f
 4
 библиотека  fit
Ч  приключений  ■'
 ж*  о

Шлоссер  подвинул  к  себе
папку  с  фотографиями  людей,
проходивших  по  улице  Койду-
ла  мимо  здания  абверкоман-
ды.  Местные  жители,  офицеры
абвера  и  СД,  Но,  возможно,
русский  не  приедет  в  Таллин,
а  давно  проживает  здесь?  По¬
лучит  приказ  из  Центра,  рас¬
консервируется  и  начнет  дей¬
ствовать?  Возможно.  И  все-таки
он  обязан  искать  подход  к  аб¬
веру  и  прийти  на  улицу  Кой-
дула.
 Н.  Леонов,  Ю.  Костров
 Тоня  вела  Леона  маршрутом,
указанным  ей  Савицким.  Он
выбрал  для  перехода  такой
участок,  где  противник  нахо¬
дился  наиболее  близко,  но  за¬
то  можно  было  пройти  оврага¬
ми.  Конечно,  командиры  ча¬
стей  были  предупреждены,  что
сразу  после  рассвета  на  участ¬
ке  от  ветряной  мельницы  до
опушки  рощи  пройдут  в  на¬
правлении  противника  девушка
и  мужчина  в  солдатской  ши¬
нели.  Командирам  было  при¬
казано  организовать  видимость
преследования,  но  пропустить...
 А.  Воинов
 Снова  была  сегодня  на  на¬
бережной.  До  чего  величе¬
ственная  картина  —  стоит
Исаакий,  чуть  в  дымке.  В  од¬
ном  из  окон  его  на  стекле
пламенеет  отражение  настоя¬
щего  солнца  —  багрянец  с  хо¬
лодом.  Точно  вызов  бросил
врагам,  смотрящим  на  него  с
окрестных  возвышенностей:
«Смотри!  Я  не  маскируюсь.
Я  —  вечен».
 Н.  Захарьева

библиотека

издательство  цк  влксм"молодая

гвардия”
 москва  1971

Вместо  предисловия
 Нет,  это  не  просто  записки  свидетеля.  Это  откровение  чело¬
века,  пережившего  весь  блокадный  кошмар,  человека,  познавше¬
го  величие  духа  ленинградцев.  Дневники  интересны  не  только
как  памятник  времени,  как  один  из  главных  свидетелей  на  суде
истории.
 Судьба  автора  очень  сурова  и  в  то  же  время  проста  и  спо¬
койна.  Нина  Петровна  Захарьева  за  всю  свою  долгую  жизнь  не
совершила  ни  подвига,  ни  героического  поступка.  И  тем  не  ме¬
нее  ленинградцы  могут  гордиться  своей  землячкой.
 Жизнь  ее  сложилась  так,  что  ей  пришлось  бороться  почти  за
каждый  день.  Разбитая  параличом,  она  не  только  мужественно
отстаивала  свое  право  видеть  каждый  день  солнце,  но  и,  сколько
позволяли  ей  усталые  от  постоянной  борьбы  за  жизнь  силы,
помогала  другим  людям  обрести  радость  в  ту  самую  минуту,  ко¬
гда.  казалось,  окончательно  потеряна  даже  надежда  на  нее.
 Первый  раз  недуг  свалил  Нину  Петровну  на  больничную
койку,  когда  ей  не  было  еще  и  тридцати.  Но  она  поднялась.
Снова  удар,  снова  больничная  койка.  Но  снова  человек  на  но¬
гах.  Третий,  пятый,  десятый,  двадцатый  раз!  Но  она  поднима¬
лась.  С  трудом,  на  костылях,  без  права  работать  вместе  со
всеми.
 В  дни  блокады,  когда  боль  хотя  бы  на  время  затихала,  Нина
Петровна  шла  работать  —  медицинской  сестрой  в  детский  сад  —
врачевать  и  выхаживать  голодных  блокадных  детей.  Очередной
приступ  —  и  она  уже  сама  на  госпитальной  койке.  Но  приходило
облегчение,  Нина  Петровна  забирала  под  мышки  костыли  и  сно¬
ва  шла  к  людям.
 Она  умела  не  только  сама  радоваться  жизыи,  но  и  передавать
эту  радость  другим.  И  помогали  ей  в  этом  цветы...
 О  Ленинграде  и  ленинградской  блокаде  написано  много.
Не  повторят  ли  все  это  17  блокадных  тетрадей  старой  женщи¬
ны?  Нет,  не  повторят,  И  не  в  этом  своеобразии  их  ценность.
Они  дороги  тем,  что  написаны  не  для  читателя,  а  для  себя.
Это  и  не  воспоминания  о  давно  минувших  днях.  Они  писались
о  времени,  которое  стояло  рядом,  за  спиной  —  грозное  и  неумо¬
лимое,  о  голоде,  который  каждый  день,  о  смерти,  которую  не
смогли  увезти  на  детских  саночках  в  крематорий,  о  радости,
проснувшейся  в  первом  весеннем  щебетанье,  о  вечности  города
на  Неве,  о  мужестве  его  граждан.  Это  как  бортовой  журнал  соб¬
ственной  житейской  лодки.  Потому  записи  все  до  предела  честны
и  искренни.
 Итак,  21  июня  1941  года...

Блокада  и  лирика
 Объявление  войны  слушала
з  вестибюле  больницы  имени  Ви¬
демана.
 У  телефонов  стояли  необычай¬
ные  очереди  женщин.  Разговор  по
трафарету:  «Тебя  вызывают  в  воен¬
комат».  И  слезы.  Или:  «Только
постричься  и  побриться  отпустили.
К  пяти  вечера  обратно».
 Первый  день  войны.
 Что  чувствовала  я  в  тот  пер¬
вый  день  войны?  Только  одно  —
необъяснимый  ужас.  Ужас  перед
грядущим.  Тот,  кто  умер,  уже  не
страдает.  Оставаться  в  живых  —
вот  что  страшно.
 Казалась  непостижимой  возмож¬
ность  работать,  учиться,  что-либо
делать.  Казалось,  после  первой  же
из  бомбежек  население  будет  по¬
давлено  настолько,  что  опустятся
руки  и  мысль  будет  направлена
только  на  одно:  «Сегодня  они
прилетят  снова!»  И  они  приле¬
тают.
 Первый  день  войны.  Что  будет?
Прощаюсь  с  городом.
 Езжу,  хожу  пешком.
 Так  шла  я  к  Инженерному  зам¬
ку.  Был  там  памятник  Петру  I
с  надписью:  «Прадеду  —  Правнук».
Между  трамвайными  линиями  вы¬
сится  пустой  постамент.  А  правее,
на  территории  сквера,  глубокая  яма.
И  на  дне  ее  на  боку,  завернутый
во  что-то  промасленное,  виден  кон¬
тур  знакомого  памятника.  На  краю
ее,  прямо  на  груде  земли,  обхва¬
тив  колени  руками,  устремив  не¬
подвижный  взгляд  на  бронзовый
7

лик  русского  царя,  сидел  одиноко  мужчина.  Я  прошла,  замед¬
ляя  шаг,  разделяя  горе  художника.
 Набережная,  ограда  замка.  Стараюсь  запомнить  рисунок  ее,
Фонтанку  и  опрокинутую  в  воду  арку  моста  у  Летнего,  эти  крас¬
ки  неба  и  воды,  камни  и  фигуры  людей.
 Кто  и  что  уцелеет?..
 И  еще  стоят  перед  глазами  Исаакий,  Адмиралтейство,  Нева,
Медный  всадник.  Под  деревьями  голубовато-серебристые  колбасы
воздушного  заграждения.  Под  ногами  вздыбленного  коня  мешки
с  песком.  Проводила  каждый  дом,  с  каждым  сердечно  прости¬
лась.  Прошла  мост  лейтенанта  Шмидта,  без  конца  оборачива¬
лась  —  запомнить  все!  Все  и  навсегда.  На  всякий  случай.
 Исаакий  еще  тогда  блестел.  И  моя  игла  —  тоже.  Все  беско¬
нечно  дорогое.  Мой  чудесный,  родимый  город...
 Оно  еще  только  начиналось,  это  страшное  время,  эта  чудо¬
вищная  по  жестокости  зима  еще  впереди.  Еще  было  лето...
 Ночью  была  первая  воздушная  тревога.  Стало  страшно  холод¬
но.  Стучали  зубы.  Я  сидела  на  подоконнике  7-го  этажа  и  смо¬
трела  на  дымки  разрывов.  И  была  неимоверно  довольна  тем,  что
все  же  можно  что-то  увидеть.  В  наши-то  окна  —  ничего.  Двор  —
коробка.  А  видеть  —  наполовину  обрести  покой.
 ...Опасность  должна  быть  прямо  перед  лицом.  Смотреть  на
нее  надо  широко  открытыми  глазами.  Тогда  не  страшно.  Ведь
и  в  расстреле,  наверное,  самое  ужасное  —  завязанные  глаза.
Нет,  срывать  повязку,  скрестить  руки,  —  «Ну?!»  —  бросить,
выплюнуть  это  междометие  в  лицо  врага.  Гордо.  С  ложным
убеждением  свободной  воли.
 Я  срывала  повязку  с  глаз.  Правда,  не  перед  дулами  винто¬
вок,  а  лишь  на  операционном  столе,  когда  резали  без  наркоза.
И  руки  привязывать  не  дала  ни  разу.  И  не  шелохнулась.  Са¬
мообман?  Пусть.  Так  легче.
 Второй  день  войны.  Прощаюсь  с  любимыми  зданиями  и  па¬
мятниками.  Я  уже  прошалась  с  ними  «на  всякий  случай»  год
тому  назад,  когда  на  Западе  запахло  порохом...  Две  зимы  под¬
ряд  я  посвятила  музеям  и  выставкам.  Я  стояла  перед  зданиями
и  картинами,  скульптурами  и  мысленно  говорила  им:  «Прощай
на  всякий  случай».
 Каждый  раз,  как  болезнь  немного  отпускала,  мой  пер¬
вый  выход  был  на  Неву.  Потом  —  в  музей.  А  затем  снова  на
койку.
 Нева...  Невская  перспектива.  Мой  город  в  ожидании  бомбеж¬
ки,  в  предчувствии  разрушения.  Какими  словами  передать  боль,
с  которой  шла  я  вокруг  Исаакия!  До  того  оно  легко  и  воздуш¬
но,  это  колоссальное  количество  гранита.  Кажется,  дунь  —  и  по¬
8

летит.  Пушинкою  поднимется  в  воздух  и  плавно  опустится  це¬
лым  и  невредимым  где  нибудь  на  новом  месте.
 На  заводах  началась  запись  добровольцев.  Лель  спросил  мое¬
го  совета.  Сказали,  что  родным  будут  все  время  выплачивать
жалованье  за  ушедшего.  Ответила:  «Я  твоей  жизнью  не  торгую.
Эти  деньги,  цену  твоей  крови,  не  возьму  в  руки».
 Записался  Борис  Рыженький  и  Витюша.  Прибегали  прощать¬
ся.  Не  верилось  в  их  уход  на  настоящую  войну.  Их,  мальчиков.
 Ночью  с  8  на  9  июля  принесли  повестку  Лелю.  Сборы.
10-го  идем  с  мамой  провожать.  В  военкомате  полно  молодежи.
Чуть  не  опоздали.  Лель  выходит,  строится.  Узнали,  что  опре¬
делен  в  авиатехническое  училище.
 Начинаю  ждать  весточку  с  дороги.  Кто-то  сказал,  что  повез¬
ли  их  в  город  Ишим.  Пишу  туда,  чтобы  встретить  приветом.
Я  всегда  так  делала,  если  кто-то  раньше  уезжал  —  писала  в  тот
город  до  востребования,  чтобы  встретить  странника  приветом.
 Начала  поиски  тех  трех  курсантов,  которые  попали  в  аварию.
Звоню  в  «Скорую  помощь»  —  не  знают.  Звоню  в  больницы  —
нет  таких.  А  каких,  я  и  сама  не  знаю  —  ни  имен,  ни  фамилий.
Только  адрес  их  училища,  дату  и  место  аварии.  Мне  советуют
звонить  в  военную  «Скорую».  Там  ответили,  что  лежат  эти  маль¬
чики  где-то  в  военном  госпитале.
 Еду  в  Главный,  на  Суворовском.  Справляюсь  в  приемном
покое.  Ищут:  «Нет».  Умоляю,  что  этот  госпиталь  —  последнее,
где  я  могу  искать,  что  они  должны  быть  у  них.  Снова  ищут.
♦Нет,  таких  нет».  Я  настаиваю.  Тогда  дежурная  начинает  зво¬
нить  по  отделениям.  И  вдруг:  «Есть!»  Оказывается,  они  не  бы¬
ли  зарегистрированы  в  приемном  покое.  По  телефону  перечис¬
ляют  фамилии.  Дежурная,  записывая,  вслух  их  повторяет.
И  тут  вскакивает  какая-то  старушка,  до  этого  тихо  сидевшая
на  скамейке,  с  плачем  кидается  к  столу:  «Мой  сыночек,  мой,
пустите!..»
 А  к  кому  просить  пропуск  мне?  Две  фамилии.  Кто-то  и  из
них,  может  быть,  дальний,  может  быть,  сирота?
 Наобум  называю  —  «Габа».  И  вот  с  пропуском  в  руке  под¬
нимаюсь  в  его  отделение.  Как  найду  я  его?  Как  бы  не  подвести
раненого.  Подхожу  к  закрытым  дверям  палаты,  отдаю  пропуск
дежурной  медсестре.  Она  идет  вместе  со  мною.  Сколько  глаз
устремляются  навстречу  нам!  Я  в  растерянности.
 —  Вот  он.  Спит,  —  говорит  сестра  и  уходит.
 Я  с  облегчением  подхожу  к  койке.  Смотрю  на  спящего.
Тихо  сажусь  на  табуретку  около  его  изголовья.
 9

Потом  он  открывает  глаза.  Смотрит  удивленно.  Наклоняюсь
и  шепотом  начинаю  рассказывать,  кто  я  и  почему  здесь.
 Да,  он  сирота.  Никто  не  знает  о  его  ранении.  В  городе  род¬
ных  нет.  А  глаза  блестят!  Я  спрашиваю  о  его  желаниях.  Он  мол¬
чит,  а  потом  краснеет  и  просит  разыскать  его  знакомую.  А  если
ее  нет  дома,  подсунуть  под  дверь  письмо.
 Ухожу,  обещая  прийти  с  де.
 Стало  немного  легче  на  душе.  Может  быть,  и  к  моему  маль¬
чику,  если  он  будет  ранен,  придет  чужая  женщина.  Ведь  все
они  чьи-нибудь  сыновья.  А  мы  —  матери.
 Ходила  в  собес.  Просила  дать  работу.  Мне  и  предложили
штопать  тюлевые  гардины  на  фабрике.  Я  с  негодованием  отка¬
залась:  идет  война  —  и  чинить  какие-то  занавесочки.  Просила
дать  работу  по  специальности.  «Ну  какая  вы  медсестра!  Вы  же
инвалид  второй  группы!  Можем  дать  работу  только  на  дом.
И  то  когда  она  будет».
 Пошла  в  госпиталь  на  19-й  линии.  Начальник  спросил:  «Кто
вы?»  —  «Медсестра».  —  «Нет,  вы  —  инвалид.  Я  не  могу  вас
взять».
 С  горя  пошла  в  медсанчасть  Военно-морского  училища  имени
Фрунзе.  Как  последний  шанс  —  к  Павлу  Митрофановичу  Роза¬
нову.  В  бюро  пропусков  мне  сказали:  «Его  нет.  Эвакуирован
в  Москву».
 Значит,  больше  никто  помочь  мне  не  может.  Надо  просто
жить.
 И  все.
 18  июля  1941  года.
 Сшила  себе  и  маме  аварийные  мешки.  Наполнила  их:  смена
белья,  сухари,  по  одному  большому  куску  сахара,  коробка
с  жиром.
 Получила  письмо  от  Витюши.  Пишет,  что  зачислен  в  раз-
ведроту.
 Витюша,  Витюша...  Ну  какой  ты  разведчик?!  Ты  же  не  умел
ничего  делать  выше  чем  на  «четыре».  При  всем  своем  искрен¬
нем  желании,  всем  старании.  Ты  же  музыкант,  может  быть,
будущий  композитор,  в  голове  твоей  всегда  звучали  какие-то  ме¬
лодии...  Разведчик!
 На  пропуске  в  бомбоубежище  с  обратной  стороны  отпечатаны
«Правила  пользования  убежищем».  Умиляет  всегда  последний,
§  4:  «Запрещается  шуметь,  петь,  громко  разговаривать,  ходить
10

по  убежищу  без  особой  надобности  и  производить  резкие  удары,
так  как  все  это  мешает  отдыху  и  повышает  нервное  состояние
людей».
 Нашиваю  метки  на  все  вещи  на  подкладке  у  ворота,  на  всей
верхней  одежде.  Мечу  фамилии  и  домашний  адрес.  Так  делают
все  ленинградцы,  чтобы  в  случае,  если  убьет  или  ранит,  могли
опознать.
 Узнала:  у  ветеринарных  лечебниц  две  очереди.  В  одной  те,
кто  привел  усыплять  животных,  в  другой  —  желающие  получить
это  мясо.  Ринулась  искать  лечебницу.  Говорят,  в  каждом  районе
они  есть.  Нашла.  Но...  никакой  очереди.  Зашла.  Объяснила.
Отвечают:  «Уже  никто  никого  не  приводит».  А  дома
узнала:  «Бывает,  и  приводят.  Но...  съедают  сами  работники  ле¬
чебницы».
 Все  мои  цветы  замерзли  —  холодище  лютый.
 Мечусь  в  поисках  печника.  Наконец  нашла  юношу,  который
пообещал  сделать  печку  за  брюки,  сапоги  и  калоши.  Пошла
с  ним.  Дорогой  выяснилось,  что  сделать  он  не  сможет.  Нет  сил.
Зато  он  даст  старый  бак  для  кипячения  белья  и  железные  ли¬
сты  для  труб.  И  сам  привезет.  Согласилась.
 Дошли  до  его  квартиры.  Выволакивает  ржавый  бак.  Поло¬
жили  его  на  санки.  «А  железо?»  —  «Дорогой  найдем».  И  по¬
ехали  мы  по  территории  разбомбленного  дома.  Мой  спутник
взвалил  на  санки  несколько  листов  не  очень  покореженного  же¬
леза.  Все  это  мы  перетаскали  на  6-й  этаж.  Парень  сидел  и  еле
дышал,  а  я  демонстрировала  перед  ним  брюки  Леля,  его  сапоги
и  калоши.
 Наконец  нашли  мастера.  Пришел,  посмотрел,  говорит:  «Вак
не  годен.  Тонок  и  ржав.  Из  кровельного  железа  трубы  не  сде¬
лаешь  —  толсто».
 На  20-й  линии  упала  бомба.
 От  сестры  Витюши  письмо.  Она  сообщила,  что  товарищ  Вити
написал:  «Их  пошло  четверо  в  разведку.  Попали  в  окружение.
Трое  убито.  В  числе  убитых  Виктор».
 Коля  Сафонов  жил  в  Пушкине.  Началась  эвакуация;  его  не
взяли.  Больной  и  слабый  Коля  пошел  пешком  в  Ленинград.  Бро¬
сил  все  вещи,  взял  только  рукопись  книги,  которая  должна  пе¬
чататься  в  этом  году.  Жил  у  С.  П.  Но  как-то  ушел  и  не  вернул¬
ся.  Значит,  умер  где-то  на  улице.
 11

Ходила  на  6-ю  линию.  В  угловом  магазине  очередь.  Дают...
хрен.  Спрашиваю:  «Зачем  он  вам?»  Отвечают:  «Надо  мелко  на¬
резать,  мочить  несколько  дней,  меняя  воду.  Потом  можно  печь
лепешки.  Вкусные».
 Ноябрь  1941  года.
 С  13  ноября  нормы  выдачи  хлеба:  рабочие  —  300  граммов,
иждивенцы  —  150.
 Пришла  Нора  и  попросила  оставить  ее  у  себя.  Жалуется:
соседи  не  дают  спать.  Во  время  ночных  тревог  будят  и  застав
ляют  уходить  в  убежище,  барабанят  в  дверь  —  у  них  очень
опасный  район.  А  она  не  хочет.  Нора  работает  и  на  каких-то
курсах  учится.  Ну  и  сбежала  из  дому,  зная,  что  мы-то  ее  по
пустякам  тревожить  не  будем.
 Понесла  прописывать  ее  паспорт.  По  дороге  заглянула.  Боже
правый!  Ведь  Нора-то  не  Нора,  а  Коммунара.
 Стоим  в  очереди  каждый  день,  по  многу  часов.  И  все  без¬
результатно.
 25  декабря  1941  года.
 Цены  за  железную  печурку:  1  пара  сапог,  или  одни  сереб¬
ряные  мужские  часы,  или  500  рублей  деньгами,  или  2  кило
хлеба.
 На  8-й  и  9-й  линиях  кое-где  сидят  на  корточках  люди.
На  самой  середине  улицы.  От  набережной  Невы  до  Среднего
проспекта.  Подошла  ближе.  Оказывается,  они  ковыряют  снег  —
кто  ложкой,  кто  щепкой,  —  и,  отковырнув,  бросают  в  посуду,
какая  у  кого  есть.  Посмотрела  совсем  вблизи.  А  это  редкие  кру¬
пинки,  вмерзшие  в  снег.  Значит,  проехала  подвода,  и  с  нее  из¬
редка  сыпалась  крупа.  Я  бы  тоже  уселась  на  корточки,  тоже
поковыряла  бы,  да  нечем  и  не  во  что  класть.  А  пальцами,  так
в  них  сил  нет.  Так  и  ушла.
 Февраль  1942  года.
 Шла  домой  по  Большому  проспекту.  Рядом  едет  телега.
На  телеге  бревно.  Поравнялись.  Спрашиваю  дядьку:  «Не  прода¬
дите?»  —  «Почему  не  продать?»  —  «А  за  сколько?»  —  «15  руб¬
лей».  Я  отсчитала,  даю  ему  и  прошу:  «Довезите  до  18-й  ли¬
нии».  —  «Нет,  —  отвечает,  —  я  по  16-й  сверну».  Ну,  довез  он
до  поворота,  скинул  бревно,  сказал:  «Все  равно  не  допрешь!»
И  уехал.
 А  на  мне  командирский  ремень,  куртка  им  подпоясана.
 12

И  под  мышкой  на  специальном  устройстве  всегда  висит  вязаная
сетка  авоська.  Бревно  не  целое,  а  расколотое  вдоль.  Повернула
его  круглой  стороной  вниз,  обвела  ремнем,  продела  в  него  авось¬
ку,  затянула  пряжку  и  поволокла.  И  ведь  доперла  его  до  дома
и  на  ступеньки  втащила.  И  в  комнату  вволокла.  И...  свалилась
на  кровать.  Как  я  смогла  дотащить  —  не  понимаю.  В  комнате
мне  его  с  места  было  не  сдвинуть.
 ...Лежу  в  больнице.  Счет  тревог  веду  черточками  на  куске
мыла.  Медперсонал  осведомляется  у  меня:  сколько  было?  И  по¬
чему  на  мыле?  Говорю  —  потому,  что  для  Гитлера  жалею  бу¬
магу.  Утром  черточки  стираю  и  начинаю  новый  счет.
 Умывальники  во  всех  палатах  наполнены  до  краев  водой  —
на  случай  пожара.  В  газоубежища  ходячих  больных  гонят,
а  нас  несут  на  носилках  в  самый  разгар  стрельбы.  Несут  по
длинному  и  узкому  двору  между  зданиями.  Слышно,  как  по
крыше  звенят,  падают  осколки  от  зенитных  снарядов.  Мы,  боль¬
ные,  похожи  на  бедуинов.  Все  закутаны  в  одеяла.
 Когда  меня  принесли  в  убежище  в  первый  раз,  я  попросила
санитаров  поставить  носилки  под  электролампочкой.  Достала  из-
за  пазухи  книжку  и  стала  читать.  На  меня  набросились  ходячие
больные:  «Как  вам  не  стыдно  читать  в  такое  время!  Может
быть,  сейчас  вот  бомба  упала  в  ваш  дом,  а  вы  читаете!»  Я  дока¬
зывала,  что  книга  с  бомбой  ничем  не  связана  и  что  мне  так
спокойнее.  От  меня  отстали,  но  продолжали  коситься.
 Утром,  когда  нас  несли  обратно,  было  особенно  жутко:  дым,
гарь  и  ощущение,  что,  может,  действительно  уже  нет  ни  моего
дома,  ни  моей  мамы.
 Из  больницы  шла  через  16-ю  линию,  шатаясь,  —  как  дей¬
ствует  воздух!  На  свой  6-й  этаж  и  не  мечтала  взобраться.  Управ¬
хоз  разрешил  пока  жить  в  бомбоубежище.  Вошли  туда  с  мамой.
И  сразу  же  появилась  Антонина  Романовна  Ильинская,  запро¬
тестовала:  «Идите  жить  ко  мне».  И  мы  пошли  к  ней  на  второй
этаж.
 Ночью  была  сильная  бомбежка.  На  18-й  линии  было  светло
так,  хоть  читай.  Дом  содрогался...  Вдруг  распахивается  дверь  —
Антонина  Романовна.
 —  Сейчас  же  одевайтесь  и  спускайтесь  в  убежище,  кругом
все  горит!
 И  умчалась  обратно  на  крышу.  А  у  меня  вдруг  застучали
зубы,  затряслись  руки.  Кое-как  оделась,  схватила  аварийный  ме¬
шок  —  и  по  черному  ходу  в  убежище.  А  там  полно  людей.  Все
сидят  испуганные  среди  узлов,  мешочков  и  чемоданов.  Все  с  во¬
13

просом  ко  мне:  «Как  там?»  Отвечаю:  «Горит  везде».  Сама
протискиваюсь  между  ними  в  поисках  мамы.  Нахожу  Алексее¬
вых:  «Где  мама?»  —  «А  где  ей  быть?  Конечно,  на  своем  шестом
этаже.  Мы  ее  звали,  не  пошла».  В  голосах  их  осуждение.  И  мне
стало  неимоверно  стыдно  за  измену  свою  городу,  и  я,  как  могла,
протиснулась  к  двери  и  ушла  наверх.  А  раз  не  под  силу  кры¬
ша,  хоть  просто  вместе  с  ним,  с  моим  городом.  И  я  вернулась
в  квартиру.
 На  Гаванском  проспекте,  наискось  через  дорогу  от  нашего
детского  сада  №  21,  на  дом  упала  бомба.  На  6-м  этаже  одна
женщина  перед  этим  пошла  в  туалет.  Открывает  дверь  —  перед
нею  двадцатиметровая  пропасть  —  бомба  обрезала  весь  дом
сверху  донизу.  И  только  на  всех  этажах  остались  целыми  одни
уборные.
 ...Приходит  Таиса  с  Таней.  Тая  садится  на  край  маминой
кровати  (мама  больше  лежит,  у  нее  ревматизм  плеча),  и  они  ве-
]  ут  бесконечные  разговоры  о...  самоубийстве.  Прямо-таки  сма¬
куют  его.  Дико?..  Тая  уверяет,  что  покончит  с  собою,  как  толгэ-
ко  Таня  кончит  школу.  А  я  рублю  дрова,  хожу  в  очередь  за
продуктами  и,  злясь,  уверяю  их  обеих,  что  если  я,  по  их  мне¬
нию,  мещанка,  то  пусть  так.  Я  не  хочу  умирать.  Я  согласна
жить  хотя  бы  ради  весенних  клейких  зубчиков  березовых  листь¬
ев.  Они  смотрят  на  меня  с  сожалением  и  превосходством.  Даже
с  презрением.  А  суп,  сваренный  на  дровах,  что  я  принесла,  едят
с  удовольствием.
 Таиса  больше  не  приходит.  Зашла  к  ней.  Лежит.  Показала
справку  —  дистрофия.  «Что  это  такое?»  —  спрашивает  меня.
А  я  не  знаю.
 —  Я  не  умру,  как  ты  думаешь?
 —  Конечно,  нет.
 Она  молчит,  затем  вспоминает:
 —  Врач  сказал,  что  мое  спасение  в  кошке.  Нина,  поймай
кошку,  спаси  меня!
 И  я  начала  свои  мытарства  по  лестницам.  Кошек  нет  нигде.
Уже  всех  съели.  Наконец  зашла  в  то  парадное  в  угловом  доме
на  18-й  линии,  где  мы  раньше  жили.  И  вдруг  —  кошка!  Она
взерх  по  лестнице,  я  за  ней.  И  страшно  и  радостно,  что  нашла.
Уже  высоко  поднялась,  как  вдруг  вверху,  слышу,  открылась  и
закрылась  дверь.  Дошла  до  верха  лестницы  —  кошки  нет.  Зна¬
чит,  это  ее  впускали.  Спустилась,  вышла  во  двор,  и...  к  моим  но¬
гам  упала  отрубленная  кошачья  голова...
 Таиса  все  слабеет.  Подкармливаю  ее,  чем  могу.  И  кошку
нашла.  Принесла  и  бросилась  прочь,  '  представляя,  как  ей,  не¬
счастной,  сейчас  рубят  голову.
 14

А  через  несколько  дней,  когда  я  зашла  к  Тае,  она  сказала:
 —  Я  не  думала,  что  это  так  просто.  А  суп  какой?..  Хочешь?
 Таиса  поднялась,  начала  выходить.  И  вот  на  10-й  линии  мы
увидели  живую  собаку.  Стали  ее  подзывать.  Она  было  пошла
за  нами.  И  мы  строим  радужные  планы,  как  заманим  эту  псину
на  чердак  общежития,  где  жила  Тая,  как  повесим  ее.  Вот-то
мяса  будет!
 Но  собака  за  нами  не  пошла.  А  взять  ее  на  поводок  мы  не
рискнули.
 Однажды  Таиса  пришла  к  нам  и-  задала  такой  вопрос:
 —  Как  мы  умирать  будем:  отдельно  или  вместе?  Ведь  опре¬
деленно  умрем...
 И  мы  с  мамой  решили:
 —  Уж  лучше  вместе.  Приходите  жить  к  нам.
 Они  перешли.  У  Таи  карточка  ИТР,  первой  категории,  у  Та¬
ни,  как  и  наши,  иждивенческая.  Получали  хлеб  одним  куском.
Все  делили  на  четыре  равные  части.  И  каждый  свой  кусок  —
еще  на  три  части:  утро,  день,  вечер.
 Ноябрь.  Пришла  Нора  и  просила  оставить  ее  у  нас.
 Во  время  бомбежек  мама  и  Нора  читали.  Я  либо  вязала  нос¬
ки,  либо  шила  сапоги.  И  странное  дело:  утром  и  вечером  тем¬
пература  в  комнате  была  одна  —  5  градусов,  но  вот  утром  паль¬
цы  не  хотят  иголку  держать,  а  вечером  —  ничего,  держат.
 Узнала:  из  Териок  эвакуируют  население.  На  Выборгской  сто¬
роне  колхозницы  прямо  на  улице  доили  коров  и  раздавали  мо¬
локо  ленинградцам.  А  я  не  знала.  Прозевала.  Все  прозевываю.
Обидно.
 Мама  ходила  к  Алексеевым  и,  вернувшись,  с  завистью  гово¬
рила  :
 —  Ты  бы  видела,  какой  котел  супа  они  варят!  Сколько  та¬
релок  съедают!  А  ты  мне  больше  одной  не  даешь.  А  каким  студ¬
нем  из  столярного  клея  они  меня  угощати!  Объедение.  Вот  ты
достала  бы  клея  и  сварила.  Отвечаю:
 —  Студень  из  клея  варить  не  буду  и  больше  одной  тарелки
супа  не  дам,  а  то  будешь  отекать.
 На  днях  записала  на  узком  листке:  «Гриша  —  оторванная
голова.  Два  снаряда,  шинель  в  чужой  крови».  А  вот  про  что
записала,  не  могла  вспомнить.
 Исаакий,  игла  Адмиралтейства,  крепость  —  все  серое,  безли¬
кое,  чужое.  Сфинксы  обложены  мешками  с  песком.  Стоит  гру¬
зовик  без  передних  колес.  Мимо  маршируют  рабочие.  Я  иду
 15

в  институт,  где  училась  Таиса.  Пришла  и  не  узнала.  Все  на
казарменном  положении.  Студенты  и  преподаватели  ютились
в  полуподвальном  коридоре.  Обещали  помочь  Таисе.
 А  Тая  все  слабеет.  И  вот  мы  придумали  такой  план.  Я  тащу
Таису  в  керосиновую  лавку  и  делаю  вид,  что  ее  не  знаю.  И  ее,
по  нашему  мнению,  должны  увезти  в  больницу.  Тут  я  вспомни¬
ла  —  пол-то  в  лавке  каменный,  холодный.  Как  будет  Тая  ле¬
жать  на  нем?  Ведь  замерзнет,  пока  ее  не  увезут,  и  мы  все
медлим.
 По-прежнему  Таня  и  я  стоим  в  очередях.  И  очень,  очень  ред¬
ко  что  получаем...  И  вдруг  радость  —  прибавили  хлебную  нор¬
му.  Таиса  ожила.  Вечером  даже  размечталась:
 —  Подумайте,  ведь  мы  выживем!  Дожить  бы  только  до  вес¬
ны,  а  там  —  лягушачья  икра,  травка  всякая,  —  сколько  еды!
И  подумайте,  придет  победа...  Мы  будем  жить  все  вместе.  Лель
будет  нашим  общим  сыном.  Вернется  с  войны  и  поступит  в  ин¬
ститут...  А  этими  днями  голода,  холода,  невзгод  мы  будем  гор¬
диться.  Мы  прожили  их  красиво.  А  теперь  я  буду  рассказывать
сказки,  слушайте...
 И  мы  слушали,  забыв  о  блокаде,  о  бомбах,  о  снарядах,
о  голоде.
 Потом  Таиса  умолкла.  Легла  с  Таней.  Мама  тоже  легла...
А  я  принялась  за  письма  на  фронт.
 Прошло  сколько-то  времени.  Стук  в  дверь.  Открываю  —  стоит
испуганная  Настя.
 —  Нина  Петровна,  пойдите,  пожалуйста,  к  нам.  На  потолке
что-то  трещит,  мы  боимся!
 Иду  к  ним.  В  левой  стороне  потолка  сквозь  отлетевшую  шту¬
катурку  виднеется  красный  уголек.  Оттуда  и  идет  потрескива¬
ние.  Так  это  же  пожар!  Достаю  лестницу  и  воду.  Воду  мне  все
подносят,  я  выплескиваю  ее  вверх.  И  вдруг  рядом  появляется
пожарник.  И  кричит:
 —  Вы  что,  с  ума  сошли?  Сейчас  же  потолок  грохнется!
 Он  хватает  меня  в  охапку  и  выставляет  в  коридор.  Я  падаю,
поднимаюсь  и  мчусь  домой.
 —  У  нас  пожар!
 Начинаю  собирать  самые  нужные  вещи,  одетую  Таису  веду
через  площадку  парадной  лестницы  к  Алексеевым.  Алексеевы
испуганно  хлопочут,  куда  Таю  положить.  Ведь  все  комнаты
у  них  закрыты,  сами  живут  в  коридоре.  В  комнатах  нет  ни  од¬
ного  стекла.  Это  последствия  бомбежки.
 А  в  той  комнате,  где  я  орудовала  с  водой,  потолок  обвалился
сразу  же,  как  только  пожарник  выкинул  меня  в  коридор.  Вме-
16

сте  с  потолком  к  нам  в  квартиру  свалилась  мертвая  женщина
со  своей  кроватью.
 По  радио  убеждали  не  ставить  на  ночь  под  кровать  сково¬
родки  с  горячими  углями.  Так  вот  почему  загорелся  потолок!
Значит,  та  женщина  наверху  обогревалась  таким  способом,  и  она
сначала  умерла  от  угара,  а  уж  потом  обгорела  и  свалилась  к  наМ
в  квартиру  вместе  с  кроватью.
 Во  дворе  светло  от  огня  над  нами.  Пожарники  мечутся  в  по¬
исках  воды.  Наконец,  как  видно,  огонь  сбили.  Двор  потускнел.
И  наступил  такой  момент,  когда  все  затихло.
 К  Алексеевым  хода  нет.  Тихонечко  стучу  им  в  дверь.  Отве¬
тили.  Спросила,  как  Тая.  Говорят,  ничего.
 Потом  пошла  за  мамой.
 И  вот  началась  жизнь  в  квартире,  в  которой  вместо  потол¬
ка  небо,  с  распахнутой  дверью  в  сорокаградусный  мороз...
 Спали  не  раздеваясь.  Потолок,  стены  и  пол  —  сплошной
лед.
 Утром  пошла  за  Таисой.  Поднялась  на  шестой  этаж  к  Алек¬
сеевым.  Кое-как  влезли.  Прогулка  пр  сорокаградусному  морозу
сломила  ее  окончательно.  Тая  слабела  чуть  ли  не  с  каждым  ча¬
сом.  Алексеевы  советовали  обратиться  к  врачу,  жившему  в  на¬
шем  доме.  Пришла,  а  женщина-врач  сама  еле  на  ногах  держит¬
ся.  Однако  поплелась  со  мной.  Осмотрела  Таю,  говорит:
 —  Отдайте  ей  весь  свой  паек  сахара,  сварите  бульон  из  всего
пайкового  мяса.
 Мы  так  и  сделали.  А  Таисе  все  хуже  и  хуже.  Она  уже  не
может  вставать.  Я  позвонила  в  ее  институт.  Сказали:  «Через  день
положим  ее  в  стационар».  А  на  другой  день  я  сидела  на  крова¬
ти  около  умирающей  подруги  детства.  Тая  угасала.  Временами
шептала:
 —  Проклятая,  проклятая  я.  Как  я  смела  прийти  к  тебе?  Я  те¬
бя  уведу  с  собой.  Это  Танька  должна  умереть.  Она  никому  не
нужна.  Ее  никто  не  может  любить.  А  ты  столько  добра  сделала
бы  еще  людям...  А  ты  тоже  умрешь...
 Я  успокаивала  ее,  с  ужасом  слушая  этот  шепот.  И  вот  он
прекратился.
 За  моей  спиной,  за  ширмой  мама  и  Таня  спокойно  пили  чай,
а  я,  найдя  два  пятака,  то  клала  их  на  глаза  Таисы,  то  пуга¬
лась  и  снимала.  Потом  бродила  по  комнате:  все  не  решаясь
сказать  эти  два  страшных  слова:  «Таиса  умерла».  Наконец  ска¬
зала.  Покойницу  вынесли  на  кухню,  положили  на  сундук.  Я  по¬
шла  звонить  по  телефону  в  ее  институт.  Говорю:  «Таиса  Робер¬
товна  Поль  умерла.  А  Таня  и  моя  мама  чай  пьют».  И  все.
И  слов  у  меня  нет.
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  т.  1
 17

На  следующий  день  приехала  сослуживица  Таисы.  Горевала,
что  только  один  день  не  дожила  Тая,  —  ведь  завтра  ее  положи¬
ли  бы  в  стационар.
 Что  делать  с  Таней?  Отдать  ее  в  детский  дом,  как  дочку
Сережи  Андриевского  после  того,  как  он  умер  на  улице?  Нет,
возьму  ее  к  себе.  Сказала  Татьяне.  А  та  вдруг  спрашивает:
 —  А  когда  все-все  это  кончится,  вы  меня  будете  в  кино  и
театр  водить?
 Хоронить  Таису  пришел  комендант  общежития.  Привез  на  са¬
ночках  гроб.  Положили  в  него  Таису.  Снесли  вниз.  Привязали
к  санкам  —  и  все.  Комендант  повез  на  остров  Голодай  *.  Мы
пошли  следом.  Дошли  до  ограды.  В  канаве  горит  гроб.  Около
него  греется  женщина.  В  теплице  (это  бывшие  огороды)  сквозь
стеклянные  стены  виднеются  штабеля  гробов.  Это  справа  от  до¬
роги.  А  слева  длинные  рвы.  Около  одного,  заполненного  белыми
«мумиями»,  женщина  велела  оставить  гроб.  «Мы  сами  сбросим
его  вниз».  Вот  так:  вытряхнут  из  гроба,  а  гроб  пойдет  на  топ¬
ливо.  Ведь  минус  40  градусов.
 Комендант  с  санками  уехал.  Я  дала  ему  несколько  талончикоз
из  хлебной  карточки  Таисы.  А  мы  с  Норой  пошли  на  Средний
искать  хлебную  лавку,  чтобы  помянуть  Таису.  Нора  взяла  по
своей  карточке  хлеб,  и  мы  егс  стоя  съели,  поделив  пополам.
Блокадные  поминки...
 Февраль  1942  года.  За  водой  уже  ходим  на  20-ю  линию.
С  саночками.  На  них  ведро.  В  ведре  деревянный  кружочек,  чтоб
вода  не  выплескивалась.  На  20-й  линии  посреди  улицы  труба.
Из  нее  тихонько  все  время  бежит  вода.  Люди  приходят  с  круж¬
ками,  кастрюльками,  набирают  в  них  воду  и  льют  в  свои  боль¬
шие  посудины.  А  некоторые  в  калошах  стоят  прямо  в  этом  же
ручейке.  Водичка,  в  общем,  не  очень-то  светлая.
 И  вдруг  на  этой  линии  пожар.  Приезжаю  за  водой,  а  там
уже  стоит  пожарная  машина  и  тянется  пожарный  шланг.
А  шланг  дырявый,  из  него  фонтанчиками  бьет  вода.  Вот  радость-
то:  можно  набрать  воду  прямо  в  ведро!  И  какую  воду!
Чистую.
 Пожар  и...  радость.  Мысль  не  об  огне,  только  о  воде.  И  слово
«пожар»  —  так,  просто  сочетание  звуков.
 2  марта  1942  года.
 Шла,  сторонясь  капели.  Уже  таял  снег  по  карнизу  крыши.
Уже  наступала  пришвинская  «неодетая  весна».  И  вдруг  весело,
*  Местное  название.  Правильно—Холидэй.  (Прим,  автора.)
 18

звонко  защебетали  какие  то  птахи.  Там,  на  стене,  где-то  над  од¬
ним  из  окон.  И  так  ярко  вдруг  заголубело  уже  весеннее  небо
сбоку  над  домами,  вдруг  дошло  до  сознания,  что  это  солнца
свет,  что  кончилась  белесая,  безглазая  питерская  зима.  Там,
вверху,  над  загаженным  двором,  весело  щебетали  живые,  не-
съеденные  птички.  Там,  где-то  над  окном,  за  стеклами  которого,
может,  уже  месяц  лежат  замерзшие  трупы.
 Может,  это  были  всего  лишь  простенькие  серенькие  воробуш¬
ки.  А  я  их  люблю,  они  такие  вездесущие,  дерзкие,  жизнеспособ¬
ные.  Мне  казалось,  я  никогда  не  слышала  щебета  более  звонкого,
более  музыкального.
 4  марта  1942  года.
 Ну  можно  ли  передать  вчерашнее?!
 Снова  зашитые  в  тряпки  трупы.  И  на  этот  раз  так  аккурат¬
но,  так  тщательно,  как  зашивают  посылки  люди,  часто  их  посы¬
лающие.  Ни  складочки,  ни  строчки.  Точно  по  контурам  тела,
лица,  головы.  И  чувствовалось,  что  исполняли  эту  работу  холод¬
ные  деловые  руки.  Но  можно  сказать  с  уверенностью  —  это  бы¬
ли  чужие.  Однако  самое  тягостное  в  бытии  сегодняшнего  ленин¬
градца  —  это  его  привычка  к  смерти,  к  мертвецам.  И  к  чужим,
и  к  родным.
 Стоишь  в  очереди  и  слышишь:  «А  у  меня  и  мама  умерла,
и  папа».  А  в  ответ  слышишь:  «А  у  меня  и  мама,  и  папа,  и
сестренка,  и  братик».  И  равнодушно,  таким  обыкновенным  го¬
лосом.
 А  я  не  могу  привыкнуть  к  этим  мумиям,  которых  везли  ми¬
мо  нас  на  кладбище.  Братское  кладбище  на  острове  Голодай  —
траншеи,  куда  сваливают  без  гробов  и  забрасывают  комьями
мерзлой  земли  и  снегом.
 6  марта  1942  года.
 Первый  сорт  олифы  для  желудка  и  вкуса  —  последний.  Те
100  граммов,  которые  я  выменяла  у  соседей  за  полпачки  папи¬
рос,  горят,  сохнут,  и  хлеб  пахнет  свежевымытым  крашеным
полом.
 Литвинов  в  Америке  произнес  речь  на  -каком-то  обеде.  Смысл
ее  таков:  «Если  вы  не  поможете  нам  по-всамделишному,  —  пло¬
хо,  и  очень,  будет  нам.  Но  и  вам  не  сладко.  Помните  —  весной
начнется  наступление».
 Рузвельт  предложил  тому,  кто  ведает  подготовкой  вооруже¬
ний,  поторопиться.  Тог  кивает  усердно  головою  и  твердит:
«Не  извольте  беспокоиться-с!»
 2*
 19

Снова  морозище.  Птички  мои,  где  вы?
 Одна  моя  знакомая  возила  своему  сыну  валенки  в  действую¬
щую  армию  на  Лисий  Нос.  Он  не  взял:  слишком  тяжелые.
Не  по  силам.  Откуда  силы  они  возьмут  весною?
 Дикторы  все  время,  читая,  делают  остановки.  Верно,  тем¬
но  и  трудно  разобрать  написанное...  Это  очень  дергает  нервы:
так  и  ждешь  —  вот  сейчас  завоет  сирена!  И  это  не  только  се¬
годня.
 7  марта  1942  года.
 Бьют  зенитки.  Мы  не  слыхали  их  с  конца  ноября.  Кончена
передышка.
 Пробовала  заняться  меной.  Отдала  брюки  и  платяной  шкаф
на  дрова.  Не  получили  ни  полена.  Не  умеем  мы.  Свое  в  грош
не  ставили.  Чужой  труд  на  вес  золота  ценим.  Хорошо  хоть  уда¬
лось  на  деньги  (50  руб.)  купить  три  полена.
 12  марта  1942  года.
 На  днях  устроила  домашнюю  баню.  Прошло  уже  несколько
дней,  а  в  руках  было  неприятное  ощущение.  Точно  терла  бугри¬
стое  дерево  или  закостеневший  труп,  что-то  жесткое,  шершавое.
Не  верилось,  что  это  тело  живого  человека.
 У  мамы  вместо  живота  темно-синяя  яма.  Мама  спросила:
«Почему?*  Я  еще  не  знала  тогда,  что  это  цинга,  и  вообще  не
понимала,  что  это,  а  сказала:  «Потому  что  всякую  гадость
едим*.
 Воспитательница  детсада  №  35  до  службы  в  нем  работала
в  другом  садике.  Началась  сильная  бомбежка.  Лариса  Александ¬
ровна  Шеремет  уложила  всех  детей  на  пол,  закидала  их  матра¬
цами,  одеялами  и  подушками  —  словом,  всем,  что  было  в  ком
нате.  Когда  же  бомба  упала  очень  близко,  она  сама  легла  сверху
на  детей,  закрыла  их  своим  телом.
 Цена  хлеба  —  600—700  рублей  за  килограмм.
 Канализация  не  работает.  Все  выливают  прямо  во  дворе.
 Каждую  деревянную  вещь  расцениваю  только  в  одной
смысле:  а  на  сколько  хватит  топить?
 Потащилась  в  горелую  нашу  квартиру.  Вбила  гвоздь  в  крат
корыта,  привязала  веревку  и  волоком  тащу  домой.  Корыто  сколь
20

зит  по  льду  лестницы,  брякается’  об  стенки,  о  чужие  двери.
Трескается.  А  мне  все  равно:  ведь  это  дрова.
 Света  нет.  Сделала  коптилку.
 Слухи,  слухи,  слухи.  Говорят,  у  Сталина  паралич.  На  снимке
в  газете  рука  какая-то  странная.
 Сжигаю  все,  что  горит,  —  книги,  ноты,  письма.
 Болят  ноги,  колени  и  пальцы,  не  могу  спать  по  ночам.  И  все
хуже  и  хуже.  Хожу  с  трудом,  наконец  не  могу  встать.  В  оче¬
реди  и  за  хлебом  приходится  ходить  одной  маме.  Таня  пропала.
Ушла  и  не  вернулась.  Может  быть,  умерла  на  улице,  как  ее
отец?  Я  тупая,  мне  уже  все  равно.  Вот  ушла  в  очередь  за  хлебом
мама,  и  нет  ее,  и  нет.  Уже  ночь  на  дворе,  а  ее  все  нет.  Я  поня¬
ла:  мама  не  вернется.  Умерла,  наверное,  на  улице.  Не  уберегла!
И  пойти  и  искать  нет  сил.  Но  вот  какая-то  возня  за  дверью.
Мама!  Еле  втащилась  в  комнату  и  упала  на  кровать.  Хлеба
нет.
 Так  было  три  дня.  А  я  лежала  и  прислушивалась  к  каждому
шороху,  не  в  силах  встать  и  идти  ей  на  смену.
 Лежала  и  думала:  есть  же  такие  счастливые  люди,  к  кото¬
рым  снаряды  прямо  в  окна  летят.  Вот  бы  к  нам...  Только  когда
мамы  не  будет  дома.
 Жить,  жить  хочу!  Безумно  хочу  жить!  И  нет  воли  устроить
жизнь.  Качусь,  куда  бросает  случай.  Поводья  брошены.  Руки
опущены.  Тряпка.
 Лежу  с  закрытыми  глазами.  Слышу  стук.  Открываю  глаза.
Около  моей  койки  Нина  и  Таня.  Нина  говорит:  «Не  волнуйтесь,
Таня  живет  у  меня.  Она  потеряла  свои  карточки  и  боялась  ид¬
ти  домой».  Я  гляжу  и  молчу.  Потом  закрыла  снова  глаза.  Они
постояли,  постояли  и  ушли.
 Через  три  дня  хлеб  выдали.  А  я  совсем  ослабела.  Вечером
задремала,  очнулась  от  странного  ощущения  —  будто  все  дереве¬
неет  во  мне.  Холод  идет  от  ног  вверх,  сердце  останавливается.
Поняла  —  умираю.  Смотрю  на  спящую  напротив  маму  и  ду¬
маю:  разбудить  ее?  Решила:  пусть  спокойно  поспит,  ведь  все
равно  и  она  умрет.
 Лежу  и  жду.  И  вдруг  мысль:  «А  как  мама  меня  из  мешка
вытащит?»  Мешок  этот  я  сшила  из  пледа  и  всегда  влезала
21

в  него  с  великим  трудом.  И  вот  страх,  беспокойство  за  маму
меня  и  спасли.  Мысли  о  том,  что  меня  можно  бросить  в  яму
в  этом  же  мешке,  даже  намека  не  было.  Хороший,  теплый
плед  —  не  резать  же  его!  Я  начала  усиленно  думать  о  маме,
о  пледе,  и  вдруг  сердце  стало  тукать  спокойнее  и  чаще.  Я  позва¬
ла  маму  и  попросила  глюкозу.  Это  остаток  той,  которую  не
успела  выпить  Таиса.
 Мама  дала.  Молча.  Понимая,  что  со  мной  плохо.  Выпив,  я  по¬
просила:  «Дай  мой  сахар».  Мама  дала  аварийный  из  мешка.
Я  съела  его.  Снова  прошу:  «Дай  твой  сахар».  Мама  все  так  же
молча  достала  сахар  из  своего  аварийного  мешка.
 Я  ожила...  Но  не  только  аварийный  мешок  спас  меня.  Все
это  время,  чувствуя,  что  угасаю,  я  не  уставала  повторять:
«Не  хочу  умирать  ради  Гитлера!  Не  хочу  умирать  позорной
смертью  от  удушения  голодом!  Не  хочу!  Не  хочу!»
 Наверное,  это  отчаянное  «не  хочу»  и  боязнь  заставить  маму,
бессильную,  старенькую,  вытаскивать  меня  из  мешка  и  спасли
меня.
 Как-то  раздался  звонок.  Мама  пошла  открывать.  Слышу  ра¬
достный  мужской  голос:  «Жива?!»  Это  наш  друг,  мой  Вадм-
мушка.  То-то  была  радость!  Он  сейчас  на  Неве,  в  Дубровке.  При¬
ехал  в  наш  район  по  делам,  заглянул  вот  на  несколько  минут
к  нам.  Узнав,  что  мы  без  дров,  скомандовал  мне:
 —  Одевайся.
 Я  оделась.
 —  Топор  есть?
 —  Есть.
 —  Бери  —  и  идем.
 Вышли  во  двор.  А  1ам,  против  нашего  окна  ломают  домовую
прачечную.  Вадим  вошел  туда,  но  скоро  вышел:  все,  что  можно
было  легко  сломать,  уже  сломано.  А  у  забора  стоят  два  боль¬
ших  деревянных  колеса.  Ну,  Вадим  и  принялся  разбивать  одно
из  них.  Подошел  дворник  и  давай  ругаться:
 —  Еще  шапку  с  кокардой  надел!
 А  Вадим  —  капитан  1-го  ранга.  Я  стою  и  шепчу  ему:
 —  Уйдем,  брось!..
 А  он  знай  рубит.  Расколотил  все  колеса,  собрал  палки  и
понес  к  нам.  Бросил  у  печки,  сказал:
 —  Это  дуб.  Жара  будет  много.  Жаль  —  времени  маловато...
А  ты,  —  обратился  ко  мне,  —  ломай  все,  что  горит,  и  тащи
домой!
 И  уехал.  Затопили  печку.  Стало  тепло,  и  у  меня  появилась
какая-то  силенка.
 22

10  марта  —  16  марта  1942  года.
 ...я  сызнова  живу:
 Минувшее  проходит  предо  мною.
 Давно  ль  оно  неслось  событий  полно,
Волнуяся  как  море-океан?  —
Теперь  оно  безмолвно  и  спокойно.
 Сегодня  снова  был  Вадим.  Нашел  меня  в  булочной.  Переки¬
нулись  парой  слов,  и  он  уехал.  Привез  бумагу  и  тетрадей,  чтобы
вот  эти  каракули  ее  украшали.  А  я  не  рискую  ее  открывать.
Ну  что  толкового  напишу  я?
 ...В  декабре  погас  свет,  встали  трамваи,  замерзли  водопровод
и  канализация.  В  январе  перестала  работать  почта.  Мы,  жители
одного  города,  оказались  отрезанными  друг  от  друга.  Михаил
Михайлович  Уствольский  умер  в  январе.  Телеграмму  о  его  смер¬
ти,  посланную  женой,  я  получила  26  февраля.  Все  мы  так  осла¬
бели,  что  не  могли  ни  дойти  до  друзей,  ни  узнать,  кто  жив.  Под¬
счет  потерь  начнем  позже.  Мало  кого  найдем.
 С  начала  бомбежки  были  запрещены  гудки,  звонки.  Не  про¬
бежит  собака.  Не  залает.  Съели.  А  если  изредка  проедет  подво¬
да,  ее  провожают,  как  чудо,  —  лошадь,  живая,  съедобная  ло¬
шадь.
 И  вот  этот  мертвый,  закутанный,  как  ты,  в  белый  саван  го¬
род  начинал  пробуждаться.  Выглядывает  порою  солнце.  Прозре¬
ло  небо.  Матери  вывозят  ребятишек  на  санках  на  улицу.  Они
еще  не  могут  ходить,  но,  как  радостно  сообщают  друг  другу
в  очередях  матери,  начинают  немного  играть  дома.  Это  с  февра¬
ля,  с  тех  пор,  как  начали  выдавать  продукты.
 И  уже  сколот  лед  с  трамвайных  путей.  8  марта  собрался
первый  комсомольский  субботник  —  вышли  все,  кто  еще  мог  дер¬
жать  лопату  или  лом.  И  вот  заблестели  длинные  полосы  стали.
Разломан  бугор,  разрезан  саван  —  и  тепло  стало  на  душе.  И  ка¬
жется:  пойдут  первые  трамваи,  и  мы,  как  сказал  Маяковский,
«тысячью  поцелуев  покроем  их  морды  истосковавшимися  по  ла¬
ске  губами».
 К  нам  сегодня  в  дверь  кто-то  вошел,  в  нашу  почти  никогда
не  закрывающуюся  дверь,  и  громко  и  властно  раздался  чей-то
бодрый  и  властный  голос:  «Почта!»
 Надо  ли  говорить,  как  кинулась  я!  Два  месяца  не  видели  мы
почтальона.  Два  месяца  рылись  в  кучах  писем  своих  и  чужих.
И  наши  письма  валялись  в  жактах  такими  же  чужими  в  каких-
то  других  кипах,  на  чужих  столах.  Я  отбирала  все  чужие  пись¬
ма  тогда  и  относила  их  на  почту  или  по  адресу.
 И  вот  —  пожалуйста  —  город  обрел  дар  речи,  стало  возмож¬
ным  общение.
 23

Вадим  привез  хвою  и  немного  хлеба.  За  хвою  спасибо.  Еще
больше  за  хлеб,  скопленный  им  из  своего  пайка.  Оторванный  от
себя.  И  радостно  принять  его,  и  больно...  Праздник  для  нас
твой  приход.  Радость.  С  пустыми  руками  приходи.  Сегодня  про¬
снулась  с  уверенностью:  будет  какая-то  радость.  И  вот  пришел
Вадим.
 Приходила  Антонина  Романовна  Ильинская.  От  тоски  к  нам
спасаться  пришла.  Рассказала  (кто-то  проведал  и  донес);  в  на¬
шем  доме  с  января  месяца  мать  держит  в  квартире  умершего
ребенка.  Засунула  в  пустой  неотапливаемой  комнате  под  кро¬
вать  и  получает  на  него  карточки.  Пришли,  заставили  открыть
ту  комнату.  Нашли.  Семья  у  них  была  6  человек.  Отец  и  стар¬
ший  сын  умерли.  Их  свезли  в  яму.  А  на  этом  решили  подкор¬
миться.
 Одна  из  жилиц  нашей  квартиры  эвакуировалась.  В  ее  ком¬
нате  поселились  две  особы  женского  пола.  Появился  патефон.
Расфранченные,  здоровущие,  носятся  они  по  коридору.  С  утра
и  до  ночи  к  ним  все  кто-то  приходит.  Днем  женщины,  вечером
мужчины.  Что-то  приносят,  что-то  уносят.  Никак  не  поймешь,
в  чем  дело.  Оказалось,  все  очень  просто  —  служат  они  в  бу¬
лочной.
 Заведующая  большой  лавкой  на  19-й  линии  явно  нездорова:
в  мясном  отделе  полки  загромождены  бутафорией  —  муляжи  кол¬
бас  всех  сортов.  Это  голодным-то  людям  на  поглядение!  Я  когда
впервые  увидела,  даже  вздрогнула.
 Как  я  шла  туда...  Вспоминаю  сейчас.  Улица,  по  которой  я
шла,  была  непроезжая.  Снег  лежал  выше  моего  роста.  Только
к  воротам  домов  были  прорыты  траншейки.  Траншейка  узенькая.
Когда  навстречу  попадались  одинокие  пешеходы,  я  ложилась
спиной  на  снежную  стену  и  вдавливалась  в  нее.  Иначе  не  разой¬
тись,  так  узка  была  дорожка.
 Когда  иду,  одну  руку  все  время  держу  за  спиной.  И,  если
вижу  ребенка,  жалобно  прошу:  «Не  уроните  меня!  Не  уроните
меня!»  Так  как  хорошо  знаю,  что  от  прикосновения  даже  такой
крошки  упаду.  А  подниматься  так  трудно...
 Тоскуем  по  зелени,  по  цветам.  Достала  у  соседской  старуш¬
ки  две  веточки  винограда  и  засохшую  розу,  может  быть,  ожи¬
вет.  Мечтаю  о  семенах  укропа  и  редиски.  Хоть  бы  несколько
штучек  вырастить  на  окне.  Но  где  их  взять?
 24

16  марта  1942  года.
 Письма  идут  долго.  Но  спасибо,  что  не  теряются.  Лель  пи¬
шет  подробно  о  своей  жизни.
 Маме  лучше.  Дня  три  тому  назад  я  была  уверена,  что  поте¬
ряю  ее.  Но  все  еще  лежит  и  смотри!  не  отрываясь  в  тот  угол,
где  видела  Вадима,  и  ждет,  ждет  его  с  двумя  кошками.
 «Ты  только  подумай,мы  сразу  отрежем  две  лапки  и  по¬
ложим  варить».  Пишу  о  нашей  мечте  Ле  лику  и  понимаю  их
ужас  там.  Они  сыты.  А  сытый  голодного  не  разумеет.
 Вчера  купила  за  300  рублей  одно  кило  муки  ржаной.  Маму
нужно  поднимать.  Да  и  я  голодна.  Сегодня  сварила  дивный  суп
из  этой  муки.
 14  марта,  в  мамины  именины,  выменяла  на  300  граммов  хле¬
ба  250  граммов  олифы.  Масло  оказалось  прекрасным.
 Вчера  сказали,  что  будто  по  Среднему  пробежал  трамвай.
Не  верила.  А  сегодня  пошла  в  здравотдел  наниматься,  смотрю  —
на  17-й  линии  нет  моего  трамвайчика.  Только  толпа  людей  ко¬
лет  лед  на  путях.  Надо  бы  радоваться,  —  значит,  был  ток,  раз
ушел  мой  трамвай.  Но  мне  стало  грустно.  Словно  изменил  тот,
с  кем  было  пережито  столько  тяжелых  дней.  Точно  был  он  жи¬
вой.  Я  так  жалела  его,  мне  всегда  казалось,  что  ему  холодно
и  одиноко.  Мне  казалось,  что  мои  думы,  моя  жалость  к  нему
его  греют.
 И  вот  он  ушел.
 В  здравотделе  сказали,  что  нужны  сестры  в  детские  садики.
«Приходите,  когда  будет  заведующий,  то  есть  завтра».  А  мне
так  хотелось  быть  в  госпитале,  рядом  с  ранеными  —  я  же  меди¬
цинская  сестра,  —  чувствовать,  что  и  ты  хоть  немного  связана
с  фронтом.
 Скоро  весна.  Снимутся  шубы  и  сотни  тряпок  и  одежек,  оде¬
тых  на  нас.  Боже  мой,  что  бы  случилось  со  свежим  человеком,
если  бы  ему  сейчас  показали  ленинградцев  на  пляже!..
 Говорят  начал  работать  крематорий.  Наконец-то!
 Радио  предлагает  всем  музыкантам  зарегистрироваться.  Радио
зовет  на  работу  портных,  белошвеек,  продавцов  культтоваров  и
игрушек.  И  бухгалтеров,  бухгалтеров  без  конца.
 Налаживается  жизнь.  Налаживается.
 25

В  конечной  нашей  победе  не  сомневаюсь  ни  один  день.
Ни  одну  минуту.  Только  очень  боялась  за  Ленинград  и  за  Моск¬
ву.  Не  верю  нашим  союзникам.
 Какое  горделивое  чувство  от  сознания:  мы  первые,  без  помо¬
щи,  дали  пощечину  немцам.  Мы,  русские.
 19 	марта  1942  года.
 Сегодня  хороший  день.  Получила  открытку  от  В.  А.  В  янва¬
ре  был  жив.  Еще  одна  радость  —  нашелся  мой  медицинский
справочник.
 Вылезло  первое  зеленое  перышко  лука,  и  роза  определенно
оживает.  Лопаются  почки.  Вытягивается  новый  росток.
 А  вчера  был  морозище  лютейший.  Сегодня  оттепель.  В  окно
уже  вовсю  светит  солнце.  И  как  греет!..
 Мама  уже  сидит  целый  день  на  кровати  и  по  комнате  ходит
не  держась.
 20 	марта  1942  года.
 Началась  усиленная  эвакуация.  Заяви  сегодня  —  и  уже  завтра
можешь  убираться  на  все  четыре  стороны.  А  ведь  был  момент,
когда  и  мы  готовы  были  ринуться  куда  и  как  угодно.  Сейчас
не  то.  Сейчас  мечтаем  и  ждем  улучшения  жизни  здесь,  в  Ленин¬
граде.  Сегодня  мне.  предложили  ехать  25  марта  в  Пестовский
район.  2  километра  от  города.  Река.  Рыба.  Лес.  Колхоз  дает
жилье.  И  огород.  И  вот  встал  вопрос  вплотную:  ехать  или  не
ехать?  Огород,  конечно,  вещь  хорошая.  А  смогу  ли  я  вскопать
его?  И  с  другой  стороны  —  тяжко,  слишком  тяжко  бросить  город.
Мой  город.  Изменить  ему.
 Сейчас  я  решаю  не  ехать.
 Вчера  и  сегодня  день  и  ночь  гудят  наши  самолеты.  Нас  охра¬
няют.
 Литвинов  снова  выступал  в  Америке.  Смысл  его  речи  таков:
ну  что  ж,  братцы,  пора  бы  начинать  помогать  всерьез.  А  то,
знаете,  с  вашим  упованием  на  бога  и  торжество  справедливости
далеко  не  уедешь.  Что  же  касается  избитой  фразы:  «Время  ра¬
ботает  на  нас»,  —  так  оно  и  на  Гитлера  работает  тоже.  Раска¬
чивайтесь,  создавайте  второй  фронт,  отвлеките  немца,  а  мы  уж
не  подкачаем.  Аж  до  Берлина  дойдем  и  дальше.
 Снова  была  сегодня  на  набережной.  До  чего  величественна
картина  —  стоит  Исаакий,  чуть  в  дымке.  В  одном  из  окон  его
на  стекле  пламенеет  отражение  настоящего  солнца  —  багрянец
с  золотом.  Точно  вызов  бросил  врагам,  смотрящим  на  него  с  ок¬
рестных  возвышенностей:  «Смотри!  Я  не  маскируюсь.  Я—ве-
26

чен».  И  гордилась  я  им,  нашим  Исаакием,  его  нежеланием  под¬
чиниться  унижающей  маскировке.  Да,  придавила  тебя  к  земле
тусклая  серая  краска.  Отяжелел  ты.  Опростился.  Уже  не  кажет¬
ся,  что  от  дуновения  полетишь  ты  пушинкою.
 Все  так  же  стоят  у  гранита  корабли.  Все  так  же  подняты
вверх  дула  зениток...  Теплоход  у  противоположного  берега  сам
на  себя  не  похож.  Остались  палуба  и  громадный  рельсовый  кар¬
кас  полукругом.  Нет  ни  единой  переборки.  Ликвидируют  паро¬
ходик.  Ну  что  ж,  знать,  так  надо.
 Лук  мой  совсем  зазеленел.  И  роза  оживает.
 По  радио  для  концертов  уже  не  пластинки  крутят,  а  высту¬
пают  живые  люди.  В  городе  показывают  уже  третье  кино.  Сего¬
дня  демонстрируется  американский  фильм  «Шампанский  вальс».
Эх,  посмотреть  бы1  Но  на  той  стороне.  Не  дойдешь.
 С  23  марта  работаю  сестрой  в  58-м  детдоме.  Счастлива.  Прав¬
да,  устаю  безумно.
 Весна.  Все  тает.  Ожили  розы.
 Умирает  Лиля  Дануева.  Скончалась  Евгения  Петровна  Алек¬
сеева.  Пятый  покойник  в  их  семье.  Осталась  одна  М.  Н.  в  пустой
квартире.
 29  марта  1942  года.
 Таскала  вещи,  что  под  силу,  писала  и  пришивала  наклад¬
ки  к  наволочкам.  И  мыла  в  бане  ребятишек,  когда  они  посту¬
пили.
 С  баней  этой  был  целый  казус.  Разделись  мы,  раздели  детей.
Входим  в  баню,  а  там  моется  несколько  мужчин.
 — 	Не  стесняйтесь,  —  говорят  они  спокойно.
 А  мы  моем  ребятишек.  Посмотрели  мужчины  на  нас  и  пред¬
лагают  :
 — 	Давайте,  товарищи  женщины,  нам  старших  мальчиков.
Мы  сами  их  вымоем.
 Так  вот  и  мылись  дружной  блокадной  семьей  —  мужчины,
женщины  и  дети.  И  никто  не  чувствовал  свою  наготу.
 Голод  уничтожил  пол.
 Уезжает  на  лесозаготовки  Нора.  Зашла  попрощаться,  при¬
несла  аптечный  пузырек  олифы.  Посидела  у  нас  с  полчаса  и,
попрощавшись,  ушла  в  обратный  путь.  А  путь  ее  —  с  нашего
Васильевского  острова  до  завода  имени  Ленина  —  это  же  через
весь  город  на  Невскую  заставу.  Протопать  такой  путь  только  ра¬
ди  нескольких  прощальных  слов  и  подарить  пузырек  олифы  —
27

для  этого  надо  много  сил.  И  у  Норы  они  нашлись.  Я  оделась
и  пошла  немного  проводить  ее.  На  углу  17-й  линии  мы  расце¬
ловались.  И  Нора  пошла.
 20  часов  17  минут.  По  радио  концерт.  Совсем  рядом  неожи¬
данно  трахнула  зенитка.  Орет  что-то  цыганское  патефон.
 30  марта  1942  года.
 Пришла  из  Магнитогорска  посылочка  от  Жени:  250  граммов
топленого  свиного  сала,  кусок  копченого  шпига,  6  конфеток,
6  кусков  сахара  и  немного  сухарей.  Мы  относительно  сыты.
А  вчера  умерла  от  голода  соседка  по  площадке.  Мы  живы.
И  мне  стыдно  жить.
 Когда  иду  по  улице  быстрым  шагом,  думается:  «Я  сильна!»
Когда  вижу  свое  лицо  в  зеркале,  говорю:  «Безумная!  На  что  ты
надеешься?!»
 Боюсь,  безумно  боюсь  бомбежки!  Я  схожу  с  ума.
 4  апреля  1942  года.
 Вечером  рядом  с  нашим  детдомом  упала  бомба.  Зарокотали
«юнкерсы».  Поэтому  мы  узнали,  что  налет.  Сбились  все  в  кучу
в  средней  комнате  без  окон.  Бомбы  так  и  сыплются.  Одна  упала
рядом  со  стеной.  Двери  распахнулись,  повалил  черный  дым.  Дети
заплакали.
 Никогда  еще  не  было  такого  налета.  Было  ли  страшно?  Нет.
Жутко.  И  вместе  с  тем  после  каждой  бомбы  мысленно  говорила
и  ждала:  «А  ну  еще!»  —  и  с  радостью  и  облегчением  вздыхала,
и  разжималось  сердце,  когда  «еще»  снова  было  рядом  и  мимо.
На  нашу  долю  досталось  три  бомбы.  Стекол  нет.  Побежала  пред¬
упредить  в  райсовет,  думала  —  ближняя  бомба  замедленного
действия.
 И  вот  я  с  ужасно  деловым  видом,  гордая  поручением,  докла¬
дываю  в  военкомате  о  том,  что  рядом  с  детдомом  лежит  бомба
замедленного  действия.  Тут  же  приказ:  утром  немедленно  эва¬
куировать  всех  в  помещение  детдома  на  Большом  (угол  12-й  ли¬
нии).
 С  утра  кормим  детей,  одеваем  их  и  трогаемся  в  путь.  200  ре¬
бятишек,  педагоги,  повара.  Наиболее  слабых  детей  везем  на
санках.
 Дотаскиваемся  до  места.  Помещение  чужое,  холодное.  Жмут¬
ся  наши  ребята.  Сколько  пробудем  мы  здесь?
 И  вдруг  радостная  весть:  все  домой!  Тревога  оказалась
ложной.
 28

14  апреля  1942  года.
 Об  Инне.  Работала  такая  девочка  у  нас  в  канцелярии.  Сейчас
не  может  подняться  от  истощения.  Мы  хотели  отправить  ее  в  ин¬
фекционное  отделение  больницы  с  диагнозом  «дизентерия»,  лишь
бы  там  подкормили  ее.  Это,  оказывается,  единственный  способ
спасти  человека.  Но  приехал  неожиданно  отец  из  Мурманска.
Привез  20  банок  консервов,  20  пакетов  консервированной  греч¬
невой  каши,  сало,  сгущенное  молоко,  сухари,  варенье  и  еще  что-
то.  Целый  чемодан  этой  благодати  поставили  Инне  под  кровать.
Наутро  чемодана  не  оказалось,  а  у  дежурного  санитара  появи¬
лась  страшнейшая  рвота.  Увезли  в  больницу.  Бедная  девочка.
 А  Инна...  Как  хотел  поддержать  ее  отец,  и  все  напрасно.
 Еще  в  начале  апреля  начались  разговоры  об  эвакуации  на¬
шего  детдома.  Первая  партия  уехала  10  апреля.  Она  оказалась
и  последней  —  не  пустило  озеро.
 16  апреля  1942  года.
 Васильевский  остров.  24-я  линия,  угол  Большого.  Инфекцион¬
ная  детская  больница.  Пристройка,  разрушенная  бомбежкой.  Два
этажа  совсем  снесены,  над  вторым  висят  балки.  Ниже  —  груда
кирпича.  И  на  середине  ее  сидят,  греясь  на  солнышке,  две  жен¬
щины,  мирно  беседуют  и...  вяжут  кружева.
 Вечер.  Иду  домой.  В  руках  бидон  с  супом  и  манерка  с  ка¬
шей.  Над  головой  тихие  краски  весеннего  неба.
 Неужели  где-то  рвутся  бомбы?  Убивают  людей?  И  так  вчера,
сегодня,  завтра.  Здесь,  на  этих  улицах,  людей,  несущих  бидоны
с  супом  и  манерки  с  кашей.  Мирных.  Невоюющих.  Стариков.
Женщин.  Детей.
 Так  недавно  Большой  был  покрыт  саваном  снега  и  льда.
А  сегодня  он  очищен.  Только  по  краям  ветки  акаций  торчат  из
снежного  вала.
 ...Иду  по  гладкому  асфальту.  И  странное  чувство,  оно  не  по¬
кидает  ни  на  минуту.  Каждый  раз  все  одно  и  то  же:  слишком
широко.  Слишком  гладко.  Какая-то  боязнь  пространства.  Оно
враждебно  своей  протяженностью,  необычностью  чистоты  и  от¬
сутствием  все  нивелирующей  белизны.
 От  бомб  осколки  стекол  летят  в  комнату,  от  снарядов  —
большей  частью  на  улицу.  Около  нашего  дома  улица  бела  от
мельчайших  осколков.  Они  хрустят  под  ногами,  как  галька  на
берегу  моря,  и  так  же  обычны,  как  она.
 Цены:  сахар  —  1000  рублей  килограмм,  сливочное  масло  —
1800  рублей,  хлеб  —  400  рублей.
 29

17  апреля  1942  года.
 Вчера  была  перерегистрация  продуктовых  карточек.  Я  рабо¬
тала  в  день  и  в  ночь.  Помчалась  за  карточками  домой.  Узнал  л,
дают  печенку.  Часа  два  выстояла  в  очереди  за  такой  диковиной.
 Когда  снаряды  начали  рваться  совсем  рядом  с  детдомом,
я  боялась,  что  ребятишек  может  оглушить,  и  скомандовала:
 —  Ребята,  откройте  рот!
 А  они  открыли  и  почти  хором  спросили:
 —  А  какая  каша  будет  на  ужин?
 Там,  где  был  Василеостровский  театр,  сейчас  ровная  пло¬
щадка.  Зелень.  Кусты.  Деревья.  А  раньше  с  Большого  была
видна  огромная  чудесная  лужа.  В  ней  опрокинуты  молодые  де¬
ревца,  пни  и  ровные  тройнички  фонариков.  И  все  это  на  фоне
голубого,  бронзового,  сумеречного.  До  чего  прекрасен  мир  и  как
мал  человек,  сотворивший  все  это.
 Со  вчерашнего  дня  мы  с  наслаждением  едим  салат  из  оду¬
ванчиков.  Одно  облюбованное  блюдо  уже  доступно,  очередь  за
лягушачьей  икрой.  Да,  в  детдоме  видела  больших  крыс.  Попро¬
бую  изловить  это  жаркое.  Вот  было  бы  здорово:  мясо  с  салатом.
И  какое  мясо.  Говорят,  как  кроличье.  После  войны  будем  есть.
 20  апреля  1942  года.
 Семена  продают  только  организациям.  Но  я  села  на  корточки
там,  где  их  продавали,  и  не  прошло  и  часа,  а  у  меня  в  перчатке
было  уже  6  штук  семян  огурцов,  около  десяти  морковных  и
штук  по  30  укропа  и  бурака.  Все  это  я  собрала  под  ногами
у  покупателей.
 Вчера  сгорел  универмаг  на  Андреевском  рынке.  И  говорят,
там  были  люди.
 Сегодня  по  радио  передавали  выступление  лорда  Бивербрука.
 30  апреля  1942  года.
 Когда  я  узнала  о  том,  что  нас  обворовали,  я  подумала,  о  ка¬
кой  вещи  больше  всего  жалею.  Там  было  вечернее  театральное
платье,  летние  блузы  —  не  о  них  заботилась.  Я  жалела  о  двух
старинных  шелковых  зонтиках.  Из  них  можно  сделать  красивые
абажуры.  В  той  уютной  комнате,  где  мы  будем  жить,  если  оста¬
немся  живы.
 Вспоминаю,  это  было  зимой.  В  столовой  бьют  парнишку  —
 30

стащил  на  раздаче  крупяную  котлету.  Бьют  гуртом.  Бьют  же¬
стоко  —  головой,  точнее,  лицом  о  цементный  пол.  Когда  припод¬
нимают  его  голову  за  волосы,  чтобы  ударить  еще  раз,  с  носа
и  с  губ  капает  кровь.  Но  он  не  кричит.  Он  не  может  кричать:
он  жует.  Его  быот,  а  он  жует.
 Когда  его  наконец  отпустили,  он  вытер  кровь  подолом  ру¬
бахи  и  снова  стал  поближе  к  раздаче.
 Лук  идет  хорошо,  Картошка  —  плохо.  Холодно  ей,  бедняж¬
ке.  Бурак  лезет  из  всех  щелей.  Молодец!  А  вот  укроп  молчит.
Нашла  несколько  корешков  петрушки.  Посолила.  Может,  и  при¬
мется?  Огурчики  посадила,  а  редиску  не  достала  до  сих  пор.
 А  горох  лезет  все  выше  и  выше.
 Покупают  наш  дубовый  зеркальный  шкаф.  Дают  500  рублей,
то  есть  одно  кило  черного  хлеба.  Даже  выговорить  страшно,  не¬
возможно  представить  понятие  «уют»  без  старых  милых  вещей.
А  кажется,  разумнее  продать.  Все  же  какие-то  деньги.  Да  и  не
какие-то,  заработок  моей  почти  двухмесячной  работы.  (Мое  жа¬
лованье  275  руб.)  Это  меньше,  чем  стоит  один  килограмм  хле¬
ба!  Поймут  ли  вот  это  когда-нибудь  потом?
 На  улицах  уже  появились  мальчишки,  разъезжающие  на  са¬
мокатах.  А  возле  райсовета  вскопаны  полоски  земли.  Значит,
будут  цветы.
 Снова  брошены  бомбы.  Около  детской  больницы.  Две  огром¬
нейшие  воронки  около  самого  здания.  А  третья,  небольшая,  как
раз  напротив  нашего  дома.  В  нашей  вчера  уже  играли  маль¬
чишки.
 Сегодня  были  тревоги,  но  бомб  не  слышно.  Сразу  же  загуде¬
ли  наши  самолеты.  Значит,  все  будет  хорошо.
 8  мая  1942  года.
 Вчера  дети  впервые  после  8-месячного  перерыва  пошли  в  шко¬
лу.  Будут  повторять  прошлогодний  курс.  Получат  питание:  сра¬
зу  —  завтрак,  днем  —  обед  и  еще  что-то  на  ужин.
 Привезла  из  Ботанического  сада  столько  лягушечьей  икры,
что  еле-еле  смогла  дотащить.  А  еще  двух  живых  лягушек.  Весь
остаток  дня  солила  икру.  12  полнешеньких  банок.  Жарили.  Ва¬
рили.  Ели  с  наслаждением.  Вкуса  в  ней  нет,  но  есть  сознание
питания  и  ощущение  сытости.  Лягушек  бросила  в  суп,  покипели.
31

Тогда  пожарила  на  постном  масле.  Да,  недаром  это  кушанье
хвалят  гурманы-французы.  Чудесное  цыплячье  мясо  —  больше
ни  с  чем  не  сравнить.  А  еще  притащила  одуванчиков.  Жен¬
щина  на  окопах  научила:  нужно  копать  с  корнями.  Отваривать
их,  сливать  и  снова  варить.  Так  и  сделали.  Наелись  вчера  ве¬
чером  так,  что  даже  не  верилось  —  мы,  вечно  голодные,  сыты
абсолютно.
 Готовлю  еду  впрок.  Вчера  тушила  одуванчиковую  зелень.
Корни  хочу  засыпать  песком.  Это  на  случай  бомбежки,  дождя,
снегопада  или  еще  какого  бедствия  надо,  чтоб  в  доме  был  запас.
 11  мая  1942  года.
 В  городе  работает  уже  14  кинотеатров.  Идут  «Оборона  Цари¬
цына»,  «Разгром  немцев  под  Москвой»,  «Дело  Артамоновых»,
«Шампанский  вальс».
 Постепенно,  но  налаживается.  Уже  милиционеры  настаивают
соблюдать  правила  уличного  движения.  Уже  привыкли  ездить
в  трамваях,  правда,  делали  большие  крюки,  но  добирались
в  любой  район.
 По  радио  дня  два  назад  (9  мая  1942  года)  передавали:  немцы
начали  применять  газы.  Слышала  сквозь  сон.  Больше  не  повто¬
рили.
 ...Союзники  все  обещают  открыть  второй  фронт.  Пока  на
словах.
 За  продуктами  очередишки  только  в  первые  часы  выдачи  и
только  в  лавке.  Очереди  —  за  газетами.
 Черчилль  сказал:  если  немцы  начнут  газовую  войну  с  СССР,
Англия  будет  рассматривать  это  как  газовое  нападение  на  Ан¬
глию  и,  в  свою  очередь,  обрушит  всю  свою  газовую  военную  тех¬
нику  на  Германию.  Черчилль  обещает  все  сильнее  и  сильнее
бомбить  немецкие  города.  Пусть  немецкие  женщины  переживут
то,  что  все  время  переживают  русские.
 О  втором  фронте  —  ничего  не  имеют  против.  И  только.
 По  радио  читают  лекции  об  огородах  в  поле  и  на  окнах.  По¬
купаю  семена...
 В  Крыму  началось  наступление  немцев.  Наши  отходят.
 Бахают  пушки.  Свистят  снаряды.  Но  на  этот  раз  стреляют
свои.  Со  Смоленского  кладбища.  Через  наши  головы.
 32

Ребята  оживают.  Уже  капризничают.  Уже  дерзят.  Уже  тре¬
буют.  С  4  мая  пошли  в  школу.  В  свободное  время  греются  на
солнышке.  Носят  воду.  Пилят  дрова.
 Идут  люди  по  улице.  У  каждого  посуда  для  еды  —  бидон¬
чики,  мисочки,  баночки.
 Выхожу  из  трамвая.  Запнулась,  налетела  на  мужчину,  иду¬
щего  впереди.  Недоволен:
 —  Потише  нельзя?
 —  Ноги,  —  говорю,  —  плохие,  вот  и  споткнулась.
 —  Вы  женщина,  значит,  вы  сильнее  меня.
 Такова  формула  современного  Ленинграда.
 Идет  ладожский  лед.  Скоро  начнется  новая  эвакуация  и  под¬
воз  продовольствия.
 Вчера  вечером  была  на  Смоленском  кладбище.  Найти  там  де¬
ревянный  крест  так  же  невозможно,  как  корку  хлеба  на  улице.
Масса  народу,  в  основном  женщины.  Но  есть  и  мужчины.  Все
собирают  крапиву:  она  еще  еле  вылезла  из  земли.  Принесла
несколько  щепок.  Сырые,  тяжелые.
 Люди  бродят  среди  могил  нагнувшись.  Кто  рвет  крапиву,
кто  выкапывает  корни,  кто  выламывает  основания  крестов.
На  финляндском  берегу  стреляют  дальнобойные.  Лают  зенитки.
И  никто  на  это  не  обращает  никакого  внимания.  Каждый  занят
своим  делом.
 22  мая  1942  года.
 Через  три  дня  детдом  уезжает,  эвакуируется.  Я  отказалась.
Врачиха  говорит,  что  я  впала  в  детство.  Держит  и  Лель,  и  лю¬
бовь  к  городу.  Если  еще  такая  зима  —  конечно,  верная  смерть.
Лето  с  помощью  природы,  думаю,  переживем.
 Вчера  разбила  буфет.  Было  ли  сознание,  что  это  вещь?  Нет.
Только  все  больше  входила  в  раж,  борясь  с  сопротивлением  до¬
сок.  На  чаше  весов  жизнь.  А  это  шкаф  и  прочая  ерунда.
 Вышла  на  крыльцо.  Только-только  снаряды  рвались  совсем
рядом.  Того  и  гляди  в  дом  залетит  гсстинец.  А  уже  радио  игра¬
ет,  и  идут  по  улице  совершенно  спокойные  люди.  Как  будто
все  в  порядке,  и  не  было  никакой  бомбежки,  и  нет  никакой
войны.
 Сегодня  печальное  известие:  мы  оставили  Керченский  пере¬
шеек.
 Лариса  молчит.  Ник  молчит.  Ответит  ли  Тимоша?  А  здесь
кто  останется?  Пока  все  знакомые  погибли  только  от  голода.
 3  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1 	33

Теперь  еще  и  газы  в  перспективе.  А  уезжать  не  хочу.  Глупо?
Возможно.
 25  мая  1942  года.
 Работает  уже  19  кинотеатров.  Разрешили  проезд  велосипе¬
дистам  по  всем  улицам  и  площадям  города.
 Вопрос  об  эвакуации  нашего  дома  все  острее.  У  нас  с  мамой
никакого  желания  ехать.  Инна  тоже  не  едет.  Отец  не  советует.
Он  военный.  И  вообще,  военные  обещают  скоро  прорвать  бло¬
каду.  А  врачиха  убеждена,  что  здесь  будет  ужасно.  И  вообще,
не  верит  в  снятие  блокады  до  зимы.  Но  мы  верим.  Мы  надеем¬
ся.  Мы  хотим,  чтобы  она  была  снята.  А  тогда  Ленинград  будет
лучше  снабжаться,  чем  какой-либо  другой  город.
 20 	мая  1942  года.
 Бомбят  и  стреляют.  Стреляют  каждый  день.  На  раскрытых
окнах  и  на  скамеечках  в  скверах,  на  выступах  домов  и  на  обо¬
чинах  тротуаров  сидят  женщины  и  что-то  вяжут.  Обвязывают
цветными,  веселенькими  нитками  носовые  платки.  Уже  пудрят
носы  и  красят  губы.  Уже  ходят  в  щегольских  пальто,  шляпах,
чулках  и  туфлях.  Оживают  люди.
 Вот  несет  какая-то  женщина  два  карниза  для  занавесей.
И  несли  обои  зимой  во  время  самых  сильных  бомбежек.
 Милые,  неунывающие  ленинградцы.  Не  желающие  сда¬
ваться.
 А  жертв  много.  На  днях  снаряд  попал  в  дом  №  60  по  Боль¬
шому.  Как  раз  в  красный  уголок,  где  собрался  народ.
 Что  будет  с  нашими  ребятами,  если  и  к  нам  угодит  гости¬
нец.  Ждем  ежедневно.  Жутко  стоять  в  набитой  ребятами  комна¬
те.  Если  что  —  какая  будет  паника!
 Весна.  Первая  зелень.  Такая  радость,  такое  счастье  —  ника¬
кие  снаряды  не  могут  стереть  в  душе  весенние  краски.  Изранен¬
ный,  замученный  город,  в  зеленом  пуху  на  фоне  нежнейших  кра¬
сок  северней  весны,  как  ты  прекрасен.  Как  люблю  тебя...  А  кто-то
уже  ненавидит  за  страдания,  за  смерти.  Но  разве  он  виною  то¬
му,  он,  сам  столько  переживший?!
 По  радио  передавали  о  запрещении  обмена  вещей  на  про¬
дукты.
 Сейчас  везде  читаются  лекции  о  питательных  свойствах  дико¬
растущих  растений.  Ходила  вчера  послушать  в  Дом  партактива.
Но  там  как  раз  ничего  не  было.  Нужно  добиться  и  узнать,  что
можно  есть  и  что  нельзя.
 3  июня  1942  года.
 Дети  эвакуируются  7  июня.  С  ними  едет  доктор  Левина.
 34

Я  чувствую  себя  все  хуже  и  хуже.  Слабость.  Голод  не  про¬
ходит.
 Сейчас  утро,  около  четырех  утра.  Сижу  в  дежурке.  Открыто
окно.  Тополя  против  окна.  У  одного  один  ствол  и  тот  перелом¬
лен  посредине.  Первая  наша  бомба.  И  он-то  особенно  хорошо
освещен  —  розовый  с  востока  и  темно-лиловый  на  западе.  Свет¬
ло-зеленые  полосы  на  земле.  Огромная  воронка  со  вспученными
краями  полна  воды.  Кусты,  как  новые  метлы,  поставленные  на
попа.  Тугие  в  комле.  Точь-в-точь  как  те  разрывы,  которые  ри¬
совал  художник  в  кисловодском  санатории  РККА,  картину  ко¬
торого  после  его  отъезда  выбросили  на  чердак.
 Блестят  и  нежно  желтеют  свежие  доски  почему-то  неразло¬
манного  забора.  Весь  он  залеплен  военными  плакатами.
 Тикает  радио.  Мирно.  С  большими  интервалами.  Чирикают
птахи.  Весна.  И  оживает  душа.  Уисе  начинаю  видеть  то,  на  что
гляжу.  Уже  начинаю  ощущать  окружающее.  Вникать  в  работу,
видеть  в  ребенке  человека,  требующего  внимания  и  заботы.
И  любви.  Ведь  сироты!  Ведь  отцы  их  на  фронте,  а  матери
умерли  от  голода.  Вчера  после  парикмахера  мыла  им  головы.
Разговаривала.
 А  на  улице  свежесть  утра.  В  открытом  окне  бревенчатого
домика  напротив  сохнет  ярко-голубая  майка.  А  небо  еле-еле  го¬
лубеет.  До  чего  хорошо...
 3  июня  —  2  июля  1942  года.
 Каждое  утро  я  встречаю  двух  старичков.  Они  идут  всегда
под  руку.  Истощенные.  Но  такой  покой,  такой  мир  на  их  ли¬
цах.  Смотреть  не  насмотреться.
 Прошлое  дежурство  ночью  был  сильнейший  обстрел.  Я  лежа¬
ла  совершенно  спокойная.  Никуда  не  выводила  ребят.  Успокаи¬
вала  проснувшихся.  Странно,  дома  во  время  обстрела  или  бом¬
бежки  я  всегда  нервничаю.  А  здесь  спокойна.
 Слушаю  радио.  Новый  налет  английских  самолетов  на  Гер¬
манию.  В  ночь  на  2  июня  Рурскую  область  (Эссен)  бомбили
1300  самолетов.  В  ночь  на  3  июня  тысяча  английских  самолетов
уничтожила  военные  объекты  Кельна.
 Поздно  вечером  копала  на  нашем  участке  одуванчики.  Нужно
это  делать  каждое  дежурство.
 12  июня  1942  года.
 В  Лондоне  подписан  договор  с  Англией,  в  Вашингтоне  с  Аме¬
рикой.  Обещают  открыть  второй  фронт.
 3:
 35

Бывшая  кастелянша  пришла  из  роно  и  сообщила  даже  дату
окончания  войны  —  23  июня.
 1М  июня  1942  года.
 Итак,  судьба  моего  сына  решена.  Он  назначен  в  гвардейскую
часть.  Может  быть,  он  уже  в  Москве.  Может,  уже  навешивает
где-то  бомбы  к  самолетам.  Увижу  ли  еще  своего  мальчика?..
 Осколки  от  снарядов  как  цветные  камушки  на  берегу  моря.
Дети  собирают  их,  коллекционируют.  Берут  только  блестящие.
У  нас  в  детдоме  на  ходиках  вместо  груза  висит  огромный
осколок.
 Вчера  мама  окончательно  продала  книжный  шкаф  из  персид¬
ского  ореха.  Дедушкин,  за  200  рублей  деньгами  и  500  граммов
хлеба.  И  это  очень  большая  цена  (100  граммов  хлеба  ценится
от  50  до  80  рублей.)
 Стол  должен  пойти  на  дрова.  Мой  стол,  свидетель  моей  юно¬
сти.  Хранитель  писем  первой  любви.  За  ним  готовила  уроки,
учила  географию  и  ела  халву  (5  копеек  100  граммов!).
 Дежурю  двое  суток  подряд.  Имею  ночь  свободной  —  и  снова
двое  суток.
 В  детдоме  в  кухне  крысы  как  кошки.  Сделала  попытку  пой¬
мать.  Но  пока  неудачную.  А  все  же  две  крысы  уже  съедены.
Вкусное,  но  слишком  сладкое  мясо.  Нужно  чем-то  подкислять.
 21 	июня  1942  года.
 Из  письма  Надежде  Иосифовне  Вайнштейн,  посланного  по  ад¬
ресу:  полевая  почта  617,  Медсанбат.
 «Родная  моя,  светлая!
 Весна  захватила  и  меня  здесь,  в  осажденном  городе,  среди
голодных  людей,  улиц,  усыпанных  осколками  стекол  и  снаря¬
дов,  домов,  лишенных  стекол,  электрического  света,  воды  и
уборных...
 И  вот  этот  город  опушился  бледно-зелеными  бордюрами.
И  все  взялись  за  лопаты,  вскопали  сады,  бульвары,  середину
глухих  улиц,  обочины  проезжих  дорог,  дворы  —  словом  все,
во  что  можно  было  всадить  лопату.  И  сейчас  все  это  зеленеет.
На  моем  окне  в  горшках  и  ломаной  посуде  тоже  зеленеют  салат,
укроп,  краснеет  бурак,  тянется  к  потолку  ботва  двух  микроско¬
пических  картофелин.
 ...И  вот  вчера  среди  всего  этого  «огорода»  распустилась  роза.
Пунцовая,  крохотная.  Душистая.  И  расцветает  всему  напере¬
кор  —  сквозь  разбитое  окно  со  двора  поднимается  удушающий
запах  гнилой  воды  из  подвала,  а  навстречу  ему  катит  едкий
дым  из  нашей  комнаты.  А  она  цветет!..
 36

Жизнь  ее  длилась  не  больше  суток.  К  вечеру  она  осыпалась.
Но  она  жила.  Она  осчастливила  нас.
 ...Вы,  наверное,  удивлены:  откуда  у  меня  розы?  Не  помню,
писала  ли  я  вам  о  том,  как  в  декабре  41-го  года,  когда  продо¬
вольственные  карточки  почти  не  отоваривались,  упрямые  и  го¬
лодные  ленинградцы  сутками  стояли  «на  авось»  во  дворах  у  чер¬
ного  входа  в  магазины.  О  том,  как  в  такой  очереди  я  познако¬
милась  со  старушкой  и  мы  сменяли  друг  друга,  чтобы  иметь
возможность  погреться  хотя  бы  на  промерзшей  лестнице  сосед¬
него  дома.
 Как-то  очередь  разрешила  нам  уйти  ненадолго  вдвоем.  Моя
старушка  пригласила  меня  к  себе.  Жила  она  напротив  магазина
вдвоем  с  сестрой,  более  пожилой  и  слабой,  чем  сама.
 Мы  напились  горячего  чаю  с  какой-то  хитрой  заваркой,  и
я  залюбовалась  огромным  кустом  дикого  винограда.  Просила
дать  черепочек,  когда  мы  выживем.  А  старушка  просила  спасти
ее  розы,  если  вдруг  они  с  сестрой  погибнут.  «Они  в  кухне,  на
столе».  Я  немало  удивилась,  почему  не  замерзли  их  цветы.  Ока¬
залось,  что  по  счастливой  случайности  у  них  в  квартире  еще
ни  разу  не  вылетали  стекла.  Сначала  топили  дровами.  Потом
топили  мебелью.  Ее  у  них  было  много.
 В  начале  января,  после  пожара,  мы  с  мамой  были  переселе¬
ны  на  первый  этаж  соседнего  дома.  А  в  середине  января  от
голода  и  переутомления  на  пожаре  я  слегла.  Думала,  уже  не
встану.  Но  поднялась.
 И  вот  в  феврале  пошла  снова  в  очередь.  Встретила  знакомую
старушку.  От  нее  я  узнала,  что  сестра  ее  уже  умерла.  Сама  она
была  уже  очень  слаба  и  совсем  не  верила  в  облегчение.
 В  первых  числах  марта  она  исчезла  из  очереди.  Я  пошла  на¬
вестить  ее.  Она  уже  не  вставала.  Уже  заговаривалась.  Но  по-
прежнему  беспокоилась  и  просила  только  об  одном:  «Розы...  Ра¬
ди  бога,  ради  всего  святого,  спасите  мои  розы!..»
 Она  умерла.
 Розы  цветут  и  сейчас  у  меня  на  окне.  И  пусть  одна  осыпа¬
лась,  розы  будут  жить.
 ...Я  не  сплю  по  ночам  от  чувства  неутолимого  голода.  Ду¬
шит  еще  и  дистрофический  кашель.  Врач  говорит:  «Нужно  есть
побольше  сухарей».  Но  как  400  граммов  хлеба  превратить
в  большее  количество,  не  рассказывает.  А  сухари  с  неба  не  сып¬
лются,  одни  только  от  мин  и  снарядов  осколки.  Душа  моя  спала
все  эти  тяжелые,  страшные  дни.
 И  вдруг  по  радио  прочли  стихи  о  нас,  ленинградцах.  Это
были  стихи  Ольги  Берггольц.  Как  толчок  извне  —  значит,  о  нас
37

не  забыли!  Значит,  мы  пережили  все  это  не  только  в  себе?!  —
И  распахнулось  что-то  светлое.  Радостное...
 Нин  а».
 22 	июня  1942  года.
 Годовщина.  Страшная  годовщина  войны.  Неужели  прошел
только  один  год?..  Неужели  только  за  один  год  пережито  все
это?  Белые  мумии,  бомбы,  снаряды,  мертвые  дети  под  койками.
 Как-то  ходили  мы  с  мамой  на  цикл  лекций  «Столицы  ми¬
ра».  Видели  мы  кварталы  Лондона,  о  которых  говорят:  «Здесь
была  такая-то  улица».  И  показывают  на  экране  груду  камня  и
железа.
 В  тот  далекий  первый  день  дрожали  руки,  и  все  тело  про¬
низывала  дрожь.  Сын,  мой  единственный  мальчик,  должен  быть
принесен  в  жертву.  За  Родину  —  это  пришло  позже.  Только
животная  жажда  жизни.  Боязнь  ее  потерять.  И  я  написала
близким  людям  «на  всякий  случай»  прощальные  письма.  Пол¬
ные  паники,  боли,  эгоизма.
 (Со  старых  листочков.)
 ...Но  бабочки  —  о  бабочках  я  еще  не  кончила.  К  бабочкам
я  еще  вернусь.  Весной  1942  года.
 Я  шла  по  тротуару,  окаймленному  старыми,  густыми  тополя¬
ми.  У  нас  на  Большом.  Вокруг  них  кружились  большие  белые
бабочки.  Они  сидели  на  листьях.  Ползали  по  веткам,  неуклюже
волоча  свои  тяжелые  толстые  тельца.  Срывались.  Падали  на
землю.
 Под  деревьями  бродили  дети,  слабые  ленинградские  дети,  ка¬
ким-то  чудом  пережившие  зиму.  Мальчики  медленно,  с  трудом
нагибались,  подбирали  упавших  бабочек  и  клали  их  в  рот.  Съеда¬
ли.  Живьем.
 Детские  темные,  бесстрастные  лица  были  запачканы  белой
пыльцой.  Около  рта  некоторых  трепетали  белые  крылья.
 10 	июля  1942  года.
 Эвакуация  идет  грандиозными  темпами.  Матери  с  двумя
детьми,  пенсионеры,  пожилые,  больные  уже  получили  повестки
на  выезд.  Жду  с  часу  на  час  и  для  мамы.
 Мой  детдом  закрыт.  Пишу  в  пустом  изоляторе.  Стреляют.
Где  Вадим?  Почему  молчит?  Неужели  нет  и  его?
 11 	июля  1942  года.
 Работаю  в  детском  саду  №  21.
 Все,  кто  старше  55  лет,  уезжают.  Что  будет  с  мамой?  21  чае
 38

17 	минут.  По  радио  концерт.  Трахнула  зенитка.  Кто-то  там  по
радио  поет  цыганский  романс.  Пришиваю  серые  пуговицы  к  сво¬
ей  старой  шинели.  Мама  сидит  в  садике.  Во  дворе  говорят  о  тра¬
ве,  которую  женщина  несет  мыть  под  краном.
 У  меня  завтра  выходной  день,  первый  с  марта.  Не  знаю,  что
делать  —  столько  «хочу»  и  столько  «надо».
 Зенитка  продолжает  бахать,  а  радио  —  петь.
 15 	июля  1942  года.
 Подхожу  к  детсаду  и  вижу  маму.  Улыбается,  торжествен¬
ная.  Смотрит  на  меня  и  на  кого-то  за  углом.  На  кого?  Кто
там?
 И  выходит  Лель.  Мой  сын,  мой  мальчик.
 ...И  вот  уже  не  верю  ни  в  голод,  ни  в  войну.  Кажется,  все
это  позади,  все  кончилось.  Все  хорошо.
 16 	июля  1942  года.
 Вот  и  уехал.  Успел  починить  часы.  Тикают  ходики  и  своей
жизнью  напоминают  о  жизни  другой.
 Мы  все  рассказали  ему  о  себе  и  о  городе.  И  тут  на  все  пе¬
режитое  и  настоящее  я  взглянула  глазами  Леля,  глазами  свеже¬
го  человека:  зелень,  свежие  лица,  приличные  костюмы  и  кра¬
шеные  губы  у  многих.  Мужчин  нет.  Слабых,  зеленых,  страшных
лиц,  как  зимой,  —  также.  Либо  умерли,  либо  уехали,  либо  вы¬
здоровели.  Мы  выглядели  уже  не  так  ужасно,  как  зимой.
 Вечером  на  окопе  мы  с  мамой  сажали  овощи.  Ничего,  что
запоздали.  Пошел  дождь.  Может,  и  примется  наша  посадка.
 17 	июля  1942  года.
 Вчера  мы  с  мамой  хотели  идти  в  кино  на  фильм  «Ленинград
в  борьбе».  Но  в  столовой  объявили  местную  химическую  тревогу
и  задержали  нас  на  два  часа.
 На  двери  столовой  повесили  плакат:  «Без  противогаза  пита¬
ние  отпускаться  не  будет».
 18 	июля  1942  года.
 Мой  окоп  ощетинился  большущими  помидорами.
 Вчера  смотрели  «Ленинград  в  борьбе».  Мало,  тускло.  Наша
жизнь,  быт  смазаны.  А  немцы  показаны  такие  дохлые,  что  стыд¬
но  за  русских:  и  как  мы  с  ними  до  сих  пор  не  можем  скви¬
таться?!
 22  июля  1942  года.
 Сегодня  первая  сводка  за  долгое  время  радостная.  МЫ  ПЕ¬
39

РЕШЛИ  В  НАСТУПЛЕНИЕ  ПОД  ЛЕНИНГРАДОМ.  Уже  3  дня,
почти  не  переставая,  бьют  с  судов  пушки.  Хотя  бы  отогнали!..
 24  июля  1942  года.
 Дождь.  Шумят  деревья.  Хорошо  бы  надеть  плащ  и  шататься,
как  бывало,  по  лесу,  без  цели  и  дороги.
 Вчера  во  время  обеда  над  фабрикой-кухней  вдруг  зашумел
самолет.  Все  пригнулись  к  столам.  Казалось,  он  валится  на  нашу
крышу.  И  он  свалился.  Но  не  на  крышу,  а  на  полянку,  где  гуля¬
ют  дети  из  нашего  детсада.  Но  вчера  было  воскресенье,  их  не
было.  На  наше  счастье.
 А  летчик  погиб.  Вместе  с  самолетом  врезался  в  землю.  На¬
верное,  мог  бы  выброситься  с  парашютом,  но,  щадя  людей,  до¬
тянул  до  полянки.
 А  розы  расцветают  одна  за  другой.  И  в  дом  их  хозяйки-ста¬
рушки  угодил  снаряд.
 Ковыряюсь  я  на  своем  окопе,  подвязываю  помидоры.  А  мимо
по  дорожке  беспрерывно  идут  люди.  Вдруг  чувствую:  на  меня
кто-то  смотрит.  Подняла  голову  —  стоит  матрос.  Вытянул  руку,
сгибает  и  разгибает  палец,  меня  к  себе  манит.  Удивленная,  делаю
несколько  шагов  в  его  сторону.  А  он  все  поглядывает  в  мое
лицо.  И  манит,  манит...  Поняла:  он  меня  за  женщину  принял.
И  смешно,  и  даже...  гордо  как-то  стало.  И  вдруг  он  рассмотрел
мое  лицо  ближе  и  быстренько  дальше  пошел.
 31  июля  1942  года.
 Идут  строем  матросы.  За  ними  бегут  ребятишки  и  кри¬
чат:
 —  Дяденька,  скоро  война  кончится?
 На  всех  заборах  объявления:  «Срочно  продаю  или  меняю  на
продукты».  Следует  перечень.  Одно  объявление  списала  буква
в  букву.
 «ПРОДАЕТСЯ  СРОЧНА  ПЯНИНА  ЗАГРАНИЧА
 БУФЕТ  ДУБОВОЙ
 АТАМАНЬКА  ЕГИПЕВСКИ  КОВРА
 КОМОДА  И  МАШИ  2  ЗИНЬГЕРА
 КРОВАТИ  С  МАТРАСОМ
 САМАВАР  И  ПОСУДА  ВСЯКАЯ
 СТОЛ  ДУБОВОЙ  ЕСЧО  2
 СМОТРЕТ  ЛЮБОЙ  ВРЕМЯ  ЦЕНЫ  ПОСОГЛАСИ».
 У  кого  все  это  взято?
 Мы  отдали  Ростов-на-Дону  и  Новочеркасск.  Судьба  Ленингра¬
да  решается  на  юге.
 40

Вспомнила,  как  умирала  в  январе  и  кричала:  «В  угоду  Гит¬
леру  не  хочу!»  Наверное,  потому  и  осталась  жива.
 Ходила  на  лужайку,  собрала  несколько  обломков  крыльев
свалившегося  самолета.  Не  верится,  чтобы  такая  фанерная  дрань
могла  держаться  в  воздухе,  преодолевать  такие  огромные
пространства!  Неужели  и  через  Северный  полюс  фанера  ле¬
тела?
 Утром,  как  всегда,  прихожу  на  работу.  В  темной  прихожей
стоит  малыш.  Вова  Юркин.  Толстый,  бритый  по  моему  вчераш¬
нему  распоряжению,  в  гимнастерке  с  «птичками»  и  горько-горько
плачет.  Нагибаюсь:
 —  В  чем  дело?
 —  Ма-м-ка...  Ма-м-ка...  не  па-ца-лу-ла!..
 —  Ну,  давай  я  тебя  поцелую.  Подставляй  щечки.  Теперь
другую.
 И  замолк  ребенок,  и  пошел  к  другим  детям.
 Не  так  ли  и  мы,  взрослые?
 Один  из  моих  воспитанников  заявил  своему  товарищу:  «Ма¬
ма  эвакуируется,  а  я  —  нет.  Пускай  едет  куда  хочет.  А  я  оста¬
нусь,  и  если  придут  немцы  и  спросят,  где  мой  папа,  —  скажу,
что  на  фронте  и  что  коммунист.  Пускай  меня  убьют,  и  я  умру,
как  герой».
 5  ноября  1942  года.
 Наконец  в  наш  детский  сад  приехали  шефы:  Анатолий  Бело¬
усов,  несколько  сержантов  и  мой  сын.  Трудно  описать  эту  встре¬
чу.  Дети,  уже  больше  года  лишенные  отцовской  ласки,  с  радост¬
ным  воплем  кинулись  на  шеи  больших,  смущенных  дядей.  А  они
и  сами-то  еще  дети.  Прошло  немного  времени,  и  военные  фигу¬
ры  уже  совсем  уверенно  суетились  между  столиками  и  стульчи¬
ками  нашего  лилипутского  царства.
 12 	августа  1942  года
 ...Верю,  всей  душой  верю  в  нашу  победу.  Но  чем  заплатим
мы?  «Союзникам»  выгодно  наше  ослабление.  Вот  и  ждут,  пока
можно.  Не  протянули  бы  на  свою  голову.
 Ребятишки  начинают  ко  мне  льнуть.  Значит,  оттаиваю.  Как
отрадно  это.
 Передали  по  радио:  «В  СССР  приезжали  Черчилль,  Гарри-
ман».  «В  этот  решительный  момент  войны».  До  чего  договори¬
лись  они  в  Москве?
 41

20  августа  1942  года.
 Вчера  в  мое  отсутствие  приезжал  Вадим.  Жив.  Здоров.  Был
болен,  контузия.  Лежал  в  полевом  госпитале.
 Вадимушка  милый,  противный,  родной...
 Екатеринодар  пал.
 22  августа  1942  года.
 Вчера  поздно  вечером  кто-то  стукнул  в  наше  окно.  Откры¬
ваю  —  Лель!  Его  самолет  сделал  вынужденную  посадку  на  бо¬
лоте,  далеко  от  аэродрома.  Летчик  жив.  За  самолетом  послали
Леля.  Одного.  Как  человека,  который  справится.  И  он  справил¬
ся.  Всю  ночь  бродил  по  болоту.  Нашел.  Рассказывает:  разрядил
пушку  и  пулеметы.  Принес  сена,  разложил  его  на  крыле,  а  пор¬
тянки  снял  и  развесил  на  антенне.  Утром  его  тепло  приняли
у  себя  зенитчики.  Накормили,  согрели,  уложили.  Но  спать  не
пришлось,  пришла  машина.  Самолет  отправили  в  город.  И  Лель
две  недели  будет  здесь,  в  Ленинграде.
 Один  из  моих  малышей,  Игорь  Греков,  пяти-шести  лет,  чело¬
век,  не  умеющий  надеть  и  снять  собственную  рубашку,  развит
прекрасно.  Спрашивает  и  утверждает  умно  и  широко  для  сво¬
его  возраста.  Но  иногда  говорит  ужасно  забавные  вещи  и  с  боль¬
шой  экспрессией:  «Сестричка!  Когда  мы  шли  к  трамваю,  я  сколь¬
ко  много  писать  хотел!»  Или  еще:  «Машина  бибикнула».  Ребя¬
та  играют  в  «Очаг».  Стряпают  из  песка  и  цветов.  Зовут  гостей:
«Иди  ко  мне,  у  меня  компот!»  —  «Нет,  ты  иди  ко  мне,  у  меня
компот  с  мясной  подливкой».
 Смотрела  на  Леля  утром.  Он  спал  на  полу  между  нашими
кроватями.  Неужели  этот  взрослый,  большой  человек  —  мой
сын?
 Бои  на  окраине  Сталинграда.  Немцы  на  Волге.
 27  августа  1942  года.
 На  Северо-Западном  фронте  мы  прорвали  оборону  немцев.
Мы  их  тесним.
 Мы  бомбили  Берлин!
 Чтобы  иметь  дрова,  нужно  самим  ломать  деревянные  дома.
Норма  4  кубометра.  Из  них  2  —  для  себя.
 31  августа  1942  года.
 Мой  детский  сад  частично  уезжает  на  Алтай.  Ехать,  не
42

ехать?  Погадать  на  ромашке.  Когда  представляю  зиму,  холод  и
голод  —  бежала  бы  за  тридевять  земель.  А  как  отдохну,  появ¬
ляется  дерзость  и  стыд  перед  бегством,  перед  собственной  сла¬
бостью.  И  вспоминаю  слова  Вадима  из  его  письма:  «Лучше  по¬
гибнуть  под  развалинами  родного  города,  чем  бежать  из  него,
изменить  ему».
 3  сентября  1942  года.
 И  вот  все  позади  —  колебания,  сомнения,  раздвоенность.  Вче¬
ра  проводила  свой  очаг.  Возвращалась  раздавленная,  твердила:
«Что  я  наделала?  Что  я  наделала?!»  Каша  с  мясом,  буханка
хлеба.  У  каждого  в  руках  —  буханка!  И  я  видела  мысленно
сияющую  маму,  сидящую  в  вагоне  с  такой  же  буханкой  и  тарел¬
кою  на  коленях.
 Со  вчерашнего  вечера  у  них  началась  новая  жизнь.  Оторвано
все.  Вырвано  с  корнем.  Еда.  Большая  Земля  —  2  часа  на  поезде,
1  час.  40  минут  на  катере  —  и  все.
 С  вокзала  ехала  в  автобусе  рядом  с  шофером.  Неслась  на  ме¬
ня  невская  перспектива,  наплывал  Невский,  проплывали  мимо
разрушенные  здания,  и  я  горделиво  подумала,  почувствовала:
«Нет,  не  смалодушничаю.  Видишь  —  я  верна  тебе,  родному
и  израненному.  Я  нужна  здесь.  Я  буду  оберегать  тебя.  Я  —
твоя».
 Я  могу,  хочу  работать  сейчас  с  малышами.  В  Ленинграде.
 7  сентября  1942  года.
 Вот  и  кончился  еще  один  этап.  Получила  назначение  в  дет¬
ский  сад  №  35  на  Шкиперке.  Здесь  тишина  и  покой.
 19 	сентября  1942  года.
 Дома  тепло  и  тесно  —  Лель  позаботился  о  дровах.  Но  волне¬
ния  породили  дикий  голод.
 Бои  на  окраинах  Сталинграда.
 20 	сентября  1942  года.
 Самая  ненужная  вещь  в  Ленинграде  —  кровать.  Они  валя¬
ются  повсюду:  на  помойках,  на  развалинах  домов.  Кровати  стоят
во  дворах,  прислонившись  к  стенам.  Висят  среди  обломков
в  разбомбленных  зданиях.  Лишние,  никому  не  нужные.  Но  пред¬
приимчивые  ленинградцы  нашли  применение  и  этому  негожему
предмету.  Кроватями,  положенными  на  бок,  на  улицах  и  садах
огородили  грядки.  Знай  наших!  Мы  —  ленинградцы.
 Из  письма  на  Большую  землю.
 «Теперь  представьте  себе  такую  картину.  Вплотную  к  двери
на  бамбуковой  скамеечке  сидит  моя  старушка.  Маленькая,  вы¬
43

сохшая.  Сзади  ее  огромная,  с  откинутой  крышкой  корзина,  еще
так  недавно  доверху  наполненная  нотными  записями.
 Не  оборачиваясь,  мама  протягивает  за  спину  руку,  вынимает
очередную  тетрадь,  рвет  ее,  скручивает  нотный  лист  жгутом
и  сует  в  печку.  На  двух  кирпичах  в  ней  пыхтел  чайник,  черный
от  сажи.  Из  печки  валил  дым.
 Время  от  времени  я  слышу:
 —  Ты  только  подумай,  этот  Чайковский  никуда  не  годен!  То
ли  дело  вчерашний.
 Я  жду  продолжения  ее  монолога.  И  недолго.
 —  Her,  ты  только  полюбуйся  на  этого  Шопена!  Пойди,  пойди
сюда!  Это  же  бог  знает  что  такое!
 Подхожу,  нагибаюсь.  Огня  нет.  По  бумажному  жгуту  пере¬
бегает  оранжевая  полоска.  Бумага  не  горит,  а  тлеет,  превраща¬
ясь  в  черный  комок.
 —  Никогда  еще  не  было  такого  Шопена,  —  продолжает  вор¬
чать  она.  —  Раньше  горел  прекрасно...
 Мама  сует  очередной  бумажный  жгут.  Я  усердно  дую.  Нако¬
нец  пылает  мазурка.  На  чайнике  начинает  позванивать  крышка.
 А  у  меня  перед  глазами  из  далекого  детства  наплывают  вос¬
поминания.  Большая  комната.  Б  ней  три  инструмента  —  рояль
моей  тетушки,  мамино  пианино  и  фисгармония  Федора  Михай¬
ловича  Достоевского.  (Перед  его  ссылкой  она  была  отдана  моему
деду.)  И  две  женские  фигуры  за  клавишами.  Увертюры  в  четы¬
ре  руки...
 22 	сентября  1942  года.
 Карамышева  в  отчаянии  от  моего  недомыслия:  «Зачем,  за¬
чем  не  уехала?  В  Алтайском  крае  фрукты.  Картофель  20  руб¬
лей  пуд!»
 23 	сентября  1942  года.
 Последний  слух:  как  только  падет  Сталинград,  выступит  про¬
тив  нас  Япония.
 Как  я  хочу  есть!  Снова  голод.  Это  ощущение  лишает  послед¬
них  сил.
 26  сентября  1942  года.
 Возвращалась  вчера  с  работы.  Плакала  на  улице.  Плакала
дома.  Нет  сил.  Не  могу  оставаться.  Хочу  жить!  Не  хочу  умирать.
Уедем.  Страшно:  осень,  холод.  Уедем.
 28  сентября  1942  года.
 Пришло  письмо  от  Леля...  Лель  пишет:  «Может  быть,  скоро
вы  перестанете  жалеть,  что  остались  в  городе».
 44

Раньше  мы  могли  оставить  хлеб  на  утро.  Теперь  все  съедаем
вечером.  Пока  все  имеющееся  дома  не  съедено,  мы  не  можем
успокоиться,  не  можем  заснуть.
 1 	октября  1942  года.
 Стояла  сейчас  на  втором  этаже  в  больнице.  Смотрела  сквозь
выбитое  при  бомбежке  стекло.  Сверху  рамы  свешивается  кру¬
жево  недобитых  стекол.  И  за  ними,  вверху,  умиротворенное  осен¬
нее  небо.  Желтизна  всех  оттенков.  Ею  окутана  вышка  парников,
развалины  деревянного  дома  слева,  разрушенного  на  дрова.  Ку¬
пы  деревьев  и  кустарников.  Все  так  отчетливо.  Уже  сейчас,  глу¬
бокой  осенью,  вижу  нетерпеливое  ожидание  весеннего  возрожде¬
ния.  И  я  тоже  жду  весну  и  вижу  жухлые  листья,  проколотые
остриями  весенних  травинок.  А  холод?  А  засыпанные  снегом
улицы?  Дома,  деревья  и  люди?  Да,  все  это  было  и  будет  из  года
в  год.  Но  была,  есть  и  будет  вечная  красота  природы.  И  бледно-
зеленое  небо,  и  засахаренные  инеем  ветки,  и  волшебные  папорот¬
ники  на  стекле.  Жить  и  видеть  эту  красоту,  которая  сильнее  че¬
ловека.
 «Дима,  друг  дорогой,  ты  понял  меня.  С  фронта  мне...  при¬
слать  осенние  листья  осины.  Как  хорошо.  У  нас  тоже  осень.
Ветки  плакучей  березы  висят  легко  и  воздушно.  Много  воздуха,
и  его  осязаешь».
 2 	октября  1942  года.
 Ловлю  себя  на  том,  что  начинаю  напевать.  Ну-ну!
 4  октября  1942  года.
 Хочу  сохранить  листок  из  «Правды».  Вот  он.
 «Ответы  тов.  И.  В.  Сталина  на  вопросы  корреспондента  аме¬
риканского  агентства  Ассошиэйтед  Пресс.
 Московский  корреспондент  американского  агентства  Ассоши¬
эйтед  Пресс  г.  Кассиди  обратился  к  Председателю  Совета  Народ¬
ных  Комиссаров  СССР  тов.  И.  В.  Сталину  с  письмом,  в  котором
просил  устно  или  письменно  ответить  на  три  вопроса,  интересую¬
щих  американскую  общественность.
 Тов.  И.  В.  Сталин  ответил  г-ну  Кассиди  следующим  письмом:
 Господин  Кассиди!
 Ввиду  занятости  и  в  связи  с  этим  невозможностью  дать  Вам
интервью  ограничиваюсь  дачей  краткого  письменного  ответа  на
Ваши  вопросы.
 1. 	«Какое  место  в  советской  оценке  текущего  положения  за¬
нимает  возможность  открытия  второго  фронта?»
 45

Ответ:  Очень  важное,  можно  сказать  —  первостепенное
место.
 2. 	«Насколько  эффективна  помощь  союзников  Советскому  Сою¬
зу  и  что  можно  было  бы  сделать,  чтобы  расширить  и  улучшить
эту  помощь?»
 Ответ:  В  сравнении  с  той  помощью,  которую  оказывает
союзникам  Советский  Союз,  оттягивая  на  себя  главные  силы  не¬
мецко-фашистских  войск,  —  помощь  союзников  Советскому  Сою¬
зу  пока  еще  малоэффективна.  Для  расширения  и  улучшения
этой  помощи  требуется  лишь  одно:  полное  и  своевременное  вы¬
полнение  союзниками  их  обязательств.
 3. 	«Какова  еще  советская  способность  к  сопротивлению?»
 Ответ:  Я  думаю,  что  советская  способность  к  сопротивле¬
нию  немецким  разбойникам  по  своей  силе  ничуть  не  ниже,  —
если  не  выше,  —  способности  фашистской  Германии  или  какой-
либо  другой  агрессивной  державы  обеспечить  себе  мировое  гос¬
подство.
 С  уважением  И.  Сталия
3  октября  1942  года».
 9  октября  1942  года.
 Разговоры  об  открытии  второго  фронта  приводят  в  бешенство.
Вообще  я  не  выношу  сейчас  радио.  Даже  музыку.  Я  слышу  ее
целые  дни  на  работе  и  целые  дни  провожу  в  шуме,  гаме.  Отды¬
хаю  и  мечтаю  только  в  тишине  и  о  тишине.
 Ребятня  в  детсаду  уже  виснет  на  мне.  Кричат:  «Мама!»,  бе¬
гут  навстречу.  Стучат  в  стекло  двери  в  изолятор  и  хором  кри¬
чат:  «Сестричка!»  У  зубного  влезли  ко  мне  на  колени,  обняли.
Пять  штук.  Одна,  интернатная,  заплакала.  Прямо  беда  —  не  хва¬
тает  у  меня  для  всех  ни  коленей,  ни  рук.  А  я  люблю  дошколят.
Эти  пискуны  разогревают  и  растопляют  сердца.
 Вчера  нашла  около  аптеки  убитую  крысу.  Большую.  Сегодня
будет  жаркое.  Но  уже  чувствую  —  буду  есть  без  былого  энтузи¬
азма.  Заелась,  видно.
 13  октября  1942  года.
 На  днях  я  смеялась  во  сне.  Потом  было  странно  и  стыдно:
а  вдруг  кто-нибудь  услышит?
 Смеяться  мы  разучились.  Неужели  смеются  где-нибудь  и  кто-
нибудь?
 Утро  было  невозможно  тяжелое.  Я  замаялась  с  прививками.
 16 	октября  1942  года.
 «Гошподи,  не  знаю  на  какую  ногу  надевать!..»
 Это  по  отношению  к  чулку.  Возглас  моего  четырехлетнего
46

пациента,  дистрофика.  Какие  они  ужасные,  эти  старички.  Смор¬
щенные,  рассудительные,  с  недетским  выражением  лица  и  го¬
лоса!
 Господи,  когда  все  это  кончится?
 «Шештричка,  у  меня  шапка  к  ушам  причепилашь,  к  пальту  —
и  никак!»  —  это  во  всех  затруднительных  случаях  жизни  при¬
бегает  к  моей  помощи  мой  дистрофик  Вовочка  Гусев.
 17 	октября  1942  года.
 Опаловые  просветы  неба  в  утреннем  сизом  полумраке.  На  нем
ажур  огромного  подъемного  крана  на  Неве.  И  над  деревьями  тот
же  светящийся  опал.  И  жухлые  листья,  и  желтые,  всех  оттен¬
ков  голые  сучья  тополей.
 Нора  живет  в  избушке  на  краю  села.  Пишет:  «Так  тихо,  так
хорошо,  что  не  верится  в  войну.  И,  живя  в  тишине,  кажется,  что
делаешь  что-то  нехорошее».
 Вчера  был  первый  за  лето  обстрел.  Под  разрывы  снарядов
мыла  окно.  Бессмысленное  занятие.  Что  значит  неприкосновен¬
ность  семейного  очага!
 20  октября  1942  года.
 Что  было  нового  за  эти  дни?  Сразу  не  сообразить.  Сейчас
вспомню...  Я  купила  себе  отличные  шлепанцы  за  14  рублей  на
резине.  Матерчатые.  Раз.  У  мамы  в  столовой  больше  не  дают
супа  лишнего.  Два.  Был  снова  обстрел  нашего  района.  Три.
И  еще  был  пожар  в  соседней  квартире.  Все  это  вспомнила  я
ночью.  Стало  смешно  и  странно:  туфли  на  первом  месте,  сна¬
ряды  —  на  третьем.
 (Тетрадь  с  записями  от  23  октября  1942  года  до  15  января
1943  года  отдана  в  Музей  обороны  Ленинграда  вместе  со  шкуркой
съеденной  крысы  и  котелком,  в  котором  мы  их  тушили.)
 16  января  1943  года.
 Ввели  погоны.  Умерла  Татьяна  Степановна.  Правая  рука  со¬
всем  отказала,  пишу  левой.
 Вадима  передергивало,  когда  я  говорила  о  кошках  и  собаках.
Что  будет  с  ним,  когда  он  прочтет,  какое  вкусное  мясо  крыс?
Большую  шкурку  сохраню  на  память.  Нашью  на  сукно  или
шелк.
 Я  живу.  Я  улыбнулась  впервые  за  этот  год.  Своему  отраже¬
нию  в  зеркале.  Я  сказала:  «Ты  уже  не  так  страшна».  Мы  еще
повоюем.
 Каждый  вечер,  каждую  ночь  налеты.
 47

Вчера  была  в  кино.  «Сухэ-Батор».  Как  утерянному,  родному
обрадовалась  восточному  лицу.
 17 	января  1943  года.
 Вчера  объявили,  что  началось  наступление  у  Воронежа,  и  еще
о  том,  что  под  Сталинградом  окруженным  22  немецким  дивизи¬
ям  (это  220  тысяч  человек!)  предложено  сдаться.
 18 	января  1943  года.
 ПРОРВАНА  БЛОКАДА  ЛЕНИНГРАДА!
 Вадимушка,  родной,  дожил  ли  ты  до  этого  дня?
 Вою  ночь  дикторы  повторяли:  «Блокада  Ленинграда  про¬
рвана.  Войска  Волховского  и  Ленинградского  фронтов  соедини¬
лись.  Взяты  Шлиссельбург,  Марьино,  Синявино,  Дубровка...»
 Всю  ночь  играла  музыка.  Всю  ночь  говорил  Ленинград:  вы¬
ступали  рабочие,  командиры,  поэты,  ученые,  писатели.  Мы  с  ма¬
мой  не  спали  всю  ночь.  Съели  все,  что  нашли  дома:  полторы
воблины,  кусочек  сыра  от  ужина,  оставленный  на  утро,  несколь¬
ко  сухариков.  И  пили  кофе.  Мы  слушали  музыку.  Мы  не  уста¬
вали  слушать  радостный  голос  дикторов,  все  повторявших  и  по¬
вторявших  одно  и  то  же.  Мы  пировали.
 Где  ты,  друг  милый  Вадимушка?  Слышишь  ли  меня?  Прими
земной  поклон,  ты  один  из  тех,  кто  принес  нам  долгожданное
освобождение...  Спасибо,  родной,  за  властные  требования  твои  и
прошлую  страшную  зиму:  «Напрягите  все  силы.  Удержитесь.
Выживите!»
 Тогда  казалось  невозможным  самих  себя  удержать  на  земле.
Теперь  я  знаю:  мы  не  просто  выжили,  мы  удержали  себя.  Мы
заставили  себя  жить.  И  в  этом  помог  нам  ты.  Спасибо,  спасибо,
друг  мой.
 Я  дожила  до  чудесного  дня  прорыва  блокады  Ленинграда
с  тобою  и  твоими  братьями  по  оружию.  Спасибо  вам.
 С  радостью  говорю  сегодня  ему,  бесконечно  родному  и  люби¬
мому,  ему,  моему  прекрасному,  израненному,  измученному
Ленинграду:  здравствуй,  здравствуй  —  уже  недолго  терпеть.
 Я  жиза.  Я  не  сбежала,  не  бросила  мой  город.
 С  бесконечной  гордостью  имею  право  сказать:  я  —  ленин¬
градка!
 А  ты?  Жив  ли,  друг  любимый?  Изведал  ли  ты  ликующую
радость  прорыва  блокады  твоего  города?  Моего  города.  Нашего...
 20  января  1943  года.
 Рассказывает  «вшивая»  (из  санэпидстанции)  врачиха:
 —  Стою  на  трамвайной  остановке.  Какая-то  женщина  ходит
 48

и  ходит  вокруг  меня.  Что-то  ей  уж  не  терпится.  Наконец,  она
таки  не  выдержала,  заговорила:  «Радость-то  какая!»  И  рассказа¬
ла  о  той  ночи,  памятной  для  Ленинграда.  «Я  и  поплакала,  и
песни  попела,  и  богу  помолилась.  Потом  спать  легла.  А  как  за¬
играли  плясовую,  соскочила  с  кровати  и  «русского»  плясать  по¬
шла.  Потом  зажгла  четыре  лампадки.  До  революции  старовера¬
ми  были  мы».
 С  нетерпением  ждем  вечерних  сообщений  «В  последний  час».
 22  января  1943  года.
 Вчера  приходили  две  комсомолочки  по  заданию  райкома  и
распилили  дрова,  что  были  на  кухне.  Сказали,  что  пришлют
еще  для  тех,  что  на  улице.  Милые  девочки.  Теперь  у  нас  тепло.
 Вадим  нашелся!  Он  уже  четыре  месяца  в  Мурманске.  Поте¬
рял  мой  адрес.  Вадимушка,  милый,  только  тебя  не  хватало  для
полноты  радости.
 25  января  1943  года.
 Ленинградские  ребята:
 —  Сестричка,  сегодня  были  блины.  Вкусные!
 Второй  в  тон  первому:
 —  И  тревога!
 —  А  я  был  в  радио,  там  молотком  в  тревогу  стучат.
 —  А  когда  нет  —  только  сердце  стучит.  (Дети  имеют  в  виду
метроном.)
 Вчера  писала  во  время  очередной  тревоги.  Дом  несколько
раз  вздрогнул.  Снова  бомбы...  Ночью  снова  тревога.
 На  фронте,  наверное,  не  боятся.  А  я  здесь  трушу.  Но  там
они  активнее.  Здесь  разлагает  психику  пассивность:  сиди  жди,
когда  бомба  на  голову  свалится.  И  ничем  не  можешь  ни  защи¬
титься,  ни  отплатить.
 Англичане  взяли  Триполи.  Может  быть,  скоро  и  Бизерту.
И  тогда,  может,  капут  немцам  в  Африке.  Тогда  фронт  переки¬
нется  в  Европу.  Скорее  бы.
 Сегодня  меня  спросили,  как  я  сумела  сохранить  свою  маму...
Я  смотрю  на  ее  лицо,  такое  родное,  дорогое.  Почему  я  не  могу
распахнуть  душу,  запертую  ее  же  руками  на  замок  еще  в  моем
раннем  детстве?  Мать  страдает  от  моей  внешней  холодности,  и
как  больно  мне  самой  и  обидно,  когда  я  говорю  с  ней  резко.
Может,  моя  холодность  из-за  боязни  показаться  слабой  и  уви¬
деть  слезы  умиления?
 Мужик  я  в  юбке.  Ломовой  извозчик  старорежимный.
 26  января  1943  года.
 Загорелся  электрический  свет.  Сразу  стала  немыслима  грязь
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1 	49

нашей  комнаты.  Она  и  днем  не  была  раньше  видна,  так  как
забита  фанерой  верхняя  фрамуга.
 При  свете  и  работать  хочется.
 Были  в  кино  с  грелками  на  коленях.  Смотрели  американ¬
ский  фильм  «Очарован  тобой».
 29  января  1943  года.
 Моем,  чистим,  скребем.  Стало  немного  чище,  уютнее  и  даже
просторнее.
 Тревоги,  тревоги,  тревоги.  И  днем  и  ночью...  Лазареты  полны
ранеными.
 Замечаю,  что  все  меньше  и  меньше  пишу  о  еде.  Значит...  Ох,
как  бы  не  начать  писать  о  ней  снова.
 7 	февраля  1943  года.
 Иду,  а  навстречу  военный  с  погонами.  Даже  вздрогнула:
«Беляк!»  И  тут  же  сообразила  —  свой.  Но  впечатление  о  «беля¬
ке»,  разгуливающем  по  Большому  среди  бела  дня,  не  проходит.
 12  февраля  1943  года.
 А  мне  уже  стыдно  за  свой  «реставрированный»  вид.  Я  при¬
чесываюсь  уже  перед  зеркалом.  У  меня  нет  уже  чувства  вечного
голода.  И  мне  стыдно  хорошо  есть.
 На  фронте  великолепно.  Уже  взяты  Курск,  Белгород,  Лозовая.
Окружают  Харьков,  Ростов.  О  нашем  фронте  молчат.
 Добыла  гравюры:  «Сфинкс  у  Академии»,  «Решетка  Летнего
сада»,  «Кировская  площадь»  и  «Казанский  собор».
 Утром  снова  метель.  Снег  выше  моего  роста.
 14  февраля  1943  года.
 Вот  и  Ростов-на-Дону  взят  нами.  Да,  видно,  солоно  пришлось
немцу  в  этом  году.  Черчилль  выступал  в  палате  общин  после
возвращения  из  Африки  и  сообщил,  что  имеется  полная  дого¬
воренность  о  совместных  действиях  с  Рузвельтом.  Союзники  пока
еще  таскают  каштаны  из  огня  нашими  руками.  А  Сталинград
стал  уже  тылом.  И  вот  это  мы,  русские,  советские,  одни,  без
всякой  помощи.
 21  февраля  1943  года.
 Объявлено:  с  22  февраля  1943  года  населению  Ленинграда
прибавлено  по  100  граммов.  Я  буду  получать  600,  мама  —
400  граммов.
 Сегодня  возила  подарки  от  нашего  детсада  в  часть,  где  слу¬
жит  Лель.  Нас  зовут  к  себе  на  праздник.  Постараюсь  завтра  за¬
виться.  Лелю  хочется,  чтоб  я  хорошо  выглядела.
 50

Зима  мягкая,  снежная.  Скоро  весна.  Наши  взяли  уже  Харь¬
ков.  Америка  обещает  такие  бои,  каких  в  трех  войнах  не  было.
Посмотрим.  Мы  и  сами  с  усами.
 14 	марта  1943  года.
 Мы  сыты.  Мы  не  можем  съесть  всего,  что  получаем.  Мне  да¬
же  жалко  то  время,  когда  я  ела  хлеб,  смакуя,  наслаждаясь  вку¬
сом  его,  а  не  жуя  сейчас,  как  корова  сухое  сено.
 На  фронтах  неважно.  На  юге  мы  опять  отдали  Донбасс.
Харьков  под  угрозой  падения.
 29  марта  1943  года.
 Весна.  Ручьи  уже  роют  снег.  Снег  черный.  Скалываем  лед.
Но  еще  трудно  ленинградцам.
 Поступила  к  нам,  в  детсад  №  23,  слабенькая,  с  огромными
глазами  на  старческом  личике  дистрофическая  девочка.  Таких
детей,  как  эта  Люся  Круглова,  у  нас  называют  домашними.  Го¬
ворила  она  хрипло  и  рассудительно.  Первые  дни  все  время  не¬
подвижно  стояла  у  стены.  Куталась,  мерзла.  Маленькая  старуш¬
ка.  Вечно  притаскивала  из  дому  вшей.  На  положении  моей
любимицы  частенько  сидела  у  меня  на  коленях  и  помаленьку
снабжала  и  меня  излишком  своих  «домашних  животных».  Ника¬
кие  санобработки  —  а  проходила  она  их  одну  за  другой  —  не
помогали.  Надо  было  посетить  девочку  на  дому.  Страстно  хоте¬
лось  мне  ее  госпитализировать,  но  я  не  знала,  как  это  сделать.
И  времени  не  хватало.  Но  тут  девочка  заболела.
 Отправилась  я  по  адресу.  Еле  разыскала  квартиру.  В  ком¬
нате  два  окна,  одно  сплошь  забито  фанерой,  второе  —  на  три
четверти.  Комната  произвела  впечатление  темной  пещеры,  в  глу¬
бине  которой  небольшое  отверстие,  пропускающее  слабый  свет.
Девочка  лежала  на  кровати.  Нашла  ее  ощупью.  Мать,  по  словам
ее,  взяла  топор  и  «пошла  воровать  дрова».  Спит  Люся  с  четыр¬
надцатилетней  соседкой,  которая  лежит  в  кровати  в  верхней
одежде,  снимая  только  обувь.
 Пользуясь  правами  патронажной  сестры,  я  посадила  ребенка
на  санки  и  свезла  в  больницу.  Это  один  из  случаев  наших
будней.
 В  этой  квартире,  уже  позднее,  я  была  снова.  Узнала,  что
мать  Люси  и  ее  соседка  умерли.  Комната  у  Люси  имела  жилой
вид.  Дрова  им  доставляли  на  дом  по  составленному  мной  акту.
 19 	марта  1943  года.
 Рассылаю  всем  друзьям  открытки  с  видами  Ленинграда.  Ти¬
4*
 51

моша  так  сообщил  о  получении  моего  письма:  «Получил  твою
драгоценную  посылочку».
 В  Ленинграде  стали  заводить  часы  на  улице.  Вот  до  чего
дожили!
 (Ниже  —  из  письма  на  фронт.)
 «Дорогие  товарищи!  Самые  лучшие  пожелания  примите  из
города  фронта.  Снова  хочу  рассказать  вам  немного  о  ваших  ма¬
лышах.  Вы  уже  слышали  по  радио  выступления  о  помощи,  ко¬
торую  оказывают  детям  фронтовиков.  Есть  комсомольско-моло¬
дежные  бытовые  отряды.  Есть  специальные  патронажные  сестры,
обслуживающие  ваших  детишек  на  дому,  если  они  почему-либо
не  попали  в  детсад.  И  еще  мы,  просто  сестры,  работающие
в  детсадах.  Работы  у  нас  хватает.  И  вот,  когда  нам  предложили
еще  ребятишек  на  дому,  мы,  конечно,  не  обрадовались.  Это  же
140  темных  лестниц.  Начали  более  чем  неохотно.  Много  зря  ла¬
зали  вверх  и  вниз.  Ломились  в  закрытые  двери.  Вместо  домов
часто  находили  развалины.  Но  в  конце  концов  одолели  все  и  вот
можем  доложить  вам,  отцам  и  братьям:  70  процентов  ребят  не
нуждаются  ни  в  чем,  Остальные  25  процентов  —  это  те,  кому
мы  полезны.  Эти  ребята  в  большинстве  уже  получили  в  ре¬
зультате  наших  усилий  денежные  пособия,  дрова,  ордера  на
одежду  или  обувь.  Забота  о  том,  чтобы  детям  не  дуло  в  раз¬
битые  окна,  —  это  тоже  наша  забота.
 Защищайте,  отбивайте  наш  город,  родные!  Мы  же  всеми  си¬
лами  будем  помогать  вам  честной  работой,  растить  здоровыми
и  веселыми  ваших  малышей».
 2  апреля  1943  года.
 Уложили  в  госпиталь.  Помещение  бывшей  школы  у  ворот
Смоленского  кладбища.  Лежу  на  четвертом  этаже,  близко  и  к  не¬
бу,  и  к  бомбам.
 2  мая  1943  года.
 Читаю  книгу  «Голод».  Ленинград  в  1921  году.  Читаю  и  не
верю:  неужели  тогда,  умирая  с  голода,  можно  было  плакать?
Эта  рознь  в  семье.  Мы  с  мамой  бывали  раздражены  и  тоже,  бы¬
вало,  ссорились,  но  по  иной  причине.  Диаметрально  противопо¬
ложной  той:  мы  отнимали  друг  у  друга  трудную,  непосильную
работу  и  подсовывали  одна  другой  лишний  кусочек,  большую
половину...  Но  в  слезы  ленинградцев  я  не  верю.  У  нас  были
свои,  блокадные  радости:  это  и  возвращение  с  пустыми  санками
от  братского  кладбища,  когда  на  краю  траншеи  нам  удавалось,
наконец,  бросить  труп  близкого  нам  человека.  Подумать  толь¬
ко  —  он  не  будет  разлагаться  у  нас  в  комнате!
 62

7  мая  1943  года.
 Пали  Тунис  и  Бизерта.
 9  мая  1943  года.
 Пришло  письмо  с  Алтая  от  Шаблинской.  С  питанием  худо.
Степь,  ни  кустика,  ни  деревца.  Тоска  лютая.  Мечты  о  Ленин¬
граде.
 Прихожу  к  заключению,  что  начинаю  на  всех  неленинградцев
смотреть  сверху  вниз.  С  превосходством  человека,  умудренного
опытом,  над  беспечной  юностью.  Мы,  ленинградцы,  и  раньше
грешили  зазнайством.  Сейчас  оно  приобретает  грандиозные  фор¬
мы.  Может  быть,  мы  и  имеем  право  на  это.  Но  чую,  .что  палка
будет  перегнута.  Все  непережившие,  неблокадные  кажутся  нам
ничего  не  видевшими,  нечувствовавшими,  нежившими.  Мы,
только  мы  полноценны.  Все  остальные  недоросли.  Наверное,  со
временем  этот  перегиб  и  выпрямится.
 ...Делать  добро  —  свойство  человека,  от  него  не  зависящее,
врожденное.  Я  считаю,  что  нельзя  ждать  возмещения  его,  от¬
платы  или  благодарности  от  человека,  на  которого  оно  было
направлено.  Только  так:  я—Ивану,  Иван  —  Петру,  Петр  —  Си-
Дору  —  и  так  до  бесконечности.
 Сейчас  направляю  на  фронт  и  «изгнанникам»  газеты,  письма,
гравюры.
 18  мая  1943  года.
 Вчера  от  мамы  записочка.  «Скоро  ли  ты  вернешься  домой,
Нинусенька?»  Так  одинока  моя  старушка,  скоро  уже  два  месяца,
как  она  брошена.
 1  июня  1943  года.
 В  моем  двадцать  третьем  детсаде  для  меня  вскопали  грядки.
Посеяли  семена.  Милая  Мария  Петровна.  Чем  заслужила  я  такое
внимание?
 Давно,  в  самом  начале  моего  пребывания  здесь,  я  ночью,
в  полной  тьме  отправилась  в  уборную.  Долго  не  решалась
идти,  боялась,  что  потом  не  найду  дверь  в  палату.  Наконец  все
же  поползла.  Приметой  служило  окно,  еле  заметное  светлое
пятно.  Иду  обратно.  Шарю  в  воздухе  руками  и...  вдруг  хватаю
чей-то  нос.  Холодный.  Горбатый.  Вздрогнула.  Но  тут  же  сообра¬
зила  —  Гоголь!  Бюст  около  нашей  двери.
 Как  обрадовал  меня  славный,  смешной,  знакомый  с  детства
гоголевский  нос.
 4  июня  1943  года.
 «Ленинградская  правда»  напечатала  и  положение  о  медали
«За  оборону  Ленинграда»,  и  ее  описание.
 53

17 	июля  1943  года.
 Вечером  сидели  на  бревнах.  Читали  вслух  Пушкина.  Это  впер¬
вые  я  так  остро  почувствовала  изумительную  музыку  его  стихов.
 5  августа  1943  года.
 Нашими  войсками  взяты  Орел  и  Белград.  Просила  врача  вы¬
писать  меня  из  госпиталя.
 8 	августа  1943  года.
 Настроение  бодрое.  Хожу  снова  быстро:  не  смею  сдаваться,
не  смею  хандрить.  Хватит  нытья  на  сорок  четвертом  году  жизни.
Пора  учиться  жить  трезво  и  весело.
 (Из  письма  к  Екатерине  Робертовне  Верещагиной,  родственни¬
це  художника.)
 «Мама  рассказывала:  давно  было  —  знакомый  мальчик  за
обедом  взял  самый  большой  огурец  с  тарелки  и  съел  его.  И  все
дети  были  шокированы  так,  что  в  70  лет  еще  об  этом  помнят.
Он  показал  свою  невоспитанность.  Любой  другой  хотел  взять
то  же  самое,  что  хотели  все,  —  самое  лучшее.  Но  взял  вот  он.
А  все  только  хотели.  Но  знали:  из  приличия  нужно  взять  самое
худое.  То  есть  то,  чего  не  хотел.
 Все  мы  воспитаны  так  —  на  ликвидацию  воли  и  желания.
И  вот  результаты,  умноженные  на  дистрофию  мозга».
 К  нам  в  детсад  приходит  с  обследованием  глазной  врач  из
поликлиники  №  21.  Это  почти  совершенно  глухая  старушка  Се¬
рафима  Владимировна  Еленевская.  Удивительно  сердечная,  начи¬
танная.  Когда  детей  по  тревоге  уводят  в  бомбоубежище,  мы
с  ней  уединяемся  в  моей  дежурке  и  ведем  разговоры  о  светилах
и  звездах,  любимой  ее  теме.  Знает  она  небо  великолепно.
 В  квартире  она  живет  одна.  Осталась  одна  —  кто  уехал,  кто
умер  от  голода.  В  общем,  сама  себе  хозяйка.  А  еще  есть  у  нее
старинная  подзорная  труба.  По  вечерам  она  независимо  от  того,
объявлена  тревога  или  нет  —  все  равно  не  слышит,  —  откры¬
вает  окно,  достает  подзорную  трубу  и  любуется  звездным
небом.
 —  Вы  знаете,  как  это  удобно:  огней  нигде  нет,  все  окна  за¬
темнены.  Так  хорошо  наблюдать.  Приходите  ко  мне,  посмотрите
небо.  Только  очень  сильно  стучите  в  дверь.
 Очень  она  мне  понравилась,  эта  старушка,  а  еще  больше
заинтересовала  она  своим  таинственным  небом.  И  я  пошла  к  ней.
Один,  другой  раз.  Третий.  Но  все  безуспешно  —  не  достучалась.
Такая  обида.
 А  позже  Серафима  Владимировна  попала  в  автомобильную
64

катастрофу.  Я  навещала  ее  в  больнице.  Лежала  она  в  большой
палате,  далеко  от  окна.  И  часто  жаловалась  мне,  что  не  может
наблюдать  за  звездным  небом.  Так  и  умерла  вскоре,  не  увидев
своих  звезд.  А  может  быть...
 15 	августа  1943  года.
 Письмо  от  Вадимушки.  Ему  было  запрещено  писать.  Рука
плохо  действует.  Значит,  был  поврежден  позвоночник.  Ну  ми¬
лый,  ну  гадкий,  почему  бы  не  послать  только  одно  слово:  «Бо¬
лен»!  И  я  бы  знала,  что  жив.  А  то  просто  в  отчаянии  была.
 16 	августа  1943  года.
 Взяты  Новороссийск  и  Новгород-Северский.  Два  салюта  в  Мо¬
скве  в  один  вечер.  Ну-ну!  «Слушайте,  товарищи!  В  8  часов
40  минут  будет  передано  важное  правительственное  сообщение».
И  Москва  тилиликает.  Как  переливы  нежных  маленьких  коло¬
колов  доносятся  откуда-то  из  глубины  леса,  с  колоколенки  не
то...  Музыкальный  ящик  заговорил.  Старинный-старинный.
 И  вот  почти  каждый  день  так.  Воображаю  настроение  мо¬
сквичей  и  красоту  салюта  вблизи.  Нас  освещают  только  ракеты
врага  да  зарева  пожаров.
 Ехала  в  трамвае,  как  гусь  в  корзине,  —  шея  заболела  вер¬
теть  головой.  Замечаю,  детские  места  пустуют.
 Вышла  снова  на  работу.  Чувствую  себя  прекрасно.  Моя  Лю-
сенок,  «старушка  с  большими  глазами»,  которую  я  навещала,
катается  за  мною  шариком.
 23  августа  1943  года.
 Взят  Харьков!  В  Москве  салют  из  224  орудий.
 28  августа  1943  года.
 Где  выставка  архитекторов?  Спрашиваю  всех  и  не  могу  уз¬
нать.  Ну  как  можно  не  знать,  что  думают  сделать  с  нашим
городом  в  будущем?
 30  августа  1943  года.
 Адрес  выставки  ленинградских  архитекторов:  улица  Герцена,
52.  Узнала-таки!  Да  и  как  не  интересоваться  всем  на  света,
если  —  хоть  немного  —  сыт  человек?!
 А  выставка  уже  закрыта.  Сумела  влезть  туда,  где  ее  спря¬
тали.  Впечатление  произвела  акварель  РубанскогЬ  —  дом  №  137
по  Обводному  каналу,  —  уголок  послевоенного  города.
 Пушки  бьют,  зенитки  —  трясется  все.  Это  по  «колбаске»
шпарят.  А  «колбасники»  каждый  день  по  небу  таскаются.
 Настроение  чересчур  бодрое.  Прямо  боюсь,  что  скоро  приду
в  состояние  вечных  улыбок  и  буду  также  раздражать  окружаю¬
55

щих,  как  меня  когда-то  в  детстве  Шперер,  которому  я  мечтала
всунуть  в  сиденье  стула  булавку,  чтобы  увидеть  какие-то  пере¬
живания  на  его  лице.
 8  сентября  1943  года.
 Донбасс  очищен  полностью.
 Капитулировала  Италия.  (Предложено  сдать  флот  либо  его
потопить.  Срок  —  5  дней.)
 Шла  по  «опасной  стороне».  Грелась  на  солнце  и  рассуждала:
есть  сторона  солнечная  и  теневая,  есть  наветренная  и  подветрен¬
ная.  И  есть,  оказывается,  снарядная  и  заснарядная.  И  на  оста¬
новках  многие  ждут  трамвай  на  заснарядной  стороне.  Угол  Са¬
довой  и  Невского  научил  многому.
 11 	сентября  1943  года.
 Черт  знает  что  такое:  стоит  только  написать,  что  нас  не  об¬
стреливают,  как  уже  свистят  снаряды.  Только  опустила  письмо
Тимоше  на  эту  тему  и  вот  сижу  одетая,  а  кругом  так  и  рвутся.
Прямо  хоть  на  старости  лет  становись  суеверным.  Даже  злость
берет.  А  штаб  местной  противовоздушной  обороны  только  и  зна¬
ет  что  повторяет:  «Артиллерийский  обстрел  района  продол¬
жается!»
 Затихло.  Не  бахают.  Хотя  штаб  свое  по-прежнему  бубнит.
Я  таки  минут  15  позорно  просидела  на  ящике  в  коридоре,  вы¬
числив  предварительно,  в  какое  место  упирается  стена,  разде¬
ляющая  комнаты.
 Что-то  ужасно  не  хочется  сдыхать  теперь,  когда  буквально
каждый  час  несет  что-то  новое.
 В  открытое  окно  доносится  детский  смех,  а  где-то  рядом,
в  разбитых  домах,  должно  быть,  страдают  раненые  люди  и  осты¬
вают  убитые.
 Сейчас  мама  полулежит  на  кровати  и  бормочет:  «Черт  по¬
ганый!»  Сей  комплимент  относится  к  мирной  толстой  и  весьма
потрясенной  крысе.  Мама  встретилась  с  ней  в  коридоре.  Ругает¬
ся  и  удивляется:  «Нет,  ты  подумай,  неужели  мы  их  ели?  И  бы¬
ли  такими  дурами,  что  сознавались  в  этом?!.»
 Женщины  носят  вязаные  кофты,  шарфы,  шапочки.  Все  яр¬
кое,  цветастое.,  Я  бы  не  надела.  Но  глазу  приятно  смотреть.
Уж  так  утомили  его  блокадная  бесцветность,  серость  и  грязь.
 22  часа.  Вернулись  с  огорода.  Ползли  еле  еле.  Я  корячилась
на  своих  блокадных  ногах.  Дома  и  мама  обезножела.  Посидели.
Я  начала  мыть  посуду.  Ушла  в  тьму  кухни.  Мама  окликнула.
Такая  картина.  Темный  коридор.  В  свете,  падающем  из  комна¬
ты,  фигурка  моей  мамаши,  танцующей  под  радио  вальс.  Позднее,
56

лежа  в  кровати,  она  танцевала  тоже,  только  плечами  и  ногами.
Это  в  72  года!  А  в  99  что  будет?
 18 	сентября  1943  года.
 Караул!  Держите  вора!  Украли...  15  сентября  немцы  Муссоли¬
ни  с  острова  Сицилия.
 Просто  несчастье:  устала  смертельно,  а  заснуть  не  могу.
Давным-давно  не  слыхала  сирены,  но  боюсь  ее  больше  зенитки
и,  кажется,  больше  бомб.  Тяжело,  как  всякое  ожидание.
 Бедные  наши  ставни.  Так  и  дергаются  —  морячки  снарядов
не  жалеют.  А  сейчас  загудели  и  самолеты.  Значит,  нащупали
вчерашние  пушки  и  отправились  на  их  ликвидацию.
 18 	сентября  1943  года
 Сегодня  водила  малышей  на  взвешивание.  Они  так  шалили,
галдели  и  ерзали,  что  любо-дорого  было  смотреть.  И  это  в  бло¬
кадном  городе!  И  это  те  самые  трупики,  которые  год  назад  не¬
подвижно  сидели  или  лежали.  Пе  двигались,  не  разговаривали,
не  смеялись.  Да,  они  малодисциплинированны.  Они  —  банда
человеческих  детенышей,  живущих  полноправно,  весело,  бурно.
Ленинградцы  сорок  третьего  года.
 25  сентября  1943  года.
 ...А  так  ли  я  страшна,  так  ли  безнадежно  безсбразна  и  ста¬
ра,  как  на  карточке?  Еще  хочется  жить.  Еще  хочется  нравиться.
Уже  становлюсь  женщиной  и  с  ужасом  убеждаюсь  —  зря
и  поздно.
 Всем  сую  свое  фото.  Говорят:  в  натуре  лучше.  Хочется  еще
сняться.  Сниматься  до  тех  пор,  пока  не  выйду  похожей.  Такой,
какой  бы  мне  хотелось  быть.  Если  это  еще  возможно.
 ...А  как  тяжело  это  возвращение  из  небытия  нам,  выходя¬
щим  в  тираж  женщинам...
 Когда  еду  по  Николаевскому  мосту,  не  свожу  глаз  с  ко¬
рабля.  Всегда  удивляют  бегающие  фигурки  матросов.  Они  и  хо-
дить-то,  кажется,  не  умеют.  Совсем  особый  сорт  людей,  должно
быть.
 На  краю  Гаванского  поля,  у  Смоленского,  торчат  три  дула
зениток.  Мирные,  с  букетиками  зелени.  В  детстве,  ожидая  го¬
стей,  летом  в  Териоках  я  так  вот  украшала  папоротником  все
вещи  —  перила  лестницы,  вешалки,  зонтики  —  все,  что  попада¬
лось  в  поле  зрения.
 Рассказала  Марии  Петровне  о  том,  что  посылаю  на  фронт.
Вот  и  сейчас  купила  и  курительной  бумаги,  и  блокнотов  на
60  рублей.  Она  бранится:  «Не  имеете  права  транжирить  так
деньги!  Вам  ведь  сын  не  для  этого  посылает».  Чудачка!  Сын  дает
57

для  того,  чтобы  я  сделала  для  себя  что-то  хорошее.  Вот  я  и
делаю.
 22  сентября  1943  года.
 Вадимушка,  родной,  любимый...  Боже,  какая  пустота,  какой
холод,  если  тебя  нет.  Никто  никогда  не  заменит  тебя.  Боже,  как
больно.
 Зачем  я  послала  через  Леля  этот  страшный  запрос?  Как  хо¬
рошо  было  надеяться  и  ждать...
 Я  не  видела  его  больше  шести  лет.  Мы  мечтали  в  год  окон¬
чания  войны  («уж  теперь-то  обязательно»)  встретиться.  Мы  сго¬
ворились:  если  не  у  меня,  то  я  приеду  в  Москву.
 Я  плачу.  Впервые  за  все  эти  годы  войны.
 27  сентября  1943  года.
 Возила  мальчика,  засунувшего  в  ноздрю  косточку,  в  институт
уха,  горла.  Стояла  на  улице,  думала.  Поняла:  больше  двух  нель¬
зя  возить.  Если  обстрел,  больше  двух  своим  телом  не  закроешь.
 ...На  Большом  валялись  листовки.  Говорят,  в  них  немец  пред¬
лагает  сдаваться.  Это  нам?!  Хотелось  бы  увидеть  глаза  писав¬
шего  эти  идиотские  слова.  Увидеть  и  плюнуть  в  них.
 В  детском  саду  в  понедельник  один  из  моих  мальчишек,
Вадим  Колесов,  с  радостью  сообщил:  «А  я  вчера  у  боженьки
был!»  Я,  не  подумав,  спросила:  «Ну  и  как  он  поживает?»
Но  малыш  продолжал:  «Он  меня  купал».  Ого!  «А  потом?»  —
«А  потом  мы  со  свечками  ходили».  Все  понятно  —  мальца  окре¬
стили.  Вот  и  первая  ласточка  после  посещения  Сталина  митропо¬
литами.
 Мама  после  обстрела,  раздеваясь  вечером,  озабоченно  ска¬
зала:  «На  чулке  дырка.  А  вдруг  меня  бы  ранило.  Вот  скандал
бы  был!»
 На  почте  марки  играют  роль  принудительного  ассортимен¬
та  —  без  них  конверты  не  продают,  так  как  почта  загружена
бесплатными  —  с  фронта  и  на  фронт.
 8 	октября  1943  года.
 Вчера  началось  наступление  по  всему  фронту  после  переры¬
ва.  Взяты  Невель,  Тамань.  Было  так  тягостно  молчание.  А  вдруг
не  одолеем  Днепр?  Одолели.  Идем  дальше  на  запад.
 9 	октября  1943  года.
 Восторженный  голос  диктора  сообщает  о  полном  очищении
Таманского  полуострова.  Салют  из  224  орудий.  Кавказ  очищен.
Очередь  за  Крымом!
 68

12 	октября  1943  года.
 Накупила  снова  кучу  газет  и  журналов  для  посылки  в  Ка¬
рельские  леса.  Переписка  идет  с  тремя  частями.  Подключила
сослуживцев.
 13 	октября  1943  года.
 Пишу  чужому  сыну.  Абсолютно  глухому  юноше  ленинградцу,
бежавшему  из  Сталинграда.  Их  было  пятеро.  Двое  попали
в  руки  немцам,  двоих  сразили  шальные  пули.  Один  добрался
до  Уфы.  Бос.  Гол.  Голоден.  Одинок.  Образован.  Умеет  видеть.
 «...Вы  много  пережили,  и  испытания  ваши  еще  не  кончены.
Все  мы  выпили  свою  чашу  горя  и  муки.  Но  не  все  умели  про¬
жить  так,  чтобы  с  гордостью  оглянуться  на  неисчерпаемые  по  со¬
держанию  годы  войны.  Перед  нашими  глазами  прошло  многое.
А  все  ли  сумели  разглядеть  в  пережитом  крупинки  вездесущей
красоты?..»
 Синие  прямоугольники  намалеваны  на  стенах  домов.  На  них
белые  надписи:  «Граждане!  При  артобстреле  эта  сторона  улицы
наиболее  опасна».  На  нашем  доме  два  —  и  с  Большого,  и  с  линии.
 Солнце  и  чистое  небо.  Пролетел  паучок-путешественник  на
своем  парашюте.  Значит,  все  еще  бабье  лето.  Это  в  первых  чис¬
лах  октября,  когда  в  былые  годы  в  эти  дни  стояла  уже  зима.
3  октября,  помню,  к  маме  гости  на  именины  приезжали  на  са¬
нях,  засыпанные  снегом.
 17 	октября  1943  года.
 С  самого  утра  бьют  и  бьют  пушки.  Но  не  в  нас,  вдали.
Так,  как  будто  непрерывно  танки  по  булыжнику  катятся.  Дума¬
лось,  наконец-то  начали.  Но  один  из  сержантов  сказал:  «Раз  са¬
молетов  нет,  это  не  наступление».
 19 	октября  1943  года.
 Митрополит  Алексий  получил  медаль  «За  оборону  Ленингра¬
да».  Обещал  возносить  молитвы  за  здоровье  народного  вождя
Иосифа  Сталина,  Спешно  бежать  в  церковь!  Ну  до  чего  ж  уми¬
лительно  послушать:  «Главе  коммунистов,  преподобному  Иосифу
Сталину  пошли,  господи,  многие  лета...»
 Открываются  новые  вузы.  Впервые  после  двух  лет  при  уни¬
верситетах  —  лектории.
 Мариша  шьет  кисет.  Табак  100  граммов,  щетка,  подворотни¬
чок  42  сантиметра,  чтоб  не  ошибиться  (бойца,  с  которым  я  ее
по  переписке  познакомила,  она  никогда  не  видела).  Озабоченно
спрашивает:  «А  не  послать  ли  резиновую  губку?»  Словом,  ожил
человек.  Появился  кто-то,  о  ком  можно  заботиться.  Смотрю  на
восторженного  человека,  разбуженного  моей  волей.
 59

24—25  октября  1943  года.
 Днепропетровск  и  Днепродзержинск.
 Взят  Мелитополь.  Салют  из  224  орудий.
 «Здравствуйте,  малознакомая,  неродная  мне  Захарьева!  Пись¬
мо  Ваше,  так  приятно  ошеломившее  меня,  я  получил.  Нет,  я  не
забыл  Вас,  я  часто  вспоминал,  и,  прочитав  обратный  адрес  на
конверте,  я  вспомнил  тот  день,  когда  Вы  пришли  ко  мне  в  гос¬
питаль,  вспомнил  Вас,  такую  добрую  и  ласковую.
 Когда  Вы  сидели  возле  меня,  мне  казалось,  что  это  моя  мать
сидит,  столько  материнской  ласки  было  в  Ваших  словах.
 До  свидания!  Желаю  Вам  много  сил  и  здоровья.  Иося».
 (Это  из  письма  И.  Габа,  сослуживца  Леля,  которого  Н.  П.
спасла  после  автомобильной  катастрофы.  Письма  из  части  были
возвращены  после  гибели  И.  Габа.)
 4  ноября  1943  года.
 Получила  медаль  «За  оборону  Ленинграда».
 7  ноября  1943  года.
 Выпал  первый  снежок.  Была  на  вечере  в  детсадике.  Праздник
прошел  блестяще.  Сияли  погоны  моряков.  Прекрасно  выступали
дети.
 Весь  день  дом  дрожал  и  стекла  звенели  —  балтийские  моря¬
ки  праздновали  26  лет  Октября.
 17  ноября  1943  года.
 На  кровати  у  меня  прямо  отделение  связи:  упакованные
книги  и  газеты,  чужие  и  свои.  Откуда  берутся  силы,  время,  же¬
лание?  Потому  что  за  это  мне  платят.  Любовью.
 19 	ноября  1943  года  на  углу  Большого  и  14-й  линии  группа
мальчишек  ИГРАЛА  В  ФУТБОЛ...  КРАЮШКОЙ  ХЛЕБА,  те  са¬
мые  мальчишки,  которые  год  назад  ели  живых  бабочек!
 Противогазы  уже  давно  не  болтаются  на  плечах  ленинград¬
цев.  А  так  удобно  было  носить  в  них  все,  начиная  от  книг
и  кончая  супом.  Мода  прошла.
 Мы  так  привыкли:
 к  чувству  СЫТОСТИ,  что  начинаем  копаться  в  еде.  Каша  на¬
доела.  Та  самая  каша,  ложечку  которой  взять  в  рот  полгода
назад  считали  недостижимым  блаженством;
 к  нашим  победам.  Они  не  производят  уже  такого  впечатле¬
ния.  Даже  Киев,  обратно  взятый.  Тот  Киев,  во  взятие  которого
год  тому  назад  никто  ни  за  что  не  поверил  бы;
 к  непостоянным  деньгам  и  возможности  их  тратить.  Я  по¬
60

купаю  своим  13  корреспондентам,  которым  я  рассылаю  ежеднев¬
но  почту  (журналы,  газеты  и  пр.)  на  десятки  рублей.
 Целый  день  снова  летели  снаряды.  Маму  чуть  не  убило
упавшей  бронированной  дверью.  Она  не  висела  на  петлях,  как  ей
положено,  а  была  прислонена  к  стене.  А  было  темно.  Погас
свет.  Чуть-чуть  бы  —  и  все.
 На  улице,  у  ворот  домов  появились  синие  номерные  фонари.
У  трамваев  зажглись,  кроме  синих,  еще  и  зеленые,  красные  фо¬
нарики.  В  театре  режут  глаз  надписи:  «Бомбоубежище».  Публи¬
ка  сидит  в  шинелях,  пальто,  шляпах.  В  ложах  желающие  сни¬
мают  пальто.  Афиша,  напечатанная  на  машинке,  висит  в  кори¬
доре,  на  стене.  Масса  погон.  Странно,  что  офицеры  не  стоят
в  антрактах,  а  сидят.  (Нам,  старым  людям,  это  странно  —
в  прежнее  время  господа  офицеры  непременно  стояли.)
 5  декабря  1943  года.
 Вчера  осколком  убило  сестру  больницы  имени  Ленина,  где
я  лежала.  Снаряд  попал  еще  в  американский  трамвай  №  12  на
Невском.
 ...Верю  в  осуществление  того,  что  он  назвал  затаенной  меч¬
той?  Ну  что  ж?  Давай,  старуха,  признаемся.  Уж  все  едино.
Да,  мечтаю...  Мечтаю  без  бглов.  О  конце  войны.  О  его  возвраще¬
нии.  О  возможности  быть  неодинокой.  О  том,  чтобы  появился
наконец  спрос  на  лежалый  товар  —  нежность.
 ...Спрячь  подальше  глупые  мечты  свои.  Неуместны  они.
 А  страшно,  кончится  война,  вернутся  друзья.  Приедут  к  до¬
мам  незнакомые  бойцы,  с  которыми  держу  сейчас  связь,  —  неко¬
му  будет  писать  письма.  Не  о  ком  заботиться.  Рухнет  переписка
двух  фронтов.  И  снова  одна.  Снова  одиночество  и  дикая,  неуем¬
ная  тоска.  Да...
 В  Тегеране  произошла  встреча  представителей  трех  союзных
держав.  За  круглым  столом  заседали  Сталин,  Рузвельт  и  Чер¬
чилль  в  компании  своих  оруженосцев.  Это  впервые  за  всю
войну.  Хочется,  чтоб  на  этот  раз  по-настоящему.  Ведь  только
что  были  в  Москве  представители  западных  держав,  главковер¬
хов,  которые  приезжали  со  своими  женами  и  детьми.  Там  же
праздновали  день  рождения  Черчилля.  69  восковых  свечей  го¬
рело  на  пироге  именинника.
 Интересно,  какой  же  величины  был  именинный  пирог  у  Ма¬
фусаила?
 25  декабря  1943  года.
 Воспоминания  дочери  Льва  Николаевича  о  своем  отце.  Тол¬
61

стой  с  умилением  вспоминал  слышанные  им  слова  одного  ста¬
рого  мужика:  «Надо  летом  помирать,  —  летом  легче  могилу
копать».  Ну,  а  мы,  блокадные,  говорили  иначе:  «Надо  зимой
умирать  —  легче  по  снегу  до  ямы  тащить».  Помню,  весной
мама  как-то  сказала:  «Теперь  никак  нельзя  умирать,  как  ты
меня  потащишь?  Придется  жить».
 Приходила  Мариша.  Из  нее  через  край  так  и  хлещут  воз¬
буждение,  радость,  какое-то  трепетание.  Это  все  Алеша,  с  кото¬
рым  у  нее  завязалась  переписка.
 (Мариша  была  горбата.  Алексей  погиб.  И  ее  уже  давно  нет
в  живых.)
 По  улицам  то  и  дело  шмыгают  машины  с  елками  в  кузовах.
Несут  их  и  на  плечах.  У  Леля  начальник  собирается  устроить
елку  для  бойцов  и  потом  ее  же  везти  вместе  с  игрушками  в  наш
детский  сад  №  35.
 По  слухам,  будут  новогодние  елочные  маскарады.
 28  декабря  1943  года.
 Два  чрезвычайных  события:  к  праздникам  выдали  настоя¬
щие  спички  в  коробках,  а  не  пластинки.  А  в  «кооперативке»  на
самой  высокой  точке  прилавка  восседала  настоящая  серенькая
кошка.  Живая.  Умилительно  умывалась  сначала  одной,  а  затем
другой  лапочкой,  и  очередь  не  отводила  от  нее  глаз.  Одна  тетка
подошла,  стала  гладить,  а  народ  заворчал:  «Умываться  ме¬
шаешь!»
 Небо  ясное.  Звездное.  И  не  страшно.  И  вспомнился  прошлый
год,  когда  звезды,  луна  и  солнце  вызывали  раздражение  и  страх.
Мы-то  знали,  как  опасна  для  нас  летная  погода.
 Весь  детсад  клеит,  шьет,  вяжет  —  готовят  и  отправляют  на
фронт  бойцам  посылки,  пакеты  и  конверты,  которых  я  купила
2200  штук.  Новогодние  приветы  наши.
 31  декабря  1943  года.
 Елки,  елки,  елки.  Они  стоят  уже  во  всех  магазинах  и  учреж¬
дениях.  А  у  нас  в  садике  —  прямо  посреди  двора.  С  Дедом  Мо¬
розом.  Вечером  на  елке  зажглись  огоньки.  Яркие,  без  маски¬
ровки.
 Первые  огни  Ленинграда.
 12  часов  ночи.
 Новый  год.  Чем  встречаю  его?  Ожиданьем  в  свои  45  лет?
Не  было  праздника  без  ожидания.  Вот  и  сейчас.  Вадим  прислал
поздравительную  телеграмму.  «Поздравляю  Новым  годом.  Желаю
здоровья  гвардейской  стойкости  бодрости  Вадим».  Рада.  Тронута.
Но...  вспомнил  издалека.  А  будь  он  здесь,  рядом,  —  не  пришел
 62

бы.  Вот  в  эти  предпраздничные  дни  особо  остро  вспоминаешь
свое  бабье  одиночество.  Свою  бабью  ненужность  никому.
 Весь  вечер  работала.  Вымыла  полы.  Чтобы  в  Новом  году
могла  работать  сама.  Прибрала  комнату.  Все,  что  смогла,  сде¬
лала.  Устала.  И  тоска...
 Что  нам,  ленинградцам,  можно  пожелать  на  Новый  год...
Конечно,  выжить.  Остаться  целыми.  Ну,  а  если?..  Уж  если,  так
чтобы  сразу.  Как  убит  сегодня  при  обстреле  наш  начальник  ми¬
лиции  с  женой  и  ребенком.  Сразу,  наповал.
 2  января  1944  года.
 В  каждом  из  нас  дремлет  свое,  что-то  заветное,  красивое.
И  нужен  голос  родственной  души,  чтобы  проснулась  оно,  отклик¬
нулось.
 Блуждаешь  порою  по  лесу.  Идешь  и  поешь.  Но  молчит  все
вокруг.  Уплывает  твой  голос,  растворяется,  замирает.  Одинокий.
 Но  иногда  вдруг  случается  чудо:  ясный  и  звонкий  несется
ответ.  Эхо  вернуло  тебе  полностью  все  —  каждое  слово,  вибрацию
каждого  звука.  Вскрикнешь  и  застесняешься,  и  понижаешь  свой
голос  до  шепота.  И  еле  слышным  ответом  отзывается  эхо.
 И  странно,  и  радостно,  и  хорошо.
 Вот  и  в  душе  человека  живет  свое  эхо...
 15 	января  1944  года.
 С  ночи  начался  гром.  Весь  день  бухали  пушки  под  акком¬
панемент  непрерывного  гула  вдали.  Снова,  точно  море  кипело
в  шторм,  непрерывно  по  камням  что-то  грохотало.  И  зенитки
в  хор  вступили.  А  потом  загудела  авиация.  И  весь  день  так.
Только  вздрагивал  дом.
 К  ночи  стихло.  Думали  все  одно:  началось!  А  позже  снова
недоумение.  Или,  может  быть,  это  дальнобойные  сначала  унич¬
тожили?
 16 	января  1944  года.
 Вчерашний  гром  в  газете  оформлен  так:  «В  течение  дня  наши
артиллерийские  и  минометные  подразделения  вели  огонь  на  раз¬
рушение  оборонительных  сооружений  противника  и  уничтожение
его  огневых  точек».
 Подготовка.  Когда  начало?
 Началось  наступление  южнее  Ораниенбаума  и  севернее  Нов¬
города.
 19  января  1944  года.
 Наступление  с  Пулковских  высот.  Взяты  Красное  Село  и  Реп-
ша.  Салют  из  224  орудий.
 63

Я  в  больнице.  Лежать  сейчас!  Вертеться  на  койке  без  своего
радио  сил  нет.  Бежать.  Немедленно.  Штурмовать  больничное
начальство.  Скорее!  Скорее!
 20 	января  1944  года.
 Ночью  радио  говорило  и  говорило.  Сил  не  хватило  лежать.
Удрала  в  коридор.  Страда  там.  Вышла  больная  из  палаты  40.
Сказала:  «Взяты  Петергоф,  Воронья  Гора».
 Был  профессор.  Просила,  молила  отпустить  —  ни  в  какую!
Уговариваю  себя  будущей  радостью  после  операции.
 Ура!  Роза  Трифоновна  обещала  отаустивь  через  пару  дней,
если  все  будет  хорошо.  На  волю!  Жить!  Гореть!
 Неужели  настанет  день  и  снова  засияет  золотом  купол
Исаакия?
 20  января  1944  года.
 Взяты  Новгород,  Лигово,  Володарка,  Стрельна.
 Все  это  слушала  ночью,  стоя  в  одной  рубашке  и  туфлях  на
босу  ногу  в  проходе  между  двумя  койками.  Замерзла,  и  спина
поболела  основательно.  Вояка!
 У  Красного  в  числе  многих  деревень  взята  Аллакюля.  Там
была  рощица,  где  мы  с  Виком  сажали  елочки.  Та,  где  Лель  хо¬
дил  со  стадом  и  гонял  в  ночное  лошадей.  И  доили  мы  корову
с  рваным  соском,  и  Лель  держал  ее  за  хвост,  и  откуда  я  ходила
с  сыном  в  Ропшу.  И  где  слушала  вечерний  крик  куличков  на
спуске  с  горы,  откуда  Питер  —  как  на  ладони.  Где  разрезал  он
ногу  в  пруду  стеклом,  где  собирали  в  рощице  грибы.  В  той  ро¬
щице,  в  которой  я  ждала  и  дождалась  Вика.  Та  Аллакюля,  где
в  тени  сарая  отдыхали  мы  после  обеда,  а  вокруг  мае  летали
наши  ручные  ласточки.  Где  против  окна  ждала  нас  ручная
воробьиха.  Где  гостил  так  долго  Вик.  Где  так  я  его  любила...
 Приходил  с  обходом  профессор.  Тоже  с  поздравлениями
и  удивлением  по  поводу  отсутствия  обстрелов.  Неужели  же  мож¬
но  сесть  в  трамвай  и  ехать  по  городу,  по  Невскому  —  всюду,  ку¬
да  захочешь,  —  и  не  ждать  снаряда?  Ведь,  по  совести  говоря,  мы
не  выходили  из  состояния  напряженности  и  ожидания.  Неужели
конец  ему?
 Надвигался  вечер.  А  с  ним  радостное  ожидание:  что  скажут
сегодня?  Вчера  просунулась  в  дверь  голова  дежурного  врача:
 —  Поздравляю  с  победами!  Долой  Ленинградский  фронт!
 И  мы  с  радостью  откликнулись:
 —  Долой  Ленинградский  фронт!
 64

Зашел  разговор  о  том,  кто  что  ел  в  голод.  Стали  перечислять’»
лягушек,  лягушечью  икру,  собак,  кошек,  крыс,  столярный  кле^
клей  для  обоев,  корни,  пудру,  кожу,  детскую  присыпку.
 Реву.
 До  половины  двенадцатого  не  спала,  все  ждала.  И  дожда¬
лась:  взята  Мга!  Пала  неприступная  немецкая  крепость  —  рус¬
ская  Мга.  Насколько  мы  стали  сильнее  немцев,  если  за  одну
неделю  наворочали  столько  дел.
 Слушаю,  отмечаю  на  карте,  но  все  еще  не  верю.
 Только  что  вернулась  сверху.  Прощалась  с  врачихами.  Ру¬
гали  за  бегство  и  обещали  больше  не  принимать.
 Ухожу.  Снова  куча  адресов  для  фронта.
 24 	января  1944  года.
 Взяты  Пушкин  и  Павловск.
 Слышала:  девочки  ездили  по  всему  городу  на  трамвае.  Ходи¬
ли  по  обстреливаемой  стороне.  Вот  так  —  взяли  и  поехали,  взяли
и  пошли.  Нанося!  Выкуси,  немец!
 Завтра  иду  в  госпиталь,  к  раненым,  на  дежурство.
 25 	января  1944  года.
 Взята  Гатчина.
 27  января  1944  года.
 СНЯТА  БЛОКАДА  ЛЕНИНГРАДА!!
 Салют  —  324  (!)  выстрела  из  24  орудий!
 Что  творится!  На  улицах,  площадях  кричат,  целуются,  пля¬
шут,  поют.  Плачут.
 А  я  не  верю  в  снятие  блокады.  По-прежнему  забочусь,  по
какой  стороне  лучше  идти.  Во  сне  видела  новый  обстрел.  Это
сразу  после  снятия  блокады.
 А  в  детдоме  не  предупредили  о  салюте.  Дети  плакали  и  бо¬
ялись  отпускать  дежурную  сестру.  В  изоляторе  плач,  так  как
даже  сквозь  маскировку  был  виден  свет.
 Мы  с  Маришей  пошли  на  набережную.  Но  не  успели  подой¬
ти  к  Неве,  как  грянул  первый  залп  и  взвились  ракеты.  Я  мгно¬
венно  повернулась  и  двинула  обратно.  Как  мыслимо,  чтобы  ма¬
ма  не  видела  такое?!  Примчалась  домой,  ничего  сказать  не  могу.
Знаками  зову  ее  на  улицу.
 Дневники  подготовил  к  печати  П.  СКОБЕЛКИН.
 5  Приложение  к  журналу  сСельская  молодежь»,  т.  1
 65

здпдлня
 5*

ЧАСТЬ  ПЕРВАЯ
 Памятник  Дюку
Глава  первая
 «Как  жить  дальше?»  —  это  был
вопрос,  с  которым  полковник  Са¬
вицкий  обращался  к  себе  всегда,
когда  предавался  размышлениям,
и  в  зависимости  от  настроения  и
обстоятельств  вкладывал  в  него
самое  разнообразное  содержание.
Ом  мог  задать  себе  вопрос,  потяги¬
ваясь  и  мурлыча:  «Как  будем  жить
дальше,  дорогой  Мишенька?»  Это
значило,  что  полковник  собою  до¬
волен.  «Михаил  Михалыч,  а  как  же
ты  будешь  жить  дальше?!»  В  этой
интонации  уже  проступало  некото¬
рое  недовольство  —  значит,  совер¬
шена  какая-то  ошибка,  известная
пока  ему  одному.  И  наконец,  когда
он  произносил:  «Подумай,  товарищ
Савицкий,  как  будешь  жить  даль¬
ше?!»  —  недовольство  собой  дости¬
гало  крайнего  предела.  Тут  уже
следовало  действовать.
 Он  стоял  у  окна  и  смотрел,  как
вдалеке,  у  рыжего  оврага,  трак¬
тор  тащил  пушку.  «Какой-то  идиот
нарушил  маскировку  штаба»,  —  зло
подумал  Савицкий,  прервав  течение
мысли,  но  тут  же,  взглянув  на  се¬
рые,  низкие,  по-стариковски  неоп¬
рятно  взлохмаченные  тучи,  успоко¬
ился  —  погода  нелетная...
 Как  поступить?  Этот  Дьяченко
сумел  не  на  шутку  его  озадачить.
 Конечно,  разлучить  Тоню  и  Его¬
рова  проще  простого:  Тоню  от¬
править  на  задание,  а  Егорова  —
69

в  распоряжение  штаба  фронта...  Но  зачем  это?  Еще  неизвестно
даже,  любовь  это  или  просто  так.  И  неизвестно,  кстати,  что  луч¬
ше,  а  что  хуже?..  Фу,  дьявол!  Конечно,  лучше  всего,  если  бы
этой  проблемы  вообще  не  было...  Ах,  Дьяченко,  Дьяченко!  Ну  и
задал  ты  мне  задачу.  Уже  готовы  все  документы:  и  румынский
паспорт,  и  удостоверение,  свидетельствующее  о  том,  что  Егоров
коммерсант.  И  свою  новую  «биографию»  он  уже  вызубрил.  Тоня
обладает  надежными  справками,  подтверждающими  ее  рождение
в  немецкой  колонии  под  Одессой.  Но  и  Егоров  застрахован  не
менее  надежно.  Старые  акции  компании  Черноморского  пароход¬
ства  и  ссылка  на  богатого  деда  —  вот  аргументы,  подкрепляю¬
щие  версию,  что  коммерцией  Егоров  (а  отныне  Иван  Константи¬
нович  Корш-Михайловский)  занимается  по  сложившейся  в  семье
традиции.
 Савицкий  усмехнулся.  И  надо  же  придумать  фамилию  —
Корш-Михайловский!  Силен  Дьяченко!  Это  ведь  именно  он  по¬
старался,  чтобы  фирма  новоявленного  коммерсанта  звучала  со¬
лидно:  «Оптовая  торговля  фруктами  Корш-Михайловского».
 Да,  но  что  же,  черт  возьми,  делать?  Может,  оставить  все  по-
прежнему,  будто  он  ничего  не  знает,  а  Дьяченко  ни  о  чем  ему
не  рассказывал?  Действительно,  почему  он  должен  заниматься
подобными  делами,  влезать  в  чужие  отношения?  Почему?  Каза¬
лось  бы,  если  два  человека  встретились  и  полюбили  друг  друга
в  этом  вселенском  пекле,  за  них  только  радоваться  можно.  Оба
молоды,  и  кто  знает,  доживут  ли  до  конца  войны.  Нет!  Нет!
Он  не  станет  вмешиваться,  не  должен.  Хотя  если  взглянуть  на
это  с  другой  стороны...
 Вот  они  оказываются  в  Одессе,  в  окружении  врагов.  Надо
принимать  решения,  подчас  крутые,  даже,  быть  может,  жесто¬
кие.  Не  будет  ли  Егоров  скован  да  и  Тоня  тоже?  Не  случится
ли  так,  что  вместо  того,  чтобы  действовать  и,  если  нужно,  идти
на  крайний  риск,  они  станут  охранять  друг  друга?  Пожалуй,
с  этой  точки  зрения  тревога  Дьяченко  оправданна.  Тут  таится
определенная  опасность.
 Приходили  и  уходили  люди.  Михаил  Михайлович  выслуши¬
вал  доклады,  подписывал  разведсводки,  изучал  допросы  плен¬
ных.  Начальник  оперативного  отдела  переслал  ему  шифровку
с  запросом  о  том,  как  осуществляется  директива  17/СК.
 Как  осуществляется?..
 Уже  почти  неделю  Савицкий  не  знает  покоя.  У  группы
«Вихрь»,  засланной  в  Одессу  еще  в  сентябре  прошлого  года,  кон¬
чились  деньги,  нет  батарей  для  рации.  И  это  в  дни,  когда  вбли¬
зи  города,  за  линией  фронта,  должен  быть  высажен  воздушный
десант!  Нужно  срочно  посылать  связных,  но  уже  пятый  день  не
70

взлетают  самолеты.  И  даже  для  выполнения  особого  задания
нет  условий:  тучи  ползут,  ползут  упрямо,  и  ни  одного  просвета.
 Только  неосведомленному  человеку  кажется  самым  простым  —
посадил  разведчиков  на  самолет,  выбросил  их  по  ту  сторону  ли¬
нии  фронта,  и  дело  сделано.  Нет,  тысячи  мелочей,  если  о  них
не  подумать  вовремя,  если  их  не  предвидеть,  могут  погубить  раз¬
ведчиков  и  сорвать  операцию.
 А  командование  торопит.  «Как  выполняется  директива?!»
Но  не  лучше  ль  на  день-другой  задержать  операцию,  чтобы  еще
раз  проверить,  все  ли  подготовлено  и  учтено,  чем  потом  днями
и  ночами  сидеть  у  радиостанции  и  ждать  вызова,  который,  быть
может,  никогда  не  прозвучит  в  наушниках  радиста?
 —  Товарищ  полковник,  разрешите?
 Савицкий  снял  очки  и  поднял  глаза  от  сводки.  В  дверях  сто¬
ял  подполковник  Корнев.  Невысокий,  сутуловатый,  он  всегда
зорко  щурился,  когда  смотрел  на  собеседника,  как  бы  давая  по¬
нять,  что  видит  его  насквозь  и  даже  о  самых  обычных  вещах
он  сообщал  таинственным  полушепотом.  Савицкого  смешили  эти
манеры  провинциального  Шерлока  Холмса,  и  он  подтрунивал
над  Корневым.
 —  Сегодня  в  пять  тридцать  утра,  товарищ  полковник,  взя¬
то  в  плен  пять  румын  и  два  немца.  Допрос  ведется,  протоколы
будут  представлены,  —  склонившись  над  столом,  доверительно  за¬
шептал  Корнев.
 О  том,  что  пленены  пять  румын  и  два  немца,  было  извест¬
но  уже  всему  штабу  —  утренняя  сводка  не  только  поступила  в
отделы,  но  и  была  вручена  корреспондентам  газет.
 Но  Корнев  морщит  широкий,  с  залысинами  лоб  и  говорит
об  этом  как  о  совершенно  секретном  деле,  о  котором  никто  не
должен  знать.  Впрочем,  и  о  делах  действительно  секретных  он
говорил  так  же.  Это  его  извиняет.  В  конце  концов  у  каждого
свой  стиль.
 Корнев  неторопливо  прикрыл  дверь  поплотнее  и,  кашлянув,
вновь  склонился  над  столом.  Его  круглое  лицо  выражало  глубо¬
кую  таинственность.
 — 	Товарищ  полковник,  —  продолжал  он  все  так  же  негром¬
ко.  —  Петреску  во  всем  признался.
 Савицкий  никогда  не  слышал  этого  имени,  но  сразу  дога¬
дался,  что,  вероятно,  это  один  из  взятых  в  плен  румын.
 — 	В  чем?  —  спросил  он.  —  В  чем  он  признался?
 — 	Немцы  знают,  что  мы  готовим  воздушный  десант!
 Несколько  мгновений  Савицкий  молча  глядел  на  Корнева.
Ему  хотелось  крикнуть:  «Чего  же  ты  стоишь  как  истукан?!  Ведь
это  тяжелый  удар!..  И  как  они,  черт  их  возьми,  могли  узнать?..»
 71

Но  он  промолчал  и  только  нервно  постучал  пальцами  по  краю
стола.
 — 	Предполагают  или  знают?  —  глухо  спросил  он.
 — 	Знают!  —  повторил  Корнев  и,  достав  платок,  вытер  голо¬
ву,  на  которой  кое-где  еще  сохранились  редкие  кустики  рыжева¬
тых  волос;  так  в  выжженной  солнцем  степи  с  удивлением  ви¬
дишь  влачащий  жалкое  существование  кустарник.  —  Именно  зна¬
ют!..  Вот,  почитайте!..  —  и  он  быстрым  движением  положил  пе¬
ред  Савицким  уже  перепечатанный  на  машинке  протокол  допро¬
са  майора  Петреску.
 Наметанным  глазом  Савицкий  сразу  отметил,  что  Корнев  при¬
нес  ему  второй  экземпляр.  Как,  однако,  он  торопится,  когда  есть
возможность  выслужиться  перед  начальством.
 —  Уже  вручили  начальнику  штаба?  —  холодно  спросил  он.
 —  Передал.
 Он  не  сказал  «сам  отнес»,  а  применил  довольно  гибкое  сло¬
во—  «передал».  Передать  можно  и  лично,  и  через  посыльного!
Впрочем,  до  того  ли,  когда  какой-то  неизвестный  майор  Петреску,
которого  разведчики  перехватили  на  одной  из  тыловых  дорог,  на
первом  же  допросе  выбалтывает  то,  что  так  тщательно  скрыва¬
лось  от  противника!  Правда,  Петреску  ни  одним  словом  не  упо¬
минал  ни  о  месте  предполагаемой  высадки  десанта,  ни  о  време¬
ни.  Но  сам  по  себе  факт  очень  тревожен.
 На  столе  загудел  телефон  в  желтом  кожаном  чехле.
 Савицкий  взял  трубку  и,  пока  слушал  то,  что  ему  строго
выговаривал  начальник  штаба,  все  время  смотрел  мимо  Корне¬
ва,  в  далекую  степь.  Он  умел,  когда  ему  это  было  необходимо,
словно  выключаться.  Чего,  собственно,  кричать?  Криком  здесь
не  поможешь.  Положение  трудное,  и  из  него  надо  как-то  выхо¬
дить.  Если  даже  показания  майора  Петреску  —  сплошная  вы¬
думка,  если  он  лжет,  чтобы  показной  чистосердечностью  спасти
свою  жизнь,—  все  равно  дело  серьезное:  значит,  противник  по¬
нимает,  что  в  этой  крайне  тяжелой  для  него  обстановке  воздуш¬
ный  десант  —  совершенно  реальная  операция,  которой  можно
ожидать  со  дня  на  день.  А  коль  скоро  это  так,  то,  несомненно,
противник  внимательно  изучает  все  участки  и  дороги,  прикиды¬
вая,  где  с  наибольшей  вероятностью  может  произойти  выброска.
В  этой  ситуации  переправлять  разведчиков  на  самолете  опасно.
 —  Вот  что,  Корнев,  —  сказал  Савицкий,  пряча  в  папку  про¬
токол  допроса.  —  Егорова  и  Тоню  завтра  отправлять  не  будем.
Очевидно,  над  их  заданием  еще  придется  подумать...
 Корнев  повернулся  и  быстро  вышел.
 Когда  дверь  закрылась,  Савицкий  поднялся  с  места,  подошел
к  окну  и  глубоко  вздохнул.
 72

«Ну,  товарищ  Савицкий,  —  мысленно  произнес  он,  —  как  ты
намерен  жить  дальше?»
 Ему  довольно  сильно  досталось,  когда  сраженный  автоматной
очередью  шофер  упал  ему  на  плечо,  а  неуправляемая  машина
на  полной  скорости  съехала  в  кювет  и  опрокинулась.  Что  про¬
изошло  потом,  Леон  помнил  смутно.  В  полузабытьи  он  чувство¬
вал,  что  его  несут,  но,  кто  несет  и  куда,  не  понимал,  и  не  было
даже  сил  открыть  глаза.
 Окончательно  он  пришел  в  себя,  когда  вдруг  ощутил  покой.
С  трудом  подняв  тяжелые  веки,  он  не  увидел  ничего,  кроме  чер¬
ноты.  Ослеп!  Боже,  как  он  испугался!  Но  где-то  рядом  послыша¬
лась  русская  речь,  и  от  страха  у  Леона  Петреску  сжалось  серд¬
це.  Он  в  плену!..
 Послышались  шаги.  К  Леону  подошел  сфнцер,  взял  его  руку,
нащупывая  пульс.
 На  несколько  мгновений  в  землянке  наступила  полная  тиши¬
на.  Потом  в  раскрытую  дверь  донеслось  лошадиное  ржание,  где-
то  с  курлыкающим  звуком  несколько  раз  ударила  зенитная
пушка,  прогудел  самолет,  и  снова  все  смолкло.
 —  Пульс  нормальный,  —  проговорил  врач,  осторожно  отпус¬
кая  руку  пленного.—  Скоро,  наверно,  окончательно  придет  в  се¬
бя.  Сотрясение,  конечно,  получил  основательное,  но  жить  будет.
 —  Так  можно  сообщить  в  штаб,  что  все  в  порядке?  —  спро¬
сил  солдат  и  звякнул  автоматом.
 —  Сообщай,  Карасев!  —  сказал  врач  и  заскрипел  пером.  —
Постой,  —  окликнул  он  солдата,  и  Леон  услышал,  как  стук  са¬
пог  вдруг  затих.—  Это  какой  же  твой  «язык»  по  счету?
 —  Седьмой,  товарищ  капитан!
 —  Орден  полагается?
 —  Да  за  майора  могут  и  навесить,  а  за  тех  только  медали
давали...  Лейтенант  Дьяченко,  сами  знаете,  лишнего  не  даст.
Еще  и  твое  отнимет...
 Врач  усмехнулся  и  замолчал.  Снова,  удаляясь,  застучали
кованые  сапоги,  и  все  стихло.
 Гулко  пульсировала  в  висках  кровь.  Леон  даже  не  предпола¬
гал  раньше,  что  она  может  так  шуметь.  Наконец  чтобы  уме¬
рить  его  страдания,  вмешался  сам  бог.
 Врач  встал  и  вышел  из  землянки.
 —  Стереги  пленного.  Сейчас  вернусь,  —  сказал  он  кому-то,
и  стало  совсем  тихо.
 Леон  чутко  прислушался.  Часовой,  очевидно,  находился
у  входа,  и  его  не  было  слышно.  Приоткрыв  глаза,  румын  огля¬
73

дел  землянку.  Врытый  в  землю,  грубо  сколоченный  стол,  меди¬
цинская  сумка  на  гвозде,  полотенце  со  следами  крови  брошено
в  угол,  в  другом  углу  пара  стоптанных  сапог  и  начатая  буханка
хлеба  на  газете.  Немудреный  военный  быт!  Собственно,  и  его
землянка  немногим  отличалась  от  этой.
 И  вдруг  он  заплакал  —  от  боли,  от  одиночества  и  бессилия.
Он  не  сомневался,  что  его  расстреляют,  что,  как  только  допро¬
сят,  он  станет  не  нужен,  и  его  тут  же  уничтожат.  Перевязка,
пульс,  покой  —  все  эти  «заботы»  призваны  были  лишь  вернуть
ему  сознание,  чтобы  не  сорвался  допрос...
 Им  овладело  ожесточенное,  мстительное  чувство.  «Нет,  вы  не
получите  меня  живым!  А  ты,  солдат,  не  получишь  за  меня  ор¬
ден!»  Он  рванулся  с  нар.  Острая  боль  пронзила  голову.  Леон
покачнулся  и  прислонился  к  стене.  До  стола  было  не  больше
трех  шагов,  но  ему  показалось,  что  он  идет  вечность.  Глаза  за¬
стилал  темный  туман.  Он  боялся  только  одного  —  вновь  впасть
в  беспамятство.
 В  ту  же  минуту  над  ним  склонился  коренастый  человек,  лы¬
соватый,  с  острым  прищуром  глаз.
 —  Как  дела,  майор?  —  по-румынски  спросил  он.  —  Вам  туго¬
вато  пришлось,  не  правда  ли?
 Леон  подавил  приступ,  помолчал,  рассматривая  лицо  русско¬
го  офицера.
 —  Да!  —  слабо  улыбнулся  он.  —  Мне  изрядно  досталось!
 —  Вы  знаете,  что  находитесь  в  плену?
 Леон  только  вздохнул.
 Офицер  взял  со  стола  дымящуюся  кружку,  протянул  ему.
 —  Выпейте-ка  горячего  чаю!  Конечно,  это  не  спирт,  —  он  ко¬
ротко  усмехнулся,  —  но  тоже  помогает!
 Чай  был  приторно  сладкий,  и  от  него  пахло  веником.  Же¬
стяная  кружка  обжигала  губы,  но  Леон  жадно  глотал.  Врач  си¬
дел,  опершись  о  стол  локтями,  молча  смотрел,  как  пленный  пьет,
и  временами  переглядывался  с  коренастым  офицером,  расклады¬
вавшим  на  другой  стороне  стола  листки  бумаги,  карандаши  и
какие-то  документы.
 «Будут  допрашивать!»  —  понял  Леон  и  невольно  взглянул  на
плотно  прикрытую  дверь.  Ему  послышались  шаги.  Это,  вероятно,
солдаты,  которые  станут  его  избивать,  едва  он  откажется  от  по¬
казаний.  Но  за  дверями  было  тихо,  если  не  считать  доносящих¬
ся  звуков  отдаленной  стрельбы.  А  в  том,  с  какой  тщательностью
офицер  занимался  своими  бумагами,  было  нечто  успокаивающее.
 Допрос  начался.  Леон  отвечал  по  возможности  коротко,  одно¬
сложно,  а  сам  вглядывался  в  лицо  офицера,  ведущего  допрос.
Однако  на  этом  сухом,  замкнутом  лице  он  ничего  не  мог  про¬
74

честь.  Оно  не  выражало  ни  ненависти,  ни  участия,  ни  даже  про¬
сто  интереса...  И  в  коротких  репликах,  которыми  изредка  обме¬
нивались  офицеры,  не  таилось  угрозы.
 Леон,  конечно,  ничем  не  выдал  того,  что  понимает  по-русски,
но  ему  казалось,  что  допрашивают  его  лишь  для  порядка,  на
самом  же  деле  им  обоим  скучно,  и  они  хотели  бы  скорее  покон¬
чить  с  формальностями.
 —  Меня  расстреляют?  —  вдруг  спросил  он  и  почувствовал
облегчение  от  собственной  решимости.  Ему  нужна  была  ясность,
вот  и  все!
 Офицер  перестал  писать,  поднял  голову  и  удивленно  пошеве¬
лил  бровями.
 —  Хотите  определенности?  —  спросил  он.
 —  Да!  Только  не  говорите,  пожалуйста,  банальных  фраз  о
том,  что  все,  мол,  зависит  от  степени  моей  искренности.  В  это
я  не  поверю.
 —  А  между  тем  это  близко  к  истине.
 —  Ну,  а  если  я  откажусь  с  вами  разговаривать?..  —  где-то
в  глубине  души  Леону  хотелось,  чтобы  офицер  его  пристрелил,—
так  мучительно  болела  голова.  В  конце  концов  какая  разни¬
ца  —  часом  раньше,  часом  позже;  спокойствие  обманчиво:  они
ведут  себя  так  мирно  потому,  что  он  говорит.  А  что  этот  круг¬
лолицый,  со  свирепыми  глазками,  станет  делать,  когда  ему  от¬
кажут  в  показаниях?  Ну,  бей,  бей!..  Бей  же!  Сквозь  жаркую  пе¬
лену  откуда-то  издалека  донесся  голос:
 — 	Майор,  а  вы  можете  не  закатывать  истерик?..
 Придя  в  себя,  Леон  долго  молчал,  ощущая  горькую  сухость
во  рту.  Но  офицер  ничем  не  выдавал  своего  раздражения.
Он  сидел  за  столом  и  перочинным  ножиком  сосредоточенно  от¬
тачивал  карандаши.
 Врач  разложил  перед  собой  на  бумаге  хлеб,  помидоры,  кон¬
чике  м  ножа  поддевал  в  консервной  банке  куски  мяса  в  желто¬
ватой  пленке  холодного  сала  и  отправлял  в  рот.
 —  Корнев,  есть  хотите?  —  спросил  он.
 — 	Нет,  не  до  еды  сейчас,  —  сказал  подполковник  по-рус¬
ски.  —  Этот  тип  решил  меня  испытать.  Выясняет  мои  намерения,
торгуется...
 Капитан  усмехнулся:
 —  Ну  что  ж!  Его  тоже  можно  понять...
 —  Понять-то  можно!  Но  попади  я  в  его  лапы,  не  лежал
бы  вот  так,  как  барин...  Он  бы  мне  уже  иглы  под  ногти  заго¬
нял.
 Леон  невольно  приподнялся  на  локте,  затем,  опираясь  обеими
руками  о  нары,  сел,  стараясь  не  шевелить  головой.
 76

—  О!  —  воскликнул  врач.  —  Смотри-ка,  чай  оказывает  це¬
лебное  действие!  Пациент  набирается  сил  на  глазах!
 Леон  несколько  мгновений  сидел  молча.  Этот  подполковник,
кажется,  считает  его  гестаповцем.  Пусть  даже  так!  Но  он  будет
продолжать  игру  до  конца,  и  никто  не  узнает,  что  он  понимает
по-русски.  Это,  пожалуй,  единственный  его  шанс,  если  вообще
еще  можно  говорить  о  шансах.
 —  Хорошо!  —  сказал  он.—  Я  буду  отвечать.  Но  только  на  те
вопросы,  которые  не  роняют  моей  офицерской  чести.
 Корнев  вдруг  отложил  карандаш.  В  его  замкнутом  взгляде
появилось  какое-то  новое,  почти  веселое  выражение.
 —  Вы  говорите  о  чести?  —  И  повернулся  к  врачу.  —  Слыши¬
те,  этот  оригинал  заговорил  о  чести!
 Врач  усмехнулся.
 —  Да  уж!  Впрочем,  говорят,  что  румыны  ведут  себя  все  ясе
лучше,  чем  немцы.
 —  Как  будто,  —  пробурчал  Корнев.—  Ну  ладно.—  И  опять  по-
румынски  обратился  к  Леону:  —Хорошо,  будем  говорить  по
чести!
 Если  бы  не  некоторый  акцент,  Леон  считал  бы,  что  перед
ним  сидит  румын.  Корнев  говорил  по-румынски  легко,  пользуясь
редко  встречающимися  оборотами  и  идиомами.
 —  Вы  отлично  знаете  язык,  —  заметил  Леон,  пытаясь  как-
то  смягчить  напряжение.
 —  Да  нет,  —  возразил  подполковник.  —  Успел  подзабыть.
 —  Где  вы  изучали  румынский?
 —  Я  родился  в  Кишиневе.
 —  Ах,  вот  как!  А  моя  мать  —  в  Тирасполе!
 —  Можно  сказать,  мы  с  ней  земляки!
 В  какой  именно  момент  Леон  сказал,  что  ожидается  воздуш¬
ный  десант  русских,  этого  он  потом  не  мог  вспомнить.  Но  он
сказал  это,  и  по  тому,  как  вдруг  остановился  взгляд  подполков¬
ника,  сразу  понял,  что  сообщение  вызвало  интерес.  Подполков¬
ник  вцепился  в  него  словно  клещами.  Откуда  пленному  извест¬
но  о  десанте?  Кто  говорил?  В  каком  именно  штабе?  Где,  по
мнению  немцев,  этот  десант  должен  высадиться?  В  какое  вре¬
мя?  Предположительно,  какой  численности?
 Он  допрашивал  с  такой  дотошностью,  словно  речь  шла  о  не¬
мецком  десанте.  А  ведь  Леон  ее  придумал,  эту  версию,  будто
немцы  ждут  высадки  советского  десанта.  И  придумал  именно
для  того,  чтобы  в  нем  увидели  особенно  осведомленного  инфор¬
матора,  —  таких  обычно  не  расстреливают,  во  всяком  случае,  не
торопятся  это  делать.  Выиграть  время!  Хоть  сколько-то  А  там
кто  знает!  Судьба  ведет  людей  непостижимыми  путями.
 76

В  первые  минуты  Леон  даже  порадовался,  что  его  маневр
удался,  но,  поняв,  что  подполковнику  важны  подробности,  испу¬
гался.  Что  еще  он  мог  прибавить?  Действительно,  среди  офице¬
ров  ходили  слухи  о  том,  что  возможен  советский  десант.  Но  это
были  лишь  предположения,  основанные  на  оценке  сложившейся
обстановки.  А  Леон,  стремясь  убедить  русского  офицера  в  своей
правдивости,  говорил  об  этих  слухах  как  о  достоверно  извест¬
ных  ему  сведениях.  И  это  могло  очень  скверно  кончиться!  Впро¬
чем,  обратного  хода  уже  не  было,  и  он  решил  твердо  стоять  на
своем.
 Постепенно  рассказ  обрастал  деталями,  которые  должны  бы¬
ли  придать  достоверность  всему,  что  он  говорил...  «О  десанте
сообщали  из  штаба  самому  Антонеску!»,  «Сообщил  об  этом  коман¬
дир  дивизии  генерал  Садовяну»,  «Высадиться  советский  десант
должен  на  отлогом  берегу  Каролина-Бугаза»...  Он  понимал,  что
эти  сведения  быстро  проверить  невозможно.  Но,  боже,  как  трудна
битва  за  жизнь!  Какого  нечеловеческого  напряжения  она  тре¬
бует!
 Но  вот  разговор  подошел  к  концу.  Подполковник  явно  опе¬
шил.  Леон  видел,  как  торопливо  он  нумерует  и  складывает  лист¬
ки  допроса.  Потом,  согнув  пополам,  он  сунул  их  в  кожаную
полевую  сумку,  висевшую  на  боку,  и,  попрощавшись  с  врачом,
почти  выбежал  из  землянки...
 —  Он  сказал  что-нибудь  ценное?  —  вдогонку  спросил  врач:
он  никогда  не  умел  задать  вопрос  вовремя.
 Хлопнула  дверца  машины,  зашумел  мотор,  и  послышалось
шуршание  колес  о  гравий.
 После  допроса  Петреску  Савицкий  понял,  что  Корнев  ниче¬
го  не  прибавил  и  не  убавил,  —  возможно,  высадка  воздушного
десанта  теперь  действительно  уже  не  явится  для  противника  не¬
ожиданностью.  И  еще  понял  Савицкий,  что  Леон  Петреску  может
оказаться  полезным  человеком,  —  такими  «языками»  не  броса¬
ются.  Как  он  смотрел!  Испытующе,  с  холерическим  блеском
в  темных  глазах.  Что  он  пытался  понять?
 Нет,  он  не  производит  впечатления  малодушного  человека.
Хорошо  держится,  спокойно  и  с  достоинством.  Только  глаза  вы¬
дают  его  истинное  состояние.  Но  почему  он  так  просто  расска¬
зал  о  том,  о  чем  должен  был  бы  молчать?  Над  этим,  пожалуй,
следует  серьезно  подумать.
 Вечером  Савицкий  созвал  группу  офицеров.  Конечно,  далеко
не  всех  подчиненных  он  мог  приобщить  к  обсуждению  своего
плана  —  когда  и  каким  образом  засылать  разведчиков.
Ею  советчиками  оказались  молчаливый  Корнев,  быстрый,  наде¬
77

ленный  живым  воображением  Дьяченко  и  еще  двое.  Говорили
долго,  горячо  спорили,  и  все  же  решение  не  приходило.  Самоле¬
том  —  пока  опасно,  а  с  моря  —  крайне  трудно,  необходима  дол¬
гая  и  тщательная  подготовка.
 Если  бы  не  широко  раскрытые  окна,  все  давно  задохнулись
бы  от  папиросного  дыма.  И  надо  же  было,  чтоб  именно  в  этот
трудный  для  всех  момент  мимо  разведотдела,  возвращаясь  со
стрельбы,  проходили  Егоров  и  Тоня.
 Первым,  конечно,  их  заметил  расторопный  Дьяченко.
 —  Товарищ  полковник!  Взгляните  на  дорогу!..  Вот  они,  наши
голубки!
 По  комнате  пробежал  легкий,  вполне  дружелюбный  смешок.
После  долгого  напряжения  вдруг  наступила  разрядка.
 Корнев  встал,  разминаясь,  подошел  к  окну,  долгим  взглядом
проводил  Егорова  и  Тоню,  пока  их  совсем  не  заслонили  деревья,
росшие  вдоль  дороги.  Потом  обернулся,  оглядел  всех,  кто  сидел
в  комнате,  и  с  присущей  ему  грубоватой  бесцеремонностью
скомандовал:
 -—  А  ну,  выходи  все!  У  меня  к  начальнику  дело!
 Савицкий  не  раз  возмущался  полным  пренебрежением  Кор¬
нева  к  элементарному  такту,  но  настолько  терялся  в  этих  слу¬
чаях,  что  вовремя  не  находил  слов  его  одернуть.  А  потом  уже
считал,  что  не  стоит,  момент  упущен.
 Сейчас,  после  очередной  выходки  подполковника,  он  опять
смолчал.  А  Корнев,  неторопливо  прикрыв  дверь  за  последним
докинувшим  комнату,  подсел  к  столу.
 —  Есть  предложение,  —  проговорил  он  спокойно  и  так  при
этом  прищурил  глаза,  что  Савицкому  показалось,  будто  он  за¬
крыл  их  вовсе.  По  опыту,  долгому  и  многотрудному,  Савицкий
знал,  что  если  уж  Корнев  что-нибудь  придумал,  то,  хоть  четвер¬
туй,  будет  стоять  на  своем.  «Не  дай  бог,  —  думал  он  иногда,
когда  подполковник  чем-нибудь  особенно  его  допекал,  —  попасть
в  его  подчинение.  Костей  не  соберешь!»
 Выслушав,  Савицкий  молча  долго  изучал  лицо  Корнева.
Да,  довольно  хитроумный  план  возник  в  этой  лысой  башке!
 —  Ну  как,  Тоня?  Новую  биографию  усвоила?
 —  Новую  помню,  старую  забыла!
 —  Молодец  Тонечка!  А  задание  Корнев  еще  не  уточнял?
 —  Нет,  товарищ  полковник!  Только  вот  Дьяченко,  когда
к  вам  звал,  сказал,  что,  может  быть,  все  еще  изменится...
 —  Как  изменится?
 —  Да  разве  его  поймешь!  Пробурчал  что-то...
 Савицкий  вздохнул.
 78

Тоня  сидела  у  стола,  положив  руки  на  колени,  этакая  при¬
мерная  первая  ученица.  Только  в  серых  глазах  затаилось  бес¬
покойство.  Конечно,  ее  тревожит  неизвестность,  не  может  не
тревожить.
 Узкие  худенькие  плечи  торчали  под  гимнастеркой,  и  вся  она,
маленькая,  какая-то  незащищенная,  казалась  случайно  забред¬
шим  сюда  подростком,  которого  нужно  немедленно  отослать
к  родителям.  И  Савицкий  подумал,  что,  не  будь  сейчас  войны,
Тоня,  наверное,  не  только  бы  не  научилась  прыгать  с  парашю¬
том,  работать  на  радиоаппаратах,  подслушивать  телефонные
разговоры,  стрелять  из  пулемета  и  автомата,  а  и  мелкокалибер¬
ной  винтовки  не  держала  бы  в  руках.  И  на  парашютистов,  спу¬
скающихся  на  поле  Тушинского  аэродрома  во  время  летнего
авиационного  праздника,  глядела  бы  с  детским  восхищением.
И  училась  бы  в  институте,  а  по  вечерам  спешила  бы  на  свида¬
ние  с  каким-нибудь  студентом.  И  не  было  бы  в  ее  жизни  ника¬
кого  Геннадия  Егорова.
 У  Савицкого  было  свое  мнение  о  репутации  веселого  и  до¬
вольно  бесшабашного  одессита,  которую  Егоров  сам  себе  создал.
Но  во-первых,  Егоров  родился  в  Виннице,  во-вторых,  за  его  весе¬
лостью  и  кажущейся  непосредственностью  скрывалась  немалая
практичность.  Конечно,  она  ему  помогала  в  той  сложной  жизни,
которую  приходилось  вести,  но  все  же  эта  черта  характера  на¬
поминала  о  себе  довольно  часто.  Егоров  умел  заводить  знаком¬
ства  с  полезными  людьми,  такими,  например,  как  кладовщики
складов  военторга.  Правда,  ему  нельзя  отказать  в  доброте,  он
с  готовностью  делился  с  товарищами  результатами  этих  зна¬
комств.  Однако  Савицкий  не  мог  простить  Егорову,  что  тот  как-
то  мало  думал  о  будущем.  Когда-то  несколько  месяцев  проучил¬
ся  на  курсах  товароведов,  так  их  и  не  закончил,  но  считал  се¬
бя  специалистом  по  фруктам,  и  эта  неопределенная  специаль¬
ность,  казалось,  полностью  его  устраивала.
 —  Кто,  кто,  а  я  доживу  до  коммунизма!  —  шутил  он.  —
Круглый  год  ем  виноград.  Два  килограмма  в  день!..  Приглашаю
вас  всех  на  свое  столетие...
 Несерьезно  все  это  для  человека  двадцати  семи  лет!  И  чем
только  этот  рыжеватый  парень  мог  затуманить  Тоне  мозги?
 —  А  если,  Тонечка,  мы  действительно  несколько  изменим
наш  план?  —  осторожно  начал  Савицкий.  —  Дело  в  том,  что  тут
внезапно  возникли  новые  обстоятельства!..
 Он  поднял  взгляд.  «Какое  все-таки  у  нее  взрослое  лицо,  —
подумал  он,  —  совсем  как  у  много  пережившей  женщины».
 Но  это  мгновение  прошло,  что-то  в  выражёнии  глаз  Тони
смягчилось,  и  опять  перед  ним  сидела  девушка,  с  которой  Са¬
79

вицкому  казалось  странным  и  неловким  вести  этот  сложный  раз¬
говор.
 —  Если  нужно,  меняйте,  —  проговорила  Тоня.
 Ее  покорно  сложенные  на  коленях  руки,  и  внимательный
взгляд  серых  глаз,  в  которых  читалось  доверие  и  готовность  сде¬
лать  все,  что  ей  прикажут,  и  юная  непосредственность  в  выра¬
жении  чувств  —  все  это  трогало  и  успокаивало  Савицкого.  Что  ж,
может,  Корнев  и  прав?  Общение  с  Петреску  станет  для  девуш¬
ки  невольным  суровым  экзаменом,  который  покажет,  на  что  она
способна.
 —  Вот  что,  Тонечка,  —  сказал  он  уже  почти  весело,  —  ты
когда-нибудь  в  драмкружке  играла?
 —  Играла!  —  улыбнулась  Тоня  и  сейчас,  когда  она  вдруг  не¬
посредственно,  по-детски  улыбнулась,  стала  совсем  похожей  на
пятнадцатилетнюю  девчонку.
 —  Зайчиков,  наверно?
 —  И  зайчиков!  И  Красную  шапочку!..  И  даже  однажды
Бармалея!..  —  И  весело  засмеялась,  воспоминания  недавнего  дет¬
ства  были  живы  в  ее  памяти.
 —  Ну  вот,  теперь  твои  актерские  дарования  могут  приго¬
диться,  —  сказал  Савицкий,  —  но  в  более  серьезном  деле...
 Он  долго  молчал,  не  зная,  как  приступить  к  главному.  Весь
его  жизненный  опыт  вдруг  оказался  недостаточным  для  того,
чтобы  сказать  то,  что  ему  нужно,  и  при  этом  не  уронить  досто¬
инства  —  ни  своего,  ни  Тониного.
 —  Понимаешь,  Тонечка...  —  Савицкий  запнулся  в  поисках
слов.  —  Тут  такое  дело...  Взяли  мы  одного  румына...  Майора...
Довольно  видный...  Лет  эдак  тридцати...  Ранен,  правда,  не  очень
серьезно...  Стукнулся  головой,  когда  машина  опрокинулась...
Так  вот,  понимаешь,  какое  дело...
 В  дверях  появился  Корнев  со  своей  потертой  папкой  —  он
всегда  ходил  с  нею  на  доклад  к  начальству.
 На  этот  раз  Савицкий  явно  обрадовался  появлению  подпол¬
ковника  —  вдвоем  они  более  толково  объяснят  Тоне  ее  задачу.
 —  Заходи,  садись,  Корнев,  —  пригласил  он,  облегченно  взды¬
хая  :  —  Мы  вот  здесь  с  Тонечкой  по  душам  беседуем.
 —  А  чего  тут  особенно  беседовать?  —  проговорил  Корнев,
подсаживаясь  к  столу  и  прилаживая  с  края  свою  папку.  —  Де-
ло-то  ясное.  Начинать  надо  —  вот  и  все...
 Он  врезался  в  разговор,  как  ледокол  в  толщу  льда,  и  дейст¬
вительно  в  комнате  словно  похолодало,  Тоня  зябко  повела  пле¬
чами  и  напряженным  взглядом  смотрела  на  Корнева.
 —  Перед  тобой  ставится  боевая  задача!  Понятно?  —  начал  он.
 —  Понятно,  —  прошептала  Тоня  и,  словно  ища  защиты,
 80

взглянула  на  Савицкого,  который  смущенно  приглаживал  во
лосы.
 -  Нам  нужно,  чтобы  Петреску  тебе  поверил,  —  ясно?
 —  Ясно...
 Теперь  ее  внимание  целиком  переключилось  на  Корнева.
 —  Но  войти  к  нему  в  доверие  —  это  лишь  первый  этап,  —
продолжал  Корнев.  —  Потом  наступит  второй.  О  нем  мы  тебе
скажем  позднее.
 —  А  зачем?  —  вдруг  спросила  Тоня.  —  Зачем  мне  добиваться
доверия  этого  румына?
 Корнев  и  Савицкий  переглянулись.
 —  Вот  и  этого  пока  тебе  знать  не  надо,—  сказал  Савицкий.—
Потерпи.  Сейчас  главное,  чтобы  Петреску  увидел  в  тебе  своего
ангела-спасителя.
 —  Кто  вы?  —  спросил  пленный.  —  Зачем  вы  ко  мне  прихо¬
дите?  Вы  хотите  забраться  мне  в  душу,  чтобы,  размягчив  ее,  до¬
биться  того,  чего  не  смогли  дать  допросы?  Напрасно,  милая  де¬
вушка!  Мне  очень  жаль,  но  вы  трудитесь  напрасно.  Я  все  ска¬
зал,  что  мог,  и  больше  уже  ничто  не  заставит  меня  разгова¬
ривать:  ни  пытки,  ни  смерть...  —  Он  выговаривал  каждое  сло¬
во  в  отдельности,  и  Тоня  слушала  не  мигая,  собрав  всю  свою
волю.
 —  Что  вы,  —  наконец  тихо  проговорила  она.  —  Я  не  знаю,
о  чем  вы  говорите...  Вы  же  только  несколько  часов  назад  изви¬
нялись  за  то,  что  обидели  меня.  Что  случилось,  Леон?
 —  А  то,  что  не  приходи  сюда!  Больше  не  приходи!  А  то  я
убью  тебя!  Мне  ведь  нечего  терять...  Оставь  меня  в  покое...  —
Его  рука  дрогнула,  он  медленно  отвел  лампу,  повернулся  и  по¬
ставил  ее  на  стол.
 Некоторое  время  Тоня  молчала.
 —  Слушайте,  Леон,  я  хочу  помочь  вам,  —  начала  она  шепо¬
том,  глядя  в  его  широкую  спину.  —  Я  помогу  вам...  бежать.
 Не  оборачиваясь,  он  спросил:
 —  Это  чтобы  выстрелить  мне  в  спину?
 —  Нет,  —  возразила  она,  чувствуя,  как  в  ней  рождается  ка¬
кой-то  другой  человек,  который  может  говорить  убежденно  о  том,
во  что  сам  не  верит.  —  Я  не  стану  стрелять.  Я  сама  пойду  с  ва¬
ми,  слышите?
 Он  резко  обернулся:
 —  То  есть  как?
 —  Вчера  ночью  я  все  решила  и  продумала.  Этот  дом  стоит
 6  Приложение  к  журналу  <Сельская  молодежь»,  т.  1 	81

на  самом  краю  деревни.  Его  охраняет  всего  один  часовой.  Не¬
ужели  мы  его  не  снимем?  Я  достану  оружие.
 Он  с  недоверием  смотрел  на  нее.
 —  Не  понимаю!  —  пробормотал  он.  —  Я  вас  не  понимаю!  —
Быстрыми  шагами  он  заходил  из  угла  в  угол,  потом  вдруг
остановился  перед  нею.  —  Уходите!  Уходите!  Я  не  верю!  Ни  од¬
ному  вашему  слову  не  верю,  как  бы  вы  ни  играли.  Ну,  скажите,
зачем  бы  вам  бежать  со  мною?  Кто  я  вам?
 —  Вы?  Никто!  Но  я  же  сказала,  что  у  меня  в  Одессе  сестра...
Единственный  родной  мне  человек.  Я  надеюсь  найти  ее.
 —  Уходите!  Уходите!
 Он  повернулся  и  рухнул  на  топчан,  сжав  руками  голову.
 Многие  годы,  пока  не  началась  война,  Леон,  романтически
воспитанный,  считал,  что  только  тот  враг,  кто  держит  в  руках
оружие.  Но  теперь  от  его  юношеских  иллюзий  не  осталось  и
следа.  Он  никогда  не  забудет,  как  немецкий  солдат  застрелил
русского  мальчишку,  заподозрив,  что  тот  партизан.  Только  су¬
масшедший  мог  это  подумать!  Солдат  сам  в  это  не  верил,  но
убил  мальчика  просто  так,  на  всякий  случай.  А  потом  оттащил
его  за  ногу  в  канаву.  И  самое  страшное,  что  никто  не  схватил
убийцу  за  руку,  никто  не  ужаснулся.  Только  ефрейтор,  сидев¬
ший  на  крыльце,  испугавшись  выстрела,  на  мгновение  прекра¬
тил  играть  на  губной  гармошке,  а  увидев,  в  чем  дело,  улыбнул¬
ся  и  заиграл  вальс  Штрауса.
 Из  окна  штаба  Леон  видел  всю  эту  сцену  и  вдруг  по  своему
каменному  спокойствию  понял,  что  с  этой  минуты  стал  совсем
другим  человеком.  А  ведь  мать  так  гордилась,  что  сын  выбил¬
ся  в  офицеры!  Отец,  разорившийся  дворянин,  всю  жизнь  старал¬
ся  занять  видное  место  в  обществе,  но  так  и  умер  в  нищете.
Один  из  дальних  родственников,  богатый  коммерсант,  живший
в  Париже,  время  от  времени  присылал  вдове  и  сироте  щедрые
подарки,  которые  помогли  матери  поставить  Леона  на  ноги.
Мать  же  научила  Леона  говорить  по-русски.  Она  была  родом  из
России,  а  жили  они  в  Бухаресте.  Отец  любил  водить  маленького
Леона  гулять  к  королевскому  дворцу.  Затаив  дыхание  они  смо¬
трели  на  торжественную  церемонию  смены  караула,  на  велико¬
лепные  мундиры  офицеров  и  солдат,  и  Леон  мечтал  поскорее
вырасти,  чтобы  стать  офицером  королевской  гвардии.
 И  вот  он  вырос!  Он  стал  офицером!  Только  отец  не  дожил  до
этого  знаменательного  дня.  Впрочем,  если  бы  и  дожил,  то  карь¬
ера  сына  скорее  опечалила  бы  его,  чем  порадовала.
 Ни  одного  дня  Леон  не  служил  в  Бухаресте.  Его  переводили
из  одного  провинциального  гарнизона  в  другой,  и  хотя  началь¬
ство  отмечало  его  старательность  и  не  обходило  чинами,  но  ни¬
82

чего,  кроме  скромной  офицерской  пенсии,  не  ждало  Леона  Пет¬
реску  в  будущем.
 А  он  мечтал  о  карьере,  об  орденах  и  красивой  молодой  жене
из  знатной  семьи.  И  потому  не  женился  на  дочери  владельца
мебельной  фабрики  в  Плоешти.  Красивый,  с  гордой  и  мужествен¬
ной  осанкой,  он  знал  себе  цену.  Но  карьеристом  Леон  не  был.
Дьявольская  мельница,  которая  крошила  человеческие  жизни,
перемалывая  такие  понятия,  как  честь,  порядочность  и  доброта,
тщетно  пыталась  затянуть  его  в  свои  тяжелые  жернова.  Нет,  он
хоть  и  с  потерями,  но  вырывался.  Когда  в  Одессе  полковник
Ионеску  хотел  назначить  его  в  группу,  помогающую  гестапо,  он
попросил,  чтобы  его  отправили  на  фронт.  И  решительность,
с  которой  Петреску  настаивал  на  фронте,  была  расценена  пол¬
ковником  как  высшее  проявление  патриотизма.
 Конечно,  Леон  понимал,  что  дела  на  фронте  складываются
скверно,  но  он,  как  и  другие,  надеялся,  что  немцы  нанесут  силь¬
ные  удары  на  северных  участках  фронта  и  натиск  на  Одессу
ослабеет.  Как  будто  это  и  произошло  —  линия  фронта  стабили¬
зировалась,  и  в  штабе  говорили,  что  надолго.  Но  именно  в  эти
самые  дни  затишья  в  жизни  Леона  Петреску  произошел  пере¬
лом.  Глупейшая  история!..
 Сначала  Леон  даже  обрадовался,  что  его  вывели  наконец  из
хаты,  где  все  ему  опротивело,  где  он  томился  и  терзался  мысля¬
ми  о  своем  ближайшем  будущем.  Он  знал,  что  его  не  станут  дол¬
го  лечить.  Очевидно,  только  и  ждут,  когда  он  немного  окрепнет,
чтобы  приступить  к  настоящим  допросам.  Нет,  он  не  играл,  ког¬
да  говорил  с  русской  медицинской  сестрой  о  смерти.  Что  с  ним
сделают?  В  лучшем  случае  пошлют  в  лагерь  для  военнопленных.
Он  досыта  насмотрелся  на  лагеря  под  Яссами  и  Одессой.  Рус¬
ские  солдаты  и  офицеры  умирали  каждый  день  десятками  —  от
голода  и  непосильной  работы.
 Он  сидит  на  скрипучей  деревянной  скамейке,  поставленной
около  двери,  в  которую  однажды  его  уже  вводили.
 За  тонкой  дверью  мерно  стучит  пишущая  машинка.  Чей-то
густой  бас  вызывает  какого-то  сорок  восьмого,  очевидно,  стар¬
шего  начальника,  потому  что  как  только  начинается  разговор,
бас  начинает  звучать  высоким  тенором:  «Вас  беспокоит  капитан
Свиридов...»  Быстро  прошел  фельдъегерь  с  толстым  кожаным
портфелем.
 Обычная,  знакомая,  штабная  суета!  Хорошо,  если  бы  вдруг
появилась  Тоня.  Все  же  с  ней  было  бы  как-то  легче.  Нет,  неуже¬
ли  она  действительно  готова  бежать  вместе  с  ним?  Странно!..
6*
 83

Очень  странно!  Вполне  возможно,  что  эта  только  игра,  что  она
действует  по  заданию,  хочет  внушить  ему  на’дежду,  сломить  его
волю,  а  затем  нанести  удар.  Но  ведь  он  сказал  все,  что  мог,
даже  больше  —  о  высадке  на  пляжах  Каролина-Бугаза!  Ведь
они  как  будто  и  не  догадывались,  что  немцы  этого  ждут!
 У  него  перехватило  дыхание.  Проверка!  Конечно  же,  его  со¬
общение  проверили,  убедились  в  ложности  и  теперь  его  расстре¬
ляют!  Обязательно!  За  такое  расстреливают  во  всех  армиях
мира.
 Так  вот  почему  никто  не  обращает  на  него  внимания.  С  ним
уже  покончено!  Он  не  представляет  ни  малейшего  интереса,
поэтому  его  больше  не  допрашивают.
 Внимание!  О  чем  это  говорит  за  стеной  капитан,  обладатель
баса,  который  может  в  нужные  моменты  становиться  тенором?
Как  будто  о  нем!  Тонкая  перегородка  не  может  приглушить
голосов.
 —  Он  тут.  Три  часа  сидит!  Больше  не  интересуетесь?  Не  бу¬
дете  допрашивать?  Ясно!
 Леон  почувствовал,  как  его  притягивает  к  полу.  Конечно!  Те¬
перь  уже  все  кончено!  Так,  может  быть,  прекратить  пытку  ожи¬
дания  сейчас  же?  Броситься  бежать,  и  пусть  убивают  в  спину?
 Все  его  чувства  были  обострены  до  предела.  Что  делать?  Что
делать?  Как  спасти  жизнь?  Успеет  ли  Тоня?  Где  она?  Только
бы  его  вернули  обратно  в  хату...  Тогда  еще  не  все  пропало!
Ведь,  возможно,  что  она  и  не  лгала!
 Скрипнула  крайняя  дверь,  вышли  офицеры.
 —  Решено,  —  негромко  сказал  полковник.  —  Сейчас  же  по¬
сылайте  шифровку...  Командующему...  Каролина-Бугаз...  Уточ¬
ним  отдельно!  Все  поняли?
 —  Все  понял,  товарищ  полковник!
 Полковник  вышел  во  двор,  а  подполковник  торопливо  на¬
правился  к  себе.
 Все  кончено!  Теперь  все  кончено!  Если  бы  его  оставили  жить,
при  нем  не  вели  бы  разговора,  который  является  строжайшей
военной  тайной.  Для  них  я  уже  труп!  И  признания  его  теперь
уже  не  имеют  никакого  смысла.  Никакого!..  Как  жаль,  что  он
понимает  по-русски!  Лучше  бы  до  последнего  мгновения  не
знать,  что  его  ожидает.
 Из  соседней  двери  выглянул  немолодой  капитан  и  коротко
приказал  часовому  увести  пленного.  Опустив  голову,  Леон  мед¬
ленно  шагал  по  тропинке  к  хате.  Все  краски  и  контуры  вдруг
стерлись.  Он  не  видел  ни  домов,  ни  встречных  людей,  ни  неба,
ни  земли.  А  что,  если  все  это  ложь  и  его  убьют  сейчас,  в  заты¬
лок?  Почему  солдат  отстал?  Стоит?  Целится?  Сейчас...  Сейчас...
 84

Но  выстрела  не  было.  Солдат  отстал,  чтобы  закурить  новую
папиросу.
 Наконец  ступеньки  крыльца.  Одна  ступенька  —  жив!  Вто¬
рая—  жив!..  Третья...  Шаг,  еще  шаг...  Жизнь  распалась  на  от¬
дельные  движения.  Вот  рука  взялась  за  дверь.  Жив!  Вот  дверь
приоткрылась.  Жив!..
 День  тянулся.  Он  потерял  счет  времени.  Как  будто  за  окном
смеркается?  Скоро  ночь!..  Ночь!..  Где  его  убьют?!  Наверно,
здесь  же,  около  хаты!..  Он  будет  лежать  на  земле,  и  вот  эти  руки
уже  ничего  не  будут  чувствовать.
 Он  постучал  согнутыми  пальцами  в  стекло.
 Круглов  встал  и  неторопливо  подошел  к  окну.
 —  Чего  тебе?
 Леон  знаком  показал,  что  просит  его  зайти.
 —  Не  положено!  —  крикнул  Круглов  и  уселся  на  свое  место.
 Леон  постоял  немного  у  окна,  судорожно  думая,  что  же  де¬
лать.  И,  ничего  не  придумав,  поплелся  к  своему  топчану.
 Ломило  голову.  Хотелось  сорвать  повязку,  но  он  понимал,
что  только  причинит  себе  лишние  мучения.  Посидев  немного,  он
прилег,  и  едва  голова  коснулась  подушки,  как  он  почувствовал
под  нею  какой-то  посторонний,  жесткий  предмет.
 Через  мгновение  в  его  руке  оказалась  маленькая  солдатская
лопатка,  к  черенку  которой  был  прикреплен  клочок  бумаги.
Он  быстро  развернул  его,  прочитал  написанное  печатными  бук¬
вами  по-немецки:  «Копайте  в  сенях  со  стороны  поля  и  ждите».
 Несколько  мгновений  он  всматривался  в  эти  слова,  постигая
их  тайный  смысл.  Угасшая  было  надежда,  возрождаясь,  возвра¬
щала  его  к  жизни.  Действовать!  Немедленно,  не  теряя  ни  ми¬
нуты!..
 Он  давно  заметил,  что  доски  пола  в  сенях  прогнили  и  едва
держатся.  Их  легко  раздвинуть  и  спуститься  в  неглубокое  под¬
полье.  Фундамент  у  этой  хаты,  наверно,  уходит  в  землю  всего
на  несколько  сантиметров,  а  под  сенями  его  и  вовсе  нет...  Толь¬
ко  тихо!..  Тихо...  Ни  одного  лишнего  звука!..  Нервы  напряжены
до  отказа.  Рука  до  боли  сжимает  древко  лопатки.  Он  выглянул
в  окно.  Часовой  медленно  удаляется  от  крыльца.  Вот  его  голова
промелькнула  в  окне.  Теперь  можно  приоткрыть  дверь  в  сени!..
 Боже!  Какой  предательский  скрип!  Он  только  сейчас  услышал
этот  визгливый  стон,  от  которого  цепенеют  все  мускулы.  Про¬
клятая!  Теперь  она  сама  закрывается!..
 Отчаянным  движением  он  выскочил  в  сени,  придержав  дверь.
В  сумраке  трудно  разглядеть,  какая  половица  наиболее  годна
для  того,  чтобы  ее  быстрее  приподнять.  Он  опустился  на  колени
и  ощупью  стал  выискивать  щель,  настолько  широкую,  чтобы,
85

действуя  лопаткой,  как  рычагом,  раздвинуть  доски.  Огромная  за¬
ноза  вонзилась  ему  в  левую  ладонь;  он  выдернул  ее,  зашипев
от  боли,  и  тут  же  забыл  о  ней...
 Вот  наконец  и  щель.  Здесь  доски  едва  держатся.  Один  силь¬
ный  нажим,  и  они  поддадутся.  Но  едва  он  засунул  в  щель  ло¬
патку,  как  услышал  приближающиеся  шаги  часового.
 Когда  наконец  он  просунул  руку  в  кору  и  вытащил  комель
провалившегося  в  подкоп  оледенелого  дерна  с  той  стороны,  где
были  жизнь  и  свобода,  он  замер  от  счастья...
 Только  бы  не  услышал  часовой!..
 Теперь  к  нему  вдруг  вернулось  спокойствие,  тяжелое,  камен¬
ное.  Каждое  движение  стало  рассчитанным,  точным.
 В  темноте  он  не  видел  ног  часового,  но  чутко  угадывал  каж¬
дое  его  движение.  Вот  он  дошел  до  угла  хаты,  вот  оглянулся,
вот  снова  завернул  за  угол.
 Еще  немного,  Нора  расширена...  Он  протиснулся  в  нее  и  вы¬
глянул.  Вблизи  темнел  плетень,  а  за  ним  поле!  Спасительное
поле!..
 Бежать!  Бежать,  не  медля  ни  секунды!
 Бежать?  Но  куда?  Где  искать  спасения  одному,  без  компаса,
без  знания  обстановки...  Его  же  найдут  и  пристрелят,  как  только
взойдет  солнце!..
 Нет,  надо  ждать,  когда  придет  девушка!..  Но  ведь  это  безу¬
мие!..  У  нее  же  не  хватит  сил  справиться  с  часовым!..  А  каждую
минуту  могут  появиться  те,  кто  должен  его  убить...
 Шаги!..  Уже  идут!..  Нет,  это  часовой!..
 Леон  быстро  втиснулся  назад  в  нору.  Скрипуче  прошагали
совсем  близко  сапоги,  тихо  звякнула  о  землю  винтовка.  Часовой
остановился.  Чиркнул  спичкой.  Пошел  дальше  по  своему  беско¬
нечному  кругу.
 И  вдруг  румын  услышал  тихий,  как  шелест  ветра,  шепот:
 —  Леон!..  Ле-он!
 Уж  не  сходил  ли  он  с  ума?
 —  Ле-он...
 Он  высунул  голову  из  норы.
 Да,  это  она!  Он  увидел  очертания  ее  фигуры  за  плетнем,  но
в  тот  же  миг  она  исчезла.
 Опять  появился  часовой.  Леон  с  такой  силой  рванулся  назад,
что  ударился  головой  о  нависающее  сверху  бревно.  Незажившая
рана!..
 Но  боль  постепенно  утихла,  и  он  снова  почувствовал,  что  мо¬
жет  двигаться.  На  локтях  подтянулся  к  норе,  высунул  голову  и,
86

уже  не  в  силах  более  терпеть  и  выжидать,  вылез  и  изо  всех  сил,
на  которые  был  еще  способен,  метнулся  к  плетню,  в  кусты.
 —  Сюда!  —  услышал  он  шепот  Тони.  И  тут  же  ее  руки  с  си¬
лой  пригнули  его  к  земле.  Он  послушно  упал,  испытывая  всего
одно  желание:  никогда  больше  не  подниматься.
 —  Пошли!  Быстрее!
 Она  подхватила  его,  помогла  встать,  и  на  неверных  ногах,
непрерывно  припадая,  он  поплелся  за  нею.  Все  плыло  перед  гла¬
зами,  как  в  тумане.  Разбитая  голова  казалась  схваченной  тес¬
ным  горячим  обручем,  как  во  время  страшной  испанской  каз¬
ни  —  гарроты.  Он  запомнил  только,  что  они  заходили  в  ка¬
кой-то  сарай  и  там  она  надела  на  него  поверх  мундира  русскую
шинель,  а  на  голову  солдатскую  шапку.  Где-то,  совсем  близко,
стреляли.  Очевидно,  его  побег  уже  был  обнаружен.
 —  Быстрее...  Быстрее...  —  торопила  Тоня,  шагая  рядом  и  под¬
держивая  его  под  руку.
 Силы  постепенно  возвращались,  очевидно,  бинты  смягчили
удар,  и  потревоженная  рана  успокаивалась.
 —  Куда  мы  идем?  —  наконец  спросил  он,  когда  они  пере¬
секли  пустынную  полевую  дорогу  и  углубились  в  молодой  лесок.
 —  К  фронту!  —  коротко  ответила  Тоня.
 Только  сейчас  он  разглядел,  что  она  тащит  с  собой  санитар¬
ную  сумку,  словно  собралась  на  очередную  перевязку.
 —  За  нами  гонятся?  —  спросил  он.
 —  Наверняка!  Но  они  еще  не  знают,  что  с  вами  ушла  я...
 —  Собаки?!
 —  Вряд  ли.  Слишком  развезло  дороги.
 —  У  вас  есть  револьвер?
 —  Да!  —  и  она  дотронулась  до  кармана  шинели.
 —  А  для  меня?
 —  Только  один.
 —  Отдайте!..
 —  Нет!  —  сказала  она  так  сурово,  что  он  долго  молчал.
 Они  шли  всю  ночь,  не  отдыхая,  минуя  поселки,  где  могли  бы
встретить  солдат,  переправлялись  на  чужой  лодке  через  Днепр.
 Несколько  раз  позади  слышалась  стрельба.  Может  быть,  это
наугад  стреляла  брошенная  вслед  за  ними  поисковая  группа?
А  возможно,  часовые  давали  в  воздух  предупредительные  выстре¬
лы,  когда  кто-то  посторонний  приближался  к  их  постам.
 Вдалеке  лаяли  собаки.  Казалось,  где-то  там,  во  мраке,  плавно
течет  мирная  жизнь,  которую  война  обошла  стороной.
 Тоня  вела  Леона  маршрутом,  указанным  ей  Савицким.  Он
выбрал  для  перехода  такой  участок,  где  противник  находился
наиболее  близко,  но  зато  можно  было  пройти  оврагами.  Конеч¬
87

но,  командиры  частей  были  предупреждены,  что  сразу  после  рас¬
света  на  участке  от  ветряной  мельницы  до  опушки  рощи,  рас¬
стояние  между  которыми  равнялось  примерно  восьмистам  мет¬
рам,  пройдут  в  направлении  противника  девушка  и  мужчина  в
солдатской  шинели.  Командирам  было  приказано  организовать
видимость  преследования,  но  пропустить.
 Подобные  задания  всегда  доставляли  Корневу  много  тревог.
Того  и  гляди,  какой-нибудь  чудак,  которого  не  известили,  возь¬
мет  да  и  ухлопает.  И  ничего  с  ним  не  сделаешь!
 Поэтому  еще  с  вечера  подполковник  сам  отправился  на  пе¬
редний  край,  чтобы  все  подготовить.
 Когда  Тоня,  и  Леон,  миновав  мельницу,  проползли  мимо  ар¬
тиллерийских  позиций,  замаскированных  на  опушке  рощи,  и  ста¬
ли  продвигаться  к  нейтральной  зоне,  сзади  их  вдруг  окликнули.
 —  Куда  вас  черт  понес?  Сейчас  же  назад!  —  крикнул  чей-то
хриплый  голос,  и,  как  ни  были  напряжены  нервы  Тони,  она  уз¬
нала  голос  Корнева.
 —  Стойте!  Там  же  противник!  —  закричало  еще  несколько
голосов.
 Тоня  оглянулась,  что-то  сказала  Леону,  а  что  именно,  этого
они  не  могли  расслышать,  и  стремительно  бросилась  к  подбито¬
му  немецкому  танку,  застывшему  среди  поля.  Леон  устремился
за  нею,  полностью  подчиняясь  ее  командам.
 Едва  они  один  за  другим  свалились  на  землю,  под  надежную
защиту  стальной  махины,  как  с  опушки  в  их  сторону  ударил
крупнокалиберный  пулемет.  Пули  дробно  стучали  о  броню.
 Леон,  лежа  на  боку,  разглядывал  позиции  немцев,  стараясь
разгадать,  как  они  расположены.
 —  Не  хватает,  чтобы  нас  ухлопали  свои,  —  проговорил  он.
 «Свои!..»  Тоня  вгляделась  в  редкий  кустарник,  находящийся
примерно  в  двухстах  метрах  от  танка,  и  заметила  нескольких
солдат  в  серо-зеленых  шинелях,  которые  выглядывали  из-за  ук¬
рытия.  Один  из  них,  приложив  к  глазам  бинокль,  старался  раз¬
глядеть  их  в  неверном  свете  занимающегося  утра.
 Немцы  молчали.  Очевидно,  их  озадачило  поведение  двух  че¬
ловек,  появившихся  перед  их  позициями,  и  они  старались  понять,
куда  эти  люди  направляются.  Но  теперь,  когда  по  танку  нача¬
лась  стрельба,  поняли,  что  эти  двое  перебежчики,  и,  чтобы  им
помочь,  открыли  бешеный  заградительный  огонь.
 Четверть  часа  над  полем  стояла  такая  отчаянная  стрельба,
что  и  думать  нельзя  было  подняться  из-за  танка.
 Леон  испытующе  поглядывал  на  Тоню,  которая  молча  смотре¬
ла  куда-то  вдаль,  на  серый  горизонт,  и  о  чем-то  напряженно
думала.
 88

—  А  ты  смелая  девушка,  Тоня!  —  вдруг  по-русски  сказал  он.
 Она  равнодушно  скосила  в  его  сторону  глаза.
 —  О!  —  удивился  Леон.  —  Тебя  даже  не  поразило,  что  я
говорю  по-русски?
 —  Я  поняла  это  в  первый  вечер,  —  спокойно  сказала  она.  —
Но  больше  никто  этого  не  узнал  —  я  молчала.
 На  ее  счастье,  низко  над  головой  просвистела  мина,  пущен¬
ная  немцами,  и  она  невольно  уткнулась  лицом  в  землю,  это  же
сделал  и  Леон.  Мина  оглушительно  взорвалась  где-то  позади
танка.  А  когда  вновь  стало  относительно  спокойно,  Леон  уже
забыл  о  своем  вопросе.
 Некоторое  время  они  не  говорили  больше  ни  слова.
 —  А  все-таки  зачем  ты  со  мной  идешь?  —  спросил  Леон,
дотрагиваясь  до  ее  плеча.  Она  вновь  посмотрела  на  него  и  встре¬
тилась  с  его  беспокойным  взглядом.  —  Зачем?  —  повторил  он.  —
Мы  сдадим  Одессу.  Мы  не  сможем  ее  удержать!..  И  ты  верну¬
лась  бы  домой  без  этого  сумасшедшего  риска!
 —  Но  я  не  спасла  бы  тебя,  —  сказала  она.  —  Один  ты  не
сумел  бы  выбраться,  ты  бы  погиб  через  пять  минут  после  побега.
 —  Если  я  останусь  живым,  —  проговорил  Леон,  —  то  буду
за  тебя  молиться.
 Тоня  усмехнулась:
 —  Однако,  когда  я  перевязывала  твою  рану,  ты  за  меня  не
молился!  Такое  нес,  что  мне  плакать  хотелось!
 —  Черт  побери!  Долго  они  еще  будут  стрелять?  —  восклик¬
нул  Леон.  Осколок  мины  ударился  над  его  головой  о  башню
танка  и,  отскочив,  воткнулся  в  землю  у  его  ног.
 Тоня  дотронулась  до  острого,  отливающего  голубоватым
блеском  края  увесистого  куска  железа,  угоди  он  на  десять  сан¬
тиметров  левее,  и  этот  их  разговор  был  бы  прерван  навсегда.
 —  Горячий!  —  сказал  Леон  и  тоже  осторожно  провел  по
краю  кончиками  пальцев.  —  Скажи,  —  вдруг  спросил  он,  —  где
я  был?  Где  меня  допрашивали?
 —  В  штабе  дивизии.
 —  А  почему  меня  не  отправили  в  другой  штаб?
 —  Все,  что  нужно,  ты  сказал  и  в  этом.
 Леон  хмуро  отвернулся  и  стал  смотреть  в  сторону  немецких
позиций.
 «Что  делать?»  —  напряженно  и  беспокойно  думала  Тоня.
Уж  если  человек,  спасенный  ею,  задает  вопросы,  на  которые
трудно  ответить,  то  что  же  с  ней  будут  делать  гестаповцы?  Они
наверняка  начнут  проверять  ее  со  всеми  строгостями.
 Осколок  притягивал  ее  взгляд.  Впервые  в  жизни  она  почувст¬
89

вовала  себя  способной  убить  человека.  Сейчас  она  вновь  начи¬
нала  ненавидеть  Петреску.
 Он  посмотрел  на  нее  сощуренными  глазами,  и  от  этого
пристального  взгляда  Тоне  стало  не  по  себе.
 —  Я  верю  тебе,  —  сказал  Леон  быстрым  шепотом.  —  Теперь
я  верю  тебе!  Но  ты  глупая,  глупая  девчонка!  Ты  жертва  войны.
И  я  жертва  войны.  Мы  ничего  не  можем  изменить!  Я  всех  обвел
вокруг  пальца.  Я  все  слышал.  Меня  хотели  убить1!
 Она  строго  крикнула:
 —  Замолчи!  Ты  лжешь!  Ты  не  мог  этого  слышать!
 —  Нет-нет!  —  продолжал  он.  —  Я  тоже  сумею  защитить  тебя.
Я  не  оставлю  тебя.  Боже  мой!..  —  Он  замолчал,  облизал  за¬
пекшиеся  губы.
 —  Болит  голова?
 —  Очень.
 Тоня  вдруг  с  ужасом  подумала,  что  Леон  может  умереть.
Тогда  все  необычайно  усложнится.  Ей  придется  доказывать  нем¬
цам,  что  она  спасала  румынского  майора.  Спасала,  но  не  спасла!
Ей,  конечно,  не  поверят.  Нет,  он  должен  жить!  Она  должна  до¬
вести  его  до  немецких  позиций,  а  там  что  будет,  то  и  будет...
 Неожиданно  для  самой  себя  она  вспомнила,  что  в  кармане  ее
гимнастерки  лежит  пакет  с  немецкими  марками.  Несколько  ты¬
сяч!  Савицкий  сказал,  чтобы  она  убедила  Петреску,  будто  укра¬
ла  эти  деньги  в  штабе.  И  отдала  их  ему,  потому  что  немцы  ру¬
мынского  офицера  не  станут  обыскивать.
 —  Леон!  —  позвала  она  тихо.  —  Спрячь  вот  это!
 Он  приоткрыл  глаза  и  удивленно  взглянул  на  тугую  пачку
сероватых  купюр.  Потом,  ничего  не  спросив,  сунул  ее  во  внутрен¬
ний  карман  кителя.
 Совсем  близко  ударил  разрыв,  но  у  Леона  даже  не  хватило
сил  опуститься  на  землю,  —  он  так  и  сидел,  положив  голову  на
звено  ржавой  гусеницы.
 Тоня  уже  давно  заметила,  что  в  десяти-пятнадцати  метрах
начинается  узкий  овраг,  рваные  края  которого,  опускаясь  почти
отвесно,  переходят  в  обрыв,  направленный  в  сторону  немцев.
Вот  если  бы  удалось  быстрым  рывком  добраться  до  края,  а  по¬
том  скатиться  вниз!  Тогда  они  сразу  оказались  бы  в  мертвом
пространстве.
 —  Леон,  —  сказала  она,  —  ты  можешь  собраться  с  силами?
 —  Могу,  —  ответил  он,  не  открывая  глаз.
 —  Леон!  Открой  глаза!
 Он  сделал  усилие  и  приоткрыл  сначала  один  глаз,  затем
второй.
 Тоня  показала  в  сторону  оврага.
 90

—  Соберись  с  силами!..  Пробеги  и  сразу  прыгай  вниз...  Я  за
тобой.
 —  А  если  дождаться  ночи?  —  спросил  он.
 —  Нельзя  дожидаться.  Никак  нельзя!  До  ночи  нас  тысячу
раз  убьют.  —  Тоня  представила  себе,  как  сейчас,  должно  быть,
нервничает  Корнев,  как  он  сейчас  ругает  ее.  —  Соберись  с  си¬
лами,  Леон!  Главное  добежать  до  оврага.  Никто  не  успеет  вы¬
стрелить...  Хочешь,  я  побегу  первой?
 —  Беги!  —  проговорил  Леон.
 —  Нет,  давай  вместе!  Ну,  вставай,  вставай...
 Леон  сделал  усилие  и  приподнялся.  Его  руки  тяжело  опира¬
лись  о  ее  плечи.  Все-таки  в  нем  было  не  меньше  девяноста  ки¬
лограммов.  С  минуту,  которая  показалась  ей  необычайно  долгой,
они  стояли,  обнявшись,  их  головы  торчали  рядом  с  башней.
 Тоня  понимала,  что  промедление  теперь  крайне  опасно,  нем¬
цы  удивятся,  что  по  ним  не  стреляют  снайперы,  и  она,  напря¬
гая  все  силы,  устремилась  вперед,  почти  таща  его  на  себе.
 —  Быстрее...  Быстрее...
 Он  поспешно  передвигал  ногами,  всеми  силами  стараясь  идти
сам,  но  слишком  велика  была  слабость.
 И  вот  уже  танк  их  не  прикрывает,  они  стали  открытой  ми¬
шенью.  Вперед!..  Вперед!..  В  какой-то  момент  Леон  спотыкается,
падает,  толкает  ее  в  бок  с  такой  силой,  что  она  летит  вперед  и
кубарем  перекатывается  через  край  оврага;  шмякается  плашмя
о  каменистую  землю  и  несколько  мгновений  лежит  без  движения,
не  в  силах  вздохнуть,  слыша  нестерпимый  звон  в  ушах.
 Леон?!  Где  Леон?!  Убит?!  Вскакивает  и  кидается  назад,  не
чувствуя  ног.  Но  Леон,  над  которым  свистят  пули,  медленно
переваливается  через  край  прямо  на  ее  подставленные  руки.
Жив!..  И  будто  даже  не  ранен...
 Через  несколько  минут  их  окружили  немецкие  солдаты.  Ко¬
ренастый  ефрейтор  с  поросшими  рыжеватой  щетиной  щеками
недоверчиво  бурчал:
 —  Наверно,  вас  заколдовал  сам  дьявол!  Кто  вы  такие?  —
Его  цепкий  взгляд  впился  в  русскую  шинель  Леона.  —  Руссиш?!
 —  Ведите  нас  к  генералу  фон  Зонтагу,  —  сказал  Леон  и
рывком  сбросил  с  себя  шинель.  —  Пригласите  врача...  Мне
очень  плохо...
 Но  к  генералу  фон  Зонтагу  его  уже  не  повели,  а  понесли.
Позади  небольшой  процессии  брела  Тоня.  И  чувствовала  она  се¬
бя  так,  будто  какие-то  нити,  связывавшие  ее  с  прошлым,  со  всем
самым  дорогим,  оборвались  раз  и  навсегда.  И  теперь  уже  она
ни  на  мгновение  не  сможет  забыть,  что  стала  другим  человеком
и  что  человек  этот  должен  изображать  радость  от  встречи  с
91

врагами,  должен  приспосабливаться,  молчать  там,  где  надо  го¬
ворить,  говорить  и  смеяться  там,  где  надо  стрелять.
 Но  все  же,  идя  за  солдатами,  тащившими  на  своих  плечах
грузное  тело  Леона  Петреску,  Тоня  еще  не  представляла  себе
всей  тяжести  испытаний,  которые  ее  ждут.
 Глава  вторая
 Тоню  долго  допрашивал  какой-то  полковник,  очевидно  зани¬
мающий  довольно  высокое  положение,  потому  что  когда  в  ком¬
нату  входили  офицеры,  они  подчеркнуто  вытягивались.  Его  моло¬
жавое  лицо  освещали  проницательные  глаза,  уверенные  жесты
свидетельствовали  о  привычке  к  власти.  Он  разговаривал  с  Тоней
без  свидетелей,  в  той  доверительной  манере,  в  какой  ведут
допрос  только  очень  умные  следователи.
 Прежде  чем  доставить  Тоню  сюда,  ее  напоили  крепким  кофе.
Какой-то  офицер  с  Железным  крестом  на  груди  долго  тряс
ее  руку.
 —  О  фрейлейн!  —  говорил  он.  —  Вы  спасли  моего  друга!
О  вашем  подвиге  мы  сообщим  в  Берлин.  —  Потом  нагнулся  к  ее
уху  и,  подмигнув,  игриво  спросил:  —  Бы,  конечно,  в  него  влюб¬
лены?  Скажу  по  секрету,  он  холостяк!
 Полковник  не  позволял  себе  подобных  вольностей.  Он  держал
себя  так,  словно  побуждения,  которые  толкнули  ее  на  этот  край¬
не  рискованный  поступок,  были  ему  вполне  понятны  и  не  требо¬
вали  объяснений.  Но  зато  интересовался  расположением  штаба,
фамилиями  офицеров  и  генералов.
 Тоня  сказала,  что  она  из  медсанбата,  который  только  недав¬
но  переведен  на  новый  участок,  и  потому  многих  еще  не  знает.
Однако  назвала  все-таки  две-три  истинные  фамилии  офицеров,
которые  разрешил  ей  назвать  Савицкий.  Назвала  и  место,  где
находился  под  арестом  Петреску.  Это  была  полуразрушенная,
покинутая  жителями  деревня,  в  которой  месяца  полтора  назад
проходили  жестокие  бои.  Деревня  находилась  километрах  в  семи
от  штаба,  и  Петреску,  вряд  ли  помнивший,  какими  ночными  до¬
рогами  прошел  весь  путь,  не  мог,  рассматривая  карту,  доказать,
что  она  говорит  неправду.  Кто  его  допрашивал?  Точно  не  знает,
но  как  будто  прокурор.  В  этой  деревне,  уточнила  она,  разме¬
стилась  прокуратура  дивизии.
 Пока  она  говорила,  полковник  внимательно  рассматривал  ле¬
жавшую  перед  ним  на  столе  карту,  что-то  на  ней  отмечал  остро
отточенным  карандашом.
 —  А  вы  очень  хорошо  говорите  по-немецки!  —  вдруг  сказал
он.  —  Почти  как  немка.  Где  вы  учились?
 92

—  В  Одессе.  У  нас  ведь  там  есть  целая  немецкая  колония,  и
моей  домашней  воспитательницей  с  самого  детства  была  одна
немка.
 —  Да,  Петреску  мне  об  этом  говорил.  Он  вообще  восхищен
вами!  —  глаза  его  смотрели  вниз,  на  карту,  он  что-то  прикиды¬
вал  в  уме.  —  Скажите,  фрейлейн,  вы  могли  бы  прочертить  путь,
каким  шли  к  линии  фронта?..
 Тоня  смутилась.
 —  Я  никогда  не  пользовалась  картой.
 —  И  все  же  попробуйте.
 Офицер  перевернул  карту  и  склонился  над  ней  с  другой  сто¬
роны  стола,  вложив  в  руку  Тони  свой  карандаш.
 —  Итак,  сначала  давайте  найдем  точку,  от  которой  вы  начали
путь.
 Карта  была  трофейная,  над  каждым  русским  названием  кал¬
лиграфическим  почерком  от  руки  был  сделан  немецкий  перевод.
 Тоня  сразу  нашла  нужное  название,  но  долго  водила  каран¬
дашом  вокруг  да  около,  пока  наконец  не  уперлась  грифелем  в
маленькую  черную  точку.
 —  Зеер  гут!  —  улыбнулся  полковник.  —  Теперь  шагаем
к  фронту.
 Морщины  вокруг  его  рта  сложились  в  добрую  улыбку.  Он
внимательно  следил  за  тем,  как  она  прочерчивает  путь.
 —  Конечно,  это  только  приблизительно,  —  говорила  Тоня,
чувствуя,  что  перед  ней  расставлена  какая-то  ловушка,  и  стараясь
быть  предельно  осторожной.  —  Вот  тут  мы  как  будто  перешли
дорогу...
 —  А  где  пересекли  реку?
 Тоня  растерялась.  К  своему  ужасу,  она  увидела,  что,  если  все
было  так,  как  она  показала,  они  с  Петреску  обязательно  долж¬
ны  были  перейти  вброд  узкую  речку.  Но  отступать  было  поздно.
 —  Мы  перешли  по  мосткам,  —  сказала  она,  холодея  и  ду¬
мая  только  о  том,  чтобы  не  дрогнул  карандаш,  к  кончику  кото¬
рого  был  прикован  взгляд  ее  мучителя.
 —  Бы  в  этом  уверены?  —  поднял  он  на  нее  внимательный
взгляд.
 —  Ну  как  же!  —  воскликнула  она.  —  Спросите  Петреску!
 Несколько  мгновений  он  внимательно  изучал  ее  лицо.
 —  Когда  вы  вышли?  Ну,  когда  пустились  в  путь?  —  спросил
он,  как  бы  показывая,  что  с  предыдущим  вопросом  покончено,
но  в  то  же  время  зачем-то  прикрыв  карту  ладонью.
 Тоня  помолчала.
 —  Около  двенадцати  ночи,  —  сказала  она,  прикинув  в  уме,
какое  расстояние  до  линии  фронта  они  с  Петреску  прошли  и
93

сколько  времени  это  могло  занять,  если  считать,  что  они  двига¬
лись  по  прочерченному  ею  маршруту.  —  Или,  может  быть,  чуть
позже.  Ведь  мне  пришлось  его  долго  ждать....
 —  Хорошо,  —  сказал  он,  отнимая  руку  от  карты,  —  давай¬
те  займемся  арифметикой.  Вы  появились  около  танка  в  шесть
часов  тридцать  семь  минут  утра,  —  точность  до  одной  минуты
должка  была  показать  Тоне,  что  он  полностью  информирован.  —
Обычно  в  час  проходят  до  четырех  километров...  Конечно,  когда
спасаются  от  погони,  в  первый  час  можно  пройти  и  до  пяти,  но
в  дальнейшем  человек  устает  и  скорость  его  движения  резко  па¬
дает...  Но  надо  принять  в  расчет,  что  Петреску  был  ранен  и,  как
он  мне  рассказывал,  в  начале  побега  едва  передвигал  ноги...
Предположим  он  напрягал  все  силы  и  вы  шли  со  скоростью  два
с  половиной  километра  в  час...
 —  Наверное,  быстрее,  —  прошептала  Тоня,  начиная  пони¬
мать,  на  чем  ее  проверяют:  если  она  неправильно  назвала  пункт,
откуда  они  с  Петреску  вышли,  то,  значит,  ей  нельзя  доверять  и
в  остальном.
 —  Ну,  предположим,  три!  Это  при  крайнем  напряжении  сил!
Теперь  измерим  расстояние.  —  Он  вынул  линейку  и  тщательно,
до  миллиметра,  вымерил  все  изломы  довольно  извилистого  пути,
который  прочертила  рука  Тони.  —  Так,  проговорил  он  тоном  учи¬
теля,  проверяющего  работу  ученика.  —  Сейчас,  сейчас...
 —  Может,  я  неправильно  начертила?  —  проговорила  Тоня.  —
Ведь  мы  шли  долго,  и  я  не  точно  помню  путь.
 Тогда  быстрым  движением  он  положил  на  карту  линейку,  на¬
прямик  соединив  пункт,  из  которого  они  вышли,  и  место,  где
они  перешли  линию  фронта.
 —  Взгляните,  фрейлейн!  —  сказал  он.  —  Если  бы  вы  даже
шли  строго  по  компасу,  через  все  кручи  и  овраги,  то  и  в  этом
случае  путь  сократился  бы  всего  на  километр!..
 Тоня  молчала.  Он  снял  очки  и,  неторопливо  достав  из  кар¬
мана  кусочек  черной  замши,  начал  старательно  протирать  стекла.
Всем  своим  видом  он  показывал,  что  дает  ей  полную  возможность
подумать,  собраться  с  мыслями  и  разъяснить  наконец  это  до¬
садное  недоразумение.
 —  Спросите  Петреску,  —  сказала  Тоня.  —  Мы  шли  очень
быстро...
 —  Мы  бежали!  Мы  бежали,  господин  Фолькенец!  —  раздался
за  ее  спиной  голос  Петреску,  который  тихо  вошел  в  комнату  и
стоял  у  двери.
 Тоня  обернулась.  Только  что  ей  казалось,  что  могильная  пли¬
та  уже  готова  захлопнуться  над  ее  головой,  и  вот  неожиданная
помощь.
 94

Улыбка  сбежала  с  лица  Фолькеыеца.  Он  строго  взглянул  ми¬
мо  Тони  в  глубь  комнаты  и  сухо  осведомился:
 —  Как  вы  себя  чувствуете,  господин  Петреску?
 —  Гораздо  лучше!  —  Петреску  подошел  к  столу,  взял  из  рас¬
крытой  коробки  сигарету  и  закурил.
 Потом  сел  напротив  Тони  и  дружески  потрепал  ее  по  плечу.
Тоня  сразу  заметила,  что  повязку  на  его  голове  уже  сменили.
За  эти  сутки  он  явно  пришел  в  себя,  очевидно,  успокоился,  к  то¬
му  же  сильный  организм  брал  свое.
 —  Что  вы  хотите  от  этой  девушки,  Фолькенец?  Она  достойна
награды!
 Фолькенец  положил  обе  руки  на  карту  и,  тяжело  опершись
о  стол,  подался  вперед.
 —  Я  тоже  восхищен  мужеством  фрейлейн,  —  проговорил  он,
не  спуская  глаз  с  лица  Петреску.  —  Но  меня  интересуют  неко¬
торые  детали.  И  к  сожалению,  я  не  могу  найти  достаточно  убе¬
дительного  объяснения  тому,  как  вы  оба  смогли  пройти  такой
путь  за  столь  короткое  время.
 —  Я  же  сказал  —  мы  почти  бежали!  —  уже  грубовато  за¬
метил  Петреску,  —  Зря  вы  занимаетесь  этим  делом,  Фолькенец.
Я  уже  обо  всем  доложил  генералу  Зонтагу...
 Фолькенец  усмехнулся:
 —  Мне  известно,  о  чем  вы  сообщили  генералу.  Не  будем  сей¬
час  говорить  об  этом.  Мой  служебный  долг  —  тщательная  про¬
верка.  Мне  кажется,  что  фрейлейн  все  же  не  совсем  точна  в
своем  рассказе.  Вы  не  могли...
 Петреску  встал.
 —  Этот  путь  я  прошел  сам,  господин  Фолькенец!  —  перебил
он  полковника.  —  Если  вы  ставите  под  сомнение  фрейлейн,  то
тем  самым  выражаете  недоверие  и  мне,  не  так  ли?
 Фолькенец  вскинул  руки:
 —  Это  уже  крайности!  Я  глубоко  уважаю  вас,  майор,  за  ва¬
ше  мужество...
 Петреску  сухо  кивнул.
 —  Я  еду  в  Одессу  со  специальным  поручением  генерала  Зон-
тага.  Он  разрешил  мне  захватить  с  собой  фрейлейн  и  доставить
ее  к  сестре...  Ну,  собирайся!  —  прибавил  он  по-русски,  обращаясь
к  Тоне.
 —  Пусть  будет  так,  —  сказал  Фолькенец,  тщательно  огляды¬
вая  карту.  —  Надеюсь,  фрейлейн,  мы  еще  встретимся  при  более
благоприятных  обстоятельствах.  —  И  он  проводил  обоих  до  две¬
ри  со  сдержанной  улыбкой.
 —  До  свидания,  господин  Фолькенец.  —  Петреску  крепко  по¬
жал  ему  руку.  —  Я  тоже  верю,  что  мы  увидимся.
 95

У  штаба  Петреску  ожидала  машина.  Он  сам  сел  за  руль  и
приказал  Тоне  сесть  рядом.
 Когда  они  отъехали,  он  повернул  к  ней  разъяренное  лицо.
 —  Ты  дура!  Ты  знаешь,  кто  такой  Фолькенец?  Вежливо  улы¬
баясь,  он  повесит,  да  еще  будет  тянуть  за  ноги!  Твоя  болтовня
могла  погубить  нас  обоих.  Зачем  ты  ему  лгала?..
 —  Я  говорила  правду!
 Он  притормозил  машину.
 —  Слушай!  Вот,  возьми,  —  он  сунул  в  ее  руку  смятую  пач¬
ку  денег.  Острый  взгляд  его  темных  глаз  словно  проник  в  глу¬
бину  ее  мыслей.  —  Услуга  за  услугу!  Это  то,  что  ты  украла.
Тебя  больше  не  потревожат,  если  будешь  вести  себя  умно.  —
И  деловито  осведомился:  —  Кто  твоя  сестра?
 —  Учительница  музыки.
 —  Сколько  ей  лет?
 —  Двадцать  три.
 —  Где  живет?
 —  Пушкинская,  двадцать  семь.  Но  ведь  я  не  знаю,  жива  ли
она...
 —  Знаю  эту  улицу.  Рядом  отель.  Будем  надеяться,  что  жива.
 Он  замолчал,  вглядываясь  в  разбитые  бомбами  и  сожженные
остовы  домов  одесской  окраины.  Тоня  никак  не  могла  сосредото¬
читься  на  чем-то  одном,  мысли  путались.  Она  думала  то  о  сест¬
ре,  то  о  Петреску,  то  о  Егорове.  Кем  стала  Катя?  Как  они  встре¬
тятся,  если  действительно  встретятся?  Найдут  ли  пути  друг  к
другу?..  А  Петреску?  Ох,  надо  все-таки  с  ним  поосторожнее...
 Вывески!..  Вывески!..  «Торговля  фруктами  В.  Боровикова»,
«Ресторан  «Модерн».  Совсем  как  в  кино!
 У  дома  двадцать  семь  Петреску  остановил  машину.
 —  Выходи!  —  сказал  он.  —  Завтра  утром  придешь  к  комен¬
данту.  У  него  уже  будет  распоряжение  выдать  тебе  документы.
От  коменданта  сразу  же  возвращайся  домой  и  жди.  Я  приеду.
 И,  захлопнув  дверцу,  быстро  умчался  в  сторону  Приморского
бульвара.
 А  Тоня,  постояв  в  нерешительности,  собралась  с  духом  и
вошла  в  ворота...
 Ну  вот,  Кати  нет!  Соседка,  вручившая  Тоне  ключ  от  кварти¬
ры,  рассказала,  что  еще  месяц  назад  несколько  сот  девушек
вызвали  к  магистрату  и  под  конвоем  отправили  на  «Констанцу»  —
большой  сухогруз,  доставивший  в  Одессу  оружие.  Дальнейшая
судьба  девушек  так  же  темна,  как  трюм,  в  котором  их  заперли.
Но,  по  слухам,  их  отправили  в  Германию  на  какой-то  завод  под
Мюнхеном.  Так  ли  это  в  действительности  —  кто  знает?!
 96

Хорошо,  что  хоть  квартира  уцелела.  Мир  привычных  вещей
подействовал  на  Тоню  успокаивающе.  Старый,  покрытый  зеленым
ковром  диван,  по  которому  в  детстве  она  ползала,  играя  с  чер¬
ным  жуликоватым  котом  Степаном.
 Она  долго  сидела  на  краю  дивана,  мучительно  размышляя,
что  лее  теперь  делать.  Отправляться  по  адресу,  чтобы  передать
деньги  и  указания,  или  явиться  к  коменданту?  И  то  и  другое  со¬
пряжено  с  риском.  Если  за  ней  следят,  то  поспешностью  действий
она  может  навести  гестапо  на  след  подпольщиков  и  провалить
явку.  Ну,  а  если  Петреску  ее  предал,  то  у  коменданта  ее  просто-
напросто  арестуют,  и  поручение  останется  невыполненным.
 Нет,  сначала  все  лее  нужно  идти  к  коменданту,  хотя  бы  для
того,  чтобы  продемонстрировать  Петреску  послушание.  Да  и  те,
кто  за  ней  следит  —  если  это  так,  —  убедятся  в  последователь¬
ности  ее  действий.  Только  вот  деньги...
 Она  вспомнила,  что  когда-то  из  дымохода  печки  вываливался
кирпич.  Ну,  конечно,  Кате  было  не  до  ремонта,  и,  черный  от  са¬
жи,  он  все  еще  качается,  как  старый  зуб.
 Вынув  кирпич,  Тоня  засунула  в  углубление  всю  пачку,  оста¬
вив  себе  лишь  две-три  марки.
 На  улице  она  несколько  раз  оглянулась  вокруг  —  нет,  как
будто  нпкто  за  ней  не  идет.  Ускорив  шаг,  Тоня  быстро  направи¬
лась  к  Соборной  площади.
 У  подъезда  комендатуры  теснилось  несколько  машин.  Тоня
узнала  ту,  на  которой  ее  привез  Петреску.
 Солдат,  дежуривший  у  дверей,  оглядел  ее  с  ног  до  головы  —
не  так-то  часто  в  комендатуру  приходили  девушки,  —  спросил
что  ей  надо,  послал  на  второй  этаж  в  комнату  номер  восемь.
 Вот  и  плотно  закрытая  дверь,  высокая,  когда-то  белая,  а  те¬
перь  обшарпанная,  с  грязно-желтыми  пятнами.  Что  там,  за  нею?
Смерть?  Жизнь?
 Внезапно  дверь  распахнулась,  и,  едва  не  сбив  Тоню  с  ног,  d
коридор  выбежали  два  офицера,  на  ходу  засовывая  в  карманы
какие-то  бумаги.  А  из  глубины  комнаты  на  Тоню  внимательно  и
выжидающе  смотрел  молодой  офицер,  сидевший  за  большим
с  голом.  Сняв  очки,  он  неторопливо  протер  стекла  и  вежливо  при¬
гласил  :
 —  Входите,  фрейлейн!
 Тоня  переступила  порог.
 —  Вы  фрейлейн  Тоня?
 Значит,  ее  ждали!
 Офицер  заглянул  в  какую-то  синюю  папку  и  положил  ее  пе¬
ред  собой.
 Вдоль  стены  стояли  знакомые  Тоне  стулья  —  неудобные,
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1 	97

с  жесткими  сиденьями,  обитыми  черной  клеенкой.  Они  тоже  на¬
поминали  о  том,  что  еще  недавно  здесь  была  совсем  другая
жизнь.
 Движением  руки  офицер  указал  на  стул  у  самой  двери  и,
сверкнув  очками,  спокойно  сказал:
 —  Я  имею  приказ,  фрейлейн,  выдать  вам  справку,  по  кото¬
рой  в  магистрате  вы  получите  паспорт.  Где  вы  живете?
 —  На  Пушкинской,  двадцать  семь.
 Офицер  кивнул,  словно  подтверждая  правильность  ее  ответа.
 —  У  вас  есть  состояние?
 Тоня  сначала  не  поняла  вопроса,  потом  наконец  сообразила,
что  он  имеет  в  виду,  и  поспешно  ответила:
 —  Да,  у  меня  есть  немного  денег.
 —  Совсем  немного?  —  прищурился  офицер.
 «Начинается,  —  подумала  Тоня.  —  Сейчас  он  потребует
все  деньги...»
 —  Да,  в  общем,  очень  немного,  —  сказала  она  чужим  го¬
лосом.
 —  Вы  очень  волнуетесь...  Понимаю...  —  Офицер  помолчал,
как  бы  взвешивая  все  обстоятельства.  —  Фрейлейн  Тоня,  —
продолжал  он  вполне  доброжелательно.  —  Однажды  вы  уже
доказали  свою  преданность  нашим  идеалам.  Правда,  вы  спасли
жизнь  румынского  офицера,  —  он  тщательно  подчеркнул  слово
«румынского»,  —  но  ведь  румыны  наши  союзники!..  Мы  на¬
деемся,  что  вы  продолжите  сотрудничство  и  с  нами.  Такие
храбрые  девушки  нам  нужны...
 Он  замолчал,  поигрывая  карандашом.  А  Тоня  смотрела  в
открытое  настежь  окно  и  не  знала,  верить  ей  или  не  верить  в
свою  первую  и  такую  легкую  удачу.
 —  Господин  офицер,  —  проговорила  она,  —  я  стремилась
вернуться  домой.  Я  спасла  господина  Петреску  не  без  корыстной
цели.
 —  О,  как  вы  откровенны!  —  с  улыбкой  воскликнул  офи¬
цер.  —  Но  если  вы  так  стремились  домой,  значит,  не  сомнева¬
лись  в  нашей  победе?  Не  так  ли?
 —  Да,  —  покорно  подтвердила  Тоня.  —  Но  дело  не  только
в  этом.  Видите  ли,  мой  отец  пропал  без  вести.  В  штабе  считают,
что  он  перебежал  на  вашу  сторону.
 —  И  вы  боялись  преследования?
 —  В  общем,  конечно...
 —  Так  что  же  вам  мешает,  обретя  новую  жизнь,  помогать
тем,  кто  принял  вашего  отца  и  вас?  Поверьте,  фрейлейн,  ваш
отец  поступил  очень  мудро.  Конечно,  война  переменчива.  Иног¬
да  приходится  и  отступать...  Но  победа  рейха  несомненна.  —
 98

Он  встал  и,  обойдя  вокруг  стола,  остановился  перед  Тоней.  —
Я  не  настаиваю  на  немедленном  вашем  решении.  Отдохните  не¬
сколько  дней,  а  потом  мы  обсудим,  чем  вы  можете  быть  нам  по¬
лезны.  К  сожалению,  в  Одессе  еще  много  притаившихся  врагов...
Я  убежден,  что  вы  поможете  нам...  До  свидания,  фрейлейн!  Яви¬
тесь  в  магистрат  и  все  формальности  будут  соблюдены.
 Случилось  нечто  более  страшное,  чем  она  могла  ожидать.  Ей
предложили  стать  агентом  гестапо!  Даже  Савицкий,  обсуждая  с
ней  все  возможные  ситуации,  не  предусмотрел  такого  поворота!
 В  оцепенении  Тоня  шла  по  улицам.  Она  не  чувствовала  голо¬
да,  хотя  со  вчерашнего  вечера  не  ела,  не  чувствовала,  кажется,
вообще  ничего.  Отказаться?  Нет,  отказываться  нельзя.  В  гестапо
она  может  узнать  много  ценного.  Но  нельзя  и  торопиться.
 В  магистрате  бородатый  чиновник  в  крахмальной  манишке,
едва  взглянув  на  бумагу,  тут  же  достал  из  несгораемого  ящика
чистый  паспорт  и,  спросив  фамилию,  имя,  отчество,  вероиспове¬
дание,  год  рождения,  долго  писал  каллиграфическим  почерком,
старательно  выводя  каждую  буковку.
 Итак,  впереди  у  нее  не  меньше  недели,  в  течение  которой
гестапо  не  будет  ее  трогать.  Эти  дни  нельзя  потерять.  На  явке
многое  может  решиться.  Ведь  Савицкий  сказал,  что  после  выпол¬
нения  задания  она  вправе  принимать  самостоятельные  решения
сообразно  со  сложившейся  обстановкой.
 Тоня  спешила  домой:  вероятно,  придет  Петреску.  Может
быть,  он  сумеет  договориться  с  гестапо,  чтобы  ей  не  давали  ни¬
каких  поручений.  Она  скажет  Леону,  что  пока  еще  слишком
неопытна  для  работы  в  такой  организации...
 —  Барышня,  купите  жареную  ставриду!  Еще  утром  плавала
в  море!
 Она  оглянулась.  Из-под  нахлобученной  на  лоб  фуражки,
сквозь  очки,  на  нее  смотрели  хитроватые  глаза  Андрюши  Кар¬
пова.  Она  училась  с  ним  в  одном  классе.
 На  Андрюшке  —  короткое  черное  пальто,  через  шею  переки¬
нут  широкий  ремень,  на  котором  держится  тяжелый  деревянный
лоток.
 Запах  жареной  ставриды  вызвал  у  Тони  головокружение.
 —  Андрюшка!  —  В  первый  момент  она  испугалась,  но  тут
же  справилась  с  собой  и  дальше  вела  себя  уже  совершенно  есте¬
ственно.  —  Ох,  Андрюшка,  как  мне  хочется  есть!  Дай  рыбки!..
Ну  и  длинный  ты  стал!  Как  живешь?
 —  Как  видишь,  —  хмуро  ответил  он  и  опустил  глаза.  —
Выбирай  любую.
 71
 09

Тоня  выбрала  ставриду  пожирнее  и  стала  с  аппетитом  есть.
А  к  Андрюшке  подошла  какая-то  старуха,  долго  торговалась,
наконец  купила  три  ставриды  и,  ворча,  удалилась.
 —  Пойдем  отсюда,  —  быстро  сказал  Андрей.  —  Тут  и  пого¬
ворить  не  дадут.  Только  ты  со  мной  не  иди.  Я  спущусь  по  Де¬
рибасовской  и  буду  ждать  тебя  у  моста,  справа.
 Странная  предосторожность  для  продавца  жареной  ставриды!
 Через  несколько  минут  Тоня  нашла  Андрея  на  условном  ме¬
сте,  и  едва  протянула  руку  ко  второй  ставридине,  как  услы¬
шала:
 —  А  рыба  теперь  в  цене!
 Пальцы  ее  дрогнули.  Эю  же  был  отзыв  на  ту  парольную
фразу,  которую  ей  следовало  произнести  на  явке!  Неужели  про¬
сто  случайное  совпадение!
 —  Можно  купить  рыбу?  —  решила  проверить  она.
 —  Рыба  теперь  в  цене!  —  внушительно  и  тихо  повторил
Андрей,  от  волнения  изо  всех  сил  сжимая  пальцами  края  лот¬
ка.  —  По  радио  нам  сообщили  о  твоем  выходе,  —  продолжал
он.  —  Тебе  повезло!  Потом  батареи  совсем  сели  —  без  связи
сидим.  Я  единственный,  кто  знает  тебя  в  лицо,  На  явку  не  хо¬
ди,  она  провалена.  А  на  запасной  в  соседней  квартире  поселился
немецкий  офицер,  туда  тоже  ходить  опасно...  Командир  группы
Федор  Михайлович  будет  ждать  тебя  у  памятника  Дюку  после¬
завтра  ровно  в  девять  утра.
 —  Но  как  же  я  его  узнаю?
 —  Когда  мы  поравняемся,  я  попрошу  у  него  спички  и  за¬
курю.  Потом  он  повернет  к  Сабанееву  мосту.  Ты  пойдешь  сле¬
дом,  но  приблизишься  только  тогда,  когда  он  сам  остановится
и  закурит?  Усвоила?
 —  Усвоила!
 —  А  теперь  топай  отсюда  да  не  забудь  мне  заплатить.
 --  Сколько?
 —  С  тебя  по  знакомству  —  марку.
 —  Дорого  дерешь!  —  она  сунула  ему  марку.  —  Если  надо
будет  срочно  меня  видеть,  приходи.  Надеюсь,  ты  еще  помнишь
мой  адрес?
 Они  условились  о  сигнальном  стуке  в  дверь,  и  Тоня  пошла
к  Пушкинской.  Но  на  углу  он  снова  догнал  ее  и  сквозь  зубы  про¬
цедил  :
 —  Все,  что  привезла,  захвати  с  собой.
 Тоня  заметила,  что  с  противоположного  угла  за  ними  наблю¬
дает  полицейский.  Мгновенно  сообразив,  она  бросила  на  лоток
еще  одну  марку  и,  коротко  обругав  его  дураком,  быстро  пошла
к  своему  дому.
 100

До  позднего  вечера  она  прождала  Петреску,  но  он  так  и  не
пришел.  В  тягостном  ожидании  она  провела  и  весь  следующий
день.  Петреску  не  было.  Видимо,  он  решил,  что  их  взаимные
расчеты  закончены,  и  теперь  он  свободен  от  забот  о  ее  судьбе.
 Одна  ночь  отделяла  ее  от  встречи  у  памятника  Дюку.  Всего
одна,  но  долгая  ночь...
 Она  услышала  тихие  шаги  на  лестнице  и,  замерев,  взглянула
на  часы.  Половина  второго!  За  окном  глухая,  ветреная  ночь.
Патруль?  Облава?
 Она  подкралась  к  двери  и  тревожно  прислушалась.
 Шаги  притихли.  Человек,  очевидно,  достиг  первой  лестнич¬
ной  площадки  и  почему-то  остановился.  Ей  стало  спокойнее.
Вероятно,  кто-то  из  соседней  квартиры,  имеющий  ночной  про¬
пуск.
 Но  шаги  приближались.  Человек  поднимался  медленно,  ка¬
залось,  он  с  трудом  преодолевает  каждую  ступеньку.  Уж  не  ра¬
нен  ли?  Вот  уж  слышно  прерывистое  дыхание.  Стоит.  Ждет...
Может,  колеблется?..
 Тихий  удар...  Пауза...  Два  удара...  Пауза...  Еще  один  удар...
 Андрей!  Только  он  знает  этот  условный  стук.  Но  зачем  он
пришел?  Что  случилось?
 —  Кто  там?  —  тихо  спросила  она  на  всякий  случай.
 —  Я!  —  отозвался  знакомый,  с  простудной  хрипотцой
голос.
 Она  долго  вертела  ручкой  проржавленного  французского
замка.  Наконец  дверь  скрипнула  и  распахнулась.  В  темном
проеме  застыла  долговязая  фигура  Андрея.
 —  Быстрее  входи!
 Андрей  прошел,  неловко  задев  ее  плечом,  и  почти  рухнул  на
ближайший  стул.  Тоня  подергала  дверь  и,  убедившись,  что  она
заперта,  вернулась  в  комнату.
 Свеча  почти  погасла,  и  ее  неверный  свет  колеблясь,  распол¬
зался  по  комнате.
 По  тому,  как  тяжко  откинулся  Андрей  на  спинку  стула,  по
его  прерывистому  дыханию  Тоня  поняла  —  парню  плохо.
 —  Что  с  тобой?  —  спросила  она,  подсаживаясь  рядом.
 —  Сердце...  Дай  воды,  —  проговорил  Андрей,  и  его  очки
блеснув,  погрузились  в  сумрак.
 Тоня  сходила  на  кухню,  погремела  посудой,  в  темноте  на¬
щупала  жестяную  кружку,  налила  из-под  крана  воду  и  верну¬
лась  в  комнату.
 Андрей  пил  долго,  словно  изнывал  от  жары  и  жажды.
 —  Давно  это  у  тебя?  —  спросила  Тоня,  когда  наконец  он
101

поставил  кружку  на  стол  и  как-то  по-детски,  глубоко  вздохнул.
 —  Первый  раз  в  катакомбах  два  месяца  назад  схватило.  —
Он  кашлянул  и  помолчал.  —  Ну,  а  теперь  легче...  От  патруля
пришлось  удирать,  —  добавил  он  с  горьким  смешком.
 —  Что  случилось?  —  строго  спросила  она.  —  Зачем  ри¬
сковал?
 За  окнами  тихо,  и  тишина  эта  смягчала  тревогу.  Хотя  они
были  однолетки,  но  рядом  с  ним  Тоня  чувствовала  себя  совсем
взрослой.  «Так  и  проваливаются,  —  сердито  думала  она,  —  из-
за  таких  вот  мальчишек».
 —  Сядь  еще  ближе,  —  сказал  Андрей,  хотя  никто  не  мог
бы  их  подслушать.  —  Сегодня  по  Дерибасовской  гулял  Камы¬
шинский,  —  заговорил  он  тихо,  с  каким-то  злым  презрением,
которого  Тоня  не  могла  объяснить.
 —  Ну  и  что?  Кто  он,  этот  Камышинский?
 —  Был  в  нашей  группе.
 —  А  до  войны  где  работал?
 —  Как  будто  в  кино.  Администратором.  Сам  вызвался
остаться.  А  месяц  назад  вдруг  исчез.  Только  через  две  недели
мы  узнали,  что  он  арестован.  И  вдруг  сегодня  днем  иду  по  Де¬
рибасовской,  смотрю,  гуляет!..
 —  Ну  и  что?  —  сказала  Тоня.  —  Даже  если  так,  ты  мог  бы
дотерпеть  до  утра,  а  не  бежать  ко  мне  среди  ночи.  Эх  ты,  —  с
укором  воскликнула  она.  —  Конспиратор  липовый!
 —  В  том-то  и  дело,  что  не  мог!  —  Андрей  досадливо  мотнул
головой.  —  Я  ведь  шел  за  ним  сзади  и  наблюдал!  А  он  меня  не
видел...  За  ним  шли  двое  в  штатском  и  делали  вид,  будто  вовсе
им  не  интересуются.  У  табачного  магазина  Камышинский  поздо¬
ровался  с  Яковлевым.
 Тоня  нервно  встала,  пересела  на  диван.  Воцарилось  молча¬
ние.  Было  слышно,  как  потрескивает  фитиль  в  лужице  стеарина.
 —  М-да...  —  сказала  она  задумчиво.  —  Не  слишком  ты  меня
порадовал.
 —  И  теперь  я  думаю,  что  ты  не  должна  завтра  встречаться
с  Федором  Михайловичем,  —  убежденно  сказал  Андрей.
 —  Но  почему?  Камышинский  гулял  по  Дерибасовской,  а
Федор  Михайлович  придет  к  Дюку,  —  неуверенно  возразила
Тоня.  —  Не  нужно,  Андрюша,  паниковать.
 Андрей  долго  кашлял,  а  когда  приступ  прошел,  заговорил
вновь:
 —  Да  в  том-то  и  дело,  что  в  конце  Дерибасовской  их  ждала
машина.  Когда  они  в  нее  залезали,  я  подошел  вплотную  и  услы¬
шал:  один  из  гестапо,  говорит  Камышинскому:  «Хорошо  пора¬
ботал,  завтра  в  награду  подышишь  свежим  воздухом  на  При¬
102

морском  бульваре».  А  второй,  который  садился  последним,  толь¬
ко  усмехнулся.  В  общем,  я  так  понял,  что  Камышинского  снова
в  тюрьму  повезли...
 —  Но  это  точно  был  Камышинский?  —  спросила  Тоня.
 —  Да  я  его,  как  тебя,  видел!  —  обиделся  Андрей.
 —  Ладно,  —  примирительно  сказала  Тоня.  —  А  ты  уверен,
что  он  Федора  Михайловича  узнает?
 —  Конечно,  узнает!  Федор  Михайлович  много  раз  задания
ему  давал,  идиоту  такому.
 Помолчали.  Каждый  по-своему  думал  о  том,  что  произошло
и  как  теперь  поступить.
 Тояя  думала  о  том,  что  завтра,  ровно  в  девять  утра,  когда
она  встретится  с  Федором  Михайловичем  у  памятника  Дюку,  до¬
статочно  будет  одного  едва  уловимого  жеста  предателя  —  и  Фе¬
дор  Михайлович  погиб,  а  заодно  и  она  тоже.  Конечно,  удобнее
всего  было  бы  поговорить  вот  в  этой  квартире,  но  строгие  пра¬
вила  конспирации  это  исключают.
 —  Надо  предупредить  Федора  Михайловича,  —  наконец  ска¬
зала  она.
 —  Да  как  же  я  его  предупрежу?  Где  я  его  сейчас  найду,
спрашивается?
 —  Как  же  вы  раньше  не  раскусили  этого  своего  Камышин¬
ского?  —  вздохнула  Тоня.
 —  А  он  хорошо  работал,  —  сказал  Андрей.  —  Три  машины
подорвал...
 И  снова  они  перебирали  варианты,  которые  могут  возникнуть
и  осложнить  или  вовсе  сорвать  встречу.
 Конечно,  Камышинского  могут  вывезти  из  тюрьмы  после  де¬
сяти  утра,  но  твердо  знать  этого  никто  не  может.  Затем,  в  мо¬
мент  встречи  Федора  Михайловича  с  Тоней  Камышинский  мо¬
жет  находиться  на  другом  конце  бульвара.  Это  вполне  вероят¬
но,  но  и  на  это  рассчитывать  нельзя.
 Так  на  что  же  тогда  надеяться?  На  что?..
 Они  договорились,  что,  если  Камышинский  будет  на  бульва¬
ре,  Андрей  почешет  подбородок.  Его-то,  Андрея,  он  не  знает,  а
Андрею  его  показывали,  и  не  раз.
 По  краям  одеяла,  занавешивавшего  окно,  проступили  блед¬
ные  полосы.  Андрей  подошел  к  окну  и  растворил  его  настежь.
 В  комнату  ворвался  холодный  рассветный  воздух.  В  сумер¬
ках  еще  чернели  голые  ветви  платанов.  Откуда-то  с  моря  донес¬
ся  сиплый  гудок  парохода.
 —  Поспим  немножко,  —  сказала  Тоня.  —  Ты  уйдешь  в  во¬
семь  часов,  а  я  в  половине  девятого...  Но  что  же  все-таки  мы
103

будем  делать?  —  в  который  уж  раз  спросила  она,  пристраиваясь
на  диване.
 Андрей  сдвинул  стулья,  подложил  под  голову  жесткий  ди¬
ванный  валик,  прилег  и  тихо,  блаженно  вздохнул.
 —  Ну  что?  —  повторила  Тоня.
 —  Спи,  спи!..  —  сонно  ответил  он.  —  Это  уж  мое  дело  обе¬
спечить...  —  Он  повернулся  на  бок  и  тут  же  заснул.
 А  Тоня  еще  долго  смотрела  в  открытое  окно,  за  которым
зарождался  день,  и  думала,  куда  же  это  ее  бросает  жизнь?
И  сон  к  ней  так  и  не  пришел...
 Она  вышла  из  квартиры  ровно  через  тридцать  минут  после
Андрея,  держа  в  руках  потрепанную  Катину  хозяйственную  сум¬
ку.  Деньги  она  положила  на  самое  дно,  под  старый  бумажный
пакет,  а  сверху  придавила  молочным  бидоном.  Теперь  у  нее  был
вид  хозяйки,  отправляющейся  за  покупками.
 С  каждым  шагом,  который  приближал  ее  к  Приморскому
бульвару,  нервы  натягивались.  Тоня  пристально  вглядывалась  в
тех  одиноких  мужчин,  за  которыми  в  небольшом  отдалении
шли  двое-трое.  Этот?  Этот?  Этот?
 С  Дерибасовской  на  Пушкинскую  выехало  несколько  машин
с  солдатами.  На  большой  скорости  они  направились  в  сторону
вокзала.  Солдаты  пели.
 Андрея  она  увидела  сразу.  Он  стоял  со  своим  лотком  у  по¬
стамента  пушки  и  заворачивал  какому-то  пожилому  человеку
рыбу.  Едва  покупатель  отошел,  Андрей  почесал  подбородок.  Ка¬
мышинский  —  на  бульваре!
 Часы  на  городской  примарии  показывали  без  пяти  девять.
Осталось  ровно  столько  времени,  сколько  требуется,  чтобы  не¬
торопливым  шагом  дойти  до  памятника  Дюку.
 Она  видела  перед  собой  худую  узкую  спину  Андрея,  его  ко¬
ротенькое  дотертое  пальто.  Со  своим  тяжелым  лотком  он  казал¬
ся  ряженым.  Она  никак  не  могла  привыкнуть,  что  можно  вот
так,  среди  бела  дня,  ходить  по  Приморскому  бульвару  и  торго¬
вать  рыбой.
 Навстречу  прошли  два  солдата.  Они  о  чем-то  оживленно  раз¬
говаривали  и  смеялись.  На  скамейках  сидели  женщины  с
детьми.
 Ниоткуда,  казалось,  ничто  не  грозило.  Но  вдруг  Тоня  уви¬
дела,  как  Андрей  круто  повернулся,  почти  побежал  назад,  а  по¬
том  резко  свернул  к  каменному  парапету.
 Что  случилось?  Тоня  на  мгновение  приостановилась,  но  тут
же,  собрав  волю,  двинулась  дальше.  Ее  настороженный  взгляд
вырвал  из  идущих  навстречу  мужчин  невысокого  сутуловатого
человека  в  сером  мятом  пальто;  походка  его  была  неторопливой,
104

даже  ленивой,  а  глаза  глядели  остро  и  беспокойно.  «Он!  Камы¬
шинский!»  —  решила  Тоня,  и  ей  стал  понятен  маневр  Андрея.
Позади  Камышинского,  вразброс  шли  какие-то  мужчины,  но  ни
один  из  них  не  казался  ей  подозрительным,  —  это  могли  быть
просто  прохожие.
 Когда  Камышинский  миновал  ее,  Тоня  уже  приближалась  к
памятнику  Дюку.  Невдалеке  от  гранитного  постамента  стояли
несколько  мужчин  и  трое,  как  назло,  курили.  Так  который  же
из  них  Федор  Михайлович?
 Часы  показывали  без  трех  минут!  Как  долго  тянется  время
и  сколько  событий  подчас  может  вместить  в  себя  одна  минута.
 Краем  глаза  она  заметила  Андрея.  Тот,  обгоняя  ее,  устре¬
мился  мимо  каменного  парапета  к  памятнику.
 Тоня  невольно  оглянулась.  Шагах  в  десяти  от  нее,  возвра¬
щаясь  назад,  шел  Камышинский.
 Узел  затягивался  стремительно,  и,  казалось,  нет  выхода.  «Что
делать?  Что  делать?..»  —  лихорадочно  думала  Тоня.  Сознание
того,  что  она  ничего  не  может  изменить  и  ничему  помешать,
ввергало  ее  в  отчаяние.
 Чего  же  медлит  Андрей?  Он  мог  бы  еще  успеть  подбежать
к  Федору  Михайловичу  и  предупредить  его!  Почему  он  так  не¬
торопливо  идет?..  Почему?  Опять  пропустит  Камышинского!
 Тоню  трясло  в  ознобе.
 И  в  это  мгновение  она  увидела  четвертого  мужчину,  высоко¬
го,  черноволосого,  в  синем  плаще.  Он  вышел  из-за  постамента
памятника  и  остановился,  неторопливо  оглядевшись  вокруг.  Все
в  этом  человеке  было  крупно:  и  голова  с  жестким  подбородком,
и  руки,  которыми  он  медленно  вытащил  из  кармана  коробку,
раскрыл,  достал  папиросу  и  стал  медленно  ее  разминать...  «Фе¬
дор  Михайлович!»  —  решила  Тоня.  Она  узнала  его  сразу,  пото¬
му  что  именно  таким  себе  и  представляла.
 Но  почему  Андрей  не  подходит.  Куда  он  идет?  Почему
мимо?..
 С  другой  стороны  бульвара,  с  боковой  аллеи,  вдруг  появился
невысокий  старик  в  вытертом  ватнике.  У  старика  был  вид  ноч¬
ного  сторожа,  который,  провел  бессонную  ночь,  сидя  у  дверей
магазина,  а  теперь  возвращается  домой.
 Он  был  уже  в  нескольких  шагах  от  памятника,  когда  Андрей
подошел  к  нему  и  попросил  спички,  а  прикурив,  повернулся  и
двинулся  по  направлению  к  Тоне.
 Во  взгляде  его  появилось  такое  острое,  такое  злобное  выра¬
жение,  что  Тоню  охватило  предчувствие  трагической  неотвра¬
тимости.
 Выстрел!..
 103

Тоня  не  заметила,  как  в  руке  Андрея  появился  револьвер,
но  услышала  за  своей  спиной  отчаянный  крик  и  оглянулась.
Схватившись  руками  за  плечо,  Камышинский  медленно  падал
на  мостовую.
 И  тут  же  раздался  второй  выстрел.  Это  человек  в  синем  пла¬
ще  выстрелил  в  Андрея,  сзади,  в  спину.  Андрей  охнул,  выронил
пистолет,  повернулся  и  рухнул,  ударившись  головой  о  гранит.
Лоток  развалился,  и  ставрида  рассыпалась  по  грязным  камням.
 Все  произошло  так  быстро,  так  стремительно,  что  Тоня  рас¬
терялась.
 А  с  разных  сторон  бульвара  уже  бежали  люди,  и  полицей¬
ский  стал  разгонять  толпу.  Откуда-то  появилась  крытая  маши¬
на.  Несколько  человек  в  штатском  под  руки  повели  к  ней  Ка¬
мышинского.
 Тоня  вспомнила  о  старике,  похожем  на  ночного  сторожа,
поискала  взглядом.  Он  медленно  и  устало  шел  в  направлении
Сабанеева  моста.  Тоня  поспешила  за  ним,  бросив  последний
взгляд  на  Андрея:  он  лежал,  неловко  подвернув  руку  под  го¬
лову,  из-под  которой  по  каменным  плитам  расползалась  темная
кровь...
 —  Милая  домнишуара!*  Тонечка!  Здравствуй!
 Рядом  стоял  Леон  Петреску.  В  тщательно  одетом  лощеном
офицере  трудно  было  узнагь  того  потерянного,  утратившего  по¬
следние  надежды  на  жизнь  человека,  который  еще  совсем  не¬
давно  из-за  воротника  шинели  остекленевшим  взглядом  следил
за  каждым  ее  движением.
 Она  не  встречала  Леона  более  двух  недель,  за  это  время  так
много  пережила,  что  сентябрьская  ночь,  которая  прикрывала
их,  когда  они  брели  по  размытым  дорогам,  казалась  сейчас  не¬
реальной,  словно  увиденной  в  давнем  полузабытом  сне.
 —  Как  ты  живешь?  Почему  никогда  не  бываешь  дома?
 —  Я  живу  у  подруги,  —  проговорила  Тоня,  чувствуя,  как
сохнут  ее  губы.  —  Дома  очень  тоскливо.
 Прохожие  недоуменно  оглядывались  на  эту  странную  пару.
Что  может  быть  общего  между  роскошным  офицером  и  девуш¬
кой,  одетой  в  потрепанную  кацавейку.
 —  Ты  от  меня  сбежала!  Я  все  понимаю!  —  Он  усмехнулся
и  испытующе  оглядел  ее  с  ног  до  головы.  Тоня  невольно  опу¬
стила  глаза.  —  Я  вижу,  что  деньги  тебе  пришлось  кому-то
отдать.
 —  Нет,  они  у  меня!
 *  Домнишуара  —  девушка  (румы  и.).
 106

—  Ах,  Тонечка!  Неужели  ты  не  убедилась,  что  имеешь  дело
с  наблюдательным  человеком?  Посмотри  на  себя!..
 —  Деньги  у  меня  есть,  —  упрямо  повторила  Тоня.  Она  вы¬
дернула  из  его  ладони  руку.  И  глянула  на  свою  сумку.  Нет-нет
все  в  порядке.  Из  сумки  торчит  горлышко  молочной  бутылки.
 Чья-то  ладонь  с  короткими  пальцами  опустилась  на  его
плечо.
 —  Леон!  Соблазняете  домнишуару?
 Неожиданное  сочетание  немецких  и  румынских  слов  рассме¬
шило  Тоню,  но  тут  же  в  ее  душе  все  дрогнуло.  Это  был  Фоль-
кенец!  Дружески  улыбнувшись,  он  обратился  к  Тоне:
 —  Ах,  это  вы,  фрейлейн!  —  Он  явно  сделал  вид,  что  не  сра¬
зу  ее  узнал.  —  Я  вижу,  вы  занялись  домашним  хозяйством!
 —  Бы  не  ошиблись,  Эрнст!  —  смеясь,  проговорил  Леон.  —
Топя  —  отличная  хозяйка.
 —  Да?  И  вы,  майор,  успели  в  этом  убедиться?  Как  вы  по¬
живаете,  фрейлейн  Тоня?  Вас  никто,  надеюсь,  не  обижает?
 —  Спасибо,  нет!
 —  Если  что  понадобится,  приходите.  Мы  всегда  будем  вам
рады!
 Топя  поняла  искусно  замаскированный  намек.  Прошло  уже
много  дней,  как  она  пообещала  немецкому  офицеру  из  коменда¬
туры  дать  ответ,  но  не  только  не  явилась,  а  старалась  даже  не
ночевать  дома.
 —  Вы  мне  нужны,  Леон,  —  Фолькенец  бесцеремонно  стал
тянуть  его  за  собой.  —  До  скорой  встречи,  фрейлейн  Тоня.
 Офицеры  зашли  за  угол  и  скрылись  в  дверях  «Черной
кошки»*.
 ...Тоня  быстро  прошла  по  дорожке  и  присела  на  лавочке  ря¬
дом  со  старухой  в  рыжеватом  пальто.  Узкие  черные  глазки  на
широком  обветренном  лице  женщины  остро  и  настороженно  по¬
блескивали.  Заметив  Тоню,  она  отвернулась  и,  чиркнув  спичкой,
закурила.  Казалось,  она  была  крайне  недовольна  тем,  что  какая-
то  незнакомка  нарушила  ее  одиночество.
 Топя  пристроила  сумку  на  скамейке  между  собою  и  непри¬
ветливой  старухой  и  стала  смотреть  на  беспечно  бегающих
детей.
 —  Грамотная?  —  вдруг  сердито  проговорила  старуха.  Голос
у  нее  был  неприятный,  с  наждачным  скрипом.
 Тоня  вздрогнула,  быстро  вытащила  из  сумки  томик  Льва
Толстого  и  раскрыла  его.
 *  «Черная  кошка»  —  ресторан  в  Одессе  во  время  ок¬
купации.  (Прим.  автор  а.)
 107

—  Что  читаешь?
 —  «Воскресение»!
 Старуха  стрельнула  взглядом  на  переплет,  удостоверилась,
что  это  действительно  Толстой,  и,  цепко  сжав  Тонину  сумку  тол¬
стыми  пальцами,  вперевалку  пошла  к  выходу  из  сквера.
 А  Тоня  долго  еще  сидела  на  скамейке,  листая  знакомый  ро¬
ман  и  от  пережитого  волнения  не  понимая  в  нем  ни  строчки.
 Глава  третья
 —  Слушай,  Тоня,  я  тебе  в  десятый  раз  говорю  —  не  бегай
ты  по  городу!  Какая  холера  тебя  на  Дерибасовскую  занесла?
А  если  облава?..
 —  А  кто  видел?
 —  Кто?  Ну  я,  например?..  Сначала  чуть  не  обмер,  когда  за¬
метил  рядом  двух  офицеров.  А  потом,  смотрю,  кокетничаешь...
 —  Да  это  ж  Петреску!
 —  Петреску?
 Федор  Михайлович  сосет  крепкую,  с  надсадным  ядовитым  за¬
пахом  папиросу,  сжимая  прокуренный  мундштук  пальцами
в  черных  мазутных  пятнах.  Где  он  побывал,  об  этом  можно
только  догадываться.  Но  как  хватает  у  старика  сил  с  утра
до  ночи  бродить  по  городу,  шаркая  истоптанными  ботинками?!
В  глазах  у  него  красноватые  прожилки  от  усталости,  борода  ак¬
куратно  подстрижена,  а  на  сутулых  плечах  —  черный  пиджак,
заштопанный  в  нескольких  местах.  Все  продумано,  каждая  ме¬
лочь!  Ну  кто  обратит  внимание  на  старика,  который  старается
сохранить  достойный  вид,  а  сам,  наверное,  побирается  по  зна¬
комым.
 Когда  ему  предложили  остаться  в  подполье,  он  сразу  согла¬
сился,  но  надо  было  решительно  изменить  внешний  облик,  так
как  в  городе  его  многие  знали.  Теперь  этот  новый  облик  настоль¬
ко  стал  его  сущностью,  что,  даже  оставаясь  наедине  с  самим  со¬
бою,  он  не  распрямлял  сутулящейся  спины.
 Но  самым  трудным  для  него  оказалось  торговать.  Откры¬
вая  на  одной  из  улиц,  примыкающих  к  Привозу,  маленькую
фруктовую  и  овощную  лавчонку,  он  даже  не  предполагал,  какое
это  будет  тяжкое  бремя!  В  подсобке  непрерывно  что-то  гнило  —
то  груши,  которые  он  не  успевал  перебирать,  то  яблоки,  которые
сбывали  ему  рыночные  жулики.  А  какая  мука  часами  томиться
за  прилавком  в  ожидании  покупателей!  Нет,  хоть  это  и  надеж¬
ное  прикрытие,  но  не  по  его  характеру.
 Федор  Михайлович  на  мгновение  прикрыл  лицо  ладонями,  и
108

Тоня,  взглянув  на  его  руки,  удивилась:  нет,  это  не  руки  ста¬
рика!
 За  окном  протарахтела  телега.  Молодой  румынский  солдат*
обросший  черной  щетиной,  лениво  понукал  лошадь.  Тоня  прово¬
дила  его  взглядом  и  обернулась  к  Федору  Михайловичу.  «Сейчас
же  надо  обо  всем  сказать».  Но  Федор  Михайлович  нетерпеливо
поднял  руку.
 —  А  кто  был  другой?  Говори  быстрее...  Уже  смеркается,  а  те¬
бе  далеко  добираться.
 —  Фолькенец!
 —  Фолькенец?!  Из  штаба!  Д-да!..  Я  вижу,  у  тебя  серьезные
связи.
 —  Это  тот  самый  Фолькенец,  который  меня  допрашивал!
 —  И  сразу  записал  гебя  в  друзья?
 —  Федор  Михайлович...  Не  так  это  все...  Я  должна  вам  рас¬
сказать.
 —  Говори!
 —  Федор  Михайлович,  —  помедлив,  сказала  Тоня.  —  Вы
только  поймите  правильно...  Меня  вызвали  в  комендатуру...  Они
предложили  мне...  Короче,  предложили  на  них  работать...
 —  Так!  —  Он  пристально  глядел  в  ее  лицо.  —  И  что  ты
ответила?
 —  Сказала  —  подумаю...
 —  Ну  хорошо!  —  сказал  он.  —  Как  же  ты  думаешь  по¬
ступить?
 —  Еще  не  решила.  Не  поможете  ли  запросить  Савицкого?
 —  С  батареями  дела  неважные.  Новых  еще  не  достал.  Связи
пока  не  имею.  Придется  решать  без  Савицкого.
 —  Трудно,  Федор  Михайлович!
 —  А  нужно!  Раз  они  за  тебя  взялись,  в  покое  не  оставят.
 —  Что  ж  теперь?  Соглашаться?
 —  Да!..  Но  только  учти,  что  гебе  придется  ходить  по  тон¬
кой  проволоке.  Оступишься  —  по  обе  стороны  смерть.  —  Он  за¬
молчал.  Взгляд  его  из-под  набрякших  век  казался  Тоне  тяже¬
лым.  —  А  теперь  выслушай  меня.  Они  угоняют  тысячу  двести
девушек  и  парней.  Послезавтра  к  девяти  утра  состав  из  тридцати
товарных  вагонов  будет  подан  к  грузовой  станции  порта.  Я  свя¬
зался  со  штабом  армии  и  получил  разрешение  на  операцию.
Когда  эшелон  достигнет  днестровских  плавней,  он  будет  останов¬
лен.  Мы  подорвем  рельсы...
 Тоня  еще  не  понимала,  какое  поручение  ей  дадут.  Если  он
возьмет  ее  с  собою  в  плавни,  она,  конечно,  согласится.  В  раз¬
ведшколе  ее  учили  закладывать  мины  под  рельсы,  и  она  сможет
справиться  с  этим  не  хуже,  чем  любой  минер  из  группы.
 109

Тихая,  мещанская  квартирка  на  Пересыпи!  Кто  может  поду¬
мать  о  том,  что  здесь  решаются  большие  дела  и  старик,  мед¬
ленно  передвигающийся  на  склеротических  ногах,  на  самом  деле
полон  сил  и  энергии.
 Конечно,  не  без  неизбежных  потерь  большинство  сумеет  все
же  скрыться  в  плавнях.  А  через  несколько  часов  на  парашютах
будет  сброшено  оружие,  снаряжение  и  продовольствие,  к  спас¬
шейся  молодежи  спустится  группа  командиров,  и  в  плавнях
возникнет  вооруженный  отряд,  способный  нападать  на  проходя¬
щие  эшелоны,  выбивать  немецкие  гарнизоны  из  небольших  насе¬
ленных  пунктов.  Теперь,  когда  гитлеровская  армия  уже  отходит
к  Николаеву  и  в  Одесском  порту  все  больше  кораблей,  гружен¬
ных  ранеными,  берут  по  ночам  курс  на  Констанцу,  такой  отряд
внесет  еще  больше  сумятицы  в  отходящие  тылы  немецкой
армии.
 —  Но  ведь  эшелон  будет  сопровождать  сильная  охрана.
 —  Это  естественно!  А  наша  группа  будет  небольшой.  Мы  не
сможем  выиграть  бой.  Но  есть  другой  план.  Среди  угоняемых
два  хлопца  из  нашей  группы.  Сначала  я  хотел  их  в  катакомбы
упрятать,  а  потом  решил,  что  они  как  раз  подойдут  для  дела.
Но  ребятам  надо  помочь...  Сходи  к  Бирюкову.  Он  сцепщик  ва¬
гонов  в  порту.  Правда,  вряд  ли  его  допустят  к  этому  эшелону,
ко,  может  быть,  он  что-нибудь  и  посоветует.  Живет  на  Военном
спуске...  Пароль:  «Дома  ли  Мария  Михайловна?».  И  обязатель¬
но  загляни  к  Зинаиде  Тюллер.
 *  *  *
 В  сейфе  разведотдела  армии  хранится  письменное  обязатель¬
ство  Зинаиды  Тюллер  помогать  разведчикам,  которые  будут  яв¬
ляться  по  условленному  паролю.  Однако  не  прошло  и  года,  как
в  душе  девушки  возникли  сомнения.  Нужно  ли  их  ждать,  этих
разведчиков?  Фронт  уже  далеко  на  востоке,  новая  власть  утвер¬
дилась  как  будто  прочно.  К  тому  же  время  от  времени  в  «Мол¬
ве»  *  печатались  сообщения  о  том,  что  про  приговору  военного
трибунала  расстреляны  разоблаченные  подпольщики.  Неужели
так  и  пройдет  ее  жизнь  в  тягостном  ожидании  каких-то  неизве¬
стных,  появление  которых  и  ее  приведет  к  гибели?
 В  теперь  уже  далекий  осенний  день,  когда  подавленная  су¬
мятицей  отступления,  она  дала  свое  опрометчивое  согласие,  все
вокруг  говорили  о  том,  что  не  минует  и  нескольких  месяцев,
как  Одесса  будет  освобождена.  Но  месяцы  растянулись  в  годы.
*  «М  о  л  в  а»  —  антисоветская  газета,  издававшаяся  в  Одессе
в  годы  гитлеровской  оккупации.
 110

Зина  работала  в  порту  учетчицей  на  складе.  Каждый  день
команды  русских  военнопленных  покорно  перетаскивали  грузы
в  трюмы  кораблей.  Она  жалела  солдат,  но  все  же  незаметно  для
себя  приучилась  говорить:  «Они  русские»,  —  словно  между  ею
и  ними  пролегла  пропасть.
 Что  ждет  ее  завтра?  Кто  постучит  в  ее  дверь  и  спросит:
«Здесь  ли  живет  Анатолий  Иванович  Королев?»  А  едва  только
она  ответит:  «Анатолий  Иванович  переехал  на  шестнадцатую
станцию»,  —  как  каждый  час  может  стать  для  нее  последним.
 В  то  давнее  утро  в  штабе  обороны  Одессы  подполковник,
назвавший  себя  Корневым,  долго  и  тщательно  растолковывал
Зине,  что  ей  предстоит  делать,  когда  в  город  придут  немцы.
Она  слушала,  не  чувствуя  страха.  Стать  разведчицей  —  да  она
мечтала  об  этом  с  юности,  когда-то  случайно  в  ее  руки  попала
книга  о  красавице  танцовщице  Мата  Хари,  которую  французы
казнили  за  шпионаж  в  пользу  немцев.  Нет,  казненной  ей,  ко¬
нечно,  не  хотелось  быть  —  упаси  бог!  Но  во  всем  остальном
она  завидовала  судьбе  Мата  Хари.  К  тому  же  и  она,  Зина,
тоже  красивая.  У  нее  светлые  вьющиеся  волосы,  темные  глаза.
В  восемнадцать  лет  она  уже  знала,  что  такое  успех,  привыкла
отбиваться  от  навязчивых  поклонников.  Она  давно  могла  бы
выйти  замуж,  если  бы  кого-нибудь  полюбила.  Но  жизнь  сложи¬
лась  совсем  нелегко.  Отец,  из  обрусевших  немцев-колонистов,
расстался  с  ее  матерью,  когда  девочке  не  исполнилось  и  двена¬
дцати  лет.  Он  был  мастером  сувениров.  И  еще  долгое  время  она
не  могла  глядеть  на  целлулоидные  кораблики  и  на  аистов  из  ис¬
кусственного  перламутра,  заполнявшие  полки  галантерейных
магазинов.  Все,  чтэ  было  связано  с  отцом,  у  нее  вызывало
глухую  ненависть.
 И  все  же  раза  два  в  год  он  появлялся  в  маленькой  квартир¬
ке  на  улице  Пастера  и  приносил  игрушки,  обычно  куклы,  кото¬
рые  делал  с  большим  мастерством.  В  первые  годы  она  мстительно
их  увечила,  отрывая  им  руки  и  ноги,  потом  стала  складывать
на  шкаф,  а  когда  ей  исполнилось  семнадцать  и  появились  моло¬
дые  люди,  ее  ненависть  к  отцу  стала  угасать.  И  наиболее  кра¬
сивые  куклы  переселились  на  диван.  Теперь  они  украшали
комнату.
 Единственное,  чему  он  успел  научить  ее,  —  это  отлично  го¬
ворить  по-немецки.  В  душе  он  всегда  оставался  немцем  и  хотел,
чтобы  дочь  знала  свой  родной  язык.  А  так  как  мать  преподава¬
ла  немецкий  язык  в  школе,  то  между  супругами  не  возникло
разногласий.  Знание  второго  языка  всегда  пригодится.  И  для
того  чтобы  приучить  дочку,  родители  дома  почти  всегда  говори¬
ли  между  собой  по-немецки.
 111

Отец  поселился  где-то  на  Молдаванке,  и  Зина  никогда  не  ви¬
дела  его  новой  жены  и  маленького  сына.  Но,  видимо,  отцу  жи¬
лось  неважно.  Он  вечно  ходил  в  одном  и  том  же  черном  пид¬
жаке,  с  блестящими  от  частой  утюжки  лацканами.
 В  тридцать  девятом  от  рака  крови  умерла  мать  —  она  сго¬
рела  за  каких-нибудь  два  месяца  —  и  отец  предложил  Зине
переехать  в  его  квартиру.  Как  он  посмел!  Ненависть  к  нему
вспыхнула  с  новой  силой.
 В  семнадцать  лет  Зинаида  почувствовала  себя  взрослой.
Окончила  трехмесячные  курсы  машинисток,  поступила  на  рабо¬
ту  в  порт  и  наотрез  отказалась  от  помощи  отца.  Какое  наслаж¬
дение  получить  первые,  самой  заработанные  деньги.  Свободна,
совершенно  свободна!  Теперь  она  ни  от  кого  не  зависит  и  будет
строить  свою  жизнь  как  только  захочет.
 В  первые  же  недели  войны  многих  немцев-колонистов  пере¬
селили  в  глубь  страны.  В  городе  распространялись  слухи,  что
они  начали  укрывать  вражеских  шпионов.  Зина  носила  немец¬
кую  фамилию  —  Тюллер,  и  она  бы,  несомненно,  взяла  фамилию
матери,  но  уж  очень  ей  не  хотелось  называться  Трепиборода  —
фамилия  редкая,  всегда  вызывавшая  улыбку.  К  тому  времени
ненависть  ее  к  отцу  сменилась  безразличием.  А  потом,  когда  ее
вызвали  в  городскую  управу,  то  на  регистрационной  карточке
рядом  с  этой  фамилией  появилась  отметка:  «фольксдойче».
Так  она  оказалась  в  числе  тех,  кто  может  не  бояться  ни  облав,
ни  товарных  вагонов,  в  которых  девушек  увозили  на  работу
в  Германию.
 Отца  в  последний  раз  она  видела  месяца  за  два  до  начала
оккупации.  Чем-ю  озабоченный,  он  шел  по  одной  из  аллей  При¬
морского  бульвара.  Она  его  не  окликнула,  вообще  она  никогда
его  первой  не  останавливала,  а  он,  очевидно,  в  тот  раз  ее  не  за¬
метил.
 Конечно,  Зина  могла  бы  сделать  большую  карьеру.  Ей  пред¬
лагали  место  переводчика  при  начальнике  порта,  но  она  отка¬
залась.  Нет,  лучше  не  лезть  высоко.  Если  ее  разоблачат  на  ма¬
леньком  месте,  легче  будет  сохранить  себе  жизнь.
 Немцы  уважительно  называли  ее  «фрейлейн»  и  признавали
в  ней  представительницу  арийской  расы,  но  она  не  чувство¬
вала  себя  немкой.  Однако  в  какой-то  день  поймала  себя  на  мыс¬
ли,  что  перестает  чувствовать  себя  и  русской.
 Это  поразило  ее  и  встревожило.
 Однажды  ее  вызвали  в  военный  штаб  и  с  ней  долго  разго¬
варивал  немолодой  офицер.  Он  ничего  не  предлагал,  а  только
расспрашивал  об  отце  и  матери.  Ему  очень  понравилась  пра¬
вильность  ее  немецкого  выговора.  «У  вас  хорошее  берлинское
 112

произношение,  —  сказал  он,  —  чувствуется,  что  отец  ваш  истин¬
ный  немец  и  дал  вам  прекрасное  воспитанйе».
 Как-то  раз  к  ней  домой  неожиданно  пришел  Фолькенец  и
пригласил  ее  в  театр.  С  тех  пор  он  вошел  в  ее  жизнь.  В  Гам¬
бурге  у  него  погибла  семья,  он  рассказал  ей  об  этом.  Фолькенец
умел  быть  заботливым  и  внимательным,  а  главное,  он  помог  ей
забыть  о  страхе.
 И  она  стала  жить  так,  как  жилось,  не  думая  о  будущем.
 ...Когда,  приоткрыв  дверь,  Зина  увидела  на  лестничной  пло¬
щадке  незнакомую  девушку,  совсем  еще  юную,  в  старенькой
вытертой  куртке,  то  в  первую  минуту  решила,  что  это  просто
нищая,  и  уже  хотела  вернуться  в  комнату  за  мелочью,  как  до
ее  сознания  дошло,  что  девушка  произнесла  парольную  фразу:
«Здесь  живет  Анатолий  Иванович  Королев?»
 —  Что  тебе  надо!  —  испуганно  воскликнула  она.  —  Her
здесь  никакого  Анатолия  Ивановича!  Слышишь?
 Ей  хотелось  немедленно  захлопнуть  дверь,  чтобы  отсечь  не¬
знакомку,  возникшую  словно  из  небытия.  Так  внезапно,  навер¬
но,  появляется  сам  дьявол,  чтобы  унести  чью-то  душу  в  ад.
Но  нет,  она  не  сдастся.  Она  будет  бороться!
 Зинаида  уже  схватилась  за  ручку  двери,  как  вдруг  увидела
глаза  девушки  —  большие  серые  глаза,  глядящие  на  нее  с  хо¬
лодным  презрением  и  в  то  же  время,  кажется,  даже  с  жалостью,
и  еще  с  требовательностью,  и  чуть  ли  не  с  угрозой...  «Конечно,
она  подослана,  —  лихорадочно  подумала  она.  —  Но  что  же  де¬
лать?  Сейчас  придет  Эрнст.  Не  впустить  ее?  Это,  пожалуй  еще
опаснее,  чем  впустить...»
 Фолькенец  приходил  почти  каждый  день  не  позднее  семи  ча¬
сов,  а  было  уже  без  четверти  семь.  Пальцы  Зинаиды  до  боли
сжимали  ручку  двери,  пока  наконец,  отступив  в  сторону,  она
не  прошептала  побледневшими  губами:
 —  Входи!
 Тоня  вошла  в  прихожую.  Женщина,  которую  она  увидела,
ничем  не  напоминала  ту,  изображенную  на  моментальной  фото¬
графии,  которую  показывал  ей  в  разведотделе  Корнев.  Там  была
совсем  юная  девушка  с  худощавым  лицом,  обрамленным  корот¬
кими  кудряшками,  славная,  как  сказал  Корнев,  —  «симпатич¬
ная».  «Запомни  отличительный  знак,  —  сказал  он,  —  небольшой
шрам  над  левой  бровью.  Когда-то  Зина  упала  на  катке  и  пора¬
нила  лоб  о  конек  подруги».
 Шрам?  Да,  тщательно  запудренный,  он  все  же  виден  был
даже  в  тусклом  свете  коридора.  И  пожалуй,  если  бы  не  он,  То¬
ня  не  поверила  бы,  что  женщина,  одетая  в  богатое  цветастое
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 113

румынское  платье,  —  это  и  есть  та  самая  «симпатичная»  Зина.
Но  на  всякий  случай  Тоня  все  же  спросила:
 —  Вы  Зина  Тюллер?
 —  Ну  и  что?  Кто  тебя  послал  ко  мне?
 Тоня  молчала.
 По  тому,  как  приняла  ее  Зинаида,  как  металась  по  комнате
с  лицом,  искаженным  страхом,  Тоня  поняла,  что  не  должна  бы¬
ла  сюда  идти  и  что  этот  визит  может  стоить  ей  жизни.  Уйти?
Поздно.  Это  уже  ничего  не  изменит.
 —  Кто  тебя  послал?  Говори!  —  шептала  Зинаида,  отступая
в  комнату  и  движением  руки  приказывая  Тоне  следовать
за  собою.
 Зина  присела  на  маленький  стул  спиной  к  зеркалу,  беспо¬
койно  взглянула  на  ручные  часы.  «И  часы  наши»,  —  невольно
отметил  взгляд  Тони.
 —  Вот  что,  милая,  —  начала  Зина,  внимательно  разгляды¬
вая  незнакомку.  —  Запомни:  никакой  Анатолий  Иванович  тут
никогда  не  жил.  Ясно?  И  больше  не  приходи.  —  И,  вновь  перей¬
дя  на  шепот,  лихорадочно  спросила:  —  Кто  тебя  послал,  гово¬
ри?  Почему  молчишь?
 —  Никто!  Я  сама  пришла!  —  твердо  ответила  Тоня,  хотя
беспокойство  хозяйки  комнаты  все  ощутимее  передавалось
и  ей.
 Тени  в  углах  словно  ожили.  «Уходи,  уходи,  —  грозили
они,  —  или  будет  поздно».
 —  Сама?!  —  У  Зины  хватило  сил  саркастически  улыбнуть¬
ся.  —  Не  верю...
 —  Нет,  я  сама!  —  Тоня  удивилась  тому,  как  просто  и  есте¬
ственно  прозвучали  эти  ее  слова.  —  Ты  ведь  Зина  Тюллер?  —
вновь  спросила  она.  —  Почему  ты  не  отвечаешь  на  мои  во¬
просы?
 —  Да,  я  Тюллер!  —  с  вызовом  сказала  Зинаида.  —  Но  с  ва¬
ми  я  не  хочу  иметь  никакого  дела!  Уходите...
 Она  сидела  спиной  к  зеркалу  и  не  видела  своего  лица,  иска¬
женного  страхом,  а  если  бы  увидела,  то,  может,  сама  ужасну¬
лась  бы  —  так  оно  подурнело.
 —  Я  все  забыла...  Я  никого  не  знаю...  У  меня  своя  жизнь,
я  не  хочу  ни  зо  что  впутываться,  —  торопливо  бормотала  она.
 Часы  показывали  уже  без  пяти  семь.  Если  Эрнст  застанет
здесь  незнакомую  девушку,  да  еще  в  таком  странном  облаче¬
нии,  его  цепкий  ум  сразу  заподозрит  неладное.  И  он  не  успоко¬
ится,  пока  не  размотает  клубок.
 Когда  она  видела  автоматы,  нацеленные  на  толпу  во  время
114

облавы,  или  обреченных,  которых  вели  на  казнь,  у  нее  возни¬
кало  паническое  чувство  опасности;  со  временем  это  чувство
притупилось,  но  все  же  не  покидало  ее  окончательно.  А  сейчас
маленькая  приткнувшаяся  в  углу  дивана  девушка  вызывала
у  нее  безотчетный  сграх,  и  с  ним  она  не  могла  справиться.
 —  Уходи!  Уходи!..  —  повторяла  она,  как  заклинание.  —
Умоляю,  уходи!..
 И  в  ее  срывающемся  голосе,  переходящем  с  истерического
крика  на  едва  различимый  шепот,  Тоне  чудилась  действительная
опасность,  реальная  угроза,  такая,  от  которой  надо  бежать  не¬
медленно,  если,  конечно,  еще  не  поздно.
 ...На  ближайшем  углу  она  остановилась  и  перевела  дыхание.
Какое  счастье,  что  она  не  назвала  Зине  своего  имени!  Ах,  пре¬
дательница!  А  Корнев  и  Федор  Михайлович  считали  ее  надежной!
 Мимо  проехал  закрытый  автомобиль  и  завернул  за  угол.
Тоня  невольно  оглянулась.  Машина  затормозила  у  подъезда,
из  которого  она  только  что  вышла.  Кто  этот  офицер?  Невысокий,
худощавый...  Вот,  отдав  какое-то  распоряжение  шоферу,  он  по¬
вернулся  к  Зининому  крыльцу.  Да  это  же  Фолькенец!  Конечно,
Фолькенец!..
 Тоня  привалилась  к  стене,  чувствуя,  как  ее  оставляют  силы.
Что,  если  бы  она  задержалась  у  Зины  еще  на  несколько  минут?
Вот  уж  это  был  бы  конец  наверняка!
 Когда  она  рассказала  Федору  Михайловичу  об  этой  встрече,
едва  не  закончившейся  для  нее  трагически,  тот  не  согласился
с  Тониным  решением  вообще  позабыть  о  Зинаиде  Тюллер.  Нет,
осторожность,  конечно,  необходима,  но  игра  не  кончена,  и  нуж¬
но  добиться,  чтобы  хоть  однажды  Зинаида  помогла  подпольщи¬
кам,  а  там  уже  будет  видно.
 Глава  четвертая
 Положение  в  Одессе  осложняется.  Получено  агентурное  со¬
общение,  что  немцы  подвозят  новые  резервы.  Из  Констанцы  при¬
было  четыре  транспорта  с  войсками.  У  группы  разведчиков,  дей¬
ствующих  на  железной  дороге,  появилось  много  новых  дел  и
забот.  Им  нужна  помощь.  Дьяченко  и  Егорову  даются  сутки
на  окончательную  подготовку  к  переходу  через  линию  фронта.
У  Дьяченко,  которого  должны  были  забросить  в  тыл  противника
еще  несколько  месяцев  назад,  но  не  забросили  из-за  изменив¬
шейся  обстановки,  «легенда»  остается  прежней.  Он  полицай
из  Кишинева,  который  приехал  в  Одессу,  чтобы  в  связи  с  пло¬
хим  состоянием  здоровья  продолжить  службу  у  моря.  Подлин¬
ные  документы  полицая,  убитого  подпольщиками  недалеко
8*
 115

от  Бендер,  когда  тот  направлялся  в  Одессу,  давно  уже  храни¬
лись  в  сейфе  у  Савицкого,  и  Дьяченко  не  раз  держал  их  в  ру¬
ках  —  «привыкал».  По  этим  документам  он  был  Иваном  Дани¬
ловичем  Макагоненко,  родившимся  в  Виннице  в  1919  году,  име¬
ющим  среднее  незаконченное  образование,  неженатым.
 Конечно,  опытные  руки  подправили  некоторые  даты,  подно¬
вив  их,  но  это  было  сделано  с  такой  скрупулезной  осторожно¬
стью,  что  ничто  в  документах  не  могло  вызвать  подозрений
у  самого  придирчивого  контрразведчика.
 Проникнув  в  Одессу,  Дьяченко  должен  войти  в  связь  с  под¬
польем  и  организовать  наблюдение  за  передвижением  войск.
А  Егорову  после  приземления  надлежит  отправиться  на  явку
в  Одессу,  разыскать  Тоню,  прописаться,  поступить  на  работу
и  ждать  дальнейших  указаний.  Между  ним  и  Дьяченко  необхо¬
дима  постоянная  связь.  Когда  потребуется,  они  будут  действо¬
вать  совместно.  Так  беспощадная  военная  судьба  воедино  свела
столь  разных  и  глубоко  не  симпатичных  друг  другу  людей.
 В  иное  время  они,  конечно,  нашли  бы  способ  не  зависеть
друг  от  друга,  но  сейчас  —  нет.  Савицкий  связал  их  общей
целью,  а  приказ  есть  приказ.  Конечно,  ему,  озабоченному  боль¬
шими  делами,  некогда  было  думать  о  таких  мелочах,  как  лич¬
ные  взаимоотношения  двух  подчиненных.  Да  и  вся  болтовня
Дьяченко  о  Егорове  и  Тоне  сейчас  представлялась  не  стоящей
внимания.  Он  попросту  забыл  о  всех  этих  пустых  разговорах.
Тоня  уже  начала  действовать,  и  неплохо.
 Но  в  самый  последний  момент,  когда,  казалось,  остается
лишь  сопроводить  разведчиков  на  аэродром,  новые  обстоя¬
тельства  заставили  начальника  разведотдела  армии  Савицкого
отменить  их  вылет  до  момента,  когда  командарм  отдаст  об  этом
специальное  распоряжение.
 И  вот  уже  несколько  дней  Егоров  и  Дьяченко  ездят  на  базу
и  помогают  Корневу  свозить  к  аэродрому  грузы,  томясь  в  ожи¬
дании  главного  дела.
 Теперь  группа  состоит  из  десяти  офицеров  с  солидным  опы¬
том  десантной  службы.  Решено,  что  они  соберут  молодежь  и
возглавят  отряды.
 Конечно,  немцы  не  станут  терять  времени  и,  как  только
узнают  о  потере  целого  эшелона,  окружат  плавни  и  встретят
самолеты  ожесточенным  огнем.  Поэтому  придется  прыгать  но¬
чью,  что  создаст  новые  осложнения.  Во-первых,  на  поиски  друг
друга  уйдет  драгоценное  время,  оставшееся  до  рассвета;  во-вто¬
рых,  куда  упадут  грузы?..
 Савицкий  собрал  офицеров,  долго  вместе  с  ними  изучал
по  крупномасштабной  карте  плавни,  прикидывая  возможные  на¬
116

правления,  в  которых  придется  действовать.  Терпеливо  выслушав
всех,  он  предложил,  чтобы  после  приземления  каждый  в  своем
районе  в  первую  очередь  постарался  найти  спасающихся  юно¬
шей  и  девушек  и  уже  вместе  с  ними  начал  искать  сброшенные
грузы.  Затем  отдельные  вооруженные  группы  должны  встре¬
титься  и  объединиться.
 Егорову  и  Дьяченко  действовать  вместе  со  всеми,  а  потом,
выбрав  удобный  момент,  отправиться  в  Одессу  для  выполнения
основного  задания.
 Где-то  в  сотнях  километров  от  маленькой  деревушки,  в  ко¬
торой  расположился  разведотдел  армии,  по  неизвестным  тропам
пробирался  Федор  Михайлович  с  несколькими  смельчаками.
И  наверное,  уже  стучали  колеса  эшелона,  в  котором  плотно  за¬
крытые  вагоны  до  краев  наполнены  безысходным  горем  и  отча¬
янием  обреченных.
 Сменяются  радисты  на  штабной  рации,  и  каждый,  наде¬
вая  наушники,  вслушивается  в  беснующуюся  кутерьму  мор-
зяяок.
 *  *  а
 Лежали  молча,  изредка  переговариваясь.  Федор  Михайлович
заметно  нервничал  и  тихо  бранил  Бондаренко,  которому  не
терпелось  влезть  на  насыпь,  чтобы,  прижавшись  ухом  к  рель¬
су,  послушать  —  не  приближается  ли  поезд.
 Федор  Михайлович  считал,  что  эшелон,  вышедший  из  Одес¬
сы  часов  в  одиннадцать-двенадцать  дня,  может  достигнуть  уча¬
стка,  который  они  избрали,  не  ранее  десяти  вечера.  В  первую
очередь  немцы  пропускают  военные  составы,  а  вагоны  с  живым
грузом  загоняют  на  полустанки  в  тупики,  чтобы  освободить
путь  для  более  важных  поездов.
 Рыжеватый,  давно  не  бритый,  Бондаренко  может  тащить
на  спине  десять  километров  двухпудовый  мешок  и  не  свалиться
от  усталости,  а  вот  терпеливо  выдержать  несколько  часов  без¬
действия  ему  не  по  силам.
 —  Лежи,  чертов  сын!  —  покрикивал  на  него  Федор  Михай¬
лович  всякий  раз,  когда  чувствовал,  как  напрягаются  мышцы
Бондаренко  под  узкой  в  плечах  курткой,  с  серыми  бляхами  за¬
сохшей  грязи  на  рукавах.
 —  Стучит!  —  то  и  дело  шептал  Бондаренко  запекшимися
пухлыми  губами.
 Ему  было  уже  далеко  за  тридцать,  по  жило  в  нем  еще  что-
то  наивное,  детское.
 Климов,  слесарь  с  судоремонтного  завода,  человек  в  летах,
собрался  в  дорогу  обстоятельно:  надел  две  шерстяные  фуфайки,
117

и  теперь,  несмотря  на  то,  что  уже  несколько  часов  лежал  на  хо¬
лодной  земле,  страдал  от  жары.  Время  от  времени  он  снимал
кепку,  подставляя  ветру  вспотевшую  лысину.
 —  Не  демаскируй!  —  покрикивал  на  него  Яша  Голубков.  —
Твоя  плешь  на  всю  округу  сияет!
 От  отправки  в  Германию  Яшу,  самого  молодого  в  группе,
спасла  хромота  —  в  раннем  детстве  он  сломал  правую  ногу,  и
кости  срослись  неправильно.
 Сергей  Зубков  и  Кирилл  Ефремов,  которого  за  его  младен¬
ческую  пухлость  все  называли  Кирюшей,  сумели  пронести  с  со¬
бою  рацию,  немецкий  автомат,  который  захватили  у  убитого
солдата,  и  два  револьвера.
 Конечно,  оружия  было  маловато,  даже  с  учетом  трех  ручных
гранат,  рассованных  по  карманам.  С  таким  оружием  серьезного
боя  они  принять  нэ  смогут.  Но  Федор  Михайлович  и  не  наме¬
ревался  вступать  в  длительную  перестрелку.  Главное  —  не  упу¬
стить  первых  минут  шока,  который,  безусловно,  испытает  охра¬
на,  когда  паровоз  подорвется.  Несколько  очередей  по  классным
вагонам  наверняка  испугают  солдат,  они  побоятся  сразу  выско¬
чить  на  насыпь.
 Самая  сложная  проблема  возникнет  потом:  что  делать  с  мо¬
лодежью?  Если  вовремя  не  подоспеет  помощь  из-за  линии  фрон¬
та,  то,  блокируя  плавни,  немцы...
 —  Кирюша,  —  обернулся  он  к  толстяку,  сидевшему  за  ку¬
стами  у  рации.  —  Поменьше  разговаривай!..  Зубков!  Ты  умеешь
молчать?
 На  узком  лице  Зубкова  появилась  виноватая  улыбка.  Он  ото¬
двинулся  от  Киры  и  стал  подчеркнуто  пристально  смотреть
вдоль  насыпи.  Издалека  нарастал  лязг  —  привычные  резкие  ме¬
таллические  звуки.  Возвращалась  патрульная  дрезина  с  охра¬
ной.  Каждый  час  она  стремительно  проносилась  мимо,  то  в  одну,
то  в  другую  сторону.
 Бот  она,  платформа  с  застекленной  кабиной,  в  которой  си¬
дит  водитель.  За  кабиной  солдаты,  по  двое  спинами  друг  к  дру¬
гу,  одинаковые  под  касками  лица,  руки  сжимают  пулеметы.
 Стук  давит  на  уши,  уже  привыкшие  к  тишине,  взвинчивает  и
без  того  напряженные  нервы.  «Дать  бы  по  ним  пару  очередей
из  автомата,  —  думает  Федор  Михайлович,  —  и  пулеметы  на¬
ши.  Ах,  как  нужны  пулеметы».
 Все  прижались  к  земле,  хотя  выем,  в  котором  они  укрылись,
и  не  был  виден  с  насыпи.
 Когда  лязг  постепенно  замер,  Федор  Михайлович  вытащил
из  пачки  последнюю  сигарету»  хотел  закурить,  но  тут  же  сунул
118

обратно  в  пачку.  Быстро  сгущаются  сумерки.  В  десять  совсем
стемнеет.
 Над  плавнями  повис  сырой  слоистый  туман.  Камышовые
джунгли!
 —  Пора!..  —  прошептал  Бондаренко,  и  на  этот  раз  Федор
Михайлович  мягко  коснулся  ладонью  его  плеча:
 —  Ну  давай!..  Только  осторожнее...  Климов,  иди  с  ним...
 —  Нож!..  Нож  у  кого?!  —  суетился  Бондаренко,  словно  бо¬
ясь,  что  Федор  Михайлович  отменит  приказ.
 Большой  охотничий  нож  Киры  шлепнулся  о  землю  у  его
ног.  Яша  доставал  из  мешка  взрывчатку.  Федя  Шубков  прове¬
рял  ударный  механизм.
 —  Давайте,  давайте  быстрее!  —  торопил  Бондаренко.  —  Его
бил  нервный  озноб.  —  Климов,  не  отставай...
 Он  сунул  в  руки  Климова  нож,  а  мешок  с  миной  крепко
сжал  обеими  руками,  потом,  пригнувшись,  как  солдат  при  пере¬
бежке  на  виду  у  противника,  бросился  вперед.
 До  насыпи  не  больше  ста  метров,  но  Федору  Михайловичу
показалось,  что  Бондаренко  и  Климов  бежали  бесконечно  долго,
пока  наконец  не  припали  к  рельсам.
 Два  темных  силуэта...  Шорох  гравия...  Неясный  говор...
 —  Возьми  автомат,  —  тихо  сказал  Федор  Михайлович  Яше.  —
В  случае  чего  —  прикрывай...
 Звонко,  будь  он  неладен,  стукнул  о  камни  автомат.  Яша  пе¬
ревел  дыхание  и  выполз  на  пригорок,  откуда  все  же  получше
видно.
 Плавни  тихо  шумели.  Камыш  шелестел,  и  из  его  глубины
доносились  булькающие  звуки.  Где-то  в  вышине  прошли  само¬
леты.  Двойные  завывающие  звуки:  «у-у...  у-у...  у-у...»,  словно
моторы  на  мгновение  останавливаются,  в  изнеможении  теряя
силы.
 Федор  Михайлович  прислушался.  «Юнкерсы».  Тяжелые
бомбардировщики.  Очевидно,  их  перегоняют  на  фронтовые  аэро¬
дромы.
 Скорее...  скорее...  Чего  они  там  копаются?  Федор  Михайло¬
вич  подавляет  нетерпение.  Он  понимает,  что  его  время  тянется
дольше,  чем  у  тех,  кто  сейчас  на  насыпи.  Он  ждет,  а  те  ра¬
ботают.
 Но  вот  послышался  приглушенный  топот.  Возвращаются!..
 Бондаренко  спрыгнул  с  невысокого  выступа,  за  которым,  при¬
валившись  к  корню,  полулежит  Федор  Михайлович.
 —  Все  в  порядочке!  Все  в  порядочке,  Федор  Михайлович...
 Климов  молча  присел  рядом  и  закурил  в  кулак.
 119

—  Брось  папиросу!  —  строго  сказал  Федор  Михайлович.  —
Брось,  говорю!..  —  прикрикнул  он.
 Климов  торопливо  затянулся  дымом  и  ткнул  папироску  в
землю.
 —  Дай  хотя  душу  немного  подлечить,  Федор  Михайлович!
 —  Потом  подлечишь!..  А  сейчас  слушайте  меня!  Ты,  Бонда¬
ренко,  останешься  здесь...  Вот  вам  с  Климовым  по  гранате...  а
мы  с  Яшкой  пойдем  метров  на  триста  дальше,  к  концу  соста¬
ва...  Кира!  Кира!  Ты  меня  слышишь?
 —  Слышу!  —  отозвался  хрипловатый  голос  из-за  кустов.
 —  Твоя  задача  —  оставаться  у  рации  и  в  случае  чего  спа¬
сать  ее...  Полного  крушения  поезда  допускать  нельзя:  теплушки
сплющатся  —  много  народу  погибнет...  Взрывать,  когда  паровоз
будет  метрах  в  ста  пятидесяти  и  машинист  начнет  тормозить.
Паровоз  так  или  иначе  рухнет,  но  состав  уцелеет.  Классные  ва¬
гоны  с  охраной,  как  всегда,  в  хвосте.  Поэтому  ты,  Бондаренко,
гранаты  зря  не  трать.
 —  Я  и  не  собираюсь,  —  обиделся  Бондаренко.
 —  Климов,  ты  последи  за  ним!  Это  и  для  твоих  нервов  бу¬
дет  полезно...  А  сейчас...  —  Федор  Михайлович  замолчал  на
полуслове  и  прислушался.
 —  Поезд!  —  возбужденно  прервал  Яша.  —  Федор  Михай¬
лович,  это  поезд!..
 Дальний  гул,  словно  исходивший  из  глубины  земных  недр,
нарастал.  Федор  Михайлович  чиркнул  спичкой,  поднес  трепещу¬
щее  пламя  к  часам.  Ветер  тут  же  задул  синеватый  язычок,  но
Федор  Михайлович  успел  взглянуть  на  стрелки.
 —  Двадцать  два  часа  сорок  семь  минут,  —  сказал  он.  —
На  сколько  минут  рассчитан  шнур?
 —  На  одну  минуту.
 —  Он  уже  близко,  совсем  близко,  —  горячо  шептал  Яша.  —
Федор  Михайлович!..  Он  близко...
 Федор  Михайлович  недвижно  смотрел  в  сторону  поезда;  бо¬
рода,  скрывавшая  лицо,  казалась  сгустком  мрака,  в  глубине  ко¬
торого  мерцали  огоньки  глаз.
 —  Федор  Михайлович!  —  не  выдержал  Климов.  —  Опо¬
здаем!..
 Федор  Михайлович  шагнул  вперед,  прижал  ладони  рупором
ко  рту.
 —  Бондаренко!..  Зажигай!..  И  быстрее  убирайся!..
 Вспышки  не  было  видно.  Но  по  тому,  с  какой  скоростью
Бондаренко  слетел  с  насыпи,  все  поняли,  что  дело  сделано.
 —  Яша,  за  мной!..  —  Федор  Михайлович  выхватил  из  его
рук  автомат  п  устремился  по  кустам  вдоль  насыпи  навстречу
120

поезду.  Яша  побежал  за  ним,  споткнулся  о  камень  и  рухнул  го¬
ловой  вперед  на  землю,  выругался  и,  еще  больше  прихрамывая,
стал  догонять  Федора  Михайловича.
 Темная  громада  поезда  уже  появилась  из-за  поворота.  В  не¬
ярком  свете  фар  призрачно  засветился  камыш,  поползли  тени.
 Кровь  прихлынула  к  вискам.  Федор  Михайлович  почувство¬
вал,  как  деревенеют  ноги.  Почему  же  нет  взрыва?!  Почему?!
 Проворачиваясь,  стучат  колеса,  печально  постукивают  порш¬
ни.  Вагоны  слились  в  одну  бесконечную  сумрачную  полосу  —
она  выползает  из  мрака  и  как  глухая  стена  нависает  над  на¬
сыпью.
 Удар!..  Буйный  сполох  огня.  Молнией  сверкнул  вздыбивший¬
ся  рельс.  Прошелестев  в  воздухе,  несколько  камней  шмякнулось
о  землю  совсем  рядом.
 Сверлящий  визг  тормозов.  Истошные  крики  в  кабине  паро¬
воза  —  это,  вероятно,  кричат  машинист  и  кочегар.
 Состав  вздрагивает,  визгливо  перестукиваются  тормозные  ко¬
лодки.
 Паровоз  упирался,  он  словно  не  хотел  умирать,  но  огромная
энергия  только  что  послушного  состава  толкала  его  вперед,
к  гибели.  Вагоны  трещали,  некоторые  сошли  с  путей,  колесами
врезались  в  шпалы  и  все  же  катились  и  катились.
 Вот  паровоз  достиг  роковой  черты,  медленно  накренился
вправо,  качнулся  и  со  страшным  шумом  повалился  набок,  оку¬
танный  горячим  паром.  Из  раскрывшейся  топки  полилась  рас¬
каленная  лава.
 Тендер  тоже  наполовину  сполз  по  насыпи,  перегородив  пути,
и  потянул  за  собой  классный  вагон.
 Эшелон  замер.  Ни  звука.  Словно  в  теплушках  не  было  ни  од¬
ного  живого  существа.
 «Неу  ясе  ли  порожняк?  —  с  ужасом  подумал  Федор  Михай¬
лович.  —  Тогда  все  кончено!»
 Лихорадочно  шептал  Яша:
 —  Что  же  это?  Федор  Михайлович,  что  же  это?  —  Его  би¬
ла  мелкая  дрожь.
 И  вдруг  из  вагонов,  нарастая,  понеслись  крики.  Мужские
и  женские  голоса  слились  в  один  сплошной  вопль.  Бешено  за¬
громыхали  наглухо  закрытые  двери.
 Пулеметная  очередь!  Стреляют  с  той  стороны,  где  упал  паро¬
воз,  очевидно,  из  классного  вагона,  и  тут  же  на  насыпи  тяжело
ухнула  ручная  граната.
 Блиясайший  вагон  совсем  рядом.
 —  Яша!  Беги  за  мной!..  —  крикнул  Федор  Михайлович.  —
Ложись!  Ложись!  —  и  бросился  навзничь.
 121

Пулеметчик  стрелял  короткими  очередями.  Точнее  прице¬
литься  ему  мешали  края  насыпи.  Во  всяком  случае,  своего  он
добился.  Не  то  что  приблизиться  к  вагону,  но  и  поднять  голову
нельзя  без  риска  получить  пулю.
 Федор  Михайлович  начал  отползать  назад.  Яша  все  же  рва¬
нулся,  хотел  проскочить  на  насыпь,  но  очередь,  вспоровшая  зем¬
лю  в  нескольких  сантиметрах  от  его  ног,  отрезвила.  Он  выру¬
гался  с  отчаянной  яростью  и,  пригнувшись,  устремился  в  ка¬
мыши.
 —  Черт  подери!  Ползи  вдоль  состава  —  стреляй  по  охра¬
не!..  —  скомандовал  Федор  Михайлович  Яше.
 Парень  мигом  исчез.  Федора  Михайловича  охватил  озноб.
Через  десять-пятнадцать  минут  охрана  эшелона  рассредоточится,
и  тогда  под  перекрестным  огнем  малочисленная  группа  оконча¬
тельно  растеряет  свое  главное  преимущество  —  результат  внезап¬
ного  нападения.
 —  Климов!  Ты  где?
 —  Здесь!  —  отозвался  Климов.  Он  стоял  всего  в  нескольких
шагах,  в  гуще  камыша.
 —  Забрось  гранату  в  классный  вагон.  Подползи  к  парово¬
зу!..  Из-за  тендера!  Там  близко!
 В  хвосте  состава  замелькали  зеленоватые  шинели  солдат.
 Федор  Михайлович  поднял  автомат  и  полоснул  очередью  без
всякой  надежды  в  кого-нибудь  попасть  —  слишком  далеко.
Но  ему  показалось,  что  двое  упали.
 В  вагонах  сообразили,  что  можно  справиться  с  железной  про¬
волокой,  заменявшей  на  вагонах  замки.  Очевидно,  у  первого,
кто  нащупал  ее,  не  хватило  сил  раскрутить.  Рука  исчезла,  п
тут  же  высунулась  другая.  Пальцы  впились  в  туго  закрученные
кольца  и  с  натугой  начали  их  разворачивать.  Но,  даже  подчи¬
няясь  силе,  проволока  не  распрямлялась,  и  пальцы  никак
не  могли  протолкнуть  ее  сквозь  неширокие  кольца.
 —  Молодцы,  ребята!  Толкайте,  толкайте  дверь,  сильнее!..  —
закричал  он.
 Однако  оглушительный  взрыв  перекрыл  его  голос.  Из  окон
пассажирского  вагона  выплеснулось  яркое  пламя,  окутанное  свет¬
лым  дымом.  Это  граната  Климова  сделала  свое  дело.
 С  грохотом  откатилась  дверь.  И  тут  произошло  непонятное.
Вместо  того  чтобы  обрадоваться  свободе,  только  что  остервенело
рвавшиеся  ребята  в  нерешительности  застыли  в  вагоне.  Передние
вцепились  в  боковые  доски,  никто  не  спрыгнул  на  землю.  Слы¬
шались  растерянные  голоса:
 —  Ребята,  мы  в  плавнях...
 —  Выходите!  Выходите  все!  —  закричал  Федор  Михайло¬
122

вич.  —  Чего  вы  стоите?  Бегите!  Девушки  —  в  плавни!  Мужчины,
открывайте  соседние  вагоны!
 Чужой  уверенный  голос  словно  вывел  людей  из  оцепенения.
На  насыпь  спрыгнуло  несколько  ребят,  за  ними  посыпались
остальные.
 —  Открывайте  соседние  вагоны!  —  надрывно  кричал  Федор
Михайлович.  И  в  этот  момент  заметил,  что  прямо  на  него  надви¬
гается  солдат  с  автоматом.
 Мимо  него  бежали  люди.  В  темноте  окликали  друг  друга.
Громыхали  все  новые  и  новые  двери.  Федору  Михайловичу  пока¬
залось,  что  мимо  него,  вдоль  состава,  пробежали  его  ребята,  но
он  не  успел  окликнуть.
 —  Цурюк!..  Цурюк!..  Хальт!..  —  кричал  солдат.  Остановив¬
шись,  он  прижал  автомат  к  бедру  и  выпустил  очередь  по  вагону,
из  которого  в  этот  момент  выскакивали  девушки.
 Трое  разом  упали,  одна  поползла  по  земле  с  отчаянным
криком.
 Яша  подскочил  к  солдату  и  выстрелил  в  упор.  Пораженный
в  голову,  солдат  повалился  под  колеса  вагона.
 Яша  схватил  его  автомат.
 —  Бежим!  —  крикнул  Федор  Михайлович,  увлекая  парня
в  хвост  состава.
 Они  попали  в  самую  давку.  Солдаты  старались  сдержать  тол¬
пу,  стреляя  по  бегущим.  И  все  же  только  немногие  не  успели
выскочить  из  вагонов.
 —  Стрелять  осторожно!  —  крикнул  Федор  Михайлович.
 Стрелять  издалека  по  солдатам  —  безумие.  Убив  одного,  он
может  поразить  и  своих.  Надо  отвлечь  внимание  охраны,  тогда
большинству  удастся  бежать.
 Яша  достиг  последнего  вагона,  приостановился,  выстрелил
в  солдата,  который  свисал  с  подножки,  что-то  крича  в  толпу.  Сол¬
дат  рухнул  на  гравий.
 Сейчас  решали  мгновения.
 Едва  Федор  Михайлович  скатился  по  насыпи,  как  услышал
посвист  пуль.  Камыши  замкнулись  за  ним,  они  секли  лицо,  а  под
ногами  чавкала  засасывающая  илистая  жижа.
 Внезапно  он  провалился  по  пояс  в  холодную,  обжигающую
воду,  охнул,  выругался  и  побежал,  чувствуя,  как  отяжелели  са¬
поги  и  окоченели  ноги.
 Наконец  он  занял  позицию,  с  которой  можно  отвлечь  внима¬
ние  охраны  огнем  из  автомата.
 Он  дал  короткую  очередь  в  воздух,  затем  быстро  пробежал
шагов  двадцать  в  сторону  и  прострочил  еще  раз.
 123

Да,  расчет  оказался  верным.  Его  услышали.  На  насыпи  за¬
мелькали  силуэты  солдат.  Из  окон  вагона  в  сторону  плавней  по¬
летели  снопы  огненных  искр:  солдаты  стреляли  наугад,  в  тем¬
ноту.  Они  обнаруживали  себя,  и  Федор  Михайлович  уже  целился
прямо  в  их  вагон,  посылая  короткие  очереди,  экономя  патроны  и
каждый  раз  меняя  позицию.  Это  спасало  его  от  пуль  и  в  то  глэ
время  создавало  впечатление,  что  в  камышах  прячется  большая
группа.
 Конечно,  такая  игра  не  могла  продолжаться  долго.  Патроны
были  на  исходе.  Продержаться  бы  хоть  минут  пятнадцать,  чтобы
те,  кто  бежал,  успели  укрыться  в  плавнях.
 Федор  Михайлович  и  сам  не  знал,  какие  силы  в  нем  таятся.
Он  давно  привык  шаркать  ногами  и  ходить  с  согбенной  спиной,
а  сейчас,  в  этой  холодной  ночи,  в  этих  враждебных,  промозглых
камышах,  ощущал  в  себе  юношескую  силу  и  подвижность.
 Солдаты  не  решались  входить  в  плавни.  Залегли  между  рель¬
сов  и  за  колесами  вагонов.  Несколько  гранат,  брошенных  в  камы¬
ши,  разорвалось  в  стороне,  не  причинив  вреда.
 Но  вот  остались  последние  патроны.  Сколько  же  времени  он
продержался?  Полчаса?  Или  больше?  Сейчас  надо  уходить.
В  кармане  все  еще  лежит  граната,  но  бросить  ее  он  не  вправе...
 Через  десять  минут  он  уже  перебрался  через  насыпь  и  вновь
скрылся  в  камышах.  Искать  в  полной  тьме  людей  из  своей  груп¬
пы  было  совершенно  бессмысленно.
 «Передал  ли  Кира  радиограмму?..  —  думал  Федор  Михайло¬
вич.  —  Ведь  если  самолеты  задержатся  хоть  на  несколько  часов,
произойдет  катастрофа:  молодежь  решит,  что  ее  обманули.  Подо¬
спеют  каратели,  и  начнется  кровавая  облава...»
 Так  или  иначе,  но  остается  одно  —  ожидать  рассвета.
 Глава  пятая
 Поздно  вечером  Савицкий  сам  пришел  в  хатку,  где  обоснова¬
лись  офицеры.  Он  не  успел  еще  сказать  ни  слова,  но  по  его  виду
все  сразу  поняли:  час  настал.
 Перед  выездом  на  аэродром  офицеры  сменили  военную  форму
на  гражданскую  одежду.  Сам  Корнев  тщательно  осмотрел  каждо¬
го.  Выпили  по  сто  граммов,  закусили  тушенкой  и  пошли  к  само¬
летам.  Они  вылетят  первым,  а  следом  за  ними  поднимутся  в  воз¬
дух  транспортные.
 —  Ну,  ребята,  держитесь  дружно!  —  напутствовал  подполков¬
ник  Корнев.
 Распарывая  ночные  облака,  самолеты  мерно  гудели.  Дьяченко
и  Егоров  молча  сидели  в  хвосте,  стянутые  парашютными  ремнями,
124

и  каждый  по-своему  представлял  себе  свое  близкое  будущее-
До  линии  фронта  оставались  считанные  минуты.
 Сумеют  ли  они  прорваться  сквозь  заградительный  огонь?
 Дьяченко  прислонился  к  стеклу  иллюминатора  и  посмотрел
вниз.  Кромешная  тьма!  Лишь  где-то  вдалеке  шарят  по  небу  си¬
неватые  лучи  прожекторов,  да  желтеют  сполохи  пламени,  кото¬
рые,  вспыхивая  на  земле,  быстро  угасают  —  где-то  бомбят.
 Поколебавшись,  Дьяченко  коснулся  руки  Егорова.  Тот  обер¬
нулся.
 —  Слушай,  Егоров!
 Геня  показал  на  уши  —  не  слышно,  мешают  гудящие  мото¬
ры,  и  чуть  придвинулся  к  Дьяченко.
 Дьяченко  нагнулся  к  его  уху.
 —  Геня,  забудь  все...
 Егоров  понял,  улыбнулся,  пожал  ему  руку  выше  локтя,  и
вновь  откинулся  назад.
 У  Дьяченко  немного  отлегло  на  душе.  Сейчас,  когда  оказались
вдвоем,  он  почувствовал  в  Егорове  то  спокойствие,  которого  ему
не  хватало.
 Егорова  действительно  не  покидала  внутренняя  собранность,
не  раз  спасавшая  его  от  гибели.  Чем  сильнее  опасность,  тем  внеш¬
не  спокойнее  он  становился.
 Ах,  Тоня,  Тоня!..  Она  представлялась  ему  маленькой,  хрупкой
девушкой,  совершенно  не  приспособленной  к  войне,  то,  что  она  не
погибла  до  сих  пор,  ему  казалось  чудом.  И  если  бы  это  было
в  его  власти,  то  он  немедленно  отослал  бы  ее  в  Ташкент.
 Так  же,  как  и  Дьяченко,  Тоня  была  украинкой.  Почему-то
Егоров  так  и  не  запомнил  ее  отчества.  Он  и  фамилии-то  ее  долго
не  знал...
 Яркий  луч  света  ударил  откуда-то  снизу,  все  окна  засверка¬
ли,  внутри  фюзеляжа  все  засветилось  фиолетовым  светом.
 —  Линия  фронта!  —  крикнул  Дьяченко  и  отшатнулся  от
оконца,  словно  боясь,  что  в  него  влетит  пуля.
 Мерно  гудели  моторы.
 Пилот  сделал  крутой  вираж,  и  самолет  ушел  еще  выше,  за
рывшись  в  облака.  Слева  и  справа  замелькали  яркие,  добела  рас¬
каленные  молнии.  Линия  фронта!..
 Этакая  дьявольская  иллюминация,  красивая,  если  смотреть  со
стороны.  По  самолету  били  зенитки,  но  летчик  все  время  менял
курс,  сбивая  артиллеристов  с  толку.
 И  опять  —  мгла.  Самолет  летит  в  облаках.  Не  видно  ни  зем¬
ли,  ни  звезд.  Егоров  взглянул  на  часы,  три  часа  утра.  Летчик
говорил,  что  в  заданном  для  приземления  районе  они  будут  при¬
125

мерно  в  четверть  четвертого.  Какое-то  время  потеряли  на  манев¬
рирование,  но  все  равно  пора  собираться.
 Дьяченко  понял,  что  наступают  последние  минуты.
 Самолет  стал  снижаться...
 Вот  распахнулась  дверь  кабины  пилота,  и  штурман,  немоло¬
дой,  суховатый  человек,  стараясь  не  споткнуться  о  ящики,  дело¬
вито  прошел  в  конец  фюзеляжа,  рывком  распахнул  дверь...
 Их  ветром  отнесло  в  плавни,  но  в  непроглядной  тьме  они  не
могли  найти  друг  друга.  Тишина  казалась  неестественной.  Дья¬
ченко  чудилось,  что  за  каждым  его  движением  упорно  и  выжи¬
дающе  следят  невидимые  глаза.  Крепко  сжимая  в  руке  пистолет,
он  осторожно  раздвигал  камыши.  Под  ногами  хлюпала  вода,  ино¬
гда  он  проваливался  по  пояс,  и  огненный  холод  зябко  сковывал
тело.
 И  вдруг  тихий  свист.  Это  Егоров!  Он  где-то  совсем  рядом,
зовет!
 Дьяченко  замер,  вглядываясь  во  тьму.  Свист  повторился.  Ка¬
жется,  справа.
 Да,  точно.  Вот  он  возится  с  парашютом,  не  может  отцепить  от
кустарника,  что  ли.
 Дьяченко  приблизился.  Ножами  они  располосовали  тугой  тон¬
кий  шелк,  сорвали  его  по  кускам.  Белая  груда,  казалось,  дыша¬
ла  под  порывами  ветра  у  их  ног.
 Но  где  же  те,  ради  кого  они  пробираются  по  этим  треклятым,
промозглым  плавням?  Неужели  штурман  ошибся  в  маршруте  и
высадил  группу  в  другой  стороне?
 Вдруг  люди  замерли,  прислушиваясь.  Издалека  донеслись  вы¬
стрелы.  Натренированный  слух  не  мог  обмануть!  Да,  это  были  не¬
мецкие  автоматы.  Это  рвались  гранаты...
 Глава  шестая
 Леон  Петреску  стоял  в  дверях,  улыбаясь.  В  руках  он  не¬
брежно  держал  элегантно  перевязанный  шелковой  ленточкой  не¬
большой  сверток.
 О  румынские  офицеры!  Первая  их  забота  —  произвести  впе¬
чатление  на  женщину.
 Форма  на  Леоне  была  тщательно  выутюжена,  сапоги  будто
впервые  надеты,  а  тонкости  духов  могла  бы  позавидовать  любая
красотка  из  «Черной  кошки».
 Переступив  порог,  он  дружески  чмокнул  Тоню  в  щечку.
 —  Здравствуй,  —  сказала  Тоня,  принимая  из  его  рук  сверток,
который  он  вручил  с  легким  ироническим  поклоном.
 126

—  Надеюсь,  по  старой  дружбе  мы  выпьем  по  рюмочке
коньяку?
 Да,  он  держал  себя  здесь  и  впрямь  как  старый  друг  дома  и,
пока  Тоня  искала  в  буфете  рюмки,  снял  шинель  и  стал  расхажи¬
вать  по  комнате,  вглядывался  в  фотографии...
 —  Это  отец  и  мать?  Какие  славные  лица!..
 Он  расстегнул  верхнюю  пуговицу  мундира  и  пересел  на  стул
поближе  к  Тоне.  Очевидно,  он  никуда  не  торопился,  и  Тоня  даже
обрадовалась  случаю  провести  вечер  не  так  тоскливо  и  одиноко,
как  обычно.  Ведь  ночного  пропуска  у  нее  не  было,  и  вечера  ка¬
зались  бесконечно  длинными  и  тяжкими.
 —  Ну,  рассказывай!  Как  твои  дела?
 Он  разговаривал  и  разглядывал  ее  с  той  дружелюбной  ирони¬
ей,  в  которой  таилось  сознание  собственной  силы.  «Я  тебя  не  под¬
вел,  —  как  бы  говорил  взгляд  его  прищуренных  темных  глаз.  —
Вот  видишь,  все  в  порядке.  Но  если  тебе  что-нибудь  нужно,  вы¬
кладывай,  я  помогу».
 —  Какие  же  у  меня  дела?  —  сказала  Тоня,  пытаясь  понять,
знает  ли  Леон  о  предложении,  сделанном  ей  в  комендатуре.  —
Вот  видишь,  сестры  не  застала...  Одной  тоскливо,  и  потому  я  ста¬
раюсь  поменьше  бывать  дома.  —  Она  невольно  отвела  глаза.
 Леон  взял  ее  руку,  крепко  сжал  ладонь.
 —  Слушай,  давай  поговорим  серьезно,  —  сказал  он,  все  еще
продолжая  улыбаться.  —  Ты  ведь  умеешь  быть  серьезной,  не
правда  ли?..
 Он  отпустил  ее  руку,  встал  и  прошелся  по  комнате.  Несомнен¬
но,  он  был  красив  и  знал  об  этом.  Но  к  Тоне  он  относился,  как
к  хорошему  парню,  которому  можно  доверять,  и  пришел  сюда,
очевидно,  не  в  погоне  за  очередным  приключением,  а  скорее  все¬
го  просто  от  одиночества.
 —  Я  не  спрашиваю  тебя,  кто  дал  тебе  те  деньги,  и  не  инте¬
ресуюсь,  кому  ты  их  передала,  —  это  твое  дело!  Только  твое...
 Рюмка  выпитого  коньяка  уже  коварно  кружит  голову.  Тоня
видит,  что  улыбка  в  прищуре  его  глаз  словно  зажата  в  тиски,  и
вдруг  ей  становится  весело.
 —  А  ты  ведь  мог  и  не  вернуть  их  мне!  Верно,  Леон?  —  за¬
смеялась  Тоня.  —  Три  тысячи  марок  не  шутка!
 —  Ты  что  же,  принимаешь  меня  за  мелкого  воришку?
 —  Ну,  зачем  же  так!  Наоборот,  я  их  украла,  ты  же  знаешь.
 —  И  продолжаешь  настаивать  на  этой  версии?
 —  Да!  Настаиваю!  Впрочем,  ты  сказал,  что  это  тебя  не  инте¬
ресует.
 Он  вынул  пачку  сигарет  и  закурил.
 —  Да-а,  —  проговорил  он  обиженно.  —  Я  всегда  забываю,
 127

как  обманчива  твоя  внешность.  И  хотя  я  обогнал  тебя  лет  на
пятнадцать,  но  мне  кажется,  что  старше  ты,  а  не  я.
 —  Женщина  всегда  рано  взрослеет,  —  наставительно  сказала
Тоня.  —  А  мужчина  в  двадцать  лет  еще  совсем  мальчишка,  —  и,
вспомнив  о  своем  Егорове,  невольно  вздохнула.  Геня,  Геня,  где
ты  сейчас.  Она  вспомнила  хатку  разведотдела,  и  ей  так  захоте¬
лось  хоть  минутку  посидеть  у  ярко  пылающей  печки,  что  она
даже  зажмурилась,  зябко  поведя  плечами.
 —  Зато  сейчас  мы  находимся  примерно  в  равных  отноше¬
ниях,  —  Леон  снова  присел  к  столу  и  налил  себе  рюмочку.  —
Это  дает  мне  право  говорить  с  тобой  как  мужчина  с  мужчиной!
 —  Конечно!
 —  Ну,  а  теперь  ответь  мне  на  один  вопрос,  где  ты  ночуешь,
когда  тебя  нет  дома,  —  это  мне  интересно.  Тем  более  что  стало
известно,  будто  Фолькенец  рассчитывает  на  тебя.
 —  Ах,  так!  Это  тебе  интересно?  —  сузившимися  зрачками
Тоня  следила  за  выражением  лица  Леона,  стараясь  понять,  чго
же  именно  он  о  ней  узнал.
 —  Я  пришел  для  серьезного  разговора,  —  произнес  Леон,  по¬
кинув  игривый  тон.  —  Учти:  Фолькенец  не  только  хранит  тайны,
но  и  создает  их.  Он  близок  командующему  армией.  Тебя,  Тоня,
спасли  мои  большие  связи,  но  он  продолжает  свою  игру.
 —  Но  при  чем  здесь  я?  Я  отвоевалась!
 —  Мне  тоже  так  казалось  до  вчерашнего  дня.  А  вчера...  —
он  понизил  голос  и  сказал  почти  шепотом:  —  На  фронте  очень
плохие  дела.
 Она  с  трудом  сдержала  радостную  улыбку.
 —  Очень?
 —  Да,  снова  отступление!  —  Он  яростно  стукнул  кулаком  по
столу.  —  Они  во  всем  обвиняют  нас!  Нас,  румын!..  Они  издевают¬
ся  над  нами.  Транснистрию,  говорят,  захотели,  а  погибать  за  вас,
румын,  должны  мы?!
 —  Успокойся,  Леон!  Румыны  —  прекрасный  народ,  вы  талант¬
ливее  и  честнее  немцев.
 Он  усмехнулся:
 —  Ладно!  Дело  сейчас  не  в  этом.  Но,  Тоня,  я  хочу,  чтобы  ты
уехала  отсюда,  пока  еще  можно.
 —  Куда?
 —  Я  могу  достать  тебе  пропуск  на  «Лаудон».  Корабль  с  тя¬
желоранеными  послезавтра  уходит  в  Констанцу.  Ты  станешь  са¬
нитаркой.
 —  Зачем  мне  в  Констанцу?  Что  я  там  буду  делать?
 —  В  Бухаресте  у  меня  родители.  Я  дам  тебе  к  ним  письмо.
Тебе  уже  нельзя  здесь  оставаться.
 128

—  Почему?
 Он  потерял  терпение.
 —  Да  потому,  что  Одесса  обречена!  И  если  ты  останешься...—
он  выразительно  прочертил  пальцем  поперек  своего  горла.
 —  Я  не  могу  уехать,  —  тихо  проговорила  Тоня.
 —  Не  можешь?  —  в  его  голосе  возникли  жесткие  нотки,  ко¬
торые  сразу  насторожили  Тоню.  —  Почему  же  это  ты  не  мо¬
жешь?  —  резко  спросил  он.
 —  Я  боюсь  ехать  одна,  без  тебя,  —  пролепетала  она  так  по-
детски  искренне,  что  он  не  мог  ей  не  поверить,  а  сама  мучительно
думала:  «Чего  он  от  меня  хочет?  Зачем  он  меня  испытывает?»
 Леон  снова  взглянул  на  нее.  В  его  глазах  уже  не  оставалось
ничего,  кроме  злой  решимости.
 —  Тоня!  —  сказал  он  холодно  и  печально,  —  Ты  себя  выда¬
ла.  Окончательно.  И  мне  остается  спросить  тебя  лишь  об  одном:
если  Фолькенец  заставит  тебя  работать  в  гестапо,  если  он  поручит
тебе  следить  за  мною  и  доносить  на  меня,  —  я  буду  это  знать?
 —  Сделай  так,  чтобы  он  оставил  меня  в  покое,  тем  самым
ты  избежишь  опасности  хотя  бы  с  этой  стороны.
 —  Это  уже  не  в  моих  силах.
 —  Но  что  же  произошло?  Что  случилось?  —  с  неподдельной
тревогой  спросила  Тоня,  подумав,  что  вот  ей-то  теперь  действи¬
тельно  не  на  кого  надеяться.
 Он  пожал  плечами.
 —  Что  случилось?  Ничего,  кроме  того,  что  они  нам  больше
не  доверяют.  В  общем,  славная  моя,  тебе  еще  предстоят  испыта¬
ния.  Но  положись  на  меня.  Может  быть,  я  у  тебя  и  не  един¬
ственный  друг,  но  зато  самый  верный.  —  Он  произнес  это  со  зна¬
чением  и  поднялся.  Надел  шинель,  тщательно  застегнул  все  пуго¬
вицы  и  опять  с  улыбкой  взглянул  на  Тоню.  —  Мы  еще  увидимся...
Но  дней  пять  меня  не  будет.
 —  Ты  уезжаешь?
 —  Да!  То  есть  нет...  Фолькенец  забирает  меня  на  одну  не¬
большую  операцию...  В  днестровских  плавнях  разбежался  целый
эшелон.  Самоубийцы!  Решили  погибнуть  от  голода  в  камышах,
лишь  бы  не  ехать  в  Германию.  Но  их  быстро  выловят,  в  распо¬
ряжении  Фолькенеца  —  два  батальона...  Да!  —  вдруг  вспомнил
он  и,  достав  из  кармана  пачку  денег,  положил  на  край  стола.  —
Обязательно  приоденься.  Может  быть,  нам  придется  кое-где  по¬
являться  вместе.  Ведь  ты  моя  спасительница,  и  мои  друзья  хо¬
тят  на  тебя  взглянуть.
 Он  опять  поцеловал  ее  в  щеку  и  вышел.  Когда  его  шаги  за¬
тихли,  Тоня  приоткрыла  дверь,  осторожно  выглянула  на  лестни¬
цу.  Никого!..  Быстро  накинув  пальто,  она  выбежала  на  улицу.
 А  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 129

Она  давно  уже  приучила  себя  не  верить  обманчивой  тишине
улиц,  прохожим,  как  будто  спешащим  по  своим  делам.  До  квар¬
тиры,  где  ее  ждала  радистка,  было  всего  несколько  кварталов,
напрямик  —  пять  минут  ходьбы,  но  Тоня  петляла  по  городу
больше  часа,  заходила  в  магазины,  посидела  в  сквере  и  даже
вошла  в  раскрытые  двери  церкви.
 А  через  два  часа  на  столе  Савицкого  лежало  расшифрован¬
ное  сообщение  о  том,  что  в  плавни  направлено  два  батальона
карателей,  которых  возглавляет  полковник  Фолькенец.
 Савицкий  приказал  немедленно  радировать  в  плавни,  чтобы
там  приготовились  к  встрече  с  противником.
 Имя  полковника  Фолькенеца  ему  уже  было  знакомо.  О  су¬
ществовании  этого  полковника  он  узнал  совсем  недавно,  но  про¬
являл  к  нему  все  нарастающий  интерес.
 Глава  седьмая
 Какая  дьявольская  пытка  три  часа  томиться  вжатым  в  тес¬
ноту  дрезины,  чувствовать,  как  острый  угол  ящика  с  пулемет¬
ными  лентами  вгрызается  тебе  в  бок,  и  молчать,  тревожно  по¬
сматривая  в  узкую  щель  на  заброшенные  и  одичалые  поля,
которые  печально  проносятся  мимо  в  безжизненном  однооб¬
разии.
 Стучит,  гремит  и  подпрыгивает  на  стыках  рельсов  брониро¬
ванный  корпус.  Он  может  защитить  от  пуль  станкового  пулеме¬
та,  но  если  под  рельсами  взорвется  мина,  то  этот  чертов  гроб
на  колесах  закувыркается  с  насыпи,  и,  пока  он  еще  будет  ле¬
теть,  все  головы  расколятся,  как  тыквы,  о  бесчисленные  желез¬
ные  выступы.
 Скоро  ли  наконец  эти  плавни?!  Плавни,  которым,  говорят,
нет  ни  конца,  ни  края.  Добраться  бы  хоть  до  них  живыми!
 Леона  раздражали  поблескивающие  в  сумраке  очки  Фольке¬
неца,  сидевшего  рядом  с  Штуммером  позади  пулеметчика;  раз¬
дражала  напряженная  спина  Штуммера  в  зеленой  шинели,  за¬
слоняющая  передний  люк  так,  что  невозможно  было  рассмот¬
реть,  что  же  делается  впереди.
 Три  часа  в  обществе  Фолькенеца!  Нет,  пускай  они  и
считаются  друзьями,  столь  длительное  пребывание  рядом  вселя¬
ло  в  Леона  ощущение  смутной  тревоги.
 Удивительно,  как  мало  Фолькенец  похож  на  военного!  А  ведь
Канарис  считает  его  одним  из  лучших  своих  разведчиков.
Об  этом  как-то  проговорился  командующий  немецкой  армией  ге¬
нерал  фон  Зонтаг.  Интеллигентная  улыбка,  бледное,  всегда  тща¬
тельно  выбритое  лицо,  очки  без  оправы,  с  двумя  золотистыми
130

дужками,  светлые  приветливые  глаза,  в  которых  лишь  изредка
мерцают  гневные  искорки,  <—  невероятно,  как  за  такой  внеш*
ностью  может  таиться  столь  зловещая  сущность.
 Гестаповец  Штуммер  формально  не  подчинен  Фолькенецу,
но,  конечно,  понимает  свою  зависимость  от  него.  И  он  отдает
должное  опыту  полковника,  старается  подражать  ему,  даже  его
манерам.
 С  тех  пор  как  Леон  так  счастливо  бежал  из  плена,  в  его
жизни  словно  бы  ничего  не  изменилось,  он  вновь  стал  офице¬
ром  связи  между  румынским  и  немецким  штабами,  а  фон  Зон-
таг  не  только  не  лишил  его  своего  доверия,  но,  наоборот,  сам
обратился  к  румынскому  командованию  с  просьбой  представить
Петреску  к  награде.  Впрочем,  может  быть,  именно  поэтому  Леон
так  и  не  получил  ордена:  начальник  штаба  генерал  Манулеску
не  терпел  вмешательства  немцев  в  его  дела  и  по  возможности
решительно  этому  противодействовал.
 Леон  вспомнил  ту  трудную  минуту,  когда  одно  его  слово
решало  судьбу  Тони.  Уличив  ее  во  лжи,  он  предал  бы  ее.  Но
ведь  она  спасла  ему  жизнь!  Нет,  ни  Штуммеру,  ни  Фолькенецу
никогда  не  понять  ужаса,  который  пришлось  ему  пережить  в  ма¬
ленькой  хатке  на  краю  безвестной  деревни.  Нет,  им  неведомо,
как  останавливается  сердце  и  холодеет  тело  при  звуке  прибли¬
жающихся  к  дверям  скрипучих  шагов.  А  ночное  бегство  по  по¬
лям...  А  «ничейная»  земля,  к  которой  оба  они  прижались,  пре¬
следуемые  огнем  с  двух  сторон...  Ведь  это  же  огромная  жизнь!..
 В  конце  концов  он  и  на  самом  деле  не  знает,  из  какой  де¬
ревни  они  бежали.  Туда  его  привезли  почти  в  беспамятстве,  а
обратно  он  пробирался  во  мраке,  с  раскалывающейся  от  боли
головой.  И  он  вообще  ничего  не  утверждает,  кроме  того,  что  его
должны  были  расстрелять,  а  русская  девушка  Тоня  его  спасла!
 Впрочем,  обо  всем  этом  ему  не  хотелось  думать.  Не  хотелось
думать  и  о  том,  что  его  ожидает  в  плавнях.  Да,  в  невеселую
командировку  он  угодил!  Когда  он  сказал  Тоне,  что  Фолькенец
берет  его  с  собою  в  небольшую  операцию,  он  и  сам  верил  в  без¬
надежность  положения  тех,  кто  прятался  в  плавнях.  Он  считал,
что  голод  и  холод  вынудят  их  всех  с  повинной  вернуться  к
эшелону.
 Однако  ранним  утром  следующего  дня  в  штабе  началась  ли¬
хорадка.  Из  плавней  по  телефону  сообщили,  что  ночью  появился
неопознанный  самолет.  Возможно,  сброшен  десант!  Это  сразу
изменило  картину.  Группа  диверсантов,  организовавших  массо¬
вое  бегство  из  эшелона,  несомненно,  серьезная  сила,  поддержи¬
вающая  связь  через  линию  фронта.
 В  гестапо  составлялись  подробные  списки  всех,  кто  имел
9*
 131

хотя  бы  малейшее  отношение  к  формированию  эшелона,
начиная  с  чиновников  магистрата  и  вплоть  до  путевых  обход¬
чиков.
 Фон  Зонтаг  позвонил  Манулеску  и,  не  выбирая  выражений,
приказал  немедленно  снять  с  эшелона  румынскую  команду.  Он
назначает  охрану  только  из  немецких  солдат!
 На  этот  раз  Манулеску  оказался  сговорчивей.  Ссора  с  фон
Зонтагом  может  окончиться  телеграммой  Антонеску,  и  тогда-то
начнутся  серьезные  неприятности!  И  он  заявил,  что  немедленно
направит  в  плавни  майора  Петреску,  который  произведет  стро¬
жайшее  расследование  на  месте,  и  всех  виновных,  всех  до  еди¬
ного,  отправит  в  штрафные  роты  или  отдаст  под  трибунал.
 —  Леон!  —  услышал  он  сквозь  грохот.  —  Леон,  идите  сю¬
да!  —  Фолькенец  подвинулся  на  своей  узкой  скамейке;  нако¬
нец-то  можно  избавиться  от  пытки,  но  все  же  Леон  помедлил.
 —  Идите  сюда!  —  настойчиво  махнул  рукой  Фолькенец.  —
Довольно  вам  там  скучать  в  одиночестве!
 Леон  приподнялся,  тихо  охнул  и  протиснулся  за  спиной  пу¬
леметчика.  Штуммер  убрал  колени  и  рукой  поддержал  его  под
локоть.
 —  Ну,  ну!  Смелее!
 Нет,  все  же  лучше  сидеть  в  тесноте,  но  чувствовать,  как
начинает  отходить  твой  исстрадавшийся  бок.
 —  Мы  —  отчаянные  головы,  —  услышал  Леон  голос  Фоль-
кенеца.  —  Трясемся  в  этой  колымыге,  хотя  куда  безопаснее  бы¬
ло  бы  ехать  на  машинах  вместе  с  батальоном.  —  Он  достал  из
кармана  сигареты  и  рукой  поманил  Леона,  который  с  трудом
протиснулся  к  лавке,  на  которой,  тесно  прижатые  друг  к  другу,
сидели  рядышком  Фолькенец  и  Штуммер.
 —  Фон  Зонтаг,  наверное,  уже  нас  клянет,  —  сказал  он  ве¬
село.  —  Он  же  считает,  что  мы  должны  мчаться  со  скоростью
самолета!
 —  Когда  сидишь  в  штабе  и  ждешь,  то  всегда  кажется,  что
время  тянется  бесконечно,  —  улыбнулся  Фолькенец.  —  Ну,
Леон!  Вам  предстоит  неприятная  работа.  Впрочем,  я  не  думаю,
что  придется  рубить  много  голов.  В  конце  концов  не  все  же  ви¬
новаты  в  том,  что  дорога  плохо  охранялась!
 —  Вот  именно!  —  согласился  Леон  и,  взглянув  на  Штумме-
ра,  заметил,  что  тот  почему-то  поспешно  отвел  глаза.
 —  Главное,  —  продолжал  Фолькенец,  —  как  можно  быстрее
закончить  дело  в  плавнях.  Мы  не  станем  сразу  отправлять  на¬
зад  ваших  солдат,  а  потом,  когда  операция  закончится,  доложим,
что  и  они  отличились.  Согласны?
 Леон  не  успел  ответить,  как  Штуммер  воскликнул:
 132

—  Вы  великий  дипломат!
 —  А  что?!  Нельзя  серьезные  дела  решать  сгоряча.  Ведь  не
всегда  виноват  тот,  кто  на  первый  взгляд  кажется  виноватым.
Не  правда  ли?
 —  Мудро!  —  кивнул  Штуммер.  И  вдруг  коснулся  рукой  ко¬
лена  Леона.  —  А  что  вы  можете  сказать  о  вашей  спасительнице?
 Вопрос  был  задан  внезапно,  но  по  тому,  как  встрепенулся
Фолькенец  и  каким  взглядом  он  обменялся  со  Штуммером,  это
не  было  пустым  любопытством  или  дорожной  болтовней,  продик¬
тованной  скукой.  Нет,  это  было  нечто  совсем  иное...
 —  Она  очень  милая  девушка,  —  сказал  Леон.  —  Недавно
мы  с  Фолькенецем  встретили  ее  на  Дерибасовской.  —  Леон
умышленно  взял  к  себе  в  союзники  Фолькенеца:  пусть  они  ду¬
мают,  что  он  не  виделся  с  Тоней  после  той  встречи.
 —  Все-таки  это  очень  нехорошо,  Леон.  По  существу,  вы  бро¬
сили  девушку  на  произвол  судьбы.  —  В  голосе  Фолькенеца  про¬
звучал  дружеский  упрек,  не  более  того.  Это  было  сказано  так
по-человечески,  просто  что  Леон  невольно  смутился.
 —  Но  я  сделал  для  нее  все,  что  мог,  —  возразил  Леон.  —
В  конце  концов,  спасая  меня,  она  достигла  того,  к  чему  и  сама
стремилась,  —  вернулась  домой!
 —  Нет,  нет,  —  продолжал  Фолькенец  все  в  той  же  мягкой,
кажется,  даже  полушутливой  манере.  —  Вы,  Леон,  меня  огор¬
чили.  Румынские  офицеры  так  с  девушками  не  поступают!  —
И  он  с  силой  хлопнул  Леона  по  плечу.  —  Да,  кстати,  не  удалось
ли  вам  все-таки  вспомнить  торный  путь,  каким  она  вела  вас  че¬
рез  линию  фронта?
 —  О  господи!  —  засмеялся  Леон.  —  Вы  все  еще  об  этом  ду¬
маете?!
 —  Приходится,  —  вздохнул  Фолькенец,  —  уж  так  устроена
моя  голова!  Да  и  профессия  обязывает.  Трудная!  Пожалуй,  до¬
велись  мне  начать  все  сначала,  я  выбрал  бы  что-нибудь  полегче,
открыл  бы,  например,  адвокатскую  контору.
 Штуммер  кашлянул,  и  грубые,  крупные  черты  его  лица  смяг¬
чились  в  веселой  улыбке.
 —  О  господин  полковник!  А  я-то  считал,  что  вы  нашли  свое
призвание!
 —  Нет,  нет,  —  серьезно  возразил  Фолькенец.  —  Кончится
война  —  ия  сразу  же  подам  в  отставку.  Мне  уже  сорок  пять,
лучшие  годы  прошли  в  непрерывных  заботах,  во  взвешивании
и  анализировании  чужих  поступков.  Вот  вы,  к  примеру,  смее¬
тесь  надо  мной,  —  обратился  он  к  Леону,  —  а  ведь  я  сумел
доказать,  правда,  самому  себе,  —  подчеркнул  он,  понимая,  что
в  этой  ситуации  правильнее  сохранять  корректность,  —  что  рус¬
133

ская  девушка,  возможно,  и  не  намеренно,  но  дала  нам  крайне
неточные  сведения.
 —  Вы  подозреваете,  что  она...
 —  Совершенно  верно!  —  прервал  Леона  Фолькенец  и  разме¬
ренным  голосом  продолжал:  —  Мои  люди  повторили  ваш  пред¬
полагаемый  путь,  туда  и  обратно.  В  покинутой  деревне  обна¬
ружены  лишь  голодные  собаки  и  одичавшие  кошки.
 —  Но  за  это  время  штаб  мог  и  переехать,  —  возразил  Леон.
 —  Нет,  его  там  никогда  не  было,  —  твердо  сказал  Фоль¬
кенец.  —  Все  дома  разрушены  по  всем  признакам  еще  нашей
зондеркомандой  при  отходе.  Не  осталось  ни  следов  от  машин,
ни  от  временной  электропроводки.  В  общем,  как  хотите,  Леон,
но  вы  доставили  мне  много  хлопот.  Впрочем,  я  не  сержусь.
 Леон  чувствовал  на  себе  испытующе-иронический  взгляд
Штуммера  и  все  отчетливее  понимал,  что  от  него  ждут  призна¬
ния,  чтобы  потом,  по  возвращении  в  Одессу,  устроить  очную  став¬
ку  с  Тоней.
 —  Но  у  меня  нет  никаких  оснований  не  верить  тому,  на  чем
настаивает  русская  девушка,  —  сказал  он.  —  Поверьте,  мне  бы¬
ло  в  ту  ночь  не  до  топографии.
 —  Не  помните  ли  вы,  —  спросил  Фолькенец,  —  есть  ли  в  той
деревне,  где  вас  держали  под  арестом,  церковь?
 Леон  совершенно  точно  помнил  —  никакой  церкви  не  было.
Но,  возможно,  церковь  существует  в  той  деревне,  о  которой  го¬
ворила  Тоня?  А  что,  если  вопрос  лишь  хитрый  ход  Фолькенеца?
Расчетливая  проверка?  И  в  этой  деревне  тоже  нет  церкви?
 —  Клянусь,  не  знаю!  —  ответил  он,  переводя  взгляд  с  лица
Фолькенеца  на  лицо  Штуммера  и  обратно.  —  Меня  водили  на
допрос,  а  это  всегда  было  поздним  вечером.  И  я  глядел  себе  под
ноги,  чтобы  не  утонуть  в  луже.
 —  А  из  окна?  —  спросил  Штуммер.
 —  Из  окна  я  видел  только  поле!..  Они  ведь  тоже  понимали,
что  мне  не  следует  показывать  лишнего.
 —  Какая  для  них  разница,  если  они  решили  отправить  вас
к  праотцам?  —  сказал  Штуммер.
 —  Это  правда!..  Но  ведь  для  меня  отвели  не  личные  апар¬
таменты,  —  парировал  Леон.  —  В  этом  доме,  как  я  понял,  до
меня  перебывали  многие...  И  не  всем  из  них,  вероятно,  готови¬
лась  столь  печальная  участь!  Если  бы  я  был  сговорчивей...
 Фолькенец  улыбнулся:
 —  Я  не  ставлю  вас  под  сомнение,  Леон.  Вы  совершили  по¬
истине  героический  поступок!  Суметь  так  обработать  русскую
девчонку!  Как  вам  удалось?  Расскажите  хоть  об  этом!
 —  Да,  да!  —  оживился  Штуммер.  —  Это  очень  интересно!
 134

Не  скрывайте,  она  в  вас  влюбилась?..  —  Он  лукаво  прищурил
правый  глаз  и  быстрым  мальчишеским  движением,  лихо  сбил  на
затылок  фуражку,  —  Рисковать  жизнью  из-за  какого-то  плен¬
ного!  Да  она  могла  бы  сбежать  и  сама,  и  перебраться  через
линию  фронта  где-нибудь  на  более  спокойном  участке.
 —  Но  в  том-то  и  дело,  что  она  не  хотела  допустить  моей
гибели!
 —  Это,  конечно,  благородно,  —  проговорил  Фолькенец.  —
Значит,  вы  полагаете,  что  у  нее  не  было  при  этом  никаких,  так
сказать...  ну,  побочных,  что  ли,  интересов...
 — 	Почему  же?  —  возразил  Леон.  —  Именно  я  и  являлся  по¬
бочным,  а  основной  ее  целью  было  вернуться  в  родной  город  и
найти  сестру.  Спасая  меня,  она  скорее  всего  хотела  в  известной
мере  искупить  свою  вину  за  то,  что  служила  во  враждебной  нам
армии.
 —  Значит,  вы  признаете,  что  ее  поступок  был  не  так  уж
бескорыстен?  —  спросил  Фолькенец,  доставая  новую  сигаре¬
ту.  —  Курите!  Курите!  Кто  знает,  сколько  каждому  из  нас  оста¬
лось  еще  сигарет  до  конца  жизни...
 —  Вы  очень  мрачно  шутите,  —  заметил  Штуммер,  но  сига¬
рету  взял.
 —  Мне  думается,  —  затянувшись,  заговорил  Леон,  —  что
вы  ищете  в  ней  тот  рационализм,  который  ей  не  свойствен.
Я  склонен  считать,  что  просто-напросто  мое  появление  как-то
подтолкнуло  ее,  что  решение  она  приняла  давно,  но  боялась  бе¬
жать  одна.  Вы  ведь  с  ней  разговаривали?!  Вы  видели,  какая  она
беззащитная?!  Как  она  рыдала  рядом  со  мной,  чья  судьба  была
уже  решена!  На  всю  жизнь  запомню  эти  слезы...  В  этот  момент,
очевидно,  и  произошел  окончательный  перелом.
 — 	Но  почему  все-таки  она  солгала?  —  спросил  Фолькенец.
 —  Я  убежден,  что  она  вообще  толком  не  разбирается
в  карте.
 —  Но  от  этого  пройденный  вами  путь  не  становится  коро¬
че,  —  заметил  Штуммер.
 —  Так  или  иначе,  у  меня  к  вам  просьба,  —  сказал  Фоль¬
кенец.  —  Впрочем,  думаю,  что  Штуммер  к  ней  присоединится:
почаще  встречайтесь  с  этой  самой  Тоней.  Я  убежден,  что  вы  вы¬
полните  свой  долг,  и  если  наши  сомнения  подтвердятся...
 Он  не  договорил,  повернулся  к  пулеметчику  и  долго  глядел
через  его  плечо  в  открытый  люк.  Леон  тоже  нагнулся  и  вдруг
увидел  рядом  с  насыпью  бескрайние  серо-зеленые  камышовые
заросли,  словно  изъеденные  поверх  густой  коричневой  ржав¬
чиной.
 Плавни!..  Дремучие  болота,  в  которых,  вероятно,  водятся  и
135

ядовитые  гады.  Огромные  глухие  пространства,  которые  могут
бесследно  поглотить  не  только  какую-нибудь  тысячу  человек,  но
и  целую  армию!
 —  Да-а,  —  высоким  фальцетом  протянул  над  ухом  Леона
Фолькенец.  —  Не  хотел  бы  я  быть  на  их  месте...
 У  Штуммера  явно  испортилось  настроение.  До  сих  пор  о  су¬
ществовании  плавней  он  знал  только  понаслышке  и  не  пред¬
ставлял  себе  их  размеров.  Он  думал,  что  предстоящая  опера¬
ция  —  нечто  вроде  прочесывания  густого  кустарника,  но,  когда
он  увидел,  как  тускло  поблескивает  в  глубине  камышей  гнилая
вода,  и  понял,  что  преследовать  противника  в  этих  джунглях
опасно,  как  танцевать  на  минном  поле,  он  заметно  поувял.
 —  Слава  богу,  что  в  задание  не  входит  организация  пресле¬
дования,  —  сказал  Фолькенец.  —  Мы  должны  лишь  опреде¬
лить  виновных,  разобраться  в  обстановке  и  доложить  фон  Зон-
тагу  свои  выводы.
 Глава  восьмая
 Ночь  казалась  бесконечной,  рассвет  принес  некоторое  облег¬
чение  —  все  же  можно  без  компаса  определить,  где  север*  и
где  юг.
 —  Тише!..
 Треск,  чавкающие  звуки,  негромкий  осторожный  говор,  но
ни  одного  слова  не  разобрать.
 Сколько  человек  там,  в  темноте?..  Пять?  Десять?  Шум  то
усиливается,  то  замирает  в  отдалении.
 —  Может  быть,  они  ищут  нас?  —  прошептал  Дьяченко.  —
Давай  откликнемся?
 —  Тише!  —  Егоров  напрягал  слух,  пытаясь  разобрать  хотя
бы  одно  слово  из  доносящихся  голосов.  —  Они  первыми  должны
окликнуть,  если  ищут.
 —  А  если  боятся?..
 Внезапно  вдалеке,  очевидно,  на  насыпи,  взвилась  белая  раке¬
та.  Несколько  мгновений  она  пылала  над  плавнями  яркой  звез¬
дочкой,  и  ее  мертвенный  свет  невольно  заставил  Егорова  и  Дья¬
ченко  замолчать  и  еще  сильнее  вжаться  в  траву.
 И  сразу  ясе  в  глубине  застучали  автоматы.  Этот  внезапный
переход  от  полной  тишины  к  яростной  стрельбе  взвинтил  и  без
того  уставшие  от  напряжения  нервы.
 —  Неужели  окружают?  —  спросил  Дьяченко  и  лязгнул
в  темноте  затвором  автомата.  —  Что  будем  делать?  Они  же  нас
перестреляют.
 —  Замолчи!
 136

Егоров  приподнялся  и  взглянул  поверх  камышей:  ему  по¬
чудилось,  что  во  мраке  движутся  тени.  Вглядевшись,  он  убедил¬
ся,  что,  раскинувшись  цепью,  прямо  на  них  шли  солдаты.
 Егоров  вскинул  автомат  и  долгой,  почти  бесконечной  очере¬
дью  полоснул  поверх  плавней.  Порывисто  вскочил  Дьяченко  и,
никого  не  видя,  потому  что  солдаты  тут  же  исчезли,  тоже  от¬
крыл  огонь.
 Из  темноты  донесся  дикий,  почти  нечеловеческий  крик,  то
захлебывающийся,  то  переходящий  в  рев.
 —  Кого-то  подсекли!  —  сумрачно  проговорил  Дьяченко.  —
Наверно,  умирает...
 Они  вглядывались  во  тьму,  прислушивались  к  каждому  шо¬
роху.  Стрельба  в  стороне  начала  замирать.  Раненый  еще  кричал,
но  стон  доносился  издалека.
 —  Уходят!  —  сказал  Егоров.  Внезапно  он  почувствовал  та¬
кую  усталость,  что  рухнул  на  мокрую  траву  и  тут  же  впал
в  полузабытье.  Дьяченко  пытался  ему  что-то  объяснить,  и  он
слышал  над  ухом  его  бубнящий  голос,  но  не  мог  понять  ни
слова.
 Когда  Геннадий  очнулся,  над  плавнями  занимался  рассвет.
Средь  камыша  недвижно  висели  белые  хлопья  тумана.  Из  глу¬
бины  доносились  булькающие  звуки  и  резкий  клекот.  Суматош¬
но  взмахивая  крыльями,  низко  кружились  какие-то  черные  пти¬
цы,  несомненно  спугнутые  из  своих  гнезд.
 —  Как  по-твоему,  это  вороны?  —  сказал  Дьяченко:  он  так
и  просидел  всю  ночь  рядом  с  Егоровым,  не  сомкнув  глаз.
 —  Какие  же  это  вороны,  Дьяченко!..  Ты  даже  в  птицах  не
кумекаешь!
 —  Мы  с  тобой  одинаковые  специалисты.  Индюка  от  курицы
еще  отличим...  Ну,  двинулись!..  Куда?
 Все  тело  ломило,  в  коленях  словно  ослабли  шарниры,  ка¬
чало,  даже  когда  Егоров  стоял  на  месте.  Но  он  сказал  все  же:
 —  Пойдем.  Наши  где-то  поблизости!  Ты  же  слышал,  стре¬
ляли  совсем  рядом.  —  И  двинулся  вперед,  раздвигая  руками
упругие  стебли  камыша.  Главное  —  не  сбиться  с  курса,  все  вре¬
мя  двигаться  в  одном  направлении,  иначе  они  не  смогут  вер¬
нуться  назад  и  разыскать  место,  где  спрятано  снаряжение.
 Рассвет  наступил  быстро,  и  Егоров  подумал  о  том,  что  всегда,
когда  возникает  опасность,  все  в  природе,  как  бы  меняется,  вер¬
нее,  не  в  самой  природе,  а  в  ее  восприятии.  Так,  например,  он
люто  ненавидел  лунные  ночи.  Даже  диск  луны,  поднимавшийся
над  горизонтом,  не  вызывал  поэтических  чувств.  Самые  страш¬
ные  ночные  бомбежки  он  пережил  именно  тогда,  когда  луна
подсвечивала  вражеским  бомбардировщикам  и  они  без  труда
137

находили  цели.  Перестал  любить  и  море,  с  тех  пор  как  участ¬
вовал  в  десанте  под  Керчью.  Волны  бросали  катер,  мешая  прице¬
ливаться  в  противника,  артиллерия  которого  точно  клала  сна¬
ряды.  Получив  пробоину,  катер  едва  дотянул  до  мели.  Остав¬
шиеся  в  живых  спасались  вплавь.  Рядом  с  его  головой  цокали
пули,  поднимая  маленькие  смерчи.  Из  сорока  человек  достигли
берега  всего  четырнадцать.
 Ночь!  Она  не  помогла.  На  этот  раз  не  помогла.
 Наступит  день!  И  снова  все  меняется...
 В  глубине  камышей  глухо  выругался  Дьяченко.
 —  Ты  чего?!  —  крикнул  Егоров.
 —  Чуть  ногу  не  сломал!  Дьявольская  яма!
 ...Тишина.  Лишь  хрусткий  шорох.  Где  птицы?  Продолжают
кружиться,  но,  словно  заманивая  людей,  отлетели  еще  дальше.
 —  Егоров!
 Руки  вскинули  автомат.  Он  шарахнулся  в  сторону  и  тут
только  сообразил,  что  голос,  который  его  окликнул,  принадле¬
жит  полковнику  Богачуку  —  человеку  лет  сорока,  тяжеловато¬
му,  с  мощными  плечами.  Говорили,  что  до  войны  он  брал  пер¬
вые  места  в  каких-то  соревнованиях  по  борьбе,  и  крепкая  хват¬
ка  не  раз  выручала  его  в  нелегкой  службе  десантника.
 —  Ты  куда?  —  замахал  руками  Богачук,  решив,  что  Егоро¬
ва  обмануло  эхо.  —  Мы  здесь!  Давай  сюда!  Быстрее!..
 Через  минуту  он  и  Дьяченко  выбрались  на  небольшую,  срав¬
нительно  сухую  лужайку,  примерно  такую  же,  на  какой  дожи¬
дались  рассвета.  Их  окружили  офицеры.
 —  Где  вы  бродили  всю  ночь?  —  раздраженно  спросил  Бо¬
гачук.  —  Мы  уже  решили,  что  вы  заблудились!..  —  Он  взгля¬
нул  на  Дьяченко,  на  его  ставшее  серым  за  эти  несколько  часов
лицо  и,  словно  извиняясь  за  резкость,  добавил:  —  На  вид  му¬
жик  ты  крепкий,  а  скукожился,  как  старуха.  Ну,  что  вы  ви¬
дели?
 —  Пока  ничего,  —  сказал  Егоров.  —  Мы  решили,  что  вас
обнаружили!
 —  Нет,  они  не  нас  искали,  —  возразил  Богачук.  —  Охрана
эшелона  решила  устроить  ночную  облаву.
 —  Но  по  кому  же  они  стреляли?
 —  Ни  по  кому!  Страх  на  молодежь  наводили.
 —  Хорош  страх!  —  заметил  Егоров.  —  Они  на  нас  це¬
пью  шли!
 •—  Это  вы  кого-то  подстрелили?
 —  Мы.
 138

—  Ну,  дела!  —  вздохнул  Богачук.  —  Конечно,  рановато
мы  себя  обнаружили,  но  другого  выхода  не  было.  Они  рассчи¬
тывали  поднять  панику...  Сначала  тихонько  подкрались,  а
потом  —  сигнал...  Ракета!..  И  внезапный  удар  с  разных  сто¬
рон!..  Сколько  тюков  нашли?  —  спросил  он,  давая  понять,  что
пора  переходить  к  конкретным  делам.
 Теперь  уже  на  этом  маленьком  пятачке  собрались  все.  Так
как  прыгали  из  самолета  один  за  другим,  кучно  и  со  сравни¬
тельно  небольшой  высоты,  ветер  не  успел  разметать  парашюты
в  разные  стороны.
 —  Два,  —  сказал  Егоров.
 —  Где  они?
 —  Надежно  замаскировали.
 —  А  сами-то  найдете?
 —  Найдем,  если  не  будем  много  петлять.
 —  Далеко  отсюда?
 —  Километра  два,  —  подумав,  сказал  Егоров.
 —  Если  не  больше,  —  меланхолично  заметил  Дьяченко.
Путь,  который  они  прошли,  сейчас  казался  ему  неимоверно
длинным.
 Офицеры  переговаривались,  томясь  от  вынужденного  выжи¬
дания.  Когда  же  наконец  Богачук  скажет  им,  как  действовать
дальше?  А  он,  присев  рядом  с  радистом,  хмуро  поглядывал  на
часы  и,  скрывая  беспокойство,  выжидал,  когда  откликнется  ра¬
ция  подпольщиков.  Она  молчала  уже  столько  часов!
 Уже  совсем  рассвело,  а  Богачук  продолжал  сидеть  у  рации.
Единственный  в  группе  сержант-радист  непрерывно  крутил  руч¬
ки  настройки,  и  щеки  его,  перерезанные  ремнями  телефонов,
временами  нервно  подрагивали,  а  взгляд  темных  глаз  обо¬
стрялся.
 —  Ну  что?  Слышишь  что-нибудь?..  —  в  тысячный  раз  спра¬
шивал  Богачук.
 Радист  только  покачивал  головой  и  отмалчивался.
 У  Богачука  истощилось  терпение.
 —  Черт  подери!  Они  наверняка  в  каком-нибудь  километре
от  нас!  Хоть  бы  со  штабом  связались,  бестолковые  люди!
 —  А  чего  мы,  собственно,  ждем?  —  спросил  вдруг  Егоров
высокого  капитана,  неторопливо  бинтовавшего  собственную  шею,
которую  он  поцарапал  о  камыши,  неудачно  приземлившись.
 —  Где-то  в  плавнях  шурует  группа  одесских  подпольщиков!
Залезли  и  носа  не  кажут.  А  мы  из-за  них  зря  время  теряем,  —
зло  сказал  капитан.
 —  Не  выходят  на  связь?
 139

—  Вот  именно!  А  без  них  нам  вслепую  и  за  неделю  народ
не  собрать...  Завязнем  в  этих  болотах!
 Егоров  приблизился  к  Богачуку:
 —  Товарищ  полковник!  Может,  мы  за  тюками  пока  сходим?
 Но  именно  в  этот  момент  у  радиста  снова  задергались  щеки,
и  Богачук  раздраженно  отмахнулся.
 —  Отойдите!  Не  мешайте!
 —  Товарищ  полковник,  товарищ  полковник!  —  сухими  гу¬
бами  прошептал  радист.  —  Нас  вызывают!  —  Он  крепко  при¬
жал  к  уху  наушник  и  замер.  —  Они  близко,  совсем  рядом...
Прямо  дробью  в  ухо  бьет!..
 —  Передавай,  чтобы  шли  сюда!
 —  Без  шифра?..
 —  Какой  еще  шифр?!  Пусть  скорее  идут  на  северо-во¬
сток...  —  И  тут  же  обратился  к  офицерам:  —  Внимание!  Связь
установлена!  К  нам  идут!  Рассыпаемся  в  цепь  на  расстояние
слышимости  и  двинемся  навстречу!  Пароль  —  «Синица»,  от¬
зыв  —  «Соловей».  Понятно?!  Радист  остается!  С  ним  двое  для
охраны!  Вы,  Коробов,  и  вы,  Дьяченко...
 Дьяченко  перевел  дыхание,  хотел  что-то  возразить,  но,  ничего
не  сказав,  растерянно  взглянул  на  Егорова  и  безошибочно  про¬
читал  на  его  лице:  «Поступай,  как  приказывают».
 Невысоко  прошелестела  мина  и  взорвалась  где-то  в  стороне.
Взвихрилось  и  медленно  поползло  над  плавнями  облако  белого
дыма.
 —  Началось!  —  сказал  кто-то.
 Но  второго  залпа  не  последовало.
 Егоров  двигался  по  пояс  в  холодной  воде,  теперь  уже  при¬
вычно  прощупывая  дно  при  каждом  новом  шаге.  Он  много  чи¬
тал  о  том,  как  в  годы  гражданской  войны  партизаны  прята¬
лись  в  плавнях,  которые  представлялись  ему  надежным  укры¬
тием.  А  на  самом  деле  —  это  одно  из  самых  гиблых  мест  на
земле,  и  если  группа  прокопается  еще  несколько  часов,  то  нем¬
цы  всех  перестреляют  из  самолетов.  К  счастью,  серые  облака
беспросветны,  авиация  вряд  ли  будет  действовать.  «Как  будто
погода  сегодня  работает  на  нас»,  —  подумал  Егоров,  и  эта
мысль  несколько  примирила  его  и  с  положением,  и  с  промозг¬
лыми  камышами,  которые  все  же  укрыли  от  врага  тысячи  пар¬
ней  и  девушек.
 Не  прошло  и  пятнадцати  минут,  как  где-то  вдали  раздалось
протяжное:  «О-го-го!..»  Это  был  сигнал,  что  встреча  произошла
и  всем  следует  немедленно  вернуться  назад.
 Теперь  только  бы  не  заблудиться!  Сближаясь,  офицеры  не¬
прерывно  окликали  друг  друга.  Наконец  Егоров  услышал  тон¬
140

кий  голос  Дьяченко,  на  разные  лады  переливавший:  «О-го-го».
 —  Твой  напарник  прямо  леший!  —  насмешливо  сказал  ка¬
питан  с  повязкой  на  шее,  пробиравшийся  невдалеке  от  Егорова.
 —  Старается,  —  ответил  Егоров,  отметив  в  тоне  капитана
стремление  рассматривать  его  и  Дьяченко  как  неразрывное
целое.
 Наконец  они  добрались  до  спасительного  островка.  Какое
счастье  ступить  на  твердую  землю!  Даже  если  с  тебя  стекают
потоки  воды,  а  кожу  стягивает  колючий  холод.
 Первым,  кого  невольно  заметил  Егоров,  был  невысокий  худо¬
щавый  человек  с  седой  бородой,  одетый  в  черное  пальто  и  се¬
рые  брюки,  заправленные  в  высокие  сапоги.  Он  был  похож  на
сторожа,  из  тех,  которые  по  ночам  дремлют  в  каком-нибудь
укромном  местечке  в  обнимку  с  заряженным  дробью  охотничь¬
им  ружьем.  Так,  по  крайней  мере,  показалось  Егорову  в  первый
момент.  Но,  подойдя  поближе,  он  понял,  что  впечатление  это
обманчиво.  Во  всем  облике  этого  человека,  в  его  энергичном
взгляде  не  было  и  намека  на  старость.  И  по  тому,  как  внима¬
тельно  слушали  его  Богачук  и  десантники,  которые  уже  успели
выбраться  из  камыша,  можно  было  судить,  что  этот  подполь¬
щик  рассказывает  о  чем-то  важном.
 Когда  они  с  капитаном  подошли  поближе,  Дьяченко,  сразу
же  заметивший  их  появление,  обернулся  и  шепнул  Геннадию:
 —  Это  их  главный.  Из  Одессы.  Федор  Михайлович  какой-то.
 —  А  рядом  с  ним  кто?
 Это  был  немолодой  человек  в  стеганой  куртке,  из-под  кото¬
рой  виднелась  серая,  в  рыжих  пятнах  высохшей  глины,  фуфай¬
ка.  Человек  снял  кепку,  обнажив  блестящую  розоватую  лысину.
 —  Не  знаю.  С  этим  не  знакомили.
 Егоров  пододвинулся  поближе,  внимательно  разглядывая  бо¬
родача,  который  без  особых  подробностей,  но  так,  чтобы  все  по¬
няли,  как  развивались  события,  рассказывал  о  действиях  своей
группы.  Молодежь  рассредоточена  в  основном  на  редких  сухих
островках.  Положение  тяжелое.  За  сутки  никто  не  съел  и  ку¬
сочка  хлеба.  Во  главе  каждой  группы  один  или  двое  подполь¬
щиков,  они  подбадривают  ребят.  Когда  ночью  появились  само¬
леты,  у  всех  приподнялось  настроение.  Есть  раненые,  несколько
из  них  не  могут  самостоятельно  двигаться.
 «Наверно,  с  бородачом  придется  иметь  дело  в  Одессе,  —  по¬
думал  Егоров.  —  И  зачем  только  бороду  отрастил?  По  ней  его
каждый  гестаповский  шпик  за  километр  узнает...  Может,  прямо
сейчас  и  поговорить  с  ним?  Отозвать  в  сторонку  и  условиться
о  дальнейшем...»
 141

Нет,  Савицкий  не  дал  ему  такого  права.  Значит,  надо  мол¬
чать.
 —  Пора  бы  покормить  товарищей,  —  спохватился  Бога-
чук.  —  Откройте  там  банки  с  тушенкой  да  хлеба  побольше  да¬
вайте.
 Дьяченко  почему-то  принял  этот  возглас  как  личный  приказ
ему,  тут  же  вытащил  из  кармана  припасенную  банку,  раскрыл
складной  нож  и  вонзил  его  в  жесть.  Кто-то  занялся  второй  бан¬
кой.  Но  выяснилось,  что  проголодались  все,  а  не  только  гости,
и  один  тюк  был  мгновенно  опустошен.
 —  Вы  что,  забыли,  где  находитесь!  —  сердито  накинулся
на  десантников  Богачук.  —  По  одной  банке  только  нашим  го¬
стям!..  Остальным  по  половинке!..  И  до  вечера  не  просить...
 Наверняка  он  тоже  зверски  проголодался,  но  понимал,  что
должен  проявлять  сдержанность.  Поэтому  он  не  спешил  доби¬
раться  до  банки  со  своей  долей.  Богачук  достал  из  планшета
лист  бумаги  и  начал  подсчитывать,  сколько  снаряжения,  ору¬
жия  и  продовольствия  он  может  немедленно  выдать  молодежи.
Сколько  же  людей  в  плавнях?  Не  сумели  убежать  только  из
нескольких  вагонов,  да  кое-кто  в  последний  момент  струсил.  По¬
ка  собрано  шестьсот  сорок  парней  и  больше  двухсот  девушек!..
 —  Мы  можем  вооружить  только  около  двухсот  человек,  —
подумав,  сказал  Богачук.
 —  Что  ж,  это  немало,  —  ответил  Федор  Михайлович.
 —  А  стрелять-то,  наверно,  никто  из  них  не  умеет?!
 Федор  Михайлович,  который  ел  с  юношеской  жадностью,
тщательно  выскреб  ножом  дно  банки  и  отбросил  ее  в  сторону.
 —  Многие  стреляли  из  мелкокалиберной.  Но,  конечно,  не
снайперы.  Придется  учить...
 —  Полчаса  на  обучение  найдем,  —  усмехнулся  Богачук.  —
Ну,  не  будем  терять  времени...  Сколько  у  вас  групп?
 —  Пока  восемь.
 —  Ну,  так  вот!  Разведите  всех  офицеров  по  местам!  От  каж¬
дой  группы  выделите  по  десять  крепких  ребят,  которые  и  по¬
лучат  все  необходимое.
 —  Где?
 —  Мы  им  укажем!  Торопитесь!  Сейчас  пять  утра.  Не  позд¬
нее  семи  группы  должны  двинуться  к  выходу  из  плавней.
 —  А  куда  их  поведут?
 —  В  леса  за  Доронино.  Я  остаюсь  здесь,  со  мной  трое.  Во¬
семь  офицеров  пойдут  с  вами.
 На  островке  он  оставил  капитана,  Егорова  и  Дьяченко,  ос¬
тальным  приказал  следовать  за  подпольщиками.
 142

Когда  вдали  постепенно  затих  шум  камышей,  Богачук  уста¬
ло  опустился  на  один  из  тюков  и  досадливо  поморщился.
 —  Вот  что,  братцы,  —  сказал  он.  —  Из  двадцати  шести  тю¬
ков  мы  нашли  пока  только  восемнадцать.  Сколько  у  вас?  —
обернулся  он  к  Дьяченко.
 —  Два.
 —  Значит,  двадцать...  Потерять  шесть  тюков!  Нет,  это  невоз¬
можно.  Пока  еще  есть  время,  внимательно  обыщите  район.  Вы
и  вы,  —  кивнул  он  Егорову.
 —  А  если  найдем,  тащить  сюда?  —  спросил  Егоров.
 —  Ставьте  отметки.  Когда  явятся  представители  групп,  по¬
кажете  им  места...  Странно,  —  проговорил  он,  вынимая  из  фут¬
ляра  бинокль,  —  почему  молчат  на  насыпи?
 —  Наверно,  ожидают  подмоги,  —  сказал  капитан,  провожая
взглядом  Егорова  и  Дьяченко.  И  когда  они  были  уже  далеко,
спросил:  —  Товарищ  полковник,  те  двое,  они  откуда?
 Богачук  вложил  бинокль  в  кожаный  футляр.
 —  Товарищ  Григоренко,  —  сказал  он  тихо  и  внушитель¬
но,  —  самое  лучшее,  если  вас  не  будут  занимать  вопросы,  кото¬
рые  вас  не  касаются.
 И  Григоренко,  нагнувшись  над  очередным  тюком,  полоснул
ножом  по  стропам  с  такой  силой,  что  насквозь  прорубил  брезент,
так  что  сталь  звякнула  о  сталь.
 Богачук  прислушался.  Издалека,  со  стороны  насыпи,  нара¬
стал  шелест.  Он  словно  стелился  поверх  камышей.  Сначала  по¬
ходил  на  жужжание  пчелы  за  кустом,  потом  все  нарастал  и  на¬
растал,  и  вот  уже  слышно  стало,  что  это  гремят  колеса.
 Богачук  вскочил  на  возвышение  и  в  бинокль  отчетливо  уви¬
дел,  как  из  остановившейся  дрезины  вышли  несколько  офице¬
ров.  Очевидно,  это  были  крупные  начальники,  потому  что  на¬
встречу  к  ним  от  эшелона  бежал  румынский  офицер.
 Прибывшие  явно  нервничали.  Торопливо  поговорив  о  чем-то
с  офицерами,  они  тут  же  скрылись  в  классном  вагоне.  А  румын
почему-то  не  торопился.  Остановившись  на  краю  насыпи,  он
пристально  вглядывался  в  плавни.  Эх,  снайперскую  винтовоч¬
ку  бы  сейчас!
 Вокруг  эшелона  вновь  образовалась  мертвая  зона.  Не  видно
было  даже  часовых.
 Глава  девятая
 Наконец  дрезина  стала  замедлять  ход.  Штуммер  заглянул
в  люк  и  радостно  воскликнул:
 —  Слава  богу,  добрались!
 143

Минут  через  пять  они  уже  выскочили  на  гравий.  Леон  с  на¬
слаждением  вдохнул  холодный  воздух.  Встречавший  их  капитан,
начальник  эшелона,  увидев  немецкого  полковника,  бросился  им
навстречу.
 Вдалеке  склонился  набок  паровоз,  его  черная  туша,  казалось,
лениво  прилегла,  как  усталый  мул  среди  дороги.
 Несколько  товарных  вагонов,  сошедших  с  рельсов,  врезались
колесами  в  насыпь  и,  стиснутые  с  двух  сторон,  изогнулись  гор¬
бом.  Относительно  уцелел  лишь  хвост  эшелона.
 Леоном  овладело  странное  чувство.  Он  смотрел  на  плавни  и
думал  о  том,  что  его,  наверно,  сейчас  рассматривают  откуда-то
из  зловещих  зарослей  сотни  глаз,  и,  возможно,  он  доживает
последние  мгновения,  взятый  на  прицел  снайпером.
 —  Леон!  Вы,  кажется,  решили,  что  лучшей  мишени,  чем
вы,  на  свете  не  существует?
 Он  оглянулся.  Фолькенец  стоял  на  площадке  вагона  и  рез-
кими  жестами  руки  приказывал  ему  немедленно  убраться
с  насыпи.
 Леон  повернулся,  схватился  за  поручни  и  легко  вскочил
в  тамбур,  однако  двери  за  собой  не  закрыл.
 Капитан  бросился  к  Леону  с  искаженным  от  страха  лицом  и
крикнул  осипшим  голосом:
 —  Господин  майор!  Закройте  же  вы  дверь,  ради  бога.  Они
же  стреляют...
 Он  повел  его  в  другой  конец  вагона,  прокуренного,  грязно¬
го,  душного  от  спертого,  тюремного  воздуха,  в  приоткрытые  две¬
ри  купе  Леон  видел  солдат,  которые  испуганно  шарахались,
проходя  мимо.  Солдаты  понимали,  что  после  всего  случивше¬
гося  им  не  ждать  добра  от  прибывшей  комиссии.
 Капитан  сидел  поближе  к  двери  и  угрюмо  глядел  поверх
занавески  на  узкую  полоску  светлого  неба.  Его  ладони  с  длин¬
ными  пальцами  нервно  похлопывали  по  коленям.
 —  Вы  понимаете  свое  положение?  —  строго  спросил  Леон,
поглаживая  правой  рукой  телефонную  трубку.
 Капитан  угрюмо  молчал.  Откуда-то  доносились  приглушен¬
ные  голоса  Фолькенеца  и  Штуммера.  «Почему  они  не  хотят  при¬
нять  участие  в  этом  разговоре?»  —  подумал  Леон.
 —  Понимаю,  господин  майор,  —  наконец  сказал  капитан.  —
В  моем  положении  стреляют  в  собственный  висок!
 —  Я  бы  на  вашем  месте  именно  это  и  сделал!  Это  избави¬
ло  бы  вас  от  длительных  тяжелых  неприятностей.
 —  Но,  господин  майор,  я  ведь  не  виноват  в  том,  что  была
допущена  диверсия.
 144

—  Вы  виноваты  в  главном!  Вы  растерялись!  Сколько  их
было,  нападающих?..
 —  По-моему...  —  Михалеску  помедлил,  словно  подсчитывая
в  уме  силы  противника,  на  самом  же  деле  он  судорожно  сооб¬
ражал,  какую  б  цифру  назвать,  чтобы  в  соотношении  с  коли¬
чеством  его  солдат  она  уменьшала  бы  его  вину.  —  По-моему,  —
повторил  он,  —  их  было  не  меньше  ста.
 —  Капитан!  Вы,  кажется,  считаете  меня  сумасшедшим?!  Кто
вам  поверит?  Такой  большой  отряд  не  мог  незамеченным  про¬
браться  в  плавни  по  дорогам,  которые  непрерывно  патрули¬
руются.
 —  Во  всяком  случае,  их  было  много,  —  сказал  Михалеску.
 —  Сколько  человек  вами  захвачено?
 —  Сорок  три!
 —  А  сколько  бежало?
 —  Девятьсот  восемьдесят  шесть!  Из  них  девятнадцать  ра¬
нено,  двенадцать  убито.
 —  Ну,  а  сколько  же  у  вас  осталось?
 —  Двести  семьдесят  два.
 —  Бухгалтерия  не  в  вашу  пользу.  И  что  же  вы  сделали,
чтобы  помешать  бегству?
 —  Господин  майор!  Поверьте,  все  это  произошло  так  вне¬
запно  и  так  ужасно!  В  головном  вагоне  сразу  же  после  круше¬
ния  погибло  тринадцать  моих  солдат,  пятеро  получили  тяжелые
ранения.  Я  организовал  оборону.  Перестрелка  длилась  не  мень¬
ше  часа.
 —  Меня  не  интересует,  сколько  длилась  перестрелка,  —  по¬
высил  голос  Леон.  —  Вы  действовали  как  новобранец,  а  не
опытный  офицер.  Нельзя  было  допустить,  чтобы  они  открыли
вагоны!
 —  Это  произошло  в  момент  шока!
 —  А  сейчас  у  вас  шок  прошел?
 —  Господин  майор!..
 —  Вот  что,  капитан  Михалеску.  У  вас  есть  лишь  один  спо¬
соб  спасти  свою  жизнь.  У  меня  приказ  немедленно  вас  аресто¬
вать  или  расстрелять  на  месте!  —  Он  увидел,  как  от  лица  ка¬
питана  отлила  кровь  и  рыжая  щетина  стала  похожей  на  ржав¬
чину.  —  Но  я  даю  вам  шанс,  который  вы  сможете  использо¬
вать.  Скоро  сюда  прибудет  немецкая  охрана.  Она  сменит  нашу.
Я  не  стану  отправлять  команду  в  Одессу,  как  это  мне  прика¬
зано.  Вы  сами  поведете  своих  солдат  в  плавни  и  не  выйдете
оттуда,  пока  не  доставите  сюда  живым  или  мертвым  последне¬
го  из  бежавших.  А  вообще,  —  добавил  он  приглушенным  го¬
лосом,  —  из-за  таких,  как  вы,  страдает  вся  румынская  армия!
 Ю  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 145

Мы  теряем  доверие  наших  союзников...  Вы  убеждены,  что  ночью
сброшен  русский  десант?..
 —  Совершенно  убежден,  господин  майор!
 —  Но,  может  быть,  это  действительно  все  та  же  группа,  ко¬
торая  совершила  диверсию?
 —  Нет,  нет!  У  них  появились  автоматы  и  даже  пулеметы,
а  еще  вчера  утром  их  не  было...  Отходя,  они  отстреливались...
 Он  заметно  повеселел.  Плавни  —  это  или  жизнь,  или  смерть,
могут  не  расстрелять,  а  разжаловать  по  суду  и  солдатом  отпра¬
вить  на  передовую.  Впрочем,  это  почти  одно  и  то  же.
 —  Как  организована  оборона?
 —  Выставлены  посты!  Успели  вырыть  окопы,  и  в  них  уста¬
новлены  пулеметы.  Но,  к  сожалению,  у  меня  ведь  совсем  ма¬
ло  оружия...
 —  Идите  и  предупредите  всех,  чтобы  готовились...
 Капитана  словно  ветром  сдуло.
 Леон  взял  трубку  и  стал  вызывать  штаб.  Это  оказалось  нелег¬
ким  делом.  Михалеску  включил  свой  телефон  в  перегруженную
линию,  и,  прежде  чем  Леон  сумел  добиться  первой  подстанции,
его  грубо  обругало  несколько  голосов.
 Вдруг  кто-то  властно  вырвал  у  Леона  трубку.  Он  обернулся.
Рядом  стоял  Фолькенец,  а  позади  него  с  развернутой  картой
в  руках  —  Штуммер.  На  лице  его  читался  гнев.
 —  Не  торопитесь  докладывать!  —  резко  сказал  Фолькенец.  —
Все  обстоит  гораздо  хуже,  чем  мы  думали...
 Он  бросил  трубку  на  столик.
 Штуммер  плотно  задвинул  дверь  и,  присев  рядом  с  Леоном,
молча  разложил  карту  на  противоположном  сиденье,  отодвинув
котелки  с  недоеденным  супом  и  кусками  мяса.
 Фолькенец  нервно  снял  очки  и  долго  протирал  стекла  чистым
платком.
 —  Какой-то  свинский  вагон!  Как  можно  в  таком  вагоне
жить?..  Ну  так  вот,  Леон,  вы  видите  обстановку?..
 Едва  взглянув  на  карту,  Леон  сразу  же  понял,  что  Фольке¬
нец  не  терял  времени  даром.  На  крупномасштабной  карте  плав¬
ней  и  близлежащего  района  были  проставлены  значки,  много
значков,  о  смысле  которых  несложно  было  догадаться.
 —  Неужели  их  так  много?  —  поразился  Леон.
 —  Да.  И  нет  никакого  сомнения,  что  бежавших  кто-то  во¬
оружил,  —  вместо  Фолькенеца  ответил  Штуммер.
 —  А  как  удалось  определить,  где  находятся  эти  группы?
 —  Несомненно,  они  в  непрерывном  движении,  —  заметил
Фолькенец.  —  Эта  карта  составлена  по  наблюдениям  солдат,
которые  на  рассвете  пытались  проникнуть  в  плавни.  Их  обстре¬
146

ляли,  по  крайней  мере,  с  семи  направлений.  Вы  спросили  Ми-
халеску,  сколько  у  него  минометов?..  Два?!  Он  уничтожил  не¬
сколько  десятков  мин,  но  стрелял  вслепую...
 ‘—  Так  что  же  делать?
 —  Самое  верное  —  газы!  —  сказал  Фолькенец  совершенно
серьезно.  —  Но  по  тактическим  соображениям,  известным  одно¬
му  богу,  мы  этого  сделать  не  сможем...
 —  Батальона  здесь  мало!  —  угрюмо  сказал  Штуммер.
 Мало,  если  брать  пример  с  Михалеску!  —  Фолькенец  яв¬
но  перехватывал  инициативу  в  свои  руки.  —  Но  если  действо¬
вать  решительно,  то  они,  —  он  выразительно  махнул  рукой
в  сторону  плавней,  —  навсегда  останутся  в  этих  гиблых  болотах.
Несомненно,  они  будут  стремиться  как  можно  быстрее  выйти
вот  сюда...  —  Он  склонился  над  картой.  —  Что  тут  написано?  —
До-ро-ни-но!  Ужасные  эти  русские  названия!  А  дальше  леса...
Батальон  вполне  может  помешать  этому!  —  Он  внимательно
поглядел  на  Леона,  ожидая,  как  тот  с  высоты  своего  штабного
опыта  оценит  его  тактический  талант.  Штуммер  молчал,  пони¬
мая,  что  не  должен  вмешиваться  в  дела  подобного  рода.
 —  Ну  что  ж,  —  сказал  Леон,  прикинув  на  карте  воз¬
можные  направления,  —  остается  лишь  удивляться  вашей  про¬
ницательности.  Да!  Они  наверняка  пойдут  на  Доронино!
 —  Ого!  —  самодовольно  расхохотался  Фолькенец.  —  Вы,
Леон,  первый  человек,  который  признал  во  мне  полководца!
Ну,  а  вот  теперь  можно  доложить  фон  Зонтагу  наше  общее
мнение!
 Он  овладел  телефонной  трубкой  и  так  рявкнул  в  нее  на  ко¬
го-то,  что  Леон  и  Штуммер  шутливо  засмеялись.  И  все  же  по¬
требовалось  добрых  десять  минут,  прежде  чем  через  пять  под¬
станций  он  наконец  соединился  с  фон  Зонтагом.
 Еще  никогда  Леону  не  приходилось  наблюдать  Фолькенеца
в  непосредственном  общении  с  командующим,  и  его  поразила
свободная,  почти  дружеская  манера  разговора.  За  нею  угады¬
вались  далеко  не  служебные  отношения  между  этими  людьми.
Однако,  когда  произносились  последние  фразы,  Леон  заметил,
как  побелели  пальцы  Фолькенеца,  с  такой  силой  он  сжал  труб¬
ку.  В  его  тоне  впервые  возникла  напряженность,  но  усилием
воли  он  справился  с  собой.
 Когда  наконец  он  положил  трубку,  Леон  и  Штуммер  молча
следили  за  выражением  его  лица.
 —  Да!  —  с  усмешкой  сказал  Фолькенец.  —  Никогда  не  да¬
вай  начальству  дельных  советов  —  тебе  же  и  придется  их  вы¬
полнять!
 10
 147

—  Вам  поручено  командование?  Но  это  совсем  неплохо!  —
живо  отозвался  Штуммер.
 —  Нет,  фон  Зонтаг  предложил  нам  с  вами  совсем  другое.
Так  как  штаб  не  имеет  связи  с  двигающимся  батальоном,  нам
надлежит  разыскать  его  и  передать  приказ  командующего  за¬
нять  позиции  у  Доронина.
 ...Михалеску  проводил  их  до  узкой  тропинки,  которая  начи¬
налась  в  отдалении  у  насыпи  и  исчезала  в  зеленой  мгле  плав¬
ней,  строго  приказал  фельдфебелю  Лаутяну,  командовавшему
группой  солдат,  охранять  жизнь  офицеров,  и  долго  стоял,  наблю*
дая  за  тем,  как  шевелится  высокий  камыш,  поглотивший  группу.
 Глава  десятая
 Федор  Михайлович  понимал,  что  плохо  одетые,  иззябшие,  го¬
лодные  юноши  и  девушки  оказались  в  смертельной  опасности.
Он  спасал  их  от  медленной  гибели  на  чужбине,  но  в  этих  про¬
мозглых  болотах  они  наверняка  погибнут,  если  помощь  не  при¬
дет  вовремя.  А  тут  еще  новая  беда!  Что-то  испортилось  в  рации.
Кира  копается  в  ней  одеревеневшими  от  холода  пальцами,  кол¬
дует,  но  кто  знает,  чем  все  это  кончится!
 И  хотя  подпольщики  разбились  на  группы  и  разошлись  в  на¬
дежде  как-то  сплотить  молодежь,  внушить  ей  веру  в  скорое  спа¬
сение,  результатов  пока  не  было.  Ночная  стрельба  усилила  бес¬
покойство.  Казалось,  плавни  окружены  со  всех  сторон,  и  куда
ни  кинься,  везде  подстерегает  смерть.
 Но  Федор  Михайлович  просто  не  знал,  что  события  уже  раз¬
виваются  благоприятно.  Первые  тюки  с  оружием  и  консервами
резко  изменили  настроение.  Пусть  одна  банка  тушенки  на  тро¬
их,  пусть  голод  едва  утолен,  все  равно  это  —  жизнь.
 Еще  только  немногие  из  юношей  и  девушек  видели  десантни¬
ков.  Но  уже  сплачивался  вооруженный  отряд  пусть  еще  не
обученных  и  неопытных  бойцов,  но  исполненных  решимости
биться  с  врагом.
 ...К  месту  крушения  прибыл  ремонтный  поезд,  за  ним  второй
эшелон  с  солдатами.  Разглядывая  насыпь  из  укрытия,  Федор
Михайлович  прикинул  —  не  меньше  батальона!  Саперы  приня¬
лись  поднимать  паровоз  и  ремонтировать  путь.  Остальные,  оче¬
видно,  ^этовятся  к  прочесыванию  плавней.
 Из  мощного  репродуктора,  установленного  на  крыше  вагона
прибывшего  поезда,  несутся  угрозы.  Диктор,  говорящий  по-рус¬
ски,  приказывает  всем,  кто  прячется  в  плавнях,  немедленно  вый¬
ти  на  насыпь.  Тот,  кто  явится  добровольно,  будет  помилован;
неподчинившиеся  —  расстреляны  как  бандиты.
 148

Внезапно  на  плавни  обрушился  залп  по  крайней  мере  из  пяти
минометов.  Немцы  стреляли  наугад,  по  разным  квадратам,  но
с  единой  целью:  класть  мины  как  можно  дальше,  чтобы  при¬
жать  прячущихся  к  насыпи.
 Богачук  взглянул  на  часы  —  стрелка  приближалась  к  вось¬
ми.  Ждать  дальше  невозможно.  Три  тюка  —  один  с  оружием
и  два  с  консервами  —  еще  не  разысканы,  но  времени  уже  нет.
 Если  идти  на  восток,  то  примерно  через  час  он  выведет  юно¬
шей  и  девушек  в  почти  безлюдные,  изрезанные  балками  поля.
Там  много  естественных  укрытий  и  не  так  страшны  самолеты.
 Он  разделил  вооруженных  парней  на  две  группы.  Одну  под¬
чинил  капитану  Григоренко,  другую  оставил  при  себе.
 Юноши,  промокшие  и  изнуренные,  проведшие  бессонную
ночь,  стояли  в  камышах,  слушая,  что  говорит  полковник.  Мно¬
гим  из  них  не  было  и  восемнадцати  лет,  они  и  в  Одессе-то  оста¬
лись  потому,  что  были  еще  детьми.  И  Егоров,  сам  едва  держась
на  ногах  от  усталости,  понимал  —  нужно  быть  рядом  с  ними,
чтобы  они  не  дрогнули,  когда  начнется  бой.  А  продержаться  на¬
до  совсем  немного  —  всего  несколько  часов.
 Обстрел  усиливался.  Но  вскоре  немцев,  очевидно,  смутило,
что  из  плавней  никто  не  выходит.  Вновь  загремел  голос  дикто¬
ра,  но  теперь  слова  сливались  в  неразборчивый  поток.  Группы
уходили  от  насыпи  все  дальше.
 Богачук,  опасаясь  потерять  связь  с  идущими  вслед,  на  всех
поворотах  оставлял  по  два-три  человека.  А  Федора  Михайловича
и  его  группу,  поблагодарив  за  помощь,  отпустил.
 Федор  Михайлович  действительно  торопился.  Как-никак,  а  его
маленькая  лавочка  —  надежное  прикрытие,  и,  если  двери  ее  бу¬
дут  долго  заперты,  полиция  заинтересуется,  куда  исчез  вла¬
делец.
 Уже  проглядывались  сквозь  камыши  серые,  безлюдные  поля,
когда  вдалеке  появилось  несколько  больших  крытых  брезентом
машин.  Они  мчались  прямо  по  бездорожью  и  в  какой-то  момент
круто  затормозили.  Из-под  брезента  выскакивали  солдаты.  Обра¬
зовав  цепь,  они  устремились  к  плавням.
 Богачук  мгновенно  оценил  обстановку:  солдаты  в  двух,  в  двух
с  половиной  километрах  от  участка,  где  сейчас  концентрируются
бежавшие  из  вагонов.  Надо  выиграть  время!  Пусть  немцы  углу¬
бятся  в  плавни.  Когда  же  их  наблюдатели,  оставшиеся  у  машин,
подадут  им  сигнал  к  возвращению,  будет  уже  поздно.  Он  успеет
организовать  оборону  по  краям  балки,  а  по  дну  ее  в  сторону
Доронина  устремится  колонна  невооруженных.
 149

Доронино!  Это  единственное  направление,  в  котором  могла
двигаться  молодежь.  Почему  же  каратели  не  спешат  перерезать
путь?  Теперь  решали  выдержка  и  быстрота.
 Богачук  послал  связных  к  группам  с  распоряжением,  чтобы,
достигнув  края  плавней,  они  остановились  и  ожидали  приказа.
 Вооруженный  отряд  из  ста  юношей  выдвинулся  вперед,  при¬
крывая  остальных  с  правого  фланга.
 Морщины  на  широком  лице  Богачука  от  напряженного  вни¬
мания  и  холода  словно  задубели.  Раздвинув  камыши,  он  при¬
стально  смотрел  в  сторону  фургонов,  около  которых  прохажива¬
лись  часовые.  Теперь  важно  было  точно  высчитать  время.
До  ближайшей  балки  метров  триста...
 Оставив  Григоренко  с  двадцатью  автоматчиками  на  месте,  и
разъяснив  всем  остальным  задачу  —  предельно  быстро  добежать
до  балки  и  занять  оборону  по  краю,  обращенному  к  фургонам,  —
скомандовал:
 —  Вперед!
 И  первым  рванулся  с  места.
 Людская  лавина  ринулась  из  плавней  и  покатилась  —  не¬
удержимо,  стремительно,  яростно.  Сначала  Егоров  бежал  рядом
с  ребятами  из  своей  группы,  но  вскоре  все  перемешалось,  и  он
уже  потерял  из  виду  примелькавшиеся  лица.  Только  вооружен¬
ные  парни  держались  друг  друга,  ощущая  себя  единым  отрядом.
 И  вот  уже  первые  скрылись  в  балке,  а  из  камышей  все  бе¬
жали  и  бежали...
 Глава  одиннадцатая
 Давно  уже  шли  по  компасу.  Тропинки,  нанесенные  на  старую
трофейную  карту  много  лет  назад,  заросли,  а  те,  что  были  про¬
ложены  зверями,  привели  в  такую  трясину,  из  которой  они  едва
выбирались.
 Когда  донеслись  звуки  отдаленной  перестрелки,  Фолькенец
помрачнел  и  явно  потерял  самообладание.
 —  Все  кончено!  Мы  опоздали!  —  обреченно  выдохнул  он.
 —  Но  там  идет  бой!  —  сказал  Леон,  прислушиваясь  к  стрель¬
бе.  —  Почему  же  кончено?
 Фолькенец  болезненно  сморщился,  достал  из  кармана  портси¬
гар  и  непослушными  пальцами  с  трудом  извлек  из  него  сига¬
рету.
 —  Да!  —  с  наигранной  решительностью  сказал  он.  —  Мы
все  пойдем.
 Леон  согласился,  но  подумал,  что,  видимо,  не  так  уж  близки
и  доверительны  отношения  между  фон  Зонтагом  и  Фолькенецем,
160

как  последний  пытается  это  изобразить.  А  Фолькенец  проклинал
ту  минуту,  когда  в  его  голове  созрел  этот  злосчастный  план.
 Сначала  Леона  озадачивало  упорное  молчание  Штуммера,  но
потом  он  заметил,  что  между  ним  и  Фолькенецем  началась  скры¬
тая  борьба.  Своим  молчанием  Штуммер  как  бы  утверждал  свое
право  в  дальнейшем,  если  их  постигнет  неудача,  снять  с  себя
всякую  ответственность.
 Теперь  Фолькенец  невольно  стал  искать  сближения  с  Леоном.
Не  отпуская  его  от  себя  ни  на  шаг,  обсуждая  возможные  вари¬
анты  решений.
 И,  пытаясь  скрыть  истинное  свое  состояние,  он  возбужденно
заговорил:
 —  Конечно,  мы  успеем!  Мы  не  опоздаем.  Я  возьму  инициа¬
тиву  в  свои  руки.  Где  Штуммер?!  —  оглянувшись,  спросил  он
Леона  и  крикнул:  —  Не  отставайте,  Штуммер.  Мы  вышли  на
верный  путь!..
 —  Это  еще  неизвестно!  —  хмуро  отозвался  Штуммер,  не  по¬
дозревая,  насколько  пророческими  окажутся  его  слова.
 Камыши  поредели,  и  вдалеке  уже  *  виднелись  коричневые  раз¬
воды  балок,  а  за  ними  черные  рощи,  над  которыми  по-весенне¬
му  кружились  птицы.  И  хотя  низкие  облака  продолжали  по-зим¬
нему  хмуриться,  но  они  уже  не  таили  опасности:  время  снего¬
падов  миновало,  а  для  первой  весенней  грозы  еще  не  пришло.
 Залп!
 Леон  инстинктивно  бросился  навзничь  и  только  после  того,
как  больно  ударился  лицом  о  каблук  сапога  Фолькенеца,  кото¬
рый  на  какой-то  миг  опередил  его,  понял,  что  стреляют  по  ним.
 Сжимая  в  руке  пистолет,  Фолькенец  озирался  по  сторонам.
 —  Петреску,  вы  живы?!
 —  Жив!  —  отозвался  Леон.
 —  Так  действуйте  же,  черт  побери!  Это  же  ваши  солдаты!
Командуйте!..  Стреляют  из-за  кустов  слева!..  Штуммер,  где  вы?
 —  Я  здесь!  —  отозвался  Штуммер.  Он  лежал  в  стороне,  в  са¬
мой  гуще  камышей.  —  Трое  убито!  И  в  том  числе  фельдфебель!
 —  Вы  не  ранены?
 —  Нет!  Я  взял  автомат  одного  из  убитых.
 Пули  срезали  камыш  над  самыми  головами.
 Солдаты,  залегшие  слева,  уже  нащупали  места,  где  прятался
противник.  Кто-то  бросил  гранату,  но  она  разорвалась,  не  доле¬
тев  до  цели.  Судя  по  всему,  в  засаде  было  несколько  рассредото¬
чившихся  групп.
 Прорываться?  Для  этого  надо  подняться  во  весь  рост  и  сно¬
ва  подставить  себя  под  пули.  Нет,  лучше  уж  скрыться  в  гуще
камышей  и  продолжать  отстреливаться  оттуда.  Так  предложил
151

Штуммер,  и  Фолькенец  одобрил  этот  план.  Пускай  Леон  удер¬
живает  противника,  а  они  со  Штуммером  отползут  назад  и  за¬
маскируются,  пока  не  настанет  их  черед.
 И  они  покинули  Леона  с  такой  стремительностью,  что  даже
он,  отлично  знавший  истинную  суть  Фолькенеца,  был  поражен
этим  холодным  предательством.
 И  все  же  к  сумеркам  именно  он,  Леон  Петреску,  вывел  сол¬
дат  на  твердую  почву.  О,  этот  страшный  путь!  Леон  запомнит
его  на  всю  жизнь.  Кожа  на  пальцах  сорвана  до  мяса,  фуражка
потеряна,  мундир  изодран  о  коряги.  Но  они  все  же  сумели  ото¬
рваться  от  погони.
 Блокировать  плавни  так  и  не  удалось.  Пока  батальон  искал
бежавших,  они  сумели  прорваться  в  сторону  Доронина.  Пресле¬
дование  началось  с  большим  опозданием.  Несомненно,  противник
сбросил  сильный  десант  с  оружием.
 Командир  батальона,  обер-лейтенант  Краус  передал  Леону
приказ  Фолькенеца,  который  на  рассвете  вместе  с  Штуммером
выехал  в  Одессу,  —  оставить  солдат  в  его,  Крауса,  распоряжении
и  срочно  вернуться  в  штаб...
 Глава  двенадцатая
 Как  только  ребятня  —  так  прозвал  Богачук  необстрелянную
молодежь  —  заняла  позиции  на  краю  балки,  она  обрушила  на
карателей  яростный  шквал  огня.  И  каратели,  еще  не  получившие
сообщения  о  десанте,  залегли.  Они  не  могли  понять,  что  проис¬
ходит,  откуда  у  людей,  только  что  покинувших  эшелон,  оружие?
И  потому  они  решили,  что  наткнулись  на  партизанский  отряд.
Здесь  уже  требовалось  действовать  с  особой  осторожностью.
 А  Богачук  вел  ребят  к  доронинским  лесам,  на  север.
 К  двум  часам  дня  колонна  наконец  достигла  опушки.  Все
так  устали,  что,  казалось,  вот-вот  упадут  на  землю.  Но  Богачук
не  велел  останавливаться  ни  на  минуту.
 Вскоре  все  же  в  глубине  чащи  запылали  костры.  Сушили
одежду,  обувь,  растирали  друг  другу  ноги,  боролись  с  тяжелым
наваливающимся  сном,  жадно  ели  мясные  консервы.
 Дозор,  оставленный  на  опушке,  сообщил,  что  к  лесу  прибли¬
жаются  машины  с  карателями.  Но  Богачука  это  не  обеспокоило:
каратели  с  ходу  в  лес  не  сунутся,  а  пока  оценят  обстановку,
наступит  ночь.
 Он  связался  по  рации  со  штабом  армии,  узнал,  что  ночью
самолеты  сбросят  несколько  минометов  и  мины,  контейнеры
с  продовольствием,  теплые  куртки,  обувь,  вещевые  мешки.  После
двенадцати  было  приказано  зажечь  сигнальные  костры.
 162

Вторую  радиограмму  подписал  Савицкий:  в  ней  Егорову  и
Дьяченко  приказывалось,  если  позволяет  обстановка,  направить¬
ся  в  Одессу.
 Они  спали,  прижавшись  друг  к  другу  у  затухшего  костра.
Полковник  разыскал  их,  растолкал,  передал  приказ  и  сказал:
 —  Двигайте,  ребята,  пока  есть  возможность  выйти  из  леса.
Утром  будет  сложнее.
 Егоров  и  Дьяченко  размяли  затекшие  суставы,  с  сожалением
расстались  с  костром,  у  которого  все  же  было  тепло,  пожали
руку  полковнику  и  двинулись  в  путь.  Они  долго  пробирались  по
чаще  и  вышли  на  опушку  с  другой  стороны  леса.  Пересекли
поле,  и  вот  она,  темная  проселочная  дорога.  Судя  по  тому,  как
наезжена  колея,  днем,  очевидно,  по  ней  движется  много  машин.
 —  Ну,  что  теперь  будем  делать?  —  спросил  Дьяченко,  шагая
рядом  с  Егоровым.  —  Как  по-твоему,  мы  выйдем  к  Одессе?..
 —  Не  знаю!  —  проговорил  Егоров,  у  него  саднила  правая
нога.  —  Рассветет  —  разберемся!..
 Несколько  часов  они  шли,  не  встречая  ни  человека,  только
где-то  вдали  то  падали,  то  поднимались  голубоватыми  столбами
лучи  прожектора  и,  пошарив  в  медленно  светлеющем  низком  не*
бе,  исчезали.
 —  Так  и  до  Одессы  дотопаем,  —  пошутил  Дьяченко.  —
Как  по-твоему,  в  какую  мне  полицейскую  часть  явиться?
 Некоторое  время  шли  молча.  Вдруг  Егоров  заметил,  что  Дья¬
ченко  сжимает  в  руке  револьвер.
 —  Спрячь!  —  сказал  он  коротко.
 Дьяченко  сунул  револьвер  в  карман  и  некоторое  время  шел
насупившись.  Вообще  с  момента,  как  они  оказались  рядом  в  са¬
молете,  в  их  отношениях  произошел  перелом.  Спокойствие  и
опыт  Егорова  невольно  поставили  его  в  положение  старшего.
Дьяченко  видел  это.  И  еще  он  хотел  сказать  Егорову  нечто
очень  важное,  только  не  мог  найти  нужных  слов.
 —  Слушай,  Геня,  —  начал  он  глухо,  почти  на  ухо  Егорову,
словно  боясь,  что  на  этой  пустынной  дороге  их  могут  подслу¬
шать.  —  Я  признаю...  Я  часто  был  к  тебе  несправедлив...
 —  Да  брось  ты!  Нашел  время  изливаться!  —  сказал  Егоров.  —
Небось  не  к  теще  на  блины  идем...
 —  Нет,  я  о  другом...  Ты  меня  правильно  пойми...  Понимаешь,
мало  ли  что  может  случиться...  Война!  Вдруг  погибнет  Савицкий,
Корнев...  Попадет  бомба  в  штаб  армии.  Сгорят  документы.  Как  я
потом  докажу,  что  стал  полицаем  по  заданию  нашей  же  развед¬
ки?  Кто  мне  поверит?
 —  Ах,  вот  ты  о  чем!  —  усмехнулся  Егоров.  —  А  как  я  до¬
кажу,  что  не  являюсь  потомственным  торговцем  фруктами?
 153

—  Ты  —  другое  дело!  Порвал  документы,  и  все...  А  я  же
полицаем  должен  быть!  Все  будут  видеть...
 —  Ну  ведь  это,  наверное,  недолго.  Всего  несколько  ме¬
сяцев.
 —  Несколько  месяцев!  —  усмехнулся  Дьяченко.  —  У  нас
с  тобой  за  несколько  часов  вся  судьба  переломилась...  Нам  с  то¬
бой  еще  надо  прожить  эти  месяцы...
 Начинало  светать.  Над  дальними  полями  поднималось  солн¬
це.  Поля,  прихваченные  утренним  холодом,  казались  особенно
тихими,  и,  может  быть,  этот  покой  и  расположил  Дьяченко
к  откровенному  разговору,  который  словно  бы  растопил  ледок
недружелюбия  в  их  отношениях,  отбросил  все,  что  их  разделяло.
 —  Я  тебя  понял,  Дьяченко!  —  сказал  Егоров.  —  Давай  усло¬
вимся,  кто  выживет,  тот  и  расскажет  о  другом  всю  правду.
 —  Согласен!  —  горячо  отозвался  Дьяченко.
 —  И  еще  об  одном  давай  условимся...  Раз  в  три  дня  —  от
семи  до  восьми  вечера  —  будем  встречаться  у  памятника  Дюку.
Может,  обстановка  и  не  позволит  нам  поговорить,  но  хоть  не
потеряемся.
 —  В  какие  же  дни?
 —  Ну,  например,  по  средам  и  воскресеньям...
 —  Условились!
 —  В  последний  момент  Савицкий  разрешил  дать  тебе  допол¬
нительную  явку:  Пушкинская,  двадцать  семь.  Там  живет  Тоня
Марченко.  Но  предупреждаю:  туда  пойдешь  только  в  случае
крайней  необходимости.
 Уже  совсем  рассвело.  Из-за  поворота  дороги  на  большой  ско¬
рости  выскочили  две  легковые  машины.  Сквозь  ветровые  стекла
были  видны  шоферы,  рядом  с  которыми  сидели  немецкие  офи¬
церы.  С  любопытством  взглянули  на  ранних  пешеходов,  но  про¬
мчались  мимо.
 Теперь,  с  наступлением  утра,  пора  было  расставаться.  Каж¬
дый  в  отдельности,  если  его  задержит  патруль,  еще  сможет  как-
то  выкрутиться,  а  вдвоем  они  быстро  завалятся:  что  общего  мо¬
жет  быть  между  полицаем  и  фруктовым  коммерсантом?
 —  Ну,  прощай!  —  растроганно  сказал  Дьяченко  и  обнял
Егорова.
 ’—  Не  говори  —  прощай!  Говори  —  до  свидания,  —  усмех¬
нулся  Егоров,  похлопывая  товарища  по  спине.  —  И  смотри,  при
встрече  не  забери  меня  по  ошибке  в  полицию.
 —  Будь  спокоен!  —  сказал  Дьяченко,  перескочил  через  ка¬
наву  и  пошел  своим  путем.
 Егоров  постоял  немного,  посмотрел  ему  вслед,  что-то  еще  хо¬
тел  кликнуть,  но  удержался  и  зашагал  по  дороге.
 154

ЧАСТЬ  ВТОРАЯ
 Черноморские  ветры
Глава  первая
 Уже  после  того  как  Тоня  успешно  перебралась  через  линию
фронта,  Савицкий,  допрашивая  очередного  пленного  немецкого
офицера,  услышал  фамилию  Фолькенеца.  Сначала  он  не  обратил
на  нее  особого  внимания,  но  вскоре  эта  же  фамилия  фигуриро¬
вала  в  радиограмме  из  Одессы:  «Зинаида  Тюллер  встречается
с  немецким  офицером  Фолькенецем».  Опять  Фолькенец?..
 Савицкий  почуял,  что  в  его  руки  попала  важная  нить.  А  что,
если  ее  потянуть?  Он  вновь  допросил  того  пленного.
 Оказалось,  что  Фолькенец  —  офицер,  близкий  к  командую¬
щему  одесской  группировкой  немцев.  Отлично!  Теперь  Зинаида
Тюллер,  сама  того  не  подозревая,  будет  играть  одну  из  важней¬
ших  ролей  в  той  операции,  от  выполнения  которой  зависит  судь¬
ба  целой  группы  разведчиков.
 План,  который  выработал  Савицкий,  был,  несомненно,  со¬
пряжен  с  большим  pi  жом.  Корнев,  по  крайней  мере,  выслушав
его,  долго  чесал  лысину,  а  потом  буркнул  нечто  невразумитель¬
ное,  что  можно  было  трактовать  как  угодно.
 Несколько  дней  Савицкий  внимательно  изучал  по  крупно¬
масштабной  карте  линию  берега  у  Одессы,  ездил  в  штаб  флота
и  долго  совещался  с  начальником  военно-морской  разведки.  Тот
сначала  скептически  отнесся  к  предложению  Савицкого,  но  по¬
степенно  и  сам  увлекся  его  идеей.  Они  пригласили  командующе¬
го  группой  подводных  лодок  и  вместе  с  ним  обсудили  возмож¬
ные  варианты.
 Подводник  был  человеком  дела.  Он  попросил  несколько  дней
для  изучения  возможности  подхода  подводных  лодок  к  Одессе.
Надо  найти  проходы  через  минные  поля  и  определить,  где  имен¬
но  удастся  приблизиться  к  берегу  на  самое  короткое  рассто¬
яние.
 Савицкий  ждал.  Высадка  воздушного  десанта  откладывалась
на  более  позднее  время.  К  тому  же  Тоня  уже  передала  Кравчу¬
ку  распоряжение,  и  оно  выполнено.  Определены  несколько  уча¬
стков.  Окончательный  выбор  можно  будет  сделать  лишь  перед
самым  началом  операции.
 Через  неделю  подводник  сообщил,  что  берется  помочь  Савиц¬
кому,  но  при  условии,  если  будет  точно  назван  час  операции.
Есть  возможность,  не  без  риска,  конечно,  ночью  приблизиться
155

к  берегу  в  районе  Люстдорфа,  но  даже  в  погруженном  состоя¬
нии  лодка  может  находиться  не  более  часа,  слишком  велика
опасность  быть  обнаруженной  вражескими  локаторами.
 Да,  нелегкое  дело  решить  такую  задачку!  «Что  будем  делать,
Михаил  Михайлович?»  —  строго  спросил  себя  Савицкий.  Себя
он  вправе  был  подвергать  риску,  но  своих  разведчиков?  Нет,  на
это  он  решался  с  неизмеримо  большими  колебаниями.
 По  отрывистым  сведениям,  полученным  от  пленных,  созда¬
валось  впечатление,  что  в  отношениях  между  румынами  и  нем¬
цами  наступает  серьезный  кризис.  Отступая,  немцы  стараются
подставить  под  удар  румынские  дивизии.  Кроме  того,  румыны
крайне  недовольны  тем,  что  немцы,  по  сути,  взяли  в  свои  руки
управление  Транснистрией.  Если  эти  конфликты  действительно
назрели,  надо  постараться  обострить  их  и  этим  ускорить  процесс
разложения  отступающей  армии.
 А  Одесса?..  Что  гитлеровцы  намерены  сделать  с  нею?  Не  со¬
бираются  ли  полностью  уничтожить  перед  отходом?
 Конечно,  на  многие  вопросы  отвечает  сама  жизнь,  но  этих
ответов  нужно  ждать.  А  ждать  некогда:  на  фронте  близится
новое  сражение.  Остается  одно  —  заглянуть  в  секретные  планы
и  приказы  противника,  как  бы  это  ни  было  сложно.  Голубая
мечта  каждого  начальника  разведки  —  заслать  во  вражеский
штаб  своего  человека,  но  удается  это  редко  и  очень  немногим.
Можно,  конечно,  завербовать.  Но  и  на  это  требуется  время,
а  главное,  никогда  нет  уверенности,  что  этим  каналом  не  вос¬
пользуется  вражеская  разведка,  чтобы  вести  свою  игру.
 Но  есть  одна  возможность,  и  если  ее  умело  осуществить...
 Главным  звеном  в  плане  Савицкого  была  Зинаида  Тюллер.
Савицкий  знал  из  донесений,  что  она  пытается  уклониться  от
выполнения  каких  бы  то  ни  было  заданий.  Что  поделаешь!  За¬
то  надежной  приманкой  она  стала  вне  зависимости  от  того,  хо¬
тела  этого  или  нет.  Но  как  сделать,  чтобы  Фолькенец  в  опреде¬
ленное  время  оказался  на  берегу  моря  в  районе  Люстдорфа?
Как  это  сделать?  Подготовка  и  осуществление  операции  возла¬
гается  на  Егорова,  Дьяченко  и  Тоню.  Им  поможет  Кравчук,  ко¬
торый  будет  поддерживать  связь  со  штабом  по  рации.
 Изложенный  суховатым  военным  языком,  план  деловит,  как
чертеж  на  кальке.  Все  линии  прочерчены,  и  кажется,  все  важ¬
ное  предусмотрено.
 Но  никогда  не  знаешь,  что  придет  в  голову  Корневу.
 —  А  вы  уверены,  что  этот  самый  Фолькенец  заговорит?  —
спросил  он,  хмуро  пожевывая  мундштук  папиросы.  —  Вдруг  это
какой-нибудь  оголтелый  нацист?  Что  мы  о  нем  знаем?..
 Савицкий  подумал  о  том,  что  нет  на  свете  человека,  более
156

земного,  чем  Корнев.  Вот  уж  никому  не  даст  взлететь  к  об¬
лакам.
 —  Ну  хорошо,  —  сказал  Савицкий.  —  Я  скажу,  почему  я
уверен.  Показания  пленного  помнишь?
 Рыжеватые  зрачки  Корнева  сузились,  нижняя  губа,  выпя¬
тившись,  подняла  папиросу  кверху.
 Савицкий,  сдерживаясь,  отвел  глаза.
 —  Ну  так  вот!  Пленный  говорил  о  Фолькенеце  как  о  чело¬
веке,  который  делает  карьеру.
 —  Но  ведь  у  нас  он  ее  не  будет  делать!
 —  Справедливо!  Но  такие  люди  обычно  цепляются  за  жизнь.
Кроме  того,  ты  забываешь,  что  сейчас  не  сорок  первый,  а  сорок
четвертый  год!
 —  Это,  пожалуй,  единственный  убедительный  довод.  Но  он
слишком  общий.  А  если  Фолькенец  все  же  верит  в  победу?..
Может  быть,  он  убежден,  что  сумеет  выкрутиться  даже  в  случае
поражения.
 Савицкий  несколько  мгновений  смотрел  на  Корнева  радо¬
стным,  просветленным  взглядом,  так  смотрят  дети  на  птичку,
которая  попалась  им  в  руки.  Они  стараются  держать  ее  осторож¬
но,  оберегая  крылышки,  но  все  же  достаточно  крепко,  чтобы  не
дать  вырваться.
 —  Вы  считаете,  что,  попав  к  нам,  он  сумеет  выкрутиться?..
Или  будет  считать,  что  выкрутился,  раз  уже  находится  у  нас?!
 В  результате  долгого  и  шумного  спора  с  Корневым,  который
поначалу  всю  эту  затею  считал  «чистейшей  воды  авантюрой»,
Савицкий  прямо  спросил:
 —  Значит,  ты  предлагаешь  отказаться  от  этой  операции?
Так  я  тебя  понял?
 —  Нет,  не  так,  —  возразил  Корнев.  —  Просто  я  думаю,  что
спешить  с  этим  делом  нельзя  —  мы  завалим  и  своих  людей,  и
подводников.  Сначала  наши  «одесситы»  должны  на  месте  всту¬
пить  в  контакты  с  Зинаидой  Тюллер,  черт  бы  ее  побрал!  И  то¬
гда  может  возникнуть  вариант  пореальнее,  более  рациональный.
Вот  мое  мнение!
 Савицкий  согласился  и  доложил  командующему  армией,  что
операция  на  какое-то  время  откладывается.  «Будем  надеяться,
что  не  на  столь  уж  длительный  срок»,  —  заключил  он,  покидая
штаб.
 Глава  вторая
 Пересекая  линию  фронта,  Егоров  был  предупрежден,  что  не
должен  искать  убежища  у  Зинаиды  Тюллер.  А  к  Тоне  ему  раз¬
157

решили  явиться  лишь  в  «самом  крайнем  случае».  Оставалась
единственная  явка  в  одном  из  домов  близ  Куликова  поля,  у  ин¬
женера  Ивана  Антоновича  Бориславского,  служившего  на  судоре¬
монтном  заводе.
 Нет,  он  не  мог  назвать  себя  просто  «фруктовщиком»  —  ка¬
кое-то  старорежимное  слово,  а  вот  «молодой  специалист»  звучит
совсем  по-иному.  На  фруктовой  базе,  где  он  работал,  его  так  и
называли.
 Утренняя  Одесса  показалась  ему  гораздо  более  приветливой.
На  одном  из  углов  Дерибасовской  висел  красочный  плакат,  из¬
вещавший  о  концерте  русского  певца  Лещенко.  О  Лещенко!
Когда-то  на  чердаке,  в  ящике  разбитого  граммофона,  он  нашел
треснувшую  пластинку  с  выцветшим  ярлычком  фирмы  «Па¬
те»  —  «Чубчик».  Так  неужели  он  жив,  этот  самый  Лещенко,
оставшийся  по  ту  сторону  революции,  свершившейся  на  его  ро¬
дине?  Как-то  трудно  было  представить  себе  это.
 Геннадий  был  голоден.  Он  зашел  в  небольшое  кафе  на  Дери¬
басовской,  присел  за  столик.  За  стойкой  перетирал  бокалы  ста¬
рый  румын  с  тщательно  расчесанной  черной  бородкой.  Заметив
вошедшего,  приветливо  улыбнулся  и  кивнул  официанту.
 —  Яичницу!  И  кофе,  —  сказал  Егоров,  незаметно  оглядывая
посетителей.
 В  углу  за  столиком  о  чем-то  спорили  двое  пожилых  мужчин.
Один  из  них,  в  черном  помятом  костюме,  держал  в  правой  руке
портмоне  из  крокодиловой  кожи,  а  в  левой  —  пачку  каких-то
бумаг  с  огромным  двуглавым  орлом.
 —  Слушайте,  Николай  Иваныч,  —  горячо  говорил  он.  —
Я  владею  акциями  Манташевских  заводов,  —  голос  звучал  не¬
громко,  но  с  достоинством.  —  Взгляните  сюда!  Вот  купчая!
А  вот  акции  «Кавказ  и  Меркурий».  Все  пристани  в  Нижнем
Новгороде,  Казани,  Самаре  и  Царицыне  —  все  они  принадле¬
жат  мне!
 —  Ну,  это  еще  надо  доказать!  Мы  же  не  знаем,  у  кого
остальные  акции  и  на  какую  сумму  вообще  они  были  выпу¬
щены.
 Егоров  никогда  ничего  не  слышал  о  компании  «Кавказ  и
Меркурий»,  но  с  трудом  сдержал  улыбку,  слушая,  как  два  ста¬
рых  чудака  всерьез  спорят  по  поводу  высохших  бумаг,  которые
и  гроша  не  стоят.
 Ровно  через  два  часа  Геннадий  входил  в  сквер  у  Соборной
площади.  День,  казалось,  только  и  создан  для  того,  чтобы  мож¬
но  было  ему,  Геннадию  Егорову,  взяв  Тоню  за  руку,  бездумно
прохаживаться  по  дорожкам,  наслаждаясь  покоем.  Солнце  све¬
тило  так  щедро,  что,  казалось,  пергаментные  щеки  старухи,
158

одиноко  сидевшей  на  скамейке,  порозовели  и  разгладились,  как
в  молодости.
 Пора  было  идти  к  Бориславскому.  Там  он  переночует,  выяс¬
нит,  не  имеет  ли  инженер  своих  людей  в  городском  магистрате...
 В  разведотделе  Егорову  показывали  фотографию  Борислав-
ского:  человек  лет  пятидесяти,  моложавый,  с  нервным,  интел¬
лигентным  лицом.  По  описанию  —  худощав,  всегда  подтянут,  на
безымянном  пальце  левой  руки  —  обручальное  кольцо:  он  дав¬
но  овдовел,  еще  в  тридцать  третьем  году.  Когда-то  за  это  кольцо
инженера  обвиняли  в  мещанстве  и  отсталости,  но  Савицкому
как  раз  по  душе  пришлась  эта  верность  памяти  любимой  жен¬
щины,  она  о  многом  ему  сказала,  внушила  доверие.
 Егоров  настолько  отчетливо  представлял  себе  человека,  с  ко¬
торым  теперь  его  должна  была  связать  судьба,  будто  был  дав¬
но  уже  с  ним  знаком.
 Он  пошел  к  Куликову  полю  —  обширному  плацу,  примыкаю¬
щему  к  вокзалу.  Адрес  был  выучен  наизусть,  как  молитва.
Но  как  отыскать  нужный  дом  среди  руин,  в  которые  превратил¬
ся  район  вокзала  от  ночных  бомбежек?  Фасады  разбиты  оскол¬
ками,  номера  почти  везде  сорваны,  дома  похожи  на  тяжелора¬
неных,  которые  из  последних  сил  стараются  выстоять.
 ...Квартира  восемь.  Очевидно,  на  верхнем  этаже.  Ну,  вперед!
Верил  ли  он  в  предчувствия?..  Скорее  в  приметы.  Во  всяком
случае,  он  облегченно  вздохнул,  заметив,  что  кошка  рыжая  и
не  лежит  поперек  дороги.
 Может  быть,  пойти  к  Тоне!  Нет,  нет,  он  не  имеет  права.  На¬
до  уже  привыкнуть  к  слову  «нет»,  к  тому,  что  вокруг  враги  и
смерть  рядом,  она  только  отступает,  когда  он  упрямо  надвигает¬
ся  на  нее,  но  стоит  дрогнуть  и  побежать,  как  она  нападет  сзади.
 Наконец  он  поднялся  на  третий  этаж.  На  грязно-желтой,  дав¬
но  не  крашенной  двери  неумелой  рукой  выведена  цифра  восемь.
 Он  должен  постучать.  Когда  Бориславский  откроет  дверь,  на¬
до  снять  шапку  и  как  бы  случайно  ее  уронить  и  сказать:  «Изви¬
ните,  не  знаете  ли  вы,  в  какой  квартире  живет  доктор  Федо¬
ров?»  И  услышать  в  ответ:  «В  квартире  номер  шесть,  но  он
бывает  дома  поздно».
 Как  объяснил  Егорову  Савицкий,  в  шестой  квартире,  эта¬
жом  ниже,  действительно  живет  терапевт  Федоров,  так  что  во¬
прос  не  может  вызвать  подозрений,  если  его  случайно  услышит
посторонний.
 Кулак  сжат  до  боли.  Два  .удара,  несильных,  четких.
 Тишина!
 Потом  осторожные  шаги  приближаются  к  двери.  Щелчок
замка...
 159

Нет,  человек,  который  стоит  в  маленькой  прихожей,  не  Бо-
риславский.  Он  коренаст,  на  нем  куртка  защитного  цвета,  пере¬
шитая  из  румынского  офицерского  кителя,  черные  брюки  за¬
правлены  в  высокие  сапоги.  Лицо  почти  квадратное,  темные  во¬
лосы  спутаны,  словно  он  только  что  проснулся.  А  в  темных  гла¬
зах  —  колючая  настороженность.
 Почти  автоматически  Егоров  приподнял  шапку,  уронил  ее,
тут  же  подхватил  и  спокойно,  сам  удивляясь  своему  спокой¬
ствию,  произнес  парольную  фразу.
 —  Значит,  вам  нужно  Федорова?  —  человек  стремительно
шагнул  через  порог.  —  Заходите,  молодой  человек,  в  квартиру!
Заходите.  —  Голос  его  звучал  дружелюбно,  но  он  явно  загора¬
живал  лестницу,  и  в  этом  таилась  опасность.
 Сквозь  распахнутую  дверь  Егоров  заглянул  в  глубину  квар¬
тиры.  Никого  не  видно.  Это  немного  успокаивало.
 —  Ну,  заходите,  же...  Не  бойтесь...  Поговорим...
 —  Простите!..  Но  мне  нужен  доктор  Федоров.
 —  Доктор  на  минуточку  вышел.  Он  теперь  живет  здесь...
Прошу!..
 Человек  мягко  взял  Егорова  под  локоть,  и  тот,  едва  почув¬
ствовав,  как  цепкие  пальцы  впились  в  его  рукав,  рванулся,  но
тут  же  кубарем  влетел  в  квартиру  от  сильного  толчка  в  спину.
 Дверь  захлопнулась.  Грохнул  крюк.  В  прихожей  стало  совсем
темно.
 Егоров  вжался  в  стену,  им  овладело  горячечное  состояние.
Он  сильно  ударился  головой  о  косяк  двери,  но  не  чувствовал
боли.  Рука  нащупала  в  кармане  нож,  но  он  не  спешил*  вы¬
нимать  его.
 —  Ну,  чего  стоишь?  Иди  вперед!..  —  Гипнотизирующий  сво¬
ей  жестокой  властностью  голос  сорвался  в  смертельный  вопль:  —
О-о-о!..  —  И  умолк.
 Егоров  оттолкнул  от  себя  тяжелое  тело  и,  на  ходу  пряча
нож,  бросился  к  двери.  Кровь  билась  в  висках.
 Внизу,  в  подъезде,  он  разминулся  с  тем  высоким  человеком,
в  черном  пальто  с  каракулевым  воротником,  которого  встретил
на  углу.  Человек  держал  в  руках  булку  и  сверток  с  колбасой.
Он  удивленно  посторонился,  а  затем,  пропустив  Егорова,  внима¬
тельно  посмотрел  ему  вслед.
 Завернув  за  угол,  Геннадий  вспомнил  о  ноже  и  метнул  его
в  развалины  сгоревшего  дома.  Скорее  бы  дойти  до  следующего
угла.  Но  бежать  нельзя.  Идти,  спокойно  идти!..  Никто  не  дол¬
жен  его  заметить...  Вот  возвращается  словоохотливая  старуха.
Она  наверняка  остановит.  Быстрее!..  Свернуть  за  угол  раньше,
чем  она  начнет  пересекать  улицу.
 160

Удалось!  Как  хорошо,  что  следующий  поворот  совсем  близ¬
ко.  На  углу  —  полицейский.  Спокойнее,  спокойнее!
 Вдалеке,  за  домами,  прогремел  выстрел.  Полицейский,  топ¬
тавшийся  на  перекрестке,  всполошился,  огляделся  по  сторонам
и  рысцой  бросился  бежать  в  ту  сторону,  где  стреляли.
 Через  несколько  минут,  узнав  в  чем  дело,  полицейский  вер¬
нется  —  он  наверняка  запомнил  приметы.
 Скорее  бы  добраться  до  какого-нибудь  оживленного  места...
 Через  полчаса  он  наконец  почувствовал  себя  в  относительной
безопасности.  Переулки  привели  его  к  парку  Шевченко.
 Топя  тихо  ахнула:
 —  Геня!  Не  может  быть!..
 В  измазанном  пальто,  из  рваного  плеча  которого  торчал  клок
пепельно-серой  ваты,  Егоров  стоял  на  площадке  перед  дверью.
А  Тоня,  позабыв  обо  всех  правилах  конспирации,  бросилась  ему
на  шею.
 Покачиваясь  от  усталости,  Геннадий  повторял:
 —  Ну  вот,  я  пришел...  Я  пришел...
 —  Раздевайся!  Быстрее!..
 Он  покорно  разрешил  ей  снять  с  себя  пальто.  Молча  выпил
рюмку  вина.  Потом  как-то  странно  посмотрел  на  нее  сосредото¬
ченным,  невидящим  взглядом  и  тяжело  оперся  грудью  о  стол.
 Тоня  решила,  что  он  ранен,  что  он  потерял  сознание,  но,
вглядевшись  в  бледное  лицо  с  подрагивающими  веками,  поняла,
что  у  Геннадия  просто  иссякли  силы  и  он  мгновенно  заснул.
 —  Другого  выхода  нет!  —  сказал  он  на  другое  утро,  когда
они  сидели  за  завтраком.  —  Предложение  Штуммера  надо  при¬
нять!
 —  Я  так  и  решила,  Генечка!
 Он  сидел  в  расстегнутой  рубашке,  и,  взглянув  на  его  грудь,
еще  темную  от  летнего  загара,  Тоня  вспомнила,  как  они  купа¬
лись  в  Керченском  заливе  и  она  едва  не  подорвалась  на  всплыв¬
шей  мине.  Егоров  оттолкнул  мину  таким  спокойным,  ленивым
движением,  словно  ее  короткие,  начиненные  смертью  отростки
были  рогами  глупой  коровы,  которой  вдруг  захотелось  побо-
даться.
 А  потом  они,  захватив  одежду,  взобрались  на  высокий  обрыв,
и  Геня,  внимательно  оглядев  кромку  пустынного  берега,  зарядил
винтовку.
 Он  растратил  почти  всю  обойму,  пока  метров  с  двухсот  пя¬
тидесяти  все  же  не  угодил  в  мину.  Ну  и  взрыв!  Земля  дрог¬
нула  и  загудела.  Кверху  взлетел  такой  могучий  столб  воды,  зем¬
ли  и  дыма,  что  казалось,  внезапно  разверзся  вулкан,  и  глубокие
 11  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 161

недра,  миллионы  лет  сжатые  толщами,  наконец-то  смогли  пе¬
ревести  дыхание.
 Утром,  когда  они  уже  обо  всем  переговорили,  Егоров  обратил
внимание  на  бутылку  дорогого  вина,  торчащую  посреди  стола,
как  пограничный  столб.  В  ней  было  что-то  нагловатое,  она  слов¬
но  напоминала  своим  присутствием,  что  он,  Егоров,  не  един¬
ственный,  кто  имеет  право  приходить  сюда,  сидеть  за  этим  сто¬
лом  с  глазу  на  глаз  с  Тоней.  Подавив  тяжелый  вздох,  он  провел
ладонью  по  шершавым  щекам.
 —  Побриться  бы...  В  этом  городе  можно  купить  бритву?
 Тоня  взглянула  на  часы.
 —  Можно.  На  Дерибасовской.
 —  Пойдешь  купишь.
 —  Ну  как  с  десантом?  —  спросила  она.  —  Уже  район  раз¬
ведали.
 —  С  десантом?  Ты  о  нем  командарма  спроси.  Вообще-то,  на¬
верно,  десант  будет,  но  не  так  скоро...  Наступление  задерживает¬
ся...  —  Он  помолчал,  рассматривая  ее  с  тем  хитрым,  испытую¬
щим  выражением,  за  которым  —  она  уже  знала  —  последует
нечто  важное.  И  действительно,  Егоров  сказал:  —  По  приказу
Савицкого  ты  поступаешь  в  мое  распоряжение.  Мы  должны  соз¬
дать  группу.  Ты  пойдешь  на  явку  к  Федору  Михайловичу  и
договоришься  о  нашей  с  ним  встрече...
 —  А  какое  задание?
 —  Любопытство  хорошо,  когда  ты  будешь  заниматься  тем
делом,  которое  нам  нужно.
 —  Чем  я  должна  заниматься?
 —  Придет  время  —  скажу.  А  пока  вот  что:  не  можешь  ли
ты  через  этого  румына  познакомиться  с  одним  немецким  пол¬
ковником?  Его  фамилия  Фолькенец.
 —  Фолькенец?
 Он  заметил,  как  дрогнули  Тонины  губы.
 —  Ты  его  знаешь?
 —  Знаю!  Ведь  это  он  меня  первым  допрашивал...  И  потом...
 —  Что  —  потом!
 —  Леон  сказал  мне,  что  Фолькенец  хочет  меня  завербовать.
 —  Не  называй  румына  Леоном,  —  вдруг  яростно  восклик¬
нул  Егоров,  —  тоже,  дружка  себе  нашла!  Называй  как  положено,
Петреску,  а  еще  лучше  дадим  ему  кличку  Лобастый.
 —  Он  скорее  кудрявый.
 —  Пусть  будет  Кудрявый,  —  сердито  усмехнулся  Егоров,  —
но  чтобы  я  больше  его  имени  не  слышал.  Мы  тут  дело  делаем,
а  не...  —  С  его  губ  едва  не  слетело  бранное  слово,  но  он  вовремя
удержался.
 162

—  Егоров!  —  за  секунду  до  этого  она  даже  не  подозревала,
что  когда-нибудь  сможет  возвысить  на  него  голос.  —■  Ты  дума¬
ешь,  что  перед  тобой  девчонка,  которую  можно  обижать  когда
вздумается,  говорить  ей  все,  что  угодно,  а  она  все  стерпит?!
 —  Я  совсем  этого  и  не  думаю!
 —  Нет,  думаешь!  Ты  мне  еще  не  муж,  Егоров!
 Он  никогда  не  мог  даже  за  минуту  предугадать,  какое  его
неосторожное  слово  вызовет  внезапный  удар.  Переход,  казалось
бы,  от  беспредельной  послушности  к  ожесточенному  и  бурному
протесту  всегда  у  нее  мгновенен.
 Егоров  уже  привык  к  тому,  что  постоянно  ходит  по  минному
полю,  и  как  бы  расчетливо,  с  внутренней  опаской  ни  двигался
по  нему,  время  от  времени  подрывался,  и  все  вокруг  летело
к  черту.  Его  преданность  и  самоотверженность,  постоянное  жела¬
ние  добра,  мужская  забота,  только  что  ценившиеся,  мгновенно
превращались  в  тлен,  и  он,  Егоров,  для  нее  уже  не  самый  близ¬
кий  и  дорогой  человек  на  свете,  а  чужой  и  неприятный,  разрыв
с  которым  давно  назрел  и  неизбежен.
 Он  смотрел  в  ее  потемневшие  глаза,  ему  показалось,  что
вспышка  угасла  и  она  поняла,  что  сейчас  не  время  ссориться.
 —  Ах,  Генечка!  —  проговорила  она  уже  спокойно  и  с  со¬
жалением.  —  Неужели  ты  не  понимаешь,  что  здесь  ты  не  смо¬
жешь  меня  ни  от  чего  уберечь...  Сейчас  я  сильнее  тебя,  хотя  бы
потому,  что  у  меня  есть  Кудрявый,  —  она  произнесла  это  слово
с  легкой  усмешкой,  —  и  неизвестно,  что  еще  будет  с  тобой!  Ты
прожил  в  городе  только  одну  ночь...
 —  У  меня  надежные  документы.
 —  Но  это  еще  не  все!  Мне  придется  пойти  в  комендатуру,  и,
если  мне  не  удастся  отвинтиться,  вряд  ли  мы  с  тобой  сумеем
видеться...  Часто  видеться,  —  уточнила  она,  заметив  его  проте¬
стующий  жест.
 Быстрым  движением  он  налил  из  ненавистной  бутылки  рюм¬
ку,  выпил  одним  глотком  и  резко  поднялся.  На  обтянутых  ску¬
лах  пульсировали  желваки,  глаза  остро  щурились.
 —  Что  бы  с  тобой  ни  случилось,  я  за  тебя  в  ответе,  —  ска¬
зал  он,  желая  все  же  утвердить  свое  право  старшего,  —  я  дол¬
жен  знать  о  каждом  твоем  поступке.
 —  Это  невозможно!
 —  Почему?
 —  Да  потому,  что  мы  не  сможем  часто  видеться.  Не  сможем!
Ты  будешь  ходить  ко  мне  не  на  свидания,  на  явку...
 Он  медленно  потер  ладонью  лоб  и  встряхнул  головой,  точно
желая  освободиться  от  мучительных  мыслей.
 И*
 163

—  Ты  права,  —  проговорил  он.  —  Мне  просто  очень  трудно.
 —  И  мне  тоже!..
 —  Подойди,  —  сказал  он.
 Она  встала  и  обняла  его.  Никогда  еще,  кажется,  Егорова  не
охватывало  столь  острое  ощущение  потери,  как  сейчас.
 —  Я  рвался  сюда,  я  так  хотел  быть  рядом  с  тобою,  —  гово¬
рил  он,  стараясь  подавить  смятение.  —  Тоня!  Нам  надо  пере¬
жить  войну...  Надо!  А  ты  такая...  ты  такая  хрупкая,  незащи¬
щенная...
 Внезапно  она  вздрогнула  и  отпрянула  от  него.  Еще  не  пони¬
мая,  что  случилось,  он  попытался  удержать  ее,  но  тут  же  услы¬
шал  стук  в  дверь.
 —  Кто  это?  —  прошептал  он.
 —  Не  знаю,  —  едва  слышно  ответила  она.
 —  Румын?
 Она  пожала  плечами.
 Егоров  взглянул  на  часы.  Одиннадцать  утра.  Что  ж,  в  это
время  человек  может  зайти  по  делу.  Надо  только  поскорее
одеться.
 Галстук  путался,  не  хотел  завязываться.  Наконец  он  кое-
как  затянул  его  немыслимым  узлом,  влез  в  пиджак,  машиналь¬
но  пощупал  во  внутреннем  кармане  свои  документы  потом¬
ственного  фруктового  магната...
 Из  прихожей  донесся  тихий  голос  Тони:
 —  Кто  там?
 Ответа  Егоров  не  расслышал.  Но  тут  же  щелкнул  дверной
замок,  и  что-то  тяжелое  рухнуло  на  пол.
 —  Геня!  —  позвала  Тоня.
 Он  бросился  ей  на  помощь,  сжав  в  руке  столовый  нож.
Окровавленный,  в  растерзанном  пальто  человек  лежал  в  глу¬
боком  обмороке,  уткнувшись  головой  в  старый  сундук.
 —  Да  ведь  это  Дьяченко!  —  только  сейчас  поняла  То¬
ня.  —  Как  он  сюда  попал?
 Они  с  трудом  дотащили  «полицая»  из  Бендер  до  дивана  и,
уложив,  начали  раздевать.  Да,  кто-то  его  основательно  отделал.
Под  левым  глазом  синяк  почти  во  всю  щеку.  На  губах  запек¬
шаяся  кровь.  Куда  делся  тот  Дьяченко,  который  произносил
на  собраниях  громовые  речи.  Широкое  румяное  лицо  —  такое
знакомое  и  в  то  же  время  что-то  утерявшее.  Тоня  сразу  побе¬
жала  на  кухню,  смочила  полотенце  холодной  водой  и  обтерла
ему  лицо.
 Дьяченко,  приоткрыв  веки,  тихо  застонал.
 —  Где  это  тебя?  За  тобой  гнались?  —  склонившись  над
Дьяченко,  спросил  Геннадий.
 164

Минут  через  десять  он  пришел  в  себя  и  рассказал,  что  с
ним  случилось.
 До  города  Дьяченко  добрался  благополучно,  хотя  несколь¬
ко  раз  патрули  проверяли  его  документы.  А  у  вокзала  он  по¬
пал  в  облаву.  Один  из  полицейских  чинов  долго  и  придирчиво
рассматривал  его  командировочное  удостоверение,  и,  когда
Дьяченко  уже  решил,  что  сейчас  его  схватят,  высокий  чин
строго  приказал  ему  помочь  оперативной  группе.  Оружия,  ко¬
нечно,  ему  не  дали,  но  поставили  в  оцепление  вокруг  вокзаль¬
ной  площади,  чтобы  охранять  группу  задержанных.  Вид  у  них
был  ужасный.  Когда  напарник  Дьяченко  на  минутку  отлучил¬
ся  в  соседнюю  лавку,  чтобы  выпить  кружку  кваса,  Дьяченко  —
была  ни  была!  —  подмигнул  стоящему  рядом  мужчине:  беги,
мол!  Тот  бросился  наутек.  Но  остальные,  не  заметив  поданного
знака,  решили,  что  безоружный  полицай  может  им  помешать.
Напав  на  Дьяченко,  они  скрутили  ему  руки  и  приложили  го¬
ловой  о  стену.  Еще  бы  немного  —  и  крышка!
 Когда  к  нему  вернулось  сознание,  вокруг  ожесточенно  стре¬
ляли.  Всеми  покинутый,  Дьяченко  лежал  на  пустынной
улице.
 Кто-то  посоветовал  ему  пойти  в  больницу,  но  он  отказал¬
ся  —  хотелось  одного:  поскорее  убраться  подальше  от  привок¬
зальной  площади.  На  углу  одной  из  улиц  он  прислонился  к  то¬
полю,  чтобы  собраться  с  силами,  вдруг  как  в  тумане  перед
ним  возникла  прибитая  к  дому  табличка:  «Пушкинская*.
И  само  по  себе  вспомнилось:  «Дом  двадцать  семь!*
 В  тот  момент  он  забыл,  что  не  должен,  не  имеет  права
идти  к  Тоне,  он  почти  инстинктивно  нарушил  запрет  и,
лишь  слегка  опомнившись,  начал  сознавать  всю  меру  своей
вины.
 —  Вы  уж  простите  меня,  ребята!  —  бормотал  он  сквозь  соб¬
ственные  стоны.  —  Виноват!  Очень  виноват!  У  меня  словно  все
соображение  выключилось.
 Егоров  неопределенно  хмыкнул:
 —  Ну,  ну!..
 —  Успокойся,  Дьяченко,  —  строго  сказала  Тоня.  —  Под¬
ними  голову...  Вот  гак...  Да  не  стони  ты!
 Она  положила  ему  на  лоб  холодный  компресс,  потом  сняла
его  и  забинтовала  голову  —  умело,  как  тогда  Леону.  Теперь
он  мог  как  герой  явиться  к  своему  начальству,  которому,  не¬
сомненно,  уже  известно  о  нападении  арестованных  на  полицая.
 Дьяченко  оглядел  комнату,  стол,  на  котором  стояли  ста¬
каны  с  недопитым  чаем.  Эта  видимость  домашнего  уюта  выз¬
вала  у  него  жалость  к  самому  себе.
 165

—  Вот  черти!  —  сказал  он.  —  Неплохо  устроились.  А  чело¬
века  гоните  на  улицу!
 —  Не  горюй!  —  усмехнулся  Егоров.  —  Ты  ж  полицай!  Бу¬
дешь  со  своими  дружками  по  кабакам  шляться.  А  вот  куда
податься  бедному  плодово-ягодному  фабриканту?
 Тоня  расхохоталась:
 —  Ничего,  и  плодово-ягодного  пристроим!
 Она  вспомнила,  что  Федору  Михайловичу  нужен  помощник.
Почему  бы  ему  не  взять  подручным  в  свою  лавочку  Геннадия
Егорова  —  вернее,  господина  Корша-Михайловского.
 Егоров  жестом  радушного  хозяина  налил  рюмку  и  придви¬
нул  Дьяченко.
 —  Ну,  тяпни  для  крепости  духа  французского  коньячку  и
шпарь  поскорее  отсюда!
 Тот  опрокинул  коньяк  в  рот,  прищелкнул  языком  и  закрыл
глаза.
 —  Не  хочется,  ребята,  идти!  Ой,  не  хочется...  Такая  это
грязная  работа.  —  Он  поднялся,  взглянул  на  себя  в  потемнев¬
шее  зеркало,  висевшее  в  простенке.  —  Красавец!  Ну,  не  поли¬
цай,  а  звезда  Голливуда!
 —  Особенно  у  тебя  нос  хорош,  Дьяченко!  —  улыбнулась
Тоня.  —  Раздулся  и  посинел,  как  луковица.  Я,  например,  не
люблю  носы,  которые  словно  между  дверьми  сжимали.
 —  Какой  еще  Дьяченко,  фрейлейн?  Перед  вами  Иван  Да¬
нилович  Макагоненко!  Желаю  здравствовать!
 —  До  свидания,  господин  Макагоненко,  —  в  тон  ему  ска¬
зала  Тоня.
 —  Вот  что,  —  предложил  Егоров.  —  Давай-ка  на  всякий
случай  назначим  сегодня  встречу  —  ровно  в  шесть  у  памят¬
ника  Дюку!
 Дьяченко  застегнул  пальто,  надвинул  на  уши  фуражку,
чтобы  прикрыть  повязку,  и  взялся  за  ручку  двери.
 —  Хорошо,  когда  существуют  на  свете  родные  души!  —  ис¬
кренне  сказал  он  на  прощание,  решительно  распахнул  дверь
и  вышел.
 В  глубине  прихожей  звякнула  щеколда,  и  все  стихло.
 —  А  теперь  уходи  и  ты,  —  сказала  Тоня.
 —  Куда?  —  Егоров  сидел  на  диване  с  опущенными  пле¬
чами.
 —  Куда-нибудь!  Сюда  может  прийти  Петреску.  Вы  не  долж¬
ны  встречаться.  Да  и  мне,  собственно,  пора  к  Федору  Михай¬
ловичу,  в  лавочку.  Встретимся  через  два  часа  в  сквере  на
Соборной  площади.
 166

Глава  третья
 С  Федором  Михайловичем  она  договорилась  в  одну  минуту.
Он  сразу  вспомнил  офицера,  с  которым  встречался  в  плавнях,
считал  Егорова  отличным  парнем  и  согласился  пока  что  ук¬
рыть  его  в  своем  доме  на  Пересыпи.
 Конечно,  Тоня  могла  бы  добраться  до  Соборной  площади  и
минуя  комендатуру,  но  она  так  спешила  встретиться  с  Егоро¬
вым,  так  боялась,  что,  не  дождавшись  ее,  он  уйдет,  и  тогда  все
опять  усложнится  и  запутается,  что  решила  пойти  ближайшим
путем.
 Еще  издали  увидела  она  ненавистный  подъезд,  около  кото¬
рого  прохаживался  часовой.  По  спине  ее  пробежал  холодок,
захотелось  броситься  обратно.  Впрочем,  чего  бояться?  Раза  три
за  эти  десять  дней  она  благополучно  проходила  мимо  этого
мрачного  дома  и  никого  не  встретила.  Пройдет  и  сейчас.
 —  Наконец-то,  фрейлейн  Тоня!  Вы,  конечно,  спешите  ко
мне?
 Офицер,  тот  самый,  с  которым  она  однажды  беседовала,
приветливо  улыбался  ей.  Суховатые,  в  синих  прожилках  щеки
его  раскраснелись,  он  тяжело  дышал.  Очевидно,  догонял  ее,  а
это  было  ему  уже  не  по  силам.
 —  Зайдемте,  зайдемте,  фрейлейн  Тоня!  Нам  есть  о  чем  по¬
говорить.
 Опять  знакомая  комната  со  стульями,  напомнившими  учи¬
тельскую.
 —  Садитесь,  фрейлейн!  Снимайте  пальто.  Нам  надо  пого¬
ворить  не  спеша.
 Тоня  медленно  сняла  пальто,  повесила  его  рядом  с  ши¬
нелью,  на  круглую  деревянную  вешалку  и,  пригладив  волосы,
осторожно  присела  на  край  стула.
 —  Я  вижу,  фрейлейн,  вам  нелегко  х  вется,  —  проговорил
офицер,  сочувственно  оглядывая  ее  с  ног  до  головы.  —  Петре¬
ску  должен  был  бы  о  вас  позаботиться  —  ведь  вы  спасли  ему
жизнь!  Но...  К  сожалению,  румыны  не  всегда  бывают  джентль¬
менами.  Ничего,  —  уже  весело  сказал  он,  —  мы  это  исправим!
А  теперь  давайте  познакомимся.  Меня  зовут  Генрих  Штум¬
мер.-  —  Он  снял  трубку  зазвонившего  телефона  и  коротко
сказал:
 —  Штейнбах?  Уже  здесь?  Пусть  зайдет!
 Несколько  мгновений  Штуммер  молчал,  сосредоточенно  гля¬
дя  в  глаза  Тони.  Она  старалась  выдержать  этот  взгляд,  но
вдруг  поняла,  что,  собственно,  Штуммер  смотрит  вовсе  не  на
нее,  а  как  бы  сквозь  нее,  на  дверь.
 137

В  тревожном  ожидании  она  невольно  оглянулась.  Кто  же
это  должен  зайти?  Неужели  арестовали  Дьяченко?
 Никогда  еще  время  не  тянулось  так  долго,  как  с  того  дня,
когда  она  перешла  линию  фронта.  Сколько  раз  слышала  о  том,
что  главное  для  разведчика  выдержка,  умение  ждать,  ждать
и  ждать.  Но  как  мучительна  неизвестность.  Сейчас  распахнет¬
ся  дверь,  и  это  может  означать  конец  ее  жизни.
 —  Фрейлейн  Тоня!  —  услышала  она  вновь  голос  Штумме¬
ра.  —  Попрошу  вас  быть  переводчиком.  —  И  он  поднялся  на¬
встречу  человеку,  который,  осторожно  приоткрыв  дверь,  вошел
в  комнату.
 Господи,  да  это  же  Камышинский!  Тоня  узнала  его  мгно¬
венно!  То  же  серое  заношенное  пальто,  седые  волосы  торопли¬
во  примяты,  свисают  на  лоб,  во  взгляде  блеклых  глаз  неверо¬
ятная  усталость,  а  на  морщинистом  лице  тюремная  желтизна.
И  кажется,  если  бы  Тоня  не  знала,  что  именно  из-за  этого  че¬
ловека  погиб  Андрей,  она  прониклась  бы  к  нему  сочувствием.
 Камышинский  остановился  около  стола  и  коротко  кивнул
Тоне.
 —  Зетцен  зи  зих!  —  Штуммер  показал  рукой  на  свобод¬
ный  стул  у  стола,  и  Камышинский  присел,  крепко  сцепив  на
коленях  пальцы.
 Штуммер  молча  и  неторопливо  перебирал  на  столе  бумаги,
а  Тоня  тем  временем  рассматривала  Камышинского.  Нет,  он
как-то  не  производит  впечатления  человека,  который  доволен
тем,  что  предательством  купил  себе  жизнь.  Он  явно  испуган  и
насторожен.  Его  короткие  пальцы  с  неровными  ногтями  непре¬
рывно  в  движении  —  то  сжимаются  в  кулаки,  то  расслабляют¬
ся,  то  вдруг,  крепко  сжав  ладони,  Камышинский  начинает
щелкать  подагрическими  суставами.
 —  Познакомьтесь,  фрейлейн,  с  господином  Петровым,  —
сказал  Штуммер  со  светскостью  хозяина  дома,  представляюще¬
го  друг  другу  своих  гостей.  —  Господин  Петров  будет  весьма
полезен  в  том  деле,  которое  мы  намерены  вам  поручить.  Но  се¬
бя  вы  можете  ему  не  называть.
 Ах,  Петров!  Значит,  Штуммер  не  хочет,  чтобы  она  знала
настоящее  имя  Камышинского!  Значит,  игра  началась...
 Она  повернулась  к  Камышинскому  и  по-русски  сказала:
 —  Нас  с  вами  знакомят,  господин  Петров.
 Камышинский  хмуро  кивнул.  Штуммер  поднялся,  обошел
вокруг  стола,  придвинул  еще  один  стул  и  сел  между  Камышин¬
ским  и  Тоней,  показывая  этим,  что  разговор  должен  быть  до¬
верительным  и  дружеским.
 —  Тоня,  —  начал  он,  положив  руку  на  спинку  ее  стула.  —
168

Господин  Петров  знает  многих  из  тех,  кто  тайно  нам  вредил.
Мы  ему  многим  обязаны,  и  только  ради  сохранения  его  жиз¬
ни,  ради  того,  чтобы  оградить  его  от  возможной  мести,  времен¬
но  мы  изолировали  его  от  внешнего  мира.  Сейчас  нам  стало
известно,  что  в  Люстдорфе  —  не  правда  ли,  я  тоже  стал  одес¬
ситом?!  —  так  вот,  в  Люстдорфе  появилась  группа,  которой
руководит  Илья  Коротков.  Мы  знаем  о  нем  немногое.  Сейчас
он  возглавляет  подпольный  райком  партии.  Что  это  такое,  на¬
деюсь,  вы  понимаете.  Господин  Петров  до  войны  знал  Корот¬
кова  и  может  рассказать  о  нем  подробнее.
 —  Но  чем  же  я  могу  быть  вам  полезна?  —  спросила  Тоня,
стараясь  не  глядеть  на  Камышинского,  продолжавшего  сидеть
с  таким  отрешенно-равнодушным  видом,  что  казалось,  он  не
слышит  Штуммера.  Впрочем,  да!  Он  ведь  не  понимает  по-не¬
мецки.
 —  Надо  сделать  так,  чтобы  Коротков  вам  поверил,  —  ска¬
зал  Штуммер  и  дотронулся  до  ее  плеча.  —  О,  это  не  будет
трудно!  Мы  задержали  одну  связную,  девушку  вашего  возраста,
и  получили  от  нее  пароль  и  явку.  Коротков  ее  никогда  не  ви¬
дел,  но  она  знает  его  по  фотографии.  К  сожалению,  у  меня
этой  фотографии  нет,  и  потому...  —  Штуммер  улыбнулся  и
с  шутливой  сокрушенностью  пожал  плечами,  —  потому  нам
приходится  вновь  просить  господина  Петрова  об  услуге:  он  на¬
рисует  вам  то,  что  называется  словесным  портретом.  Попроси¬
те  его  об  этом,  фрейлейн.
 —  Господин  Петров,  —  начала  Тоня,  —  вас  просят
описать,  как  выглядит  Коротков.
 Камышинский  внезапно  резко  вскинул  голову.
 —  А  ты  спроси  его!..  —  произнес  он  с  такой  нескрываемой
яростью,  что  Тоня  испугалась.  —  Господи,  когда  же  все  это
кончится?!  Скажи  ему,  что  мне  надоели  и  его  сигареты,
и  вонючий  шнапс,  и  заботы  о  моей  жизни.  Все  мне  на
доело!..
 —  Господин  Петров,  успокойтесь!  —  прошептала  она,  бы¬
стро  сообразив,  что  все  обстоит  далеко  не  столь  просто,  как
это  могло  бы  показаться.  А  Камышинский  вдруг  уронил  лицо
в  ладони  и  глухо  зарыдал.
 —  Черт  побери,  —  рассвирепел  Штуммер.  —  Каждый  раз  —
истерика!..  —  И,  налив  из  графина  воду,  он  протянул  стакан
Камышинскому.
 —  Тринкен  зи!
 Крупная  рука  Камышинского  дрожала,  и  стакан  позвяки¬
вал,  ударяясь  о  зубы.  Какие  горькие  слезы!  Неужели  после
этого  человек  может  жить?  Ведь  вскочить  на  подоконник,  раз¬
169

бить  стекла  и  выброситься  на  мостовую  —  дело  нескольких
секунд.
 Штуммер  оставался  совершенно  спокойным.
 —  Потерпите,  Тоня,  —  сказал  он,  снова  наливая  из  гра¬
фина  воду.  —  Его  норма  —  три  стакана.  Потом  он  успокаи¬
вается  и  становится  человеком.  В  общем-то,  он  неплохой  ста¬
рик,  но  несколько  истеричен.
 Через  несколько  минут  Камышинский  перестал  метаться.
Он  сидел,  прикрыв  рукой  набрякшие  веки,  и  покусывал  губы.
 —  Скажи  ему,  —  обратился  он  к  Тоне,  —  что  о  Короткове
я  почти  ничего  не  знаю.  И  пусть  меня  отправят  в  камеру.
 Тоня  перевела  эти  слова.  Штуммер  был  непреклонен.
 —  Пусть  скажет  хоть  то,  что  знает.
 —  Скажите  то,  что  знаете,  —  попросила  Тоня,  вновь  вспо¬
мнив  о  Егорове.  Где  он?  Что  с  ним?  Скорее  бы  все  это  кон¬
чилось!  —  Быстрее  говорите,  —  прибавила  она  от  себя,  уже
строго.  —  Не  тяните!
 Камышинский  шумно  перевел  дыхание:
 —  Коротков  —  росту  под  сто  девяносто.  Лысоватый...  Но¬
сит  очки...  Три  передних  верхних  зуба  —  металлические...
До  войны  жил  на  пятой  станции.  Оставался  ли  в  подполье  —
не  знаю...  Вот  и  все...  И  скажи  ему,  что  я  устал.  Я  хочу  в  ка¬
меру!..  Сейчас  же!  —  крикнул  он,  теряя  самообладание.  —
И  еще  скажи,  что  больше  он  не  вытянет  из  меня  ни  слова!
 Штуммер  небрежно  махнул  рукой,  показывая,  что  Камы¬
шинский  может  убираться  вон.
 Старик  тяжело  встал,  закашлялся  и,  резко  повернувшись,
быстро  направился  к  двери.
 Встала  и  Тоня.
 —  Теперь  и  мне  можно  идти?  —  спросила  она,  чувствуя,
что  больше  не  в  силах  здесь  оставаться.
 —  Да,  фрейлейн,  —  проговорил  он.  —  Я  понимаю  ваше  со¬
стояние.  Жить  нелегко!  Очень  нелегко!  Особенно  вам,  совсем
еще  юной!  Но  я  сделаю  все,  чтобы  оградить  вас  от  опасностей.
Поверьте,  поручение,  которое  мы  вам  даем,  связано  совсем
с  небольшим  риском.  Вы  очень  недолго  будете  связной  между
Коротковым  и  теми,  с  кем  он  действует.  А  потом  мы  поможем
вам  уехать  из  Одессы...  В  мире  есть  уголки  и  получше.  Ав¬
стрийские  Альпы,  например!  Я  родился  у  их  подножия...  Вы
когда-нибудь  держали  в  руках  букет  эдельвейсов?  Нет?  Они
растут  в  горах...  Я  и  сам  устал  от  этой  войны,  —  вдруг  ска¬
зал  он,  но  тут  же  словно  спохватился  и  вернулся  к  делу:  —
Запомните,  пожалуйста:  завтра  утром  вы  отправитесь  в  Люст-
дорф,  разыщете  дом  Мирона  Стороженко...  Этот  дом  всем  из¬
170

вестей.  Отсчитаете  от  него  в  сторону  моря  еще  четыре  дома  и
войдете  в  пятый.  У  того,  кто  вам  откроет,  спросите:  «Можно
ли  купить  ставриду?»  Вам  должны  ответить:  «Ставриды  нет,
но  есть  бычки».  После  этого  вы  скажете,  что  пришли  от  Лугово¬
го  и  что  район,  где  можно  перебраться  к  партизанам,  выбран.
Нужны  два  надежных  человека,  по  возможности  минеры.  Вы
должны  постараться  задержаться  в  этом  домике  хотя  бы  на
несколько  часов,  послушать  разговоры  и,  вернувшись,  все  мне
рассказать...  Дело,  как  видите,  несложное...  А  для  того  чтобы
свести  риск  к  минимуму,  я  установлю  за  домом  наблюдение.
Если  ваша  жизнь  подвергнется  малейшей  опасности,  мои  люди
моментально  придут  на  помощь.
 —  Но  почему  же  нельзя  просто  арестовать  Короткова?  —
искренне  удивилась  Тоня.
 —  О!  Это  была  бы  грубая  ошибка!  Нам  нужно  схватить
их  всех  вместе.  Не  скрою,  фрейлейн,  мы  не  знаем,  кто  такой
этот  Луговой.  Арестованная,  оказывается,  тоже  его  не  знает.
Приказ  она  получила  через  так  называемый  «почтовый  ящик».
У  них  неплохая  конспирация!  Вам  все  понятно,  фрейлейн?
 —  Значит,  вы  не  знаете,  что  они  замышляют?
 —  В  том-то  и  дело!  Мы  не  знаем  ни  места,  ни  времени!
Нам  неизвестен  человек,  скрывающийся  под  фамилией  Лу¬
говой.  По  наведенным  справкам,  среди  служащих  железной  до¬
роги  человека  с  такой  фамилией  не  было  и  нет.  Поэтому  мы  не
торопимся  с  арестом  Короткова,  зачем  лишаться  источника  ин¬
формации?  Вам  все  понятно,  фрейлейн?
 —  Да,  все...
 —  С  вами  легко  работать!  Теперь  я  понимаю,  почему  вам
удалось  спасти  Петреску.  —  Штуммер  подошел  к  несгораемому
шкафу  и,  щелкнув  ключиком,  раскрыл  массивную  дверцу.  Тоня
подумала,  что  сейчас  он  предложит  ей  деньги,  но  он  достал
небольшой  бланк,  долго  заполнял  многочисленные  его  графы,
а  затем  протянул  бумагу  через  стол  Тоне.  —  Поставьте  внизу
свою  подпись,  фрейлейн.  Никто,  кроме  меня  и  еще  одного-
двух  человек,  не  будет  посвящен  в  вашу  тайну.
 Бланк  лежал  перед  ней  на  столе,  а  Штуммер,  раскрыв  пап¬
ку  с  бумагами,  занялся  своими  делами.
 Тишина!  Если  смотреть  в  небо,  то  кажется,  что  весь  мир
щедро  залит  солнцем,  и  в  нем  нет  ни  смерти,  ни  горя,  ни  пре¬
дательства.  Мерно  шумят  морские  волны,  а  в  сквере  ждет  ее...
 —  Фрейлейн  Тоня!  —  тихо  спросил  Штуммер.  —  Вы  все
еще  колеблетесь?
 —  Видите  ли,  —  тихо  заговорила  Тоня.  —  Когда  я  помо¬
гала  Петреску,  я  поступала  так,  как  подсказывало  сердце...
171

Но,  пожалуйста,  прошу  вас  —  не  заставляйте  меня  подписы¬
вать  эту  бумагу...
 —  Вы  не  хотите  с  нами  сотрудничать?
 —  Нет,  я  буду  делать  все,  что  вы  скажете,  но...
 —  А  что  же  вам  мешает  оформить  наш  «брак»?  —  Штум¬
мер  улыбнулся  и  захлопнул  свою  папку.
 —  Вы  же  говорили,  что  я  должна  выполнить  всего  несколь¬
ко  заданий.  И  я  выполню  их,  я  выполню  все  обязательства,
о  которых  говорится  в  этом  бланке,  и  все  буду  держать  в  стро¬
жайшем  секрете.  Мне  некуда  деваться!  У  меня  есть  только
один  друг...
 —  Петреску  не  должен  знать  о  нашей  встрече,  —  прервал
Штуммер,  уверенный  в  том,  что  именно  его  она  имеет  в  ви¬
ду.  —  Если  только  вы  ему  проговоритесь,  я  не  ручаюсь  за  вашу
жизнь.  Ну  ладно,  —  вздохнул  он.  —  Я  еще  подожду.  Давайте
бланк.  Мы  вернемся  к  этому  делу  в  следующий  раз,  а  сейчас
расстанемся...  Значит,  завтра  вы  в  Люстдорфе,  а  послезавтра  я
ожидаю  вашего  подробного  письменного  доклада.  —  Он  поднял
палец  и  повторил:  —  Письменного!  Но  сюда  больше  не  приходи¬
те.  Вас  могут  заметить.  У  меня  есть  квартира  для  встреч.  Знаете
улицу  Петра  Великого?
 —  Знаю!
 —  Дом  тридцать  семь.  Первый  этаж.  Как  войдете  в
подъезд  —  сразу  направо.  Позвоните  шесть  раз.  Запомните:  ни
на  пять,  ни  на  семь  вам  не  откроют.  Жду  ровно  в  четыре  часа
дня.  Будьте  точны...
 Она  быстро  направилась  к  Соборной  площади,  желая  хоть  бы
издали  взглянуть,  нет  ли  в  сквере  Егорова.  Конечно,  она  к  нему
не  подойдет:  Штуммер  мог  вполне  послать  ей  вслед  своего  чело¬
века.
 Часы  на  углу  показывали  без  четверти  пять.  Пустынный  сквер
проглядывался  насквозь.  По  дорожке  бежал  мальчишка.  На  ска¬
мейке  у  входа  сидели  две  пожилые  женщины.  И  все.  С  ощуще¬
нием  гложущей  тоски  и  полного  одиночества  Тоня  медленно
прошла  мимо  ограды.
 Она  думала,  что  не  будет  спать  всю  ночь.
 Глава  четвертая
 —  Скажи,  девочка,  где  тут  живет  Стороженко?  Мирон  Сторо¬
женко.  Не  знаешь?
 —  Зачем  он  вам?  —  с  откровенной  неприязнью  спросила  де¬
вочка  и  не  по-детски  испытующе  взглянула  в  глаза  Тони.
 Тоня  растерялась.
 172

—  Что  это  ты  такая  сердитая?  Не  хочешь  —  не  говори,  а
злиться  тебе  на  меня  нечего.
 —  Нету  больше  моего  дедушки  Мирона!  —  горестно  вздохну¬
ла  девочка.  —  В  этом  вот  доме  он  жил...
 —  А  теперь?
 —  В  тюрьму  его  увезли...  Вот  передачу  ему  несу.
 Так  вот  почему  Штуммер  дал  ей  именно  этот  ориентир!  Ведь
весь  поселок  знает  об  аресте  Стороженко,  и,  конечно,  незнакомый
человек,  интересующийся  им,  привлечет  к  себе  внимание  Корот¬
кова.
 Тоня  медленно  шла  вдоль  улицы.  Первый...  второй...  третий...
четвертый...  Вот  и  пятый  дом!  Ничем  не  приметный,  обычный,
поблекший  от  времени  и  невзгод.  Щербатое  крыльцо  в  три  сту¬
пеньки  ведет  к  приоткрытой  двери,  во  дворе  позванивает  цепью
рыжеватый  пес  со  свалявшейся  клочковатой  шерстью.  Заметив
Тоню,  пес  поднял  морду,  беззлобно  тявкнул  и  тут  же  нырнул  в  свою
конуру.  Улица  пустынна,  но  Тоня  чувствовала,  как  со  всех  сто¬
рон  ее  пронзают  затаенные  взгляды.  Ей  показалось,  что  к  окну
рядом  с  крыльцом  прижалось  бледное  лицо,  но  может  быть,  толь¬
ко  показалось,  ее  внутреннее  напряжение  достигло  предела.
 Спросить  о  ставриде?  Какая  глупость!  Почему  о  ставриде?
Никаких  признаков  того,  что  в  доме  живет  рыбак.
 Калитка  тихонько  скрипнула.  Тоня  медленно  прошла  по  до¬
рожке,  поднялась  на  крыльцо.  Из-за  приоткрытой  двери  тянуло
кислым  запахом  грязи  и  запустения.
 Тоня  не  успела  постучать,  как  дверь  широко  распахнулась,
и  она  увидела  очень  высокого  человека  в  шапке,  в  сером  свитере
и  синих  лыжных  брюках.  Поджарый,  длинноногий,  он  показался
ей  даже  красивым,  несмотря  на  сероватую  бледность  лица.
 —  Заходи!  Заходи!  —  сказал  он  с  неожиданным  радушием
и  улыбнулся.
 Так  встречают  хорошо  знакомого  человека.  Вот  сейчас  она
произнесет  парольную  фразу,  и  он  все  поймет.  Что  же  будет
тогда?
 —  Ну,  заходи  же...  Смелее,  —  в  его  голосе  слышалась  пря¬
мо-таки  подкупающая  приветливость.
 Тоня  переступила  через  порог  и  остановилась  у  двери,  не  в
силах  сделать  дальше  ни  шага.
 Ее  взгляд  был  прикован  к  продолжавшему  улыбаться  лицу
хозяина,  к  тускло  поблескивающей  стали  его  передних  зубов.  Бо¬
ковым  же  зрением  она  прощупывала  комнату,  в  которой  как
будто  никого,  кроме  них,  не  было.
 Хозяин  небрежным  торопливым  движением  смахнул  с  головы
шапку  и  бросил  ее  на  стол,  где  стоял  закопченный  котелок  и  на
173

расстеленной  газете  лежала  неровно  обломанная  краюха  черного
хлеба.  Увидев  этот  голый,  сужающийся  к  темени  череп,  Тоня
чуть  не  огорчилась.  Хозяин  постарел  сразу  лег  на  пятнадцать.
 Несомненно,  это  был  Коротков.  Из  светлых  глаз  его  исчезла
улыбка,  на  узкое  лицо,  отяжеленное  крупным  подбородком,  лег¬
ла  тень  настороженного  недоверия.
 —  Нет  ли  у  вас  продажной  ставриды?  —  спросила  Тоня
сдавленным  голосом.  И  у  нее  перехватило  дыхание.
 —  Еще  чего  захотела!..  —  почти  весело  воскликнул  хозяин
дома  и  снова  сверкнул  металлическими  зубами.  —  А  бычков  не
хочешь?..  Ну,  не  жмись  к  двери!  Садись...
 Она  присела  на  старый  венский  стул  с  расшатанными  нож¬
ками,  придвинутый  к  столу,  и  только  теперь  внимательно  огля¬
дела  комнату.
 Коротков  перехватил  ее  взгляд.
 —  Бедно  живу!  Но  по  нынешним  временам  —  вполне  далее
прилично.  Работаю  счетоводом  у  районного  налогового  инспекто¬
ра...  —  Он  сумрачно  усмехнулся.  —  В  такую  богадельню  никто
лишний  раз  носа  не  сунет.  Ну,  рассказывай,  с  чем  пришла?  —
прервал  он  самого  себя  и  требовательно  глянул  на  Тоню.
 —  Луговой  просил  передать,  что  надо  подобрать  двух  надеж¬
ных  людей...  Лучше  минеров.  Район,  где  можно  перейти  к  пар¬
тизанам,  уже  определен.
 В  светлых  глазах  Короткова  возникло  напряженное  жестокое
выражение.  Он  прошелся  по  комнате,  постоял  у  окна,  глядя
вдаль,  потом  повернулся  к  Тоне  и  спросил  с  неожиданным
раздражением:
 —  У  него  что,  своих  людей  нет?  У  меня  провал  за  прова¬
лом...  Третьего  дня  Стороженко  забрали.  Ко  мне  подбираются...
Скажи,  что  нет  у  меня  сейчас  такой  возможности.
 —  Хорошо,  —  проговорила  Тоня,  —  передам...
 —  Слушай!  —  вдруг  словно  спохватился  он  и  подсел  к  столу.
В  голосе  его  возникли  властные  нотки.  —  А  как  ты,  собственно,
меня  нашла?  Ведь  Луговой  знает  старую  явку,  а  с  нее  я  ушел!
Как  же  ты  меня  нашла?
 Он  не  сводил  с  нее  острого,  недоброго  взгляда,  и  Тоня  боялась
даже  моргнуть,  чтобы  не  выдать  себя.  Ей  хотелось  сразу  во  всем
ему  признаться  и  кончить  эту  мучительную  игру.  Ведь  она  долж¬
на,  она  обязана  предупредить  Короткова  об  опасности!  Ведь  она
же  не  Зина  Тюллер!  Надо  сказать  Короткову  правду,  и  вдвоем
они  сумеют  придумать,  как  ей  быть  со  Штуммером,  как  обма¬
нуть  его.
 —  Луговой  сказал,  чтобы  я  отсчитала  от  Стороженко  че¬
тыре  дома  и  вошла  в  пятый...
 174

—  Так  прямо  и  сказал?
 —  Да.  Так  и  сказал.
 Он  снова  подошел  к  окну,  тревожно  оглядел  улицу  и  все
подступы  к  дому,  словно  боялся,  что  Тоня  привела  с  собою
гестаповцев.
 —  Какая  же  это  сволочь  предала  меня?!  —  воскликнул  Ко¬
ротков,  обращаясь  не  к  Тоне,  а  словно  к  самому  себе.
 Тоне  стало  еще  тяжелее  от  того,  что  он  ее  теперь  уже,  ка¬
жется,  ни  в  чем  не  подозревал.  Глядя  на  его  желтоватый  че¬
реп,  на  серое,  землистое  лицо,  она  думала  о  том,  что  этот  че¬
ловек,  вероятно,  долго  сидел  в  тюрьме.  Вот  такой  же  цвет  ли¬
ца  и  у  Камышинского.  И  так  же  сутулится  спина,  словно  от
привычки  держать  руки  связанными  на  пояснице.
 Как  же,  как  предупредить  его  о  том,  что  опасность  рядом?
Что  он  уже  на  самом  краю  гибели...
 —  Может,  лучше  вам  уйти  отсюда?  —  робко  начала  она.  —
Раз  уж  арестован  Стороженко,  то  и  на  вас  показать  могут...
 Он  быстро  оглянулся  и  с  угрюмой  настороженностью  про¬
шелся  по  комнате.
 —  А  куда?!  Помнишь,  что  Ленин  говорил?!  Нужно  конспи¬
рироваться  от  врага,  но  так,  чтобы  к  тебе  могли  найти  путь
единомышленники...  Ну  уйду!..  И  весь  труд  пойдет  прахом...
Прервутся  связи...  Нет,  ты  так  и  скажи  Луговому,  что  я  оста¬
юсь  на  месте...  И  буду  здесь  до  конца...
 «Хорошо,  если  бы  сюда  больше  никто  не  пришел,  —  с  тоской
думала  Тоня,—  мне  ничего  не  нужно  знать,  ничего».  Тянуло
побыстрее  уйти,  в  конце  концов  скажет  Штуммеру,  что  этого
потребовал  Коротков.  Но  она  не  теряла  надежды  найти  способ,
чтобы  сказать  ему  об  опасности,  в  то  же  время  не  раскрывая
себя  до  конца.  Урок  Камышинского  многому  ее  научил.
Не  у  всех,  оказывается,  хватает  мужества  бороться  в  одиночку.
За  ней  стоят  и  Егоров,  и  Дьяченко,  и  группа  Федора  Михай¬
ловича,  и  она  не  может,  не  имеет  права  ими  рисковать.  А  где-
то  в  самых  глубинах  сердца,  не  признаваясь  в  этом  самой  се¬
бе,  она  тоже  боялась  одиночества,  и  тюрьмы,  и  жестоких  до¬
просов.
 Коротков  молчал,  сосредоточенно  глядя  куда-то  в  угол  по¬
верх  ее  головы.  Казалось,  он  погрузился  в  мир  каких-то  своих
нелегких  мыслей,  куда  не  было  доступа  никому,  кроме  него
самого.
 —  Вот  что,  Тоня,  —  наконец  тихо  заговорил  он  и  погладил
край  стола  своими  длинными  пальцами,  словно  успокаивая  са¬
мого  себя.  —  Передай  Луговому,  что  я  согласен.  Группу  выде¬
лю.  Пять  человек.  Двое  из  них  —  опытные  подрывники.  Пусть
175

сообщит  через  тебя  время  и  место...  И  еще  скажи,  что  у  меня,
мол,  все  в  порядке.  Действую  по  плану...  А  теперь,  как  мне  ни
приятно  твое  общество,  ступай.  Да  вот  возьми  на  дорогу,  что
бог  послал,  —  хлебца...  Больше  нечем  мне  тебя  угостить.
 Он  встал,  достал  из  шкафа  большой  хлебный  нож,  а  Тоня
заметила  там,  в  глубине,  на  полке,  яркие  этикетки  француз¬
ских  консервов.  Она  уже  видела  такие  консервы  в  магазинах
на  Дерибасовской,  но  купить  их  было  просто  немыслимо!
 Коротков  отрезал  от  своей  початой  буханки  щедрый  ло¬
моть,  тщательно  завернул  в  газету  и  протянул  Тоне.
 —  Ну  прощай!  Ты  славная  девушка,  Тоня!
 Она  взяла  хлеб,  попрощалась  и  ушла  с  тяжелым  и  беспо¬
койным  чувством,  в  котором  сама  не  могла  разобраться.  Что
это?  Привычка  притворяться  бедным  и  несчастным?  Или  ску¬
пость?  Или,  может,  это  НЗ  для  подпольщиков,  отправляющих¬
ся  в  операции?  Но  неужели  он  хранит  в  своем  шкафу  продук¬
ты  для  целой  группы.  Нет,  это  маловероятно.
 Хлеб  она  съела  до  последней  крошки,  едва  только  вышла
от  Короткова.
 По  дороге  Тоню  никто  не  остановил.  Она  вернулась  домой
к  вечеру,  такая  усталая,  что  не  было  даже  сил  согреть  чай.
 А  ночью  внезапно  проснулась.  Почудилось,  что  в  окно  по¬
стукивает  ногтями  Егоров.  Но  нет.  За  стеклом  никого  не  было.
На  крышах  истошно  рыдали  кошки.  Они  праздновали  наступ¬
ление  весны.
 Глава  пятая
 —  Я  была  в  Люстдорфе,  —  сказала  Тоня,  едва  войдя  к  Фе¬
дору  Михайловичу.
 —  Где?  —  насторожился  он.
 —  В  Люстдорфе.  У  Короткова.
 —  Кто  такой  Коротков?
 —  Руководитель  группы.
 —  Какой  группы?  Нет  в  Люстдорфе  никакого  Короткова.
 —  Есть.  Я  сама  с  ним  разговаривала.
 Она  подробно  рассказала  и  о  своем  разговоре  со  Штумме-
ром,  и  о  встрече  с  Камышинским,  которого  Штуммер  назвал
Петровым,  и  о  своем  походе  в  Люстдорф  от  имени  некоего  не¬
известного  ей  Лугового.  Обстоятельно,  стараясь  не  упустить  ни
одной  детали.  Описала  поведение  Короткова,  не  забыла  ска¬
зать  и  о  Мироне  Стороженко,  в  аресте  которого  сама  убеди¬
лась.
 —  Удивительно!  —  проговорил  Федор  Михайлович.  —  Ка-
 176

кой-то  человек  действует  от  имени  подпольного  обкома  и,  на¬
сколько  я  тебя  понял,  ищет  связи  с  ребятами,  которых  мы
спасли.  А  я  между  тем  после  недавних  арестов  не  могу  вос¬
становить  связи  с  обкомом.
 —  Конструкция!  —  хмыкнул  Егоров,  а  Федор  Михайлович
спросил:
 —  Так  кто  же  такой  этот  самый  Луговой?  Сумела  ты  по¬
нять,  что  он  из  себя  представляет?
 —  Нет!  Но  Коротков  его,  по-моему,  знает.
 Федор  Михайлович  с  ожесточением  вцепился  пятерней  в
свою  бороду,  казалось,  начисто  оторвет  ее.
 —  Значит,  так,  —  вслух  размышлял  он.  —  Получается,  что
Луговой  действует  на  железной  дороге.  Но  если  он  просит  по¬
мощи,  стало  быть,  дела  его  не  слишком  хороши.  С  другой  же
стороны,  судя  по  твоему  рассказу,  у  Короткова  довольно  креп¬
кая  группа.  Все  это  весьма  загадочно!
 —  Но  что  мне  сказать  Штуммеру?  —  спросила  Тоня,  кото¬
рая  не  переставала  мучительно  размышлять  о  предстоящем  сви¬
дании.
 —  Подписку  о  сотрудничестве  с  тебя  взяли,  так?  —  спро¬
сил  Федор  Михайлович.
 —  Нет.  Мне  пока  удалось  отбиться,  —  возразила  Тоня.
 Егоров  со  злостью  вставил:
 —  Ничего,  пусть  этот  Штуммер  подождет.  Успеет!
 —  Нет,  Егоров,  здесь  очень  опасно  играть  в  независи¬
мость,  —  серьезно  заметил  Федор  Михайлович.  —  У  Тони  поло¬
жение  острое!
 —  Так  давайте  решать!..  Но  чуть  позднее,  —  все  так  же
нервно  сказал  Егоров.  —  Мне  пора  радиограмму  передавать.
 —  Передавай,  —  согласился  Федор  Михайлович.—  Тоня  по¬
кажет  тебе,  где  радистка.
 —  Федор  Михайлович!
 —  Ну  что?  —  обернулся  он  к  Тоне.
 —  Как  же  все-таки  предупредить  Короткова?  Я  ему,  конеч¬
но,  намекнула,  но  прямо  сказать  не  решилась...
 —  И  правильно  сделала.  Я  его  еще  прощупаю...
 —  Может  быть,  он  мог  бы  успеть  уйти  в  катакомбы?
И  других  с  собой  увести?  Ведь  если  он  действительно  знает,
где  подпольный  обком,  —  он  нам  так  нужен!
 —  Вот  в  том-то  и  дело,  что  лучше  бы  он  не  знал!  Доста¬
точно  нам  Камышинского.  Думаешь,  Камышинский  такой  уж
слабенький  человечек?  Он,  если  хочешь  знать,  своими  руками
двух  полицаев  задушил!  А  допросов  вот  не  выдержал.  В  об¬
щем,  так,  ребятки!  —  прихлопнул  ладонью  по  прилавку,  на
 12  Приложение  к  журналу  <Сельская  молодежь»,  т.  1 	177

котором  горкой  высились  гниловатые  яблоки  и  груши.  —  Будем
поступать  так,  как  прикажет  начальство.  А  пока,  Егоров,  дви¬
гай  к  художнику  Тюллеру,  знаешь,  где  оперный  театр.  При¬
дешь  —  спроси  художника  Карла  Ивановича,  скажи,  что  тебя
послал  старый  огородник,  и  он  тебе  любой  штампик  смастерит.
Если  сегодня  не  получится,  будешь  ночевать  в  моем  доме  на
Пересыпи.
 «Тюллер?!  Это  что  же,  Зинин  отец?»  —  подумала  Тоня,  не
став  ни  о  чем  спрашивать.
 Федор  Михайлович  вышел  из  подсобки  навстречу  покупа¬
телю.
 Они  остались  одни.
 —  Что  же  мне  делать?  —  тихо  спросила  Тоня.  —  Коротков
и  его  группа  погибнут.  Минеры  будут  схвачены.
 Егоров  обхватил  голову  руками.  Положение  казалось  ему
безвыходным.
 —  Пойми  ты  наконец,  —  проговорил  он,  —  ничего  испра¬
вить  уже  невозможно.
 —  Но  я  могу  сообщить  Штуммеру,  что  Коротков  отказался
послать  минеров!
 —  Потом  Короткова  схватят,  и  на  очной  ставке  с  тобой  он
скажет,  что  тебе  была  известна  истина.
 —  А  вдруг  не  скажет?
 —  Вот  что,  —  Егоров  понял,  что  спорить  с  ней  бесполезно,
нужно  предложить  какой-то  разумный  выход,  —  судя  по  всему,
Штуммер  ведет  с  Коротковым  большую  игру!  Торопиться  с  его
арестом  не  будет.  Успеешь  сказать  при  следующей  встрече.
 Ему  показалось,  что  он  ее  убедил.
 —  Так,  значит,  писать?  —  спросила  она  в  последней  надеж¬
де,  что  Егоров  найдет  какой-то  другой  выход.
 —  Писать!
 Тоня  зажмурила  глаза,  словно  от  охватившей  ее  боли.
 —  Ну  ладно!  Пойду  писать?..  Как  же  мы  встретимся?
У  театра?!
 Она  решила,  что  на  этот  раз  ее  разговор  со  Штуммером  не
затянется  надолго,  и  все  же  на  тот  случай,  если  не  придет  во¬
время,  подробно  рассказала  путь,  который  приведет  его  к  дому
на  Пересыпи.  К  радистке  они  смогут  попасть  только  на  следу¬
ющее  утро.
 Она  вышла  на  улицу,  но  ни  солнечное  марево,  ни  мягкий
весенний  ветер  —  ничто  не  радовало  ее.  Мысли  были  тяжелыми,
как  булыжники.  Сколько  лет  она  уже  прожила  на  свете?  Сто?
Двести?  Ох,  какая  же  старая  она  стала  за  время  пребывания
в  Одессе!
 178

Глава  шестая
 Штуммер  пододвинул  поближе  к  окну  тяжелое  кресло  с  изо¬
гнутой  спинкой  и  предложил  Тоне  сесть.
 —  Ну,  фрейлейн,  —шачал  он,  приветливо  улыбаясь,  —  кое-
что  мне  уже  известно.  Вы  не  совсем  точно  выполнили  задание,
хотя,  несомненно,  и  старались...
 —  Я  не  могла  задержаться  у  Короткова  дольше,  —  сказала
Тоня.  —  Видимо,  он  ждал  кого-то,  потому  что  попросил  меня
уйти.  Я  не  успела  поговорить  с  ним  обо  всем...
 —  Да!  Да!  Конечно!  Просто  невежливо  оставаться  в  доме,
если  тебя  просят  уйти.  А  жаль!  Так  о  чем  же  все-таки  вы
успели  договориться?
 Повторяя  все  во  второй  раз,  Тоня  говорила  довольно  уве¬
ренно,  и  Штуммер,  внимательно  слушая  ее,  одобрительно  ки¬
вал  головой.  Он  явно  отдавал  должное  ее  памяти.
 —  Так  значит,  фрейлейн,  Коротков  с  Луговым  знакомы?  —
спросил  он,  когда  Тоня  закончила  свой  рассказ.
 —  По-моему,  они  уже  встречались.  Так,  по  крайней  мере,
я  думаю.
 —  А  когда  они  готовят  операцию?
 —  Коротков  об  этом  не  говорил.
 Штуммер  досадливо  прищелкнул  пальцами.  Вдруг  он
вспомнил:
 —  А  вы  принесли  то,  что  я  просил?
 Тоня  надеялась,  что  он  позабыл  про  письменное  донесение,
которое,  впрочем,  она  на  всякий  случай  приготовила  и  даже
переписала  печатными  буквами  в  подвале  фруктового  склада.
Достав  из  кармана  пальто  вчетверо  сложенный  лист,  она  про¬
тянула  его  Штуммеру.
 Едва  пробежав  глазами  написанное,  Штуммер  изобразил  на
лице  разочарование.
 —  Ну,  фрейлейн,  —  с  легким  укором  сказал  он,  —  за  что
же  вы  лишили  меня  удовольствия  увидеть  ваш  собственный
почерк?
 Он  положил  листок  на  стол  и  вынул  из  кармана  вечное
перо.
 —  Будьте  любезны,  фрейлейн,  поставьте  вот  тут,  внизу,
свою  подпись...  Спасибо!  И  теперь  вам  уже  не  придется  подпи¬
сывать  никакие  другие  документы.  Все  формальности  соблю¬
дены.
 —  Вы  чем-то  расстроены,  фрейлейн?  —  спросил  он,  пряча
донесение  во  внутренний  карман  пиджака.
 —  Нет,  нет,  —  быстро  сказала  Тоня.  —  Что  вы!  —  сказала
12* 	179

она,  заставляя  себя  внутренне  собраться;  внезапно  она  вспо¬
мнила,  как  Коротков  доставал  из  шкафа  нож,  чтобы  нарезать
хлеб;  этот  маленький  штрих  исчез  из  ее  памяти,  когда  она
рассказывала  в  подсобке  Егорову  и  Федору  Михайловичу,  но
сейчас  Штуммер  сам  навел  ее  на  мысль...  —  Мне  кажется,  что
Коротков  скупой...
 —  Как  это  вы  говорите?  Скупой?!  Он  вас  не  накормил?
 —  Нет,  почему  же!  Дал  на  дорогу  щедрый  ломоть  черного
хлеба.  Но  почему-то  очень  не  хотел,  чтобы  я  увидела  мясные
консервы,  спрятанные  в  шкафу.
 —  Но,  может  быть,  их  совсем  мало!
 —  Что  считать  малым?  Банок  десять!
 Штуммер  всплеснул  руками:
 —  А  еще  говорят  о  широте  русских  и  скупости  немцев!
Истинный  немец  наделен  величайшим  чувством  товарищества.
Мы  расчетливы  —  это  верно.  Подлинный  хозяин  прежде  всего
уважает  труд!  Но  немцы  —  щедры!..  —  Он  словно  устал  от
своей  беспокойной  жизни  и  обрадовался  возможности  переклю¬
читься,  забыть,  что  перед  ним  один  из  его  агентов-осведомите¬
лей,  да  и  девушка,  примостившаяся  в  кресле,  казалась  просто  доб¬
рой  знакомой.  —  Вы  когда-нибудь  задавали  себе  вопрос,  Тоня,  —
почему  мы  за  несколько  лет  прошли  по  всей  Европе?..  И  почему
народы  приняли  наш  новый  порядок?
 Тоня  не  шелохнулась.  Она  вдруг  вспомнила  политзанятия  и
ершистого  Корнева.  За  ответ  на  этот  вопрос  она  могла  бы  полу¬
чить  пятерку.  Но  Штуммер  наверняка  бы  применил  к  ней  свою
шкалу  оценок.
 —  Так  вот!  —  продолжал  Штуммер.  —  Немцы  сильны  преж¬
де  всего  своей  сплоченностью  и  верностью  идее!  Фюрер  понял
это  лучше,  чем  другие,  и  в  этом  его  гений.  Представляете,  ночь.
На  стадионе  в  Нюрнберге  тысячи  горящих  факелов!  У  трибуны  —
знаменосцы!  В  строю  «Гитлерюгенд»  —  юноши  и  девушки.  Фан¬
фары!  В  тысячах  сердец  остановилось  биение!  В  лучах  прожек¬
торов  фюрер  поднимается  на  трибуну.  Вот  он  перед  нами!  «Я  до¬
веряю  вам  безгранично  и  слепо!..»  В  этих  словах  тысячи  тонн
динамита!  Что  творилось!..  Мы  кричали,  плакали,  клялись  фюре¬
ру  в  верности.  «Веди  нас!»  И  вот  мы  здесь.  Мы  во  Франции,  в
Чехословакии,  в  Бельгии,  в  Дании...  —  он  замолчал,  вынул  из
кармана  платок  и,  медленно  развернув,  провел  им  по  лбу  и  ще¬
кам.  —  Конечно,  я  понимаю,  что  вам  неприятно  слушать,  фрей¬
лейн.  Хотя  вы  и  с  нами,  но  остались  русской!  И  я  догадываюсь,
о  чем  вы  сейчас  думаете.  Вы  хотите  спросить  меня,  почему  мы
не  взяли  Москву,  отступили  от  Сталинграда  и  Киева.  Я  вам  на
это  отвечу:  война  —  это  большой  ткацкий  челнок!  Наступление  —
180

отступление,  отступление  —  наступление...  И  так  до  конца!  Выиг¬
рывает  тот,  у  кого  больше  запасов  пряжи  и  крепче  нити.  Вы  же
понимаете,  что  Россия  обречена!..  И  эти  сумасшедшие,  которые
сидят  в  катакомбах,  никогда  из  них  не  выйдут.  Мы  уничтожим
их  газом,  как  крыс.  Они  вне  законов  войны...
 Вот  она,  первая  маленькая  победа!  Он  сам  не  понимает,  поче¬
му  прояснилось  лицо  сидящей  перед  ним  девушки,  почему  впер¬
вые  дрогнули  в  слабой  улыбке  бледные  губы.  Одним  этим  своим
признанием  он  оправдал  тот  смертельный  риск,  на  который  она
пошла.
 Но  он  по-своему  истолковал  оживленность,  которую  она  не
сумела  скрыть.
 —  Как  фрейлейн  намерена  провести  вечер,  чтобы  отдохнуть
и  развлечься?
 —  Не  знаю...  Я  устала,  —  сказала  Тоня  и  взглянула  на  ча¬
сы.  Опять  она  не  успеет  увидеть  Егорова.  —  Пойду  домой.  У  ме¬
ня  ведь  нет  вечернего  пропуска.
 —  К  сожалению,  и  я  не  могу  дать  вам  пропуск.  Это  привлек¬
ло  бы  к  вам  внимание.  Кстати,  фрейлейн  Тоня,  почему  вы  еще
не  работаете?..
 —  Но  прошло  так  мало  времени!  Я  просто  не  успела...
 —  Ну,  а  что  вы  умеете  делать?  —  перебил  он  ее.
 —  Шить...  Правда,  я  училась  шитью  только  в  школе,  но  все
же  кое-что  умею,  простые  вещицы,  конечно.
 Он  смерил  ее  оценивающим  взглядом  с  ног  до  головы  и  ска¬
зал  серьезно:
 —  Я  подумаю.  Возможно,  найду  что-нибудь  подходящее...  А
пока  у  меня  к  вам  маленькая  просьба:  постарайтесь  почаще  ви¬
деться  с  Леоном  Петреску.  Мне  думается,  он  очень  одинок  и  то¬
скует.
 Тоня  взглянула  в  лицо  Штуммера,  но  не  смогла  прочитать  на
нем  ничего,  кроме  спокойного  дружелюбия.  Он  протянул  руку:
 —  Ну,  до  свидания,  фрейлейн  Тоня.
 Когда  она  вошла,  Егоров  и  Федор  Михайлович  сидели  за  сто¬
лом,  на  котором  стояла  наполовину  опустевшая  бутылка  вина.
 —  Вот  обмываем  штампик  в  паспорте  новоявленного  одесси¬
та,  —  благодушно  сказал  Федор  Михайлович.
 Егоров  выхватил  из  кармана  паспорт  и  помахал  им  в  воздухе.
 — 	Вас  приветствует  инвалид  труда,  страдающий  диафраг¬
мальной  неоперабельной  грыжей!
 — 	Что-то  очень  уж  развеселились,  —  заметила  Тоня,  снимая
пальто.
 181

Федор  Михайлович  поставил  перед  ней  рюмку,  налил  до
краев:
 —  Выпей!
 —  За  штампик?
 —  Нет!  За  Савицкого!  —  провозгласил  Федор  Михайлович.  —
Он  разрешил  тебе  «сотрудничать»  с  гестаповцами,  но  только  под
нашу  с  ним  ответственность,  —  кивнул  он  в  сторону  Егорова,
который,  улыбаясь,  тянулся  к  Тоне,  чтобы  чокнуться.
 Тихо  звякнули  рюмки  из  толстого  тусклого  стекла.  Тоня  от¬
пила  глоток  сладковатого  портвейна,  который  терпеть  не  могла,
и  впервые  за  долгое  время  почувствовала  себя  как-то  более  уве¬
ренно.  И  почему-то  захотелось  разбить  эту  благостную  атмосфе¬
ру  дружеского  застолья,  это  чуть  хмельное  веселье.  Они  ведь  да¬
же  не  поинтересовались,  о  чем  говорил  с  ней  Штуммер  и  чего  ей
стоила  эта  встреча!
 —  А  Тюллер  —  мировой  мужик!  —  сказал  Егоров,  видимо
продолжая  прерванный  ее  появлением  рассказ.  —  Все  понял  с
полуслова  и  попросил  подождать.  Я  присел  на  боярскую  скамью.
Жду.  Смотрю  —  мимо  идет  настоящий  рыцарь,  со  шпагой  на
боку  и  в  плаще.  Ну,  думаю,  наверно,  переодетый  шпик!
 Федор  Михайлович  расхохотался.
 —  А  минут  через  пять  —  продолжал  Геннадий,  —  появля¬
ется  Тюллер,  подмигивает  мне  и  сует  паспорт.  Он  что,  немец,
этот  Карл  Иванович?
 —  Немец.  Из  колонистов,  —  сказал  Федор  Михайлович.  —  У
него  «крыша»  будь  здоров!  Крепкая!
 —  И  вы  ему  полностью  доверяете?  —  спросила  Тоня,  не  пе¬
реставая  думать  о  Зинаиде  и  Фолькенеце.
 Федор  Михайлович  почуял  что-то  неприятное  в  этом  ее  во¬
просе.
 —  Доверяю!  —  И  пристукнул  кулаком  по  столу.  —  Во-пер¬
вых,  Тюллер  —  член  партии  с  двадцать  четвертого...  Ленинско¬
го  призыва!  А  во-вторых,  мною  лично  проверен.  Для  меня  глав¬
ное  —  дело!  А  в  своем  деле  он  просто  незаменим.  Художник!
 —  Но  ведь  Зинаида  —  его  дочь,  кажется?  —  холодно  спро¬
сила  Тоня.
 —  Дочь!  В  том-то  все  и  дело.  Ты,  Тоня,  иногда  примитивно
мыслишь,  прости  уж  меня.  И  лучше  расскажи  —  была  у  Штум¬
мера?
 —  Была.
 —  Что  же  ты  молчишь?
 —  А  вы  не  спрашиваете.
 Она  уже  научилась  рассказывать,  не  упуская  подробностей,
на  первый  взгляд  незначительных,  но  передающих  атмосферу  со¬
182

бытия.  Но  сейчас  ей  трудно  было  излагать  все  по  порядку:  ее
беспокоила  судьба  Короткова,  и  только  об  этом  она  могла  гово¬
рить  и  думать.
 —  На  рожон  лезть  ни  к  чему!  А  вот  сидеть  рядом  со  Штум-
мером  и  пичего  толком  не  выяснить  —  это  уже  просто  безобразие.
 —  Как  вам  не  совестно,  Федор  Михайлович,  я  же  узнала
главное!  —  взорвалась  Тоня  и  чуть  не  уронила  рюмку,  стреми¬
тельно  поднявшись  из-за  стола.
 Выслушав  сбивчивый,  взволнованный  рассказ  Тони,  Федор
Михайлович  даже  прикрикнул  на  нее:
 —  Успокойся!  Нервные  барышни  нам  не  нужны!  Я  навел  о
Короткове  справки.  Он  в  такой  котел  людей  втягивает,  что  им
не  спастись!  Объявил  о  перерегистрации  коммунистов  и  комсо¬
мольцев.  А  зачем?  Ты,  надеюсь,  понимаешь,  чем  это  может  кон¬
читься  для  всей  группы?
 —  Но  что  же  делать?  —  растерянно  спросила  Тоня.  —  Ска¬
зать  ему  прямо,  что  гестапо  его  раскусило?  Предупредить?!
 —  Конечно,  предупредить  бы  надо.  Но  не  тебе.
 —  А  кому?
 —  Я  сам  найду  человека!  Главное  теперь  не  в  этом.  Повтори
ей,  —  сухо  приказал  он  Егорову.  —  Повтори  ей  то,  что  ты  ска¬
зал  мне.
 —  Есть  приказ  Савицкого:  похитить  Фолькенеца.
 Тоня  от  неожиданности  откинулась  на  спинку  стула.
 —  Как  похитить?  Не  понимаю!
 —  План  уже  разработан.  Самое  сложное  —  заманить  его  в
определенный  час  на  берег  моря  у  Люстдорфа.
 —  Почему  именно  там?  —  спросила  Тоня.
 —  Это  удобнее  для  подводной  лодки.  —  Егоров  помолчал,
отпил  глоток  вина.  —  Ты  ведь,  Тоня,  с  Фолькенецем  хорошо  зна¬
кома?
 —  Что  значит  «хорошо»?  Я  видела  его  дважды:  в  день,  ког¬
да  мы  с  Леоном  перешли  линию  фронта,  и  случайно  на  прошлой
неделе  на  Дерибасовской.
 Когда  она  привычно  назвала  румына  Леоном,  у  Егорова  зло
дернулся  уголок  рта,  но  он  сдержался.
 —  Савицкий  предложил  совершить  эту  операцию  с  помощью
Зинаиды  Тюллер.
 —  Это  невозможно!  —  вновь  решительно  возразила  Тоня.  —
Я  к  ней  больше  не  пойду!  В  тот  раз  едва  унесла  ноги,  вы  же,  Фе¬
дор  Михайлович,  сами  это  знаете.
 —  Да,  ты,  пожалуй,  права,  —  задумчиво  сказал  Федор  Ми¬
хайлович.  —  Надо  искать  более  верный  вариант.
 Судили-рядили,  но  положение  казалось  безвыходным.  Тогда
183

Геннадий  предложил,  что  сам  пойдет  к  Зине,  просто-напросто
припугнет  ее.  Однако  Федор  Михайлович  отверг  и  это.  Нет,
нужно  действовать  более  тонко,  потому  что  если  довести  Зинаи¬
ду  Тюллер  до  крайности,  она,  почувствовав  безысходность,  сама
перейдет  через  ту  черту,  которую  пока  еще  не  преступила.
 И  вдруг  Тоня  сказала:
 —  Петреску!
 —  Что  Петреску?  —  насторожился  Егоров.
 —  Надо  привлечь  к  этому  делу  его!  Тем  более  что  и  сам
Штуммер  просил  меня  почаще  встречаться  с  Леоном,  —  зачем-то
им  это  надо!
 Егоров  прикусил  губу.  Он  понимал,  что  от  предложения  Тони
нельзя  отмахнуться,  но  дал  бы  дорого,  чтобы  оно  оказалось  та¬
ким  же  бесперспективным,  как  и  те,  которые  были  единогласно
отвергнуты.
 —  Петреску?  —  задумчиво  повторил  Федор  Михайлович.  —
Что  же,  цэ  дило  треба  разжуваты!
 —  А  чем  он  может  помочь?  —  иронично  прищурился  Его¬
ров.  —  Ты  же  сама  говорила,  что  этот  твой  Леончик  побаивается
Фолькенеца.
 —  Побаивается  или  нет  —  дело  не  в  этом,  —  возразила  То¬
ня.  —  Речь  идет  не  просто  о  Фолькенеце,  а  о  Зинаиде  и  Леоне.
Неужели  это  так  трудно  понять?  Надо  вклинить  Петреску  между
ними,  а  там  уже  проще  будет  уточнить  главный  ход.  Ведь  Фоль¬
кенец  искренне  увлечен  Зинаидой,  я  это  сразу  почувствовала.
И  если,  к  примеру,  Леон  пригласит  ее  на  прогулку,  Фолькенец
скорее  всего  тоже  увяжется.  В  общем,  я  подумаю,  —  сказала  Тоня
и  поднялась.  —  Сейчас  мы  с  вами  все  равно  ничего  не  решим.
 —  Ты  уже  уходишь?  —  спросил  Егоров.
 —  Ухожу.  До  свидания...
 Геннадий  проводил  ее  до  дверей,  хотел  поцеловать  на  проща¬
ние,  но  постеснялся  Федора  Михайловича.
 Уже  с  порога  Тоня  обратилась  к  Егорову:
 —  Ко  мне  больше  не  приходи.  Если  завтра  не  появлюсь,  жди
меня  послезавтра  в  двенадцать  дня  в  Александровском  саду.
 —  Привет  Штуммеру!  —  пошутил  Федор  Михайлович.
 Тоня  махнула  ему  рукой  и  прикрыла  за  собой  дверь.
 Глава  седьмая
 —  О,  господин  Петреску  сегодня  с  дамой!  —  с  дружеской  по¬
чтительностью  воскликнул  человек  в  черном  фраке  —  метрдотель.
 —  Да!  —  весело  отозвался  Леон.  —  Сегодня  я  с  дамой!  И  по¬
садите  нас  так,  чтобы  все  это  видели.  Фрейлейн  Тоня  —  моя  спа¬
сительница!
 184

—  Ваша  спасительница  прелестна,  господин  Петреску...  Про¬
шу!..  —  Человек  во  фраке  повел  их.
 Лавируя  меж  тесно  поставленных  столиков,  Тоня  ловила  на
себе  внимательные  взгляды.  Очевидно,  Леона  здесь  многие  знали,
и  потому  его  спутница  вызывала  откровенный  интерес.
 Пока  он  заказывал  ужин,  Тоня  старалась  преодолеть  чувство
скованности.  Блеск  хрусталя,  удивительная  белизна  скатерти,
гул  голосов,  запах  дорогих  духов  и  сигарет  —  со  всем  этим  ей
надо  осваиваться,  это  тоже  может  пригодиться.
 Рядом  шумно  спорили  немецкие  летчики.  Некоторые  по-до¬
машнему  расстегнули  серые  мундиры,  словно  бросая  вызов  чо¬
порности  сидевших  вокруг  господ.
 Леон  смотрел  на  нее  так  испытующе,  что  Тоне  стало  не  по
себе.
 —  В  чем-то  ты  оказался  прав,  Леон.
 —  Штуммер  дал  тебе  задание?
 —  Да.  И  я  уже  его  выполнила.
 —  Оно  касается  меня?
 —  Нет,  Леон!  Разве  я  могла  бы  от  тебя  скрыть?
 —  Тоня!  Я  совершенно  точно  знаю,  что  Штуммер  мною  инте¬
ресуется.  Ну,  не  только  одним  мною,  конечно,  —  уточнил  он.  —
Гестапо  ведет  расследование  одного  случая  на  станции...  В  нем
замешаны  румынские  солдаты...
 Он  помолчал,  как  бы  раздумывая,  говорить  ли  дальше.  А  То¬
ня  воспользовалась  паузой.
 —  Я  не  хочу  обо  всем  этом  ничего  знать!  —  твердо  сказала
она.  —  И  я  не  знаю  даже  того,  что  ты  только  что  мне  сообщил.
Ясно?
 Он  налил  себе  полный  бокал  и  выпил.
 —  Ладно!  —  сказал  он  и  болезненно  сморщился.  —  Все  рав¬
но  мы  уже  здесь  не  хозяева.  Транснистрии  фактически  больше
не  существует.  Взгляни  на  них,  —  он  кивнул  в  сторону  немец¬
ких  летчиков.  —  Они  пьют  и  плюют  на  всех!  А  в  двухстах  кило¬
метрах  отсюда  погибают  румыны,  и  немцы  в  порту  грузят
хлеб!..  —  Он  пристально  поглядел  в  глубину  зала  и  мрачно  улыб¬
нулся.  —  Фолькенец!  Он  нас  заметил...  Приближается.  И  с  ним
его  постоянная  дама!
 Зинаида  Тюллер?!
 У  Тони  пересохло  во  рту,  она  заметно  побледнела,  а  Леон,  по-
своему  истолковав  ее  волнение,  спросил:
 —  Неприятно  встречаться  со  своим  новым  шефом?Да?
 —  Он  не  мой  шеф,  —  возразила  Тоня.  —  Я  ведь  не  связана
с  абвером.
 —  Зато  абвер  тесно  связан  с  гестапо,  —  заметил  Леон  и  под¬
185

нялся  из-за  стола:  —  Господин  Фолькенец!  Счастлив  вас  ви¬
деть!  —  Он  галантно  склонился  над  рукой  Зинаиды  Тюллер,  а
та  хлестнула  Тоню  пристальным  и  ненавидящим  взглядом.  Она
стояла  рядом  с  Фолькенецем  в  белом,  открытом  платье,  со  свер¬
кающей  блестками  вечерней  сумочкой.  Волосы  были  уложены  в
замысловатую  прическу,  открывавшую  длинную  красивую  шею.
И  она  держалась  с  горделивой  осанкой  уверенной  в  себе  жен¬
щины.
 —  О,  сероглазая  фрейлейн!  —  услышала  Тоня  веселый  голос
Фолькенеца.  —  Познакомьтесь!  Зинаида  Тюллер!
 Зинаида  сдержанно  кивнула  Тоне  и  села  напротив  нее,  поло¬
жив  на  скатерть  блестящую  сумочку.
 Официант  принес  еще  два  бокала.
 —  Я  угощаю!  —  сказал  Леон.  —  Мы  можем  задумать  все,  что
хотим,  Фолькенец,  и  всо  сбудется.  Посмотрите,  какие  прекрасные
женщины  сидят  с  нами!
 —  К  сожалению,  в  этом  мире,  Леон,  счастье  невечно,  —
улыбнулся  Фолькенец.  —  Загадывай  не  загадывай!
 —  У  вас  плохое  настроение?  —  спросил  Леон,  наполняя
бокалы.
 —  Нет,  почему  же!  Напротив!  —  возразил  Фолькенец.  —  Се¬
годня  наконец  поймали  двоих  из  той  банды,  что  устроила  под¬
жог  в  порту.
 —  И  они  признались?  —  спокойно,  как  о  погоде,  осведо¬
мился  Леон.
 —  Ну,  уж  это  забота  Штуммера!  —  Фолькенец  взглянул  на
часы.  —  Часа  через  полтора  у  меня  с  ним  рандеву,  и  тогда  я  бу¬
ду  все  знать  более  точно.
 Он  поднял  бокал  и  выпил  один,  ни  с  кем  не  чокаясь.
 Зинаида  с  напускной  горечью  пожаловалась  Леону:
 —  Вы  не  можете  себе  представить,  как  тяжело  жить  с  чело¬
веком,  для  которого  ночь  —  самое  светлое  время  суток!  —  Она
улыбнулась  своей  шутке,  но  Фолькенец  пропустил  ее  мимо  ушей,
а  Леон  неопределенно  хмыкнул.  Тоня  же  поняла  из  всей  этой
сценки  одно:  Зинаида  хочет  убедить  ее,  Тоню,  якобы  Фолькенец
стал  ее  мужем.  Но  если  это  действительно  так,  придется  внести
серьезные  изменения  в  план  люстдорфской  операции.  Как  объяс¬
нить,  что  Зинаида  делала  вид,  будто  они  незнакомы?  Значит,  и
ее  тоже  испугала  эта  неожиданная  встреча?  Значит,  она  скрыла
от  Фолькенеца  приход  связной?  Так,  может  быть,  еще  не  все  по¬
теряно?
 Внезапно  Фолькенец  поднялся:
 —  Зайдем  в  бар,  Леон.  Выпьем  по  рюмке  водки!  К  тому  же
186

у  меня  к  вам  чисто  мужской  разговор...  Извините  нас,  дамы,  мы
вернемся  через  несколько  минут.
 Он  взял  Леона  под  руку  и  повел  в  сторону  оркестра.
 Зина  нервным  движением  раскрыла  сумочку,  вынула  зеркаль¬
це  и,  глядя  в  него,  стала  поправлять  свою  высокую  прическу.
А  Тоня  тревожно  думала:  зачем  Фолькенец  оставил  их  с  глазу
на  глаз?  Вряд  ли  это  случайно.  Быть  может,  он  нарочно  увел
Леона,  чтобы  никто  не  помешал  ее,  Тониному,  аресту.
 Она  невольно  взглянула  в  сторону  входа,  но  никто  не  при¬
ближался,  двери  зала  были  закрыты:  в  ресторане  уже  не  было
мест.
 Зина  медленным  движением  спрятала  зеркальце,  щелкнула
замком  сумочки  и  перевела  взгляд  на  Тоню.
 —  Ну,  —  сказала  она,  —  а  теперь  давай  поговорим.  —  Го¬
лос  ее  внезапно  осел,  словно  охрип.  Подперев  длинными  пальца¬
ми  щеку,  она  презрительно  улыбнулась  и  продолжала:  —  Ты  са¬
мая  подлая,  самая  презренная  женщина  из  всех,  какие  рожда¬
лись  на  свет!  Ты  в  тысячу  раз  хуже  меня!  После  твоего  ухода
я  чуть  не  повесилась.  Я  казнила  себя  за  предательство,  за  ма¬
лодушие!  Мне  хотелось  его  убить,  —  она  взглядом  показала  на
стул,  который  только  что  покинул  Фолькенец.  —  Убить,  чтобы
хоть  как-то  оправдаться  перед  своей  совестью.  И  что  же?  Ока¬
зывается,  что  ты...  Ты...  Только  сейчас,  увидев  тебя  с  Леоном,  я
все  поняла!  Ты  та  самая  девка,  которая  помогла  ему  бежать  из
плена!  О  твоем  героическом,  —  она  произнесла  это  слово  с  из¬
девкой,  —  поступке  писала  даже  «Молва»!  Читала?..
 Меньше  всего  Тоня  ожидала  такой  сцены.  Она  слушала  Зи¬
наиду,  закусив  губу,  не  зная,  что  же  делать,  что  отвечать  на  все
ее  оскорбления.
 —  Нет,  не  читала,  —  тихо  ответила  она.
 —  Врешь!  —  прошипела  Зина.  —  Слушай,  если  у  тебя  оста¬
лась  хоть  капля  совести  и  человечности,  ответь  мне  на  один
вопрос.  Всего  на  один!
 —  Хорошо,  я  отвечу,  —  решилась  Тоня,  от  смятения  не  от¬
давая  себе  отчета  в  происходящем.
 —  Кто  тебе  дал  пароль?  Штуммер?
 —  Нет,  не  он.
 —  Лжешь!  Тебя  ко  мне  подослали?  Кто  подослал?  Говори!
Мне  терять  нечего!  Сейчас  они  вернутся  —  и  я  все  повторю  при
них!  Все!..
 —  Ты  этого  не  сделаешь!  —  тихо  и  убежденно  сказала  То¬
ня,  похолодев  от  страха:  она  чувствовала,  что  Зинаида  Тюллер
может  привести  в  исполнение  эту  угрозу.
 —  Ты  хочешь  держать  меня  за  горло,  продавшаяся  тварь!  —*
187

продолжала  шептать  Зина.  —  Но  помни:  тебе  все  равно  не  жить.
Обо  мне  разное  говорят,  но  я,  по  крайней  мере,  никого  не  пре¬
дала.  На  мне  нет  чужой  крови!..
 —  Успокойся,  Зина,  успокойся!  Здесь  мы  с  тобой  ничего  не
выясним,  ни  о  чем  не  договоримся.  Пойми...
 —  Я  разоблачу  тебя!  А  кому  нужна  провалившаяся  шпион¬
ка?!  Штуммер  сбросит  тебя  в  ров  с  пулей  в  затылке.
 —  Что  же,  пусть  так,  —  обреченно  сказала  Тоня  и  добави¬
ла:  —  Но  я  успею  сказать  ему  кое-что  и  о  тебе...
 —  А  что  ты  обо  мне  знаешь?  Что?
 —  Надеюсь,  ты  не  забыла  подполковника  Корнева?  Так  вот,
у  него  в  сейфе  хранятся  кое-какие  твои  обязательства.
 Зина  сжала  ладонями  щеки.
 —  Кто  же  ты?  —  спросила  она  в  ужасе.  —  Как  ты  можешь
об  этом  знать?..
 —  Я  знаю  не  только  это.  Но...  Вон  они  возвращаются!  Мол¬
чи!  Если  ты  произнесешь  хоть  слово,  дни  твои  сочтены,  и  ни¬
какой  Фолькенец  не  убережет  тебя  от  пули!
 —  Уеду!  Уеду!  —  лихорадочно  зашептала  Зина.  —  Я  не  мо¬
гу  здесь  больше  жить!  Боже!  Как  мне  тяжело!
 —  Куда  же  ты  уедешь?
 —  В  Мюнхен!  Он  давно  мне  предлагал,  но  я  все  время  ко¬
лебалась.  А  теперь  уеду!..  Все!  Решено!
 —  Замолчи!  —  приказала  Тоня.  —  И  вытри  слезы...  А  ну,
быстро!..
 —  О,  я  вижу,  что  вы  без  нас  не  скучали,  —  усаживаясь  на
свое  место,  сказал  Фолькенец.  —  Женщины  всегда  найдут,
о  чем  поболтать!  Однако,  Зина,  что  с  твоими  глазами?  Вся  тушь
размазалась...
 —  Да?  —  удивилась  Зинаида.  —  Возможно.  Здесь  очень
жарко,  а  русская  тушь  слишком  плохого  качества.
 Кончиком  платка  она  стирала  под  глазами  черные  потеки,
и  Фолькенец  внимательно  следил  за  нею.  Но  вот  она  спрятала
платочек,  щелкнула  замком  сумки,  и  тогда  он  дотронулся  до  ее
плеча.
 —  Нам  пора...  Ну,  до  свидания,  друзья!  Надеюсь,  что  теперь
Тоня  чаще  будет  появляться  в  нашей  компании?
 Зина  протянула  Тоне  руку,  и  они  простились,  как  добрые
подруги.
 —  Понравилась  тебе  его  девушка?  —  спросил  Леон,  когда
дверь  за  ними  закрылась.
 —  По-моему,  симпатичная.
 —  Фолькенец  мне  только  что  признался,  что  намерен  на  ней
188

жениться.  Его  семья  погибла  в  Гамбурге...  От  английской
бомбы...
 —  Нам-то  что!  —  с  подчеркнутым  безразличием  отозвалась
Тоня.  —  Влюбился  —  пусть  женится!  Но  для  этого  еще  необхо¬
димо  выжить,  не  правда  ли?
 —  О,  не  волнуйся!  Фолькенец  —  человек  трезвый.  Уж  он-то
знает,  что  главное  в  этой  войне  —  выжить!  Любой  ценой!
 —  Даже  ценой  предательства?
 Леон  вздохнул.
 —  Ему  такие  категории  непонятны.  Он  будет  служить  любой
идее,  которая  обеспечит  ему  жизнь...
 —  А  ты?..
 Вопрос  был  задан  в  упор,  и  Леон  не  сразу  нашелся.
 —  Вот  это  здорово!  У  русских  это,  кажется,  называется  взять
быка  за  рога  —  верно?  И  это,  Тоня,  твой  излюбленный  прием.
Впрочем,  у  каждого  из  нас  свои  приемы,  —  философствовал  Ле¬
он.  —  У  тебя  одни,  у  Фолькенеца  —  другие,  у  меня  —  третьи
и,  пожалуй,  наиболее  невинные:  всего-навсего  ложь!
 —  Вот  не  знала,  что  ты  лжец!  —  с  искренним  удивлением
в  голосе  воскликнула  Тоня,  желая  вызвать  Леона  на  возможно
более  откровенный  разговор,  тем  более  что,  судя  по  всему,  они
с  Фолькенецем  пили  в  баре  далеко  не  лимонад.  —  И  что  же,  ты
полагаешь,  именно  ложь  поможет  тебе  уцелеть?
 —  Однажды,  во  всяком  случае,  помогла  —  это  когда  я  да¬
вал  показания  в  вашем  штабе.  Ведь  версию  о  том,  что  немцы
ждут  десанта  русских,  я  придумал.  Это  была  ложь  во  спасение!
А  проверить  ее  никто  не  мог.  К  тому  же  высадка  десанта  дей¬
ствительно  очень  вероятна.  Фолькенец  только  что  сказал  мне
об  этом.  Значит,  иной  раз  ложь  обретает  реальные  очертания  —
интересное  открытие,  не  правда  ли?  А  если  бы  тогда  я  не  лгал,
мы  с  тобою  сегодня  вряд  ли  пили  бы  это  вино...
 Что  он  сказал?  Понимает  ли  он  то,  о  чем  только  что  сказал?
Или,  может,  это  всего  лишь  провокация?  Ее  нарочно  запуты¬
вают?
 —  Леон!  —  заговорила  Тоня  так,  будто  только  это  и  было
ей  важно.  —  Все-таки  любопытно,  женится  Фолькенец  на  Зи¬
наиде  или  всего  лишь  обещает?
 —  Сказал,  что  уже  оформил  какие-то  бумаги.  У  него  ведь
огромные  возможности.  Ты  себе  даже  не  представляешь!
 —  Видишь,  какие  у  тебя  влиятельные  друзья!
 Леон  налил  вино  в  бокал  Тони,  потом  в  свой,  приподнял  его
и,  глядя  на  Тоню  сквозь  прозрачно-янтарную  жидкость,  тихо
сказал:
 189

—  Я  хотел  бы,  Тоня...  Я  бы  хотел...  В  общем,  я  хочу  спро¬
сить:  ты  согласна  стать  моей  женой?..
 В  третий  раз  в  этот  злосчастный  вечер  у  Тони  перехватило
дыхание.
 —  Но  это  невозможно,  Леон,  —  проговорила  она  с  той
искренностью,  которая  не  оставляла  места  сомнениям.  —  Мы
ведь  не  знаем,  что  с  нами  будет  завтра.  И  вообще...
 —  Но  ведь  нельзя  жить  без  надежды!
 —  Все  очень  сложно,  Леон!  Подожди,  не  торопи  меня.  Это
так  неожиданно.  Я  должна  сама  во  многом  разобраться.
 —  Но  можно  мне  хоть  надеяться?  Хоть  в  мыслях  называть
тебя  своей  невестой?
 Она  дотронулась  до  его  руки.
 —  Дай  мне  неделю,  Леон,  всего  неделю,  —  согласен?
 Он  печально  улыбнулся:
 —  Что  ж!  Только  послушай  моего  совета,  Тоня:  берегись
Штуммера!  Он  гораздо  опаснее,  чем  Фолькенец.
 —  Хорошо,  я  поняла  тебя.
 —  И  рассказывай  мне  о  каждой  встрече  с  ним.
 —  Хорошо.
 Сейчас  она  была  самой  доброй,  самой  сговорчивой  из  всех
девушек,  какие  когда-либо  встречались  Леону.
 Через  полчаса  он  проводил  ее  до  дома,  поцеловал  в  щеку
и  быстро  ушел.
 Глава  восьмая
 Федор  Михайлович  искал  способ  прощупать  Короткова.  Раз¬
ведчик,  посланный  в  Люстдорф,  сообщил,  что  дом  Короткова
время  от  времени  посещают  какие-то  люди.  Черт  побери,  значит
провал  грозит  целой  группе!  Как  же  ее  предупредить?
 Мрачно  перебирая  картофель  и  отбрасывая  в  сторону  подгнив¬
шие  клубни,  он  тихо  говорил  Тоне,  тоже  занявшейся  этой  рабо¬
той,  что  Савицкий  с  нетерпением  ждет,  когда  они  пришлют  вы¬
зов  для  подводной  лодки.  А  они  торгуют  кислой  капустой  и  мо¬
чеными  яблоками,  мучаются  в  потемках,  с  каждым  днем  теряя
веру  в  успех.
 Газеты  пишут  о  победных  сражениях  союзных  армий,  но
в  городе  все  больше  эвакуированных  полицейских.  Из  сада  Шев¬
ченко  видно,  как  на  корабли  непрерывно  грузят  раненых.  Пол¬
зут  противоречивые  слухи,  ни  одному  из  них  нельзя  верить.
 —  Получена  радиограмма  от  Савицкого.  Снова  требует  уточ¬
нить  район  возможной  высадки  десанта...  —  говорил  Федор  Ми¬
хайлович,  показывая  пальцем,  куда  надо  сбрасывать  хорошую
картошку.
 190

—  Но  ведь  это  задание  было  отменено?
 —  Было!  А  теперь  дано  снова.
 —  Но  район  разведан!  У  Хаджибеевского  лимана.  Вы  же  са¬
ми  говорили.
 —  Говорил!  Ну  и  что?..  Ох,  проклятая  поясница!  Словно  по
ней  тупым  топором  лупят.  Так  вот,  получены  непроверенные
данные...  Немцы  начали  строить  в  намеченном  нами  районе  по¬
левой  аэродром.  Мы  с  Егоровым  посоветовались,  и  он,  как  твой
начальник,  решил  послать  тебя  на  денек  взглянуть,  что  там  тво¬
рится.
 Резко  звякнул  звонок,  очевидно,  покупатель,  выходя,  хлоп¬
нул  дверью.  В  подсобку  вошел  Егоров.
 —  Вот  дьявольщина!  —  выругался  он.  —  Все  торгуются!
 Она  взглянула  на  него  и  невольно  улыбнулась:  волосы  взъе¬
рошены,  фартук  такой  грязный,  словно  об  него  две  недели  выти¬
рали  ноги,  а  к  пальцам  прилипла  розоватая  шелуха  от  лука.
 —  Тебе  уже  Федор  Михайлович  все  сказал?  —  торопливо
спросил  он:  каждую  секунду  в  лавку  мог  войти  новый  покупа¬
тель.
 —  Да,  все.
 —  Ну,  так  вот!  Если  тебя  не  вызовет  Штуммер,  завтра  же
рано  утром  отправляйся  и  к  вечеру  постарайся  вернуться.
 —  Штуммер  меня  вызывал.
 —  Ну?  Чего  он  хочет?
 —  Посылает  в  доронинский  лес.  Я  должна  встретиться  по
пути  с  какими-то  двумя  людьми  и  сказать  им,  что  пришла  от
Лугового.
 —  Интересно!  —  проговорил  Федор  Михайлович.  —  Насколь¬
ко  я  понимаю,  кого-то  засылают  в  наш  отряд.  —  Всегда,  когда
заходил  разговор  об  отряде  молодежи,  Федор  Михайлович  нахо¬
дил  повод,  чтобы  прибавить  слово  «наш»,  подчеркивая  этим,  что
имеет  к  нему  прямое  отношение.  —  Он  знает,  где  отряд?
 —  На  опушке  леса  у  села  Доронино  в  старой  землянке  нас
будут  ожидать  и  укажут  верный  путь!..
 —  Ну,  а  кто  же  те,  с  кем  ты  пойдешь?  —  спросил  Егоров.
 —  Штуммер  сказал,  что  это  будут  люди  Короткова.  Они  ждут
меня  на  опушке  у  Доронина.
 —  Д-да,  —  вздохнул  Федор  Михайлович.  —  Крутится,  вер¬
тится  шар  голубой...  Но  у  меня  есть  одна  мыслишка,  Егоров!
 —  Какая?
 —  Задания  можно  объединить...
 —  Как?  —  удивилась  Тоня.
 —  Хаджибеевский  лиман  —  чуть-чуть  в  стороне  от  твоего
пути.  Километров  пятнадцать.
 191

—  Действительно,  «чуть-чуть»...
 —  Но  зато  тебе  не  придется  возвращаться  в  Одессу!  —
сказал  Егоров,  сразу  оценивший  план  Федора  Михайловича.
А  тот  полез  в  карман  и  вытащил  из  него  небольшую,  тщатель¬
но  свернутую  бумажку.
 —  Вот  уже  месяц,  как  из  бывшего  совхоза  на  берегу  ли¬
мана  эвакуированы  все  жители.  Дома  сожжены.  Но  ты  ведь
можешь  об  этом  и  не  знать!  Тебе  понятно?
 —  Ну?..
 —  А  раз  все  выселены,  то  никто  не  сможет  доказать,  что
твои  родственники  не  жили  в  этом  поселке.  Как  зовут  какую-
нибудь  твою  умершую  тетю?
 —  Ольга  Александровна  Федорова.  Старшая  сестра  мамы.
 —  Прекрасно!  Вот  она-то  и  жила  в  этом  поселке.  А  ты  на¬
правилась  ее  навестить.  Ясно?
 —  Ясно-то  ясно,  но  что  если  меня  там  задержат?  Как  я
объясню  все  это  Штуммеру?  Он  не  поверит,  что  я  сбилась  с  пути.
 —  Конечно,  не  поверит!  И  на  этот  случай  —  держи
справку!  Вот.  Настоящая!  Даже  Штуммер  не  придерется.  Толь¬
ко  впиши  в  нее  имя  и  фамилию  тетки.
 —  Давай  сюда!
 Егоров  взял  бланк  и  четким  писарским  почерком  вписал
в  него  необходимые  данные  об  Ольге  Александровне  Федоровой.
 —  Ты  когда  должна  встретиться  с  этими?..  Ну,  с  коротков-
цами?  —  спросил  Федор  Михайлович.
 —  До  десяти  утра  завтрашнего  дня.
 —  О,  вполне  успеешь!  Иди,  Тоня,  иди!  Осмотри  район  се¬
вернее  совхоза,  там  должна  сохраниться  силосная  башня...
 Егоров  повернулся  и  вышел  в  лавку,  хотя  в  ней  никого  не
было.
 —  Ну,  до  встречи,  —  сказала  Тоня.  —  Молись  за  меня,
Егоров!
 Она  уже  приоткрыла  дверь,  ведущую  из  подсобки  во  двор,
но  Федор  Михайлович  поднял  руку.
 —  Подожди!  Зина  о  своем  отце  ничего  не  рассказывала?
Не  говорила,  где  он?
 —  Нет,  не  говорила!
 —  Ну,  не  задерживайся!  —  будничным  голосом  проговорил
Федор  Михайлович,  словно  Тоня  отправлялась  в  кино,  и,  за¬
кряхтев,  нагнулся  над  картофелем.
 Силосная  башня  возникла  внезапно,  едва  только  кончился
овраг.  Тоня  взобралась  на  небольшой  холм.  Башня  одиноко  тор*
 192

чала  среди  обгорелых  построек,  окруженная  большими,  обтяну¬
тыми  брезентом  фургонами,  среди  которых  сновали  люди.
Во  что  они  были  одеты,  с  такого  расстояния  она  не  могла  оп¬
ределить.  Может,  это  солдаты?  Может,  пленные?  Подкрасться
поближе?  Опасно!  Вот  только  если  сквозь  густые  кусты,  обры¬
вающиеся  метров  за  двести  от  фургонов?
 Кустарник  и  сгущающиеся  сумерки  заключали  в  себе  и  спа¬
сение  и  опасность:  Тоню  могли  не  заметить,  но  и  она  тоже
могла  из-за  кустов  не  увидеть  патруль.  А  уж  если  ее  схватят,
не  поможет  ни  пропуск,  ни  тетя,  к  которой  она  собралась
в  гости.
 Яма!  Глубокая  и  широкая.  Вокруг  рыхлые  комья  свежей
глины.  Одного  взгляда  достаточно,  чтобы  понять:  строится  блин¬
даж.  Да,  вот  намечен  и  вход  в  него  со  стороны  поселка.  Поче¬
му  среди  кустов?..  Для  охраны?!  Нет,  очевидно,  рядом  будет
установлена  зенитка.
 Каждый  свой  шаг  Тоня  выверяла,  чутко  прислушиваясь  к  шо¬
рохам.  День  угасал  с  такой  стремительностью,  словно  на  небесах
кто-то  решил  экономить  солнечный  свет.  И  все  же,  когда  Тоня
вышла  к  полевой  дороге,  у  которой  кончались  кусты,  она  су¬
мела  различить  невдалеке  тяжелые  катки,  прицепленные
к  тракторам.  Они  стояли  у  стены  сохранившегося  сарая,  и  с  той
стороны,  с  которой  она  впервые  оглядывала  поселок,  не  были
видны.
 Аэродром?!  Огромное  пространство  между  ним  и  частью  бе¬
рега  лимана  вполне  пригодно  для  высадки  воздушного  десанта.
А  овраги  послужат  хорошим  укрытием.  Спустившись,  десантни¬
ки  смогут  быстро  занять  выгодные  позиции.
 Сзади  послышались  шаги.  Тоня  оглянулась  и  увидела  двух
румынских  солдат,  внезапно  появившихся  из-за  поворота  доро¬
ги.  Патруль!  Если  побежать,  ее  сразу  заметят.  Тоня  бросилась
ничком  в  узкую  ложбинку  между  кустами  и  замерла.
 По  дороге  неторопливо  шаркали  тяжелые  сапоги.
 Солдаты  подошли  к  кустам  и  остановились,  о  чем-то  нето¬
ропливо  разговаривая.  Потом  затрещали  ветки.  Идут!  Идут!
 Тоня  вжалась  в  землю,  она  боялась  далее  дышать...
 Бывает  счастье,  за  которое  платишь  кровью,  а  бывает  и  так,
что  человек  не  знает,  когда  и  чем  заплатить  за  право  жить,  за
то,  что  смерть  обдала  тебя  своим  ледяным  дыханием  и  прошла
мимо.
 Не  дойдя  до  Тони  всего  нескольких  шагов,  солдаты,  звякнув
автоматами,  уселись  на  небольшие  камни.
 Они  говорили  по-румынски,  и  Тоня  ничего  не  могла  понять,
но,  очевидно,  один  из  них,  тот,  у  которого  был  низкий,  с  хри-
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 193

потцой  голос,  рассказывал  что  то  веселое,  потому  что  другой
все  время  смеялся.  Они  курили,  и  дым  от  крепких  дешевых
сигарет  щекотал  Тонины  ноздри,  так  что  она  боялась  чихнуть.
Солдаты  не  торопились.  История,  которую  рассказывал  хрип¬
ловатый,  была  длинная.  Тоня  чувствовала,  как  от  долгой  непод¬
вижности  постепенно  немеют  ее  руки,  ноги,  все  тело.  Она  по¬
пробовала  повернуться  на  бок.  Предательски  хрустнул  под  лок¬
тем  сучок,  и  легкий  треск  показался  ей  громче  выстрела.
 Солдаты  не  обратили  на  него  внимания.  Мало  ли  шумов
в  природе...
 Уже  совсем  стемнело,  когда  они  наконец  медленно  подня¬
лись.  Чиркнула  спичка,  меж  темных  кустов  мелькнул  желтый
блик  пламени.  Солдаты  закурили  и  пошли  к  дороге.
 Когда  Тоня  выбралась  наконец  на  дорогу,  ведущую  в  сто¬
рону  Доронина,  она  вздохнула  свободнее.  Если  теперь  какой-ни¬
будь  патруль  и  придерется,  она  сумеет  объяснить,  кто  ее  на¬
чальник!
 Боже,  как  устала!  Где  ты,  старый  диван  с  жесткими  шер¬
шавыми  валиками.  Какое  счастье  почувствовать  под  своим  боч¬
ком  твои  острые  пружины.  Свалиться  бы  на  обочину,  прижать¬
ся  к  прошлогодней  траве  и  заснуть  хотя  бы  на  часок.
 Туфли?!  И  надо  же  ей  было  отправиться  в  тех,  в  которых
ходила  по  городу.  Дура  несчастная!..  Вот  теперь  и  страдай...
 Несколько  раз  мимо  проезжали  машины,  она  поднима¬
ла  руку,  но  шоферы  лишь  улыбались  —  и  ни  один  не  оста¬
новился.
 К  условленному  месту  она  подошла  с  часовым  опоздани¬
ем.  В  редком  кустарнике,  невдалеке  от  дороги,  у  небольшого
косогора,  грелись  двое  немолодых  мужчин.  Одежда  на  них  была
потрепанная,  лица  небритые.  Заметив  Тоню,  они  не  двинулись
с  места,  явно  делая  вид,  что  не  интересуются  ею.
 Обоим  около  сорока.  Однако  один  все  же  постарше,  на  его
круглом  лице  сетка  морщин,  темные  глаза  с  хитроватым  бле¬
ском;  одет  в  зеленый  стеганый  ватник,  прожженный  в  не¬
скольких  местах  и  с  заплатами  на  рукавах,  черные  брюки
заправлены  в  стоптанные,  давно  не  знавшие  щетки  яловые
сапоги  с  порыжевшими  голенищами.
 Когда  Тоня  свернула  с  дороги  и  направилась  к  костру,  один
что-то  быстро  сказал  второму,  ковырявшему  в  костре  короткой
палочкой.  Тот  взглянул  на  Тоню  глубоко  посаженными  серы¬
ми  глазами,  усмехнулся  и  ничего  не  ответил.  Впрочем,  когда
Тоня  подошла  совсем  близко,  он  распрямился,  одернул  помятое
темное  пальто  и  даже  застегнул  его  на  одну  пуговицу.  Это
194

движение  не  ускользнуло  от  Тони,  но  сразу  она  не  могла  понять,
что  именно  ее  в  нем  насторожило.
 —  Здравствуйте,  —  сказала  Тоня,  подходя.  —  Вы  меня
ждете?
 —  А  почему  именно  вас,  девушка?  —  спросил  тот,  кто  вы¬
глядел  чуть  постарше.
 Но  человек,  ворошивший  палочкой  хворост,  улыбнулся  и  ве¬
село  сказал:
 —  Люблю  храбрых  девушек!  Подсаживайся!  Ты,  я  вижу,
основательно  устала.
 Тоня  присела  к  костру  и  протянула  к  огню  руки.  Есть  же
на  свете  благодать!
 —  Вы  меня  давно  ждете?  —  снова  спросила  она,  словно  не
услышала  их  слов,  а  сама  думала,  как  бы  невзначай  упомянуть
о  Луговом.  Штуммер  не  дал  ей  пароля.  Конечно,  он  не  мог  его
знать.
 —  Всю  жизнь!  —  воскликнул  человек  с  палочкой  в  ру¬
ке.  —  Я  не  схожу  с  этого  места  уже  два  года!..
 —  Вот  видите,  —  сказала  Тоня.  —  Как  полезно  быть  по¬
стоянным!  Когда  я  училась  в  школе,  у  меня  был  учитель  ма¬
тематики,  некто  Луговой.  Он  говорил,  что  в  мире  все  меняется,
кроме  таблицы  умножения.
 Мужчины  переглянулись.
 —  Так,  —  сказал  тот,  кто  постарше.  —  Ты,  видать,  большая
шутница.  Ну,  давай  знакомиться.  Григорий  Иванович!..  —
Он  похлопал  растопыренными  пальцами  по  своей  груди.  —  А  вот
этот  немолодой  человек  заросшей  наружности  —  Виктор  Сте¬
панович...
 —  Зови  меня  просто  Витя,  —  быстро  сказал  тот.
 —  Галя!
 —  Чудное  имя!  —  воскликнул  Виктор.  —  Хорошее,  скром¬
ное  имя...  Ну,  Галочка,  действительно  мы  тебя  заждались..*
Признайся,  есть  хочешь?
 Она  увидела  банку  мясных  консервов,  кипящую  в  горячем
пепле,  и  почувствовала  острый  голод.  Виктор,  ловко  орудуя
палкой,  вытащил  банку,  поставил  ее  возле  Тони,  протянул  ей
раскладной  нож.
 —  Заправляйся,  детка!  Соли  и  хлеба  не  проси  —  чего  нет,
того  нет...
 Она  ела,  обжигаясь,  а  мужчины  внимательно  ее  разгляды¬
вали,  прохаживаясь  насчет  ее  аппетита.
 Казалось,  они  отнеслись  к  ней  по-дружески,  даже  позаботи¬
лись  о  ней.  Но  почему-то  в  их  спокойном  дружелюбии  Тоне  чу¬
дилось  что-то  неестественное.  И  потом  этот  костер  невдалеке  от
18*
 196

дороги?  Почему  они  не  побоялись,  что  привлекут  внимание  пат¬
рулей?
 —  Ну,  как  поживает  Луговой?  —  вдруг  спросил  Григорий
Иванович,  когда  Тоня  справилась  с  последним  куском  мяса  и
Отбросила  в  сторону  банку.
 —  Жив,  здоров,  чего  и  вам  желает!  —  ответила  она  в  том
шутливом  тоне,  который  между  ними  установился.
 Но  сейчас  Григорий  Иванович  уже  не  улыбался.
 —  Ты  знаешь,  куда  мы  идем?  —  спросил  он.  —  Тебе  ска¬
зали,  что  ты  поступаешь  в  мое  подчинение?
 —  Нет.  Этого  мне  не  говорили.
 —  Ну  так  я  тебе  об  этом  объявляю!
 —  Хорошо,  —  покорно  сказала  Тоня.
 —  Слушай,  Григорий  Иванович,  —  сказал  Виктор.  —  Пусть
лучше  Галя  подчиняется  мне!..
 —  Перестань  шутить?..  Через  два  часа  мы  уже  не  сможем
ни  о  чем  договариваться.  Так  вот,  Галя,  как  бы  ни  сложилась
наша  судьба  в  отряде,  я  за  тебя  в  ответе.  Поняла?  Луговой  со¬
общил,  что  назначает  тебя  связной.  А  мы  будем  представлять
и  его.
 Она  вслушивалась  в  каждое  произнесенное  им  слово.  Ничего,
что  могло  бы  вызвать  подозрение!  Если  Луговой  действительно
существует  и  без  ее  помощи  нашел  пути  к  Короткову,  он  мог,
конечно,  попросить,  чтобы  о  его  связной  позаботились.  Но  поче¬
му  Штуммер,  который  всякий  раз  перехватывает  связных  Лу¬
гового,  никак  не  может  добраться  до  него  самого?!
 Снова,  как  и  при  встрече  с  Коротковым,  Тоня  переживала
разноречивые  чувства.  Как  ей  себя  вести  с  этими  людьми?  Кто
же  они  такие?
 Когда  стали  собираться  в  путь  и  Виктор  укладывал  вещевой
мешок,  Тоня  заметила  в  нем  знакомую  яркую  этикетку  фран¬
цузских  консервов.
 —  А  это  что?  —  спросила  она.
 —  Никогда  не  пробовала?  —  улыбнулся  Виктор.
 —  Нет.
 —  И  не  советую!  В  этих  баночках  первоклассный  тол!  Впро¬
чем,  если  очень  хочешь  —  угощу!
 —  Нет  уж!  —  засмеялась  Тоня.  —  Он  мне  не  по  зубам...
 Так  вот  какие  «консервы»  лежали  в  шкафу  у  Короткова!
А  она-то  тогда  подумала,  что  он  прибедняется.
 Тоня  взглянула  на  своих  новых  спутников  уже  более  довер¬
чиво.
 На  дорогу  решили  не  выходить  —  теперь,  когда  до  леса  ки¬
лометров  десять,  лучше  не  встречаться  с  патрулями.  Правда,
196

у  мужчин  оказались  документы,  удостоверяющие,  что  оба  они
заготовители  фирмы  «Братья  Миллер».  Эта  фирма  открыла
в  Одессе  несколько  больших  гастрономических  магазинов.  Види¬
мо,  обладая  столь  надежными  охранными  грамотами,  они  не  по¬
боялись  развести  костер  у  дороги.  Такая  смелость  должна  была
вызвать  доверие  проезжающих  патрулей,  если  люди  не  прячутся,
значит  у  них  все  в  порядке.
 Шли  молча.  Тоня  тихо  страдала,  борясь  с  раскисшей  землей,
которая  прилипала  к  подошвам  туфель.  Но  отдыхать  некогда.
Мужчины  и  так  потеряли  из-за  нее  много  времени.
 Лес  вдалеке  сначала  синел  полоской,  словно  художник  об¬
вел  горизонт  кистью,  но  постепенно  стали  различаться  разбро¬
санные  рощицы,  редкие,  вырубленные,  они  казались  безжизнен¬
ными,  даже  птицы  не  кружились  над  ними.
 Тоня  почувствовала,  что  мужчины  не  так  уж  спокойны,  как
ей  показалось  сначала.  Шли  рядом,  о  чем-то  тихо  переговари¬
вались  и  умолкали,  когда  она  подходила  к  ним  поближе.
 Конечно,  они  не  могли  не  волноваться.  А  вдруг  их  никто  не
ждет?  Мало  ли  какие  события  могли  заставить  отряд  переме¬
ститься  в  другое  место.  Она  слышала,  как  Григорий  Иванович
сказал  Виктору,  что  о  встрече  на  опушке  условились  недели  две
тому  назад.  Две  недели!  На  войне  они  могут  быть  равны  не¬
скольким  годам!..
 Когда  добрались  до  леса,  Тоня  присела  на  пенек,  чтобы  пере¬
дохнуть.  Сквозь  деревья  виднелись  вдалеке  разбросанные  дома
села  Доронино.  По  широкой  улице  медленно  ехала  машина,  но
какая,  разобрать  было  трудно.
 —  Вот  что,  друзья,  —  сказал  Виктор,  —  вы  тут  позагорай¬
те,  а  я  пойду  на  разведку...
 —  Иди,  —  согласился  Григорий  Иванович.  —  Только  не  за¬
блудись.
 —  Будь  уверен!
 Виктор  ушел,  Григорий  Иванович  прислонился  к  дереву  ря¬
дом  с  Тоней  и  тревожно  прислушивался  к  шумам  леса.
 —  Ну  вот  и  пришли,  —  проговорил  он,  сумрачно  улыбаясь,
и  вдруг  спросил:  —  Оружие  у  тебя  есть?
 —  Нет...  Не  дали...
 —  Жалко!  —  сказал  он.  —  У  меня  вот  тоже  оружия  нет.
Ну  ничего,  получим...
 Он  пожевал  губами,  отчего  морщины  на  его  щеках  проре¬
зались  еще  глубже.
 В  глубине  леса  затрещали  ветки.  Григорий  Иванович  стреми¬
тельно  обернулся.
 —  Ну  что?  —  крикнул  он.
 197

—  Сюда!..  Нашел!..  —  донесся  голос  Виктора.  —  Идите  «а
мной...
 Григорий  Иванович  быстро  пошел  на  голос,  скрылся  за  куста¬
ми,  и  Тоня,  сунув  распухшие  ноги  в  туфли,  нагнала  их  уже  на
пороге  едва  заметного  блиндажа,  прикрытого  сверху  свеженаруб-
ленными  ветвями.
 Виктор  пропустил  Григория  Ивановича  вперед,  и  тот,  при¬
гнувшись,  вошел  в  низкую  щель.  Затем  в  ней  же  исчез  Виктор.
А  Тоня  на  мгновение  задержалась.  Из  глубины  блиндажа  до
нее  донесся  очень  знакомый  голос.  Несомненно,  знакомый!
 За  грубым  деревянным  столом,  освещенным  скудным  светом,
проникающим  через  щель  под  потолком,  сидел  Коля  Грачев,
а  рядом  с  ним  незнакомый  молодой  парень  в  светлом  плаще,
подпоясанном  широким  кожаным  ремнем.
 Тоня  поняла,  что  Коля  ее  узнал,  но  в  том,  как  он  сразу  же
отвел  взгляд,  она  уловила  безмолвное  предупреждение  —>  мол¬
чать!
 —  Ну  вот  наконец-то  и  добрались,  —  сказал  Григорий  Ива¬
нович.  —  Спасибо,  ребятки,  что  не  подвели.
 Он  присел  к  столу,  расстегнул  куртку.
 —  Привет,  привет!  —  улыбнулся  Коля.  —  Мы  давно  вас
поджидаем  тут.
 —  Машины  нам  не  дали,  —  сказал  Виктор,  подсаживаясь
к  столу  с  другой  стороны.  —  Идите,  сказали,  своими  ножками.
 —  Да  уж...  —  проговорил  Коля,  внимательно  взглянул  на
Тоню  и  снова  отвел  глаза.  —  Ну  и  что  скажете?!
 —  Разговор  короткий,  —  Григорий  Иванович  доверительно
улыбнулся.  —  Как  бы  нам  побыстрее  до  отряда  добраться?  И  во¬
обще,  как  у  них  дела?
 —  Шумят!  Пять  машин  в  пятницу  в  кювет  —  и  колесами
вверх.
 —  Что  ж  это  вы  прозевали?
 —  А  нас  всего-то  три  полицая  на  всю  деревню!  Своих  дел
невпроворот.  За  околицу  и  то  раз  в  неделю  выходим,  когда  в  ко¬
мендатуру  требуют.
 —  А  эшелон  на  прошлой  неделе  —  тоже  их  рук  дело?  —
спросил  Виктор.
 —  И  эшелон,  —  кивнул  Николай,  сокрушенно  пожав  пле¬
чами.
 —  Да,  —  усмехнулся  Григорий  Иванович,  —  вам,  ребята,
я  вижу,  достается.  Хлопот  много!..
 —  Многовато!  А  все-таки,  как  говорится,  не  плохо  бы,  если
бы  вы  предъявили  свои  верительные  грамоты..,
 Григорий  Иванович  хитровато  прищурился:
 198

—  Я  вижу,  ты  меня  в  послы  записал!  Человек  я  маленький,
грамот  мне  не  давали,  а  вот  в  кармане  кое-что  затесалось.  Такая
вот  маленькая  штучка!  Взгляни,  может,  понравится?  —  И,  по¬
копавшись  в  кармане,  он  бросил  на  стол  кусочек  меди.
 Тоня  пригляделась  —  это  была  половинка  медного  советского
пятака.
 Николай  неторопливо  взял  ее,  разглядел,  потом  засунул  руку
9  нагрудный  карман,  вынул  другую  половинку  и  долго,  тща¬
тельно  складывал  их.
 —  Сошлось!  —  воскликнул  Григорий  Иванович.  —  Очко!..
 Николай  поднял  на  него  глаза.  О,  какой  это  был  взгляд^
Тоня  невольно  прижалась  к  стенке.
 В  блиндаже  вдруг  наступило  гнетущее  молчание.  Григорий
Иванович  оглянулся  на  щель  и  начал  медленно  подниматься.  За¬
трещал  стол.  Виктор  внезапно  скользнул  вдоль  стены  и,  выхва¬
тив  револьвер,  выстрелил  в  до  сих  пор  молчавшего  соседа  Ни
колая,  но  тот  стремительно  нагнулся  и  головой  ударил  ему  в  жи
вот.  С  поднятой  рукой,  которая  продолжала  сжимать  револьвер,
Виктор  откинулся  к  стенке  и  оказался  рядом  с  Тоней.  Импуль^
сивным  движением  она  изо  всех  сил  рванула  пистолет  и  отско¬
чила  в  сторону.
 —  Руки  вверх!
 Николай,  сжимая  автомат,  целился  в  грудь  Григория  Ивана
вича,  а  тот  медленно  поднимал  руки  и,  все  еще  не  веря  в  про¬
вал,  старался  все  превратить  в  шутку.
 —  Ну  что  вы,  ребята,  в  самом  деле!  Мы  ж  свои...  Свои...
 —  Серый  волк  тебе  свой!
 Виктор  метнулся  к  двери,  но  наткнулся  на  пистолет,  кото*
рый  сжимала  Тоня.
 —  Галка!  Ты  что?  —  И  вдруг,  все  поняв,  злобно  рассмеял^
ся:  —  Гадина!  Ты  думаешь,  тебя  пощадят?..
 В  тот  же  вечер,  после  допроса  в  лагере,  обоих  расстреляли
перед  строем.
 Богачук  на  сутки  задержал  Тоню,  продумывая,  что  она  дол¬
жна  доложить  Штуммеру,  как  поступить  с  Коротковым,  это
пусть  решают  руководители  подполья.
 —  Как  же  вам  удалось  узнать,  что  у  них  назначена  встреча
в  блиндаже?  —  спросила  Тоня  Николая,  когда  он  провожал
ее  к  опушке,  откуда  она  должна  была  идти  в  Одессу  уже
одна.
 —  Радио  —  великое  изобретение,  Тонечка!  —  Он  помол¬
чал.  —  Ты  можешь  выполнить  одну  мою  просьбу?  Помнишь,
где  мой  дом?
 —-  Не  забыла.
 199

—  Навести  мою  мать,  передай  ей  привет  и  скажи,  что  я  жив-
здоров  и  о  ней  всегда  помню...
 —  Обязательно!  —  горячо  пообещала  Тоня.
 Он  долго  стоял  на  опушке,  между  деревьями,  глядя  ей  вслед.
И  когда  она  оглянулась  на  повороте  дороги,  прощально  махнул
рукой...
 Глава  девятая
 Первым,  кого  она  увидела,  когда  вошла  в  подсобку,  был  по¬
лицай,  который,  сидя  на  ящике,  ел  сочную  грушу.  Тоня  отпря¬
нула,  но  тут  же  засмеялась.
 Дьяченко!  Форма  на  нем  уже  потеряла  свой  недавний  лоск,
но  все  же  он  выглядел  молодцевато,  в  блестящих  глазах  появи¬
лась  наглинка,  которая  придавала  всему  его  облику  известную
профессиональную  завершенность.
 —  Ох  ты!  —  воскликнул  Дьяченко,  оборачиваясь.  —  Сцена
пятая,  явление  десятое!  Все  в  сборе.  Привет!
 Тоня  рухнула  на  ближайший  мешок  с  картошкой  и  блажен¬
но  откинулась  к  стене.  Через  секунду  она  уже  крепко  спала,
и  Дьяченко,  которого  распирало  желание  поскорее  узнать,  су¬
мела  ли  она  добраться  до  Хаджибеевского  лимана,  не  решился
ее  потревожить.
 Рано  утром  он  наконец  возвратился  в  Одессу  из  тех  самых
мест,  где  вчера  должна  была  побывать  Тоня.  Его  неожиданно
отправили  в  командировку  с  группой  полицейских,  и  только
в  пути,  когда  машины  уже  выехали  за  пределы  города,  он
узнал,  что  назначен  в  охрану  пленных  на  строительстве  аэро¬
дрома  близ  Хаджибеевского  лимана.
 Федор  Михайлович  ушел  на  явку  к  одному  из  участников
группы.  Дьяченко  застал  в  лавке  лишь  Егорова  и  в  глубине
души  досадовал,  что  не  установил  личной  связи  с  владельцем
лавки.  Всего  предвидеть  невозможно,  но  всегда  необходимо  иметь
про  запас  лишний  ход,  тогда  даже  в  казалось  бы  безвыходном
положении  можно  сыграть  неожиданно  для  противника.  Проез¬
жая  в  машине  по  утренней  Одессе,  он  увидел  Егорова,  который
снимал  засов  с  двери  в  лавку,  и  сразу  понял,  что,  придя  сюда,
не  ошибется  адресом.
 Сведения,  которые  он  привез,  оказались  любопытными.  Аэро¬
дром  у  лимана,  несомненно,  будет  ложным,  «потемкинским»,
хотя  при  взгляде  на  него  сверху  должен  он  произвести  внуши¬
тельное  впечатление.
 Взлетно-посадочные  полосы  лишь  слепо  прорисовывались,
а  вокруг  аэродромного  поля,  замаскированные.  сетями  и  ветка¬
200

ми,  стслли  отлично  выполненные  фанерные  макеты  самолетов.
Но  зато  подлинные  зенитные  орудия  должны  были  убедить  про¬
тивника,  что  аэродром  тщательно  охраняется.
 Оставалось  загадкой  лишь  одно:  почему  эта  игра  начата
именно  сейчас?  И  почему  немцы  хотят  привлечь  внимание  имен¬
но  к  Хаджибеевскому  лиману?  Не  исключено,  что  где-то  в  другом
месте  происходят  события,  о  которых  не  дано  узнать  ни  одному
полицаю.
 —  А  я  за  это  время  стал  минером!  —  вдруг  сказал  Дья¬
ченко,  наблюдая,  как  бережно  Егоров  прикрывает  шинелью  То¬
ню.  —  Нас  две  недели  натаскивали.  Теперь  любую  мину  за  пол¬
часа  сооружу!  А  если  где  «мина-ловушка»,  то  это  тоже  по  моей
части.  Ну  и  дрейфил  я  сначала!  —  Он  усмехнулся,  почесал  ру¬
мяную  щеку.  —  А  потом,  смотрю,  дело  наладилось...
 —  Чего  это  вдруг  вас  стали  учить?  —  удивился  Егоров.  —
А  куда  делись  военные  минеры?
 —  На  фронте!  В  тылу  теперь  стараются  обходиться  своими
силами.
 —  А  где  будут  ставить  мины?  Не  выяснил?
 —  Выяснить  не  выяснил,  а  мин  привезли  с  гору!  И  все  про¬
тивопехотные.
 —  Темна  вода!  —  вздохнул  Егоров.  —  Зачем,  спрашивается,
на  ложном  аэродроме  минные  поля!..
 —  Я  сам  удивляюсь,  —  признался  Дьяченко.  —  Нюхал,  ню¬
хал,  ничего  не  понял.  И  обстановка  не  такая,  чтобы  в  кошки-
мышки  играть...  По  всему  видно,  настроение  у  них  хреновое...
Недавно  один  немецкий  полковник  наведывался.  Между  прочим,
вместе  с  нашим  румынским  майором.  С  Петреску  этим.  Хоть  мы
и  незнакомы,  но  я  на  всякий  случай  в  кусты...
 —  Петреску,  говоришь?
 Егоров  взглянул  на  Дьяченко  черными  округлившимися  гла¬
зами  и  вдруг  нагнулся  над  Тоней  и  стал  ее  с  силой  трясти.
 —  Тоня!  Вставай!  Проснись!..  Сейчас  же  проснись,  я  тебе
говорю!
 —  Оставь  ее,  пусть  спит.
 —  Не  твоё  дело!  Тоня,  проснись!
 Тоня  застонала,  с  трудом  приоткрыла  скованные  сном  веки.
 —  Ну  чего  тебе?!
 —  Вставай,  послушай,  что  рассказывает  Дьяченко!  Петреску
тебя  и  всех  нас  дурит!  —  крикнул  Егоров.  —  Потом  выспишься...
Нужно  поговорить!
 —  Ты  изверг,  Егоров!  —  сказала  Тоня,  выползая  из-под  ши¬
нели.  —  Полей-ка  мне  воды  на  голову...  Ах,  мама!..  Ты,  Его¬
ров,  плохой  человек.  Дай  же  чем  вытереться.
 201

Она  подробно  рассказала  обо  всем,  что  пережила  за  эти  не¬
сколько  дней.  Слушая  ее,  Егоров  все  больше  мрачнел.  Да  уж
она  попала  в  переделку.  Можно  сказать,  чудом  осталась  жива.
Этот  бандюга  в  блиндаже  запросто  мог  ее  пристрелить,  но  зато
теперь  установлено,  что  Коротков  гестаповец  и  с  ним  надо  кон¬
чать  игру.  Но  умно,  чтобы  не  вызвать  подозрений  и  не  спуг¬
нуть.
 К  Штуммеру  придется  идти  и  доложить  все,  что  приказал
полковник.  Конечно,  люди  Короткова  добрались  благополучно,
входят  в  доверие  и  ждут  дальнейших  указаний.  Время,  когда
будет  наиболее  удобно  начать  новую  карательную  операцию,  они
сообщат.
 —  Ну  вот,  а  теперь  перейдем  к  другому  делу,  —  сказал
Егоров.  —  Дьяченко,  повтори,  где  ты  видел  Петреску?
 Дьяченко  долго  рассказывал  о  своей  встрече  с  румыном.
По  всем  признакам,  тем  немецким  полковником,  с  которым  при¬
езжал  Петреску,  был  Фолькенец.  Наслушавшись  и  наглядевшись
всего  понемногу,  Дьяченко  пришел  к  выводу,  что  ожидают  де¬
сантников  у  Хаджибеевского  залива.  На  это  же  намекал  Тоне
и  Петреску.  Он  сказал  тогда,  что  Фолькенец,  возможно,  вскоре
исчезнет  из  Одессы.
 —  Копаемся!  —  проворчал  Егоров.  —  Теряем  попусту  время.
А  знаешь,  что  я  решил?  —  повернулся  он  к  Тоне.  —  Я  решил,
что  правильнее  всего  действовать  через  старика  Тюллера.  Как-
никак,  но  он  Зинаиде  отец,  и  ему  проще  подступиться  к  ней,
чем  любому  из  нас.
 —  Это  еще  как  сказать,  —  возразил  Дьяченко.  —  Они  не  ви¬
делись,  кажется,  чуть  не  со  дня  оккупации.  К  тому  же  мы  ведь
пока  еще  сами  не  знаем,  о  чем  именно  его  просить.
 —  Одну  минуту,  ребята!  —  Егоров  замер,  о  чем-то  напряжен¬
но  думая.  —  Тюллер  мне  сказал,  будто  у  него  в  Люстдорфе  есть
дача!  Это  уже  кое-что...
 —  Ты  хочешь  сказать,  что  Зина  и  Фолькенец  могут  оказать¬
ся  на  этой  даче?  —  спросила  Тоня.
 —  Вот  именно!  Могут!
 —  Нет!  —  решительно  возразил  Дьяченко.  —  Вина  отка¬
жется!  Она  наверняка  скрывает  от  Фолькенеца,  что  у  нее  есть
папаша.  Иначе  старик  давно  бы  кончил  все  свои  «художества».
 —  Ладно,  обо  всем  этом  я  еще  подумаю,  —  подытожил  Его¬
ров.  —  Возможно,  придется  напрямки  поговорить  о  Тюллером,
и  все  станет  ясно.
 Дьяченко  вытащил  из  кармана  не  первой  свежести  платок,
скомкал  его,  тщательно  вытер  вспотевшее  лицо  и  шею,  сказал:
 —  А  знаете,  почему  я  приехал?  —  Он  с  обидой  посмотрел
202

сначала  на  Тоню,  потом  на  Егорова.  —  Эх  вы,  даже  не  спро¬
сите!  А  у  меня  просто  голова  лопается  от  мыслей!  Третьего
дня  нам  приказали  отобрать  сто  пленных  из  тех,  кто  послабее,
и  вернуть  в  Одессу.  Спрашивается,  зачем?  Расстрелять?  Так  для
этого  незачем  с  места  на  место  возить.  И  вы  думаете  куда  при¬
везли?  Прямо  в  городскую  комендатуру.  Там  их  пока  заперли
по  камерам.  Говорят,  какая-то  операция  задумана,  а  какая  —
не  пойму...  В  общем,  что-то  хотят  с  ними  сделать...
 —  А  ты  расспроси  у  дежурных,  —  сказал  Егоров.
 —  Так  они  мне  в  самый  последний  момент  узнают  либо  во¬
обще  ничего  не  узнают.  Но  надо  же  что-то  делать!
 —  Я  пойду,  —  сказала  Тоня.  —  Прощайте  и  не  поминайте
лихом.  Меня  ждет  Штуммер.
 Глава  десятая
 Штуммера  в  комендатуре  не  оказалось.  Дежурный,  очевидно,
уже  предупрежденный,  едва  взглянув  в  Тонин  паспорт,  открыл
большую,  бухгалтерского  формата  книгу  и  пересказал  немного¬
словное  распоряжение  Штуммера  —  немедленно  отправиться
в  Люстдорф.  Это  означало  —  к  Короткову!
 Ох,  как  ей  этого  не  хотелось.  Пока  она  еще  верила  в  то,  что
над  ним  нависла  угроза  смертельной  опасности  и  искала  спо¬
соб,  как  выручить  его  из  беды,  встречи  с  ним  казались  необхо¬
димыми.  Но  теперь  она  знала,  что  перед  ней  изощренный  враг,
который  ведет  свою  сложную  игру,  завоевывает  доверие  тех,  кто
хочет  бороться  с  гитлеровцами,  чтобы  предавать.
 На  вопрос,  когда  же  вернется  Штуммер,  дежурный  весьма
уклончиво  ответил,  что  майор,  мол,  в  командировке  и  будет  не
ранее  конца  недели.
 Что  же,  надо  идти.  Приказ  есть  приказ.
 И  снова  дорога.  И  одиночество,  и  ожидание  встречи,  которая
неизвестно  как  начнется  и  неизвестно  чем  кончится...
 В  комнате  у  Короткова  как  будто  ничего  не  изменилось.  Да¬
же  краюха  хлеба,  похоже,  та  же  самая  и  так  же  лежит  на  смя¬
той  газете,  окруженная  крошками...  Но  вот  в  самом  хозяине  до¬
ма  что-то  вроде  изменилось.  Он  заметно  обеспокоен  чем-то,  лицо
его  стало  желтым,  мертвенно  поблескивают  железные  зубы.
 Он  выслушал,  не  перебивая,  подробный  рассказ  Тони  о  встре¬
че  с  Григорием  Ивановичем  и  Виктором,  о  том,  как  они  грелись
у  костра  и  как  они  ее  радушно  приняли,  накормили,  а  потом
втроем  они  пошли  к  доронинскому  лесу.  Ее  они  на  всякий
случай  оставили  в  кустах,  в  отдалении  от  блиндажа,  чтобы  не
подвергать  опасности,  если  вдруг  наткнутся  на  засаду,  и  она
203

смогла  бы  вернуться  и  обо  всем  доложить.  Но  все  счастливо
обошлось.  Партизаны  выслали  своих  людей  и  указали  дорогу
в  лагерь.  Командир  отряда,  узнав,  что  они  пришли  для  связи,
подробно  расспросил  о  делах  группы  и  пока  оставил  их  у  себя.
А  ее  послал  сообщить,  что  все  обошлось  благополучно...
 Рассказывая,  она  думала  о  том,  что,  собственно,  игра  уже
окончена:  он  не  может  не  знать,  что  ее  послал  Штуммер.  И  по¬
тому  ждала,  что  Коротков  оборвет  ее  на  полуслове.  Но  он  слу¬
шал  внимательно,  одобрительно  покачивал  головой,  а  на  лице
его  застыло  какое-то  болезненное  выражение,  какая-то  невыска¬
занная  тоска,  что  ли...
 —  Ты  Луговому  обо  всем  доложила?  —  спросил  он,  когда
она  закончила,  подавив  облегченный  вздох,  потому  что  история,
которую  сочинил  для  нее  Богачук,  кажется,  прозвучала  для  Ко¬
роткова  вполне  убедительно.
 —  Нет.  Он  болен,  и  я  его  не  нашла.
 —  Та-а-а-ак,  —  нараспев  проговорил  Коротков.  —  Ну,  а  тех,
кто  ожидал  в  блиндаже,  ты  видела?
 —  Нет,  они  так  и  не  вышли.
 Коротков  кашлянул,  задумчиво  провел  пальцем  с  прокурен¬
ным  ногтем  по  верхней  губе  и  откинулся  на  спинку  стула.
 — 	Ну  что  ж,  спасибо.  Жаль,  конечно,  что  мы  с  Луговым
теперь  долго  не  увидимся,  но,  надеюсь,  у  нас  еще  будут  общие
дела.
 Тоня  видела,  что  его  что-то  еще  беспокоило.
 —  Ну,  как  там,  большой  отряд?  —  спросил  он.
 —  По-моему,  очень  большой.
 —  Примерно  сколько  человек?
 Тоня  пожала  плечами:
 —  Не  знаю...  Все  же  в  лесу...  Не  видно...
 — 	Ну  все-таки?  —  настаивал  Коротков.  —  Триста,  четы¬
реста?..
 —  Гораздо  больше.
 —  Вооружены?
 —  У  всех  винтовки  и  автоматы.
 —  Так-с...  А  со  жратвой  у  них  как?..
 —  С  этим  трудновато.  На  щи  нажимают,  —  улыбнулась
Тоня.
 —  Богачук  —  он  какой  хоть  из  себя?
 —  Невысокий,  кучерявый...  Лет  сорока,  не  больше...  Его  ува¬
жают,  —  добавила  Тоня,  понимая,  что  он  хочет  узнать.  —  Дис¬
циплину  держать  умеет...
 — 	Вижу,  у  тебя  к  нему  симпатия,  —  улыбнулся  Коротков.
 —  Особой  нет!  Просто  говорю,  что  видела.
 204

—  А  как  Григорий  Иванович  и  Виктор?..  Как  они  себя
вели?..
 —  Когда  шли  —  волновались.
 —  Ну,  понятно!  Не  на  пироги  к  теще  я  их  послал,  —  про¬
говорил  Коротков.  —  Ав  отряде  как  было?
 —  Часовые,  конечно,  встретили  недоверчиво.  Завязали  нам
всем  глаза.  Но  когда  нас  проверили,  отношение,  конечно,  изме¬
нилось...
 —  При  тебе  с  ними  разговаривали?
 —  Их  отдельно  повели,  а  меня  в  санитарную  часть  сразу
отправили  —  ноги  я  себе  стерла...  Со  мной  потом  отдельно  бе¬
седовали.  Всякие  вопросы  задавали,  но  я,  конечно,  не  сбилась...
 Она  нарочно  говорила  нечетко,  вызывая  Короткова  на  откро¬
венный  разговор,  но  он  этого  словно  не  понимал.
 —  Трудно  работать!  —  говорил  он,  шагая  и  шагая  по  ком¬
нате.  —  Правда,  ядро  я  уже  собрал  крепкое,  но  нужны  связи.
А  знаешь,  как  это  трудно!  Тот  же  Луговой...  Тебя  вот  посылает,
а  сам  на  явку  не  приходит.  А  нам  сейчас  нужно  объединять
силы.  Ты  ему  об  этом  при  случае  скажи.
 —  Ладно...
 «Он  чем-то  обеспокоен,  но  о  судьбе  Григория  Ивановича  и
Виктора  еще  ничего  не  знает»,  —  думала  Тоня,  чувствуя,  как
постепенно  ослабевает  стесненность  в  груди  и  возвращается  спо¬
койствие,  —  конечно,  исчезнувших  полицаев  будут  искать  и,
может  быть,  Штуммер  уже  выехал  в  Доронино.  Однако,  что  бы
ни  произошло,  она  будет  настаивать  на  том,  что  в  блиндаж  не
заходила  и  никого  не  видела.
 —  Ничего!  —  Коротков  устало  махнул  рукой.  —  Вот  прове¬
дем  совместную  операцию,  тогда,  уверен,  все  изменится,  когда
будут  общие  дела,  тогда  возникнут  и  более  крепкие  связи.  Вер¬
но?!  А  операция  намечается  интересная!..  Можно  отбить  у  нем¬
цев  сотню  пленных!  Сто  спасенных!  И  это  уже  немало...  Их
каждый  день  гоняют  на  товарную  станцию,  там  неподалеку  вход
в  катакомбы...  Людей  у  меня  мало.  —  Он  болезненно  улыбнулся
и  придвинул  к  Тоне  хлеб.  —  Ешь!  А  чайку  сейчас  согрею.
 Внезапно  на  крыльце  застучали  чьи-то  шаги,  послышались
голоса  нескольких  мужчин.  Коротков  быстро  распахнул  входную
дверь.
 Тоня  взглянула  и  содрогнулась.  Через  порог  перешагнул  Ка¬
мышинский!  Он  тоже  сразу  ее  узнал,  испуганно  попятился
назад,  но  чьи-то  руки  подтолкнули  его,  и  он  невольно  оказался
на  середине  комнаты.
 205

Камышинский  был  одет  так  же,  как  и  при  встрече  в  комен¬
датуре,  тюремная  желтизна  словно  задубила  морщины  на  его
лице,  и  они  казались  твердыми,  жестяными.  В  глазах  о  кровя¬
ными  прожилками  острая  настороженность.
 —  Что  вам  от  меня  надо?  Зачем  вы  меня  сюда  притащи¬
ли?  —  крикнул  Камышинский,  оборачиваясь  к  мужчинам,  один
из  которых,  лет  сорока,  в  черном  пальто,  держал  в  рука  коте¬
лок,  какие  носили  муниципальные  чиновники.  На  его  тщатель¬
но  выбритом  интеллигентном  лице  с  подбритыми  усиками  за¬
стыла  вежливая,  успокаивающая  улыбка.  И  странно  было  видеть,
что  в  другой  руке  он  сжимает  пистолет,  правда,  держит  его
неумело,  очевидно,  впервые  в  жизни  направляет  оружие  на  че¬
ловека.
 Второй,  грузный  мужчина  в  меховой  куртке,  которую  давно
пора  бы  заменить  чем-нибудь  более  легким,  загораживал  дверь,
и  Тоня,  взглянув  на  его  могучие  кулаки,  подумала,  что  они
могут  оказаться  пострашнее  пистолета.
 Коротков  молча  разглядывал  Камышинского,  нервно  поку¬
сывал  губы.  Он  стоял  по  другую  сторону  стола,  словно  отгоро¬
дившись  незримой  стеной  не  только  от  Камышинского,  но  и  ото
всех,  кто  находился  в  комнате.
 Человек  в  черном  пальто  подошел  к  столу,  положил  на  сто¬
лешницу  свой  котелок,  а  на  котелок  —  пистолет  и  неожиданно
простецким  движением  отломил  от  краюхи  хлеба  горбушку.
 —  Проголодался,  черт  побери,  —  проговорил  он  сквозь  пол¬
ный  рот.  —  Три  часа  сюда  добирались...
 —  Что  вам  от  меня  надо?  —  снова  спросил  Камышинский,
пристально  поглядев  на  Тоню,  словно  стараясь  понять,  поможет
ли  она  ему?  Не  новое  ли  это  испытание,  устроенное  Штуммером?
 —  Вы  Камышинский?  —  басовито  спросил  Коротков.
 Тот  сипло  перевел  дыхание  и  зашелся  долгим  кашлем.
 Коротков  терпеливо  ждал,  безучастно  поглядывая  в  окно.
 Тоня  почувствовала,  что  перестает  понимать  все,  что  происхо¬
дит  кругом,  —  просто  сходит  с  ума!  Неужели  Штуммер  освобо¬
дил  Камышинского?  Как?  Зачем?  Почему?
 Накочец  Камышинский  справился  с  кашлем.
 —  Я  устал.  Не  могу  больше  стоять,  —  сказал  он,  ища  взгля¬
дом  стул.
 —  Постоишь!  —  впервые  подал  голос  толстяк  от  дверей.
 —  Вы  —  Камышинский?  —  снова  повторил  Коротков.  —
Отвечайте!  Вас  спрашивают!
 Камышинский  вновь  испытующе  поглядел  на  Тоню.  «Почему
ты  здесь?»  —  спрашивал  его  взгляд.  Он  молчал,  переминаясь
с  ноги  на  ногу.
 206

—  Я  в  последний  раз  спрашиваю!  Вы  —  Камышинский?
 Тоня  прикрыла  глаза  и  вдруг  услышала  негромкий,  с  астма¬
тическим  придыханием  голос  Камышинского.
 —  Ты  вот  меня  не  узнаешь,  а  я  тебя  давно  знаю!  Ты  —  Ко¬
ротков!  Я  к  тебе  в  Жовтневый  райсовет  приходил,  ты  инспекто¬
ром  по  жилищному  делу  подвизался.  Конечно,  ты  меня  не  за¬
помнил.  Где  тебе  всех  помнить!  А  я  перед  тобой,  сволочью,  уни¬
жался,  чтобы  ты  помог  мою  старуху  мать  из  подвала  пересе¬
лить...  И  теперь  ты  опять  надо  мной  изгиляешься...  Что  тебе  на¬
до?  Что?
 —  Предатель!  Подлец!  —  Глаза  Короткова  побелели.  —  Ду¬
шегуб  проклятый.  Говори,  скольких  людей  предал?
 —  Вы  ведете  себя,  как  бандиты!  —  выкрикнул  Камышин¬
ский.  —  Кто  дал  вам  право...
 Голос  Короткова  еще  более  окреп:
 —  Камышинский!  Судом  подпольного  трибунала  вы,  как  под¬
лый  предатель  Родины,  именем  народа  приговорены  к  смертной
казни!  Приговор  окончательный  и  обжалованию  не  подлежит.  Ис¬
полнение  немедленное.
 —  Не  смейте  меня  убивать!  Не  смейте!  —  закричал  Камы¬
шинский  и  с  неожиданной  легкостью  бросился  к  двери,  но  тут
же  отлетел  в  угол,  отброшенный  толстяком.
 —  Где  будем  его  решать?  —  деловито  спросил  толстяк.  —
В  сарае  опасно.  Могут  услышать  выстрел.  Предлагаю  —  пове¬
сить...
 —  Подожди,  Коротков!  Подожди!  Я  могу  тоже  спасти  тебе
жизнь!  —  с  торопливой  горячностью  заговорил  Камышинский,
подбегая  к  столу.  Перегнувшись,  он  схватил  Короткова  за  ру¬
ку.  —  Подожди,  Коротков!..  Я  могу  многое  сказать...
 —  Замолчи,  вражина!  —  Коротков  брезгливо  вырвал  руку
из  его  цепких  пальцев.  —  Уведите  его!
 —  Нет!  Нет!  —  бессвязно  бормотал  Камышинский.  Нижняя
челюсть  его  отвисла,  и  в  темном  провале  рта  шевелился  огром¬
ный  синеватый  язык.  —  Зачем  же  так!  Когда  меня  выпустили
из  тюрьмы,  я  ведь  не  скрылся...  Я  многое  там  узнал!..  Штум¬
мер...  —  он  вдруг  осекся,  повернулся  к  Тоне  и  истерически
крикнул:  —  Уберите  ее!..  При  ней  я  не  могу  говорить!..
 —  Увести!  —  приказал  Коротков,  и  толстяк,  ухватив  Камы¬
шинского  за  плечи,  приподнял  его,  вытолкнул  за  дверь  и  скрыл¬
ся  за  нею  сам.
 Из  сеней  донесся  вопль,  Тоня  услышала,  как  упало  тело.
 Человек  в  черном  пальто  побледнел,  но  не  сдвинулся  с  места.
 —  Да  помоги  ты  ему!  —  вдруг  яростно  набросился  на  него
Коротков.  —  Все  вы  белоручки!..
 207

Человек  торопливо  выбежал.
 Тоня  молча  сидела  у  окна,  стараясь  не  смотреть  на  Корот¬
кова.  Предатель  убил  предателя!  Зачем  Коротков  это  сделал?  —
думала  она.  —  И  почему  при  ней?  Неужели  он  считает,  что
она  до  сих  пор  не  поняла,  кто  он?
 —  Товарищ  Коротков,  —  тихо  начала  она,  —  мне  вам  надо
кое-что  сказать...
 —  Говори,  —  Коротков  приблизился  к  ней,  в  его  желтова¬
тых  глазах  возникло  выражение  настороженного  любопытства.  —
Ты  хочешь  мне  помочь?
 —  Да,  хочу...  Но,  конечно,  не  одна.  Одна  я  ничего  не  сумею...
 На  его  лбу  выступила  капелька  пота.
 —  Ас  кем?  С  кем  и  что  ты  можешь  сделать?
 —  Еще  не  знаю!  Надо  подумать.  Кое-кто  у  меня  на  примете.
 —  Когда  сумеешь  сказать  точнее?
 —  Дня  через  два.
 —  Буду  ждать.  Спасибо...  Ты  хорошая  девушка.  —  Сцепив
пальцы,  он  щелкнул  суставами.  —  Только  запомни  мой  новый
адрес:  Картомышевская  улица,  угловой  дом  с  продовольствен¬
ным  магазином.  Второй  этаж,  во  дворе...
 Она  вернулась  домой  перед  самым  комендантским  часом  и
бросилась  на  диван.  У  нее  хватило  сил  только  скинуть  туфли,
и  она  заснула  раньше,  чем  голова  коснулась  шершавой  плюше¬
вой  подушки.
 Глава  одиннадцатая
 —  А  вы  убеждены,  что  она  живет  именно  в  этом  доме?
 —  Да,  Карл  Иванович!  Парадный  подъезд,  второй  этаж,
квартира  восемь.  Она  уже  около  года  здесь...
 В  голубоватых  глазах  Тюллера  —  беспокойство.  После  тща¬
тельного  обсуждения  с  Егоровым  и  Федором  Михайловичем,  в  ка¬
ком  виде  ему  лучше  всего  явиться  пред  ясны  очи  дочери,  он
надел  один  из  своих  лучших  костюмов,  темно-серый,  в  золоти¬
стую  крапинку.  Пусть  Зинаида  сразу  поймет,  что  он  вполне  бла¬
гополучен  и  не  пришел  к  ней  просить  о  помощи.
 Полноватый,  с  коротко  подстриженными  седеющими  волоса¬
ми,  он  держался  уверенно,  с  той  независимостью,  какую  ему
обеспечивало  положение  «фольксдойче».  В  театре  говорили,  буд¬
то  в  Берлине  у  Тюллера  есть  влиятельные  друзья.  И  он  сам  за¬
ботился,  чтобы  эти  слухи  разрастались:  в  столь  сложном  поло¬
жении  никогда  не  мешает,  чтобы  к  уважению  примешивался
страх.
 208

Он  был  одним  из  наиболее  хорошо  законспирированных
участников  группы.  В  своей  «специальности*  —  печати  и  штам¬
пы  на  документах  —  старик  достиг  поразительного  мастерства.
Еще  ни  разу  паспорт,  побывавший  в  его  руках,  не  вызвал  подо¬
зрения  при  прописке  в  полиции.
 —  Собственно,  зачем  вам  нужно,  чтобы  я  пригласил  Зину  и
Фолькенеца  на  свою  дачу?  —  требовательно  спросил  Карл  Ива-
нович  у  Федора  Михайловича,  который,  как  и  следовало  ожи¬
дать,  взвалил  эти  трудные  переговоры  на  свои  плечи.
 —  Видите  ли,  Карл  Иванович,  ваша  дача  нужна  для  того,
чтобы  на  ней  была  устроена  помолвка!
 —  Помолвка?  Чья  помолвка?!
 —  Вашей  дочери  Зинаиды  с,  очевидно,  вам  известным  пол-
ковником  Фолькенецем.
 Пораженный,  Тюллер  умолк.
 Федор  Михайлович  долго  прикуривал  сигарету.
 Наконец  старик  нашел  в  себе  силы  говорить.
 —  Вы  знакомы  с  Зинаидой?  Неужели  она  действительно
выходит  замуж  за  этого...  Он,  по-моему,  работает  в  гестапо?
 —  Нет,  в  разведке.  Впрочем,  это  мало  меняет  суть  дела»
К  сожалению,  Карл  Иванович,  с  Зинаидой  я  не  знаком.
 —  Так!  —  Тюллер  все  еще  не  мог  оправиться  от  удара.  —-
Но  чем,  собственно,  я  могу  вам  помочь?  У  нас  ведь  с  дочерью»
в  общем,  полный  разрыв.  Уже  много  лет...
 —  Знаю!  И  мне  известны  причины.
 —  Тогда  тем  более  вы  должны  понимать...
 —  Дорогой  Карл  Иванович!  Поверьте,  что,  если  бы  у  нас  бы¬
ли  другие  пути,  мы  бы  вас  не  беспокоили.
 —  Что  вам  еще  известно?
 —  Зинаида  больше  года  связана  с  Фолькенецем.  Как  разви¬
вались  их  отношения,  мы,  естественно,  не  знаем,  но  можно
с  уверенностью  сказать,  что  за  это  время  она  никого  не  выдала,
Ни  единого  человека!
 —  А  как  она  могла  выдать?  Разве  она  что-нибудь  знала
о  подполье?..
 —  Да!  Она  осталась  в  Одессе  как  резидентка  военной,  раз¬
ведки.  Дала  обязательство  сотрудничать  с  тем,  кто  к  ней  придет
и  назовет  пароль.
 —  И  к  ней  приходили?
 —  Да,  но  она  решительно  отказалась  помогать.
 —  Значит,  предала?
 —  Нет!  —  решительно  возразил  Федор  Михайлович.  —  Ее
нельзя  называть  предательницей.  Она  ведь  могла  повести  себя
совсем  иначе!
 14  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1 	209

—  Боже  мой,  как  все  сложно!  —  проговорил  Тюллер.  —
Если  бы  вы  только  знали,  как  мне  не  хочется  к  ней  идти,  да
еще  с  таким  делом.
 —  Понимаю,  Карл  Иванович.
 Они  разговаривали  в  одной  из  маленьких  комнаток  за  кули¬
сами  театра^  Среди  макетов  старинных  замков  и  венецианских
дворцов  —  готовился  новый  водевиль  —  едва  уместились  две
табуретки  с  пестрыми  разводами  высохшей  краски.
 —  Федор  Михайлович,  коль  скоро  помолвка  должна  состоять¬
ся  на  моей  даче,  мне  важно  знать  основное:  Фолькенец  будет
убит  или  нет?
 —  Нет,  он  не  будет  убит,  Карл  Иванович.
 —  Я  должен  буду  скрыться  в  катакомбах?
 —  Когда  развернутся  события,  вы  сразу  должны  стать  на
сторону  Фолькенеца  и  его  друзей.  Это  отведет  от  вас  подо¬
зрения.
 —  А  разве  шум  вам  не  помешает?
 Федор  Михайлович  потрепал  Тюллера  за  плечо.
 —  Дорогой  мой  человек!  Когда  начнется  шум,  все  уже  будет
кончено.
 За  дверью  послышались  шаги.  Они  замолчали.  Тюллер  на
всякий  случай  придвинул  ведерко  с  краской  и  обмакнул  кисть.
 —  Вам  нравится  этот  замок?
 —  О!  Он  вполне  в  стиле  Людовика  четырнадцатого.
 Шаги  удалились.
 —  Дьявольски  хочется  курить,  —  вздохнул  Федор  Михай¬
лович.
 Тюллер  помолчал,  потом  круто  повернулся  к  Федору  Михай¬
ловичу  и  сказал:
 —  Дело  ваше,  но  я  могу  дать  согласие  только  в  том  случае,
если  вы  гарантируете  безопасность  Зинаиды.
 —  Гарантирую!  —  поднял  руку  Федор  Михайлович.
 —  Ну,  а  что  произойдет,  если  я  все  же  не  сумею  угово¬
рить  ее?
 —  Тогда,  возможно,  операция  сорвется.
 —  Вы  возлагаете  на  меня  всю  полноту  ответственности?  Это
жестоко,  Федор  Михайлович.
 —  И  учтите,  Карл  Иванович,  на  вас  вся  наша  надежда.
 Тюллер  зябко  повел  плечами:
 —  Не  знаю!..  Не  знаю,  как  к  ней  прийти.  Полтора  года  не
виделись,  и  вдруг  этакая  вспышка  отцовской  нежности?  Доро¬
гая  доченька,  я  счастлив,  что  ты  наконец  полюбила  достойного
человека  и  все  такое  прочее...  И  твою  помолвку  мы  устроим  на
даче,  где  я  и  дам  тебе  свое  отцовское  благословение...  О-о-о!
210

Дешевый  фарс!  Не  такой  дурак,  наверное,  этот  Фолькенец,  что¬
бы  не  заподозрить  здесь  ловушки.
 —  И  все-таки  давайте  попробуем.  Для  того  хотя  бы,  чтоб
йотом  сказать:  мы  сделали  все  возможное!
 —  Ну-ну,  —  сказал  Тюллер.  —  Дайте  мне  день  для  под¬
готовки  и  установите  наблюдение  за  ее  домом.  Я  должен  быть
уверен,  что  не  встречусь  с  Фолькенецем.
 —  Будет  сделано!
 —  Я  буду  вас  ждать,  —  сказал  Егоров,  останавливаясь  в  во¬
ротах.  —  Фолькенец  уехал  минут  десять  назад  и  теперь  уже
раньше  вечера  не  вернется.  Будьте  спокойны...
 Тюллер  скупо  улыбнулся  плотно  сомкнутыми  губами,  на
мгновение  остановился,  словно  для  того,  чтобы  обозначить  старт,
с  которого  начинается  его  путь  в  неведомое,  круто  повернулся  и
двинулся  к  подъезду.
 —  Ты?!  —  Она  испуганно  вцепилась  пальцами  в  отвороты
зеленого  шелкового  халата  и  отступила  в  глубину  прихожей.  —
Заходи!
 Он  отметил:  в  ее  голосе  нет  прежней  жестокости.  Перешаг¬
нул  через  порог,  следом  за  ней  прошел  в  комнату.
 Со  стены  на  него  недоверчиво  и  пристально  глядел  Фоль¬
кенец.  Большая  фотография  под  стеклом  в  полированной  раме.
 «Как  начать?  —  мучительно  думал  Тюллер.  —  Что  я  могу
ей  сказать?!»
 Бросался  в  глаза  большой  букет  красных  гвоздик  на  широком
подоконнике.
 —  Какие  прелестные  гвоздики!
 —  Подарок  Эрнста!  А  ему  их  привез  один  летчик,  приле¬
тевший  из  Голландии.
 —  Эрнст...  Это  он?  —  Тюллер  кивнул  в  сторону  фотогра¬
фии.  —  Симпатичный...  Очень  энергичные,  волевые  черты.
 Зина  ходила  по  комнате,  бессмысленно  переставляла  с  места
на  место  какие-то  безделушки.  Тюллер  исподволь  рассматривал
ее  лицо  —  красивое,  нервное,  с  усталыми  морщинками  в  уголках
рта,  прическа  на  румынский  манер,  с  длинными  локонами;  на
пальцах  золотые  кольца.
 Она  налила  в  стакан  немного  коньяку  и  молча  протянула.
 —  Я  знала,  что  ты  в  Одессе.  Изредка  встречала,  признаюсь,
радовалась,  что  ты  меня  не  замечал.  Как  ты  меня  нашел?
 Он  взял  стакан,  отметив  взглядом,  что  на  бутылке  фран¬
цузская  этикетка,  и  пригубил.
 14*
 211

—  Прекрасное  вино!  Видишь  ли,  однажды  я  увидел,  как  ты
входишь  в  этот  дом,  —  сказал  он  первое,  что  пришло  в  голо¬
ву,  —  и  вот...
 —  А  почему  ты  остался  в  Одессе?
 —  Так  случилось.  Когда  началась  эвакуация,  я  схватил  вос¬
паление  легких.
 —  Однако  ты,  кажется,  процветаешь?  —  она  придирчиво
оглядела  его  с  головы  до  ног.
 Он  смущенно  развел  руками:
 —  Я  просто-напросто  работаю!  Какое  уж  тут  процветание?
Я  теперь  театральный  художник.  Единственный  в  городе  специа¬
лист  по  макетам.
 Она  насмешливо  присвистнула:
 —  Не  очень-то  хлебное  дело.  Впрочем,  тебе  никогда  не
везло.
 Она  явно  задирала  его.  Но  он  не  поддавался.
 —  А  ты  прекрасно  выглядишь.  —  Он  оглядел  комнату.  —
И  у  тебя  здесь  скромно,  но  много  вкуса.
 —  Скоро  у  меня  будет  своя  вилла!  Всю  эту  обстановку  ты
сможешь  забрать  себе.  Кроме  зеркала!  Его  я  возьму  с  собой.  Его
любила  мама...
 Разговор  опять  зашел  в  тупик.  Что  сказать?..  Как  удачно,
что  у  него  в  руке  этот  стаканчик,  —  можно  отпить  еще  глоток.
 —  Зачем  ты  пришел?
 Вопрос  был  задан  в  упор,  на  него  следовало  отвечать  точно
и  быстро,  как  на  дуэли,  когда  противники  обмениваются  вы¬
стрелами.
 —  Пришел,  потому  что  хочу  знать,  как  ты  живешь.
 Она  насмешливо  улыбнулась:
 —  Понимаю!  Отец  интересуется  судьбой  женщины,  которая
в  ее  далеком  детстве  называлась  дочерью.
 —  Я  всегда  считал  себя  твоим  отцом.
 Зинаида  весело  рассмеялась:
 —  Милый  старый  Тюллер!  Ты  шутник!  У  меня  нет  отца.
У  меня  от  него  всего  лишь  фамилия  —  Тюллер!..  Но,  к  счастью,
скоро  и  ее  не  останется.
 —  Ты  выходишь  замуж?
 —  Да!  Вот  за  него!  —  Она  встала  под  портретом.  —  Меня
будут  называть  фрау  Фолькенец.
 —  Зина!  Я  давно  хотел  с  тобой  поговорить,  —  сказал
Тюллер.
 Он  вдруг  забыл  обо  всем,  что  должен  был  здесь  сделать.
Он  хотел  поговорить  с  ней.  Ведь,  может  быть,  они  никогда  уже
больше  не  встретятся.
 212

— 	Ты  пришел  исповедаться?!  Получить  индульгенцию?
 — 	Нет,  Зина,  нет!  Мы  должны  поговорить,  как  взрослые
люди.  Да,  как  взрослые.  —  повторил  он.  —  И  ты  должна  меня
выслушать.
 —  Ну  хорошо,  говори!
 Тюллер  пристально  посмотрел  ей  в  лицо  и  тихо  сказал:
 —  Не  надо  так  улыбаться!  Не  казни  меня,  не  выслушав...
Когда  это  случилось,  ты  была  еще  совсем  маленькой.  И  не  мог¬
ла  понять..,
 —  Не  смей  дурно  говорить  о  маме!..  —  крикнула  она.  —
Уходи!  Немедленно  уходи!
 Он  сидел  опустив  плечи,  недвижно,  словно  не  услышав  ее
крика.
 —  Знай,  что  я  всегда  любил  только  одну  женщину  —
твою  мать.
 —  Лжешь!  Ты  просто  лжешь!
 —  Ты  когда-нибудь  слышала  об  Игоре  Андреевиче  Столя¬
рове?
 —  Да,  он  к  нам  приходил.  Ну  и  что?
 —  Часто?
 —  Когда  ты  нас  бросил,  он  заботился  о  матери  и  обо  мне,
я  очень  его  любила.  Он  был  веселым.  Часто  водил  меня  в  цирк.
Я  подружилась  с  его  дочкой.  Ее  звали  Симкой.  Очень  смешная
девчонка.  Когда  мамы  не  стало,  он  часто  навещал  меня.  А  по¬
том  я  выросла  и  как-то  потеряла  его  из  виду...  Мне  говорили,
что  он  эвакуировался.
 —  Хорошо...  Но  теперь,  когда  прошло  столько  лет,  пожалуй¬
ста,  прочитай  это  письмо.  —  Он  вынул  из  кармана  старый,
смятый  конверт  и  протянул  Зине.  —  Прочитай!  Помнишь,  вы
с  мамой  уехали  в  Херсон?
 —  Да!  Мы  уехали  навестить  тетю  Аню!
 —  Взгляни  на  штемпель.  Письмо  прислано  из  Херсона.
 Она  взяла  письмо  с  опаской,  словно  боясь  прикоснуться
к  тому,  к  чему  прикасаться  не  должна,  не  имеет  права.
 Старик  отошел  к  окну  и  повернулся  к  ней  спиной.
 —  Почему  ты  не  сказал  мне  этого  раньше?  —  услышал  он
и  обернулся.  И  встретился  с  ее  отчужденным,  враждебным
взглядом.
 —  Я  не  мог,  —  прошептал  он.  —  Ты  бы  меня  не  поняла.  Ты
была  еще  совсем  маленькой.
 —  А  потом,  когда  я  выросла  и  осталась  одна?
 —  Тогда  ты  меня  уже  ненавидела.
 —  Ненавидела?  Тебе  было  удобно,  чтобы  я  тебя  ненавидела.
Убедительное  объяснение  для  новой  жены.
 213

—  Не  говори  так,  Зина!  Я  ведь  много  раз  приглашал  тебя.
Я  хотел,  чтобы  ты  жила  в  моей  семье.
 —  Может  быть,  ты  и  прав,  —  сказала  Зинаида,  и  впервые
в  ее  голосе  прозвучали  человеческие  нотки.  —  Скорее  всего  я  не
стала  бы  тебя  и  слушать.  Ну  что  ж!  А  теперь  возьми  это  пись¬
мо.  Жаль,  очень  жаль,  но  теперь  мы  уже  навсегда  останем¬
ся  чужими.  Я  скоро  уеду  из  Одессы,  исчезну  с  твоих
глаз...
 Тюллер  молчал  и  думал.  Фолькенец  незримо  присутствовал
при  их  разговоре,  он  словно  разделял  их,  и  Зина  целиком  была
в  его  мире.
 —  Ты  его  любишь?
 —  Он  сильный!  С  ним  я  не  погибну.
 —  Ну,  а  если  Германия  все  же  проиграет  войну?
 —  Эрнст  так  и  считает!  Он  уже  все  продумал...
 —  Ты  могла  бы,  по  крайней  мере,  нас  познакомить?
 В  смятении  она  не  сразу  нашла,  что  ответить.
 —  Право,  не  знаю!..  Он  удивится,  если  я  ему  об  этом  скажу.
Ведь  я  всегда  уверяла  его,  что  ты  низкий  и  недостойный  чело¬
век,  которого  я  не  желаю  знать.
 —  Ну-ну,  —  горестно  сказал  старик  и  поднялся.  —  Посту¬
пай,  как  знаешь.  И  будь  счастлива.  —  Он  слегка  коснулся  ее
волос  и  пошел  к  двери.
 —  Подожди!  —  Зина  схватила  его  за  руку.  —  Не  уходи!..
Твое  появление  так  внезапно!  Ты  не  можешь  себе  представить,
что  со  мной  делается!  Дай  мне  время,  я  придумаю,  как  ему  все
объяснить.  И  ты  придешь  на  помолвку!..
 —  А  где  она  будет?
 —  О,  мы  этого  еще  не  решали!  Наверное,  снимем  кабинет
в  ресторане.
 —•  Ну,  а  если...  —  он  вдруг  почувствовал,  что  задыхается  от
волнения.  —  Если  я  вас  приглашу  на  нашу  дачу!  В  Люстдорф,
а?  Там  так  просторно,  так  приятно!..  Помнишь?!
 —  Спасибо,  но  я  одна  не  могу  этого  решить.  К  тому  же  у  нас
на  помолвке  будут  только  самые  близкие  друзья,  человек  пять-
шесть...  В  общем,  как  скажет  Эрнст!  Я  так  много  лет  все  ре¬
шала  сама!
 —  А  как  я  узнаю?
 —  Зайди  завтра  утром.  Я  поговорю  с  ним.
 Уже  в  дверях  он  спросил:
 —  У  тебя  больше  нет  ко  мне  ненависти?
 —  Нет.  Ты  просто  старый  и  несчастный  человек.  А  по  на¬
следству  ты  передал  несчастье  и  мне.
 214

...Егоров  нагнал  Тюллера,  когда  тот  уже  достиг  Приморского
бульвара.
 —  Передай  Федору  Михайловичу,  —  сказал  старик,  —  что
точный  день  помолвки  будет  известен  завтра  утром.  Скорее  все¬
го  Зинаида  уговорит  Фолькенеца  поехать  ко  мне  на  дачу...
 Глава  двенадцатая
 Ровно  в  девять  она  влетела  в  еще  пустую  лавку.  Дверной
висячий  звонок  так  истошно  задребезжал,  словно  возмутился
бесцеремонностью  раннего  посетителя.
 Растрепанная  борода  Федора  Михайловича  высунулась  иа
подсобки.
 —  Ты  что,  очумела?!
 Не  в  силах  отдышаться,  она  прижала  руки  к  груди.
 —  Вы  у  него  уже  были?
 —  Заходи,  поговорим!  —  Он  распахнул  дверь  в  кладовку,
и  Тоня  увидела  Егорова,  который,  сидя  на  перевернутом  ящи¬
ке,  аппетитно  уплетал  колбасу,  толсто  нарезанную  на  газете.
 —  Привет!  —  сказал  он  сквозь  полный  рот.  —  Садись,  за¬
правляйся...  Хлеба  не  принесла?
 —  Нет,  —  сказала  Тоня,  присаживаясь  рядом  на  скрипучую
табуретку  —  единственное,  что  можно  было  условно  назвать
мебелью  в  этом  закутке.
 Федор  Михайлович  прикрыл  дверь  и  веселым  баском  за¬
метил:
 —  Хорош  мужик,  этот  Коротков!  Мы  с  ним  по  всем  пунктам
договорились...  Конечно,  психует,  но  я  его  малость  успокоил...
Ну,  чего  уставилась?!
 —  Федор  Михайлович,  я  всю  ночь  не  спала!
 —  По  глазам  вижу!  Ты  тоже  немного...  того.  Не  в  себе.
 —  Что  случилось?  —  тревожно  спросил  Егоров,  протянул
руку  за  колбасой,  но  так  и  не  взял.
 —  У  меня  вчера  вечером  был  Петреску.  Он  сказал,  что  на
Хаджибеевском  лимане  строят  ложный  аэродром.
 —  Признался-таки?  Это  ценно!  —  серьезно  сказал  Федор
Михайлович.
 —  Да  не  признался,  а  просто-напросто  сообщил!  Сам!  Ясно?
Я  его  ни  о  чем  не  спрашивала!  И  мало  того:  он  пытался  убе¬
дить  меня,  что  десант  лучше  высадить  именно  в  районе  ложного
аэродрома  и  как  можно  скорее,  пока  аэродром  не  заминирован.
 —  А  ты  и  развесила  уши?  —  со  злостью  спросил  Егоров.
 Тоня  молча  покусывала  губы.  Федор  Михайлович  озадачен¬
но  теребил  бороду.
 216

—  Ладно,  о  сообщении  Петреску  я  кое  с  кем  посоветуюсь,  не
нам  с  вами  судить,  что  оно  означает.  А  вот  Короткова,  можно
сказать,  я  до  самых  костей  прощупал.  Личность,  конечно,  самая
заурядная,  но  хитер,  подлец!..  Так  и  втирается  в  доверие.  Лик¬
видировать  его  —  дело  плевое,  но  нам  выгоднее  разом  накрыть
всю  его  группу.
 —  А  слежки  за  вами  не  было?  —  спросила  Тоня.
 —  В  том-то  и  дело,  что  я  к  нему  внезапно  нагрянул.  Он  один
был.  Чайком  меня  поил,  все  рвался  в  лавку  за  бутылкой  вина
сбегать,  а  я  говорю,  что  не  стоит,  мол,  в  следующий  раз  отме¬
тим  знакомство.  Когда  попрощались,  он  за  мной,  вроде  прово¬
дить  хочет,  тут  я  его  и  осадил.  «Соблюдайте  же,  —  говорю,  —
конспирацию!  Показываться  вместе  нам  не  следует».  Вышел  из
ворот  —  и  сразу  в  соседний  проходной  двор,  а  там  переулками.
Такие-то  вот  дела,  ребятки!  И  все  же  здесь  оставаться  нам
нельзя...
 —  Уходить?..  —  спросил  Егоров.
 —  Уходить!  Он  мои  приметы  уже  наверняка  описал  во  всех
подробностях,  и  меня  небось  по  всей  Одессе  ищут...
 —  Федор  Михайлович!  —  прервала  Тоня.  —  У  Фолькенеца
завтра  помолвка.  За  мной  заедет  Петреску,  все  поедут  обедать
на  дачу  к  Тюллеру,  и  я,  конечно.
 —  О,  какая  прекрасная  новость!  —  воскликнул  Егоров,  а  Фе¬
дор  Михайлович  прямо  впился  в  Тоню  своими  сузившимися  от
напряжения  глазами.
 —  Сколько  же  продлится  этот  праздничный  обед?  —  спро¬
сил  он  как  бы  самого  себя.  —  Ведь  подводная  лодка  может
подняться,  только  когда  стемнеет.  Рацию  придется  вынести  к  бе¬
регу.
 —  Опасное  это  дело,  —  вздохнул  Егоров.  —  И  много  народу
высадится?
 —  Человек  пять.
 —  На  лодке?
 —  Да,  на  резиновой  лодке...
 —  Однако  мы  не  решили  самого  главного,  —  вмешалась
Тоня.  —  Как  все-таки  заставить  жениха  выйти  из  дома?
 Егоров  озадаченно  потер  лоб  пальцем  с  въевшейся  в  него
грязью.
 —  Об  этом  я  подумаю!  Нам  всем  еще  нужно  думать...
 —  Да,  дело  нелегкое,  —  согласился  Федор  Михайлович  и
обратился  к  Тоне:  —  Скажи,  чем  тебя  так  обеспокоил  Петреску?
Ты  ему  поверила?
 —  Не  знаю.  Но,  по-моему,  ему  что-то  действительно  известно.
 216

—  И  ты  хочешь  сказать,  что  я  должен  отказаться  от  совмест¬
ной  с  Коротковым  операции?
 —  Федор  Михайлович,  вы  опытнее  меня.  Решайте.  Я  вам  все
сказала...
 —  Нет,  подожди!  Давай  вместе  спокойно  все  рассудим.  —
Он  медленно  опустился  на  мешок  с  картошкой.  —  Самое  глав¬
ное  звено  —  это  Штуммер,  верно?  Верно!  Штуммер  знает,  ко¬
гда  группа  Короткова  выйдет  на  операцию.  Это  первый  минус!
Второй  минус  состоит  в  том,  что  мы  не  знаем,  кто  такой  Луго¬
вой.  А  теперь  рассмотрим  плюсы...  Нам  известно,  что  Коротков
предатель...  Мы  знаем  его  замысел,  и  я  уже  предупредил  коман¬
дира  отряда  в  катакомбах.  Мы  сможем  внезапным  ударом  унич¬
тожить  и  Короткова  и  его  людей.  И  наконец,  сотня  пленных
будет  спасена.  Если  же  их  не  пустить  в  катакомбы,  несчастных
в  тот  же  день  расстреляют.
 —  Но  это  же  слишком  большой  риск...  —  Подавленная  же¬
лезной  бухгалтерией  Федора  Михайловича,  Тоня  сжалась  на  сво¬
ей  табуретке.
 —  Риск,  конечно,  есть,  но  если  всего  бояться,  то  можно  всю
войну  солеными  огурцами  проторговать...  Нет,  всей  группой  я,
конечно,  рисковать  не  стану.  Возьму  с  собой  пятерых  боевых
хлопцев.
 —  Когда  намечен  выход?
 —  Начиная  с  пяти  вечера  по  одному  будем  выбираться  из
города  к  месту  сбора.
 —  Ну,  а  если  вас  обнаружат?
 Федор  Михайлович  недовольно  пожевал  губами  —  об  этом
ему  думать  явно  не  хотелось.
 —  Будем  драться,  —  сказал  он  наконец.  —  На  всякий  слу¬
чай  за  себя  я  оставляю  Бирюкова.  Вы  о  нем  знаете.  Он  в  порту
действует.  Если  со  мной  что  случится,  выходите  на  связь  с  ним.
А  останусь  живым,  завтра  утром  ждите  меня  на  Пересыпи.  Ну,
присядем,  что  ль,  по  русскому  обычаю.  Путь  у  меня  хоть  и
близкий,  да  хуже  дальнего.
 Присели,  с  минутку  помолчали.  Потом  Федор  Михайлович  по
очереди  обнял  всех,  поцеловал.
 —  Ну,  дети,  живите  в  мире...  Если  не  вернусь,  ты,  Егоров,
бросай  лавку,  черт  с  ней...
 Он  ушел,  прикрыв  за  собой  дверь  кладовки.  Слабо  звякнул
колокольчик,  и  все  стихло.
 —  Когда  отсюда  уйдем?  —  спросила  Тоня.
 —  К  вечеру!  Из  Люстдорфа  сразу  же  отправлюсь  к  радистке.
Свяжусь  с  Савицким.  И  все  решится  окончательно.
 До  встречи  с  Тюллером  оставалось  не  больше  часа.  Прихо¬
217

дили  покупатели,  и  Егоров  неторопливо  взвешивал  яблоки,  ка-
пусту  и  зеленый  лук.
 Тоня  сидела  в  кладовке  и  прислушивалась  к  разговорам,  ко
торые  вел  Егоров  с  покупателями.  Нет,  даже  не  прислушивалась»
Просто  глядела  перед  собой,  ни  о  чем  не  думая.  А  где-то  в  глу¬
бине  души  нарастало  тревожное  предчувствие  недоброго.  Что
знает  Петреску?..  Что-то  он,  несомненно,  знает?!  Почему  он  рас¬
крыл  секрет  аэродрома.  Подозревает  о  ее  связи  с  Савицким?  Рас¬
ставляет  ловушку?  Или  действительно  хочет  помочь  русским?
 Резко  звякнул  колокольчик.
 —  Килограмм  ранета!  услышала  Тоня  мужской  голос.
 —  Одну  минутку,  господин!  Мадам,  с  вас  три  марки...  Спа¬
сибо!
 Шелестела  бумага.  Очевидно,  Егоров  заворачивал  покупку.
Снова  колокольчик,  и  Тоня  услышала  сдавленный  от  волнения
голос  Егорова.
 —  Что  случилось?
 Тоня  вошла  в  лавку;  Дьяченко  стоял,  привалившись  к  стой¬
ке,  и  устало  облизывал  сухие  губы,  правой  рукой  он  придер¬
живал  брезентовый  вещевой  мешок,  по-видимому,  довольно  уве¬
систый.
 —  Дайте  глоток  воды!  —  Он  выругался,  чтобы  разрядить
взвинченные  нервы.
 Пока  Дьяченко  пил  из  жестяной  кружки,  Тоня  и  Егоров  тре¬
вожно  выжидали.  Наконец  он  напился,  стукнул  кружкой
о  прилавок.
 —  Что  случилось,  спрашиваете?  А  то,  что  разобрался  я  на¬
конец  с  Камышинским!  Всех  вас  Штуммер  обвел  вокруг  паль¬
ца  —  вот  что!
 —  Как  это?  —  Тоня  смотрела  на  потное  лицо  Дьяченко.  —
Не  слишком  ли  много  ты  на  себя  берешь,  Дьяченко?
 —  Не  слишком  много!  Не  слишком!  —  Он  вновь  придвинул
к  себе  кружку,  заглянул  в  нее,  словно  опять  изнывал  от  жаж¬
ды.  —  Камышинского,  если  хотите  знать,  вовсе  и  не  выпустили!
 —  А  как  же  он  тогда  оказался  в  Люстдорфе?  —  удивленно
спросил  Егоров.
 —  В  том-то  и  дело,  дорогие  детки,  что  его  передали  с  рук
на  руки.  Есть  у  нас  Гаврилюк,  он  в  тюрьме  дежурил,  как  раз
в  тот  день,  когда  Камышинского  освобождали.  Он  мне  и  расска¬
зал,  что  был  получен  приказ  выпустить  Камышинского  лишь
после  того,  как  к  начальнику  караула  явится  человек.
 —  Ну  и  что?  —  Тоня  иронически  подняла  брови.
 —  Никакого  письменного  распоряжения  и  в  помине  не  бы¬
ло!  Понятно?!  Просто  боялись,  что  Камышинский,  вдохнув  сво¬
218

боды,  куда-нибудь  нырнет.  Ищи  его  тогда!..  Вот  его  и  повели
от  самой  тюрьмы...  А  где-то  в  центре  города  уже  зацепили  на¬
крепко...
 —  Эх,  Дьяченко!  —  иронически  воскликнула  Тоня.  —  Опоз¬
дал  ты  со  своими  рассказами!  Камышинского  на  моих  глазах
убили.  И  знаешь  кто?  Коротков?
 —  То  есть  как?  Коротков,  выходит  дело,  предатель?
 Егоров  усмехнулся:
 —  Стопроцентный  агент  гестапо!  И  мы  это  тебе,  как  полицаю,
сообщаем  официально.
 —  Ну,  дела...  —  проговорил  Дьяченко.  —  Вы  знаете  больше,
чем  мы  в  полиции...  Вот  что,  ребята!  Треба  изготовить  неболь¬
шую  машинку.  Есть  возможность  подорвать  гестапо.
 —  Ты  что,  с  ума  сошел?  —  Егоров  постукал  пальцем  по
потному  лбу  Дьяченко.  —  Ты  нам  своей  затеей  все  дело  угро¬
бишь!  Если  гестапо  взорвется,  то  и  помолвка  Фолькенеца  полетит
к  черту!  Брось  эту  авантюру!
 Дьяченко  снова  приложился  к  кружке,  а  затем  с  сердцем  бро¬
сил  ее  на  прилавок.
 —  Не  ломай  кружки!  —  сказала  Тоня.
 —  Да  как  же  вы  не  понимаете?  Это  дело  не  менее  серьез¬
ное,  чем  помолвка!  —  взорвался  Дьяченко.  —  Я  уже  три  раза
конвоировал  туда  арестованных.  И  высмотрел  местечко  в  подва¬
ле,  где  паровое  отопление.  И  доступ  туда  у  меня  есть.  Чего  мол¬
чите?  Психуете?
 —  Запсихуешь  тут,  —  сказал  Егоров.
 —  Ну,  как  хотите!  А  я  все-таки  подорву  гестапо!
 —  И  угодишь  под  трибунал,  если,  конечно,  останешься
жив,  —  заметила  Тоня.
 Дьяченко  усмехнулся:
 —  Когда,  говорите,  помолвка?
 —  Завтра.
 —  Ну,  так  гестапо  взорвется  послезавтра  утром!  Это  вас,  на¬
деюсь,  устраивает?
 Егоров  и  Тоня  ничего  не  ответили  —  они  видели,  что  теперь
уже  Дьяченко  ничто  не  может  остановить.
 —  А  где  хозяин  лавки?  —  по-деловому  осведомился  он.
 —  Пошел  на  встречу  с  Коротковым,  —  ответил  Егоров.  —
Сегодня  назначена  совместная  операция.  На  товарной  станции
будут  освобождать  пленных...
 —  Мама  дорогая!  Теперь  понятно,  почему  с  утра  пленных
отправили  на  работу!  А  нас  предупредили,  чтобы  их  не  очень
удерживали,  если  начнется  заваруха,  двух-трех  для  порядка
убить,  а  остальных  не  трогать.
 219

Егоров  обернулся  к  затихшей  Тоне:
 —  Завтра  ровно  в  восемь  утра  придешь  к  входу  в  Александ
ровский  сад.  Я  сообщу  тебе  окончательное  решение  Савицкого.
 Он  скрылея  в  подсобке  и  вернулся  с  двумя  «вальтерами».
Один  сунул  себе  в  карман,  другой  протянул  Тоне.
 —  Возьми  и  спрячь.  Он  заряжен.  Применишь,  если  уже  не
будет  другого  выхода.
 Уголки  ее  рта  дрогнули,  она  молча  взяла  револьвер  и  спря¬
тала  его  в  карман  пальто.
 Глава  тринадцатая
 Почему  Штуммер  ее  не  беспокоит?  Вот  уже  пять  часов  она
сидит  в  одиночестве,  ожидая  резкого  стука  в  дверь.
 И  вот  он  раздался.
 Она  сунула  руку  в  карман  и  только  сейчас  поняла,  что,  вер¬
нувшись  домой,  так  и  не  снимала  пальто.  Если  это  гестаповцы,
она  будет  стрелять.  Решив  так,  Тоня  погрузилась  в  отрешенное
спокойствие,  словно  перешагнула  какую-то  невидимую  узкую
грань  между  жизнью  и  смертью.
 —  Кто  там?
 Чьи-то  кулаки  продолжали  барабанить,  и  потому  на  лестнич¬
ной  площадке  никто  не  услышал  ее  голоса.
 —  Кого  надо?  —  переспросила  она,  когда  стук  прервался.
 За  дверью  зашаркали  сапоги.
 —  Тонечка!  Открой!  Я  на  минутку!..
 Петреску!  Один  или  нет?
 Она  сунула  в  карман  руку,  сжала  в  ладони  пистолет  и,  по¬
вернув  ключ,  отпрянула  в  глубину  темной  прихожей.
 Петреску  стоял  на  пороге  с  большим  пакетом  в  руках.
 —  Не  очень-то  любезно  ты  встречаешь  гостя,  который  при¬
нес  тебе  платье  для  вечера!
 Он  шумно  прошел  мимо  нее  в  комнату  и  остановился  у  сто¬
ла,  ожидая  бурного  восторга,  —  платье  было  действительно  не¬
слыханно  красивым!
 —  Французское!  —  сообщил  Леон.  —  Самое  наимоднейшее!
Фолькенец  будет  счастлив,  что  у  его  невесты  такая  нарядная
подружка!  —  Он  посмотрел  на  безучастную  к  роскошной  обнов¬
ке  Тоню  и  удивленно  вскинул  брови.
 —  Ты  собралась  уходить?  Или  только  что  пришла!  Разве
у  тебя  появился  ночной  пропуск?
 —  Нет,  просто  в  комнате  немного  прохладно,  я  озябла.
 —  Не  простудилась  ли?  Смотри  не  вздумай  заболеть!  Мне
пришлось  выдержать  за  тебя  отчаянный  бой  с  невестой.  Я-то
220

думал,  что  в  ресторане  вы  подружились,  она  почему-то  говорит
о  тебе  с  раздражением.  Ты  чем-нибудь  ее  обидела?
 —  Странно!  У  нас  был  ничего  не  значащий  разговор,  мы
хохотали  над  разными  пустяками.
 Леон  в  ответ  лишь  взмахнул  воздушным  платьем,  словно
парусом.  И  только  тут  Тоня  заметила  всю  его  красоту.  Она  ви¬
дела  такие  платья  лишь  на  обложках  модных  журналов.  Ажур¬
ное,  легкое,  оно  казалось  сотканным  из  морской  пены.  Длинная
юбка  искрилась  блестками,  а  лиф  переливался  огнем  нескольких
рубинов.  Нет,  не  то  что  надеть,  но  и  дотронуться  до  него  ей
казалось  невозможным.
 —  В  этом  платье  тебя  приняли  бы  даже  при  дворе  короля
Михая!  —  Леон  приложил  его  к  плечам  Тони.  —  Прелестно!
Оно  будто  для  тебя  сшито.
 —  А  где  ты  его  раздобыл?
 —  О,  не  спрашивай!  Это  целая  история!..
 —  Я  не  видела  таких  в  магазинах.
 —  Еще  бы!  Это  же  брюссельские  кружева!
 —  Настоящие?  Не  подделка?  —  зачем-то  спросила  Тоня.
 —  Ты  ничего  не  понимаешь!  —  вскипел  Петреску.
 —  Ладно,  не  обижайся,  —  сказала  она.  —  Лучше  скажи,
как  оно  к  тебе  попало.
 —  Какое  это  имеет  значение?
 —  Имеет!  Я  не  хочу  носить  чужие  платья!
 Петреску  побледнел  от  обиды:
 —  Если  бы  ты  не  была  женщиной,  я  бы  тебя  ударил!  Это
платье  было  недавно  прислано  жене  генерала  Монолеску,  началь¬
ника  штаба  армии.  И  я  получил  его  в  благодарность  за  одну
важную  услугу.
 —  Какую  же  именно?  —  дерзко  спросила  Тоня.
 —  Нет,  с  тобой  можно  сойти  с  ума!  Ну  что  изменится  от
того,  например,  что  я  помог  генеральше  погрузить  на  корабль
несколько  лишних  сундуков.  Если  ты  меня  спросишь  и  о  том,
что  было  в  этих  сундуках,  я  отвечу:  не  заглядывал!  Я  не  люблю
лазить  по  чужим  сундукам!  Ну  хватит!  Прощай.  Завтра  ровно
в  половине  второго  я  здесь.  И  будь  к  этому  времени  готова.
 Ровно  в  восемь  утра  она  подошла  к  пустынному  входу
в  Александровский  сад.  Никого!  Ни  Дьяченко,  ни  Егорова!  Вда¬
леке  дворник  подметает  улицу.  Проскочил,  хлопая  разорванным
брезентом  кузова,  военный  грузовик.  Усталый  полицейский  вы¬
шел  из-за  угла,  поглядел  во  все  стороны  безразличным  тусклым
взглядом,  передвинул  фуражку  со  лба  на  затылок  и  вяло  побрел
куда-то  своей  дорогой.
 221

Тоня  присела  на  край  ближайшей  скамейки  и  стала  поправ¬
лять  прическу.  Ну  и  задал  же  ей  забот  Петреску!  Это  платье
требует  и  какой-то  особенной  прически,  и  даже,  вероятно,  осо¬
бенной  походки  —  величественной,  плавной...  И  вообще,  зачем,
собственно,  он  тащит  ее  на  эту  помолвку?  Действительно  ли  хо¬
чет  иметь  рядом  с  собою  богато  одетую  девушку,  или  это  ка¬
кой-то  новый,  еще  не  разгаданный  ход?  И  не  странно  ли,  что
именно  теперь  Фолькенец  проникся  к  Леону  такой  дружбой,  что
пригласил  его  на  свою  помолвку,  да  еще  вместе  с  дамой?
 Егоров  с  размаху  бросился  на  скамейку,  Тоня  даже  испуга¬
лась.
 —  Ну,  Тонька,  мне  и  досталось!
 Несколько  секунд  он  молчал,  осматриваясь  по  сторонам,  и,
убедившись  в  безопасности,  начал:
 —  Буду  краток.  Лодка  уже  в  пути.  Дача  Тюллера,  на  сча¬
стье,  расположена  у  самого  берега.  Об  этом  можно  было  только
мечтать!  Примерно  в  ста  метрах  —  большие  камни,  когда-то,
наверное,  обвалился  берег.  Ближайший  немецкий  пост  наблюде¬
ния  примерно  в  километре.  Я  сообщил  Савицкому  координаты.
Условились,  что  ровно  с  двадцати  одного  часа  через  каждые
полчаса  в  сторону  моря  буду  посылать  по  три  коротких  световых
сигнала.  Окна  гостиной  обращены  к  берегу.  Когда  группа  водо¬
лазов  приблизится,  я  пошлю  в  окно  четыре  световые  точки.
И  тут  ты  должна  сделать  все  возможное,  чтобы  уговорить  Фоль¬
кенеца  выйти  на  веранду  подышать  воздухом.
 —  А  если  это  не  удастся?  Пойми,  я  ведь  там  всем  чужая!
 —  Тогда  распахни  настежь  рамы  правого  окна  гостиной.
 —  Но  вокруг  дачи,  я  думаю,  будет  охрана.  Не  так-то  Фоль¬
кенец  прост.
 —  Охрану  постараемся  тихо  убрать...  Конечно,  Тоня,  дело
предстоит  нелегкое.  Савицкий  тоже  это  понимает.  И  он,  между
прочим,  сказал,  что,  если  не  удастся  взять  самого  Фолькенеца,
можно  заменить  его  каким-то  другим  крупным  чином.  Там  ведь
шантрапы  не  будет,  публика,  можно  сказать,  отборная!
 Он  крепко  сжал  ее  ладони.  Как  давно  она  не  сидела  с  ним
рядом,  как  давно  они  не  говорили  о  себе,  а  говорили  только
о  деле,  о  риске,  о  явках...
 —  Где  ты  ночевал?  —  спросила  Тоня.
 —  У  радистки.  Ох  и  злая  же  тетка!  Рассказывала,  как  од¬
нажды  у  тебя  тол  в  сквере  на  Соборной  площади  забирала,
а  ты  ей  не  вовремя  подала  знак.  До  сих  пор  помнит.
 —  А  лавку  ты  видел?  —  помолчав,  спросила  Тоня.
 —  Издалека...  Она  уже  разгромлена!
 —  Значит,  тебя  ищут?
 222

—  Да!  И  теперь  уже  кто  кого.  Машина  запущена.  Обратного
хода  не  будет.
 —  Но  ведь  они  и  меня  подозревают,  я  это  чувствую!  Почему
же  Штуммер  меня  еще  вчера  не  арестовал?
 —  Тебя  он  не  арестует,  глупая!  Ты  им  нужна.  Они  еще  ве-
рят,  что  вынудят  тебя  работать  против  Савицкого.
 —  Слушай,  Гена,  я  что-то  не  все  понимаю  с  этим  липовым
аэродромом.  Они  что  —  хотят  заманить  десант  и  уничто¬
жить  его?
 —  В  воздухе  ночью  десант  не  уничтожишь,  Тоня.  Ты  пом¬
нишь,  Дьяченко  говорил  о  тысяче  мин?
 —  Ты  хочешь  сказать...
 —  Вот  именно!  —  прервал  он  ее.  —  Они  хотят  заманить  де¬
сант  на  минные  поля!  Если  кто  останется  жив,  перебьют  из  пу¬
леметов  или  возьмут  в  плен.
 —  Но  зачем  этот  аэродром?
 —  Затем,  что  никому  не  придет  в  голову,  что  летное  поле
может  быть  заминировано!  Неужели  ты  сама  не  понимаешь?
 Он  сидел  нахохлившийся,  обросший  рыжеватой  щетиной,  как
в  то  давнее  утро,  когда  она  увидела  его  на  лестничной  пло¬
щадке.
 —  Значит,  Петреску  говорил  правду!..
 —  Выходит,  правду!
 —  Это  очень  важно,  Гена!..
 —  Тюллера  мне  жаль,  —  проговорил  Егоров.  —  Все-таки  Зи¬
на  ему  дочь,  да  еще  как  бы  вновь  обретенная.
 Помолчали.
 —  Странно!  —  усмехнулся  Егоров.  —  Мы  здесь  как-то  по-
иному  стали  на  жизнь  смотреть.  Люди  везде  мечтают  о  своем
счастье.  И  я  вот,  например...  Если  вернемся...
 —  Откуда?  —  встревожилась  Тоня.
 —  Да  отсюда,  —  сказал  он.  —  Мы  ведь  уйдем  с  подводной
лодкой,  для  нас  будут  доставлены  кислородные  приборы  с  мас¬
ками.
 —  Почему  же  ты  сразу  про  это  не  сказал?
 —  Обо  всем  сразу  не  скажешь...  Так  вот,  если  только  мы  вер¬
немся,  я  приду  к  Савицкому  и  скажу:  хватит!  Тоня  моя  жена,
и  попрошу  нас  больше  не  разлучать...
 —  Ох  и  фантазер  же  ты,  Генка!  —  расхохоталась  Тоня.
 Он  поднялся.
 —  В  случае  неудачи  —  всякое  может  быть!  —  иди  на  явку
к  радистке...
 И  быстро  устремился  к  выходу  из  сада,  щуплый,  в  старень-
 223

ком  пальто  на  ватине,  в  котором  сейчас  наверняка  жаркое
Но  ведь  кто  знает,  где  застанет  его  ночь!..
 Словно  почувствовав  ее  беспокойный  взгляд,  Егоров  на  углу
обернулся,  и  Тоне  показалось,  что  он  посмотрел  на  нее  с  тре¬
вогой.  Только  что  они  сидели  рядом!  Почему  же  она  сказала
ему  так  бесконечно  мало?  Ведь,  возможно,  это  была  их  послед¬
няя  встреча...
 И  суток'  не  прошло,  как  исчез  Федор  Михайлович,  —  что
с  ним,  неизвестно,  а  сегодня  Дьяченко!  Теперь  ушел  и  Егоров.
Она  одна!..  Совсем  одна!..
 Небольшая  случайность  —  и  все  может  разлететься  в  прах.
Вдруг  Фолькенец  решит  в  последний  момент,  что  дача  Тюллера
слишком  далека  от  Одессы.  Подводная  лодка  опоздает,  обходя
минные  заграждения.  Водолазы  по  ошибке  высадятся  на  другом
участке.
 Не  мог  же  Егоров  знать,  о  чем  она  думала  во  время  их  раз¬
говора,  о  чем  не  переставала  думать  со  вчерашнего  дня,  когда
там,  в  лавке,  сжала  в  своей  руке  прохладный  металл  «валь-
тера».
 Было  начало  одиннадцатого.  К  часу  надо  вернуться  домой.
Что  ж,  можно  еще  успеть!..
 Вскоре  она  остановилась  на  углу  Картамышевской  улицы,
у  двухэтажного  трущобного  дома.  Недалеко  упала  бомба,  и
штукатурка  местами  осыпалась,  обнажив  гнилую  дранку.  Так
у  распавшейся  мумии  обнажается  высохший  скелет.
 Улица  была  почти  безлюдна.  Смелее!..  Смелее!..
 Она  вошла  под  невысокую  арку,  сразу  же  резко  останови¬
лась.  Держа  в  руке  ведро  с  водой,  Коротков  медленно  поднимал¬
ся  по  крутой  лестнице  на  галерею,  шлепая  по  ступеням  до¬
машними  туфлями  на  босую  ногу.
 Черные  неглаженые  брюки,  широкие  старомодные  подтяж¬
ки,  перерезающие  застиранную,  бывшую  белую  рубашку,  переко¬
шенные  от  тяжести  ведра  плечи  —  все  это  вызывало  даже  со¬
чувствие.
 Коротков  поставил  ведро  и  обернулся,  разминая  оттянутую
руку.
 Их  взгляды  скрестились.  Он  болезненно  улыбнулся,  подхватил
ведро  и  скрылся  за  покосившейся  дверью,  с  которой  свисали
лохмотья  рыжей  истлевшей  клеенки.
 Он  ждал  ее  с  тревожной  напряженностью,  стоя  посредине  ком¬
наты,  и,  когда  она  вошла,  приветливо  воскликнул:
 —  Тонечка!  Какими  судьбами!  Ну,  заходи,  присаживайся.
Прости  за  беспорядок.  Не  ожидал  гостей...
 Салфеточки,  салфеточки!  На  столах,  на  этажерках,  на  кодаоде.
 224

На  стене,  под  пыльным  стеклом,  Коротков  в  молодости,  еще
с  густой  шевелюрой,  а  рядом  с  ним  молодая  женщина:  острень¬
кое  личико,  маленькие,  прищуренные  глазки...  В  комнате  стоял
тараканий,  душный  запах  давно  не  проветриваемого  жилья.
 —  Вы  постоянно  здесь  живете?  —  спросила  Тоня,  все  еще
продолжая  стоять.
 —  Да  нет,  изредка  прихожу,  когда  деваться  некуда.  Да  ты
присаживайся...  Бледненькая!  Жизнь,  вижу,  тебя  совсем  за¬
гнала...
 Она  потупила  взгляд,  не  в  силах  на  него  смотреть.
 ?—  Мимо  шла,  дай,  думаю,  зайду,  проведаю...
 Он  придвинул  ей  скрипучий  стул  с  изогнутой  спинкой.
 —  Присаживайся...  А  Луговой-то,  оказывается,  дядька  безжа¬
лостный.
 Опять  Луговой!
 —  Да,  пришлось  мне  попрыгать,  как  челнок  в  ткацкой  маши¬
не  —  туда-сюда.  —  Она  заставила  себя  улыбнуться.
 —  Хочешь  есть?  —  спросил  он  с  поспешной  готовностью,
под  которой  скрывалось  смущение.
 —  Нет,  уже  завтракала.
 Он  прошелся  по  комнате.
 —  Идиоты!  Полные,  круглые  идиоты!  —  сунул  большие
пальцы  под  резину  подтяжек,  оттянул  их,  а  затем  разом  от¬
пустил,  и  они  резко  щелкнули.  —  Теперь-то  я  могу  откровенно
говорить.  Одного,  как  говорится,  поля  ягоды.  А  ты,  милочка
моя,  запуталась,  как,  впрочем,  и  я  в  свое  время.  Штуммер,  я  те¬
бе  скажу,  —  личность!  Ты  уж  меня  прости,  но  через  тебя  на  Фе¬
дора  Михайловича  мне  больших  трудов  стоило  выйти.  Я  сразу
догадался,  кто  ему  мой  адресок  дал.  Человек  он  был  неглупый,
и  все  ж,  видишь  ты,  Штуммер  его  обошел!  А  кто,  ты  думаешь,
этот  самый  Луговой?  Не  кто  иной,  как  сам  Штуммер!  —  Он
говорил  так,  словно  ко  всему,  что  случилось,  не  имел  решитель¬
но  никакого  отношения.  —  Ты,  Тоня,  девчонка  себе  на  уме.
Я  тебя  и  так  поворачивал,  и  эдак,  но  пока  не  применил  сильно¬
действующее  —  ухлопал  Камышинского,  —  ты  не  расколо¬
лась»...  —  Он  вдруг  хитро  прищурился.  —  А  чего  ты  так  свобод-
нен$»ко  по  Одессе  ходишь?  Сбежала  небось?  Дома-то  не  ночева¬
ла?..  Ну,  признавайся?
 Тоня  не  стала  ему  отвечать,  не  стала  ни  оправдываться,  ни
отрицать  его  догадок,  а  только  тихо  спросила:
 —  Что  с  Федором  Михайловичем?
 —  Я  же  говорю  —  не  вышло  у  Федора  Михайловича  дель¬
це!  В  упор,  можно  сказать,  в  меня  стрелял,  да  промахнулся.
Пристукнули  его  у  входа  в  катакомбы  в  суматохе.  А  ведь  по
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 225

замыслу  я  его  спасти  должен  был.  Что  сейчас-то  делать?  Ты
ведь  теперь  после  всего  этого  мне  без  пользы...  —  Он  остано¬
вился  перед  ней,  засунул  руки  в  карман.  —  Яс  тобой,  можно
сказать,  как  с  трупом,  начистоту  разговариваю.  Ты  уже  списа¬
на.  А  мне  придется  начинать  сначала.  Конечно,  на  моем  счету
не  так  уж  мало.  Камышинского  уничтожил  —  раз!  Эшелончик
какой-никакой  тоже  под  откос  пустил  —  два!  Кто-нибудь  мои
заслуги  учтет.  Есть,  как  говорится,  живые  свидетели.  Так  что
не  унываю...  Меня  еще  в  подпольный  обком  секретарем  введут!
А  ведь  до  войны  не  везло  мне  с  карьерой,  прямо  скажу.  Я  уж
и  так  и  эдак  приноравливался  —  не  помогало!  А  какой  я  был
бдительный!  О-го-го!
 Округлив  глаза,  он  иронически  причмокнул.
 —  Кто  первый  выступал  на  собраниях?  Коротков!..  Подгнила
картошка  на  складе  —  вредительство!  Сошел  трамвай  с  рель¬
сов  —  диверсия!  Боролся  я  активно,  никаких  сил  не  жалел...
Меня  даже  председателем  месткома  одно  время  выбирали.  А  все
равно  в  большие  люди  не  выбился.
 Трня  стала  медленно  подниматься.
 Коротков  поднял  руку.
 —  Не  торопись,  девочка!  Господин  Штуммер  наверняка  обра¬
дуется,  когда  увидит  тебя.  Вот  и  отправимся  к  нему  вместе.
Только  чайку  попьем...  Сиди,  говорят!..  —  вдруг  крикнул  он,  и
желтые  его  глаза,  казалось,  остекленели.  —  Я  тебе  душу  свою
открыл,  и  теперь  уж  тебе  отсюда  выхода  нету!..
 Она  выстрелила  в  упор,  не  целясь.
 Коротков  словно  не  почувствовал  боли.  Он  лишь  прижал  ле¬
вую  руку  к  груди,  и  на  лице  его  возникло  сосредоточенное  вы¬
ражение.
 —  Что  же  ты,  дура,  наделала!  —  удивленно  сказал  он.  —
Ведь  ты  же  меня  убила...
 Глава  четырнадцатая
 А  что,  если  разгладить  мокрые  волосы  горячим  утюгом?!
Правда,  она  никогда  еще  не  прибегала  к  этому  способу,  но  дав¬
ным-давно  одна  из  подруг  рассказывала,  что  увесистый  чугун¬
ный  утюг  способен  совершить  чудо!
 Маникюр?  Нет  уж!  В  салон  пойти  некогда.  Конечно,  для  та¬
кого  платья  хороши  были  бы  белые  туфли,  но  сойдут  и  черные.
В  конце  концов  дело  самого  Петреску  позаботиться  о  закончен¬
ности  ее  туалета,  если  уж  он  взялся  ей  покровительствовать.
 А  все-таки  приятно  хоть  раз  в  жизни  надеть  на  себя  платье
из  брюссельских  кружев.  Конечно,  в  нем  далеко  не  уплывешь
и  его  придется  бросить  на  берегу.
 226

Жаль!..  Если  укоротить,  то  когда-нибудь  после  войны  в  нем
можно  было  бы  пойти  в  театр.
 Петреску  был,  как  всегда,  точен.  Ровно  в  час  машина  оста¬
новилась  у  подъезда,  и  он  вошел  в  комнату  с  огромным  буке¬
том  тюльпанов  и  гвоздик,  надушенный,  сверкающий,  в  парад¬
ном  мундире.
 —  Ну,  Тоня!  —  воскликнул  он.  —  Я  всерьез  опасаюсь,  что,
увидев  тебя,  Фолькенец  сменит  невесту.  Какие  волосы!  А  ну-ка,
пройдись!..
 Тоня  прошлась  по  комнате.  Узкий  чехол  длинной  кружевной
юбки  предательски  сковывал  ноги.  «А  что,  если  нужно  будет
бежать?  —  подумала  она.  —  Эдак  грохнусь  на  землю  и  тогда
поминай  как  звали!..»
 —  Еще  немножко  прихвати  у  талии,  —  сказал  Леон.  —
Не  хватает,  конечно,  кулона,  но  не  беда,  его  вполне  можно
заменить  красной  гвоздикой.
 —  А  что  я  надену  поверх  всей  этой  роскоши?  —  спросила
Тоня.
 Он  взглянул  на  обветшалое  пальто,  висевшее  на  вешалке,
и  брезгливо  поморщился.
 —  Подай-ка  мне  мой  норковый  палантин!  —  пошутила  она,
и  Петреску  весело  засмеялся.
 —  К  сожалению,  мадам  Монулеску  уже  отбыла  в  Констан¬
цу.  Но  в  машине  тепло,  ручаюсь,  что  ты  не  простудишься...
 —  Но  ведь  без  палантина  меня  не  примут  во  дворце  короля
Михая.
 —  Зато  я  убежден,  что  к  тебе  благосклонно  отнесся  бы
сам  маршал  Антонеску.  Кстати,  на  даче  будет  генерал  фон
Зонтаг,  теперь  он  командующий  армией.  О  тебе  он  знает  как
о  моей  спасительнице.
 —  Как  мне  держаться?
 —  Старайся  не  отходить  от  меня.  В  случае  необходимости
я  подскажу,  что  делать.
 —  Ты  думаешь,  такая  необходимость  возникнет?
 Она  колдовала  над  платьем,  стягивая  его  в  талии  булавкой,
казалось,  ее  вопрос  вызван  лишь  боязнью  совершить  какую-
нибудь  оплошность.
 Он  не  ответил,  но  вдруг  стал  серьезен,  улыбка  покинула  его
красивое,  холеное  лицо.
 —  Тоня,  нам  нужно  поговорить,  —  сказал  он  и  осторожно
положил  букет  на  стол.
 —  Слушаю,  Леон.
 —  Ты  помнишь,  как  однажды,  сидя  на  этом  вот  диване,
я  упомянул  о  ловушке?
 15*
 227

—  Да,  ты  что-то  такое  говорил,  но,  признаться,  я  не  помню,
к  чему  это  относилось...
 —  Не  будем  играть  в  прятки,  Тоня!  Слово  «ловушка»  отно¬
силось  к  тебе.
 —  Ко  мне?  Ты  устроил  мне  ловушку?  —  стараясь  все  еще
держаться  шутливого  тона,  но  внутренне  холодея,  спроси¬
ла  она.
 —  Да!  И  не  скрываю  этого!  Я  сказал  о  ложном  аэродроме,
чтобы  проверить  твою  реакцию!
 —  Проверить  меня?  О  Леон,  ты  слишком  далеко  заходишь
в  своей  подозрительности.
 —  А  ты  в  своей  неискренности!  Я  решил  кое-что  тебе  от¬
крыть,  конечно,  не  многое,  но  и  этого  оказалось  достаточно,  что¬
бы  убедиться,  как  тесно  ты  связана  со  Штуммером!  Ведь  он
приказал  тебе  за  мной  следить,  а  ты  это  от  меня  утаила!
 —  Но  разве  я  причинила  тебе  хоть  какой-нибудь  вред?  —
с  искренним  удивлением  спросила  Тоня.
 —  Вот  это  как  раз  я  и  хотел  бы  знать.
 —  Ты  что?!  Думал,  я  предам  тебя  Штуммеру,  что  ли?
Леон!..
 —  Да.  Но  я  бы  узнал,  если  бы  ты  на  меня  донесла.  Кстати,
ложный  аэродром  сам  по  себе  не  такой  уж  большой  секрет.
 Она  несколько  мгновений  рассматривала  отраженное  в  зер¬
кале  лицо  Леона.  «Как  он  стареет  в  такие  минуты!  —  поду¬
мала  она.  —  Опять  мечется!  Опять  томится  манией  преследо¬
вания!..»
 —  Зачем  тебе  потребовалось  меня  проверять?
 —  Чтобы  знать,  кто  рядом  со  мной.
 —  Но  ведь  я,  по-моему,  никогда  тебя  не  искала.  И  не  я  тебе
делала  предложение...
 —  Да,  ты  права!  Я  всегда  сам  приходил  к  тебе.  Но  это  ни¬
чего  не  меняет.  Неужели  ты  думаешь,  будто  Фолькенец  и  Штум¬
мер  настолько  глупы,  что  не  знают,  кто  ты  такая.
 —  Не  понимаю...
 —  Помнишь  самый  первый  допрос?  Фолькенец  еще  долгое
время  продолжал  сомневаться.  Он  буквально  взял  меня  за
горло.
 —  Значит,  ты  приходил  ко  мне  не  по  доброй  воле?
 —  Сначала,  если  хочешь  —  да!  Но  я  все  делал  для  того,
чтобы  тебя  спасти.  Я  просил  тебя  уехать  к  моим  родителям  —
ты  отказалась.
 Она  повернулась.  Они  стояли  по  разные  стороны  стола,  на
котором  лежал  букет.  Тоня  долго  перебирала  цветы,  наконец
нашла  большую  гвоздику  и  приложила  ее  к  вырезу  платья.
 228

—  Приколоть  сюда?
 —  Нет,  чуть-чуть  левее...
 —  По-моему,  тебе  не  на  что  жаловаться,  —  саркастически
усмехнулась  она,  решив  прекратить  этот  опасный  разговор.  —
У  тебя  прекрасно  идут  дела!  Ты  получил  повышение...
 —  Да.  И  теперь  я  один  из  самых  информированных  офице¬
ров  штаба!
 Дрогнула  рука.  Она  уколола  себя  булавкой,  которой  прикалы¬
вала  к  груди  гвоздику.
 —  Зачем  ты  настаиваешь,  чтобы  я  присутствовала  на  по¬
молвке?  Сейчас,  Леон,  мне  это  совершенно  непонятно.
 —  Просто  у  меня  нет  другого  выхода,  —  признался  Леон,
устало  опускаясь  на  диван.  —  Сегодня,  Тоня,  решается  твоя
судьба!  Я  хочу  быть  рядом  с  тобою.
 —  На  помолвке  решается  моя  судьба?
 —  Да,  тебя  будут  фотографировать  вместе  с  Фолькенецем
и  другими  немцами,  а  завтра  Штуммер  вызовет  тебя  для  ре¬
шающего  разговора.  И  ты  уже  не  сумеешь  не  дать  подписку
о  работе  на  абвер.  Ясно?
 —  С  меня  уже  взяли  подписку.
 —  До  сих  пор  это  была  лишь  детская  игра!  Если  ты  отка¬
жешься,  тебя  ликвидируют.  А  твое  имя  будут  произносить
с  презрением  даже  близкие  друзья.
 —  Ты  думаешь,  что  Фолькенецу  поверят?
 —  О!  Фолькенец  —  великий  мастер  интриг.  Он  искусно  иг¬
рает  на  подозрительности.
 —  Кто  же  дал  тебе  платье?
 Он  ответил  не  сразу.
 —  Один  из  людей  Фолькенеца!
 Круг  замкнулся.
 Гвоздика  была  приколота.  Красный  цвет  на  голубом  —  это
выглядело  великолепно!
 Она  присела  на  другом  краю  дивана.
 —  Ну  что  ж!  Посидим  перед  дальней  дорогой,  Леон.  Спа¬
сибо  за  все,  что  ты  для  меня  сделал...
 —  Надеюсь,  у  тебя  хватит  сил  молчать  о  нашем  разговоре
при  любых  испытаниях.
 —  Да,  Леон!  Я  научилась  молчать...
 Он  сжал  кулаки  и  потряс  ими  в  воздухе.
 —  Я  же  предупреждал  тебя!  Все  время!..  А  ты  упрямая
девчонка!  И  вот  теперь  уже  нет  выхода...  С  тех  пор  как  мы
с  тобой  перешли  линию  фронта,  многое  изменилось.  И  не  только
вокруг,  но,  главное,  вот  здесь,  —  он  дотронулся  до  своей  гру¬
ди.  —  Ты  сейчас  убедишься,  как  я  тебе  доверяю!  Помнишь  мою
229

командировку  в  плавни,  когда  из  эшелона  убежала  молодежь...
Вот  в  плавнях  я  впервые  до  конца  понял,  что  мы,  румыны,
лишь  мелкая  разменная  монета!..  Если  она  случайно  выпадает
из  рук,  особенно  в  людном  месте,  то  даже  унизительно  нагнуть¬
ся,  чтобы  подобрать  ее  с  земли...  При  первой  же  опасности
Фолькенец  и  Штуммер  ящерицами  выползли  из  зоны  огня...
А  что  будет  со  мной  —  останусь  ли  я  жив  или  погибну,  их  ни¬
сколько  не  интересовало.  Заменив  убитого  фельдфебеля,  я  дол¬
жен  был  спасти  им  жизнь.  Но  дело  не  только  в  этом!  Я  просто
очень  устал,  Тонечка!..  Когда-то  я  искренне  верил  в  идеи
великой  Румынии,  верил  Антонеску!  Но  где  эта  великая  Румы¬
ния,  где  Транснистрия?!  Все  оказалось  ложью...  И  я  тебе  ска¬
жу,  я  теперь  уже  не  знаю,  где  правда!  В  чем  она!..
 Она  справилась  со  спазмой,  сдавившей  горло.
 —  А  почему,  Леон,  тебе  так  хочется  меня  спасти?..  При¬
знаюсь,  недавно  была  минута,  когда  я  готова  была  тебя  убить!
 —  Знаю!  Ты  часто  ненавидела  меня!  Но  что  я  мог  сделать?
Если  бы  только  я  мог  сказать  тебе  всю  правду!  Впрочем,  те¬
перь  это  было  бы  уже  бессмысленно.  Все  твои  связи  порваны.
Один  из  группы  успел  сбежать,  но  будет  пойман.  Его  приметы
известны...
 Егоров!  Боже  ты  мой!  Только  бы  продержаться  до  вечера,
дожить  до  девяти  часов...
 Парадный  мундир  сдавливал  Леона  панцирем,  он  повел  пле¬
чами  и,  засунув  палец  под  жесткий  воротник,  оттянул  его  от
горла.
 —  Фолькенец  и  Штуммер  считают  операцию  законченной
и  намерены  получить  за  нее  ордена.  Я  читал  представленный
фон  Зонтагу  рапорт.  —  Он  устремил  на  Тоню  изучающий  взгляд.
А  она  смотрела  на  цветы,  на  сияющий  бриллиантином  пробор
румынского  офицера  Петреску  и  кончиками  пальцев  теребила
невесомые  брюссельские  кружева,  и  страдала  от  невыносимой
фальши  происходящего.  «Зачем  же  мне  участвовать  в  этой  ко¬
медии?—  думала  она.  —  Зачем,  если  все  уже  решено?!»
 Негромкий  голос  Леона  встряхнул  ее:
 —  Если  хочешь,  я  скажу  тебе  все,  до  конца.
 «Нет-нет,  надо  бороться,  еще  не  все  кончено!  Где-то  в  глу¬
бинах  моря  тихо  стучит  двигатель  подводной  лодки».
 —  Говори!
 Леон  нагнулся  к  ее  уху.
 —  Русские  перешли  в  новое  наступление.  Это  держится
в  строгой  тайне,  но  положение  ухудшается  с  каждым  днем.
 —  А  тайное  оружие?
 —  Тайное  оружие  —  такой  же  блеф,  как  и  мое  повышение.
230

Фолькенец  понимает,  что  Одесса  обречена,  и  устроил  себе  пе¬
ревод,  чтобы  не  попасть  на  последний  корабль,  у  которого
много  шансов  пойти  ко  дну.  —  По  мере  того  как  он  говорил,
в  голосе  все  отчетливее  звучала  долго  сдерживаемая  ярость.
Он  уже  почти  кричал.  Лицо  его  было  искажено.  —  Старая  пес¬
ня!  Пусть  вместо  немца  погибает  еще  один  румын,  но  перед
смертью  его  можно  и  повысить  в  чине.  И  на  кресте  написать:
«Здесь  покоится  прах  доблестно  погибшего  за  великую  Германию
полковника  Петреску!..*  И  пусть  его  жрут  черви!..
 —  Леон,  успокойся,  —  сказала  Тоня.  —  Когда  ты  падаешь
духом,  то  прежде  всего  твердишь  о  смерти...
 Он  воскликнул:
 —  Ты  в  своем  уме?  Что  ты  говоришь!  У  меня  еще  есть
шанс  —  спастись  на  последнем  корабле.  А  у  тебя  и  этого  нет.
И  ты  же  меня  успокаиваешь!..  Нет,  ты,  наверно,  действительно
сошла  с  ума!
 Тоня  вышла  на  кухню  и  вернулась,  сжимая  в  руке  пистолет.
 —  Тоня!  —  воскликнул  Леон  и  загородил  лицо  своими  уз¬
кими  ладонями.  —  Только  не  это!..
 —  Успокойся,  я  не  убью  ни  тебя,  ни  себя,  Леон!  К  сожале¬
нию,  пистолет  слишком  велик  для  моей  сумочки.  Спрячь  у  себя
и  дай  слово,  что  вернешь,  как  только  я  потребую...
 Он  деловито  сунул  пистолет  в  задний  карман  брюк,  взгля¬
нул  на  часы.
 —  О!  Мы  опаздываем...
 Они  вышли  из  парадного  подъезда.  Древняя  старуха,  про¬
ходившая  мимо,  глядя  на  них,  расплылась  в  беззубой  улыбке.
 —  Какая  прелестная  пара!  Прямо  голубки...
 —  Куда  мы  поедем?  —  спросила  Тоня,  чувствуя,  как  потеют
ладони  и  замирает  сердце.
 —  Пути  Фолькенеца  неисповедимы!  —  проговорил  Леон.  —
Может  быть,  на  дачу  к  Тюллеру,  а  возможно,  он  уже  поды¬
скал  другое  укромное  местечко.
 Когда  они  сели  в  машину,  Леон  приказал  шоферу  не  тро¬
гаться  и  ждать,  пока  двинутся  машины  с  фон  Зонтагом  и  пол¬
ковниками.
 Сквозь  ветровое  стекло  Тоня  видела,  как  к  Фолькенецу,  раз¬
говаривавшему  с  фон  Зонтагом,  подошел  Штуммер,  о  чем-то
тихо  с  ним  посоветовался,  затем  стремительно  вернулся  к  своей
машине,  хлопнул  дверцей  и  умчался.
 В  эту  секунду  все  решилось.  Вот  уж  поистине:  пойдешь
направо  —  будешь  жить,  налево  —  расстанешься  с  жизнью.
 231

Кортеж  из  пяти  машин  помчался  по  улицам  Одессы.
 Тоня  сидела  рядом  с  Леоном,  привалившись  к  спинке  си¬
денья,  и  молча,  без  мыслей,  смотрела  перед  собой.
 —  Мы  едем  в  Люстдорф,  —  услышала  она  голос  Леона.
 Да,  они  едут  в  Люстдорф!  Но  она  не  ощутила  радости.  Ма¬
шины  проскочили  мимо  замшелых  тюремных  стен.  Под  колесами
шелестел  гравий.  Знакомые,  унылые  поля.  Сколько  раз  она  хо¬
дила  по  этой  щербатой  дороге!  Как  много  передумала  на  ней
трудных  дум.
 —  Леон!  Опусти,  пожалуйста,  стекло!  Мне  жарко.
 Ветер  ворвался  в  кабину,  закружил  легкий  вихрь,  схватил
густую  прядь  и  бросил  на  глаза.  Она  тыльной  стороной  ладо¬
ни  убрала  волосы  с  лица  и  глубоко  вдохнула  прохладный
морской  воздух.
 Передние  машины  затормозили  около  невысокого  забора.
 Дача  Тюллера  была  двухэтажным,  добротным  домом,  очевид¬
но  построенным  в  конце  прошлого  века  его  дедом  или  праде¬
дом.  Крутой  спуск  к  морю  —  совсем  рядом,  в  сторонке  —  беспо¬
рядочное  нагромождение  выветренной  коричневой  осыпи.
 Тюллер,  ехавший  в  машине  с  дочерью  и  будущим  зятем,
широко  распахнул  калитку,  приглашая  всех  заходить.  Гости
расступились  перед  молодыми,  пропуская  их  в  сад  первыми.
Фон  Зонтаг  весело  шутил  с  осанистым  полковником,  розоватое
лицо  которого  выражало  готовность  смеяться,  если  это  приятно
начальству,  или  плакать,  если  это  ему  еще  приятнее.
 —  Смотри,  —  тихо  проговорил  Леон,  стоявший  чуть  позади
Тони.
 Из  глубины  двора  навстречу  гостям  вышел  Штуммер,  и  тот¬
час  следом  за  ним  показались  два  автоматчика.  Они  встали  по
обе  стороны  калитки.  Да,  Штуммер  не  терял  времени  даром!
Родственные  чувства  Фолькенеца  не  мешали  ему  подумать
о  надежных  гарантиях  безопасности,  тем  более  что  один  из  по¬
четных  гостей  командующий  армией.
 Тоня  взглядом  пересчитала  гостей.  Девять,  вместе  с  нею
и  Леоном.  Фотограф,  невысокий  человек  с  беспокойным  про¬
фессиональным  взглядом,  маячил  в  сторонке,  не  сливаясь  с  го¬
стями  и  в  то  же  время  никого  не  упуская  из  поля  зрения.  На
его  правом  боку,  поблескивая  молниями,  висела  большая  черная
сумка,  в  руках  он  сжимал  небольшой  фотоаппарат,  время  от
времени  нацеливая  его  то  в  одну,  то  в  другую  группу  гостей
и  ничем  не  проявляя  к  Тоне  особого  внимания.  Однако  она
заметила,  как  раздражает  его  то,  что  в  объективе  она  оказы¬
232

валась  только  рядом  с  Леоном.  Впереди,  правда,  была  еще
бездна  времени  и  множество  выгодных  мизансцен  —  в  этом  фо¬
тограф  вряд  ли  сомневался.
 Когда  наконец,  окруженная  гостями,  Тоня  вошла  в  сад,  вновь
затеплилась,  казалось  бы,  уже  потерянная  надежда.  Сад  был
обширен  и  совершенно  пуст.  В  глубине,  за  сараем,  она  успела
заметить  в  штакетнике  пролом,  через  который  легко  проникнуть
во  двор  дачи  со  стороны  берега.  Двое  часовых  —  это  в  конце
концов  не  непреодолимая  преграда.  Гораздо  опаснее  шоферы,
и  они,  вероятно,  тоже  вооружены.
 Ох,  как  жаль,  что  она  не  связана  с  Тюллером  —  ведь  в  кри¬
тическую  минуту,  быть  может,  удалось  бы  внезапно  получить
от  него  совет,  если  не  действенную  помощь.
 Посредине  большой  гостиной  стоял  рояль,  а  вокруг  несколь¬
ко  кресел.  В  окна  до  самого  горизонта  виднелось  море,  по¬
дернутое  мелкой  сизоватой  рябью.  Вдалеке  маячил  сторожевой
катер,  в  синеватом  небе  кружились  чайки.
 —  Господа!  —  воскликнул  вдруг  фон  Зонтаг,  едва  Тоня
оторвала  взгляд  от  моря.  —  Одну  минуту  внимания!  Наконец-то
Петреску  представляет  нам  свою  спасительницу.  Разрешите  мне
первому  приветствовать  ее  на  торжестве  нашего  друга...
 Он  устремился  к  ней  навстречу  с  протянутыми  руками,
и  она  ответно  протянула  ему  руку,  затянутую  голубым  кру¬
жевом.  Запечатлел  ли  этот  момент  фотограф?  Вероятно!  Но,  ка¬
жется,  Тоню  это  занимало  меньше,  чем  недобрый  взгляд  Зины,
стоявшей  рядом  с  Фолькенецем  в  другом  конце  комнаты.
 Впрочем,  она  оценила  тактичность  поступка  фон  Зонтага,  он
невольно  представил  ее  всем  гостям  сразу,  и  отпала  нудная  це¬
ремония  постепенных  знакомств,  которой  она  так  боялась.  В  то
же  время  фон  Зонтаг  своим  жестом  как  бы  взял  Тоню  под  свое
покровительство.
 —  Никогда  не  поверю,  фрейлейн,  в  то,  что  вы  русская,  —
сказал  он  и  взглянул  на  Петреску.  —  В  вас,  безусловно,  есть
арийская  кровь?  Ваши  волосы,  цвет  глаз  и,  наконец,  ваша  пре¬
данность!  Нет-нет,  во  всем  этом,  бесспорно,  есть  нечто  типично
немецкое!
 —  Я  тоже  подозреваю,  что  Тоня  не  полностью  посвящена
в  тайну  своего  рождения,  —  заметил  и  Леон,  незаметно  касаясь
ее  руки.  —  Когда  я  однажды  ошибся  и  сказал  по-немецки  что-то
не  совсем  точно,  она  тут  же  меня  поправила...  Поразительное
чувство  языка!
 Леон,  впрочем,  и  сейчас  говорил  по-немецки  еще  не  очень
правильно,  часто  путаясь  в  идиомах  и  даже  в  артиклях.  Однако
его  шутливое  признание  вызвало  общий  смех.
 233

На  какой-то  момент  центр  всеобщего  внимания  переместил¬
ся  к  Тоне,  и  ей  хотелось  поскорее  отойти  от  генерала,  чтобы  не
усиливать  раздражение  Зины.
 Тюллер  тем  временем  куда-то  исчез.  Несколько  раз  с  озабо¬
ченным  видом  появлялся  Штуммер  и  снова  уходил,  очевид¬
но,  на  нем  лежала  немалая  ответственность  за  этот  вечер.
 Фон  Зонтаг  подвел  Тоню  к  Фолькенецу  и  Зине  и  начал  ве¬
селый  разговор  о  ста  способах  приготовления  яичницы,  при
этом  он  то  и  дело  поворачивался  к  Тоне,  словно  из  всех,  кто  его
окружал,  именно  ее  избрал  своей  главной  слушательницей.  И  как
только  его  сухой  профиль  обращался  в  ее  сторону,  раздавался
тихий  щелчок  затвора  фотоаппарата.
 Зина,  казалось,  совсем  успокоилась.  Время  от  времени  она
с  улыбкой  поглядывала  на  Фолькенеца,  который  явно  старался
держаться  поближе  к  фон  Зонтагу.  Но  у  генерала,  несомненно,
были  какие-то  свои  планы,  связанные  с  новым  назначением
своего  подчиненного.
 —  Господа!  —  голос  Тюллера  прозвучал  торжественно.  —•
Прошу  всех  к  столу!..
 Двери  в  соседнюю  комнату  распахнулись  настежь,  и  Тоня
увидела  широкий  стол,  покрытый  иссиня-белой  скатертью,  свер¬
кающий  хрустальными  бокалами  и  неправдоподобно  белым
фарфором  тарелок.  На  больших  блюдах  разложены  были  за¬
куски,  а  на  отдельном,  у  стены,  столике  с  мраморной  доской  —
бутылки  с  шампанским,  коньяком,  русской  водкой  и  другими
винами.
 По  праву  старшего  фон  Зонтаг  поднял  первый  бокал.  На  этот
раз  он  уже  не  шутил,  а  проникновенно  говорил  о  долге  перед
нацией,  о  сложности  борьбы,  о  том,  что  судьба  переменчива.
Вспомнил  и  своего  друга  генерала  Роммеля,  с  которым  был
в  Африке,  об  их  давней  дружбе...  Сначала  казалось,  что  речь
его  разбросана,  но  в  конце  эффектным  приемом  опытного  ора¬
тора  он  увязал  в  один  крепкий  узел  все  внешне  разрозненные
нити.
 —  На  какой  бы  континент  нас  ни  занесла  судьба,  госпо¬
да,  —  завершил  он  свою  речь,  —  мы  не  забудем  день,  когда
в  разгар  кровавой  борьбы,  на  пепелищах,  два  человека  обрели
счастье.  Любовь,  господа,  сильнее  смерти.  Хайль!
 Все  разом  поднялись,  и  в  комнате  раздалось  дружное
«хайль!».
 Тонко  зазвенели  бокалы.  Тоня  чокнулась  с  Леоном  и  Штум-
мером.
 —  Подойди  к  Зине!  —  шепнул  ей  Леон,  и,  высоко  подняв
свой  бокал,  Тоня  обошла  вокруг  стола.
 234

Зина  напряженно  следила  за  ее  приближением.  Казалось,
она  ожидает  какой-то  внезапной  выходки.  Но  когда  Тоня  потя¬
нулась  к  ее  бокалу  и  сказала:  «Будь  счастлива!»  —  невеста
с  облегчением  улыбнулась.
 Все  шумно  выпили.  Тоня  все  время  следила  за  руками  Лео¬
на.  Он  взял  широкую  вилку  и  короткий  плоский  нож.  Это  для
чего?..
 Всего  лишь  в  одном  она  была  уверена  твердо:  с  мясом  нуж¬
но  пить  красное  вино,  рыбу  есть  —  с  белым.  Кто  и  когда  ей  об
этом  сказал,  она  не  помнила,  возможно,  просто  прочитала
в  какой-то  книге.
 —  Как  дела,  фрейлейн?  —  спросил  Штуммер,  воспользовав¬
шись  тем,  что  Леон  увлекся  разговором  с  розоволицым  пол¬
ковником.
 —  Прекрасно!
 Он  засмеялся  и  поднял  бокал.
 —  Давайте  выпьем  наш  сепаратный  дружеский  тост.  Ведь
мы  имеем  на  него  право!..  Наша  дружба,  быть  может,  коротка,
но  глубину  ее,  кроме  нас,  никто  не  измерит...  Пью  за  вас,
фрейлейн,  за  вашу  сильную  волю.  О,  в  ней  я  уверен...  И...  за
наше  сотрудничество!..
 Как  раз  в  момент,  когда  Штуммер  повел  на  нее  наступле¬
ние,  Леон  словно  забыл  о  ее  присутствии.  Дался  ему  этот  пол¬
ковник.
 —  За  вас,  господин  Штуммер!  —  она  подняла  бокал,  при¬
губила  и  поставила  на  место.
 —  Ну,  это  не  хорошо!  —  запротестовал  Штуммер,  —  у  вас,
русских,  так  не  полагается.  За  дружбу  надо  пить  до  дна...
 Он  заставил  ее  выпить.
 —  Мы  сегодня  будем  пить!  Много  пить!  —  Штуммер  снова
разлил  вино  по  бокалам.  —  Я  прощаюсь  со  своим  большим
другом.  А  в  наше  время  друзья  особенно  нужны.  У  вас  есть  дру¬
зья,  фрейлейн?!
 —  Конечно,  и  немало,  —  сказала  Тоня.  —  Мои  друзья  —
все,  кто  сидит  за  этим  столом!..
 —  В  таком  случае  я  пью  за  великого  дипломата.  И  завтра
утром,  фрейлейн,  назначаю  вам  свидание...  Надеюсь,  вы  не  от¬
кажете?
 Леон  вдруг  оборвал  разговор  с  полковником  и  обернулся.
 —  Штуммер!  Вы  ведете  себя  не  по-джентльменски!  —  полу¬
шутя-полусерьезно  заметил  он.
 —  Не  сердитесь,  Леон!  У  нас  с  фрейлейн  самые  дружеские
отношения.  Я  всего  лишь  прошу  ее  перевести  мне  парочку
русских  документов.
 235

—  Ну-ну!  —  окончательно  свел  все  к  шутке  Леон.  —  На¬
деюсь,  этим  ваше  свидание  и  завершится.
 Морская  даль  за  окнами  уже  тяжелела  под  грузом  сгущаю¬
щихся  сумерек.
 Обед,  к  счастью,  затягивался.  Фон  Зонтаг  несколько  раз  сер¬
дитым  движением  отстранял  блюда,  которые  ему  с  вежливой
настойчивостью  подносили  официанты.  Штуммер  занялся  своилМ
соседом,  недавно  вернувшимся  из  поездки  па  фронт.  Оба  поти¬
хоньку  ругали  румын,  которые-де  не  проявляли  должной  стой¬
кости.
 Леон,  конечно,  все  слышал,  но  демонстративно  общался
только  с  толстяком,  рассказывал  ему  о  Констанце,  куда  тот  со¬
бирался  в  командировку.
 И  Тоня  оказалась  бы  в  полном  одиночестве,  если  бы  вдруг
Зина,  которой,  очевидно,  тоже  наскучили  мужские  разговоры,
неожиданно  не  подошла  к  ней  сзади.
 —  Пойдем  поболтаем?  —  сказала  она  непринужденно.  —
У  мужчин  свои  дела,  тоска!
 Штуммер  отодвинулся  от  соседа  и  тревожно  взглянул  на
Фолькенеца,  стараясь  понять,  как  тот  отнесется  к  ее  неожи¬
данному  поступку.  Но  Фолькенец,  казалось,  даже  обрадовался,
что  теперь  сможет  разговаривать  со  своим  собеседником  более
откровенно.
 Женщины  прошли  в  гостиную,  уселись  в  кресла  друг  подле
друга,  и  тут  Зина  преобразилась.
 —  Ну,  ты  довольна,  а?  —  с  ядовитой  иронией  спроси¬
ла  она.
 —  Не  правда  ли,  чудесная  помолвка?!
 —  Прекрасная!
 —  Ты,  понятно,  меня  осуждаешь!  Жена  фашиста!
 Тоня  промолчала.  Сейчас  все,  что  угодно,  только  не  ссора!
 Зина  коротко  засмеялась:
 —  Молчишь?  И  все  же  я  считаю,  что  лучше  стать  женой
немецкого  офицера,  чем  играть  твою  жалкую,  низкую,  холуй¬
скую  роль.
 —  Ты  позвала  меня  для  того,  чтобы  оскорблять?
 —  Молчи  и  слушай!  Я  не  хочу,  чтобы  на  мне  была  твоя
кровь!  Я  много  знаю,  в  частности,  и  то,  что  в  этом  доме  Штум¬
мер  устроил  для  тебя  ловушку!  Но  я  еще  в  силах  спасти  тебя.
Учти,  это  твой  последний  шанс!  Поднимись  по  боковой  лест¬
нице  на  второй  этаж.  В  боковой  комнате  висит  платье  кухар¬
ки,  которая  сейчас  хозяйничает  на  кухне.  Переоденься  и  исчез¬
ни.  Немедленно!  Ты  поняла,  о  чем  я  говорю?
 236

Тоня  молча  смотрела  в  окно.  Где-то  совсем  рядом  был  Его¬
ров.  Рядом  —  и  так  бесконечно  далеко!
 —  Почему  ты  молчишь?!  —  Зина  оглянулась  на  дверь  в  сто¬
ловую,  каждое  мгновение  кто-нибудь  мог  войти.  —  У  тебя  оста¬
лись  считанные  минуты.  Быстрее  поднимайся  наверх,  а  я  пока
займу  Штуммера  разговором.
 —  Спасибо,  Зина,  но  я  останусь.
 —  Останешься?!  Значит,  я  ошиблась!  Тогда,  после  встречи
в  ресторане,  я  много  думала.  И  мне  показалось,  что,  может  быть,
ты  действительно  просто  запутавшаяся  и  несчастная.  —  Вдруг
она  отчаянным  движением  рванулась  к  Тоне  и  зашептала:  —
Или  ты  мне  не  веришь?  Тогда  пойдем  —  я  сама  провожу  тебя.
Я  выведу  тебя  за  ворота.
 —  Нет,  я  тебе  верю,  —  проговорила  Тоня,  понимая,  что  по¬
рыв  Зины  искренен,  —  она  действительно  хочет  ее  спасти.
 —  Веришь?  —  снова  спросила  Зина.
 —  Да,  верю!
 —  Ну,  тогда  ты  достойна  только  смерти!
 Тоня  содрогнулась  от  ненависти,  которая  звучала  в  каждом
Зинином  слове,  и  оттого,  что  та  почти  шептала,  ощущение
безысходности  усиливалось,  хотелось  заткнуть  уши  и  крикнуть:
«Замолчи!»
 —  Я  хотела  спасти  тебя.  Но  ты  того  не  стоишь!  Ты  согласна
на  все  условия  Штуммера!  Ты  и  меня  парализовала,  лишила
возможности  хоть  как-то  искупить  вину.  Да,  Штуммер  может
гордиться  своей  работой.
 —  Не  только  Штуммер,  но  и  твой  муж,  —  добавила  Тоня.
 —  Мой  муж?  Какой  муж?!  —  Она  словно  только  сейчас
осознала,  что  Фолькенец  ее  муж,  и  в  отчаянии  протянула  к  То¬
не  руки.  —  Умоляю!  Беги!  Это  нужно  мне,  чтобы  жить  дальше!
Слишком  долго  я  была  ничтожно  слабой...
 —  Я  хотела  бы  сама  поговорить  с  твоим  Эрнстом,  —  сказа¬
ла  Тоня.  —  Это  возможно?
 —  Хочешь  меня  предать?!  —  в  руке  Зины  сверкнул  никелем
маленький  пистолет,  который  она  быстрым  движением  достала
из  складок  платья.  —  Если  ты  посмеешь  хоть  слово  сказать
Эрнгту,  я  тебя  пристрелю!
 —  Нет,  поверь,  что  тебе  ничего  не  грозит.  Я  хотела  именно
его  спросить,  что  меня  ожидает?
 —  Об  этом  узнай  у  Штуммера!  —  Зина  стала  торопливо
поправлять  прическу.  —  Ну  вот,  поговорили  по  душам,  как  са¬
мые  близкие  подруги,  —  горько  усмехнулась  она  и  быстро  вер¬
нулась  в  столовую.
 Тоня  почувствовала,  что  ее  оставляют  силы.  Столько  бороть¬
237

ся,  принести  столько  жертв,  и  в  самый  критический  момент
ощутить  полное  бессилие!
 Чей-то  голос  тихо  окликнул  ее:
 —  Тоня!
 Она  испуганно  оглянулась.  На  пороге  двери,  ведущей  на  ве¬
ранду,  стоял  Тюллер.  Он  поманил  ее  к  себе  и,  когда  она  прибли¬
зилась,  тихо  сказал:
 —  Окно  в  гостиной  не  раскрывай!  К  вечеру  охрану  усилили.
Во  дворе  еще  четверо  эсэсовцев  с  ручным  пулеметом.  Если  тебе
удастся  отделаться  от  Штуммера,  отправляйся  на  Ближние
Мельницы,  дом  пятнадцать.  Пароль:  «Одолжите  щепотку  соли».
Отзыв:  «Соль  нынче  дорогая».  А  сейчас  быстро  к  гостям!
 Тоня  направилась  к  столовой,  но  дверь  распахнулась,  и  по¬
казался  Леон.
 —  Что  случилось!  Ты  на  меня  обиделась?
 —  Нет,  Леон!  Просто  немного  разболелась  голова.
 —  После  разговора  с  Зиной?
 Леон  хотел  сказать  что-то  еще,  но  тут  послышался  веселый
голос  фон  Зонтага:
 —  Господа!  Я  не  представляю  себе  веселья  без  танцев!
 Розовощекий  полковник  поспешил  к  роялю.  Штуммер  быстро
подошел  к  Тоне.
 —  Первый  танец,  фрейлейн!
 —  Нет  уж,  Штуммер!  Первого  танца  я  вам  не  уступлю!  —
грубовато  отстранил  его  фон  Зонтаг.  —  Здесь  мы  все  равны!
Поэтому  спросим  фрейлейн,  кого  она  выбирает  своим  партнером.
 —  Конечно  вас,  генерал!
 Тоня  улыбнулась,  и  Штуммер  поспешил  отойти  к  окну.
Он  встал  рядом  с  Леоном,  тот  дружески  его  потрепал  по  плечу.
 —  Вам  сегодня  не  везет,  Штуммер!
 —  Вам  тоже,  —  нашелся  тот.  —  Но  когда  вашу  даму  отби¬
рает  генерал,  вы  молчите!
 Полковник  играл  на  рояле  нечто  стремительное,  шумное.
 Фон  Зонтаг  оказался  прекрасным  танцором.  Фолькенец,  по¬
следовавший  его  примеру,  вел  Зину  со  старательностью  школь¬
ника,  который  боится  отдавить  ногу  своей  девочке.
 Сквозь  раскрытую  дверь  в  столовую  Тоня  из-за  плеча  гене¬
рала  взглянула  на  стенные  часы.  Половина  десятого!..
 —  Простите,  генерал!..  У  меня  закружилась  голова!
 Фон  Зонтаг  подвел  ее  к  креслу  и  усадил.
 —  Хотите  вина?
 —  Нет,  нет,  спасибо.  Я  посижу...
 Фон  Зонтаг  тоже  взглянул  на  часы  и  сокрушенно  покачал
головой.
 238

—  Господа,  прощайте!  Увы,  я  должен  спешить!
 Музыка  резко  оборвалась.  Все  офицеры  встали.  Фон  Зонтаг
поцеловал  руки  дамам  и  направился  к  выходу.  Но  в  дверях
обернулся,  о  чем-то  вспомнив.
 —  Штуммер,  я  забыл  вас  спросить  —  нашли  убийцу  Ко¬
роткова?  Простите  мне  этот  непраздничный  вопрос.
 Штуммер  медлил  с  ответом.  Тоня  до  боли  вонзила  ногти
в  упругую  кожу  подлокотников.
 —  Мы  напали  на  след,  господин  генерал.
 Сопровождаемый  полковниками,  фон  Зонтаг  быстро  вышел.
Фолькенец,  Зина  и  Карл  Иванович  спустились  во  двор,  чтобы
его  проводить.  Штуммер  угрюмо  присел  к  роялю  и  одним  паль¬
цем  стал  барабанить  какие-то  примитивные  мотивчики.
 За  окном  мерцает  море.  Молодая  луна  скользит  меж  туч,
и,  когда  исчезает,  море  гаснет  и  тьма  становится  нестерпимой.
 Но  что  это?  Одна  вспышка...  вторая...  третья...
 Сигнал!
 —  Мне  душно,  Леон.  Давай  и  мы  выйдем  на  воздух.  Ви¬
димо,  я  немножко  перепила...
 —  Но  у  моря  прохладно,  а  твой  палантин  остался  дома,  —
попытался  он  развеселить  Тоню.
 —  Если  станет  холодно,  мы  вернемся.
 Они  спустились  по  ступеням  веранды.  Из  темноты  их  оклик¬
нул  Фолькенец.
 —  Леон!  Вы  тоже  нас  покидаете?  Не  торопитесь!  Проведем
еще  час  в  узком  кругу...
 —  Нет-нет,  мы  скоро  вернемся!  —  Леон  взял  Тоню  под  ру¬
ку.  —  Осторожнее!  Ох,  уже  эти  бальные  платья!
 У  калитки  по-прежнему  дежурили  автоматчики.  Часть
охраны,  очевидно,  уехала  вслед  за  машинами  фон  Зонтага  и  пол¬
ковниками,  остальные  же  покинут  свой  пост  не  раньше,  чем  да¬
ча  опустеет.
 —  Нам  нужно  поговорить,  —  тихо  сказала  Тоня.  —  Давай
спустимся  к  морю.
 —  Я  не  вижу  тропинки,  —  возразил  Леон,  но  все  же,  при¬
держивая  Тоню  под  руку,  стал  осторожно  спускаться  к  морю.  —
Ты  хочешь  бежать?  —  тревожно  спросил  он.  —  У  тебя  есть  где
укрыться?  Скажи  же  наконец!
 Тишина!  Так  тихо,  что  хочется  закричать.  Неужели  сигналы
ей  только  померещились.  Где  же  Егоров?..  Разве  он  не  пони¬
мает,  как  невыносимо  труден  каждый  ее  шаг  по  этому  враж¬
дебному  берегу.  Секунды  равны  годам!..
 Он  остановился,  всматриваясь  в  темный  хаос  каменных  на¬
громождений.
 239

—  Нам  не  нужно  туда  идти!  Ну,  скажи,  скажи  мне,  что  ты
решила?
 —  А  ты  все  еще  хочешь  спасти  меня?
 —  Да!  —  горячо  отозвался  он.  —  Я  боюсь  твоей  гибели!
Я  не  хочу  ее!
 —  Ну,  а  если...  Если  я  спасу  и  тебя?..
 —  Ты  хочешь...  —  голос  его  сорвался,  —  ты  хочешь,  чтобы
мы  оба  погибли?!
 Постояв,  она  снова  медленно  двинулась  к  камням.
 Он  удержал  ее  за  руку.
 —  Остановись!  Что  ты  надумала?!
 С  вершины  кручи  до  них  донесся  властный  голос  Штуммера:
 —  Петреску  и  фрейлейн  Тоня!  Вы  где?  Возвращайтесь!
 —  Он  увидит  твое  платье!  —  быстро  сказал  Леон.  —  Ско¬
рее  прячься.  —  И  втащил  ее  в  естественный  грот  под  высту¬
пом,  нависшим  над  берегом.  —  Говори  скорее,  что  ты  при¬
думала?
 —  Леон!  Верни  мой  пистолет.
 —  Это  безумие!
 —  Ты  же  обещал!
 —  Нет!  Я  не  хочу  твоей  смерти!
 —  Отдай!  Ты  обещал!  —  едва  не  крикнула  она.
 Она  рванулась,  но  он  вцепился  в  ее  плечи.
 —  Не  двигайся!  В  этих  проклятых  брюссельских  кружевах
ты  мишень  для  Штуммера!  Платье  как  саван!  Ради  бога,  ти¬
ше!..  Идет  патруль!..
 Она  чутко  прислушалась.  Где-то  тихо,  совсем  тихо  зашеле¬
стел  гравий.  Шаги?  Нет!  Слабый  плеск  волн.  Что  же  делать?
С  секунды  на  секунду  появится  Штуммер.  Он  не  может  не  по¬
явиться.  Медлить  нельзя...
 И  вдруг,  во  внезапном  порыве,  который  придал  ей  силы,  Тоня
властно  схватила  его  за  руку  и  потянула  за  собой.
 —  Идем!..  Идем,  Леон!
 —  Ты  с  ума  сошла!..  Остановись!  Да  отпусти  же,  отпусти
меня!
 Камни...  Они  были  совсем  рядом.  Еще  шаг...  Два...  Три...
Леон  рванулся  и,  потеряв  равновесие,  ударился  грудью  об  ост¬
рый  выступ  скалы.  И  сразу  же  с  двух  сторон  к  нему  метну¬
лись  тени  —  пять  теней  в  черных  бушлатах  словно  возникли
из  морской  пучины.
 —  Хватай  его!  —  услышала  Тоня  приглушенный  голос  Его¬
рова.
 Моряки  с  подводной  лодки!  Только  сейчас  Тоня  поняла,  что
это  разведчики,  сколько  их?!
 240

Леон  отчаянно  сопротивлялся.
 —  Отпустите!..  Отпустите  меня...  —  хрипел  он,  потому  что
руки,  сдавившие  ему  горло,  не  давали  даже  крикнуть  во  весь
голос.
 Тоня  готовилась  к  этой  минуте,  но  сейчас  ее  ошеломила
жестокость  происходящего.  Растерянная,  подавленная,  она  вжа¬
лась  в  узенькое  пространство  между  камнями.  И  вдруг  до  нее
донесся  сдавленный  голос  Петреску:
 —  Тоня,  останови  их...  Мне  нужно  еще  что-то  сказать...
 Она  рванулась  вперед.
 —  Егоров!  Это  не  Фолькенец!  Это  Петреску!  Не  мучьте  его!
 Из  мрака  на  нее  глянуло  разъяренное  лицо  Егорова.
 —  Ты  что!  А  где  же  Фолькенец?
 —  Он  в  доме...  Не  ходите  туда...  Там...  большая  охрана...
 Внезапно  все  умолкли.  Тоня  оглянулась.  На  фоне  мерцаю¬
щего  моря  выделялся  темный  силуэт  Штуммера.  В  нескольких
шагах  от  него  медленно  шел  автоматчик.
 —  Он?  —  тихо  спросил  Егоров.
 Тоня  не  успела  ответить.
 Петреску  шепнул:
 —  Это  Штуммер!  Отпустите  меня...
 Тоня  сама  отрывала  от  Леона  вцепившиеся  в  него  руки
и  все  твердила:
 —  Пустите,  пустите  его!
 Штуммер  заметил  светлое  пятно  ее  платья  и  грозно  крикнул:
 —  Фрейлейн!  Немедленно  вернитесь!  Приказываю  вам!
 Из-за  камня  навстречу  ему  вышел  Леон.
 —  Штуммер  нужен?  —  тихо  спросил  чей-то  незнакомый
голос.
 —  Нет,  —  прошептала  Тоня.
 —  Господин  Штуммер,  вы  не  очень-то  вежливы!  —  сказал
Петреску.
 —  Нет,  я  даже  чрезмерно  вежлив!  —  грубовато  ответил
Штуммер.  —  Мне  думается,  что  хорошему  воспитанию  следует
учиться  вам!  Ночной  берег  не  лучшее  место,  куда  нужно  уво¬
дить  молодую  девушку...  Фрейлейн  Тоня!  Я  жду!
 Она  стояла  неподвижно,  выжидая,  когда  Штуммер  приблизит¬
ся.  Вот  он  уже  прошел  мимо  Петреску.  Автоматчик,  услышав,
как  ссорятся  два  офицера,  топтался  на  месте,  не  зная,  что  ему
делать.
 Еще  пять  шагов,  и  Штуммер  поравняется  с  камнем,  не  на¬
столько  большим,  чтобы  в  его  тени  по  другую  сторону  могли
остаться  незамеченными  несколько  человек.  Если  он  крикнет,
автоматчик  тут  же  выстрелит.
 16  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1 	241

Леон  рывком  подскочил  к  солдату,  выхватил  у  него  автомат
и  прикладом  ударил  солдата  по  голове.  Тот  упал,  даже  не  за¬
стонав.
 Услышав  шум,  Штуммер,  оглянулся  и  закричал:
 —  Петреску,  что  вы  делаете?
 Это  были  его  последние  слова...  Глухо  охнув,  он  рванулся
вперед,  упал  на  колени,  несколько  секунд  его  руки  конвуль¬
сивно  шарили  по  спине,  из  которой  торчал  нож,  потом  рухнул
наземь  и  затих.
 А  Петреску  стоял  у  ног  лежавшего  солдата,  продолжая  сжи¬
мать  автомат.
 Тоня  подошла  к  нему.
 —  Леон...
 —  Я  сделал  выбор,  —  проговорил  он  по-русски.  —  Подожди¬
те.  Теперь  я  попытаюсь  привести  сюда  Фолькенеца...
 Он  бросил  на  гравий  автомат,  повернулся  и  начал  быстро
взбираться  на  кручу.  Вскоре  его  фигура  растаяла  во  мраке.
 —  Уберите  трупы!  —  крикнул  Егоров  и  дернул  за  руку
Тоню.  —  А  ты  чего  ждешь?..  Быстрее  переодевайся!
 Брюссельские  кружева!  Разорванные  и  смятые,  они  были  за¬
сунуты  в  расщелину  между  камнями,  а  Тоня  с  лихорадочной
быстротой  натягивала  на  себя  чьи-то  большие  брюки,  широкую
гимнастерку.
 Егоров  давал  ей  последние  наставления:
 —  Держись  за  край  лодки.  Плыви  медленнее...  Я  буду  все
время  рядом.
 —  Фрейлейн  Тоня!  —  послышалось  из  темноты.  —  Штуммер!
Где  вы?..
 Вот  это  уже  был  Фолькенец!
 —  Фолькенец!  —  проговорила  Тоня.  —  Скажи  всем,  что  сю¬
да  идет  Фолькенец!
 Неизвестный  ей  парень,  которого  Егоров  называл  Мишкой,
метнулся  в  темноту  и  исчез  из  виду.  А  рядом,  за  выступом
камня,  тяжело  переводил  дыхание  Егоров.
 —  Тоня,  где  ты?
 —  А  это  кто?  —  услышала  она  тихий  голос.
 —  Зинаида!
 —  Штуммер!..  Куда  вы  запропастились?!
 И  веселый  голос  Петреску:
 —  Он  наверняка  объясняется  фрейлейн  Тоне  в  любви!  Ген¬
рих,  отзовитесь,  у  нас  две  бутылки  шампанского!..
 Веселый  смех  Зинаиды,  сдержанный  смешок  Фолькенеца,
242

приближающийся  скрип  гравия...  И  вдруг  истерический  жен¬
ский  крик:
 —  Эрнст!..  Эрнст!..  О  боже!
 Щелкнул  выстрел,  за  ним  второй!  Мужской  стон,  полный
боли  и  отчаяния,  перекрыл  все  звуки.
 Автоматная  очередь  с  вершины  обрыва.
 Голос  Егорова:  «Держите  его  за  руки!  Ослабь  кляп,  Родин!
Он  же  задохнется!..»
 —  Копаешься,  черт  тебя  подери!  —  еще  один  незнакомый  го¬
лос,  очевидно,  принадлежит  командиру  прибывшей  группы.
 Трое  моряков,  крепко  сжимая  связанного  Фолькенеца,  тащат
его  на  руках  к  лодке.
 —  Пошли!  —  командует  командир.
 Тоня  вскочила,  к  ней  подбежал  Егоров.
 —  В  воду!..  Быстрее  в  воду!..
 Тоня  вглядывалась  в  сумеречный  берег  и  вдруг  увидела  Зи¬
наиду,  лежавшую  у  самой  воды.
 —  Она  убита?..
 —  Да!  Негодяйка,  застрелила  Михаила!..
 —  Где  Петреску?
 —  Он  уже  в  море.  В  лодке!
 Приближались  автоматчики.  Они  не  решались  стрелять,  не
зная,  что  произошло  на  берегу  и  боясь  попасть  в  своих  офи¬
церов.
 Тоня  с  размаху  бросилась  в  вскипевшую  воду,  за  ней  Его¬
ров...
 Сознание  вернулось  к  Фолькенецу  уже  на  подводной  лодке.
Он  молча  выпил  предложенную  лейтенантом  кружку  горячего
кофе  и  не  задал  ни  одного  вопроса.  Не  проронил  он  ни  слова
и  тогда,  когда  увидел  Петреску,  о  чем-то  оживленно  разгова¬
ривавшего  с  Тоней.
 —  Что  делает  этот...  захваченный?!  —  спросил  Егоров  лей¬
тенанта,  который  заглянул  в  отсек,  любопытствуя,  отчего  так
тихо  себя  ведет  человек,  казалось  бы  переживший  сильное
потрясение.
 —  Он  попросил  у  меня  стакан  вина,  —  смущенно  ответил
лейтенант.  —  Дать?
 —  Конечно!  —  сказал  Егоров.  —  Не  станем  же  мы  нарушать
законов  русского  гостеприимства.  Налей  ему!..
 16*
 243

ППЕНШИН
ИННИНГ
 245

Глава  первая
 Абвернебенштелле-Ревал  разме¬
щалось  в  Таллине  по  улице  Кой-
дула,  3,  в  сером  пятиэтажном  до¬
ме,  и  среди  офицеров  абвера  имено¬
валось  «бюро  Целлариуса».  Георгу
фон  Шлоссеру  польстило,  что  фре-
гатен-капитан  прислал  за  ним  лич¬
ный  «опель»  и,  видимо,  предупре¬
дил  охрану,  так  как  при  виде  май¬
ора  и  его  помощника  солдаты  охра¬
ны  щелкнули  каблуками  и  вытя¬
нулись.
 Дверь  в  приемную  начальника
была  открыта.  Секретарь,  женствен¬
ная  блондинка,  но  с  военной  вы¬
правкой,  поднялась  навстречу  и,
дружелюбно  улыбнувшись,  сказала:
 —  С  приездом,  господин  барон.
Шеф  ждет  вас.
 Шлоссер  вспомнил  показанную
Канарисом  фотокопию  письма  этой
дамы  подруге  с  характеристикой
своего  начальника:  «Нет  чистоты
настоящего  арийца,  но  хорош».
 —  Здравствуйте,  фрейлейн  Фиш
бах,  —  Шлоссер  поклонился.
 —  О,  я  польщена,  барон!  Вы
знаете  мое  имя!  —  Она  подошла  и
помогла  Шлоссеру  снять  плащ.
 —  Мой  помощник,  лейтенант
Заукель,  —  Шлоссер,  не  поворачи¬
ваясь,  показал  за  свое  плечо,  —
расскажет  вам,  фрейлейн,  последние
берлинские  новости.  —  Он  кивнул
лейтенанту  на  кресло  в  приемной  и,
довольный,  что  сумел  избавить¬
ся  сразу  от  обоих,  вошел  в  ка¬
бинет.
 Александр  Целлариус,  широко¬
плечий  здоровяк  с  густыми  каш¬
247

тановыми  волосами,  вышел  на  середину  кабинета  и,  здороваясь
со  Шлоссером,  сказал:
 — 	Вы  большой  любезник,  барон.  Я  уже  думал,  вы  никогда
не  расстанетесь  с  фрейлейн  Фишбах.
 — 	Простите,  фрегатен-капитан,  но  теперь  и  мой  верный
Заукель  и  ваша  очаровательная  Фишбах  лишены  возможности
слышать  нашу  беседу.  Адмирал  узнает  о  ней  только  от  вас  и  от
меня.
 Целлариус  запрокинул  кудрявую  голову  и  расхохотался.
 —  Браво,  барон!  Садитесь,  —  он  подвинул  майору  кресло,  а
сам  развернул  удобнее  небольшой  столик,  подвинул  пепельницу,
сигареты  и  зажигалку,  сел  рядом.  —  Я  рад  с  вами  познакомить¬
ся,  майор.  Еще  больше  рад  вашему  возвращению  в  строй.  В  со¬
роковом  я  читал  вашу  справку  о  военном  потенциале  русских.
Это  был  уникальный  документ.
 —  Уникальный,  —  согласился  Шлоссер,  прикурил  от  предло¬
женной  Целлариусом  зажигалки  и  благодарно  кивнул.  —  Два  го¬
да  отпуска  за  плохие  документы  не  предоставляют.
 —  Ничего,  барон,  теперь  вы  отыграетесь.
 —  Война  с  русскими  не  партия  в  кегли.
 —  Вы  правы,  барон,  вы  правы,  —  Целлариус  вздохнул.  —
Победы  над  русскими  стоят  нам  слишком  дорого.
 —  Какова  обстановка  на  фронте  армейской  группы  «Се¬
вер»?  —  спросил  Шлоссер.  —  Как  вы  считаете,  нападет  Япония
на  русских?  Не  даст  возможность  высвободить  Дальневосточную
армию?
 —  Оставим  эти  заботы  фюреру  и  генштабу.  —  Целлариус  по¬
дошел  к  письменному  столу  и  заглянул  в  блокнот.  —  Вас  инте¬
ресуют  наши  разведшколы.  Мы  накопили  некоторый  опыт  в  ра¬
боте  с  русскими.  Если  считаете  возможным,  скажите,  что  вам
нужно  и  в  каком  количестве.  Подберем  в  кратчайший  срок.
 Шлоссер  долго  молчал,  задумчиво  и  не  таясь  разглядывал
Целлариуса,  который  неловко  завозился  в  кресле  под  взглядом
светлых  немигающих  глаз  майора.
 —  Мне  поручено  создать  надежный  канал  для  доставки  дез¬
информации  непосредственно  в  ставку  русских.  Операция  «Тро¬
янский  конь».  —  Целлариус  встал  и  жестом  пригласил  Шлос¬
сера  следовать  за  собой.  Они  подошли  к  висевшей  на  стене  круп¬
номасштабной  карте.
 —  С  этого  года  в  моем  ведении  имеются  три  разведшколы.
В  мызе  Кумна,  начальник  —  офицер  бывшей  эстонской  буржу¬
азной  армии  капитан  Казик,  готовятся  разведчики,  —  Цел¬
лариус  показал  расположение  школы.  —  В  мызе  Лейтсе  у  капи¬
тана  Пууранда,  тоже  эстонец,  готовятся  радисты.  В  мызе  Кейла-
248

Юа,  вот  здесь,  на  берегу  моря,  школа  агентов  из  пленных  мо¬
ряков.  Начальник  —  обер-лейтенант  Грандт.  В  школах  преподают
немцы,  бывшие  офицеры  эстонской  армии  и  несколько  русских.
 Целлариус  вернулся  к  столу,  взял  сигарету,  закурил.
 —  Даже  если  вы  заберете  всех  моих  агентов,  барон,  вы  не
создадите  необходимого  канала.
 —  За  кого  вы  меня  принимаете,  фрегатен-капитан?  —  Шлос¬
сер  пристально  посмотрел  на  Целлариуса.  —  Качеством  вашей
агентуры  я  и  не  обольщаюсь.
 Целлариус,  заложив  руки  за  спину,  прошелся  по  кабинету
и  подошел  к  Шлоссеру.
 —  Чем  я  могу  быть  полезен,  барон?  Я  вижу,  вы  поедете
сами?
 Шлоссер  перестал  напевать  и  встал.
 —  Александр,  вы  выше  меня  по  званию,  но  я  возьму  на  се¬
бя  смелость  обратиться  к  вам  по  имени  и  сделать  предложение:
не  будем  величать  друг  друга  по  званиям  и  титулам.  Я  против
панибратства,  но  с  коллегами  и  особенно  людьми,  мне  симпатич¬
ными,  за  простоту  в  обращении,  и  не  смотрите  на  меня,  как  на
изнеженного  аристократа  и  столичную  штучку  с  высокими  по¬
кровителями.
 —  Согласен,  Гесрг!  —  Целлариус  удовлетворенно  кивнул.  —
Я  искренне  рад  знакомству.
 —  Вы  знаете,  Александр,  мое  отношение  к  восточной  кам¬
пании,  но  раз  Германия  начала  войну,  Германия  обязана  войну
выиграть.
 —  Бисмарк  сказал:  «Стоит  только  посадить  Германию  в  сед¬
ло,  а  уж  поскакать  она  сумеет»,  —  ответил  Целлариус,  заметил,
что  у  Шлоссера  погасла  сигарета,  и  щелкнул  зажигалкой.
 —  Благодарю.  Уместно  вспомнить  и  Эмерсона:  «Нация  не
может  погибнуть,  кроме  как  от  самоубийства».  В  войне  с  Росси¬
ей  не  будет  побежденных  —  будут  уничтоженные.  Для  меня  Гер¬
мания  не  лозунг,  а  смысл  существования.
 Целлариус  одернул  мундир  и  пошел  к  дверям.
 —  Желаю  успеха,  майор.
 —  Спасибо.  Я  вернусь  дня  через  два,  подумайте,  в  качестве
кого  я  буду  жить  в  Таллине.  Мне  нужна  скромная  и  достовер¬
ная  вывеска.  А  еще,  Александр,—  Шлоссер  взял  Целлариуса  под
руку  и  отвел  от  двери,  —  у  меня  личная  просьба.  Здесь  остается
мой  денщик,  старый  слуга  нашей  семьи.  Старик  болтлив,  мне
бы  не  хотелось  вернуться  и  найти  его  в  подвалах  СД.
 —  Хорошо,  Георг,  —  Целлариус  пожал  разведчику  руку,  —
в  крайнем  случае  я  посажу  вашего  денщика  на  свою  гауптвахту.
 —  Буду  признателен,  —  Шлоссер  козырнул  и  вышел.
 249

—  Какая  у  меня  гарантия,  Зверев,  что,  оказавшись  среди
своих,  вы  не  явитесь  в  НКВД?  —  спросил  Шлоссер  у  бывшего
майора  Красной  Армии.
 —  Никакой,  —  ответил  Зверев,  беря  со  стоящего  на  столе
подноса  стакан  с  крепким  чаем.  —  Какие  гарантии?  Как  перей¬
ду  линию  фронта,  так  всякие  гарантии  кончатся,  —  он  наклонил
лобастую  стриженую  голову,  гонял  ложкой  чаинки,  и  казалось,
нимало  не  интересовался  своей  судьбой  и  тем  впечатлением,  ко¬
торое  производит  на  Шлоссера.
 Майор  разглядывал  крепкую  невысокую  фигуру,  сухое  жест¬
кое  лицо  русского,  чувствовал  его  сильный  характер  и  выдерж¬
ку,  которые  можно  было  бы  принять  за  спокойствие,  но  быстро
пульсирующая  жилка  на  виске  и  нарочито  уверенные  и  чуть
замедленные  движения  выдавали  его  волнение.
 —  Стоит  ли  мне  рисковать?  —  Шлоссер  закурил  и  положил
портсигар  на  стол.
 —  У  вас  работа  такая,  без  риска  нельзя,  майор,  —  Зверев
взял  сигарету  и  перегнулся  через  стол.  Шлоссер  щелкнул  зажи¬
галкой,  ему  нравилась  наглость  русского.
 —  Господин  майор,  —  поправил  Шлоссер.
 —  Это  слово  не  выговариваю.  Не  обучен,  да  и  меня  «товари¬
щем»  не  прошу  называть.
 —  Ой,  Зверев,  Зверев!  —  Шлоссер  покачал  головой.  —  Как
вас  взяли  в  школу,  а  не  расстреляли?  Непонятно.
 —  Очень  понятно,  —  возразил  агент.—  Холуи-то  никому  не
нужны.  Не  годятся  они  для  дела.  Я  господином  не  назову,  один
ваш  фельдфебель  три  плетки  сломал,  пока  смирился,  но  у  меня
голова  на  плечах  и  руки  от  страха  не  дрожат.  Я  для  дела  годен.
 —  Если  в  НКВД  не  явитесь,  «товарищ  майор»,  —  Шлоссер  по¬
правил  брюки  и  заложил  ногу  за  ногу.
 —  Это,  «герр  барон»,  вам  виднее,  —  Зверев  поднял  голову  и
посмотрел  Шлоссеру  в  гласа,  —  разведчик  в  людях  разбираться
обязан.
 —  Какой  разведчик  не  ошибается?
 —  Думайте,  майор.  Слов  я  вам  говорить  не  буду.  Вас  понять
можно:  кто  предал  раз,  предаст  и  второй.—  Зверев  жадно  за¬
тянулся  и  раздавил  окурок.—  Вы  русский-то  язык  где  изу¬
чали?
 —  В  Москве,  —  Шлоссер  встал  у  агента  за  спиной.
 —  В  Москве?  —  Зверев  повернулся  и  посмотрел  с  любопыт¬
ством.  Хотел  что-то  спросить,  но  передумал  и  сказал:  —  Тогда
русского  человека  вам  сам  бог  велел  знать.
 —  При  нашей  с  вами  профессии,  Александр  Федорович,  —
Шлоссер  впервые  назвал  Зверева  по  имени  и  отчеству,  —  пить
250

не  рекомендуется,  но  понемногу  можно.  Как  вы  считаете?
 —  Можно,  —  Зверев  кивнул.  —  Ав  школе  нас  очень  даже
поощряли.  Вечером,  конечно.
 —  Глупо,  разведчику  необходим  трезвый  ум.  —  Шлоссер  на¬
лил  Звереву  полстакана,  а  себе  чуть  меньше.
 —  Почему  глупо?  Хотели  языки  нам  развязать.
 —  Входите,  фрегатен-капитан!  —  Шлоссер  поднялся  из-за  сто¬
ла  навстречу  Целлариусу,  который  открыл  дверь,  но  остановился
на  пороге.
 —  Не  помешаю,  барон?
 —  Нет,  нет.  Мы  мило  беседуем.  Начальник  местного  абвера.
 Целлариуе  кивнул  Звереву  и,  не  раздеваясь,  сел  на  диван.
 —  Налейте  мне  коньяку,  барон.  На  улице  промозгло,  я  про¬
дрог  в  этом  плаще.
 —  С  удовольствием,  Александр.  Налить  по-русски  или  по-
немецки?
 —  Мы  на  русской  земле,  —  Целлариуе  взял  у  Шлоссера  бокал
и  выпил  залпом.  —  Хорошо.
 —  Задание  вам  понятно,  Зверев?  —  спросил  Шлоссер.
 —  Понятно,  —  Зверев  отпил  из  стакана  немного  и  зажал  его
между  широкими  ладонями.
 —  Выполните?
 —  Постараюсь.
 —  Не  предадите?
 —  Слушайте,  что  вы  меня,  как  девушку,  пытаете.  Обману,
не  обману?  Что  со  мной  там  сделают?  Расстреляют!  Если  на
расстрел  идти,  то  лучше  у  вас!
 —  Почему?
 —  У  вас  я  как  герой  погибну,  а  там  как  собака!
 —  Это  верно.  А  может,  не  расстреляют?
 —  Не  волнуйтесь,  расстреляют,  —  ответил  Зверев  и  допил
коньяк.
 —  Вы  оптимист,  —  Шлоссер  снова  налил  Звереву.  —  Напарник
нравится?
 —  Что  в  нем  хорошего?  Дегенерат  и  убийца.  Трус  к  тому  же.
 —  Не  завалит  он  вас?
 —  Может.  Но  я  его  при  первом  случае...
 —  Ладно,  идите.
 Зверев  встал  и  поклонился.
 —  До  свидания.  Разрешите  в  город  выйти.  Не  могу  я  за  ре¬
шеткой  долго  сидеть.  Неволя  мой  боевой  дух  подрывает.
 Шлоссер  не  отвечал.
 —  Не  сбегу  я.  Зачем  мне  сейчас  бежать,  потом  фронт  пере¬
ходить?  Вы  же  меня  сами  перебросите.

—  Хорошо.  Вы  пойдете  в  город,  но  только  в  немецкой  фор¬
ме.  —  Шлоссер  снял  телефонную  трубку  и  набрал  номер.  —  Кан¬
целярия?  Говорит  майор  Шлоссер.  Оформите  пропуск  господину...
 —  Карпухин  Анатолий  Иванович,  —  подсказал  Зверев.
 —  Господину  Карпухину  Анатолию  Ивановичу.  До  двадцати
четырех  часов.  Хорошо.  —  Шлоссер  повесил  трубку  .—  Идите.
 —  Спасибо,  —  Зверев  поклонился  и  вышел.
 —  Ну?  Будете  забрасывать  ?—  спросил  Целлариус,  встал  и
снял  плащ.
 —  Обязательно.
 —  А  если  перейдет?  —  спросил  Целлариус.
 —  Что  значит  «если»?  Безусловно,  перейдет,  —  Шлоссер  по¬
жал  плечами.
 —  Вы  шутник,  барон,  —  Целлариус  вежливо  улыбнулся.  —
А  кто  радист?
 —  Ведерников.
 —  О!  —  в  возгласе  Целлариуса  прозвучало  недоумение.  —
Он  может  все  провалить.  Глуп,  безнадежно  глуп.  Помяните  мои
слева,  Георг,  Ведерников  завалит  всю  операцию.
 —  Как  знать,  Александр.  Как  знать!
 После  небольшой  паузы  Целлариус  спросил:
 —  Барон,  а  вы  не  догадываетесь  о  характере  готовящейся
дезинформации?
 —  Думаю,  что  она  касается  Востока,  Александр.  —  Шлоссер
откашлялся  и  вытер  белоснежным  платком  усы.—  Русские  долж¬
ны  верить  в  реальность  нападения  Японии.
 Внизу  раздался  автомобильный  гудок,  забрызганный  грязью
«хорьх»  остановился  у  подъезда.  Шлоссер  вернулся  с  балкона
в  комнату  и  крикнул:
 —  Хельмут,  у  нас  гости!
 Хельмут  недовольно  покачал  головой  и  пошел  вниз.
 С  первого  этажа  донеслись  шум,  выкрики,  топот,  затем  лест¬
ница  заскрипела,  и  в  комнату  быстро  вошел  офицер  в  черной
форме  СС.
 Хозяин  сделал  шаг  навстречу  и  сказал:
 —  Здравствуй,  Франц,  ты  уже  гауптшурмфюрер?  Поздрав¬
ляю.
 —  Фюрер  дал  мне  то,  что  вы  получили  при  рождении,  ба¬
рон.  —  Франц  подошел  и  протянул  руку.  —  Здравствуй.
 Офицеры  пожали  друг  другу  руки.  Шлоссер  оглядел  гостя.
 —  Я  рад  за  тебя,  Франц.  Ты  прекрасно  выглядишь,  не  отъ¬
елся,  как  большинство  твоих  коллег.  —  Шлоссер  похлопал  гаупт-
252

штурмфюрера  по  плечу.  —  Молодец,  Франц.  Отец  передает  тебе
привет.  Он  был  бы  доволен  тобой.
 —  Спасибо,  Георг.  —  Маггиль  снял  фуражку  и  плащ.  —
Чертовски  рад,  что  ты  приехал  именно  в  Таллин.  Я  как  услы¬
шал,  что  тебя  вызвал  Канарис,  так  понял,  что  очень  скоро  Ге¬
орг  фон  Шлоссер  приедет  в  Россию.  Но  именно  в  Таллин?
На  это  я  не  надеялся.
 Шлоссер  взял  Маггиля  под  руку  и  прошел  с  ним  в  кабинет.
 —  Я  также  рад  встрече.
 —  Старый  Хельмут  уже  проскрипел,  что  какую  бы  форму
на  лавочника  ни  одеть,  он  так  и  останется  лавочником.  Почему
лавочник?  Маггили  всю  жизнь  были  скотоводами.  Ты  помнишь
нашу  ферму?
 —  Я  же  пять  дней  как  из  дома,  Франц,—  ответил  Шлоссер.—
У  Хельмута  где-то  подарки  от  твоей  Эльзы.  Она  просила  пере¬
дать,  что  дети  здоровы.  Франц,  их  у  тебя  ужасно  много?
 —  Пятеро,  —  Маггиль  полез  в  карман,  но  Шлоссер  его  оста¬
новил  :
 —  Бога  ради,  без  фотографий,  Франц.  Недавно  я  видел  все
твое  семейство.
 Офицеры  сели  в  низкие  кожаные  кресла,  закурили  и,  улы¬
баясь,  посмотрели  друг  на  друга.
 В  бароне  все  было  остро  —  жесткие  усы,  ломаные  поднятые
брови,  глаза  треугольные,  чуть  раскосые,  волосы  —  светлая  ко¬
роткая  щетина.
 Маггиль  отличался  мягкими  чертами,  но  яркими  красками  —
брюнет  с  прической  и  усиками  а-ля  фюрер,  голубые  круглые
глаза,  яркий  пухлый  рот.
 —  Постарел?  —  спросил  Шлоссер.
 —  Не  знаю,  —  неуверенно  ответил  Маггиль.
 Вошел  Хельмут  и  спросил:
 —  На  сколько  персон  накрывать  стол,  господин  барон?  —
Он  повернулся  к  Маггилю  и  пробурчал:  —Франц,  если  станешь
стряхивать  пепел  на  пол...
 —  Хельмут,  с  сегодняшнего  дня  ты  будешь  говорить:  госпо¬
дин  гауптштурмфюрер,  —  перебил  денщика  Шлоссер.  —  А  обедать
нас  будет  трое.
 —  Слушаюсь,  господин  барон,  —  Хельмут  поклонился  и  вы¬
шел.
 Маггиль  подождал,  пока  денщик  выйдет,  и  сказал:
 —  У  нас  здесь  работы  хватает,  Георг.  Шеф  уехал  в  Берлин,
и  твой  Франц  отвечает  за  город.  Это  не  так  просто.
 —  Понимаю,  —  Шлоссер  вертел  между  пальцами  сигару
и  поглядывал  на  Маггиля.
 253

—  Ни  черта  ты  не  понимаешь.  Но  скоро  поймешь.  Эстонцы
должны  были  встретить  нас  лучше.
 —  Почему,  Франц?  —  Шлоссер  смотрел  на  человека  в  чер¬
ном  мундире  с  серебряными  стрелами  в  петлицах  и  с  трудом
узнавал  в  усталом  офицере  озорного  и  беспечного  крестьянского
парня.  И  дело  не  в  том,  что  Франц  Маггиль  осунулся,  возму¬
жал  и  подкрашивал  волосы.  Он  изменился  качественно,  он  ду¬
мал.  Этот  процесс  давался  ему  нелегко,  но  Франц  старался,  чем
вызывал  у  Шлоссера  уважение.  —  Почему  эстонцы  должны  встре¬
чать  нас  хорошо?
 Маггиль  вздохнул.
 —  Тебе  будет  трудно  работать,  Георг.  Ты  аристократ,  тебя
недолюбливает  фюрер,  и  только  Канарис  сумел  добиться  твоего
возвращения  в  строй.  Я  получил  специальное  распоряжение  по
поводу  твоего  приезда.  —  Перечисляя,  Маггиль  сжал  правую  ру¬
ку  в  кулак,  а  левой  разгибал  на  ней  пальцы.  —  Не  думай,  что
я  могу  тебе  существенно  помочь.
 —  Спасибо,  Франц.  Пройдем  в  гостиную,  проверим,  все  ли
готово.
 Барон  не  придерживался  фамильных  традиций  и  не  возил
с  собой  сундуки  домашней  утвари,  да  сейчас  это  было  и  невоз¬
можно;  но  следил  за  порядком  в  квартире  и  любил  красивые
вещи.  Старинная  мебель  красного  дерева  и  вполне  приличный
ковер  остались  от  хозяев  особняка.  Кажется,  они  были  евреями.
Утром  Шлоссер  вернулся  из  поездки,  а  днем  зашел  в  антиквар¬
ный  магазин,  купил  двух  бронзовых  сатиров,  державших  в  каж¬
дой  руке  по  подсвечнику,  поставил  на  мраморную  плиту  старин¬
ного  камина  и  зажег.  Неплохо  было  бы  растопить  камин,  но
сойдет  и  так.
 —  О,  свечи!  Столовое  серебро  и  русская  водка.  Хорошо  быть
богатым,  —  потирая  руки,  Маггиль  обошел  стол.  —  Кто-то  ска¬
зал,  что  в  мире  имеется  лишь  два  рода  людей:  богатые  и  бед¬
ные.
 —  Сервантес,  —  Шлоссер  улыбнулся,  —  только  он  сказал:
имущие  и  неимущие.  И  потом,  Франц,  Сервантес  не  моден  у  пар¬
тии.
 —  Я  не  могу  запомнить  всех  коммунистов,  а  сказал  он  не¬
плохо.  Кого  мы  ждем?
 —  Видимо,  меня,  господа?  —  останавливаясь  в  дверях,  спро¬
сил  Целлариус.
 —  Простите,  фрегатен-капитан.  Я  не  слышал,  как  вы  подъ¬
ехали.
 —  Пустяки,  господин  барон,  —  ответил  Целлариус,  показы¬
вая,  что  понял  и  в  присутствии  гауптштурмфюрера  будет  офи¬
254

циален.  —  Вы  прекрасно  устроились,  умение  создать  уют  на  вой¬
не  большое  искусство.
 —  Прошу,  господа,  —  Шлоссер  подвинул  гостям  стулья.  —
Как  говорят  русские,  волка  баснями  не  кормят.  —  Он  заметил,
как  Целлариус  сдержал  улыбку,  видимо,  зная  точный  текст  рус¬
ской  пословицы.
 —  Что  ты  сказал,  Георг?  —  спросил  Маггиль,  усаживаясь.
 —  Я  говорю:  в  мое  отсутствие  испортился  телефон,  —  Шлос¬
сер  открыл  бутылку  и  разлил  водку,  —  и  без  вызова  приходил
фельдфебель,  починил.  Ремонт  моего  телефона  обязателен,  гос¬
подин  гауптштурмфюрер?
 —  Твой  дом  должен  обслуживаться  хорошо.  Ты  офицер,  ба¬
рон,  и  главное  —  любимец  адмирала  Канариса.  —  Маггиль  под¬
нял  рюмку.  —  За  твой  успех,  Георг!
 —  Ваше  здоровье,  господа!  —  Шлоссер  чокнулся  с  гостями
и  улыбнулся  в  ответ  на  насмешливый  взгляд  Целлариуса.
 Несколько  минут  офицеры  ели  молча,  затем  Маггиль  спросил:
 —  Как  съездил,  Георг?  Я  слышал,  ты  привез  двух  человек?
Что  ты  намерен  с  ними  делать?  Это  не  персональный  секрет
абвера?
 —  Не  дает  тебе  абвер  покоя.  Хочу  подготовить  двух  агентов
и  забросить  их  к  русским.  Я  не  скрываю,  что  мое  приглашение
вызвано  не  только  соображениями  гастрономического  характе¬
ра,  —  Шлоссер  встал  и  подошел  к  небольшому  столику,  на  кото¬
ром  лежал  лист  белой  бумаги  и  черный  карандаш.  —  Абвер
располагает  данными,  что  в  ближайшее  время  в  Таллине  появит¬
ся  крупный  разведчик  русских,  который  станет  интересоваться
деятельностью  вашего  хозяйства,  фрегатен-капитан.  Я  нарисовал
улицу  Койдула,  вот  дом  три,  где  расположена
Абвернебенштелле-Ревал.  —  Шлоссер  поставил  крест.  —  Надо  по¬
мочь  русскому  устроиться  вблизи  интересующего  его  объекта.
Этот  дом  пустует,  в  нем  можно  создать  небольшой  пансион,  три-
четыре  комнаты.  Вот  здесь  сейчас  пивная,  которую  посещают
солдаты.  Надо  срочно  ее  переоборудовать  в  офицерское  казино.
Клуб  для  избранных  —  для  ваших  людей,  Целлариус,  и  для  ва¬
ших,  гауптштурмфюрер.
 —  Русский  не  полезет  в  такое  логово,  —  категорично  сказал
Маггиль,  отошел  к  обеденному  столу  и  принес  бутылку  и  три
бокала.
 —  Полезет,  у  него  не  будет  лучшего  подхода.  Но  надо  при¬
готовить  приманку,  господа.  Вы  должны  выделить  по  одному
особо  доверенному  офицеру.  Франц,  мне  нужен  умный  парень.
Тонко,  без  нажима  он  разыграет  опустошенного  человека,  психи¬
чески  травмированного  ужасами  твоих  подвалов.  Он  ищет  заб¬
255

вения  в  игре  и  проигрывает,  крупно  проигрывает.  Деньги  я  ему
дам,  разумеется,  через  тебя.  Пойдут  слухи,  на  него  начнут  пи¬
сать  доносы,  и  гауптштурмфюрер  Франц  Маггиль  наложит  на
него  взыскание,  В  его  легенду  должны  поверить  все,  им  может
заинтересоваться  русский  разведчик.  Не  исключено...
 —  И  прихлопнут,  как  муху,  —  перебил  Маггиль.  —  Мои  ребя¬
та  не  потерпят  в  своей  среде  неблагонадежного.
 — 	Охрана  ваших  людей,  гауптштурмфюрер,  ваша  забота.
В  случае  удачи  вас  ждет  Железный  крест.
 — 	Ты  уже  раздаешь  кресты,  Георг?  —  Маггиль  усмехнулся
и  протянул  Шлоссеру  бокал.
 — 	Послушайте,  гауптштурмфюрер  Маггиль,  —  Шлоссер  за¬
брал  у  пего  бокал  и  поставил  на  стол.  —  Я  не  считаю,  что  раз¬
ведчиком  необходимо  родиться,  но  учиться  этой  профессии,  —  он
сделал  паузу,  —  учиться  желательно.
 —  Что  ты,  Георг,  —  проворчал  Маггиль  и  покосился  на  Цел-
лариуса,  —  я  признаю  твой  авторитет  в  таких  вопросах.  Всякие
ловушки,  приманки  не  в  моем  вкусе.  И  сколько  они  стоят
командованию,  я  тоже  не  знаю.
 Шлоссер  не  слушал  Маггиля  и  продолжал  чертить.
 — 	Фрегатен-капитан,  вы  тоже  подберете  человека  на  анало¬
гичную  роль.  Пусть  не  играет,  а...  пьет.  Пустите  слушок,  что  он
наркоман.  Переоборудованием  пивной  займитесь  завтра  же.  Вот
здесь,  —  Шлоссер  ткнул  карандашом  в  импровизированную  кар¬
ту,  —  организуйте  наблюдательный  пункт.  Фотографировать  всех
проходящих  по  улице,  особое  внимание  обращать  на  офицеров.
Исключите  женщин,  детей.  Нет,  только  детей.  Фотографировать
начнете...  Сегодня  у  нас?
 —  Двенадцатое  апреля,  —  подсказал  Целлариуе.
 —  С  десятого  мая.  Гауптштурмфюрер,  —  Шлоссер  повернулся
к  Маггилю,  —-  не  сочтите  за  труд  и  распорядитесь,  чтобы  с  де¬
сятого  мая  для  меня  составлялись  списки  всех  прибывающих
в  город.
 —  Но  не  все  регистрируются,  барон,  —  возразил  Маггиль.
 —  Интересующий  меня  человек  зарегистрируется.  Обратите
внимание  на  офицеров,  приезжающих  в  отпуск  и  переведенных
по  службе,  коммерсантов  и  артистов.  Через  каждую  неделю  спи¬
ски  проверять  и  выбывших  вычеркивать.  Нам  нужен  человек,
который  приехал  минимум  на  месяц.  —  Шлоссер  бросил  каран¬
даш  и  взял  гостей  под  руки.  —  Все.  К  столу,  господа.  У  нас  не
будет  ведомственных  распрей.  Германии  нужен  результат  опе¬
рации,  а  добьется  его  абвер  или  СД,  значения  не  имеет.
 —  Я  не  знал,  что  ты  такой  бескорыстный,  Георг,  —  Маггиль
налил  себе  водки,  заглянул  в  рюмку  и  облизнул  толстые  губы.—
 256

Выполняешь  личное  распоряжение  фюрера!  В  случае  успеха...
О!..  —  Он  выпил  и  мечтательно  закрыл  глаза.  —  Странный  че¬
ловек!
 —  Не  будем  об  этом,  Франц,  —  Шлоссер  попробовал  салат,
осмотрел  стол  и  крикнул:  —  Хельмут!  Хельмут,  горячее.
 —  Господин  майор,  какое  впечатление  произвели  на  вас
школы,  преподавательский  состав,  агентура?  —  спросил  Цел¬
лариус.
 —  Впечатление?  —  Шлоссер  задумался.—  Ну  конечно,  впечат¬
ление  у  меня  самое  поверхностное.  Ваши  люди  стараются,  с  дис¬
циплиной  внешне  в  порядке.  Аккуратно  и  очень  педантично  ве¬
дутся  личные  дела,  но  качество  агентуры,  по-моему,  низкое.
При  блицкриге  подобная  агентура  имеет  право  на  существование,
возможно,  она  даже  необходима.  Прямолинейные  диверсанты  —
а  иных  агентов  я  в  школах  не  видел  —  для  заброски  в  прифрон¬
товую  зону.  Но  на  сегодняшний  день  такие  люди  почти  беспо¬
лезны.
 —  Конечно,  —  вмешался  Маггиль,  —  половина  явится  с  по¬
винной,  а  остальных  русские  переловят  как  котят.  Выброшенные
деньги.
 Целлариус  нахмурился.
 —  Гауптштурмфюрер,  абвер  не  приносит  вреда.  Возможно,  мы
недостаточно  эффективны,  но  зондеркомандами  не  абвер  загоняет
русских  в  леса  и  создает  партизанские  отряды.  —  Он  налил  Маг-
гилю  рюмку  водки.  —  Выпьем,  гауптштурмфюрер!
 Маггиль  начал  было  застегивать  мундир  и  хотел  встать,  но
Шлоссер  положил  руку  на  его  плечо  и  сказал:
 —  Гнев  есть  кратковременное  безумие.
 —  Но,  Георг!
 —  Это  сказал  не  я,  а  Гораций,  —  Шлоссер  похлопал  Маггиля
по  плечу.  —  Я  подобрал  для  себя  двух  агентов.
 —  Совсем  забыл,  —  Маггиль  посмотрел  на  Шлоссера.  —  Кто
же  эти  агенты,  расскажи,  старый  разведчик.  И  когда  ты  соби¬
раешься  забросить  их  к  русским?
 —  В  начале  мая,  —  ответил  Шлоссер  и  повернулся  к  Хельму¬
ту,  который  вкатил  столик,  уставленный  массивными  серебряны¬
ми  блюдами.  —  Убери  со  стола,  горячее  оставь,  мы  сами  поуха¬
живаем  за  собой.
 Хельмут  быстро  выполнил  приказание  и,  что-то  сердито  вор¬
ча,  ушел.
 —  Старик  плохо  кончит,  —  сказал  Маггиль  ему  вслед.
 —  У  него  одно  положительное  качество.  —  Шлоссер  встал,
скинул  пиджак,  подтянул  рукава  белоснежной  рубашки  и  стал
ловко  раскладывать  горячее  по  тарелкам.
 17  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1 	257

—  Какое,  если  не  секрет  ?—  поинтересовался  Маггиль.
 —  Не  секрет,  Франц.  Он  берет  деньги  только  от  хозяина  и
никогда  не  берет  деньги  от  посторонних  людей.
 — 	Вернемся  к  твоим  агентам,  —  Маггиль  поспешил  сменить
тему  разговора,  —  по  какому  принципу  ты  их  отобрал?
 Глава  вторая
 Майор  Симаков  пригладил  вихры  и,  выдержав  паузу,  сказал:
 —  Я  проверил  ваши  показания,  Зверев,  и  получил  из  авиа¬
полка  ваше  личное  дело,  партбилет  и  ордена.  Сейчас  не  вызы¬
вает  сомнения,  что  вы  действительно  майор  авиации  Зверев
Александр  Федорович  и  что  ваш  истребитель  был  сбит  двадца¬
того  июля  сорок  первого  года  в  районе  Бреста.  Характеристика
на  вас  отличная.
 Зверев  встал,  но  майор  махнул  рукой  и  недовольно  сказал:
 —  Рано,  Зверев,  рано.  Вы  бывший  майор,  и  возвращать  вам
звание,  партбилет  и  ордена  пока  никто  не  собирается.  Простите,
не  понятно,  как  вы,  попав  в  плен  в  форме  офицера-летчика,  не
только  остались  живы,  но  были  еще  завербованы  в  диверсион¬
ную  школу?  Какие  основания  были  у  гитлеровцев  рассчитывать,
что  из  вас  может  получиться  преданный  им  человек?  Почему
вам  поверили,  Зверев?  Абверу  прекрасно  известно,  что  подавляю¬
щее  большинство  наших  летчиков  коммунисты.
 —  Я  не  скрывал  этого,  товарищ...  —  майор  кашлянул,  и  Зве¬
рев  поправился:  —  гражданин  майор.  Я  не  идиот  и,  будучи  схва¬
чен,  не  скрывал,  что  состою  в  партии.
 — 	Однако  они  пошли  на  вербовку  офицера  и  коммуниста.
А  вы  согласились!  Почему,  Зверев?
 — 	Я  уже  отвечал,  гражданин  майор.  Что  пользы  было  бы
от  покойника?  Я  вернулся  живым  и  принес,  насколько  я  пони¬
маю,  ценные  сведения.  Разве  не  в  этом  долг  офицера  и  комму¬
ниста?
 —  Лозунги  изволите  говорить,  Зверев?  —  майор  посмотрел
на  стоявшего  у  окна  Скорина.  —  Я  равнодушен  к  лозунгам,  я
поклонник  фактов.  А  с  последними  у  вас  слабовато.  Пока  нет
оснований  верить  вашей  версии.
 —  Профессия  у  вас  такая,  гражданин  майор.  Не  верить
людям  тоже  уметь  надо.  Небось  не  просто  дается?  Или  при¬
выкли?
 Лицо  майора  еще  больше  сморщилось  и  посерело.  Он  смотрел
на  Зверева  и  молчал.  И  даже  стоя  в  стороне,  Скорин  чувствовал,
как  неуютно  бывшему  летчику.
 —  Спрашивайте,  кончайте  вашу  психологическую  обработку.
258

Спрашивайте,  черт  вас  возьми!  —  крикнул  он,  наваливаясь  на
стол.  —  Виноват  я!  Виноват,  что  жив  остался!
 Майор  откинулся  на  спинку  кресла,  помолчал,  затем  словно
нехотя  сказал:
 —  Точно  подметили,  дается  не  просто,  но  привык.  Вы  на  ко¬
го  кричите?  —  Он  сцепил  пальцы  в  замок,  посмотрел  на  свои
руки  и  усмехнулся.  —  Я  майор  государственной  безопасности,
у  меня  ромб  в  петлицах,  по  общевойсковой  иерархии  я,  извини¬
те  меня  покорно,  комбриг.  А  вы  на  меня  кричите.  Нехорошо.
 —  Я  советский  офицер,  гражданин  майор!  —  Бывший  летчик
вскочил.
 —  Не  вижу,  Зверев,  —  майор  разглядывал  свои  руки.  —
В  личном  деле  записано,  что  офицер,  характеристику  читаешь,
шапку  перед  вами  снять  необходимо.  А  посмотреть  на  вас  да
послушать,—  он  поднял  голову  и  посмотрел  на  летчика,  —  и  на¬
чинаешь  думать,  не  ошибся  ли  ваш  политрук.
 Скорин  стоял  у  окна  и  следил  за  происходящим.  Летчик  нра¬
вился,  хотя  в  истории  его  действительно  было  много  непонят¬
ного.
 —  Так  почему  абвер  поверил  вам?
 —  Не  знаю,  —  ответил  Зверев,  —  но  я  говорю  правду,  граж¬
данин  начальник.  Готовили  меня  тщательно,  абверкоманда  рас¬
положена  на  улице  Койдула,  все  рассказанное  мной  правда.
 —  Рассказывайте  сначала,  Зверев.  Как  вы  попали  в  школу
для  диверсантов?
 Майор  взял  со  стола  фотографию,  повертел  между  пальцами
и  бросил.
 —  Зверев  узнал  его  сразу,—  пробормотал  он  и  снова  потянул¬
ся  к  фотографии.  —  Вы  знаете  этого  человека,  Сергей  Николае¬
вич?  —  Симаков  встал,  погасил  в  кабинете  свет,  отдернул  штору
и  открыл  окно.
 —  Георг  фон  Шлоссер,  работал  в  Москве  в  немецком  посоль¬
стве,  в  сороковом  попал  в  опалу.  Гитлер  считал,  что  Шлоссер
завышает  военный  потенциал  СССР,  —  прочитал  Скорин  на  обрат¬
ной  стороне  фотографии.  —  Красив  барон.  Холеный,  глаза  как
у  рыси.  Умен,  наверно.
 —  Кадровый  разведчик,  любимец  Канариса,  —  майор  помол¬
чал  и  взял  у  Скорина  фотографию.  —  Зачем  Шлоссер  перебро¬
сил  к  нам  Зверева?
 Уже  наступило  утро,  и  при  солнечном  свете  Скорин  увидел,
что  ковер  на  полу  сильно  потерт,  мебель  в  кабинете  старая  и  по¬
рядком  облезлая  и  только  многочисленные  телефоны  поблески¬
17*
 259

вают  свежим  лаком.  И  майор  далеко  не  молод,  видимо,  за  пять¬
десят,  ночь  проработал,  а  держится  бодрячком,  только  щетина
на  подбородке  вылезла.
 —  Зачем  Шлоссер  забросил  Зверева?  —  опять  спросил  майор
и  раздраженно  добавил:  —  Я  не  верю,  что  кадровый  разведчик
абвера  не  понял,  кто  перед  ним.  Или  Зверев  врет?
 —  Возможно,  преувеличивает,  —  сказал  Скорин,  —  приукра¬
шивает  свое  поведение  в  плену,  свое  участие  в  подготовке  к  по¬
бегу.  Сначала  струсил,  стремился  выжить,  согласился  сотрудни¬
чать,  а  оказался  среди  своих  —  совесть  проснулась...
 —  Нет,  Зверев  достаточно  сообразителен,  чтобы  придумать
более  правдоподобную  историю.  Встреча  у  Зверева  с  радистом
сегодня  в  семь?  Мы  возьмем  этого  радиста.  Ваша  героическая
поездка  на  фронт  отменяется.  Поедете  в  Таллин.  Немецкий  офи¬
цер  получил  после  ранения  отпуск.
 Скорин  слушал  начальника  и  понимал,  что  все  уже  решено,
решено  и  согласовано.
 —  Значит,  в  Таллин?  —  не  зная  зачем,  спросил  Скорин.
 —  Значит,  так,  —  майор  соскочил  на  пол  и  обошел  стол,  —
сейчас  отдыхать,  вечером  жду,  Сергей  Николаевич.  Обсудим  все
подробно.  Я  жду  вас  в  двадцать  два  часа.
 Глава  третья
 Скорин  хотел  окликнуть  официантку,  но  вовремя  спохватился
и  щелкнул  пальцами,  а  когда  девушка  обвела  кафе  взглядом,
он  поднял  указательный  палец,  подождал,  пока  официантка  по¬
дойдет,  и  медленно  произнес:
 —  Кофе,  —  и  после  паузы  добавил,  —  пожалуйста.
 —  Одну  минуту,  господин  капитан.  —  Официантка  взяла  со
стола  пустую  тарелку,  взглянула  на  Скорина  и  пошла  на  кухню.
Он  почувствовал  ее  быстрый  взгляд,  но  не  повернулся  и  не  по¬
смотрел  на  девушку.
 Он  сидел  в  маленьком  таллинском  кафе  и  не  мог  решить:
нужно  ли  говорить  эстонцам  «пожалуйста».  Обычно  немцы,  об¬
ращаясь  с  просьбой,  добавляют  это  слово,  но  как  они  ведут  себя
здесь,  в  оккупированном  Таллине?  Возможно,  он  допустил  ошиб¬
ку,  и  девушка  удивилась.  Скорин  достал  сигареты  и  зажигалку.
Все  он  делал  медленно  и  сосредоточенно.  Для  немца  чашка  ко¬
фе  —  ритуал,  не  следует  забывать...  Не  разминать  сигарету,  про¬
верять  сдачу,  не  мять  деньги  и  не  класть  их  в  карман;  стряхи¬
вая  пепел,  не  щелкать  по  сигарете  указательным  пальцем...
Плохо,  очень  плохо...  О  подобных  мелочах  не  следует  думать.
Вживание  в  образ...  Скорин  вздохнул,  вынул  из  пачки  сигарету,
260

не  размял,  не  послюнявил  и  аккуратно  прикурил.  Скорее  пре¬
вратиться  в  немца,  все  должно  быть  естественно,  органично.
 Он  приехал  в  Таллин  из  Финляндии,  куда  был  заброшен  не¬
делю  назад.  Документы  настоящие,  выданы  в  тридцать  девятом
году  в  Берлине  взамен  утерянных,  остались  с  прошлого  задания.
А  справка  из  госпиталя  и  отпускное  удостоверение  липовые,  но
ранение  зато  настоящее.  Не  было  бы  счастья,  да  несчастье  по¬
могло,  подстрелили  немцы,  когда  возвращался  с  последнего  за¬
дания.  И  заживает  рана  плохо,  нарочно  хромать  не  приходит¬
ся.  Крест  и  нашивка  о  ранении  —  неплохое  прикрытие,  а  вот  пал¬
ка,  наверное,  лишняя.  Ходить,  конечно,  удобно,  но  броская  де¬
таль.  Капитанов,  разгуливающих  по  Таллину  с  тростью,  немного.
Пару  раз  увидят  и  запомнят...  Улица  Койдула,  три,  Георг  фон
Шлоссер.
 Скорип  кивнул  официантке,  которая  поставила  перед  ним  чаш¬
ку  кофе,  и,  опираясь  на  трость,  встал  —  в  кафе  вошел  пол¬
ковник.
 —  Сидите,  капитан,  —  полковник  снял  фуражку  и  сел  за  со¬
седний  столик,  —  где  получили  ранение?
 —  Под  Харьковом,  господин  полковник,  —  Скорин  опустился
на  стул  и  вытянул  больную  ногу.
 —  Отпуск?
 —  Так  точно,  господин  полковник.
 —  Почему  не  на  родине?  —  полковник,  роняя  вопросы,  изу¬
чал  меню  и  не  смотрел  на  почтительно  склонившуюся  офици¬
антку.  —  Кофе,  коньяк,  пожалуйста.
 «Пожалуйста»,  —  Скорин  улыбнулся  и  передвинул  стул,  что¬
бы  не  сидеть  к  полковнику  боком.  «Хотя  полковнику  за  пять¬
десят,  молодежь  может  разговаривать  грубее.  А  я  интеллигент».
Скорин  поклонился  полковнику  и  ответил:
 —  Ищу  невесту,  господин  полковник.  Война,  Грета  переста¬
ла  писать,  и  я  решил...
 —  Молодец,  —  полковник  вынул  из  кармана  газету,  и  Ско¬
рин  понял,  что  разговор  окончен.
 Легенда  у  него  была  простая  и  убедительная.  Ранение,  гос¬
питаль,  отпуск,  ищет  невесту  Грету  Таар,  девушка  наполовину
эстонка,  наполовину  немка.  Она  действительно  жила  в  Таллине,
а  когда  пришли  немцы,  уехала  с  отцом  в  Германию.
 Грета  Таар  —  синеглазая  блондинка  с  пушистой  косой,  жила
где-то  в  Германии  и  ле  подозревала,  что  капитан  немецких  побе¬
доносных  войск  Пауль  Кригер  воспылал  к  ней  неудержимой  лю¬
бовью  и  решил  отыскать  во  что  бы  то  ни  стало,  для  чего  пожерт¬
вовал  отпуском,  отпущенным  ему  на  лечение,  и  приехал  в  Тал¬
лин.  Не  знала  Грета,  что  влюбленный  капитан  бережно  хранит
261

ее  фотографию  и  солидную  пачку  писем  как  свидетельство  пыл¬
кого  ответного  чувства.
 Сергей  Скорин,  которому  нелегко  было  быстро  перевоплотить¬
ся  в  Пауля  Кригера,  докурил  сигарету,  подвинул  чашку  кофе,
обмакнул  кусочек  рафинада,  положил  его  в  рот.  Выпить  бы  сей¬
час  две,  даже  три  чашки,  и  послаще,  но  немцы  кофе  смакуют
и  считают,  что  первая  чашка  действует  как  лекарство,  вторая
же  —  как  яд.  Есть,  пить,  платить  деньги,  брать  сдачу,  курить  —
в  общем,  жить,  как  немец,  но  главное  —  думать  и  даже  чувство¬
вать.  Эта  рыжая  официантка  не  несчастная,  забитая  девушка,
а  существо  низшей  породы.  Ей  незаслуженно  повезло,  и  она  об¬
служивает  офицеров  великого  рейха.  Она  счастлива  получить
предложение  на  вечер,  ее  отказ  удивит  и  даже  оскорбит  госпо¬
дина  капитана.  Да...  не  «да»,  а—«о  да!».  О  да,  она  счастлива!
Ей  повезло.
 Саморежиссура  не  помогала!  Скорин  видел  опущенную  ры¬
жую  голову,  чуть  поднятые,  как  бы  ожидающие  удара  плечи.
А  ведь  в  кафе  все  вежливы,  очень  вежливы.
 Он  встретился  с  официанткой  взглядом  и  чуть  наклонил  го¬
лову.  Девушка  тотчас  подошла.
 —  Еще  чашку  кофе,  стакан  холодной  воды  и  счет,  —  произ¬
нес  он  скучным  голосом  и  чуть  было  не  объяснил,  что  давно  не
пил  кофе  и  очень  соскучился.  Девушка  повторила  заказ  и  ушла.
 В  таллинском  подполье  никто  не  знает  о  приезде  Скорина.
Он  имеет  три  явки,  в  двух  может  получить  передатчик.  Необхо¬
димо  выбрать  одну  из  двух.  Сегодня  он  наблюдал  за  одной,  из¬
дали  познакомился  с  хозяином,  тот  работает  в  городской  упра¬
ве,  и  Скорину  понравился  спокойными  манерами,  уверенной  по¬
ходкой.  Но  Скорин  еще  не  решил.  Завтра  утром  он  отправится
по  второму  адресу,  посмотрит,  как  обстоят  дела  там.  За  такую
осторожность  Скорина,  случалось,  обвиняли  в  перестраховке,
подозрительности,  чуть  ли  не  трусости.  Он  никогда  не  спорил,
но  работал  по-своему,  а  в  тридцать  девятом,  в  Берлине,  неделю
следил  за  человеком,  не  шел  к  нему  на  связь  и  случайно,  со¬
вершенно  случайно  увидел,  как  предполагаемый  связной  встре¬
тился  взглядом  с  гестаповцем,  оставил  на  скамейке  сквера  газе¬
ту  и  ушел,  а  гестаповец  газету  подобрал.
 Сергей  Скорин  не  страдал  излишней  подозрительностью,  но  не
любил  зависеть  от  других  людей.  Не  любил  иметь  партнеров
и  при  любой  возможности  работал  один.  Человек  может  не  пре¬
дать,  а  ошибиться  и,  ничего  не  подозревая,  привести  за  собой
«хвост».  За  человеком  из  управы  слежки  не  было,  но  необходи¬
мо  еще  и  еще  раз  проверить;  познакомиться  со  второй  канди¬
датурой,  сравнить  и  выбрать.  С  рацией  торопиться  нечего,  све¬
262

дений  нет,  подходов  к  абверкоманде,  расположенной  на  улице
Койдула,  тоже  нет.  Искать  подходы,  Грету  Таар,  завести  зна¬
комства,  что  называется,  акклиматизироваться.  Надо  посмотреть,
как  выглядит  майор  абвера  Георг  фон  Шлоссер.  На  фотографии
у  него  приятное,  интеллигентное  лицо.  Он  где-то  здесь,  этот  ба¬
рон,  любимчик  Канариса.  Где  его  квартира?  Скорин  не  сомне¬
вался,  что  Шлоссер  в  Таллине.  После  того  как  в  Москве  был
арестован  Ведерников,  разведчик  полностью  поверил  бывшему
майору  авиации,  и  агентура  в  Таллине  подтвердила,  что  дом
три  по  улице  Койдула  усиленно  охраняется,  по  соседству  нахо¬
дится  офицерское  казино.  Видимо,  Зверев  говорил  правду,
и  Шлоссер  приехал  в  Таллин  со  специальным  заданием.
 Скорин  еще  не  видел  интересующего  его  здания.  Спешить  не
надо,  визуальный  осмотр  много  не  даст,  а  показываться  лишний
раз  абверу  на  глаза  сейчас  не  стоит.  Рано,  еще  рано,  но  идти
придется.  Нужно  знакомиться  с  бароном,  все  знает  один  он,  и  от
знакомства  с  Георгом  фон  Шлоссером  никуда  не  денешься.
 —  Ваш  счет,  господин  капитан.
 Скорин  посмотрел  на  бедра  подошедшей  официантки,  подви¬
нул  счет  ближе,  внимательно  его  проверил,  вынул  кошелек,
отсчитал  требуемую  сумму,  помедлил  и  добавил  десять  пфен¬
нигов.
 —  Как  вас  зовут,  фрейлейн?
 —  Эвелина,  господин  капитан.
 —  Благодарю  вас,  фрейлейн  Эвелина,  надеюсь,  еще  увидим¬
ся.  —  Скорин  надел  плащ  и  фуражку,  козырнул  полковнику
и  вышел.
 Георг  фон  Шлоссер  стоял  в  своем  кабинете  у  окна  и  сосал
потухшую  сигару.  Скучно.  Ожидание,  вначале  волновавшее  и
даже  не  дававшее  нормально  спать,  постепенно  потеряло  свою
остроту,  а  затем  и  совсем  пропало.  Он  перестал  смотреть  на  се¬
рую  улицу,  вымощенную  блестящим  от  дождя  булыжником,  вы¬
нул  из  сейфа  пять  черных  папок  с  грифом  «совершенно  секрет¬
но»,  бросил  их  на  стол.  Содержимое  он  знал  наизусть,  но  через
тридцать  минут  поступит  новая  информация,  —  может,  она  на¬
рушит  однообразие  последних  дней.
 Шлоссер  раскурил  сигару,  открыл  первую  папку.  На  титуль¬
ном  листе  надпись:  «Пандем».  Радиограммы  от  Ведерникова  —
Зверева:
 «Приземлился  нормально,  иду  по  маршруту.  Макс».  Первая
радиограмма  Ведерникова.  Он  идет  в  Москву,  где  его  встретит
Зверев.
 263

«Пригороды  полны  техникой  и  войсками.  Мои  документы
в  порядке.  Остановился  по  вашему  адресу.  Макс».
 Шлоссер  усмехнулся  и  перелистнул  страницу.  Ценный
агент—  «пригороды  полны...»  На  следующий  день  Ведерников
должен  встретиться  со  Зверевым.
 «Брата  встретил  благополучно.  Объявляю  перерыв  в  связи.
Готовимся  к  выполнению  задания.  Джон».
 Шлоссер  перечитал  радиограмму  дважды.  Здесь  сомнений
нет.  Зверев  не  испугался  и  явился  в  НКВД.  Принявший  шиф¬
ровку  радист  отметил,  что  почерк  передающего  изменился.  На  ра¬
диограмме  дали  подпись  Зверева,  —  видимо,  Ведерников  сесть
за  ключ  отказался.
 Первая  часть  операции  прошла  безукоризненно.  Зверев  сдал¬
ся  и  сдал  напарника.  Москва  уже  знает  об  абверкоманде,  под¬
готовке  Шлоссером  агентуры  на  длительное  оседание.  Неужели
он  переоценил  русских  и  они  не  заинтересовались  полученной  ин¬
формацией  и  не  послали  в  Таллин  своего  человека?  А  если  по¬
слали  группу  боевиков,  чтобы  убрать  Шлоссера  и  взорвать  аб-
веркоманду?  Смысл?  Будет  не  Шлоссер,  а  другой...
 Он  взял  другую  папку,  где  находились  списки  прибывших
в  Таллин.  Списки  ежедневно  обрабатывались,  вычеркивались
имена  выбывших,  отмечалось,  кто  собирается  пробыть  в  городе
длительное  время.
 Шлоссер  подвинул  к  себе  папку  с  фотографиями  людей,  про¬
ходивших  по  улице  Койдула  мимо  здания  абверкоманды.  Мест¬
ные  жители,  офицеры  абвера  и  СД.  А  возможно,  русский  не
приедет  в  Таллин,  а  давно  проживает  здесь?  Получит  приказ
из  Центра,  расконсервируется  и  начнет  действовать?  Возможно.
Но  он  все  равно  обязан  искать  подход  к  абверу  и  прийти  на
улицу  Койдула.
 В  пансионате,  организованном  по  приказу  Шлоссера,  оста¬
навливаются  командировочные  офицеры,  но  на  два-три  дня.  По¬
живут  и  уедут,  а  русский  должен  остановиться  надолго.  Не  мо¬
жет  он  не  поселиться  напротив  объекта,  раз  есть  такая  возмож¬
ность.
 Шлоссер  открыл  сразу  две  папки,  которые  имели  наимено¬
вания:  «Пьяница»  и  «Игрок».  Офицеры  абвера  и  гестапо
с  удовольствием  взялись  за  полученное  задание.  Действительно,
не  очень  хлопотно,  манкируя  служебными  обязанностями,  тор¬
чать  во  вновь  организованном  офицерском  казино,  пить  водку
и  играть  в  карты.  И  все  за  казенный  счет.  Шлоссер  сам  побы¬
вал  в  клубе,  поиграл  и  выпил,  рассказал  пару  анекдотов.  «Пья¬
ница»  и  «Игрок»  ему  понравились,  они  не  бросились  в  глаза,  ве¬
ли  себя  в  меру  скромно,  исполняли  роли  ненавязчиво,  даже
264

стеснялись  своих  «пороков».  И  все  же,  появись  русский  в  клубе,
он  обязательно  заметил  бы  обоих.  Профессионал  отмечает  таких
людей  автоматически.
 Сообщения  от  «Пьяницы»  и  «Игрока»  поступали  ежедневно,
но  ничего  заслуживающего  внимания  не  содержали.  Общества
их  никто  не  искал.  Даже  наоборот,  стали  сторониться,  и  посту¬
пило  несколько  сообщений  об  их  подозрительном  образе  жизни.
 Шлоссер  сложил  папки  в  аккуратную  пачку,  подошел  к  сей¬
фу  и  вынул  еще  одну.  Она  предназначалась  для  перехваченных
радиограмм.  Пеленгаторы  за  последний  месяц  не  засекли  в  горо¬
де  ни  одной  рации.  Но  если  русский  прибыл,  он  должен  сооб¬
щить  Центру.
 Шлоссер  хлопнул  стальной  дверцей  и  вернулся  к  столу.  Не¬
ужели  русские  не  воспользуются  такой  блестящей  возможно¬
стью?  Переоценил  их  умственное  развитие?  Неужели  «ефрейтор»
прав  и  только  немцы  способны  глубоко  и  логично  мыслить?
Ерунда.  Достоевский,  Толстой,  Чехов...  Коммунисты...  Ленин,
Дзержинский...  Всех  не  перечислишь.
 Могло  не  повезти,  попал  Зверев  в  руки  недоверчивого  дура¬
ка,  и  поставили  бывшего  летчика  к  стенке.  Громыхнул  винто¬
вочный  залп,  и  агент  закончил  свое  существование  в  глухом,  по¬
лутемном  дворе.  Крикнул  какой-нибудь  лозунг  и  умер,  не  зная,
что  на  него  была  возложена  такая  важная  миссия.  Шлоссер
усмехнулся,  поймав  себя  на  мысли,  что  ему  жалко  смелого  рус¬
ского  парня,  жалко  продукт  собственного  творчества.
 Хлопнула  дверь,  и  в  кабинет  быстро  вошел  гауптштурмфюрер
Маггиль.
 —  Добрый  день,  Георг,  —  громко  сказал  он  и  бросил  на
стол  папку,  —  принес  тебе  сводку  наблюдения.  Ничего  интерес¬
ного,  твой  русский  не  появляется.  —  Он  снял  плащ  и  фуражку,
бросил  их  на  диван  и,  потирая  руки,  стал  расхаживать  по  ка¬
бинету.  —  Довольно  мерзкая  погода,  Георг,  —  он  посмотрел  на
Шлоссера  и  неожиданно  объявил:  —  Мне  необходимо  с  тобой
поговорить.
 Шлоссер  закрыл  принесенную  Маггилем  папку  и  отложил  ее
в  сторону.
 —  Слушаю,  вас,  гауптштурмфюрер.
 —  Что  за  привычка  переходить  на  официальный  язык?  Мы
знакомы  столько  лет...
 —  В  официальных  разговорах  и  форма  должна  быть  офици¬
альной,  господин  гауптштурмфюрер.  Садитесь,  пожалуйста,  я  вас
слушаю.
 —  Как  хочешь,  Георг,  —  Маггиль  пожал  плечами  и  сел.  —
Возможно,  так  и  лучше.  —  Он  замялся,  кашлянул  и  продол¬
265

жал:  —  Шлоссер,  я  получил  приказ  не  оказывать  вам  помощи...
 —  Если  не  трудно,  то  —  фон  Шлоссер.  —  Шлоссер  сцепил
пальцы  в  замок  и  внимательно  посмотрел  на  собеседника.  —  Ку¬
рите,  господин  гауптштурмфюрер,  не  стесняйтесь.  Вы  перестаете
мне  помогать  и  принесли  последнюю  документацию,  —  он  похло¬
пал  по  папке.  —  Я  не  могу  вас  осудить,  вы  немецкий  офицер...
 —  Мне  чертовски  неприятно,  Георг...
 —  А  приказы  не  обсуждаются.  Я  понимаю,  господин  гаупт¬
штурмфюрер.  Хотел  бы  вас  проинформировать.  —  Шлоссер  под¬
нял  руку  и  остановил  пытавшегося  возразить  Маггиля.  —  В  Бер¬
лине,  перед  самым  отъездом  в  Таллин,  Канарис  и  я  имели
довольно  длинный  разговор  с  руководителями  вашего  ведомства,
не  буду  называть  фамилии.  И  нам  удалось  убедить  данных  гос¬
под  о  необходимости  тесного  сотрудничества  абвера  и  СД  в  опе¬
рации  «Троянский  конь».  Видимо,  тот  факт,  что  операция  за¬
тягивается,  натолкнул  ваших  руководителей  на  мысль,  что  при¬
каз  фюрера  выполнен  не  будет.  Теперь  они  хотят  отмежеваться
от  дела  и  свалить  всю  вину  на  абвер.  Спорить  не  приходится.
Но,  кроме  огромного  вреда,  который  принесет  несогласованность
наших  действий,  я  не  вижу  других  результатов  принятого  реше¬
ния.  И  чтобы  вы  поняли,  что  изначала  я  преследовал  своей  целью
только  благо  Германии,  предупреждаю,  господин  гауптштурм¬
фюрер,  что  в  случае  удачи  проводимой  операции  ее  успех  будет
разделен  нами  поровну.  —  Шлоссер  встал  и  вышел  из-за  сто¬
ла.  —  В  случае  неудачи  я  несу  ответственность  единолично.
Все,  —  он  вздохнул  и  подошел  к  Маггилю.
 Маггиль  встал.
 —  Мне  чертовски  неприятно,  Георг.  Но  приказ...  Не  прав¬
да  ли?
 —  Пустое,  Франц.  Только  не  снимай  своего  парня  из  кази¬
но.  —  Шлоссер  заметил,  как  Маггиль  поморщился,  и  пояснил:  —
Быстро  не  снимай.  Убери  аккуратно,  не  сразу.
 —  Хорошо.  Ты  не  сердишься?
 —  Не  будем  больше  говорить  об  этом.  Все  кажется  велико¬
лепно  и  просто,  пока  не  берешься  за  воплощение  замысла  в
жизнь.  Шекспир  сказал:  «Если  бы  делать  было  так  же  легко,
как  знать,  что  надо  делать,  то  часовни  стали  бы  храмами,  а  бед¬
ные  хижины  царскими  дворцами».
 —  Георг,  я  тебя  прошу,  не  поминай  мертвецов.  Я  начинаю
мучиться  мыслью,  что  сегодня  или  вчера  повесил  какого-нибудь
великого  мыслителя,  —  Маггиль  захохотал.
 —  Ты  мучаешься  мыслями,  Франц,  —  спросил  Шлоссер.  —
Не  наговаривай  на  себя,  старина.  Ты  принадлежишь  к  счастли¬
вой  категории  людей,  которым  чужды  сомнения.
 266

Минут  пятнадцать  Шлоссер  и  гауптштурмфюрер  разговари¬
вали  о  пустяках,  после  чего  представитель  СД  сослался  на  дела
и  ушел.  Шлоссер  просмотрел  принесенную  Маггилем  сводку  на¬
блюдения,  которое  вела  за  улицей  Койдула  служба  безопасности,
и  сообщение  офицера  под  псевдонимом  «Игрок».  Ни  то,  ни  дру¬
гое  оперативного  интереса  не  представляло.  Шлоссер  спрятал
документы  в  сейф.  Значит,  скоро  останутся  лишь  пансион  и  че¬
ловек  Целлариуса  в  казино.  Чем  вызвано  указание  Кальтенбрун-
нера?  Обострением  отношений  с  Канарисом?  Или  адмирала  вы¬
звали  в  ставку,  и  фюрер  потребовал  форсировать  операцию?
 Шлоссер  снял  телефонную  трубку  и  попросил  соединить  с
Берлином.
 —  С  добрым  утром,  господин  адмирал,  —  сказал  Шлоссер,
услышав  чуть  хриплый  голос  Канариса.  —  Как  вы  себя  чувству¬
ете,  адмирал?  Нет,  у  меня  без  изменений.  Услышал  по  радио,
что  в  Берлине  предстоят  дожди,  и  решил  справиться  о  здоровье.
Отличная  погода?  А  у  нас  этого  не  скажешь,  и  мой  сосед  сидит
дома,  боится  непогоды.  Сегодня  с  утра  подуло  с  моря,  дождь  и
ветер.  —  Шлоссер  вежливо  рассмеялся.  —  Спасибо.  Я  тоже  жду
хорошую  погоду,  адмирал.  Вам  кланяется  фрегатен-капитан
Александр  Целлариус,  он,  как  истинный  моряк,  не  покидает  суд¬
но  ни  в  какую  погоду.  Спасибо,  адмирал,  спасибо.  Поклон  и  наи¬
лучшие  пожелания  семье.  Хорошо,  буду  звонить  ежедневно.
Хайль  Гитлер!  —  он  повесил  трубку.
 Шлоссер  подошел  к  зеркалу  и  неодобрительно  покачал  голо¬
вой.  Необходимо  отвыкать  от  штатского  костюма.  Сейчас  в  Тал¬
лине  немец  в  штатском,  точнее  —  в  костюме,  сшитом  у  лучшего
берлинского  портного,  слишком  обращает  на  себя  внимание.
Он  переоделся  в  общевойсковой  мундир  с  майорскими  погонами
и  решил  пройтись  по  городу,  заглянуть  в  офицерское  казино,
проверить,  исправно  ли  работает  «фотоателье»  на  улице  Койду¬
ла?  Русский  мог  появиться  со  дня  на  день.
 Скорин  вошел  в  парфюмерный  магазин,  из  которого  хорошо
просматривалась  улица  Койдула,  остановился  у  прилавка  и  рас¬
сеянно  посмотрел  в  окно.  На  улице  много  военных,  у  дома  но¬
мер  три  расхаживает  часовой.  Где  проводят  время  офицеры  аб-
веркоманды?  Где-то  они  должны  ужинать,  отдыхать?  Зверев  го¬
ворил  о  казино...
 —  Я  вас  слушаю,  господин  капитан?
 —  Здравствуйте,  фрейлейн,  —  он  улыбнулся  большеротой
курносой  блондинке  и  оглядел  прилавок.—  Зубную  щетку,  пасту,
мыло,  одеколон,  пожалуйста.
 267

—  Какие  именно,  господин  капитан?  —  девушка  выдвинула
ящики  и  стала  раскладывать  на  прилавке  образцы.
 Сзади  хлопнула  дверь,  и  кто-то  весело  сказал:
 —  Курт,  твое  место  занято.
 —  Какой  одеколон  предпочитает  фрейлейн?  —  спросил  Скэ-
рин.  —  Я  так  долго  валялся  в  окопах,  что  перезабыл  все  на¬
звания...
 —  Могу  предложить...
 —  Фрейлейн  Инга  предпочитает  продавать  самый  дорогой
одеколон.
 Сзади  раздался  смех,  и  Скорин  неторопливо  повернулся.
 —  Добрый  день,  капитан.  —  Офицер  в  гестаповской  форме  не¬
брежно  козырнул.  —  Разрешите  представиться:  унтерштурмфюрер
Карл  Хонникер.
 —  Капитан  Кригер,  —  Скорин  поклонился.
 .—  Очень  приятно.  Надолго  в  Таллин,  капитан?
 —  Нет,  подлечусь  —  и  обратно.  Кому-то  надо  и  воевать.
 —  Не  надо  сердиться,  капитан.  Мы  уважаем  фронтовиков,
особенно  если  они  не  очень  обидчивые.  Курт,  что  ты  застрял
в  дверях?  Иди  сюда,  я  познакомлю  тебя  с  господином  капита¬
ном.  Капитан  с  фронта,  он  может  взять  штурмом  крепость,  кото¬
рую  ты  осаждаешь  уже  два  месяца.
 —  Прекратите,  Карл,  как  вам  не  стыдно.  —  Продавщица
смущенно  улыбнулась  и  ушла  за  портьеру.
 —  Понимаете,  капитан,—  гестаповец  подвел  к  Скорину  моло¬
денького  нескладного  лейтенанта,  —  мой  друг,  лейтенант  Курт
Визе,  два  раза  в  день  посещает  заведение  фрейлейн  Инги.  Снача¬
ла  он  покупал,  как  и  вы,  одеколон,  но  очень  быстро  перешел
на  мыло  и  зубные  щетки.  А  нужны  ему...  —  гестаповец  расхо¬
хотался.
 —  Здравствуйте,  лейтенант,  —  Скорин  протянул  юноше  ру¬
ку,  —  не  обращайте  на  друга  внимания,  пошляки  не  понимают
з  любви.
 —  Станешь  пошляком,  если  наша  комната  превратилась
в  парфюмерную  лавку.  Деньги,  которые  мы  могли  бы  пропить
за  здоровье  фюрера,  этот  балбес  два  раза  в  день  приносит  сю¬
да.—  Гестаповец  хлопнул  лейтенанта  по  плечу  и  кивнул  в  сто¬
рону  Скорина.  —  Я  рад  появлению  боевого  офицера,  капитан  на¬
фарширован  деньгами,  тебя  выводят  из  игры,  Курт.  Сэкономь
свою  марку,  и  идем  пить  пиво.
 Скорин  повернулся  к  молодым  офицерам  спиной  и  постучал
по  прилавку.
 —  Фрейлейн  Инга,  вы  выбрали  одеколон?
 268

—  Ты  видишь,  Курт?  Капитан  —  оптовый  покупатель,  сего¬
дня  вечером  Инга  продемонстрирует  ему  все  свои  прелести...
 . 	—  Лейтенант!  —  Скорин  резко  повернулся.  —  Ведите  себя
 пристойно!
 —  Унтерштурмфюрер,  капитан,  —  гестаповец  усмехнулся.
 —  Господин  капитан!  —  Скорин  пожалел,  что  при  нем  нет
трости.—  Ваш  черный  мундир  можно  заменить  на  зеленый,
а  Таллин  —  на  мою  роту.  Я  бы  быстро  отучил  вас  позорить  зва¬
ние  офицера  великого  рейха!
 —  Вы  не  любите  гестапо,  господин  капитан?  Вы  плохо  от¬
носитесь  к  группенфюреру  Мюллеру?
 —  Вы  не  группенфюрер  Мюллер,  и  если  вы  сейчас  же  не
прекратите  со  мной  пререкаться,  то  я  доложу  о  вашем  поведе¬
нии  штандартенфюреру  Зандбергу.
 —  Господа!  Господа  офицеры!  Прошу  вас!  Господин  капитан,
я  завернула  вам,  что  вы  просили.  Пожалуйста.  —  Девушка  сер¬
дито  посмотрела  на  молодых  офицеров  и  положила  перед  Ско-
риным  сверток.  —  Три  марки,  пожалуйста.
 —  Извините  нас,  господин  капитан,  —  лейтенант  вытянулся
и  козырнул.  —  Не  сердитесь  на  Карла,  он  хороший  офицер,  толь¬
ко  излишне  горяч.
 Скорин,  обдумывая,  как  лучше  выйти  из  создавшегося  поло¬
жения,  оглядел  гестаповца  и  лейтенанта,  пожал  плечами  и  ска¬
зал:
 —  Умные  люди  предусмотрительны.
 Гестаповец  изрядно  испугался,  услышав  имя  Зандберга,  но
старался  не  показывать  страх  и  спросил:
 —  Вы  обо  мне  или  о  себе,  господин,  капитан?
 —  Это  сказал  Шиллер,  и  не  о  нас  с  вами,  а  об  умных  лю¬
дях,  —  спокойно  ответил  Скорин,  вынул  из  кармана  бумажник
и  повернулся  к  прилавку.  —  Сколько?
 —  Три  марки,  пожалуйста.
 —  Прошу,  фрейлейн  Инга,  —  Скорин  положил  деньги  и  по¬
клонился.  —  Надеюсь,  мы  еще  увидимся.
 Когда  Скорин  отсчитывал  деньги,  гестаповец  заглянул  через
его  плечо  и  подмигнул  товарищу!
 —  Фронтовики  богатый  и  щедрый  народ.
 Скорин  повернулся  к  ожидавшим  своей  очереди  офицерам
и  спросил:
 — 	Господа  офицеры  решили  сэкономить  на  зубных  щетках
и  выпить  пива?
 — 	Курт,  ты  слышал  приказание  господина  капитана?  —
Гестаповец  взял  товарища  под  руку  и  повел  к  выходу.  —  Про¬
269

щайте,  прекрасная  Инга!  —  Он  распахнул  дверь  .—  Господин  ка¬
питан,  прошу!
 Они  вышли  на  улицу.  Скорин  посмотрел  вдоль  улицы  Койду-
ла  и  повернул  в  обратную  сторону.
 —  Господин  капитан,  ближайшее  заведение  находится  там,  —
гестаповец  показал  на  здание  по  соседству  с  абверкомандой.  —
Две  минуты  ходьбы.  Раз  вы  вернули  моего  друга  на  истин¬
ный  путь,  то  разделите  с  нами  компанию.
 —  Карл,  возможно,  у  господина  капитана  дела,  —  запинаясь,
проговорил  молчаливый  лейтенант.  —  Неудобно.
 —  Идемте,  капитан,  —  настаивал  гестаповец.  —  Какие  дела
в  отпуске?  За  кружкой  пива  вы  расскажете  тыловикам  о  своих
победах  па  фронте.
 Скорин  в  нерешительности  остановился,  затем  ответил:
 —  Что  же,  дела  могут  и  подождать.  Идемте,  господа.  Наде¬
юсь,  заведение  приличное,  нам  не  придется  видеть  этих  лю¬
дей?  —  Он  сделал  рукой  неопределенный  жест.
 —  О  чем  вы  говорите,  капитан!  Только  для  офицеров!
 —  Отлично!  —  Скорин  переложил  сверток  в  левую  руку  и,
прихрамывая,  зашагал  рядом  с  новыми  знакомыми.
 —  Ранение,  господин  капитан?  —  деликатно  спросил  лейте¬
нант.  —  Как  вы  себя  чувствуете?
 —  Спасибо,  лейтенант.  Уже  прилично,  —  ответил  Скорин  и
вошел  в  казино,  не  подозревая,  что  данное  заведение  организо¬
вано  специально  для  него.
 Скорин  сел  с  лейтенантом  за  столик,  гестаповец  подошел
к  стойке  сделать  заказ.  А  в  соседней  комнате  играл  в  карты
майор  абвера  Георг  фон  Шлоссер.  Он  обыгрывал  своего  аген¬
та  и  думал:  «Приедет  русский  или  нет?  А  если  приедет,  то
когда?»
 Глава  четвертая
 Высокая  стройная  блондинка,  торговавшая  цветами  в  киоске
напротив  вокзала,  явно  пользовалась  успехом  у  проходивших
мимо  офицеров.  Цветы,  улыбки  и  комплименты  могли  быть  на¬
дежным  прикрытием  подпольщицы,  но  Скорину  цветочница  чем-
то  не  понравилась.  Он  не  назвал  пароль,  купил  букетик  ланды¬
шей,  а  вечером  вернулся  к  вокзалу,  подождал,  пока  девушка
закроет  киоск,  и,  держась  на  почтительном  расстоянии,  двинул¬
ся  следом.  Девушка  шла  быстро,  не  оглядывалась.  Так  уверенно
ходят  по  хорошо  знакомому  городу.  Скорин  не  выпускал  из  поля
зрения  ее  светлую,  стриженную  под  мальчика  голову,  успевал
оглядывать  улицу.  Слежки  за  девушкой,  видимо,  не  было.
 270

Он  догнал  девушку  и  тут  на  другой  стороне  улицы,  чуть  впе¬
реди,  увидел  лейтенанта-танкиста,  который  утром  крутился
у  цветочного  киоска.  Девушка  остановилась  у  одноэтажного  се¬
рого  домика,  порылась  в  сумке,  достала  ключ.  Скорин  прошел
мимо  и  услышал,  как  хлопнула  дверь.  Танкист  пошел  медлен¬
нее,  затем  тоже  остановился,  взглянул  на  домик,  в  котором  жи¬
ла  девушка,  и  двинулся  обратно.  Скорин  отказался  от  мысли
проследить  за  танкистом,  выяснить,  куда  он  направляется  даль¬
ше,  —  возможно,  это  робкий  поклонник,  не  решающийся  подойти
к  девушке.
 На  следующий  день  утром  Скорин  в  штатском  костюме  и  вы¬
линявшем,  потрепанном  плаще,  в  обвислой  фетровой  шляпе,  из-
под  которой  выбивались  седые  пряди  парика,  проводил  на  рабо¬
ту  толстого  мужчину  из  городской  управы.  Скорин  не  знал  его
имени,  как  не  знал  имени  и  девушки  из  цветочной  палатки,
и  окрестил  его  «Толстяком».  Скривив  широкое  лицо  в  грима¬
су  недоверия  и  брезгливости,  тот  в  одно  и  то  же  время  ходил
с  работы  и  на  работу,  носил  потрепанный  портфель,  на  недру¬
желюбные  взгляды  соседей  не  обращал  внимания.  Службу,  как
заметил  Скорин,  «Толстяк»  нес  серьезно.  Сегодня  он  неторопли¬
во  прошествовал  по  своей  улице,  проехал  четыре  остановки  на
трамвае  и  ровно  в  восемь  вошел  в  широкие  двери  управы,  а  Ско¬
рин  отправился  к  цветочной  палатке,  изображая  ожидание,  по¬
гулял  у  киоска,  но  ничего  подозрительного  не  заметил.  Вчераш¬
ний  танкист  не  появлялся,  однако  Скорин  к  цветочнице  снова
не  подошел,  а  взглянул  на  часы,  сокрушенно  вздохнул  и  нето¬
ропливо  направился  к  дому  девушки.  «Толстяк»  Скорину  нравил¬
ся  больше,  он  был  спокойнее  и  выглядел  надежнее.
 Желтенький  одноэтажный  домик  с  резным  флюгером  на  кры¬
ше  равнодушно  смотрел  на  тихую  улицу  закрытыми  ставнями.
Скорин  не  останавливаясь  прошел  мимо,  свернул  в  переулок  на¬
право  и  через  минуту  оказался  у  небольшого  кафе.  Выяснив,
что  из  туалетной  комнаты  кафе  есть  выход  во  двор,  Скорин
остался  доволен  и  решил,  что  кафе  ему  подходит.
 Вечером  цветочница  закрыла  киоск  и  отправилась  домой.
И  хотя  слежки  за  ней  Скорин  не  замечал,  он  не  торопился  под¬
ходить  и  догнал  девушку,  только  когда  она  остановилась  у  своей
двери  и  достала  ключ.
 —  Пардон,  мадемуазель,  —  Скорин  приподнял  фетровую  шля¬
пу  и  поклонился,  —  как  мне  пройти  на  улицу...  —  Он  замялся
и  стал  рыться  в  карманах.  —  Где  же  эта  записочка?  Я  не  могу
запомнить  эстонских  названий.
 271

Девушка  уже  открыла  дверь  и,  удивленно  поглядывая  на
Скорика,  остановилась  на  пороге.
 —  Ага,  вот  она!  —  торжествующе  заявил  Скорин,  достал  из
кармана  листок  бумаги  с  вымышленным  адресом  и  показал  де¬
вушке.  —  Не  знаете?
 —  Нет,  —  цветочница  недоуменно  вздернула  подкрашенные
брови,  вошла  в  дом  и  захлопнула  дверь.
 Скорин  не  назвал  пароля,  спектакль  преследовал  определен¬
ную  цель.  Если  за  девушкой  ведется  наблюдение,  то  за  челове¬
ком,  вступившим  с  ней  в  контакт,  да  еще  показавшим  какую-то
бумагу,  обязательно  пойдет  «хвост».  Тяжело,  по-стариковски  от¬
дуваясь,  сильно  сутулясь  и  шаркая,  чтобы  не  видна  была  хро¬
мота,  Скорин  шел  по  направлению  к  облюбованному  кафе.
Он  не  оглядывался.  По  тому,  как  зябко  натянулась  кожа  на  за¬
тылке,  разведчик  почувствовал,  что  за  ним  следят.  Либо  прозе¬
вал  слежку,  либо  агент  прятался  в  одном  из  соседних  домов.
Поворачивая  направо,  на  противоположной  стороне  улицы  он
увидел  вчерашнего  «танкиста».  До  кафе  оставалось  всего  несколь¬
ко  шагов,  медленных  старческих  шагов,  и  Скорин  сделал  их.
С  натугой  открыл  дверь,  пробормотал  эстонское  «тэрэ»,  положил
шляпу  на  стол.  Стряхнул  волосы  парика  на  лоб,  направился
в  туалетную  комнату,  но  в  туалет  не  зашел,  а  узким  коридор¬
чиком  быстро  вышел  во  двор.  Скинув  плащ,  сняв  парик  и  гало¬
ши,  «старик»  оказался  если  не  франтоватым,  то  хорошо  одетым
молодым  человеком.  Скорин  бросил  сверток  с  одеждой  в  кана¬
лизационный  сток,  который  обнаружил  еще  утром,  обогнул
квартал  и  вновь  вошел  в  кафе.
 —  Кофе,  пожалуйста,  —  сказал  он  отрывисто  по-немецки,  сел
за  столик  и  вытянул  больную  ногу.
 Хозяин  был  явно  растерян,  подавая  кофе,  он  опасливо  по¬
смотрел  в  сторону  туалетной  комнаты.  Фетровой  шляпы  на  столе
не  было,  она  оказалась  в  руках  у  «танкиста»,  который  минуту
спустя  вошел  через  заднюю  дверь.
 —  Документы!  —  взвизгнул  он  и  вплотную  подошел  к  Ско-
рину.
 Сергей  потер  больное  бедро.  «Брюки  на  мне  те  же,  и  на  бо¬
тинках  след  от  снятых  калош  —  верх  запылился,  а  низ  сверка¬
ет»,  —  спокойно,  как  о  постороннем  подумал  разведчик,  затем
медленно  поднялся,  выдержал  многозначительную  паузу,  улыб¬
нулся  и  протянул  удостоверение.
 —  В  чем  дело,  лейтенант?
 —  Извините,  господин  капитан,  —  «танкист»  мельком  взгля¬
нул  на  удостоверение.  —  А,  черт  возьми!  —  Он  швырнул  смятую
шляпу  в  угол  и  выскочил  из  кафе.
 272

Через  несколько  минут  Скорин  тоже  вышел  из  кафе  и,  при¬
храмывая,  пошел  к  центру  города.
 Рацию  можно  получить  только  у  «Толстяка»,  и  чем  скорее,
тем  лучше.  Еще  раз  проверив  и  убедившись,  что  слежки  за  ним
нет,  Скорин  зашел  на  квартиру,  взял  пустой  чемодан  и  отпра¬
вился  к  «Толстяку».
 —  У  вас  нет  свободной  комнаты?  —  назвал  Скорин  первую
часть  пароля.
 —  Есть,  но  вряд  ли  вам  понравится,  —  ответил  хозяин  и  про¬
пустил  Скорина  в  дом.  —  Взгляните.
 Скорин  вынул  сигарету,  демонстративно  разломил  пополам
и  закурил.  Хозяин  взял  у  Скорина  чемодан,  жестом  показал  на
стул  и  быстро  вышел.  Скорин  прислушался,  в  домике  было  ти¬
хо.  Разведчик  сел  на  предложенный  стул.  Не  успел  он  оглянуть¬
ся,  как  хозяин  вернулся  и  поставил  чемодан  на  пол.
 —  Сегодня  засну  спокойно,  —  сказал  он  глухо,  сел  за  стол
напротив  Скорина.
 —  За  цветочницей  ведется  наблюдение,  —  проговорил,  вста¬
вая,  Скорин.
 Хозяин  молча  вынул  носовой  платок,  вытер  шею  и  тяжело
вздохнул.
 —  Спасибо.  —  Скорин  поднял  потяжелевший  чемодан  и  по¬
шел  к  дверям.  —  До  свидания.  —  Он  вышел  на  улицу  и  не  торо¬
пясь  зашагал  к  центру  города.
 Шлоссер  взял  бланк  с  грифом  «секретно»,  бросил  его  на  стол
и  сказал:
 —  Идите,  лейтенант,  и  в  восемнадцать  ноль-ноль  пришлите  ко
мне  начальника  шифровального  отдела.  —  Когда  лейтенант  вы¬
шел,  Шлоссер  снял  телефонную  трубку  и  набрал  номер.—  Доб¬
рый  день,  фрейлейн  Фишбах,  говорит  майор  Шлоссер.  Фрегатен-
капитан  у  себя?  Соедините,  пожалуйста.  —  Он  подвинул  к  себе
только  что  полученный  радиоперехват  и  чуть  заметно  улыб¬
нулся.
 —  Поздравляю,  Александр  —  сказал  он,  услышав  густой  бас
Целлариуса,  —  в  городе  заработал  передатчик.  Конечно,  возмож¬
но.  Все  возможно,  Александр.  Передано  всего  несколько  групп.
Что  это  может  быть,  как  не  уведомление  о  прибытии!  Спасибо.
Сообщите  адмиралу  сами,  ему  будет  приятно  услышать  радост¬
ную  весть  именно  от  вас.  —  Шлоссер  повернулся  на  шум  рас¬
пахнувшейся  двери.—  Вам  привет  от  гауптштурмфюрера.  Спаси¬
бо,  передам  обязательно.  —  Он  повесил  трубку  и  встал  из-за  сто¬
ла.  —  Добрый  день,  Франц.  Рад  тебя  видеть.
 18  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1 	273

—  Здравствуй,  Георг,  —  недовольно  пробурчал  Маггиль,  —
когда  у  нас  неприятности,  мы  идем  к  друзьям.  —  Он  швыр¬
нул  фуражку  и  перчатки  на  диван  и  начал  стаскивать  мокрый
плащ.
 Шлоссер  незаметно  убрал  бланк  с  радиоперехватом  и  бес¬
страстно  наблюдал  за  взволнованным  гостем.
 Маггиль  наконец  справился  с  плащом  и  стал  широкими  ша¬
гами  расхаживать  по  кабинету.
 —  Эстонские  свиньи!  Кто  мог  ожидать  от  них  такой  хитрости?
 —  Партизаны?  —  вежливо  осведомился  Шлоссер.
 —  Что  я  теперь  сообщу  в  Берлин?  И  надо  же  чтобы  девчон¬
ка  сбежала  в  отсутствие  штандартенфюрера!  Конечно,  старый
хрыч  развлекается  в  Берлине,  а  я  должен  здесь...
 —  Ты  сердишься,  Франц,  значит  ты  не  прав.
 —  Опять  вспомнил  покойников!  —  Маггиль  остановился  на¬
против  Шлоссера.  —  Между  прочим,  Георг,  ты  виноват,  что  я
влип  в  историю  с  радисткой.
 —  Возможно,  Франц.  Возможно,  —  философски  произнес
Шлоссер,  разглядывая  перстень  на  своей  выхоленной  руке.
При  слове  «радистка»  он  быстро  взглянул  на  Маггиля,  затем
снова  на  перстень.—  Возможно,  я  и  виноват.  Не  грешат  только
дети,  Франц.  Но  если  ты  хочешь  получить  совет  или  помощь,
то  расскажи,  что  произошло.
 —  Ты  будешь  надо  мной  смеяться...
 —  Не  исключено.  —  Шлоссер  взглянул  на  растерянного  Маг¬
гиля  и  улыбнулся.  —  Так  что  радистка?
 —  Две  недели  назад  я  получил  сообщение,  что  одна  эстонская
девчонка  прячет  у  себя  в  доме  рацию.  Я  собрался  идти  к  тебе,
как  раздался  звонок  из  Берлина...
 —  Мне  тоже  вечно  звонят  не  вовремя,  —  перебил  Шлоссер.  —
Ты  рассказал  о  рации,  и  тебе  посоветовали  не  посвящать  абвер,
а  действовать  самостоятельно.  Дальше.
 —  Георг,  приказы  не  обсуждаются!
 —  Я  тебя  обвиняю?  —  Шлоссер  откинулся  в  кресле  и  изобра¬
зил  на  лице  сочувствие.
 —  Я  решил,  что  рация  может  предназначаться  русскому  раз¬
ведчику,  которого  ожидаешь  ты.  Установил  за  девчонкой  наблю¬
дение  и  стал  ждать.  Хотел  сделать  тебе  сюрприз,  Георг.
 —  Обожаю  сюрпризы,  —  Шлоссер  усмехнулся.
 —  Две  недели  девка  гуляла  на  глазах  у  моих  людей,  и  я
думал,  что  вот-вот  заполучу  для  тебя  русского.  Вчера  она  исчез¬
ла,  —  Маггиль  махнул  рукой.  —  Сегодня  утром  я  приказал
обыскать  ее  дом.  Обшаривая  подвал  этой  потаскухи,  пятеро  моих
парней  взлетели  на  воздух.
 274

—  Какая  неосторожность!  —  Шлоссер  покачал  головой.  —
А  рация?
 —  В  подвале  и  хранилась  рация,  они  открыли  ящик  и...  —
Маггиль  щелкнул  пальцами.  —  Я  собирался  ехать  на  обыск  сам,
и  лишь  случай  спас  меня.
 —  Да  здравствует  его  величество  Случай,  Франц!
 —  Все  шутишь,  барон.  —  Маггиль  сморщился.  —  Что  теперь
делать?
 —  Видимо,  ждать.  Терпение,  мой  друг,—  основная  добродетель
разведчика,  —  философствовал  Шлоссер.  —  Видишь  ли,  Франц,
тебе  надо  привыкать  к  мысли,  что  русские  не  глупее  тебя,  мой
друг,  хотя  они  и  не  принадлежат  к  великой  арийской  расе...
Чтобы  тебе  не  было  слишком  обидно,  можешь  называть  их  ум
звериной  хитростью.  —  Шлоссер  улыбнулся.  —  Звериная
хитрость  —  неплохо  сказано.  Недурно,  совсем  недурно.
Ну,  что  ты  повесил  голову,  Франц?  Ты  же  знаешь,  Гейдрих
скончался,  эти  чешские  бандиты  доконали  его.  У  Кальтенбрун-
нера  масса  своих  забот,  ему  не  до  твоих  неприятностей...  Сооб¬
щи,  что  девчонка  подорвала  себя,  рацию  и  ребят...  Ничего
страшного.
 —  Думаешь?  —  Маггиль  поднял  голову.  —  А  ты  скажешь
Целлариусу,  чтобы  оп  не  докладывал  Канарису?
 —  Решись  —  и  ты  свободен,  —  ответил  Шлоссер.
 —  Опять  какой-нибудь  грек?  —  Маггиль  взял  из  лежащего
на  столе  портсигара  сигарету,  прикурил  и  подозрительно  посмот¬
рел  на  Шлоссера.  —  Ты  поговоришь  с  Целлариусом?
 —  Ты  не  последователен,  мой  друг.  Сначала  ты  скрываешь
от  меня  рацию,  хочешь  все  сделать  за  моей  спиной.  Затем,  со¬
славшись  на  распоряжение  Берлина,  отказываешь  в  помощи.
А  теперь...  —  Шлоссер  недоуменно  поднял  брови,  и  серые  глаза
его  еще  больше  вытянулись  к  вискам.—  Я  не  поклонник  односто¬
ронних  обязательств.
 Маггиль  встал  и  несколько  минут  молча  расхаживал  по  ком¬
нате.  Шлоссер  сидел  откинувшись,  безучастно  поглаживал  усы
и  походил  на  хорошо  пообедавшего  человека.  Он  обдумывал,  что
можно  потребовать  от  гауптштурмфюрера?  Докладывать  о  проис¬
шествии  невыгодно,  Маггиля  могут  снять,  а  кого  пришлют  на
его  место?
 —  Кого  могут  прислать  на  твое  место,  Франц?  —  спросил  он.
 —  Что?  —  Маггиль  остановился  и  посмотрел  на  Шлоссера.  —
Что  ты  сказал?  Из-за  какой-то  сопливой  девчонки  меня  снимут?
 —  Не  исключено,  —  равнодушно  ответил  Шлоссер  и  зевнул.—
Но  на  фронт  могут  и  не  послать,  мне  не  известно  твое  положе¬
ние  в  партии.  —  Он  посмотрел  в  покрасневшее  лицо  гаупт-
18*
 275

штурмфюрера  и  спросил:  —  Ты  удивлен,  Франц?  И  я  удивлен,
удивлен  твоей  недогадливостью.  Сядь  и  не  бегай  по  кабинету.  —
Шлоссер  замолчал  и  подождал,  пока  Маггиль  усядется  в  кресле
напротив.  —  Кальтенбруннер  ведет  борьбу  против  адмирала  Ка¬
нариса  и  использует  в  ней  тебя.  Ты  допускаешь  ошибку  и  ста¬
вишь  под  угрозу  выполнение  приказа  фюрера.  Что  теперь?
Кальтенбруннер  откажется  ст  своего  участия  в  глупой  затее  и
накажет  виновных.  Все  так  просто,  Франц.
 —  Ты  брось,  Георг!  —  Маггиль  облокотился  на  стол  и  зло
уставился  на  Шлоссера.  —  Ты  не  можешь  выполнить  задание
и  собираешься  свалить  все  на  меня?  Не  выйдет!  Где  твой  рус¬
ский,  из-за  которого  столько  шума?  Его  нет,  и  СД  в  этом  не
виновато.  Абвер  получил  приказ  фюрера,  и  абвер  несет  ответ¬
ственность  за  невыполнение  приказа.  Я  помогал  тебе,  пока  имел
возможность.
 Шлоссер  встал.
 —  Гауптштурмфюрер,  я  считаю  нашу  беседу  бессмысленной.
Вы  уверены  в  своей  правоте,  я  убежден,  что  СД,  мягко  выра¬
жаясь,  необдуманными  действиями  поставила  под  угрозу  выпол¬
нение  приказа  фюрера.  Берлин  решит,  кто  из  нас  прав,  —  он
наклонился.  —  Прошу  меня  извинить.
 —  Господин  барон!..  Георг!..  —  Маггиль  вскочил.  —  Я  при¬
шел  к  другу  и  откровенно  рассказал  о  случившемся!  Нечестно
пользоваться  моей  откровенностью....
 —  Послушай,  Франц,  —  Шлоссер  обошел  стол  и  положил
руку  Маггилю  на  плечо,  —  ты  задумывался  хотя  бы  на  минуту,
почему  девушка  исчезла.  Нет?  Две  недели  вы  за  ней  наблюдали,
она  ничего  не  подозревала  —  и  вдруг  исчезла,  а  твои  люди  по¬
гибли.  Почему?  Далее,  сегодня  в  городе  заработал  передатчик.
Что  же  случилось?  Неужели  не  ясно,  что  русский  разведчик
в  Таллине.  Он  заметил  твоих  людей.  Происшедшее  дело  рук  про¬
фессионала.  Теперь  обнаружить  и  взять  его  будет  значительно
труднее,  а  именно  он,  русский  разведчик,  необходим  для  выпол¬
нения  приказа  фюрера,  Франц,  Франц...  —  Шлоссер  вынул  из  сто¬
ла  бланк  с  текстом  радиоперехвата.  —  Полюбуйся.
 Маггиль  взял  бланк,  недоверчиво  взглянул  на  коротенькую
строчку  цифр  и  спросил:
 —  Расшифровали?
 —  Пока  нет,  но,  судя  по  краткости  шифровки,  русский  сооб¬
щает  о  благополучном  прибытии.  —  Шлоссер  забрал  у  Маггиля
листок.
 —  Что  же  делать,  Георг?  —  Маггиль  чувствовал  себя  в  ка¬
бинете  Шлоссера  неуютно.
 —  Решай  сам,  Франц.  Я  не  знаю  твоих  отношений  с  Каль-
276

тенбруннером.  В  ближайшее  время  ни  Целлариус,  ни  я  не  сооб¬
щим  в  Берлин  о  твоем  провале.  —  Шлоссер  сел  за  стол  и  подви¬
нул  папку  с  бумагами.
 —  В  ближайшее  время,  —  повторил  Маггиль.  —  Это  как
понимать,  Георг?  Вы  все  время  будете  держать  меня  на  крючке?
 Шлоссер  перестал  писать  и,  подняв  брови,  рассеянно  по¬
смотрел  на  гауптштурмфюрера.
 —  Извини,  не  понял.
 —  Ты  сказал:  «В  ближайшее  время».  Надо  понимать,  что
вы  ставите  мне  условие:  пока  ты  ведешь  себя  прилично,  мы
молчим.  Так?
 —  Естественно,  —  Шлоссер  вздохнул,  —  ты  же  сам  знаешь,
попытка  работать  с  тобой  на  равных  и  в  открытую  успеха  не
принесла.  Ты  пакостишь  за  спиной,  я  вынужден  защищаться.
Извини,  у  меня  много  работы.  —  Он  снова  подвинул  папку  и
начал  писать.
 —  Нужны  гарантии,  господин  барон?  —  Маггиль  взял  плащ
и  фуражку  и  остановился  в  дверях.
 —  Ваша  порядочность,  господин  гауптштурмфюрер,  —  не
поднимая  головы,  ответил  Шлоссер.  —  Для  меня  такой  гарантии
вполне  достаточно.
 —  Хорошо,  Георг...
 —  Не  надо  угроз,  гауптштурмфюрер.  Англичане  говорят:
уходя  —  уходи.  —  Шлоссер  подождал,  пока  за  Маггилем  за¬
кроется  дверь,  отложил  ручку  и  потянулся.  —  Осел  и  в  львиной
шкуре  ревет  по-ослиному,  —  сказал  он  и  снял  телефонную  труб¬
ку.  —  Фрейлейн  Фишбах?  Передайте  своему  шефу,  что  я  сей¬
час  приеду.  Пожалуйста.
 Через  несколько  минут  он  уже  входил  в  приемную  Целла-
риуса.
 —  Господин  барон,  фрегатен-капитан  ждет  вас,  —  сказала
секретарша  и  хотела  помочь  Шлоссеру  раздеться,  но  он  бросил
плащ  и  фуражку  на  кресло  и  взял  девушку  под  руку.
 —  Фрейлейн  Фишбах,  некоторые  считают,  что  в  Александре
♦нет  чистоты  настоящего  арийца».  —  Шлоссер  обнял  ее  за  талию
и  заглянул  в  смущенное,  покрывшееся  румянцем  лицо.  —
Как  с  этой  точки  зрения  вы  оцениваете  меня?  —  Он  почув¬
ствовал,  что  девушка  вздрогнула,  и  обнял  крепче.  —  Учтите
баронский  титул  и  благосклонность  адмирала.
 —  Барон...  —  Секретарша  отстранилась  и  погладила  его  по
плечу.
 —  Вот  что,  фрейлейн,  —  Шлоссер  снова  взял  ее  под  руку
и  стал  разгуливать  по  приемной,  словно  находился  в  тенистой
аллее,  —  еще  в  Берлине  я  пришел  к  выводу,  что  фрегатен-капита-
277

ну  следует  сменить  секретаря.  Но  девушка,  сочетающая  в  себе
столько  ума,  коварства  и  обаяния,  явление  довольно  редкое...
 —  Барон,  ваши  комплименты  смущают  меня.  —  Фишбах
подняла  голову  и  улыбнулась.
 Шлоссер  остановился  и  взял  ее  за  подбородок.
 —  Вы  неисправимая  лгунья,  фрейлейн.  Вы  быстро  подсчи¬
тали  все  «за»  и  «против»  и  решили...  Вы  совершаете  ошибку,
переоцениваете  свое  положение.  —  Он  не  ответил  на  улыбку,
на  секунду  задумался,  затем  продолжал:  —  Приготовьтесь  сдать
дела...
 —  Барон,  неужели...
 —  С  завтрашнего  дня  вы  работаете  у  меня.  Это  повышение,
а  не  отставка.  В  двадцать  часов  я  жду  вас  у  себя  на  квартире,
уточним  круг  ваших  обязанностей.  Учтите,  я  не  люблю  женщин
в  военной  форме.  Спасибо.
 —  Вы  гений,  барон!  —  пробасил  Целлариуе,  распахивая
дверь  кабинета.  —  Я  год  работаю  с  фрейлейн  и  ни  разу  не  удо¬
стоился  подобного  взгляда.
 «—  Александр,  вы  слишком  велики,  и  фрейлейн  не  может
©хватить  вас  взглядом.  —  Шлоссер  пожал  Целлариусу  руку  и
вошел  за  ним  в  кабинет.  —  У  меня  прекрасные  новости,  Алек¬
сандр.  Целый  взвод  прекрасных  новостей.
 Целлариуе  рассмеялся.
 —  Одну,  о  свидании  с  Фишбах,  я  услышал  случайно,  наде¬
юсь,  что  остальные  вы  мне  расскажете.
 —  Я  для  этого  и  приехал.  Но  об  этом  после.  —  Шлоссер  по¬
казал  на  дверь,  подошел  к  столу  и  нажал  кнопку  звонка.  Фиш¬
бах  вошла  с  блокнотом  в  руках  и  спросила:
 —  Стенограмма?
 —  Нет,  фрейлейн,  фрегатен-капитан  разрешает  вам  идти  до¬
мой.  —  Шлоссер  поклонился.  —  Вы  свободны  и  не  забудьте,
что  в  двадцать  часов  я  вас  жду.
 Девушка  закусила  губу  и  посмотрела  на  Целлариуса.
 —  Господин  фрегатен-капитан,  я  обязана  повиноваться?
 —  Конечно.
 Секретарша  вышла,  Шлоссер  посмотрел  ей  вслед  и  покачал
головой.
 —  Строптивая  девица.
 Целлариуе  выключил  телефоны.
 —  Можете  рассказывать,  Георг.
 —  Покончим  с  этой  фрейлейн.  Я  прошу  отдать  ее.  Мне  нуж¬
на  для  работы  женщина,  я  на  время  беру  у  вас  Фишбах,  а  так
как  вы  не  можете  работать  без  секретаря,  я  отдаю  вам  своего
дурака  лейтенанта.  Согласны?
 278

—  Пожалуйста,  барон,  —  Целлариус  пожал  широкими  пле¬
чами,  —  но  я  так  привык  к  ее  незримому  присутствию,  что,  на¬
верное,  стану  скучать.
 —  Мне  действительно  нужна  женщина,  Александр.  —  Шлос¬
сер  сделал  небольшую  паузу  и,  как  бы  между  прочим,  доба¬
вил:  —  Русский  разведчик  точно  в  Таллине.
 —  О!  —  вздохнул  Целлариус.  —  Вы  страшный  человек,  ба¬
рон.  Целый  час  вы  обхаживаете  мою  секретаршу  и  говорите
о  чепухе.  Рассказывайте!
 Шлоссер  взглянул  на  часы.
 —  Два  часа  сорок  минут  назад  он  вышел  в  эфир.  Только
я  вам  позвонил,  как  явился  Франц,  и  выяснилось,  что  русский
выкинул  такую  штуку  с  нашим  дорогим  гауптштурмфюрером,
что  у  бедняги  надолго  пропал  аппетит.
 Шлоссер  подробно  рассказал  Целлариусу  о  своем  разговоре
с  Маггилем.
 —  Теперь  вы  понимаете,  дорогой  Александр,  —  сказал  он,
заканчивая,  —  что  в  такой  ситуации  и  при  моем  глубочайшем
уважении  к  адмиралу  я  предпочитаю  переписываться  с  ним
собственноручно.
 —  Согласен,  и  хватит  об  этом,  барон.  Мы  заманили...  Про¬
стите,  барон,  —  Целлариус  прижал  руку  к  груди.  —  Вы  замани¬
ли  рыбу  в  пруд,  теперь  надо  ее  найти  и  поймать.
 —  Главное  сделано,  остальное  —  техника.  Терпение  и  тех¬
ника.  Зачем  нам  искать?  Искать  станет  русский.  Он  не  отдыхать
приехал,  ему  необходим  подход  к  абверкоманде  и  ко  мне.  Он
ищет  подход,  а  мы  ждем,  ждем...  —  Шлоссер  говорил  азартно,
совершенно  не  походил  на  спокойного,  несколько  флегматичного
барона  Шлоссера.  —  Сейчас  главное  —  не  торопиться,  не  давать
себя  погонять.  Начнут  трещать  телефоны,  и  все  чаще  станет  зву¬
чать  команда:  «Шнелль!»  Ждать,  ждать,  Александр.  Теперь-то
мы  его  не  упустим.
 —  Вы  не  упрощаете,  барон?  —  Целлариус  добродушно  хо¬
хотнул.  —  Таллин  не  аквариум,  а  у  вас  в  руке  нет  сачка.
 —  Упрощаю?  —  Шлоссер  встал,  быстро  прошелся  по  каби¬
нету  и  неожиданно  рассмеялся.  —  Хотите  пари,  Александр?  Че¬
рез  неделю-другую  я  вас  познакомлю  с  русским,  вы  будете  иметь
честь  пожать  руку  профессионального  русского  разведчика.  Со¬
гласны?
 —  Ужин  в  «Паласеч  —  Целлариус  протянул  поросшую  ры¬
жеватым  пушком  руку.  —  Через  неделю  вы  его  перевербуете?
 Шлоссер  скрепил  пари  рукопожатием,  но  поправил:
 —  Не  перевербую,  а  познакомлю  фрегатен-капитана  Целла-
279

риуса  с  офицером  государственной  безопасности  Ивановым  Ива¬
ном  Ивановичем.
 —  А  когда  вы  его  возьмете?
 —  Александр,  вы  помните  летчика,  которого  мы  забросили
к  русским  в  начале  мая?  Конечно,  помните.  Очень  распростра¬
ненная  категория  русских.  Он  пошел  на  позор,  возможно  на
смерть,  для  того  чтобы  принести  пользу  своей  стране.  Скорее
всего  Иванов  —  человек  такой  же  формации.  Его  арест  —  это
только  уничтожение  одного  противника.  Убивать  русских  пооди¬
ночке  —  долгая  история...  —  Шлоссер  задумался.
 —  Но  его  необходимо  перевербовать.
 —  Переиграть.  НКВД  не  пошлет  человека,  которого  можно
купить,  но  почти  любого  живого  человека  можно  перехитрить.  —
Шлоссер  провел  ладонью  по  лицу  и  вздохнул.  —  Вы  правы,  не
следует  зарываться  и  фантазировать.  Сначала  русского  необхо¬
димо  обнаружить.  Что  мы  о  нем  знаем?  Человек  приехал  в  Тал¬
лин  примерно  две  недели  назад.  Документы  прикрытия  дают
ему  возможность  пробыть  в  городе  месяц  или  более.  Он  должен
появиться  на  нашей  улице,  скорее  всего  он  здесь  уже  был.  Сле¬
довательно,  мы  имеем  его  фотографию.  Он  наверняка  придет
в  казино,  так  как  это  самое  удобное  место,  где  можно  познако¬
миться  с  нашими  офицерами,  Александр,  и  получить  информа¬
цию  об  абверкоманде.  Сколько  немецких  офицеров  может  удов¬
летворять  всем  перечисленным  требованиям?
 —  Вы  считаете,  что  русский  наденет  наш  мундир?
 —  Скорее  всего.
 —  Да,  барон,  вы  все  еще  считаете,  готовится  дезинформация
о  намерениях  Японии?
 Майор  посмотрел  на  Целлариуса  несколько  растерянно,  по¬
тер  лоб  и  усмехнулся.
 —  Ах,  это?  Да,  Александр,  считаю.
 —  Но  почему  информацию  о  Востоке  адмирал  хочет  пере¬
дать  с  Запада?
 —  Возможно,  я  ошибаюсь,  —  думая  явно  о  другом,  ответил
Шлоссер.
 Глава  пятая
 Скорин  не  торопясь  поднимался  в  Вышгород.  День  выдался
ясный,  и  разведчик,  устав  от  бесцельных  поисков  невесты,  ре¬
шил  подняться  на  старые  стены,  полюбоваться  городом,  отдох¬
нуть,  а  заодно  обдумать  план  дальнейших  действий.  Он  перенял
у  фронтовиков  усталую  походку,  некоторую  небрежность  в  при¬
ветствии  старших  по  званию.  Удалось  даже  усвоить  манеру  об¬
280

щения  с  местным  населением.  В  общем,  как  он  сам  подытожил,
акклиматизация  закончилась.  Он  присел  на  лавочку,  располо¬
женную  для  туристов  на  смотровой  площадке,  и  оперся  на  трость,
которую  прихватил  с  собой,  направляясь  на  прогулку.
 Итак,  цветочница  исчезла.  Пропал  и  назойливый  лейтенант
танковых  войск.  Наверное,  облачился  в  черный  мундир  унтер¬
штурмфюрера  СС  и  отправился  на  гауптвахту.  А  щекастый  «Тол¬
стяк»  исправно  несет  службу  и  с  тех  пор,  как  Скорин  забрал
у  него  рацию,  спит  спокойно.  Настолько  спокойно,  насколько
это  возможно  для  подпольщика,  состоящего  на  службе  у  окку¬
пантов  и  презираемого  за  это  знакомыми  и  незнакомыми  сооте¬
чественниками.  Девушка  оказалась  не  предательницей,  а  просто
неопытным  человеком.  Ее  маленький,  развороченный  взры¬
вом  домик  наглядно  свидетельствовал,  что  немцы  попали  в  ло¬
вушку.
 Засекли  ли  его  выход  в  эфир?  Скорее  всего  нет,  радиограм¬
ма  была  краткой.  Необходимо  активизироваться,  идти  на  сбли¬
жение  с  немецким  бароном,  вести  игру  тонко,  Шлоссер  разведчик
экстра-класса.  Однако  лучше  все  же  промедлить,  чем  поторо¬
питься.  Зайти  сегодня  в  казино  для  офицеров  на  улице  Койдула
или  отложить  визит  на  завтра?
 —  О,  капитан!
 Скорин  повернулся  и  увидел  разбитного  гестаповца,  с  кото¬
рым  несколько  дней  назад  познакомился  в  парфюмерном  мага¬
зинчике.
 —  Осматриваете  город,  капитан?  —  Гестаповец  взбежал  по
крутым  ступенькам  и  протянул  Скорину  руку.  —  Как  ваша  не¬
веста,  не  нашлась  еще?
 —  Не  нашлась,  —  Скорин  вяло  ответил  на  рукопожатие,  при¬
кидывая,  что  сулит  ему  нечаянная  встреча.  Гестаповец  может
пригласить  пообедать,  появится  естественная  возможность  снова
побывать  в  казино.  А  как  молодчик  попал  в  Вышгород?  Живет
здесь?
 —  Что  вы  не  заходите  в  казино?  Вы  же  знаете,  капитан,  где
нас  можно  найти.  —  Гестаповец  встал  рядом  и  облокотился  на
парапет.  —  Приличный  городишко  построили  наши  предки.
В  этих  домах  жили  немецкие  рыцари.
 Скорин  посмотрел  на  серые  массивные  стены,  на  дома  с  уз¬
кими  окнами-бойницами,  построенные  для  защиты  от  немецких
захватчиков,  и  ничего  не  ответил,  достал  пачку  сигарет,  протя¬
нул  унтерштурмфюреру.  Гестаповец  недоуменно  взглянул  на  не¬
го,  взял  сигарету  и  щелкнул  зажигалкой.
 —  Вы  щедрый  человек,  капитан,  —  отметил  он,  давая  Ско¬
рину  прикурить.
 281

—  Фронтовая  привычка,  —  ответил  Скорин.  —  А  где  ваш
молодой  смущающийся  друг?
 —  Курт?  Он  сегодня  в  наряде,  охраняет  господ  разведчи¬
ков...  —  Гестаповец  пренебрежительно  поморщился.
 Скорин  посмотрел  ему  в  лицо  и  спросил:
 —  С  каких  пор  в  гестапо  держат  болтунов?  Или  я  вам  по¬
казался  подозрительным,  вы  рассказали  обо  мне  начальству  и
получили  задание  меня  прощупать?
 Гестаповец  изобразил  негодование.
 —  Нас  всегда  подозревают  в  провокациях.  Просто  я  не  люб¬
лю  зазнаек  из  абвера.  А  если  проверять  каждого  боевого  офице¬
ра,  то  гестапо  должно  вырасти  в  сто  раз.
 —  Значит,  сейчас  вы  проверяете  каждого  сотого?  —  спросил
Скорин.
 —  Не  придирайтесь  к  словам,  капитан.  —  Гестаповец  встал
и  похлопал  по  ладони  перчатками.  —  Идемте  обедать?
 —  Я  собирался  подняться  на  самый  верх,  —  Скорин  поднял
голову,  —  неизвестно,  когда  я  снова  попаду  в  Таллин.
 —  Но  время  обеда,  —  гестаповец  посмотрел  на  часы,  —  а  по¬
ка  вы  подниметесь  и  спуститесь...
 —  Пожалуй,  вы  правы,  —  согласился  Скорин,  —  придется
отложить  прогулку.
 —  Браво,  капитан.  Идемте,  у  нас  в  казино  отличные  сосиски.
 Они  спустились  на  улицу  и  молча  зашагали  в  сторону  ули¬
цы  Койдула,  абверкоманды,  казино  с  табличкой:  «Только  для
офицеров»  —  и  поджидавшего  их  там  майора  абвера,  барона
Шлоссера.
 За  день  до  встречи  Скорина  с  унтерштурмфюрером  Карлом
Хонникером  Шлоссер,  перебирая  за  своим  столом  фотографии
людей,  появившихся  на  улице  Койдула,  обратил  внимание  на
снимок,  запечатлевший  трех  офицеров.  Он  долго  разглядывал
фотографию,  затем  вызвал  фрейлейн  Фишбах,  расположившуюся
в  соседнем  кабинете,  протянул  фото  и  спросил:
 —  Вы  знаете  этих  офицеров,  Лота?
 Фрейлейн  Фишбах  не  любила,  когда  ее  называли  по  имени,
считая,  что  родители  обидели  ее,  дав  имя  изнеженной  богини.
 —  Я  вас  просила,  господин  майор,  —  сказала  она,  взяла  фо¬
токарточку  и,  подняв  красиво  очерченные  брови,  стала  с  любо¬
пытством  разглядывать.
 Шлоссер  ждал,  поглаживал  усы  и  одобрительно  смотрел  на
новую  секретаршу.
 —  Гестаповец  из  аппарата  городского  управления,  а  лейте¬
282

нант  из  роты  охраны  абверкоманды,  —  она  положила  снимок
на  стол.  —  Высокий,  кажется,  мне  неизвестен.
 —  Благодарю,  Лота,  садитесь.  —  Шлоссер  подвинул  снимок
и  повторил  слова  секретарши:  —  Высокий,  кажется,  неизвестен.
Прекрасно.  —  Он  снял  телефонную  трубку  и  набрал  номер.  Ожи¬
дая,  пока  его  соединят,  он  спросил:  —  Вам  нравится  новая
работа,  фрейлейн  Фишбах?
 —  Какого  ответа  вы  ждете?
 —  Откровенного,  естественно.  —  Шлоссер  кивнул  и  сказал
в  трубку:  —  Гауптштурмфюрер  Маггиль?  Добрый  день,  говорит
майор  Шлоссер.  Я  сейчас  пришлю  тебе  фотографию,  верни  ее
мне  с  твоим  человеком,  который  снят.  Будь  любезен,  Франц,
объясни  мальчику,  что  он  должен  говорить  мне  правду  и  не
козырять  своей  принадлежностью  к  ведомству  господина  Каль-
тенбруннера.  Благодарю.  —  Он  положил  трубку,  попросил  Лоту
запечатать  фотокарточку  и,  вызвав  курьера,  отдал  ему  пакет.
 Когда  курьер  вышел,  Шлоссер  угостил  секретаршу  сигаретой
и  после  небольшой  паузы  спросил:
 —  Так  нравится  вам  новая  работа?
 —  Нет,  господин  майор.  —  Лота  помолчала.  И  хотя  вопроса
не  последовало,  сочла  необходимым  пояснить:  —  Не  нравится,
что  вы  запретили  носить  форму,  у  меня  нет  конкретных  обязан¬
ностей,  я  не  понимаю,  чем  вы  занимаетесь...
 Шлоссер  слушал,  прищурившись,  разглядывал  девушку  и
очень  старался  не  улыбаться.  Лота  была,  что  называется,  в  его
вкусе.  Среднего  роста  и  не  слишком  полная,  чуть  курносая,
свежий  рот.  Но  главное  —  очень  чистая,  от  нее  всегда  пахнет
холодной  водой  и  мятой.
 —  Все?  Лота,  скажите,  вы  считаете  себя  способным  чело¬
веком?
 —  Да!  —  Она  подняла  голову  и  посмотрела  начальнику
в  лицо.  —  Да,  я  считаю  себя  человеком  способным.
 —  Вы  можете  работать  в  абвере?
 -  Да!
 Шлоссер  встал,  вышел  из-за  стола  и,  заложив  руки  за  спи¬
ну,  прошелся  по  кабинету.
 —  Уверенность  вещь  хорошая,  —  наконец  проговорил  он,  за¬
тем  неожиданно  быстро  спросил:  —  На  чем  она  основана?
 —  Ну...  —  девушка  замялась,  —  я  не  глупа,  у  меня  хоро¬
шая  память...
 —  Несерьезно,  фрейлейн  Фишбах.  —  Шлоссер  сел  рядом
с  девушкой.  —  Я  прочту  вам  короткую  лекцию,  постарайтесь
запомнить  и  сделать  соответствующие  выводы.  Вам  не  нравится
новая  работа,  так  как  вы  не  знаете,  что  собой  представляет  Ге¬
283

орг  фон  Шлоссер.  Почему  он  распоряжается  в  кабинете  Алек¬
сандра  Целлариуса?  Почему  повелительно  разговаривает  с  ше¬
фом  СД?  Верно?  —  Девушка  молчала.  —  Так  надо  было  спро¬
сить,  я  бы  постарался  удовлетворить  ваше  любопытство.  А  те¬
перь  вы  будете  наказаны.  Я  вам  ничего  не  расскажу,  и  вы,
Лота,  вынуждены  ответить  на  эти  вопросы  сами.  О  ваших  спо¬
собностях.  Внешность  и  желание  работать.  Все.  Немного,  но  для
начала  сойдет.  Первое  требование  к  разведчику:  он  должен  по¬
ходить  на  кого  угодно,  но  не  на  разведчика.  Ваша  подчеркнутая
выправка,  тяга  к  форме,  стремление  побороть  врожденную  жен¬
ственность  порочны.  Постарайтесь  преодолеть.  Очаровательная,
но  не  очень  умная,  увлекающая  девушка  —  прекрасная  маски¬
ровка  для  разведчицы.  Одевайтесь  со  вкусом,  дорогие  духи,  уме¬
ренная  косметика.  Никаких  разговоров  о  фатерланде,  фюрере,
долге  и  тому  подобном.  Вам  ясно?
 —  А  чем  я  буду  заниматься?
 —  Если  вы  мне  подойдете,  то  будете  вместе  со  мной  выпол¬
нять  приказ  верховного  командования.  А  пока  учитесь  вести  се¬
бя  соответствующим  образом,  ходить  и  говорить  как  женщина,
а  не  солдат  в  юбке.  Уберите  эту  солдафонскую  лаконичность
языка,  причешитесь.  Приоденьтесь.  Черт  возьми,  я  не  знаю
всех  женских  секретов!  Чтобы  через  два  дня  я  мог  с  вами  по¬
явиться  в  театре  или  ночном  ресторане.  И  чтобы  никому  в  го¬
лову  не  пришло,  что  вы  не  любовница...
 Дверь  распахнулась,  и  в  кабинет  вошел  унтерштурмфюрер
Карл  Хонникер.
 —  Господин  майор...
 —  Подождите  в  приемной,  —  резко  оборвал  его  Шлоссер.
Он  подождал,  пока  дверь  за  гестаповцем  закрылась,  и  повернул¬
ся  к  секретарше:  —  Допросите  молодчика.  Ласково,  Лота,  но
напомните  ему  о  существовании  фронта.  Суть  дела  в  следую¬
щем:  позавчера  он  прошел  с  неизвестным  нам  капитаном  мимо
здания  абверкоманды.  Кто  этот  капитан?  Где  познакомились?
Чем  занимались?  Понятно?
 —  Яволь,  господин  майор,  —  ответила  Лота,  заметила  недо¬
вольный  взгляд  Шлоссера  и  поправилась:  —  Более-менее,  барон.
Вы  хотите  присутствовать?
 —  Если  не  помешаю.
 —  Ради  бога,  располагайтесь,  барон,  она  встала,  —  толь¬
ко  уступите  мне  свое  место  и  позовите  унтерштурмфюрера.  По¬
жалуйста,  барон,  —  Лота  улыбнулась  и  села  в  кресло  Шлос¬
сера.
 Шлоссер  поклонился,  подошел  к  двери  и  громко  сказал:
 —  Унтерштурмфюрер,  вас  ждут.
 284

Карл  Хонникер  вошел  и  поднял  руку  в  фашистском  привет¬
ствии.
 —  Проходите,  господин...  —  Лота  вопросительно  посмотрела
на  гестаповца.
 —  Унтерштурмфюрер  Карл  Хонникер!  —  глядя  на  Шлоссе¬
ра,  отчеканил  Хонникер.
 —  Проходите  и  садитесь,  Карл  Хонникер,  —  Лота  показала
на  стул.  —  И  прошу  вас  говорить  тише,  вы  не  на  строевых  за¬
нятиях.
 Хонникер  подошел  к  столу  и  протянул  ей  пакет.
 —  От  гауптштурмфюрера  Маггиля!
 —  Я  вам  предложила  сесть?  —  спросила  Лота.  —  Можете
мои  просьбы  расценивать  как  приказ,  дорогой  Хонникер.  Ба¬
рон,  —  она  повернулась  к  Шлоссеру,  который  сел  в  угол  дива¬
на,  —  будьте  так  любезны,  поухаживайте  за  мной,  дайте  мне
прикурить.
 —  С  удовольствием,  —  Шлоссер  поднес  Лоте  зажигалку  и
вернулся  на  диван.
 Лота  окинула  взглядом  Хонникера  и  протянула  ему  пакет.
 —  Вскройте  и  расскажите  о  своих  друзьях.
 Лота  допрашивала  гестаповца  долго  и  неумело,  путала  глав¬
ное  с  второстепенным  и  увлекалась  мелочами.  Шлоссер  ни  разу
не  вмешался  и  только,  когда  почувствовал,  что  девушка  окон¬
чательно  выдохлась,  спросил:
 —  Вы  можете  найти  капитана?
 —  Наверное,  господин  майор,  —  ответил  Хонникер,  продол¬
жая  смотреть  на  Лоту.
 —  Постарайтесь,  Хонникер.  Считайте,  что  получили  приказ
гауптштурмфюрера.  Найдите  капитана,  приведите  в  казино  на
улице  Койдула  и  позвоните  сюда.
 —  Ясно,  господин  майор!  —  Хонникер  встал.  —  Разрешите
идти?
 —  У  вас  нет  вопросов?  —  спросил  Шлоссер  Лоту.
 —  Нет.
 —  Прекрасно,  идите,  —  Шлоссер  тоже  встал.  —  Если  мы
встретимся  в  казино,  зовите  меня  бароном.  Можете  вести  себя
по-приятельски,  но  без  излишнего  панибратства.
 —  Понятно,  господин  барон!
 —  Идите,  я  жду  вашего  звонка,  —  Шлоссер  проводил  Хонни¬
кера  взглядом  и,  когда  дверь  закрылась,  занял  его  место.  —
В  основном  неплохо,  Лота.  Вели  вы  себя  хорошо,  а  допраши¬
вать  не  умеете.
 —  В  первый  раз,  барон.  Будьте  милосердны!
 285

—  Я,  как  и  адмирал  Канарис,  неравнодушен  к  прекрасному
полу.
 —  Не  говорите  неправду,  барон.
 —  Да?  —  Шлоссер  посмотрел  на  собеседницу  с  интересом.  —
Хотя  возможно,  но  перейдем  к  делу.  Капитан,  о  котором  мы
столько  времени  говорили,  меня  уже  мало  интересует.  Не  он  был
инициатором  знакомства,  а  Хонникер.  Не  капитан  пригласил
в  казино,  а  Хонникер.  И  главное,  что?  Капитан  в  казино  больше
не  появлялся,  а  если  он  тот  человек,  которого  я  жду,  то  дол¬
жен  появиться  обязательно.  У  него  не  может  быть  лучшего  под¬
хода.
 —  Барон,  может  быть,  вы  объясните  мне,  в  чем  суть  дела?
 Шлоссер  встал  и  открыл  форточку.
 —  Торопитесь,  Лота.  Торопитесь.  Разведчику  не  надо  торо¬
питься.  Выполните  все  мои  просьбы  и  приведите  себя  в  порядок.
Да,  забыл  вас  предупредить,  по  моему  приказу  вам  сняли  квар¬
тиру.  Там  никто  не  должен  знать,  где  вы  работаете.  Сегодня  вы
больше  мне  не  нужны.
 Скорин  и  Хонникер  миновали  здание  абверкоманды,  перешли
на  другую  сторону  улицы  и  вошли  в  казино.
 —  Если  нас  плохо  покормят,  я  вам  не  прощу  эту  прогулку
через  весь  город,  —  сказал  Скорин,  снимая  плащ.
 —  Приложу  все  усилия,  капитан.  Садитесь,  —  гестаповец
подвел  Скорина  к  пустому  столику,  —  а  я  схожу  на  кухню.
 Он  вышел  во  второй  зал,  где  находился  телефон,  и  увидел
майора  Шлоссера.
 —  Добрый  день,  господин  барон.  —  Хонникер  поклонился
Шлоссеру  и  кивнул  бармену,  с  которым  тот  разговаривал.
 —  Здравствуй,  Карл!  —  Шлоссер  протянул  ему  руку.  —
Что  будешь  пить?
 —  Спасибо,  господин  барон,  но  я  встретил  приятеля.  Мы  си¬
дим  в  том  зале,  и  мне  неудобно  оставлять  его  одного,  —  Хоя-
никер  торжествующе  взглянул  на  Шлоссера  и  разочарованно
отметил,  что  барон  никак  не  реагировал  на  сообщение.
 —  Высокий  капитан?  —  равнодушно  спросил  Шлоссер.  —
Я  видел,  как  вы  входили.  Иди,  иди,  я,  возможно,  подойду.
 Утром  Шлоссер  сам  отыскал  в  Таллине  находящегося  в  от¬
пуске  после  ранения  капитана  Пауля  Кригера,  навел  о  нем
справки  и  узнал,  что  Грета  Таар  действительно  до  сорок  перво¬
го  года  проживала  в  Таллине.
 Капитан  становился  фигурой  второго  плана.  Сейчас  Шлоссера
больше  интересовал  майор  интендантских  войск,  который,  как
286

выяснилось,  приехал  три  дня  назад  по  каким-то  коммерческим
делам,  а  в  настоящий  момент  сидел  за  одним  из  столиков  и
усиленно  накачивал  коньяком  «болтливого»  абверского  лейте¬
нанта,  не  без  успеха  исполнявшего  роль  пьяницы.  Он  вошел
в  роль,  да  и  изрядно  выпил,  говорил  без  умолку.  По  доносив¬
шимся  до  Шлоссера  обрывкам  разговора  он  рассказывал  интен¬
данту  о  строгой  дисциплине,  царившей  в  абверкоманде,  и  о  на¬
доевших  «до  чертиков»  занятиях  по  радиоделу.  Иногда  лейте¬
нант  останавливал  свой  взгляд  на  бароне,  и  тогда  в  его  мутных
глазах  проскальзывала  какая-то  мысль.  В  нарушение  инструк¬
ции  он  мог  узнать  Шлоссера.  Барон  испугался,  что  лейтенант
в  пылу  служебного  рвения  подмигнет  или  сделает  другую  глу¬
пость,  расплатился  за  выпитое  и  перешел  в  другой  зал.  Увидев
барона,  Карл  Хонникер  встал  и  учтиво  поклонился.
 —  Добрый  день,  господин  барон,  —  сказал  он.
 Шлоссер  понял  —  гестаповец  предлагает  ему  познакомиться
с  высоким  капитаном,  и  мысленно  обозвал  Хонникера  ослом.
Кем  бы  ни  был  этот  капитан,  он  мог  видеть,  как  пять  минут
назад  гестаповец  разговаривал  со  Шлоссером.
 —  Добрый  день,  Карл.  Что,  в  гестапо  принято  здороваться
по  пять  раз  в  день?  —  Шлоссер  подошел,  бросил  на  Скорина
безразличный  взгляд,  кивнул  и  сказал:  —  Приятного  аппетита,
капитан.
 —  Спасибо,  —  Скорин  чуть  привстал  и  отодвинул  стул,  —
присаживайтесь,  господин  барон.
 Его  уверенный,  спокойный  голос,  манера  держаться,  чувство
собственного  достоинства  заинтересовали  Шлоссера,  и  он  сел  на
предложенное  место.  Хонникер  представил  офицеров  друг  другу.
Скорин,  извинившись,  продолжал  есть,  а  Шлоссер,  не  скрывая
любопытства,  разглядывал  нового  знакомого.  Скорин  прикончил
порцию  сосисок,  вытер  корочкой  хлеба  тарелку,  отставил  ее,
отхлебнул  из  глазированной  глиняной  кружки  пиво  и  спро¬
сил:
 —  Что  вас  во  мне  заинтересовало,  господин  майор?
 —  Уверенность,  капитан.  Вы  чертовски  уверенный  чело¬
век.  —  Шлоссер  жестом  подозвал  кельнера,  заказал  три  коньяка
и  снова  повернулся  к  Скорину.  —  В  последнее  время  я  редко
встречаю  спокойных  и  уверенных  людей.
 —  Вы  пессимист,  господин  майор.  —  Скорин  сделал  неболь¬
шое  ударение  на  слове  «господин».
 Шлоссер  понял  намек  и  ответил:
 —  Нет,  господин  капитан,  я  не  пессимист,  а  реалист.
 Кельнер  принес  коньяк  и  расставил  рюмки.  Карл  Хонникер
неуверенно  улыбнулся  и  никак  не  мог  решить,  что  лучше  —
287

вмешаться  в  разговор  или  молчать.  Пока  он  колебался,  Скорин
попробовал  коньяк,  одобрительно  покачал  головой  и  спросил:
 —  Вы,  видимо,  большой  начальник,  господин  майор?
 —  Как,  пожалуйста?  —  Шлоссер  сделал  вид,  что  не  рас¬
слышал.
 —  Я  сказал,  что  вы,  видимо,  занимаете  крупный  пост,  —
пояснил  Скорин  и  посмотрел  на  Хонникера.
 —  О  да!  Но  почему  вы  решили?  —  Шлоссер  протянул  порт¬
сигар,  но  Скорин  сделал  отрицательный  жест  и  ответил:
 —  Наблюдательность.  Вот  Карл  мимоходом  заметил,  что  его
ДРУГ  —  лейтенант  Курт  —  сегодня  охраняет  господ  разведчи¬
ков...  Вы,  кажется,  так  выразились,  Карл?
 —  У  вас  отличная  память,  капитан,  —  быстро  сказал
Шлоссер.
 —  Профессиональная,  господин  барон.  Окопы  еще  не  успели
вытравить  гражданского  воспитания,  —  ответил  Скорин  и  взял
из  портсигара  Шлоссера  сигарету.  —  В  Берлинском  университв'
те  приходилось  тренировать  память  ежедневно.  Вам,  окончивше¬
му  академию,  не  надо  объяснять:  ежедневный  практикум  бла¬
готворно  действует  на  умственное  развитие.  —  Скорин  замолчал.
 Вот  и  состоялась  встреча,  ради  которой  он  приехал  в  Таллин.
В  жизни  Шлоссер  выглядит  жестче,  чем  на  фото.  Не  мигает,
а  лишь  чуть  щурится.  Зачем  он  все  время  поглаживает  усы?
Слишком  быстро  и  случайно  произошла  встреча.  А  если  геста¬
повец  не  случайно  привел  сюда?  Не  случайно  и  появление  долго¬
жданного  барона?  Когда  же  Скорин  попал  в  поле  зрения  абве¬
ра?  Что-то  очень  быстро  произошло  знакомство.  Слишком  быстро.
 —  On  apprend  a  tout  age*.
 —  В  окопах,  господин  барон,  знание  французского  языка  не
обязательно.  —  Он  подозвал  официанта,  заказал  коньяк  и,  взгля¬
нув  на  молчавшего  Хонникера,  продолжал:  —  Уверен,  когда  за¬
кончится  война,  наш  юный  друг  сможет  командовать  нами.
Но,  насколько  мне  известно,  он  не  обременен  знаниями  фран¬
цузского,  латыни  либо  какого-нибудь  иного  языка.  Я  прав,  гос¬
подин  Хонникер?
 —  Я  офицер  рейха,  —  гестаповец  хотел  встать,  но  Шлоссер
поморщился  и  сказал:
 —  II  это  прекрасно,  Карл.  Господин  капитан  и  не  собирался
обидеть  тебя.  Он  стреляет  в  мою  сторону.
 Скорин  чуть  приподнял  рюмку  и  миролюбиво  сказал:
 —  Выпьем,  господа.  Выпьем  и  прекратим  тренироваться
в  остроумии.  Для  вас  Таллин  место  службы,  а  для  меня  чуть
 ♦  Век  живи  —  век  учись  (ф  р  а  н  ц.).
 288

ли  не  рай,  где  я  сделал  кратковременную  остановку  по  дороге
в  пекло.
 —  Понимаю,  капитан,  —  Шлоссер  тоже  взял  рюмку.  —
Желаю,  чтобы  ваш  отпуск  прошел  весело,  —  он  выпил,  прило¬
жил  к  губам  белоснежный  платок  и  спросил:  —  Я  вижу,  вы  по¬
сле  ранения,  надеюсь,  рана  уже  зажила?
 —  Пустяки,  кость  не  задета,  но  я  не  вылежал,  и,  когда  много
хожу,  нога  побаливает.
 —  Простите  за  нескромность,  но  почему  вы  не  поехали  на
родину?  —  Шлоссер  был  почти  убежден,  что  капитан  не  тот  че¬
ловек,  которого  он  ждет,  и  задал  вопрос  для  поддержания  раз¬
говора.
 —  У  меня  нет  родных  и  близких,  последние  годы  я  жил
в  Хельсинки,  преподавал  немецкую  литературу.  —  Скорин  сде¬
лал  паузу,  словно  вспоминая  что-то,  —  друзьями  в  Финляндии
так  и  не  обзавелся.  Сейчас  провел  там  несколько  дней  и  приехал
сюда...  —  Он  на  секунду  запнулся  и  поднял  глаза  на  Шлоссе¬
ра,  —  по  личным  делам,  господин  майор.
 —  Бросьте  ерепениться,  капитан.  Что  вы  прицепились  к  моей
профессии?  —  довольно  резко  произнес  Шлоссер.  —  Вы  считаете
меня  бездельником,  который  сидит  целыми  днями  в  баре  и  про¬
веряет  настроение  и  лояльность  отпускников?
 —  Я  этого  не  сказал.
 —  Господа,  прошу  меня  извинить,  —  Хонникер  встал.  —
Дела.
 —  До  свидания,  Карл,  и  спасибо  за  интересное  знакомство,  —
Шлоссер  похлопал  Хонникера  по  руке.
 —  Надеюсь,  еще  увидимся,  капитан.  —  Гестаповец  козырнул
и  ушел.
 Разведчики  помолчали,  неожиданно  для  себя  Шлоссер  при¬
гласил  Скорина  в  гости,  а  когда  последний  стал  отказываться,
настойчиво  сказал:
 —  Бросьте,  капитан,  в  Таллине  мало  интеллигентных  лю¬
дей,  мы  отлично  проведем  вечер,  возможно,  сходим  куда-ни¬
будь,  повеселимся.
 —  У  меня  нет  не  только  вечернего  костюма,  барон,  но  и
приличного  мундира,  —  возразил  Скорин.
 —  И  прекрасно,  среди  вылощенных  тыловиков  вы,  боевой
офицер,  будете  почетным  гостем.  У  русских  есть  такая  посло¬
вица:  по  платью  встречать,  по  уму  провожать,  —  сказал  Шлос¬
сер  по-русски.
 —  Но  мы  с  вами  немцы,  —  ответил  Скорин.
 —  Вы  знаете  и  русский?  —  не  удержался  от  вопроса
Шлоссер.
 19  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1 	289

—  Понимаю.
 —  Умный  язык.
 —  Так  ведь  и  народ  не  глуп.
 —  Мое  первое  впечатление  оказалось  абсолютно  верным,  —
Шлоссер  подвинул  Скорину  рюмку,  —  вы  уверенный,  спокой¬
ный,  да  еще  и  смелый  человек.
 —  Не  много  ли  комплиментов?  —  Скорин  задал  вопрос  та¬
ким  тоном,  словно  обращался  к  самому  себе.  —  Не  трудно  быть
смелым,  когда  нечего  терять.  Что  со  мной  можно  сделать?  —
он  уже  обращался  к  Шлоссеру.  —  Отправить  на  фронт?  Через
три  недели,  максимум  через  месяц,  я  и  так  окажусь  в  окопах.
А  в  уме  русских  не  трудно  убедиться  —  достаточно  подраться
с  ними.
 Шлоссер  слушал,  чуть  наклонив  голову,  доброжелательно
смотрел  на  собеседника  и  вдруг  подумал,  что  капитан  удовле¬
творяет  всем  требованиям,  предъявляемым  к  разыскиваемому
русскому  разведчику.  Приехал  в  Таллин  под  благовидным  пред¬
логом  и  может  пробыть  около  месяца.  Ранение.  Надо  проверить,
действительно  ли  у  него  прострелена  нога.  Умен,  образован.
Именно  такого  человека  и  должны  послать  к  майору  абвера
Шлоссеру.  Приехал  через  Финляндию.  Остроумно.  А  может,
врет?  Проверить.  Появился  в  баре.  Правда,  его  привел  дурак
Хонникер,  но  в  магазин  на  углу  капитан  пришел  сам.  Возмож¬
но,  ему  повезло.  Он  стоял  у  прилавка  и  раздумывал  в  поисках
подходов,  и  тут  появились  два  офицера,  которые  сами  затащили
его  в  казино.  Проверить  подлинность  его  документов  и  ране¬
ния.  Можно,  конечно,  прервать  знакомство  и  посмотреть,  как
он  поведет  себя,  будет  ли  искать  сближения.  Явится  ли  снова
сюда.  С  кем  начнет  общаться.  Время.  На  это  уйдет  уйма  вре¬
мени.  Негласно  обыскать  квартиру.  «Симпатичный  капитан,  хо¬
рошо,  если  бы  ты  оказался  русским  разведчиком,  с  тобой  прият¬
но  работать...»
 —  О  чем  бы  задумались,  господин  барон?
 —  Задумался?  —  Шлоссер  отогнул  белоснежную  манжету  и
взглянул  на  часы.  —  Думаю,  что  наша  приятная  беседа  затя¬
нулась.  Мне  пора  идти  работать.  Вы  принимаете  предложение
на  вечер?
 —  Вы  очень  любезны,  —  согласился  Скорин.
 —  И  прекрасно,  —  Шлоссер  встал,  щелкнул  пальцами  и
позвал  кельнера.  —  Чтобы  вам  не  разыскивать  мою  берлогу,
встречаемся  здесь  в  двадцать  один  час.  Договорились?
 —  Хорошо.  Двадцать  один  час.  Здесь,  —  Скорин  проводил
взглядом  изящную  фигуру  Шлоссера.
 290

Глава  шести
 Раз  уж  легендой  его  пребывания  в  Таллине  избраны  розыски
невесты,  то  Скорин  —  высокий,  слегка  прихрамывающий  капи¬
тан  —  искал  Грету  Таар  так  дотошно,  что  его  розыскам  сочув¬
ствовали  и  помогали  все  общающиеся  с  ним  люди.  Чтобы  легче
было  изображать  несчастного  влюбленного,  по  зову  сердца  по¬
жертвовавшего  долгожданным  отпуском,  Скорин  внушал  себе,
что  если  очень  постарается,  то  может  найти  следы  жены  и  сына.
Нина  еще  любит  его,  и  маленький  Олежка,  ушастый  удивлен¬
ный  человечек,  находится  не  в  Москве,  а  где-то  в  неизвестном
месте,  и  только  от  его,  Скорина,  настойчивости  зависит  встреча
с  ними.
 Каждое  утро  Скорин  являлся  в  полицию,  где  по  его  настоя¬
нию  пытались  разыскать  следы  внезапно  уехавшей  Греты  Та¬
ар.  И  хотя  Скорин  совершенно  точно  знал,  что  девушка  уехала
в  Германию,  ему  неожиданно  сообщили,  что  она,  возможно,  на¬
ходится  на  одном  из  хуторов  под  Таллином.  Изобразив  тревогу
и  радость,  он  вышел  из  префектуры  и  зашел  перекусить  в  ка¬
зино  на  улице  Койдула,  где  встретил  Карла  Хонникера  и  не
замедлил  поделиться  с  ним  радостным  известием.  Молодой  геста¬
повец,  два  дня  назад  видевший  Скорина  в  ночном  ресторане
в  обществе  барона  Шлоссера  и  Лоты  Фишбах,  видимо,  проникся
к  капитану  уважением  и,  узнав  новость,  тут  же  предложил
устроить  напрокат  машину.  Скорин  с  первого  дня  мечтал  о  ма¬
шине,  но  частное  владение  автотранспортом  в  Таллине  было
запрещено.  Скорин  изобразил  недоверие  и  предупредил  о  скром¬
ном  жалованье.  Хонникер  пошептался  о  чем-то  с  барменом,  и
уже  через  два  часа  в  распоряжении  влюбленного  капитана  на¬
ходился  изрядно  потрепанный  «опель-кадет».  Можно  начинать
объезд  близлежащих  хуторов  и  искать  Грету  Таар.  Но,  что  не
менее  важно,  Скорин  получил  возмоя  ость  брать  в  машину  ра¬
цию  и  в  любой  момент  за  чертой  города  выйти  в  эфир,  не
рискуя  быть  моментально  запеленгованным.
 Так  разворачивались  события  после  того  дня,  когда  Скорину
удалось  познакомиться  с  бароном  Шлоссером,  а  затем  вместе
с  его  помощницей,  Лотой  Фишбах,  провести  несколько  часов
в  ночном  ресторане.  Скорин  решил,  что,  знакомя  его  с  девуш¬
кой,  Шлоссер  преследует  далеко  идущие  цели  и  Лота  получит
задание  сблизиться  с  ним.  Но,  видимо,  Скорин  допустил  про¬
счет.  Прошло  два  дня,  ни  девушка,  ни  Шлоссер  не  появлялись.
Разведчик  регулярно  посещал  казино  на  улице  Койдула,  где,
как  он  заметил,  бывали  преимущественно  офицеры  абвера  и  СД,
завел  несколько  полезных  знакомств  и  даже  уже  располагал
19*
 291

кое-какой  информацией  об  абверкоманде  и  ее  начальнике  фре-
гатен-капитане  Александре  Целлариусе.  Но  Скорину  нужен  был
Шлоссер.  Так  интересно  начавшееся  знакомство  неожиданно
оборвалось,  а  возобновлять  его  по  своей  инициативе  слишком
большой  риск.
 Скорин  ехал  по  узким  улочкам  Таллина  и  вспоминал  все
свои  поступки  и  слова  за  последние  шесть  дней.  При  встрече
с  гестаповцем  в  Вышгороде  был  излишне  резок,  а  при  знаком¬
стве  со  Шлоссером  излишне  самостоятелен  и  задирист.  Но  ведь
именно  благодаря  своей  нестандартности  он  заинтересовал
Шлоссера,  добился  приглашения  на  вечер.  В  ресторане  Скорин
вел  себя  безукоризненно,  не  допустил  ни  одного  промаха  ни
в  поведении,  ни  в  разговоре.  В  тот  вечер  все  шло  прекрасно,
Скорин  ненавязчиво  ухаживал  за  Лотой,  чувствовал  на  себе
немигающий  взгляд  барона...
 Что-то  сломалось  на  следующий  день.  Шлоссер  обещал  по¬
звонить,  но  не  позвонил.  Проверяет?  Естественно,  проверяет,  но
тогда  майор  абвера  должен  всячески  поддерживать  личный  кон¬
такт,  а  не  прерывать  его.  За  документы  Скорин  спокоен,  лично
получены  в  Берлине.  Справка  из  госпиталя?  Полевой  госпиталь
под  Харьковом  не  может  долго  оставаться  на  месте.  Запрос,
розыск  госпиталя,  проверка,  канцелярская  волокита...  Шлоссер
мог  послать  запрос  позавчера  утром;  следовательно,  неделю  как
минимум  он,  Скорин,  может  быть  спокоен.  Барон  опытный  раз¬
ведчик  и  не  станет  действовать  опрометчиво.  Он  начнет  высле¬
живать,  разрабатывать,  выяснять  связи...
 Скорин  преувеличивал  сложность  проверки  и  не  знал,
что  запросы  на  него  были  отправлены  Шлоссером  семь  дней
назад.
 В  Таллине  Скорин  снял  две  комнаты  в  разных  районах,  в  од¬
ной  он  жил  официально,  другую  держал  про  запас,  там  нахо¬
дился  и  передатчик.  На  второй  квартире  он  появлялся  только
в  штатском.  Очки,  небольшая  бородка  и  легкий  грим  гаранти¬
ровали,  что  польстившийся  на  деньги  хозяин  в  случае  провала
может  сразу  не  опознать.
 Скорин  неоднократно  проверялся  и  был  убежден  —  слежка
за  ним  не  ведется.  Вот  и  сейчас  он  долго  ехал  медленно,  затем
дал  газ,  свернул  в  узкую,  словно  ущелье,  улочку,  развернулся
на  сто  восемьдесят  градусов  и  поехал  в  обратную  сторону.  Вести
в  Таллине  постоянное  наблюдение  крайне  сложно.  Шлоссер,  ко¬
нечно,  все  учел  и,  боясь  спугнуть  дичь,  следит  издалека,  пола¬
гая,  что  рано  или  поздно  Пауль  Кригер  придет  на  улицу  Кой-
дула  и  начнет  обрабатывать  кого-нибудь  из  посетителей  казино.
Расспросы.  Выпивки.  Деньги.  Шантаж.  И  тогда...
 292

Скорин  остановил  машину  у  старенькой  церквушки  со  стрель¬
чатыми  окнами-бойницами,  закурил  и  облокотился  на  руль.
 А  почему  он  уверен,  что  Шлоссер  заинтересовался  Паулем
Кригером?  Но  иначе  не  было  бы  приглашения  в  ресторан.  За¬
чем  майору  абвера,  барону,  нужен  безвестный  пехотный  капи¬
тан?  Не  переиграл  ли  Скорин?  Он  так  скромно,  ненавязчиво  и
искренне  вел  себя.  Шлоссер  решил,  что  ошибся,  и  потерял  ин¬
терес?  Шлоссер  профессионал  и,  раз  заинтересовавшись,  не  бро¬
сит  дела,  не  закончив...  Шлоссер...  Шлоссер...  Необходимо,  чтобы
ты  пошел  на  сближение.
 На  улице  появились  два  гестаповца.  Они  даже  не  взглянули
на  машину,  о  чем-то  азартно  споря,  перешли  на  другую  сторону
и  скрылись  за  углом.  Скорин  докурил  сигарету  и  зажег  новую.
 Страшно,  если  арестует  СД.  Шлоссер  —  человек  Канариса  и
аристократ,  он  сам  наверняка  находится  под  наблюдением.  Воз¬
можно,  Карл  Хонникер  сначала  выполняет  задания  Шлоссера,
а  затем  пишет  на  него  же  доносы.  Вполне  возможно.  И  о  зна¬
комстве  барона  с  неизвестным  капитаном  уже  доложено  по
инстанции.  СД  располагает  мощным  аппаратом.  Выясняя
связи  барона  Шлоссера,  пытаясь  раскрыть  очередной  заговор,
служба  безопасности  заинтересуется  Паулем  Кригером...  Гес¬
тапо...
 Скорин  сжал  зубами  сигарету,  бессмысленно  смотрел  сквозь
ветровое  стекло  вдоль  узкой  улочки.
 Для  гестапо  липы  с  университетом  хватит  с  лихвой.  При¬
бьют  гвоздями  к  стене.  Прибьют  вместе  с  талантом,  с  любовью,
с  несбывшимися  мечтами...  Бесславная  смерть.  Олежка...  Хоро¬
шо,  что  у  него  теперь  другой  отец.  Другой  отец!  Отца  можно
сменить?  Нина  права,  он,  Скорин,  не  отец...
 Он  включил  скорость  и  выехал  из  переулка  на  площадь.
Справа  промелькнула  стройная  фигурка,  волнистые  золотистые
волосы.  Скорин  затормозил  и  больно  ударился  грудью  о  баран¬
ку.  Он  не  ошибся,  по  тротуару  шла  Лота  Фишбах.  Он  передви¬
нулся  на  сиденье,  открыл  дверцу  и  вышел  из  машины.
 —  Добрый  день,  фрейлейн,  —  Скорин  козырнул.
 —  О,  добрый  день,  капитан.  —  Лота  протянула  ему  руку
в  тонкой  атласной  перчатке.  —  Вы  отчаянный  гонщик,  капитан.
 —  Рад  встрече,  фрейлейн...  —  Скорин  замялся  и  даже  по¬
старался  покраснеть,  изображая,  что  забыл  имя  девушки.
 —  Капитан,  —  она  удержала  его  руку,  —  вы  так  любите
невесту,  что  забыли  мое  имя?
 —  Лота  Фишбах,  —  Скорин  поклонился.  —  Я  так  обрадо¬
вался,  что  начал  заикаться,  фрейлейн  Лота.  Хотите,  я  подвезу
вас?  Доставьте  мне  удовольствие.  Пожалуйста.
 293

Девушка  замялась,  затем  тряхнула  золотыми  кудрями  и
решительно  шагнула  к  машине.
 —  А  почему  бы  и  нет?  —  вызывающе  спросила  она,  уса¬
живаясь  и  захлопывая  дверцу.  —  И  пусть  этот  вылощенный  ба¬
рон  думает,  что  хочет.  У  меня  выходной,  и  я  желаю  прока¬
титься.  Верно,  капитан?
 —  Женщина  всегда  говорит  верно,  —  Скорин  включил  мо¬
тор.  —  Куда  прикажете?
 —  Вперед,  капитан!  Главное  —  не  сворачивать,  ехать  все  вре¬
мя  вперед!
 —  Самое  лучшее  направление.  Счастливы  люди,  которые
умеют  двигаться  только  вперед.
 —  Думаете?  —  девушка  притихла,  покосилась  на  Скорина
и  спросила:  —  А  у  меня  не  будет  неприятностей?  Вперед  —
хорошо,  но  господин  майор  говорил,  что  я  никогда  не  должна
забывать...
 Скорин  сбавил  ход...
 —  Остановимся?  Вы  можете  позвонить  и  спросить  разре¬
шения.
 —  Что  я,  гимназистка?
 —  Смотрите,  фрейлейн,  я  счастлив  покататься  с  вами,  но
если  господин  майор  предупреждал  вас...
 —  Предупреждал!  —  перебила  девушка  и  капризно  надула
губы.  —  А  о  чем  господин  майор  не  предупреждал?  Если  во
всем  слушать  барона,  можно  умереть  с  тоски.  Все  нельзя,  все
секретно.  Фу!  Словно  я  могу  запомнить  хотя  бы  одно  слово,
когда  печатаю  под  его  диктовку!
 —  Фрейлейн  Лота,  —  осуждающе  произнес  Скорин  и  пока¬
чал  головой.  —  Начальство  не  обсуждают.  Вы  можете  звонить
или  не  звонить,  но  не  надо  обсуждать  со  мной  указания  баро¬
на  Шлоссера.  Тем  более  со  мной,  —  многозначительно  закон¬
чил  он,  остановил  машину  у  аптеки  и  спросил:  —  Вы  по¬
звоните?
 —  И  не  подумаю,  —  девушка  кокетливо  прищурилась,  —
не  разыгрывайте  уставного  сухаря,  капитан.  Вам  не  идет.  И  по¬
чему  это  именно  с  вами,  —  она  сняла  с  его  рукава  вообража¬
емую  пылинку,  —  я  не  должна  говорить  о  бароне?
 Скорин  пожал  плечами  и  достал  пачку  сигарет.
 —  Я  не  вашего  ведомства.  Народная  мудрость  гласит:  чем
меньше  знаешь,  тем  дольше  живешь.  Курите,  пожалуйста.
 —  Спасибо,  —  она  аккуратно  вынула  сигарету.  —  Барон  то¬
же  вечно  говорит  разные  пословицы.
 —  Так  мы  едем?  —  спросил  Скорин,  давая  девушке  прику¬
рить.
 294

—  Конечно.
 —  А  майор  не  приревнует?
 —  Барон?  —  девушка  хотела  рассмеяться,  но  поперхнулась
дымом  и  закашлялась.  —  Этот  сухарь?  Не  смешите  меня,  ка¬
питан.  Мне  кажется,  что  барон  еще  не  заметил,  что  я  другого
пола.
 —  Я  заметил,  —  Скорин  поклонился.
 —  О  да!  —  Лота  пренебрежительно  махнула  рукой,  —  вы
тоже  ненормальный.  Ваша  невеста,  капитан...
 —  Лота,  —  перебил  Скорин.  —  Прошу  вас,  фрейлейн  Лота,
давайте  поговорим  о  другом.  Например,  почему  вы  не  удиви¬
лись,  увидев  меня  в  машине?
 —  Я  еще  вчера  узнала,  что  вы  взяли  напрокат  машину.
Ищете  невесту.  Господин  майор  с  большим  уважением  отозвался
о  вашей  преданности.
 Скорин  не  ответил,  взглянул  на  девушку  и  вдруг  подумал:
знает  ли  эта  арийка  с  бронзовыми  волосами,  с  золотистым  пуш¬
ком  па  точеной  шее,  что  ее  соотечественники  сжигают  людей?
Живыми  закапывают  в  землю...  Расстреливают  и  вешают  ста¬
риков  и  детей...  Скорина  охватил  озноб,  на  теле  выступила  испа¬
рина.  Он  посмотрел  на  дорогу.  Зачем  беспокоиться  и  волновать¬
ся,  если  выбора  все  равно  нет?  Он  должен  пройти  до  конца,
и  каждый  в  этой  борьбе  дойдет  до  конца.  Иного  пути  нет.
И  мир  чувств,  желаний  и  красок,  который  только  что  распирал
его,  делал  огромным,  ужасно  значительным  и  уязвимым,
этот  мир  зазвенел  не  внутри,  а  вокруг.  Стало  холодно  и  спо¬
койно.
 Скорин  чувствовал,  что  Лота  наблюдает  за  ним,  и  ему  стало
весело.  Интересно,  какая  роль  отведена  ей  в  игре  Шлоссера.
Девушка  соврала,  когда  назвала  Шлоссера  сухарем,  не  обра¬
щающим  на  нее  внимания.  Сейчас  она  вспоминает  все,  что  на¬
говорила,  проверяет  себя.  Девушка  считает  себя  очень  умной  и
хитрой.
 Он  вспомнил  полутемный  тихий  кабинет  управления,  майора
Симакова.  Майор  прав  —  путь  к  Шлоссеру  только  один,  и  луч¬
шего  шанса  не  будет.  Надо  кончать  самодеятельность  и  при¬
нимать  вариант  майора.  Скорин  повернул  машину  в  сторону
конспиративной  квартиры.  Сейчас  хозяина  нет  дома,  но  высокого
худого  офицера  могут  увидеть  соседи...  Тем  лучше,  черт  возьми.
Тем  лучше!
 —  А  вы  не  очень  любезный  кавалер,  —  сказала  Лота.  —
Мне  скучно.
 —  Вы  знаете,  Лота,  я  все  не  решался  попросить  вас,  —
Скорин  свернул  на  улицу  Олеви,  где  находилась  квартира,  и
295

остановил  машину  у  маленького  кафе  по  соседству.  —  Выпьем
по  чашке  кофе,  и,  возможно,  я  решусь  и  попрошу  вас  об  одном
одолжении.
 —  Вы  интриган,  Пауль.  Можно  называть  вас  по  имени?  —
девушка  вышла  из  машины.
 Скорин  взял  ее  под  руку  и  распахнул  дверь.
 Кафе  —  четыре  столика  и  стойка.  За  стойкой  полная  хозяй¬
ка  в  белоснежном  фартуке.  За  одним  из  столиков  двое  пожилых
мужчин  в  матросских  робах  и  в  высоких  резиновых  сапогах.
Видимо,  немцы  заходили  в  кафе  редко,  так  как  хозяйка  удив¬
ленно  подняла  брови,  но  тут  же  вышла  из-за  стойки  и  церемон¬
но  поклонилась.
 —  Где  мы  сядем?  —  спросил  Скорин.
 Лота  оглянулась,  поморщилась  и  спросила:
 —  А  здесь  чисто,  Пауль?
 —  О  да!  Эстонцы  очень  чистоплотный  народ,  —  ответил
Скорин,  снял  фуражку  и  подал  девушке  стул.  —  Прошу.
 Скорин  заказал  два  кофе  и  для  Лоты  сбитые  сливки  с  ва¬
реньем.  Затем  извинился,  что  вынужден  на  минуту  оставить
девушку,  и  быстро  вышел  из  кафе.  Он  свернул  во  двор,  слава
богу,  у  него  есть  ключ  от  черного  хода,  вошел  в  свою  квартиру.
Как  Скорин  и  рассчитывал,  хозяин  находился  на  работе.  Сдви¬
нуть  кровать  и  вынуть  чемодан  с  рацией  было  делом  одной  ми¬
нуты.  Приведя  все  в  порядок,  он  запер  квартиру,  вышел  на  ули¬
цу,  положил  рацию  в  багажник  автомашины  и  вернулся  в  ка¬
фе.  Лота  курила,  и  когда  Скорин  вернулся,  продолжала  выяс¬
нять  у  хозяйки  способ  приготовления  сбитых  сливок.  За¬
писав  рецепт  в  блокнот,  она  повернулась  к  Скорину  и  спро¬
сила  :
 —  О  чем  вы  собирались  просить  меня?
 —  Не  знаю,  насколько  это  удобно,  фрейлейн.
 —  А  еще  фронтовик,  —  девушка  фыркнула.  —  Смелее,  ка¬
питан!
 —  Видите  ли...  —  Скорин  замялся,  затем,  словно  решив¬
шись,  продолжал:  —  Я  собираюсь  съездить  на  один  хутор,  со¬
рок  километров  к  югу.  Вы  не  согласитесь  поехать  со  мной?
 —  Искать  пропавшую  невесту?  —  Лота  рассмеялась  так
громко,  что  один  из  моряков  повернулся  и  удивленно  на  нее
посмотрел.
 —  Не  надо,  Лота...  Прошу  вас...  —  Скорин  опустил  голову
и  замолчал.
 —  А  что?  —  девушка  встала.  —  Поехали.  Это  даже  инте¬
ресно.  Я  никогда  не  разыскивала  пропавших  красавиц.  Надеюсь,
ваша  невеста  красива?
 296

В  это  утро,  как  обычно,  в  восемь  часов,  Шлоссер  вошел
в  свой  кабинет,  сел  за  письменный  стол  и  начал  разбирать
почту.  Ровно  в  восемь  тридцать  принесли  сводки  наблюдения
из  казино,  о  прошедших  по  улице  Койдула,  их  фотографии  и
список  лиц,  прибывших  в  Таллин.  Фамилии  людей,  вновь  при¬
ехавших  в  город  и  появившихся  в  казино  или  лишь  прошедших
по  улице  Койдула,  были  подчеркнуты.  Шлоссер  просмотрел  всю
документацию  и  ничего  интересного  не  обнаружил.  Люди  при¬
езжали  на  два-три  дня,  а  прибывшие  надолго  не  появлялись
вблизи  абверкоманды.  Майор  вскрыл  конверт  с  берлинским
штемпелем  и  вынул  из  него  справку  полицей-президиума  и  фо¬
токарточку  Скорина.  В  справке  сообщалось,  что  такого-то  числа
тридцать  девятого  года  удостоверение  личности  за  таким-то  но¬
мером  было  выдано  Паулю  Кригеру...  Шлоссер  повертел  фото¬
карточку  Скорина  между  пальцами  и  отложил  в  сторону.  Вызвал
начальника  канцелярии  и  распорядился,  чтобы  поторопили  от¬
веты  из  Берлинского  университета  и  госпиталя.  Через  несколько
минут  принесли  не  поддающуюся  расшифровке  перехваченную
радиограмму.
 —  Когда  перехватили?  —  спросил  Шлоссер,  рассматривая
строчки  цифр.
 —  Вчера,  в  двадцать  три  часа,  господин  майор,  —  ответил
шифровальщик  и,  замявшись,  добавил:  —  Пеленгаторы  полага¬
ют,  что  передача  велась  из  пригорода.  Южное  направление.  Точ¬
но  засечь  не  удалось,  рация  работала  две  минуты.
 —  Я  просил  докладывать  немедленно,  —  недовольно  сказал
Шлоссер.
 —  Вас  не  было,  господин  майор.  Радиоперехват  передал
текст  в  шифровальный  отдел.  Утром  нам  показалось,  что  мы
напали  на  шифр.  —  Фельдфебель  бросил  взгляд  на  часы.  —
Из-за  этого  задержались  на  сорок  минут.
 —  Хорошо,  идите,  —  Шлоссер  нажал  кнопку  звонка  и  спро¬
сил  у  вошедшего  охранника:  —  Фрейлейн  Фишбах  еще  не
пришла?
 —  Никак  нет,  господин  майор!
 —  Пошлите  за  ней  машину.  Одну  минуту,  —  Шлоссер  оста¬
новил  солдата,  хотел  попросить  его  сварить  кофе,  но  только  мах¬
нул  рукой  и  сказал:  —  Выполняйте.
 Итак,  неизвестный  передатчик  снова  вышел  в  эфир.  Шлоссер
подвинул  к  себе  чистый  лист  бумаги,  удивленно  на  него  посмот¬
рел,  словно  лист  кто-то  ему  подсунул,  а  майор  не  мог  понять
зачем.  В  двадцать  три  часа...  Где  находился  капитан  Пауль
Кригер?  Возможно,  стоило  установить  за  ним  наблюдение?
Но  если  он  действительно  русский  разведчик,  то  почувствует
297

слежку  и  прекратит  работать.  Нет,  устанавливать  наблюдение
за  Кригером  бессмысленно.  Если  бы  были  хорошие  специали¬
сты...  Надо  снова  проверить  машину  капитана...
 Пару  дней  назад  Шлоссер  подсунул  Кригеру  данные,  что
разыскиваемая  им  Грета  Таар,  возможно,  находится  на  хуторах
под  Таллином.  Тут  же,  через  Карла  Хонникера,  капитану  было
предложено  за  небольшие  деньги  взять  напрокат  старенький,  но
прилично  сохранившийся  «опель».  Последний  снабдили  необхо¬
димой  аппаратурой.  Шлоссер  ежедневно  получал  запись  всех
разговоров,  которые  вел  капитан  в  машине.  Если  капитан  вчера
работал  на  рации  в  машине,  то  очень  скоро  Шлоссер  получит
доказательства.
 —  Добрый  день,  мой  друг!
 Шлоссер  поднял  голову  и  увидел  вошедшего  в  кабинет  Алек¬
сандра  Целлариуса.
 —  Здравствуйте,  фрегатен-капитан.  Проходите,  садитесь,  —
Шлоссер  встал  и  подал  гостю  стул.
 —  Спасибо,  барон.  Зашел  проститься,  решил  сообщить  о  сво¬
ем  отъезде  лично.  Не  люблю  телефонные  разговоры.
 —  Разумно,  —  пробормотал  Шлоссер,  все  еще  думая  о  Пау¬
ле  Кригере,  затем  все-таки  понял,  зачем  явился  начальник  аб-
веркоманды,  и  быстро  спросил:  —  Уезжаете,  Александр?  Куда?
 —  Вызывает  адмирал.
 —  Вот  как...  —  Шлоссер  потер  выбритый  до  блеска  подбо¬
родок.  —  Будете  докладывать  о  моей  работе?
 —  Видимо.  Других  оснований  для  вызова  я  не  вижу,  —
Целлариус  встал  и  надел  фуражку.  —  Не  осуждайте  адмирала,
Георг.  В  Берлине  сложная  обстановка,  к  абверу  много  претен¬
зий.  Вы,  барон,  выполняете  задание  фюрера,  от  вашего  мастер¬
ства  зависит  отношение  фюрера  к  абверу.  Адмирал  не  может
не  беспокоиться.
 —  Понимаю,  —  Шлоссер  вздохнул  и  окинул  взглядом  зава¬
ленный  бумагами  стол.
 —  Ну,  ну!  Выше  голову,  барон,  —  Целлариус  протянул
Шлоссеру  руку,  —  в  моем  докладе  вы  можете  не  сомневаться.
 —  Спасибо,  —  Шлоссер  взял  Целлариуса  под  руку  и  пошел
с  ним  к  дверям.  —  Передайте:  сделаю  все  от  меня  зависящее.
 —  Барон!  —  Целлариус  взял  Шлоссера  за  плечи  и  загля¬
нул  в  лицо.  —  Все  будет  в  порядке.
 Шлоссер  натянуто  улыбнулся  и  ответил:
 —  Не  сомневаюсь.  Как  сказал  великий  Данте:  «К  славе  ве¬
дет  отнюдь  не  дорога  цветов».
 —  Браво,  барон!  Ваши  цитаты  всегда  вселяют  в  меня  уверен¬
ность.
 298

Дверь,  около  которой  стояли  офицеры,  открылась,  и  на  по¬
роге  остановилась  Лота  Фишбах.  Целлариуе  щелкнул  каблуками,
поклонился  и,  не  сводя  с  девушки  взгляда,  сказал:
 —  Барон,  познакомьте  меня  с  очаровательной  фрейлейн.
 —  Стоит  мужчине  надеть  мундир,  как  он  уже  считает  себя
победителем,  —  сказала  Лота  и,  не  удостоив  офицеров  взглядом,
прошла  в  кабинет.
 —  Чудеса!  До  скорой  встречи,  барон.  —  Целлариуе  козыр¬
нул  и  вышел.
 —  Сварите  кофе,  пожалуйста,  —  сказал  Шлоссер,  посмотрел
на  девушку  и  улыбнулся.  —  У  вас  и  без  формы  вид  победи¬
тельницы,  но  сначала  кофе,  а  затем  уже  новости.
 Он  сел  за  стол  и,  сортируя  скопившуюся  за  последние  дни
документацию,  следил  за  Лотой,  которая  принесла  в  кабинет
электрическую  плитку  и  кофейник,  постелила  на  журнальном
столике  салфетку,  расставила  приборы,  делала  все  неторопливо,
но  очень  ловко.  С  каждым  днем  Лота  все  больше  нравилась
майору.  Природная  женственность,  ранее  скрытая  мундиром,
нарочито  резкими  жестами  и  солдатской  манерой  говорить,  сей¬
час  проявлялась  в  каждом  движении  девушки.  Но  он  не  мог
не  думать  о  работе,  и  мысли  его  вернулись  к  капитану  вермах¬
та  Паулю  Кригеру.
 Капитан  ли  он?  Вполне  возможно,  но  не  немецкой  армии,
а  русской  разведывательной  службы.  Однако  почему?  Докумен¬
ты  настоящие,  ранение,  видимо,  тоже.  Грета  Таар  в  Таллине
действительно  жила,  и,  как  установил  Шлоссер,  девица  красива
и  пользовалась  в  Таллине  успехом.  Кригер  тяготеет  к  улице
Койдула  и  к  нему,  майору  абвера  Шлоссеру.  Откуда  это  изве¬
стно?  В  бар  Кригера  привели,  майор  Шлоссер  познакомился  с  ка¬
питаном  сам,  но...  Он  не  обычен,  этот  капитан,  независим,  са¬
мостоятелен.  Хонникер  рассказывал,  как  Кригер  угостил  его  си¬
гаретой,  а  позавчера  в  баре,  получая  сдачу,  смял  деньги  и  сунул
в  карман,  не  считая.  Такие  поступки  несвойственны  немцу,  но
дело  не  только  в  этом.  Шлоссер  чувствует  в  долговязом  интел¬
лигентном  капитане  врага.  Чувствует,  и  пусть  нет  логики,  а  одна
лишь  интуиция.  В  больших  наивных  глазах  капитана  иногда
появляется  насмешка...
 —  Прошу  вас,  барон,  —  девушка  шутливо  поклонилась  и,
изображая  официантку,  позвала  Шлоссера  к  столу.  —  Желаете
сидеть  спиной  к  свету?
 —  Благодарю,  фрейлейн,  не  откажите  в  любезности  и  вы¬
пейте  со  мной  чашку  кофе,  —  подыгрывая  девушке,  произнес
Шлоссер,  взял  ее  за  талию  и  мягко,  но  настойчиво  привлек
к  себе.
 299

Почувствовав  его  уверенные  руки,  Лота  вздрогнула,  но  не
отстранилась,  а  подняла  голову  и  посмотрела  в  прищуренные
глаза  барона,  поднялась  на  носки  и  хотела  поцеловать  эти  гла¬
за,  очень  хотела...  но  не  решилась.
 —  Ох  уж  эти  мужчины!  Я  посижу  с  вами,  барон,  но  ведите
себя  прилично,  —  она  ударила  его  но  руке,  —  я  честная  де¬
вушка.
 Шлоссер  сел,  взял  чашку  и  откинулся  на  спинку  кресла.
 —  Когда  и  при  каких  обстоятельствах  вы  встретили  нашего
капитана?  Что  делали?  Что  говорили?  Внимательно,  подробно,
пожалуйста.
 —  Вам  уже  донесли?
 —  Профессиональный  секрет,  Лота.  Я  вас  слушаю.
 Рассказывала  Лота  сухим  военным  языком,  излагала  только
факты,  точно  воспроизводила  интонацию,  своих  оценок  не  да¬
вала,  за  что  внимательно  слушавший  Шлоссер  был  ей  очень  бла¬
годарен.  Он  почти  не  сдавал  вопросов.  Когда  Лота  пересказала
разговор  в  машине,  Шлоссер  осуждающе  заметил:
 —  Зачем  вы  упомянули  мое  имя?
 —  Я  не  очень  умна  и  болтлива.
 —  Ну,  ну,  —  Шлоссер  покачал  головой,  —  во  всем  нужно
знать  меру.  Продолжайте.
 Девушка  рассказала  о  том,  как  она  с  капитаном  зашла  в  ка¬
фе,  об  отлучке  Скорина,  Шлоссер  снова  спросил:
 —  Сколько  он  отсутствовал?
 —  Около  восьми  минут.
 —  Надеюсь,  вы  не  пытались  следить  за  ним?
 —  Барон!
 —  Простите.  Итак,  вы  снова  сели  в  машину  и  поехали  на
юг.  Куда  именно?
 Лота  удержалась  от  вопроса  и  продолжала  рассказывать:
 —  Мы  действительно  поехали  на  юг.  Пауль  очень  хорошо
вел  машину,  и  через  час  мы  приехали  на  хутор,  примерно  в  со¬
рока  километрах  южнее  Таллина.  Дорогой  Пауль  рассказал  мне
о  Финляндии,  о  немецкой  литературе  прошлого  века.  О  вас,
о  работе  ничего  не  спрашивал.
 —  Как  он  разыскивал  невесту,  можете  пропустить.  Во  сколь¬
ко  часов  вы  поехали  назад?  —  спросил  Шлоссер.
 —  В  двадцать  два  часа  мы  решили  перекусить  в  небольшом
придорожном  ресторанчике.  Затем...
 —  Кто  предложил  перекусить?
 —  Капитан.
 —  Отлично,  Лота,  —  Шлоссер  улыбнулся.
 —  Когда  мы  выходили  из  ресторанчика,  я  взглянула  на
300

часы  —  было  половина  двенадцатого.  В  ноль  часов  двадцать
минут  я  приехала  домой.
 —  Во  время  ужина  капитан  выходил?
 —  О  да!  Дважды.  В  самом  начале  он  вышел  на  две  минуты,
сказал,  что  забыл  запереть  машину.  В  одиннадцать  он  уходил
минут  на  семь-восемь.  Видимо,  в  туалет.
 —  Отлично,  Лота,  —  Шлоссер  нагнулся  и  поцеловал  девуш¬
ке  руку.  —  Когда  он  привез  вас  к  дому,  вы  предлагали  зайти?
 —  Конечно.  Сказала,  что  угощу  рюмкой  отличного  коньяка,
но  капитан  ужасный  ханжа,  он  покраснел  и  отказался,  сослав¬
шись  на  позднее  время  и  усталость.
 —  Он  ухаживал  за  вами?  Пытался  поцеловать?
 —  Как  вам  сказать?  —  Лота  задумалась.  —  Я,  безусловно,
ему  нравлюсь,  один  раз  он  шутливо  обнял  меня,  но  тут  же  от¬
ступил.  Его  тянет  к  женщине,  это  естественно.
 —  Безусловно,  —  Шлоссер  задумался  и  после  небольшой
паузы  спросил:  —  Вы  не  видели  в  машине  какую-нибудь  книгу?
 —  Нет,  —  удивленно  ответила  Лота,  —  хотя  постойте,  ба¬
рон,  —  она  нахмурилась.  —  Книга  была,  но  не  в  машине,  ка¬
питан  достал  ее  из  кармана.  Томик  Гейне.  Маленькая  книжечка,
он  прочитал  мне  несколько  четверостиший  и  спрятал  в  карман
плаща.
 —  Гейне?  Вы  не  ошиблись?  Ведь  он  в  Германии  запрещен.
 —  Нет,  не  ошиблась.
 —  Отлично,  Лота!  —  Шлоссер  встал.  —  Вашего  кавалера
пора  арестовывать!  Если  я  прав,  то  доказательства  у  нас  будут.
 —  А  если  нет?
 —  Если  нет,  извинимся.  Не  велика  птица.  Принесите  мне
карту  Таллина  и  покажите  кафе,  где  вы  в  первый  раз  остано¬
вились.
 Глава  седьмая
 Шлоссер  понял,  что  Кригер  выбрал  кафе  не  случайно.  Види¬
мо,  рядом  находится  тайник,  где  он  держит  рацию.  Проверка
близлежащих  домов  —  работа  утомительная,  но  несложная  —
отняла  несколько  часов.  Наконец  Шлоссер  стоял  в  комнате
Скорина  и  допрашивал  испуганного  хозяина.  Как  Шлоссер  и
предполагал,  капитан  изменил  внешность,  и  хозяин  его  сразу
не  опознал.  Но  высокий  рост  и  раненая  нога  выдали  русского.
Барон  приказал  провести  обыск,  и  через  каких-нибудь  двадцать
минут  на  столе  лежал  чемодан  с  рацией.  Томик  стихов  Гейне
найти  не  удалось.  Шлоссер  оставил  на  квартире  засаду,  рацию
забрал  и  вернулся  к  себе  в  кабинет.
 301

Теперь  не  было  и  тени  сомнения,  что  раненый  капитан  —
русский  разведчик.  Полученный  утром  ответ  из  Берлинского
университета,  что  Пауль  Кригер  университет  не  кончал,  обнару¬
женная  рация  в  совокупности  с  мелкими  деталями  исключали
ошибку.  Русского  можно  арестовывать,  но  сначала  майор  хотел
бы  получить  томик  стихов  Гейне,  о  котором  рассказывала  Лота.
 Шлоссер  сидел  в  своем  кабинете  и  ждал  возвращения  девуш¬
ки,  когда  в  кабинет  вошел  гауптштурмфюрер  Франц  Маггиль.
Барон  встал  и  вышел  из-за  стола.
 —  Очень  рад,  гауптштурмфюрер.  Давненько  вас  не  было
в  моем  кабинете.
 —  Здравствуй,  Георг.  Оставь  свой  официальный  тон,  —  Маг¬
гиль  пожал  барону  руку  и,  тяжело  отдуваясь,  опустился  на  ди¬
ван.  —  Ты  же  прекрасно  знаешь,  что  меня  не  было  в  городе.
 —  Да,  да.  Я  стал  рассеян,  Франц.  Ты  ездил  ловить  русских
бандитов.  Как  прошла  поездка?  Хочешь  выпить?  —  Шлоссер
подошел  к  шкафу  и  открыл  дверцу.  —  Коньяк?  Водка?
 —  Водка.  Налей  мне  стакан  водки,  —  Маггиль  достал  из
кармана  платок  и  вытер  лицо  и  шею.  —  Операция  прошла  непло¬
хо.  Неплохо,  Георг.  Они  страшно  упрямые  люди.  Мы  зовем  их
русскими...  —  Он  взял  у  Шлоссера  стакан,  выпил,  громко
фыркнул  и  замотал  головой.  —  Спасибо.  Хорошо.  Ты  знаешь,
Гейрг,  в  этой  стране  сотня  разных  племен.  —  Маггиль  о  чем-то
вспомнил  и  протянул  Шлоссеру  стакан.  —  Повтори,  пожалуй¬
ста.  Сотня  племен,  и  все  упрямые.  Упрямые  и  тупые.  Как  быки
на  нашей  ферме.
 Шлоссер  вновь  наполнил  стакан  и,  решая,  зачем  вдруг  по¬
жаловал  Маггиль,  посмотрел  на  него  и  добродушно  улыбнулся.
 —  Ты  устал,  —  сказал  он  и  налил  себе  полрюмки  коньяка.  —
Не  хочу  надоедать  советами,  но  не  надо  много  пить,  дорогой
Франц.  Алкоголь  расшатывает  нервы,  а  на  нашей  работе  необ¬
ходимо  спокойствие.
 —  Алкоголь!  —  Маггиль  выпил  водку.  —  А  кровь  не  дей¬
ствует  на  нервы?  Наша  работа...  У  нас  разная  работа,  господин
барон...  —  Он  замолчал,  провел  ладонью  по  лицу  и  поднял  го¬
лову.  Шлоссер  аккуратно  отрезал  кончик  сигары,  раскурил  и
сказал:
 —  Каждому  свое,  дорогой  Франц.  Но  водка  действительно
расшатывает  нервную  систему.  —  Он  уже  понял,  зачем  пришел
Маггиль,  и  прикидывал,  какую  пользу  можно  извлечь  из  его
визита.
 —  Сидишь,  перебираешь  бумажки!  Думаешь!  —  Маггиль
вскочил,  открыл  рот  и  хотел  что-то  крикнуть,  но  неожиданно
рассмеялся.  —  Извини,  Георг!  Разреши,  я  еще  налью  себе,  мо¬
302

им  нервам  водка  приносит  пользу.  Врачи  все  врут.  —  Он  подо¬
шел  к  столу,  поднял  бутылку  и  вылил  остатки  в  стакан.  —
Я,  сын  скотовода,  вступил  в  партию,  затем  в  СД,  наконец,  стал
гауптштурмфюрером  СС  и  решил,  что  обскакал  Георга  фон  Шлос¬
сера.  Ха!  —  Он  выпил  и  подошел  к  Шлоссеру,  который,  покури¬
вая  сигару,  сидел  на  ручке  кресла,  слушал,  улыбался  и  то  по¬
глядывал  на  Маггиля,  то  любовался  своими  черными  лакирован¬
ными  туфлями.
 —  Иди!  Иди  сюда!  —  Маггиль  взял  его  за  руку  и  потянул
в  центр  кабинета.  —  Стой,  смотри  в  это  зеркало!  Что  ты  ви¬
дишь?
 Шлоссер  послушно  встал  рядом  с  гестаповцем,  взглянул  в
зеркало,  поправил  манжеты  накрахмаленной  рубашки  и  пере¬
спросил:
 —  Что  я  чвижу?  Двух  молодых  мужчин.  На  мой  взгляд,  до¬
вольно  интересных...
 —  Перестань!  Чистенький  костюмчик,  рубашечка...  Ты  чи¬
стенький,  барон  Шлоссер!  В  этой  форме  рядом  с  тобой,  —  Маг¬
гиль  взглянул  в  зеркало  и  подтянул  портупею,  —  я  похож  на
жандармского  фельдфебеля  в  барском  доме.  Разве  нет?
 Шлоссер  не  ответил,  подошел  к  зеркалу  вплотную  и,  оттянув
веко,  посмотрел  глаз  и  решительно  сказал:
 —  Со  спиртным  пора  кончать.  Глаза  красные,  как  у  кро¬
лика.
 Маггиль  оглядел  Шлоссера  с  головы  до  ног  и  насмешливо
произнес:
 —  Кролик.  Если  мы  попадем  в  лапы  к  русским,  то  ты,  Георг,
будешь  отправлен  в  Москву.  Тебя  будут  вежливо  допрашивать.
Тюрьмы  и  тебе  не  избежать,  но  ведь  только  тюрьма.  Меня  в  луч¬
шем  случае  расстреляют...
 —  Я  не  папа  римский  и  не  выписываю  индульгенций,  —  пе¬
ребил  Шлоссер.  —  Не  надо  исповедоваться,  Франц.  Я  атеист.
Верю  в  торжество  разума.  Пить  ты  больше  не  будешь.  —  Он
убрал  стакан  и  бутылку.
 Шлоссер  занял  свое  место  за  столом  и  сделал  вид,  что  углу¬
бился  в  работу.
 Маггиль  снова  уселся  на  диван,  несколько  секунд  не  двигал¬
ся,  затем  сцепил  пальцы  в  замок,  хрустнул  ими  и  стал  внима¬
тельно  разглядывать  руки.  На  лице  гестаповца  появилось  за¬
думчивое,  мечтательное  выражение.  Неожиданно  глаза  у  него
сузились,  словно  выбирали  мишень.  Он  медленно  стал  гладить
пальцами  кисть  руки,  покрытую  густыми  рыжеватыми  волоса¬
ми,  выбрал  один,  причем  сделал  это  внимательно,  сладострастно
улыбаясь,  выдернул  волосок  и  тяжело  вздохнул.
 303

—  Я  очень  чувствительный  человек,  Георг,  —  сказал  он,
крепко  захватил  следующий  волосок,  дернул  и  тонко  вскрик¬
нул.  —  Когда  дома  резали  свинью  или  теленка,  я  всегда  ужасно
переживал.  От  одного  вида  крови  у  меня  болит  голова.  Если
свинью  режет  специалист,  то  она  успевает  только  взвизгнуть,
потом  вытягивается  и  замирает.  Жизнь  из  животных  уходит
сразу,  конечно,  если  режет  профессионал.
 Шлоссер  перестал  копаться  в  бумагах  и  посмотрел  на  геста¬
повца.  Тот  рассказывал  медленно,  делал  большие  паузы,  сосредо¬
точенно  разглядывал  свои  волосатые  руки  и,  сладострастно
улыбаясь,  выдергивал  по  волоску.
 —  Я  такой  сентиментальный,  Георг.  И  очень  чувствитель¬
ный,  совсем  не  переношу  боли  и  не  могу  видеть,  как  другие
люди  мучаются.  Я  ужасно  переживаю,  когда  Вальтеру  —  это
один  из  моих  парней  —  приходится  прибегать  к  помощи  «ап¬
течки».  Он,  конечно,  грубая  скотина,  этот  Вальтер.  У  него  со¬
всем  нет  нервов,  но  чувство  юмора  просто  потрясающее.
 Представляешь,  Георг?  Эта  скотина  Вальтер  смастерил  целый
набор  разных  инструментов,  —  Маггиль  снова  замолчал  и  вы¬
дернул  очередной  волосок.  —  Никелированные  щипчики,  сталь¬
ные  иглы,  всякие  хитрые  тисочки...  Надо  видеть,  описать  труд¬
но...  Пользуется  ими  при  допросах.  —  Он  погладил  свою  руку
и,  не  разжимая  плотно  сдвинутых  губ,  рассмеялся.  —  Ужасный
шутник  Вальтер!  Он  уложил  инструменты  в  аптечку  с  красным
крестом  и,  прежде  чем  открыть  ее,  всегда  надевает  белый  ха¬
лат  и  резиновые  перчатки.
 Шлоссер  подошел  к  шкафчику  и  налил  себе  рюмку  коньяка.
 —  Вот,  вот!  Я  тоже  всегда  пью,  когда  приходится  сидеть  на
допросах  Вальтера.  Я  ужасно  чувствительный  человек,  Георг.
Ты  не  поверишь,  но  я  совершенно  не  выношу,  когда  они  кричат.
Ужасно,  что  Вальтер  вынужден  пользоваться  своей  «аптечкой»
все  чаще.  Но  русские  скоты  даже  ангела  выведут  из  себя,  а  на¬
до  сказать,  что  мой  Вальтер  далеко  не  ангел.  Скорее  наоборот.
А  все  эти  коммунисты  скоты  и  недочеловеки.  Ты  не  поверишь,
Георг,  но  у  многих  почти  отсутствуют  болевые  ощущения.  Прав¬
да,  было  несколько  случаев  смерти  от  болевого  шока...  Но  чело¬
век  не  может  дать  себе  умереть  от  боли.  Я  сам  видел...  Разгова¬
ривал  Вальтер  с  одним  идейным.  Коммунист  молчал,  молчал  —
и...  готов.  Облили  водой,  думали  —  он  зашевелится.  Врач  пришел,
посмотрел  и  сказал,  что  все.  Болевой  шок,  говорит.  Вальтер  «ап¬
течку»  свою  укладывает,  только  плечами  пожал.  И  я  его  пони¬
маю,  я  на  этом  допросе  даже  уши  не  закладывал.  Ну,  хрюкнул
коммунист  пару  раз,  а  потом...  —  Маггиль  руками  развел.  —  Серд-
 304

це  не  выдержало,  а  как  знать,  что  у  него  воля  сильнее  сердца.
Вальтер  бы  ослабил.
 —  К  чему  ты  рассказываешь?  —  спросил  Шлоссер  и  выпил
еще  одну  рюмку.  —  Я  не  желаю  слушать!
 —  Слушать?  —  задумчиво  переспросил  Маггиль.  —  Тебе
неприятно  слушать,  Георг.  А  мне  приходится  слушать,  как  они
кричат!  А  я  человек  чувствительный.  —  Он  вынул  из  кармана
пластмассовую  коробочку,  открыл  ее  и  протянул  Шлоссеру,  но
последний  не  сдвинулся  с  места,  и  Маггиль  пояснил:  —  Это
специальные  ватные  шарики.  Сделали  по  моему  заказу.  Ко¬
гда  Вальтер  достает  «аптечку»  и  надевает  халат,  я  закладываю
в  уши  эти  шарики.  Крик,  конечно,  слышно,  но  звук  уже  не
тот.
 —  Закладывай  уши  и  отправляйся  к  своему  Вальтеру.  Изви¬
ни,  Франц,  но  я  занят.  —  Шлоссер  хлопнул  дверцей  шкафа  и
вернулся  к  столу.
 —  Да,  да!  Конечно!  —  ответил  Маггиль,  но  не  сдвинулся
с  места.  —  А  где  наш  общий  друг  фрегатен-капитан  Целла¬
риус?
 Шлоссеру  стало  весело.  Значит,  он  был  прав,  и  Маггиль
явился,  обеспокоенный  отъездом  Целлариуса  в  Берлин.  Трусит,
боится,  что  Целлариус  доложит  Канарису  о  провале  СД  в  деле
с  радисткой.  Боится  и  решил  запугать  рассказами  о  своем  под¬
ручном.  Мол,  понимай  мой  рассказ  как  знаешь,  но  все  мы  под
богом  ходим.
 —  А  Целлариус  уехал?  —  спросил  Шлоссер,  задумался  на
секунду  и  пожал  плечами.  —  Он  мне  не  докладывает.  Наверное,
инспекторская  поездка  по  школам.  Берлин  не  очень  доволен  ре¬
зультативностью  его  агентуры.
 —  Думаешь?  —  Маггиль  испытующе  взглянул  на  барона.
 —  Скорее  всего.
 —  А  если  Целлариуса  вызвали  в  Берлин?
 —  Значит,  он  поехал  в  Берлин,  —  Шлоссер  неторопливо  ба¬
рабанил  пальцами  по  столу.
 —  Георг,  ты  не  забыл  о  нашем  договоре?  —  Маггиль  сдал¬
ся,  в  его  вопросе  откровенно  звучала  просьба.
 —  Каком  договоре,  Франц?  —  искренне  удивился  Шлос¬
сер.  —  Не  помню  никакого  договора.  Никакого  договора  и  не
было.  Или  ты  имеешь  в  виду  обещание  не  докладывать  о  твоем
провале?
 —  Георг,  так  нечестно,  мы  договорились...
 —  Стоп,  дорогой  друг!  —  перебил  Шлоссер.  —  Мы  ни  о  чем
не  договаривались.  Договор  —  двустороннее  обязательство.  Я  обе¬
щал,  не  отказываюсь,  но  никакого  договора  не  было.  Или  был?
 20  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  I
 305

—  Конечно,  был!  Ты  просто  не  помнишь,  Георг!  Мы  догово¬
рились,  —  обрадованно  ответил  Маггиль.
 —  Да?  Интересно,  я  никогда  не  жаловался  на  память.  Но  раз
ты  утверждаешь...  Извини,  старина,  выскочило  из  головы.  Зна¬
чит,  мы  договорились?  Я  не  докладываю  о  твоем  провале.  Кста¬
ти,  такой  доклад  входит  в  мои  обязанности,  и,  следовательно,
я  совершаю  нарушение...
 —  О  да!  Зачем  повторять!
 —  Действительно,  зачем?  Что  должен  сделать  я,  совершенно
ясно.
 —  Совершенно,  —  подтвердил  Маггиль.
 —  Прекрасно,  —  неожиданно  резко  сказал  Шлоссер,  —
а  что  должен  сделать  ты?
 —  Как,  пожалуйста?
 —  Договор,  как  правило,  двусторонняя  сделка,  старина.
А  так  как  ты  ничего  не  сделал,  заткни  уши  и  убирайся  в  свои
подвалы.  И  запомни,  что  между  нами  нет  никакого  договора.
Я  всего  лишь  обещал.  —  Шлоссер  выдержал  паузу.  —  Обещал...
И  только.
 —  Это  угроза  или  предупреждение?  —  спросил  Маггиль.
 —  Понимай  как  хочешь.
 Несколько  минут  оба  молчали.  Шлоссер,  довольный,  что
сумел  припереть  гестаповца  к  стене,  перебирал  в  памяти  весь
разговор.  Существует  ли  в  жизни  Вальтер,  который  держит  ору¬
дия  пытки  в  аптечке  с  красным  крестом?  Или  Франц  пытается
запугать?  Психологически  задавить.  Нет,  конечно,  ♦аптечка»  су¬
ществует,  Францу  не  придумать  такой  складной  истории.  Дета¬
ли...  Ватные  шарики...  Он  говорит  правду.  Бесчеловечные  методы,
но  иногда  дают  результат.  Результат...  А  что,  если...
 Шлоссер  уложил  уже  в  папку  всю  документации»,  хотел  за¬
переть  ее  в  сейф,  но  задержался  и  перечитал:  ♦Обратная  связь».
Такое  название  он  дал  операции  по  вызову  русского  разведчика
в  Таллин.  Он  оставил  папку  на  столе  и  посмотрел  на  гаупт-
штурмфюрера,  который,  угрюмо  насупившись,  молча  сидел  на
диване.
 Шлоссер  сумел  придумать  операцию,  сумел  найти,  подгото¬
вить  и  забросить  агента,  который  явился  в  НКВД  и  рассказал
о  Шлоссере  и  абверкоманде.  Он  сумел  найти  русского  разведчи¬
ка,  обнаружить  вторую  квартиру,  изъять  рацию.  Если  сборник
стихов  Гейне  окажется  здесь,  в  кабинете,  то  есть  надежда  рас¬
шифровать  переданные  русским  шифровки.  И  тогда  можно  начи¬
нать  радиоигру.  Независимо  от  того,  удастся  перевербовать  рус¬
ского  или  нет.  Но  без  согласия  русского  канал  может  работать
очень  короткий  срок.  Проверка  обнаружит  обман.  Переданная
306

дезинформация  тут  же  потеряет  цену.  А  справится  ли  он  с  рус¬
ским?
 Шлоссер  положил  ладони  на  папку  о  надписью  «Обратная
связь»  и  спросил:
 —  Зачем  ты  пришел  ко  мне,  Франц?
 Маггиль,  услышав,  что  Шлоссер  назвал  его  по  имени,  заста¬
вил  себя  улыбнуться  и,  запинаясь,  ответил:
 —  А  к  кому  мне  идти?  Зашел,  чтобы  выговориться,  выпить,
расслабиться,  а  получилось...  —  Он  вздохнул.
 —  Опять  врешь,  —  Шлоссер  устало  потянулся.  —  Ты  безна¬
дежен,  друг  детства.  Ты  пришел,  обеспокоенный  неожиданным
отъездом  Целлариуса  в  Берлин.  Решил  разговаривать  с  позиции
силы.  Запугать.  Глупо,  Франц.  Глупо  и  неосторожно.
 —  Ты  не  прав...
 —  Брось,  —  Шлоссер  махнул  рукой.  —  Я  не  очень  злопа¬
мятен.  Не  очень,  Франц.  Поговорим  о  другом.  Если  мне  не
изменяет  память,  я  предлагал  тебе  сотрудничество,  но  ты  отка¬
зался.
 —  Приказ,  Георг!  Ты  тоже  выполняешь  приказы  началь¬
ства.
 —  Испугались,  что  вас  обвинят  в  невыполнении  приказа  фю¬
рера.  Решили,  что  операция  проваливается,  и  отстранились.  Мол,
абверу  поручено,  пусть  абвер  отвечает  один.  —  Ыа  лице  Шлос¬
сера  отразились  скорбь  и  недоумение.  —  Когда  прекратятся
межведомственные  интриги?  Когда  интересы  Германии  будут
превыше  всего?
 Маггиль  с  удивлением  смотрел  на  Шлоссера,  не  понимая,  ку¬
да  клонит  хитрый  аристократ.
 —  Вот  и  сейчас,  —  говорил  патетически  Шлоссер,  —  ты
думаешь  только  о  себе,  пытаешься  понять,  что  я  хочу  от  тебя
получить.  Мой  друг,  надо  верить,  а  не  трубить  о  вере.  Я  не
бессребреник,  но  интересы  родины  для  меня  священны.
 —  Помнится,  кто-то  говорил,  что  не  любит  лозунги,  —  про¬
бормотал  Маггиль.
 —  Лозунги?  —  переспросил  Шлоссер.  —  Хорошо,  перейдем
к  фактам.  Я  нашел  русского  разведчика,  Франц.
 —  Ну?  —  Маггиль  встал.  —  Ты  взял  его?
 —  Нет.  Как  ты  отнесешься,  если  я  разрешу  тебе  арестовать
русского?
 —  Серьезно?  —  Маггиль  подошел  к  Шлоссеру  и  снова  спро¬
сил:  —  Серьезно?  —  На  его  лице  радость  уступила  место  недо¬
умению,  а  затем  недоверию.  Он  ухмыльнулся  и  задал  вопрос
в  лоб:  —  А  зачем  это  тебе  нужно,  Георг?  Что  ты  потребуешь
взамен?
 20*
 307

—  Ничего,  —  ответил  Шлоссер,  раскурил  потухшую  сигару,
пустил  струю  дыма  в  лицо  Маггиля  и  заставил  его  отодвинуть¬
ся.  —  Я,  в  отличие  от  некоторых,  заинтересован  в  сотрудниче¬
стве  абвера  и  СД.  Арестовывай  русского  и  два  дня  можешь  его
допрашивать.  Все,  что  он  расскажет,  доложишь  начальству,
а  парня  отдашь  мне.
 —  А  ты  не  боишься,  что  русского  у  меня  заберут  в  Берлин?
 —  Нет.  Ты  сначала  его  отдашь  мне,  только  затем  доло¬
жишь.  И  учти:  парень  мне  нужен  живой  и  здоровый.
 —  Понятно,  —  протянул  Маггиль,  но  по  выражению  его  ли¬
ца  Шлоссер  видел,  что  гестаповцу  ничего  не  понятно.
 Шлоссер  не  верил,  что  Маггиль  полностью  откажется  от  своих
методов  ведения  допроса,  но  барон  хорошо  помнил  седого  розо¬
вощекого  адмирала  Канариса  и  его  последнюю  фразу:  «С  богом,
Георг!  От  вашей  удачи  зависит  многое.  Очень  многое».  Если
в  гестапо  русского  надломят,  то  ему,  Шлоссеру,  станет  значи¬
тельно  легче.
 —  Согласен,  русского  допрошу  я  сам.  А  какие  ты  мне  дашь
доказательства?  —  спросил  Маггиль  и  только  сейчас  посмотрел
на  лежащую  на  столе  папку.
 —  Рацию  русского  я  уже  захватил,  я  назову  тебе  адрес,  по
которому  рация  находилась.  Второе,  —  Шлоссер  открыл  папку,
вынул  ответ  из  университета  и  протянул  Маггилю.  —  Озна¬
комься.
 Когда  Маггиль  изучал  документ,  в  кабинет  вошла  Лота.
 —  Добрый  день...  —  Она  замялась,  бросила  быстрый  взгляд
на  гестаповца  и  закончила  фразу  сухим  уставным  тоном:  —
господин  майор.  Здравствуйте,  господин  гауптштурмфюрер.
 Шлоссер  поклонился  и  вышел  навстречу,  а  Маггиль  кивнул,
продолжая  разглядывать  полученный  документ.
 —  Как  дела,  Лота?  —  Шлоссер  подвел  девушку  к  креслу
и  помог  ей  сесть.  —  Как  самочувствие  вашего  знакомого?  Где  он
сейчас  находится?
 —  Капитан  бодр  и  весел,  хотя  поиски  его  очаровательной
невесты  пока  ничего  не  дают,  —  ответила  Лота,  спрашивая
взглядом,  насколько  можно  быть  откровенной.
 —  Говорите,  Лота.  У  меня  нет  секретов  от  службы  безопас¬
ности.
 —  Капитан  довез  меня  до  дверей  и  поехал  в  казино.
 —  А  я  видел  зтого  долговязого  капитана.  —  Маггиль  акку¬
ратно  сложил  бумагу  и  спрятал  ее  в  нагрудный  карман.  —
Значит,  две  шифровки,  которые  мы  перехватили  в  последнее
время,  его  работа?
 Шлоссер  кивнул:
 308

—  По-видимому.
 —  Он  в  Таллине  один  или  с  группой?
 —  Узнай,  Франц.
 —  Он  русский  или  агент  из  немцев?
 Шлоссер  пожал  плечами  и  строго  посмотрел  на  Лоту,  кото¬
рая  была  готова  вмешаться  в  разговор.
 —  Не  теряй  времени,  дорогой  Франц.  Послезавтра,  —  Шлос¬
сер  взглянул  на  часы,  —  в  тринадцать  сорок  пять  капитан  Па¬
уль  Кригер  должен  быть  в  этом  кабинете.
 Маггиль  вскинул  руку  в  фашистском  приветствии  и  быстро
вышел.
 Хотя  Лота  ничего  не  спрашивала,  Шлоссер  считал  своим
долгом  сказать:
 —  Разведка  не  только  тактика,  дорогая  фрейлейн,  но  и  стра¬
тегия.
 —  Они  изувечат  капитана.  —  Лота  достала  сигарету,  ста¬
раясь  не  смотреть  на  Шлоссера  и  говорить  как  можно  спокой¬
нее.  —  За  два  дня  они  сделают  из  Пауля  покойника  или  ду¬
шевнобольного.
 —  Война,  Лота.  Пауль  Кригер  —  наш  враг;  если  бы  мы  по¬
пали  к  нему  в  руки...
 —  Барон!  —  Лота  встала,  подошла  к  Шлоссеру,  заглянула
в  глаза.  —  Зачем  вы  это  сделали?
 —  Фрейлейн  Фишбах,  если  вы  сентиментальны,  рожайте  де¬
тей.  —  Он  взял  ее  за  плечи  и  легонько  встряхнул.  —  Муж  бла¬
городный  палачом  не  служит.  Я  предупредил  Маггиля,  чтобы
вашего  знакомого  не  трогали.
 —  Вы  предупредили...  —  девушка  отстранилась  и  показала
на  дверь.  —  Он  уже  забыл  о  вашем  предупреждении.  И  почему
вы  называете  капитана  моим  знакомым?  Кажется,  я  выполняла
ваше  задание?
 —  Мне  приятно,  Лота,  что  вы  еще  не  забыли,  кто  из  нас
начальник,  —  раздраженно  перебил  Шлоссер.  —  Я  поступил
так,  как  считаю  нужным.  В  работе  я  руководствуюсь  не  сим¬
патиями,  не  понятиями  о  добре  и  зле.  Война  с  Россией  не  мо¬
жет  вестись  по  рыцарским  правилам.  Эта  война  на  уничтожение.
Если  коммунисты  войну  выиграют,  они  сотрут  Германию  с  лица
земли.  —  Он  понимал,  что  оправдывается,  и  от  этого  еще  боль¬
ше  раздражался.  —  Вы  знаете  —  я  против  методов  гестапо,  сам
никогда  к  ним  не  прибегал...  Но  мы  не  можем  ссориться  со
службой  безопасности,  не  должны  вызывать  в  них  зависть.
 Шлоссер  говорил  долго,  убеждал  девушку  и  в  первую  оче¬
редь  себя  самого,  что  отдал  русского  в  гестапо  из  стратегиче¬
ских  соображений.  Говорил  красиво  и  очень  убедительно,  но  ни
309

на  одну  секунду  не  забывал,  что  сделал  это  только  для  того,
чтобы  русского  сломали.
 Лота  слушала,  опустив  глаза.  Шлоссер  смотрел  на  ее  длин¬
ные  темные  ресницы,  говорил  и  не  мог  понять,  почему  так  на¬
стойчиво  оправдывается.  С  каких  это  пор  ему  не  безразлично
мнение  секретарши?  Неожиданно  девушка  встала,  подошла
к  нему,  взяла  за  руку  и  сказала:
 —  Угостите  меня  рюмкой  коньяка,  барон.
 Шлоссер  замолчал  на  полуслове  и  начал  доставать  коньяк
и  рюмки,  а  она  оглядела  себя  в  зеркало,  поправила  прическу
и  пробормотала:
 —  Если  человек  все  время  повторяет,  что  он  не  дурак,  —
значит,  он  сомневается  в  этом.  —  Лота  повернулась  к  Шлоссеру
и  кокетливо  улыбнулась.  —  Простите,  барон,  но  это  сказала  не
я,  а  кто-то  из  ваших  любимых  греков.
 Шлоссер  не  ответил  на  дерзость,  протянул  Лоте  рюмку
и  спросил:
 —  Вы  не  видели  больше  томик  стихов  Гейне?
 —  Видела,  барон.
 -  Где?
 —  В  машине  капитана  Кригера.
 —  А,  черт  возьми!  —  Шлоссер  снял  телефонную  трубку,
но  Лота  остановила  его:
 —  Не  стоит,  барон.  —  Она  открыла  сумку  и  вынула  ма¬
ленькую  книжку.  —  Вот  он,  томик  стихов  Гейне.
 Шлоссер  взял  у  нее  книгу,  вызвал  шифровальщика  и,  ко¬
гда  фельдфебель  явился,  протянул  ему  томик  и  сказал:
 —  Попробуйте  здесь  найти  шифр  к  перехваченным  радио¬
граммам.
 Глава  восьмая
 В  баре  уже  привыкли  к  Скорину.  Многие  офицеры  с  ним
раскланивались,  бармен  встречал  подобострастной  улыбкой.
Скорин,  следуя  немецкой  педантичности,  занимал  всегда  один
и  тот  же  столик,  ожидая,  пока  его  обслужат,  внимательно  читал
газеты,  которые  приносил  с  собой.  Так  выглядело  его  поведе¬
ние  со  стороны,  на  самом  деле  он  газеты  просматривал  только
мельком,  так  как  о  положении  на  фронте  знал  из  сводок  Совин¬
формбюро,  которые  слушал  по  радио.  Фашисты  взяли  Северный
форт  и  Константиновскую  батарею  и  контролируют  вход  в  бух¬
ту.  Дни  Севастополя  сочтены.
 По  четным  числам  Скорин  настраивал  приемник  на  опреде¬
ленную  волну,  где  передавался  ряд  цифр.  Он  записывал  шиф¬
310

ровку,  а  затем  открывал  томик  Гейне,  и  цифры  превращались
в  слова,  адресованные  ему,  Скорину.
 Сидя  в  баре  и  «читая»  газету,  Скорин  заново  продумывал
разворачивающуюся  операцию,  а  иногда,  устав  от  постоянного
напряжения,  вспоминал  Москву,  Олежку,  который  называет
папой  чужого  человека.  Последние  дни  он  еще  вспоминал  Ко¬
стю  Володина,  который  был  отличным  парнем,  смелым  и  умным
чекистом  и  вдруг  оказался  виноватым.  Лопоухий  Костя...
Если  такому  парню  не  поверили,  то  как  же  работать?  Что-то
не  подтвердилось...  Бред  собачий!  «Учитывая,  что  прямых  дока¬
зательств  вины  лейтенанта  госбезопасности  Володина  не  имеется,
объявить  Володину  К.  П.  строгий  выговор...»  —  вспомнил  Ско¬
рин  текст  приказа,  который  ему  пересказывали  ребята,  навещав¬
шие  его  в  госпитале.  «Прямых  доказательств  нет...»  А  косвенные
есть?  А  сам  Костя?  Вся  его  жизнь  не  доказательства?  Видно,
и  майору  досталось,  когда  он  за  Костю  воевать  начал.
А  за  него,  Скорина,  кто  воевать  будет?  Кто  он  такой,  майор  Си¬
маков?
 Майор  Симаков  положил  на  стол  безопасную  бритву,  кисточ¬
ку  и  мыло,  нагнулся  и  похлопал  ладонью  чайник,  который  по¬
ставил  на  электрическую  плитку,  как  только  проснулся.  Бок
у  чайника  был  чуть  теплый.  Майор  за  это  время  оделся  и
начистил  сапоги,  а  чайник  лениво  грелся  и  даже  еще  не  поса¬
пывал.
 Как  майор  и  предвидел,  сочетание  чуть  теплой  воды  и  ста¬
рого  лезвия  никакого  удовольствия  не  доставило;  но  он  совершил
процедуру  до  конца,  плеснув  на  ладони  одеколон,  обжег  им
лицо  и  с  уважением  посмотрел  на  себя  в  зеркало.  Еще  не¬
сколько  минут  он  бесцельно  побродил  по  тихому  коридору,
затем  вернулся  в  кабинет,  вызвал  Веру  Ивановну  и  начал  ей
диктовать:
 «Докладная  записка
Операция  «Викинг»
 В  начале  мая  1942  года  немецкая  военная  разведка  засла¬
ла  в  Советский  Союз  двух  агентов  из  русских  военнопленных  —
Зверева  и  Ведерникова.  Инструктаж  и  засылку  агентов  осущест¬
влял  майор  абвера  Георг  фон  Шлоссер,  по-видимому,  специально
прибывший  для  этого  в  Таллин».
 Симаков  подошел  к  столу,  взял  справку  с  короткой  биогра¬
фией  Шлоссера  и  положил  перед  секретаршей,  попросив  перепе¬
чатать.
 311

«Ундервуд»  впечатывал  буквы,  а  майор  думал.  Пойдет  Скорин
на  «вариант  зет»?  Если  не  пойдет,  то  Скорин  уцелеет,  но  опе¬
рация  провалится  почти  наверняка.  Если  рискнет,  то  может
погибнуть,  но  операция  имеет  шансы  на  успех.
 —  Николай  Алексеевич!
 Майор  вздрогнул,  посмотрел  на  секретаршу  и  виновато
улыбнулся.
 —  Закончили?  На  чем  остановились?
 — 	«Естественно,  что  Шлоссер  представляет  для  нас  значи¬
тельный  оперативный  интерес».
 — 	«Представляет,  —  повторил  майор.  —  Абзац.  Оказавшись
на  советской  территории,  Зверев  сразу  же  явился  в  органы
безопасности  с  повинной  и  помог  арестовать  и  изобличить  Ве¬
дерникова.  Показания  Зверева  прилагаю  к  докладной,  считаю,
что  они  внушают  доверие.
 Анализ  дела  приводит  к  выводу,  что  Шлоссер  стремится  при¬
влечь  внимание  советской  разведки  к  органу  абвера  в  Эстонии  —
Абвернебенштелле-Ревал  и  к  своей  персоне  лично.  Какую  Шлос¬
сер  преследует  цель,  пока  неясно.  Возможно:
 пытается  вызвать  в  Таллин  советского  разведчика  с  тем,
чтобы  захватить  и  перевербовать  его;
 отвлекает  внимание  советской  разведки  от  какой-то  важной
акции  абвера,  направляет  наши  усилия  по  ложному  пути;
 тпэеследует  цели  дезинформации;
 будучи  умным,  реалистически  мыслящим,  пострадавшим  о  г
Гитлера  человеком,  он  является  противником  нацизма  и  ищет
контакт  с  советской  разведкой».
 Вера  Ивановна  выдернула  из  машинки  лист  и,  заправляя  но¬
вый,  как  бы  про  себя  сказала:
 —  Сережа  отправился  устанавливать  контакт  с  фашистским
бароном.
 Майор  посмотрел  на  секретаршу,  откашлялся  и  продолжал
диктовать:
 — 	«В  связи  с  изложенным  в  Таллин  под  видом  офицера  вер¬
махта,  находящегося  в  отпуске  после  ранения,  направлен  стар¬
ший  лейтенант  госбезопасности  С.  Н.  Скорин.  Его  задание:
 ознакомиться  на  месте  с  обстановкой,  собрать  дополнитель¬
ные  сведения  о  Шлоссере  и  Абвернебенштелле-Ревал;
 разобраться,  какую  цель  преследует  Шлоссер,  привлекая  наше
внимание  к  себе  и  упомянутой  абверкоманде;
 вступить  в  личный  контакт  со  Шлоссером,  изучить  его  и  по
возможности  склонить  к  сотрудничеству.
 Способ  вступления  в  личный  контакт  будет  определен  Скори-
ным  на  месте,  исходя  из  обстановки.
 312

Скорин  благополучно  прибыл  в  Таллин.  Получил  у  «Петра»
рацию  и  приступил  к  выполнению  задания.  Предполагаются
следующие  варианты:
 убедившись,  что  шансы  на  вербовку  Шлоссера  реальны,  Ско¬
рин  создает  необходимые  условия  и  проводит  соответствующую
беседу;  если  Шлоссер  согласия  на  сотрудничество  не  даст,  Ско¬
рин  попытается  убедить  его  временно  оставить  вопрос  открытым,
оговорит  возможность  установления  Шлоссером  контакта  с  со¬
ветской  разведкой  в  будущем;
 если  Скорин  убедится,  что  личный  контакт  со  Шлоссером
на  нейтральной  основе  невозможен,  что  весьма  вероятно,  он
прибегнет  к  «варианту  зет»,  предварительно  согласовав  данный
шаг  с  Центром.  Разработка  «варианта  зет»  прилагается.
 При  возникновении  повышенной  опасности  Скорин  может
прервать  операцию,  с  помощью  «Седого»  исчезнуть  из  Таллина
и  перейти  линию  фронта...»
 Кельнер  убрал  грязную  посуду.  Скорин  заказал  пива  и  достал
сигареты.  Значит,  так.  Барон  на  контакт  не  идет,  прав  был  май¬
ор  Симаков,  когда  утверждал,  что  Шлоссер  на  нейтральной  почве
на  сближение  не  пойдет.  Скорин  приступил  к  выполнению  плана,
предложенного  начальником.  Страшно,  но  другого  пути  к  Шлос¬
серу  нет.  Скорин  считал,  что  у  него  остается  как  минимум  пять-
шесть  дней.  Сейчас  он  обдумывал,  что  за  эти  дни  необходимо
успеть  сделать.  Первое  —  сегодня  же  передать  в  Центр,  что  при¬
ступил  к  выполнению  «варианта  зет».  Второе...
 —  Разрешите?
 Скорин  поднял  голову,  привстал  и  поклонился:
 —  Прошу,  господин  гауптштурмфюрер.  Садитесь,  пожалуйста.
 —  Благодарю,  капитан.  —  Маггиль  тоже  церемонно  покло¬
нился  и  сел.  —  Надеюсь,  не  помешал?
 —  Я  думаю,  господин  гауптштурмфюрер.  А  думать  не  мо¬
жет  помешать  даже  служба  безопасности,  —  ответил  Скорин
и  подвинул  Маггилю  меню.
 —  Люблю  смелых  людей!  —  Маггиль  расхохотался.  —  Ох  уж
эти  мне  фронтовики!  Отчаянный  народ!
 Кельнер  поставил  перед  Скориным  бокал  пива  и  почтитель¬
но  склонился,  ожидая  заказа.
 —  Что  желаете,  господин  гауптштурмфюрер?
 Маггиль  отодвинул  меню  и  фамильярно  подмигнул  кель¬
неру.
 —  Беру  пример  с  боевого  офицера,  дайте  мне  пива.
 Кельнер  побежал  к  стойке,  а  Маггиль  повернулся  к  Скорину.
 313

—  Надеюсь,  капитан,  вы  не  откажетесь  выпить  с  офицером
службы  безопасности?
 Скорин  посмотрел  гестаповцу  в  лицо,  выдержал  небольшую
паузу  и  ответил:
 —  Не  откажусь,  гауптштурмфюрер.  Майор  фон  Шлоссер  вы¬
сокого  о  вас  мнения,  а  для  меня  мнение  барона  вполне  доста¬
точная  рекомендация.
 —  О,  Георг!  Значит,  вы  знакомы  с  бароном?  Великолепный
парень,  не  правда  ли?  А  какой  верный  друг!  Час  назад  я  лиш¬
ний  раз  убедился  в  этом.  —  Довольный  своей  шуткой  Маггиль
откинулся  на  спинку  стула  и  захохотал.  —  А  вот  и  пиво!
 Кельнер  поставил  бокал  и  удалился.  Маггиль  сделал  не¬
сколько  глотков,  рассматривая  Скорина,  решал,  как  лучше  орга¬
низовать  арест  капитана.
 —  Я  слышал,  вы  разыскиваете  невесту,  капитан?  —  спро¬
сил  он.
 —  Я  польщен,  гауптштурмфюрер,  вы  в  курсе  моих  личных
дел.
 —  Личная  жизнь  офицеров  всегда  интересует  службу  безо¬
пасности.  От  благополучия  в  личной  жизни  каждого  зависит
моральный  дух  всей  армии.
 —  Вы  философ,  —  Скорин  все  время  чувствовал  на  себе
изучающий  и  насмешливый  взгляд  гестаповца.
 Внезапно  разведчик  понял,  что  арестован.  Он  так  готовился
к  аресту,  так  точно  рассчитал,  когда  это  может  произойти;  пред¬
ставлял  даже  безразличное  выражение  лица  Шлоссера.  Скорин
не  сомневался,  что  будет  арестован  лично  майором  абвера.  И  на¬
столько  данная  ситуация  не  походила  на  придуманную  и  много
раз  уже  пережитую,  что  Скорин  растерялся.  Он  сдержался  и
не  стал  торопить  события,  не  встал  и  не  попытался  выйти  в  туа¬
лет.
 Он  не  мог  понять:  почему  так  быстро  и  почему  служба
безопасности,  а  не  абвер?  Арест  службой  безопасности  означает
смерть  и  невыполнение  задания.  Что  случилось?  Ошибка.  Где-то
допущена  ошибка.
 —  Капитан,  —  Маггиль  ухмыльнулся.  —  Мое  присутствие
действительно  не  мешает  вам  думать.  Я  восхищен  вашей  вы¬
держкой.
 —  В  Таллине  мне  все  время  говорят  комплименты.  Неделю
назад  за  этим  же  столом  майор  Шлоссер  тоже  восхищался  мной.
Не  помню,  каким  именно  качеством,  но  помню  —  восхищал¬
ся,  —  Скорин  вторично  упомянул  о  своем  знакомстве  с  любим¬
цем  Канариса.  Может  быть,  этот  факт  остановит  гауптштурм-
фюрера?
 314

Маггиль  вновь  расхохотался.  Приступы  безудержного  веселья
все  время  охватывали  его.  Наступила  разрядка  после  встряски,
которую  ему  недавно  устроил  Шлоссер.  Маггиль  смотрел  на
Скорина  со  своеобразной  любовью.  Худощавый,  тонкокостный
капитан  не  может  оказаться  сильным  человеком.  Он  явно  ин¬
теллигент,  а  Маггиль  не  сомневался  в  хлипкости  данной  породы.
Поупрямится,  повизжит  и  сдастся.  Через  какой-нибудь  час  он  на¬
чнет  говорить  так  быстро,  что  стенографист  едва  будет  успе¬
вать.
 —  Вы  оправились  после  ранения,  капитан?  —  осведомился
Маггиль  и  любезно  улыбнулся.
 —  Вы  очень  внимательны,  гауптштурмфюрер,  —  Скорин  хо¬
тел  выпить,  но  боялся,  что  рука  дрогнет  и  выдаст  волнение.
 —  Я  же  говорил:  внимание  —  обязанность  службы  безопас¬
ности.  Кельнер,  счет!  Капитан,  я  забыл  кошелек,  заплатите,  по¬
жалуйста,  за  мое  пиво.  Я  сегодня  же  рассчитаюсь  с  вами.
 —  Я  бы  рад,  гауптштурмфюрер,  но  кредит  портит  отно¬
шения,  а  я  слишком  дорожу  вашим  расположением.  За  вами  за¬
пишут.  Надеюсь,  я  не  обидел  вас?  —  Скорин  расплатился,  оста¬
вил  на  чай  и  встал.  —  Спасибо  за  компанию.
 Маггиль  не  ответил,  кивнул  кельнеру  и  первым  пошел  к  вы¬
ходу.  «Всадить  бы  ему  пулю  в  затылок»,  —  подумал  Скорин,
выпил  у  стойки  стакан  сока  и  тоже  вышел  на  улицу.  Маггиль
стоял  на  мостовой  и  оглядывался.  Увидев  Скорина,  гестаповец
раздраженно  сказал:
 —  Черт  возьми,  капитан,  скоро  ваша  рота  получит  попол¬
нение.
 —  На  фронте  это  часто  случается,  —  Скорин  подошел  к  сво¬
ему  «опелю»  и  открыл  дверцу.  —  А  на  кого  вы  разгневались?
 —  Я  отпустил  своего  шофера  на  тридцать  минут,  а  его
нет.  —  Маггиль  топнул  ногой.  —  Я  опаздываю,  черт  возьми!
Подвезите.
 —  О  чем  разговор?  Садитесь,  —  Скорин  показал  на  маши¬
ну.  —  Не  ваш  лакированный  «хор\х»,  но  тоже  четыре  колеса.
 Маггиль  сел  рядом  со  Скориным,  поблагодарил  и  спросил:
 —  Адрес  знаете,  капитан?
 —  Конечно,  —  ответил  Скорин,  и  машина  тронулась.  Следом
за  ними  тотчас  же  двинулась  машина  с  тремя  гестаповцами.
 Всю  дорогу  они  молчали.  Маггиль  обдумывал,  как  он  пове¬
дет  предстоящий  допрос.  Скорин  старался  не  думать  вообще.
Убивать  соседа  он  не  имеет  права,  да  такой  шаг  наверняка
бессмыслен.  Машина  остановилась  у  подъезда  здания,  где  раз¬
мещалась  СД,  и  Маггиль,  любезно  улыбнувшись,  пригласил  зай¬
ти  и  выпить  по  чашке  кофе.  Скорин  поблагодарил  и,  сопровож-
 315

даемый  гауптштурмфюрером,  прошел  мимо  вытянувшихся  часо¬
вых  в  тихое  прохладное  здание.
 Кабинет  Маггиля  —  большая  квадратная  комната  с  высоким
потолком  и  зеркальными  проемами  окон  —  после  полутемного
коридора  показался  Скорину  удивительно  чистым  и  светлым.
Как  только  они  вошли,  в  дверях  появился  гестаповец  и  знаком
попросил  Скорина  сдать  оружие.  Когда  последний  отдал  свой
парабеллум,  Маггиль  сказал:
 —  На  площади  Дзержинского,  наверно,  тоже  отбирают
оружие.
 Скорину  почему-то  стало  спокойно,  исчезли  все  сомнения,  ка¬
залось  —  их  и  не  было.  Нет,  значит,  были,  раз  он  успокоился.
Какая  бы  дорога  ни  предстояла,  всегда  успокаиваешься,  когда
она  одна  и  ее  хорошо  видно.  Маггиль  снял  телефонную  трубку
и  набрал  номер.
 —  Чем  занимаются  в  лазарете?  Мальчика  нет?  Прекрасно,
он  сегодня  и  не  нужен,  пусть  отдыхает.  —  Маггиль  рассеянно  по¬
смотрел  на  Скорина  и  повесил  трубку.  —  Идемте,  капитан,
я  вам  покажу  мое  скромное  хозяйство.  Уверен,  что  оно  произ¬
ведет  на  вас  впечатление.  Вы  мне  расскажете,  чем  оно  отличает¬
ся  от  вашего  на  площади  Дзержинского.
 —  Я  не  совсем  вас  понимаю,  гауптштурмфюрер,  —  Скорин
пожал  плечами,  —  но  гостю  неудобно  отказываться.
 —  Вы  шутник,  капитан.  Идемте,  —  он  распахнул  дверь,  —
уверен,  что  очень  скоро  вы  меня  поймете.
 Скорин  снова  пожал  плечами  и  первым  вышел  из  кабинета.
 Глава  девятая
 Шлоссер  проделал  весь  гимнастический  комплекс  и,  мстя
себе  за  почти  ежедневное  пьянство,  добавил  еще  несколько  уп¬
ражнений.  Он  дольше  обычного  пролежал  в  ванной,  а  затем  сто¬
ял  под  холодным  душем,  пока  окончательно  не  замерз.
Растеревшись  жестким  полотенцем,  он  облачился  в  лучший  ко¬
стюм,  новую  белоснежную  рубашку,  долго  выбирал  запон¬
ки  и  галстук  и,  брезгливо  оглядев  себя  в  зеркало,  вышел  к  зав¬
траку.
 —  Кофе  холодный,  —  заявил  он,  не  успев  еще  сесть  за
стол.
 —  Но,  барон,  уже  пятнадцать  минут  восьмого...
 Шлоссер  не  дал  денщику  договорить.
 —  Я  не  в  казарме,  черт  тебя  побери.  —  Шлоссер  бросил  сал¬
фетку  на  колени,  съел  омлет  и,  ожидая  свежего  кофе,  быстро
пролйстал  газеты.  Войска  'Манштейна  вступили  в  Севастополь
316

и  ведут  тяжелые  уличные  бои...  На  остальных  участках  бои
местного  значения.
 —  Генерал  тоже  с  утра  бывал  в  плохом  настроении,  —  раз¬
говаривал  сам  с  собой  Хельмут,  меняя  тарелки  и  наливая  в  рюм
ку  коньяк.  —  А  когда  генерал  одевался  с  утра  как  на  бал,  зна¬
чит  быть  беде...
 —  Убери  со  стола  коньяк,  и  чтобы  я  его  за  завтраком
больше  не  видел,  Хельмут.  Где  кофе,  черт  тебя  побери!  —
Шлоссер  отбросил  газеты,  вышел  из-за  стола  и  встал  у  открыто¬
го  окна.
 Туман  прилипал  к  остроконечным  крышам  города,  нехотя
опускался  в  узкие  улочки,  забивался  в  темные  углы.  Шпили
крыш  уже  высохли,  а  на  улицах  еще  было  сыро,  и  Шлоссер
смотрел  на  них  с  неприязнью.  Город  напоминал  ему  топкое
болото,  где  любая  неосторожность  может  привести  к  гибели.
И  вообще  этот  город  был  построен  специально  для  того,  чтобы
поймать  его,  барона  Шлоссера,  в  ловушку.
 Завтра  Маггиль  должен  отдать  русского.  Франц  утверждает,
что  русский  молчит,  не  то  что  не  дает  показаний,  а  просто
молчит.  Не  говорит  ни  слова.  В  Таллине  ли  вообще  этот  высо¬
кий  капитан?  Франц  мог  обмануть  и  доложить  о  нем  началь¬
ству.  Русского  забрали,  сейчас  он  уже  в  Берлине,  и  теперь
никто,  даже  адмирал,  не  вырвет  его  из  рук  СД.  Человека  заму¬
чают.  Результат  —  ноль.  Шлоссера,  как  не  выполнившего  личный
приказ  фюрера,  в  лучшем  случае  сошлют  назад  в  имение,  а  ско¬
рее  всего  направят  на  фронт.  Наверняка  на  фронт!  Черт  дернул
заигрывать  с  чернорубашечниками!  Хотел  чужими  руками  об¬
ломать  разведчика  и  окончательно  прибрать  к  рукам  идиота
Маггиля.
 —  Кофе  на  столе,  господин  барон.
 Шлоссер  прошелся  по  комнате,  еле  сдерживал  себя,  чтобы
беспричинно  не  отругать  старого  Хельмута,  сел  за  стол  и,  об¬
жигаясь,  выпил  две  чашки  кофе.  Хельмут  смотрел  осуждающе,
по  его  мнению,  две  чашки  кофе  станет  пить  только  плебей.
 По  комнате  рассыпался  междугородный  телефонный  звонок.
Хельмут  опередил  Шлоссера  и  снял  трубку.
 —  Особняк  барона  Шлоссера,  —  сказал  он  официально,  —
одну  минуту,  господин  капитан,  сейчас  доложу.  —  Хельмут
прикрыл  трубку  рукой.  —  Господин  барон,  из  канцелярии  адми¬
рала  Канариса.
 Шлоссер  выждал  несколько  секунд,  затем  взял  трубку.
 Безукоризненно  вежливый  капитан  передал  привет  от  адми¬
рала  и  отца,  справился  о  здоровье  и  несколько  минут  распро¬
странялся  о  погоде.  Шлоссер  отвечал  междометиями,  а  в  конце
317

разговора  попросил  позвонить  завтра  вечером.  Капитан  ответил,
что  всегда  рад,  пожелал  всех  благ  и  повесил  трубку.
 Разговор  с  Берлином  испортил  настроение  окончательно.
Шлоссер  сам  сель  за  руль  и  погнал  машину  по  мокрой  булыж¬
ной  мостовой.  Едва  войдя  в  кабинет,  он  вызвал  начальника
дешифровальной  группы.
 —  Докладывайте  ваши  успехи,  лейтенант,  —  сказал  Шлос¬
сер,  когда  шифровальщик  переступил  порог  кабинета.
 —  Господин  майор...
 —  Зю  не  новость,  лейтенант,  —  перебил  Шлоссер,  —  я  уже
много  лет  майор.  Я  вам  дал  книгу  с  шифром,  а  вы  не  можете
расшифровать  пустяковые  радиограммы.  В  чем  дело?
 —  Еще  не  нашли  нужную  страницу.  —  Лейтенант  не  сводил
глаз  с  расхаживающего  по  кабинету  Шлоссера.
 —  А  как  вы  ищете?
 —  Начали  с  первой,  господин  майор.
 —  Боже  мой,  —  Шлоссер  вздохнул.  —  Будем  благодарны
дуракам;  не  будь  их,  мы  не  смогли  бы  преуспеть  в  жизни.
Дайте  мне  этот  томик  Гейне.
 Когда  лейтенант  принес  сборник  стихов,  Шлоссер  взял
у  него  книгу,  сдавил  ее  ладонями  и  посмотрел  на  нее  сбоку.
 —  Подойдите,  лейтенант,  —  позвал  Шлоссер,  подходя  к  ок¬
ну.  —  Что  вы  видите?
 —  Где,  господин  майор?
 Шлоссер  поднял  взгляд  на  лейтенанта  и  сел  на  подоконник.
 —  Как  ваше  имя?
 —  Курт,  господин  майор!
 —  Вольно,  Курт.  Страх  —  плохой  помощник  в  работе.  Смот¬
ри  сюда,  видишь  темную  полоску,  и  листы  сходятся  неплот¬
но,  —  он  повернул  томик  боком,  —  в  этом  месте  книгу  открывали
чаще,  надо  быть  внимательнее.  Иди.  У  тебя  остались  целые
сутки.  Завтра  утром  радиограммы  должны  быть  расшифрованы.
 А  сколько  осталось  времени  у  него,  майора  Шлоссера?
Что  бы  сказал  отец,  узнав,  что  его  Георг,  стремясь  облегчить
свою  работу,  собственноручно  отдал  человека  в  гестапо.  Ничего
не  сказал,  генерал  не  поверил  бы.  Шлоссер  вспомнил  длинное
сухое  лицо  генерала,  жесткую  щеточку  усов,  бледные,  чуть  сле¬
зящиеся  глаза.  Отец  долго  противился  желанию  Георга  работать
в  абвере.  Но  молодой  Шлоссер  был  увлечен  обаянием  Канариса,
адмирал  —  старый  друг  генерала,  часто  посещал  имение  Шлос¬
серов,  Георг  мечтал  стать  немецким  Лоуренсом.  После  долгих
споров  и  под  давлением  Канариса,  обещавшего  лично  следить
за  карьерой  Георга,  генерал  сдался.  В  тот  памятный  день,  сидя
в  библиотеке,  не  стесняясь  присутствия  шефа  абвера,  генерал
318

сказал:  «Хорошо,  я  согласен.  Раз  ты  так  хочешь,  иди.  Помни,
Георг,  если  ты  испачкаешь  наше  имя,  то  последним  бароном
нашей  фамилии  буду  я,  Рихард  Шлоссер».
 Шлоссер  повертел  в  руках  бутылку  коньяка  и  поставил  назад
в  шкаф.  Необходимо  быть  в  форме.  В  абсолютной  форме!  Завтра,
когда  Маггиль  привезет  русского...  Шлоссер  старался  не  думать,
что  гестаповец  может  обмануть,  —  майор  абвера  должен  нахо¬
диться  в  отличной  форме.
 Он  предупредил,  что  вернется  часа  через  два,  сел  в  машину
и  решил  покататься  по  городу.  За  рулем  он  всегда  себя  чув¬
ствовал  собранным  и  сильным,  мерное  урчание  мотора  прида¬
вало  уверенность,  подзаряжало  энергией.  Но  в  узких  улочках
Таллина  Шлоссеру  было  тесно,  а  когда  он  выехал  за  город,  его
тут  же  остановил  патруль.  Офицеры  козыряли  и  извинялись,
но  стоило  разогнаться,  как  на  шоссе  появлялся  новый  мотоцикл.
Один  раз  Шлоссер  не  обратил  внимания  на  приказ  остановить¬
ся,  его  начали  преследовать,  над  лакированным  кузовом  пропели
пули,  майор  длинно  выругался  и  встал  у  обочины.
 —  Извините,  господин  майор,  номер  вашей  машины  нам  не
известен,  —  сказал  фельдфебель,  возвращая  ему  документы.
 Шлоссер  не  ответил  и  поехал  назад  в  город.  Прикидывая,  чем
бы  сейчас  заняться,  он  вспомнил,  что  собирался  сегодня  прове¬
дать  Лоту  Фишбах,  посмотреть  особняк,  в  который  ее  переселили.
Шлоссер  позаботился,  чтобы  у  будущего  агента  была  надежная
«крыша»  и,  конечно,  охрана.
 В  операции  «Троянский  конь»  осталось  сделать  решающий
шаг  —  заставить  русского  работать.  Завтра.  Все  решится  завтра.
Шлоссер  уже  представлял,  как,  разговаривая  с  адмиралом,  долго
будет  расспрашивать  о  здоровье  и  между  прочим,  вскользь,  как
о  само  собой  разумевшемся  факте,  сообщит,  что  имеет  прямую
связь  с  Москвой.
 Шлоссер  остановил  машину  в  квартале  от  новой  квартиры
Лоты,  погулял  у  дома,  придирчиво  разглядывая  двери,  окна
и  небольшой  сад.  Одноногий  садовник  копался  у  клумбы.  Соро¬
калетний  фельдфебель  абвера  прыгал  на  деревяшке  довольно
ловко  и  не  мог  даже  у  опытного  человека  вызвать  и  тени
подозрения.  Шлоссер  вошел  в  дом.
 —  Фрейлейн  дома?  —  спросил  он  у  встретившей  его  слу¬
жанки.
 —  Пройдите  в  гостиную.
 Лоте  Фишбах  было  запрещено  появляться  на  работе.  Она  жи¬
ла  под  видом  вдовы  убитого  на  Восточном  фронте  генерала.
Обслуживали  особняк  проверенные,  опытные  люди.  Когда  здесь
под  видом  любовника  Лоты  поселится  «немецкий  капитан»,  но¬
319

вость  станет  достоянием  всей  улицы.  Любой  самый  строгий
ревизор  русских  останется  доволен.
 Приезд  «вдовы  генерала»  тоже  был  обставлен  должным  об¬
разом.  Сначала  в  особняке  появились  рабочие  и  садовник,  не¬
сколько  дней  они  приводили  все  в  порядок:  красили,  мыли
и  скоблили,  подстригали  кусты  и  подметали  дорожки  сада.
Одноногий  фельдфебель  —  «словоохотливый  и  разбитной»  —
вступил  в  контакт  с  соседями  и  как  бы  между  прочим  обронил,
что  хозяйка  завела  амуры  с  бывшим  адъютантом  мужа  и,  боясь
лишних  разговоров,  уехала  из  Берлина  сюда.
 Когда  Лота  подъехала  к  «своему»  особняку,  обитатели  со¬
седних  домов  исподтишка  наблюдали  за  ней.  Зная  ее  историю,
одни  сочувствовали,  другие  осуждали,  но  все  с  нетерпением
ждали  появления  героя-любовника.
 Шлоссер  прошел  в  уютную  комнату  с  большими  портретами
на  стенах.
 —  Добрый  день,  барон,  —  Лота  встала  с  кушетки  и  сделала
несколько  шагов  навстречу.  —  Вы  посмотрите,  сколько  у  меня
родственников,  —  она  показала  на  стены.  —  Это  все  предки  по¬
койного  генерала.  Вы  знаете,  у  него  действительно  осталась
вдова.  Что  будет,  если  она  пожелает  проведать  свой  особняк?
 Чувствовалось,  что  девушке  неуютно  в  новом  доме,  голос
у  нее  дрожал  и  она  не  знала,  как  себя  вести  со  Шлоссером.
 —  Попросите  кофе,  —  сказал  Шлоссер,  разглядывая  фа¬
мильные  портреты  в  тяжелых  золоченых  рамах.  Что  бы  сказал
отец,  если  бы  из  его  особняка  сделали  явочную  квартиру?
 Служанка  вкатила  столик  с  кофейником,  чашками  и  санд¬
вичами  и  исчезла.
 —  Можете  не  волноваться,  Лота,  никто  вас  не  побеспо¬
коит,  —  Шлоссер  сел  на  тахту  и  снова  огляделся.  —  Вам  нра¬
вится  дом?
 —  Очень  большой,  —  Лота  запнулась  и  покраснела,  —
и  я  не  умею  обращаться  со  слугами,  —  она  заговорила  быстро
и  взволнованно.  —  В  доме  много  людей,  я  никого  не  знаю,
а  они,  мне  кажется,  знают  обо  мне  все.  Я  не  знаю,  что  можно
и  что  нельзя.
 Шлоссер  молчал  и  думал  о  том,  что  зашел  совсем  далеко,
так  далеко,  что  обратной  дороги  нет.  Если  русского  не  удастся
заставить  работать,  в  счет  запишут  все  полностью.  И  двух  про¬
валенных  агентов  в  Москве,  и  организацию  казино  напротив
абверкоманды,  и  шантаж  Маггиля,  и  этот  особняк,  и  даже  девоч»
ку,  которая  сейчас  сидит  напротив.  Сочтут,  что  Шлоссер
необоснованно  раскрыл  перед  ней  методы  работы  абвера.  Отсту¬
пится  Целлариус,  не  спасет  и  сам  адмирал.
 320

—  Вы  мне  объясните,  барон,  зачем  я  здесь  поселилась?  —
повторила  Лога.
 —  Извольте,  —  медленно  ответил  Шлоссер.  —  Через  пару
дней  здесь  появится  капитан  Пауль  Кригер.  Вдова  генерала
увлеклась  симпатичным  боевым  офицером.
 —  А  какова  моя  роль?  —  спросила  девушка.
 —  Позже  узнаете,  фрейлейн.  Позже  вы  все  узнаете,  —  по¬
давленный  сомнениями  Шлоссер  говорил  медленно,  как  бы  бесе¬
дуя  сам  с  собой.  —  Не  задавайте  слишком  много  вопросов,  Лота.
Знания  укорачивают  жизнь.
 Лота  пересела  на  тахту,  заглянула  барону  в  лицо  и  погладила
по  щеке.  Он  на  секунду  задержал  ее  руку,  хотел  поцеловать,  но
сдержался.
 —  Последний  вопрос,  барон:  где  сейчас  капитан  Кригер?
 —  Капитан?  —  переспросил  Шлоссер.  —  Надеюсь,  что  он
в  Таллине,  завтра  мы  узнаем  об  этом  точно.
 Комната  была  абсолютно  правильной  кубической  формы,
стены,  пол  и  потолок  покрыты  белой  краской.  Окон  нет,  а  дверь
сливается  со  стеной,  вдоль  одной  из  них  длинный  стол,  в  центре
комнаты  кресло.  Скорин  вошел,  и  пол  гулко  ухнул.
 Приглядевшись,  Скорин  понял,  что  пол,  стены  и  потолок  об¬
шиты  железом.
 —  Чисто,  не  правда  ли?  —  спросил  Маггиль,  оглядываясь
и  довольно  жмурясь.  —  Если  свет  режет  глаза,  можно  его
уменьшить,  —  он  подошел  к  длинному  белому  столу,  нажал
кнопку,  и  комната  приобрела  мягкий  голубоватый  оттенок.  —
Можно  и  сильный  свет,  если  что-нибудь  плохо  видно,  —  урчал
Маггиль,  нажимая  другую  кнопку.
 Комната  вспыхнула,  налилась  желтым  кипящим,  осязаемым
светом.  Скорин  не  выдержал  и  прикрыл  глаза.  Маггиль  доволь¬
но  хохотнул  и  хлопнул  Скорина  по  плечу.
 —  Есть  такие  комнаты  у  вас  на  Дзержинсплац?  Нет,  конеч¬
но!  То-то  и  оно!  Как  вы  спали?  Молчите.  Нуну!
 Громыхая  сапогами  по  железному  полу,  Маггиль  прошелся
по  комнате,  присел  на  секунду  в  кресло,  которое  стояло  посе¬
редине,  выключил  яркий  свет  и  пригласил  Скорина  за  стол.
Видимо,  существовала  сигнализация,  так  как  сейчас  же  вкатили
тележку  и  поставили  перед  офицерами  кофе  и  коньяк.  Маггиль
молчал  и  изредка  бросал  на  Скорина  быстрые  взгляды,  пони¬
мает  ли  тот,  какой  его  ждет  сюрприз.  Скорин  знал,  что  задавать
вопросы  либо  возмущаться  не  только  бессмысленно,  но  и  глупо.
Гестаповец  уже  наметил  точный  план  действий,  спектакль,  в  ко-
 21  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  I
 321

тором  Скорину  отведена  главная  роль,  расписан  по  репликам,
и  ничего  уже  изменить  нельзя.  Скорин  не  заметил,  как  в  ком¬
нате  появился  маленький  человечек  в  темных  очках  и  белом
халате,  с  аптечкой  в  руках.  Он  вошел  совершенно  бесшумно,
и  Скорин  посмотрел  на  него  только  потому,  что  человечек  за¬
смеялся.  Ро?  у  человечка  был  плотно  сжат,  и  смех  звучал  из¬
нутри,  ровное  клокотание  на  одной  ноте.  Скорее  это  был  не
смех,  а  урчание  сытого  животного.
 —  Что  у  нас  сегодня,  Вальтер?  —  спросил  Маггиль,  глядя
на  Скорина.
 —  Ничего  интересного,  Франц,  —  фамильярно  ответил  че¬
ловечек.  —  Капитан  твой  гость  или  мой?
 Маггиль  хохотнул  и  затряс  головой.
 —  Шутник,  мальчик!  Ей-богу,  шутник!  Приготовь  какой-
нибудь  свежий  и  сильный  экземпляр.  Я  тебя  позову.  Иди,  иди,
мальчик,  —  Маггиль  налил  кофе  себе  и  Скорину  и  спросил:  —
Вас  не  интересует,  Пауль,  где  вы  находитесь?  Зачем  вас  сюда
привели?
 —  Вы  сами  объясните,  гауптштурмфюрер,  —  ответил  Ско¬
рин,  положил  в  рот  кусочек  сахара  и  отпил  кофе.
 —  Да?  —  Маггиль  снова  засмеялся,  —  вы  мне  нравитесь,
капитан.  Какое  звание  вы  имеете  в  Красной  Армии?
 Скорин  не  ответил,  лишь  пожал  плечами  и  продолжал  пить
кофе.
 —  В  этой  комнате  даже  глухонемые  разговаривают.  Вчера
вы  весь  вечер  молчали,  но  сегодня...  Я  буду  с  вами  абсолютно
откровенным,  капитан.  —  Маггиль  погладил  свою  кисть  и  по¬
смотрел  на  нее  с  интересом.  —  Мне  запретили  вас  трогать,  —
он  выдернул  волосок  и  блаженно  улыбнулся.  —  Жаль,  Вальтер
специалист  своего  дела,  через  пару  часов  я  знал  бы  всю  вашу
биографию.  У  Вальтера  никогда  не  умирают  на  допросе.  Это
кресло  универсально,  чудо  техники,  —  Маггиль  налил  Скорину
рюмку  коньяка,  —  оно  раскладывается,  переворачивается...
Жаль,  что  я  не  могу  посадить  вас  в  это  кресло.  Мужественный
человек  в  наше  время  такая  редкость.
 —  Вам  не  надоело,  господин  гауптштурмфюрер?  —  спросил
Скорин.  —  Я  знаю,  что  такое  гестапо.  Но  вы  —  это  еще  не  ге¬
стапо,  а  только  один  человек.  Людям  свойственно  ошибаться,
господин  гауптштурмфюрер.
 —  Жаль,  капитан,  жаль,  —  продолжал  Маггиль,  никак  не
реагируя  на  предупреждения  Скорина,  —  но  я  придумал  выход
из  создавшегося  положения.  Вы,  конечно,  коммунист,  сейчас  мы
проделаем  один  опыт,  —  он  нажал  кнопку,  и  дверь  распахну¬
322

лась.  —  Вальтер,  готовь  пациента  и  скажи,  чтобы  пришел
стенографист.
 Два  охранника  ввели  в  комнату  обнаженного  мужчину
со  связанными  руками,  посадили  в  кресло,  застегнули  ремни
и  сняли  веревки.  Рядом  со  Скориным  сел  худощавый  бледный
ефрейтор  и  положил  перед  собой  блокнот  и  несколько  остро
отточенных  карандашей.  В  комнату  вошел  человечек  в  халате,
вынул  из  кармана  фляжку,  отпил  из  нее,  затем  стал  вынимать
из  аптечки  различные  инструменты  и  аккуратно  раскладывать
их  на  столе  перед  Скориным.  Человек  в  кресле  сидел,  закрыв
глаза,  и  Скорин  видел,  как  он  стискивает  челюсти  и  напрягает
все  мышцы,  пытаясь  унять  дрожь.
 —  Здесь  не  только  очень  яркий  свет,  но  и  прекрасная  аку¬
стика,  —  Маггиль  достал  из  кармана  плоскую  коробочку.  —
Обычно  я  затыкаю  уши.  Я  очень  чувствительный  человек,  а  мно¬
гие  ужасно  кричат.
 —  Чего  вы  добиваетесь?  —  спросил  Скорин,  стараясь  не
смотреть  на  сидящего  в  кресле  человека.
 —  Правды,  капитан,  только  правды.  Мне  известно,  что  вы
русский  разведчик.  Я  не  буду  ничего  вам  доказывать.  Зачем?
Мне  нужно  знать  все,  что  знаете  вы,  капитан.  Добровольно  вы
не  хотите  рассказывать.  Я  вынужден  заставить  вас  говорить.
В  кресле  сидит  ваш  соотечественник.  Простой  солдат,  кажется,
крестьянин.  Он  ничего  не  знает  интересного,  и  я  не  жду  от  него
никаких  показаний.  —  Маггиль  с  любопытством  посмотрел
Скорину  в  лицо.  —  Вы  меня  понимаете?  Он  не  виноват  в  том,
что  вы  провалились.  Совсем  не  виноват.  Я  его  могу  отправить
в  концлагерь,  он  бы  жил  и  работал...  Но  вы  провалились,  ка¬
питан,  и  я  прикажу  мучить  этого  ни  в  чем  не  виновного
человека,  пока  вы  не  начнете  давать  показания.  Если  он  умрет,
на  его  место  посадят  другого,  тоже  невиновного.  У  нас  есть
молодые  женщины,  смотреть  на  голых  мужчин  надоедает.
 Человечек  в  белом  халате  сидел  за  столом  и  читал  какую-то
книгу.  При  последних  словах  Маггиля  человечек  поднял  голову,
поправил  темные  очки  и  сказал:
 —  Имеется  отличный  экземпляр,  Франц.  Девятнадцать  лет,
еврейка,  но  сложена,  как  Венера.  —  Он  послюнявил  палец
и  перевернул  страницу.
 —  Я  решительно  отказываюсь  присутствовать  здесь,  —  Ско¬
рин  не  узнал  собственного  голоса.
 —  Пауль,  извините,  называю  вас  немецким  именем,  не  знаю
настоящего.  У  вас  есть  возможность  в  любой  момент  остановить
Вальтера.  Несчастному,  ни  в  чем  не  повинному  человеку,  —  Маг¬
гиль  кивнул  на  кресло,  —  будет  оказана  медицинская  помощь,
21*
 323

сделан  укол  морфия.  Я  не  хочу  давать  вам  советов,  Пауль,  но
вы  сдадитесь.  Неармец  не  может  вынести  такого  зрелища.  Так
зачем  мучить  человека?  Он  же  не  виноват,  что  вы  провалились.
Вы  никогда  себе  не  простите,  Пауль.  Вы  не  сможете  забыть.
Я  обращаюсь  к  вашему  гуманизму.  Нет?  Начинай,  Вальтер.
 Маленький  человечек  закрыл  книгу,  взял  лежащий  на  столе
молоток,  взглянул  на  человека  в  кресле,  отложил  молоток
и  взял  шипцы.  В  комнате  появился  фотограф,  когда  он  навел
аппарат,  Маггиль  улыбнулся  Скорину,  чокнулся  с  ним  и  вдруг
закричал  в  лицо:
 —  Пауль,  зачем  вы  взяли  в  руки  стальные  щипцы  и  подо¬
шли  к  обнаженному  беспомощному  человеку?  Что  вы  собира¬
етесь  делать,  Пауль?  Он  не  виноват  в  ваших  ошибках!  Одумай¬
тесь!..
 —  Прекратите!  —  Скорин  встал.
 Маггиль  облегченно  вздохнул  и  вытер  платком  лоб.
 —  Я  рад  за  вас,  Пауль.  Приятно,  когда  не  разочаровы¬
ваешься  в  человеке.  Стенографист  ждет...  и  Вальтер  тоже.  Кофе?
Коньяк?  Не  надо?  Прекрасно,  я  вас  слушаю...  простите,  как
ваше  имя?
 —  Пауль  Кригер!  —  Скорин  выплеснул  кофе  Маггилю
в  лицо.
 —  Я  в  затруднительном  положении,  господин  барон.  —  Док¬
тор  сидел  на  краешке  стула,  сложив  руки  на  коленях,  и  смотрел
куда-то  в  сторону.  —  По  всем  признакам  сердечный  приступ
произошел  в  результате  болевого  шока.  Но  на  теле  больного
не  имеется  ранений  или  ожогов,  в  общем  я  затрудняюсь...
 —  Меня  интересует  не  причина,  а  следствие,  —  перебил
врача  Шлоссер.  —  В  каком  он  состоянии?  Есть  ли  опасность  для
жизни?  Как  быстро  он  может  поправиться?
 Врач  опустил  голову  еще  ниже  и  пожал  плечами.
 — 	Если  приступ  не  повторится,  он  будет  жить.  В  мирное
время  такой  больной...
 — 	Сейчас  война,  доктор,  —  снова  перебил  Шлоссер.  —  Через
пару  дней  он  должен  быть  на  ногах.
 —  У  человека  одно  сердце,  ему  все  равно,  война  или  не
война.  —  Доктор  поднялся  и  поклонился.  —  Сожалею,  господин
барон,  но  помочь  не  в  силах.
 Врач  еще  раз  поклонился  и  вышел,  а  Шлоссер  повернулся
к  забившемуся  в  угол  Маггилю.
 —  Ну?  —  Лицо  Шлоссера  побагровело,  губы  беззвучно  шеп¬
тали  ругательства.
 324

—  Я  его  пальцем  не  тронул!  —  крикнул  Маггиль.  —  Пси¬
хологически  поднадавил,  конечно.  Бывают  у  людей  истерики,  но
этот  сидел  спокойно  и  вдруг  повалился  на  стол.  Неожиданно.
Я  подумал,  что  симулирует...
 Зазвонил  телефон.  Шлоссер  снял  трубку.
 —  Майор  Шлоссер.  Спасибо,  фрейлейн,  жду,  —  он  прикрыл
трубку  ладонью.  —  Берлин.
 —  Георг,  я  же  хотел...
 —  Добрый  день,  господин  адмирал.  Как  ваше  здоровье?  —
некоторое  время  Шлоссер  лишь  молча  кивал.  —  С  кем  вы  иг¬
раете  в  крокет?  Вы  мне  льстите,  адмирал.  —  Шлоссер  вновь
замолчал  и  отвернулся  от  яростно  жестикулирующего  Магги-
ля.  —  Коммерция,  господин  адмирал.  Вчера  удалось  приобрести
рояль,  —  майор  улыбнулся.  —  Зачем  хвалиться  раньше  времени,
господин  адмирал?  О  да!  Думаю,  что  в  самые  ближайшие  дни
я  организую  концерт.  Прекрасно,  господин  адмирал.  —  Шлоссер
повернулся  к  Маггилю.  —  Мы  живем  очень  дружно.  Да,  СД  су¬
щественно  помогло  мне  в  этом  деле.  Буду  очень  благодарен,
господин  адмирал.  Благодарю,  ничего  не  нужно.  До  свидания,
господин  адмирал,  —  Шлоссер  повесил  трубку.
 —  Я  твой  должник,  Георг,  —  Маггиль  встал,  —  служба
безопасности  не  забывает  подобных  услуг.
 —  Спасибо,  я  знаю,  —  Шлоссер  тоже  встал,  —  всего  добро¬
го,  Франц.  Забери,  пожалуйста,  горничную  из  особняка,  который
я  приспособил  под  конспиративную  квартиру.  У  меня  хватает
своих  людей.
 —  Хорошо,  хорошо,  Георг!  —  Маггиль  хотел  похлопать
Шлоссера  по  плечу,  но  барон  вышел  из-за  стола  и  направился
к  двери.
 —  Сегодня  же,  Франц.  Я  вечером  туда  зайду,  чтобы  этой
остроносой  девочки  не  было,  —  Шлоссер  распахнул  перед  Маг-
гилем  дверь.
 —  Хорошо,  хорошо,  —  Маггиль  надел  фуражку  и  уже  шаг¬
нул  было  через  порог,  но  остановился.  —  Услуга  за  услугу,
Георг.  Не  хотел  говорить...  Но  дружба.  Может,  ты  ошибся?
И  никакой  он  не  русский  разведчик,  просто  паршивый  интелли¬
гент.  Ты  знаешь,  он  бредил...  ругался  по-немецки.  Все  повто¬
рял,  —  Маггиль  заикнулся,  вспоминая.  —  Шопен,  Бетховен...
Гёте...  Гейне...  Другие  имена  говорил,  я  точно  не  знаю,  кто  та¬
кие,  но  что-то  из  нашей  истории.  Такой,  если  бы  мог,  все  рас¬
сказал.  Я  чувствительную  породу  знаю.
 —  Спасибо,  Франц.
 Маггиль  заговорщицки  подмигнул.
 325

—  Понимаю,  раз  ты  доложил  адмиралу,  то  назад  пути  нет.
Только  скажи,  организуем  в  лучшем  виде.  При  попытке  к  бег¬
ству.
 Глава  десятая
 Санитары  помогли  Скорину  выйти  из  машины.  Поддерживая
его  под  руки,  провели  через  сад  и,  словно  эстафету,  передали
рыжему  веснушчатому  лакею,  который,  раскланиваясь,  проводил
Скорина  в  гостиную.  Там  его  уже  ждала  Лота  Фишбах.  Увидев
Скорина,  Лота  встала  и  быстро  пошла  навстречу.
 —  Ты  можешь  идти,  Макс,  —  сказала  она  слуге  и  взяла
Скорина  за  руки.  —  Здравствуйте,  Пауль.  Очень  рада  вас  ви¬
деть.  Добиться  нашей  встречи  было  чертовски  трудно.  У  служ¬
бы  безопасности  железные  руки,  но  барон  оказался  на  вы¬
соте.
 —  Не  надо,  фрейлейн,  —  остановил  девушку  Скорин.  —
Вы  впервые  выступаете  в  роли  тюремщика?
 —  Я  считала...
 —  И  совершенно  напрасно,  —  перебил  Скорин.  —  Не  стоит
разыгрывать  мелодраму,  зовите  своего  благодетеля.  —  Он  сел
и  показал  на  дверь.  —  Где  он  прячется?
 Лота  не  ожидала  такого  поворота  и  смутилась.
 —  Вы  свободны,  Лота,  —  Шлоссер  вошел  в  комнату  и  оста¬
вил  дверь  открытой.  —  Распорядитесь,  чтобы  мне  приготовили
кофе,  а  капитану  молоко.
 —  Я  тоже  хочу  кофе,  —  сказал  Скорин.
 —  Врачи  запретили  вам...
 —  Я  плевать  хотел  на  ваших  врачей!  —  Скорин  взял  со
стола  сигарету  и  закурил.
 Шлоссер  с  любопытством  оглядел  Скорина,  кивнул  Лоте  и  сел
за  стол  напротив  разведчика.
 —  Я  сожалею,  капитан...
 —  Не  надо,  майор,  —  снова  перебил  Скорин.  —  Вам,  ари¬
стократу,  внуку  генерал-полковника,  не  пристало  так  беспардон¬
но  врать.
 Шлоссер  посмотрел  на  бледное  лицо  Скорина,  на  сигарету
и  осуждающе  покачал  головой.
 —  Я  действительно  забочусь  о  вашем  здоровье,  капитан.
 Скорин  усмехнулся  и  хотел  что-то  ответить,  но  рыжий  слуга
вкатил  столик  с  кофе,  и,  пока  он  расставлял  чашки,  офицеры
молчали.
 —  Ваше  имя,  звание,  цель  заброски?
 —  Не  понял  вопроса,  майор,  —  Скорин  вытянул  ноги  и  от¬
326

кинулся  на  спинку  кресла.  —  Мои  документы  у  вас,  перечитайте
и  освежите  память.
 —  Вы  сомневаетесь  в  моей  уверенности,  что  вы  русский
разведчик?
 —  Не  понял,  майор,  —  вновь  ответил  Скорин.
 —  Конечно,  не  сомневаетесь,  иначе  не  вели  бы  себя  так
нагло.  Какой  же  капитан  вермахта  позволит  себе  разговаривать
с  майором  абвера  в  подобном  тоне?  Раньше  вы  вели  себя  ина¬
че,  капитан.  Теперь,  убежденный  в  провале,  прикрываетесь  де¬
шевой  бравадой.
 Скорин  отхлебнул  кофе  и  похлопал  себя  по  рукаву  нового
мундира.
 —  Благодарю  за  новое  обмундирование.
 —  Пустяки,  капитан,  —  Шлоссер  взял  чашку  кофе,  встал
и  подошел  к  окну.  Он  не  собирался  сегодня  форсировать  собы¬
тия,  русский  еще  плохо  себя  чувствовал.  И  майор  хотел  гово¬
рить  о  делах  на  следующий  день.  Но,  наблюдая  за  противником,
Шлоссер  решил  не  откладывать  беседу,  так  как  русский  был
слишком  возбужден.  Бросится  на  охрану  или  наделает  каких-
либо  других  глупостей.
 —  Выслушайте  меня,  капитан.  Я  не  очень  готов  к  беседе
с  вами  и  прошу  меня  извинить,  если  буду  излишне  многосло¬
вен.  —  Шлоссер  поставил  чашку  на  стол,  закурил  и  продолжал
говорить,  разгуливая  по  комнате.  —  Я  располагаю  неопровер¬
жимыми  доказательствами,  что  вы  русский  разведчик,  заброшен¬
ный  в  Таллин  со  специальным  заданием.  —  Он  сделал  паузу
и  посмотрел  на  Скорина,  который  сидел,  вытянув  ноги,  и  безу¬
частно  пил  кофе,  словно  происходящее  не  имело  к  нему  никакого
отношения.
 —  Перехожу  от  риторики  к  доказательствам,  —  продолжал
Шлоссер.  —  Отпускное  удостоверение  —  фальшивка,  при  желании
вы  можете  ознакомиться  с  документами.  Я  попросил  хирурга,
он  осмотрел  ваше  ранение  в  бедро  и  дал  категорическое  заклю¬
чение,  что  швы  накладывали  не  немецкие  врачи.  Мы  обнару¬
жили  вашу  рацию,  и  если  ее  принадлежность  вам  доказать
трудно,  то  изъятый  у  вас,  капитан,  томик  стихов  Гейне  помог
нам  расшифровать  перехваченные  радиограммы.  Кроме  того,
шифр  подходит  для  передач,  которые  ведет  Москва  каждое
четное  число  в  ноль  часов  сорок  минут  местного  времени.  Все
телеграммы  имеются  в  деле.  Желаете  ознакомиться?
 —  Если  вы  настаиваете,  —  безразлично  ответил  Скорин.
 —  Перестаньте  играть  в  героя,  капитан.  Вы  что,  не  боитесь
смерти?
 —  Боюсь,  майор.
 327

—  Вы  понимаете,  что  собранных  мною  материалов  вполне
достаточно  для  суда?  А  по  законам  военного  времени...
 —  Майор,  вы  что-то  говорили  о  документах.
 Шлоссер  вышел  из  комнаты,  Скорин  проводил  его  взглядом
и  расстегнул  воротник  мундира.  Что,  Сергей,  добился  своего
и  беседуешь  с  майором  абвера  Шлоссером.  Доказательства,  бе¬
зусловно,  у  него  имеются.  Что  же  дальше?
 Скорин  оглядел  комнату.
 Надо  отдать  абверу  должное  —  великолепная  квартира,  ви¬
димо,  разработана  и  легенда  проживания.
 Шлоссер  вернулся  и  протянул  Скорину  коричневую  кожаную
папку.
 —  Пожалуйста,  капитан.  Можете  убедиться,  что  немецкая
аккуратность  и  педантичность  имеют  свои  положительные  сто¬
роны.
 Скорин  открыл  папку.  Посмотрел  свои  фотографии.  Вот  он
идет  по  улице  Койдула  с  Хонникерэм  и  молоденьким  смущаю¬
щимся  лейтенантом;  значит,  его  засекли  сразу.  Вот  сидит  в  баре,
беседует  со  Шлоссером...  В  машине  за  рулем.  В  подвале  гестапо
пьет  с  Маггилем  коньяк,  а  на  переднем  плане  Вальтер  истязает
свою  жертву.  Ответ  из  части...  из  университета...  заключение
врача  о  характере  ранения,  даже  фотография  шва  с  детальными
объяснениями...  Скорин  и  не  подозревал,  что  советские  и  не¬
мецкие  хирурги  накладывают  швы  по-разному.  Протокол  обыска
на  конспиративной  квартире,  об  изъятии  рации  и  томика  стихов
Гейне...
 —  Капитан,  капитан,  Генрих  Гейне  в  Германии  запрещен,
надо  было  выбрать  другую  книгу,  —  сказал  Шлоссер.
 —  «Майн  кампф»?
 —  Хотя  бы.
 Скорин  перевернул  страничку  и  перечитал  переданные  и  по¬
лученные  шифровки,  аккуратно  отпечатанные  в  русском  тексте
и  в  переводе  на  немецкий:
 «Добрался  благополучно,  легенда  сомнений  не  вызывает.  Ин¬
струмент  получил  у  Петра.
 С  е  р  г  е  й».
 «Приступайте  к  выполнению  задания.  Сообщите  ваш  адрес.
 Оте  ц».
 «Аллика  два  у  Сааво.  Для  инструмента  снял  комнату  в  рай¬
оне  Пелгулинн.  Посещаю  «кафе».  Показания  находят  подтвер¬
ждения.
 С  е  р  г  е  й».
 328

«Действия  одобряем.  Главное  —  приобретение  надежного  источ¬
ника.  Основные  мероприятия  согласовывайте.
 Оте  ц».
 Скорин  закрыл  папку,  положил  ее  на  край  стола  и  спросил:
 —  Можно  задать  праздный  вопрос,  майор?
 —  Пожалуйста,  —  Шлоссер  наблюдал  за  разведчиком,  ду¬
мал:  сумел  бы  он,  барон  Шлоссер,  так  же  держаться?
 —  Как  вы  узнали  о  моем  присутствии  в  Таллине?
 Шлоссер  чуть  было  не  рассмеялся  и  не  сказал,  что  спро¬
воцировал  русскую  Ставку  на  заброску  разведчика,  но  удержал¬
ся  от  ненужной  бравады.
 —  Вы  спасли  от  провала  цветочницу,  у  которой  должны
были  получить  рацию.  Я  понял  —  в  Таллине  появился  профес¬
сионал.  Что  в  Таллине  может  интересовать  русскую  разведку?
Абверкоманда  на  улице  Койдула!  Остальное  дело  несложной
техники.  Вы  будете  отвечать  на  вопросы,  капитан?
 —  Смотря  на  какие,  майор.
 Шлоссер  вызвал  Лоту,  она  села  на  диван  и  положила  на
колени  блокнот.
 —  Фамилия,  имя,  отчество.  Звание  и  должность.  Цель  при¬
бытия  в  Таллин.
 —  Пауль  Кригер.  Я  привык  к  этому  имени,  майор.  Развед¬
чик.  Вы  правы,  меня  интересовала  ваша  абверкоманда.
 —  Почему  же  вы  не  делали  попыток  приобрести  в  ней  аген¬
та?  —  спросил  Шлоссер  и  подумал:  почему,  действительно,  рус¬
ский  не  предпринимал  попыток  сблизиться  с  кем-нибудь  из
сфицеров?
 —  Я  нетороплив,  майор,  —  ответил  Скорин.
 —  От  кого  вы  получили  рацию?
 —  Я  взял  рацию  в  доме  цветочницы,  оставил  там  мину,  а  де¬
вушку  предупредил,  чтобы  она  уходила.
 —  Лота,  не  надо  записывать  всякую  ерунду.  Вы  свободны,  —
Шлоссер  повернулся  липом  к  окну  и  бездумно  уставился  на  се¬
рую  мокрую  улицу.
 —  Что,  майор,  не  можете  решить:  снять  перчатки  самому
или  снова  отдать  меня  службе  безопасности?  Гестапо  вернее,  ба¬
рон,  да  и  сами  не  испачкаетесь,  —  Скорин  подошел  и  встал  ря¬
дом.  —  Неужели  вам  не  противно  работать  на  фашизм?  Великая
немецкая  нация  подарила  миру  великих  художников,  поэтов,
мыслителей.  Сейчас  она  под  руководством  горстки  сумасшедших
неврастеников  уничтожает  многовековую  европейскую  культуру.
Георг  фон  Шлоссер  помогает  жечь  людей  и  уничтожать  цивили¬
зацию.  Если  у  вас  будут  дети,  они  проклянут  вас,  барон.
 329

Шлоссер  стоял  перед  Скориным,  заложив  руки  за  спину,  во¬
дил  лакированным  ботинком  по  толстому,  ворсистому  ковру  и  со¬
гласно  кивал.
 —  Все?  —  спросил  он,  поднял  голову  и  посмотрел  на  Скори¬
на.  —  Вы  не  обратили  внимания,  капитан,  что  стоит  человеку
оказаться  припертым  к  стене,  как  он  тут  же  начинает  занимать¬
ся  демагогией?  Нет?  Вы  состоите  на  службе  в  органах  государ¬
ственной  безопасности.  А  ваши  дети  будут  вами  гордиться?
 —  Будут.
 —  Вернемся  на  грешную  землю  и  подумаем,  как  спасти  вам
жизнь.  Сталин  за  вас  данный  вопрос  не  решит.
 —  Видите  ли,  майор,  я  идейный  враг  фашизма...
 —  О  да!  Фашизм!  Коммунизм!  Символы,  капитан!  —  Шлос¬
сер  взял  Скорина  под  руку,  подвел  к  столу.  —  Реальны  жизнь
и  смерть!  Я  знаю,  что  вас  не  запугать,  но  убежден  —  два
разведчика  всегда  могут  договориться.  Тем  более  что  у  вас  нет
выбора,  дорогой  коллега,  а  у  меня  есть  более  сильное  оружие,
чем  угроза  смерти.
 —  Не  увлекайтесь,  барон,  —  Скорин  взял  чашку  кофе.  —
Возможно,  я  пью  в  последний  раз.
 Шлоссер  забыл,  о  чем  говорил,  и  сердито  посмотрел  на  Ско¬
рина.
 —  Выпьете  и  последнюю.  На  чем  я  остановился?
 —  На  том,  что  обдумаете  мое  предложение  перейти  на  нашу
сторону,  —  подсказал  Скорин.
 Шлоссер  боялся  переутомить  разведчика  и  вызвать  повторный
сердечный  приступ.  Майор  беспокоился  о  здоровье  своего  подопеч¬
ного  больше,  чем  о  собственном.  Лицо  капитана  приобретало
землистый  цвет,  барон,  вспомнив  рассказ  Маггиля,  прекратил
допрос,  шутливо  объявив,  что  высокие  договаривающиеся  сторо¬
ны  должны  перед  вечерним  заседанием  пообедать  и  отдохнуть
друг  от  друга.
 —  Надеюсь,  вы  понимаете,  капитан,  —  сказал  вечером  Шлос¬
сер,  —  что  я  не  принимаю  абсурдную  идею  об  избранности
арийской  расы.  Подобные  теории  создаются  для  одурачивания
толпы.
 —  Тогда  непонятно,  как  вы  можете  сжигать  и  распинать  себе
подобных,  —  ответил  Скорин.
 —  Время  от  времени  люди  заливают  грешную  землю  своей
кровью  и  не  любят,  когда  им  мешают.  Я  спокойно  отношусь
к  лаврам  Иисуса  Христа  и  не  лезу  на  дорогу,  по  которой  идут
танки.  Мой  труп,  капитан,  даже  не  приостановит  стальные  гусе¬
ницы  истории.
 —  Красиво  говорите,  барон.  Насколько  мне  известно,  в  три¬
330

дцать  девятом  году  вы  работали  в  посольстве  в  Москве.  Это  вер¬
но?  —  Скорин  смотрел  вопросительно.
 —  Допустим.
 —  Предположим,  мы  захватили  бы  вас,  барон,  на  сборе  се¬
кретной  информации.  Вы  согласились  бы  работать  на  нас?
 Шлоссер  долго  не  отвечал,  он  поставил  себя  на  место  рус¬
ского  разведчика,  попытался  представить,  как  бы  он  вел  себя
в  подобной  ситуации,  и,  решив,  что  скорее  всего  постарался  бы
обмануть  русских,  ответил:
 —  Не  стану  лгать,  не  знаю,  капитан,  —  он  снова  задумался
и  вдруг  решил  заронить  русскому  свою  мысль:  —  Знаете,  я,  на¬
верное,  пробовал  бы  вести  двойную  игру.
 —  Это  совет?  —  быстро  спросил  Скорин.
 —  Нет.  И  давайте  перейдем  к  действительности.  Вы  ясно
представляете  ситуацию,  в  которой  находитесь.  Предположим,  вы
отказываетесь  от  сотрудничества  со  мной.
 —  Точно  отказываюсь.
 —  Что  делаю  я?  Сегодня  вечером  я  по  вашей  рации,  исполь¬
зуя  ваши  шифры,  начинаю  радиоигру.
 —  Москва  знает  мою  руку,  майор.
 —  Учитываю.  У  нас  имеется  запись  двух  ваших  шифровок,
хороший  радист  в  состоянии  подделать  почерк.  Я  допускаю,  даже
скорее  всего,  в  городе  имеется  человек,  через  которого  Москва
может  проверить  вас.  —  Шлоссер  рассуждал  вслух,  делал  паузы,
задумывался,  задавая  вопросы,  не  ждал  ответа.  —  Это  не  страш¬
но,  коллега.  Живете  здесь,  изредка  появляетесь  в  городе,  любая
проверка  подтвердит  мои  сообщения.  Вышлют  связного?  Я  приму
шифровку  и  буду  знать  место  и  время  встречи.  Мы  возьмем
связного,  возможно,  перевербуем  его,  а  если  нет,  то  расстреляем.
Я  успею  передать  от  вашего  имени  уйму  дезинформации.
Но,  в  конце  концов,  Москва  убедится  в  вашем  предательстве,  мы
постараемся  подбросить  соответствующие  факты...
 —  Вы  захватили  меня,  расстреливайте!  —  Скорин  хрустнул
сцепленными  в  замок  пальцами.
 —  Вы  мне  нужны  живым,  капитан.  Для  своего  народа  вы
человек  потерянный.  Никто  не  узнает  о  вашей  стейкести.  Согла¬
шайтесь  работать,  я  не  заставлю  вас  делать  подлости.  Мало  того,
чтобы  в  вас  не  сомневались,  я  снабжу  вас  ценной  информацией.
Вы  принесете  своим  конкретную  пользу.  Так  как  я  буду  вас  бе¬
речь,  ни  один  связной  не  провалится,  они  останутся  живы.  А  если
вы  не  согласитесь,  то  как  минимум  один  ваш  коллега  придет
в  ловушку.  А  возможно,  два...  или  три.
 Если  вы  не  согласитесь,  то  вас  ликвидируют.  Умрет  возмож¬
ность  реабилитации.  Если  согласитесь,  Москва  может  никогда  не
331

узнать  правду.  Чем  черт  не  шутит,  и  Россия  изменит  ход  войны.
Тогда  я  начну  работать  на  вас,  а  не  вы  на  меня.  Причинив  сна¬
чала  несущественный  вред,  вы  впоследствии  сможете  принести
огромную  пользу  своему  народу.  Если  ваша  армия  войдет  в  Ев¬
ропу  и  ход  войны  изменится,  интересы  г  нации  потребуют  от
меня  совсем  иного.
 Шлоссер  подошел  к  Скорину  и  взял  его  за  плечо.
 —  Тогда,  капитан,  я  предложу  вам  свои  услуги.  Вы  завер¬
буете  меня  и  станете  героем.  Не  улыбайтесь,  вы  по  большому
счету  поможете  своей  нации.  Знаете,  сколько  стоит  такой  агент,
как  я?
 —  Много,  барон,  —  Скорин  вздохнул  и  опустил  голову.  —
Дайте  мне  подумать.
 —  Вы  готовы,  капитан?  —  весело  спросил  Шлоссер,  входя
в  гостиную.
 —  Да,  —  Скорин  поправил  рацию,  сел  за  стол  и  положил
перед  собой  часы,  —  осталось  две  минуты.
 Шлоссер  взял  листок  и  перечитал  текст  составленной  утром
шифровки:  «Познакомился  вдовой  генерала  Фишбах,  часто  бы¬
ваю  гостях,  намерен  поселиться  постоянно,  дом  представляет
большой  оперативный  интерес.  Бывают  информированные  люди.
 С  е  р  г  е  й».
 —  Вот  получите  разрешение  своего  начальства  и  станете
здесь  жить  официально,  —  Шлоссер  испытующе  посмотрел  на
Скорина.  —  Широкий  круг  знакомств  даст  вам  возможность  рас¬
полагать  интересной  информацией.
 Скорин  кивнул  и  положил  руку  на  ключ.  Ровно  в  двадцать
три  часа  рация  заработала.  Скорин  отстучал  текст,  через  три¬
дцать  секунд  повторил  и  отошел  от  стола.
 —  Мавр  сделал  свое  дело,  —  сказал  он  глухо  и  неожиданно
повысил  голос:  —  И  чтобы  из  квартиры  работать  последний
раз,  майор.  Ваши  локаторы  засекут  квадрат,  начнут  доклады¬
вать,  вы  не  будете  принимать  меры,  и  сразу  уйма  людей  поймет,
в  чем  дело.  Сообразят,  что  рация  работает  под  крылышком
абвера.
 —  Хорошо,  хорошо.  В  будущем,  капитан,  будем  работать  из
машины.  —  Шлоссер  убрал  рацию  в  чемодан  и  пошел  к  две¬
ри.  —  Не  знаете,  где  Лота?
 —  Нет.  —  Скорин  стучал  пальцами  по  столу,  повторяя  толь¬
ко  что  переданную  шифровку.  Не  ошибся  ли,  правильно  ли  от¬
стучал:  не  «Сергей»,  а  «ваш  Сергей».
 Лота  сидела  в  библиотеке  и  разглядывала  подшивку  фран¬
332

цузских  журналов  начала  двадцатых  годов.  Увидев  вошедшего
Шлоссера,  она  отложила  журналы  и  встала.
 —  Что  с  вами,  барон?
 Шлоссер  опустился  в  кресло,  положил  чемодан  с  рацией  на
колени  и  вздохнул.
 —  Се  ля  ви,  фрейлейн.  Чтобы  жить,  надо  уметь  побеждать.  —
Подвинул  девушке  телефон.  —  Вызовите  сюда  радиста  и  соеди¬
ните  меня  с  Берлином,  с  квартирой  адмирала.
 Пока  Лота  звонила,  Шлоссер  сидел  неподвижно,  плавал  в  вос¬
поминаниях.  Вчера  он  был  на  грани  отчаяния,  казалось  —  рус¬
ского  убедить  невозможно.  Что  бы  сказал  адмирал,  услышав,  как
Шлоссер  искал  оправдания  для  измены  русского  и  прельщал  его
возможностью  своей  вербовки.
 —  Вы  меня  звали,  господин  майор?
 Шлоссер  долго  смотрел  на  радиста,  не  понимая,  зачем  он
явился,  затем  отдал  чемодан  и  сказал:
 —  Запри  дверь.  Прослушай  и  расшифруй,  вот  оригинал,  —
он  протянул  радисту  листок  с  шифровкой.
 —  Барон,  Берлин  на  проводе.
 —  Благодарю,  Лота,  —  Шлоссер  взял  трубку.  —  Это  вы,
Вольф?  Здесь  Шлоссер.  Ничего,  соедините.  Конечно,  я  отвечаю,  —
он  опустил  трубку  и  наблюдал,  как  радист  ловко  разбирает  пе¬
редатчик.  —  Алло?  Здравствуйте,  адмирал,  я  решил,  что  вы  бу¬
дете  лучше  спать,  если  узнаете,  что  племянник  дал  первый  кон¬
церт.  Можете  не  сомневаться.  Спокойной  ночи,  господин  адми¬
рал.  Спасибо,  —  Шлоссер  положил  трубку.
 —  Я  бы  не  доверяла  русскому,  барон,  —  сказала  Лота,  —
мне  не  нравится  его  взгляд.  А  не  мог  русский  как-нибудь  преду¬
предить  Москву,  что  он  арестован?
 Шлоссер  смотрел  на  девушку  с  любопытством.
 —  Молодец,  Лота.  Вы  делаете  успехи.  —  Шлоссер  повернулся
к  радисту,  который,  надев  наушники,  что-то  писал.  —  Ну  что?
 —  Пожалуйста,  —  радист  протянул  свои  записи.
 Шлоссер  прочитал  шифровку,  сравнил  ее  с  предыдущими  и
вздохнул:
 —  Ах,  капитан,  капитан.  Вырезай  из  пленки  слово  «ваш»  и
отправляй  в  эфир.
 —  Что  такое,  барон?  —  поинтересовалась  Лота.
 —  Капитан  думал,  что  работает  в  эфир,  а  мы  вмонтировали
в  передатчик  магнитофон,  шифровка  в  эфир  не  пошла,  а  записа¬
на  на  пленку.  Сейчас  мы  ее  прослушали,  выяснили,  что  русский
добавил  одно  слово.  Ефрейтор  ножницами  условный  сигнал  убе¬
рет,  пленку  склеит,  и  тогда,  —  Шлоссер  улыбнулся,  —  только
тогда,  дорогая  Лота,  шифровка  пойдет  в  Москву.
 333

Девушка  посмотрела  на  барона  и  тотчас  отвернулась.  Развед¬
чик  сидел,  развалившись  в  кресле,  усталый  и  довольный.  Лота
встала,  взяла  с  полки  какую-то  книгу,  перелистнула  несколько
страниц.  Девушка  чувствовала,  что  Шлоссер  сейчас  думает  о  ней.
И  она  испугалась,  так  как  впервые  оказалась  в  ситуации,  где  от
нее  ничего  не  зависит.  Если  он  скажет  идем  —  она  пойдет.
 Шлоссер  легко  поднялся,  выхватил  у  Лоты  книгу,  поставил
ее  на  место,  взял  девушку  под  руку,  и  они  вышли  из  библио¬
теки.  У  комнаты  Лоты  Шлоссер  остановился,  резко  повернул  ее
к  себе,  заглянул  в  лицо  и  неожиданно  подмигнул:
 —  Спокойной  ночи,  Лота.
 —  Спокойной  ночи,  Георг,  —  она  обняла  его  и  поцеловала.
 Глава  одиннадцатая
 Скорин  шел  по  Таллину,  шел  так  же,  как  и  пять  суток  назад.
Разведчик  почти  не  изменился,  если  только  чуть  побледнел,  да
новая,  отлично  подогнанная  форма  из  генеральского  сукна.  Ско¬
рин  не  оглядывался,  не  проверял,  есть  ли  за  ним  наблюдение,
он  знал  —  охрана  ведется  неотступно.  О  ней  надо  забыть,  вести
себя,  словно  ее  нет.  Но  сколько  он  ни  внушал  себе  эту  мысль,
невидимое  присутствие  абвера  давило  на  подсознание.  Однако
появились  и  положительные  стороны.  Не  надо  обдумывать  каж¬
дое  слово  и  жест.  Скорин  приобрел  таких  мощных  покровителей,
что  даже  начальник  службы  безопасности  города  не  опасен.  Ка¬
питан  вермахта  располагал  охраной,  какой  пользовались  лишь
высшие  чины  германской  армии.
 В  Москве  майор  Симаков,  наверное,  ломает  голову,  почему
он,  Скорин,  не  согласовал  с  Центром  переход  к  «варианту  зет».
Майор  не  знает,  что  они  просчитались  со  временем:  как  высоко
ни  оценивали  Шлоссера,  все-таки  недооценили.  Недаром  Канарис
так  любит  барона.  Если  бы  не  опала  у  фюрера,  Шлоссер  зани¬
мал  бы  в  абвере  руководящий  пост.
 Скорин  задумался  и  не  поприветствовал  полковника,  который
разглядывал  что-то  в  витрине  универмага.
 —  Капитан!
 Скорин  остановился,  рассеянно  улыбнулся  и  козырнул.
 —  Задумался,  господин  полковник!
 —  Давно  не  были  на  гауптвахте?  —  Полковник  оглядел  рас¬
сеянного  капитана  и  приготовился  произнести  речь,  но  Скорин
его  опередил:
 —  Тороплюсь,  господин  полковник,  —  сказал  он,  снова  ко¬
зырнул  и  не  спеша  пошел  дальше.
 —  Штабная  крыса...  Любимчик,  —  услышал  он  вслед,  усмех¬
нулся  и  вспомнил  Шлоссера,  утверждавшего,  что  форма  из  ге¬
334

неральского  сукна  упрощает  взаимоотношения  со  старшими  офи¬
церами.
 По  замыслу  Шлоссера,  в  жизни  капитана  Пауля  Кригера
внешне  ничего  не  должно  меняться.  Он  ищет  невесту,  посещает
казино  на  улице  Койдула,  собирает  информацию,  но  находится
все  время  под  охраной.  Лота  Фишбах  его  дальняя  родственница
по  материнской  линии.  Желающие  могут  догадываться,  что  меж¬
ду  ними  существуют  более  интимные  отношения.  Капитан  обя¬
зан  активизировать  работу,  но  для  этого  ему  необходимо  обза¬
вестись  реальной  агентурой.  Любой  ревизор  Центра  останется
доволен  его  работой.
 Сегодня  утром  Шлоссер  приходил  в  особняк  и  передал  Ско-
рину  фотографию  и  короткие  биографические  данные  одного
курсанта  разведшколы,  завербованного  из  числа  военнопленных.
По  данным  СД,  он  ищет  связь  с  подпольем.
 Скорин  должен  вступить  с  ним  в  контакт,  сообщить  Центру
о  приобретении  агента  и  передать  информацию  о  разведшколе.
Вербовка  курсанта  не  представляла  сложности,  он  скрыл  от  аб¬
вера  настоящую  фамилию,  принадлежность  к  партии  и  офицер¬
ское  звание.  Если  он  на  вербовку  не  пойдет  и  выдаст  капитана
Кригера,  для  Скорина  это  не  опасно.  Если  он  согласится,  то
Скорин  обязан  обеспечить  его  безопасность,  что  сделать  не  так
уж  сложно,  ибо  Шлоссер  больше  всех  заинтересован  в  активной
работе  капитана.  Почему  у  Шлоссера  такие  широкие  полномо¬
чия?  Даже  гестапо  заискивает  перед  майором.  Баронские  титулы
сейчас  в  Германии  не  модны.  Расположение  Канариса?  Мало...
 Скорин  свернул  на  улицу  Койдула,  остановился  у  своего
♦опеля»,  который  как  ни  в  чем  не  бывало  стоял  у  входа  в  кази¬
но,  и  толкнул  стеклянную  дверь.
 —  Где  пропадали,  господин  капитан?  —  поинтересовался
бармен,  ставя  перед  Скориным  бокал  пива.
 —  Проходил  медицинское  переосвидетельствование,  —  отве¬
тил  Скорин,  оглядывая  зал  и  кивая  знакомым  офицерам.
 —  Когда  возвращаетесь  на  фронт?
 —  Меня  небрежно  заштопали,  приказали  явиться  через  три
недели.
 —  Поздравляю,  господин  капитан,  —  бармен  подмигнул.  —
Лучше  скучать  в  тылу,  чем  веселиться  на  передовой.
 —  Сейчас  веселья  там  мало,  —  Скорин  взял  бокал  и  сел
на  свое  излюбленное  место  у  окна.  Операция  развивается  удо¬
влетворительно,  Шлоссер  начал  активные  действия  и  теперь
с  каждым  шагом  будет  вязнуть  все  глубже  и  глубже.  Заметил
он  предупреждение  о  работе  под  контролем?  Должен  заметить.
Интересно,  какой  у  него  контрход?
 335

Охранникам,  видимо,  надоело  сидеть  в  машине  и  сторожить
второй  выход,  и  они  вошли  в  бар,  сели  за  один  из  столиков  и
тоже  заказали  пиво.  Сергей  не  обращал  на  них  внимания.  Снова
хлопнула  дверь,  наконец-то  появился  лейтенант,  «танкист»,  ко¬
торый  упустил  Скорина  после  встречи  с  цветочницей.  Разведчик
сдержал  улыбку  и  внимательно  посмотрел  на  своего  бывшего
преследователя  и  кивнул  ему.  Лейтенант  задумался,  затем  подо¬
шел  и  спросил  разрешение  сесть  за  стол.
 —  Пожалуйста,  лейтенант,  —  сказал  Скорин  и  значительно
тише  добавил:  —  Очень  рад,  что  вы  живы.
 Гестаповец  —  а  что  лейтенант  из  данного  ведомства,  Скорин
не  сомневался  —  недоуменно  пожал  плечами,  заказал  пиво  и  от¬
крыл  было  рот,  чтобы  о  чем-то  спросить,  но  Сергей  перебил  его:
 —  Молчите,  слушайте  и  запоминайте!
 Конечно,  приятно  было  бы  поиздеваться  над  этим  недалеким
гитлеровцем,  но  Сергей  не  мог  себе  позволить  такую  роскошь.
Козырей  на  руках  имелось  такое  количество,  а  времени  так  ма¬
ло,  что  придерживаться  какой-либо  тактики  было  нецелесооб¬
разно.  Разведчик  вываливал  их  на  стол,  как  в  банке  инкассаторы
опоражнивают  мешки,  когда  денег  так  много,  что  они  становят¬
ся  нереальны  для  человека.  Посмеиваясь,  чтобы  охрана  приняла
вербовку  агента,  которая  происходила  прямо  на  глазах,  за  лег¬
кую,  непринужденную  беседу,  Скорин  рассказывал,  что  он  совет¬
ский  разведчик,  что  это  именно  его  шляпу  лейтенант  тогда
комкал  в  руках,  а  затем  раздраженно  швырнул  в  угол;  что
именно  по  вине  лейтенанта  та  цветочница  скрылась,  так  как  на
следующий  день  лейтенант  прозевал,  как  он,  русский  разведчик,
предупредил  девушку  о  слежке,  а  последствия  лейтенанту  из¬
вестны.
 —  Улыбайтесь,  черт  вас  побери,  —  Скорин  хлопнул  геста¬
повца  по  руке,  словно  приглашая  вместе  повеселиться  над  удач¬
ной  шуткой,  —  это  прежде  всего  в  ваших  интересах.
 Скорин  продолжал  козырять,  Он  говорил,  что  «юный  друг»
знает  далеко  не  все,  что  у  шефа  «юного  друга»  —  гауптштурм-
фюрера  Франца  Маггиля  неприятности.  Что  сейчас  «юного  дру¬
га»  сфотографировали  и  скоро  допросят,  откуда  он  знает  капи¬
тана  Пауля  Кригера.  Если  жизнь  для  лейтенанта  представляет
хотя  бы  какую-нибудь  ценность,  то  надо  вести  себя  благоразум¬
но.  Они  познакомились  в  данном  заведении,  капитан  рассказы¬
вал,  что  ищет  свою  невесту  Грету  Таар.  Поинтересовавшись,  все
ли  «юному  другу»  ясно,  Скорин  замолчал.
 Гестаповец  морщил  лоб,  жалко  улыбался,  заикнулся  было,
что  ничего  не  боится  и  обо  всем  своевременно  доложил,  но,  чув¬
ствуя  на  себе  цепкие  взгляды  охранников,  говорил  все  тише,
 336

перешел  на  слезливый  шепот,  а  затем  замолчал  окончательно  и
бесповоротно.
 —  Вы  знаете  любимца  гауптштурмфюрера?  Маленький  чело¬
век  в  черных  очках,  зовут  Вальтер?  —  спросил  Скорин.
 Лейтенант  утвердительно  хрюкнул.
 —  Мне  надо  знать,  где  он  живет  и  его  точный  маршрут  из
дома  на  работу.  Ничего  не  записывайте,  сообщите  мне  устно,
здесь,  через  два  дня,  в  это  же  время.  —  Скорин  встал.  —  При¬
вет,  лейтенант,  —  громко  сказал  он  и.  подошел  к  стойке.
 Бармен  говорил  по  телефону;  увидев  Скорина,  закивал  и
протянул  ему  трубку.
 —  Вас  спрашивают,  господин  капитан,
 —  Меня?  Кому  это  я  понадобился?  —  Скорин  взял  труб¬
ку.  —  Капитан  Кригер.
 —  Курсант  получил  увольнительную  до  вечера,  через  десять
минут  он  зайдет  в  известный  вам  магазин,  —  сообщил  Скори-
ну  приятный  баритон.
 —  Благодарю,  вы  очень  любезны,  —  Скорин  отдал  трубку
бармену.  —  Выпьем  за  мое  пошатнувшееся  здоровье.
 —  Сочту  за  честь,  господин  капитан,  —  бармен  снова  под¬
мигнул.
 —  Прозит!  —  Скорин  угостил  бармена  сигаретой.  —  Запи¬
шите  за  мной.  Если  будут  спрашивать,  я  зайду  около  восемна¬
дцати  часов.
 Он  поставил  машину  у  входа  в  магазин,  взглянул  еще  раз
на  полученную  от  Шлоссера  фотографию  и  стал  ждать.  Курсант
оказался  низкорослым  крепышом,  он  пробыл  в  магазине  несколь¬
ко  минут  и  вынес  оттуда  аккуратно  перевязанный  пакет.  Ви¬
димо,  для  того,  чтобы  подставить  его  Скорину,  парню  поручили
забрать  загодя  сделанную  покупку.
 —  Ефрейтор!  —  высунувшись  из  машины,  позвал  Скорин.
 —  Слушаю,  господин  капитан!  —  Он  подошел  и  встал  по
стойке  «смирно».
 —  Садитесь  в  машину.  —  Скорин  включил  мотор  и,  ничего
не  объясняя  опешившему  курсанту,  захлопнул  за  ним  дверцу  и
включил  скорость.
 Несколько  минут  они  ехали  молча,  курсант  ерзал  на  заднем
сиденье,  не  решался  заговорить,  наконец  не  выдержал  и  на
очень  плохом  немецком  языке  спросил:
 —  Господин  капитан,  куда  вы  меня  везете?
 —  Надо  поговорить,  лейтенант  Лапин,  —  ответил  по-русски
Скорин.
 Услышав  свою  настоящую  фамилию,  звание  и  чистейшую  рус¬
скую  речь,  Лапин  потянулся  к  дверной  ручке.
 22  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  т.  1 	337

—  Спокойно,  Лапин,  —  сказал  Скорин,  наблюдавший  за  ним
в  зеркальце.  —  Сначала  думайте  и  только  затем  действуйте.
 —  Что  вам  надо?
 —  Мне  нужны  данные  о  школе,  в  которой  вы  учитесь.
 —  Л  если  вы  провокатор?  —  Лапин  посмотрел  в  зеркальце
и  ьстретился  со  Скориным  взглядом.
 —  Я  знаю  вашу  настоящую  фамилию,  офицерское  звание,
знаю,  что  до  того,  как  попасть  в  плен,  вы  состояли  в  партии.
Спрашивается,  зачем  же  вас  провоцировать?  Гестапо,  не  заду¬
мываясь,  может  поставить  вас  к  стенке,  Лапин!  Так?
 —  Может,  —  согласился  Лапин,  продолжая  ерзать  на  заднем
сиденье  и  оглядываясь.  —  Какая-то  машина  все  время  едет  за
нами.
 —  Моя  охрана,  Лапин.  В  гестапо  нужны  сведения  о  немец¬
кой  разведшколе?
 —  Нет,  но...
 —  Хватит  философствовать,  Лапин,  —  перебил  Скорин.  —
Человеку,  уничтожившему  партбилет,  давшему  согласие  работать
в  фашистской  разведке,  такой  шанс  предоставляется  однажды.
 —  Что  вы  хотите  знать?
 Скорин  посмотрел  в  зеркальце.  Провокатор  или  нет?
 —  Данные  о  школе:  где  расположена,  число  курсантов,  пре¬
подавательский  состав.
 —  Я  мало  знаю,  —  Лапин  оглянулся  на  преследующую  их
машину.  —  Школа  расположена  в  мызе  Кейла-Юа  на  берегу
моря,  в  двухэтажном  каменном  доме.  Начальник  —  обер-лейте¬
нант  Грандт.  Подчиняется  школа  «бюро  Целлариуса»,  что  это  та¬
кое,  я  не  знаю.  Курсанты  в  основном  из  военнопленных  моряков.
Занятия  проводятся  по  двенадцать  часов  в  день.  Топография,
стрельба,  методы  сбора  сведений,  навигация,  сигнализация,  под¬
рывное  дело.  Учат  избегать  провалов.  Специалист  по  методам  ра¬
боты  НКВД  русский,  фамилия  Покровский.  Нас,  курсантов,  окс.ю
ста  двадцати  человек.  Люди  разные...
 —  Как  часто  проводят  заброску  в  советский  тыл?  —  перебил
Скорин.  Он  испугался,  что  Лапин  начнет  давать  характеристики,
может  назвать  имена  людей,  желающих  вернуться  на  Родину,
а  каждое  слово,  произнесенное  в  машине,  записывается  на  маг¬
нитофон.
 —  Раньше  забрасывали  довольно  часто,  я  должен  был  уйти
в  конце  мая,  но  неожиданно  заброску  отменили.  Прошли  слухи,
что  начальство  недовольно  результатами  нашей  работы,  и  срок
обучения  продлили.  В  школе  есть  хорошие  ребята,  они  только
и  ждут,  чтобы  вернуться  к  своим.
 Скорин  повернулся  и  показал  Лапину  кулак.
 338

—  Ну-ну,  что  же  вы  замолчали?  —  спросил  Скорин.  —  Что
за  люди?  При  каких  обстоятельствах  попали  к  фашистам?
 Лапин  сжался,  втянул  голову  в  плечи,  не  отвечал  и,  часто
моргая,  смотрел  на  Скорина  недоумевающе.
 —  Да  я  имен  не  знаю,  —  наконец  сообразил  он,  Скорин
одобряюще  кивнул,  —  слышал,  что  есть  такие,  если  надо,  то  по¬
интересуюсь.
 —  Хорошо,  Лапин,  —  Скорин  снова  кивнул,  —  в  следующий
раз  поговорим.  Есть  в  школе  люди,  вернувшиеся  после  выполне¬
ния  задания?
 —  Есть  несколько  человек,  но  они  с  нами  почти  не  общают¬
ся,  живут  отдельно,  едят  в  офицерской  столовой.
 —  Вы  можете  назвать  их  имена,  приметы?  —  Скорин  раз¬
вернул  машину  и  поехал  обратно  в  город.
 Серый  «мерседес»  тоже  развернулся  и  двинулся  следом.  Ла¬
пин  показал  на  «мерседес»  и  вопросительно  тряхнул  головой.
Скорин  приложил  палец  к  губам  и  повторил  вопрос:
 —  Имена,  приметы?
 —  Постараюсь  узнать,  —  ответил  Лапин.  —  Приметы  и  сей¬
час  могу  назвать,  но  лучше  лишний  раз  приглядеться.
 —  Следующую  встречу  не  назначаю,  найду  вас  сам.
 Шлоссер  прослушал  запись  и  выключил  магнитофон.
 —  Составляйте  донесение  в  Центр.  Просите  разрешение  на
агентурный  контакт  с  Лапиным.  Он  может  быть  вам  полезен.
 Скорин  взял  лист  бумаги  и  начал  писать.  Шлоссер  прогули¬
вался  по  комнате  и  что-то  насвистывал.
 —  Хорошо,  вечером  передадите,  —  сказал  он,  прочитав  со¬
ставленное  Скориным  донесение.  —  Зашифруйте.  —  Он  сел  за
стол  напротив  Скорина  и  неожиданно  спросил:  —  Вы  что,  уда¬
рили  Лапина,  когда  он  хотел  назвать  фамилии?
 —  Не  понимаю,  майор,  —  Скорин  открыл  лежащий  на  столе
томик  Гейне  и  занялся  шифрованием.
 —  Давайте  пофилософствуем,  капитан.  Мозгам  необходима
гимнастика,  иначе  они  покроются  жиром.
 —  С  удовольствием,  но  сначала  я  должен  закончить  шифров¬
ку,  —  Скорин  быстро  выписал  в  колонку  четырехзначные  чис¬
ла.  —  Вот  и  готово.
 —  Курсант  может  быть  моим  человеком?  —  задал  вопрос
Шлоссер.
 —  Конечно.
 —  Плохо,  капитан.  Вы  мыслите  как  дилетант.  Зачем  мне
подсовывать  вам  моего  агента?  Прежде  всего  это  большой
22*
 339

риск  —  в  Москве  могут  узнать  об  этом  деле.  Проверять  вас  мне
не  надо,  вы  не  скрываете,  что  при  малейшей  возможности  уйдете
за  линию  фронта.  Дать  вам  дезинформацию  по  школе?  Какой
в  этом  смысл!  Ее  у  вас  легко  перепроверят.  Ерунда,  конечно.
Лапин  не  может  быть  моим  человеком.  Я  действительно  заинте¬
ресован,  чтобы  вы  приобрели  приличную  агентуру  и  пользова¬
лись  у  Центра  доверием.
 —  Возможно,  майор,  возможно,  —  Скорин  отложил  каран¬
даш  и  встал.  —  А  я  не  хочу,  чтобы  вы  через  меня  получали
данные  о  настроении  своих  курсантов.
 —  Вы  безнадежны,  капитан,  —  Шлоссер  вздохнул.  —  Я  мог
бы  подставить  Лапину  своего  человека  и  знать  все.
 Скорин  посмотрел  Шлоссеру  в  глаза.
 —  Вы  все  можете.  Лапин  разговорчив  и  доверчив.  Вы  можете
получить  от  него  сведения  любым  путем.  Но  не  через  меня,  май¬
ор.  Я  соотечественников  выдавать  не  буду,  мы  договорились  с  ва¬
ми  раз  и  навсегда.  Вы  меня  кровью  но  свяжете,  этот  номер  не
пройдет.  Я  согласился  на  радиоигру.  И  только.
 —  Вы  его  ударили?  Мне  просто  интересно,  капитан?  Удовле¬
творите  праздное  любопытство.  —  Шлоссер  понимал,  что  эта
часть  акции  с  Лапиным  провалилась,  и  хотел  перевести  все  в  шут¬
ку.  В  результате  прошедшей  встречи  майор  действительно  хотел
получить  данные  о  настроениях  среди  курсантов,  выявить  небла¬
гонадежных  и  расстрелять,  а  затем  с  сожалением  сообщить  рус¬
скому,  свалив  грубую  работу  на  гестапо.  Русский  прав,  обмануть
Лапина  легко,  но  необходимо,  чтобы  русский  считал,  что  именно
по  его  вине  погибли  соплеменники.  Он  стал  бы  сговорчивее,  зна¬
чительно  сговорчивее.
 —  Разведчик  не  должен  иметь  праздное  любопытство,  май¬
ор,  —  ответил  Скорин  и,  давая  понять,  что  разговор  на  эту  тему
окончен,  спросил:  —  Вы  получили  вчера  шифровку  из  Центра?
 —  Да.  Центр  одобряет  ваше  знакомство  с  Лотой  Фишбах  и
то,  что  вы  поселились  в  данном  особняке.
 —  Прекрасно,  что  я  должен  делать  дальше?
 —  Закреплять  доверие  Центра.  Ваши  информационные  сооб¬
щения,  капитан,  должны  становиться  все  интереснее  и  интерес¬
нее.  Как  вы  смотрите  на  знакомство  с  полковником  генштаба,
который  регулярно  бывает  в  Таллине?  Полковник  любит  выпить
и,  естественно,  болтлив.
 —  Серьезно?  —  Скорин  задумался.  —  И  вы  мне  разрешите
передать  полученную  от  него  информацию?
 —  Конечно,  капитан.  Зачем  бы  иначе  я  делал  подобное  пред¬
ложение?  Большая  игра  требует  мелких  проигрышей.  Сейчас
июнь,  вы  мне  понадобитесь  только  в  августе.  До  августа  ваша
340

работа  должна  быть  безукоризненна.  Я  же  понимаю,  что  ваш
Центр  перепроверяет  информацию  по  другим  каналам.
 —  Согласен,  давайте  вашего  полковника.
 —  Прекрасно,  сейчас  он  как  раз  в  Таллине.  Я  попрошу  Ло¬
ту,  она  пригласит  его  в  гости.
 —  На  вашем  месте,  барон,  я  бы  не  привлекал  фрейлейн  к  на¬
шей  работе.  Не  женское  это  дело  —  рисковать  жизнью.
 —  Каждый  решает  на  своем  месте,  капитан,  —  резко  ответил
Шлоссер.  —  Лучше  расскажите  о  молодчике,  который  сидел
с  вами  в  баре?
 —  Спросите  у  Маггиля.
 —  Он  вроде  бы  танкист,  капитан?
 Скорин  не  ответил,  он  вспоминал,  действительно  ли  барон
вздрогнул,  когда  разговор  зашел  о  фрейлейн  Фишбах.
 —  Я  поинтересуюсь  у  Франца,  что  это  за  парень,  —  возоб¬
новил  разговор  Шлоссер.
 —  Да,  да,  конечно,  —  рассеянно  ответил  Скорин.  Его  не
слишком  волновала  судьба  незадачливого  гестаповца,  он  лишнего
не  скажет.  А  вот  влюблен  барон  в  свою  секретаршу  или  это  пу¬
стые  домыслы,  факт  действительно  немаловажный.
 Вечером  Скорин  отстучал  шифровку.  Шлоссер  вновь  записал
ее  на  магнитофон,  вырезал  предупреждение  о  работе  под  конт¬
ролем  и  отослал  в  Москву.  Оба  разведчика  были  довольны  друг
другом.
 Так  прошло  два  дня.
 А  на  третий,  ночью,  Шлоссера  вызвал  внезапно  вернувшийся
из  Берлина  Целлариус.  Скорин  тоже  не  спал,  не  спал  потому,
что  стоило  закрыть  глаза,  как  он  оказывался  в  белой  гулкой
комнате,  на  столе  поблескивают  инструменты,  а  маленький  че¬
ловечек  в  черных  очках...
 —  Тебя  можно  поздравить,  Георг?  —  Целлариус  был  бодр
и  весел,  словно  разговор  происходил  не  в  два  часа  ночи  и  он
только  что  не  прилетел  из  Берлина,  где  был  занят  чуть  ли  не
круглыми  сутками.  —  Как  себя  чувствует  русский?
 —  Спасибо,  Александр,  —  Шлоссер  потер  ладонями  лицо,  —
прикажи  приготовить  кофе,  я  не  такой  железный  ариец,  как  ты.
 —  Одну  минуту,  —  Целлариус  распорядился  подать  кофе  и
повернулся  к  Шлоссеру.  —  Элегантный,  красивый,  преуспеваю¬
щий.  Завидую,  Георг!  Адмирал  говорит  только  о  тебе.  Как  ты
поймал  и  обломал  русского!
 Целлариус  слушал  рассказ  Шлоссера,  поддакивал,  изредка
задавал  вопросы,  а  когда  барон  кончил,  сказал:
 341

—  Счастливчик!
 —  Когда  должна  быть  передана  дезинформация?
 —  В  ближайшие  дни,  Георг.
 —  Невозможно.  Русские  должны  дать  разрешение  на  вербов¬
ку  полковника,  получить  несколько  достоверных  шифровок,
успеть  проверить  их  и  убедиться  в  благонадежности  источника.
Только  тогда,  Александр,  дезинформация  пройдет.
 —  Ты  прав,  черт  возьми,  —  Целлариус  встал  и  с  чашкой  ко¬
фе  в  руках,  так  же  как  Шлоссер,  стал  разгуливать  по  кабине¬
ту.  —  Но  адмирал  не  может  ждать.  Знаешь,  что  произошло
в  Норвегии?  Наши  коллеги  получили  данные  о  высадке  с  подвод¬
ной  лодки  русской  диверсионной  группы  и  захватили  ее.  Радиста
перевербовали  и  начали  радиоигру,  которую  решили  закончить
захватом  подводной  лодки.  Русским  сообщили,  что  группа  рас¬
крыта  и  ее  необходимо  срочно  эвакуировать.  Те  ответили,  что
высылают  лодку.  Адмирал  поспешил  доложить  лично  фюреру
о  захвате  русской  подводной  лодки.  —  Целлариус  остановился
рядом  с  бароном.  —  А  лодку  в  последний  момент  спугнули,  и
она  ушла,  Георг!  Кальтенбруннер  смеялся  как  дитя.  У  адмирала
большие  неприятности.
 Шлоссер  выпил  уже  две  чашки  кофе  и  хотя  чувствовал,  что
злоупотребляет  напитком,  налил  себе  еще.
 —  Две  недели,  Александр.  Как  минимум  две  недели.  Я  го¬
товлю  радиста,  он  целыми  днями  набивает  себе  руку,  подделы¬
вает  почерк  русского.  В  любой  момент  капитан  может  отказать¬
ся  сесть  за  ключ.  Я  же  не  могу  терять  канал,  не  имею  права.
 —  Я  попробую  убедить  адмирала,  —  сказал  Целлариус.
 —  Нечего  пробовать,  фрегатен-капитан!  —  вспылил  Шлос¬
сер.  —  Я  не  готов!  Все!  Канал  необходимо  закрепить  самой
серьезной  информацией.  Еще  будет  ревизор  из  Центра!  Все  еще
будет!
 —  Спокойно,  барон,  —  Целлариус  положил  руку  Шлоссеру
на  плечо,  —  мне  известно  твое  высокое  мнение  о  разведке  рус¬
ских,  но  надо  учитывать...
 Шлоссер  снял  с  плеча  руку  Целлариуса.
 —  Я  выполню  приказ  ставки,  если  мне  не  будут  мешать.
Сколько  мы  провалили  операций  из-за  недооценки  противника?
Придворные  интриги  адмирала  меня  не  касаются.  Хотите  иметь
качество?  Имейте  терпение!
 —  Но  в  разумных  пределах,  барон,  —  Целлариус  пытался  ус¬
покоить  Шлоссера.  Начальник  абверштелле  считал  майора  от¬
личным  разведчиком,  но  плохим  политиком.  Он  знал  настроения
в  Берлине  и  понимал,  что  две  недели  крайний  срок,  на  который
342

согласился  Канарис.  —  Сведения,  которые  необходимо  передать
Москве,  доставит  адъютант  адмирала.
 —  Скажите,  Целлариус,  вы  знаете  характер  дезинформа¬
ции?  —  спросил  Шлоссер.
 —  Нет.  Это  держится  в  строжайшем  секрете.
 —  Но  операцию  проводят  не  из-за  пустяка,  который  можно
было  бы  протолкнуть  русским  через  обычную  агентуру?
 —  Конечно,  Георг,  и  не  надо  со  мной  разговаривать  на  «вы».
Никто  не  принижает  важности  твоего  задания.  Оно  исходит
лично  от  фюрера.
 —  Но  если  сведения  первостепенной  важности,  то  откуда  рус¬
ский  разведчик  может  их  получить?  В  офицерском  казино?  Че¬
рез  паршивую  агентуру?
 —  Согласен,  Георг,  —  Целлариус  обнял  Шлоссера  за  плечи,  —
считаю,  твой  план  с  полковником  Редлихом  будет  принят  адми¬
ралом.  Редлих  работает  в  генштабе  и  может  знать  очень  много.
Русские  поверят.
 Шлоссер  долго  молчал.  Руководство  операции  ускользало  из
рук.  Целлариус  не  говорит,  но  ясно  —  он  получил  от  Канариса
полномочия  контролировать  действия  Шлоссера,  и  теперь  майор
все  время  будет  ощущать  давление.  Его  начнут  торопить,  торо¬
пить...  А  в  случае  неудачи  он  ответит,  припомнят  все,  мокрого
места  не  останется.
 —  Поверят,  —  медленно  повторил  он  и  снова  налил  себе  ко¬
фе,  —  но  сначала  я  передам  правдивую  и  ценную  информацию.
Мне  необходимо  время,  и  я  не  уступлю  ни  дня.
 Скорин  не  мог  заснуть,  оделся  и  спустился  в  гостиную.  Он
растопил  камин  и  подвинул  к  нему  кресло.  Несколько  раз  дверь
в  гостиную  приоткрывалась,  видимо,  охрану  беспокоило,  почему
русский  не  спит,  зачем  летом  топит  камин,  не  задумал  ли  бе¬
жать.  Скорин  слышал  шаги  за  дверью,  скрип  половиц  на  вто¬
ром  этаже,  шорохи  под  окнами  —  не  спит  охрана.  Если  бы  она
знала,  с  каким  трудом  Скорин  пробрался  сюда,  что  даже  под
угрозой  смерти  не  уйдет  из  этого  дома,  то  спала  бы  спокойно.
 Он  услышал  легкие  шаги,  дверь  скрипнула,  и  кто-то  тихо  во¬
шел  в  гостиную.
 —  Убирайтесь,  или  я  пожалуюсь  на  вас  барону,  —  сказал
Скорин,  нагнулся  и  поправил  в  камине  поленья.  —  Какого  чер¬
та  вам  не  спится?
 —  А  почему  вы  не  спите,  капитан?  —  услышал  Скорин  жен¬
ский  голос,  повернулся  и  увидел  Лоту  Фишбах.  Кутаясь  в  про¬
сторную  шаль,  она  стояла,  прислонившись  к  дверному  косяку.
 343

—  Простите,  Лота,  —  Скорин  поднялся,  передвинул  к  камину
второе  кресло,  открыл  буфет  и,  присев  на  корточки,  стал  раз¬
глядывать  бутылочные  этикетки,  —  что  вы  будете  пить?
 —  Спасибо,  ничего  не  надо,  —  она  подошла  и  облокотилась
на  спинку  кресла.
 —  Вы  любите  глинтвейн?
 —  Не  знаю,  не  пробовала.
 —  Сейчас  я  приготовлю,  —  Скорин  достал  две  бутылки  вина
и  вышел  из  комнаты.
 На  кухне  садовник  и  рыжий  слуга  играли  в  карты.  Увидев
Скорина,  они  испуганно  переглянулись,  не  зная,  как  себя  вести.
С  одной  стороны,  он  офицер  и  чуть  ли  не  хозяин  особняка,
с  другой  —  арестант.
 —  Сидите,  сидите,  —  сказал  Скорин,  открывая  шкафы  в  по¬
исках  нужных  снадобий.  Он  отрезал  несколько  долек  лимона,
взял  небольшую  кастрюлю,  бросил  в  нее  щепотку  корицы  и  не¬
сколько  кусков  сахара  и  вернулся  в  госяиную.
 Лота  с  любопытством  следила,  как  он  смешал  в  кастрюле
два  сорта  вина  и  поставил  ее  в  огонь.  Девушка  никогда  не  дума¬
ла,  что  может  с  симпатией  и  любопытством  смотреть  на  русско¬
го.  Ей  порой  казалось,  что  ее  разыгрывают,  —  высокий  худой
человек  с  тонким  интеллигентным  лицом  и  большими  голубы¬
ми  глазами  не  мог  быть  русским  и  коммунистом.  Он  не  мог
быть  и  военным,  человек  с  такими  глазами  не  может  выстрелить
в  другого  человека.  Вот  барон  может,  он  настоящий  мужчина.
Девушка  чувствовала,  что  русский  ее  жалеет,  считает  человеком,
который  не  ведает,  что  творит.
 —  Лота,  —  русский  тронул  ее  за  плечо,  —  очнитесь,  Лота.
Пожалуйста,  дайте  мне  из  буфета  две  глиняные  кружки,  глинт¬
вейн  уже  готов.  —  Капитан  встал  на  колени  и,  смешно  вытяги¬
вая  губы,  раздувал  камин.
 Он  подбросил  дров,  вытащил  из  камина  кастрюлю  и  налил
кипящую  жидкость  в  принесенные  Лотой  кружки.
 —  Не  знаю,  вкусно  ли,  по  горячо  наверняка.  —  Он  с  опас¬
кой  смотрел  на  приготовленный  напиток.  —  Рискнем?
 —  Рискнем,  капитан,  —  Лота,  как  и  все  в  доме,  называла
русского  капитаном.  Обжигаясь,  она  сделала  несколько  малень¬
ких  глотков.
 —  Ну  как?  —  поинтересовался  русский.
 —  Отлично,  капитан.
 —  Я  не  уверен,  что  правильно  рассчитал  пропорции,  —  ска¬
зал  он  серьезно  и  отпил  из  кружки.  —  Похвалите  меня,  Лота.
 —  Вы  молодец,  капитан.  —  Девушка  с  удивлением  смотре¬
ла  в  тонкое  лицо  с  большими,  черными  при  свете  камина  глаза¬
344

ми.  —  Вам  страшно,  капитан?  —  совершенно  неожиданно  для
себя  спросила  она.
 —  Я  далеко  не  такой  смельчак,  как  барон.
 —  Барон,  —  словно  эхо,  повторила  Лота  и  замолчала.
 Скорин  смотрел  на  уютное  пламя  камина  и  думал,  что  и
чужая  любовь  грозное  оружие.  Как  это  ни  неприятно,  необходи¬
мо  завладеть  им,  потому  что  ничейного  оружия  не  существует.
Если  оно  не  в  твоих  руках,  то  обязательно  в  руках  врага.  Мило¬
видная  девушка  мирно  сидит  рядом,  кутается  в  платок  и  с  лю¬
бопытством  его  разглядывает  —  ее  можно  превратить  в  оружие.
Каким  образом?  Сергей  вспомнил,  как  днем  в  баре  гестаповский
лейтенант  шептал  адрес  и  маршрут  человека  в  темных  очках.
 —  Значит,  вам  страшно,  капитан?  —  повторила  свой  вопрос
Лота.
 Сергей  долго  смотрел  на  нее,  несколько  раз  пытался  гово¬
рить,  но  лишь  беззвучно  шевелил  губами,  казалось,  разговаривал
сам  с  собой  и  наконец  произнес  вслух:
 —  Смерти  не  боятся  ребятишки.  Они  не  знают...  Хотя  сейчас
многие  знают,  Лота.  —  Он  повернулся  к  огню  и  спросил:  —
Хотите,  я  научу  вас  не  бояться?  Я  знаю  один  секрет.
 —  Хочу,  —  ответила  девушка.  —  Научите,  капитан.
 —  Хорошо.  Я  расскажу  вам  о  человеке  в  белом  халате.  Он
сейчас  живет  в  Таллине,  носит  темные  очки,  белый  халат  и  бе¬
лую  аптечку  в  руках.  Он  любит  белый  цвет,  Лота.  На  белом
очень  хорошо  видна  кровь.  Вы  знаете,  Лота,  что  у  нас  у  всех
внутри  кровь.  На  белом  кровь  алая...
 Глава  двенадцатая
 Два  дня  полковник  Редлих  пьянствовал  в  особняке.  Зная  ба¬
рона  Шлоссера  и  будучи  осведомлен  о  его  близости  с  адмиралом
Канарисом,  полковник  не  сомневался,  что  и  молчаливый  капитан
тоже  занимает  в  абвере  какой-нибудь  пост.  Вопросы  задавал
Шлоссер,  а  Скорин  только  слушал  и,  не  задумываясь,  правдива
передаваемая  им  информация  или  а  лжива,  отстучал  длинную
шифровку,  в  конце  которой  просил  разрешения  на  вербовку  пол¬
ковника.  Радист,  как  обычно,  записал  шифровку  на  магнитофон,
вырезал  предупреждение  о  работе  под  контролем  и  выпустил  ее
в  эфир.  Все  считали  себя  победителями,  были  довольны  друг
другом  и  собой  и  жили  относительно  спокойно,  хотя  у  всех  были
личные  заботы,  которые  каждый  тщательно  скрывал  от  окру¬
жающих.
 Полковник  Редлих  пил  и  болтал,  не  подозревая,  что  заинтере¬
сованность  абвера  может  обернуться  неожиданной  стороной.
 345

Скорин  ждал,  когда  же  Шлоссер  откроет  карты  и  выяснится
истинная  цель  его  пребывания  в  Таллине.  Еще  Скорин  ждал  со¬
общения  от  Лоты.  Он  попросил  ее  достать  ему  адрес  «маленького
человечка».  Потрясенная  рассказом  русского,  девушка  в  ту  ночь
обещала  помочь,  но  утром  одумалась  и  рассказала  обо  всем
Шлоссеру.  «Человек  должен  иметь  надежду.  Если  сумеете,  до¬
станьте  ему  адрес,  кроме  морального  удовлетворения,  это  капи¬
тану  ничего  не  даст».  Так  сказал  Шлоссер.  Лота  провела  вечер
с  гестаповцем  Карлом  Хонникером  и  получила  адрес  «маленько¬
го  человечка»,  конечно  не  подозревая,  что  капитан  уже  знает
о  гестаповце  значительно  больше,  а  в  отношении  ее,  Лоты,  рус¬
ский  разведчик  имеет  далеко  идущие  намерения.
 Шлоссер  каждый  день  посещал  «бюро  Целлариуса»  и  докла¬
дывал  фрегатен-капитану  о  развитии  операции.  Барон  ждал,  ко¬
гда  русский  получит  добро  на  вербовку  полковника.
 Но  Москва  ответ  задерживала.
 Ни  Шлоссер,  ни  тем  более  Скорин  не  знали,  какое  давление
оказывала  ставка  на  адмирала  Канариса,  требуя  немедленного
форсирования  операции  «Троянский  конь».  Адмирал  получал
ежедневно  от  Целлариуса  отчет,  выражал  недовольство  медли¬
тельностью  Шлоссера,  но  внутренне  одобрял  осторожность  питом¬
ца,  отлично  понимая,  что  стоит  Москве  на  минуту  усомниться
в  поступающих  из  Таллина  данных,  как  вся  операция  обречена
на  провал.
 Не  знал  о  заботах  Канариса  и  майор  Симаков,  у  него  хвата¬
ло  собственных.  Со  Скориным  требовалось  срочно  установить
личный  контакт.  В  Таллине  происходило  что-то  не  предусмот¬
ренное  планом  операции.  Симаков  даже  для  себя  не  мог  точно
представить  ситуацию,  в  которой  оказался  Скорин.  Он  работает
явно  под  контролем  немцев,  но  разрешения  на  «вариант  зет»
не  запросил.  На  запасной,  «пожарный»,  канал  связи  не  выходит.
Оставалось  полагать  самоа  худшее.  В  последнее  Симаков  не  ве¬
рил,  но  убедительно  аргументировать  это  не  мог  и  на  вопроси¬
тельные  взгляды  руководства:  «Вы  уверены?»  —  твердо  отве¬
чал:  «Уверен».  Вслух  пока.ничего  произнесено  не  было,  но  ат¬
мосфера  вокруг  операции  становилась  все  более  напряженной,
а  информация,  поступающая  от  Сергея,  все  более  интересной  и
конкретной.  Видимо,  разведчик  подбирался  к  цели.  Подбирался
сам  или  абвер  подталкивал  его?  Сергея  Скорина  следовало  уви¬
деть.  Наверное,  вступить  с  ним  в  личный  контакт  невозможно,
но  увидеть,  просто  встретиться  с  ним  взглядом  необходимо.
 Майор  Симаков  даже  себе  не  хотел  признаться,  почему  он  так
рвется  в  Таллин,  почему  так  хочет  увидеть  своего  сотрудника.
А  ответ  был  предельно  прост:  начальник  отдела  не  мог  пред¬
346

ставить  руководству  иного  доказательства  надежности  Скорина,
кроме  собственной  персоны.  Возвращение  из  Таллина  любого
связника  всегда  можно  расценить  как  хитрую  игру  абвера.
Но  если  Сергей  Скорин  увидит  майора  Симакова  и  последний
целым  и  невредимым  вернется  в  Москву,  а  сам  Симакев  в  этом
не  сомневался,  то  руководство,  пожимая  ему  руку,  получит  са¬
мое  веское  доказательство  в  верности  разведчика  и  правдивости
поступающей  от  него  информации.  Никакая  игра  не  может  за¬
ставить  абвер  отказаться  от  захвата  начальника  отдела  русской
разведки.  Кроме  того,  визуальная  встреча  с  Симаковым  покажет
Скорину,  что  ему  полностью  доверяют.  Следовательно,  только
Симакову  и  имеет  смысл  лететь  в  Таллин.
 Майор  добился  своего,  его  самолетом  забросили  в  партизан¬
ское  соединение,  расположенное  в  ста  с  небольшим  километрах
от  Таллина,  и  он,  как  и  остальные  участники  операции,  ждал.
Ждал,  когда  ему  приготовят  документы,  с  которыми  можно  бу¬
дет  отправиться  в  Таллин.
 Так  прошла  неделя.  Москва  молчала.  Скорин,  не  имея  санк¬
ции,  не  мог  приступить  к  вербовке  полковника,  а  не  имея  ис¬
точника,  не  мог  получить  ту  «ценную  информацию»,  ради  пере¬
дачи  которой  была  задумана  операция  «Троянский  конь».  Шлос¬
сер  терялся  в  догадках,  не  понимая,  почему  русские  не  санкцио¬
нируют  приобретение  такого  ценного  агента.  Полковник  Редлих
вторично  прилетел  в  Таллин.  Повторную  командировку  полков¬
ника  в  Таллин  решил  неожиданный  визит  Канариса  к  началь¬
нику  генштаба  Гальдеру.  Попивая  чай  и  обмениваясь  взаимными
любезностями,  адмирал  и  генерал-полковник  пришли  к  со¬
глашению,  что  в  случае  удачного  завершения  операции  полков¬
ника  Редлиха  обвинить  в  шпионаже  в  пользу  России  и  расстре¬
лять,  дабы  у  Москвы  не  возникло  сомнений  в  правдивости  по¬
лученной  информации.
 Фрегатен-капитан  Целлариус  получил  соответствующее  рас¬
поряжение  адмирала,  завел  на  полковника  генштаба  дело  и  ак¬
куратно  подшивал  в  него  копии  донесений  майора  Шлоссера
в  Москву.  Полковник  понимал,  что  его  используют  в  какой-то
большой  игре,  и,  ожидая  благодарности,  распинался  в  заверени¬
ях  дружбы  перед  Шлоссером  и  Кригером.
 Все  было  готово,  но  Москва  молчала.
 Скорин  подошел  к  комнате  Лоты  и  постучал.
 —  Войдите.
 —  Лота,  я  иду  на  прогулку,  —  сказал  Скорин.
 —  Прекрасно,  капитан,  я  через  пять  минут  буду  готова.
Ждите  меня  в  гостиной.
 347

С  того  дня,  как  Лота  сообщила  Скорину  адрес  «маленького
человечка»,  между  девушкой  и  капитаном  установились  болео
близкие  отношения.  Они  часто  гуляли  вместе,  и  хотя  Шлоссер
не  доверял  Лоте  полностью  охрану  разведчика,  их  совместные
прогулки  всячески  поддерживал.  Скорин,  выполняя  предписа¬
ния  врача,  гулял  два  раза  в  день  —  от  одиннадцати  до  двена¬
дцати  и  от  восемнадцати  до  девятнадцати.  И  всегда  по  одному
и  тому  же  маршруту.  Шлоссера  заинтересовала  подмеченная
закономерность.  Он  даже  сам  дважды  сопровождал  Скорина,  но
ничего  подозрительного  не  заметил.  Скорин  пожаловался  на  бо¬
ли  в  ноге  и  купил  себе  пальмовую  трость  с  резной  ручкой  из
слоновой  кости.  Шлоссер  внимательнейшим  образом  трость
осмотрел  и  убедился,  что  никаких  секретов  в  ней  нет.  Через
несколько  дней  все  привыкли,  что  русский  ходит  на  прогулку
с  тростью,  привыкли  к  его  излюбленному  маршруту.  Лота  обыч¬
но  его  сопровождала,  а  метрах  в  двадцати  позади  шествовали
два  «телохранителя».  Так  происходило  каждый  день.
 Скорин  спустился  в  гостиную,  покрутил  ручку  приемника,
но  ничего  интересного  не  нашел  и  сел  в  кресло,  оперевшись  на
трость  подбородком.
 —  Вот  и  я,  капитан,  —  сказала  Лота,  входя  в  гостиную,  —
я  оперативна  для  женщины,  не  правда  ли?
 —  О  да!  —  Скорин  встал  и  открыл  перед  девушкой  дверь.
 Они  вышли  на  улицу  и  молча  отправились  по  излюбленно¬
му  маршруту.  По  улице  Пикк-Ялг,  мимо  четырехугольной  мрач¬
ной  башни  с  узкими  окнами  на  улицу  Пикк,  которая,  изгиба¬
ясь,  тянулась  чуть  не  через  весь  город.
 Лоте  нравились  эти  прогулки.  Она  представляла,  как  когда-
нибудь  расскажет  о  том,  что  прогуливалась  по  Таллину  под  ру¬
ку  с  крупным  русским  разведчиком;  конечно,  она  не  упомянет
о  вооруженной  охране.  Весь  этот  час  Лота  без  конца  слагала
красноречивый  рассказ,  оснащая  его  все  новыми  подробностя¬
ми.  Русский  оказывался  то  гориллообразным  дикарем,  то  блестя¬
щим  элегантным  кавалером,  по  уши  влюбленным  в  свою  пре¬
красную  телохранительницу.  Иногда  происходили  погони  и  пе¬
рестрелки.  Эта  часть  рассказа  еще  не  была  окончательно  отто¬
чена,  Лота  не  придумала,  кто  за  кем  гнался  и  в  кого  ей  при¬
ходилось  стрелять.
 Гуляя,  Лота  исподтишка  рассматривала  своего  спутника.
Обычно  спокойное,  ничего  не  выражающее  лицо  русского  в  час
прогулки  преображалось.  Капитан  —  Лоте  очень  хотелось  узнать
его  настоящее  имя  —  все  время  о  чем-то  напряженно  думал.
Он  хмурился,  улыбался,  с  кем-то  разговаривал  и  шевелил  гу¬
бами,  что-то  доказывая,  стучал  по  мостовой  тростью.  Глаза
348

у  него  тоже  менялись  —  то  голубые,  то  синие,  то  совсем  черные.
Иногда  он  бездумно  смотрел  на  противоположную  сторону  ули¬
цы,  и  девушке  казалось,  что  капитан  кого-то  ищет.
 Капитан  ударил  тростью  о  мостовую  и,  что-то  по-русски  бор¬
моча,  осмотрел  костяную  ручку.
 —  Что  случилось?  —  поинтересовалась  Лота.
 —  Треснула  моя  тросточка.  —  Он  снова  подергал  ручку.
 —  Надо  отдать  починить,  капитан.  Напомните  мне,  я  завтра
отнесу.  Дорогие  вещи  надо  беречь.  Не  правда  ли?  —  Лота  пы¬
талась  вовлечь  спутника  в  разговор.
 —  Вы,  немцы,  очень  аккуратная  и  бережливая  нация.
 —  Это  плохо?  —  спросила  Лота.
 —  Хорошо.  Простите,  Лота,  —  он  остановил  девушку  и  от¬
крыл  перед  ней  дверь  какого-то  магазинчика,  —  кажется,  здесь
я  могу  починить  свою  трость.
 Они  вошли  в  небольшой  магазин,  где  продавались  зонты
и  трости.  Хозяин  поклонился  и  жестом  показал  на  прила¬
вок.
 —  Я  не  могу  у  вас  починить  трость?  —  спросил  капитан.
 —  Я  не  понимаю  по-немецки,  —  хозяин  поклонился  и  раз¬
вел  руками,  —  а  моя  женщина  ушла.
 Лота  разглядывала  розовый  шелковый  зонтик,  услышала,  что
капитан  заговорил  по-русски,  хозяин,  кивая,  разглядывал  его
трость.  Капитан  оставил  трость  в  магазине.  Лота  удивилась,  за¬
метив,  как  он  отсчитал  деньги.
 Когда  они  вышли  из  магазина,  Лота  спросила:
 —  Почему  вы  заплатили,  капитан?
 —  Я  люблю  платить  авансом.  К  вечерней  прогулке  трость
будет  готова.
 Вечером  Шлоссер  пригласил  Скорина  в  библиотеку.
 —  Садитесь,  капитан,  —  Шлоссер  показал  на  кресло,  а  сам
встал  у  книжных  полок,  вынул  наугад  какой-то  том  и  открыл
посередине.  —  Что  могло  случиться,  капитан,  почему  ваш
Центр  не  дает  санкцию  на  вербовку?
 —  Думаю,  перепроверяют,  —  ответил  Скорин,  разглядывая
ручку  починенной  трости.  —  У  нас  не  любят,  когда  разведчик
самовольно  уклоняется  от  задания.  Лучше  было  бы  дать  новую
информацию  по  школам.  Почему  я  больше  не  встречаюсь  с  Ла¬
пиным?
 —  Полковник  в  десять  раз  интереснее.  Вы  имеете  право  на
инициативу?  —  Шлоссер  захлопнул  книгу  и  бросил  ее  на
стол.  —  Сегодня  выйдете  в  эфир  и  повторите  передачу  о  пол¬
ковнике.
 —  Нет,  барон,  сначала  я  хотел  бы  увидеть  Лапина,  —  воз-
 349

разил  Скорин.  —  Не  надо  спешить,  до  августа  осталась  уйма
времени.
 Шлоссер  чуть  было  не  выругался.  Два  дня  назад  гестапо
арестовало  несколько  курсантов  и  среди  них  Лапина.  Не
мог  же  барон  все  время  вмешиваться  в  работу  службы  безопас¬
ности.
 —  Я  вижу,  он  арестован,  —  Скорин  наклонил  голову  и  за¬
думался.
 —  Капитан,  составьте  новую  шифровку  Центру,  требуйте
разрешения  на  вербовку...
 —  Центр  одобрил  вербовку  Лапина  и  придает  поступившей
от  него  информации  большое  значение.  —  Скорин  любовно  по¬
гладил  ручку  зажатой  между  колен  трости.
 Шлоссер,  еле  сдерживая  себя,  сказал:
 —  Материал  полковника  интереснее  того,  что  даст  паршивый
курсант.
 —  Вы  абсолютно  правы,  барон,  —  спокойно  ответил  Ско¬
рин,  —  но  Центр  через  другие  каналы  может  узнать  об  аресте
Лапина.  Вы  хотите  меня  спалить?
 Шлоссер  представил  себе  разговор  с  Маггилем  и  неизбежное
объяснение  с  Целлариусом.  Как  быстро  все  изменилось.  Канарис
не  звонит,  фрегатен-капитан  стал  другим  человеком.  На  лице
Маггиля  вновь  появилась  сытая  усмешка.  Затаились  и  ждут.
Если  Георг  фон  Шлоссер  ошибется,  то  не  понадобится  и  свисток,
как  вся  свора  накинется,  даже  трупа  не  оставят.
 —  Вы  правы,  капитан.  Мне  надо  два  дня.  —  Шлоссер  по¬
вернул  книжную  полку  и  открыл  маленький  бар,  где  стояло
несколько  бутылок  и  рюмок.
 —  Подождем,  разведчик  обязан  уметь  ждать,  —  философ¬
ски  заметил  Скорин.
 —  Хотите  выпить?  —  Шлоссер  взял  бутылку,  взглянул  на
этикетку  и  поставил  на  место.
 —  Благодарю,  барон.  Я  устал  и  пойду  спать.  Вы  не  могли
бы  завтра  от  одиннадцати  до  двенадцати  погулять  со  мной?
Пожалуйста,  барон.
 Шлоссер  удержался  от  вопроса  и  ответил:
 —  Хорошо.  Спокойной  ночи,  капитан.
 —  Спокойной  ночи,  барон,  —  Скорин  встал  и,  тяжело  опи¬
раясь  на  трость,  вышел  из  библиотеки.
 ...Лота  шла  между  мужчинами  и  поворачивала  модно  при¬
чесанную  головку  то  в  одну,  то  в  другую  сторону.  Барон  и  в
форме,  которая  попадалась  в  Таллине  на  каждом  шагу,  отличал¬
ся  небрежной  изящностью.  Рядом  с  ним  русский  капитан  выгля¬
дел  заезжим  в  столицу  провинциалом.  Лота  обратила  внимание,
350

что  сегодня  их  провожают  не  два,  а  четыре  человека.  Она  но
знала,  что  Шлоссер,  встревоженный  приглашением  русского,  рас¬
порядился  об  усилении  охраны.  Обычно  русский  гулял  по  одним
и  тем  же  улицам,  а  сегодня  изменил  маршрут.  Лота  удивилась,
но  ничего  не  сказала.
 Капитан  был  необычно  оживлен,  оказывал  Лоте  всяческие
знаки  внимания,  купил  букетик  цветов,  пригласил  зайти  в  ка¬
фетерий,  где  они  стоя  выпили  лимонад.  Лота  заметила  насто¬
роженный  взгляд  барона,  который  в  основном  молчал  и  лишь
изредка  улыбался  шуткам  капитана.  Почувствовав,  что  ему  не
удастся  завязать  общий  разговор,  капитан  спросил:
 —  Вы  знаете  историю  Таллина,  Лота?
 —  Расскажите,  капитан,  —  ответила  девушка.
 —  Впервые  город  появился  на  карте  мира  в  начале  двена¬
дцатого  столетия  и  имел  название  Калеван,  —  начал  рассказы¬
вать  русский.  —  Примерно  через  сто  лет  возле  Калевана  неожи¬
данно  причалили  корабли  с  датскими  воинами.  Шла  летняя
страда.  Защитники  Калевана  не  успели  вовремя  собрать  дружи¬
ну...  Захватчики  дали  порабощенному  городу  новое  название  —
Ревал.  И  хотя  оно  происходило  от  названия  древнеэстонской  зем¬
ли  «Рявала»,  эстонцы  не  приняли  его.  Они  стали  именовать  город
Таллином  —  Таани  линн  —  датский  город,  подчеркивая  тем
самым,  что  город  принадлежит  чужеземцам...  —  Капитан  оста¬
новился  и  оглянулся.
 Шлоссер  взял  русского  под  руку,  щурясь,  посмотрел  в  лицо
и  спросил:
 —  Что  дальше,  капитан?
 —  Улица  Пикк-Ялг,  по  которой  мы  идем,  —  древняя  доро¬
га  эстов,  по  ней  они  спускались  на  поля.  —  Русский  взглянул
в  напряженное  лицо  майора.  —  А  здание,  у  которого  мы  оста¬
новились,  барон,  здание  Большой  гильдии,  сооружено  в  начале
пятнадцатого  века.
 Они  пошли  дальше.  Лота  чувствовала  напряжение  мужчин,
но  не  могла  его  объяснить.
 —  Впереди  вы  видите  церковь  Олевисте.  —  Русский  пока¬
зал  тростью  на  церковь  и  снова  остановился.  —  Она  построена
в  тринадцатом  веке,  а  настоящий  вид  приобрела  в  начале  шест¬
надцатого  столетия.  —  Капитан  замолчал  и  тростью  остановил
проходившего  мимо  невысокого  мужчину  с  портфелем  под
мышкой.
 —  Вальтер?  —  спросил  он.  —  Узнаешь  меня?
 Мужчина  остановился  и  сквозь  темные  очки  посмотрел  на
капитана.
 —  Что  вам  угодно,  господин  капитан?
 351

Шлоссер  отстранил  Лоту,  взял  русского  под  руку  и  спросил:
—  В  чем  дело?
 —  Не  могу  знать,  господин  майор.  Господин  капитан  ошиб¬
ся,  —  ответил  мужчина.
 —  Сними  очки,  Вальтер,  —  сказал  русский.
 Лота  вздрогнула  от  звука  его  голоса,  Шлоссер  сжал  русско¬
му  локоть  и  сухо  сказал:
 —  Идемте,  капитан.
 —  Сними  очки,  —  повторил  русский.
 Мужчина  снял  очки  и  удивленно  посмотрел  на  барона.  Ка¬
питан  вздохнул,  сделал  шаг  назад,  и  Лота  увидела,  что  в  руке
у  него  не  трость,  а  узкий  стальной  клинок.  Русский  ударил,
ударил  молниеносно,  вогнал  клинок  в  грудь  незнакомца  по  са¬
мую  ручку.  Капитан  сжимал  костяную  ручку  и  внимательно
смотрел  трупу  в  лицо.  Все  застыли,  словно  невидимый  режиссер
остановил  кадр.  Затем  бестолково  засуетились,  но  никто  не  ре¬
шался  тронуть  русского,  который  продолжал  смотреть  в  лицо
покойника.
 —  Отдайте  это  господину  гауптштурмфюреру,  —  сказал  ка¬
питан  подскочившему  охраннику,  отпустил  тело,  и  оно  упало.
 —  В  машину!  —  скомандовал  Шлоссер.  —  Я  останусь  здесь.
 —  Минуту...  —  Русский  оттолкнул  охрану,  ногой  повернул
труп,  посмотрел  и  сказал:  —  Теперь  можно  спать  спокойно.
 Затем  он  подсадил  Лоту  в  машину,  сел  сам  и,  откинувшись
на  сиденье,  закрыл  глаза.
 Шлоссер  отвез  тело  гестаповца  Маггилю,  затем  поехал
к  Целлариусу,  говорил  с  Берлином,  вновь  вернулся  к  Маггилю
и  снова  к  Целлариусу.  Фрегатен-капитан  неожиданно  встал  на
сторону  Шлоссера.
 —  Из-за  чего  скандал?  —  весело  говорил  он.  —  Убили  ун¬
тер-офицера  гестапо.  Великое  событие!  Твой  русский  агент  на¬
стоящий  мужчина.  Сумел  сделать  стальной  клинок,  выследил
свою  жертву  и  прикончил  прямо  на  глазах  у  изумленной  пуб¬
лики.  Говоришь,  проткнул  насквозь,  как  муху?  —  Целлариус
захохотал.
 —  Пять  дней  назад  я  сам  осматривал  его  трость,  —  Шлос¬
сер  взглянул  на  хохочущего  Целлариуса  и  улыбнулся.
 —  Молодец!  Просто  молодец!  Как  он  сумел  выследить?  —
Целлариус  снова  рассмеялся.  —  Познакомь  меня,  Георг,  я  хочу
посмотреть  на  твоего  вундеркинда.
 —  Маггиль  требует  расследования.
 —  Господин  гауптштурмфюрер?  Какой  принципиальный  че¬
ловек.  Ай-ай!  —  Целлариус  подошел  к  столу  и  снял  телефон¬
ную  трубку.  —  Соедините  меня  со  службой  безопасности,  —  он
 35?.

прикрыл  трубку  рукой  и  повернулся  к  Шлоссеру.  —  Я  вижу,
ты  злишься  на  меня,  Георг.  Считаешь,  что  я  предаю  тебя.  Зря!
Против  Берлина  я  бессилен...  Алло!  Добрый  день,  гауптштурм¬
фюрер,  —  Целлариус  рассмеялся  и  подмигнул  Шлоссеру.  —
Ладно,  ладно,  что  вы  хотите  за  своего  дохлого  унтера?  Плачу
по-царски.  Хотите  получить  голубую  папку?  Да,  да,  ту  самую.
Я  всегда  говорю  серьезно.  Можете  приехать  в  любой  момент.
Да,  барон  у  меня.
 Шлоссер  следил  за  разговором  и  никак  не  мог  понять,  поче¬
му  фрегатен-капитан  изменился.  Новости  из  Берлина?  Все  раз¬
говоры  о  дружбе  не  стоят  и  пфеннига.  Подуло  в  другую  сто¬
рону?
 —  Что  за  голуба^  папка,  Александр?  —  спросил  он,  когда
Целлариус  закончил  разговор.
 —  Не  будь  любопытным,  —  Целлариус  достал  бутылку  рус¬
ской  водки  и  рюмки.  —  Сейчас  прибудет  великий  муж,  и  мы
по  русскому  обычаю  помянем  покойника.
 Через  пять  минут  Маггиль  вошел  в  кабинет,  и  Целлариус
с  шутливым  поклоном  протянул  ему  голубую  тоненькую  папку.
Гауптштурмфюрер  развязал  тесемки,  быстро  просмотрел  содер¬
жимое  и  захлопнул  папку.
 —  Отлично,  я  улажу  дело.  Много  свидетелей,  но  ничего.  —
Маггиль  хотел  сохранить  серьезный  тон,  но  не  выдержал  и  рас¬
смеялся.  —  Бедняга  Вальтер.  Господа,  —  он  принял  от  Целла¬
риуса  рюмку  водки,  —  раз  вы  так  платите,  то,  может  быть,
вам  нужен  мой  заместитель?  Кстати,  очень  неприятный  человек,
пишет  на  меня  доносы.  —  Маггиль  выпил  и  поднял  руку  в  пар¬
тийном  приветствии.  —  Спешу,  господа.  Всегда  рад  видеть!
 Целлариус  подождал,  пока  стихнут  его  грузные  шаги,  и
покачал  головой.
 —  Клинический  идиот!  Прости  меня  бог!  —  Он  перекрестил¬
ся.  —  Знаешь,  что  я  ему  всучил?
 Шлоссер  взял  горсть  маслин  и  пожал  плечами.
 —  Дело,  которое  я  по  приказу  Канариса  завел  на  полковника
Редлиха.  Во-первых,  оно  может  лопнуть.  Я  тебе  не  желаю  зла,
Георг,  но  ведь  может  случиться.  Во-вторых,  что  за  работа  —
арестовывать  невинных  людей.  В-третьих,  неизвестно,  как  на
арест  и  расстрел  Редлиха  посмотрят  завтра.
 Шлоссер  молчал,  а  Целлариус  выпил,  сплюнул  в  пепельницу
косточку  от  маслины  и  закончил:
 —  Адмирал  будет  в  восторге,  что  дело  удалось  спихнуть
службе  безопасности.  А  Кальтенбруннера  хлебом  не  корми,  дай
разоблачить  штабиста.  Георг,  представляешь  сенсацию?  В  гене¬
ральном  штабе  разоблачен  русский  шпион!
 23  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 353

Прошел  еще  один  день,  Москва  молчала.  Скорин  тоже  начал
беспокоиться.  Почему  начальство  затягивает  ответ?  Неужели  не
верят?  Симаков  обязан  понимать  —  все  предусмотреть  нельзя.
 Скорин  собрался  на  прогулку  и,  выполняя  приказ  Шлоссера,
перед  выходом  зашел  на  кухню.  Со  вчерашнего  дня  охрана
вставала  при  его  появлении.  Обитатели  особняка  смотрели  на
него  с  благоговейным  ужасом.  Все  уже  знали,  кого  он  убил,  и,
видя  безнаказанность  русского,  считали,  что  постоянно  находят¬
ся  в  смертельной  опасности.  Никто  не  верил  его  спокойному  го¬
лосу  и  задумчивому  выражению  больших  голубых  глаз.  Оче¬
видцы  рассказывали,  как  он  удивленно  смотрел  на  труп  и  спо¬
койно  произнес:  «Отдайте  это  господину  гауптштурмфюреру».
 Скорин  выложил  на  стол  содержимое  своих  карманов,  похло¬
пал  по  ним,  для  наглядности  вывернул,  забрал  со  стола  деньги,
сигареты  и  зажигалку  и  пошел  к  дверям.  По  распоряжению
Шлоссера  его  обязаны  тщательно  обыскивать,  но  никто  не  до¬
тронулся  до  него  пальцем,  не  произнес  и  слова.  Зачем  ему  ору¬
жие?  Не  понравишься  русскому  —  он  проломит  тебе  голову
пепельницей  и  будет  так  же  спокойно  разгуливать  по  особняку.
 На  улице  Лота  молча  взяла  его  под  руку,  и  они  пошли  по
обычному  маршруту.  Как  всегда,  каждый  думал  о  своем,  только
теперь  девушка  смотрела  на  русского  со  страхом  и  удивлением.
 Майора  Симакова  Скорин  узнал  мгновенно.  В  дорогом,  неваж¬
но  сшитом  костюме  майор  стоял  у  витрины  продовольственного
магазина  и  производил  какие-то  подсчеты.  У  Скорина  закружи¬
лась  голова,  он  повернулся  к  Лоте  и  осипшим  голосом  сказал:
 —  Давайте  купим  чего-нибудь?
 Лота  остановилась  и  удивленно  посмотрела  сначала  на  Ско¬
рина,  петом  на  витрину.
 —  Дома  все  есть,  капитан.
 Скорин  глупо  улыбнулся  и  не  мог  придумать  ни  одной  тол¬
ковой  фразы.  Симаков  повернулся  к  ним  лицом,  доброжелатель¬
но  взглянул  на  Лоту,  сунул  в  рот  сигарету,  вновь  оглядел  де¬
вушку  и  опять  уставился  в  витрину.
 —  Я  жду  отказ  сегодня  вечером,  —  по-русски  сказал  Ско¬
рин  Лоте,  проходя  мимо  Симакова.
 Майор  кивнул  и  вошел  в  магазин.
 —  Что  вы  сказали,  капитан?  —  спросила  Лота.
 —  Простите,  —  Скорин  натянуто  улыбнулся.  —  Я  забыл,
что  вы  не  говорите  по-русски.  —  Он  остановился  около  обо¬
рванной  старушки,  которая  прижимала  к  животу  плетеную  кор¬
зинку  с  ландышами,  выбрал  небольшой  букетик,  взял  Лоту  под
руку,  и  они  пошли  в  сторону  дома.
 —  А  вы  дамский  угодник,  капитан.  Дарите  цветы.
 364

Скорин  не  Ослушал  ее  болтовню.
 Симаков  в  Таллине.  Его  появление  здесь,  встреча  на  улице  —
подтверждение  полного  доверия.  Но  понял  ли  майор  фразу  Ско-
рина?  Должен  понять,  он  сообразительный,  этот  новый  на¬
чальник.
 На  следующий  день  Шлоссеру  принесли  только  что  получен¬
ную  шифровку.
 ♦Откровенность  полковника  вызывает  подозрение,  от  вербов¬
ки  пока  воздержитесь.  Работайте  с  Лапиным,  расширяйте  связи
в  разведшколах».
 Глава  тринадцатая
 Так  все  и  провалилось.  Москва  не  оценила  полковника
генштаба  и  санкцию  на  вербовку  не  дала.  Шлоссер  поставил  се¬
бя  на  место  неизвестного  русского  шефа.  Что  могло  насторо¬
жить?  Зачем  отказываться  от  вербовки  ценного  агента?  Можно
не  полностью  верить  его  информации  и  перепроверять  ее.  Но  за¬
чем  отказываться?
 Шлоссер  зашел  в  ванную  комнату,  снял  пиджак  и  рубашку
и,  нагнувшись,  подставил  голову  под  струю  холодной  воды.  Вы¬
мыл  плечи  и  грудь,  растерся  полотенцем,  оделся  и  причесался.
 Времени  нет.  Он  был  уверен,  что  полковник  Редлих  заинте¬
ресует  русских,  и  не  приготовил  запасного  варианта.  Майор
вернулся  в  гостиную,  распахнул  окна  и  двери,  устроил  сквозняк
и  позвонил.  Дверь  скрипнула,  и  появился  рыжий  унтер.
 —  Слушаю,  господин  майор.
 —  Свари  кофе  и  пригласи  ко  мне  капитана.
 —  Разбудить?
 Шлоссер  не  ответил  и,  заложив  руки  за  спину,  стал  разгу¬
ливать  по  гостиной  и  разглядывать  висевшие  на  стенах  порт¬
реты.
 Кофе  давно  был  подан,  а  капитан  все  не  появлялся.  Шлоссер
не  знал,  зачем  вызвал  русского  и  о  чем  станет  с  ним  говорить,
но  почему-то  был  уверен,  что  поступил  правильно.  Капитан  во¬
шел,  чуть  припадая  на  больную  ногу,  и,  ни  о  чем  не  спрашивая,
уселся  в  давно  облюбованное  им  кресло.
 —  Чудесная  ночь,  майор,  —  сказал  он,  оглядел  кофейный
сервиз  и  налил  себе  кофе.  —  Я  сплю  как  младенец.
 Шлоссер  хотел  было  спросить,  не  связан  ли  хороший  сон
с  убийством  гестаповца,  но  воздержался  и  молча  протянул  ка¬
питану  шифровку  Москвы.  Русский  перечитал  несколько  раз,
повертел  листок,  зачем-то  посмотрел  с  обратной  стороны  и  бро¬
сил  его  на  стол.
 23*
 355

-r  Се  ля  ви,  майор.  —  Он  посмотрел  на  Шлоссера  и  усмех¬
нулся.  —  Пути  господни  неисповедимы.
 Шлоссер  молча  наблюдал  за  ним,  понимает  русский  причи¬
ну  отказа  или  нет.  Скорин  старался  не  улыбаться.
 —  Я  не  скрываю  удивления,  капитан,  —  медленно  произнес
Шлоссер.  —  Для  меня  это  поражение,  но  для  вас  смерть.  Не  хо¬
чу  пугать,  но  вы  больше  не  нужны,  капитан.
 —  На  полковнике  Редлихе  свет  клином  не  сошелся,  —  бы¬
стро  ответил  Скорин.
 —  Как  сказал  ваш  любимец  Гёте:  «Смерти  можно  бояться
или  не  бояться  —  придет  она  неизбежно.  Но  лучше  позже,  чем
раньше»,  —  Шлоссер  говорил  для  себя.
 Кто  может  заменить  полковника?  —  спросил  Скорин.  —
Черт  вас  возьми,  думайте,  майор!
 Шлоссер  отрезал  у  сигары  кончик,  долго  раскуривал  ее  и
пустил  голубоватое  кольцо  дыма.
 —  Мне  нравится  ваша  заинтересованность  в  жизни,  капи¬
тан.  Вы  перестали  быть  фанатиком.  В  конце  концов  все  симво¬
лы  и  убеждения  умирают  вместе  с  человеком.  Признаюсь,  это
относится  не  только  к  вам,  но  и  ко  мне.  Что  будем  делать?
 —  Центру  не  понравился  болтун  Редлих,  значит  его  нужно
заменить.  —  Скорин  поднялся  и  достал  из  буфета  бутылку.  —
Выпьем,  майор,  я  к  вам  привык...  —  Он  не  закончил  фразу,  мах¬
нул  рукой  и  наполнил  бокалы.
 —  Прозит,  капитан!  —  Шлоссер  чокнулся  со  Скориным.
 Они  выпили  и  помолчали.
 —  Если  даже  найти  замену,  то  не  хватит  времени,  —  сказал
наконец  Шлоссер.
 —  Я  так  и  думал,  майор,  —  Скорин  снова  налил  коньяк.  —
Я  не  верил  в  август.  Сколько  у  вас  осталось  дней?
 —  Три,  максимум  четыре.  —  Шлоссер  неожиданно  рассмеял¬
ся.  —  А  ловко  я  вас  заманил,  капитан?
 —  Не  понял?
 —  Теперь  это  не  имеет  значения.
 Шлоссер  рассказал  Скорину,  как  разрабатывал  операцию,
как  нашел  Зверева  и  забросил  его  в  Москву.  Как  организовал
фотоателье  и  казино.  Скорин  слушал  с  неподдельным  интересом.
 —  Абвер  может  гордиться  вашей  работой.
 Шлоссер  раздраженно  махнул  рукой  и  разлил  остатки
коньяка.
 —  При  чем  здесь  абвер,  капитан?  Каждый  работает  и  отве¬
чает  за  работу  сам.  Оценивается  только  результат.
 Кем  можно  заменить  Редлиха?  —  Скорину  не  нужно
было  изображать  опьянение,  у  него  действительно  кружилась
856

голова.  Он  попросил  свежего  кофе.  Шлоссер  позвонил,  а  когда
унтер  появился  в  гостиной,  показал  на  стол:
 —  Все  убрать  и  подать  свежий  кофе.  Быстро.
 Пока  охранник  бегал  на  кухню  и  обратно,  разведчики  мол¬
чали,  затем  выпили  по  две  чашки  кофе  и  посмотрели  друг  на
друга  вопросительно.  Первым  заговорил  Шлоссер:
 —  Новый  источник,  капитан,  надо  согласовать  не  только
с  Москвой,  но  и  с  Берлином.
 —  Зачем?  —  Скорин  вынул  из  кармана  смятую  шифров¬
ку.  —  Пусть  Берлин  считает,  что  полковник  Редлих  Москвой
утвержден  на  вербовку.
 Шлоссер  задумался.  Русский  говорит  дело.  Зачем  Берлину
знать  о  сегодняшней  шифровке.  Кандидатура  Редлиха  везде  со¬
гласована,  дело  на  него  заведено  и  передано  службе  безопасности.
Если  русский  предложит  другую  устраивающую  их  кандидату¬
ру,  дезинформацию  передать,  а  затем  обвинить  Редлиха  в  из¬
мене  и  расстрелять...  Москва  наверняка  сопоставит  факты,  пой¬
мет,  что  ранее  допустила  ошибку,  и  убедится  в  ценности  своего
разведчика  и  достоверности  поступающего  материала.
 —  А  кого  предложить  Москве?
 —  Вас,  майор  Шлоссер.  Почему  бы  мне  не  завербовать
вас?  —  спросил  Скорин.
 —  Кто  же  поверит?  Барон...  Майор  абвера...  Нет,  капи¬
тан,  —  Шлоссер  встал,  закрыл  окна  и  задернул  тяжелые  порть¬
еры.
 —  В  Москве  вас  отлично  знают.  Известны  ваши  антигитле¬
ровские  настроения  и  двухгодичная  опала,  —  убеждал  Ско¬
рин.  —  Москва  знает,  что  вы  были  против  войны  с  нами.  Если
хорошо  аргументировать,  то  можно  убедить...  —  Он  замолчал
и  вздохнул.  —  А  возможно,  и  нет.
 Шлоссер  не  отвечал.  Уже  согласившись  с  русским,  он  обду¬
мывал,  не  попадет  ли  в  ловушку.  Если  Москва  не  утвердит  вер¬
бовку  и  майора  Шлоссера,  то  капитана  тут  же  ликвидировать,
так  как  Центр  потерял  к  нему  доверие  и  русский  больше  не
нужен.  Могут  поверить?  Вполне  возможно.  Такой  шанс  есть.
Москва  санкционирует  вербовку,  он  дает  правдивую  информа¬
цию,  провалит  пару  плохих  агентов...
 —  Где  вы  познакомились  со  мной?  —  спросил  Шлоссер.
 —  В  казино,  майор.  Не  надо  сводить  всех  в  особняк.  Мне
вас  показал  Лапин.  Он  видел  вас  в  школе,  вы  заступились  за
провинившегося  курсанта.  Лапин,  конечно,  должен  быть  осво¬
божден.
 —  Вы  упрямы,  капитан.  Спасаете  соотечественника?  Надо
подумать,  —  Шлоссер  устроился  в  кресле  поудобнее.
 357

Русский  прав,  на  вербовку  Шлоссера  Центр  может  пойти.  Ка¬
питан  хочет  извлечь  максимальную  пользу.  Шлоссер  будет  обя¬
зан  сдать  нескольких  агентов,  иначе  в  его  сотрудничество  никто
не  поверит.  Освободить  Лапина...  Русский  полагает,  что  Центр
может  узнать  о  его  задержании.  Придется  жертвовать...
 —  Да,  барон,  надо  жертвовать,  —  словно  читая  его  мысли,
сказал  русский.  —  Георг  фон  Шлоссер  знает  много.  Если  вы
хотите  убедить  Москву  в  вашей  искренности,  придется  крупно
пожертвовать.  —  Скорин  внимательно  смотрел  на  собеседника,  и
Шлоссер  вспомнил,  как  капитан  смотрел  в  лицо  убитого  геста¬
повца,  словно  спрашивал  о  чем-то,  хотел  получить  ответ.
 Майор  передернул  плечами  и  встал.  Его  удивляла  способ¬
ность  русского  часами  сидеть  неподвижно.  Майор  выключил  свет,
открыл  окна.
 —  Я  пожертвую,  а  вы  откажетесь  в  ответственный  момент
сесть  за  ключ,  —  сказал  он.
 Скорин  улыбнулся  и  не  ответил.  «Я  говорю  глупости,  —  ду¬
мал  Шлоссер,  —  он  не  может  отказаться,  он  каждый  раз  сооб¬
щает  о  работе  под  контролем».
 —  В  случае  острой  необходимости  ежедневно  в  шесть  утра
я  могу  выйти  в  эфир.  Ответ  получаю  в  тот  же  день  в  двадцать
три  часа.  Сейчас,  —  Скорин  взглянул  на  часы,  —  пять.  Соста¬
вим  шифровку,  что  вечернюю  передачу  я  не  принимал,  следо¬
вательно,  о  запрещении  вербовки  Редлиха  не  знаю.  Якобы  сам
отказался  от  него  и  переметнулся  па  вас.  Ваш  материал  должен
быть  ценен,  лаконичен  и  легко  проверяем.
 Шлоссер  понимал,  какой  дорогой  ценой  придется  заплатить
за  успех,  но  уже  не  мог  отказаться.
 —  Я  не  могу  понять,  капитан,  —  сказал  Шлоссер,  —  зачем
это  нужно  вам?  Вам  лично?
 —  Вы  не  поверите,  майор.
 —  Попытаюсь.
 Скорин  помолчал,  решая,  сможет  ли  он  объяснить,  а  майор
понять,  и  заговорил:
 —  У  нас  несколько  разная  психология,  майор.  Я  пытаюсь
подороже  продать  свою  жизнь  и  честь.  Вы  разведчик,  барон,  и
понимаете,  какого  качества  в  Москву  должна  поступать  инфор¬
мация,  чтобы  в  вашу  вербовку  поверили.  Вам  придется  сдать
резидента  в  Москве.  Он  завалит  еще  нескольких  агентов.  Я  по¬
требую  заброски  в  Москву  Лапина  и  кого-нибудь  из  его  друзей.
Они  много  расскажут  о  ваших  школах.  Я  неплохую  цену  прошу
за  себя,  барон?
 —  Неплохую,  —  согласился  Шлоссер.
 В  шесть  часов  Скорин  сел  за  рацию  и  отстучал  Симакову
358

шифровку,  сообщая  о  представившейся  возможности  завербовать
майора  Шлоссера,  о  полученных  от  него  сведениях  о  двух  круп¬
ных  действующих  в  Москве  агентах.  Скорин  просил  дать  ответ
сегодня  же  в  связи  с  предстоящим  отъездом  Шлоссера  в  Берлин.
Запросил,  какие  гарантии  может  предоставить  майору  абвера
в  случае  его  согласия  на  сотрудничество.
 Скорин  закончил  передачу  и  ушел  спать,  а  Шлоссер  прослу¬
шал  записанный  на  пленку  текст,  вырезал  условный  сигнал  и
выдал  шифровку  в  эфир.
 Вечером  оба  разведчика  сидели  в  гостиной  у  приемника.  Ско¬
рин,  серьезно  сдвинув  брови,  читал  речь  доктора  Геббельса.
Шлоссер  листал  томик  Гейне.  Майор  проверил  часы,  посмотрел,
правильно  ли  настроен  приемник,  и  вдруг  подумал,  что  либо  пе¬
редачи  вообще  не  будет,  либо  Центр  не  разрешит  вербовку  майо¬
ра  Шлоссера.  Как  ему  раньше  не  приходила  такая  простая
мысль?  Капитан  не  сомневается  в  ответе  своего  Центра.  Вынудил
Шлоссера  сдать  агентов,  а  Центр  санкции  не  даст  и  запретит
дальнейшее  развитие  операции.
 Скорин  отложил  газету  и  подвинул  блокнот.  В  приемнике
раздался  треск,  и  равнодушный  мужской  голос  произнес:
«Семнадцатому  от  двадцать  четвертого»,  —  и  начал  диктовать
цифры.
 Карандаш  русского  быстро  бегал  по  бумаге.  При  повторе  он
повисал  над  каждой  цифрой,  но  ничего  не  исправил,  а  лишь
провел  под  последним  столбиком  черту.  Русский  выключил  при¬
емник,  взял  у  Шлоссера  томик  Гейне,  положил  перед  собой  и
начал  быстро  расшифровывать.  Майор  старался  не  смотреть  на
карандаш  русского  и,  изображая  равнодушие,  небрежно  разва¬
лился  в  кресле.  Русский  закончил  писать  и  протянул  блокнот
Шлоссеру.  Майор  взял  блокнот  и  прочитал:
 «Предложенный  вариант  крайне  интересен.  Считайте  основ¬
ным  заданием.  Данные  подтвердились.  Активизируйте  закреп¬
ление.  Связь  в  то  же  время».
 —  Готовьте  свое  второе  сообщение,  майор,  —  Скорин  поднял¬
ся  и  пошел  к  двери.
 Шлоссер  снял  телефонную  трубку  и  попросил  соединить  его
с  квартирой  адмирала.
 —  Добрый  вечер,  господин  адмирал,  —  Шлоссер  говорил  ти¬
хо  и  очень  спокойно.  —  Мой  крестник  получил  разрешение  и
благодарность.  Да,  на  контакт  с  полковником.  Дело  на  него  мы
передали  службе  безопасности.  Правильно?  Фрегатен-капитан  так
и  думал.  Да,  господин  адмирал?  —  Шлоссер,  прижав  трубку
плечом,  слушал  ласковый  голос  адмирала,  взял  бутылку  и  на¬
лил  полстакана  коньяка.  —  Жду  вашего  адъютанта.  Понимаю,
359

господин  адмирал!  Можете  докладывать,  к  выполнению  задания
майор  Шлоссер  готов.  Благодарю.  —  Шлоссер  бросил  трубку  и
залпом  выпил  коньяк.
 —  Вы  много  пьете,  Георг.
 Шлоссер  не  заметил,  как  в  библиотеку  вошла  Лота.  Она  бы¬
ла  в  вечернем  платье,  в  туфлях  на  высоком  каблуке  и  держа¬
ла  в  руке  гвоздику.  Лота  подошла  к  барону  и  протянула  цве¬
ток.
 —  Благодарю.  —  Он  поставил  гвоздику  в  стакан,  из  кото¬
рого  пил  коньяк.  —  Вы  сегодня  особенно  красивы.
 —  Сегодня?  —  переспросила  девушка  и  положила  руки  ему
на  плечи.  —  Георг,  вы  можете  на  минуту  забыть,  что  вы  барон
и  мой  начальник?
 Шлоссер  обнял  ее  и  крепко  поцеловал.  Лота  закрыла  глаза
и,  оловно  слепая,  провела  рукой  по  его  лицу.
 —  Я  не  могу  с  вами  работать,  Георг,  —  шептала  она.  —
Я  вообще  не  могу  работать  в  разведке.  Я  люблю  вас,  Георг
фон  Шлоссер.
 Лота  отстранилась  и  посмотрела  ему  в  лицо.
 Шлоссер  налил  две  рюмки,  чокнулся  и,  продолжая  стоять  за
спиной  Лоты,  молча  выпил.
 Служба  безопасности  арестовала  Лапина  и  еще  двух  курсан¬
тов  по  подозрению  в  связях  с  подпольем.  Шлоссеру  не  доставило
труда  убедить  Маггиля  представить  арест  как  очередную  провер¬
ку,  вернуть  курсантов  в  школу,  чтобы  начать  форсированную
подготовку  к  заброске  в  советский  тыл.  Майор  организовал  еще
одну  встречу  русского  разведчика  с  Лапиным.
 Вечером  Шлоссер  принял  ответ  из  Москвы  на  свое  второе
донесение.  Центр  поздравлял  русского  с  успехом.  Подгоняемые
Берлином  события  разворачивались  предельно  быстро.  Маггиль
улетел  в  Берлин.
 Ночью  к  особняку  подкатила  закрытая  машина  —  к  Шлос¬
серу  прибыли  личный  адъютант  Канариса  и  фрегатен-капитан
Целлариус.  Барон  встретил  гостей  в  саду,  офицеры  прошли  в
дом.  В  гостиной  адъютант  в  присутствии  Целлариуса  вручил
Шлоссеру  запечатанный  пакет.  Майор  взвесил  его  на  руке,  не¬
брежно  бросил  на  стол  и  сказал:
 —  Садитесь,  господа.  Сеанс  состоится  в  шесть  утра,  время
еще  есть.
 Адъютант  сел  за  стол  и  положил  сцепленные  в  замок  руки
на  пакет.
 —  Не  волнуйтесь,  полковник,  —  сказал  Целлариус,  огляды¬
360

вая  гостиную  и  нервно  зевая,  —  все  будет  в  полном  по¬
рядке.
 Шлоссер  взглянул  на  часы  и  спросил:
 —  Господа,  у  нас  еще  три  часа,  сыграем  в  карты?
 Адъютант,  продолжая  сидеть  за  столом,  издал  какой-то  нечле¬
нораздельный  звук.  Шлоссер  подошел,  взял  со  стола  пакет,
вскрыл,  прочитал  документ  и  спрятал  в  карман,  а  пакет  поджег
и  бросил  в  камин.
 —  Давайте  ужинать,  господа  .—  Он  позвонил.  —  Или  завтра¬
кать,  как  вам  будет  угодно.
 За  столом  Шлоссер  и  Целлариус  обсуждали  положение  на
фронте,  а  полковник  сидел  молча  и  не  сводил  взгляда  с  кармана
Шлоссера,  в  который  барон  спрятал  полученный  документ.  Пал»
ковник  знал  содержание  документа,  адъютанта  возмущало  види¬
мое  безразличие  Шлоссера  и  даже  пренебрежение  к  столь  ответ¬
ственному  заданию.
 —  Георг,  шифровку  будет  передавать  русский  или  твой  ра¬
дист?  —  спросил  Целлариус  и,  не  обращая  внимания  на  возму¬
щенный  взгляд  полковника,  разлил  в  рюмки  коньяк.
 —  Русский.  Конечно,  русский,  Александр.  Зачем  риско¬
вать?  —  С  приближением  решающей  минуты  Шлоссер  тоже  на¬
чал  нервничать.
 —  Не  боишься,  Георг?  Он  не  выкинет  какой-нибудь  номер?  —
Целлариус  покосился  на  полковника,  застывшего  с  чашкой  кофе
в  руке.
 Шлоссер  еле  сдержал  себя.  Он  понял,  что  Целлариус  перестра¬
ховывается.  Если  русский  взбунтуется,  начальник  абверштелле
всегда  сможет  сослаться  на  полковника,  слышавшего  его  опа¬
сения.
 —  А  если  русские  почувствуют  чужую  руку?  —  спросил
барон,  чокнулся  с  рюмкой  полковника  и  выпил.
 Скорин  не  спал.  Он  слышал,  как  подъехали  машины.  Он  по¬
брился,  почистил  мундир,  пытался  читать,  но  отвлечься  не  уда¬
лось.  Мысль  о  том,  что  за  ключ  могут  посадить  радиста  и  тогда
он,  Скорин,  станет  не  нужен,  мало  того  —  опасен,  преследовала
и  не  давала  покоя.  Могут  ликвидировать  за  несколько  дней  до
конца  операции.  Погибнуть  —  и  не  выполнить  задание!  Частично
не  выполнить,  дезинформация  немцев,  конечно,  не  пройдет.
 Скорин  застегнул  и  одернул  мундир,  руки  слегка  дрожали.
Он  подошел  к  зеркалу,  постоял  неподвижно,  вглядываясь  в  свое
бледное  лицо,  закурил,  но  тут  же  смял  сигарету  и  спустился
вниз.
 —  Здравствуйте,  господа,  —  сказал  он,  входя  в  гостиную,  и
представился:  —  Пауль  Кригер.
 361

Целлариуе  встал,  оглядел  русского  и  подал  ему  руку.  Пол¬
ковник  удивленно  поднял  брови  и  уставился  в  тарелку.
 Шлоссер  показал  на  стул.
 —  Садитесь.  —  Затем  позвонил  и  распорядился  вызвать
в  библиотеку  радиста  и  приготовить  рацию.
 —  Сейчас  только  пять,  барон,  —  удивился  Скорин.
 —  Вы  сегодня  выйдете  в  эфир  чуть  раньше.  Не  беспокойтесь,
капитан,  шифровка  поступит  по  назначению.
 —  Вам  виднее,  —  Скорин  повернулся  к  Целлариусу,  —  гос¬
подин  фрегатен-капитан,  когда  вы  планируете  заброску  группы
Лапина?
 Целлариуе  взглянул  вопросительно  на  Шлоссера  и  ответил:
 —  Скоро,  капитан.
 —  Я  хотел  бы  отослать  с  Лапиным  письмо.  Центру  будет
приятно  увидеть  мой  почерк,  —  сказал  Скорин.
 —  Неплохо  придумано,  —  Целлариуе  одобрительно  кивнул.  —
Напишите,  я  передам.
 Шлоссер  рассмеялся.
 —  Вы  недооцениваете  капитана,  Александр.
 —  Не  знаю,  что  имеет  в  виду  барон,  —  ответил  Скорин,  —
но  мне  неудобно  вас  затруднять,  господин  фрегатен-капитан.
Я  с  вашим  курсантом  знаком,  передам  письмо  лично.  Если  вы,
конечно,  в  письме  заинтересованы.
 —  Хорошо,  хорошо.  Позже  обсудим,  господа,  —  Шлоссер
встал.  —  Александр,  вы  хотите  присутствовать?
 —  Если  не  возражаешь,  Георг,  —  Целлариуе  вытер  руки  сал¬
феткой  и  тоже  встал.
 —  Господин  полковник  подождет  здесь,  —  сказал  Шлоссер.—
Извините,  но  у  нас  свои  маленькие  секреты.  —  Он  взял  Цел-
лариуса  и  Скорина  под  руки  и,  не  обращая  внимания  на  возму¬
щение  личного  адъютанта  адмирала,  прошел  в  библиотеку.
 Рация  была  уже  развернута  и  стояла  на  столе.  При  виде  во¬
шедших  офицеров  радист  вскочил.
 —  Вы  пока  не  нужны,  —  сказал  ему  Шлоссер,  вынул  из  кар¬
мана  присланный  из  Берлина  пакет,  перечитал  и  передал  Целла¬
риусу.  —  Я  оказался  прав,  Александр.
 —  Япония  готовится  к  войне?  —  спросил  Целлариуе,  загля¬
дывая  в  текст.
 —  Да,  —  Шлоссер  протянул  бумагу  Скорину.  —  Зашифруйте
и  передайте,  капитан.
 —  Еще  рано,  барон.  —  Скорин  положил  перед  собой  блокнот
и  открыл  томик  Гейне.  —  Центр  не  примет  шифровку.  Срабо¬
таем  впустую.
 362

Шлоссер  ничего  не  ответил,  и  Скорин,  решив  больше  не  спо¬
рить,  зашифровал  текст,  сел  за  ключ  и  отстучал  сообщение.
 —  Вот  и  отлично,  —  Шлоссер  похлопал  Скорина  по  плечу
и  пригласил  в  библиотеку  радиста.  —  Приступайте,  ефрейтор.
 Майор  открыл  потайной  бар  и  наполнил  рюмки,  при  этом  он
настороженно  наблюдал  за  СгЛриным,  который  не  сводил  глаз
с  радиста.  Скорин  видел,  как  из  рации  достали  портативный  маг¬
нитофон,  радист  надел  наушники,  прослушал  пленку  и  обратил¬
ся  к  Шлоссеру:
 —  Как  обычно,  господин  майор?
 —  Да,  да.  Конечно,  —  Шлоссер  протянул  Целлариусу  и  Ско¬
рину  наполненные  рюмки.  —  Выпьем  за  успех,  господа.  Пол¬
ковник  осуждает  пьянство,  а  я  не  люблю,  когда  меня  осуж¬
дают.
 Радист  вырезал  кусок  магнитофонной  ленты,  аккуратно  ее
склеил  и  снова  зарядил  в  рацию.
 —  Готово,  господин  майор!
 —  Благодарю,  вы  свободны,  —  Шлоссер  чокнулся  со  Скори-
ным.  —  Все  гениальное  просто,  капитан.  Ровно  в  шесть  ваша
шифровка  выйдет  в  эфир.  Без  сигнала  о  работе  под  контролем.
 Глава  четырнадцатая
 Москва  ответила  коротко:  «Данные  требуют  подтверждения
и  перепроверки».  Шлоссер  посоветовался  с  Целлариусом  и  дал
аккуратный  ответ:  «Приму  меры  к  выполнению  задания...»  Да¬
лее  он  сообщил  еще  об  одном  переброшенном  за  линию  фронта
агенте.  Майор  полагал,  что  подтверждение  дезинформации  может
насторожить  русских,  а  провалом  агента  закреплял  «вербовку»
майора  Шлоссера,  доказывал  добропорядочность  источника.
 Барона  начало  беспокоить  поведение  русского,  который  пере¬
стал  бриться,  разгуливал  по  особняку  полупьяный,  напевая  рус¬
ские  песни.  Он  беспричинно  ударил  охранника  и  обругал  Лоту,
когда  девушка  пригласила  его  на  прогулку.  За  ключ  русский
сел  беспрекословно,  но,  отстучав  шифровку,  чуть  не  разбил  ра¬
цию,  а  уходя  из  библиотеки,  взял  из  бара  две  бутылки  коньяка.
Через  час  он  пустой  бутылкой  запустил  в  садовника  и  чуть  не
проломил  ему  голову.  Конечно,  «мавр  сделал  свое  дело»,  но  мог
прибыть  ревизор  Центра,  и  на  контрольной  встрече  русский  про¬
валит  операцию.  В  таком  состоянии  он  может  покончить  само¬
убийством  или  натворит  еще  каких-нибудь  глупостей.  Шлоссер
попробовал  поговорить  с  русским,  но  еле  успел  выскочить  из  его
комнаты,  когда  капитан  запустил  в  него  подсвечником.  Видимо,
не  следовало  говорить  об  изъятии  условного  сигнала.  Барон  по¬
363

стоял  за  дверью,  пробормотал:  «Се  ля  ви»,  —  и  приказал  охране
усилить  наблюдение.
 Молчала  Москва,  молчал  Берлин.  По  предупредительному  по¬
ведению  Целлариуса  барон  понимал,  что  операция  проходит  бла¬
гополучно,  но  раз  Канарис  не  звонит,  значит,  он  не  спешит  до¬
кладывать  ставке  о  завершении  «Троянского  коня».
 Шлоссер  пошел  последним  козырем:  приказал  забросить  под
Москву  Лапина  и  его  двух  товарищей.  Явка  группы  Лапина
в  русскую  контрразведку  должна  окончательно  успокоить  Мо¬
скву,  заставить  Центр  поверить  сообщениям,  поступающим  из
Таллина.  Шлоссер  не  помнил,  чтобы  какая-нибудь  операция
обеспечивалась  таким  количеством  жертв:  сданы  пять  агентов,
Зверев,  Лапин  и  еще  двое  русских  возвращены  Красной  Армии,
засвечены  абверкоманда,  ее  руководящий  состав  и  три  агентур¬
ные  школы.  Но  если  операция  «Троянский  конь»  пройдет  успеш¬
но  и  русские  не  только  не  ослабят  свою  Дальневосточную  армию,
но  и  усилят  ее,  то  немецкое  наступление  на  Юге  завершится
окончательной  победой,  и  тогда  никакие  жертвы  не  будут  слиш¬
ком  велики.
 В  ожидании  прошла  неделя.  На  повторные  требования  Мо¬
сквы  перепроверить  информацию  относительно  Японии  Шлоссер
отвечал,  что  принимает  все  меры,  и  сдавал  очередного  агента.
Барон  знал,  что  два  раза  подобная  информация  в  руки  развед¬
чика  попадает  редко,  подтвердить  —  значит  вызвать  лишние
подозрения,  а  может  быть,  и  провалить  операцию.  Настойчи¬
вость  Центра  означала  серьезную  заинтересованность,  майору
абвера  оставалось  только  ждать.  И  он  ждал.  Несколько  раз  Цел¬
лариус  намекал,  что  стоит  дать  косвенное  подтверждение,  но
барон  не  соглашался,  а  приказать  ему  и  взять  на  себя  ответ¬
ственность  за  всю  операцию  в  данной  ситуации  не  решался  даже
адмирал  Канарис.  Барон  пришел  к  выводу,  что  именно  молчание
лучше  всего  убедит  русских.
 Прошло  еще  три  дня,  а  на  четвертый  в  особняк  явился  Цел¬
лариус  и  сказал:  «Георг,  ты  сорвал  банк.  По  данным  японского
генштаба,  две  русские  дивизии,  готовившиеся  к  переброске  на
Запад,  оставлены  на  своих  местах  и  усилены  танковой  бригадой.
Ожидается  прибытие  свежих  частей  и  двух  авиаполков».
 Вечером  из  Центра  пришла  шифровка:  «Поздравляем  награж¬
дением  орденом  Красного  Знамени.  Сообщение  подтвердилось,  за¬
крепляйте  вербовку  «Викинга»,  готовьтесь  к  возвращению».  Что¬
бы  еще  больше  не  нервировать  русского,  Шлоссер  шифровку  Ско¬
рину  не  показал,  а  тот  безразлично  сел  за  ключ  и  отстучал:
«Благодарю,  приступаю  к  выполнению»,  даже  не  спросив,  за  что
благодарит  и  к  чему  приступает.  После  сеанса  капитан  взял  две
364

новые  бутылки  и,  нелепо  раскачиваясь  на  длинных  худых  ногах
и  напевая  незнакомую  барону  песню,  отправился  к  себе  в  ком¬
нату.  Последние  дни  он  перестал  буянить,  из  своей  комнаты  по¬
чти  не  выходил,  даже  обедал  у  себя.  Он  пил  или  спал,  иногда
пел,  у  кровати  валялась  стопка  книг,  но  вряд  ли  он  был  в  со¬
стоянии  читать.
 На  следующий  день  рано  утром  майор  абвера  Георг  фон
Шлоссер  улетел  в  Берлин.  На  аэродроме  его  провожали  фрега-
тен-капитан  Целлариус  и  накануне  вернувшийся  из  Берлина
гауптштурмфюрер  Маггиль.  «Дело  русского  агента»  полковника
Редлиха  слушалось  при  закрытых  дверях,  после  чего  полковника
поставили  к  стенке.  На  груди  гауптштурмфюрера  поблескивала
новая  медаль.  Все  были  довольны.  Уже  поднимаясь  в  самолет,
обернувшись  и  махая  на  прощанье  оставшимся  внизу  офицерам,
Шлоссер  взглянул  на  эту  медаль  и  подумал,  что,  возможно,
именно  смерть  Редлиха  форсировала  операцию  «Троянский
конь».
 Шлоссер  застрелится!  Безусловно!  Вернувшись  из  Берлина  и
выяснив,  что  операция  «Троянский  конь»  провалена,  он  застре¬
лится.  Боже,  как  просто!  Он  застрелится,  и  все  полетит  к  черто¬
вой  матери!
 Скорин  медленно  встал  из-за  стола  и  сделал  несколько  шагов
по  комнате.
 Ведь  он  уже  думал  об  этом.  Что  делать?  Лота!  Единственное
средство!  Шлоссер  влюблен  и  любимую  в  руках  гестапо  не  оста¬
вит.  Барон  не  такой  человек,  он  не  отдаст  Маггилю  девушку.
Конечно,  не  отдаст!
 Скорин  посмотрел  в  угол  комнаты,  где  выстроилась  шеренга
разнокалиберных  бутылок,  и  удовлетворенно  присвистнул,  затем
взял  с  подоконника  почти  полную  бутылку  коньяка,  вылил  ее
в  умывальник  и  пустую  поставил  в  угол.  Этим  он  занимался  уже
дней  десять.  Чтобы  выглядеть  соответствующим  образом,  Скорин
ежедневно  читал  до  пяти-шести  утра,  благо  белые  ночи  предо¬
ставляли  возможность  не  зажигать  свет,  спал,  не  раздеваясь,
а  вставая,  не  брился  и  выпивал  рюмку  коньяка.
 Сегодня  он  решил  «взять  себя  в  руки»,  попросил  отгладить
мундир,  «перестал»  пить,  выбрился  и  принял  ванну.  В  полдень
он  попросил  Маггиля  уделить  ему  несколько  минут  и  вскоре
был  приглашен  в  гостиную.  Гауптштурмфюрер  стоял  у  окна,
услышав,  как  Скорин  вошел,  быстро  повернулся,  сделал  несколь¬
ко  шагов  навстречу  и  показал  на  кресло.
 —  Я  вас  слушаю.
 Скорин  неторопливо  сел,  вытянул  больную  ногу.  Начинать
разговор  он  не  собирался.  Маггиль  немного  подождал,  сказал
365

несколько  слов  о  погоде  и  выжидательно  посмотрел  на  Скорина.
Молчание  затягивалось.  Гауптштурмфюрер  явно  не  понимал  на¬
мерений  русского  разведчика,  заговаривал  то  на  одну,  то  на  дру¬
гую  тему,  но  Скорин  не  поддерживал  разговора,  предлагая  геста¬
повцу  самостоятельно  отгадать  цель  визита.  После  очередной
паузы  Маггиль  решил  припугнуть  противника  и  сказал:
 —  Вы  зря  убили  Вальтера,  капитан.
 —  Я  сожалею,  гауптштурмфюрер,  тем  более  что  опрометчи¬
вые  поступки  несвойственны  мне,  —  ответил  Скорин  и  чуть-
чуть  повернулся  в  кресле.
 Маггиль  не  торопился.  Теперь  ясно,  русский  решил,  что  Шлос¬
сер  уходит  со  сцены,  и  испугался.
 —  Служба  безопасности  бережет  своих  людей.  —  Маггиль
откинулся  в  кресле,  давая  понять,  что  ждет  ответного  хода.
 Скорин  понимающе  кивнул.
 —  Видимо,  целесообразнее,  если  операцию  продолжит  ваше
ведомство,  герр  Маггиль.
 —  Георг  улетел  в  Берлин.
 —  На  пути  к  победе  человек  совершает  ошибки,  а  майор
Шлоссер  всего  лишь  человек,  —  философски  ответил  Скорин,
сделал  паузу  и  спросил:  —  Вы,  гауптштурмфюрер,  уже  нашли
замену  несчастному  Вальтеру?
 —  Согласно  моему  рапорту  Вальтера  убили  партизаны,  я  еще
не  нашел  преступников,  но  с  вашей  помощью,  капитан...
 —  Покойный  чем-то  мешал  майору  Шлоссеру?
 —  Не  думаю,  —  Маггиль  недоуменно  посмотрел  на  развед¬
чика.
 Скорин  потер  больную  ногу  и,  словно  нехотя,  спросил:
 —  Материалы  на  мой  арест  вы  получили  от  Шлоссера?
Застигнутый  вопросом  врасплох,  Маггиль  кивнул.
 —  Значит,  он  умышленно  отдал  меня  в  гестапо,  —  Скорин
поднял  голову  и  посмотрел  Маггилю  в  глаза.  —  Русские  гово¬
рят:  что  посеешь,  то  пожнешь.  —  Он  выдержал  небольшую  пау¬
зу  и  сказал  решительно:  —  Адрес  и  маршрут  Вальтера  сооб¬
щала  мне  Лога  Фишбах,  а  ей  его  дал  Хонникер.
 —  А  доказательства?  —  быстро  спросил  Маггиль.
 —  Они  не  нужны,  гауптштурмфюрер.  Шлоссер  имеет  не¬
счастье  любить  эту  девушку.  Окажись  Фишбах  в  руках  службы
безопасности,  барон  отдаст  за  нее  не  только  результаты  опера¬
ции.  Вы  возьмете  барона  за  горло  и  сделаете  из  него  мощного
союзника.  По  возвращении  из  Берлина  Георг  фон  Шлоссер  станет
крупной  персоной.
 Маггиль  встал.
 —  Минуту,  гауптштурмфюрер,  —  остановил  его  Скорин.  —
366

Уверен,  что  вы  отлично  понимаете,  девушку  можно  только  аре¬
стовать.  —  Он  потер  простреленное  бедро  и  поморщился.  —  Если
вы  ее  тронете,  барон  пойдет  на  все.  Держите  ее  как  заложницу.
 Сорвавшись,  события  уже  не  могли  остановиться  и  летели,
цепляясь  друг  за  друга,  словно  звенья  одной  цепи.  Москва  пе¬
редала,  что  в  Таллин  вылетает  связной  с  важными  указаниями,
и  просила  Скорина  приготовить  безопасную  явку.  Тотчас  в  особ¬
няке  начали  появляться  агенты  гестапо,  они  приходили  через
черный  ход  и  уводили  с  собой  по  одному  людей  Шлоссера,  по¬
следней  увели  Лоту.  Все  делалось  тихо  и,  надо  сказать,  для  ге¬
стапо  очень  вежливо  и  аккуратно.  К  вечеру  вся  охрана  особняка
была  заменена  полностью,  лишь  одноногий  садовник  остался
на  своем  посту  и  продолжал  ловко  шнырять  под  окнами.
 Целлариус,  чтобы  не  объясняться  со  Шлоссером,  который  дол¬
жен  был  вот-вот  вернуться,  уехал  с  инспекторской  поездкой  по
агентурным  школам.
 Маггиль  расхаживал  по  особняку,  торжественный  и  значи¬
тельный.
 Шлоссер  вошел  в  сад  в  штатском  изящном  костюме,  с  буке¬
том  пурпурных  роз.  Когда  в  передней  барона  встретил  незна¬
комый  мужчина,  барон  не  выдал  своего  удивления  и  сказал:
 —  Передайте  фрейлейн,  что  прибыл  полковник  Георг  фон
Шлоссер.
 «Слуга»  помялся,  но  звание  и  баронский  титул  заставили  его
ответить  вежливо:
 —  Простите,  господин  полковник,  но  фрейлейн  нет  дома.
 Шлоссер  бросил  цветы  на  столик  с  телефоном  и  быстро  про¬
шел  в  дом.  Увидев  незнакомых  мужчин,  по-хозяйски  расположив¬
шихся  на  кухне  и  задней  веранде,  и  без  труда  определив,  что
штатские  костюмы  гости  носить  не  умеют,  барон  повернулся  на
каблуках  и,  еле  сдерживая  бешенство  и  хлопая  дверями,  пошел
через  анфиладу  комнат.  Он  уже  все  понял,  но  не  хотел  верить,
что  Лота  арестована.  В  библиотеке  он  снял  трубку  и  позвонил
Целлариусу,  а  когда  услышал,  что  фрегатен-капитан  уехал  и
вернется  только  через  несколько  дней,  обругал  своего  бывшего
адъютанта,  которого  обменял  на  Лоту  Фишбах  у  начальника
абверштелле,  и  бросил  трубку.
 Целлариус  отступил,  не  захотел  портить  отношения  со  служ¬
бой  безопасности.  Знал  ли  обо  всем  этом  адмирал  Канарис,
провожая  на  аэродром  новоиспеченного  полковника?  Что  теперь
делать?  Звонить  Маггилю,  ехать  к  нему?  Безусловно,  гауптштурм-
фюрер  получил  самые  высокие  полномочия,  разговаривать  с  ним
367

бессмысленно.  Целлариус  спрятался,  нужно  звонить  адми¬
ралу...
 Барон  повернул  книжную  полку,  открыл  потайной  бар  и  хо¬
тел  выпить,  но  передумал.
 Лота  в  гестапо.  Неужели  девушку  допрашивают?  А  где  ра¬
дист?  Может  СД  узнать  о  запрещении  Москвы  вербовать  Ред¬
лиха?
 Барон  закрыл  бар.
 Вот  так  победа.  Что  означают  поздравления  в  штаб-квартире,
повышение  в  звании,  мягкие  речи  Канариса?  Где  русский?  Где
высокий  худой  капитан  с  наивными  голубыми  глазами?  Тоже
арестован?  Особняк  набит  охраной,  значит  русский  здесь.  Навер¬
ное,  спился  окончательно.
 Шлоссер  поднялся  на  второй  этаж,  постучал  в  комнату
разведчика  и  сразу  открыл  дверь.  Капитан  сидел  за  столом
и  что-то  читал.  Услышав  стук,  он  повернулся  и  встал  навстречу
Шлоссеру.
 —  Добрый  день,  барон,  —  он  пожал  Шлоссеру  руку.  —  На¬
деюсь,  перелет  прошел  благополучно?
 —  Благодарю,  капитан,  —  Шлоссер  ответил  на  рукопожатие
и  с  удивлением  оглядел  русского,  который  был  подтянут,  чисто
выбрит,  на  лице  ни  малейших  следов  алкоголя.
 Капитан  молча  вынул  из  нагрудного  кармана  какую-то  бу¬
магу  и,  предостерегающе  нахмурившись,  протянул  ее  Шлоссеру.
Барон  развернул  и  прочитал:  «Разговор  подслушивается.  Выве¬
дите  меня  на  прогулку*.
 —  Нам  необходимо  обсудить  один  вопрос,  барон,  —  говорил
капитан,  пока  Шлоссер  читал  записку.  —  На  днях  прибывает
связной  из  Центра.  Судя  по  тому,  что  Москва  не  сообщила  па¬
роля,  связной  мне  известен  лично.  —  Он  многозначительно  по¬
смотрел  барону  в  глаза.  —  Мне  кажется,  прибудет  мой  непосред¬
ственный  начальник.  Разведчик  высокого  класса,  человек  умный
и  осторожный.  Необходимо  все  предусмотреть,  иначе  провалюсь
не  только  я...  —  Он  наклонился  к  Шлоссеру  и  нарочито  громким
шепотом  закончил:  —  Провалится  вся  ваша  операция.
 Шлоссер  прошелся  по  комнате  и  зачем-то  заглянул  в  книгу,
которую  читал  перед  его  приходом  русский  разведчик.  «Коммен¬
тарии  к  Галльской  войне»-
 —  Интересуетесь  историей?  —  рассеянно  спросил  барон.  —
Можете  меня  поздравить,  я  получил  полковника.
 —  Поздравляю,  вы  заслужили  это  звание,  барон,  —  сказал
насмешливо  русский,  пожал  ему  руку  и  снова  посмотрел  Шлос¬
серу  в  глаза.
 —  Сегодня  отдыхаем.  Все  дела  завтра,  капитан.  Был  рад  вас
 368

видеть.  —  Барон  кивнул  и  открыл  дверь,  но  остановился  и  спро¬
сил:  —  Вы  не  знаете,  где  фрейлейн  Фишбах?
 —  Последние  дни  мы  с  ней  не  виделись.  Я  вообще  не  выхожу
из  своей  комнаты.  —  Русский  показал  на  пальцах  решетку.  —
Передайте  ей  от  меня  привет,  барон.
 —  Благодарю,  обязательно  передам.  —  Шлоссер  вышел.
 Шлоссер  терялся  в  догадках.  О  чем  хочет  говорить  русский?
Что  означает  резкая  перемена  в  его  поведении?  Но  постепенно
личные  заботы  и  тревога  за  Лоту  вытеснили  мысли  о  русском
разведчике.  Сейчас  надо  подумать  о  себе.  Барон  не  видел  спо¬
соба  вытащить  девушку  из  рук  гестапо  и  решил  провести  раз¬
ведку.
 Гауптштурмфюрер  встал  по  стойке  «смирно»,  вытянул  руку
в  партийном  приветствии  и  поздравил  Шлоссера  с  повышением.
Барон  вежливо  выслушал  напыщенную  тираду  Маггиля  и,  ниче¬
го  не  спрашивая,  опустился  в  предложенное  ему  кресло.
По  скользящей  улыбке  и  суетливым  движениям  гауптштурмфю-
рера  барон  понял,  что  друга  детства  раздирают  противоречия.
С  одной  стороны,  бороться  с  полковником  абвера  бароном
Шлоссером  страшно,  кроме  того,  существует  приказ  Кальтенбрун-
нера,  видимо,  согласованный  с  Канарисом,  о  совместной  работе
абвера  и  СД.  С  другой  —  слишком  велик  соблазн  прибрать  все
дело  к  рукам.
 Барон  обдумывал  создавшееся  положение  и  почти  не  слушал
гауптштурмфюрера,  пространно  разглагольствовавшего  о  том,  что
работать  в  Эстонии  становится  все  труднее,  агентура  не  может
нащупать  большевистское  подполье,  а  диверсии  продолжаются.
Итак,  сотрудничество  с  СД.  Вот  что  означают  рассуждения  ад¬
мирала  о  гибкости  в  работе.  Где  бы  были  все  эти  господа,
промахнись  Шлоссер  с  операцией  «Троянский  конь»?  Как  бы
выглядело  сотрудничество?
 Наконец  Маггиль  понял,  что  полковник  абвера  его  не  слу¬
шает,  замолчал  и  вопросительно  взглянул  на  Шлоссера.  Он  си¬
дел  в  кресле,  вытянув  ноги,  по-кошачьи  щурился  и  никак  не
реагировал  ни  на  слова,  ни  на  молчание  хозяина  кабинета.
Маггиль  принял  твердое  решение  дождаться,  когда  гость  загово¬
рит,  но  не  выдержал  и  спросил:
 —  Ты  видел  фюрера,  Георг?
 —  Ты  правильно  сделал,  Франц,  что  не  убрал  садовника.
Его  исчезновение  насторожило  бы  обитателей  соседних  домов,  —
сказал  после  долгой  паузы  Шлоссер,  провел  пальцем  по  усам
и  зевнул.  —  Зачем  ты  арестовал  Лоту  Фишбах?
 —  Девчонка  дала  русскому  адрес  Вальтера,  помогла  его  вы¬
следить,  —  быстро  ответил  Маггиль.
 24  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 369

—  Вот  оно  что!  —  удивился  Шлоссер.  —  Нехорошо,  у  нас
же  был  уговор.  Освободи  ее,  Франц.  Русский  не  может  жить
без  прикрытия.  —  Он  встал  и  пошел  к  выходу.
 —  Никогда!  —  Маггиль  подбежал  и  взялся  за  ручку  две¬
ри.  —  Ты  слышишь,  барон?  Никогда!
 Шлоссер  недоуменно  пожал  плечами,  подождал,  пока  Маггиль
отпустит  ручку  двери,  открыл  ее  ногой  и  перешагнул  порог.
 —  Только  по  приказу  Кальтенбруннера!  —  крикнул  ему
вслед  Маггиль.
 Шлоссер  впервые  видел  русского  в  штатском  костюме.  Капи¬
тан  принадлежал  к  редкой  категории  мужчин,  которым  цивиль¬
ный  костюм  шел  больше,  чем  форма.  Шлоссер  и  Скорин  сидели
в  небольшом  ресторанчике.  Деревянные  стены,  барьерчики,  от¬
деляющие  столики  друг  от  друга,  а  также  неяркие  настольные
лампы,  которые  при  желании  можно  погасить,  создавали  уют.
Ресторан  выбрал  русский,  Шлоссер  и  не  знал  о  существовании
в  Таллине  такого  тихого  и  уютного  заведения.  Заказывал  Шлос¬
сер,  но  неожиданно  капитан  перебил  и  спросил,  есть  ли  черная
икра.  Принимавший  заказ  хозяин  замялся,  но  затем  лишь  кив¬
нул  стоявшему  за  его  спиной  официанту.
 Когда  стол  был  накрыт,  барон  веял  запотевшую  бутылку
водки  и  спросил:
 —  Я  вижу,  вам  не  чужды  маленькие  человеческие  слабости,
капитан?
 —  Я  старший  лейтенант  государственной  безопасности,  —  от¬
ветил  Скорин.  —  В  переводе  на  общевойсковое  звание  —  майор.
 Шлоссер  с  удивлением  посмотрел  на  него  и  наполнил  рюмки,
а  Скорин  продолжал:
 —  Зовут  меня  Сергей  Николаевич.  —  Он  слегка  привстал
и  поклонился.  —  Барон,  вы  можете  знать  мое  настоящее  имя.
 Они  посмотрели  друг  другу  в  глаза,  выпили,  съели  по  мас¬
лине  и  закурили.  Синхронность  движений  этих  абсолютно  раз¬
ных  людей  посторонний  наблюдатель  мог  бы  расценить  как  сви¬
детельство  близости  и  многолетней  дружбы.  Выдержав  неболь¬
шую  паузу,  Скорин  мягко  улыбнулся  и  сказал:
 —  Я  не  умею  начинать  разговор.
 Шлоссер  вновь  наполнил  рюмки,  но  Скорин  сделал  отри¬
цательный  жест.
 —  Пить  мы  сегодня  не  будем.  —  Он  взял  рюмку  барона
и  отставил  в  сторону.  —  Вам  необходим  трезвый  ум,  Георг  фон
Шлоссер.  Я  не  могу  позволить  вам  напиваться  перед  серьезным
разговором.
 370

Шлоссер  провел  пальцем  по  усам,  прищурившись,  взглянул
на  Скорина.
 —  Я  приехал  в  Таллин  не  ради  абверкоманды,  а  к  вам.
Лично  к  майору  абвера  барону  фон  Шлоссеру.  Делайте  соответ¬
ствующие  выводы,  барон.
 —  Не  понял.  —  Шлоссер  отстранил  руку  Скорина  и  взял  свою
рюмку.
 —  Подумайте,  —  Скорин  зажег  новую  сигарету.
 —  Вы  нарочно  провалились?
 -  Да.
 Шлоссер  смотрел  на  Скорина  и  видел  его  словно  в  перевер¬
нутый  бинокль.  Хотя  барон  знал,  что  стоит  ему  протянуть
руку  и  он  может  дотронуться  до  русского  разведчика,  но  иллю¬
зия  была  полной.  Скорин  сидел  где-то  далеко-далеко.  Русский
майор  —  Шлоссер  решил  не  путаться  в  специальных  званиях
и  теперь  про  себя  называл  русского  майором  —  сидел  не  на
другой  стороне  стола,  а  на  другом  конце  света.  Но  барон  его
очень  хорошо  видел.  Шлоссер  еще  не  мог  проанализировать  всю
операцию  сначала,  но  подсознательно  понимал,  что  где-то  до¬
пустил  ошибку.
 —  Не  для  вашего  успокоения,  барон,  а  в  качестве  констата¬
ции  факта  должен  сказать,  что  вы  совершенно  не  виноваты.
 Шлоссер  провел  ладонью  по  лицу,  Скорин  вновь  оказался  на
месте,  рядом,  но  это  был  не  тот  человек,  с  которым  Шлоссер
знаком  уже  более  месяца  и  двадцать  минут  назад  пришел
в  ресторан  ужинать.  Тонкое,  немного  нервное  лицо,  голубые  гла¬
за.  Майор  внешне  оставался  прежним,  но  человек  это  был
другой.  Взгляд  стал  чуть  строже,  голос  чуть  суше,  движения
чуть  точнее  и  увереннее.  Шлоссер  погасил  сигарету  и  вынул  из
нагрудного  кармана  сигару.  Лень  и  истома  охватили  барона,
он  не  мог  заставить  себя  думать,  считать,  искать  ошибку  и  вы¬
ход,  снова  потянулся  к  рюмке.
 —  Раз  вы  так  хотите  выпить,  барон,  —  Скорин  поднял
рюмку,  —  давайте  выпьем  за  немецкий  народ,  за  немецкую  куль¬
туру,  за  будущее  вашей  нации.
 Шлоссер  посмотрел  на  Скорина  и  подивился  своей  растерян¬
ности  и  подавленности.  Что  случилось?  Русский  сказал  какую-
то  глупую  фразу,  а  он,  полковник  Шлоссер,  безоговорочно  по¬
верил  и  расклеился.
 —  Майор,  вы  прибыли  для  установления  контакта  со  мной
и  выполнили  свою  задачу.  Поздравляю,  —  сказал  Шлоссер.
 —  Я  уже  сказал,  что  вы  не  виноваты,  барон,  —  ответил
серьезно  Скорин,  не  обращая  внимания  на  сарказм  барона.  —
Ваша  идея  с  заброской  Зверева  и  Ведерникова  была  хороша,  но
24*
 371

потерпела  неудачу.  Зверев  за  два  дня  до  заброски  сорвался
и  избил  унтера.  От  вас  скрыли  этот  факт,  полковник,  и  вы  Зве¬
рева  забросили.  Но  когда  он  нам  все  рассказал,  то  мы,  естествен¬
но,  задумались:  зачем  потребовалось  барону  Шлоссеру  забра¬
сывать  такого  Зверева?  Ответ  мог  быть  только  один:  вы  при¬
глашаете  меня  в  Таллин.  Я  прилетел,  —  Скорин  развел  рука¬
ми,  —  и  стал  методически  подставлять  себя.  Я  показал  Лоте
томик  Гейне  и  засветил  вторую  квартиру,  дав  возможность  найти
рацию.  Немножко  просчитался  со  временем,  и  я  не  ожидал,
Георг  фон  Шлоссер...  —  Он  замолчал,  сцепил  в  замок  длинные
пальцы  и  хрустнул  ими,  —  что  вы  отдадите  меня  в  гестапо.
Стыдно,  барон.
 —  Не  кажется  ли  вам,  майор...
 —  Не  кажется,  —  перебил  Шлоссера  Скорин,  —  я  вас  слу¬
шал,  барон,  больше  месяца,  терпеливо  слушал,  сейчас  мой
черед  говорить.  Терпите,  барон.  —  Он  угостил  Шлоссера  сига¬
ретой,  закурил  сам  и  продолжал:  —  Условный  сигнал  в  шиф¬
ровке  —  дань  вашей  профессиональной  сообразительности.  Вы  уб¬
рали  его  и  успокоились.  Действительным  предупреждением
о  работе  под  вашим  контролем  являлось  наличие  в  шифровке
информации.
 —  Как,  пожалуйста?  —  Шлоссер  наклонился  вперед.
 —  Извольте,  барон.  До  ареста  я  передавал,  что  прибыл,
устроился,  познакомился  и  прочее.  Как  только  я  сообщил  дан¬
ные  об  агентурной  школе,  Москва  узнала  о  моем  аресте.  Ваша
дезинформация  насчет  Японии  не  прошла,  барон.  На  Востоке
наши  провели  инсценировку.  Зверев,  Ведерников,  Лапин,  еще  два
парня,  заброшенные  вами  под  Москву,  —  издержки  производ¬
ства,  —  Скорин  смахнул  со  скатерти  крошки.  —  Но  дело  Редли¬
ха,  провал  семи  действовавших  у  нас  агентов,  засвеченные  ♦  бю¬
ро  Целлариуса»  и  агентурные  школы...  Вы  дали  согласие  на
сотрудничество  и  фактически  уже  месяц  плодотворно  на  нас
работаете.  Давайте  думать,  как  жить  дальше,  барон.
 Шлоссер  не  дрогнул,  не  изменился  в  лице,  он  понял  все  зна¬
чительно  раньше,  чем  русский  разведчик  договорил  до  конца.
Что  раздумывать?  Он  пришел  к  финишу.  Самоубийство  или  со¬
трудничество  с  коммунистами.  Третьего  не  дано.  Он  вспомнил,
как  уговаривал  русского,  заманивал  его  возможностью  своей
вербовки.  Похвалялся,  что  Шлоссер  стоит  дорого,  что  ради  этого
можно  пойти  на  компромисс.
 Он  чуть  опустил  руку  и  дотронулся  до  гладкой  кожи  кобу¬
ры.  Пожалуй,  единственный  выход...
 —  От  перемены  мест  слагаемых  сумма  не  изменится.  Мы  при¬
выкли  друг  к  другу,  барощ  —  сказал  Скорин.
 872

—  Что  вы  хотите  сказать?  —  спросил  Шлоссер  и  подивился
собственной  глупости.
 —  Только  то,  что  сказал.  Мы  поменялись  местами,  барон!
 —  Давайте  выпьем,  майор.  —  Шлоссер  оглядел  расставлен¬
ную  на  столе  закуску.  —  Повторяю  сказанную  когда-то  вами
фразу:  может  быть,  я  пью  последнюю  рюмку.
 Скорин  промолчал.  Не  следует  торопиться.  Пусть  подумает,
вспомнит,  все  вспомнит,  и  то,  как  отдал  его,  разведчика,  в  ге¬
стапо,  тоже  вспомнит.
 Шлоссер  не  вспоминал,  он  все  понял  мгновенно,  понял,  что
схвачен,  что  выхода  нет.  Он  оперся  локтем  на  висевший  на  боку
пистолет.  Русского  необходимо  прихватить  с  собой,  оставить
для  гестапо  доказательство,  чтобы  не  трогали  отца.  Рисковал
и  распоряжался  чужими  жизнями.  Умей  расплачиваться.  Логич¬
но,  черт  возьми!
 —  Лота  в  гестапо,  —  пробормотал,  словно  подсказал,
Скорин.
 —  Нечестно,  майор.
 —  Честно.  Я  был  у  Маггиля,  и  я  имею  право.
 —  Испугались!  Поняли,  что  я  и  вас  прихвачу  с  собой!  —
Шлоссер  взял  рюмку.
 —  Вы  представляете,  что  сделает  Маггиль  с  девушкой?  —
Скорин  чокнулся  со  Шлоссером.  —  Вы  же  не  позволите,  чтобы
девушку  прибили  гвоздями  к  стене?
 Шлоссер  выпил  и  поставил  рюмку  на  стол  так  плотно,  что
она  лопнула.
 Не  пытайся  жить  вечно,  из  этого  ничего  не  выйдет.  Шлоссер
собрал  осколки  и  бросил  их  в  пепельницу.  «Лота?  Что  я  могу
сделать  для  нее?  Особенно  теперь!  Георг  фон  Шлоссер  —  боль¬
шевистский  агент!»
 —  Отвлекитесь  от  своей  персоны,  барон.  —  У  Шлоссера  по¬
гасла  сигарета,  и  Скорин  щелкнул  зажигалкой.  —  Не  будем
заниматься  словотворчеством,  обсуждать  нацизм,  которому  вы
служите,  и  говорить,  что  вода  мокрая,  а  сахар  сладкий.  Вы  са¬
ми  хорошо  понимаете,  что  Гитлер  ведет  Германию  к  гибели.
Вы  обязаны  спасти  девушку.  —  Теперь  Скорин  стремился  от¬
влечь  Шлоссера  от  размышлений,  заставить  его  действовать.  —
Вы  втянули  Лоту  в  опасную  игру,  а  теперь  оставите  Маггилю?
Если  вас  не  станет,  то  в  гестапо  решат,  что  девушка  много  зна¬
ет,  и  ею  займутся  всерьез.  Хотите,  я  расскажу,  как  это  де¬
лается?
 —  Майор!  —  Шлоссер  облизнул  сухие  губы,  вынул  белоснеж¬
ный  платок  и  вытер  лоб  и  виски.
 Скорин  достал  из  кармана  коробочку  с  таблетками  от  голов¬
373

ной  боли,  вытряхнул  одну  и  протянул  ее  Шлоссеру,  затем,
подзывая  официанта,  щелкнул  пальцами.
 —  Бутылку  минеральной  воды  и  целый  лимон.
 Скорин  разрезал  лимон  на  две  части,  выжал  его  в  фужер
и  налил  минеральную  воду.
 —  Спасибо,  майор.  —  Шлоссер  проглотил  таблетку  и  выпил
приготовленный  Скориным  напиток.
 —  По  моей  просьбе  Центр  передаст,  что  едущий  в  Таллин
уполномоченный  хочет  познакомиться  с  особняком.  Маггиль  бу¬
дет  вынужден  освободить  Лоту.  Как  вы  считаете,  барон?  —
спросил  Скорин  таким  тоном,  словно  ничего  не  случилось  и  раз¬
ведчики  не  поменялись  ролями,  а  полковник  абвера  Георг  фон
Шлоссер  минуту  назад  не  находился  на  грани  обморока.
 —  Нужна  другая  рация,  майор,  —  ответил  Шлоссер,  напол¬
няя  рюмки.
 —  Найдем  рацию.  Я  приготовил  шифровку,  ее  нужно  отвезти
по  одному  адресу.  Сегодня  же  ночью  Центр  даст  необходимый
ответ.  —  Скорин  сделал  два  бутерброда  с  икрой  и  один  положил
на  тарелку  барона.
 Шлоссер  кивнул  и  снова  наполнил  рюмки.  Рука  чуть  дро¬
жала,  и  Скорин  деликатно  посмотрел  в  сторону.
 —  С  сегодняшнего  дня  мы  будем  верить  друг  другу,—сказал
он.  —  Вы  проводите  меня  на  явку.  В  дальнейшем  в  крайнем
случае  вы  сможете  воспользоваться  услугами  этого  человека.
 Шлоссер  понимал,  что  русский,  засвечивая  связного,  не
столько  выказывает  доверие,  но  и  еще  больше  связывает  его,
барона  Шлоссера.  Делает  соучастником  еще  одной  акции  русской
разведки.  Но  в  одном  голубоглазый  майор  прав:  Лоту  необхо¬
димо  освободить.  Его  переиграли  и  поставили  к  стене,  но  девуш¬
ку  необходимо  освободить.  Слава  богу,  что  такая  возможность
существует.  Барону  стало  немного  легче,  он  даже  улыбнулся
и  сказал:
 —  Выпьем  за  успех,  майор.
 —  Прозит,  барон,  —  ответил  Скорин.
 Шлоссер  оставил  машину  за  углом,  и  они  пешком  подошли
к  дому  чиновника  городской  управы.  Барон  остался  на  улице,
а  Скорин  прошел  в  дом,  передал  «Толстяку»  шифровку  и  по¬
просил  проводить  до  калитки.  Разведчик  хотел,  чтобы  Шлоссер
увидел  своего  будущего  связного.
 Ночью  Москва  передала  требуемый  текст.  Когда  по  указа¬
нию  Шлоссера  телеграмму  показали  гауптштурмфюреру  Магги¬
лю,  он  приказал  немедленно  освободить  Лоту  Фишбах.
 Девушка  вернулась  под  вечер.  Она  медленно  пошла  садом,
часто  останавливаясь  у  влажных  от  дождя  кустов  роз.  Лоте  ка¬
374

залось,  что  как  только  она  войдет  в  дом,  то  вновь  окажется
в  тюрьме.  Не  такой  страшной  и  более  комфортабельной,  но  тюрь¬
ме.  Только  теперь  она  начала  понимать,  сколько  опасностей
окружает  ее,  какая  страшная  и  жестокая  игра  ведется  в  этих
шикарно  обставленных  комнатах.  Попивая  кофе  из  тонких  фар¬
форовых  чашечек,  мужчины  произносят  круглые  безличные  сло¬
ва,  улыбаясь,  принимают  решения,  следствие  которых  —  не  про¬
сто  смерть.  Трое  суток  Лота  провела  в  камере,  где  смерть  была
мечтой,  сумасшедшей  надеждой  на  избавление.
 Она  стояла  на  дорожке  сада  и  поддерживала  ладонью  про¬
питанный  дождем  тяжелый  бутон  розы.  Хотелось  сесть  на  мокрую
траву,  спрятаться  под  этим  кустом  и  никогда  не  выходить  к  лю¬
дям.  У  нее  было  ощущение,  что  в  уши  ей  забили  тугие  пробки
и  вместе  с  ними  вогнали  в  мозг  крик,  визг,  хрип  и  нечелове¬
ческий  вой,  который  наполнял  камеру  почти  непрерывно.
От  страшных  потусторонних  звуков  болела  голова.  Чем  дольше
девушка  стояла  в  саду,  тем  больше  теряла  волю,  не  могла  дви¬
нуться  с  места.
 —  Лота!
 Она  услышала  и  узнала  голос,  представила  барона,  который,
видимо,  стоит  на  крыльце,  бережно  опустила  бутон  и,  сосредото¬
ченно  глядя  себе  под  ноги,  сделала  шаг  и  пошла  в  дом.  Она
поднялась  на  крыльцо  и  так,  не  поднимая  головы,  переступила
порог.
 Глава  пятнадцатая
 Тяжелый  «хорьх*  мерно  урчал,  Скорин  сидел  рядом  с  шо¬
фером,  а  гауптштурмфюрер  Маггиль  развалился  на  заднем  си¬
денье.  Оба  они  были  в  штатской  поношенной  одежде,  оба
нервничали,  но  заботы  у  них  были  разные.
 Маггиль  думал  о  том,  что  по  параллельной  дороге  идут  два
бронетранспортера,  но  в  случае  нападения  бандитов  охрана,  ко¬
нечно,  не  успеет.  Еще  гауптштурмфюрер  вспоминал  события
последних  дней  и  пытался  отгадать,  где  барон  мог  схитрить
и  какую  преследовал  цель,  отдавая  службе  безопасности  столь
лакомый  кусок.
 Стоило  Лоте  Фишбах  вернуться  в  особняк,  Москва  сообщила
об  изменении  места  встречи  русского  разведчика  с  представите¬
лем  Центра.  В  шифровке  указали  маленькую  деревушку  в  семи¬
десяти  километрах  от  Таллина.  Канарис  приказал  представителя
Центра  захватить,  а  русского  разведчика  после  этого  ликвидиро¬
вать,  инсценировав  несчастный  случай.  И  Шлоссер  сделал  Маг-
гилю  неожиданное  предложение:  служба  безопасности  единолич¬
375

но  проводит  всю  операцию  по  захвату  эмиссара  из  Москвы
и  ликвидации  русского  разведчика  и  соответственно  получает
лавры,  а  взамен  Маггиль  разрешает  барону  увезти  Лоту  Фишбах
в  Берлин.
 Маггиль  всегда  знал,  что  слюнявая  интеллигенция  не  может
серьезно  работать.  Нет,  мозги  у  некоторых  варят  неплохо,  но
слабохарактерность  и  сентиментальность  в  решающий  момент
обязательно  скажутся.  Шлоссер  —  кадровый  разведчик  —  из-за
девчонки  уступил  службе  безопасности  главный  результат  опе¬
рации,  плоды  своего  труда.  Конечно,  барон  еще  немного  стру¬
сил  —  ехать  без  охраны  семьдесят  километров,  для  этого  надо
иметь  мужской  характер.
 Скорин  смотрел  на  серую  пустынную  дорогу,  дремал  и  еле
сдерживал  нервную  зевоту.  Всегда,  когда  он  боялся,  его  начинало
клонить  ко  сну.  Сейчас  от  Скорина  уже  ничего  не  зависело,
оставалось  ждать.  Теперь  уже  недолго,  каких-нибудь  пятнадцать-
двадцать  минут.  Не  изменил  ли  своего  решения  барон?  Какие
инструкции  получил  посапывающий  за  спиной  гауптштурмфю¬
рер?  Может  быть,  Шлоссер  решил  разделаться  с  ним?  Конечно,
через  месяц-другой  барона  разоблачат  и  расстреляют  либо  по¬
весят.  Слабое  утешение,  умирать  все  равно  не  хочется.
 Скорин  достал  сигареты  и  закурил.
 —  Господин  гауптштурмфюрер  не  разрешает  курить  в  ма¬
шине,  —  еле  шевеля  губами,  сказал  шофер.
 Скорин  не  ответил  и,  опустив  боковое  стекло,  стряхнул  за
окно  пепел.  Впереди  с  проселочной  дороги  на  шоссе  выехали
два  мотоциклиста,  эсэсовцы  остановили  машину  и  с  почтением,
адресованным  больше  к  машине,  чем  к  пассажирам,  попросили
предъявить  документы.  Скорин  оглянулся,  но  Маггиль  молчал,
тогда  разведчик  протянул  свое  офицерское  удостоверение.  Сверив
фотографию  с  оригиналом,  эсэсовец  сказал:
 —  Разрешение  на  выезд  из  Таллина.
 —  Отойди  с  дороги,  болван.  Вперед!  —  рявкнул  Маггиль.
 Скорин  через  открытую  дверцу  увидел  на  эсэсовце  разбитые
кирзовые  сапоги,  выскочил  и,  петляя,  бросился  бежать  по  полю.
 —  Бей  гада,  Петро!  —  крикнул  эсэсовец  и  дал  по  Скорину
автоматную  очередь.  Скорин  неловко  подпрыгнул,  резнула  вто¬
рая  очередь,  и  разведчик  упал.
 Услышав  русскую  речь,  шофер,  не  ожидая  команды,  вклю¬
чил  скорость,  и  тяжелая  машина  сбила  стоящий  на  пути  мо¬
тоцикл.  Пули  прошили  боковое  стекло,  Маггиль  сполз  между
сидений.  Водитель  свернул  на  проселочную  дорогу  и  помчался
на  соединение  с  идущими  по  параллельному  шоссе  бронетранс¬
портерами.
 876

Как  обычно,  перед  тем,  как  зайти  в  управу,  «Толстяк»  оста*
повился  у  газетного  киоска  и  недовольно  оглядел  прилавок.
 —  Прошу,  господин...  —  Продавец  газет,  как  всегда,  замялся,
он  все  еще  надеялся,  что  постоянный  клиент  назовет  свое  имя.
 «Толстяк»  протянул  деньги  и,  ожидая  сдачу,  начал  было
разворачивать  газету,  но  его  грубо  толкнули.
 —  Что  желает  господин  полковник?  —  Продавец  выронил
уже  приготовленные  деньги  и  поклонился  подошедшему  Шлос¬
серу.
 Барон  положил  на  прилавок  монету,  не  обращая  никакого
внимания,  взял  несколько  газет  и  ушел.  «Толстяк»  испуганно
посмотрел  вслед  высокомерному  полковнику,  получил  сдачу
и  затрусил  на  службу.  Никому  и  в  голову  не  могли  прийти,  что
полковник  абвера,  оттолкнув  толстого  мужчину,  положил  ему
в  карман  ваписку.
 Днем  связник  обедал  в  столовой  за  одним  столиком  со  Зве¬
ревым,  одетым  в  форму  моряка  торгового  флота,  и  передал  ему
донесение  Шлоссера.
 Пообедав,  бывший  летчик  встретился  со  своей  боевой  группой,
заброшенной  из  партизанского  отряда.в  Таллин  для  окончатель¬
ного  завершения  операции.  Полученное  сообщение  было  лаконич¬
но:  «Сегодня.  Охранник  спит  в  гостиной.  Спальня  на  втором
этаже,  первая  дверь  направо».
 —  Мудрит  начальство,  —  сказал  один  из  партизан  Звереву,
когда  группа  ночью  подошла  к  генеральскому  особняку  —  быв¬
шей  резиденции  Скорина.  —  Могли  легко  взять  фашиста  на  шос¬
се.  Резанул  бы  я  из  автомата  по  колесам  —  и  ажур.
 —  Перестань  бубнить,  —  прервал  товарища  Зверев.
 —  Они  там  думают,  что  игрушки  такого  фашиста  захватить.
На  шоссе  в  руках  имели.  Нет,  отпусти  и  снова  хватай.  Видишь,
надо  обязательно  его  ночью  у  бабы  из  постели  вынимать.
 —  Где  лестница?  —  спросил  Зверев.  Он  тоже  не  понимал,
почему  Маггиля  отпустили  на  шоссе,  но  бывший  летчик  безого¬
ворочно  верил  майору  Симакову  и  не  хотел  задумываться,  что
в  приказах  начальства  целесообразно,  а  что  —  нет.
 Темные  фигуры  бесшумно  пронесли  садовую  лестницу,  при¬
ставили  к  дому,  и  Зверев  первым  легко  взбежал  по  чуть  проги¬
бающейся  лестнице,  перепрыгнул  через  подоконник  и  оказался
в  библиотеке.
 После  прекращения  радиоигры  Маггиль  оставил  особняк  за
службой  безопасности  и  в  основном  использовал  его  в  сугубо
интимных  целях  —  проводил  ночи  с  любовницей.  Одно  из  таких
свиданий  и  собиралась  прервать  руководимая  Зверевым  группа
захвата.
 377

Проникнув  в  особняк  через  второй  этаж,  каждый  занялся
своим  делом.  Двое  спустились  вниз,  оглушили  и  связали  охран¬
ника,  один  перерезал  телефонные  провода  и  закладывал  под
парадную  дверь  мину,  а  Зверев  с  напарником  отжали  замок
и  вошли  в  темную,  приторно  душную  комнату.  Бывшему  летчику
были  чужды  эффекты,  он  просто  схватил  сонного  Маггиля
в  охапку  и  швырнул  в  угол  комнаты,  и,  только  завладев
лежащим  под  подушкой  парабеллумом,  Зверев  сказал  напар¬
нику  :
 —  Зажги  свет,  браток.
 Маггиль  видел  только  черную  дырку  пистолетного  ствола.
Гауптштурмфюрер  поднялся  с  четверенек  и  прислонился  к  сте¬
не,  он  узнал  Зверева  и,  хотя  сразу  сообразил,  что  убивать  его
не  собираются,  стоял  смирно,  поддерживая  локтем  подштанники.
Тихо  пискнув,  женщина  натянула  одеяло  на  голову,  а  Зверев
обыскал  одежду  гестаповца,  забрал  документы  и  сказал:
 —  Одевайся.
 Маггиль  оделся,  Зверев  вынул  из  кармана  наручники,  подо¬
звал  молча  стоявшего  у  дверей  автоматчика  и  захлопнул  один
браслет  на  его  руке,  а  другой  —  на  руке  гауптштурмфюрера.
 —  В  машину!  —  Когда  Маггиля  увели,  Зверев  вернулся
к  кровати  и  сдернул  одеяло.  —  Сесть!  Смотри  на  меня.  —
Он  взглянул  в  круглые  глаза  женщины.  —  Если  до  утра  вый¬
дешь,  повешу  в  центре  города.  Ясно?
 Женщина  потянула  на  себя  одеяло  и  кивнула.
 —  Не  слышу.  Ясно?
 —  Ясно,  —  прошептала  женщина  и  зажмурилась.
 Через  несколько  минут  лакированный  «хорьх»  выехал  на
шоссе  и,  мощно  урча,  помчал  гауптштурмфюрера  в  сторону  пар¬
тизанского  соединения.
 —  Меня  расстреляют?
 —  А  как  же?  Конечно,  расстреляют,  —  тяжело  вздохнув,
ответил  майор  Симаков,  взглянул  на  сидящего  напротив  Маг¬
гиля  и  добавил:  —  Таково  мое  мнение,  гауптштурмфюрер.  Воз¬
можно,  я  ошибаюсь,  только  не  считайте,  что  я  заигрываю
с  вами.
 —  Я  военнопленный!  —  Маггиль  хотел  встать,  но  лишь  не¬
ловко  двинул  стулом.  —  Если  мне  не  гарантирована  жизнь,  я  не
буду  давать  показания.
 —  Не  давайте,  —  Симаков  вышел  из-за  стола  и  одернул
гимнастерку.  —  Я  вас  вызвал,  так  как  хотел  узнать  о  судьбе
нашего  разведчика.  А  вообще  ваша  деятельность  вне  моей  компе¬
378

тенции.  Как  говорили  мне  коллеги,  совершенных  вами  преступ¬
лений  хватит  на  десятерых.
 Маггиль  слушал,  не  сводя  взгляда  с  разгуливающего  по  ка¬
бинету  Симакова.  Когда  майор  замолчал,  бывший  гауптштурм¬
фюрер  крикнул:
 —  Он  мертв!  Его  убили  свои  же  партизаны.  —  Он  хихикнул,
затем  продолжал:  —Я  встретил  охрану  и  вернулся  назад.  Конеч¬
но,  никого  уже  не  было,  но  я  нашел  наш  настоящий  патруль.
Фельдфебель  был  убит,  а  солдат  только  ранен.  Он  мне  расска¬
зал,  что  слышал,  как  ваши  бандиты  проволокли  через  шоссе
тело  и  бросили  его  в  пруд.
 Симаков  поморщился,  вызвал  конвой  и  сказал:
 —  Уведите  арестованного.
 Майор  из-под  набрякших  век  взглянул  на  закрывшуюся
дверь,  одернул  гимнастерку,  но  ремень  свободно  болтался  на
талии,  и  гимнастерка  тут  же  сбилась  на  животе.  Майор  с  любо¬
пытством  посмотрел  на  ремень,  сунул  за  него  кулак,  затем
второй  и,  наклонив  голову,  усмехнулся.  Он  приоткрыл  дверь
и  позвал:
 —  Вера  Ивановна,  зайдите  на  минуточку.
 Секретарша  вошла,  неся  поднос  с  чайником  и  двумя  стака¬
нами.
 —  Вера  Ивановна,  дайте  мне  шило  либо  ножницы.  —  Майор
снова  оттянул  ремень.  —  В  эту  сбрую  двум  таких,  как  я,  бога¬
тырей  запрячь  можно.  Необходимо  подтянуть.
 —  Вам  новое  обмундирование  положено,  —  ответила  Вера
Ивановна,  опуская  на  стол  поднос  и  вытряхивая  из  пепельницы
окурки.
 —  Непременно  новое  получу.  Сорок  восьмой  размер.  —  Майор
расстегнул  ремень.  —  А  пока,  голубушка,  вы  мне  дайте  какой-
нибудь  острый  предмет,  я  новые  дырочки  проверчу.
 Вера  Ивановна  пробормотала,  что  все  это  сказки  и  майор  не
пойдет  за  новой  формой,  и  вышла.  Майор  скорчил  обиженную
гримасу,  перекинул  ремень  через  плечо  и  хотел  было  подойти
к  окну  взглянуть,  что  делается  на  улице,  какая  сегодня  погода,
но  дверь  распахнулась,  и  в  кабинет  вошел  Скорин.
 —  Почему  без  доклада,  товарищ  старший  лейтенант?  —
спросил  майор,  быстро  подпоясываясь.
 —  Вера  Ивановна  сказала,  что  вы  одни,  Николай  Алексеевич,
и  чай  пьете.  Я  опоздать  боялся,  —  серьезно  ответил  Скорин
и  встал  по  стойке  «смирно».
 —  Распустил  я  вас,  —  майор  нахмурился.  —  Вчера  прихожу
с  совещания,  на  диване  Петрухин  спит.  —  Он  подошел  к  столу,
разлил  чай  и  жестом  пригласил  Скорина.  —  Прилетел  и,  види¬
379

те  ли,  доложить  торопится  и  храпит  —  сводный  духовой
оркестр.  —  Майор  строго  посмотрел  на  подчиненного.  —  Сушек,
между  прочим,  нет.  Кончились  сушки,  так  уж  извини.
 —  Да  уж  ладно,  Николай  Алексеевич.  —  Скорин  достал  пла¬
ток  и  обхватил  им  горячий  стакан.
 —  В  Таллине  получше  питался?
 —  Черную  икру  каждый  день  ел.
 —  Врешь,  —  убежденно  сказал  Симаков.  —  Месяц  как  вер¬
нулся  и  ни  разу  не  похвастался.  Точно,  врешь.  Ты  мне  лучше
скажи,  как  это  получилось,  что  солдат  из  эсэсовского  патруля
чуть  ли  не  своими  глазами  видел,  как  тебя  в  пруд  бросили?
 —  Маггиль  говорит?  —  спросил  Скорин.  —  Я  когда  упал,
а  ребята  машину  с  Маггилем  прогнали  и  подбежали  ко  мне,
очень  боялись,  что  задели  ненароком.  Выяснили,  что  все  в  по¬
рядке,  поздоровались,  тут  Зверев  и  говорит,  мол,  пойду  фашиста
добью,  он  в  кювете  раненый  валяется.  Я  и  приказал  его  не
трогать,  а  меня  через  шоссе  перетащить  и  рассуждать  между
собой,  что  сейчас  в  пруд  бросят.
 —  Грубо,  Сергей.  —  Майор  осуждающе  покачал  головой.  —
Зачем  же  партизанам  труп  прятать?  И  говорили  они  об  этом
по-немецки?
 —  Я  же  для  Маггиля  свидетеля  своей  смерти  оставлял.  —
Скорин  отставил  пустой  стакан  и  вынул  коробку  «Казбека».  —
Разрешите?
 —  Не  разрешаю.  —  Майор  взял  «Казбек»  и  бросил  на  свой
стол.  —  Немцы  папиросы  не  курят,  уважаемый  Сергей  Нико¬
лаевич.  Дома  одни  привычки,  в  гостях  —  другие.  А  потом  жа¬
луетесь,  что  «акклиматизация»  трудно  проходит.
 Скорин  демонстративно  вздохнул  и  вынул  из  кармана  пачку
немецких  сигарет.
 —  Что  рассказывает  Маггиль?
 —  Твой  барон  вне  подозрений.  Маггиль  считает,  что  его
выдала  партизанам  любовница,  —  ответил  майор,  разглядывая
Скорина,  словно  впервые  увидел  его.  —  Твое  мнение,  будет  Шлос¬
сер  работать  не  с  тобой,  а  с  кем-нибудь  другим?
 —  Георг  фон  Шлоссер  —  человек  сложный,  —  осторожно  от¬
ветил  Скорин,  он  хотел  было  добавить,  что  скорее  всего  барон
будет  работать,  но  промолчал.
 Майор  Симаков  пересел  за  письменный  стол  и  начал  без
надобности  перебирать  бумаги.  Он  всегда  прибегал  к  этому
приему,  если  требовалось  в  чьем-либо  присутствии  подумать.
Сейчас  сказать  Сергею  или  подождать?  Полковника  Шлоссера
необходимо  втянуть  в  работу,  значит,  Сергею  вновь  отправляться
на  свидание  с  бароном.  Теперь  уже  в  Берлин.
 380

Вместо  эпилога
 Из  протокола  допроса  генерал-полковника  Ио  для  18  июня
1945  года.
 Я  знаю,  что  у  нашей  разведки  были  крупные  провалы.  Наибо¬
лее  крупным  явился  ее  неуспех  в  ноябре  1942  года,  когда  мы
полностью  просмотрели  сосредоточение  крупных  сил  русских  на
фланге  6-й  армии  на  Дону.  Мы  абсолютно  не  имели  представле¬
ния  о  силе  русских  войск  в  этом  районе.  Раньше  здесь  ничего
не  было,  и  внезапно  был  нанесен  удар  большой  силы,  имевший
решающее  значение.  Откуда  появилась  ваша  армия,  я  не  знаю
до  сегодняшнего  дня.
 381

Об  авторах
 Воинов  Александр  Исаевич  родился  в  1915  году  в  Петро¬
граде.
 Окончив  среднюю  школу,  А.  Воинов  поступает  в  Ленинград¬
ское  высшее  военное  училище  связи  имени  Ленсовета,  затем  пе¬
реводится  в  Киевскую  школу  связи  имени  М.  И.  Калинина,  ко¬
торую  и  оканчивает  с  отличием.  Занимается  журналистикой.
 В  1936  году  в  результате  травмы,  полученной  на  спортивных
занятиях,  А.  Воинов  демобилизуется.  Уже  имеющийся  журна¬
листский  опыт  помогает  ему  серьезно  отдаться  полюбившейся
работе.  А.  Бойцов  становится  заместителем  главного  редактора
известного  детского  журнала  «Чиж».
 В  1938  году  вступает  в  Коммунистическую  партию.
 Военный  конфликт  с  Финляндией  А.  Воинов  встречает  в  соста¬
ве  авиационной  части,  собирает  материал  для  книги  об  опыте
политической  работы  в  авиации  в  боевых  условиях.
 В  качестве  специального  корреспондента  Совинформбюро
А.  Воинов  побывал  на  Ленинградском,  Волховском,  Брянском,
Воронежском,  Первом  Украинском  фронтах  Великой  Отечествен¬
ной  войны.  В  это  время  А.  Воиновым  задумываются  «Рассказы
о  генерале  Ватутине»,  вышедшие  после  войны  и  переведенные  на
?1ногие  иностранные  языки.  Пьеса  на  ту  же  тему  «Последняя
битва»  создана  автором  в  1970  году  и  принята  к  постановке
рядом  театров.
 В  послевоенное  время  А.  Воинов  работает  редактором  в  Гос¬
литиздате.  Газета  «Комсомольская  правда»  публикует  его  при¬
ключенческую  повесть.  Повесть  «Пять  дней»,  остросюжетный
роман  «Отважные»  выдержали  много  изданий,  переведены  на
языки  народов  СССР  и  зарубежных  стран.
 В  1958  году  А.  Воинов  принят  в  члены  Союза  советских  пи¬
сателей  и  с  этого  времени  целиком  посвящает  себя  писательской
работе.  Много  пишет  для  детей.  Из-под  его  пера  выходят  повести
«Иностранка»,  «Золотые  динары»,  «Застава  дальнего  острова»,
«Комендантский  час»  и  другие.  По  сценариям  А.  Воинова  по¬
ставлены  фильмы  «Иностранка»  и  «Компаньерос».
 Повесть  «Западня»  является  частью  задуманного  писателем
цикла  произведений  о  героической  борьбе  комсомольцев  —  воен¬
ных  разведчиков  —  с  немецкими  оккупантами  в  Одессе.  Взяв  за
основу  повествования  реальные  события,  А.  Воинов  создает  об¬
разы  героев,  обобщая  лучшие  черты  характера  советской  моло¬
дежи.  В  новом  произзедении  автора  привлекают  нравственные
проблемы  ответственности  перед  Родиной,  перед  своим  народом.
Повесть  сложна  по  сюжету,  динамична  и  увлекательна.
 Захдрьева  Нина  Петровна  родилась  в  1908  году  в  Петер¬
бурге.  Ее  биография  —  в  ее  дневниках,  ставших  ныне  достоянием
читателя.  Как  же  сложилась  жизнь  Н.  Захарьевой  после  войны?
 ...Под  Ленинградом,  на  полустанке  Сусанине,  в  саду  своей
старой  приятельницы  Клавдии  Алексеевны  Комиссаровой  и  вме¬
сте  с  нею  Нина  Петровна  разводит  цветы,  а  семена  их  шлет  не*
знакомым  людям  во  все  концы  страны.
 Вот  так,  очень  просто:  одна  отставляет  костыли  и  начинает
382

копаться  в  грядках,  а  другая,  несмотря  на  семидесятишестилет¬
ний  возраст  и  полную  слепоту,  шелушит  семена...
 Когда  читаешь  дневники  Нины  Петровны  Захарьевой,  трудно,
очень  трудно  овладеть  собой,  сдержать  непрошеные  чувства.
 О  чем  рассказывают  дневники?  О  Ленинграде.  О  блокаде.
О  ленинградцах.  О  себе.  И  прежде  всего  —  о  красоте.  Красоте
души  человеческой,  сохраняющей  при  самых  невероятных  усло¬
виях  верность  всему  доброму,  что  объединяет  людей  и  зовется
счастьем.
 Не  претендуя  на  решение  каких-либо  художественных  задач,
дневники  эти  представляют  несомненный  интерес  и  как  литера¬
турное  произведение.  «Блокада  и  лирика»  —  так  объяснил  автор
свои  записи.  Да,  ни  голод,  ни  бомбежки,  ни  трупы  на  улицах
не  смогли  убить  в  ленинградцах  нежности,  и  этот  «залежалый
товар»  помог  им  не  меньше  глубокой  веры  в  победу.
 Леонов  Николай  Иванович  родился  в  Москве  в  1933  году,
закончил  юридический  институт.  С  1955  года  находился  в  рядах
Советской  Армии,  в  1958  году  пришел  на  работу  в  Московский
уголовный  розыск,  где  в  1964  году  вступил  в  ряды  Коммуни¬
стической  партии  Советского  Союза.
 Мастер  спорта  СССР,  с  1953  по  1959  год  выступал  за  сборную
команду  страны  по  настольному  теннису,  в  1960  году  —  старший
тренер  сборной  команды  Советского  Союза.
 В  1966  году  в  журнале  «Смена»  опубликована  повесть  Н.  Ле¬
онова  «Приступаю  к  задержанию».  В  1967  году  в  соавторстве
с  молодым  писателем  Георгием  Садовниковым  он  пишет  повесть
«Мастер»,  которая  публикуется  в  журнале  «Искатель».  В  том  же
году  по  Центральному  телевидению  передается  спектакль  по
пьесе  Н.  Леонова  «В  одном  отделении».  В  1968  году  в  журнале
«Сельская  молодежь»  напечатана  повесть  «Ждите  моего  звонка».
Повесть  об  увлекательной  и  опасной  работе  сотрудников  моло¬
дого  советского  уголовного  розыска  в  двадцатые  годы  и  телеви¬
зионная  экранизация  ее  принесли  произведению  заслуженный
успех.
 Публикуемая  в  настоящем  томе  приложения  «Подвиг»  повесть
«Операция  «Викинг»  создана  им  совместно  с  Ю.  Костровым.
Повествование  об  очередной  командировке  офицера-разведчика
Советской  Армии  Скорина  в  фашистский  тыл,  его  хладнокровие,
точный  психологический  расчет  и  готовность  идти  на  любой
риск  во  имя  выполнения  боевого  задания,  несомненно,  заинтере¬
сует  читателей.
 Костров  Юрий  Андреевич  родился  в  1925  году  в  Москве
в  семье  военнослужащего.  В  средней  школе  ведет  комсомольскую
работу.  В  1943  году  Ю.  Костров  окончил  военное  училище.  До
конца  Отечественной  войны  он  находится  в  рядах  действующей
армии,  затем  проходит  воинскую  службу  в  Германии.  Имеет  ряд
боевых  наград,  в  том  числе  орден  Красного  Знамени.
 В  послевоенные  годы  Ю.  Костров  учится  в  одной  из  военных
академий,  которую  успешно  заканчивает.  Продолжая  службу
в  Советской  Армии,  он  одновременно  занимается  активной  жур¬
налистской  деятельностью.
 «Операция  «Викинг»  —  первое  крупное  произведение  Ю.  Ко¬
строва,  написанное  им  совместно  с  Н.  Леоновым.
 383

СОДЕРЖАНИЕ
 Н.  ЗАХАРЬЕВА  —  Просто  жизнь 	5
 А.  ВОИНОВ  —  Западня  ..... 	67
 Н.  ЛЕОНОВ,  Ю.  КОСТРОВ  —  Операция  «Викинг»  . 	245
 Ответственные  за  издание
О.  ПОПЦОВ,  В.  ТОКМАНЬ
 ПРИЛОЖЕНИЕ  К  ЖУРНАЛУ  «Сельская  молодежь»,  том  1.  М.,  «Молодая
гвардия»,  1971.
 384  стр.
 Редактор-составитель  Р,  Винонен
 Обложка  Б.  Чупрыгина
 Рисунки  В.  Карабута,  Н.  Михайлова,  Б.  Чупрыгина
 Оформление  А.  Шипова
 Художественный  редактор  Н.  Михайлов
 Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  29/Ш  1971  г.  Подписано  к  печати  17/VI  1971  г.  А01213«
Формат  84x108*/32.  Бумага  №  1.  Печ.  л.  12  (усл.  20,16).  Уч.-изд.  л.  24,2«
Тираж  300  000  экз.  Цена  80  коп.  Заказ  605.
 Типография  издательства  ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Москва,  А-30,
Сущевская,  21.
 384

Читайте  во  2-м  томе  приложения
«Подвиг»  1971  года
 «ПОВЕСТЬ  О  НАСТОЯЩЕМ  ЧЕЛО¬
ВЕКЕ»  Бориса  Полевого  и  «БАЛЛА¬
ДУ  ОБ  УШЕДШИХ  НА  ЗАДАНИЕ»—
повесть  Игоря  Акимова.