/
Автор: Павленко П.А.
Теги: история биографии история кавказа исторические личности биографическая повесть
ISBN: 5-7437-0218-7
Год: 1990
Текст
П.А.ПАВЛЕНКО
шмдль
МАХАЧКАЛА ДАГУЧПЕДГИЗ 1990
ссы» 63.ЗАВ
ББК 1||2
Текст печатается по изданию.
П Павленко Шамиль Даггосиздат, Махачкала, 1942
Павленко П.
П 12 Шамиль.— Махачкала: Дагучпедгиз, 1990.
—224 с.
Пмтт-« Ш~т ББК 63,3 АВ
1$ВН 5*7437-0218-7 © Дагучиедгиз, 1990
ПРОЛОГ
Завершалось XVIII столетие. В России царствовал
сумасшедший Павел. Давно пронеслась буря пугачев-
ского движения. Заключен мир с Турцией. Заключен
мир с Персией. Русские войска двинулись в Европу. 1 ян
варя 1798 года в первый раз был поднят над Адмирал
тейством флаг Иоанна Иерусалимского, флаг мальтий
ских рыцарей. Народ не знал, как отнестись к этому слу-
чаю, но в общем скорее был рад, чем удивлен. Адмирал
Ушаков захватил у французов все Ионические острова,
блокировал до самой Венеции Адриатическое море, бом-
бардировал Геную, десантами захватил Неаполь и Рим
Знаменитый трагик Дмитриевский прощался с публи-
кой в трагедии Вольтера «Магомет», играя Зопира, и
столица на сутки забыла об императоре Павле. Папа
Пий VI умер в плену у французов. Генерал Бонапарт
начал сирийский поход.
Престарелый Суворов во главе российско-австрийских
сил в день пасхи торжественно въехал в Милан, встре-
чаемый с тем же энтузиазмом, с каким три года назад
встречали здесь Бонапарта.
В высочайшем присутствии были заложены в петер-
бургском Адмиралтействе три корабля — стотридцати
пушечный «Благодать» и два шестидесятипушечных
«Аристратиг Михаил» и «Зачатие св. Анны».
На царский смотр в Москву было собрано сто тысяч
войск. Адмирал Сенявин взял с боя Далматские острова,
и черногорцы и долматинцы присягнули на вечное под-
данство Павлу.
3
Были подписаны конвенция с Англией и договор с
Португалией.
Суворовский приказ в конце сражения перед Треб-
бией облетел Европу: «Не употребляйте команды «стой!»;
это не на учении, а в сражении; атака, руби, коли, ура,
барабан, музыка». На любителей батальонного красно-
речия стиль приказа произвел гнетущее впечатление.
Суворов совершил поход из Италии в Швейцарию.
Царь притеснял дворянство. Грузия, после смерти Ирак-
лия II, никак не могла добиться покровительства России.
Генерал Кутузов был назначен командовать русскими
войсками в Голландии, но вернулся с пути и, получив
орден Иоанна Иерусалимского и тысячу душ, отправился
генерал-губернатором в Литву. В почтамте принималась
подписка на французский журнал «Доигпа1 (1епогс1», вы-
ходящий в Гамбурге, но вместе с тем ни одна иностран-
ная книга не допускалась в Россию. Обходились «С.-Пе-
тербургскими ведомостями», в которых публиковались
распоряжения и приказы императора. Кое-что было ин-
тересно, поучительно и толковалось каждым примени-
тельно к своей жизни.
Вызвала много недоумений публикация, что генералу
от инфантерии князю Голицыну объявлен выговор за то,
что его солдаты боятся дождя. С.-Петербургскому воен-
ному губернатору сделано примечание, «чтобы было бо-
лее учтивых на улицах», а мещанке Хотунцовой, просив-
шей паспорт на выезд в Италию, к мощам Николая
Чудотворца, отказано «по дальности и опасности пути».
Точно так же отставному унтер-офицеру Рогожину, про-
сившему пожаловать ему место для постройки часовни
и для себя кельи, отказано, потому что «существо его
просьбы вздорное».
Грек Кундум, представлявший проект судна, «кото-
рого червь не вредит и пушечное ядро пробить не в состо-
янии», оказался жуликом. Австрийцы оказались друзья-
ми трусливыми, пруссаки — мелочными, а Бонапарт, не
в пример англичанам, любезен. Арестован, неизвестно
за что, атаман Войска Донского полковник Платов. Де-
вице Полсиной, дочери умершего отставного бригадира,
достигшей двадцатилетнего возраста и по бедности своей
не могущей выйти замуж, и вдове титулярного совет-
ника Федоровой, просящей о приданом для дочери, объяв-
лено через печать, «чтобы они тогда спрашивали на
4
приданое, когда будут женихи, представя о них свиде-
тельства».
Суворову присвоено звание генералиссимуса. Он воз-
вращался домой. В Праге, войдя в театр, он благословил
зрителей в партере и ложах. Никто не нашел этого смеш-
ным. Все кланялись ему, как папе. А он взял рукою за
нос молодую даму, глядевшую на него с любопытством,
и при всех расцеловал ее.
Шведский генерал барон Армфельд спросил генера-
лиссимуса, какова у него разведка. Перекрестясь, старик
серьезно ответил: «Святой дух дает мне внушения — это
лучший шпион», чем весьма смутил почтенного шведа.
Генерал Бонапарт стал первым консулом...
Что в это время делалось за пределами столиц, в
России, никто не знал. Кажется, местами было довольно
спокойно.
Но на Кавказе творилась сущая кутерьма. После пре-
кращения войны с Персией и отзыв домой войск графа
Зубова, неясно было, как поступить с Кавказом.
Но так как особого запрещения не было, то при слу-
чае воевали, впрочем, не соглашаясь. Дагестанские ханы
присягали раза по три в год и столько же раз изменяли.
В Чечне, где ханов не было, присягали и изменяли все
скопом. Кавказская политика Петербурга была туманна.
Турция же, по-старому считая Кавказский хребет сво-
им форпостом на севере, затевала тут интригу за интри-
гой по принципу: «Чем хуже, тем лучше».
Персия через ширванского, гянджинского и шема-
ханского ханов надеялась отторгнуть Баку. Грузия была
на краю гибели. Английские эмиссары из Ахалциха под-
кармливали всех претендентов на кахетинский, имере-
тинский, гурийский и абхазский престолы, обещали Гру-
зию туркам, иранцам и лезгинам. Полковник Лазарев
перешел без дорог Кавказский хребет вдоль реки Терек.
^Вот что беспорядочно и смутно всплывало на поверх-
ности лет, заканчивающих XVIII столетие.
«История,— писал В. Гюго в романе «Отвержен-
ные»,— почти пренебрегает такими мелочами, да иначе
она и поступать не может: невозможно объять все не-
объятное.
Однако эти подробности, напрасно называемые ме-
лочами, очень полезны, потому что в жизни человече-
ства нет мелких фактов, как в природе нет мелких
листьев».
5
Мне показалось уместным привести это в книге, по-
строенной на малоизвестном читателю материале, в ка-
честве краткого пролога к эпохе.
ДЕТСТВО И ЮНОШЕСТВО
В те дни в ауле Гимры, в Дагестане, у кузнеца Дэн-
гоу Магомы родился сын Али .
Радость семьи была необыкновенна.
Сын — продолжение рода — всегда счастье для поро-
дившей его семьи, а в стране, где превыше всего ценится
мужская удаль и где воины нужнее пахарей, счастье
казалось поистине благословением аллаха. Сына ожида-
ли родители давно. И вот он родился, давняя надежда
их, худенький и болезненный ребенок. Быстро заменили
ему имя, рассчитывая, что если вовремя избрать ему
другого покровителя из святых, то ребенок, быть может,
окрепнет. И назвали мальчика Шамилем, именем, почти
неизвестным в горах.
Кузнец Дэнгоу Магома, женатый на дочери бека, был
состоятельным человеком. Семья, хоть и не принадле-
жала к феодальной знати, пользовалась уважением, не-
смотря даже и на то, что отец Шамиля слыл горьким
пьяницей. Все еще помнили в ауле и во всем Аварском
ханстве знаменитого богатыря — деда Шамиля, и слава
уважаемого покойника украшала дом кузнеца, как хо-
роший фамильный герб.
Из хилого, болезненного мальчика Шамиль быстро
превратился в крепыша, обещая повторить деда. Все сла-
бое и нежное сползло с него, как кожа со змеи, и он пе-
регонял своих сверстников и здоровьем, и ростом, и мо-
лодецким характером. И однако же, несмотря на бога-
1 Год рождения Шамиля точно не установлен. Сведения колеб-
лются между 1798—1802 годами.
тырское здоровье мальчика, кузнец не думал пускать
сына ни по кузнечной части, ни по военной, а горел на-
деждою, увидеть его почтенным муллою или судьей. Пья-
нице-кузнецу нельзя отказывать в большом здравом
смысле. Если человек не родился в Дагестане ханом или
беком, а судьба отвела ему скромную долю узденя, сво-
бодного труженика, то перед ним открывается один
сытый путь — путь ученого. А таким могло быть только
лицо духовное. Карьера муллы, кадия или муфтия была
и выгодной и почетной. Не принадлежа к родовитой
феодальной знати, духовенство начинало играть очень
видную роль на Кавказе, и тот, кто мог воспитать сына
арабистом, давал ему в руки богатство огромной силы.
И с малых лет крепыш и драчун Шамиль был отдан
в учение Гимринскому мулле. Учение было не хитрое,
но изнурительное. Он заучивал наизусть песни корана
и учился читать и писать по-арабски. При хорошей па-
мяти и терпении некоторым счастливцам удавалось лет
через пять-шесть усвоить грамоту и запомнить наиболее
важные места из корана.
В часы, свободные от школы, учителем детворы была
жизнь. Аул Гимры — один из самых богатых в Аварии,
а сама Авария — наиболее сильное ханство Дагестана,
населенное воинственным, но небогатым народом. Во-
круг Аварии, в глухих горах,— аулы вольных общин и
других ханств. С севера и северо-востока, за горами
Оргло,— земли общества Калаляль и Койсубулу. На
востоке шамхальство Тарковское и Мехтулинское хан-
ство, а далее, к юго-западу,— Андаляль, Тилитль, Тану
и Аухваль.
Авария бедна землею. Земля ее камениста и гнездит-
ся клочками на склонах скал. Вооружившись палкой
с железным крючком на конце и втыкая ее в расщелины
скал, взбирается горец на крутые склоны,.чтобы посеять
горсть ячменя на клочке земли.
В Аварии более развито скотоводство, ремесла, про-
изводство оружия, выделка пороха, чего совсем не знают
соседи-чсчеицы. Поэтому на базарах в Аварии,— а она
удобно лежит почти в центре всего Дагестана,— всегда
много людей с разных сторон. Чеченцы привозят свой
хлеб, кукурузу и просо, кумыки — ситец, соль, и все
покупают дагестанские бурки, кинжалы, скот, порох
и мед.
Среди аварских аулов Гимры один из очень немногих
8
славился своими садами. Гимринские груши знамениты
исстари. Они и сейчас известны по всему Дагестану.
Гимринские сады и удобство дорог во все стороны сдела-
ли место очень важным в качестве рынка.
Аул во времена Шамиля не слишком, должно быть,
отличался от того, что представлял он собой еще ив наше
столетие.
Те же сакли с плоскими земляными крышами, одна
над другой, стена к стене, уступами, сотни каменных
хижин в виде обращенного к югу треугольника. Общий
вид печально-однообразный. Лишь тополя у источников
да у могил слегка украшают аул темно-зелеными па-
мятниками.
Но окрестности удивительны. Может быть, это един-
ственное место в суровом Дагестане, где путник чувству-
ет некоторое облегчение от той тяжести, которая давит
его душу в глухих и мрачных ущельях Ичкерии и Са
латавии или на крутизнах дидойских аулов. Дикое бе
зобразие гор, громоздящихся без перспективы, с жалким
куском неба где-то высоко над скалами, здесь уступает
место простору. Здесь горы выражают себя спокойным
гекзаметром и, не спеша, не толкаясь, не карабкаясь,
одна на другую, текут величавой волной, давая место
небу и воздуху. С Гимринского перевала видны Кумык-
ские предгорья, а за ними — море. Оно стелется далеко
внизу, как бахрома небосклона за краем земли.
Суровый и вдохновенный кругозор этот был един-
ственным миром мальчика и юноши Шамиля. В нем было
все — в этом мире — и, главное, было пространство, даль-
ность, охват, безграничность — все то, что вызывает
мысль на отважные странствия, делая географию еже-
дневной радостью глаза.
Прочитав нараспев положенные строки корана и на-
царапав углем на днище медного таза арабские буквы
или слова, что было задано на урок, детвора разбегалась
в горы, пасла скот, сторожила сады, вертелась на базар-
ной толкучке или, притаясь за спинами взрослых, вни
мательно слушала на сельских собраниях суждения о
новых налогах, о судах и расправах хана, распевала песни
о набегах на русских или внимала рассказам проезжих
людей о новостях вдалеке от Гимров.
Время полно было исключительных новостей. На
Кавказ одно за другим надвигались сложные события
9
Когда Шамилю минуло три года, Грузинское царство
присоединилось к России.
Две христианские державы протянули одна другой
руки через враждебные им обеим горы Кавказа. Тонкий
мост двух дорог — Военно-Грузинской через Владикав-
каз и Прикаспийский через Дербент — связал новый
союз. В Стамбуле и Тегеране, так же как и в Лондоне,
понимали, что если Россия и Грузия не разомкнут своих
рук, то история Ближнего Востока начнется с новой
страницы, что, обессилев в вековых битвах за свою куль-
туру и веру, Грузия, отдавая себя России, обрушивала
теперь на Турцию и Иран все силы русского севера,
искавшего, куда бы течь его беспокойной силе.
Дагестан был потоком очень опасным для мостов из
России в Грузию. Извечно пребывал он в состоянии бур-
ного половодья, и любой турецкий эмиссар, персидский
купец или английский миссионер то и дело вздымали
его валы, и все, что было горячего, воинственного, не-
укротимого в горах, где родовой быт еще мирно сосед-
ствовал с феодализмом, где из отдельных племен готов
был выковаться единый народ,— все уже дрожало отва-
гою в предчувствии больших дел...
Едва Шамилю минуло шесть лет, восстали против
царя карабагский хан Измаил и хан казикумухский
Сурхай.
В одиннадцать лет Шамиль был современником вос-
стания кубинского хана Шах-Али. Затем восстала Ка-
хетия. Царевич Григорий, при поддержке Ирана, двад-
цать два дня бушевал в Кахетии и Карталинии, пока
не был разбит, пленен и отправлен в Петербург на рас-
праву.
Из Ирана на смену Григорию тотчас прислали друго-
го царевича — Александра. Он возглавил мятеж, охва-
тивший весь Восток Грузии, Хевсуретию, Пшавию и юг
Дагестана. Дело кончилось тем, что Александр бежал
в Аварию, в ханство, где рос Шамиль, и мальчик видел
незадачливого иранского представителя на охоте в авар-
ских горах.
Быть может, совершенно неосознанно, в порыве одно-
го лишь необъяснимо-страстного вдохновения, в присту-
пе горького отчаяния или в исступленной надежде, но,
возможно, и в результате мудрого предвидения собы-
тий, великий полководец Ираклий отдал свою страну
России и тем навсегда отодвинул от Грузии поля сраже-
10
ний с исламом. Это было решение великое в самом вы-
соком смысле, оно определило особый ход истории на
Востоке, и оно же создало из Дагестана поле гигантской
битвы на многие годы, битвы, в огне которой должна была
развернуться жизнь Шамиля. Потеряв Грузию, Турция
перенесла все внимание к горам Северного Кавказа. Ту-
рецкие эмиссары бродили от Черного до Каспийского
морей, призывая к священной войне против русских.
Храбрецы были в почете. Первые военные профес-
сионалы — абреки — являлись гордостью гор.
Атмосфера жестокой бури должна была захватить с
малых лет и Шамиля, и жажда военного подвига стала
его мечтой о счастье. Вместе с именами отца и матери он,
конечно, запомнил Бей-Булата, чеченца. Вся поэзия гор-
ской войны, вся удаль песенного джигита выражалась
тогда в Бей-Булате. Это был образ лучшего человека —
лихого рубаки и партизана, приводившего в горы плен-
ных офицеров, но не брезгавшего и парой быков.
Когда Шамилю минуло двенадцать лет, Бей-Булат
сдался русским, но вскоре бежал, захватив с собой в горы
русского майора Швецова.
Об этом деле шла слава от Черного моря до Каспия
Как первая звезда на мглистом небе, Бей-Булат пред-
вещал своими делами добрую погоду. За этой первой
звездой вот-вот должны были блеснуть другие. Их жда-
ли, их появление торопили.
Но для общей войны всех горских племен против рус-
ских еще многого не хватало. Ханы побаивались высту-
пать, у вольных аулов не было сильной военной орга
низации, не находилось и человека, который бы объеди
нил храбрецов разных племен. Да и неизвестно было, на
платформе каких общих интересов он мог бы собрать
и повести за собою племена.
Что способно объединить сейчас горские племена?
Какая идея увлечет их? И, наконец, кто выразит ту идею
в форме общенародной программы? Ханы? Разделенные
друг от друга феодальными перегородками, они заботи
лись главным образом о сохранении своих паразитиче-
ских престолов. С великой охотой склоняли они головы
перед царскими генералами, если рассчитывали остаться
на поверхности жизни.
Но кто же тогда? Духовенство?
В горах Кавказа оно, пожалуй, было единственной
межплеменной силой.
1
Все было разным у племен — социально-бытовые
уклады, характер занятий, язык, но религия и ее язык
(арабский) были общими. И естественно* что с распы-
лением и одряхлением ханств духовенство выдвигалось
на первые роли.
Но тот, кто захотел бы в те дни предложить выход
из положения, должен был, однако, найти его не в соб-
ственной голове, а в той единственной книге, которую
массы считали книгой своей судьбы,— в коране.
В ней одной предстояло найти ответ на общую тре-
вогу, и коран истолковывался в самых различных ва-
риациях, что давало пищу многочисленным богословам.
В каждой строке незатейливых сур корана звучал сим-
вол, угадывалось указание, мерещилась программа жиз-
ни каждого и всех вместе. Нужно было по-новому про-
честь старые тексты и отобрать из них наиболее важное,
отвечающее сегодняшнему, изобрести новый ход в извест-
ной каждому игре, чтоб повести народ на основании
священных откровений. Молодые богословы во всех шко-
лах Чечни и Дагестана, конечно, искали рецептов спа-
сения.
Искал их и Шамиль.
Его детство перешло в юность без отрочества. Он рос
в эпоху, слишком опасную для длинного детства, дружа
с более старшими, он, чтобы не отстать от них, грубел и
мужал быстрее нужного. Ему посчастливилось. Его со-
седом, затем приятелем по школе оказался некто Маго-
мед, умный, страстный, с железной недетской волей.
«Он был молчалив, как камень»,—говорил о нем Ша-
миль.
Но этот камень был магнитом, и все, что было мягче и
податливее его, тянулось к нему и сопровождало его,
как более сильного.
Мальчики быстро сдружились.
Сначала воинственные игры, в которых Шамиль, быв-
ший моложе на четыре года, однако, всегда побеждал
Магомеда, потому что был силен не по возрасту. Затем
воинственные мечтания, и, наконец, искание героиче-
ских подвигов за веру.
В героическом материале не было недостатка. Когда
годы приблизили их к пониманию действительной об-
становки, а ученье помогло сравнить сегодняшнее с про-
шедшим, они стали вместе искать путей спасения родины.
Натуры их требовали действий, и заучивание наизусть
12
корана не удовлетворяло их воли к жизни. Они видели:
народ нищ и темен и разграблен ханами, духовная жизнь
убога.
И, как все наивные, искренне религиозные люди,
юноши начинали путь вероучителей с совершенствова-
ния самих себя.
Кто в детстве, если он родился в эпоху религий, не
воображал себя учеником в свите Христа, Моисея или
Магомета, а в крайнем случае — великим праведником
и знаменитым святым? Это особенно вероятно в отноше-
нии молодых богословов Магомы и Шамиля. Жизнь осно-
вателя их религии, араба Магомета, многими чертами
напоминала их собственную жизнь. Это облегчает под-
ражание. Жизнь пророка была затем единственным био-
графическим романом, который они читали в течение
всех лет учения. И даже, больше, чем просто биографи-
ческим. Это была единственная книга истории, героизма,
приключений, борьбы, счастья и бытовой мудрости, по-
нятная им и любимая ими. Многое вычитанное они пе-
реносили на себя.
Молодые проповедники смутно искали религию, кото-
рая не переставала бы оставаться реальной жизнью, и
такую жизнь, которая сама являлась бы живой и дей-
ственной религией. Не раз погружались они в видения
аравийских битв Магомета и, может быть, даже играли
в священные сражения его. Не раз мечта уносила их в
оазисы Мекки.
Разумеется, учение у гимринского муллы не могло
удовлетворить их, и, закончив его, они двинулись в Ара-
каны, к знаменитому в то время богослову Саиду-Эффен-
ди. Но первая же встреча со старым философом разоча-
ровала друзей.
Сайд Араканский, был, очевидно, неплохим знатоком
корана, но жизнь праведника не считал для себя обяза-
тельной ни в какой мере. Анекдоты Саид-Эффенди были
известны не менее его проповедей. Что же до его полити-
ческих симпатий, то они давно уже склонились к рус-
ской власти.
Этот начитанный старик настолько хорошо умел тол-
ковать священную книгу со всеми ее противоречиями/
что способен был оправдать отличнейшими цитатами
любой аморальный поступок.
В конце концов они поссорились, и Магомет с Ша-
милем покинули Араканы. Юноши искали ответа на то.
13
как сделать жизнь лучше и чище, и, не получив его у
Сайда, начали поиски в другом месте.
Решив, что дальнейшее учение ничего нового ему уже
не даст, Магомет стал муллою, вероучителем, и со всем
азартом своего мрачного фанатизма отдался проповеди
шариата — гражданских законоположений корана. Вдох-
новенный, суровый проповедник, он быстро снискал ши-
рокую популярность среди своих воинственных земля-
ков. Его стали называть Кази-мулла — «непобедимый
мулла», и движение молодого духовенства за реформы
нашло в нем энергичного и умного идеолога.
А Шамиль отправился изучать коран у новых учи-
телей.
Казалось, что судьба готовит ему славу одного из са
мых знаменитых мистиков своего времени.
Эти годы известны вскользь. Известно, что он учился
тому бредовому мистическому учению, которое должно
было помочь ему сделаться святым, творить чудеса, ви
деть вперед дела людей и вести их к богу путем слад
чайшей отрешенности от мира.
Пока он переходил от философа к философу, Кази
мулла собрал вокруг себя уже много мюридов (послуш
ников, учеников), и его проповедь звучала по всей Ава
рии. Жить по корану и бороться с неверными! — таков
был смысл его учения.
Популярность молодого муллы вскоре разошлась по
всей стране. О Кази-мулле заговорили на базарах, в хан-
ских дворцах, в кельях отшельников. Ученый тарика-
тист — то есть отшельник, созерцатель —- Джемал-Эддин,
служивший секретарем казикумухского хана, выразил
желание познакомиться с молодым проповедником, но
без мысли сделать из него тарикатиста. Джемал-Эддин
был «молодым» вероучителем, лишь недавно получив-
шим право благовествовать тарикат от Курали-Магомы
из села Яраглы, и ему нужны были дельные ученики.
Натура Кази-муллы не выносила абстрактных увле-
чений. Он чувствовал себя бессильным углубиться в
мистику тариката и с грубой иронией ответил Джемал-
Эддииу, что не считает себя способным к принятию таких
высоких истин, как истина тариката.
Дело в том, что коран состоит из трех разделов —
шариата, тариката и хакикята. Шариат — это свод пред-
начертаний гражданского права, нормативы практиче-
ской жизни; тарикат — указания нравственного пути,
14
так сказать, школа праведников, и хакикят — религиоз-
ные видения Магомета, составляющие в глазах мусуль-
ман высшую степень веры.
В феодальных условиях демократический шариат
был забыт и не выполнялся. Его прямолинейную логику
заменили устные обычаи — адаты, которые, нагроможда-
ясь столетиями, создали из гражданского права непро-
ходимое болото примет, обрядов, преданий. На основе
устного законодательства и росла тирания феодалов.
Адаты опутывали народ крепче цепей, и Кази-мулле
прежде всего пришлось столкнуться с противодействием
феодалов. Чтобы вернуться к законам корана, надо было
сначала изъять из рук ханства суд. Таким образом, борьба
за чистоту веры невольно становилась борьбой полити-
ческой, и тот, кто посвящал себя ей, отказывался от всех
степеней «святости». Именно это дело избрал для себя
неистовый Кази-мулла. Джемал-Уддин же ограничивал-
ся только проповедью святости. Пути их были различны.
Однако же они вскоре встретились. И самое неожи-
данное из всего, что можно было ожидать, произошло
мгновенно — Джемал-Эддин легко и быстро подчинил
себе Кази-муллу. Последнему недоставало лишь «ясно-
видения», чтобы самому сделаться мюршидом, провоз-
вестником тариката, ибо истинный мюршид без ясно-
видения, как известно, ничто.
Обладая спасительным «ясновидением»,— уделом из-
бранников,— человек становится чист, как стекло, и в
свою очередь обретал способность видеть, как через
стекло, все помыслы людей.
Джемал-Эддин открыл в Кази-мулле и эту «способ-
ность» и, не откладывая дела в долгий ящик, предоста-
вил ему право проповеди тариката в Северном Дагестане
о чем немедленно уведомил старшего мюршида — Кура
ли-Магому.
Превращение воинственного, еще так недавно при-
зывавшего всех к оружию, Кази-муллы в моиаха-отшель-
ника моментально разнеслось по горам и привело в смя-
тение его шариатских друзей.
Его ранние друзья по пропаганде шариата не знали,
что предпринять. В их мятежных умах горячие речи
Кази-муллы первого периода породили воинственные
мечтания. Они видели себя зачинщиками народной вой-
ны, которую возвещали они именем и волею пророка.
Картины жестокой борьбы за веру, навеянные его био-
15
графией, были их жизненной программой. И вот один
из самых смелых учителей шариата уходит в отшельни-
чество.
Шамиль мог только удивляться, как это практиче-
ский Кази-мулла обогнал его в принятии такого чистого
и праведного учения.
Было решено, что Шамиль немедленно отправится
в Кумух услышать истину из собственных уст мюршида.
Он вернулся домой, глубоко тронутый откровениями
Джемал-Эддина, не зная теперь удержу в астатических
молениях, постах и ожидании «ясновидения», которое
откроет ему сердце и помыслы окружающих.
К счастью, богатырская натура молодого святого не
поддавалась изнурительному режиму, и он не заболел
истерией, что в конце концов приписал учению Дже-
мал-Эддина.
Шамиль захотел укрепиться светом открывшихся ему
истин из самого источника их, и, не закончив курса в
Кумухе, он вернулся в Гимры, чтобы вместе с Кази-мул-
лой отправиться к самому Курали-Магоме.
Что в тарикате, учении, отвергающем «я» и беспре-
дельно порабощающем человека, могло увлечь эти воин-
ственные и честолюбивые натуры? Что толкнуло их в
сети мистической схоластики? Их, с детства мечтавших
о боевых подвигах?
Жажда обладать сверхъестественной силой мюрши-
дов, их «ясновидением», их «даром» владеть человече-
скими сердцами одна могла соблазнить молодых мулл.
По-видимому, оба они искренне верили, что истинные
мюршиды обладают даром творить чудеса и предвидеть
события, и читать книгу жизни, как если бы она была
уже написана. Именно этого нехватало им.
Шамиль был в это время уже женат и имел детей,
но это нисколько не убавило его настойчивости в учении.
Друзья пересекли Аварию, даргинские вольные аулы
и Казикумухское ханство и, миновав языки аварский,
даргинский и лакский, приблизились к лезгинскому.
В те времена любое долгое путешествие по горам
требовало от путника много серьезных качеств — храб-
рости, выносливости и знания языков. Конечно, духов-
ным лицам, владевшим арабской речью, было значитель-
но легче, чем простым смертным, но и они могли испытать
на себе превратности утомительной дороги, каждый день
среди новых обычаев и новых языков. В те времена в
16
Дагестане даже большие базары были тихи, бесшумны
собравшийся народ не понимал друг друга. Каждое пле-
мя имело свой язык, но каждый большой аул имел еще
и особый говор, и человеку, который покинул дом на
двое или на трое суток, приходилось побывать как бы
в заграничном вояже. Перед молодыми друзьями, неуто-
мимо искавшими подвигов, простерлась по пути самая
шумная и обжитая часть Дагестана. Они могли сравнить
жизнь родной Аварии с другими местностями и заме-
тить, что хотя земли всюду были плодороднее аварских,
а сады обширней и торговля оживленней, однако народ
жил здесь немногим лучше, чем в Аварии.
Не почва и климат определяли жизнь города, а ха-
рактер феодала и размах его произвола.
И вот они пали на колени перед светилом тариката.
Курали-Магома не был оригинален в своем учении. Еще
в первые годы ислама, при жизни самого араба Маго-
мета, некоторые религиозные люди удалялись от света
и предавались самоизнурению в посте и молитвах. Впо-
следствии из таких людей создалось братство, похожее
на христианское монашество. Со временем то, что вна-
чале было простым, бесхитростным отрешением от мир-
ских забот, приняло мистическую окраску. Тарикат учит
верующего познанию истины. Шествующий по пути та-
риката достигает общения с истиной — богом, когда че-
ловек в боге и бог в человеке. Для успешного совершен-
ствования нужно изнурять тело голодом, целые дни про-
водить в чтении молитв, так, чтобы ничто мирское,
суетное не касалось сознания, чтобы вся жизнь с ее стра-
стями была вычеркнута из интеллекта молящегося, чтобы
он жил откровениями свыше, видением прекрасных кар-
тин блаженства.
С первого взгляда на широкоплечего, худого человека
с большими навыкате глазами, с нервною краткою речью,
с манерой слушать, сжав челюсти, и делать медленные,
но полные силы и гнева движения, говорившие о жесто-
ком и упрямом характере, Курали-Магома сообразил, что
не монаха он видит перед собой и что под холодной
внешностью Кази-муллы скрывается фанатик, только о
том и жалеющий, что не одна голова у его врагов.
Не из таких людей делаются праведники. В руках
такого несдержанного и страстного пророка, как Кази-
17
мулла, лучшим доводом является не молитва, а меч, но
пост — а гражданский подвиг.
Справедливо опасаясь за участь тариката в Северном
Дагестане, Курали-Магома не мог, однако, изменить на-
значение Кази-муллы, сделанное в Кумухе Джемал-Эд-
дином, и ограничился тем, что написал последнему пись-
мо, прося его неослабно наблюдать за своим представи-
телем, не позволяя ему сойти с дороги, на которую он
поставлен.
Что касается Шамиля, то спокойный вид этого ги-
ганта, робко испрашивающего благодать религиозного
подвига, конечно, произвел лучшее впечатление. Он был,
кроме того, более сильным арабистом, и его влечение к
книгам должно было особенно нравиться.
Друзья, проникнутые трепетным ожиданием свя-
тости, вернулись в Гимры, проповедуя в пути тарикат
и умножая славу своих учителей.
Трудно сейчас представить, как протекала их про-
поведь, потому что события в Дагестане давно уже стали
необыкновенно тревожными и настроение умов склады-
валось не в пользу идей отшельничества.
ЭПОХА ЕРМОЛОВА
Императора Павла сменил Александр. В Европе за-
кончилась эпоха Наполеона. Россия вернулась к своим
делам на Востоке.
В 1818 году на Кавказ прибыл Ермолов.
Герой Бородина и Лейпцига, он был, бесспорно,
блестящим военачальником с традицией суворовской
школы.
Не потрудившись разобраться в пестрой смеси наро-
дов, населявших Кавказ, и не изучив их особенностей,
он сразу почувствовал себя на поле развернутого сра-
жения, решить которое можно лишь боем.
Характеризуя Кавказ в рапорте царю как огромную
крепость, защищаемую полумиллионным гарнизоном, он
предлагал: «надо штурмовать или овладеть траншеями.
Штурм будет стоить дорого, так поведем же осаду»,—
и, не обращая внимания на сложность местной обста-
новки, Ермолов быстро расписал Северный Кавказ на
участки, подчиненные его командирам. Родовитые феода-
18
лы превращались в волостных старшин. Ненадежных
ханов он сменял, их ханства зачеркивал.
Народ, лишенный одних форм правления, не получал
от него никаких других, и в некоторых областях нача-
лось сущее безобразие с делами населения, которыми
занимались приставы, не знающие ни языка, ни обычаев
народов.
Ермолов собрал у себя на Кавказе все, что было в
армии храброго и привыкшего воевать.
На Кавказе он заложил основы армии, которая и
с ним и без него не один раз громила персов и турок,
а на гребне своей славы показала себя в Севастополе
Эта могучая армия родилась на Кавказе.
Первой заботой его было упорядочение внутреннего
устройства войск, в особенности казачьих. Он поистине
должен считаться основателем кавказского казачества.
При нем были заложены главнейшие станицы Сунжен-
ских, гребенских, терских, кубанских и черноморских
казаков, при нем сведены они в регулярные полки. При
нем и благодаря ему созданы пешие казачьи части, пла-
стуны, ставшие в его время сильнейшим родом казачьих
войск.
Левый фланг кавказской военной линии Ермолов не-
медленно перенес с Терека на Сунжу, поближе к Чечне
и Дагестану, заложив несколько новых укреплений —
Преградный стан, Неотступный стан, Злобный окоп, Вне-
запную, основал крепость Грозную, усилил крепость
Темир-Хан-Шуру, а главное — сажал на горские земли
станицу за станицей.
Он сделал борьбу с горцами бытом кавказского ка-
зачества и боевой школой русского офицерства. «Я не
отступлю,— писал он в 1820 году,— от предпринимаемой
мною системы стеснять злодеев всеми способами. Глав-
нейший есть голод, и потому добиваюсь я иметь путь к
долинам, где могут они обрабатывать землю и спасать
стада свои. Досель дерусь для того, чтобы иметь пути
сии, потом будут являться войска когда того совсем не
ожидают... Как храбро дерутся чеченцы, употребляемые
с нашей стороны, и первый сделанный над ними опыт
имел успех совершенный. Не отчаиваюсь, что года через
два будут они штурмовать селения единоземцев, а войска
наши будут наблюдать за верностью. В моем новом «ордр
де батайль» пушки будут позади для управления дей-
ствием»
19
Англичане, два года назад начавшие борьбу с воин-
ственными народами Непала (в Индии) и вынужден-
ные держать там армию в сто двадцать тысяч человек,
с тревогою следили за тактикою Ермолова. Его успехи
на Кавказе угрожали Англии.
В 1818 году Авария, Мехтула, Казикумух, Табасарань
и Акуша заключили между собой союз племен против
Еромолова, но были им беспощадно разгромлены. Через
год восстала Чечня — и так же неудачно.
Ермолов уничтожает Мехтулинское ханство, приводит
к присяге акушинцев и нагоняет страх на ханов Аварии
и Казикумуха.
Расправившись с Дагестаном, он переносит бои в
Чечню. Начинается знаменитая эпоха завоевания Кав-
каза топором, так величаво воспетая русской поэзией.
В ответ на войну топора Чечня начинает войну кинжала,
тоже красиво описанную в стихах.
Кадий Абдул-Кадыр и популярный чеченский наезд-
ник Бей-Булат скликают народ против русских. Легко
создавались боевые отряды в стране, из месяца в месяц
вырубаемой, выжигаемой и вытаптываемой царскими
полками. Сеять кукурузу стало делом более рискован-
ным, чем сражаться. Кукуруза редко успевала созреть
на полях, которые то и дело оказывались полями сра-
жений.
Между тем набеги на казачьи станицы способны были
кормить почти регулярно, и для бедного человека война
с казаками была большим подспорьем.
«Чеченец того времени, если он еще сохранил быка,
осла или хотя бы жену, не оставлял еще мысли засеять
клочок земли кукурузой или просом и оставаться хо-
зяином»,— писал один из современников.
Ядро отрядов составляла беднота, у которой ничего
не осталось, кроме оружия. Такую вольницу и собрал
вокруг кадия Абдул-Кадыра знаменитый джигит Бей-
Булат.
Начало его деятельности в 1802 году (то есть когда
Шамилю минуло три-четыре года) было печально. Он
был разбит в первом же бою возле аула Шали. Абдул-
Кадыр погиб, а Бей-Булат, едва спасшись, объединился
с другим известным чеченским джигитом — Джантеми-
ром. Их ждал новый разгром, в котором счастливый
Бей-Булат снова остался жив и тотчас же начал третье
восстание, опять неудачное.
20
Троекратное поражение Бей-Булата не испугало че-
ченцев. Джигит, не унывающий в поражении,— хороший
вождь. Восстание разгорелось с новой силой. Под знамя
Бей-Булата сходились головорезы со всей Кубани и
Чечни.
Появился второй герой — Джембулат.
В Дагестане вспыхнула романтическая звезда Амма-
лат-бека, потом прогремевшего на всю Россию в романе
Марлинского.
Не успел Ермолов справиться с Аммалат-беком, как
Джембулат зажег казачьи хутора вдоль реки Кубани,
а три тысячи черкесов во главе с легендарным Казбичем
переправились через нижнюю Кубань у Колоусского ли-
мана.
Черкесы были разбиты, но Казбич, подобно Бей-Була-
ту, молниеносно собрал свежие силы. Тогда генерал
Власов по приказу Ермолова поджег семнадцать аулов
и сто девятнадцать хуторов, и черкесы притихли. Но
не успела Кубань покрыться льдом в декабре 1821 года,
Казбич появился у Екатеринодара.
В течение пяти последующих лет имя его встреча-
ется во всех военных донесениях. В горах его популяр-
ность почти равна бей-булатовой, а затем оба они сходят
с военной арены: Казбич погибает в бою, а Бей-Булат,
принявший русское подданство, умирает от руки кров-
ника.
В 1825 году Ермолов смирил Чечню неслыханной
жестокостью. Чечня лежала в развалинах.
Кази-мулле уже за тридцать лет, а его верный мута-
лин Шамиль — глава большой семьи, но оба все еще в
стороне от движения. Готовясь стать праведниками, они
наверно всерьез находят в себе дар прозрения и чудо
ясновидения. А их ранняя идея — выковать из племен
один народ и из всех сердец одно сердце — пока что все
глубже проникает в гущу народа и тревожит его бур-
ными надеждами. Сами проповедники давно в сетях ми-
стического увлечения, а народ живет их ранними за-
ветами и верит им и ждет их, быть может.
То доблестное, что делали Казбич, Бей-Булат, Джем-
булат и десятки других, менее удачных джигитов, было
явно обречено на гибель. Абречество изживало себя. Не
дерзостью отдельных джигитов можно было сковать и
отбросить русских.
Нужны были новые средства, новые силы, новая воля.
21
Молодежь, что была взбудоражена ранней воинствен-
ной проповедью Кази-муллы, все еще не оставляла своих
надежд на него.
Возвращаясь от Курали-Магомы в Гимры, Кази-мул-
ла сразу же испытал, на себе влияние общей взбудора-
женное™, и то давнее, полное удали и отваги вдохнове-
ние, с которым вступал он в жизнь, теперь вновь стало
возвращаться к нему. Он сделался мрачен и нелюдим,
не молился, не проповедовал тариката, но проводя дни
в суровом уединении, как бы допрашивал самого себя
о сл\тчившемся с ним.
Шамиль знал Кази-муллу лучше, чем самого себя,
и для него не было сомнений, что тарикат приобрел в
Кази-мулле очень неустойчивого апостола.
Мятежный ум Кази-муллы не мог примириться с
отшельничеством. Воинственному нраву его было чуждо
сближение с богом способами, хоть и благочестивыми,
но обязательно мирными.
Его бог был не философом, но мстителем, джигитом.
Троном его был копь, а скипетром сабля, и только кровью
неверных мог он записывать свои откровения.
Кази-мулла был слишком смел и активен для тари-
ката. Лишения и молитвы не способны были убить его
волю к действию.
Однажды он без иронии сказал Шамилю:
— Что бы там ни говорили Курали-Магома с Дже-
мал-Эддином о тарикате, и на какой бы манер мы с тобой
ни молились, и каких бы чудес ни делали, а одним тари-
катом мы не спасемся. Вез газавата не быть нам в цар-
стве небесном. Давай, Шамиль, газават делать!
Две веры боролись в Шамиле: вера в тарикат, и дет-
ская, почти как в самого себя, вера в Кази-муллу.
И он ответил:
— Давай газават делать!
Война за веру — вот с чего надо было начинать нрав-
ственное возрождение народа,— стал говорить теперь
Кази-мулла. Начальной главой всеобщего спасения долж-
на была стать священная война против гяуров, и только
в этой искупительной борьбе народ почерпнет силы для
возмужания, и только она объединит усилия отдельных
проповедников и приведет к победе и счастью целое по-
коление.
Снова с удесятеренной силой начинается пропаганда
шариата и священной войны.
22
Все в горах было давно готово принять ее, и сотни
людей устремились со всех концов к молодым пророкам
единения и войны.
— Встаньте, люди, выньте из ножен сабли и сядьте
на коней. Правоверные, наступил час искупления гре-
хов. Смерть за веру есть подвиг, приносящий райские
блаженства!
— Встаньте, люди, возьмите сабли и объединитесь
вокруг благочестивых ревнителей веры!
— Жить по корану и умереть за коран! — вот путь
спасения и блаженства.
Таков был краткий символ веры Кази-муллы.
В эти годы, вдали от Дагестана, солдат-мусульманин
в войсках индийского князя Индора,—- Сеид-Ахмет,—
провозгласил свою «священную войну» против англи-
чан. Проповедь Сеид-Ахмета о врожденном равенстве
людей, о том, что англичане опоганили Индию, а мусуль-
манское духовенство погрязло в пороках, была близка
идеям Кази-муллы, и, если бы он знал об индийском
собрате, силы его удесятерились бы во много раз.
В Бенгалии тысячи крестьян и ремесленников сте-
кались под зеленое знамя Сеид-Ахмета, объявившего
себя Махди — посланником аллаха.
Махдисты обосновались в неприступной Ситоне, на
землях независимых афганских племен, и начали фор-
мировать свою армию.
Точно так же начинало складываться и движение
Кази-муллы и Шамиля.
Сотни мюридов их простого и легкого учения появ-
лялись то тут, то там, во всех углах Дагестана.
Молодым агитаторам почти не приходилось сидеть
на месте. То и дело их вызывали в аулы для проповедей
и организации мюридов, для диспутов со сторонниками
устных законов-обычаев. Кази-мулла, все еще предста-
витель Джемал-Эддина по Северному Дагестану и сам
полноправный мюрид тариката, теперь возбуждал в себе
уважение и тех, кто стоял в стороне от шариатской
пропаганды. В лице Кази-муллы счастливо объедини-
лись пропагандист гражданских уложений корана и про-
поведник, обладающий «ясновидением» (ибо иначе он
не получил бы от Джемал-Эддина звания мюршида).
Нельзя было придраться ни к одному из его откро-
вений. Но в нем самом бродили еще различные, одна дру-
гую связывающие, силы.
23
Вызванный как-то для агитации в Андию, Кази-мул-
ла отправился в путешествие пешком, так как еще сомне-
вался, не грешно ли ему ездить в качестве праведника.
В пути Кази-мулла останавливался, прислушивался.
Мюридам, сопровождавшим его, казалось, что он под-
жидает кого-то или, быть может, опасается тайной за-
сады.
— Разве вы не слышите? — страстно спрашивал он
мюридов.
— Я слышу шум цепей, в которых проводят передо
мной русских!
Присев на придорожный камень, он оживленно стал
развивать окружающим его мюридам план изгнания
русских с Кавказа.
— Возьмем Москву, и я пойду на Стамбул! — гово-
рил он.— Если султан свято соблюдает постановления
шариата, мы его не тронем. А если нет — горе ему. Он
будет в цепях, и царство его сделается достоянием истин-
ных мусульман.
Эти слова по адресу римского паны мог бы сказать
Савонаролла.
Кази-мулла и был таким магометанским Савона-
роллой.
НАЧАЛО ЗРЕЛОСТИ
Свой первый удар Кази-мулла направил, однако, не
против русских, за что он так ожесточенно все время вел
свою агитацию, а против хана Аварии, и с большими си-
лами осадил его столицу Хунзах. Но поход потерпел
неудачу.
Случайно собранные войска заинтересованы были
лишь в заработке. Шамиль, командовавший отрядом
гумбетовцев, был ими дочиста ограблен во время похода.
Амран-ибн-Хуссейн рассказывает, что когда «пророк»
Магомет приглашал племя тамититов принять «радост-
ную весть» (то есть учение Магомета), оно отвергло
приглашение.
— Если ты хочешь принести нам радостную весть,
так лучше подари нам что-нибудь.
Так и бойцы Кази-муллы еще не понимали, в чем
смысл войны, начатой их предводителем, и почему,
24
собравшись в поход против гяуров, надлежит им сра-
жаться с ханом?
Они еще не осознали того, что газават — большая
война против неверных — может быть развернут лишь
после победы шариатского режима и что, следовательно,
сражаться с русскими им придется после разгрома
ханств. Ханы были самой страшной опасностью дви-
жения.
Занятый организацией силы для второго удара по
Хунзаху, Кази-мулла получил письмо своего учителя
Джемал-Эддина, в котором доказывалась несостоятель-
ность планов Кази-муллы и выражалось твердое требо-
вание немедленно оставить военные затеи и вернуться к
молитвам.
Кази-мулла коротко ответил:
— Газават есть дело каждого истинного мусульма-
нина! — и спокойно продолжал готовиться к экспедиции.
Но тут вступился Шамиль.
Человек, гораздо более склонный к мистике, он уви-
дел ясную связь между недовольством Джемал-Эддина
и неудачей похода, и отказался принимать участие в
новом штурме Хунзаха.
Долго уговаривал он Кази-муллу подчиниться прика-
зу старшего вероучителя, но тот на его уговоры отве-
чал ему одно:
— Газават! Газават!
И так велика была наивная и непонятная зависи-
мость Шамиля от тариката, что он порвал с Кази-муллою
и, вернувшись в Гимры, сладостно предался молитвам
в полном затворничестве.
Упрямый Кази-мулла остался один. Ни под каким
предлогом не мог он теперь оставить начатого дела,
хотя чувствовал, что ему угрожает развал. Отсутствие
Шамиля, умевшего отлично ладить с народом и устра-
нять неизбежные трения между разноплеменными отря-
дами, а также явное и тайное противодействие Джемал-
Эддина разрушали неустойчивое единство его армии.
Бойцы ждали от Кази-муллы чудес его «ясновиде-
ния»,— чудес не было. Богобоязненные, прислушиваясь
к неодобрению Джемал-Эддина, сомневались в успехе.
Примкнувшие ради заработка стали расходиться, не
видя прибылей.
Тут Кази-мулла получил сразу два письма Джемал-
Эддина.
25
Мюршид писал, что и до Кази-муллы в Дагестане
было много ученых людей, отлично знавших о необхо-
димости газавата. Однако они ничего не предпринимали,
считая успех невозможным, потому что и коран воспре-
щает вести войну против сильнейшего неприятеля.
«Если есть люди,— писал Джемал-Эддин,— жела-
ющие вести газават, то пусть и ведут его, но Кази-мулле,
последователю тариката, делать это совсем неприлично».
И Джемал-Эддин еще настойчивее требовал немед-
ленного прекращения войны.
Ничего не ответив Джемал-Эддину, Кази-мулла по-
жаловался на него Курали-Магоме, говоря, что кумух-
ский проповедник стесняет его своими запрещениями
и отвлекает народ проповедями от священной войны.
Это был шаг неслыханной грубости.
Но до каких изощренных противоречий доходит иной
раз жизнь.
Учение Джемал-Эддина, распространявшееся доволь-
но туго, теперь с принятием тариката Кази-муллою, охва-
тило весь Дагестан. Не зная о противоречиях между
учителем и учеником, простой народ считал Джемал-
Эддина идеологом, а Кази-муллу практиком единого де-
ла, и валом валил, помоложе — к Кази-мулле, постар-
ше—в Кумух, к Джемал-Эддину.
Узел этих сложных противоречий мог бы развязать,
пожалуй, один Курали-Магома, старейший тарикатист
во всем Дагестане. Но он,— единственный, кто мог разре-
шить все споры и восстановить мир среди своих пред-
ставителей,— меньше всего интересовался бедою Дже-
мал-Эддина и, глядя на происходящее, как дальновид-
ный политик по-иному направил события, положив нача-
ло новому устремлению народной веры.
В те самые дни, когда вражда между Джемал-Эд-
дином и Кази-муллою достигла крайней остроты, Кура-
ли-Магома написал Джемал-Эддину, что как бы не были
убедительны их увещевания или угрозы, на Кази-муллу
они не подействуют, не такой он человек. Следует ожи-
дать, что газават окажет влияние на дагестанских ханов
и хоть несколько ослабит их тиранию. В-третьих, газават,
по всей вероятности, проложит дорогу и тарикату. На-
конец, писал проповедник, оскорбление, нанесенное ха-
ном ему, Курали-Магоме, тоже требует отмщения. А
потому, посылая Кази-мулле разрешение на газават, он
рекомендовал Джемал-Эддину заботиться только о себе
26
и не удерживать Кази-муллу в его намерениях, хотя бы
потому, что отшельников-мюршидов можно найти много,
хорошие же военачальники и имамы редки.
Джемал-Эддин получил это письмо вместе со слухами,
что Кази-мулла уже объявил себя имамом, духовным
и светским вождем Дагестана.
Разрешив газават, Курали-Магома принял на себя
всю ответственность за него и сделал войну как бы де-
тищем тариката. Джемал-Эддин, хотя и видел канониче-
скую неверность решения, не мог возразить против него.
Это была бы драка среди святых, губительная для их
собственного престижа.
Вскоре и до него дошли слухи, что молодой Шамиль,
единственная надежда тарикатистов, теперь тоже ока-
зался вместе с Курали-Магомой.
Умный Курали-Магома впоследствии примирил Дже-
мал-Эддина с газаватом, убедив, что мучения его послу-
жили очистительной жертвой, которую непременно тре-
бует всякое святое и правое дело.
Джемал-Эддин, по-видимому, согласился с этим,
потому что написал извинительное письмо Кази-мулле,
которое должен был вручить молодому имаму Шамиль.
Человек детской наивности и непосредственности,
как бы еще не коснувшийся зрелости лет, Шамиль весь
еще был в мистическом плену тариката. Он бредил ви-
дением таинственных миров и, как средневековый алхи-
мик, пытающийся раскрыть тайну золота, все искал и
искал разгадок святости.
Его порывистая душа, заключенная в тело гиганта,
которому бы работать тяжелым молотом в отцовской
кузнице, тянулась к созерцательной жизни, к филосо-
фии, ко всему необъяснимому обычным рассудком, и
он терялся, сталкиваясь с отблесками этого чудесного
света, исходящего свыше.
Так и теперь, он всерьез поверил объяснению Ку-
рали-Магомы, и страдания Джемал-Эддина вызвали в
нем глубокую нежность и любовь к старику. Он дей-
ствительно верил, что святая кровь Джемал-Эддина откры-
ла путь тому новому движению, которое огнем и мечом
начали Кази-мулла и он, Шамиль. Благословленное Ку-
рали-Магомою и выстраданное Джсмал-Эддином, оно
становилось богоугодным делом, и это тоже радовало
и умиляло Шамиля.
Благоговение Шамиля перед Джемал-Эддином было
27
так глубоко, что он через несколько лет породнился с
ним, женившись на его дочери Зейдат, а впоследствии
отдал и двух своих дочерей за родных братьев Зейдат.
Но Джемал-Эддин не принес добра народному мю-
ридизму ни в тот момент, ни позднее. Он сам и дети
его явились причиною многих бед и несчастий для того,
кто так любил их,— для Шамиля.
Обрадованный, что газават получил полное одобрение
праведников и что теперь все обстоит законно, вез Ша-
миль письмо Джемал-Эддина молодому имаму. Но тот
никогда не мог примириться со своим учителем и не
переставал проклинать его до самой своей смерти.
Вообще Кази-мулле что-то не везло на учителей.
Одним из первых восстал против него бывший его учи-
тель Сайд Араканский. Но этот, к счастью, не был пра-
ведником. Ворвавшись в Араканы со ста пятьюдесятью
мюридами, Кази-мулла просто-напросто сжег его дом со
всеми его сочинениями.
Так началась борьба за единство гор.
ОБЪЕДИНЕНИЕ ГОР
«Самыми сильными противниками Кази-муллы,—
говорит историк Кавказской войны Эсадзе,— были ханы
и другие владетели, власть которых неизбежно должна
была пасть с развитием мюридизма, не признававшего
другой власти, кроме духовной. На этом основании в
интересах ханов было держаться стороны правительства,
под защитой которого они могли сохранить свои права
и свое значение в народе».
Они, действительно, сразу воспылали неожиданною
любовью к царской власти, но та, не угадывая всей
сложности обстановки, сама иной раз становилась союз-
ницей мюридизма.
«С двадцатых годов,— говорит другой военный исто-
рик Фадеев,— началось уничтожение властей, созданных
народной жизнью, и стало распространяться господство
шариата. Мюридизм напрягает все силы, чтобы истре-
бить местных властителей и высшие сословия, искоре-
нить народные обычаи, разделявшие и отличавшие пле-
мена, заменяя их повсеместным владычеством шариата
и духовенства. Кавказское начальство делало то же самое
в покоренных обществах по весьма понятной причина*
28
ему легче было основать народное управление на шари-
ате, писаном законе, чем на неизвестных племенных
обычаях, которые надо было еще привести в ясность и
узаконить в такое время, когда на Кавказе не существова-
ло даже правильно организованных местных властей.
Но только по этой системе русскими руками обрабаты-
вали почву, на которой сеяли потом мюридизм. Учение
исправительного тариката разносилось по Кавказу ли-
цами, состоящими на русском жаловании».
Такое явление действительно имело место при гене-
рале Ермолове, но в 1826 году он был заменен фельд-
маршалом Паскевичем, решительно изменившим за-
воевательную политику. Отныне вся сила русского ору-
жия устремлена не на ликвидацию ханов, а на их защиту.
Паскевич выступает охранителем феодалов и, взамен
ёрмоловской осады Кавказа, намечает быстрый штурм
его самых опасных участков.
Потерпев две неудачи под Хунзахом, столицей авар-
ских ханов, Кази-мулла наносит поражение другому
крупному феодалу, шамхалу Тарковскому. К имаму при-
соединяются в Чечне Ташав-Хаджи, Ших-Абдулла и
Ахверды-Магома, известные патриоты и воины, а в Да-
гестане — энергичный и предприимчивый Гамзат-бек,
первый дворянин в народном деле Кази-муллы. Не за-
держиваясь далее на организации внутренних сил, Ка-
зи-мулла отдает приказ Ших-Абдулле действовать с
чеченцами против крепости Внезапной, а сам блокирует
крепость Бурную. Потерпев неудачу у Бурной и бла-
гополучно выскочив из окружения под Внезапной, где
у него было отбито поручиком Евдокимовым знамя, на
копье которого была изображена польская корона и
надпись: «У]уе 1е гоП», что потом создало множество
легенд о поляках в горских отрядах, он рассылает гонцов
в Кабарду и к Военно-Грузинской дороге, но его агита-
ция там пока не имеет успеха.
Весною 1830 года к молодому имаму прибыла деле-
гация из Чечни. Соглашаясь ввести у себя шариат, Чечня
признала Кази-Муллу своим имамом. Не медля он посы-
лает к чеченцам Ших-Абдуллу поднять Ичкерию — серд-
це Чечни — на помощь дагестанцам. В ответ на действия
Ших-Абдуллы Паскевич бросает в горы огромные силы.
Казалось, близится последний час чеченской свободы,
но совершенно случайное обстоятельство спасает чечен-
цев. По Кавказу проносится эпидемия холеры. Вымирают
29
целые аулы и казачьи станицы, редеют полки. Паника
охватывает города. Подчиняясь вмешательству этого не-
ожиданного противника, Паскевич вынужден отложить
свой удар и вывозит из гор все, что можно.
Неожиданный мир воцаряется в горах. И сейчас же,—
хоти еще умирают в аулах, и вымершие хутора еще не
успевают заселять новые люди, Авко, Астемир, Бей-
Булат, Ших-Абдулла в Чечне, а в Дагестане Гамзат-бек
уже скликают живых на новые битвы.
В августе 1830 года чеченские мюриды приглашают
имама в Ичкерию. Он отправляется вместе с Шамилем
Народ встречает имама как пророка. Люди рвут на себе
одежду и наносят раны кинжалом, клянясь погибнуть
за веру и независимость. Весь путь от Беноя до Кишель —
аула Кази-мулла проехал шагом, сопровождаемый ру-
жейными выстрелами и непрерывными кликами «ла-
илла-ху-иль алла...» («нет бога, кроме аллаха...») тысяч
народа, собравшегося со всех сторон, чтобы поцеловать
след своего святого.
Перед народным движением открываются огромные
перспективы, но русские генералы не дают ему времени
для внутреннего роста.
Переждав холеру, Паскевич наносит удар романтиче-
скому Аммалат-беку, которого Кази-мулла посадил пра-
вить Тарковским шамхальством. Аммалат-бек разбит
Русские полки углубляются в горы, Кази-мулла отходит,
не принимая боя. Положение молниеносно делается ка-
тастрофическим. Все, что вчера еще было покорно и от
всей души клялось в верности газавату, теперь изъявляет
покорность царским генералам. Кажется, мюридизму
нанесен непоправимый удар. Но судьба любой революции
всегда полна чудес: ничто не могло умертвить движения,
исторически подготовленного для роста. Ибо мюридизм
уже и теперь складывался как движение социальное, а
не только религиозное.
«Средние века,— писал Энгельс,— присоединили
к богословию и подчинили ему все прочие формы
идеологии: философию, политику, юриспруденцию
Вследствие этого всякое общественное и политиче-
ское движение вынуждено было принимать религиоз-
ную форму. Чувства массы вскормлены были исклю-
чительно религиозной пищей; поэтому, чтобы вызвать
30
бурное движение, необходимо было ее собственные
интересы представлять ей в религиозной одежде»
(К.Маркс. Избр. произв., т. 1, стр. 355).
Совершенно то же происходило и в Дагестане, хотя
Кази-мулла твердо был уверен, чо возглавляет борьбу
за веру.
Распустив по домам дагестанские отряды, Кази-мул-
ла поднимает Чечню и лихим набегом занимает город
Кизляр. Положение как будто несколько восстанавли-
вается, но яркая и внушительная победа делается все
необходимее, все неотложнее.
В январе 1832 года Кази-мулла и Гамзат-бек с двумя
тысячами конных подготовили себе такую победу, орга-
низовав набеги на Сунженские казачьи станицы. Успех
сулил громадную добычу, и это скрасило бы все тяжелые
испытания прошлых лет. И вдруг имам окружен солда-
тами генерала Вельяминова в ауле Дюлым. Мюриды бе-
гут, Кази-мулла едва остается жив, теряет армию и,
рискуя быть выданным, тайком пробирается в горы.
Но не такой человек был он, чтобы неудача сделала
его осторожнее.
Спустя месяц, он, как ни в чем не бывало, снова
скликает народ на штурм Владикавказа, чтобы отрезать
Россию от Грузии и поднять восстание среди ингушей
и осетин. Его стратегия основывается сейчас только на
доктрине священной войны. Проповедь и утверждение
шариата, борьба против ханств — все временно отходит
на задний план.
Кази-мулла начинает быть похожим на Казбича и
Бей-Булата. Принципы новой войны, еще так недавно
провозглашенные им самим, жалко тонут в старых по
вадках абречества.
В ответ на его рискованные, но бессистемные удары
одиннадцать тысяч солдат прошли по землям галгаевцев,
карабулаков и чеченцев. Было уничтожено до шестиде-
сяти аулов, восемьдесят изъявили покорность, выдали
заложников и пообещали не поддерживать Кази-муллу,
который был вскоре же окружен с группой сторонни-
ков в родном ауле Гимры.
Аул слыл неприступным.
Чтобы с вершины скалистого правого берега Сулака
приблизиться к Гимрам, нужно было версты четыре спу-
скаться по узкой каменной тропе вдоль обрывов, еще
31
четыре версты по пешему следу, высеченному в скали-
стых уступах, перескакивая с камня на камень, и только
потом выбраться к дороге по ущелью, но и та прегражда-
лась каменными завалами.
«Русские могут попасть в Гимры только в виде дож-
дя»,— говорили горцы. Но пехота Клюки фон Клюгенау
проникла в ущелье и ворвалась в аул.
Началась рукопашная.
Поджидая свежие силы с Гамзат-беком, Кази-мулла
оказывал героическое сопротивление русским.
Шли дни, а Гамзат-бека все не было. Наконец, ла-
зутчики донесли, что он появился и стал лагерем вблизи
Гимров, пока не ввязываясь в сражение.
А из сотни мюридов, окружавших имама, осталось
в живых уже только пятнадцать человек. Вместе с има-
мом и Шамилем они заперлись в башне на краю аула,
поклявшись умереть, но не сдаваться.
Мечты о новой горской жизни должны были вот-вот
навсегда погибнуть вместе со своими поэтами и рыца-
рями. Одна надежда была на Гамзата: он должен был
обязательно начать сражение,— и в башне дрались с не-
виданным презрением к смерти. К концу дня осталось
в живых четверо — Кази-мулла, Шамиль и с ними двое
мюридов.
Не раз прислушивались они к шуму боя — не начал
ли уже Гамзат-бек. Но его отряды спокойно держались
на отдаленных холмах, и видно было, что они не готови-
лись к бою.
— Так мы погибнем без всякой пользы,— сказал
тогда Кази-мулла.— Бросимся лучше на неверных и
нанесем им как можно больше вреда.
Он понял, что помощи не будет и что великое дело,
начатое им, закончится сейчас его смертью. Он шел ей
навстречу, как безумец.
Надвинув на глаза папаху, он первым выскочил из
башни с шашкой в руке. Камень, брошенный с соседней
крыши, свалил его. Двое солдат, стороживших выход
из башни, воткнули в него штыки. Стрельба прекра-
тилась.
В эту минуту Шамиль гигантским прыжком пере-
махнул через солдат, склонившихся над телом имама.
Они обернулись — он зарубил их. Третий, спешивший
на помощь, пустился бежать. Шамиль зарубил и его. Но
четвертый, оказавшийся возле, воткнул ему до отказа
32
штык в грудь. Конец штыка, прорвав черкеску, выглянул
меж лопаток. Так просто должна была кончиться сей-
час эта богатырская жизнь!
Но, схватив рукой ствол ружья, Шамиль зарубил
солдата, потом выдернул из груди штык и, залитый
кровью, теряя сознание, стал пробиваться из окружения
С ближайших крыш летели камни. Один, величиной с
человеческую голову, перебил Шамилю ребра в левом
боку и повредил лопатку. Шамиль побежал. Он уже ни-
чего не чувствовал, не соображал, не слышал, он только
видел. Одни глаза его еще сохранили немного жизни
Какой-то горец из мирных целился в него, стоял на
дороге. Бесстрашно бежал Шамиль на эту последнюю
пулю,— она случайно пронеслась мимо. И тогда, собрав
остаток сил, Шамиль приготовился зарубить горца, но,
услышав шаги позади себя, обернулся. Это.был Магомет-
Али, товарищ по башне. Оставив горца, Шамиль побе-
жал за Магометом-Али, но упал. Было уже близко к
закату, и из ущелий и ложбин поднималась серая дымка
мглы. Солдаты грабили сакли. Окровавленным телом
Шамиля никто не интересовался.
Свежий вечерний воздух скоро вернул Шамилю со-
знание. Солнце уже ушло за горы, и только красные
руки его лучей поднимались к темневшему небу. Был
час молитвы. Голос будуна дрожал на минарете, далеко
разносясь в зелено-синем покое вечера. Ему ответил дру-
гой голос — и над горящим аулом вознесся долгий стон
вечерней молитвы. Хотел встать и совершить намаз и
Шамиль, но кровь сгустками хлынула из его горла, он
почувствовал тошноту и снова потерял сознание. Дыха-
ние, сипя, выходило из его ран и было далеко слышно
В этот час, уже близкий к полным сумеркам, к нему
подошел Магомет-Али и, наскоро обвязав кровавые дыры
на груди и спине, повел Шамиля в аул Унцукуль. Он
не мог поднять Шамиля, он мог только вести его. И то
окровавленное, полуживое, лишенное разума существо,
что осталось от Шамиля, пошло.
Как шел живой труп Шамиля по трудной камени-
стой дороге? Какая сила влекла вперед его могучее ги-
гантское тело?
Думал ли он в этот час, что с его гибелью надолго
гаснет великая народная мечта о справедливой жизни?
Едва ли!
2 Заказ 096
33
Хотел ли он выжить, чтобы подхватить и спасти остат-
ки движения?
Едва ли!
Он шел, потому что сильные ноги его еще могли ме-
ханически двигаться, а легкие, прорванные штыком, еще
могли глотать воздух.
Магомет-Али тащил его в Унцукуль, где жил тесть
Шамиля — Абдул-Азис (Шамиль еще не был женат на
дочери Джемал-Эддина), знаменитый лекарь. Два дня,
падая и поднимаясь, влачился Шамиль, поддерживаемый
Магометом-Али, по горным тропам. На третьи сутки
добрались до Унцукуля, но ужас охватил Магомета-
Али — шамилева тестя не было дома, он где-то скрывался
в горах.
Тогда умирающего Шамиля обложили подушками, и
он полусидел, полулежал, ожидая смерти, без сна и еды.
В бреду, в неимоверных страданиях прошло двадцать
пять дней. На двадцать шестой появился, наконец, тесть,
устроил ему дренаж для гноя, составленный из различ-
ных частей воска, коровьего масла и древесной смолы,
и добился облегчения боли.
Шамиль уснул.
— Будет жить,— сказал тесть.
Это произошло в ноябре 1832 года.
ВРЕМЯ ГАМЗАТА
Пока Шамиль боролся со смертью, горские пред-
ставители на совещании в ауле Корода избрали имамом
Гамзат-бека.
Храбрый воин, он не был, по-видимому, ни одаренным
администратором, ни красноречивым проповедником.
Близость его к ханам должна была внушать, кроме того,
подозрения относительно преданности его делу мюри-
дизма. Но среди зажиточной части народа он пользо-
вался несомненно большим весом, чем Шамиль, и очень
возможно, что его поддерживали как раз все те, кто
хотел бы найти общий язык с феодалами.
После сражения в ауле Гимры и геройской гибели
имама Кази-муллы популярность Шамиля превратилась
в славу. Его отвага, его решимость разделить смерть
вместе с тем, кого он признавал своим вождем и учите-
лем, наконец его беспримерные страдания в Унцукуле —
34
все это способствовало его возвышению в глазах народа.
В его биографии не было неясностей, что так не
любил народ: она была проста и удобна для запомина-
ния и легенд, с ней не было ничего такого, что вызывало
бы разночтения.
Шамиль болел три месяца. Первые шаги нового има-
ма прошли без его участия.
Став на ноги, он дал знать друзьям, что выбирает
своей резиденцией аул Ашильты.
Он, по-видимому, не собирался играть большую роль
при Гамзат-беке и либо ждал его специального пригла-
шения, либо, наоборот, старался под видом нездоровья
отстраниться от активной деятельности.
Он был обижен избранием Гамзата и потому, оче-
видно, выжидал событий или подсчитывал силы, на ко-
торые мог опереться.
Избрав своей резиденцией аул Ашильты, он, раньше
чем отправиться туда, все же заехал к новому имаму в
аул Гоцатль.
Прибыв к Гамзату, он скромно выразил готовность
служить мюридизму, как будет угодно имаму, и так как
безалаберному и суматошному Гамзату как раз угодно
было, чтобы Шамиль делал все, что он делал раньше,
оставаясь ничем, то они быстро договорились. Но отно-
шения их не были очень дружескими. Скромность и
политический такт Шамиля, решавшего не ослаблять
движения борьбой за первенство, еще больше возвысили
Шамиля и унизили Гамзата. ,
Заботам Шамиля были отведены сборы войск, за-
готовление материальных средств и в некоторых слу-
чаях командование в набегах.
Он сохранил, по-видимому, за собой и гражданское
управление, поскольку имамат уже начинал складывать-
ся как государство.
Приготовления к походу на Хунзах шли быстрым
темпом. Гамзат был лихим военачальником. Складыва-
лась в его пользу и обстановка в ханстве.
Хунзахский поход,— вспоминал позднее Шамиль,—
был предпринят по просьбе самой же аварской хапши
Баку-Вике (правившей после смерти мужа), которая
давно уже умоляла Гамзата, дальнего своего родствен-
ника, помочь ей ввести шариат среди подданных.
Кто ее знает, что она думала.
Может быть, она таким образом рассчитывала мирно
2*
35
ужиться с мюридизмом, соединив ханский феодализм
с мюридистским движением на основе какой-нибудь
конституции.
Во всяком случае Гамзат обещал ее просьбу уважить
и остановился с отрядами вблизи Хунзаха, столицы хан-
ства.
Но тут ханша решила уточнить свои будущие отно-
шения с народным движением.
Гамзат требовал простого: с введением шариата жи-
тели Хунзаха, как, впрочем, и всей Аварии, обязаны
будут принимать участие в общей войне за веру. Ханша
же, решительно отказалась действовать против русских,
соглашалась ввести шариат только как религиозно-нрав-
ственную реформу.
Гамзат согласился и потребовал в заложники млад-
шего из аварских ханов, а получив его, преспокойно стал
готовиться к штурму Хунзаха.
Тогда к нему в лагерь для ликвидации конфликта
приехали (по его же требованию) и остальные сыновья
ханши. Пока Гамзат склонял старшего из них к газа-
вату, обещая передать ему и войска и свое звание имама,
свита молодых ханов умоляла Шамиля уговорить Гамзата
на отступление или по крайней мере покинуть его, пред-
лагая за услуги тысячу рублей серебром.
Шамиль не скрыл от имама разговора ханской свиты.
Решено было отправить ее назад в Хунзах, но тут нача-
лась драка между свитой и мюридами, и молодые ханы
были весьма кстати умерщвлены в этой нечаянной драке.
Впрочем, если бы ее и не произошло, они все равно
были бы умерщвлены.
Не медля войска Гамзата двинулись на Хунзах. Ша-
милю приказано было разграбить дворец, а ханшу аресто-
вать, но дворец был уже пуст —- Шамиль смог нагрузить
добром лишь четыре арбы,— а ханша исчезла.
И Аварское ханство, получившее знамя за верность
от русского царя, перестало существовать.
Это было блестящей победой мюридизма, той симво-
лической программной победой, которой в свое время
так не хватало неистовому, несдержанному Кази-мулле
для утверждения своей власти над Дагестаном.
Гамзат решил управлять народом из Хунзаха — древ-
него гнезда феодалов. В этом был свой большой поли-
тический смысл. Кроме того, ему не чужда была, по
всем признакам, мысль объявить себя при случае «на-
36
родным» ханом Многие, в том числе и Шамиль, однако,
отговаривали Гамзата от объявления Хунзаха столицей
имама. В демократическом Гоцатле жить было гораздо
спокойнее. Там традиции мюридизма были сильнее. Бе-
зопасность имама охранялась там общим энтузиазмом.
На этой почве произошло столкновение Гамзата с Шами-
лем, и Шамиль сейчас же после взятия города уехал
к себе в родной аул.
Следующие полтора года войны прошли без его уча-
стия.
Как раз в это время обнаружил он присутствие в
себе чудотворной болезни «зульмат» —- ясновидения,
посещающей, как известно, только людей, избранных
аллахом. Такая болезнь была совершенно необходимою
чертою всякого, кто имел талант мюршида — вероучи-
теля тариката.
Когда кто-нибудь из знакомых или незнакомых людей
ищет с ним свидания и отправляется к нему, Шамиль
уверен,— как сам говорил он об этом,— что «сердце его
предчувствует встречу, оно бьется сильнее, начинается
головокружение, тоска овладевает мыслями, и как только
посетитель войдет в дом, Шамиль погружается в обморок,
длящийся иногда по получасу».
У него не было судорог, пена не выступала на губах,
он не испытывал никаких страданий: он просто как бы
на время уходил из жизни. Но главным следствием этой
болезни было «размягчение» больших берцовых костей,
которые при надавливании образовывали впадины, глу-
бокие, как на свежем хлебе.
Люди, одержимые этой болезнью, «владеют» счастьем
видеть во время обморока рай и ад, и все подробности
загробной жизни, и даже самого аллаха. Этой самой
болезнью был одержим пророк Магомет, написавший
весь коран именно под влиянием обморочных видений.
Человек глубоко религиозный и суеверный, имеющий
свои приметы на все случаи жизни, Шамиль сразу понял
болезнь как особое внимание божье. Никто из его совре-
менников, кроме Джемал-Эддина, ни Нур-Магома из Ин-
ху, ни Кор-Эффенди из Кумуха, ни Абдурахман-Хаджио
из Согратля, озаренные большим прозрением, не были
отмечены болезнью «зульмат». И Шамиль понял, что
аллах «избирает» его теперь перед всеми для того, чтобы
передавать через него свою волю.
Болезнь «зульмат» еще более возвысила Шамиля в
глазах народа.
37
Однажды Шамиль узнал, что ханские родственники,
мстя за кровь молодых ханов, убили Гамзат-бека, когда
он входил в хунзахскую мечеть.
Убийцами были братья Осман и Хаджи-Мурат.
Подобно тому, как Абубекир по смерти Магомета
созвал совет для избрания предводителя народа еще в то
время, когда тело пророка не было предано земле, так и
Шамиль пригласил знатных людей Дагестана безотла-
гательно собраться в ауле Готлокотль, на середине хребта
Ароктау, для избрания третьего имама.
Собрание единодушно высказалось за Шамиля. Это
произошло в двадцатых числах сентября 1834 года.
Ощущения Шамиля в эту минуту были, наверно,
очень тревожны.
Конечно, он знал, что этот день наступит.
Конечно, он ждал этого дня.
И время его пришло.
Ему шел тридцать пятый год. Это возраст еще почти
юношеский в горах, где живут долго, где седины, обяза-
тельны для руководителя. Он был прост, скромен, умен,
храбр, но не рисовался своими достоинствами и не зло-
употреблял ими. Его девизом могло бы стать изречение:
«Все приходит для того, кто умеет ждать».
Шамиль умел ждать. Он ждал своего срока рядом
с Кази-муллой, рядом с Гамзатом. Может быть, вполне
искренне он соглашался бы подождать еще и при ком-
нибудь третьем, если бы социальные основы имамата, его
стратегия и его реформы уже не были бы полностью
ясны в его собственной голове.
Никто не мог научить его большему опыту.
Он знал все, что можно было узнать у лучших ре-
лигиозных философов Дагестана. Он был, но местным
понятиям, крепким ученым.
Что же он знал?
Шамиль учился читать и писать по-арабски, однако
сомнительно, чтобы он знал классический арабский язык.
Ему известен был язык грубый, нечистый, разбавленный
местными дополнениями, испорченный турецким вли-
янием. Родным языком Шамиля был аварский, не имев-
ший, однако, письменности, но являвшийся языком
межплеменных отношений внутри Дагестана. Русского
языка Шамиль не знал и не имел понятия о русской
культуре.
Если время от времени до него и доходили рассказы
38
об устройстве русской жизни и характере русского го-
сударства, то, очевидно, в упрощенной передаче.
Гораздо глубже должен был он знать турецкую куль-
туру. Горцы часто ходили в святые места Аравии, а в
Дагестане всегда вертелись эмиссары турецкого султана.
Турция была отчизной веры.
Представления Шамиля о вселенной чрезвычайно
туманны. Географическая карта, которой он пользовал-
ся всю жизнь, покажется нам наивной стряпней совер-
шенно темного человека. Она вся выдумана. Шамиль,
уже будучи пленником царя, объяснял, что на этой карте
обозначены только самые замечательные города и что
есть на земле множество городов, но все они далеко
не то, что эти. Моря, реки, острова на карте не обозначены
совсем, за исключением Цейлона, о котором горцы не
знают, наверное, остров ли это или материк. Горцы знают
моря — Белое, Черное, Красное, Желтое и Каспийское,
но они находят их столь ничтожными в сравнении с
материком, что не считают нужным даже и упоминать
о них. Они все уверены, что моря по своей величине
то же самое, что и их озера. Поэтому озера в Дагестане
носят имя «денгиз» — «море».
Горцы знают также о существовании Нового Света —
Америки, но она не обозначена у них на картах, ввиду
незнания места ее нахождения. Сведения же мусульман-
ской географии весьма кратки. Они заключаются в том,
что в Америке нет никаких человеческих поселений и
что весь материк покрыт лесами, в которых живут обезья-
ны, представляющие собою настоящих, коренных обита-
телей Америки.
Когда в 1859 году случай свел Шамиля с посланни-
ком США в Петербурге, старый имам долго вглядывался
в американца, а через некоторое время попросил опять
свести его с послом, и когда желание его было исполнено,
настойчиво обратил внимание на фалды фрака, в полной
уверенности, что они прикрывают хвост.
Запад представлялся Шамилю конгломератом христи-
анских стран, беспрерывно находящихся, с одной сто-
роны, в войне между собою, а с другой — с турецким
султаном.
Едва ли он слышал что-нибудь о французской рево-
люции 1789 года, едва ли знал о существовании На-
полеона. Но ему, в общем, было известно, что существует
Англия — страна, поддерживающая султана, и что есть
39
страна Франция, тоже очень сильная христианская дер-
жава, враждующая с Англией и бьющая магометан в
Алжире.
Ни разу не слышав имени Наполеона, Шамиль знал,
что существует Абд-Эль-Кадер, хотя долго считал, что
он во главе своих марокканских «мюридов» тоже сража-
ется против России, и был весьма удивлен, узнав, что
это не так.
Но все эти знания не имели значения в практической
жизни гор. Мир Шамиля не выходил за рамки исламизма.
Шамиль делил мир на Восток и Запад, причисляя себя
к Востоку, а весь Восток — к царству ислама.
Шамиль жил на северо-востоке ислама и был его
пограничником.
При нем создавалась история Наполеона и падала,
нищало могущество падишахов. При нем формировалась
молодая Америка, объединялась Италия; Россия покры-
вала телами французских солдат дороги от Москвы до
Парижа, но он ничего не знал о великолепной истории
своей современности. Он, впрочем, и страну султанов
воспринимал скорее всего книжно, легендарно, видя в
ней древнюю родину благочестия и представляя султана
в виде воинствующего наследника Магомета.
В незнании мира Шамиль немногим отличался от
своих современников.
Он верил в наговоры и чудеса. Воображал, что нерв-
ная болезнь происходит от того, что больным овладевает
демон.
Чудесное, таинственное было для Шамиля нормаль-
ным явлением. Он рос в духе корана — фанатиком и
фаталистом.
«Будь, что будет, но будет то, чего хочет аллах»,—
не раз повторял он распространенную в горах поговорку,
рисующую жизнепонимание горца. И вот ему, мечтав-
шему о подвигах и прочитавшему много религиозных
книг о спасении души, выпала честь возглавить одно из
самых удивительных социальных движений, разрушив
ших родовой быт и феодализм средствами деспотического
религиозного режима, который сделался оплотом наци-
онально-освободительной войны.
40
ОН - ВПЕРЕДИ
Провозглашенный на совещании уважаемых людей
имамом, духовным и светским вождем мюридистского
движения, Шамиль не приобрел в результате этого ниче-
го такого, чем бы уже не владел. У него не было ни
постоянной армии, ни постоянной территории. Сотни и
тысячи последователей мюридизма жили в различных
ханствах.
Мюридизм был пока что добровольным начинанием
передовых горцев. К нему примыкали на время набегов.
Его исповедовали от случая к случаю.
Это было идейное течение, увлекавшее еще очень не-
многих. Этому течению надлежало завоевать горы в ка-
честве господствующего режима.
Резиденцией третьего имама стал аул Гимры, родина
мюридизма. Но в дни совещаний на хребте Ароктау, рус-
ские войска, имея проводником некоего Уллубея, взяли
и сожгли Гимры и снесли с лица земли даже дом имама,
тот дом, где вырос, где нашел дружбу Кази-муллы, где
зародилась первая искра их подвига.
Шамиль прискакал в Гимры, когда русские уже
оставили его, и прежде всего велел разыскать и схватить
Уллубея. Изменника привели на площадь перед мечетью,
дымящейся от пожара. Испуганный, обожженный скот
метался по горящим улицам.
Тлели сады. Раненые лежали на бурках у мечети.
Уллубея привели и поставили перед молодым има-
мом. Шамиль должен был осудить его при народе. Он
выхватил шашку и собственноручно снес изменнику
голову.
— С этого дня,— сказал он,— каждого изменника
ожидает подобная участь!
Это был первый суд и первая заповедь имама.
Второй суд и вторая заповедь последовали в ближай-
шие дни.
Шамиль велел сбросить с высокой горы в реку Койсу
малолетнего Булач-хана Хунзахского.
Так будет поступлено с каждым ханом! — И это было
вторым пунктом программы нового имама.
Отбросив всякие мысли о войне против русских, Ша-
миль энергично берется за распространение шариата»
Требования его, в общем, довольно велики: он воспре-
щал музыку, танцы, курения табака, потребление спирт
41
ных напитков, плач над покойниками, роскошь в одежде
и быту, не делая различия между ханом и бедняком.
Это были правила очень строгой жизни, посвященной
войне за веру, и все, что могло ослабить человека в этой
борьбе, отвлечь его от.борьбы, изгонялось как нечестивое.
Дагестанский горец немногим, однако, рисковал, при-
нимая шариат. Музыка тюркских певцов да редкий ста-
кан дербентского вина, втридорога продаваемый бродя-
чими торговцами, были единственной роскошью его быта.
Зато выигрывал горец признание равенства с ханом,
право на подвиг и славу, право на выдвижение в об-
ществе подвигами и добродетелями.
Но понимание новой обстановки появилось в народе
не сразу. Пуританский режим, вводимый Шамилем и его
последователями, встретил на первых порах немало труд-
ностей, и владыка гор занимался пропагандой новых
порядков подобно любому из своих рядовых мюридов.
Первая дискуссия о моральных устоях мюридизма
произошла в ауле Гимры.
Генерал Клюки фон Клюгенау рьяно заигрывал с
влиятельными гимринцами и, наезжая к ним в гости,
всегда одаривал их подарками и угощал вином.
Гимринский мулла не раз бывал участником этих
пирушек.
Немедленно Шамиль требует от муллы объяснений в
мечети, при народе.
Ссылаясь на мнение имама Ханапи, оставленное без
возражений имамом Шапи, мулла пытается доказать,
что правоверным разрешено пить чабу. Шамиль прибе-
гает к аргументации из корана, где точно сказано о
наказании пьяниц палками, и требует срочного приме-
нения этой меры. В конце концов мулла вынужден при
знать правоту имама и обещает наказать виновных, но,
опасаясь за собственную спину, на другой день исчезает
из аула.
Атмосфера в ауле накаляется. Жить в Гимрах ста
вится не особенно весело. Неукротимый блюститель нра-
вов Шамиль никому не дает покоя. Все помнят, как не-
давно он обрушил проклятия на группу женщин, грев-
шихся на солнце с открытыми лицами и обнаженными
ногами в обществе старика в одной длинной рубахе, без
шаровар, и, побив бесстыдниц, повел к мулле на суд
мужей, пытавшихся оправдать своих жен.
Для своих односельчан Шамиль был, по-видимому,
42
всего-навсего неуживчивым крикуном, и они не могли
себе представить, что он важнее их сельского муллы.
Но они много поняли на суде.
Мулла спокойно присудил по двадцать палок и, не
откладывая дела в долгий ящик, тут же и произвел эк-
зекуцию.
Разъяснительная речь Шамиля была воспринята, по-
видимому, не вполне серьезно, фрондирование продол-
жалось.
Самолюбие молодого имама подвергалось тяжелому
испытанию. Облеченный высоким званием, он не видел
к себе должного уважения, и это возмущало его и вос-
станавливало против земляков.
— Узнав однажды, что местные озорники затеяли на-
поить его мюридов и насмеяться над ними, он бросился
с кинжалом на заговорщиков и разогнал их, а когда те
принесли жалобу на него старшине аула, он в день
байрама выступил с воинственной речью.
Клянусь этой мечетью и всеми святыми книгами, в
ней находящимися, что я подниму веру на подобающую
высоту. Желающие изменить шариату пусть объявят себя
теперь же. Хочу я посмотреть на этих молодцов и по-
любоваться их мужеством.
Таких охотников не оказалось, и Шамиль счел себя
победившем.
Но мелкие бытовые трения продолжались и дальше.
Они ставили молодого имама в унизительное и жалкое
положение, и не раз задумывался он над тем, чтобы из-
брать себе другую резиденцию.
Не спокоен стал аул Гимры, русские повадились хо-
дить чересчур часто в гости к местным богатеям, зада-
ривали их вином и развращали нравы аула.
Число врагов имама росло, друзьям становилось жить
ТРУДНО.
И однажды ночью он разбудил жену и восемнадцать
преданных мюридов и объявил им, что намерен уйти в
аул Ашильту, где уже ждут его.
Взяв на руки сыновей, Джемал-Эддина и Кази-Ма-
гому, он покинул дом налегке, не забрав ничего из иму-
щества, так как, боясь преследования гимринцев, то-
ропился.
В дороге он вспомнил историю пророка Магомета и
его бегство из родного города, и это воспоминание понра-
вилось. Беглецы из Гимр назвали себя «мухаджирами» —
43
изгнанниками за веру — и поклялись никогда не остав-
лять своего тяжелого пути.
В Ашильте обстановка была гораздо более привле-
кательной для распространения шариата, но и здесь
непримиримому имаму пришлось пускать в ход палку,
разгоняя веселые посиделки и вводя добрые нравы в
отношении между полами. Без устали выступает он в
мечети, бичует пороки и пьянство, наказывает виновных
и скоро добивается резкого изменения настроений.
Веселая Ашильта, любившая выпить и поплясать, за-
жила суровой и скучной жизнью шариата.
Из ашильтинцев выковывались самые крепкие мю-
риды — провозвестники новой жизни; аул становился
столицей мюридизма.
За возвышением Ашильты с тревогой следили из
Унцукуля. Этот аул торгашей-деревообделочников более
других связан с русскими. Унцукульские деревянные тру-
бочки с серебряною насечкой славились по всему Кавка-
зу. Унцукульцы и сами поэтому были добрыми куриль-
щиками. Шариат им не подходил, проповедь воздержания
мешала. Трижды совершают они набег на Ашильту, стре-
мясь изгнать Шамиля, и трижды терпят неудачу. Тогда
они пытаются разорить Ашильту безжалостной вырубкой
ее знаменитых садов и подкупают ашильтинского муллу.
Шамиль вызывает муллу на открытый разговор в
мечеть.
— Ты являешься прямым и единственным виновни-
ком всех постигших нас бедствий,— говорит мулла.-—
С одной стороны, нас беспокоят гумбетовцы, с другой —
нас разоряют койсубулинцы, с третьей — на нас косятся
хунзахцы, и все из-за тебя. Мы до сих пор терпели твои
капризы и причуды, но теперь стало невмоготу.
— Значит, если русские окружат Стамбул и потре-
буют удаления султана, правоверные должны удалить
последнего в угоду врагам аллаха? — высокомерно спра-
шивает муллу Шамиль.
И мулла принимает вызов.
— Нет, я так не думаю,— отвечает он.— Но то сул-
тан, а ты — пришелец из Гимр.
— Так вот знай, старый болтун, что Ашильта — Стам-
бул Дагестана, а я — султан его! — И Шамиль заодно
уж пригрозил, что отсечет голову незадачливому пропо-
веднику.
44
Поверив ему на слово, мулла быстро перешел на
его сторону.
Но дальше так продолжаться не могло. Чувствова-
лось, что государства нет. Приходила пора его завоевы-
вать не проповедью, а силой, и Шамиль сзывает к себе
всех верных. Из Чечни прибывает сорок мюридов. Они
да десятка три ашильтинцев составляют первые военные
силы имама.
Шамиль отправляется с ними в аул Чиркат и при-
водит его в повиновение, затем в Инхо —- и тоже без
хлопот ставит там своего человека, а молодежь заби-
рает в отряд. Наступает очередь аула Ороты, который
сдается лишь после сражения, и Хорохи, который хотя
и приготовился драться, но раздумал. Наконец, наступа-
ет черед Унцукуля. Мюриды угрожают вырубить его
вишневые сады, если аул не признает имама, и те вы-
нуждены признать. Муллою в Унцукуль и наибом всего
Койсубулинского общества назначается Сурхай, старый
друг Шамиля и один из первых его идейных после-
дователей, участник всех сражений Кази-муллы.
Подчинив Унцукуль, Шамиль дал успокоиться умам.
Больше всего он не хотел бы сейчас возбуждать против
себя русских.
И был по-своему прав.
Избрание Шамиля совпало со слабостью русских
военных сил на Восточном Кавказе, и эта слабость про-
тивника сразу сделала Шамиля сильней, чем он был.
Наличный состав отдельного Кавказского корпуса не
превышал тридцати тысяч человек, разбросанных на
протяжении двух тысяч верст по обеим сторонам Кавказ-
ского хребта.
В 1835 году тридцать тысяч русских солдат не про-
являли большой активности. Войска очень много теряли
от непривычного климата, непосильных трудов по рубке
леса и прокладке дорог.
Экспедиции против горцев назначались лишь в самых
крайних случаях. Таким образом, тихое поведение Ша-
миля весьма обрадовало русское начальство.
Шамиль был занят только делами религии. Казалось,
он вернулся к дням юности, в лоно тариката, и ничто
мирское не занимало его. Его мюриды, эти воины-про-
поведники, начинают появляться в самых отдаленных
лезгинских аулах, почти на границе с Кахетией. Они
наводняют Чечню, пробираются в Черкесию и Кабарду,
45
проповедуя шариат и участвуя в местных набегах. Но
в самом Дагестане, вблизи Шамиля, спокойно. Всеми
силами поддерживает имам добрососедские отношения
с генералом Клюки фон Клюгенау, старшим начальни-
ком, в Дагестане.
В апреле 1836 года он любезно пишет ему:
«От Шамиля к темир-хан-шуринскому началь-
нику.
Считаю необходимым сообщить вам что пока я
нахожусь в живых, вы найдете во мне усердного и
не способного на измену слугу русского правитель
ства, хотя доносчики и стараются оклеветать меня
перед вами. Я лишь недавно узнал о том, что шайкою
жителей Анху взят в плен ваш солдат. В шайке этой
участвовало несколько человек из Ашильты. В это
время я находился в Гимрах и, конечно, не мог свое-
временно узнать и должным образом распорядиться,
то есть немедленно освободить солдата и отправить
его в Темир-Хан-Шуру. Исполнив это теперь не без
труда, ибо солдат был увлечен в еще мне непокорные
селения Баклана, Гумбетовского общества, я посылаю
его к вам.
О событиях в горах сообщаю вам, что жители
Анкратльского общества не покоряются мне и стара-
ются вредить мне, но и я — по милости божьей — не
остаюсь в долгу и наказываю их. Я прошу вас об
одном: не мешайте нам драться между собою.
Храбрейший из нас, конечно, останется победи-
телем, необузданные смирятся, власть и порядок
восторжествуют, и тогда будет, с помощью божьей,
общее спокойствие. Шамиль, раб божий».
Он пишет это письмо, как законный хозяин, жалует-
ся на трудности управления и дает понять, что его власть —
залог спокойствия в Дагестане.
Он, по-видимому, еще питает надежду на возмож-
ность соглашения с русскими. Горы — ему. Приморье -
генералам. Он еще допускает, что русские могут согла
ситься на существование его странного горского госу-
дарства и пройдут стороною, если он обещает им порядок
в горах.
Клюки фон Клюгенау, богемец родом, дравшийся
против Наполеона и затем перешедший на русскую служ-
бу, охотно отвечал на письма Шамиля
46
Перечитывая его донесения в Тифлис, чувствуешь,
что он симпатизировал имаму и шел на многое, чтобы
действительно договориться с Шамилем, и, может быть,
даже что-нибудь туманное обещал ему — что-нибудь
вроде автономии или суверенитета.
Главное Кавказское командование, не разделявшее
оптимизма Клюки .фон Клюгенау и во всех смутах ви-
девшее виновником мюридизм, решило активно действо-
вать и против Ташов-Хаджи в Чечне и против Кибит-
Магомы в Дагестане.
Шамиль немедленно вступает в переписку с генера-
лом Реадом, командовавшим экспедицией, и возмуща-
ется тем, что русские первые нарушают мирный договор
с имаматом.
Его отношения с ханами также пока вполне добросо-
седские. Феодалы начинают считаться с ним, и один
из самых влиятельных, шамхал Тарковский, даже лю-
безно спасает Шамилю жизнь, когда Шамиль и весь
аул Гимры оказываются в плену враждующих с гимрин-
цамн соседей.
К сожалению, мы никогда не узнаем причин, побу-
дивших феодала, разгромленного Кази-муллой, спасти
преемника Кази-муллы. Сам Шамиль никогда не касался
этого случая в своих позднейших воспоминаниях.
Спасение Шамиля Тарковским шамхалом произошло
в очень важный момент. Тилитлинский кадий (судья)
Кибит-Магома, давно уже признавший имамат, был отде-
лен от областей, введших шариат, что и затрудняло его
дело. Между Кибит-Магомой и Шамилем лежала Ава-
рия, где энергично действовал против мюридизма пра-
порщик дагестанской милиции, брат убийцы Гамзат-бека,
а сейчас фактический правитель Аварии — Хаджи-Му-
рат. Тилитлинские князья, при поддержке Хаджи-Му-
рата, вредили народному движению, и Шамиль задумал
пробиться в Тилитль и подкрепить Кибит-Магому своим
присутствием. Это было тем более необходимо, что Кибит
только что сжег сорок пять душ княжеской семьи в их
собственном доме и ожидал русской карательной экспе-
диции. Это было уже в 1837 году.
Шамиль наскоро собрал триста всадников и напра-
вился в Тилитль через земли аулов, еще упорно не
признававших его.
Жители аула Караты первыми остановили его, но,
после долгих переговоров, все-таки пропустили дальше
47
Но в Гидатле он встретил вооруженный отпор и вы-
нужден был отступить так поспешно, что потерял не-
сколько человек пленными, военный значок и все про-
довольствие, а весь отряд его рассеялся по горам.
Двенадцать дней скрывался он с несколькими мю-
ридами в пещере близ Караты и затем с трудом пробился
к Тилитлю через пустынные и непроезжие горы Каролах.
Здесь услышал он, что на Тилитль идут русские,
поддерживаемые жителями андаляльских аулов, и хоть
был он сейчас беспомощен и брошей всеми, как последний
нищий, и вся имамская власть его заключалась в чалме,
обвитой длинным куском кисеи, и, может быть, в каком-
нибудь простреленном знамене, он написал послание в
Андаляль, полное оптимизма и веры в свой конечный
успех.
«Я и вы,— братья по религии,— писал он.— Две со-
баки дерутся, но когда увидят волка, то, забыв вражду,
вместе бросаются на него. Хотя мы и враги между со-
бою, но русские — враг наш, а потому прошу вас соеди-
ниться со мною и сражаться против общего врага. Если
вы не поможете мне, то бог — моя помощь».
Послание не имело успеха. Взяв аул Ашильту, гене-
рал Фези подошел к Тилитлю и подверг его бомбарди-
ровке. Сражение завязалось на улицах аула. Сакля за
саклей переходили к русским. В руках мюридов оста-
лась мечеть и двадцать домом вокруг нее.
Защищаться не было сил. Гибель казалась неизбеж-
ной. Судьба собиралась повторить гимринскую трагедию
1832 года, но теперь, когда так много было сделано после
смерти Кази-муллы, катастрофа была бы еще ужаснее.
Но изворотливому Кибит-Магоме удалось переслать
письмо казикумухскому хану, бывшему при отряде Фези,
и тот склонил покладистого генерала на перемирие с
Тилитлем.
Тоже одна из загадок той хаотической эпохи.
Шамиль и Кибит-Магома выдали генералу в каче-
стве заложников по племяннику и прислали следующий
текст своих условий мира:
«От Шамиля, Ташов-Хаджи, Кибит-Магомы, Аб-
дурахмана Карахского, Магомета Омар-Оглы и дру-
гих почтенных и ученых из Дагестана.
Выдавая аманатов Магомету Мирзе-хану, мы за-
ключили мир с российским государством, которого ни-
кто из нас не нарушит, с тем, однако же, условием, чтоб
48
ни с какой стороны не было оказано ни малейшей
обиды против другой.
Если же какая-нибудь сторона нарушит данные
ею обещания, то она будет считаться изменившею, а
изменник считается проклятым перед богом и перед
народом. Это наше письмо объяснит всю точность и
справедливость наших намерений».
Хотя условия мира и не понравились генералу, он
все же снял осаду и отступил к Хунзаху, попросив лишь
Магомета Мирзу-хана достать ему другой документ о
мире, и хан обещал. Тогда Шамиль послал второй вари-
ант, более короткий, начинавшийся так:
«Это письмо объясняет заключение мира между рос-
сийским государем и Шамилем...»
Едва ли этот текст мог больше удовлетворить гене-
рала, чем первый, но он уже не просил третьего, а, при-
быв в Хунзах, донес но начальству, что «Шамиль,
уверяя, что он раскаивается в прежних своих поступках,
обещал отныне жить спокойно и не вмешиваться ни в
какие дела. Покорение остальных немирных селений
койсубулинских есть теперь преимущественно предмет
наших соображений».
Ложь Фези ввела в заблуждение Петербург. Нико-
лай I, который как раз собирался на Кавказ, велел сооб-
щить кавказскому начальству, чтобы Шамилю, Ташов-
Хаджи, Кибит-Магоме и Карахскому кадию Абдурахману
было внушено воспользоваться приездом монарха и по-
просить милости предстать перед его лицом, дабы изъ-
явить чувство верноподданнической преданности. Шами-
лю надлежало быть в Тифлисе к 6 октября, и командир
Кавказского корпуса генерал Головин срочно сообщил
обо всем этом генералу Фези. Тот, чувствуя, что заврался
без меры, прикинулся больным и возложил переговоры
с Шамилем на генерала Клюгенау, который давно уже
был известен за имамского «кунака».
Времени на разговоры почти не оставалось. Не до-
веряя лазутчикам и агентам и зная, как медленно тянет-
ся переписка через их посредство, Клюки рискнул на
личную встречу с имамом и послал ему приглашение
встретиться в любом месте в ближайшее время.
14 сентября 1837 года гонец вручил письмо генерала
Шамилю в ауле Чиркат, а 16-го к Клюгенау прибыл
ответ Шамиля:
,49
«От бедного писателя сего письма генерал-майору
Клюки фон Клюгенау. Докладываю вашему превосхо-
дительству, что свидание в пятницу по нашему за-
кону не позволено, почему я отложил его на другой
день, а потому прошу вас прибыть к известному
роднику в субботу, для свидания, 16 сентября 1837 года».
...Взяв с собою пятнадцать донских казаков и десять
каранайских жителей, Клюгенау 11 сентября спустился
к роднику, где Шамиль уже поджидал его. Хотя гонец
генерала и советовал Шамилю явиться лишь с несколькими
гимринскими старшинами, но он взял с собою двести
вооруженных и расположил их вблизи родника. Клю-
генау остановился на вершине холма и потребовал к себе
имама. Сопровождаемый группой вооруженных, поющих
«ла-ила-ху иль алла...», имам поднялся на холм.
Это был один из самых решающих дней его жизни.
Сейчас должно решиться — быть или не быть его
государству, и, хотя Шамиль еще ничего не знал о теме
свидания, он должен был полагать, что случилось нечто
имеющее колоссальное значение, и что от его умения
решить свое поведение зависит судьба гор. Давние про-
тивники встретились, с любопытством оглядывали друг
друга. Генерал был лет на пятнадцать старше имама и —
маленький, суетливый, вспыльчивый, с очень темпера-
ментной манерой речи — должен был казаться, рядом с
молчаливым, сдержанным гигантом Шамилем, немного
смешным, несолидным, хотя на самом деле был чело-
веком огромной решительности и отваги.
Их разговор не дошел до нас во всей полноте. В
точности неизвестно, что именно говорил генерал и кар-
тины какого будущего рисовал он имаму. Но он страстно
уговаривал Шамиля немедленно выехать в Тифлис для
представления государю и, опровергая различные опасе-
ния Шамиля, клялся своею честью, что это будет к
счастью имама.
Шамиль почти согласился. У него" осталось лишь
одно «но». Так как он, Кибит-Магома, Абдурахман Ка-
рахский и Ташов-Хаджи поклялись в Тилитле не пред-
принимать ничего важного без общего согласия, то Ша-
миль должен был еще переговорить с ними.
Разговор, длившийся более двух часов, окончился.
Генерал был доволен. Протянув на прощание Ша-
50
милю руку, он сказал, что он надеется на хороший
исход дела.
Шамиль нерешительно протянул свою. Впервые пред-
стояло ему пожать руку неверного, и, хотя это был
явный грех, он шел на него, потому что был человек
политичный, - генерала не стоило обижать.
Но пылкий Ахверды-Магома отвел в сторону руку
Шамиля:
— Нельзя имаму Дагестана подавать руку гяуру!
Взбешенный Клюгенау, не обращая внимания на
присутствие двухсот мюридов, занес над головой Ахвер-
,ды-Магомы свой костыль, но тот уже выхватил кинжал.
Одной рукой схватив костыль генерала, а другой
кинжал мюрида, Шамиль приказал своим людям отойти
в сторону и попросил генерала удалиться.
Вспыльчивого Клюгенау, однако, нелегко было унять.
Осыпая бранью нахала, он все еще пытался ударить
его палкой, пока поручик Евдокимов, тот самый, что
когда-то захватил знамя Кази-муллы и, будучи ранен
пулею в щеку, заслужил прозвище «учгеза» — трехгла-
зого, будущий граф и покоритель имама, не схватил
генерала за полу сюртука и не отвел его назад.
Евдокимов сейчас же, впрочем, вернулся и очень лю-
безно попрощался с Шамилем.
Так состоялось первое знакомство людей, которым
спустя двадцать два года было суждено закончить Кав-
казскую войну.
Вернувшись в Чиркат, Шамиль немедленно созвал
ближайших друзей и сподвижников. Недаром он был
так уклончив в обещаниях Клюгенау. Он знал свой на-
род, как самого себя, и хорошо знал его отношение
к русским. Острота вопроса ни на йоту не изменила
настроений горцев,— все высказались против поездки.
Хотя, по-видимому, сам Шамиль и не возражал против
знакомства с русским императором, но подчинился ре-
шению совещания и, как бы стараясь скорее освободить
генерала Клюгенау от щепетильной миссии, немедленно
ответил ему следующим письмом:
«Я советовался со всеми учеными и старшинами,
которые находятся в моем ведении, и говорил им все,
что вами мне сказано, и даже более, сколь было по-
лезно, чтоб я отправился с вами в Тифлис; но они
на это не согласились, высказали неудовольствие и,
51
наконец, поклялись: если я действительно намерен
отправиться в Тифлис, то они непременно убьют ме-
ня; ни один из них не нашелся, чтоб в сем деле
сказал свое согласие, почему мне и невозможно вы-
полнить вашего предложения — прибыть к вам для
исполнения известного дела.
4 Уведомляю вас, что я исполню, кроме этого дела,
все, что вами будет приказано, по доверию, которое
мы имеем друг к другу; не упрекайте меня потому
только, что мне невозможно было исполнить вашего
предложения, почему прошу сие отложить, а прика-
зать исполнить другие дела, касающиеся моей пользы».
И все же Клюгенау не хотел сдаться. Ему, уже од-
нажды обвиненному в дружественных сношениях с Ша-
милем и вынужденному оправдываться в пособничестве
имаму, ибо утверждали, что шариат распространяется
в горах якобы с его разрешения,— ему хотелось добыть
Шамиля царю. Он снова послал письмо, уговаривая и
стращая имама.
Шамиль ответил резче:
«От бедного писателя сего письма, предоставля-
ющего все свои дела на волю божью, Шамиля.
Докладываю вам, что, наконец, я решил не от-
правляться в Тифлис, если даже и изрежут меня по
кускам, потому что я многократно видел от вас изме-
ны, которые всем известны».
Что же произошло?
Действительно ли Шамиль получил доказательства
двуличия Клюгенау? Или враждебность приписки следу-
ет объяснить настроениями совещания, примкнуть к ко-
торым имаму было необходимо из соображений общей
политики?
Неизвестно. Важно, что Шамиль остался в горах.
Этот год решил его жизнь.
Кто знает, что сулила ему встреча с русским импе-
ратором? Кто скажет, что поездка в Тифлис была бы
счастьем?
Шамиль остался в горах со своим народом, и не-
доверие к русским, которое никогда не покидало его,
теперь стало еще сильнее. Мир, который он часто заклю-
чал с русскими генералами, никогда не бывал долгим.
Не властителя гор видели в нем генералы, а мятежника,
52
и чем больше было у него в горах порядка, тем страшнее
и преступнее казался им Шамиль.
Отныне не было на свете ничего, что способно было
бы вернуть его на путь сближения с русскими, и он
перестал переписываться с начальниками и играть перед
ними властителя гор. Все это уже не имело никакого
значения и не могло никого обмануть. Извлечь из глубин
жизни всю силу и страсть народного гнева стало теперь
главным смыслом всей его вместительной жизни.
С утроенной энергией начал строить он свое бродячее
государство, свою державу без территории, свою респуб-
лику без подданных. То, что он мог назвать подвласт-
ной себе страной, было всего лишь двумя десятками
горных аулов, разбросанных между враждебными хан-
ствами, да несколькими сотнями верных монахов-воинов,
да сотней идейно преданных мулл, да несколькими ты-
сячами полукрепостных бедняков, взиравших на него с
благословенной надеждой, как на пророка и чудотворца.
Отвергнув покровительство русского императора,
Шамиль перед всем миром противопоставил себя России.
Бродячий проповедник восстал против великой империи,
и как бы для того, чтобы сравняться с нею торжествен-
ной простотой, назначил своих представителей во все
области Чечни и Дагестана, даже и в те, где не имел
еще никакого влияния. Он разделил страну на наиб-
ства, возглавил каждое видным военачальником из мю-
ридов, назначил в каждом наибстве главного судью —
муфтия и в каждый аул — кадия, а также своего муллу —
вероучителя.
Он наскоро и пока главным образом устно набросал
общие рамки новых гражданских повинностей, из кото-
рых наиболее важной было введение всенародного опол-
чения в случае военной опасности.
Каждый горец с шестнадцати до шестидесяти лет
считался отныне военнообязанным. Если у отца три сы-
на — все идут на войну без очереди. Если четыре —
младший может остаться дома. При важных обстоятель-
ствах выходят все до шестидесяти лет.
Каждый обязан иметь оружие, зажиточные — и ко-
ня. Степень зажиточности определяет наиб. Если хозяин
лошади по болезни остается дома, лошадь передается
другому.
Были предусмотрены также общие дисциплинарные
положения и порядок управления войсками.
53
Но самым важным из его узаконений было установле-
ние нового порядка податей, повинностей и налогов для
всего населения, без скидки на сословное происхождение.
Впрочем, сначала это было больше программой-лозун-
гом, чем законом. И, однако, это было уже добрым на-
чалом.
Народ, ищущий выхода из тяжелых бедствий, спо-
собен на невозможное. Люди поднялись. В одном месте
они изгоняли бека или хана, а в другом — делили их
землю, в третьем — удачно ходили в набег и разделили
добычу по-братски — и вот стало всюду, иной раз сти-
хийно, строиться молодое государство, сочиненное по
корану. Оно еще не владело землями, но у него было
гораздо большее — беспредельно преданные умы и серд-
ца тысяч людей.
Основанный на жажде повиновения, мюридизм вы-
зывал более скрытую жажду — выдвижения. Характер
нового «государства» стал теперь уже отчетливо ясен
и русскому правительству. В середине 1836 года из Ка-
зани на Кавказ срочно прибыл знаменитый татарский
проповедник Тазадин Мустафин и иод видом путеше-
ственника объехал ханства Аварское, Кизикумухское,
Кюринское, Мехтулинское, шамхальство Тарковское и
ириставство Кумыхское, всюду разоблачая неправиль-
ность шариата Шамиля.
Ханы и приставы из туземцев встречали агитатора
с большой торжественностью, но все же в глубь Да-
гестана Мустафин ехать не рискнул. Андаляльское об-
щество напрямик сообщило ему, что не нуждается в
сто проповедях, а Ташков-Хаджи написал ему из Чечни
длинное письмо, в котором откровенно называл пропо-
ведника шпионом царя и советовал не показываться в
пределах Чечни. В конце концов Мустафину пожаловали
чин капитана, наградили его восемьюдесятью червонца-
ми и, присвоив ему звание шейх-уль-йслама, убрали об-
ратно в Казань. Из его путешествия ничего не полу-
чилось.
Горцы по-прежнему продолжали считать правильной
верой лишь ту, которая отвечала их надеждам, а не
какую-либо иную, которая, может быть, была ближе к
корану, но не приносила никакой житейской пользы.
Шамиль не сказал им ничего такого, чего бы они
54
не слышали раньше, но он как бы вынес коран на пло-
щадь и здесь вслух прочел его всем, не только для спа-
сения после смерти, но и для разумного счастья при
жизни.
Может быть, приводя изречения Магомета: «Всякое
нововведение есть противообычие, всякое противообычие
есть заблуждение, а всякое заблуждение в огонь»,—
Мустафин стремился погасить огонь священного энту-
зиазма, охвативший горы, и объяснить людям тщету их
героических иллюзий.
Но народ, сломавший даже самую малость обветша-
лой жизни, всегда верит, что строить новое ему будет
легче. Старое так утомительно, что сила и значение его
преувеличены, а новое кажется чистым и добрым, как
дитя.
Поэтому, чем больше уговаривал горцев не верить има
му, тем преданнее они относились к нему.
ЗАКОНЫ
Законы еще не писались, хотя борьба за шариат была,
как мы помним, именно борьбою за писаные законы.
Законы пока что провозглашались в перерывах между
межплеменными войнами, создаваясь от случая к случаю.
Законами были воззвания и письма имама, сочиня-
емые им почти беспрерывно.
Многое возникало непредвиденно. Племена так быст-
ро и возбужденно сливались в единое государство, что
каждый день приносил имаму нежданные новости,-
для организации бурно народившейся жизни одного ша-
риата решительно не хватало. Необходимо было созда-
вать свои оригинальные законы в дополнение к тем,
которые предлагал коран.
Так однажды встала перед имамом — во всей исклю-
чительной важности — проблема соли. Тогда было при-
казано двум дагестанским аулам — Инхелю и Конхидат-
лю — заняться исключительно добычей соли и считать
себя свободными от военных сборов. Аулы знали отныне
одну повинность — давать стране соль по одной тысяче
пятисот кали 1 в год. В Чечне на добычу соли был опре-
делен аул Тиндо.
1 Четыре пригоршни — сахчи. Пять сахчи — кали
55
То же самое с порохом. В Дагестане каждый аул
умел выделывать для себя порох, чеченцы же испокон
веков покупали его в Дагестане, платя за один патрон
пороха две нули.
Но теперь имам Должен был сам обеспечить порохом
всех, кого созывал на сбор, и Джабраилу Хаджио из
Унцукуля было приказано наметить постройку государ-
ственных пороховых заводов в Ведене, Унцукуле и Гу-
нибе.
Но это не все — нужна селитра.
Аулы Тлох и Муло в Койсубулинском обществе и
Гуниб, Хорог и Хиндах в Андаляльском обществе, как
неспособные к военному делу, будут отныне доставлять
селитру на пороховые заводы. А за это они не только
освобождены от всех повинностей, но имам платит им
из общественной казны по полтора рубля серебром в год
на каждую семью.
Так же и с серою. Два аула — Шубута и Кикуны —
ведают добычею серы. Не успевал решить одно, возни-
кало другое. Нужны были пушки, ядра, бомбы, ситец,
нитки. С тех пор как аулы разделились на мирные и не-
мирные, торговля пала и товары почти не появлялись
в горах.
Купду Мусе Казикумухскому велено торговать всем
необходимым и выданы деньги на расширение предпри-
ятия, а люди его, ездившие за товарами к русским,
освобождены от военной повинности.
Артиллерийскими снарядами ведает хидатлинец Ма-
гома, самоучка. Гранаты же и ядра с давних пор упо-
треблялись исключительно русские. Старики и старухи,
обшаривая, как старьевщики, поля давних сражений,
сбирали их всегда в огромном количестве. Шамиль опре-
делил по десяти копеек серебром за ядро. Собирание
ядер составило целую отрасль военной промышленности.
На всякий случай одобрена была и выделка каменных
ядер, ибо однажды уже пришлось стрелять осколками
топоров, когда вышли чугунные снаряды. Решено было
приступить и к выделке настоящих пушек, как только
позволят обстоятельства. Для строительства пушечного
завода еще не было денег.
Пора было думать о государственной казне. Казна-
чей Гамзата Маклач бежал с деньгами в день смерти
второго имама, и Шамиль первые расходы на имамат
56
делал из случайных прибылей войны. Но в голове его
уже складывалась финансовая система гор.
Самые крупные средства, на которые мог рассчиты-
вать Шамиль, давали набеги.
По шариату четыре части всей военной добычи де-
лились поровну между всеми участниками дела. Пятая
же часть (хумус) делилась на пять равных долей:
1) Завиль-Курба, 2) Масаалех, 3) Ибн-Сабиль, 4) Ма-
сакин и 5) Мукара.
Пай Завиль-Курба назначен был для потомков про-
рока Магомета. Таких в Дагестане было всего тринад-
цать семейств, человек около семидесяти, в том числе и
кумухский проповедник Джемал-Эддин. Пай этот так и
выдавали.
Масаалех (достойное достойным) имел в виду от-
шельников и ученых, заслуживающих этого пая. Шамиль
обратил его сразу же на ремонт мечетей и постройку
дорог.
Ибн-Сабиль (сын божьего пути) предназначался ша-
риатом для помощи пилигримам в Мекку, а также
бойцам, имеющим нужду в военном снаряжении.
Тут опять понадобилась небольшая поправка. До
Мекки было далеко, да и война затрудняла такое слож-
ное дорогое путешествие, так что осуществить его могли
только зажиточные. На этом основании Шамиль пере-
стал субсидировать богомольцев, а обратил весь пай на
военные нужды.
Масакин (недостаточные люди) был расчет на по-
мощь бедным. Но в Дагестане было столько бедных, что
если бы Шамиль вздумал придерживаться точных усло-
вий шариата, то ему не хватило бы никаких денег, и
поэтому он разумно соединил пай Масакин с пятым
паем — Мукара (нищие) — и оба их предназначил не
вообще бедным, а калекам и инвалидам, разоренным
войною, тем, кто не способен был добывать на жизнь
собственным трудом.
Самым трудным для распределения оказался первый
пай — Завил-Курба. Число «потомков пророка» увели-
чивалось, потому что права на эту пенсию лишались
только умершие да дети женщин, вышедших замуж за
людей чужого племени. Сами же матери продолжали
пользоваться пенсией по смерть. Точно так же и дети
мужчин племени корейшитов, рожденных от женщин
других фамилий, считались потомками пророка.
57
И так как в мечетях всегда бывали кое-какие «валютные
запасы», то он сразу же приобрел небольшой расходный
фонд, позволявший ему начать много работ, не ожидая
поступления податей.
Итак, нечто подобное государству сложилось.
Из множества неотложных дел следовало выбрать
наиболее неотложные.
И с весны 1838 года он начал строить укрепленную
столицу в Ахульго.
Теперь, когда его государство принимало все более
или менее точные очертания, он не мог ставить свою
судьбу в зависимость от изменчивых настроений любого
рядового аула.
Главе нового государства нужна была крепость, отку-
да бы мог он угрожать русским и следить за своими
аулами и наказывать их в случае ослушания.
И еще Ахульго не было выстроено, как Шамиль сде-
лал из него рейд в Игали, где мулла славился пьянством
и развратным образом жизни, и, казнив его, вернулся
очень удовлетворенным.
Здесь, на ахульгинских высотах, собирал он силы и
для боев с русскими и сюда, под защиту неприступных
скал, уходил он в дни неудач. После сражения под Ара-
канами он явился в одежде, изрешеченной пулями и
осколками, и был похож на нищего в рубище.
Ахульго спасало его от всех бед.
СОЛДАТЫ И ГЕНЕРАЛЫ
Есть на св1т/ доля, а хто II зиае?
Есть на свГг! волн, а хто II лае?
(Тарас Шевченко)
Алексей Петрович Еромолов привез с собой на Кав-
каз славу Отечественной войны. Вместе с военной мо-
лодежью, не успевшей блеснуть отвагою в священные
дни двенадцатого года, к нему потянулись и поседевшие
в сражениях русские абреки, для которых война стала
смыслом жизни. А после декабрьского восстания 1825 го-
да Кавказ сделался местом ссылки для либерального
офицерства и страною душевных исцелений для4 роман-
тических неудачников. Кавказская война была отличной
боевой школой, а Кавказ — школой надежд, мечтаний
59
Сумма Завиль-Курба хранилась у имама, и за по-
лучением пенсии потомки Магомета являлись лично к
Шамилю. Хлопот с ними было много, количество их
то неожиданно, ни с того, ни с сего, увеличивалось во
много раз, то стремительно падало.
Экономный и подозрительный Шамиль, во всем ви-
девший козни и обманы, не мог спокойно отнестись к
этой группе бездельников и сразу же велел им завести
список всех потомков, чтоб было точно известно, кто из
них жив, кто умер, чтобы избежать злоупотреблений.
И всегда сам следил за правильностью списка. Человек
в высшей степени религиозный, он легко допускал, что
отдаленные потомки пророка могут пуститься на жуль-
ничество и получать пенсии за давно умерших. Вместе
с тем он всегда гордился, что в его семье было трое по-
томков ^ Магомета,— это жена Зейнаб и два ее брата —
его зятья, то есть все дети Джемал-Эддина.
Налоги и подати с населения, на многие годы вперед
обобранного феодалами, не могли составить крупных
средств для Шамиля в первые годы его правления.
Размеры податей были немного снижены по сравне-
нию с теми, что уплачивались ханам, запрещено взыска-
ние их силой и допущено взимание не только натурой
или монетой, но всеми изделиями и продуктами.
А пока что имам быстро ввел штрафы и конфиска-
ции, да в таких широких размерах, что они совершенно
заменили подати и были еще лучше их в политическом
смысле: при системе штрафов и конфискаций вся тя-
жесть податей ложилась на плечи той части населения,
которая имела за собой вины против шариата или свя-
щенной войны, то есть не была как бы передовой, актив-
ной и наиболее сознательной.
Так стали понемногу появляться деньги.
Конечно, многое еще не было продумано до конца.
Например, содержание самого имама и его «двора», а
также оплата наибов, муфтиев, кадиев и мулл.
Но тут он отделался общими указаниями, что долж-
ностные лица содержатся на средства обществ, согласно
местным обычаям, а сам стал довольствоваться паем из
военных прибылей. Финансовая реформа могла считаться
вполне законченной и годной для жизни.
Он прибавил к ней лишь еще одно указание: по-
жертвования мечетям, обычно уходившие в карманы
мулл, теперь становились государственным достоянием.
58
и самых несбыточных иллюзий. Здесь, вдали от нико-
лаевского Петербурга, и легче дышалось, и глубже ду-
малось.
В 1829 году на Кавказ приехал Пушкин. В том же
году, разжалованный в солдаты Полежаев принял уча-
стие в экспедиции в Аварию. Несколькими годами позд-
нее появился в Дагестане декабрист Бестужев (Марлин-
ский) и в сенях комендантского домика в Дербенте,
стоя на коленях у сундука, служившего ему письменным
столом, начал свои «Письма из Дагестана», «Муллу-
Нура» и «Аммалат-бека», облетевших Россию с невидан-
ным успехом.
«...С легкой руки Пушкина Кавказ сделался для рус-
ских заветной страной не только широкой, раздольной
воли, но и неисчерпанной поэзии; страной кипучей жизни
и смелых мечтаний»,— писал Белинский.
Романы Марлинского еще более усилили романти-
ческий ореол над Кавказом, ставшим вскоре и поэти-
ческой колыбелью Лермонтова.
Кавказ делается Меккою романтиков удали и отваги.
Складывается тип кавказского солдата, кавказского офи-
цера, создаются великие традиции Кавказской войны.
Все это возмужало несколько позже, но намечалось
исподволь еще до Шамиля.
В стране, где «казарма и канцелярия сделалась опо-
рою политической науки Николая», где общая мысль
случайно выражала себя иносказаниями в поэзии, где
не только самодеятельность, восприимчивость к новому, но
даже осмотрительность и осторожность подвергались
многогранному изучению полиции, провозгласившей бес-
смертный афоризм о «мятежном молчании,— Кавказская
война была единственно бурным, вольным и почти бе-
зопасным оазисом не только для офицерства.
Вынужденный тянуть лямку в течение двадцати пяти
лет, пухнуть в казармах на дурных харчах, убивать время
на изнурительные фронтовые учения, солдат не меньше
офицера предпочитал войну казарменной каторге.
В походах, в набегах, в экспедициях в горы было
больше той естественной жизни, без которой, как бы
трудна и опасна она ни была, никак не может обойтись
человек. Со времен Ермолова на Кавказе к тому же
установилось совершенно иное отношение к рядовому
солдату, чем в тыловой России.
Характер здешней войны многое определил по-своему
60
На узких горных дорогах или на просеках в древних
чеченских лесах вождение крупных колонн было не-
мыслимо.
Война на Кавказе была войною рот, самое большее —
батальонов, войной армейской галерки, для руководства
которой блистательный штабной партер должен был
спускаться из далеких тылов в стрелковые цепи.
Опасность, равная для всех, необычайно быстро сбли-
жала солдат с командирами. Долгие годы сражений на
одном и том же участке порождали трогательную дружбу
и между ротами. Кавказ был их отечеством. Другого они
не знали. И, отторгнутые от семьи, от деревень, от созна-
тельного труда, от общественной жизни, от всей любви
и ненависти человеческого существования,— они нахо-
дили и свою поэзию и свое счастье в рискованных боевых
схватках с горцами. Вся жизнь их была посвящена борьбе
с Шамилем, этим таинственным хозяином гор, от воли
которого зависело их благополучие и в конце концов да-
же их слава. Тому, кто, служа двадцать пять лет, все
годы провел в войне с мюридами, начинало казаться,
что иной жизни нет вовсе. И, выйдя в отставку, такой
никогда уж не уезжал с Кавказа. Завоевание Кавказа —
удел по крайней мере двух поколений русских солдат —
создало свой эпос, свои песни, свой особый оригиналь-
ный быт, в котором, как бы не относиться к колони-
альной войне, было много своеобразного, чуждого цар-
ской армии за пределами Кавказа, а главное — очень
много здорового для воспитания армии.
Год за годом война на Кавказе воспитывала России
превосходных солдат, инициативных командиров и тре-
нировала в суровой школе горно-лесной войны такое в
будущем превосходное войско, как казачество Кубани,
Сунжи и Терека.
Русский солдат, однако, не сразу подчинился влиянию
кавказского театра войны. Школа стоила ему дорого.
И учился он, по милости своего начальства, дольше, чем
следовало.
Нелепо начал воевать русский солдат на Кавказе. Со
времен царя Грозного были известны здешние условия,
со времен царя Петра и его персидского похода побывали
русские генералы в предгорьях Дагестана и могли при-
кинуть, какая будет нужна армия для завоевания гор.
Но ни тогда, ни позже, при Екатерине, когда войскам
пришлось разбиться о фанатические отряды шейха Ман-
61
сура в Кабарде, ни при Павле, когда особенно остро
стоял вопрос касательно помощи Грузии, ни в первые
годы царствования Александра — решительно ничего не
было сделано для создания армии соответственно новому
для русских театру войны. Ни для создания армии, ни
для знакомства с народами, населяющими Кавказ, вообще
ничего.
«Мы жалуемся,— писал Марлинский в «Письмах
русского офицера»,— что нет у нас порядочных сведений
о народах Кавказа... да кто ж в том виноват, если не
мы сами?
Тридцать лет владеем всеми выходами из ущелий,
тридцать лет опоясываем угорья стальною цепью шты-
ков, и до сих нор офицеры наши, вместо полезных или
по крайней мере занимательных известий, вывозили с
Кавказа одни шашки, ноговицы да пояски с чернью.
Самые испытательные (наверно, автор хотел сказать —
самые любознательные) выучивались плясать лезгинку,
но далее того — ни зерна. В России я встретился с одним
заслуженным штаб-офицером, который на все мои рас-
спросы о Грузии, в которой он терся лет двенадцать, умел
только отвечать, что там очень дешевы фазаны.
Признаться, за такими познаниями не стоило ездить
так далеко.
...Краснея, должны мы сознаться, что сведения о Рос-
сии текут к нам сквозь иностранное решето. Кавказ имел
ту же участь... мы осуждены читать сказки какого-ни-
будь Рейнеха» родословную каких-то языков Гюльден-
штета или историю завтраков кавалера Гамбы... Слов
нет, чрезвычайно любопытно читать о новооткрытой на
Кавказе божьей коровке, о невиданном доселе репейнике,
о том, что разумели древние под именем Фаза и Камбиза,
и от чего взялась басня о золотом руне Колхиды... Все это
необходимо в области наук, но для человека самое нуж-
ное, самая поучительная статья есть человек, и нам бы
хотелось лучше знать настоящие нравы, обычаи, при-
вычки горцев, нежели играть в жмурки с древними ме-
ланхленами и спорить, происходят ли бжедухи от страбо-
новых скептухов, коих — бог знает почему, г. Вржевский
назвал скиптроносцами».
Русская пехота была вооружена в те времена гладко-
ствольными ружьями, винты которых большею частью
были нарочно расшатаны для лучшей отбивки темпов
при ружейных приемах, а внутренность стволов попорче-
62
на бестолковой чисткой. Правда, некоторая часть пехоты
к сороковым годам была вооружена бельгийскими шту-
церами, но они трудно заряжались и быстро покрывались
внутри пороховой копотью, затрудняющей вхождение
пули в ствол.
Кроме ружья, солдат был вооружен тесаком — ору-
жием, совершенно бесполезным в ручном бою; офицеру
же полагались полусабля да пара пистолетов в кобурах,
но так как казенные никуда не годились, а для хороших
у рядового офицера не было денег, то зачастую носили
в кобурах вместо пистолетов деревяшки.
Солдат был не только дурно вооружен и дурно обучен,
но дурно одет. Тяжелая каска, узкий, холодный, из дур-
ного сукна мундир, стесняющий ловкость, шинель, своим
воротником не закрывающая ни ушей, ни лица, да к тому
же длинная, мешающая ходить и бегать.
Еще хуже кормежка. Бытового обслуживания реши-
тельно никакого. Взамен постели солдату полагалось
пять фунтов соломы в месяц (в лагерное время), но люди
годами спали на голой земле — «на брюхе, покрывшись
спиной».
Первую попытку создать армию для горно-лесной
маневренной войны сделал Ермолов. Это была первая
вообще попытка в Европе — и не бесплодная.
Французы в Алжире, англичане в Индии, австрийцы
в Северной Италии и снова англичане в дни Бурской
войны во многом повторяют ермоловскую систему и де-
лают это на основании опыта русских на Кавказе.
Изобретать и учить соседей, не умея в то же время
самой воспользоваться плодами своего воинственного
вдохновения,— это тоже было в традициях русской
армии.
Ликвидировав фронтовую муштровку солдата, Ермо-
лов начал свою реформацию с одежды. При нем рядовой
носил сапоги с высокими голенищами и черкесскую па-
паху, а если фуражку, то с козырьком от солнца. На
укороченную шинель нашивали «газыри» — суконные
патронташи для шести патронов с каждой стороны груди.
Остальные патроны солдат носил в форменных лакиро-
ванных сумах на замшевых перевязях, в походе обяза-
тельно выворачивая суму наизнанку, чтобы не создавать
хорошей цели противнику, потому что лицевая сторона
сумы белилась мелом на клею и отполировывалась зуб-
ком, так же как и портупея.
63
Егеря имели перевязь и портупеи из черной лаки-
рованной кожи и холщовые мешки вместо ранцев. Зимой
принят был короткий полушубок при башлыке. Стро-
ились на походе в две шеренги, а не в три, как в России,
и офицерам дозволено было иметь верховых лошадей.
Конные черноморские казаки, а за ними и прочие, кроме
ружья и шашки, стали носить длинные пики. Пласту-
ны — ружья без штыков и короткое копье в рост челове-
ка с сучковатым древком, прозванное «пидсохою». Взби-
раясь на горы, казаки подпирались таким копьем, а при
подъеме в лесах древком цеплялись за деревья. При
стрельбе копье втыкали в землю и на сучья его клали
ружье — для верности прицела. От тяжелых колесных
обозов перешли к вьючным. Потом научились обходиться
почти без всякого обоза — солдат нес на себе и полено
дров для костра, и запас сухарей, и сушеной квашеной
капусты, и толченой сухой рыбы. Введены были стрел-
ковые роты из наиболее молодых и способных рядовых
Но особенно резкое изменение в одежде и вооружении
испытали на себе пешие казаки — пластуны. Они цели-
ком переняли горское обличье — носили черкески, ного-
вицы, папахи, бурки и вооружены были горскими кинжа-
лами, пистолетами и ружьями.
В целом кавказская армия представляла зрелище да-
леко не блестящее — с точки зрения парадов. Фельдмар-
шал Паскевич считал ее похожей на разбойничью банду,
но так и не сумел вернуть ей прежний казарменный
вид, и она на все время войны на Кавказе осталась
такою, какой сделал ее Ермолов.
«Самый любопытный предмет на Кавказе — это кав-
казский солдат,— писал один очень наблюдательный со-
временник.— Он дерется, как лев, работает, как вол, и
поет, как соловей. Утром идет он сопровождать оказию
Вечером, прошагав верст сорок, возвращается в лагерь,
где его назначают в ночное (то есть в караул)-. А завтра
утром его посылают на работу, а вечером он по прика-
занию ротного командира — поет песни перед палаткою
пирующих офицеров, что продолжается иногда далеко
за полночь... Когда же спит кавказский солдат? Это из-
вестно богу...»
Ермолов стал создавать на Кавказе армию, где фрон-
товая муштра сведена была до минимума, где властво-
вали инициатива и смелость самого солдата. В царской
армии Кавказский корпус постепенно заслужил славу
64
мятежного, санкюлотского, а Ермолов — прозвище «про-
консула Кавказа». .
После смерти Александра I карьера Ермолова оста-
новилась. Новый император, Николай I, заподозрив Ер-
молова в симпатиях к декабристам и боясь его все возра-
стающей популярности, заменил его в 1826 году фельд-
маршалом Паскевичем, и завоевание Кавказа пошло
новыми путями.
Но все попытки превратить кавказскую армию в
бездушную машину для парадов оказались тщетными.
В течение десятилетий она оставалась лучшей частью
русского механизма. Здесь воспиталось поколение та-
лантливых военачальников. Орбелиани, Бебутов, Брим-
мер, Тер-Гукасов, Лазарев, одержавшие ряд блестящих
побед над турками, Лиддерс и Тотлебен, прославившие
себя в боях с англо-французами, Кауфман, завоевавший
среднеазиатские ханства, Милютин, будущий военный
министр — все это выученики Кавказской войны. Нако-
нец, здесь же сформировался и особый тип кавалерий-
ского начальника. Круковский, Слепцов, Бакланов —
блестящие воспитанники Кавказской горно-лесной войны.
Горская армия, многим обогатившая русское военное
дело, была явлением необычайной силы.
Это была безусловно сильнейшая народная армия,
с которой встретился царизм. Чисто военная тренировка
кавказского горца казалась удивительной.
Ни горцы Швейцарии, ни марокканцы Абд-Эль-Ка-
дера, ни сикхи Индии никогда не достигали в военном
искусстве таких поразительных высот, как чеченцы и
дагестанцы.
Горец в полном вооружении бесшумно прыгал с
дерева на дерево. Он был одет в костюм из оружия.
Вспомним пушкинские строки:
Черкес оружием обвешен;
Он им гордится, им утешен:
На нем броня, пищаль, колчан,
Кубанский лук, кинжал, аркан
И шашка, вечная подруга
Его трудов, его досуга.
Ничто его не тяготит,
Ничто не брякнет: пеший, конный —
Все тот же он; все тот же вид
Непобедимый, непреклонный.
3 Заказ 096
65
Поставив свое нарезное ружье на сошку, горец стре-
лял на выбор. С присошки горец смотрел в дырочку,
проколотую, как иглой, под хвостом казенника, и по-
падал в цель с изумительной точностью. Однако пулю
в его ружье нужно. было загонять молотком, горское
руягье стреляло медленнее солдатского, горцы отвечали
на сто русских выстрелов одним, но безошибочным. И
завалы, один за другим в глубину, устраивались ими
собственно для того, чтобы успеть зарядить ружья.
Горцы создали род ползающих войск, воспитали об-
разцовую горную кавалерию с такими поистине бессмерт-
ными мастерами, как Казбич, Бей-Булат, Хаджи-Мурат
и Талгик.
Горцы положили начало конно-горной артиллерии и
придумали «кочующие батареи».
Они создали «завал» — прототип пехотного окопа и
укрепленной точки, и глубоко продумали теорию эла-
стичного фронта. Все это потом возникло у Тотлебена
в Севастополе, у Бакланова — в Польше, но никогда не
было изучено в полном объеме.
Европа дивилась казачеству и изучала казачество,
забывая или не зная, что оно — не первоисточник ме-
тодов партизанской войны. Так, например, до сих пор
остается неизученной война на рассеивание, блестяще
осуществляемая одним из самых талантливых полковод-
цев Шамиля — Шуаиб-муллой. С удивительной полнотой
он превосходил то, к чему почти через столетие пришла
современная теория малой войны, по-новому возродив-
шаяся в народно-революционных армиях Китая.
ЗАКОН О КРОВИ
Еще не прошло и четырех лет его имамства, как
пришлось ему вступить в спор с кораном. То, что раньше
казалось ему вполне резонным, теперь, когда он стал
правителем, потребовало пересмотра и исправления. Не
сразу решился он на этот шаг, но, решившись, не стал
медлить и начал с главнейшего — с закона о крови.
Решиться на упорядочение закона о крови мог только
он. Не по плечу была такая реформа ни Кази-мулле, ни
Гамзату. Она требовала от законодателя чистейшего мо-
рального авторитета, не знающей жалости воли и упор-
ной настойчивости.
66
Шамиль объявил: хотя всякая пролитая кровь непре-
менно требует (по шариату) для своего возмездия крови
же, она должна быть обращена на того именно, кто ее
•пролил.
И запретил кровомстителям обращать свою месть на
родственников убийцы, и объявил неисполнителей этого
ослушниками корана, то есть подлежащими смертной
казни.
Цена крови была высокой. За мусульманина убийца
должен был заплатить восемьсот рублей серебром, за
иноверца — треть этой суммы. За пленного ответствен-
ности не было. Цена крови была одинакова для всякого
пола, возраста и звания.
Закон о пределах кровомщения был одним из самых
блестящих законов Шамиля и, несомненно, наиболее
сложным в смысле его проведения. Закон этот приво-
дил в порядок хаотический горский быт сильнее, чем
десятки других законов, и служил единственным осно-
ванием для формирования какого-то более или менее
упорядоченного общества. Поручив наибам следить за
неумолимым выполнением его указаний о кровомщении,
он заодно запретил горцам передвигаться из аула в аул
без увольнительного билета. Причина введения «паспор-
тов» была объяснена народу необходимостью охранять
свои ряды от шпионов, но явилась самой действенной
мерой в борьбе с разнузданной анархией кровомщения.
В глухих аулах, отделенных один от другого гор-
ными стенами, на хуторах, спрятавшихся в лесных
ущельях, на пустынных горных тропах, среди племен,
обособленных друг от друга своими наречиями, безза-
ботно и безнаказанно царствовал один властелин, один
хозяин — кровомститель.
Это было последнее орудие уже вымирающего рода.
Сильные роды веками выбивали слабых соперников. Кра-
жа курицы могла стать причиной цепи смертей. Вора
убивали, за него мстили убийце, родным его, родствен-
никам и друзьям.
Обычай кровомщения обессиливал племена больше,
чем эпидемия, и придавал всему течению жизни нервный,
боязливый, всего пугающийся ход.
И никогда, никто не рисковал войти в этот кровавый
поток и властью запрудить его стихийное течение. Одна
отвлеченная сила корана была бы здесь наверняка бес-
помощна. Нужен был авторитет и мощь живой фигуры,
3*
67
слава и обаяние личности всем известной, нужна была
уверенность, что у человека, поднявшего голос против
вредных обрядов, достаточно силы раздавить любое сопро-
тивление. Взяв в одну руку коран и в другую шашку,
Шамиль смело восстал против обычаев крови.
Кровь, беспричинно проливаемая из-за пустых обы-
чаев старины, была ему нужна для будущего. Он гото-
вился сам пролить много крови и не мог позволить этого
любому и каждому. В клятву, которую давали молодые
мюриды, вставлено обещание забыть узы родства.
Слабые и бедные роды, не имевшие сил платить за
кровь, ожили. Это был очень демократичный и сильный
закон. Ханы и ученые возроптали: Шамиль посягнул на
коран! Приуныли и сильные роды. Из их рук было вы-
бито оружие, испытанное веками. Они тоже склонны
были считать сейчас Шамиля лжетолкователем и извра-
тителем корана. Но беднота подхватила закон Шамиля
и утвердила в жизни.
В ноябре 1838 года генерал Головин писал о Шамиле
в Чечню, полковнику Пулло:
«Зло, которое причиняет этот вредный человек,
оправдывает всякую меру, которая с успехом может
быть употреблена для истребления его. Из преданных
нам горцев, без сомнения, найдутся отважные люди,
которые за хорошую денежную награду возьмутся
доставить голову возмутителя. Поручаю вам испытать
эту меру, тайно предложив убить Шамиля тем из
известных вам горцев, в отважности, преданности и
предприимчивости которых вы уверены, обещая в
награду до 1000 червонцев, которые — в случае удачи
исполнения — будут вам высланы».
Шамиль убит не был. Законы шли своим чередом.
Поклявшись в верности этому мрачному и требова-
тельному гиганту с бледным лицом и взглядом сонного
льва, горцы приняли на себя изнурительный обет. Ум
Шамиля сохранил наивную ограниченность. Судьба че-
ловечества представлялась ему судьбою собственного
народа, то есть в конечном счете своею личной судьбой.
Имам посчитал племена готовым народом, а страну го-
сударством. Изо дня в день творил он для них законы
чести и порядка. Племена восставали, но подчинялись.
В конце .концов законы были хорошие, лучше ханских,
и в горах стал как-никак создаваться порядок. Законы
68
были твердые и простые, каждый мог легко запомнить их.
За побег к русским — смертная казнь. За сношение
с русскими — палки и яма. За неявку на сбор — палка и
яма. За прием неблагонадежного человека — штраф
пятьдесят рублей. За невыполнение приказаний наиба -
штраф один рубль. За воровство коня, коровы, барана -
штраф пятьдесят рублей. За ранение в ссоре, смотря по
ране, штраф десять и двадцать рублей.
Население аулов распределено на десятки. За бегство
одного — девять отвечали тридцатью рублями.
Законы были суровые Но жить можно было
АХУЛЬГО
Зимою 1838 года столица была готова. В неприступ
ное Ахульго приезжали издалека - только поглядеть на
красоты и мощь замка.
А весною 1839 года из крепости Внезапной вышел
сильный отряд генерала Граббе, нового начальника ле
вого фланга кавказской линии.
Граббе шел к Ахульго - взять зверя в логове. Как
часто случалось в ту войну, этот план его стал заранее
известен имаму, и он быстро ответил на него своим.
Выслав навстречу Граббе небольшой отряд Ташов-
Хаджи с задачею завлечь русских в горы, Шамиль с
отборными силами засел в Ахульго.
Горские авангарды атаковали генерала Граббе через
три дня после его выступления из Внезапной, задержа-
ли у Буртуная, заставили двое суток брать штурмом
аул Аргунь и затем медленно и осторожно завлекали в
горы в течение двух недель.
Стремительные в атаке, но не крепкие в длительной
обороне, умевшие действовать внезапно, быстро и тайно,
чеченцы как нельзя более подходили для этой операции.
В Ахульго же стояли дагестанцы — упорные солдаты
обороны. В своих каменных саклях — крохотных кре-
постях - они привыкали к «войне домов».
Они с Алибеком Аварским занимали крепость.
В горную глушь русские забирались впервые. Им
предстояло пройти дремучие леса Черных гор, углубить-
ся в неисследованные ущелья без дорог и в июньском
зное преодолеть крутизны Койсубулу.
Вдали от своих крепостей и провиантских баз, госии
69
талей и кузниц, солдаты неуклюже и бестолково кру-
жились в горах, отданные на произвол боевых случай-
ностей.
Длинная лента русской колонны с трудом ползла
вверх по горным дорогам. Скрип сотен фур и арб слышен
был за много верст. Удавалось сделать не более десяти
километров в сутки с короткими ночевками. Палатки
на ночь не разбирались, солдаты спали на земле у кост-
ров. Чтобы двигаться с боем, солдат вынужден был раз-
деться, сбросить амуницию. Ежечасные перестрелки с
неприятелем, дорожные работы, перетаскивание на ру-
ках пушек выматывали силы. Ночь не приносила с собою
отдыха из-за частых тревог. Батальоны простаивали под
ружьем наготове иногда до рассвета, а затем поход возоб-
новлялся без отсрочек. На тринадцатый день похода сол-
даты увидели Ахульго.
На огромных утесах, разделенных ущельем реки
Ашильты и окаймленных с трех сторон рекой Койсу,
лежали два аула — Старое и Новое Ахульго. Обрывы
утесов были совершенно отвесны и сближались между
аулами настолько, что через пропасть, глубиною в двад-
цать саженей педекинуть можно было несколько бревен.
Верхние площадки^утесов примыкали к горам узкими
перешейками, глубоко перекопанными по приказанию
Шамиля. Эти рвы обстреливались перекрестным огнем
из построек, высеченных в утесах и составляющих в
Новом Ахульго вместе с траншеями подобие бастионного
фронта.
К югу от Нового Ахульго возвышалась остроконеч-
ная вершина, занятая Сурхаевой башней, прикрытой со
всех сторон огромными камнями.
Передовые постройки соединялись с обоими Ахульго
глубокими ходами сообщения, говорят, блиндированны-
ми. К ним примыкали боковые траншеи, завалы, под-
земные сакли и пещеры на скатах обоих ущелий.
Таково Ахульго. Еще и сейчас, спустя столетие, его
развалины величественны. Каменный монастырь этот,
когда-то населенный воинственными -монахами-мюрида-
ми, гордо высится на диких скалах, с которых ливни
содрали тонкую земляную шкурку, открыв всем ветрам
их острые кости. Отсюда, вдали от суетной жизни, думал
Шамиль управлять своей беспокойной державой, как
Филипп II Испанский из Эскуриала, как всея Руси Иоанн
из Александровой слободы.
70
С Шамилем в Ахульго было триста лучших мюридов
и до пяти тысяч ополчения. Сотня отборнейших храб-
рецов во главе с Алибеком Аварским занимала Сурхаеву
башню, ключ позиции.
13 июня солдаты Граббе атаковали высоту с Сурха-
евой башней, взбираясь поодиночке на отвесные скалы.
Но так как рекогносцировки перед штурмом произве-
дено не было, атака оказалась бесцельной. Случайной
удачей его было лишь ранение коменданта Сурхаевой
башни — Алибека.
Не повторяя бесполезного штурма, Граббе стал уста-
навливать батареи. Первая бомбардировка, 18 июня, по-
казала малый калибр орудий. Срочно были затребованы
четыре крепостные мортиры, хотя доставка их в Ахульго
представляла невероятные трудности.
В ожидании мортир сделана была неудачная попытка
сузить блокадную линию. Алибек Аварский, командуя
из Сурхаевой башни всем полем сражения, не позволял,
однако, приблизить к аулам осадную артиллерию. Ра-
неного Алибека выносили на бурке четверо мюридов,
и он командовал боем лежа.
Дело затягивалось. Граббе стал энергично окапывать-
ся вокруг Ахульго. Это было не совсем то, на что рас-
считывал Шамиль. Действия его летучих авангардов
давно уже должны были привести к полному изнурению
русских и к потере ими тыловых коммуникаций, но не
достигли этого. Отряды были слишком крупны, недоста-
точно гибки и увертливы, да и дрались не в полную
силу, руководимые малоопытным Ташов-Хаджи.
Дерзость — сильнейшее оружие малых отрядов — да-
ет результаты только вместе с настойчивостью. Ее прояв-
лено не было.
Русские же отвечали на дерзость дерзостью, на на-
доедливость упорством. Нет лучшего средства против
фланговой партизанской войны, как быстрое движение
вперед, к глубинным базам противника. Войска Граббе
подошли к Ахульго изнуренными и морально подавлен-
ными, но все же еще не потерявшими своей боеспо-
собности. Неудача первого штурма могла бы привести
их в полное расстройство, если бы сопровождалось на-
жимом на их тылы, но так как они этого не почув-
ствовали, то стали спокойно окапываться, и это улучши-
ло их настроение.
71
Немедленно рассылает Шамиль гонцов по всем пле-
менам Чечни и Дагестана.
Аул за аулом выносят решение о помощи имаму,
но на самом деле почти ничего не дают.
Первой проявляет себя Чечня, только что усмирен-
ная" генералом Граббе, Во главе трех тысяч чеченцев
становится темпераментный и умный Ахверды-Магома,
бывший раб из пленных армян, впоследствии прави-
тель Чечни.
Разрушив мост у Чирката, в тылу Граббе, он быстро
занял выгодные горные позиции близ русского лагеря.
Наутро предполагался штурм русской колонны. Всю ночь
беседовал Ахверды-Магома с бойцами, требовал от них
отчаянной храбрости и обещал блаженство рая тем, кто
погибнет за веру. Люди были наэлектризованы донельзя.
Завтрашний подвиг зажег их бурным вдохновением. Не
в силах сдержать его, они запели стихи из корана и,
будоража себя видениями утренней битвы, стали стре-
лять в воздух.
Шесть рот Кабардинского полка немедленно броси-
лись на них и многих перекололи штыками, когда, из-
нуренные ночными молитвами, они дремали, завернув-
шись в бурки. Застигнутые врасплох чеченцы ринулись
назад. Но пока Граббе действовал против Ахверды-Ма-
гомы, Шамиль предпринял быструю вылазку из Ахульго
и испортил часть осадных сооружений. Результаты могли
бы быть и серьезнее, но Шамиль берег гарнизон.
После этого обе стороны отказались от активности.
Граббе поджидал мортир. Шамиль поджидал штурма.
В ожидании подкреплений генерал почитывал римских
классиков и вел меланхолический дневник.
3 июля записано:
«Как жаль, что не стало Бестужева, нашего поэта
Кавказа! В нынешнюю экспедицию он увидел бы новые
картины и новые бои, достойные его. кисти! Истинный
поэт — редкий избранник неба, один в столетия и между
миллионами живых и отживших...
Прибыл апшеронский батальон с четырьмя орудиями».
Как раз в этот день умер от ран Алибек Аварский.
Сурхаева башня осталась без коменданта. Пятого июля
она была взята штурмом, настолько изнурившим войска,
что энергичный удар по их флангу заставил бы Граббе
72
снять осаду. Но чеченцев Ахверды-Магомы уже не было
под рукою Шамиля. Отсутствие боеприпасов и трудность
фуражировки на выжженных солнцем горах, а также
приближение сроков уборки кукурузы заставили их ра
зойтись по домам.
Тринадцатого июля у Граббе было 13 500 человек
пехоты, при тридцати орудиях.
Шестнадцатого июля он предпринимает напрасный
штурм сразу обоих аулов, стоивший 823 солдат и 52 офи-
церов, а четвертого августа захватывает левый берег реки
Койсу. Теперь оба аула простреливаются насквозь.
Нет места, куда бы не попадали снаряды. Захвачены
спуски к воде. Гарнизон изнурен боями, истощен го-
лодовкою. Раненые, которых некуда вывести, убитые
которых негде и некогда хоронить, нервируют уцелев-
ших защитников.
Семнадцатого августа — новый штурм, стоивший
557 солдат.
Шамиль вступает в переговоры. Привыкнув к тому,
что русские генералы охотно идут на этот непритяза-
тельный обман, и не сомневаясь в своем успехе, высыла-
ет он заложниками к генералу своего старшего, девя-
тилетнего сына Джемал-Эддина и с ним двоих племян-
ников, которых у него всегда было очень много под
рукою.
Задержав у себя мальчиков, Граббе не принимает
условий Шамиля. Он не обещает ему признания его
религиозного главенства над Чечней и Дагестаном, не
гарантирует личной свободы имаму. Он требует безого-
ворочной сдачи. Граббе — не Клюгенау и не Фези. Имам
для него простой мятежник.
Двадцать первого августа штурм возобновляется.
Зная, что из-под Ахульго не уйти до полной победы,
солдаты дерутся с беззаветной храбростью. Штурмом ни-
кто не руководит, он превращается в битву солдат. Срок
окончания штурма не указан. Драться предстоит до
смерти или победы. И победа все ближе, все несомнен-
нее. Смельчаки Кабардинского полка подбираются к сак-
лям Нового Ахульго. Пушки разносят сакли в прах.
В разгар сражения Шамиль отдает приказание всем
уцелевшим перебраться в Старое Ахульго.
Снова подкрадывается к Шамилю так часто встре-
чающая его смерть. Бой в башне, как в Гимрах, как в
Тилитле,— и там конец. Тысяча убитых валяется на ули-
73
цах. Девятьсот раненых и обессилевших от голода зани
мают сакли. Шамиль раздает всем женщинам своего
дома кинжалы. Если им не удастся спастись, они должны
заколоть себя. Если не успеют умертвить себя, пусть
бросятся в реку.
Его сестра Фетимат так и поступает. Пожалуй, еще
можно предотвратить катастрофу личной явкой к Граб-
бе. Но, убоявшись нечестности царя, он тем более не
может довериться генералу. Все может рухнуть сейчас,
если он, Шамиль, исчезнет из жизни.
Живой мертвец, он изнеможен, и уныние овладевает
им, как последним из мюридов. Умереть в газавате и
войти в настежь открытые двери рая — вот что оста-
лось ему. Но смерти нет. Она не идет к нему. Взяв сы-
на Кази-Магому на руки, выходит он к обрыву и по-
корно стоит под огнем русских пушек, молясь о смерти.
Но смерти нет.
Тогда он бросается в рукопашную.
Двенадцать часов подряд длится штурм. Сил на два-
три часа, не больше.
— Жить или погибнуть, как Кази-мулла?
— Жить! — отвечают мюриды.
Взяв на руки раненого Кази-Магому, окруженный
Мухамедом Хунзахским, Гамзатом Гоцатлинским и Юну-
сом Черкеевским, спускается имам по веревке на берег
Койсу, на дно узкого ущелья. Трое суток ютится он в
пещере под прибрежными скалами, слыша эхо сраже-
ния, треск пожара и победоносное солдатское «ура».
Здесь его первая жена Джевдарат умирает от ран, вслед
за нею погибает и раненый сын Сайд.
Глубокой ночью, привязав к спине второго сына, Ка-
зи-Магому, поднимается он на козью тропу. Противник —
всюду. Спасения нет. Он идет с обнаженной шашкой.
Через минуту или через час наступит смерть.
Сына передает он кому-то из сопровождающих его,
в смутной надежде, что ребенок может Сыть не погибнет.
Ночь длится долго. На тропах посты противника, и на-
носить удары приходится, не переводя дыхания.
К утру все опасные места остаются позади. Словно
родившись заново, опускается Шамиль на землю отдох-
нуть и привести в порядок мысли. Свершилось чудо —
он жив.
Уставший мозг едва вспоминает события предыду-
щих дней, так много их и так они жестоки, безрадостны.
74
Но в этом хаосе бедствий и неудач сияет, как знак ми-
лости божьей, одна победа: его спасение.
Он купил ее выдачей одного сына, смертью другого
и раной третьего — Кази-Магомы. И в воспаленном моз-
гу его, любящем таинственные предопределения, ут-
верждается сознание, что он спасен не для себя,— для
дела. На него,— теперь уже несомненно,— надает тя-
жесть той окончательной победы, которую когда-то при-
шлет аллах исстрадавшимся горцам. И великое отчаяние
порождает великую силу.
На четвертые сутки он дистигает аула Баяны.
Вот и опять у него нет ничего. Государство сдается,
аулы один за другим выносят решения о подчинении
царю. Поднимают голову кровники и ханы. И Граббе
красноречиво описывает царю то унижение, которому
будет подвергнут в горах незадачливый и трусливый
полководец, бросивший сражение. Предрекая Шамилю
потерю всего авторитета, он видит для него один лишь
возможный выход — побег в Турцию.
В Петербурге взятие Ахульго отпраздновали как вы-
дающуюся победу, и Граббе получил Георгиевский крест
второй степени.
И только один Шамиль знал, что именно сейчас на-
чинается самая зрелая пора его государственной жизни.
Разбитый иод Ахульго народ не хотел позора пораже-
ния, и не иссяк его боевой задор, не испепелилась отва-
га. Сжав зубы, теперь уже надолго отдаст он свою судьбу
в руки неутомимого имама. А у того — в дни страшных
разочарований — от второй жены родился четвертый
сын — Магомет-Шафи. И он понял — аллах за него.
ПОРАЖЕНИЕ
Положение его было тяжело. Русские приставы без-
боязненно разъезжали по аулам. Возвращались на места
ханы. Люди, вчера клявшиеся в верности, снова пили
вино, курили табак, пели песни и плясали, подобно
гяурам. За Шамилем охотятся. Он скрывается у самых
близких. При нем не более десяти мюридов да двое
местных джигитов — Джаватхан из Дарго и Шуаиб ии
Цамутори.
— Не скорби о погибших,— утешает его Джаватхан.—
1о
Даю слово, найду взамен их тысячи более храбрых, и
сам я твой раб навеки.
В эти черные дни Шамиля должна была подкреп
лять жизнь пророка, который и сам знал гонения и не
удачи, и тоже скрывался, нося идею побед в своем, не
умеющем сдаваться сердце. Постепенно Шамиль начи
нает просыпаться от болезненной одеревенелости
Страны нет, но он создаст ее заново. Вынужденное
изгнание омолодило его. Теперь он не является чьим
либо наследником. Как на обломках гибнувшего судна,
лишенного капитана и экипажа, вдруг появляется одино-
кий счастливец и берется за руль, так и он, без про
шлого, которого нет, глядит лишь в будущее. Он еще,
может быть, спасет обломки корабля.
И, повинуясь великой страсти своего призвания, он -
в темной и сырой землянке — назначает Джаватхана
наибом в Дарло, а Шуаиба — в Цамутори. В этот счаст-
ливый день он приобрел самых выдающихся людей своего
дела.
— Дагестанцев, проникающих в Чечню, обирайте.
Если они люди ученые, лишайте их жизни. У пришед-
ших за кукурузою отбирайте коней,— такова была ди-
ректива новым наибам.
Ахверды-Магома вводит имама в Шатоевское обще-
ство Чечни и, оставив его под наблюдением преданных
мюридов, сам удаляется готовить народ для будущих
сражений.
В январе 1840 года чеченец Джамбулат Гатагажев,
прикидываясь конокрадом, желающим сбыть краденого
коня, приехал из Назрана в шатоевский аул Хакке. Под
двойную клятву сообщил он своему кунаку Газалаеву,
что имеет поручение убить имама, и предложил тысячу
рублей, если тот скажет, где имам и как лучше убить.
Шамиль скрывается как раз в Хакке, в землянке
на краю аула, едва видной над землей. День и ночь
вокруг него дежурит человек двадцать мюридов, и никто
не мог проникнуть к имаму, не пройдя через их трупы.
Раздумав действовать напропалую, Гатагажев вернулся
домой, сообщив, что имам превратился в отшельника
и не только не руководит своим народом, но и ничего
не знает о том, что делается на белом свете. Имам же,
прослышав о подозрительном конокраде, перебирается
в Урумкарт. Он почти никого не видит, никого не при-
76
нимает. Делегаты общества не могут услышать от него
ни одного слова утешения.
— Мне надоело видеться с людьми, закоснелыми в
грехах,— отвечает он на все их призывы вернуться к
активной деятельности.
Но это — только фраза. Он маскирует ею свою так-
тику выжидания. Никогда ничего не предпринимая без
народа, он ждет, когда окрепнет народная ненависть.
Гонцы от Ахверды-Магомы, Джаватхана и Шуаиба еже-
дневно сообщают ему новости, и он в курсе всего.
В феврале 1840 года восстают черкесы на кавказ-
ских берегах Черного моря. Голод, какого не помнили
самые дряхлые старики, поднял их поголовно. Каждый
черкес предпочитал смерть с оружием в руках мучи-
тельной гибели от истощения, и с обозами под трофей-
ный хлеб, имея при обозах детей и женщин, тысячными
толпами хлынули они на прибрежные русские укреп-
ления.
Гарнизоны, измученные малярией, оборонялись сла-
бо. Черкесы взяли штурмом форт Лазаревский, укрепле-
ние Вильяминовское, укрепление Михайловское, где ря-
довой Архип Осипов взорвал пороховой погреб в момент
нападения горцев. В грохоте этого жертвенного взрыва
пронеслась по России весть, что Кавказ и Шамиль по-
прежнему живы.
В апреле черкесам сдается форт Николаевский. Они
двинулись к Кубани, неудачно штурмовали укрепление
Абинское и, на этом расточив силы, разбрелись по домам.
И, как бы только и ожидая своей очереди, восстала
Малая Чечня.
Аулы вдоль рек Ассы, Сунжи и Фортанги первыми
приняли русский удар в Гойтинских и Гехинских лесах.
Все три наиба прислали к нему гонцов.
— Пора!
И разочарования как не бывало.
В одежде имама торжественно он совершает моление
в мечети и впервые после ахульгинского поражения об-
ращается к народу с речью.
— В предстоящих мне бедах, несчастьях и невзго-
дах,— бодро говорит он,— я, дорогие братья, всегда буду
обращаться к вам за поддержкой. Вы — свидетели, я
не напрашивался на тяжелые обязательства имама, я
вынужден принять их волей наших единоверцев. От души
желаю, чтобы и все приняли участие в этом богоугодном
77
деле войны с неверными. Я люблю вас всей силой души
своей и молю бога, чтобы он не ссорил меня с вами.
Но если откажетесь от участия в общей борьбе с не-
верными, я, скрепя сердце, прибегну к силе и тем спа-
су вас.
В его голосе нет ни капли смирения.
Вчера изгнанник, сегодня он — имам. И, как имам,
готов жестоко расправиться с теми, кто предавал его
своим малодушием. В его упрямом и жестоком характере
расправа с врагом всегда была важнее награждения дру-
га, и он никогда не изменял себе до самой смерти.
Сначала кара, ласка потом!
В сопровождении небольшого шатоевского конвоя он
объезжает Чечню, в которой не был со времен Кази-
муллы. Здесь у него нет ни личных врагов, ни соперни-
ков, как в Дагестане, и его отношения с аулами не
испорчены наказаниями за дурное усвоение шариата.
Всюду его встречают восторженно, как когда-то Кази-
муллу, и целуют края одежд, и требуют возложения
рук на младенцев.
Вот он, восставший из смерти герой и праведник,
вот он идет снова отдать себя народу и погибнуть или
победить с ним, как предопределит судьба.
Восторженность встречи нисколько не смягчает има-
ма. Без стеснения намечает он несколько мероприятий,
из которых самое жестокое — переселение аулов из долин
в горы. Чтоб ускорить прощание горцев с обжитыми
местами, он велит жечь сады и жилища.
Делегаты от обществ, виновных в пассивности в дни
Ахульго, напрасно ожидают аудиенцию у имама.
Презрительно прогоняет он укратлинцев, еще хуже
обходится с андийцами.
— Не верю чувствам, выразить которые вы пришли,—
говорит он.—Держите их про запас, пока не найдется
глупец, который им поверит.
И спокойно продолжает объезд чеченских областей.
Он пока не карает — мало сил! — он присматривается
и запоминает, кого умертвить, как то.лько будет возмож-
но. Он почти не спит, проводя на коне по суткам.
У него нет пока что ни столицы, ни даже своего дома.
Он объезжает Чечню, потому что так быстрее прохо-
дит время, а главное, незаметно, что ему негде жить.
Все зависит, как повернется дело у Ахверды-Магомы
на реке Валерике.
7-8
В ауле Мульк, где он остановился переночевать, ему
пожаловались на жестокого разбойника, продающего
своих односельчан в рабство к соседним племенам. Это
был богатый человек из сильного рода. С ним боялись
иметь дело.
— Накажи его, имам! — попросила делегация от
аула.
Имам торопился к Ахверды-Магоме с небольшим кон-
воем. Вступать в борьбу с сильным родом было ему
сейчас не с руки. Он мог погибнуть на пути к большой
победе.
Но и оставить просьбу без последствий он также
не мог. В этом своеобразном «государстве» законоучи-
тель, полководец и палач легко объединялись в одном
лице.
— Этот человек действительно заслуживает смерти,
но я только сейчас дал слово, что никто из ваших не
будет лишен жизни за прежние преступления. Что ска-
жет народ, если не исполню слово? Но сделаем так —
поймайте его и выколите ему глаза сами, я даю раз-
решение.
Стоило ему разрешить наказание, как семь человек
бросились к преступнику и окружили его на улице. На-
чался бой кинжалами. Силач многих переранил, но все
же был опрокинут на землю, связан и ослеплен.
На ночь Шамиль со своим конвоем и те из жите-
лей, которые особенно ненавидели преступника, устро-
ились в башне над аулом. Имам прилег на хлебный
ларь, а его мюриды, не раздеваясь, разместились на
полу.
Преступник помещён был в подвале башни. На заре,
порвав веревки и взломав дверь подвала, он тихо вышел
наружу. Часовые дремали, похрапывая. Идя на храп,
слепец одного из них сбросил со скалы, второго отшвыр-
нул в сторону на сидящих товарищей и, устроив среди
них панику, наощупь стал двигаться к комнате, где спал
имам.
В эту минуту имам, открыв дверь, сам наткнулся на
слепого. Обхватив имама левой рукой, разбойник стал
правой наносить ему удары кинжалом. Никого из мю-
ридов вблизи не осталось. Тогда Шамиль обхватил про-
тивника так крепко, как только мог, и позвал на по-
мощь, потому что был безоружен.
Никто не ответил на зов, и, чувствуя, что сломить
79
сил/ слепца он не в состоянии, имам решил кружить с
ним п0 комнате Д° рассвета, чтоб только не допустить
ег0 довалить на себя. Видя, что Шамиля не опрокинуть,
слег*0** стал кУсать РУКИ имама. Шамиль ответил тем
же кусая слепого в макушку головы. Так около часа
пов0литель правоверных, едущий к войску, и разбойник,
осл0лленный за преступления, кружились одни. Начало
светать. Вбежал Шахбан, знакомый имама. Вынув писто-
лет, чт°бы застрелить слепца, но так, чтобы не задеть
имаМа' он подошел к дерущимся вплотную, наткнулся
животом на кинжал слепца и упал, истекая кровью.
]у[ер'гвый, он помог лучше. Шамиль толкнул слепца на
телс7 Шахбана, тот полетел наземь. Мгновенно вырвал
щалдиль из его рук кинжал, навсегда при этом изуро-
довав мизинец руки, и в бешенстве заколол слепца.
]\1ежду тем бежавшие мюриды уже разбудили аул.
3Се стекались к башне, потрясая оружием. Распростра-
нил^ слух, чт0 Шамиль убит, а родственники слепца
обе!#али мстить за кровь. Затевалась кровавая драка.
Тер/*я сознание от потери крови и усталости, Шамиль
выиХел к наР°ДУ и успокоил его. Затем едва поднявшись
на ^оня, он выехал за аул и повернул назад в Урумкарт.
Еха*ъ к войскам в Чечню у него не было сил.
Нелегкая была жизнь у властителя гор.
Одиннадцатого июля 1840 года Ахверди-Магома дал
руС^ким сражение на реке Валерик. Всем памятна его
кар^ина п0 лермонтовскому стихотворению.
Оставив Ахверди-Магому в самый разгар ожесточен-
ных боев, Шамиль, сторонник двойных ударов, быстро
поя0ился в Дагестане, оповещая народ, что ему нужны
людИ для большого набега.
(3 течение двух месяцев он собрал двенадцать ты-
сяч пеших и конных, но так как сражение на Валери-
ке ре принесло успеха, он медлил с поиском второго
теа*Ра действий.
воспоминания об Ахульго были еще свежи у имама...
Он не хотел сейчас повторить ошибок неосмотритель-
ное**1 и выжидал, не чувствуя, что теряет золотое время.
Медлительность была не в характере Кавказской вой-
ны. Старый «кунак» Шамиля генерал Клюгенау знал
эт0 по личному опыту и воспользовался оплошностью
Шамиля.
Не давая имаму спокойно наметить операцию, Клю-
генау молниеносно собрал, что у него было под рукою,
каких-нибудь полтора батальона пехоты, полсотни каза-
ков и одно орудие и ударил с ними на отряд горцев
у Ишкарты.
Бой длился два дня и, несмотря на численное пре-
восходство горцев, закончился для них неудачно. Ша-
миль приказал отходить к Гимрам. Оставшись один в
горах, генерал-победитель волей-неволей тронулся в об-
ратный путь, так как стоял уже сентябрь, начались
дожди, да и солдаты его были отчаянно изнурены по-
ходом, и побежденный имам оказался полновластным
хозяином гор на всю зиму 1840 года.
Как произошло, что ахульгинская победа Граббе,
стоившая громадных жертв и показавшая чудеса сол-
датской отваги, оказалась бесцельной?
Как произошло, что после ахульгинской победы раз-
громленный мюридизм находит в себе силы для нового
укрепления, а русская армия, проникшая в глубь гор,
не в состоянии удержать за собой завоевание?
Как случилось, что проигранное горцами сражение
на реке Валерик не привело к сдаче Чечни?
Как случилось, что имам разбит войсками Клюге-
нау, но остается хозяином положения?
Никогда не удастся понять этой суровой и путаной
войны, если не обратиться к общим вопросам петербург-
ской политики и стратегии. Россия, со времен Петра, и
уж во всяком случае — Екатерины, формально считала
себя властительницей Кавказа. Сейчас в Петербурге
делали вид, что усмиряют мятежников и что никакой
войны нет, следовательно, ни о какой военной доктрине
или особой политике в отношении Кавказа не прихо-
дится думать. На самом деле речь шла о новом завоевании
гор и мюридизма.
Ермоловская политика медленного проникновения в
горы сменяется рискованными экспедициями Паскевича,
политика поддержки демократического шариата уступа-
ет место восстановлению феодалов.
Политическая обстановка на Северном Кавказе, роль
Шамиля и место мюридизма в создании новой горской
общественности Петербургу долго были неизвестны.
Граббе выступает усмирителем мятежного фанатика и
должен вскоре признаться, что он никого не усмирил.
«Конное государство» Шамиля весьма мало пострадало
81
от взятия Ахульго, и как только Граббе вернулся в свои
штаб-квартиры, оно возникло в прежнем величии. Никто
из русских военачальников не сделал из этого нужных
выводов.
Русская армия на Кавказе находилась, кроме того,
в столь скудных условиях, что лишена была возможности
воевать зимою. Ни фуража, ни дорог, ни зимних пак-
гаузов, ни казарм в горах. Армия действовала лишь
в сухое и теплое время года. В остальное время она
болела, чинила дороги, косила сено, обрабатывала ого-
роды и торговала чем бог послал на солдатских базарах.
Положение это не казалось Петербургу чудовищным.
Клюки фон Клюгенау, пытавшийся напрямик говорить
о нищенском положении своих войск, слыл интриганом.
Между тем в его записках еще в 1839 — 1840 годах уже
изложены методы войны, которым только через пятнад-
цать лет последует Евдокимов.
Война шла неторопливо.
Планы кампании составлялись в Петербурге и на
местах выполнялись как придется, а то и вовсе не вы-
полнялись.
Кавказское начальство охотно преувеличивало труд-
ности театра действий, а в Петербурге еще более охотно
соглашались с этим. Солдат сделал из этого свои вы-
воды. Начиная с сороковых годов, он довольно часто
стал перебегать в горы.
Многое привлекало русского человека в той вольной,
бесшабашно воинственной и простой горской жизни,
которую он видел, и прежде всего влекла свобода.
Из двух реальных линий судьбы — служить ли двад-
цать пять лет солдатом и в конце концов погибнуть от
горской пули, или же драться против крепостнического
режима рука об руку с горцами, на положении сво-
бодного человека, хозяина и семьянина,— солдата при-
влекала вторая.
А кроме того, было еще вот что: в законах суще-
ствовала статья, что солдат, бежавший из горского
плена, получал вольную. И солдат охотно помчался к
Шамилю в рискованный временный плен, чтобы «попасть
под статью» об освобождении от крепостной зависи-
мости.
Конечно, влекло людей и показное молодечество. Сре-
ди солдат, выдвинувшихся у Шамиля, много авантюри-
стов, головорезов. Не оставив дома ровно ничего, о чем
82
стоило бы жалеть, солдат приобретал в горах обществен-
ное признание, новую семью, дом, хозяйство,—словом,
все то, чего был лишен у себя дома в течение двадца-
тилетней солдатской службы. Шамиль, которому всегда
были нужны специалисты-ремесленники, и в особенности
военные специалисты, с большим интересом отнесся к
новому «пополнению». Были отданы строжайшие распо-
ряжения о том, чтобы саперы, артиллеристы и барабан-
щики не задерживались в аулах, а немедленно доставля-
лись к имаму. Впоследствии ему понадобились плотники
и кузнецы, пороховщики и оружейники, проводники и
переводчики. Солдат, принявший ислам, сразу становил-
ся уважаемым человеком — его женили в первую оче-
редь, ему помогали создать хозяйство. Вскоре постро-
ился аул Мужич, поголовно из русских беглецов, и здесь
даже открылась кустарная ткацкая фабрика. Аул был
популярен среди солдат. Это было что-то вроде малень-
кой «Запорожской сечи», и в погоне за вольностью много
русских людей соединило свои судьбы с горской наци-
ональной борьбой.
Но 1840 год неожиданно принес Шамилю еще другую
победу: из Аварии к нему бежал брат убийцы Гамзат-
бека, временный правитель Аварии Хаджи-Мурат, чело-
век, о боевой отваге которого уже складывались легенды.
Начиная с 1834 года, Хаджи-Мурат держал Аварию
вне влияния Шамиля и всячески затруднял Кибит-Ма-
гоме распространение шариата из Тилитля.
Теперь все менялось. Влияние Шамиля простерлось
теперь до Георгиевска и Кизляра. На таких двух «китах»,
как Хаджи-Мурат и Кибит-Магома, можно было начать
постройку любого здания, но у Шамиля припасен был
и третий «кит» — старый учитель его, шейх Джемал-
Эддин.
Некогда битый казикумухским ханом и бегавший от
него к покойному Кази-мулле, он в конце концов вернул-
ся обратно в Кази-кумух и со временем стал играть
там первенствующее значение. Его проповедям давно
уже никто не препятствовал. А он, наученный жизнью,
не вступал теперь в споры о правильности газавата, а
всеми силами поддерживал и распространял его. Слава
Джемал-Эддина росла. Он стал заметной политической
фигурой, имевшей большое влияние на дела в ханстве,
и являлся как бы зарубежным резидентом имама и гла-
вой его внешней разведки.
83
Совмещение обязанностей праведника и шпиона толь-
ко усиливало его авторитет в глазах самого Шамиля.
НОВЫЕ УСПЕХИ И НОВЫЕ ЗАКОНЫ
Бегство Хаджи-Мурата от русских в горы произошло
совершенно неожиданно для имама, но он сумел восполь-
зоваться этой победой с большим тактом и дальновид-
ностью, как если бы он давно ожидал ее ввиду успехов
своего оружия. Они встретились в Гельдыгене, уважи-
тельно приветствовав друг друга, и тотчас Шамиль назна-
чил Хаджи-Мурата своим аварским наибом, с пребыва-
нием в Тлохе, хотя уже и имел в руках доказательства
продолжающихся сношений Хаджи-Мурата с русскими.
Но Шамиль благоразумно замял это, лишь поручил
Хаджи-Мурата негласному наблюдению Кибит-Магомы
и всячески делал вид, что верит Хаджи-Мурату, как
самому себе.
Но оба они нисколько не обманывались относительно
своих отношений друг к другу, и каждый знал, что
лишь необходимость сблизила их на одном деле. Впро-
чем, Хаджи-Мурат весьма энергично стал насаждать
шариат в тех самых местах, где он в течение семи
или восьми лет боролся против него. Он выгонял беков
и конфисковывал их имущество, точно так же, как это
делали все прочие наибы Шамиля, и даже решительнее.
Отличный это был год для имама и в личной жизни.
Ахверды-Магома, разграбивший Моздок, вывез оттуда
девушку-армянку удивительной красоты. Обратив ее в
магометанство, он подарил Шуанет имаму.
Она сделалась любимейшею и вернейшею из всех
его жен.
И это тоже было очень хорошо. Шамиль любил, чтобы у
него было много жен и много детей. Удачно вышло в
этом году и с наказанием ханов,— в ауле Эрпели сожжен
дом владетельного бека Уллубея, разгромлена усадьба
Ахметхана Махтулинского, казнены изм.енники и совра-
тившиеся с истинного пути. И как только зима осво-
бодила его от военных забот, он издал свой второй,
исправляющий шариат, закон о наказании воровства.
Проезжая по аулам и видя множество людей с отруб-
ленными руками, Шамиль сделал вывод, что требования
шариата суровы для его диких подданных, и что, если
84
следовать по шариату, то скоро кроме одноруких, ни-
кого, пожалуй, и не останется.
По шариату определялось: за воровство в первый
раз — отсечение правой руки, во второй раз — левой, в
третий — правой ноги, в четвертый — левой ноги, в пя-
тый — отсечение головы, хотя оставалось неясным, ка-
ким образом может совершить воровство человек без рук.
С тех пор как горцы приняли шариат, число безру-
ких, особенно в Анди и Гидатле, увеличилось самым
наглядным образом. Из трех человек один, наверное, был
без рук, и Шамиль не мог остаться равнодушным к та-
кой ощутительной потере годных для войны людей.
И было определено: за первое и второе воровство —
штраф, за третье — смерть. За уклонение от явки на
военный сбор — штраф и заточение в яму на столько
дней, сколько длилась данная военная операция.
Заодно издал он закон и о драке. В коране сказано:
«Человека, пришедшего в чужой дом для драки с хо-
зяином или с членами его семейства, можно убить, как
собаку».
Но, с другой стороны, в том же коране разрешено
в возмездие за кровь требовать кровь же. Богатый, изу-
вечив бедняка в своем собственном доме, оправдывается
первым изречением. Но когда бедняк делал то же с бо-
гатым, он подвергался кровавой мести на основании вто-
рого афоризма.
Шамиль решил противоречия корана своим излюб-
ленным маневром,— он уравнял шансы богатых и бедных.
Было объявлено: если родственники убитого или ра-
неного в чужом доме начнут мстить за его кровь, то
сами обратятся в убийцу.
Заодно было запрещено продавать виноград людям,
умеющим делать вино.
Далее: за пьянство определено от сорока палочных
ударов и больше.
За курение табака — продевать сквозь ноздри бечевку
с привязанной к ней трубкой.
За нюхание — привязывать табакерку.
За игру на музыкальных инструментах — палки.
Снисходительный к преступлениям, Шамиль был без-
жалостен к порокам. Курение табака, пьянство и пляски
считал он непростительными пороками.
Слабости человеческие вызывали у него величайшее
раздражение, как явления общественно вредные. Он ни-
85
когда не смог забыть, что его призыв к народам из
Ахульго не нашел широкого отклика, и, приписывая
это моральному разложению людей, сейчас восстал на
пороки, как на сильнейшего врага своего движения.
Законы шли один за другим. Их рождение было всегда
стихийно. Два бойца подрались из-за пленницы — и тот-
час;имам объявил:
«Женщины всяких исповеданий, взятые в плен не
одним, а несколькими воинами, не должны быть оскорб-
ляемы ни словом, ни делом до тех пор, пока не поступят
во владение к кому-нибудь одному.
Только тогда целомудрие пленницы (но только лишь
мусульманки) может быть нарушено владельцем, ибо
она раба его».
ОБЛИК ЕГО ДЕРЖАВЫ
В 1842 году столицей стал аул Дарго, на рубеже
между Чечней и Дагестаном, в центре страны. За аулом —
слободка беглых солдат, пороховой и пушечный заводы,
провиантские магазины с солью.
Имам поднимался с зарею и, помолившись, принимал
гонцов от наибов и писал письма до часу дня, если
в этот день не было заседания совета или приема посе-
тителей. По понедельникам, вторникам, средам и четвер-
гам в совете имама обсуждались общие вопросы управле-
ния и читались доклады наибов. Субботы и воскресенья
были предназначены для разбора жалоб и приема по-
сетителей. В час дня имам обедал в своей комнате, без
семьи, иной раз с приехавшими на доклад наибами, но
все же чаще один. Обед его был прост и скрохмен: ячмен-
ная или кукурузная лепешка, миска хинкала, кусок ба-
ранины.
После обеда он отдыхал за чтением религиозных книг
и бессдою с приближенными, наведывался к семье, по-
сещал заводы, а впоследствии пристрастился слушать
чтение газет — «Кавказа» и «Русского инвалида», кото-
рые регулярно доставлялись его лазутчиками из Тифли-
са. Из газет почерпал он множество интересных сведений
о своих знакомых генералах, об отличиях, перемещениях,
наконец о русских оценках того или другого набега и
сражения, о русских планах на будущее. Очень часто,
86
прочтя что-нибудь важное, он сообщал об этом коман
дующим округами.
В девять часов вечера имам ужинал и снова читал
или диктовал распоряжения на места, в одиннадцать
гасил жирник, заменяющий лампу, и ложился спать на
одеяло, постеленное поверх ковра. Его костюм ничем не
отличался от одежды простого горца. Дома он ходил в
поношенном бешмете, зимой кутался в тавлинскую шубу
из сыромятной кожи с длинными рукавами и отличался
от окружающих лишь красивой белой чалмой, повитой
длинным куском кисеи, который спускался ему на спину.
Иногда надевал турецкую феску с длинной черной
кистью. Но к народу выходил он всегда торжественно,
в атласном бешмете и черкеске тонкого сукна — пред-
почтительно белой, поверх которой наброшена была ман-
тия, похожая на рясу.
Не в пример всем горцам, он носил простое оружие,
ни золота, ни серебра не любил и нарочно это подчеркивал,
но кони всегда были у него отличные, рослые и сильные.
Больше всего любил он серую масть. Когда он выезжал
в поход, окруженный поющими мюридами, телохрани-
телями и палачом, за ним везли зеленый зонтик, большую
подзорную трубу и молитвенный коврик. Впоследствии
беглые русские барабанщики составили его придворный
оркестр, игравший на парадах выход имама к народу.
Так создался двор его молодой державы. Он правил
железной рукой, будто издавна знал ремесло правителя.
Его воля не знала устали. Его уверенность в себе была
непоколебима. Основным занятием населения стала
война.
Поднятый народом на невероятную высоту, он был
чист перед всеми и беспощаден со всеми. Его личные
отношения к тем, кого он любил, были так же просты
и суровы.
Близость к имаму не спасала в случае вины от на-
казания. Не щадя себя, он не щадил никого. Так, еще
только накопляя государственную мощь, в конце 1840 го-
да он смещает за военные неудачи двух самых любимых
и верных и наиболее толковых своих военных предво-
дителей — Ахверды-Магому и Шуаиба, хотя оба они но-
сили по два серебряных знака отличия, а Ахверды-Ма-
гома еще серебряную медаль с надписью: «Нет другого
молодца, как Ахверды-Магома, и лучшей шашки, чем
его шашка».
Жестокий нрав имама пугал приближенных. Люди,
часто рискующие жизнью в превратностях войны, хотят
иметь право на снисхождение к их ошибкам, на не-
которую независимость, ввиду их подвигов. Чувствовать
себя постоянно накануне наказания — мучительно для
диких и необузданных натур, какими были его полко-
водцы. Резкий голос имама и взгляд его прищуренных,
как бы сонных глаз должен был сниться им даже в
самые счастливые ночи.
Но только так из отдельных племен и мог создать
свое героическое государство, и если во имя этого ему
предстояло бы умертвить последнего из своих любимцев,
он умертвил бы. И умерщвлял.
Своеобразна была его страна.
Она жила и питалась войною. И, следовательно, армия
была производящей силой. Ей уделял имам наибольшую
часть забот. Но армии, как постоянного организма, соб-
ственно говоря, не было. В пограничных с русскими
областях изо дня в день воевали лишь абреки, парти-
заны, ополчение же собиралось по специальным вызовам.
Абреки любили войну промысловую, маленькую, ко-
роткую. На них никогда нельзя было положиться. И вот
рождается гвардия, муртазагеты. По выбору населения
каждые десять дворов выставляют одного конного, само-
го сильного и мужественного, на лучшем коне. Этот
представитель десятка зачисляется в муртазагеты и по-
лучает от общества хлеб, баранов и фураж, а его поле
обрабатывается бесплатно аулом. Муртазагеты составили
ядра наибских армий, и именно из них вышли первые
сотники и пятисотенные новой армии Шамиля.
Это была армия людей испытанных и отважных.
Она всегда была в боевой работе, и если не было военных
действий с русскими, усмиряла аулы и приводила к
присягам на верность мятежные общества. Теперь уже
не могла повториться история с бесконечным возмуще-
нием Унцукуля, но нечто схожее с унцукульскими на-
строениями вдруг неожиданно возникло в Анди. Обще-
ство было тоже торговое — бурочники. Их бурки шли
на весь Кавказ, они любили торговать с казаками, режим
священной войны приносил им большой убыток.
Имам направился в Анди с муртазагетами и водво-
рил там своего наиба Лабазана, а затем послал Абакара
Араканского проучить и мятежный Унцукуль. Но — вы-
шло худо. Унцукульцы — аллах их суди — прогнали
88
мюридов и обратились за помощью к русским. Эти
проклятые трубочники ни за что не хотели шариата и
не могли обойтись без русских — трубки их шли на
рынки от Ставрополя до Тифлиса. Они позвали русских,
и койсубулинским приставом приехал «трехглазый» ка-
питан Евдокимов, опытный и храбрый офицер. Это было
хуже всякого поражения, и Шамиль неистовствовал,
что усмирение Унцукуля теперь надолго упущено.
Раджабиль-Магома из Чиркея, который назначен был
наибом в Унцукуль и бежал оттуда босиком, был разжа-
лован в простые мюриды.
Но тут события на юге Дагестана отвлекли Шамиля
от проблемы Унцукуля. Шейх Джемал-Эддин звал в
Кумух.
В том же 1842 году Шамиль срочно занял столицу
Кази-Кумухского ханства и, казнив пятнадцать привер-
женцев ханского дома, «осветил страну светом шариата».
Было захвачено много трофеев и взяты важные плен-
ные, среди них генерал князь Орбелиани и полковник
Снесарев.
Народ, распевая молитвы и кляня неверных, шумно
толпился на улицах. Лавки, которых в Кумухе множе-
ство, были закрыты, базар пустовал, дома богатых ка-
зались брошенными на произвол.
Князь Орбелиани, во главе пленных, вошел в дом,
оставленный им ночью во время боя, и взглянул на
солнце.
— Быть может, вижу в последний раз! — сказал он
товарищам.
Шамиль принял пленных, окруженный наибами и
депутатами Кази-Кумуха. Справа от имама сидел Кибит-
Магома, знаменитый наиб Тилитлинский, «четвертый
имам», как говорили в народе; слева — Абдурахман Ка-
рахский и Хаджи-Ага, сдавший Кумух. На почетном
месте восседал шейх Джемал-Эддин.
У дверей скромно, как подобает юноше, жался сын
имама красавец Кази-Магома. Рядом с ним стоял шеф
тайной полиции Гаджи-Ага. Был здесь и Амирхан Чир-
кейский, бессменный секретарь имама, и Омар Салтин-
ский, соперник Хаджи-Мурата по кавалерийской войне,
и Мусах-Хаджио Чохский. Пленные вошли, когда Ша-
миль, сдержанно улыбаясь, что-то рассказывал Кибит-
Магоме. Вдруг он замолчал, повернулся к вошедшим и,
продолжая иронически улыбаться, внимательно оглядел
89
их. Прекрасное, свежее, бледное лицо его, слегка испещ-
ренное рябинами, было умно. Серо-голубые строгие глаза
прищурены, словно в раздумье. Улыбка приоткрывала
ослепительно белые зубы. Ярко красная от хны борода
нарядно дополняла умный и хитрый облик лица. Даже
сидя, он производил впечатление очень сильного чело-
века, и фигура его поражала гибкостью. На вид ему
было лет традцать пять, хотя на самом деле уже пере-
валило за сорок.
Как всегда в походах, он одет был чрезвычайно бо-
гато, празднично, вопреки обычной скромности. На голо-
ве черкесская папаха красного сукна, повитая белой
кисейной чалмой. На плечах — красная же черкеска,
обшитая серебряными галунами, шашка, кинжал и писто-
лет — в богатой золотой отделке.
Долго, не мигая, смотрел он на пленных, не пре-
кращая улыбаться.
Князь Орбелиани сказал:
— Шамиль! Мы попали в плен, исполняя свой долг.
Мы в твоих руках. Что ты намерен делать с нами?
Реши скорей нашу участь.
— Вы узнаете решение мое в свое время,— ответил
Шамиль.— Теперь я занят,— и махнув рукой, велел за-
переть пленных в один из обывательских домов.
Дом этот, вчера еще полный добра, был за ночь на-
чисто ограблен мюридами. Хозяин его, давний сторон-
ник мюридизма, один из тех, кто способствовал успеху
имама в Кази-Кумухе, не знал, что делать. Он хотел
получить хотя бы пленных в качестве компенсации за
убытки, но встретил отказ.
В голове Шамиля зарождался свой план судьбы гру-
зинского князя, и он вторично вызвал к себе Орбелиани.
Был теперь он в засаленном бумажном бешмете, в ста-
рых чириках в выглядел невесело.
— Если русские отдадут мне сына Джемал-Эддина,—
приступил он к делу,— то я отпущу вас. А нет — изрублю.
— Делай с нами, что хочешь; руби или оставь в
живых, но не питай надежды, что тебе выдадут сына.
Шамиль улыбнулся:
— Хорошо, не убью, ступайте в Дарго, там еще по-
говорим.
Чувствовалось, что он не оставил планов о возвра-
щении сына, но лишь отложил их до более удобного
времени.
90
Началась подготовка похода на земли нынешнего
Азербайджана, в сторону Нухи и Закатая. Имам стоял
за расширение своей державы. Он срочно вернулся в
Дарго для сбора нового ополчения и заготовки ядер и
пуль, оставив в Кумухе Даниель-бека.
Приготовления шли быстрыми темпами. В мечетях
возносились молитвы о даровании победы. Пленных
офицеров возили по аулам, показывали народу. Князь
Орбелиани выдавался за большое лицо. По мнению гор-
цев, он был у царя чем-то вроде наиба. Аул за аулом
садились на коней, пекли походные лепешки, заготовля-
ли порох и пули.
В середине лета появились слухи, что русские за-
мышляют сорвать южный поход имама. И действительно,
генерал Граббе двинулся в Ичкерию, Аргутинский-
Долгоруков — в центр Дагестана. Поручив Граббе Ул-
лубею и Шуаибу, сам Шамиль молниеносно занял Ку-
мухские высоты, поставив в рискованное положение
Аргутинского. Тому предстояло либо возвращаться назад,
либо пробиваться в лоб. Генерал выбрал третье — он
остановился. В стратегии этого интересного и мало изу-
ченного полководца паузы всегда играли очень большое
значение. Он не отступил и не атаковал — он остано-
вился. В этот раз, как никогда, Шамиль спешил с окон-
чанием действий внутри Дагестана, и пауза Аргутинского
была совершенно некстати.
Вопреки своему обычаю действовать осмотрительно,
имам немедля атаковал сам. Ударив на Аргутинского,
его отряды отскочили, как от стены, и рассеялись в
переполохе. А Аргутинский продолжал стоять. Кляня
малодушных, Шамиль поспешил в Чечню, но там, к сча-
стью, все уже было кончено. Не послушав советов Ев-
докимова, знавшего о настроениях в Андийском наиб-
стве и рекомендовавшего идти из Чиркея через Данух
и Мехельту, Граббе вошел в непроходимые лесные дебри
Ичкерии и застрял в них. Из Дарго, столицы имама,
слышны были выстрелы и виден дым сражений, и
семья имама бежала в Анди, куда временно перевели
и пленного Орбелиани.
Андийцы ждали русских с хлебом-солью, негодуя,
что Граббе двинулся не тем путем.
— Из ичкерийских лесов он не дойдет в Дарго! —
говорили они князю Орбелиани.
Так и случилось.
У1
Чеченские наибы встретили громоздкую колонну
Граббе тучей малых отрядов в гуще лесов. Началась
война москитов со слонами, война одиночек, та давняя
дедовская война, которую так хорошо знали горцы, и,
потеряв около двух тысяч народу, горы имущества и
боевых припасов. Граббе едва выбрался из Ичкерии
Слава этой победы принадлежала Шуаибу и Уллубею
Это они разработали тактику лесного сражения и
показали чудеса отваги и предприимчивости, давая ноч
ные бои в лесной обстановке. Победитель при Ахульго,
все еще верящий, что он усмиряет мелких хищников,
едва остался жив. «Учгез» Евдокимов вывел из окру
жения остаток войск.
Шуаиб и Уллубей получили от имама трофейные зна
мена, а наибу Лабазану Андийскому, носившему прозви-
ще «Обнаженная сабля», приказано учинить у себя в
округе строгий розыск смутьянов.
Но южный поход был тем не менее сорван.
В том же году имам вторично разбил Граббе иод
аулом Игали, и слух о нем, как о полководце, стал
проникать за пределы России. Практической пользы
имам, однако, в этом году имел немного. Он заработал
славу, да и о ней ничего толком не знал.
Но в Европе заговорили не вообще о враждебных
горцах,— о Шамиле лично. Эта таинственная фигура
бесконечно взволновала воображение политиков. Особен-
но велика была мода на Шамиля в Англии. Имя его не
раз произносилось в английском парламенте, как имя
одного из самых счастливых союзников Англии. Ей были
на руку неудачи царя на Кавказе. Она внедрялась в
Индию, обосновывалась в Афганистане и проникала в
Китай. Как раз в 1842 году она захватывает Гонконг,
Шанхай и Нанкин. На Кавказе же слава Шамиля ут-
вердилась прочно. Уже волновалась, мечтая о нем, Ин-
гушетия, уже задумывались о мятежах в Осетии. В му-
сульманских провинциях Закавказья подумывали о при-
соединении его к победоносной державе, не знающей
ни ханов, ни приставов, а пребывающей в добродетелях
равной для всех жизни. Успехи не сделали имама ми-
лосерднее. Среди событий этого года две печали терза-
ли имама — гибель благородного Джаватхана в боях с
Граббе и существование предательского аула Унцукуля.
И так как он не знал, что говорят о нем в Англии,
и его сердцу не на чем было успокоиться, он думал
92
и передумывал о том, как бы разделаться с прокля-
тыми трубочниками.
Амирхан, любимый ученик его и бессменный статс-
секретарь, подсказал решение, к которому занятый вой-
ною имам давно что-то не прибегал.
— Проси аллаха показать тебе в сновидении ближай-
шее будущее,— сказал он.
Шамиль охотно согласился на предложение ученика.
Хорошо помолившись, он заснул и, как потом расска-
зывал, тотчас увидел себя на высокой.горе в окружении
самых близких.
Потом, не увидев больше ничего, он проснулся и
без особого труда истолковал сон, как провозвещение
блестящих побед в недалеком будущем. Немедленно
пригласил он наибов и почетных людей на Игалинское
поле для собеседования о пророческом сне.
Раньше всех забеспокоились о себе хунзахцы, жив-
шие под охраной русского гарнизона. На всякий случай
они отрядили делегацию на Игалинское поле просить
Шамиля ввести у них шариат, и освободить от русских.
Их просьба не произвела на имама никакого впечатле-
ния. Было очевидно, они поторопились и сон касался
не их судьбы.
— Никогда не начинаю я своего дела из середины
в сторону,— загадочно ответил Шамиль хунзахцам,— я
всегда иду от одного конца к другому и иду упорно,
настойчиво, пока не дойду до цели. Очередь дойдет и
до вас. Ждите спокойно.
Сон касался ненавистного Унцукуля. И вот, в разга-
ре побед 1842 года Шамиль, наконец, добрался до тру-
бочников и с удовольствием разрушил их аул до основа-
ния. А затем, как после живительной прогулки, с
утроенной энергией вернулся к осуществлению пре-
рванного похода на юг.
Вся мощь его организации сейчас устремлена на вой-
ну. В ней — все.
Меряя силы человеческие своей собственной волей,
Шамиль уважал только тех, кто превосходил его в вы-
носливости и оптимизме. Все остальные были на по-
дозрении.
Народу приказано ждать сигнала в любой день. Кони
должны быть готовы, провиант приторочен к седлам,
спать, не расставаясь с оружием. В августе 1843 года
с ошеломляющей внезапностью он собирает десять ты-
93
сяч людей перед Унцукулем. Отряды, проходя семьдесят
верст в сутки по горным тропам, милниеносно обложили
аул и укрепление возле него. Посланный на выручку
батальон погиб. Тогда Клюгенау, все еще командовавший
войском в Дагестане, бросил на помощь все, что имел.
В строй взяли санитаров, обозных, слабосильных из
госпиталей. Мобилизован был весь обывательский тран-
спорт, не были освобождены даже лошади частной по-
хоронной конторы. И все-таки помощь опоздала. 31 ав-
густа комендант Унцукуля, поручик Амосов, положил
оружие. Вся Авария встала как один. Клюгенау, бывший
в пути, благоразумно укрылся с отрядом в Хунзахе.
Его тотчас блокировали. Укрепляя Гоцатль, Балаханы,
Моксах, Цитанах сдавались одно за другим.
Никогда ничего подобного не было в Дагестане. Один-
надцать рот истреблено, пало семь укреплений, и два
генерала — Клюгенау и Аргутинский — заперты в Хун-
захе.
Выручить Хунзах едва удалось лишь к концу сен-
тября, да и то — отчасти. Клюгенау и Аргутинский,
правда, освободились, но гарнизон Хунзаха с подполков-
ником Пассеком оставался в осаде. Одновременно с
осадой Хунзаха шла осада Гергебиля, и когда последний
пал с тремя сотнями своего гарнизона, положение Пас-
сека стало почти безвыходным.
Из Темир-Хан-Шуры помочь было нечем. Пассек стал
отступать один. Этот храбрый и популярный в местных
кругах молодой подполковник в течение каких-нибудь
двух месяцев стал вдруг героем Кавказа.
Его маленький отряд пробивался к морю. Люди шли,
побросав все, кроме ружей и патронов. Они почти выско-
чили из окружения, как у Зырян их остановил Хаджи-
Мурат и три недели мучил голодом.
В середине декабря отряд Пассека, наполовину вы-
мерший от болезней и истощения, был привезен в Темир-
Хан-Шуру на арбах.
Зырянское сидение вошло в солдатские песни, и
Пассек сразу прославился до самого Петербурга, но то
была слава долготерпения, слава наказуемого, который
выдержал десять тысяч шпицрутенов. Ибо Пассек был
нещадно бит Шамилем за всю военную организацию ни-
колаевской России — и выдержал битье.
В Петербурге обрадовались хоть этому, потому что
94
царизм потерял на Кавказе все, что приобрел в течение
полувека.
В эти годы койсубулинский пристав Евдокимов со-
вершает один из замечательных подвигов мужества,
стоивший целой победы. Отбив у Шамиля Унцукуль,
он обратился к народу с речью. В этот момент ему
всадили в спину кинжал. Успев выхватить саблю, Евдо-
кимов обернулся и разрубил горца от плеча до пупка
и только потом упал замертво. Три дня пролежал он,
не приходя в сознание, и думали, что он не выживет.
Но горцы любят смелых. Они вызвали своих лекарей,
и те поставили на ноги «трехглазого».
Слух о подвигах Евдокимова обежал горы. О «трех-
глазом» заговорили. Но у русских, особенно за Кавказом,
это прошло незаметно.
Петербург находился под впечатлением успехов Ша-
миля.
11 русских укреплений, 27 пушек, 2150 ружей и
в плену 92 генерала и офицера и 2528 солдат.
Карьера Граббе была закончена. На него теперь и
валилась вся вина за неудачи. Но в потерях 1843 года
Кавказская армия не была повинна. Она сражалась, как
ни одна армия в мире.
Ее полуголодные, малярийные солдаты, шатаясь от
слабости и утомления, творили чудеса. Беда была в том,
что их чудесами никто всерьез не интересовался, и армию
вели не те, кто побеждал, а те, кто руководил войною
из Петербурга. Между тем, пока в Петербурге придумы-
вали новые способы завоевать Кавказ, Шамиль устроил
пышное религиозное торжество: из аула Тарки было вы-
везено тело праведника Кази-муллы и торжественно
возвращено родной земле в ауле Гимры. Этой мисти-
ческой церемонии Шамиль придавал особенное значение
и связывал с перенесением праха первого имама все
добрые предзнаменования этого года.
НАЧАЛО БЕДЫ
Девять лет проходят как одно незаконченное сраже-
ние, почти без отдыха.
На десятый год правления печальное известие про-
никает к имаму: наибы лйхоимствуют. Многие из них,
подражая ханам, правят на основании произвола, другие
95
продают закон за плату. Родня наибов не платит по-
датей, но получает из сумм байтул-мала долю за участие
в войне. Крупные роды блаженствуют, мелким и бедным
живется туго. Свалив ханов и беков, сами уздени стре-
мятся стать новыми феодалами.
Наибы толкуют шариат как им вздумается, муфтии
и кадии судят не споря с наибами. И мухтесибы, тайные
наблюдатели имама, во главе которых умный и дально-
видный Гаджи-Али из Чоха, не смеют дольше скрывать
преступления должностных лиц.
Люди бедные, выдвинувшиеся не умом и образова-
нием, но исключительно храбростью и небольшой орга-
низационной смекалкой, что знали наибы о долге пра-
вителя, об общественной совести, о законах справедли-
вости?
Никогда не евшие досыта, извечно оскорбляемые
беками и ханами, извечно травимые русскими пристава-
ми, они воспитали в себе ненависть к существующему
порядку вещей, как основную черту натуры.
Наибы его оказались мало того, что неопытными, но
и просто дурными правителями. Сменяются наиб за
наибом, пятисотенный за пятисотенным, муфтий за муф-
тием. Имам лично творит суд и расправу, лично выслу-
шивает жалобщиков и не скупится на письменные указа-
ния местам по всякому более или менее значительному
поводу.
Но уже назрело время свести все его указания воедино
и, записав, разослать для точного исполнения по напи-
санному.
Война, однако, многое задерживает. Весною 1844 года
четыре наиба во главе крупных масс посылаются на
юг, в Табасарань, и вся энергия имама уходит на то,
чтобы быстро приобщить покоренную область к общей
жизни имамата. Это хорошая, сытная, густо населенная
область.
Следом за войсками движутся пропагандисты имама,
конфискуются ханские, бекские и церковные имуще-
ства, вводится шариат, казнятся пособники русских, на-
казываются пьяницы, курильщики и песенники. Пять
молитв в день, скромная жизнь и готовность в любой
час умереть за веру — вот на что имеет право теперь
каждый табасаранец.
Конечно, реформа не всегда проходит гладко и без-
болезненно, и крутые меры вплоть до экзекуции при-
90
меняются довольно часто, но это в порядке вещей даже
на старых землях имамата.
Имам торопится. Его победы тревожат русских,— с
Днестра на Кавказ двигается пятый стрелковый корпус.
Имам же мог собрать сейчас не более двадцати тысяч
бойцов. Поэтому все его надежды обращены на юг, к
лезгинам, и он закрывает глаза на Чечню. Целыми днями
он занят снятием одних и выдвижением других наибов,
вызовом с мест судей и мулл и приведением в порядок
всего аппарата власти.
И все же летом ему приходится отвлечься от адми-
нистративных дел и съездить в Чиркей. Заодно он за-
тевает проучить и акушинцев, слабо участвующих в га-
завате, и хотя приближенные отговаривают его, ссылаясь
на торжественность выезда, переубедить имама не уда-
ется. Более того, он вызывает из Дарго два орудия и ба-
тальон своей русской пехоты из беглых. У Карадахского
моста ему удается «вправить мозги» акушинцам. Он
намерен, кроме того, подчинить своему влиянию Чох,
где развелось что-то много вероотступников, но тут важ-
ная новость отвлекает его в столицу: султан елисуйский,
генерал русской службы Даниель-бек, вышел в горы и
на днях будет в Дарго, в доме имама.
Это была победа из побед. Если уже и ханы начали
признавать Шамиля, то, следовательно, завоевание Кав-
каза царю придется начинать сызнова. И хотя южный
поход в этом году так и не удался, настроение имама
было хорошим.
Но зимою на Кавказ с чрезвычайными полномочиями
выехал граф Воронцов, почти, говорят, победивший На-
полеона в сражении при Краоне, и Шамиль снова вернул-
ся к плану южного рейда, хотя и не намерен был торо-
питься до приезда Воронцова: он любил, когда русские
начинали первыми, это облегчало ему дело.
Инструкция царя на ближайший год была кратка
«разбить, буде можно, скопище Шамиля, проникнув в
центр его владычества, и в нем утвердиться».
Отпраздновав прибытие в горы столь приятного гостя,
как Даниель-бек, которого, впрочем, всегда он считал
дурным и трусливым человеком, Шамиль послал его
попробовать свои военные силы в Чохе.
Шамиль всегда осуществляет малые дела в свете
больших. Надо показать народу нового наиба Даниель-
бека, поднять его высоко,— объявил имам, организуя
4 «Заказ 096
97
гостю своеобразный бенефис, за который тот сердечно
благодарил.
У Шамиля нет никаких сомнений, что Чох будет
взят потому, что заранее он послал туда уже Мусу-
Хаджио Чохского с мюридами и они должны взорвать
сопротивление аула изнутри, но сражение длится все-
таки девять дней, и Данйель-бек показывает себя в нем
дурным и трусливым начальником. Возвращаясь в Дарго,
к имаму, бывший хан уже твердо знает, что отныне
никогда имя его не поднимется высоко. Ценя в нем
союзника, Шамиль ненавидит в нем хана.
Все в горах торопятся теперь узнать, каков Воронцов.
1845 ГОД
В начале июня 1845 года чеченский отряд Лиддерса
и дагестанский князя Бебутова двинулись в горы под
начальством самого Воронцова.
Двадцать три батальона пехоты, шестнадцать сотен
конницы, тысяча человек грузинской милиции и сорок
шесть пушек составляли его силы. Храбрейшие кавказ-
ские генералы, Клюки фон Клюгенау, Пассек, Викто-
ров, Меликов, принимали непосредственное участие в
деле. Другие, как Аргутинский и Фрейтаг, поддержи-
вали поход с флангов. Никогда еще война на Кавказе
не видела таких крупных военных сборищ.
Шамиль был встревожен грозными приготовлениями,
не зная, откуда ждать ему решительного удара.
Сначала он ждал его на Кумыкской плоскости, но,
получив известие от Лабазана, что русские направля-
ются в Анди, вернулся в Дарго и, вызвав к себе андийских
деятелей во главе с наибом Лабазаном, привел их к
присяге. Опыт прошедших лет продиктовал ему безжа-
лостные меры — все аулы на пути Воронцова приказал
он выселить в горы, запасы хлеба и сена сжечь, мосты
разрушить, всех пленных русских офицеров, о выкупе
которых велись оживленные переговоры, перебить.
Через своих лазутчиков, в особенности через ауховского
жителя Махмуда, состоящего переводчиком в воронцов-
ском отряде, Шамиль уже знал, что целью похода явля-
ется Дарго; и, помня ичкерийский поход Граббе, не стал
укреплять столицу.
Густые леса были самою удобною оборонительной
98
системой, уничтожить которую было бы немыслимо и
Воронцову.
На легкую победу, однако, не рассчитывал, хотя имам
держался с показным спокойствием и, что с ним редко
бывало, как бы закрывал глаза на приближающуюся
опасность.
В аул Буурак, откуда следил он за движением рус-
ской колонны, приехал к нему старый друг, наиб Гитин
из Данука, человек храбрый, скромный и безбожно
болтливый.
— Что будешь делать, имам? — с интересом спро-
сил он.
— Ничего, кроме газавата.
— Л не будет ли тут и конец газавату, а? Силы у
них несметные.
— Недели через две-три растают, как снег,— уверен-
но ответил имам, как и подобает тому, кто видит дальше
других.
Гитин немедленно ускакал рассказывать о словах
имама.
Но вскоре он вернулся с тревожным докладом.
— В андийских аулах зреют темные намерения, люди
не желают сражаться и готовы подчиниться неверным,—
рассказывет он.
И почти накануне первого сражения с русскими имам
скачет в Анди, но жители не впускают его в аул, где
вроде как иод домашним арестом содержат они уже
своего наиба. Страшное положение, дурное начало!
Ему не остается ничего другого, как вернуться. Ан-
дийцы неожиданно меняют политику: никем не привет-
ствуемый, имам въезжает в аул. На улицах и на крышах
жилищ — ни души. Все заперлись в башнях, засели в
саклях.
Гаджи-Али осторожно напоминает имаму о чохском
инциденте. В результате подобной же истории имам два
года назад едва не был взят в плен вероотступниками
Но Шамилю чужда личная осмотрительность. Быстрота
поступков всю жизнь заменяет ему осторожность.
Он подъехал к дому Лабазана и громко вызвал его
к себе.
— Почему народ в оборонительных башнях? Кого
они ждут? С кем готовы сразиться? Очистить башни!
Подъехав к ближайшей башне, Лабазан вызвал вниз
4*
99
тех, кто был настроен против мюридов. Вышли двое.
Наиб отхватил им головы.
— Если окажутся недостаточными и такие меры, пре-
дадим огню и жилища,— добавил он запросто.
— Отчего же ты не сделал этого раньше, до моего
приезда?
Ясно было, что аул к долгой обороне не способен,
и так как русские заняли уже Буурак и двигались к
Анди, имам очистил аул от жителей и занял высоты
за аулом.
Пятого июля горцы беспрепятственно пропустили
Воронцова через Андийские ворота в глубину своих не-
изведанных нагорий, пытаясь окружить отряд на узких
горно-лесных дорогах. Но остановить Воронцова не уда-
лось. Жители Андийского округа, частично занятого от-
рядами наместника, бросили оружие и толпами сбегались
в русский лагерь торговать бурками. Все дело имама
могло рухнуть из-за их бессмысленного базара. Деле-
гация за делегацией посещают его, сообщая о панике
в соседних округах. Чеченцы спешат вернуться к уборке
урожая. Все здание имамата трещит и качается, как
дерево на ветру, и самые твердые и верные теряют уве-
ренность в деле.
— Русские не уходят потому, что видят в малодуш-
ных трусах готовность подчиниться им во всем,— твердит
он делегатам от наибов.
Еще раз вызывает он Лабазана Андийского, который
еще пытается, впрочем, безрезультатно, организовать
сопротивление в оккупированных местностях Анди, и
требует от него самым строжайшим образом наказать
изменников.
Лабазан без возражений расстреливает трех, уже
завязавших тесные торговые отношения у источников,
на виду у русских. К головам трупов прибиты ярлыки
с надписью:
«Вот участь каждого, кто будет сообщаться с вами.
Нам до сего времени некогда было возиться с вами.
Скоро увидите, что с вами будет».
В ответ на эту жестокую меру андийцы в лагере
Воронцова требуют от наместника энергичного удара по
основным силам имама.
Они утверждают, что первый сильный удар разнесет
в щепки эфемерное государство Шамиля.
И Воронцов решается.
100
Генералы, лучше знающие горы и горцев, считают
дальнейшее движение лишенным здравого смысла. Горы,
как и леса, тяжелый плацдарм войны. Тут нужны лег-
кость и быстрота. Они напоминают наместнику ахульгии-
скую и ,ичкерийскую экспедиции Граббе, хунзахский
рейд Клюгенау, зырянское сиденье Пассека. Они рас-
сказывают о лесных дорогах в глубине Ичкерии. Узкие
тропы на горных карнизах или в гущине непролазных
лесов, головокружительные подъемы и спуски, отсут-
ствие прочных мостов, обременительные обозы, растяну-
тые на десятки верст, неповоротливость и тяжесть всего
механизма колонны, нацеленной в неизвестность,— все
внушает им резонные опасения за исход дела.
Воронцов непреклонен. Эти кавказские стратеги, ду-
мает он, привыкли к удобным домашним войнам.
Оставив половину сил в Анди, ибо обнаружился не-
достаток провианта, да, кроме того, стало очевидно, что
движение в лесах мыслимо лишь при условии быстро-
ты,— наместник продолжал путь в Дарго с двенадцатью
батальонами, имевшими десятидневный запас питания.
Положение имама день ото дня становилось безвы-
ходнее. Ему приходится отпустить чеченское ополчение
на уборку урожая и заготовку сена. Боясь удара из
крепости Грозной, он держит чеченских муртазагетов с
десятком лучших наибов на Сунже, Фортанге и Ассе,
а Воронцова сдерживает небольшими отрядами из внут-
ренних наибств.
По-зидимому, он не питает больших надежд на благо-
приятный исход кампании, как это может казаться по
его выступлениям. Нервно занимается он делами меж-
племенной политики и давно уже, до начала воронцов-
ского похода, снарядил посольство к племенам Западного
Кавказа во главе с Хаджи Бекиром и Сулейманом-Эф-
фенди.
Послы имеют поручение сколотить отряды из запад-
ных горцев и немедленно идти с ними на соединение
с Шамилем.
Но, Несмотря на то, что послы уехали сравнительно
давно, от них нет никаких известий.
И в этот тяжелый момент еще беда в доме: забо-
левает жена Патимат (мать Кази-Магомы и Магомета-
Шарфи), пережившая ахульгинские испытания. Донель-
зя расстерянный, Шамиль выезжает проведать жену в
аул Сальбери.
101
Какой-то русский лазутчик едва не похищает шести-
летнего Магомета-Шарфи и в разгар военных действий
и общей неразберихи Шамиль перевозит семью в более
отдаленный аул.
Между тем Воронцов уже в Дарго.
Столица сдалась после непродолжительного, хотя и
горячего боя, в котором смертью героя пал друг имама —
Гитин из Данука. Аул горел. Воронцову пришлось раз-
бить лагерь вдали от жилищ. Беглые солдаты в мунди-
рах времен Екатерины и Павла, сохранившиеся у горцев
в качестве трофеев, с барабанщиками впереди, не раз
бросались в атаки на воронцовских стрелков. Конные
батареи Джебраила Унцукульского били по палаткам в
упор. Но это не беспокоило наместника.
Быть может, посмеиваясь над осторожностью кавказ-
ских генералов, так напрасно опасавшихся этого рейда,
Воронцов преспокойно стоял лагерем среди горящих
аулов.
В те годы аул Дарго лежал в окружении глухих
горных лесов. Он был полюсом неприступности. Ворон-
цов занял столицу, штаб, пороховые заводы и провиант-
ские склады имама, и по всем законам известной ему
войны противник должен был чувствовать себя навсегда
раздавленным, рассеянным, униженным.
Моральная победа была полной. Но Воронцов ни-
когда не бывал в лесных войнах, а русско-шведскую
кампанию 1808—1809 годов знал только понаслышке,
так как сам воевал в Турции. Да и вообще кампанию
эту не успели хорошо изучить, потому что ее заслонила
Отечественная война. Блестящий опыт зимней лесной
войны в условиях севера, накопленный Барклаем де
Толли, Каменским, Кульневым и другими, развеялся без
пользы. Да никому и в голову не могло прийти, что
может быть хоть какое-нибудь сходство между финлянд-
ским и кавказским театрами войны. Обижаться на генера-
лов за это нельзя. Ботаники тоже еще не догадывались о
родстве между северными и высокогорными видами рас-
тений.
Таким образом Воронцов не знал, что в лесной войне
быстрота важнее силы, а медлительность — порох. Чем
более медленна движущаяся сила, тем она слабее, потому
что стоять в лесу — значит быть окруженным.
Лесная война — непрерывное движение. Тот, кто
102
остановился, уже потерял. Тыла нет. Тыл впереди, у
противника.
Но Воронцов судил по-своему. Потери его были ни-
чтожны, утомление людей невелико, до Анди — рукой
подать, а там — хороший резерв. Его беспокоила лишь
недостача провианта, но десятого июля транспорт с за-
пасом сухарей, под прикрытием части андийского отря-
да, прибыл на высоту Речель перед даргинским лесом,
дав знать о себе пушечными выстрелами.
Все шло отлично. Немедленно была сформирована
встречная колонна для принятия и доставки транспорта
в лагерь. В состав ее вошло по половине от каждого
батальона. Отряду предстояло пробиться через занятый
горцами лес, забрать на людях доставленный провиант
и возвратиться в Дарго. До транспорта с сухарями пути
считали не более четырех верст. Дело пустое. Все же
колонну поручили бесстрашному Клюгенау, который,
при всех своих достоинствах, не знал тем не менее как
раз самого важного, что сейчас требовалось,— лесной
войны.
Из долины Аксая к горе Речель путь идет сквозь
лес, заросший колючим кизилом и укрепленный зава-
лами. Колонна, наспех составленная из сборных частей,
без настоящих своих начальников и обремененная боль-
шим транспортом раненых и больных, вышла из лагеря
в полдень.
Клюгенау поручил авангард лихому Пассеку. Надо
было, сбивая горцев, разваливать завалы, но под страш-
ным огнем с деревьев делать это было совершенно не-
мыслимо, окружать засады с флангов мешали глубокие
овраги. Пассек бросился вперед в штыки, оставив завалы,
как они есть и быстро соединился с отрядом на высоте,
а Клюгенау остался в лесу.
Его колонна расчленилась на отдельные группы, скоро
потерявшие одна другую. Лошади под ранеными были
выведены из строя. Кто мог ползти, тот еще надеялся
остаться в живых. Остальные гибли под кинжалами,
на глазах у всех. Бойня продолжалась до темноты.
А ночью измученные солдаты, приняв на горе Ре-
чель не более половины привезенного провианта, стали
готовиться к возвращению в Дарго. Звуки топоров и
крики горцев не смолкали до рассвета; завалы из солдат-
ских тел и конских трупов и баррикады из деревьев в
два человеческих обхвата вырастали на дороге.
103
Дав сигнал о своем возвращении пушечным выстре-
лом, Клюгенау начал спускаться в лес, ожидая навстречу
себе помощь из лагеря.
Но Шамиль этой ночью не спал совсем. Всю ночь
он принимал наибов, раздавал награды и обращался с
речами к бойцам. Его случайное оптимистическе про-
рочество, высказанное покойному Гитину из Данука,
было близко к исполнению. В ту ночь приказал он за-
жечь сигнальные костры на вершинах холмов и звать
народ отовсюду.
В час, когда Клюгенау выходил обратно в Дарго, Ша-
миль начал атаку воронцовского лагеря, и подкрепление
Клюгенау было тотчас задержано.
Предоставленный своим собственным силам, с вой-
сками, упавшим духом, медленно продвигался Клюгенау
назад в течение всей ночи и следующего утра. А в пол-
день пошел проливной дождь, глинистые тропы поползли
на сторону, подъемы и спуски сделались непроходимо
скользкими.
Длинная вереница солдат с тюками, кони, сбившиеся
в табуны, толпы раненых и смертельный огонь горцев
из всех кустов, со всех деревьев. Колонна Клюгенау
была поручена Шамилем мастеру лесной войны, побе-
дителю Граббе — Шуаибу.
Маленький, верткий, неугомонный, в лохмотьях ще-
гольской черкески, на окровавленном, изрезанном куста-
ми коне, он уже сражался часов двенадцать подряд.
Его бойцы врывались в середину колонны, хватали
солдат за перевями и волокли их, измученных и почти
потерявших рассудок, в плен или убивали на глазах у
товарищей.
Из вьюков, рассеченных шашками, сыпались золотые
монеты — офицерское жалованье; из пробитых бурдюков
лился спирт. По дороге валялись бутылки с вином, свечи,
жареные бараны — запасы услужливых маркитантов.
Обезумевшие, голодные солдаты кидались на добычу
вместе с горцами. Шла рукопашная за вьюки. Генерал
Пассек убит, тело его потеряли, генерал Викторов убит,
под несчастным Клюгенау ранено несколько лошадей.
Из окрестных хуторов сбежались женщины с веревками.
В лесу, невдалеке от дороги, затеялись шумные базары,
торговали оружием, конями, пленными. Самый здоровый
пленный шел по полтиннику серебром. Караваны ослов,
104
нагруженные одеждой, снятой с убитых, пробирались
лесными тропинками в дальние аулы.
Днем Шуаиб спустился для омовения перед молитвой
к источнику у дороги. Вода источника была густо красной
и запеклась, как жирная шурпа. Более трехсот солдат
коченело и умирало у края воды. Шуаиб махнул рукой
на омовение и, наскоро совершив молитву, вернулся
к бою.
Резня длилась до темноты. А ночью, еле живой, в
простреленном мундире, Клюгенау мог доложить Ворон-
цову, что он потерял за сутки более 1700 человек убитыми
и ранеными и не доставил ни мешка провиианта.
Положение стало совершенно критическим. Были
посланы лазутчики в Грозную к Фрейтагу,— выслать
помощь. Лагерь Воронцова поднялся. Выходить из гор
решено было по новой дороге, к северу, к Герзель-аулу,
то есть как бы вперед — в Чечню, а не назад — в Да-
гестан, чтобы не отступать, а как бы продолжать дви-
жение далее.
Обозы и палатки приказано уничтожить. Уцелевшие
кони определены на питание. Сам Воронцов шел пешком.
За ним вели специальную корову, так как престарелый
генерал питался одним молочным. Впрочем, скоро и ту
украл у него хан Ширванский.
Боясь за жизнь наместника, генералы просили Во-
ронцова оставить отряд и ночью, с небольшим конвоем,
пробраться в Герзель-аул. Он вежливо отказался.
За шесть суток было пройдено сорок верст, и это
нужно считать прекрасным маршем; находясь в непре-
рывном бою, люди несли на руках раненых и боеприпасы.
Но в эти страшные часы волевого напряжения, когда
готовы были осуществиться все самые гордые мечты има-
ма, нужно же было случиться новому несчастью в его
доме — умерла верная Патимат. И трудно себе предста-
вить более странное событие — Шамиль оставляет армию
и мчится в тыл почти накануне решительного сражения.
Он суеверен. Любая дурная примета могла заставить
его прекратить сражение. Он не любил к тому же быть
участником поражений, незавершенных дел, половинча-
тых успехов. Может быть, грозное и рискованное, на-
долго растянувшееся сражение пугало его. Потери были
велики. Только что погиб его знаменитый «маршал»
Шуаиб-мулла, погибли чеченский, наиб Эльдар, гумбе-
товский Гитин, дылымский Гаджибек.
105
Правда, в строю оставались такие храбрецы, как Тал-
гик, Дуба, Лабазан, Гойтемир из чеченцев, как Абакар-
Дебир и Муса Балканский из дагестанцев, но единой
воли у них не было.
В пути он вспоминает о Хаджи-Мурате, который был
оставлен им против войск Аргутинского, и посылает за
ним гонца.
В разгроме Воронцова Хаджи-Мурату должно принад-
лежать первое место.
Но пока на день — на два армия остается без верхов-
ного руководителя, и энергия его наибов, утомленных
изнурительными боями и боящихся масштабов сражения,
угасает.
Боязнь обхода держит их в раздражительном напря-
жении. «Кто окружает, тот сам окружен»,— все время
мерещится им.
Смутный страх перед лукавством Аргутинского, ко-
торый способен появиться, где никто не ожидает, и
быстротою Фрейтага, умеющего двигаться не хуже гор-
цев, останавливает их каждый раз, когда они готовятся
к штурму лагеря. Хаджи-Мурат, прискакавший в послед-
ний момент, настаивает на штурме. Восемнадцатого июня
наибы решаются. Вид полумертвых русских солдат их
обнадеживает. Больших трудностей не предвидится. От-
ряды горцев с ночи залегли вокруг лагеря, чтобы бросить-
ся на него молча, с шашками и кинжалами.
Но на рассвете послышались выстрелы со стороны
Мискита — это шел на выручку Фрейтаг. И наибы тотчас
же решили не штурмовать Воронцова. Победа и так каза-
лась им сказочной. 4 мертвых генерала, 186 офицеров
и до 4000 убитых солдат. А сколько пленных! А сколько
пушек! А сколько добычи!
И действительно, поражение русских было совершен-
но неслыханным. Даже в шведскую войну 1808—1809 го-
дов, где также приходилось сражаться в лесных условиях,
потери и поражения не были такими бессмысленными,
такими бесцельными.
Русская армия, воспитанная на широких равнинах,
славилась пристрастием к фронтальным действиям, к
движению массами, к маневрам, которые были обозримы.
У русского солдата чувство зрения как бы преобла-
дало над чувством слуха.
Он хотел видеть, где и с кем он сражается, вообра-
жать и догадываться было совсем не в его характере.
106
Лес угнетал его природный размах, его привычную
школу, его развитое чувство локтя, товарищества. Чтобы
быть храбрым, русскому обязательно надо быть на миру,
на людях. Прежде чем показать удаль, он хочет видеть,
какова опасность и каков враг.
Лесные войны — не русские войны. На Кавказе такой
войне учились медленно и осторожно. И научились в
конце концов, но нужды в таком опыте уже не было.
Даргинское поражение 1845 года ничему, однако, не
научило русские штабы. Кавказская война и за войну-то
не считалась. А позор перед лицом Европы был весьма
кстати «смыт» разгромом англичан в Индии, где сикхи
проявили себя не хуже горцев Кавказа, и поражением
французского генерала Пелисье в Алжире силами араб-
ского народного вождя Абд-Эль-Кадера. Так что все обо-
шлось прилично для царя и Воронцову был пожалован
княжеский титул.
Никогда еще горцы не были так близки от решитель-
ного успеха над русским оружием, и хотя победа их
была далеко не полною и наибы сделали множество упу-
щений, радость переполняла сердца сражавшихся.
Лето принесло им большие доходы. Кто не имел овцы,
заработал трех и четырех; пеший стал конным; вдовы
получили достаточно пленных для обработки полей.
Смутьяны и вероотступники приутихли. И сила и мощь
имама ни в ком не вызывала теперь сомнений. Все вспо-
минали его пророчества перед сражениями и видели в
них прозрение будущего. Имам не опровергал этих мне-
ний. Сначала сам несколько удивленный легким и быст-
рым успехом, он скоро заговорил о победе, так давно
и точно подготовленной ИхМ.
В сопровождении пышной свиты посетил он пожари-
ще Дарго. Наибы выразили желание видеть новую столи-
цу имама и более неприступной, и более пышной. Были
осмотрены Алисинкипульские леса, но там оказалось
неудобным возводить столичный аул, и остановились на
Ойданской равнине, уже заранее намеченной Шамилем.
Общее мнение одобрило выбор имама, и будущий город
назван Новым Дарго.
Сюда, в убогие сакли покинутого жителями хутора,
стал собираться весь аппарат имамовой власти, его семья,
его советники и его «гвардия» пушкарей, ружейников,
артиллеристов и мастеровых из русских.
Здесь, сидя на камне у будущего своего дома, он и
107
принял доклад Сулеймана-Эффенди, только что вернув-
шегося с Западного Кавказа.
Посольство не принесло большой пользы. Воззвание
имама к абадзехам, шапсугам, натухайцам и прикубан-
ским бжедухам с просьбой вооружиться и подкрепить
его в.Дагестане не имело успеха. Племена, не привыкшие
к дальним походам, тяготились перспективами путеше-
ствия в неизвестность.
— Как же оставлять все живое и идти в далекий
путь — искать мертвого? — спрашивали наиболее осто-
рожные из них.
Попытка Сулеймана-Эффенди произвести набор опол-
чения по дворам не удалась. Народ предлагал брать
воинов не по числу дворов, а по числу речек, на которых
расположены аулы данного рода, и послу, развитому
общественнику-дагестанцу, это показалось даже стран-
ным. Все же он собрал человек триста, но убедить их
двинуться на помощь имаму так и не сумел. Но они
могли бы превосходно драться у себя дома.
На камнях новой столицы увидел имам неясный, но
ослепительно радостный рисунок нового своего госу-
дарства.
Не созывать все племена к себе в Чечню, но объеди-
нять их на борьбу в разных местах, расширяя фронт
от моря до моря, чтобы когда-нибудь протянуть руку
и самому султану Турции.
Не послов следует ему отныне посылать, а предста-
вителей, наместников, ибо племена, как разведал Сулей-
ман-Эффенди, охотно принимают шариат и готовы к
священной войне с неверными под верховным водитель-
ством имама.
Не раздумывая долго, он пишет новые письма к за-
падным племенам. Его Амирхан завален работой. Теперь,
когда случайная победа, может быть, даст некоторую
передышку в сражениях, имам намерен ввязаться в са-
мую ожесточенную политическую войну, войну идей.
В его уме заодно складываются и контуры новой
военной кампании, которая поднимет эти идеи,— поход
в Кабарду. Он, Шамиль, войдет в Кабарду с востока,
черкесские племена приблизятся к ней с запада, и в
середине Кавказа будет заложено государство всех его
племен и языков.
И в это время он вспоминает, что ему сорок семь
лет и что на теле его следы двадцати тяжелых ран, и
108
что, когда умрет он, над еще непогребенным телом его
скрестятся шашки всех удальцов Чечни и Дагестана.
Кто поведет за собою его воинствующее государство?
Кто возьмет на себя бремя забот о народах, все пре-
вратности военной судьбы, всю тяжесть бессоной жизни,
открытой народу, как небо?
Не способен на это ни лукавый аскет Кибит-Магома
Тилитлинский, ни озорной удалец Хаджи-Мурат.
Одно имя навеки связано с судьбами Кавказа — и
это имя Шамиль. Он один стоит выше племен, и его
одного каждое племя считает своим и в Чечне, и в
Дагестане, и среди далеких племен Кабарды и Черке-
сии. Так возникает у него мысль о династии Шамиля.
Но он осторожен. Он не сразу отдает себя во власть
этого сложного, противоречивого, недемократического и
в то же время неизбежного шага.
Да и военные события то и дело отвлекают его от
внутренних проблем. Давно нет уже никаких других
забот, кроме безостановочного сражения, растянувшего-
ся на многие годы.
НА ЗАПАД!
Чечне нужна была передышка. Ее аулы обезлюдели,
ее поля запустели. Матери не успевали рожать детей для
сражений. Устал и Дагестан. Весной 1846 года Шамиль
бросается, куда его никто не ждал,— в Кабарду. С ним
все храбрецы — Атабай, Саабдулла, Талгик, Дуба и Бата,
андийский Лабазан, ауховский Гойтемир, аварский Ха-
джи-Мурат, койсубулинский Ибрагим Хаджи, андаляль-
ский Муртузали (брат Кибита), Даниель-бек, Нур-Али-
мулла и вся артиллерия — восемь горных пушек с отбор-
ными лошадьми, по восьми на орудие, шестнадцать заряд-
ных ящиков и восемьдесят вьюков со снарядами. Впервые
его войска отправлялись в набег с запасами продоволь-
ствия. На семерых бойцов вьючный конь, и отдельно
шестьдесят вьюков личной казны имама с подарками
для кабардинцев.
Шамиль был весел и приветлив, как в молодости. Он
отдал приказ не грабить Кабарду и щадить даже местных
князей.
— Я никого не буду принуждать. Они сами последу-
ют тому, что угодно богу,— говорил он, напутствуя войска.
109
Князья и уздени Кабарды встретили имама на левом
берегу Терека и получили благословение и подарки.
Предприятие, задуманное Шамилем, было грандиозно.
Оно превосходило но размаху все, что он предпринимал
до сих. пор. Речь шла не более и не менее как о прекраще-
нии сообщения по Военно-Грузинской дороге и об изоля-
ции Грузии от России. Восстание в Кабарде было началом
плана. Его послы уже поднимали племена на берегах
Черного моря. На новой арене мюридизма Шамиль мог
пережить мечты первых лет своей деятельности. Он
любил походы, исполненные пропагандистского вдохно-
вения.
И поход в Кабарду начался счастливо, вдохновенно.
Русские, ожидавшие прорыва на других участках, не
были готовы к отпору. Шамиль вошел в Кабарду без
сопротивления.
Нигде не оставаясь более суток, имам выступал перед
кабардинцами и демонстрировал свои прославленные в
походах войска и своих полководцев.
Кабарда должна была вот-вот вспыхнуть и подняться
от мала до велика. Князьки, из тех кто сочувствовал из-
гнанию русских, однако медлили присоединиться к мюри-
дизму. Одни из них считали ниже своего достоинства
подчиниться безродному байгушу (нищему), других пу-
гала потеря родовых преимуществ, третьи хоть и шли
на все, но не имели сейчас точного плана действий,—
прибытие Шамиля их тоже застало врасплох.
Не ждали имама и кабардинские уздени. Не появля-
лись и храбрецы от берегов Черного моря.
В бездействии прошло несколько дней. Л лазутчики
со всех сторон доносили, что русские быстро двигаются
в тыл имама. Паника, охватившая весь Кавказ от границ
Войска Донского до Тифлиса, стихала.
В шатер имама прибыл родовитый кабардинский князь
и предложил в подарок коня удивительной красоты и силы.
Шамиль сразу же понял его тонкий восточный намек:
князь советует ему возвратиться в Дагестан — и как
можно скорее.
Они беседуют долго. Князь говорит об опасностях,
угрожающих войску имама. Имам молчит. Князь сове-
тует имаму вернуться в свои неприступные горы. Имам
обходит молчанием и этот совет. Он делает вид, что не по-
нимает беспокойства гостя.
Между тем наибам уже с утра отдан приказ поднять
110
войска и, не оповещая бойцов об отступлении, стреми-
тельно вести их в Чечню.
Больные покидали Пятигорский курорт. Гостиницы
на Минеральных водах закрылись, как во время холеры.
Из Владикавказа в Тифлис нельзя было проехать. Со всех
лагерей спешили батальоны. Но куда? Где Шамиль?
На реке Змейке русские впервые увидели, как вся
конница имама прошла к Тереку, у Татартупа. Большой
отряд под командою Меллера-Закомельского и должен
был преградить Шамилю путь.
Местность была для горцев невыгодна: переправа че-
рез Терек четырех тысяч конницы и восьми тысяч пеших
обещала множество затруднений. Времени для поисков
другой переправы не было. Увидев за Тереком лагерь
Меллера, Шамиль растерялся и созвал военный совет
из наибов. Он, надо сказать, не любил ставить себя в по-
ложение лица, от которого зависит успех и провал сраже-
ния. Имам должен быть выше поражений. Но сейчас
судьбе отряда предстояло решиться в его присутствии
и при его участии.
Хаджи-Мурат, Талгик, Бата и Гойтемир высказались
за удар напролом.
Гибель большей части отряда казалась им неизбежной.
Остальные предложили рассыпаться и уходить в разные
стороны мелкими группами.
Шамиль склонился на сторону первых. В знак готов-
ности умереть все распустили концы своих чалм и сомкну-
тыми рядами, распевая молитвы, двинулись к переправе.
Первыми переправлялись аварцы Хаджи-Мурата.
Потрясая знаменами, один за другим бросились они в
воду. Но русские — ничего, стоят, молчат.
— Имам, я возьму русских в штыки! — предлагает
Хаджи-Мурат.
— Домой! — отвечает имам.— Дома войны хватит,—
и приказывает конным делать пятьдесят верст в сутки
и не ввязываться в стычки с русскими.
Через несколько дней, не потеряв ни одного человека,
он распускает ополчение по домам, а сам, совершив моле-
ние в ново-даргинской мечети, сообщает народу о дости-
жении славной победы. Не часто удавалось еАму сохранить
скрытность своих намерений, а еще реже доводилось
бросать в дальний рейд такую массу войск, и он говорил
почти правду, называя свой рейд победным.
Страшный переполох па всей кавказской линии,
111
закрытие Пятигорского курорта и разгрузку Владикавказа
считал он, и не без основания, большим политическим
эффектом своей в военном смысле не оправдавшейся
диверсии.
Он разбудил и вздремнувшую смелость кабардинцев.
Едва его войска возвратились в Чечню, как в Кабарде
возникли десятки маленьких отрядов. Недавние друзья
русских генералов стали во главе этих партизанских
партий. И это сделал он — Шамиль.
Поэтому на праздник байрама были созваны в столи-
цу все наибы, муфтии, кадии, заслуженные пятисотенные
и ученые. Чеченец Хаджи-Юсуф, некогда служивший
в Каире у Магомета — Али-паши египетского, человек
грамотный в военных делах,.спешно составлял «низам» —
свод имамских законов — и под диктовку Шамиля писал
обязательную для всех новую молитву.
После побед прошлого года настроения были хорошие,
народ съезжался бодро. Ожидали обильных наград.
— Прошло более десяти лет, как я вами избран...—
обзором своего правления и анализом происшедших за
это время событий открыл имам съезд. Он говорил о
достигнутом, о трудностях борьбы, о пороках и невеже-
тве народа, об ошибках и преступлениях наибов, о тя-
готах судьбы правителя и вождя. Чувствуя себя уставшим
от неусыпных трудов, он в конце речи попросил сложить
с него звание имама. Предложение явилось полной не-
ожиданностью для присутствующих. Претенденты на има-
мат даже не могли прикинуть свои реальные силы и про-
щупать общие настроения.
Делегаты единодушно отвергли просьбу имама об
освобождении. Он был доволен. Они клялись, что всеми
силами поддержат его. Он поблагодарил.
В такой обстановке чье-нибудь безымянное предложе-
ние о назначении Шамилем себе преемника и помощника
должно было вызвать общие восторги. Почему бы имаму
не назначить сына своим преемником? Кто, как не имам,
может научить его всем тайнам управления, всем законам
войны? Сын Шамиля, и никто другой, сумеет сохранить
таким трудом добытое единство гор!
И Кази-Магома был провозглашен наследником има-
ма, по-видимому, довольно единодушно. Хаджи-Мурат
проворчал, что нового имама укажет сабля храбрейшего,
но эти слова сказаны были, очевидно, позже, да и не на
112
съезде, не перед имамом, который вообще не любил ост-
рот, а эту, безусловно, не признал бы удачной.
Шамиль подчинился воле съезда, прочел заранее
приготовленное положение о наибах и новую молитву,
обязательную по пятницам.
Положение о наибах начиналось суровой статьей:
«Должно быть исполняемо приказание имама, все
равно — будет ли оно выражено словесно или пись-
менно, или другими какими-либо законами, будет
ли оно согласно с мыслями получившего приказание
или несогласно, или даже в том случае, если б испол-
нитель считал себя умнее, воздержаннее и религиоз-
нее имама».
Затем было принято положение о муфтиях и кадиях
(главных и младших судьях), закон о наказаниях для
сотников, десятников и рядовых и, наконец, обращение
к наибам от имени имама с письменным ответом всех
наибов.
«Несколько раз я видел ваше положение и испытал
дела ваши,— писал имам своим сподвижникам.—
Я запрещал вам и увещевал вас оставить мерзкие
поступки и отвратительные происки, и так как вы еще
не пробудились, то я пожелал издать этот низам и
положить его общим руководством между людьми.
Вот я и написал означенные главы на сем листе и
приличные наказания за нарушение каждой главы.
Я должен привести этот низам в исполнение, без
всякого послабления и лени,— и нет по сему низаму
пощады, заступничества и сострадания для тех, кои
впадут в пучину этих наказаний. Те из вас, которые
одобрят этот низам и согласятся поступить но нему,
пусть подпишут свои имена и приложат печати свои
на этом журнале. (В арабском тексте употреблено
именно это слово,—замечает переводчик). Это будет
доказательство согласия, и пусть каждый из вас сни-
мет копию с этого низама, хранит и справляется но
ней. Если же между вами найдется такой, который
не в состоянии будет перенести его трудностей и
привести его в исполнение, тот пусть оставит срою
должность и сойдет в число простонародья. Это даст
нам возможность осмотреться и обратиться к тому,
кто способен занять высокий пост наиба, который
ИЗ
могут занимать только люди истинно храбрые и муже-
ственные».
Ответ наибов, уже заранее приготовленных Хаджй-
Юсуфом, был тотчас же подписан всеми без исключения.
«Мы согласны во всем и все написанное обязыва-
емся приводить в исполнение»,— ответили наибы.
В конце совещания был принят ряд мелких установле-
ний, внесенных в протокол Амирханом.
И, чтобы зря не пропадало время и наибы не возвра-
щались по домам без дела, решен был набег на несговор-
чивых и лукавых даргинцев, много раз признававших
имама и много раз изменивших ему.
Набег предполагался легкий, праздничный, как бы
посвященный съезду, провозгласившему Шамиля наслед-
ственным властелином гор.
Но подготовке похода — под влиянием веселого бай-
рама и удивительного съезда — однако, не было уделено
внимания. Наибы, растерянные установлением династии,
были мало активны. Хаджи-Мурат не зря сказал, что
вопрос о том, кто будет новым имамом, решит шашка.
Остальные думали точно так же, хотя молчали. И к празд-
ничному походу имама отнеслись беспечно.
Невероятный беспорядок в войсках удивил даже
такого спокойного человека, как начальник полиции.
— Не очернить бы нам лиц своих,— сказал он има-
му на походе, когда уже были заняты Цудахар, Ход-
жал-Махи и Кутиши.
— Что предопределено, то не изменится,— ответил
имам.
Ночью прибыл он в Кутиши и назначил наутро собра-
ние даргинских старшин. Окруженный тысячами бойцов
в ауле, славящемся неприступностью, он спокойно лег
спать. Пучувствовав приближение часа утренней молитвы
(чувство никогда его не обманывало, он очень этим гордил-
ся), имам вышел на крышу сакли, где еще с вечера был
разостлан молитвенный коврик. Прочтя молитву, он еще
немного почитал из корана и отдал распоряжения относи-
тельно сбора уважаемых людей аула. Здесь, на крыше
дома, открытого всему аулу, он хотел принять местных
старейшин и произнести слово. Знамя имама уже разве-
валось на крыше. Палач с секирой, всегда сопровождав-
ший имама в поездках, дежурил с ночи. Сегодня предпола-
114
галась большая работа для его неудобного инструмента.
Вдруг конвойные имама ринулись к лошадям. Взвод
нижегородских драгун, с бессмысленной храбростью
верхами врубившийся в центр аула, гнал перед собой
тысячи растерявшихся горцев. Сразу началась жестокая
перестрелка у окраин. Раздалось «ура».
Не будь в ауле имама, все было бы значительно
проще. Но его судьба тревожила наибов. Все поспешили
с крыши вниз и сели на коней. Поспешность была роко-
вой. Как только горцы увидели имама, ищущего спасения,
они ринулись за ним и увлекли его в своем стихийном
потоке. Знамя его забыли на крыше. Там же его придвор-
ный палач забыл свою секиру. Все понеслись из аула,
вертя имахма, как щепу в весенней воде.
Толком никто не знал, что произошло, и оттого еще
более нервничали и путали дело.
Взбешенный неудачею, Шамиль отправился в Ведено
и по дороге узнал причины позора: обманув бдительность
Хаджи-Мурата, два эскадрона нижегородских драгун
в конном строю атаковали аул, а взвод, врубившийся
в улицы, едва не захватил всех главных наибов. Безумная
затея драгун, сбившая с толку наибов, принесла голово-
кружительную победу.
Русские начали учиться войне у горцев. Недаром
«трехглазый» полковник Квдокимов вертелся у Кутишей.
Но имам все объяснил по-своему — виновника пораже-
ния видел он только в Хаджи-Мурате.
Беспечность опытного наиба казалась ему подозри-
тельной. Он рассматривал ее как попытку Хаджи-Му-
рата отделаться от него, Шамиля, и расчистить себе
путь к имамату.
Может быть, он и был прав.
Во всяком случае после съезда, провозгласившего
молодого Кази-Магому наследником Шамиля, настроения
наибов, действительно, были невеселыми. В таланты
наследника никто не верил, в уме его открыто сомневались,
политическая неопытность его была очевидна, авторитет
среди духовенства слаб. Не этому юноше справиться
с умным и хитрым тилитлинским кадием Кибит-Магомой,
лучшим знатоком корана после Шамиля, и не ему обуздать
азартного и корыстного Хаджи-Мурата.
Занятые своими внутренними делами, наибы не обра-
тили внимания на то, как быстро училась войне в горах
115
русская армия и как обстановка все более и более скла-
дывалась не в пользу горского оружия.
Впрочем анализировать и сопоставлять было не их
заботой. Да и, признаться, время их было сложно, путано,
а бесконечные ошибки, совершаемые русскими генера-
лами, еще более затрудняли исследование событий. Вокруг
какой-нибудь блестящей русской победы всегда наслаи-
валось столько поразительных неудач, что наибы, конечно,
были по-своему правы, запоминая и выделяя одни русские
неудачи. Так, после блистательного конного штурма
аула Кутиши — вдруг необъяснимо трагический Герге-
биль.
ГЕРГЕБИЛЬ
Хаджи-Юсуф убедил имама строить крепости. Он
называл себя инженером египетского хедива и, по всей
вероятности, был сапером. Знакомство его с имамом
произошло заочно. Из абадзехского аула, накануне рейда
в Кабарду, он написал имаму письмо, предлагая свои
услуги. Если бы Шамилю вздумалось завязать сношения
с турецким султаном или хедивом Египта, он мог бы
явиться хорошим посредником.
Хаджи-Юсуф предусмотрительно приложил к письму
проект обращения к султану и хедиву с просьбой о по-
мощи и покровительстве.
Идея установления связей с древними державами
ислама должна была увлечь Шамиля.
И точно, он посылает давнего своего ученика, секре-
таря Амирхана, через русские владения, к Хаджи-Юсу-
фу. Немедленно оба они с небольшой свитой отправились
к берегам Черного моря, чтобы отплыть в Стамбул. Погру-
зив свиту на турецкую фелюгу, Хаджи-Юсуф и Амирхан
сами воздержались от опасного плавания, и были правы.
Русские захватили судно.
Не найдя более безопасного пути и потеряв в напрас-
ном ожидании много времени, они, с остатком свиты,
собрались в обратный путь. Лишь один из них, некто
Шейх из Чиркея, твердо пожелал выполнить свою миссию
и, забрав все письма имама, остался.
Хаджи-Юсуф и Амирхан направились обратно в Ве-
дено. В пути дальновидный сапер, отчетливо, видно,
представлявший характер имама, предложил Амирхану
116
составить подложные ответы султана и хедива с широки-
ми обещаниями помощи. Письма будут объявлены наро-
ду, имам ободрится, и они заслужат общую благодарность.
Амирхан согласился. Бумага турецкого происхожде-
ния, перо и чернила были с собою. Грамоты вышли
очень удачными. Расхрабрившись, Амирхан выслал вперед
гонцов с радостной вестью. Торжество в горах было не-
обыкновенное, и Шамиль, которому незадачливые дипло-
маты открыли свою подделку, был доволен их хитростью
и одобрил их поведение.
Хаджи-Юсуф, оставленный при дворе имама, неме-
дленно выступил с дальнейшими предложениями — о
составлении низама, о письменной клятве наибов, о вы-
пуске специальной молитвы и, весьма возможно, об уста-
новлении закона о престолонаследии. Все это и было
проведено на даргинском съезде.
Человек бывалый, видавший виды и накопивший
большой жизненныц опыт, он особенно оказался полезен
как военный советник.
Хаджи-Юсуф был ярым сторонником крепостей. Все
властелины и государи строили крепости. Должен был
создать себе крепости и имам.
Неудачу Ахульго Хаджи-Юсуф объяснил неумением
горцев сражаться под защитою собственных укреплений
и неправильным пониманием значения крепости в защите
страны.
Имам сдался. Решено было воздвигнуть сильные
укрепления в Гергебиле, Салтах, Чохе и Ирибе. Дело
поручено Хаджи-Юсуфу.
Слух о новом строителе крепостей мгновенно обежал
горы, и еще не было заложено ни одного камня, как рус-
ское начальство узнало о намерении Шамиля и забеспо-
коилось не на шутку.
Хаджи-Юсуф кое-что безусловно видел в Турции и Егип-
те, кое-чему научился у самих горцев. «Подвижные
завалы» чеченцев стоили того, чтобы ими заняться всерьез.
Чеченцы любили окружать противника, двигаясь
под прикрытием бревен, которые они толкали вперед
плечами, и дагестанцы — первоклассные землекопы —
любили сооружать неглубокие канавки в несколько рядов
в глубину и встречали противника залпом первой линии,
потом (пока защитники первой линии ползли назад)
залпом второй и так далее, все время держа неприятеля
под непрерывным огнем своих медленно заряжающихся
117
ружей. Как никто, дагестанцы умели вгрызаться в землю.
То, что генерал Петэн потом назвал «эластичным фрон-
том», былр им знакомо столетиями. Они умели рыть
окопы — и остроумные. Они откидывали землю назад,
вместо того чтобы использовать ее как прикрытие, и ло-
жились в ров впереди насыпи. Русские пушки стреляли
за ров, но там никого обычно не было.
В то время как Хаджи-Юсуф приступил к строитель-
ству своих крепостей, на Кавказ прибыл молодой Тот-
лебен, будущий героический инженер Севастополя,
и Гергебиль явился его первым опытом осады. Тотлебен
многому научился у горцев и многое потом осуществил
в Севастополе. Проходил на Кавказе стаж колониальной
войны и молодой Кауфман, будущий покоритель турк-
менских и узбекских племен.
В узкой пазухе Хартикулинского или Гунибского
ущелья лежит Гергебиль, спиной прислонясь к высоким,
почти отвесным горам, а лицом обратясь к бурной и
трудно переходимой Аварской Койсу.
Это был горский Гамбург. Сюда сходилось множество
удобных путей. Здесь торговали всеми изделиями. Здесь
узнавали самые свежие новости. Обменивали пленных.
Узнавали военные секреты.
Но главным образом меняли товары, мололи муку
и торговали. Еще и сейчас аул сохранил свой лукавый
облик. Невидимый со стороны тракта, идущего низом
ущелья к Гунибу, он угадывается лишь по бесчислен-
ным дымам, высоко и строго встающим над горой, его
заслоняющей от мира. Он действительно в пазухе гор.
День в ауле на полчаса короче, чем в Гунибе. Горы
рано скрывают от него солнце.
Но этот расторопный купец, живущий в сумраке своего
тесного ущелья, как в тени каменного караван-сарая,
был бдительным сторожем проходов в горы. Из своего
закутка, как в приоткрытую дверь, внимательно наблюдал
он за тем, что творилось на дорогах к Темир-Хан-Шуре,
у русских.
Старики рассказывают, что Шамиль счел это место
важным и однажды предпринял героическую попытку
запереть ущелье плотиной. Воды Койсу поднимутся,—
рассчитывал он,— и повиснут в искусственном чане.
Стоит двинуться Воронцову в ущелье, как плотина будет
взорвана, и вода ринется ему навстречу. Рассказывают
и то, что плотина была уже начата, вбили девяносто дубо-
118
вых свай и переплели их прутьями ивы, и подняли воду
на некоторую высоту. Но Койсу прорвала плотину, и
тогда Шамиль проклял на веки вечные это неудачное
место. Об этом «проклятии» вспомнили в наше время,
в первые дни Гергебильстроя, когда понадобились рабо-
чие для Гергебильской электростанции, ибо никто из
местных сначала идти не хотел: не выйдет дело! Вот
этот аул и превращал имам в крепость.
Окружив его стеною, Хаджи-Юсуф запретил жителям
покидать аул.
Военнообязанное население Гергебиля механически
объявлено гарнизоном крепости; женщины, дети, старики
и больные заблаговременно выселены. В аул собраны все
беглые солдаты. Завезено продовольствие. Начато строи-
тельство водоотвода из реки Аймякинки, устроены тра-
версы и блиндажи, вырыты волчьи ямы вдоль крепостных
стен.
Комендантом Гергебиля назначен молодой пятисотен-
ный Идрис.
Князь Воронцов, на собственном опыте уже убедивший-
ся, каким бессмысленным делом является занятие горских
крепостей, еще раз пожелал попробовать себя в роли
полководца и, хотя брать Гергебиль не было решительно
никакого смысла, появился перед аулом во главе сильной
колонны. В Петербург сообщили, что это не более как
разведывательный поход.
Шли как при Граббе — в рост, с барабанщиками, с
песенниками, словно никогда и не знали горской повадки
подкарауливать колонны на узких дорогах. На укреплен-
ный аул бросились в атаку, словно находились на кор-
пусном учении и, потеряв 36 офицеров и 582 солдата
при молодецком штурме аула, отхлынули. Ударили вто-
рой раз — и снова неудача. С высокого горного обрыва
за обороной Гергебиля наблюдал Шамиль. Стоя на коленях,
он молился о победе в течение всего боя. Второй раз
сталкивала его судьба с Воронцовым, и второй раз имам
побеждал его.
Воронцов, не испытывая судьбы третьим штурмом,
приказал отступать. И тотчас вскакивает на ноги бормо-
чущий молитвы Шамиль и посылает приказ Хаджи-Му-
рату атаковать тыл русских у Таш-Кюпурского моста
и прервать сообщение Воронцова с крепостью Темир-
Хан-Шурою. Полный разгром Воронцова очевиден. Вот
она, наконец, долгожданная победа, о которой молился
119
он десятилетиями! Она пришла! Князь будет взят. Он
шлет гонца за гонцом к Хаджи-Мурату.
Но тут участница многих битв и победительница в
войнах в сражение вмешивается холера. Хаджи-Мурат,
которого она задела особенно сильно, отказывается
действовать против Воронцова и выводит своих конных
в горы, к аулу Салты. Но совершенно случайно как раз
туда же перебрасывает батальоны и перепуганный Ворон-
цов. Противники встречаются вновь, и так как в горах
эпидемия ослабевает, а без успеха Воронцову немыслимо
возвращаться,— предпринимаются действия против Салт.
Генералы против этого тяжелого испытания. Но князь,
поскольку он едва не,победил самого Наполеона, был глух
к советам местных полководцев. Началась осада Салт.
Шамиль предупредил Воронцова и в Салтах — аул
успели кое-как укрепить и во главе гарнизона поставили
героя Гергебиля Идриса и брата Кибита-Магомы — Мур-
тузали. Конница Хаджи-Мурата и Мусы Балаканского
стояла невдалеке, готовая обрушиться на русские фланги.
Всей операцией командовал Кибит-Магома.
Наместник, над военной бездарностью которого вслух
глумились уже во всех полках, поручил штурм Салт
Аргутинскому-Долгорукову. Вместо открытого и рискован-
ного штурма Аргутинский предпочел медленную осаду.
Медленные темпы были в его характере. Йо с Салтами
он возился непозволительно долго. Настолько долго, что
сам потерял всякую надежду взять их.
Неясные намеки в мемуарах некоторых участников
дела говорят, что, будучи не в силах справиться с гарни-
зоном, он отравил воду в прудах вблизи аула. Это похоже
на Аргутипского. Он и старую поговорку «победителей
не судят» переиначил на свой лад: «победитель не рас-
суждает».
Осада тем не менее продолжалась пятьдесят два дня.
На бомбардировку тяжелых орудий гарнизон отвечал
проводкой минных галерей и подрывами русских пушек.
Отрезанные от гор, люди в Салтах вымирали от жажды
и голода. Погибли даровитый комендант Идрис, Омар
Салтииский, Магомет Согратлинский, Муса-Хаджио Чох-
ский, Нур-Магомет Карахский — один из самых старых
подвижников шариата и друг Шамиля, и с ними более
1700 бойцов.
Предав огню разрушенный аул, Аргутинский вернул-
ся с гор на плоскость, и снова (в который раз) разбитый
120
имам остался хозяином гор. Это повторялось настолько
часто, что способно вызвать улыбку. Но, видно, и в те
времена многим уже стало ясно, что стратегия Кавказ-
ской войны требовала решительного обновления.
Воронцов, проявивший себя в качестве неразумного
полководца, был тем не менее человеком безусловно
военного мышления.
Потерпев неудачу в 1845 году под Дарго и в 1847 го-
ду под Гергебилем, он, наконец, стал понимать, что не
лихие набеги и экспедиции в тылы горцев могут решить
исход войны, а медленное и планомерное, по-ермоловски
оснащенное завоевание метра за метром.
Но об открытом возвращении к ермоловской тактике
не приходилось и думать, пока Россией правил личный
враг Ермолова — Николай I.
Воронцов начал применять двойственные методы
войны: с одной стороны, в Чечне он широко развернул
рубку лесов и постройку новых укроплений, в Дагеста-
не — продолжал практиковать глубокие набеги (дань
Петербургу). Но наиболее удачным его мероприятием
было учреждение в мирных аулах судов но шариату,
а не по адату. У мюрида, сражавшегося за торжество
шариата, была таким образом отнята идея самой борьбы.
К чему сражаться за шариат, когда и русские его при-
знают, — мог когда-нибудь подумать горец, уставший от
бесконечных сражений.
Оставалась еще борьба против ханства. Но с введе-
нием шариата произвол хана значительно уменьшался,
а что касается налоговых тягот, то ханские подати в
мирной обстановке оказались не тяжелее легких имам-
ских налогов, за которые народ расплачивался жестоким
налогом войны.
Но самое главное — Воронцов вручает командование
войсками генералам, накопившим богатый местный опыт,
и, пользуясь своим влиянием у царя, всеми средствами
отклоняет вмешательство Петербурга в планы кампании.
И это сразу же сказывается на деле.
ЧЕЧНЯ УСТАЛА
День ото дня она сражалась беспомощнее. Ее не спа-
сали ни дарование грозного Талгика, ни упорство Эски,
121
ни отчаянное мужество Саабдуллы, ни молодечество
Каир-Бека.
В момент тяжелых и безысходных раздумий Шамиля
-о судьбах чеченцев в Дарго выезжает, радостно славо-
словя великого имама, делегация абадзехов — черкес-
ского племени на берегах Черного моря. Она пробива-
лась к великому праведнику с боями. Делегаты в дороге
огрубели, их дорогие черкески выцвели на солнце, кони
едва передвигали ноги. С благоговением рассматривали
они столицу таинственного Шамиля, непобедимого хо-
зяина гор, столпа ислама. Столица встретила послов с
откровенным удивлением. Оно, впрочем, быстро перешло
в восторг.
Подумать только, откуда прибыли эти люди! И зачем?
Просить у имама опытного руководителя в делах ша-
риата.
Раздосадованный неудачей под Салтами и полный
презрения к своим наибам, Шамиль долго не соглаша-
ется послать к абадзехам своего наместника. Считает
ли он, что время роста его империи упущено? Или это
минутный гнев, который пройдет, как приступ малярии?
Скорее всего ему просто-напросто сейчас некого послать.
Изверившись в своих помощниках, видя их мелкие на-
туры и чувствуя их пустое тщеславие, он не решается
отпустить ни одного из наибов старшего поколения. Не
отпустить же в самом деле Кибит-Магому, который, еще
не доехав до места, громогласно откажется от имама!
О таких намерениях тилитлинского кадия давно уже по-
говаривали в горах.
Конечно, можно послать кого-нибудь из более моло-
дых. Абадзехи ведь не настаивают на громком имени,
но Шамиль,— это совершенно очевидно,— уже плохо
знает своих молодых наибов.
И он упрямится.
— Когда на том свете встретит тебя пророк с рас-
крытыми объятиями и поведет в рай,— с шутливым
упреком говорит имаму глава делегации,— мы, абадзехи,
ухватимся за полы твоей черкески, не пустим тебя и
скажем пророку, что ты не достоин блаженства, потому
что отверг наши просьбы.
Раздается робкий голос одного из случайно присут-
ствующих, Магомета-Эмина, что он, пожалуй, поехал бы
к абадзехам. Имам удивленно рассматривает наивного
смельчака, которого он считает,— и, кажется не без
122
оснований,— совершенно неспособным к серьезному
делу.
По-видимому, сам пророк указывает на тебя,— го-
ворит имам,— ум человеческий и все дарования ничто
перед волей божией. Может быть, и в самом деле ты
устроишь их дела, если не умом, то молитвою. Поезжай
с богом!
И человек, которого вскоре стали называть на Запад-
ном Кавказе вторым Шамилем, скромно отправился к
берегам Черного моря с этим ироническим напутствием
своего имама.
Имам не дал ему никаких твердых инструкций. По-
видимому, сейчас его по-прежнему занимает не запад
Кавказа, а юг!
С настойчивостью маньяка ищет он выхода на юг,
в сторону Баку и Закавказья, поближе к границам Тур-
ции, и, как птица во время перелета, избирает всегда
один и тот же путь. Настойчивость и однообразие его
южных походов поразительны. Он почти не маскирует
их. С удивительной и вообще-то не свойственной ему
бравадой широко оповещает он о них заранее. И хотя
в этом году, после Гергебиля, холеры и Салт, силы
ополчений подорваны и близка осень, он тем не менее
назначает поход в Кази-Кумухское ханство.
Русские войска, разошедшиеся по зимним квартирам
и еще не успевшие отдохнуть после боевой страды, его
беспокоят мало. Он ведь знает, что «русские не воюют
зимой». (А это действительно было так, хотя ничем и
не объяснимо). Русские генералы словно забыли, что
зима в горах никогда не останавливала солдата. Впрочем,
здесь, по-видимому играло роль интендантство, а не сооб-
ражения тактические. На теории сезонной войны зиждет-
ся вся стратегия Шамиля. К сезонной войне приспо-
соблена и вся тактика.
Но едва он трогается, в хвост его южных отрядов
врезается медлительный Аргутинский. Затем зима, как
и ожидал Шамиль, разводит обе стороны до весны.
Весна проходит в мелких стычках. Лазутчики мечутся
и туда и сюда, разнюхивая планы. Штаб Воронцова не
очень активен, развертывается грозный 1848-й год. В
Петербурге поговаривают о движении в Венгрию и о
возможном вторичном «спасении» Франции. Шарман-
щики на улицах Москвы играют «Марсельезу», в ярма-
рочных цирках шуты высмеивают казнокрадов. Началь-
123
ник третьего отделения генерал Дубельт записывает в
свой дневник:
«...где же нам справиться с целой Европой, когда
и с Кавказом не справимся, хотя Кавказ наше домаш-
нее дело, и эта война у нас в кармане, под рукою,
а и тут сколько бьемся, а конца не видно...»
В значительные события лета 1848 года вползает из-
вестие, что Аргутинский взял Гергебиль, но это не про-
изводит особого впечатления на Петербург, хотя и явля-
ется большой победой и самого Аргутинского и особенно
двух его молодых полковников — Евдокимова и Баря-
тинского.
Если кавказским полководцам было присуще вдохно-
вение, то, должно быть, именно здесь, в Гергебиле 1848 го-
да, полковник Евдокимов почувствовал эффект пожара
как средства войны. Страшен был горцу пожар садов,
завещанных дедами. На черствой каменистой почве гор
они одни были добром и славою дагестанца. И в памяти
Евдокимова, конечно, навеки должен был запечатлеться
пожар Гергебиля — и он припомнит его потом в Чечне,
когда прикажет жечь поля кукурузы, леса, сады, жили-
ща, скот и раненых горцев.
Огонь работал энергичнее пушек и был неутомимей
солдата. В Чечне донской полковник Бакланов, «чтобы
выиграть время и уменьшить потери, прибегнул к по-
мощи огня, и пожар скоро заставил чеченцев покинуть
жилища». «...Треск разрушающихся зданий, вопль не
успевших выскочить из пламени, отчаянные крики жен-
щин и детей, сновавших в безумном ужасе посреди этих
мрачных, обрызганных кровью и грязью теней,— все это
составляло такую картину, о которой никто не мог
вспоминать без содрогания». Огонь оказался прекрасным
средством победы, и на него втихомолку надеялись боль-
ше, чем на способности и таланты своих генералов.
Но чтобы занять войска, разлагающиеся от изнури-
тельной строевой службы в гарнизонах, по приказанию
наместника в ауле Урус-Мартан, на реке Гойте, там, где,
окруженный народом, когда-то проповедовал Кази-мул-
ла, там, где после Ахульго впервые объявился уцелевший
Шамиль, начали строить новое укрепление.
Все города Северного Кавказа — дело солдатских рук.
Им обязаны своим существованием парки в Пятигорске,
Железноводске, Ессентуках и Кисловодске. Они же
124
создали и крепость Грозную, и крепость Петровск, и
укрепление Хасавюрт, и Ставрополь, и Моздок.
Они добывали каменный уголь на Турчидаге, соль
у Петровска, нефть у Дербента. Они провели на хребтах
Кавказа более трех тысяч километров дорог. Они все
умели.
Теперь пришел черед строить Урус-Мартан. Но Ша-
миль решил воспрепятствовать этому.
К большим стратегическим планам Шамиля всегда
примешивались вопросы мелкой мести. За разоренный
аул он разорял два, за уведённую корову уводил две.
Ему было чуждо равнодушие к частностям, и в этом вели-
ком мозгу большое и малое уживалось в совершенно уди-
вительной, иной раз комедийной гармонии.
Когда русские затеяли строить укрепления на Мар-
тане, он,—хоть и знал, что стройка эта нисколько ему
не страшна,— все же вызвал наиба Талгика и отдал самое
категорическое распоряжение противодействовать рус-
ским.
Талгик, уже до этого хорошо известный русским за
крепкого военачальника, теперь превзошел себя. Впер-
вые показал он в бою горскую артиллерию, укомплекто-
ванную беглыми русскими канонирами. Она работала
мастерски и, что самое удивительное, даже по ночам.
Русский лагерь вынужден был погружаться в полную
темноту, коновязи ежевечерне переносились на новые
места, но облегчения не было. Кочующие батареи Талги-
ка оставались неуловимы. Тут русские вспомнили о
драгунах, которые всегда выручали, и артиллерийское
сражение развернулось в лесную операцию конницы. И
произошло самое неожиданное: драгуны выиграли лесное
сражение.
Имам немедленно передает главное командование
войсками под Урус-Мартаном Абакару-Дебиру, а Талгика
ставит командиром одной из резервных колонн.
Абакар-Дебир, продолжая тактику Талгика, пытает
русских артиллерийским огнем по ночам, не предпри-
нимая никаких действий днем.
Имам недоволен. Всякое нововведение должно при-
носить плоды, которых до того не было. Что за смысл
в пушках, если они не способны рассеять противника
без старых дедовских средств — кинжала и шашки!
Имам — сторонник огня, как и Евдокимов.
125
1,сли лагерь нельзя уничтожить в бою, его можно
сжечь.
Он требует поэтому удесятеренных усилий от Аба-
кара-.Дебира.
Все горские инженеры во главе с Хаджи-Юсуфом
съехались в ставку командующего сражением. Имам
приказал им выдумать такое, чтобы русские не выдер-
жали.
Восьмого августа дежурный вахмистр явился к адъ-
ютанту драгунского дивизиона.
— Куда прикажете вести лошадей на водопой? —
спросил он с подчеркнутой наивностью.
— Как куда? — удивился адъютант.— Куда всегда
водили...
— Всегда водили на реку, а теперь реки... нет, ваше
благородие.
Реки Мартаны больше не существовало — инженеры
имама отвели ее за ночь.
Дело выглядело похуже, чем в Дарго.
Однако Шамиль и теперь остался недоволен Аба-
каром-Дсбиром. Иго надежды на артиллерию не оправ-
дывались, и то, что Лбакар-Дебир упорно продолжал
добиваться успеха пушками, казалось ему непроститель-
ной ошибкой.
«Ксли бы чеченцы,— писал имам Лбакару,— оста-
вались верпы преданиям своих славных предков, то не
возлагали бы свое упование на артиллерию, а подползли
бы бурьяном к колонне, дали по ней залп из двух ты-
сяч ружей — тогда русские не знали бы, как разместить
своих убитых и раненых».
Имам был по-своему прав. Энергичный нажим горцев
все мог бы решить моментально.
И Абакар-Дебир, наконец, внял совету.
На закате восьмого августа горская граната, описав
в воздухе огненную дугу, окунулась в гущу лагеря. Ка-
нонада, сводившая с ума раненых и изматывавшая нервы
здоровым, началась с ужасной силой.
Солдаты не имели сил окапываться.
Начавшиеся возле провиантских магазинов пожары
никто не тушил.
Конец предчувствовался ясно.
И вдруг...
Этому театральному «вдруг», этому удивительному
«вдруг» живой действительности, в искусстве являюще-
го
муся синонимом фальши, история никогда не уделяла
своего внимания.
Вдруг началась гроза. Хлынул тропический ливень.
Грозе, неистовствующей в небе, ответило истерическое
«ура» с земли. Даже кони, подняв головы кверху, ржали
и приплясывали на ослабевших ногах или катались по
мокрой земле. Канонада тотчас прекратилась. Чеченцы
убрали пушки после первых же капель дождя, боясь
отсырения пороха. А солдаты, побросав ружья, припа-
дали к лужам, рыли в земле ямки и пили из них, как
из мисок, выставляя под дождь котелки, чугуны, рас-
стилали брезенты. Все пило, забыв о сражении.
Что же горцы? Почему не воспользовались они этой
решающей минутой и не атаковали лагеря? Никто не
знает. Вместо того, чтобы штурмовать лагерь, Абакар-
Дебир, неожиданно для русских, отвел свои отряды к
Сунже. Перебежавший от него к русским наиб Атабай
уверял, что горцы не могли оставаться больше перед
Урус-Мартаном из-за отсутствия продовольствия. Ливень
испортил все их запасы, а вышедшие из берегов реки
грозили отрезать войска от тылов.
Сражение, начатое пушками и продолженное конями,
выиграл дождь. Удивительное сражение случайностей.
Наполеон, любивший говаривать, что «применение мол-
нии, когда это возможно, гораздо лучше применения пу-
шек», едва ли предполагал, что его фраза так коми-
чески будет повторена жизнью.
Упустив удобный случай из-за ливня, Абакар-Дебир
тем не менее не считал бой проигранным, и через неде-
лю, когда реки вошли в норму, снова обрушился на
лагерь. Его пушки ударили в упор по коновязям и па-
латкам, пешие отряды бросились с кинжалами на роты,
рассыпанные впереди лагеря. Поднялась паника. Пред-
принять ответный удар было немыслимо. Батальоны под
ружьем, драгуны у оседланных коней, осыпаемые пу-
лями и гранатами, умирая на месте, терпеливо ждали
рассвета. Им некуда было ни отступать, ни наступать.
Гибель застала их на месте. И они погибали сотнями.
Визг раненых коней и хрип умирающих солдат заглу-
шал выстрелы.
В темноте лесной ночи чеченцы действовали безна-
казанно, но что они могли поделать с людьми, никуда
не бегущими, ни сдающимися в плен, а молча умира-
ющими в неподвижном строю? Такого сражения никогда
127
не было, и, так как ночь не позволяла горцам увидеть
истинное положение лагеря, и также истомляла их, то
на рассвете они сняли блокаду и большей частью ра-
зошлись по аулам. Так упорно воевать они еще не
умели.
Немедленно вслед за ними снялся, чтобы вернуться
в крепость, и измученный русский лагерь.
Как раз в этот день Шамиль поручил войска гехин-
скому Саабдулле. Саабдулла прибыл к войскам в час,
когда русский лагерь уже снялся с места. Под огнем
русской цепи новый военачальник спокойно проехал
опушкой леса на удивительном вороном коне, известном
всему левому флангу кавказской линии.
Саабдулла принадлежал к абрекам школы Бей-Бу-
лата. Мастер внезапного боя, он в течение нескольких
дней нанес русским такие чувствительные потери, что
их возвращение в Воздвиженскую приняло характер
растерянного отхода.
Отходя, русские истребили все, что было можно. Сено
горело. Кукуруза на жалких маленьких полях скармли-
валась лошадям. Колодцы заваливались конскими трупа-
ми. Сады у хуторов вырубались.
«В какие-нибудь два-три часа под топорами солдат
погибало то, что создавалось и поддерживалось целыми
поколениями»,— говорит историк Нижегородского пол-
ка. Но Саабдулла за каждое срубленное дерево брал
по жизни. Десятки его быстрых джигитских партий
облепили со всех сторон колонну, сабельные и кинжаль-
ные стычки происходили по пятнадцати раз на день.
Сейчас же наносит Шамиль второй удар на юге Даге-
стана. Его стратегия давно уже избрала для главных
ударов только южные варианты. На юг, к неистощи-
мым силам Кубинского ханства и джаробелоканских
лезгин!
На юг, к давно не разорявшимся долинам Кахетии!
Даниель-бек, Хаджи-Мурат и новый герой, аварский
наиб Оман, шумной лавиной спускаются в долину реки
Самур. Шамиль следует вместе с главными силами. Там,
где небольшая речушка Ахты-чай впадает в Самур, при-
крывая дороги в нынешний Азербайджан, скромное ук-
репление Ахты с небольшим гарнизоном в четыреста
человек преграждает им путь. Даниель-бек предполагает
захватить его врасплох, а когда это не удается, все
отряды бешено штурмуют Ахты, ибо движение на юг
128
не терпит задержек. По их следам уже спешит всегда
медлительный Аргутинский, а впереди — сырая, дождли-
вая осень и неясности нового театра войны.
Горская граната взорвала пороховой погреб, и часть
крепостных стен взлетела в воздух.
Горцы устремились в пролом. Полсотни егерей, под
градом пуль молниеносно возведшая «завал» из кулей
с мукою, не могла задержать их. Несколько малодушных
дрогнуло и побежало. Раненый капитан Новоселов ри-
нулся им навстречу и зарубил двоих. Сразу разнеслось
по всей линии обороны:
— Новоселов трусов рубит!
И подняло дух.
Песенники гренадерской .роты выскочили вперед
Музыканты поползли вслед за ними, играя солдатский
романс:
Ты зачем, мой друг, стремишься
На сей погибельный Кавказ?
Ты оттоль не возвратишься,
Говорит мой тайный глас!
— Врешь, вернемся! — кричали солдаты.
Меланхолический романс в исполнении ползущих по
земле музыкантов привел их в веселое настроение.
Горнист Борзов, у которого взрывом сломало рожок,
голосом выводил сигнал: «Вперед!»
Барабанщик Костичев, стреляя из орудия, кричал
горцам, что они пляшут не в такт выстрелам.
Страшное веселье охватило всех.
Подъем душевных сил не знал предела.
Страх исчез, словно никакая опасность не угрожала
уже более людям.
Раненный в ногу, фельдфебель Михальченко иод ог-
нем тренировал молодых солдат:
— Коли крепче! Так!.. Скорей выдергивай! Ловко!
Схватит за штык — береги голову! Вот и все!
Когда гранаты кончились, стали бросать в горцев
камни, обернутые в горящую смоляную паклю.
— От нас наживы не будет! — кричали горцам.
Идет рукопашная в окопах из мешков с мукою. Муч-
ная пыль стоит над укреплением, и белые лица ране-
ных и убитых кажутся страшными в этом трагическом
гриме. Рукопашные схватки ежедневны. Тысячи людей
5 Заказ 0У0
12«>
наваливаются на несколько сот измученных солдат и
каждый раз отскакивают в переполохе.
Комендант укрепления капитан Новоселов выносит
раненых на гребень бастиона и раздает им запасные
ружья. Усталость людей так велика, что они не узнают
ДРУГ друга.
Наиб Оман погибает в одном из штурмов вместе со
своим знаменосцем и знаменем. Но Хаджи-Мурат, на-
оборот, вял и невоодушевлен, его кавалерия почти не
принимает участия в деле, а Даниель-бек слишком трус-
лив и бестолков, чтобы здраво обсудить создавшуюся
обстановку.
Имам пытается взять операцию в свои руки, но вре-
мя — главный союзник задуманного рейда — уже упу-
щено. Его затея проникнуть к тюркским народам Закав-
казья близка к провалу.
Аргутинский нагоняет его, идя без дневок. За восемь
дней конница Аргутинского триста верст по горным тро-
пам, где с трудом двигается пехота, и двенадцатого
сентября его солдаты видят горящий мост через реку
Самур, а за рекой, в облаках порохового дыма, Ахты во
всем ужасе предсмертной агонии.
Над серой массой аула уже развевается зеленое знамя
имама.
Бурный и глубокий Самур преграждал путь Аргу-
тинскому. Он видел гибель укрепления и ничего не мог
сделать.
— Здесь может быть потеряно все, над чем я тру-
дился шесть лет,— сказал он своим командирам, махнул
рукой и приказал повернуть обратно.
Сотни глаз наблюдали из укрепления за движением
Аргутинского. Едва он повернул, запели и закричали
горцы, стрельба усилилась, за горскими отрядами пока-
зались арбы — признак близкой победы.
Но Аргутинский, не думая отступать, рассчитывал
переправиться через Самур верстах в сорока от укрепле-
ния за двумя горными хребтами.
Сорок верст прошли в течение четырех с половиною
суток, и двадцать первого сентября снова открылась сол-
нечная долина Самура. Дело шло теперь не о спасении
погибшего уже, по-видимому, гарнизона, а о преследо-
вании Шамиля, и Аргутинский остановился на дневку.
Но укрепление геройски держалось. Этому сначала
не поверил и сам Аргутинский. Оба бастиона Ахты были
130
разрушены, рукопашная второй день шла на временных
валах, и отряд Аргутинского, переправившись выше
пояса через реку, бегом двинулся к Мискинджинской
долине, за которой лежали Ахты.
Конница Хаджи-Мурата загородила долину завалами
Врать их штурмом не было сил, обходить стороной —
было долго.
Медлительный и осторожный Аргутинский посылает
конницу в обход и решает штурмовать, имея всего три
батальона. Но то были ширванцы, солдаты одного из
знаменитейших кавказских полков. Потеряв целиком
один батальон, они штыками отбросили Хаджи-Мурата
на выходивших во фланг драгун.
Путь к Ахты был расчищен. Маленький русский гар-
низон своим невиданным героизмом спутал все планы
имама. В тот год в Петербурге во всех театрах пошла
пьеса «Оборона Ахты». Она имела шумный успех. Она
стала почти народной пьесой.
«Я видел пьесу десяток раз и каждый раз плачу,
как ребенок»,— писал петербургский театральный критик
Узнав о позорной неудаче Хаджи-Мурата, Шамиль
молниеносно отводит войска за Дульчидагский перевал,
выжидая дальнейших действий противника. Слабый от-
ряд Аргутинского не способен, но мнению имама, к ре-
шительным операциям и, судя но всему, конечный успех
остается за горцами. Но обычная осторожность сейчас
не на руку Аргутинскому. В этом угрюмом карателе
просыпается проницательный и смелый военачальник
Выстрота и неожиданность действий являются сейчас
наиболее осторожными из всех. По висячему мосту Аргу-
тинский перебирается с отрядом через Ахты-чай и в
два дня обходит весь округ, сжигая аулы, казня пленных,
в том числе раненых, и приказывая солдатам дочиста
грабить население, не оставляя после себя ничего целого
Пожары занимаются сразу в десяти местах.
Имея у себя десять тысяч бойцов, Шамиль ничего
не предпринимает в ответ.
Храбрость обманывает!
Шамиль ничего не предпринимает, так как заранее
чувствует себя побежденным. Позорная возня Даниель
бека под Ахты, позорное бегство Хаджи-Мурата у Мис-
кинджи, полное неумение его наибов координировать
свои действия друг с другом заставляют имама заду
131
маться над судьбою дальнего и рискованного похода
на юг.
В сложных, противоречивых отношениях, которые
сущестовали между Шамилем и Хаджи-Муратом, неуда-
ча последнего под Мискинджи должна была и сама по
себе дать повод имаму для размышлений о военных
дарованиях и политической честности аварского наиба.
Совершенно естественно мог считать Шамиль его неуда-
чу намеренной.
Действительно, всякий раз, когда Хаджи-Мурат дей-
ствовал под руководством имама, он претерпевал обя-
зательную неудачу. Но стоило ему же развернуть опе-
рацию на свой страх и риск, как он выходил из нее
победителем.
В сложной и до конца неясной вражде этих двух
колоритных людей Ахты послужили поворотным пунк-
том. Отныне имам почти открыто начинает разуверяться
в способностях своего знаменитого наиба, а тот гласно
высказывает опасения, что имам побаивается его славы
и ищет способов опорочить его поручением невозможных
дел. Южный поход в этих условиях, конечно, немыслим.
Однако возвращаться домой с поражением тоже невы-
годно, и как ни противился имам тому единственному
выходу, который напрашивался сам собой, он неминуемо
должен был на него согласиться: Хаджи-Мурату пору-
чается набег с обязательной удачей.
Пытался ли все еще имам примириться с Хаджи-
Муратом или в самом деле добивался скорейшего развен-
чания аварского джигита, неясно, да это и не имеет
большого значения.
Но набег, в который предстояло теперь отправиться
ему, был пожалуй, действительно невыполним.
Хаджи-Мурат, впрочем, согласился на него без спора.
Он любил быть вождем в делах, которые, не давая ни-
каких ощутительных выгод, приносят громадный психо-
логический успех. Такие дела никогда не решают судьбы
кампаний, но о них всегда говорят, что они обязательно
решили бы, если бы удались.
Но они и не должны удаваться в полную меру за-
мысла. Их значительность кажущаяся. Если €ы они уда-
вались, как задуманы, то приводили бы к катастрофам
для их исполнителя. Они — плод воображения, а не
расчета, и обращены только к воображению противника.
План набега принадлежал, несомненно, самому Хад-
>2
жи-Мурату, хотя впоследствии он и будет обвинять има-
ма в постановке ему неисполнимой задачи. Шамиль был
дальновидным реалистом, и в каждом его военном за-
мысле покоится идея, а не игра, задача, а не комбина-
ция, риск, но не бравада.
Все, что принадлежит Шамилю, лишено позы.
Но когда зимой 1848 года, после ряда неудач и про-
валов, рождается план захвата Темир-Хан-Шуры, центра
русского владычества в Дагестане, его можно рассматри-
вать только как жест отчаяния или молодеческой легко-
мысленности.
В апреле 1849 года, когда дороги в горах почти не-
проходимы и для больших дел еще не наступило время,
когда крепость Темир-Хан-Шура была забита переболев-
шими за зиму солдатами и полуживыми лошадьми, Хад-
жи-Мурат нацелился на крепость.
Затея — дерзкая. Как-никак в крепости стоял знаме-
нитый Апшеронский полк, два эскадрона не менее слав-
ных нижегородских драгун и несколько сотен казаков,
да отрядная артиллерия.
Ночью четырнадцатого апреля пятьсот отборных на-
ездников тайно спустились к крепости со стороны Мус-
сел им-аула, с полей сегодняшнего колхоза «Стали-аул».
Солдаты-охотники, скитавшиеся в поле, заслышали при-
ближение джигитов и дали сигнальный выстрел.
Горцы ответили залпом и, гикнув, вскочили на кре-
постной бруствер.
Часть их тут же была сбита штыками подоспевшего
караула, но остальные свалили плетневую ограду и ри-
нулись внутрь укрепления.
Проводник горцев в это время куда-то скрылся или
был убит. Они очутились в Шуре, как в лесу. Броситься
в квартиры главных начальников крепости, что было
в их плане, и затем разграбить армянский базар, что
весьма привлекало джигитов, было теперь невозможно —
барабаны уже били тревогу, крепость поднималась на
ноги. Отступать, впрочем, тоже пока было рановато, и
Хаджи-Мурат решил похулиганить в центре города.
Путаясь в незнакомых улицах, горцы выскочили к
большому освещенному зданию, думая, что это дом ко-
мандира Апшеронского полка князя Орбелиани, родного
брата того другого Орбелиани, что когда-то сидел в плену
у Шамиля и потом был выменян на несколько пяти-
сотенных. Освещенный дом оказался госпиталем. Боль-
133
ные в страшном испуге повскакали с коек и успели
забаррикадировать двери и часть палат. Ломать их было
некогда. Наскоро расхватав оловянную посуду, которую
они впопыхах -'приняли за серебряную, горцы покинули
госпиталь и, пользуясь уличной суматохой, выскочили
из крепости.
Налет на Шуру произвел большое впечатление в Пе-
тербурге, и царь сделал замечание командующему вой-
сками в Дагестане Аргутинскому, а в горах набег этот
стал легендарным и затмил собою недавнее поражение
у Мискинджи.
Очень многим казалось, что не потеряйся проводник,
Хаджи-Мурат обязательно захватил бы Аргутинского и
Орбелиани и знамена, и этот его успех предрешил бы
поголовное восстание в Чечне и Дагестане.
Но произошло лишь то, что произошло. Славы по-
лучилось много, пользы же никакой. Впрочем, нет, была
и польза. Народ, измученный беспрерывными сражени-
ями, воспрянул духом. Достаточно было этой кажущейся
победы, этого миража успеха, как воинственность укре-
пилась и мужество нашло себе перспективу.
Имам сейчас же воспользовался обстановкой и велел
привести в неприступное состояние аул Чох, на который
давно зарились русские.
Как только он его укрепил, Аргутинский захотел его
взять. В этой войне вопросы самолюбия играли роль
стратегических факторов.
Аргутинский поручил подготовку осады инженерам
Тотлебену, Кауфману, Девелю и Типольдту.
Шамиль же, наоборот, прекратил всяческие приго-
товления и, доверившись погоде (шли тропические дожди
при необыкновенной жаре), стал выжидать. На полях
Худуб, близ аула, он собрал наибов и пятисотенных
и поклялся перед ними на коране, что если Аргутин-
ский возьмет Чох, то он снимет с них чалмы*вместе
с головами.
Он повторил совещание через несколько дней.
— Я вам не угрожаю, я вас не пугаю,— сказал он
наибам.— Я только напоминаю вам, что вы мужчины,
что вы не зря, а по воле аллаха носите усы и папаху.
Оборону командной высоты поручил он беззаветно
храброму Мусе-Хаджи Чохскому. Инструкция была
проста.
— Я сверну тебе череп до самого мозга и набью
134
голову солью, если ты очистишь башню без моего разре-
шения,— и сердечно попрощался с наибом.
Среди живописных сражений Кавказской войны осада
Чоха — прозаическая затея. К исходу августа артилле-
рия Аргутиыского превратила Чох в развалины, но все
же он еще не решался штурмовать их. В руинах башен
немедленно окапывались горские цепи. Стены ремонти-
ровались под пушечным огнем. Гарнизон закопался в
подземные норы, прототипы будущих блиндажей, и не
намерен был оставлять аула без жестокого боя. Горцы
сражались, имея на спинах бурдюки с водою. Поэтому
пожары удавалось тушить очень быстро.
Двадцать третьего августа Аргутииский снял осаду,
доложив Воронцову:
«Мы могли бы взять место, где стоял Чох, но удер-
жать его за собой нечего было и думать».
Чох был для Шамиля маленьким Севастополем. Не
прошел он без пользы и для Тотлебена.
Но в целом год был изнурителен для имама, народ
ждал передышки, однако сейчас, когда самый упорный
враг Донгуз-Аргун (Кабан-Аргун) ни с чем возвращался
домой, нельзя было и думать об отдыхе. И немедленно
же он поручает Хаджи-Мурату вторгнуться в Даргин-
ский округ, а инженерам восстановить Чох, каким он был.
Двадцать второго зул-каада 1849 года имам сам при-
ехал к Хаджи-Мурату в Хунзах и провел вечер, ночь
и утро в его доме, принимая старейшин и милостиво
беседуя с приближенными наибами, среди которых было
много личных врагов имама. Шамиль видел их, но как
бы не узнавал. Всеми способами хотел он показать свое
дружеское расположение к аварскому храбрецу.
Войска двинулись к аулу Гамаши, известному своим
вероломством, и, взяв его с боя, разрушили, а жителей
разграбили. Особо виновные в тайных сношениях с рус-
скими, а также противники шариата были казнены все-
народно. Пока победители очищали аул, случайно по-
доспела небольшая русская часть и посеяла панику среди
утомленных грабежами бойцов. Все ринулись бежать,
бросив имама. Он со своей свитой самостоятельно до-
брался до аула Бары, где немедленно созвал военный
совет.
135
Большинство наибов высказалось за немедленный
роспуск людей по домам.
Молчаливый Гаджи-Али, глава тайной полиции и
нечто .вроде министра имамского двора, и тот не; вы-
держал:
— Постыдитесь жен, проиграв такое сражение! Если
мы так возвратимся, то и вдовы не будут бояться тебя,
имам, и вас, наибы!
Но не дождавшись хотя бы того, чтобы кончились
чуреки, положенные женами в сумки, совет постановил
разойтись по домам.
Шамиль сменил с наибства Мусу-Хаджио Чохского,
недавнего победителя Аргутинского, и. послал одного
Хаджи-Мурата в даргинские аулы, всех остальных вер-
нул домой. Ранняя осень, однако, остановила Хаджи-
Мурата в самом начале рейда. Неожиданные туманы,
снег и метели приостановили войну до весны.
ИСПЫТАНИЕ ВРЕМЕНИ
В эти годы для Шамиля не могло уже быть сомнений
в том, что его государство испытывает трудности, разре-
шить которые он не в силах.
Установление шариата могло быть осуществлено
лишь при постоянной и всегда готовой к войне за тор-
жество веры армии. С создания армии мюридов, то есть
последователей, и началось создание государства. И
если не было бы этого гигантского махового колеса, то
государственная машина имамата сразу остановилась бы,
потому что государство давно уже превратилось в ап-
парат обеспечения и обслуживания армии.
Не армия для государства, но государство для армии.
Война стала главным профессиональным занятием боль-
шинства населения; опытных воинов было гораздо боль-
ше, чем опытных землепашцев или скотоводов. Стоило
развалиться армии, как исчезала вся власть имама, и с
нею вместе рушились новые социальные отношения. Не
духовенство являлось теперь главною межплеменною
силой, но армия. Не общие молитвы, а общие сражения
объединяли народ, не муллы и улемы, а герои битв
и подвигов были теперь общими святыми, общими учи-
телями и предводителями. Не воспитание душ, не со-
вершенствование человеческой натуры сделалось делом
136
Шамиля, а война. Она все поглощала в себе. Чтобы
был народ, нужна была армия — нужна была война. Она
поглощала всех — и тех, кто вырос и сформировался
в атмосфере шариатской демократии, кто чутьем угады-
вал новый порядок вещей, предвозвещенный ею, и тех,
кто не видел ничего дальше войны и в ней одной искал
приложения своих сил.
Политики первых лет мюридизма, пропагандисты,
превратившиеся в полководцев, давно сошли с арены.
Одни из них погибли, другие, испугавшиеся размаха
движения или изверившиеся в нем, отошли в сторону.
Третьи, не разделяя взглядов имама на наследственность
его власти, поговаривали о мире с русскими.
Молодежь же, пришедшая им на смену, не знала
ничего, кроме войны. Она не знала ни вдохновения риско-
ванной проповеди шариата во вражеском ауле, когда
проповедник держал руки на кинжале и пистолете, ни
борьбы, основанной на одиноком мужестве агитатора.
Теперь не агитировали, а завоевывали. Не проповедо-
вали, а подчиняли. Не совершенствовали, а приказывали.
Все стало значительно проще и легче, и в этой мнимой,
кажущейся простоте таилась гибель многих судеб.
Как никогда, нужны были люди, умеющие добывать
соль и селитру, строить мосты и разводить виноград,
но не соль, ни селитра, ни виноград не кормили так
регулярно, как война, и, как она, не возносила человека.
Армия, которую Шамиль создал для торжества веры,
была и средством, и целью, и в самой себе искала она
и находила осуществление высших жизненных идеалов.
Это была армия самозабвенных героев и невиданных
удальцов, иногда бросавшаяся наутек от сотни избитых
шпицрутенами солдат, но вместе с тем готовая на любые
подвиги отваги, всегда и везде. Она могла удирать и
при случае удирала, но она никогда не считала это
правильным и не теряла страсти и влечения к битвам.
А между тем женщины устали рожать новых детей,
и шерсть в горах была дорога. Стада, терпящие от бес-
прерывных набегов русских, не успевали плодиться.
Сады грубели. Поля отвыкли от жатв — хлеб редко
выстаивал до времени, его вытаптывали зеленым или
сжигали зрелым. Но самое главное, может быть, было
в том, что отмененное ханство уходило из жизни медлен-
но и неохотно. Каждый теперь хотел стать ханом хотя
бы на час. Наибы,— не все, конечно, но многие,— рас-
137
сматривали себя полными владыками жизни, да и но
существу были помещиками по назначению.
Легкость, с которой добро переходило из рук в руки
в "н'аббгах и карательных экспедициях, упрощала взгля-
ды на источник обогащения. Наибы воровали вовсю или
беспечно позволяли воровать приближенным. Судьи ли-
хоимствовали, потому что оставались без наблюдения и
проверки. Война, война! Все для войны! Страна жила
от сражения к сражению, а не от урожая к урожаю,—
и в этом безумном, самоиспепеляющем беге таилась тра-
гедия Шамиля и его дела.
Но война тоже не была хороша. Герои оказывались
бессильными в борьбе против более высокой культуры
войны и более развитых социальных отношений, которые
несла с собой русская армия, несла Россия.
Страна крепостничества и нищеты, она тем не менее
была страною капитализма, то есть существовала при
социальном строе гораздо более прогрессивном, чем има-
мат Шамиля. Пусть еще неустроенный, слабый, с ты-
сячами пороков, но безусловно новый социальный поря-
док воевал с четкой, стройной и во многих чертах
идиллической, но старой, одряхлевшей социальной си-
стемой.
Ковры, серебряные насечки, бурки, кизиловые тру-
бочки не могли победить русской соли и русского ситца,
за которыми уже спешил недавно вошедший в моду
«фотоген» (керосин).
Едва ли думал Шамиль о том, что такое Россия.
Незнание было одним из элементов его отваги, но он
был удручен, измучен и обозлен неудачами.
Судьбой его была война.
Его жизнью явилось единственное в своем роде сра-
жение, длящееся десятилетиями, сражение почти без
перемирий, без пауз,— и он не мог видеть ничего другого,
кроме хода этого сражения и ему одному посвящал все
свои мысли. Оно одно было его деятельностью.
Когда-нибудь найдет его биограф ветхие записи, по-
луистлевшие обрывки воззваний и писем, раздумий и
дневников, таящих в себе повествование о духовной
жизни эпохи,— и удивительный человек, ни на кого не
похожий, ни с кем не сравнимый, откроется нам во
всей титанической отваге, и, может быть, тогда лишь
узнаем мы истоки его энергии и силы и до конца поймем
138
величие этой вдохновенной фигуры. Но тогда, при жизни,
сам он едва ли мог посчитать себя счастливцем.
Он шел в гуще неудач, как в глухом лесу.
Он мог только верить, что лес когда-нибудь кончится.
В эти дни явилась к имаму чеченская делегация по-
говорить о замирении с русскими. Не с*мея сразу появить-
ся перед имамом, делегаты решили облегчить себе путь
золотом и обратились к матери Шамиля. В семье имама
любили золото. Его теперешняя старшая жена Зейдат,
дочь праведника Джемал-Эддина, открыто брала взятки.
Его казначей Ходжио тоже брал взятки. Тесть наслед-
ника Кази-Магомы, Даниель-бек, всегда брал взятки.
Старуха приняла золото и взялась сама переговорить
с сыном; ей, как и многим, предложение чеченцев ка-
залось разумным.
Шамиль молча выслушал мать и, ничего не ответив
ей, ушел в мечеть. Трое суток не выходил он из мечети,
молясь и призывая себе на помощь спасительные ви-
дения. На четвертый день он созвал народ. Чеченцы
тоже пришли. Имам рассказал о чеченских намерениях,
не скрыл и того, что его мать приняла на себя позорное
предложение. Потом он сообщил о бывшем ему виде-
нии — дать сто ударов тому, кто произнес слова измены.
— Этим человеком была моя мать,— сказал он,— и
по воле божьей ей надлежит принять заслуженное на-
казание.
Народ оцепенел. Мать — священна. Горец, оскорбив-
ший мать, почитается вероотступником. Какое издева-
тельство над священным обычаем задумал имам!
— Но как сын, я обязан принять на себя заслуженное
матерью наказание! — закончил он.
И, скинув черкеску, вызвал своих экзекуторов и велел
им бить себя палками, как преступника. Помертвевшие,
те нанесли первые удары.
— Крепче! — прикрикнул имам.— Клянусь аллахом
не прошу никакого снисхождения!
Но тут народ, крича и беснуясь, отстранил палачей
и поднял имама с уже исполосованной спиною.
— Хорошо, пусть так. Но тот, кто в будущем заик-
нется об измене, будет немедленно казнен мною, кто
бы он ни был.
Чеченцы сели на коней и заторопились домой.
139
Чечня означала хлеб.
Более плоскостная и более плодородная, она была
страною землепашцев, и, следовательно, народ перено-
сил здесь войну чс большими потерями, скорее уставал
и выдыхался. Чечня была и более уязвима топографи-
чески. Лес — меньшее препятствие, чем горы, которые
являются готовыми крепостями.
Следовательно, предстояло воздвигнуть в Чечне ис-
кусственные горы, то есть построить большие, непри-
ступные крепости, прикрыть хлеб и людей, любящих
мирный труд.
Так родилась идея укрепления на Шалинской поляне,
в Большой Чечне.
Во времена имама аул лежал на поляне в густых
лесах, прикрывавших его от русских. Имам решил за-
городить поляну окопом длиною 750 саженей. Пять
тысяч чеченцев в течение трех месяцев воздвигли бруст-
вер первоклассной крепости, усиленный двумя оборони-
тельными башнями на флангах. Бруствер, упирающийся
в почти непроходимые лесные дебри, имел крутые откосы,
окруженные рвом и парапетами с живою изгородью.
В начале января 1851 года русское военное началь-
ство распорядилось взять Шалинский окоп штурмом.
С пятью батальонами пехоты и двумя эскадронами
драгун генерал Круковский тайно прорвался в тыл окопа.
Чеченское охранение растерялось. Все живое кину-
лось прочь от завала. Впереди всех со значком Хаджи-
Мурата промчались аварцы. За ними в щегольской уп-
ряжке бешеным аллюром пронеслась артиллерия, за
пушками — конники Батуки, пешие дагестанцы, местные
жители, и завал в течение часа опустел без единого
выстрела.
Никто из русских начальников сначала не понял,
что происходит, и не верил столь театральному исходу
дела.
Но именно так просто и закончилось дело с возве-
дением крепости в чеченских лесах.
Жители окрестных аулов стали выселяться в глубь
Черных гор.
Но расстаться с идеей обороны Большой Чечни Ша-
миль еще не хотел.
Вызвав из Дагестана свежие войска Даниель-бека и
придав им всю свою артиллерию, Шамиль приказал
безостановочно тревожить русских на реке Шавдоне и
140
Шалинской поляне. Хаджи-Мурата он бросает в Малую
Чечню против отряда генерала Слепцова. Талгику ставит
задачу прикрыть выходы из Шалинской поляны пятью
рядами бревенчатых завалов. Пушечные заводы работают
день и ночь. Уже объявлено по всем наибствам о пользе
и славе пушкарного дела и обещаны награды и почести
тем, кто посвятит себя пушкарскому искусству. Малень-
кие коннные батареи приписывались к каждому завалу.
В январе пушек было в три раза больше, чем в прошлом
году.
Но кадры артиллеристов отставали от роста промыш-
ленности. Новое оружие еще не приобрело своих энту-
зиастов, не сформировало мастеров.
На ночь артиллеристы благодушно расходились по
аулам, оставляя при пушках одних караульных. Заряд-
ные ящики тоже уходили в тыл, и в случае ночного
сражения нельзя было ни стрелять из пушек, ни увезти
их. Это подметили лазутчики Круковского, и однажды
все пушки Талгика были уничтожены. Рубка леса в
направлении следующего хлебного района — Мезинской
поляны — развернулась с утроенной энергией. Группа
богатых аулов, расположенных вблизи этой поляны, была
прикрыта от русских лишь бревенчатьши завалами, и
в феврале Круковский лихим ночным штурмом захватил
всю линию обороны Талгика. Печальный исход защиты
Шалинского вала ничему не научил чеченцев. Они туго
учились оборонительному бою, возлагая все упование на
спасательный маневр, которого так и не дождались.
В конце февраля перед полками Барятинского, воз-
главлявшего сейчас левый фланг кавказской линии,
открылись хлебородные поля Большой Чечни.
Батальоны с оркестрами и песенниками продвигались
в леса, рубили просеки и, незаметно теряя в будничных
перестрелках десятки людей, вели ту особенную жизнь,
которая так правдиво и сильно описана в кавказских
повестях Л. Н. Толстого.
Большая Чечня погибала.
Ее не могло защитить ни молодечество простых бой-
цов, ни отвага наибов. И Хаджи-Юсуф, слывший в
горах за египетского инженера, вновь представил Ша-
милю соображения относительно реорганизации армии.
Используя опыт солдат-перебежчиков, Талгик уже
141
многое сделал в больше-чеченских войсках. Давно уже
население было разделено на сотни, полутысячи и тыся-
чи, и развернуто обучение действиями в сомкнутом
строю. - Но привыкшие к анархии маленькие горские
Общины с трудом воспринимали суровую власть имама,
трудно мирились с потерей местной самостоятельности
и неохотно воспринимали новые обычаи войны, такие
чуждые всему их историческому опыту.
Из горных волков, любящих одиночное молодечество,
Шамилю надлежало создать солдата-строевика, подобно
русскому. Подражать ему было невозможно, скопировать
его было нельзя, воспитать подобных ему можно было
только веками.
Но иного выхода не было, и, хорошо понимая, как
будет тяжело ученье, Шамиль велел ускорить форми-
рование пеших регулярных батальонов в составе войск
Талгика, а также андийского Лабазана.
К концу 1851 года налицо имелось уже десять ба-
тальонов, но пятьсот бойцов в каждом. Батальоны стройно
двигались но команде, вполне прилично производили
несложные перестроения и разбирались в ружейных
приемах.
Произведя осмотр новому войску, Шамиль остался
им доволен и приказал немедленно проверить боем.
Сражение в Большой Чечне можно было завязать
в любое время. Отряд генерала Барятинского только что
остановился на роздых у Зарман-юрта, как со стороны
Герменчука, между реками Шавроном и Бассом, пока-
залась нехота, идущая в строгом порядке. Сначала
подумали, что это пластуны, но те ходили куда хуже.
Скоро выяснилось, что это горцы. Немедленно вылетели
против горской пехоты нижегородские драгуны в лоб,
казаки — на фланги.
Русскую конницу встретила кавалерия Саабдуллы,
героя урусмартанских боев, но, не выдержав удара дра-
гун, откатилась в сторону. Эскадроны на карьере вреза-
лись в пять батальонов Талгика, которые, с невозмути-
мым спокойствием построясь в карре, уже приготовились
отразить атаку штыками.
Зрелище невиданное!
Началась рукопашная. Раненые противники перегры-
зали друг другу горла. Лет пятнадцать не помнили на
Кавказе такой кровопролитной схватки. Рубились и ре-
зались больше часа. Прижатые к берегам реки Басе,
И2
горцы не могли маневрировать, отступать было некуда.
А на помощь драгунам спешили ширванские и анше-
ронские батальоны.
Оставив на месте боя человек триста раненых и
убитых, все остальные стали бросаться с высокого бе-
рега в реку.
Казаки и драгуны, насадив на примкнутые штыки
своих ружей головы горцев, двинулись назад с песнями.
Шамиль проиграл. Но в запасе у него имелся обычный
второй удар — в пасхальную ночь Хаджи-Мурат вторгся
в Дешлагар и отбил табун Самурского полка. Дешевый
успех этот опять ничего не решил, но произвел большое
впечатление на умы, как и все дела Хаджи-Мурата.
После своего знаменитого налета на Темир-Хан-Шуру
он успел сделать набег на Дженгутай и выкрасть мехту-
линскую ханшу, родственницу шамхала Тарковского,
затем нежданно-негаданно появился на Нухинском поч-
товом тракте, нацелясь на проезжающего наследника
российского престола, будущего царя Александра II,
едва не взял его в плен и вообще наделал много хлопот
кавказскому начальству. С четырьмя-пятью сотнями от-
борных всадников делал он сумасшедшие переходы до
полутораста верст в день, выматывая войска фальши-
выми тревогами, и, пользуясь суматохой, отовсюду ухо-
дил безнаказанно.
Он как бы противопоставлял свою систему войны
той новой, трудной и непонятной, которую упорно на-
саждал Шамиль, и в умах горцев система Хаджи-Мурата
имела все преимущества перед имамовой.
Еще два-три удачных набега, и он затмил бы в славе
самого имама. Шамиль не любил давать повода для срав-
нения себя с другими, но несколько сделанных им ошибок
в отношении ближайших помощников охладили верность
самых неподкупных и твердых. Разуверившись в пользе
крепостей, он поставил Хаджи-Юсуфа во главе одного
из чеченских наибств, вместо того, чтобы поручить ему
приведение в порядок внутреннего управления страною.
Обещав женить сына Кази-Магому на дочери наиба
Талгика, он изменил слову и женил на дочери Даниель-
бека. Умный и энергичный Талгик был оскорблен. Впро-
чем, недолго радовался и Даниель-бек. Каратинский
округ, возглавляемый им в качестве наиба, был вскоре
отдан его зятю Кази-Магоме, который заодно сделан
главным над четырьмя наибствами.
143
Старшим в Чечне сделан дагестанец Кибит-Магома —
и этим оскорблены и унижены все чеченские предво-
дители, представляющие в данный момент наиболее
талантливую часть-его командования, оскорблен и -сам
• Кибит, домогавшийся звания главного командира войск.
Но, оскорбляя верных и преданных, он щадил явного
врага, того, кто вслух осмелился перечить избранию
наследника и надменно обещал предоставить шашке
избрание имама.
Никто в горах не оспаривает теперь, что Хаджи-
Мурат — первый по храбрости и удаче. Давно уже также
забыто, что имел отношение к смерти имама Гамзата.
Его связь с русскими порвана. Его прежняя юношеская
близость к аварским ханам никому не внушает никаких
подозрений.
Победно закончив набег на Мехтулу, он пробрался
в Буйнакск, убил брата шамхалова Шагвали и, захватив
в плен семейство его и много трофеев, готов был рас-
пустить бойцов по домам, как Шамиль приказал сделать
набег на Табасарань.
Начало было удачно. Тогда Шамиль, развивая па-
раллельный удар, блокировал аул Гамаши с семью ты-
сячами бойцов. Русские медлили ввязываться. Игра
Шамиля была им еще не ясна. Ему, впрочем, тоже.
Вместо того, чтобы отвлечь на себя русские силы, он
ожидал успехов Хаджи-Мурата. Аргутинскому это пон-
равилось. Он двинулся вслед аварцу, и только тогда
Шамиль вышел из своего оцепенения, но было уже позд-
но. Восстания в Табасаране не произошло.
Шамиль должен был признаться, что кровавый и
изнурительный 1851 год не принес ему ничего, кроме
оскорбительных поражений.
Неудачи в Табасаране и на Гамашинских высотах
между тем возбудили в народе новый ропот. На всех
джамаатах громко заговорили о разорительности втор-
жений к русским, о том, что хозяйства пришли в упадок
и что слишком много осиротевших семейств, которые
приходится содержать обществом. Шамиль об этом знал.
Но он не обратился к народу с увещеванием, вместо
этого приказал расследовать причины поражения Хаджи-
Мурата в Табасарании.
Вскоре пробрались к имаму в Ведено и делегаты
кайтагских и табасаранских аулов. Их рассказы пролили
свет на печальный исход кампании. Хаджи-Мурат, го-
144
ворили они, действовал вначале с необыкновенною быст-
ротой, но понес значительные потери еще до того как
восстание окрепло и стало на ноги. Вместо того, чтобы
опереться на быстро собравшееся народное ополчение
и поддержать народ, аварец сражался только силами
своего маленького отряда и отступил, оставив восстав-
ших наедине с русскими. Имам нашел жалобу основа-
тельной. Хаджи-Мурату приказано было представить
объяснения. Тот ответил, что отступление его отборней-
ших джигитов было следствием очень сильного русского
нажима и что плохо обученные и неопытные в войне
табасаранцы не могли бы ему ничем помочь.
Жалобщики возмущенно отвергли это объяснение.
Они видели неудачу Хаджи-Мурата в другом: увлекшись
общим вниманием к себе со стороны народа и прель-
стившись оказываемыми почестями, Хаджи-Мурат, гово-
рили они, выставил себя единственным правителем и
вождем новых провинций, забыв об имаме, и, не умея
руководить мюридистским движением, только запутал
людей и, бежав со своей конницей, предал их. Это было
уже обвинением политическим.
Хаджи-Мурат ответил, что он спасал лучших людей
Аварии. Ответ никого не удовлетворил.
Быстро был созван совет имама. Кратко изложено
существо дела и обсуждено положение о снятии Хаджи-
Мурата с наибства с конфискацией всего его имущества.
Тут же, не откладывая дела в долгий ящик, авар-
ским наибом назначен Фет-Али из дома аварских ханов,
человек, близкий к аварской аристократии.
Хаджи-Мурат с тремя сотнями преданнейших нуке-
ров ждет своей участи в Хунзахе. Он не покидает Хун-
заха даже тогда, когда прибывший сюда Фет-Али пере-
дает ему приказание сдать в казну все свое добро. Он
отослал лишь трофеи Буйнакской экспедиции, всего
тысячи на четыре, но от сдачи личного имущества и
хунзахского дома решительно отказался.
Как бы не интересуясь более судьбою своего быв-
шего соратника, Шамиль выехал в это время в родной
аул Гимры. Приближался праздник Курбан-байрама, и
он рассчитывал провести его среди близких. Здесь, среди
воспоминаний молодости, он узнал о неповиновении
Хаджи-Мурата и, разгневавшись, прервал свой отдых.
Немедленно был послан приказ сыну Кази-Магоме, с
отрядом при восьми пушках двинуться в Тануху, а
Ш
окрестным наибам сообща занять Хунзах. Ставка имама
назначена в Цицукуне. Назревала гражданская война,
и Шамиль намерен был предотвратить возможные ос-
ложнения жестокою мерой. Между тем Хаджи-Мурат с
преданными ему аварцами, число которых возросло уже
до шестисот, заняв неприступную позицию близ аула
Батлагач, зорко следил за передвижением отрядов к
Хунзаху.
Ссора двух выдающихся горских вождей стала из-
вестна русским. Знаменитый лазутчик Барятинского
Сеид-Хаджи ухитрился пробраться в Аварию и тайно
встретиться с Хаджи-Муратом у Батлагача. Они обме-
нялись информацией, но Хаджи-Мурат не просил по-
мощи русских. Он сам еще неясно представлял, как
развернутся дальнейшие события. Они развернулись
остро. Как только отряды наибов стали стягиваться к
Хунзаху, Хаджи-Мурат напал на каждого из них в
отдельности и разогнал по очереди. Одновременно он
послал людей к Даниель-беку и Кази-Магоме просить
их содействия в примирении его с имамом. Разбитые
Хаджи-Муратом наибы со своей стороны тоже склони-
лись к миру. Уж очень велика была военная слава бывше-
го аварского наиба, и никто не чувствовал себя в силах
сразиться с ним и победить его.
Война с Хаджи-Муратом грозила расколоть горы,
чем непременно воспользовались бы русские.
И Шамиль понял это и, как ни оскорбительно было,
согласился на примирение. Обе стороны, впрочем, по-
нимали, что оно непрочно.
Но войска, собранные вокруг Хунзаха, были отведены,
взятые заложниками семейства некоторых приверженцев
Хаджи-Мурата выпущены, аварское же наибство по-
прежнему разделено на два: Хунзахское —- во главе с
племянником Хаджи-Мурата, Альбури, и Токитинское
(Западно-Аварское) — с недругом Хаджи-Мурата, Фет-
Али. Таким образом, аварское племя было размежевано
между двумя враждебными друг другу наибами и этим
успокоено надолго.
Что касается самого Хаджи-Мурата, то ему разре-
шено жить в любом ауле Токитинского наибства, на
глазах ненавистного Фет-Али, или переселиться в Ти-
литль, под надзор еще более нетерпимого Кибит-Магомы.
Сам же Хаджи-Мурат просил разрешения выехать
в Малую Чечню, к родственникам своей жены, но, не
146
получив разрешения на это, остался в хорошо укреплен-
ном Ватлагаче.
Здесь шпион Сеид-Хаджи посетил его вторично
Настроения Хаджи-Мурата были безрадостны. Он упре-
кал Шамиля в неблагодарности, в пристрастии к до-
носчикам, в нелюбви к чужим подвигам.
Подозрительность имама казалась ему простой за-
вистью. Теперь Хаджи-Мурат готов был оказать русским
некоторые услуги, как только переселится в Чечню.
Если же ему не удастся получить разрешение жить в
Чечне, он наделает имаму много хлопот и отсюда. Сеид-
Хаджи отбыл очень довольный полученными известиями.
Но невоздержанный и вспыльчивый Хаджи-Мурат гово-
рил, по-видимому, не с ним одним — слухи о том, что
готовится восстание против имама, распространились
повсеместно. И вот неожиданно для всех в чеченском
ауле Автур срочно созывается суд наибов, и бывший
шарский наиб приговаривается к смерти за измену.
Нудучи застигнутым приговором врасплох, в самим
начале военных приготовлений, Хаджи-Мурат 13 ноября
1851 года переправился с четырьмя нукерами за Аргун,
к русским. Они увидели хромого человека, невысокого
роста, с некрасивым жестоким лицом и невзрачною на-
ружностью. Это и был Хаджи-Мурат, слава гор.
Весть о том, что непобедимый Хаджи-Мурат перешел
к русским, потрясла Дагестан и Чечню. В Аварии же
это прозвучало общим несчастьем. Мюридизм лишился
своей самой доблестной вабли. Многие не скрывали, что
виной всему неуживчивость и черствость Шамиля. Рас-
плачиваться за тяжелый характер имама теперь прихо-
дилось всем вместе.
Да и сам имам сознавал, как говорили, опрометчи-
вость своего поведения в отношении аварского наиба,
но каяться было поздно. Надо было платить за ошибку.
Имам отправляется в большую инспекционную поезд-
ку но Чечне, стягивая туда силы для предполагаемой
зимней экспедиции. Он допускает, что русские исполь-
зуют Хаджи-Мурата на чеченском театре войны, и
деятельно готовится к отпору, не глядя на зиму. С ухо-
дом Хаджи-Мурата положение Чечни кажется ему еще
более угрожаемым.
На обратном пути он останавливался в аулах Аварии
и выступает в мечетях перед жителями.
Он старается внушить аварцам, что тем из них,
147
которые принимали сторону Хаджи-Мурата, нет причин
опасаться его возмездия, они в свое время и не могли
поступать иначе, потому что обязаны были повиноваться
.человеку, много лбт бывшему их предводителем. Если
они хотят, чтобы старое было забыто, пусть служат
новым наибам, как служили старому.
С молодости темперамент Хаджи-Мурата увлекал
его в сторону военной борьбы. Он всегда был там, где
совершались подвиги,— безразлично, за кого.
Неустанно ища путей к власти, он никогда не коле-
бался в выборе средств. Мгновенно схватывал ситуацию,
и, умело используя ее преимущества, он не раздумывал
о своем прошлом и не тревожился своим будущим. Ни-
когда не делал он ничего, что бы шло вразрез с его
выгодами. С тех пор, как случай превратил его в одного
из виднейших вождей мюридизма, он не переставал
надеяться, что со временем возглавит имамство, хотя,
кроме военного дарования, не обладал ни одним досто-
инством руководителя. Он был равнодушен ко всему,
кроме войны. Рожденный войною для войны, Хаджи-
Мурат только в ней, как в единственной цели жизни,
видел свое героическое призвание. Мир был для него
лишь вынужденным отдыхом после законченной и еще
не начатой операции. И в этом — жизнь. Но он не про-
щался со своей славою своего имени, когда, отправив
из Батлагача в Чечню добро — деньги, часы, шубу и
ковры, сносился с оппозиционерами имама, пытаясь
поднять восстание против Шамиля. Не простился он
со своей славой и тогда, когда выехал, по приглашению
имама, в аул Автур, где созван был духовный суд, якобы
для примирения его с Шамилем, и лишь в пути узнал,
что заочно приговорен к смерти по требованию Шамиля.
Он не чувствовал себя разбитым и в тот час, когда
выходил к русским. Славу свою он носил, как папаху,
и пока была голова на плечах, не тужил.
Прославив горы отвагою, он простодушно считал
себя вправе располагать народным движением как ему
будет выгоднее и не сомневался, что русские тоже по-
могут ему в этом.
Действительно, радость Воронцова была велика, ца-
ря — тоже. Лев Николаевич Толстой писал брату Сергею
в Тифлис:
148
«Если хочешь щегольнуть известиями с Кавказа,
то можешь рассказать, что второе лицо после Шамиля,
некто Хаджи-Мурат на днях предался русскому пра-
вительству. Это был первый лихач (джигит) и мо-
лодец по всей Чечне, а сделал подлость».
Популярность и военный вес Хаджи-Мурата среди
русских сразу выросли во много раз. Его сравнивали
то с Сапегою и Лисовским, то с Мюратом. А один из
заслуженных кавказских генералов характеризовал его
таким образом:
«Сказать, что это был храбрец и удалец из самых
храбрейших и удалых — значит еще ничего не ска-
зать. Бесстрашие Хаджи-Мурата было поразительно
даже на Кавказе. Но его отличие было не в этом
только свойстве: он был необыкновенный вождь ка-
валерии, находчивый, предусмотрительный, решитель-
ный в атаке, неуловимый в отступлении. Бывали
моменты, когда этот витязь держал — как на сково-
родке—столь умных полководцев, какими были
князь Аргутинский-Долгоруков и" победитель при
Краоне Воронцов... Словом сказать, перенеси этого
гениального дикаря всего, каким он был, в армию
французов, либо еще лучше — в армию Мольтке,
всюду Хаджи-Мурат явился бы лихим командиром
кавалерии и во главе ее со всякой армией был бы
совершенно на месте».
Генерал умолчал только об одной армии, которая еще
не решила, как ей поступить с Хаджи-Муратом,— о
русской.
Что сильнее в Хаджи-Мурате — ненависть к Шамилю
или ненависть к русским? Не случится ли, что, побе-
див с русской помощью Шамиля, Хаджи-Мурат сам
воссядет на «престол» имамом? — раздумывал Воронцов,
не зная, к чему склониться.
Пока русские штабы решали этот мучительно нераз-
решимый вопрос, старый Шамиль решился сразу.
Как ни был тяжел и безрадостен истекший год, те-
ряться было некогда.
Никогда — на протяжении столь немногих дней —
гений Шамиля не совершал такой огромной, такой на-
пряженной, такой величественной работы. Никогда мозг
его не был так наводнен титаническими идеями, как
149
накануне почти совершившегося разгрома его судьбы.
Удивительна в нем эта способность восставать против
неудач и несчастий и именно в них черпать мощь для
новых восхождений! Мирное существование не способно
вдохновить его ни на что заметное. Победы делают его
близоруким. Но он подлинно велик в поражениях. Чем
ниже надает он, тем выше взлетает. Он не боится упасть
и не страшится смерти, словно не сомневается, что и
она отбросит его от себя. Он верит силе своих костей
и знает, на что они способны.
«Что не убивает меня, то меня укрепляет», мог бы
сказать он о себе словами Ницше.
В ответ на бегство Хаджи-Мурата и на разговоры о
том, что рука имама забыла действовать шашкой, он —
зимою — созывает свои войска в грандиозный набег.
Наибы плетками сгоняют бойцов на сборные пункты,
так все утомлены. Год был плохой, кормил мало. Но
имам обещал командовать сам, и собралось тридцать
тысяч. Они спускались с гор в леса Малой Чечни, бу-
доража себя картинами грабежей в Грозной, но вдруг
имам повернул войска обратно. Гонец от сына сообщил,
что в Карате восстание. Махнув рукой на набег, имам
поскакал к сыну. Восстание было подавлено в несколько
часов, но когда — изможденный, почти не спавший в
течение многих суток — он на четвертом сменном коне
вернулся к войскам, обстановка изменилась не в его
пользу: русские отряды стояли на Хулхулау, преграждая
путь к Грозной.
Несчастный год! Год беспрерывных неудач и пора-
жений!
Знал бы он, что его неудача продлится еще добрых
восемь лет! Но этот гениальный бунтарь не ведал сомне-
ний и страха. Чувство близкой победы ему было присуще,
как хороший аппетит, который разгорается как раз тогда,
когда нечего есть.
Он знал свой народ и никогда не отделял себя от
него. Еще отваги! — обратился он к людям.— Еще не-
много усилий!
Он снова обещал бойцам, что сам поведет их в сра-
жения, и так как в войсках уже почти не было людей,
помнящих первую осаду Гимр, взятие Хунзаха и славу
Ахульго, а об этом обо всем шли лишь героические
легенды, все встрепенулись. Отпущенные домой верну
150
лись сражаться. Имам впереди зеленого знамени бро-
сился в атаку на Барятинского.
Двое суток идет сражение то на Аргуне, то у горящих
мезенских хуторов, то по террасам Черных гор. Ненуж-
ное, бессмысленное сражение. Ничего не решая, оно
длится, пока люди держатся на ногах, и прекращается
так же внезапно, как и началось.
Лес остается за имамом. Отлично и это. Он доволен.
Войска, распевая молитвы, расходятся по аулам. В их
тощих хурджинах нет никаких трофеев, кроме славы.
Но и ее давно не было. Они довольны.
Впереди у них по крайней мере два, а то и три
месяца отдыха.
Но у генерала Барятинского свои заботы. Зима про-
шла у него не блестяще, и наград не предвидется. Возни-
кает хаджимуратовский смелый, но в общем бесперспек-
тивный, план кавалерийского набега на Кумыкскую
плоскость через знаменитые маюртумские заросли ореш-
ника, в непролазной чаще которого мог укрыться де-
сятитысячный отряд.
Имам въехал в аул Осман-Юрт, окруженный поющи-
ми и стреляющими в воздух телохранителями. Еще
накануне было известно, что он остановится в доме
узденя Тарама и, по адату, на него и должна была
пасть вся тяжесть приема имама и его свиты. Ночью
Тарам бегал из сакли в саклю и собирал у жителей
яйца, сыр и муку. Давали туго. Торговались упорно.
Но утром, когда кортеж Шамиля показался на улице,
народ бросился целовать руки своего великого правед-
ника, и те, что ночью отказывались дать даром кусок
СЫРУ для его приема, теперь плакали и бесновались от
умиления и восторга.
Пленные русские, жившие в этом ауле, встречали
имама вместе со всеми, а старший из них был даже
представлен высокому гостю. Тарам вел под уздцы серого
коня имама. Шамиль в черкеске плотного русского сукна,
с пистолетами в отличных кобурах, держал в руках сло-
женный зонтик.
Он показался пленным довольно полным, а лицо,
покрытое веснушками и оспинами, приятным и умным.
Борода, блестяще-рыжая от хны, осторожно шевелилась,
когда он говорил.
151
Он выглядел очень уставшим и немного рассеянным.
Ни на кого не глядя, медленно вошел в дом, важно
сел на ковер в кунацкой и задумчиво устремил глаза
поверх людейл Мюриды шумно заняли посты у дверей,
у окон, за саклей и на ее крыше, никого не пуская к
имаму. Подали калмыцкий чай, вареную баранину с ме-
дом, яичницу, орехи и сдобные пшеничные лепешки.
Имам ел лениво и осторожно, почти ни с кем не го-
воря и едва слушая хозяина. Лишь окончился обед, имам
прилег отдохнуть и едва задремал, как гонец от наиба
Талгика разбудил его: Барятинский входит в заросли
маюртумского орешника! Не решаясь остаться ночевать,
имам сейчас же сел на коня. Все окрестные аулы были
объявлены мобилизованными. Люди поскакали и побе-
жали пешком по всем дорогам к Маюртуму, в орешник,
в чащи.
Приказ имама был короток:
— Все в орешник! Там найдете русских! Убивайте,
сколько пошлет вам аллах!
Три часа жестокой резни вознаградили имама за все
неудачи года. На обозных повозках и артиллерийских
лафетах русские увезли сто восемьдесят человек ране-
ных, да на руках вынесли еще около двухсот, оставив
в орешнике около сотни тел.
Это была подлинная победа, и имам воспрянул ду-
хом. Никогда не отдыхая мосле неудач, он не почивал
на лаврах и после успехов. Теперь уж, конечно, не
стоило отдыхать, и салатовскому наибу Каир-беку велено
было тревожить русских изо всех сил.
Чечня немного передохнула, отстроилась, засеялась.
Пора было начать в другом месте, чтобы позволить че-
ченцам хотя бы снять урожай.
НА ЮГ!
Вернувшись в Ведено после маюртумской победы,
имам опять начал ту жизнь, которая давно уже состав-
ляла для него обязательный обряд,— принимал жалоб-
щиков и просителей, беседовал с вызванными наибами
и, в качестве высшего судьи, решал запутанные про-
цессы. Заседания совета были регулярны, и они отни-
мали большую часть времени, но часы, отведенные при-
ему жалоб и просьб, чаще всего проходили впустую.
152
Давно уже наибы отучили население бегать к имаму
с жалобами на ошибки местного руководства. Не каж-
дый рисковал ослушаться. Да и сам имам стал подозри-
тельней и строже. За простой жалобой он пытался уви-
деть недовольство властью вообще, и люди без заслуг
избегали представляться в Ведено.
Сейчас он меняет сложившийся порядок, сам вызы-
вает наибов и почетных людей, но только с юга. Лез-
гины становятся наиболее частыми гостями его столицы.
Он беседует с ними по-лезгински, хотя аварский язык
давно уже провозглашен государственным. Лезгины, од-
нако, не знают аварского. Имам спускает им эту небреж-
ность.
В совете только и разговоров, что о Джаро-Балка-
нах да о Кахетии. Съезжаются опытные проводники,
бродячие торговцы — казикумухцы и азербайджанцы.
Члены совета — Джемал-Эддин, тесть имама, и Даниель-
бек, тесть наследника — южане; у них на юге большие
связи, они по горло заняты встречами с приезжающи-
ми. Член совета, провозглашенный когда-то регентом,
Албаз-Дебир, инспектирует пороховые заводы. Вьючные
караваны забирают порох для округов, пограничных с
Кахетией. Очередной оперативный план предусматрива-
ет прорыв на юге. Оставляя в покое ополчения Север-
ного Дагестана и Чечни, имам подымает сейчас свежие
силы четырнадцати южных обществ, не считая Кази-
Кумуха. Эти люди воевали, впрочем, довольно мало, но
они сыты, не истощены разгромами своих аулов. Добро
Кахетии издавна привлекает их рассеянное внимание.
Они готовы.
Наследник Кази-Магома и .тесть его Даниель-бек
возглавляют южную армию, которая сразу срывается с
места сотнями отдельных групп и объединяется у Мес-
сегельгерского укрепления, которое и подвергает блока-
де. Неудача с осадою Ахты заставляет горцев быстро
штурмовать Мессегельгер, но русский гарнизон тоже не
забыл славы Ахты и зарывается в землю.
Имам пока не участвует в южном рейде. Он берет
на себя, как всегда, самое трудное и рискованное —
обеспечить роздых Чечни на время южного набега, и с
двенадцатью тысячами дагестанцев появляется в долине
реки Мичик.
Предприимчивый начальник левого фланга кавказ-
ской линии генерал Барятинский требует за собой не-
153
ослабного наблюдения. Небольшая стычка на берегах
Мичика заканчивается в пользу Барятинского. Шамиль
отходит, установив, что русские не затевают в Чечне
-ничего важного, но, из осторожности, он все еще не
распускает северных отрядов. Этот блестящий князь Ба-
рятинский, ищущий военной славы и очень опытный
в делах Кавказа, сторонник рискованной игры. Он ни-
когда не сидит спокойно. Сейчас его отряды тревожат
Чечню. Никто не может сказать, серьезны ли его на-
мерения.
Наибольшую опасность представляет, однако, не сам
Барятинский, а состоящий при нем в качестве совет-
ника беглый наиб Бата.
Некогда один из самых инициативных чеченских
начальников, превосходный организатор лазутчиков, он
всю службу шпиона перенес теперь к Барятинскому.
Лазутчики, работавшие у него, когда он был наибом
Шамиля, преспокойно продолжали работать у него, когда
он сделался наибом Барятинского.
Обосновавшись в Андреевом ауле, Бата поселил там
и многих эмигрантов из имамата. Аул превратился в
крупный центр враждебной имаму агитации, в гнездо
интриганов, в лагерь диверсантов. В Андреевом ауле,
по совету Баты, создан был туземный шариатский суд,
почти такой же, как у имама, и даже грамотнее.
Ученый-археолог и нумизмат, полковник Бартоломей
составил положение об управлении чеченцами. Если у
Шамиля запрещалось сочинение песен и сказание ле-
генд,— у Баты оно высоко возносилось. Если у Шамиля
каждое племя было равно перед другим,— у Баты су-
ществовали различия. Зная, что чеченцы называют себя
аристократами гор, а дагестанцев — мужиками, Бартоло-
мей решил позаботиться о возвращении в быт чеченца
его национальных черт и расслоить чеченцев на жителей
Ичкерии, Анди, Салатавии, Мичика, то есть подорвать
все то, что успел сделать Шамиль в цементировании
чеченцев как одного народа. Опасность от всего этого
грозила большая, но сейчас было не до нее. В конце
концов, поручив мичиковские отряды Талгику и Дубе,
имам помчался на юг, к Мессегельгеру, где штурм не
решил дела; он промчался из Чечни, не заглянув в
Ведено. Русские отряды на Турчи-Даге, в центре Да-
гестана, стояли вполне спокойно. Вести их, в случае
тревоги, должен был только что вернувшийся из-за
154
границы одряхлевший после апоплексического удара
Аргутинский. Лазутчики передавали, что он и сейчас
плох. Его, следовательно, можно было не опасаться.
Учтя это важнейшее обстоятельство, Шамиль рискует.
Он посылает приказ Кази-Магоме не медля вторг-
нуться в Кахетию, Даниель-беку — прикрывать движе-
ние Кази-Магомы. Мессегельгер же он оставляет. Не-
опытные во взятии крепостей южане что-то слишком
долго возились с крохотным гарнизоном. Началось ве-
ликое движение на юг, движение, о котором годами
мечтал и которое так часто и без успеха предприни-
мал он. На юг!
Он был сейчас географом. Видение новых стран и
народов, еще не внесших доли в его живительное дви-
жение, определяло сущность его стратегии. Он широко
распахивал двери к соседним народам.
Аргутинский, действительно не вполне еще оправив-
шийся от удара, считал, что больших дел в этом году
не будет, и войска его праздно стояли лагерем на Турчи-
Даге, ничего не зная о том, что затевалось у Шамиля.
В течение всего лета Аргутинский спокойно оставал-
ся на Турчи-Даге, о котором вспоминал даже в Лондоне,
находя, что тамошние туманы очень напоминают турчи-
дагские.
Тут в середине августа его и застали первые вести
о сражении в долине Самура.
В ночь на 27 августа он узнал о рейде Шамиля.
С рассветом 28-го вместо зори пробили генеральный
марш и стали седлать коней, снимать палатки и гру-
зить пожитки на обозные повозки. Сентябрь в горах
Дагестана — месяц предательский, но в 1853 году он
был исключительно плох. Проливные дожди со снегом
на глинистых дорогах Казикумуха способны были со-
рвать всю операцию Аргутинского. Но выбора не было.
Куда идут, никто не знал.
Не знал этого точно и сам князь Моисей Захарович.
Его вело чутье.
Пройдя Хосрек, он повернул направо и стал подни-
маться на хребет Нос-Даг. Полузамерзшие, по-летнему
одетые, солдаты его едва передвигали ноги. С Нос-Дага
спустились к Самуру. Противника не было. Удалось
узнать, что Шамиль промчался на лезгинскую линию.
Аргутинский решил идти за ним. Путь выбран был са-
мый короткий, то есть по воздушной прямой через хребет
155
Дульчи-Даг, хотя местные жители и те никогда не
рисковали пересекать горы в осенние и зимние месяцы.
Дней за двенадцать до Аргутинского по этому пути
пронесся Шамиль, но он был с небольшим конвоем,
без тяжестей.
И тридцатого августа войска уже начали поднимать-
ся на Дульчи-Даг, первый отрог большого Кавказского
хребта. Затея была безумна, не в духе Аргутинского-
Долгорукова, славившегося осторожностью.
Дождь, шедший за отрядом из Кумуха, сменился
туманом, таким плотным, что проводники перестали
распознавать направление.
Офицеры ворчали, солдаты предвидели дурной исход
дела.
Отряд двигался в один след, гуськом. Людям прика-
зано было не терять друг друга из виду, чтобы не заблу-
диться в лабиринте ущелий.
Взобравшись за сутки на высоту десяти тысяч футов,
начали спуск, чтобы сейчас же перевалить через второй
хребет, Гутур-Даг, на склонах которого не было даже
й пешеходных троп.
Шли по скользким осыпям, по краям обрывов, вьюки
несли на руках. У кого кружилась голова, того с за-
крытыми глазами волоком перетаскивали товарищи.
Многое испытал кавказский солдат, но такого с ним
еще не случалось. Гутур-Даг был пройден в течение
вторых суток. Впереди лежал третий и самый трудный
хребет — Коссурский. Войска едва держались на ногах,
но Аргутинский приказал двигаться вперед без дневок.
К перевалу вел такой страшный подъем, что авангард
начал взбираться до света, а арьергард мог тронуться
с места только в сумерках. Многие офицеры думали,
что Аргутинский сошел с ума. Он вел отряд на верную
гибель. Через год этот переход через Кавказский хребет
многие историки называли суворовским.
Если сравнивать одни геофизические условия,— срав-
нение, пожалуй, действительно в пользу Аргутинского.
Вот только противника нигде не было. Отряду угрожали
зима и горы, но чем выше забирался он, тем выигрыш-
нее становилось его положение. Конечно, в том случае,
если люди еще живы.
К исходу седьмого дня войска, однако, еще не до-
стигли Гутур-Дага. Приходилось пробивать дороги в сне-
гу и часто останавливаться для осмотра обмороженных.
150
Собственно, обморозились более или менее все.
Решив, что большой отряд слишком громоздок для
«прыжка» через последний хребет, Аргутинский бросил
войска и обозы у Коссура, а сам налегке, с Ширванским
полком, дивизионом драгун и четырьмя орудиями, быст-
ро двинулся далее.
Третьего сентября он подошел к Гутур-Дагу. День
был морозный и солнечный. Людям было приказано на-
мазать веки пороховой мякотью или начернить сажей,
и все же были случаи потери зрения.
Стояла могильная тишина, словно в воздухе замерли
все звуки. Только далеко внизу клубился Самур. Отда-
ленный грохот его один доносился сюда.
На маленьком сером коне, которого вели под уздцы
два нукера, в простой шинели, поверх которой была
наброшена рыжая латанная бурка, впереди колонны ехал
Аргутинский. Ему уже было под шестьдесят, и тучность
его переходила в обрюзглость. Одни маленькие, припух-
шие глаза сохранили прежнюю строгую живость.
Конь зарывался в снег по грудь, нукеры по плечи.
Шли не более километра в час. Не ноги уставали, а
руки, потому что «шли руками», беспрерывно разбра-
сывая и отгребая снег. Шли без привалов, боясь поте-
рять последние силы. Шли на одних мерзлых сухарях.
— Оставьте в покое только мертвых, всех остальных
гоните вперед и вперед,— говорил генерал.
И отряд поднимался безостановочно
сорок три часа.
Таких случаев не было и в швейцарском походе
Суворова.
Сорок три часа шли вверх!
Первыми вскарабкались драгуны и батальон шир-
ванцев.
С Гутур-Дага, с высоты четырнадцати тысяч футов,
города, лежавшие за сотни верст,— Царские колодцы,
Манглис, Белый ключ — казались светлыми точками на
темной земле, и в Закаталах, лежавших у подошвы
хребта, верстах в двадцати, можно было пересчитать
окна. Никогда еще кавказский солдат не забирался так
высоко под облака. Противника нигде не было. Но глу-
хая гроза выстрелов угадывалась со стороны Мессегель-
гера. Не ожидая подхода остальных батальонов и орудий,
Аргутинский стал спускаться в Закаталы, рассчитывая,
что как только горцы его заметят, то снимут осаду.
157
Было близко к закату, когда начали спуск. Кавалерия
шла почти на рысях, а пехота — бегом; все же засветло
едва удалось миновать опаснейшие места спуска. Тут
.тропа, не шире полуаршина, скользила но верху сугроба,
образовавшего между скал висячий мост над пропастью.
Драгуны проскочили, но ширванцев Аргутинский
остановил. Не было никакого смысла рисковать ими,
потому что иушки-то уже наверняка здесь не прошли бы.
С неполною сотней драгун он заторопился дальше,
приказав:
— Дать три залпа в воздух! Примкнуть штыки!
Шашки наголо! Ура! Ура! Ура!
В чистом разреженном воздухе гор звук разносился
далеко. Он достиг Мессегельгера. Блеск стали на снегу
был виден издалека. Отряд заметил передовые заставы
горцев.
— Даже Аргун не может пройти там, где никто не
ходил,— сказал Шамиль, когда ему растерянно сообщи-
ли о спуске с гор какого-то отряда.
Но сообщение немедленно подтвердилось, и в ту же
ночь Шамиль снял осаду и ушел с войсками в Джур-
мут, даже не выясняя сил и средств Аргутинского
Шамилю с этим Аргуном никогда не везло. Никогда
нельзя было угадать, что предпримет этот ленивый и
малоразговорчивый старик. Уверенность Шамиля в том
что русские не умеют сражаться в горах зимою, теперь
рассеялась. Русские солдаты были способны на все
Зимний поход Аргутинского ошеломил его. Шамиль
растерялся и упустил время.
Это было почти ничем непоправимой его ошибкой,
новая война России с Турцией была на очереди, и угро-
за горцев Кахетии и Тифлису могла иметь большое
значение.
Имам, склонный более к медлительности, чем к нерв
ной поспешности, на этот раз беспричинно поторопился
отступить, а русские генералы, так часто делавшие ошиб-
ки торопливости, сейчас, против обыкновения, медлили
использовать блестящий успех Аргутинского, загнавше-
го Шамиля в горные трущобы юга и совершенно отре-
завшего его от Чечни. Эта простая случайность свела
победу Аргутинского к партии вничью. Генерал вернулся
в Турчи-Даг, повторив переход через снежный хребет
И Шамиль выскочил из мешка.
Великий подвиг русских солдат оказался бесцельным
158
Введенный в заблуждение своими английскими друзь-
ями, Воронцов долго был убежден, что войны с Тур-
цией не будет. Уверенность эту Воронцов сохранил с
самым необдуманным упрямством до зимы 1853 года и
был чрезвычайно ошеломлен, когда, не объявляя войны,
турки вторглись в Гурию, захватили укрепление Нико-
лаевское, под Батумом, и повели наступление на Ахал-
цих и Александрополь.
Что было бы, если б Шамиль сражался в Кахетии!
И Шамиль, едва узнав о войне, сделал все для исправ-
ления своей осенней оплошности. Столица имама пре-
вратилась в военный табор. Делегации от аульских
обществ, и наибств, конники связи, сдатчики серы, селит-
ры и соли толпами торчали возле имамского дома. В сол-
датской слободке Чирник без отдыха изготовляли порох
и пушки.
Двадцать шестого мая столичный аул Ведено разбу-
дили выстрелы пушек. Стреляла вся резервная артил-
лерия имама. Гул достиг передовых русских укреплений
и здесь тоже всех поднял на ноги.
В праздничной белой черкеске, увешанный дорогим
оружием (он не чурался роскоши в особо торжествен-
ных случаях), вышел имам в мечеть лично совершить
служение. Его конвой и местные мюриды выстроились
шпалерами от дворца до мечети. Пленные солдаты играли
на барабанах, и в тонкий вопль «Ля иллях Алла...»
вплеталось их громкое «ура»!
После молитвы в мечети имам объявил в обстановке
наивысшей торжественности, которую только допускала
жалкая мечеть его молодой столицы, о полученном от
турецкого султана известии, что он соединится с горцами
пятнадцатого июля. Новость облетела горы.
Вот оно, наконец, то решительное сражение, кото-
рого ждали десятилетиями! Значит, недаром было отдано
столько сил неравной борьбе, недаром надеялись на еди-
новерную Турцию. Все решится сейчас или никогда.
Энтузиазму не было границ. В бой собирались все, от
мала до велика. Наибы, которые последние четыре года
сгоняли войска почти всякий раз принудительно, теперь
не знали, как отделаться от людей. Брали самых испы-
танных и здоровых. Совет имама заседал почти еже-
дневно. Съехавшиеся в Ведено наибы составили как бы
своеобразный комитет обороны или импровизированный
генеральный штаб.
159
Известие, которое Шамиль — в целях более успешной
пропаганды — назвал письмом султана, было всего лишь
сообщением командующего анатолийской армией турок
о том*,, что его армчия двигается к Тифлису и что жела-
тельно встречное движение Шамиля из Дагестана. Ша-
миль умолчал о характере просьбы даже в своем совете.
Он не сказал, чего от него хотят турки, даже наибам.
Описывать события не такими, каковы они были, а
такими, какими он хотел их видеть, было в характере
Шамиля.
В совете деятельно разрабатывается план налета на
шамхальство Тарковское, и шпионы немедленно доно-
сят русским штабам, что пятнадцать тысяч конных и
пеших с десятидневным запасом продовольствия ждут
приказа имама.
Воевали тогда доверчиво. Шпионам верили больше,
чем своей разведке, и никому не показалось странным,
что для разгрома шамхальства пятнадцати тысяч войска
многовато, а главное — им не нужен десятидневный
заипс питания.
Русские поэтому честно собирали силы у Хасавюрта.
И вдруг Шамиль, во главе всех пятнадцати тысяч, снова
ринулся на Кавказ, на лезгинскую линию, к Грузии.
Аргутинского уже не было, он умер после своего
знаменитого похода.
Молниеносно проскочив Дагестан, Шамиль лавиной
свалился в долины Кахетии, атаковал укрепление Шиль-
ды и, переправив авангард Кази-Магомы через реку Ала-
зань, приказал ему вести разведку в направлении Те-
лава. Город в панике разбежался. Дорога на Тифлис
оказалась во власти беженцев. Бежать собирались уже
и из Тифлиса. Воронцов до того растерялся, что при-
казал вооружить местных армян.
В этот столь неожиданный выигрышный момент Ка-
зи-Магома получает странное приказание отца—-вер-
нуться. Его передовые отряды, успевшие сжечь несколько
кахетинских деревень да разграбить Цинандали — родо-
вое имение князей Чавчавадзе, повернули обратно. Люди
не догадывались, что что-то произошло. Им, наоборот,
казалось, что это был хороший, сытый набег: они захва-
тили в Цинандали массу добра и вели в плен двадцать
два человека из княжеского дома. Это была их самая
победоносная «война» за последние годы. Все были
веселы и довольны. А когда обнаружилось, что среди
100
пленных две внучки последнего царя Грузии Геор-
гия XIII, всех участников дела охватил восторг. Удача,
удача! — говорили все удовлетворенно.
И лишь один Шамиль, упорно хранивший до сих
пор молчание об истинных задачах похода, знал, что
удачи не было, и чувствовал, что ставка на Турцию
проиграна им окончательно.
Только что вернулись его люди, посланные им к ту-
рецкому паше в Каре, и привезли дурные известия —
карсский паша делал выговор Шамилю за несвоевремен-
ное выступление, ставя имама в положение своего мел-
кого подчиненного, давал грубые указания на будущее
время.
Карсский паша, если только это был он (иные го-
ворили, что это был английский генерал Вильяме), не
знал, с кем знакомится. Можно, пожалуй, усомниться,
было ли письмо именно от паши.
Отношения имама с иностранными государствами
были всегда так расплывчаты, что ни одно событие из это-
го ряда не поддается точной проверке. Но если вспомнить,
что во главе европейской армии турок стоял Омер-паша,
бывший австрийский офицер Михаил Ватос, что венгер-
ский генерал предназначался в командующие малоази-
атской армией, и что Арелан-паша был некогда польским
графом Быстровским, Искандер-бей — графом Ильин-
ским, Куршид-паша — французским генералом Гюйоном,
а Бейрам-паша — англичанином, то мнение некоторых
военных историков, что турецкие штабы, особенно в
Малой Азии, напоминали эмигрантские кафе, не пока-
жется пустою фразой. А если так, там должны были
правильно учесть значение и роль Шамиля и не пи-
сать ему глупых писем.
Но как бы там ни было, а Шамиль в июле 1854 го-
да вернулся со своим отрядом в горы, отрешившись
от мысли действовать в Закавказье. Этот шаг был ра-
вен для него катастрофе. Положение всей русской армии
за Кавказом зависело сейчас от действий имама. Без
труда мог он отрезать Тифлис от Северного Кавказа
и поднять в тылу русской армии магометанские области.
Странное письмо из Карса сослужило русскому ору-
жию незабываемую услугу. Пытаясь умалить значение
кахетинского рейда, знаток Кавказской войны Зиссерман
говорит:
6 Заказ 096
161
«ни материальные средства, ни организация пол-
чищ Шамиля, ни военные способности большинства
его помощников, ни степень мужества горцев в войне
наступательной4; вдали от своих аулов, не позволяли
ему совершить серьезные предприятия».
В свете времени — это так. Но в летние дни 1854 го-
да прыжок горцев в Кахетию казался страшным.
СЫН ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ
В мохмейт, когда навеки исчезла древняя надежда
на Турцию и перед оскорбленным, сбитым с толку има-
мом открывалась пустота неизвестности, случай принес
ему утешение. Быстрый на агитационные выводы, имам
представил его большой победой.
Дело шло о княгинях, плененных в Цинандали. Две
княгини — Орбелиани и Чавчавадзе, княжна Бебутова
с детьми и француженкой-гувернанткой уже прибыли
в горы. Скандал для Воронцова получился необычайный.
Подумать только, под носом у самого наместника гра-
бят крупнейшего грузинского феодала и увозят в горы
внучек грузинского царя, словно нет никакой армии и
никакой власти и Кавказ не находится в состоянии
пусть медленного, но безусловно неизбежного, уже
почти достигнутого покорения!
Скандал! Скандал! Скорее выкупить их, или обме-
нять, чтобы прекратились все разговоры дома и за гра-
ницей.
Менять! — Шамиль тоже думал об этом. Давно ожи-
дал он такой драгоценной добычи, за которую ему дадут
любую цену. Двенадцать лет назад он пробовал запросить
ее за генерала Орбелиани, тогда ее не дали и грузина
пришлось обменять на несколько раненых пятисотен-ных.
Теперь, не ожидая отказа, Шамиль снова назвал свою
цену с небольшим повышением: сына Джемал-Эддина
и миллион рублей серебром!
Сына ему пообещали без разговора, относительно
миллиона стали торговаться.
Взятый в 1839 году под Ахульго девятилетним маль-
чиком, сын Шамиля вырос в русского гвардейского
офицера и был известен в столице и при дворе. Импе-
ратор Николай I подчеркнуто ему покровительствовал.
162
Влюбившись в молодую помещичью дочку, Джемал
Эдднн затеял на ней жениться. Для этого ему надо
было принять православие. Царь пообещал быть «крест-
ным отцом». Начались занятия катехизисом. Кажется,
свадьба была уже назначена. И вдруг эта пренеприят
нейшая цинандальская история, сумасбродный отец
требует себе давно утерянного сына, надежду старости,
и царь, вчера готовый принять юношу в лоно право-
славия, весьма любезно обещает его вернуть отцу.
Занятия катехизисом прекращаются. Гвардейца готовят
к отъезду. Он пытался бежать. Его нашли и, заботливо
окружив надежной свитой, повезли на Кавказ — менять.
Между тем имам быстро уступил с миллиона до трид-
цати тысяч. Неожиданно выяснилось, что его казначеи
не умеют считать выше этой суммы. Да и для нее потре-
бовалась специальная тренировка. Высыпали мешок фа-
соли и считали, раскладывая зерна по кучкам. Имам
непременно хотел получить деньги мелким серебром, и
это опять причинило массу хлопот. Затем бесчисленные
переговоры о месте и порядке обмена. Перерывы в пе-
реговорах. Попытки обеих сторон — и особенно Шами-
ля — продлить сладостную дипломатию и обмануть про-
тивника неожиданным ходом. А не подменен ли Джемал-
Эддин? Едут его узнавать. Опять торговля. Хорошо,
тридцать тысяч за княгинь и детей, а слуги?
Делегаты Шамиля торгуются с Чавчавадзе в при-
сутствии Джемал-Эддина. Гвардеец смущен и разгне-
ван. Ему все кажется балаганом. Он вырос в Рос-
сии и гор не помнит, но он видит, что здесь грязно,
бедно, не будет ни книг, ни маскарадов, ни веселых
пирушек.
— Я возвращаюсь к вам без особой радости,— откры-
то говорит он делегатам отца.
Офицеры сдерживают его. Он может испортить отно-
шения со своими будущими подданными. Ведь теперь
он, а не Кази-Магома законный наследник имама.
— Да черт их возьми!.. Буду я с ними церемонить-
ся! — отвечал Джемал-Эддин.
Наконец, 10 марта 1855 года, на старой просеке у
реки Мичика, был назначен обмен. Кажется, все. Но
накануне Шамиль присылает в укрепление Куринское
гонца с просьбой немедленно командировать к нему рус-
ского переводчика Исаака Грамова, который однажды
уже был у имама все по тому же вопросу. Никто не
6*
163
может понять, в чем дело и что еще взбрело в голову
имама.
Грамов находит имама в одном из двух полуразру-
шенных жилищ4 в ауле Майгруп. В другом содержатся
пленницы. Имам дремлет на ковре у пылающего камина.
По-видимому, он не спал в эту ночь, он утомлен.
— Подать чаю! Мой Исай-бек замерз в дороге. Са-
дись, грейся! Потрудился для доброго дела, и бог награ-
дит тебя за это.— И видно, что имам чем-то встревожен,
чем-то испугай и не в силах скрыть это.
Мелочно устанавливает он церемониал обмена, кото-
рый состоится завтра. Он откровенно озабочен, не об-
манут ли его русские. Княгинь отобьют, а сына опять
оставят у себя. Этого не может быть!
— Можешь ты ручаться, что со стороны русских не
будет вероломства?
Грамов отвечает, что уверен в честности русских.
— Что сын? Здоров? — неожиданно спрашивает за-
тем Шамиль.
— Слава богу, здоров.
— Он, говорили мне, ни слова не знает по-нашему?
— Но вы не притесняйте его за это, поживет с вами,
и выучится.
— Будет у меня жить, как захочет. Пусть только
живет со мной.
Старый имам, прищуря глаза, задумчиво глядит в
огонь. Пятнадцать лет он ждал этого дня, иногда пе-
реставая верить, что такой день настанет.
— Только бы все кончилось честно, без веролом-
ства,— говорит он словно про себя.
Судьба пожалела имама: сын-пленник возвращен до-
мой. Позора нет. Быть может, имам размышляет о том,
в чем секрет уступчивости русских в отношении сына?
Но он не может усомниться в Джемал-Эддине. Нет, они
его не испортили. Он прежний. Опытный. Все русское
знает. Все их секреты, черты, повадки ему открыты.
Будет хорошим помощником. Имам ждет, не намекнет
ли о чем-нибудь страшном Грамов. Но тот молчит.
— Исай-бек, скажи по совести, что делается сейчас
в Севастополе? — наконец, спрашивает он. Вопрос поис-
тине праздный. Завтра все он узнает от родного сына.
— Три царя не могут взять одну крепость,— задум-
чиво говорит он.— Стыдно. После этого я могу гордиться,
что один веду войну с русскими... Впрочем, правду ска-
164
зать, не я веду войну, а грязь и леса Чечни, да скалы
моего Дагестана.
Случайно он узнает в разговоре о кончине Николая
Первого и надолго задумывается. Да, странное совпаде-
ние. Умер царь, с которым он воевал всю свою жизнь,
и он узнает о его кончине в день возвращения сына.
Мистическая душа Шамиля видела в этом совпадении
что-то свое.
— Наследует тот, который недавно был у нас на
Кавказе? — спросил он.
И должно быть, вспомнился ему при этом Хаджи-
Мурат. Немножко больше усилий — и теперешний царь
давно сидел бы в яме, в Ведено.
Большое дело могло тогда получиться. Но Хаджи-
Мурат вот уже два года как умер, погиб у русских.
Чего он хотел, возвращаясь в горы из почетного рус-
ского плена? И почему русские убили Хаджи-Мурата,
вместо того, чтобы дать ему солдат и направить против
имама? И зачем понадобилось их знаменитому хакиму
Пирогову, которого знали и ценили в горах за опери-
рование одного из наибов, послать голову Хаджи-Му-
рата в Петербург, в какую-то кунсткамеру?
Да, Хаджи-Мурата больше не существовало. Царя
тоже. Но все таки царь был крепкий, каков-то будет
новый.
Время бежит. Скоро рассвет. Имам и Исаак Грамов
дремлют у камина.
Наконец, имам выходит из своего оцепенения.
— Поезжай. Привези мне сына!
Через несколько часов, когда русский отряд подхо-
дит к одному берегу Мичика, имам уже ждет его на
другом, стоя на коленях под черным зонтиком и глядя
в подзорную трубу на русских и сына.
Позади имама, в неслыханной тишине, замерли пять
тысяч всадников.
Арбы с пленницами и Джемал-Эддином съехались
у реки, обменялись приветствиями и разошлись.
И вот уже Джемал-Эддин окружен любопытной и
почтительной толпою горцев.
В двенадцати шагах от отца казначей Ходжио встре-
чает его с узлом.
— Переоденься,— шепотом говорит он.— Имам хочет
видеть тебя в родной одежде.
— Что за странное требование! Как же я буду тут
165
переодеваться? Из отряда все видно. Там женщины!
— Ничего, мы отойдем под дерево.
Скрепя сердце, набросил на себя Джемал-Эддин рос-
кошный шелковый бешмет, черкеску из белого хунзах-
ского сукна и дорогое золоченое оружие кубачинской
работы.
Ему подвели вороного коня. Он проскакал десять
шагов, спрыгнул на землю, поклонился отцу, и старые
руки Шамиля приняли его в объятия. По щекам и бороде
имама бежали слезы. Первый раз в жизни он плакал
на людях, не стыдясь своей слабости. Но это была по-
беда, а не личное счастье, победа, добытая в боях, и сын,
как трофей, как награда, как знак удачи и счастья, пред-
стал перед отцом и войском. Так как стрелять в воздух
было запрещено, многие кричали и плакали, подпрыги-
вая от возбуждения в седлах. Храпели и горячились
кони.
Шамиль произнес краткое слово, благодаря судьбу
за сохранение сына, все сели на коней и, распевая мо-
литвы, двинулись в горы.
В мрачные дни Ахульго судьба даровала ему четвер-
того сына, Магомета-Шафи. После неудач и несчастий
трех последних лет она вернула ему Джемал-Эддина —
меч, закаленный во вражеских кузницах, льва, знающего
вражьи логова. Победа, великая и радостная победа!
Увлеченный перипетиями обмена, имам не особенно
пристально вглядывался в события зимы 1854/55 годов
и не принимал участия в войне за Кавказом. Турки
терпели поражение. Старые «кунаки» Шамиля, генералы
Бебутов и Бриммер, разгромили турок у Башкадыкляра,
Андроников спас Кутаис и Батум. Тотлебен своими
земляными окопами задержал французов и англичан у
Севастополя.
Омер-паша сначала предложил действовать в направ-
лении Анапы и отрезать Северный Кавказ от России,
и с ним согласился француз Сент-Арно, но заупрямились
англичане. Им было важно уничтожить черноморский
флот, остальное их мало интересовало. Наметилась экспе-
диция в Крым.
Решение едва не было изменено по совету Феррад-
паши (бывшего венгерского генерала, барона Штейна).
166
Паша советовал перенести войну на Кавказ и соединиться
с горцах\ш.
Люди в черкесках, вертевшиеся во всех союзных
штабах и называвшие себя делегатами Магомет-Эмина,
обещали отряд в сорок тысяч коней. Сент-Арно едва
не поддался соблазну, но было поздно: союзные войска
уже плыли по направлению к Крыму. Но для стратегии
Шамиля еще не все было потеряно. Он мог сам идти
на сближение с англо-французами. У него еще было
время вырвать у судьбы большой и, может быть, даже
решающий успех.
Но он не был в курсе событий и, увлеченный воз-
вращением сына, видимо, к его приезду откладывал
решение всех своих международных дел. Вместо того,
чтобы включиться в общий фронт войны, он с увлече-
нием занимался своими маленькими делами.
В Чечне, чередуя победы и поражения, действовал
у него стремительный Каир-бек, когда-то начальник
штаба Хаджи-Мурата. Погрузившись в деятельное сно-
шение с русскими, имам вспомнил теперь об Андреевом
ауле, ауле эмигрантов и поручил Каир-беку разогнать
это осиное гнездо.
Энергичный наиб вначале едва не сжег в ауле всех
жителей, но, уже победив, вдруг обратился в бегство:
русские работали новыми страшными ружьями, ударны-
ми и нарезными. Потери горцев были так велики, что
храбрость теряла всякий смысл.
В одной из схваток Каир-бек был убит, и насмерть
перепуганные джигиты бежали, оставив русским тело
наиба. В отмщение за Каир-бека был назначен имамом
новый набег.
Удивительная была у него Эсрмия. Никакая удача не
ослабляла отваги его джигитов, никакое поражение не
вносило разброда в умы и не вселяло сомнений в та-
лантах их вождя.
Он велел собрать довольно крупные силы. Русские
побаивались, не для действий ли у Анапы? Необъяснимое
равнодушие имама к событиям на берегах Черного моря
казалось им маневром. Никто не мог поверить, что его
внимание целиком устремлено на частные задачи укреп-
ления чеченского фронта, но это было правдою. Имам
только скромно довершал начатое Каир-беком, и большие
силы ополчения напрасно внушали русским тревогу.
Никто еще не догадывался, что большие силы собира-
167
лись из-за плохого качества бойцов. Там, где раньше
хватало сотни-другой, теперь требовалась добрая тысяча.
Все стало хуже и слабее у горцев — и люди, и кони,
и вооружение.
Третьего октября Шамиль напал на аул Истису.
Войска имама растянулись фронтом на десять верст.
Такого широкого по фронту сражения еще не было на
Кавказе. Талгик, Эски, Кази-Магома и сам имам нахо-
дились при войске. Через пять часов после начала сра-
жения горские войска в- неописуемой панике бежали
в горы.
Ночь после поражения Шамиль провел без сна: он
молча молился до рассвета. Уцелевшие бойцы всю ночь
собирались за Мичик. Сотники окликали людей, родные
разыскивали родных. Между чеченцами и дагестанцами
начались распри. Первые обвиняли вторых в неуменьи
сражаться, вторые называли чеченцев изменниками. Ша-
миль разжаловал командира конницы Шагмандарила-
Хаджио Чиркейского и пять человек пятисотенных.
Наиб Эски несколько дней не показывался на глаза
имаму.
Шамилю нужна была всего одна победа — и тогда,
как издавна, вновь вернулось бы величие его силы. Но
как ни искал он этой победы, она не давалась ему.
В этой обстановке не приходилось, конечно, думать о
походе к берегам Черного моря.
Между тем в тогдашней политике России восточные
берега Черного моря играли весьма важную роль.
Еще в 1795 году русский министр-резидент в Кон-
стантинополе князь Кочубей писал Суворову, что турки
ожидали перехода к ним на службу 6000 польских вы-
ходцев, чтобы направить их к черкесам.
В 1814 году у казаков и черкесов получила широкое
распространение «Прокламация общего совета Сенского
департамента и муниципального Парижского со"вета о
низложении Наполеона», а в 1827 году казачьей адми-
нистрации приказано было «всматриваться в состояние
каждого человека и всякого, могущего оказаться не
принадлежащим к войску, брать под караул».
После заключения Адрианопольского мира на кав-
казских берегах Черного моря появляется англичанин
Белл. С его приездом оживилась торговля Турции с
черкесами. Соль, железо, свинец, сера и порох стали
прибывать в больших количествах. Черкесская делегация
168
отправляется в Константинополь, и секретарь английско-
го посольства в Константинополе Уркварт (впоследствии
«турок» Даутбей) обещает им помощь своей королевы.
Когда зтой помощи не последовало, Белл, на собствен-
ный страх и риск, организовал черкесскую делегацию
в Англию, вернувшуюся, однако, тоже ни с чем.
В 1835 году шапсуги и натухайцы на народном собра-
нии у реки Адагумы получили заверение, что к ним
прибудет на помощь турецкий флот.
К Беллу присоединился журналист Лонгворт. Вдвоем
они исколесили весь Западный Кавказ. Книга Белла до
сих пор является одним из интереснейших описаний
Кавказа тех лет.
Белл и Лонгворт обосновались на реке Пшаде. Пер-
вый именовал себя посланником английской королевы,
второй — секретарем. Они подарили шапсугам знамя,
якобы присланное в подарок из Англии, и открыли наро-
ду кредит в тридцать тысяч пиастров.
Лонгворт писал в «Морнинг хроиикль», и его кор-
респонденции читал Маркс.
За Белла и Лонгворта русские обещали премии по
три тысячи рублей, и в 1839 году оба они благоразумно
покинули берега Черного моря.
В 1833 году среди черкесов появился некто Равский,
эмиссар Чарторыйского, претендент на польский престол.
Этот имел задание поднять черкесов и некрасовцев (часть
запорожцев, выселившихся в Турцию).
В 1848 году в Сочи был убит поляк Полинский,
считавшийся горцами англичанином. Это был типичный
авантюрист, каких в изобилии давала политическая эми-
грация Польши. Солдат египетского хедива, повар бо-
гатого турка, потом персидский капитан, через год
трактирщик в Стамбуле, он в 1837 году вместе с англи-
чанином Найтом оказывается у черкесов. Его делом
было возить порох.
Поляк Молодецкий и итальянец Починини распро-
страняли авантюрное сочинение, адресованное к казакам:
«До панов, атаманов, полковников, сотников, старшин
и панов, молодцов Черноморского войска». Казаки при-
глашались к восстанию вместе с поляками.
Кроме того, все эти годы в Стамбуле действовал
богатый черкес Сефер-бей, окончивший Ришельевский
лицей в Одессе и провозгласивший себя представителем
черкесских племен при султане. Сефер-бей настолько
169
надоел царскому правительству, что оно договорилось с
ним о добровольном его возвращении на Кавказ, предла-
гая ему нечто вроде «имамата».
В 1842 году Шамиль впервые послал на Запад своих
послов, и Хаджи-Магомет, первый посол, и Сулейман-
эффенди (второй) оказались людьми умными и энер-
гичными.
В 1845 году Шамиль просил через Сулеймана-эффен-
ди — двинуть черкесов на пОх\ющь Дагестану, разгрома
которого Воронцовым он ожидал в самое ближайшее
время.
Помощь от черкесов тогда не прибыла, и между
Шамилем и Сулейманом-эффенди возникла ссора,
приведшая к тому, что посол имама передался рус-
ским.
В общем, на Западный Кавказ надо было посылать
нового представителя. Им оказался скромный Магомет-
Эмин, скоро показавший себя умным и ловким адми-
нистратором. В течение одной зимы 1848 года он успел
провести все важнейшие преобразования в духе шариата,
причем без той ломки сословных делений, которую резко
осуществил в Дагестане Шамиль, а затем основал в
Константинополе свое постоянное бюро информации и
этим сразу поставил горское дело в повестку «восточно-
го вопроса», занимавшего тогда Европу. В 1854 году
черкесы готовы были подняться против русских от мала
до велика. Но тогда хваленая турецкая дипломатия пе-
рехитрила себя.
Поручив военное дело на восточном побережье Чер-
ного моря не Магомету-Эмину, а Сефер-бею, она дала
повод к драке между ними, и это испортило все дело.
Сефер-бей собирал войска для взятия Сухума, Батума
и Кобулет, а Магомет-Эмин запретил народу покидать
родные места, так как ему должны были понадобиться
силы для действий у Анапы.
Ему понадобилось лично съездить в Константинополь,
но время уже было потеряно.
Сефер-бей, к тому времени тоже перекочевавший в
Анапу, потерпел неудачу на Таманском полуострове, а
Магомет-Эмин — в Карачее.
В спор двух вождей вмешался турецкий главноко-
мандующий Омер-паша, но и ему не удалось исправить
положение.
Магомет-Эмин и Сефер-бей продолжали драться меж-
170
ду собой до 1856 года, когда вообще прошла нужда в
их похмощи туркам.
Но в 1856 году предприимчивый Магомет-Эмин снова
поехал в Константинополь, и так как в это время англо-
французы собрались организовать экспедицию на Кавказ,
то нашел в столице Турции радушный прием, получил
звание турецкого паши и в сопровождении турецких
адъютантов вернулся на Кавказ ждать десанта.
В 1857 году в Туапсе действительно выгрузилось
сто девяносто человек польско:венгерского сброда. Поль-
ский полковник Лапинский; (см. о нем у Герцена) обна-
родовал декларацию, в которой приглашал поляков
русской армии присоединиться к иностранному отряду,
чтобы «снова поторговаться с Москвою о польских
правах».
Во главе экспедиции стояли матерые жулики — Фер-
рад-паша (барон Штейн) и Магомет-бей (венгерец Ба-
ния), совхместно породившие нелепый план объединения
всех горцев Кавказа в одно государство под протекто-
ратом русского царя, но без податей и без русских
гарнизонов.
Английский посланник в Турции лорд Радклиф и
австрийский интернунций Прекон-Остен поддерживали
авантюру золотом. Штаб-квартира легиона была возле
Геленджика. Сюда со всех сторон сводили пленных
русских солдат и всех перебежчиков.
Спустя несколько лет фельдфебель Королев, пойман-
ный перебежчик, дал очень интересные показания об
этом лагере «картежников и торговцев живым товаром».
В 1858 году легионеры разбежались. Последних во-
семь человек, выбривши предварительно им головы,
бороды, усы и брови, черкесы с бесчестием прогнали
от себя.
Но интересы Англии требовали неослабевающего вни-
мания ее к берегам Черного моря и в будущем.
Магомет-Эмин не раз уже советовал имаму предпри-
нять большое движение к Анапе и особенно подчеркивал
важность подобного предприятия в годы Восточной
войны.
Имам откладывал дело с года на год, но сейчас —
в 1854 году — его армия не справилась бы с такой риско-
ванной задачей, хотя обстановка безусловно требовала
решительных мер.
Русские вдруг достаточно ясно поняли, в чем секрет
171
слабости Шамиля, и военные действия в этом году не
утихали и с наступлением зимы. Славный поход Аргу-
тинсцого через Кавказский хребет всем казался теперь
откровением. Кто сказал, что в горах нельзя воевать
зимой? А зимние сражения Суворова в Альпах? А фин-
ляндский рейд Каменского? А Кутузов в 1812 году?
А переход Лазарева через Кавказский хребет еще в
1798 году? А действия легендарного Котляревского под
Ахалцихом? Аргутинский еще раз доказал, что в Кавказ-
ских горах можно воевать и зимой. Его забытый поход
рассматривался как откровение. Десятилетия летних
кампаний справедливо казались напрасной тратой време-
ни. В декабре генерал Врангель сделал набег по реке
Джалке, уничтожая хлебные и фуражные запасы и
выгоняя жителей в горы.
«...Никакой возможности не было все истребить,—
рассказывали очевидцы —...как ни жаль было предавать
пламени всю эту благодать, собранную руками населе-
ния, но роковая необходимость не допускала ничего дру-
гого... Чечне предстояло или разоряться, нищать, уходить
в трущобы Черных гор, на ссылку всякой нужде, или
покориться, признать нашу власть, порвать с мюридиз-
мом и его главой»,— говорит современник.
Из сожженных аулов бежало в горы более двух тысяч
семейств. Они, впрочем, немедленно вернулись после
ухода русских, рассчитывая, что года на два избавлены
от нового погрома.
Но война быстро приняла новые формы.
В январе, когда жители аулов по реке Джалке хло-
потливо сооружали землянки, налетел генерал Бакланов,
изрубил попавшихся под руку, захватил голов триста
скота и выгнал все живое назад, в горы. ,
Девиз Евдокимова: «выкуривать!» — стал програм-
мой, как некогда ермоловское — «вырубать леса».
Сожгли аулы Мараш, Чолгай и Таубулай-юрт в на-
ибстве Талгика. Выжгли хутора в Герзельском лесу.
Изменник Вата догола раздевал жителей и все ценное
увозил на арбах, специально для этого идущих в хвосте
колонн.
Сожгли укрепление Шуаиб-кала — резиденцию Тал-
гика. Огромный плодороднейший край от слияния Ми-
чика с Гудермесом до Дахим-Ирзау на Сунже обезлюдел.
Жители попрятались в горные ущелья Хулхулау, в
172
верховьях Гойти, Мартана и Энгелика, разнесся слух
о новой, страшной войне.
Аулы Чечни потребовали личного приезда имама в
наиболее пострадавшие районы. Он не прислал даже
успокоительного письма.
Делегаты сожженных аулов и толпы беженцев с
семьями появились в самом Ведено. Имам не показал-
ся ИхМ.
Целиком занятый возвращением сына, он ничем более
не интересовался. В нем одном он видел надежду ста-
рости и спасение гор. Опытный и искусный военачаль-
ник, Джемал-Эддии поведет войну, как того требуют
новые обстоятельства. А кроме того, к беженцам из
Чечни имам не имел никакой жалости. Еще восемь лет
назад, предвидя неизбежность выжигательной войны,
которую он сам вел время от времени, Шамиль пред-
принял энергичное выселение чеченцев с плоскости в
горы. Тогда чеченцы его не поняли и ответили массовым
протестом. Он вынужден был отменить переселение.
Многие вспомнили теперь об этом и раскаялись в своем
упрямстве, но жить им от покаяний не стало легче.
Да чем мог помочь имам? Войска его были утомлены
и подавлены поражениями.
Объявив, что если русские будут жечь Чечню, он
умертвит кахетинских пленных, имам распорядился
укрепить входы в ущелье Хунхулау и еще раз послал
людей в Кубу, в Закаталы, в Пшавию и Хевсуретию с
призывом восстать как можно скорее.
ПРЕДВЕСТИЯ ГИБЕЛИ
В феврале 1855 года созывается съезд в Ведено.
После международного обзора имам намечает ближай-
шие перспективы войны, кажущиеся ему прекрасными.
Снова говорит он о письме турецкого султана, о дви-
жении двух его армий — одной из Карса в Грузию, другой
из Анапы в Кабарду, и предлагает наибам действовать
навстречу туркам.
Откровенно говоря, у Шамиля не было никаких сул-
танских писем, и анализ общей обстановки в районе
Черного моря он делал на основании устных донесений
Магомет-Эмина. И едва ли он даже знал, что намечает
сейчас единственный путь своего спасения и что в то
173
время, как он докладывает съезду, англо-французы за-
хватили Анапу и сами пытаются установить связь с
имамом. Шамиль предлагал сейчас план действий, когда-
то намеченный Омер-пашой, поддержанный и отвергну-
тый Сент-Арно и воскрешенный накануне высадки в
Крым Феррат-пашою.
Это был дельный план. Он обещал удачу. Но войска
не могли быть собраны до осени. А кроме того,— и это
самое важное сейчас для имама,— не был решен и вопрос
о сыне Джемал-Эддине. До его возвращения имам боялся
предпринять большое дело. И сражению, которое одно
могло изменить ход всей Восточной войны, не суждено
было произойти. Имам-стратег уступил имаму-отцу.
Но вот, наконец, и сын дома. Отец встречает его,
как явное благоволение аллаха. Наверно, в один из са-
мых ближайших дней он открывает ему свою душу,
делится неудачами и доверяет самые тайные планы
походов.
Но тот, на кого он возлагал свои упования, не воена-
чальник, не сын неукротимого имама, не джигит. Он —
офицер и жених. Тоскуя по Петербургу, он пишет письма
русским друзьям и невесте, читает русские журналы
и убеждает отца примириться с царем.
— Отец, их страна велика,— говорит он.— От Темир-
Хан-Шуры до Петербурга едут месяц!
— Джигиты! — смеется "имам.— Я всегда говорил,
что русские плохие наездники.
Ему трудно объяснить, что такое Россия.
Но этот смех трагичен. Имаму возвращен не сын
и друг, а соглядатай. Талгик, когда-то предполагавшийся
в тести Кази-Магоме, будет тестем Джемал-Эддина. Же-
нившись, молодой офицер примет участие в нескольких
сражениях.
Но вскоре отец укажет еАму для жительства аул с
целебным климатом в высоких горах.
— Отдыхай. Твое здоровье плохо.
И Джемал-Эддин начнет медленно сгорать от тубер-
кулеза, что, кажется, будет для него и отца лучшим
выходом из трагедии.
Шамиль любил его, как может любить своего первен-
ца горец.
Шамиль чувствовал себя перед ним виноватым —
когда-то он откупился сыном от собственного плена.
Шамиль верил в него и полагался на него. И вот
174
теперь у него отнята эта последняя старческая надежда.
Вместо спасения, сын принес разочарование, и, кем бы
ни был он, Джемал-Эддин должен был уйти в сторону
и не мешать делу отца.
У Шамиля на все хватало сил и характера. Хва-
тило их на Джемал-Эддина. Хватило и на то, чтобы
остаться одному и теперь уже навсегда.
А на дворе стояло жаркое лето 1855 года, обещающее
хорошие урожаи проса и кукурузы. Бежавшие в горы
чеченцы возвращались к своим полям.
Но русские намерены были воевать теперь только
с урожаем. Горят поля Джалки, аулы вдоль Басса и
Шевдона, кумыкские хутора. Огонь становится лучшим
тактиком армии, пожар — наиболее удачным сражением.
Война на Кавказе и так слишком уж затянулась. Ей
угрожала опасность превратиться в войну без конца,
что было весьма выгодно и удобно для рядового офи-
церства, но убыточно для России.
Обычно не спускавший русским ни одного набега,
Шамиль пребывал в томительном бездействии.
Его стратегия нуждалась в новой социальной опоре.
Схема мюридизма оказывалась мала, узка для объеди-
нения народов. В этом он должен был убедиться за
время лезгинского похода, когда кистинцы отказались
поддержать его, не видя никакой пользы в стеснитель-
ном шариате. Теперь, когда социальный облик движения
был ясен, религиозная форма особенно мешала, казалась
ненужной и лишней. Но Шамиль не мог отказаться от
нее, потому что видел в ней одной существо дела.
Интуитивно стремясь к расширению своего влияния,
он едва ли верно анализировал причины постигающих
его в этом направлении неудач.
С 1846 года с неистовым упорством Шамиль пытается
перенести сражения на новые театры: в 1846 году —
в Кабарду и к лезгинам, в 1848 — в Джаро-Белокаиы,
в 1852 — в Закаталы, в 1854 — в Кахетию. И нигде не
имеет успеха.
Чтобы найти в себе новые силы, народ должен видеть
новые дали, новые перспективы своего роста, своих
побед.
Шариат же фактически был давно завоеван. Чтобы
шагнуть дальше не только географически, но и духовно,
следовало расширить требования к народу. Люди растут
вместе с ростом идей их государства. Между тем заво-
175
еванный шариат давно превратился в быт, и для экзаль-
тированной души горца не оставалось ничего для меч-
таний.
Идеологическая программа должна пополняться с той
же неумолимой четкостью, с какой пополняется патрон-
ная сумка, и поражение начинается тогда, когда пустеет
первая.
Имам, ни разу не останавливавшийся перед безум-
ными предприятиями, теперь опускает руки. Все неудачи
приписывает он моральному разложению народа и упад-
ку веры.
В Петербурге же, как это ни странно, сейчас охотно
примирились бы с Шамилем. Бесконечное завоевание
горцев уже надоело империи. Английский опыт в Индии
подсказывал новые возможности — раджи и ханы при-
носят немного вреда, если покорить народы через них.
Будь Шамиль Даниель-беком, мир можно было бы
заключить немедленно. Возникает идея — свалить Ша-
миля путем восстановления наибов. Зондируется почва
о замене Шамиля каким-нибудь покладистым наибом.
Бывший элисуйский властитель, тесть наследника, в
это время активизируется весьма заметно.
Весьма возможно, что Даниель-бек даже знает о
настроениях Петербурга. Но ни Петербург, ни Даниель-
бек не знают самого важного обстоятельства. Никто не
знает намерений «трехглазого» Евдокимова. Сын фейер-
веркера и сам солдат, он только что выбился в средние
генералы и назначен начальником левого фланга кав-
казской линии, а генерал Барятинский заменил Ворон-
цова в качестве кавказского наместника. Евдокимову не
интересен мир с Шамилем. Вместе с миром прекратится
его блистательная карьера. Выращенный Кавказской
войной и сформировавшийся в сражениях против Ша-
миля, Евдокимов знает «одну, но пламенную страсть» —
покончить с Шамилем. Это противоядие, приготовляемое
в течение четверти века, только сейчас созрело для
действий.
Не для того принимал он участие во всех выда-
ющихся сражениях Кавказской войны, чтобы уступить
решительный бой дипломатам. Тем более, что он хоро-
шо знает, что следует делать. Эпоха батальной роман-
тики с ее дешевыми подвигами, живописными, но бес-
смысленными набегами и картинным молодечеством
Хаджи-Муратов, Слепцовых или Пассеков прошла. На-
176
грады все реже, реляции все суше и ближе к правде.
Набеги прекращены. Рубка леса ограничена. Внимание
отдано лазутчикам. Разработана тарифная сетка преда-
тельств. Столько-то — за информацию. Столько-то — за
побег от имама. Столько-то — за сражение с имамом.
Столько-то — за нейтралитет. Столько-то — за сданную
пушку.
Война снова начала давать горцу доход, правда, со
стороны противника. Выгоднее было, не сражаясь, за-
работать у Евдокимова, чем драться и ничего не полу-
чить от обедневшего имама.
По опыту своей жизни Евдокимов — горец. Этот горец
из солдат, с трудом пишущий письма, бывший койсу*
булинский пристав, имеет собственный план войны. По
отзывам солдат, это генерал незадорный; по мнению офи-
церов — «человек, не воспользовавшийся высшими иде-
ями века»; по уверению Барятинского — самородок,
хотя и с грехами: нечист на руку, взяточник.
— Но сколько он может украсть,— миллион, два!...—
беспечно говорил наместник,— зато сделает дело.
Окончание войны стоило, конечно, и дороже, и вся
кавказская линия была поручена Евдокимову.
Он уже начал. Он платил широко. Формировал от-
ряды из перебежчиков и, раздавая главарям пустые
звания пятисотенных и наибов, посылал их против
имама.
Грабеж был фактически узаконен. Грабят все — и
казаки, и солдаты, и туземные отряды из перебежчи-
ков, и мирные горцы.
Малая Чечня изъявляет покорность. Прибегает с гор
инженер Хаджи-Юсуф и выдает все данные относительно
внутреннего положения имамата.
В полках готовят запасы, чистят оружие, ремонти-
руют обозы. Ни рубок леса, ни экспедиций. Солдаты
довольны.
И вдруг третьего декабря, в начале зимы, с безумной
быстротой Евдокимов бросает в снежные горы пятнад-
цать батальонов пехоты, три тысячи конных и тридцать
пушек. Солдатам розданы топоры американского образца,
в батальонах созданы походные кузницы. На кавказских
старожилов предприятие производит впечатление аван-
тюры. Вот точно так же в 1845 году губил армию Ворон-
цов. Но Евдокимов знает солдат. Он знает, что делает.
Десять батальонов становятся на рубку знаменитых ма-
177
юртумских ореховых зарослей. Тысячи топоров работают
одновременно. Когда они устают, Евдокимов сменяет их
новыми тремя тысячами, а уставшие двигаются вперед.
" До сих пор в течение десятилетий рубили, стоя на
месте, на привале. Рубка была одним делом, поход —
другим. Евдокимов соединил то и другое. Стали рубить
на марше.
Шли и рубили. Ели на ходу. Спали на коротких
привалах.
Погода не помогала Евдокимову. Снег был так густ
и сыр, что гасил костры. Тем не менее голова его ко-
лонны вошла в ущелье Гудермеса.
* Здесь ее пытался задержать Кази-Магома. Сам Ша-
миль не принимал участия в сражении. Как в лучшие
годы, он спокойно медлил, ожидая ошибок со стороны
Евдокимова и как бы даже потворствуя его проникно-
вению в глубь зимних гор. Шамиль вспоминал Граббе
и Воронцова, Евдокимов — Аргутинского.
Но в середине декабря надо было что-то предпри-
нимать. Все три сына имама выезжают на фронт. Окру-
женный ими Шамиль становится во главе огромного
ополчения, надерганного из всех наибств.
Противники сходятся в верховьях Гудермесского
ущелья, в те времена поросшего дремучим лесом.
Евдокимов категорически запрещает своим начинать
раньше горцев. Он хочет видеть инициативу имам'а.
Но имам тоже не любит начинать первым.
Сражение никак не может начаться.
Противники выжидают. Воспитанники слепцовской
школы негодуют — нет удали, нет молодечества, нет
безумной отваги, всего того, чем славились дела на
кавказской линии.
А Евдокимов приказывает к тому же объявить по
ротам, что за удаль будет судить. Он наплевал на отдель-
ные подвиги. Наград он все равно никому не даст. И,
не атаковав, горцы в конце концов отступают. Русские
возобновляют рубку, срезают крутые, подъемы, настила-
ют мосты, жгут заросли и к новому году, не потеряв
ни одного человека, возвращаются в свои штаб-квартиры.
Какая-то скучная война.
В течение трех месяцев пожары беспрерывны, горят
стога сена на Гельдыгейской поляне, горят запасы ку-
курузы в Курчали, пылают хутора вокруг Мезенинского
поля.
178
«Дым пожаров относило к Черным горам, и они
оделись непроницаемой сплошной завесой, придавая ка-
кой-то особый мрачный колорит всей картине».
Неутомимый малочеченский наиб Эски и андийский
Дебир пытаются остановить лавину евдокимовских дро-
восеков, но это не удается.
Еще энергичнее Талгик. Если Большая Чечня не
выдержит — у Джемал-Эддина не станет тестя.
В наибстве Талгика готовятся к посевной. Засеять
поля сейчас самое главное. Засеять во что бы то ни
стало, хотя бы под огнем русских пушек.
Но именно в апреле, в месяц сева, Евдокимов бросает
войска в Большую Чечню. Приказано не увлекаться
сражениями, а гнать людей с пашен, жечь и вытапты-
вать запасы, разрушать жилища и захватывать скот.
Аул за аулом изъявляют покорность. Больше сра-
жаться немыслимо.
В течение четырех месяцев огонь расчистил огромные
пространства, и у Гельдыгена, в центре свободной Чечни,
куда лет пятнадцать не заглядывал ни один русский
смельчак,— Барятинский принимает парад войск. Лес-
ные ворота Чечни распахнуты настежь.
Восьмого июля знаменитый мичиковский наиб Эски,
один из самых доблестных командиров низама, расте-
ряно входит в приемную Евдокимова в крепости Грозной.
Он только что бежал отг имама. Он больше не в силах
сражаться.
Покончив в одном месте с посевной, Евдокимов на-
чинает действовать в долине Сунжи против уборочной.
Во главе Сунженских абреков выходит против Евдо-
кимова больной, едва сидящий на коне Джемал-Эддин.
У него — скоротечная чахотка, дни его сочтены, но и
он обязан что-то предпринять в дни бесшабашного раз-
грома. Джемал-Эддин умно действует артиллерией и
конницей, но это ни к чему реальному тем не менее
не приводит. Как только подожжены поля, русские
считают сражение законченным и ничем остальным не
интересуются. Что было бы, найди русские этот метод
войны лет десять-пятнадцать назад!
Дело идет к развязке, но Шамиль словно не видит
этого. Он равнодушно спокоен. Забыты рейды на юг,
оставлены диверсии в Кабарду. До середины ноября
1857 года он не втягивается ни в одно серьезное дело,
а в ноябре вызывает в Чечню дагестанцев. Узнав, что
179
Евдокимов намерен выжечь Ауховскую область, имам
затевает выселение ауховцев в горы до прихода русских.
Мера крутая, неосторожная и, пожалуй, несвоевре-
менная. В горах давно уж и так голодно. Ближайшие
к фронту ауховские аулы немедленно переселяются к
русским, а в дальних начинаются экзекуции: подражая
Евдокимову, дагестанцы насильно принуждают жителей
к бегству в горы.
Вражда между народами, братски делившими все
тяготы многолетней борьбы, занялась почти незаметно.
Чтобы прекратить сопротивление ауховцев, имам
велит сжечь аулы Зондак и Бигляр-Курган, но Евдо-
кимов противодействует этому. Имам отдает распоряже-
ние Талгику переселить в горы мичиковцев,— Евдоки-
мов препятствует также и этому. Ои, Евдокимов, артил-
лерией защищает аулы от мюридов. Аул, конечно, в
развалинах, а беженцев каждая сторона ловит и пере-
селяет к себе.
Паника охватывает даже неприступные Черные горы,
и Талгик посылает имаму письмо: «Чечня горит. Имам,
иди ее тушить».
Военная хитрость словно навсегда оставила имама.
Он сражается всюду, и всюду — мелко. «Русские иссяк-
нут,— говорит он.— Еще два-три усилия, и они покинут
горы, как некогда покинули Ахульго».
Имам до сих пор наивно верит, что история повто-
ряется и что бывают события-копии. Он ждет копии
Ахульго, копии Гергебиля 1847 года. Он считает Евдо-
кимова копией Граббе или Воронцова. Но Евдокимов —
копия Шамиля. Этот генерал сделан природой и вре-
менем по горскому образцу. Шамиль знает о нем по-
наслышке, примерно с 1834 года,— и странно! — не
узнает в нем своего ученика. Евдокимов родился и вырос,
не покидая Кавказа. Он знает обстановку и людей не
хуже имама. Кавказская война — история его жизни.
Сейчас имам без устали сооружает крепости на се-
вере и юге, как бы не зная, где будет фронт и тыл,
и заранее соглашаясь драться на любом клочке земли.
Так начался 1858 год.
Обе стороны продолжают переселение аулов. Русские
норовят поселить чеченцев поближе к казакам, имам
торопится увести их в горы, подальше от казаков.
180
У шатоевского наиба Батоки ежедневно снимается
и уходит до двухсот семейств. Батока норовит завернуть
народ в горы, русские пытаются загнать их на плоскость.
Это похоже на игру.
Имам не занимается ею. Предчувствие близкой ка-
тастрофы рождает, наконец, в его голове план прорыва
в-Осетию. Он забывает в этом моменте, что осетины —
христиане. Сейчас — не до этого. С прежней стремитель-
ностью сборные отряды центра Дуба и Лабазана появля-
ются у границ Осетии, но вынуждены вернуться быстрее,
чем появились. Паника охватила все народы, и ни один
из них больше не верит в непобедимого имама.
Ночью, шестого июля, почти без конвоя, прискакал
имам в аул Шубут, к наибу Батоке. Гонцы сзывали в
Шубут всех сыновей имама и всех наибов Чечни. Здесь,
сидя на ковре под деревом, он на сухом листе бука
написал Талгику.
Это трогательное письмо хранится сейчас в музее в
Ворошиловске:
«Предлагаю тебе завтра быть на условленном месте,
где я тебе дам надлежащий отчет».
Шестнадцатого военачальники и пропагандисты-али-
мы собрались в укрепленном ауле Шали, на поляне
среди истерзанных, но еще грозных лесов.
Делегаты съезжались, готовые к бою и гибели. Многие
из них были ранены, многие оказались без семей и
родины, семьи их бежали к русским, родные места
горели. Дььм пожаров проходил и над Шалинской по-
ляной.
Выслушав сообщение с мест и рассказы алимов о
настроении населения, Шамиль обратился к совещанию
с успокоительной речью.
— Не пугайтесь русских! — сказал он.— Из Ахульго
я вышел с семью человеками и вот каким сделался с
помощью вас! Не думайте, что я все оставлю и скроюсь
в горы! Нет, я умру здесь, на земле вашей. Вы люди
смелые, храбрые. Будьте покойны, не бойтесь ничего.
И вместе с сыновьями он тут же поклялся в вер-
ности народу.
Дали клятву непримиримости и наибы, и сотенные,
и алимы. Шамиль владел искусством успокаивать лю-
дей и вдохновлять их на подвиги. Это удалось ему и
сейчас.
Закрывая совещание, он еще раз выступил с речью:
181
— Я говорю вам правду, народы Чечни и Дагестана.
Я ведь не требую от вас денег, желание мое одно: чтобы
вы сражались р русскими. Клянусь аллахом, русские
имеют одну целв — брать вас в «иваны», а жен ваших в
«матушки». Они отберут у вас оружие и не позволят
иметь даже ножа. Всех почтенных людей они сошлют
в Сибирь. Вы будете раскаиваться и грызть себе пальцы,
но ничего вам тогда не поможет.
Отпустив присутствующих, он быстро привел к при-
сяге все окрестные общества и обнародовал льготы для
принимающих участие в войне. Бойцы освобождались
на будущее время от всех военных сборов, их семьи —
от трудовых повинностей.
По всему этому было видно, как тревожно оценивал
Шамиль обстановку.
Спустя два дня началось сражение. Окружив разбро-
санные на расстоянии пятнадцати верст русские отряды,
горцы повели энергичное наступление пехотой. В се-
редине дня Евдокимов оказался в кольце. К вечеру он,
однако, прорвал его и даже эвакуировал раненых и боль-
ных, но к утру снова очутился в кольце.
Бой продолжался. Дождь, зарядивший с утра, до-
нельзя затруднил боевые действия, лишая солдат послед-
них сил; окруженный Евдокимов продолжал медленно
продвигаться вперед. Солдаты шли как бы под сильным
конвоем горцев, лишь останавливаясь для краткого от-
дыха, а затем поднимались и шли все вперед и вперед,
подобно птицам во время осеннего лёта. Тринадцать
суток шли они вперед. Бой безостановочно продолжался.
В полном окружении, почти потеряв связь с тылами,
на сухом пайке, без сна, волоча на себе раненых и на
каждом шагу погребая убитых, тринадцать суток Евдо-
кимов медленно, рывками, шел в горы. Словно не насту-
пал, а прорывался домой. Бой не утихал ни на час.
Шамиль велел построить тяжелые плоты в верховьях
реки и пустить их по течению, чтобы сорвать русские
мосты у Зондака. Диверсия не удалась. Но вечером двад-
цать первого Шамиль дождался часа, когда усталость
русского солдата превозмогла его долг.
Молодой наиб Батока, только недавно принявший
область и еще ничем не проявивший себя в новом зва-
нии, врубился в конном строю в Тенгинский полк, по-
рубил стрелковую роту и внес панику в авангард всего
отряда. Не будь Батока ранен, дело не ограничилось
182
бы только достигнутым. Но и так было сделано то, чего
никто не ожидал: отряд Евдокимова, бесстрашно дви-
гавшийся как машина, остановился. Бой продолжался.
Но инициатива перешла к Шамилю.
НА ЗАПАД!
Едва получив донесение, что, остановившись, Евдо-
кимов укрепляется, Шамиль разослал агитаторов поднять
галгаевцев, галашевцев, карабулаков, все ингушские об-
щества близ Владикавказа.
Теперь, когда самый страшный после покойного
Аргутинского враг был у него в руках, он готов был
на любое рискованное предприятие.
Не медля ни минуты, он выделяет из своего деся-
титысячного отряда группу для диверсии у ингушей и,
оставив отряд Евдокимова на Талгике, сам ведет новую
колонну. Перед ним на разных направлениях возникают
два отряда, и он намечает разбить их порознь. Прямо
на марше, без отдыха, он атакует генерала Мищенко
и сбивает правый фланг. Впереди его атакующей кон-
ницы дерутся игнушские повстанческие отряды, наспех
сформированные из добровольцев. Они вооружены дурно,
их боевой опыт мал, но имам щадит чеченцев в сраже-
нии, которое решит судьбу рейда. Он бережет чеченцев,
как Наполеон свою старую гвардию на Бородинском
поле, и в конце концов упускает случай использовать
ее: галгашевцы не выдерживают русского огня, пятятся
на чеченцев и опрокидывают их.
Имам приказывает прекратить сражение, но теперь
уже Мищенко не дает ему оторваться от одержимых
паникой галгашевцев. Чеченцы не в состоянии развер-
нуться в бою. Они отступают, облепленные обезумевшими
партизанами, оставив на поле сражения четыреста тел
и четыреста ружей.
Продолжать движение к Владикавказу бессмыслен-
но — упущено время, потеряны силы.
Не приняв ингушской делегации, Шамиль приказыва-
ет своим вернуться.
И в тот же день, когда он повернул своего серого
в яблоках коня по знакомой тропе в Чечню, Евдокимов
нанес удар, по войскам, оставшимся у Кази-Магомы и
Талгика.
183
Пройдя тринадцать суток под губительным перекрест-
ным огнем, как бык, окруженный бандерильерами, он
остановился, как тот же бык — спокойно ожидающий
последнего удара матадора.
У Евдокимова, знающего, что такое отход с гор, не
было сил для отступления. Пока он имел силы двигать-
ся, он двигался. Теперь он остановился. Удара против-
ника не последовало. Он выжидал. Шамиль — опытный
человек, и если он не наносит удара, то очевидно, его
просто здесь нет. Евдокимов мог считаться с одним лишь
имамом, все остальные наибы, взятые вместе, не пугали
генерала. И как только он заподозрил, что не имам
ведет это сражение, он отдал приказ атаковать.
Солдаты в отряде были тоже опытные, все больше
девятого и десятого годов службы, они знали — иного
выхода нет, отходить невозможно; сверхчеловеческим
усилием смяли они Кази-Магому, проникли в Шатоев-
скую долину, выжгли несколько аулов, никогда еще не
видавших у себя русских и, умирая от усталости и
голода, приступили к постройке Шатоевского укрепления.
Узнав на обратном пути о поражении сына, Шамиль
не стал выправлять потерянное сражение, а быстро вер-
нулся к себе в Ведено. Кази-Магоме было послано распо-
ряжение отобрать заложников у подозрительных чечен-
ских аулов и заменить наибов-чеченцев дагестанцами.
Рознь между народами-братьями приняла в результате
этих мер открыто враждебные формы. Переселение к
русским чеченцев пошло еще быстрее.
В августе Шатоевский кадий Сураип-эффенди явился
к Евдокимову с изъявлением покорности всего Шатоев-
ского общества.
Но Евдокимов воюет по-горски. Теперь ему мало вы-
ражения пассивной покорности. Он поступает так же,
как много раз поступал в занятых областях Шамиль:
возлагает ответственность за спокойствие общества" лично
на кадия Сураипа, которого и объявляет верховным
правителем Шатоевского общества.
А через день старшина чантынцев Дуга просит под-
держать восстание его группы против имама.
— Все это я предвидел,— коротко говорит Евдокимов.
И говорит правду. Он был один из немногих гене-
ралов, знающих, что он делает.
Чечня разваливается сама собой. Ее жгут теперь все,
кому не лень. Жжет Дуга, жжет Сураип, жжет бежавший
184
наиб Гамзат, жгут люди Кази-Магомы, жгут солдаты
Евдокимова.
Сквозь огонь этого неслыханного пожара, напомина-
ющего стихийные бедствия древних войн, в крепость
Грозную прорывается раненый, в обгоревшей черкеске,
шатоевский наиб Батока. Он опоздал и не уверен в про-
щении. Кадий его наибства Сураип уже господин во
всем Шатое с мандатом самого Евдокимова.
Батока просит лишь о пощаде. Но Евдокимов верен
себе. Он милостиво оставляет Батоку в звании наиба
Шатоевского, а кадия обращает, как и был он, в судью,
и этим солдатским жестом покупает одного из способ-
нейших чеченских командиров.
Евдокимов начинает многим нравиться. Его жесто-
кость никого не удивляет, в этой проклятой войне все
жестоки, но его отвага и настойчивость импонируют.
Твердость его слова вызывает уважение. А принципы
его войны просто-напросто удивляют. Не в пример Во-
ронцову и Барятинскому, он ничего не меняет в горских
порядках, не насаждает ханов и беков, или во всяком
случае не торопится с этим, не заменяет шариата ада-
тами, но твердо и неуклонно поддерживает все, что созда-
но Шамилем. Он не борется ни против одного установле-
ния имама, он воюет лишь с ним самим. Наибы, когда-то
смещенные Шамилем за бездарность, не получают воз-
вышения и у Евдокимова. Он всех их знает не хуже
имама, да и они не один раз встречались с этим «трех-
глазым» русским. Все хорошо знакомы, и обмануть друг
друга нелегко.
Но громадное значение имеет его план оставить
наибов наибами. Ведь только потери своей власти и
боялись эти дикие маршалы имама. Что, собственно,
гибнет, спрашивали они себя в минуты раскаяния?
Шариат цел, порядки имама сохранены, мы, его
военачальники, оставлены. Гибнет один имам. Но, ми-
лостивый аллах, сколько раз затевали они восстать про-
тив него сами, сколько раз задумывались над переменой
вождя еще во времена Хаджи-Мурата!
Выходило так, что Евдокимов и не покорял гор, а
только помогал им сбросить давно утомившего всех
правителя.
В августе разразилась междоусобица между чеченца-
ми и дагестанцами — и решила исход всего.
Вскоре прибывает к Евдокимову еще более деятель-
185
ный помощник — Саабдулла, герой боев на Урус-Мар-
тане. Но этот приходит смелее других. Не прибегая к
помощи русских, Саабдулла сам поднимает небольшое
восстаний и приводит к присяге царю 20 или 25 еще
совершенно пеграбленных, целых аулов. Само собой
разумеется, он тотчас получает мандат на все Малоче-
ченское наибство.
Евдокимов принял Саабдуллу с подчеркнутым уваже-
нием, как храбреца. Он даже познакомил его с офи-
церами полков, битых Саабдуллой на Урус-Мартане.
А затем поручил дело, на которое никто не был спо-
собен,— выкурить абреческую вольницу из лесов Фор-
танги и Ассы.
Тут ютились своеобразные «запорожцы»: чеченцы
и ингуши, кабардинцы и дагестанцы, давно отбившиеся
от своих обществ, бродяги, не подчинявшиеся ни Эски,
ни Саабдулле, когда они руководили Малой Чечней.
Задача была как раз по Саабдулле — полная риска,
отваги и безответственности.
Через месяц на Фортанге и Ассе было тише, чем
где бы то ни было.
Покойный Аргутинский довольно крякнул бы.
Итак, Чечня погибла для имама.
Но он не отчаивался, хотя, по-видимому, и не пре-
уменьшал трудностей, а верил, что они будут преодо-
лены; как многое в прошедшие годы.
Лето было тяжелым и в личной жизни имама: умер
Джвхмал-Эддин.
Когда не оставалось сомнения, что жизнь юноши
близка к окончанию, отец вызвал, через парламентеров
русских врачей.
В аул Зул-Кади прибыл лекарь Пиотровский. В
грязной вонючей сакле, на простой железной кровати,
в белье из тонкого, но давно не стиранного полотна,
он увидел бывшего крестника царя Николая. Помочь
было нечем.
Джемал-Эддин умер на руках пятнадцатилетней де-
вочки, ставшей его женой. Шамиль не был при этом.
Даже смерть Джемал-Эддина не способна была ото-
рвать его сейчас от борьбы. Прошли времена, когда он
бросал сражения ради болезни жены. Только собственная
186
смерть могла отвлечь его теперь от тяжелых обязанностей
имама.
В октябре -г- умирает Джемал-Эддин.
В ноябре — комета на небе.
Приходит весть о воцарении султана Абдула-Азиса.
Имам неистовствует. Он произносит пророчества, он
видит близкую победу, он обращается к своему про-
шлому.
В его рассказах встают легендарные тени Шуаиба,
Ахверды-Магомы, Сурхая, Уллубея, Идриса, Джаватана,
богатырей раннего имамата, всех тех, кто так ярко
овеян был славою Ахульго, Гергебиля, Ичкерии.
С мест доносят, что тысяч десять готовы выйти на
последний призыв имама. Они уже идут к нему горными
тропами, все больше пешие (коней нет) и плохо воору-
женные, с одной лепешкой в хурджинах, а то и вовсе
без ничего. Но все же идут и готовы сражаться. Имам
поручает их наибу Дубе, одному из организаторов своей
пехоты.
Дуба выступает навстречу Евдокимову, который из
последних сил ползет в горы, отмечая свой путь мо-
гилами. При генерале «для рисования боев» следует
мюнхенский художник Горшельт.
Он уже проделал лезгинскую экспедицию с генера-
лом Вревским и носит Станислава третьей степени с
мечами. «Штурм аула Китури», «Перенесение по горам
раненого генерала Вревского», «Разорение лезгинского
аула», «Бегство лезгин под русскими выстрелами» по-
лучили прекрасный прием у публики.
Картины действуют на воображение сильнее реляций.
Это — история.
Евдокимов начинает понимать толк в живописи и не
отпускает от себя Горшельта ни на шаг.
Да тот и сам не отстает.
Середина зимы, но сражение не затихает.
Жители Дарго выселяются в Ичиги. Дарго — в за-
валах. ,
Ночной бой у околицы с авангардом Евдокимова
успешен для Шамиля. Русские ненадолго останавлива-
ются — перевести дух. И этой же ночью к дому имама,
который с зарей будет обстрелян русскими пушками,
съезжаются десятка полтора последних наибов. Среди
них много таких, которые мало знакомы даже имаму.
Это питомцы последних лет, командующие отрядами от
187
смерти предшественника до своей, полководцы короткой
жизни, почти не оставляющие в памяти окружающих
ни своих имен, ни своих сражений.
Они собрались требовать от имама оставления им
армии и аула.
Трудно понять, что ими руководит. Боятся ли они
гибели своего вождя или намерены получить большую
свободу и, следовательно, большую безответственность
действий? Не ясно, не ясно.
Покорно оставляет имам старшим наследника Кази-
Магому и при нем тринадцать наибов с тремя тыся-
чами бойцов, а сам удаляется в Эрсеной, за три с поло-
виной версты.
Ощущает ли он во всей обстановке близость падения?
Едва ли. Кто ее тогда ощущал?
Сам Евдокимов — и тот рассчитывал покорить Даге-
стан не раньше как в два, в три года.
Битва под Дарго оказалась короткой и кровопролит-
ной. Однажды вечером, когда осажденные приготовились
к совершению намаза, Евдокимов с четырех сторон обру-
шился на аул и взял его стремительным штурмом,—
«блистательный, поразительный и чудесный», как назвал
его Горшельт.
У него уже были готовы наброски: «Русская артил-
лерия в Чечне», «Движение Евдокимова к Ведено» и
«Осада Ведено». Немец работал быстро, как Евдокимов.
Хороший оказался художник.
ВОЙНА ДОМОВ
И тотчас чеченцы, исполнив последний долг перед
имамом, заявили, что возвращаются домой. Ждать им
было нечего. Сражаться не за что.
Шамиль не может отпустить их в этот тяжелый
момент, не в силах и приказать им остаться.
Под огнем евдокимовских пушек созывается новое
совещание, Шамиль выступает с безграничными похва-
лами.
— Чеченцы, во всем Дагестане нет никого храбрее
вас! Вы — свечи религии, опора мусульман. Вы восста-
новили меня после Ахульго. Вы много пролили русской
крови, пленили знатных их, забирали у них добро.
188
Сколько раз заставляли вы трепетать сердца их от
страха!
Знайте, что я товарищ вам и кунак, пока жив. Кля-
нусь, я не уйду отсюда, пока останется хоть одно дерево
в Чечне!
Первый раз в своей жизни Шамиль унижается до
просьбы,— раньше за ним этого не было. Он умел звать,
воспламенять, увлекать, приказывать и карать. Просить
было не его делом. Он не умел просить — чеченцы ушли.
Тогда имам покидает неудобный для обороны Эрсеной
и занимает войсками гору Килал возле аула Ичичи,
приказывая укрепить ее на русский манер.
Строить! Всюду возводятся большие и малые укрепле-
ния, и за зиму 1858 года он создал их больше, чем за
предыдущие семь-восемь лет.
Но Евдокимов совершенно не намерен брать эти
укрепления. Он сражаться-то не желает. Равнодушно об-
ходит он новые крепости, презрительно минует скопле-
ния отрядов и, как поток, ищущий русла, выбирает путь
через безоружные аулы. Ему важно идти вперед — как
штыку сквозь ребра.
Но с восстаниями против имама уже покончено. В
данной обстановке они излишни. Неудобно кончать с
Шамилем руками изменников, если есть руки самого
Евдокимова.
Неудачи еще могли бы принудить генерала к бездей-
ствию, но успех — никогда.
— Я сам возьму Шамиля.
Дорога в горы представляла беспрерывный ряд чрез-
вычайных затруднений и преград, усиливаемых ужасною
слякотью.
Войска двигались со скоростью четыре десятых вер-
сты в час. Тиф, катарры и лихорадки валили людей
сотнями. На местах ночевок всегда оставались непогре-
бенные тела.
«Можно положительно и без преувеличения сказать,
что ни одна армия, кроме русской, не в состоянии была
выдержать подобной войны даже в течение нескольких
месяцев, а мы вели ее десятки лет»,— с удивлением
признавал историк Фадеев.
В этот час имама посещает страшная беда — уходит
к русским Талгик. Со времени гибели легендарного Ахвер-
ды-Магомы, он бессменный правитель Большой Чечни,
смелый военачальник, создатель конной артиллерии и
189
первой пехоты, неутомимый искатель новой тактики боя,
наконец, тесть Джемал-Эддина, член семьи имамовой,
его родственник.
Он ушел вслед за своими чеченцами, и тотчас, словно
боясь опоздать к дню прощения старых грехов, за ним
ринулись веденский наиб Эддин, искерийский Умалай
и наиб Черных гор Осхман. Теперь в свите Барятинского,
в крепости Грозной, собрались все преданнейшие друзья
имама, все знаменитые его соратники.
Но некогда самый верный и самый знаменитый, а
затем наиболее подозрительный и все-таки всегда очень
сильный, Кибит-Магома Тилитлинский еще загадочно
пребывает у себя дома. С тех пор, как имам установил
его тайные сношения с русскими, тому лет десять, роль
Кибита в империи имама свелась к нулю. Но втихомолку
его по-прежнему величали «четвертым имамом». Теперь
же, когда Шамиля группами оставляли самые близкие,
он один не спешил с предательством. Не торопясь рас-
каяться и принять присягу, он как бы до последней
минуты приберегал себя для возможной роли нового
имама. Лояльный к русским и нейтральный к имаму,
один не запятнавший себя недостойной изменою, он
оставался для всех загадкой, но перед всеми был чист
и никому ничем не обязан.
Потеряв столицу, Шамиль временно устроился в Ка-
рате, резиденции сына Кази-Магомы. Маленькие отряды
наибов грустно стекались к нему, принося слухи о пора-
жениях. Одноглазый и однорукий Бойсунгур, неукроти-
мый наиб Беноевский, да Андаляльский Хорсо, да тайный
враг Донго-Магома, еще при Хаджи-Мурате пытавшийся
восстать против Шамиля, отец будущего лжеимама Го-
цинского, составляли его верховный штаб.
Канун 1859 года он провел в беспорядочных схватках,
в беспримерном возведении укреплений. Границы его
империи сужались. Вновь, как в ранние годы, власть
его стала кочующей, и наконец, наступило время, когда
он стал завоевывать аулы для того, чтобы переночевать
в них.
Но теперь он был стар, и то далекое, счастливое,
кажущееся легким сном время, когда поражения не пуга-
ли его, не могло повториться даже на один день.
И он иногда чувствовал это. Но примириться, безро-
190
потно принять позорный и несчастный конец и самому
себе признаться в том, что здание, создаваемое с ис-
кусством и замечательной силой воли в течение тридцати
лет, сейчас рухнет,— он не хочет и не может.
Он знал, что погибает, но не желал ни -замечать
этого, ни делать из этого никаких выводов. Он вел себя
так, как всегда,— он сражался!
Но проповеди сменились проклятьями. Все кары
аллаха и все беды жизни призывал он на головы своих
народов, малодушно сложивших оружие в час героиче-
ских испытаний.
Он не прощал им ни усталости, ни голода, ни разо-
чарований.
Всегда ко всему подозрительный, он не чувствовал,
что та наивная прелесть его сурового и простого режима,
что так когда-то увлекала народ, давно уже преврати-
лась в туманный идеал. Много лет люди жили не так,
как он написал, а так, как это было выгодно и удобно
его состарившимся, обрюзгшим и утомленным наибам.
История наполеоновских маршалов была единственным
событием-копией,— впрочем, не из тех, на которые он
рассчитывал.
Двенадцатого зуль-каада 1859 года Шамиль остано-
вился в доме аварского наиба Дебира.
Он спешил на совещание в Хунзах.
На повестке стоял один вопрос — борьба с Евдоки-
мовым. Как замечает участник совещания, Гаджи-Али,
«произошло большое прение относительно русских».
Настроения складывались в пользу мира, и возмож-
но — опытные люди вспоминали великие испытания
1839 года, когда разбитое движение ушло в подполье.
Но теперешний Шамиль давно уже был не тот, не
тем прежним, полным сил и надежд, как в начале своей
жизненной славы, каким его еще помнили старики.
Теперь он был стар, измучен и полон презрения к лю-
дям. Он не мог бы теперь скрыться и переждать опас-
ность. Слава его была велика и стоила дороже, чем
в дни Ахульго. А ведь и тогда давали за него десять
тысяч рублей серебром. И снова он приводит всех к
присяге. Человек долга, он еще верит — и до конца жизни
будет верить — клятве, хотя скоро не выполнит и своих
Ш
собственных обещаний. Все поклялись, что если изменят,
то пусть бросят их жены.
Не клялся лишь один Даниель-бек, о котором ходили
сплетни, что он уже сбежал к. русским.
— Он не дает клятвы. Чего он хочет? — и Шамиль
посылает шефа полиции Гаджи-Али выяснить настро-
ения бывшего султана Элису.
Тот является в дом наиба Дебира и здесь, при не-
скольких свидетелях, но вдали от народа, приносит
требуемую присягу. Имам остается ею недоволен.
— Поклялся не так, как другие.
Даже в минуты, близкие к смерти и гибели, он хотел
видеть во всем порядок и правильность.
Между тем Евдокимов сужает круг. К войскам вы-
зван наместник князь Барятинский. Его, как икону, возят
из одного аула в другой. Солдаты рассматривают тро-
фейных наибов. Вся история войны живыми лицами
представлена в свите князя. Герои Ахульго и Ичкерии,
Гергебиля и Салт, опустив глаза или молчаливо улы-
баясь, проходят мимо вчерашних врагов.
События обгоняют друг друга. Аулы сдаются впере-
гонки.
Наибы, оставшиеся при Шамиле, переправляют семьи
к русским, и даже в собственном доме имама, на женской
его половине, шушукаются о том, не убежать ли, пока
не поздно.
Шеф полиции Гаджи-Али знает об этом, но молчит.
Сейчас он сам недалек от мысли перебежать к русским.
Во всеуслышание рассказывают в аулах басни о щед-
рости Барятинского, и эти басни, как бальзам, дей-
ствуют на смятенные души. Все, что может бежать,
бежит. И однажды Шамиль узнает, что его покинул
сам Амирхан, старейший ученик и друг, несменяемый
секретарь и советник, товарищ всей жизни, копилка
тайн имамовых.
Бледный и растерянный, является Амирхан к Ба-
рятинскому с печатью имама. Но эта бедная и грубая
игрушка никому не нужна. За нее забывают даже что-
нибудь заплатить.
Сдается неприступный Чох, сдается Согратль. Кладут
оружие аулы наибства Даниель-бека и сам он с сыном
выезжает к генералу Меликову. Покоряются койсубу-
линцы и аварцы.
У имама остается один Гуниб — каменное плато,
192
гора-стол, почти ненаселенная и дикая. Взяв наиболее
ценное из имущества, Шамиль с семьею и горстью мю-
ридов торопится на Гуниб. На шести лошадях везут
золото и серебро, всего тысяч на двадцать пять, на сем-
надцати лошадях — книги имама, на шести ружья, писто-
леты, кинжалы и шашки, на сорока — платья жен, сукна
и домашние вещи.
В четверг четвертого сафара, на рассвете, гумбетов-
ский наиб Цуми провожает имама до Конхидатльского
моста и, простившись, со слезами возвращается к себе
домой. Имам благодарит за внимание к себе, но на Гуниб
не зовет, хотя Цуми давал клятву в Хунзахе. На Гуниб
идут те, кто не ждет приглашения. Здесь развернется
битва непримиримых. Тех, кому нечего терять. Поэтому
со всех концов стекаются сюда старые солдаты-пере-
бежчики. Им, как и Шамилю, и даже больше, чем ему
предстоит расплата смертью.
Последний раз останавливается Шамиль в Канате
в доме сына, но не ночует здесь, боясь русских.
Путь идет через Тилитль мимо Кибит-Магомы, путь,
полный горестных воспоминаний. Все говорит Шамилю
о прежней славе и подвигах. В этом Тилитле отсижи-
вались от генерала Фезо. Здесь клялись в верности до
гроба. Здесь замышляли против Аварии и Хаджи-Мурата
Как давно это было!
Но он въезжает в Тилитль, не таясь и не избегая
возможной встречи с Кибит-Магомой, и останавливается
на площади, посреди аула. Здесь получает он первое
точное известие, что русские уже в Чохе, и беспокоится
о судьбе Гуниба, где ждет его младший сын Магомет
Шафи.
— Лучше укрепляться на горе Ротлатамеер, в Тин
дале,— советует Кази-Магома.
Другие советуют Табасарань.
— Я хочу проверить, цел ли Гунио Кто съездит
узнать? — спрашивает имам. Все, все молчат, и Гаджи
Али предлагает свои услуги.
— Я сослужу тебе службу или умру в пути,— го
ворит он смиренно, хотя ехать надо дозарезу по соб
ственным делам: в общей суматохе он потерял семью,
а он — сам из Чоха.
Имам ожидает ответа на площади Тилитля, как без
вестный путник, не имеющий ни одного кунака.
Кадий Кибит-Магома не приглашает его к себе и
7 Заказ 616'
т
не выходит к нему. Проходит ночь, тревожная и груст-
ная Путь к гибели леждкг через места его молодости,
и он, должно быть, не смыкает глаз, все вспоминает
прошлое и ворчит на часовых — не дремлют ли. В Тилит-
лё надо ухо держать остро!
Но утро приносит с собой радость — возвращается
Гаджи-Али.
Гуниб цел, и Магомет-Шафи жив и ожидает отца.
Но путь к Гунибу неспокоен.
Шамиль не видит в этом большой беды. Всюду сей-
час неспокойно для имама, не желающего сдаваться,
а из всех нужных мест Гуниб и ближе и безопаснее
остальных.
Караваи трогается в сторону Гуниба, несмотря на
уговоры Гаджи-Али.
У шефа полиции — свои невзгоды. Его брат Даули-
дау только что вышел к русским, и шеф полиции не
хотел бы, чтобы имам узнал об этом. В дни страшной
катастрофы какие-то сложные деловые расчеты одни
сохранили его верность клятве. Он рассчитывал попра-
вить дела в Гунибе.
Путь действительно неспокойный.
Имам и свита, тесно окружившая его стеной, доби-
раются до Гуниба без особенных приключений, но обозы
с золотом, оружием, книгами и вещами отбиты людьми
Кибита в ауле Ругуджа.
Гаджи-Али самоотверженно сражается за вещи има-
ма, одновременно наводя справки о своих собственных.
Это уже не война, а грабеж. Вещей имама спасти
не удается. Все, что составляло его последнюю силу —
золото и священные книги, и старая, с вынутыми кам-
нями, корона Надиршаха, все достается Кибиту.
Имам отныне беден и неимущ, как все его окру-
жающие. Но сейчас это не имеет значения.
Едва отдохнув, он осматривает дороги, укрепляет
доступы на Гуниб, ставит завалы, копает рвы. Его штаба
не хватает даже для руководства работами.
Дебир Андийский, да Дебир Хунзахский, Нур-Ма-
гомет Согратлинский, одноглазый и однорукий Байсун-
гур Беноевский да два сына — вот весь его штаб.
С невеселой иронией, впервые за тридцать лет, вспо-
минает Шамиль стихи арабского поэта:
Ж
У меня были братья, которых я считал бронею...
Я считал их за меткие стрелы.
Да, стрелы, но только в сердце моем!
ГИБЕЛЬ
В начале августа 1859 года наместник Кавказа князь
Барятинский срочно догонял действующие внутри Да-
гестана войска Евдокимова. Взволнованный столь широ-
ко развернувшимся успехом операций, веря и не веря
в скорый конец войны и все время боясь, чтобы она
не закончилась без него, он необыкновенно милостиво
отнесся к покоренным областям, через которые проезжал
с блестящей свитой из бывших наибов Шамиля. Андий-
скому Лабазану он разрешил поцеловать свою руку, в
Конхидатле завтракал у вдовы Хаджи-Мурата и играл
с сынишкой покойного, в Тилитле обедал в доме Ки-
бит-Магомы. Художник Горшельт не имел ни минуты
покоя, оба враждебные лагеря войны объединились пе-
ред его мольбертом, как в сказке.
Между тем отряд Врангеля уже обложил Гуниб.
Шестнадцатого августа полковник Лазарев, хорошо гово-
рящий по-кумыкски, вызвал из Гуниба имамова род-
ственника Сагида и передал ему требование о сдаче.
На следующий день Лазарев встретился в гунибских
садах с сыном имама Кази-Магомою. Поздоровались.
Сели на разостланные ковры.
Лазарев высказал мнение о бесполезности дальней-
шего сопротивления имама и предложил ему, от имени
Барятинского, свободный выезд в Мекку.
Кази-Магома учтиво заметил, что отец должен иметь
гарантии точного выполнения русскими своих условий,
на что полковник галантно обещал привтезти письмен-
ное согласие своего генерала.
— Без согласия султана имам не может переселиться
в Турцию,— сказал Кази-Магома.
Лазарев, не задумываясь, ответил, что если Шамиль
согласится ждать султанского ответа в Темир-Хан-Шуре,
Дербенте или Дешлагере, то, вероятно, князь Барятин-
ский позволит послать человека к султану.
Беседа оказалась бесполезной во всех отношениях.
Двадцать второго генерал Милютин послал письмо
лично Шамилю. Сдается он в конце концов или нет?
7*
195
— Надо мною бог, со мною верные шашки обнаже-
ны,—ответил Шамиль, и двадцать четвертого августа,
в час ночи, войска врангелевского отряда начали штурм
. Гуниба,
Барятинский обещал десять тысяч рублей тому, кто
захватит имама живым. Но не все генералы разделяли
оптимизм своего главнокомандующего.
Военный совет, собравшийся на Кегерских высотах,
почти единодушно высказался за медленную и осторож-
ную осаду этой сильной естественной крепости. Нажима-
ли в этом плане и из Петербурга.
Военный министр писал Барятинскому:
«Мы получили из Константинополя весьма важные
известия. Агент Шамиля представился нашему послу,
снабженный, по его словам, доверенностью для вступле-
ния с нами в переговоры. Велено отправить его в Тифлис
и совершенно полагаются на Вас, как уже условлено,
чтобы убедиться, можно ли с ним достигнуть соглашения.
Если это случится, это будет великий результат, вся
слава которого принадлежит Вам и довершит самым
блестящим образом заслуги, Вами уже оказанные, а их,
как Вы знаете, сумеют оценить по достоинству»...
Министр иностранных дел Горчаков тоже писал:
«...Политический горизонт, дорогой князь, далеко
не ясен... Если бы Вы дали нам мир на Кавказе,
Россия приобрела бы сразу одним этим обстоятель-
ством в десять раз больше веса в совещаниях Европы,
достигнув этого без потерь крови и деньгами. Во
всех отношениях момент этот чрезвычайно важен для
нас, дорогой князь. Никто не призван оказать России
большую услугу, чем та, которая представляется те-
перь Вам. История открывает Вам одну из лучших
страниц.
Да сохранит вас бог!»
Оба уговаривали наместника не гнаться за славой
и мириться с Шамилем как можно скорее.
Но Барятинский был настоящим воином, со всем
честолюбием и любовью к риску, которые так присущи
военным людям. Он заупрямился. Он не захотел вы-
пускать из своих рук неутомимого имама только из тех
соображений, что тот может выскользнуть.
Десять тысяч солдат окружили гору, на которой
скрывалось не более пятисот человек. И штурм был
106
решен волею Барятинского, который один брал на себя
весь риск. Войска на штурм вел генерал Бриммер, ру-
ководил операцией генерал Врангель, наблюдал и что-то
координировал Милютин, верховно направлял сам Ба-
рятинский. Что касается Евдокимова, то он находился
в Гунибе как бы на положении гостя из Чечни. Надо
было дать отличиться и другим генералам, особенно
Врангелю.
В конце концов это было последнее сражение.
Ночной штурм двадцать четвертого августа был отбит
с большими потерями для русских, но в пятьч часов
утра двадцать пятого возобновился снова. Солдаты слы-
шали о десятитысячной премии. Охотники Апшеронского
полка вооружились лестницами, веревками, железными
крючьями и полезли на крутизны.
Перед ними возвышались три скалистых обрыва, от
восьми до десяти сажен высоты. Сто тридцать человек
охотников, подсаживая друг друга, карабкались на тер-
расу, отделяющую нижний обрыв от верхнего. Туман
способствовал их продвижению. Говорят, что наиб До-
ного-Магома или еще кто-то другой показал им еле за-
метную тропу, и они, переколов штыками горских ча-
совых, взобрались на верхние утесы.
Среди первого десятка охотников был и капитан
Фадеев, будущий историк Кавказской войны, и бухгал-
тер Берг — первый военный корреспондент-любитель.
За охотниками побежал уже весЪ батальон. Генералы,
нервничая и обгоняя один другого, карабкались с полка-
ми. Последнее сражение! Последнее сражение!
В восемь часов утра Шамиль увидел русских на
Гунибском плато.
Его четыре небольшие пушки ударили в упор по
атакующим. Из завалов, висящих над тропами, посыпал-
ся град камней, которые подвозились на ослах женщи-
нами и детьми.
Еврейка Зейнаб, жена Юнуса, бессменного имамова
дипломата и, так сказать, статс-секретаря по иностран-
ным делам, сражалась во главе группы мюридов. Жена
Исмаила Бецова под огнем варила хинкал изголодав-
шимся бойцам, среди которых были ее муж и два сына.
Жены имама подтаскивали камни, выносили раненых.
Когда началась рукопашная, Шамиль и сыновья его
тоже приняли в ней участие. Бой шел теперь уже без
всяких надежд. Найдя тропу и заняв ее верхний конец,
197
русские текли батальон за батальоном, и горцы, хоть
и не думали еще сдаваться, отступили к аулу, за березо-
вую рощу и речку.
Путь медленно подвигающегося боя густо усеян те-
лами. Небольшие ручьи, пересыхающие плато полны
крови. Вот один солдат перерублен пополам, у другого
сгорела половина тела, третий зацепился за куст на
обрыве и еще живой висит над пропастью.
Бой длится, но раненым солдатам уже раздают от
имени наместника по десяти рублей и тут же, в бою,
награждают их медалями и крестами, тут же под ог-
нем — юнкеров и офицеров поздравляют с повышением
в следующие чины. Только б не упустить имама! Только б
загнать в аул, окружить и взять живьем эту беспокой-
ную душу Кавказа!
Но только к двум часам дня войска проходят три
или четыре версты, которые отделяют их от аула, и
полностью завершают окружение жалкой горстки мю-
ридов.
Выстрелы из легких горных орудий, на руках под-
нятых вверх, валят саклю за саклей, рождают пожар
за пожаром.
Час или два бомбардировки, и от аула останутся
одни развалины.
Но Барятинский приостанавливает сражение.
Он хочет иметь Шамиля живым. Он приказывает
приложить все усилия, чтобы уговорить его сдаться.
Больной, только что после припадка подагры, едва
садится наместник на коня и по трупам солдат и мюри-
дов взбирается на Гуниб. День душно-жарок даже на
высоте 1200 метров.
Войска стоят вокруг аула без фуражек. Из аула,
за речкой, текущей но дну узкой скалистой трещины,
на русских — с шашками и кинжалами в руках — глядят
горцы.
Идет оживленная перебранка.
Еще сто-двести жертв — и конец.
Но это было бы слишком легко, слишком просто.
Драться четверть века и не увидеть, не узнать с кем
дрались, что это за человек и что в нем? Не показать
его России и миру?
Морщась, Барятинский слезает с коня и садится на
широкий камень в конце березовой рощи, почти у самого
въезда в аул, перед мостом.
198
— Кончайте скорее! — говорит он.
И к аулу бросается толпа уговаривателей, среди
которых особенно активен Даниель-бек, тесть наследни-
ка Кази-Магомы и полковник Лазарев, армянин, вла-
деющий всеми горскими языками, фаворит кавказской
войны, выученик Евдокимова.
Его равнодушие к опасности поразительно.
Отмахиваясь от наседающих на него горцев, он рвется
в аул, словно оставил там родного сына.
Шамиль был твердо уверен в неприступности Гуни-
ба, и его не смущало, что с ним всего четыреста человек
и четыре орудия. Он рассчитывал отсидеться на непри-
ступной горе или выскользнуть из окружения и был
спокоен до тех пор, пока не увидел русских на среднем
плато, то есть там, где ныне лежит районный центр.
Палатка имама стояла, говорят, на месте дома отдыха»
у самого обрыва, и Шамиль мог простым глазом видеть
лагерь Барятинского ■— на противоположной стороне
ущелья.
Когда имам потерял среднее плато и когда бой раз-
вернулся в лощине, за стенами крепости, у него уже
не осталось никаких надежд на успех. Только случай,
всегда благоприятствовавший ему, мог еще спасти по-
ложение.
Но когда была потеряна и верхняя лощина, перед
березовой рощей, и оставшиеся в живых мюриды за-
перлись в саклях аула,— опоздал на выручку и случай.
Теперь уже ничто не могло прорвать кольца десяти тысяч
солдат, из которых каждый мечтал взять живым пове-
лителя гор.
Шамиль, со дня своего приезда в Гуниб, жил в доме
глухого Гаджи-Мухаммеда Кудалийского, только что
погибшего в бою, но сейчас, собрав вокруг себя не более
полусотни способных сражаться, он отправился в мечеть.
Его сыновья Кази-Магома и Магомет-Шафи приска-
кали туда, едва избегнув смерти. Пули уже летали над
аулом и ранили многих в домах и на улицах. Бойцы
едва держались на ногах. Три дня они питались одними
ягодами и обессилели.
Но вот в русских полках ударил отбой. Выстрелы
прекратились. Переводчики, подойдя к мосту, закричали,
чтобы кто-нибудь из доверенных Шамиля явился к
Барятинскому.
Юнус Чиркеевский и Гаджи-Али, министр полиции,
199
получили приказание имама выйти к русским и узнать
обстановку.
... Полковник Лазарев встретил их, как старых знако-
мых и кунаков.
— Скорей! Скорей! — и бегом повел их к Барятин-
скому.
Встреченные очень ласково князем-наместником, они
получили от него всего-навсего один приказ — немедлен-
но доставить своего имама в русский лагерь. Никаких
условий, никаких обязательств. Их просили поторо-
питься.
Шамиль ждал своих послов в мечети.
— Я хочу сражаться и умереть сегодня,— сказал
он им.
Но сын-наследник, послушный и твердый Кази-Ма-
гома, впервые поднимает свой голос:
— Я не хочу сражаться. Я выйду к русским.
Женщины, слышавшие этот разговор, стали стыдить
его за трусость и проклинать за измену. Но Кази-Ма-
гома не был одинок в своей слабости. Так жб, как он,
думали многие. Дискуссия о том, что делать, затянулась
до четырех часов дня. Наконец, Шамиль понял, что
время, когда слово его было законом для всех, прошло.
Он решился на самое страшное, что предлагала ему
судьба.
— Посмотрим, что приготовил нам аллах! — якобы
сказал он и, сев на коня, выехал из аула в сопровождении
пеших мюридов.
Увидев его, так всем знакомого в течение многих
лет, русские полки закричали «ура!».
Вот он, наконец, этот владыка гор, четверть века
сражавшийся с одной из могущественных империй мира!
Шамиль быстро повернул коня назад, но Мухамед
Гоцатлинский остановил имама:
— Если ты и побежишь назад, то не спасешься.
Лучше я убью сейчас Лазарева, и мы начнем с тобой
иоследний газават.
Но Лазарев был уже возле. Он бежал, не обращая
внимания на собравшихся толпою мюридов и, запросто
расталкивая их в стороны, кричал имаму, как старому
кунаку:
— Куда вы? Не бойтесь! От нас измены не будет.
Ко мне! Ко мне!
Мюриды обнажили шашки, но Лазарев смело схва-
?ло
тил за узду имамова коня: он знал, что решают се-
кунды.
— Войска приветствуют тебя, Шамиль,— сказал он
почтительно.
— Смотри, они приветствуют тебя. За мной! За мной!
Имам был все еще в нерешительности.
— Уберите с моих глаз мусульман,— сказал он.
— Сейчас уберем!
Немедленно отвели в сторону иррегулярный Дагестан-
ский полк и отряды ханских нукеров, с любопытством
разглядывавших имама и осыпавших его насмешками.
Имам не хотел сдаваться при изменниках своему
делу.
Вот он направил коня к мосту, проехал мост (Лаза-
рев почти бегом вел коня под уздцы), механически
поздоровался, не подавая руки, с генералом Врангелем
и, проехав еще шагов двадцать, слез с коня и подошел
к Барятинскому, окруженный десяткОхМ самых отчаянных
мюридов.
Тут впервые увидели имама русские генералы. Вы-
сокий и крепко сложенный, с продолговатым морщини-
стым лицом, серыми глазами и окладистой рыжей бо-
родой, он и в час позора производил величественное
впечатление.
На нем была черкеска черного русского сукна, зе-
леный шерстяной бешмет, чувяки с голенищами из
красного сафьяна, на голове чалма.
Он был бледен, неприязненно смотрел но сторонам,
порывался говорить, но не доканчивал фразы.
Наконец, он произнес более или менее членораз-
дельно:
— Сардар! Я внял твоим советам, прости и не осуж
дай меня. Я — простой уздень, тридцать лет дравшийся
за религию. Но теперь народы мои мне изменили, наибы
мои разбежались, да и сам я утомлен борьбою.
Утверждают, что Шамиль, от которого ждали каких
то замечательных исторических слов, будто бы сказал.
«Как и мед, если его есть тридцать лет подряд, на
доест, так и мне надоела власть».
Необычайность эпизода настолько всех увлекла, что
никто потом не мог вспомнить точно, что же именно
сказал имам и что ответил ему наместник.
Во всяком случае Варятинский, приняв Шамиля,
тотчас уехал, и пленник сел на теплый от русского
201
князя камень и, закрыв лицо руками, надолго задумался.
Горшельт уже делал с него набросок для картины «Пле-
нени.е Шамиля». ;
Неутомимый Лазарев догадался разогнать толпу лю-
бопытствующих офицеров и поставить охрану из драгун.
Имам пробыл в молчании около часу. К нему по-
дошел некогда бывший у него в плену князь Илья
Орбелиани.
— Здравствуй, Шамиль! Узнаешь?
— Здравствуй, кунак. Узнаю,— не глядя на Орбели-
ани, сказал Шамиль, поднялся с камня и, словно был
один в этом странном березовом лесу, сел на кем-то
подведенную лошадь и поехал по направлению, которое
кто-то указал ему.
Казалось, он был слеп и глух ко всему, что. происхо-
дило вокруг. Довольно сильный офицерский конвой от-
гонял любопытных и помогал имаму опережать возвра-
щавшиеся с Гуниба в лагерь батальоны, раненых и
пленных.
Поле утреннего сражения еще сохраняло свой не-
прибранный вид.
Пока Шамиль объяснялся с наместником, умный
Гаджи-Али уже получил распоряжение от Врангеля
привести в лагерь семейство имама. Он тотчас напра-
вился в аул уже как представитель русского штаба, что
ему весьма льстило.
— Где ты оставил отца? — спросил Кази-Магома.
— Разве ты еще не знаешь, что я оставил отца твоего
у сардара, который отвел его в свою палатку? Чего
ты теперь хочешь?
— Сражаться, пока меня не убьют.
— Сражался бы прежде, теперь война кончена,—
развязно ответил бывший министр полиции, начальствен-
но добавляя: — Вставай! Пойдем со мною!
Он захватил в один прием все семейство имама, и
Врангель, не ожидая такой быстрой ликвидации ди-
настии, сердечно поблагодарил Гаджи-Али:
— Я очень доволен твоею службою и никогда этого
не забуду.
Но есть справедливость на свете. Возмездие неот-
странимо.
Пока Гаджи-Али занимался парламентерскими дела-
202
ми, нахлынувшие в аул ханские нукеры разграбили все
его добро. Пешком вышел он с женой и детьми из
Гуниба, всеми брошенный и всеми забытый. Впрочем
он скоро оправился и даже получил некоторую извест-
ность своею книгой «Сказание очевидца о Шамиле»
В лагерь Барятинского на Кегерских высотах Ша
миль прибыл уже поздним вечером. Он двигался мед
ленно, много раз слезал с коня и совершал намаз, чаще
чем этого требовал обычай. Он был весь в себе, в мыслях
лишь изредка отчужденным взглядом рассматривал до-
рогу перед собою да оглядывался на чей-нибудь востор-
женный крик.
Он медленно и мучительно умирал.
Удивительная жизнь его была кончена.
И то, что предстояло ему вынести и перетерпеть,
по-видимому, уже никак не волновало его.
Все, что звалось Шамилем, было далеко позади.
Имама остановили у суконной палатки, убранной
коврами, подали чай и плов, прислали от князя Ба-
рятинского медвежью шубу. Подполковник Алибек Пен-
зулаев с подчеркнутой почтительностью, как если бы
он был мюридом Хаджио или Амирханом, занимал имама
легкими разговорами.
Имам искоса поглядывал на подполковника, явно не
слушая, что тот говорит. Наконец, потребовал карандаш
и бумагу и написал письмо семье, что принят хорошо,
просит о нем не беспокоиться и приезжать поутру.
Совершив молитву, он лег спать, укрывшись медвежьей
шубой Барятинского.
Часов в десять утра прибыл транспорт с семьею има-
ма — двумя его сыновьями, тремя дочерьми и двумя
женами.
В этот день, но случаю какого-то царского праздника
в лагере служили молебствие, стреляли пушки. Баря
тинский объезжал войска, благодаря за службу.
Еще накануне была послана телеграмма царю: «Гу-
ниб взят, Шамиль в плену и отправлен в Петербург»,
и войска кавказской армии ожидали больших для себя
наград.
Двадцать седьмого Шамиль верхом выехал в Темир-
Хан-Шуру, сопровождаемый двумя эскадронами драгун
батальоном пехоты и двумя сотнями иррегулярного Да-
203
гестанского полка. Он двигался во главе отряда, словно
направлялся в набег. Жители придорожных аулов выхо-
дили ему навстречу, прикасались к полам его платья
и просили благословить детей.
Он не отвечал на приветствия.
Теперь, когда дело всей его жизни было закончено
(как он думал, по вине народа), он больше не чувствовал
себя ни имамом, ни военачальником и не считал нужным
прощаться с народом или упрекать его в отступничестве.
Он был теперь старым человеком, испытывающим
большое личное несчастье, и хотел как можно скорее
выехать из давно знакомых мест, связанных с тысячами
воспоминаний.
Ему было стыдно за себя.
В Темир-Хан-Шуре предстояло остановиться на не-
сколько дней для того, чтобы пошить знаменитому плен-
нику зимнюю одежду. У него было только то, что на нем.
Ограбленный при отступлении своем на Гуниб, он не
имел сейчас даже свежей пары белья.
Темир-Хан-Шура встретила Шамиля празднично.
Генерал Врангель подарил старику свой тарантас. В
Червленной Шамиля догнала карета — новый подарок
Барятинского.
В Чир-юрте граф Ностиц сделал с Шамиля первый
фотографический снимок.
Имам ни от чего не отказывался, за все благодарил,
решительно со всеми соглашался.
В Моздоке брат его жены Шуанат, купец Улуханов,
устроил бал. В Георгиевске и Екатеринодаре офицер-
ские жены угощали имама концертом.
Здесь получен был приказ царя — везти пленного в
Чугуев, на большие маневры, чтобы показать его вой-
скам в присутствии императора.
День и ночь везли имама на север, и он делался
все спокойнее, словоохотливее и веселее.
Кавказ остался далеко позади.
Не было уже ни гор, ни ущелий, ни знакомых аулов,
ничего из той долгой и вместе с тем короткой, быстрой
жизни, которую так смело исчерпал он.
Началась другая жизнь, в которой Шамилю предсто-
яло играть роль необычного зрителя, и он понемногу
стал увлекаться своей новой ролью и даже находить
в ней некоторое удовольствие.
То, что теперь предстояло ему, было очень легким.
204
Десятки блестящих, хорошо образованных офицеров-
мусульман коротали с ним дни в интересных беседах.
Все его желания исполнялись молниеносно. Кормили
сытно. Лошади, на которых он ехал, были необыкно-
венно хороши. Почет, оказываемый ему, велик. Конвой,
окружавший его, блестящ. Он мог теперь ни о чем не
думать, ни о чем не заботиться, и эта спасительная воз-
можность облегчала ему дни.
Но оставаясь один, он долго не засыпал, часами
кряхтел и вздыхал... Кавказ стоял перед его глазами,
Кавказ, который так любил его и так безжалостно предал.
Царь встретил имама ласковее Барятинского. На ма-
неврах Шамиль гарцевал рядом с ним. Войска были
внушительно грозны и красивы, не похожи на изнурен-
ную и разномастно одетую кавказскую армию.
Шамиль сделал несколько смелых замечаний к ма-
неврам — драгуны слишком близко от орудий «против-
ника» садились на коней. Он сказал, что в Чечне они
были бы уже мертвы. Верное замечание было принято,
как тонкая острота, ее передавали из уст в уста, отмечая
наблюдательность и ум гостя.
В Шамиля все были положительно влюблены.
В Харькове, когда он посетил цирк, публика при-
ветствовала его стоя. На балу у губернатора — в тот
же день — он впервые увидел русский дворянский быт,
генералов и сановников в парадной форме и дам в лег-
ких бальных костюмах. И, пораженный, быстро отошел
к стене и стал молиться.
Его спросили, как все это ему нравится.
— Вы не будете в раю,— загадочно ответил он.
— Отчего же?
— У вас на земле такой рай, какой Магомет обещал
нам только на небе.
Крылатая фраза полетела в Петербург.
— Молодчина, умница! Старец необыкновенный! —
говорили о Шамиле все.
Толпы газетных корреспондентов дневали и ночевали
вблизи квартиры Шамиля.
Некоторые находили в нем «нечто суворовское».
Просили его автографов. Расспрашивали о войне. А,
главное, умилялись его величественной простоте, гению
и остроумию, разводя руками и не умея объяснить себе,
как это в грубом и не знающем, что такое баня и мыло,
горце соединилось столько человеческих достоинств. И
205
умилялись тому, что он умен, прост и величав, еще
больше умилялись славе русского оружия, которое по-
бедило этого сказочного гиганта гор.
Но Шамиль еще более, чем неделю назад, не был
теперь тем Шамилем, которого знали в горах в течение
четверти века.
Это был совершенно другой Шамиль,— остроумный,
хитрый собеседник, галантный фразер и добродушный,
уставший от сражений старик, всему удивляющийся
до слез и очень лояльный в отношении царя и России.
Ему все положительно нравилось.
В Туле, осматривая оружейный завод и в особен-
ности интересуясь работою паровой машины, он впервые
за всю дорогу помрачнел и отдалился от людей. Рассказы
бедного Джемал-Эддина о русской военной силе ожили
в его памяти.
В Москве он поднялся на локомотив, осмотрел его,
попросил пустить в ход и затем равнодушно сел в вагон
и спокойно покатил в Петербург, словно ездил но же-
лезной дороге с детства.
— Вас должна удивить наша железная дорога!
— Да. Как и вас. Она у вас одна.
Совершенно непонятно, зачем велел он своему зятю
Абдрахману, сопровождавшему его, зарисовать рельсы
и вагоны.
— Это нам может пригодиться,— шепнул он ему со
значением, которого тот никогда так и не понял.
В Исаакиевском соборе его больше всего поразил
купол, и он запрокидывал голову так резко, что чалма
падала с его головы.
В военно-топографическом депо не без интереса углу-
бился в изучение рельефной карты Кавказа и, попро-
сив указать ему аул Гимры, заметил, что аул должен
быть отмечен ниже, у слияния рек.
В главном штабе он охотно снимался с группой офи-
церов и оживленно вел разговор о своих боевых опе-
рациях.
Да, это был совсем не тот Шамиль, который правил
народами в течение четверти века. Он похож был сейчас
на отставного провинциальыого генерала, путешеству-
ющего для собственного удовольствия, или на короля
экзотической восточной державы, добровольно удаливше-
гося на покой.
Непримиримый враг царя и вождь горских племен
206
умер в Гунибе, а в Россию, в позорно-праздничный
плен, приехал эксимам, низложенный государь Кавказа,
у которого не было никаких споров с Россией. Ни разу
не спросил он о том, что делается в горах. Несчастье
лишило его памяти, словно он допускал, что и Кавказа
больше нет, раз нет его, Шамиля. В тот день, на Гунибе,
в страшном землетрясении погибло все — Кавказ, шари-
ат, священная война, и только он один с семьею выбрался
из-под обломков погибшей страны.
Там, в Дагестане, ему еще было стыдно за свое не-
правдою и позором купленное спасение. Здесь, в Рос-
сии, никто не считал его сдачу позором, но все находили
ее в порядке вещей и отдавали имаму должное уважение
и даже как бы благодарили его за тот мудрый шаг,
который он сделал так вовремя.
И на смену Шахмилю-воину пришел Шамиль-старец,
утомленный трудностями войны и государственной де-
ятельностью.
Не без сожаления говаривал он теперь, что если бы
вступил в переговоры с русскими два года назад, то
был бы, может быть, теперь ханом дагестанским.
— Но я был связан клятвою. Что сказали бы тогда
про меня? А теперь я сделал свое дело. Совесть моя
чиста. Весь Кавказ, вся Россия и все европейские наро-
ды отдадут справедливость, признав, что я сдался только
тогда, когда народ в горах стал питаться травою.
Десятого октября Шамиль прибыл в Калугу, указан-
ную ему местом постоянного жительства. Путешествие
в Мекку, о котором старик слезно просил царя, было
признано несвоевременным и отложено на неопределен-
ное время, и город Калуга должен был стать, по-види-
мому, последним прибежищем имама.
— Кавказ теперь в Калуге! — красиво и эффектно
сказал он кому-то на вопрос, что делается в горах Кав-
каза.
Никогда не отделявший себя от народа и давно уже
привыкший считать народ чем-то глубоко своим, личным
как руки,, ноги, голову, он искренно верил сейчас, что,
лишенные своего имама, племена гор вернулись к преж-
ней полуживотной жизни и что блистательная история
великой войны за независимость гор теперь закончена
надолго.
Но в числе многих обид ему суждено было испытать
еще одну — горцы продолжали сражаться и без него.
207
Наивно Шамиль объяснял это своему приставу Ру-
новскому происками и интригами Кибит-Магомы, кото-
рый, мол, хочет стать четвертым имамом и потому под-
нимает горцев на бессмысленное восстание (ему сейчас
все восстания казались бессмысленными, зряшными);
он объяснил это глупым упрямством некоторых фана-
тиков, как наиб Бойсунгур Беноевский, и страстью к
разбоям у абреков, он объяснял восстания тысячами
обстоятельств, которые должны были показать, как все
это глупо, ненужно и излишне, раз он, Шамиль, сидит в
Калуге, а не на Кавказе.
Лишенные своей самой дельной головы, горцы не
могли достигнуть ничего реального восстаниями и схват-
ками без единой воли и единого плана.
Конечно, он был прав, но, однако, не до конца. Его
государство пало, и народ рассыпался на племена.
Но жажда независимости не стала от этого слабее, и
воинственность людей не пропала, а их воля к победе
еще не иссякла окончательно. Они сражались еще и по-
тому, что привыкли сражаться. Шамиль погиб не оттого,
что выпил всю их силу, измучил, обессилил их до полу-
смерти и оставил их неспособными взяться за оружие.
Шамиль погиб вследствие многих причин более ши-
рокого масштаба, из них главнейшей была — ошибки
его управления.
Он, имам, потерял власть над душами людей, еще
готовых сражаться, а сейчас люди с оружием в руках
слепо искали себе нового предводителя. И вот это-то
и обижало Шамиля. По его мнению, искать ему преем-
ника было неразумно.
И он рекомендовал даже некоторые мероприятия,
долженствующие умиротворить горцев. Но, странное
•дело, ничто не помогало.
Кавказская война продолжалась.
Сила народа была больше силы и значения самого
Шамиля и, как это было ему ни обидно, движение крепло
и легко находило себе руководителя в виде идеи шариата,
которая не была пленена. Но что было особенно больно
и неприятно Шамилю,— возвышался в общем мнении
Магомет-Эмин, его наместник на Западном Кавказе, тот
глупый и тихий человек, которого он совершенно слу-
чайно послал к абадзехам. Теперь об этом Магомете-Эми-
не только и говорили, и генерал Евдокимов, покоритель
имама, срочно был направлен к берегам Черного моря,
20$
чтобы прекратить войну, официальное окончание кото-
рой было на весь мир провозглашено после пленения
Шамиля.
Падение имама произвело огромное впечатление на
Европу. Англия особенно взволновалась по этому поводу.
Королеве Виктории было подано коллективное письмо
ряда общественных деятелей, обвинявшее британское
правительство в измене за то, что оно не поддержало
Шамиля.
Россия освобождалась на Кавказе и могла перенести
свое влияние на Среднюю Азию, преддверие Индии, в
которой дела англичан все еще не были достаточно
прочны.
Покорение племен Индостана шло с переменным ус-
пехом для Англии, и русская победа па Кавказе могла
еще больше усложнить положение англичан. Кроме того,
покорение Шамиля развязывало России руки на Ближ-
нем Востоке и бесконечно ослабляло позиции Турции,
которая навсегда должна была отказаться от прав на
Черное море и примириться с третьестепенной ролью
государства, лежащего в прихожей между Европой и
Азией, под ногами других государств. Изгнание Турции
с Кавказа предопределяло изгнание ее с Балкан и, мо-
жет быть, вообще из Европы.
«Когда будет проведена железная дорога от Поти в
Баку, тогда Астрабад способен стать на степень евро-
пейского города, подобно Одессе,— писал историк Кав-
казской .войны Фадеев,— Россия, владея Закавказьем,
может перейти на Аральское море и на Амур-Дарью;
•а по реке достигнуть Балха, где уже появились англо-
индийские войска».
Если бы Кавказский перешеек до 1864 года не был
освоен Россией,— продолжал далее Фадеев,— он был бы
обращен в огромный Гибралтар, и «каждый Пасифико
стал бы командовать Россией».
Русские встретили на Кавказе соединение всех пре
пятствий в людях и в природе, какие только можно пред
ставить, точно Кавказ был построен на северном рубеже
Азии, чтобы навек оградить эту часть света».
209
НАРОД ПРОДОЛЖАЕТ ПУТЬ
Война между тем продолжалась, и как только в Ев-
. ропе узнали, что пленение Шамиля еще ничего не решает
окончательно, надежды получить нового Шамиля окры-
лились. В Англии задуманы были десанты на восточный
берег Черного моря. Для этой цели использовали эмигран-
тов-поляков, охотно предлагавших свои услуги на любое
дело против русского царя. Хотя десант ни в коей мере
не имел революционного характера, его объявили священ-
ным походом за горскую назависимость, и много поляков
вызвалось драться в рядах отрядов Магомета-Эмина. Но
когда и он замирился, война продолжалась сама собою.
1859, 1860, 1861 годы на Западном Кавказе проходят
в жестоких восстаниях.
В 1862 году положение Евдокимова стало столь за-
труднительным, что всех смутило.
Центр горской независимости из глухих гор Дагестана
перекочевал на восточные берега Черного моря, по сосед-
ству с Турцией, а через нее — с Европой. Еще осенью
царь Александр II, посетив Евдокимова, имел с ним
серьезный разговор в урочище Мамряк-Очай.
Евдокимов распределял военные действия на пять лет.
Александр схватился за голову.
— Едва ли Европа даст вам столько времени,— мрачно
сказал он.
— Осмелюсь доложить вашему величеству, что по
окончании войны на войска, ее довершившие, нельзя уже
будет рассчитывать, потому что все силы их пойдут на
завершение дела и они окажутся неспособными к про-
должению службы,— добавил Евдокимов.
Александр порывисто встал. Он понял, что предла-
гал ему Евдокимов.
— Что ты говоришь, Николай Иванович. Ведь это
ужасно!
— Полагаю лучшим и более выгодным потерять на
это одно поколение, чем, затянув медленными действиями
войну, терять постепенно, как это делалось до последнего
времени, значительные силы, не достигая конечной цели.
— Ну, будь по-твоему,— печально сказал Александр.
Через год положение сделалось еще хуже, а осенью
1863 года «сопротивление горцев»,— как сообщал новый
наместник Кавказа, брат царя, Михаил,— «стояло на
210
высшей степени энергии, и никто не знает, чем разыграет-
ся будущее лето».
В Трапезунде возникло «Общество вспомоществова-
ния черкесам» иод председательством поляка Подайского
В Париже и Лондоне вербовались добровольцы на Кав-
каз. Нельзя было терять ни минуты времени, и Евдоки-
мов превзошел самого себя. Он выбросил в Турцию более
полумиллиона горцев Западного Кавказа, поджег сотни
гектаров садов, сравнял с землею сотни аулов, и на горя-
чих пожарищах горской жизни поселил казаков и отстав-
ных солдат. Богатый край был дочиста разграблен.
Двадцать первого мая 1864 года, через пять лет после
пленения Шамиля, наместник Кавказа опять донес царю
об окончании Кавказской войны.
Это было уже второй раз, и потому отпраздновали не
пышно и не очень громко.
СМЕРТЬ ЧЕЛОВЕКА
Шамиль продолжал жить в Калуге.
Северный климат быстро довершил его одряхление.
Теперь, на закате дней, он превратился в того стро-
гого, богобоязненного хозяина большой семьи, каким он
был бы, не стань имамом, читал с детьми коран, безболез-
ненно погружался в воспоминания, покупал на рынке
рис и баранину, выезжал в гости к знакомым помещикам
и принимал у себя проезжих офицеров.
Дети болели и умирали. Старик мечтал о Мекке.
В 1870 году, когда он жил в Киеве, ему, наконец, разре-
шили это долгожданное путешествие. Теперь он был не
опасен.
Стамбул встретил Шамиля, как героя. Султан принял
его с почестями, оказываемыми лицам царственного
происхождения. Толпы народа сопровождали его экипаж.
Тут Европа впервые увидела живого Шамиля. Он
превосходил описания.
Когда-то широкая и густая, а теперь редеющая седая
борода, пронзительный взгляд серых, глубоко запавших
глаз, высокая, но сгорбленная фигура с посохом в руках,
речь мудрая, но усталая, улыбка, слабо освещающая
желтое, но живое лицо.
Теперь это был уже не воин и не политик, а дряхлый
вероучитель и праведник.
211
Давно уже не вспоминал он о войне и говорил лишь
о предстоящем посещении Мекки.
Переживания ^ранней молодости, когда с покойным
Кази-муллою они мечтали о славе, читая биографию
араба Магомета, теперь нахлынули на него и захватили
всего в круг этих волнующих переживаний.
Ему предстояло увидеть страну, родившую Магомета
и коран, посетить места, где жил, мыслил и боролся Ма-
гомет, и увидеть жизнь, отраженную в священной книге,
которую он, Шамиль, так хорошо и точно знал.
Да. Он многое из, корана переносил на себя. Он мно-
гому учился у Магомета. Возможно, он даже повто-
рял его.
И вот кольцо жизни, наконец, замыкается. Мальчик
из аула Гимр, задумавшийся над аравийскими сраже-
ниями, глубоким стариком подъезжает верхом на верблю-
де к священной Мекке. Тысячи людей встречают его. Но
он не один. Он как бы в длинном сне детства. Коран рас-
крывается ему дневником издавна знакомых пережи-
ваний.
Сгорбленный старец этот, умерший на Гунибе и только
растягивавший до крайнего предела свое физическое ис-
чезновение, давно уж тень самого себя.
Как-то, садясь или слезая с верблюда, он упал (жи-
вотное рвануло, чего-то испугавшись) и умер.
Это случилось за несколько дней до провозглашения
Парижской Коммуны.
ских рукописях в бухарских воспоминаниях, в отзвуках
индийских освободительных движений.
Тому, кто, продолжая и совершенствуя мой первый
опыт, напишет более глубокий и ясный портрет великого
старика, с уважением и любовью я посвящаю эту работу.
освободительных восстаний против империализма.
Он был своеобразным Пугачевым Востока и потому
опасен в качестве грозного напоминания даже турецким
султанам, интересы которых он защищал, как ни один
официальный полководец оттоманской партии за все
XIX столетие.
Но в 1870—1871 годах и это напоминание было
некстати.
Волновался Египет. Восстания потрясали Триполи и
Курдистан. Готовились к новому мятежу греки. Копили
силы сербы, черногорцы и болгары. Всюду имя Шамиля
звучало призывом к неукротимой борьбе против на-
ционального гнета. Давно забылось,— да народ никогда
особенно и не запоминал этого,— что Шамиль насаждал
шариат и что его мюридизм был узко религиозным дви-
жением. Осталось в памяти, что он создал героическую
эпоху, поколение героических людей и вдохнул надежды
в сознание народов-рабов.
Смерть Шамиля порывала последнюю нить, связыва-
ющую надежды семидесятых годов с традициями соро-
ковых.
Было и еще одно обстоятельство, подсказывавшее
умолчание об этой великой смерти: с неумолимостью
ледника Россия двигалась на Турцию с севера.
Теперь, когда Северный Кавказ был у России, Тур-
ция потеряла один из двух главнейших рубежей своей
обороны.
Поэтому в Турции смерть Шамиля послужила поводом
лишь для некрологов о смерти великого вероучителя и
праведника. Анекдоты о его святой жизни скрыли дру-
гую, главнейшую сторону его существования — борьбу,
и на добрых полстолетия отодвинули в сторону историю
этой великой личности.
«...Если Россия овладеет Турцией,— писал Маркс,—
ее силы увеличатся почти вдвое, и она окажется сильнее
всей остальной Европы, вместе взятой. Такой исход дела
явился бы неописуемым несчастьем для дела революции.
Сохранение турецкой независимости или расстройство
аннексионистских планов России, в случае, если Отто-
манская империя все же распадется, являются фактами
величайшей политической важности». (Собр. соч., т. IX,
стр. 386).
В июне 1853 года Маркс говорит о Шамиле:
2\ч
«...кавказскими горцами начат общий поход против
России, в котором Шамиль одержал блестящую победу
и захватил не менее двадцати трех пушек». (Собр. соч.,
т. IX, стр. 410).
Он же в 1853 году, после джато-белоканского рейда
Шамиля писал Энгельсу.
«Если верить французским газетам, то Шамиль
порядком-таки помял русских и угрожает даже Тиф-
лису, а Воронцов будто бы написал своему прави-
тельству, что он без значительных подкреплений не
сможет удержать Грузию, ввиду того, что ему угро-
жают с двух сторон» (Собр. соч., т. XXI, стр. 527).
Маркс и Герцен, Адам Мицкевич и Бакунин, и поль-
ские революционные эмигранты, и венгерские повстанцы,
и арабские национальные деятели, и иранские религиоз-
ные сектанты, и вожди индийских племен, и русская
передовая интеллигенция, и русский крепостной мужик,
запомнивший из всего мюридистского движения только
одно, что Шамиль дает волю трудящемуся человеку,—
все эти силы XIX столетия видели в Шамиле своего
вольного или невольного союзника.
Шамиль не врывался в европейские политические
дела, но незримо присутствовал в них в течение полу-
века. Путь его лежал в Азию, к народам мусульманского
мира, в колониальные страны. И этот путь далеко еще не
закончен.
Но поистине благотворным было движение Шамиля
для народов Северного Кавказа.
Племена, едва объединившиеся из родов, быстро и
гибко прошли школу, приближающую их к нациям, к
народам.
Но с другой стороны.
«Россия действительно играет прогрессивную роль по
отношению к Востоку»...— писал Энгельс в письме к Марк-
су 23 мая 1851 года (т. XXI, стр. 211).
Только ли экзотика войны и кавказской природы
влекла и порабощала здесь русских? Такое же было небо
и в Крыму, и в Новороссии, и в Молдавии, и на Украине!
Точно такие же горы были на Алтае. Нет, не это, ко-
нечно.
Что касается военного молодечества и поэтической
горно-лесной войны, то освоение Сибири и Дальнего
215
Востока, не менее богатое батальными «красотами», все-
таки не породило того, что Кавказ.
В самом характере горца были заложены те черты,
которых недоставало русскому человеку и которые боль-
ше всего-то и влекли русских к здешнему народу.
Удальство и подвижность горца объяснялись тем, что
ему легче было пожертвовать жизнью, чем коверкать ее.
Горец был страстен в борьбе за свои горы, и эта страсть
пленила русское воображение.
Нам бы, нам такую страсть, такое подвижничество,
такую гордость — невольно думал русский человек эпохи
Николая Первого, и борьба с горцами открывала ему
глаза на многое и многому научила,
Высокие гражданские идеалы этих кавказских «ди-
карей» на много лет оживили русскую мысль. Русскому
солдату нравилось у Шамиля. Здесь была воля. Прояви
Шамиль несколько больше веротерпимости, раздвинь он
рамки своего шариатского кодекса, и у него были бы не
тысячи, а десятки тысяч людей, ищущих спасения от
палочной цивилизации николаевской России.
Но одновременно с этим мюридизм и Шамиль были
знаменем и реакции. Муллы трактовали движение Ша-
миля исключительно как религиозное. Они перегибали
вправо, подобно русским генералам, перегибавшим влево
обвинением Шамиля в коммунизме; но с годами шариат
Шамиля, наивно, но мужественно боровшийся с ханским
феодализмом, действительно превратился в оружие злей-
шей эксплуатации горцев.
Влияние Шамиля не исчезло с его смертью. Горское
восстание 1877 года проходит под знаком Шамиля, вос-
ставшие в 1916 году туркмены, узбеки и казахи вдох-
новляют себя примерами его героической борьбы. Насту-
пает 1917 год, и снова оживает это неумирающее имя.
Сын старого генерала, продавшего в 1864 году свой -народ
туркам, чеченец Тада Чермоев вспоминает о государстве
шариата. Барановод Нажмуддин Гоцинский избирается
на съезде духовным главой Кавказа, и на крестьянском
съезде шариат провозглашается конституцией горской
жизни.
Люди, клянущиеся именем Шамиля, одержимы сейчас
несбыточной мечтой — вернуть события к тем далеким и,
на их взгляд, идиллическим временам, когда суровая
рука имама держала горы в узде подвижнической жизни
но шариату. Однако революционеры напоминают кресть
-1П
янству малоизвестный афоризм из того же шариатского
кодекса — «Земля принадлежит тому, кто ее оживляет».
В ответ на это Гоцинский созывает съезд в Анди, в
глубине нагорного Дагестана, на границе с Чечней, где
некогда Шамиль положил начало своей династии.
Готовится событие-копия. И вначале оно удается —
Гоцинский провозглашен имамом, старцы, помнящие Ша-
миля, целуют его одежду, революционеры изгнаны, легко
•и просто жизнь возвращается на полстолетие назад.
Но игра в шариат ненадолго увлекает народные массы.
Появляется шейх Ахи-Хаджи Акушинский, фигура более
демократическая, и борьба между имамом и шейхом
быстро переходит в борьбу между помещиками и бед-
нотою.
В горах Кавказа появляются турки. Из Стамбула
срочно прибывает молодой турецкий офицер, внук Ша-
миля, Саид-бек. Этот беззаботный красавец должен ожи-
вить легенду о своем великом деде.
Но, помимо того, что он, кажется, вовсе не внук
Шамиля, движению за имамат не суждено укрепиться
и по другим причинам: с развязной откровенностью
подготовляют турки оккупацию Северного Кавказа и
отторжение его от России. Между тем время, прошед-
шее со дня покорения Кавказа, породило и горский ра-
бочий класс (правда, не весьма многочисленный), и
свою интеллигенцию, выросшую в условиях русской
культуры, и отдать Кавказ туркам — что не удавалось
и при Шамиле — теперь представлялось особенно
сложным.
Затем появились англичане. Те самые англичане,
которые издавна слыли друзьями Кавказа. Их проклама-
ции вовлекали горцев в союз с Деникиным против боль-
шевиков, в союз с одними гяурами против других гяуров,
что вообще противоречило духу шариата. Имам Нажмуд-
дин Гоцинский не восстал против этого, но поддержал
союз,— и тогда все, что связано было с возрождением
шариата и возвратом к простой и дикой воинственной
жизни, окончательно запуталось, и перед трудящимся
горцем постепенно стала вырисовываться другая жизнь —
без ханов и беков, не та, что сохранилась в преданиях
о Шамиле, а новая, сильная, живучая, провозглашаемая
большевиками.
Туманные намеки на такую, равную для всех жизнь
можно было отыскать и в эпохе Шамиля, но к намекам
217
старины сейчас не следовало возвращаться, когда приот-
крылись — в смутном сиянии еще не до конца осознанной
правды — горизонты нового социального порядка.
И хотя в 1Й19 году весь Дагестан был занят Деники-
ным и реакция во главе с Гоцинским всеми силами удер-
живала народ вдалеке от революции,— развернулось сти-
хийное партизанское движение горцев за Советскую
власть.
И сразу ожили дедовские традиции.
Аулы вспомнили своих знаменитых джигитов, семьи —
знатных предков. Старые амузгинские клинки в кубачин-
ских ножнах, знававшие славу ичкерийских сражений,
осаду Гергебиля и штурм Салт, пошли в работу.
Вот он где объявился, старый имам!
Красные партизаны Дагестана и Чечни спутали все
расчеты англичан и Деникина.
Как некогда, при Шамиле, началось боевое содру-
жество русских красноармейцев с джигитами, но оно, как
и все остальное в жизни, приобретало теперь новый ха-
рактер и новый стиль, лишь отдаленно напоминая ста-
рину. Но дух этого братства был, конечно, завещан тради-
циями.
Четверть века кровавой борьбы сблизили и породнили
горцев с русскими настолько, что разъединить их было
уже нельзя. Так старая борьба, в которой обе стороны
были одинаково исторически правы и одинаково жестоки,
воспитала в горце и русском глубокий взгляд на вещи.
В этой кровавой схватке народы делили то, что им
никогда не принадлежало,— свободу.
Но вот они обрели ее — и объединились.
И старая кавказская война своей легендарной ге-
роикой щедро окрасила революционные годы в Дагестане.
Потому что именно в революции, в борьбе за народные
судьбы могли восстать из прошлого самые высокие тра-
диции удали и отваги и только здесь найти свой оконча-
тельный исторический итог.
Такова жизнь Шамиля, вкратце рассказанная мною.
Это набросок портрета, по необходимости сделанный
красками весьма ограниченного набора. В моем распоря-
жении были главным образом русские, несколько запад-
ных и два-три дагестанских источника. Между тем стра-
ницы его жизни таятся в арабских, турецких и дагестаи-
218
ских рукописях в бухарских воспоминаниях, в отзвуках
индийских освободительных движений.
Тому, кто, продолжая и совершенствуя мой первый
опыт, напишет более глубокий и ясный портрет великого
старика, с уважением и любовью я посвящаю эту работу.
СОДЕРЖАНИЕ
Пролог ... ,. 3
Детство и юношество 7
Эпоха Ермолова 18
Начало зрелости 24
Объединение гор » ., ... 28
Время Гамзата . . . г . . . 34
Он — впереди ....,, ч . . 41
Законы .... . , 55
Солдаты и генералы > ... 5.9
Закон о крови 66
Ахульго 69
Поражение 75
Новые успехи и новые законы . * . 84
Облик его державы ... * 86
Начало беды 96
1845 год , .. . . 99
На запад! 109
Гергебиль ....,>.. 116
Чечня устала ; . . . . ... 121
Испытание временя ...... .... 136
На юг! . . 152
Сын возвращается домой ... . . . 162
Предвестия хибели . * . . 173
На запад! .... ... 183
Воина домов ... . . 188
Гкбель . . . . . 195
Народ продолжает путь 210
Смерть человека . . 211
Послесловие . • . .213
Дагестанское учебно-педагогическое издательство
планирует выпуск в 1991 году
ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ. Сказки, легенды, притчи.
Дагестанское учебно-педагогическое издательство
планирует выпуск в 1991 году
МАРГАРЕТ МИТЧЕЛЛ. Унесенные ветром. Т. 1, 2.
Петр Андреевич Павленко
ШАМИЛЬ
Редакторы Г, М, Му рада лиева, Е, С, Евлампиева. Художник А. 3, Хаджи-
ев, Художественный редактор Я, Д, Марковский, Технический редактор
В, И, Науменко, Корректор Д, В. Бабенко,
ИБ 2500
Сдано в набор 19.03.90. Подписано в печать 28.09.90. Формат 84Х108'/з2
Вум. типогр. № 1. Гарнитура обыкновенная новая. Печать офсетная.
Усл. п. л. 11,76. Уч.-изд. л. 12,22. Тираж 50 000 экз. Заказ № 096. Цена 4 р.
Дагестанское учебно-педагогическое издательство Госкомиздата ДАССР,
Махачкала, ул. Пушкина, 6.
Издательско-полиграфическое и книготорговое производственное объе-
динение «Адыгея» управления издательств, полиграфии и книжной
торговли Краснодарского крайисполкома. 352700, Майкоп, ул. Пионер-
ская, 268.