Ой,  и  не  говорите,  товарищ  полковой  комиссар...  А  в  на¬
ших  краях  об  эту  пору  знаете,  на  что  бывает  охота?  Ну  не  по¬
верите  —  на  щуку,  вот  те  Христос,  не  слыхали?  Знатное  дело:
 96

баловство»  конечно,  а  не  без  прибытка.  Щука-то,  как  в  озерах
лед  треснет  да  речки  разольются,  все  к  берегу  льнет,  нерестит¬
ся  она.  И  для  этого  дела  лезет  —  ну,  только  что  не  на  берег  —
в  траву,  в  мох,  что  полой  водой  покрыло.  Заберется  туда,  трет¬
ся,  икру  сеет.  Идепг  бережком  —  и  вроде  поленья-кругляши
потоплые.  Ан  это  она.  Из  ружья  вдаришь!  В  другой  раз  и  в  ме¬
шок  всего  добра  не  оберешь.  Ей-богу!  А  то  еще...
 И  начинались  охотничьи  воспоминания.  Разговор  незаметно
сворачивал  на  фронтовые  дела,  принимались  гадать,  что  делает¬
ся  сейчас  в  дивизии,  в  роте,  не  «плачут»  ли  построенные  зимой
землянки,  и  не  «поползли»  ли  укрепления,  и  каково-то  весной
немцу,  привыкшему  на  Западе  шагать  по  асфальту.
 В  послеобеденный  час  начиналось  кормление  воробьев.  Сте¬
пан  Иванович,  вообще  не  умевший  сидеть  без  дела  и  вечно  что-
нибудь  мастеривший  своими  сухонькими  беспокойными  руками,
придумал  собирать  оставшиеся  от  обеда  крошки  и  выбрасывать
их  в  форточку  за  окно  птицам.  Это  вошло  в  обычай.  Бросали
уже  не  крошки,  оставляли  целые  куски  и  нарочно  крошили  их.
Таким  образом,  по  выражению  Степана  Ивановича,  на  довольствие
была  поставлена  целая  воробьиная  стая.  Всей  палате  доставляло
огромное  наслаждение  наблюдать,  как  маленькие  и  шумные  пти¬
цы  деятельно  трудятся  над  какой-нибудь  большой  коркой,  пи¬
щат,  дерутся,  а  потом,  очистив  подоконник,  отдыхают,  ощипы¬
ваются  на  ветке  тополя  и  вдруг  дружно  вспархивают  и  улетают
куда-то  по  своим  воробьиным  делам.  Кормление  воробьев  стало
любимым  развлечением.  Некоторых  птичек  начали  узнавать,  на¬
делили  даже  прозвищами.  Особыми  симпатиями  палаты  пользо¬
вался  куцый  нахальный  и  шустрый  воробей,  вероятно  поплатив¬
шийся  своим  хвостом  за  дурной,  драчливый  нрав.  Степан  Ивано¬
вич  назвал  его  «Автоматчиком».
 Интересно,  что  именно  возня  с  этими  шумными  птичками
окончательно  вывела  танкиста  из  его  молчаливого  состояния.
Сначала  он  вяло  и  равнодушно  следил  за  тем,  как  Степан  Ива¬
нович,  согнутый  пополам,  опираясь  на  костыли,  долго  прилажи¬
вался  на  батарее,  чтобы  подняться  на  подоконник  и  дотянуться
до  форточки.  Но  когда  на  следующий  день  воробьи  прилетели,
танкист,  морщась  от  боли,  даже  присел  на  койке,  чтобы  лучше
видеть  суматошную  птичью  возню.  На  третий  день  за  обедом
он  сунул  под  подушку  солидный  кусок  сладкого  пирога,  точно
этот  госпитальный  деликатес  должен  был  особенно  понравиться
горластым  нахлебникам.  Однажды  «Автоматчик»  не  появился,  и
Кукушкин  заявил,  что  его,  вероятно,  слопала  кошка  —  и  поде¬
лом.  Молчаливый  танкист  вдруг  взбесился  и  обругал  Кукушкина
«лязгой»,  а  когда  на  следующий  день  куцый  опять  пищал  и
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 97

дрался  на  подоконнике,  победно  вертя  головой  с  нагло  поблески¬
вавшими  глазками,  танкист  засмеялся  —  засмеялся  в  первый
раз  за  долгие  месяцы.
 Прошло  немного  времени,  и  Гвоздев  вовсе  ожил.  К  общему
удивлению,  он  оказался  веселым,  разговорчивым  и  легким  че¬
ловеком.  Добился  этого,  конечно,  Комиссар,  который  был  дей¬
ствительно  мастером  подбирать,  как  говорил  Степан  Иванович,
к  каждому  человеку  свой  ключик.  И  добился  вот  как.
 Самым  радостным  часом  в  сорок  второй  палате  было,  когда
в  дверях  с  таинственным  видом,  держа  руки  за  спиной,  появля¬
лась  Клавдия  Михайловна  и,  оглядев  всех  сияющими  глазами,
произносила:
 —  А  ну,  кто  сегодня  плясать  будет?
 Это  значило:  прибыли  письма.  Получивший  должен  был  хоть
немножко  попрыгать  на  кровати,  изображая  танец.  Чаще  всего
это  приходилось  делать  Комиссару,  получавшему  иногда  сразу
с  десяток  писем.  Ему  писали  из  дивизии,  из  тыла,  писали  со¬
служивцы,  командиры  и  политработники,  писали  солдаты,  писали
по  старой  памяти  командирские  жены,  требуя,  чтобы  он  «при¬
струнил»  разболтавшегося  мужа,  писали  вдовы  убитых  товари¬
щей,  прося  житейского  совета  или  помощи  в  делах,  писала  даже
пионерка  из  Казахстана,  дочь  убитого  командира  полка,  имени
которой  Комиссар  никак  не  мог  запомнить.  Все  эти  письма  он
читал  с  интересом,  на  все  обязательно  отвечал  и  тут  же  писал
в  нужное  учреждение  с  просьбой  помочь  жене  командира  такого-
то,  сердито  разносил  «разболтавшихся»  мужей,  грозил  управдо¬
му,  что  сам  придет  и  оторвет  ему  голову,  если  он  не  поставит
печки  семье  фронтовика,  боевого  командира  такого-то,  и  журил
девочку  из  Казахстана  со  сложным  и  незапоминающимся  именем
за  двойку  по  русскому  языку  во  второй  четверти.
 И  у  Степана  Ивановича  шла  деятельная  переписка  и  с  фрон¬
том  и  с  тылом.  Письма  своих  сыновей,  тоже  удачливых  снайпе¬
ров,  письма  дочки  —  колхозного  бригадира  —  с  бесконечным
числом  поклонов  от  всей  родни  и  знакомых,  с  сообщениями,
что,  хотя  колхоз  снова  послал  людей  на  новостройку,  такие-то
хозяйственные  планы  перевыполнил  на  столько-то  процентов,
Степан  Иванович  с  великой  радостью  оглашал  немедленно
вслух,  и  вся  палата,  все  сиделки,  сестры  и  даже  ординатор,
сухой  и  желчный  человек,  были  всегда  в  курсе  его  семейных
дел.
 Даже  нелюдим  Кукушкин,  который,  казалось,  был  в  ссоре
с  целым  светом,  получал  письма  от  матери  откуда-то  из  Барнау¬
ла.  Он  выхватывал  письмо  у  сестры,  выжидал,  когда  народ
в  палате  засыпал,  и  читал,  потихоньку  шепча  про  себя  слова.
 98

В  эти  минуты  на  маленьком  его  лице  с  резкими,  неприятными
чертами  появлялось  особое,  совершенно  не  свойственное  ему,  тор¬
жественное  и  тихое  выражение.  Он  очень  любил  свою  мать,  ста¬
рушку  фельдшерицу,  но  почему-то  стыдился  этой  своей  любви  и
тщательно  скрывал  ее.
 Только  один  танкист  в  радостные  минуты,  когда  в  палате
шел  оживленный  обмен  полученными  новостями,  становился  еще
мрачнее,  отворачивался  к  стене  и  натягивал  на  голову  одеяло:
некому  было  ему  писать.  Чем  больше  писем  получала  палата,
тем  острее  чувствовал  он  свое  одиночество.  Но  вот  однажды
Клавдия  Михайловна  явилась  какая-то  особенно  возбужден¬
ная.  Стараясь  не  глядеть  на  Комиссара,  она  торопливо  спро¬
сила  :
 —  А  ну,  кто  сегодня  пляшет?
 Она  смотрела  на  койку  танкиста,  и  доброе  лицо  ее  так  все
и  лучилось  широкой  улыбкой.  Все  почувствовали,  что  произо¬
шло  что-то  необычайное.  Палата  насторожилась.
 —  Лейтенант  Гвоздев,  пляшите!  Ну,  что  же  вы?
 Мересьев  увидел,  как  вздрогнул  Гвоздев,  как  резко  он  повер¬
нулся,  как  сверкнули  из-под  бинтов  его  глаза.  Он  тут  же  сдер¬
жался  и  сказал  дрожащим  голосом,  которому  старался  придать
равнодушный  оттенок:
 —  Ошибка.  Рядом  лег  еще  какой-нибудь  Гвоздев.  —  Но  гла¬
за  его  жадно,  с  надеждой  смотрели  на  три  конверта,  которые
сестра  держала  высоко,  как  флаг.
 —  Нет,  вам.  Видите:  лейтенанту  Гвоздеву  Г.  М.,  и  даже:
палата  сорок  два.  Ну?
 Забинтованная  рука  жадно  выбросилась  из-под  одеяла.
Она  дрожала,  пока  лейтенант,  прихватив  конверт  зубами,  нетер¬
пеливыми  щипками  раскрывал  его.  Глаза  Гвоздева  возбужденно
сверкали  из-под  бинтов.  Странное  оказалось  дело.  Три  др-  ушки-
подруги,  слушательницы  одного  и  того  же  курса,  одного  и  того
же  института,  разными  почерками  и  в  разных  словах  писали
примерно  одно  и  то  же.  Узнав,  что  герой-танкист  лейтенант
Гвоздев  лежит  раненый  в  Москве,  решили  они  завязать  с  ним
переписку.  Писали  они,  что  если  он,  лейтенант,  не  обидится  на
их  назойливость,  то  не  напишет  ли  он  им,  как  он  живет  и  как
его  здоровье,  а  одна  из  них,  подписавшаяся  «Анюта»,  писала:
не  может  ли  она  ему  чем-нибудь  помочь,  не  нужно  ли  ему  хо¬
роших  книжек,  и,  если  ему  что-нибудь  надо,  пусть,  не  стесняясь,
он  обратится  к  ней.
 Лейтенант  весь  день  вертел  эти  письма,  читал  адреса,  рас¬
сматривал  почерки.  Конечно,  он  знал  о  подобного  рода  перепис¬
ках  и  даже  сам  однажды  переписывался  с  незнакомкой,  ласко¬
7*
 99

вую  записку  которой  он  нашел  в  большом  пальце  шерстяных
варежек,  доставшихся  ему  в  праздничном  подарке.  Но  переписка
эта  сама  собой  увяла  после  того,  как  его  корреспондентка  при¬
слала  ему  с  шутливой  надписью  свою  фотографию,  где  она,  по¬
жилая  женщина,  была  снята  в  кругу  своих  четырех  ребят.
Но  тут  было  другое  дело.  Смущало  и  удивляло  Гвоздева  только
то,  что  письма  эти  пришли  так  неожиданно  и  сразу,  и  еще  не¬
понятно  было,  откуда  студентки  мединститута  вдруг  узнали  о  его
боевых  делах.  Недоумевала  по  этому  поводу  вся  палата,  и  боль¬
ше  всех  —  Комиссар.  Но  Мересьев  перехватил  многозначитель¬
ный  взгляд,  которым  он  обменялся  со  Степаном  Ивановичем  и
сестрой,  и  понял,  что  и  это  —  дело  его  рук.
 Как  бы  там  ни  было,  но  на  следующий  день  с  утра  Гвоздев
выпросил  у  Комиссара  бумаги  и,  самовольно  разбинтовав  кисть
правой  руки,  до  вечера  писал,  перечеркивал,  комкал,  снова  пи¬
сал  ответы  своим  неизвестным  корреспонденткам.
 Две  девушки  сами  собой  отсеялись,  зато  заботливая  Анюта
стала  писать  за  троих.  Гвоздев  был  человек  открытого  нрава,  и
теперь  вся  палата  знала,  что  делается  на  третьем  курсе  мед¬
института,  какая  увлекательная  наука  биология  и  как  скучна
органика,  какой  симпатичный  голос  у  профессора  и  как  он  слав¬
но  подает  материал  и,  наоборот,  как  скучно  талдычит  свои  лекции
доцент  такой-то,  сколько  дров  навалили  на  грузовые  трамваи
на  очередном  студенческом  воскреснике,  как  сложно  одновре¬
менно  и  учиться  и  работать  в  эвакогоспитале  и  как  «задается»
студентка  такая-то,  бездарная  зубрила  и  вообще  малосимпатич¬
ная  особа.
 Гвоздев  не  только  заговорил.  Он  как-то  весь  развернулся.  Де¬
ла  его  быстро  пошли  на  поправку.
 Кукушкину  сняли  лубки.  Степан  Иванович  учился  ходить  без
костылей  и  передвигался  уже  довольно  прямо.  Он  целые  дни
проводил  теперь  на  подоконнике,  наблюдая  за  тем,  что  делается
на  «вольном  свете».  И  только  Комиссару  и  Мересьеву  станови¬
лось  с  каждым  днем  хуже.  Особенно  быстро  сдавал  Комиссар.
Он  уже  не  мог  делать  по  утрам  свою  гимнастику.  Тело  его  все
больше  и  больше  наливалось  зловещей  желтоватой  прозрачной
припухлостью,  руки  сгибались  с  трудом  и  уже  не  могли  держать
ни  карандаша,  ни  ложки  за  обедом.
 Сиделка  по  утрам  умывала  и  вытирала  ему  лицо,  с  ложки
кормила  его,  и  чувствовалось,  что  не  тяжелые  боли,  а  вот  эта
беспомощность  угнетает  и  выводит  его  из  себя.  Впрочем,  и  тут
он  не  унывал.  Так  же  бодро  рокотал  днем  его  бас,  так  же  жадно
читал  он  в  газетах  новости  и  даже  продолжал  заниматься  не¬
мецким.  Только  приходилось  класть  для  него  книги  в  специаль¬
100

но  сконструированный  Степаном  Ивановичем  проволочный  пю¬
питр,  и  старый  солдат,  сидя  возле,  перелистывал  ему  страницы.
По  утрам,  пока  не  было  еще  свежих  газет,  Комиссар  нетерпеливо
выспрашивал  у  сестры,  какова  сводка,  что  нового  передали
по  радио,  какая  погода  и  что  слышно  в  Москве.  Он  упросил
Василия  Васильевича  провести  к  его  кровати  радиотрансля¬
цию.
 Казалось,  чем  слабее  и  немощнее  становилось  его  тело,  тем
упрямее  и  сильнее  был  его  дух.  Он  с  тем  же  интересом  читал
многочисленные  письма  и  отвечал  на  них,  диктуя  по  очереди  то
Кукушкину,  то  Гвоздеву.  Однажды  Мересьев,  задремавший  после
процедуры,  был  разбужен  его  громовым  басом.
 —  Чинуши!  —  гремел  он  гневно.  На  проволочном  пюпитре
серел  листок  дивизионной  газеты,  которую,  невзирая  на  приказ
«не  выносить  из  части»,  кто-то  из  друзей  регулярно  ему  присы¬
лал.  —  Опупели  они  там,  в  обороне  сидя.  Кравцов  —  бюро¬
крат?!  Лучший  в  армии  ветеринар  —  бюрократ?!  Гриша,  пиши,
пиши  сейчас  же!
 И  он  продиктовал  Гвоздеву  сердитый  рапорт  на  имя  члена
Военного  Совета  армии,  прося  унять  «строкачей»,  незаслуженно
обругавших  хорошего,  прилежного  человека.  Отправив  с  сестрой
письмо,  он  еще  долго  и  сочно  бранил  «щелкунов»,  и  было  стран¬
но  слышать  эти  полные  деловой  страсти  слова  от  человека,  не
могущего  даже  повернуть  голову  на  подушке.
 Вечером  того  же  дня  случилось  еще  более  примечательное
происшествие.  В  тихий  час,  когда  света  еще  не  зажигали  и  по
углам  палаты  уже  начинали  сгущаться  сумерки,  Степан  Ивано¬
вич  сидел  на  подоконнике  и  задумчиво  смотрел  на  набережную.
На  реке  рубили  лед.  Несколько  баб  в  брезентовых  фартуках
пешнями  откалывали  его  узкими  полосками  вдоль  темного  квад¬
рата  проруби,  потом  за  один-два  удара  рубили  полосы  на  про¬
долговатые  доли,  брались  за  багры  и  по  доскам  вытягивали  эти
доли  из  воды.  Льдины  лежали  рядами:  снизу  —  зеленовато¬
прозрачные,  сверху  —  желто-рыхлые.  По  дороге  вдоль  реки
к  месту  колки  тянулась  вереница  подвод,  привязанных  одна
к  другой.  Старикашка  в  треухе,  в  стеганых  штанах  и  ватнике,
перехваченном  поясом,  за  которым  торчал  топор,  под  уздцы
подводил  к  вырубке  коней,  и  женщины  баграми  вкатывали  льди¬
ны  на  дровни.
 Хозяйственный  Степан  Иванович  решил,  что  работают  они  от
колхоза,  но  что  организовано  дело  бестолково.  Уж  очень  много
людей  толкалось,мешая  друг  другу.  В  его  хозяйственной  голове
уже  составился  план.  Он  мысленно  разделил  всех  на  группы,  по
трое  в  каждой  —  как  раз  по  стольку,  чтобы  они  могли  вместе
101

без  труда  вытаскивать  на  лед  глыбы.  Каждой  группе  он  мыс¬
ленно  отвел  особый  участок  и  платил  бы  им  не  чохом,  а  каждой
группе  с  числа  добытых  глыб.  А  вон  той  круглолицей  румяной
бабенке  он  посоветовал  бы  начать  соревнование  между  тройка¬
ми...  Он  до  того  увлекся  своими  хозяйственными  размышления¬
ми,  что  не  вдруг  заметил,  как  одна  из  лошадей  подошла  к  вы¬
рубке  так  близко,  что  задние  ноги  ее  вдруг  соскользнули  и  она
очутилась  в  воде.  Сани  поддерживали  лошадь  на  поверхности,
а  течение  тянуло  ее  под  лед.  Старикашка  с  топором  бестолково
засуетился  возле,  то  хватаясь  за  грядки  дровней,  то  дергая  ло¬
шадь  под  уздцы.
 —  Лошадь  тонет!  —  ахнул  на  всю  палату  Степан  Ивано¬
вич.
 Комиссар,  сделав  невероятное  усилие,  весь  позеленев  от  боли,
привстал  на  локте  и,  опершись  грудью  о  подоконник,  потянулся
к  стеклу.
 —  Дубина!..  —  прошептал  он.  —  Как  он  не  понимает?  Гу¬
жи...  Надо  рубить  гужи,  конь  сам  вылезет...  Ах,  погубит  ско¬
тину!
 Степан  Иванович  тяжело  карабкался  на  подоконник.  Лошадь
тонула.  Мутная  волна  порой  уже  захлестывала  ее,  но  она  еще
отчаянно  боролась,  выскакивала  из  воды  и  начинала  царапать
лед  подковами  передних  ног.
 —  Да  руби  же  гужи!  —  во  весь  голос  рявкнул  Комиссар,
как  будто  старик  там,  на  реке,  мог  услышать  его.
 —  Эй,  дорогой,  руби  гужи!  Топор-то  за  поясом,  руби  гужи,
руби!  —  сложив  ладони  рупором,  передал  на  улицу  Степан  Ива¬
нович.
 Старикашка  услышал  этот  словно  с  неба  грянувший  совет.
Он  выхватил  топор  и  двумя  взмахами  перехватил  гужи.  Осво¬
божденная  от  упряжки  лошадь  сейчас  же  выскочила  на  лед  и,
остановившись  у  проруби,  тяжело  поводила  блестящими  боками
и  отряхивалась,  как  собака.
 —  Это  что  значит?  —  раздалось  в  этот  момент  в  палате.
 Василий  Васильевич  в  незастегнутом  халате  и  без  обычной
своей  белой  шапочки  стоял  в  дверях.  Он  принялся  неистово
браниться,  топать  ногами,  не  желая  слушать  никаких  доводов.
Он  сулил  разогнать  к  чертям  обалдевшую  палату  и  ушел,  ру¬
гаясь  и  тяжело  дыша,  так,  кажется,  и  не  поняв  смысла  проис¬
шествия.  Через  минуту  в  палату  вбежала  Клавдия  Михайловна,
расстроенная,  с  заплаканными  глазами.  Ей  только  что  была  от
Василия  Васильевича  страшная  головомойка,  но  она  увидела  на
102

подушке  зеленое,  безжизненное  лицо  Комиссара,  лежавшего  не¬
подвижно,  с  закрытыми  глазами,  и  рванулась  к  нему.
 Вечером  ему  стало  плохо.  Впрыскивали  камфару,  давали  кис¬
лород.  Он  долго  не  приходил  в  себя.  Очнувшись,  Комиссар  сей¬
час  же  попытался  улыбнуться  Клавдии  Михайловне,  стоявшей
над  ним  с  кислородной  подушкой  в  руках,  и  пошутить:
 —  Не  волнуйтесь,  сестренка.  Я  и  из  ада  вернусь,  чтобы  при¬
нести  вам  средство,  которым  там  черти  веснушки  выводят.
 Было  невыносимо  больно  наблюдать,  как,  яростно  сопротив¬
ляясь  в  тяжелой  борьбе  с  недугом,  день  ото  дня  слабеет  этот
большой,  могучий  человек.
 8
 Слабел  с  каждым  днем  и  Алексей  Мересьев.  В  очередном
письме  он  сообщил  даже  «метеорологическому  сержанту»,  кому
единственно  поверял  теперь  свои  горести,  что,  пожалуй,  ему
отсюда  уже  не  выйти,  что  это  даже  и  лучше,  потому  что  летчик
без  ног  —  все  равно  что  птица  без  крыльев,  которая  жить  и
клевать  еще  может,  но  летать  —  никогда,  что  не  хочет  он
оставаться  бескрылой  птицей  и  готов  спокойно  встретить  самый
плохой  исход,  лишь  бы  скорее  он  наступал.  Писать  так  было,
пожалуй,  жестоко:  в  ходе  переписки  девушка  призналась,  что
давно  уже  неравнодушна  к  «товарищу  старшему  лейтенанту»,  но
что  нипочем  бы  ему  в  этом  не  созналась,  не  приключись  с  ним
такое  горе.
 —  Замуж  хочет,  наш  брат  нынче  в  цене.  Ей  ноги  что,  был
бы  побольше  аттестат,  —  язвительно  прокомментировал  верный
себе  Кукушкин.
 Но  Алексей  помнил  бледное,  прижавшееся  к  нему  лицо
в  час,  когда  смерть  просвистела  над  их  головами.  Он  знал,  что
это  не  так.  Знал  он  также,  что  девушке  тяжело  читать  его  груст¬
ные  откровенности.  Не  узнав  даже,  как  зовут  «метеорологическо¬
го  сержанта»,  он  продолжал  поверять  ей  свои  невеселые
мысли.
 Ко  всем  Комиссар  умел  найти  ключик,  а  вот  Алексей  Ме¬
ресьев  не  поддавался  ему.  В  первый  же  день  после  операции
Мересьева  появилась  в  палате  книжка  «Как  закалялась  сталь».
Ее  начали  читать  вслух.  Алексей  понял,  кому  адресовано  это
чтение,  но  оно  мало  утешило  его.  Павла  Корчагина  он  уважал
с  детства.  Это  был  один  из  любимых  его  героев.  «Но  Корчагин
ведь  не  был  летчиком,  —  думал  теперь  Алексей.  —  Разве  он
103

знал,  что  значит  «заболеть  воздухом»?  Ведь  Островский  писал
в  постели  свои  книжки  не  в  те  дни,  когда  все  мужчины  и
многие  женщины  страны  воюют,  когда  даже  сопливые  мальчиш¬
ки,  став  на  ящики,  так  как  у  них  не  хватает  роста  для  работы
на  станке,  точат  снаряды».
 Словом,  книжка  в  данном  случае  успеха  не  имела.  Тогда  Ко¬
миссар  начал  обходное  движение.  Будто  невзначай,  он  рассказал
о  другом  человеке,  который  с  парализованными  ногами  мог  вы¬
полнять  большую  общественную  работу.  Степан  Иванович,  всем
на  свете  интересовавшийся,  стал  удивленно  охать.  И  сам  вспо¬
мнил,  что  в  их  краях  есть  врач  без  руки,  наипервейший  на  весь
район  лекарь,  и  на  лошади  он  верхом  ездит,  и  охотится,  да  при
этом  так  одной  рукой  с  ружьем  справляется,  что  белку  дроби¬
ной  в  глаз  сшибает.  Тут  Комиссар  помянул  покойного  академика
Вильямса,  которого  лично  знал  еще  по  эмтээсовским  делам.  Этот
человек,  наполовину  парализованный,  владея  только  одной  ру¬
кой,  продолжал  руководить  институтом  и  вел  работы  огромных
масштабов.
 Мересьев  слушал  и  усмехался:  думать,  говорить,  писать,
приказывать,  лечить,  даже  охотиться  можно  и  вовсе  без  ног,  но
он-то  летчик,  летчик  по  призванию,  летчик  с  детства,  с  того  са¬
мого  дня,  когда  мальчишкой,  карауля  бахчу,  где  среди  вялой
листвы  на  сухой,  потрескавшейся  земле  лежали  огромные  поло¬
сатые  шары  славившихся  на  всю  Волгу  арбузов,  услы¬
шал,  а  потом  увидел  маленькую  серебряную  стрекозу,  сверкнув¬
шую  на  солнце  двойными  крыльями  и  медленно  проплывшую
высоко  над  пыльной  степью  куда-то  по  направлению  к  Сталин¬
граду.
 С  тех  пор  мечта  стать  летчиком  не  оставляла  его.  Он  думал
о  ней  на  школьной  парте,  думал,  работая  потом  за  токарным
станком.  По  ночам,  когда  все  в  доме  засыпали,  он  вместе  с  Ля¬
пидевским  находил  и  спасал  челюскинцев,  вместе  с  Водопьяно¬
вым  сажал  тяжелые  самолеты  на  лед  среди  торосов  Северного
полюса,  вместе  с  Чкаловым  прокладывал  не  изведанный  челове¬
ком  воздушный  путь  через  полюс  в  Соединенные  Штаты.
 Комсомольская  организация  послала  его  на  Дальний  Восток.
Он  строил  в  тайге  город  юности  —  Комсомольск-на-Амуре.
Но  и  туда,  в  тайгу,  он  привез  свою  мечту  о  полетах.  Среди
строителей  он  нашел  парней  и  девушек,  так  же  как  и  он  меч¬
тавших  о  благородной  профессии  летчика,  и  трудно  поверить,
что  они  действительно  своими  руками  построили  в  этом  суще¬
ствовавшем  пока  что  только  на  планах  городе  свой  аэроклуб.
Когда  смеркалось  и  туманы  окутывали  гигантскую  стройку,  все
строители  забирались  в  бараки,  закрывали  окна,  а  перед  дверями
104

зажигали  дымные  костры  из  сырых  веток,  чтобы  отгонять  тучи
комаров  и  гнуса,  наполнявших  воздух  своим  тонким  зловещим
звоном.  Вот  в  этот-то  час,  когда  строители  отдыхали  после  тру¬
дового  дня,  аэроклубовцы,  возглавляемые  Алексеем,  смазав  свое
тело  керосином,  долженствующим  отгонять  комара  и  гнуса,  вы¬
ходили  в  тайгу  с  топорами,  кирками,  с  пилами,  заступами  и  то¬
лом.  Они  пилили,  корчевали  деревья,  взрывали  пни,  ровняли
землю,  отвоевывая  у  тайги  пространство  для  аэродрома.  И  они
отвоевали  его,  собственными  руками  вырвав  у  лесной  чащи  не¬
сколько  километров  для  летного  поля.
 С  этого  аэродрома  Алексей  и  взмыл  в  первый  раз  в  воз¬
дух  на  учебной  машине,  осуществив  наконец  заветную  мечту  дет¬
ства.
 Потом  он  учился  в  военном  авиаучилище,  сам  учил  в  нем
молодых.  Здесь  и  застала  его  война,  для  которой  он,  несмотря
на  угрозы  школьного  начальства,  оставил  инструкторскую  рабо¬
ту  и  ушел  в  действующую  армию.  Все  его  устремления  в  жизни,
все  его  волнения,  радости,  все  его  планы  на  будущее  и  весь
его  настоящий  жизненный  успех  —  все  было  связано  с  авиа¬
цией...
 А  они  толкуют  ему  о  Вильямсе!
 —  Он  же  не  летчик  был,  Вильямс,  —  сказал  Алексей  и
отвернулся  к  стене.
 Но  Комиссар  не  оставил  своих  попыток  «отомкнуть»  его.
Однажды,  находясь  в  обычном  состоянии  равнодушного  оцепе¬
нения,  Алексей  услышал  комиссарский  бас:
 —  Леша,  глянь:  тут  о  тебе  написано.
 Степан  Иванович  уже  нес  Мересьеву  журнал.  Небольшая
статья  была  отчеркнута  карандашом.  Алексей  быстро  пробежал
глазами  отмеченное  и  не  встретил  своей  фамилии.  Это  была  ста¬
тейка  о  русских  летчиках  времен  первой  мировой  войны.  Со  стра¬
ницы  журнала  глядело  на  Алексея  незнакомое  лицо  молодого
офицера  с  маленькими  усиками,  закрученными  «шильцем»,  с  бе¬
лой  кокардой  на  пилотке,  надвинутой  на  самое  ухо.
 —  Читай,  читай,  прямо  для  тебя,  —  настаивал  Комиссар.
 Мересьев  прочел.  Повествовалось  в  статье  о  русском  военном
летчике,  поручике  Валерьяне  Аркадьевиче  Карповиче.  Летая  над
вражескими  позициями,  поручик  Карпович  был  ранен  в  ногу
немецкой  разрывной  пулей  «дум-дум».  С  раздробленной  ногой  он
сумел  на  своем  «фармане»  перетянуть  через  линию  фронта  и
сесть  у  своих.  Ступню  ему  отняли,  но  молодой  офицер  не  поже¬
лал  увольняться  из  армии.  Он  изобрел  протез  собственной  кон¬
струкции.  Он  долго  и  упорно  занимался  гимнастикой,  трениро¬
вался  и  благодаря  этому  к  концу  войны  вернулся  в  армию.
105

Он  служил  инспектором  в  школе  военных  пилотов  и  даже,  как
говорилось  в  заметке,  «порой  рисковал  подниматься  в  воздух  на
своем  аэроплане».  Он  был  награжден  офицерским  «Георгием»
и  успешно  служил  в  русской  военной  авиации,  пока  не  погиб
в  результате  катастрофы.
 Мересьев  прочел  эту  заметку  раз,  другой,  третий.  Немножко
напряженно,  но,  в  общем,  лихо  улыбался  со  снимка  молодой
худощавый  поручик  с  усталым  волевым  лицом.  Вся  палата  без¬
молвно  наблюдала  за  Алексеем.  Он  поерошил  волосы  и,  не  отры¬
вая  от  статейки  глаз,  нащупал  рукой  на  тумбочке  карандаш  и
тщательно,  аккуратно  обвел  ее.
 —  Прочел?  —  хитровато  спросил  Комиссар.  (Алексей  молчал,
все  еще  бегая  глазами  по  строчкам.)  —  Ну,  что  скажешь?
 —  Но  у  него  не  было  только  ступни.
 —  А  ты  же  советский  человек.
 —  Он  летал  на  «фармане».  Разве  это  самолет?  Это  этажерка.
На  нем  чего  не  летать?  Там  такое  управление,  что  ни  ловкости,
ни  быстроты  не  надо.
 —  Но  ты  же  советский  человек!  —  настаивал  Комиссар.
 —  Советский  человек,  —  машинально  повторил  Алексей,  все
еще  не  отрывая  глаз  от  заметки;  потом  бледное  лицо  его  осве¬
тилось  каким-то  внутренним  румянцем,  и  он  обвел  всех  изум¬
ленно-радостным  взглядом.
 На  ночь  Алексей  сунул  журнал  под  подушку,  сунул  и  вспо¬
мнил,  что  в  детстве,  забираясь  на  ночь  на  полати,  где  спал
с  братьями,  клал  он  так  под  подушку  уродливого  корноухого
медведя,  сшитого  ему  матерью  из  старой  плюшевой  кофты.
И  он  засмеялся  этому  своему  воспоминанию,  засмеялся  на  всю
палату.
 Ночью  он  не  сомкнул  глаз.  Тяжелым  сном  забылась  палата.
Скрипя  пружинами,  вертелся  на  койке  Гвоздев.  С  присвистом,
так,  что  казалось,  рвутся  у  него  внутренности,  храпел  Степан
Иванович.  Изредка  поворачиваясь,  тихо,  сквозь  зубы  постанывал
Комиссар.  Но  Алексей  ничего  не  слышал.  Он  то  и  дело  доставал
журнал  и  при  свете  ночника  смотрел  на  улыбающееся  лицо
поручика.  «Тебе  было  трудно,  но  ты  все-таки  сумел,  —  думал
он.  —  Мне  вдесятеро  труднее,  но  вот  увидишь,  я  тоже  не  от¬
стану».
 Среди  ночи  Комиссар  вдруг  стих.  Алексей  приподнялся  и
увидел,  что  лежит  он  бледный,  спокойный  и,  кажется,  уже  не
дышит.  Летчик  схватил  колокольчик  и  бешено  затряс  им.  При¬
бежала  Клавдия  Михайловна,  простоволосая,  с  помятым  лицом
и  рассыпавшейся  косой.  Через  несколько  минут  вызвали  ордина¬
106

тора.  Щупали  пульс,  впрыскивали  камфару,  совали  в  рот  шланг
с  кислородом.  Возня  эта  продолжалась  около  часа  и  порой  ка¬
залась  безнадежной.  Наконец  Комиссар  открыл  глаза,  слабо,
еле  заметно  улыбнулся  Клавдии  Михайловне  и  тихонько  ска¬
зал:
 —  Извините,  взбулгачил  я  вас,  а  без  толку.  До  ада  так  и
не  добрался  и  мази-то  от  веснушек  не  достал.  Так  что  вам,  род¬
ная,  придется  в  веснушках  щеголять,  ничего  не  поделаешь.
 От  шутки  всем  стало  легче  на  душе.  Крепок  же  этот  дуб!
Может,  выстоит  он  и  такую  бурю.  Ушел  ординатор  —  скрип  его
ботинок  медленно  угас  в  конце  коридора;  разошлись  сиделки;
и  только  Клавдия  Михайловна  осталась,  усевшись  бочком  на
кровати  Комиссара.  Больные  уснули,  но  Мересьев  лежал  с  за¬
крытыми  глазами,  думая  о  протезах,  которые  можно  было  бы
прикреплять  к  ножному  управлению  в  самолете  хотя  бы  ремня¬
ми.  Вспомнил  он,  что  когда-то,  еще  в  аэроклубе,  он  слышал  от
инструктора,  старого  летчика  времен  гражданской  войны,  что
один  коротконогий  пилот  привязывал  к  педалям  колодочки.
 «Я,  брат,  от  тебя  не  отстану»,  —  убеждал  он  Карповича.
«Буду,  буду  летать!»  —  звенело  и  пело  в  голове  Алексея,  отго¬
няя  сон.  Он  лежал  тихо,  закрыв  глаза.  Со  стороны  можно  было
подумать,  что  он  крепко  спит,  улыбаясь  во  сне.
 И  тут  услышал  он  разговор,  который  потом  не  раз  вспоминал
в  трудные  минуты  жизни.
 —  Ну  зачем,  зачем  вы  так?  Это  же  страшно  —  смеяться,
шутить,  когда  такая  боль.  У  меня  сердце  каменеет,  когда  я  ду¬
маю,  как  вам  больно.  Почему  вы  отказались  от  отдельной  па¬
латы?
 Казалось,  что  говорила  это  не  палатная  сестра  Клавдия  Ми¬
хайловна,  хорошенькая,  ласковая,  но  какая-то  бесплотная.  Гово¬
рила  женщина  страстная  и  протестующая.  В  голосе  ее  звучало
горе  и,  может  быть,  нечто  большее.  Мересьев  открыл  глаза.
В  свете  затененного  косынкой  ночника  увидел  он  бледное,  рас¬
пухшее  лицо  Комиссара  с  тихо  и  ласково  посверкивающими
глазами  и  мягкий,  женственный  профиль  сестры.  Свет,  падавший
сзади,  делал  ее  пышные  русые  волосы  словно  сияющими,  и  Ме¬
ресьев,  сознавая,  что  поступает  нехорошо,  не  мог  оторвать  от  нее
взгляда.
 —  Ай-яй-яй,  сестреночка...  Слезки,  вот  так  раз!  Может,  бром-
чику  примем?  —  как  девочке,  сказал  ей  Комиссар.
 —  Опять  смеетесь.  Ну  что  вы  за  человек?  Ведь  это  же  чудо¬
вищно,  понимаете  —  чудовищно:  смеяться,  когда  нужно  пла¬
кать,  успокаивать  других,  когда  самого  рвет  на  части.  Хороший
107

вы  мой,  хороший!  Вы  не  смеете,  слышите,  не  смеете  так  отно¬
ситься  к  себе...
 Она  долго  беззвучно  плакала,  опустив  голову.  А  Комиссар
смотрел  на  худенькие,  вздрагивающие  под  халатом  плечи  груст¬
ным,  ласковым  взглядом.
 —  Поздно,  поздно,  родная.  В  личных  делах  я  всегда  безобраз¬
но  опаздывал,  все  некогда  да  недосуг,  а  теперь,  кажется,  опоздал
совсем.
 Комиссар  вздохнул.  Сестра  выпрямилась  и  полными  слез
глазами  с  жадным  ожиданием  смотрела  на  него.  Он  улыбнулся,
вздохнул  и  своим  обычным  добрым,  чуть  насмешливым  тоном
продолжал:
 —  Слушайте-ка,  умница,  историю.  Мне  вдруг  вспомнилось.
Давно  это  было,  еще  в  гражданскую  войну,  в  Туркестане.
Да...  Эскадрон  один  увлекся  погоней  за  басмачами,  да  забрался
в  такую  пустыню,  что  кони  —  а  кони  были  российские,  к  пескам
не  привычные,  —  падать  начали.  И  стали  мы  вдруг  пехотой.
Да...  И  вот  командир  принял  решение:  вьюки  побросать  и  с  од¬
ним  оружием  пешком  выходить  на  большой  город.  А  до  него
километров  сто  шестьдесят,  да  по  голому  песку.  Чуете,  умница?
Идем  мы  день,  идем  второй,  идем  третий.  Солнце  палит-жарит.
Нечего  пить.  Во  рту  кожа  трескаться  стала,  а  в  воздухе  горя¬
чий  песок,  под  ногами  песок  поет,  на  зубах  хрустит,  в  глазах
саднит,  в  глотку  набивается,  ну  —  мочи  нет.  Упадет  человек  на
бурун,  сунется  лицом  в  землю  и  лежит.  А  комиссаром  у  нас
был  Володин  Яков  Павлович.  На  вид  хлипкий,  интеллигент  —
историком  он  был...  Но  крепкий  большевик.  Ему  бы  как  будто
первому  упасть^  а  он  идет  и  все  людей  шевелит:  дескать,  близко,
скоро  —  и  пистолетом  трясет  над  теми,  кто  ложится:  вставай,
пристрелю...
 На  четвертые  сутки,  когда  до  города  всего  километров  пят¬
надцать  осталось,  люди  вовсе  из  сил  выбились.  Шатает  нас,  идем
как  пьяные,  и  след  за  нами  неровный,  как  за  раненым  зверем.
И  вдруг  комиссар  наш  песню  завел.  Голос  у  него  дрянной,  жид¬
кий,  и  песню  завел  чепуховую,  старую  солдатскую:  «Чубарики,
чубчики»,  —  а  ведь  поддержали,  запели!  Я  скомандовал:  «По¬
строиться»,  шаг  подсчитал,  —  и  не  поверите  —  легче  идти
стало.
 За  этой  песней  оторвали  другую,  потом  третью.  Понимаете,
сестренка,  сухими,  потрескавшимися  ртами  да  на  такой  жаре.
Все  песни  по  дороге  перепели,  какие  знали,  и  дошли,  и  ни  одно¬
го  на  песке  не  оставили...  Видите,  какая  штука.
 —  А  комиссар?  —  спросила  Клавдия  Михайловна.
 108

—  А  что  комиссар?  Жив,  здоров  и  теперь.  Профессор  он,
археолог.  Доисторические  поселения  какие-то  из  земли  выкапы¬
вает.  Голоса  он  после  того,  верно,  лишился.  Хрипит.  Да  на  что
ему  голос?  Он  же  не  Лемешев...  А  ну,  хватит  баек.  Сту¬
пайте,  умница,  даю  вам  слово  конника  больше  сегодня  не  по¬
мирать.
 Мересьев  заснул  наконец  глубоким  и  покойным  сном.  Сни¬
лись  ему  песчаная  пустыня,  которой  он  никогда  в  жизни  не
видал,  окровавленные,  потрескавшиеся  рты,  из  которых  вылетают
звуки  песни,  и  этот  самый  Володин,  который  во  сне  почему-то
походил  на  комиссара  Воробьева.
 Проснулся  Алексей  поздно,  когда  солнечные  зайчики  лежали
уже  посреди  палаты,  что  служило  признаком  полдня,  —  и
проснулся  с  сознанием  чего-то  радостного.  Сон?  Какой  сон...
Взгляд  его  упал  на  журнал,  который  и  во  сне  крепко  сжимала
его  рука.  Поручик  Карпович  все  так  же  натянуто  и  лихо  улы¬
бался  с  помятой  страницы.  Мересьев  бережно  разгладил  журнал
и  подмигнул  ему.
 Уже  умытый  и  причесанный,  Комиссар  с  улыбкой  следил  за
Алексеем.
 —  Чего  ты  с  ним  перемигиваешься?  —  довольно  спро¬
сил  он.
 —  Полетим,  —  ответил  Алексей.
 —  А  как  же?  У  него  только  одной  ноги  не  хватает,  а  у  тебя
обеих?
 —  Так  ведь  я  же  советский,  русский,  —  отозвался  Мересьев.
 Он  произнес  это  слово  так,  будто  оно  гарантировало  ему,
что  он  обязательно  превзойдет  поручика  Карповича  и  будет  ле¬
тать.
 За  завтраком  он  съел  все,  что  принесла  сиделка,  с  удивле¬
нием  посмотрел  на  пустые  тарелки  и  попросил  еще;  он  был
в  состоянии  нервного  возбуждения,  напевал,  пробовал  свистеть,
вслух  рассуждал  сам  с  собой.  Во  время  профессорского  обхода,
пользуясь  расположением  Василия  Васильевича,  он  донял  его
расспросами,  что  нужно  сделать,  чтобы  ускорить  выздоровление.
Узнав,  что  для  этого  надо  больше  есть  и  спать,  он  потребовал
за  обедом  два  вторых  и,  давясь,  с  трудом  доедал  четвертую
котлету.  Спать  же  днем  он  не  смог,  хотя  и  пролежал  с  закры¬
тыми  глазами  часа  полтора.
 Счастье  бывает  эгоистично.  Мучая  профессора  вопросами,
Алексей  не  заметил  того,  на  что  обратила  внимание  вся  палата.
Василий  Васильевич  явился  с  обходом  аккуратно,  как  всегда,
когда  солнечный  луч,  медленно  переползавший  в  течение  дня
по  полу  через  всю  палату,  коснулся  выщербленной  паркетины.
109

Профессор  был  внешне  так  же  внимателен,  но  все  обратили
внимание  на  какую-то  внутреннюю,  совершенно  не  свойственную
ему  рассеянность.  Он  не  бранился,  не  бросал  своих  обычных
соленых  словечек,  и  в  уголках  его  красных,  воспаленных  глаз
непрерывно  дрожали  жилки.  Вечером  он  пришел  осунувшийся,
заметно  постаревший.  Тихим  голосом  сделал  выговор  сиделке,
забывшей  тряпку  на  дверной  ручке,  посмотрел  температурный
лист  Комиссара,  заменил  ему  назначение  и  молча  пошел,  со¬
провождаемый  своей  тоже  растерянно  молчавшей  свитой,  —  по¬
шел,  споткнулся  на  пороге  и  упал  бы,  если  бы  его  не  подхва¬
тили  под  руки.  Этому  грузному  хриплоголосому,  шумному  руга¬
телю  положительно  не  шло  быть  вежливым  и  тихим.  Обитатели
сорок  второй  проводили  его  недоуменными  взглядами.  Всем
успевшим  полюбить  этого  большого  и  доброго  человека  стало
как-то  не  по  себе.
 На  следующее  утро  все  разъяснилось:  на  Западном  фронте
был  убит  единственный  сын  Василия  Васильевича,  тоже  Васи¬
лий  Васильевич,  тоже  медик,  молодой,  подававший  надежды
ученый,  гордость  и  радость  отца.  В  положенные  часы  весь
госпиталь,  затаившись,  ждал,  придет  или  не  придет  профессор
с  традиционным  своим  обходом.  В  сорок  второй  с  напряжением
следили  за  медленным,  почти  незаметным  движением  солнечного
луча  по  полу.  Наконец  луч  коснулся  выщербленной  паркети¬
ны  —  все  переглянулись:  не  придет.  Но  как  раз  в  это  время
раздались  в  коридоре  знакомые  тяжелые  шаги  и  топот  ног
многочисленной  свиты.  Профессор  выглядел  даже  несколько
лучше,  чем  вчера.  Правда,  глаза  его  были  красны,  веки  и  нос
вспухли,  как  это  бывает  при  сильном  насморке,  а  полные  шелу¬
шащиеся  его  руки  заметно  дрожали,  когда  он  брал  со  стола
Комиссара  температурный  лист.  Но  он  был  по-прежнему
энергичен,  деловит,  только  шумная  его  бранчливость
исчезла.
 Точно  сговорившись,  раненые  и  больные  спешили  наперебой
чем-нибудь  его  порадовать.  Все  в  этот  день  чувствовали  себя
лучше.  Даже  самые  тяжелые  ни  на  что  не  жаловались  и  нахо¬
дили,  что  их  дело  идет  на  поправку.  И  все,  может  быть,  даже
с  излишним  усердием,  превозносили  госпитальные  порядки  и
прямо-таки  волшебное  действие  различных  лечений.  Это  была
дружная  семья,  сплоченная  общим  большим  горем.
 Василий  Васильевич,  обходя  палаты,  изумлялся,  почему  это
сегодня  с  утра  у  него  такие  лечебные  удачи.
 Изумлялся  ли?  Может  быть,  он  раскрыл  этот  безмолвный
наивный  заговор,  и  если  раскрыл,  может  быть,  легче  стало  ему
нести  свою  большую,  неизлечимую  рану.
 110

9
 У  окошка,  выходящего  на  восток,  ветка  тополя  уже  выбро¬
сила  бледно-желтые  клейкие  листочки;  из-под  них  выбились
мохнатые  красные  сережки,  похожие  на  жирных  гусениц.
По  утрам  листочки  эти  сверкали  на  солнце  и  казались  выре¬
занными  из  компрессной  бумаги.  Они  сильно  и  терпко  пахли
солоноватым  молодым  запахом,  и  аромат  их,  врываясь  в  от¬
крытые  форточки,  перебивал  госпитальный  дух.
 Воробьи,  прикормленные  Степаном  Ивановичем,  совершенно
обнаглели.  «Автоматчик»  по  случаю  весны  обзавелся  новым  хво¬
стом  и  стал  еще  более  суетлив  и  драчлив.  По  утрам  птицы
устраивали  на  карнизе  столь  шумные  сборища,  что  убиравшая
палату  сиделка,  не  вытерпев,  с  ворчаньем  лезла  на  окно  и,  вы¬
сунувшись  в  форточку,  сгоняла  их  тряпкой.
 Лед  на  Москве-реке  прошел.  Пошумев,  река  успокоилась,
вновь  легла  в  берега,  покорно  подставив  могучую  спину  паро¬
ходам,  баржам,  речным  трамваям,  которые  в  те  тяжелые  дни
заменяли  поредевший  автотранспорт  столицы.  Вопреки  мрачному
предсказанию  Кукушкина,  никого  в  сорок  второй  не  смыло
половодьем.  У  всех,  за  исключением  Комиссара,  дела  шли  хо¬
рошо,  и  только  и  разговоров  было  что  о  выписке.
 Первым  покинул  палату  Степан  Иванович.  За  день  до  этого
он  бродил  по  госпиталю  тревожный,  радостно  возбужденный.
Ему  не  сиделось  на  месте.  Потолкавшись  по  коридору,  он  воз¬
вращался  в  палату,  присаживался  у  окна,  начинал  что-нибудь
мастерить  из  хлебного  мякиша,  но  сейчас  же  срывался  и  снова
убегал.  Только  под  вечер,  под  самые  сумерки,  он  стих,  уселся
на  подоконник  и  глубоко  задумался,  вздыхая  и  охая.  Это  был
час  процедур,  в  палате  оставалось  трое:  Комиссар,  молча  сле¬
дивший  взглядом  за  Степаном  Ивановичем,  да  Мересьев,  ста¬
равшийся  во  что  бы  то  ни  стало  уснуть.
 Было  тихо.  Вдруг  Комиссар  заговорил  чуть  слышно,  повер¬
нув  голову  к  Степану  Ивановичу,  —  его  силуэт  вырисовывался
на  позлащенном  закатом  окне:
 —  Ав  деревне  сейчас  сумерки,  тихо-тихо.  Талой  землей,
отопревшим  навозом,  дымком  пахнет.  Корова  в  хлеву  подстил¬
кой  шуршит,  беспокоится:  телиться  ей  время.  Весна...  А  как
они,  бабы-то,  успели  ль  по  полю  навоз  раскинуть?  А  семена,
а  упряжь  в  порядке  ли?
 Мересьеву  показалось,  что  Степан  Иванович  даже  не  с  удив¬
лением,  а  со  страхом  посмотрел  на  улыбающегося  Комис¬
сара.
 111

—  Колдун  вы,  товарищ  полковой  комиссар,  что  ли,  чужие
думки  угадываете...  Да-а-а,  бабы,  они,  конечно,  деловые,  это
верно.  Однако  ж  бабы,  черт  его  знает,  как  они  там  без  нас...
Действительно.
 Помолчали.  На  реке  гукнул  пароход,  и  крик  его  весело  про¬
катился  по  воде,  мечась  между  гранитными  берегами.
 —  А  как  думаешь:  скоро  война  кончится?  —  спросил
Степан  Иванович  почему-то  шепотом.  —  К  сенокосу  не  кон¬
чится?
 —  А  что  тебе?  Год  твой  не  воюет,  ты  доброволец,  свое
отвоевал.  Вот  и  просись,  отпустят,  будешь  бабами  коман¬
довать,  в  тылу  тоже  деловой  человек  не  лишний,  а?  Как,  бо¬
рода?
 Комиссар  с  ласковой  улыбкой  смотрел  на  старого  сол¬
дата.  Тот  спрыгнул  с  подоконника,  взволнованный  и  оживлен¬
ный.
 —  Отпустят?  А?  Вот  я  тоже  располагаю,  должны  бы.  Ведь
вот  думаю  сейчас:  нешто  в  комиссию  заявить?  И  верно,  три
войны  —  империалистическую  отгрохал,  гражданскую  всю  как
есть  прошел,  да  и  этой  хватил.  Можа,  и  хватит,  а?  Как  посо¬
ветуешь,  товарищ  полковой  комиссар?
 —  Так  и  пиши  в  заявлении:  отпустите,  мол,  к  бабам  в  тыл,
а  другие  пускай  меня  от  немца  защищают!  —  не  стерпев,  крик¬
нул  со  своей  койки  Мересьев.
 Степан  Иванович  виновато  посмотрел  на  него,  а  Комиссар
сердито  поморщился:
 —  Чего  тебе  советовать,  Степан  Иванович,  сердца  своего
спроси,  оно  у  тебя  русское,  оно  подскажет.
 На  следующий  день  Степан  Иванович  выписался.  Переодев¬
шись  в  свое,  военное,  он  пришел  в  палату  прощаться.  Малень¬
кий,  в  старой,  вылинявшей,  добела  застиранной  гимнастерке,
туго  перехваченной  поясом  и  так  заправленной,  что  не  было  на
ней  ни  одной  складки,  он  казался  моложе  лет  на  пятнадцать.
На  груди  у  него  сверкали  начищенные  до  ослепительного  блеска
Звезда  Героя,  орден  Ленина  и  медаль  «За  отвагу».  Халат  он
набросил  на  плечи,  как  плащ-палатку.  Распахиваясь,  халат  не
скрывал  его  солдатского  величия.  И  весь  Степан  Иванович,
от  кончика  стареньких  кирзовых  сапог  и  до  тонких  усиков,
которые  он  смочил  и  молодцевато,  «шильцем»,  подкрутил  вверх,
смахивал  на  бравого  российского  воина  с  рождественской  от¬
крытки  времен  войны  1914  года.
 Солдат  подходил  к  каждому  товарищу  по  палате  и  прощался,
называя  его  по  званию  и  отщелкивая  при  этом  каблуками  с  та¬
ким  усердием,  что  на  него  было  весело  смотреть.
 112

—  Разрешите  попрощаться,  товарищ  полковой  комиссар?  —
отрубил  он  с  особым  удовольствием  у  крайней  койки.
 —  До  свиданья,  Степа.  Счастливо.  —  И  Комиссар,  преодо¬
лев  боль,  сделал  движение  ему  навстречу.
 Солдат  упал  на  колени,  обнял  его  большую  голову,  и  они
по  русскому  обычаю  поцеловались  трижды  накрест.
 —  Поправляйся,  Семен  Васильевич,  дай  тебе  бог  здоровья
и  долгих  лет,  золотой  ты  человек!  Отец  нас  так  не  жалел,  век
помнить  буду...  —  растроганно  бормотал  солдат.
 —  Ступайте,  ступайте,  Степан  Иванович,  его  вредно  волно¬
вать,  —  твердила  Клавдия  Михайловна,  дергая  солдата  за
руку.
 —  И  вам,  сестрица,  спасибо  за  ласку  и  заботу  вашу,  —
торжественно  обратился  к  ней  Степан  Иванович  и  отвесил  ей
полновесный  земной  поклон.  —  Ангел  вы  наш  советский,  вот
вы  кто...
 Совершенно  смущенный,  не  зная,  что  еще  сказать,  он  стал
пятиться  к  двери.
 —  А  куда  же  писать  тебе,  в  Сибирь,  что  ли?  —  с  улыбкой
спросил  Комиссар.
 -  Да  уж  что  там,  товарищ  полковой  комиссар!  Известно,
куда  солдату  в  войну  пишут,  —  ответил  смущенно  Степан  Ива¬
нович  и,  еще  раз  поклонившись  земно,  теперь  уже  всем,  скрылся
за  дверью.
 И  стало  в  палате  сразу  тихо  и  пустовато.  Потом  заговорили
о  своих  полках,  о  своих  товарищах,  о  больших,  ожидающих  их
боевых  делах.  Все  поправлялись,  и  это  были  теперь  не  мечты,
а  деловые  разговоры.  Кукушкин  уже  ходил  по  коридорам,  при¬
дираясь  к  сестрам,  посмеиваясь  над  ранеными,  уже  ухитрился
перессориться  со  многими  из  ходячих  больных.  Танкист  тоже
поднимался  теперь  с  койки  и,  останавливаясь  перед  коридор¬
ным  зеркалом,  подолгу  рассматривал  свое  лицо,  шею,  плечи,  уже
разбинтованные  и  заживающие.  Чем  оживленнее  становилась
его  переписка  с  Анютой,  чем  глубже  вникал  он  в  ее  учебные
дела,  тем  тревожнее  рассматривал  он  свое  лицо,  обезображенное
ожогом.  В  сумерки  или  в  полутемной  комнате  оно  было  хорошо,
даже,  пожалуй,  красиво:  тонкого  рисунка,  с  высоким  лбом,
с  маленьким,  чуть  горбатым  носом,  с  черными  короткими  уси¬
ками,  отпущенными  в  госпитале,  с  упрямым  выражением  све¬
жих  юношеских  губ;  но  при  ярком  свете  становилось  заметным,
что  кожа  была  покрыта  шрамами  и  стянута  около  них.  Когда
он  волновался  или  возвращался  распаренный  из  водолечебницы,
рубцы  эти  безобразили  его  совершенно,  и,  посмотрев  на  себя  в
зеркало  в  такую  минуту,  Гвоздев  готов  был  плакать.
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 113

—  Ну,  чего  ты  киснешь?  В  киноартисты,  что  ли,  собрался?
Коли  она,  эта  твоя,  настоящая,  так  ее  это  не  испугает,  а  коли
испугает,  —  значит,  дура,  и  катись  она  тогда  к  чертям  со¬
бачьим!  Скатертью  дорога,  настоящую  найдешь,  —  утешал  Ме¬
ресьев.
 —  Все  бабы  такие,  —  вставил  Кукушкин.
 —  И  ваша  мать?  —  спросил  Комиссар;  Кукушкина,  един¬
ственного  во  всей  палате,  он  величал  на  «вы».
 Трудно  даже  передать,  какое  впечатление  этот  спокойный
вопрос  произвел  на  лейтенанта.  Кукушкин  вскинулся  на  койке,
свирепо  сверкнул  глазами  и  побледнел  так,  что  лицо  его  стало
белее  простыни.
 —  Ну  вот  видите,  значит,  бывают  на  свете  и  хорошие,  —
примирительно  сказал  Комиссар.  —  Почему  же  Грише  не  пове¬
зет?  В  жизни,  хлопцы,  так  и  бывает:  по  что  пойдешь,  то  и  най¬
дешь.
 Словом,  вся  палата  оживала.  Только  Комиссару  становилось
все  хуже.  Он  жил  на  морфии,  на  камфаре,  и  от  этого  иной  раз
по  целым  суткам  беспокойно  дергался  на  койке  в  состоянии
наркотического  полузабытья.  С  уходом  Степана  Ивановича  он
как-то  особенно  подался.  Мересьев  попросил  переставить  свою
койку  поближе  к  Комиссару,  чтобы  помочь  ему  в  случае  на¬
добности.  Его  все  больше  и  больше  тянуло  к  этому  чело¬
веку.
 Алексей  понимал,  что  жизнь  без  ног  будет  несравнимо  тя¬
желей  и  сложней,  чем  у  остальных  людей,  и  его  инстинктивно
тянуло  к  человеку,  который,  несмотря  ни  на  что,  умел  по-на¬
стоящему  жить  и,  невзирая  на  свою  немощь,  как  магнит  при¬
тягивал  к  себе  людей.  Теперь  Комиссар  все  реже  и  реже  выхо¬
дил  из  состояния  тяжелого  полузабытья,  но  в  моменты  просвет¬
ления  он  был  прежним.
 Как-то  поздним  вечером,  когда  госпиталь  затих  и  в  его  по¬
мещениях  воцарилась  тяжелая  тишина,  нарушаемая  лишь  глу¬
хими  стонами,  храпом  и  бредом,  чуть  слышно  доносившимися
из  палат,  в  коридоре  послышались  знакомые  тяжелые,  громкие
шаги.  Мересьеву  сквозь  стеклянную  дверь  был  виден  весь  слабо
освещенный  затемненными  лампами  коридор  с  фигурой  дежур¬
ной  сестры,  сидевшей  в  дальнем  конце  у  столика  и  вязавшей
нескончаемую  кофту.  В  конце  коридора  показалась  высокая
фигура  Василия  Васильевича.  Он  медленно  шел,  заложив  руки
за  спину.  Сестра  вскочила  было  при  его  приближении,  но  он
досадливо  отмахнулся  от  нее.  Халат  у  него  был  не  застегнут,
шапочки  на  голове  не  было,  пряди  густых  седоватых  волос  све¬
шивались  ему  на  лоб.
 114

—  Вася  идет,  —  шепнул  Мересьев  Комиссару,  которому  он
только  что  излагал  свой  проект  протеза  особой  конструкции.
 Василий  Васильевич  точно  споткнулся  и  стал,  опираясь  ру¬
кой  о  стену,  что-то  бормоча  под  нос,  потом  оттолкнулся  от  стены
и  вошел  в  сорок  вторую.  Он  остановился  посреди  палаты  и  на¬
чал  тереть  лоб,  точно  пытаясь  вспомнить  что-то.  От  него  пахло
спиртом.
 —  Присаживайтесь,  Василий  Васильевич,  посумерничаем,  —
предложил  Комиссар.
 Нетвердым  шагом,  подволакивая  ноги,  профессор  подошел  к
его  кровати,  сел  так,  что  застонали  прогнувшиеся  пружины,  по¬
тер  руками  виски.  Он  и  раньше  не  раз  во  время  обходов  задер¬
живался  возле  Комиссара  потолковать  о  ходе  военных  дел.
Он  заметно  отличал  Комиссара  среди  больных,  и  в  этом  ночном
визите  не  было,  собственно,  ничего  странного.  Но  Мересьев  по¬
чему-то  почувствовал,  что  между  этими  людьми  может  произой¬
ти  какой-то  особый  разговор,  при  котором  не  нужен  третий.
Закрыв  глаза,  он  сделал  вид,  что  спит.
 —  Сегодня  двадцать  девятое  апреля,  день  его  рождения.
Ему  исполнилось,  нет,  должно  было  исполниться  тридцать
шесть  лет,  —  тихо  сказал  профессор.
 С  большим  усилием  Комиссар  выпростал  из-под  одеяла  ог¬
ромную,  распухшую  руку  и  положил  ее  на  руку  Василия  Ва¬
сильевича.  И  случилось  невероятное:  профессор  заплакал.  Было
невыносимо  видеть,  как  плачет  этот  большой,  сильный,  волевой
человек.  Алексей  невольно  втянул  голову  в  плечи  и  закрылся
одеялом.
 —  Перед  тем  как  ехать  туда,  он  пришел  ко  мне.  Он  сказал,
что  записался  в  ополчение,  и  спросил,  кому  передать  дела.
Он  работал  тут,  у  меня.  Я  был  так  поражен,  что  даже  накричал
на  него.  Я  не  понимал,  зачем  кандидату  медицины,  талантли¬
вому  ученому  нужно  было  брать  винтовку.  Но  он  сказал  —  я
помню  это  слово  в  слово,  —  он  сказал  мне:  «Папа,  бывает
время,  когда  кандидат  медицины  должен  брать  винтовку».
Он  так  сказал  и  опять  спросил:  «Кому  сдавать  дела?»  Мне
стоило  только  поднять  телефонную  трубку  —  и  ничего,  ничего
бы  не  случилось,  понимаете  —  ничего!  Ведь  он  же  заведо¬
вал  у  меня  отделением,  он  работал  в  военном  госпитале...  Ведь
так?
 Василий  Васильевич  замолчал.  Было  слышно,  как  он  тяжело
и  хрипло  дышит.
 —  ...Не  надо,  голубчик,  что  вы,  что  вы,  уберите  руку,  я  знаю,
как  вам  больно  шевелиться...  Да,  и  я  думал  всю  ночь,  как  быть.
8:
 115

Вы  понимаете,  мне  было  известно,  что  еще  у  одного  человека  —
вы  знаете,  о  ком  я  говорю,  —  был  сын,  офицер,  и  его  убили
в  первые  дни  войны!  И  вы  знаете,  что  сделал  этот  отец?  Он  по¬
слал  на  фронт  второго  сына,  послал  летчиком-истребителем  —
на  самую  опасную  воинскую  специальность...  Я  думал  тогда  об
этом  человеке,  мне  стало  стыдно  своих  мыслей,  и  я  не  позво¬
нил  по  телефону...
 —  А  сейчас  жалеете?
 —  Нет.  Разве  это  называется  сожалением?  Я  хожу  и  думаю:
неужели  я  убийца  своего  единственного  сына?  Ведь  он  мог  быть
сейчас  здесь,  со  мной,  и  мы  бы  оба  делали  с  ним  очень  полез¬
ные  для  страны  дела.  Ведь  это  же  был  настоящий  талант  —
живой,  смелый,  сверкающий.  Он  мог  стать  гордостью  советской
медицины...  если  бы  мне  тогда  позвонить!
 —  Вы  жалеете,  что  не  позвонили?
 —  О  чем  вы?  Ах,  да...  Не  знаю,  не  знаю.
 —  А  если  бы  теперь  все  повторилось  снова,  вы  сделали  бы
иначе?
 Наступило  молчание.  Слышалось  ровное  дыхание  спящих.
Ритмично  поскрипывала  кровать  —  очевидно,  профессор  в  тяже¬
лом  раздумье  раскачивался  из  стороны  в  сторону,  —  да  в  бата¬
реях  парового  отопления  глухо  постукивала  вода.
 —  Так  как  же?  —  спросил  Комиссар,  и  в  голосе  его  чувство¬
валась  бесконечная  теплота.
 —  Не  знаю...  На  ваш  вопрос  сразу  не  ответишь.  Не  знаю,
но,  кажется,  повторись  все  сначала,  я  поступил  бы  так  же.
Я  же  не  лучше,  но  и  не  хуже  других  отцов...  Какая  это  страш¬
ная  вещь  —  война...
 —  И  поверьте,  другим  отцам  при  страшной  вести  было  не
легче  вашего.  Нет,  не  легче.
 Василий  Васильевич  долго  сидел  молча.  О  чем  он  думал,
какие  мысли  ползли  в  эти  тягучие  минуты  под  его  высоким
морщинистым  лбом?
 —  Да,  вы  правы,  ему  было  не  лргче,  и  все-таки  он  послал
второго...  Спасибо,  голубчик,  спасибо,  родной!  Эх!  Что  там  тол¬
ковать...
 Он  встал,  постоял  у  койки,  заботливо  положил  на  место  и
закрыл  руку  Комиссара,  подоткнул  у  него  одеяло  и  молча  вы¬
шел  из  палаты.  А  ночью  Комиссару  стало  плохо.  Без  сознания,
он  то  начинал  метаться  по  койке,  скрежеща  зубами  и  громко
стеная,  то  вдруг  стихал,  вытягивался,  и  всем  казалось,  что
наступил  конец.  Он  был  так  плох,  что  Василий  Васильевич,  ко¬
торый  со  дня  смерти  сына  переехал  из  огромной  пустой  квар¬
116

тиры  в  госпиталь,  где  он  спал  теперь  на  клеенчатой  кушетке
в  маленьком  своем  кабинетике,  распорядился  отгородить
его  от  остальных  ширмой,  что  делалось  обычно,  как  было
известно,  перед  тем  как  больной  отправлялся  в  *  пятидесятую
палату».
 Потом,  когда  с  помощью  камфары  и  кислорода  пульс  нала¬
дился,  дежурный  врач  и  Василий  Васильевич  ушли  досыпать
остаток  ночи;  за  ширмой  осталась  только  Клавдия  Михайловна,
встревоженная  и  заплаканная.  Мересьев  тоже  не  спал,  со  стра¬
хом  думая:  «Неужели  это  конец?»  А  Комиссар  все  мучился.
Он  метался  и  в  бреду  вместе  со  стоном  упрямо,  хрипло  вы¬
говаривал  какое-то  слово,  и  показалось  Мересьеву,  что  он  тре¬
бует;
 —  Пить,  пить,  да  пить  же!
 Клавдия  Михайловна  вышла  из-за  ширмы  и  дрожащими  ру¬
ками  налила  воды  в  стакан.
 Но  больной  воды  не  принял,  стакан  напрасно  стучал  о  его
зубы,  вода  плескалась  на  подушку,  а  Комиссар  упорно,  то
прося,  то  требуя,  то  приказывая,  произносил  все  то  же  слово.
И  вдруг  понял  Мересьев,  что  слово  это  не  «пить»,  а  «жить»,
что  в  крике  этом  бессознательно  бунтует  против  смерти  все
существо  могучего  человека.
 Потом  Комиссар  стих  и  открыл  глаза.
 —  Слава  богу!  —  прошептала  Клавдия  Михайловна  и  с  об¬
легчением  стала  свертывать  ширму.
 —  Не  надо,  оставьте,  —  остановил  ее  голос  Комиссара.  —
Не  надо,  сестренка,  так  нам  уютнее,  и  плакать  не  надо:  и  без
вас  на  свете  слишком  сыро...  Ну,  что  вы,  советский  ангел!..
Как  жалко,  что  ангелов,  даже  таких,  как  вы,  встречаешь  толь¬
ко  на  пороге...  туда.
 10
 Странное  состояние  переживал  Алексей.
 С  тех  пор  как  он  поверил,  что  путем  тренировки  сможет
научиться  летать  без  ног  и  снова  стать  полноценным  летчиком,
им  овладела  жажда  жизни  и  деятельности.
 Теперь  у  него  была  цель  жизни:  вернуться  к  профессии
истребителя.  С  тем  же  фанатическим  упрямством,  с  каким  он,
обезножев,  выползал  к  своим,  стремился  он  к  этой  цели.  Еще
в  ранней  юности  привыкший  осмысливать  свою  жизнь,  он  преж¬
де  всего  точно  определил,  что  он  должен  сделать,  чтобы  достичь
117

этого  как  можно  скорее,  не  тратя  попусту  драгоценного  времени.
И  вышло,  что  он  должен,  во-первых,  быстрее  поправиться,  вер¬
нуть  утраченные  во  время  голодания  здоровье  и  силу,  а  для
этого  больше  есть  и  спать;  во-вторых,  восстановить  боевые  ка¬
чества  летчика  и  для  этого  развивать  себя  физически  доступ¬
ными  ему,  пока  еще  коечному  больному,  гимнастическими
упражнениями;  в-третьих,  и  это  было  самое  важное  и  трудное,
развивать  обрубленные  по  голень  ноги  так,  чтобы  сохранить  в
них  силу  и  ловкость,  а  потом,  когда  появятся  протезы,  научить¬
ся  проделывать  на  них  все  необходимые  для  управления  само¬
летом  движения.
 Даже  хождение  для  безногого  —  нелегкое  дело.  Мересьев
же  намеревался  управлять  самолетом,  и  именно  истребителем.
А  для  этого,  в  особенности  в  мгновения  воздушного  боя,  когда
все  рассчитано  на  сотые  доли  секунды  и  согласованность  дви¬
жений  должна  подниматься  до  степени  безусловного  рефлекса,
ноги  должны  уметь  проделывать  не  менее  точную,  искусную,
а  главное  —  быструю  работу,  чем  руки.  Нужно  было  так  себя
натренировать,  чтобы  пристегнутые  к  обрубкам  ног  куски
дерева  и  кожи  выполняли  эту  тонкую  работу,  как  живой
орган.
 Любому  человеку,  знакомому  с  техникой  пилотажа,  это  по¬
казалось  бы  невероятным.  Но  Алексей  верил  теперь,  что  это
в  пределах  человеческих  возможностей,  а  раз  так,  то  он,  Ме¬
ресьев,  обязательно  этого  достигнет.  И  вот  Алексей  взялся  за
осуществление  своего  плана.  С  педантизмом,  который  поражал
его  самого,  он  взялся  исполнять  прописанные  процедуры  и  при¬
нимал  положенное  количество  лекарств.  Он  много  ел,  всегда
требовал  добавки,  хотя  иной  раз  у  него  и  не  было  аппетита.
Что  бы  ни  случилось,  он  заставлял  себя  отсыпать  положенное
число  часов  и  даже  выработал  привычку  спать  после  обеда,
которой  долго  сопротивлялась  его  деятельная  и  подвижная  на¬
тура.
 Заставить  себя  есть,  спать,  принимать  лекарства  нетрудно.
С  гимнастикой  было  хуже.  Обычная  система,  по  которой  Ме¬
ресьев  раньше  делал  зарядку,  человеку,  лишенному  ног,  привя¬
занному  к  койке,  не  годилась.  Он  придумал  свою:  по  целым
часам  сгибался,  разгибался,  упершись  руками  в  бока,  крутил
торс,  поворачивал  голову  с  таким  азартом,  что  хрустели  по¬
звонки.  Товарищи  по  палате  добродушно  посмеивались  над  ним.
Кукушкин  поддразнивал  его,  называя  то  братьями  Знаменскими,
то  Лядумегом,  то  именами  каких-то  других  знаменитых  бегунов.
Он  видеть  не  мог  этой  гимнастики,  которую  считал  образцом
118

госпитальной  дури,  и  как  только  Алексей  за  нее  брался,  убегал
в  коридор,  брюзжа  и  сердясь.
 Когда  с  ног  сняли  бинты  и  Алексей  получил  в  пределах
койки  большую  подвижность,  он  усложнил  упражнения.  Подсу¬
нув  обрубки  ног  под  спинку  кровати,  упершись  руками  в  бока,
он  медленно  сгибался  и  разгибался,  с  каждым  разом  замедляя
темп  и  увеличивая  число  «поклонов».  Затем  он  разработал  се¬
рию  упражнений  для  ног.  Улегшись  на  спину,  он  по  очереди
то  сгибал  их,  подтягивая  к  себе,  то  разгибал,  выбрасывая  впе¬
ред.  Когда  он  в  первый  раз  проделал  это,  то  сразу  понял,  какие
огромные,  а  может  быть,  непреодолимые  трудности  его  ожи¬
дают.  В  обрубленных  по  голень  ногах  подтягивание  вызывало
острую  боль.  Движения  были  робки  и  неверны.  Их  трудно  было
рассчитать,  как,  скажем,  трудно  лететь  на  самолете  с  повреж¬
денным  крылом  или  хвостом.  Невольно  сравнивая  себя  с  само¬
летом,  Мересьев  понял,  что  вся  идеально  рассчитанная  конструк¬
ция  человеческого  тела  у  него  нарушена  и,  хотя  тело  еще  цело
и  крепко,  оно  никогда  не  достигнет  прежней,  с  детства  вырабо¬
танной  гармонии  движений.
 Гимнастика  ног  причиняла  острую  боль,  но  Мересьев  с  каж¬
дым  днем  отводил  ей  на  минуту  больше,  чем  вчера.  Это  были
страшные  минуты  —  минуты,  когда  слезы  сами  лились  из  глаз
и  приходилось  до  крови  кусать  губы,  чтобы  сдержать  невольный
стон.  Но  он  заставлял  себя  проделывать  упражнения  сначала
один,  потом  два  раза  в  день,  с  каждым  разом  увеличивая  их
продолжительность.  После  каждого  такого  упражнения  он  бес¬
сильно  падал  на  подушку  с  мыслью:  сумеет  ли  он  снова  возоб¬
новить  их?  Но  приходило  положенное  время,  и  он  принимался
за  свое.  Вечером  он  ощупывал  мускулы  бедра,  голени  и  с  удо¬
вольствием  чувствовал  под  рукой  не  дряблое  мясо  и  жирок,  как
8то  было  вначале,  а  прежний,  тугой  мускул.
 Ноги  занимали  у  Мересьева  все  мысли.  Порой,  забывшись,
он  ощущал  боль  в  ступне,  менял  позу,  и  только  тут  доходило
до  его  сознания,  что  ступни  нет.  В  силу  какой-то  нервной  ано¬
малии  отрезанные  части  ног  еще  долго  как  бы  жили  вместе
с  телом,  вдруг  начинали  чесаться,  ныть  к  сырой  погоде  и  даже
болели.  Он  так  много  думал  о  ногах,  что  часто  видел  себя  во
сне  здоровым,  быстрым.  То  по  тревоге  несется  во  весь  опор
к  самолету,  с  ходу  вспрыгивает  на  крыло,  садится  в  кабину  и
пробует  ногами  рули,  пока  Юра  снимает  чехол  с  мотора.  То  вме¬
сте  с  Олей,  взявшись  за  руки,  бегут  они  что  есть  духу  по  цве¬
тущей  степи,  бегут  босиком,  ощущая  ласковое  прикосновение
влажной  и  теплой  земли.  Как  это  хорошо  и  как  тяжело  после
этого,  проснувшись,  увидеть  себя  безногим!
 119

После  таких  снов  Алексей  впадал  иногда  в  угнетенное  со¬
стояние.  Ему  начинало  казаться,  что  он  зря  себя  мучает,  что
никогда  ему  не  летать,  как  никогда  не  бегать  ему  босиком
по  степи  с  милой  девушкой  из  Камышина,  которая  становилась
ему  все  ближе,  все  желаннее  по  мере  того,  как  все  больше  и
больше  времени  отдаляло  его  от  нее.
 Отношения  с  Олей  не  радовали  Алексея.  Почти  каждую  не¬
делю  Клавдия  Михайловна  заставляла  его  «плясать»,  то  есть
прыгать  на  койке,  прихлопывая  в  ладоши,  чтобы  получить  от
нее  конверт,  надписанный  круглым  и  аккуратным  ученическим
почерком.  Письма  эти  становились  все  пространнее,  все  теплее,
как  будто  короткая,  юная,  прерванная  войной  любовь  станови¬
лась  для  Оли  все  более  и  более  зрелой.  С  тревожной  тоской
читал  он  эти  строки,  зная,  что  не  имеет  права  ответить  ей
тем  же.
 Школьные  товарищи,  учившиеся  вместе  в  фабзавуче  при
деревообделочном  заводе  в  городе  Камышине,  питавшие  в  дет¬
стве  друг  к  другу  романтическую  симпатию,  которую  они
лишь  в  подражание  взрослым  именовали  любовью,  расстались
потом  на  шесть-семь  лет.  Сначала  девушка  уехала  учиться  в
механический  техникум.  Потом,  когда  она  вернулась  и  стала
работать  механиком  на  заводе,  Алексея  уже  не  было  в  городе.
Он  учился  в  летной  школе.  Встретились  снова  они  незадолго
перед  войной.  Ни  он,  ни  она  не  искали  этой  встречи  и,  может
быть,  даже  не  вспоминали  друг  друга  —  слишком  уж  много
воды  утекло  с  тех  пор.  Но  однажды  весенним  вечером  Алексей
шел  по  улице  городка,  провожая  куда-то  мать,  им  навстречу
попалась  девушка,  на  которую  он  даже  не  обратил  внимания,
заметив  лишь  ее  стройные  ноги.
 «Что  же  ты  не  поздоровался?  Аль  забыл  —  ведь  это  же
Оля»,  —  и  мать  назвала  фамилию  девушки.
 Алексей  обернулся.  Девушка  тоже  обернулась  и  смотрела
им  вслед.  Взгляды  их  встретились,  и  он  почувствовал,  как  сразу
встрепенулось  сердце.  Оставив  мать,  он  бегом  пустился  к  девуш¬
ке,  стоявшей  на  тротуаре  под  голым  топольком.
 «Ты?»  —  удивленно  произнес  он,  оглядывая  ее  такими  гла¬
зами,  словно  перед  ним  была  какая-то  красивая  заморская  ди¬
ковинка,  неведомо  как  попавшая  на  тихую  вечернюю,  полную
весенней  грязи  улицу.
 «Алеша?»  —  так  же  удивленно  и  даже  недоверчиво  спро¬
сила  она.
 Они  смотрели  друг  на  друга  в  первый  раз  после  шестилет¬
ней  или  семилетней  разлуки.  Перед  Алексеем  стояла  миниатюр¬
120

ная  девушка,  стройная,  гибкая,  с  круглым  и  милым  мальчише¬
ским  лицом,  чуть  побрызганным  по  переносице  золотыми  вес¬
нушками.  Она  смотрела  на  него  большими  серыми  лучистыми
глазами,  слегка  подняв  мягко  очерченные  брови  со  щеточками
на  концах.  В  этой  легкой,  свежей,  изящной  девушке  было
очень  мало  от  того  круглоликого,  румяного  и  грубоватого  под¬
ростка,  крепкого,  как  гриб  боровичок,  важно  ходившего  в  заса¬
ленном  отцовском  рабочем  пиджаке  с  закатанными  рукавами,
каким  она  была  в  год  их  последних  встреч  в  фабзавуче.
 Позабыв  про  мать,  Алексей  восхищенно  смотрел  на  нее,  и
ему  казалось,  что  он  все  эти  шесть  или  семь  лет  никогда  ее
не  забывал  и  мечтал  об  этой  встрече.
 «Вот  ты  теперь  какая!»  —  сказал  он  наконец.
 «Какая?»  —  спросила  она  звонким  гортанным,  тоже  совсем
другим,  чем  в  школе,  голосом.
 Из-за  угла  вырвался  ветерок,  просвистел  в  голых  прутьях
тополька.  Рванул  юбку  девушки,  охватившую  ее  стройные  ноги.
Простым,  естественно  грациозным  движением  прижала  она  юбку
и,  засмеявшись,  присела.
 «Вот  какая!»  —  повторил  Алексей,  уже  не  скрывая  своего
восхищения.
 «Да  какая  же,  какая?»  —  смеялась  она.
 Посмотрев  на  молодых  людей,  мать  грустно  улыбнулась  и
пошла  своей  дорогой.  А  они  все  еще  стояли,  любуясь  друг  дру¬
гом,  и  не  давали  друг  другу  говорить,  перебивая  себя  восклица¬
ниями:  «а  помнишь»,  «а  знаешь»,  «а  где  теперь...»,  «а  что  те¬
перь...».
 Они  долго  стояли  так,  пока  Оля  не  показала  на  окна  бли¬
жайших  домиков,  за  стеклами  которых  среди  гераней,  елочек
белели  любопытствующие  лица.
 «У  тебя  есть  время?  Пойдем  на  Волгу»,  —  сказала  она,  и,
взявшись  за  руки,  чего  они  не  делали  даже  в  годы  отрочества,
позабыв  обо  всем  на  свете,  они  отправились  на  крутоярье  —
высокий,  обрывавшийся  к  реке  холм,  откуда  открывался  про¬
сторный  вид  на  широко  разлившуюся  Волгу,  по  которой  тор¬
жественно  плыли  льдины.
 С  этих  пор  мать  редко  видела  дома  своего  любимца.  Непри¬
хотливый  в  одежде,  он  начал  вдруг  ежедневно  гладить  себе
брюки,  чистить  мелом  пуговицы  форменной  куртки,  достал  из
чемодана  фуражку  с  белым  верхом  и  парадным  летным  знаком,
ежедневно  брил  свою  жесткую  щетину,  а  по  вечерам,  повертев¬
шись  около  зеркала,  отправлялся  к  заводу  встречать  Олю,  воз¬
вращавшуюся  с  работы.  Днем  он  тоже  где-то  пропадал,  был  рас¬
121

сеян,  невпопад  отвечал  на  вопросы.  Старушка  материнским
чутьем  все  поняла.  Поняла  и  не  обиделась:  старому  стариться,
молодому  расти.
 Молодые  люди  ни  разу  не  говорили  о  своей  любви.  Возвра¬
щаясь  после  прогулки  над  сверкающей  в  вечернем  солнце  тихой
Волгой  или  вдоль  окружавших  город  бахчей,  где  на  черной  и
густой,  как  деготь,  земле  уже  лежали  толстые  плети  с  лапча¬
тыми  темно-зелеными  листьями,  считая  дни  таявшего  отпуска,
Алексей  давал  себе  слово  поговорить  с  Олей  начистоту.  Прихо¬
дил  новый  вечер.  Он  встречал  ее  у  завода,  провожал  до  дере¬
вянного  двухэтажного  домика,  где  у  нее  была  маленькая  ком¬
ната,  светлая  и  чистая,  как  кабинка  самолета.  Терпеливо  ждал,
пока  она  переодевалась,  скрывшись  за  дверью  платяного  шкафа,
и  старался  не  смотреть  на  мелькавшие  из-за  двери  голые  локти,
плечи,  ноги.  Потом  она  шла  умываться  и  возвращалась
румяная,  свежая,  с  мокрыми  волосами,  всегда  в  одной  и
той  же  беленькой  шелковой  блузке,  которую  она  носила  по
будням.
 И  они  шли  в  кино,  в  цирк  или  в  сад.  Куда  —  Алексею
было  все  равно.  Он  не  смотрел  на  экран,  на  арену,  на  гуляю¬
щую  толпу.  Он  смотрел  на  нее,  смотрел  и  думал:  «Вот  теперь
обязательно,  ну  обязательно  объяснюсь  по  дороге  домой!»
Но  дорога  кончалась,  и  у  него  не  хватало  духу.
 Раз  в  воскресенье  они  с  утра  решили  ехать  в  луга  за  Вол¬
гу.  Он  зашел  за  ней  в  лучших  своих  белых  брюках  и  в  рубашке
с  открытым  воротом,  которая,  по  словам  матери,  очень  шла  к
его  смуглому  скуластому  лицу.  Оля  была  уже  готова.  Сунула
ему  в  руку  какой-то  узелок,  завернутый  в  салфетку,  и  они  по¬
шли  к  реке.  Старый  безногий  перевозчик,  инвалид  первой  ми¬
ровой  войны,  любимец  мальчишек,  учивший  в  свое  время  Алек¬
сея  ловить  пескарей  на  перекате,  гремя  своими  деревяшками,
оттолкнул  тяжелую  лодку  и  короткими  рывками  стал  грести.
Мелкими  толчками,  пересекая  течение  наискось,  лодка  пошла
через  реку  навстречу  пологому,  ярко  зеленевшему  берегу.  Де¬
вушка  сидела  на  корме,  задумчиво  ведя  рукой  по  воде.
 «Дядя  Аркаша,  ты  нас  не  помнишь?»  —  спросил  Алексей.
Перевозчик  равнодушно  посмотрел  на  молодые  лица.
 «Не  помню»,  —  сказал  он.
 «Ну  как  же,  я  Алешка  Мересьев,  ты  меня  на  косе  учил
пескарей  вилкой  щучить».
 «Ну  что  ж,  может,  и  учил,  много  вас  тут  у  меня  озоровало,
где  же  всех  упомнить!»
 Лодка  прошла  мостки,  у  которых  стоял  бокастый  катер
122

с  гордой  надписью  «Аврора»  на  облупленном  борту,  и  с  хру¬
стом  врезалась  в  крупный  песок  берега.
 «Теперь  здесь  мое  место.  Я  не  от  горкомхоза,  а  от  себя  —
частник,  значит,  —  пояснил  дядя  Аркаша,  слезая  в  воду  своими
деревяшками  и  подталкивая  лодку  к  берегу;  деревяшки  тонули
в  песке,  и  лодка  шла  туго.  —  Придется  вам  прыгать  так»,  —
флегматично  сказал  перевозчик.
 «Сколько  тебе?»  —  спросил  Алексей.
 «А  давай  сколько  не  жаль.  С  вас  побольше  бы  полагалось,
вон  вы  какие  счастливые!  Только  не  припомню  я  вас,  нет,  не
припомню».
 Прыгая  с  лодки,  они  промочили  ноги,  и  Оля  предложила
разуться.  Они  разулись.  От  прикосновения  босых  ног  к  влаж¬
ному  теплому  речному  песку  стало  им  так  свободно  и  весело,
что  захотелось  бегать,  кувыркаться,  кататься  по  траве,  как  коз¬
лята.
 «Лови!»  —  крикнула  Оля  и,  быстро-быстро  перебирая  креп¬
кими  загорелыми  ногами,  побежала  через  песчаную  отмель
на  пологий  заливной  берег  и  в  изумрудную  зелень  цветущих
лугов.
 Алексей  бежал  за  ней  что  есть  силы,  видя  перед  собой  толь¬
ко  пестрое  пятно  ее  легкого  цветастого  платья.  Он  бежал,  чув¬
ствуя,  как  цветы  и  султанчики  щавеля  больно  хлещут  его  по
босым  ногам,  как  тепло  и  мягко  поддается  под  ступнями  влаж¬
ная,  разогретая  солнцем  земля.  Ему  казалось,  что  для  него  очень
важно  догнать  Олю,  что  от  этого  зависит  многое  в  их  будущей
жизни,  что,  наверно,  сейчас  тут,  на  цветущем,  одуряюще  пах¬
нущем  лугу,  он  легко  скажет  ей  все,  что  до  сих  пор  не  хватало
духу  высказать.  Но  как  только  он  начинал  ее  настигать  и
протягивал  к  ней  руки,  девушка  делала  крутой  поворот,  как-то
по-кошачьи  вывертывалась  и,  рассыпая  звонкий  смех,  убегала
в  другом  направлении.
 Она  была  упряма.  Так  он  ее  и  не  догнал.  Она  сама  свер¬
нула  с  луга  на  берег  и  бросилась  в  золотой  горячий  песок,  вся
раскрасневшаяся,  с  открытым  ртом,  высоко,  часто  вздымающейся
грудью,  жадно  вдыхая  воздух  и  смеясь.  На  цветущем  лугу,
среди  белых  звездочек  ромашек,  он  сфотографировал  ее.  Потом
они  купались,  и  он  покорно  уходил  в  прибрежный  кустарник
и  отворачивался,  пока  она  переодевалась  и  выжимала  мокрый
купальный  костюм.
 Когда  она  окликнула  его,  он  увидел  ее  сидящей  на  песке,
с  поджатыми  под  себя  загорелыми  ногами,  в  одном  тонком  и
легком  платье,  с  головой,  обмотанной  лохматым  полотенцем.
Расстелив  на  траве  чистую  салфетку,  прижав  ее  по  углам  ка¬
123

мешками,  она  раскладывала  на  ней  содержимое  узелка.  Они
пообедали  салатом,  холодной  рыбой,  аккуратно  завернутой  в
промасленную  бумагу;  было  и  самодельное  печенье.  Оля  не  по¬
забыла  даже  соли,  даже  горчицы,  которые  стояли  в  маленьких
баночках  из-под  кольдкрема.  Было  что-то  очень  милое  и  трога¬
тельное  в  том,  как  эта  легкая  и  ясная  девушка  хозяйничает
серьезно  и  умело.  Алексей  решил:  довольно  тянуть.  Все.  Сего¬
дня  вечером  он  с  ней  объяснится.  Он  убедит  ее,  он  докажет  ей,
что  она  обязательно  должна  стать  его  женой.
 Повалявшись  на  пляже,  еще  раз  выкупавшись  и  договорив¬
шись  вечером  встретиться  у  нее,  они,  усталые  и  счастливые,
медленно  пошли  к  перевозу.  Почему-то  не  было  ни  катера,  ни
лодки.  Они  долго,  до  хрипоты  звали  дядю  Аркашу.  Солнце  ло¬
жилось  уже  в  степь.  Снопы  ярко-розовых  лучей,  скользнув  по
гребню  крутоярья  на  той  стороне,  золотили  крыши  домов  го¬
родка,  пыльные  притихшие  деревья  кроваво  сверкали  в  стеклах
окон.  Летний  вечер  был  зноен  и  тих.  Но  что-то  в  городке  слу¬
чилось.  На  улицах,  обычно  пустынных  в  такую  пору,  сновало
много  народу,  проехали  два  грузовика,  набитые  людьми,  про¬
шла  строем  небольшая  толпа.
 «Напился,  что  ли,  дядя  Аркаша?  —  предположил  Алек¬
сей.  —  А  что,  если  придется  здесь  ночевать?»
 «С  тобой  я  ничего  не  боюсь»,  —  сказала  она,  взглянув  на
него  большими  лучистыми  глазами.
 Он  обнял  ее  и  поцеловал,  поцеловал  в  первый  и  единствен¬
ный  раз.  На  реке  уже  глухо  постукивали  уключины.  С  того
берега  двигалась  переполненная  народом  лодка.  Теперь  с  не¬
приязнью  посмотрели  они  на  эту  приближавшуюся  к  ним  лодку,
но  почему-то  покорно  пошли  ей  навстречу,  словно  предчувствуя,
что  она  им  везет.
 Люди  молча  спрыгивали  с  лодки  на  берег.  Все  были  празд¬
нично  одеты,  но  лица  у  них  были  озабоченны  и  хмуры.  Молча
проходили  по  кладям  мимо  парочки  серьезные  торопливые  муж¬
чины  и  взволнованные,  заплаканные  женщины.  Ничего  не  по¬
нимая,  молодые  люди  спрыгнули  в  лодку,  и  дядя  Аркаша,  не
глядя  на  их  счастливые  лица,  сказал:
 «Война...  Сегодня  по  радио  сообщили,  что  началась...»
«Война?..  С  кем?»  —  Алексей  даже  подскочил  на  скамейке.
«Все  с  им,  проклятым,  с  германцем,  с  кем  же,  —  сердито
загребая  веслами  и  резко  толкая  их,  ответил  дядя  Аркаша.  —
Уже  народ  по  военкоматам  пошел...  Мобилизация».
 Прямо  с  прогулки,  не  заходя  домой,  Алексей  зашел  в  воен¬
ный  комиссариат.  С  ночным  поездом,  отошедшим  в  0.40,  он  уже
124

уехал  по  назначению  в  свою  летную  часть,  едва  успев  забежать
домой  за  чемоданом  и  даже  не  простившись  с  Олей.
 Они  переписывались  редко,  но  не  потому,  что  их  симпатии
ослабели  и  они  стали  забывать  друг  друга,  —  нет.  Ее  писем,
написанных  круглым  ученическим  почерком,  он  ждал  нетерпе¬
ливо,  носил  их  в  кармане  и,  оставаясь  наедине,  перечитывал
снова  и  снова.  Это  их  прижимал  он  к  груди  и  на  них  смотрел
в  суровые  дни  лесных  скитаний.  Но  отношения  между  моло¬
дыми  людьми  оборвались  так  внезапно  и  в  такой  неопределен¬
ной  стадии,  что  в  письмах  этих  они  говорили  друг  с  дру¬
гом,  как  старые  добрые  знакомые,  как  друзья,  боясь  приме¬
шивать  к  этому  что-то  большее,  что  так  и  осталось  невыска¬
занным.
 И  вот  теперь,  попав  в  госпиталь,  Алексей  с  недоумением,
возраставшим  от  письма  к  письму,  замечал,  как  Оля  вдруг  по¬
шла  сама  ему  навстречу,  как,  не  стесняясь,  говорила  она  теперь
в  письмах  о  своей  тоске,  жалела,  что  не  вовремя  приехал  за
ними  тогда  дядя  Аркаша,  просила,  что  бы  с  ним  ни  случилось,
пусть  он  знает,  что  есть  человек,  на  которого  он  может  всегда
рассчитывать,  и  чтобы,  скитаясь  по  чужим  краям,  он  знал,  что
у  него  есть  угол,  куда  он  может,  как  свой,  вернуться  с  войны.
Казалось,  писала  какая-то  новая,  другая  Оля.  Когда  он  глядел
на  ее  карточку,  ему  всегда  думалось:  дунь  ветер,  и  она  улетит
вместе  со  своим  цветастым  платьем,  как  улетают  парашютики
семян  созревших  одуванчиков.  Писала  же  эти  письма  женщи¬
на  —  хорошая,  любящая,  тоскующая  по  любимому  и  ожидаю¬
щая  его.  Это  радовало  и  смущало,  радовало  помимо  воли,  а  сму¬
щало  потому,  что  Алексей  считал  —  он  не  имеет  права  на  та¬
кую  любовь  и  недостоин  такой  откровенности.  Ведь  он  не  нашел
в  себе  силы  написать  в  свое  время,  что  он  уже  не  тот  цыгано-
ватый,  полный  сил  юноша,  а  безногий  инвалид,  похожий  на
дядю  Аркашу.  Не  решившись  написать  правду,  боясь  убить
больную  мать,  он  принужден  был  теперь  обманывать  Олю  в
письмах,  запутываясь  в  этом  обмане  с  каждым  днем  все  больше
и  больше.
 Вот  почему  письма  из  Камышина  вызывали  в  нем  самые
противоречивые  чувства:  радости  и  горя,  надежды  и  тревоги;
они  одновременно  и  вдохновляли  и  мучили  его.  Однажды  со¬
лгав,  он  принужден  был  выдумывать  дальше,  а  врать  он  не  умел,
и  поэтому  его  ответы  Оле  были  коротки  и  сухи.
 Легче  было  писать  «метеорологическому  сержанту».  Это  бы¬
ла  несложная,  но  самоотверженная,  честная  душа.  В  минуту  от¬
чаяния,  после  операции,  чувствуя  потребность  излить  кому-ни¬
будь  свое  горе,  Алексей  написал  ей  большое  и  мрачное  письмо.
125

В  ответ  получил  вскоре  тетрадный  лист,  исписанный  витиева¬
тыми  буковками,  точно  бублик  тмином,  осыпанный  восклица¬
тельными  знаками  и  украшенный  кляксами  от  слез.  Девушка
писала,  что,  если  бы  не  военная  дисциплина,  она  сейчас  же
все  бы  бросила  и  приехала  к  нему,  чтобы  ухаживать  за  ним
и  делить  его  горе.  Она  умоляла  больше  писать.  И  столько  было
в  сумбурном  письме  наивного,  полудетского  чувства,  что  Алек¬
сею  стало  грустно,  и  он  бранил  себя  за  то,  что,  когда  эта  де¬
вушка  передавала  ему  Олины  письма,  он  на  ее  вопрос  назвал
Олю  своей  замужней  сестрой.  Такого  человека  нельзя  было  об¬
манывать.  Он  честно  написал  ей  о  невесте,  живущей  в  Камы¬
шине,  и  о  том,  что  не  решился  сообщить  матери  и  Оле  правду
о  своем  несчастье.
 Ответ  «метеорологического  сержанта»  прибыл  по  тем  време¬
нам  неправдоподобно  быстро.  Девушка  писала,  что  посылает
письмо  с  одним  заехавшим  к  ним  в  полк  майором,  военным
корреспондентом,  который  ухаживал  за  ней  и  на  которого  она,
конечно,  не  обратила  внимания,  хотя  он  веселый  и  интересный.
По  письму  видно,  что  она  огорчена  и  обижена,  хочет  сдержаться,
хочет  —  и  не  может.  Пеняя  ему  за  то,  что  он  не  сказал  ей
тогда  правды,  она  просила  считать  ее  своим  другом.  В  конце
письма  уже  не  чернилами,  а  карандашом  было  приписано,  что
пусть  он,  «товарищ  старший  лейтенант»,  знает,  что  она  крепкий
друг  и  что  если  та,  из  Камышина,  ему  изменит  (она-де  знает,
как  ведут  себя  женщины  там,  в  тылу),  или  разлюбит,  или
убоится  его  увечья,  то  пусть  он  не  забывает  о  «метеорологиче¬
ском  сержанте»,  только  пусть  пишет  ей  всегда  одну  правду.
С  письмом  передали  Алексею  тщательно  зашитую  посылочку.
В  ней  было  несколько  вышитых  носовых  платочков  из  парашют¬
ного  шелка  с  его  меткой,  кисет,  на  котором  был  изображен  ле¬
тящий  самолет,  гребенка,  одеколон  «Магнолия»  и  кусок  туа¬
летного  мыла.  Алексей  знал,  как  дороги  были  девушкам-сол¬
датам  все  эти  вещички  в  те  трудные  времена.  Знал,  что  мыло
и  одеколон,  попавшие  к  ним  в  каком-нибудь  праздничном  по¬
дарке,  сохраняются  ими  обычно  как  священные  амулеты,  напо¬
минающие  прежнюю,  гражданскую  жизнь.  Он  знал  цену  этим
подаркам,  и  ему  было  радостно  и  неловко,  когда  он  расклады¬
вал  их  на  своей  тумбочке.
 Теперь,  когда  он  со  всей  свойственной  ему  энергией  трени¬
ровал  искалеченные  ноги,  мечтая  вернуть  себе  возможность  ле¬
тать  и  воевать,  он  чувствовал  в  себе  неприятную  раздвоенность.
Его  очень  тяготило,  что  он  вынужден  лгать  и  недоговаривать
в  письмах  к  Оле,  чувство  к  которой  крепло  в  нем  с  каждым
днем,  и  откровенничать  с  девушкой,  которую  он  почти  не  знал.
 126

Но  он  дал  себе  торжественное  слово,  что,  только  осуществив
свою  мечту,  вернувшись  в  строй,  восстановив  свою  работоспо¬
собность,  он  вновь  заговорит  с  Олей  о  любви.  О  тем  большей
фанатичностью  стремился  он  к  этой  своей  цели.
 11
 Комиссар  умер  первого  мая.
 Произошло  это  как-то  незаметно.  Еще  утром,  умытый  и  при¬
чесанный,  он  дотошно  выспрашивал  у  брившей  его  парик¬
махерши,  хороша  ли  погода,  как  выглядит  праздничная  Москва,
порадовался,  что  начали  разбирать  на  улицах  баррикады,  посе¬
товал,  что  в  этот  вот  сверкающий,  богатый  весенний  день  не
будет  демонстрации,  пошутил  над  Клавдией  Михайловной,  пред¬
принявшей  по  случаю  праздника  новую  героическую  попытку
запудрить  свои  веснушки.  Казалось,  ему  стало  лучше,  и  у  всех
родилась  надежда:  может  быть,  дело  пошло  на  поправку.
 Уже  давно,  с  тех  пор  как  он  лишился  возможности  читать
газеты,  к  его  койке  провели  наушники  радиотрансляции.  Гвоз¬
дев,  немного  смекавший  в  радиотехнике,  что-то  реконструиро¬
вал  в  них,  и  теперь  они  орали  и  пели  на  всю  палату.  В  девять
часов  диктор,  голос  которого  в  те  дни  слушал  и  знал  весь  мир,
начал  читать  приказ  народного  комиссара  обороны.  Все  замерли,
боясь  пропустить  хотя  бы  слово  и  вытянув  головы  к  двум  чер¬
ным  кругляшам,  висевшим  на  стене.  Уже  прозвучали  слова:
«Под  непобедимым  знаменем  великого  Ленина  —  вперед  к  побе¬
де!»  —  а  в  палате  еще  царила  напряженная  тишина.
 —  Вот  разъясните  мне  такое  дело,  товарищ  полковой  ко¬
миссар...  —  начал  было  Кукушкин  и  вдруг  вскрикнул  с  ужа¬
сом:  —  Товарищ  комиссар!
 Все  оглянулись.  Комиссар  лежал  на  кровати,  прямой,  вытя¬
нутый,  строгий,  с  глазами,  неподвижно  устремленными  в  ка¬
кую-то  точку  на  потолке,  и  на  лице  его,  осунувшемся  и  побелев¬
шем,  окаменело  торжественное,  покойное  и  величавое  выра¬
жение.
 —  Умер!  —  вскрикнул  Кукушкин,  бросаясь  на  колени  у  его
кровати.  —  У-ме-ер!
 Вбегали  и  выбегали  растерянные  сиделки,  металась  сестра,
застегивая  на  ходу  халат,  влетел  ординатор.  Не  обращая  ни  на
кого  внимания,  по-детски  зарыв  лицо  в  одеяло,  шумно  сопя,
вздрагивая  плечами  и  всем  телом,  рыдал  на  груди  покойного
лейтенант  Константин  Кукушкин,  вздорный  и  неуживчивый
человек...
 127

Вечером  этого  дня  в  опустевшую  сорок  вторую  принесли
новичка.  Это  был  летчик-истребитель,  майор  Павел  Иванович
Стручков,  из  дивизии  воздушного  прикрытия  столицы.  В  празд¬
ник  немцы  решили  совершить  на  Москву  большой  налет.  Их  со¬
единения,  двигавшиеся  несколькими  эшелонами,  были  перехва¬
чены  и  после  жестокого  сражения  разбиты  где-то  в  районе
Подсолнечной,  и  только  один  «юнкере»  прорвался  сквозь  кольцо
и,  набирая  высоту,  продолжал  путь  к  столице.  Экипаж  его  ре¬
шил,  должно  быть,  любой  ценой  выполнить  задание,  чтобы
омрачить  праздник.  Вот  за  ним-то,  заметив  его  еще  в  суматохе
воздушного  боя,  и  погнался  Стручков.  Он  летел  на  великолепной
советской  машине  —  из  тех,  какими  начала  тогда  переосна¬
щаться  истребительная  авиация.  Он  настиг  немца  высоко,  в  ше¬
сти  километрах  над  землей,  уже  над  подмосковной  дачной  мест¬
ностью,  сумел  ловко  подобраться  к  его  хвосту  и,  поймав  врага
в  целик,  нажал  гашетку.  Нажал  и  удивился,  не  услышав  зна¬
комого  тарахтенья.  Спусковой  механизм  отказал.
 Немец  шел  чуть  впереди.  Стручков  тянулся  за  ним,  держась
в  мертвой  зоне,  прикрытый  килем  его  хвоста  от  двух  пулеметов,
защищавших  бомбардировщик  сзади.  В  свете  чистого  майского
утра  Москва  уже  вырисовывалась  неясно  на  горизонте  ворохом
серых  громад,  затянутых  дымкой.  И  Стручков  решился.  Рас¬
стегнул  ремни,  откинул  колпак  и  сам  как-то  весь  поджался,
напряг  все  мускулы,  будто  готовясь  прыгнуть  на  немца.  Точно
приладив  ход  своей  машины  к  ходу  бомбардировщика,  он  при¬
целился.  Мгновение  они  висели  в  воздухе  рядом,  один  позади
другого,  словно  близко  привязанные  друг  к  другу  невидимой
нитью.  Стручков  четко  видел  в  прозрачном  колпаке  «юнкерса»
глаза  немецкого  башенного  стрелка,  следившего  за  каждым
его  маневром  и  выжидавшего,  когда  хоть  кусок  его  крыла  вый¬
дет  из  мертвой  зоны.  Он  видел,  как  от  волнения  немец  сорвал
с  себя  шлем,  и  даже  различил  цвет  его  волос,  русых  и  длин¬
ных,  спадавших  на  лоб  сосульками.  Черные  рыльца  спаренного
крупнокалиберного  пулемета  неотрывно  смотрели  в  сторону
Стручкова  и  пошевеливались,  как  живые,  выжидая.  На  мгно¬
вение  Стручков  почувствовал  себя  безоружным  человеком,  на
которого  вор  наставил  пистолет.  И  он  сделал  то,  что  делают  в
таких  случаях  смелые  безоружные  люди.  Он  сам  бросился  на
врага,  но  не  с  кулаками,  как  это  сделал  бы  на  земле,  —  он
бросил  вперед  свой  самолет,  нацелившись  сверкающим  кругом
своего  винта  в  хвостовое  оперение  немца.
 Он  даже  не  услышал  треска.  В  следующее  мгновение,  под¬
брошенный  страшным  толчком,  он  почувствовал,  что  переверты¬
вается  в  воздухе.  Земля  пронеслась  у  него  над  головой  и,  став
 128

па  место,  со  свистом  ринулась  ему  навстречу,  ярко-зеленая  и
сияющая.  Тогда  он  рванул  кольцо  парашюта.  Но  прежде  чем
без  сознания  повиснуть  на  стропах,  краем  глаза  он  успел  заме¬
тить,  что  рядом,  вращаясь,  как  кленовый  лист,  сорванный  осен¬
ним  ветром,  обгоняя  его,  несется  вниз  сигарообразная  туша
«юнкерса»  с  отрубленным  хвостом.  Стручкова,  бессильно  раска¬
чивавшегося  на  стропах,  крепко  ударило  о  крышу  дома,  и  он
без  сознания  упал  на  праздничную  улицу  московского  приго¬
рода,  жители  которого  с  земли  наблюдали  его  великолепный
таран.  Они  подхватили  его,  отнесли  в  ближайший  дом.  Приле¬
гающие  улицы  сразу  же  заполнила  такая  толпа,  что  вызванный
врач  еле  пробрался  к  крыльцу.  От  удара  о  крышу  у  летчика
оказались  поврежденными  коленные  чашечки.
 Весть  о  подвиге  майора  Стручкова  была  немедленно  пере¬
дана  по  радио  специальным  выпуском  «Последних  известий».
Председатель  Моссовета  сам  провожал  его  в  лучший  госпиталь
столицы.  И  когда  Стручкова  доставили  в  палату,  вслед  за  ним
санитарки  внесли  цветы,  кульки  с  фруктами,  коробки  конфет  —
дары  благодарных  москвичей.
 Это  был  веселый,  общительный  человек.  Чуть  ли  не  с  порога
палаты  он  осведомился  у  больных,  как  тут  в  госпитале  «насчет
пожрать»,  строг  ли  режим,  есть  ли  хорошенькие  сестры.  А  пока
его  перебинтовывали,  успел  рассказать  Клавдии  Михайловне
забавный  анекдот  на  вечную  тему  о  Военторге  и  ввернуть  до¬
вольно  смелый  комплимент  ее  внешности.  Когда  сестра  вышла,
Стручков  подмигнул  ей  вслед:
 —  Симпатяга.  Строга?  Небось  держит  вас  в  страхе  божьем?
Ничего,  не  дрейфьте.  Что  вас,  тактике  не  учили,  что  ли?  Непри¬
ступных  женщин  нет,  как  нет  и  неприступных  укреплений!  —
И  он  расхохотался  раскатисто,  громко.
 Он  вел  себя  в  госпитале  как  старожил,  как  будто  пролежал
тут  целый  год.  Со  всеми  в  палате  он  сразу  перешел  на  «ты»
и,  когда  ему  понадобилось  высморкаться,  бесцеремонно  взял
с  тумбочки  Мересьева  носовой  платок  из  парашютного  шел¬
ка  со  старательно  вышитой  «метеорологическим  сержантом»
меткой.
 —  От  симпатии?  —  Он  подмигнул  Алексею  и  спрятал  пла¬
ток  себе  под  подушку.  —  Тебе,  друг,  хватит,  а  не  хватит  —
симпатия  еще  вышьет,  ей  это  —  лишнее  удовольствие.
 Несмотря  на  румянец,  пробивавшийся  сквозь  загар  его  щек,
был  он  уже  не  молод.  На  висках,  у  глаз,  гусиными  лапками
лучились  глубокие  морщины,  и  во  всем  чувствовался  старый
солдат,  привыкший  считать  домом  то  место,  где  стоит  его  ве-
 9  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 129

щевой  мешок,  где  на  рукомойнике  лежат  его  мыльница  и  зуб¬
ная  щетка.  Он  внес  с  собой  в  палату  много  веселого  шума,  и
сделал  это  так,  что  никто  не  был  на  него  за  это  в  обиде  и  всем
казалось  —  знают  они  его  уже  давным-давно.  Новый  товарищ
пришелся  всем  по  сердцу,  и  только  не  понравилась  Мересьеву
явная  склонность  майора  к  женскому  полу,  которую  тот,  впро¬
чем,  не  таил  и  о  которой  охотно  распространялся.
 На  следующей  день  хоронили  Комиссара.
 Мересьев,  Кукушкин,  Гвоздев  сидели  на  подоконнике  выхо¬
дившего  во  двор  окна  и  видели,  как  тяжелая  упряжка  артил¬
лерийских  коней  вкатила  во  двор  пушечный  лафет,  как,  сверкая
на  солнце  трубами,  собрался  военный  оркестр  и  строем  подошла
воинская  часть.  Вошла  Клавдия  Михайловна  и  согнала  больных
с  окна.  Она  была,  как  и  всегда,  тихая  и  энергичная,  но  Мересь¬
ев  почувствовал,  что  голос  у  нее  изменился,  дрожит  и  срывается.
Она  пришла  измерить  новичку  температуру.  В  это  время  ор¬
кестр  во  дворе  заиграл  траурный  марш.  Сестра  побледнела,
термометр  выпал  из  ее  рук,  и  сверкающие  капельки  ртути  по¬
бежали  по  паркетному  полу.  Закрыв  лицо  руками,  Клавдия  Ми¬
хайловна  выбежала  из  палаты.
 —  Что  с  ней?  Милого  ее,  что  ли...  —  Стручков  кивнул  го¬
ловой  в  сторону  окна,  откуда  плыла  тягучая  музыка.
 Никто  ему  не  ответил.
 Свесившись  через  подоконник,  все  смотрели  на  улицу,  куда
из  ворот  медленно  выплывал  на  лафете  красный  гроб.  В  зелени,
в  цветах  лежало  тело  Комиссара.  За  ним  на  подушках  несли
ордена  —  один,  два,  пять,  восемь...  Опустив  головы,  шли  ка¬
кие-то  генералы.  Среди  них,  тоже  в  генеральской  шинели,  но
почему-то  без  фуражки,  шел  и  Василий  Васильевич.  Позади,
поодаль  от  всех,  перед  медленно  отбивавшими  шаг  бойцами,
простоволосая,  в  белом  своем  халатике,  спотыкаясь  и,  должно
быть,  не  видя  ничего  перед  собой,  шла  Клавдия  Михайловна.
В  воротах  кто-то  накинул  ей  на  плечи  пальто.  Она  продолжала
идти,  пальто  соскользнуло  с  ее  плеч  и  упало,  и  бойцы  прошли,
раскалывая  шеренги  пополам  и  обходя  его.
 —  Хлопцы,  кого  хоронят?  —  спросил  майор.
 Он  тоже  все  пытался  подняться  к  окну,  но  ноги  его,  зажа¬
тые  в  лубки  и  залитые  в  гипс,  мешали  ему,  и  он  не  мог  дотя¬
нуться.
 Процессия  удалилась.  Уже  издали  глухо  плыли  по  реке,  от¬
даваясь  от  стен  домов,  тягучие  торжественные  звуки.  Уже  вы¬
шла  из  ворот  хромая  дворничиха  и  закрыла  со  звоном  метал¬
лические  ворота,  а  обитатели  сорок  второй  все  еще  стояли  у
окна,  провожая  Комиссара  в  его  последний  путь.
 130

—  Кого  же  хоронят?  Ну?  Чего  это  вы  все  точно  деревян¬
ные!  —  нетерпеливо  спрашивал  майор,  все  еще  не  оставляя
своих  попыток  дотянуться  до  подоконника.
 Тихо,  глухо,  надтреснутым  и  словно  сырым  голосом  ответил
ему  наконец  Константин  Кукушкин:
 —  Настоящего  человека  хоронят...  Большевика  хоронят.
 И  Мересьев  запомнил  это:  настоящего  человека.  Лучше,  по¬
жалуй,  и  не  назовешь  Комиссара.  И  очень  захотелось  Алексею
стать  настоящим  человеком,  таким  же,  как  тот,  кого  сейчас
увезли  в  последний  путь.
 12
 Со  смертью  Комиссара  изменился  весь  строй  жизни  сорок
второй  палаты.
 Некому  было  сердечным  словом  нарушать  мрачную  тишину,
которая  порой  наступает  в  палатах  госпиталей,  когда,  не  сго¬
вариваясь,  все  погружаются  вдруг  в  невеселые  думы  и  на  всех
нападает  тоска.  Некому  было  шуткой  поддержать  упавшего
духом  Гвоздева,  дать  совет  Мересьеву,  ловко  и  необидно  оса¬
дить  брюзгу  Кукушкина.  Не  стало  центра,  стягивавшего  и  спла¬
чивавшего  всех  этих  разнохарактерных  людей.
 Но  теперь  это  было  не  так  уж  и  нужно.  Лечение  и  время
делали  свое  дело.  Все  быстро  поправлялись,  и  чем  ближе  дви¬
галось  дело  к  выписке,  тем  меньше  думали  они  о  своих  недугах.
Мечтали  о  том,  что  ждет  их  за  стенами  палаты,  как  встретят
их  в  родной  части,  какие  ожидают  их  дела.  И  всем  нм,  натос¬
ковавшимся  по  привычному  военному  быту,  хотелось  поспеть
к  новому  наступлению,  о  котором  еще  не  писали  и  даже  не  го¬
ворили,  но  которое  как  бы  чувствовалось  в  воздухе  и,  словно
надвигающаяся  гроза,  угадывалось  по  наступившей  вдруг  на
фронтах  тишине.
 Вернуться  из  госпиталя  к  боевым  трудам  для  военного  чело¬
века  —  дело  обычное.  Только  для  Алексея  Мересьева  пред¬
ставляло  оно  проблему:  сумеет  ли  он  восполнить  искусством
и  тренировкой  отсутствие  ног,  сядет  ли  он  опять  в  кабину  ист¬
ребителя?  Все  с  большим  и  большим  упорством  стремился  он
к  намеченной  цели.  Постепенно  наращивая  минуты,  он  довел
время  тренировки  ног  и  общей  гимнастики  до  двух  часов  утром
и  вечером.  Но  и  этого  казалось  ему  мало.  Он  начал  заниматься
гимнастикой  после  обеда.  Майор  Стручков,  искоса  наблюдав¬
ший  за  ним  веселыми,  насмешливыми  глазами,  всякий  раз  объ¬
являл:
 9*
 131

—  А  теперь,  граждане,  вы  увидите  загадку  природы:  вели¬
кий  шаман  Алексей  Мересьев,  непревзойденный  в  лесах  Сибири,
в  своем  репертуаре.
 Действительно,  в  упражнениях,  которые  с  таким  упорством
проводил  Алексей,  было  что-то  фанатическое,  делавшее  его  по¬
хожим  на  шамана.  Смотреть  на  его  бесконечное  раскачиванье,
равномерные  повороты,  на  упражнения  для  шеи  и  рук,  которые
он  делал  упорно,  с  методичностью  раскачивающегося  маятника,
было  трудно,  и  ходячие  товарищи  его  отправлялись  на  это
время  бродить  по  коридору,  а  прикованный  к  койке  Стручков
закрывался  с  головой  одеялом  и  пытался  уснуть.  Никто  в  па¬
лате,  конечно,  не  верил  в  возможность  летать  без  ног,  однако
упорство  товарища  все  уважали  и,  скрывая  это  за  шутками,
пожалуй,  даже  преклонялись  перед  ним.
 Трещины  в  коленных  чашечках  майора  Стручкова  оказались
серьезнее,  чем  предполагалось  сначала.  Заживали  они  медленно,
ноги  были  все  еще  в  лубках,  и,  хотя  никаких  сомнений  в  его
выздоровлении  не  было,  майор  не  уставал  на  все  лады  бранить
«окаянные  чашечки»,  причинившие  ему  столько  хлопот.  Эта  вор¬
котня  его  стала  переходить  в  постоянное  раздражение.  Из-за  ка¬
кой-нибудь  мелочи  он  взрывался,  начинал  бранить  все  и  вся.
В  такую  минуту  казалось  —  он  может  ударить  того,  кто  по¬
пытался  бы  его  урезонить.  По  молчаливому  согласию,  товарищи
оставляли  его  тогда  в  покое,  давая  ему,  как  говорил  он  сам,
«расстрелять  все  патроны»,  и  дожидались,  пока  его  природная
жизнерадостность  не  возьмет  верх  над  раздражением  и  расша¬
тавшимися  на  войне  нервами.
 Свое  все  возрастающее  нетерпение  Стручков  объяснял  тем,
что  был  лишен  возможности  даже  потихоньку  покуривать  в
уборной,  и  еще  тем,  что  нельзя  было  ему  повидаться,  хотя  бы
в  коридоре,  с  рыженькой  сестричкой  из  операционной,  с  кото¬
рой  он  уже  будто  бы  перемигнулся,  когда  его  носили  на  пере¬
вязку.  Может  быть,  это  было  в  какой-то  степени  и  так,  но
Мересьев  заметил,  что  вспышки  раздражения  вздыбливали  май¬
ора  после  того,  как  видел  он  в  окне  пролетавшие  над  Москвой
самолеты  или  по  радио  и  из  газет  узнавал  о  новом  интересном
воздушном  бое,  об  успехе  знакомого  летчика.  Это  приводило
в  нетерпеливо-раздраженное  состояние  и  самого  Мересьева.
Но  он  даже  и  виду  не  показывал  и  теперь,  сравнивая  себя  со
Стручковым,  внутренне  торжествовал.  Ему  казалось,  что  он  хоть
немного  стал  приближаться  к  избранному  им  облику  «настоя¬
щего  человека».
 Майор  Стручков  оставался  верен  себе:  много  ел,  сочно  хо¬
132

хотал  по  всякому  малейшему  поводу,  любил  потолковать  о  жен¬
щинах  и  при  этом  казался  одновременно  и  женолюбом  и  жено¬
ненавистником.  Особенно  ополчался  он  почему-то  на  женщин
тыла.
 Мересьев  терпеть  не  мог  этих  стручковских  разговоров.  Слу¬
шая  Стручкова,  он  невольно  видел  перед  собой  все  время  Олю
или  смешного  солдатика  с  метеостанции  —  девушку,  которая,
как  рассказывали  в  полку,  прикладом  винтовки  выкинула  из
своей  будки  и  чуть  вгорячах  не  пристрелила  чересчур  пред¬
приимчивого  старшину  из  батальона  аэродромного  обслужива¬
ния,  и  Алексею  казалось,  что  это  на  них  клевещет  майор
Стручков.  Однажды,  хмуро  выслушав  очередную  историю  май¬
ора,  которую  он  закончил  сентенцией  о  том,  что  «все  они  та¬
кие»  и  с  любой  можно  поладить  «в  два  счета»,  Мересьев  не
сдержался.
 —  С  любой?  —  спросил  он,  стиснув  зубы  так,  что  скулы
побелели.
 —  С  любой,  —  беспечно  отозвался  майор.
 В  палату  вошла  Клавдия  Михайловна,  вошла  и  удивилась
тяжелому  напряжению,  которое  она  увидела  на  лицах  больных.
 —  В  чем  дело?  —  спросила  она,  бессознательным  движением
заправляя  под  косынку  локон.
 —  Беседуем  про  жизнь,  сестричка!  Наше  дело  такое,  ста¬
риковское,  —  беседовать,  —  весь  просияв,  улыбнулся  ей
майор.
 —  Ис  этой?  —  зло  спросил  Мересьев,  когда  сестра  вы¬
шла.
 —  А  что,  она  из  другого  теста,  что  ли?
 —  Клавдию  Михайловну  оставьте!  —  строго  сказал  Гвоз¬
дев.  —  У  нас  один  старик  ее  советским  ангелом  назвал.
 —  Кто  хочет  пари,  ну?
 —  Пари?  —  крикнул  Мересьев,  свирепо  сверкая  цыганскими
глазами.  —  На  что  же  споришь?
 —  Да  хоть  на  пистолетную  пулю,  как  спорила  раньше  офи¬
церня:  ты  выиграешь  —  в  меня  стреляешь,  я  выиграю  —  в  те¬
бя,  —  смеясь  и  стараясь  превратить  все  в  шутку,  сказал
Стручков.
 —  Пари?  На  что?  Ты  что,  забыл,  что  ты  советский  коман¬
дир?  Если  ты  прав,  можешь  плюнуть  мне  в  морду!  —  Алексей
зло  покосился  на  Стручкова.  —  Но  смотри,  как  бы  я  тебе  не
плюнул.
 —  Не  хочешь  пари  —  не  надо.  Разбушевался.  Подума¬
ешь!..  Я  вам,  хлопцы,  и  так  докажу,  что  нечего  из-за  нее  бе¬
ситься.
 133

С  этого  дня  Стручков  стал  оказывать  Клавдии  Михайловне
всяческое  внимание,  веселил  ее  анекдотами,  рассказывать  кото¬
рые  он  был  великий  мастер.  В  нарушение  неписаного  правила,
по  какому  летчики  очень  неохотно  делятся  с  посторонними
своими  военными  приключениями,  рассказывал  ей  всяческие
случаи  из  своей  действительно  большой  и  интересной  жизни  и
даже,  вздыхая,  намекал  на  какие-то  свои  семейные  неудачи,  на
горькое  одиночество,  хотя  все  в  палате  знали,  что  он  холост
и  никаких  особых  неудач  у  него  нет.
 Клавдия  Михайловна,  не  очень,  правда,  отличая  его  от  дру¬
гих,  иногда  присаживалась  к  нему  на  койку,  слушая  его  рас¬
сказы  о  боевых  перелетах,  причем,  как  бы  забывшись,  он  брал
ее  руку,  и  она  не  отнимала.  У  Мересьева  накипала  тяжелая
ярость.  Вся  палата  была  возмущена  Стручковым.  А  тот  вел
себя  так,  словно  с  ним  действительно  побились  об  заклад.
Стручкова  всерьез  предупредили,  чтобы  он  бросил  свою  не¬
достойную  игру.  Палата  готовилась  уже  решительно  вме¬
шаться  в  это,  как  вдруг  события  приняли  совершенно  иной
оборот.
 Однажды  вечером,  в  час  своего  дежурства,  Клавдия  Михай¬
ловна  зашла  в  сорок  вторую  без  дела,  просто  поболтать,  за  что
особенно  любили  ее  раненые.  Майор  затеял  какой-то  рассказ,  она
присела  возле  его  койки.  Что  произошло,  никто  не  видел.  Все
оглянулись,  услышав  только,  как  она  резко  вскочила.  Гневно,
с  сомкнутыми  на  лбу  темными  бровями,  с  пятнистым  румян¬
цем,  покрывшим  щеки,  смотрела  она  на  смущенного,  даже  ис¬
пуганного,  Стручкова.
 —  Товарищ  майор,  если  бы  вы  не  были  больным,  а  я  сест¬
рой  милосердия,  я  дала  бы  вам  по  физиономии.
 —  Ну  что  вы,  Клавдия  Михайловна,  я,  право  же,  не  хотел...
И  подумаешь,  важность...
 —  Ах,  важность?  —  Она  смотрела  на  него  уже  не  с  гне¬
вом,  а  с  презрением.  —  Хорошо,  тогда  нам  не  о  чем  говорить.
Слышите!  И  вот  перед  вашими  товарищами  прошу  вас  впредь
обращаться  ко  мне  только  по  делу,  когда  вам  потребуется  ме¬
дицинская  помощь.  Спокойной  ночи,  товарищи.
 И  она  ушла  необычной  для  нее  тяжелой  походкой,  должно
быть  изо  всех  сил  стараясь  казаться  спокойной.
 Мгновение  вся  палата  молчала.  Потом  послышался  тор¬
жествующий,  злой  смех  Алексея,  и  все  накинулись  на
майора:
 —  Что,  съел?
 Мересьев  с  сияющими  глазами  вежливо  осведомился:
 134

—  Разрешите  сейчас  плевать,  товарищ  майор,  или  пого¬
дить?
 Стручков  сидел  озадаченный.  Однако  он  не  сдался  и  сказал,
не  очень,  правда,  уверенно:
 —  М-да,  атака  отбита.  Ну  ничего,  повторим.
 До  самой  ночи  лежал  он  молча,  тихонько  что-то  насви¬
стывая  и  иногда  вслух  отвечая  на  какие-то  свои  мысли:
«М-да».
 Вскоре  после  этого  случая  выписался  Константин  Кукушкин.
Он  выписался  без  всяких  переживаний,  заявив  на  прощанье,
что  медицина  надоела  ему  до  чертиков.  Прощался  он  небрежно
и  только  все  наказывал  Мересьеву  и  сестре,  если  ему  будут
письма  от  матери,  обязательно  переслать  их  к  нему  в  полк  и
письма  эти  беречь  и  не  терять.
 —  Ты  напиши,  как  устроишься,  как  встретят,  —  напутство¬
вал  его  Мересьев.
 —  А  что  мне  тебе  писать?  Какое  тебе  до  меня  дело?
Не  буду  я  тебе  писать,  бумагу  изводить  —  все  равно  не  отве¬
тишь.
 —  Ну,  как  знаешь.
 Этой  фразы  Кукушкин,  должно  быть,  не  слыхал.  Не  обора¬
чиваясь,  выходил  он  уже  из  палаты.  Так  же,  не  оглядываясь,
вышел  он  из  дверей  госпиталя,  прошел  по  набережной,  скрылся
за  углом,  хотя  отлично  знал,  что,  по  заведенному  в  госпитале
обычаю,  вся  палата  в  эту  минуту  торчит  в  окнах,  провожая
товарища.
 Впрочем,  он  все-таки  написал  Алексею,  и  написал  довольно
скоро.  Письмо  было  суховатое,  деловое.  О  себе  он  сообщил
только,  что  в  полку  ему,  кажется,  обрадовались;  впрочем,  тут
же  оговорился,  что  в  последних  боях  были  большие  потери  и
тут  рады  каждому  более  или  менее  опытному  человеку.  Пере¬
числил  фамилии  убитых  и  раненых  товарищей,  написал,  что  Ме-
ресьева  по-прежнему  помнят,  что  командир  полка,  получивший
теперь  звание  подполковника,  узнав  о  гимнастических  подвигах
Алексея  и  его  намерении  вернуться  в  авиацию,  заявил:  «Ме¬
ресьев  вернется.  Раз  он  решил  —  своего  добьется»,  и  что  на¬
чальник  штаба  ответил:  нельзя,  дескать,  объять  необъятное,
а  командир  заявил  на  это,  что  для  таких,  как  Мересьев,  необъ¬
ятного  нет.  К  удивлению  Алексея,  были  даже  строчки  и  о  «ме¬
теорологическом  сержанте».  Кукушкин  писал:  сей  сержант  так
одолел  его  расспросами,  что  он,  Кукушкин,  принужден  был
скомандовать  ему  налево  кругом  марш...  В  конце  письма  писал
Кукушкин,  что  уже  в  первый  день  пребывания  в  части  он  сде¬
лал  два  вылета,  что  ноги  зажили  вполне  и  что  в  ближайшие
135

дни  полк  пересядет  на  новые  самолеты  ЛА-5,  которые  скоро
прибудут  и  про  которые  Андрей  Дегтяренко,  летавший  на  при¬
емку,  сказал,  что  по  сравнению  с  ними  все  машины  немецких
марок  —  сундуки  и  рухлядь.
 13
 Наступило  раннее  лето.  В  сорок  вторую  палату  оно  загля¬
нуло  все  с  той  же  ветки  тополя,  листья  на  которой  стали  жест¬
кими  и  блестящими.  Они  порывисто  шелестели,  точно  пере¬
шептывались,  и  к  вечеру  тускнели  от  налетавшей  с  улицы  пыли.
Красивые  сережки  на  ветке  этой  давно  уже  превратились  в  ки¬
сточки  зеленых  блестящих  бусинок,  а  теперь  бусинки  полопа¬
лись,  из  них  полез  легкий  пух.  В  полдень,  в  самую  жару,  этот
теплый  тополевый  пух  носило  по  Москве,  он  залетал  в  открытые
окна  палаты  и  пышными  розоватыми  валиками  лежал  у  двери
и  по  углам,  куда  сгоняли  его  теплые  сквознячки.
 Стояло  прохладное,  светлое  и  сверкающее  летнее  утро,  когда
Клавдия  Михайловна  торжественно  привела  в  палату  пожилого
человека  в  железных,  перевязанных  веревочками  очках,  у  кото¬
рого  даже  новый,  топорщащийся  от  избытка  крахмала  халат
не  изменял  внешности  старого  мастерового.  Он  принес  что-то
завернутое  в  белую  тряпку  и,  положив  на  полу  у  койки  Ме-
ресьева,  осторожно  и  важно,  точно  фокусник,  стал  развязывать
узелки.  Под  руками  у  него  скрипела  кожа,  а  в  палате  разнесся
приятный  и  острый,  кисловатый  запах  дубильных  веществ.
 В  свертке  старика  оказалась  пара  новых  желтых  скрипучих
протезов,  очень  ловко  сконструированных  и  пригнанных  по  мер¬
ке.  Протезы  —  это  составляло  едва  ли  не  главную  гордость  ма¬
стера  —  были  обуты  в  новенькие  желтые,  казенного  образца
башмаки.  Башмаки  сидели  так  ловко,  что  создавалось  впечат¬
ление  живых  обутых  ног.
 —-  Калошки  надеть,  так  хоть  под  венец!  —  сказал  мастер,
любуясь  поверх  очков  изделием  своих  рук.  —  Сам  Василий
Васильевич  наказал  мне:  «Сделай,  говорит,  Зуев,  такие  протезы,
чтобы  лvчшe  ног  были».  И  —  нате,  пожалуйте,  Зуев  сделал.
Царские.
 У  Мересьева  сердце  тоскливо  сжалось  при  виде  своих  искус¬
ственных  ног,  сжалось,  похолодело,  но  жажда  поскорее  попро¬
бовать  протезы,  пойти,  пойти  самостоятельно,  победила  все
остальное.  Он  выкинул  из-под  одеяла  свои  култышки  и  стал  то¬
ропить  старика  с  примеркой.  Но  старому  протезисту,  делавшему,
по  его  словам,  еще  в  «мирное  время»  протезы  какому-то  «боль¬
136

шому  князю»,  сломавшему  ногу  на  скачках,  такая  торопливость
не  нравилась.  Он  был  очень  горд  изделием  и  хотел  как  можно
дольше  растянуть  удовольствие  от  его  вручения.
 Он  обтер  протезы  рукавом,  ногтем  сколупнул  с  кожи  пят¬
нышко,  подышал  на  это  место,  обтер  его  полой  белоснежного
халата,  потом  поставил  протезы  на  пол,  неторопливо  свернул
тряпку,  спрятал  ее  в  карман.
 —  Ну,  старина,  давай,  что  ли,  —  торопил  Мересьев,  сидя
на  кровати.
 Сейчас  он  взглянул  на  голые  обрубленные  ноги  глазами  по¬
стороннего  и  остался  ими  доволен.  Они  были  крепкие,  жили¬
стые,  и  не  жир,  как  это  всегда  бывает  при  вынужденной  непо¬
движности,  а  тугие  мускулы  переливались  под  смуглой  кожей,
точно  это  были  не  обрубки,  а  полноценные  ноги  много  и  скоро
ходящего  человека.
 —  А  что  давай,  что  давай?..  Скоро,  да  не  споро,  —  ворчал
старик.  —  Мне  Василий  Васильевич  говорит:  «Отличись,  гово¬
рит,  Зуев,  на  этих  протезах;  лейтенант,  говорит,  без  ног  летать
собрался».  А  я  что,  я  готов,  я  —  пожалуйте,  возьмите.  С  таки¬
ми  протезами  не  только  что  ходить,  а  и  на  лисапете  кататься,
с  барышнями  польку-бабочку  танцевать...  Работка!
 Он  сунул  обрубок  правой  ноги  Алексея  в  шерстистое  и  мяг¬
кое  гнездо  протеза  и  крепко  охватил  ногу  прикрепляющими
ремнями.  Отошел,  полюбовался,  прищелкнул  языком:
 —  Хороша  обувка!..  Не  беспокоит?  То-то!  Лучше  Зуева,  по¬
читай,  и  мастера  в  Москве  нет.  Зуев  —  золотые  руки.
 Он  ловко  надел  второй  протез  и  едва  успел  застегнуть  рем¬
ни,  как  Мересьев  неожиданно  сильным,  пружинистым  движе¬
нием  спрыгнул  с  койки  на  пол.  Раздался  глухой  стук,  Мересьев
вскрикнул  от  боли  и  тут  же  тяжело  рухнул  во  весь  рост.
 У  старого  мастера  от  удивления  очки  полезли  на  лоб.  Он  не
ожидал  от  своего  заказчика  такой  прыти.  Мересьев  лежал  на
полу,  беспомощный,  пораженный,  широко  разбросав  свои  искус¬
ственные  ноги  в  ботинках.  В  глазах  его  были  недоумение,  оби¬
да,  страх.  Неужели  он  обманулся?
 Всплеснув  руками,  Клавдия  Михайловна  бросилась  к  нему.
Вместе  со  старым  мастером  подняли  они  Алексея  и  посадили
на  койку.  Он  сидел  подавленный,  обмякший,  с  тоскливым  вы¬
ражением  на  лице.
 —  Э-э-э,  мил-человек,  этак-то  негоже,  вовсе  негоже,  —  вор¬
чал  мастер.  —  Ишь  спрыгнул,  будто  и  верно  живые  ноги  ему
приставили.  Нос-то  вешать  ни  к  чему,  друг  милый,  только
теперь  твое  дело  такое  —  начинать  все  сначала.  Теперь  забудь,
что  ты  вояка,  теперь  ты  дитя  малое  —  по  шажку,  по  шажку
137

учись  ходить;  сначала  с  костыликами,  потом  по  стеночкам,  по¬
том  с  палочкой.  Да  не  вдруг,  да  помаленьку,  а  он  —  на-кася!
Ноги-то  и  хорошие,  да  не  свои.  Таких,  мил-друг,  как  папа  с
мамой  сработали,  тебе  уж  никто  не  сделает.
 От  неудачного  прыжка  ноги  тяжело  ныли.  Но  Мересьев  хотел
сейчас  же  попробовать  протезы.  Ему  принесли  легкие  алюми¬
ниевые  костыли.  Он  уперся  ими  в  пол,  зажал  под  мышками  по¬
душки  и  теперь  тихо,  осторожно  соскользнул  с  койки  и  встал
на  ноги.  И  точно:  он  походил  теперь  на  младенца,  не  умеющего
ходить,  инстинктом  угадывающего,  что  пойти  он  может,  и  боя¬
щегося  оторваться  от  спасительной,  поддерживающей  его  стенки.
Как  младенца,  которого  мать  или  бабушка  выводят  в  первое
путешествие  на  просунутом  под  мышками  полотенце,  Мересьева
с  двух  сторон  заботливо  поддерживали  Клавдия  Михайловна  и
старый  протезист.  Постояв  на  месте,  чувствуя  с  непривычки
острую  боль  в  местах  прикрепления  протезов,  Мересьев  неуве¬
ренно  переставил  сначала  один,  потом  другой  костыль,  перенес
на  них  тяжесть  корпуса  и  подтянул  сперва  одну,  потом  другую
ногу.  Туго  и  хрустко  заскрипела  кожа,  раздались  два  тяжелых
удара  об  пол:  бум,  бум.
 —  Ну,  и  в  добрый  час,  в  добрый  час,  —  забормотал  старый
мастер.
 Мересьев  сделал  еще  несколько  осторожных  шагов,  и  дались
они  ему,  эти  первые  шаги  на  протезах,  с  таким  трудом,  что,
дойдя  до  двери  и  обратно,  он  почувствовал,  будто  бы  куль  муки
втащил  на  пятый  этаж.  Добравшись  до  койки,  он  повалился  на
нее  грудью,  весь  мокрый  от  пота,  не  имея  сил  даже  повернуть¬
ся  на  спину.
 —  Ну,  как  протезы?  То-то,  благодари  бога,  что  есть  на  све¬
те  мастер  Зуев!  —  по-стариковски  хвалился  протезист,  осторож¬
но  развязывая  ремни,  освобождая  слегка  уже  отекшие  и  опух¬
шие  с  непривычки  ноги  Алексея.  —  На  таких  не  только  что
летать,  и  до  самого  господа  бога  долететь  можно.  Работка!
 —  Спасибо,  спасибо,  старик,  работа  знатная,  —  бормотал
Алексей.
 Мастер  молча  потоптался,  будто  желая  и  не  решаясь  что-то
спросить  или,  наоборот,  сам  ожидая  вопроса.
 —  Ну,  прощевайте,  коли  так.  Счастливо  обносить,  —  сказал
он,  несколько  разочарованно  вздохнул  и  медленно  двинулся  к
двери.
 —  Эй,  мастер,  —  окликнул  его  Стручков,  —  на-ка  вот,  вы¬
пьешь  по  случаю  «царских»-то  протезов!  —  И  он  сунул  в  руку
старику  комок  крупных  кредиток.
 138

—  Ну,  спасибо,  спасибо,  —  оживился  старик,  —  по  такому
случаю  как  не  выпить!  —  Он  солидно  уложил  деньги  куда-то
в  задний  карман,  для  чего  загнул  халат  таким  жестом,  как
будто  это  был  фартук  ремесленника.  —  Спасибо  вам,  выпьем,
а  уж  протезы  —  будь  здоров,  на  совесть.  Мне  Василий  Василье¬
вич  говорит:  *  Особые  нужны,  Зуев,  не  подгадь!»  Ну,  а  Зуев,
само  собой,  разве  подгадит!  Вы  ему  при  случае,  Василь-то  Ва¬
сильевичу,  отрапортуйте:  дескать,  довольны  работкой.
 И  старик  удалился,  кланяясь,  что-то  бормоча.  А  Мересьев
лежал,  рассматривая  валявшиеся  подле  кровати  свои  новые  но¬
ги,  и  чем  больше  он  на  них  смотрел,  тем  больше  они  ему  нра¬
вились  и  остроумностью  конструкции,  и  мастерством  работы,  и
легкостью:  на  лисапете  ездить,  польку-бабочку  танцевать,  на  са¬
молете  летать  аж  до  господа  бога.  «Буду,  все  буду,  обязательно
буду»,  —  думал  он.
 В  этот  день  Оле  было  отправлено  пространное  и  веселое  пись¬
мо,  в  котором  он  сообщал:  работа  его  по  приемке  самолетов
движется  к  концу,  и  надеется  он,  что  начальство  пойдет  ему
навстречу  и,  может  быть,  к  осени,  а  в  крайнем  случае  зимой
направит  его  с  нудной  работы  в  осточертевшем  тылу  на  фронт,
в  полк,  где  товарищи  его  не  забыли  и  ждут.  Это  было  первое
радостное  его  письмо  со  дня  катастрофы,  первое,  в  котором  он
писал  невесте,  что  все  время  думает  и  тоскует  по  ней,  и  —
правда,  очень  робко  —  выражал  заветную  мысль,  что,  может
быть,  встретятся  они  после  войны  и,  если  она  не  переменит
своего  мнения,  заживут  вместе.  Он  несколько  раз  перечел
письмо  и  потом,  вздохнув,  тщательно  вымарал  последние
строки.
 Зато  «метеорологическому  сержанту»  пошло  письмо  задорное
и  веселое,  с  красочным  описанием  этого  дня,  с  изображением
протезов,  каких  не  нашивал  сам  государь  император,  с  описа¬
нием  его,  Мересьева,  на  протезах,  делающего  свои  первые  шаги,
и  старого  болтуна-мастера,  с  рассказом  о  своих  надеждах  и  на
лисапете  ездить,  и  польку-бабочку  танцевать,  и  долететь  до  са¬
мого  неба.  «Так  что  ждите  теперь  меня  там,  в  полку,  не  забы¬
вайте  и  скажите  коменданту,  чтобы  на  новом  месте  обязательно
помещение  мне  оставил»,  —  писал  Мересьев  и  косился  вниз,  на
пол.  Протезы  валялись  так,  что  казалось  —  будто  кто-то  спря¬
тался  под  кровать  и  лежит  там,  широко  разбросав  ноги,  обутые
в  новые  желтые  ботинки.  Алексей  оглянулся,  убедился,  что  ни¬
кто  за  ним  не  следит,  и  ласково  погладил  холодную  скрипу¬
чую  кожу.
 И  еще  в  одном  месте  вскоре  горячо  обсудили  появление  «цар¬
ских»  протезов  в  сорок  второй  палате  —  на  третьем  курсе  Пер-
139

бого  московского  медицинского  института.  Вся  женская  часть,
составлявшая  в  те  времена  подавляющее  большинство  этого  кур¬
са,  со  слов  Анюты,  была  отлично  осведомлена  о  делах  сорок  вто¬
рой  палаты.  Анюта  очень  гордилась  своим  корреспондентом,  и,
увы,  письма  лейтенанта  Гвоздева,  отнюдь  не  рассчитанные  на
широкую  гласность,  читались  вслух  в  выдержках,  а  иногда  и  це¬
ликом,  за  исключением  особо  интимных  мест,  которых,  к  слову
сказать,  по  мере  роста  переписки  становилось  все  больше  и
больше.
 Весь  третий  курс  медиков  во  главе  с  Анютой  симпатизировал
героическому  Грише  Гвоздеву,  не  любил  вздорного  Кукушкина,
заходил,  что  советский  снайпер  Степан  Иванович  чем-то  похож
на  толстовского  Платона  Каратаева,  преклонялся  перед  несокру¬
шимым  духом  Мересьева  и  как  свое  личное  несчастье  воспринял
смерть  Комиссара,  которого  после  восторженных  отзывов  Гвозде¬
ва  все  сумели  оценить  и  по-насгоящему  полюбить.  Многие  не
удержались  от  слез,  когда  читалось  письмо  о  том,  как  ушел  из
жизни  этот  большой  и  шумный  человек.
 Все  чаще  и  чаще  ходили  письма  между  госпиталем  и  инсти¬
тутом.  Молодые  люди  не  довольствовались  почтой,  которая  шла
в  те  дни  слишком  медленно.  Гвоздев  привел  как-то  в  письме  сло¬
ва  Комиссара  о  том,  что  письма  теперь  доходят  до  адресата,  как
свет  далеких  звезд.  Корреспондент  может  погаснуть,  а  письма
его  будут  еще  долго  ползти  и  ползти,  рассказывая  адресату  о
жизни  давно  умершего  человека.  Деятельная  и  предприимчивая
Анюта  стала  искать  более  совершенных  средств  связи  и  нашла
их  в  лице  пожилой  сестры,  которая  имела  две  службы  и  ра¬
ботала  в  институтской  клинике  и  в  госпитале  Василия  Василь¬
евича.
 С  тех  пор  институт  узнавал  о  происшествиях  в  сорок  второй
палате  на  второй,  самое  большее  —  на  третий  день  и  мог  бы¬
стро  на  них  откликаться.  В  связи  с  «царскими»  протезами  в
столовой  завязался  спор,  будет  Мересьев  летать  или  нет.  Спор
молодой,  горячий,  в  котором  обе  стороны  одинаково  симпати¬
зировали  летчику.  Учитывая  большую  сложность  управления
истребителем,  пессимисты  говорили:  нет.  Оптимисты  считали,  что
для  человека,  который,  уходя  от  врагов,  полмесяца  лез  ползком
через  лесную  чащобу  и  прополз  бог  знает  сколько  километров,
нет  ничего  невозможного.  Для  подкрепления  своих  доводов  оп¬
тимисты  вспоминали  примеры  из  истории  и  книг.
 В  этих  спорах  Анюта  не  участвовала.  Протезы  неизвестного
ей  летчика  не  очень  ее  занимали.  В  редкие  свободные  минуты
она  обдумывала  свои  отношения  с  Гришей  Гвоздевым,  которые,
как  ей  казалось,  все  более  и  более  усложнялись.  Сначала,  узнав
140

о  командире-герое  с  такой  трагической  биографией,  она  написала
ему,  движимая  бескорыстным  желанием  как-то  смягчить  его
горе.  Потом,  по  мере  того  как  их  заочное  знакомство  крепло,
фигура  абстрактного  героя  Отечественной  войны  уступила  место
настоящему  живому  юноше,  и  юноша  этот  все  больше  и  больше
интересовал  ее.  Она  заметила,  что  беспокоится  и  тоскует,  когда
от  него  нет  писем.  Это  новое  радовало  и  пугало  ее.  Что  это,  лю¬
бовь?  Разве  можно  полюбить  человека  только  по  письмам,  ни
разу  его  не  видав,  не  слышав  даже  его  голоса?  В  письмах  тан¬
киста  становилось  все  больше  и  больше  мест,  которые  нельзя
было  читать  однокурсницам.  После  того  как  сам  Гвоздев  при¬
знался  ей  однажды,  что  то  же  чувство,  как  он  выразился,  «заоч¬
ной  любви»  овладело  и  им,  Анюта  убедилась,  что  она  влюби¬
лась,  и  влюбилась  не  по-детски,  как  это  бывало  в  школе,  а
по-настоящему.  Ей  казалось,  что  жизнь  потеряет  для  нее  смысл,
если  перестанут  приходить  эти  письма,  которых  она  ждала  те¬
перь  с  таким  нетерпением.
 Так,  не  видя  друг  друга,  объяснились  они  в  любви.  После
этого  с  Гвоздевым  стало  твориться  что-то  странное.  Письма  его
стали  нервными,  мятущимися,  полными  недомолвок.  Потом,  со¬
бравшись  с  духом,  он  написал  ей,  что  это  нехорошо,  что  они
объяснились,  не  видя  друг  друга,  что  она,  вероятно,  не  пред¬
ставляет  себе,  как  сильно  ожог  обезобразил  его,  что  он  вовсе
не  похож  на  ту  старую  фотографию,  которую  послал  ей.  Он  не
хочет  ее  обманывать  и  просит  прекратить  писать  о  чувствах,
пока  она  не  увидит  своими  глазами,  с  кем  имеет  дело.
 Девушка  сначала  возмутилась,  потом  испугалась.  Вынула
из  кармана  карточку.  На  нее  смотрело  тонкое  юношеское  лицо
с  упрямыми  скулами,  красивым  прямым  носом,  с  маленькими
усиками  и  изящными  губами.  «А  теперь?  Какой-то  ты  теперь,
милый  ты  мой,  несчастный?»  —  шептала  она,  глядя  на  карточ¬
ку.  Как  медик,  она  знала,  что  ожоги  плохо  рубцуются  и  остав¬
ляют  глубокие,  незаживающие  следы.  Ей  почему-то  на  миг  пред¬
ставился  муляж  головы  человека  после  волчанки,  который  она
видела  в  анатомическом  музее.  Точно  вспаханное  синими  бороз¬
дами  и  буграми  лицо  с  неровными,  изъеденными  губами,  с
клочками  бровей  и  красными  веками  без  ресниц.  А  что,  если  он
такой?  Девушка  ужаснулась,  даже  побледнела,  но  тут  же  мыс¬
ленно  накричала  на  себя...  Ну  и  что,  если  так?  Он  дрался  с
врагами  на  горящем  танке,  он  защищал  ее  свободу,  ее  право
учиться,  ее  честь  и  жизнь.  Он  —  герой,  он  столько  раз  риско¬
вал  на  войне  и  рвется  обратно,  чтобы  снова  драться  и  снова
рисковать  жизнью.  А  она?  Что  она  сделала  для  войны?  Рыла
окопы,  дежурила  на  крыше,  работает  теперь  в  эвакогоспитале?
 141

Разве  это  можно  сравнить  с  тем,  что  сделал  он?!  «Я  сама  недо¬
стойна  его  за  одни  эти  сомнения!»  —  кричала  она  на  себя,
невольно  отгоняя  страшное  видение  изуродованного  шрамами
лица.
 Она  написала  ему  письмо,  самое  нежное  и  самое  большое  за
всю  их  переписку.  Об  этих  ее  колебаниях  Гвоздев,  понятно,  ни¬
чего  не  узнал.  Получив  в  ответ  на  свои  тревоги  хорошее  письмо,
он  долго  читал  и  перечитывал  его,  поведал  о  нем  даже  Струч¬
кову,  на  что  тот,  благосклонно  выслушав,  ответил:
 —  Не  дрейфь,  танкист:  «нам  с  лица  не  воду  пить,  и  с  ко¬
рявой  можно  жить»,  это,  брат,  когда  сказано?  То-то.  А  ныне,
брат,  и  вовсе  —  нынче  мужчина  в  большом  дефиците.
 Откровение  это,  понятно,  не  успокоило  Гвоздева.  Приближал¬
ся  срок  его  выписки,  он  все  чаще  гляделся  в  зеркало,  то  рас¬
сматривая  себя  издали,  так  сказать,  беглым,  поверхностным
взглядом,  то  приближая  свое  изуродованное  лицо  к  самому  стек¬
лу,  и  часами  разглаживал  язвины  и  шрамы.
 По  его  просьбе  Клавдия  Михайловна  купила  ему  пудры  и
крема.  Он  сразу  же  убедился,  что  изъяны  его  никакой  косме¬
тикой  не  скроешь.  Однако  ночью,  когда  все  спали,  он  потихонь¬
ку  ходил  в  уборную  и  там  подолгу  массировал  багровые  рубцы,
засыпал  их  пудрой  и  снова  массировал,  а  потом  с  надеждой
смотрел  в  зеркало.  Издали  он  выглядел  хоть  куда  —  крепкий,
широкоплечий,  с  узким  тазом,  на  прямых  поджарых  ногах.
Но  вблизи!  Красные  шрамы  на  щеках  и  подбородке,  рубчатая,
стянутая  кожа  приводили  его  в  отчаяние.  Он  со  страхом  думал:
а  как-то  взглянет  она?  Вдруг  ужаснется,  вдруг  поглядит  на  него,
повернется  и  уйдет,  пожав  плечами.  Или,  что  было  бы  хуже
всего,  побеседует  с  ним  из  вежливости  часок-другой,  а  потом
скажет  что-нибудь  такое  официальное,  холодное  —  и  до  сви¬
данья.  Гвоздев  волновался,  бледнел  от  обиды,  как  будто  все  это
уже  совершилось.
 Тогда  он  выхватывал  из  кармана  халата  фотографическую
карточку  и  испытующе  смотрел  на  полную  девушку  с  высоким
лбом,  с  мягкими  негустыми  и  пышными  волосами,  зачесанными
назад,  с  толстеньким  вздернутым,  истинно  русским  носиком  и
нежными,  детскими  губами.  На  верхней  губе  темнело  едва  за¬
метное  родимое  пятнышко.  Немного  выпуклые,  должно  быть,
серые  или  голубые  глаза  смотрели  на  него  с  этого  нехитрого
и  милого  лица  открыто  и  честно.
 «Какая  же  ты  есть?  Ну,  скажи:  не  испугаешься,  не  убе¬
жишь?  Хватит  у  тебя  сердца  не  заметить  моего  безобразия?»  —
точно  спрашивал  он  ее,  испытующе  смотря  на  карточку.
 142

Тем  временем  мимо  него  вдоль  коридора,  постукивая  косты¬
лями  и  поскрипывая  протезами,  взад-вперед  размеренно,  неуто¬
мимо  двигался  старший  лейтенант  Мересьев.  Прошел  раз,  про¬
шел  два,  десять,  пятнадцать,  двадцать  раз.  Он  бродил  —  по  ка¬
кой-то  своей  программе  —  утром  и  вечером,  задавая  себе  уро¬
ки  и  с  каждым  днем  удлиняя  путь.
 «Славный  малый!  —  думал  про  него  Гвоздев.  —  Упорный,
упрямый.  Экая  силища  воли  у  человека!  За  неделю  научился
быстро  и  ловко  ходить  на  костылях.  А  у  иных  на  это  уходят
месяцы.  Вчера  отказался  от  носилок  и  сам  пошел  в  процедур¬
ную  по  лестнице.  И  дошел  и  поднялся  обратно.  Слезы  текут
по  лицу,  а  он  поднимается.  И  даже  накричал  на  санитарку,
которая  хотела  ему  помочь.  А  как  он  сиял,  когда  самостоятель¬
но  добрался  до  верхней  площадки!  Точно  взошел  на  Эльбрус».
 Гвоздев  отошел  от  зеркала  и  посмотрел  вслед  Мересьеву,
быстро  перебиравшему  ногами  и  костылями.  Ишь  чешет!  А  ка¬
кое  у  него  хорошее,  симпатичное  лицо!  Маленький  шрамик,  пе¬
ресекающий  бровь,  нисколько  его  не  портит,  даже  придает
какую-то  значительность.  Вот  бы  ему,  Гвоздеву,  сейчас  такое
лицо.  Что  ноги  —  ног  не  видать!  Ходить  и  летать  он,  конечно,
научится.  Но  лицо  (куда  денешься  с  эдакой  вот  брюквой!),  на
котором  точно  пьяные  черти  ночью  горох  молотили...
 ...Алексей  Мересьев,  совершавший  в  счет  вечернего  урока
двадцать  третий  рейс  вдоль  коридора,  всем  своим  усталым,
измученным  телом  чувствовал,  как  отекли  и  горят  бедра,  как
ноют  занемевшие  от  костылей  плечи.  Проходя  мимо  Гвоздева,  он
косился  на  танкиста,  стоявшего  у  стенного  зеркала:  чудак,  ну
чего  он  терзает  свою  бедную  физиономию!  Кинозвездой  ему,
конечно,  теперь  не  стать,  а  танкистом  —  за  милую  душу...  Вели¬
ка  беда  —  лицо,  была  бы  голова  цела,  да  руки,  да  ноги.  Да,
да,  ноги,  настоящие  ноги,  а  не  эти  вот  обрубки,  которые  болят
и  горят,  точно  протезы  сделаны  не  из  кожи,  а  из  раскаленного
железа.
 Тут,  тук.  Скрип,  скрип.  Тук,  тук.  Скрип,  скрип...
 Закусив  губы  и  сдерживая  слезы,  которые  все-таки  выжима¬
ла  на  глаза  острая  боль,  старший  лейтенант  Мересьев  с  трудом
совершал  свой  двадцать  девятый  рейс  по  коридору,  заканчивая
суточный  урок.
 14
 Григорий  Гвоздев  вышел  из  госпиталя  в  середине  июня.
 За  день  или  за  два  перед  этим  они  хорошо  поговорили  с
143

Алексеем,  и  оба  как-то  внутренне  даже  порадовались,  что  они
товарищи  по  несчастью  и  у  них  обоих  одинаково  сложное  со¬
стояние  личных  дел.  Как  бывает  в  таких  случаях,  оба  без
утайки  рассказали  друг  другу  свои  опасения,  поведали  все,  что
каждому  из  них  было  вдвойне  тяжело  носить  в  себе,  потому
что  гордость  не  позволяла  ни  с  кем  делиться  своими  сомне¬
ниями.  Показали  друг  другу  карточки  девушек.
 У  Алексея  была  изрядно  затертая  и  выгоревшая  любитель¬
ская  фотография.  Он  сам  снял  Олю  в  тот  прозрачный  яркий
июньский  день,  когда  бегали  они  босиком  по  теплой  траве  в
цветущей  степи  Заволжья.  Худенькая,  как  девочка,  в  пестром
своем  платье,  она  сидела,  поджав  босые  ноги,  с  рассыпанным
букетом  на  коленях,  в  траве,  среди  цветущих  ромашек,  сама
ясная,  беленькая  и  чистая,  как  ромашка  в  утренней  росе.  Пере¬
бирая  цветы,  она  задумчиво  наклонила  голову  набок,  и  глаза
у  нее  были  раскрыты  широко  и  восторженно,  как  будто  в  пер¬
вый  раз  увидела  она  великолепие  мира.
 Посмотрев  на  фотографию,  танкист  заявил,  что  такая  девуш¬
ка  в  беде  не  бросит.  Ну,  а  бросит  —  и  черт  с  ней;  значит,
внешность  у  нее  обманчивая,  а  тогда  так  и  надо,  даже  к  луч¬
шему:  значит,  дрянь,  а  с  дрянью  разве  можно  связать  свою
жизнь!
 Алексею  лицо  Анюты  тоже  поправилось.  Сам  того  не  заме¬
тив,  он  изложил  Гвоздеву  своими  словами  то  же,  что  только  что
услышал  от  него.  Немудреная  эта  беседа  никакой  ясности,  по¬
нятно,  в  личные  дела  их  не  внесла,  но  обоим  стало  легче,
словно  прорвался  тяжелый,  затяжной  нарыв.
 Условились  они,  что  Гвоздев,  выйдя  из  госпиталя,  с  Анютой,
которая  по  телефону  обещала  ему  зайти  за  ним,  пройдет  мимо
окон  палаты  и  Алексей  тотчас  изложит  танкисту  в  письме  свое
о  ней  впечатление.  Гвоздев  же,  со  своей  стороны,  обещал  на¬
писать  приятелю,  как  его  Анюта  встретит,  как  отнесется  к  его
изуродованному  лицу  и  как  пойдут  у  них  дела.  Мересьев  тотчас
же  загадал:  если  у  Гриши  все  будет  хорошо,  он  немедленно  рас¬
скажет  Оле  в  письме  все  о  себе,  взяв  с  нее  слово  не  огорчать
мать,  которая  все  еще  была  слаба  и  еле  поднималась  с  по¬
стели.
 Вот  почему  оба  они  одинаково  волновались,  ожидая  выписки
танкиста.  Волновались  так,  что  не  спали  ночь,  и  ночью  оба
потихоньку  вылезли  в  коридор  —  Гвоздев,  чтобы  еще  раз  помас¬
сировать  шрамы  перед  зеркалом,  а  Мересьев,  чтобы,  обмотав
для  тишины  концы  костылей  тряпками,  лишний  раз  потрениро¬
ваться  в  ходьбе.
 В  десять  часов  Клавдия  Михайловна,  лукаво  улыбаясь,  сооб-
 144

щила  Гвоздеву,  что  за  ним  пришли.  Точно  ветер  сдунул  его  с
койки.  Покраснев  так,  что  рубцы  на  его  лице  стали  еще  за¬
метнее,  он  стал  быстро  собирать  вещи.
 —  Славная  девушка,  серьезная  такая,  —  улыбаясь,  говорила
сестра,  глядя  на  эти  суматошные  сборы.
 Гвоздев  весь  так  и  засветился.
 —  Серьезно?  Вам  понравилась?  Нет,  правда  хорошая?  —
Он  так  волновался,  что  убежал,  позабыв  проститься.
 —  Мальчишка!  —  буркнул  майор  Стручков.  —  Такие  и  на
муху  ловятся.
 В  последние  дни  с  этим  бесшабашным  человеком  стало  тво¬
риться  что-то  неладное.  Он  стал  молчалив,  часто  без  повода  раз¬
дражался  и,  получив  теперь  возможность  сидеть  на  койке,  це¬
лыми  днями  смотрел  в  окно,  упершись  кулаками  в  щеки,  не
отвечая  на  вопросы.
 Вся  палата:  и  помрачневший  майор,  и  Мересьев,  и  двое  но¬
веньких  высунулись  в  окно,  ожидая  появления  товарища  на
улице.  Было  тепло.  По  небу  быстро,  меняя  форму,  ползли  мяг¬
кие  пушистые  облака  со  светящимися  золотыми  краями.
Над  рекой  в  этот  момент  торопливо  проходила  серенькая  рых¬
лая  тучка,  рассеянно  роняя  по  пути  крупный,  редкий,  сверкав¬
ший  на  солнце  дождь.  Гранит  набережной  от  этого  блестел,  как
полированный,  асфальт  покрылся  темными  мраморными  пятна¬
ми,  и  так  славно  тянуло  от  него  парной  влагой,  что  хотелось
высунуться  из  окна  и  подставить  голову  под  этот  ласковый
дождик.
 —  Идет!  —  прошептал  Мересьев.
 Тяжелая  дубовая  дверь  подъезда  медленно  растворилась.
Из  нее  вышли  двое:  полненькая  девушка  без  шляпки,  с  простой
прической,  в  белой  блузке  и  темной  юбке  и  молодой  военный,  в
котором  даже  Алексей  не  сразу  признал  танкиста.  В  одной  руке
военный  нес  чемодан,  на  другой  руке  шинель,  и  ступал  он  так
легко  и  пружинисто,  прочно,  что  было  приятно  смотреть  на  не¬
го.  Должно  быть,  пробуя  свои  силы,  радуясь  возможности  широ¬
ко  двигаться,  он  даже  не  сбежал,  а  как-то  ловко  соскользнул  со
ступенек  подъезда,  взял  свою  спутницу  под  руку,  и  они  пошли
по  набережной,  приближаясь  к  окну  палаты,  посыпаемые  ред¬
ким  и  крупным  золотым  дождем.
 Алексей  смотрел  на  них,  и  сердце  его  наполнялось  радостью:
обошлось  хорошо,  недаром  у  нее  такое  открытое,  простое  и
милое  лицо.  Такая  не  отвернется.  Ну  да,  такие  не  отворачи¬
ваются  от  человека  в  беде.
 Они  поравнялись  с  окном,  остановились,  подняв  головы.
Молодые  люди  стояли  у  отлакированного  дождем  гранитного
 Ю  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 145

парапета  набережной,  на  фоне  косых  светящихся  линий,  остав¬
ляемых  медленно  летящими  каплями.  И  тут  заметил  Алексей,
что  у  танкиста  на  лице  растерянность  и  напряженная  тревога
и  что  Анюта  его,  и  в  самом  деле  такая  же  славная,  как  на  фо¬
тографии,  чем-то  озадачена,  смущена,  что  рука  ее  нетвердо  ле¬
жит  на  руке  танкиста  и  поза  у  нее  взволнованная  и  нереши¬
тельная,  точно  вот-вот  сейчас  она  выдернет  эту  руку  и  убе¬
жит.
 Помахав  руками,  напряженно  поулыбавшись,  парочка  трону¬
лась  по  набережной  и  скрылась  за  поворотом.  В  палате  все
молча  разбрелись  по  своим  местам.
 —  А  дела  у  Гвоздича  не  баские,  —  заметил  майор  и,  услы¬
шав  в  коридоре  стук  каблуков  Клавдии  Михайловны,  вздрогнул
и  резко  отвернулся  к  окну.
 Остаток  дня  Алексей  чувствовал  себя  тревожно.  Вечером  он
даже  не  занимался  ходьбой,  раньше  всех  завалился  спать,  но
еще  долго  после  того,  как  уснула  палата,  нервно  скрипели  пру¬
жины  его  койки.
 На  следующее  утро  он  еще  на  пороге  спросил  сестру,  не  пе¬
редали  ли  для  него  письма.  Письма  не  было.  Он  вяло  умылся,
вяло  поел.  Но  хождением  он  занимался  больше,  чем  обычно,  и,
наказывая  себя  за  вчерашнюю  слабость,  проделал  лишних  пят¬
надцать  рейсов  в  счет  недовыполненной  вчера  нормы.  Это  неожи¬
данное  достижение  заставило  его  забыть  все  тревоги.  Он  дока¬
зал,  что  двигаться  на  костылях  может  свободно,  не  слишком
утомляясь.  Ведь  если  пятьдесят  метров  коридора  помножить  на
сорок  пять,  по  числу  рейсов,  то  получалось  две  тысячи  двести
пятьдесят  метров,  или  два  с  четвертью  километра,  —  сколько
было  примерно  от  офицерской  столовой  до  аэродрома.  Он  мыс¬
ленно  прикинул  в  уме  этот  памятный  путь,  который  вел  мимо
развалин  старой  сельской  церкви,  мимо  кирпичного  куба  спа¬
ленной  школы,  уныло  глядевшего  на  дорогу  черными  глазни¬
цами  пустых  окон,  через  лесок,  где  прятались  накрытые  еловы¬
ми  ветвями  бензовозы,  мимо  землянок  командного  пункта,  мимо
маленькой  дощатой  будки,  где  над  картами  и  схемами  священ¬
нодействовал  «метеорологический  сержант».  Немало,  ей-богу,  не¬
мало!
 Мересьев  решил  увеличить  дневной  урок  до  сорока  шести
рейсов,  по  двадцать  три  утром  и  вечером,  а  завтра  со  свежими
силами  попробовать  ходить  без  костылей.  Это  сразу  отвлекло  его
от  тусклых  мыслей,  подняло  в  нем  дух,  настроило  на  деловой
лад.  Вечером  он  принялся  за  свои  путешествия  с  таким  подъе¬
мом,  что  почти  не  заметил,  как  перекатил  за  тридцать  рейсов.
Вот  в  эту-то  минуту  гардеробщица  с  вешалки  и  остановила  его,
146

появившись  с  письмом.  Он  взял  маленький  конвертик,  адресо¬
ванный:  «Старшему  лейтенанту  Мересьеву  в  собственные  руки».
Слово  «собственные»  было  подчеркнуто,  и  это  не  понравилось
Алексею.  На  письме  над  обращением  тоже  стояло,  опять  под¬
черкнутое:  «Только  адресату».
 Прислонившись  к  подоконнику,  Алексей  распечатал  конверт,
и  по  мере  того  как  читал  он  это  пространное  послание,  написан¬
ное  Гвоздевым  ночью  на  вокзале,  мрачнее  и  мрачнее  станови¬
лось  его  лицо.  Писал  Гвоздев,  что  Анюта  оказалась  именно  та¬
кой,  какой  они  ее  представляли,  что  красивее  ее,  может  быть,
нет  в  Москве,  что  встретила  она  его,  как  родного,  и  еще  больше
ему  понравилась.
 «...Но  то,  о  чем  мы  с  тобой  толковали,  все  так  и  получилось.
Она  хорошая.  Она  мне  ничего  не  сказала  и  даже  виду  не  по¬
дала.  Все  по-хорошему.  Но  ведь  я-то  не  слепой,  вижу  —  пугает
ее  моя  проклятая  рожа.  Все  как  будто  ничего,  а  вдруг  огля¬
нусь  —  замечу:  смотрит  на  меня,  и  не  то  ей  стыдно,  не  то
страшно,  не  то  жалко  меня,  что  ли...  Привезла  меня  к  себе  в
институт.  Лучше  бы  мне  туда  не  ходить.  Окружили  меня  сту¬
дентки,  смотрят...  Ты  представляешь,  они,  оказывается,  всех  нас
знают,  Анюта  им  все  про  нас  рассказывала...  И  вижу,  она  на
них  глядит  как-то  виновато:  дескать,  извините,  что  такое  стра¬
шилище  привела.  А  главное,  Алеша,  виду  она  не  показывает,
ухаживает  за  мной,  ласковая,  и  все  говорит,  говорит,  словно
замолчать  боится.  Потом  пошли  к  ней.  Живет  она  одна,  родите¬
ли  в  эвакуации,  семья,  видать,  почтенная.  Стала  чаем  угощать,
а  сама  все  в  чайник  на  мое  отражение  глядит  и  все  вздыхает.
Словом,  чувствую:  не  могу,  к  чертям!  Я  ей  прямо  и  сказал,
так,  мол,  и  так:  «Вижу,  внешность  моя  вам  не  по  душе.  Что
ж,  и  правильно,  понимаю  и  не  обижен».  Она  в  слезы,  а  я  гово¬
рю:  «Не  плачьте,  вы  девушка  хорошая,  вас  любой  полюбит,
зачем  себе  жизнь  портить».  Потом  я  сказал  ей:  «Теперь  вы
меня  видали,  какой  я  есть  красавец,  и  подумайте  хорошенько,
а  я  в  часть  поеду,  адрес  пришлю.  Коли  не  передумаете,  напи¬
шите».  И  сказал  ей:  «Не  невольте  себя,  был  я  —  и  нет  меня:
война».  Она,  конечно:  «Нет,  нет,  что  вы»,  —  плачет.  В  это  время
объявили  какую-то  дурацкую  воздушную  тревогу,  она  вышла,
а  я  под  шумок  утек  —  и  прямо  в  офицерский  полк.  С  ходу
получил  направление.  Все  хорошо,  литер  в  кармане,  еду.  Толь¬
ко,  Алеша,  еще  больше  я  в  нее  влюбился  и  уж  как  без  нее
дальше  жить  буду  —  не  знаю».
 Читал  Алексей  письмо  друга,  и  ему  казалось,  что  заглянул
он  в  свое  будущее.  Вот  именно  так,  наверно,  произойдет  и  с
10*
 147

ним.  Оля  не  оттолкнет,  не  отвернется,  нет,  она  вот  так  же  вели¬
кодушно  захочет  принести  себя  в  жертву,  будет  улыбаться
сквозь  слезы,  ласкать,  подавляя  в  себе  неприязнь.
 —  Нет,  нет,  не  надо!  Не  надо!  —  вслух  сказал  Алексей.
 Он  быстро  доковылял  до  палаты,  сел  за  стол  и  единым
духом  написал  Оле  письмо,  короткое,  холодно-деловое.  Он  не
решился  написать  правду  —  зачем?  Мать  больная,  стоит  ли  об¬
рушивать  на  нее  еще  одно  горе.  Он  писал  Оле,  что  много  думал
над  их  отношениями,  что,  наверно,  ей  тяжело  ждать.  Сколько
еще  времени  продлится  война?  А  годы  идут,  молодость  уходит.
Война  же  —  такая  вещь,  что  ожидания  могут  пройти  впустую.
А  вдруг  убьют  его,  и  она  овдовеет,  не  побыв  даже  женой,  или
того  хуже;  его  искалечат  и  ей  придется  выйти  замуж  за  инва¬
лида.  Зачем?  Пусть  она  не  пропускает  молодости  и  скорее  его
позабудет.  Она  может  ему  не  отвечать,  он  не  обидится.  Он  по¬
нимает  ее,  хотя  это  и  очень  тяжело.  Так  будет  лучше.
 Письмо  жгло  руки.  Не  перечитывая,  запечатал  он  его  в  кон¬
верт,  быстро  доковылял  до  синего  почтового  ящика,  висевшего
в  коридоре  за  сверкающим  «титаном»  с  кипяченой  водой.
 Вернувшись  в  палату,  он  снова  уселся  за  стол.  Кому  пове¬
дать  свою  тоску?  Матери  нельзя.  Гвоздеву?  Он,  конечно,  понял
бы,  да  где  он  —  ищи  его  теперь  в  бесконечной  путанице  мно¬
жества  фронтовых  дорог.  В  полк?  Но  до  него  ли  там  счастлив¬
цам,  занятым  обычными  боевыми  делами!  «Метеорологическому
сержанту»!  Вот  кому.  И  он  стал  писать,  и  писалось  легко,
как  легко  плачется  на  плече  друга.  Но  вдруг  оборвал  на  полу¬
фразе,  задумался,  с  ожесточением  скомкал  и  разорвал  напи¬
санное.
 —  «Нет  мук  страшнее  муки  слова»,  —  насмешливо  проци¬
тировал  Стручков.
 Он  сидел  на  койке  с  письмом  Гвоздева  в  руках,  которое  он,
должно  быть,  по  бесцеремонности  своей  взял  с  тумбочки  Алек¬
сея  и  прочитал.
 —  Что  это  сегодня  на  всех  напало?..  Гвоздев  тоже,  ой,
дуралей!  Девица  поморщилась,  горе  какое!..  Развел  психологию,
тоже  мне  брат  Карамазов...  Не  сердишься,  что  прочел?  Каки?
у  нас,  у  фронтовиков,  секреты!
 Алексей  не  сердился.  Он  думал.  А  может  быть,  завтра  под¬
караулить  почтальона  и  взять  у  него  письмо  обратно?
 Спал  эту  ночь  Алексей  тревожно,  i/  снился  ему  то  занесен¬
ный  сугробами  аэродром  и  неведомой  конструкции  самолет
ЛА-5  с  птичьими  лапами  вместо  шасси;  в  кабину  будто  бы
лез  технарь  Юра,  лез  и  говорил,  что  Алексей  «свое  отлетал»,
теперь  его  очередь  летать;  то  дед  Михайла  в  белой  рубахе  и
148

мокрых  портках  будто  парил  Алексея  веником  на  соломе  и  все
смеялся:  перед  свадьбой-де  и  запарить  не  грех.  А  потом,  под
самое  утро,  приснилась  Оля.  Сидела  она  на  перевернутой  лодке,
опустив  в  воду  загорелые  и  крепкие  свои  ножки,  легкая,  то¬
ненькая,  какая-то  вся  светящаяся.  Будто  она,  загородившись
ладошкой  от  солнца,  смеясь,  манила  его  к  себе,  а  ок  будто
плыл  к  ней,  но  течение,  сильное  и  бурное,  тянуло  его  назад  от
берега,  от  девушки.  Он  все  сильнее  работал  руками,  ногами,
всеми  мускулами  и  подплывал  к  ней  все  ближе,  ближе  и  ви¬
дел  уже,  как  ветер  треплет  пряди  ее  волос,  как  сверкают  капли
воды  на  загорелой  коже  ее  ног...
 На  этом  он  и  проснулся,  радостный,  просветленный.  Про¬
снулся  и  долго  лежал  с  закрытыми  глазами,  стараясь  снова  за¬
снуть  и  вернуть  приятный  сон.  Но  это  удается  только  в  детстве.
Образ  хрупкой  загорелой  девушки  из  сна  как-то  сразу  осветил
все.  Не  раздумывать,  не  раскисать,  не  разводить,  как  говорил
майор,  достоевщину,  а  плыть  к  Оле  навстречу,  плыть  против
течения,  плыть  вперед,  чего  бы  это  ни  стоило,  положить  все
силы  —  и  доплыть!  А  письмо?  Он  хотел  было  идти  к  ящику  и
караулить  почтальона,  но  махнул  рукой:  пусть  идет  своей  доро¬
гой.  Настоящей  любви  такое  письмо  не  спугнет.  Теперь,  поверив,
что  любовь  настоящая,  что  его  ждут  веселым  и  печальным,
здоровым  и  больным  —  всяким,  он  ощущал  большой  подъем
сил.
 Утром  он  попробовал  ходить  без  костылей.  Осторожно  спу¬
стился  с  кровати.  Встал.  Постоял,  расставив  ноги  и  беспомощно
разведя  руки  для  баланса.  Потом,  придерживаясь  за  стену  ру¬
ками,  сделал  шаг.  Захрустела  кожа  протеза.  Тело  понесло  в  сто¬
рону,  но  он  сбалансировал  рукой.  Сделал  второй  шаг,  все  еще
не  отрываясь  от  стены.  Он  никогда  не  думал,  что  ходить  так
трудно.  В  детстве,  мальчишкой,  он  учился  ходить  на  ходулях.
Встанет  на  колодочки,  оттолкнется  спиной  от  стены  —  шаг,
другой,  третий,  неудержимо  тянет  вбок,  и  он  соскакивает,  а
ходули  валятся  в  пыльную  мураву,  которой  заросла  окраинная
улица.  Но  на  ходулях  легче,  с  них  можно  спрыгнуть.  С  проте¬
зов  не  спрыгнешь.  И  когда  его  на  третьем  шаге  бросило  в  сторо¬
ну  и  подвернулась  нога,  он  грузно,  ничком  грохнулся  на  пол.
 Для  учебы  он  выбрал  процедурный  час,  когда  население
палаты  уносили  в  лечебные  кабинеты.  Он  никого  не  позвал  на
помощь,  подполз  к  стене,  медленно,  опираясь  о  нее,  поднялся
на  ноги,  пощупал  ушибленный  бок,  посмотрел  на  синяк  на  лок¬
те,  уже  начинавший  багроветь,  и,  стиснув  зубы,  опять  сделал
шаг  вперед,  отделившись  от  стены.  Теперь  он,  кажется,  усвоил
секрет.  Его  составные  ноги  отличались  от  обычных  прежде  все¬
149

го  отсутствием  эластичности.  Он  не  знал  их  свойств  и  не  выра¬
ботал  в  себе  привычки,  своего  рода  рефлекса,  чтобы  менять  по¬
ложение  ног  при  хождении,  переносить  тяжесть  с  пятки  на
ступню,  делая  шаг,  и  снова  перекладывать  тяжесть  корпуса  на
пятку  другой  ноги.  И,  наконец,  ставить  ступни  не  параллельно,
а  под  углом,  носками  врозь,  что  придает  при  передвижении
большую  устойчивость.
 Все  это  приходит  к  человеку  в  раннем  детстве,  когда  он  под
надзором  матери  делает  первые  неуклюжие  шажки  на  мягких
коротеньких  ножках.  Эти  навыки  запечатлеваются  на  всю
жизнь,  становятся  естественным  импульсом.  Когда  же  человек
надел  протезы  и  естественные  соотношения  его  организма  изме¬
нились,  этот  с  детства  приобретенный  импульс  не  помогает,  а,
наоборот,  затрудняет  движения.  Вырабатывая  новые  навыки,
приходится  все  время  этот  импульс  преодолевать.  Многие,  ли¬
шившись  ног,  не  обладая  силой  воли,  до  старости  не  могут  сно¬
ва  постигнуть  так  легко  дающееся  нам  в  детстве  искусство
ходить.
 Мересьев  умел  добиваться  своего.  Учтя  ошибки,  он  снова
оттолкнулся  от  стены  и,  отворачивая  носок  искусственной  ноги
в  сторону,  стал  на  пятку,  потом  перенес  тяжесть  корпуса  на
носок.  Сердито  скрипнул  протез.  В  момент,  когда  тяжесть  пере¬
ходила  на  носок,  Алексей  резко  оторвал  от  пола  вторую  ногу
и  выбросил  ее  вперед.  Пятка  тяжело  грохнула  об  пол.  Теперь,
балансируя  руками,  он  стоял  среди  комнаты,  не  решаясь  на  сле¬
дующий  шаг.  Стоял,  шатался,  все  время  теряя  равновесие  и
чувствуя,  как  холодный  пот  выступает  у  переносицы.
 В  таком  виде  и  застал  его  Василий  Васильевич.  Он  постоял
в  дверях,  понаблюдал  за  Маресьевым,  подошел  и  взял  его  под
мышки:
 —  Браво,  ползун!  А  почему  один,  без  сестры,  без  санитара?
Гордыня  человеческая...  Ну  ничего,  во  всяком  деле  важен  пер¬
вый  шаг,  теперь  самое  трудное  сделал.
 В  последнее  время  Василия  Васильевича  сделали  начальни¬
ком  очень  высокого  медицинского  учреждения.  Дело  было  боль¬
шое,  отнимало  уйму  времени.  С  госпиталем  пришлось  простить¬
ся.  Но  по-прежнему  старик  числился  его  шефом  и,  хотя  хозяй¬
ничали  в  нем  уже  другие,  ежедневно  появлялся  в  палатах,  когда
находил  время,  делал  обход,  консультировал.  Только  лишился
он  навсегда  после  гибели  сына  прежней  веселой  и  деятельной
своей  ворчливости,  ни  на  кого  больше  не  кричал,  не  скверно¬
словил,  и  те,  кто  знал  его  близко,  видели  в  этом  признак  быстро
надвигающейся  старости.
 —  Ну,  Мересьев,  давайте  вместе  учиться...  А  вы  идите  себе,
150

идите,  тут  не  цирк,  нечего  смотреть.  Ну,  докончите  обход  без
меня,  —  цыкнул  он  на  сопровождающих.  —  А  ну,  голубчик,
давайте,  раз...  Да  держитесь,  держитесь  за  меня,  чего  стеснять¬
ся!  Держитесь,  я  генерал,  меня  слушаться  надо.  Ну,  два,  так...
Теперь  на  правую.  Хорошо.  Левой.  Здорово!
 Знаменитый  медик  весело  потер  руки,  как  будто,  уча  че¬
ловека  ходить,  совершал  бог  весть  какой  важный  медицинский
эксперимент.  Но  такое  уже  было  свойство  его  характера  —
увлекаться  всем,  за  что  бы  он  ни  брался,  и  вкладывать  в  это
свою  большую,  энергичную  душу.  Он  заставил  Мересьева  прой¬
ти  вдоль  палаты,  и,  когда  тот,  совершенно  измученный,  бряк¬
нулся  на  стул,  он  поставил  свой  стул  рядом  с  ним.
 —  Ну,  а  летать  —  как,  будем?  То-то.  Ныне,  батенька,  война
такая:  люди  с  оторванной  рукой  роту  в  атаку  ведут,  смертельно
раненные  строчат  из  пулемета,  доты  вон  грудью  закрывают...
Только  вот  мертвые  не  воюют...  —  Старик  потускнел,  вздох¬
нул.  —  Да  и  те  воюют,  славой  своей.  Да...  Ну-с,  начнем,  моло¬
дой  человек.
 Когда  Мересьев  отдыхал  после  второго  рейса  по  палате,  про¬
фессор  вдруг  показал  на  койку  Гвоздева:
 —  А  этот  как,  танкист?  Ожил,  выписался?
 Мересьев  сказал,  что  ожил,  поехал  воевать,  только  одна
беда:  лицо,  в  особенности  нижнюю  его  часть,  ожог  изуродовал
непоправимо.
 —  Уже  написал?  Уже  разочарование,  девушки  не  любят?
Так  посоветуйте  ему  усы  и  бороду.  Серьезно.  Еще  прослывет  ори¬
гиналом,  девушке  это  вполне  может  понравиться!
 В  дверь  сунулась  запыхавшаяся  сестра  и  заявила,  что  звонят
из  Совнаркома.  Василий  Васильевич  тяжело  поднялся  со  стула,
и  по  тому,  как  опирался  он  при  этом  о  колени  своими  пухлыми
синими  шелушащимися  руками,  как  тяжело  разогнул  он  спину,
стало  особенно  заметно,  насколько  подался  он  за  последние  не¬
дели.  Уже  в  дверях  он  оглянулся  и  весело  крикнул:
 —  Так  обязательно  напишите  этому...  как  его,  вашему  другу,
что  я  ему  бороду  прописал.  Испытанное  средство!  Шумный
успех  у  дам!
 А  вечером  старый  служитель  клиники  принес  Мересьеву  пал¬
ку,  великолепную,  старинную,  черного  дерева  палку,  с  удобной
ручкой  из  слоновой  кости  и  с  какими-то  накладными  моно¬
граммами.
 —  От  профессора,  от  Василия  Васильевича:  свою  собствен¬
ную  прислал  в  подарок.  Вам  ходить  с  палочкой  велел.
 Скучно  было  в  госпитале  в  этот  летний  вечер.  И  в  сорок
151

вторую  потянулись  экскурсии.  Соседи  справа,  слева,  даже  свер¬
ху  приходили  смотреть  профессорский  подарок.  Палка  действи¬
тельно  была  хороша.
 15
 Предгрозовое  затишье  на  фронте  затянулось.  В  сводках  от¬
мечались  бои  местного  значения,  поиски  разведчиков.  Раненых
было  мало,  начальство  разгрузило  сорок  вторую  палату,  оста¬
вив  в  ней  две  койки:  справа  мересьевскую  и  слева,  у  окна,  вы¬
ходившего  на  набережную,  майора  Стручкова.
 Поиски  разведчиков!  Мересьев  и  Стручков  были  опытные
воины,  и  они  знали:  чем  больше  эта  пауза,  чем  длительнее  это
напряженное  затишье,  тем  крепче  и  сильнее  грянет  гроза.
 Однажды  в  сводке  промелькнуло  сообщение,  что  где-то  на
южном  участке  фронта  снайпер  Герой  Советского  Союза  Степан
Ивушкин  убил  двадцать  пять  немцев,  доведя  общий  счет  уничто¬
женных  им  врагов  до  двухсот.  Пришло  письмо  от  Гвоздева.
Он  не  писал,  конечно,  ни  где  он,  ни  что  с  ним,  но  сообщал,
что  снова  попал  в  хозяйство  своего  прежнего  командира  Павла
Алексеевича  Ротмистрова,  что  жизнью  доволен,  что  там  масса
черешни,  что  все  они  объедаются  ею,  и  просил  Алексея,  если  он
получит  это  письмо,  черкнуть  пару  слов  Анюте.  Он  тоже  ей
пишет,  да  кто  знает,  доходят  ли  до  нее  его  письма,  так  как  он
все  время  на  марше  и  местопребывание  постоянно  меняется.
 Военному  человеку  даже  по  этим  двум  весточкам  о  друзьях
стало  ясно,  что  гром  грянет  где-то  на  юге.  Конечно,  Алексей
и  Анюте  написал,  и  Гвоздеву  послал  профессорский  совет  насчет
бороды,  только  знал  он,  что  тот  теперь  находится  в  состоянии
той  самой  предбоевой  военной  лихорадки,  которая  так  трудна  и
в  то  же  время  так  дорога  каждому  воину,  и  теперь  Гвоздеву  не
до  бороды,  а  может,  и  не  до  Анюты.
 Случилось  в  сорок  второй  и  еще  одно  радостное  происше¬
ствие.  Был  опубликован  Указ,  которым  майору  Стручкову  Павлу
Ивановичу  присваивалось  звание  Героя  Советского  Союза.  Но  и
эта  большая  радость  ненадолго  взбодрила  майора.  Он  продол¬
жал  хмуриться.  Угнетало  его,  что  из-за  этих  «чертовых  чаше¬
чек»  он  должен  лежать  в  такое  горячее  время.  Была  для  ханд¬
ры  и  другая  причина,  которую  он  тщательно  скрывал  и  которая
открылась  Алексею  совершенно  неожиданно.
 Теперь,  когда  Мересьев  всей  силой  своей  воли  устремился
к  одной  цели  —  научиться  ходить,  —  он  плохо  замечал,  что
152

творится  вокруг  него.  День  свой  он  рассчитал  по  строгому  гра¬
фику.  Три  часа  в  день  —  по  часу  утром,  в  полдень  и  вечером  —
проводил  он  на  протезах,  расхаживая  по  коридору.  Сначала
больных  раздражала  фигура  в  синем  халате,  бесконечно,  с  ме¬
тодичностью  маятника  мелькавшая  в  дверях  палат,  и  равномер¬
ный  скрип  протезов,  тягуче  разносившийся  в  коридорных  про¬
сторах.  Потом  к  этому.так  привыкли,  что  как-то  и  не  мыслили
определенных  часов  суток  без  этой  маячившей  фигуры,  и,  когда
Мересьев  однажды  заболел  гриппом,  из  соседних  палат  в  сорок
вторую  пришли  гонцы  узнать,  что  случилось  с  безногим  лей¬
тенантом.
 По  утрам  Алексей  делал  зарядку,  а  потом,  сидя  на  стуле,
тренировал  ноги  для  управления  самолетом.  Иной  раз  он  упраж¬
нялся  до  одури,  до  того,  что  начинало  звенеть  в  ушах,  перед
глазами  мельтешили  сверкающие  зеленые  круги  и  пол  начинал
качаться  под  ногами.  Тогда  он  шел  к  рукомойнику,  мочил  го¬
лову,  потом  отлеживался,  чтобы  прийти  в  себя  и  не  пропустить
часа  ходьбы  и  гимнастики.
 На  этот  раз,  находившись  до  головокружения,  он,  не  видя
ничего  перед  собой,  нащупал  дверь  и  тихо  опустился  на  свою
койку.  Только  тогда  проникли  в  его  сознание  голоса:  ровный,
чуть-чуть  насмешливый  —  Клавдии  Михайловны  и  бурный,  оби¬
женный  —  майора  Стручкова.
 Оба  были  так  увлечены  разговором,  что  и  не  заметили,  как
вошел  Мересьев.
 —  Да  поймите  же  меня,  я  серьезно  говорю!  Доходит  это
до  вас?  Женщина  вы  или  нет?
 —  Женщина,  конечно,  только  ничего  до  меня  не  доходит,
и  серьезно  на  эту  тему  вы  говорить  не  можете.  Да  и  не  нужна
она  мне,  ваша  серьезность.
 Стручков  вышел  из  себя.  Резко,  будто  выкрикивая  ругатель¬
ство,  он  закричал  на  всю  палату:
 —  Да  люблю  же  я  вас,  черт  возьми!  Надо  же  не  женщиной,
а  поленом  осиновым  быть,  чтобы  этого  не  видеть!  Ну,  дошло?  —
Он  отвернулся,  забарабанил  пальцами  по  окну.
 Клавдия  Михайловна  тихо  пошла  к  двери  —  неслышной,
осторожной  походкой  опытной  медицинской  сестры.
 —  Стойте,  куда  вы?  Ну,  что  вы  мне  ответите?
 —  Здесь  не  время  и  не  место  об  этом  разговаривать.  Я  на
работе.
 —  Что  вы  крутите?  Что  вы  жилы  из  меня  тянете?  Отве¬
чайте!  —  В  голосе  майора  слышалась  тоска.
 Клавдия  Михайловна  остановилась  в  дверях.  Ее  стройная
153

фигура  четко  вырисовывалась  на  фоне  темного  коридора.  Ме¬
ресьев  и  не  подозревал,  что  эта  тихая  и  немолодая  уже  сестра
может  быть  такой  по-женски  сильной  и  привлекательной.  Она
стояла,  закинув  голову,  и  словно  с  пьедестала  смотрела  на
майора.
 —  Хорошо,  я  вам  отвечу.  Я  не  люблю  вас  и,  вероятно,  ни¬
когда  не  смогла  бы  полюбить.
 Она  ушла.  Майор  бросился  на  кровать  и  сунул  голову  в  по¬
душку.  Мересьеву  стали  понятны  все  стручковские  чудачества
последних  дней  —  его  вспыльчивость,  нервозность,  когда  в  ком¬
нате  появлялась  сестра,  резкие  переходы  от  веселости  к  вспыш¬
кам  бешеного  гнева.
 Он,  должно  быть,  действительно  страдал.  Алексею  было  его
жалко,  и  в  то  же  время  он  был  доволен.  Когда  майор  поднялся
с  койки,  Алексей  не  удержался  от  удовольствия  пошутить:
 —  Что  ж,  разрешите  плюнуть,  товарищ  майор?
 Если  бы  он  знал,  что  произойдет,  он  никогда,  даже  в  шутку,
не  сказал  бы  этого.  Майор  подбежал  к  его  койке  и  отчаянным
каким-то  голосом  крикнул:
 —  Плюй!  Ну,  плюй,  и  будешь  прав.  Есть  за  что.  Не  хо¬
чешь?..  Что  же  теперь  делать-то  буду,  а?  Ну  что,  научи,  ска¬
жи  —  ты  ведь  слышал...  —  Он  сел  на  койку  и  закачался,  стис¬
нув  голову  кулаками.  —  Наверно,  думаешь  —  легкое  развлече¬
ние?  Легкое!  Я  же  всерьез,  я  же  ей  предложение,  дуре,  сделал!
 Вечером  Клавдия  Михайловна  пришла  в  палату  с  назначе¬
ниями.  Она  была,  как  всегда,  тихая,  ласковая,  терпеливая.  Каза¬
лось,  что  вся  она  излучает  покой.  Майору  она  тоже  улыбалась,
но  посматривала  на  него  с  некоторым  изумлением  и  опаской.
 Стручков  сидел  у  окна,  сердито  кусая  ногти.  Когда  шаги
Клавдии  Михайловны,  удаляясь,  застучали  по  коридору,  он  про¬
водил  ее  сердитым  и  восхищенным  взглядом:
 —  «Советский  ангел...»  какой  дурак  дал  ей  такое  прозви¬
ще!  Это  же  черт  в  халате!
 Вошла  сестра  из  канцелярии,  тощая  пожилая  женщина.
 —  Мересьев  Алексей  —  ходячий?  —  осведомилась  она.
 —  Бегающий,  —  буркнул  Стручков.
 —  Я  пришла  сюда  не  для  шуток!  —  строго  заметила  се¬
стра.  —  Мересьева  Алексея,  старшего  лейтенанта,  зовут  к  те¬
лефону.
 —  Барышня?  —  оживился  майор,  подмигивая  в  сторону  сер¬
дитой  сестры.
 —  Я  ей  в  паспорт  не  смотрела,  —  проскрипела  та,  вели¬
чественно  выплывая  из  палаты.
 Мересьев  соскочил  с  койки.  Бодро  постукивая  палкой,  он
154

опередил  сестру  и  действительно  бежал  по  коридору.  Он  уже
около  месяца  ждал  ответа  от  Оли,  и  у  него  елькнула  не¬
лепая  мысль:  а  что,  если  это  она?  Этого  не  могло  быть:  в  такое
время  приехать  из-под  Сталинграда  в  Москву?  Да  и  как  она
могла  найти  его  тут,  в  госпитале,  когда  он  ей  писал,  что  рабо¬
тает  в  тыловой  организации,  и  не  в  Москве,  а  в  пригороде.
 Но  в  эту  минуту  Мересьев  верил  в  чудо  и,  даже  сам  не  за¬
мечая  того,  бежал,  в  первый  раз  по-настоящему  бежал  на  про¬
тезах,  изредка  опираясь  на  палку,  переваливаясь  с  боку  на
бок,  и  протезы  скрипели:  скрип,  скрип,  скрип...
 В  телефонной  трубке  звенел  грудной,  приятный,  но  совер¬
шенно  незнакомый  голос.  Его  спросили,  он  ли  старший  лейте¬
нант  Алексей  Петрович  Мересьев  из  сорок  второй  палаты.
 Сердито  и  резко,  как  будто  в  вопросе  этом  содержалось  что-
то  для  него  обидное,  Мересьев  крикнул  в  трубку:
 -  Да!
 Голос  в  трубке  на  минуту  осекся.  Потом  с  заметным  напря¬
жением  холодно  извинился  за  беспокойство.
 —  Говорит  Анна  Грибова.  Я  знакомая  вашего  друга,  лей¬
тенанта  Гвоздева,  вы  меня  не  знаете,  —  с  некоторым  усилием
произнесла  девушка,  явно  обиженная  неласковым  ответом.
 Но  Мересьев,  схватившись  обеими  руками  за  трубку,  уже  кри¬
чал  в  нее  что  есть  мочи:
 —  Вы  Анюта?  Та  самая?  Нет,  я  вас  отлично  знаю,  отлич¬
но!  Гриша  мне...
 —  Где  он,  что  с  ним?  Он  сорвался  так  внезапно.  Я  вышла
из  комнаты  по  тревоге.  Я  санпост.  Вернулась  —  никого  нет,
ни  записки,  ни  адреса.  Я  ничего  не  понимаю,  где  он,  почему
исчез,  что  с  ним...  Алеша,  дорогой,  вы  меня  извините,  что  я  вас
так  называю,  я  вас  тоже  знаю  и  очень  волнуюсь,  где  он,  по¬
чему  так  внезапно...
 У  Алексея  стало  тепло  на  душе.  Он  был  рад  за  друга.  Зна¬
чит,  этот  чудак  ошибся,  переосторожничал.  Вот  действительно
брат  Карамазов!  Значит,  не  пугают  настоящих  девушек  увечья
воина!  Значит,  и  он,  да,  он,  может  рассчитывать,  что  его  вот
так  же  взволнованно  будут  искать!  Все  это  с  быстротой  тока
неслось  в  его  голове  в  то  время,  как  он,  захлебываясь,  кричал  в
трубку:
 —  Анюта!  Все  в  порядке,  Анюта!  Досадное  недоразумение.
Он  жив-здоров  и  воюет.  Ну  да!  Полевая  почта  42531-В.  Он  бо¬
роду  отращивает,  Анюта,  ей-богу,  роскошная  борода,  как  у...
как  у...  как  у  партизана.  Она  к  нему  очень  идет.
 Бороду  Анюта  не  одобрила.  Она  сочла  ее  лишней.  Еще  более
обрадованный,  Мересьев  заявил,  что,  раз  так,  Гриша  ее  одним
155

махом  сбреет  ко  всем  чертям,  хотя  все  находят,  что  борода  его
очень  красит.
 В  общем,  они  повесили  трубки  друзьями,  сговорившись,  что
перед  выпиской  Мересьев  обязательно  ей  позвонит.
 Возвращаясь  в  палату,  Алексей  вспомнил,  что  к  телефону  он
бежал,  попробовал  бежать  —  и  не  вышло.  От  резких  ударов
протеза  об  пол  острая  боль  пронзила  все  его  тело.  Ну  ничего:
не  сегодня  —  завтра,  не  завтра  —  послезавтра,  а  он  побежит,
черт  возьми!  Все  будет  хорошо!  Он  не  сомневался,  что  снова
станет  и  бегать,  и  летать,  и  воевать,  и,  любя  зароки,  дал  себе
зарок:  после  первого  воздушного  боя,  после  первого  сбитого
немца  написать  Оле  обо  всем.  Будь  что  будет!
 156

ЧАСТЬ  ТРЕТЬЯ
 1
 В  разгар  лета  1942  года  из  тяжелых  дубовых  дверей  госпи¬
таля  в  Москве,  опираясь  на  крепкую,  черного  дерева  палку,  вы¬
шел  коренастый  молодой  человек  в  открытом  френче  военного
летчика,  в  форменных  брюках  навыпуск,  с  тремя  кубиками
старшего  лейтенанта  на  голубых  петлицах.  Его  провожала  жен¬
щина  в  белом  халате.  Косынка  с  красным  крестом,  какие  носи¬
ли  сестры  милосердия  в  прошлую  мировую  войну,  придавала
ее  доброму,  миловидному  лицу  немного  торжественное  выраже¬
ние.  На  площадке  подъезда  они  остановились.  Летчик  снял  мя¬
тую,  выгоревшую  пилотку  и  неловко  поднес  к  губам  руку
сестры,  а  та  взяла  ладонями  его  голову  и  поцеловала  в  лоб.
Потом,  слегка  переваливаясь,  он  быстро  спустился  по  сту¬
пенькам  и,  не  оглядываясь,  пошел  по  асфальту  набережной  мимо
длинного  здания  госпиталя.
 Раненые  в  синих,  желтых,  коричневых  пижамах  махали  ему
из  окон  руками,  палками,  костылями,  что-то  кричали,  что-то
советовали,  напутствуя  его.  Он  тоже  махал  им  рукой,  но  видно
было,  что  стремился  он  как  можно  скорее  уйти  от  этого  боль¬
шого  серого  здания  и  отворачивался  от  окон,  чтобы  скрыть  свое
волнение.  Он  шел  быстро,  странной,  прямой,  подпрыгивающей
походкой,  легко  опираясь  на  палку.  Если  бы  не  тихий  скрип,
отмечавший  каждый  его  шаг,  никому  и  в  голову  не  пришло
бы,  что  у  этого  стройного  и  крепко  сбитого  подвижного  чело¬
века  ампутированы  ноги.
 Алексея  Мересьева  направили  после  госпиталя  долечиваться
в  санаторий  Военно-Воздушных  Сил,  находившийся  под  Москвой.
Туда  же  ехал  и  майор  Стручков.  Из  санатория  за  ними  высла¬
ли  машину.  Но  Мересьев  убедил  госпитальное  начальство,  что  в
Москве  у  него  родственники,  не  навестив  которых  он  не  может
уехать.  Он  оставил  вещевой  мешок  Стручкову  и  ушел  из  госпи¬
таля  пешком,  обещав  добраться  до  санатория  вечером  на  элек¬
тричке.
 Родственников  у  него  в  Москве  не  было.  Но  уж  очень  хоте¬
лось  ему  посмотреть  столицу,  не  терпелось  попробовать  свои
силы  в  самостоятельной  ходьбе,  потолкаться  в  шумной  толпе,
которой  до  него  не  было  никакого  дела.  Он  позвонил  Анюте  и
попросил,  если  она  сможет,  встретиться  с  ним  часов  в  двена¬
дцать.  Где?  Ну,  где  же?..  Ну,  у  памятника  Пушкину,  что  ли...
И  вот  теперь  он  шел  один  по  набережной  величавой,  закован¬
ной  в  гранит  реки,  которая  сверкала  на  солнце  чешуей  мелкой
157

ряби,  и  жадно  вдыхал  всей  грудью  теплый  летний,  пахнущий
чем-то  знакомым,  приятно  сладким  воздух.
 Как  же  кругом  хорошо!
 Все  женщины  казались  ему  красивыми,  зелень  деревьев  по¬
ражала  яркостью.  Воздух  был  так  свеж,  что  от  него,  как  от
хмеля,  кружилась  голова,  и  так  прозрачен,  что  терялись  пер¬
спективы,  и  казалось:  протяни  руку  —  и  можно  дотронуться
до  этих  старых  зубчатых,  никогда  не  виданных  им  в  натуре
кремлевских  стен,  до  купола  Ивана  Великого,  до  громадной
пологой  арки  моста,  тяжелым  изгибом  повисшей  над  водой.
Томный,  сладковатый  запах,  висевший  над  городом,  напоминал
детство.  Откуда  он?  Почему  так  взволнованно  бьется  сердце  и
вспоминается  мать,  не  теперешняя,  худенькая  старушка,  а  моло¬
дая,  высокая,  с  пышными  волосами?  Ведь  они  же  с  ней  ни
разу  не  бывали  в  Москве.
 До  сих  пор  Мересьев  знал  столицу  по  фотографиям  в  жур¬
налах  и  газетах,  по  книгам,  по  рассказам  тех,  кто  побывал  в
ней,  по  протяжному  звону  старинных  курантов  в  полночь,  про¬
носящемуся  над  засыпающим  миром,  по  пестрому  и  яркому
шуму  демонстраций,  бушевавшему  в  радиорепродукторе.  И  вот
она  перед  ним  раскинулась,  разомлевшая  в  ярком  летнем  зное,
просторная  и  прекрасная.
 Алексей  прошел  по  пустынной  набережной  вдоль  Кремля,
отдохнул  у  прохладного  гранитного  парапета,  глядя  в  серую,
затянутую  радужной  пленкой  воду,  плескавшуюся  у  подножия
каменной  стены,  и  медленно  стал  подниматься  на  Красную  пло¬
щадь.  Цвели  липы.  Среди  асфальта  улиц  и  площадей  в  подстри¬
женных  кронах,  желтевших  нехитрыми,  сладко  пахнущими  цве¬
тами,  деловито  гудели  пчелы,  не  обращая  внимания  ни  на  гудки
проезжавших  машин,  ни  на  дребезжанье  и  скрежет  трамваев,
ни  на  жаркое,  пахнущее  нефтью  марево,  дрожащее  над  раска¬
ленным  асфальтом!
 Так  вот  ты  какая,  Москва!
 После  четырехмесячного  лежания  в  госпитале  Алексей  был
так  поражен  ее  летним  великолепием,  что  не  сразу  заметил:
столица  была  одета  в  военную  форму  и  находилась,  как  гово¬
рят  летчики,  в  готовности  номер  один,  то  есть  в  любую  минуту
могла  подняться  на  борьбу  с  врагом.  Широкая  улица  у  моста
была  преграждена  большой  уродливой  баррикадой,  сделанной
из  бревенчатых  клеток,  заполненных  песком;  как  забытые  ре¬
бенком  на  столе  кубики,  по  углам  моста  возвышались  квадраты
четырехамбразурных  бетонных  дотов.  На  серой  глади  Красной
площади  разноцветными  красками  намалеваны  дома,  газоны,
аллеи.
 158

Окна  магазинов  на  улице  Горького  забиты  щитами,  засыпаны
песком.  А  в  переулках,  тоже  похожие  на  игрушки,  рассыпан¬
ные  и  забытые  своевольным  дитятей,  лежали  сваренные  из
рельсов  ржавые  ежи.  Военному  человеку,  попавшему  сюда  с
фронта,  да  еще  не  знавшему  раньше  Москвы,  все  это  не  очень
бросалось  в  глаза.  Изумляли  только  странная  раскраска  некото¬
рых  домов  и  стен,  напоминавшая  нелепые  картины  футуристов,
да  еще  «Окна  ТАСС»,  смотревшие  на  прохожих  с  заборов,
с  витрин,  словно  соскочившие  на  улицы  со  страниц  Маяков¬
ского.
 Поскрипывая  протезами  и  уже  тяжелее  опираясь  на  палку,
изрядно  уставший,  Мересьев  шел  вверх  по  улице  Горького,  и  с
удивлением  искал  глазами  ямы,  язвины,  расколотые  бомбами
дома,  зияющие  провалы,  выбитые  окна.  Живя  на  одном  из  са¬
мых  западных  военных  аэродромов,  он  почти  каждую  ночь  слы¬
шал,  как  над  землянкой  эшелон  за  эшелоном  плыли  на  восток
немецкие  бомбардировщики.  Не  успевала  смолкнуть  вдали  одна
волна,  как  наплывала  другая,  и  воздух  иной  раз  гудел  всю
ночь.  Знали  летчики:  фриц  идет  на  Москву,  И  представляли
себе,  какой  там  должен  быть  сейчас  ад.
 И  вот  теперь,  рассматривая  военную  Москву,  Мересьев  искал
глазами  следы  налетов,  искал  и  не  находил.  Ровны  были  ас¬
фальтовые  мостовые,  непотревоженными  шеренгами  стояли  дома.
Даже  стекла  в  окнах,  хотя  и  залепленные  сетками  бумажных
полосок,  за  редким  исключением,  были  целы.  Но  фронт  был
близко,  и  это  угадывалось  по  озабоченным  лицам  жителей,  из
которых  половина  были  военные,  в  пыльных  сапогах,  в  мокрых
от  пота,  липших  к  плечам  гимнастерках,  с  «сидорами»,  как
тогда  звали  вещевые  мешки,  за  плечами.  Вот  на  залитую  солн¬
цем  улицу  вырвалась  из  переулка  длинная  колонна  пыльных
грузовиков  с  помятыми  крыльями,  с  простреленными  стеклами
кабин.  Запыленные  бойцы  в  плащ-палатках,  развевавшихся  за
плечами,  сидя  в  расхлябанных  деревянных  кузовах,  с  интере¬
сом  оглядывались  кругом.  Колонна  двигалась,  обгоняя  троллей¬
бусы,  легковые  машины,  трамваи,  как  живое  напоминание  о
том,  что  неприятель  здесь,  близко.  Мересьев  проводил  колонну
долгим  взглядом.  Вот  прыгнуть  бы  в  этот  пыльный  кузовок,
а  к  вечеру,  глядишь,  был  бы  уже  на  фронте,  на  родном  аэро¬
дроме!  Он  представил  себе  свою  землянку,  в  которой  они  жили
вместе  с  Дегтяренко,  нары,  устроенные  на  козлах  из  елок,
острый  запах  смолы,  хвои  и  бензина  от  самодельной  лампы,  сде¬
ланной  из  сплющенного  сверху  снарядного  стакана,  вой  прогре¬
ваемых  моторов  по  утрам  и  не  затихавший  ни  днем  ни  ночью
шум  сосен  над  головой.  Землянка  эта  представилась  покойной,
 159

уюгной,  настоящим  домом.  Эх,  поскорее  бы  туда,  в  эти  болота,
которые  летчики  проклинали  за  сырость,  за  топкость  грунта,  за
непрерывный  комариный  звон!
 До  памятника  Пушкину  Алексей  еле  дошел.  По  пути  он
несколько  раз  отдыхал,  опираясь  обеими  руками  на  палку  и
делая  вид,  что  рассматривает  какие-то  пустячки,  выставленные
в  запыленных  витринах  промтоварных  магазинов.  С  каким  удо¬
вольствием  он  сел...  нет,  не  сел,  а  повалился  на  теплую,  разогре¬
тую  солнцем  зеленую  скамью  недалеко  от  памятника,  повалил¬
ся  и  вытянул  ноющие,  затекшие,  натертые  ремнями  ноги.
Но  радостное  настроение  не  схлынуло,  несмотря  на  усталость.
Уж  очень  хорош  был  этот  яркий  день!  Бездонно  было  небо,
простиравшееся  над  каменной  женщиной,  стоящей  на  угловой
башне  крайнего  дома.  Мягкий,  ласковый  ветерок  тянул  вдоль
бульвара  свежий  и  сладкий  запах  цветущих  лип.  Задорно  зве¬
нели  и  дребезжали  трамваи,  и  славно  смеялись  маленькие  моск¬
вичи,  бледные,  худенькие,  сосредоточенно  рывшиеся  в  теплом
и  пыльном  песке  у  подножия  памятника.  Чуть  поодаль,  в  глу¬
бине  бульвара,  за  веревочной  изгородью,  под  конвоем  двух  ру¬
мяных  девах  в  щеголеватых  гимнастерках  серебрилась  огромная
сигара  аэростата,  и  этот  атрибут  войны  показался  Маресьеву
не  ночным  сторожем  московского  неба,  а  большим  и  добродуш¬
ным  зверем,  бежавшим  из  зоопарка  и  дремавшим  сейчас  на
бульваре  в  холодке  под  цветущими  деревьями.
 Мересьев  зажмурил  глаза,  подставляя  улыбающееся  лицо
солнцу.
 Сначала  малыши  не  обратили  внимания  на  летчика.  Они  на¬
поминали  воробьев  на  подоконнике  сорок  второй  палаты.
Под  веселый  их  щебет  Алексей  всем  своим  существом  впитывал
солнечное  тепло  и  уличный  шум.  Но  вот  один  босой  мальчуган,
удирая  от  приятеля,  споткнулся  о  вытянутые  ноги  летчика  и  по¬
летел  на  песок.
 На  мгновенье  круглая  рожица  его  исказилась  плаксивой
гримасой,  потом  на  ней  появилось  озадаченное  выражение,  сме¬
нившееся  настоящим  ужасом.  Мальчуган  вскрикнул  и,  со  стра¬
хом  глянув  на  Алексея,  пустился  прочь.  Вся  ребячья  стайка
собралась  возле  него  и  что-то  долго  тревожно  чирикала,  искоса
поглядывая  на  летчика.  Потом  медленно  и  опасливо  она  стала
приближаться.
 Поглощенный  своими  думами,  Алексей  не  видел  всего  этого.
Он  заметил  мальчуганов,  смотревших  на  него  с  удивлением
и  страхом,  и  только  тогда  до  сознания  его  дошел  их  раз¬
говор.
 160

—  И  все  ты,  Витамин,  врешь!  Летчик  как  летчик,  стар¬
ший  лейтенант,  —  серьезно  заметил  бледный  и  худой  паренек
лет  десяти.
 —  И  не  вру.  Провалиться  мне,  честное  пионерское,  —  дере¬
вянные!  Говорю  вам:  не  настоящие,  а  деревянные,  —  оправды¬
вался  круглолицый  Витамин.
 Мересьева  точно  в  сердце  укололи.  И  сразу  не  так  уж  ярок
и  весел  показался  ему  день.  Он  поднял  глаза,  и  от  взгляда  его
ребята  попятились,  продолжая  смотреть  ему  на  ноги.  Задетый
за  живое,  Витамин  задорно  напирал  на  худенького:
 —  Ну,  хочешь,  спрошу?  Думаешь,  струшу?  Давай  на  спор!
 Он  вдруг  отделился  от  стайки  и,  осторожно  ступая,  готовый
каждую  минуту  сорваться,  как  это  делал  воробей  «Автоматчик»,
стал  боком  приближаться  к  Мересьеву.
 —  Дяденька  старший  лейтенант..  —  сказал  он,  весь  напря¬
гаясь,  как  бегун  на  старте  перед  рывком.  —  Дяденька,  у  вас
какие  ноги  —  настоящие  или  деревянные?  Вы  инвалид?
 И  тут  он,  этот  похожий  на  воробья  мальчуган,  заметил,  что
карие  глаза  летчика  заплывают  слезами.  Если  бы  Мересьев
вскочил,  заорал  на  него,  бросился  бы  за  ним,  размахивая  своей
диковинной  палкой  с  золотыми  буквами,  это  не  произвело  бы  на
него  такого  впечатления.  Не  умом  —  нет,  воробьиным  своим
сердчишком  мальчуган  почувствовал,  какую  боль  он  причинил
этому  смуглому  военному,  сказав  слово  «инвалид».  Он  молча  от¬
ступил  в  притихшую  толпу  приятелей,  и  та  тихо  исчезла,  точно
растаяла  в  знойном  душистом  воздухе,  пахнущем  медом  и  разо¬
гретым  асфальтом.
 Кто-то  назвал  его  по  имени.  Он  сразу  вскочил.  Перед  ним
была  Анюта.  Он  сразу  узнал  ее,  хотя  в  жизни  она  была  не  такая
хорошенькая,  как  на  фотографии.  У  нее  было  бледное,  усталое
лицо,  она  была  в  полувоенной  форме  —  гимнастерке  и  сапогах.
Старенькая  пилотка  пирожком  лежала  у  нее  поверх  прически.
Но  глаза,  зеленоватые  выпуклые  глаза,  смотрели  на  Мересьева
так  светло  и  просто,  излучали  такое  дружелюбие,  что  неизве¬
стная  эта  девушка  показалась  давно  знакомой,  точно  выросли
они  с  ней  на  одном  дворе.
 Мгновение  они  молча  изучали  друг  друга.
 —  Я  вас  совсем  другим  себе  представляла.
 —  Каким  же  это?..  —  Мересьев  чувствовал,  что  не  в  силах
согнать  с  лица  не  очень  уместную  улыбку.
 —  Да  таким.,  как  бы  это  сказать...  героическим,  высоким,
ну,  сильным,  что  ли,  с  такой  вот  челюстью  и  с  трубкой,  обяза¬
тельно  с  трубкой...  Мне  Гриша  о  вас  столько  писал...
 И  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 161

—  Вот  Гриша  ваш  —  это  действительно  герой!  —  перебил
ее  Алексей  и,  увидев,  как  девушка  просияла,  продолжал,  под¬
черкивая  слово  «у  вас»,  «ваш»:  —  Он  у  вас  настоящий  человек.
Я  —  что,  а  он,  ваш-то  Гриша,  он,  наверно,  вам  ничего  о  себе
не  рассказывал...
 —  Знаете  что,  Алеша...  Вас  можно  называть  Алешей?  Я  так
привыкла  по  его  письмам...  У  вас  дел  больше  в  Москве  нет?  Да?
Пойдемте  ко  мне,  я  уже  отдежурила,  у  меня  целые  сутки  сво¬
бодные.  Пойдемте!  У  меня  есть  водка.  Вы  любите  водку?
Я  вас  угощу.
 На  миг  откуда-то  из  глубины  памяти  глянуло  на  Алексея
и  подмигнуло  ему  хитрое  лицо  майора  Стручкова:  дескать,  ви¬
дишь,  живет  одна,  водка,  ага!  Но  Стручков  был  так  посрам¬
лен,  что  Алексей  ему  теперь  ни  на  грош  не  верил.  До  вечера
оставалось  много  времени,  и  они  пошли  по  бульвару,  весело  бол¬
тая,  как  старые  добрые  друзья.  Ему  было  приятно,  что  девуш¬
ка  эта  еле  сдержалась,  кусая  губы,  когда  он  рассказывал  о  том,
какая  беда  постигла  Гвоздева  в  начале  войны.  Зеленоватые  глаза
ее  светились,  когда  он  описывал  его  военные  приключения.  Как
она  гордится  им!  Как,  вся  зардевшись,  выспрашивает  о  нем  все
новые  и  новые  подробности!  Как  негодует,  рассказывая  о  том,
что  Гвоздев  ни  с  того  ни  с  сего  прислал  ей  вдруг  свой  денеж¬
ный  аттестат!  И  почему  он  так  неожиданно  сорвался  и  уехал?
Не  предупредил,  не  оставил  записки,  не  дал  адреса.  Военная
тайна?  Но  какая  же  это  военная  тайна,  когда  человек  уезжает,
не  простившись,  и  потом  ничего  не  пишет?
 —  Кстати,  почему  вы  мне  по  телефону  так  старательно  под¬
черкивали,  что  он  отращивает  бороду?  —  спросила  Анюта,  ис¬
пытующе  взглянув  на  Алексея.
 —  Так,  сбрехнул,  чепуха,  —  попытался  уклониться  Ме¬
ресьев.
 —  Нет,  нет,  скажите!  Я  не  отстану,  скажите.  Это  тоже  во¬
енная  тайна?
 —  Какая  же  тут  тайна!  Да  просто  это  профессор  наш  Васи¬
лий  Васильевич  ему...  прописал,  чтобы  он  девушкам...  чтобы  он
одной  девушке  больше  нравился.
 —  Ах,  вот  что,  теперь  я  все  понимаю.  Та-а-а-ак!
 Анюта  как-то  сразу  потускнела,  стала  старше,  точно  выклю¬
чился  свет  в  выпуклых  зеленоватых  глазах,  вдруг  стали  замет¬
нее  бледность  ее  лица,  крохотные,  точно  иголкой  прочерченные
морщинки  на  лбу  и  у  глаз.  И  вся  она,  в  старенькой  гимнастер¬
ке,  с  выгоревшей  пилоткой  на  темно-русых  гладких  волосах,  по¬
казалась  Алексею  очень  усталой  и  утомленной.  Только  яркий,
162

сочный  маленький  ее  рот  с  едва  приметным  пушком  и  кро¬
хотной  родинкой-точкой  над  верхней  губой  говорил,  что  девуш¬
ка  совсем  еще  молода,  что  вряд  ли  ей  стукнуло  и  двадцать
лет.
 В  Москве,  бывает,  идешь,  идешь  по  широкой  улице,  под  се¬
нью  красавцев  домов,  а  потом  свернешь  с  этой  улицы,  сделаешь
в  сторону  шагов  десять  —  и  перед  тобой  старый  пузатый  домик,
вросший  в  землю  и  смотрящий  тусклыми  от  старости  стеклами
маленьких  окон.  В  таком  вот  домике  и  жила  Анюта.  Они  подня¬
лись  по  узкой,  тесной  лесенке,  на  которой  пахло  кошками  и
керосином,  на  второй  этаж.  Девушка  открыла  ключом  дверь.
Перешагнув  через  стоящие  меж  дверьми,  на  холодке,  сумки
с  провизией,  миски  и  котелки,  они  вошли  в  темную  и  пустую
кухню,  через  нее  —  в  коридорчик,  заставленный  и  завешанный,
и  оказались  у  небольшой  двери.  Худенькая  старушка  высунулась
из  двери  напротив.
 —  Анна  Даниловна,  там  вам  письмо,  —  сказала  она  и,  про¬
водив  молодых  людей  любопытным  взором,  скрылась.
 Отец  Анюты  был  преподавателем.  Вместе  с  институтом  эва¬
куировались  в  тыл  и  родители  Анюты.  Две  маленькие  комнаты,
тесно,  как  мебельный  магазин,  заставленные  старинной  мебелью
в  полотняных  чехлах,  остались  на  попечении  девушки.  От  мебе¬
ли,  от  старых  шерстяных  портьер  и  пожелтевших  занавесей,  кар¬
тин,  олеографий,  от  статуэток  и  вазочек,  стоявших  на  пианино,
тянуло  духом  сырости  и  запустения.
 —  Вы  извините,  я  на  казарменном  положении:  из  госпита¬
ля  хожу  прямо  в  институт,  а  сюда  так,  наведываюсь,  —  сказала
Анюта,  краснея,  и  поспешно  вместе  со  скатерью  стянула  со  сто¬
ла  всяческий  мусор.
 Она  вышла,  вернулась,  постелила  скатерть  и  аккуратно  одер¬
нула  края.
 —  А  если  домой  вырвешься,  так  устанешь,  что  еле  дойдешь
до  дивана  и  спишь  не  раздеваясь.  Уж  где  тут  убираться!
 Через  несколько  минут  уже  пел  электрический  чайник.
На  столе  сверкали  старые,  с  вытертыми  боками  фасонистые
чашки.  На  фаянсовой  доске  лежал  нарезанный  лепестками  чер¬
ный  хлеб,  в  вазе  на  самом  донышке  виднелся  мелко-мелко  на¬
крошенный  сахар.  Под  вязаным,  тоже  прошлого  века,  чехлом
с  шерстяными  помпонами  вызревал  чай,  источая  приятный
аромат,  напоминающий  о  довоенных  временах,  а  посреди
стола  сверкала  голубизной  непочатая  бутылка  под  конвоем  двух
тоненьких  рюмок.
 Мересьев  был  усажен  в  глубокое  бархатное  кресло.  Из  se¬
ll*
 163

леной  бархатной  обивки  вылезло  столько  мочала,  что  ее  не  в  си¬
лах  были  скрыть  вышитые  шерстью  дорожки,  аккуратно  прико¬
лотые  к  сиденью  и  спинке.  Но  было  оно  таким  уютным,  так
ловко  и  ласково  обнимало  оно  человека  со  всех  сторон,  что
Алексей  тотчас  же  развалился  в  нем,  блаженно  вытянув  за¬
текшие,  горящие  ноги.
 Анюта  села  возле  него  на  маленькую  скамеечку  и,  глядя
снизу  вверх,  как  девочка,  снова  начала  расспрашивать  его
о  Гвоздеве.  Потом  вдруг  спохватилась,  ругнула  себя,  захлопота¬
ла,  потащила  Алексея  к  столу.
 —  Может  быть,  выпьете,  а?  Гриша  говорил,  что  танкисты,
ну,  конечно,  и  летчики...
 Она  придвинула  к  нему  рюмку.  Водка  голубовато  сверкала
в  ярких  солнечных  лучах,  пересекавших  комнату.  Запах  спир¬
та  напоминал  далекий  лесной  аэродром,  командирскую  столов¬
ку,  веселый  гул,  сопровождавший  выдачу  за  обедом  «нормы  го¬
рючего».  Заметив,  что  вторая  рюмка  пуста,  он  спросил:
 —  А  вы?
 —  Я  не  пью,  —  сказала  Анюта  просто.
 —  А  если  за  него,  за  Гришу?
 Девушка  улыбнулась,  молча  налила  себе  рюмку;  держа  ее
за  тонкую  талию,  задумчиво  чокнулась  с  Алексеем.
 —  За  его  удачу!  —  решительно  сказала  она,  лихо  опроки¬
нула  рюмку  в  рот,  но  тотчас  же  поперхнулась,  закашлялась,  по¬
краснела  и  еле  отдышалась.
 Мересьев  почувствовал,  как  с  непривычки  водка  ударила
ему  в  голову,  разлилась  по  телу  теплом  и  покоем.  Он  налил
еще.  Анюта  решительно  затрясла  головой.
 —  Нет-нет,  я  не  пью,  вы  же  видели.
 —  А  за  мою  удачу?  —  сказал  Алексей.  —  Анюта,  если  бы
вы  знали,  как  мне  нужна  удача!
 Как-то  очень  серьезно  посмотрев  на  него,  девушка  подняла
рюмку,  ласково  кивнула  ему  головой,  тихо  пожала  ему  ру¬
ку  у  локтя  и  снова  выпила.  Задохнувшись,  она  еле  откашля¬
лась.
 —  Что  я  делаю?  После  круглосуточного  дежурства?  Это
только  за  вас,  Алеша.  Вы  же...  мне  Гриша  много  о  вас  писал...
Я  очень,  очень  хочу  вам  удачи!  И  у  вас  удача  будет,  обяза¬
тельно,  слышите  —  обязательно!  —  Она  рассмеялась  звонким,
рассыпчатым  смехом.  —  Что  же  вы  не  кушаете?  Кушайте  хлеб.
Не  стесняйтесь,  у  меня  еще  есть.  Это  вчерашний,  а  сегодняш¬
ний  я  еше  не  получала.  —  Улыбаясь,  она  придвинула  ему  фа¬
янсовую  дощечку  с  тоненькими  лепестками  хлеба,  нарезанного,
164

как  сыр.  —  Да  кушайте,  кушайте,  чудак,  а  то  охмелеете,  что
с  вами  будет?
 Алексей  отодвинул  от  себя  дощечку  с  лепестками  хлеба,
глянул  Анюте  прямо  в  зеленоватые  ее  глаза  и  на  ее  маленький,
пухлый,  с  яркими  губами  рот.
 —  А  что  бы  вы  сделали,  если  бы  я  вас  сейчас  поцело¬
вал?  —  спросил  он  глухим  голосом.
 Она  испуганно  глянула  на  него,  сразу,  должно  быть,
отрезвев,  даже  не  гневно,  нет,  а  изучающе  и  разочарованно,
как  человек  смотрит  на  осколок  битого  стекла,  который
минуту  назад  издали  сверкал  и  мнился  ему  драгоценным
камнем.
 —  Вероятно,  выгнала  бы  вас  и  написала  бы  Грише,  что  он
плохо  разбирается  в  людях,  —  холодно  сказала  она,  вновь  на¬
стойчиво  подвигая  ему  хлеб.  —  Закусите,  вы  пьяны.
 Мересьев  просиял:
 —  Вот  это  правильно,  вот  за  это  спасибо  вам,  умница!
От  всей  Красной  Армии  спасибо!  Я  напишу  Грише,  что  он  хо¬
рошо,  он  здорово  разбирается  в  людях.
 Они  проболтали  часов  до  трех,  пока  пыльные  сверкающие
столбы,  пронизавшие  комнату  наискосок,  не  стали  забираться
на  стену.  Пора  было  на  поезд.  С  какой-то  грустью  Алексей  встал
с  удобного  зеленого  кресла,  унося  на  френче  обрывок  мочала.
Анюта  пошла  его  провожать.  Они  шли  под  руку,  и,  отдохнув,
ступал  он  так  уверенно,  что  девушке  подумалось:  полно,  так
ли,  не  шутил  ли  Гриша,  говоря,  что  у  приятеля  нет  ног?  Аню¬
та  рассказывала  Алексею  об  эвакуационном  госпитале,  где  она
вместе  с  другими  медичками  работала  теперь  по  сортировке  ра¬
неных,  о  том,  как  им  сейчас  трудно,  потому  что  с  юга  каждый
день  прибывает  по  нескольку  эшелонов,  и  о  том,  какие  эти  ра¬
неные  чудесные  люди,  как  стойко  переносят  они  страдания.
Вдруг  на  полуфразе  она  перебила  себя  и  спросила:
 —  А  вы  серьезно  сказали,  что  Гриша  отращивает  бороду?  —
Она  помолчала,  задумалась,  потом  тихо  прибавила:  —  Я  все
поняла.  Скажу  вам  честно,  как  папе:  ведь  действительно  сна¬
чала  тяжело  смотреть  на  эти  его  шрамы.  Нет,  не  тяжело  —
это  не  то  слово,  а  немножко  страшно,  что  ли...  нет,  и  не  страш¬
но,  это  тоже  не  то...  Я  не  знаю,  как  сказать.  Вы  меня  поняли?
Это,  может  быть,  нехорошо...  Что  сделаешь!  Но  бежать,  бежать
от  меня  —  чудак,  господи,  какой  страшный  чудак!  Если  будете
ему  писать,  напишите,  что  он  меня  очень,  ну,  очень  этим
обидел.
 Огромное  помещение  вокзала  было  почти  пусто.  Наполняли
его  военные,  то  деловито  спешившие,  то  молча  сидевшие  у  стен
165

на  скамейках,  на  своих  мешках,  на  корточках  и  на  полу,  оза¬
боченные,  хмурые,  точно  занятые  какой-то  одной  общей  мыс¬
лью.  Когда-то  по  этой  дороге  осуществлялась  основная  связь
с  Западной  Европой.  Теперь  путь  на  Запад  был  перерублен  вра¬
гом  километрах  в  восьмидесяти  от  Москвы,  и  по  слепому  ко¬
роткому  отростку  шло  пригородное  сообщение.  Ходили  только
фронтовые  составы,  на  которых  военные  люди  часа  за  два  до¬
бирались  из  столицы  прямо  до  вторых  эшелонов  своих  дивизий,
державших  здесь  оборону,  да  из  поездов  электрички  каждые
полчаса  высыпали  на  платформу  толпы  рабочих,  живших  в  при¬
городах,  крестьянок  с  молоком,  ягодами,  грибами  и  овощами.
Их  шумная  волна  на  мгновение  заливала  вокзальное  помещение,
но  сейчас  же  выплескивалась  на  площадь,  и  вновь  на  вокзале
оставались  одни  фронтовики.
 В  центральном  зале  висела  большая,  до  самого  потолка,
карта  советско-германского  фронта.  Девушка  в  военном,  толстоще¬
кая  и  румяная,  стоя  на  лесенке-стремянке,  держа  в  руке  газе¬
ту  со  свежей  сводкой  Совинформбюро,  перекалывала  на  карте
булавками  шнурок,  отмечающий  линию  фронта.
 В  нижней  части  карты  шнурок  резко,  углом  перемещался
вправо.  Немцы  наступали  на  юге.  Они  прорвались  в  изюм-
барвенковские  ворота.  Фронт  их  шестой  армии,  тупым  клином
вдававшийся  в  глубь  страны,  уже  тянулся  к  голубой  жиле  дон¬
ской  излучины.  Девушка  переколола  шнурок  вплотную  к  Дону.
Совсем  рядом  толстой  артерией  извивалась  Волга  с  крупным
кружком  Сталинграда  и  маленькой  точкой  Камышина  над  ним.
Было  ясно,  что  вражеский  клин,  прилипший  к  Дону,  тянется
к  этой  основной  водной  артерии  и  уже  близок  от  нее  и  от  исто¬
рического  города.  Большая  толпа,  над  которой  возвышалась
девушка  на  стремянке,  в  подавленном  молчании  смотрела  на  ее
пухлые  руки,  перекалывающие  булавки.
 —  Прет,  собака...  Гляди,  как  прет!  —  сокрушенно  подумал
вслух  молодой  солдат,  обливавшийся  потом  в  еще  не  обмявшей¬
ся  новенькой  шинели,  угловато  коробившейся  на  нем.
 Худой  седоусый  железнодорожник  в  замасленной  формен¬
ной  фуражке  хмуро  посмотрел  на  бойца  с  высоты  своего
роста.
 —  Прет?  А  ты  чего  пускаешь?  Известно,  прет,  коли  ты
от  него  пятишься.  Вояки!  Вон  куда  —  аж  на  самую  матушку
Волгу  пустили!  —  В  тоне  его  слышались  боль  и  скорбь,  точно
сына  корил  он  за  большой,  непростительный  промах.
 Боец  виновато  огляделся  и,  вздернув  на  плечах  новенькую
свою  шинельку,  стал  выдираться  из  толпы.
 166

—  Да,  провоевали  изрядно,  —  вздохнул  кто-то  и  горько  по¬
качал  головой.  —  Э-эх!
 —  За  что  его  ругать?..  Чем  он  виноват?  Мало  их,  что  ли,
полегло?  Силища-то  какая  прет,  почитай,  вся  Европа  на  танках.
Удержи-ка  ее  сразу,  —  заступился  за  бойца  старый  человек
в  брезентовом  пыльнике,  с  виду  не  то  сельский  учитель,  не  то
фельдшер.  —  Коли  подумать  как  следует,  должны  мы  с  вами
этому  бойцу  в  ножки  поклониться,  что  живые  да  свободные
по  Москве  ходим.  Какие  страны  немец  за  недели  танками  за¬
таптывал!  А  мы  год  с  лишним  воюем  —  и  ничего,  и  бьем,  и
сколько  уже  его  набили.  Ему  вон,  бойцу-то,  весь  мир  должен
в  ножки  кланяться,  а  вы  —  «пятишься»!
 —  Да  знаю,  знаю,  не  агитируй  меня,  бога  ради!  Ум-то  зна¬
ет,  а  сердце-то  болит,  душа-то  разрывается,  —  хмуро  отозвался
железнодорожник.  —  Ведь  по  нашей  земле  фашист  идет,  наши
дома  терзает...
 —  А  он  там?  —  спросила  Анюта,  показывая  рукой  на  юг.
 —  Там.  И  она  там,  —  отвечал  Алексей.
 У  самой  голубой  петли  Волги,  повыше  Сталинграда,  он  ви¬
дел  маленький  кружочек  с  надписью  «Камышин».  Для  него  это
была  не  просто  географическая  точка.  Зеленый  городок,  зарос¬
шие  травой  окраинные  улицы,  тополя,  шелестящие  глянцевиты¬
ми  пыльными  листьями,  запах  пыли,  укропа,  петрушки  из-за
огородных  плетней,  полосатые  шары  арбузов,  словно  разбросан¬
ные  на  черной  и  сухой  глине  бахчи  в  высохшей  ботве,  остро
пахнущие  полынью  степные  ветры,  необозримая  сверкающая
гладь  реки  и  девушка,  стройная,  сероглазая,  загорелая,  и  мать,
седая,  суетливо-беспомощная...
 —  И  они  там,  —  сказал  он  еще  раз.
 2
 Поезд  электрички,  бойко  журча  колесами  и  сердито  рявкая
сиреной,  резво  бежал  по  Подмосковью.  Алексей  Мересьев  сидел
у  окна,  притиснутый  к  самой  стенке  бритым  старичком  в  широ¬
кополой  горьковской  шляпе,  в  золотом  пенсне  на  черном  шну¬
рочке.  Огородная  тяпка,  заступ  и  вилы,  аккуратно  обернутые
газетой  и  перевязанные  шнурком,  торчали  у  старичка  меж  ко¬
леней.  Как  и  все  в  те  грозные  дни,  старичок  жил  войной.  Он  бой¬
ко  тряс  перед  носом  Мересьева  сухой  ладошкой  и  многозначи¬
тельно  шептал  ему  на  ухо:
 —  Вы  не  смотрите,  что  я  штатский,  —  я  отлично  понял
наш  план:  заманить  врага  в  приволжские  степи,  да-с,  дать  ему
167

растянуть  свои  коммуникации,  как  говорят  теперь,  оторваться
от  баз,  а  потом  вот  отсюда,  с  запада  и  с  севера,  раз-раз,  комму¬
никации  перерезать  и  разделаться  с  ним.  Да-с,  да-с...  И  это
очень  разумно.  Ведь  против  нас  не  один  Гитлер.  Своим  кнутом
он  гонит  на  нас  Европу.  Ведь  мы  один  на  один  против  армии
шести  стран  сражаемся.  Единоборствуем.  Надо  амортизировать
этот  страшный  удар  хотя  бы  пространством,  да-с.  Это  единствен¬
ный  разумный  выход.  Ведь  в  конце  концов  союзнички-с  мол¬
чат...  А?  Как  вы  думаете?
 —  Я  думаю,  чепуху  вы  говорите.  Родная  земля  —  слиш¬
ком  дорогой  материал  для  амортизаторов,  —  неприветливо  ото¬
звался  Мересьев,  вспомнив  почему-то  пепелище  мертвой  дерев¬
ни,  по  которой  он  проползал  зимой.
 Но  старичок  бубнил  и  бубнил  у  самого  уха,  обдавая  летчи¬
ка  запахом  табака  и  ячменного  кофе.
 Алексей  высунулся  в  окно.  Подставляя  лицо  порывам  теп¬
лого  пыльного  ветра,  жадно  смотрел  он  на  бегущие  мимо  поез¬
да  платформы  с  полинявшими  зелеными  решетками,  с  кокетли¬
выми  ларьками,  забитыми  горбылем,  на  дачки,  глядевшие
из  лесной  зелени,  на  изумрудные  заливные  лужки  у  высохших
русел  крохотных  речушек,  на  восковые  свечи  сосновых  ство¬
лов,  янтарно  золотевшие  среди  хвои  в  лучах  заката,  на  широ¬
кие  синеющие  вечерние  дали,  открывшиеся  из-за  леса.
 —  ...Нет,  вот  вы  военный,  вы  скажите:  хорошо  это?  Вот  уже
больше  года  мы  деремся  с  фашизмом  один  на  один,  а?  А  союз¬
нички-с,  а  второй  фронт?  Вот  вы  представьте  картину.  Воры
напали  на  человека,  который,  ничего  не  подозревая,  работал
себе  в  поте  лица.  И  он  не  растерялся,  этот  человек,  схватил¬
ся  с  ними  драться  и  дерется.  Кровью  истекает  и  дерется,  бьет
их  чем  попало.  Он  один,  а  их  много,  они  вооружены,  они  его
давно  подстерегали.  Да-с.  А  соседи  видят  эту  сцену  и  стоят
у  своих  хат  и  сочувствуют:  дескать,  молодец,  ах,  какой  моло¬
дец!  Так  их,  ворюг,  и  надо,  бей  их,  бей!  Да  вместо  того,  чтобы
помочь  от  воров  отбиться,  камушки,  железки  ему  протягивают:
на,  дескать,  ударь  этим  крепче.  А  сами  в  сторонке.  Да-с,  да-с,
так  они  и  делают  сейчас,  союзнички...  Пассажиры-с...
 Мересьев  с  интересом  оглянулся  на  старичка.  Многие  те¬
перь  смотрели  в  их  сторону,  и  со  всех  концов  переполненного
вагона  слышалось:
 —  Что  ж,  и  правильно.  Один  на  один  воюем.  Где  он,  вто¬
рой  фронт-то?
 —  Ничего,  с  работой,  бог  даст,  и  одни  справимся,  а  к  обе¬
ду,  чай,  и  они  поспеют,  второй-то  фронт.
 168

Поезд  притормозил  около  дачной  платформы.  В  вагон  вошло
несколько  раненых  в  пижамах,  на  костылях  и  с  палочками,
с  кулечками  ягод  и  семечек.  Они  ездили,  должно  быть,  из  како¬
го-то  госпитального  дома  для  выздоравливающих  на  здешний
базар.  Старичок  сейчас  же  сорвался  с  места.
 —  Садитесь,  голубчик,  садитесь,  —  и  чуть  не  насильно
усадил  рыжего  парня  на  костылях,  с  забинтованной  ногой  на
свое  место.  —  Ничего,  ничего,  сидите,  не  беспокойтесь,  мне
сейчас  выходить.
 Для  пущего  правдоподобия  старичок  со  своими  тяпками  и
граблями  сделал  даже  движение  к  двери.  Молочницы  стали  тес¬
ниться  на  скамейках,  уступая  раненым  место.  Откуда-то  сзади
Алексей  услышал  осуждающий  женский  голос:
 —  И  не  стыдно  человеку?  Возле  увечный  воин  стоит,  мает¬
ся,  затолкали  совсем,  а  он,  здоровый,  сидит  и  ухом  не
ведет.  Словно  сам  от  пули  заговоренный.  А  еще  командир,
летчик!
 Алексей  вспыхнул  от  незаслуженной  этой  обиды.  Бешено
шевельнулись  его  ноздри.  Но  вдруг,  просияв,  он  вскочил
с  места:
 —  Садись,  браток.
 Раненый  смутился,  отпрянул:
 —  Что  вы,  товарищ  старший  лейтенант!  Не  беспокойтесь,
я  постою.  Тут  недалеко,  две  остановки.
 —  Садись,  говорят!  —  крикнул  ему  Мересьев,  чувствуя  при¬
лив  озорной  веселости.
 Он  пробрался  к  стенке  вагона  и,  прислонившись  к  ней,  встал
опираясь  о  палку  обеими  руками.  Стоял  и  улыбался.  Старуш¬
ка  в  клетчатом  платке  поняла,  должно  быть,  свою  оплош¬
ность.
 —  Вот  народ!..  Ближние  кто,  уступите  место  командиру
с  клюшкой.  И  не  стыдно?  Вон  ты,  в  шляпке:  кому  война,  а  те¬
бе,  знать,  мать  родна,  —  расселась!..  Товарищ  командир,  сту¬
пайте  сюда  вот,  на  мое  местечко...  Да  раздайтесь  вы,  бога  ради,
дайте  командиру  пройти!
 Алексей  сделал  вид,  что  не  слышит.  Нахлынувшая  было  ра¬
дость  потускнела.  В  это  время  проводница  назвала  нужную  ему
остановку,  и  поезд  стал  мягко  тормозить.  Пробираясь  сквозь
толпу,  Алексей  опять  столкнулся  у  двери  со  старичком  в  пенс¬
не.  Тот  подмигнул  ему,  как  старому  знакомому.
 —  А  что,  думаете,  все-таки  второй  фронт  откроют?  —  спро¬
сил  он  шепотом.
 —  Не  откроют,  так  сами  справимся,  —  ответил  Алексей,
сходя  на  деревянный  перрон.
 169

Журча  колесами,  голосисто  покрякивая  сиреной,  поезд
скрылся  за  поворотом,  оставив  негустой  след  пыли.  Платформу,
на  которой  осталось  всего  несколько  пассажиров,  сразу  обняла
душистая  вечерняя  тишина.  До  войны  здесь,  должно  быть,  было
очень  хорошо  и  покойно.  Сосновый  лес,  плотно  обступивший
платформу,  ровно  и  успокаивающе  звенел  своими  вершинами.
Наверно,  года  два  тому  назад  в  такие  вот  погожие  вечера
по  тропкам  и  дорожкам,  ведущим  через  лесную  сень  к  дачам,
расходились  с  поездов  толпы  нарядных  женщин  в  легких  пе¬
стрых  платьях,  шумные  детишки,  веселые  загорелые  мужчины,
возвращавшиеся  из  города  с  кулечками  снеди,  бутылками  ви¬
на  —  гостинцами  дачникам.  Немногие,  оставленные  теперь  по¬
ездом  пассажиры  с  тяпками,  заступами,  вилами  и  другим  ого¬
родным  инвентарем  быстро  сошли  с  платформы  и  деловито  за¬
шагали  в  лес,  погруженные  в  свои  заботы.  Только  Мересьев
со  своей  палкой  напоминал-  гуляющего,  любовался  красотой  лет¬
него  вечера,  дышал  полной  грудью  и  жмурился,  ощущая  на  ко¬
же  теплое  прикосновение  солнечных  лучей,  пробившихся  сквозь
ветви  сосен.
 В  Москве  ему  подробно  объяснили  дорогу.  Как  истый  воен¬
ный,  по  немногим  ориентирам  он  без  труда  определил  путь  к  са¬
наторию,  находившемуся  в  десяти  минутах  ходьбы  от  станции,
на  берегу  небольшого  спокойного  озера.  Когда-то,  до  революции
один  русский  миллионер  решил  построить  под  Москвой  летний
дворец,  да  такой,  чтобы  подобного  ни  у  кого  не  было.  Он  за¬
явил  архитектору,  что  не  пожалеет  денег,  лишь  бы  дворец  был
совершенно  оригинальным.  Потрафляя  вкусу  патрона,  архитек¬
тор  построил  у  озера  какой-то  гигантский  диковинный  кирпич¬
ный  терем  с  узкими  решетчатыми  окнами,  башенками,  крылеч¬
ками,  с  ходами  и  переходами,  с  острыми  коньками  крыш.  Аля¬
поватым,  нелепым  пятном  было  вписано  это  сооружение  в  раз¬
дольный  русский  пейзаж  у  самого  озера,  заросшего  осокой.
А  пейзаж  был  хорош!  К  воде,  в  тихую  пору  стеклянно-гладкой,
сбегал  изящной  и  беспокойной  стайкой  молодой  осинник,  трепе¬
ща  листьями.  То  там,  то  тут  белели  в  пенистой  зелени  стволы
берез.  Синеватое  кольцо  старого  бора  окаймляло  озеро  широким
зубчатым  кругом.  И  все  это  повторялось  в  опрокинутом  виде
в  водном  зеркале,  растворяясь  в  прохладной  голубизне  тихой
прозрачной  влаги.
 Многие  из  знаменитых  художников  подолгу  живали  у  здеш¬
него  хозяина,  славившегося  на  всю  Русь  отменным  хлебосоль¬
ством,  и  этот  раздольный  пейзаж,  и  в  целом  и  отдельными  свои¬
ми  уголками,  был  навеки  запечатлен  на  многих  полотнах
170

как  образец  могучей  и  скромной  красоты  великорусской  при¬
роды.
 Вот  в  этом-то  дворце  и  помещался  санаторий  Военно-Воздуш¬
ных  Сил  РККА.  В  мирное  время  летчики  живали  здесь  с  же¬
нами,  порой  и  целыми  семьями.  В  дни  войны  их  направляли
сюда  долечиваться  после  госпиталей.  Алексей  пришел  к  санато¬
рию  не  по  широкой  асфальтовой,  обсаженной  березами  круж¬
ной  дороге,  а  по  тропе,  проторенной  прямо  от  станции  через
лес  к  озеру.  Он  зашел,  так  сказать,  с  тыла,  и,  никем  не  заме¬
ченный,  затерялся  в  большой  и  шумной  толпе,  окружив¬
шей  два  битком  набитых  автобуса,  что  стояли  у  парадного  подъ¬
езда.
 Из  разговоров,  из  реплик,  из  напутственных  выкриков  и  по¬
желаний  Алексей  уловил,  что  провожают  летчиков,  направля¬
ющихся  из  санатория  прямо  на  фронт.  Отъезжающие  были  весе¬
лы,  возбуждены,  как  будто  ехали  они  не  туда,  где  за  каждым
облачком  стерегла  их  смерть,  а  в  родные  мирные  гарнизоны;
на  лицах  провожавших  отражались  нетерпение,  грусть.  Алек¬
сей  понимал  это.  С  начала  нового  гигантского  сражения,  разыг¬
равшегося  на  юге,  он  сам  испытывал  эту  необоримую  тягу.  Она
развивалась  по  мере  того,  как  на  фронте  нарастали  события  и
усложнялась  обстановка.  Когда  же  в  военных  кругах,  правда,
еще  пока  тихо  и  осторожно,  стало  произноситься  слово  «Сталин¬
град»,  эта  тяга  переросла  в  щемящую  тоску,  и  вынужденное
госпитальное  безделье  стало  невыносимым.
 Из  окон  щеголеватых  машин  выглядывали  загорелые  воз¬
бужденные  лица.  Невысокий  лысоватый  армянин  в  полосатой
пижаме,  хромой,  один  из  тех  общепризнанных  остроумцев  и  доб¬
ровольных  комиков,  какие  обязательно  попадаются  в  каждой
партии  отдыхающих,  ковыляя,  суетился  около  автобусов  и,  раз¬
махивая  палкой,  напутствовал  кого-то  из  отъезжающих:
 —  Эй,  кланяйтесь  там  в  воздухе  фрицам!  Федя!  Расквитай¬
ся  с  ними  за  то,  что  они  тебе  курс  лунных  ванн  не  дали  закон¬
чить.  Федя,  Федя!  Ты  им  там  в  воздухе  докажи,  что  непоря¬
дочно  с  их  стороны  мешать  советским  асам  принимать  лунные
ванны.
 Федя,  загорелый  парень  с  круглой  головой,  с  большим  шра¬
мом,  пересекавшим  высокий  лоб,  высовывался  из  окна  и  кри¬
чал,  что  пусть  лунный  комитет  санатория  будет  покоен.
 В  толпе  и  автобусах  грохнул  смех,  под  смех  этот  машины
тронулись  и  медленно  поплыли  к  воротам.
 —  Ни  пуха  ни  пера!  Счастливого  пути!  —  слышалось
из  толпы.
 171

—  Федя,  Федя!  Присылай  скорее  номер  полевой  почты!  Зи¬
ночка  вернет  тебе  твое  сердце  заказным  пакетом...
 Автобусы  скрылись  за  поворотом  аллеи.  Осела  позлащенная
закатом  пыль.  Отдыхающие  в  халатах,  в  полосатых  пижамах
медленно  разбрелись  по  парку.  Мересьев  вошел  в  вестибюль
санатория,  где  на  вешалках  висели  фуражки  с  голубыми  око¬
лышами,  а  на  полу  лежали  по  углам  кегли,  волейбольные  мя¬
чи,  крокетные  молотки  и  теннисные  ракетки.  До  канцелярии  до¬
вел  его  давешний  хромой.  При  ближайшем  рассмотрении  у  него
оказалось  серьезное,  умное  лицо  с  большими  красивыми  гру¬
стными  глазами.  По  пути  он  шутливо  отрекомендовался  предсе¬
дателем  санаторного  лункома  и  заявил,  что  лунные  ванны,  как
доказала  медицина,  —  лучшее  средство  для  лечения  любого  ра¬
нения,  что  стихии  и  неорганизованности  в  этом  деле  он  не  до¬
пускает  и  сам  выписывает  наряды  на  вечерние  прогулки.  Шутил
он  как-то  автоматически.  Глаза  у  него  при  этом  сохраняли  все
то  же  серьезное  выражение  и  зорко,  с  любопытством  изучали
собеседника.
 В  канцелярии  Мересьева  встретила  девушка  в  белом  халате,
такая  рыжая,  что  казалось,  будто  голова  у  нее  охвачена
буйным  пламенем.
 —  Мересьев?  —  строго  спросила  она,  откладывая  книжку,
которую  читала.  —  Мересьев  Алексей  Петрович?  —  Она  окину¬
ла  летчика  критическим  взором.  —  Что  вы  меня  разыгрываете!
Вот  у  меня  записано:  «Мересьев,  старший  лейтенант,  из  энско¬
го  госпиталя,  без  ног»,  а  вы...
 Только  теперь  Алексей  рассмотрел  ее  круглое  белое,  как
у  всех  рыжих,  личико,  совершенно  терявшееся  в  ворохе  медных
волос.  Яркий  румянец  проступал  сквозь  тонкую  кожу.  Она  смот¬
рела  на  Алексея  с  веселым  удивлением  круглыми,  как  у  со¬
вы,  светлыми  нагловатыми  глазами.
 —  И  все-таки  я  Мересьев  Алексей,  и  вот  мое  направление...
А  вы  Леля?
 —  Нет,  откуда  вы  взяли?  Я  Зина.  У  вас  что,  протезы,  что
ли,  такие?  —  Она  недоверчиво  смотрела  на  ноги  Алексея.
 —  Ага!  Так  та  самая  Зиночка,  которой  Федя  отдал  свое
сердце?
 —  Это  вам  майор  Бурназян  наговорил?  Успел.  Ух,  как
я  ненавижу  этого  Бурназяшку!  Над  всем,  над  всем  смеется!
Что  особенного  в  том,  что  я  учила  Федю  танцевать?  По¬
думаешь!
 —  А  теперь  вы  меня  будете  учить,  идет?  Бурназян  мне  обе¬
щал  выписать  путевку  на  лунные  ванны.
 172

Девушка  с  еще  большим  удивлением  глянула  на  Алексея:
 —  То  есть  как  это  —  танцевать?  Без  ног?  Ну  вас!..  Вы,
должно  быть,  тоже  над  всем  смеетесь.
 В  это  время  в  комнату  вбежал  майор  Стручков  и  сгреб
Алексея  в  свои  объятия.
 —  Зиночка,  так  договорились  —  старшего  лейтенанта  в  мою
комнату.
 Люди,  пролежавшие  долго  в  одном  госпитале,  встречаются
потом  как  братья.  Алексей  обрадовался  майору,  как  будто  он
несколько  лет  не  видел  его.  Вещевой  мешок  Стручкова  уже  ле¬
жал  в  санатории,  и  майор  чувствовал  себя  тут  дома,  всех  знал,
и  все  его  знали.  За  сутки  он  успел  уже  кое  с  кем  подружиться
и  кое  с  кем  поссориться.
 Маленькая  комната,  которую  они  заняли  вдвоем,  выходила
окнами  в  парк,  подступавший  прямо  к  дому  толпой  стройных
сосен,  светло-зелеными  зарослями  черники  и  тонкой  рябинкой,
на  которой  трепетало,  как  на  пальме,  несколько  изящных  рез¬
ных  листьев-лапок  и  желтела  одна-единственная,  зато  очень  уве¬
систая  гроздь  ягод.
 Сразу  же  после  ужина  Алексей  забрался  в  кровать,  растя¬
нулся  на  прохладных,  влажных  от  вечернего  тумана  простынях
и  мгновенно  уснул.
 И  увидел  он  в  эту  ночь  странные,  тревожные  сны.  Голубой
снег,  луна.  Лес,  как  мохнатая  сеть,  накрыл  его,  и  надо  ему
из  этой  сети  вырваться,  но  снег  держит  его  за  ноги.  Алексей
мучается,  чувствуя,  что  настигает  его  неясная,  но  страшная  бе¬
да,  а  ноги  вмерзли  в  снег,  и  нет  сил  вырвать  их  оттуда.  Он
стонет,  переворачивается  —  и  перед  ним  уже  не  лес,  а  аэродром.
Долговязый  технарь  Юра  в  кабине  странного,  мягкого  и  бес¬
крылого  самолета.  Он  машет  рукой,  смеется  и  вертикально  взле¬
тает  в  небо.  Дед  Михайла  подхватывает  Алексея  на  руки  и  го¬
ворит  ему,  как  ребенку:  «Ну  и  пусть  его,  пусть,  а  мы  с  тобой
попаримся,  косточки  погреем,  хорошо,  мило-дорого!»  Но  кладет
он  его  не  на  горячий  полок,  а  на  снег.  Алексей  хочет  поднять¬
ся  —  и  не  может:  земля  прочно  притягивает  его.  Нет,  это  не
земля  притягивает,  это  медведь  навалился  на  него  своей  жаркой
тушей,  душит,  ломает,  храпит.  Мимо  едут  автобусы  с  летчика¬
ми,  но  они  не  замечают  его,  эти  люди,  весело  смотрящие
из  окон.  Алексей  хочет  им  крикнуть,  чтобы  помогли,  хочет  бро¬
ситься  к  ним  или  хотя  бы  посигналить  рукой,  но  не  может.
Рот  открывается,  но  слышен  лишь  шепот.  Алексей  начинает  за¬
дыхаться,  он  чувствует,  как  останавливается  у  него  сердце,
он  делает  последнее  усилие...  почему-то  мелькает  перед  глазами
173

смеющееся  лицо  Зиночки  в  буйном  пламени  рыжих  волос,  на¬
смешливо  светятся  ее  нагловатые,  любопытные  глаза...
 Алексей  просыпается  с  ощущением  безотчетной  тревоги.  Ти¬
хо.  Легонько  посапывая  носом,  спит  майор.  Призрачный  лун¬
ный  столб,  пересекая  комнату,  уперся  в  пол.  Почему  же  вдруг
вернулись  образы  этих  страшных  дней,  которые  Алексей  почти
никогда  не  вспоминал,  а  если  и  начинал  вспоминать,  то  они  ему
самому  казались  бредовой  сказкой?  Ровный  и  тихий  звон,  сон¬
ный  ропот  вместе  с  душистой  прохладой  ночного  воздуха  льют¬
ся  в  ярко  освещенное  луной,  широко  распахнутое  окно.  Он  то
взволнованно  наплывает,  то  глохнет,  удаляясь,  то  тревожно  за¬
стывает  на  шипящей  ноте.  Это  шумит  за  окном  бор.
 Усевшись  на  кровати,  летчик  долго  слушает  таинственный
звон  сосен,  потом  резко  встряхивает  головой,  точно  отгоняет  на¬
важдение,  и  снова  наполняет  его  упрямая,  веселая  энергия.  В  са¬
натории  ему  полагается  прожить  двадцать  восемь  дней.  После
этого  решится,  будет  ли  он  воевать,  летать,  жить  или  ему  бу¬
дут  вечно  уступать  место  в  трамвае  и  провожать  его  сочув¬
ственными  взглядами.  Стало  быть,  каждая  минута  этих  долгих
и  вместе  с  тем  коротких  двадцати  восьми  дней  должна  быть
борьбой  за  то,  чтобы  стать  настоящим  человеком.
 Сидя  на  кровати  в  дымчатом  свете  луны,  под  храп  майора
Алексей  составил  план  упражнений.  Он  включил  сюда  утрен¬
нюю  и  вечернюю  зарядку,  хождение,  бег,  специальную  трени¬
ровку  ног,  и  что  особенно  его  увлекло,  что  сулило  ему  всесто¬
ронне  развить  его  надставленные  ноги,  —  была  идея,  мелькнув¬
шая  у  него  во  время  разговора  с  Зиночкой.
 Он  решил  научиться  танцевать.
 3
 В  тихий,  прозрачный  августовский  полдень,  когда  все  в  при¬
роде  сверкало  и  лоснилось,  но  по  каким-то  еще  незаметным
признакам  уже  чувствовалась  в  горячем  воздухе  тихая  грусть
увядания,  на  берегу  крохотной  речки,  извивавшейся  с  мягки?!
журчаньем  между  кустами,  на  маленьком  песчаном  пляжике  за¬
горало  несколько  летчиков.
 Разомлевшие  от  жары,  они  дремали,  и  даже  неутомимый
Бурназян  молчал,  зарывая  в  теплый  песок  свою  изувеченную,
неудачно  сросшуюся  после  ранения  ногу.  Они  лежали,  скрытые
от  посторонних  взоров  серой  листвой  орешника,  но  им  была  вид¬
на  протоптанная  в  зеленой  траве  дорожка,  протянувшая¬
ся  по  косогору  над  поймой.  На  этой-то  дорожке  Бурназян,
174

возившийся  со  своей  ногой,  и  увидел  удивившее  его  зре¬
лище.
 Из  леска  в  полосатых  пижамных  штанах  и  ботинках,  но  без
рубашки  вышел  вчерашний  новичок.  Осмотрелся,  никого  не  за¬
метил  и  вдруг  пустился  бежать  странными  скачками,  прижимая
к  бокам  локти.  Пробежал  метров  двести  и  перешел  на  шаг,
тяжело  дыша,  весь  облитый  потом.  Отдышался,  снова  побежал.
Тело  его  блестело,  как  бока  загнанной  лошади.  Бурназян  молча
показал  товарищам  на  бегуна.  Они  стали  следить  за  ним  из-за
кустов.  От  несложных  этих  упражнений  новичок  задыхался,
на  лице  его  то  и  дело  появлялись  гримасы  боли,  порой  он  по¬
станывал,  но  все  бегал  и  бегал.
 —  Эй,  друг!  Лавры  Знаменских  покою  не  дают?  —  не  вы¬
терпел  наконец  Бурназян.
 Новичок  остановился.  Усталость  и  боль  точно  соскользнули
с  его  лица.  Он  равнодушно  посмотрел  на  кусты  и,  ничего  не  от¬
ветив,  ушел  в  лес  странной,  раскачивающейся  походкой.
 —  Это  что  же  за  циркач?  Сумасшедший?  —  озадаченно
спросил  Бурназян.
 Майор  Стручков,  только  что  очнувшийся  от  дремы,  пояс¬
нил:
 —  У  него  нет  ног.  Он  тренируется  на  протезах,  он  хочет
вернуться  в  истребительную  авиацию.
 Точно  холодной  водой  плеснули  на  этих  разомлевших  людей.
Они  повскакали,  заговорили  разом.  Всех  поразило,  что  парень,
у  которого  они  не  заметили  ничего,  кроме  странной  походки,
оказался  без  ног.  Его  идея  летать  без  ног  на  истребителе  пока¬
залась  нелепой,  невероятной,  даже  кощунственной.  Вспомнили
случаи,  когда  людей  из-за  пустяков,  из-за  потери  двух  паль¬
цев  на  руке,  из-за  расшалившихся  нервов  или  обнаруженного
плоскостопия,  отчисляли  из  авиации.  К  здоровью  пилотов  все¬
гда,  даже  во  время  войны,  предъявлялись  требования,  неизмери¬
мо  повышенные  по  сравнению  с  требованиями  в  других  родах
войск.  Наконец,  казалось  совершенно  невозможным  управлять
такой  тонкой  и  чуткой  машиной,  как  истребитель,  имея  вместо
ног  протезы.
 Конечно,  все  сходились  на  том,  что  мересьевская  затея  не¬
осуществима.  Но  дерзкая,  фанатическая  мечта  безногого  их
увлекла.
 —  Твой  друг  или  безнадежный  идиот,  или  великий  человек,  —
заключил  спор  Бурназян,  —  середины  для  него  нет.
 Весть  о  том,  что  в  санатории  живет  безногий,  мечтающий
летать  на  истребителе,  мгновенно  распространилась  по  палатам.
Уже  к  обеду  Алексей  оказался  в  центре  всеобщего  внимания.
175

Впрочем,  сам  он,  казалось,  этого  внимания  не  замечал.  И  все,
кто  наблюдал  за  ним,  кто  видел  и  слышал,  как  он  раскатисто
смеялся  с  соседями  по  столу,  много  и  с  аппетитом  ел,  по  тради¬
ции  отвешивал  положенное  число  комплиментов  хорошеньким
подавальщицам,  как  с  компанией  гулял  он  по  парку,  учился
играть  в  крокет  и  даже  побросал  мяч  на  волейбольной  площад¬
ке,  не  заметили  в  нем  ничего  необычного,  кроме  медлитель¬
ной,  подпрыгивающей  походки.  Он  был  слишком  обыкновенен.
К  нему  сразу  привыкли  и  перестали  обращать  на  него  вни¬
мание.
 На  второй  день  своего  пребывания  в  санатории  Алексей
появился  под  вечер  в  канцелярии  у  Зиночки.  Он  галантно  вру¬
чил  ей  завернутое  в  лопушок  обеденное  пирожное  и,  бесцере¬
монно  усевшись  у  стола,  спросил  ее,  когда  она  собирается  вы¬
полнить  свое  обещание.
 —  Какое?  —  спросила  она,  высоко  подняв  подрисованные
дуги  бровей.
 —  Зиночка,  вы  обещали  научить  меня  танцевать.
 —  Но...  —  пыталась  возразить  она.
 —  Мне  говорили,  что  вы  такая  талантливая  учительница,
что  безногие  у  вас  пляшут,  а  нормальные,  наоборот,  лишаются
не  только  ног,  но  и  голову  теряют,  как  было  с  Федей.  Когда
начнем?  Давайте  не  тратить  времени  попусту.
 Нет,  этот  новичок  ей  положительно  нравился.  Безногий  —
и  учи  его  танцевать!  А  почему  нет?  Он  очень  симпатичный,
смуглый,  с  ровным  румянцем,  пробивающимся  сквозь  темную
кожу  щек,  с  красивыми  волнистыми  волосами.  Ходит  он  совсем
как  здоровый,  и  глаза  у  него  занятные,  какие-то  шальные  и
немножечко,  пожалуй,  грустные.  Танцы  в  жизни  Зиночки  зани¬
мали  немалое  место.  Она  любила  и  действительно  умела  танце¬
вать...  Нет,  а  Мересьев  положительно  ничего!
 Словом,  она  согласилась.  Она  объявила,  что  училась  танцам
у  знаменитого  на  все  Сокольники  Боба  Горохова,  который,
в  свою  очередь,  является  лучшим  учеником  и  последователем
уже  совершенно  знаменитого  на  всю  Москву  Поля  Судаковско-
го,  преподающего  танцы  где-то  в  военных  академиях  и  даже
в  клубе  Наркоминдела;  что  она  унаследовала  от  этих  великих
людей  лучшие  традиции  салонных  танцев  и  что,  пожалуй,  она
научит  танцевать  и  его,  хотя,  конечно,  не  очень  уверена,  как
это  можно  танцевать,  не  имея  настоящих  ног.  Условия  же  ему
предъявлялись  при  этом  суровые:  он  будет  послушен  и  приле¬
жен,  постарается  в  нее  не  влюбиться  —  это  мешает  урокам,  —
а  главное  —  не  будет  ревновать,  когда  ее  будут  приглашать
 176

танцевать  другие  кавалеры,  так  как,  танцуя  с  одним,  можно
быстро  дисквалифицироваться,  и  это  вообще  скучно.
 Мересьев  безоговорочно  принял  условия.  Зиночка  тряхнула
пламенем  своих  волос  и,  ловко  двигая  стройными  маленькими
ножками,  тут  же,  в  канцелярии,  показала  ему  первое  па.  Когда-
то  Мересьев  лихо  плясал  «Русскую»  и  старые  танцы,  какие  играл
в  камышинском  городском  садике  оркестр  пожарной  команды.
Он  обладал  чувством  ритма  и  быстро  схватывал  веселую  науку.
Трудность  заключалась  для  него  теперь  в  том,  что  управлять,
и  при  этом  ловко,  маневренно  управлять,  приходилось  не  живы¬
ми,  эластичными,  подвижными  ногами,  а  кожаным  приспо¬
соблением,  прилаженным  к  голени  с  помощью  ремней.  Нужны
были  нечеловеческие  усилия,  напряжение  мускулов,  воли,  чтобы
движением  голени  заставлять  жить  тяжелые,  неповоротливые
протезы.
 И  он  заставил  их  подчиниться.  Каждое  вновь  разученное  ко¬
лено,  все  эти  глиссады,  парады,  змейки,  точки  —  вся  хитрая
техника  салонного  танца,  теоретизированная  знаменитым  Полем
Судаковским,  оснащенная  могучей  и  звучной  терминологией,  до¬
ставляла  ему  большую  радость.  Каждое  новое  па  веселило  его,
как  мальчишку.  Выучив  его,  он  поднимал  и  начинал  кружить
свою  учительницу,  празднуя  победу  над  самим  собой.  И  никто,
и  в  первую  очередь  его  учительница,  и  подозревать  не  мог,
какую  боль  причиняет  ему  все  это  сложное,  разнохарактерное
топтанье,  какой  ценой  дается  ему  эта  наука.  Никто  не  замечал,
как  порой  он  вместе  с  потом  небрежным  жестом,  улыбаясь,
смахивает  с  лица  невольные  слезы.
 Однажды  он  приковылял  в  свою  комнату  совершенно  изму¬
ченный,  разбитый  и  веселый.
 —  Учусь  танцевать!  —  торжественно  объявил  он  майору
Стручкову,  задумчиво  стоявшему  у  окна,  за  которым  тихо  до¬
горал  летний  день  и  последние  лучи  солнца  желтовато  искри¬
лись  меж  вершин  деревьев.
 Майор  молчал.
 —  И  научусь!  —  упрямо  добавил  Мересьев,  с  удовольстви¬
ем  сбрасывая  с  ног  протезы  и  изо  всех  сил  царапая  ногтями  за¬
текшие  от  ремней  ноги.
 Стручков  не  обернулся,  он  издал  какой-то  странный  звук,
точно  всхлипнул,  и  плечи  его  при  этом  вскинулись.  Алексей
молча  полез  под  одеяло.  Что-то  странное  творилось  с  майором.
Этот  немолодой  человек,  еще  недавно  потешавший  и  возму¬
щавший  палату  своим  веселым  цинизмом  и  шутливым  пренебре¬
жением  к  женскому  полу,  вдруг  влюбился,  влюбился,  как  пяти¬
классник,  безотчетно,  безудержно  и,  увы,  казалось,  безнадеж-
 12  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
177

но.  По  нескольку  раз  бегал  он  в  канцелярию  санатория  зво¬
нить  в  Москву  Клавдии  Михайловне.  С  каждым  отъезжающим
слал  ей  цветы,  ягоды,  шоколадки,  писал  записочки  и  длинней¬
шие  письма  и  радовался,  шутил,  когда  ему  вручали  знакомый
конверт.
 А  она  его  знать  не  хотела,  не  обнадеживала,  даже  не  жале¬
ла.  Она  писала,  что  любит  другого,  мертвого,  майору  по-дру¬
жески  советовала  оставить  и  забыть  ее,  зря  не  тратиться  и  не
терять  времени.  Вот  этог-то  деловой,  сухой  тон,  тон  дружеского
участия,  такой  оскорбительный  в  делах  любви,  и  выводил  его
из  себя.
 Алексей  уже  лег,  укрылся  одеялом  и  дипломатически  затих,
когда  майор  вдруг  отскочил  от  окна,  затряс  его  за  плечи  и
закричал  у  него  над  ухом:
 —  Ну  чего,  чего  ей  надо?  Что  я,  обсевок  в  поле?  Урод,  ста¬
рик,  дрянь  какая-нибудь?  Да  другая  бы  на  ее  месте...  Да  что
там  говорить!
 Он  бросился  в  кресло,  обхватил  голову  ладонями,  закачался
так,  что  и  кресло  застонало.
 —  Ведь  женщина  же  она!  Должна  же  она  чувствовать
ко  мне...  ну,  хоть  любопытство,  что  ль.  Ведь  ее  же,  черта,  лю¬
бят,  и  как  любят!..  Э-эх,  Лешка,  Лешка!  Ты  его  знал,  этого  ва¬
шего...  Ну  скажи:  ну  чем  он  лучше  меня,  чем  он  ей  в  сердце
вцепился?  Умен,  красавец?  Что  за  герой  за  такой?
 Алексей  вспомнил  комиссара  Воробьева,  его  большое,  рас¬
пухшее  тело,  желтевшее  на  белых  простынях,  и  женщину,  за¬
стывшую  над  ним  в  вековечной  позе  женского  горя,  и  этот
неожиданный  рассказ  про  то,  как  красноармейцы  шли  в
пустыне.
 —  Он  был  настоящий  человек,  майор,  большевик.  Дай
бог  нам  с  тобой  стать  такими.
 4
 По  санаторию  распространилась  весть,  казавшаяся  нелепой:
безногий  летчик...  увлекся  танцами.
 Как  только  Зиночка  кончала  свои  дела  в  конторе,  в  кори¬
доре  ее  уже  ждал  ученик.  Он  встречал  ее  с  букетом  земляники,
шоколадкой  или  апельсином,  оставленным  от  обеда.  Зиночка
важно  подавала  ему  руку,  и  они  шли  в  пустовавший  летом  зал,
где  прилежный  ученик  заблаговременно  сдвигал  к  стенам  лом¬
берные  столики  и  стол  для  игры  в  пинг-понг.  Зиночка  грациоз¬
но  показывала  ему  новую  фигуру.  Нахмурив  брови,  летчик
178

серьезно  следил  за  вензелями,  которые  вычерчивали  на  полу
маленькие,  изящные  ножки.  Потом  девушка  делалась  серьез¬
ной,  хлопала  в  ладоши  и  начинала  отсчитывать:
 —  Раз-два-три,  раз-два-три,  глиссад  направо...  Раз-два-три,
раз-два-три,  глиссад  налево...  Поворот.  Так.  Раз-два-три,  раз-два-
три...  Теперь  змейка.  Делаем  вместе.
 Может  быть,  ее  увлекла  задача  научить  танцевать  безногого,
какой  не  доводилось,  вероятно,  решать  ни  Бобу  Горохову,  ни
даже  самому  Полю  Судаковскому.  Может  быть,  нравился  девуш¬
ке  ее  смуглый,  черноволосый,  загорелый  ученик  с  упрямыми,
«шалыми»  глазами,  а  вернее  всего  —  то  и  другое  вместе,
но  только  отдавала  учебе  она  все  свое  свободное  время  и  всю
ДУШУ.
 По  вечерам,  когда  пустели  пляжи,  волейбольные  и  городош¬
ные  площадки,  любимым  развлечением  в  санатории  были  танцы.
Алексей  неукоснительно  участвовал  в  вечерах,  недурно  танцевал,
не  пропуская  ни  одного  танца,  и  его  учительница  уже  не  раз
жалела,  что  поставила  ему  такие  суровые  условия  обучения.
Играл  баян,  крутились  пары.  Мересьев,  разгоряченный,  со  свер¬
кающими  от  возбуждения  глазами,  выделывал  все  эти  глиссады,
змейки,  повороты,  точки,  ловко  и,  как  казалось,  без  труда  вел
свою  легонькую  и  изящную  даму  с  пылающими  кудрями.
И  никому  из  наблюдавших  за  этим  разудалым  танцором  не
могло  даже  в  голову  прийти,  что  делает  он,  исчезая  порой
из  зала.
 С  улыбкой  на  разгоряченном  лице  выходил  он  на  улицу,
небрежно  обмахиваясь  платком,  но,  как  только  переступал  порог
и  вступал  в  полутьму  ночного  леса,  улыбка  тотчас  же  сменя¬
лась  гримасой  боли.  Цепляясь  за  перила,  шатаясь,  со  стоном
сходил  он  со  ступенек  крыльца,  бросался  в  мокрую,  росистую
траву  и,  прижавшись  всем  телом  к  влажной,  еще  державшей
дневное  тепло  земле,  плакал  от  жгучей  боли  в  натруженных,
стянутых  ремнями  ногах.
 Он  распускал  ремни,  давал  ногам  отдохнуть.  Потом  снова
надевал  колодки,  вскакивал  и  быстро  шагал  к  дому.  Незамет¬
но  он  появлялся  в  зале,  где,  обливаясь  потом,  играл  неутоми¬
мый  инвалид-баянист,  подходил  к  рыженькой  Зиночке,  которая
уже  искала  его  в  толпе  глазами,  широко  улыбался,  показывая
ровные  белые,  точно  из  фарфора  отлитые,  зубы,  и  ловкая,  кра¬
сивая  пара  снова  устремлялась  в  круг.  Зиночка  пеняла  ему  за
то,  что  он  оставил  ее  одну.  Он  весело  отшучивался.  Они  про¬
должали  танцевать,  ничем  не  отличимые  от  других  пар.
 Тяжелые  танцевальные  упражнения  уже  давали  свои  ре¬
зультаты:  Алексей  все  меньше  и  меньше  ощущал  сказывающее
12*
 179

действие  протезов.  Они  как  бы  постепенно  прирастали  к  нему.
 Алексей  был  доволен.  Лишь  одно  тревожило  его  теперь  —
отсутствие  писем  от  Оли.  Больше  месяца  назад,  в  связи  с  неуда¬
чей  Гвоздева,  послал  он  ей  свое,  как  ему  теперь  казалось,  ро¬
ковое  и,  во  всяком  случае,  совершенно  нелепое  письмо.  Ответа
не  было.  Каждое  утро  после  зарядки  и  бега,  для  которого  он
с  каждым  днем  удлинял  маршрут  на  сто  шагов,  он  заходил
в  канцелярию  и  смотрел  ящик  с  письмами.  В  ячейке  «М»  писем
было  всегда  больше,  чем  в  других.  Но  напрасно  снова  и  снова
перебирал  он  эту  пачку.
 Но  вот  однажды,  когда  он  занимался  танцами,  в  окне  ком¬
наты,  где  продолжалось  обучение,  показалась  черная  голова
Бурназяна.  В  руках  он  держал  свою  палку  и  письмо.  Прежде
чем  он  успел  что-нибудь  сказать,  Алексей  выхватил  конверт,
надписанный  крупным  ученическим  почерком,  и  выбежал,  оста¬
вив  в  окне  озадаченного  Бурназяна,  а  посреди  комнаты  —  рас¬
серженную  учительницу.
 —  Зиночка,  все  нынче  этакие  вот...  современные  кавалеры,  —
тоном  тетки-сплетницы  проскрипел  Бурназян.  —  Не  верьте,  де¬
вушка,  бойтесь  их,  как  черт  святых  мощей.  Ну  его,  поучите-ка
лучше  меня!  —  И,  бросив  палку  в  комнату,  Бурназян,  тяжело
кряхтя,  полез  в  окно,  возле  которого  стояла  озадаченная,  гру¬
стная  Зиночка.
 А  Алексей,  держа  в  руке  заветное  письмо,  быстро,  точно  бо¬
ялся,  что  за  ним  гонятся  и  могут  отнять  его  богатство,  бежал
к  озеру.  Тут,  продравшись  через  шелестящие  камыши,  сел  он
на  мшистый  камень  на  отмели,  совершенно  скрытый  высокой
травой  со  всех  сторон,  осмотрел  дорогое  письмо,  дрожавшее
в  пальцах.  Что  в  нем?  Какой  приговор  оно  в  себе  заключает?
Конверт  был  потрепан  и  затерт.  Немало  побродил  он,  должно
быть,  по  стране,  разыскивая  адресата.  Алексей  осторожно  ото¬
рвал  от  него  полоску  и  сразу  глянул  в  конец  письма.  «Целую,
родной.  Оля»,  —  значилось  внизу.  У  него  отлегло  от  сердца.
Уже  спокойно  расправил  он  на  колене  тетрадные  листы,  почему-
то  испачканные  глиной  и  чем-то  черным,  закапанные  свечным
салом.  Что  же  это  стало  с  аккуратной  Оленькой?  И  тут  прочел
он  такое,  от  чего  сердце  его  сжалось  гордостью  и  тревогой.  Ока¬
зывается,  Оля  вот  уже  месяц  как  покинула  завод  и  теперь  жи¬
вет  где-то  в  степи,  где  камышинские  девушки  и  женщины  роют
противотанковые  рвы  и  строят  обводы  вокруг  «одного  большого
города».  Нигде  ни  словом  не  был  помянут  Сталинград.  Но  и  без
этого,  по  тому,  с  какой  заботой  и  любовью,  с  какой  тревогой  и
надеждой  писала  она  об  этом  городе,  было  ясно,  что  речь  идет
о  нем.
 180

Оля  писала,  что  тысячи  их,  добровольцев,  с  лопатами,
с  кирками,  с  тачками  день  и  ночь  работают  в  степи  и  роют,
носят  землю,  бетонируют  и  строят.  Письмо  было  бодрое,  и  лишь
по  отдельным  строчкам,  прорвавшимся  в  нем,  можно  было  до¬
гадаться,  как  лихо  приходится  им  там,  в  степи.  Только  расска¬
зав  о  своих  делах,  целиком,  должно  быть,  захвативших  ее,  Оля
отвечала  на  его  вопрос.  Сердито  писала  она,  что  оскорблена  его
последним  письмом,  которое  получила  она  тут,  «на  окопах»,  что,
если  бы  он  не  был  на  войне,  где  так  треплются  нервы,  она  ему
этого  оскорбления  не  простила  бы.
 «Родной  мой,  —  писала  она,  —  что  же  это  за  любовь,  если
она  боится  жертв?  Нет  такой  любви,  милый,  а  если  и  есть,  то,
по-моему,  и  не  любовь  это  вовсе.  Вот  я  сейчас  не  мылась  неде¬
лю,  хожу  в  штанах,  в  ботинках,  из  которых  пальцы  торчат
в  разные  стороны.  Загорела  так,  что  кожа  слезает  клочьями,
а  под  ней  какая-то  неровная,  фиолетовая.  Если  бы  я,  усталая,
грязная,  худая  и  некрасивая,  пришла  бы  к  тебе  сейчас  отсюда,
разве  ты  оттолкнул  бы  меня  или  даже  осудил  меня?  Чудачок
ты,  чудачок!  Что  бы  с  тобой  пи  случилось,  приезжай  и  знай,
что  я  тебя  всегда  и  всякого  жду...  Я  много  думаю  о  тебе,  и,
пока  не  попала  «на  окопы»,  где  все  мы  засыпаем  каменным
сном,  едва  добравшись  до  своих  нар,  я  тебя  часто  видела  во
сне.  И  ты  знай:  пока  я  жива,  у  тебя  есть  место,  где  тебя  ждут,
всегда  ждут,  всякого  ждут...  Вот  ты  пишешь,  что  с  тобой  что-
нибудь  может  случиться  на  войне.  А  если  бы  со  мной  «на  око¬
пах»  случилось  какое-нибудь  несчастье  или  искалечило  бы  ме¬
ня,  разве  б  ты  от  меня  отступился?  Помнишь,  в  фабзавуче
мы  решали  алгебраические  задачи  способом  подстановки?  Вот
поставь  меня  на  свое  место  и  подумай.  Тебе  стыдно  станет  этих
твоих  слов...»
 Мересьев  долго  сидел  над  письмом.  Палило  солнце,  ослепи¬
тельно  отражаясь  в  темной  воде,  шелестел  камыш,  и  синенькие
бархатные  стрекозы  бесшумно  перелетали  с  одной  шпажки  осо¬
ки  на  другую.  Шустрые  жучки  на  длинных  тонких  ножках  бе¬
гали  по  гладкой  воде  у  корешков  камыша,  оставляя  за  собой
кружевной,  зыбкий  след.  Маленькая  волна  тихонько  обсасывала
песчаный  берег.
 «Что  это?  —  думал  Алексей.  —  Предчувствие,  дар  угады¬
вать?»  «Сердце  —  вещун»,  —  говорила  когда-то  мать.  Или  труд¬
ности  окопной  работы  умудрили  девушку,  и  она  чутьем  поняла
то,  что  он  не  решался  ей  сказать?  Он  еще  раз  перечитал  письмо.
Да  нет  же,  никакого  предчувствия,  откуда  это  он  взял!  Просто
она  отвечает  на  его  слова.  Но  как  отвечает!
 Алексей  вздохнул,  медленно  разделся,  положил  одежду  на
181

камень.  Он  всегда  купался  здесь,  в  этом  известном  только  ему
одному  заливчике,  у  песчаной  косы,  закрытой  шелестящей  сте¬
ной  камышей.  Отстегнув  протезы,  он  медленно  сполз  с  камня,
и,  хотя  ему  было  очень  больно  ступать  обрубками  ног  по  круп¬
ному  песку,  он  не  стал  на  четвереньки.  Морщась  от  боли,  во¬
шел  он  в  озеро  и  опрокинулся  в  холодную,  плотную  воду.  От¬
плыв  от  берега,  он  лег  на  спину  и  замер.  Он  видел  небо,  голубое,
бездонное.  Суетливой  толпой  ползли,  напирая  друг  на  дру¬
га,  мелкие  облака.  Перевернувшись,  он  увидел  берег,  опрокину¬
тый  в  воду  и  точно  повторенный  на  ее  голубой  прохладной  гла¬
ди,  желтые  кувшинки,  плававшие  среди  круглых,  лежавших  на
воде  листьев,  белые  крылатые  точки  лилий.  И  вдруг  предста¬
вилась  ему  на  мшистом  камне  Оля,  какой  он  видел  ее  во  сне.
Она  сидела  в  пестром  платье,  свесив  ноги.  Только  ноги  ее  не
касались  воды.  Два  обрубка  болтались,  не  доставая  до  поверх¬
ности.  Алексей  ударил  кулаком  по  воде,  чтобы  прогнать  это
видение.  Нет,  способ  подстановки,  предложенный  Олей,  ему  не
помог!
 5
 Обстановка  на  юге  осложнялась.  Уж  давно  газеты  не  сооб¬
щали  о  боях  на  Дону.  Вдруг  в  сводке  Совинформбюро  мельк¬
нули  названия  задонских  станиц,  лежащих  на  пути  к  Волге,
к  Сталинграду.  Тем,  кто  не  знал  тамошних  краев,  эти  названия
мало  что  говорили.  Но  Алексей,  выросший  в  той  местности,  по¬
нял,  что  линия  донских  укреплений  прорвана  и  война  переки¬
нулась  к  стенам  исторического  города.
 Сталинград!  Это  слово  еще  не  упоминалось  в  сводке,  но  оно
было  у  всех  на  устах.  Его  произносили  осенью  1942  года  с  тре¬
вогой,  с  болью,  о  нем  говорили  даже  не  как  о  городе,  а  как
о  близком  человеке,  находящемся  в  смертельной  опасности.
Для  Мересьева  эта  общая  тревога  увеличивалась  тем,  что  Оля
находилась  где-то  там,  в  степи  под  городом,  и  кто  знает,  какие
испытания  предстояло  ей  пережить!  Он  писал  ей  теперь  каждый
день.  Но  что  значили  его  письма,  адресуемые  на  какую-то
полевую  почту?  Найдут  ли  они  ее  в  сумятице  отступления,
в  пекле  гигантской  битвы,  которая  завязалась  в  приволжской
степи?
 Санаторий  летчиков  волновался,  как  муравейник,  на  который
наступили  ногой.  Брошены  были  все  привычные  занятия:  шаш¬
ки,  шахматы,  волейбол,  городки,  неизменный  фронтовой  «козел»
и  «очко»,  в  которое  любители  острых  ощущений  тайком  реза¬
182

лись  раньше  в  приозерных  кустах.  Ничто  не  шло  на  ум.  За  час
до  подъема,  к  первой,  семичасовой  сводке,  передаваемой  по
радио,  сходились  даже  самые  ленивые.  Когда  в  эпизодах  сводки
упоминались  подвиги  летчиков,  все  ходили  мрачные,  обижен¬
ные,  придирались  к  сестрам,  ворчали  на  режим  и  на  пищу,  как
будто  администрация  санатория  была  виновата  в  том,  что  им
приходится  в  такое  горячее  время  торчать  здесь,  на  солнце,
в  лесной  тиши  у  зеркального  озера,  а  не  сражаться  там,  над
сталинградскими  степями.  В  конце  концов  отдыхающие  заявили,
что  они  сыты  отдыхом,  и  потребовали  досрочной  отправки  в
действующие  части.
 Под  вечер  прибыла  комиссия  отдела  комплектования  ВВС.
Из  пыльной  машины  вышло  несколько  командиров  с  петлицами
медицинской  службы.  С  переднего  сиденья  тяжело  снялся,  опи¬
раясь  руками  о  спинку,  известный  в  Военно-Воздушных  Силах
медик,  военврач  первого  ранга  Мировольский,  грузный  толстяк,
любимый  летчиками  за  отеческое  к  ним  отношение.  За  ужином
было  объявлено,  что  комиссия  с  утра  начнет  отбор  выздорав¬
ливающих,  желающих  досрочно  прекратить  отпуск  для  немед¬
ленного  направления  в  часть.
 В  этот  день  Мересьев  встал  с  рассветом,  не  делал  своих  обыч¬
ных  упражнений,  ушел  в  лес  и  пробродил  там  до  завтрака.
Он  ничего  не  стал  есть,  нагрубил  подавальщице,  попенявшей
ему  на  то,  что  он  все  оставил  в  тарелках,  а  когда  Стручков  за¬
метил  ему,  что  не  за  что  ругать  девушку,  которая  ничего  ему,
кроме  добра,  не  желает,  выскочил  из-за  стола  и  ушел  из  сто¬
ловой.  В  коридоре,  у  сводки  Совинформбюро,  висевшей  на  стене,
стояла  Зина.  Когда  Алексей  проходил  мимо,  она  сделала  вид,
что  не  видит  его,  и  только  гневно  повела  плечиком.  Но  когда
он  прошел,  действительно  не  заметив  ее,  девушка  с  обидой,  чуть
не  плача,  окликнула  его.  Алексей  сердито  оглянулся  через
плечо.
 —  Ну,  что  вы  хотите?  Чего  вам?
 —  Товарищ  старший  лейтенант,  за  что  вы...  —  тихо  ска¬
зала  девушка,  краснея  так,  что  цвет  лица  ее  слился  с  медью
волос.
 Алексей  сразу  пришел  в  себя  и  весь  как-то  поник.
 Сегодня  решается  моя  судьба,  —  глухо  сказал  он.  «—
Ну,  дожмите  руку  на  счастье...
 Прихрамывая  больше,  чем  всегда,  он  пришел  к  себе  и  запер¬
ся  в  комнате.
 Комиссия  расположилась  в  зале.  Туда  притащили  всяческие
приборы  —  спирометры,  силомеры,  таблицы  для  проверки  зре¬
ния.  Весь  санаторий  собрался  в  смежном  помещении,  и  желаю¬
183

щие  досрочно  уехать,  то  есть  почти  все  отдыхающие,  выстрои¬
лись  было  тут  в  длиннейшую  очередь.  Но  Зиночка  выдала  всем
билеты,  на  которых  были  написаны  часы  и  минуты  явки,  и  по¬
просила  разойтись.  После  того  как  первые  прошли  комиссию,
разнесся  слух,  что  смотрят  снисходительно  и  не  очень  приди¬
раются.  Да  и  как  было  комиссии  придираться,  когда  гигант¬
ская  битва,  разгоравшаяся  на  Волге,  требовала  новых  и  новых
усилий!  Алексей  сидел  на  кирпичной  ограде  перед  затейливыми
сенцами,  болтал  ногами  и,  когда  кто-нибудь  выходил  из  двери,
спрашивал,  будто  не  особенно  интересуясь:
 —  Ну  как?
 —  Воюем!  —  весело  отвечал  вышедший,  застегивая  на  ходу
гимнастерку  или  подтягивая  ремень.
 Перед  Мересьевым  пошел  Бурназян.  У  двери  он  оставил  свою
палку  и  вошел,  бодрясь,  стараясь  не  болтаться  из  стороны  в
сторону  и  не  припадать  на  короткую  ногу.  Его  держали  долго.
Под  конец  из  открытого  окна  долетели  до  Алексея  обрывки
сердитых  фраз.  Потом  из  двери  вылетел  вспаренный  Бурназян.
Он  царапнул  Алексея  злым  взглядом  и,  не  поворачиваясь,  про¬
ковылял  в  парк.
 —  Бюрократы,  тыловые  крысы!  Что  они  понимают  в  авиа¬
ции?  Это  им  балет,  что  ли?..  Короткая  нога...  Клистирки,  шпри¬
цы  проклятые!
 У  Алексея  похолодело  под  ложечкой,  но  он  вошел  в  комнату
бодрым  шагом,  веселый,  улыбающийся.  Комиссия  сидела  за
большим  столом.  Посередине  мясистой  глыбой  возвышался  воен¬
врач  первого  ранга  Мировольский.  Сбоку,  за  маленьким  столи¬
ком  со  стопками  личных  дел,  сидела  Зиночка,  хорошенькая,
совсем  игрушечная  в  своем  белом,  туго  накрахмаленном  халати¬
ке,  с  медной  прядью  волос,  кокетливо  выбивавшейся  из-под  мар¬
левой  косынки.  Она  протянула  Алексею  его  «дело»  и,  переда¬
вая,  тихонько  пожала  руку.
 —  Ну-с,  молодой  человек,  —  сказал  врач,  щурясь,  —  сни¬
майте  гимнастерку.
 Недаром  Мересьев  столько  занимался  спортом  и  заго¬
рал:  врач  залюбовался  его  плотным,  крепко  сбитым  телом,
под  смуглой  кожей  которого  отчетливо  угадывалась  каждая
мышца.
 —  С  вас  Давида  лепить  можно,  —  блеснул  познаниями  один
из  членов  комиссии.
 Мересьев  легко  прошел  все  испытания,  он  выжал  кистью  ра¬
за  в  полтора  больше  нормы,  выдохнул  столько,  что  измеритель¬
ная  стрелка  коснулась  ограничителя.  Давление  крови  было
у  него  нормальное,  нервы  в  отличном  состоянии.  В  заключение
184

он  ухитрился  рвануть  стальную  ручку  крафт-аппарата  так,  что
прибор  испортился.
 —  Летчик?  —  с  удовольствием  спросил  врач,  разваливаясь
в  кресле  и  уже  нацеливаясь  писать  на  уголке  «личного  дела
старшего  лейтенанта  Мересьева  А.  П.»  резолюцию.
 —  Летчик.
 —  Истребитель?
 —  Истребитель.
 —  Ну  и  отправляйтесь  истреблять.  Там  сейчас  ваш  брат  ох
как  нужен!..  Да  вы  с  чем  лежали  в  госпитале?
 Алексей  замялся,  чувствуя,  что  все  внезапно  проваливает¬
ся,  но  врач  уже  читал  его  личное  дело,  и  широкое  доброе  лицо
его  растягивалось  от  удивления.
 —  Ампутация  ног...  Что  за  чушь!  Тут  описка,  что  ли?
Ну,  чего  вы  молчите?
 —  Нет,  не  описка,  —  тихо  и  очень  медленно,  точно  подни¬
маясь  по  ступенькам  на  эшафот,  выговорил  Алексей.
 Врач  и  вся  комиссия  подозрительно  уставидись  на  этого
крепкого,  отлично  развитого,  подвижного  парня,  не  понимая,
в  чем  дело.
 —  Засучите  брюки!  —  нетерпеливо  скомандовал  врач.
 Алексей  побледнел,  беспомощно  оглянулся  на  Зиночку,
медленно  поднял  брюки  и  так  и  остался  стоять  перед  сто¬
лом  на  кожаных  своих  протезах,  поникший,  с  опущенными
руками.
 —  Так  что  же  вы,  батенька  мой,  нас  морочите?  Столько
времени  отняли.  Не  думаете  же  вы  без  ног  пойти  в  авиацию?  —
сказал  наконец  врач.
 —  Я  не  думаю:  я  пойду!  —  тихо  сказал.  Алексей,  и  его
цыганские  глаза  сверкнули  упрямым  вызовом.
 —  Вы  с  ума  сошли!  Без  ног?
 —  Да,  без  ног  —  и  буду  летать,  —  уже  не  упрямо,  а  очень
спокойно  ответил  Мересьев;  он  полез  в  карман  своего  летного
френча  старого  образца  и  достал  оттуда  аккуратно  свернутую
вырезку  из  журнала.  —  Видите,  он  же  летал  без  ноги,  почему
же  я  не  могу  летать  без  обеих?
 Врач,  прочтя  заметку,  удивленно,  с  уважением  посмотрел
на  летчика.
 —  Но  для  этого  нужна  чертовская  тренировка.  Видите,  он
тренировался  десять  лет.  Нужно  ж  научиться  орудовать  проте¬
зами,  как  ногами,  —  сказал  он,  смягчаясь.
 Тут  Алексей  неожиданно  получил  подкрепление:  Зиночка
выпорхнула  из-за  своего  столика,  молитвенно  сложила  на  груди
185

ручки  и,  покраснев  так,  что  на  висках  ее  выступили  бисеринки
пота,  залепетала:
 —  Товарищ  военврач  первого  ранга,  вы  поглядите,  как  он
танцует!  Лучше  всех  здоровых.  Ну  честное  слово!
 —  Как  —  танцует?  Что  за  черт!  —  Врач  пожал  плечами  и
добродушно  переглянулся  с  членами  комиссии.
 Алексей  с  радостью  ухватился  за  мысль,  поданную  Зи¬
ночкой  :
 —  Вы  не  пишите  ни  «да»,  ни  «нет».  Приходите  сегодня  ве¬
чером  к  нам  на  танцы.  Вы  убедитесь,  что  я  могу  летать.
 Идя  к  двери,  Мересьев  видел  в  зеркало,  как  члены  комис¬
сии  о  чем-то  оживленно  переговаривались.
 Перед  обедом  Зиночка  отыскала  Алексея  в  чаще  запущен¬
ного  парка.  Она  рассказала,  что,  когда  он  вышел,  комиссия  еще
долго  толковала  о  нем  и  что  врач  заявил,  что  Мересьев  —
необыкновенный  парень  и,  может  быть,  —  кто  знает!  —  дей¬
ствительно  будет  летать.  Русский  человек  на  что  только  не  спо¬
собен!  На  это  один  из  членов  комиссии  возразил,  что  история
авиации  таких  примеров  не  знает.  Врач  же  ответил  ему,  что
история  авиации  много  чего  не  знала  и  многому  научили  ее
советские  люди  в  этой  войне.
 В  последний  вечер  перед  отправкой  в  действующую  армию
отобранных  добровольцев,  а  таких  оказалось  в  санатории  чело¬
век  двести,  танцы  были  устроены  по  расширенной  программе.
Из  Москвы  на  грузовике  приехал  военный  оркестр.  Духовая  му¬
зыка  сотрясала  решетчатые  окна  теремков,  сенцы  и  переходы.
Без  устали,  обливаясь  потом,  отплясывали  летчики.  Среди  них,
веселый,  ловкий,  подвижной,  все  время  танцевал  Мересьев  со
своей  златокудрой  дамой.  Пара  была  хоть  куда!
 Военврач  первого  ранга  Мировольский,  сидевший  у  открыто¬
го  окна  с  кружкой  холодного  пива,  не  сводил  глаз  с  Мересьева
и  его  огненноволосой  партнерши.  Он  был  медик,  больше  того  —
он  был  военный  медик.  На  бесконечных  примерах  знал  он,  как
отличаются  протезы  от  живых  ног.
 И  вот  теперь,  наблюдая  за  смуглым  плотным  летчиком,  кра¬
сиво  ведущим  свою  маленькую,  изящную  даму,  он  никак  не
мог  отделаться  от  мысли,  что  все  это  какая-то  сложная  мисти¬
фикация.  Под  конец,  после  того  как  летчик  лихо  сплясал  в  цент¬
ре  рукоплещущего  круга  «Барыню»  —  да  с  гиком,  с  прихлопы¬
ваниями  ладонями  по  бедрам,  по  щекам  —  и  потом,  вспотев¬
ший  и  оживленный,  пробился  к  Мировольскому,  тот  с  уважени¬
ем  пожал  ему  руку.  Мересьев  молчал,  но  глаза  его,  в  упор
смотревшие  на  врача,  молили,  требовали  ответа.
 —  Я,  как  вы  понимаете,  не  имею  права  направить  вас  прямо
186

в  часть.  Но  я  дам  вам  заключение  для  управления  кадров.
Я  напишу  наше  мнение,  что  при  соответствующей  тренировке
вы  будете  летать.  Словом,  в  любом  случае  считайте  мой  голос
«за»,  —  ответил  врач.
 Мировольский  вышел  из  зала  под  руку  с  начальником  са¬
натория,  тоже  опытным  военным  врачом.  Оба  восхищенные,
сбитые  с  толку.  Перед  сном,  сидя  с  папиросами,  они  еще  долго
рассуждали  о  том,  на  что  только  не  способен  советский  чело¬
век,  если  он  чего-нибудь  как  следует  захочет...
 В  это  время,  когда  внизу  еще  гремела  музыка  и  в  прямо¬
угольниках  оконных  отсветов  двигались  по  земле  тени  танцую¬
щих,  Алексей  Мересьев  сидел  наверху,  в  крепко  запертой  ван¬
ной  комнате,  до  крови  закусив  губу,  опустив  ноги  в  холодную
воду.  Едва  не  теряя  сознание  от  боли,  он  отмачивал  синие  кро¬
вавые  мозоли  и  широкие  язвы,  образовавшиеся  от  неистового
движения  протезов.
 Когда  же  через  час  майор  Стручков  вошел  в  комнату,  Ме¬
ресьев,  умытый,  свежий,  расчесывал  перед  зеркалом  свои  мок¬
рые  волнистые  волосы.
 —  Тебя  там  Зиночка  ищет.  Хоть  погулял  бы  с  ней  на  про¬
щанье.  Жалко  девчонку.
 —  Пойдем  вместе,  Павел  Иванович,  ну  пойдем,  что  тебе?  —
стал  упрашивать  Мересьев.
 Ему  было  как-то  не  по  себе  от  мысли  остаться  наедине
с  этой  славной  смешной  девушкой,  так  старательно  учившей  его
танцам.  После  Олиного  письма  он  чувствовал  себя  в  ее  присут¬
ствии  как-то  особенно  тягостно.  И  теперь  он  настойчиво  тащил
Стручкова  с  собой,  пока  тот,  ворча,  не  взялся  наконец  за  фу¬
ражку.
 Зиночка  ждала  на  балконе.  В  руках  у  нее  был  совершенно
ощипанный  букет.  Венчики  и  лепестки  цветов,  растерзанные  и
оборванные,  усеивали  пол  у  ее  ног.  Заслышав  шаги  Алексея,
она  вся  подалась  вперед,  но,  увидев,  что  он  не  один,  поникла
и  сжалась.
 —  Пошли  с  лесом  прощаться!  —  беспечным  тоном  предло¬
жил  Алексей.
 Они  взялись  под  руки  и  молча  двинулись  по  старой  липовой
аллее.  Под  ногами  у  них,  на  земле,  залитой  пятнами  белесого
лунного  света,  шевелились  угольно-черные  тени  и  то  здесь,  то
там,  как  разбросанные  золотые  монеты,  сверкали  первые  листья
осени.  Кончилась  аллея.  Вышли  из  парка  и  по  мокрой  седой
траве  направились  к  озеру.  Низина,  точно  белой  бараньей  шку¬
рой,  была  покрыта  пеленой  густого  клочковатого  тумана.  Он
льнул  к  земле  и,  доходя  им  до  пояса,  таинственно  сиял  и  ды¬
187

шал  в  холодном  лунном  свете.  Воздух  был  сыр,  пропитан  сытны¬
ми  запахами  осени  и  то  прохладен  и  даже  студен,  а  то  тепел  и
душен,  как  будто  в  этом  озере  тумана  были  какие-то  свои  клю¬
чи,  свои  теплые  и  холодные  течения...
 —  Похоже,  что  мы  великаны  и  идем  над  облаками,  а?  —
задумчиво  сказал  Алексей,  с  неловкостью  ощущая,  как  плот¬
но  прижимается  к  его  локтю  маленькая  сильная  ручка  де¬
вушки.
 —  Похоже,  что  мы  дураки:  промочим  ноги  и  схватим  на
дорогу  простуду!  —  проворчал  Стручков,  погруженный  в  какие-
то  свои  невеселые  думы.
 —  У  меня  перед  вами  преимущество.  Мне  нечего  промачи¬
вать  и  простужать,  —  усмехнулся  Алексей.
 Зиночка  потянула  их  к  закрытому  туманом  озеру.
 —  Идемте,  идемте,  там  сейчас  должно  быть  очень  хорошо.
 Они  едва  не  забрели  в  воду  и  удивленно  остановились,  когда
она  вдруг  зачернела  сквозь  пушистые  пряди  тумана  где-то  уже
совсем  под  ногами.  Возле  оказались  мостки,  и  рядом  едва  вы¬
рисовывался  темный  силуэт  ялика.  Зиночка  упорхнула  в  туман
и  вернулась  с  веслами.  Утвердили  уключины,  Алексей  сел  гре¬
сти,  Зина  с  майором  расположились  рядом  на  кормовом  си¬
денье.  Лодка  медленно  двинулась  по  тихой  воде,  то  окунаясь
в  туман,  то  выскальзывая  на  простор,  полированная  чернь  кото¬
рого  была  щедро  посеребрена  луной.  Они  думали  каждый  о  сво¬
ем.  Ночь  была  тихая,  вода  под  веслами  рассыпалась  каплями
ртути  и  казалась  такой  же  тяжелой.  Глухо  стучали  уключины,
где-то  скрипел  коростель,  и  совсем  уже  издали  едва  доносился
по  воде  надрывный,  шалый  крик  филина.
 —  И  не  поверишь,  что  рядом  воюют...  —  тихо  сказала  Зи¬
ночка.  —  Будете  мне  писать,  товарищи?  Вот  вы,  например,  на¬
пишете,  Алексей  Петрович,  хоть  немножечко?  Хотите,  я  вам  от¬
крыток  со  своим  адресом  дам?  Набросаете:  жив,  здоров,  кланя¬
юсь  —  ив  ящик,  а?..
 —  Нет,  братцы,  с  каким  удовольствием  еду!  К  черту,  хватит,
за  дело,  за  дело!  —  выкрикнул  Стручков.
 И  снова  все  смолкли.  Гулко  булькала  о  борта  лодки  мелкая
и  ласковая  волна,  звучно  и  сонно  журчала  вода  под  днищем,
тугими  взблескивающими  узлами  клубилась  за  кормой.  Туман
таял,  и  уже  видно  было,  как  от  самого  берега  тянулся  к  лодке
зябкий,  голубовато  блестевший  лунный  столб  и  как  маячили
пятнышки  кувшинок  и  лилий.
 —  Давайте  споем,  а?  —  предложила  Зиночка  и,  не  дожида¬
ясь  ответа,  завела  песню  о  рябине.
 Она  одна  грустно  пропела  первый  куплет,  и  тут  глубоким
188

и  сильным  баритоном  поддержал  ее  майор  Стручков.  Он  нико¬
гда  раньше  не  пел,  и  Алексей  даже  не  подозревал,  что  у  него
такой  славный  бархатный  голос.  И  вот  над  водной  гладью  раз¬
дольно  поплыла  эта  песня,  задумчивая  и  страстная.  Два  свежих
голоса,  мужской  и  женский,  тосковали,  поддерживая  друг  дру¬
га.  Алексею  вспомнилась  тонкая  рябинка  с  одинокой  гроздью,
стоящая  под  окном  его  комнаты,  вспомнилась  большеглазая
Варя  из  подземной  деревеньки;  потом  все  исчезло:  озеро,  и
этот  волшебный  лунный  свет,  и  лодка,  и  певцы,  и  он  увидел
перед  собой  в  серебристом  тумане  девушку  из  Камышина,  но
не  Олю,  что  сидела  на  фотографии  среди  ромашек  на  цвету¬
щем  лугу,  а  какую-то  новую,  незнакомую,  усталую,  с  пятнисты¬
ми  от  загара  щеками  и  потрескавшимися  губами,  в  просолен¬
ной  гимнастерке  и  с  лопатой  в  руках,  где-то  там  в  степях,  под
Сталинградом.
 Он  бросил  весла,  и  уже  втроем  согласно  допели  они  послед¬
ний  куплет.
 6
 Ранним  утром  вереница  военных  автобусов  выезжала  со  дво¬
ра  санатория.  Еще  у  подъезда  майор  Стручков,  сидевший  на
подножке  в  одном  из  них,  завел  свою  любимую  песню  о  ряби¬
не.  Песня  перекинулась  в  другие  машины,  и  прощальные  при¬
ветствия,  пожелания,  остроты  Бурназяна,  напутствия  Зиночки,
что-то  кричавшей  Алексею  в  автобусное  окно,  —  все  потонуло
в  простых  и  многозначительных  словах  этой  старинной  песни,
много  лет  находившейся  в  забвении  и  снова  воскресшей  и  овла¬
девшей  сердцами  в  дни  Великой  Отечественной  войны.
 Так  и  уехали  автобусы,  увозя  с  собой  дружные,  густые  ак¬
корды  мелодии.  Когда  песня  была  допета,  пассажиры  стихли,  и
никто  не  сказал  ни  слова,  пока  не  замелькали  за  окнами  первые
заводы  и  поселки  столичного  пригорода.
 Майор  Стручков,  сидевший  на  подножке  в  расстегнутом  ки¬
теле,  улыбаясь,  смотрел  на  подмосковные  пейзажи.  Ему  было
весело.  Он  двигался,  переезжал,  этот  вечный  военный  странник,
он  чувствовал  себя  в  своей  стихии.  Он  направлялся  в  какую-то,
пока  неизвестную  ему,  летную  часть,  но  все  равно  он  ехал  до¬
мой.  Мересьев  сидел  молчаливый  и  тревожный.  Он  чувствовал,
что  самое  трудное  впереди,  и  кто  знает,  удастся  ли  ему  преодо¬
леть  эти  новые  препятствия.
 Прямо  с  автобуса,  никуда  не  заходя,  не  позаботившись  да¬
лее  о  ночлеге,  Мересьев  пошел  к  Мировольскому.
 189

И  тут  ждала  его  первая  неудача.  Его  доброжелатель,  кото¬
рого  он  с  таким  трудом  расположил  в  свою  пользу,  оказалось,
вылетел  в  срочную  командировку  и  вернется  не  скоро.  Алексею
предложили  подать  рапорт  общим  порядком.  Мересьев  присел
тут  же  в  коридоре  на  подоконнике  и  написал  рапорт.  Он  отдал
его  командиру-интенданту,  маленькому  и  худому,  с  усталыми
глазами.  Тот  обещал  сделать  все,  что  сможет,  и  попросил  зайти
дня  через  два.  Напрасно  летчик  просил,  умолял,  даже  грозил.
Прижимая  к  груди  костлявые  кулачки,  интендант  говорил,  что
таков  общий  порядок  и  нарушить  его  он  не  в  силах.  Должно
быть,  и  в  самом  деле  он  ничем  не  мог  помочь.  Мересьев  махнул
рукой  и  побрел  прочь.
 Так  начались  его  скитания  по  военным  канцеляриям.  Дело
осложнялось  тем,  что  в  госпиталь  его  доставили  в  спешке  без
вещевого,  продовольственного  и  денежного  аттестатов,  о  возоб¬
новлении  которых  он  своевременно  не  позаботился.  У  него  не
было  даже  командировки.  И  хотя  ласковый  и  услужливый  ин¬
тендант  обещал  ему  срочно  запросить  по  телефону  из  полка  не¬
обходимые  документы,  Мересьев  знал,  как  все  это  медленно
делается,  и  понял,  что  ему  предстоит  жить  некоторое  время  без
денег,  без  квартиры  и  без  пайка  в  суровой  военной  Москве,  где
строго  считали  каждый  килограмм  хлеба,  каждый  грамм  са¬
хара.
 Он  позвонил  в  госпиталь  Анюте.  Судя  по  голосу,  она  была
чем-то  озабочена  или  занята,  но  очень  обрадовалась  ему  и  по¬
требовала,  чтобы  на  эти  дни  он  поселился  в  ее  квартире,  тем
более  что  она  сама  находится  в  госпитале  на  казарменном  по¬
ложении  и  он  никого  не  стеснит.
 Санаторий  снабдил  своих  питомцев  на  дорогу  пятидневным
сухим  пайком,  и  Алексей,  не  раздумывая,  бодро  направился
к  знакомому  ветхому  домику,  ютившемуся  в  глубине  двора
за  могучими  спинами  новых  огромных  построек.  Есть  крыша,
есть  еда  —  теперь  можно  ждать.  Он  поднялся  по  знакомой
темной  витой  лесенке,  опять  пахнувшей  на  него  запахом  кошек,
керосиновой  гари  и  сырого  белья,  нащупал  дверь  и  крепко  в  нее
постучал.
 Остренькое  старушечье  личико  высунулось  в  щель  приот¬
крытой  двери,  придерживаемой  двумя  толстыми  цепочками.
Алексея  долго  рассматривали  с  недоверием  и  любопытством,
спросили,  кто  он,  к  кому  и  как  его  фамилия.  Только  после  это¬
го  загре!*1ели  цепочки,  и  дверь  открылась.
 —  Анны  Даниловны  нет,  но  она  звонила  о  вас.  Входите,  я
вас  проведу  в  ее  комнату.
 190

Старушка  так  и  шарила  выцветшими,  тусклыми  глазами  по
его  лицу,  френчу,  особенно  по  вещевому  мешку.
 —  Вам,  может,  водички  согреть?  Вот  на  печке  Анечкина
керосинка,  я  согрею...
 Без  всякой  неловкости  вошел  Алексей  в  знакомую  комнату.
Должно  быть,  способность  солдата  ощущать  себя  везде  дома,
столь  развитая  в  майоре  Стручкове,  стала  сообщаться  и  ему.
Почувствовав  знакомый  запах  старого  дерева,  пыли,  нафталина,
всех  этих  десятилетиями  верой  и  правдой  прослуживших  ста¬
рых  вещей,  он  даже  заволновался,  как  будто  после  долгих  ски¬
таний  попал  под  родную  крышу.
 Старушка  шла  за  ним  по  пятам  и  все  говорила,  говорила
про  очереди  у  какой-то  булочной,  где,  если  повезет,  по  карточ¬
кам  можно  было  получить  вместо  черного  хлеба  сдобные  плюш¬
ки,  про  то,  что  намедни  в  трамвае  она  слышала  от  очень  со¬
лидного  военного,  что  немцам  сильно  досталось  у  Сталинграда,
что  Гитлер  будто  даже  от  досады  спятил  с  ума,  посажен  в  жел¬
тый  дом,  а  в  Германии  действует  его  двойник,  что  соседка  ее,
Алевтина  Аркадьевна,  совершенно  напрасно  получающая  рабо¬
чую  карточку,  взяла  у  нее  и  не  отдает  великолепный  эмалиро¬
ванный  бидон  для  молока,  что  Анна  Даниловна  дочь  очень  до¬
стойных  людей,  находящихся  сейчас  в  эвакуации,  —  отличная
девушка,  смирная  и  строгая,  что,  не  в  пример  некоторым,  она
не  шляется  бог  знает  с  кем  и  кавалеров  к  себе  не  водит.
 —  А  вы  что,  жених  ее  будете?  Герой  Советского  Союза,
танкист?
 —  Нет,  я  простой  летчик,  —  ответил  Мересьев  и  чуть  не
засмеялся,  увидев,  как  при  этом  недоумение,  обида,  недоверие
и  гнев  одновременно  отразились  на  подвижном  лице  старушки.
 Она  подобрала  губы,  сердито  хлопнула  дверью  и  уже  из  ко¬
ридора,  без  прежнего  заботливого  дружелюбия,  ворчливо  ска¬
зала:
 —  Так  если  вода  теплая  нужна,  кипятите  сами  на  синей
керосинке.
 Анюта  была,  должно  быть,  сильно  занята  у  себя  на  эвако¬
пункте.  Сегодня,  в  непогожий  осенний  день,  квартира  имела  со¬
вершенно  заброшенный  вид.  На  всем  лежал  толстый  слой  пы¬
ли;  на  окнах  и  на  тумбочках  желтели  и  вяли  давно  не  поли¬
вавшиеся  цветы.  На  столе  стоял  чайник,  валялись  корки,  уже
зазеленевшие  по  краям.  Пианино  тоже  было  одето  серым  и  мяг¬
ким  чехлом  пыли.  И,  казалось,  задыхаясь,  в  спертом,  тяжелом
воздухе,  уныло  гудела  большая,  сильная  муха,  бившаяся  о  туск¬
лое,  желтое  стекло.
 Мересьев  распахнул  окна.  Они  выходили  на  косогор,  исчер-
 191

ченный  тесными  полосками  грядок.  Свежий  воздух  рванулся  в
комнату,  сдул  улежавшуюся  пыль  так,  что  поднялся  серый  ту¬
ман.  Тут  Алексею  пришла  в  голову  веселая  мысль:  прибрать
эту  запущенную  комнату,  удивить  и  порадовать  Анюту,  если
она  вечером  вырвется  повидаться  с  ним.  Он  попросил  у  ста¬
рушки  ведро,  тряпку,  швабру  и  с  жаром  принялся  за  это  исста¬
ри  презираемое  мужчинами  дело.  Часа  полтора  он  тер,  обме¬
тал,  смахивал,  мыл,  радуясь  нехитрой  своей  работе.
 Вечером  он  пошел  к  мосту,  где  еще  по  пути  сюда  заметил
девочек,  торговавших  яркими  тяжелыми  осенними  астрами.  Ку¬
пил  несколько  цветков,  поставил  их  в  вазы  на  столе  и  на  пиа¬
нино  и  уселся  в  удобное  зеленое  кресло,  чувствуя  во  всем  теле
приятную  усталость  и  жадно  принюхиваясь  к  запахам  жаркого,
которое  старушка  готовила  на  кухне  из  его  припасов.
 Но  Анюта  пришла  такая  усталая,  что,  едва  поздоровавшись
с  ним,  сразу  грохнулась  на  диван,  даже  не  заметив,  что  вокруг
нее  все  блестит  и  сверкает.  Только  через  несколько  минут,  отды¬
шавшись,  выпив  воды,  она  удивленно  огляделась  и,  все  поняв,
устало  улыбнулась  и  благодарно  пожала  локоть  Мересьева.
 —  Недаром,  должно  быть,  Гриша  в  вас  так  влюблен,  что
я  даже  немножко  ревную.  Алешенька,  неужели  это  вы...  все
сами?  Какой  же  вы  славный!  А  от  Гриши  ничего  не  имеете?
Он  там.  Третьего  дня  пришло  письмо,  коротенькое,  два  слова:
он  в  Сталинграде  и,  чудак,  пишет  —  отращивает  бороду.  Вот  за¬
теял,  нашел  время!..  А  там  ведь  очень  опасно?  Ну  скажите,
Алеша,  ну?..  Столько  ужасного  говорят  про  Сталинград!
 —  Там  война.
 Алексей  вздохнул  и  нахмурился.  Он  завидовал  всем,  кто  был
там,  на  Волге,  где  завязалось  гигантское  сражение,  про  которое
теперь  столько  говорили.
 Они  беседовали  весь  вечер,  отлично,  с  аппетитом  поужинали
жарким  из  тушенки  и,  так  как  вторая  комната  квартиры  ока¬
залась  заколоченной,  по-братски  разместились  в  одной:  Анюта
на  кровати,  а  Алексей  на  диване,  и  сразу  заснули  крепким  мо¬
лодым  сном.
 Когда  Алексей  открыл  глаза  и  сейчас  же  вскочил  с  постели,
пыльные  снопы  солнечных  лучей  уже  косо  лежали  на  полу.
Анюты  не  было.  К  спинке  его  дивана  была  приколота  записка:
«Тороплюсь  в  госпиталь.  Чай  на  столе,  хлеб  в  буфете,  сахара
нет.  Раньше  субботы  не  вырваться.  А.».
 Все  эти  дни  Алексей  почти  не  выходил  из  дому.  От  нечего
делать  он  перечинил  старушке  все  примусы,  керосинки,  запаял
кастрюли,  поправил  выключатели  и  штепсели  и  даже  отремон¬
тировал  по  ее  просьбе  кофейную  меленку  злодейке  Алевтине
 192

Аркадьевне,  так  и  не  вернувшей,  впрочем,  эмалированного  би¬
дона.  Всем  этим  он  снискал  прочное  благорасположение  старуш¬
ки  и  ее  мужа,  работника  стройтреста,  активиста  противовоздуш¬
ной  обороны,  тоже  по  суткам  пропадавшего  из  дому.  Супруги
пришли  к  заключению,  что  танкисты,  конечно,  хорошие  люди,
но  и  летчики  им  нискслько  не  уступают  и  даже,  если  к  ним
приглядеться,  несмотря  на  свою  воздушную  профессию,  —  хозяй¬
ственный,  семейный,  серьезный  народ.
 Ночь  накануне  явки  в  отдел  кадров  за  заключением  Алексей
пролежал  на  диване  с  открытыми  глазами.  На  рассвете  встал,
побрился,  умылся  и  точно  в  час  открытия  учреждения  первым
подошел  к  столу  майора  административной  службы,  которому
надлежало  решить  его  судьбу.  Майор  ему  сразу  не  понравился.
Будто  не  замечая  Алексея,  он  долго  возился  у  стола,  доставал
и  раскладывал  перед  собой  папки  с  бумагами,  кому-то  звонил
по  телефону  и  обстоятельно  объяснялся  с  секретаршей  по  пово¬
ду  того,  как  надо  нумеровать  личные  дела,  потом  куда-то  вышел
и  не  скоро  вернулся.  К  этому  времени  Алексей  успел  вознена¬
видеть  его  продолговатое  длинноносое  лицо  с  аккуратно  выбриты¬
ми  щеками,  яркогубое,  с  покатым  лбом,  переходившим  незаметно
в  сверкающую  лысину.  Наконец  майор  перевернул  листок  кален¬
даря  и  только  после  этого  поднял  глаза  на  посетителя.
 —  Вы  ко  мне,  товарищ  старший  лейтенант?  —  солидным,
самоуверенным  баском  спросил  он.
 Мересьев  объяснил  свое  дело.  Майор  запросил  у  секретарши
его  бумаги  и  в  ожидании  их  сидел,  вытянув  ноги,  сосредоточен¬
но  ковыряя  во  рту  зубочисткой,  которую  он  при  этом  вежливо
прикрывал  ладонью  левой  руки.  Когда  бумаги  принесли,  он  вы¬
тер  зубочистку  платком,  завернул  ее  в  бумажку,  сунул  в  карман
кителя  и  принялся  читать  «личное  дело».  Должно  быть,  дойдя
до  ампутированных  ног,  он  торопливо  показал  Алексею  на  стул:
дескать,  садитесь,  чего  ж  вы  стоите,  —  и  снова  углубился  в  бу¬
маги.  Дочитав  последний  листок,  он  спросил:
 —  Ну,  и  что  вы,  собственно,  хотите?
 —  Хочу  получить  назначение  в  истребительный  полк.
 Майор  откинулся  на  спинку  стула,  удивленно  уставился  на
летчика,  все  еще  стоявшего  перед  ним,  и  сам  придвинул  ему
стул.  Широкие  брови  еще  выше  всползли  на  гладкий  и  жирно¬
ватый  лоб.
 —  Но  вы  же  летать  не  можете?
 —  Могу,  буду.  Направьте  меня  в  тренировочную  школу  на
пробу.  —  Мересьев  почти  кричал,  и  столько  было  в  его  тоне
неукротимого  желания,  что  военные,  сидевшие  за  соседними
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 193

столами,  подняли  головы,  стараясь  узнать,  чего  Так  настойчиво
требует  этот  смуглый  красивый  парень.
 —  Но  слушайте,  как  это  можно  летать  без  ног?  Смешно...
Этого  нигде  не  видано.  И  кто  вам  разрешит?  —  Майор  понял,
что  перед  ним  какой-то  фанатик,  может  быть,  сумасшедший.
 Косясь  на  сердитое  лицо  Алексея,  на  его  горячие,  «шалые»
глаза,  он  старался  говорить  как  можно  мягче.
 —  Этого  нигде  не  видано,  но  это  увидят!  —  упрямо  твердил
Мересьев;  он  вынул  из  записной  книжки  завернутую  в  целло¬
фан  журнальную  вырезку  и  положил  ее  на  стол  перед  майо¬
ром.
 Военные  за  соседними  столами  уже  бросили  работать  и  с  ин¬
тересом  прислушивались  к  разговору.  Один,  будто  за  делом,  по¬
дошел  к  майору,  спросил  спички  и  заглянул  в  лицо  Мересьеву.
Майор  пробежал  глазами  статейку.
 —  Это  для  нас  не  документ.  У  пас  есть  инструкция.  Том  точ¬
но  определены  все  степени  годности  в  авиацию.  Я  не  млгу  вас
допустить  к  управлению  машиной,  даже  если  бы  у  вас  не  хва¬
тало  двух  пальцев,  а  не  обеих  ног.  Забирайте  ваш  журнал  —
это  не  доказательство.  Я  уважаю  ваше  стремление,  но...
 Чувствуя,  как  все  в  нем  закипает,  что  еще  мгновение  —  и  он
запустит  чернильницей  в  этот  сверкающий  голый  лее,  Мересьев
глухо  ыя  давил  из  себя:
 —  А  эго  ?
 Он  положил  на  стол  последний  свой  аргумент  —  бумажку
за  подписью  военврача  первого  ранга.
 Майор  с  сомнением  взял  записку.  Она  была  наллежзшим
образом  оформлена,  со  штампом  отдела  медико-санитарной  служ¬
бы,  с  печатью;  под  ней  стояла  подпись  уважаемого  в  авиаипи
врача.  Майор  прочел  ее  и  стал  более  любезным.  Нет,  перед  ним
не  сумасшедший.  Действительно,  этот  необыкновенны  1  парень
собирается  летать  без  ног.  Он  даже  как-то  ухитрился  убедшь
военврача,  серьезного,  авторитетного  человека.
 —  И  все-таки,  при  всем  желании,  не  могу,  —  вздохнул
майор,  отодвигая  «дело»  Мересьева.  —  Военврач  пергегэ  ранга
может  писать,  что  ему  угодно,  у  нас  же  инструкция  ясная  и
определенная,  не  допускающая  отклонений...  Если  я  ее  нарушу,
в  ответе  кто  будет:  военврач?
 Мересьев  с  ненавистью  посмотрел  на  этого  сытого,  самодо¬
вольного  человека,  такого  самоуверенного,  спокойного,  вежливо¬
го,  на  чистенький  подворотничок  его  аккуратного  кителя,  на  его
волосатые  руки  с  тщательно  подстриженными  большими  и  не¬
красивыми  ногтями.  Ну  как  ему  объяснишь?  Разве  он  поймет?
Разве  он  знает,  что  такое  воздушный  бой?  Он,  может  быть,
194

выстрела  не  слыхал  в  своей  жизни.  Сдерживаясь  изо  всех  сил,
он  глухо  спросил:
 —  А  как  же  мне  быть?
 —  Если  непременно  хотите,  могу  направить  на  комиссию
в  отдел  формирования.  —  Майор  пожал  плечами.  —  Только
предупреждаю:  напрасно  будете  трудиться.
 —  А,  черт  возьми,  пишите  на  комиссию!  —  прохрипел  Ме¬
ресьев,  тяжело  рухнув  на  стул.
 Так  начались  его  скитания  по  учреждениям.  Усталые,  по
горло  заваленные  делами  люди  слушали  его,  удивлялись,  сочув¬
ствовали,  поражались  и  разводили  руками.  И  действительно,  что
они  могли  сделать?  Существовала  инструкция,  совершенно  пра¬
вильная  инструкция,  утвержденная  командованием,  существовали
освещенные  многими  годами  традиции,  и  как  было  нарушить
их,  да  еще  в  таком  не  вызывающем  сомнений  случае!  Всем  было
искренне  жаль  неугомонного  инвалида,  мечтавшего  о  боевой
работе,  ни  у  кого  не  поворачивался  язык  решительно  сказать
ему  «нет»,  и  его  направляли  из  отдела  кадров  в  отдел  формиро¬
вания,  от  стола  к  столу,  ему  сочувствовали  и  отсылали  его  на
комиссии.
 Мересьева  больше  уже  не  выводили  из  себя  ни  отказы,  ни
поучающий  тон,  ни  унизительное  сочувствие  и  снисхождение,
против  чего  бунтовала  вся  его  гордая  душа.  Он  научился  дер¬
жать  себя  в  руках,  усвоил  тон  просителя  и,  хотя  в  день  получал
иной  раз  по  два-три  отказа,  не  хотел  терять  надежду.  Страничка
из  журнала  и  заключение  военврача  первого  ранга  настолько
истрепались  от  частого  доставания  из  кармана,  что  разлезлись
на  сгибах,  и  ему  пришлось  оклеить  их  промасленной  бумагой.
 Тяготы  скитаний  осложнялись  тем,  что  ответа  из  полка  еще
не  пришло,  и  он  по-прежнему  жил  без  аттестатов.  Запасы,  вы¬
данные  в  санатории,  уже  иссякли.  Правда,  супруги-соседи,  с  ко¬
торыми  он  подружился,  видя,  что  он  перестал  варить  себе  еду,
усиленно  зазывали  его  обедать.  Но  он  знал,  как  бьются  эти  ста¬
рые  люди  на  своем  крохотном  огородишке,  на  косогоре  под  окна¬
ми,  где  были  заранее  учтены  каждое  перышко  лука,  каждая
морковина,  знал,  как  по-братски,  с  детской  тщательностью  делят
они  по  утрам  свой  хлебный  рацион,  —  знал  и  отказался,  бодро
заявив,  что  во  избежание  канители  с  готовкой  он  обедает  теперь
в  командирской  столовой.
 Настала  суббота,  день,  когда  должна  была  освободиться  Аню¬
та,  с  которой  ежевечерне  он  подолгу  болтал  по  телефону,  докла¬
дывая  ей  о  невеселом  ходе  своих  дел.  И  он  решился.  В  вещевом
мешке  хранился  у  него  старый  серебряный  отцовский  портсигар
с  лихо  несущейся  тройкой,  нанесенной  на  крышку  изящной  чер-
13*
 195

ныо,  и  с  надписью:  «От  друзей  в  день  серебряной  свадьбы».
Алексей  не  курил,  но  мать,  провожая  на  фронт  своего  любим¬
ца,  для  чего-то  сунула  ему  в  карман  тщательно  сберегаемую
в  семье  отцовскую  реликвию,  и  так  и  возил  он  с  собой  эту  мас¬
сивную,  неуклюжую  вещь,  кладя  ее  в  карман  «на  счастье»  при
вылетах.  Он  отыскал  в  вещевом  мешке  портсигар  и  пошел  с  ним
в  «комиссионку».
 Худая,  пропахшая  нафталином  женщина  повертела  портсигар
в  руках,  костлявым  пальцем  показала  на  надпись  и  заявила,
что  именных  вещей  на  комиссию  не  принимают.
 —  Да  я  же  недорого,  по  вашей  цене.
 —  Нет-нет!  К  тому  же,  гражданин  военный,  мне  кажется,  что
вам  еще  рановато  принимать  подарки  по  случаю  серебряной
свадьбы,  —  ядовито  заметила  нафталиновая  дама,  посмотрев  на
Алексея  своими  недружелюбными  бесцветными  глазами.
 Густо  покраснев,  летчик  схватил  портсигар  со  стойки  и  бро¬
сился  к  выходу.  Кто-то  остановил  его  за  рукав,  дохнув  в  ухо
густым  винным  перегаром.
 —  Занятная  вещица.  И  недорого?  —  осведомилась  заросшая
щетиной  синеватая  морда,  обладатель  которой  протягивал  к  порт¬
сигару  жилистую  дрожащую  руку.  —  Массивный.  Из  уважения
к  герою  Отечественной  войны  пять  серых  дам.
 Алексей,  не  торгуясь,  схватил  пять  сотенных  и  выбежал  на
свежий  воздух  из  этого  царства  старой  вонючей  рухляди.
На  ближайшем  рынке  купил  он  кусочек  мяса,  сала,  буханку
хлеба,  картошки,  луку.  Не  забыл  даже  несколько  хвостиков  пет¬
рушки.  Нагруженный  явился  «домой»,  как  говорил  он  теперь  сам
себе,  жуя  по  дороге  кусочек  сала.
 —  Решил  опять  пайком:  погано  готовят,  —  соврал  он  ста¬
рушке,  выкладывая  на  кухонный  стол  свою  добычу.
 Вечером  Анюту  ждал  роскошный  ужин:  картофельный  суп
на  мясном  бульоне,  в  янтаре  которого  плавали  зеленые  кудряш¬
ки  петрушки,  зажаренное  с  луком  мясо  и  даже  клюквенный  ки¬
сель  —  старушка  сварила  его  на  крахмальном  отваре,  добытом
из  картофельных  очисток.  Девушка  пришла  усталая,  бледная.
С  видимым  усилием  заставила  она  себя  умыться  и  переодеться.
Торопливо  съев  первое  и  второе,  она  растянулась  в  волшебном
старом  кресле,  которое,  казалось,  обнимало  усталого  человека
добрыми  плюшевыми  лапами  и  нашептывало  ему  на  ухо  хоро¬
ший  сон.  Так  она  и  задремала,  не  дождавшись,  пока  под  краном
в  бидоне  остудится  изготовленный  по  всем  правилам  кисель.
 Когда  после  короткого  сна  она  открыла  глаза,  серые  сумерки
уже  сгущались  в  маленькой  и  снова  чистенькой  комнате,  загро¬
можденной  старыми  уютными  вещами.  У  обеденного  стола  под
196

матовым  абажуром  старой  лампы  увидела  она  Алексея.  Он  сидел,
охватив  голову  обеими  руками  и  сжав  ее  так,  точно  хотел  раз¬
давить  меж  ладонями.  Лица  его  не  было  видно,  но  во  всей  этой
позе  было  такое  тяжелое  отчаяние,  что  жалость  к  этому  силь¬
ному,  упрямому  человеку  теплой  волной  подкатила  к  горлу  де¬
вушки.  Она  тихо  встала,  подошла  к  нему,  обняла  большую  его
голову  и  стала  гладить,  пропуская  меж  пальцев  жестковатые
пряди  его  волос.  Он  поймал  ее  руку  и  поцеловал  в  ладонь,  по¬
том  вдруг  вскочил,  веселый  и  улыбающийся.
 —  А  кисель?  Вот  так  раз!  Я  старался,  надрывался,  доводил
его  под  краном  до  должной  температуры  —  и  пожалуйте,  она
заснула.  Каково  это  повару  переживать!
 Они  весело  съели  по  тарелке  этого  «образцового»  —  уксусно¬
кислого  киселя,  поболтали,  словно  по  уговору  не  касаясь  двух
тем:  о  Гвоздеве  и  о  его,  Мересьева,  делах.  Потом  стали  устраи¬
вать  постели,  каждый  на  своем  ложе.  Анюта  вышла  в  коридор,
подождала,  пока  об  пол  не  стукнули  протезы  Алексея,  потом,
потушив  лампу,  разделась  и  улеглась.  Было  темно,  они  молчали,
но  по  тому,  как  иногда  шелестели  простыни  и  скрипели  пружи¬
ны,  она  догадывалась,  что  он  не  спит.
 —  Алеша,  не  спите?  —  не  выдержала  наконец  Анюта.
 —  Не  сплю.
 —  Думаете?
 —  Думаю.  А  вы?
 —  Тоже  думаю.
 Помолчали.  За  окном  проскрежетал  на  повороте  трамвай.
Синяя  вспышка  над  его  дугой  на  миг  осветила  комнату,  и  каж¬
дый  из  них  на  мгновение  увидел  лицо  другого.  Оба  лежали
с  открытыми  глазами.
 ...Алексей  в  этот  день  не  сказал  Анюте  ни  слова  о  резуль¬
татах  своих  хождений,  и  она  поняла,  что  дела  его  плохи  и,  мо¬
жет  быть,  уже  гаснет  надежда  в  этой  неукротимой  душе.  Женским
своим  чутьем  она  угадывала,  как  тяжело  должно  быть  сейчас
©тому  человеку,  и  поняла  также,  что,  как  ни  лихо  ему  в  эту
минуту,  высказанное  участие  только  разбередит  его  боль,  а  со¬
чувствие  оскорбит.
 Он  же,  лежа  на  спине,  на  заломленных  за  голову  руках,  ду¬
мал  о  том,  что  вот  в  трех  шагах  от  него  на  кровати  в  темноте
лежит  хорошенькая  девушка,  невеста  друга,  славный,  добрый
товарищ.  До  нее  ему  сделать  два-три  шага  по  темной  комнате,  но
никогда,  ни  за  что  на  свете  не  сделал  бы  он  эти  три  шага,  точ¬
но  малознакомая,  приютившая  его  девушка  была  его  собственной
сестрой.  Он  думал,  что  майор  Стручков,  вероятно,  обругал  бы
его,  может  быть,  даже  не  поверил  бы  ему.  А  впрочем,  кто  знает,
197

может  быть,  теперь  именно  он-то  и  смог  бы  понять  его  больше,
чем  кто  бы  то  ни  было...  А  какая  она  славная,  Анюта,  и  как,
бедная,  устает,  и  как  вместе  с  этим  увлекается  своей  тяжелой
работой  в  эвакогоспитале!
 —  Алеша!  —  тихо  позвала  Анюта.
 С  дивана  Мересьева  слышалось  ровное  дыхание.  Летчик  спал.
Девушка  поднялась  с  постели,  осторожно  ступая  босыми  ногами,
подошла  к  нему  и,  точно  маленькому,  поправила  ему  подушку  и
подоткнула  вокруг  него  одеячо.
 7
 Мересьева  вызвали  на  комиссию  пзрпым.  Огромны'!  рыхлый
военврач  первого  ранга,  вернувшийся  наконец  из  командировки,
сидел  на  председательском  месте.  Он  сразу  узнал  Алексея  и  да¬
лее  вышел  из  за  стола  ему  навстречу.
 —  Что,  не  берут?  Да,  дорогой  мой,  сложное  ваше  дело.  Ведь
закон  перешагивать  приходится.  А  как  через  закон-то  прыг¬
нешь?  —  добродушно  посочувствовал  он.
 Алексея  не  стали  даже  смотреть  На  сто  бумажке  военврач
написал  красным  карандашом:  «Отделу  кадров.  Считаю  возмож¬
ным  направить  в  ТАН  на  испытание».  С  этой  бумажкой  Алексей
отправился  прямо  к  начальнику  отдела  кадров.  К  генералу  его
не  пустили,  Мересьев  было  вспылил,  но  у  адъютанта  генерала,
стройного  молоденького  капитана  с  черненькими  усиками,  было
такое  веселое,  добродушно-дружелюбное  лицо,  что  Мересьев,
исстари  не  терпевший,  как  он  выражался,  «архангелов»,  уселся
возле  его  столика  и  неожиданно  для  себя  обстоятельно  рассказа  т
капитану  свою  историю.  Рассказ  его  часто  прерывали  телефон¬
ные  звонки.  Капитану  то  и  дело  приходилось  срываться  и  бегать
в  кабинет  шефа.  Но,  вернувшись,  он  сейчас  же  садился  против
Мересьева  и,  уставившись  на  него  детскими,  наивными  глазами,
в  которых  были  одновременно  и  любопытство  и  восхищение,  да¬
же  недоверие,  торопил:
 —  Ну,  ну,  ну  и  дальше?  —  Или  вдруг  разводил  руками  и
недоуменно  спрашивал:  —  Не  врешь?  Ей-богу,  не  врешь?  Н-да,
это  н-да!
 Когда  Мересьев  рассказал  ему  о  своих  скитаниях  по  канце¬
ляриям,  капитан,  несмотря  на  свою  юношескую  внешность  ока¬
завшийся  изрядным  докой  в  аппаратных  делах,  возмущенно
вскричал:
 —  Вот  черти!  Они  же  напрасно  гоняли.  Ты  замечательный,
198

ну,  просто  я  не  знаю,  как  сказать...  ну,  исключительный  парень!..
Только  они  правы:  без  ног  не  летают.
 —  Летают...  Вот...  И  Мересьев  выложил  вырезку  из  журнала,
заключение  военврача  и  его  направление.
 —  Да  как  же  ты  полетишь  без  ног?  Чудак!  Нет  уж,  брат,
по  пословице:  «Из  безногого  танцора  не  выйдет».
 На  другого  Мересьев  наверняка  обиделся  бы,  может  быть,
даже,  вспылив,  нагрубил  бы  ему.  Но  живое  лицо  капитана  исто¬
чало  такое  доброжелательство,  что  вместо  этого  Алексей  вскочил
и  с  мальчишеским  задором  крикнул:
 —  Не  выйдет?  —  и  вдруг  пустился  по  приемной  в  пляс.
 Капитан  восхищенно  следил  за  ним,  потом,  ни  слова  не  го*
воря,  схватил  его  бумаги  и  скрылся  в  кабинете.
 Он  долго  не  появлялся.  Летчик,  вслушиваясь  в  доносившиеся
из-за  двери  глухие  отзвуки  двух  голосов,  чувствовал,  кап
в  страшном  напряжении  сжалось  все  тело,  как  остро  и  часто
бьется  сердце,  точно  шел  он  на  быстроходной  машине  в  крутое
пике.
 Капитан  вышел  из  кабинета  улыбающийся,  довольный.
 —  Вот  что,  —  сказал  он,  —  конечно,  о  том,  чтобы  тебя
в  летный  состав,  генерал  и  слушать  не  стал.  Но  вот  он  тут  на¬
писал:  направить  в  Б  АО  для  несения  службы,  без  снижения
в  окладе  и  в  довольствии.  Понял?  Без  снижения...
 Капитан  был  поражен,  увидев  на  лице  Алексея  вместо  радо¬
сти  возмущение.
 —  В  БАО?  Никогда!  Да  поймите  же  вы  все:  не  о  брюхе,  не
об  окладе  я  хлопочу.  Я  летчик,  понимаете?  Я  летать,  я  воевать
хочу!..  Почему  этого  никто  не  понимает?  Ведь  чего  проще...
 Капитан  был  озадачен.  Вот  принесло  посетителя!  Другой  бы
на  его  месте  опять  в  пляс  пустился,  а  этот...  Чудак  какой-то!
Но  этот  чудак  капитану  нравился  все  больше.  Он  проникся
к  нему  сочувствием,  он  хотел  во  что  бы  то  ни  стало  помочь  ему
в  невероятном  его  предприятии.  Вдруг  у  него  мелькнула  мысль.
Он  подмигнул  Мересьеву,  поманил  его  пальцем  и  зашептал,  огля¬
дываясь  на  кабинет  шефа:
 —  Генерал  сделал  все,  что  мог.  Больше  не  в  его  власти.
Ей-богу!  Его  б  самого  за  сумасшедшего  приняли:  безногого  —
в  летный  состав.  Дуй  прямо  к  нашему  хозяину,  только  он  мо¬
жет.
 Через  полчаса  Мересьев,  которому  его  новый  знакомый
исхлопотал  пропуск,  нервно  ходил  по  коврам  приемной  большо¬
го  начальника.  Как  он  не  догадался  раньше!  Ну  да,  именно
сюда  и  надо  было  ему  обратиться  сразу,  не  теряя  попусту  столь¬
199

ко  времени.  Или  пан,  или  пропал...  Говорили,  что  начальник  и
сам  был  асом.  Он  должен  понять.  Уж  он  не  направит  истреби¬
теля  в  БАО!
 В  приемной  чинно  сидели  генералы,  полковники.  Они  перего¬
варивались  вполголоса,  некоторые  явно  волновались,  много  ку¬
рили,  и  только  старший  лейтенант  ходил  по  коврам  взад  и  впе¬
ред  своей  странной,  подпрыгивающей  походкой.  Когда  все  посе¬
тители  прошли  и  настала  очередь  Мересьева,  он  резко  подошел
к  столу,  за  которым  сидел  молодой  майор  с  круглым  открытым
лицом.
 —  Вы  к  самому,  товарищ  старший  лейтенант?
 —  Да.  У  меня  есть  лично  к  нему  очень  важное  дело.
 —  А  может  быть,  все-таки  вы  и  меня  могли  бы  познакомить
с  вашим  делом?  Да  вы  садитесь.  Курите?  —  Он  протянул  Ме-
ресьеву  раскрытый  портсигар.
 Алексей  не  курил,  но  почему-то  взял  папиросу,  помял  в  ру¬
ках  и  положил  на  стол  и  вдруг,  так  же  как  и  капитану,  разом
выпалил  обо  всех  своих  злоключениях.  В  этот  день  он  реши¬
тельно  переменил  свое  мнение  об  «архангелах»,  стерегущих  ге¬
неральские  «предбанники».  Майор  слушал  его  не  то  чтобы  учти¬
во,  нет,  а  очень  как-то  по-дружески,  участливо  и  внимательно.
Он  прочел  заметку  в  журнале,  познакомился  с  заключением.
Воодушевленный  участием,  Мересьев  вскочил  и,  позабыв,  где
находится,  хотел  было  опять  продемонстрировать,  как  он  пля¬
шет...  Тут  чуть  было  все  не  рухнуло.  Дверь  кабинета  быстро
открылась,  оттуда  вышел  высокий,  худой  черноволосый  человек,
которого  Алексей  сразу  узнал  по  фотографии.  На  ходу  он
застегивал  шинель  и  что-то  говорил  шедшему  за  ним  гене¬
ралу.
 —  Я  в  Кремль,  —  бросил  он  майору,  взглянув  на  часы.  —
Закажите  на  шесть  ночной  самолет  на  Сталинград.  Посад¬
ка  в  Верхней  Погромной,  —  и  ушел  так  же  быстро,  как  по¬
явился.
 Майор  тут  же  заказал  самолет  и,  вспомнив  про  Мересьева,
развел  руками:
 —  Не  повезло,  улетаем.  Придется  ожидать.  У  вас  есть  где
жить?
 На  смуглом  лице  необычайного  посетителя,  минуту  тому  назад
казавшемся  упрямым  и  волевым,  майор  увидел  вдруг  такое  ра¬
зочарование  и  такую  усталость,  что  переменил  решение.
 —  Ладно...  Я  знаю  нашего  хозяина,  он  поступил  бы  так  же.
 Он  написал  несколько  слов  на  официальном  бланке,  сунул
записку  в  конверт,  надписал:  «Начальнику  отдела  кадров»,  —
и,  передавая  Мересьеву,  пожал  ему  руку:
 200

—  Желаю  от  всей  души  удачи!
 В  бумажке  значилось:  «Лейтенант  Мересьев  А.  был  на  прие¬
ме  у  командующего.  К  нему  следует  отнестись  со  всей  внима¬
тельностью.  Необходимо  всем,  чем  можно,  помочь  ему  вернуться
в  боевую  авиацию».
 Через  час  капитан  с  усиками  вводил  Мересьева  в  кабинет
своего  шефа.  Старый  генерал,  грузный,  с  сердитыми  лохматыми
бровями,  прочитал  бумажку,  поднял  на  летчика  голубые  веселые
глаза  и  усмехнулся:
 —  Уже  и  там  побывал...  Скор,  скор!  Так  это  ты  обиделся,
что  я  тебя  в  БАО?  Ха-ха-ха!  —  Он  засмеялся  раскатисто  и  шум¬
но.  —  Молодец!  Узнаю  летуна  хороших  кровей.  В  БАО  он  не
хочет,  оскорбился...  Умора!..  Что  же  мне  с  тобой  делать-то,  пля¬
сун,  а?  Разобьешься,  а  с  меня  голову  снимут:  зачем,  старый
дурак,  направил!  А  впрочем,  кто  тебя  знает...  на  этой  войне  на¬
ши  ребята  и  не  так  мир  удивляли...  Давай  бумаженцию.
 Синим  карандашом,  непонятным  почерком  генерал  небрежно,
не  дописывая  слов,  написал  поперек  бумажки:  «Направить  в  шко¬
лу  тренировочного  обучения».  Мересьев  схватил  бумажку  дро¬
жащими  руками.  Он  прочитал  ее  тут  же,  у  стола,  потом  на  лест¬
ничной  площадке,  потом  внизу,  возле  часового,  проверявшего
пропуска  при  входе,  потом  в  трамвае  и,  наконец,  стоя  под  дож¬
дем  на  тротуаре.  Из  всех  людей,  населяющих  земной  шар,  толь¬
ко  он  один  мог  понять,  что  означают  и  чего  стоят  эти  пять  не¬
брежно  выведенных  слов.
 В  этот  день  на  радостях  Алексей  Мересьев  продал  свои  ча¬
сы  —  подарок  командира  дивизии,  —  накупил  на  рынке  всяче¬
ской  снеди  и  вина,  по  телефону  умолил  Анюту  как-нибудь  под¬
мениться  часа  на  два  там  у  себя  в  эвакогоспитале,  пригласил
чету  старичков  и  устроил  пир  на  весь  мир  по  случаю  своей
великой  победы.
 8
 В  школе  тренировочного  обучения,  разместившейся  под
Москвой,  подле  небольшого  осоавиахимовского  аэродромчика,
в  те  тревожные  дни  была  страдная  пора.
 В  Сталинградском  сражении  авиации  было  много  работы.
Небо  над  волжской  крепостью,  вечно  бурое,  никогда  не  проясняв¬
шееся  от  дыма  пожарищ  и  разрывов,  было  ареной  непрерывных
воздушных  схваток,  боев,  перераставших  в  целые  битвы.  Обе  сто¬
роны  несли  весьма  значительные  потери.  Борющийся  Сталинград
201

непрерывно  требовал  у  тыла  летчиков,  летчиков,  летчиков...  По¬
этому  школа  тренировочного  обучения,  где  подучивались  летчи¬
ки,  вышедшие  из  госпиталей,  а  приехавшие  из  тыла  пилоты,
летавшие  до  сих  пор  на  гражданских  самолетах,  переучивались
для  полетов  на  новых  боевых  машинах,  работала  с  предельной
нагрузкой.  Тренировочные  самолеты,  стрекозоподобные  «ушки»
и  «уточки»,  облепляли  маленький,  тесный  аэродром,  как  мухи
неубранный  кухонный  стол.  Они  жужжали  над  ним  с  восходом
и  до  заката,  и,  когда  ни  взглянешь  на  исчерченное  вкривь  и
вкось  колесами  поле,  всегда  здесь  кто-нибудь  взлетал  или  са¬
дился.
 Начальник  штаба  школы  тренировочного  обучения,  малень¬
кий,  очень  толстый  краснолицый  крепыш  с  красными  от  бес¬
сонницы  глазами,  сердито  посмотрел  на  Мересьева,  точно  взгля¬
дом  этим  хотел  сказать:  «Какой  черт  еще  тебя  принес?  Мало
мне  тут  заботы!»  —  и  вырвал  у  него  из  рук  пакет  с  направ¬
лением  и  бумагами.
 «Придерется  к  ногам  и  прогонит»,  —  подумал  Мересьев,
С  опаской  смотря  на  бурую  щетину,  курчавившуюся  на  широ¬
ком,  давно  не  бритом  лице  подполковника.  Но  того  уже  звали
звонки  двух  телефонов  сразу.  Он  прижимал  плечом  к  уху  одну
трубку,  что-то  раздраженно  гудел  в  другую  и  в  то  же  время
глазами  бегал  по  мересьевским  документам.  Должно  быть,  про¬
чел  он  в  них  только  одну  генеральскую  резолюцию,  потому  что
тут  же,  не  кладя  телефонной  трубки,  написал  под  ней:  «Третий;
тренировочный  отряд.  Лейтенанту  Наумову.  Зачислить».  Потом,
положив  обе  трубки,  устало  спросил:
 —  А  вещевой  аттестат?  А  продовольственный?  Нету?  У  всех
нету.  Знаю,  знаю  я  эти  песни.  Госпиталь,  суматоха,  не  до  того.
А  я  чем  вас  кормить  буду?  Пишите  рапорт,  без  аттестата  при¬
казом  не  проведу.
 —  Есть  написать  рапорт!  —  с  удовольствием  отрубил  Мересь-
ев,  весь  подтягиваясь  и  козыряя.  —  Разрешите  идти?
 —  Ступайте!  —  Подполковник  махнул  рукой.  И  вдруг  раз¬
дался  его  свирепый  окрик:—Стойте!  Что  это  такое?—Он  ука¬
зал  пальцем  на  тяжелую,  покрытую  золотыми  монограммами
палку  —  подарок  Василия  Васильевича.  Мересьев,  выходя  из  ка¬
бинета,  в  волнении  забыл  ее  в  углу.  —  Что  за  пижонство?  Бро¬
сить  палку!  Не  воинская  часть,  а  цыганский  табор!  Горсад
какой-то:  палки,  тросточки,  стеки,  хлыстики...  Скоро  будете  на
шею  амулеты  вешать  и  черных  кошек  в  кабину  брать.  Чтоб  я
больше  этой  дряни  не  видел!  Пижон!
 —  Есть,  товарищ  подполковник!
 202

Хотя  впереди  было  много  трудностей  и  неудобств:  надо  бы¬
ло  писать  рапорт,  объяснить  сердитому  подполковнику  обстоя¬
тельства  утраты  аттестатов;  хотя  из-за  неразберихи,  создаваемой
безостановочно  проходившим  через  школу  потоком  людей,  кор¬
мили  в  ней  слабовато  и,  пообедав,  курсанты  начинали  сейчас  же
мечтать  об  ужине;  хотя  в  набитом  битком  здании  средней  шко¬
лы,  временно  превращенной  в  общежитие  номер  три  для  лет¬
ного  состава,  трубы  полопались,  стояла  чертова  померзень  и  всю
первую  ночь  Алексей  дрожал  под  одеялом  и  кожаным  регла¬
не?:,  —  он  чувствовал  себя  здесь,  среди  этой  суеты  и  неудобств,
как  чувствует  себя,  вероятно,  рыба,  которую  волна  слизнула
в  море,  после  того  как  она  полежала,  задыхаясь,  на  песке.  Все
тут  нравилось  ему,  и  даже  самые  неудобства  этого  бивачного
жилья  напоминали  ему,  что  он  близок  к  осуществлению  своей
мечты.
 Родная  обстановка,  родные  люди  в  старых,  шершавых  и  вы¬
горевших  за  войну  кожаных  регланах  и  в  собачьих  унтах,  за¬
горелые,  хриплоголосые,  веселые;  родная  атмосфера,  пропахшая
сладковатым  и  острым  запахом  авиационного  бензина,  напол¬
ненная  ревом  прогреваемых  моторов  и  ровным,  успокаивающим
рокотом  летящих  самолетов;  чумазые  технари  в  замасленных
комбинезонах,  сбившиеся  с  ног;  сердитые,  загоревшие  до  бронзо¬
вого  цвета  инструкторы;  румяные  девчата  в  метеорологической
будке;  сизый  слоистый  дым  лежанки  в  домике  командного  пунк¬
та;  хрипенье  зуммеров  и  резкие  телефонные  звонки;  недостаток
ложек  в  столовой,  забираемых  «на  память»  отъезжающими  на
фронт;  боевые  листки,  написанные  цветными  карандашами,
с  обязательными  карикатурами  на  юнцов,  мечтающих  в  возду¬
хе  *о  девушках;  бурая  мягкая  грязь  летного  поля,  вкривь  и  вкось
исчерченная  колесами  и  костылями,  веселая  речь,  приправлен¬
ная  солеными  словечками  и  авиационными  терминами,  —  все  это
было  знакомое,  устоявшееся.
 Мересьев  сразу  расцвел,  развернулся.  Вернулись  к  нему,  ка¬
залось,  прочно  утраченные  жизнерадостность  и  некоторая  весе-
тая  бесшабашность,  всегда  немножко  свойственные  истребите¬
лям.  Он  подтянулся,  с  удовольствием,  ловко  и  красиво  отвечал
на  приветствия  младших,  четко  рубил  шаг  при  встрече  ее  слав¬
шими  и,  получив  новую  ферму,  сейчас  же  отдал  ее  «подгонять»
пожилому  сержанту,  портному  по  своей  гражданской  профессии,
сидевшему  в  Б  АО  на  выписке  продуктов.
 По  ночам  сержант  подрабатывал,  «пригоняя  к  костям»  ка¬
зенные  размеры  формы  для  взыскательных,  щеголеватых  лей¬
тенантов.
 В  первый  ясе  день  Мересьев  отыскал  на  летном  поле  инструк-
 203

тора  третьего  отряда  лейтенанта  Наумова,  под  начало  которого
он  был  отдан.  Наумов,  маленький,  очень  подвижной,  головастый,
длиннорукий  человечек,  бегал  в  районе  «Т»  и,  смотря  на  небо,
где  ходила  в  зоне  крохотная  «ушка»,  ругательски  ругал  того,
кто  ею  управлял: 	ч
 —  Сундук...  Мешок  с...  золотом...  «Был  истребителем»!  Кого
обмануть  хочет?
 В  ответ  на  приветствие  Мересьева,  по  полной  форме  предста¬
вившегося  своему  будущему  инструктору,  он  только  махнул  ру¬
кой  и  показал  в  воздух:
 —  Видали?  «Истребитель»,  гроза  воздуха,  болтается,  как...
цветок  в  проруби...
 Инструктор  понравился  Алексею.  Он  любил  вот  таких  не¬
множко  сумасшедших  в  общежитии,  по  уши  влюбленных  в  свое
дело  людей,  с  которыми  способному  и  старательному  человеку
легко  найти  общий  язык.  Он  сделал  несколько  дельных  заме¬
чаний  по  поводу  летавшего.  Маленький  лейтенант  уже  внима¬
тельно  оглядел  его  с  ног  до  головы.
 —  В  мой  отряд?  Как  фамилия?  На  чем  летали?  Были  в  бо¬
ях?  Сколько  времени  не  поднимались?
 Алексей  не  был  уверен,  что  лейтенант  выслушал  его  ответы:
он  опять  запрокинул  голову  и,  загородив  ладошкой  лицо  от
солнца,  затряс  кулачком.
 —  Шмаровоз!..  Смотрите,  как  он  поворачивает!  Точно  бегемот
в  гостиной.
 Он  назначил  Алексею  явиться  к  началу  летного  дня  и  обе¬
щал  сейчас  же  «попробовать».
 —  А  теперь  ступайте  отдохните.  С  дороги  полезно.  Куша¬
ли?  А  то  у  нас  в  сутолоке  могут  забыть  накормить...  ЧертОва
кукла!  Ну,  только  приземлись,  я  тебе  покажу  «истребителя»!
 Мересьев  не  пошел  отдыхать,  тем  более  что  на  аэродроме,  по
которому  ветер  гонял  сухую  и  острую  песчаную  пыль,  каза¬
лось,  было  даже  теплее,  чем  в  классе  «девятом  А»,  где  стоял
его  топчан.  Он  нашел  в  БАО  сапожника,  отдал  ему  свой  не¬
дельный  табачный  паек  и  попросил  сшить  из  командирского
ремня  две  маленькие  лямки  с  пряжками  особой  конструкции,
с  помощью  которых  он  мог  бы  крепко  пристегивать  протезы
к  ножным  рычажкам  управления.  За  срочность  и  необычность
заказа  сапожник  выговорил  себе  на  «полмитрия»  и  обещал  сде¬
лать  лямки  на  совесть.  Мересьев  же  вернулся  на  аэродром  и  до¬
темна,  до  того,  как  последний  самолет  загнали  на  линейку  и  при¬
вязали  веревкой  к  ввинченным  в  землю  штопорам,  следил  за
полетами,  как  будто  это  было  не  обычное  тренировочное  «лаза¬
ние»  по  зонам,  а  какое-то  сверхасовское  соревнование.  Он  не
204

вглядывался  в  полет.  Он  просто  жил  атмосферой  аэродрома,
впитывая  ее  деловую  суету,  несмолкающий  рев  моторов,  глухое
хлопанье  ракетниц,  запах  бензина  и  масла.  Все  существо  его
ликовало,  он  даже  и  не  думал,  что  завтра  самолет  может  ослу¬
шаться,  выйти  из  повиновения,  что  может  случиться  катастрофа.
 Утром  он  явился  на  летное  поле,  когда  оно  было  еще  пусто.
На  линейках  ревели  прогреваемые  моторы,  напряженно  выдыха¬
ли  огонь  «полярные»  печи,  и  механики,  развертывая  винты,  от¬
скакивали  от  них,  как  от  змеи.  Слышалась  знакомая  утренняя
перекличка:
 —  К  запуску!
 —  Контакт!
 —  Есть  контакт!
 Кто-то  обругал  Алексея  за  то,  что  он  невесть  зачем  трется
у  самолетов  в  такую  рань.  Он  отшутился  и  все  повторял  про  себя
веселую,  засевшую  почему-то  в  уме  фразу:  «Есть  контакт,  есть
контакт,  есть  контакт».  Наконец  самолеты,  подпрыгивая,  не¬
уклюже  переваливаясь  и  подрагивая  крыльями,  поползли  к  стар¬
ту,  придерживаемые  механиками  за  подкрылки.  Наумов  был
уже  здесь  и  курил  самокрутку,  такую  маленькую,  что  каза¬
лось  —  он  извлекает  дым  из  сложенных  в  щепотку  коричневых
пальцев.
 —  Пришел?  —  спросил  он,  на  ответив  на  сделанное  по  пол¬
ной  форме  официальное  приветствие  Алексея.  —  Ну  и  ладно:
первым  пришел  —  первым  и  полетишь.  А  ну,  садись  в  заднюю
кабину  девятки,  а  я  сейчас.  Посмотрим,  что  ты  за  гусь.
 Он  стал  быстрыми  затяжками  докуривать  крохотный  «чина¬
рик»,  а  Алексей  заторопился  к  самолету.  Ему  хотелось  при¬
крепить  ноги  до  того,  как  подойдет  инструктор.  Славный  он  ма¬
лый,  но  кто  его  знает:  а  вдруг  заупрямится,  откажется  пробо¬
вать,  поднимет  шум?  Мересьев  карабкался  по  скользкому  кры¬
лу,  судорожно  цепляясь  за  борт  кабины.  От  волнения,  от  непри¬
вычки  он  все  срывался  и  никак  не  мог  закинуть  ногу  в  каби¬
ну,  так  что  узколицый,  немолодой,  унылого  вида  механик,  удив¬
ленно  поглядев  на  него,  решил:  «Пьян,  собака».
 Но  вот  наконец  Алексею  удалось  закинуть  в  кабину  свою  не-
гнущуюся  ногу,  с  невероятными  усилиями  подтянул  он  другую
и  грузно  плюхнулся  в  сиденье.  Он  сейчас  же  пристегнул  кожа¬
ными  хомутиками  протезы  к  педальному  управлению.  Конструк¬
ция  оказалась  удачной,  хомутики  упруго  и  прочно  прижимали
протезы  к  рычажкам,  и  он  чувствовал  их,  как  в  детстве  чувст¬
вовал  под  ногой  хорошо  пригнанный  конек.
 В  кабину  сунулась  голова  инструктора.
 —  А  ты,  друг,  часом  не  пьян?  Дыхни.
 205

Алексей  дыхнул.  Не  почуяв  знакомого  запаха,  инструктор  по¬
грозил  механику  кулаком.
 —  К  запуску!
 —  Контакт!
 —  Есть  контакт!
 Мотор  несколько  раз  пронзительно  фыркнул,  потом  послы¬
шалось  отчетливо  различимое  биение  его  поршеньков.  Мересьев
даже  вскрикнул  от  радости  и  машинально  потянул  рукой  рыча¬
жок  газа,  но  тут  он  услышал  в  переговорной  трубке  сердитое
ругательство  инструктора:
 —  Поперед  батьки  в  пекло  не  лезь!
 Инструктор  сам  дал  газ,  мотор  зарокотал,  завыл,  и  самолет,
подпрыгивая,  взял  разбег.  Машинально  управляя,  Наумов  взял
ручку  на  себя,  и  маленькая  эта  машина,  похожая  на  стрекозу,
ласково  поименованная  на  северных  фронтах  «лесником»,  на
центральных—«капустником»,  на  юге—«кукурузником»,  всю¬
ду  служащая  мишенью  для  добродушных  солдатских  острот
и  всюду  уважаемая,  как  старый,  испытанный,  чудаковатый,  но
боевой  друг,  машина,  на  которой  все  летчики  учились  когда-то
летать,  —  круто  полезла  в  воздух.
 В  косо  поставленном  зеркале  инструктор  видел  лицо  нового
курсанта.  Сколько  он  наблюдал  таких  лиц  при  первом  взлете
после  длительного  перерыва!  Он  видел  снисходительное  доброду¬
шие  асов,  видел,  как  загорались  глаза  летчиков-энтузиастов,
ощутивших  родную  стихию  после  долгого  скитания  по  госпита¬
лям.  Он  видел,  как,  очутившись  в  воздухе,  бледнели,  начинали
нервничать,  кусать  губы  те,  кого  травмировало  во  время  тяже¬
лой  воздушной  аварии.  Он  наблюдал  задорное  любопытство  но¬
вичков,  отрывавшихся  от  земли  в  первый  раз.  Но  такого  стран¬
ного  выражения,  какое  инструктор  видел  в  зеркале  на  лице
этого  красивого  смуглого  парня,  явно  не  новичка  в  летном  де¬
ле,  ни  разу  не  доводилось  наблюдать  Наумову  за  многие  годы
его  инструкторской  работы.
 Сквозь  смуглую  кожу  новичка  проступил  пятнистый,  лихо¬
радочный  румянец.  Губы  у  него  побледнели,  но  не  от  страха,
нет,  а  от  какого-то  непонятного  Наумову  благородного  волнения.
Кто  он?  Что  с  ним  происходит?  Почему  технарь  принял  его  за
пьяного?
 Когда  самолет  оторвался  от  земли  и  повис  в  воздухе,  инструк¬
тор  видел,  как  глаза  курсанта,  черные,  упрямые,  цыганские  гла¬
за,  на  которые  тот  не  опустил  защитных  очков,  вдруг  заплыли
слезами  и  как  слезы  поползли  по  щекам  и  были  смазаны  уда¬
рившей  в  лицо  на  повороте  воздушной  струей.
 «Чудак  какой-то!  С  ним  нужно  осторожно.  Мало  ли  что!»  —
206

решил  про  себя  Наумов.  Но  было  в  этом  взволнованном  лице,
глядевшем  на  него  из  четырехугольника  зеркала,  что-то  такое,
что  захватило  и  инструктора.  Он  с  удивлением  почувствовал,  что
и  у  него  клубок  подкатывает  к  горлу  и  приборы  начинают  рас¬
плываться  перед  глазами.
 —  Передаю  управление,  —  сказал  он,  но  не  передал,  а  толь¬
ко  ослабил  руки  и  ноги,  готовый  в  любой  момент  выхватить
управление  из  рук  этого  непонятного  чудака.
 Через  приборы,  дублировавшие  каждое  движение,  Наумов
почувствовал  уверенные,  опытные  руки  новичка,  «летчика  божь¬
ей  милостью»,  как  любил  говаривать  начальник  штаба  школы,
старый  воздушный  волк,  летавший  еще  в  гражданскую  войну.
 После  первого  круга  Наумов  перестал  опасаться  за  ученика.
Машина  шла  уверенно,  «грамотно».  Только  странно,  пожалуй,
было,  что,  ведя  ее  по  плоскости,  курсант  все  время  то  делал
маленькие  повороты  вправо,  влево,  то  бросал  машину  на  неболь¬
шую  горку,  то  пускал  вниз.  Он  точно  проверял  своп  силы.
Про  себя  Наумов  решил,  что  завтра  же  новичка  можно  напра¬
вить  одного  в  зону,  а  после  двух-трех  полетов  пересадить  на
«утенка»  —  учебно-тренировочный  самолет  УТ-2,  маленькую
фанерную  копию  истребителя.
 Было  холодно,  термометр  на  стойке  крыла  показывал  минус
12.  Резкий  ветер  задувал  в  кабину,  пробивался  сквозь  собачий
мех  унтов,  леденил  ноги  инструктора.  Пора  было  возвращаться.
 Но  всякий  раз,  когда  Наумов  командовал  в  трубку:  «На  по-
садну!»  —  он  видел  в  зеркале  немую  просьбу  горячих  черных
глаз,  даже  не  просьбу,  а  требование,  и  не  находил  в  себе  духа
повторить  приказание.  Вместо  десяти  минут  они  летали  около
получаса.
 Выскочив  пз  кабины,  Наумов  запрыгал  около  самолета,  при¬
хлопывая  рукавицами,  топая  ногами.  Ранний  морозец  действи¬
тельно  в  это  утро  был  островат.  Курсант  же  что-то  долго  возил¬
ся  в  кабине  и  вышел  из  нее  медленно,  как  бы  неохотно,  а  сойдя
на  землю,  присел  у  крыла  со  счастливым,  действительно  пьяным
каким-то  лицом,  пылавшим  румянцем  от  мороза  и  возбуждения.
 —  Ну,  замерз?  Меня  сквозь  унты  ух  как  прохватило!  А.  ты,
на-ка,  в  ботиночках.  Не  замерзли  ноги?
 —  У  меня  нет  ног,  —  ответил  курсант,  продолжая  улыбать¬
ся  своим  мыслям.
 —  Что?  —  Подвижное  лицо  Наумова  вытянулось.
 —  У  меня  нет  ног,  —  повторил  Мересьев  отчетливо.
 —  То  есть  как  это  «нет  ног»?  Как  это  понимать?  Больные,
что  ли?
 —  Да  нет  —  и  все...  Протезы.
 207

Мгновение  Наумов  стоял  точно  пригвожденный  к  месту  уда¬
ром  молотка  по  голове.  То,  что  ему  сказал  этот  странный  па¬
рень,  было  совершенно  невероятным.  Как  это  нет  ног?  Но  ведь
он  только  что  летал,  и  неплохо  летал...
 —  Покажи,  —  сказал  инструктор  с  каким-то  страхом.
 Алексея  это  любопытство  не  возмутило  и  не  оскорбило.  На¬
оборот,  ему  захотелось  окончательно  удивить  смешного,  весело¬
го  человека,  и  он  движением  циркового  фокусника  разом  поднял
обе  штанины.
 Курсант  стоял  на  протезах  из  кожи  и  алюминия,  стоял  и  ве¬
село  смотрел  на  инструктора,  механика  и  дожидавшихся  очере¬
ди  на  полеты.
 Наумов  сразу  понял  и  волнение  этого  человека,  и  необыкно¬
венное  выражение  его  лица,  и  слезы  в  его  черных  глазах,  и  ту
жадность,  с  какой  он  хотел  продлить  ощущение  полета.  Кур¬
сант  его  поразил.  Наумов  бросился  к  нему  и  бешено  затряс  его
руки.
 —  Родной,  да  как  же?..  Да  ты...  ты  просто  даже  не  знаешь,
какой  ты  есть  человек!..
 Теперь  главное  было  сделано.  Сердце  инструктора  завоевано.
Вечером  они  встретились  и  вместе  составили  план  тренировки.
Сошлись  на  том,  что  положение  Алексея  трудное,  малейшая
ошибка  может  привести  к  тому,  что  ему  навсегда  запретят  во¬
дить  самолет,  и,  хотя  именно  теперь  ему  больше,  чем  когда
бы  то  ни  было,  хотелось  скорее  пересесть  на  истребитель,  лететь
туда,  куда  устремлялись  сейчас  лучшие  воины  страны  —  к  зна¬
менитому  городу  на  Волге,  —  он  согласился  тренироваться  тер¬
пеливо,  последовательно  и  всесторонне.  Он  понимал,  что  в  его
положении  он  может  бить  только  «в  яблочко».
 9
 Свыше  пяти  месяцев  занимался  Мересьев  в  учебно-трениро¬
вочной  школе.  Аэродром  занесло  снегом.  Самолеты  переставили
на  лыжи.  Уходя  в  «зону»,  Алексей  видел  теперь  под  собой  вместо
ярких  осенних  красок  земли  только  два  цвета:  белый  и  черный.
Уже  отшумели  вести  о  разгроме  немцев  у  Сталинграда,  о  гибели
Шестой  немецкой  армии,  о  пленении  Паулюса.  Невиданное,  не¬
удержимое  наступление  развертывалось  на  юге.  Танкисты  гене¬
рала  Ротмистрова  прорвали  фронт  и,  предприняв  смелый  рейд,
громили  глубокие  тылы  противника.  Кропотливо  «скрипеть»
в  воздухе  на  маленьких  учебных  самолетах,  когда  на  фронте
вершились  такие  дела,  а  в  небе  над  фронтом  развертывались
такие  бои,  было  Алексею  труднее,  чем  день  за  днем  вышаги¬
208

вать  несчетное  число  ра  вдоль  госпитального  коридора  или  вы¬
делывать  мазурки  и  фокстроты  на  вспухших,  остро  болящих
ногах.
 Но  еще  в  госпитале  он  дал  себе  слово  вернуться  в  авиацию.
Он  поставил  перед  собой  цель  и  упрямо  стремился  к  ней  через
горе,  боль,  усталость  и  разочарования.  Как-то  на  его  новый  воен¬
ный  адрес  пришел  толстый  пакет.  Клавдия  Михайловна  пере¬
сылала  письма  и  спрашивала,  как  он  живет,  каковы  успехи,  до¬
бился  ли  он  осуществления  своей  мечты.
 «Добился  или  нет?»  —  спросил  он  себя  и,  не  ответив,  при¬
нялся  разбирать  письма.  Их  было  несколько  —  от  матери,  от
Оли,  от  Гвоздева,  и  еще  одно,  очень  удивившее  его:  адрес  был
написан  рукой  «метеорологического  сержанта»,  а  внизу  стояло:
«От  капитана  К.  Кукушкина».  Это  письмо  он  прочел  первым.
 Кукушкин  сообщал,  что  его  снова  подбили,  он  прыгнул  с  го¬
рящего  самолета,  прыгнул  удачно,  сел  у  своих,  но  вывихнул
при  этом  руку  и  теперь  лежит  в  медсанбате,  «подыхая  со  ску¬
ки»,  среди,  как  писал  он,  «доблестных  работников  клистира»,  но
что  все  это  чепуха  и  скоро  он  опять  будет  в  строю.  Пишет  же
это  письмо  под  диктовку  известная  адресату  Вера  Гаврилова,
которую  и  теперь  еще,  с  легкой  руки  Мересьева,  в  полку  зовут
«метеорологическим  сержантом».  Говорилось  в  письме  также,
что  она,  эта  Вера,  очень  славный  товарищ  и  поддерживает  его,
Кукушкина,  в  несчастье.  В  скобках  от  Веры  замечено  было,  что
Костя,  конечно,  преувеличивает.  Из  письма  этого  узнал  Алексей,
что  в  полку  его  еще  помнят,  что  в  столовой  среди  портретов
героев,  воспитанных  полком,  повесили  и  его  портрет  и  что  гвар¬
дейцы  не  теряют  надежды  увидеть  его  снова  у  себя.  Гвардей¬
цы!  Мересьев,  усмехнувшись,  покачал  головой.  Чем-то,  должно
быть,  сильно  были  заняты  головы  Кукушкина  и  его  доброволь¬
ного  секретаря,  если  позабыли  они  даже  сообщить  ему  такую
новость,  как  получение  полком  гвардейского  знамени.
 Потом  Алексей  распечатал  письмо  матери.  Это  было  обычное
старушечье  суетливое  послание,  полное  волнений  и  забот  о  нем.
Не  худо  ли  ему,  не  холодно  ли,  хорошо  ли  его  там  кормят  и
тепло  ли  одели  на  зиму  и  не  нужно  ли  ему,  например,  связать
варежки?  Она  уже  пять  пар  связала  и  отдала  в  подарок  воинам
Красной  Армии.  В  большие  пальцы  положила  записки  с  пожела¬
нием  долго  носить.  Хорошо  бы,  парочка  таких  попала  к  нему!
Добрые,  теплые  варежки  из  ангорской  шерсти,  которую  она  на¬
чесала  у  своих  кроликов.  Да,  она  забыла  сообщить:  теперь  у  нее
есть  кролики  —  самец,  самка  и  семеро  крольчат.  Только  в  конце,
за  всей  этой  ласковой  старушечьей  болтовней,  было  самое  глав¬
ное:  немцев  прогнали  от  Сталинграда  и  набили  их  там  видимо¬
14  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 209

невидимо,  даже,  говорят,  какого-то  их  самого  главного  взяли  в
плен.  Так  вот,  когда  Их  погнали,  приезжала  в  Камышин  на  пять
дней  Оля;  приезжала  и  жила  у  нее,  так  как  Олин  домик  раз¬
бомбили.  Работает  она  теперь  в  саперном  батальоне,  в  звании
лейтенанта,  и  уже  ранена  была  в  плечо,  поправилась  и  награж¬
дена  орденом  —  каким,  старушка,  понятно,  не  догадалась  сооб¬
щить.  Она  добавила,  что,  живя  у  нее,  Оля  все  спала,  а  когда  не
спала,  то  говорила  о  нем,  что  вместе  они  гадали,  и  по  картам
все  выходило,  что  у  трефового  короля  лежит  на  сердце  дама  бу¬
бен.  Мать  писала,  что  она  со  своей  стороны  лучшей  невестки,
чем  эта  самая  дама  бубен,  себе  и  не  желает.
 Алексей  улыбнулся  трогательной  старушечьей  дипломатии
и  осторожно  вскрыл  серенький  конверт  от  «дамы  бубен».  Пись¬
мо  было  недлинное.  Оля  сообщала,  что  после  «окопов»  лучшие
бойцы  их  рабочего  батальона  были  зачислены  в  регулярную  са¬
перную  часть.  Она  теперь  техник-лейтенант.  Это  их  часть  строи¬
ла  под  огнем  укрепления  у  Мамаева  кургана,  ставшего  теперь
таким  знаменитым,  а  потом  укрепленное  кольцо  у  Тракторного
завода,  и  за  это  награждена  была  их  часть  орденом  боевого
Красного  Знамени.  Писала  Оля,  что  доставалось  им  тут  изрядно,
что  все  —  от  консервов  до  лопат  —  приходилось  возить  из-за  Вол¬
ги,  которая  простреливалась  из  пулеметов.  Писала,  что  во  всем
городе  не  осталось  теперь  пи  одного  целого  дома,  а  земля  рябая
и  похожа  па  снимки  лунного  ландшафта.
 Писала  Оля,  что  после  госпиталя  везли  их  на  пашине  через
весь  Сталинград.  Видела  она  целые  горы  набитых  немцев,  со¬
бранных  для  погребения.  А  сколько  их  валялось  по  дорогам!
«И  захотелось  мне,  чтобы  этот  твой  друг  танкист,  я  не  помню
его  имени,  тот  самый,  у  которого  всю  семью  убили,  попал  сюда
и  посмотрел  на  это  своими  глазами.  Честное  слово,  все  это  нуж¬
но  бы  снять  для  кино  и  показывать  таким,  как  он.  Пусть  видят,
как  мы  отомстили  за  них  врагу».  В  конце  она  писала  —  Алек¬
сей  несколько  раз  прочел  эту  непонятную  ему  фразу,  —  что  те¬
перь,  после  Сталинградской  битвы,  она  чувствует  себя  достой¬
ной  его,  героя  героев.  Писано  все  это  было  второпях,  на  стан¬
ции,  где  стоял  их  эшелон.  Не  знала  она,  куда  их  поведут  и  ка¬
кой  у  нее  будет  новый  военный  адрес.  До  следующего  ее  письма
Алексей  был  лишен  возможности  ответить  ей,  что  не  ок,  а  она,
эта  маленькая,  хрупкая  девочка,  тихо  и  кропотливо  трудящаяся
в  самом  пекле  войны,  —  настоящий  герой  героев.  Он  еще  раз  со
всех  сторон  осмотрел  письмо  и  конверт.  На  обратном  адресе  бы¬
ло  отчетливо  написано:  гвардии  младший  техник-лейтенант
Ольга  такая-то.
 Много  раз  в  минуты  отдыха  на  аэродроме  вынимал  и  пере¬
210

читывал  Алексей  это  письмо.  Еще  долго  согревало  оно  его  на
пронзительном  зимнем  ветру  летного  поля  и  в  промозглом,  об¬
росшем  по  углам  курчавыми  хлопьями  изморози  классе  «девя¬
том  А»,  где  по-прежнему  он  обитал.
 Наконец  инструктор  Наумов  назначил  ему  испытания.  Ле¬
тать  предстояло  на  «утенке»,  и  инспектировать  полет  должен
был  не  инструктор,  а  начальник  штаба,  тот  самый  краснолицый,
полнокровный  толстяк  подполковник,  что  так  неласково  встретил
его  по  прибытии  в  школу.
 Зная,  что  за  ним  внимательно  следят  с  земли  и  что  теперь
решается  его  судьба,  Алексей  в  этот  день  превзошел  самого  себя.
Он  бросал  маленький,  легонький  самолет  в  такие  рискованные
фигуры,  что  у  бывалого  подполковника  против  воли  вырывались
восхищенные  замечания.  Когда  Мересьев  вылез  из  машины  и
предстал  перед  начальством,  по  возбужденному,  радостному,  лу¬
чащемуся  всеми  своими  морщинками  лицу  Наумова  понял  он,
что  дело  в  шляпе.
 —  Отличный  почерк!  Да...  Летчик,  что  называется,  милостью
божьей,  —  проворчал  подполковник.  —  Вот  что,  синьор,  не  оста¬
нешься  ли  у  нас  инструктором?  Нам  таких  надо.
 Мересьев  отказался  наотрез.
 —  Ну  и,  выходит,  дурак!  Эка  хитрость  —  воевать.  А  тут
людей  бы  учил.
 Вдруг  подполковник  увидел  палку,  на  которую  опирался  Ме¬
ресьев,  и  даже  побагровел:
 —  Опять?  Дать  сюда!  Ты  что,  в  пикник  собрался  с  тросточ¬
кой?  Ты  где  находишься,  на  бульваре?  На  «губу»  за  невыполне¬
ние  приказания!  Двое  суток!..  Амулеты  развели,  асы...  Шамани¬
те.  Еще  бубнового  туза  на  фюзеляже  не  хватает.  Двое  суток!
Слышали?
 Вырвав  палку  из  рук  Мересьева,  подполковник  осматривал¬
ся  кругом,  приглядываясь,  обо  что  бы  ее  сломать.
 —  Товарищ  подполковник,  разрешите  доложить:  он  без
ног,  —  вступился  за  друга  инструктор  Наумов.
 Начальник  штаба  еще  больше  побагровел.  Вытаращив  глаза,
тяжело  задышал.
 —  Как  так?  Ты  еще  мне  тут  голову  морочишь!  Верно?
 Мересьев  утвердительно  кивнул  головой,  взволнованно  следя
за  своей  заветной  палкой,  которой  сейчас  угрожала  несомненная
опасность.  Он  действительно  не  расставался  теперь  с  подарком
Василия  Васильевича.  Подполковник  подозрительно  косился  на
дружков.
 —  Ну,  коли  так,  батенька,  знаешь...  А  ну,  покажи  ноги...
Да-а-а!..
 14*
 211

Из  тренировочной  школы  Алексей  Мересьев  вышел  с  отлич¬
ным  отзывом.  Сердитый  подполковник,  этот  старый  «воздушный
волк»,  сумел  больше,  чем  кто  бы  то  ни  было,  оценить  величие
подвига  летчика.  Он  не  пожалел  восторженных  слов  и  в  отзыве
своем  рекомендовал  Мересьева  для  службы  «в  любой  вид  авиа¬
ции  как  искусного,  опытного  и  волевого  летчика».
 10
 Остаток  зимы  и  раннюю  весну  провел  Мересьев  в  школе
переподготовки.  Это  было  старое  стационарное  училище  военных
летчиков  с  отличным  аэродромом,  великолепным  общежитием,
богатым  клубом,  на  сцене  которого  гастрольные  труппы  москов¬
ских  театров  ставили  иногда  выездные  спектакли.  Эта  школа
тоже  была  переполнена,  но  в  ней  свято  сохранялись  довоенные
порядки,  и  даже  за  мелочами  формы  приходилось  тщательно
следить,  потому  что  за  невычищенные  сапоги,  за  отсутствие  пу¬
говицы  на  реглане  или  за  то,  что  летный  планшет  впопыхах
наденешь  поверх  пояса,  приходилось  по  приказу  коменданта
«рубать»  часа  по  два  строевую  подготовку.
 Большая  группа  летчиков,  в  которую  был  зачислен  и  Алексей
Мересьев,  переучивалась  на  новый  тогда  советский  истребитель  —
ЛА-5.  Подготовка  велась  серьезно:  изучали  мотор,  материаль¬
ную  часть,  проходили  технику.  Слушая  лекции,  Алексей  пора¬
жался,  как  далеко  ушла  советская  авиация  за  сравнительно
небольшое  время,  какое  он  провел  вне  армии.  То,  что  в  начале
войны  казалось  смелым  новаторством,  теперь  безнадежно  устаре¬
ло.  Юркие  «ласточки»  и  легкие  МИГи,  приспособленные
для  высотных  боев,  казавшиеся  в  начале  войны  шедеврами,
снимались  с  вооружения.  Им  на  смену  советские  заводы  выпус¬
кали  рожденные  уже  в  дни  войны,  освоенные  в  баснословно
короткие  сроки  великолепные  ЯКи  последних  моделей,  входив¬
шие  в  моду  ЛА-5,  двухместные  ИЛы  —  эти  летающие  тан¬
ки,  скользящие  над  самой  землей  и  сеющие  прямо  на  головы
врага  и  бомбы,  и  пули,  и  снаряды,  уже  получившие  в  немецкой
армии  паническое  прозвище  «шварцер  тод»,  то  есть  «черная
смерть».  Новая  техника,  рожденная  гением  борющегося  народа,
неизмеримо  усложнила  воздушный  бой  и  требовала  от  летчика
не  только  знания  своей  машины,  не  только  дерзкой  непреклон¬
ности,  но  и  уменья  быстро  ориентироваться  над  полем  боя,  рас¬
членить  воздушное  сражение  на  отдельные  составные  части  и  на
свой  страх  и  риск,  часто  не  ожидая  команды,  принимать  и  осу¬
ществлять  боевые  решения.
 Все  это  было  необычайно  интересно.  Но  на  фронте  шли  же¬
212

стокие  незатухающие  наступательные  бои,  и,  сидя  в  высоком,
светлом  классе  за  удобным  черным  учебным  столом,  слушая
лекции,  Алексей  Мересьев  тягуче  и  мучительно  тосковал  по
фронту,  по  боевой  обстановке.  Он  научился  подавлять  в  себе
физическую  боль.  Он  умел  заставлять  себя  совершать  невероят¬
ное.  Но  и  у  него  не  хватало  воли  подавлять  в  себе  эту  безотчет¬
ную  тоску  вынужденного  безделья,  и  он  иногда  неделями  бродил
по  школе  молчаливый,  рассеянный  и  злой.
 К  счастью  для  Алексея,  в  той  же  школе  проходил  перепод¬
готовку  и  майор  Стручков.  Они  встретились  как  старые  друзья.
Стручков  попал  в  школу  недели  на  две  позже,  но  сразу  же  врос
в  ее  своеобразный  деловой  быт,  приспособился  к  ее  необычным
для  военного  времени  строгостям,  стал  для  всех  своим  челове¬
ком.  Он  сразу  понял  настроение  Мересьева  и,  когда  они  после
вечернего  умыванья  расходились  по  спальням,  подтолкнул  его
в  бок.
 —  Не  горюй,  парень:  на  наш  век  войны  хватит!  Вон  еще
сколько  до  Берлина-то:  шагать  да  шагать!  Навоюемся.  Досыта
навоюемся.
 За  два  или  три  месяца,  которые  они  не  виделись,  майор  за¬
метно,  как  говорят  в  армии,  «подался*  —  осунулся,  постарел.
 В  середине  зимы  летчики  курса,  на  котором  учились  Мересьев
и  Стручков,  начали  летную  практику.  Уже  до  этого  ЛА-5,
маленький  короткокрылый  самолет,  очертаниями  своими  похо¬
жий  на  крылатую  рыбку,  был  хорошо  знаком  Алексею.  Частень¬
ко  в  перерывы  он  уходил  на  аэродром  и  смотрел,  как  с  корот¬
кой  пробежки  взлетали  и  как  круто  уходили  в  небо  эти  машины,
как  вертелись  они  в  воздухе,  сверкая  на  солнце  голубоватым
брюшком.  Подходил  к  самолету,  осматривал  его,  гладил  рукой
крыло,  похлопывал  по  бокам,  точно  это  была  не  машина,  а  хо¬
леная  и  красивая  породистая  лошадь.  Но  вот  группа  вышла  на
старт.  Каждый  стремился  скорее  попробовать  свои  силы,  и  на¬
чалось  сдержанное  препирательство.  Первым  инструктор  вызвал
Стручкова.  Глаза  у  майора  засияли,  он  озорновато  улыбнулся
и  что-то  возбужденно  насвистывал,  пока  пристегивал  ремни  па¬
рашюта  и  закрывал  кабину.
 Потом  грозно  зарокотал  мотор,  самолет  сорвался  с  места,  и
вот  он  уже  бежал  по  аэродрому,  оставляя  за  собой  хвост  снеж¬
ной  пыли,  радужно  Переливающейся  на  солнце,  вот  повис  в  небе,
блестя  крыльями  в  солнечных  лучах.  Стручков  описал  над  аэро¬
дромом  крутую  дугу,  заложил  несколько  красивых  виражей,
перевернулся  через  крыло,  проделал  мастерски,  с  настоящим
шиком  весь  комплекс  положенных  упражнений,  скрылся  из  глаз,
вдруг  вынырнул  из-за  крыши  школы  и,  рокоча  мотором,  на
213

полной  скорости  пронесся  над  аэродромом,  чуть  не  задев  фура¬
жек  ожидавших  на  старте  курсантов.  Снова  исчез,  затем  появил¬
ся  и  уже  солидно  снизился,  с  тем  чтобы  мастерски  сесть  на  три
точки.  Стручков  выскочил  из  кабины  возбужденный,  ликующий,
бешеный,  как  мальчишка,  которому  удалась  шалость.
 —  Не  машина  —  скрипка!  Ей-богу,  скрипка!  —  шумел  он,
перебивая  инструктора,  выговаривавшего  ему  за  лихачество.  —
На  ней  Чайковского  исполнять...  Ей-богу.  Живем,  Алешка!  —
И  он  сгреб  Мересьева  в  свои  сильные  объятия.
 Машина  действительно  была  хороша.  На  этом  сходились  все.
Ко  когда  очередь  дошла  до  Мересьева  и  он,  прикрепив  к  педа¬
лям  управления  ремнями  сваи  протезы,  поднялся  в  воздух,  он
вдруг  почувствовал,  что  конь  этот  для  него,  безногого,  слишком
резв  и  требует  особой  осторожности.  Оторвавшись  от  земли,  он
не  ощутил  того  великолепного,  полного  'контакта  с  машиной,
который  и  дает  радость  полета.  Это  была  отличная  конструкция.
Машина  чувствовала  не  только  каждое  движение,  но  и  дрожа¬
ние  руки,  лежащей  на  рулях,  тотчас  же  фиксируя  его  соответ¬
ствующим  движением  в  воздухе.  Своей  отзывчивостью  она
действительно  походила  на  хорошую  скрипку.  Вог  тут-то  и  по¬
чувствовал  Алексей  со  всей  остротой  непоправимость  своей
утраты,  неповоротливость  своих  протезов  и  понял,  чго  при  управ¬
лении  этой  машиной  протез  —  даже  самый  лучший,  при  самой
большой  тренировке  —  не  заменит  живой,  чувствующей,  элас-
тичной  ноги.
 Самолет:  легко  и  упруго  пронзал  воздух,  послушно  отвечал  на
каждое  движение  рычагов  управления.  Пэ  Алексей  боялся  его.
Он  видел,  что  на  крутых  виражах  ноги  запаздывают,  не  дости¬
гается  та  стройная  согласованность,  которая  воспитывается  в  лет¬
чике  как  своего  рода  рефлекс.  Это  опаздывание  могло  бросить
чуткую  машину  в  штопор  и  стать  роковым.  Алексей  чувствовал
себя  как  лошадь  в  путах.  Он  не  был  трусом,  нет,  он  не  дрожал
за  свою  жизнь  и  вылетел,  даже  не  проверив  парашюта.  Но  он
боялся,  что  малейшая  его  оплошность  навсегда  вычеркнет  его
из  истребительной  авиации,  наглухо  закроет  перед  ним  путь
к  любимой  профессии.  Он  осторожничал  вдвойне  и  посадил  са¬
молет  совершенно  расстроенный,  причем  и  туг  из-за  неповорот¬
ливости  ног  дал  такого  «козла»,  что  машина  несколько  раз  не¬
уклюже  подпрыгнула  на  снегу.
 Алексей  вылез  из  кабины  молчаливый,  хмурый.  Товарищи  и
даже  сам  инструктор,  кривя  душой,  принялись  наперебой  хва¬
тить  и  поздравлять  его.  Такая  снисходительность  его  только
обидела.  Он  махыул  рукой  и  молча  заковылял  через  снежное
поле  к  серому  зданию  школы,  тяжело  раскачиваясь  и  подвола¬
214

кивая  ноги.  Оказаться  несостоятельным  теперь,  когда  он  уже  сел
на  истребитель,  было  самым  тяжелым  крушением  после  того
мартовского  утра,  когда  его  подбитый  самолет  ударился  о  верхуш¬
ки  сосен.  Алексей  пропустил  обед,  не  пришел  к  ужину.  Вопре¬
ки  правилам  школы,  строжайше  запрещавшим  пребывание  в
спальнях  днем,  он  лежал  в  ботинках  на  кровати,  заломив  под
голову  руки,  и  никто  —  ни  дежурный  по  школе,  ни  проходившие
мимо  командиры,  знавшие  о  его  горе,  не  решались  сделать  ему
замечание.  Зашел  Стручков,  попытался  заговорить,  но  не  добился
ответа  и  ушел,  сочувственно  качая  головой.
 Вскоре  после  Стручкова,  почти  вслед  за  ним,  в  спальню,
где  лежал  Мересьев,  вошел  замполит  школы  подполковник  Ка¬
пустин,  коротенький  и  нескладный  человек  в  толстых  очках,
в  плохо  пригнанной,  мешковато  сидевшей  на  нем  военной  форме.
Курсанты  любили  слушать  его  лекции  по  международным  вопро¬
сам,  когда  этот  неуклюжий  по  внешности  человек  наполнял  серд¬
ца  слушателей  гордостью  за  то,  что  они  участвуют  в  великой
войне.  Но  как  с  начальником  с  ним  не  очень  считались,  полагая
его  человеком  гражданским,  в  авиации  случайным,  ничего  не
смыслящим  в  летном  деле.  Не  обращая  внимания  на  Мересьева,
Капустин  осмотрел  комнату,  понюхал  воздух  и  вдруг  рассер¬
дился  :
 —  Кой  черт  здесь  накурил?  Ведь  есть  же  курилки.  Товарищ
старший  лейтенант,  что  это  значит?
 —  Я  не  курю,  —  равнодушно  ответил  Алексей,  не  меняя
позы.
 —  А  почему  вы  лежите  на  койке?  Не  знаете  правил?  Почему
не  встали,  когда  вошел  старший  начальник?..  Встаньте.
 Это  не  было  командой.  Наоборот,  это  было  сказано  очень
по-штатски,  мирно,  но  Мересьев  вяло  повиновался  и  вытянулся
около  койки.
 —  Правильно,  товарищ  старший  лейтенант,  —  поощрил  Ка¬
пустин.  —  А  теперь  сядьте,  и  посоветуемся.
 —  О  чем?
 —  А  вот  как  нам  с  вами  быть.  Может  быть,  выйдем  отсюда?
Мне  курить  хочется,  а  у  вас  тут  нельзя.
 Они  вышли  в  полутемный  коридор,  скупо  освещенный  синими
огнями  затемненных  ламп,  и  стали  у  окна.  Во  рту  у  Капустина
засопела  трубка.  Когда  она  разгоралась  при  затяжках,  его  лицо,
широкое  и  задумчивое,  на  миг  выступало  из  полутьмы.
 —  Я  сегодня  собираюсь  на  инструктора  вашей  группы  нало¬
жить  взыскание.
 —  За  что?
 •—  За  то,  что  он  выпустил  вас  в  зону,  не  получив  разрешения
215

командования  школы...  Ну  да,  что  вы  на  меня  уставились?  Соб¬
ственно,  мне  надо  бы  и  на  себя  взыскание  наложить  за  то,  что
я  до  сих  пор  с  вами  не  потолковал.  Все  некогда  да  недосуг,
а  собирался...  Ну  ладно.  Так  вот,  Мересьев,  не  такое  это  простое
дело  —  вам  летать,  да...  За  то  и  влеплю  я,  кажется,  инструк¬
тору.
 Алексей  молчал.  Что  за  человек  стоял  возле  него,  пыхая
трубкой?  Бюрократ,  считающий,  что  кто-то  нарушил  его  полно¬
мочия,  не  доведя  вовремя  до  его  сведения,  что  в  жизни  школы
произошло  необыкновенное  событие?  Чинуша,  нашедший  в  пра¬
вилах  отбора  летного  состава  статью,  запрещающую  выпускать
в  воздух  людей  с  физическими  недостатками?  Или  просто  чудак,
придравшийся  к  первому  поводу  показать  власть?  Что  ему  нуж¬
но,  зачем  он  явился,  когда  и  без  него  тошно  на  душе  так,  что
хоть  в  петлю  головой...
 Мересьев  внутренне  весь  встопорщился,  с  трудом  сдерживая
себя.  Но  месяцы  несчастий  научили  его  остерегаться  поспешных
выводов,  да  и  в  самом  этом  нескладном  Капустине  было  что-то
неуловимо  напоминавшее  комиссара  Воробьева,  которого  Алек¬
сей  мысленно  называл  настоящим  человеком.  Вспыхивал  и  гас¬
нул  огонек  в  трубке,  выступало  из  синей  мглы  и  вновь  таяло
в  ней  широкое  толстоносое  лицо  с  умными,  проницательными
глазами.
 —  Видите,  Мересьев,  я  не  хочу  говорить  вам  комплимент,
но,  как  там  ни  верти,  ведь  вы  единственный  в  мире  человек,
без  ног  управляющий  истребителем.  Единственный!  —  Он  посмот¬
рел  в  дырочку  мундштука  на  тусклый  свет  лампочки  и  озабо¬
ченно  покачал  головой.  —  Я  не  говорю  сейчас  о  вашем  стрем¬
лении  вернуться  в  боевую  авиацию.  Это,  конечно,  подвиг,  но
в  нем  самом  нет  ничего  особенного.  Сейчас  такое  время,  что
каждый  делает  для  победы  все,  что  может...  Да  что  же  такое
с  проклятой  трубкой  содеялось?
 Он  снова  принялся  ковырять  мундштук  и  казался  весь  погру¬
женным  в  это  дело,  а  Алексей,  встревоженный  неясным  пред¬
чувствием,  теперь  уже  нетерпеливо  ждал,  что  ему  скажут.
 Не  прекращая  возни  с  трубкой,  Капустин  продолжал,  совер¬
шенно  не  заботясь  о  том,  какое  впечатление  производят  его
слова:
 —  Тут  дело  не  в  вас,  старшем  лейтенанте  Алексее  Мересье-
ве.  Дело  в  том,  что  вы  без  ног  достигли  мастерства,  которое  до
сих  пор  во  всем  мире  считается  доступным  только  очень  здоро¬
вому  человеку,  да  и  то  вряд  ли  одному  из  ста.  Вы  не  просто
гражданин  Мересьев,  вы  великий  экспериментатор...  Ага,  продул¬
ся  наконец!  Чем  это  я  его  засорил?..  Так  вот,  и  мы  не  модгсем,
216

не  имеем  права  —  понимаете,  не  имеем  права!  —  подходить
к  вам  как  к  рядовому  летчику.  Вы  затеяли  важный  эксперимент,
и  мы  обязаны  вам  помочь  всем,  чем  можем.  А  чем?  Ну-ка,  ска¬
жите  сами:  чем  вам  можно  помочь?
 Капустин  опять  набил  свою  трубочку,  закурил,  и  опять  крас¬
ный  отсвет  ее,  то  загораясь,  то  затухая,  выхватывал  из  полу¬
тьмы  и  снова  отдавал  ей  это  широкое  и  толстоносое  лицо.
 Капустин  обещал  договориться  с  начальником  школы,  чтобы
он  увеличил  Мересьеву  число  вылетов,  и  предложил  Алексею
самому  составить  себе  программу  тренировок.
 —  Так  ведь  сколько  же  на  это  бензину  уйдет?  —  пожалел
Алексей,  удивляясь  тому,  как  просто  и  деловито  этот  маленький,
нескладный  человек  разрешил  его  сомнения.
 —  Бензин  —  продукт  важный,  особенно  теперь.  На  кубики
меряем.  Но  есть  вещи  подороже  бензина.  —  И  Капустин  принялся
старательно  выколачивать  о  каблук  теплую  золу  из  своей  кривой
трубочки.
 Со  следующего  дня  Мересьев  стал  тренироваться  отдельно.
Он  работал  не  только  с  упорством,  как  тогда,  когда  он  учился
ходить,  бегать,  танцевать.  Его  охватило  настоящее  вдохновение.
Он  старался  проанализировать  технику  полета,  обдумать  все  ее
детали,  разложить  ее  на  мельчайшие  движения  и  разучить  каж¬
дое  движение  особо.  Теперь  он  изучал,  именно  изучал  то,  что
в  юности  постиг  стихийно;  умом  доходил  до  того,  что  раньше
брал  опытом,  навыком.  Мысленно  расчленив  процесс  управления
самолетом  на  составные  движения,  он  вырабатывал  в  себе  осо¬
бую  сноровку  для  каждого  из  них,  перенося  все  рабочие  ощуще¬
ния  ног  со  ступни  на  голень.
 Это  была  очень  трудная,  кропотливая  работа.  Результаты  ее
вначале  почти  не  ощущались.  И  все  же  Алексей  чувствовал,  что
с  каждым  разом  самолет  как  бы  больше  и  больше  срастается
с  ним,  становится  послушней.
 —  Ну,  как  дела,  маэстро?  —  спрашивал  его  при  встрече
Капустин.
 Мересьев  поднимал  большой  палец.  Он  не  преувеличивал.
Дела  подвигались  хотя  и  не  очень  ходко,  но  уверенно  и  твердо,
и,  что  самое  главное,  в  результате  этих  тренировок  Алексей  пе¬
рестал  ощущать  себя  в  самолете  неумелым,  слабым  всадником,
сидящим  на  горячем  и  быстром  коне.  Он  снова  верил  в  свое  мас¬
терство.  Это  как  бы  передавалось  самолету,  и  тот,  как  живое
существо,  как  конь,  чувствующий  хорошего  ездока,  становился
все  более  покорным.  Машина  постепенно  раскрывала  Алексею
все  свои  полетные  качества.
 217

II
 Когда-то  в  детстве,  на  первом  ровном,  прозрачном  и  нетвер¬
дом  льду,  затянувшем  волжский  залив,  Алексей  учился  кататься
на  коньках.  Собственно,  коньков  у  него  не  было.  Матери  коньки
были  не  по  карману,  и  кузнец,  у  которого  она  стирала  белье,
сделал  по  ее  просьбе  маленькие  деревянные  колодочки  с  метал¬
лическим  полозом  из  толстой  проволоки  и  дырками  по  бокам.
 С  помощью  веревок  и  палочек  Алексей  прикреплял  эти  ко¬
лодки  к  стареньким,  подшитым  валенкам.  В  них-то  и  вышел  он
на  залив  —  на  тонкий,  прогибающийся  под  ногами,  гулко  и
мелодично  потрескивающий  лед,  по  которому  вдоль  и  поперек
с  криком  и  гамом  скользила  детвора  камышинских  окраин.  Маль¬
чишки  носились  как  черти,  гонялись  друг  за  другом  на  коньках,
прыгали  и  танцевали.  Со  стороны  это  казалось  простым,  легким
делом.  Но,  как  только  Алексей  спустился  на  залив,  лед  сейчас
же  выскользнул  из-под  него,  и  он  пребольно  упал  на  спину.
 Мальчик  тотчас  же  вскочил  на  ноги,  боясь  показать  това¬
рищам,  что  ушибся.  Он  остерегался  падать  назад  и,  двигая  нога¬
ми,  подался  вперед,  но  тотчас  же  упал  носом.  Снова  вскочил,
постоял  на  дрожащих  ногах,  обдумывая,  что  же  случилось,  при¬
сматриваясь  к  тому,  как  двигались  другие.  Теперь  он  знал,  что
нельзя  слишком  наклоняться  вперед,  так  же  как  нельзя  и  отки¬
дываться  назад.  Стараясь  держаться  прямо,  он  сделал  несколько
движений  в  сторону  и  повалился  на  бок.  Так  падал  и  вскакивал
он  до  вечера  и  вернулся  домой  с  катка,  к  огорчению  матери,
весь  в  снегу,  с  подкашивающимися  от  усталости  ногами.
 На  следующее  утро  он  опять  был  на  катке.  Он  уже  делал
довольно  верные  движения  ногами,  меньше  падал,  мог,  разбе¬
жавшись,  прокатиться  с  разгона  несколько  метров,  но,  как  ни
старался,  как  ни  тужился,  с  утра  и  до  темноты  пропадая  на
льду,  дело  дальше  этого  не  шло.
 Но  вот  однажды  —  Алексей  навсегда  запомнил  этот  мороз¬
ный  метельный  день,  когда  по  полированному  льду  ветер  по¬
лосками  тянул  сухой  снег,  —  он  сделал  какое-то  удачное  дви¬
жение  и  вдруг,  неожиданно  для  себя,  покатился,  покатился  силь¬
но,  увереннее  и  увереннее  с  каждым  кругом.  То,  что  незаметно
копил  он  в  себе,  падая,  разбиваясь,  вновь  и  вновь  повторяя
свои  попытки,  —  все  эти  маленькие  привычки,  приобретаемые
им,  точно  вдруг  сложились  в  единый  навык,  и  он  заработал  но¬
гами,  чувствуя,  как  все  тело  его,  все  его  мальчишеское,  озорное,
упрямое  существо  ликует  и  радуется.
 Так  случилось  с  ним  и  теперь.  Он  много,  упорно  летал,  стре¬
мясь  вновь  слиться  с  самолетом,  почувствовать  его  через  металл
218

и  кожу  протезов.  Порой  начинало  ему  казаться,  что  это  удает¬
ся.  Он  радовался,  бросал  машину  в  какую-нибудь  замысловатую
фигуру,  но  сразу  же  чувствовал,  что  движения  ее  неверны,  са¬
молет  словно  взбрыкивает,  выходит  из  повиновения,  и,  ощутив
горечь  погасшей  надежды,  Алексей  вновь  принимался  за  скуч¬
ные  свои  тренировки.
 Но  вот  однажды  в  оттепельный  мартовский  день,  когда
аэродром  за  одно  утро  вдруг  потемнел,  а  пористый  снег  осел  так,
что  самолеты  оставляли  на  нем  глубокие  борозды,  Алексей  под¬
нялся  на  своем  истребителе  в  зону.  Ветер  при  подъеме  был
встречно-боковой,  самолет  сносило,  и  его  все  время  приходилось
подправлять.  Вот  тут-то,  возвращая  самолет  на  курс,  ощутил
вдруг  Мересьев,  что  машина  ему  послушна,  что  он  чувствует  ее
всем  своим  существом.  Это  ощущение  мелькнуло  как  молния.
Алексей  сперва  не  поверил  ему.  Слишком  много  пережил  он
разочарований,  чтобы  сразу  поверить  своему  счастью.
 Он  сделал  крутой  и  глубокий  вираж  вправо.  Машина  была
покорна  и  точна.  Алексей  почувствовал  то  же,  что  мальчишкой
пережил  когда-то  на  волжском  заливчике,  на  темном,  остро  по¬
хрустывавшем  льду.  Хмурый  день  точно  сразу  посветлел.  Радост¬
но  заколотилось  сердце;  он  почувствовал,  как  шея  чуть  оцепе¬
нела  от  знакомого  холодка  волнения.
 За  какой-то  невидимой  чертой  были  подведены  итоги  его
упорных  тренировок.  Он  перешел  эту  черту  и  теперь  легко,  без
напряжения  пожинал  плоды  многих  и  многих  дней  тяжелого
труда.  Он  добился  главного,  что  так  долго  ему  не  давалось:  он
слился  со  своей  машиной,  ощутил  ее  как  продолжение  собствен¬
ного  тела.  Дайсе  бесчувственные  и  неповоротливые  протезы  не
мешали  теперь  этому  слиянию.  Ощущая  в  себе  волны  нарастаю¬
щей  радости,  Алексей  заложил  несколько  глубоких  виражей,
сделал  мертвую  петлю  и,  едва  выйдя  из  нее,  бросил  машину
в  штопор.  Земля  со  свистом,  бешено  завертелась,  и  аэродром,  и
здание  школы,  и  башенка  метеостанции  с  надутым  полосатым
мешком  —  все  это  слилось  в  сплошные  круги.  Он  уверенно  вы¬
вел  машину  нз  штопора,  сделал  упругую  петлю.  Только  теперь
зх!амснятый  в  те  дни  ЛА-5  раскрыл  перед  летчиком  все  свои
явные  и  тайные  качества.  Что  это  была  за  машина  в  опытных
руках!  Чутко  отзываясь  на  каждое  движение,  она  ле  жа  вычер¬
чивала  сложнейшие  фигуры,  свечой  взмывала  вверх,  компактная,
ловкая,  быстрая.
 Мересьев  вылез  из  самолета,  шатаясь  как  пьяный,  с  лицом,
расплывшимся  в  бессмысленной  улыбке,  не  видя  перед  собой
разъяренного  инструктора,  не  слыша  его  брани.  Пусть  ругается!
«Губа»?  Хорошо,  он  готов  отсидеть  положенное  на  гауптвахте.
219

Разве  теперь  не  все  равно?  Ясно:  он  летчик,  хороший  летчик,
не  зря  на  его  тренировки  тратили  сверх  нормы  драгоценный  бен¬
зин.  Уж  он  отработает  этот  бензин  сторицей,  только  бы  поскорей
на  фронт,  в  бой!
 В  общежитии  его  ждала  еще  радость.  На  подушке  лежало
письмо  от  Гвоздева.  Где,  сколько  и  в  чьем  кармане  кочевало
оно  в  поисках  адресата,  трудно  было  даже  установить,  так  как
конверт  был  измят,  выпачкан,  пропитан  маслом.  Пришло  же
письмо  в  свежем  конверте,  надписанном  рукой  Анюты.
 Танкист  писал  Алексею,  что  приключилась  с  ним  препарши¬
вая  история.  Он  ранен  в  голову  —  и  чем?  Крылом  немецкого
самолета.  Лежит  сейчас  в  корпусном  госпитале,  из  которого,
впрочем,  на  днях  собирается  выходить.  А  случилось  это  неве¬
роятное  происшествие  так.  После  того  как  Шестая  немецкая  ар¬
мия  была  отрезана  и  окружена  у  Сталинграда,  их  корпус  про¬
рвал  фронт  отступающих  немцев  и,  проскочив  в  образовавшуюся
брешь,  всеми  своими  танками  устремился  по  степи  на  немецкие
тылы.  Гвоздев  командовал  в  этом  рейде  танковым  батальоном.
 Это  был  веселый  рейд!  Стальная  армада  вламывалась  в  рас¬
положения  немецких  тылов,  в  укрепленные  деревни,  на  узловые
станции,  сваливаясь  на  них  неожиданно,  как  снег  на  голову.
Танки  проносились  по  улицам,  расстреливая  и  уничтожая  все
вражеское,  попадавшееся  на  пути,  и,  когда  остатки  гарнизонов
разбегались,  танкисты  и  мотопехота,  привезенная  на  броне,  под¬
жигали  склады  боеприпасов,  рвали  мосты,  стрелки,  поворотные
круги  на  станциях,  запирая  поезда  отступающих  немцев.  Из  за¬
пасов  врага  заправлялись  трофейным  горючим,  набирали  продо¬
вольствие  и  неслись  дальше,  прежде  чем  немцы  успевали  опо¬
мниться,  подтянуть  силы  для  отпора  или  хотя  бы  определить
направление  дальнейшего  движения  танков.
 «Погуляли  мы,  Алешка,  по  степи,  как  буденновцы!  И  боялась
же  нас  немчура!  Не  поверишь  —  порой  тройкой  танков  и  тро¬
фейным  броневичком  брали  целые  села  с  базовыми  складами.
Паника,  брат  Алешка,  в  военном  деле  —  великая  вещь.  Хорошая
паника  врага  дороже  двух  полнокровных  дивизий  и  наступаю¬
щих.  Только  ее  надо  умело  поддерживать,  как  огонь  в  костре,
делать  новые  и  новые  неожиданные  удары  и  не  давать  ей  зату¬
хать.  Похоже,  что  на  фронте  проткнули  мы  немецкую  броню,
а  под  броней-то  оказалась  пустота.  И  шли  мы,  как  мутовка
сквозь  тесто...
 ...И  вот  случился  со  мной  этот  самый  грех.  Позвал  нас  хо¬
зяин.  Разведсамолет  сбросил  ему  вымпел.  Там-то  и  там-то  огром¬
ный  базовый  аэродром.  Сотни  три  самолетов,  горючее,  грузы.
Командующий  себя  за  рыжий  ус  пощипал  и  приказывает:  «Гвоз¬
220

дев,  ночью,  без  шума,  без  выстрела,  чинно,  будто  свои,  подойди
к  аэродрому  поближе,  а  потом  всей  оравой  с  пальбой  налети  и,
прежде  чем  они  очухаются,  переверни  все  вверх  дном,  чтобы  ни
одна  сволочь  не  улетела».  Получили  задачу  мой  и  еще  один  ба¬
тальон,  приданный  мне  в  подчинение.  А  основное  «хозяйство»
прежним  курсом  поползло  на  Ростов.
 И  вот,  Алешка,  попали  мы  на  этот  аэродром,  как  лиса  в  ку¬
рятник.  Алешенька,  друг,  не  поверишь  —  до  самых  махаль¬
щиков  до  немецких  доползли  по  дороге.  На  нас  немцы  никако¬
го  внимания  —  свои  и  свои;  утро,  туман,  ничего  не  разберешь,
только  слышно  —  моторы  да  траки  лязгают.  Потом  как  рвану¬
лись  мы  да  как  вдарим!  Ну,  Лешка,  потеха  была!  Самолеты  ря¬
дами  стояли,  а  мы  по  ним  бронебойными,  по  пять,  по  шесть
машин  одним  снарядом  прошиваем.  Потом  видим  —  не  упра¬
виться:  их  экипажи,  что  посмелей,  моторы  заводить  стали.
Ну,  мы  задраили  люки  и  пошли  на  таран,  броней  бить  по  хво¬
стам.  Самолеты  транспортные,  громадные,  до  мотора  не  доста¬
нешь,  так  мы  по  хвостам.  Без  хвоста  —  все  равно  что  и  без
мотора:  не  полетишь.  Тут  вот  и  пригрело  меня.  Высунулся  я
из  люка  посмотреть  обстановку,  а  машина  как  раз  по  самолету
ударила.  Осколком  крыла  и  двинуло  мне  по  голове.  Спасибо,
шлем  амортизировал,  а  то  бы  конец...  Но  все  ерунда,  дело  идет
на  выписку,  и  скоро  опять  увижу  я  моих  танкачей.  Беда  в  дру¬
гом:  сбрили  мне  в  госпитале  бороду.  Копил  ее,  копил,  широкая
стала  борода,  а  они  сбрили  без  всякой  жалости.  Ну,  да  пес
с  ней,  с  бородой!  Хотя  идем  мы  и  ходко,  все  же,  полагаю,  до
конца  войны  другая  вырастет  и  прикроет  мое  безобразие.  Хотя,
знаешь,  Алеша:  Анюта  почему-то  невзлюбила  мою  бороду  и  все
время  в  письмах  ее  травит».
 Письмо  было  длинное.  Видно  было,  что  Гвоздев  писал  его,
изнывая  от  госпитальной  скуки.  Между  прочим  в  конце  сооб¬
щал,  что  под  Сталинградом,  когда  его  танкисты,  потерявшие
в  бою  машины  и  ожидавшие  новой  техники,  вели  бой  в  пешем
строю,  в  районе  знаменитого  Мамаева  кургана,  встретил  он
здесь  Степана  Ивановича.  Старик  уж  на  курсах  побывал  и  в  на¬
чальство  вышел.  Он  теперь  старшина  и  командует  взводом  про¬
тивотанковых  ружей.  Однако  снайперских  повадок  своих  он  не
бросил.  Только,  по  словам  его,  зверь  у  него  теперь  стал  посерь¬
езнее:  не  фриц-ротозей,  вылезший  из  окопа  погреться  на  сол¬
нышке,  а  немецкий  танк  —  машина  хитрая  и  крепкая.  Но  по-
прежнему  в  охоте  за  этим  зверем  старик  силен  сибирской  своей
промысловой  смекалкой,  каменным  терпением,  выдержкой  и  точ¬
ностью  боя.  При  встрече  распили  они  с  Гвоздевым  флягу  дрян¬
ного  трофейного  винца,  отыскавшегося  у  запасливого  Степана
221

Ивановича,  помянули  всех  друзей,  и  при  этом  будто  бы  послал
старик  Мересьеву  нижайший  свой  поклон  и  пригласил  их  обоих,
коли  останутся  живы,  приехать  после  войны  к  нему  в  колхоз
промышлять  белку  или  баловаться  охотой  на  чирков.
 Тепло  и  грустно  стало  на  душе  у  Мересьева  от  этого  письма.
Все  друзья  по  сорок  второй  палате  давно  уже  воюют.  Где-то
сейчас  Гриша  Гвоздев  и  старый  Степан  Иванович?  Что  с  ними?
По  каким  краям  носят  их  военные  ветры,  живы  ли  они?
Где  Оля?..
 И  опять  вспомнил  Алексей  слова  комиссара  Воробьева,  что
военные  письма,  как  лучи  угасших  звезд,  долго-долго  идут
к  нам  и  бывает  —  звезда  давно  погасла,  а  луч  ее,  веселый  и
яркий,  еще  долго  пронзает  пространства,  неся  людям  ласковое
сверканье  уже  не  существующего  светила.

ЧАСТЬ  ЧЕТВЕРТАЯ
 1
 В  жаркий  летний  день  1943  года  по  фронтовой  дороге,  про¬
торенной  обозами  наступавших  дивизий  Красной  Армии,  прямо
через  заброшенное,  заросшее  могучим  багровым  бурьяном  поле,
покачиваясь  и  подпрыгивая  на  ухабах,  дребезжа  расхлябанным
деревянным  кузовом,  по  направлению  к  фронту  бежал  старень¬
кий  грузовик.  На  его  разбитых,  мохнатых  от  пыли  бортах  мож¬
но  было  с  трудом  различить  белые  полосы  и  надписи:  «По¬
левая  почта».  Огромный  серый  хвост  вставал  из-под  его  колес
и  тянулся  за  ним,  медленно  расплываясь  в  душном,  безветрен¬
ном  воздухе.
 В  кузове,  набитом  кулями  с  письмами,  на  пачках  свежих
газет,  подскакивая  и  раскачиваясь  вместе  со  всем  грузом,  сиде¬
ли  двое  военных  в  летних  гимнастерках  и  фуражках  с  голубы¬
ми  околышами.  Младший  из  них,  судя  по  новеньким,  необмятым
погонам,  —  старший  сержант  авиации,  был  тонок,  строен,  бе¬
локур.  Лицо  у  него  было  такое  девически  нежное,  что  казалось,
кровь  просвечивала  сквозь  белую  кожу.  На  вид  ему  было  лет
девятнадцать.  Хотя  изо  всех  сил  старался  он  выглядеть  быва¬
лым  солдатом  —  плевал  сквозь  зубы,  хрипловато  бранился,
вертел  цигарки  в  палец  толщиной  и  прикидывался  ко  всему
равнодушным,  —  ясно  было,  что  на  фронт  он  едет  в  первый  раз
и  очень  волнуется.  Все  кругом:  и  разбитая  пушка,  ткнувшаяся
стволом  в  землю  возле  самой  дороги,  и  заросший  бурьяном  по
самую  башню  советский  танк,  и  обломки  немецкого  танка,  рас¬
киданные,  должно  быть,  прямым  попаданием  авиабомбы,  и  сна¬
рядные  воронки,  уже  затянутые  травой,  и  стопки  противотан¬
ковых  мин-тарелок,  извлеченных  саперами  и  уложенных  ими  на
обочине  у  новой  переправы,  и  мелькавшие  вдали  в  траве  бере¬
зовые  кресты  немецкого  солдатского  кладбища  —  следы  отгре¬
мевших  здесь  сражений,  следы,  которых  глаз  фронтовика  просто
но  замечал,  —  все  удивляло,  поражало  юношу,  казалось  ему
значительным,  важным  и  очень  интересным.
 В  спутнике  его,  старшем  лейтенанте,  наоборот,  можно  было
безошибочно  угадать  опытного  фронтовика.  На  первый  взгляд
ему  можно  было  дать  не  больше  двадцати  —  двадцати  четырех
лет.  Но,  вглядевшись  в  загорелое,  обветренное  лицо  с  тонкими
ниточками  морщин  у  глаз,  на  лбу,  у  рта,  в  его  черные  задум¬
чивые,  усталые  глаза,  можно  было  бы  прикинуть  и  еще  с  деся¬
ток.  Взгляд  его  равнодушно  скользил  вокруг.  Не  удивляли  его
 223

ни  ржавые  обломки  битой,  искореженной  взрывами  военной  тех¬
ники,  видневшиеся  то  тут,  то  там,  ни  мертвые  улицы  сгорев¬
шей  деревни,  по  которым  прогрохотал  грузовик,  ни  даже  куски
советского  самолета  —  маленькая  груда  серого  изувеченного
алюминия  с  валявшейся  поодаль  кочерыжкой  мотора  и  куском
хвоста  с  красной  звездой  и  номером,  вид  которых  заставил
юношу  покраснеть  и  затрепетать.
 Устроив  себе  из  газетных  тюков  удобное  кресло,  офицер
дремал,  опираясь  подбородком  на  странную  тяжелую,  черного
дерева  палку,  украшенную  накладными  золотыми  монограмма¬
ми,  и  изредка,  точно  очнувшись  от  этой  дремы,  счастливо
оглядывался  кругом  и  жадно  вдыхал  всей  грудью  жаркий,  ду¬
шистый  воздух.  Зато,  когда  где-то  в  стороне  от  дороги  над  морем
рыжего  нахального  бурьяна  заметил  он  вдали  две  малень¬
кие,  еле  видные  черточки,  оказавшиеся  при  внимательном  рас¬
смотрении  двумя  самолетами,  которые  неторопливо,  точно  го¬
няясь  друг  за  другом,  плавали  в  воздухе,  он  вдруг  оживился,
глаза  у  него  загорелись,  ноздри  тонкого,  с  горбинкой  носа  захо¬
дили,  и,  не  отрывая  глаз  от  этих  двух  еле  видных  черточек,  он
застучал  ладонью  о  крышку  кабины:
 —  Воздух!  Сворачивай!
 Он  встал,  опытным  взглядом  оценивая  местность,  и  указал
шоферу  рукой  на  глинистую  лощину  ручейка,  серевшую  шерша¬
выми  лапками  мать-и  мачехи  и  усеянную  золотыми  гвоздиками
куриной  слепоты.
 Юноша  пренебрежительно  улыбнулся.  Самолеты  безобидно
кувыркались  где-то  далеко;  казалось,  им  нет  никакого  дела  до
одинокого  грузовичка,  поднявшего  огромный  хвост  пыли  над
печальными,  пустыми  полями.  Но  прежде  чем  он  успел  запро¬
тестовать,  шофер  уже  свернул  с  дороги,  и  машина,  тарахтя  ку¬
зовом,  быстро  понеслась  к  лощине.
 Старший  лейтенант  сейчас  же  вылез  из  кузова  и  присел  на
траве,  зорко  смотря  на  дорогу.
 —  Ну  что  вы,  право...  —  начал  было  юноша,  насмешливо
поглядывая  на  него.
 В  это  мгновение  тот  бросился  в  траву  и  свирепо  крикнул:
 —  Ложись!
 И  сейчас  же  раздался  напряженный  рев  моторов,  и  две
огромные  тени,  сотрясая  воздух  и  странно  тарахтя,  пронеслись
над  самыми  их  головами.  И  это  показалось  юноше  не  очень
страшным:  обычные  самолеты,  наверно,  наши.  Он  осмотрелся  и
вдруг  увидел,  что  валявшийся  у  дороги  опрокинутый  заржавев¬
ший  грузовик  дымит,  быстро  разгораясь.
 224

—  Ишь,  зажигательными  жалуют,  —  усмехнулся  шофер,
разглядывая  пробитую  снарядом  и  уже  горевшую  стенку.  —
На  машины  вышел.
 —  Охотники,  —  спокойно  сказал  старший  лейтенант,  удобно
разваливаясь  на  траве.  —  Придется  ждать,  они  сейчас  вернут¬
ся.  Дороги  бреют.  Отведи-ка,  друг,  машину  подальше,  вон  хотя
под  ту  березу.
 Он  сказал  это  так  равнодушно  и  так  уверенно,  как  будто  не¬
мецкие  летчики  только  что  сообщили  ему  свои  планы.  Машину
сопровождала  девушка  —  военный  почтальон.  Бледная,  со  сла¬
бой  недоуменной  улыбкой  на  запыленных  губах,  она  с  опаской
посматривала  на  тихое  небо,  по  которому,  переливаясь  и  клу¬
бясь,  торопливо  плыли  яркие,  летние  облака.  Именно  поэтому
старший  сержант,  хотя  и  был  очень  смущен,  небрежно  бро¬
сил  :
 —  А  лучше  бы  ехать,  к  чему  время  терять?  Кому  суждено
быть  повешенным,  тот  не  утонет.
 Старший  лейтенант,  спокойно  покусывавший  травинку,  по¬
глядел  на  юношу  с  еле  уловимым  теплым  смешком  в  черных
сердитых  глазах.
 —  Бот  что,  друг:  пословицу  эту  дурацкую,  пока  не  поздно,
забудь.  И  еще  вот  что,  товарищ  старший  сержант:  положено
на  фронте  старших  слушать.  Приказываю  «ложись»,  —  стало
быть,  ложись.
 Он  нашел  в  траве  сочный  стебель  щавеля,  ногтями  содрал
с  него  волокнистую  шкурку  и  с  аппетитным  хрустом  принялся
его  есть.  Снова  послышался  рокот  моторов,  и  низко  над  дорогой,
переваливаясь  с  крыла  на  крыло,  прошли  давешние  самолеты  —
и  прошли  так  близко,  что  были  отчетливо  видны  и  желто-ко¬
ричневая  окраска  их  крыльев,  и  черно-белые  кресты,  и  даже  пи¬
ковый  туз,  изображенный  на  фюзеляже  ближайшего  из  них.
Старший  лейтенант  лениво  сорвал  себе  еще  несколько  «петухов»,
посмотрел  на  часы  и  скомандовал  шоферу:
 —  Поехали!  Теперь  можно.  И  давай,  друг,  скорее,  чтобы  от
этого  места  подальше  уйти.
 Шофер  загудел  сиреной,  из  лощинки  прибежала  девушка-поч¬
тальон.  Она  принесла  несколько  розовых  земляничин,  висевших
на  стебельках,  и  протянула  их  старшему  лейтенанту.
 —  Уже  поспевает...  Не  заметили,  как  и  лето  пришло,  —  ска¬
зал  он,  понюхал  ягоды  и  сунул,  как  цветы,  в  петлицу  кармашка
гимнастерки.
 —  Почему  вы  знаете,  что  теперь  они  не  придут  и  можно
ехать?  —  спросил  юноша  старшего  лейтенанта,  который  опять
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 225

замолчал,  покачиваясь  в  такт  прыгавшему  по  ухабам  грузо¬
вику.
 —  Дело  это  нехитрое.  Это  «мессеры»,  МЕ-109.  У  них  запас
горючего  на  сорок  пять  минут,  они  его  теперь  вылетали  и  пошли
на  заправку.
 Он  пояснил  это  равнодушно,  словно  не  понимая,  как  это  мож¬
но  не  знать  таких  простых  вещей.  Юноша  же  стал  внимательно
следить  за  воздухом.  Ему  захотелось  первым  заметить  летящие
«мессеры».  Но  воздух  был  чист  и  так  густо  насыщен  запахом
буйного  цветения  трав,  пыли  и  разогретой  земли,  так  энергично
и  весело  трещали  в  траве  кузнечики,  так  голосисто  звенел  жа¬
воронок,  вися  где-то  над  этой  скорбной,  поросшей  бурьяном
землей,  что  он  забыл  и  про  немецкие  самолеты,  и  про  опасность
и  стал  напевать  приятным,  чистым  голоском  очень  любимую
в  те  дни  на  фронте  песенку  о  воине,  тоскующем  в  своей  зем¬
лянке  о  далекой  милой.
 —  А  «Рябину»  знаешь?  —  вдруг  перебил  его  спутник.
 Юноша  кивнул  головой  и  послушно  завел  старую  песню.
Усталое,  запыленное  лицо  старшего  лейтенанта  подернулось
грустью.
 —  Не  так  поешь,  старик.  Это  тебе  не  частушка,  это  настоя¬
щая  песня.  Ее  надо  с  сердцем  петь.  —  И  он  подхватил  тихонь¬
ко,  совсем  маленьким,  не  громким,  но  верным  голоском.
 Машина  на  минуту  затормозила,  из  кабины  выскочила  де¬
вушка-почтальон.  Она  ловко  на  ходу  уцепилась  за  задний  борт,
подпрыгнула  на  руках  и  перевалилась  в  кузов,  где  ее  подхва¬
тили  сильные  дружеские  руки.
 —  Як  вам:  слышу,  вы  поете...
 Под  дребезжанье  грузовика,  под  усердное  пиликанье  кузне¬
чиков  они  запели  втроем.
 Юноша  разошелся.  Из  вещевого  мешка  достал  он  большую
губную  гармошку  и,  то  дуя  в  нее,  то  подпевая  и  дирижируя
ею,  повел  песню.  На  унылой,  уже  заброшенной  фронтовой  дороге,
точно  ударом  кнута  высеченной  среди  могучих  пыльных,  за¬
полонивших  все  бурьянов,  сильно  и  грустно  звучала  песня,  та¬
кая  же  старая  и  такая  же  юная,  как  эти  вот  изнывающие  в  лет¬
нем  зное  поля,  как  старательное  пиликанье  кузнечиков  в  теп¬
лой  душистой  траве,  как  звон  жаворонков  в  ясном  летнем  небе
и  как  самое  это  небо,  высокое  и  бездонное.
 Они  так  увлеклись  пением,  что  чуть  было  не  полетели  со
своих  тюков,  когда  машина  резко  затормозила.  Она  останови¬
лась  посреди  дороги.  Рядом,  опрокинувшись  боком  в  канаву
и  задрав  пыльные  колеса,  валялась  разбитая  трехтонка.  Юноша
226

побледнел.  А  его  спутник  быстро  перелез  через  борт  и  поспешил
к  опрокинутой  машине.  У  него  была  странная,  танцующая,
с  косолапинкой  походка.  Через  минуту  водитель  вытащил  из
смятой  кабины  окровавленное  тело  капитана  интендантской
службы.  Лицо  его,  все  израненное  и  исцарапанное,  должно  быть,
ударом  о  стекло,  было  цвета  дорожной  пыли.
 Старший  лейтенант  приподнял  веко  его  закрытого  глаза.
 —  Этот  готов,  —  сказал  он,  снимая  фуражку.  —  Еще  там
есть?
 —  Есть.  Водитель,  —  ответил  шофер.
 —  Ну,  чего  стоите?  Помогите!  —  цыкнул  старший  лейтенант
на  растерянно  топтавшегося  юношу.  —  Крови  не  видали?  При¬
выкайте,  посмотреть  придется...  Вот  они,  охотнички-то,  их  ра¬
бота.
 Водитель  оказался  живым.  Он  тихонтжо  постанывал,  не  от¬
крывая  глаз.  Ран  у  него  не  было  видно,  но,  очевидно,  когда  под¬
битую  снарядом  машину  с  полного  хода  занесло  в  канаву,  он
грудью  толкнулся  о  руль,  а  обломки  кабины  притиснули  его
к  баранке.  Старший  лейтенант  приказал  поднять  его  в  кузов.
Он  подстелил  под  раненого  свою  новую,  еще  не  надеванную  ще¬
гольскую  шинель,  которую  вез  бережно  завернутой  в  кусок  ко¬
ленкора.  Сам  сел  на  дно  кузова  и  голову  раненого  положил  себе
на  колени.
 —  Гони  что  есть  мочи!  —  скомандовал  он  шоферу.
 Бережно  поддерживая  голову  раненого,  он  заулыбался  чему-
то  своему,  далекому.
 Уже  вечерело,  когда  грузовик  влетел  на  улицу  небольшой  де¬
ревеньки,  где  опытный  глаз  сразу  угадал  бы  командный  пункт
небольшой  авиационной  части.  Несколько  ниток  проводов  тяну¬
лось  по  запыленным  ветвям  черемух,  по  тощим  яблонькам,  тор¬
чавшим  в  палисадниках,  обвивало  серые  рогатки  колодезных
журавлей,  столбы  тынов.  Возле  домов  под  соломенными  наве¬
сами,  где  обычно  стоят  крестьянские  телеги  да  лежат  плуги  и
бороны,  виднелись  помятые  «эмочки»,  «виллисы».  То  тут,  то
там  за  тусклыми  стеклами  маленьких  окошек  мелькали  воен¬
ные  в  фуражках  с  голубыми  околышами,  трещали  пишущие
машинки,  а  в  одном  домике,  куда  стекалась  вся  паутина
проводов,  слышалось  мерное  потрескивание  телеграфного  ап¬
парата.
 Деревушка  эта,  лежавшая  в  стороне  от  больших  и  малых
дорог,  сохранилась  в  унылой,  забурьяненной  пустыне  будто  за¬
поведник,  долженствующий  показывать,  как  хорошо  и  приволь¬
но  жилось  в  этих  краях  до  вступления  немцев.  Даже  небольшой,
заросший  желтоватой  ряской  пруд  был  полон  воды.  Прохладным
15*
 227

пятном  сверкал  он  в  тени  старых  плакучих  ив,  и,  прокладывая
себе  путь  в  зарослях  ряски,  охорашиваясь  и  обливаясь,  плава¬
ла  пара  белоснежных  красноносых  гусей.
 Раненого  сдали  в  избу,  на  которой  висел  флаг  с  красным
крестом.  Затем  грузовик  пробежал  деревеньку  и  остановился
около  аккуратненького  здания  сельской  школы.  Тут  по  обилию
проводов,  собиравшихся  в  разбитое  окошко,  да  по  солдату,  сто¬
явшему  в  сенях  с  автоматом  на  груди,  угадывался  штаб.
 —  К  командиру  полка,  —  сказал  старший  лейтенант  дежур¬
ному,  решавшему  у  раскрытого  окна  кроссворд  в  журнале  «Крас¬
ноармеец».
 Юноша,  следовавший  за  ним,  заметил,  как  перед  входом  в
штаб  тот  механическим  движением  одернул  на  себе  гимнастер¬
ку,  большими  пальцами  расправил  ее  под  поясом,  застегнул
пуговицы  воротника,  и  тотчас  сделал  то  же.  Теперь  он  старался
во  всем  походить  на  своего  немногословного,  очень  понравивше¬
гося  ему  спутника.
 —  Полковник  занят,  —  ответил  дежурный.
 —  Доложите,  что  со  срочным  пакетом  из  отдела  кадров  шта¬
ба  ВА.
 —  Обождите:  у  него  на  докладе  экипаж  воздушной  развед¬
ки.  Просил  не  мешать.  Вон  посидите  в  садике  у  дома.
 Дежурный  снова  углубился  в  кроссворд,  а  приезжие  вышли
в  садик  и  уселись  на  старенькую  скамейку  над  заботливо  об¬
ложенной  кирпичом,  но  теперь  запущенной  и  заросшей  травой
клумбой,  где  перед  войной  в  такие  вот  тихие  летние  вечера,
наверно,  сиживала,  отдыхая  от  трудов,  старушка  учительница.
Из  распахнутых  окон  отчетливо  долетали  два  голоса.  Один,
хриплый,  возбужденно  докладывал:
 —  Вот  по  этой  и  по  этой  дорогам,  на  Большое  Горохове  и
погост  Крестовоздвиженский,  усиленное  движение,  сплошные
колонны  грузовиков,  и,  заметно,  все  в  одну  сторону  —  к  фрон¬
ту.  Вот  тут,  у  самого  погоста,  в  лощине  грузовики  или  танки...
Полагаю,  сосредоточилась  большая  часть...
 —  Почему  так  полагаешь?  —  перебил  тенорок.
 —  Очень  большой  заградительный  огонь.  Еле  убрались.  Вче¬
ра  здесь  ничего  не  было,  какие-то  кухни  дымили.  Я  над
самыми  крышами  проходил,  пострелял  по  ним  для  остра¬
стки.  А  сегодня  —  куда  там!  Такой  огонь...  Явно  тянутся
к  фронту.
 —  А  в  квадрате  «зет»?
 —  Здесь  тоже  движение,  но  потише.  Вот  тут,  у  леска,  боль¬
шая  танковая  колонна  на  марше.  Машин  сто.  Эшелонами  растя¬
нулась  километров  на  пять,  так  днем  и  шла,  не  маскируясь.
228

Возможно,  ложное  движение...  Вот  тут,  тут  и  потом  там  засек¬
ли  артиллерию,  у  самых  передовых.  И  склады  огнеприпа¬
сов.  Замаскированы  в  дровах.  Вчера  их  не  было...  Большие
склады.
 —  Все?
 —  Точно  так,  товарищ  полковник.  Прикажете  писать  ра¬
порт?
 —  Какой  тут  рапорт!  Сейчас  же  в  армию.  Рапорт!  Знаете,
что  это  значит?..  Эй,  дежурный!  «Виллис»  мой!  Отправите  ка¬
питана  в  штаб  ВА.
 Кабинет  командира  полка  помещался  в  просторном  классе.
В  комнате  с  голыми  бревенчатыми  стенами  стоял  всего-навсего
один  стол,  на  котором  лежали  кожаные  футляры  телефонов,
большой  авиационный  планшет  с  картой  и  красный  карандаш.
Полковник,  маленький,  быстрый,  туго  собранный  человек,  бегал
по  комнате  вдоль  стен,  заложив  руки  за  спину.  Занятый  свои¬
ми  мыслями,  он  раза  два  пробежался  мимо  стоявших  навытяж¬
ку  летчиков,  потом  резко  остановился  перед  ними,  вопроситель¬
но  вскинув  сухое,  твердое  лицо.
 —  Старший  лейтенант  Алексей  Мересьев,  —  отрекомендовал¬
ся  чернявый  офицер,  вытягиваясь  и  стукнув  каблуками.  —  При¬
был  в  ваше  распоряжение.
 —  Старший  сержант  Александр  Петров,  —  отрапортовал
юноша,  стараясь  вытянуться  еще  прямее  и  еще  звучнее  брякая
об  пол  каблуками  солдатских  кирзовых  сапог.
 —  Командир  полка  полковник  Иванов,  —  буркнул  хозяин.  —
Пакет?
 Мересьев  четким  жестом  вырвал  из  планшета  пакет  и  про¬
тянул  полковнику.  Тот  пробежал  препроводительные  бумаги  и
быстрым  глазом  осмотрел  прибывших.
 —  Хорошо,  вовремя.  Только  что  же  это  они  мало  присла¬
ли?  —  Потом  вдруг  что-то  вспомнил,  на  лице  его  мелькнуло
удивление.  —  Позвольте,  это  вы  Мересьев?  Мне  о  вас  звонил  на¬
чальник  штаба  ВА.  Он  предупредил  меня,  что  вы...
 —  Это  не  имеет  значения,  товарищ  полковник,  —  не  очень
вежливо  перебил  его  Алексей.  —  Разрешите  приступить  к  несе¬
нию  службы?
 Полковник  с  любопытством  посмотрел  на  старшего  лейтенан¬
та  и  с  одобрительной  усмешкой  кивнул  головой.
 —  Правильно!..  Дежурный,  отведите  их  к  начальнику  шта¬
ба,  распорядитесь  от  моего  имени,  чтобы  их  накормили  и  устрои¬
ли  на  ночлег.  Скажите,  чтобы  оформили  их  приказом  в  эскад¬
рилью  гвардии  капитана  Чеслова.  Исполняйте.
 229

Петрову  командир  полка  показался  слишком  суетливым.  Ма¬
ресьеву  он  понравился.  Алексею  были  по  душе  такие  вот  бы¬
стрые  люди,  сразу,  на  ходу  все  схватывающие,  умеющие  четко
мыслить  и  твердо  решать.  Доклад  воздушного  разведчика,  кото¬
рый  они  случайно  слышали,  ожидая  в  садике,  не  шел  у  него  из
ума.  По  многим  приметам,  понятным  военному  человеку:  по  то¬
му,  как  были  забиты  дороги,  по  которым  они  ехали  из  армии,
способом  «голосования»  пересаживаясь  из  машины  в  машину;
по  тому,  как  по  ночам  часовые  на  дорогах  строго  требовали  со¬
блюдать  маскировку,  грозя  нарушителям  стрелять  по  шинам;
по  тому,  что  в  березовых  рощах,  в  стороне  от  фронтовых  путей,
было  так  шумно  и  тесно  от  скопившихся  там  танков,  грузови¬
ков,  артиллерии;  по  тому,  что  даже  над  пустынной  полевой  до¬
рогой  атаковали  их  сегодня  немецкие  «охотники»,  —  понимал
Мересьев,  что  затишью  на  фронте  настал  конец,  что  где-то  —
и  именно  в  этих  краях  —  немцы  замыслили  свой  новый
удар,  что  удар  этот  произойдет  скоро  и  что  командование
Красной  Армии  знает  об  этом  и  подготовило  уже  достойный
ответ.
 2
 Беспокойный  старший  лейтенант  не  дал  Петрову  дождаться
в  столовой  третьего  блюда.  Они  вскочили  на  попутный  бензовоз
и  поехали  на  аэродром,  устроенный  на  полянке  за  деревней.
Тут  познакомились  новички  с  командиром  эскадрильи  гвардии
капитаном  Чесловым,  хмурым,  молчаливым,  но,  должно  быть,
до  чрезвычайности  добродушным  человеком.  Он  без  долгих  раз¬
говоров  подвел  их  к  травянистым  подковкам  земляных  капони¬
ров,  в  которых  стояли  новенькие,  сверкающие  лаком  голубые
ЛА-5  с  номерами  «11»  и  «12»  на  вертикальном  руле.  На  них
и  предстояло  летать  новичкам.  В  душистом  березовом  леске,  где
пронзительные  птичьи  хоры  не  заглушал  даже  рев  моторов,
приезжие  провели  возле  машин  остаток  вечера,  болтая  со  свои¬
ми  новыми  механиками  и  входя  в  курс  жизни  полка.
 Они  так  увлеклись,  что  приехали  в  деревеньку  с  последним
грузовиком  уже  затемно  и  прозевали  ужин.  Это  их  не  очень
огорчило.  В  верных  «сидорах»  у  них  хранились  остатки  сухого
пайка,  выданного  им  на  дорогу.  Сложнее  оказалось  с  ночлегом.
Маленький  оазис  среди  мертвой,  забурьяненной  пустыни  ока¬
зался  густо  перенаселенным  экипажами  и  персоналом  штабов
двух  стоявших  здесь  авиационных  полков.  После  долгого  хож¬
дения  по  переполненным  избам,  сердитых  препирательств
230

с  жильцами,  не  хотевшими  пускать  новых  постояльцев,  после
философских  рассуждений  с  самим  собой  о  том,  как  жаль,  что
избы  не  резиновые  и  не  растягиваются,  комендант  втолкнул
наконец  новичков  в  первый  попавшийся  «дом»:
 —  Ночуйте  здесь,  а  завтра  разберемся.
 В  маленькой  избе  уже  ютилось  девять  жильцов.  Летчики
рано  укладываются  спать.  Керосиновая,  сделанная  из  сплющен¬
ного  снарядного  стакана  коптилка,  какие  в  первые  годы  войны
именовали  «катюшами»,  а  после  Сталинграда  перекрестили  в
«сталинградки»,  тускло  освещала  неясные  силуэты  спавших.
Они  занимали  кровати,  лавки,  рядком  лежали  на  полу  на  во¬
рохе  сена,  застеленного  плащ-палатками.  Помимо  девяти  по¬
стояльцев,  в  хате  жили  и  хозяева  —  старуха  со  взрослой  до¬
черью,  ютившиеся  по  случаю  крайнего  переуплотнения  на  гро¬
мадной  русской  печи.
 На  мгновение  новички  остановились  на  пороге,  не  зная,  как
перебраться  через  все  эти  спящие  тела.  С  печки  кричал  на  них
сердитый  старушечий  голос:
 —  Некуда,  некуда!  Вишь,  набилось.  На  потолок,  что  ли?
 Петров  неловко  затоптался  в  дверях,  готовый  идти  обратно
на  улицу,  но  Мересьев  уже  осторожно  шагал  через  избу  к  сто¬
лу,  стараясь  не  наступать  на  спящих.
 —  Нам  бы  вот  только  где  поесть,  мамаша,  целый  день  не
ели.  Да  тарелку  бы,  да  пару  чашек,  а?  А  ночевать  мы  и  во
дворе  переночуем,  не  стесним.  Лето.
 Но  из  глубины  запечья,  из-за  спины  ворчливой  бабки  уже
показались  чьи-то  маленькие  босые  ноги.  Тоненькая,  легкая  фи¬
гурка  молча  соскользнула  с  печи,  ловко  пробалансировала  над
спящими,  скрылась  в  сенях  и  тотчас  же  вернулась,  неся  тарел¬
ки  и  разномастные  чашки,  надетые  на  тонкие  пальчики.  Сна¬
чала  Петрову  показалось,  что  это  девочка-подросток.  Когда  же
она  подошла  к  столу  и  желтый  копотный  свет  лампы  выхватил
из  сумрачной  мглы  ее  лицо,  он  увидел,  что  это  девушка,  и  де¬
вушка  хорошенькая,  в  расцвете  лет.  Только  уж  очень  портили
ее  коричневая  кофта,  юбка  из  мешковины  и  драный  платок,  на¬
крест  перехватывающий  грудь  и  по-старушечьи  завязанный  за
спиной.
 —  Марина,  Марина,  поди  сюда,  подлая!  —  зашипела  на  пе¬
чи  старуха.
 Но  девушка  и  глазом  не  повела.  Она  ловко  постелила  на  сто¬
ле  чистую  газету,  расставила  на  ней  посуду,  разложила  вилки,
искоса  бросая  короткие  взгляды  на  Петрова.
 —  Кушайте  на  здоровье.  Может,  вам  порезать  что  или  по¬
231

греть?  Я  мигом.  Только  вот  комендант  не  велел  во  дворе  таган
разводить.
 —  Маринка,  иди  сюда!  —  звала  старуха.
 —  Не  обращайте  на  нее  внимания:  это  она  так,  не  в  себе
немножко.  Немцы  ее  напугали.  Как  ночью  увидит  военных,  все
норовит  меня  схоронить.  Вы  на  нее  не  сердитесь:  это  она  толь¬
ко  ночью,  а  днем  она  хорошая.
 В  вещевом  мешке  Мересьева  обнаружились  колбаса,  консер¬
вы,  даже  две  сухие,  с  выступившей  на  тощих  боках  солью  се¬
ледки  и  кирпич  армейского  хлеба.  Петров  оказался  менее  за¬
пасливым:  у  него  были  мясо  и  сухари.  Маленькие  ручки  Ма¬
ринки  ловко  нарезали  все  это,  аппетитно  разложили  на  тарел¬
ках.  Все  чаще  и  чаще  скользил  скрытый  длинными  ресницами
взгляд  ее  быстрых  глаз  по  лицу  Петрова,  а  Петров  тоже  испод¬
тишка  стал  посматривать  на  нее.  Когда  же  взгляды  их  встре¬
чались,  они  оба  краснели,  хмурились,  отворачивались  друг  от
друга,  причем  оба  вели  разговор  только  через  Мересьева,  друг
к  другу  не  обращались.  Алексею  было  смешно  следить  за  ними,
смешно  и  чуть-чуть  грустно:  оба  они  были  такими  юнцами  —
по  сравнению  с  ними  он  казался  себе  старым,  усталым,  много
пожившим.
 —  Вот  что,  Маринушка,  а  огурчиков  случайно  нет?  —  спро¬
сил  он.
 —  Случайно  есть,  —  тихо  улыбнувшись,  ответила  девушка.
 —  А  картошечки  вареной  не  найдется  хоть  штучки  две?
 —  Попросите  —  найдется.
 Она  вновь  исчезла  из  комнаты,  ловко  перепрыгивая  через
спящих,  бесшумная,  легкая,  как  мотылек.
 —  Товарищ  старший  лейтенант,  как  это  вы  можете  с  ней
так?  Незнакомая  девушка,  а  вы  с  ней  на  «ты»,  огурчиков
требуете  и...
 Мересьев  раскатисто  расхохотался.
 —  Старик,  ты  где  находишься?  Это  тебе  фронт  или  что?..
Бабка,  хватит  ворчать,  слезай,  есть  будем,  ну?
 Бабка,  кряхтя  и  все  еще  сердито  бубня  что-то  себе  под
нос,  полезла  с  печки,  тотчас  же  пристроилась  к  колбасе,  до
которой,  как  выяснилось,  в  мирное  время  была  великая  охот¬
ница.
 Вчетвером  они  сели  за  стол  и  под  разноголосый  храп  и  сон¬
ное  бормотанье  остальных  жильцов  с  аппетитом  и  вкусно  по¬
ужинали.  Алексей  болтал  без  умолку,  трунил  над  бабкой,  сме¬
шил  Маринку.  Попав  наконец  в  родную  атмосферу  бивачной
жизни,  он  наслаждался  ею  вполне,  чувствуя  себя  очутившимся
в  родном  доме  после  долгого  'скитанья  по  чужим  краям.
 232

К  концу  ужина  друзья  узнали:  деревня  сохранилась  потому,
что  тут  стоял  когда-то  немецкий  штаб.  Когда  Красная  Армия
стала  наступать,  он  удрал  так  быстро,  что  не  успел  уничто¬
жить  деревню.  Бабка  повредилась  в  уме  после  того,  как  гитле¬
ровцы  при  ней  изнасиловали  ее  старшую  дочь,  которая  потом
утопилась  в  пруду.  Сама  Маринка  восемь  месяцев  пребывания
немцев  в  этих  краях  жила,  не  видя  солнца,  на  задворках,  в  пу¬
стой  риге,  вход  в  которую  был  завален  соломой  и  рухлядью.
Мать  по  ночам  носила  ей  и  подавала  через  волоковое  оконце
еду  и  питье.  Чем  больше  разговаривал  Алексей  с  девушкой,  тем
чаще  и  чаще  посматривала  она  на  Петрова,  и  во  взглядах  ее,
задорных  и  робких,  было  трудноскрываемое  восхищение.
 Незаметно  ужин  был  съеден.  Остатки  Маринка  хозяйственно
завернула  и  сунула  в  мешок  Мересьеву:  дескать,  солдату  все
пригодится.  Потом  она  пошепталась  с  бабкой  и  решительно  ска¬
зала:
 —  Вот  что:  раз  вас  сюда  комендант  поставил,  тут  и  живи¬
те.  Лезьте  на  печку,  а  мы  с  мамой  в  каморе  переспим.  Отдыхай¬
те  пока  с  дороги.  А  завтра  найдем  вам  местечко.
 Так  же  легко  ступая  босыми  ногами  через  спящих,  она  при¬
несла  со  двора  охапку  яровой  соломы,  щедро  разбросала
ее  по  просторной  печи,  подмостила  в  изголовье  какие-то  оде¬
жонки,  и  все  это  быстро,  ловко,  бесшумно,  с  кошачьим  изяще¬
ством.
 —  Хороша,  старик,  девушка!  —  заметил  Мересьев,  с  та¬
ким  удовольствием  растягиваясь  на  соломе,  что  захрустели  су¬
ставы.
 —  А,  кажется,  ничего,  —  деланно  равнодушным  тоном  ото¬
звался  Петров.
 —  И  как  на  тебя  смотрела!..
 —  Уж  и  смотрела,  скажете!  Она  все  с  вами  разговаривала...
Через  минуту  уже  слышалось  его  ровное  сонное  дыхание.
Мересьев  не  спал.  Он  лежал,  вытянувшись  на  прохладной,  сыт¬
но  пахнувшей  соломе.  Он  видел,  как  из  сеней  вошла  Марина,
прошлась  по  комнате,  что-то  ища.  Время  от  времени  она  украд¬
кой  посматривала  на  печку.  Поправила  на  столе  лампу,  опять
оглянулась  на  печь  и  тихо-тихо  пошла  через  спящих  к  двери.
Вид  этой  тоненькой,  красивой,  одетой  в  рубище  девушки  напол¬
нил  почему-то  душу  Алексея  грустным  покоем.  Вот  и  на  квар¬
тиру  устроились.  На  утро  назначен  их  первый  боевой  полет  —
в  паре  с  Петровым.  Он,  Мересьев,  —  ведущий.  Петров  —  ве¬
домый.  Как-то  получится?  Славный,  кажется,  парень!  Вон
и  Маринка  в  него  с  первого  взгляда  влюбилась.  Ну  спать
так  спать!
 233

Мересьев  повернулся  на  бок,  повозился  в  соломе,  закрыл
глаза  и  тотчас  же  забылся  каменным  сном.
 Проснулся  с  ощущением  чего-то  страшного.  Он  не  сразу  по¬
нял,  что  случилось,  но  военная  привычка  заставила  его  тотчас
же  вскочить,  схватиться  за  пистолет.  Он  не  помнил,  ни  где,  ни
что  с  ним.  Едкий,  чесночного  запаха  дым  обволакивал  все,  а  ко¬
гда  порыв  ветра  отодвинул  дымовое  облако,  Алексей  увидел  над
головой  странные,  ярко  мерцающие  огромные  звезды.  Было
светло,  как  днем,  и  видны  были  разметанные,  как  спички,  брев¬
на  избы,  сшибленная  набок  крыша,  оскалившаяся  стропилами,
и  что-то  бесформенное,  загоравшееся  невдалеке.  Он  услышал
стоны,  волнисто  рокочущий  рев  над  головами  и  знакомый  про¬
тивный,  до  самых  костей  пронизывающий  визг  падающих  бомб.
 —  Ложись!  —  крикнул  он  Петрову,  который,  очумело  огля¬
дываясь,  стоял  на  коленях  на  печи,  возвышавшейся  среди  раз¬
валин.
 Они  бросились  на  кирпичи,  прильнули  к  ним,  и  в  это  время
большой  осколок  сшиб  печную  трубу,  обдав  их  красной  пылью
и  запахом  сухой  глины.
 —  Ни  с  места,  лежать!  —  командовал  Мересьев,  подавляя
и  в  себе  неудержимое  стремление  вскочить  и  бежать,  бежать  не¬
ведомо  куда,  лишь  бы  двигаться,  —  стремление,  какое  всегда
испытывает  человек  при  ночных  бомбежках.
 Бомбардировщиков  не  было  видно.  Они  кружили  в  темноте,
выше  подвешенных  ими  осветительных  ракет.  Зато  в  белесом
мерцающем  свете  было  отлично  видно,  как  врывались  в  осве¬
щенную  зону  и  неслись  вниз,  стремительно  вырастая  на  глазах,
черные  капли  бомб  и  как  затем  красные  взметы  полыхали  во
тьме  летней  ночи.  Казалось,  раскалывается  на  части  земля  и
гремит  протяжно:  «Р-рыых!  Р-р-рыых!»
 Летчики,  распластавшись,  лежали  на  печи,  качавшейся  и
подпрыгивавшей  от  каждого  разрыва.  Они  прижимались  к  ней
всем  телом,  щекой,  ногами,  инстинктивно  стремясь  вмяться,
врасти  в  кирпич.  Потом  рокот  моторов  удалился,  и  сразу  стало
слышно,  как  с  шипеньем  догорают  низко  опустившиеся  на  сво¬
их  парашютиках  осветительные  ракеты  и  как  гудит  пламя  по¬
жара,  занявшегося  на  развалинах  по  той  стороне  улицы.
 —  Ну,  вот  нас  и  освежили,  —  сказал  Мересьев,  с  видимым
спокойствием  отряхивая  с  гимнастерки  и  брюк  солому  и  глиня¬
ную  пыль.
 —  А  они,  те,  что  там  спали?  —  с  ужасом  воскликнул  Пет¬
ров,  стараясь  утихомирить  нервно  дергающуюся  челюсть  и  по¬
давить  навязчивую  икоту.  —  А  Маринка?
 Они  спустились  с  печи;  у  Мересьева  нашелся  фонарик.  Осве¬
234

тили  заваленный  досками  и  бревнами  пол  разметанной  избы.
На  нем  никого  не  было.  Как  потом  оказалось,  летчики,  услышав
звуки  тревоги,  успели  выбежать  во  двор  и  скрыться  в  щели.
Петров  и  Мересьев  облазили  все  развалины.  Маринки  и  бабки
нигде  не  было.  На  крики  никто  не  откликался.  Куда  они  де¬
лись?  Убежали,  успели  спастись?
 По  улицам  уже  ходили  комендантские  патрули,  наводя  по¬
рядок.  Саперы  гасили  пожар,  разбирали  развалины,  вынося
трупы  и  откапывая  раненых.  В  темноте  сновали  посыльные,  вы¬
кликая  фамилии  летчиков.  Полк  быстро  перебрасывался  на
новое  положение.  Летный  состав  собирали  на  аэродром,  чтобы
с  рассветом  сняться  на  своих  машинах.  По  предварительным
сведениям,  потери  в  личном  составе  были,  в  общем,  невелики.
Ранило  летчика,  убило  двух  техников  и  нескольких  часовых,
оставшихся  во  время  налета  на  посту.  Предполагалось,  что  по¬
гибло  много  местных  жителей,  но  сколько  —  из-за  темноты  и
суматохи  установить  было  трудно.
 Под  утро,  отправляясь  на  аэродром,  Мересьев  с  Петровым
невольно  задержались  у  развалин  домика,  где  ночевали.  Из  хао¬
са  бревен,  теса  саперы  выносили  носилки,  на  которых  лежало
что-то  прикрытое  окровавленной  простыней.
 —  Кого  несете?  —  спросил  Петров,  весь  побледнев  от  тя¬
гостного  предчувствия.
 Усатый  степенный  сапер,  напомнивший  Мересьеву  Степана
Ивановича,  неся  передок  носилок,  обстоятельно  ответил:
 —  Да  вот  бабку  какую-то  да  девчонку  откопали  в  подвале.
Каменьями  пригрело.  Наповал.  Девчонка  то  или  девка,  не  пой¬
мешь:  махонькая  такая;  видать,  пригожая  была.  Камнем  в
грудь  хватило.  Дюже  пригожа,  точно  дитя  малое.
 ...В  эту  ночь  немецкая  армия  перешла  в  свое  последнее  боль¬
шое  наступление  и,  атаковав  укрепления  советских  войск,  нача¬
ла  роковое  для  нее  сражение  на  Курской  дуге.
 3
 Солнце  еще  не  поднялось,  был  самый  темный  час  короткой
летней  ночи,  а  на  полевом  аэродроме  уже  ревели  прогреваемые
моторы.  Капитан  Чеслов,  разложив  на  росистой  траве  карту,
показывал  летчикам  эскадрильи  маршрут  и  точки  нового  поло¬
жения.
 —  Смотрите  в  оба.  Зримого  взаимодействия  не  терять.  Аэро¬
дром  у  самых  передовых.
 Новая  точка  была  действительно  у  линии  фронта,  обозначен¬
235

ной  на  карте  синим  карандашом,  на  языке,  вдававшемся  в  рас¬
положение  немецких  войск.  Летели  не  назад,  а  вперед.  Летчики
радовались:  несмотря  на  то,  что  немцы  снова  взяли  инициативу,
Красная  Армия  не  только  не  готовилась  к  отходу,  а  собиралась
наступать.
 С  первыми  лучами  солнца,  когда  по  полю  еще  тянулся  вол¬
нистый  розовый  туман,  вторая  эскадрилья  поднялась  вслед  за
своим  командиром,  и  самолеты,  не  теряя  друг  друга  из  виду,
взяли  курс  на  юг.
 Мересьев  и  Петров  в  первом  своем  общем  полете  так  и  шли
тесной  парочкой.  За  те  немногие  минуты,  что  они  провели  в  воз¬
духе,  Петров  сумел  оценить  уверенную  и  поистине  мастерскую
манеру  полета  своего  ведущего,  а  Мересьев,  нарочно  сделавший
на  пути  несколько  крутых  и  неожиданных  виражей,  подметил
в  ведомом  хороший  глаз,  смекалку,  крепкие  нервы  и,  что  было
для  него  главным,  —  еще  неуверенный,  но  хороший  летный  по¬
черк.
 Новый  аэродром  размещался  в  районе  тылов  стрелкового
полка.  Если  бы  немцы  открыли  его,  они  могли  бы  обстреливать
его  артиллерией  мелких  калибров  и  даже  крупными  миномета¬
ми.  Но  им  было  не  до  какого-то  там  аэродрома,  появившегося
у  них  под  носом.  Еще  в  темноте  они  обрушили  на  укрепления
советских  войск  огонь  всей  своей  стянутой  сюда  в  течение  весны
артиллерии.  Красное  пульсирующее  зарево  поднялось  высоко
в  небе  над  укрепленным  районом.  Разрывы  сразу  закрыли  все,
точно  мгновенно  поднявшийся  густой  лес  черных  деревьев.
И  когда  взошло  солнце,  на  земле  не  стало  светлей.  В  гудящей,
ревущей,  сотрясаемой  мгле  трудно  было  что-нибудь  различить,
и  солнце  висело  в  небе,  как  тусклый  грязновато-красный
блин.
 Но  недаром  советские  самолеты  за  месяц  до  этого  ползали
в  небесной  вышине  над  немецкими  позициями.  Намерения  не¬
мецкого  командования  были  давно  раскрыты,  позиции  и  центры
сосредоточения  нанесены  на  карту,  изучены  квадрат  за  квадра¬
том.  Немцы  думали,  по  обычаю  своему  размахнувшись  в  пол¬
ную  меру  своих  сил,  вонзить  нож  под  лопатку  спящему  предут¬
ренним  сном  противнику.  Но  противник  только  притворялся
спящим.  Он  схватил  нападающего  за  руку,  держащую  нож,  и  ру¬
ка  эта  захрустела,  сжатая  стальными,  богатырскими  пальцами.
Еще  не  отшумел  шквал  артиллерийской  подготовки,  бушевавший
на  фронте  в  несколько  десятков  километров,  как  немцы,  оглох¬
шие  от  грома  собственных  батарей,  ослепленные  пороховым
дымом,  заволакивавшим  их  позиции,  увидели  огненные  шары
разрывов  в  своих  траншеях.  Советская  артиллерия  била  точно
236

и  не  по  площади,  как  немцы,  а  по  целям,  по  батареям,  по  скоп¬
лениям  танков  и  пехоты,  уже  подтянувшимся  к  рубежам  атаки,
по  мостам,  по  подземным  погребам  боеприпасов,  по  блиндажам
и  командным  пунктам.
 Артиллерийская  подготовка  немцев  перешла  в  мощную  ог¬
невую  дуэль,  в  которой  с  обеих  сторон  участвовали  десятки  ты¬
сяч  стволов  самых  разнообразных  калибров.  Когда  самолеты
эскадрильи  капитана  Чеслова  коснулись  аэродрома,  земля  дро¬
жала  под  ногами  летчиков,  а  разрывы  гремели  так  часто,  что
сливались  в  один  сплошной  клокочущий  шум,  как  будто  по  же¬
лезному  мосту  тянулся  гигантский  поезд,  шел,  шел,  шел,  гудя  и
гремя,  шел  и  не  мог  пройти.  Бурно  клубящийся  дым  опоясал
весь  горизонт.  Над  маленьким  полковым  аэродромом  то  гусем,
то  журавлиными  косяками,  то  развернутым  строем  плыли  и
плыли  бомбардировщики;  и  разрывы  их  бомб  глухими  рокочу¬
щими  раскатами  выделялись  в  равномерном  грохоте  артиллерий¬
ского  боя.
 По  эскадрильям  была  объявлена  готовность  №  2.  Это  озна¬
чало,  что  летчики  должны  были  не  покидать  кабин  своих  са¬
молетов,  с  тем  чтобы  по  первой  же  ракете  подняться  в  воздух.
Самолеты  вывели  на  опушку  березового  леска,  замаскировали
ветками.  Из  леса  тянуло  прохладной,  душистой  грибной  сыро¬
стью,  и  неслышные  за  грохотом  боя  комары  отчаянно  атаковали
лица,  руки,  шеи  пилотов.
 Мересьев  снял  шлем  и,  лениво  отмахиваясь  от  комаров,  си¬
дел,  задумавшись,  наслаждаясь  густым  ароматом  утреннего  ле¬
са.  В  соседнем  капонире  стоял  самолет  его  ведомого.  Петров  то
и  дело  вскакивал  с  сиденья  и  даже  вставал  на  него,  чтобы  по¬
глядеть  в  сторону  боя  или  проводить  взглядом  бомбардировщи¬
ки.  Ему  не  терпелось  скорее  взмыть  в  воздух,  чтобы  первый  раз
в  жизни  встретить  настоящего  врага,  направить  острые  паутинки
пулевых  трасс  не  в  надутый  ветром  полотняный  пузырь,  который
тащит  за  собой  на  веревке  самолет  Р-5,  а  в  настоящий  враже¬
ский  самолет,  живой  и  верткий,  в  котором,  как  улитка  в  рако¬
вине,  сидит,  может  быть,  тот  самый,  чья  бомба  сегодня  убила
эту  худенькую  красивую,  точно  в  хорошем  сне  приснившуюся
девушку.
 Мересьев  смотрел,  как  суетится  и  волнуется  его  ведомый,  и
думал:  годами  они  почти  ровесники  —  тому  девятнадцать,  а  Ме-
ресьеву  двадцать  три.  Что  для  мужчины  значит  разница  в  три-
четыре  года?  Но  рядом  со  своим  ведомым  он  чувствовал  себя
стариком,  опытным,  уравновешенным,  усталым.  Вот  и  теперь
Петров  вертится  в  кабине,  потирает  руки,  смеется,  что-то  кричит
237

вслед  проползающим  ИЛам,  а  Алексей  удобно  развалился
в  кожаном  сиденье  машины.  Он  спокоен.  У  него  нет  ног,  летать
ему  неизмеримо  труднее,  чем  любому  летчику  на  свете,  но  даже
и  это  не  волнует  его.  Он  твердо  знает  свое  мастерство  и  верит
в  свои  искалеченные  ноги.
 Полк  так  и  просидел  до  вечера  в  готовности  №  2.  Его  поче¬
му-то  держали  в  резерве.  По-видимому,  не  хотели  преждевремен¬
но  раскрывать  его  расположение.
 Под  ночлег  были  отведены  маленькие  землянки,  построенные
еще  немцами,  стоявшими  здесь  когда-то,  обжитые  ими,  оклеен¬
ные  сверх  досок  картоном  и  желтой  оберточной  бумагой.  Сохра¬
нились  на  стенах  даже  открытки  каких-то  кинокрасавиц  с  огром¬
ными,  хищными  ртами  и  олеографии  колючих  пейзажей  немец¬
ких  городов.
 Артиллерийский  бой  продолжался.  Земля  дрожала.  Сухой
песок  осыпался  на  бумагу,  и  вся  землянка  противно  шуршала,
как  будто  кишела  насекомыми.
 Мересьев  и  Петров  решили  лечь  на  воздухе,  на  расстеленных
плащ-палатках.  Приказ  был:  спать  не  раздеваясь.  Мересьев
только  ослабил  ремни  протезов  и,  лежа  на  спине,  смотрел  на  не¬
бо,  которое,  казалось,  дрожало  в  красноватом  мерцанье  разры¬
вов.  Петров  сейчас  же  заснул.  Во  сне  он  храпел,  что-то  бурчал,
жевал  и  чмокал  губами  и  весь  поджимался  в  клубочек,  как  ре¬
бенок.  Мересьев  набросил  на  него  свою  шинель.  Чувствуя,  что
ему  не  заснуть,  он  встал,  поеживаясь  от  сырости,  сделал  не¬
сколько  резких  гимнастических  упражнений,  чтобы  согреться,
и  сел  на  пенек.
 Артиллерийский  шквал  уже  схлынул.  Только  изредка  то
здесь,  то  там  батареи  скороговоркой  возобновляли  беспорядоч¬
ный  огонь.  Несколько  шальных  снарядов  прошелестело  над  го¬
ловами  и  разорвалось  где-то  в  районе  аэродрома.  Этот  так  назы¬
ваемый  беспокоящий  огонь  на  войне  обычно  никого  не  беспо¬
коил.  Алексей  даже  и  не  оглянулся  на  разрывы.  Он  смотрел  на
линию  фронта.  Она  была  отлично  видна  во  тьме.  Даже  сейчас,
в  глухой  час  ночи,  она  жила  напряженной,  незатухающей  тяже¬
лой  борьбой,  отмеченная  на  спящей  земле  багровыми  заревами
огромных,  расплывшихся  на  весь  горизонт  пожаров.  Трепетные
огни  ракет  маячили  над  ней:  синевато-фосфорические  —  немец¬
кие  и  желтоватые  —  наши.  То  там,  то  здесь  подскакивало  стре¬
мительное  пламя,  на  мгновение  приподнимая  над  землей  покров
темноты,  и  после  этого  доходил  до  слуха  тяжелый  вздох  раз¬
рыва.
 Вот  послышался  гуд  ночных  бомбардировщиков.  Вся  линия
фронта  сразу  покрылась  разноцветным  бисером  трассирующих
238

пуль.  Как  капли  крови,  брызнули  вверх  очереди  скорострель¬
ных  зениток.  Опять  задрожала,  загудела,  застонала  земля.
Но  жуков,  что  басили  в  кронах  берез,  это  не  беспокоило;  в  глу¬
бине  леса  человеческим  голосом,  накликая  беду,  ухал  филин;
внизу,  в  лощине,  в  кустах,  оправившись  от  дневного  страха,  сна¬
чала  робко,  точно  пробуя  голос  или  настраивая  инструмент,  а  по¬
том  в  полную  силу  засвистал,  защелкал,  запел  соловей,  захле¬
бываясь  в  звуках  своей  песни.  Ему  ответили  другие,  и  скоро  весь
этот  прифронтовой  лес  звенел  и  пел,  полный  несшихся  со  всех
сторон  мелодичных  трелей.  Недаром  славились  на  весь  мир  зна¬
менитые  курские  соловьи!
 И  вот  теперь  они  неистовствовали  в  лесу.  Алексей,  которому
завтра  в  бою  предстояло  держать  экзамен  не  перед  комиссией,
а  перед  лицом  самой  смерти,  не  мог  заснуть,  слушая  соловьи¬
ную  перекличку.  И  думал  он  не  о  завтрашнем  дне,  не  о  гряду¬
щем  бое,  не  о  возможной  смерти,  а  о  далеком  соловье,  певшем
для  них  когда-то  на  камышинской  окраине,  об  «их»  соловье,  об
Оле,  о  родном  городке.
 Небо  на  востоке  уже  белело.  Постепенно  соловьиные  трели
вновь  заглушила  канонада.  Солнце  медленно  поднималось  над
полем  сражения,  большое,  багрово-красное,  едва  пробивая  плот¬
ный  дым  выстрелов  и  разрывов.
 4
 Битва  на  Курской  дуге  разгоралась.  Первоначальные  планы
немцев  —  коротким  ударом  мощных  танковых  сил  взломав  на¬
ши  укрепления  южнее  и  севернее  Курска,  сжать  клещи  и,  окру¬
жив  всю  курскую  группировку  Красной  Армии,  устроить  там
«немецкий  Сталинград»  —  были  сразу  спутаны  стойкостью  обо¬
роны.  Немецкому  командованию  в  первые  же  дни  стало  ясно,
что  обороны  ему  не  прорвать  и  что,  если  бы  это  даже  и  удалось,
потери  его  при  этом  были  бы  так  велики,  что  не  хватило  бы
сил  сжать  клещи.  Но  останавливаться  было  поздно.  Слишком
много  надежд  —  стратегических,  тактических,  политических  —
было  связано  у  Гитлера  с  этой  операцией.  Лавина  тронулась
с  места.  Она  неслась  теперь  под  гору,  все  увеличиваясь  в  объеме,
наматывая  на  себя  и  увлекая  с  собой  все,  что  попадалось  на  пу¬
ти,  и  у  тех,  кто  ее  стронул,  не  было  силы  ее  остановить.  Продви¬
жение  немцев  измерялось  километрами,  потери  —  дивизиями  и
корпусами,  сотнями  танков  и  орудий,  тысячами  машин.  Насту¬
пающие  армии  слабели,  истекая  кровью.  Немецкий  штаб  отдавал
себе  в  этом  отчет,  но  у  него  уже  не  было  возможности  удер¬
239

жать  события,  и  он  принужден  был  бросать  все  новые  и  новые
резервы  в  пекло  разгоравшейся  битвы.
 Советское  командование  парировало  немецкие  удары  силами
линейных  частей,  державших  здесь  оборону.  Наблюдая  нараста¬
ние  немецкой  ярости,  оно  держало  свои  резервы  в  глубине,  ожи¬
дая,  пока  иссякнет  инерция  вражеского  удара.  Как  узнал  потом
Мересьев,  их  полк  должен  был  прикрывать  армию,  сосредоточен¬
ную  не  для  обороны,  а  именно  для  контрудара.  Поэтому  на
первом  этапе  и  танкисты,  и  связанные  с  ними  летчики-истреби¬
тели  были  лишь  созерцателями  великой  битвы.  Когда  враг  все¬
ми  силами  втянулся  в  сражение,  готовность  №  2  на  аэродроме
была  отменена.  Экипажам  разрешили  спать  в  землянках  и  даже
раздеваться  на  ночь.  Мересьев  и  Петров  переоборудовали  свое
жилище.  Они  выбросили  открытки  кинокрасавиц  и  снимки  чу¬
жих  пейзажей,  ободрали  немецкие  картон  и  бумагу,  украсили
стены  хвоей,  свежими  березками,  и  их  земляная  нора  больше
уже  не  шуршала  от  падающего  песка.
 Раз  утром,  когда  яркие  солнечные  лучи  уже  падали  через
незапахнутый  полог  входа  на  устланный  хвоей  пол  землянки,
а  оба  друга  еще  потягивались  на  сделанных  в  стенах  нишах-
койках,  наверху  по  дорожке  торопливо  протопали  чьи-то  шаги
и  послышалось  магическое  на  фронте  слово:  «Почтарь!»
 Оба  разом  сбросили  одеяла,  но,  пока  Мересьев  пристегивал
протезы,  Петров  успел  догнать  почтаря  и  вернулся,  торжествен¬
но  неся  два  письма  для  Алексея.  Это  были  письма  от  матери
и  Оли.  Алексей  вырвал  их  из  рук  друга,  но  в  это  время  на
аэродроме  часто  забарабанили  в  рельс.  Экипажи  вызывались
к  машинам.
 Мересьев  сунул  письма  за  пазуху  и,  тотчас  же  забыв  о  них,
побежал  вслед  за  Петровым  по  протоптанной  в  лесу  дорожке,
ведущей  к  месту  стоянки  самолетов.  Он  бежал  довольно  быстро,
опираясь  на  палку  и  лишь  слегка  раскачиваясь.  Когда  он  под¬
бежал  к  самолету,  мотор  был  уже  расчехлен,  механик,  рябой  и
смешливый  парень,  нетерпеливо  топтался  у  машины.
 Мотор  заревел.  Мересьев  посмотрел  на  «шестерку»,  на  кото¬
рой  летал  командир  эскадрильи.  Капитан  Чеслов  выводил  свою
машину  на  поляну.  Вот  он  поднял  в  кабине  руку.  Это  означало:
«Внимание!»  Моторы  ревели.  От  ветра  белела  прибитая  к  земле
трава,  зеленые  космы  плакучих  берез  стлались  в  воздушных
вихрях  и  трепетали,  готовые  оторваться  вместе  с  сучьями  от
деревьев.
 Еще  по  дороге  кто-то  из  обогнавших  Алексея  летчиков  успел
крикнуть  ему,  что  «танкачи»  переходят  в  наступление.  Значит,
летчикам  сейчас  предстояло  прикрывать  проход  танкистов  через
 240

разбитые  и  перепаханные  артиллерией  вражеские  укрепления,
расчищать  и  охранять  воздух  над  наступающими  танкистами.
Стеречь  воздух?  Все  равно.  В  таком  напряженном  сражении  и
это  не  могло  быть  пустым  вылетом.  Где-то  там,  в  небе,  рано  или
поздно  встретится  враг.  Вот  она,  проба  сил,  вот  где  Мересьев
докажет,  что  он  не  хуже  любого  другого  летчика,  что  он  добил¬
ся  своего!
 Алексей  волновался.  Но  это  не  был  страх  смерти.  Это  не  бы¬
ло  даже  ощущением  опасности,  свойственным  и  самым  храбрым,
хладнокровным  людям.  Его  заботило  другое:  проверили  ли  ору¬
жейники  пулеметы  и  пушки;  не  отказал  бы  мегафон  в  новом,
не  опробованном  в  бою  шлеме;  не  отстал  бы  Петров,  не  зарвал¬
ся  бы  он,  если  доведется  ввязаться  в  драку;  где  палка  —  не
потерялся  ли  подарок  Василия  Васильевича;  и  даже:  не  стянул
бы  кто-нибудь  из  землянки  книжку  —  роман,  дочитанный  вчера
до  самого  интересного  места  и  впопыхах  забытый  на  столе.  Он
вспомнил,  что  не  попрощался  с  Петровым,  и  уже  из  кабины  по¬
махал  ему  рукой.  Но  тот  не  видел.  Лицо  ведомого  в  кожаной
рамке  шлема  пылало  красными  пятнами.  Он  нетерпеливо  следил
за  поднятой  рукой  командира.  Вот  рука  опустилась.  Закрылись
кабины.
 Тройка  машин  фыркнула  на  старте,  тронулась,  побежала,  за
ней  потянулась  другая,  и  уже  приходила  в  движение  третья.  Вот
первые  самолеты  скользнули  в  небо.  Вслед  за  ними  разбегается
звено  Мересьева.  Уже  внизу  покачивается  из  стороны  в  сторону
плоская  земля.  Не  теряя  из  виду  первой  тройки,  Алексей
пристраивает  к  ней  свое  звено,  а  сзади,  впритык  к  ним,  идет
третье.
 Вог  и  передовая.  Рябая,  изъязвленная  снарядами  земля,  на¬
поминающая  сверху  пыльную  дорогу,  на  которую  упали  первые
щедрые  потоки  ливня.  Изрыты,  вскопаны  ходы  траншей,  малень¬
кие  прыщики  блиндажей  и  дзотов  топорщатся  бревнами  и  кир¬
пичом.  Желтые  искры  вспыхивают  и  гаснут  по  всей  истерзанной
долине.  Это  и  есть  огонь  великого  сражения.  Каким  игрушеч¬
ным,  маленьким  и  странным  кажется  все  это  сверху!  Не  верит¬
ся,  что  там,  внизу,  все  горит,  ревет,  сотрясается  и  смерть  гуля¬
ет  по  изувеченной  земле,  в  дыму  и  копоти,  собирая  обильную
жатву.
 Они  пролетели  над  передовой,  дали  полукруг  над  вражеским
тылом,  опять  перемахнули  линию  боя.  Никто  не  стреляет  по
ним.  Земля  слишком  занята  своими  тяжелыми  земными  делами,
чтобы  обращать  внимание  на  девять  маленьких  самолетов,  змей¬
кой  летающих  над  ней.  А  где  же  танкисты?  Ага!  Вот  они.  Ме¬
ресьев  увидел,  как  из  яркой  зелени  лиственного  леса  один  за
 16  Прил  ожснке  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 241

другим  стали  выползать  на  поле  танки,  похожие  сверху  на  непо¬
воротливых  сереньких  жучков.  Через  мгновение  их  высыпало
уже  много,  но  новые  и  новые  лезли  из  пенистой  зелени,  тяну¬
лись  по  дорогам,  пробирались  лощинами.  Вот  первые  уже  взбе¬
жали  на  горку,  достигли  вспаханной  снарядами  земли.  Красные
искорки  стали  слетать  с  их  хоботков.  Даже  ребенка,  даже  нерв¬
ную  женщину  не  испугала  бы  эта  гигантская  танковая  атака,
этот  стремительный  набег  сотен  машин  на  остатки  немецких
укреплений,  если  бы  они  наблюдали  ее  с  воздуха,  как  наблюдал
ее  Мересьев.  В  это  время  сквозь  шум  и  звон,  наполнявший  на¬
ушники  шлема,  он  услышал  хриплый  и  вялый  даже  сейчас  го¬
лос  капитана  Чеслова:
 —  Внимание!  Я  —  «Леопард-три»,  я  —  «Леопард-три».  Спра¬
ва  «лаптежники»,  «лаптежники»!
 Где-то  впереди  увидел  Алексей  короткую  черточку  командир¬
ского  самолета.  Черточка  покачалась.  Это  означало:  делай,
что  я.
 Мересьев  передал  эту  же  команду  назад  своему  звену.  Он
оглянулся:  ведомый  висел  с  ним  рядом,  почти  не  отрываясь.
Молодец!
 —  Держись,  старик!  —  крикнул  ему  Мересьев.
 —  Держусь,  —  отозвалось  ему  из  хаоса,  треска  и  шума.
 —  Я  —  «Леопард-три»,  я  —  «Леопард-три».  За  мной!  —
прозвенело  в  ларингофоне.
 Враг  был  близко.  Чуть  ниже  их  в  любимом  немцами  строю  —
двойным  гусем  —  шли  одномоторные  пикировщики  Ю-87.
Они  имели  неубирающиеся  шасси.  Шасси  эти  в  полете  висели
под  брюхом.  Колеса  были  защищены  продолговатыми  обтекате¬
лями.  Было  похоже,  что  из  брюха  машины  торчат  ноги,  обутые
в  лапти.  Поэтому  летная  молва  на  всех  фронтах  и  окрестила  их
«лаптежниками».  Знаменитые  пикировщики,  стяжавшие  себе
разбойничью  славу  в  боях  над  Польшей,  Францией,  Голландией,
Данией,  Бельгией  и  Югославией,  немецкая  новинка,  о  которой
в  начале  войны  пресса  всего  мира  рассказывала  столько  страш¬
ных  историй,  —  быстро  устарели  над  просторами  Советского
Союза.
 Советские  летчики  в  многочисленных  боях  нащупали  их  сла¬
бые  места,  и  «лаптежник»  стал  считаться  у  советских  асов  даже
не  бог  весть  какой  богатой  добычей,  чем-то  вроде  глухаря  или
зайца,  не  требующих  от  охотника  настоящего  мастерства.
 Капитан  Чеслов  тянул  свою  эскадрилью  не  на  врага,  а  куда-
то  в  обход.  Мересьев  решил,  что  осторожный  капитан  заходит
«под  солнце»,  чтобы  потом,  замаскировавшись  в  его  ослепляю¬
щих  лучах,  оставаясь  невидимым,  подкрасться  к  врагу  вплот¬
242

ную  и  сразу  обрушиться  на  него.  Алексей  усмехнулся:  не  много
ли  чести  для  «лаптежников»  —  делать  такой  сложный  ма¬
невр?  А  впрочем,  остдрожность  не  вредит.  Он  снова  оглянулся.
Петров  шел  сзади.  Его  было  отлично  видно  на  фоне  белого
облака.
 Теперь  строй  вражеских  пикировщиков  висел  от  них  справа.
Немцы  шли  красиво,  ровно,  будто  связанные  между  собой  неви¬
димыми  нитями.  Плоскости  их  машин  ослепительно  сверкали,
освещенные  сверху  солнцем.
 —  ...«Леопард-три».  Атака!  —  рванулся  в  уши  Мересьева  от¬
рывок  командирской  фразы.
 Он  видел,  как  справа,  сверху,  точно  бешено  скользя  с  ледя¬
ной  горы,  во  фланг  вражескому  строю  неслись  Чеслов  и  его  ве¬
домый.  Нити  трасс  хлестнули  по  ближайшему  «лаптежнику»,
тот  вдруг  провалился,  и  Чеслов  с  ведомым  и  третий  из  его  зве¬
на  проскочили  в  образовавшееся  пространство  и  исчезли  за  не¬
мецкой  шеренгой.  Шеренга  немецких  пикировщиков  тотчас  же
сомкнулась  за  ними.  «Лаптежники»  продолжали  идти  в  идеаль¬
ном  порядке.
 Сказав  свой  позывной,  Алексей  хотел  крикнуть:  «Атака!»  —
но  от  возбуждения  из  горла  вырвалось  только  свистящее:
«А-а-а!»  Он  уже  несся  вниз,  ничего  не  видя,  кроме  этого  строй¬
но  плывущего  вражеского  строя.  Он  наметил  себе  того  самого
немца,  который  заступил  место  сбитого  Чесловым.  В  ушах
у  Алексея  звенело,  сердце  готово  было  выпрыгнуть  через  горло.
Он  поймал  самолет  в  паутинный  крестик  прицела  и  несся  к  не¬
му,  держа  оба  больших  пальца  на  гашетках.  Точно  серые  пу¬
шистые  веревки  мелькнули  справа  от  него.  Ага!  Стреляют.  Про¬
мазали.  Снова  и  уже  ближе.  Цел.  А  Петров?  Тоже  цел.  Он  сле¬
ва.  Отвернул.  Молодец  мальчишка!  Серый  борт  «лаптежника»
увеличивается  в  крестике.  Пальцы  чувствуют  холодный  алюми¬
ний  гашеток.  Еще  чуть-чуть...
 Вот  когда  Алексей  с  торжеством  ощутил  совершенное  слия¬
ние  со  своей  машиной!  Он  чувствовал  мотор,  точно  тот  бился
в  его  груди,  всем  существом  своим  он  ощущал  крылья,  хво¬
стовые  рули,  и  даже  неповоротливые  искусственные  ноги,  каза¬
лось  ему,  обрели  чувствительность  и  не  мешали  этому  его  соеди¬
нению  с  машиной  в  бешено-стремительном  движении.  Выскольз¬
нула,  но  снова  поймана  в  крестик  прицела  стройная,  зализанная
туша  «немца».  Несясь  прямо  на  него,  Мересьев  нажал  гашетку.
Он  не  слышал  выстрелов,  не  видел  даже  огневых  трасс,  но  знал,
что  попал,  и,  не  останавливаясь,  продолжал  нестись  на  враже¬
ский  самолет,  зная,  что  тот  провалится  и  он  не  столкнется  с  ним.
Оторвавшись  от  прицела,  Алексей  с  удивлением  увидел,  что  ря¬
16*
 243

дом  провалился  еще  и  второй.  Неужели  он  случайно  сбил  и  его?
Нет.  Это  Петров.  Он  тянул  справа.  Это  его  работа.  Молодец  но¬
вичок!  Удаче  молодого  друга  Алексей  порадовался  даже  боль¬
ше,  чем  своей.
 Второе  звено  проскользнуло  в  брешь  немецкого  строя.  А  тут
была  уже  кутерьма.  Вторая  волна  немцев,  в  которой  шли,  по-
видимому,  менее  опытные  пилоты,  уже  рассыпалась  и  потеряла
строй.  Самолеты  звена  Чеслова  носились  между  этими  распол¬
завшимися  «лаптежниками»,  расчищая  небо  и  заставляя  врага
второпях  опорожнять  бомбовые  кассеты  на  свои  же  собственные
окопы.  В  том,  чтобы  заставить  немцев  пробомбить  свои  укрепле¬
ния,  и  состояла  расчетливая  затея  капитана  Чеслова.  Заход  «под
солнце»  играл  в  ней  подчиненную  роль.
 Но  строй  первой  шеренги  немцев  снова  сомкнулся,  и  «лап-
тежники»  продолжали  тянуться  к  месту  прорыва  танков.  Атака
третьего  звена  успеха  не  имела.  Немцы  не  потеряли  ни  одной
машины,  а  один  истребитель  исчез,  подбитый  вражеским  стрел¬
ком.  Место  развертывания  танковой  атаки  было  близко.  Не  бы¬
ло  времени  снова  набирать  высоту.  Чеслов  решил  рискнуть  ата¬
ковать  снизу.  Алексей  мысленно  одобрил  его.  Ему  самому  хоте¬
лось  «ткнуть»  врага  в  брюхо,  используя  чудесные  боевые  свой¬
ства  ЛА-5  на  вертикальном  маневре.  Первое  звено  уже  неслось
вверх,  и  нити  трасс  поднимались  в  воздух,  как  острые  струи
фонтанов.  Два  немца  сразу  отпали  от  строя.  Один  из  них,  долж¬
но  быть  перерезанный  пополам,  вдруг  раскололся  в  воз¬
духе.  Хвост  его  чуть  было  не  задел  мотора  мересьевской  ма¬
шины.
 —  Следи!  —  гикнул  Мересьев,  скользнув  глазом  по  силуэту
ведомого,  и  выжал  ручку  на  себя.
 Земля  опрокинулась.  Точно  тяжелый  удар  втиснул  его  в  си¬
денье,  прижал  к  нему.  Он  почувствовал  вкус  крови  во  рту  и  на
губах,  в  глазах  замельтешила  красная  пелена.  Машина,  встав
почти  вертикально,  неслась  вверх.  Лежа  на  спинке  сиденья,
Алексей  на  мгновение  увидел  в  крестике  пятнистое  брюхо  «лап-
тежника»,  смешные  лапти,  накрывающие  толстые  колеса,  и  да¬
же  комья  аэродромной  глины,  прилипшие  к  ним.
 Он  нажал  обе  гашетки.  Куда  он  попал:  в  баки  ли,  в  мотор
ли,  в  кассету  с  бомбами,  —  он  не  понял,  но  немец  сразу  исчез
в  буром  облаке  взрыва.
 Машину  Мересьева  бросило  в  сторону,  и  она  пронеслась
мимо  кома  огня.  Переводя  машину  в  плоскостной  полет,  Алек¬
сей  осмотрел  небо.  Ведомый  шел  за  ним  справа,  вися  в  бескрай¬
ной  небесной  голубизне,  над  слоем  облаков,  напоминавших  бе¬
лую  мыльную  пену.  Было  пустынно,  и  только  на  горизонте,  на
244

фоне  далеких  облаков,  были  видны  черточки  расползавшихся
в  разные  стороны  «лаптежников».  Алексей  глянул  на  часы  и
поразился.  Ему  показалось,  что  бой  продолжался,  по  крайней
мере,  полчаса  и  бензин  должен  быть  на  исходе.  Часы  показы¬
вали,  что  все  заняло  три  с  половиной  минуты.
 —  Жив?  —  спросил  он,  оглядываясь  на  ведомого,  который
«перелез»  направо  и  летел  рядом.
 Из  сутолоки  звуков  он  услышал  далекий  восторженный
голос:
 —  Жив!..  Земля...  На  земле...
 Внизу,  на  избитой,  истерзанной  холмистой  долине,  в  не¬
скольких  местах  горели  чадные  бензиновые  костры.  Тяжелый
дым  их  столбами  поднимался  в  безветренном  воздухе.  Но  Алек¬
сей  смотрел  не  на  эти  догоравшие  трупы  вражеских  самолетов.
Он  смотрел  на  серо-зеленых  жучков,  уже  широко  разбежавших¬
ся  по  всему  полю.  Друмя  лощинами  они  подползали  к  враже¬
ским  позициям,  передние  уже  перевалили  через  траншеи.  Выбра¬
сывая  из  своих  хоботков  красные  огоньки  уже  за  линией  не¬
мецких  укреплений,  они  ползли  все  дальше  и  дальше,  хотя  за
спиной  у  них  еще  вспыхивали  выстрелы  и  тянулись  дымки  не¬
мецкой  артиллерии.
 Мересьев  понял,  что  значат  сотни  этих  жучков  в  глубине
разбитых  вражеских  позиций.
 Произошло  то,  о  чем  на  следующий  день  советский  народ  и
весь  свободолюбивый  мир,  ликуя,  читал  во  всех  газетах.  На  од¬
ном  из  участков  Курской  дуги  после  мощной  двухчасовой  артил¬
лерийской  подготовки  армия  прорвала  немецкую  оборону  и
всеми  силами  вошла  в  прорыв,  расчищая  путь  советским  вой¬
скам,  перешедшим  в  наступление.
 Из  девяти  машин  эскадрильи  капитана  Чеслова  в  этот  день
не  вернулись  на  аэродром  две.  В  бою  было  сбито  девять  «лап-
тежников».  Девять  —  два,  безусловно,  хороший  счет,  когда  речь
идет  о  машинах.  Но  потеря  двух  товарищей  омрачила  радость
победы.  Выскакивая  из  самолетов,  летчики  не  шумели,  не  кри¬
чали,  не  жестикулировали,  с  жаром  обсуждая  перипетии  схватки
и  снова  переживая  минувшие  опасности,  как  это  бывало  всегда
после  удачного  боя.  Хмуро  подходили  они  к  начальнику  шта¬
ба,  скупо  и  коротко  докладывая  о  результатах,  и  расходились,
не  глядя  друг  на  друга.
 Алексей  был  новым  человеком  в  полку.  Погибших  он  не
знал  даже  в  лицо.  Но  он  поддался  общему  настроению.  В  его
жизни  случилось  самое  важное  и  большое  событие,  к  которому
он  стремился  всей  своей  волей,  всеми  силами  души,  —  событие,
решившее  всю  его  дальнейшую  жизнь,  снова  вернувшее  его  в  ря¬
245

ды  здоровых,  полноценных  людей.  Сколько  раз  на  госпитальной
койке  и  потом,  учась  ходить,  танцевать,  восстанавливая  упор¬
ными  тренировками  утерянные  навыки  пилотажа,  мечтал  он  об
этом  дне!  И  вот  теперь,  когда  этот  день  настал,  когда  им  сбито
два  немца  и  он  снова  равноправный  член  в  семье  истребителей,
он  так  же,  как  все,  подошел  к  начальнику  штаба,  назвал  число
своих  жертв,  уточнил  обстоятельства  и,  похвалив  ведомого,  ото¬
шел  в  сторону  под  сень  берез,  думая  о  тех,  кто  сегодня  не  вер¬
нулся.
 Только  Петров  бегал  по  аэродрому  без  шлема,  с  развевающи¬
мися  русыми  волосами  и,  хватая  за  руки  всех,  кто  попадался
ему  навстречу,  принимался  рассказывать:
 —  ...и  вот  вижу:  они  рядом,  ну  рукой  достанешь!  Ты  толь¬
ко  послушай...  и  вижу:  старший  лейтенант  целит  в  головного.
Я  взял  в  целик  соседнего.  Раз!
 Он  подбежал  к  Мересьеву,  бросился  у  его  ног  на  мягкий  тра¬
вянистый  мох,  растянулся,  но  не  вытерпел  этой  спокойной  по¬
зы  и  сейчас  же  вскочил.
 —  А  какие  вы  виражи  сегодня  закладывали!  Роскошь!  Аж  в
глазах  темнело...  Вы  знаете,  как  я  его  сегодня  долбанул?  Вы
только  послушайте...  Иду  за  вами  и  вижу:  он  рядом,  рукой  по¬
дать,  вот  как  вы  сейчас  стоите...
 —  Погоди,  старик,  —  перебил  его  Алексей  и  захлопал  себя
по  карманам.  —  Письма,  письма...  куда  я  их  дел?
 Он  вспомнил  про  письма,  которые  получил  сегодня  и  не
успел  прочесть.  Не  находя  их  в  карманах,  он  облился  холодным
потом.  Потом,  нащупав  под  рубашкой  на  груди  хрустящие  кон¬
верты,  облегченно  вздохнул.  Достал  письмо  Оли,  присел  под  бе¬
резу,  не  слушая  своего  восторженного  друга,  и  начал  осторожно
отрывать  от  конверта  полоску  бумаги.
 В  это  время  шумно  хлопнула  ракетница.  Красная  искристая
змея  обогнула  небо  над  аэродромом  и  погасла,  оставив  серый,
медленно  расплывающийся  след.  Летчики  вскочили.  На  ходу
Алексей  сунул  конверт  за  пазуху.  Он  не  успел  прочитать  ни
строчки.  Распечатывая  письмо,  он  только  нащупал  в  нем,  кроме
почтовой  бумаги,  что-то  твердое.  Летя  во  главе  звена  по  уже
знакомому  пути,  он  иногда  трогал  рукой  конверт.  Что  в  нем?
 Для  гвардейского  истребительного  авиаполка,  в  котором  слу¬
жил  теперь  Алексей,  день  прорыва  танковой  армии  был  началом
боевой  страды.  Над  местом  прорыва  эскадрильи  сменяли  одна
другую.  Едва  успевала  выйти  из  боя  и  приземлиться  одна,  как
ей  на  смену  поднималась  другая,  а  к  приземлившимся  уже  мча¬
лись  бензовозы.  Бензин  щедрой  струей  лился  в  опустевшие  баки.
Над  горячими  моторами,  как  над  полем  после  теплого  летнего
246

дождя,  колебалось  студенистое  марево.  Летчики  не  вылезали  из
кабин.  Даже  обед  принесли  им  сюда  в  алюминиевых  котелках.
Но  никто  не  стал  есть.  Не  этим  была  в  этот  день  занята  голова.
Кусок  застревал  в  горле.
 Когда  эскадрилья  капитана  Чеслова  вновь  приземлилась  и
машины,  отрулив  в  лесок,  стали  заправляться,  Мересьев  сидел,
улыбаясь,  в  кабине,  ощущая  ломоту  приятной  усталости,  нетер¬
пеливо  поглядывая  на  небо  и  покрикивая  на  заправщиков.  Его
тянуло  снова  и  снова  в  бой  —  испытывать  себя.  Он  часто  щупал
за  пазухой  хрустящие  конверты,  но  в  такой  обстановке  читать
письма  не  хотелось.
 Только  вечером,  когда  сумерки  надежно  прикрыли  район  на¬
ступления  армии,  экипажи  отпустили  по  домам.  Мересьев  пошел
не  короткой  лесной  дорогой,  какой  ходил  обычно,  а  кружной,
через  заросшее  бурьяном  поле.  Ему  хотелось  сосредоточиться,
отдохнуть  от  шума  и  грохота,  от  всех  пестрых  впечатлений  это¬
го  бесконечного  дня.
 Вечер  был  ясный,  душистый  и  такой  тихий,  что  гул  теперь
уже  отдаленной  канонады  казался  не  шумом  боя,  а  громом  про¬
ходящей  стороной  грозы.  Дорога  вела  через  бывшее  ржаное  по¬
ле.  Все  тот  же  унылый  красноватый  бурьян,  который  в  обычном
человеческом  мире  робко  высовывает  тоненькие  стебли  где-ни¬
будь  по  глухим  углам  дворов  да  у  каменных  куч,  сложенных
на  краю  поля,  там,  куда  редко  заглядывает  хозяйский  глаз  че¬
ловека,  стоял  сплошной  стеной,  огромный,  наглый,  сильный,  хо¬
роня  под  собой  землю,  оплодотворенную  потом  многих  поколе¬
ний  тружеников.  И  лишь  кое-где,  как  слабенькая  травка,  совер¬
шенно  заглушенная  им,  поднимала  редкие,  чахлые  колоски
рожь-самосейка.  Разросшийся  бурьян  тянул  в  себя  все  соки  зем¬
ли,  пожирал  все  солнечные  лучи,  он  лишил  рожь  пищи,  света,
и  колоски  эти  засохли  еще  до  цветения,  так  и  не  налившись
зерном.
 И  думалось  Мересьеву:  вот  так  и  фашисты  хотели  пустить
корни  на  нашем  поле,  налиться  нашими  соками,  подняться  на
наших  богатствах  нагло  и  страшно,  заслонить  солнце,  а  вели¬
кий,  трудолюбивый,  могучий  народ  вытеснить  с  его  полей,  из
его  огородов,  лишить  всего,  иссосать,  заглушить,  как  бурьян
заглушил  эти  чахлые  колоски,  уже  потерявшие  даже  внешне
форму  сильного,  красивого  злака.  Почувствовав  прилив  мальчи¬
шеского  задора,  Алексей  колотил  своей  палкой  по  красноватым
дымчатым  тяжелым  головкам  сорных  трав,  радуясь,  что  целыми
пучками  ложатся  подбитые  наглые  стебли.  Пот  бежал  с  его  ли¬
ца,  а  он  все  колотил  и  колотил  по  бурьяну,  заглушившему
247

рожь,  с  радостью  чувствуя  в  усталом  теле  ощущение  борьбы  и
движения.
 Совершенно  неожиданно  фыркнул  за  спиной  «виллис»  и,
пискнув  колесами,  остановился  на  дороге.  Не  оглядываясь,  Ме¬
ресьев  догадался,  что  это  командир  полка  догнал  его  и  застал
за  таким  детским  занятием.  Алексей  покраснел  так,  что  загоре¬
лись  даже  уши,  и,  делая  вид,  что  не  заметил  машины,  стал
палкой  ковырять  землю.
 —  Рубаем?  Хорошее  занятие.  Я  весь  аэродром  объездил:  где
наш  герой,  куда  герой  делся?  А  он  вон,  пожалуйста:  с  бурьяна¬
ми  воюет.
 Полковник  соскочил  с  «виллиса».  Он  сам  великолепно  водил
машину  и  любил  в  свободную  минуту  возиться  с  ней,  так  же
как  сам  любил  выводить  свой  полк  на  трудные  занятия,  а  потом
по  вечерам  вместе  с  технарями  копаться  в  замасленных  моторах.
Ходил  он  обычно  в  синем  комбинезоне,  и  только  по  властным
складкам  его  худощавого  лица  да  по  новенькой,  щеголеватой
летной  фуражке  можно  было  отличить  его  от  чумазого  племени
механиков.
 Он  схватил  за  плечи  Мересьева,  все  еще  растерянно  ковыряв¬
шего  палкой  землю.
 —  А  ну,  дайте  на  вас  взглянуть.  Черт  вас  знает:  ничего
особенного!  Теперь  можно  сознаться:  когда  вас  прислали,  не
верил,  вопреки  всему,  что  о  вас  говорили  в  армии,  не  верил,  что
выдержите  бой,  да  еще  как...  Вот  она,  матушка  Россия!  Поздрав¬
ляю.  Поздравляю  и  преклоняюсь...  Вам  в  кротовый  городок?  Са¬
дитесь,  подвезу.
 «Виллис»  рванулся  с  места  и  помчался  по  полевой  дороге,
на  полном  ходу  делая  на  поворотах  сумасшедшие  виражи.
 —  Ну,  а  может  быть,  вам  чего  надо?  Трудности  какие-ни¬
будь?  Просите,  не  стесняйтесь,  вы  имеете  право,  —  говорил
командир,  ловко  ведя  машину  прямо  через  перелесок,  без  дороги,
меж  холмиками  землянок  «кротовника»,  как  прозвали  летчики
свой  подземный  городок.
 —  Ничего  не  надо,  товарищ  полковник.  Я  такой  же,  как  все.
Лучше  бы  позабыли,  что  у  меня  нет  ног.
 —  Ну,  правильно...  Которая  ваша?  Эта?
 Полковник  резко  затормозил  у  самого  входа  в  землянку.
Мересьев  едва  успел  сойти,  как  «виллис»,  рыча  и  хрустя  сучьями,
уже  исчез  в  лесу,  вертясь  между  берез  и  дубков.
 Алексей  не  пошел  в  землянку.  Он  лег  под  березой  на  влаж¬
ный  шерстистый,  пахнущий  грибами  мох  и  осторожно  вынул
из  конверта  листок  Олиного  письма.  Какая-то  фотография  вы¬
248

скользнула  из  рук  и  упала  на  траву.  Алексей  схватил  ее.  Серд¬
це  заколотилось  резко  и  часто.
 С  фотографии  смотрело  знакомое  и  вместе  с  тем  до  неузна¬
ваемости  новое  лицо.  Оля  снялась  в  военном.  Гимнастерка,  ре¬
мень  портупеи,  орден  Красной  Звезды,  даже  гвардейский  зна¬
чок  —  все  это  очень  шло  к  ней.  Она  походила  на  худенького
хорошенького  мальчика,  одетого  в  офицерскую  форму.  Только
у  мальчика  этого  было  усталое  лицо,  и  глаза  его,  боль¬
шие,  круглые,  лучистые,  смотрели  с  неюношеской  проницатель¬
ностью.
 Алексей  долго  глядел  в  эти  глаза.  Душа  наполнилась  безот¬
четной  сладкой  грустью,  какую  ощущаешь,  слушая  вечером  до¬
летающие  издали  звуки  любимой  песни.  Он  нашел  в  кармане
прежнюю  Олину  фотографию,  где  она  была  снята  в  пестром
платье,  на  цветущем  лугу,  в  россыпи  белых  звездочек-ромашек.
И  странно:  девушка  в  гимнастерке,  с  усталыми  глазами,  какую
он  никогда  не  видел,  была  ему  ближе  и  дороже  той,  какую  он
знал.  На  обороте  карточки  было  написано:  «Не  забывай».
 Письмо  было  короткое  и  жизнерадостное.  Девушка  уже
командовала  саперным  взводом.  Только  взвод  ее  сейчас  не  вое¬
вал.  Он  был  занят  мирной  работой.  Они  восстанавливали  Сталин¬
град.  Оля  мало  писала  о  себе,  но  с  увлечением  рассказывала
о  великом  городе,  о  его  оживающих  руинах,  о  том,  как  сейчас
съехавшиеся  сюда  со  всей  страны  женщины,  девушки,  подростки,
живя  в  подвалах,  в  дотах,  в  блиндажах  и  бункерах,  оставшихся
от  войны,  в  вагонах  железнодорожных  составов,  в  фанерных  ба¬
раках,  в  землянках,  строят  и  восстанавливают  город.  Говорят,
что  каждый  строитель,  который  хорошо  поработает,  получит
потом  квартиру  в  восстановленном  Сталинграде.  Что  же,  если
так,  пусть  Алексей  знает,  что  ему  будет  где  отдыхать  после
войны.
 По-летнему  быстро  стемнело.  Последние  строчки  Алексей  до¬
читывал,  посвечивая  на  письмо  карг  анным  фонариком.  Дочитав,
он  опять  осветил  фотографию.  Строго  и  честно  смотрели  глаза
мальчика-солдата.  Милая,  милая,  нелегко  тебе...  Не  обошла  тебя
война,  но  и  не  сломала!  Ждешь?  Жди,  жди!  Любишь,  да?  Люби,
люби,  родная!  И  вдруг  Алексею  стало  стыдно,  что  вот  уже  пол¬
тора  года  он  от  нее,  от  бойца  Сталинграда,  скрывает  свое  несча¬
стье.  Он  хотел  было  сейчас  же  спуститься  в  землянку,  чтобы
честно  и  откровенно  написать  ей  обо  всем.  Пусть  решает  —  и
чем  скорее,  тем  лучше.  Обоим  станет  легче,  когда  все  опреде¬
лится.
 После  сегодняшних  дел  он  мог  говорить  с  ней  как  равный.
Он  не  только  летает:  он  воюет.  Ведь  он  обещал  себе,  дал  зарок
249

все  рассказать  ей  или  когда  его  надежды  потерпят  крушение,
или  когда  в  бою  он  станет  равным  среди  других.  Теперь  он  это¬
го  достиг.  Два  сбитых  им  самолета  упали  и  сгорели  в  кустар¬
нике  на  виду  у  всех.  Дежурный  занес  это  сегодня  в  боевой
журнал.  Об  этом  пошли  донесения  в  дивизию,  в  армию  и
в  Москву.
 Все  это  так,  зарок  выполнен,  можно  писать.  Но  если  строго
разобраться,  разве  «лаптежник»  для  истребителя  —  настоящий
противник?  Ведь  не  станет  же  хороший  охотник  в  доказатель¬
ство  своего  охотничьего  уменья  рассказывать,  что  он  подстре¬
лил,  ну,  скажем,  зайца.
 Теплая,  влажная  ночь  загустела  в  лесу.  Теперь,  когда  гром
боя  отодвинулся  на  юг  и  зарева  уже  далеких  пожаров  были  еле
видны  за  сеткой  ветвей,  отчетливо  слышны  стали  все  ночные
шумы  летнего  душистого  цветущего  леса:  неистовый  и  надсад¬
ный  треск  кузнечиков  на  опушке,  гортанное  курлыканье  сотен
лягушек  в  соседнем  болоте,  резкое  кряканье  дергача  и  вот  это
все  заглушающее,  все  заполняющее,  царствующее  во  влажной
полутьме  соловьиное  пение.
 Лунные  белые  пятна  вперемежку  с  черными  тенями  ползали
по  траве  у  ног  Алексея,  все  еще  сидевшего  под  березой  на  мяг¬
ком,  теперь  уже  сыром  мху.  Он  опять  достал  из  кармана  фото¬
графию,  положил  ее  на  колени  и,  смотря  на  нее,  освещаемую
луной,  задумался.  Над  головой  в  ясном  темно-синем  небе  один
за  другим  тянулись  на  юг  темные  маленькие  силуэты  ночных
бомбардировщиков.  Моторы  их  басовито  ревели,  но  даже  этот
голос  войны  воспринимался  сейчас  в  лесу,  полном  лунного  све¬
та  и  соловьиного  пения,  как  мирное  гуденье  майских  жуков.
Алексей  вздохнул,  убрал  фотокарточку  в  карман  гимнастерки,
пружинисто  вскочил,  стряхивая  с  себя  колдовское  очарование
этой  ночи,  и,  хрустя  валежником,  соскочил  в  свою  землянку,
где  уже  сладко  и  заливисто  храпел  его  ведомый,  по-богатырски
раскинувшись  на  узком  солдатском  ложе.
 S
 Экипажи  разбудили  до  зари.  Штаб  армии  получил  развед¬
сводку,  в  которой  сообщалось,  что  в  район  прорыва  советских
танков  вчера  перелетело  крупное  немецкое  воздушное  соедине¬
ние.  Данные  наземного  наблюдения,  подтвержденные  агентур¬
ными  сообщениями,  давали  возможность  заключить,  что  немец¬
кое  командование,  оценив  угрозу,  созданную  прорывом  советских
танков  у  самого  основания  Курской  дуги,  вызвало  сюда  воздуш¬
ную  дивизию  «Рихтгофен»,  укомплектованную  лучшими  асами
250

Германии.  Эта  дивизия  последний  раз  была  разбита  под  Сталин¬
градом  и  вновь  возрождена  где-то  в  глубоких  немецких  тылах»
Полк  предупредили,  что  предполагаемый  противник  многочис¬
лен,  оснащен  новейшими  самолетами  «фокке-вульф-190»  и  очень
опытен.  Приказано  было  быть  начеку,  прочно  прикрывать  вто¬
рые  эшелоны  подвижных  частей,  начавшие  ночью  подтягиваться
вслед  за  прорвавшимися  танками.
 «Рихтгофен»!  Опытные  летчики  хорошо  знали  название  диви¬
зии,  находившейся  под  особым  покровительством  Германа  Герин¬
га.  Немцы  совали  ее  всюду,  где  им  приходилось  туго.  Экипажи
этой  дивизии,  часть  которых  пиратствовала  еще  над  республи¬
канской  Испанией,  дрались  умело,  яростно  и  слыли  самым  опас¬
ным  противником.
 —  Какие-то  там  «рихтгофены»,  говорят,  к  нам  перелетели.
Вот  бы  встретиться!  Эх,  и  дали  бы  мы  чесу  этим  самым  «рихт-
гофенам»!  —  ораторствовал  Петров  в  столовке,  торопливо  про¬
глатывая  свой  завтрак  и  поглядывая  в  открытое  окно,  за  кото¬
рым  официантка  Рая  набирала  из  вороха  полевых  цветов  бу¬
кеты  и  расставляла  их  в  начищенные  мелом  стаканы  от  сна¬
рядов.
 Эта  воинственная  тирада  насчет  «рихтгофенов»  была  адре¬
сована,  конечно,  не  столько  Алексею,  уже  допивавшему  свой
кофе,  сколько  девушке,  которая,  возясь  с  цветами,  нет-нет  да  и
бросала  косые  взгляды  на  румяного,  пригожего  Петрова.  Ме¬
ресьев  с  добродушной  усмешкой  наблюдал  за  ними.  Но  когда
речь  шла  о  деле,  он  не  любил  шуток  и  пустых  разговоров.
 —  «Рихтгофен»  —  не  какой-то  «Рихтгофен»  —  это  значит
гляди  в  оба,  если  не  хочешь  сегодня  гореть  в  бурьяне.  Уши  не
развешивай,  связи  не  теряй.  «Рихтгофен»  —  это,  брат,  такие
звери,  что  ты  и  рот  раскрыть  не  успел,  а  уж  у  них  на  зубах
хрустишь...
 С  рассветом  ушла  в  воздух  первая  эскадрилья  под  коман¬
дованием  самого  полковника.  Пока  она  действовала,  подготав¬
ливалась  к  вылету  вторая  группа  в  двенадцать  истребителей.
Ее  должен  был  вести  Герой  Советского  Союза  гвардии  майор
Федотов,  самый  опытный  после  командира  летчик  в  полку.  Ма¬
шины  были  готовы,  летчики  сидели  в  кабинах.  Моторы  тихонько
работали  на  малом  газу,  и  от  этого  по  лесной  опушке  гулял  по¬
рывистый  ветерок,  похожий  на  тот,  что  обметает  землю  и  встря¬
хивает  деревья  перед  грозой,  когда  уже  шлепаются  на  изжаждав-
шуюся  землю  первые  крупные,  тяжелые  капли  дождя.
 Сидя  в  кабине,  Алексей  следил  за  тем,  как  круто,  будто
соскальзывая  с  неба,  снижались  самолеты  первой  группы.
Невольно,  сам  того  не  желая,  он  считал  их  и  начинал  волно¬
261

ваться,  когда  между  приземлением  двух  машин  получался  ин¬
тервал.  Но  вот  села  последняя.  Все!  У  Алексея  отлегло  от
сердца.
 Не  успела  последняя  машина  отрулить  в  сторону,  как  со¬
рвалась  с  места  «единичка»  майора  Федотова.  Парами  подпры¬
гивали  в  небо  истребители.  Вот  они  уже  построились  за  лесом.
Покачав  крыльями,  Федотов  лег  на  курс.  Летели  низко,  осто¬
рожно  держась  зоны  вчерашнего  прорыва.  Теперь  уже  не  с
большой  высоты,  не  в  дальнем  плане,  который  придает  всему
ненастоящий,  игрушечный  вид,  а  близко  проносилась  земля  под
самолетом  Алексея.  Что  вчера  казалось  ему  сверху  какой-то
игрой,  развернулось  перед  ним  сегодня  огромным,  необозримым
полем  сражения.  Бешено  неслись  под  крыльями  ископанные
снарядами  и  бомбами,  изрытые  окопами  и  траншеями  поля,
луга,  перелески.  Мелькали  разбросанные  по  полю  трупы,  пуш¬
ки,  брошенные  прислугой  и  стоявшие  в  одиночку  и  целыми
батареями,  мелькали  подбитые  танки  и  длинные  груды  исковер¬
канного  железа  и  дерева  там,  где  артиллерия  накрывала  колонны.
Проплыл  большой,  но  совершенно  обритый  канонадой  лес.
Сверху  он  походил  на  поле,  вытоптанное  огромным  табуном.  Все
это  неслось  с  быстротой  кинематографической  ленты,  и  каза¬
лось,  что  ленте  этой  нет  конца.  Все  говорило  об  упорстве  и
кровопролитности  сражения,  о  больших  потерях,  о  величии
одержанной  здесь  победы.
 Парные  следы  танковых  гусениц  избороздили  вкривь  и  вкось
все  широкое  пространство.  Они  вели  дальше  и  дальше,  в  глубь
немецких  позиций.  Следов  этих  было  много.  Глаз  видел  их  всю¬
ду  —  До  самого  горизонта,  точно  пронеслось  на  юг  прямо  по
полям,  не  разбирая  пути,  огромное  стадо  неведомых  зверей.
А  вслед  за  ушедшими  танками  по  дорогам,  оставляя  за  собой
издали  видные  сизые  хвосты  пыли,  двигались,  и,  как  казалось
с  воздуха,  очень  медленно  двигались,  бесконечные  колонны  мо¬
торизованной  артиллерии,  бензоцистерн,  гигантские  фургоны  ре¬
монтных  мастерских,  влекомые  тракторами,  крытые  брезен¬
том  грузовики,  и,  когда  истребители  набирали  высоту,  все  это
напоминало  движение  муравьев  по  весенним  муравьиным
тропам.
 Истребители,  ныряя,  как  в  облаках,  в  этих  высоко  подняв¬
шихся  в  безветрии  хвостах  пыли,  прошли  вдоль  колонн  до  го¬
ловных  «виллисов»,  на  которых  двигалось,  должно  быть,  тан¬
ковое  начальство.  Небо  над  колоннами  было  свободно,  а  где-то
вдали,  у  туманной  кромки  далекого  горизонта,  уже  виднелись
неровные  дымки  боя.  Группа  повернула  назад  и  прошла  змей¬
кой,  извиваясь  в  глубоком  небе.  И  в  это  время  у  самой  линии
252

горизонта  заметил  Алексей  сначала  одну,  потом  целый  рой  низ¬
ко  висящих  над  землей  черточек.  Немцы!  Они  тоже  шли,  при¬
жимаясь  к  земле,  и  явно  нацеливались  на  хвосты  пыли,  далеко
видные  над  красноватыми,  забурьяненными  полями.  Алексей
инстинктивно  оглянулся.  Его  ведомый  шел  сзади,  соблюдая
кратчайшую  дистанцию.
 Летчик  напряг  слух  и  откуда-то  издали  услышал  голос:
 —  Я  —  «Чайка-два»,  Федотов;  я  —  «Чайка-два»,  Федотов.
Внимание!  За  мной!
 Такова  уже  дисциплина  в  воздухе,  где  нервы  летчика  напря¬
жены  до  предела,  что  он  исполняет  намерения  своего  командира
порой  даже  прежде,  чем  тот  успевает  окончить  слова  приказа.
Пока  где-то  вдали  сквозь  звон  и  свист  звучали  слова  новой
команды,  вся  группа  парами,  но  соблюдая  общий  сомкнутый
строй,  уже  повернула  наперехват  немцам.  Все  обострилось  до
предела  —  зрение,  слух,  мысль.  Алексей  не  видит  ничего,  кро¬
ме  этих  быстро  вырастающих  перед  глазами  чужих  самолетов,
не  слышит  ничего,  кроме  звона  и  треска  в  наушниках  шлема,
где  должен  раздаться  приказ.  Вместо  приказа  он  вдруг  совер¬
шенно  отчетливо  услышал  голос,  возбужденно  произносивший  на
чужом  языке.
 —  Ахтунг!  Ахтунг!..  «ЛА-фюнф».  Ахтунг!  —  кричал,  долж¬
но  быть,  немецкий  наземный  наводчик,  предупреждая  свои  са¬
молеты  об  опасности.
 Знаменитая  немецкая  авиадивизия,  по  своему  обыкновению,
старательно  обставляла  поле  сражения  сетью  наводчиков  и  на¬
земных  наблюдателей,  которых  она  ночью  вместе  с  радиопере¬
датчиками  заблаговременно  сбрасывала  на  парашютах  в  районе
возможных  воздушных  схваток.
 И  уже  менее  отчетливо  другой  голос,  хриплый  и  сердитый,
пробасил  по-немецки:
 —  О,  доннер  веттер!  Линкс  «ЛА-фюнф»!  Линкс  «ЛА-фюнф»!..
 В  голосе  этом  сквозь  досаду  слышалась  плохо  скрытая  тре¬
вога.
 —  «Рихтгофен»,  а  «лавочкиных»  боишься!  —  злорадно
сказал  сквозь  зубы  Мересьев,  смотря  на  приближавшийся  к  ним
вражеский  строй  и  чувствуя  во  всем  собранном  теле  веселую
невесомость,  захватывающий  восторг,  от  которого  волосы  шеве¬
лились  на  голове.
 Он  разглядел  врага.  Это  были  истребители-штурмовики  «фок-
ке-вульф-190»,  сильные,  верткие  машины,  только  что  появив¬
шиеся  тогда  на  вооружении  и  уже  прозванные  советскими  лет¬
чиками  «фоками».
 Численно  их  было  раза  в  два  больше.  Шли  они  тем  самым
253

строгим  строем,  каким  отличались  части  дивизии  «Рихтгофен»:
шли  лесенкой,  парами,  расположенными  так,  что  каждая  после¬
дующая  защищала  хвост  предыдущей.  Пользуясь  превосходствохм
в  высоте,  Федотов  повел  свою  группу  в  атаку.  Алексей  мыслен¬
но  уже  наметил  себе  противника  и,  не  теряя  из  виду  осталь¬
ных,  несся  на  него,  стараясь  держать  его  в  крестике  прицела.
Но  кто-то  опередил  Федотова.  Чья-то  группа  на  ЯКах  зашла
с  другой  стороны  и  стремительно  атаковала  немцев  сверху  —
и  так  удачно,  что  сразу  же  разбила  их  строй.  В  воздухе  нача¬
лась  сутолока.  Оба  строя  распались  на  отдельно  сражающиеся
пары  и  четверки.  Истребители  старались  пересечь  противника
линиями  пулевых  трасс,  зайти  в  хвост,  атаковать  сбоку.
 Пары  кружились,  гоняясь  друг  за  другом,  и  в  воздухе  за¬
теялся  сложный  хоровод.
 Только  опытный  глаз  мог  разобраться  в  этой  сутолоке,  точно
так  же,  как  только  опытный  слух  мог  различить  отдельные  зву¬
ки,  врывавшиеся  через  наушники  в  уши  пилота.  Что  только  не
звучало  в  эту  минуту  в  эфире:  и  хриплая  сочная  брань  идуще¬
го  в  атаку,  и  вопль  ужаса  подбитого,  и  крик  торжества  победи¬
теля,  и  стон  раненого,  и  скрежет  зубов  напрягающегося  на  кру¬
том  вираже,  и  хрип  тяжелого  дыхания...  Кто-то  в  упоении  боя
орал  песню  на  чужом  языке,  кто-то,  ахнув  по-детски,  сказал
«мама»,  кто-то,  должно  быть,  нажимая  на  гашетки,  зло  приго¬
варивал:  «На  тебе,  на,  на,  на!»
 Намеченная  жертва  ускользнула  из  мересьевского  прицела.
Вместо  нее  он  увидел  выше  себя  ЯК,  к  хвосту  которого  проч¬
но  прицепился  прямокрылый  сигарообразный  «фока».  От  крыль¬
ев  «фоки»  уже  тянулись  к  ЯКу  две  параллельные  полоски
трасс.  Они  коснулись  его  хвоста.  Мересьев  свечой  бросился  вверх
на  выручку.  На  какую-то  долю  секунды  над  ним  мелькнула
темная  тень,  и  в  эту  тень  он  постарался  всадить  длинную  оче¬
редь  из  всего  своего  оружия.  Он  не  видел,  что  произошло  с
«фокой».  Он  видел  только,  что  ЯК  с  поврежденным  хвостом
дальше  летел  уже  один.  Мересьев  оглянулся:  не  потерялся  ли  в
кутерьме  ведомый?  Нет,  он  шел  почти  рядом.
 —  Не  отставай,  старик,  —  сказал  сквозь  зубы  Алексей.
 В  ушах  звенело,  трещало,  пело,  звучали  на  двух  языках  кри¬
ки  торжества  и  ужаса,  хрипенье,  зубовный  скрежет,  брань,  тя¬
желое  дыхание.  Казалось  по  этим  звукам,  что  борются  не
истребители  высоко  над  землей,  —  казалось,  что  враги  сцепи¬
лись  врукопашную  и,  хрипя  и  задыхаясь,  напрягая  все  силы,  ка¬
таются  по  земле.
 Мересьев  осмотрел  воздух,  намечая  противника,  и  вдруг  по¬
чувствовал,  как  у  него  сразу  похолодела  спина  и  волосы  ше¬
254

вельнулись  на  затылке.  Чуть  пониже  он  увидел  ЛА-5  и  ата¬
кующего  его  сверху  «фоку».  Он  не  заметил  номера  советского
самолета,  но  понял,  почувствовал,  что  Петров.  «Фокке-вульф»
несся  прямо  на  него,  строча  из  всего  своего  оружия.  Жить  Пет¬
рову  оставалось  доли  секунды.  Сражались  слишком  близко,  и
Алексей  не  мог  броситься  на  помощь  другу,  соблюдая  правила
воздушной  атаки.  Не  было  ни  времени,  ни  места,  чтобы  раз¬
вернуться.  Жизнь  товарища,  стоявшая  на  карте,  заставила
Мересьева  идти  на  риск.  Он  бросил  свою  машину  по  вертикали
вниз  и  прибавил  газу.  Самолет,  увлекаемый  собственной  тя¬
жестью,  помноженной  на  инерцию  и  на  полную  мощь  мотора,
весь  содрогаясь  от  необычайного  напряжения,  пал  камнем  —
нет,  не  камнем,  а  ракетой  —  прямо  на  короткокрылое  тело
♦фоки»,  опутывая  его  нитями  трасс.  Чувствуя,  что  от  этой
безумной  скорости,  от  резкого  снижения  сознание  уходит,  Ме¬
ресьев  несся  в  пропасть  и  едва  заметил  помутневшими,  нали¬
тыми  кровью  глазами,  что  где-то  перед  самым  его  винтом
«фока»  окутался  дымным  облаком  взрыва.  А  Петров?  Он  куда-
то  исчез.  Где  он?  Сбит?  Спрыгнул?  Ушел?
 Небо  кругом  было  чисто,  и  откуда-то  издали,  с  невидимого
уже  самолета,  в  притихшем  эфире  гудел  голос:
 —  Я  —  «Чайка-два»,  Федотов;  я  —  «Чайка-два»,  Федотов.
Подстраивайтесь,  подстраивайтесь  ко  мне.  Домой.  Я  —  «Чай¬
ка-два»...
 Должно  быть,  Федотов  уводил  группу.
 После  того  как  Мересьев,  расправившись  с  «фокке-вульфом»,
вывел  свой  самолет  из  сумасшедшего  вертикального  пике,  он,
жадно  и  тяжело  дыша,  наслаждался  наступившим  покоем,  ощу¬
щая  радость  минувшей  опасности,  радость  победы.  Он  взглянул
на  компас,  чтобы  определить  обратный  путь,  и  нахмурился,
заметив,  что  бензина  мало  и  вряд  ли  хватит  до  аэродрома.
Но  более  страшное,  чем  бензомер  со  стрелкой,  близкой  к  нулю,
он  увидел  в  следующее  мгновение.  Из  мохнатых  косм  пуши¬
стого  облака  прямо  на  него  несся  бог  весть  откуда  взявшийся
«фокке-вульф-190».  Думать  было  некогда,  уходить  некуда.
 Браги  стремительно  понеслись  друг  на  друга.
 6
 Шум  воздушного  боя,  завязавшегося  над  дорогами,  по  кото¬
рым  тянулись  тылы  наступающей  армии,  слышали  не  только
его  участники,  находившиеся  в  кабинах  дерущихся  само¬
летов.
 Через  сильную  рацию  управления  слушал  их  на  аэродроме
 256

и  командир  гвардейского  истребительного  полка  полковник  Ива¬
нов.  Сам  опытный  ас,  он  по  звукам,  несущимся  в  эфире,  понял,
что  бой  идет  жаркий,  что  противник  силен  и  упорен  и  не  хочет
уступать  небо.  Весть  о  том,  что  Федотов  ведет  тяжелый  бой
над  дорогами,  быстро  пронеслась  по  аэродрому.  Все,  кто  мог,
высыпали  из  леса  на  поляну  и  тревожно  смотрели  на  юг,  откуда
должны  были  прийти  самолеты.
 Врачи  в  халатах,  дожевывая  что-то  на  ходу,  выбежали  из
столовой.  Санитарные  машины  с  огромными  красными  крестами
на  крышах  кузовов,  как  слоны,  вылезли  из  кустов  и  изготови¬
лись,  стуча  работающими  моторами.
 Сначала  из-за  гряды  древесных  вершин  вынырнула  и,  не  да¬
вая  круга,  снизилась  и  побежала  по  просторному  полю  первая
пара.  Воздух  над  лесом  продолжал  гудеть  моторами  возвращав¬
шихся  машин.
 —  Седьмая,  восьмая,  девятая,  десятая...  —  считали  вслух
стоявшие  на  аэродроме  и  со  все  большим  и  большим  напряже¬
нием  смотрели  в  небо.
 Севшие  машины  уходили  с  поля,  подруливали  к  своим  капо¬
нирам  и  тут  стихали.  Но  двух  машин  не  было.
 В  толпе  ожидающих  наступила  тишина.  С  тягостной  медли¬
тельностью  прошла  минута.
 —  Мересьев  и  Петров,  —  тихо  сказал  кто-то.
 Вдруг  чей-то  женский  голос  радостно  завизжал  на  все  лет¬
ное  поле:
 —  Летит!
 Послышался  рокот  мотора.  Из-за  гребня  берез,  почти  задев
за  них  выпущенными  лапами,  вылетел  «двенадцатый».  Самолет
был  изранен,  кусок  хвоста  выдран,  обрубленный  конец  левого
крыла  трепетал,  волочась  на  тросе.  Машина  как-то  странно  кос¬
нулась  земли,  высоко  подпрыгнула,  снова  коснулась,  снова  под¬
прыгнула.  Так  прыгала  она  чуть  не  до  самого  края  аэродрома
и  вдруг  застыла,  приподняв  хвост.  Санитарные  машины  с  вра¬
чами,  стоявшими  на  подножке,  несколько  «виллисов»  и  вся
толпа  ожидавших  ринулась  к  ней.  Из  кабины  никто  не  под¬
нимался.
 Открыли  колпак.  Втиснутое  в  сиденье,  плавало  в  луже  крови
тело  Петрова.  Голова  бессильно  склонилась  на  грудь.  Лицо  было
завешено  длинными  мокрыми  прядями  белокурых  волос.  Врачи
и  сестры  расстегнули  ремни,  сняли  окровавленную,  разрублен¬
ную  осколком  парашютную  сумку  и  осторожно  вынули  на  зем¬
лю  неподвижное  тело.  У  летчика  были  прострелены  ноги,  по¬
вреждена  рука.  Темные  пятна  быстро  расплывались  по  синему
комбинезону.
 256

Петрова  тут  же  наскоро  перевязали,  положили  на  носилки
и  стали  уже  поднимать  в  машину.  Тут  он  раскрыл  глаза.  Он
что-то  шептал,  но  так  слабо,  что  нельзя  было  расслышать.  Пол¬
ковник  наклонился  к  нему.
 —  Где  Мересьев?  —  спрашивал  раненый.
 —  Еще  не  сел.
 Носилки  опять  подняли,  но  раненый  энергично  замотал  го*
ловой  и  сделал  даже  движение,  пытаясь  соскочить  с  них.
 —  Стойте,  не  смейте  уносить,  не  хочу!  Я  буду  ждать  Ме¬
ресьева.  Он  спас  мне  жизнь.
 Летчик  так  энергично  протестовал,  грозил  сорвать  повязки,
что  полковник  махнул  рукой  и  процедил  сквозь  зубы,  отвора¬
чиваясь:
 —  Ладно,  поставьте.  Пусть.  Горючего  у  Мересьева  осталось
не  больше,  чем  на  минуту.  Не  умрет.
 Полковник  следил,  как  на  его  секундомере,  пульсируя,  дви¬
галась  по  кругу  красная  секундная  стрелка.  Все  глядели  на
сизый  лес,  из-за  зубцов  которого  должен  был  появиться  послед¬
ний  самолет.  Слух  был  напряжен.  Но,  кроме  далекого  гула  ка¬
нонады  да  ударов  дятла,  туго  постукивающего  невдалеке,  ни¬
чего  не  было  слышно.
 Как  долго  иногда  тянется  минута!
 7
 Враги  неслись  навстречу  друг  другу  на  полном  газу.
 ЛА-5  и  «фокке-вульф-190»  были  быстроходными  самолета¬
ми.  Враги  сближались  со  скоростью,  превышающей  скорость
звука.
 Алексей  Мересьев  и  неизвестный  ему  немецкий  ас  из  зна¬
менитой  дивизии  «Рихтгофен»  шли  на  атаку  в  лоб.  Лобовая  ата¬
ка  в  авиации  продолжается  мгновения,  за  которые  самый  про¬
ворный  человек  не  успеет  закурить  папиросу.  Но  эти  мгновения
требуют  от  летчика  такого  нервного  напряжения,  такого  испы¬
тания  всех  духовных  сил,  какого  в  наземном  бою  хватило  бы
на  целый  день  сражения.
 Представьте  себе  два  скоростных  истребителя,  несущихся  пря¬
мо  друг  на  друга  на  полной  боевой  скорости.  Самолет  врага
растет  на  глазах.  Вот  он  мелькнул  во  всех  деталях,  видны  его
плоскости,  сверкающий  круг  винта,  черные  точки  пушек.  Еще
мгновение  —  и  самолеты  столкнутся  и  разлетятся  в  такие
клочья,  по  каким  нельзя  будет  угадать  ни  машину,  ни  человека.
В  это  мгновение  испытывается  не  только  воля  пилота,  но  и  все
 17  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 257

его  духовные  силы.  Тот,  кто  малодушен,  кто  не  выдерживает
чудовищного  нервного  напряжения,  кто  не  чувствует  себя  в
силах  погибнуть  для  победы,  тот  инстинктивно  рванет  ручку
на  себя,  чтобы  перескочить  несущийся  на  него  смертельный
ураган,  и  в  следующее  мгновение  его  самолет  полетит  вниз
с  распоротым  брюхом  или  отсеченной  плоскостью.  Спасения  ему
нет.  Опытные  летчики  отлично  это  знают,  и  лишь  самые  храб¬
рые  из  них  решаются  на  лобовую  атаку.
 Враги  бешено  мчались  друг  на  друга.
 Алексей  понимал,  что  навстречу  ему  идет  не  мальчишка  из
так  называемого  призыва  Геринга,  наскоро  обученный  летать  по
сокращенной  программе  и  брошенный  в  бой,  чтобы  заткнуть  ды¬
ру,  образовавшуюся  в  немецкой  авиации  вследствие  огромных
потерь  на  Весточном  фронте.  Навстречу  Мересьеву  шел  ас  из
дивизии  «Рихтгофен»,  на  машине  которого  наверняка  была
изображена  в  виде  самолетных  силуэтов  не  одна  воздушная
победа.  Этот  не  уклонится,  не  удерет  из  схватки.
 —  Держись,  «Рихтгофен»!  —  промычал  сквозь  зубы  Алек¬
сей  и,  до  крови  закусив  губу,  сжавшись  в  комок  твердых  мус¬
кулов,  впился  в  цель,  всей  своей  волей  заставляя  себя  не
закрывать  глаза  перед  несущейся  на  него  вражеской  ма¬
шиной.
 Он  так  напрягся,  что  ему  показалось,  будто  за  светлым  по¬
лукружием  своего  винта  он  видит  прозрачный  щиток  кабины
противника  и  сквозь  него  —  два  напряженно  смотрящих  на  него
человеческих  глаза.  Только  глаза,  горящие  неистовой  нена¬
вистью.  Это  было  видение,  вызванное  нервным  напряжением.
Но  Алексей  ясно  видел  их.  «Все»,  —  подумал  он,  еще  плотнее
стиснув  в  тугой  комок  все  свои  мускулы.  Все!  Смотря  вперед,
он  летел  навстречу  нарастающему  вихрю.  Нет,  немец  тоже  не
отвернет.  Все!
 Он  приготовился  к  мгновенной  смерти.  И  вдруг  где-то,  как
ему  показалось  —  на  расстоянии  вытянутой  руки  от  его  само¬
лета,  немец  не  выдержал,  скользнул  вверх,  и,  когда  впереди,
как  вспышка  молнии,  мелькнуло  освещенное  солнцем  голубое
брюхо,  Алексей,  нажав  сразу  все  гашетки,  распорол  его  тремя
огненными  струями.  Он  тотчас  же  сделал  мертвую  петлю  и,  ко¬
гда  земля  проносилась  у  него  над  головой,  увидел  на  ее  фоне
медленно  и  бессильно  порхающий  самолет.  Неистовое  торжество
вспыхнуло  в  нем.  Он  закричал:  «Оля!»  —  позабыв  обо  всем,
и  стал  вычерчивать  в  воздухе  крутые  круги,  провожая  немца
в  его  последний  путь  до  самой  красневшей  от  бурьяна  земли,
пока  немец  не  ударился  о  нее,  подняв  целый  столб  черного
дыма.
 258

Только  тогда  нервное  напряжение  Мересьева  прошло,  окаме¬
невшие  мускулы  распустились,  он  почувствовал  огромную  уста¬
лость,  и  сразу  же  взгляд  его  упал  на  циферблат  бензомера.
Стрелка  вздрагивала  около  самого  нуля.
 Бензину  оставалось  минуты  на  три,  хорошо,  если  на  четыре.
До  аэродрома  же  надо  было  лететь,  по  крайней  мере,  десять
минут.  Если  бы  еще  не  тратить  времени  на  набор  высоты.
Но  это  провожание  сбитого  «фоки»  до  земли!..  «Мальчишка,
дурак!»  —  ругал  он  себя.
 Мозг  работал  остро  и  ясно,  как  всегда  бывает  в  минуту
опасности  у  смелых,  хладнокровных  людей.  Прежде  всего  на¬
брать  максимальную  высоту.  Но  не  кругами,  нет:  набирать,
одновременно  приближаясь  к  аэродрому.  Хорошо.
 Поставив  самолет  на  нужный  курс  и  видя,  как  земля  стала
отодвигаться  и  постепенно  окутываться  по  горизонту  дымкой,
он  продолжал  уже  спокойнее  свои  расчеты.  На  горючее  надеять¬
ся  нечего.  Даже  если  бензомер  слегка  подвирает,  бензина  все-
таки  не  хватит.  Сесть  на  пути?  Где?  Он  мысленно  вспомнил
всю  короткую  трассу.  Лиственные  леса,  болотистые  перелески,
холмистые  поля  в  зоне  долговременных  укреплений,  все  пере¬
копанные  вкривь  и  вкось,  сплошь  изрытые  воронками,  оплетен¬
ные  колючей  проволокой.
 Нет,  сесть  —  это  смерть.
 Прыгать  с  парашютом?  Это  можно.  Хоть  сейчас!  Открыть
колпак,  вираж,  ручку  от  себя,  рывок  —  и  все.  Но  самолет,  эта
чудесная  верткая,  проворная  птица!  Ее  боевые  качества  трижды
за  этот  день  спасли  ему  жизнь.  Бросить  ее,  разбить,  превратить
в  груду  алюминиевых  лохмотьев!  Ответственность?..  Нет,  ответ¬
ственности  он  не  боялся.  В  подобном  положении  даже  полага¬
лось  прыгать  с  парашютом.  Машина  в  это  мгновение  казалась
ему  прекрасным,  сильным,  великодушным  и  преданным  живым
существом,  бросить  которое  было  бы  с  его  стороны  гнусным
предательством.  И  потом:  из  первых  же  боевых  полетов  вер¬
нуться  без  машины,  околачиваться  в  резерве  в  ожидании  новой,
снова  бездействовать  в  такое  горячее  время,  когда  на  фронте
уже  рождалась  наша  большая  победа.  И  в  такие  дни  слоняться
без  дела!..
 —  Как  бы  не  так!  —  вслух  сказал  Алексей,  точно  с  серд¬
цем  отвергая  сделанное  ему  кем-то  предложение.
 Лететь,  пока  не  остановится  мотор!  А  там?  Там  видно  будет.
 И  он  летел,  с  высоты  трех,  потом  четырех  тысяч  метров
осматривая  окрестности,  стараясь  увидеть  где-нибудь  хоть  не¬
большую  полянку.  На  горизонте  уже  синел  неясно  лес,  за  кото¬
рым  был  аэродром.  До  него  оставалось  километров  пятнадцать.
17*
 259

Стрелка  бензомера  уже  не  дрожит,  она  прочно  лежит  на  вин¬
тике  ограничителя.  Но  мотор  еще  работает.  На  чем  он  работает?
Еще,  еще  выше...  Так!
 Вдруг  равномерное  гуденье,  которого  ухо  летчика  даже  не
замечает,  как  не  замечает  здоровый  человек  биения  своего
сердца,  перешло  в  иной  тон.  Алексей  сразу  уловил  это.  Лес  от¬
четливо  виден,  до  него  километров  семь,  над  ним  —  три-четыре.
Не  много.  Но  режим  мотора  уже  зловеще  изменился.  Летчик
чувствует  это  всем  телом,  как  будто  не  мотор,  а  сам  он  стал
задыхаться.  И  вдруг  это  страшное  «чих,  чих,  чих»,  которое,
точно  острая  боль,  отдается  во  всем  его  теле...
 Нет,  ничего.  Снова  работает  равномерно.  Работает,  работает,
ура!  Работает!  А  лес,  вот  он  уже,  лес:  уже  видны  сверху  вер¬
шины  берез,  зеленая  курчавая  пена,  шевелящаяся  под  солнцем.
Лес.  Теперь  уже  совершенно  невозможно  сесть  где-нибудь,  кро¬
ме  своего  аэродрома.  Пути  отрезаны.  Вперед,  вперед!
 «Чих,  чих,  чих!..»
 Опять  загудел.  Надолго  ли?  Лес  внизу.  Дорога  шла  по  пе¬
ску,  прямая  и  ровная,  как  пробор  на  голове  командира  полка.
Теперь  до  аэродрома  километра  три.  Он  там,  за  зубчатой  кром¬
кой,  которую  Алексей,  кажется,  уже  видит.
 «Чих,  чих,  чих,  чих!»  И  вдруг  стало  тихо,  так  тихо,  что
слышно,  как  гудят  снасти  на  ветру.  Все?  Мересьев  почувствовал,
как  весь  холодеет.  Прыгать?  Нет,  еще  немного...  Он  перевел
самолет  в  пологое  снижение  и  стал  скользить  с  воздушной  горы,
стремясь  сделать  ее  по  возможности  более  отлогой  и  в  то  же
время  не  давая  машине  опрокинуться  в  штопор.
 Как  страшна  в  воздухе  эта  абсолютная  тишина!  Такая,  что
слышно,  как  потрескивает  остывающий  мотор,  как  кровь  бьется
в  висках  и  шумит  в  ушах  от  быстрой  потери  высоты.  И  как
быстро  несется  навстречу  земля,  точно  тянет  ее  к  самолету
огромным  магнитом!
 Вот  она,  кромка  леса.  Вот  мелькнул  вдали  за  ней  изумруд¬
но-зеленый  лоскуток  аэродрома.  Поздно?  Остановившись  на  полу¬
обороте,  висит  винт.  Как  страшно  видеть  его  на  лету!  Лес  уже
близко.  Конец?..  Неужели  она  так  и  не  узнает,  что  с  ним  слу¬
чилось,  какой  нечеловечески  трудный  путь  прошел  он  за  эти
восемнадцать  месяцев,  что  он  все-таки  добился  своего,  стал  на¬
стоящим...  ну  да,  настоящим  человеком,  чтобы  так  нелепо  раз¬
биться  тотчас  же,  как  только  это  совершилось?
 Прыгнуть?  Поздно!  Лес  несется,  и  вершины  его  в  стреми¬
тельном  урагане  сливаются  в  сплошные  зеленые  полосы.  Он  где-
то  уже  видел  что-то  подобное.  Где?  Ах,  тогда  весной,  во  время
260

гой  страшной  катастрофы.  Тогда  вот  так  же  неслись  под  крыло
зеленые  полосы.  Последнее  усилие,  ручку  на  себя...
 8
 От  потери  крови  у  Петрова  шумело  в  ушах.  Все  —  и  аэро¬
дром,  и  знакомые  лица,  и  золотые  вечерние  облака  —  вдруг
начинало  качаться,  медленно  переворачиваться,  расплываться.
Он  повертывал  простреленную  ногу,  и  острая  боль  приводила
его  в  себя.
 —  Не  прилетел?..
 —  Еще  нет.  Не  разговаривайте,  —  отвечали  ему.
 Неужели  он,  Алексей  Мересьев,  который  сегодня,  как  кры¬
латый  бог,  непостижимым  образом  возник  вдруг  перед  немцем
в  тот  самый  момент,  когда  Петрову  казалось,  что  все  кончено,
лежит  теперь  где-то  там,  на  этой  страшной,  скальпированной  и
изорванной  снарядами  земле,  комком  бесформенного  обгорелого
мяса?  И  никогда  уже  больше  не  увидит  старший  сержант  Петров
черных,  немножко  шальных,  добродушно-насмешливых  глаз  сво¬
его  ведущего.  Никогда?..
 Командир  полка  опустил  рукав  гимнастерки.  Часы  уже  боль¬
ше  были  не  нужны.  Разгладив  обеими  руками  пробор  на  гладко
причесанной  голове,  каким-то  деревянным  голосом  командир
сказал:
 —  Теперь  все.
 —  И  никакой  надежды?  —  спросил  его  кто-то.
 —  Все.  Бензин  кончился.  Может  быть,  где-нибудь  сел  или
выпрыгнул...  Эй,  несите  носилки!
 Командир  отвернулся  и  стал  что-то  насвистывать,  безбожно
перевирая  мотив.  Петров  снова  почувствовал  у  горла  клокочу¬
щий  клубок,  такой  горячий  и  тугой,  что  можно  было  задох¬
нуться.  Послышался  странный  кашляющий  звук.  Люди,  все  еще
молчаливо  стоявшие  среди  аэродрома,  обернулись  и  тотчас  же
отвернулись:  раненый  летчик  рыдал  на  носилках.
 —  Да  несите  же  его,  какого  черта!  —  крикнул  командир
чужим  голосом  и  быстро  пошел  прочь,  отворачиваясь  от  толпы
и  щурясь,  точно  на  резком  ветру.
 Люди  стали  медленно  разбредаться  по  полю.  И  как  раз  в  это
мгновение  совершенно  беззвучно,  как  тень,  чиркнув  колесами
по  верхушкам  берез,  из-за  кромки  леса  выпрыгнул  самолет.
Точно  привидение,  скользнул  он  над  головами,  над  землей  и,
словно  притянулся  ею,  одновременно  коснулся  травы  всеми  тре¬
мя  колесами.  Послышался  глухой  звук,  хруст  гравия  и  шелест
травы  —  такой  необычайный,  потому  что  летчики  никогда  его
261

не  слышат  из-за  клекота  работающего  мотора.  Случилось  все  это
так  неожиданно,  что  никто  даже  не  понял,  что  именно  произо¬
шло,  хотя  происшествие  было  само  по  себе  обычным:  сел  само¬
лет,  и  именно  «одиннадцатый»,  как  раз  тот  самый,  которого
все  так  ждали.
 —  Он!  —  заорал  кто-то  таким  неистовым  и  неестественным
голосом,  что  все  сразу  вышли  из  оцепенения.
 Самолет  уже  закончил  пробежку,  пискнул  тормозами  и  оста¬
новился  у  самой  кромки  аэродрома,  перед  стеной  кудрявых,
белевших  стволами  молодых  берез,  освещенных  оранжевыми  ве¬
черними  лучами.
 Из  кабины  опять  никто  не  поднялся.  Люди  бежали  к  ма¬
шине  что  есть  мочи,  задыхаясь,  предчувствуя  недоброе.  Коман¬
дир  полка  добежал  первым,  легко  вскочил  на  крыло  и,  открыв
колпак,  заглянул  в  кабину.  Алексей  Мересьев  сидел  без  шлема,
бледный,  как  облако,  и  улыбался  бескровными,  зеленоватыми
губами.  С  нижней,  прокушенной  губы  его  текли  по  подбородку
две  струйки  крови.
 —  Жив?  Ранен?
 Слабо  улыбаясь,  он  смотрел  на  полковника  смертельно  уста¬
лыми  глазами.
 —  Нет,  цел.  Перетрусил  очень...  Километров  шесть  тянул  на
соплях.
 Летчики  шумели,  поздравляли,  жали  руки.  Алексей  улы¬
бался  :
 —  Братцы,  крылья  не  обломайте.  Разве  можно?  Ишь  на¬
сели...  Я  сейчас  вылезу.
 В  это  время  он  услышал  откуда-то  снизу,  из-за  этих  навис¬
ших  над  ним  голов,  знакомый,  но  такой  слабый  голос,  точно
он  доносился  откуда-то  очень  издалека:
 —  Алеша,  Алеша!
 Мересьев  сразу  ожил.  Он  вскочил,  подтянулся  на  руках,  вы¬
бросил  из  кабины  свои  тяжелые  ноги  и,  чуть  кого-то  не  столк¬
нув,  очутился  на  земле.
 Лицо  Петрова  сливалось  с  подушкой.  В  запавших,  потемнев¬
ших  глазницах  застыли  две  крупные  слезы.
 —  Старик!  Ты  жив?..  Ух  ты,  черт  полосатый!
 Летчик  тяжело  упал  на  колени  перед  носилками,  обнял  ле¬
жавшую  бессильно  голову  товарища,  заглянул  в  его  голубые
страдающие  и  одновременно  лучащиеся  счастьем  глаза.
 —  Жив?
 —  Спасибо,  Алеша,  ты  меня  спас.  Ты  такой,  Алеша,  такой...
 —  Да  несите  же  раненого,  черт  вас  возьми!  Разинули  рты!  —
рванул  где-то  рядом  голос  полковника.
 262

Командир  полка  стоял  возле,  маленький,  живой,  покачиваясь
на  крепких  ногах,  обутых  в  тугие  сверкающие  сапоги,  виднев¬
шиеся  из-под  штанин  синего  комбинезона.
 —  Старший  лейтенант  Мересьев,  доложите  о  полете.  Сбитые
есть?
 —  Так  точно,  товарищ  полковник.  Два  «фокке-вульфа».
 —  Обстоятельства?
 —  Один  —  атакой  на  вертикали.  У  Петрова  на  хвосте  висел.
Второй  —  лобовой  атакой  километрах  в  трех  севернее  от  места
общей  схватки.
 —  Знаю.  Наземный  только  что  докладывал...  Спасибо.
 —  Служу...  —  хотел  было  по  форме  «отрубать»  Алексей.
 Но  командир,  такой  всегда  придирчивый,  преклонявшийся
перед  уставом,  перебил  его  домашним  голосом:
 —  Ну  и  отлично!  Завтра  примете  эскадрилью  взамен...
Командир  третьей  эскадрильи  не  вернулся  сегодня  на  базу...
 На  командный  пункт  они  отправились  пешком.  Так  как  по¬
леты  в  этот  день  были  окончены,  вся  толпа  двинулась  за  ними.
Зеленый  холмик  командного  пункта  был  уже  близко,  когда  от¬
туда  выбежал  им  навстречу  дежурный  офицер.  С  разгона  он
остановился  перед  командиром,  простоволосый,  радостный,  и
открыл  было  рот,  чтобы  что-то  крикнуть.  Полковник  перебил
его  сухим,  резким  голосом:
 —  Почему  без  фуражки?  Вы  что,  школьник  на  перемене?
 —  Товарищ  полковник,  разрешите  обратиться,  —  вытягиваясь
и  едва  переводя  дыхание,  выпалил  взволнованный  лейтенант.
 —  Ну?
 —  Наш  сосед,  командир  полка  ЯКов,  просит  вас  к  теле¬
фону.
 —  Сосед?  Ну  и  что  же?..
 Полковник  проворно  сбежал  в  землянку.
 —  Там  о  тебе...  —  начал  было  говорить  Алексею  дежурный.
 Но  снизу  раздался  голос  командира:
 —  Мересьева  ко  мне!
 Когда  Мересьев  застыл  около  него,  вытянув  руки  по  швам,
полковник,  зажав  ладонью  трубку,  набросился  на  него:
 —  Что  же  вы  меня  подводите?  Звонит  сосед,  спрашивает:
«Кто  из  твоих  на  «одиннадцатке»  летает?»  Я  говорю:  «Мересьев,
старший  лейтенант».  Говорит:  «Ты  сколько  ему  сегодня  сбитых
записал?»  Отвечаю:  «Два».  Говорит:  «Запиши  ему  еще  одного:
он  сегодня  от  моего  хвоста  «фокке-вульфа»  отцепил.  Я,  говорит,
сам  видел,  как  тот  в  землю  ткнулся».  Ну?  А  вы  что  молчите?  —
Полковник  хмуро  смотрел  на  Алексея,  и  трудно  было  понять,
шутит  ли  он  или  сердится  всерьез.  —  Было  это?..  Ну,  объяс¬
263

няйтесь  сами,  нате  вот.  Алло,  слушаешь?  Старший  лейтенант
Мересьев  у  телефона.  Передаю  трубку.
 У  уха  зарокотал  незнакомый  сиплый  бас:
 —  Ну  спасибо,  старший  лейтенант!  Классный  удар,  ценю,
спас  меня.  Да.  Я  до  самой  земли  его  проводил  и  видел,  как  он
ткнулся...  Водку  пьешь?  Приезжай  на  мой  КП,  за  мной  литр.
Ну  спасибо,  жму  пять.  Действуй.
 Мересьев  положил  трубку.  Он  так  устал  от  всего  пережи¬
того,  что  еле  стоял  на  ногах.  Он  думал  теперь  только  о  том,
как  бы  скорее  добраться  до  «кротового  городка»,  до  своей  зем¬
лянки,  сбросить  протезы  и  вытянуться  на  койке.  Неловко  потоп¬
тавшись  у  телефона,  он  медленно  двинулся  к  двери.
 —  Куда  идете?  —  Командир  полка  заступил  ему  дорогу;
он  взял  руку  Мересьева  и  крепко,  до  боли,  сжал  ее  сухой  ма¬
ленькой  ручкой.  —  Ну,  что  вам  сказать?  Молодец!  Горжусь,  что
у  меня  такие  люди...  Ну,  что  еще?  Спасибо...  А  этот  ваш  дру¬
жок  Петров  разве  плох?  А  остальные...  Эх,  с  таким  народом
войны  не  проиграешь!
 Он  еще  раз  до  боли  стиснул  руку  Мересьева.
 Очутившись  в  своей  землянке  уже  ночью,  Мересьев  не  мог
заснуть.  Он  перевертывал  подушку,  считал  до  тысячи  и  обратно,
вспоминал  своих  знакомых,  фамилии  которых  начинались  на
букву  «А»,  потом  —  на  букву  «Б»  и  так  далее,  неотрывно  смот¬
рел  на  тусклое  пламя  коптилки,  но  все  эти  стократ  проверенные
способы  самоусыпления  сегодня  не  действовали.  Как  только
Алексей  закрывал  глаза,  начинали  мелькать  перед  ним  то  яс¬
ные,  то  еле  выделяющиеся  из  мглы  знакомые  образы:  озабо¬
ченно  смотрел  на  него  из  своих  серебряных  косм  дед  Михайла;
добродушно  мигал  «коровьими»  ресницами  Андрей  Дегтяренко;
кого-то  распекая,  сердито  потрясал  своей  седеющей  гривой  Васи¬
лий  Васильевич;  ухмылялся  всеми  своими  солдатскими  морщи¬
нами  старый  снайпер;  с  белого  фона  подушки  смотрело  на  Алек¬
сея  своими  умными,  проницательно-насмешливыми,  все  понимаю¬
щими  глазами  восковое  лицо  комиссара  Воробьева;  мелькали,
развеваясь  на  ветру,  огненные  волосы  Зиночки;  улыбался,  под¬
мигивал  сочувственно  и  понимающе  маленький  подвижной  ин¬
структор  Наумов.  Сколько  славных  дружеских  лиц  смотрело,
улыбалось  из  тьмы,  будя  воспоминания,  наполняя  теплом  и
без  того  переполненное  сердце!  Но  вот  среди  этих  дружеских
лиц  возникло  и  сразу  их  заслонило  лицо  Оли,  худощавое  лицо
подростка  в  офицерской  гимнастерке,  с  большими  усталыми
глазами.  Алексей  увидел  его  так  ясно  и  четко,  будто  девушка
действительно  встала  перед  ним,  какой  он  никогда  ее  не  видел.
 264

Это  видение  было  настолько  реальным,  что  он  даже  припод¬
нялся.
 Какой  уж  тут  сон!  Чувствуя  прилив  радостной  энергии,  Алек¬
сей  вскочил  с  лежака,  засветил  «сталинградку»,  вырвал  из  тет¬
ради  лист  и,  поточив  о  подошву  конец  карандаша,  начал  писать.
 «Родная  моя!  —  писал  он  неразборчиво,  едва  успевая  запи¬
сывать  быстро  летящую  мысль.  —  Я  сегодня  сбил  трех  немцев.
Но  дело  не  в  этом.  Некоторые  мои  товарищи  делают  это  сейчас
почти  ежедневно.  Я  не  стал  бы  тебе  об  этом  хвастать...  Родная
моя,  далекая,  любимая!  Сегодня  я  хочу,  я  имею  право  сегодня
рассказать  тебе  все,  что  со  мной  случилось  восемнадцать  меся¬
цев  назад  и  что,  каюсь,  и  очень  каюсь,  я  скрывал  от  тебя.
А  вот  сегодня  наконец  решил...»
 Алексей  задумался.  За  досками,  которыми  была  обшита  зем¬
лянка,  осыпая  сухой  песок,  попискивали  мыши.  В  незакрытый
ходок  вместе  со  свежим  и  влажным  запахом  берез  и  цветущих
трав  доносились  чуть  приглушенные  неистовые  соловьиные  трели.
Где-то  невдалеке,  за  оврагом,  наверно  у  палаток  офицерской
столовой,  мужской  и  женский  голоса  согласно  и  задумчиво  пели
«Рябину».  Смягченная  расстоянием  мелодия  ее  обретала  в  ночи
особую,  нежную  прелесть,  будила  в  душе  радостную  грусть  —
грусть  ожидания,  грусть  надежды...
 Отдаленные,  глухие  громы  канонады,  теперь  уже  едва-едва
долетавшие  до  полевого  аэродрома,  сразу  очутившегося  в  глу¬
боком  тылу,  не  заглушали  ни  этой  мелодии,  ни  соловьиных
трелей,  ни  тихого,  дремотного  шелеста  ночного  леса.
 265

LI

БАЛЛАДА
...ОБ  УШЕПШИ
jiHA  ЗАДАНИЕ

Но  сначала  о  том,  как  они  уми¬
рали.
 Их  убивали  пули.  Их  убивали
пули  и  осколки  гранат  —  из  за¬
сады  или  при  внезапной  встрече,
когда  враги  —  вот  они,  рядом,  в
десяти  шагах,  когда  уже  не  спря¬
таться,  не  убежать,  и  видишь  цвет
их  глаз,  и  пегую  щетину  на  под¬
бородке,  и  во  взгляде  оторопь,  и
растерянность,  и  отчаяние,  а  авто¬
маты  грызут  и  грызут  в  упор  —
в  живот,  в  лицо,  —  а  вокруг  ти¬
шина!  а  вокруг  тишина!  —  только
белые  от  пламени  рыльца  грызут
и  грызут  в  упор,  и  белые  мотыльки
огня  оплавляют  взорванное  пулями
сукно  и  гаснут,  гаснут...
 Их  убивали  пули,  и  тогда  это
считалось,  мол,  повезло  парню,  не
долго  мучился,  потому  что  они  бы¬
ли  разведчики.  Потому  что  редко
кто  из  них  так  умирал.  Потому  что
была  у  них  иная  жизнь,  и  судьба
иная,  и  иные  счеты  со  смертью.
Потому  что  никто  не  видел  их  мо¬
гил,  и  дождь  не  смывает  сурик  с
их  безымянных  дощатых  обелисков.
 Да,  сначала  о  том,  как  они  уми¬
рали.
 Ведь  может  так  случиться,  что
однажды  придет  и  твой  час.  Судь¬
ба  явится  тебе  в  лице  мальчиш¬
ки  —  командира  дивизионной  раз-
ведроты.  Он  будет  медленно  идти
мимо  вашего  серого  строя  и  на  миг
заглянет  тебе  в  лицо,  но  выберет
других;  но  когда  им,  перешедшим
в  новое  качество,  он  прикажет:
«Разведчики,  два  шага  вперед»,  —
ты  тоже  сделаешь  эти  два  шага.
И  вся  прошлая  жизнь  уйдет  далеко¬
далеко.  У  тебя  останется  только
сегодняшний  день  и  твое  задание,
269

и  ты  узнаешь,  как  шаги  часовых  отдаются  прямо  в  сердце,  и
хрип  рукопашной,  и  лай  собак,  которые  идут  по  твоему  следу;  и
однажды  ты  скажешь,  что  сможешь  задержать  их  минут  на  де¬
сять,  уж  десять  минут  —  это  наверняка,  и  у  тебя  не  станут
оспаривать  твое  право  —  уйдут,  чтобы  выполнить  задание,  а  ты
пересчитаешь  патроны  и  отложишь  один  отдельно,  и  заставишь
себя  не  думать  о  том,  что  возможна  осечка,  потому  что  нет  на
земле  такой  муки,  которую  не  испытают  на  тебе  враги.
 И  настанет  твой  самый  длинный  день.
 1
 Масюра  был  раскрыт  на  второй  месяц  пребывания  в  спец¬
школе.  Раскрыл  его  Язычник,  преподаватель  немецкого,  который,
впрочем,  языку  не  обучал,  —  это  делали  другие;  он  подключался
лишь  время  от  времени:  «ставил»  курсантам  произношение.
Язычником  прозвали  его  курсанты  еще  довоенных  выпусков,  и
не  столько  за  специальность,  сколько  за  увлечение  мифологией
варваров.  Сейчас  об  этом  уже  никто  не  помнил,  но  кличка  дер¬
жалась  крепко,  хотя  внешность  ей  никак  не  соответствовала.
Он  был  весь  какой-то  дряблый  и  нескладный,  однако  таким  он
был  не  всегда.  Прежде  это  был  статный  и  довольно  полный
человек;  однажды  он  пережил  тяжелое  потрясение  и  сдал  в
одночасье.  С  тех  пор  глаза  его  погасли,  кожа  на  лице  висела
тонкими  безжизненными  складками,  и  фигура  была  столь  бес¬
помощна,  что  самый  лучший  костюм  выглядел  на  ней  ужасно.
 После  второго  занятия  с  Масюрой  он  попросил  начальника
школы  принять  его.  Кабинет  генерала  был  узкий  и  потому  ка¬
зался  небольшим;  почти  всю  торцовую  стену  занимало  высокое
окно;  кроме  двухтумбового  письменного  стола,  здесь  были  стулья
для  посетителей  (кресел  в  рабочих  помещениях  генерал  терпеть
не  мог)  —  и  более  ничего.  Два  сейфа  были  встроены  в  правую
стену,  над  ними  висел  портрет  Сталина.  Всю  левую  стену  зани¬
мала  огромная  карта  Германии.
 Еще  год  назад  в  этом  кабинете  висела  и  карта  Советского
Союза  —  сбоку  от  генерала,  рядом  с  письменным  столом,  очень
удобно:  чуть  повернулся  —  и  все  отлично  видишь.  Но  после
ремонта  генерал  не  велел  ее  вешать;  он  обзавелся  прекрасным
экземпляром,  отпечатанным  в  Лейпциге,  изумительно  подробная
карта  и  в  то  же  время  компактная:  она  вся  целиком  умещалась
на  письменном  столе,  там  и  лежала  под  листом  плексигласа;
правда,  разглядеть  на  ней  что-либо  можно  было  лишь  через
сильную  лупу,  но  и  в  этом  была  своя  прелесть;  лупа  всегда
лежала  на  столе  —  комиссионная  штучка,  цейссовская  работа
270

самых  первых  лет;  она  была  массивна,  щедро  закована  в  медь,
с  удобной  медной  ручкой,  стекло  лежало  в  оправе  бесцветное,
как  вода  в  блюдце.  Генерал  редко  брал  ее  в  руки.
 На  прежней  карте  генерал  отмечал  синими  и  красными  уг¬
ловыми  скобочками  все  перипетии  войны,  утраченные  и  взятые
населенные  пункты;  теперь  он  к  этому  занятию  охладел,  может
быть,  потому,  что  ему  было  жаль  новой  карты.  Кроме  того,
рядом  с  его  кабинетом  в  коридоре  висела  преотличная  карта
мира,  на  которой  дежурный  после  каждой  сводки  Информбюро
передвигал  флажки  на  всех  фронтах:  в  России,  в  Африке,  в  Ита¬
лии,  в  Азии  и  на  Тихом  океане.
 —  Мне  бы  не  хотелось,  товарищ  генерал,  поднимать  напрас¬
ную  тревогу...
 Они  были  знакомы  много  лет,  причем  знали  друг  друга  до¬
вольно  близко,  так  что  Язычника  не  смущали  ни  чин  собесед¬
ника,  ни  обстановка.  Просто  он  все  еще  оставался  глубоко  граж¬
данским  человеком  и  потому,  даже  стараясь  выразить  какую-
либо  мысль  коротко,  должен  был  сделать  хоть  небольшой  разгон.
 —  ...и  я  вовсе  не  стремлюсь  узнать  лишнее,  хоть  одним  гла¬
зом  заглянуть  в  вашу  кухню.  Помилуй  бог!  Мало  ли  что  у  вас
на  уме,  что  вы  там  готовите.  Но  если  я  вижу  несоответствие,  я
должен  предупредить,  не  так  ли?
 Добродушно  улыбаясь,  генерал  кивнул.
 —  Я  по  поводу  курсанта  Масюры...
 Он  опять  сделал  паузу;  и  вдруг  генерал  понял,  что  видит
перед  собой  преобразившегося  человека:  его  бесцветные  глаза
светились  энергией,  и  весь  он  был  так  похож  на  профессора.
Когда  же  это  было?  В  те  годы  профессор  любил  и  умел
одеться,  у  него  были  элегантные  светлые  костюмы,  один
даже  в  крупную  коричневую  клетку,  вспомнил  генерал,
очень  броский  был  костюмчик.  Но  вот  уже  несколько  лет  я
вижу  его  в  одной  и  той  же  тройке  из  темно-синего  бостона.
Генерал  пригляделся.  Нет,  костюм  выглядел  неплохо,  нигде  не
потерся,  не  лоснился.  Может  быть,  профессор  заказал  сразу  два
одинаковых  костюма?  Вряд  ли.  Значит  —  лицованный.  Бостон
неплох,  довоенная  работа,  не  то  что  нынешнее  гнилье  «мейд  ин
ингланд»...
 —  Как  вам  известно,  товарищ  генерал,  на  каждого  курсанта
я  получаю  карточку  с  данными  о  его  родном  языке,  месте  рож¬
дения  и  самых  значительных  географических  переездах,  если
таковые  были.  Все  это  мне  необходимо  знать,  чтобы  заранее
подготовиться  к  работе  с  курсантом.  Когда  «ставишь»  человеку
определенный  диалект,  не  мешает  сразу  знать,  что  окажется
лишним,  а  что  пригодится.
 271

—  И  что  же  Масюра?
 —  У  меня  в  карточке  написано,  что  он  украинец  из-под
Дрогобыча.  Есть  венгерская  родня.  Учился  в  Кракове  —  вот
вам  и  польская  приправа.
 —  А  на  самом  деле?
 —  Он  немец.
 Генерал  вздохнул,  потом  вышел  из-за  стола  и  начал  тяжело
ходить  по  кабинету.  Перед  Язычником  он  мог  не  скрывать  своих
чувств.
 —  Второй  случай,  —  сказал  он  наконец.
 —  Да.  —  Язычник  улыбнулся.  —  Им  не  везет  со  мной.
 —  Очень  неприятная  история.
 —  Утешьтесь,  товарищ  генерал,  это  еще  не  самый  худший
вариант.
 —  Да-да,  —  генерал  сел  на  место.  —  Расскажите  подробней.
 Он  не  спросил:  «А  вы  уверены?»  —  хотя  вопрос  так  и  вер¬
телся  на  языке.  Если  б  Язычник  не  был  уверен,  он  говорил  бы
иначе  —  другим  тоном,  другими  словами.
 —  Я  все  понял  еще  во  время  первого  занятия  с  ним.  Задача
моя  была  ясной:  сделать  его  выученный  немецкий  естественным.
Но  не  таким  языком,  на  каком  говорят  в  Германии,  а  языком
фольксдойчей,  которые  в  Германии,  может  быть,  даже  и  не  бы¬
вали.  Специалист  угадает  такого  фольксдойча  с  первой  же  фра¬
зы.  А  со  второй  назовет  его  родину:  Польшу,  или  Австрию,  или
Латвию...  Значит,  как  я  понимал,  легенда  Масюры  должна  была
базироваться  на  его  родные  места,  но  родной  язык  менялся:
украинский  на  немецкий.  Я  приготовился  к  этой  работе.  А  при¬
шлось  заниматься  совсем  другим.
 —  Он  нарочно  коверкал  язык?
 —  Вот  именно.
 —  Вам  удалось  определить,  откуда  он  родом?
 —  Да.—Он  подошел  к  карте  и  ткнул  пальцем.—Так  вот,  това¬
рищ  генерал,  на  первом  же  занятии  я  понял,  что  Масюра  из
этих  мест.  Но  он  уже  давно  там  не  был,  наслоение  привычки
к  славянским  языкам  у  него  очень  сильное,  кроме  того,  как  вы
сами  догадались,  он  язык  коверкал  нарочно.  И  наконец,  эти
ужасные  бранденбургские  согласные,  которых  он  нахватался,
очевидно,  пока  учился  в  Берлине!..
 Он  придвинул  к  себе  листок  чистой  бумаги,  правда  спросив
предварительно:  «Можно?»  —  мало  ли  что  могло  оказаться  на
этом  чистом  листе,  —  и  затем  несколькими  штрихами  нарисо¬
вал  треугольник,  а  в  каждой  из  его  вершин  по  кружочку.
 —  Славянская  группа  отпала  сразу  и  безоговорочно.  —  Он
зачеркнул  накрест  один  из  кружочков.  —  Но  бранденбургские
 272

согласные  требовали  специальной  проверки.  Так  же  как  и
северогерманский  говор.  Ведь  здесь  тоже  много  тонкостей:
фрисландские  группы,  голыптинские,  нижнесаксонские...  К  се¬
годняшнему  занятию  я  все  это  освежил  в  памяти,  порылся
в  книгах.  И  вот  вам  мое  окончательное  заключение:  этот  так
называемый  Масюра  родом  из  Штормарна,  точнее  —  из  Гам¬
бурга.  Горожанин.  Я  поймал  у  него  типично  гамбургский  слэнг.
А  слэнг  —  это  убийственная  вещь,  товарищ  генерал.  Ведь  сам
его  не  слышишь,  а  другому  он  —  как  выстрел  в  ухо.
 2
 На  следующий  день  в  школу  прилетел  контрразведчик  под¬
полковник  Малахов  Алексей  Иннокентьевич.  Генерал  вовсе
не  был  коротко  знаком  с  Малаховым:  они  встречались  на  трех¬
четырех  совещаниях,  вот  и  все;  у  генерала  была  такая
манера  —  с  ходу,  чуть  ли  не  с  первой  же  фразы  сокращать
расстояние  с  собеседником,  если  он  был,  конечно  же,  младшим
по  званию  или  человеком  гражданским.  С  подчиненными,  впро¬
чем,  генерал  себе  этого  никогда  не  позволял.
 —  Ты  знаешь,  почему  вызвали  именно  тебя?  —  спросил  ге¬
нерал.
 —  Да.  Из-за  Гамбурга.
 —  Долго  там  работал?
 Малахов  сидел  лицом  к  окну,  и  потому  генерал  ясно  увидел,
как  его  серые  глаза  словно  потемнели  на  несколько  мгновений,
словно  заглянули  в  себя.  «Считает»,  —  понял  генерал  и  тут  же
услышал  подтверждение:
 —  Но,  в  общем,  года  полтора  набежит.  Если  ошибся,  то  не
больше  чем  на  месяц.
 —  Ничего  себе!
 Генерал  засмеялся  добродушно.  Он  почувствовал,  что  сразу
взял  неверный  тон  и  больно  задел  самолюбие  Малахова,  пожа¬
лел  об  этом  и,  как  говорится,  «поменял  пластинку».  Однако  Ма¬
лахов  будто  не  заметил  перемены.  Его  взгляд  по-прежнему  оста¬
вался  каким-то  угловатым  и  резким.  Генерад  под  ним  чув¬
ствовал  себя  очень  неуютно.  Это  было  неожиданное  впечатление.
По  памяти  генерал  представлял  Малахова  другим.  Попытался
вспомнить  самое  первое  впечатление  от  сегодняшней  встречи  —
и  не  смог.  Генерал  напряг  память,  но  это  не  помогло,  потому
что,  увы,  вспомнить  было  нечего,  и  тогда  он  подумал:
«Старею...»
 —  Ага...  —  Генерал  потянулся  к  лупе,  но  не  взял  ее,  за¬
барабанил  пальцами  по  плексигласу.  Прерванный  жест  со  сто-
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3 	273
роны,  должно  быть,  выглядел  нелепо,  но  у  генерала  было  убеж¬
дение,  что  люди,  которые  любят  вертеть  в  руках  предметы,
не  умеют  сосредоточиться.  Не  хватало,  чтобы  подполковник  по¬
думал  о  нем  что-нибудь  в  этом  роде.  —  Город  хорошо  помнишь?
 —  Так  точно,  товарищ  генерал.
 —  Где  останавливался?
 —  Первое  время  в  «Северной  розе»,  на  набережной  Нордер-
Эльбе.
 —  Знаю.  Это  в  Альтоне,  как  раз  напротив  мола,  где  маяк
и  кончается  Кёльоранд?
 —  Так  точно,  товарищ  генерал.
 —  Дрянь  место.
 —  Поэтому  впоследствии  я  перебрался  в  Альстердорф.  Снял
квартиру  за  умеренную  плату.  На  втором  этаже,  со  всеми  удоб¬
ствами.  Правда,  телефонный  аппарат  был  один  —  на  первом
этаже,  в  аптеке,  но  по  соглашению  я  мог  им  пользоваться  в  лю¬
бое  время.  Хозяин  дома  был  аптекарь,  —  пояснил  Малахов.
 —  Если  мне  не  изменяет  память,  Альстердорф  —  это  и  не
город  и  не  пригород.  Пустыри  какие-то,  да?
 —  Так  точно.  На  другом  берегу  Альстера  сразу  за  домами
начинались  пустоши.  По-моему,  очень  милые  места.  Я  там  часто
гулял,  хотя  осенью  предпочитал  кладбище  в  Ольсдорфе.  Мне
там  было  всегда  интересно.
 —  Ведь  ты  историк,  —  кивнул  генерал,  который  хотел  ду¬
мать,  что  его  отношения  с  Малаховым  смягчаются.  Но  странное
дело  —  глаза  подполковника  оставались  прежними:  будто
говорит  один  человек,  а  смотрит  другой.  —  А  почему  именно
осень?
 —  Клены.  Там  и  каштановые  аллеи  великолепны,  и  липовые,
но  осенью  с  кленами  не  сравнится  ничто.  Это  было  близко  от
моего  дома,  чуть  больше  двух  километров,  и  дорога  приятная  —
по  берегу  Альстера.
 —  Я  вижу,  тебя  везде  тянуло  к  воде,  Алексей  Иннокентьич?
 —  Возле  текущей  воды  легче  ждать.
 —  Ага!  —  засмеялся  генерал.  —  Она  течет,  и  ты  себе  во¬
ображать  начинаешь,  мол,  что-то  происходит,  движется.  Прибли¬
жается  к  цели.  Верно?
 —  Так  точно,  товарищ  генерал.
 —  И  как  же  ты  ухитрился:  в  таком  славном  местечке  —
и  за  умеренную  плату?
 —  Там  было  шумновато,  товарищ  генерал.
 —  Конкретней.
 —  Ну,  во-первых,  позади  дома  был  большой  завод;  не  вплот¬
ную,  конечно,  однако  из  моих  окон  заводской  двор  просматри-
274

вался  хорош*...  А  во-вторых,  когда  начинался  северный  ветер,
идущие  на  посадку  самолеты  пролетали  над  самой  крышей...
Потому  что  за  пустырем  был  Фульсбюттельский  аэродром.
 Генерал  чуть  кивал,  рассматривая  отражение  Малахова  на
плексигласе.  Там  подполковник  казался  вырезанным  из  белого
тонкого  железа.  Зато  в  глазах  пропала  жестяная  угловатость.
 —  Отлично,  Алексей  Иннокентьич.  Не  обижайся  за  этот  ма¬
ленький  экзамен.  Профилактика.  Одно  дело  —  в  бумажке  на¬
писано,  что  ты  знаешь  Гамбург;  бумажка  —  она  все  вытерпит...
Хотелось  самому  убедиться.
 —  Позвольте  вопрос,  товарищ  генерал?
 —  Знаю,  что  спросишь.  Мол,  зачем  тебя  с  фронта  вызвали,
если  я  сам  могу  ходить  по  Гамбургу  без  поводыря.  Пра¬
вильно?
 —  Так  точно.
 —  Это  мистика,  дорогой  Алексей  Иннокентьич.  Пыль  в  глаза.
Никогда  я  в  Гамбурге  не  был.  И  если  б  не  я  тебе,  а  ты  мне
стал  задавать  вопросы  —  ты  меня  немедля  раскусил  бы.
 —  Ах,  вот  как...
 —  Да.  К  сожалению,  —  только  по  книжечкам,  по  путеводи¬
телям,  по  фототеке  кое-что  освоил...  Сколько  тебе  понадобится
дней?
 —  Три.
 —  Много,  Алексей  Иннокентьич.  Проси  два.
 —  Я  не  могу  с  вами  торговаться,  товарищ  генерал.  Лишних
дней  мне  не  нужно.  Я  с  ним  поговорю  только  один  раз.  Но  про¬
изойдет  это  на  третий  день.
 —  Так  ведь  и  я  не  из  любопытства  прошу  тебя  провернуть
это  поскорее.  Посуди  сам:  он  у  нас  получает  домашнее  задание
освоить  свой  родной  город...  Не  Берлин,  скажем,  не  Мюнхен  и
даже  не  Бремен,  до  которого,  кстати,  от  Гамбурга  рукой  по¬
дать.  —  Генерал  ткнул  пальцем  в  карту  под  плексигласом,  но
ни  он,  ни  Малахов  туда  не  посмотрели.  —  Именно  Гамбург!..
Что  —  это  я  тебя  спрашиваю,  Алексей  Иннокентьич,  —  должен
при  этом  подумать  опытный  разведчик?
 —  Он  решит:  контрразведка  уже  все  знает.
 —  Вот  видишь...  Значит,  что  он  сделает?  А  то,  что  сделает
на  его  месте  любой  здравомыслящий  человек:  улучит  момент  —
и  дай  бог  ноги.
 —  Я  надеюсь,  товарищ  генерал,  вы  ему  не  оставите  такого
шанса.
 —  Я  тоже  надеюсь,  но  представь,  чего  это  будет  стоить!..
Уступи,  Алексей  Иннокентьич.
 —  Не  могу,  —  твердо  сказал  Малахов.  —  Вам  предстоят,
18*
 275

конечно,  нелегкие  деньки.  Но  если  хотите  знать  мое  мнение,
я  уверен,  —  ничего  не  произойдет.
 —  Полагаешь,  пойдет  на  риск?
 —  Да.  У  него  будет  время  подумать.  И,  успокоившись  через
несколько  часов,  он  поймет,  что,  может  быть,  это  всего  лишь
случай.  Дикое  совпадение  —  и  все.  И,  прикинув  шансы,  он  бу¬
дет  продолжать  игру.
 Генерал  вздохнул.
 —  Будь  по-твоему,  Алексей  Иннокентьич.  —  Засопев,  до¬
стал  из  письменного  стола  скоросшиватель,  бросил  на  плекси¬
глас.  —  Это  тебе.  Личное  дело  Масюры.  Может,  захочешь  в  па¬
мяти  освежить.
 В  его  голосе  промелькнула  едва  уловимая  иронйя,  но  Мала¬
хов  сделал  вид,  что  не  заметил  ее.
 —  Благодарю.
 —  Для  тебя  приготовлена  хорошая  комната.  Южная.  С  та¬
ким  вот  окном,  —  генерал  кивнул  вправо.  —  Вида  на  реку  нет,
но  сквер  отличный  и  под  окном  две  березы.  Спать,  правда,  там
не  очень  удобно.  Диван.  Но  тащить  туда  кровать  специально  —
значит  привлекать  лишнее  внимание.
 —  Ничего.  Обойдусь.
 —  Я  так  тоже  думаю.  Все  материалы  по  Гамбургу
там.  И  кинопередвижка  установлена.  Дать  киношника  в  по¬
мощь?
 —  Спасибо,  товарищ  генерал.  Сам  управлюсь.
 —  Тем  лучше.  Кстати,  подполковник,  надеюсь,  ты  уже  дал
своим  людям  задание  еще  раз  прощупать  всю  легенду  Масюры?
 —  Если  не  возражаете,  пока  наши  подозрения  не  доказаны,
будем  называть  это  биографией.
 —  Охо-хо!  С  тобой  не  просто  работать,  Алексей  Иннокентьич.
 —  Покажите,  с  кем  работать  просто,  товарищ  генерал.
 —  Как  я  понимаю,  ты  этого  не  сделал?
 —  Так  точно.
 Генерал  уперся  в  Малахова  тяжелым  взглядом,  который,
впрочем,  подполковник  выдержал  спокойно;  и  генерал  не  стал
спешить  высказывать  все,  что  он  по  этому  поводу  думает.
 —  Объяснитесь.
 Впервые  за  сегодняшний  день  он  обратился  к  Малахову  на
«вы».  Очевидно,  то  был  дурной  знак.
 —  Шесть  недель  назад,  перед  тем,  как  рекомендовать  Ма-
сюру  в  вашу  школу,  нами  было  сделано  все  возможное,  чтобы
установить  его  прошлое.  Вы  знаете,  как  это  трудно  на  оккупи¬
рованной  территории.  Многих  учреждений  не  существует  вообще,
людей  разбросало,  да  так,  что  следа  не  отыщешь.  А  сколько
276

погибло  потенциальных  свидетелей.  А  из  живых  слова  не  вытя¬
нешь:  боятся.  Боятся  провокации.  Боятся  говорить  правду  и
боятся  лгать...  А  с  каким  риском  связана  каждая  справка,  до¬
бытая  из  сейфов  оккупационных  властей!  Да  ведь  и  не  прове¬
ришь,  сколько  в  ней  правды.
 —  Мне  все  это  отлично  известно,  подполковник.  Но  труд¬
ности  —  не  оправдание.
 —  Я  считаю,  в  повторной  проверке  не  было  нужды.
 —  Подозреваю,  Алексей  Иннокентьич,  ты  что-то  все-таки  при¬
думал,  —  помолчав,  сказал  генерал.  —  Чего  тянешь?  Выкла¬
дывай.
 —  Сейчас  проверяются  уцелевшие  гологорцы.
 В  Гологорском  партизанском  отряде  началась  лесная  жизнь
бывшего  учителя  Масюры.  Осенью  сорок  третьего  года,  в  самый
разгар  танковых  сражений  за  правобережную  Украину,  за  Киев¬
щину  и  Житомирщину,  отряд  был  окружен  в  каких-нибудь  по¬
лутораста  километрах  от  фронта.  Операцию  проводили  части
абверовской  дивизии  «Бранденбург-800»  при  содействии  недавно
вышедшего  из  боев  и  едва  успевшего  принять  пополнение  пехот¬
ного  полка.  Гологорский  отряд  был  уничтожен  весь.  Уцелели
только  пятеро  разведчиков,  да  и  то  лишь  потому,  что  еще  до
окружения  ушли  с  заданием  в  Золочев.  Потом  они  влились  в
отряд  Крайнего,  с  которым  гологорцы  поддерживали  постоянную
связь  и  даже  провели  несколько  совместных  операций.
 Масюра  был  одним  из  разведчиков.  Работал  он  обычно  в  не¬
мецкой  форме.  При  этом  дело  не  ограничивалось  переодеванием.
В  немецкой  форме  он  преображался  весь,  он  перестраивался
психологически,  и  даже  взгляд  его  становился  иным.  Если  к
этому  добавить  смелость  и  находчивость,  легко  понять,  почему
им  заинтересовались  в  самой  Москве.
 —  Это  те  четверо,  что  вышли  с  ним  на  Крайнего?  —  пере¬
спросил  генерал.
 —  С  тех  пор  прошло  почти  восемь  месяцев,  —  сказал  Ма¬
лахов.  —  Их  осталось  трое.
 —  Черт  возьми,  а  у  тебя  здорово  варит  котелок!  —  восклик¬
нул  генерал.  —  Не  обижайся,  Алексей  Иннокентьич.  Может
быть,  это  грубовато...  Но  ты  молодчина!  Не  обижаешься  за  ко¬
телок?
 —  Ничего.
 —  Нет,  право  же,  перетряхнуть  эту  группу  —  прекрасная
мысль!  Я  понимаю  немцев.  Запусти  одного  человека  —  не  мино¬
вать  ему  нескольких  проверок.  А  группу  проверить  сложней.
Это  целая  морока,  работа  для  большого  спецотдела!  Кто  этим
будет  заниматься?  Вот  и  ограничиваются  проверкой  делом.
277

И  что  же  в  результате?  —  Генерал  загнул  мизинец.  —  Сначала
погорели  на  этом  гологорцы,  а  наш  герой  тем  временем  отси¬
делся  в  Золочеве,  чтобы,  упаси  бог,  под  свою  же  пулю  не  уго¬
дить.  Затем  подставил  под  удар  Крайнего,  —  генерал  загнул
безымянный  палец,  —  правда,  этих  бригада  имени  Довбуша  вы¬
ручила.  А  где  был  в  это  время  наш  Масюра?
 —  Во  Львове,  —  сказал  Малахов,  разглядывая  фотографию
в  личном  деле.
 —  Правильно.  А  те  четверо?
 —  Ну  это  самый  простой  вопрос.  И  ответ  на  него  мне  долж¬
ны  сообщить  уже  сегодня.
 —  Бригаду  имени  Довбуша  он  не  успел  подставить  под  удар?
 —  Не  успел.  Если  только  кого-нибудь  он  вообще  подставлял
под  удар,  —  сказал  Малахов.
 —  Опять  ты  за  свое,  Алексей  Иннокентьич.  —  Генерал  ста¬
рательно  подавлял  досаду  в  голосе.  —  Удивляюсь  я  тебе.  С  од¬
ной  стороны  —  такая  ясная  голова,  а  с  другой  —  упрямство,
прямо  детское  какое-то...  Да  ты  меня,  кажется,  и  не  слуша¬
ешь?
 —  Слушаю,  товарищ  генерал.
 —  Далась  тебе  эта  фотография!
 —  Других  нет,  конечно?
 —  Ну  там  еще  фас  и  профиль.  А  больше  нет.
 —  Жаль.  Попадаться  ему  на  глаза  раньше  времени  мне  нель¬
зя  никак.  А  я  б  его  понаблюдал!..  Человек  он  очень  непростой.  —
Малахов  чуть  отодвинул  скоросшиватель,  глянул  на  фото  как
бы  искоса.  —  Хотел  бы  я  знать,  о  чем  думает  перед  тем  как
уснуть  или  проснувшись  посреди  ночи.
 —  Да  ты  романтик,  я  вижу.
 —  Не  знаю.  Давно  не  думал  об  этом.  Может  быть,  вы  и  пра¬
вы.  Если  уцелел,  значит,  все  еще  романтик...  Но  это  делу  не
помеха,  не  так  ли?
 —  Надеюсь.
 —  И  суть  не  в  том  —  романтик  или  реалист.  Просто  я  хочу
выиграть  эту  партию.  Я  должен  ее  выиграть.  А  для  этого  должен
думать  и  думать.  Чтобы  понять  его.  Этого  Масюру.
 Малахов  вдруг  резко  захлопнул  скоросшиватель  и  жи¬
во  взглянул  на  генерала.
 —  Товарищ  генерал,  есть  одна  любопытная  идея.  Правда,  пре¬
дупреждаю  сразу:  для  выполнения  трудная  исключительно.
 —  Ты  покороче,  Алексей  Иннокентьич,  без  психологической
обработки.
 —  Мне  нужно  сделать  тайно  несколько  фотографий  Масюры.
Это  возможно?
 278

—  Конечно.
 —  А  что,  товарищ  генерал,  если  я  попрошу  эти  трое  суток
снабжать  меня  фотограммой,  эдаким  специфическим  фотоднев¬
ником  Масюры?  О  съемках  он  не  должен  даже  подозревать  —
иначе  все  теряет  смысл.  И  чтобы  каждый  из  снимков  имел  точ¬
ное  обозначение  времени.
 Генерал  даже  крякнул.
 —  Знаешь,  Алексей  Иннокентьич,  есть  у  поляков  такая  по¬
говорка  :  что  занадто,  то  не  здрово  *.
 —  Слабо,  значит?
 —  Не  подначивай,  —  остановил  генерал.  —  Тут  самолюбиям
голоса  нет.  Дело  серьезное.  Скажи:  тебе  это  очень  нужно?
 —  Посудите  сами:  по  этим  фотографиям  я  у  него
могу  выиграть  еще  до  начала  нашей  встречи...  Но  если  опас¬
ность,  что  ваши  ребята  его  вспугнут,  так  велика,  то  лучше
уж  совсем  не  надо.
 —  Нет-нет,  —  сказал  генерал.  Он  тяжело  хлопнул  правой
ладонью  по  столу.  —  Сделаем.
 3
 Малахов  надеялся,  что  еще  до  ужина  с  первой  частью  ра¬
боты  будет  покончено:  он  просмотрит  гамбургский  материал,
наметит  ловушки,  и  затем  эти  книги,  карты,  альбомы  и  кино¬
пленки  будут  возвращены  в  специально  отведенный  для  таких
занятий  кабинет.  Масюра  получит  контрольное  задание...
 Ровно  в  восемь  в  дверь  постучали.  Алексей  Иннокентьевич
вспомнил,  что  заперто,  крикнул:  «Минуточку»,  —  надел  китель,
застегнул  его  на  все  пуговицы  и  лишь  затем,  повозившись  с  не¬
знакомым  замком,  отпер  дверь  и  посторонился,  пропуская  де¬
вушку  в  коротеньком,  почти  символическом,  фартуке  поверх  фор¬
мы.  Перманент  ей  не  шел,  к  тому  же  волосы  были  безнадежно
погублены  перекисью.
 —  Прошу  вас,  сержант,  —  бормотал  Алексей  Иннокентьевич,
только  сейчас  ощутивший,  как  он  голоден.  Он  с  удовольствием
оглядывал  плывущий  через  комнату  на  подносе  еще  дымящийся,
вкусно  пахнущий  ужин;  даже  соль  и  перец  не  были  забыты.
Но  украшением  подноса,  конечно  же,  было  маленькое  бере¬
стяное  лукошко,  полное  свежевымытых,  тускло  блестевших  че¬
решен.
 Девушка  держалась  так,  что  не  вызывало  сомнений:  она
была  приучена  ничего  не  замечать  вокруг.
 *  «Что  занадто,  то  не  здрово»  —  (польск.)  что  сверх  меры,
то  не  здорово  (прим,  автора).
 279

—  Куда  поставить  поднос?  —  спросила  она,  глядя  как-то
сквозь  Малахова.
 —  Пожалуйста,  поставьте  на  диван,  —  заторопился  Алексей
Иннокентьевич.  —  Я  сам  уберу  со  стола  и  устроюсь...  И  где  ж
вы  такую  черешню  замечательную  достали?
 —  Привезли.  —  Девушка  скользнула  к  двери.  —  Приятного
аппетита.
 Словно  никто  и  не  входил  сюда  вовсе.
 В  коридоре  мелькнул  дневной  свет,  и  лишь  теперь  Малахов
заметил,  что  сидит  в  зашторенной  комнате  при  электричестве,
хотя  в  данную  минуту  никакой  нужды  в  этом  не  было.  Он  вы¬
ключил  свет,  поднял  штору  и  открыл  окно.  Ему  в  лицо  повея¬
ла  какая-то  особенная  свежесть,  еле  уловимо  горчившая  березами
и  чуть  сыроватая.  «Значит,  был  дождь,  а  я  и  не  заметил»,  —
подумал  Алексей  Иннокентьевич.  Сбоку  из-под  березовых  ветвей
пробивалось  желтое  вечернее  солнце;  оно  растеклось  по  оконно¬
му  стеклу,  но  уже  не  слепило,  а  только  отсвечивало,  как
ртуть.
 Малахов  не  спеша  поел.  Он  слушал,  как  лопочут  листья,  как
где-то  рядом,  за  углом  дома,  играют  в  волейбол  через  сетку;  и,
хотя  он  пристроился  лицом  к  окну,  смотреть  на  березы  ему
быстро  надоело.  «Я  разучился  наблюдать  природу,  —  подумал
он  без  всякого  сожаления.  —  Я  очень  много  разучился  делать  за
последнее  время,  —  думал  он.  —  Может  быть,  я  уже  совсем  нищ  —
только  не  подозреваю  об  этом?..»  Но  он-то  знал,  что  это  не  так,
и  развеселился  без  всякой  причины;  просто  погода  была  хоро¬
шая,  и  ужин  вкусный,  и  он  ощущал  избыток  сил,  и  верил,  что
может  добиться  всего,  чего  пожелает...  хотя  только  перед  этим
признал  свою  неудачу  в  первой  попытке  и  понял,  что  вся  работа
еще  впереди.  Ну  и  что  с  того?  Сделаем!  —  и  он  по-мальчи¬
шечьи  морщил  нос  и  все  поглядывал  через  плечо  на  большой
портрет  Масюры  —  увеличенную  фотографию  из  личного  дела,  —
приколотый  кнопками  к  стене  рядом  с  киноэкраном.  Портрет
был  очень  внушителен,  если  прикинуть  на  глаз,  приблизительно
метр  на  семьдесят.  «Где  они  достают  такую  фотобумагу,  вот  что
я  хотел  бы  знать,  —  посмеивался  Малахов.  —  Впрочем,  с  их
возможностями...»
 Есть  черешни  там  же,  где  и  суп,  то  есть  на  углу  письмен¬
ного  стола,  он  не  стал.  Никакого  удовольствия.  Перебрался  с  лу¬
кошком  на  подоконник,  благо,  внизу  не  было  дорожек  —  плюй
себе  на  газон,  сколько  душа  пожелает.  Однако  эту  позицию  он
сразу  забраковал.  Здесь  могли  его  заметить  со  двора,  а  это,
в  общем,  было  нежелательно.
 Малахов  вернулся  к  дивану.
 280

Диван  был  коротковат,  но  валики  откидные,  и  кожа  почти
новая,  еще  не  пахнущая  ничем,  кроме  дубильных  веществ;  й
новые  пружины  в  меру  жестковаты.  Алексей  Иннокентьевич
вытянулся  на  нем,  поставил  лукошко  на  пол  и  стал  разгляды¬
вать  портрет.
 Масюра  смотрел  мимо  Малахова  —  чуть  выше  и  в  сторону,
«на  птичку».  Правильный  нос,  правильный  рот  и  подбородок,  и
глаза  обычные,  без  приметного  разреза,  не  запавшие  и  не  вы¬
пуклые,  и  уши  самые  заурядные.  Ни  единой  приметной  черты,
разве  что  все  чуть-чуть  мелковато.  Не  исключено,  что  кто-нибудь
находит  его  даже  красивым.
 «Прочитать»  его,  заставить  его  заговорить  было  бы  задачей
исключительной  трудности  даже  для  профессионального  психо¬
лога.  Только  не  нервничать  и  не  спешить,  смотреть  и  думать,
и  тогда  настанет  минута,  когда  портрет  заговорит.
 Алексей  Иннокентьевич  немного  повернул  голову.  На  той  сте¬
не,  где  было  окно,  висели  еще  два  портрета  Масюры  —  с  друго¬
го  листа  личного  дела  —  фас  и  профиль.  Но  это  были  молчаль¬
ники;  с  ними  возиться  —  только  время  губить.
 Когда  девушка  вернулась  за  посудой,  окно  уже  было  снова
зашторено,  а  на  экране  только  что  погасли  кадры  железнодорож¬
ного  моста  через  Зюдер-Эльбе;  съемка  производилась  с  поезда,
шедшего  со  стороны  Харбурга  на  остров;  слева  был  отлично  ви¬
ден  автомобильный  мост;  сейчас  Малахова  интересовал  именно
он,  поскольку  других  его  изображений  среди  наличного  материа¬
ла,  кажется,  не  было.
 —  Я  могу  у  вас  попросить,  —  сказал  Алексей  Иннокентье¬
вич,  —  электроплитку,  большой  чайник,  полный  воды,  и,  конеч¬
но,  пачку  чая?
 Малахов  уже  примирился  с  мыслью  о  предстоящей  бессонной
ночи.  Сколько  раз  бывало  с  ним  так!  Приступая  к  очередной
работе,  он  полагал  сделать  ее  легко  и  быстро:  ведь  все  знакомо,
дело,  как  говорится,  только  за  техникой.  Но  стоило  начать  —
появлялись  интересные  идеи,  мысли,  какие-то  параллельные,
неожиданные  ходы;  он  начинал  вживаться  в  новый  мир,  и,  чем
лучше  ему  удавалось  это,  тем  больше  он  видел  вокруг.  Тем  не¬
охотнее  потом  он  расставался  с  этим  миром,  а  это  было  неизбеж¬
но  и  происходило  в  момент  принятия  решения.  И  Малахов  оття¬
гивал  всегда  такой  момент  до  последней  минуты,  что  свидетель¬
ствовало  не  столько  о  нерешительности  его  характера,  сколько
о  том,  что  он  типичный  теоретик.  В  мире  реальном  надо  было
выбрать  что-то  одно,  причем  не  обязательно  самое  интересное
и  красивое,  а  только  самое  вероятное,  самое  практически  воз¬
можное.
 281

Правда,  из  этого  не  следует  делать  вывод,  что,  увлекаясь  ана¬
лизом,  Малахов  забывал  о  цели:  победе  над  реальным,  конкрет¬
ным  врагом.  Нет!  Об  этом  он  помнил  каждую  минуту.  Но  как
раз  потому,  что  перед  ним  был  не  просто  противник,  а  именно
смертельный  враг,  Малахов  не  желал  оставлять  ему  ни  единого
шанса.  Он  всего  себя  отдавал  схватке.
 «Добросовестность  когда-нибудь  тебя  погубит,  Алексей  Инно-
кентьич!»—смеялись  товарищи.  Но  именно  ему  всегда  достава¬
лись  самые  сложные  дела.
 И  в  этот  раз  повторилась  обычная  история.
 Еще  в  дороге  он  составил  план  действий.  Два  с  половиной
часа  понадобилось,  чтобы  просмотреть  весь  наличный  материал,
причем  Малахов  уже  знал,  что  именно  ищет.  Второй  прогон  за¬
нял  только  пятьдесят  минут.  Малахов  наметил  четыре  узловые
точки,  где  можно  было  подготовить  вопросы.
 Это  было  в  седьмом  часу.  Оставалось  сообщить  генералу:
«Я  готов»,  —  и  материал  был  бы  возвращен  в  кабинет,  Масюра
получил  бы  задание,  а  ему  оставалось  бы  ждать...  трое  суток.
Уж  сутки  точно  можно  было  выкроить,  чтобы  съездить  в  Москву.
Если  прежде  она  была  для  Алексея  Иннокентьевича  просто
огромным  нескладным  городом,  то  теперь  стала  больше  симво¬
лом,  и  когда  он  произносил  «Москва»,  что-то  теплело  в  его  груди
и  он  думал:  «Родина»,  и  не  удивлялся  этому,  потому  что  знал:
так  сейчас  ее  воспринимают  все,  каждый  русский.  И  еще  он  ду¬
мал  о  том,  что  эта  война  многим  напомнила,  что  они  —  рус¬
ские,  русский  народ,  помогла  это  осознать  и  сплотила  так,  как,
быть  может,  этот  народ  не  был  сплочен  за  всю  свою  многостра¬
дальную  и  прекрасную  историю.
 Ничего  он  не  стал  докладывать  генералу,  и  вариант  поездки
в  Москву  только  промелькнул  на  миг  в  сознании  и  тут  же
растаял  без  следа,  такой  он  был  несвоевременный  и  нереальный.
 Так  что  же  произошло?
 Ровным  счетом  ничего.
 Однако  сделанная  работа  не  принесла  ни  удовлетворения,  ни
чувства  освобождения,  которое  возникает  обычно,  когда  выло¬
жишься  весь,  сделаешь  все,  что  только  было  в  твоих  силах,  и
видишь  в  конце:  получилось...
 Этого  чувства  не  было.
 Он  знал,  что  сделал  все  правильно  и  добросовестно,  но  стои¬
ло  ему  взглянуть  на  портрет  Масюры  —  и  уверенность  пропа¬
дала.  Ведь  Масюра  будет  не  просто  отвечать  на  твои  вопросы,
он  будет  бороться  с  тобою!  Он  будет  драться  за  свою  жизнь!
Он  подготовится  к  этой  драке  хорошо  —  ведь  впереди  трое
суток!
 282

Вот  в  чем  дело:  перед  тем,  как  поставить  на  крайнюю  ли¬
нию  Масюру,  ты  должен  выйти  на  эту  линию  сам.  Считай,  что
Масюра  разгадает  твою  игру  сразу.  Выдержат  ли  твои  четыре
ловушки  его  контрподготовку?..
 Малахов  надеялся,  что  выдержат.  А  должен  был  знать  это
точно.  И  потому  ответил:  «Нет».
 Во  время  передачи  последней  сводки  Совинформбюро  незна¬
комый  майор  принес  телеграмму  и  несколько  свежих  фотогра¬
фий  Масюры.  Фото  были  завернуты  в  газету  —  такие  же  огром¬
ные  и  еще  влажные.  В  телеграмме  сообщалось,  что  во  Львове
в  указанное  время  Масюра  находился  с  тремя  партизанами;
в  гологорском  отряде  прежде  воевал  лишь  один  на  них,  Андрей
Назаренко.  Расследование  пока  не  дало  результатов.
 —  Я  завтра  составлю  ответ,  —  сказал  майору  Алексей  Инно¬
кентьевич,  старательно  запер  дверь,  налил  в  кружку  горячего
чая.  Затем  разместил  на  диване,  прислонив  к  спинке,  фотогра¬
фии  Масюры  и  выбрал  место,  откуда  все  они  были  видны
одинаково  хорошо.  Потом  уселся  на  стуле,  закинув  ногу  на  ногу,
и,  прихлебывая  чай,  стал  изучать  портреты.
 Про  чай  он  забыл  почти  сразу.
 «Ну  что  ж,  дела  обстоят  хуже,  чем  ты  предполагал,  —  поду¬
мал  он  вскоре.  —  Посмотри,  —  сказал  он  себе,  —  какое  у  него
везде  одинаково  неподвижное  лицо.  Ну  ладно,  когда  человек  си¬
дит  перед  фотоаппаратом,  это  понятно  и  легко  объяснимо.  Перед
фотографом  человек  напрягается  и  поневоле  и  сознательно.
На  фотографии  он  хочет  выглядеть  таким,  каким  нравится  само¬
му  себе.  Или  думает,  что  так  производит  наилучшее  впечатление
на  других.  Он  столько  раз  видел  себя  в  зеркале,  он  верит  зерка¬
лу  и  с  готовностью  принимает  его  советы.  Он  привычно  напря¬
гает  мышцы  своего  лица  и  старается  придать  ему  выражение
или  задумчивости,  или  решительности,  или  меланхолии,  или  уда¬
ли.  Мало  ли  кому  что  до  вкусу.  И  если  человек  даже  в  самом
деле  умен,  он  редко  проходит  этот  искус  с  безразличием  к  ре¬
зультатам.  Ведь  и  умные  люди  имеют  комплексы,  сколько  угод¬
но  комплексов,  пожалуй,  даже  больше,  чем  дураки.  Но  не  смеш¬
но  ли  это,  когда  умный  человек  хочет  выглядеть  на  фотографии
непременно  решительной  личностью  или  красавцем?  А  вот  лич¬
ности  действительно  сильные  на  фотоаппарат  не  реагируют  ни¬
как.  Наплевать  им  на  все  это.  И  даже  подсветка,  мощные  реф¬
лекторные  лампы,  которые  бьют  в  глаза  и  поневоле  заставляют
напрягать  мышцы  лица,  —  даже  она  не  может  изменить  их
отношения  к  этой  процедуре.
 Ну  хорошо,  когда  Масюру  снимали  для  личного  дела,  пред¬
положим,  он  сознательно  делал  «никакое»  лицо,  —  рассуждал
283

Алексей  Иннокентьевич.  —  Но  когда  снимали  его  сегодня,  он  об
этом  и  не  подозревал.  А  лицо  такое  же  неподвижное  и  невыра¬
зительное.  Ничего  на  нем  не  прочитаешь  —  ни  мысли,  ни  эмо¬
ций.  Или,  может  быть,  это  просто  совпадение  и  фотограф,
снимавший,  конечно  же,  не  тогда,  когда  ему  хотелось,  а
только  когда  удавалось  сделать  снимок,  выбирал  неудачные  мо¬
менты?
 Удивительное  лицо...
 Ну  ничего,  думал  он,  за  трое  суток  моя  коллекция
увеличится.
 Однако  не  только  это  тревожило  Алексея  Иннокентьевича.
Было  еще  одно  —  тончайшее,  еле  уловимое,  звеневшее,  как  ко¬
мар,  но  комар  настырный:  от  него  отмахнешься,  думаешь  —  все,
глядь  —  уж  опять  зудит  над  ухом.  Точно  так  кружило  во¬
круг  него  и  не  давало  покоя  странное  чувство,  что  лицо  Масюры
ему  знакомо.
 Сейчас  Алексей  Иннокентьевич  уже  не  мог  припомнить,  когда
это  чувство  появилось  впервые.  Осознал  он  его  уже  здесь.  Осо¬
знал  —  и  тут  же  отбросил  за  ненадобностью,  так  все  было  ясно.
Масюру  он  действительно  видел  раньше,  и  не  только  на  фото¬
графии:  он  беседовал  с  Масюрой  несколько  раз  в  контрраз¬
ведке  фронта.  В  таких  случаях  психологическое  представление  о
времени  становится  расплывчатым,  появляется  чувство,  будто
знал  лицо  человека  чуть  ли  не  всегда...
 Это  объяснение  удовлетворило  Алексея  Иннокентьевича,  но
покоя  не  принесло.  «Я  где-то  видел  это  лицо,  —  продолжал  ду¬
мать  он,  —  я  где-то  его  видел...»
 Может  быть,  это  был  просто  психический  феномен?  Ведь
сколько  случаев  описано,  например,  как  человек  приезжает  в  не¬
знакомый  город,  идет  по  улице  —  и  чувствует,  что  он  когда-то
уже  был  здесь,  шел  вот  так  же,  и  все  то  же  самое  с  ним  в  точ¬
ности  происходило.
 <Если  мне  не  изменяет  память,  —  думал  Алексей  Иннокенть¬
евич,  —  ученые  объясняют  этот  феномен  несовпадением  скорос¬
тей  электрических  сигналов  в  полушариях  мозга.  В  каком-то
сигналы  идут  быстрее;  и  когда  в  другом  они  тоже  достигают
цели,  оказывается,  что  на  финише  результат  уже  известен.  Если
это  действительно  так  и  если  это  мой  случай,  тогда  все  про¬
сто,  —  думал  он.  —  Знать  бы  это  наверняка!..»
 Но  Алексей  Иннокентьевич  искал  объяснение  попроще.  Он  ве¬
рил,  что  истина  всегда  проста,  подразумевая  под  простотой  ма¬
тематическую  ясность.  Скажем,  закон  витка  спирали  —  это  про¬
сто  и  ясно.  И  синусоида,  которая  описывает  каждый  день
человеческой  жизни,  и  каждый  год  его,  и  всю  жизнь  вообще,
284

и  каждый  отдельный  поступок.  А  законы  механики,  например:
действие  всегда  равно  противодействию.  Прекрасно!
 А  может  быть,  разгадка  еще  проще?  Что,  если  она  в  самом
лице  Масюры:  таком  обычном,  таком  заурядном,  что  мимо  прой¬
дешь  —  и  не  заметишь.
 Алексей  Иннокентьевич  был  бы  рад  принять  и  эту  версию  —
как  и  любую  другую,  —  при  условии,  что  она  удовлетворила  бы
его.  Да  вот  беда:  она  не  находила  в  нем  отзвука.  Он  прислуши¬
вался  к  себе...  «Нет,  не  го!  Я  все-таки  где-то  видел  именно  его,
Масюру!..»
 Тогда  он  стал  вспоминать,  не  было  ли  у  него  такого  же
ощущения  на  фронте.  «Было,  —  сказал  он  себе.  —  Но  почему
уже  тогда  это  тебя  не  встревожило?  Не  придал  значения.
Наверное,  что-то  промелькнуло  тенью,  еле  уловимое,  тут  бы  и
сделать  стойку...  Но  это  не  всегда  получается.  Сколько  он  учил
себя  следить  за  собой,  за  своей  реакцией  на  людей,  на  события,
на  информацию;  прислушиваться  к  себе,  к  интуиции,  которая
незримыми  путями  могла  вдруг  соединить  вещи  невероятно  да¬
лекие.  Но  это  следовало  ловить  в  первое  же  мгновение,  пока  эта
паутинка  не  только  жива,  но  и  ярка  и  убедительна.  Именно
в  первое  мгновение,  потому  что  в  следующее  вступал  в  действие
ум;  он  немедленно  начинал  анализировать,  препарировать  —  и
уже  через  минуту  от  паутинки  ничего  не  оставалось.
 «Я  так  и  не  научился  верить  себе,  —  думал  он.  —  Факты,  толь¬
ко  факты*.
 «Предположим,  во  время  наших  бесед  в  кабинете  это  чувство
уже  сидело  во  мне,  —  рассуждал  он.  —  Где  я  видел  его  рань¬
ше?  На  аэродроме,  когда  встречал  «Дуглас»  из  немецкого  тыла?
Еще  раньше  —  на  фотографии  в  документах,  пришедших  из
бригады  имени  Олексы  Довбуша?..  Тебе  что-нибудь  сказала  та
фотография?..»
 Ему  даже  напрягаться  не  пришлось.  Нет,  решительно  ска¬
зал  он.  Ни  тогда,  ни  позже.  Если  бы  у  тебя  появилось  та¬
кое  подозрение  —  хоть  чуть-чуть,  хоть  на  миг,  —  Масюра  нико¬
гда  не  прошел  бы  мимо  тебя  в  спецшколу.  Значит?..
 Значит,  узнавание,  если  только  оно  было,  если  только  это  не
мистика,  произошло  только  сейчас,  сегодня,  когда  увидел,  а  точ¬
нее  говоря,  насмотрелся  на  фотографии  Масюры.
 Да,  тут  не  исключено  самовнушение.  Еще  бы!  Его  подозре¬
вают,  и  я  об  этом  знаю,  я  уже  привык  к  этой  мысли.  Ищут
подтверждения  знания  им  Гамбурга,  а  я  провел  там  столько
времени,  и  я  уже  думаю:  не  там  ли  мы  встречались?  Не  сли¬
шком  ли  поспешно,  Алексей  Иннокентьевич,  ты  перевел  этого
человека  из  категории  подозреваемых  в  обвиняемые?
 285

Малахов  допил  холодный  чай,  заварил  прямо  в  кружке  све¬
жего.
 «Добросовестно  сделано,  —  в  который  уже  раз  подумал  он.  —
Не  абы  как  —  на  широкую  пленку,  микрозернистую;  и  телевик
у  этого  мастера  хорош,  вон  как  детали  прорисовывает!»
 Между  прочим,  эти  фотографии  отличались  от  первых  трех
тем,  что  на  них  были  ясно  видны  шрамы  на  лице  Масюры.
Шрамы  не  уродовали  Масюру,  зато  придавали  ему  мужественно¬
сти.  Он  их  получил  год  назад,  еще  в  гологорском  отряде,  когда
они  наскочили  на  жандармскую  засаду.  Как  потом  рассказывал
Масюра,  впечатление  было  такое,  словно  граната  разорвалась
перед  самым  лицом.  К  счастью,  в  их  отряде  был  хирург,  о  ко¬
тором  еще  до  войны  ходили  легенды.  Сколько  раз  его  звали  на
Большую  землю!..  Он  не  удовлетворился  тем,  что  вынул  все
осколки.  Масюра  трижды  лежал  на  его  операционном  столе,  ре¬
зультаты—  вот  они:  на  обычных  фотографиях  из  личного  дела
шрамы  еле-еле  угадываются.  Зато  в  серии,  что  сейчас  стояла
перед  Малаховым,  они  были  видны  неплохо.  Словно  фотограф
нарочно  ловил  такое  освещение,  чтобы  они  выглядели  рельеф¬
ней...
 А  что,  если  неподвижность  лица  Масюры  объяснить  натя¬
жением  кожи  на  шрамах?
 Как  просто.  Очевидно,  так  и  есть.  Но  это  еще  надо  прове¬
рить.  Однако  есть  вопрос  и  поинтересней:  сможет  ли  сейчас  хи¬
рург  —  хороший  хирург,  специалист  по  этим  делам,  —  опреде¬
лить  места  попадания  осколков?  Как  бы  не  случилось  услы¬
шать  от  него,  что  никаких  осколков  там  не  было  и  в  помине!..
 Малахов  засмеялся  —  экие  фантазии  иногда  в  голову  при¬
ходят!  Потянулся  так,  что  хрустнуло  в  плечах,  и  повернулся
к  столу,  к  гамбургским  материалам.
 В  четвертом  часу  утра  был  готов  еще  один  вариант,  стоивший,
впрочем,  первых.  Он  был  удивительно  прост,  но  обойти  его  было
невозможно,  а  не  попасть  в  него  мог  только  человек,  предва¬
рительно  предупрежденный.  Или  же  действительно  ни  разу
не  бывавший  в  Гамбурге.  Для  этого  пришлось  из  двух
кинопленок  (но  только  там,  где  это  позволяли  монтажные  склей¬
ки!)  вырезать  по  нескольку  метров,  одну  маленькую  книжечку
изъять  из  материалов  совсем;  предстояло  еще  залить  тушью
цветную  иллюстрацию  в  ганзейском  альбоме  и  как-то  избавить¬
ся  от  двух  фотографий  в  большом  юбилейном  буклете.
 Малахов  погасил  свет,  открыл  штору  и  окно  и  долго  сидел
на  подоконнике,  глядя,  как  светает.  Потом  он  почувствовал,  что
его  как  будто  отпустило;  то  невероятное  напряжение,  в  кото¬
ром  он  работал  подряд  несколько  часов,  рассосалось,  и  он  те¬
286

перь  чувствовал  только  пустоту.  Долг  был  исполнен,  и  можно
было  с  чистой  совестью  ложиться  спать.  «Конечно,  поспать  сей¬
час  было  бы  славно»,  —  думал  Малахов,  сидя  уже  спиной  к  ок¬
ну,  лицом  к  дивану,  где  все  еще  были  разложены  фотографии.
В  сумеречном  свете  их  было  трудно  разглядеть.  Малахов  опять
закрыл  окно,  опустил  штору,  включил  свет.
 Он  поглядел  на  часы.  Генералу  доложусь  в  девять;  это  бу¬
дет  как  раз:  не  рано  и  не  поздно.  Значит,  еще  полные  четыре
часа  для  работы  есть...
 4
 Масюра  вошел  в  кабинет  энергично,  каждое  движение  и  по¬
ворот  тела  соответствовали  уставу.  Разрешите?  —  Прошу  вас.  —
Курсант  Масюра  прибыл  длаи.
 Он  не  договорил  и  несколько  мгновений  стоял  молча,  с  пере¬
хваченным  дыханием,  с  остановившимся  на  Малахове  взглядом,
в  ярком  свете  июньского  солнечного  утра,  посреди  избытка  све¬
та,  когда  нет  теней,  когда  все  на  виду,  каждая  предательски
дрогнувшая  мышца,  а  пульс,  кажется,  проломит  виски  и  разо¬
рвет  вены  на  стянутом  воротничком,  будто  петлей,  горле.
 Он  смотрел  на  Малахова,  откровенно  усталого,  даже  заму¬
ченного,  с  глазами,  готовыми  каждую  секунду  исчезнуть  под
слипающимися  тяжелыми  веками,  —  и  не  мог  выдавить  из  себя
ни  слова.  Наконец  как-то  совсем  по-граждански,  плечом,  он  при¬
крыл  дверь,  привалился  к  ней  на  миг,  явно  получив  от  этого
облегчение,  и  сказал:
 —  Здравствуйте,  товарищ  подполковник.
 —  Не  ждали?
 —  Не  ждал...
 —  Проходите,  товарищ  Масюра.  Садитесь  вот  сюда.  Разговор
предстоит  долгий.
 Алексей  Иннокентьевич  говорил  еле-еле,  необычно  вяло  и
вязко,  словно  кашу  жевал.  Но  это  не  было  игрой,  хотя  он  не¬
мало  времени  потратил,  обдумывая  режиссуру  самой  первой  ми¬
нуты  и  первых  пяти  минут  встречи  с  Масюрой.  У  него  было  за¬
готовлено  несколько  вариантов,  но  сейчас  он  был  сам  не  свой,
им  овладела  апатия,  скорее  всего,  реакция  на  предельное  ум¬
ственное  напряжение  предыдущих  трех  суток,  и  все  эти  вариан¬
ты  вылетели  у  него  из  головы,  он  и  не  пытался  их  вспомнить,
знал  —  бесполезно;  одно  только  его  и  заботило:  продержаться
эти  самые  тяжелые  минуты,  потратить  их  на  пустяки.
 —  Вы  успели  хорошо  подготовиться?
 —  Так  точно,  товарищ  подполковник.
 —  Судя  по  записи  в  журнале,  вчера  вы  показали  неплохое
287

знание  Гамбурга.  Однако  допустили  несколько  мелких  ошибок.—
Малахов  открыл  журнал,  нашел  нужную  запись;  читая,  водил
пальцами  вдоль  строк,  видать,  почерк  был  не  самый  разбор¬
чивый.  —  Да  ошибки,  в  общем,  несущественные,  но  вы  же  знае¬
те,  товарищ  Масюра,  в  нашей  работе  мелочей  нет,  каждая  может
стоить  жизни  вам  или  вашему  товарищу...  не  дай  бог,  из-за  «ме¬
лочи»  и  операцию  загубить  недолго...
 Общие  фразы  удобны  тем,  что  их  не  надо  придумывать  и
задумываться  над  ними  не  надо;  они  сами  слетают  с  языка,
льются,  льются,  словно  заклинание  или  наговор  гипнотизера.
 Накануне  Масюру  «гоняли  по  Гамбургу».  Когда  Алексей
Иннокентьевич  сравнивал  фотографии  Масюры  перед  беседой  и
после  нее,  он  не  мог  удержаться  от  улыбки:  после  беседы  лицо
Масюры  будто  вширь  раздалось;  словно  это  лицо  стягивали
внутри  какие-то  крючки,  а  теперь  их  все  разом  отстегнули...
И  эту  ночь  Масюра  спал  хорошо  —  не  сравнить  с  предыдущи¬
ми  —  и  на  сегодняшнюю  повторную  беседу  пришел  с  лицом  лег¬
ким,  уверенный  и  спокойный.  Но  вдруг  увидел  перед  собой  не
вчерашнего  преподавателя,  а  Малахова  —  и  сломался.  За  не¬
сколько  мгновений,  что  он  стоял  возле  двери,  его  лицо  почер¬
нело  и  провалилось.  Это  происходило  буквально  на  глазах,  как
говорится,  зрелище  не  для  слабонервных.  Однако  по  лицу  Мала¬
хова  он  не  смог  бы  об  этом  догадаться.  Алексей  Иннокентьевич
изучил  эти  мгновения,  знал,  как  это  бывает,  столько  раз  видел,
как  люди  осознают  свой  крах  и  что  с  ними  после  этого  проис¬
ходит...  Он  знал:  прямо  сейчас  можно  начинать  обычный  до¬
прос,  риска  почти  не  было;  вернее,  небольшой  риск  все  же  был:
человек  мог  еще  немного  посопротивляться  по  инерции,  не
столько  сознательно,  сколько  из  упрямства,  и,  чтобы  сломать
это  уж  самое  остаточное  сопротивление,  нужны  были  неожидан¬
ные  и  обязательно  настоящие,  не  липовые,  мол,  нам  все  извест¬
но  и  без  вас,  а  полнокровные  факты,  что  называется  вынь  да
положь.  А  таких  фактов  против  Масюры  у  Алексея  Иннокентье¬
вича  пока  не  было  ни  одного.  Пока.
 «С  допросом  успеем»,  —  подумал  он  и  сказал:
 —  Ну  что  ж,  товарищ  Масюра,  давайте  так  начнем.  У  вас
свидание  в  западной  части  города,  предположим,  в  Лурупе.  Да¬
же  уточним:  в  кладбищенской  конторе  в  семнадцать  часов  пят¬
надцать  минут  вас  ждет  некто  в  синем  пуловере  с  красными
продольными  полосками,  со  свежим  номером  «Гамбургер  цай-
тунг»  в  правой  руке;  или,  если  хотите,  пусть  он  держит  «Райх»,
на  среднем  пальце  для  верности  у  человека  будет  алюминиевый
перстень.
 —  Как  вы  детально  объясняете,  —  попытался  улыбнуться  Ма-
 288

сюра.  Его  руки  лежали  на  коленях.  Сплетенные  пальцы  то  свет¬
лели  вокруг  ногтей  и  сами  почти  светлели,  то  вдруг  темнели,
и  тогда  напряжение  передавалось  на  предплечья,  которые  —  это
и  через  гимнастерку  было  видно  —  коротко,  как  под  током,
вздрагивали.
 —  Привыкайте.  Повторяю,  товарищ  курсант,  для  нас  это
не  мелочи,  для  нас  это  детали.  Каждая  —  самая  главная.
Привыкайте:  отсутствие  любой  из  деталей  меняет  всю  ситуа¬
цию.
 —  Понял,  товарищ  подполковник.
 —  Сейчас  мы  не  будем  детализировать  эту  часть  упражне¬
ния  дальше.  Но  учтите:  в  настоящем  задании  деталей  будет  в
несколько  раз  больше.  Например,  если  этот  человек  будет  читать
прейскурант,  значит,  за  ним  следят;  если  он  спросит  у  вас
спички,  значит,  явка,  на  которую  вы  идете,  провалена  или  опас¬
на;  если  он  пошутит,  что  нынче  похоронить  человека  труднее,
чем  прокормить,  он  сможет  с  вами  увидеться  ровно  через  час
пятнадцать  в  пивной  напротив  левого  крыла  универмага...
 Это  была  все  та  же  простая  хитрость:  выгадать  время,  что¬
бы  почувствовать  в  себе  боевой  взвод,  и  одновременно  начать
усыплять  бдительность  Масюры,  чтобы,  подойдя  к  ловушкам,  он
думал  о  чем  угодно,  только  не  о  подвохе.  Но  настроиться  на
серьезную  борьбу  все  не  удавалось.  Он  ведь  ждал  совсем  другого.
Он  ждал  встречи  с  настоящим  противником,  он  ждал  борьбы!..
Ведь  Масюре  предстояло  отстаивать  жизнь,  свою  жизнь!..  А  он
так  бездарно  сломался.  Сразу.  В  первую  же  минуту.
 Разочарование  было  так  велико,  что  Алексей  Иннокентье¬
вич  даже  и  не  пытался  себя  утешить.
 —  Итак,  накануне  вечером  вы  выехали  из  Берлина,  обыч¬
ным  поездом,  через  Виттенберге  и  Людвигслуст,  —  продолжал  он
почти  автоматически.  —  Но  есть  опасение,  что  на  вокзале  будет
тайная  полиция,  с  которой  вам  лишний  раз  не  стоит  тягаться.
И  вы  сходите  с  поезда  чуть  раньше,  в  Бергедорфе.  Утро.  Ска¬
жем,  без  десяти  восемь.  И  на  явках  вы  не  имеете  права  появ¬
ляться  до  встречи  на  кладбище.  Ясно?
 —  Так  точно.
 —  А  теперь  в  путь.  Посмотрим,  где  вы  будете  болтаться  эти
девять  часов  двадцать  пять  минут.
 —  Не  очень  складный  вы  поезд  придумали,  товарищ  подпол¬
ковник,  —  пробурчал  Масюра.  —  Вполне  можно  было  бы  выехать
из  Берлина  утренним.  И  выспался  бы  в  постели,  не  сидя,  и  при¬
ехал  бы  к  сроку.
 —  Вы  обсуждаете  приказ?
 —  Виноват,  товарищ  подполковник.
 19  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 289

—  Вам  дали  билет  именно  на  этот  поезд.  Значит,  так  надо.
Значит,  так  вы  в  большей  безопасности,  может  быть,  даже  иод
охраной.
 —  Понимаю.  В  кино  я  могу  заходить?
 —  Куда  угодно:  в  кино,  в  кафе,  в  пивные,  в  рестораны.
Но  я  советую  обходить  места,  где  возможны  облавы.  Документы
у  вас  прекрасные,  только  мало  ли  что  почудится  полиции.  Вас
задержат,  кто  придет  на  условленную  встречу?..
 Масюра  принял  условия  игры,  и  какое-то  время  Алексей  Ин¬
нокентьевич  даже  думал,  что  заставил  его  бороться.  Однако
скоро  убедился,  что  это  не  так.  Масюра  попадал  во  все  ловушки.
Он  даже  не  пытался  разгадать  их.  Он  был  послушен  —  и  только.
Он  уже  смирился.  Сейчас  от  него  хотели  этой  нелепой  игры  —
и  он  вел  свою  партию,  не  пытаясь  вспомнить,  какие  детали,  вы¬
тягиваемые  из  него  Малаховым,  были  в  здешних  материалах,
а  какие  нет.
 Малахов  с  трудом  подавил  в  себе  раздражение,  хотя  объек¬
тивно  понять  его  было  легко:  только  в  эти  минуты  стало  окон¬
чательно  ясно,  что  Масюра  —  немецкий  контрразведчик.  Их  бе¬
седа  все  больше  утрачивала  начальный  тон  и  вскоре,  когда  ло¬
вушки  сработали  все,  потеряла  смысл  и  для  Малахова.  Он  пере¬
стал  задавать  вопросы.  Масюра  по  инерции  говорил  еще  несколь¬
ко  минут,  потом  и  он  замолчал,  и  так  они  сидели  в  полном  мол¬
чании  довольно  долго.  Масюра  смотрел  в  окно,  Алексей  Инно¬
кентьевич  —  на  свои  длинные  худые  пальцы.
 —  Уф!  —  выдохнул  наконец  Малахов.  —  Пусть  будет
по-вашему.  Оставим  эту  бессмысленную  игру.  Тем  более,  что
свою  функцию  она  выполнила.  Я  думал,  что  вы  будете
упорней.
 —  Какой  смысл?  Едва  я  увидел  вас,  я  сразу  понял,  что  иг¬
ра  проиграна.
 —  Перед  вчерашней  беседой  вы  волновались  больше.
 —  Да.  В  общем,  я  понял  метод  проверки  и  хорошо  к  нему
подготовился.  Но  вчера  это  оказалось  ни  к  чему.  Я  успокоился.
Решил  —  просто  совпадение.
 «Он  видел  меня  когда-то,  когда  и  я  его  видел,  и  сейчас  он
узнал  меня,  и  считает,  что  я  его  узнал  тоже»,  —  думал  Алексей
Иннокентьевич.
 —  Вы  узнали  меня  сразу?  —  спросил  он.
 —  Да.  Еще  на  аэродроме.  Когда  я  увидел,  как  вы  подходи¬
те  к  нам,  я  чуть  не  сомлел.  Я  был  уверен,  что  вас  застрели¬
ли,  —  он  криво  усмехнулся.
 290

Все.  Вспомнил!  Одна  эта  фраза,  и  Малахов  словно  воочию
увидел,  как  его  волокут  за  вывернутые  руки  сперва  вверх  по
пяти  лестничным  маршам,  потом  по  коридору,  по  коридору  бы¬
ло  не  так  ужасно,  потому  что  разбитые  ноги  скользили  по  ли¬
нолеуму,  которого  он  касался  то  щекой,  то  лбом,  а  эти  двое  во¬
локли  его  рывками  и  спорили,  чья  очередь  идти  сегодня
к  какой-то  девке,  видать,  оба  к  одной  ходили,  а  сза¬
ди  кто-то  бежал  следом  и  кричал,  кто  будет  вытирать
кровь  после  каждой  свиньи,  он  не  нанимался,  ему  де¬
нег  за  это  не  платят,  за  это  дерьмо...  А  потом  эти  двое
втащили  его  в  комнату  и  запрокинули  лицо,  схватив  за  волосы,
и  рефлектор  бил  прямо  в  упор.  «Этот?»  —  услышал  он,  скосил
глаза  и  увидел  молодого  стройного  оберштурмфюрера  СС,  блон¬
дина  с  правильными  чертами,  но  ни  единой  неправильности,  что¬
бы  взять  ее  на  заметку.  «Нет,  не  он»,  —  сказал  оберштурмфю-
рер  и  отвернулся.  «Это  он,  Хайнц,  —  сказал  кто-то,  не  видимый
из-за  рефлектора,  и  Малахов  узнал  по  голосу  следователя.  —
Это  он,  Хайнц,  ну  погляди  хорошенько.  Если  хочешь,  глянь  на
фото.  Здесь  он  еще  до  обработки...»  И  опять  они  друг  против
друга,  глаза  в  глаза,  рефлектор  сыплет  песок  на  веки.  «Нет,  не
он»,  —  рубит  оберштурмфюрер.  Малахов  был  уверен,  что  его  рас¬
стреляют,  но  его  отправили  в  концлагерь.  С  поезда  он  бежал...
 Малахов  потрогал  широкий  шрам  за  ухом.
 —  Вы  все  еще  оберштурмфюрер?
 —  Нет.  Уже  гауптштурмфюрер.  В  сорок  втором  получил  по¬
вышение.
 —  Тогда  вы  были  блондином,  Хайнц...
 —  Кессель.  Моя  фамилия  Кессель,  неужели  вы  еще  до  этого
не  докопались?
 —  Пока  нет.
 —  А  перекраситься  несложно,  господин  подполковник.
 —  Куда  неприятней  пластическая  операция.
 —  Ну  немного  потерпеть  не  беда.  Зато  результаты  были  пре¬
восходны.  Я  две  недели  жил  среди  людей,  знавших  настоящего
Масюру,  и  никто  во  мне  не  нашел  ничего  странного.  Мне  только
сочувствовали  за  увечье,  но  говорят,  что  это  производит  впе¬
чатление.
 —  А  все  родственники  Масюры  действительно  уничтожены?
 —  Это  не  моя  вина,  господин  подполковник.  Мне  подготови¬
ли  легенду,  я  только  натянул  ее  на  себя.  А  родственников  Ма¬
сюры  вывезли  в  Треблинку  по  приказу  свыше.  Это  не  моя
вина.
 —  Их  сожгли?
 19*
 291

—  Да.  За  этим  специально  проследили.  Война,  господин  под¬
полковник.  Мне  готовили  безукоризненную  легенду.
 —  Гибель  Гологорского  отряда  —  ваша  работа?
 —  Нет.  Моя  группа  ушла  в  лес  после  этого  разгрома.
Мы  точно  знали,  что  не  уцелел  ни  один  человек.  Нас  не  мог
уличить  никто.
 —  Кстати,  ваша  группа,  гауптштурмфюрер,  арестована...
 —  Догадываюсь.
 —  Послушайте,  Кессель,  но  ведь  вам  пришлось  убивать  нем¬
цев,  даже  двоих  офицеров  вы  убили  собственноручно.  Это  нами
проверено.
 —  Но  ни  одного  русского!
 —  До  этого  мы  дойдем,  гауптштурмфюрер.  Вам  никогда  не
жгла  руки  кровь  соотечественников?
 —  Это  были  пешки,  которых  не  считают  в  крупной  игре,
господин  подполковник.  Когда  я  уходил  в  лес,  я  имел  задание
попасть  в  советскую  дальнюю  разведку.  Все  делалось  только  ра¬
ди  этого.  И  я  почти  добился  своего.
 Оставалось  выяснить  последнее.
 Малахов  хорошо  знал  противника,  который  боролся  против
него  по  ту  сторону  фронта,  и  потому  спросил,  почти  уверенный
в  точности  попадания:
 —  Где  сейчас  разведшкола  фон  Хальдорфа?
 —  Не  знаю.
 —  Советую  отвечать.  По  всему  стилю  вашей  работы  я  узнаю
его  руку,  гауптштурмфюрер.
 —  Он  мой  шеф,  я  и  не  собирался  отрицать  этого.
 —  И  вы  не  знаете,  где  находится  ваш  шеф?  Что  за  ерунда!
Еще  попробуйте  меня  убедить,  что  вы  не  поддерживали  с  ним
постоянной  связи.
 —  И  этого  я  не  отрицаю.  Но  в  октябре  прошлого  года  они
перебазировались  из-под  Львова  куда-то  южнее.  Когда  предостав¬
лялась  возможность,  я  выходил  на  радиосвязь.  В  последний  раз
это  было  на  вербное  воскресенье.
 —  Хорошо  вас  учили,  —  усмехнулся  Малахов.
 —  Вы  же  сами  говорите,  что  узнаете  его  руку,  господин  под¬
полковник.  Прошу  вас  верить  мне,  господин  подполковник.  Если
б  я  знал  место,  я  бы  сказал.  Сейчас  я  бы  сказал  вам  это.
Но  если  вы  знаете  фон  Хальдорфа,  вы  должны  мне  поверить.
У  нас  его  звали  старой  лисой,  потому  что  он  всегда  путает  сле¬
ды  и  никогда  дважды  подряд  не  почует  в  одном  месте...  Не  хо¬
чу  вас  обижать,  господин  подполковник,  но  более  хитрого
разведчика,  чем  фон  Хальдорф,  я  в  жизни  своей  не  встре¬
чал.
 292

5
 На  фронт  Алексей  Иннокентьевич  возвращался  поездом.  Схит¬
рил,  надеялся  выспаться  дорогой,  надеялся  чередованием  пейза¬
жей  сломать  камерность,  которая  незаметно  овладела  его  душой,
так  что  теперь  даже  на  природе  Малахову  казалось,  что  он
окружен  незримыми  стенами,  что  он  все  время  внутри  какого-то
прозрачного  ящика  и  до  него  не  доходят  ни  движение,  ни  за¬
пахи,  ни  звуки,  только  немые  красочные  картинки  окружают
его  —  застывшие,  матово-стеклянные,  словно  спроецированные
эпидиаскопом.  Но  ничего  не  получилось.  Стены  и  крыша  вагона
были  накалены  солнцем;  они  излучали  столько  тепла,  что  каза¬
лось,  от  них  исходит  розовый  отблеск.  Зной  оболванивал.  Пере¬
гоны  были  короткими,  поезд  останавливался  чуть  ли  не  у  каж¬
дой  будки;  тотчас  же  из  вагонов  высыпал  народ,  в  большинстве,
конечно,  военный,  и  все  наперегонки  бросались  за  кипятком  или
к  длинным  ларям,  где  втридорога  можно  было  купить  огурцы,
лук,  редиску  и  даже  яйца.
 Алексей  Иннокентьевич  тоже  с  нетерпением  ждал  остановок,
на  каждой  выходил,  но  лишь  для  того,  чтобы  прогуляться  вдоль
вагона  или  посидеть  в  траве  на  откосе,  если  поезд  стоял  в  ме¬
сте  пустынном  и  не  очень  захламленном.  В  этих  прогулках  цели
не  было.  Не  было  стремления  отдохнуть.  Не  было  умиленного
любования  природой.  Но  его  все  время  не  покидало  чувство,
словно  он  должен  что-то  вспомнить,  хотя  Алексей  Иннокентьевич
знал,  что  ему  это  только  кажется.
 Под  вечер  повеяло  сыростью.  Алексей  Иннокентьевич  нако¬
нец-то  рискнул  обосноваться  в  своем  купе  и  лйшь  теперь  раз¬
глядел,  что  соседями  у  него  были  два  лейтенанта-артиллериста,
совсем  зеленые  мальчишечки,  лет  по  восемнадцати,  прямо  из  учи¬
лища,  и  какой-то  гражданский,  в  синих  галифе  и  полувоенном
френче,  сейчас  висевшем  вод  ле  окна,  судя  по  его  замашкам,  ти¬
пичный  «толкач»  и  к  тому  же  прощелыга.  Он  был  одних  лет
с  Малаховым,  общителен  (профессиональная  болезнь)  и  лжив
не  только  в  каждой  фразе,  но  и  в  мыслях.  В  каких  переделках
он  ни  побывал  на  войне!..  Малахов  чуть  послушал  краем  уха  —
и  постарался  отключиться,  на  все  вопросы,  с  которыми  к  нему
обращались,  отвечал  односложно  «да»,  «нет»,  так  что  скоро
его  оставили  в  покое,  чему  Алексей  Иннокентьевич  был  рад  чрез¬
вычайно:  он  раскусил  своих  соседей  сразу,  поставил  каждого
на  определенную  полочку  в  своей  классификации  —  и  больше  не
думал  о  них,  потому  что  они  ему  были  действительно  не  инте¬
ресны.
 Лежа  на  полке  с  закрытыми  глазами,  заложив  руки  за  го¬
29:

лову,  он  опять  попытался  вспомнить  что-то,  и  опять  это  ему  не
удалось.  И  тогда  он  понял,  что  ему  надо  сделать  сначала.  «Сна¬
чала  надо  разбить  стеклянный  ящик,  в  котором  я  очутился,  —
подумал  он.  —  Чтобы  наблюдать  вокруг  не  какие-то  матовые
картинки,  а  живую  жизнь.  И  слиться  с  нею.  Как-то  так  случи¬
лось,  что  я  выпал  из  настоящей  жизни.  Я  сижу  в  кабинетах,  от¬
даю  приказы,  выполняю  приказы...  Но  что-то  я  утратил.  Какие-
то  связи,  какую-то  жилу...  Я  иду  в  толпе,  в  гуще  дюдей,  но  по
сути  я  одинок.  Сейчас  я  один  это  знаю.  Я  чувствую,  как  утра¬
чиваю  интерес  к  людям;  я  стал  понимать  их  только  умом,
а  сердце  молчит.  И  ведь  они  тоже  скоро  это  заметят;  вот  когда
мне  придется  по-настоящему  тяжело!..»
 В  нем  накопилось  много  чего-то,  что  он  и  выразить  не  мог  —
постороннего,  неестественного  для  него,  несвойственного  ему.
«Стены  кабинетов  высушили  мою  душу?  Или  я  уже  не  выдер¬
живаю  постоянного  напряжения?»  Он  чувствовал:  нужна  пере¬
дышка.  Совсем  небольшая.  Просыпаться  рано  и  идти  по  траве,
по  пояс  в  тумане,  смотреть,  как  из-за  елок  поднимается  солнце.
И  целый  день  видеть  только  небо,  и  лес,  и  реку,  и  цветы  —
и  больше  ничего!.,  больше  ничего...
 «А  война?  —  говорил  он  себе.  —  Хорошенькие  мечты!  Люди
сражаются,  жизни  кладут,  а  ты  мечтаешь  бездумно  валяться  на
травке».
 Но  в  этом  не  было  ничего  аморального,  и  Алексей  Иннокенть¬
евич  подумал:  «Сколько  еще  ждать?  Долго...»
 И  тут  же  открылся  ему  еще  один  слой,  который  всегда  жил
на  дне  его  сердца,  но  только  сейчас  всплыл:  скоро!
 Потому  что  как  раз  в  эти  дни  наступление  наших  армий  на
Белоруссию  вылилось  в  фазу,  которая  обычно  сопровождается
эпитетами  «решительное»  и  «победное».  Со  дня  на  день  ожидали
взятия  Минска.  А  там  была  семья  Алексея  Иннокентьевича,
о  которой  он  уже  ровно  три  года  ничего  не  знал.
 В  Москве  он  все  же  побывал,  причем  ловчить  не  пришлось:
его  вызвали  в  комитет.  Малахов  был  готов  к  неприятностям,  но
опять  сложилось  иначе.  Его  поздравили  с  успешным  разоблаче¬
нием  гауптштурмфюрера  Хайнца  Кесселя  и  долго,  детально  рас¬
спрашивали  о  работе  управления  контрразведки  Смерш  1-го  Ук¬
раинского  фронта,  в  котором  Малахов  служил  уже  четырнадцать
месяцев,  с  апреля  1943  года.  Этот  разговор  был  приятен,  потому
что  Смершу  удалось  нейтрализовать  работу  не  только  гехайм-
фельдполицай  (тайной  полевой  полиции)  и  разведотделов  I  Ц
всех  противостоящих  немецких  армий,  но  и  абверовских  команд,
что  было  куда  труднее:  эти  и  классом  были  повыше,  и  масштаб
у  них  был  иной.
 294

Но  с  одним  противником  пока  что  совладать  не  удалось  —
с  разведшколой  полковника  Уго  фон  Хальдорфа.  Школа  принад¬
лежала  РСХА  —  главному  управлению  имперской  безопасности
министерства  внутренних  дел.  О  ее  успехах,  к  сожалению,  узна¬
вали  в  большинстве  случаев  задним  числом.  Например,  только
признание  гауптштурмфюрера  Кесселя  приоткрыло  тайну  гибели
Гологорского  отряда  и  разгрома  подпольной  сети  во  всем  райо¬
не  и  объяснило  причину  неудач,  которые  преследовали  отряд
Крайнего:  им  последнее  время  фатально  «не  везло»  —  операции
проваливались  одна  за  другой,  разведка  налетала  на  засады,  по¬
лиции  удалось  добраться  до  тайников  с  оружием  и  едой,  так
что  в  начале  марта  отряд  был  вынужден  напасть  на  сильный
гарнизон  в  Коржеве  и  разгромить  его  только  потому,  что  там
формировался  продуктовый  обоз,  а  партизаны  уже  неделю  су¬
ществовали  только  на  сухарях  да  еловой  настойке.  После  та¬
ких  открытий  поневоле  перестанешь  быть  суеверным.
 Правда,  еще  год  тому  назад  казалось,  что  разведшкола  вот-
вот  будет  парализована.  Это  было  прошлым  летом.  Туда  уда¬
лось  внедрить  своего  человека.  Он  не  спешил,  осматривался,  изу¬
чал  людей.  От  него  поступило  два  сообщения,  после  чего  он  за¬
молчал  надолго.  На  связь  послали  опытного  разведчика.  Прежде
чем  явиться  на  явку,  он  решил  понаблюдать  за  ней.  Ему  повез¬
ло  :  в  первый  же  день  он  увидел,  как  в  квартиру  (правда,  с  пре¬
досторожностями)  прошло  подозрительно  много  людей;  вышло
ровно  столько  же,  но  это  были  другие  люди!..  Разведчик  запо¬
дозрил,  что  стал  свидетелем  смены  караула  в  засаде,  пошел  за
последним  из  людей.  Это  был  немец!  Из  квартиры,  где  была  яв¬
ка,  он  почти  прямехонько  направился  в  казарму...  Предостав¬
ленный  самому  себе,  разведчик  все  же  смог  установить,  что  раз¬
ведшкола  куда-то  передислоцировалась.  Какое-то  время  в  Смерше
еще  надеялись,  что  внедренный  контрразведчик  даст  о  себе  знать,
однако  этого  не  случилось.
 Но  Уго  фон  Хальдорф  не  исчез  совсем.  Он  был  где-то  побли¬
зости.  Он  оставлял  в  прямом  смысле  слова  кровавый  след,  но
каждый  раз  следы  обнаруживались  слишком  поздно:  их  было
невозможно  проследить  к  исходной  точке,  к  гнезду.
 —  Так  вот,  Алексей  Иннокентьевич,  —  сказали  Малахову  в
комитете,  —  вам  придется  оставить  остальные  дела  и  заняться
исключительно  фон  Хальдорфом,  Вы  же  видите,  какой  у  него
замах,  как  широко  шагает.  Пора  остановить  прусачишку.
 —  Понимаю.  Проникнуть  в  его  «заведение»  и  постараться...
 —  Нет.  Школа  должна  быть  обнаружена  и  уничтожена.
Архив,  конечно,  хорошо  бы  захватить.  А  то  он  заноз  понаостав-
ляет  столько  —  не  один  десяток  лет  гчить  будут...
 295

—  Сроки  операции?
 —  Месяц.  Но  это  —  крайний  предел.  Лучше  бы  недели  в  две,
ну,  в  три  уложиться.  Видите  ли,  Алексей  Иннокентьевич,  тут
есть  одна  тонкость,  которая  нас  заставляет  спешить.  Недавно  мы
получили  копию  интересного  документа.  Из  него  следует,  что
в  первый  же  день  наступления  советских  армий  вашего  фронта
подразделение  полковника  фон  Хальдорфа  должно  быть  эвакуи¬
ровано  в  Германию.  Подчеркиваю:  в  первый  же  день.  В  доку¬
менте  указан  точный  адрес,  куда  переедет  разведшкола,  но  до¬
стать  ее  там  будет  намного  сложнее,  и  мы  надеемся,  что  этот
адрес  нам  уже  не  понадобится...
 «Ситуация  ясна»,  —  думал  Малахов,  слушая,  как  стучат  ко¬
леса,  как  хрустят  огурцами  и  обсуждают  достоинства  американ¬
ских  скорострельных  пушек  соседи-лейтенанты,  как  где-то  близ¬
ко,  через  купе,  подвыпившая  компания  шумит  под  аккордеон  —
«матросы  шли  в  последний  бой,  а  мо-ло-до-о-го!..»
 Аккордеон  был,  конечно  же,  трофейный,  с  замечательным
звуком;  ей-богу,  не  исключено,  что  его  на  заказ  делали  —  ведь
такой  звук...  А  играли  на  нем  как  на  трехрядке,  все  больше  на
басах,  примитивно  до  невозможности.  Но  что-то  в  этом  было  тро¬
гательное.
 «Ситуация  ясна,  —  думал  Малахов.  —  Через  месяц  и  наши
наконец-то  опять  пойдут.  Заждались!..»  —  Мысли  были  вообще-то
приятные,  но,  если  говорить  откровенно,  радость  Алексея  Инно¬
кентьевича  была  немножко  натянутой.  Может  быть,  впервые  за
всю  войну  он  не  возражал,  чтобы  на  его  фронте  с  наступлением
чуть-чуть  повременили.
 Но  Хальдорф-то  каков!  Как  зарылся!  Малахов  был  уверен,
что  документ  об  эвакуации  попал  в  Москву  прямо  из  штаба
бригаденфюрера  СС  Вальтера  Шелленберга,  главы  зарубежной
службы  СД.  Значит,  и  там  наши  есть.  Но  если  даже  оттуда  не¬
возможно  дознаться,  где  сейчас  нора  Уго  фон  Хальдорфа...  Вот
это  противник!
 Впервые  за  этот  день  Малахов  улыбнулся  с  радостью,
которая  не  была  подточена  никакими  задними  мыслями.  Уже
планы  донимали  его,  и  он  поневоле  начал  их  примерять
и  сравнивать.  Ему  хотелось  что-то  делать,  уже  сейчас  начинать
что-то  делать,  вынужденное  безделье  становилось  настоящей
мукой.
 Не  в  силах  улежать,  он  поднялся,  надел  китель  и  уже  в  ко¬
ридоре  подумал:  «Как  жаль,  что  я  не  курю;  мне  было  бы  сей¬
час  что  делать!..»
 296

6
 Пять  групп  разведчиков  ушли  через  линию  фронта  в  немецкий
тыл.  Снова,  в  который  уже  раз,  Малахов  был  осужден  на  ожи¬
дание.  Самыми  трудными  бывали  первые  часы,  когда  организм
все  еще  вырабатывает  предельное  количество  энергии,  а  деть  ее
уже  некуда.  Она  начинает  раздувать  воображение,  и  чего  только
не  привидится  человеку,  пока  в  нем  все  не  перегорит,  и  уже
просто  сил  не  останется  хоть  о  чем-нибудь  думать.  Правда,  есть
люди,  которые  умеют  огромным  напряжением  воли  уже  в  исто¬
ке  остановить  этот  процесс.  Наверное,  и  Малахов  сумел  бы  это,
но  он  не  пробовал  ни  разу.  У  него  была  своя  метода,  попроще:
он  принимал  сильнодействующее  снотворное,  и,  когда  просыпал¬
ся,  организм  уже  находился  в  состоянии  покоя,  а  если  и  слу¬
чались  рецидивы,  справиться  с  ними  не  стоило  больших  тру¬
дов.
 На  этот  раз  обошлось  без  снотворного.  Всю  ночь  Малахов
провел  в  своем  кабинете,  ожидая  сообщений  о  результатах  пере¬
хода  разведгруппами  линии  фронта.  Даже  если  бы  группа  была
одна,  он  не  проводил  бы  ее  до  переднего  края.  Он  знал  такую
манеру  за  некоторыми  из  коллег.  Они  говорили,  что  считают
своим  долгом,  и  не  только  служебным,  но  и  человеческим,  быть
до  последней  минуты  рядом  с  разведчиками.  Несколько  ободря¬
ющих  слов,  шутка,  соленый  анекдот  и  между  делом  два-три  во¬
проса,  чтобы  проверить,  не  забыто  ли  что-нибудь;  глядишь,  лю¬
ди  и  отвлекутся,  и,  когда  настанет  минута  перемахнуть  через
бруствер  в  темноту,  в  них  будет  меньше  напряженности,  которую
лишь  потом  осознаешь,  когда  вдруг  схватывает  судорогой  плечи
или  прикипевшую  к  автомату  ладонь;  и  в  глазах  не  останется
той  стеклянной  пустоты,  когда  он  смотрит  на  тебя,  а  ничего  не
видит,  потому  что  мысли  черт  те  где  бродят,  он  и  сам  в  это  вре¬
мя  не  знает,  где  именно...
 Малахов  не  принимал  этой  теории,  во-первых,  потому,  что
считал  ее  выдуманной.  Вся  она  —  только  жалкая  попытка
оправдаться,  обмануть  других  и  самого  себя.  Человек  нервнича¬
ет,  переживает  за  исход  операции,  не  знает,  куда  себя  деть,  вот
и  суетится  до  последней  минуты  возле  разведчиков.  У  него  воз¬
никает  ощущение  причастности,  словно  и  он  идет  с  ними,  и  ему
уже  легче;  ведь  куда  легче  хоть  что-то  делать,  чем  просто
ждать!  А  о  том  он  не  думает,  что  для  этих  парней  присутствие
высокого  начальства  осложняет  жизнь,  может  быть,  больше,  чем
минные  поля  и  ловушки.  О  том  он  не  думает,  что  обретает  соб¬
ственное  спокойствие  за  чужой  счет,—  за  счет  этих  ребят,  кото¬
рым  нервы  еще  ого  как  пригодятся.
 297

Во-вторых,  недолюбливая  мелочную  опеку,  Малахов  и  других
старался  не  стеснять.  Он  научился  подыскивать  исполнителей
своих  замыслов;  он  их  контролировал,  конечно,  не  вмешиваясь
в  их  действия  без  нужды,  и  убедился,  что  этот  вариант  наилуч¬
ший.
 Пять  групп  переходили  линию  фронта  в  пяти  местах.  Пять
групп  —  это  пять  ожиданий.  Малахов  и  рад  был  бы  объединить
их  в  одно  —  не  мог.  Причем  напряжение  (он  знал  это  по  опыту)
к  концу  не  уменьшится,  а,  напротив,  возрастет  во  много  крат,
так  что  когда  останется  неизвестным  лишь  один  результат,  са¬
мый  последний,  ожидание  превратится  в  сущую  пытку.
 После  двух  ночи  пришло  первое  сообщение:  перешли  благо¬
получно.  Осталось  четыре...  Но  уже  второй  звонок  был  невесе¬
лым.  Группа  наткнулась  на  пикет,  о  котором  и  не  подозревали,
была  обстреляна  из  пулеметов  и  минометов,  потеряла  половину
личного  состава  и  возвратилась  в  свои  окопы,  унося  раненых
и  убитых  товарищей.  Командир  скончался  по  дороге  в  мед¬
санбат.
 —  Дайте  минуту  подумать...
 Не  отнимая  телефонной  трубки  от  уха,  Алексей  Иннокентье¬
вич  прикинул,  стоит  ли  к  этому  подключать  разведку  соседней
дивизии  (  или  даже  армейскую...  И  решил  —  нет.  Сутки  —  слиш¬
ком  невелик  срок,  чтобы  хорошо  подготовиться  к  такой  опера¬
ции.  А  этим  же  будет  проще.
 —  У  вас  найдется  равноценная  замена  старшему  лейтенан¬
ту?  —  спросил  Алексей  Иннокентьевич  и  даже  поморщился,  так
его  покоробила  беспомощность  собственного  вопроса.  Откуда
«равноценная»!  —  ведь  лучших  выбирал...
 —  Так  точно,  товарищ  семнадцатый,  —  торопливо  отозвался
далекий  голос  командира  дивизионного  разведотдела.
 «Слишком  торопливо,  —  подумал  Алексей  Иннокентьевич,  —
а  тут  нужно  не  рвение,  а  элементарная  объективность».
 —  Хорошо.  Немедленно  приступайте  к  формированию  груп¬
пы.  Утром  буду  у  вас.  Лично  все  проверю.  Если  повторится  эта
история...
 Он  с  отвращением  произнес  все  слова,  которые  подобают  слу¬
чаю,  и  так  швырнул  трубку  на  рычажки,  что  они  заныли.  Но  с
такими  иначе  нельзя,  иначе  они  не  понимают,  попытался  оправ¬
даться  перед  самим  собой  Малахов,  однако  это  не  принесло  об¬
легчения,  и  настроение  несколько  улучшилось  лишь  после  того,
как  поступили  сообщения,  что  остальные  три  группы  перешли
линию  фронта  благополучно.
 Он  еще  успел  поспать  несколько  часов,  и  сон  был  спокойный,
глубокий;  его  ожидала  конкретная  работа,  тут  не  до  нервов,
298

так  что  о  первых  четырех  группах  он  весь  день  почти  не  вспо¬
минал.  Потом  наступила  ночь,  и  пятая  группа  ушла  в  темноту,
и  когда  стало  ясно,  что  эта  попытка  удалась,  Малахов  тут  же,
в  разведотделе  дивизии  лег  на  дощатый  топчан  и  уже  не  слы¬
шал,  как  звонили  телефоны,  как  его  накрыли  шинелью  и  под
голову  подсунули  свернутый,  пропахший  соляркой  ватник.  У  него
сил  не  осталось  не  только  нервничать,  но  и  вообще  как-то  вос¬
принимать  окружающее.  Проснулся  он  около  полудня  —  в  духо¬
те,  мокрый  от  пота,  с  тяжелой  головой.  В  хате  было  тихо.  Теле¬
фоны  были  вынесены  в  другую  комнату;  там  они  молчали;  кто-
то  разговаривал  вполголоса...  Алексей  Иннокентьевич  размял  и
помассировал  руки,  потом  болезненно  неподвижную  поясницу;  по¬
том  умылся,  выпил  чаю  и,  всем  на  свете  недовольный,  уехал
к  себе  в  Смерш.
 И  время  для  него  остановилось.
 Умение  ждать  —  это  бесценное  качество,  без  которого  развед¬
чик-профессионал  просто  немыслим.  Но  одно  дело  уметь  вы¬
жидать,  находясь  в  ежесекундной  готовности,  и  совсем  дру¬
гое  —  ждать,  пока,  скажем,  пройдет  неделя...  Тоскливая  ра¬
бота!
 Для  начала  Малахов  изучил  городок,  в  котором  стоял  штаб
фронта;  при  этом  среди  руин  сгоревшей  библиотеки  он  разыскал
несколько  книг;  они  истлели  только  по  краям,  а  вообще-то  бы¬
ли  удобочитаемые.  Первой  Алексей  Иннокентьевич  проглотил
«Айвенго»,  потом  «Анну  Каренину»,  том  второй,  потом  «Частную
жизнь  герцогини  Мальборо»,  но,  когда  он  все  с  тем  же  неубыва¬
ющим  энтузиазмом  углубился  в  «Приключения  маленького  зуа-
ва»,  ему  стало  грустно  от  мысли,  на  каком  голодном  пайке  все
ети  годы  он  держал  свою  душу.  Результат  этого  открытия
был  несколько  неожиданным  даже  для  него  самого:  он  аккурат¬
но  сложил  книги  на  подоконник,  достал  из  деревянной  кобуры
свой  трофейный  парабеллум,  тщательно  его  вычистил  и  пошел
к  реке  упражняться.
 1
 План  Малахова  был  простой.
 Он  не  знал  даже  приблизительно,  где  находится  разведцентр
полковника  Уго  фон  Хальдорфа.  Разрозненные  сведения  обещали
мало:  «южнее  Львова»,  «в  какой-то  долине  —  горы  там  не  вид¬
ны,  хотя  чувствуется,  что  они  близко»,  «панское  имение  на  бе¬
регу  небольшого  озера»...
 Три  уцелевших  напарника  гауптштурмфюрера  Хайнца  Кессе-
299

ля  (гологорцы)  имели  связь  лишь  со  львовским  СД  и  о  нынеш¬
нем  убежище  полковника  знали  только  по  слухам.
 Но  кое-что  Малахову  все-таки  было  известно.
 Во-первых,  если  приказ  категорически  предписывает  фон
Хальдорфу  эвакуировать  разведшколу  в  первый  же  день
русского  наступления  на  этом  фронте,  значит,  он  располо¬
жился  неподалеку  от  линии  фронта.  Значит,  искать  его  надо  где-
то  в  полосе  ста  —  ста  пятидесяти  километров  от  линии  фронта,
не  дальше.
 Во-вторых,  анализ  действий  партизанских  и  подпольных
групп  в  этом  районе  дал  неожиданную  картину.  Оказывается,
партизаны,  еще  прошлым  летом  представлявшие  здесь  изрядную
силу,  затем  (в  дни  битвы  за  Днепр  и  наступления  на  Правобе¬
режную  Украину)  стали  отходить  на  юг  и  запад  —  в  Карпаты,
а  три  отряда  перебрались  в  Полесье.  Причем  ни  один  из  отрядов
не  ушел  по  своей  воле.  Они  спасались.  Некоторые  не  успе¬
ли,  например,  Гологорский  отряд.  И  теперь  здесь  не  было  ни¬
кого.
 Столь  же  безрадостная  картина  была  и  с  подпольем.  Осенью
и  зимой  оно  понесло  и  в  местечках  и  в  селах  огромные  потери
и,  по  сути,  перестало  существовать.  Уцелевшие  явки  были  на¬
перечет,  однако  и  они  вызывали  сомнение  —  столь  явно  безжиз¬
ненной  была  вокруг  пустыня.
 Точно  определить  северную  и  южную  ее  границы  Малахов  не
мог,  так  же  как  и  не  собирался  приписывать  ее  создание  исклю¬
чительно  провокаторам  и  контрразведчикам  фон  Хальдорфа.
Здесь  и  кроме  них  было  немало  полицейских  подразделений,
в  том  числе  бандеровских,  и  все  это  многократно  пересекалось,
наслаивалось  одно  на  другое  жуткой  паутиной.  И  все  же  после
скрупулезного  анализа  Малахову  удалось  определить  границы
зоны,  внутри  которой  находилась  разведшкола.  Потом  он  про¬
анализировал  карту  и  наметил  двадцать  восемь  точек,  подлежа¬
щих  проверке.
 Все  это  заняло  немногим  более  суток.
 Одновременно  формировались  и  готовились  к  поиску  группы
разведчиков.
 Малахов  сразу  решил,  что  разведкой  фронта  он  не  восполь¬
зуется,  по  крайней  мере  на  первом  этапе.  Ему  требовалось  столь¬
ко  людей,  что,  попроси  в  одном  месте,  —  никто  не  даст;  или  на¬
хватают  где-нибудь  по  дивизионным  разведкам,  оформят  на  ско¬
рую  руку  и  представят  как  своих;  а  в  дивизиях  ведь  тоже  не
дураки  сидят,  лучших  не  отдадут.
 Не  обратился  он  и  к  армейским  разведкам.  Армии  еще  не  по¬
лучали  приказа  о  подготовке  к  наступлению,  во  всяком  случае,
300

лучшая  техника  и  резервы  шли  пока  на  север  —  в  Белоруссию;
но  по  всему  было  видно:  вот-вот  и  здесь  начнется,  —  так  что
армейские  разведки  были  загружены  донельзя.
 А  для  дивизии  выполнить  задание  в  масштабе  фронта  было
лестно.  Важность  подтверждала  и  глубина  поиска:  свыше  двух¬
сот  километров.  Причем  посылали  не  за  каким-нибудь  там  «язы¬
ком*  или  чтобы  установить,  куда  противник  передвинул  этой
ночью  тяжелый  гаубичный  дивизион.  Найти  разведцентр!  Прав¬
да,  поиск  на  такую  глубину  был  непривычен  для  дивизионных
разведок,  но  Малахова  это  не  смущало.  Он  не  сомневался,  что
в  дивизиях  есть  кадры,  не  уступающие  по  боевым  качествам
лихим  аристократам,  которые  целыми  днями  лузгают  «насиння»
на  лавочках  возле  ворот,  —  через  одного  в  смушковых  кубанках
и  каждый  в  модных  брезентовых  сапогах,  шитых  на  заказ,  и  в
галифе  из  лучшего  английского  сукна  с  немыслимыми  стрелка¬
ми.  «Тщеславие  —  величайшая  сила»,  —  усмехался  Алексей  Ин¬
нокентьевич.  У  него  ни  на  минуту  не  возникало  сомнения,  что
дивизии  дадут  ему  лучших  людей.
 И  вот  каждая  из  пяти  групп  получила  свой  «коридор»,
и  в  нем  несколько  точек,  которые  следовало  проверить.  О  су¬
ществовании  соседей,  выполняющих  идентичное  задание,
только  чуть  в  стороне,  никто  из  них  не  знал.  На  всякий
случай.
 Группы  имели  право  выйти  в  эфир  только  один  раз:  в  слу¬
чае  обнаружения  разведцентра  или  в  конце  маршрута,  если  все
номера  оказывались  пустыми.  Делалось  это  для  того,  чтобы
фон  Хальдорф  раньше  времени  не  учуял,  что  рыбак  уже  завел
невод.
 Последний  день  июня  был  последним  сроком.  Четыре  радио¬
граммы  приняли  еще  накануне;  пятой  все  не  было.  Алексей
Иннокентьевич  сначала  названивал  в  школу,  где  в  уцелевшем
от  бомб  и  пожара  крыле  разместилась  радиостанция,  но  под  ве¬
чер  не  выдержал  и  пришел.  Радиограммы  все  не  было.  Алексей
Иннокентьевич  отправился  по  этажам.  На  первом  был  физкуль¬
турный  зал  (на  выгоревших  обоях  задней  стены  полосатый  свет¬
лый  след  от  шведской  стенки—отодрали,  видать,  на  растопку);
на  остальных  этажах  были  только  классные  комнаты,  ни  одного
предметного  кабинета,  но  парт  тоже  ни  одной:  все  зима  съела.
Коридоры  упирались  в  фанерные  перегородки.  Через  дырки  от
сучков  был  виден  город,  лучше  всего,  конечно,  из  коридора  чет¬
вертого  этажа.  Оттуда  была  хорошая  видимость  километров
на  пятнадцать,  но  это  днем,  а  сейчас  из-за  заката  все  расстоя¬
ние  между  школой  и  далеким  небом  было  задернуто  голубой
кисеей.
 301

Алексей  Иннокентьевич  спустился  к  радистам.  Ничего.
Малахов  понимал,  что  это  означает.  «Радиограммы  уже  не  бу¬
дет,  ее  некому  посылать»,  —  думал  он,  и  не  мог  побороть  в  себе
радости,  и  не  хотел  ее  в  себе  душить,  потому  что  хоть  и  жалко
ему  было  этих  ребят,  которых  он  ни  разу  в  жизни  не  видел  (ес¬
ли  не  считать  их  командира,  старшего  лейтенанта,  рыхлого  аль¬
биноса  с  насмешливыми  глазами,  у  него  была  привычка  через
слово  вставлять  «ферштейн»,  причем  он  произносил  это  с  ужас¬
ным  прононсом,  словно  у  него  был  насморк  или  полипы,  так  что
получалось  «верштейн»),  но,  даже  если  они  погибли,  эта  жертва
была  не  напрасной.  Появились  реальные  шансы  обнаружить
гнездо  фон  Хальдорфа.  Это  стоило  многого.  Это  стоило  и  не  та¬
ких  жертв...  «Я  не  знаю,  что  буду  делать,  если  они  все-таки  да¬
дут  свою  радиограмму.  Пусто,  —  думал  Алексей  Иннокентьевич,
расхаживая  по  обрубку  коридора.  —  Я  не  знаю,  что  буду  делать...
Пусть  они  будут  живы,  эти  ребята.  Пусть  они  как-нибудь  вывер¬
нутся  и  благополучно  доберутся  до  своих,  я  искренне  желаю  им
этого.  Только  пусть  они  не  лишают  меня  фон  Хальдорфа!..»
 Малахов  не  уходил  с  радиостанции  до  полуночи.  Потом  по¬
дождал  еще  час.  Потом  решил  здесь  же  и  ночевать,  благо,  места
было  много  и  внизу,  возле  физкультурного  зала  в  кладовке  ле¬
жала  стопой  куча  спортивных  матов.  Как  их  до  сих  пор  не  рас¬
тащили  —  одному  богу  известно.  Малахов  принес  два  самых  мяг¬
ких  в  кабинет  начальника  радиостанции,  постелил  их  на  полу,
предупредил  дежурного,  чтобы  чуть  что  —  разбудили,  и  спокой¬
но  проспал  до  утра.
 Завтракал  он  у  разведчиков.  Резервная  группа,  подобранная
именно  для  этого  дела,  именно  для  такого  случая,  еще  несколь¬
ко  дней  назад.  Многих  из  них  Малахов  знал  лично,  провел  с  ни¬
ми  не  одну  рискованную  операцию.  На  них  он  мог  положиться.
 Работа  предстояла  опасная:  пройти  по  маршруту  исчезнув¬
шей  группы,  выходя  в  эфир  после  проверки  каждой  очередной
контрольной  точки.  Этим  они  открывали  себя;  если  у  немцев
имеется  приличная  пеленгующая  аппаратура,  риск  становился
даже  весьма  серьезным.  Но  выбора  не  было.  На  маршруте  —
шесть  подозрительных  мест  —  шесть  контрольных  точек.  На  ка¬
кую  нацелить  штурмовые  бомбардировщики?  Куда  выбрасывать
находящийся  уже  неделю  в  боевой  готовности  воздушнодесант¬
ный  батальон?
 Операция  вступала  во  вторую  фазу.
 К  десяти  утра  прибыл  заказанный  Малаховым  грузовик  —
полуторка  с  полотняным  верхом.  Полотно  выгорело  почти  до
белизны  и  пришло  в  катастрофическую  ветхость.  Наверное,  кое-
где  его  посекли  пули  и  осколки,  но  большинство  дыр  было  куда
302

менее  героического  происхождения.  Когда-то  полотно  пытались
латать,  его  и  камуфлировать  пытались,  даже  совсем  недавно,  од¬
нако  скоро  бросили  это  дело,  правда,  непонятно  почему.
 Разведчики  навострили  языки,  но  собрались  быстро.  Малахов
изумился,  увидав,  какой  арсенал  они  забирают  с  собою.  Все  же
он  удержался  от  реплики.  Мое  дело  ставить  задачу,  а  как  ее
решить  —  им  виднее,  —  рассудил  он.
 В  дивизию  добрались  только  после  полудня.  Всех  растрясло,
устали,  почти  не  разговаривали.  Малахов  сказал:  отдыхайте;
сейчас  организую  горячий  обед.
 Когда  вернулся,  командира  группы  уже  не  было.  Он  разы¬
скал  командира  дивизионной  разведроты,  и  они  отправились
куда-то  на  НП  —  наблюдать  вражеский  передок  на  предмет  его
перехода  этой  же  ночью.  Возвратились  в  сумерках.  Командиром
разведроты  оказался  капитан  довольно  плотного  сложения,  какое
не  часто  бывает  у  молодых  людей;  этому  было  немного  за  два¬
дцать,  хотя  рассеянный  вечерний  свет  и  война  щедро  набавляли
ему  годы.  Он  подошел  к  Малахову  и  отдал  честь  четко  и  вполне
по  уставу,  но  в  каждом  движении  была  неуловимая  свобода
и  чувство  уверенности  в  себе;  может  быть,  даже  точнее  будет
сказать  —  уважения  к  себе.  Малахову  такое  всегда  нравилось
в  людях;  если  только  за  этим,  конечно,  не  угадывалась  прими¬
тивная  самовлюбленность.
 —  Товарищ  подполковник,  разрешите  обратиться?
 —  Прошу  вас.
 —  Разрешите  мне  присоединиться  к  этой  группе.  С  несколь¬
кими  своими  людьми.
 —  Зачем?
 —  Мои  ребята  не  вернулись.  Та  группа.  Я  должен  их  выру¬
чить.
 Малахов  уже  разглядел  капитана.  Действительно  —  очень
молод,  чуть  старше  двадцати.  Что-то  еле  уловимое  восточное,  то
ли  в  скулах,  то  ли  широковато  лицо.  Малахов  усмехнулся:
«Во  всех  нас  нет-нет  да  пробьется  татарская  кровь.  Такова
Русь!»
 —  Откуда  родом?
 —  Сибиряк.  Забайкальские  мы.  Из  нерчинских.
 —  Знаменитые  места.  Зовут  как?
 —  Сад.  Владимир  Сад.
 —  Почему  не  пошли  неделю  назад  со  своей  группой?
 -  Д»  в  госпитале  я  валялся,  товарищ  подполковник.  Шка-
рябнуло  самую  малость,  а  комдив  велел  в  койку.  С  ним  не  по¬
споришь,  с  нашим  комдивом.  А  когда  я  вернулся,  ребят  уж  след
простыл.
 303

—  Понятно.
 Капитан  вдруг  стал  изображать  простачка,  получалось  это
у  него  плохо,  и  Малахову  не  понравилось.  «Вначале  он  держал¬
ся  куда  лучше»,  —  с  раздражением  подумал  Алексей  Иннокенть¬
евич.
 —  Так  вот,  капитан  Сад,  во-первых,  ту  группу  хоронить
рано;  не  исключено,  что  все  они  живы  и  здоровы.  По  крайней
мере,  я  буду  именно  так  думать,  пока  не  получу  иных,  досто¬
верных  данных.  Во-вторых,  капитан  Сад,  рискну  вам  напомнить,
что  мы  находимся  на  войне,  где  благородство  хоть  и  похвально,
однако  не  всегда  уместно.  Поясняю:  если  я  откликнусь  на  ваш
благородный  порыв,  это  может  помешать  моей  группе  выполнить
задание.
 Малахов  говорил,  а  самому  было  неловко  за  свои  же  слова.
«Да  что  это  со  мной?  —  изумленно  думал  он.  —  И  я  ли  это  го¬
ворю?  И  чем  он  провинился,  что  я  так  напустился  на  него?»
 Капитан  слушал  его  бесстрастно.  Он  подождал,  пока  Мала¬
хов  выговорится,  и  тогда  сказал,  вернувшись  к  своему  первона¬
чальному  тону:
 —  Я  вас  понял,  товарищ  подполковник.  Вы  правы,  конечно.
Только...  только  я  знаю,  что  те  ребята  ждут  меня.  Они  знают,
что  я  приду  и  выручу  их.
 Малахов  отрицательно  покачал  головой.
 —  Я  вам  все  сказал,  капитан.
 Через  несколько  часов  группа  благополучно  пересекла  ли¬
нию  фронта  и  углубилась  во  вражеский  тыл.
 8
 Это  произошло  в  ночь  с  первого  на  второе  июля.  А  через
сутки  разведчики  вышли  на  связь  —  все  протекало  по  плану.
Следующего  сеанса  радиосвязи  Малахов  не  стал  ждать,  потому
что  наконец-то  наши  армии,  срезавшие  «белорусский  балкон»,
ворвались  в  Минск.  Малахов  выхлопотал  сорокавосьмичасовой
отпуск,  нашел  оказию  (совсем  новенький  «Дуглас»,  в  котором  ле¬
тел  молодой  авиационный  генерал  с  офицерами  штаба;  его  кор¬
пус  вроде  бы  собирались  передать  8-й  воздушной  армии,  и  те¬
перь  он  возвращался  после  рекогносцировки)  —  и  уже  четвертого
июля  был  в  родном  городе.  Его  дома  на  Советской  уже  не  суще¬
ствовало:  фашисты  взорвали  его  фугасом.  Люди  только  начина¬
ли  возвращаться  в  город,  и  вообще  мало  кто  уцелел.  Но  Мала¬
хов  знал,  как  искать,  и  нашел  соседей  по  парадному;  они  жили
за  вокзалом,  совсем  в  другой  стороне;  немцы  выселили  их  еще
 304

в  сорок  втором,  и  ведь  прежний  дом  на  Советской  был  огромен,
и  всегда  казалось,  что  все  живут  сами  по  себе,  и  если  знаешь
еще  кого-нибудь  из  жильцов,  так  только  наглядно,  а  самое  близ¬
кое  знакомство  дальше  просьбы  о  куске  стирального  мыла  или
коробки  спичек,  чтобы  лишний  раз  не  бежать  в  лавку,  не  шло.
Но  война  все  перевернула  и  обострила  память;  люди  боялись
выходить  на  улицу  и  откровенно  разговаривать  с  малознакомы¬
ми  людьми,  но  что-то  сплотило  всех,  каждый  стал  словно  частич¬
кой  одного  огромного  организма,  и  что  бы  ни  произошло  с  кем-
нибудь  из  них,  какими-то  неведомыми  путями  это  почти  сразу
становилось  известным  всем.
 Самого  Алексея  Иннокентьевича  в  Минске  знали  мало.  Прав¬
да,  поначалу  все  складывалось  иначе,  и  когда,  закончив  инсти¬
тут,  он  вскоре  защитил  кандидатскую  о  функциональных  особен¬
ностях  праискусства  северо-западных  славян.  Он  изучал  славян¬
ские  языки  и  читал  «Поучения  Ярослава  Мудрого»,  словно  был
его  современником.  Но,  как  это  часто  бывает,  стало  затягивать
в  орбиту  общественно-политической  работы.  Однако  жизнь  распо¬
рядилось  иначе.  В  составе  интербригады  он  сражался  в  Испа¬
нии.  Затем  оказался  в  Германии.  И  это  определило  его  дальней¬
шую  судьбу.  Но  он  всегда  знал,  что  у  него  есть  семья,  любя¬
щая  жена  и  две  чудные  дочки,  которых  он  подолгу  не  имел  пра¬
ва  даже  мысленно  называть  по  имени,  потому  что  не  имел  пра¬
ва  даже  думать  по-русски.  Но  они  все-таки  были  у  него!  И  они
всегда  его  ждали!  Он  это  знал,  и  оттого  его  никогда  не  покида¬
ло  чувство  глубокой  осмысленности  и  полноты  жизни*  Даже  в
самых  критических,  самых  безнадежных  ситуациях  он  не  чувст¬
вовал  себя  загнанным  в  угол  и  опустошенным,  потому  что  пря¬
мо  в  его  сердце  из  их  сердец  лилась  неиссякаемая  сила  и  вера
в  него,  потому  что  он  знал:  сколько  бы  лет  ни  прошло,  они  его
будут  ждать  все  трое,  по  вечерам  собираться  в  гостиной  вокруг
стола,  над  которым  парит  огромный  шелковый  абажур  с  кистями
и  расписными  осенними  листьями,  будут  говорить  о  нем  и  ждать,
потому  что  в  нем  —  вся  их  жизнь,  так  же  как  в  них  была  вся
его  жизнь,  и  это  ради  них  он  жил  среди  врагов,  и  говорил  на
их  языке,  на  котором  уже  невозможно  было  написать  что-нибудь
подобное  «Ich  grolle  nicht»  \так  как  в  нем  осталось  всего  несколь¬
ко  десятков  слов:  команды,  военные  термины  да  еще  мелкобур¬
жуазно-патриотический  набор.
 В  июне  сорок  первого  он  был  далеко  от  Минска  и  даже  от
Родины  далеко.  Конечно  же,  он  беспокоился  о  семье,  но  не  сом¬
невался,  что  о  ней  позаботятся,  и  когда  наконец-то  добрался  до
 ♦  Начало  стихотворения  Гейне  «Я  не  ропщу...»  (Прим,
а  в  т.)
 20  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь^  т.  3
 305

Москвы,  ожидал,  что  если  и  не  застанет  семью  здесь,  то  по
крайней  мере  узнает,  куда  ее  эвакуировали.
 Но  оказалось,  что  семья  в  Минске...
 Вины  здесь  не  было  ничьей.  Уже  двадцать  третьего  июня  со¬
трудники  Алексея  Иннокентьевича  принялись  хлопотать  об  эва¬
куации  его  жены  и  детей,  и  все  сложилось  бы  иначе,  если  бы
жена  Малахова  не  отказалась  наотрез  сниматься  с  места.  Она
хотела  «дождаться  Лешу  в  своем  доме;  здесь  каждая  мелочь  —
это  часть  нас,  нашей  жизни,  он  любит  нас  в  этих  вещах;  и  да¬
же  воздух  этих  комнат  ему  дорог  особенно;  я  сохраню  его  для
Леши...».
 Однако  самая  главная,  хотя,  быть  может,  и  не  вполне  осо¬
знаваемая  причина  была  в  младшей  дочери  Малахова.  У  нее
от  рождения  были  парализованы  ноги.  Мать  считала  виновной
себя:  что-нибудь  съела  не  то,  или  выпила  лишнюю  рюмку  вина
во  время  беременности,  или  перенервничала...  Двенадцать  лет
ее  сердце  не  знало  покоя,  она  терзала  себя,  ну  и  Алексею  Ин¬
нокентьевичу  иногда  приходилось  нелегко;  не  говоря  уже  о
старшей  дочери,  которой  досталось  меньше  любви  и  внимания,
но  у  нее  был  отцовский  характер,  мягкий  и  покладистый,  она
была  добра  и  отличалась  готовностью  найти  оправдание  кому
угодно,  только  не  себе.  Сама  она  этого  не  осознавала,  как  не
могла  оценить  и  своей  роли  в  семье,  и  лишь  Алексей  Иннокенть¬
евич  (поскольку  в  силу  обстоятельств  большей  частью  наблюдал
их  как  бы  со  стороны)  понимал,  что  на  ее  самопожертвовании,
переходящем  в  самоотрицание,  держится  мир  и  покой  в  семье,
и  вообще  вся  семья  на  ней  держится,  скрепленная  ее  любовью
и  добротой.
 Из-за  младшей-то  дочери  жена  Малахова  и  не  хотела  тро¬
гаться  с  места.  Когда  же  ее  все-таки  удалось  уговорить,  в  по¬
следнюю  минуту  выхлопотав  половину  купе  в  формирующемся
поезде,  немцы  разбомбили  вокзал,  а  «эмка»,  посланная  за  семь¬
ей,  так  и  не  объявилась  вообще...
 С  тех  пор  прошло  три  года.  Несмотря  на  особое  положение,
Малахов  не  смог  узнать  о  семье  хоть  что-нибудь.  Он  часто  ду¬
мал  о  дочерях,  какие  они  сейчас,  чем  живут;  ему  было  интерес¬
но,  на  кого  они  стали  похожи,  повзрослев,  и  он  думал:  хорошо
бы  на  мать,  —  потому  что  их  мать  была  первой  его  любовью,
и  он  всегда  был  убежден,  что  в  ней  есть  нечто  особенное,  назы¬
ваемое  в  просторечье  изюминкой,  а  это,  как  известно,  важнее
любой  красоты.  Но  вообще-то  он  не  думал  о  высоких  материях,
мысли  были  больше  пустяковые,  например,  какие  оценки  у  стар¬
шей  в  аттестате  и  не  раздумала  ли  она  поступать  в  Московский
энергетический  институт  —  был  у  них  когда-то  разговор,  года  за
806

полтора  до  войны.  И  еще  он  думал  о  щеглах,  которых  любила
младшенькая.  Вольеры  висели  с  обеих  сторон  ее  кровати,  так
что  она  сама  подливала  им  воду  и  сыпала  зерно...
 И  вот  он  узнал  о  них.
 Младшая  дочь  и  жена  были  зверски  убиты  прямо  в  квартире.
Старшую  вместе  с  тысячами  других  минчан  расстреляли  за
У  ручьем,  во  рву,  в  каких-то  десяти-пятнадцати  километрах  от
места,  где  они  каждое  лето  снимали  дачу...
 Алексей  Иннокентьевич  растерялся.  Конечно  же,  он  знал,  что
такое  немецкая  оккупация  —  не  по  газетам,  своими  глазами  ви¬
дел,  —  и  знал,  что  это  тоже  может  однажды  войти  в  его  жизнь.
Это  знание  сидело  в  нем  где-то  очень  глубоко;  пожалуй,  не
столько  знание  —  страх;  но  Алексей  Иннокентьевич  никогда  не
давал  ему  воли,  не  выпускал  его  на  поверхность  сознания,  ибо
был  убежден,  что  нет  ничего  бессмысленнее  и  страшнее  страха.
Он  знал,  знал,  знал!  —  и  старался  не  думать  об  этом,  старался
держаться  так,  словно  это  не  имеет  к  нему  отношения,  словно
он  сидит  в  ужасном  кино,  вот  выйдет  из  него,  и  все  будет
хорошо,  они  опять  соберутся  вместе  —  его  девочки,  его  жена
и  он...
 Нет!  Никто  из  них  не  участвовал  в  подполье,  не  поддерживал
связи  с  партизанами,  не  саботировал  мероприятия  комендатуры.
Это  были  не  те  люди.  Им  бы  управиться  со  своими  делами,  со
своими  комплексами  и  бедами,  истинными  и  мнимыми;  тихо
прожить,  продержаться,  никому  не  мешая,  до  прихода  своих.
А  их  просто  уничтожили.  Ни  за  что.  Ведь  нельзя  же  всерьез  ду¬
мать,  что  из-за  Малахова,  давным-давно  пропавшего  из  поля
зрения  всех,  кто  знал  его  раньше  как  партийного  активиста.
Это  ведь  было  так  давно!  И  при  чем  тут  они?  Скорее  всего
однажды  запущенная  машина  уничтожения  для  оправдания  свое¬
го  существования  должна  была  кого-то  уничтожать.  И  они  попа¬
ли  «в  процент»!..
 Вот  в  чем  тайна  жизни  и  секрет  успеха:  попадешь  или  не
попадешь  «в  процент»...
 Малахов  знал,  что  и  по  нему  может  прокатиться,  —  и  все
же  оказался  к  этому  неподготовленным,  и  неожиданно  сломался,
хотя  всегда  производил  впечатление  человека  твердого  и  непоко¬
лебимого,  да  и  сам  думал  о  себе  только  так.  А  тут  он  вдруг  как-
то  сразу  ослабел,  и  у  него  не  стало  сил  к  жизни.
 В  штаб  фронта  он  возвратился  постаревший,  тянул  ноги.  Стал
еще  более  нелюдим.  Целые  дни  он  сидел  в  своем  кабинете  за
письменным  столом;  сидел,  закрыв  глаза,  никуда  не  звонил,
ничем  не  интересовался;  никто  не  знал,  что  он  ел  эти  дни  и  ел
ли  вообще.
 20*
 307

Правда,  вернувшись  из  Минска,  он  первым  долгом  поинтере¬
совался,  как  дела  у  разведчиков.  Порядок,  сказали  ему,  идут
по  маршруту,  каждые  сутки  регулярно  выходят  на  связь.  Боль¬
ше  он  об  этом  не  спрашивал.  Хотя  что  он  мог  спросить?  Ведь
и  так  ему  каждый  вечер  приносили  очередную  их  радиограмму.
 На  четвертые  сутки  (это  было  уже  десятого  июля)  Малахов
нарушил  затворничество  и  поднялся  на  этаж  выше,  в  оператив¬
ный  отдел,  к  офицерам,  которые  занимались  этой  же  операцией.
Как  вы  находите  работу  группы?  —  спросил  он.  Ну  что,  —  ска¬
зали  ему,  —  ребята  стараются,  делают  материал  из  ничего.
И  если  там  где-нибудь  есть  фон  Хальдорф,  они  его  откопают.
Карту,  —  сказал  Малахов.
 Перед  ним  положили  двухверстку.
 Маршрут  группы  пересекал  фронт  1-й  венгерской  армии,  все
три  пояса  обороны,  затем  ее  тылы;  затем  натыкался  на  крес¬
тик  —  на  первый  контрольный  пункт.  Все  контрольные  пункты
были  пройдены  довольно  четко  и  почти  в  срок.  Разведчики  не
ограничились  этим,  по  собственной  инициативе  захватили  еще  на
полета  километров  в  глубину  и  только  потом  повернули,  причем
возвращались  они  не  просто,  а  продолжая  поиск:  шли  челноком,
влево-вправо;  на  карте  это  получалось,  как  гармошка,  которую
нанизали  на  прежний  маршрут.  Профессиональная  работа.
 Офицеры  так  и  сказали  Малахову.  Он  впервые  за  весь  раз¬
говор  чуть  усмехнулся.  В  провалившихся  серых  глазах  на  миг
словно  свет  зажегся  —  и  погас.
 —  Это  не  они  идут,  —  сказал  он.  —  Это  работа  фон  Халь-
дорфа.
 Офицеры  молчали.
 —  Прошу  вас  проанализировать  текст  и  стиль  радиограмм
в  этом  ключе,  —  сказал  Малахов,  —  и  маршрут  тоже.  И  через
два  часа  представить  мне  свои  соображения.  В  этом  ключе.
 Собственно  говоря,  он  уже  догадывался,  что  они  скажут:  для
себя  он  уже  все  решил,  план  сложился  мгновенно,  и  Малахов
с  неожиданной  (учитывая  последние  дни)  энергией  тут  же  при¬
ступил  к  его  реализации.
 Следует  заметить,  что  на  фронте  за  последние  дни  произошли
перемены  и  не  все  из  них  благоприятствовали  планам  Малахова.
 После  того  как  в  начале  лета  были  разгромлены  основные
силы  группы  армий  «Центр»,  Гитлер  передал  командование  ею
фельдмаршалу  Моделю,  сместив  прежнего  фаворита,  безвинно
пострадавшего  фельдмаршала  Буша.  Это  произошло  двадцать
восьмого  июня,  а  уже  на  следующий  день  Модель,  который  про¬
должал  возглавлять  и  группу  армий  «Северная  Украина»,  начал
переброску  в  Белоруссию  мало-мальски  свободных  войск  с  участ¬
308

ков,  находившихся  пока  в  его  компетенции.  Наша  разведка  до¬
несла,  что  немцы  направили  на  север  шесть  дивизий,  из  них
три  танковые.  Ситуация  складывалась  благоприятно,  армии
1-го  Украинского  фронта  стали  готовиться  к  наступлению.
 Затем  разведка  прославилась  еще  раз.  Эти  ловкачи  добыли
бесценного  «языка»  —  офицера  связи  немецкой  17-й  танковой
дивизии.  Его  буквально  вытащили  из-за  стола;  это  было  в  Со-
кале,  в  Самом  центре,  на  какой-то  пирушке,  и  протрезвел  немец
только  на  следующий  день,  уже  в  Новом  Селе,  где  стоял  штаб
маршала  Конева.  Офицер  оказался  словоохотливый.  Он  расска¬
зал,  что  в  штабе  Моделя  знают  о  предстоящем  наступлении,  да¬
же  о  приблизительных  сроках  его,  и  что  командующие  армиями
уже  разработали  порядок  отвода  войск  на  вторую  полосу  оборо¬
ны,  едва  будет  установлено,  что  Красная  Армия  начала  наступ¬
ление  —  чтобы  подготовительный  артиллерийский  удар  пришел¬
ся  по  пустым  позициям.  В  общем,  у  командования  сложи¬
лось  мнение,  что  немецкая  разведка  работает  уж  слишком  хо¬
рошо.
 И  вот  в  такую  нескладную  минуту  Малахову  командование
поручило  найти  фон  Хальдорфа.
 У  него  были  чрезвычайные  полномочия,  и  он  не  без  основа¬
ния  рассчитывал  на  доброе  к  себе  отношение  всех  фронтовых
«тузов»,  от  которых  зависела  поддержка  операции,  но  поскольку
о  существе  ее  никто  не  имел  понятия  (секретность  удалось  со¬
хранить),  требования  Малахова  некоторые  рассматривали  чуть  ли
не  как  роскошь.
 Воздушнодесантный  батальон,  которым  он  имел  право  в  слу¬
чае  нужды  воспользоваться,  оказывается,  уже  несколько  дней
сражался  где-то  в  районе  Белостока.  И  штурмовики,  обещавшие
поддержку,  перебазировались  под  Минск.  А  прилетевшими  им  на
смену  эскадрильями  командовали  незнакомые  люди.  «Мы  знать
ничего  не  знаем,  —  говорили  они  Малахову.  —  Вот  пусть  на¬
чальство  спустит  приказ  —  тогда  пожалуйста;  сделаем,  что  на¬
до,  в  лучшем  виде».
 Малахов  принял  все  это  спокойно.  Что-то  в  нем  умерло  или,
быть  может,  только  замерзло  на  время,  и  это  нашло  отражение
в  его  облике,  да  так,  что  было  заметно  всем.  Он  превратился
в  живой  автомат,  который,  методично  преодолевая  препятствие
за  препятствием,  неумолимо  идет  к  цели.  И  он  ходил  из  штабз
в  штаб,  с  этажа  на  этаж,  и  хотя  штаб  фронта  все  еще  не  уста¬
новил  окончатеьно,  какие  авиационные  корпуса  после  нанесения
удара  на  главном,  Львовском  направлении,  будут  переброшены
южнее,  на  Станиславское,  —  он  все-таки  сумел  договориться
309

с  летчиками  и  десантниками.  Все  в  конечном  счете  решилось
положительно.  И  затратить-то  пришлось  на  это  лишь  полтора
дня;  если  реально  смотреть  на  вещи  —  не  так  уж  и  плохо.
 Одиннадцатого  июля  под  вечер  Алексей  Иннокентьевич  воз¬
вратился  в  отдел  и  почти  до  восьми  передавал  текущие  дела  за¬
местителю.  Потом  они  вместе  поужинали  в  офицерской  столовой,
и,  когда  пришло  время  собираться,  Алексей  Иннокентьевич  даже
растерялся,  поскольку  выяснилось,  что,  кроме  двух-трех  бума¬
жек,  ему  и  брать-то  с  собою  нечего.  В  последнюю  минуту  он
все-таки  положил  в  портфель  чистое  полотенце,  зубную  щетку
и  бритвенный  прибор,  хотя  и  решил  еще  раньше,  что  в  поиске
будет  действовать  в  немецкой  форме,  значит,  и  предметы  туа¬
лета  у  него  должны  быть  подобраны  соответственно.  Но  этим  он
мог  разжиться  на  месте.  Потом  он  сел  в  свою  «эмку»,  сказал  шо¬
феру:  «Давай  через  Тарнополь,  —  закрыл  глаза  и  выдохнул  еле
слышно,  словно  поставил  точку  на  прошлой  жизни:  —  Все...»
 Было  еще  светло,  хотя  местами,  когда  дорога  ныряла  под
темные  своды  старых  тополей,  становилось  совсем  сумеречно.
Движение  было  небольшое;  вот  через  час-полтора  здесь  не  про¬
толкаешься:  последние  двое  суток  перед  наступлением  —  самая
лихорадка.  «Красивые  места»,—  думал  Алексей  Иннокентьевич,
глядя  на  распаханные  холмы  с  дальними  перелесками,  с  лента¬
ми  огородов,  но  он  не  жалел,  что  никогда  больше  не  увидит  это¬
го.  Он  вообще  об  этом  не  думал.  Его  душа  жила  одним:  ожидани¬
ем.  Она  терпеливо  аккумулировала  в  себе  ненависть.  «О  боже,—
думал  Алексей  Иннокентьевич,  —  что  происходит  с  нами?  Я  все¬
гда  считал  себя  добрым  человеком,  а  сейчас  мечтаю  об  одном:
дорваться  до  этих  гадов  и  пулей,  зубами,  голыми  руками  уни¬
чтожать,  уничтожать,  уничтожать  их!..»  Но  не  только  о  семье
думал  он,  семья  как  бы  растворилась  в  огромном  понятии  —
народа,  Родины.
 За  Тарнополем  дорога  пошла  прямо  на  юг.  Здесь  движение
стало  еще  меньше.  Шофер  прибавил  газу.  Ночь  летела  им  на¬
встречу,  сухая,  жаркая,  черная,  и  только  контрольные  посты  и
длинные  вереницы  «студебеккеров»,  которые  приходилось  время
от  времени  обгонять,  напоминали  о  войне.
 Капитан  Сад  встретил  Алексея  Иннокентьевича  настороженно,
поскольку  меньше  всего  ему  хотелось  брать  с  собой  такого  «ту¬
риста»  и  отвечать  потом  за  его  жизнь...
 —  Это  связано  с  большим  риском,  товарищ  подполковник,  —
сказал  капитан  Сад.  —  Самые  опытные  ребята  ушли  с  первой
группой.  —  Он  развел  руками.
 —  Понятно.  Давайте  договоримся  сразу,  капитан.  —  Алексей
310

Иннокентьевич  умел,  если  это  было  нужно,  не  оскорбляя  собе¬
седника,  мягко  подчеркнуть  свою  неумолимость  .—  «Товарищ
подполковник»  остался  в  этой  землянке,  а  выйдет  отсюда  просто
Алексей  Иннокентьевич.  Скажем,  профессиональный  переводчик.
Причем  я  очень  прошу  вас,  чтобы  группа  знала  меня  только
в  этом  качестве.
 —  Слушаюсь.
 —  И  второе:  командир  группы  —  вы.  Для  меня  —  тоже.
При  любых  обстоятельствах.  Ясно?
 —  Так  точно,  —  ответил  капитан  Сад,  но  лицо  его  говорило,
что  последнее  заявление  воспринято  им  как  попытка  смягчить
горькую  пилюлю.  Еще  было  видно,  что  его  самолюбие  задето
недоверием,  хотя  война,  формировавшая  его  характер,  научила
капитана  нехитрой  премудрости,  парадоксальной,  впрочем,  для
разведчика:  чем  меньше  знаешь  чужих  секретов  (имеются  в  ви¬
ду,  конечно,  не  секреты  противника),  тем  спокойнее  твоя  жизнь.
Пусть  думает  себе,  что  хочет,  решил  Алексей  Иннокентьевич,
и  больше  не  говорил  об  этом.
 Следующий  день  пролетел  как-то  незаметно;  сборы  и  мелкие
хлопоты  поглотили  его.  Оказавшись  в  положении  исполнителя,
человека  подчиненного,  Алексей  Иннокентьевич  нашел  в  этом
немало  удобств;  с  удовольствием  он  думал,  сколько  бы  хлопот
в  другое  время  доставил  ему  этот  день;  а  сколько  нервов!  «Нет,
определенно  я  что-то  не  так  делал  до  сих  пор,  как-то  не  так
жил»,  —  лениво,  словно  в  полудреме,  рассуждал  он.
 И  лишь  однажды  мысль  в  нем  ожила,  правда,  случилось  это
мимоходом.  Он  шел  вдоль  опушки  леса  со  свернутым  мундиром
немецкого  пехотного  офицера  под  мышкой,  и  вдруг  справа  лес
будто  разрубили  —  открылась  прямая  широкая  просека,  и  в  даль¬
нем  ее  конце  —  очень  красивый  закат.  Алексей  Иннокентьевич
не  остановился,  шел  и  думал:  ведь  не  исключено,  что  он,  воз¬
можно,  видит  закат  последний  раз  в  жизни.  Ну  вот  возьмут  да
и  убьют  его  через  несколько  часов,  при  переходе  линии  фронта.
Обычное  дело!  И  тогда  уж  он  точно  больше  не  увидит  таких  за¬
катов...
 Мысль  его  не  опечалила,  только  рассмешила.  «Столько  лет
воюю,  —  думал  он,  —  а  вот  ведь  когда  впервые  довелось  испы¬
тать  такое».
 Выступили  в  ночь.  Это  была  ночь  на  тринадцатое  —  срок
наступления  армий  правого  крыла  и  центральной  части  фронта.
Здесь,  на  юге,  наступление  должно  было  начаться  неделей  поз¬
же,  но  капитан  Сад  был  уверен,  что  противник  оттянет  войска  во
вторую  линию  по  всему  фронту.  В  первой  линии  остались  толь¬
ко  заслоны,  а  во  второй  в  эту  ночь  царила  такая  неразбериха,
311

что  пройти  небольшой  группой  весь  укрепрайон  насквозь  не  со¬
ставило  труда.  Шли  ходко,  так  что  к  трем  часам  утра  пересекли
железную  дорогу  Коломыя  —  Станислав.  Но  к  следующей  ветке,
которая  вела  на  Делятин,  успели  только  на  рассвете.  Оставаться
перед  нею  было  рискованно  —  открытое  место;  а  пересечь  страш¬
но:  видимость  исключительная;  не  дай  бог,  попадешь  на  глаза
хорошему  пулеметчику  —  ведь  в  полминуты  всех  на  полотне
положит.  Но  капитан  Сад  сказал:  «Пошли»,  —  и  обошлось
счастливо,  и  они  уже  при  солнце  пересекли  расположение
2-й  танковой  дивизии:  измученные  бессонной  ночью  и  бесплод¬
ным  ожиданием  русского  наступления,  венгры  спали  вповалку.
 9
 —  Это  он,  —  сказал  капитан  Сад.
 —  Пожалуй,  —  согласился  Алексей  Иннокентьевич.  —  Но  мы
должны  это  знать  точно.
 Они  лежали  в  призрачной  тени  ивняка,  на  краю  двухметро¬
вого  песчаного  обрыва.  Перед  ними  было  озеро,  такое  же  гладкое
и  белое,  как  небо,  а  на  том  берегу,  почти  напротив,  стоял
замок.
 Если  считать  по  прямой,  до  замка  оставалось  не  меньше
полутора  километров,  хотя  и  казалось,  что  он  вовсе  рядом:  озеро
скрадывало  расстояние.  Замок  стоял  посреди  долины;  он  был
аккуратненький  и  светлый,  крытый  красной  черепицей,  и  даже
башня  из  дикого  камня  смотрелась  весело.
 Где-то  близко  были  горы,  но  сейчас  их  скрывала  сверкаю¬
щая  белая  стена  раскаленного  неба,  а  сюда  докатывалась  только
слабая  волна  пологих  холмов,  да  и  те  вдруг  расступались,  слов¬
но  напоровшись  на  волнорез.  Холмы  разлетались  в  стороны,  буд¬
то  крылья,  и  неприметно  сходили  на  нет.
 —  Все  ничего,  только...  голо  очень,  —  сказал  капитан  Сад,
силясь  вспомнить,  откуда  эта  глубокая  царапина  на  кожухе  его
цейса;  заклеить  бы  надо,  больно  хороший  бинокль.
 —  Думаете,  не  подступимся?
 —  Почему  же?  Только  зубов  нам  наломают  —  это  факт.
 —  Будет  жаль,  если  мы  ошиблись.
 —  Да.  Но  я  уверен.
 Собственно  говоря,  для  уверенности  оснований  не  густо.
Одна  антенна.  Вполне  может  оказаться,  что  это  какая-нибудь
заурядная  фашистская  радиостанция.  —  Алексей  Иннокентьевич,
хоть  и  не  глядел  на  капитана,  почувствовал  какое-то  внутреннее
312

движение  в  нем,  усмешку,  что  ли.  —  Я  чего-то  не  вижу,  Воло¬
дя?  Если  не  секрет  —  подскажите.
 —  Ландшафт...
 —  Ландшафт?..  Вы  имеете  в  виду  этот  прелестный  луг?
 —  Там,  где  он  не  был  прелестным,  —  свежая  порубка.  Что¬
бы  обеспечить  сектор  обстрела.
 —  Ловко.
 Капитан  Сад  понял,  что  это  похвала  его  глазу,  и  пренебре¬
жительно  хмыкнул  в  ответ,  хотя  в  душе  был  польщен.  А  вообще-
то,  хвалить  было  не  за  что,  дело  обычное,  как  говорится:  этот
хлеб  едим.  С  лета  сорок  первого  года,  день  за  днем,  по  многу
часов  подряд  он  изучал  немецкие  позиции;  сотни  их  прошли
перед  ним;  и  такие  «технические  детали»,  как  сектора  обстрела,
он  регистрировал  уже  автоматически,  почти  без  напряжения
мысли:  просто  констатировал  очевидный  факт  —  и  только.
 Кстати,  психологию  немцев,  их  привычки,  регламент,  не  гово¬
ря  уже  о  всех  тонкостях  и  вариациях  их  фортификационного
искусства,  капитан  Сад  знал,  наверное,  лучше,  чем  свое,  россий¬
ское,  которое  было  под  боком,  привычное  и  незаметное  для  гла¬
за,  как  родная  улица.  Свое  было  частью  его  жизни,  и  потому
предполагалось,  что  уж  это  он  знает  тем  более.  Но  свое  он  не
изучал,  над  своим  не  думал  ночами,  не  искал  в  нем  закономер¬
ности  и  болевые  узлы.  Ему  это  не  нужно  было.  Свое  изучают,
чтобы  совершенствовать  и  строить.  А  капитан  Сад  изучал,  чтобы
вернее  уничтожать.  Такая  у  него  была  работа.  Потому  что  перед
ним  был  фашизм.
 Алексею  Иннокентьевичу  замок  очень  понравился,  хотя  в  би¬
нокль  он  был  не  так  пригож.  Собственно  говоря,  это  был  вовсе
никакой  не  замок,  а  шляхетская  усадьба  с  многочисленными
службами  и  двухэтажным  панским  особняком.  «Псевдоклассиче¬
ский  ампир»,—  с  удовольствием  (не  все  вытравила  из  него  вой¬
на!)  определил  Алексей  Иннокентьевич.  Но  башня  была  настоя¬
щая,  из  дикого  камня,  не  испорченная  зубцами  и  балкончиками.
Ее  чистый  контур  аккумулировал  в  себе  столько  истинно  зам¬
ковой  величавости  и  гордыни,  что  ее  с  избытком  хватало  на  весь
ансамбль.  Башня  объединяла  и  облагораживала  его.
 Службы,  флигеля  и  конюшни  разглядеть  было  непросто  даже
в  бинокль:  их  почти  закрывала  высокая  стена  из  того  же  кам¬
ня;  стена  была,  очевидно,  декоративная,  но  тем  не  менее  даже
с  сорокапяткой  здесь  пришлось  бы  повозиться.  Службы  стояли
серые,  с  замшелыми  крышами;  только  панский  дом  был  подре¬
монтирован  недавно.
 В  замке  не  было  видно  ии  души.  Может  быть,  он  не  привлек
бы  внимания  разведчиков,  если  бы  не  антенна  на  башне.  Вблизи
313

она  наверняка  была  незаметна,  но  с  этого  высокого  берега,  да
еще  в  бинокль,  смотрелась  неплохо.  Прекрасная  современная
антенна,  явно  не  кустарная.
 —  Как  бы  там  ни  было,  —  сказал  Алексей  Иннокентьевич,  —
срок  истекает  завтра.  Так  что  этот  замок  —  наш  последний
шанс.
 —  Вы  говорите  «замок»?  —  капитан  Сад  удивленно  взгля¬
нул.  —  Вот  уж  не  думал,  что  они  такие.  Я  всегда  знаете  какими
их  представлял?..
 И  капитан  Сад,  ощущая  нехватку  слов,  невольно  попытался
передать  образ  руками,  но  тут  же  себя  остановил:  когда-то
его  учили,  что  это  неприлично,  он  все  перезабыл  давно,  однако
при  Алексее  Иннокентьевиче  старался  держаться  «хорошего  то¬
на»  хотя  бы  в  своем  собственном  понимании  его.
 —  Мы  еще  доберемся  до  них,  Володя,  —  сказал  Алексей
Иннокентьевич.  —  Они  будут  стоять  на  вершинах  неприступных
скал.  Или  окруженные  рвами.  Стройные.  Все  в  зубчиках,  словно
их  ножницами  вырезали,..
 —  Вы  их  видели  в  натуре?  —  непроизвольно  сорвалось  у  ка¬
питана  Сада,  хотя  он  и  не  должен  был  задавать  такой  вопрос;
лучше  б  ему  поменьше  знать  об  Алексее  Иннокентьевиче,  даже
таких  пустяков.
 Тот  подумал  то  же  самое,  но  виду  не  подал,  только  кивнул
утвердительно,  и  они  снова  стали  наблюдать  замок,  но  мысли
у  них  были  разные.  Не  нравится  мне  эта  штука,  бормотал  ка¬
питан  Сад,  ох  не  нравится...  нехорошее  место...  —  и  еще  всякие
неконкретные  слова  в  том  же  духе.  Даже  если  бы  сам  начшта-
ба  дивизии  сейчас  потребовал  от  него  точного  ответа,  чем  вызва¬
ны  такие  настроения,  и  то  капитан  ничего  толком  не  смог  бы
сказать.  А  для  самого  себя  он  тем  более  над  этим  не  задумывал¬
ся.  Только,  будь  его  воля,  он  обошел  бы  это  место  стороной.
Почему?  А  почему  так  бывает,  что  идет  человек  по  дороге  и
вдруг  чувствует:  надо  свернуть.  Немедленно!  Сию  минуту!..  Он
еще  колеблется  какое-то  время,  не  понимает,  откуда  это  чувство
и  что  его  так  тяготит,  —  и  тут  на  него  налетает  машина...
 Но  капитан  Сад  не  имел  права  свернуть,  да  и  не  хотел  сво¬
рачивать.  От  старых  солдат  он  слышал  о  предчувствиях,  знал,
что  так  бывает,  но  ему  до  сих  пор  это  ощущение  было  незна¬
комо,  никогда  еще  им  не  испытано.  Он  е  любопытством  при¬
слушивался  к  себе  —  но  не  более  того.  Ведь  он  надеялся  выру¬
чить  ребят.  И  у  него  было  задание.  Все,  что  ему  оставалось,  —  это
наблюдать,  как  неотвратимость  надвигается  на  них.  Неотврати¬
мость  в  образе  этого  игрушечного,  залитого  солнцем  замка...
 314

А  Алексей  Иннокентьевич  думал,  что  вот  война  изуродовала
лежащего  рядом  с  ним  на  песке  капитана,  а  тот  даже  и  не
подозревает  об  этом.  Она  научила  его  думать  и  смотреть.  Она  на¬
учила  его  жить.  Все  через  призму  войны...  Каково  ему  придет¬
ся,  когда  война  закончится  и  все  закрутится  по  новым  законам...
 10
 Тут  к  ним  подполз  радист  Сашка.  По  его  совсем  еще  дет¬
скому  лицу  пролетали  тенями,  иногда  как-то  немыслимо  соче¬
таясь,  лукавство,  и  робость,  и  надежда,  чуть  ли  не  каприз;
и  последнему  не  стоило  удивляться:  хотя  в  разведроте  Сашка
был  недавно,  он  успел  стать  ее  любимцем,  а  эта  счастливая  судь¬
ба,  как  известно,  в  первую  очередь  калечит  характер.
 —  Товарищ  капитан,  дозвольте  окунуться.
 —  Нет.
 —  Товарищ  капитан,  тут  омуток  аккуратный.  И  деревья  к  са¬
мой  воде...
 —  Я  сказал.
 —  Но  ведь  мочи  нет  —  жарко...
 Капитан  Сад  нехотя  перекатился  на  спину  и  сел.  Ему  было
стыдно  перед  Алексеем  Иннокентьевичем.
 —  Вот  что,  Саша,  —  сказал  он,  —  вернемся  —  в  первый  же
день  отчислю  в  пехоту.  Ясно?
 Но  он  был  все  еще  во  власти  только  что  владевшего  им
предчувствия,  и  потому  неожиданно  для  себя  вдруг  подумал:
«Если  Сашке  так  повезет,  что  он  вернется».
 Реакция  у  капитана  была  хорошая.  Он  спохватился  мгновен¬
но  и  сделал  над  собой  усилие,  но  мысль  засела  прочно  и  уже
воплотилась  в  образ.  Он  видел  перед  собой  Сашку,  только  в  дру¬
гом  качестве:  тот  лежал,  свернувшись  в  клубок,  но  не  спал,  он
был  убит,  хотя  сразу  невозможно  было  разобрать,  куда  в  него
попало.  Наверное,  что-то  отразилось  на  лице  капитана,  в  его
глазах,  а  может,  и  не  отразилось  ничего,  а  передалось  как-то  по
иным  каналам,  прямо  из  души  в  душу,  —  только  Сашка  вдруг
словно  потемнел,  замычал  нечленораздельное,  в  глазах  его  заме¬
тался  неосознаваемый  ужас;  не  поднимаясь  с  четверенек,  он
пятился  назад,  натыкаясь  на  толстые  ветви,  совался  в  них,  как
муха  в  стекло,  обползал  и  все  пятился,  пятился,  словно  не  в  си¬
лах  отклеить  взгляд  от  лица  командира...
 Капитан  Сад  снял  пилотку  и  вытер  ею  пот  со  лба.
 —  Что  с  тобой,  Володя?
 —  Ерунда  какая-то,  Алексей  Иннокентьевич.  Мысли.
 —  Жалеешь  его?
 315

—  Не  то...  Вот  подумал:  ему  семнадцать,  мне  двадцать  два...
считай  —  у  обоих  разуму  поровну.  А  понадобится  —  я  его  своей
волей  на  смерть  пошлю.  По  какому  праву?  Если  по-челове¬
чески  рассуждать,  не  по-уставному,  ну,  вы  же  меня  пони¬
маете...
 —  Понадобится  —  и  сам  пойдешь  на  смерть.  Как  ты  гово¬
ришь  —  своей  волей.
 —  Тоже  верно.
 —  А  все  дело  в  том,  Володя,  что  не  на  смерть  ты  его  по¬
шлешь.  Нет!  —  чтобы  победил!
 Капитан  Сад  вздохнул,  пробормотал:  чего  уж  там,  ладно;
потом  добавил:  насмотрелись  вроде  бы,  пора  идти.  Они  осто¬
рожно  отползли  в  чащу,  прошли  сырой  ложбиной  до  первых  де¬
ревьев,  и  Малахов  поблагодарил  судьбу,  глядя,  как  насторожен¬
но-чуток  капитан,  как  он  автомат  держит,  в  любое  мгновение  го¬
товый  стрелять.  И  это  при  том,  что  они  точно  знают:  поблизости
нет  ни  души.  С  таким  не  пропадешь,  не  загубишь  все  дело  из-за
ерундовой  оплошности.
 Разведчики  спали  в  тени  старого  бука.  Распаренные,  осунув¬
шиеся  от  недосыпания  и  непрерывных  переходов:  за  эту  неделю
километров  триста  нашагали,  не  меньше.  И  в  каком  темпе!..
Они  спали  без  сапог;  портянки  белели  тут  же  на  жухлой  траве.
Вопиющее  нарушение  маскировки,  но  капитан  Сад  вопреки  свое¬
му  обыкновению  даже  не  намекнул  на  это  лейтенанту  Но¬
рику  Мхитаряну;  тот  дневалил  и  чистил  от  скуки  свой  «шмайс-
сер».
 —  Подъем,  —  сказал  капитан  Сад  и  потер  колючий  подбо¬
родок.
 Потом  они  долго  шли  параллельно  озеру.  До  заката  остава¬
лось  больше  четырех  часов.  Солнце  ослабело,  но  в  ивняке  воздух
не  продувался,  и  тени  не  было,  и  от  песка  поднимался  жар,
а  рощи  попадались  редко.
 В  шестом  часу  они  вышли  на  глухой  проселок,  который  не
был  обозначен  на  карте.  Вдоль  проселка  с  обеих  сторон  росли
дуплистые  тяжелоголовые  вербы.  Разведчики  уже  еле  брели,  и
только  присутствие  капитана  не  позволяло  им  превратиться
в  слепую,  безвольную  толпу.  Они  еще  не  знали,  что  этот  пере¬
ход  —  последний.  «Вот  обойдем  село,  —  решил  капитан  Сад,  •—
и  тогда  возле  часовни  —  стоп  машина».
 Труднее  всех  приходилось  Алексею  Иннокентьевичу.  Он  был
растренирован;  самый  старший  в  группе  и,  если  говорить  чест¬
но,  больной  (нынешней  весной,  в  самом  начале,  во  время  боев
за  Жмеринку,  его  так  прижало  однажды,  что  даже  в  госпиталь
попал;  думал  —  радикулит;  оказалось  —  отложение  солей  в  об¬
316

ласти  позвоночника;  смотрел  его  знаменитый  хирург,  посмеи¬
вался:  «Вам  бы  на  родон,  дорогуша,  в  Мацесту,  и  каждый  день
непременно  лечебная  гимнастика,  причем  с  нарастающими  На¬
грузками  ;  только  не  жалейте  себя,  ломайте,  кричите  —  но  ло¬
майте,  злее  будете»).  Он  привык  к  малоподвижной  жизни  и
комфорту,  насколько  его  можно  было  позволить  во  фронтовых
условиях,  а  жестокие  пешие  переходы,  дай  бог  памяти,  в  его
жизни  вообще  были  только  однажды:  когда  отступали  к  Пире¬
неям,  и  еще  позже,  когда  он  скитался  по  долине  Роны  и  обходил
стороной  не  только  железнодорожные  и  автобусные  станции,  но
даже  фермы,  потому  что  фалангистская  контрразведка  оцепила
все  на  свете,  так  как,  видите  ли,  какая-то  сука  в  генеральском
мундире  поклялась  на  библии,  что  Малахов  из  этой  долины  не
уйдет  живым.
 За  неделю  нечеловеческой  гонки,  которую  устроил  капитан
Сад,  Малахов  не  только  не  вошел  в  форму,  напротив,  он  вымо¬
тался  так,  что  иногда  даже  самому  себе  казался  бесплотным
призраком.  Но  он  не  пожаловался  ни  разу.  И  никто  ни  разу
не  предложил  ему  помощи;  знали  —  этого  нельзя  делать;  пото¬
му  что  он  точно  не  принял  бы  ее  и  потому  что  это  было  бы  зна¬
ком  недоверия  к  его  силам,  а  он  этого  не  заслужил.  Сил  у  него  не
осталось  давно,  но  он  шел  на  злости,  на  ненависти,  на  упрям¬
стве,  наконец.
 Кроме  капитана,  он  один  знал,  что  этот  переход  последний,
но  это  словно  не  доходило  до  сознания,  и  он  шел  весь  закрепо¬
щенный,  весь  окаменевший,  весь  упершийся  в  одну  мысль:
«Дойду,  дойду...»
 Но  иногда  его  ненадолго  отпускало,  он  начинал  видеть  спину
идущего  впереди,  а  затем  и  то,  что  было  по  сторонам.  И  он  по¬
чему-то  думал,  что  земля  обезлюдела,  на  ней  никого-никого  нет,
всех,  как  под  метелку,  вымело;  они  лишь  и  остались  —  одинна¬
дцать  человек.  И  они  идут  выполнять  задание,  которое  потеряло
всякий  смысл,  потому  что  никого  больше  нет,  ведь  всех,  как
под  метелку,  вымело,  и,  сколько  ни  старайся,  на  какие  муки
ни  иди,  они  никогда  этого  задания  не  выполнят,  потому  что  не
дотянутся  до  него,  потому  что  все  это  выпало  из  реальности,  все
существует  только  в  его  воспаленном  мозгу,  мерещится  ему:
и  этот  густой  багровый  воздух,  и  небо  в  багровых  вспышках,  и
багровый  огонь,  пробегающий  сбоку  по  жестяной  траве...
 Как  тяжело  подниматься  на  Голгофу,  думал  он,  и  вдруг
его  ноздри  ловили  запах  ряски,  принесенный  со  стороны  озера
нечаянным  ветерком,  а  глаза  отдыхали  на  залитой  чабрецом
лужайке.  Это  мой  последний  день,  —  бормотал  он  тихо,  но  от
слов  остался  только  звук;  они  проходили  мимо  сердца,  они  не
317

задевали  и  проходили  насквозь,  не  оставляя  раны.  —  Ничего,
думал  он,  этот  день  когда-то  приходит,  раньше  или  позже,  и
тебе  остается  сделать  что-то  одно...  последнее...  И  я  сделаю  это
хорошо.  Это  мой  долг,  вот  и  все,  и  другого  мне  хода  нет.  И  если
бы  мне  даже  сказали  сейчас,  что,  кроме  нас,  на  земле  никого
не  осталось,  всех  как  под  метелку  вымело,  я  б  и  тогда  дошел
бы,  дополз  на  зубах,  разыскал  бы  это  логово.  На  всякий  слу¬
чай...
 По  карте  до  села  было  совсем  недалеко,  но  километры  рас¬
тягивались,  как  резиновые.  Напоследок  проселок  вывел  их
в  неожиданно  развернувшуюся  овальную  долину.  Долина  была
пустая,  только  посредине  квадратом  чернели  остовы  четырех  об¬
горелых  зданий.  Какое  время!  —  никому  и  в  голову  не  придет,
что  здесь  когда-то  могла  быть  ферма.  Тем  более  солдату,  кото¬
рый  с  боями  прошел  всю  Украину  и  уже  вдосталь  нагляделся  и
на  такие  бараки,  и  на  плацы,  на  подсобки  и  обгорелые  пни  по
краям,  где  прежде  были  вышки,  а  теперь  здесь  тишина  и  толь¬
ко  в  одном  месте  земля  осталась  мертвой,  ее  словно  серебром
залили,  а  так  везде  уже  начало  зарастать  травой.  Через  пару  лет
и  следа  не  останется.
 Это  место  они  постарались  пройти  поскорей,  потому  что  воз¬
дух  здесь  был  такой  сухой  и  колючий,  что  казалось,  будто  ды¬
шишь  песком.
 Потом  так  же  неожиданно  открылось  село.  Судя  по  карте,
оно  было  совсем  небольшое,  чуть  больше  двадцати  дворов.  Те¬
перь  это  были  две  нестройные  шеренги  закопченных  печей,  по¬
хожих  друг  на  друга,  как  близнецы.  Видать,  работал  их  один
мастер.  Единственная  уцелевшая  хата  стояла  на  противополож¬
ном  конце  села,  возле  моста  через  ручей.  Очень  прочного  и  ши¬
рокого  моста,  это  даже  издали  было  видно.
 «Пожалуй,  средний  танк  пройдет»,  —  привычно  прикинул
капитан  Сад,  хотя  сейчас  эта  информация  ему  была  вовсе  ни
к  чему  и  почти  не  было  шансов,  что  когда-либо  пригодится.
 Они  пересекли  село  наискосок,  благо  заборы  уже  пообвали-
лись  почти  везде.  На  всякий  случай  развернулись  в  цепь,  но
почти  не  хоронились:  засады  здесь  не  могло  быть  —  обгорелые
сады  просвечивали  насквозь.
 Хата  имела  жилой  вид.  Капитан  обошел  ее  кругом,  заглянул
в  низкий  сарай  и  лишь  затем  постучал  в  дверь.  Тотчас  же  ото¬
звался  старческий  голос:
 —  Входите,  кого  бог  послал.
 В  хате  было  темно,  пахло  сырым  глинобитным  полом  и  тра¬
вами.  Капитан  собрался  попросить,  чтобы  дед  открыл  ставни,  но
передумал  —  глаза  быстро  привыкли  к  полумраку.  И  тогда  он
318

разглядел  деда,  который  сидел  на  широкой  лавке  возле  окна.
Дед  был  в  длинной  белой  рубахе,  сухонький,  но  еще  крепкий,
эдакий  желвачок.  Он  сидел  немного  сутулясь  и  чуть  выставив
вперед  правое  ухо.  За  край  лавки  держался  цепко,  не  спешил
вставать.  «Значит,  уже  видел  нас  через  щель  в  ставне,  а  может,
и  раньше»,  —  понял  капитан  Сад.
 Старуха  полулежала  в  темном  углу  на  высоких  подушках.
Но  даже  свет  от  лампадки  под  образами  не  позволял  ее  разгля¬
деть.
 —  Добрый  день,  отец,  —  сказал  капитан  Сад,  но  ответа  не
дождался  и  добавил:  —Водой  бы  хоть  угостил,  что  ли.
 Дед  молча  спорхнул  с  лавки  и  принес  воду  в  деревянном
черпаке.  Капитан  сначала  дал  напиться  Алексею  Иннокентьеви¬
чу,  потом  долго  пил  сам.  Вода  имела  приятный  привкус.  «Долж¬
но  быть,  источник  где-то  рядом,  Минводы»,  —  с  удовольствием
подумал  он  и  сказал  стоявшему  в  дверях  сержанту  Ярине:
 —  Иван  Григорьевич,  проследите,  чтобы  у  всех  ребят  во  фля¬
гах  была  эта  вода.  Классная  штука.  Вот  попробуйте.
 Он  отдал  Ярине  черпак,  потом  повернулся  к  деду.
 —  Ты  что  же,  отец,  и  говорить  с  нами  не  хочешь?
 —  Хе!  Поговорить  не  отвалится,  —  не  скрывая  иронии,
неожиданно  охотно  отозвался  дед.
 —  Ты  что  же,  не  видишь,  что  мы  свои?
 —  Вижу.  Уж  непременно  чьи-то  да  будете.
 —  Ты  не  смотри  на  ребят,  отец,  —  кивнул  капитан  Сад
в  сторону  двора.  —  Одеты  они,  конечно,  пестро.  Но  это  для  дела.
А  так  они  тоже  наши,  советские.
 —  Машкерад,  значит.
 —  Вот-вот.  Ты  же  небось  видал  партизан-то?
 —  Как  же,  —  совсем  весело  согласился  дед,  —  в  прошлом
годе  заходили,  вот  от  села  одни  головешки  остались.  И  людев
не  обошли  увагой,  царство  им  небесное.
 Капитан  Сад  посмотрел  на  Алексея  Иннокентьевича.  Но  тот
не  спешил  идти  на  помощь.  Он  едва  удерживался  от  соблазна
свалиться  на  скамью,  однако  не  хотел  выявлять  перед  капита¬
ном  свою  слабость.
 —  Понятно,  —  пробормотал  капитан  Сад.  —  А  фрицы  близко?
 —  Это  которые?  —  деловито  осведомился  дед.
 —  Фашисты.  Германец.
 —  A-а,  германец.  —  Дед  помедлил  и  вдруг  уверенно  зача¬
стил  :  —  Не  знаю,  ездют  кой-когда  моторами.
 —  Часто  ездят?
 819

—  Не  считал.
 —  А  тебя  они  не  трогают?
 —  Меня  никто  не  трогает.  Я  человек  нужный.  За  мостком
хожу.  Видел  мосток-то?  Всем  сподручный,  а  мне  пенсион  за
хлопоты  выходит.
 Капитан  понял,  что  иронию  деда  ничем  не  прошибешь.
 Тут  было  что-то  не  чисто,  далеко  не  так  просто,  каким  ка¬
залось  на  первый  взгляд.  Но  понять  с  налету  не  удалось,  а  раз¬
бираться  времени  не  было.  Капитан  подавил  злость  и  лишь  слег¬
ка  отвел  душу.
 —  Неплохо  ты  устроился,  отец,  —  сказал  он.
 —  Хвала  господу,  не  жалуюсь.
 Они  вышли  во  двор.
 Крыльца  у  хаты  не  было,  только  порожек.  Но  рядом  удобная
завалинка.  Алексей  Иннокентьевич  почувствовал,  что  сейчас
будет  команда  продолжать  движение.  А  идти  он  не  сможет.
Где-нибудь  сразу  за  мостом  свалится  в  обморок  —  стыда  не  обе¬
решься...
 Неторопливо,  словно  это  ему  и  не  к  спеху,  и  не  обязательно,
а  так  только,  профилактика,  он  сел  на  завалинку,  стянул  оба
сапога,  стянул  портянки...  Пальцы  ног  и  ступни  зарылись  в  го¬
рячую  пыль,  он  прислонился  спиною  к  шершавой  известковой
стене,  закрыл  глаза  и  даже  застонал  от  наслаждения.  Так  он
сидел  какое-то  время,  пока  не  осознал,  что  капитан  все  еще
стоит  рядом.
 —  Это  не  партизаны,  Володя,  —  неторопливо  и  не  открывая
глаз  сказал  Алексей  Иннокентьевич.  —  Это  фон  Хальдорф.
 —  Я  так  и  понял.
 —  Он  расчищал  место,  делал  мертвую  зону.  Но  он  не  любит
оставлять  следов...  прирожденный  провокатор.  И  вот  здесь  тоже
напустил  переодетую  банду.
 —  У  меня  уже  были  такие  случаи,  —  сказал  капитан  Сад.
 —  Вы  уже  много  знаете,  Володя.  Для  своих  лет  очень  мно¬
го.  Я  даже  боюсь  сказать,  хорошо  ли  это.
 —  Мы  можем  встретить  здесь  партизан?
 —  Нет.
 —  Это  точно?
 —  Абсолютно.  Их  давно  уже  здесь  нет.  Год,  как  нет.
 —  Так  даже  лучше.  Не  люблю  сюрпризов.  —  Капитан  Сад
еле  слышно  засмеялся.  —  Но  дед  каков!  Бодливый.  Представляю,
за  кого  он  нас  принял!
 —  Он  мне  не  понравился,  Володя.
 —  Разве  я  говорю,  что  он  понравился  мне?  Он  держался  так,
 320

словно  мы  с  ним  из  одного  сундука  довольствие  получаем.
Но  все  равно  не  доверял.
 —  Это  все  война.  —  Алексей  Иннокентьевич  чуть  потянулся.
Какое  наслаждение!  слов  нет.  —  Если  б  она  только  убивала...
Когда  убивают,  Володя,  это,  может  быть,  еще  не  самое  худшее.
Но  она  развращает.  Она  плодит  духовных  калек.  Циников...
Она  приучает  людей  никому  не  верить.  Никому!  Ни  одному  че¬
ловеку!  —  и  хуже  я  ничего  не  могу  представить.
 Малахов  открыл  глаза.
 Капитан  Сад  наклонился  к  нему.
 —  Вы  уже  можете  идти?
 Малахов  чуть  замешкался  с  ответом  —  и  пропустил  еще
один  удар  (а  капитан  Сад  и  не  подозревал,  как  он  делает  боль¬
но;  он  проявлял  искреннюю  заботу,  но  ведь  давно  известно,  что
дорога  в  ад  вымощена  добрыми  намерениями).
 —  Осталось  совсем  немного,  Алексей  Иннокентьевич.
 Малахов  выпрямился.
 —  Да-да,  конечно...  Я  вас  не  задержу.
 Дорога  через  мост  была  хорошо  накатана,  но  людских  сле¬
дов  было  мало.  Норик  Мхитарян  сказал,  что  колеи  накатаны
немецкими  армейскими  телегами;  это  видно  по  ширине  колеи;
ничего  конкретней  назвать  он  был  не  в  силах,  потому  что  сего¬
дня  здесь  промчался  в  сторону  замка  на  хорошей  скорости
бронированный  вездеход,  и  если  до  него  на  дороге  можно  было
что-нибудь  прочесть,  то  сейчас  это  было  исключено  —  все  при¬
сыпала  тончайшая  многодневная  пыль.
 Капитан  Сад  запретил  разведчикам  выходить  на  дорогу,  и
они  потянулись  по  расчищенной  от  кустарника  обочине.  Впереди
и  сзади  —  метрах  в  двухстах  —  шли  дозоры.
 Вскоре  перед  ними  открылась  большая  поляна;  рисковать  не
стоило,  и  они  сделали  крюк  —  обошли  ее  вдоль  самой  кромки
леса.  Но  едва  снова  выбрались  к  дороге,  лес  опять  отступил,  и
они  увидели  часовню.  Она  стояла  на  открытом  месте,  дальше
был  заливной  луг,  огромный  —  до  самых  холмов  на  горизонте;
и  по  нему  изредка  —  всего  несколько  штук  —  дубы.  А  в  конце
луга  был  замок.  Солнце  уже  выбрало  ложбинку  между  холмами,
и  тени  вытягивались  на  десятки  метров,  сливались  одна  с  дру¬
гой  —  готовились  к  своему  недолгому  торжеству.
 —  Жаль,  —  сказал  капитан  Сад.  —  А  я  рассчитывал  опе¬
реться  на  эту  часовню.  Готовый  дот.  Держать  в  ней  круговую
оборону  было  бы  даже  приятно.  Однако  это  западня.
 В  полутораста  метрах  от  дороги,  в  лесу,  они  нашли  малень¬
кую  полянку.  Ее  перегораживал  ствол  упавшего  бука.  Дерево
было  не  старое,  почти  без  следов  тления;  буря  свалила  его  не
 21  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 321

дальше,  чем  год  назад:  с  вывернутого  корневища  непогода  смы¬
ла  еще  не  всю  землю,  и  на  дне  ямы  коричневая  глина  была
почти  не  тронута  травой.
 —  Норик,  сегодня  накормим  ребят  горячим,  —  сказал  капи¬
тан  Сад.  —  В  этой  яме  костер  скрыт  хорошо.  Но  дым...  Значит,
до  десяти  придется  потерпеть.
 —  Все  понял,  джан.  Сделаем.
 —  Один  дозор  к  дороге  —  с  пулеметом.  Больше  не  понадо¬
бится.  Но  кромку  леса  надо  прочесать  непременно.  Всю.
 —  Ты  надеешься,  джан,  что  гостеприимный  хозяин  уже  все
приготовил  для  встречи?
 —  Разговорчики,  лейтенант!  —  командир  ткнул  пальцем.  —
Сейчас  со  мной  пойдут  Ярина  и  «студенты».  Иван  Григорович,
прихватите  цивильное.
 «Студенты»  —  это  было  прозвище  сержантов  Сергея  Сошни¬
кова  и  Рэма  Большова.  У  Сошникова  было  еще  одно  прозви¬
ще  —  «Технолог»,  хотя  вряд  ли  даже  капитан  Сад  мог  бы  вра¬
зумительно  растолковать,  что  это  слово  означает.  Но  не  при¬
липнуть  к  Сошникову  оно  не  могло.  Когда  он  появился  в  роте
впервые,  капитан  Сад,  представляя  его  будущим  товарищам,  ска¬
зал,  оглядывая  долговязую,  поражающую  своей  худобой  фигуру
новичка:  «Вот  у  нас  появился  еще  один  славный  воин,  между
прочим,  образованный  человек,  в  институте  учился.  На  кого  ты
учился  в  институте?»  —  спросил  он  у  Сошникова,  и  тот  отве¬
тил,  что  на  технолога.  Все  даже  растерялись,  настолько  это  бы¬
ло  непонятно;  но  прозвище  уже  прилипло  навечно,  хотя  никто
еще  об  этом  не  догадывался.
 Рэм  Большов  учился  в  университете  и  успел  перед  войной
закончить  первый  курс  юридического.  Он  всем  это  рассказывал,
и  слово  «юрист»  не  сходило  с  его  языка;  под  конец  он  отбросил
дипломатию  и  уже  прямо  говорил,  что  в  прежней  части  его
звали  только  «Юристом»,  и  ему  это  очень  нравилось.  Не  помог¬
ло.  «Может  быть,  и  так,  может,  где-то  тебя  и  в  самом  деле  кто-
нибудь  так  называл,  —  сказали  ему.  —  Но  для  нас  ты  Рэм.
Чем  плохо?  Рэм  —  и  этим  все  сказано».
 Рэм  Большов,  пожалуй,  был  единственным  в  разведроте  (не
считая  самого  Сошникова,  разумеется),  кто  мог  бы  легко  объяс¬
нить,  что  означает  слово  «технолог».  Только  у  него  никто  не
спрашивал  об  этом.
 —  Сначала  осмотрим  часовню,  —  сказал  капитан  Сад.
 Изготовив  автоматы  к  бою,  четверо  разведчиков  охватили  ча¬
совню  полукольцом  и  осторожно  приблизились  к  ней.  Часовня
была  пуста.  Она  была  очень  старая,  с  высокими  прямыми  сте¬
нами,  с  маленькими  зарешеченными  окошками  метрах  в  трех
322

над  землей.  Штукатурка  снаружи  пообвалилась,  и  кирпич  успел
потемнеть,  но  не  крошился.  Люди  строили  —  и  думали  о  тех,
кто  будет  после  них.
 —  И  кирпич  хорош  и  раствор.  Как  из  железа!  —  Ярина  обо¬
шел  вокруг,  гладил  кладку,  пробовал  цемент  тесаком.  —  Вот  ра¬
бота!  Мечта,  а  не  работа.  Добрый  человек  ее  ладил.
 Впрочем,  черепичная  кровля  во  многих  местах  была  пролом¬
лена.  Снаружи  это  не  бросалось  в  глаза,  но  находиться  внутри
без  привычки  поначалу  было  даже  страшновато:  стропила  сгни¬
ли  совсем  и  держались  только  на  железных  болтах  и  скобах.
Небо  вливалось  через  проломы.  В  его  густой  синеве  еще  сохрани¬
лось  достаточно  силы,  чтобы  искажать  перспективу,  отчего  про¬
ломы  казались  большими,  чем  были  на  самом  деле.
 Хотя  часовня  была  безнадежно  запущена,  все  же  за  ней  кто-
то  следил.  Стены  почти  опрятны,  обвалившаяся  штукатурка  вы¬
метена  ;  под  большим  деревянным  распятием  горела  лампада.
Глаза  Христа  были  закрыты,  лицо  покойно.  Он  умер,  догадал¬
ся  капитан.  Он  сделал  свое  дело  и  с  чистой  совестью  умер.
 Это  было  понятно.
 Капитан  Сад  попытался  вспомнить,  какое  задание  имел  Хри¬
стос.  За  свой  недолгий  век  он  твердо  усвоил,  что  каждый  чело¬
век  имеет  свое  место  в  строю  —  с  той  или  с  этой  стороны  —
и  свое  задание,  которое  нужно  постараться  выполнить  наилуч¬
шим  образом.  Смерть  входила  в  условие  задачи,  но  была  не  пре¬
пятствием,  а  только  одним  из  обстоятельств.  И  если  дело  того
требовало,  надлежало  пройти  и  через  это.  Цель,  задание  —  вот
что  было  главным.
 Какое  же  задание  имел  Христос?..
 Для  обороны  часовня  действительно  не  годилась,  с  удоволь¬
ствием  убедился  в  своей  правоте  капитан.  Что  и  говорить,  стены
хороши,  и  дверь  обита  железом  на  совесть;  от  крупнокалибер¬
ного  пулемета  лучше  укрытия  не  придумать.  Но  окошки  высо¬
ко,  а  если  даже  возле  них  пристроишься,  снайпер  тебя  скушает
с  первого  же  выстрела.  Не  говоря  уж  о  том,  что  одной  ми¬
ны  хватит,  чтобы  положить  всех,  кто  здесь  вздумает  отси¬
деться.
 —  Я  готов,  товарищ  капитан.
 Ярина  стоял  перед  ним  неузнаваемый:  типичный  хохол  из
пригорода  или  маленького  местечка.  Серые  бумажные  штаны
в  светлую  полоску  —  все  в  трудовых  пятнах,  с  пузырями  на
коленях.  Сбитые  полотняные  полуботинки  с  подметками  из  авто¬
покрышки.  Рубашка  с  национальной  вышивкой  —  тоже  не
первой  свежести.  И  заячья  кацавейка.
 —  Руки  покажите,  —  сказал  капитан  Сад.  Но  и  руки  были
21*
 323

в  порядке.  Ржавчина  и  машинное  масло  въелись  в  мозоли.  —
Крест?  —  и  крестик  был  на  месте,  оловянный,  на  дешевенькой
цепочке.
 —  Хорошо,  —  сказал  капитан  Сад.  —  Я  на  вас  надеюсь,
Иван  Григорович.
 —  Проследите,  будь  ласка,  чтобы  ужин  для  меня  приберегли.
А  то  ведь  срубают,  черти  косопузые!
 —  Только  не  задерживайтесь.  —  Капитан  Сад  повернулся
к  «студентам».  —  Вы  прикрываете.  Тебя,  Рэм,  предупреждаю
особо:  если  ты  без  крайней  нужды  там  зашебуршишь...
 Капитан  замолчал,  перебирая  в  уме  угрозы.  Но  чем  он  мог
настращать  Рэма,  который  не  боялся  ничего  на  свете?
 Наконец  он  нашел  это.
 —  Помни,  —  сказал  капитан  Сад.  —  Этим  ты  подведешь
меня.
 11
 —  Пора,  —  сказал  капитан  Сад.
 Ярина  уже  отошел  метров  на  двести.  Без  бинокля  его  фигура
теперь  смотрелась  как  нечто  целое,  а  детали  пропали,  но  би¬
нокль  отбирал  и  по  очереди  выделял  все:  и  узелок  из  синего
выцветшего  ситчика,  и  походку  утомленного  человека,  который
прибавил  шагу,  предвкушая  близкий  ужин  и  ночлег;  и  даже
вспышки  пыли  из-под  башмаков.  Сейчас  пыль  поднималась  тя¬
жело,  пузырем,  и  тут  же  оседала;  а  вот  в  полдень  от  малейшего
прикосновения  она  взлетала  легким  облаком  и  висела  подолгу,
так  что  даже  через  несколько  минут  можно  было  посчитать,
сколько  сделано  шагов:  от  каждого  шага  оставалось  по  желтому
шару.
 А  на  востоке  над  травой  и  вовсе  отчетливо  заголубело.
«Поднимается  туман»,  —  подумал  капитан  Сад.  Это  на  несколь¬
ко  минут,  но  ребятам  хватит,  проскочат.
 Оба  «студента»  уже  разулись,  намазали  сажей  лица  и  руки;
автоматы  за  спиной  закреплены  дополнительной  оттяжкой,  что¬
бы  не  болтались;  сзади,  в  специальном  поясе,  —  по  четыре  за¬
пасных  рожка  с  патронами,  в  том  же  поясе,  по  бокам,  —  «ли¬
монки»  ;  на  одном  бедре  пистолет,  на  другом  нож,  тоже  плотно
притянуты  ремнями.
 У  капитана  вдруг  окаменело  лицо.
 —  Большов,  опять  ты  за  свое?
 —  Не  успел  заменить,  товарищ  капитан,  запамятовал.  —
В  глазах  Рэма  даже  намека  нет  на  сожаление.  Веселится,  как
мальчишка,  проскочивший  в  кинотеатр  без  билета.  —  Ведь  на
324

этот  променад  мы  собирались  впопыхах.  Не  до  того  было,  на¬
чальник.
 Оба  говорят  о  ремнях.  На  Сошникове  они  брезентовые,  как  и
положено;  на  Рэме  —  из  шикарной  скрипучей  кожи.
 —  Как  доберетесь  до  воды,  Сережа,  окуни  эту  гниду.  Пусть
намокнет.  Не  то  своим  скрипом  он  всю  округу  всполошит.
 —  Не  волнуйтесь,  товарищ  капитан.  Окунется.
 Сошников  умеет  говорить  так,  что  сразу  успокаиваешься.
 —  Через  полчаса  «Дегтярева»  *  от  дороги  передвину  сюда.
Имейте  в  виду,  если  что...
 Ярина  ушел  еще  на  полета  метров.  Ну  до  замка  ему  идти  и
идти.  Немцы  небось  десятком  биноклей  в  него  уперлись.  Чуть
в  сторону  —  все  равно,  что  за  стеной;  ничего  не  увидят.  В  са¬
мом  деле  пора.
 Оба  разведчика  стремительно  метнулись  к  озеру.  По  высокой
траве  —  перебежками,  через  лысины  —  даже  ползком,  но  тоже
в  темпе.
 Выскочили  к  воде.
 Этот  берег  пологий.  Пляж.  Однако  луг  на  полметра  выше;
между  ними  граница  резкая  —  уступ,  промытый  половодьями.
Днем  это  не  укрытие  —  блеф.  А  в  такую  пору  вдоль  него  мож¬
но  запросто  пробраться  к  самому  замку.
 Песок  уже  прохладный.  Вода  прозрачная,  спокойная,  темная.
По  ней  водомерки  мечутся.  А  подальше,  как  в  зеркале,  небо
отражается  —  ярко-оранжевое,  с  черными  полосами.
 —  Чего  жмуришься?  Полезай  в  воду.
 С  Сошниковым  не  поспоришь.  Если  бы  при  народе,  Рэм,  по¬
жалуй  бы,  заартачился,  из  гордости  —  свое  реноме  он  ставил
«превыше  пирамид  и  крепче  меди».  Но  было  бы  еще  хуже.
Лезть-то  все  равно  бы  пришлось.  Так  что  только  громче  позор.
А  вдвоем  чего  ж.  Между  ними  и  останется.  Сошников  такой  —
не  растрезвонит.  С  него  даже  слова  брать  не  надо.  Деликатный
человек.
 Вода  была  теплая  —  хоть  не  вылезай.  Но  потом  Рэма  даже
бег  на  четвереньках  не  выручил.  Он  дрожал,  клацал  зубами  и
поминал  своего  любимого  капитана  самыми  распоследними  сло¬
вами.  Потом  ему  стало  не  до  эмоций.  Он  уже  не  видел,  что
с  пальцами,  только  догадывался,  что  они  сбиты  и  распухают,
а  ногти  отдираются,  и  песок  забивается  под  них  все  глубже  и
глубже.  Но  потом  он  и  это  перестал  чувствовать.  Так  же,  как
перестал  чувствовать  сбитые,  разодранные  колени  и  тянущую
боль  в  пояснице,  в  плечах  и  предплечьях,  в  ногах...
 Они  бежали  на  четвереньках,  как  два  огромных  паука.  Даже
*  «Дегтярев»—пулемет  системы  Дегтярева  (прим  ред.).
 325

привстать  было  нельзя:  озеро  было  залито  последним  оранжевым
огнем,  стоит  появиться  на  его  фоне  —  тут  же  засекут.
 Они  бежали  на  четвереньках,  и  был  момент,  когда  Рэму  хо¬
телось  плюнуть  на  все,  все  отдать  за  такое  простое  счастье:
встать,  прогнуться,  расслабить  руки,  расслабить  спину,  чтобы
свежая  кровь  наконец-то  прилила  к  окаменевшей  пояснице...  По¬
том  он  и  об  этом  забыл,  потому  что  боль  стала  невыносимой,  и
он  закричал,  разрывая  рот,  без  единого  звука;  кричал  в  себя,
как  кричат  в  пропасть;  в  себя,  потому  что  даже  застонать  не
имел  права  —  такая  тишина  лежала  кругом  —  над  озером  и
над  этим  проклятым  лугом...  А  потом  и  кричать  перестал,  потому
что  все  чувства  в  нем  притупились:  боль,  ненависть,  отчаяние  —
все  ушло.  Осталось  только  сознание,  что  надо  бежать  вперед,
быстрее,  быстрее,  бежать  на  четвереньках,  не  отставать  от  Сош¬
никова,  который  рвал  и  рвал  вперед,  словно  он  был  из  железа,
и  за  все  время  даже  не  обернулся  ни  разу...
 Если  бы  они  спасали  свою  жизнь,  они  б  не  смогли  так  бежать.
Но  капитан  Сад  послал  их  прикрыть  Ярину.
 Южная  ночь  падала  на  долину,  как  пикирующий  бомбарди¬
ровщик.
 Наконец  они  достигли  лодочного  причала.  Стена  замка  была
в  нескольких  метрах.  Сошников  подумал,  что  она  куда  выше,
чем  казалась  издали.  Ярина  был  уже  совсем  близко  от  ворот.
 Успели.
 —  Хочешь  окунуться?  —  прошептал  Сошников.  —  Полег¬
чает.
 —  Перебьюсь.
 Рэм  сидел  с  открытыми  глазами,  но  ничего  не  видел.  Перед
ним  плавали  радужные  круги  и  земля  качалась.  Но  вот  стали
проявляться  очертания  предметов.
 —  А  часовых-то  не  видать,  —  сказал  он.
 —  Вот  и  я  смотрю.  Только  без  охраны  они  не  могут.
 —  Что-то  гансики  схимичили,  уж  ты  мне  поверь,  —  сказал
Рэм.  —  Будешь  здесь  меня  ждать?
 —  В  лодке.  Чуть  отплыву  от  берега.  Обзор  лучше.
 —  Ну-ну...  Васко  де  Гама!
 Ярина  закончил  наконец  переговоры,  ему  открыли  калитку
и  впустили  во  двор.
 Рэм  скользнул  через  дорожку,  неожиданно  споткнулся  обо
что-то  и,  как  ему  показалось,  с  ужасным  лязгом  и  грохотом
откатился  к  стене.
 Замер.  Слушает.  Автомат  уже  в  руках,  уже  на  боевом
взводе.
 Тихо.
 326

Когда  унялся  гул  в  ушах,  расслышал  где-то  перед  собой  за¬
тихающий  высокий  металлический  звон.  Чуть  придвинулся  к  не¬
му,  поискал  рукой  —  и  поймал  толстый  железный  провод,  натя¬
нутый  невысоко  над  землей,  параллельно  стене.  Что  за  шутки?
Какая-то  особая  система  сигнализации?  Если  так  —  о  нем  уже
знают  в  замке...
 «Я  прикрываю  Ивана  Григорьевича»,  —  напомнил  себе  Рэм,
закрепил  автомат  и  выдрался  на  стену,  хоть  это  было  непросто
сделать  с  его  распухшими  пальцами.
 Во  дворе  было  совсем  темно.  Луг  таял  серо-голубым  рваным
облаком,  и  озеро  еще  удерживало  последние  оранжевые  блики,
а  во  дворе  было  просто  темно,  словно  сюда  слетелись  все  окрест¬
ные  тени.
 Как  бабочка,  метался  по  земле  луч  фонарика.  Двое  шли  че¬
рез  двор  к  большому  дому,  обсуждая  виды  на  урожай  в  южном
Прикарпатье.  Иван  Григорьевич  семенил  чуть  сзади.  Ну  и  артист!
Голос  такой,  будто  на  ходу  руки  лижет.
 Они  поднялись  на  крыльцо  (шесть  ступеней  —  успел  подсчи¬
тать  и  заметил  себе  Рэм)  и  вошли  в  дом,  оставив  дверь  откры¬
той.  Широкий  прямоугольник  двери  ярко  светился  изнутри;  во
дворе  сразу  посветлело.
 Надо  бы  подойти  поближе,  решил  Рэм,  прошел  по  гребню
стены  метров  тридцать,  перебежал  арку  над  воротами  (она  была
шириной  в  два  кирпича  и  сверху  залита  цементом,  чтобы  не
очень  отличалась  от  камня  стен;  настоящий  тротуар!),  и  еще
продвинулся  метров  на  сорок.  Дальше  было  опасно:  кто  его
знает,  в  каком  радиусе  высвечивает  предметы  эта  дверь?
 Рэм  распластался  на  гребне  и  стал  ждать.
 По  складу  своей  натуры  Рэм  не  отличался  склонностью  к  фи¬
лософии.  Он  был  человеком  действия,  импульсивным  и  нетерпе¬
ливым.  Если  у  него  появлялось  какое-либо  желание,  он  тут  же
забрасывал  остальные  дела  и  все  силы  свои  направлял  на  его
реализацию,  пусть  даже  в  глазах  других  это  была  обычная  при¬
хоть.  Но  сейчас  делать  ему  было  нечего,  и  он  стал  думать,  как
странно  устроен  мир.  Вот  взять  его  и  Ярину.  В  эту  минуту  они
связаны  не  какой-нибудь  там  веревочкой  —  жизненной  жилой.
Перерви  ее  —  и  обоим  конец.  Потому  что,  если  потребуется  вы¬
ручать  Ивана  Григорьевича,  Рэм  жизни  не  пожалеет.  Не  в  охот¬
ку  —  такая  у  него  сейчас  роль.  И  тот  на  Рэма  рассчитывает,
как  на  отца  родного.  А  ведь  не  любит  он  Рэма,  и  всегда  не
любил,  и  не  скрывал  этого,  в  глаза  говорил,  за  что  не  любит,
хотя  личного  тут  нс  было  ни  крохи.  А  вот  Рэм  на  Ивана  Гри¬
горьевича  имел  зуб.  За  дело.
 Рэм  был  некрасив,  почти  уродлив:  мелкие,  узко  поставлен-
327

гые  глазки,  сверлящий  взгляд,  который  в  силу  своей  агрессий*
пости  казался  злым,  даже  если  Рэм  был  в  добром  расположении
духа;  нездоровая  кожа,  срезанный  подбородок,  короткие  губы
не  закрывали  чуть  скошенных  вперед  зубов.  Но  слава  Рзма  ком¬
пенсировала  все.  Он  для  того  и  в  разведку  пошел,  чтобы  зара¬
ботать  побольше  наград  и  выслужиться  до  офицерских  погон.
На  всю  дивизию  он  был  знаменит  храбростью:  показной,  демон¬
стративной,  шумной,  скандальной,  —  но  храбростью.  С  награда¬
ми  был  полный  порядок:  две  «Славы»  и  три  «За  отвагу»,  —  да¬
же  Рэм  полагал,  что  это  неплохо.  А  вот  погоны,  как  говорится,
по-прежнему  «не  светили».  Дальше  сержантских  лычек  дело  не
шло.  Дважды  он  подавал  заявление  —  просился  в  школу  млад¬
шего  офицерского  состава.  Слава  богу,  голова  варит  и  грамоты
не  занимать.  Но  его  не  брали.  Потому  что  парторг  —  все  тот
же  Иван  Григорьевич  —  специально  сходил  в  отдел  комплекто¬
вания  офицерского  состава  и  объяснил  старшему,  что  не  может
носить  погоны  советского  офицера  человек,  который  превыше
всего  ставит  свое  тщеславие  и  гордыню,  с  которого  станется  ра¬
ди  очередного  чина  или  ордена  послать  на  смерть  не  только
подчиненное  ему  подразделение,  но  и  отца  родного.  Придя  в  ро¬
ту,  он  немедля  поставил  в  известность  об  этом  Рэма.  Тот  готов
был  убить  Ярину  и  ненавидел  его  долго.  Со  временем  ненависть
притупилась,  так  что  сейчас,  вспоминая  эту  болезненную  колдо¬
бину,  Рэм  только  бормотал:  «Зря  он  учудил  со  мной  такую  пет-
рушенцию,  все  равно  ведь  выйдет  так,  как  я  хочу,  и  он  это
тоже  знает...»  С  самого  начала  Рэм  ни  на  секунду  на  усомнился,
что  в  конце  концов  все  равно  выйдет  по  его,  и  только  эта  уве¬
ренность  сделала  его  снисходительным,  а  отношения  между  ним
и  Яриной  —  терпимыми.  Кстати,  о  том,  насколько  прав  Иван
Григорьевич,  Рэм  не  задумался  ни  разу.  Иначе  это  был  бы  уже
не  Рэм,  а  какой-то  другой  человек.  Ему  бив  разведке  с  ее  взаи¬
мовыручкой  не  продержаться  долго,  если  б  не  капитан  Сад.
Зто  Рэм  знал.  Но  почему  так  случилось,  он  не  задумывался
тоже,  )сак  не  задумывался  вообще  над  поведением  других  лю¬
дей  —  ему  это  было  просто  неинтересно.  Но  если  б  его  об  этом
специально  спросили,  может  быть,  он  сказал  бы,  что  капитан
Сад  один  его  понимает  или  ясе  знает  ему  цену,  —  в  общем,  что-
нибудь  в  этом  роде.  И  только  одного  он  не  решился  бы  не
только  сказать,  но  даже  подумать:  что  капитан  Сад  его  любит.
А  между  тем  это  было  именно  так.
 «Уже  минут  десять  прошло,  не  меньше,  —  с  тревогой  поду¬
мал  Рэм.  —  О  чем  Ярина  может  столько  времени  толковать
с  фрицами?  Вот  не  сойти  мне  с  этого  места,  если  они  его  не
накормят  для  хохмы.  Ну  по  крайности  дадут  перекусить...»
 328

Рэм  вдруг  испытал  такой  приступ  голода,  что  даже  голова
закружилась.  «Надо  что-то  делать,  —  решил  он.  —  Когда  чем-
нибудь  занимаешься,  легче  отвлечься».
 Десять  минут  не  пропали  зря,  Рэм  уже  знал,  что  двор  не
так  пуст,  как  ему  показалось  в  первый  момент.  То  и  дело  через
него  проходили  какие-то  люди;  почти  никто  из  них  не  пользо¬
вался  фонариками,  значит,  знали  двор  хорошо.  Где-то  за  углом
двое  бубнили  то  ли  по-хохлацки,  то  ли  по-белорусски,  но  говори¬
ли  негромко,  и  Рэм  не  мог  разобрать  слов.  С  другой  стороны,
из-за  сарая,  слышалась  немецкая  речь;  немцы  были  ближе,  но
сарай  отжимал  звуки  в  сторону.  Но  больше  всего  Рэма  беспокоил
тип,  который  курил  в  четвертом  от  угла  окне  второго  этажа.
Немец  собирался  спать:  он  погасил  свет  и  был  уже  в  ночной  ру¬
бахе.  Второй  этаж  ненамного  возвышался  над  стеной,  но  все-
таки  возвышался,  и  Рэм  с  некоторым  запозданием  понял,  что
если  в  одном  из  ближайших  к  нему  окон  зажжется  свет,  то  его
обнаружат  немедленно.  Даже  этот  курец  может  его  заметить,
если  присмотрится  к  гребню  стены.  Звезды  не  бог  весть  какая
подсветка,  но  для  этого  дела  их  хватит.
 Огонек  сигареты  отполз  чуть  в  сторону,  пыхнул,  и  Рэм  увидел,
что  немец  повернулся,  что-то  ищет  в  комнате  возле  окна.  Сюда
не  смотрит...
 Рэм  отполз  назад  метра  на  полтора;  теперь  со  стороны
двора  под  ним  была  крыша  сарая;  если  это  шифер  или  чере¬
пица...
 Рэм  осторожно  сполз  на  крышу.  Голые  ступни  ощутили  зна¬
комое  прикосновение.  Бетон?  Рэм  шагнул  смелее.  Бетон!  Да  они
здесь,  оказывается,  деловые  ребята.  Куда  там  до  них  линии
Маннергейма.
 Ярина  все  не  показывался  в  сияющем  просвете  двери.  «Ох,
чует  мое  сердце,  —  сокрушенно  подумал  Рэм,  —  придется  мне
заглянуть,  что  у  них  за  этой  дверью.  Еще  минут  десять  подо¬
жду...  Ну  десять,  пожалуй,  маловато,  возьмем  полчаса;  а  боль¬
ше  ждать  будет  никак  нельзя...  Значит,  решено:  жду  полчаса  —
и  по  коням».
 Он  дополз  до  края  крыши;  рядом  была  еще  одна,  а  между
ними  просвет  —  черная,  непроглядная  щель.  Ну  была  не  была...
 Рэм  повис  на  руках  и  бесшумно  спрыгнул  на  землю.
 Новая  позиция  не  выдерживала  малейшей  критики.  До  двери
далеко.  Двое  украинцев  —  вот  они;  оба  в  немецких  мундирах,
сидят  на  каком-то  ящике,  покуривают,  баланду  травят.  Нако¬
нец  отступать  отсюда  некуда.  Если  что  —  зажмут,  как  крысу.
 Рэм  передвинул  автомат  на  грудь  и,  прижимаясь  спиной
к  кирпичной  стене,  стал  красться  вдоль  сооружения,  которое  он
329

вначале  принял  за  сарай.  Он  поискал  ощупью  окна  —  их  не
было.  Большего  Рэм  узнать  не  успел  —  навстречу  ему  прибли¬
жались  шаги.  Идут  двое.  Даже  не  идут  —  прогуливаются:  по¬
дошвы  не  стучат,  только  песок  под  ними  поскрипывает,  нето¬
ропливо,  в  такт  мыслям...
 Отступать  поздно.  Идти  вперед?  А  успеешь  ли  проскочить?
И  есть  ли  там  где  укрыться?  Вдруг  окажется,  что  эта  конура
стоит  вплотную  к  следующей...
 Рэм  медленно-медленно  опустился  вдоль  стены,  присел  на
корточки.
 Вот  немцы  уже  рядом...  Прошли...
 Выпрямиться...  И,  распластываясь  по  стене,  неслышной
тенью  скользнуть  вперед  и  за  угол.
 Теперь  дверь  была  в  десяти-двенадцати  шагах  от  него.  По¬
требуется  —  можно  проскочить  одним  рывком,  никто  и  сообра¬
зить  не  успет,  что  произошло.
 Немцы  возвращаются...
 Рэм  передвинул  автомат  за  спину,  чтобы  металл  ненароком
не  блеснул;  стал  в  теневой  угол  и  даже  глаза  сощурил  (если
бы  рассказать,  сколько  разведчиков  погубили  отсвечивающие
в  темноте  белки  глаз!),  но  не  плотно,  ровно  столько,  чтобы  все
видеть  и  не  выдать  себя.
 Показались  немцы.
 Рэм  стоял  почти  прямо  перед  ними  во  весь  рост;  пригля¬
деться  —  увидят;  но  с  какой  печали  им  всматриваться  в  этот
темный  угол?  И  Рэм  даже  не  волновался.  Единственное,  чем  он
был  занят,  —  это  собственные  мысли,  которые  он  тоже  маски¬
ровал  :  старался  сделать  отвлеченными  и  рассеянными,  чтобы,
упаси  бог,  немцы  ничего  не  почувствовали.
 Рэм  увидел  их  только  совсем  рядом.
 Они  остановились  возле  этого  же  угла.  Один  даже  присло¬
нился.  Стоило  Рэму  чуть  шевельнуть  правым  локтем  —  он  бы
коснулся  эсэсовца.
 —  Вы  не  правы,  —  сказал  кому-то  эсэсовец,  и  по  голосу  Рэм
понял,  что  он  молод.  —  И  доказать  это  весьма  несложно.
Я  ведь  не  спорю,  что  вы  чертовски  богаты.  Это  очевидность.
Но  золото  пропитало  ваши  мозги,  и  вы  отучились  думать.  Идея
вашей  цивилизации  примитивна:  заработать  деньги,  чтобы  по¬
том  с  их  помощью  заработать  еще  больше  денег.  И  так  без
конца...  Это  замкнутый  круг.  Вы  ходите  по  нему,  как  слепая
лошадь,  которая  вертит  жернова.
 —  Зарабатывать  деньги  —  идея  не  очень  романтичная.
И  в  этом,  штурмбаннфюрер,  я  согласен  с  вами.—  Собеседник
неплохо  шпарил  по-немецки,  это  даже  Рэм  понял.  —  Но  все-
830

таки  она  гуманней  вашей,  нацистской,  идеи  уничтожить  всех
евреев.  В  ней  есть  хоть  какой-то  смысл!
 —  Не  говорите  мне  о  гуманизме.  Это,  право  же,  смеш¬
но.  Я  понимаю  вас.  Вы  примеряете  все  наши  акции  на  себя.
Но  будьте  выше  этого!  Уничтожение  евреев  —  только  средство,
а  не  цель.  Не  мне  вам  объяснять,  что  это  разные  вещи.  К  со¬
жалению,  лично  вас  я  знаю  пока  недостаточно,  зато  на  ваших
коллег,  ковбоев  «Дикого  Билла»  *,  за  последние  два  года  я  на¬
смотрелся.  И  в  Париже  и  в  Берне.  Вот  уж  где  беспринципные
парни!  Лишь  минуту  назад  ты  с  ним  так  поговорил,  как  ка¬
жется,  в  жизни  своей  не  говорил  еще  ни  с  одним  человеком.
Души  свои  друг  перед  другом  до  дна  раскрыли.  Так  поняли  друг
друга,  такое  единодушие  и  понимание  во  всем.  Ну  кажется,  вся
твоя  жизнь  до  сих  пор  была  только  ожиданием  этой  встречи.
Он  тебя  обнимает  —  и  вдруг  чувствуешь,  как  тебе  под  ребра
засунули  нож...
 Незнакомец  еле  слышно  смеялся.
 —  Работа  такая,  черт  побери!  Как  вы  сами  только  что  ска¬
зали,  Корнелиус,  нам  за  это  деньги  платят.
 —  Ну!  Так  не  лицемерьте  же!  Не  называйте  это  жертвами
во  имя  великой  демократии.
 —  Куда  денешься?  Эти  слова  —  одно  из  условий  игры.
 —  Ловлю  на  слове!  Вы  сами  назвали  это  игрой.  Меж¬
ду  прочим,  как  я  успел  заметить,  одно  из  любимых  словечек
американцев.  Стоит  сразу  после  «сколько  долларов?»  и  перед
«свободой».
 Незнакомец  веселился  вовсю.
 —  А  чем  вам  не  нравится  эта  святая  троица,  Корнелиус?
 —  Могу  сказать:  бездуховностью,  анемичностью,  бескровием...
 —  Вы  опять  о  евреях,  штурмбаннфюрер?
 —  Дались  они  вам!  Во-первых,  никто  не  собирается  уничто¬
жать  всех...
 —  Ну  да!
 —  Вы  меня  перебили!  Во-вторых,  повторяю,  уничто¬
жение  евреев  —  только  средство.  А  цель  выше.  Она  кажется
слишком  высокой  и  невероятной  (а  может  быть,  и  пустой,  и  да¬
же  выдуманной)  для  ваших  закосневших  в  меркантилизме
мозгов.  Наша  цель  —  чтобы  каждый  немец  мог  найти
себя,  понять  себя  и  выразить.  Мы  думаем  в  первую  очередь
о  душе  немца.  И  во  вторую  —  о  душе.  И  в  третью  —
тоже.
 ♦  «Дикий  Билл»  —  прозвище  генерал-майора  американ¬
ской  армии  Уильяма  Донована,  возглавлявшего  разведку  —
Управление  стратегической  службы  (УСС).  (Прим,  авт.)
 331

*—  Ужасно  интересно!
 —  Не  смейтесь...  Для  нас  это  свято.  Мы,  немцы,  всегда
были  идеалистами.  И  сейчас  сражаемся  за  идеал.  Только  иде¬
ал  —  не  меньше!  Родина,  народ  и  душа  —  вот  наша  троица.
Чувствуете  разницу?  Мы  в  одиночку  сражаемся  со  всем  миром.
И  не  жалуемся.  Мы  сами  выбрали  этот  путь.  И  нам  хватит
силы  для  этой  борьбы.  Потому  что  великая  энергия  рождается
только  для  великой  цели.
 «Ах  ты,  гад,  —  подумал  Рэм,  —  жалкий  парвеню!  Так  ты
не  только  Геббельса,  но  еще  и  французских  философов  пыта¬
ешься  цитировать?..»
 —  От  ваших  масштабов,  Корнелиус,  у  меня  кружится  голо¬
ва,  —  посмеивался  незнакомец.  —  Заверните-ка  что-нибудь  по¬
проще.
 —  Например?
 —  Ну,  что  лично  бы  со  всего  этого  имеете.
 —  Опять  «сколько  стоит»?
 —  Я  не  настаиваю,  Корнелиус.  Переведите  в  вашу  эфемер¬
ную  валюту.
 —  Попробую.  Только  вначале  один  элементарный  вопрос,
рассчитанный,  правда,  на  чистосердечие.  Вы  счастливы?
 —  Не  думал  над  этим.
 —  Вот  видите!
 —  Ну  если  чистосердечно  —  не  очень.
 —  И  хотите  знать,  почему?  Вы  не  нашли  себя.  Может  быть,
даже  не  искали.  Вы  живете  механически  —  только  потому,  что
родились.  Убиваете,  только  чтоб  лично  вас  не  убили.  Боретесь
с  нами,  потому  что  вам  за  это  платят.  Пошли  в  разведку,  пото¬
му  что  в  вашем  характере  есть  склонность  к  риску,  а  за  риск
можно  запросить  дороже...
 —  Давайте  о  вас,  Корнелиус,  —  перебил  незнакомец.  —  Мы
ведь  о  вас  говорили.
 —  Теперь  обо  мне.  —  Штурмбаннфюрер  даже  дух  перевел,
как  показалось  Рэму,  набирал  в  грудь  побольше  воздуху  —  так
его  вдохновляло.  —  Перед  вами  счастливый  человек!  Я  это  знаю.
Я  это  чувствую.  И  сомнений  в  этом  у  меня  нет.  Вы  верите
в  призвание?
 —  Предположим,  да.
 —  Это  удел  избранных.  И  я  попал  в  их  число.  Как  говорит¬
ся,  бог  на  меня  посмотрел.
 —  Неужели  вы  поэт,  Корнелиус?
 —  И  не  поэт,  и  не  архитектор,  и  не  полководец.  Я  —  раз¬
рушитель.  Родной  брат  Герострата.  И  я  один  знаю,  что  храм
в  Эфесе  он  сжег  не  для  славы,  а  только  потому,  что,  как  ска-
332

зано  в  библии,  время  камни  собирать,  и  время  их  разбрасывать.
Все,  что  построено,  в  свое  время  должно  быть  разрушено.  Это
естественно.  Мы,  разрушители,  необходимы.  Мы  —  топор  в  ру¬
ках  Истории.  Мы  как  буря  валим  самые  огромные  деревья  —
пусть  откроют  солнце  молодой  поросли!  У  нас  есть  неведомое
другим  чувство,  когда  надо  что-то  разрушить.  Когда  Герострат
увидел  храм  Артемиды,  ему  почудилось,  что  все  это  величие
уже  охвачено  огнем,  все  уходит  дымом,  и  он  понял,  что  это
ему  бог  подсказывает,  что  это  судьба,  что  так  надо,  —  и  он  был
счастлив,  когда  выполнил  свое  предначертание...  Я  знаю  это
чувство.  Наслаждение  оттого,  что  разрушаешь,  топчешь,  убива¬
ешь.  Сколько  раз  бывало:  я  вижу  какого-то  человека  и  чув¬
ствую:  он  дошел  до  своей  последней  черты.  Он  может  быть  сча¬
стлив,  и  благополучен,  и  ни  о  чем  не  подозревать.  Но  я-то
знаю!..  И  я  исполняю  свой  долг.
 Рэм  вдруг  опомнился.  Оказывается,  в  его  руке  уже  давно
нож.  Он  уже  медленно  поднимал  его...
 «Спокойно,  —  сказал  себе  Рэм  и  понял,  что  быть  холодным
сейчас  не  в  его  власти.  —  Ты  все  равно  сейчас  не  можешь  его
убить,  не  имеешь  права.  Этого  фашистского  выродка...  Ярину
погубишь,  операцию  погубишь,  капитан  тебе  не  простит.  Спрячь
нож!»  —  приказал  себе  Рэм  —  и  не  смог.
 —  Послушайте,  Корни,  —  сказал  незнакомец,  —  а  может
быть,  вы  просто  палач?
 —  Нет...  Нет,  незнакомец.  В  вас  опять  говорит  извечная
утилитарность.  А  понять  ведь  так  просто.  Палач  —  это  профес¬
сия.  Человек  мог  разводить  капусту,  но  вдруг  узнает,
что  за  надевание  на  чью-то  шею  шнурка  или  стального  тросика,
оказывается,  платят  больше.  И  он  вместо  огорода  начинает
специализироваться  на  казнях.  За  деньги.  Только  за  деньги.
Вот  где  ваша  психология.  А  мне  золота  не  нужно.  И  славы
тоже.  Я  убиваю  потому,  что  этим  выражаю  себя  и  утверждаю
себя.  И  в  контрразведку  я  пошел  не  из-за  денег,  а  потому,  что
знаю,  как  это  приятно,  как  это  прекрасно  —  разрушать  чужие
хитрости,  расплетать  сети  агентуры,  явок,  провокаций...  Надеюсь,
теперь  вы  меня  правильно  поняли,  и  не  будете  уподобляться
тем  пошлым  лицемерам,  от  которых  только  и  слышишь:
«Ах,  кровь,  ах,  чистые  руки,  чистая  совесть,  ах,  бессмертная
душа!..»
 —  Какого  черта!  Это  даже  забавно,  Корни.  Если  только
это  не  реклама.
 —  С  целью?..
 —  Набить  себе  цену,  парень!
 333

Оба  расхохотались.
 В  ярком  прямоугольнике  двери  появился  еще  один  офицер.
Он  не  стал  спускаться.
 —  Ахтунг!  Ахтунг!  —  голос  негромкий,  но  повелительный,
не  обратить  на  него  внимания  нельзя.  —  Всем  рассредоточиться.
 Повернулся  и  ушел  в  дом.
 —  Может  быть,  отойдем  в  сторону?  —  сказал  штурмбаннфю-
рер.  —  Сейчас  здесь  пройдет  этот  русский.
 —  Ни  к  чему.  Пока  глаза  привыкнут  с  такого  света...  Он
ничего  не  увидит.
 —  Пожалуй...
 —  Вы  уверены,  что  его  стоит  отпускать?
 —  Он  —  совсем  мелкая  сошка.  А  возьмем  его  —  вспугнем
остальных.  Барон  прав  —  пусть  вся  рыба  войдет  в  невод.
 Теперь  оба  стояли  рядом  и  смотрели  на  дверь,  и  Рэм,  кото¬
рого  внутри  колотило  от  ненависти,  изнемогал  от  желания  хоть
что-то  сделать,  хоть  как-то  отвести  душу,  —  поднял  руку  с  но¬
жом  и  пронес  лезвие  возле  самой  шеи  фашиста,  почти  коснулся
ее...  Рука  не  дрожала.  Чуть  нажать  на  артерию  —  и  одному
маньяку  конец...
 Легче  не  стало.
 Рэм  хотел  повторить  эту  игру,  но  тут  в  дверях  появился
Иван  Григорьевич  с  каким-то  дядькой  на  пару.  Они  прошли
в  сторону  ворот,  обсуждая,  как  в  этом  году  погорели  травы,
но  вот  зерновые,  кажется,  будут  хороши,  если  только  самую  убо¬
рочную  не  накроют  тяжелые  ливни.
 —  Теперь  и  нам  пора,  —  сказал  штурмбаннфюрер.  —  Ба¬
рон  поразвлекся.  Вот  увидите,  сейчас  он  будет  сго¬
ворчивей.
 Они  скрылись  в  доме.  Дверь  распахнулась.  Вдруг  Рэм  уви¬
дал,  что  небо  полно  звезд.  «Время  поторопиться  к  ужину,  до¬
рогой  товарищ»,  —  сказал  он  себе  и  тут  услышал  совсем  близ¬
ко  грубый  лай  нескольких  собак.  Их  выводили  из  какого-то  по¬
мещения  в  самом  дальнем  углу  двора,  они  грызлись  и  рвались
с  постромок.
 Кромка  крыши  сарая  на  фоне  неба  была  видна  достаточно
отчетливо.  Рэм  подпрыгнул,  уцепился  пальцами,  но  не  очень
удачно;  поискал  ногами  по  стене,  во  что  бы  упереться,  не  на¬
шел  и  вдруг  сорвался,  причем  довольно  неловко,  —  в  прямом
и  переносном  смысле  загремел.
 Боль  дошла  до  сознания  уже  потом,  а  сейчас  он  восприни¬
мал  лишь  то,  что  было  вовне:  рык  пса,  рванувшегося  в  этот
простенок,  скрежет  цепи,  на  которой  его  вели  («Почему  цепь,
почему  не  поводок?»  —  сверкнуло  на  миг  и  мгновенно  забы¬
334

лось),  ругательства  проводника,  стук  и  скрежет  подошв  его  са¬
пог,  упиравшихся  в  землю  в  попытках  нейтрализовать  напор  со¬
баки,  рвущейся  к  цели;  наконец,  свет  фонарика...  Луч  заметался
в  простенке  хаотично,  без  смысла;  проводник  вовсе  не  со¬
бирался  что-нибудь  искать,  он  только  боролся  с  овчаркой  и  за-
ставил-таки  ее  идти  дальше,  в  сторону  ворот,  за  остальной  сво¬
рой,  но  Рэму  этих  мгновений  было  довольно,  чтобы  понять,  что
его  спасло:  он  упал  позади  бочки,  поставленной  на-попа;  и  еще
он  успел  увидеть  на  этой  же  стене,  в  нескольких  сантиметрах
от  места,  где  он  беспомощно  шарил  ногами,  щит  с  шанцевым
инструментом  на  крючьях.  Это  ведь  не  щит,  это  парадная  ле¬
стница!
 Он  хотел  встать  —  и  только  теперь,  вырвавшись  из-под  прес¬
са  внешних  ощущений,  его  тело  пронзила  боль.  Рэм  охнул  и
лег  на  спину.
 Не  помогло.
 Рэм  повернулся  на  бок,  на  живот,  опять  на  спину,  попытал¬
ся  сесть  —  и  не  смог.  Боль  не  отпускала  его,  а,  напротив,  все
нарастала,  сотрясая  тело  электрическими  вспышками.
 Рэм  прислушался  к  телу.  Боль  начиналась  у  основания  поз¬
воночника  —  из  копчика.  Хорошо,  если  только  ушиб...  если  раз¬
дробил  —  конец...
 Ну  уж  нет,  думал  он,  извиваясь  в  поисках  хотя  бы  ма¬
ло-мальски  терпимой  позы,  даже  на  мост  попытался  встать,
ну  уж  нет,  дешево  я  им  не  дамся.  Патронов  много,  и  гранаты  —
вот  они...
 Но  Сережка...  —  вдруг  вспомнил  он.  Сережка  увидит,  что
Ярина  вышел,  подождет  меня  с  полчаса  —  и  сам  полезет  сюда.
А  там  собаки.  Конечно!  Как  я,  идиот,  сразу  не  понял.  Нет  ча¬
совых  вокруг,  потому  что  на  ночь  они  пускают  собак.  Вот  для
чего  железный  провод  и  цепь  вместо  поводка.  Это  любой  пижон
сразу  бы  понял,  а  я  только  ушами  хлопаю.
 Мимо  собак  Сережке  не  пройти,  понял  Рэм.  Но  самое  глав¬
ное  —  кто  расскажет  капитану  про  Ярину?  Он  мог  и  не  сообра¬
зить,  что  его  раскусили  и  всей  группе  готовится  западня...  Всем
ребятам....
 Рэм  взялся  за  край  бочки  и  встал.  «Мне  не  больно,  —
сказал  он  себе.  —  Мне  не  больно!..  Мне  не  больно!!!»
 Он  ничего  не  осознавал,  ничего  не  видел  и  не  ощущал,  кро¬
ме  боли  и  еще  того,  что  он  стоит,  вцепившись  руками  в  край
бочки.
 Бочка  доверху  была  полна  песку.
 «Кричать  не  поможет,  —  сказал  себе  Рэм.  —  Эту  боль  не
перекричишь.  Надо  как-то  иначе.  Надо  спокойней.  Я  спокоен,
335

весел  и  счастлив,  —  произнес  он  древний  наговор.  —  Я  спо¬
коен,  весел  и  счастлив...»
 Держась  за  крючья,  он  поднялся  на  бочку,  потом  перебрался
на  крышу,  прошел  по  ней  наискосок,  вступил  на  стену.  Перед
глазами  по-прежнему  был  сплошной  белый  электрический  раз¬
ряд,  и  тело  разрывалось  на  куски,  но  он  шел,  безошибочно  и
твердо  ступая  по  невидимой  стене,  как  лунатик.
 «Я  спокоен,  весел  и  счастлив...»
 Бежать  он  не  пробовал,  это  ему  просто  в  голову  не  при¬
шло,  да  и  не  смог  бы,  наверное.  Он  шел  каким-то  окостеневшим
раскорякой,  подволакивая  негнущиеся  ноги.  Прошел  арку  ворот...
Опять  пошел  по  стене...
 «Я  спокоен,  весел  и  счастлив...»
 И  тут  сквозь  боль  до  него  дошло  (это  было  так  же  неосознан¬
но,  интуитивно,  как  и  его  движение  по  стене):  что-то  происхо¬
дит  не  так,  как  надо...  что-то  не  так...
 Он  заставил  себя  смотреть.  Он  должен  был  увидеть,  должен!
И  в  нем  еще  нашлись  откуда-то  силы,  чтобы  сорвать  с  глаз  бе¬
лесую  пелену.
 Трое  проводников  с  собаками  шли  вдоль  стены  налево,  три
фонарика  порхали  длиннокрылыми  мотыльками.  А  еще  трое...
 Они  толклись  на  лодочной  пристани,  подсвечивая  фонарика¬
ми  плавающую  невдалеке  лодку;  и  собаки  рвались  с  цепей,  под¬
нимались  на  задние  лапы,  разрывая  в  лае  огромные  пасти.  Они
были  всего  в  нескольких  метрах  от  Рэма,  но  он  не  слышал  ни¬
чего:  чтоб  еще  и  слышать,  нужны  были  силы,  а  взять  их  негде,
а  отказаться...  От  чего  отказаться?
 Рэм  хотел  достать,  «лимонку»  —  это  было  самое  простейшее
и  верное  решение,  —  но  увидел,  что  один  из  проводников  отвя¬
зывает  вторую  лодку  и  садится  в  нее.  Тогда  Рэм  вытянул  из-за
спины  автомат  и  поставил  его  на  боевой  взвод.  Капитана  он  уже
не  подведет:  немцы  все  равно  знают,  что  мы  здесь,  а  бой  про¬
изойдет  снаружи,  у  стен  замка;  никто  и  не  подумает,  что  кто-
то  успел  побывать  внутри.
 Когда  проводник  уже  подгребал  к  лодке  Сергея  (а  двое  дру¬
гих  держали  ее  в  свете  своих  фонариков  и  под  прицелом  автома¬
тов),  Рэм  увидел,  как  неглубоко  от  поверхности  под  водой
в  сторону  пристани  скользнула  едва  уловимая  тень.  Немцы  ее
не  могли  видеть,  а  сверху  все  смотрелось  неплохо  —  лучи  фо¬
нариков  подсвечивали  воду.
 Теперь  опять  стали  бесноваться  собаки.  Они  рвали  когтями
настил,  порывались  броситься  в  воду.  Но  проводникам  эти
бесплодные  поиски  уже  начали  надоедать.  Когда  первый  привел
обе  лодки  к  пристани,  он  с  борта  посветил  под  настил...
 336

Рэм  опустил  автомат,  лишь  когда  все  трое  вышли  на  берег.
Оставалось  отвлечь  их  на  несколько  минут,  чтобы  они  здесь  не
успели  сейчас  прицепить  одну  из  овчарок.  Это  было  совсем  про¬
сто.  Рэм  нащупал  под  ногами  кусок  лопнувшего  цемента  —  и
забросил  его  что  было  силы  вдоль  берега.  Собаки  рванули  ту¬
да,  как  бешеные.
 Сошников  нашел  его  в  полутораста  метрах  от  пристани.  Рэм
лежал  в  воде  почти  у  самого  берега:  в  воде  лежать  было  не
так  больно.  Все-таки  взвешенное  состояние...
 —  Мерси-пардон,  Серж,  —  сказал  Рэм,  набрав  перед  тем  по¬
больше  воздуху,  чтобы  успеть  выговорить  фразу  не  застонав.  —
Тебе  придется  тащить  меня  на  буксире.
 —  Давай  понесу,  —  сказал  Сошников.  —  Не  думай,  у  меня
хватит  сил.
 —  Зато  у  меня  не  хватит.
 Через  несколько  минут  Рэм  сказал:
 —  Передохни...  И  я  передохну.
 —  Ладно.
 —  Признайся,  Серж,  что  ты  здорово  перетрухал,  когда  си¬
дел  под  досками,  —  ехидно  сказал  Рэм  еще  через  несколько
минут,  потому  что  чувствовал,  что  вот-вот  сомлеет,  и  говорил
только  чтобы  не  кричать.
 —  И  ничуть  я  не  боялся,  —  сказал  Сошников.  —  Я  ведь
знал,  что  они  у  тебя  на  мушке.
 Когда  Рэм  очнулся  в  следующий  раз,  Сошников  и  Ярина  не¬
сли  его  в  сидячем  положении,  сцепив  свои  руки  в  замок.
Под  их  ногами  пухкала  пыль,  сбоку  наплывал  запах  тины...
 Я  спокоен,  весел  и  счастлив...
 12
 Алексей  Иннокентьевич  не  заметил,  как  заснул,  и  спал  нема¬
ло  —  верных  четыре  часа;  и  наверняка  проспал  бы  еще  столь¬
ко  же,  да  не  повезло:  сырое  полено  стрельнуло  в  него  угольком.
Алексей  Иннокентьевич  сел  и  спросонья  стал  скрести  ногтями
обожженное  плечо,  потом  сообразил,  в  чем  дело,  и  наслюнил
это  место.  На  плече  теперь  была  дырка  величиной  с  пятак.
И  ожог  был  не  мгновенный,  добре-таки  успело  пропечь.  «Ну  и
горазд  же  я  спать»,  —  подумал  Алексей  Иннокентьевич.
 —  Во  какая  хреновина,  —  сказал  через  костер  Федя  Капто.
Он  помешивал  в  большом  казане  ложкой  и  морщил  нос  то  ли
от  дыма,  то  ли  от  запаха  своего  варева.  По  глазам  было  видно,
что  вины  за  собой  он  не  признает.  —  Полешки  дрянь.  Этими
полешками  сойдет  заместо  ракет  артиллерийский  салют  па¬
лить.  —  Он  помолчал,  но  не  дождался  ответа  и  предложил:  —
 22  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3 	337

Если  шо,  могу  отпустить  взаимообразно  иглу  и  черную  нитку.
Однако  нитки  много  не  дам.
 —  Спасибо,  Федя,  —  сказал  Алексей  Иннокентьевич.  —
А  как  понимать  ваше  «если  шо»?
 —  Да  так.  Категорически  никак,  в  общем.  Сказалось  —  вот
и  все.
 —  Понятно.  Я  потом  у  вас  возьму.
 —  Потом  суп  с  котом,  Алексей  Иннокентьич.  Враз  видать,
шо  с  гражданки.  Жалею  я  вас,  потому  могу  бесплатно  выдать
бесценный  совет.  Враз  полегчает  у  всех  серьезных  ситуациях
жизни.
 —  Буду  вам  признателен,  Федя.
 —  Наш  капитан  имеет  до  вас  слабость  сердца.  То  вы  не  ро¬
бейте  и  попроситесь  остаться  в  роте.  Пока  тепло  —  это  можно.
 —  В  разведчики,  значит?
 —  В  разведчики  нет.  Не  сгодитесь.  Характером  не  вышли.
А  при  старшине  нашем,  Иване-то  Григорьевиче,  поприсутство¬
вать  —  на  всю  жизнь  энциклопедия.
 —  Спасибо,  Федя,  я  подумаю...
 Из  лесу  тянуло  сыростью.  Какова  моя  поясница,  подумал
Алексей  Иннокентьевич,  не  прохватило  бы  ненароком,  ведь
столько  часов  пролежать  почти  на  голой  земле...  Он  осто¬
рожно  поднялся.  Ничего.  В  этот  раз  обошлось.  И  ведь  не
впервые  так,  с  удовольствием  отметил  он  про  себя.  По¬
жалуй,  за  весь  поход  чуток-другой  и  кольнуло.  Еще  выздоро¬
вею,  чего  доброго,  иронически  хмыкнул  он,  узнал,  где  сейчас
капитан,  закинул  ремень  автомата  на  плечо  и  пошел  через  лес
к  часовне.
 Скоро  одиннадцать.  Через  час  наступит  двадцать  первое  ию¬
ля.  На  рассвете  1-я  Гвардейская  армия  Гречко  начнет  наступле¬
ние  на  Станислав,  и  если  разведцентр  когда-нибудь  располагал¬
ся  в  этом  замке  и  до  сих  пор  еще  не  эвакуировался  в  Герма¬
нию,  то  уж  через  несколько  часов  это  произойдет  наверняка.
Замок  —  их  последняя  надежда.  А  если  опять  пустой  номер?..
Ну  что  ж,  тогда  они  просто  отдохнут  прямо  здесь  и  дождутся
своих,  рыбку  половят,  отоспятся,  отъедятся,  ноги  подлечат.  Идти
навстречу  наступлению  в  такое  время,  когда  рушится  фронт,  и
части  бегут  по  всем  дорогам,  и  можно  погибнуть  просто  так,
случайно  столкнувшись  нос  к  носу  с  озверевшим  от  страха  вра¬
гом  или  даже  попав  под  огонь  своих  же,  —  стоит  ли?..
 Разведцентр  фон  Хальдорфа  придется  ликвидировать  все  рав¬
но.  Не  здесь,  так  в  Германии.  Потруднее  будет,  конечно...
Но  Малахов  этот  вариант  не  обдумывал  ни  разу.  Рано.  Еще  эта
партия  не  сыграна  до  конца.
 338

Они  шли  сюда  семь  дней.  Семь  дней  по  маршруту,  который
до  них  уже  прошли  две  группы.  Псевдовторая  все  еще  болтается
по  немецким  тылам,  в  сотне  километров  отсюда  на  восток.  Ста¬
рательно  имитирует  челночный  поиск.  Каждый  вечер  выходит
на  связь.  «Надо  будет  у  Саши  спросить,  что  они  насочиняли
сегодня»,  —  заметил  себе  Алексей  Иннокентьевич.
 Они  добирались  сюда  семь  дней  и  ни  разу  не  вышли  в  эфир.
Никто  не  знает,  где  они,  и  если  случится  им  вступить  в  бой
и  погибнуть  —  так  никто  и  не  узнает...
 Бой  —  еще  не  самое  худое,  —  подумал  Алексей  Иннокен¬
тьевич.  —  Только  бы  увидеть,  как  падает  убитый  вот  этой  рукой
фашист  —  хотя  бы  один!  —  а  там  и  смерть  не  страшна.  Прав¬
да,  на  его  счету  уже  были  и  испанские,  и  итальянские,  и  не¬
мецкие  фашисты,  но  то  было  давно,  то  сгладилось  из  памяти  и
прошло  мимо  сердца,  а  теперь  стоило  ему  чуть  забыться  —  и
как  наяву  он  ощущал  невольные  спазмы  в  горле,  когда  бережно
касался  худеньких  плеч  старшей  дочери,  и  еще  как  однажды
он  приехал  ее  проведать  в  пионерском  лагере,  клубнику  привез,
прямо  в  магазинном  круглом  лукошке  с  лиловыми  пятнами
от  сока,  и  сколько  было  радости,  как  она  льнула  к  нему,  чуть
ли  не  выпрашивала  ласку  —  от  матери  ей  перепадало  не  так
уж  много...  За  что  ее  было  расстреливать?..
 Алексей  Иннокентьевич  вошел  в  часовню.  Здесь  было  темно.
Лампада  не  давала  света,  а  в  другом  углу  так  же  тускло  круг¬
лились  желтые  пятна  приборов  Сашкиной  рации;  он  для  того
сюда  и  забрался,  чтобы  повыше  забросить  антенну,  но  по  лицу
видно  —  дело  не  клеится.
 Алексей  Иннокентьевич  остановился  перед  распятием.  Лицо
Спасителя  было  мрачно  и  спокойно.  За  что?  Тебе  известен  этот
вопрос:  за  что?  Что  ты  мне  ответишь  на  это,  величайший  из
провокаторов?  —  шептал  Малахов.  —  Как  оправдаешься?  Ведь
я  не  так  простодушен,  как  та  доверчивая  женщина,  которой  ты
шепнул  однажды  вместо  благодарности:  «Марфа,  Марфа,  ты
слишком  много  беспокоишься,  а,  собственно,  одно  только  нуж¬
но».  Ты  получил  свою  плату  —  тщеславный,  самовлюбленный
эгоист.  Но  тебе  заплатили  за  счет  моих  девочек!..
 Он  услышал  сзади  еле  слышное  бормотание.  Обернулся.  Бор¬
мотал  Сашка.  Он  отложил  наушники,  подпер  щеку  здоровенным
кулачищем,  отсутствующе  смотрел  куда-то  в  открытую  дверь
часовни,  и  губы  его  при  этом  шевелились,  и  брови...
 —  О  чем  ты,  Саша?
 —  Да  так...  ни  о  чем...  —  Он  повернул  свою  добродушную
щенячью  физиономию  и  вдруг  признался:  —  «Евгения  Онеги¬
на»  читаю.  Глава  первая.
 22*
 339

—  Ну,  ты  герой!  Неужели  всю  знаешь  на  память?
 —  Знаю!  —  он  загордился.  —  Это  нас  тот  год  русачка  за¬
ставила  вызубрить  —  весь  класс.  Мы  ж  под  фрицем  долго  хо¬
дили,  не  знали,  когда  наши  придут.  Так  она  учила:  «Перед
сном  хоть  одну  страничку  на  память  прочитайте,  как  «Отче
наш»  или  «Богородицу».  Чтоб  эти  слова  по  сердцу  были  выре¬
заны».  Очень  она  за  нас  боялась.  Все  повторяла:  «Русские  вы,
русские!  Ни  на  день,  ни  на  минуту  этого  не  забывайте!..»  Когда
ее  фашисты  замордовали,  знаете,  я  так  плакал,  так  плакал!
Через  то  и  в  лес  подался...
 —  Пожалуйста,  почитай  в  голос,  —  попросил  Алексей  Ин¬
нокентьевич.
 —  Я  дошел  до  «театр  уж  полон»,  —  сказал  Сашка.
 —  Это  прекрасно.  Давай  с  этого  места.
 Сашка  стал  читать.  А  Малахов  смотрел  на  него  и  пытался
представить,  какие  эмоции  или  мысли  вызвала  у  этого  маль¬
чика  часовня,  когда  он  в  нее  вошел.  Но  из  этого  ничего  не  по¬
лучилось.  За  последние  годы  он  привык  иметь  дело  с  людьми
совсем  иного  склада,  и  когда  встретил  непосредственность  и  чи¬
стоту  —  остановился.  Этот  мир  был  ему  уже  недоступен.
 А  Сашка  на  часовню  никакого  особого  внимания  не  обратил,
а  на  распятие  только  глянул  разок  мимоходом  —  и  забыл  о  нем
тут  же.  Сашка  только  начинал  узнавать  мир:  предметный,  жи¬
вой,  щедрый.  Что  ему  был  этот  идол!  Символы  для  Сашки  были
немы.
 Потом  они  сидели  в  тишине  и  смотрели  на  звезды  в  проло¬
мах  кровли  и  на  звезды  над  черной  тенью  леса.
 Потом  в  часовню  ввалилось  сразу  несколько  разведчиков.
Кто-то  успел  накосить  ножом  травы;  на  нее  постелили  плащ-па¬
латку,  чтобы  не  было  сыро,  а  сверху  положили  Рэма.  И  тогда
Алексей  Иннокентьевич  узнал:  успели,  перебежали  дорогу  фон
Хальдорфу.  И  еще  он  понял:  самое  трудное  начинается  только
теперь.
 Потом  появились  и  все  остальные,  даже  Федя  Капто  (как
до  него  дошла  весть  —  уму  непостижимо;  он  же  придерживался
самой  материалистической  версии,  мол,  прибежал  доложить,  что
кулеш  в  исправности  и  только  упревает).
 —  «Языка»  взяли!
 Немец  был  огромен.  Если  б  он  вытянул  руку,  капитан  Сад
мог  бы  пройти  под  нею  не  сгибаясь.  Кожаная  куртка,  на  широ¬
ком  поясе  ручной  работы  короткий  нож  с  рукояткой  из  резной
кости;  темные  галифе,  желтые  новенькие  краги,  желтые  ботин¬
ки  на  каучуковой  подошве.  Нордический  тип  лица,  и  в  белесых
глазах  бешенство.  Именно  бешенство.  Ну  и  темперамент!
 340

—  Выньте  кляп,  —  сказал  капитан  Сад.
 Когда  вынули  кляп,  стало  видно,  что  немец  еще  совсем  мо¬
лод  —  чуть  старше  двадцати  лет.
 —  Понимаешь,  Володя-джан,  всё  смотрели,  всё  видели,  ниче¬
го  не  нашли.  Идем  кушать  —  ва!..  Нет,  ты  посмотри,  какой  кра¬
савец!  —  Мхитарян  был  счастлив.  —  Ты  думаешь,  джан,  мы
его  ловили?  Нет!  Мы  его  не  ловили,  джан.  Кому-то  из  нас  по¬
везло,  да?..  Так  вот,  когда  мы  на  него  с  голодухи  напоролись,
эта  личность,  понимаешь,  кемарила  в  гамаке.  Ручки  на  груди
сложил,  вот  так,  видишь?  —  я  очень  хорошо  показываю...
 —  Помолчи,  —  остановил  его  капитан  Сад,  который  уже  ус¬
пел  бегло  просмотреть  содержание  бумажника  немца  и  теперь
держал  в  руках  глянцевый  кусочек  картона  с  золотым  обрезом
и  короной.  —  Это  ваша  визитная  карточка?  —  спросил  он  у  плен¬
ного.
 —  Да,  —  резко  ответил  тот.
 Капитан  Сад  попытался  скрыть  изумление  и  любопытство  —
и  не  смог.  Все-таки  впервые  в  жизни  такая  встреча.
 —  Ребята,  —  сказал  капитан,  —  он  граф.  Поздравляю.  —
Резко  поднял  руку,  чтобы  унять  шум,  и  сказал  с  нескрываемой
иронией:  —  Господин  граф,  надеюсь,  в  действиях  моих  солдат
не  было  ничего  оскорбительного  для  вашей  персоны?
 —  Благодарю  вас,  капитан,  —  так  же  резко,  словно  отрывая
кусок  воздуха,  ответил  немец.  —  Не  беспокойтесь  понапрасну.
Мой  род  идет  от  самого  Карла  Великого!  И  они,  —  граф  боднул
головой  в  сторону  разведчиков,  —  могут  меня  убить,  это  так,
но  оскорбить  —  никогда!
 —  Прекрасная  речь,  —  сказал  капитан  Сад.  —  Но  вам  по¬
везло,  что  мои  ребята  плохо  знают  немецкий.
 —  Вздор!  Можно  попросить,  чтобы  они  не  упирались  мне
в  спину  автоматами?
 Капитан  сделал  знак,  и  все  отошли  под  стены.  Лицо  немца
вдруг  исказилось,  он  напрягся,  и  не  успел  еще  никто  сообра¬
зить,  что  же,  собственно,  произошло,  как  раздался  треск  —  и
граф  с  гримасой  отвращения  оборвал  с  запястий  остатки  связы¬
вавших  eto  руки  веревок.
 —  Надеюсь,  вы  не  возражаете,  капитан?  —  усмехнулся  он,
довольный  произведенным  впечатлением.  —  Это  чертовски  не¬
удобно,  когда  руки  связаны  за  спиной.  Не  так  ли?
 —  Браво,  —  медленно  сказал  капитан  Сад,  сделал  еле  за¬
метный  знак  рукой  —  и  все  автоматы  опустились.
 Немец  повернулся  в  одну  сторону,  в  другую.
 —  Да  не  смотрите  на  меня  так!  Я  не  воюю.  Ни  с  кем!  Я  ни
против  кого.  Я  сам  за  себя!  Я  нейтрал!  Понимаете?
 341

Он  размахивал  руками  в  свете  скрестившихся  на  нем  трех
узких  лучей  фонариков  и  говорил  слишком  громко,  почти  кри¬
чал.  Хорошо,  что  мы  в  часовне,  а  не  на  открытом  месте,
подумал  капитан  Сад.  Отсюда,  пожалуй,  даже  ночью  в  замке
не  услышат.  Но  лучше  бы  поскорей  отойти  в  лес.
 Вдруг  поведение  немца  резко  изменилось.  Он,  очевидно,  что-
то  заметил,  потому  что  притих,  медленно  обвел  взглядом  часов¬
ню  —  и  опять  взорвался  смехом:
 —  Вот  забавно,  капитан!  Я  только  сейчас  заметил,  что  нас
В  часовне  двенадцать.  Как  апостолов!  —  он  прыснул  и  спросил
с  насмешливой  ухмылкой:  —  Господа,  позвольте  узнать  сразу:
кого  из  вас  зовут  Иудой?
 Капитан  Сад  еле  заметно  улыбнулся.  Такое  не  часто  дово¬
дилось  видеть  даже  его  разведчикам.
 —  Интересно,  —  сказал  он.  —  Очень  интересно...  Оказывает¬
ся,  вы  замечательно  считаете,  граф.  Даже  при  таком  освеще¬
нии  вы  ухитрились  пересчитать  нас!..  Лихо.  Я  надеюсь  сейчас
услышать,  граф,  где  вы  научились  так  замечательно  считать.
 13
 Против  ожидания  разведчиков  капитан  Сад  не  спешил  с  до¬
просом.  Больше  всего  его  занимал  Рэм.  Вместе  с  Борей  Три¬
фоновым,  первым  в  роте  специалистом  по  анатомии,  капитан
долго  мучил  Рэма  —  вертел,  сгибал,  прощупывал;  наконец  они
решили:  вроде  бы  только  ушиб.
 —  Тебе  придется  попотеть  сегодня  над  Рэмом,  —  сказал  ка¬
питан  Сад.  —  Вся  надежда  на  твои  руки,  Боря.
 —  Об  что  звук,  —  сказал  Боря  Трифонов.  —  Вот  только
фундамент  заложу  попрочнее...
 И  он  похлопал  себя  по  животу.
 Еще  недавно  Боря  Трифонов  серьезно  занимался  боксом,  да¬
же  первые  места  брал  на  профсоюзных  соревнованиях.  Но  в  раз¬
ведке  его  «коронка  слева  в  челюсть»  не  понадобилась  ни  разу,
зато  как  массажиста  эксплуатировали  без  зазрения  совести.  Хо¬
рошая  слава  всегда  приятна,  и  все  же  Боря  считал,  что  судьба
несправедлива  к  нему.  Он  мечтал  о  подвигах,  он  был  готов
к  ним;  боевая  репутация  Рэма  Большова  была  для  него  иде¬
алом;  но  подвиги  совершали  другие,  и  в  поиск  уходили  чаще
другие,  и  Боря  уже  всерьез  начинал  подозревать  своего  капита¬
на,  что  тот  просто-напросто  его  бережет.  И  в  этом  был  резон:
отчаянных  автоматчиков  капитан  Сад  мог  набрать  любое  чис¬
ло,  а  вот  умелый  массажист  на  всю  армию  был  один.
 После  кулеша  любопытных  не  осталось:  спать  завалились.
342

Только  возле  часовни  коротал  ночь  между  «Дегтяревым»  и  ра¬
цией  Сашка,  да  Боря  Трифонов,  сосредоточившись  и  гримасни¬
чая  (во  время  массажа  он  переставал  видеть  и  слышать  окружа¬
ющее,  он  весь  «уходил  в  пальцы»,  а  пальцы  уходили  в  паци¬
ента,  сливались  с  ним,  и  если  между  ними  не  циркулировала
общая  кровь,  то  жизненная  сила  циркулировала  точно,  и  нерв¬
ные  клетки  передавали  непосредственно  неведомые  науке  сигна¬
лы,  и  Боря  почти  наяву  чувствовал  то,  что  чувствовал  пациент,
и  «сопереживал»),  колдовал  над  Рэмом,  да  Володька  Харитон-
чук,  снайпер  группы,  сменив  свой  «трехлинейный  мастерок»
на  ППШ,  охранял  графа.
 Немец  держался  спокойно,  высокомерно  и  нагло.
 —  Я  думал  поначалу,  что  он  хамоват  со  страху,  чтобы  вида
не  подавать,  где  у  него  сейчас  душа,  —  сказал  Алексей  Инно¬
кентьевич  капитану.  —  Но  похоже,  Володя,  это  не  так.  Он  дей¬
ствительно  слишком  плохо  воспитан.  И  через  слово  тычет  своей
родословной...
 Версия  графа  была  простой  и  ясной.  Он  гостил  во  Львове
у  приятеля,  командира  авиационного  полка  (его  «мессершмитты»
прикрывали  Бориславско-Дрогобычские  нефтяные  промыслы,  хо¬
тя  им  не  раз  приходилось  драться  в  небе  и  над  самим  Львовом,
и  на  юг  их  бросали,  на  перехват  американских  «летающих  кре¬
постей»).  Они  уже  дважды  охотились  в  Карпатах  —  на  кабанов
и  оленей;  их  много  расплодилось  за  время  войны.  Но  на  про¬
шлой  неделе  на  вечеринке  один  офицер  рассказал  о  каком-то
озере  вот  в  этом  районе;  мол,  птицы  здесь  видимо-невидимо,  и
лебеди,  и  утки  всех  пород.  Граф  загорелся.  Взял  с  собой  только
двух  слуг  и  прикатил  на  своем  «опель-адмирале».  Озера  они  не
нашли;  в  довершение  граф  еще  и  заблудился...
 Он  видел,  что  его  история  не  вызвала  ни  сочувствия,  ни  до¬
верия.  Русские  даже  злились;  но  почему  —  граф  не  мог  понять.
Хотя  это  было  и  несложно.
 И  капитан  Сад  и  Малахов  понимали,  что  немец  несет  че¬
пуху.  Поймать,  опровергнуть  его  не  составило  бы  труда.  Только
зачем?  Как  «язык»  он  не  представлял  интереса,  а  в  осталь¬
ном...  Что  бы  сейчас  он  ни  говорил,  какие  бы  доказательства
ни  приводил  в  свое  оправдание  —  полного  доверия  ему  не  было.
Значит,  и  для  них  не  было  выбора.  Ситуация  исключала  выбор.
Ситуация  была  такова,  что  надежное  решение  было  одно:
графа  следовало  убить.  На  всякий  случай.
 —  Вы  же  понимаете,  отпустить  вас  мы  не  можем.  Тем  бо¬
лее  —  таскать  за  собой,  —  уклончиво  ответил  Алексей  Инно¬
кентьевич  на  прямой  вопрос  графа:  когда  он  сможет  считать  се¬
бя  свободным?
 343

Немец  вдруг  понял:  это  приговор.  Он  банальная  жертва  об¬
стоятельств,  жертва  случая...
 —  Бандиты!  —  негромко  сказал  он  и  презрительно  выпя¬
тил  нижнюю  губу.  —  Бандиты!  —  с  удовольствием  повторил
он,  и  как  точку  поставил  —  стукнул  кулачищами  по  колен¬
кам.
 Русские  не  шелохнулись,  словно  это  их  не  касалось.
 —  Откровенно  говоря,  я  сразу  подумал,  что  кончится  имен¬
но  так.  Всегда  кончается  одинаково,  черт  побери!  —  сказал
граф  и  тихо  засмеялся.
 Было  видно:  он  еле  сдерживает  себя,  чтобы  не  взорваться.
Кулаки  выдавали  —  постукивали  по  обтянутым  галифе  колен¬
кам.  Да  похрустывал  валежник,  на  котором  он  сидел.
 —  Но  я  идеалист,  господа.  Так,  видите  ли,  воспитан.  И  ес¬
ли  люди  обычно  примеряют  всех  на  свою  колодку,  у  идеали¬
стов  это  получается  особенно  смешно:  для  каждого  встречного
у  них  припасена  аксиома,  что  «этот  человек  —  хороший».  Чем
это  кончается  обычно,  надеюсь,  вам  ясно.
 Он  снова  расхохотался,  теперь  уже  громче.  Судя  по  всему,
граф  чувствовал  себя  неплохо.
 —  Не  хочу  лгать,  господа:  поначалу  ваш  вид  был  мне
не  очень  симпатичен.  Не  брились  вы  давно.  И  одеты  как  цы¬
гане.  Но  я  сказал  себе:  «Райнер,  не  будь  предвзятым.  Погляди
на  эти  интеллигентные  лица...»  —  Он  запнулся  и  вдруг  без  пе¬
рехода  сказал:  —  Ладно.  Говорите  прямо:  сколько  хотите?
 Алексей  Иннокентьевич  при  этом  улыбнулся  —  легче  стало
думать  о  той  черте,  на  которую  они  поставили  этого  типа.
А  капитан  Сад  будто  и  не  слышал  ничего.  Сидел  такой  же  пря¬
мой  и  невозмутимый.
 Граф  достал  из  внутреннего  кармана  кожаной  куртки  чеко¬
вую  книжку.
 —  Пятьдесят  тысяч  хватит?..  Пятьдесят  тысяч  марок  —
большие  деньги,  —  сказал  он  через  минуту,  когда  ему  надоело
ждать.  —  Половины  этой  суммы  достаточно,  чтобы  открыть
собственное  дело.  Хорошо,  —  неожиданно  крикнул  граф,  раз¬
бивая  очередную  паузу.  —  Не  буду  мелочить,  торговаться.
Берите  сто  тысяч  —  и  покончим  с  этим.  Слышите?  Это  куча
золота!  Это  вилла,  машины,  красавица  жена.  Это  право  ничего
не  делать.  Готов  на  любое  пари,  вы  даже  понятия  не  имеете,
какая  это  забавная  штука:  право  ничего  не  делать!  Ну,  господа
социалисты?  Будьте  благоразумны,  а  то  ведь  и  я  могу  заупря¬
миться,  и  тогда  вы  из  меня  ни  единого  пфеннига  не  выжмете,
клянусь  честью!
 Он  ничуть  не  нервничал  и  не  сомневался  в  благополучном
344

исходе  начатого  им  торга.  Правда,  вначале  он  совершил  неболь¬
шую  оплошность,  взяв  несколько  оскорбительный  тон,  но  это
было  легко  поправимо;  вторые  пятьдесят  тысяч  были  достаточ¬
ной  компенсацией  за  причиненный  им  моральный  ущерб  и
в  прошлом  и  в  будущем.
 —  Мне  очень  жаль,  —  сказал  наконец  капитан  Сад.
 —  Перестаньте  шантажировать!  —  рассердился  граф.  —  Мое
слово  твердо:  больше  не  набавлю  ни  гроша.
 —  Если  вы  верите  в  бога,  можете  помолиться,  —  сказал  ка¬
питан  Сад.  —  Несколько  минут  ваши.
 —  Но  это  же  неприлично!  —  боднулся  граф  и  вскочил  лег¬
ко,  словно  в  его  желтых  крагах  были  спрятаны  пружины.  Впро¬
чем,  он  тут  же  инстинктивно  обернулся.  Ствол  автомата  был
в  двух  метрах  от  его  груди.  Володька  Харитончук  —  весь  плот¬
ный,  округлый  какой-то,  упругий,  как  бильярдный  шар  —  было
в  нем  что-то  такое,  —  даже  чуть  согнул  колени  и  присел,  чтоб
удобней  было  стрелять.  Одно  неверное  движение  —  разрубит
десятком  пуль  пополам.
 Граф  медленно  опустился  на  валежник.
 —  Может  быть,  вы  не  знаете,  так  я  готов  объяснить,  как
это  делается  в  цивилизованном  обществе,  —  сказал  он.  —  Лю¬
бой  шантаж  имеет  свою  крайнюю  цену.  Ваш  —  тоже.  Я  прези¬
раю  деньги,  но  с  какой  стати...
 —  Ладно,  граф,  —  перебил  его  капитан  Сад,  —  если  я  пра¬
вильно  понял,  вы  неверующий?
 —  Продолжаете  комедию?
 —  Очень  жаль,  но  мы  не  имеем  возможности  заниматься
вами  дальше.  Как  ваше  мнение,  Алексей  Иннокентьевич?
 Малахов  подмигнул  Саду  и  громко  сказал:
 —  Харитончук,  отведи  его  подальше,  тут  слева  есть  овра¬
жек,  —  сказал  капитан  Сад.  —  Только  гляди  в  оба.  Парень  он
шустрый.
 —  Слушаюсь.
 Капитан  поднялся,  обошел  корневище  и  костер  и  присел
на  корточки  возле  Бори  Трифонова.  Тот  уже  сбросил  и  гимна¬
стерку,  и  майку,  и  все-таки  его  очевидно  спортивный  торс  бле¬
стел  от  пота.
 —  Ну  как?
 —  Будет  жить,  сказал  хирург.
 Харитончук  отступил  в  сторону,  повел  стволом  ППШ.
 —  Ком!  Божья  коровка.  Только  сначала  хенде  хох!
 Граф  не  двигался.
 —  А  ведь  я  могу  разозлиться,  —  сказал  он  наконец.  —
И  тогда  даже  из  этих  ста  тысяч...
 345

—  Не  нужны  нам  ваши  деньги,  Райнер!  —  с  досадой  сказал
Алексей  Иннокентьевич,  неожиданно  для  себя  назвав  его  по  име¬
ни.  —  Хоть  перед  смертью  перестаньте  их  считать.  Или  и  это
тоже  не  может  вас  унизить?
 Граф  вдруг  словно  прозрел.  Он  сидел  ошеломленный,  и
сквозь  спесь,  которая  таяла,  словно  тонкий  ледок,  все  явственней
проступало  его  истинное  лицо,  так  старательно  им  хоронимое.
Просто  лицо  взрослого  немецкого  мальчишки.  Он  не  бессмертен...
Он  сейчас  умрет...  И  ни  деньги,  ни  титул  его  не  могут  спасти.
Это  было  открытие,  каких  он  еще  не  делал  в  своей  жизни.
Свет  перевернулся!
 Несколько  секунд  черты  его  еле  заметно  ломались,  выдавая
внутреннюю  борьбу,  и  в  какое-то  мгновение  Малахову  даже  по¬
казалось,  что  вот  сейчас  он  не  выдержит  и  расплачется.  Но  он
выдержал,  и,  когда  заговорил,  голос  его  лишь  однажды  дрог¬
нул  —  большего  он  себе  не  позволил.
 ■—  Господа,  позвольте  спросить:  за  что?
 —  Вы  не  внушаете  нам  доверия,  молодой  человек,  —  ска¬
зал  Алексей  Иннокентьевич.  —  Если  бы  вас  взяла  в  плен  фрон¬
товая  часть,  вас  бы  отправили  в  тыл  и  возились  бы  там  доста¬
точно  долго,  чтобы  установить  истину.  Не  исключено,  Райнер,
что  вас  просто-напросто  отпустили  бы...  Но  мы  не  имеем  права
рисковать  попусту.  Да  и  не  желаем.
 —  Вы  ничем  не  рискуете,  господа!  Порукой  этому  моя
честь!
 —  Оставьте  это!  О  какой  чести  может  быть  разговор,  если
ваша  родина  истекает  кровью,  а  вы,  королевский  отпрыск,  здо¬
ровый  парень,  бродите  по  лесам,  высматриваете  места  для  охо¬
ты...  Какой  вздор!  Во-первых,  для  этого  существуют  специали¬
сты  —  егеря.  Во-вторых,  лгать  вы  так  и  не  научились,  и  фанта¬
зия  у  вас  бедная,  вот  и  сочинили  впопыхах,  как  у  нас  назы¬
вают,  «дешевую»  версию.  Три  вопроса,  и  от  нее  ничего  не  оста¬
нется.  Ну,  допустим,  вы  случайно  потеряли  своих  людей  и  ма¬
шину,  но  кто  вас  надоумил  при  этом  тащить  с  собою  изрядный
запас  еды?  Если  вы  собирались  вернуться  к  машине,  зачем  вам
нести  с  собою  гамак?  Наконец,  Райнер,  вы  назвали  оленей  —  и
тотчас  же  вспомнили,  что  сейчас  у  них  еще  не  кончилась  линь¬
ка  и  рога  никудышные;  назвали  кабанов  —  боже!  да  ведь  и  эти
жируют  на  осенних  желудях;  и  тогда  вы  называете  верную
дичь  —  птица!  Вот  это  почти  в  сезон!  Только  зачем  было  при¬
плетать  неведомое  загадочное  озеро?  Ведь  у  вашего  приятеля
в  штабе  есть  такие  подробные  карты  —  там  каждая  лужа  ука¬
зана...
 —  Тут  вы  правы,  —  сказал  граф.  —  Признаю.
 346

—  И  не  только  тут!  Объясните  такое  обстоятельство.  Ну  вы
знатны,  вы  богаты,  Райнер,  предположим.  Но  ведь  при  всем  этом
во  время  тотальной  мобилизации  вам  не  открутиться  от  службы,
если  не  на  фронте,  так  хотя  бы  в  тыловых  частях,  например
с  СД.  Наконец,  вас  схватили  поблизости  от  места,  где,  по  нашим
данным,  располагается  крупный  разведцентр.  Да,  ваши  личные
бумаги,  граф,  безукоризненны,  но  где  гарантия,  что  они  рисуют
полную  картину?  Кто  поручится,  что  в  этом  прелестном  замке
нет  сейфа  или  хотя  бы  письменного  стола,  в  котором  лежит  ва¬
ше  служебное  удостоверение?
 —  Какой  позор!  —  прошептал  граф.  —  Неужели  вы  и  в  са¬
мом  деле  так  думаете?!
 —  Согласитесь,  что  все  сходится.
 —  Я  —  шпион...  О  господи,  только  этого  не  доставало!
 —  Вам  больше  нечего  сообщить?  —  Капитан  Сад  вернулся
на  место  и  сделал  Харитончуку  знак  рукой.
 —  Обождите!  Я  вел  себя  резковато.  Возможно,  вызывающе.
Возможно,  оскорбил  вас.  Если  дело  только  в  этом,  я  готов  при¬
нести  извинения.
 Капитан  Сад  улыбнулся.
 —  Очень  мило,  граф,  —  сказал  Алексей  Иннокентьевич.  —
Но  недостаточно.
 —  Хорошо.  Я  обещаю  рассказать  все,  ответить  на  любые  во¬
просы,  но  не  сейчас.  Давайте  условимся  так:  вы  отпускаете
меня,  а  я  сообщаю  вам  расположение  разведшколы.  Вы  ее  ище¬
те,  не  так  ли?  Но  дайте  мне  сутки,  чтобы  я  успел  выполнить  то,
ради  чего  сюда  приехал,  поскольку  в  этом  сейчас  вся  моя
жизнь,  —  и  ровно  через  двадцать  четыре  часа  я  отдаю  себя
в  ваши  руки.
 —  Прекрасно  сказано.  В  лучших  рыцарских  традициях.
 —  Вы  смеетесь  надо  мной.
 —  Нисколько.  Но  меня  изумляет  ваш  темперамент.  Если  не
ошибаюсь,  нордическая...
 —  Я  из  Лотарингии,  —  перебил  граф  Алексея  Иннокентье¬
вича.  —  Это  французская  Германия,  да,  на  карте!  Но  здесь,  —
он  ткнул  пальцем  в  свою  грудь,  —  мы  и  не  французы  и  не  гер¬
манцы.  Мы  —  лотарингцы!
 —  Тем  более  мы  надеемся  услышать  от  вас  правду.
 —  Но  я  не  могу  рассказать  ее  вам!
 Капитан  Сад  посмотрел  на  часы.
 —  Даю  три  минуты,  это  в  последний  раз.
 Граф  с  тоской  поглядел  вокруг.  Черный  лес  не  оставлял
надежды.  И  усталые  лица  русских  —  тоже.
 —  Спрашивайте.
 347

—  Где  вы  служите?
 —  Летчик.  Но  это  в  прошлом.  С  этим  покончено  навсегда.
 —  Вы  хотите  сказать,  что  дезертировали?
 —  Фактически  —  да.  Я  уже  давно  искал  повода,  чтобы  вый¬
ти  из  этой  безумной  игры.  В  апреле  удалось.  Меня  сбили  под
Чистерна-ди-Рома.  Проклятые  янки!  Мне  ни  разу  не  пришлось
сразиться  с  ними  один  на  один  —  всегда  налетали  кучей,  сразу
со  всех  сторон.  Другое  дело  англичане.  Я  имел  поединки  с  ними
над  Тобруком  и  Эль-Аламейном.  Это  были  джентльменские
схватки,  уверяю  вас,  хотя  «харрикейн»  почти  непригоден  для
такого  боя.
 —  Выходит,  вы  ветеран  африканской  кампании?
 —  Я  попал  к  Роммелю  прямо  из  училища.  Там  была  честная
война.  Мы  и  понятия  не  имели,  что  творится  на  материке.  Мы
бы  победили  и  англичан  и  пустыню,  но  нас  предали  в  Риме,
а  потом  фортуна  отвернулась  от  фельдмаршала.
 —  Ну  да.  А  потом  на  ваших  глазах  были  потеряны  Африка,
Сицилия,  Южная  Италия...  Выходит,  все  дело  в  военных  не¬
удачах?
 —  Нет!  Я  стал  иначе  думать.  У  меня  переменились  убе¬
ждения.
 —  Ах,  даже  так!..  Представляю,  чего  это  стоит:  отказаться
от  веры,  от  идола,  которому  поклонялся  много  лет.
 —  Вы  иронизируете  надо  мной,  —  устало  сказал  Райнер.  —
Возможно,  вы  правы.  И  я  заслуживаю  только  иронии...  Тем  бо¬
лее,  что  все  произошло  иначе  —  в  одну  ночь.  В  одну  минуту!
И  совсем  без  боли,  без  мук...  Правда,  я  никогда  не  был  наци¬
стом.  —  Он  помолчал.  —  Это  случилось  в  октябре  прошлого
года.  Как  раз  мы  оставили  Неаполь.  Я  перегнал  свою  машину
на  новый  аэродром,  под  Субиано,  это  километрах  в  двадцати  во¬
сточнее  Альбанских  гор.  Одно  название,  что  аэродром:  посадка
на  него  была  опаснее  воздушного  боя,  —  и  получил  недельный
отпуск:  надо  было  выполнить  кучу  формальностей  в  связи  с  на¬
следством.
 —  Как  же  вас  отпустили?
 —  Фельдмаршал  Кессельринг.  Он  не  нашего  круга,  но  во¬
все  не  парвеню  и  человек  порядочный.  Он  всегда  был  внимате¬
лен  ко  мне.
 —  К  младшему  офицеру?
 —  Погоны  —  это  все,  когда  вы  командуете  ротой  на  плацу.
Но  они  не  прибавляют  ни  ума,  ни  культуры.  И  душа  человека,
как  известно,  живет  не  под  погоном.  —  При  этом  он  кивнул
Алексею  Иннокентьевичу:  намек  на  его  солдатскую  форму.  —
Дома  меня  ждало  серьезное  испытание,  —  продолжал  он.  —
348

Дело  в  том,  что  я  рос  без  отца.  Считалось,  что  он  погиб  от  не¬
счастного  случая  на  охоте.  Это  было  в  тридцать  третьем  году,
я  был  совсем  несмышленыш.  Меня  сразу  отдали  в  закрытый
лицей,  и  я  никогда  по-настоящему  не  интересовался,  что  же
произошло.  И  только  в  этот  приезд,  когда  я  вошел  во  владе¬
ние  наследством,  нотариус  передал  мне  прощальное  письмо  от¬
ца.  —  У  графа  набрякли  губы,  и  он  как-то  нелепо  и  беспо¬
мощно  схватил  пустоту  своими  огромными  ручищами,  потом
сжал  их  в  кулаки.  —  Он  был  большой  человек  в  государстве.
К  тому  времени,  когда  к  власти  пришли  наци,  он  имел  не  толь¬
ко  известное  имя,  но  и  незапятнанную  репутацию.  Не  знаю  по¬
чему,  он  отказался  сотрудничать  с  Гитлером  и  сделал  это  де¬
монстративно.  Тогда  на  него  науськали  газеты.  Было  сфабрико¬
вано  нелепое,  постыдное  дело.  Все  факты,  все  документы  —
сплошь  фальсификация.  Но  им  было  мало  сделать  отца  поли¬
тическим  мертвецом.  Ему  публично  было  нанесено  оскорбление,
а  когда  он  потребовал  сатисфакции...  —  Граф  безнадежно  мах¬
нул  рукой.  Он  тяжело  дышал,  но  сидел  смирно.  Прошло  не
меньше  минуты,  прежде  чем  он  смог  говорить  дальше:  —  Вот
что  я  узнал  в  октябре...  Отец  заклинал  меня  никогда  не  быть
заодно  с  его  убийцами  —  нацистами.  Отец  завещал  смыть  позор
с  нашего  имени.  Этого  я  не  мог  в  одиннадцать  лет,  но  сейчас
мне  двадцать  один,  и  я  нашел  эту  змею  —  Уго  фон  Хальдор-
фа!  —  закричал  граф  и  показал  рукой  в  ту  сторону,  где  за  де¬
ревьями  и  лугом  был  замок.  —  Это  от  вас  зависит,  господа.  Я  не
прошу  у  вас  ни  помощи,  ни  пощады.  Только  снисхождения  про¬
шу,  господа!  Дайте  мне  одни  сутки,  только  сутки!  Этого  мне  бу¬
дет  довольно,  а  потом  я  вернусь  к  вам  —  и  делайте  со  мной,  что
хотите,  раз  уж  вам  непременно  нужна  именно  моя  жизнь...
 —  Успокойтесь,  Райнер,  —  сказал  Алексей  Иннокентьевич  и
повернулся  к  капитану.  —  По-моему,  сыграно  неплохо.  —  -Он  до¬
стал  из  верхнего  кармана  своего  мундира  мятую  пачку  немецких
сигарет.  —  Прошу.
 —  Благодарю  вас.  Не  курю,  —  сказал  Райнер.
 —  Помогите  кое-что  уточнить.  Как  я  понял,  из  этого  отпуска
вы  уже  не  возвратились  на  фронт?  —  Алексей  Иннокентьевич
спрашивал  механически:  смутная  мысль  не  давала  ему  покоя,
как  использовать  графа  для  выхода  через  него  на  людей,  стоя¬
щих  в  Германии  у  власти.  Вот  для  чего  он  был  бы  им  нужен,
если  бы  они  уже  выполнили  свое  задание.
 —  Как  же!  —  возвратился.  —  Граф  был  чистосердечен  и  да¬
же  не  заметил,  что  обошел  маленькую  западню.  —  В  отпуске
я  был  неделю.  Этого  оказалось  мало,  чтоб  найти  проклятого  ба¬
рона,  но  достаточно,  чтобы  принять  решение  о  выходе  из  игры.
349

Видите  ли,  —  уже  совсем  спокойно  объяснил  он,  —  если  б
я  оставался  в  армии,  многое  осложнялось  бы  уставом  и  теми  са¬
мыми  погонами,  армейской  иерархией.  Фон  Хальдорф  вполне
мог  толкнуть  меня  под  военный  трибунал.  По  нынешним  време
нам  —  безрадостная  перспектива.
 —  И  вы  продолжали  воевать...
 —  Да,  еще  почти  всю  зиму.  Мы  прикрывали  десятую  армию,
и  мне  чертовски  везло.  В  один  только  день,  пятнадцатого  февра¬
ля,  когда  эти  варвары  бомбили  знаменитый  Кассинский  мона¬
стырь,  я  сам  сбил  три  «боинга».  Но  их  были  сотни,  и,  когда  нас
осталось  меньше  эскадрильи,  нас  перебросили  на  север,  и  мы  сто¬
яли  почти  без  укрытия  на  каком-то  дурацком  лугу  на  полдоро¬
ге  между  Римом  и  Чивита-Кастеллана.  Однажды  меня  послали
на  разведку  в  район  Неттунии,  и  все  было  подозрительно  спо¬
койно.  Мне  дали  сфотографировать  порт,  но  уйти  морем  не  по¬
зволили  —  там  стоял  авианосец.  Я  чувствовал,  что  на  обратном
пути  меня  встретят,  и  бросился  в  другом  направлении  —  к  за¬
пасному  аэродрому  в  долине  Сакко.  Не  помогло.  Их  была  целая
эскадрилья.  Я  выбросился  над  нашими  позициями  в  Чистерна-
ди-Рома,  и  обе  раны  оказались  пустяковыми,  но  контузия  была
настоящая.  Хороший  повод.  Милый  Кессельринг  был  на  высоте,
выпустил  меня  вчистую.
 —  Где  ваша  справка  о  непригодности?
 —  С  собой  не  ношу.  Военная  жандармерия  проучила  два  ме¬
сяца  назад  —  порвали  справку  у  меня  на  глазах.  Патриотиче¬
ский  пыл,  видите  ли.  Получить  копию  было  не  легче,  чем  ори¬
гинал.
 —  Следовательно,  опять  только  слова,  —  констатировал  Ма¬
лахов.  —  Предположим  все  же,  что  вы  рассказали  правду.  Ска¬
жите,  .граф,  если  не  секрет:  что  вы  собирались  делать  дальше,
после  того,  как  отомстите  фон  Хальдорфу?
 —  Я  бы  уехал  в  Швейцарию.  Разводил  бы  цветы,  собирал
марки.  —  Он  улыбнулся  приятному  воспоминанию.  —  У  меня
прекрасная  коллекция  на  вилле  в  Люцерне.
 —  И  так  всю  жизнь?
 —  Надеюсь.
 Капитан  Сад,  который  решил,  что  его  участие  в  допросе
не  понадобится,  и  временами  даже  стал  подремывать,  сейчас
вздрогнул,  выпрямился  и  глядел  на  графа  во  все  глаза.  Капи¬
тан  вырос  на  войне  и  ею  был  воспитан.  И  знал:  жизнь  здесь  ви¬
сит  на  тончайшей  ниточке,  тем  более  —  жизнь  разведчика.
И  он  никогда  не  думал  о  будущем  и  делал  это  сознательно:
ведь  мечты  —  это  сокровище,  которому  нет  ни  цены,  ни  меры;
350

и  как  подумаешь,  что  может  ведь  так  случиться,  что  на  одну
чашу  весов  ляжет  выполнение  задания,  а  на  другую  —  твоя
мечта...  Нет!  Он  был  уверен  в  себе.  Он  знал,  что  выберет  пер¬
вое  —  свой  долг.  Но  он  не  хотел  этой  ненужной  борьбы,  не  хо¬
тел,  чтобы  в  нем  хоть  что-то  могло  дрогнуть  во  время  выполне¬
ния  задания;  не  хотел,  пока  идет  война,  чтобы  у  жизни  по¬
явилась  иная  цена  и  смысл,  кроме  необходимости  выполнить
задание.
 И  вот  сейчас  перед  ним  сидел  человек,  который  среди  кро¬
ви  и  ненависти  спокойно  рассуждал  о  будущем  и  не  сомневал¬
ся  в  нем;  и  для  него  не  существовало  ничего,  кроме  этого  бу¬
дущего:  «через  неделю»  и  «всегда  потом»...  и  ничего,  кроме
личной  жизни,  личной  ненависти  и  личной  судьбы...
 Капитан  Сад  вдруг  понял,  что  вызывает  в  нем  этот  человек:
жалость.  И  ни  малейшего  желания  ему  помочь.
 —  А  как  же  ваша  родина?  Ей  предстоят  нелегкие  испыта¬
ния,  граф,  —  сказал  Алексей  Иннокентьевич.
 —  Знаю.  Поверьте,  господа,  мне  было  нелегко  решиться
на  этот  шаг:  отойти  в  сторону  от  борьбы.  Надеюсь,  вы  не  счи¬
таете  меня  трусом...  Но  не  много  нужно  ума,  чтобы  пройти
последний  путь  с  истерзанной  отчизной!  Это  философия  толпы,
философия  баранов,  которые  мчатся  в  облаке  пыли,  не  разбирая
дороги,  —  туда,  куда  их  гонят.  Куда  больше  мужества  нужно
тому,  кто  хочет  остаться  самим  собой,  кто  хочет  перелезть  сте¬
ну  и  вырваться  из  сумасшедшего  дома.  Мне  надоел  этот  мир,
отравленный  политикой.  Я  хочу  жить  естественно,  хочу  жить
честно.  Я  не  желаю  никого  убивать  или  быть  подручным
на  эшафоте.  Я  сделал  выбор  —  и  отошел  в  сторону.  Я  ничей,
понимаете?  Я  ни  с  кем!..
 Граф  развивал  свою  доктрину  невмешательства  горячо  и
долго,  так  что  наконец  и  Алексей  Иннокентьевич  не  выдержал.
 —  Довольно,  —  сказал  он.  —  Вы  признали,  что  ваша  первая
легенда  была  ложна.  Вторая  разработана  убедительней,  однако
опять  —  ни  единого  документального  подтверждения.  Непри¬
ятно  говорить  такие  вещи,  но  мы  вам  по-прежнему  не  верим.
 Граф  смотрел  на  него  несколько  мгновений,  осмысливая  от¬
вет,  потом  понял,  что  это  означает  подтверждение  прежнего  при¬
говора,  и  вскочил.
 —  Я  предлагаю  вам  разведшколу,  со  всеми  ее  потрохами,
а  взамен  прошу  одного  —  сутки  свободного  времени.  Сутки!
 —  Это  невозможно.
 —  Ах,  так?..  Будьте  вы  прокляты!
 Граф  с  неожиданной  для  такого  огромного  тела  ловкостью
вдруг  перекатился  назад.  Харитончук  не  ждал  удара,  полетел
351

в  кусты  и  опрокинулся.  Но  граф  не  прельстился  его  автоматом.
Он  схватил  обломанную  ветку  бука,  здоровенную,  длиной  мет¬
ра  в  три,  и,  подняв  ее  над  головой,  как  палицу,  бросился
на  офицеров.  Алексей  Иннокентьевич  весь  напрягся  и  ждал,  ку¬
да  будет  нацелен  удар.  Тогда  увернуться,  сделать  ложный  вы¬
пад  и  положить.  А  вот  капитан  Сад  будто  и  не  видел  ничего.
Он  сидел  все  такой  же  прямой,  обхватив  руками  одно  колено,  и
только  в  глазах  появилось  насмешливое  выражение.
 —  Ну  что  ж  ты  не  бьешь,  граф?  —  спросил  он  у  остановив¬
шегося  немца.
 Граф  поколебался  еще  несколько  мгновений,  потом  отбросил
ветку  далеко  в  сторону,  плюнул  в  сердцах  под  ноги  и  отвернул¬
ся,  яростно  затолкав  кулачищи  в  карманы  галифе.
 —  Глупый  ты  парень,  Райнер,  —  сказал  капитан  Сад,  встал
и  подошел  к  немцу;  его  макушка  была  чуть  выше  плеча  гра¬
фа.  —  Ладно.  Ты  свободен.
 —  Идите  к  черту!  —  сказал  граф.
 —  Скорее  всего  я  там  буду  сегодня  же.  К  сожалению.  Я  го¬
ворю  «к  сожалению»,  —  пояснил  капитан  Сад,  —  потому  что
с  удовольствием  посмотрел  бы,  как  долго  тебе  удастся  играть
в  нейтралитет.
 —  Если  вы  думаете,  что  теперь  я  лучшего  мнения  о  вас...
 —  Ладно,  ладно...  —  Капитан  Сад  засмеялся.  —  Знаешь,
Райнер,  а  я  тоже  собирал  марки.  Даже  специально  на  почту
устроился  работать  разносчиком,  в  вечернюю  смену.  У  меня  их
было  много,  марок-то,  почти  тысяча.
 —  У  меня  в  Люцерне  отведен  для  этого  целый  кабинет.
И  специалист  нанят,  чтобы  следить  за  новинками  и  ездить
по  аукционам.
 —  Лихо,  —  ответил  капитан  Сад,  но  из  гордости  не  спро¬
сил,  что  такое  аукцион.
 14
 Было  восемь  утра,  когда  Алексей  Иннокентьевич  решил,  что
дальше  тянуть  нечего  —  для  военного  времени  час  вполне  при¬
личный.  Он  был  уже  в  форме  пехотного  обер-лейтенанта,  Сере¬
жа  Сошников  наряжен  унтером.  Граф,  как  всегда,  не  скрывал
своих  чувств,  —  расхаживал  по  опушке  вперед-назад,  черты¬
хаясь,  сбивая  прутиком  головки  цветов.
 —  Алексей  Иннокентьевич,  я  не  могу  вам  приказывать...
 —  Вот  и  хорошо,  Володя.  Кто-то  ведь  должен  идти?  Мы
обязаны  знать  их  намерения.  А  эту  роль  лучше  меня  не  сыграть
никому.  Уж  вы  мне  поверьте.
 352

—  На  несколько  минут  в  роли  немецкого  лейтенанта  хвати¬
ло  бы  и  меня.
 —  Простите,  Володя,  я  не  хочу  вас  обижать,  но  у  вас  си¬
бирское  произношение.  —  Малахов  улыбнулся.  —  Кроме  того,
мы  возьмем  с  собой  графа.  Когда  немцы  увидят  его,  они  поза¬
будут  все  на  свете.  А  мы  с  Сережей  повернемся  —  и  восвояси...
 Их  впустили  в  замок  через  железную  калитку,  и  Малахову
горло  перехватил  спазм,  когда  он  увидел,  сколько  там  солдат.
 —  Мне  нужна  помощь,  —  сказал  он  дежурному  офицеру.  —
У  моего  «опеля»  полетел  цилиндр.  На  этих  русских  дорогах,  будь
они  прокляты,  все  буквально  горит!
 —  Это  далеко?
 —  Да  нет  же,  и  трех  километров  не  наберется.  Мы  только
переехали  мост  —  знаете,  где  дорога  сразу  влево  поворачива¬
ет,  —  и  там  стали.
 —  Черт  побери,  —  поморщился  немец.  Он  держался  с  Мала¬
ховым  свободно,  поскольку  тоже  был  в  чине  обер-лейтенанта.  —
Не  знаю,  что  и  сказать.  Время  уж  больно  неудачное.  Все  люди
заняты.
 —  Эвакуируетесь?
 —  Вы  же  видите.  Сразу  после  обеда  и  выступаем.
 —  Неужели  русские  и  на  нашем  участке  пошли?
 —  А  вы  сомневались?
 —  Всегда  надеешься,  что  беда  постучит  в  ворота  соседа.
 —  Тоже  верно,  —  примирительно  согласился  дежурный.  Он
все  морщился  и  постукивал  указательным  пальцем  по  нижней
губе.  Видать,  привычка  была  такая.  —  Что  с  вами  делать,  ума
не  приложу...  Может,  вы  обождете  часа  два?  Тогда  станет  по¬
свободнее  с  людьми,  и  я  определенно  смогу  вам  помочь.
 —  В  десять  утра  я  обязан  быть  в  штабе  корпуса,  в  Стани¬
славе.  Меня  ждут  с  пакетом,  —  не  отступал  Малахов.
 —  Ну  хорошо,  подождите  здесь,  пожалуйста,  —  сдался  обер¬
лейтенант.  —  Только  дальше  не  ходите.  У  нас,  видите  ли,  спец-
территория.
 —  Понимаю.
 —  А  я  поищу,  кто  из  механиков  может  вам  помочь.
 —  Одну  минуту,  господин  обер-лейтенант,  —  выступил  вперед
граф  и  протянул  свою  визитную  карточку.
 Обер-лейтенант  мгновенно  преобразился:  весь  подтянулся,
заулыбался  и  даже  щелкнул  каблуками.
 —  Покорный  слуга,  ваше  сиятельство.
 —  Я  разыскиваю  некоего  полковника  фон  Хальдорфа,  —  ска-
 23  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3 	353

зал  граф  удивительно  гнусавым  голосом.  Очевидно,  он  подчер¬
кивал  этим  свое  отношение  к  полковнику.
 —  Это  мой  командир,  ваше  сиятельство.
 —  Отлично!  —  еще  сильнее  загнусавил  огромный  граф  и  за¬
топал  от  еле  сдерживаемого  бешенства  ногами.  —  После  меха¬
ника  не  сочтите  за  труд,  сударь,  сходить  к  этому  негодяю  и  пе¬
редать,  что  я  требую  у  него  сатисфакции.
 Обер-лейтенанта  словно  сдуло.
 —  Не  переигрывайте,  Райнер!  —  тихо  сказал  Алексей  Инно¬
кентьевич,  оглядывая  двор  и  службы  и  пытаясь  придумать,  ка¬
ким  образом  можно  раскусить  этот  орех.  —  Мы  с  вами  в  одной
лодке  и  до  берега  далеко...
 —  Простите,  —  сказал  граф  и  упрямо  боднул  головой.
 Алексей  Иннокентьевич  оглянулся  на  Сережу  Сошникова.
Тот  сидел  возле  ворот  на  скамейке  и  покуривал  сигарету.  Ав¬
томат  на  коленях,  за  спиной  глухая  стенка...
 Возвратился  дежурный  офицер.
 —  Ваше  сиятельство,  господин  фон  Хальдорф  готов  принять
вас.  —  Ироническая  усмешка  и  пауза.  —  Но  прежде  он  жела¬
ет  поговорить  с  вами,  обер-лейтенант.
 Они  прошли  через  двор  по  аккуратной,  посыпанной  песком
дорожке.  В  углу  двора  стояли  два  тупорылых  грузовика  с  бре¬
зентовыми  фургонами,  солдаты  грузили  в  них  стальные  ящики.
Чуть  в  стороне  зеленел  пятнистым  камуфляжем  бронированный
вездеход.
 Графа  оставили  ждать  в  просторном  холле  на  первом  этаже,
а  Малахова  обер-лейтенант  повел  по  широкой  мраморной  лестни¬
це  вверх.  На  втором  этаже  они  прошли  по  коридору.  Возле
предпоследней  справа  двери  обер-лейтенант  остановился,  любез¬
но  показал  рукой.
 —  Прошу.
 Это  было  что-то  вроде  приемной.
 Из-за  письменного  стола  поднялся  массивный  гауптштурмфю-
рер  в  черном,  стриженный  под  машинку  и  с  крестом  в  петлице.
Он  сдержанно  кивнул  Малахову  и  сказал:
 —  Оружие  прошу  оставить  здесь.  У  нас  так  принято.
 Принял  автомат  и  парабеллум,  положил  их  на  край  стола
и  прошел  к  двери,  за  которой,  по  расчету  Алексея  Иннокентье¬
вича,  должна  была  находиться  угловая  комната.
 Так  и  оказалось.  Кабинет  был  просторный,  светлый,  окна
на  юг  и  восток.  Прямо  за  южным  ослепительно  белело  озеро,
в  одном  из  восточных,  совсем  как  будто  бы  близко,  виднелась
часовня.
 Фон  Хальдорф  —  высокий,  седой,  с  лицом  скандинавского
354

склада  —  был  в  бриджах  и  прямых  сапогах  со  шпорами.  Мун¬
дир  с  рыцарским  крестом  и  несколькими  рядами  орденских  пла¬
нок  был  брошен  в  кресло,  а  на  полковнике  в  эту  минуту  была
японская  пижама,  голубая,  с  золотыми  рыбками.  Эту  пижаму
упоминал  в  своем  рассказе  Ярина.  Значит,  «управляющий»,  ко¬
торый  его  принимал,  был  сам  барон.
 На  «хайль  Гитлер!»,  выкрикнутое  Малаховым,  он  только  чуть
кивнул  и,  как  стоял  в  первый  момент,  так  и  остался  на  месте,
заложив  руки  за  спину  и  внимательно  разглядывая  Алексея  Ин¬
нокентьевича.
 —  Я  слыхал  о  вашей  аварии,  —  проговорил  он  наконец  и
усмехнулся.  —  Не  терпится  к  своим?
 —  Так  точно,  господин  оберст.
 —  Какой  корпус?
 —  Пятьдесят  девятый  армейский,  господин  оберст.
 -—  Угу...  И  что  же  вы  везете?
 —  Секретное  предписание  из  штаба  группы  армий,  господин
оберст.
 —  Следовательно,  из  Львова.  Ничего  себе  кружок  сделали!..
Зачем?
 —  Виноват,  господин  оберст.  Имел  устное  предписание  побы¬
вать  в  Самборе  на  предмет  проталкивания  нашего  эшелона  с  го¬
рючим.  Кроме  того,  его  сиятельство  господин  граф...
 —  О  графе  потом.  Давно  служите?
 —  Шестой  год,  господин  оберст.
 —  А  все  обер-лейтенант.  Выходит,  плохо  служите?  Кем,  ес¬
ли  не  секрет,  были  до  этого?
 —  Имел  небольшое  дело  в  Швандорфе,  господин  оберст.  Кан¬
целярские  машины.
 —  А  вот  и  неправда,  по-моему,  вы  —  товарищ  Малахов,  —
старательно  выговаривая  русские  слова,  усмехнулся  фон  Халь-
дорф.  —  В  моей  карточке  ошибок  нет,  а  там  написано  следую¬
щее:  Малахов  Алексей  Иннокентьевич,  подполковник,  сорок  че¬
тыре  года,  член  ВКП(б)  с  1924  года,  то  есть  ленинского  призыва,
по  профессии  историк.  Даже  кандидат  наук.  Ну?  Продолжать?
 Малахов  не  шевелился.  Бросаться  на  фашиста  было  бессмыс¬
ленно:  уж  он-то  наверняка  принял  все  меры  предосторожности.
Значит  —  выдержка  и  спокойствие.
 —  У  вас  отличная  школа,  —  с  удовлетворением  кивнул  фон
Хальдорф.  —  И  репутация  прекрасная.  Тем  более  мне  непо¬
нятно,  чем  я  обязан  такому  визиту?  Или  вы  полагали,  что  ва¬
ше  лицо  мне  незнакомо,  хотя  бы  по  фотографиям?
 —  Вы  могли  меня  и  не  увидеть,  барон,  и  тогда  все  обо¬
шлось  бы.
 23*
 355

—  Тоже  верно...  Если  быть  откровенным,  Малахов,  —  а  я  не
вижу  причины,  почему  сейчас  уже  не  могу  быть  с  вами  откро¬
венным,  —  я  не  ждал  здесь  вашего  появления.  Во  всяком  слу¬
чае,  так  скоро.  По-моему,  мои  люди  хорошо  имитировали  поиск
вашей  второй  группы...  Мы  их  засекли  во  время  первой  же
радиопередачи  и  не  брали  до  тех  пор,  пока  не  поняли  принципа
их  поиска.  Придумать  достоверный  маршрут,  продолжающий  их
поиск,  было  несложно.  Подскажите,  Малахов,  где  мы  дали  маху.
Когда  вы  обнаружили  подлог?
 —  Все  было  чисто,  —  сказал  Алексей  Иннокентьевич.  —
Но  они  не  могли  не  найти  вас  на  маршруте,  который  я  выбрал.
А  челночный  поиск,  барон,  я  воспринял  сразу,  как  вашу  шутку.
 —  Высокий  класс!  —  скривился  в  улыбке  фон  Хальдорф.  —
Высокий  класс,  Малахов.  Тем  более  мне  приятна  эта  победа.
 —  Ну  до  победы,  положим,  еще  далеко...
 Малахов  лихорадочно  думал,  чем  зацепить  фашиста,  чем  его
заинтриговать  так,  чтобы  он  решил,  что  это  игра  не  кошки
с  мышкой,  что  продолжается  равная  партия.
 —  Конечно  же,  у  вас  достаточно  квалифицированная  охра¬
на,  и  вы  уже  знаете,  что  замок  оцеплен.
 —  Догадываюсь.
 —  И  что  с  минуты  на  минуту  можно  ждать  налета  авиации...
 —  И  десанта!..  —  фон  Хальдорф  рассмеялся.  —  Если  это
все  ваши  козыри,  Малахов,  считайте,  что  вы  проиграли.
 —  Не  все.  —  Алексей  Иннокентьевич  кивнул  на  шторы.  —
Попросите  их  оставить  нас  одних.  И  чтобы  никто  не  подслу¬
шивал,  это  важно  для  вас  лично.  А  чтобы  не  думать,  что  это
провокация,  возьмите  свой  пистолет,  а  я  стану  в  тот  угол.
 Фон  Хальдорф  кивнул,  отдал  приказание,  двое  телохраните¬
лей  выбрались  из-за  штор  и  покинули  кабинет.  Фашист  не  пре¬
небрег  советом  насчет  пистолета,  загнал  в  ствол  патрон  и  наблю¬
дал  за  Малаховым  с  нескрываемой  иронией.
 —  Сначала  одно  обязательное  условие,  барон.
 —  Говорите.
 —  Автоматчик,  который  пришел  со  мной,  должен  остаться
живым.
 —  Обещаю.
 —  Мы  успели  передать  ваши  координаты  и  не  сегодня-завтра
сюда  подойдут  наши  части.
 Фон  Хальдорф  на  это  только  поднял  брови.  «Тоже  неплохая
выдержка.  Посмотрим,  надолго  ли  ее  хватит»,  —  подумал  Алек¬
сей  Иннокентьевич  и  продолжал:
 —  Так  вот,  Вальтер  Шелленберг  сегодня  же  узнает,  что  из-за
вашей  оплошности  раскрыта  разведшкола.
 356

—  Ложь!..
 —  Сегодня  согласно  секретному  предписанию  сниматься
в  день  начала  русского  наступления,  —  как  видите,  фон  Халь-
дорф,  я  знаю  о  вас  тоже  немало,  —  вы  попытаетесь  вырваться
из  этой  западни  и,  если  это  вам  удастся,  будете  следовать
в  район  Берлина.  И,  если  удастся,  вот  там  вам  представится
случай  убедиться  воочию,  прав  я  или  нет.
 —  Как  говорят  русские,  с  вами  не  соскучишься,  Малахов.
 —  Кстати,  вы  напрасно  доверяете  своему  заместителю,
штурмбаннфюреру.  Корнелиус  не  только  шизофреник,  но  и
пройдоха.
 —  Ну  не  так  уж  я  ему  и  доверяюсь,  —  пробурчал  фон  Халь-
дорф.  —  Откуда  у  вас  такая  информация,  Малахов?
 —  Хотите  все  сразу,  барон?  Не  выйдет.
 —  Угу...  Ну  что  ж,  значит,  нам  с  вами  еще  есть  о  чем  по¬
говорить...
 —  Может  быть,  я  для  этого  разговора  и  шел  сюда.
 —  Только  не  перегибайте  палку,  Малахов,  —  фашист  сде¬
лал  неудачную  попытку  улыбнуться.  —  Я  ведь  тоже  еще  не  пол¬
ный  идиот,  чтобы  верить  любой  глупости.  Вы  влипли  больше
меня.  Я  помню  об  этом.  И  вы  не  забывайте  тоже.  —  Фон  Халь-
дорф  открыл  дверь  и  хлопнул  в  ладоши.  Появилась  охрана.  Фа¬
шист  жестко  чиркнул  указательным  пальцем:  —  Увести.
 Опять  мимо  глыбоподобного  гауптштурмфюрера,  через  кори¬
дор,  вниз  по  лестнице  в  холл.  Здесь  столпились  эсэсовцы,  много
эсэсовцев  —  тащили  откуда-то  снизу  ящики,  все  потные,  баг¬
ровые.
 Граф  стоял  прямо  напротив.  Руки  в  карманах,  ноги  широко
расставлены;  лакированные  краги  отсвечивали  густой  медовой
желтизной.  Его  взгляд  выражал  безграничное  презрение  ко  все¬
му  окружающему:  к  этим  смешным  хоромам,  к  эвакуационной
суете,  к  аресту  русского  разведчика.  Когда  Алексея  Иннокентье¬
вича  проводили  мимо,  граф  даже  не  поглядел  в  его  сторону.
 Через  двустворчатую  дверь,  из  которой  выносили  ящики,  они
протиснулись  в  просторный  тамбур.  Здесь  уже  не  было  окон.
Голые  стены,  оклеенные  вощеными  обоями  с  каким-то  тусклым
геометрическим  рисунком;  столик  дежурного,  над  ним  сепия  —
репродукция  фото  —  фюрер  окапывает  дерево;  рядом  круглый
дверной  проем,  оправленный  в  стальное  кольцо;  сверкающий
никелем  стальной  диск  двери  с  рукоятками  управления,  смотро¬
выми  глазками  и  пулеметными  бойницами  открыт  вовнутрь.
357

Дальше  небольшая  площадка  (голый  железобетон)  и  пологая
лестница  вниз.
 Вот  и  нехитрая  разгадка.  Само  гнездо  —  в  бункере,  и  можно
только  предполагать,  как  оно  велико.  А  замок  лишь  для  мас¬
кировки.
 Три  десятка  металлических  ступеней.  Снова  тамбур  со  сталь¬
ной  круглой  дверью.  За  ним  длинный  коридор  в  обе  стороны.
Ярко  светятся  плоские  плафоны.
 Несколько  шагов  налево  —  и  опять  лестница  вниз.  На  этот
раз  короче,  хотя  двери  и  здесь  все  той  же  внушительной  кон¬
струкции.  И  возле  обеих  сидят  дежурные  с  автоматами.
 Но  Алексея  Иннокентьевича  повели  еще  ниже.  Третья  гале¬
рея  оказалась  совсем  небольшой:  две  двери  слева,  две  справа;
на  каждой  запоры  и  смотровые  оконца  с  задвижками.  Камеры.
 Надзиратель  сидел  в  тупике  на  прямом  неудобном  стуле;  он
был  без  сапог,  в  грубых  шерстяных  носках  почти  до  коленей
и  в  тапках.  Он  только  что  кончил  говорить  по  телефону,  даже
трубку  не  положил.
 —  Тони,  я  ни  черта  не  понимаю!  —  раздраженно  сказал
он.  —  Для  этого  типа  нужно  освободить  отдельную  камеру?
 —  Это  не  я  придумал,  Крысеныш,  —  ответил  ефрейтор.
 —  Но  ведь  все  равно  вывозить  их  будем  в  одном  курятнике!
 —  С  твоей  головой,  Крысеныш,  я  б  уж  командовал  ди¬
визией!  —  весело  хрюкнул  ефрейтор.  —  Или  городской  тюрь¬
мой.
 Алексею  Иннокентьевичу  велели  стать  лицом  к  стене.  Он
услышал,  как  открыли  двери  двух  камер.  «Шнель!  Шнель!»  За¬
шелестели  непривычно  легкие  неподкованные  шаги  нескольких
пар  ног.  Лязгнул  запор.  Алексея  Иннокентьевича  провели  в  ос¬
вободившуюся  камеру.
 Яркая  лампочка.  По  бокам  трехэтажные  нары.  Яркие  желтые
и  зеленые  поперечные  полосы  матрацев.  Проход  узкий,  в  длину
шагов  пять,  не  больше.  На  торцовой  стене,  ближе  к  полу,  све¬
жая  штукатурка,  даже  закрасить  не  успели.  Пахнет  известью,
а  так  воздух  хорош,  хоть  здесь  и  сидели  несколько  человек  сра¬
зу.  Очевидно,  принудительная  вентиляция,  понял  Алексей  Инно¬
кентьевич  и  без  труда  нашел  под  потолком  забранное  прутьями
отверстие.
 Он  расстегнул  мундир  и  лег  на  спину.  Дело  плохо,  подумал
он.  Прямо  скажем  —  не  повезло.  Уйти  живыми  им  не  удастся.
Выходит,  надо  самим  напасть  на  немцев.  Поймет  ли  капитан
Сад,  что  у  них  остался  единственный  выход  напасть  на  замок?
Немцев  здесь  много.  Слишком  много.  Володе  с  ними  не  спра¬
виться.  Замок  неприступен,  а  поджидать  их  в  пути,  устроить
358

засаду...  Ну  сколько  они  успеют  убить?  Ну  двадцать  фашистов,
ну  двадцать  пять  от  силы,  а  потом  придется  спасаться  самим...
Это  ничего,  что  я  здесь,  —  заключил  Алексей  Иннокентьевич.  —
Барон  заинтригован  и  напуган.  И  он  будет  меня  таскать  за
собой  до  тех  пор,  пока  не  дознается  об  источниках.
 Спать  он  давно  приучил  себя  в  любой  обстановке,  и  сейчас
тоже  заснул  почти  сразу.  Разбудил  его  караульный  —  принес
миску  похлебки,  большой  ломоть  хлеба  и  кружку  кофе.  Похлеб¬
ка  оказалась  ничего,  и  хлеб  хороший,  а  вот  кофе  был  дрян¬
ной  —  коричневая  бурда.  Все  же  Алексей  Иннокентьевич  и  его
выпил  и  опять  лег  спать,  а  когда  снова  проснулся,  в  камере
было  темно  и  что-то  лилось.  Он  сел  и  спустил  с  нар  ноги,  и  они
окунулись  в  воду  почти  до  коленей,  а  вода  все  прибывала.
 15
 —  Идем,  тебя  твой  обер-лейтенант  зовет,  —  сказал  Сошнико¬
ву  низенький  крепыш  оберштурмфюрер,  чем-то  напоминающий
издали  Володьку  Харитончука;  только  у  того  физиономия  бы¬
ла  —  само  добродушие,  а  эсэсовец  глядел  сквозь  тонкие  «золо¬
тые»  очки,  будто  иглой  колол.
 Сошников  усмехнулся.  Обычная  история:  в  который  раз  его
костлявая  фигура  ввела  противника  в  заблуждение;  почему-то
худоба  у  всех  ассоциировалась  с  отсутствием  силы.  Вот  и  те¬
перь  оберштурмфюрер  так  повелительно  взял  Сергея  за  пред¬
плечье,  так  цепко  взял,  что  бери  этого  дурака  на  любой  прием  —
можно  шею  ему  свернуть,  можно  шарахнуть  об  стену  или,  уж
самое  безобидное,  сломать  эту  руку,  —  а  он  и  опомниться  не  ус¬
пеет  и  не  поймет,  как  это  произошло.
 Сошников  осторожно  левой  рукой  убрал  руку  эсэсовца,  за¬
кинул  на  плечо  ремень  автомата  —  пусть  висит  под  мышкой,
самое  удобное  положение,  чтобы  вдруг  открыть  огонь,  —  и
сказал:
 —  Пошли.
 Он  понимал  по-немецки  почти  все  и  даже  кое-что  говорил,
но  ему  было  далеко  до  Рэма,  а  главное  —  произношение  хрома¬
ло.  Поэтому  Сошников  предпочитал  говорить  коротко  или  вовсе
отмалчиваться.
 Пока  все  шло  нормально.
 Успокаивало  и  то,  что  Алексей  Иннокентьевич,  которого  не¬
сколько  секунд  было  отлично  видно  в  большом  угловом  окне
второго  этажа,  держался  уверенно  и  даже  улыбнулся  собесед¬
нику,  очевидно,  самому  фон  Хальдорфу.
 «Если  б  они  хотели  со  мной  расправиться,  они  бы  пристрели¬
ли  меня  издали,  —  рассуждал  Сошников,  поднимаясь  на  крыль¬
359

цо.  —  Или  попытались  бы  обезоружить.  Но  не  тянули  бы  меня
со  всем  арсеналом  в  дом.  Ни  к  чему  им  это...»
 Уже  шагнув  за  порог,  первое,  что  он  увидел,  были  глаза
графа,  и  в  них  Сошников  мгновенно  прочел  такое,  что  понял:
сорвалось...  А  в  следующую  долю  секунды  он  увидел,  как  на
его  тень,  вырезанную  черным  на  солнечном  квадрате  у  ног,  па¬
дает  поперек  шеи  черная  тень.
 И  упал  почти  одновременно  с  ударом,  как  подрубленный.
 —  Вот  дохлятина,  черт  побери!  —  выругался  оберштурм-
фюрер.  —  В  чем  душа  держится,  а  ведь  тоже  —  в  разведку
лезет!  Только  руки  о  них  пачкать...
 Сошников  лежал  вялым  комком  и  слушал.  Вот  сорвали
автомат.  Вынули  гранаты.  Пошарили  —  нашли  пистолет.  Еще
ищут...  Сколько  их  здесь  было?  —  двое  на  верхней  площадке,
по-моему,  безоружные,  жаль,  точно  заметить  не  успел;  один
спускался  по  лестничной  площадке  с  ящиком  —  точно  без  ору¬
жия;  справа  дежурный,  этот  при  «шмайссере»,  конечно;  и  еще
один  или  двое  здесь  же  болтались;  ничего  о  них  вспомнить  не
могу...  Ладно.  Оберштурмфюрер  в  одиночку  действовать  не  риск¬
нул  бы.  Предположим,  его  страхуют  еще  двое,  которых  я  заме¬
тить  не  успел.  У  эсэсовца  только  пистолет  в  кобуре.  Но  по  шее
мне  двинули  прикладом  «шмайссера».  Очевидно,  и  у  другого  то
же...  Итак:  эти  двое,  обер  с  моим  автоматом  и  дежурный.
Остальные  не  в  счет.  Но  и  эти  четыре  автомата...  Плохо  дело.
 Ножа  они  все-таки  не  нашли.  В  левом  голенище.  Хороший
широкий  нож.  Уже  что-то  для  начала.
 Надо  заметить,  у  кого  мой  автомат.  Он  на  боевом  взводе,
в  стволе  патрон  —  шпарь  сразу.  Это  выигранные  полсекунды,
может  быть,  даже  целая  секунда...
 Вот  он,  милый,  в  левой  руке  у  обера...
 Сошникова  уже  волокли  к  входу  в  бункер.  Оберштурмфюрер
за  левую  руку,  другой  эсэсовец  —  за  правую.
 —  Обождите,  гады.  Один  момент...  Очухаюсь  —  сам  пойду.
 Эсэсовцы  отпустили  руки.  Сошников  сел  на  полу.  Потряс
головой,  фыркнул  пару  раз,  потер  шею,  ноги...
 —  Ты  погляди  на  эту  русскую  свинью!  —  сказал  с  иронией
в  голосе  оберштурмфюрер.  —  Он  хочет...
 Фашист  не  договорил.  Нож  вошел  в  его  сердце,  а  тело,
с  необыкновенной  для  такого  веса  легкостью,  поворачиваясь
в  воздухе,  рухнуло  на  стоявшего  с  другой  стороны  эсэсовца,  и
уже  вдвоем  они  откатились  под  стену.
 Так  и  есть  —  страховали  двое.
 Вот  он,  второй,  мордастый,  отъевшийся  боров.  Не  умеешь
даже  со  спины  толково  бить  —  получи  от  меня  спереди.
 360

Три  пули,  как  три  пуговицы,  прошили  вертикальной  строч¬
кой  его  рубаху  точно  посередине.  Эсэсовец  еще  стоял  и  глядел
на  Сошникова,  ничего  не  понимая,  но  он  уже  был  не  в  счет.
 Дежурный  присел  на  тумбу  письменного  стола,  но  его
«шмайссер»,  вон  он,  до  него  еще  дотянуться  надо.
 Сошников  не  целясь  послал  две  пули  под  стену,  где  из-под
обера  выползал  еще  один  его  противник  со  «шмайссером»,  резко
присел  —  и  нападавший  сзади  эсэсовец  провалился  с  неожидан¬
ным  грохотом:  он  хотел  ударить  железным  ящиком.
 Сзади  стрелять  не  будут,  не  должны!  Иначе  конец,  иначе
все  это  без  смысла...
 Сошников  рванулся  вперед  и  письменным  столом  двинул  де¬
журного  об  стену.  Тот  сомлел.  Или  сделал  вид,  что  сомлел.
«А,  собака,  живи:  пули  мне  сейчас  дороже  твоей  жизни».
 Он  выскочил  наружу  и  стал  рядом  с  дверью.
 Тишина.  Все  спокойно  во  дворе.  Только  возившиеся  возле
автофургонов  эсэсовцы  остановились  на  минуту,  смотрят  сюда,
на  него,  на  Сергея  Сошникова.
 —  Что  там  у  вас?  Кто-то  стрелял?
 Сергей  небрежно  махнул  рукой  и  отвернулся.
 Двенадцать  шагов  до  бронетранспортера.  Спокойно  подойти,
завести...  До  ворот  метров  тридцать  —  успею  набрать  неплохую
скорость.  С  ходу  шарахнуть  в  ворота  —  глядишь  и  вырвусь.
А  если  нет  —  калитка  рядом;  а  там  под  стеночкой,  под  стеноч¬
кой...
 А  как  же  Алексей  Иннокентьевич?..
 Из  двери  выскочил  дежурный.  Так  ты  еще  жив?  —  удар
в  шею,  второй  —  в  переносицу.
 Следующий  от  удара  сапогом  в  живот  пролетел  через  весь
холл  к  подножью  лестницы.
 Сошников  остановился  в  дверях  и  с  бедра  расстрелял  осталь¬
ных  —  веером.  Чуть  Райнера  не  срезал,  когда  тот  шагнул  на¬
встречу.
 Огромными  прыжками  вверх  по  лестнице.  Там  уже  двое.
И  еще  один  в  стороне,  над  перилами  изогнулся,  тянется  вперед,
хлещет  пулями,  мазила.  Получай!  Получай!  Получай!
 —  Солдат!  Эй,  парень!..  —  кричал  ему  вслед  Райнер.
 —  Отвяжись,  ты,  —  пробормотал  Сошников,  вспоминая:
«Алексей  Иннокентьевич,  кажется,  был  в  левом  крыле?  Да,  в
левом...»
 Оттуда  бегут  двое,  два  непомерно  больших  черных  силуэта
на  фоне  торцового  окна.  И  справа  бегут  еще  несколько.  Не  уйти...
 Никто  не  стреляет.
 Своих  боятся  побить.
 361

Сошников  с  опущенным  автоматом  медленно  двинулся  им
навстречу,  и  только  когда  они  оказались  совсем  рядом,  вдруг
вскинул  автомат  и  срезал  их  очередью.  Потом  он  стал
отступать  вдоль  стены,  пятился,  пробуя  плечом,  где  дверь,  стре¬
ляя  в  тех,  что  сначала  догоняли  его,  а  теперь  стреляли  лежа,
так  что  весь  коридор  казался  расцвеченным  вспышками  выстре¬
лов  и  строчками  трассирующих  пуль.  Он  выпустил  в  них  четыре
пули,  а  потом  автомат  щелкнул  впустую,  но  Сергей  его  не  бро¬
сил,  он  все  отступал  вдоль  стены,  распластавшись  по  ней,  пока
не  нащупал  дверь  и  не  провалился  в  нее.
 Здесь  было  светло.  Очень  светло.  И  хотя  все  качалось  и  гла¬
за  начинал  застилать  багровый  туман,  Сошников  понял,  что  это
еще  не  та  комната.  Та  была  еще  левее,  вот  и  дверь  в  нее,  а  эта
только  приемная,  конечно,  это  только  приемная...
 Из-за  стола,  став  на  колено  и  положив  на  согнутую  в  локте
руку  «парабеллум»,  быстро-быстро  стрелял  большеголовый,  стри¬
женный  под  машинку  эсэсовец.  Он  слишком  боялся  и  слишком
быстро  стрелял...
 «Сколько  раз  он  выстрелил?..  Сколько  раз...  Не  помню.  Пло¬
хо  дело,  если  уже  выстрелы  в  меня  из  «парабеллума»  не  счи¬
таю...»
 А  слева  на  столе  лежал  автомат.
 Сошников  добрел  до  него  и  в  голову  эсэсовца  врубил  очередь,
потом  повернулся  к  двери  и  выпустил  в  нее  —  открытую
створку  и  в  закрытую  тоже  —  не  меньше  десяти  пуль.  «Щедро?..
Для  вас  мне  ничего  не  жалко,  господа...»
 Держась  за  стену,  почти  ползя  по  стене,  он  добрался  до  две¬
ри  в  кабинет  фон  Хальдорфа.  Вошел...
 Алексея  Иннокентьевича  здесь  не  было...
 Здесь  не  было  никого...
 Прямо  было  большое,  открытое  настежь  окно,  а  сбоку  в  нем
сверкало  озеро,  а  там  вдали,  так  близко,  совсем  рядом,  была  ча¬
совня...  ребята...  капитан  Сад...
 У  него  еще  хватило  сил  подойти  ближе  и  ощутить  солнеч¬
ное  тепло  на  лице  и  груди...  «Ребята...»  Он  улыбался  и  не  слы¬
шал  уже,  как  сзади  стучат  отбойные  молотки,  не  видел,  как  ма¬
терия  на  его  груди  разрывается  фонтанчиками  и  превращается
вся  в  темное  рваное  месиво...  Он  еще  не  знал,  что  уже  умер.
 16
 Графа  увидели  сразу,  едва  он  вылетел  из  калитки  замка.  Он
тут  же  вскочил  на  ноги,  размахивал  кулаками  и,  наверное,  что-
то  кричал,  а  потом  поплелся  по  дороге,  перекинув  кожаную  курт¬
362

ку  через  плечо,  а  потом  вдруг  бросился  бежать  и  бежал  очень
быстро  до  самого  леса,  и,  когда  он  остановился  перед  капита¬
ном,  дыхание  у  него  было  очень  недурное  —  видать,  в  свое
время  получил  хороший  тренинг,  да  и  нервная  вспышка  играла
не  последнюю  роль:  он  не  чувствовал  ни  расстояния,  ни  зарож¬
давшегося  зноя.  Только  вблизи  стало  видно,  что  рубаха  на  нем
разорвана,  на  голове  кровь  и  поперек  левой  щеки  от  глаза  под
ухо  —  продолговатый  черный  рубец,  надо  понимать,  от  удара
прикладом.  Капитан  Сад  всё  понял...
 —  Я  нашел  этого  негодяя!  —  проревел  Райнер.  —  Я  видел  его
вот  так  же  близко,  как  вас.  Идемте.  Я  придумаю  для  него  такую
кару!..
 —  А  как  же  дуэль?
 —  Они  били  меня  палками!..  —  Райнер  швырнул  на  землю
куртку  и  стал  топтать  ее  своими  желтыми  ботинками  на  каучу¬
ковой  подошве.
 «Просто  удивительно,  —  подумал  капитан  Сад,  —  что  с  не¬
го  не  сняли  такие  роскошные  ботинки.  Куда  они  там  смот¬
рели?  А  ведь  они  наверняка  следят  за  ним,  поэтому  у  нас  один
выход».
 Почему  Райнер  здесь,  догадаться  было  нетрудно.  Фон  Халь¬
дорф  отпустил  его  на  заведомую  смерть.  Граф  вернулся  один  —
кто  ему  поверит,  что  он  не  предал  разведчиков?  Фон  Хальдорф
хотел  разделаться  с  противником  чужими  руками.  Может  быть,
с  кем  другим  этот  фокус  и  получился  бы,  даже  наверняка  по¬
лучился  бы  именно  так,  как  хотел  фон  Хальдорф.  Но  для  капи¬
тана  уловка  была  слишком  очевидной.
 Граф  вдруг  подскочил  к  капитану.
 —  Вы  пойдете  со  мной?
 —  Нет.
 —  Но  там  остались  ваши  люди.  Обер-лейтенант,  он  еще
жив.  Его  пытают,  наверное.  Ведь  это  СС!  Вы  знаете,  что  та¬
кое  СС?
 —  Да.  Но  мы  туда  не  пойдем.
 —  Пойдете!
 —  Нет.
 Райнер  ухватил  капитана  за  ворот.  Тот  резко  повернул  голо¬
ву,  приказал:
 —  Не  стрелять!  И  вообще  пусть  этот  дурак,  этот  идейный
пацифист  проваливает.
 Граф  понял,  подобрал  куртку,  повернулся  и  пошел  через  по¬
ляну  в  сторону  моста.
 —  Их  много  в  замке?  —  крикнул  вслед  капитан  Сад.
 —  Я  не  шпион,  —  через  плечо  ответил  Райнер.
 863

—  Пусть  фрица  пропустят,  —  сказал  капитан  Сад.
 «Ладно,  —  подумал  он,  —  сами  разберемся.  Если  б  немцев
там  было  человек  десять,  с  зтими  тремя  им  не  управиться.  Один
граф  чего  стоит,  да  и  Сережу  голыми  руками  не  возьмешь.  Зна¬
чит,  не  меньше  взвода  одной  охраны.  И  они  уже  знают  о  нашем
существовании.  Ждут  нового  визита.  Ждут  сюрпризов.  Попробуй
подступись  к  ним  теперь...»
 Ему  пришлось  прервать  эти  несложные  размышления,  потому
что  граф  возвратился.
 —  Капитан,  —  сказал  он,  стараясь  быть  сдержанным,  —
у  меня  к  вам  будет  просьба,  которая  вас  не  затруднит.  Дайте
мне  автомат.
 —  Нет.
 —  Уверяю  вас:  вам  не  придется  жалеть  об  этом.
 —  Нет.
 —  Молю  вас!..  Я  видел  замученных  пленных.  Это  надо
видеть...
 —  Я  забочусь  о  твоей  душе,  Райнер.  Тебе  придется  делать
все  самому,  Райнер.  Уж  такая  это  работа.
 Райнер  ушел  совсем,  а  капитан  остался  сидеть  на  опушке  ле¬
са  под  дикой  грушей.  Тень  она  давала  ерундовую,  рябую,  как
россыпь  серых  пятаков,  зато  взобраться  на  нее  не  стоило  труда,
и,  хоть  обзор  увеличивался  ненамного,  даже  этой  малости  было
довольно,  чтобы  видеть  все  озеро,  и  луг  до  замка,  и  луг  позади
него,  незаметно,  возле  самой  кромки  дальнего  леса  переходив¬
ший  в  узкую  болотистую  низину.  Впрочем,  на  грушу  он  позво¬
лил  себе  взобраться  только  однажды:  он  не  любил  начальни¬
ков  —  суетливых  хлопотунов,  и,  поскольку  в  своих  бойцах  пред¬
полагал  сходную  точку  зрения,  старался  всегда  держаться  со¬
лидно.  Одно  дело  —  произвести  рекогносцировку  лично,  и  совсем
другое  —  поминутно  карабкаться  на  наблюдательный  пункт  или
вообще  не  слезать  с  него  часами,  выдавая  свою  неуверенность
и  нетерпение.  Нет,  у  командира  другая  забота  —  он  должен
думать.
 Зной  становился  невыносимым.  Мстила  бессонная  ночь:  го¬
лова  была  словно  не  своя,  требовались  почти  физические  усилия,
чтобы  держать  мозг  в  напряжении.  Временами  капитан  Сад
растирал  голову.  Ему  казалось,  что  тогда  загустевшая,  застояв¬
шаяся  кровь  проталкивается,  уступает  место  новой;  это  помога¬
ло  ненадолго;  свежей  крови  не  было  совсем.  Возможно,  поспи
он  хоть  час,  это  принесло  бы  облегчение,  но  капитан  знал,  что
не  имеет  права  спать.  Он  должен  был  думать.  «Думай,  думай,  —
говорил  он  себе,  повторял  почти  механически,  тут  же  встряхи¬
вался  и,  озлившись,  приказывал:  —  Думай!»
 364

Он  должен  был  понять,  что  означает  эта  тишина,  это  необъ¬
яснимое  бездействие  фон  Хальдорфа.
 Он  сидел  багровый  от  жары,  с  завернутыми  выше  локтей  ру¬
кавами  гимнастерки,  с  расстегнутым  на  одну  пуговицу  воротом
и,  когда  ему  что-то  докладывали,  только  чуть  поворачивал  го¬
лову.
 В  одиннадцатом  часу  прибежал  Федя  Капто.  Оказывается,
дозор  Норика  Мхитаряна  встретил  двух  наших  разведчиков  из
какого-то  соседнего  хозяйства.  Причем  самое  интересное,  что  их
группа  шла  с  тем  же  заданием,  что  и  группа  капитана  Сада.
Всего  в  группе  пятнадцать  человек,  но  базируются  они  далеко
отсюда,  в  горах,  по  прямой  будет  километров  двадцать,  если  не
больше.
 Капитан  Сад  потер  глаза,  потер  уши,  встряхнулся.  Не  по¬
могло.
 —  Поищи  за  деревом,  —  попросил  он  Федю,  —  там  долж¬
на  быть  фляга  с  водой.
 С  луга  качнуло  ветром  пряную,  сладкую  духоту.  Кажется,
дело  пошло  веселей,  пробормотал  капитан,  подтянул  к  себе  ав¬
томат,  отвел  предохранитель  и  вогнал  в  ствол  патрон.
 —  Вот  что.  Приведите  их  сюда.  Но  по  дороге,  —  он  сделал
неопределенное  движение  рукой,  —  заберите  у  них  оружие.
Только  действовать  мягко,  без  нажима.  Мол,  порядок  у  нас
такой.
 —  Уразумел,  товарищ  капитан,  —  озадаченно  протянул  Фе¬
дя  и  тяжело  побежал  через  орешник.
 Они  появились  все  гуртом.  «Прямо  демонстрация»,  —  поду¬
мал  капитан  Сад,  но  не  сделал  замечания,  поскольку  знал,  что
на  этом  уровне  луг  даже  с  башни  не  просматривается.
 Эти  двое  были  свои,  братья-славяне.  За  километр  узнаешь.
У  одного  типично  рязанское  лицо,  у  другого  все  потоньше,  да
и  сам  посмуглее  выдался.  Южанин.  Поставь  их  в  один  ряд
с  остальными  разведчиками  —  кичем  не  выделятся.  Правда,  сей¬
час  имелось  одно  отличие:  они  были  в  гимнастерках,  в  то  вре¬
мя  как  ребята  капитана  Сада  —  все  голые  по  пояс.  «Загорали,
черти»,  —  с  завистью  подумал  он.
 —  Так  где  же  ваша  база?
 Смуглый  объяснил.  У  него  были  нашивки  старшего  сержан¬
та  и  чуть  развязные  манеры.  «Одесса-мама,  —  определил  капи¬
тан  Сад.  —  Такая  у  него  марка.  А  на  самом  деле,  может,  и
моря  в  жизни  не  видел  и  не  знает,  какая  она  в  натуре  —  Де¬
рибасовская...»
 Капитан  подумал,  какой  бы  спектакль  он  в  другое  время
устроил  своим  ребятам,  но  сейчас  не  было  ни  сил,  ни  желания,
365

а  главное  —  времени  было  жаль.  Он  знал,  что  должен  думать,
тем  более,  что  теперь  в  задачу  введено  еще  одно  неизвестное.
 —  И  когда  же  вы  ушли  со  своей  базы?
 —  Вчера  после  шести.  Как  жара  поспала,  —  охотно  ответил
смуглый  и  улыбнулся.
 Капитан  Сад  кивнул  и  навел  автомат  на  живот  смуглого.
 —  А  ну,  ребята,  отойди  в  стороны.
 — 	Ты  шо,  нервный?  —  вытаращил  глаза  сержант  и  чуть
пригнул  колени,  так  что  от  него  теперь  в  самом  деле
можно  было  ждать  чего  угодно.  —  На  ково,  пацан,  мазу  тя¬
нешь?
 —  Может,  по-хорошему  договоримся?
 — 	Перво,  убери  свой  дырокол.  Ты  шо,  не  видишь  —  я  чи¬
стый.
 —  Федя,  а  ну  определи,  когда  они  брились.
 Капто  подошел  сзади,  но  не  прямо,  а  с  расчетом,  чтоб  его
не  могли  лягнугь.
 —  Недавно,  —  сказал  он,  —  часа  два  от  силы.  Вот  от  этого
даже  пахнет.  Одеколон.
 Капитан  кивнул  снова.  Он  не  испытывал  ни  восторга,  ни
удовлетворения,  скорее  даже  обиду,  что  вот  как  с  ним  мало
считаются,  ведут  такую  прямолинейную  игру.
 —  Будем  говорить?
 Пленные  молчали.  Сейчас  они  не  заговорят  даже  под  угрозой
смерти  —  они  знают,  что  нужны  мне,  подумал  капитан  Сад.  Но
заронить  в  них  сомнение  не  вредно.  На  всякий  случай.
 —  Вы  думаете,  это  просчет  господина  фон  Хальдорфа?  —
капитан  скривил  губы,  но  улыбка  вышла  не  убедительная:  он
был  плохой  артист.  —  Как  бы  не  так!  Он  с  первой  минуты  знал,
что  вы  обречены.  Но  он  пожертвовал  вами,  чтобы  удержать  меня
здесь,  чтобы  я  терял  на  вас  время,  пока  он  будет  раскидывать
сеть.
 Пленные  молчали.
 Их  надо  было  бы  рассадить  по  отдельности,  но  для  этого  не
было  ни  людей,  ни  подходящих  мест.  Капитан  приказал,  чтоб
их  заперли  в  часовне.
 Потом  он  вызвал  Сашку.
 —  Послушай,  Сашок,  настрой-ка  свою  машинку.  Поинте¬
ресуемся,  о  чем  там  в  эфире  треплются.
 Это  было  не  так  уж  и  важно,  просто  небольшая  хитрость:
соблюдалась  видимость  деятельности,  а  мозгу  между  тем  по¬
слабление,  передышка.  Капитан  понял  это  сразу,  но  приказа  не
отменил;  он  умел  быть  снисходительным  и  к  себе  тоже  —  если
только  вопрос  не  был  принципиальным,  конечно.
 366

В  эфире  было  пустовато  и  в  меру  спокойно.  Обычная  ситуа¬
ция  для  таких  забытых  богом  мест.  Наших  вообще  поймать  не
удалось  ни  разу,  а  немцы  болтали  о  какой-то  ерунде:  двое  ра¬
дистов  сговаривались  о  поездке  в  протекторат,  правда,  цель  ее
дипломатично  не  называлась,  но  можно  было  догадаться,  что
речь  идет  о  спекуляции,  а  еще  один  тип  с  каким-то  странным
акцентом  рассказывал  приятелю  анекдоты.  Затем  вклинился
деловой  разговор,  и  капитан  Сад  понял,  что  1-я  Гвардейская
сдвинулась  и  ее  ударные  танковые  части  уже  вышли  на  Золотую
Липу.  «Лихо  идут,  —  восхитился  капитан  Сад,  —  за  полдня  ки¬
лометров  тридцать-сорок  отмахали.  Если  и  дальше  так  покатит¬
ся,  здесь  они  будут  на  третий  день.  Ну  да,  на  третий,  если  у  них
с  подвозом  горючего  сойдет  гладко».
 Но  потом  капитан  вспомнил,  что  между  Золотой  и  Гнилой
Липой  стоит  немецкий  24-й  танковый  корпус  и  дорог  там  нет
приличных  с  востока  на  запад,  так  что  какой,  к  черту,  подвоз.
Он  представил,  как  туго  будет  развиваться  наступление,  и,  хоть
это  ни  в  какой  степени  не  влияло  ни  на  его  планы  вообще,  ни
на  исход  текущей  операции,  все  же  огорчился,  отдал  Сашке
наушники  и  вернулся  на  опушку,  на  облюбованное  под  грушей
место.
 Потом  опять  был  зной  и  дрожащий  воздух  над  дорогой,  и
продолжалось  это  час,  а  может,  и  меньше.  Время  утратило  чет¬
кость  и  ритм  и  где-то  растягивалось  мучительно,  а  где-то  про¬
валивалось  кусками,  и  тогда  капитан  с  запоздалым  раскаянием
ломал  дремоту.  Между  тем  он  ни  на  миг  не  закрывал  глаз,  но
это  уже  не  имело  значения.  Почти  все  время  в  работе  было  его
внутреннее  зрение,  какие-то  миражи  проходили  перед  ним,  капи¬
тан  наблюдал  их  апатично,  вдруг  спохватывался,  что  занят  не
тем,  и  усилием  воли  прогонял  их,  выставляя  взамен,  как  фан¬
том,  одно  слово:  «Думай,  капитан,  думай...»
 Потом  возник  мираж,  который  капитану  не  удалось  стереть
сразу:  это  был  белобрысый  с  рязанской  физиономией.  Капита¬
ну  почудилось,  что  этот  парень  идет  к  нему  через  луг,  прямо
к  нему,  к  этой  груше.  Капитан  сообразил,  что  такое  невозмож¬
но,  потому  что  белобрысый  заперт  с  приятелем  в  часовне,  и
потер  глаза.  Не  помогло.  Капитан  отвернулся  в  сторону,  снова
посмотрел.  Белобрысый  был  уже  близко.  Он  был  наяву.  Только
шел  тяжело,  пошатываясь  и  держась  одной  рукой  за  шею.
 «Нервы  ни  к  черту»,  —  огорчился  капитан  Сад.  Он  ждал
спокойно,  даже  автомат  не  тронул.
 Диверсант  остановился  шагах  в  пяти.
 —  Я  сяду,  —  сказал  он,  —  а  то  ноги  не  держат.
 —  Садись,  —  кивнул  капитан.
 367

Белобрысый  сел  и  чуть  еще  придвинулся,  чтобы  быть  в  тени.
 —  Меня  Коля  зовут,  —  сказал  он.  —  Я  безвредный.  А  поды¬
хать  не  хотелось.  Вот  и  пошел  к  ним  сюда.  Из  концлагеря.
Он  осторожно  помассировал  шею,  поморщился.
 —  Крепко  мне  Мишка  хряснул.  Думал,  кранты.  Выкарабкал¬
ся!..  Я  ж  ему,  суке,  закидоны  делал.  «Мишаня,  —  говорю,  —
пока  горит,  давай  перекинемся  до  наших.  Когда  еще  раз  такая
лафа  засветит».  А  он  мне:  «Не,  не  тая  у  меня  биография.  Не
подходячая  для  совестливых.  Руки,  значит,  уже  ничем  не  отмо¬
ешь».  —  Он  поглядел  в  ту  сторону,  где  между  кустами  лежа¬
ли  разведчики.  —  Мишка  меня  за  собой  тянул  в  бега,  до  баро¬
на,  значит.  Но  я  тоже  упертый.  Сел  на  тормоза  прочно.  Ну  он
меня  и  пришиб.  Он  у  нас  по  этой  бухгалтерии  первый  мастер.
Должно,  нарочно  не  угробил  до  смерти  —  барону  оставил
в  удовольствие.
 —  Там  что  —  плохо  было  заперто?
 —  Зачем  же  плохо?  Мы  через  дырочки  в  крыше.  Нам  это
во  как,  —  он  чиркнул  ребром  ладони  над  головой.
 —  Ловкий  ты  парень!
 —  Есть  малость.
 —  Только  вот  беда,  Николай,  момент  для  спасения  ты  вы¬
брал  не  самый  подходящий.
 —  Виноват.  Не  понял.
 —  Скорей  всего  —  драться  сегодня  будем.  На  смерть.
Коля  подумал.
 —  Жалко,  —  сказал  он.  —  Но  если  уж  взял  грех  на  душу,
то  и  смою  его  сам,  кровью  искуплю.
 Потом  он  сел  рядом  с  капитаном  и  стал  рисовать  пальцем
план  замка:  где  огневые  точки,  и  шлюзы,  и  входы  в  бункера;
сколько  охраны,  курсантов  и  офицеров-преподавателей.  Потом
он  присоединился  к  разведчикам,  а  капитан  Сад  все  сидел  под
той  же  грушей,  сидел  и  думал,  только  теперь  ему  уже  спать
не  хотелось,  и  он  думал  по-настоящему,  и  когда  настал  полдень,
он  понял,  что  замыслил  фон  Хальдорф.
 17
 Первый  завал  устроили  километрах  в  пяти  от  села.  Для  за¬
сады  место  было  идеальное:  дорога  заворачивала  вокруг  холма,
лес  подступал  почти  вплотную,  видимость  вперед  по  дороге  от
силы  метров  на  пятьдесят.  Капитан  Сад  смотрел  сверху,  как  до¬
зорный  мотоцикл,  лихо  одолев  поворот,  еле  успел  затормозить,
пошел  юзом  и  его  даже  развернуло  кругом,  причем  коляска  за-
 368

рылась  в  ветвях  рухнувшей  поперек  всей  проезжей  части  могу¬
чей  смереки  *.  Перепуганный  пулеметчик  дал  из  коляски  очередь
по  кустам,  эхо  звонко  защелкало  между  холмами,  а  мотоцикл,
взвыв  мотором,  уже  мчался  назад,  к  колонне.
 Лес  молчал.
 К  этому  завалу  фашисты  отнеслись  с  максимально  возмож¬
ной  серьезностью.  Они  все  высыпали  из  бронетранспортеров  и
прочесали  лес  по  обеим  сторонам  дороги  —  до  завала  и  еще
метров  на  сто  дальше.  Потом  оттащили  смереку  в  кювет,  погру¬
зились  в  бронетранспортеры,  но  теперь  их  движение  было  куда
осторожней.
 Второй  завал  был  устроен  в  таком  же  удачном  месте.  Фаши¬
сты  ждали  его,  и  все-таки  он  оказался  для  них  сюрпризом,  и
опять  была  легкая  паника,  а  потом  действия  в  обычном  поряд¬
ке:  разгрузка,  прочесывание,  разборка  завала,  погрузка...
 Третий  завал  они  уже  восприняли  как  должное.  Занимались
им  солдаты  только  с  двух  бронетранспортеров.  Остальные  оста¬
вались  на  местах,  хотя  и  держали  под  прицелом  придорожную
чащу.  И  колонна  двинулась  вперед  не  тогда,  когда  все  деревья
были  убраны,  а  при  первой  же  возможности:  передовые  маши¬
ны  буквально  продирались  через  сделанный  солдатами  просвет.
 Торжествовал  немецкий  рационализм.
 И  нехитрый  психологический  расчет  капитана  Сада.
 Четвертый  завал  скорее  напоминал  баррикаду.  Он  был  сде¬
лан  посреди  села,  но  так  хитроумно,  что  объехать  его  не  было
возможности,  а  растащить  —  далеко  не  просто.  Кроме  того,  ря¬
дом  был  колодец  деда  —  идеальный  «стоп-сигнал»  в  этот
зной,  —  и  еще  один  своеобразный  психологический  тормоз:
с  баррикады  был  уже  виден  пятый  завал.  Он  находился  непода¬
леку  за  мостом  и  был  чисто  символическим,  однако  это  можно
было  увидеть,  только  подъехав  к  нему  вплотную.
 Фашисты  принялись  за  дело  организованно.  Правда,  сначала
вся  рота  хлынула  на  водопой,  но  уже  через  пять  минут  целый
взвод  растаскивал  баррикаду,  а  несколько  солдат  пошли  к  мосту
и  тщательно  осмотрели,  не  заминирован  ли  он.  А  затем,  как
и  в  предыдущий  раз,  едва  в  баррикаде  появился  мало-мальский
просвет,  в  него  протиснулся  вездеход  и  помчался  к  пятому  за¬
валу.
 До  него  вездеход  не  доехал.
 Он  был  уже  на  полпути  к  цели,  когда  сзади  раздался  силь¬
ный  взрыв.  Это  Володька  Харитончук,  стремительно  выкатив-
 ♦  Смерека  —  карпатская  ель  (прим,  автора).
 24  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 369

шись  из  кустов,  разнес  мост  связкой  гранат.  Потом  он  улегся
в  кювете,  в  заранее  облюбованном  месте,  откуда  стрелять  бы¬
ло  удобно,  как  в  тире,  засек  время  с  точностью  до  секунды,  при¬
готовил  к  бою  автомат  и  «трехлинейный  мастерок»  со  снайпер¬
ским  прицелом  и  стал  ждать,  когда  появятся  первые  враги.
 «Ты  должен  удержать  их  ровно  десять  минут,  —  сказал  ему
капитан  Сад.  —  После  этого  отходишь  к  завалу.  Но  запомни,
тезка:  если  ты  им  позволишь  подстрелить  себя  раньше,  я  тебя
перестану  уважать,  уже  не  говоря  о  том,  что  так  можно  испор¬
тить  все  дело».
 «Владимир  Харитончук,  вы  артист!»  —  похвалил  себя  раз¬
ведчик,  с  удовольствием  разглядывая  окутанные  облаком  дыма
и  пыли  развороченные  и  расщепленные  бревна.  Сзади  послыша¬
лось  несколько  быстрых  выстрелов.  Харитончук  поглядел  через
плечо.  Ребята  копошились  возле  вездехода.  Потом  он  взревел
мотором  и  рванулся  по  дороге.  Славно.
 Пошла  уже  третья  минута,  когда  фашисты  наконец  переста¬
ли  топтаться  на  том  берегу  ручья  и  начали  переправу.  Харитон¬
чук  выждал,  пока  двое  передних  поднялись  одновременно,  и  снял
их  одной  короткой  очередью.  Остальные  залегли.  Хоп-ля!  —  и
капутцино!  —  привет  господу  богу  от  снайпера-артиста,  редак¬
тора  комсомольского  боевого  листка  Владимира  Андреевича  Ха-
ритончука.
 Он  заметил  возле  машин  офицера  —  и  снял  его,  потом  пуг¬
нул  —  теперь  из  автомата  —  для  порядка  тех,  кто  слишком
смело  перебегал  от  крайней  хаты  к  ручью,  не  попал,  конечно,
но  это  его  не  огорчило,  и  он  замурлыкал  под  нос:  «Будешь  ты
моей!  Будешь  ты  моей!..»  —  любимая  песня  (эти  слова  —  един¬
ственные)  любимого  капитана  Сада,  который  позволял  себе
такую  вольность  только  в  бою.
 На  дороге  разорвалась  граната.  И  еще  одна  —  за  спиной.
И  уже  начинали  обходить  и  слева  и  справа.
 «Будешь  ты  моей!..»
 Он  сел  —  и  пули  защелкали  по  кустам,  отбивая  у  фрицев
охоту  к  самодеятельности.
 Патронов  у  него  было  довольно.  Успеть  бы  все  извести.
 Коля  сказал:
 —  Пусть  у  тебя  не  болит  голова,  товарищ  капитан.  Дай  мне
две  пушки,  и  я  тебе  покажу,  как  это  делают  люди.
 Весь  расчет  зависел  от  Володьки  Харитончука.  Но  тот  был
точен  до  секунды,  и  фашисты  в  вездеходе  услышали  взрыв  имен¬
но  тогда,  когда  было  надо,  и  стали  тормозить  соответственно:
не  сразу,  но  резко,  —  и  развернуться  не  успели,  потому  что
370

из-под  небольшой  кучи  соломы  при  дороге  поднялся  Коля  —
в  каждой  руке  по  «парабеллуму»,  —  спокойно  подошел  и  спо¬
койно  «показал,  как  это  делают  люди».
 Разведчики  окружили  вездеход,  вытаскивали  трупы  фаши¬
стов,  натягивали  на  себя  их  куртки  и  каски.
 Капитан  Сад  обнял  Мхитаряна.
 —  Прощай,  Норик!  Не  давайся  им  живым.  Графа  не  потеряйте.
 —  Прощай,  брат!  Будь  спок,  джан,  я  им  тут  устрою  полно¬
кровный  филиал  центрального  берлинского  кладбища.
 —  Не  давайся  им  живым!
 —  Прощай!..
 Вездеход  сорвался  с  места,  спокойно  вкатился  в  зигзагооб¬
разный  проход  в  баррикаде  —  и  помчал  по  дороге,  оставляя
за  собой  высоченный  султан  пыли.
 Километр  до  замка...  шестьсот  метров...  триста...
 Замок  поднимался  им  навстречу,  и  уже  были  ясно  видны
солдаты  возле  ворот,  и  солдаты  на  башне,  и  головы  над  стеной.
Немцы  слушали  далекие  взрывы  гранат  и  стук  автоматного  боя
и  почти  не  обращали  внимания  на  приземистый  вездеход.  «Нас
мало,  нас  слишком  мало,  чтоб  им  могла  хотя  бы  почудиться
опасность,  исходящая  от  нас!»  —  понял  капитан  Сад.  Но  тут
же  он  увидел,  как  неторопливо  открылись  с  обеих  сторон  от
ворот  темные  щели  амбразур.  А  потом  оттуда  чуть  выдвинулись
хоботки  крупнокалиберных  пулеметов,  и  казалось,  что  они  упи¬
раются  прямо  в  грудь.
 18
 Вездеход  уже  завершал  второй  круг  по  двору.
 Он  еще  что-то  кричал  перед  этим,  но  что  именно  —  не  по¬
мнил,  тут  же  и  забыл,  а  Боря  Трифонов  не  услышал,  потому
что  как  раз  в  то  мгновение  слева  от  них  —  ну  совсем  рядом,
кажется,  и  рукой  дотянуться  можно,  —  сразу  в  двух  окнах
первого  этажа  показались  эсэсовцы  с  автоматами,  и  один  даже
стрелять  приготовился,  однако  не  выстрелил,  может  быть,  принял
этих  парней  в  вездеходе  за  своих.  Промедление  было  ничтож¬
ное  и  в  другое  время  ничего  бы  не  решило,  но  Боре  Трифонову
и  того  было  довольно.  Он  как-то  немыслимо  вывернулся  —  и
пулемет  ударил  в  окна  и  смел  гитлеровцев  на  пол.  Дульное
пламя  опалило  Сашкино  лицо,  слева  брызнули  осколки  кирпи¬
ча,  да  так  больно,  в  кровь,  наверное,  посекли,  но  он  не  выпустил
баранку  и  глаз  не  зажмурил.  Вцепившись  в  руль,  Сашка  орал
что-то,  и  не  слышал  себя,  и  Боря  Трифонов  его  не  слышал  —
не  до  того  ему  было:  эсэсовцы  выскакивали  то  тут,  то  там,  как
24*
 371

марионетки  в  кукольном  театре,  да  так  близко  все,  что  пули
расшвыривали  их,  как  удары  оглобли.  Но  потом  вездеход  вдруг
снова  оказался  в  том  же  тупичке,  где  они  чуть  не  врезались
в  стену  при  первом  заходе,  и  опять  их  окружила  тишина  и  пу¬
стота.
 —  А  черт  его  знает!..
 Он  действительно  понятия  не  имел,  как  это  делается,  и  от¬
ветил  автоматически.  Но  тут  же  до  его  сознания  дошел  смысл
вопроса,  его  круглое  лицо  перекосилось  от  ярости,  глаза  выпу¬
чились  и  подбородок  дернулся  раз  и  другой,  выдавая  то  неверо¬
ятное  и  впустую  затраченное  усилие,  с  которым  Боря  Трифонов
хотел  возвратить  лицу  выражение  невозмутимости.
 —  Да  ты  сдрейфил  небось?
 —  Балда,  —  огрызнулся  Сашка.  —  Мы  на  нем  посреди  дво¬
ра  —  хуже  мишени.
 —  Вперед!..
 Вездеход  продрал  по  кирпичной  стене  сарая  еще  одну  бо¬
розду,  рядом  с  первой,  причем  жесткое  угловатое  крыло  лопну¬
ло  по  сварному  шву  и  задралось;  опять  их  осыпало  корич¬
невой  пылью,  и  борт  обжег  огнем.  Вездеход  отшвырнуло  к  про¬
тивоположной  стене,  Сашка  его  выровнял,  и  вот  они  уже  катят
узким  коридором  вдоль  окон,  и  уже  раскрывается  перед  ними
двор.  И  Сашка  чувствует,  как  десятки  стволов  целят  ему
в  спину.
 —  Ага!..  —  закричал  Боря  Трифонов,  рассекая  пространство
до  ворот  четкими  тугими  ударами  выстрелов,  словно  забор  по¬
ставил.  Один  из  эсэсовцев,  перебегавших  двор,  энергично  кувырк¬
нулся  через  голову,  но  свалился  уже  мятым  кулем.  Другой  отка¬
тился  к  стене,  медленно  сел;  на  это,  видать,  пошли  все  его  си¬
лы,  потому  что  автомат  он  уже  не  смог  поднять  и  выстрелил
несколько  раз,  упирая  его  магазином  в  землю.
 Сашка  ничего  этого  не  видел,  не  до  того  ему  было:  вездеход
рванулся  из  его  рук,  чавкая  разорванными  покрышками,  и  по¬
требовалась  вся  Сашкина  сила,  чтобы  снова  подчинить  машину
рулю  и  объехать  тело  Капто,  лежавшее  на  полдороге  между  па¬
радным  крыльцом  и  тупорылыми  грузовиками  с  брезентовыми
фургонами.  Это  опять  удалось  Сашке,  как  и  в  предыдущие  два
раза,  и  он  даже  почувствовал  какое-то  удовлетворение  и  прилив
уверенности,  хотя  опять,  как  и  в  те  два  раза,  мгновенно  взмок,
и  пришлось  шваркнуть  рукавом  по  лицу,  а  то  больно  уж  глаза
заливало.
 Потом  они  вырвались  из  теснины  на  простор  большого  дво¬
ра,  заковыляли  по  клумбам,  переваливаясь  с  боку  на  бок.
В  борт  глухо  ударило  градом.  Сашка  удивленно  смотрел,  как  на
372

чисто  выкрашенном  капоте  появляются  серые  пятна,  как  ломает
и  рвет  краску  на  вмятинах  —  и  вдруг  понял,  что  это  пули.
 Потом  они  оказались  возле  автоматчика,  который  сидел  под
стеной,  и  Сашка  старательно  объехал  его  непомерно  длинные
ноги  в  коротких  сапогах.  Немец  все  еще  держал  автомат,  но
уже  ничего  не  видел  и  не  соображал.  Полузакрытые  глаза  его
закатились,  рот  был  заполнен  языком,  он  пытался  облизнуть
губы,  и  кожа  у  него  ниже  подбородка  то  вспухала,  то  опадала,
как  у  жабы.
 Сашка  опять  плыл  в  абсолютной  тишине.
 Это  чередование  восприятий  было  похоже  на  игру  с  бинок¬
лем:  то  посмотришь  в  объектив  —  и  мир  словно  отбрасывает
от  тебя  в  глубокий  колодец,  свертывает  туго,  как  пружину,  так
что  не  видишь  частностей  и  в  сознании  отпечатывается  лишь  об¬
раз  усилия,  которым  был  деформирован  мир;  то  посмотришь
в  окуляр  —  и  какая-то  деталь  заслонит  все  остальное,  вытеснит
все  остальное  —  необыкновенно  отчетливая  и  непомерно  значи¬
тельная.
 Он  чувствовал,  как  вездеход  всем  корпусом  отзывается  на
каждый  выстрел  Бори  Трифонова,  видел,  как  ходит  в  кожухе
ствол,  как  тянутся  к  ним  из  окон  хлесткие  светящиеся  пункти¬
ры.  Двор  был  пуст,  ради  этого  они  и  крутили  здесь,  принимая
на  себя  удар  сразу  всего  гарнизона:  они  не  давали  фашистам
соединиться  для  общих  действий;  они  навязали  себя  фашистам
как  цель;  они  стали  психологическим  порогом  для  охраны,  ко¬
торая  задалась  целью  убить  именно  их,  и  на  этом  теряла  се¬
кунду  за  секундой.
 Стальной  зверь  —  ковыляющий,  неловкий  —  кружил  по  дво¬
ру,  завораживая  охрану,  своей  активностью  убеждая  в  целесо¬
образности  охоты.  Но  ни  Сашка,  ни  Боря  Трифонов  не  думали
об  этом.  Сашка  больше  всего  боялся  перевернуться  или  врезать¬
ся  в  стену.  Борьба  с  вездеходом  поглотила  его  внимание  и  си¬
лы.  На  большее  не  хватало.  Сашка  тянул  вперед  шею,  высмат¬
ривая  дорогу,  смешно  выпячивая  подбородок.  Он  старался  изо
всех  сил,  он  видел,  что  и  Боря  старается,  и  это  полнило  его  уве¬
ренностью,  что  они  все  делают  правильно.
 Боря  Трифонов  видел  больше.  Он  был  опытней  и  схватывал
одним  взглядом  и  сразу  оценивал  всю  ситуацию.  Уже  во  время
второго  круга  по  двору  он  понял,  что  сейчас  важнее  не  при¬
цельный  огонь,  а  сдерживающий  —  и  на  этом  выгадал  несколь¬
ко  секунд;  их  хватило,  чтобы  дать  еще  две-три  короткие  очере¬
ди  туда,  где  в  этот  момент  пытались  высунуться  фашисты.
 Пулемет  был  турельный:  стрелять  удобно  —  если  на  откры¬
той  местности;  здесь  же  это  превратилось  в  муку.  Хорошо  —
373

Боря  был  невелик  ростом  и  ловок.  Он  летал  вокруг  пулемета,
чуть  ли  не  с  капота  стрелял,  если  враги  появлялись  сзади.
 Ему  доставляла  наслаждение  мысль,  что  вот  он  один  держит
всю  эту  сволочь  в  страхе.  По  натуре  он  был  мягок,  но  прожил
еще  слишком  мало,  чтобы  понять,  что  маленький  рост  —  не
самое  большое  горе.  И  поэтому  он  занимался  боксом  —  и  был
первым  в  своем  весе;  поэтому  пошел  в  разведку,  поэтому  всегда
напрашивался  на  любое  задание:  он  превозмогал  себя,  утверждал
себя  в  преодолении  каких-то,  одному  ему  ведомых  порогов.
И  если  бы  в  эту  минуту  его  спросили,  о  чем  он  мечтает,  он
даже  не  вспомнил  бы  о  возможности  выжить,  и  о  том,  чтобы
набить  сотню  фашистов  —  мечта  его  бессонных  ночей,  —  он  не
вспомнил  бы  тоже.  Нет!  Вот  если  б  смертельная  пуля  пробила
у  него  на  груди  комсомольский  билет,  а  потом  бы  этот  билет
положили  под  стекло  в  его  родном  Скадовске  в  музее  или  хотя
бы  во  Дворце  пионеров,  и  чтобы  все  ребята  из  класса  это  ви¬
дели,  и  чтобы  Галка  это  увидела  и  заплакала,  дуреха,  —  вот
это  да!..  Но  комсомольский  билет  далеко,  лежит  где-то  в  штаб¬
ном  сейфе  —  Иван  Григорьевич  у  всех  собрал  перед  походом.
Таков  порядок.  А  жаль.  Так  жаль!  —  слов  нет.  Так  получайте
же,  гады!  Получайте!  Получа...
 Сашка  —  как  ни  поглотило  его  единоборство  с  вездеходом,  —
все-таки  заметил  какую-то  перемену,  какое-то  вмешатель¬
ство  извне.  Едва  уловимое  и  не  сразу  понятное,  оно  тем  не  ме¬
нее  давило,  навязывало  окружающему  пространству  свой
ритм.
 Не  отрывая  взгляда  от  пути,  Сашка  весь  напрягся,  пытаясь
уловить  всем  телом,  как  антенной,  откуда  произошло  вмеша¬
тельство.  И  понял:  пулемет  уже  несколько  секунд  стрелял  не
переставая.  Сашка  скосился  на  Борю  Трифонова.  Тот  весь  зава¬
лился  вперед,  его  голова  моталась  на  вздрагивающем,  вырываю¬
щемся  из  оцепеневших  рук  кожухе  пулемета...
 Вездеход  вильнул  и  ударился  в  стену.  Тело  Бори  Трифонова
выбросило  через  борт,  оно  несколько  раз  перекатилось  по  до¬
рожке,  усыпанной  песком,  и  легло  у  самого  края,  возле  акку¬
ратно  выложенных  зубцами  и  побеленных  известью  кирпичей.
 Мотор  заглох.
 Сашка  сидел  все  на  том  месте  и  смотрел  на  Борю  Трифо¬
нова,  и  это  длилось  целую  секунду,  а  может  быть,  и  десять.
Потом  он  поднял  голову  и  увидел,  что  из  всех  окон  и  дверных
проемов  смотрят  немцы.  Выжидательно.  Недоверчиво.  Их  было
неправдоподобно  много.
 Сашка  перебрался  на  соседнее  сиденье,  оттуда  на  капот.
374

Уселся  половчей.  Тут  было  подходящее  место:  за  спиной  стена,
не  подступишься.  А  обзор  неплох.
 Возле  головы  застучало  —  словно  костыль  в  стену  заколачи¬
вали.  Сашка  увидел,  кто  стреляет,  и  повел  туда  пулеметом.
Он  не  спешил,  и  может  быть,  поэтому  с  первой  же  очереди  у
него  получилось.  Это  был  первый  человек,  убитый  им,  но  Сашка
ничего  не  почувствовал.
 Он  инстинктивно  догадался,  что  нужно  делать,  и  дал  отсе¬
кающую  очередь  вдоль  двора.  Потом  еще  одну  —  по  окнам.
Потом  откуда-то  сверху  свалился  убитый  не  им  автоматчик,  и
тогда  Сашка  понял,  что  он  не  один.
 Капитан  Сад  поглядел  на  часы.  С  того  момента,  когда  Во¬
лодька  Харитончук  взорвал  мост,  прошло  девять  минут.  Если
даже  быть  оптимистом,  в  бой  уже  вступил  Норик  Мхитарян.
Сколько  он  может  сдерживать  немцев  —  минуты  три?  Вряд  ли
больше.
 Значит,  появление  жандармского  отряда  следует  ожидать  ми¬
нут  через  двадцать.  Если  будут  хорошо  бежать.  Машинам  не
пройти,  разве  что  брод  отыщут.
 Ладно.  К  тому  времени  здесь  все  будет  кончено.
 Разведчики  находились  в  замке  уже  около  пяти  минут,
эффект  внезапности  перестал  действовать,  охрана  налаживала
связи  между  отдельными  узлами  обороны.  Еще  немного  —  и  они
перейдут  в  наступление.  А  план  пока  не  выполнен  ни  в  одном
пункте.
 Коля  должен  был  вместе  с  Гариком  Сафаровым  спуститься
в  бункера  и  освободить  пленных.  От  Коли  никаких  вестей.  Прав¬
да,  от  него  их  рановато  ждать.
 Но  вот  Рэму  и  Ярине  пора  бы  объявиться.  Взорвать  шлю¬
зы  —  минутное  дело,  а  взрыва  не  слышно,  и  самих  не  видать.
 А  Федя  Капто  вот  он  —  лежит  в  черной,  уже  припорошен¬
ной  пылью  крови,  хватает  пальцами  песок.  А  грузовики,  до  ко¬
торых  он  так  и  не  добрался  со  своею  взрывчаткой,  стоят  все
там  же,  целехонькие,  лишь  у  одного  пулями  порвало  брезент  и
боковое  стекло  разбито  в  кабине  водителя...
 Капитан  Сад  почувствовал,  как  затекают  ноги  (он  сидел  на
корточках),  и  опустился  на  одно  колено.  «Спокойно,  —  сказал
он  себе.  —  У  тебя  еще  есть  несколько  минут.  Поэтому  жди.
Не  может  быть,  чтобы  все  ребята  уже  погибли.  Не  могли  они
погибнуть,  не  выполнив  приказа.  А  пока  ты  не  знаешь  этого
наверное  —  жди;  твое  время  еще  не  пришло,  капитан».
 Он  сидел  очень  удобно,  в  простенке  между  какими-то  служ¬
бами.  Слева  от  него  на  крючьях  был  приспособлен  противопо¬
375

жарный  шанцевый  инвентарь,  тут  же  стояла  железная  бочка
с  песком,  лучшего  укрытия  не  придумаешь,  Этот  простенок  ка¬
питан  Сад  увидел  и  оценил  в  какую-то  долю  секунды,  когда  вез¬
деход  только  ворвался  в  замок  и  Коля,  сбросив  скорость  до
первой,  повел  его  прямо  к  парадному  крыльцу  панского  дома.
Никто  не  стрелял;  с  этим  сознательно  тянули  до  последнего.
 Первыми  выпрыгнули  Иван  Григорьевич  и  Рэм.  Капитан
Сад  знал,  что,  как  только  они  выберутся  из  машины,
и  под  жандармскими  мундирами  станут  видны  их  славянские
галифе,  маскарад  будет  очевидным  для  любого  гитлеровца.  По¬
этому  капитан  еще  несколько  секунд  ждал,  не  раздадутся  ли  за
спиной  выстрелы.  Но  выстрелов  не  последовало,  и  это  уже  было
хорошо,  и  тут  же  пришло  время  выпрыгивать  ему  самому:
он  заметил  этот  простенок  и  сразу  оценил  все  его  преиму¬
щества.
 Капитан  Сад  прыгнул  неудачно.  У  него  подвернулась  нога,  и
он  прокатился  несколько  метров.  И  еще  когда  катился  —  услы¬
шал  выстрел.  Но  у  него  не  было  оснований  считать,  что  стреля¬
ют  именно  по  нему,  поэтому  он  сначала  забрался  в  облюбован¬
ную  позицию  и  только  затем  осмотрелся.
 Коля  и  Гарик  Сафаров  исчезли.  Вездеход  уже  заворачивал
за  угол  (это  было  досадной  оплошностью,  капитан  Сад  знал,
что  там  тупик,  и  Сашка  это  знал,  но  перенервничал  и  уже  не
совсем  соображал,  что  делает),  а  в  метрах  пятнадцати,  как  раз
между  парадным  крыльцом  и  грузовиками,  посреди  дороги  ле¬
жал  Федя  Капто,  и  тут  уже  вряд  ли  чем  можно  было  помочь.
Потом  снова  появился  вездеход,  и  эсэсовцы  кинулись  от  машин
врассыпную,  а  Сашка,  слишком  поздно  заметив  убитого  това¬
рища,  и,  не  успев  отвернуть,  вытаращив  от  ужаса  глаза,  провел
вездеход  над  телом  Феди.
 Капитан  знал,  что  надо  делать.  Надо  было  добежать  до
Феди,  взять  толовые  шашки  и  взрыватели  и  самому  взорвать
грузовики  с  подготовленной  к  эвакуации  секретной  документа¬
цией  фашистского  разведцентра.  Сделать  это  было  больше  не¬
кому.
 Но  капитан  остался  на  месте.
 «Ладно,  —  сказал  он  себе,  —  это  от  меня  не  уйдет,  взо¬
рваться  всегда  успею.  Только  сначала  я  хочу  убедиться,  что  у
других  получилось  удачней,  что  дело  сделано  и  для  полного  сча¬
стья  недостает  лишь  этого  взрыва».
 Он  хотел  точно  знать,  что  победил,  и  потому  остался  на  ме¬
сте,  почти  не  вмешиваясь  в  поединок  вездехода  с  охраной.
Правда,  дважды  ему  все  же  пришлось  открывать  огонь:  это
376

когда  немцы  пытались  произвести  вылазки  из  главного  входа.
И  еще  ему  повезло:  он  в  самый  последний  момент  успел  снять
автоматчика,  который  собирался  из  окна  второго  этажа  почти
в  упор  расстрелять  Сашку.
 После  этого  он  взглянул  на  часы  и  узнал,  что  с  того  мо¬
мента,  когда  Володька  Харитончук  взорвал  мост,  прошло  только
девять  минут.  И  решил  еще  подождать.  И  был  вознагражден
за  терпение,  увидав,  что  Федя  перевернулся  на  живот  и  даже
пытается  приподняться.
 Как  ни  странно,  Федя  очнулся  >от  боли:  проезжая  над  ним,
вездеход  задел  его  карданом;  боль  пронзила  тело,  стряхнула
предсмертное  забытье,  и  тогда  Капто  увидел  перед  глазами  свер¬
кающую  россыпь  камней.  Тут  были  прозрачные  кристаллы  и
матовые  обкатанные  шары,  темно-красные  рваные  осколки  и
густо-желтые,  как  мед,  капли.  И  все  они  переливались  радуж¬
ными  волнами...  Федя  попытался  выплюнуть  что-то,  забившее
рот,  чуть  сдвинулся  —  и  фантастический  мир  упорхнул  от  него
далеко  вниз,  и  Федя  понял,  что  это  только  песок.
 Он  попытался  вспомнить,  где  он  и  что  с  ним  происходит.
Вспомнил.  И  страшный  удар  в  живот,  удар,  после  которого  все
сразу  пропало  —  вспомнил  тоже,  и  даже  того  эсэсовца,  который
стрелял.  А  больше  он  не  помнил  ничего,  да  и  ни  к  чему  все
это  теперь  ему  было.  Он  знал,  что  убит,  им  овладело  безразли¬
чие,  звуки,  запахи  и  краски  поплыли,  поплыли  мимо  —  и  про¬
пали.
 Когда  он  очнулся  во  второй  раз,  он  подтянул  правую  руку
и  стал  выковыривать  изо  рта  песок.  Потом  увидал  кровь  на
пальцах.  Кровь  еще  не  успела  засохнуть,  значит,  он  лежал  со¬
всем  недолго.  Впрочем,  это  не  имело  никакого  значения.  Ничто
уже  не  имело  значения  для  него,  нигде,  во  всем  мире,  и  это  он
знал  точно.  «Я  мертв,  я  уже  не  здесь,  и  мне  фиг  чего-нибудь
сделаешь.  Меня  уже  даже  пытать  нельзя»,  —  вдруг  понял  он.
 Следует  сказать,  что  боязнь  пыток  была  у  Феди,  может  быть,
единственным,  зато  неисправимо  слабым  местом.  Однажды  в  по¬
иске  он  с  капитаном  Садом  нашел  тела  зверски  замученных
наших  солдат.  Это  зрелище  потрясло  разведчика.  Но  он  считал
себя  не  вправе  уйти  от  парней,  которые  научили  его  всему,  что
теперь  умел  он,  еще  два  года  назад  наивный  и  полуграмотный
пастушок  из  глухого  полесского  хутора,  которые  пристрастили
его  к  чтению,  к  радио,  приняли  в  комсомол;  рядом  с  которыми
он  получил  свою  «Славу».  Этот  страх  не  знал  ни  сна,  ни  уста¬
лости.  Но  никто  не  знал  о  нем.  «И  вот  он  убит  наконец,  пусть
вместе  со  мной,  —  думал  Федя,  —  но  и  ему  крышка».
 Федя  начал  дремать  помаленьку.  Это  получалось  легко  и
377

приятно,  потому  что  невесомо-легким  и  каким-то  звонким  бы¬
ло  тело.  Состояние  отрешенности  и  воздушности  овладевало  им
все  сильней,  он  ощущал  сверху  ласково-теплое  солнце,  а  снизу
теплую  кровь,  и  ему  приятно  было,  что  кровь  уходит  в  землю.
И  все-таки  что-то  было  не  так,  что-то  мешало.  Что-то  висело  в
нем,  в  груди,  темное,  как  облачко,  и  он  знал,  что  надо  осво¬
бодиться  от  этого,  иначе  не  будет  ему  спокойной  смерти,  а  будет
ему  смертная  тоска  и  пытка.
 «Что  ж  это  может  быть»,  —  с  досадой  думал  он  сквозь  дре¬
моту,  но  напрягаться  уже  не  было  сил,  а  тех,  что  еще  остава¬
лись,  не  хватало,  чтобы  вспомнить  хоть  что-то.  Он  забыл,  забыл
начисто  все,  что  лежало  в  прошлом,  от  прошлого  его  отделяла
какая-то  черта,  грань,  прорубленная  выстрелом,  когда  он  шел,
чтобы  выполнить  свое  последнее  задание.
 «Задание!»  —  вдруг  вспомнил  он.
 А  потом  еще  вспомнил:  «Капитан  Сад».
 Вот  оно!..
 Федя  даже  проснулся  вдруг.  Черт  побери!  Ведь  ребята  рас¬
считывали  на  него,  как  на  каменную  гору,  а  он  здесь  разлегся,
ждет  пришествия  архангелов.  А  кто  за  тебя  выполнит  задание?
Кто  —  за  тебя?  Некому!  Некому  сделать  это,  твою  работу...
 Он  так  разволновался,  что  даже  потерял  сознание,  но  воз¬
буждение  оказалось  сильнее;  он  сразу  же  очнулся  —  все  с  той
же  мыслью.  Задание!  По  законам  естества  ему  давно  уже  пора
было  умереть,  но  он  теперь  знал,  что  не  имеет  на  это  права.
 Прежде  всего  он  нащупал  сумку.  Она  была  на  нем.  И  тол
на  месте.  И  взрыватели.  И  бикфордов  шнур.  Такая  обстоятель¬
ность  была  необходима:  упаси  бог,  что-нибудь  забудешь,  то-то
наплачешься  потом;  как  говорила  мамка:  от  дурной  головы
ногам  тошно.
 Бережней  всего  он  ощупал  спички.  Он  боялся,  что  они  на¬
мокли  в  крови.  Обошлось.  Да  и  пальцы  уже  подсохли.  Подхо¬
дяще  для  работы.
 Потом  он  посмотрел,  как  далеко  до  грузовиков.  Потом  по¬
пытался  приподняться,  и,  когда  очнулся,  оказалось,  что  он  уже
в  одном  из  фургонов.  Ящики  с  документами  были  составлены
плотно,  подходяще  для  взрыва.  Федя  старательно  пристроил  тол,
и  взрыватель,  и  шнур,  а  потом  не  поленился  отвинтить  колпач¬
ки  у  обеих  канистр,  которые  приготовил  в  дальнюю  дорогу  во¬
дитель.  Должно  быть,  запасливый  парень.
 Потом  он  перебрался  в  другой  фургон.  Ему  казалось,  что  он
движется  необыкновенно  легко  —  как  воздушный  шарик,  как
тень.  Правда,  был  один  момент,  когда  ему  подумалось,  что  ни¬
378

чего  этого  нет,  что  он  только  бредит,  что  все  это  происходит
только  в  его  воображении.  Но  чтобы  разбираться  в  ощущении  —
для  этого  нужны  были  силы.  И  время.  А  его  время  истекло.
«Мое  время  истекло  давно»,  —  подумал  он  безразлично  и  за¬
нялся  закладыванием  тола  во  втором  фургоне.
 Потом  и  с  этим  было  покончено.  Федя  почувствовал,  что
сейчас  уже  совсем  заснет,  и  торопливо  поджег  длинный  бикфор¬
дов  шнур,  и,  пока  тот  горел,  он  думал,  что,  если  б  ему  сейчас
предложили  долгую-долгую  жизнь,  он  не  смог  бы  принять  ее,
потому  что  у  него  не  осталось  сил  для  этого;  даже  чтоб  не¬
сколько  минут  прожить  —  и  то  у  него  больше  не  было  духу.
 Потом  он  открыл  глаза,  увидел,  что  огонек  вот-вот  исчезнет
в  соседнем  фургоне,  подумал  напоследок,  как  будут  довольны
ребята  и  капитан  Сад,  и  поднес  огонек  спички  к  маленькому
огрызку  шнура,  ну,  считай,  почти  к  головке  взрывателя.
 19
 Вода  прибывала  быстро.
 Алексей  Иннокентьевич  не  сразу  понял  —  откуда;  в  темноте
добрел  до  двери  и  почувствовал  струение  из-под  нее,  однако  на¬
пор  был  слаб;  значит  —  не  то.
 Пробуждение  было  внезапное,  и  теперь,  чтобы  сразу  войти
в  форму,  он  зачерпнул  в  пригоршни  воду  и  потер  лицо  —  раз  и
другой,  а  потом  и  шею.  При  этом  он  сделал  открытие,  что  вода
не  проточная,  значит  —  из  озера.  Это  ничего  ему  не  разъяснило
(гипотез  хоть  отбавляй,  да  и  что  в  них  толку,  если  ни  одну
не  испытаешь),  зато  теперь  он  знал  точно:  воды  хватит,  чтобы
затопить  бункер,  и  случится  это  очень  скоро.
 Чтобы  выработать  линию  поведения,  какую-то  рабочую  гипо¬
тезу  все  же  необходимо  было  иметь,  и  Алексей  Иннокентьевич
решил,  что  фашисты  уже  подготовились  к  эвакуации  и  вот  на¬
последок  уничтожают  свое  гнездо.  Как  в  таком  случае  должен
поступить  он,  Малахов?  А  никак!  Набраться  терпения  и  ждать
конца.  Воду  не  остановишь  —  слева  от  него,  из  вентиляционного
отверстия,  шла  ровная  полная  струя;  ее  плеск  он  и  услышал
в  первую  очередь,  едва  проснулся,  но  потом  новые  впечатления
на  несколько  мгновений  оттеснили  это,  и  Малахов  его  забыл,
дверь  взломать  ему  тоже  не  под  силу.  А  если  б  даже  это  уда¬
лось,  подниматься  наверх  сейчас  —  безумие:  фашисты  тут  же
схватят;  и  медлить  с  этим  тоже  было  бы  нельзя:  если  не  весь
бункер,  так,  уж  во  всяком  случае,  лестничная  шахта  будет
взорвана.
 379

Но  чем  объяснишь,  что  фон  Хальдорф  его  бросил?..
 «Все-таки  что-то  случилось,  наверное,  —  подумал  он.  —
Забыть  о  пленных  или  утопить  их  ни  с  того  ни  с  сего  —  это
не  похоже  на  немцев.  А  может,  капитан  Сад  вызвал  нашу
авиацию  и  она  раздолбала  замок?  Допустим,  здесь  было  спе¬
циальное  устройство,  шлюзы,  и  одна  бомба  попала  в  них...»
 Рассуждая  таким  образом,  Алексей  Иннокентьевич  добрался
по  нарам  до  вентиляционного  отверстия  и  стал  ощупывать  его,
хотя  прекрасно  помнил,  что  там  вделана  добротная  решетка,
с  которой  ему  не  совладать,  а  значит,  отверстие  не  заткнешь
ничем.  Однако  сидеть  сложа  руки,  покорившись  судьбе,  было
не  в  его  характере.  В  душе  он  был  готов  к  смерти,  даже  к  му¬
ченической,  но  именно  перспектива  утонуть  почему-то  показа¬
лась  ему  отвратительной.  Предсмертная  минута  застала  его  врас¬
плох,  он  был  в  состоянии  шока;  может  быть,  поэтому  на  его
поведении  это  почти  не  отразилось:  Малахов  был  рассудителен
и  деловит,  как  обычно.  Случись  здесь  сторонний  наблюдатель,
он  поразился  бы  выдержке  Алексея  Иннокентьевича,  когда  на
самом  деле  это  была  только  судорога.
 Алексей  Иннокентьевич  все  еще  занимался  бессмысленным
исследованием  решетки,  как  вдруг  за  дверью,  плохо  различимые
из-за  шума  падающей  воды,,  послышались  голоса,  потом  появи¬
лись  полоски  света,  ограничивающие  дверь,  а  потом  загремело
железо:  видать,  не  поддавался  засов.  Не  размышляя  ни  секунды,
Алексей  Иннокентьевич  соскользнул  вниз,  и  как  только  увидел,
что  дверь,  преодолевая  сопротивление  воды,  приоткрывается  —
набрал  в  грудь  побольше  воздуха  и  поднырнул  под  нижние
нары.
 На  что  он  рассчитывал?  Ни  на  что.  Он  не  загадывал,  чем
кончится  эта  странная  попытка;  мыслей  у  него  вообще  не  было,
кроме  одной:  продержаться.  И  он  держался  изо  всех  сил  и  тара¬
щил  глаза,  следя  за  полетом  светового  пятна,  которое  то  соби¬
ралось  в  яркую  точку,  то  пропадало,  чтобы  тут  же  опять  воз¬
никнуть.  Держаться  было  все  труднее.  В  голове  нарастал  зве¬
нящий  гул.  Перед  глазами  появились  два,  три,  четыре  пятна,
они  становились  все  ярче  и  были  теперь  не  белые,  а  какие-то
радужные.  Они  вертелись  стремительным  хороводом  на  фоне
чего-то  голубого,  яркого  и  бездонного,  как  летнее  небо.  Алексей
Иннокентьевич  летел  в  эту  бездну,  невесомый  и  маленький,  уже
не  понимая,  где  верх,  а  где  низ  и  что  с  ним  происходит.
В  последнее  мгновение  он  вдруг  вспомнил,  что  находится  в  воде,
под  нарами,  попытался  встать,  потом  кинулся  вперед,  назад  —
всюду  натыкаясь  на  твердое...
 Он  очнулся  просто  оттого,  что  кровь  отхлынула  от  головы
380

и  немного  успокоилось  сердце.  Его  качало,  и  он  все  еще  не  по¬
нимал,  где  он.  Потом  он  снова  стал  слышать  шум  падающей
воды  и  догадался,  что  сидит  на  нарах  и  что  глаза  у  него  за¬
крыты.  Он  открыл  глаза,  но  все  равно  ничего  не  увидел.  Вода
была  уже  ему  по  грудь.  Ушли,  пробормотал  Алексей  Иннокентье¬
вич,  чуть-чуть  посидел,  затем  поднялся,  придерживаясь  за
стойку  нар:  его  все  еще  качало.  С  трудом  преодолевая  сопротив¬
ление  воды,  шагнул  в  сторону  двери.  Нащупал  ее.  Она  была
приоткрыта.
 Теперь  главное  —  не  суетиться.
 Алексей  Иннокентьевич  стянул  тяжелый,  стеснявший  движе¬
ния  френч,  но  не  бросил  его,  а  повесил  —  даже  в  такой  обста¬
новке  страсть  к  порядку  оказалась  неискоренима!  —  на  ребро
двери.  Протолкнул  себя  в  коридор.  Здесь  был  такой  же  мрак.
Где-то  рядом,  справа,  грохотал  поток  воды;  оттуда  же  ощуща¬
лось  и  течение.  Алексей  Иннокентьевич  прикинул,  где  должен
был  находиться  выход,  сориентировался  —  и  понял,  что  это
грохочет  вода,  падая  с  верхних  этажей  по  лестнице.  И  пошел
прямо  на  этот  шум.
 Он  уже  взялся  за  стальную  створку  двери,  заслоняясь  ле¬
вой  рукой  от  слепящих  брызг,  как  вдруг  почувствовал  чье-то
легкое  прикосновение  к  спине.  Алексей  Иннокентьевич  замер.
Почудилось?  Нет,  вот  снова  его  коснулись,  причем  на  этот  раз
(рубашка  прилипла  к  спине  и  не  была  помехой)  уже  не  оста¬
лось  сомнения:  к  нему  прикасались  пальцами.
 Ну!  —  сразу...
 Алексей  Иннокентьевич  перехватил  чужую  руку  в  запястье,
вывернул  и  резко  рубанул  ребром  левой  ладони  по  локтю.  Хру¬
ста  сломанного  сустава  он  не  мог  слышать,  но  по  тому,  как
ослабла  чужая  рука,  догадался  о  результате.  Противник  мол¬
чал  и  не  сопротивлялся.  Алексей  Иннокентьевич  осторожно
подтянул  его  к  себе  за  сломанную  руку...  Так  и  есть  —  он
дрался  с  мертвецом.
 Судя  по  форме,  это  был  эсэсовец.  Чтобы  проверить  еще  одно,
весьма  смелое,  предположение,  Алексей  Иннокентьевич  ощупал
его  ноги.  Эсэсовец  был  без  сапог,  в  шерстяных  носках  почти
до  колен  и  в  тапках.  Надзиратель,  которого  звали  Крысенышем.
У  него  была  разбита  голова  и  две  пулевые  раны  в  груди.
 «Кто  его  так?  Неужели  —  свои?  Из-за  меня?..»
 К  сожалению,  кобура  на  эсэсовце  была  пустая.  Ничего,  и
так  не  пропадем.
 Веря  в  себя,  в  свои  силы,  в  успех,  в  каком-то  яростном  вос¬
торге  от  вновь  обретенной  свободы,  Алексей  Иннокентьевич  бро¬
сился  вперед.  Поток  сбил  его  и  ударил  о  дверной  косяк,  но  он
381

тут  же  поднялся  и  бросился  снова,  и  лез,  и  лез  вверх,  захле¬
бываясь,  но  не  отступая;  он  мотал  головой,  и  кричал,  и  борол¬
ся  с  потоком,  словно  с  живым  существом;  он  боролся  —  и  вы¬
шел  победителем,  и  тогда  совсем  уверился,  что  все  обойдется
и  будет  хорошо.
 На  этом  этаже  воды  было  значительно  меньше  —  чуть  не  до¬
ставало  до  колена.  Но  она  текла  и  лилась  отовсюду,  и  нетрудно
было  догадаться,  что  при  таких  темпах  потребуется  минут  пят¬
надцать-двадцать,  чтобы  нижний  этаж  залило  доверху,  и  тогда
придет  черед  этого.
 Следовало  поторопиться.
 Алексей  Иннокентьевич  припомнил,  что  выход  в  тамбур  дол¬
жен  быть  несколькими  метрами  правее,  побрел  в  ту  сторону  и
быстро  нашел  круглую  стальную  дверь.  Она  оказалась  закрытой.
Алексей  Иннокентьевич  налег  на  нее,  дернул  на  себя.  Не  по¬
могло.  Тогда  он  нащупал  засовы,  засмеялся  и  сдвинул  их.  Мало!
Он  стал  искать,  что  же  еще  удерживает  дверь  —  и  тут  сзади
ударил  свет.  Алексей  Иннокентьевич  резко  обернулся.  Кто-то
стоял  в  нескольких  метрах  и  светил  ему  прямо  в  лицо  кар¬
манным  фонариком.
 —  Так  это,  оказывается,  вы,  господин  подполковник!..
 Алексей  Иннокентьевич  узнал  голос  Уго  фон  Хальдорфа.
 —  Значит,  вы  еще  здесь?  —  продолжал  фон  Хальдорф.  —
Ваши  так  спешили  наверх,  что  забыли  о  существовании  подпол¬
ковника  Малахова?
 Только  теперь  Малахов  понял,  что  происходит  в  замке.
 —  Не  будем  терять  времени,  —  сказал  он.  —  Если  мы  сию
минуту  не  откроем  дверь...
 —  Это  я  ее  закрыл,  —  перебил  фон  Хальдорф.  —  Пришлось.
Они  пустили  в  ход  гранаты.  Я  едва  спасся.
 —  Но  через  пять  минут  там  набежит  доверху  воды.  И  тогда
будет  поздно.
 —  Спокойно,  подполковник.  Задвиньте  засовы.
 В  подтверждение  своего  права  командовать  фон  Хальдорф
ввел  в  свет  фонарика  правую  руку.  В  ней  был  «вальтер».  Алек¬
сей  Иннокентьевич  выполнил  распоряжение.
 —  А  теперь  марш  вперед,  —  указал  направление  лучом  фо¬
нарика  фон  Хальдорф.
 Коридор,  такой  аккуратный  еще  несколько  часов  назад,  был
неузнаваем.  Двери  комнат  распахнуты,  сорваны  с  петель  и  рас¬
щеплены;  стены  опалены  взрывами  и  посечены  пулями.  То  и
дело  приходилось  переступать  через  трупы,  а  в  одном  месте  в
стене  зиял  пролом,  и  в  нем,  чудовищно  переплетаясь,  лежало
несколько  трупов  сразу:  русские  и  фашисты.  Алексей  Инно¬
382

кентьевич  остановился  перед  ними.  Нет,  он  не  знал  этих  парней.
Ни  одного.
 —  Хороша  жанровая  сценка,  подполковник?  Жаль,  не  при¬
шлось  поглядеть,  как  они  грызут  друг  друга.
 —  У  них  не  было  оружия,  —  согласился  Малахов.
 —  В  том-то  весь  сенс.  Но  для  победителя  пуля  нашлась!  —
засмеялся  фон  Хальдорф  и  показал  рукой.  —  Насколько  я  по¬
нимаю,  его  вон  оттуда  срезали  из  автомата.  Поучительный
финал!
 Действительно,  в  указанном  фон  Хальдорфом  месте  лежал
труп  эсэсовца  с  автоматом.  Как  просто:  прыгнуть  в  сторону  —
рвануть  автомат,  падая  на  спину,  под  стенку,  открыть  огонь...
А  если  в  стволе  не  окажется  патрона  —  перекатиться  в  воде
под  другую  стенку,  и  за  это  время  успеть  передернуть  затвор  —
и  стрелять...
 —  Стоять!  —  вдруг  приказал  фон  Хальдорф.  —  Руки
вверх!  —  Он  чуть  помедлил.  —  Извините,  подполковник,  я  дол¬
жен  вам  напомнить,  что  взял  вас  из  милости.  По  своей  мягко¬
сердечности.  Так  что  советую  вести  себя  благоразумно.  И  не
проявлять  инициативы.
 Они  снова  пошли  вперед.  Не  доходя  метров  десяти  до  конца
коридора,  вошли  в  обычную  комнату,  обставленную  как  кан¬
целярия:  письменные  столы,  книжный  шкаф,  вделанные  в  стену
высокие  сейфы.  Фон  Хальдорф  приказал  Малахову  стать  в  сто¬
роне  и  открыл  один  из  них.
 —  Это  запасной  ход  на  верхний  этаж  бункера,  —  пояснил
он.  —  Я  поднимаюсь  первым,  вы  —  следом,  как  только  хлынет
вода.  Если  чуть  замешкаетесь  —  запру  ход,  и  тогда  пеняйте
на  себя.
 «Он  имеет  в  виду  тот  автомат,  —  понял  Алексей  Иннокенть¬
евич.  —  Но  бежать  за  ним  нет  смысла.  Во-первых,  темно;
я  затрачу  уйму  времени  только  на  то,  чтоб  его  разыскать.
А  ведь  надо  еще  и  успеть  вернуться  —  опять  же  в  темноте,
по  воде,  а  я  вовсе  не  уверен,  что  разыщу  эту  комнату  сразу.
Во-вторых,  если  б  даже  это  удалось,  автомат  от  фон  Хальдорфа
не  спрячешь;  и,  прежде  чем  я  увижу  фашиста  и  успею  открыть
огонь,  он  это  сделает  сам,  а  то  и  связываться  не  будет:  закроет
верхний  выход  —  и  амба.  Нет,  —  решил  Алексей  Иннокен¬
тьевич,  —  сейчас  на  такую  авантюру  я  не  имею  права.  Надо
действовать  только  наверняка,  без  малейшего  риска,  чтоб  слу¬
чайностям  места  не  было.  Этот  немец  —  мой,  и  никуда  он
от  меня  не  уйдет.  Второго  такого  случая  уже  не  будет».
 (Он  знал,  что  фон  Хальдорф  дает  ему  возможность  бежать,
и  сам  фон  Хальдорф  это  знал  тоже.  Но  немец  не  сомневался,
383

что  Малахов  останется:  он  понимал,  какая  между  ними  нача¬
лась  игра,  пусть  и  не  объявленная  вслух,  и  охотно  шел  на  обо¬
стрение;  кроме  всего  прочего,  он  был  не  прочь  стать  свидетелем
унижения  советского  контрразведчика,  даже  ценой  относитель¬
ной  его  свободы.  А  побег  в  настоящей  ситуации  —  как  это  ни
парадоксально,  —  свидетельствовал  бы  о  малодушии,  и  —  как
следствие  —  о  капитуляции  Малахова,  ибо  говорил  бы  только
об  одном:  об  отказе  от  поединка.)
 Поэтому  Алексей  Иннокентьевич  терпеливо  дождался,  пока
из  сейфа  не  хлынула  вода,  —  и  тогда  только  бросился  вперед.
Лестница  была  металлическая,  она  обвивалась  спиралью  вокруг
стального  шеста;  справа  были  перила.  Алексей  Иннокентьевич
уже  имел  опыт  и  поднимался  спиной  вперед,  цепляясь  за  шест
обеими  руками.  На  этот  раз  он  совсем  не  наглотался  воды,  зато
обессилел  так,  что  на  верхнем  этаже  бункера  в  прямом  смысле
свалился  с  ног,  отполз  на  четвереньках  в  сторону  и  сел,  при¬
слонившись  к  стене.  Сидеть  все  же  надо  было  прямо,  иначе  рот
оказывался  в  воде.
 Фон  Хальдорф  попробовал  закрыть  ход,  ко  дверь  где-то  за¬
клинило,  и  возиться  с  нею  он  не  стал.
 —  Поднимайтесь,  Малахов.
 —  Дайте  отдышаться  минуту.  Сердце  вот  здесь.
 —  Эта  минута  может  стоить  вам  жизни.  Поднимайтесь,  черт
побери,  или  я  буду  вынужден  вас  пристрелить.
 На  этом  этаже  было  тоже  темно.  И  такие  же  следы  боя.
Впрочем,  Алексей  Иннокентьевич  разглядывал  их  (насколько
позволял  фонарик  фон  Хальдорфа)  не  очень  внимательно:  он
был  занят  попытками  сориентироваться,  определить  хотя  бы
приблизительно,  в  какой  стороне  и  на  каком  расстоянии  от  них
находится  главный  вход.  Он  даже  начал  подсчитывать  коли¬
чество  шагов,  но  тут  же  понял,  что  это  не  имеет  смысла;  ведь
они  шли  по  воде,  да  и  темнота  растягивала  каждый  метр
вдвое...
 Наконец  они  добрели  до  завала.
 Фон  Хальдорф  встревожился.  Он  попросил  Малахова  отойти,
сам  вскарабкался  на  баррикаду  из  взорванного  железобетона  и
обломков  кирпича.  Спустился  вниз  расстроенный.
 —  Какая  досада!..  Мы  должны  перебраться  на  ту  сторону.
И  по  возможности  скорее.
 Алексей  Иннокентьевич  понял,  что  сейчас  последует  приказ
лезть  наверх  и  разгребать  кирпичи.
 —  Арсенал  ухнули?  —  спросил  он,  чтобы  еще  хоть  чуть-чуть
выгадать  время.
 384

— 	Нет.  Вот  здесь,  за  стеной,  были  помещения  диверсион¬
ного  факультета.  Выпускники,  естественно,  работали  не  с  мане¬
кенами.  С  настоящим  материалом.
 —  Случайный  взрыв?
 —  Уверен,  что  нет.  Образцы  мин  и  взрывчаток  хранились
в  комнате-сейфе.  Она  закрывалась  математическими  замками.
 —  Для  такой  операции  нужен  свой  человек.
 — 	«Свой»  —  скривил  губы  фон  Хальдорф.
 —  Конечно,  —  Малахов  сделал  вид,  что  не  заметил  его  ин¬
тонации.  —  Там  еще  коридор?
 —  Продолжение  этого.  И  аппендикс,  в  который  мы  должны
попасть.
 —  Не  сомневаюсь,  что  в  аппендиксе  мы  встретим  немало
ваших  солдат...  Если  только  они  уцелели  после  взрыва  и  не  уто¬
нули.  Тот,  кто  открыл  хранилище,  знал,  на  что  идет.
 —  Варвары!  —  прорычал  фон  Хальдорф.  —  Вы  духовно  ни¬
щая  нация  и  возмещаете  свою  неполноценность  фанатизмом.
 —  Вы  имеете  в  виду  способность  к  самопожертвованию?  Или
доблесть?  —  уже  не  скрывая  иронии,  улыбнулся  Малахов.
 —  К  черту,  господин  подполковник!  Будьте  любезны:  зале¬
зайте  наверх  и  приступайте  к  делу.
 Двоим  там  все  равно  было  не  развернуться.  И  работать  при¬
шлось  на  пределе  —  по  настроению  фон  Хальдорфа  Алексей
Иннокентьевич  понял:  в  случае  саботажа  уговоров  не  последует.
Только  пуля.
 Через  несколько  минут  на  руках  показались  ссадины  и
кровь,  но  дело  двигалось  быстро.  Алексей  Иннокентьевич  углуб¬
лялся  в  завал  в  обход  рухнувшего  потолочного  перекрытия;
под  ним  оказалось  немало  полостей,  так  что  дело  свелось,  по
сути,  к  расчистке  кирпичных  пробок.  Он  спешил,  и  вскоре  по¬
нял,  что  опережает  поднимающуюся  снизу  воду.
 Заметил  это  и  фон  Хальдорф.  Он  сделался  спокойнее;  присел
на  обломок  стены,  так,  чтобы  Малахов  при  случае  не  мог  до¬
стать  его  кирпичом,  только  рука  с  фонариком  да  глаза  выгля¬
дывали.  Вынужденное  в  столь  критические  минуты  безделье
тяготило,  давило  фон  Хальдорфа,  и  он  разболтался:  то  подтру¬
нивал  над  Алексеем  Иннокентьевичем,  над  его  провалом,  то
разбирал  свои  ошибки,  доказывая,  что  все  решил  слепой  случай
и  неблагоприятное  стечение  обстоятельств.  Похоже,  он  хотел  по¬
нравиться  Малахову.  Внезапный  крах  настолько  потряс
фон  Хальдорфа,  что  он  перестал  следить  за  собой;  он  искал
точки  для  самоутверждения  в  личности  противника,  в  потеряв¬
ших  конкретность  словах,  в  самом  механизме  речи;  он  говорил,
 25  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 385

потому  что  должен  был  говорить,  чтобы  освободиться  от  потря¬
сения  —  «выболтать»  его.
 Эти  соображения  не  могли  не  успокоить  и  самого  Алексея
Иннокентьевича.  Малахов  вопреки  реальному  соотношению  сил
все  больше  проникался  чувством  превосходства  над  врагом,  уве¬
ренностью,  что  победит  его.  «Мой  немец,  мой!  Никуда  он  не
уйдет,  ни  по  какому  подземному  ходу.  Он  мой  и  здесь  оста¬
нется!»  —  торжествующе  бормотал  Малахов,  не  замечая  проти¬
воречия  между  этими  мыслями  и  тем,  что  он  делал.  Но  ему
было  мало  того,  что  фашист  обречен  самими  обстоятельствами.
При  чем  здесь  обстоятельства!  Он  сам  должен  убить  этого  фа¬
шиста.
 Алексей  Иннокентьевич  настолько  углубился  в  эти  мысли,
что  перестал  слушать  фон  Хальдорфа,  пока  наконец  инстинкт
не  подсказал  ему,  что  происходит  нечто  ненормальное  —  такое,
чего  не  может  быть.  Алексей  Иннокентьевич  не  сразу  услышал
этот  голос,  а  когда  услышал,  не  сразу  понял,  чем  он  вызван.
Но  сказался  опыт.  Небольшой  сосредоточенности  было  довольно,
чтобы  уловить  причину.  Вот  уже  несколько  минут  фон  Хальдорф
делился,  очень  доверительно,  некоторыми  подробностями  своей
работы,  такими  вещами,  о  которых  не  имел  права  говорить  ни
при  каких,  даже  самых  крайних,  обстоятельствах.  Тем  более  —
с  Малаховым.  «Что  бы  это  значило?»  —  подумал  Алексей  Инно¬
кентьевич,  и  еще  прежде,  чем  вопрос  прозвучал  в  нем,  он  уже
знал  ответ:  фон  Хальдорф  так  доверителен,  так  откровенен  толь¬
ко  потому,  что  знает,  уверен,  не  сомневается:  Малахов  отсюда  не
выйдет...  Он  это  уже  решил,  и  сколько  минут  или  секунд
остается  до  того,  как  он  поставит  точку,  фон  Хальдорф  уже
знает  твердо.
 —  Ваша  система  хороша,  барон,  —  сказал  Алексей  Инно¬
кентьевич,  садясь  в  воду  и  тяжело  дыша.  «Пусть  думает,  что  я
уже  обессилел»,  —  решил  он.  —  И  все  же  признайте,  что  дело
не  только  в  том,  что  удача  от  вас  отвернулась  и  густо  обсели
оводы,  —  он  ткнул  в  себя  пальцем.  —  Вы  забыли  о  самом
главном  в  вашем  деле.
 —  Даю  вам  ровно  три  минуты  на  передышку,  —  засек  вре¬
мя  фон  Хальдорф.  —  Так  о  чем  же  я  забыл?
 —  О  блокировке.
 Фон  Хальдорф  расхохотался.
 —  Если  б  она  у  вас  была,  —  продолжал  Алексей  Инно¬
кентьевич,  уже  уверенный,  что  ловушка  сработала;  а  еще  вероят¬
ней,  что  фон  Хальдорф  заметил  ее,  но  уже  не  боится,  —  вы  б
не  оказались  к  шестидесяти  годам  у  разбитого  корыта.  Ну  по¬
думайте  сами:  кому  вы  будете  нужны  со  своей  системой  воспи¬
386

тания  кадров,  если  самих  кадров  нет,  если  они  ждут  в  своей
глубокой  конспирации,  не  зная,  что  концы  веревочек  сгорели.
И  вы  их  никогда  не  найдете.
 —  Яма  для  простаков,  —  подтвердил  фон  Хальдорф  подо¬
зрения  Малахова.  —  Но  я  вам  все-таки  отвечу.  Глядите.  —
Он  достал  откуда-то  из-под  плаща  плоскую  металлическую  ко¬
робку,  напоминающую  большой  портсигар.  —  Здесь  есть  все.
Самое  главное.  А  если  потеряю  и  это,  дома,  в  Германии,  есть
еще  один  дубликат.  Удовлетворены?
 «Вот  мы  и  вышли  на  последнюю  черту,  —  понял  Алексей
Иннокентьевич.  —  И  если  раньше  я  мог  сомневаться,  убьет  он
меня  или  нет,  то  теперь  варианты  исключены».
 Завал  еще  не  был  разобран  до  конца,  но  за  слабым  засло¬
ном  кирпичей  уже  слышался  шум  воды  в  той  части  коридора.
Возможно,  достаточно  посильней  толкнуть  последнюю  прегра¬
ду  —  и  путь  будет  расчищен.
 Пора.
 И  все  же  Алексей  Иннокентьевич  опоздал.  Что-то  случилось
такое,  что  несколько  мгновений  выпало  из  его  памяти.  Впечат¬
ление  было  такое,  будто  он  долго  спал,  стоя  на  четвереньках,
и  во  сне  упал  на  кирпичи  лицом.  Руки  не  слушались.  Куда  им
было  оторвать  от  камней  это  тело!  Там,  куда  попала  пуля  —
в  спине  слева,  —  лежал  огромный  булыжник.
 «Ах,  так  это  пуля!  —  понял  Алексей  Иннокентьевич,  и  от¬
куда-то  задним  числом  выплыло  воспоминание  о  страшном,  как
обвал,  грохоте  выстрела.  —  Ах,  так  это  только  пуля...  В  спину,
выходит,  стрелял...  сволочь...»
 Алексей  Иннокентьевич  все  же  приподнялся,  привалился
к  стене  плечом,  и  сел,  и  тогда  только  увидел  Уго  фон  Халь-
дорфа.  Положив  включенный  фонарик  так,  чтобы  он  светил  на
Малахова,  фашист  набивал  патронами  обойму  своего  «вальтера».
Он  доставал  патроны  из  кармана  плаща,  суетливо  тыкал  их,
не  попадая  сразу.  Вот  оно  как:  он  забыл,  что  отстрелялся,  пока
удирал  от  разведчиков,  и  что  в  пистолете  оставался  только
один  патрон...
 Они  смотрели  друг  другу  в  глаза,  и  пальцы  фон  Хальдорфа
совсем  перестали  его  слушаться.  «Он  и  меня  боится,  и  остаться
один  боится  не  меньше»,  —  понял  Алексей  Иннокентьевич,  на¬
щупал  правой  рукой  устойчивую  опору  (левая  уже  слушалась
плохо)  и  встал.
 Фон  Хальдорф  словно  очнулся,  стал  забивать  обойму  в  ру¬
коять,  она  не  входила,  а  он  не  опускал  глаз,  чтобы  поглядеть,
в  чем  дело,  и  все  смотрел  прямо  в  глаза  Малахову,  и  пред¬
чувствие  смерти  уже  читалось  в  этом  взоре.
 25*
 387

«Мой  немец,  мой!»  —  чуть  не  закричал  Алексей  Инно¬
кентьевич  и  шагнул  к  врагу.
 Потом  он  долго  сидел  возле  прохода  в  завале  и  ни  о  чем
не  думал.  Может,  и  не  очень  долго  сидел,  но  ему-то  показалось,
что  прошло  много  дней,  что  он  засыпает  и  просыпается,  засы¬
пает  —  и  просыпается  снова.  Было  темно,  но  он  не  жалел  ни
об  утонувшем  фонарике,  ни  о  пистолете,  который  тоже  куда-то
завалился.  Он  чувствовал  безграничное  удовлетворение  и  улы¬
бался.
 Потом  он  вспомнил  о  мальчишках,  своих  разведчиках.
Вспомнил,  что  был  занят  только  собой,  а  о  них  не  думал,  и  от
этого  ему  стало  стыдно.  Он  встревожился:  как  они  там  будут  —
одни?  Забытое,  тяжелое,  но  сладостное  чувство  ответственности
вошло  в  него  душевной  тревогой,  наполнило  всего  и  даже  вы¬
плеснулось  наружу;  даже  воздух,  гудящий  от  падающей,  лью¬
щейся  отовсюду  воды  —  и  тот  насыщался  этой  тревогой,  поля¬
ризовался  ею.
 Алексей  Иннокентьевич  ощупал  грудь,  плечо.  Пуля  прошла
чуть  пониже  ключицы.  Кровь  уже  унялась,  да  и  сам  он  пооб-
выкся,  притерпелся.
 Как  же  я  мог  забыть  о  них?  думал  Алексей  Инно¬
кентьевич,  забираясь  в  проход.  Вода  уже  поднялась  и  сюда,
но  стояла  еще  довольно  низко,  так  что  можно  было  пробраться
не  захлебнувшись.  Алексей  Иннокентьевич  выбил  в  конце  про¬
хода  последние  кирпичи  и  выбрался  на  ту  сторону  завала.
Посидел,  вспоминая,  как  далеко  главный  выход.  Кружилась  го¬
лова,  и  все  время  чудился  какой-то  свет  то  сбоку,  то  сзади.
 Алексей  Иннокентьевич  сполз  в  воду.  Идти  уже  было  невоз¬
можно,  и  он  поплыл.  Мысли  у  него  при  этом  вдруг  прояснились,
он  знал,  что  и  как  ему  делать.
 Он  подплыл  к  месту,  где  вода  подступала  под  самый  пото¬
лок  коридора  и  между  водой  и  потолком  метались  только  ог¬
ромные  воздушные  пузыри.  Лестница  на  поверхность  была  где-
то  здесь.  Может  быть,  совсем  рядом,  а  может,  и  подальше.
Алексей  Иннокентьевич  в  последний  раз  набрал  побольше  воз¬
духа  в  грудь,  нырнул  и  поплыл  вдоль  правой  стены  коридора,
касаясь  ее  при  каждом  гребке,  чтобы  не  пропустить  дверь,
ведущую  наверх,  если  только  она  ему  попадется.
 20
 Проще  всего  получилось  у  Ивана  Григорьевича  и  Рэма.
Они  спрыгнули  с  вездехода  первыми  и  добежали  до  двери  в
шлюзовую  еще  до  того,  как  раздались  выстрелы;  никто  не  об¬
388

ратил  на  них  внимания.  В  шлюзовой  было  пусто.  Это  был  ак¬
куратный,  но  довольно  темный  сарай,  добрую  треть  его  занимал
стационарный  компрессор;  тут  же  был  шлюзовой  стенд;  хозяй¬
ство  до  удивления  примитивное.
 Рэм  заложил  дверь  ломом  и  сел  возле  окна  на  коробку  с
инструментом.  После  вчерашнего  ушиба  он  держался  неесте¬
ственно  прямо.  Но  Боря  Трифонов  хорошо  посгарался.  Боль  хоть
и  не  совсем  отпустила,  но  стала  терпимой,  а  главное  —  дви¬
гаться  было  возможно.
 Стрелять  отсюда  было  бы  неудобно,  сектор  обстрела  вовсе
никудышный:  много  мертвых  зон,  часть  двора  закрыта  штабе¬
лем  пустых  ящиков.  Но  выбирать  не  приходилось.  Рэм  закурил
и  по  перекатам  пальбы  пытался  угадать,  как  протекает  бой.
Несколько  раз  в  поле  его  зрения  появлялись  эсэсовцы,  однако
Рэм  не  стрелял:  сейчас  это  не  входило  в  их  задачу,  только
могло  ее  осложнить.
 Иван  Григорьевич  подошел  к  нему  как  раз  в  тот  момент,
когда  вездеход,  делая  второй  круг  по  двору,  задел  ящики,  шта¬
бель  рухнул,  и  панорама  двора  полыхнула  им  в  глаза  солнеч¬
ным  ослепительным  блеском.
 —  Готово,  —  сказал  Иван  Григорьевич.
 —  Во  Борька  их  чешет!  —  засмеялся  Рэм.  —  Супер-экстра¬
люкс!
 —  Ребята  взяли  на  себя  слишком  много.
 —  Это  точно.  Гансы  их  не  выпустят  после  такого-то  кон¬
церта!  Уже  вцепились,  как  шавки.
 —  Прикроем?
 —  Нет,  —  сказал  Рэм.  —  Мне  это  место  нравится  своей
тишиной,  а  вы  хотите  нарушить  всю  идиллию.  —  Рэм  был  из
интеллигентной  семьи  и  знал  такие  словечки,  что  от  другого
за  всю  жизнь  не  услышишь.  —  И  кроме  того,  я  не  могу  отвле¬
каться.  Мне  еще  обязательно  надо  поиметь  рандеву  с  одним
приятелем.
 —  Ты  это  серьезно?
 —  Абсолютно.  Мы  выполнили  задачу  чисто.  Теперь  каждый
может  заняться  личными  делами.  Я  чувствую  к  этому  позывы.
А  погибнуть  в  банальной  драке  с  дубарями-охранниками  —  для
этого  большого  ума  не  надо.  Добровольцы  могут  сделать  два
шага  вперед,  но  —  пардон-мерси  —  без  меня!
 —  Выходит,  Сашка  и  Борька  пусть  животы  кладут,  а  ты
чистюля,  ты  ручки  умываешь.
 —  Ты  сердишься,  Юпитер,  значит,  ты  не  прав,  —  сказал
Рэм  и  щелкнул  шпингалетом  окна,  открыл  шпингалет,  чтобы,
если  понадобится  стрелять,  оконная  рама  открывалась  сразу,
389

от  одного  легкого  толчка.  Он  сделал  это,  потому  что  эсэсовцы
опять  побежали  через  двор,  и  несколько  мгновений  было  похо¬
же,  что  сейчас  все-таки  придется  драться.  Эти  эсэсовцы  были
уже  с  оружием,  они  перебегали  умело,  сразу  видно  —  бывалые
солдаты.  И  Рэм  даже  наметил  себе,  что  первого  снимет  долговя¬
зого  фельдфебеля  с  одним  незакатанным  рукавом  и  с  танкист¬
ским  автоматом.  Рэм  неуютно  чувствовал  себя  в  этом  сарае,
где  дощатые  стены  были  никакой  не  защитой;  одна  только  ви¬
димость,  а  не  защита:  в  любом  месте  их  можно  было  пробить
даже  из  пистолета,  а  про  карабин  и  говорить  нечего.  Правда,
можно  было  отступить  за  компрессор,  но  тогда  пропадал  обзор,
не  говоря  уж  о  том,  что  психологически  это  было  бы  равно¬
значно  поражению:  обороняющийся  как  бы  признавал
этим  свою  слабость  и  обреченность;  дальше  сразу  следо¬
вала  бы  агония.
 —  Однако,  Большов...  —  начал  было  Иван  Григорьевич,  но
Рэм  его  перебил:
 —  Оставьте  ваши  прописи  для  политзанятий,  товарищ  стар¬
шина.  Я  задание  выполнил?  Выполнил.  А  теперь  желаю  занять¬
ся  своими  делами.  Ясно?  На  фига  мне,  пардон,  при  этом  ваша
самодеятельность?  У  меня  свой  номер.
 И  тут  он  увидел  наконец  того,  кого  так  напряженно  все
время  высматривал:  вдоль  стены,  где  ползком,  а  где  стреми¬
тельными  перебежками,  к  воротам  пробирался  высокий  белоку¬
рый  штурмбаннфюрер.  Фуражку  он  потерял,  и  поэтому  его
красивое  лицо  было  видно  отлично,  и  соломенные  кудри  кар¬
тинно  метались  при  каждом  повороте  античной  головы.
 —  Ах  ты,  мой  Зигфрид!  —  нежно  произнес  Рэм.  —  Ну  уж
сегодня-то  я  доберусь  до  твоего  горлышка,  птенчик.  —  Он  по¬
вернулся  к  Ярине.  —  Привет,  Иван  Григорьевич!  Спешу  на  сви¬
дание.  К  Герострату!
 Рэм  приоткрыл  дверь,  и  выскользнул  наружу,  и  сразу  же
исчез  —  словно  растаял.
 «Пора  и  мне»,  —  решил  Иван  Григорьевич.  Он  прикинул,
как  безопасней  добраться  до  панского  особняка,  и  двинулся  ко¬
роткими  перебежками  —  от  укрытия  к  укрытию.  Его  обстреляли
только  раз,  а  потом  он  увидел  человека,  который  подавал  ему
сигналы  рукой,  и  это  уже  был  капитан  Сад.  Капитан  был  в  своей
форме;  немецкие  френч  и  каска  лежали  на  бочке  с  песком.
Он  ничего  не  спросил  про  Рэма.  И  ничего  не  сказал  про  других
парней.  Он  по-прежнему  думал,  что  счет  их  жизням  идет  на  ми¬
нуты,  но  это  было  уже  неважно,  поскольку  появление  Ивана
Григорьевича  означало  еще  один  успех.
 390

—  Что  с  вами,  товарищ  капитан?  —  спросил  Ярина.  —
Вы  ранены?
 —  Не  знаю,  —  сказал  капитан  Сад.  —  Вот  увидел  вас  —
и  вдруг  понял,  что  сил  у  меня  больше  нет.
 —  На  душе  отлегло.
 —  Может  быть.  Черт!  Кажется,  засыпаю...
 —  Идемте  в  дом,  —  сказал  Ярина.
 Дом  был  пуст,  и  почти  весь  замок  —  тоже.  Фашисты  от¬
дали  его,  закрепившись  в  башне  и  нескольких  прилегающих  по¬
стройках,  и  теперь  перегруппировывали  силы.  Первую  схватку
они  проиграли,  но  огромное  неравенство  сил  сохранилось.  Сей¬
час  оставшиеся  в  живых  офицеры  поведут  их  в  контратаку.
Все  кончится  в  десять-пятнадцать  минут.
 Со  второго  этажа  навстречу  капитану  Саду  спустились  трое.
Это  были  его  разведчики  —  из  группы,  что  не  вернулась.
Он  знал,  что  встретит  их  здесь;  сердцем  чувствовал.  Он  обнял
каждого  из  трех  —  это  было  и  приветствие,  и  прощанье  сра¬
зу,  —  и  каждого  из  трех  держал  чуть  дольше,  чем  было  надо.
Но  не  от  избытка  чувств  и  не  от  собственной  слабости.  Просто
что-то  случилось  с  ним,  и  он  перестал  с  прежней  четкостью
контролировать  время;  а  оно  то  останавливалось,  то  вдруг  ока¬
зывалось,  что  прошло  уже  несколько  минут,  а  он  не  мог  вспом¬
нить,  чем  они  были  заполнены.
 —  Где  Коля?  —  спросил  капитан  Сад.
 —  Его  убил  охранник,  —  сказал  один  из  трех.  —  Но  не  в
первый  раз.  Когда  он  спустился  туда  в  первый  раз,  он  только
оглушил  охранника,  чтоб  не  поднимать  шума.  А  потом  оказа¬
лось,  что  мы  забыли  новенького.
 —  Алексея  Иннокентьевича?
 —  Не  знаю,  как  его  звали.  Мы  его  не  нашли.  А  вот  Колю
эта  сука  убила.  Очухался  в  воде,  и,  когда  мы  пошли  за  этим  —
за  новеньким,  —  встретил...
 Еще  кусок  времени  выпал  из  сознания.  Или  только  показа¬
лось,  что  выпал.
 Он  увидел  Сашку.
 —  А  вот  и  ты  наконец.  Где  рация?
 —  В  вездеходе.
 —  Давай  связь.  Минут  пятнадцать  я  могу  тебе  обещать,
больше  —  вряд  ли.
 —  Слушаюсь.
 Сашка,  качаясь,  держась  за  стену,  побрел  наружу.  Бедолага!
Слишком  много  ему  досталось  для  первого  раза.
 Капитан  Сад  поглядел  на  часы  и  опять  удивился,  потому
что  жандармской  колонне  давно  пора  было  появиться  во  дворе.
391

Предчувствуя  очередной  сюрприз,  он  тяжело  поднялся  на  вто¬
рой  этаж,  подумал  —  и  пошел  влево,  в  кабинет  Уго  фон  Халь¬
дорфа.
 Он  сразу  все  понял.  Бронетранспортеров  еще  не  было  —
переправу  не  навели,  а  жандармы  рассыпались  в  цепь,  но  не
прямую,  а  дугой,  и  в  фокусе  этой  дуги  двигались  два  чело¬
века  —  Райнер  и  Володька  Харитончук.  По  прямой  до  них
оставалось  метров  двести,  не  больше.  Все  же  капитан  схватился
за  свой  цейсс.  Он  нес  на  себе  Норика  Мхитаряна.  Он  бежал  из
последних  сил,  ноги  заплетались,  и  лицо  было  перекошено
гримасой  до  неузнаваемости.  Харитончук  прикрывал  отход.
Связанные  ремнем  через  плечо,  на  груди  и  на  спине  у  него
висели  по  цинку  с  патронами.  А  под  мышкой  он  тащил  сорван¬
ный  с  турели  крупнокалиберный  пулемет.  Райнер  отступал
неторопливо,  пятился,  то  и  дело  разрывал  воздух  четкими  оче¬
редями.  Очевидно,  стрелял  он  удачно,  потому  что  немцы  рыли
носами  землю  и  не  рисковали.
 И  вдруг  капитан  Сад  увидел  выход  из  положения.
 Он  побежал  в  соседнюю  комнату,  посмотрел  оттуда  на  баш¬
ню.  Так  и  есть!  Наверху  эсэсовцы  буквально  лезли  на  пара¬
пет  —  наблюдали  спектакль,  который  давал  Райнер;  им  было
не  до  разведчиков!..
 Капитан  промчался  по  коридору,  сбежал  по  лестнице.
 —  Гранаты  к  бою!  Приготовиться  к  атаке?
 —  Товарищ  капитан,  да  как  же  можно...
 —  Сашка,  ты  остаешься.  Ты  должен  выйти  на  связь!  Если
даже  нас  сейчас  перебьют,  ты  не  имеешь  права  умереть,  пока
не  передашь,  что  мы  выполнили  задание.
 —  Слушаюсь.
 —  За  мной.
 Он  расставил  всех  четверых  возле  двери  и  окон,  глядевших
в  сторону  башни,  и  в  тот  момент,  когда  Володька  Харитончук
и  Райнер  появились  в  воротах  замка,  повел  свой  отряд  в  атаку.
Они  захватили  башню,  но  двое  погибли,  один  умирал,  а  Ивану
Григорьевичу  автоматной  очередью  перебило  ноги.
 Подошли  Харитончук  и  Райнер.  Оба  были  ранены.  И  Но¬
рик  —  типичное  дело  в  гранатном  бою  —  был  весь  изорван
осколками.  Однако  дышал.
 —  Ты  не  огорчайся.  Как  я  понимаю,  твоему  барону  уже  ка¬
пут.  Утонул  внизу.  В  бункере.
 Райнер  поперхнулся  воздухом,  выпучил  глаза  и  смотрел  на
капитана  с  отчаянием.  Потом  сел  на  каменный  пол,  схватился
за  голову  и  заплакал.
 Подошел  Сашка.  Связи  не  было.
 392

—  Если  я  еще  раз  увижу,  что  ты  отошел  от  рации...  —
сказал  капитан  Сад,  но  не  нашелся,  чем  пригрозить.  —  Ну  по¬
старайся,  пожалуйста.
 Вместе  с  Харитончуком  они  забаррикадировали  вход  в  баш¬
ню.  Потом  в  воротах  появился  жандармский  офицер  с  белым
флагом.  Он  предложил  капитуляцию,  иначе  немедленно  начнется
обстрел  башни  из  шестиствольных  минометов.  Нет,  сказал  капи¬
тан  Сад,  уходите,  а  то  я  не  могу  на  вас  спокойно  смотреть.  Ухо¬
дите  от  греха.  Как  угодно,  сказал  жандармский  офицер,  так  и
быть,  даю  вам  еще  полчаса  сроку.  А  пока  посмотрите,  что  вас
ждет,  если  вы  не  сдадитесь  добровольно.
 Он  ушел  в  ворота  и  потом  неторопливо  и  не  оборачиваясь
шагал  по  пыльной  дороге  к  бронетранспортерам,  которые  нако¬
нец-то  появились  откуда-то  сбоку  и  теперь  стояли  позади  редкой
цепи.  От  бронетранспортера  отделилась  группа  солдат.  Они  подо¬
шли  к  одному  из  дубов  и  стали  отпиливать  его  ветви.  Через
несколько  минут  остался  только  уродливый  обру¬
бок,  впрочем,  издали  похожий  на  крест.  Потом  двое  солдат  вы¬
вели  из  бронетранспортера  человека  со  связанными  за  спиной
руками.  Несколько  шагов  он  шел  спокойно,  но,  когда  увидел,
что  его  ждет,  вдруг  стал,  неожиданно  подсек  одного  солдата
точным  ударом  ноги,  другого  ударил  головой  в  лицо  и  бросился
прочь.  За  ним  со  свистом  и  гоготаньем  побежали  человек  пят¬
надцать,  быстро  догнали,  свалили  на  землю,  но  почти  не  били
и  на  поднятых  руках  понесли  к  дереву.  Человек  извивался,  пы¬
тался  дергать  ногами,  кусался  и  кричал.  Все  время,  пока  его
несли,  он  страшно  кричал,  молил  о  чем-то:  отдельные  слова
до  башни  не  долетали,  только  голос...
 Капитан  Сад  встал  на  парапет,  поднял  правую  руку  и  сделал
знак:  «Мы  с  тобой!»
 Раненого  подтащили  к  дереву,  но  он  даже  не  взглянул  на
страшный  обрубок.  Пока  его  привязывали,  и  прибивали  ладони
к  дереву  широкими  солдатскими  штыками,  сваливали  к  ногам
хворост,  и  поливали  его  из  канистры  бензином.
 Но  тут  не  выдержал  Райнер.  Он  схватил  пулемет  и  вдернул
в  затвор  ленту.
 —  Звери!  Негодяи!
 —  Стой,  —  сказал  капитан  Сад.  —  Тебе  нельзя.  Это  должны
сделать  мы.
 Капитан  Сад  хотел  еще  что-то  сказать,  но  ничего  у  него
не  вышло,  потому  что  его  рот  свела  судорога.  Его  глаза  остек¬
ленели  и  смотрели  в  одну  точку:  на  обрубок  дерева  и  приби¬
того  к  нему  плоскими  солдатскими  штыками  маленького  чело¬
393

вечка.  Фашисты  хорошо  рассчитали:  из  автомата  их  было  не
достать.
 Капитан  Сад  вдруг  улыбнулся,  но  лучше  бы  он  не  делал
этого  —  такая  получилась  улыбка.  Он  вдруг  решился,  рванул
ворот  гимнастерки,  так  что  пуговицы  отлетели.
 —  А  ну-ка,  подставляй  плечо.
 Райнер  встал  на  одно  колено,  и,  когда  капитан  Сад  поло¬
жил  пулемет,  как  ему  было  удобней,  он  плотно  взял  кожух
в  свой  огромный  кулак,  потому  что  не  очень  верил,  что  капитан
сможет  сам  хорошо  удержать  пулемет.  Ствол  пулемета  вдруг
задергался.  В  первые  секунды  возле  дерева  ничего  не  измени¬
лось,  а  затем  фашисты  бросились  врассыпную,  падали,  кати¬
лись  в  раскаленной  желтой  пыли.  Только  один  раненый  был  там
неподвижен.  Он  уронил  голову  на  грудь  и  уже  не  шевелился.
 Потом  начался  ответный  ураганный  огонь  с  бронетранспор¬
теров.  В  воздухе  завыло,  заскрипело  пронзительно  —  и  прямо
посреди  двора  рванули  первые  мины.
 Связи  не  было.
 Все  ушли  в  подземелье,  один  только  Харитончук  наблюдал
в  бойницу  за  передвижением  фашистов,  чтобы  не  прозевать  на¬
падение.
 Связи  не  было,  и  капитан  Сад  чувствовал,  как  отчаяние
овладевает  им.  «Что  это  со  мной,  —  думал  он,  —  ерунда  ка¬
кая.  Ну  не  свяжемся.  Что  с  того?  Задание  ведь  выполнено.
Вот  что  главное  —  задание  выполнено.  А  узнают  об  этом  или
нет...»
 Однако  обмануть  себя  он  не  мог.  Он  хотел,  чтобы  там,
в  родной  дивизии,  узнали  о  них,  о  том,  что  они  сделали,  как
они  победили.  Он  не  мог  себе  представить,  как  он  умрет  —  и
никто  не  узнает,  что  это  была  победа.  Он  чувствовал,  что  их
подвигу  не  хватает  точки.  Это  было  несправедливо,  обидно
до  слез.
 ...И  дождь  не  смывает...  и  дождь  не  смывает  сурик  с  их
безымянных  обелисков...  Никто  не  узнает,  и  дождь  не  смывает
сурик...
 Потом  немцы  пошли  в  атаку,  и  ее  удалось  отбить,  и  опять
связи  не  было.
 Враги  засели  во  всех  комнатах  особняка  и  били  в  несколько
автоматов  одновременно  по  каждой  подозрительной  тени
в  башне.
 Потом  наступила  тишина,  такая  знакомая  всем  тишина  пе¬
ред  атакой,  когда  ждешь:  вот  сейчас...  вот  сейчас...  Ведь  счет
идет  на  секунды,  противник  —  в  нескольких  шагах...  Но  тишина
была  сорвана  глухой  пальбой  где-то  в  глубинах  дома,  а  потом
394

в  угловом  окне  первого  этажа  появился  Алексей  Иннокентьевич.
Он  подождал,  пока  Володька  Харитончук  проделает  в  баррикаде
узкий  проход,  но  глядел  только  внутрь  комнаты,  время  от  вре¬
мени  стреляя  одной  рукой  из  «шмайссера»,  который  держал
под  мышкой.  Огонь  был  предупредительный,  не  по  цели.  Потом
он  тяжело  перевалился  через  подоконник  и  побежал  к  барри¬
каде,  качаясь  от  слабости.
 —  Харитончук,  перевяжи  товарищу  подполковнику  плечо,  —
сказал  капитан  Сад.
 Он  тут  же  спохватился  —  такая  досадная  оговорка!  —  но
увидел,  что  Алексей  Иннокентьевич  улыбается,  и  понял,  что  это
не  беда  и  теперь  уже  не  имеет  значения.
 —  Володя,  видите  эту  коробку?  —  Алексей  Иннокентьевич
вынул  из  кармана  галифе  железный  предмет,  издали  напоми¬
нающий  большой  портсигар.  —  Мы  пришли  сюда  за  нею.  Если
со  мной  что-нибудь  случится...
 А  связи  не  было.
 Это  уже  не  имело  значения,  их  уже  не  могли  выручить,  и
каждый  об  этом  знал,  но  они  ждали  связи,  чтобы  крикнуть
через  сотни  километров:  «Мы  здесь,  мы  нашли  это  гнездо,  и
раздавили,  и  сделали  хорошо  это  дело!..»
 И  только  за  полночь  связь  появилась.
 Их  засекли  какие-то  танкисты,  наступавшие  километрах  в
ста  южнее.  Они  передали  его  по  эфиру,  навели  на  связь  с  ар¬
мией.  А  потом  заговорила  дивизия.
 Немцы  спохватились  поздно.  Они  стали  забивать  волну  уже
после  того,  как  Сашку  запеленговали,  и  сквозь  хрип  и  вой  все
равно  было  слышно,  как  бубнит  кореш  на  рации  штаба  ди¬
визии:  «Продержитесь  сутки,  продержитесь  сутки,  через  сутки
ждите  танковый  батальон».  —  «Хорошо!  —  кричал  Сашка.  —
Хорошо!  Продержимся!  Они  нас  попомнят!»  —  кричал  он,  хотя
знал,  что  патронов  у  них  осталось  на  полчаса  хорошего  боя.
 С  рассветом  начали  бить  шестиствольные  минометы,  а  потом
эсэсовцы  пошли  в  атаку.
 Их  опять  отбили.
 21
 И  отбивали  еще  почти  трое  суток.

ОБ  АВТОРАХ
 БОРИС  НИКОЛАЕВИЧ  ПОЛЕВОЙ  родился  в  1908  году  в  Мо¬
скве.  С  восьмилетнего  возраста  жил  в  Калинине,  который  стал
для  него  родным  городом.  Первая  книга  очерков,  вышедшая
в  1927  году,  получила  положительный  отзыв  М.  Горького.  На¬
кануне  Великой  Отечественной  войны  писатель  издает  свою
первую  повесть  «Горячий  цех».  Как  корреспондент  «Правды»
Борис  Полевой  всю  войну  провел  на  фронте.  Отражая  в  статьях
и  очерках  события  великой  битвы  с  фашизмом,  писатель  в  то
же  время  накапливает  материал  для  будущих  произведений,
в  которых  эти  события  и  характеры  советских  людей  получили
художественное  обобщение.  Послевоенные  книги  Б.  Полевого
широко  известны.  Это  сборник  рассказов  «Мы  —  советские  лю¬
ди»,  повесть  «Вернулся»,  роман  «Золото»,  сборник  рассказов
«Современники»,  книга  «В  конце  концов»  —  нюрнбергский  днев¬
ник  писателя,  и  другие.  Особой  популярностью  пользуется  у  со¬
ветского  и  зарубежного  читателя  «Повесть  о  настоящем  челове¬
ке»,  публикуемая  в  настоящем  томе.
 Вскоре  после  войны  Борис  Полевой,  тогда  еще  молодой
писатель  и  уже  известный  журналист,  приехал  к  землякам  в  Ка¬
линин.  Встреча  произошла  в  Доме  офицеров,  в  одном  из  краси¬
вейших  залов  города.  Собрались  старые  и  молодые  калининцы
послушать  рассказ  человека,  только  что  вернувшегося  из
Нюрнберга,  где  народы  мира  судили  фашизм.  В  зале  стояла
напряженная  тишина,  потому  что  каждый  вновь  переживал
недавнюю  войну.  А  потом,  когда  Борис  Николаевич  спустился
вниз,  чтобы  уйти  домой,  его  окружили  несколько  знакомых  жур¬
налистов.  И  опять  начались  вопросы.  Один  вопрос  касался  лич¬
но  его  —  над  чем,  мол,  сейчас  работает.  И  вот  тут  впервые
Борис  Полевой  назвал  эту  книгу,  которой  через  несколько  ме¬
сяцев  суждено  было  начать  свое  удивительное  вторжение  в  че¬
ловеческие  сердца  и  судьбы.
 Она  называлась  «Повесть  о  настоящем  человеке».  Теперь
просто  невозможно  представить  советскую  литературу  без  этого
произведения,  а  тогда  Б.  Полевой  только  что  закончил  ру¬
копись.
 У  этой  книги  удивительная  судьба.  Не  только  потому,  что
«Повесть  о  настоящем  человеке»  стала  любимой  у  советской
молодежи,  не  только  потому,  что  ее  знают  во  всех  странах  ми¬
ра,  а  у  нас  она  издавалась  более  ста  раз.  Она  дорога  писателю
еще  и  потому,  что  многим  людям  помогала  в  трудную  минуту,
учила  мужеству.
 Это  были  нелегкие  годы  для  советского  народа,  когда  повесть
Б.  Полевого  приходила  к  читателям  в  неустроенные  дома,
в  библиотеки,  размещенные  во  временных  помещениях,  в  семьи,
где  горько  горевали  о  невернувшихся  с  войны.  Каждому  эта
396

книга  была  необходима:  и  юноше,  кончающему  школу,  и  ве¬
терану,  у  кого  в  бессонные  ночи  ныли  старые  раны.
 «Повесть  о  настоящем  человеке»  только  появилась  в  жур¬
нале,  как  Б.  Полевому  отовсюду  пошли  письма.  Сотни,  тысячи
писем  от  незнакомых  и  близких  людей,  от  фронтовиков,  от
женщин,  от  молодежи.  Потом  газеты  и  журналы  опубликуют
статьи  и  исследования,  посвященные  легендарной  истории  А.  Ме¬
ресьева,  но  первые  читательские  письма,  безыскусные  и  благо¬
дарные,  нередко  с  потеками  от  материнских  слез,  так  и  оста¬
лись  для  писателя  самыми  дорогими.
 Трудно  сказать  что-нибудь  новое  об  этой  легендарной  книге.
Критики,  кажется,  высказали  о  ней  все.  Но  каждый  день,  когда
кто-то  впервые  открывает  ее  страницы,  мысленно  он  говорит  это
новое,  еще  не  высказанное  до  него,  потому  что  нет  такого  чело¬
века  на  земле,  кто  бы  остался  равнодушным  рядом  с  книгой
о  подвиге  А.  Мересьева.  Да  и  сам  Б.  Полевой  совершил  писатель¬
ский  подвиг,  подарив  человечеству  прекрасную  песню  о  муже¬
стве  и  жизнелюбии  настоящего  человека.  В  трудные  послевоен¬
ные  годы  она  находила  отчаявшихся  и  возвращала  их  к  жизни,
она  влекла  за  собой  сильных,  стыдила  малодушных,  станови¬
лась  другом,  учителем,  бойцом.  И  так  всюду  на  земле.  Повесть
передавали  из  рук  в  руки  вьетнамские  патриоты,  когда  в  часы
затишья  можно  было  прильнуть  к  ее  горячим  страницам.  Про¬
битая  однажды  вражеской  пулей,  она  окрасилась  кровью  того,
кто  понес  ее  с  собой  в  атаку.  Об  этой  книге  говорил  взволнован¬
ные  слова  приговоренный  к  смерти  Белояннис,  о  ней  писал  из
тюрьмы  Назым  Хикмет,  и  ею  восторгался  великий  негр  Поль
Робсон.
 Борис  Полевой  совершил  писательский  подвиг.  Наверное,  он
готовился  к  нему  всю  жизнь,  всю  войну,  потому  что  с  первых
репортерских  строк  в  нем  зрело  убеждение,  что  если  уж  стоило
брать  в  руки  перо,  то  только  ради  того,  чтобы  написать  о  герои¬
ческом  в  жизни,  ибо  лишь  подвиг  во  имя  Родины  прекрасен...
И  этому  принципу  —  воспевать  героику  борьбы  и  труда  —
Б.  Полевой  остался  верен  на  всю  жизнь.  Все  его  книги  —  «Зо¬
лото»,  «Доктор  Вера»,  «На  диком  бреге»  и  другие  —  как  бы
продолжают  «Повесть  о  настоящем  человеке»,  потому  что  в  них
живут  и  борются  поистине  героические  люди.
 Не  случайно  Борис  Полевой  так  любит  обращаться  к  зна¬
менитым  горьковским  словам:  «В  жизни  всегда  есть  место  по¬
двигу»,  —  когда  говорит  о  назначении  советской  литературы,
чья  история  навеки  связана  с  героической  историей  народа.
 Мое  поколение  по-особому  восприняло  «Повесть  о  настоя¬
щем  человеке».  Мальчишки,  чье  детство  оборвали  бомбежки  и
похоронки,  слезы  матерей  и  ранняя  ответственность  за  доверен¬
ные  нам  солдатами  семьи,  —  мы  увидели  в  Алексее  Мересьеве
своих  отцов  и  старших  братьев.  Уже  давно  минуло  то  время,
когда  мы  играли  в  Чапаева  и  Щорса,  а  возраст  требовал  не
героя  для  игр,  а  примера  для  подражания,  близкого  и  живого
идеала  в  нашей  каждодневной  и  нелегкой  жизни.  И  Борис  Ни¬
колаевич  Полевой  указал  нам  на  этот  идеал.  Вслед  за  Фурма¬
новым,  Островским,  Фадеевым  он  наполнил  наши  представления
о  смысле  жизни  биографией  человека,  которому  мы  поверили
раз  и  навсегда.
 397

Много  лет  прошло  с  тех  дней,  когда  впервые  мы  услышали
это  несколько  необычное  название  —  «Повесть  о  настоящем
человеке».  А  мне  все  видится  светлый  колонный  зал  в  Ка¬
линине,  со  сцены  которого  высокий  подполковник  рассказы¬
вал  о  Нюрнбергском  процессе.  И  столько  горечи  и  боли,  нена¬
висти  и  силы  было  в  его  словах,  что  всякий  раз,  когда  я  беру
с  полки  «Повесть  о  настоящем  человеке»,  я  думаю  об  удиви¬
тельной  любви  писателя  к  людям,  ради  счастья  которых  и  бы¬
ла  написана  эта  книга.
 А.  Дементьев
 АКИМОВ  ИГОРЬ  АЛЕКСЕЕВИЧ  родился  в  1937  году  в  Кие¬
ве.  Учился  в  Киевском  институте  инженеров  водного  хозяйства,
работал  в  республиканских  и  центральных  газетах  и  журналах.
 Много  ездит  по  стране  в  качестве  журналиста.  Первая  книга
художественной  прозы  И.  Акимова  «И  стены  пахнут  солнцем»
(повесть  и  рассказы)  вышла  в  1963  году  в  издательстве
ЦК  ЛКСМУ  «Молодь».  С  1965  года  выступает  в  печати  в  соав¬
торстве  с  В.  Карпеко.  Ими  написаны  повести  о  советских  раз¬
ведчиках  —  «Осечка»  и  «Неоконченное  дело».  По  одной  из  них
(«Осечка»)  был  поставлен  телевизионный  фильм.
 И.  Акимов  —  активный  автор  журнала  «Сельская  молодежь».
Приключенческая  повесть  «Баллада  об  ушедших  на  задание»,
публикуемая,  в  настоящем  томе,  впервые  увидела  свет  на  стра¬
ницах  «Сельской  молодежи»  в  1968  году.  Вскоре  писатель  соз¬
дает  новое  произведение  —  «Дот»,  напечатанное  в  четвертом
томе  приложения  «Подвиг»  за  1970  год  под  названием  «Легенда
о  малом  гарнизоне».  В  этой  повести  нашли  отражение  героизм
и  мужество  советского  солдата  в  самый  трудный  —  начальный
период  Отечественной  войны,  обусловленный  всей  тяжестью  и
внезапностью  вражеского  удара.
 Над  «Балладой  об  ушедших  на  задание»  И.  Акимов  не  остав¬
лял  работы  и  после  опубликования  повести  в  журнале.  Вновь
написаны  целые  главы,  характеры  многих  героев  углублены,
некоторые  эпизоды  насыщены  новыми  подробностями.
 И.  Акимов  принадлежит  к  поколению  молодых  писателей,
войны  не  увидевших,  а  пишущих  о  войне  так,  как  они  ее  пред¬
ставляют  по  имеющимся  архивным  и  другим  материалам.  Тем
не  менее  примечательна  достоверность,  которою  веет  от  собы¬
тий,  описываемых  в  его  произведениях.  В  ходе  этих  событий
раскрываются  лучшие  черты,  наследуемые  и  нынешним  поколе¬
нием  молодежи  от  участников  великой  битвы  за  свободу  и  не¬
зависимость  нашей  Родины.  Это  прежде  всего  смелость,  наход¬
чивость,  взаимовыручка  и  готовность  к  самопожертвованию  во
имя  выполнения  боевого  задания.  Творческая  манера  И.  Акимо¬
ва  отмечена  лиричностью  повествования,  динамичностью  сюжета,
романтической  приподнятостью.
 Р.  Виновен

СОДЕРЖАНИЕ
 Б.  Полевой.  Повесть  о  настоящем  человеке  •  .  •  5
И.  Акимов.  Баллада  об  ушедших  на  задание 	267
 Об  авторах  •  а 	  • 	•  •  .  396
 Ответственные  за  выпуск
 О.  ПОПЦОВ,  В.  ТОКМАНЬ
 399

Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том.  3.  М.,  «Молодая  гвар'
дня»,  1971.
 400  стр.
 Редактор-составитель  Р.  Винонен
Обложка  Б.  Чупрыгина
Рисунки  Б.  Чупрыгина»  В,  Карабута
Оформление  А.  Шипова
Художественный  редактор  Н.  Михайлов
Технический  редактор  Л.  Коноплева
Корректоры  А.  Долиозе,  К.  Пипикова
 Сдано  в  набор  6/V  1971  г.  Подписано  к  печати  13/VIII  1971  г.  А01270.
Формат  84хЮ81^2.  Бумага  №  1.  Печ.  л.  12,5  (усл.  21).  Уч.-изд.  л.  25,4.
Тираж  300  000  экз.  Цена  83  коп.  Заказ  922.
 Типография  издательства  ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия»*  Москва,  А-30,
Сущевская,  21,

Читайте  в  четвертом  томе  при¬
ложения  «ПОДВИГ»  1971  года
произведения  зарубежных  пи¬
сателей:
 роман  Богомила  РАЙНОВА
«Большая  скука»,  перевод  с
болгарского;
 роман  Пьера  БУЛЯ  «Мост
через  реку  Квай»,  перевод  с
французского.

	-