Эрос и порнография в русской культуре / Сб. ст. под ред. М. Левитта и А.Л. Топоркова - 1999
Preface. Marcus С. Levitt
Введение. Маркус Левитт
Pornography Before Pornography / Порнография до порнографии
Русские лубочные картинки XVIII — XX вв.: начало порнографии или отражение народных эротических воззрений?  H.A. Пушкарева
Русские любовные заговоры XIX века. А.Л. Топорков
Coitus в русских народных песнях: опыт анализа атрибуций. В.А Кляус
Commentary: Pornography Before Pornography. Eve Levin
Русская эротическая частушка. A.B. Кулагина
Элементы «порно» в народной культуре русских Карелии. К. К. Логинов
Kirsha's Bawdy Song Again, and Again. James L. Rice
Porn in the Age of Enlightenment / «Порно» в эпоху Просвещения
Barkoviana and Russian Classicism. Marcus С. Levitt
Catherine the Great as Porn Queen. John T. Alexander
The Fantasy of Catherine in the Fiction of the Enlightenment: From Baron Munchausen to the Marquis de Sade. Larry Wolff
Pornography and the Politics of Oppression in the Russian Aesopian Tradition. Laura Wilhelm
Porn and the Silver Age in Russia / «Порно» и Серебряный век в России
Is there Pleasure in Suffering? Contexts of Desire from Masoch to Kuzmin. Alexander Etkind
The Pornographic Roman a These: Mikhail Artsybashev's Sanin. Otto Boele
A Note on Konstantin Somov's Erotic Book Illustration. Edward Kasinec and Robert H. Davis, Jr.
Библиографическая заметка по поводу изданий «Книги Маркизы» К. Сомова. Л. В. Бессмертных
Psychopathia sexualis
«Psychopathia sexualis» в России начала века: политика и жанр. Евгений Берштейн
Doctors and the Problem of \
Фотовклейки
Pornography and the Law / Порнография и законодательство
Эротика и порнография в российских политических дебатах. И. С. Кон
Porn in Russia Today / «Порно» в современной России
Misreading Mysogyny: The Allegorical Functions of Russian Porn. Karen Ryan
Contemporary Russian Sexual Jokelore as Pornography. Emil A. Draitser
Masculinity and Nationalism in Contemporary Russian \
Masculine Utopia in Russian Pornography. Luc Beaudoin
Commentary: Pornography in Russia Today: Men's Anxieties, Women's Silences. Lesley Rimmel
Любовные мотивы в современном тюремном фольклоре. Е.С. Ефимова
Приложение. Тюремная поэзия
Captions for illustrations
Список иллюстраций
About the Authors / Об авторах
СОДЕРЖАНИЕ
Текст
                    RUSSIAN
FORBIDDEN
LITERATURE
f*+-
РУССКАЯ
ПОТАЕННАЯ
ЛИТЕРАТУРА


Эрос и порнография в русской культуре Под редакцией М. Левитта и А. Топоркова ІІІІІ ЛАДОМНв НАУЧНО-ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ЦЕНТР «ЛАДОМИР» МОСКВА
Eros and Pornography in Russian Culture Edited by M. Levitt and A. Toporkov m ЛЛД0МИ» PUBLISHING HOUSE «LADOMIR» MOSCOW
В оформлении форзацев использованы виньетки из книги К. Сомова «Le livre de la Marquise» Оформление серии Д.Б. Шимилиса © Marcus С. Levitt, 1999. © Dianne Е. Farrell, 1999. © Н.Л. Пушкарева, 1999. © А.Л. Топорков, 1999. © В.Л. Кляус, 1999. © Eve Levin, 1999. © A.B. Кулагина, 1999. © К.К. Логинов, 1999. ©James L. Rice, 1999. © Манфред Шруба, 1999. ©Jörn Т. Alexander, 1999. © Larry Wolff, 1999. © Laura Wilhelm, 1999. © Vera Proskurina, 1999. © Alexander Etkind, 1999. © Otto Boele, 1999. © Edward Kasinec and Robert H. Davis, Jr., 1999. © Л.В. Бессмертных, 1999. © Amy Mandelker, 1999. © E. Бернштейн, 1999. © Frances L. Berstein, 1999. © Paul W. Goldschmidt, 1999. © И.С. Кон, 1999. © Helena Goscilo, 1999. © Karen Ryan-Hayes, 1999. © Emil Draitser, 1999. © Eliot Borenstein, 1999. © Luc Beaudoin, 1999. © Lesley Rimmel, 1999. © E.C. Ефимова, 1999. © Научно-издательский центр ISBN 5-86218-177-6 «Ладомир», 1999. Репродуцирование (воспроизведение) данного издания любым способом без договора с издательством запрещается
PREFACE Marcus С. Levitt Most of the papers in this volume were originally presented at the "Conference on Russian Pornography" that took place at the University of Southern California, in Los Angeles, on May 22—24, 1998. The conference was attended by historians, folklorists, literary scholars, art historians and psychologists from Russia, Europe, and across the United States. Why the interest in Russian pornography at this time? Since glasnost and the demise of the USSR, the attendant end to censorship in Russia has made pornographic literature omnipresent in Russian life, available virtually on almost every major street corner. The "porno boom" represents one of the many disturbing side effects of free speech and the democratization of Russian society. But perhaps no less striking have been the concomitant changes in Russian public and artistic life: the pernicious effects of pornography on political and social values, and—for better or for worse-the incorporation of openly sexual, and pornographic discourse into belles-lettres, film, and other cultural arenas. The new freedom has also made possible the uncensored revelation of Russia's past. While the overwhelming thrust of Russia's infamous censorship (under tsar and commissar alike) has been political, with issues of sex and obscenity taking a decidedly secondary place (see, for example, DobrovoPsky 1962), the wave of newly available material—from the publication of obscene folktales, to eighteenth- century "barkoviana," to the rich erotic legacy of the fin-de-siècle— challenges us to think about Russian culture in new ways. The series "Russian Forbidden Literature''—in which this volume appears—has led the way in this area (e.g., Zorin and Sapov 1992; Sapov 1994; Ranchin and Sapov 1994; Toporkov 1995, 1996; Bogomolov 1996; Eremina and Zhekulina 1996; Afanas'ev 1997; Zhelvis 1997; Sazhin 1998), and there have been a great number of other valuable primary and secondary publications in many fields, from history, literature and folklore to sociology and anthropology, as well as 5
exhibitions and conferences on subjects relating to the role of sexuality, gender and the erotic in Russian culture (for example: Tishkov 1997; Pushkareva 1989, 1996, 1997; Palomnichestvo 1997; Kon 1995, 1997). Why the interest in Russian pornography outside of Russia? First of all, it is natural that foreign scholars respond to developments within Russia, and strive to understand the changes taking place there, especially when it concerns such a controversial issue as pornography. Even more fundamentally, however, Slavists of the last generation living beyond Russia's borders have helped to preserve and understand "alternative" traditions in Russian culture. During the Brezhnev era, not only was banned Russian literature published in the US (both in Russian and in English) but America and American universities helped keep Russian literature alive, giving refuge and support to such writers as Joseph Brodsky, Alexander Solzhenitsyn, Vasilii Aksenov, Vladimir Voinovich, Sasha Sokolov, Alexander Zinov'ev, Eduard Limonov, Sergei Dovlatov, Iuz Aleshkovsky, and many others.1 (Notably, several of these writers "pushed the envelope" of Russian letters by including obscene or even pornographic elements in their works works of the late 1970s and early 80s; see, for example, Karen Ryan's article in this volume.) American Slavists also initiated or kept alive the study of many aspects of Russian society, history, and culture that were suppressed in the USSR. In the field of Russian literature, these included the study of Russian literature in emigration, Russian Modernist and Avant-Garde culture, Russian Formalist criticism, and a host of writers and movements that were outlawed and excluded from "official" Socialist Realist literature. Here too we may include pioneering work on sexuality and gender in Russian literature and culture (e.g., Karlinsky 1976; Hopkins 1977; Heldt 1987; Levin 1989; Engelstein 1992; Costlow et al. 1993). Furthermore, over the past thirty years a rich and diverse body of scholarship, legal and theoretical approaches to pornography have been developed in the West, thanks especially to feminist and post-feminist gender criticism. Western scholars are in a fortunate position insofar as they have at their disposal an array of critical tools from a variety of disciplines. This is not to say that "Western" approaches are either inherently superior or automatically applicable to Russia (for discussions of this issue, see Kon 1997 and 1 In May, 1981, the University of Southern California hosted another major bilingual conference on "The Third Wave: Russian Literature in Emigration" (Ma- tich and Heim 1984). 6
Рис. 1. Плакат, выпущенный к конференции о русской порнографии (Лос- Анджелес, Университет Южной Калифорнии, 22 — 24 мая 1998). Художник А. Архипов; в плакате использован рисунок С. Дали.
Borenstein 1996); indeed, the papers in this volume take a variety of positions on this issue. We believe that this volume attests to the many advantages of bringing Russian and non-Russian scholars together—of applying a variety of approaches and exploring new material in tandem. The questions which this volume raises are many, first of all, perhaps, in posing the vexed question "what is pornography?" There is still no firm consensus on definitions or approach to the issue, not to speak of the question of differences between what Russian and non-Russian pornography may be. This is not the place to recount the many definitions and radically different estimations of pornography's value, which range (for example) from a feminist view of pornography as "sexual terrorism ... presented as entertainment" (Dworkin and MacKinnon) to the more morally neutral (even positive) "propaganda for fucking" (Angela Carter 1979: 15; for recent perspectives on defining pornography historically, see Hunt 1994). In specific reference to Russia, more than twenty years ago William Hopkins tried to encompass the breadth of "eros and pornography" by combining them in what he termed the "genital semantic function" (Hopkins 1977); more recently, and more narrowly, Helena Goscilo has tried to locate contemporary Russian porn in the context of modern theoretical debates on the question (Goscilo 1996: 137 — 40). Furthermore, there are significant variations in the everyday connotations of the word "pornography," both in English, and in Russian, and between the two languages. As I have learned from my Russian colleagues, "pomografiia" has a more narrow meaning in modern contemporary Russian usage than in English, suggesting the depiction of sexual couplings (as opposed to, say, the merely "erotic" representation of nudity in Playboy), and as something pictorial rather than verbal. In general, the separating "eros" (erotica) from "pornography" has yet to be clearly drawn, if it ever can be (see Goscilo 1996: 138 — 9). Hence the tide, and the challenge, of this volume. The question "what is pornography?" may also be posed as "when is Russian pornography?" Some would define pornography as a continuing—if developing—notion in human culture, from classical times (e.g, the cult of Priapus) to traditional folk culture; others define the phenomenon as something uniquely modern. In the latter group are those who ascribe "the invention of pornography" to the eighteenth century, as a product of the scientific revolution and the evolution of Habermas' "public sphere" (Hunt 1993) as well as those who describe it (after Foucault 1976) as part of a discourse of prohibition, which would place its genesis primarily 8
in the nineteenth century. At the same time, there is significant new research being done (also represented in this volume) asserting the existence of pre-modern "pornographic elements" in Russian folk culture. As with many of the "pornographic" materials from the eighteenth century, and despite the obvious terminological anachronism, the line between carnivalesque travesty and pornography is often difficult to draw. The papers in this volume work with a variety of approaches and definitions, cover a wide variety of subject matter, periods, and methodologies, and do not come to one single conclusion. The attentive reader will surely come across many points of contact and mutual clarification, as well as disagreements among the authors, if not contradictions. And, obviously, there are a great many important and interesting aspects of eros and pornography in Russian culture that have yet to be explored. Surely, it has been neither our aim in publishing this volume to offer the complete or final word on Russian pornography, nor even to present a fully integrated, synthetic view of the subject, which we (I believe I speak here for my co-editor as well) feel would be quite premature—should such a task even be considered appropriate on methodological grounds. Our task was more modest: first, simply to pose the problem of pornography's role in Russian culture, offering a glimpse of its often rich if controversial role in Russian culture; and second, to exhibit a variety of approaches to the subject that are currendy being pursued, reflecting a diversity of disciplines, historical periods, and kinds of material examined. This volume also contains not only illustrations accompanying the articles, but also a rich array of rare supplementary visual material from the personal archive of L.V. Bessmertnykh, which offers additional perspectives on eros and pornography in Russia. This material includes reproductions of title pages; postcards; anuscripts; cartoons; engravings; drawings; and book illustrations. * * * This volume would not have been possible without the support of several organizations and individuals. First are the institutions that funded the conference on which it is based. These were: The International Research and Exchanges (IREX); the Southern California Consortium for Russian and Eurasian Studies (CERES); the University of Southern California College of Letters, Arts and Sciences; the USC Department of Slavic Languages and Literatures; and the Institute of Modern Russian Culture at USC. Among the many individuals at the University of Southern California who 9
helped and contributed to the conference, I would like to especially thank: David Borgemeyer, John Bowk, Sharon Carnicke, Elizabeth Durst, Christopher Gilman, Susan Kechekian, Mark Konecny, Alina Orlov, Kirill Postoutenko, Jenifer Presto, Joseph Scarpine, Laura Wheeler, and Frederick White. And, as always, my deepest gratitude to my wife Alice Taylor. * * * The transliteration of Russian into English used in this volume is a modified Library of Congress system, as used in The Slavic and East European Journal that is, last names ending in "-ский" are given in the text of articles as—"-sky" (as in Dostoevsky), and in cases of well known figures, "-oy" is used to transliterate "-ой" (as in Tolstoy). Geographical names are also referred to using their common Anglicized forms (e.g., St.-Petersburg, Moscow). WORKS CITED Afanas'ev 1997 - Narodnye russkie skazki ne dlia pechati, zavetnye poslovitsy i pogovorki, sobrannye i obrabotannye A.N. Afanas'evym 1857 -1862, ed. O.B. Alekseeva, E.I. Eremina, E.A. Kostiukhin and L.V. Bessmertnykh. Moscow: Ladomir. Bogomolov 1996 -Anti-mir russkoi kultury: iazyk, folklor, literature,, ed. N. Bo- gomolov. Moscow: Ladomir. Borenstein 1996 — Borenstein, Eliot. "Slavophilia: The Incitement to Russian Sexual Discourse." The Slavic and East European Journal, 40: 1 (1996): 142 — 47. Carter 1979 — Carter, Angela. The Sadeian Woman: An Exercise in Cultural History. London: Virago Press. Costlow et al. 1993 — Sexuality and the Body in Russian Culture, ed. Jane T. Costlow, Stephanie Sandler, and Judith Vowles. Stanford: Stanford University Press. Dobrovol'sky 1962 — Dobrovol'sky, L.M. Zapreshchennaia kniga v Rossii, 1825 - 1904: arkhivno-bibliograficheskie razyskaniia. Moscow: Vsesoiuznaia knizhnaia palata. Engelstein 1992 — Engelstein, Laura. The Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Fin-de-siècle Russia. Ithaca: Cornell University Press. Eremina and Zhekulina 1996 — Zavetnye skazki: iz sobraniia N.E. Onchukova, ed. V. Eremina and V. Zhekulina. Moscow: Ladomir. Foucault 1976 — Foucault, Michel. Histoire de la sexualité. Paris: Gallimard. [In English as: The History of Sexuality, trans. Robert Hurley. New York: Pantheon Books, 1978.] Goscilo 1996 — Goscilo, Helena. Dehexing Sex: Russian Womanhood During and After Glasnost. Ann Arbor: University of Michigan Press. Heldt 1987 — Heldt, Barbara. Terrible Perfection: Women and Russian Literature. Bloomington: Indiana University Press. 10
Hopkins 1997 — Hopkins, William Hugh. The Development of "Pornographic" Literature in Eighteenth- and Early Nineteenth-Century Russia. Ph.D. Dissertation, Indiana University. Hunt 1993 — Lynn Hunt, ed. The Invention of Pornography: Obscenity and the Origins of Modernity, 1500- 1800. New York: Zone Books. Karlinsky 1976 — Karlinsky, Simon. The Sexual Labyrinth of Nikolai Gogol. Cambridge: Harvard University Press. Kon 1995 — Kon, Igor Semenovich. The Sexual Revolution in Russia: From the Age of the Czars to Today, trans. James Riordan. New York: The Free Press. Kon 1997 — Kon, Igor Semenovich. SeksuaVnaia kultura v Rossii: klubnichka na berezke. Moscow: O.G.I. Levin 1989 — Levin, Eve. Sex and Society in the World of the Orthodox Slavs, 900 - 1700. Ithaca: Cornell University Press. Matich and Heim 1984 — The Third Wave: Russian Literature in Emigration / Tret'ia volna: russkaia literatura v emigratsii, ed. Olga Matich and Michael Heim. Ann Arbor: Ardis. Palomnichestvo 1997 — Palomnichestvo na ostrov Kiferu: Liubov' i erotika v izobraziteVnom iskusstve / The Pilgrimage to Cythera: International Exhibition of Love and Eroticism in Fine Arts. St-Petersburg: Tsentral'nyi vystavochnyi zal "Manezh." Pushkareva 1997 — Pushkareva, N.L. Chastnaia zhizny russkoi zhenshchiny: nevesta, zhena, liubovnitsa: X-nachalo XIX v. Moscow: Ladomir. Pushkareva 1997 — Pushkareva, N.L Women in Russian History: From the Tenth to the Twentieth Century, trans, and ed. Eve Levin. Armonk, N.Y.: M.E. Sharpe. Pushkareva 1989 — Pushkareva, N.L. Zhenshchiny drevnei Rusi. Moscow: Mysl. Pushkareva 1996 — Pushkareva, N.L. Zhenshchiny Rossii i Evropy naporoge novogo vremeni. Moscow: Institut etnologii i antropologii RAN. Ranchin and Sapov 1994 — Stikhi ne dlia dam: russkaia netsenzurnaia poeziia vtoroi poloviny XIX veka, ed. A. Ranchin i N. Sapov. Moscow: Ladomir. Sazhin 1998— "...Sborishche druzei, ostavlennykh sud'boiu": A. Vvedenskii, L. Lipavskii, I.A. Druskin, D. Kharms, N. Oleinikov: "chinari" v tekstakh, dokumentakh i issledovaniiakh, ed. V.N. Sazhin, et al. 2 vols. Moscow: Ladomir. Sapov 1994 — Pod imenem Barkova: eroticheskaia poeziia XVIII - nachala XIX veka, ed. N. Sapov. Moscow: Ladomir. Tishkov 1997 — Tishkov, V.A., ed. Sem'ia, gender, kuVtura: Materialy mezhdunarodnykh konferentsii 1994 i 1995 g. Moscow: Institut etnologii i antropologii RAN and Etnologicheskii tsentr RGGU. Toporkov 1995 — Russkii eroticheskii folklor, ed. A.L. Toporkov. Moscow: Ladomir. Toporkov 1996 — Seks i erotika v russkoi traditsionnoi kul'ture, ed. A.L. Toporkov. Moscow: Ladomir. Zhelvis 1997 — Zhelvis, V.l. Pole brani: Skvernoslovie как sotsiaVnaia problema v iazykakh i kuVturakh mira. Moscow: Ladomir. Zorin and Sapov 1992 — Devich'ia igrushka, Hi Sochineniia gospodina Barkova, ed. A. Zorin and N. Sapov. Moscow: Ladomir. 11
ВВЕДЕНИЕ Маркус Левитт Большинство статей этого тома было первоначально прочитано в виде докладов на «Конференции по русской порнографии», проходившей в Университете Южной Калифорнии, в Лос-Анджелесе 22 — 24 мая 1998 года. В работе конференции принимали участие историки, фольклористы, литературоведы, специалисты по истории искусства и психологи из России, Европы и Соединенных Штатов. Откуда в наше время такой интерес к русской порнографии? В результате гласности и распада СССР сопутствующий им конец цензуры в России сделал порнографическую литературу вездесущей частью российской жизни, доступной буквально на каждом углу. «Порнобум» представляет собой одно из многих тревожных последствий свободы слова и демократизации российского общества. Но, вероятно, не менее поразительными стали соответствующие перемены в русской общественной и художественной жизни: пагубное влияние порнографии на политические и общественные ценности, а также — к худу или добру — внедрение откровенно сексуальной и порнографической лексики в беллетристику, фильмы и прочие культурные сферы. Новая свобода также сделала возможным бесцензурное рассмотрение прошлого России. И в царские и в комиссарские времена давление российской цензуры было по большей части политическим, а вопросы секса и непристойного занимали второе место. В наши дни волна ставших доступными материалов — от ггубліжаций скабрезных народных сказок до «бар- ковианы» восемнадцатого века и богатого эротического наследия fin-de-siècle — заставляет нас взглянуть на русскую культуру по-новому. Серия «Русская потаенная литература», в которой выходит эта книга, прокладывает дорогу в этом направлении: в ней помещено немалое количество ценных публикаций и исследований во многих областях — от истории, литературы и фольклора до социологии и антропологии. 12
Откуда интерес к русской порнографии за рубежом? Во- первых, вполне естественно, что иностранные ученые живо откликаются на происходящие в России перемены и стараются понять их, особенно когда дело касается такой противоречивой темы, как порнография. Более того, живущие за пределами России слависты последнего поколения нередко помогали сохранить и понять «альтернативные» традиции русской культуры. В эпоху Брежнева преследуемая русская литература не только публиковалась в Соединенных Штатах (как на русском, так и на английском языках), но Америка и американские университеты также помогали поддерживать русскую литературную жизнь, давая прибежище таким писателям, как Иосиф Бродский, Александр Солженицын, Василий Аксенов, Владимир Войнович, Саша Соколов, Александр Зиновьев, Эдуард Лимонов, Сергей Довлатов, Юз Алешковский, и многим другим. (Примечательно, что некоторые из этих писателей развивали русскую беллетристику, включая в свои произведения конца 1970-х и начала 1980-х годов малопристойные или даже порнографические элементы; см., например, статью Карен Райен в этом томе.) Кроме того, американские слависты начали или продолжили изучение многих подавляемых в СССР аспектов российской социологии, истории и культуры. В области русской литературы это включало изучение русской литературы в эмиграции, русского модернизма и культуры авангарда, русского формального литературоведения и трудов множества различных писателей и направлений, объявленных вне закона и исключенных из «официальной» литературы соцреализма. Сюда же мы можем включить пионерские работы по сексуальности и вопросам пола в русской литературе и культуре. Более того, за последние тридцать лет на Западе было создано богатое и разнообразное научное течение, в рамках которого юридические и теоретические подходы к порнографии были разработаны благодаря феминистским и постфеминистским изучениям проблемы пола. Западные ученые находятся в более выигрышном положении, поскольку имеют в своем распоряжении набор исследовательских средств из разных дисциплин. Это, конечно, не обозначает, что «западные» подходы либо по сути своей превосходят российские, либо автоматически приложимы к России; собственно говоря, статьи данного тома отражают самые разнообразные взгляды на эту тему. Мы надеемся, что наша книга докажет многочисленные преимущества сведения трудов русских и нерусских ученых вместе — приложения различных подходов и исследования новых материалов в тандеме. 13
В книге поднимается много наболевших вопросов, в первую очередь: «Что такое порнография?» По этому поводу нет еще твердого консенсуса в определениях или подходах, не говоря уже о различии, которое может существовать между русской и нерусской порнографией. Неуместно было бы перечислять тут множество определений и радикально противоположных оценок признаков порнографии, которые варьируются, например, от феминистского взгляда на порнографию как на «сексуальный терроризм... представленный для развлечения» (Двор- кин и Мак-Киннон) до более нравственно нейтрального (и даже позитивного) — «пропаганда половой жизни». Еще двадцать лет тому назад в работе, посвященной порнографии в России, Уильям Хопкинс пытался преодолеть разрыв между «эросом» и «порнографией», соединив их в то, что он назвал «гениталь- но-семантической функцией»; не так давно Хелена Гощчило пыталась более четко определить современное русское «порно» в контексте новейших теоретических споров по этому вопросу. Более того, между английским и русским языками существуют значительные расхождения в повседневных коннотациях слова «порнография». Как я узнал от моих русских коллег, в современном общеупотребительном русском языке слово «порнография» имеет более узкий смысл, нежели в английском, предполагая изображение совокупления (в противовес, скажем, просто «эротическим» изображениям обнаженной натуры в «Плейбое») и что-то скорее визуальное, чем вербальное. В общем, различие между «эросом» (эротикой) и «порнографией» еще предстоит определить более точно — если это вообще возможно. Отсюда и необычное название, и необычные задачи этой книги. Вопрос: «Что такое порнография?» — может быть поставлен так: «Когда в России возникла порнография?» Некоторые определяют порнографию как непрерывное — если не развивающееся — направление в человеческой культуре, с классических времен (например, культ Приапа) до традиционных народных обрядов; другие же определяют рассматриваемый феномен как исключительно современный. К последней группе относятся исследователи, приписьшающие «изобретение порнографии», как продукта научной революции и эволюции «общественной сферы» (Хабермас), восемнадцатому веку, равно как и ученые, описывающие ее как порождение запрещающего дискурса, что относит ее появление к началу девятнадцатого века. Наряду с этим недавно были произведены новые исследования, которые выявили «порнографические элементы» в традиционной народ- 14
ной русской культуре. Во многих «порнографических» материалах восемнадцатого века, невзирая на явный терминологический анахронизм, провести черту между плотским бурлеском и порнографией часто бывает весьма затруднительно. Статьи этой книги оперируют множеством разнообразных подходов и определений, затрагивают широчайшее разнообразие тем, периодов и методологий и не приходят к единому заключению. Внимательный читатель, без сомнения, найдет у разных авторов немало точек пересечения и взаимных уточнений и несогласий, если не прямых противоречий. Совершенно очевидно, что множество до сих пор не затронутых важных и интересных аспектов эроса и порнографии в русской культуре еще только предстоит исследовать в будущем. Мы не задавались целью сказать всеобщее или заключительное слово о русской порнографии или хотя бы представить полностью интегрированный, синтетический взгляд на предмет; по нашему мнению (я думаю, что выражаю и точку зрения моего соредактора), это было бы абсолютно преждевременно — если подобная задача вообще может рассматриваться на методологическом уровне. Наша цель более скромна: во-первых, поставить вопрос о роли порнографии в русской культуре и, во-вторых, продемонстрировать множество применяемых на данном этапе подходов к теме, отражающих разнообразие дисциплин, исторических периодов и свойств исследуемого материала. Наша книга предлагает читателю также не только иллюстрации к статьям, но и богатые материалы из личной коллекции Л.В. Бессмертных, которые существенно дополняют представления об истории порнографии в России. Среди этих материалов — титульные листы или отдельные страницы рукописей или редких изданий эротического характера, порнографические открытки, гравюры, рисунки и книжные иллюстрации. 15
Pornography Before Pornography Порнография до порнографии THE BAWDY LUBOK: SEXUAL AND SCATOLOGICAL CONTENT IN EIGHTEENTH-CENTURY RUSSIAN POPULAR PRINTS1 Dianne Ecklund Farrell In examining Russian popular prints (lubki) in relation to "pornography," I am guided by a definition adopted by Lynn Hunt in her preface to the volume of papers titled The Invention of Pornography у namely: "the explicit depiction of sexual organs and sexual practices with the aim of arousing sexual feelings" (Hunt 1993: 10). Hunt asserts that until the middle or end of the eighteenth century, "pornography" was almost always an adjunct to something else, such as literary infighting or social, religious or political criticism. Sexual language and graphics were used as a weapon, to deride and defame certain persons or social groups. While such "pornography with a social purpose" existed in Russia, and is perhaps identifiable in a few lubki of the latter half of the eighteenth century, most Russian prints of this period represent a tradition of bawdy humor which comes out of popular culture (Burke 1978; Bakhtin 1965), and was not satirical, nor an adjunct to such criticism. It was bawdy or scatological humor, and more often suggestive than explicit. Russian popular prints (woodcuts and engravings) of the eighteenth century represent a culture in transition from an "Old Russian" artistic style and texts to works that aped the styles and genres of Western Europe, especially of France, and often simply plagiarized them (the fullest source for lubki is RNK 1881 — 93). Traditional Russian culture was by and large still shared across the classes in the eighteenth century, while Western culture was an affair of the elite. In the early nineteenth century we see sanitized versions of Old Russian comic types and stories. As elsewhere in Europe, in the first decades of the nineteenth century ever more stringent 16
censorship practically eliminated the publication of "indecent" materials. Satirical pornography—or ridicule by indecency—was rare in lubki, and the grossly explicit engravings which savagely assaulted the reputation of Marie Antoinette and aristocrats generally in France were not replicated in Russia. Instead there were new versions of bawdy prints in the Old Russian tradition and cheap, careless imitations of French or German prints, some woodcuts in the rather more fluid lines of Western art, and many metal engravings of poor quality. Sometime in the latter eighteenth century printmakers felt compelled to drop vulgar language, expunge sexual characteristics (nipples, penis), and add a moralistic conclusion. This befell old bawdy tales like "Taras pleshivyi" (Taras the Bald) (fig. 7; RNK 1881 - 93, no. 187) and "Medved' i baba" (The Bear and the Woman) (fig. 8; RNK 1881 - 93, no. 180b) treated below. There appeared from the late 1760s a few didactic lubki on sexual themes, with texts by Sumarokov (fig. 12; RNK 1881 - 93, no. 158) and Ablesimov (RNK 1881 - 93, no. 67), both treated below, neither using vulgar language or graphic depiction, and nor acknowledging the authors of the texts. In Russia purely prurient literature emerged in the 1750s and was associated with the name of the scholar Ivan Barkov. Barkov, then in his twenties and a protégé of Mikhail Lomonosov, parodied the high genres in obscene verse. "Oda к pizde" (Ode to the Cunt) or "Epistol ot khuia к pizde" (Epistle from the Prick to the Cunt) are examples of the kind of material (only some of it penned by Barkov), that circulated by the 1770s in various manuscripts titled Devich* ia igrushka (The Maiden's Plaything [Barkov 1992]; see the articles by Schruba and Levitt in this volume). Besides odes and epistles, there were epigrams, epitaphs, elegies, basni and pritchi, songs and plays. Since the oldest manuscripts circulated for a long time before they became part of library collections, and had been variously abridged and supplemented, it is difficult to pin down what actually was Barkov's. Meanwhile his name had become a synonym for sexually explicit materials—"barkovshchina"—and has remained so to the present day (Zorin 1992: 5 — 16). There are a few ascertainable connections between lubki and the Devich'ia igrushka manuscripts. One is a double, side-by-side print (RNK 1881 - 93, nos. 155 - 156) tided respectively "Muzh sprashival zhenu" (The Husband Asked His Wife) and "Devushka goriuiet" (A Girl Grieving). The texts to these may be found in the Devich Ha igrushka manuscripts, although the lubok texts are fuller. Thus it is not likely that the lubok texts were copied from a Devich 4a 17
igrushka manuscript, but more likely that both came from a French source (compare Sramnaia muza 1996: 53 — 54 and Devich'ia igrushka [Barkov 1992]: 181 - 82). The above-mentioned double engraving was published by the Akhmefev factory2 and is signed by its prolific—though careless and crude—engraver, P.N. Chuvaev. On the plate itself Chuvaev notes that he translated the text from the French. The figures, from their style, were also no doubt copied from a French source. They show couples embracing but, except for décolletage, not in a state of undress. In the lubki the vulgar terms are dropped or replaced (e.g. "tselovafsia" for "et'sia" and "odnogo druga" for "odnogo khuia"). However, as Rovinsky notes, the Olsuf ev collection of lubki includes earlier versions of these texts, which contain the forbidden words. A.V. Olsuf ev, a State Secretary to Catherine II, not only collected obscene lubki, but belonged to the literary-social circles that read and contributed to Devich Ha igrushka. There is, in fact, an "Olsuf ev cycle" within these manuscripts (Barkov 1992: 391; Sramnaia muza 1996: 68 — 75). Devich Ha igrushka intersects with lubki in another way: in the persons of their first collectors. Iakov Shtelin (von Stählin)— "Professor of Allegory" and academician—purchased a full complement of woodcut lubki available in 1766. Shtelin also provides the earliest testimony concerning Barkov's "witty satires," which he notes as first appearing in 1753 and which he praises for their "excellent versification" (Sapov 1992: 34). Thus the connection in the latter half of the eighteenth century between the collectors of lubki and the writers/readers of Devich 4a igrushka is established. Shtelin and Olsuf ev appreciated the salacious materials of both Devich'ia igrushka and lubki Olsuf ev started collecting lubki in the 1760s, but bought the bulk of his collection in 1786 (Alekseeva 1976: 154). It may be worth mentioning that both Shtelin and Olsuf iev had a particular interest in theater, and that many lubki reflect popular theatricals. Shtelin authored Zur Geschichte des Theaters in Russland (1769 — 1770), in which he described both elite productions and popular performances (Stehlin 1926). Olsuf ev published translations of plays and Italian opera librettos, and under Catherine II headed various committees on theater and music, before being promoted to director of the Imperial Theaters of St- Petersburg in 1783 (Aloys-Mooser 1948: 238n). Although Sumarokov publicly set himself apart from "ploshchadno-kabatskaia kultura" (which would include lubki), some fifteen of his epigrams and fables, several of them with sexual themes, were used without acknowledgment as texts for lubki. There 18
ÏP6X" ІБЛѴАНЫІГСТЙІ\ътС$УМК}' ЪтЖЗАтШітШ0ГМ)ША9т Н>ІсрЧ/ІХ8ЁеВЕАТКІАЖіІВЫИ)УШЛСТР6АЫН8УСТаЬ^іВ9 клі]мсосцыебЗЛііисосуіѵцепси4АСТНГРЫ^УЛ2ИВое[ Міігио^нир ™ІЖ iLi5S18tf^BliWXZOOrHbH г>сте на Рис. 2. «Притча о девице, умершей в блудном грехе без покаяния». Лубочная картинка конца XVII в.
Рис. 3. «Вавилонская блудница». Гравюра первой половины XIX в.
Рис. 4. «Трапеза благочестивых и трапеза нечестивых» (фрагмент). Лубочная картинка конца XVII или начала XVIII в.
ГАЛОП) ВЫ АДБДЛИ €№¥ IMUIQttt ПРССН оші что ішкзг €ВО новею логшгс im сняла нлаобно болѣ Адвдпн. г*шое толокно wiobz попрежнен^ крепко] аЛВОЛОКЛОт ■ ч———— НА ЕИЖК В€ ликую кнево. Рис. 5. «Молодая немка кормит старого немца соской». Лубочная картинка начала XVIII в.
Рис. 6. «Немка верхом на старике». Лубочная картинка начала ХѴТІІ в.
№*ä ttt НСКИС^ , іри мл4аы€ жены iwGpcmc^ ГСПМРЫ ЛЛВЖЪ ИЛА ГП1И U/!4Çbl Н4П/1СШИ ллы г ІтГпсбѢ смжеллъ ле < /сътсо сонъжерсчс^ 1 смжигііелли сэмиже рекош4 e/vtë помами (к Ir/i4BS ѴИикою женгскокмто скоро &^лшш5 шѴб^сыкмгмсіш СОНЬЖер^СЬМСАЕЪСЛ fed] I Н4І-ІИХЪ %ЫНеВЪ І'<ГЫІОАІІ«Р П/ЮШаѴП0К4а41/И^ lg* 4£сЧе \м^ Сорока <іѣтѵ, уликою женЪ' кмгииВде гриписши )ßZ -fSS^ сои- хпмпД 1&> &) л*ыя ГМСЦМ m Рис. 7. «Тарас Плешивый». Лубочная картинка начала ХѴІП в.
ГІ0ШЛ4 t4S4 UMC* рЛГРиЬЛМН «МКСЯуСЧ/- СИ >И£ДЖСД.Ь UQtmpktM* ïytéM* ЫуЛлтнЛХ СС ЛСМСШЫЛИ tûXWMX ccrum numrw утоскл ' opcomiu юмчоя посоротц«! ukj оліж»<ім кою ta >ияимнім *пм p4M«?lin4* іыла жоротц* иеврястлы сори ыу крмилі опоид" >имшин*4 прочь Іинс слово* аымлц* мі*мь Mimai кои сшдо^ от yiuiu грив il fj?MHfl*u fysduiv миля/ HrfifoiKC Pd?dfBA*< у-жил*-** ^*л»*-Аь' /S4IAJ »a«/- pirfMK пошол иемть жересты дрднои '.дК/и^дя мпк/ ><іяЛяпь «м «л< кричит» (■им рмма mc?«a<amjd» >«цх лумалг ллПАеМ* свои** п^цшит* нем concis »ос»жмпк._*і* »мкя/*і яѵіні Ко»« ёфгішъ« ояоропсаі амрими очень мокно ■«*" кгя «яшиия* умжы рв^нь выяіг врорыдди «м.«*«ь іы«/ амяХ)К4 лттшлс* покоя гговоеж унихк вы4» чищоп two*» ис*дьип >р4Км яямяоп М4КДЬ яросяутися ммжоджрдемжя уашь скорей i»uum уімотец j/jutiu шя*> дмиу чмшь nei»iuiu<jt — я»ы«ичѵ *0<*0" «-"'«^«І Xijy («гчхж игвмсь нтм «медкедю ^соакоо дмсвцж ипрояимхж »всрсв почмялм м****" ' Рис. 8. «Медведь и баба». Гравюра 1820 — 1840-х гг.
пожалуй стд шли мне клка нести но тшс • шіетопотехи-ДМН6 хОаыа смоси •:-8г ІИЗВО ЛИШаЗА/ИИОБРШІИ-ААГОТоЪ ДУЖСІ ІГИ ТОЛКО СТАНОБИ ■КУБИШГКЧЬ ААГОТоЪс НАММеЧіу НЕААРОМЪ ТЫ УЖНА ПОАПИКАІ РІЛАНЕБШШІЕРЬСАМД БРУКИ ТЫ ПОПАЛА,^] Рис. 9. «Отдай мне ведро!» Лубочная картинка начала XVIII в.
.І.ТОНМ^ААОТИОІТОНСОБІЛЧОИЧИ V<t\t ГГЫНСігКД КАКОИІ ІІТ^ІЧІ Г*ЬОР0А0».9:ДСИЛиЧ.КДК0К) *ЮАРАОЮ'ОСОЬЛИВлК)^ ІѵЛтьННІМѴ 4ЬИАД*ШрОА(Ии ШІ.« ІККДАИЛА. ДКП ТА AO'U 'іиьОРЬГ^Л- ТЛГКЛС ЛНІИ HS/Mf:Î4\- ГЛ MjM/lAчЛ\ЛААЪ« дмлнга гй іісуго*^fгжі кругоЧс и-дьднгд! »С^САСАл-'А, ЛА»ЧИ ЧТО ААЭЛОАСИІ:АААИХА j'CÄWK'A--*ИДЛШ А ИЛ* ПОСШУПАЮ ИЯМШЖА и ІОІЫПДКО. НИЧ£Й0 НЕМИІ"ИгіС WHIV: іШ)ЧА(Ь CKÔfOSAIWIiy- ІМбГѴЛИБАИ СЛОИ Ci|Jt CRYK'i ' ~ пол Жак* рйкизллне хсГипдршкъааі ' ^ЛІ.ТЛМИ AAtMfHt" ЬОРОАА УНГЬО.ЧЛ ПОЛ«) "(>АО;ЛН)ЬГ/яетопииьиаоЬнл мои лрѵ.**[ ♦(ПОІА1Ѵ ИСАУЖѴіНЛКОИ НМ1/С^^\ИА>А РЖ V. ТЫ ДО'"ИЬХОРІ Рис. 10. «Старик на коленях у молодой». Лубочная картинка середины ХѴІП в.
Рис. 11. [Чуваев П.H.] Помеха в любви. Гравюра конца ХѴІП в.
Л. БсСП€КСПШШО А ГОРА ßЛЮБВИ СШОЦЪЮ прслсспніои красото'АУХъ c*piu прімаиі iHeSHAH) ДЛ& «КБО НСЛЮБИШ* ты ІЛІНЬ. Звшіъ былъ: ислма. л стовгі h€sh<mo. ^напрасно микь грушишъ к(рчс"унываеш что л люблю другихБить ты *нубыба€ШЪІ ГЛБАтОКЬ полойь аомъ спокоія інишкниі какая убыль то» К0ГА4іН€иИ ѵжни. ,Т.ТЬ!СКА5Ь!Б1цЧіИ€Ги>ИАРУГ& ТТ1Б0Я Ж€Нд. СГТЮБСЮ4ДБК0Ю БЫЛк СОПРЯЖ€Нг^> НСВСС ты МНеСКаі^ЛЪ А МОЬЮ Б€ЯИАСББИ Рис. 12. «Разговор мужа с женой». Гравюра 1764) — 1770-х гг.
is no record of Sumarokov objecting to this particular plagiarism, though he actively defended his authorial rights elsewhere (Kokorev 1948: 227 — 36). These prints are so carelessly adapted that it seems unlikely he would have wanted his name attached to them. Likewise of unacknowledged source is a moralistic tale with a sexual theme by Ablesimov which had been published in 1769. It provided the text for a lubok titled "O zhenatom volokite" (About a Married Philanderer; RNK 1881 — 93, no. 67). This fable is more cautionary and didactic than ribald or humorous. The philanderer loses his fortune and his health before returning, a ruined and crippled man, to his wife. Sumarokov may have contributed directly to DevichHa igrushka. "Na aktrisu D." (To the Actress D.) and "Proiskhozhdenie pod"iachnogo" (The Origins of a Bureaucrat) are signed with his initials (Barkov 1992: 7). If one looks to the oldest of the bawdy lubki, one finds among religious prints a "Puritan pornography," where sexual sin is portrayed for the sake of decrying it. There is a sort of "iconography of lust," of which Eve Levin took notice in Sex and Society in the World of the Orthodox Slavs, 900 - 1700. "Pritcha о devitse, umershei v bludnom grekhe" (The Parable About the Girl Who Died in Mortal Sin) (fig. 2; RNK 1881 - 93, no. 701)4 tells of a girl who after death appeared to her father-confessor as he prayed for her soul. She says to him: asb есмь проклятая дщерь твоя д<у>ховная видішіли о<т>че жабы на очесехъ моихъ мынѣ sa бестудны Bsopb стрелы воушахъ Баслушание песнеі бесовскихъ СОгнь иБустенъ эацелование smh сосцы сосутъ sa прелюбодеяніе пси руце грывуть ï sa обимание любодеевъ а насемъ сіжу то есть блудны гре<хъ> которы тебе таіла наісповеді... I am your spiritual daughter, damned, as you see, father. The frogs at my eyes are for shameless glances, the arrows in my ears for listening to bestial songs. The fire from my mouth is for kissing, the snakes at my breasts for fornication. Dogs bite my hands for embracing lovers, and that upon which I sit is for the lecherous sin which I concealed from you at confession. A medallion (above, right) declares this to be "Pritcha iz zertsala strashna i uzhasna" (A Parable from the Mirror, Fearful and Terrible).4 This print may be among the very oldest lubki, from the latter seventeenth century (it has a distinctive border which matches that of the very oldest lubok upon which a date appears, that of the Archangel Michael of 1668; see RFP 1984, nos. 1 and 2). The "Vavilonskaia bludnitsa" (Whore of Babylon) prints, of which there are numerous lubok versions, should offer points of comparison, but Rovinsky has published only a very sanitized early 30
nineteenth-century version, which appears festive rather than threatening (RFP 1984, no. 8). A nineteenth-century "Whore of Babylon" from the LVov collection of Old Believer lubki in the National Museum of LVov, retains the hellfire-and-damnation spirit (fig. 3). "Trapeza blagochestivykh i nechestivykh" (Repast of the Pious and the Impious) (Fig. 4; RNK 1881 - 93, no. 757; RFP 1984, no. 8), often reproduced, is of interest here for its pictorial language. As Levin points out, among the "impious" on the lower level one demon (though a male) has pendulous breasts, indicating his lustful, i.e. woman-like, nature (Levin 1989: 56). At center, another demon defecates into a wine-bowl. The guardian angel departs in dismay from this unholy company, where men and women mix and musicians play. The foulness of excrement is joined in this print with the foulness of sin, i. e. sin as impurity. Most scatological lubki, however, are secular and farcical. Defecation and urination are seen as both comic and degrading, but not necessarily sexual. Sexual humiliation is joined with the scatological in one particular set of prints which specify that the persons depicted are foreigners: "Staryi nemets na kolenakh u molodoi nemki" (An Old Foreigner on the Knees of a Young Foreign Woman) (RNK 1881 - 93, no. 217); followed by "Molodaia nemka kormit starogo nemtsa" (A Young Foreign Woman Feeding an Old Foreigner, RNK 1881 — 93, no. 218). The very unusual wide-brimmed hats with a long feather worn by the males indicate clowns in the commedia delV arte tradition. In both prints an old man, bound in swaddling clothes, lies on the lap of a woman who is feeding him kasha in milk. In one (RNK 1881— 93, no. 217) a young fellow with a whip in hand stands by, and they threaten to whip the old man and not love him if he cries. In the other (fig. 5; RNK 1881- 93, no. 218) a clown figure holds a long- handled paddle under the old man's bare bottom, upon which the old fellow defecates. The text suggests "thickening up" this bowel movement by feeding him less sweet milk and more oat flour. As if this were not enough to strike fear into the hearts of aging men, the last set of scatological prints shows a more explicitly sexual humiliation. "Nemka verkhom na starike" (A Foreign Woman Astride an Old Man) exists in two closely related woodcut versions, both very old (fig. 6; RNK 1881 - 93, no. 220; cf. RRG 1979, no. 33; the former is circa the early eighteenth century, the latter probably from the late seventeenth). The subject is borrowed from a Western prototype, namely "Aristotle and Phyllis," which exists in many versions. In both woodcuts the woman wears a wide lace collar or ruff seen in many seventeenth-century Dutch or Flemish 31
paintings. The "foreign woman" holds a bottle of wine in one hand and a stein or jug of beer in the other to urge the man forward. The defecation is perhaps unique to the Russian prints, where he is referred to as "the old shitter." The texts of the two Russian variants are not quite identical, and the probably more recent print refers to the daughter-in-law as doing the beating. We may speculate that the numerous "yoimg-woman-humiliating-old-man" prints reflect the fears of men who sexually exploited a daughter-in-law when she was a young bride—the fear that she would have her revenge when he grew old and helpless. But they might also reflect prostitution or the marriage of young women to old men. Sexually explicit "Old Russian" materials derive from a pre- modern tradition of the comic about which I have written elsewhere (Farrell 1991: 551 — 65). This tradition has its sources not only in folk tales, folk sayings, the performances of wandering minstrels (skomorokhi) and popular marketplace entertainments, but also draws upon translated sources common to European culture, such as The Decameron, Poggio's Facetiae and The Great Mirror. The eighteenth century prints are generally not addressed to the peasantry but rather to the urban merchant and lower classes. In the first half of the eighteenth century we see foreign literary and pictorial sources being Russified and assimilated. In the second half foreign styles and materials are taken over wholesale, resulting in crude copies, and they are used to mock as well as mimic the Frenchified culture of the Russian elite. "Taras pleshivyi" (Taras the Bald) (fig. 7; RNK 1881 - 93, no. 187), is a good example of what happened to the bawdiness of Russian popular culture, because it appears in a very early eighteenth-, or possibly late seventeenth-century woodcut and in four other editions, all from the 1820s — 1830s. The nineteenth century versions are sanitized in both text and graphics. The text was originally borrowed from the Facetiae of Poggio and is to be found in manuscript collections of the seventeenth and eighteenth centuries (see RNK 1881 - 93,4: 294, citing the I.E. Zabelin colection). "Taras the Bald" was a well-known Russian clown type. The earliest version (of the late seventeenth or early eighteenth century) shows three young women, nipples revealed by their décolletage, meeting an elderly bald man, laughing at him and offering a remedy for his baldness: menstrual blood. His retort is to expose himself to them, saying, "For forty years I have rubbed this in menstrual blood, and it hasn't grown hair yet" (ibid.). In two eighteenth-century versions of this anecdote in the Zabelin collection and in another seventeenth- century manuscript version "female urine" is substituted for 32
menstrual blood, and early nineteenth-century versions substitute "rosewater" and omit the man exposing himself. This probably didn't fool anyone, as a rosewater douche is mentioned in other pornographic texts (e.g., "Luka Mudishchev"). Nevertheless, the nineteenth-century versions attempt to transform this anecdote by giving it a moral: Taras declares that they ought not ridicule an old man, for "I still have my strength and get around on my own." A superscript claims that he lived 170 years. Thus respect for age becomes the ostensible moral of the story. "Medved' i baba" (The Bear and the Woman) (fig. 8; RFP 1984, no. 91; cf. RNK 1881 - 93, no. 180b and RFP 1984, no. 91), like "Taras the Bald," exists in multiple versions, some more shameless than others. It is also the only bawdy lubok which we can document as a folk tale, a recognizable version of it having been published in Russkie zavetnye skazki (Russian Forbidden Tales), an uncensored supplement to the great compendium of folk tales compiled by A. N. Afanas'ev, which was published abroad by his friends after his death (Afanas'ev 1872: 5). This, the most explicit of lubki, uses the vulgar term pizda (cunt), and shubka (little fur coat)—for pubic hair. Another, only slightly later print (1820s — 1840s), substitutes iubka (skirt) for shubka. In the story woman meets bear in the forest, and the latter proposes: "Auntie, wouldn't you like to wresde with me?" She is alarmed that he might tear her shubka, which indeed happens. Now it is the bear who is alarmed, and he gets some birch bark to sew her up. A hare comes along and tries to help, but the woman makes so loud a cry that she scares them both away. (In the folk tale it is a loud fart that scares them away.) Finally the woman goes home, and tells her husband that she has scared a bear away and now regards other beasts as "nothing more than mice." The illustration is not sexually explicit; the text is more so. The notion of the vulva as a "gash" or "tear" (a wound) is found in folk tradition and is very old. It is associated with the "vagina dentata? which devours men. Certainly it seems as if the bear is the innocent party here and that it is the woman, through her sexuality, that frightens away the very beasts of the forest. There is another set of lubki akin to "Taras the Bald," of which the early eighteenth-century editions are woodcuts in the Old Russian style and which are in the spirit of holiday merrymaking and licentiousness. This is the most common sort of sexually explicit material in lubki, and is relatively gender-egalitarian in that the fun is assumed to be mutual. "Dve molodki na odnogo molodtsa" (Two Young Women for One Young Fellow, RNK 1881 - 93, no. 134) 2 Эрос и порнография 33
shows the young fellow warming one hand in one woman's bosom and the other under her skirt; the text refers her "special pride in the warm wool there." The second woman reproaches him for having found another "though I loved and served you no worse." But the new pair will "make merry and go riding everywhere in the night." "Blinshchitsa" (The Pancake Maker, RNK 1881 - 93, no. 120) is frying bliny at an elaborate tiled stove, and complaining that if the cavalier doesn't stop the "ass-grabbing" she'll burn the pancakes. Moreover, she'll beat him with the frying pan. Not to be discouraged, the cavalier proposes: "Come and lie down in bed with me and show me some love." This woodcut dates from the first half of the eighteenth century, but many editions appeared throughout the eighteenth and to the mid-nineteenth century. The nineteenth century ones omit zhopa, the mildly vulgar term for "ass." In "Otdai mne vedra!" (Give Me My Buckets!, fig. 9; RNK 1881 - 93, no. 123; RFP 1984, no. 39) the man puts his case more crudely: пожалуйста отдай мне, как нестыдно тебе, тебе вто" потехи, а мне худыя смехи. гаволь лишь sa мной брести, ая готовь воду нести, толко станови кувши" тебе впе4 да готовь где намъ лечь, недаромъ ты у меня подливала, небось теперь сама вруки ты попала. [She:] Please give me my buckets. Have you no shame? You think this is fun But for me the humor's lame. [He:] I'll carry your water Just come along behind, see- Put the jug on the stove And lie down with me. You drank with me And not for naught Now you yourself Are finally caught. And then there is "Ugoshchenie iablokami" (Treating Her to Apples, RNK 1881 — 93, no. 125), which begins as though it were formal courtship behavior and turns to her crude surmise that the gentleman would "bring her down beneath the pear tree": радость моя ежели вамъ невдосаду прошу кушать яблоки сего саду мне они зело миленки что стали веема спеленки[.] Благодарна мой свет: на такой твои прівет, готова вась слушать, и сих яблочекъ кушат, толко они жівутъ слатки, а вижу все ваши догатки, идавно о томъ мушу, что хочешь повалить меня подгрушу. ну брать слушайте, не- 34
даромъ яблок кушайте, мне недадите обороны, видите что заклевали вороны, меня отворонъ обороняйте, ачто думаете промышляйте. [Не:] Be so kind, oh joy ofmine As to try an apple from my tree I think you'll find them very fine And as ripe as they will ever be. [She:] I respond with gratitude, my light, Ready to obey and take a bite. The apples are so very sweet And I can see what you'd have me eat. It's been plain since you came round That beneath a pear tree you'd bring me down. [The clown in the tree:] Hey, brother, listen to me You're not eating apples for free You give me no cover From the crows, lover Just protect me from the air And what you think, I don't care. The above four lubki (RNK 1881 - 93, nos. 134, 120,123, and 125) are all woodcuts in the Old Russian style, all done rather carefully, and all but RNK 188 - 193, no. 134 are quite likely by the same hand. "Treating Her to Apples" seems to mock the exaggerated manner and artificiality of gentlefolks' speech. In this group we might include "Eralash s moloditsei" (Eralash and the Young Thing, RNK 1881 - 93, no. 208), which probably has reference to prostitution. Actually, a mercenary relationship is so commonly referred to in lubki that one can hardly separate "business" from "pleasure." The inscription in the oval frame reads: "Our Eralash promises the young woman two groshy to kill all the lice in his beard." (Poor Eralash, the old clown, has no better use for a fine young woman than this?) And indeed, she combs his beard. The dress is Russian and the social sphere is probably lower middle class urban (meshchanstvo). The elaborate jugs and chalices on the table remove it from a peasant setting. Another old-man-young-woman prostitution print (this from mid- eighteenth century in a woodcut style of more fluid lines than the Old Russian style) (fig. 10; RNK 1881 - 93, no. 131) shows a young woman on the lap of the old man, her breasts bared and reaching into the man's money-pouch. A young fellow in European dress sits apart from them. She and the old man both tell him off: 2* 35
он мои дружечикъ: принес ко мне целой мешечікъ. зачто ему и служу: на своих коленях и держу, ты хот и вхорошемъ кавтане: даниче- во нет вкармане что и сидеть тебе боли отиди когда голи. Не is my beloved: he brought me a whole sackful of money. For this I will serve him and sit upon his knees. But you, there you sit in your nice caftan, no money in your pockets.... Take a walk! The opening lines moralize: "Is this not a pity, not shameful, not embarrassing to look upon, how such an old man...." (toi nezhalostno i toi neobidno i zret uzhe stydno kak kakoi starofi] zborodoiu...). "Pan Tryk i Khersonia" (Sir Tryk and Khersonia, RNK 1881 - 93, no. 222) is a comic scene, which mocks the gentry for their pretensions and threadbare finery. The woman, a prostitute, is wearing a dress with side hoops of the sort that was fashionable from the 1740s — 1760s, and the Polish "Pan" is an arrogant boor. The dialogue in verse tells the story: я дамъская персоня а зовутъ меня херсоня по ночам неусыпаю все[м] вамъ трыка[м] услугою[.] ідем вполе та буде намъ воле, я пан трыкъ полна пазуха лыкъ хоша три дни неслъ а взубах ковы[р]яю[.] моя охота вполе ходит сабачку при себе иметь. [She:] Гт a lady of fame Khersonia by name At night I don't sleep, The men's company I keep Come to the meadow with me And there we'll make free. [He:] I am Sir Tryk the Last With a bosom full of bast. I've not eaten the third day But pick my teeth anyway. What I want is to wander Though the meadow over yonder With, if I may confide, My little dog at my side. The second category of sexually explicit lubki belong to the latter half of the eighteenth century. By that time, the social elite was mosdy buying Western-style art, and the market for woodcuts in the Old Russian style—almost exclusively urban middle and lower class—seems to have disappeared. There are some sexually explicit woodcuts, free renditions of French originals with their characteristic flowing lines, but most are engravings, some simply copies of French 36
ones. Lubki were made cheaply by copying foreign prints and "borrowing" Russian texts from various sources. Engravings were also cheaper than woodcuts, metal being more durable. The French led the field in the latter eighteenth century in the production of pornography (in fact, they nearly monopolized it [Hunt 1993: 21]); the English were second and far behind, and Russian lubki show no influence of English pornography. The behavior illustrated in the French-style prints is attributed to upper-class "decadence," yet the label "satirical" seems too self- serious for what is still basically a comic anecdote. The most graphic of them is "Pomekha v liubvi" (Interrupted Love, fig. 11; RNK 1881 — 93, no. 135b) by P.N. Chuvaev (unsigned) and from the Olsuf ev collection. Chuvaev, who worked for the Akhmet'ev factory and usually signed his work, is one of the few engravers known to us by name. His work is of poor quality, both technically and artistically, and he often simply copied French engravings and translated their texts. In "Pomekha v liubvi," the man is declared to be "wounded by the love of a lady" (gospozha). He proposes to her in fine language, simultaneously promising her his undying gratitude and an expensive present (dragoi prezent). The pair is startled by a man rapping on the window—to the comic effect portrayed. One print that definitely represents prostitution shows a courtesan reclining on a couch, breasts and the lower half of her body exposed, negotiating with an old man (RNK 1881 — 93, no. 132). It is headed "Staraia Poslovit&a: Sedina v borodu, a bes v rebro" (An Old Folk Saying: Grey in the Beard, a Beast in the Bosom). It reads as follows; "[He:] 'Mum, just out of kindness.' [She:] 'Go away, old dog.'" The verse ends with a warning that humiliation is the lot of such old men. It is didactic—offered as folk wisdom. Several of the "fashionable adultery" group have Sumarokov epigrams as texts (Kokorev 1949: 227 — 36). These lubki originate in the 1760s or 1770s. Four of some fifteen have explicit sexual references. There is also one moralizing parable, "Zhenatyi volokit" (The Married Philanderer, RNK 1881 - 93, no. 67) about a dandy, by A.O. Ablesimov. The lubok text is reprinted from Ablesimov's first book of skazki published in 1769 (though there is no indication of its authorship in the lubok). It is the didactic tale of a foolish dandy which portrays the adulterer returning meekly to his wife, having squandered his fortune and ruined his health. In one of the Sumarokov texts a "shepherdess" says to a "hunter" (both are in eighteenth-century French dress): "For money Fm ready to love even an ox" (RNK 1881 - 93, no. 124). This clever refrain is repeated as the last verse of another lubok, which features the tall 37
wigs of an extreme eighteenth-century fashion (RNK 1881 — 93, no. 234). "Razgovor muzha s zhenoi" (Conversation of a Husband With His Wife, fig. 12; RNK 1881 - 93, no. 158) contrasts a flowery declaration of love on the part of the husband with an admonition on her part not to grieve if she "loves" others. "You won't be any worse for it if the house is full of fellows..." Only the first and second verses here are by Sumarokov (Kokorev 1949: 230); the third has nothing to do with the first two, but is part of an unrelated anecdote which appeared in Kurganov's well-known Pis'movnik (Letter- Writing Manual; RNK 1881 - 93, 4: 1881).5In this lubok and one other of the "Sumarokov" prints, the illustration bears no relation to the text. These are all woodcuts, with images copied from Western prints, and retaining the more fluid lines of the Western style. That those who produced them did not expect the peruser to notice the lack of correspondence between text and illustration suggests that they were part of an unexacting culture of barroom hilarity. Definitely there is an attempt to satirize the "French" modes and morals of the elite. In "Liubovnaia kompaniia" (An Amorous Party, RNK 1881 — 93, no. 128) two couples play cards, drink toasts, play "footsie" and reward a trump with kisses until "Venus, sent by Bacchus to entertain them, ends this game and begins another." In contrast, one lubok with a Sumarokov text, "Pirushka" (A Dinner Party, RNK 1881 - 93, no. 96) celebrates the "wholesome" old Russian social custom, where the hostess appears only between courses serving a glass of vodka to clear the palate, and kissing each guest "to perfume his lips." This Sumarokov calls a "praise-worthy custom—unless the hostess is unappetizing, for then it ends the meal." I sum up, the connections of ribald lubki in the first half of the eighteenth century are to the comic marketplace skits (balagany) and puppet shows, to the traditional clown and fool figures of Russian popular culture, to commedia delV arte, and to theater interludes. Bawdy lubki are a product of the festive, merrymaking, topsy-turvy world of popular culture, and do not have serious (i.e., satirical) purpose in what they make fun of. Many are the product of a painstaking artistry and have artistic merit within the traditional Russian stylistic canon. On the other hand the typical latter eighteenth-century woodcut or engraving on sexual themes is a cheap, carelessly made knock-off of a French print. Connections with the literary and artistic elite exist (e.g., the "borrowing" of texts from Sumarokov, Ablesimov, and Khemnitser), but are tenuous and very likely unintended by the authors. There is some evidence of serious criticism of eighteenth-century Frenchified norms of social 38
life in Russia, criticism on the part of lower urban orders and in favor of pre-Petrine social customs and behavioral norms. In my reading of bawdy lubki, the way does not lead onward (or downward) to modern pornography, i.e. materials produced primarily for sexual arousal. Rather it leads to the sanitized, decorous, decorative nineteenth-century lubok and chapbook, which were legally permissible and commercially viable. More risqué lubki, apt to be suppressed by the authorities, were increasingly avoided. This trend reflects greater literacy among the lower orders and more effective censorship (RNK 1881 - 93: V, 30 - 31),Gand also corresponds with the legal crackdown on pornography in Western Europe. NOTES 1 I would like to acknowledge support received from the International Research and Exchanges Board in 1992 — 1993 and from Moorhead State University in the Fall of 1998, which made possible the completion of this article. 2 Most lubki were produced by this Moscow factory in the latter eighteenth century. It had been granted a virtual monopoly in 1767, which facilitated state oversight (Alekseeva 1983: 48). 3 RNK no. 701 is an early eighteenth-century woodcut which exists in several versions, the latest being from the 1830s. 4 "The Mirror" is a reference to the Velikoe zertsalo (Great Mirror or Magnum Speculum)—a compendium of morally edifying tales, which is the source of this and many other lubok texts. It was translated into Russian from Polish in 1677, but printed in Russian only in 1745 (Ukhanova 1974: 215). 5 The anecdote has a courtier, rumored to be impotent, announcing to the hecklers that his wife just bore him a son. "Congratulations, sir," is their reply, "but we never had any doubt about your wife." 6 Rovinsky considers the censorship of new prints to have become effective in 1829. In 1850 a special commission ordered that all pre-1828 plates be melted down. The censorship statute which finally did become effective (10June 1826) prescribed that all engravings and lithographs must (1) have a moral, useful or at least harmless purpose, (2) not be insulting to the government, the people or a particular class or person, and (3) depict the imperial family only in high- quality art work. WORKS CITED Afanes'ev 1872 — Afanas'ev, Aleksandr N. Russkie zavetnye skazkl 2nd ed. [sic]. Valaam [sic — Geneva]: Tiparskim khudozhestvom monashestvuiushchei bratii, God mrakobesiia. Afanes'ev 1966 — Afanas'ev, Aleksandr N. Russian Secret Tales: Bawdy Folktales of Old Russia, éd. G. Pitre, intro. G. Legman. New York: Rüssel and Rüssel. Alekseeva 1976 — Alekseeva, M.A. "Torgovlia graviurami v Moskve i kontroF za nei v kontse ХѴП — ХѴШ w.," in Narodnaia graviura ifol'klor v RossiiXVII - 39
XIX w., ed. A.N. Baranov and A.G. Sakovich. Moscow. Sovetskii khudozhnik. Alekseeva 1983 — Alekseeva, M.A. "Graviura na derevie 'Myshi kota na pogost volokut—pamiatnik russkogo narodnogo tvorchestva kontsa ХѴП—nachala ХѴШ v.," XVIII vek, 14 (1983): 45 - 49. Aloys-Mooser 1948 — Aloys-Mooser, R.A. Annales de la musique et des musiciens en Russie au XVIIle siècle. Vol. 1: Des origines à la mort de Pierre III (7 762). Geneva. Bakhtin 1965 — Bakhtin, Mikhail. Tvorchestvo Fransua Rable i narodnaia kultura srednevekov'ia i Renessansa. Moscow: Khudozhestvennaia literatura. (In English as: Rabelais and His World, trans. Helene Iswolsky. Cambridge: M.I.T. Press, 1968.) Barkov 1992 — Barkov, Ivan S. Devich'ia igrushka, ili Sochineniia gospodina Barkova, éd. A. Zorin and N. Sapov. Moscow: Ladomir. Berkov 1936 — Berkov, Pavel Naumovich. Lomonosov i literaturnaia polemika ego vremeni, 7 750 - 7 765. Moscow—Leningrad: AN SSSR. Burke 1978 — Burke, Peter. Popular Culture in Early Modem Europe. New York: New York University Press. Farrell 1986 — Farrell, Dianne E. "Laughter Transformed: The Shift from Medieval to Enlightenment Humor in Russian Popular Prints," Russia and the World of the Eighteenth Century, ed. R.P. Bartlett, A.G. Cross and K. Ras- mussen. Columbus, OH: Slavica Publishers. Farrell 1991 — Farrell, Dianne E. "Medieval Popular Humor in Russian Eighteenth-Century Lubki," Slavic Review 50: 3 (1991): 551 - 65. Hopkins 1977 - Hopkins, William Hugh. The Development of "Pornographic" Literature in Eighteenth- and Early-nineteenth-Century Russia. Ph.D. dissertation, Indiana University. Ann Arbor, MI: University Microfilms. Levin 1989 — Levin, Eve. Sex and Society in the World of the Orthodox Slavs, 900 - 7700. Ithaca: Cornell University Press. RFP 1984 - The Luboh Russian Folk Pictures, 77th to 79th Century. Compiled, introduced and edited by A. Sytova. Leningrad: Aurora. RRG 1979 — Ranniaia russkaia graviura: vtoraia polovina XVII - nachalo VIII veka; novye otkrytiia. Katalog vystavki, ed. E.A. Myshina and M.A. Alekseeva. Leningrad: Gos. Russkii muzei. RNK 1881 — 93 — Russkie narodnye kartinki, ed. Dmitrii Aleksandrovich Rovinsky. 5 vols. 4 folios. St.-Petersburg: Imperatorskaia Akademia nauk. Sapov 1992 — Sapov, Nikita S. "Ivan Barkov: biograficheskii ocherk" and "Rukopisnaia i pechatnaia Barkova i barkoviani," in Ivan S. Barkov, Devich'ia igrushka, ili Sochineniia gospodina Barkova, ed. A. Zorin and N. Sapov. Moscow: Ladomir, pp. 17 — 38 and 353 — 68. Sramnaia muza 1996 — Sramnaia muza: Antologiia poeticheskogo er osa. St.- Petersburg: Piterbuk. Stehlin 1926 — Stehlin, Karl. Aus den papieren Jakob von Stählins. Königsberg: Ost-Europa Verlag. Ukhanova 1974 — Ukhanova, I.N. "Knizhnaia illustratsiia: pamiatniki narodnogo iskusstva Russkogo Severa," in Russkoe iskusstvo pervoi chetverti XVIII veka, ed T.V. Alekseeva. Moscow: Nauka. Zorin 1992 — Zorin, Andrei L. "Ivan Barkov—istoriia kuTturnogo mifa" in Ivan S. Barkov, Devich 4a igrushka, ili Sochineniia gospodina Barkova, ed. A. Zorin and N. Sapov. Moscow: Ladomir, pp. 5 — 16. 40
СКАБРЕЗНЫЙ ЛУБОК: СЕКСУАЛЬНЫЙ И СКАТОЛОГИЧЕСКИЙ ЮМОР В РУССКИХ НАРОДНЫХ КАРТИНКАХ ВОСЕМНАДЦАТОГО ВЕКА Диан Экланд Фаррелл Первоначальный вопрос, поставленный в этой статье: «Существуют ли порнографические лубки и если да, то по какому именно признаку они порнографичны?» Согласно принятому определению, «порнография — это открытое изображение/описание половых органов и сексуальных процессов с целью возбуждения сексуальных чувств» — таких лубков наберется не больше двух-трех. Однако по менее строгим стандартам можно выделить «непристойные-грубые-скабрезные» лубки, т. е. такие, которые обращаются к половым органам и половым или же выделительным функциям не ради возбуждения, а, так сказать, ради смеха. В статье исследуется место подобных лубков в русской культуре — местного ли они происхождения или же заимствованные, распространены ли в низших слоях общества или во всех классах. Мы обнаруживаем, что подавляющее большинство подобных изданий первой половины ХѴШ века представляет собой распространенную как в низах, так и во всех классах старорусскую культуру (находящую свое соответствие в Западной Европе). Характерной чертой этой культуры являлась скорее пародия, чем сатира. Тем не менее с середины века многие лубки заимствовались или же непосредственно копировались, дабы предложить дешевый продукт для низших городских слоев, попутно они обрели и некую сатирическую функцию — высмеивание «упаднического» сексуального поведения французской элиты. Оказалось, что с таким же успехом они использовались и для осмеяния офранцузившейся русской элиты, перенявшей французские костюмы, парики, манеры и «модный адюльтер». Лубочные издания продавались как городскому купечеству, так и низшим классам. Лубки также «одалживали» без ссылок на авторов тексты на сексуальные темы у русской литературной элиты (Сумароков, Аблесимов), использовали непристойные народные сказки и популярные анекдоты вкупе с рассказами из общеевропейских источников («Декамерон» Бок- каччо, «Фацеции» Поджо Браччолини, «Великое Зерцало»), которые переводились и распространялись в России в списках с XVII века. Общая направленность лубков развивалась от более вульгарной и откровенной в начале XVIII века до более выхолощенной в его конце. Это произошло под воздействием угроз санкций против разносчиков и издателей, так как после 1766 года выпуск светских лубков был ограничен лишь двумя официально уполномоченными издателями. Таким образом, по мере того как в начале ХГХ века цензура становилась строже и эффективнее, лубки все больше тяготели к пристойным и безобидным изображениям. Порнографические же тексты, по крайней мере с 1750 года, циркулировали в виде «самиздата», как, например, «Девичья игрушка», атрибутируемая Ивану Баркову. 41
РУССКИЕ ЛУБОЧНЫЕ КАРТИНКИ ХѴШ - XX ВВ.: НАЧАЛО ПОРНОГРАФИИ ИЛИ ОТРАЖЕНИЕ НАРОДНЫХ ЭРОТИЧЕСКИХ ВОЗЗРЕНИЙ? H.A. Пушкаре в а «Порнография тоже имеет историю» — этим утверждением открывается редакционное введение к книге «Изобретение порнографии» («The Invention of Pornography». New York: Zone Books, 1996), изданной под редакцией и при активном участии Линн Хант. Именно она первой призвала обратить внимание на то, что назначенная генеральным прокурором США Генеральная комиссия по порнографии в 1960-страничном отчете (1986 г.) уделила истории этого социального и культурного явления лишь жалкие 16 страниц. И они вместили описание особенностей порнографии у всех народов во все времена! О русской порнографии раннеиндустриальной эпохи в этом отчете не сказано ни слова. Писать ее историю десятилетиями никто не решался. Причины тому были прежде всего идеологические — конфессиональные и связанные с ними нравственные запреты, а также (отметим это особо) дискуссионность самой дефиниции. Не останавливаясь в данном докладе на определениях, которые давались порнографии в русской справочной и научной литературе XIX—XX веков, отметим удач- ность формулировки, приведенной Линн Хант. Она определила порнографию как «явные изображения половых органов и сексуальных практик с целью возбуждения сексуальных чувств» (Hunt 1996: 10). В одной из последних публикаций самого крупного специалиста по истории сексуальной этики и эротики в России академика И.С. Кона — новом издании книги «Вкус запретного плода» — порнография характеризуется как «сексуально возбуждающие и непристойные рисунки, книги, фильмы». При этом автор различает «мягкое порно» — сексуально возбуждающее, но не содержащее изображений полового акта и половых органов, и «жесткое порно», изображающее именно гениталии и половой акт (Кон 1992: 276). Ключевыми словами в обоих определениях — и американского и российского историков — являются те, что определяют 42
цель порнографических изображений, а именно «возбуждение сексуальных чувств и переживаний». Отталкиваясь от них, логично задать вопрос: всегда ли существовала порнография и если нет, то к какому времени, к какой эпохе относится ее появление (пользуясь терминологией Л. Хант — «изобретение»). Нас, как россиеведов, интересует также вопрос о том, были ли подобные процессы синхронными на Западе и в России и если нет, то насколько и почему Россия отставала. Линн Хант, отвечая на некоторые из этих вопросов, отметила, что как «отчетливая категория» порнография возникла «между Ренессансом и Французской революцией», была связана и являлась следствием научной революции и эпохи Просвещения, а «в современном смысле слова получила распространение только в XIX столетии». Хант тесно связала становление порнографии как литературной и визуальной практики с началом Нового времени, борьбой с абсолютистскими политическими авторитетами, а следовательно — со становлением индивидуализма, обмирщением общественного сознания, развитием инакомыслия, свободомыслия и либертианскими тенденциями. В этих утверждениях Л. Хант продолжила размышления Мишеля Фуко, писавшего, что порнография XVIII столетия «должна быть понята как продукт новых форм регуляции и новой жажды знания» (Foucault 1980: 148 — 149). Слово «порнография» появилось, по наблюдениям Линн Хант, во французских справочных изданиях еще в середине ХѴШ века как определение, используемое для всей литературы, описывающей проституцию (кстати, именно такую формулировку содержит и русский перевод словаря Брокгауза и Эфрона - Т. XXIV. СПб., 1898. С. 577); «Oxford English Dictionary» в 1857 году уже определяет порнографию как «непристойные изображения». Производные слова («pornographer», «pornographic») стали иметь хождение несколько позже, в конце XIX века. Любопытно, что первое найденное в российских архивах дело, касающееся порнографии — «Агентурное донесение о продаже в биржевом сквере г. Петербурга порнографических картинок» (сами картинки, к сожалению, к делу не приложены, но в подробном описании упомянуты дагерротипы «непристойных картин и скульптур», в частности, изображение Зевса, совокупляющегося с Ио), — также датировано примерно этим временем — 2 сентября 1869 года (Государственный архив Российской Федерации. Ф. 109. Оп. 3. Секретный архив Ш Отделения с. е. и. в. Канцелярии. Д. 2884). Молено предположить, 43
что процесс развития общественного сознания в Западной Европе и в России развивался в отношении порнографии скорее синхронно, нежели ахронично. Следовательно, истоки осуждения всех видов «непристойных описаний и изображений» («obscene writing or images») были в разных странах и государствах примерно схожими — это были запреты и предписания, касающиеся норм поведения. Вербализация подобных норм существовала уже несколько столетий (достаточно вспомнить пенитенциалии в Европе и епитимийные сборники в России и других православных странах), но только в Новое время вместе с развитием культуры печатного и издательского дела (print culture), с совершенствованием книжной и журнальной иллюстрации порнография стала превращаться в самостоятельный литературно-визуальный жанр (Engelstein 1992: 25 — 27). Нет сомнения в том, что своеобразные «wood engravings» (в Англии), «Volksbilderbogen» (в Германии), «image d'epinal» (во Франции), аналогичные русским лубкам (лубочным картинкам или, как их часто именуют в англоязычной литературе, «popular prints») возникли и развивались одновременно с развитием культуры печатного и издательского дела в соответствующих странах. Значительно сложнее ответить на вопрос о том, содержал ли этот вид популярной графики элементы порнографии. Этот вопрос связан с другими: для кого предназначались порнографические изображения: для всех слоев общества или только для некоторых (каких?); для мужчин и для женщин или только для мужчин? Имелась ли связь между уровнем образования и стремлением приобретать порнографические изображения? Насколько запреты, налагаемые властями на распространение порнографических изображений, влияли, с одной стороны, на усиление самой практики («запретный плод сладок») и, с другой, — на проникновение элементов порнографии в «народные картинки»? Получить быстрый и удовлетворительный ответ на эти и схожие вопросы нелегко. Прежде всего, стоит иметь в виду, что первые из русских лубочных листов, гравированных на дереве, относятся к началу ХѴП века, когда любые изображения нагого тела считались непристойными, а контакты России с Западом (откуда могла приходить изобразительная информация) были весьма узкими. Нельзя не учесть и того, что уже с начала ХѴШ века (1721 г.) в соответствии с указами Сената и Синода для издания лубочных листов требовалось специальное дозволение цензуры (в России все процессы, в том числе и издательское дело, развивались под сильным влиянием государ- 44
ства). Каждый цензор был озабочен соответствием картинки нормативу («иметь нравственную, полезную или, по крайней мере, безвредную цель») (Воронина 1993: 51). Можно уверенно утверждать, что порнографии как графического жанра в современном смысле слова в России не было вплоть до конца ХѴШ века. Но переводные литературные произведения, которые могут быть расценены как порнографические, бытовали с середины XVIII века, равно как стихи Ивана Баркова (Hopkins 1977). С 1839 года лубочное производство стало коммерческим предприятием, контролируемым правительством (Пушкарев 1984: 76). Как особое направление деятельности цензоров, преследующее цель — «заботу о здоровом чтении просто- людья», цензура лубочных картин была окончательно установлена в 1850 году (Харламов 1882: 4; Лемке 1904: 255). О лубках в законах, касающихся их отбора цензорами, говорилось, что «эти издания, погрешая против приличия и пристойности, не представляют, однако, безнравственного направления в целом» и «не оставляют по нелепости своей сильных впечатлений». И все же в рекомендациях чиновникам отмечалось, что они не должны допускать «соблазнительных рассказов и неблагопристойных выражений», разрешая в то же время сохранять в картинках «соответствующие обычаям хотя и грубыя, но невинныя шутки». Чтобы составить представление о том, какие из лубков были отвергнуты цензорами именно по нравственным соображениям, достаточно обратиться к материалам Московского цензурного комитета, отложившимся в Центральном государственном историческом архиве г. Москвы (Ф. 31 — материалы 1828 — 1914 гг.). На невинном лубке «Романс» («Под вечер осенью ненастной») цензор написал: «Следствие порочной любви» — и запретил к изданию. На иллюстрации к стихотворению H.A. Некрасова «Что ты жадно глядишь на дорогу?» — начертано: «Здесь явный соблазн для крестьянской женщины, которая должна быть вполне довольна своим положением» (подробнее см.: Овсянников 1962: 36). Казалось бы, есть ли надежда найти в строго отцензу- рированных листах, к тому же предназначенных отнюдь не только для интимного, домашнего, глубоко частного «употребления», но и для «употребления внешнего», то есть декоративного украшения жилища, — что-то порнографическое? Примем во внимание, что граница между «мягким» порно и эротикой весьма размыта и зависит от моральных и культурных норм разных стран и народов, равно как от исторического контекста. То, что кажется нам порнографическим и непристойным, могло не восприниматься ими (современниками) как 45
таковое и наоборот. Кроме того, то, что могло одними из зрителей восприниматься как обеденное (например, цензорами или представителями «образованного сословия», дворянами), в глазах других выглядело как нормальное, приемлемое (в крестьянской среде и в низах мещанства). Сразу оговоримся, что объектом нашего внимания будут не отвергнутые, а именно имевшие хождение и распространение лубочные картинки, так сказать, «проскочившие» цензуру и одобренные ею. Хронологически данный обзор охватывает период до середины — конца XIX в., так как именно в это время порнографические дагерротипы, а затем открытки стали превращаться в распространенное явление, свидетельствующее о начале возникновения в России некоего подобия секс-индустрии. Обратившись к «народной графике» (картинкам, листам, лубкам), выделим из этой генеральной совокупности те рисунки, на которых имеются, во- первых, изображения обнаженного тела (в том числе в религиозных сюжетах, например, об Адаме и Еве или в сценах Страшного Суда — в том числе над блудницами) и, во-вторых, бытовых сцен, иллюстрирующих супружество и супружеские измены. Беглый взгляд на отобранные листы позволяет прийти к выводу, что в их основе лежали народные эротические воззрения, и лишь пуритански, консервативно настроенные представители социальной верхушки могли увидеть в них элементы непристойного. Рассмотрим в подтверждение этого особенности лубочных листов каждой из перечисленных групп. 1. Обнаженное тело в лубочных картинках XVIII - XIX веков изображалось, как правило, весьма условно («Голландский лекарь и добрый аптекарь» — Lubok 1984: № 90). Изображения Адама и Евы различались лишь длиной волос прародительницы рода человеческого: у Евы они рисовались длинными, у Адама — короткими. Любопытно, что в лубках, предназначавшихся для украшения избы, волосы Евы редко изображались кудрявыми, иногда только слегка-слегка волнистыми (Лубок 1968: № 18; Lubok 1984: № 5). Прямые волосы были косвенным свидетельством целомудрия, в то время как кудри на голове считались признаком сексуальной активности (так как могли быть ассоциированы с волосяным покровом в интимных местах). Доказательством может служить текст частушки: Кудри вьются, кудри вьются, Кудри вьются у блядей. Почему они не вьются У порядочных людей? 46
Как нельзя лучше лубок подходит для анализа особенностей проявления тендерной асимметрии: изображения обнаженных женщин с четким обозначением половых признаков — явление хотя и не частое, но все же распространенное. Обнаженную мужскую плоть невозможно встретить ни на одном лубочном листе: ни в изображениях Христа, ни Адама, ни Дьявола или неведомых страшилищ (см., например: Lubok 1984: № 121, 122). В известном листе «Помеха в любви», иллюстрирующем неожиданное появление соглядатая любовного свидания, которому некая «барыня» «дозволила учинить (то есть удовлетворить) всё его желание», изображена женщина, «которая на пол упала и, поднявши кверху ноги, стала», и ее любовник, у которого, в свою очередь, «штаны спали», якобы от удивления, от того, что он увидел у барыни под юбкой. Никаких намеков на изображение мужских гениталий в этой картинке нет, они прикрыты длинной рубашкой (Ровинский 1881:1, 357). Другой выразительный пример: имеется немало лубочных листов с изображением бани, но среди моющихся нет ни одного раздетого мужчины, только женщины и дети (Ровинский 1881: 1,445 — 447). «Срамные» места у женщин, стоящих перед зрителем анфас, прикрыты зажатыми между ног вениками. Демонстрация женской наготы не противоречила традиционным полоро- левым стереотипам и, по всей видимости, казалась привычной глазу. Не случайно на первых порнографических открытках, имевших хождение в ХѴШ веке, также чаще всего были изображены именно женщины (Hunt 1996: 40). Другой пример — притча о девице-блуднице из «Великого Зерцала», проиллюстрированная неизвестным художником на лубке конца ХѴП века. Блудница («девица некая») изображена в момент совершения над ней возмездия: «пси» (громадные собаки) грызут ее руки, змеи «сосут» ее грудь, вцепившись в «сосцы», звери лютые дышат огнем на обнаженное тело (одно огненное облако направлено на пах женщины, что позволило автору лубка не изображать гениталии) (Lubok 1984: № 2). Подчеркнем, что в качестве нравоучительной сентенции о вреде и позоре блудной жизни взят именно женский персонаж; именно женское тело изображено как объект насилия (укусов, ожогов). Наконец, изображение обнаженной женщины в окружении крупных мохнатых животных, чьи морды направлены на женский пах, наводит на размышления о неустанной и в то же время безуспешной борьбе деятелей русской Церкви (ведь именно от них исходила проповедь праведной жизни) со скотоложеством, по-прежнему распространенным, по всей видимости, в среде простонародья. 47
Обнаженная женская грудь на лубочных листах была верным знаком, стигматом: в положительном варианте — любовного свидания («Черный глаз, поцелуй хоть раз...»), в отрицательном — обольщения и разврата. В большинстве изображений («Рассуждение молодого человека», «Яков кучер кухарку обнимает», «Дураки кормят котенка» и др.) женская грудь прописана очень определенно: она большая, с четко обозначенными, эрегированными сосками (Русский лубок 1970: № 29, 34,69; Русский лубок 1952: № 32, 40). Такая грудь изображена даже у бесполого крылаторогатого существа, похожего на беса, на лубке «Трапеза благочестивых и нечестивых»: автору лубка хотелось тем самым подчеркнуть развратность происходящего и в то же время приписать функцию соблазнения именно существу женского рода (на древнерусских иконах, в отличие от западноевропейских изображений, действует именно Змея-искусительница с большой грудью, а не Змей-мужчина). Большие «титины» у русалок — типичная деталь изображения этого рода нечистой силы в украинских и южнорусских лубочных картинках (Толстой 1976: 292). Неудивительно, что первые феминистки XIX века (происходившие, кстати сказать, из привилегированных социальных слоев) критически относились к той литературе, которая предназначалась для «народа» (об отношении именно русских феминисток к лубочной литературе пока не найдено данных). Острие критики сторонниц женского освобождения было направлено против того, что современные сторонницы женского равноправия называют коммерческим эротизмом, в котором они видели и видят низведение женщины до пассивного сексуального объекта и даже провокацию сексуального насилия против них. Поэтому же современные сторонники феминизма активно протестуют против порнографии (Higonnet 1995: 256). Анализируя факт многочисленности лубочных листов с изображением женщин с обнаженной грудью, можно сделать вывод о распространенности, социальной допустимости и эмоциональной притягательности данных образцов сексуального поведения (сексуальные картинки, которых не было в сексуальном сценарии зрителей и покупателей лубков, могли вызвать раздражение и даже отвращение — такое часто случается с откровенно порнографическими рисунками, так что такие листы могли не найти спроса). 2. Бытовые, жанровые сцены, как правило, полны полунамеков, а не порнографической однозначности. Например, в одной из изобразительных притч «Зерцала грешного» (Ровин- ский 1881: IV, 552) дама в платье с длинным шлейфом гово- 48
рит кавалеру в кафтане: «Аще хотеши, то сотворим ныне тайно со мною». Стоустая молва утверждала, что на листе были изображены императрица Анна Иоанновна и ее фаворит Бирон. Более откровенное изображение их любовной связи было, как говорится, чревато неприятностями для автора листа. Зрителю же полагалось домыслить, что предлагала сотворить с ней тайно героиня изображения. Другой пример использования «эзопова языка» — графический рассказ из переведенного в XVII веке «Великого Зерцала» о монахине, бежавшей из монастыря, пожившей «блудно» с монахом, затем раскаявшейся и вернувшейся в ту же обитель. Зрителю опять-таки полагалось дорисовать в воображении особенности «блудного жития» (Ровинский 1881: V, 190 — 192). Весьма интересны с избранной нами точки зрения (то есть с точки зрения эротических намеков) лубочные листы на тему «Снежный ребенок». Сами по себе картинки эти вполне невинны: на них изображена женщина с ребенком 2 — 3 лет и ее муж- купец, возвратившийся после долголетней отлучки. Зато в подписи к изображению — текст лживого объяснения женою появления у нее ребенка в отсутствие мужа: «Снежинка как-то в рот попала мне зимой, и оттого, родной мой, я сделалась брюхата» (Ровинский 1881:1, 270 — 271). Как бы ни было натянуто наше предположение, но оно позволяет допустить здесь возможную коннотацию данного «объяснения» с оральным сексом. Аналогичный вывод (но уже о распространенности и допустимости в общественном — крестьянском — мнении скотоложества) можно сделать и при анализе листов «Ванюшка и Танюшка и кучер с кухаркой» (Ровинский 1881:1, 346 — 347). В подписи к картине, изображающей объятие, читаем следующее: «Ступай от меня прочь, вить я не кобылья дочь, привык жить в конюшне с меринами — обнимай их сколько хочешь и цалуй губами». По-своему информативна и иллюстрация исторического анекдота о купце, влюбленном в жену трактирщика (Ровинский 1881:1, 252 — 254), но и в нем иллюстрация к словам «купец между тем жену и себя утешает» (пока обманутого мужа отвлекает шут) очень целомудренна (на картинке — только объятие, причем женщина сладострастно улыбается). Нечто подобное можно увидеть и на лубке «Купцова жена и прикащик». Как обычно, подписи к восьми лубочным листам, графически отображающим историю соблазнения мужчины женщиной и его греховного «падения», несколько более откровенны, чем изображение («приказала ему немедленно раздевацца и никакой стужи не пужатца... и она разделась безопасно, смело обнажа 49
свое тело, ничем другим в бане не веселилась, [а только] с еным прикащиком мылась...») (Ровинский 1881:1, 225 — 227). Высмеивая «неумение» супружеской пары «зделать робен- ка» (лубок изображает дурашливого мужа и «злообразную» жену в расстегнутом платье, с открытой грудью), автор одной из картинок как бы приглашал поиронизировать над такой нелепостью, подчеркивая очевидную для любого зрителя простоту этого «дела» («Дураки кормят котенка» — Русский лубок 1970: № 61). Наконец, для лубочных картинок весьма типично также стремление удовлетворять потребности эротического созерцания за счет изображения сцен из «восточной жизни», где обнаженное женское тело могло быть уже изображено со всеми соблазнительными изгибами (см., напр., лубочную иллюстрацию 1833 г. к стихотворению A.C. Пушкина «Там, где море вечно плещет» — Лубок 1939: № 119 или лист «Давид смотрит на купающуюся Вирсавию» — Ровинский 1881: IV, 610). Комментируя своеобразие лубков и их отличие от фольклорных текстов, И. Харламов писал: «Сказка или быль рассказывают обо всем во всей наготе, так сказать, глазом не моргнув, самыми обыкновенными словами — это обыкновенное житейское дело, что над ним торчать да любоваться. Совсем иначе облюбовывает скоромный сюжет лубочная картинка. Завесив похождение прозрачной тканью, она начинает пристально вглядываться в не совсем ясные очертания, подбирает словечки, подмигивает, хихикает, притворно жмурится от стыда и, наконец, разражается весьма недвусмысленным хохотом» (Харламов 1882: 31). И все же, при всей незавершенности изображаемого действия, в лубочных листах с эротической «подкладкой» отношение автора лубка к женщине, как правило, однозначно-потребительское, каким оно и является не в фольклоре, а именно в порнографической литературе. Женщины на подобных листах (на листах с иными сюжетами женская роль могла быть представлена объективно, разнообразно, адекватно) часто изображены в довольно унизительном для их достоинства виде — с обнаженной грудью, с выставленной к зрителю «жопкой» (непременно так и поименованной), хотя и не в столь унизительных позах, как в обычных порнографических изображениях (см., напр.: «Лапушка, ты не стыдися...» — Русский лубок 1970: No 65). Известно, что порнография во всех странах и во все времена закрепляла и закрепляет традиционную идеологию мужского господства (сексизм), будучи одним из способов сексуальной эксплуатации женщины (Кон 1992: 280). По аналогии, лу- 50
бочные картинки с намеками на эротику воспроизводили старые стереотипы и мифологемы, сформулированные еще в древнерусской агиографической и учительной литературе, — об эротомании женщин, об их склонности к изменам («Жена — начало греху», «Жена — блудница диавольская» и т. п.). Именно в уста женщины в одном из лубочных листов вложены строки: «Воздвигну в нем похоти телесныя и введу его в большую погибель!» На листе «Аз есмь Хмель высокая голова», изображающем пару любовников на постели, женщина изображена неподвижно лежащей на спине, а ее партнер — ласкающим ее грудь (Лубок 1968: № 69). Стоит отметить и то, что в изображении сцен частной и семейной жизни тексты под лубочными картинками, как правило, откровеннее рисунков. В этом отличие лубочных картинок и от книжных иллюстраций, и от порнографических открыток — в них (в обоих случаях) текст адекватен изображению. Лубочные же подписи как бы развертывают, разыгрывают действие на картинке, подчас довольно невинное. В известном листе «Кавалер и блинщица» диалог откровеннее картинки: «...Пришел — за жопу хватаешь, блины печь мешаешь. За жопу хватать не велят//Для того, что блины подгорят». В уста кавалера вложены строки: «Твоя воля, изволь бить, да только дай за жопу схватить. Ибо зело мне показалася миленька, жопка твоя крутенька. Нарочно к тебе я пришел и щастлив, что одну дома нашел. Любовь надо мной покажи, в постелю спать положи» (Лубок 1968: № 64). При анализе бытовых сцен обращает на себя внимание и такое серьезное отличие сюжетов народных картинок от порнографических рисунков, как отсутствие изображений жестокости, насилия над женщиной, а тем более его поэтизации, что встречается (и довольно часто) в порнографии. Подводя итоги — то есть давая ответ на вопрос, поставленный в заголовке данного сообщения, — трудно не признать, что русские лубочные картинки основывались на эротических представлениях и запросах социальных низов российского общества. Их же они и отображали. Однако в глубине этих представлений и запросов неизменно находилось место вполне физиологичным желаниям и потребностям созерцать (рассматривать) графические изображения сцен или деталей внешнего облика, более откровенные, нежели позволяли нравственные нормы того времени. Лубок — какие бы сюжеты ни изображались в нем и к какому бы времени ни относились — не был «вполне» порнографичен, как не было «вполне» порнографич- но, с точки зрения некоторых современников, знаменитое сочи- 51
нение Арцыбашева, роман «Санин» (1907). Бесспорно, что он был весьма отличен в силу своей гедонистской идеи от порносочинений немецких и французских авторов того времени (Чуковский 1907: 2). Намеки и двусмысленности в лубочных картинках можно с известной условностью назвать элементами порнографического свойства. Благодаря им лубки заполняли собой ту «пустоту», ту нишу, которая существовала до появления действительно порнографических открыток (картинок) и действительно развитой порнографической литературы. Появившись в городах, порнокультура не слишком быстро, но все же получила распространение и в российской деревне в начале XX века (Engelstein 1992: 410) ЛИТЕРАТУРА Воронина 1993 - Воронина ТА. Русский лубок 20 — 60-х гг. XIX в.: Производство, бытование, тематика. М., 1993. Кон 1992 — Кон И. С. Вкус запретного плода. М., 1992. Лемке 1904 — Лемке М. Очерки по истории русской цензуры и журналистики XIX столетия. СПб., 1904. Лотман 1976 — Лотман ЮМ. Художественная природа русских народных картинок // Народная гравюра и фольклор в России ХѴП — XIX вв. М., 1976. С. 247 - 267. Лубок 1939 — Лубок. Бюллетени Государственного литературного музея. № 4. Русская песня / Сост. CA. Клепиков. М., 1939. Лубок 1968 — Лубок. Русские народные картинки ХѴП — XVIII вв. /Под ред. Ю. Овсянникова. М., 1968. Овсянников 1962 — Овсянников Ю. Русский лубок. М., 1962. Пушкарев 1984 — Пушкарев Л.Н. Русский лубок как памятник народной культуры ^Проблемы взаимосвязи литературы и фольклора. Воронеж, 1984. С. 86 - 97. Ровинский 1881 — Ровинский Д.А. Русские народные картинки, собранные и описанные Д.А. Ровинским. СПб., 1881. Т. I — V. Русский лубок 1952 — Русский лубок XVII — XIX вв. / Под ред. В.П. Ад- риановой-Перетц. M.; Л., 1952. Русский лубок 1970 — Русский лубок / Под ред. Н. Кузьмина. М., 1970. (Альбом «Крокодила»; Вып. 1). Толстой 1976 — Толстой Н.И. Из заметок по славянской демонологии // Народная гравюра и фольклор в России XVII — XIX вв. М., 1976. С. 288 - 320. Харламов 1882 — Харламов И. Русский народный юмор: По поводу издания Д.А. Ровинским «Русских народных картинок» // Дело / Ред. Н.В. Шелгунов. Год шестнадцатый. СПб., 1882. № 12. Чуковский 1907 — Чуковский К. И. Геометрический роман // Речь. 1907. Май — июнь. № 123. Engelstein 1992 — Engelstein L. The Keys to Happiness. Ithaca; London, 1992. 52
Foxon 1965 — Foxon D. Libertine Literature in England: 1660 — 1745. N.Y., 1965. Foucault 1980 — Foucault M. The History of Sexuality. V. 1. An Introduction /Trans, by R. Hurley. N.Y, 1980. Higonnet 1995 — HigonnetA. Spectacle and Sexuality//History of Women in the West /Ed. by G. Fraisse, M. Perrot. Cambridge; London, 1995. Hopkins 1977 — Hopkins W.H. The Development of Pornographic Literature in 18th and early 19th-century Russia. Ph.D. thesis. Indiana University, 1977. Hunt 1996 — Hunt L.y ed. The Invention of Pornorgaphy. Obscenity and the Origins of Modernity, 1500-1800. N.Y., 1996. Lubok 1984 - Lubok. Volksbilderbogen 17. bis 19. Jh. /Ed. by L.S. Sytova. Leningrad, 1984 THE RUSSIAN LUBOK OF THE 18th - 20th CENTURY: GENESIS OF PORNOGRAPHY OR REFLECTION OF PEASANT VIEWS OF INTIMACY? TV. Pushkareva In this article the author applies Lynn Hunt's definition of pornography to lubki, asking, did lubki fulfill pornography's role of intending to arouse sexual feelings in the viewer? And if so, when? She notes the existence of literature with such goals by 1750 (including Barkov), and of erotic images by the end of the nineteenth century, but finds that lubki featuring nudity appear only in the second half of the nineteenth century, along with the rise of the sex industry in Russia. (She notes that the Russian word "pornografiia" first appears in a legal document in 1869, in reference to a daguerrotype.) Lubki featuring nudity may be religious (e.g., Adam and Eve) or secular. Women may display secondary sexual characteristics, but men never do. The texts accompanying the images may be explicitly sexual, but the images themselves are far less so. Artistically, women are treated as objects, and the lubki support a male-dominated culture, which promotes such ideas as the inherent sinfulness of women. One measure of the obscene quality of some lubki is the embarassed reaction of peasant audiences (as reported by Kharlatov), who listened to bawdy folktales with aplomb. 53
РУССКИЕ ЛЮБОВНЫЕ ЗАГОВОРЫ XIX ВЕКА А. Л. Топорков В корпусе русской заговорно-заклинательной поэзии своеобразное место занимают заговоры, призванные пробудить любовное чувство у особы противоположного пола, — так называемые «присушки» или «привороты». Они представляют интерес, в частности, как историко-психологический источник, ибо позволяют реконструировать своеобразную народную «философию» любви1. Уже при первом знакомстве с этими текстами бросается в глаза, что любовь изображается в них как смертельная тоска или внутреннее пламя, пожирающее человека подобно лихорадке. Многие любовные заговоры призваны погрузить человека в отчаяние и состояние, близкое к самоубийству. Некоторые из них обращены к Сатане, бесам, чертям или другим персонажам христианской и народной демонологии. Имеются, однако, и заговоры иного рода, обращенные к Богородице и рисующие картины чистой и платонической любви. Для того чтобы дать объективную характеристику русских любовных заговоров, необходимо опираться на значительный корпус текстов. Только в этом случае можно рассчитывать на то, что удастся отличить типичные явления от случайных, уловить основные структурные и содержательные типы любовных заговоров и их количественное соотношение друг с другом. Для исследования любовных заговоров нами были отобраны 100 текстов, опубликованных в XIX — первой трети XX века2. Большинство из них направлены на женщин и девиц (62 текста), почти в три раза меньше — на мужчин и парней (22 текста)3. При этом принципиальных различий по содержанию между мужскими и женскими заговорами установить не удается. Один и тот же текст мог использоваться как женщиной, так и мужчиной; для этого достаточно было заменить мужское имя на женское или наоборот4. Любовные заговоры часто произносили на какую-нибудь пищу (например, на хлеб, пряник или соль), и эту пищу потом 54
давали девушке или парню (Логинов 1988: 71). Известны и иные действия. Например, мужчина должен хорошенько вспотеть и, вьггерев свой пот платком, дотронуться им до женщины, приговаривая про себя: «Как у меня, раба Божия, пот кипит и горит, тако же у рабы Божией кипело и горело сердце обо мне, рабе Божием» (Майков 1992: 18, № 23). Парень ловит голубя и убивает его, достает из него сало и замешивает на нем тесто, печет из теста калачик либо что-нибудь подобное и кормит им любимую девушку со словами: «Как живут между собою голубки, так же бы любила меня раба Божия (имярек)» (Майков 1992: 18, № 22). Подобных заговоров, представляющих собой двучленную формулу, в нашей подборке оказалось сравнительно немного — всего 8 текстов. Тем не менее они весьма интересны, поскольку именно с таких простейших формул, непосредственно соотнесенных с ритуальными действиями, по-видимому, и началось развитие заговорно-заклинательной традиции. Большая же часть любовных заговоров имеет более сложную структуру. У них есть определенный сюжет, в них описывается и место действия, и само любовное чувство, которое исполнитель заговора стремится вызвать у другого человека. Таких сюжетных заговоров в нашей подборке оказалось 83. Сюжетные заговоры обычно начинаются словами: «Встану я, раб Божий (имярек), благословясь, пойду перекрестясь...» — и далее описывается путь субъекта заговора: он идет «в чистое поле», «в широкое раздолье», «к синему морю». Это своеобразная экспозиция заговора (ее называют обычно «зачином»). Далее начинается основная часть заговора. В чистом поле раб Божий встречает персонажа-посредника (это может быть ветер, Огненный змей, Огненная стрела и т. д.) и приказывает ему пойти к рабе Божьей (имярек) и вложить в нее любовную тоску или разжечь любовное пламя5. Иногда дело не ограничивается приказом и между субъектом заговора и персонажем-посредником происходит диалог. Например, раб Божий идет в чистое поле, под восточную сторону и встречает там «семь братьев, семь ветров буйных». Он спрашивает их: «Откуда вы, семь братьев, семь ветров буйных, идете? Куда пошли?» Они отвечают: «Пошли мы в чистые поля, в широкие раздолья сушить травы скошенные, леса порубленные, земли вспаханные». Тогда раб Божий приказывает: «Подите вы, семь ветров буйных, соберите тоски тоскучие со вдов, сирот и маленьких ребят, со всего света белого, понеси- 55
те к красной девице (имярек) в ретивое сердце; просеките булатным топором ретивое ее сердце, посадите в него тоску тос- кучую, сухоту сухотучую, в ее кровь горячую, в печень, в составы, в семьдесят семь жил, единую жилу становую; чтобы красная девица (имярек) тосковала и горевала по (имярек) во сне суточные в двадцать четыре часа, едой бы не заедала, питьем она не запивала, в гульбе бы она не загуливала, и во сне бы она не засыпывала, в теплой паруше калиновым щелоком не смывала, шелковым веником не спаривала, пошла, слезно плакала, и казался бы ей (имярек) милее отца и матери, милее всего роду-племени, милее всего под луной Господней, скатного жемчугу, платья цветного, золотой казны» (Савушкина 1993: 102— 103, № 207). Завершаются заговоры так называемой «закрепкой», в которой используются формулы «замыкания» заговора с упоминанием ключа и замка, а также формулы, заимствованные из христианских молитв. Например: «На мои слова— ключи и замок. Отныне во веки веков. Аминь» (Савушкина 1993: 104, № 211) или: «Будьте те мои слова недоговорены, переговорены, все сполна говорены. Ключ сим словам — в зубы, замок — в рот» (Савушкина 1993: 108, № 217). Таким образом, композиция любовных заговоров, как и многих других русских заговоров, как правило, включает три части: зачин, основная (или эпическая) часть и закрепка. Обозначив их соответственно Рь Р2, Р3, можно описать композицию заговора с помощью следующей формулы: Рі + Р2 + Рз Сюжетный заговор, как правило, предполагает наличие трех персонажей. Это, во-первых, субъект действия (тот персонаж, с которым отождествляется в тексте исполнитель заговора), во-вторых, объект действия (тот персонаж, с которым отождествляется внешний адресат заговора) и, в-третьих, персонаж, выполняющий функции действующего лица, посредника между субъектом и объектом и внутреннего адресата заговора, к которому обращается субъект6. Роль третьего персонажа могут играть сверхъестественные существа, явления природы или реальные предметы (ветер, Сатана, Тоска, Богородица, соль и др.). Обозначим субъекта заговора буквой S, объекта — О, персонажа-посредника — Р. В этом случае систему персонажей сюжетного заговора можно описать следующей формулой: S-»P->0 56
(формула читается так: S обращается к Р с просьбой воздействовать на О). Сюжет большинства любовных заговоров включает следующие звенья: отправление в путь — встреча с персонажем-посредником — установление с ним контакта — просьба наслать огонь или тоску на другого человека — описание его состояния. Каждому из этих сюжетных звеньев соответствует определенное словесное выражение, хотя оно и может существенно варьироваться. Если воспользоваться термином «формула» (не придавая ему, впрочем, строгого значения), то можно сказать, что текст заговора реализуется с помощью совокупности формул, которые следуют в определенной последовательности друг за другом. Сюжет типового любовного заговора, в котором S встречает Р и просит его наслать страсть на О, может быть представлен схематически следующим образом: 1. формула отправления в путь (fi), 2. формула встречи с персонажем-посредником (f2), 3. формула установления контакта с персонажем-посредником (f3), 4. формула насылания (тоски, огня и т. д.) (f4), 5. формула состояния объекта (f5), 6. формула закрепки (f6). Такие формулы, с помощью которых реализуется сюжет заговора, можно назвать сюжетообразующими. Кроме этого, в составе заговоров имеются и формулы, не играющие сюжето- образующей роли. Например, это различные молитвенные формулы, которые встречаются и в начале заговора, и в его конце, и в других местах (обозначим их через fp). Несколько особую роль в заговоре играют формулы сравнения (fc). Они могут выступать самостоятельно, в качестве особого заговорного текста (представляющего собой двучленную формулу, см. выше), а могут включаться в состав сюжетных заговоров, и при этом играть как сюжетообразующую, так и несюжетообразую- щую роль. Приведем в качестве иллюстрации любовный заговор из Архангельской губернии (разбивка на строки, цифры и пояснения в квадратных скобках наши): р. Зачин.] «Во имя Отца и Сына и Святого Духа [молитвенная формула — fp]. [1.] Стану, раб Божий, благословясь, пойду перекрестясь, выйду в чистое поле, в широкое раздолье [формула отправления в путь — fj; 57
[П. Основная часть. 2.] навстречу мне середи чистого поля и широкого раздолья семьдесят буйных ветров, и семьдесят вихоров, и семьдесят ветрович, и семьдесят вихорович. Пошли они на святую Русь зеленого лесу ломать и на пол из корени вон воротить и пещеры каменные разжигать [формула встречи с персонажем-посредником — f2]. [3.] И тут я, раб Божий (имярек), помолюсь им и поклонюсь: о, вы есть 70 буйных ветров, и 70 вихоров, и 70 ветрович, и 70 вихорович [формула установления контакта с персонажем-посредником — f3], [4.] не ходите вы на святую Русь зеленого лесу ломать, из корени вон воротить и пещеры каменные разжигать, подьте вы, разожгите у рабы Божией (имярек) белое тело, ретивое сердце, памятную думу, черную печень, горячую кровь, жилы и суставы и всю ее [формула насылания — f4], [5.] чтобы она, раба Божия (имярек), не могла бы ни жить, ни быть, ни пить, ни есть, ни слова говорить, ни речи творить, без меня, раба Божия (имярек). Как меня она, раба Божия (имярек), увидит или глас мой услышит, то бы радовалось ее белое тело, ретивое сердце, памятная дума, черная печень, горячая кровь, кости и жилы и все у ней суставы веселились [формула состояния оѲьекта — f5]. И как ждет народ Божия владычного праздника, светлого Христова Воскресения и звону колокольного, так бы она, раба Божия (имярек), дожидалась; на который день меня она ни увидит или гласа моего ни услышит, так бы она сохла, как кошеная трава в поле; как не может быть рыба без воды, так бы не могла бы быть она без меня, раба Божия (имярек) [три формулы сравнения — Ц. [III. Закрепка.] Тем моим словам и речам ключевые слова, аминь, аминь, аминь» [формула закрепки — Ц (Савушкина 1993: 106-107, № 215)7. С точки зрения формальной структуры текст можно представить следующим образом: Р, (fp + f.) + Р2 (f2 + f3 + f4 + f5 + 3fc) + Рз (f6) Разнообразие деталей в заговорах сочетается с устойчивостью сюжетных схем; разнообразие персонажей, к которым обращается за помощью раб Божий, — с устойчивостью тех функций, которые выполняют эти персонажи (разжечь любовную страсть, вызвать тоску и т. д.)8. Благодаря системе повторяющихся формул обеспечивается воспроизводимость любовных заговоров и их относительная 58
стабильность во времени и пространстве. Многообразие заговорных текстов обеспечивается за счет различного словесного разыгрывания сюжетообразующих и несюжетообразующих формул (расширение или свертывание синонимических рядов, стилистическая нюансировка и т. д.), введения дополнительных несюжетообразующих формул, соединения в рамках одного текста различных эпизодов, контаминации эпизодов друг с другом. Специфическую группу любовных заговоров составляют тексты, обращенные к Сатане, дьяволу, чертям или бесам (всего их 8), а также к различным демоническим персонажам (Баба Яга, 77 еги-бабовых дочерей, некий Страх-Pax, змея «жгуча, опалюча», царица Соломия и др.). В подобных текстах субъект заговора часто действует не благословясь и не перекрестясь, направляется не в восточную сторону, а в западную. Он идет не через двери, а лезет через подполье и приходит не на синее, а на дьявольское море. Приведем в качестве примера заговор, бытовавший у казаков Восточного Забайкалья: «Стану я, раб (такой-то), не благословясь, пойду не перекрестясь из дверей в двери, из ворот в ворота, в чистое поле на дьявольское море. На дьявольском море стоит каменная баня, в этой каменной бане стоит мост, под этим мостом стоят мраморные диваны, на этих диванах сидят тридевять чертей, из них три — мои старшие братья. Подойду я к ним поближе и поклонюсь пониже: "Старшие вы мои братья, сослужите мне великую службу, засушите и закрушите девицу (имя), чтобы она ходила — не захаживала, ела — не заедала, пила — не запивала, любила — не забывала, чтобы сохли у ней обо мне все 12 жил, 12 поджилков, 12 суставов, 12 подсустав- ников и соединяющая кость. Аминь"» (Кляус 1995: 348, № 5). В этих заговорах субъект подчас нападает на человека, вскрывает ему (или ей) белую грудь, колет ножом ретивое сердце, вкладывает в него тоску, а иногда вообще вынимает одно сердце и заменяет его другим. Фрагмент заговора из Владимирской губернии: «И пойду я не в восток, не в восточную сторону, на заднее крыльцо, в подымное окно, под гнилое бойное дерево, пойду не дорогой, а стороной, мышьей норой, собачьей тропой; идет мне навстречу рабу раба, ударю ее по ретивому сердцу и распорю я ее белу грудь и напущу на нее тоску тоску- щую, кручину кручинскую; едами бы она не заедала, питьем бы она не запивала, думой бы она не задумывала; и разойдись тоска тоскущая, кручина кручинская, по ретивому сердцу, в становые жилы, в горячую кровь; запру я эту тоску тоскущую, 59
кручину кручинскую ключами и замками; брошу я ключи и замки в Окиан море» (Савушкина 1993: ПО, № 220). В таких текстах подчеркивается идея отречения от христианских ценностей и подчинения дьявольским силам, например: «Поклонюсь я тебе, толстой бабе, сатаниной угоднице, и отступлюсь от отца и от матери, от роду, от племени» (Майков 1992: 18, № 24). По меньшей мере в пяти заговорах из нашей подборки присутствует тема насылания смерти и сама любовь сближается со смертью. Эта идея иногда находит выражение в сравнениях: как мертвец не может отойти от гроба, так бы не могла отойти от меня раба Божия (Виноградов 1908:1, 45, № 55), как не может раб Божий жить без своего дыхания, так бы не мог он жить без рабы Божией (Мансикка 1926: 221, № 172). Заговор, записанный в Петербурге, начинается словами: «Упокой, Господи, душу, в теле живущую у рабы твоея (имярек)» (Майков 1992: 17, № 20). Это переиначенные слова из молитвы об умерших: «Упокой, Господи, душу рабы твоея». В контексте заговора данная формула приобретает характер, прямо противоположный тому, какой она имела в молитве: смерть призывается на душу, которая остается в живом теле, и эта смерть ни в коем случае не равна загробному успокоению. Приведем продолжение заговора: «Боли ее сердце, гори ее совесть, терпи ее ярая кровь, ярая плоть, легкое, печень, мозги. Мозжитесь ее кости; томитесь ее мысли [...] Напусти, Господи, на рабу (имярек) злую тоску, невидимо пусть сохнет ее тело, руки, ноги, мозги, кости» (там же). В одном рукописном заговоре особа, в которой желают пробудить любовь, отождествляется с умершей девицей; последняя должна восстать из гроба по слову субъекта заговора и разжечь в самой себе любовную страсть: «На море — на кияне, на острове на Буяне, на реке на Ярдане стояла гробница; во той гробнице лежала девица. Раба Божия (имярек)! встань-пробудись, в цветное платье нарядись, бери кремень и огниво, зажигай свое сердце ретиво по рабе Божием (имярек) и так зажигай крепко и дайся по мне, рабе Божием (имярек), в тоску — в печаль; как удавшему (удавленнику) в петле, так бы рабе Божией (имярек) было тошно по рабе Божием (имярек); как утопшему в море, так бы рабе Божией (имярек) было тошно по рабе Божием (имярек) — как душа с телом расстается, во веки — аминь» (Афанасьев 1862: 75 — 76). Объект заговора находится в состоянии, пограничном между жизнью и смертью, и, не имея возможности умереть, переживает в муках перманентное состояние агонии. 60
Особенно выразителен заговор из Симбирской губернии. Подают в три церкви поминание за упокой того человека, на которого хотят напустить любовную тоску, и потом в течение трех дней, выходя на утренней заре, бросают на ветер горсть земли, взятой с какого-нибудь кладбища. При этом говорят: «На море на Окияне, на острове Буяне стоит бел горюч камень, на том камне лежат три камня, на тех камнях стоят три гроба, в тех гробах — три доски, на каждой доске — три тоски; первая тоска убивалася, с телом расставалася; вторая тоска убивала- ся, с телом сопрягалася; третья тоска убивалася, в сердце вошла. К тем гробам девица (имярек) приходила, от тех трех досок три тоски износила; от тех гробов ветер подувает, тоску рабе (имярек) навевает, за упокой ее поминает; и был бы я ей, удал добрый молодец, краше красного солнца; по мне бы всегда тосковалася, сердцем со мной сопрягалася, сохла бы да не умирала...» (Майков 1992: 14 — 15, № 15). Образ Тоски вообще характерен для любовных заговоров; он встречается в 12 текстах. Тоска персонифицируется и выступает как самостоятельный персонаж — Тоска с большой буквы. В заговоре из Олонецкой губернии Тоска заперта в бане без окон и дверей: «В цистом поли, в шыроком раздольи стоит огненная, горецяя байна, и в этой байны нету ни двирей, ни окон, ни просветлых лавок; середи байны лежит доска, а на доски — тоска, и плаце, и рыдаё и г земли припадаё. Не плаць, тоска, и не рыдай, тоска, зайди, тоска, к рабу (имя) в белое тело, в ретивое серцё...» (Мансикка 1926: 220, № 168). В 7 случаях из 12 «тоска» выступает в связке с «доской»: она или прижата сверху доской, или привязана к ней, так что они представляют собой как бы единое целое9. Персонифицированная Тоска и сама находится в состоянии тоски, и воплощает собой это состояние. В ее образе соединяются неподвижность, статика и конвульсивные, беспорядочные движения. Например, в рукописном заговоре из Костромской губернии раб Божий видит на синем море остров: «...на том острове стоит изба новая, дубовая; в той избе новой, дубовой лежит доска из стены в стену, из паза в паз; на той доске новой, дубовой лежит тоска, тоскующая, сухота, сухота сухотущая, бьется руками и ногами о стену, головой — о лавку» (Виноградов 1908:1, 45, № 56). Раб Божий просит тоску встать и пойти к рабе Божьей: «...прожги белое тело, черную печень, пролей кровь горячую из семидесяти семи жил [...] чтобы она, раба Божия (такая-то), не могла без меня [...] ни дни дневать, ни ночи коротать» (Виноградов 1908:1, 46, № 56). 61
Та практическая цель, ради которой человек прибегает к магии (склонить женщину на «блуд», побудить парня посвататься к девице и т. п.), в подавляющем большинстве случаев вынесена за пределы заговорного текста. Акцент же сделан на описании того внутреннего эмоционального состояния, которое исполнитель заговора стремится вызвать у другого человека (см.: Кляус 1994: 371). Эти чувства и эмоциональные переживания в изображении заговора резко обостряются, приобретают гипертрофированный характер. Без своего возлюбленного жертва привораживания не может ни есть, ни пить, ни разговаривать. Она сохнет, как скошенная трава в поле; задыхается, как рыба, выброшенная на берег. Она ждет встречи с субъектом заговора, как народ ждет светлого Христова Воскресения и звону колокольного, а когда увидит его или услышит его голос, то все ее тело веселится и радуется. Любовный жар посылают не только в сердце, душу, мозги и очи, но и в жилы, суставы, кости, кровь, печень и легкие. Человеческое тело берется в заговоре в его плотском, анатомо- физиологическом качестве. Для осмысления тела в любовных заговорах наиболее важна его наполненность различными органами, костями, жилами, суставами, а также открытость для внешних воздействий и проникновений. Тело предстает как образ тесного, суженного, предельно уплотненного пространства. Оно живет исключительно своей внутренней жизнью. Выразительный образ полной отъединенности от внешнего мира — это тоска без рук, без ног и без глаз: «И выду далече в чистое поле, к поганому морю. И есть на поганом море доска, а на той доске сидит сама тоска, без рук, без ног, без глаз, а сама плачет, тоскует и горюет по ясных очах и по белому свету. И поди та тоска и сухота в ту мою рабу имярек, и чтоб ей по мене, рабу имярек, тосковать и горевать и плакать век по веку, отныне и до веку» (Покровский 1987: 262). Заговор дает целую гамму переживаний — от отчаяния в отсутствии любимого до радости встречи с ним. Это чувство, по-видимому, не может быть утолено естественным путем, оно рисуется в заговорах как длящееся постоянно и не уменьшающееся с течением времени. Таким образом оно изображается даже в том случае, когда цель заговора — заставить полюбить друг друга мужа и жену: «Как Мать Присвятая Богородиця истинного Христа упрашывала, уговаривала, так бы раб Божэй свою супругу упрашывал, уговаривал, и сох бы по ей день и ноць, и болел по ей, и так бы и раба Божья и жона сохла и болела по ём...» (Мансикка 1926: 221, № 174). 62
Справедливости ради нужно отметить, что наряду с осмыслением любовной страсти как пожирающего огня и смертельной тоски, в заговорах присутствует и иная концепция любовного чувства. В нескольких текстах оно предстает как трогательная привязанность, согласие, душевная близость особ разного пола. Поскольку такой образ любви устойчиво связывается с персонажами христианского предания (в первую очередь — с Богородицей), можно с уверенностью утверждать, что в заговоры он проникает вторично и отражает процесс их христианизации. Образцом любовных переживаний в подобных заговорах становятся чувства, которые испытывали друг к другу Богородица и ее божественный Сын или Мария и Иосиф. Например, в заговоре из Архангельской губ.: «На западной стороне там сидит обрученный Иосиф, зрит и смотрит на Госпожу Пресвятую Богородицу, так и на меня бы раб Божий весь век смотрел бы и глядел» (Ефименко 1878: 144, № 20). Согласно заговору из Олонецкой губ., в чистом поле течет быстрая река, на этой речке — две лодочки, одна золотая, другая серебряная: «В одной лодоцьки — Исус Христос, в другой — Пресвятая Богороди- ця, думу думали, совет советовали. Так бы раб Божэй с рабой Божьей думу думал, совет советовал...» (Мансикка 1926: 218 — 219, № 159). Христианский персонаж не просто вводится в текст заговора, заменяя собой более ранний образ фольклорно-языческого происхождения. На этом примере ясно видно, что с образом Богородицы в заговор привносится и христианская система ценностей: любовное чувство облагораживается и приобретает платонический характер. В заговоре из Олонецкой губ. рисуется трогательная картина: человек идет в чистое поле, видит там море, а в нем церковь с престолом, за престолом «сидит сам Исус Христос и держит на своих на белых руцях саму Матушку Присвяту Богородицю, и жмёт и прижимает к своему ретивому серцю, к своей горецей пецени. Так бы раб Божэй не мог ни жыть, ни быть, ни пить, ни JHCb без рабой Божьей...» (Мансикка 1926: 220, № 167). От традиционных заговоров здесь идет сравнение той любви, которую стремятся пробудить, с любовью матери и младенца. Однако эта метафора коренным образом трансформируется под влиянием христианской символики; вероятно, здесь можно видеть прямое отражение иконографии Успения Богородицы (Христос держит в руках душу Богородицы, изображенную в виде спеленутого младенца). 63
И все же в целом на фоне церковного осмысления любви и брака концепция, отразившаяся в любовной магии, предстает, несомненно, как кощунственная и антихристианская. Вместо неземного чувства, приобщающего человека к Богу, мы видим здесь низменную страсть, приносящую боль и протекающую подобно болезни. Вместо христианского брака — образа райского блаженства — адские муки и отчаяние. Если брачный ритуал основан на свободном волеизъявлении, то цель любовной магии — принудить человека, подавить его волю. В отличие от церковных установлений о браке, признававших телесную связь скорее как неизбежное зло, чем как вожделенную цель, любовная магия вводит нас в сферу плотских влечений. Конечной ее целью является сам половой акт, а никак не произведение потомства. Естественно, что по сравнению с высоким чувством христианской любви плотская страсть представляется чем-то низменным — похотью и блудом. Однако в исторической перспективе эта сфера заслуживает и позитивной оценки и, уж во всяком случае, благожелательного внимания. Именно здесь проявляется личностное начало, стремление самому определять свою судьбу. Магические действия — всегда плод личной инициативы, причем девушка или парень сами выбирают себе пару, а не их родители, как это часто происходило в жизни. Любовная магия по своим целевым установкам и психологическому настрою поразительно контрастирует и с народным свадебным обрядом. Женились люди для того, чтобы создать семью, приобрести новую работницу, завести детей; деревенский труд предполагал взаимодополнительность мужских и женских обязанностей; образ холостяка или не выданной вовремя замуж девки вызывал насмешки и общее осуждение. Проблема личного выбора, интимных чувств отступала при этом на второй план. Примечательно, что в свадебном фольклоре вообще ни слова не говорится о любви друг к другу жениха и невесты. И совсем иная картина открывается, когда мы обращаемся к любовной магии. Соображения хозяйственной целесообразности утрачивали здесь доминирующее значение. Нужно признать, что именно в магии находили свое выражение те чувства, которым не было места в социальной действительности. Некоторые из любовных заговоров чрезвычайно откровенны в эротическом отношении. Для народной традиции вообще характерно достаточно раскованное отношение к эротической сфере. В какой-то мере это может быть связано с дохристиан- 64
скими традициями, сохранявшимися на Руси в течение долгого времени. Как известно, языческие истоки имеют эротизм масленичной, купальской и святочной обрядности, а также такие распространенные явления, как ритуальная нагота и сквернословие. Широко был известен в России и эротический фольклор (вспомним хотя бы знаменитые «Русские заветные сказки» А.Н. Афанасьева). В заговорах довольно часто встречаются сравнения из животного мира, например: «Как быки скачут на корову, или как корова в Петровки голову закинет, хвост залупя, так бы раба Бо- жия (имярек) бегала и искала меня, раба Божия (имярек). Бога бы не боялась, людей бы не стыдилась, во уста бы целовала, руками обнимала, блуд сотворила» (Майков 1992: 13, № 11). Наблюдения над спариванием домашних животных явно не прошли даром для осмысления половых связей между людьми. Поскольку заговоры апеллируют главным образом к биологическому началу в человеке, можно сказать, что он здесь не только уподобляется животному, но отчасти и отождествляется с ним. Тем самым свобода выбора, предоставленная человеку (как бы иллюзорна она ни была), подменяется необходимостью, царящей в животном царстве и диктуемой биологическими циклами. Любовная страсть насылается в заговорах как некая сверхчеловеческая сила, несущая другому человеку зло и разрушение. Это, как правило, не любовь, а тоска, кручина, сухота, да и требуют в заговорах не взаимного чувства, а того, чтобы кипело, горело, болело сердце у рабы Божией или раба Божия, чтобы они тосковали и горевали. Исполнители давали заговорам названия: «Слова присушать девицу», «На разжение сердца у девицы», «Слова тоску напустить», «На прилучение парня», «Женская издевка на похоть», «Приворот к женкам», «Заговор на присуху» и т. п. Лишь в отдельных, немногочисленных заговорах речь идет о «заражении» любовью, о переносе тоски с одного человека на другого, причем тоска представляется чем-то материальным, вроде пыльцы или росы, ее молено вынуть, собрать, вложить в другого человека. Чаще же любовный пожар насылается безотносительно к душевному состоянию исполнителя заговора. Возможно, что он сам охвачен страстью и погибает от любовной жажды, но не менее вероятно и то, что он попросту наклонен к блуду. По-видимому, побудительным мотивом для исполнителей заговоров была не только жажда обладания, но и желание са- 3 Эрос и порнография 65
моутвердиться за счет другого человека, отомстить за отсутствие взаимности. Понятна в связи с этим и жестокость любовных заговоров, присущие некоторым из них садистские черты. Истоки такой концепции любовного чувства нужно искать в глубокой древности. Еще в древнеиндийских заговорах находим формулы, выдающие то же стремление подчинить себе волю возлюбленной: «Пронзенная жгучей болью, / С пересохшим ртом приползи ко мне, / Мягкая, с утихшим гневом, полностью (моя),/Ласково говорящая, покорная!» (Атхарваведа 1989: 174, пер. Т.Я. Елизаренковой). Если воспользоваться известным противопоставлением любви-жалости и любви-страсти, то в заговорах, несомненно, речь идет о любви-страсти. Кстати, неоднозначность любовного чувства осознавалась и в народной традиции. Например, в Ярославской губернии глагол «любить» употреблялся преимущественно для обозначения любви плотской, сожительства; любовь же родственная и вообще более возвышенная обозначалась глаголом «жалеть» (Волоцкий 1903: 47). Демонизм любовной магии, связанное с ней раздвоение личности, стремление подавить волю другого человека — все это придает любовным заговорам черты неразрешимого трагизма. Личностное и родовое начала находятся здесь в крайнем противоречии друг с другом. Любовный заговор стремится вызвать ответное чувство, но апеллирует при этом исключительно к скотскому, звериному в человеке, низводит его до уровня животного, обрекает на мучения, а возможно, и на смерть. В начале заговора описываются бескрайние пространства, в которые отправляется исполнитель заговора, однако этот путь проделан им лишь для того, чтобы в конечном счете разъять человеческое тело и подчинить его своей власти. Заговорные тексты обладают подчас высокими поэтическими достоинствами, но они агрессивны и жестоки, несут человеку зло и разрушение. «Любви присущ глубокий внутренний трагизм, и не случайно любовь связана со смертью» (Бердяев 1990: 76), — это высказывание H.A. Бердяева как нельзя лучше подтверждается любовными заговорами. Трагическая природа любви была позднее заново открыта русскими писателями и поэтами XIX века — Ф.М. Достоевским, Л.Н. Толстым, И. С. Тургеневым, Ф.И. Тютчевым и стала предметом напряженной рефлексии в отечественной философии конца XIX — начала XX века. Назовем хотя бы имена Вл. Соловьева, В.В. Розанова, Д.С. Мережковского, H.A. Бердяева, С.Н. Булгакова, Л.П. Карсавина10. 66
Это дает нам основание видеть в народной традиции (и, в частности, в любовных заговорах) истоки того двойственного отношения к любви, которое характерно для русской культуры и во многом определяет ее национальную специфику. В народной традиции аномалии в психической и социальной жизни обычно объяснялись как следствие колдовства или проделок нечистой силы. Не по своей воле действуют самоубийца и пьяница, не своим голосом кричит кликуша. Бесы и бесенята вообще постоянно находятся рядом с людьми и готовы в любой момент вмешаться в их жизнь. Таким образом получает свое обоснование внутренняя противоречивость человеческого сознания и неожиданные нарушения поведенческих норм, влечение ко злу и к смерти и в целом — бессознательное начало. Можно сказать, что демоны, овладевающие человеком, в конечном счете выходят из глубин его собственной души. Естественно, что и чувство, зародившееся неожиданно для самого человека, может быть осмыслено им как следствие колдовства. С той минуты, как он поверил, что стал объектом магического воздействия, его сознание приобретает раздвоенный характер и две половины «я» вступают друг с другом в напряженный диалог и драматическое противоборство. Там, где романист XIX века наблюдал внутреннее борение страстей и роковой поединок личностей, человек традиционной культуры видел воздействие внешних сил, влияние чужой, враждебной по преимуществу воли. Мне вспоминается рассказ, усльшіанный в 1981 году в Украинском Полесье. Пожилая женщина из села Выступовичи Овручского района Житомирской области поведала о том, как в юности ее приворожили. Это сделал сосед, который хотел по- настоящему приворожить мужа к своей дочери, а на рассказчице просто решил «потренироваться». Был он человеком пожилым, никаких особых симпатий у нашей героини не вызывал, тем более что история его семейных неурядиц была ей известна. И тем не менее она страстно его полюбила. Кульминацией повествования был такой эпизод. Рассказчица как-то косила траву, а ее сосед также косил неподалеку. «А я ведь жить без него не могу!» — замечает она. И вот она зовет его и, когда он подходит, кричит: «А зачем ты сделал так, что я тебя люблю!» — и бьет его по лицу. Сосед перехватывает ее руки и хохочет ей в глаза. «А ведь я же люблю его!» — опять поясняет женщина. И вот они катаются по полю. Она страстно целует его, но все это время он держит ее за руки — «Я бы иначе убила его!». з* 67
Потом началось длинное повествование о том, как женщину отвораживали. И особенно мне запомнились ее последние слова, в которых она сформулировала своеобразную философию любви: «И вот так всегда. И ты плюешь на него, и он для тебя одно солнце в мире». ПРИМЕЧАНИЯ 1 Можно a priori предположить, что эта «философия» любви не будет единообразной в разных жанрах фольклора. Выводы, сделанные на основе изучения заговоров, должны быть дополнены и скорректированы наблюдениями над народными песнями, пословицами, обрядами и т. д. 2 При написании работы использовались следующие источники: Афанасьев 1862: 75 - 76 (3 текста); Ефименко 1878: 140, № 3; с. 141, № 7, 8; с. 142, № 13, 15; с. 144, № 19, 20 (всего 7 текстов); Шустиков 1892: 127 (1 текст); Виноградов 1908Д: 30, № 37; с. 31 - 32, № 41; с. 44 - 46, № 54 - 56; с. 47 - 48, № 60; с. 52, № 69; с. 57 - 58, № 72; с. 60 - 61, № 77; с. 76, № 107; с. 92 - 93, № 122 - 125; Там же: 1909/П: 72 - 73, № 72; с. 89, № 101; с. 81 - 82, № 89 (всего 17 текстов); Серебренников 1918: 7— 13, 15 (тексты без нумерации; использовано 10 любовных заговоров); Мансикка 1926: 218 - 221, № 157 - 165, 167 - 174 (всего 17 текстов); Майков 1992: 8 - 9, № 2; с. 10, № 5, 6; с. 11 - 18, № 8, 10 - 18, 20, 21, 23 (всего 16 текстов); Саввушкина 1993: 101 - 111, № 206 - 221; с. 112 - 116, № 223 - 229; с. 117, № 231; с. 118, № 237 (всего 25 текстов); Кляус 1995: 347 - 348, № 3 - 5; с. 350, № 8 (всего 4 текста). 3 Здесь и далее в наших подсчетах общая сумма заговоров, как правило, не равняется 100. Это объясняется тем, что, во-первых, не всегда удается однозначно охарактеризовать текст по выбранным параметрам (иногда для этого не хватает данных), а во-вторых, наряду с большими группами текстов, имеются особые случаи, представленные единичными текстами. Так, например, в 13 заговорах не удается определить однозначно, на кого они направлены — на женщину или на мужчину, а три текста имеют специфическую направленность: чтобы супруги любили друг друга, чтобы субъекта заговора любили люди или чтобы особу женского пола любили многие мужчины, а не один-единственный. В дальнейшем мы для экономии места не оговариваем существование текстов-исключений. 4 О реальных контекстах бытования любовных заговоров в России XVII и XVIII веков см.: Смилянская 1994: 15 - 18; Журавель 1996: 118-125. 5 О мотиве огня в любовных заговорах см.: Петров 1981: 106 — 109; Познанский 1995: 205 - 213; Топорков 1998. G Этого персонажа называют «посредником» или «персонажем-помощником» (Чернов 1965: 162 - 163; Юдин 1997: 7). 7 Текст воспроизведен по изд.: Ефименко 1878: 139, № 1. 8 Подробнее о структуре русских заговоров см.: Чернов 1965; Песков 1977; Катаров 1981: 72 - 76; Харитонова 1988; Харитонова 1991; Харитонова 1992: 58 - 64; Кляус 1997: 455 - 456; Юдин 1997: 6 - 10; Киселева 1998; Klagstad 1958; Cams 1977; Conrad 1989. 68
9 Здесь сыграло свою роль и созвучие слов «тоска» и «доска». 10 См. антологию: Русский Эрос 1991. ЛИТЕРАТУРА Атхарваведа 1989 — Атхарваведа: Избранное/Пер., коммент. и вступит, статья Т.Я. Елизаренковой. 2-е изд. М., 1989. Афанасьев 1862 — Несколько народных заговоров / Сообщено А.Н. Афанасьевым //Летописи русской литературы и древностей. 1862. Т. 4. Отд. III. С. 75 - 76. Бердяев 1990 — Бердяев Н. Самопознание. М., 1990. Виноградов 1908 — 1909 — Виноградов Н. Заговоры, обереги, спасительные молитвы и пр. СПб., 1908. Вып. 1; СПб., 1909. Вып. 2. Волоцкий 1903 — Волоцкий В. Сборник материалов для изучения ростовского (Ярославской губернии) говора. СПб., 1903. Журавель 1996 — Журавель О. Д. Сюжет о договоре человека с дьяволом в древнерусской литературе. Новосибирск, 1996. Ефименко 1878 — Ефименко ПС. Материалы по этнографии русского населения Архангельской губернии. В 2 ч. М., 1878. Ч. 2. Катаров 1981 — Кагаров Е.Г. Словесные элементы обряда.//Из истории русской советской фольклористики. Л., 1981. С. 66 — 76. Киселева 1998 — Киселева Ю.М. Смысловые компоненты заговора как действующего слова // Конференция «Слово как действие»: Тез. докл. М., 1998. С. 32 - 37. Кляус 1994 — Кляус В. А Взаимоотношения полов в славянских заговорах (на материале южных и восточных славян) // Женщина и свобода: Пути выбора в мире традиций и перемен. М., 1994. С. 369 — 373. Кляус 1995 — Заговоры и магические средства (статья и публикация В.Л. Кляуса) J/ Русский эротический фольклор: Песни. Обряды и обрядовый фольклор. Народный театр. Заговоры. Загадки. Частушки / Сост. и науч. редакторов. А.Л. Топоркова. М., 1995. С. 344 — 361 (серия «Русская потаенная литература»). Кляус 1997 — Кляус В. А. Указатель сюжетов и сюжетных ситуаций заговорных текстов восточных и южных славян. М., 1997. Логинов 1988 — Логинов К К Девичья обрядность русских Заонежья// Обряды и верования народов Карелии. Петрозаводск, 1988. С. 64 — 76. Майков 1992 — Великорусские заклинания / Сборник Л.Н. Майкова. СПб.; Париж, 1992. Мансикка 1926 — Мансикка В. Заговоры Пудожского уезда Олонецкой губернии If Sbornik filologicky. Vydâvâ Ш. Tfida Ceske Akademie vëd a uméni. Sv. 8. C. 1. Praha, 1926. S. 185 - 233. Песков 1977 — Песков A.M. Об устойчивых поэтических элементах русского заговора//Филология. М, 1977. Вып. 5. С. 26 — 39. Петров 1981 — Петров В. П. Заговоры // Из истории русской советской фольклористики. Л., 1981. С. 77 — 142. Познанский 1995 — Познанский Н. Заговоры: Опыт исследования происхождения и развития заговорных формул. М., 1995 (репринт изд. 1917 г.). Покровский 1987 — Покровский Н. Тетрадь заговоров 1734 года ^Научный атеизм, религия и современность. Новосибирск, 1987. С. 239 — 266. 69
Русский Эрос 1991 — Русский Эрос, или Философия любви в России. М., 1991. Саввушкина 1993 — Русские заговоры / Сост., предисл. и примеч. H.H. Сав- вушкиной. М., 1993. Серебренников 1918— Серебренников В.Н. Народные заговоры, записанные в Оханском уезде Пермской губернии. Пермь, 1918. Смилянская 1994 — Смияянская Е.Б. Следственные дела «о суевериях» в России первой половины ХѴШ в. в свете проблем истории общественного сознания /J Rossica: Научные исследования по русистике, украи- нистике, белорусистике. Praha, 1994. № 1. С. 3 — 20. Топорков 1998 — Топорков A.A. Грамота № 521: заговор или любовная записка? // Слово и культура: Памяти Никиты Ильича Толстого. М., 1998. Т. 2. С. 230-241. Харитонова 1988 — Харитонова В. И. Жанровая дифс}эеренциация заговор- но-заклинательной поэзии//Филол. науки, 1988. № 4. С. 7 — 12. Харитонова 1991 —Харитонова В.И. Любовна магія слов'ян (сербсько- російські паралелі) ^Проблеми слов'янознавства. Львів, 1991. С. 59 — 66. Харитонова 1992 — Харитонова В. И. Заговорно-заклинательная поэзия восточных славян: Конспекты лекций. Львов, 1992. Чернов 1965 — Чернов И. О структуре русского любовного заговора // Труды по знаковым системам. Тарту, 1965. Вып. 2. С. 159 — 172. Шустиков 1892 — Шустиков А. Троичина Кадниковского уезда // Живая старина. 1892. № 3. Юдин 1997 — Юдин A.B. Ономастикой русских заговоров: Имена собственные в русском магическом фольклоре. М., 1997. Cams 1977 — Cams A.B. The Affective "Grammar" and Structure of Great Russian Charms // Forum at Iowa on Russian Literature, 1977. V. 2. P. 3 — 19. Conrad 1989 — Conrad J. L. Russian Ritual Incantations: Tradition, Diversity, and Continuity// Slavic and East European Journal, 1989. V. 33. № 3. P. 422 - 444. Klagstad 1958 — Klagstad H.L. Great Russian Charm Structure // Indiana Slavic Studies, 1958. V. 2. P. 135 - 144. NINETEENTH-CENTURY RUSSIAN LOVE INCANTATIONS A.L. Toporkov In the corpus of Russian incantatory poetry, incantations which are designed to arouse sexual feeling in someone of the opposite sex (so-called "prisushki" or "privoroty") occupy a special place. They are of interest, in part, as an historical and psychological source which may allow us to reconstruct the peculiar folk "psychology of love." The given study is based on a hundred texts which were published in the nineteenth and first third of the twentieth centuries. The thematic incantation (siuzhetnyi zagovor) presumes a particular subject (the one who is identified with the performer of the incantation) and object (the addressee of the incantation). Further, in the majority of thematic incantations, there is another character who functions as internal addressee (to whom the subject addresses himself) and as a character, a mediator between subject and object. This may be a supernatural being, a phenomenon of nature or a material thing (e.g., the wind, Satan, Longing, the Mother of God, salt). In the 70
following formula describing the love incantation we label the subject of the incantation S, the object O, and the mediating character M: S->M->0 (In other words, S addresses himself to M requesting that he act upon O.) The compositional structure of love incantations, like many other Russian incantations, has three parts as a rule: the opening (zachin); the main section; and the so-called "clinch" (zakrepka). These we may dignify as Pb P2 and P3, thus describing the structure of the incantation as: P, + P2 + Рз Each of the plot links in a love incantation corresponds to a specific linguistic formula, which may vary. Thus we might say that the incantation is realized as a combination of formulae which follow in a definite order. The plot of the typical love incantation—in which S addresses himself to M requesting that he act upon O—is made up of a discrete set of plot-formulae, which may be presented schematically like this: 1. formula for setting off on a journey (fj); 2. formula for meeting with the character-mediator (f2); 3. formula establishing contact with the character-mediator (f3); 4. formulaic request (that he send down fire or longing onto "God's slave," i.e., the object) (f4); 5. formula describing "God's slave" (f5); 6. formulaic closing (zakrepka) (f6). In all of the incantations, it is immediately striking that love is described as a fatal longing or inner flame which devours a person like a fever. Indeed, the goal of many incantations is to plunge the object into despair, into a state close to suicide. Several are addressed to Satan, devils, demons, or other characters out of Christian and folk demonology. (There are, however, also incantations of another sort, addressed to the Mother of God and describing love in chaste, Platonic terms.) In love incantations, passion is sent as some kind of supernatural force bringing misfortune and destruction. As a rule, this is not "love" per se, but "longing" (toska) or "sorrow" (kruchina), and indeed the incantations do not invoke mutual desire, but only ask that it boil up, burn, and cause pain to the "slave of God" on whom it falls, so that he or she fall into a state of melancholy and unhappiness. The demonic side to love magic, the desire to crush the will of another person, and the splitting of the personality this entails, all give love incantations a tragic quality. The personal and generic are here in extreme contradiction. The love incantation aims at summoning forth desire in the love object, but appeals almost exclusively to the bestial and instinctual in people, bringing them down to the level of animals, condemning them to pain and perhaps even death. The start of the usual incantation describes the endless spaces into which the subject sets out on his journey, but in the final analysis the journey is undertaken in order to circumscribe the object, to dismember his body, to make him subordinate. While love incantations at times exhibit highly poetic qualities, they are cruel and aggressive, and summon forth evil and destruction onto people. 71
corros В РУССКИХ НАРОДНЫХ ПЕСНЯХ Опыт анализа атрибуций АЛ. Кляус Ситуации и мотивы, описывающие сексуальную жизнь человека, встречаются во многих текстах традиционного фольклора: в сказках, песнях, заговорах, загадках, частушках и других жанрах. Эти произведения хотя и могут быть источником изучения народной сексологии (Топорков 1991: 307, 311—312), все же не являются «учебником», объясняющим носителям фольклора, что и как нужно «делать», а исследователям — что и как «делали» в прошлом. Эротические ситуации и мотивы, завися от характера того или иного жанра, могут иметь и иное значение. Так, одной из ведущих тем русского эротического фольклора является гиперсексуальность человека. К примеру, описания уникальных возможностей мужчины часто встречаются в заговорах «от бессилья», в которых знахарь просит: «Как стоят столбы дубовые вереи, ясеновые, и так бы стояли у сего раба Божия имярек семьдесят жил, семьдесят составов и становая жила <...>, шли бы всякое в полое место, в жену или девку, в парня, в гузно и в пизду <...>» (Покровский 1987: 266). Описание гиперсексуальности, по нашему мнению, не задавало мужчине программу сексуального поведения, оно должно было лишь «вылечить» его от импотенции. Знания и представления о сексуальной жизни, которые можно почерпнуть из текстов эротического фольклора, не свидетельствуют, как указывают исследователи, о распущенности и сексуальной несдержанности русских людей (Костюхин 1997: 11) и, на наш взгляд, не во всем соответствуют реальной практике и сексуальным взаимоотношениям, во всяком случае, в обозримый исторический период. Рассмотрение «скоромных» сказок, анекдотов, песен и частушек с определенных методологических позиций позволяет увидеть в них значимую для русской культуры традицию, а не «похабщину» или порнографию в современном отрицательном значении этого слова. 72
Народные песни эротического содержания, на наш взгляд, можно с некоторыми оговорками, — так как определенная их часть, видимо, имеет поздний характер, — отнести по происхождению к обрядовому фольклору, который в отличие от традиционной необрядовой лирики подвергся в XX столетии значительному разрушению. Полевые наблюдения (в том числе и наши — в Восточной Сибири, Забайкалье, Приморском крае) подтверждают, что в настоящее время данная традиция угасла, хотя и можно еще сделать записи песенной эротики. Некоторые этнографические данные XIX и XX веков показывают, что песни «с картинками» исполнялись при определенных, ограниченных временными и пространственными рамками обстоятельствах — в момент совершения календарных (Новый год и Рождество, Масленица, Духов день и др.), семейных (свадьба) и некоторых других обрядов (Гуржий 1995; Винарчик 1995; Миненок 1995а; Пашина 1995). При этом один и тот же текст в разных местах мог исполняться в разное время, так как приуроченность песен к ритуалу имела, видимо, локальный характер и была обусловлена лишь особенностями темы (ср. РЭФ 1995: 169 - 172, 531 - 533, 88 - 90, 557, 232). Содержание народных эротических песен обычно не соотносилось с обрядами, в которых они звучали. В литературе уже высказывалась мысль, что песни эротического содержания неоднородны и имеют несколько разновременных пластов (Миненок 1995). В частности, несомненно, что «современная» эротическая песня должна была сохранить какие-то «следы» архаической эротики. Мы остановимся на тех элементах и мотивах песенных текстов ХѴШ — XX веков, которые, на наш взгляд, указывают на обрядовые истоки песенной эротики. Источником нам служили сборники А.Н. Афанасьева «Народные русские сказки не для печати, заветные пословицы и поговорки» (1997) и «Русский эротический фольклор» (1995). Всего было просмотрено более ста текстов песен. Отправной точкой нашей работы был анализ атрибутики coitus'a, который является основной темой русских народных эротических песен. Под атрибутикой coitus'a мы понимаем персонажный ряд («кто») и набор локусов («где»). Занимаясь исследованием заговорной поэзии восточных и южных славян в записях ХѴШ — XX веков, мы показали, что в ранний период развития заговорных традиций этих народов, возможно, существовала архаическая система строгого соотношения между образом персонажа, его местом нахождения (ло- кусом) и действием (Кляус 1993; Кляус 1997). Можно предпо- 73
ложить, что и в архаическом песенном эротическом фольклоре также имела место зависимость между действием (coitus'oM), его участниками и местом (локусом), где оно совершалось. Если это так, то «следы» традиции можно обнаружить в русских песнях эротического содержания ХѴШ — XX веков. В русских народных эротических песнях в записях ХѴШ — XX веков встречаются следующие участники coitus'a: 1) мужчина и женщіша/девушка; 2) муж и жена; 3) люди разного возраста; 4) старые люди; 5) мужчина и чужая жена; 6) люди одного пола; 7) родственники; 8) священнослужитель и девушка; 9) человек, представляемый в образе животного или растения, и человек; 10) люди в образах животных; 11) реальное животное и человек; 12) предмет (заменитель полового органа) и человек; 13) человек в образе предмета и человек; 14) самостоятельно «существующий» половой орган и человек; 15) самостоятельно «существующий» половой орган и животное; 16) персонифицированные половые органы; 17) животные разных видов; 18) животные (самец и самка) одного вида; 19) мифологические персонажи. Из этих девятнадцати выявленных нами «пар» можно назвать только три, которые не нарушают господствующую, общепринятую норму: «муж и жена», «мужчина и женщина/девушка», «животные (самец и самка) одного вида». Все остальные являются ненормированными и даже часто противоречат здравому смыслу, рисуя своеобразный «антимир», в котором дозволено все, что является недопустимым или невозможным в «нормальном», «устроенном» человеческом мире. Мы составили указатель мест coitus'a в русской эротической песне с обозначением его участников (см. Приложение к этой статье). Конкретные места любовной игры распределились по следующим локусам: «дом», «двор», «деревня (город)», «река», «лес», «поле». Причем основным местом совершения coitus'a является «дом». В нем совершается треть всех отмеченных случаев. 74
Наш указатель более полон, чем список Д. Венжович-Жул- ковской, составленный на материале польских народных песен, но он хорошо подтверждает слова исследовательницы, что народная любовь не ищет специальных мест - романтических, таинственных, скрытых и проч., - она совершается там, где встречаются любовники (Wçzowicz-Ziolkowska 1991: 178). На первый взгляд по указателю не прослеживается зависимости между локусом coitus'a и его участниками. Действительно, за некоторыми исключениями, в любом локусе встречаются все возможные виды coitus'oe — между мужчиной и женщиной/девушкой, мужчиной и чужой женой, человеком и животным и проч., но по частотности (количеству зафиксированных случаев) заметно выделяются доминирующие пары партнеров coitus'a в том или ином локусе. При внимательном рассмотрении выявляются также определенные закономерные связи между этими двумя элементами повествования. Характер участников и частота их упоминания примерно одинакова в локусах «дом» и «двор». Это может указывать на то, что в данном пространстве действуют какие-то общие «правила поведения». В локусах «деревня (город)», «лес», «река», «нива (поле)», видимо, иные «правила». Заметим при этом, что первую группу локусов можно противопоставить второй как «свое» (личное) пространство «чужому». Частотность встречающихся пар в указанных нами группах представлена следующим образом: I. «Свое» пространство (дом, двор) Сколько раз Наименование пары и ее номер по указателю встречается (см. Приложение) 20 мужчина и женщина/девушка: І.І.а, І.І.в, l.l.r, І.І.д. 1.1.з, 1.2.а, 1.4.а, 1.6.6,1.7.а, 1.7.г, 1.7.д, 1.7.е, 1.7.ж, 1.7.и, 1.8.6. 1.9.а, 2.3.а, 2.4.а, 2.4.6, 2.7.а. 7*1 муж и жена: 1.1.6, 1.5.а, 1.7.к, l.ll.a, 1.12.а, 2.3.6, 2.6.а. 7 человек в образе животного или растения и человек: І.З.а, 1.7.6, 1.7.В, 1.11.6, 2.3.г, 2.8.а. 4 мужчина и чужая жена: І.б.а, 1.13.а, 1.14.а, 2.2.а. 3 люди разного возраста: 1.4.6, 1.11.в, 2.1.а. 3 самостоятельно «существующий» половой орган и человек: 1.5.6, 2.3.В, 2.5.а. 2* предмет (заменитель полового органа) и человек: 1.1 .е, 1.1 .ж. родственники: 1.8.а, 1.1 O.a. 2* люди в образах животных: 1.7.з. 1* старые люди: 1.7.л. 75
П. «Чужое» пространство (деревня, город, река, лес, поле) Сколько раз Наименование пары и ее номер по указателю встречается (см. Приложение) 20 мужчина и женщина/девушка: 3.2.а, З.З.в, 3.4.а, 3.5.а, З.б.а, 3.8.а, 4.1.а, 4.6.а, 4.9.в, 5.1.а, 5.1.6,5.1.в, 5.3.а, 5.4.6,5.13.а, б.З.а, 6.3.6, б.З.в, 6.5.а, 6.5.6. 11 самостоятельно «существующий» половой орган и человек: 3.1.а, 3.2.6, З.З.а, 3.3.6, 3.4.6, 3.6.6,4.3.6,4.8.а, 5.5.а, 5.6.а, 6.5.В. 6 персонифицированные половые органы: 3.2.в, З.З.г, 4.4.6, 4.7.а, 5.12.а, 5. H.a. 6* реальное животное и человек: 3.9.6, 4.9.г, 5.2.а, 5.8.а, 5.9.а, 5.10.а. 4* животные (самец и самка) разных видов: 3.10.а, 4.7.6, 4.7.г, 5. H.a. 4 родственники: 5.1.г, 5.7.а, 6.2.а, 6.5.д. 3 мужчина и чужая жена: 3.4.в, 4.3.а, 5.4.а. 3* животные одного вида: 4.1.6, 4.7.в, 6.5.г. 3* мифологические персонажи: 3.7.а, 4.9.а, 4.9.6. 2 люди разного возраста: 3.9.6, 4.2.а. 2 человек в образе животного или растения и человек: 6.1.а, 6.1.6. 1 * священнослужитель и девушка: 4.5.а. 1* самостоятельно «существующий» половой орган и живот- 1* ное: 4.4.а. человек в образе предмета и человек: 6.4.а. Три пары — мужчина и женщина/девушка, мужчина и чужая жена, люди разного возраста, — являются не только общими дая одного и другого пространства, но и близки по частотности упоминания. Именно поэтому мы не будем принимать их во внимание. Особенно интересно то, что в обеих группах есть специфические, только для них характерные пары. Обратим внимание только на те, которые встречаются не менее пяти раз. Так, лишь в первой группе локусов, в «своем» пространстве, обнаружено присутствие пары «муж и жена»: Каша пошла в колупанье, в колупанье, Ой да Марья пошла в целованье, в целованье..., Да уж ты, Марьюшка, не стыдися, не стыдися, не стыдися. Да еще мы молоды бывали, молоды бывали, Да и нас, молодых, целовали, целовали, Да у нас подол загибали, загибали... (РЭФ1995: 166-167, №4) В противоположность этому, только во второй группе имеется пара «персонифицированные половые органы» и намного 76
чаще, чем в первой, встречается пара «самостоятельно существующий половой орган и человек»: Хуй-то испугался, На дерево взобрался, Хуй упал на манду Да и поплыл по воде. (РЭФ 1995: 130, № 37) Во поле березынька стояла, Во поле кудрява стояла. Под той под березой Кроватка стояла, На той на кроватке Девчонка лежала, Девчонка лежала, Вверх ногам торчала, Шван в руке держала, В мошню наставляла... (РЭФ 1995: 64, № 13) И в «своем», и в «чужом» пространстве встречается пара «животное и человек». Но в первой группе природный объект — это метафорическое изображение человека. Как правило, «животное» (а также «насекомое» или «растение») находят в поле или в лесу, затем приводят (приносят) в дом, где оно проявляет человеческие признаки (в помещенном ниже примере они видны в характеристике «телки» (беленькая, с черным вымечком), в ее поведении в келье игумена (сидит, лежит, у нее корчатся ножки), которые указывают, что перед нами — метафорическое описание девушки): Во лугах, лугах, лугах, во зеленыих лугах, Там ходила, там гуляла телка беленькая, Телка беленькая, вымя черненькое. Как увидел эту телочку игумен из окна, Посылает, снаряжает свово рыжиго дьячка: — Ты поди, моя слуга, приведи телку сюда, Не хватай за бока, не попорть молока К молоку телка добра, к маслу выгодна, Ухвати за рога, приведи телку сюда. Эта телочка по келейке похаживает, А игумен-ат на телочку поглядывает. Посажу телку — сидит, положу телку — лежит, Положу телку — лежит, у ней вымечко дрожжит, Ножки корчатся, глазки морщатся. (РЭФ 1995: 66, № 16) 11
В «чужом» пространстве также встречается coitus с мнимым животным, но чаще он происходит между человеком и реальными представителями животного мира: Как и баба стара, Эх, за калинкой спала. Прилетела сова — Пизду выклевала, Прилетели воробьи — Понемножку поебли, Прилетел орел — Все по-старому повел, Прилетели галки — Забили палки. (РЭФ1995:74-75,№ 10) На наш взгляд, в русской эротической песне ХѴШ — XX веков сохранились, хотя и в разрушенном виде, присущие архаической эротике соотношения между местом coitus'a и его участниками. В локусах «дом» и «двор» сексуальные отношения происходят в основном между людьми, при этом специфичной парой для «своего» пространства является «муж и жена», что в общем-то вполне естественно. Для «чужих» локусов — «деревни», «города», «реки», «леса», «поля» — характерен coitus между людьми и животными, людьми и половыми органами, между одними персонифицированными половыми органами. Такая атрибутика coitus'a согласуется с архаическими представлениями о «чужом» мире с его перевернутыми нормами и отношениями. Зафиксированный сексуальный разгул во время некоторых обрядов соотносится в какой-то степени с поведением персонажей «чужого» пространства в эротических песнях. Совокупления между близкими родственниками: братом и сестрой, снохой и деверем и проч. (Бернштам 1988: 227 — 228), беспорядочные половые связи, принятые во время некоторых ритуалов (Веселовский 1869), когда правила поведения «анти-мира» становились нормой, были лишь частью того, что «происходило» в окружающем человека обрядовом пространстве: всеобщее сексуальное соитие людей, животных и самодостаточных, самостоятельно «существующих» персонифицированных половых органов. В более позднем по происхождению жанре — в эротических частушках, которые эволюционно, несомненно, связаны со «скоромными» песнями, выявленные нами соотношения уже отсутствуют. В этом мы убедились, рассмотрев тексты частушек из 78
сборника «Русский эротический с}юлыслор» (Кулагина 1995). В них так же царит мир вседозволенности и половой распущенности, как и в песнях. Coitus может совершаться в тех же локусах, между теми же партнерами, но зависимости, аналогичной выявленной на песенном материале, мы не обнаружили. Наш опыт анализа атрибуции coitus'a в русских народных эротических песнях требует, конечно, проверки на более широком фольклорном и этнографическом материале, в том числе и других славянских народов. ПРИЛОЖЕНИЕ I УКАЗАТЕЛЬ ПЕРСОНАЖЕЙ И ЛОКУСОВ COITUS'A В РУССКИХ НАРОДНЫХ ПЕСНЯХ 1. Дом 1.1. дом а) «чумак» и «Дуня»2 (РЭФ 1995: 71 - 72, № 2); б) «Василий» и «Марья» (РЭФ 1995: 166 - 167, № 4); в) «Никола Козулинский» и женщина (РЭФ 1995: 129, № 33); г) мужчина и «девушка» (РЭФ 1995: 44, № 6); д) мужчина и женщина (РЭФ 1995: 38, № 1); е) «потолочина» и «бабушка Сидоровна» (РЭФ 1995: 130 — 131, № 38); ж) «кила» и «Княгиня» (РЭФ 1995: 167, № 5); з) «паренек» («Афанасьюшко»?) и «Настюшка» (РЭФ 1995: 134, № 46). 1.2. горенка а) «поручик-голубчик» и «Марусенька» (РЭФ 1995: ПО, № 10). 1.3. келья а) «игумен» и «телка» (женщина) (РЭФ 1995: 66, № 16; 74, № 9). 1.4. лавка а) «Иван» и женщина (РЭФ 1995: 34, № 1); б) «молодежь-недоросточки» и «барыня» («Шугиха-Маршутиха»?) (РЭФ 1995: 129, № 34). 1.5. полати а) «мужик» и «Орина» (РЭФ 1995: 34, № 1); б) мужской половой орган и «баба» (РЭФ 1995: 35, № 1). 1.6. перина а) мужчина и «Орина» («мужева жена») (РЭФ 1995: 38, № 1); б) «Иван» и «Маша» (РЭФ 1995: 101, № 5). 1.7. кровать а) «молодец» и «девица» («Шашенька») (РЭФ 1995: 45, № 8; 46, № 9; 47, № 11; 71, № 1; 107, № 8 («Ваня» и «Дуня»); 266, № 5 («Ваня» и «Дуня»); 135, № 47 («Ванюша» и «Дуняша»); 295, № 9 («Ваня» и «Дуня»); 297 - 298, № 12 (мужчина и «Саша»)); б) «баран» (мужчина) и «дочь» (РЭФ 1995: 89, № 3); в) «жук» (мужчина) и «Лиза» (РЭФ 1995: 138, № 50); 79
г) «молодчик» и «девица» (РЭФ 1995: 47, № 12); д) «Мишенька» и «Настя» (РЭФ 1995: 68, № 18); е) «детинушка» и «девонюшка» (РЭФ 1995: 116 — 117, № 15); ж) «Иванушка» и «Аннушка» (РЭФ 1995: 118, № 17); з) «петушок» (мужчина) и «курочка» (женщина) (РЭФ 1995: 48, № 13); и) «парень-хват» и «Наташа» (РЭФ 1995: 100, Nq 3); к) «Ванюшка» и «молодка» (Афанасьев 1997: 522, № 6); 6) «дед» и «баба» (Афанасьев 1997: 530, № 25). 1.8. полог а) «зять» и «теща» (РЭФ 1995: 43, № 4 — 5); б) «невежа» и «млада» (РЭФ 1995: 48, № 14). 1.9. под кутнилі окном а) «Яшка» и «Наташка» (РЭФ 1995: 44, № 7; 117, № 16). 1.10. клеть а) мужчина и «невестка» (РЭФ 1995: 34, № 1). 1.11. печь а) «дядя» и «тетка» (РЭФ 1995: 35, № 1); б) «цветочек в узелке» (мужчина?) и женщина («Саша»?) (РЭФ 1995: 137, № 49); в) «молодец» и «старушка» (РЭФ 1995: 57', № 1). 1.12. кут а) «дядя» и «тетка» (РЭФ 1995: 35, № 1). 1.13. под лестницей а) мужчина и «поповна» (РЭФ 1995: 35, № 1). 1.14. поветь а) «мужик» и «жена « (чужая) (РЭФ 1995: 43, № 5). 2. Двор 2.1. под задним окном а) мужчина и «стара баба» (РЭФ 1995: 37, № 1). 2.2. свиной котух а) «мужик» и «баба» («Сергеева жена») (РЭФ 1995: 41, № 3). 2.3. баня а) мужчина и «девки» (РЭФ 1995: 136, № 48); б) «Вьюница-молодица» и «муж» (РЭФ 1995: 312 — 313, № 1); в) мужской половой орган и женщина (РЭФ 1995: 264 — 265, № 3); г) «воевода» и «курочка» (женщина) (РЭФ 1995: 50, № 16). 2.4. сарай а) «детина» и «девушки-молодки» (РЭФ 1995: 133 — 134, № 45); б) «поповские ребята» и «Дунька» (РЭФ 1995: 293 - 294, № 7). 2.5. гумно а) мужской половой орган и «бабы» (РЭФ 1995: 57 — 58, № 3). 2.6. курятник а) «поп» и «попадья» (РЭФ 1995: 133, № 43). 2.7. навоз а) «Никита-водовоз» и женщина (РЭФ 1995: 127- 128, № 28; 128, № 29 — 30 («Макарка-водовоз»)). 2.8. погребща а) «воробей» (молодец?) и «девица» (Афанасьев 1997: 528 — 529, № 19). 80
3. Деревня (город) 3.1. город Руде а) «муди» и «девица» (РЭФ 1995: 34, № 1). 3.2. у Смоленска а) «Ванька» и «Авдотьюшка» (РЭФ 1995: 49, № 15). 3.3. базар а) «Савушка» и «девки» (РЭФ 1995: 133, № 44); б) «дьякон» и женский половой орган (РЭФ 1995: 34, № 1); в) мужской половой орган и женский половой орган (РЭФ 1995: 112, № 11). 3.4. улица а) мужской половой орган и «Устиньюшка» (РЭФ 1995: 37, № 1); б) «кляп» и «Феня» (РЭФ 1995: 76, № 13); в) «семеро» и «молодушка» (РЭФ 1995: 57, № 1); г) «мудишки» и женский половой орган (РЭФ 1995: 130, № 36). 3.5. проулок а) «молодец» и «девица» (РЭФ 1995: 66, № 17); б) мужской половой орган и «Масляница» (РЭФ 1995: 310, № 1); в) «мясник» и женщина (РЭФ 1995: 59 — 60, № 6). 3.6. квартал а) «солдат Яшка» и женщина (РЭФ 1995: 271 - 272, № 9). 3.7. дорога а) «парень» и «девчонка» (РЭФ 1995: 129, № 31); б) «Василий» и женский половой орган (РЭФ 1995: 168, № 7). 3.8. тын а) «черт» и «сатана» (РЭФ 1995: 34, № 1; Афанасьев 1997: 528 № 17). 3.9. завалинка а) «сова, воробьи, орел» и «стара баба» (Афанасьев 1997: 520 № 1); б) «табачник, выборной» и «стара баба» (Афанасьев 1997: 520 № 1). 3.10. под мельницей а) «комар» и «муха» (РЭФ 1995: 64, № 12); б) «мужик» и «баба» (РЭФ 1995: 123, № 21). 4. Река 4.1. берег реки а) «Ивашка» и «Василиса» (РЭФ 1995: 61 - 62, № 9; 75, № 11; 111, № 11; 292 - 293, № 6; 267, № 7 («Игнашка» и «Хима»); 269, № 7а («вор» и «девка»)); б) «Гардеюшка-селезень» и «уточка» (РЭФ 1995: 73, № 6). 4.2. колода за рекой а) «стар» и «Марья» (РЭФ 1995: 35, № 1). 4.3. под мостом а) мужчина и «попадья» (РЭФ 1995: 35, № 1); б) «поп, пономарь, дьячок» и женский половой орган (РЭФ 1995: 36, № 1). 4.4. на мосту а) мужской половой орган и «сычиха» (РЭФ 1995: 113, № 12); 81
6) мужской половой орган и женский половой орган (РЭФ 1995: 130, № 37). 4.5. на мосту кровать а) «монах» и девушки (РЭФ 1995: 228, № 1). 4.6. перевоз а) мужчины и «девки» (РЭФ 1995: 532). 4.7. возле воды а) мужской половой орган и женский половой орган (РЭФ 1995: 130, № 37); б) «кулик» и «цапелька» (РЭФ 1995: 73, № 7); в) «козел» и «коза» (РЭФ 1995: 132, № 40); г) «журавель» и «синичка» (РЭФ 1995: 74, № 8). 4.8. на льду а) «дьякон» и женский половой орган (Афанасьев 1997: 522, № 4). 4.9. на Дону а) «черт» и «сатана» (РЭФ 1995: 34, № 1; Афанасьев 1997: 528, № 17); б) «дьявол» и «дьяволица» (Афанасьев 1997: 528, № 17); в) «дьякон» и «дьяконица» (Афанасьев 1997: 528, № 17); г) «пономарь» и «кошка» (Афанасьев 1997: 528, № 17). 5. Лес 5.1. лес а) «гайдук» и «девка» (РЭФ 1995: 61, № 8); б) «целовальник» и «девка» (РЭФ 1995: 118 — 119, № 17); в) «мужчина» и «Катерина» (РЭФ 1995: 135 — 136, № 48); г) «зять» и «теща» (Афанасьев 1997: 525 — 526, № 10). 5.2. под кустиком, под березничком а) «попы» и «кобыла» (РЭФ 1995: 36, № 1). 5.3. за пнем, за колодой, за белой березой а) «паренек» и «девка» (РЭФ 1995: 60, № 7; 76, № 12; 102, № 6; 261 - 263, № 1, 1а, 16; 295 - 296, № 10). 5.4. под кустиком а) «мальчишка» и женщина (РЭФ 1995: 63, № 11); б) «мил» и «Маша» (РЭФ 1995: 159, № 9). 5.5. под березой на кровати а) «шван» (мужской половой орган) и «девчонка» (РЭФ 1995: 64, № 13). 5.6. возле березы а) мужской половой орган и «девки» (РЭФ 1995: 114, № 13). 5.7. возле дуба а) «дед» и «теща» (РЭФ 1995: 122, № 19; 123, № 20). 5.8. за калиной а) «сова, воробьи, орел» и «стара баба» (РЭФ 1995: 74 — 75, № 10). 5.9. на кочке а) «кулик» и «девка» (РЭФ 1995: 105, № 7). 5.10. пень а) «зайка» и «вдовушка» (РЭФ 1995: 127, № 25). 5.11. на дереве а) «дятел» и «кукушка» (РЭФ 1995: 97, № 28). 82
5.12. из-под дуба а) мужской половой орган и женский половой орган (РЭФ 1995: 162, № 30). 5.13. сад а) «милой» и «Саша» (РЭФ 1995: 137, № 49). 5.14. под деревом а) мужской половой орган и женский половой орган (РЭФ 1995: 130, № 37). 6. Нива (поле) 6.1. огород а) «офицерские ребята» и «курочка» (девушка) (РЭФ 1995: 49, № 16); б) «кочан» (мужчина) и женщина (РЭФ 1995: 249). 6.2. долинушка а) «зять» и «теща» (РЭФ 1995: 58, № 4). 6.3. пале а) «солдат» и «Маша» (РЭФ 1995: 123 - 124, № 22; 124 - 125, № 23); б) «драгун» и «девица» (РЭФ 1995: 65, № 1; 126, № 24 (солдат)); в) «парень молодой» и женщина (РЭФ 1995: 127, № 27). 6.4. «дожинают рожь» а) «Ваня» и «пиво» (девушка) (РЭФ 1995: 108, № 9). 6.5. межа а) «солдат» и «Варвара» (РЭФ 1995: 109, № 9); б) «Халимон» и «бабы» (РЭФ 1995: 255 - 256); в) «Алешка» и женский половой орган (РЭФ 1995: 299, № 14); г) «козел» и «коза» (РЭФ 1995: 316); д) «кум» и «кума» (Афанасьев 1997: 520 — 521, № 2). 7. Локус не указан 7.1. мужчина и «Улка» (РЭФ 1995: 34, № 1). 7.2. «Гостиной сын» и «Устиньюшка» (РЭФ 1995: 35, № 1). 7.3. мужчина и «жена» (чужая) (РЭФ 1995: 38, № 1). 7.4. мужчина и женщина (РЭФ 1995: 130, № 35). 7.5. мужчина (племянник) и «тетушка» (РЭФ 1995: 59, № 6). 7.6. мужчина и «стара баба» (РЭФ 1995: 34, № 1). 7.7. два «старика» и женский половой орган (РЭФ 1995: 35, № 1). 7.8. мужской половой орган и девушка (женщина) (РЭФ 1995: 36, № 1). 7.9. «поп» и «поп» (РЭФ 1995: 37, № 1). 7.10. «веселые» и «попадья» (РЭФ 1995: 37, № 1). 7.11. «поп, дьякон» и «барынька» (РЭФ 1995: 90, № 4). 7.12. мужчина и «кобыла» (РЭФ 1995: 37, № 1). 7.13. «бычок» и женщина (РЭФ 1995: 142, № 4). 7.14. «отец» и «коза» (РЭФ 1995: 73, № 5). 7.15. мужской половой орган и две «девчонки» (Афанасьев 1997: 521, № 3). 7.16. «офицерик» и женский половой орган (Афанасьев 1997: 528, № 18). 7.17. «мужик» и «прасол» (Афанасьев 1997: 530, № 24). 7.18. «прасол» и «мясник» (Афанасьев 1997: 530, № 24). 7.19. мужской половой орган и женский половой орган (Афанасьев 1997: 531, № 27). 83
7.20. мужской половой орган и «девка» (Афанасьев 1997: 532 — 533, № 29). ПРИМЕЧАНИЯ 1 Звездочкой обозначены пары, которые встречаются только в этом пространстве. 2 Название персонажа, данного в кавычках, указывает, что так он поименован в песне. ЛИТЕРАТУРА Афанасьев 1997 — Народные русские сказки не для печати, заветные пословицы и поговорки, собранные и обработанные Л.Н. Афанасьевым. М., 1997. Бернштам 1988 — Бернштам Т.А. Молодежь в обрядовой жизни русской общины XIX — начала XX в. Л., 1988. Веселовский 1869 - Веселовский А. Несколько географических и этнографических сведений о древней России из рассказов итальянцев // Записки РГО по отделению этнографии. СПб., 1869. Т. 2. С. 717 - 741. Винарчик 1995 — Винарчик AM. «Срамные» песни Смоленской области// Русский эротический фольклор. М., 1995. С. 258 — 260. Гуржий 1995 — Гуржий Т. Г. Эротический фольклор вятской свадьбы // РЭФ. М., 1995. С. 157-164. Кляус 1993 — Кляус В.Л. Персонаж, его локус и действия в заговорах южных и восточных славян // Истоки русской культуры. М., 1993, С. 48 — 50. Кляус 1997 — Кляус В. Л. Указатель сюжетов заговорных текстов восточных и южных славян. М., 1997. Костюхин 1997 — Костпюхин Е.А. Ядреный русский юмор//Народные русские сказки не для печати, заветные пословицы и поговорки, собранные и обработанные А.Н. Афанасьевым. М., 1997. С. 5 — 19. Кулагина 1995 — Кулагина A.B. Частушки в современных записях//РЭФ. М., 1995. С. 440-501. Миненок 1995 — Миненок Е.В. Народные песни эротического содержания //РЭФ. М., 1995. С. 21-31. Миненок 1995а — Миненок Е.В. Обряд Духова дня в селе Троицком Калужской области // РЭФ. М., 1995. С. 258 - 272. Пашина 1995 — Пашина O.A. Жатвенные песни и обряды//РЭФ. М., 1995. С. 315-316. Покровский 1987 — Покровский H.H. Тетрадь заговоров 1734 г. //Научный атеизм, религия и современность. Новосибирск, 1987. С. 239 — 266. РЭФ 1995 — Русский эротический фольклор. М., 1995. Топорков 1991 — Топорков A.A. Малоизвестные источники по славянской этносексологии // Этнические стереотипы мужского и женского поведения. СПб., 1991. С. 306-312. Wçzowicz-Ziolkowska 1991 — Wçzowicz-Ziôlkowska D. Milosc ludowa. Wroclaw, 1991. 84
AN ATTRIBUTE ANALYSIS OF COITUS IN RUSSIAN FOLK SONGS V.L. Klyaus Many researchers have concluded that the Russian sexual practices depicted in erotic folklore indicate that the Russian people are sexually dissolute and unrestrained. In our opinion, this is fallacious, and is based on a misconception of the nature of folkloric material, at least in relation to erotic folksongs. In our view, the origins of these folksongs should be sought in ritualistic songs, whose lyrics—in contrast to those of traditional non-ritual folksongs—have been subject to extreme modification. Scholars have noted that there are various kinds of erotic folk lyrics and that a given lyric may simultaneously exhibit traces of several historical periods. "Modern" erotic folksongs undoubtedly preserve some indications of archaic sexual notions. In this article, we attempt to uncover narrative elements of erotic lyrics, recorded in the eighteenth through twentieth centuries, which point to sources in ancient ritual practices. As a starting point for this analysis, we examine the incidences of coitus, which is the main motif in erotic folksongs. The index of attributes we compiled concerning coitus in folksongs allows us to analyze both the participants as well as the location of their lovemaking, as well the correlation between these two factors. According to our data, coitus takes place in the following loci: "home," "courtyard (dvor)," "village (city)," "river," "forest," and "field." Out of nineteen couples engaged in coitus in the texts we examined, only three violate the generally accepted norm of sex between "husband and wife," "male and female," or "between members of the same species (male and female)." At first glance the index shows no correlation at all between the locus of coitus and its participants; and indeed, with only rare exceptions all types of coitus (between male and female, husband and another man's wife, man and beast, etc.) may be encountered in any given locus. But the more we take frequency of the given types of sexual encounter into consideration, the more that particular kind of coupling dominates in particular loci. Careful attention thus reveals a definite relationship between these two narrative elements, characters and loci of the action. The type of character and frequency of their being mentioned is roughly identical for the loci "home" and "courtyard." Some sort of general "rules of behavior" are operative in the given space. In the loci "village (city)," "forest," and "field" other rules apparently apply. Notably, the first set of loci may be opposed to the second as "one's own" as opposed to "alien" space. Three of the pairs—"male and female," "husband and someone else's wife," and "people of different ages"—not only occur with equal frequency in both sets of spatial loci, but are also close in the number of occurrences. What is of more interest to us is that both sets of loci are associated with particular kinds of couples. (We consider the correlation significant if it occurs in our texts no less than five times.) Thus the pair "husband and wife" is only found to be present in the first set of loci, in "one's own" space. In contrast, pairs consisting of "personified sexual organs" occur in the second set of loci far more often, and one also encounters the pair "independently existing sexual organ and person" here. 85
The pair "animal and person" may be encountered in both "one's own" and "alien" space, but in the first set of loci the "animal" (or "insect," or "plant") functions as a metaphorical depiction of a human being. As a rule the "animal" is discovered in a field or forest and then taken into the house, where it manifests human features. Similar cases of coitus may be met in "alien" space with such creatures, but they are more often genuine representatives of the animal kingdom. In this way, we maintain that Russian erotic songs of the eighteenth-through twentieth centuries preserve a fundamental archaic relationship between the place of coitus and its participants, albeit in somewhat distorted form. In the loci "house" and "courtyard" sexual relations occur primarily between people, and the specific pair associated with "one's own" space is "husband and wife," which is quite understandable. In "alien" loci—"village (city)," "river," "forest," and "field"—coitus is characteristically between people and animals, people and sexual organs, or between personified sexual organs. In our opinion, we may conclude that this kind of coitus attributes coincides with archaic notions about the "alien" world and its inverted norms and relationships. Автор благодарит фонд «Институт Открытое общество» за финансовую поддержку его поездки для выступления на конференции в Лос-Анджелесе (май, 1998 г.) с докладом по теме данной статьи и видеоматериалами «Эротические игры и шутки на семейской свадьбе в Забайкалье». 86
COMMENTARY: PORNOGRAPHY BEFORE PORNOGRAPHY Eve Levin Contributors to this volume who specialize in traditional Russian culture must first contend with a basic question: did pornography in fact exist? As Natalia Pushkareva observes in her article, there is no simple and satisfying answer to this question. By the definitions of pornography that currently dominate scholarly discourse, most notably those proposed by Lynn Hunt and Michel Foucault, the answer is ambiguous. Certainly traditional Russian visual and verbal culture featured Hunt's "explicit depiction of sexual organs and sexual practices with the aim of arousing sexual feelings." The lubki discussed in Dianne Farrell's and Natalia Pushkareva's articles were both sexually explicit and intended for entertainment. The same holds true of the folk poetry [chastushki) Vladimir Kliaus discusses. Andrei Toporkov's incantatons (zagovory) were designed for the specific purpose of generating sexual desire, and contain unmistakable references to sexual organs and activities. But compared with material modern Russian and American society would define as pornographic, traditional Russian sexual images and texts are tame. The lubki hardly approximate photographic accuracy, even in the rare instances when they depict sexual organs. Texts seldom use obscene language or describe sex acts at length. If physiological verisimilitude is the core of the definition of pornography, then traditional Russian culture contained little material that could be considered "pornographic." A second element in Hunt's definition is intent: the producer of pornography has "the aim of arousing sexual feelings." The focus on intention rather than the act itself in determining its moral quality is a distinctive attribute of Western Christianity, but it was little manifested in pre-modern Russian Orthodoxy. Russian confessors in the pre-modern period did not probe into why their parishioners committed sexual sins; they merely inquired about what they did, and with whom. In the context of traditional Russian culture, then, the determination of obscenity would depend upon how the viewer, 87
reader, or hearer responded, rather than upon what message the producer intended to convey. Hunt's definition of pornography, like Michel Foucault's before her, makes reference not only to the explicit description of sex acts, but also to a larger culture that both makes such material available and restricts access to it. In this regard, pornography is exclusively a modern phenomenon, they argue—the outgrowth of technological advances (especially printing) and the state's attempts to regulate the human body and the human mind. Thus pornography is by definition illicit (even when it is not strictly illegal), subject to regulation and official condemnation. Here again, the case of pre- modern Russia is anomalous. The availability of lubki to a mass market depended upon printing, but erotic folk tales and zagovory did not. The Russian state developed a governmental system to regulate the distribution of sexually-explicit material at about the same time as Western European states (the late eighteenth and especially the nineteenth century), as Pushkareva notes. At the same time, the Russian state, through most of the modem period, imposed strict censorship in general, forbidding the publication of a wide range of materials deemed to be politically dangerous or corrupting to public morals. The regulation of sexually explicit material, then, was hardly out of the ordinary in Russia, as it was in England or America, where the principle of freedom of the press was enshrined in law. Furthermore, although state censors could forbid the circulation of printed sexually explicit material, they could do nothing about the oral transmission of folk tales and incantations. (The best they could do was forbid publication of folklorists' collection of folk erotica, thus keeping members of the educated elite from seeing what peasants talked about freely.) Hunt and Foucault, like many scholars of modern sexuality, have a tendency to cast the premodern period as one in which open manifestations of sexual expression were casually accepted. In the period before the Renaissance, the state did not intervene in sexual expression to the degree it did later, but it does not follow that sexuality was unregulated. Instead, sexuality, like other aspects of "familial'' and "moral" behavior, was consigned to the purview of the Church. The Roman Catholic Church in the West devoted considerable energy to the regulation of sexuality, including materials intended to incite desire. Similarly, the Russian Orthodox Church strongly condemned manifestations of sexuality in popular culture. In both East and West, the Churches had regulatory power, controlling individuals' sexuality through the dual system of confession and ecclesiastical courts. In the West, the growing power 88
of the state, coupled with the Reformation and the Enlightenment, undercut ecclesiastical authority. In Russia, while the Church remained in control of many aspects of family law until 1917, its coercive power was undercut by its subjugation to the state in the wake of the Petrine reforms of the early eighteenth century. Thus, it could be argued that Russian traditional culture had no pornography: no material that was sexually explicit enough, and little that was subjected to state regulation. But still, traditional Russian culture did have entertaining visual and verbal materials that focused on sex. Putting aside the question of whether or not these materials match an abstract definition of "pornography," it is still worth examining their content. Critical observers frequently bemoan the influence of Western culture and Russian Orthodox Christianity on Russian sexuality. In the view of conservatives, pornography, along with other "illicit" forms of sexual expression, came to Russia from foreign sources: especially from France in the eighteenth century, and especially from America in the late twentieth. The Church influenced Russian attitudes toward sexuality in the opposite manner—repression instead of license. Liberal critics tend to blame Orthodox Christianity for inculcating misogyny and for stigmatizing natural sexual expression as sinful. Both these views blame foreign sources for undesirable aspects of Russian sexuality. They implicitly posit a "native" Russian sexual culture that was sensual but innocent, egalitarian yet upholding "natural" masculinity and femininity. The evidence of Russian traditional culture, however, does not substantiate these notions. Indeed, one of the most striking characteristics of Russian folk "pornography" is its congruence, albeit incomplete, with both Western and ecclesiastical approaches to sexuality. Folk materials share many of the attitudes toward sex present in ecclesiastical texts of Muscovite period. Ecclesiastical texts depicted sexual desire as inherently unnatural—that is, not part of the original, perfect Creation depicted in the Bible. Sexual impulses arise outside of the individual, from external, often demonic, sources, and are manifested as mental or even physical illness. Similarly, in zagovory, sexual longing (called toska) is a thing apart from the person who comes to feel it The manifestation of desire is described in terms akin to physical illness (which also comes from external sources)— burning and aching. Ecclesiastical sources distinguish sharply between "love" (liubov'), which is godly and platonic, and sexual desire. Toporkov notes a similar pattern in zagovory, although the usage is not entirely consistent Zagorovy invoke the power of dark forces particularly to exact revenge or incite illicit sexual desire, in 89
violation of familial instructions and community standards. But invocations of God and other holy figures are not limited only to non-sexual relationships in zagovory, but may also be used to inculcate desire that will ultimately be consummated in the flesh. This marks a departure from Muscovite ecclesiastical norms that cast all sexual activity as profane. The visual images of the lubki also owe a great deal to ecclesiastical inspiration. Some of the tales depicted in lubki circulated in Muscovite ecclesiastical manuscripts. Pushkareva and Farrell both discuss a depiction of the tale of a sinning maiden from the "Velikoe Zertsalo" collection of the seventeenth century. Biblical stories, especially the account of Adam and Eve from Genesis and the Great Whore of Babylon from Revelation, provided inspiration for both lubki and miniatures in religious lectionaries. Ecclesiastical texts similarly warned about the dangers of old men seeking young wives—a favorite theme in lubki—warning about the likelihood both of impotence (on the part of the husband) and infidelity (on the part of the wife). The visual cues used in lubki to signal sexual content, such as curly hair and prominent breasts, are also found in iconography with the same meanings. In lubki and iconography both, the female body is not only the object of desire, but the locus of lust, which is manifested through its physical attributes. In lubki, Western European dress and household articles represent sexual exoticism and corruption. In Muscovite ecclesiastical sources, Western Christianity is corrupt and dangerous to morality, and all sorts of sexual indecency is attributed to Roman Catholics and Protestants, especially clergy. However, visual images of Western material culture, when they found their way into iconography in the second half of the seventeenth century, did not represent sinfulness. Instead they merely showed what the elite patrons who commissioned the icons thought was stylish. For the most part, it was the non-elite who reacted with outrage against manifestations of Western culture in the Muscovite period, although traditional-minded churchmen, including both the Archpriest Awakum and Patriarch Nikon, condemned the new iconographie styles. By the eighteenth and nineteenth centuries, when most extant lubki were produced and folk texts were recorded, the Russian ruling elite had embraced Western culture, even in religious art, and disdain for the accoutrements of Western life had become a characteristic almost exclusively of the non-elite. Both folk culture and Muscovite ecclesiastical literature preached male dominance. Thus it is not surprising that erotic folktales and lubki tend to depict men putting women in their place. When an 90
inversion is depicted and women dominate, the male characters are held up for ridicule, as in the case of the old husband and the young wife. The zagovory also reveal hierarchy within sexual relationships. As Toporkov points out, more than two-thirds of the recorded zagovory to induce sexual responsiveness are spoken by men to bewitch women. The purpose of the incantation is to force the object of the speaker's desire to accept it, quite against her will. Zagovory attempt to create relationships of power rather than affection, of control rather than mutual bonding. In this way, zagovory represent a sort of verbal rape: the usually powerless speaker, who is unable to obtain sex with his intended object through socially acceptable channels, overwhelms her resistance and forces her compliance. And, in keeping with rape fantasies, the victim finds herself reciprocating her rapist's desire. The fact that a minority of sexually- oriented zagovory feature women speakers does not alter their coercive character: zagovory are still a weapon for powerless individuals to impose their will through illegitimate means. One goal of the typical zagovor is to incite in its object (usually a woman) unbridled desire for the speaker. Similarly folktales and lubki frequently present women as sexually insatiable. In the "Conversation of a Husband and Wife" (see Farrell) the wife remarks to him, "You won't be any worse for it if the house is full of fellows." Multiple lovers cannot satisfy sexually active women in folktales—even a bear cannot. Similarly, in ecclesiastical literature, ecclesiastical authors advocate restricting women's sexual expression because of their supposed insatiability: once they get started having sex, they can't stop. Thus sexually-oriented Russian folk materials show many of the same characteristics common to Western pornography: the reinforcement of male dominance; ridiculing "weak" men who are dominated by women; authorizing use of force to overcome women's reluctance; depicting women as sexually insatiable. In the view of some feminist critics of Western pornography, these are its most damaging aspects, because they reinforce harmful attitudes towards women that carry over into daily life. Of course, one aspect of pornography—and one way in which producers and consumers of pornography justify it—is by claiming that it represents a "fantasy" rather than the real world. Russian folk materials similarly depict a dichotomous universe in regard to sexuality. In Muscovite ecclesiastical tradition, sex was part of the profane world, which must be kept separate from the spiritual realm. The separation was manifested in a number of ways: the prohibition on participation in ecclesiastical rituals after sex or the custom of 91
covering icons before engaging in marital intercourse, for example. Although folk culture, as manifested in the chastushki Vladimir Kliaus studies, did not make the same strict division between sexual activity and complete abstinence, it did preserve the notion of an "antiworld" (as he terms it) in which normally illicit sex was permitted. The times when these chastushki are performed—sviatki and maslennitsciy and at weddings—are "carnival" days when norms of conduct are inverted, and "misbehavior" becomes appropriate. Strict Muscovite churchmen decried such irreverence, in essence trying to forestall participation in the "antiworld," but without success. Just as the "antiworld" reinforces the values of the "world" by inverting them, the ribald lubki and folktales simultaneously evoke sexual titillation and preach moral lessons. The lubok depiction of the old man and the prostitute, which Farrell analyzes, offers the (male?) viewer the opportunity to enjoy a sex scene, complete with a bare-breasted woman, vicariously, under the guise of condemning her self-indulgent and spendthrift customer. Similarly, the lubok "Conversation of a Husband and a Wife" (see FarrelPs discussion) and "Snow Child" (see Pushkareva) warn men to beware of their philandering wives, lest they try to pass off a bastard child as legitimate. Instead of making this point with a depiction of the erring wife receiving her due punishment, however, the creators of the lubki choose to poke fun at the husband and wife both: the husband because he cannot satisfy his wife sexually, and the wife for her transparent ruse. This technique is also found in ecclesiastical didactic tales, where the sinful situation is often described with much more vivid language than necessary to make the point. The moral lesson lends the humorous depiction of illicit sex a semblance of respectability—what American judges later termed "redeeming social importance." In short, traditional popular culture and traditional ecclesiastical culture both focused on the risks and distractions of uninhibited sex, especially for women. The result is a dual message: danger can be exciting and forbidden fruit sweet, but it might be safer to avoid them. For all the amusement value of folk "pornography," the underlying message about sexuality is negative. In folk culture, licentious sexual behavior is bad because it makes the perpetrators look ridiculous; in ecclesiastical culture, it is bad because it violates divine commandments. While modern Russian culture has grown away from its folk and ecclesiastical roots, it preserves many of the same attitudes. As Frances Bernstein shows in her essay in this volume, Soviet authorities endorsed the same standard of conduct 92
in the 1920s, although they justified it with medical rather than moral or social arguments. ПОРНОГРАФИЯ ДО ПОРНОГРАФИИ Ева Левина Существовала ли порнография в традиционной русской культуре? Такие явления, как «лубки», «частушки», «заговоры», были сексуально откровенны и возбуждали желание, что соответствует определениям Линн Хант и Мишеля Фуко. Однако эротический русский фольклорный материал не отражал два существенных элемента определений Хант и Фуко: влияние книгопечатания на массовую культуру и государственное регулирование сексуального поведения. Русская народная «порнография» содержит много сходного с сексуальными нормами, навязываемыми в церковных текстах, включая враждебное отношение к западноевропейскому «разврату» и утверждение господства мужчин над женщинами.
РУССКАЯ ЭРОТИЧЕСКАЯ ЧАСТУШКА А. В. Кулагина «Вечно юная, вечно кипучая частушка есть бродящее вино нашей жизни» — так определил значение частушки выдающийся мыслитель и знаток искусства П.А. Флоренский (Флоренский 1909). Частушки — лирические четырехстрочные (реже двух- или шестистрочные) рифмованные песенки. В разных местностях России они называются по-разному (припевки, коротушки, при- гудки, приговорки, прибаски, вертушки, сбирушки, набирушки, перебирушки, прибрешки, тараторки, матани, прибаутки, иха- хошки и т. д.). Подобные песенки есть и у других славянских народов (например, коломыйки, козачки, чабарашки — у украинцев; скакухи, плясушки, подскоки — у белорусов; краковяки, куявяки, вырвасавы — у поляков; бечарцы — у боснийцев). Тем не менее русская частушка представляет собой ярко выраженное национально своеобразное явление. Частушки возникли немногим более ста лет назад и связаны с традиционными песенными жанрами — плясовыми и протяжными песнями, прибаутками, пословицами. Истоки частушек ученые нашли почти во всех жанрах фольклора (игровых и бе- седных песнях, свадебных приговорках, скоморошинах, причитаниях, сказках) и далее — в былинах (Селиванов 1987: 11 — 19). Первые упоминания о частушках появились в шестидесятых годах прошлого века. По свидетельству собирателей, частушки пелись только молодыми парнями во время пляски, в тесном кругу слушателей мужского пола. Пляшущие, притопывая под звуки гармошки, приговаривали частушки, повторяя старые и импровизируя новые. По мнению музыковедов, закреплению в частушках мелодических ходов и ритмов, свойственных плясовым песням, способствовала балалайка, которую в середине прошлого столетия потеснила гармонь, оказавшая в свою очередь воздействие на строй частушечных наигрышей. 94
В семидесятые — восьмидесятые годы частушки зазвучали по всем уголкам России. Термин «частушка» вошел в литературу из очерка Г.И. Успенского «Новые народные стишки» (1889), где писатель, рассказывая о деревенском гулянье молодежи, охарактеризовал это недавно возникшее песенное явление. Постепенно слово «частушка» вошло и в народный обиход, стало общеизвестным, а в некоторых случаях вытеснило местные названия или стало употребляться наряду с ними. Трудно назвать ту сторону жизни, которая не нашла бы своего отражения в частушках, охватывающих общественные и семейные отношения, обычаи, нравы, быт, мораль, этику и все стороны эмоционального отношения человека к окружающей действительности. Богатые события конца XIX — начала XX века, изменения в хозяйстве, быту и миросозерцании народа вызвали потребность в новом по содержанию и форме жанре, быстро откликающемся на все явления жизни. Несмотря на то что какое-то «опоздание в фиксации нарождающегося жанра произошло» (Бахтин 1966: 9), частушка — единственный жанр русского фольклора, собирание и изучение которого началось почти одновременно с его возникновением. Уже в конце прошлого века появляются газетные и журнальные публикации частушек. Благодаря энтузиазму и подвижничеству многих русских ученых мы обладаем обширнейшей коллекцией частушек. В 1903 году в Вятке увидел свет первый сборник частушек, составленный известным фольклористом и этнографом Д.К. Зелениным. В 1913 году в Ярославле был опубликован «Сборник деревенских частушек» В.И. Симакова, в 1914 году вышел «Сборник великорусских частушек» E.H. Елеонской. Ценные материалы были опубликованы П.А. Флоренским, В.В. Князевым, И. Судаковым, В.И. Степановым, Д.А. Марковым, A.M. Путинцевым и многими другими, донесшими до нас все многообразие частушек Новгородской, Ярославской, Костромской, Казанской, Вятской и других губерний России. Особое значение имеет академическое издание «Частушки в записях советского времени», подготовленное З.И. Власовой и A.A. Гореловым (1965). В наши дни сфера бытования частушек постепенно сужается и все же фольклорные экспедиции ежегодно привозят тысячи новых записей. Опубликована лишь незначительная часть полевых материалов. В Российском государственном архиве литературы и искусства хранится стотысячный архив В.И. Си- 95
макова, в архиве кафедры фольклора Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова — свыше 150 тысяч частушек, большие коллекции есть во многих вузах страны. Но самый богатый материал содержится в главном хранилище России — Пушкинском доме. Он пополняется не только в результате ежегодных экспедиций фольклористов, но и за счет собирательской деятельности энтузиастов-одиночек, главным образом учителей-словесников. Звучат частушки не только в деревне, но и в городе, причем необязательно с эстрады или по телевидению. Почти в каждом городе есть «пятачки», на которых собираются пожилые люди, чтобы попеть и сплясать под гармошку, а чаще новую озорную остроумную частушку не поют, а «проговаривают» в узком кругу друзей. Если в ХѴП веке знаком шутки, озорства на Руси служил раешный стих, то в XX веке им становится частушечный стих, который своей парной рифмой (если взять народную самозапись) соотносим с раешным. Правда, хотя обычно частушки принято характеризовать как «веселые, озорные песенки», материал сборников показывает, что это далеко не так. В них преобладают грустные, элегические частушки, и, видимо, прав В.В. Князев, подсчитавший, что одну шестую часть его сборника «Частушки-коротушки С.-Петербургской губернии» (1913) составляют юмористические, с оговоркой о неточности этого соотношения: в его сборник не вошли «озорные» и сатирические частушки. Преобладание в сборниках грустных частушек не отражает их соотношения с веселыми в естественном бытовании, где веселых значительно больше, но это преимущественно нецензурные, которые составители сборников предпочитают не публиковать. На большой пласт таких частушек собиратели фольклора обратили внимание уже в начале XX века и дали им самые разнообразные названия: «нескромные» (В.И. Симаков), «озорные» (В.В. Князев), «похабные» (П.А. Флоренский), «срамные», «скабрезные», «с картинками», «с кривульками», «матерные», «вульгарные», «непристойные», «соленые», «сальные» и проч. Размышляя об этих частушках, П.А. Флоренский отмечал утонченность эротики, рафинированность любовного чувства, многообразие его проявлений и считал, что вопрос об эротике в среде сельского люда весьма достоин внимательного изучения. Но этому изучению препятствовало отсутствие публикаций. Прежде всего, не только собиратели часто игнорировали подобные частушки (которые неизвестно где было хранить, да и невозможно опубликовать), но и исполнители делились ими 96
далеко не с каждым фольклористом (например, студенткам, а они составляют большинство в любой фольклорной экспедиции, такие частушки, как правило, не поют). Первые публикации обеденных частушек появились в США1. В России после перестройки увидело свет множество сборников с перепечаткой одних и тех же частушек (Кавторин 1992; Русский Декамерон 1993: 205 — 214 и др.). Текстологический анализ показал, что более трети «частушек» в этих сборниках таковыми не является. Это безвкусные поделки, никакого отношения к фольклору не имеющие. Из потока изданий подобного рода выделяются сборники, опубликованные Н. Старшиновым: автора нельзя упрекнуть в использовании псевдонародных стихов или в безвкусице, но, к сожалению, его сборники не паспортизованы (как, впрочем, и все вышеназванные издания), поэтому они не могут быть использованы для научных целей. Первой научной публикацией можно считать небольшие подборки в «Русском эротическом фольклоре», подготовленные несколькими составителями (Русский эротический фольклор 1995), но их явно недостаточно для полноценного фольклористического изучения. Частично нехватку материала для научного освещения восполняет сборник «Заветные частушки из собрания А.Д. Волкова» (М.: Ладомир, 1999), в который включено около десяти тысяч эротических частушек. В своих размышлениях о частушечном Эросе мы будем опираться главным образом на этот сборник. Частушки — молодежный жанр, поэтому, несмотря на тематическую разноплановость, они в основном посвящены любви. Ни один жанр народной поэзии не сумел так глубоко раскрыть внутренний мир влюбленных, их чувства, мысли, переживания от подросткового возраста до брака, как частушки. Ожидание любви, мечты и грезы, гадания о суженом, первые знаки внимания и признания, свидания и разлука, встречи и прощания, обиды, ссоры и примирения, слезы и радость, ревность, измена, страдания, раздумья, разочарования, потери и обретения — нет таких оттенков чувств, которые не нашли бы отражения в частушках. Современному читателю, не знающему символических иносказаний народной лирики, иногда трудно понять всю глубину содержания частушки, характерное для нее ощущение тесной связи человека и окружающего мира, сопричастности природы чувствам и переживаниям девушки и парня — основных лирических героев частушки. Их отношения в частушках, как и в лирических песнях, сопоставляются с объектами природы по 4 Эрос и порнография 97
признаку действия. Самым популярным объектом сопоставления в частушках являются образы-символы из мира растений (деревья, кустарники, травы, цветы, овощи, зерновые). Трудно найти такой оттенок ощущений и эмоций девушки, который не сумели бы передать частушки о березе: Раскудрявая береза, Ветра нет, а ты шумишь; Мое ретивое сердечко — Горя нет, а ты болишь. (Симаков 1913: № 575) Береза не может колоться — девушка не может защититься; береза завяла, засохла — кончилась любовь; береза растет не у места, склоняется над рекой, падает, хотя ее и не рубят, — девушка плачет, грустит, ее сватает нелюбимый. Значительно реже встречаются радостные частушки — торжество разделенной любви (здесь уже иногда звучит эротический подтекст): Я на белую березку Сяду покачаюся. С которой милочкой гуляю — С той и повенчаюся. (Елеонская 1914: № 2781) Животный мир представлен в частушечных параллелизмах в основном птицами, в значительно меньшей степени рыбами и очень малым числом домашних животных (чаще коней). Диких животных почти нет (в единичных случаях заяц и волк). Разные породы птиц могут иметь одинаковые функции в символических действиях: вьют гнезда соловьи, голуби, галки — влюбляется и мечтает о замужестве девушка; летают парами галки, лебеди, воробьи — а девушка томится в одиночестве. Значительное место в параллелизмах частушек занимают символические образы явлений природы (снег, ветер, туман, дождь) и светил (солнце, месяц, луна, звезды). Самый популярный объект сопоставления — снег (лед, тающие снег и лед, метель). Снег выполняет разные функции, главная — охлаждение, забвение: Задушевная подруга, Много снегу выпало, Твою любовь, мою измену Глубоко засыпало. (Горелов 1965: № 6372) 98
Метель обычно ассоциируется с затянувшимся ухаживанием, непостоянством, изменой. Тонкий или весенний лед — символ непостоянства любви, легкомыслия: Говорят, что я надеялась На ягодиночку. Разве можно понадеяться Весной на льдиночку? (Бахтин 1966: № 2871) Ветер, дождь, туман связаны с горестными чувствами, разлукой, обманом. Дует холодный ветерок — возлюбленные встречаются последний раз; ветер дует и бушует — сердце ноет и тоскует; на море пал туман — милый любит на обман. Светила символизируют счастье, радость, любовь: Греет, греет меня солнце Пуще летнего зимой, Меня миленький жалеет Лучше матери родной. (Рождественская и Жислина 1956: № 90) Обычно в частушках солнце не греет, месяц не показывается, звезда падает, символизируя тоску, одиночество девушки: С неба звездочка упала, Вся любовь наша пропала. (Елеонская 1914: № 3957) Вода — характерный объект частушечных параллелизмов. Совместная переправа, перебрасывание предметов через реку, плавание символизируют любовь, ухаживание. Пить чистую воду — любить: Наклонилась, напилась Водицы ключевой. Не заметила, влюбилася В тебя, мой дорогой. (Горелов 1965: № 5707) Холодная вода — охлаждение в любви: По теченью в реке вижу, Что холодная вода, По глазам милого вижу, Что обманыват меня. (Елеонская 1914: № 2603) 4* 99
Вода мутная, темная, болотная, черная символизирует измену, клевету, обман, несчастную любовь. Дорога, тропа — любовная связь. Чем шире дорога к девушке, тем больше было встреч или ухажеров. Заросшая тропинка — забытая любовь, разлука. Частушки постепенно усвоили все выработанные народной поэзией изобразительно-выразительные средства. Для них характерна целая система сравнений, где образами сопоставления выступают объекты растительного и животного мира, природные явления, картины быта, человек и сверхъестественные силы. Наиболее распространены в частушках образы сравнения из растительного мира, причем явно преобладают цветы и травы. Самые популярные — роза и аленький цветок. Они служат образами красоты, свежести, привлекательности милого (или милой): Мне сказали про милого: Худенький да маленький. В воскресенье поглядела: Как цветочек аленький. (Симаков 1913: № 212) Увядающая, засыхающая трава — страдающая девушка: Похудела из-за милого, Повяла, как трава. (Горелов 1965: № 4282) Важным средством раскрытия душевного состояния в частушке является метафора. Если в основе большинства частушек лежит любовь, то в основе частушечных метафор преобладает «жизнь сердца», которая изображается разными формами «движения» сердца (болит, ноет, замирает, волнуется и т. д.). Сердце может быть закрыто, распечатано, может расколоться на две половиночки, дробиться, разрываться. Гиперболы в любовных частушках служат для выражения чувств и переживаний девушки (реже парня). Самый распространенный способ гиперболизации в частушках — изображение слез как выражения горя и отчаяния, связанных с разлукой (милого берут в солдаты; он охладел; женится на другой и т. д.). Способы гиперболизации различны: от некоторого поэтического преувеличения («всю слезами оболью пуховую подушечку») до преувеличения возможного («слезы капали на розы — розы осыпалися») и, наконец, изображения ирреального («бьістра речка протекала от моих горячих слез»). 100
Сила любви и страсти тоже может передаваться при помощи гиперболы: Я по милушке соскучил, Я горазд к ней захотел — Лес и горы не держали, Из-под ног огонь летел! (Горелов 1965: № 3138) Эротика в любовных частушках скрыта в символических иносказаниях: просьба «напоить коня» (мужской символ) в «колодце» (женский символ); совместное питье (так же, как вспаханное и засеянное поле, протоптанная тропинка) — соитие. Если любовные частушки раскрывают сердечные и душевные чувства (иногда с затаенной эротикой), то эротические частушки непосредственно связаны с половым влечением и сексуальными интимными отношениями. Эти отношения потому и называются «интимными», что они являются глубоко внутренними, личными для мужчины и женщины и не предназначены для какого-либо наблюдения со стороны, тем более для публичного изображения (в литературе, живописи или на сцене). В фольклорной традиции они описываются при помощи системы иносказаний, основанных на архетипических символах. Сексуальная направленность мата в фольклорной эротике ассоциируется с древней идеей оплодотворения матери-земли. Табуирование ряда слов, означающих телесный низ и физиологические отправления, снималось на время календарных и семейных ритуалов, связанных с Колядой, Масленицей, Ку- палой, началом сева, жатвы, наутро после брачной ночи и в некоторые другие моменты свадебной обрядности. В остальное время использование мата считалось грубым нарушением нравственных норм и осуждалось. В отличие от любовных, как правило грустных, эротические частушки в большинстве случаев относятся к шуточным, поэтому для них характерно особое видение мира: смех сквозь призму сексуальности. Смеховая стихия частушки восходит к искусству скоморохов, которые сохраняли в своем творчестве языческие элементы веселья, в том числе оппозицию «плач — смех», к особой магии смеха, звучавшего над телом «покойника в святки, в Масленицу, во время различных семицких обрядов» (Дранникова 1994: 58). Н.В. Дранникова выявила два формульных стилеобразующих пласта частушек-скоморошин: «часть из них восходит к архаическому ритуальному смеху; 101
другая — к позднему средневековому и заключает в себе комический эффект» (Дранникова 1994: 66). В эротических частушках присутствуют те же персонажи, что и в любовных: парень и девушка (в ряде случаев это уже жених и невеста), а также их родители. С другой стороны, в эротических частушках есть почти не встречающиеся в любовных вдова, кума, целомудренная девушка («целка»), теща, а также дядя и военный — солдат, интендант, офицер (в любовных чаще речь идет о рекруте и его девушке). Особый тип персонажей эротических частушек представляют старик и старуха. Художественный мир любовных частушек, исполняемых преимущественно девушками, находится в сфере чувств, а эротических, создаваемых чаще парнями, — в сфере сексуальных отношений. Тематика подавляющего большинства эротических частушек — «Парень о девушке»: Была улица любима, Был потайный уголок, Где я милую, хорошую На еблю уволок. (Волков 1999: № 2071)2 Другая большая группа — «Девушка о парне»: Чем тебе не угодила, Чем тебе я не мила? Сама перину постелила, Сама юбку подняла! (2265) Есть частушки, в которых парни высмеивают девок, их недостатки: Все тамбовские девчата — Хуета на хуете: Ноги тонкие, кривые И пизда на животе. (1725) Или: Ну и хохма там была: Разделись девки догола! Отвисли сиськи до пупка, Пизды шире башмака! (1727) Девки смеются над парнями: Нынче парни-то — не парни, А козлы вонючие! 102
Их отправим мы в овчарню — Пусть овец там мучают. (2348) Девушки и парни недовольны друг другом: Распроклятые ребята: Мимо ходят — не зайдут. Распроклятые девчата: Без ломанья не дают. (2248) Главное достоинство избранницы вовсе не в ее красоте: Я пойду посватаю Девку конопатую: Конопушки — все пустяк, Но зато ебется как! (1748) Или: У всех высокие девчонки, А моя мне по плечо. Ну и пусть, что по плечо, Зато ебется горячо! (1954) Девушка может тоже предпочесть внешне невзрачного партнера: Я с горбатеньким гуляю — Меня дома все бранят. А по мне, он пусть горбат, Зато елдой своей богат! (2216) Во многих частушках парень хвастается перед друзьями своими «подвигами»: Подружился с бабою — Каждый день дерябаю: Хоть и эдак, хоть и так, Хоть и лежа, хоть в стояк. (1740) Достоинства партнерши рисуются гиперболизированными красками: У милашки — центнер ляжки, Жопа — на полтонны, Сиськи — по сто килограмм, Пизда жует батоны. (1755) Парень восхищается возлюбленной: 103
Милочка вертлявая, Ее пизда курчавая, Как пиздою завертит — От мудей искра летит. (1751) Соитие в изображении парня может быть уподоблено работе в кузнице («у нас кузница своя: жопа дует, хуй кует, пизда жару поддает» — 1728), на веялке («ну и веялка у нас: жопа дует, хуй вертит, из пизды лузга летит» — 1729). Девушки тоже делятся своими впечатлениями: Лучше нету той минуты, Когда миленький ебет. Загну ноги кверху круто — Хуй до сердца достает! (2337) Или: Поищу, глядишь найду Я приличную елду: Чтоб стеночки терло И в донышко перло! (2338) Опытная предостерегает других: Ох, подруженька, на пляже Не суди по «бугоркам»: И большой, но вовсе вялый Иногда свернулся там. (2245) Наибольшим насмешкам девушек подвергается маленький penis («у него пипирка с пальчик» — 2225, «с пипиркою его женятся на кошке» — 2358, «в штанах его хуишко с пиздий волос толщиной» — 2520) или слабый («часто я гляжу на стрелку — все там "полшестого"» — 2317, «наступила дроле на хуй — думала — веревка» — 2369). Парни чаще всего смеются над большой vagin'ofi («пизда — как ванная: хоть ныряй, хоть полощись, хоть парься, хоть окунись» — 1734, «очень юбочка узка, а вот кунка — широка» — 2182). Особое недовольство и насмешки вызывают «целки»: Моя милка чернобровая С ума меня сведет: Ни потискать, ни погладить, Ни пощупать не дает. (3896) Нередко называющая себя «целкой» оказывается обманщицей: 104
Мне, мальчонку, свет не мил, Расстроен не на шутку: Думал, целочку любил, А вышло — проститутку. (3897) Обнаружив истинную «целку», парень тоже недоволен: В вековуху я влюбился, Себе в жены ее взял — Год над целкою трудился, Автогеном разрезал. (3925) Общее мнение современных парней: Стала целочка не в моде — Она как бы лишняя. Если спроса нет на девку — Значит, никудышняя. (4004) Свойственное озорным частушкам анти-поведение проявляется и в характеристике невесты, как правило, лишенной невинности задолго до свадьбы: Замуж собирается — Целкой притворяется. Что она невестится? В пизде бык поместится. (1656) Мало того, нередко невеста, к удивлению жениха и окружающих, оказывается беременной: Что за странная невеста — У ней пузо как гора! Ну какая, к хуям, свадьба? Ей рожать уже пора. (1703) Озорные частушки высмеивают самые разные пороки невест, прежде всего ненасытность: Не печальтесь, не горюйте, Вы, мои поклонники: Толя будет моим мужем, Остальных — в любовники. (1665) Перед свадьбой невеста «шестую ночь подряд "прощается" с друзьями» — 1666, в приданое на помощь мужу ей дают жеребца — 1674, после свадьбы она собирается устроить гарем из любовников — 1671. У жениха свои проблемы. Он хочет жениться, но ему не 105
разрешают родители: отец говорит, что «женилка не выросла!» (673); «мать женилку отобрала и куда-то спрятала» (643). Он жалуется: Ой, товарищ дорогой, Как же трудно без жены: Я иду, а сердце бьется Очень сильно об штаны; (690) угрожает: «Если мать меня не женит — хуем печку сворочу!» (644); «разобью залупой дом, если не сосватаю» (638); «хуй на узел завяжу» (639). С другой стороны, более поздние частушки отражают изменение ситуации: Нынче девушки не жадны, От ребят спасибо им! Для чего же нам жениться? Нам дадут и холостым. (635) Женитьбе иногда препятствуют «внешние» обстоятельства: все невесты разбегаются от жениха, у которого «больно шишка велика» (682), или сам жених отказывается от невест, у которых «пизды, как колодцы» (683), он не может «достать до дна» (684). Жених протестует против невесты, которая ему не нравится: Батя силой меня женит На кривой, горбатой. Пусть он сам ебется с нею, С ведьмою проклятой. (726) Когда все проблемы разрешены, жених доволен в предвкушении грядущей свадьбы: Долго ждал и вот дождался, Через месяц я женюсь. По ночам не буду шляться, А досыта наебусь. (725) Особое место в эротических частушках занимает образ вдовы, роль которой в фольклоре неоднозначна. В похоронных причитаниях, балладах и некоторых лирических песнях это персонаж, исполненный трагизма. Важную роль играют вдовы в календарных и семейных обрядах (опахивания деревни для предохранения от чумы; вызывания дождя и др.; их близость к духу смерти позволяла им быть плачеями, колдуньями и проч.) (Славянские древности 1995: 293—297). В обрядовых дей- 106
ствах учитывалась их социальная ущербность (вдовые часто устранялись от участия в свадьбе) и ритуальная чистота: «Отсутствие половой жизни позволяло сближать вдов, с одной стороны, с женщинами, уже утратившими способность к деторождению, а с другой — с девственницами» (Славянские древности 1995: 296). Родившие детей во вдовстве подвергались такому же посрамлению, как и незамужние девушки. И все же, если в календарных обрядах вдова обычно является персонажем, альтернативным девственнице, то в эротических частушках вдовы часто противопоставляются девушкам: Многие из наших девок, Как квашня лежачая, А у вдовушек любовь Самая горячая! (406) Или: Лучше вдовушки, ребята, Для меня услады нет: У нее пизда теснее, Чем у девки с юных лет. (396) Парни признаются: «Для меня вдова в постели лучше девки в десять раз» (382); «у девчонок столько нету в ебле страсти и огня» (381); у ребят «спрос на вдов больше, чем на девок» (400); «если девка сильно хочет, то вдова сильней вдвойне» (409); «как вдова, не приласкает ни одна девчонка» (412); «как вдовица, натерпевшись — девка так не подмахнет» (415). Сексуальная ненасытность — типичная характеристика вдовы в эротических частушках: И раз, и два — Идет вдова: Передком трясет — Хую есть несет! (435) В них выражается сочувствие вдове, которая соскучилась «не по мужу, а по хую» (399): Не скажу я про девчонок, А вдову сам Бог простит: У нее в пизде не часто Хуй приблудный погостит. (411) Поэтому, в отличие от девок, которые ломаются «как пряник, вдовы с радостью дают» (593): 107
Девушка, как мятный пряник, Сперва поломается, А вдова тем хороша — Сама набивается. (385) Девки «тянут канитель», а вдовы «угостят вином и водкой и зовут скорей в постель». (410) Делясь впечатлениями о ночах, проведенных с вдовами, парни высоко оценивают их «искусство»: Стало вдовушке невмочь — Горя натерпелася: Подо мной она всю ночь, Как юла, вертелася. (364) Или: «Она так мне подмахнула — пробил жопой потолок» (389); «подо мной она задаром завертелась, как волчок» (413). Функции алчущей любовных утех вдовы иногда дублируются такими персонажами, как солдатка («соломенная вдова») и разведенка: Лучше с ведьмою связаться, Чем с соломенной вдовой: В пизду было сунул хуем — Провалился с головой!.. (430) Я связался с разведенкой — Теперь сам себе не рад: Ненасытная утроба И на перед, и на зад! (427) Эротических частушек о вдовце намного меньше, чем о вдове. В них вдовец не может утерпеть без женщин и на четвертый день вдовства3 «к троим сходить успел» (439); через неделю после смерти жены к нему начинают «бабы липнуть роем» (431) и у него «лопнуть на две половинки от натуги хуй готов!» (432). Кума4 — в эротических частушках обычно замужняя женщина, которая изменяет мужу в любой удобный момент: У меня кума еблива — Просто с ней не совладать! При свекрови и при муже Умудрилася мне дать. (1311) Или: Муж куму, как пес ревнивый, Днем и ночью сторожит, 108
Но ко мне хоть на минуту Она все же прибежит. (1293) В некоторых случаях кума — старшая и более опытная партнерша: Как же можно отказаться? На блины зовет кума! Что во что макать мне надо — Показала все сама. (1271) Вдовая теща в эротических частушках участвует в тех же ситуациях, что и вдова, но преимущественно по отношению к зятю: Моя теща овдовела С молодых цветущих лет. Это все бы ничего бы — От нее покоя нет. (3798) В большинстве случаев семейный статус тещи неизвестен, значительно реже указывается, что она замужем. Множество частушек, посвященных теще и зятю, повествует о разных нюансах их взаимоотношений: С женой делаем любовь И начнем ворочаться, А за ширмой слышен кашель — Теще тоже хочется. (3793) Теща ждет, «вдруг и ей обломится» (3821); зять хочет «тещу выебать» (3784); признается, что он «с тещей согрешил» (3800); жалуется, как трудно «обрабатывать двоих» (3799). Чаще всего зять грешит с тещей, когда нет жены (она в отъезде, на работе, в больнице) или они с женой в ссоре: Я не сплю с женой неделю — Поругалися мы с ней: Пизда тещи оказалась Горячее и тесней. (3874) По сравнению с женой теща обычно выигрывает (как и вдова в сопоставлении с девушками): у жены зад тощий, а он любит толстый, как у тещи (3831); ему так понравилось с тещей, что «до утра не уходил» (3871) и т. п. Если молодых парней «обучают» вдова, кума, теща, то таким «инструктором» для юных девушек служит «дядя». Это понятие широкое, включающее в первую очередь брата отца 109
или матери; кроме того, это может быть любой мужчина более старшего возраста или парень — лидер в ватаге молодых людей, самый опытный из них. «Дядя» обычно наделен особой мужской силой: «Он елдою рожь косил, а мудями молотил!» (548); «И в деревне, и в округе — всем по нраву дядин хуй: толстый, длинный и багровый — хоть портрет с него рисуй!» (571); «Уважали девки дядю, да и как не уважать?! За ночь мог он их десяток на свой хуй пересажать!» (615). Дядя — «совсем не старый: пятьдесятый год идет, пожилых терпеть не может, завсегда к девчатам льнет» (568). Дядя объясняет девушке, для чего у нее «дыра меж ног» (588); он помогает понять, почему у него и у нее такая «разница меж ног» (596). Девушка признается, что всем «премудростям любовным» ее «дяденька учил» (602). Вернувшись из Москвы в деревню, дядя «учить любви начал» всех девушек подряд (578). Дядины уроки не проходят даром: Говорят, ебутся бляди На боку и на спине. Лягу я в постельку к дяде — Хорошо ему и мне! (554) Существенную роль в эротических частушках играют и военные. Типичные ситуации частушек о военных: рекрут, которого забирают в армию, просит милашку разрешить «напоследок засадить ей» (448); солдат перед боем «проёбывает» свой паек, чтобы, если его убьют, тот не пропал зря (445); солдат просит девушек, у «кого пизда лохмата», его «шишечку погреть» (453); уговаривает «открыть щелочки», ибо его «ствол к бою давно готов» (454). Зашифрованная в любовной лирике символическая ситуация «утоления жажды» раскрывается в эротических частушках: Ох, солдатаки-касатики, Как вас не пожалеть?! Просит кружечку водицы, А ведь знаю: хочет еть. (502) Девушка занимает «круговую оборону» от солдат, «но они пошли в атаку» — и она «сдается и дает» (477). Проблема родители — дети своеобразно реализуется в эротических частушках. Родители, недовольные поведением детей, ворчат, скандалят, но выросшие дети проявляют строптивость и поступают по-своему: «Ну кому какое дело, кто мне целочку сломал!» (3273); «Мама с папой, приходите мово выблядка качать» (3208). ПО
Наблюдающие за родителями сыновья жалуются, что при их «играх от натуги хуй дрожит» (3257); «папа маме запендя- рил, а я что же, хуй дрочи?» (3189). Во многих же случаях родители сами обучают детей: Ты, сыночек мой Денис, Не клади девчонок вниз: Наверху им слаще — Подъебают чаще. (3134) Отец-мельник наставляет помогающего ему в работе сына: «Кто за мелево не платит — среди мельницы еби!» (3157); отец спрашивает сыновей, не хотят ли они «ети», и те отвечают: «Ой, хотим, отец родной, — приведи нам по одной» (3163); мать не рекомендует дочери спешить с замужеством: «Попадется хуй в оглоблю, а пизда пока мала» (3177); отец советует, чтобы сын не жалел девчонок, «хуй на них с мудями клал» (3248); сын жалуется, что «не справляется с девчонкой», а отец говорит: «Ты поменьше хуй дрочи!» (3258); мать предлагает дочери, перед тем как расписаться, «примерить хуй» (3261). Дочери обнаруживают свое сходство с матерями: «Научилась подъ- ебать я не хуже мамы» (3175); бабка сожалеет о том, что ее дочка и внучка «блядуют», но вспоминает, что это семейная традиция: «блядовала ведь и я!» (3215); дочь говорит укоряющей ее матери: «Я ведь копия твоя: похотлива, как сучонка, а умишка—ни хуя» (3271); «Как же, мамочка моя, я на тебя похожа: ты гуляла от отца, я от мужа — тоже» (3269). Сын гордится «несметным богатством», полученным от отца: «Муди в пуд и хуй в аршин — самый раз на блядство» (3161); и даже от деда: Я наследство имею С третьего колена: У деда хуй с топорище, У меня — с полено. (3217) В подавляющем большинстве эротических частушек о стариках они жалуются на свою слабость или, наоборот, речь идет об их сексуальной мощи, несмотря на преклонный возраст: Почему деды ворчат И всех учить стараются? Просто злятся, что у них Хуй не поднимаются. (3569) 111
Старики страдают: «Хуй сгибается в дугу — жене потрафить не могу» (3578); «иступился мой буравчик, не стал дырочки вертеть» (3645); «хуй весь измочалился» (3648); «хуй, как раненый солдат: чуть подымется для боя — раны гнут к земле назад» (3669). В некоторых случаях речь идет об одновременном увядании супругов: Бабка деда зовет — Толик, А он ее — Киса. У него — давно опал, У нее — прокисла. (3737) Или: У дедули — не маячит, У бабули — не свербит. Может, доктор что назначит, Чтобы их омолодить? (3583) Одной из попыток «омоложения» является женитьба на молодой: Шестьдесят лет дедушке — Женился на девушке. Матом дед ругается: С молодой не справится. (3662) Или: Я женился на молоденькой: Кто хочет — тот ебет. Разведусь, возьму старуху — Уж никто не отобьет. (3770) Молодая жена жалеет о своем браке: Ох, какой большой позор — С дедом в старости лет: Только я войду в задор — А у него силенок нет. (3648) Опытная зрелая женщина отказывает старику: Хоть и очень ты богат, Старик мне не нужен: Ведь для бабы лучший клад Между ног у мужа. (3657) 112
Иногда старики оказываются мощнее молодых: Девяносто лет старик Помирает — хуй стоит! А у парня-алкаша Хуй как кислая лапша. (3680) Существует множество озорных частушек о любовных забавах стариков: Старуха старому дружку Дала проехать по брюшку, Дала проехать-пропахать, Не хотелось отдыхать. (3603) Дед может ублажать бабку целую ночь (3606); «у старухи просит еть он и днем, и ночью» (3614); копивший на гроб деньги старик «пропил и проёб» их с подвернувшейся молодухой (3681); «бабка мельницей вертелась на хую у старика» (3695); дед «выеб шесть девчат подряд, на седьмой — упарился» (3696); бабка подает на развод: «дед под старости сбесился — ей покоя не дает» (3741). Апофеоз мощи старика и старухи — «боевые действия», которые они устраивают в постели: У дедушки — миномет, У бабки — мортира. Как открыли канонаду — Затряслась квартира. (3728) Молодежь завидует старикам: В санатории «Уют» Старики старух ебут; Молодежь на них глядит И от зависти горит. (3628) Итак, обратившись к основным персонажам и типичным ситуациям эротических частушек, мы видим их отличие от любовных как в содержательном, так и стилистическом плане. Для эротических частушек характерно прежде всего ярко выраженное анти-поведение: наибольшую сексуальную активность проявляют те, кто в обыденной жизни должны являться воплощением кротости, целомудрия и добродетели — невинные девушки, невесты, вдовы, крестные матери, старики и старухи. 113
Поэтические средства любовных и эротических частушек также резко различаются. Если в основе поэтики любовных частушек лежит метафора «жизнь сердца», то в основе эротических — метафора «жизнь гениталий». Как отметил Н.И. Толстой, гениталии, по народным представлениям, провоцировали плодородие и изобилие, оказывали отталкивающее воздействие на нечистую силу, имели целительные свойства и проч. (Славянские древности 1995: 494). Исследователи неоднократно указывали на распространенность в глубокой древности фаллических культов, с которыми было связано почитание Осириса в Египте, Адониса в Финикии, Диониса в Греции. П.А. Флоренский соотносил эротические частушки с фаллическими песнями греческих дионисии и писал о том, что они «весьма живо напоминают эпиграммы Марциала» (Флоренский 1909). В.И. Жельвис в своем исследовании показал, что переосмысление фаллических церемоний и культов прослеживается на примере образа При- апа: «Древнегреческий Приап, как и его аналоги в других религиях, изображал прокреативную силу природы, отчего его важным отличительным признаком являлся огромный фаллос, который нередко мог отсоединяться от изображения Приапа и участвовать отдельно в сакральных церемониях» (Жельвис 1997: 23). В частушках олицетворение фаллоса принимает самые разнообразные формы: у него есть бородка, макушка, уши; он плачет горючею слезой; виснет на седле; ему плетут лапти, вяжут варежки; он уходит на фронт; сидит в окопе; идет в атаку; мерзнет до волос; гуляет по травке. Его наделяют именем: Васюта (или Тимоха) с бородой. Vagina, как и penis, может вести самостоятельную жизнь: топит баню; отворяет двери; высовывает зубы; разевает рот и бросается на народ. Ее «агрессивная сущность» также восходит к древнейшим верованиям (Славянские древности 1995: 494). Особую активность они проявляют в совместных действиях: он приветливо кивает — она улыбается; он кудри завивает, а она глядит в зеркало; он плачет — она хохочет; она заключает его в тюрьму. В.И. Жельвис называет в своей книге ряд мужских и женских символов, появившихся в религиях и в народном сознании в связи с фаллическими культами (мужские: высокие камни, пальма, сосна, дуб, палец; женские — дырка в земле, глубокая пещера, персик, темный уголок, дельфин или лобан — по издаваемому крику). Союз полов, по Жельвису, сим- 114
волизируется такими сочетаниями, как меч и ножны, стрела и цель, копье и щит, плуг и борозда, лопата и канава и мн. др. Ряд названных символов имеет универсальное значение для всех народов (палец, дыра, плуг и борозда), а есть символы, преобладающие у отдельных народов: так, к японским фаллическим символам Жельвис относит гриб, рыло свиньи и черепаху. Материал наших частушек показывает, что из трех этих символов два характерны и для русских частушек (гриб и рыло свиньи). Анализ частушек только из одного собрания А.Д. Волкова позволил нам выявить около ста иносказательных замещений penis'a, свыше пятидесяти — vagin'bi и более пятисот — coitus'a. Многие из этих замещений носят устоявшийся, прочно закрепившийся в традиции символический характер. Так, самые популярные мужские символы (по убывающей частотности): шишка, колбаса, палка, пичужка, игрушка, инструмент, гриб, петух; женские: кунка, дыра, хохол, щелочка, ямочка, киска, игрушка, лохмуша, курочка; союз полов: колик и ямочка; корешок и ямочка; ключ и замок; перо и чернильница; боровок и корытце; пробка и дырка, сигарета и мундштук. Коитус может иносказательно изображаться как ловля рыбы («баб ловил он на живца»; «ловит пиздой рыбу»); сбивание масла; езда верхом («скачут девки на хую, как на лошадуш- ке»); еда, кормление («ненасытную пизду хуем кормить»; «пиз- дою закусить»); игра («в бычки-телочки», «дочки-матери», «ладушки», «муку-мельницу»); музыкальная игра («пизда — скрипка, хуй — смычок»; «заиграл в пизду седую, будто в бала- лаечку»); собирание грибов; копание канавы; бросание палки; укалывание («сделать пизде укол хуем»); чистка форсунок или стволов орудий; чесание бороды. В ряде случаев соитие иносказательно рисуется как военное действие («на пизду хуй шел в атаку»; «пизда шлепала губой, вызывала хуй на бой»); пленение, арест («пизда хуй арестовала). В частушечных иносказаниях нашли отражение и языческие элементы («милый вынул из порток большого идола»), и христианские (у него Иуда в штанах, у нее промеж ног — ад: надо «наказать Иуду адом»). Арсенал метафорических замен в описании коитуса неистощим: от языческого кумления до картежной игры («одной даме треф между ног туза загнал») и выполнения пятилетки в кровати. Не менее изобретательны создатели частушек в синонимике, демонстрирующей безграничные возможности языка: забу- 115
хать, задвинуть, заделать, замастырить, запендюрить, запендя- рить, запуперить, залупенить, засандалить, засмолить, засупонить, затютерить, отмудохать, отодрать, отпахать; сорвать печать, пломбу (дефлорировать), угоститься и т. п. В отличие от символики любовных частушек (где преобладает растительный мир), в символике эротических частушек доминируют предметно-вещные образы. Ассоциативная связь фаллической символики частушек может состоять во внешнем сходстве (батожок, веретено, дудка, кол, шишка), физических свойствах: крепость (кость, твердая колбаса) или мягкость (сморчок, гармошка); может иметь функциональный характер (долбоёб, женилка, пехло, пиздобол, садила, старатель, шеве- лилка); эмоционально-оценочный, как положительный (муж. — благодать, богатство, гений, дар, забавушка, клад, лекарство, невероятное, отрада, прелесть, чудо; жен. — приманочка, рай, сладость), так и иронически-насмешливый (ерунда, огарок, огрызок, пшик, муляж, хвостик). Эмоционально-оценочный характер носят и некоторые эпитеты, характеризующие мужские символы (винтом, гнутый, вяленький, плюгавый, приблудный) и женские (бездонная, безразмерная, голодная, окаянная). Мужских символов в частушках сборника А.Д. Волкова почти в два раза больше, чем женских. Shx> понятия предметно-вещного мира (батожок, веретено, дудка, игрушка, машинка — функционально равнозначная «гребешку» для чесания, орудие, пробка, свечка и др.); продукты питания (колбаса, сосиска, говядина, макаронина); овощи и ягоды (морковка, огурец, хрен, ягодка), рыбы (килька, налим, осетр, пескарь, сомовина); птицы (петух, пичужка), грибы (гриб, мухомор, сморчок), части тела человека или животного (кишка, нога, орган, палец, сердце, сисечка, хвостик) или персонифицированная личность (Буденный — имеется в виду «усатость», Тимоха с бородой). В женских иносказаниях также преобладают символы из предметно- вещного мира (банка, игрушка, кадушка, корзина, копилка, метелка, скороварка, чемодан), а также продукты питания (мед, пирожок), животные (баран, кошка, кунка), птицы (курочка, голубка, соловей), части тела (борода, губы, рот), отверстия (впадина, щель, яма) или что-то меховое, лохматое (шапка, мех, хохол, лохматка, мохнашечка). Заметим, что некоторые мужские и женские символы совпадают (чудо, игрушка, ерунда). Наиболее типичная для сравнений, метафор и эпитетов характеристика penis'a — как слабого, a vagin'bi — как большой 116
(то есть налицо акцентирование и осмеяние). Самые крайние (гротесковые) формы: от отсутствия фаллоса или крошечнос- ти до абсурдно огромных размеров (с фабричную трубу, небоскреб, телебашню); от неимоверной силы (им ворочают бревна, «как слонище хоботом»; выкорчевывают пни, долбят кирпичи) до несусветной слабости: «...как раненый солдат: чуть подымется для боя — раны гнут его назад» или «как герой на поле боя... поднялся и упал». Диапазон характеристик vagin'bi тоже имеет гротескный характер: от комариной или «с мышиный глаз» до ширины, позволяющей вместить туда жеребца с седлом, быка или даже автобус. Женское лоно, которое «как бы объемлет весь мир, поглощает его, заглатывает и само же потом выплевывает или рождает» (Русский эротический фольклор 1995: 12), в иносказаниях именуется «родиной», «родником», «родилкой». Оно может вмещать в себя представителей животного мира («живет белочка», «бык большой залез»; в ней живет медведь, четыре зайца), птиц («галка себе гнездо свила», «завелся грач»), земноводных, насекомых и даже нечистую силу (чертей или чертенят). Агрессивная сущность vagin'bi, уподобляющейся то зверю, то птице, грозящей погубить или утопить мужчину, выступает и в иносказательных заменах видами вооружения (автомат, двустволка, миномет, мортира и др.). Карнавальная природа частушек проявляется в гротесковых картинах, часто построенных на антитезе гиперболы и литоты, например: «на вечерке — лев, а в постели — мышь» или жалоба: «Был могучий дуб, стал — пень осиновый». Но если гипербола в любовных частушках связана преимущественно с чувствами, то в эротических частушках чаще всего — с размерами гениталий. В любовных частушках важную композиционную роль играют зачины, которые связаны с тематикой частушки и вызывают определенное эмоциональное состояние, причем один и тот же зачин бывает свойствен целому ряду частушек. Так, например, широко распространенный зачин «С неба звездочка упала» привлек внимание многих ученых (Д.К. Зеленина, Ю.М. Соколова, А.И. Кретова, И.А. Зырянова и др.). С одной стороны, ими было отмечено сохранение во многих частушках с этим зачином традиционной символики: упавшие и погасшие звезды — признак горя, печали, утраты. С другой стороны, можно наблюдать много примеров нарушения традиционной символической связи. Думается, это явление нельзя объяснить только тем, что народ «забыл первоначальное значение симво- 117
ла» (Кретов 1956: 134) или что поэтический образ исчерпал себя. Сохранение традиционной символики и ее нарушение в целях «создания комического и сатирического эффекта» (Баранов 1962: 232) — сложный процесс, на который указал еще Ю. М. Соколов: «иногда связь образа-символа и всего содержания частушки совершенно явственная, иногда она затуманена, иногда же превращается лишь в пародийную игру слишком приевшихся шаблонов» (Соколов 1941: 406). В эротических частушках символические зачины отсутствуют или имеют пародийный характер: С неба звездочка упала Прямо милому в штаны. Хоть бы всё там оторвало, Лишь бы не было войны. Пародийность может заключаться в эффекте неожиданности (в зачине — часть популярной песни или частушки, а в концовке — замена всем известного фрагмента на обсценный): Хороша я, хороша, Хорошо одета. Никто замуж не берет, А ебли все лето. Последняя строчка здесь заменила слова «несмотря на это». Или в другой частушке после зачина: «Лучше нету той минуты...» вместо ожидаемого «когда милый мой придет» появляется «когда миленький ебет». К настоящей статье прилагается 327 не публиковавшихся ранее частушек из собрания А.Д. Волкова (дополняющих двухтомник 1999 г.), сгруппированных в 37 разделов по общим (или достаточно близким) зачинам. Большинство из этих зачинов также имеет пародийный характер по отношению к известным «скромным» двойникам: «Я не знаю, как у вас», «Ой, барыня, барыня», «Ну и времечко настало», «Во саду ли, в огороде», «Вот окончилась война» и некоторые другие. ПРИМЕЧАНИЯ 1 Неподцензурная русская частушка /Сост. В. Кабронский. Нью-Йорк, 1978; Новая неподцензурная частушка / Сост. В. Козловский. Нью-Йорк, 1982. 2 Ссылки на издание: Волков 1999 далее даются в тексте с указанием номера частушки. 118
3 Для мужчины срок запрета вступать в новый брак был короче, чем для женщины, или вообще не соблюдался, если на его иждивении были малые дети (Славянские древности 1995: 295). 4 Кума - крестная мать по отношению к родителям крестника и к крестному отцу; кум - крестный отец по отношению к родителям крестника и к крестной матери. ЛИТЕРАТУРА Баранов 1962 — Баранов С.Ф. Русское народное поэтическое творчество. М., 1962. Бахтин 1966 — Бахтин B.C. Русская частушка//Частушка. М., 1966. Волков 1999 — Заветные частушки из собрания А. Д. Волкова / Изд. подготовила A.B. Кулагина. В 2 т. М., 1999. Горелов 1965 — Горелов А. Русская частушка в записях советского времени ^Частушки в записях советского времени. Изд. подготовили З.И. Власова и A.A. Горелов. М., 1965. Дранникова 1994 — Дранникова Н.В. Формирование частушки как один из этапов развития народной поэзии (на материале Архангельской области). Дисс... канд. филол. наук. М., 1994. Елеонская 1914 — Сборник великорусских частушек/Под ред. E.H. Елеон- ской. М., 1914. Жельвис 1997 — Желъвис В. И. Поле брани: Сквернословие как социальная проблема. М., 1997. Кавторин 1992 — Озорные частушки (с «картинками») / Сост. В. Кавто- рин. СПб., 1992. Кретов 1956 — Kpemoe А. И. К вопросу о символике в современных частушках //Изв. Воронежского гос. пед. ин-та. Т. 21. 1956. Рождественская и Жислина 1956 — Русские частушки / Предисловие и отбор текстов H.H. Рождественской и С.С. Жислиной. М., 1956. Русский Декамерон 1993 — Русский Декамерон: Сборник / Вступ. ст. А.И. Скворцова. M., 1993. С. 205 - 214. Русский эротический с}юльклор 1995 — Русский эротический фольклор: Песни. Обряды и обрядовый фольклор. Народный театр. Заговоры. Загадки. Частушки/Сост., научная редакция А. Л. Топоркова. М., 1995. Селиванов 1987 — Селиванов Ф.М. Частушка и былина^ Симаков и народное творчество. Калинин, 1987. Симаков 1913 — Симаков В.И. Сборник деревенских частушек. Ярославль, 1913. Славянские древности 1995 — Славянские древности: Этнолингвистический словарь / Под. ред. Н.И. Толстого. В 5-ти т. Т. 1: А — Г. М., 1995. Соколов 1941 — Соколов Ю.М. Русский фольклор. М., 1941. Флоренский 1909— Флоренский П.А. Несколько замечаний к собранию частушек Костромской губернии Нерехтского уезда // Собрание частушек Костромской губернии Нерехтского уезда. Кострома, 1909. 119
ПРИЛОЖЕНИЕ I 327 ЧАСТУШЕК ИЗ КОЛЛЕКЦИИ А. Д. ВОЛКОВА Я НЕ ЗНАЮ, КАК У ВАС Я не знаю, как у вас, А у нас в Японии1 Два врача в пизду глядели Ничего не поняли. (9)2 Я не знаю, как везде, А у нас в Рязани Врачи глянули в пизду, А она — с глазами! (1) Я такого не видал, Кроме, как в Иваново: Врачи целочки блядям Смастерили заново. (9) АХ, ДУРА, ДУРА Я Ах, дура, дура я, Дура из картошки, Дура, я ему дала, Протянула ножки. (10) Ох, дура, дура я, Дура из арбуза, Дура, я ему дала — Теперь большое пузо. (7) 6 Ох, дура, дура я, Дура из помойки — Дала ему, а теперь вот На больничной койке. (7) 7 Ну и дурочка я, Дура на окошке: 1 Название квартала в г. Долгопрудном. 2 В скобках приводятся номера источников частушек, указатель которых помещен в конце Приложения I. Дала дроле только раз, Теперь — мандавошки. (10) 8 Ох и дура я была, Дура из пшеницы: Надавалась и лечусь От триппера в больнице. (Ю) 9 Ну какая ж дура я, Дура у горелки: Меня дроля улестил — Осталася без целки. (10) 10 Ну и дура, дура я, Дура из-под печки, Зачем я ему дала Сразу после «течки»? (10) 11 Ой, дурочка я, Дура из-под качки, Я хуястому дала — Хожу враскорячки. (1) 120
12 Хоть и дурочка я, Но зато с обновой: Не жалею, что дала — Его хуй дубовый! (2) 13 Ну и дурочка я, Дурочка с настила: Согласилась и дала, А денег не спросила. (4) 14 Ой, бабы, дура я, Дура из гороха... Зачем я ему дала?- Он ебётся плохо. (1) 15 Ох, и дура, дура я, Дура из капусты, Пожалела, что дала: Где был хуй — там пусто! (4) 16 До чего же дура я, Дура из сарая: Не посикавши дала — Теперь пизда сырая. (3) ГОВОРЯТ, ДЕВЧАТА - ДУРЫ 17 Говорят, девчата — дуры. Нет, ребята — дураки: Девки плачут с недоёбу — Они дрочат в кулаки. (2) 18 Ну какие ж девки дуры? Это парни — дураки: Они носят хуй без дела — Только ими трут портки. (1) 19 Девки вовсе и не дуры, А вот парни — мудаки: Хуй с вершок, а нас ругают, Будто пизды глубоки. (14) 20 Наши девушки умнее, Чем ребята-дураки: И бахвалятся, но в брюках Не хуй, а червяки. (9) 21 Говорят, девчата — дуры. Нет, ребята — дураки: Жрут, как кони молодые, А ебут, как старики, (іб) 22 Ну какие же, девчата, У нас парни — дураки: Им пизду хоть на нос вешай - Отмахнутся, вахлаки. (5) 23 Ой, ребята, мы не дуры, А вы — просто мудаки: Нам нужны хуй такие, Чтобы взять в обе руки! (12) 24 Вовсе девушки не дуры, А хахали — дураки: В пизде чуть не утонули, Хоть и были моряки. (И) 121
25 Девушки у нас — не дуры, А вот парни — дураки: Все хуи пообрезали И назвали «кутаки». (12) 26 Ох, какие же, девчата, У нас парни — бедняки: На пизду валюты нету — Дрочат хуй за пятаки. (10) ОИ, БАРЫНЯ, БАРЫНЯ 27 33 Ой, барыня, барыня, Сударыня-барыня! Какая барыня ни будь — Всё равно её ебут! (13) 28 Ой, барыня, барыня, Сударыня-барыня! Барыня крупу драла, Барыня попу дала. (15) 29 Ох, барыня, барыня, Сударыня-барыня: Хоть ты блядь валютная — Пизда неуютная. (10) 30 Ну, барыня, барыня, Сударыня-барыня: Ты за доллары даешь, А рублями не берешь. (И) 31 Хитрая ты, барыня, Сударыня-барыня! Обманула: дать — дала, А вот замуж не пошла. (16) 32 Ой, барыня, барыня, Пропойца-барыня: Я вином тебя поил, А ебать другой водил. (17) Ох ты, моя барыня, Сударыня-барыня: В пляске просто ты огонь! От манды вот только вонь. (2) 34 Куда же ты, барыня, Сударыня-барыня ? К хуястым поперла — Пизду в кровь натерла. (6) 35 Ох, барыня, барыня, Сударыня-барыня: Ты ловила пескарей, А поймала ебарей. (1) 36 Ох, барыня ты моя, Богомольная моя, Хоть мясо не ела, Но с хуем не говела. (3) 37 Ой, барыня, барыня, Чья же ты, сударыня? Тебя ебли грузины Всего за апельсины. (9) 38 Ой, барыня, барыня, Сударыня-барыня, Ты поедешь на курорт, А оттуда — на аборт. (15) 122
ОЙ, СНЕГ-СНЕЖОК 39 Ой, снег-снежок, Белая метелица, Если хуй не стоит — Хули канителиться? (9) 40 Ой, снег-снежок, Белая метелица, Напилась и наеблась — И самой не верится. (7) 41 Ой, снег-снежок, Белая метелица, Когда милка выпьет лишку — Пизда на две делится. (12) 42 Ой, снег-снежок, Белая метелица, По плечу кто Олю хлопнет — Под того подстелется. (8) 43 Ой, снег-снежок, Белая метелица, Пизды моют купоросом, А известкой — белятся. (4) 44 Ой, снег-снежок, Белая метелица, Жив миленок, а хуй — умер: Даже не шевелится... (17) 45 Ой, снег-снежок, Белая метелица, Дала милая армяну — Теперь не рассерется. (12) 46 Ой, снег-снежок, Белая метелица, Кое-как милый ебет, Когда опохмелится. (5) 47 Ой, снег-снежок, Белая метелица, Пока хуй в пизду засунет — Сорок раз прицелится. (5) 48 Ой, снег-снежок, Белая метелица, Как увидит пизда хуя — Сразу же ощерится! (7) 49 Ой, снег-снежок, Белая метелица, Милка Бобику дала — Теперь вот-вот ощенится. (2) 50 Ой, снег-снежок, Белая метелица, Мил три года ебет, Но никак не женится. (8) АХ, МИЛКА МОЯ 51 Ах, милка моя, Шевелилка моя: Себе секель шевелишь, А мне трогать не велишь. (1) 123
52 Ох, милая моя, Дура синепупая, Не даешь потрогать секель — Будешь девка глупая. (1) 53 Ах, милашечка моя, Где чернильница твоя? Выну ручку из порток — Разрисую весь пупок! (1) 54 Ой ты, милая моя, Чем ты недовольна? У нас мельница своя — Смелем добровольно. (1) 55 Ох, милка моя, Чистая гагара, Давай ляжем друг на друга — Сделам кочегара. (15) 60 Пароход плывет по речке, За ним сзади пенный след. На мне хиленький женился, Потому ебет — сосед. (9) 61 Пароход плывет по речке, Капитан на мостике. Знала трех — у них хуи С крысиные хвостики. (18) 62 Пароход плывет по речке И прерывисто гудит. Гляну к парню ниже пояса — Моя пизда зудит. (16) 56 Ох, матанечка моя, Без портянок хожу я, Без портянок, без порток, Весь наружи «молоток». (2) 57 Ох, задрыга ты моя, Я в тебя втютерился И всю ночку без порток С тобой канителился. (1) 58 Нехалявая моя, Что ты обижаешься? После ебли никогда Ты не подмываешься. (4) 59 Ох ты, милая моя, Девушка барачная, У тебя, что ни ночь — Постелька новобрачная. (7) 63 Пароход плывет по речке, Дым пускает к небесам. Если муж меня ревнует — Пусть досыта ебет сам! (10) 64 Пароход плывет по речке, А на палубе толпа: Проезжают мимо места, Где козел ебет попа. (И) 65 Пароход плывет по Волге, А кто-то упал за борт. Легкомысленно ебалась И иду вот на аборт. (10) ПАРОХОД ПЛЫВЕТ ПО РЕЧКЕ 124
бб Пароход плывет по Волге, И везет полезный груз: Там хуи чуть не по метру И муде с большой арбуз! (8) 67 Пароход плывет по речке, Дым относит ветерок. Там плывет с курорта милка И везет мне трипперок! (4) 68 Пароход плывет по речке И на мель наткнулся. Я упал на милку с полки — Хуй в пизду воткнулся. (11) АХ ТЫ, КРАЛЕЧКА МОЯ 69 Ах ты, кралечка моя, Дорогая кукла, Отчего же у тебя Спереди припухло? (10) 70 Ненаглядная моя, Ночуй ночку у меня: Через ночку будет дочка, Лита-катана в тебя! (15) 71 Ох ты, милочка моя, Восковая свечка, Пойдем сделаем с тобой Живого человечка. (1) 72 Расхорошая моя, Я в тебя влюбился. До того хуй достоялся — В камень превратился! (7) 73 Ах ты, кралечка моя, До чего влюбился я: Вот-вот яйца мои лопнут - Распирает малафья! (9) 74 Раскрасавица моя, Милая игрушка, Поиграем в папки-мамки — Ты ведь не старушка. (9) 75 Принцесса моя, Юбочка до сраки, Хочешь — поебу в кровати, Хочешь — в буераке? (10) 76 Канареечка моя, Что ты задрожала? Или хуя в руках Давно не держала? (8) 77 Как ты, кошечка моя, Опростоволосилась: Ты такому кобелю Сама на хуй бросилась... (7) 78 — Ах ты, пышечка моя, Чем забраковалася? — Жопа в баню не вошла — Не парена осталася. (9) 125
79 83 Недотрога ты моя, Я тебя потешу: Найду дохлую собаку, На пизду повешу. (9) 80 Ох, кукушечка моя, Ты не смыслишь ни хуя: Пусти пизду в оборот — Получай с нее доход! (10) 81 Ты, конфеточка моя, Со мной — недотрога! А кто замуж не возьмет — С тем ебешься много. (9) 82 Пампушечка ты моя — Вымя, как у телки! Или парни заебут, Иль зарежут волки. (И) 87 Ах, ребята, вы ребята, Буйные головушки, Если девки не дают — Просите у вдовушки. (15) 88 Ах, ребята, вы ребята, Сами себя губите: Вы ебите нас почаще — Помилее будете. (И) 89 Несмышленые ребята, Куда торопиться? Вам в ебле, сказал Ленин, Учиться и учиться! (10) Развеселая моя, На пизде — наколка: На одной губе — «Иван», На другой — «Николка». (И) 84 Ты, бедовая моя, Не увлекайся водкой. Лучше чаще пизду мой — Воняет селедкой. (10) 85 Ох, забавушка моя, Иль ты заблудилась? На чужой хуй голой жопой Часто ты садилась. (9) 86 Ох ты, скромница моя, Вот тебе акация! Не ходи в короткой юбке: Это — провокация!.. (12) 90 Недоделанные парни, Ну, куда же вас таких? Одну еле насытите... Мы выдержим семерых! (6) 91 Недогадливые парни, Черти полосатые, Если б мы легко давали — Были б неженатые. (5) 92 Знаете, хвальбушки-парни, Вам природа не простит: Что твердело бы, как палка, То — беспомощно висит. (7) АХ, РЕБЯТА, ВЫ РЕБЯТА 126
93 Ой, ребятушки-ребята, Вы — кусты ореховы: Пизды рядом, штабелями Вы куда поехали?! (14) 94 Никудышные ребята, Хуи ваши гнутые... Чем такие импотенты, Лучше — чеканутые. (2) «. 95 Парни нашего села — Ебари хуевые: Хуи ваши как лапша, А нам нужны дубовые! (13) НУ И ВРЕМЕЧКО НАСТАЛО 96 Ну и времечко настало — Настоящая беда: Я поймал красу-русалку, А хуй сунуть некуда. (5) 97 Ну и времечко настало — Пишут рукой левой. Блядью быть куда почетней, Чем старою девой! (14) 98 Ну и времечко настало — Господа-товарищи: Хуя — пенисом зовут, А пизду — влагалищем. (19) 99 Ну и времечко настало — Хоть родная мать убей: До десятого колена В роду — бляди из блядей! (3) 100 Ну и времечко настало — Хоть гулять не выходи: Что ни шаг — то педерасты, Проституток — пруд пруди! (11) 101 Ну и времечко настало — Хоть ложись живая в гроб: Милый далеко не хилый, Но ни разу не поеб! (17) 102 Ну и времечко настало — Господа-товарищи: Подходящее садило Хотя днем с огнем ищи. (19) ВО САДУ ЛИ, В ОГОРОДЕ 103 Во саду ли, в огороде Вырос аленький цветок. Тут меня за пайку хлеба Старшина в кусты сволок. (3) 104 Во саду ли, в огороде Выросла орешина — От корней и до вершины Хуями увешана. (12) 127
105 Во саду ли, в огороде, Где валяются дрова, Разрослася непомятая Ебливая трава. (14) 106 Во саду ли, в огороде Выросла диковина: Не арбуз, не огурец — С залупою морковина! (13) 107 Во саду ли, в огороде, Где владения мои, Пизда грядки поливала, И там выросли хуи. (17) 108 Во саду ли, в огороде В деревушке Ритатуй, 112 В санатории была Имени Мичурина... Так и знала, отъебут — Прямо сердце чуяло. (16) 113 В санатории была, Но деньжат не огребла: Там дают за поебок Всего спичек коробок. (15) 114 В санатории была — Не только лечилась: Я и в гребле, я и в ебле Классно отличилась! (19) Девка дергала морковку, А оттуда вылез хуй! (17) 109 Во саду ли, в огороде Оказался я в беде: Посадили там капусту — Выросли одни муде... (14) НО Во саду ли, в огороде Вырастала редька. Ребят много за мной ходит, А ебуся редко, (б) 111 Во саду ли, в огороде Растет у нас роза. А меня за трудодни Ебут полколхоза! (14) 115 В санатории была, Лечилась, веселилась! А приехала домой — В роддоме очутилась. (16) 116 В санатории была, Солнышком лечилась! Гонореей от него, Конечно, заразилась. (12) 117 В санатории была — Там блюла диету: Лишь на брюхо потолстела Через пищу эту. (15) В САНАТОРИИ БЫЛА 128
118 В санатории была Хоть зимою лютой — Полну сумочку набила Твердою валютой! (10) 119 В санатории была — Не пила, не ела: Да и некогда мне было — Еблась то и дело! (12) 120 В санатории была, На море купалась: Полметровая рыбешка Мне в пизду попалась. (11) ВСЕ РЕБЯТА ПОЖЕНИЛИСЬ 121 Все ребята поженились, Не женат лишь я хожу. Не сосватаю девчонку — Хуй на узел завяжу! (14) 122 Все ребята поженились, А мне впору быть в гробу: На деревне двадцать девок! Разве всех переебу?! (4) 123 Все ребята поженились, Я невесту не найду: Ну какая дура выдержит Метровую елду? (17) 124 Все ребята поженились, А я просто хожу так: Прокормить жену — десятка, Поебать бабу — пятак. (6) 125 Все ребята поженились, А мне хоть бы рябую. А то в кровь об кирпичи Залупу я корябаю. (17) 126 Все ребята поженились, А теперь все каются: Хуй не знает переменки, Чем есть — тем питается. (4) 127 Все ребята поженились, А хорошего что в том? «Наебемся» на работе, А пизда — уже потом... (18) 128 Все ребята поженились, Ну а мне на то плевать! Они на жен будут работать, А я жен ихних ебать! (3) 129 Все ребята поженились, Ну а я и не тужу: Давать девки перестанут — Я телушке засажу! (6) 5 Эрос и порнография 129
ВОТ ОКОНЧИЛАСЬ ВОЙНА 130 Вот окончилась война, Настала победа. В селе есть один лишь хуй, Да и тот — у деда. (3) 131 Вот окончилась война, Бабы встрепенулись: Без ног, без рук, без хуя Ебари вернулись! (14) 132 Вот окончилась война, Уцелевшим рады! Хоть и хуй не стоит — Зато есть награды! (3) 133 Вот окончилась война, ППЖ вернулись. В тылу ебари от них Все поотвернулись. (3) 134 Вот окончилась война, Радуйся, пизденка! Хоть по карточкам бы дали Четверть мужичонка... (19) 135 Вот окончилась война, А я рада едва ли: Ведь осколочком у мужа Весь хуй оторвали. (3) 136 Вот окончилась война — Летние денечки! Накопилось у солдат Малафьи по бочке! (16) 137 Вот окончилась война, Вернулись ребята: Нет руки или ноги Иль елда горбата... (16) 138 Вот окончилась война, Девчата вернулись В орденах все, но ребята От них отвернулись. (И) 139 Вы, глазки мои, Поглядите на хуй: Все стоят перед пиздой, Как кремлевский часовой, (б) 140 Ох вы, глазки мои, Что-то замутилися? За чувствительное место TT —, ,„, „~,.„~~І /оч ВЫ, ГЛАЗКИ МОИ 141 Парни ухватилися! (8) Ну и глазки мои, Карие, моргучие. Мне всегда хуй по вкусу, Но только — могучие! (4) 142 Что вы, глазки мои, Стыдливо поникли? Хуй маленький вас смутил К большому привыкли. (5) 130
143 Ох, глазки мои, Сколько в вас желания! Как увидите ребят — Для пизды страдания! (И) 144 Ой, глазки мои, Сколько в вас задора! Любите, чтоб хуй входил В пизду до упора! (8) 145 Вы, глазки мои, Зелёно-голубые. 148 Выхожу плясать на круг, Чем же хуже я подруг? Всех давно уже ебут, А я с целочкой всё тут. (19) 149 Выхожу плясать на круг, Милке поклонюся: — Если "Волгу" не куплю — На хую примчуся! (10) 150 Выхожу плясать на круг, Хоть не балерина. Ебать можно на камнях — Сама как перина! (Ю) 151 Выхожу плясать на круг, Знаю — не подгажу! Кто, ребята, перепляшет — Под того и ляжу. (16) Я в хуях — не привереда: Подойдут любые! (Ю) 146 Ну и глазки мои, Просто нахалюги: Отняла хуй без стесненья Из рук у подруги. (17) 147 Что вы, глазки мои, Сильно покраснели? Не то срать, не то ебаться Сильно захотели? (8) 152 Выхожу плясать на круг, Чтобы сракою вильнуть: Недогадливым ребятам Насчет ебли намекнуть. (16) 153 Выхожу плясать на круг, Потрясу сисенками: Не поймете мои чувства — Будьте поросенками! (16) 154 Выхожу плясать на круг, Вызову миленка. Если после поебет — Значит, есть силенка! (6) 155 Выхожу плясать на круг, Со частушки матом. Не понравится парням — По мудям — ухватом! (16) ВЫХОЖУ ПЛЯСАТЬ НА КРУГ 5* 131
156 Выхожу плясать на круг, Дайте больше места! 157 Играй, гармонист, Играй веселее, Чтобы девушки на еблю Были подобрее. (4) 158 Играй, гармонист, Не жалей планки: Пусть честные веселятся, Но не пиздарванки. (16) 159 Играй, гармонист! Врут: «Гармонь не в моде!» А пластинки, как гандоны, Лепят на заводе. (18) 160 Играй, гармонист, Посильней наяривай! Прежде чем ебать — пизду Кипятком ошпаривай. (18) 161 Играй, гармонист, Весели мне душу: 166 Гармонисту за игру, Ну а мне — за пляску: Ему — писку волосату, Мне — гандонов связку. (19) Двоих уже родила, А все еще — невеста... (5) Я сегодня своей милке Девственность нарушу! (5) 162 Играй, гармонист, Я поразвлекаюсь. Если триппер подцеплю, То не испугаюсь! (16) 163 Заиграл гармонист, Я в ладоши хлопнула, Потом сильно так плясала — Сама целка лопнула. (16) 164 Играй, гармонист, Только не ленися. Девки так тебе дадут — Только не женися. (16) 165 Играй, гармонист! Иль озябли пальцы? Если хуй не стоит — Отрезай уж яйцы... (14) 167 Гармонисту за игру Я платочком пот утру. Утру и пониже, Если нет там грыжи. (16) ИГРАЙ, ГАРМОНИСТ ГАРМОНИСТУ ЗА ИГРУ 132
168 Гармонисту за игру Мое уважение! А где надо — я приму Любое положение! (14) 169 Гармонисту за игру Два вымпела и значок. Я б дала, что слаще меда, Да не хочет, дурачок. (16) 170 Гармонисту за игру Коньяка бутылку. А играть как заленится — Хуем по затылку! (17) 171 Гармонисту за игру Премия два раза: Сиськи, как коровье вымя, Пизду — шире таза! (8) 172 Гармониста за игру Чтоб ждала награда: Триппер, сифилис, бабон И мандавошек стадо! (1) 173 Гармонисту за игру Папирос пачку. О ком частушки пропою — Простите за подначку. (7) 174 Гармонисту за игру — Ягоду малину. А в постель к тебе пришлю Бабку Акулину! (18) 175 Говорила я миленку, Не еби через плетень: В хуй заноза попадется — Загремишь на бюллетень. (9) 176 Упрекала я миленка: Не проси при всех, мудак, — Все замучают советом: То — не эдак, се — не так. (9) 177 Я дролечке говорила: Сейчас мода уж не та — Ебать даром дают дуры, У кого башка пуста. (18) ГОВОРИЛА Я МИЛЕНКУ 178 Говорила я миленку: «Ты порядочек блюди — Если хочешь поебаться, Без гандонов не ходи». (9) 179 Недовольна я миленком: «Ну какой же ты дурак — У меня пизда пустая, А ты хуй суешь в кулак». (7) 180 Я спросила у миленка: «Ну, скажи, чего ты ждешь? За тебя друг снимет сливки — Ты помоечки попьешь!» (19) 133
181 Говорила я миленку: «Ну какой же ты телок: При тебе же твой товарищ Меня в кустики сволок». (1) 182 Говорю не раз миленку: «На свидание идешь — Принеси лучше бутылку. А ты мне цветы несешь...» (7) 183 Я заметила миленку: «Зубы чистить надо! Изо рта говном воняет У тебя, у гада». Я МИЛЕНОЧКУ СКАЗАЛА 184 Я миленочку сказала: «Подработать я иду: Если твердая валюта — Стерплю мягкую елду». (13) 185 Я миленочку сказала: Раньше свадьбы — не мечтай! А он взял меня обманом, Говорит: «Примерить дай». (1) 186 Я миленку говорила: «Ты, чем хочешь, тем торгуй, Но по пьяни иль ошибке Не продай только свой хуй». (2) 187 Я миленка научила, Чтоб штаны он не снимал. Застал батя и по сраке Ремнем дролю отхлестал. (15) 188 Я миленка упрекала: «Ночи врозь, а вместе дни: Ты с другими наебешься, А мне — выжимки одни». (16) 189 Я миленочку сказала: «Не клянись и не люби, А любовь — в кино, в романах. Без любви хоть поеби!» (9) 190 Я миленочку сказала: «Не ссы против ветра: Как застудишь ты свой хуй — Отрежут полметра». (16) 191 Свому дролечке сказала: «Не ходи по лужам. За пизду будешь хватать, Когда станешь мужем!» (5) 192 Говорила дроле я: «Горохово чучело! Меня скромность твоя До смерти замучила...» (4) 134
ои, мил, ты мои мил 193 Ой, мил, ты мой мил, Не еби в мороз у вил, А еби меня в тепло — Чтоб по ляжкам потекло. (1) 194 Ой, мил, ты мой мил, Ты зачем муде побрил, Купил политани? Значит, был у Тани! (19) 195 Ой, мил, ты мой мил, За что меня разлюбил? С пизды пенки первый снял, А потом к чертям послал. (4) 196 Ой, мил, ты мой мил, Чтоб ты подавился! Полез пьяный на меня — С кровати свалился. (19) 197 Дорогой ты мой миленок, Я тебя приворожу. Если это не поможет — Хуй на узел завяжу! (15) 198 Дорогой ты мой залетка, Ну, какой ты молодец: Хуй свернулся, как вареный, — В пизду сунул огурец. (7) 199 Ой, мил, ты мой мил, Не ебал, а лишь дразнил. Чем такому дураку — Лучше дам я ишаку. (12) 200 Ой, мил, ты мой мил, Чем меня ты накормил? Живот больше вдвое! — Что там в нем такое?.. (1) 201 Ой, мил, ты мой мил, Меня водкой напоил, Задрал юбку, трусы снял, А куда надо — не попал... (3) ГОВОРЯТ, Я БОЕВАЯ 202 Говорят, я боевая. Уверяю, что не врут: Если я не пожелаю — Вчетвером не уебут! (б) 203 Говорят, я боевая. А иной нельзя и быть! Разберут ребят, кто смелый, — Что ж, неёбаной ходить?! (10) 204 Говорят, я боевая. Это просто враки: Просто в рожу дам тем, кто Дотронется до сраки! (15) 205 Говорят, я боевая. Это нынче в моде. Хоть я замужем давно — Пизда на свободе! (И) 135
206 Говорят, я боевая. Ну какой же во мне бой? Просто я дала по харе, Когда щупал «голубой». (9) 207 Почему я боевая? Иль что делаю не так? Ебут смелых за валюту, А скромненьких — за пятак. (9) 208 Говорят, я боевая. Слава Богу, что не блядь. А не то у всех замужних Могла шухеру нагнать. (17) 209 Говорят, я боевая. А чего греха таить? Я у самой лучшей бляди Могу ебаря отбить! (14) 210 Я бедовая девчонка, А миленок мой дурак: Честь девичью мне нарушить Не решается никак... (17) 211 ДЕВКИ В ОЗЕРЕ КУПАЛИСЬ 215 Девки в озере купались И поймали рака. Целый день они копались: Где у рака срака? (1) 212 Девки в озере купались, Поймали соменка. Примеряли все по нем: Впору ли пизденка? (4) 213 Девки в озере купались — Трусики посияли. Но зато пиздою рыбы На уху поймали! (7) 214 Девки в озере купались, Совсем оголилися: Кто сиськами, а кто жопой Ребятам хвалилися. (16) Девки в озере купались, Наскочили на сучок. Об него пиздою терлись - Думали, что мужичок. (1) 216 Девки в озере купались. Вместе с ними пацаны. Когда стали одеваться — Перепутали штаны. (2) 217 Девки в озере купались В чем их мама родила, А ребята им устроили Веселые дела. (5) 218 Девки в озере купались, А вода холодная. «Поеби меня, миленок: Ведь пизда голодная!» (7) 136
219 Девки в озере купались, А у берега — родник. Берегите, девки, целки — Я — мальчишка озорник! (6) ДЕРЕВЕНСКИЕ ДЕВЧАТА 220 Деревенские девчата Всем интересуются: Жеребец ебет кобылу, А они — любуются! (14) 221 Деревенские девчата Зажили теперь богато: На пизде вместо волос Стали сеять рис, овес! (14) 222 Деревенские девчата — Лучшие хозяюшки: Своим милым на хуй вяжут Тепленькие варежки. (19) 223 Деревенские девчата — Тихие и скромные, Но хуи-то выбирают Длинные, огромные! (19) 224 Деревенские девчата Трусики не носят И ребятам еть дают, Когда те попросят. (4) ИЗ КОЛОДЦА ВОДА ЛЬЕТСЯ 225 Из колодца вода льется, А похожа на мочу. Ко мне, бляди! Я вас целкой Притворяться научу. (1) 226 Из колодца вода льется, Кто пьет — раскорячится. Хую пизды надоели — Как увидит — прячется. (16) 227 Из колодца вода льется — Пойду и напьюся. Если муж приходит пьяный, С другими ебуся! (4) 228 Из колодца вода льется, И не черпает никто. Не еби, милый, на травке — Подстели свое пальто. (14) КАК НА НАШЕЙ НА ПЕЧИ 229 230 Как на нашей на печи Как на нашей на печи Ебливые кирпичи: Бабка с дедом грелась. Кто на печку глянет — У ней юбка заголилась Всех на еблю тянет. (1) Деду захотелось. (1) 137
231 Как на нашей на печи Волшебные кирпичи: Влез туда столетний дед — Хую стало двадцать лет! (9) 232 Как на нашей на печи Шепчет бабке дед: «Молчи! Хуй тепла набрался И на пизду поднялся!» (9) 233 Как на нашей на печи Парень скоблит кирпичи — 236 Как у нашего двора Воробышки прыгают. Мою милочку ебут — Только ножки дрыгают. (1) 237 Как у нашего двора Выросла крапива. Хорошо б из хуя лилось Не моча, а пиво!.. (7) 238 Как у нашего двора Травка зеленеет. Парень девку еб при всех — Она не краснеет. (11) 239 Как у нашего двора Огромная лужа! Семерых я родила И всех — одна, без мужа! (5) Не башкою глупою, А своей залупою. (2) 234 Как на нашей на печи Еблись тараканы, А мы с милкой не еблись — Оба были пьяны... (16) 235 Как на нашей на печи Мы зимой спасаемся: Тремся с Юрой друг о друга Теплом наслаждаемся! (17) 240 Как у нашего двора Зацвели акации. Хоть бы выиграть раз хуй Мне по облигации. (И) 241 Как у нашего двора Кустик зеленеет. Ебет миленький по часу — Даже не вспотеет! (14) 242 Как у нашего двора Торная тропинка. Хуй — конфетка не простая, А в ней есть начинка! (7) 243 Как у нашего двора Петух топчет курицу. Меня, ебливую девчонку, Не пустят на улицу. (15) КАК У НАШЕГО ДВОРА 138
НА ДЕРЕВНЕ, НА КРАЮ 244 На деревне, на краю, Убогая хата. Там две пробляди живут, Их ебут ребята. (2) 245 На деревне, на краю, Ворота тесовые. Все равно их разобьем — У нас хуи дубовые! (1) 246 На деревне, на краю, Построена кузница. Там кузнец пизду заварит — Как целочка, сузится! (1) 247 На деревне, на краю, Цыгане стояли: На сто «рэ» милку надули И пизду украли. (7) 248 На деревне, на краю, Живет моя милка. НА ОКОШКЕ- 253 На окошке — два цветочка, Голубой да аленький. Никогда не променяю Большой хуй на маленький. (7) 254 На окошке — два цветочка, Желтенький и розовый. Мне не нужен хуй дубовый — Был бы хоть березовый. (7) Как иду я к ней на еблю — В кармане бутылка! (5) 249 На деревне, на краю, Жду я милую свою: Когда наебется — Так ко мне вернется. (7) 250 На деревне, на краю, Травку щиплет стадо. На корову бык залез — Милка смотрит, рада. (14) 251 На деревне, на краю, Всегда у нас вечерка. Раз залез я на одну — У ней пизда как терка. (4) 252 На деревне, на краю, Живет повитуха. Часто девки ходят к ней — И все — тихо, глухо... (11) ДВА ЦВЕТОЧКА 255 На окошке — два цветочка И оба завяли... Что нам смело не ебаться? Мы гандоны взяли! (7) 256 На окошке — два цветочка И ветки с бутонами. Девки, триппера не бойтесь — Ебитесь с гандонами! (15) 139
257 258 На окошке — два цветочка, Стебельки переплелись. Мы с милашкой не стерпели — В кинозале поеблись. (10) 259 На столе стоит букет, Поливать не надо. В двадцать лет сисек нет — Экая досада. (7) 260 На столе стоит букет — Принес мой миленок. В обхожденье — джентльмен, А в ебле — теленок. (8) 261 На столе стоит букет Из чертополоха. С еблей — очень хорошо, А без ебли — плохо. (И) 262 На столе стоит букет И завял немного. Целка сломана, хотя Следил папа строго! (11) 263 На столе стоит букет И пахнет приятно. 268 На столе стоит бутылка, А в бутылке молоко. Хорошо ты пляшешь, милка, — Только пузо велико. (15) На окошке — два цветочка, Роза и ромашка. Не краса мила ребятам, А моя подмашка! (12) Пизде — в ебле утешенье, Дураку понятно! (9) 264 На столе стоит и вянет Букет, мать его ети! Сейчас ебаря хорошего За тыщу не найти. (8) 265 На столе стоит букет: Для коня — клок сена. В ебле так же, как в еде, Нужна перемена. (8) 266 На столе стоит букет И медленно вянет. Я как выпью четвертинку — Так на еблю тянет. (8) 267 На столе стоит букет, Не в вазе, а в кружке. У дроли мизерный хуй — Отдам его подружке. (9) 269 На столе стоит бутылка, Пробкою заткнутая. С недоебу — милка злая, Добра — ебанутая. (7) НА СТОЛЕ СТОИТ БУКЕТ НА СТОЛЕ СТОИТ БУТЫЛКА 140
270 На столе стоит бутылка, А в бутылке самогон. Был бы ебарь как жеребчик, Еще лучше бы — как слон! (4) 271 На столе стоит бутылка, В ней есть на похмелку. Была б в девках поумнее — Продала бы целку... (10) 272 На столе стоит бутылка, Пробкою заткнутая. С недоебу моя баба Просто «чеканутая»!.. (8) 273 На столе стоит бутылка, Горлышко отбитое. Изъеблася моя милка И всеми забытая. (11) НИКОМУ ТАК НЕ ОБИДНО 274 Никому так не обидно, Как Анюте-сироте: Съела рыбину живую — Шевелится в животе. (11) 275 Никому так не обидно, Как Ивану-дураку: У невесты сиськи сзади, Пизда с жопой — на боку. (1) 276 Никому так не обидно, Как моей сестренке: Поиграла в дочки-мамки — Готовит пеленки. (10) 277 Никому так не обидно, Как моей матане: Не берут, бедную, замуж - Только зря хватали. (13) 278 Ох, обидно так обидно Пастуху, когда терпел: Он залез было на телку — Бык рогами наподдел! (15) 279 Никому так не обидно, Как нашей невесте: Не нашла у мужа хуй На обычном месте... (8) ОБЪЯСНИТЕ, ПОЧЕМУ ЖЕ 280 Объясните, почему же Не работает ликбез? Милка села на колени, А хуй тут же в пизду влез. 281 Объясните, почему же Не на что надеяться? (3) До того я изъебался — Еле хуй шевелится. (4) 282 Объясните, почему же Не могу я сам понять: Хуй подрос и залупился Пора девочек ебать? (12) 141
283 Объясните, почему же Не везет никак на мужа: В поле все, а мой милок Уперся хуем в потолок. (4) 284 Объясните, почему же? Рыбу я удила, А попался на живец Ленивый мудило. (17) 285 Объясните дураку мне: Чем пизда питается? Там всего лишь один зуб, Да и тот шатается... (13) 286 Объясните, почему же И как делу мне помочь? Мне милашка ввела норму: Дает только разик в ночь. (5) 287 Объясните, почему же Такое случается: Сядет миленький со мной — Штанина поднимается. (19) 288 Почему да отчего Прогнала я прочь его? Его дряблые муды Не годятся никуды!.. (1) ОТЧЕГО ДА ПОЧЕМУ Не дождавшися до свадьбы, Моя милка родила... (8) 289 Отчего да почему Трусы из мохера, Сами слазают с пизды, Как увидят хера? (15) 290 Отчего да почему Неважнецкие дела? 291 Отчего да почему: Мы просто потыкались. Исполнительные листья На меня посыпались... (4) 292 Отчего да почему Была милка скрытная? А в постели оказалась Просто ненасытная!.. (13) 293 Ебут милую мою, А я рядышком стою: Посмотреть хотелося, Как она вертелася. (1) ЕБУТ МИЛУЮ МОЮ 294 Ебут милую мою, Над обрывом, на краю: Боюсь, наебнется — Дурочкой вернется. (4) 142
295 Ебут милую мою, Она сверху на хую: Ловко получается — В вузе обучается! (14) 296 Ебут милую мою — Наготове я стою: Пизда лопнет от натуги — Дратвой я ее зашью. (1) 297 Ебут милую мою — А чего мне злиться? С другом хлебом и пиздой Надобно делиться! (17) 298 КОГДА БЫЛА МОЛОДА 299 Когда была молода, Еблива — куда там! Хоть в тюрьму меня запри - Убегу к ребятам! (1) Когда была молода, Красотой блистала! Изъеблась и в двадцать лет Старухою стала... (10) ТЮХ-ТЮХ-ТЮХ 300 Ой, тюх-тюх тюх, Раскалился мой утюг! К милочке приладил И ей пизду погладил. (4) 301 Абы, абы да кабы На хую росли грибы — Вот приманочка была б И для девок, и для баб! (7) 302 Ох-ти, ох-ти, Дырка на коо^те, А под юбкою дыра Не доводит до добра. (1) 303 А-ха-ха, а-ха-ха, Чем я, девочка, плоха? Есть и сися, и пупок, И пониже лоскуток. (11) 304 Тра-та-та, тра-та-та, С малым хуем маета: Летом ночь холодная — Когда пизда голодная. (7) 305 Ой, чок, чок, чок, Хуй повешу на сучок: Если девки не дают — Пусть хоть птахи поклюют. (7) 306 Ох, ну, ну, ну, На хую подковы гну! Пойду братову жену Через жопу жигану. (12) 307 Ой, кому, кому, кому Дам ебать по-модному: Сперва через жопу в рот, А потом — наоборот. (4) 143
308 Охи, охи, охи, У милашки — блохи: Не под печкою в избе, А в кудряшках на пизде. (14) 309 Ой, ку-ку, ку-ку, ку-ку, Сидит кукушка на суку: Всем она ответ дает — Кто по скольку в ночь ебет. (15) 310 Ой, шиши, шиши, шиши, Очень сильно не пляши: У тебя ведь, мой миленок, Оба яйца — болтыши. (12) 311 Трень-брень, трень-брень, Балалаечка, А у дроли болтыши — Оба яичка... (12) 312 Ой тук, тук, тук, Лопнут пуговицы брюк, Хуй порвет ширинку — Чтоб выебать Иринку. (8) 313 Мани, мани, мани Проебал я Тане, Когда стал чесаться — Купил политани. (8) 314 Чу-чу-чу, чу-чу-чу, Хуем мельницу верчу: Силу некуда девать — Не дают бабы ебать. (8) 315 Ой, тюх-тюх-тюх, Разгорелся мой утюг, А хуй горячее — Остуди скорее! (9) 316 Ой, тюх! Ой, тюх! Муженек мой — пентюх, А я баба ебкая И к тому ж не робкая! (9) 317 Ой, чу-чу, ой, чу-чу, По пизде хуем стучу: — Шире двери открывай И пусти Иуду в рай! (9) 318 Чок-чок-чок-чок, Хуй с башкой, а дурачок: Он с похмелья поутру Влез совсем не в ту дыру. (9) 319 Ой, чу-чу, ой, чу-чу, Я ебу кого хочу: Стоит хуй мой увидать — Ни одной не устоять! (10) 320 Чок-чок, пятачок! Хуй милого как сморчок. Хочет стать мне мужем — На хуя он нужен! (10) 321 Ох! Ах! Ох! Ах! Прячет милый в штанах Занятную игрушку — Красную макушку. (10)
322 325 Трах-трах-тарарах, Полюбил девку монах: Пока на ней уместится — Сто раз перекрестится. (10) 323 Ой, чун, чун, чун, А мой хуй — торчун: Кого облюбую — Ублажу любую! (И) 324 Ой, рюк, рюк, рюк, Выпирает хуй из брюк: Если в них прорвет дыру — Тут же со смеху умру! (11) Ох, топ, топ, топ, Укусил залупу клоп. Стал залупу я чесать — Захотелося ебать. (13) 326 Ах, ту-ту, ах, ту-ту, Поебал я — да не ту: Спутал бабку с девочкой - Была бабка целочкой! (13) 327 Тюх-тюх, тюх-тюх, Накалю сейчас утюг: Как миленький матюгом - Я — по яйцам утюгом! (9) ИСТОЧНИКИ ЧАСТУШЕК 1 - ПОЛОТЕБНОЕ - 1936-1938 гг. 2 - АЛТУФЬЕВО - 1939-1941 гг. 3 - ФРОНТ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ - 1941-1945 гг. 4 - ЛИАНОЗОВО - 1946-1947 гг. 5 - ЕГОРЬЕВСК - 1946-1947 гг. 6 - ТЮРЬМА - 1947-1948 гг. 7 - БИБИРЕВО - 1949-1953 гг. 8 - ВАГОНОРЕМОНТ - 1954-1959 гг. 9 - ДОЛГОПРУДНЫЙ - 1960-1980 гг. 10 - ХИМКИ - 1980-1988 гг. 11 - ДМИТРОВ - 1985-1991 гг. 12 - ДУШАНБЕ - 1983-1990 гг. 13 - ХЛЕБНИКОВ ЛМ. - 1979-1984 гг. 14 - ФИЛАТОВ К.П. - 1971-1973 гг. 15 - АКСЕНОВ И.И. - 1981-1983 гг. 16 - ЧИЖИКОВ В.Н. - 1970-1990 гг. 17 - ЧАЙКИН А. - 1973-1975 гг. 18 - ВАГОННЫЕ - 1971-1991 гг. 19 - В МОЛОЧНЫХ ОЧЕРЕДЯХ - 1993-1997 гг. 145
ПРИЛОЖЕНИЕ II ЗАМЕТКИ СОБИРАТЕЛЯ ОЗОРНЫХ ЧАСТУШЕК А.Д. Волков 1 — Полотебное, деревня Марчуковского сельсовета Рижского района Рязанской области. В этой глухомани дети, едва научившись говорить, никогда не спрашивают: «Мама, а что такое "хуй"?» Они уже знают, что это такое. Именно в общении с домашними животными дети невольно видят интимную жизнь и таинство рождения своих четвероногих и крылатых любимцев. И уж никакой «капустой» и «аистами» не заморочишь им голову об их происхождении. Да и первое услышанное ребенком матерное слово относится именно к домашним животным. Это не только у мужчин, но даже у женщин общий язык общения с животными. Он и не считается даже похабным. Да и животные его лучше понимают, чем нормальные слова. Но разврата в деревне во много раз меньше, чем в городе, да и мат там не употребляют безалаберно. Дети же, понимая значение матерных слов, никогда их не произносят до самого подросткового возраста, да и то не в смысле бранных слов, а на вечерках, где впервые в 1936 году я начал записывать озорные частушки. Молодежь собиралась, как только сойдет снег, возле моста через реку Полотебня на деревню Есаково. Сюда часто приходили ребята и девушки из окрестных деревень: Есаково, Волково, Хмелевое, Набережное, Подгорное, Горлово, Качикины хутора, Зезюлино, Березово, Хутор, барская Полотебня, Марчуки, Зезюлино, Березово, Таниново и даже за 8 километров из Бахаровки. Но это не значит, что в упомянутых селеньях не было своих мест для вечерок. Например, под горой Гаютино в деревне Хмелевое вечерки были и поболее нашей. Просто перемешивалась молодежь: сегодня кто-то пойдет сюда, а завтра — в другое село, потом — в третье и так далее. После войны вечерка собиралась возле бывшей мельницы у деревни Набережное. По мере моих сил попробую описать вечерку. Летние ночи коротки, а сумерки длинные. Пригонят пастухи стадо, подоят коров. Куры на насест посажались. А в избе суета: девушка — та наводит последний марафет. Краски — из мор- ковно-свекольного сока. Пудра — из древесной пыли-трухи, что поставляют жуки-точильщики так же, как и детскую присыпку. Причесывают волосы, заплетают косы, надевают лучшие наряды. А парни чистят до зеркального блеска сапоги салом с сажей. 146
Более расторопные заходят и поторапливают медлительных подруг или же своих товарищей. Ну а тут издали доносятся разливные аккорды гармошки. Даже в маленьком селенье имеется 2 — 3 гармошки. А играть умеет чуть ли не каждый второй парень. Все с легкостью определяют, кто и на чьей гармошке играет. Например, мой дядя (старше меня лет на 12) отлично играл на гармошке. Особенно славился переливами-переборами и аккордами на своей чрезвычайно звонкой гармошке. Цены бы не было такому хорошему гармонисту, если бы не его угрюмый и нелюдимый характер. Не знаю, по какой причине, но девушки его совсем не интересовали. Мы, подростки, с болезненным любопьггством наблюдали за каждой новой влюбленной парочкой. А мой-то дядя Саня постоянно у меня на виду! Где уж посторонним — я и то ни разу его не видел даже просто разговаривающим с девушкой. Ясное дело, что и «ломакой» он был невыносимым. Дома в каждую редкую в селе свободную минуту играл на гармошке так, что заслушаешься! Но стоило случайному прохожему замешкаться у дома, как дядя бросал гармошку. Вот потому, наверное, и девушки недолюбливали его. И все же приходилось им часто поступаться своей гордостью и униженно умолять его сыграть. Дело в том, что он на вечерки-то ходил со своей голосистой гармошкой. Но он никогда не играл «барыню», «Семеновну», «страдания». Зато знал уйму танцевальных мелодий и исполнял их виртуозно. А из плясовых признавал «полеч- ку», «краковяк», «кадриль» и тому подобные. Ну а как он играл с выходом «цыганочку», соперников у него не было нигде! Итак... в конце деревни заиграла гармошка. Как рано утром пастух собирает стадо звуком рожка и щелканьями кнутом, похожими на пистолетные выстрелы, так и гармонист собирает молодежь на вечерку мелодией «страдания». Пройдя деревню дважды из конца в конец, молодежь решает, куда пойти на вечерку: на местное излюбленное место или же в другую деревню. Решают повеселиться у нашего моста. Там всегда лежит несколько неприкосновенных бревен. Рассаживаются на бревнах и начинают петь «страдания», а потом — русские народные песни или наоборот. Затем начинаются танцы, которые переходят в пляски с частушками. Я еще только начал изучать литературу в школе, хотя стихами Пушкина зачитывался уже в 4-м классе, о фольклоре понятия не имел, а частушки буквально завораживали меня своим тонким, искрометным юмором. В эти четырех-, а то и двухстрочные «поэмы» можно было вложить столько смысла, чувства и задора, что в толстом романе не описать! 147
В свои 12 лет из меня никакими силами нельзя было выдавить слова мата, а вот частушки записывал дословно, не заменяя скверных слов многоточием, и очень тщательно прятал свои записи даже от неграмотных бабушки и мамы. Это же запретные слова! А с моралью было строго! Официальные чинуши твердо уверены, что матерные частушки развращают молодежь. А я считаю — все наоборот. Разве общепринятая сатира, юмор, высмеивающие и бичующие людские пороки, делают людей хуже? Так и матерные частушки только очищают душу от скверны, пороков, бичуя и высмеивая их много острее, чем при употреблении «благопристойных» слов. Без матерных частушек повсеместно не обходится ни одна свадьба в простонародье. Кстати, самый большой раздел в моей коллекции и составляют свадебные частушки: жених, невеста, целка, теща. Но разве сексуальные пороки распространены больше среди простого народа? Наоборот — среди обеспеченных и культурных ханжей, где никогда не услышишь мата. Собирание матерных частушек, стихов, анекдотов стало неотъемлемой частью моей жизни, а предполагаемых на этой почве пороков у меня нет и в помине. Я первым не оставил ни одну девушку, ни разу не изменил жене и не был сексуальным извращенцем. Я вслух произнес матерное слово в 17 лет, да и то при физическом принуждении товарищей. Да я и собственной невинности лишился в возрасте 23 лет по инициативе прекрасной половины. Если бы я стал перечислять известных мне по Полотебной людей, певших матерные частушки, то легче перечислить тех, кто не пел: моя мать, бабушка и наша соседка — Аксинья. Моя крестная, Клавдия, и ее муж, Саша («Семик»), были веселого нрава и знали много озорных частушек. Но я мало встречал таких семей, где все поголовно знали и охотно пели так много озорных частушек, как семья моей (теперь покойной) супруги Раи. Частушки Раи, в репертуаре которой были почти все частушки, помеченные в моей коллекции под номером 1, на гуляньях и свадьбах смешили всех до слез! Ее тетя Екатерина знала чуть-чуть меньше. На вечерках частушки с «картинками» пели и девушки, заменяя мат иносказанием: кляп, хрен, пичуш- ка, дыра, фарья, кунка, гребать, клепать, смолить и т. д. 2 — Алтуфьево в ближнем Подмосковье стало моей второй родиной с 1939 года. Тогда я жил с матерью и сестрой в полуподвальном семейном общежитии Подушкинской больницы, расположенном в старинном графском доме. Наша дружная и 148
веселая компания размещалась примерно на тридцати квадратных метрах. Кроме нас там жила семья Котиковых с тремя сыновьями и одной девочкой. Глава семьи был немного серьезный, а вот его жена отличалась очень веселым нравом, знала много частушек. Семья Обыденновых состояла из пожилой пары, их незамужней дочери, матери-одиночки, и ее сына Ивана. Старушка была тоже очень веселая, и ее внук часто приговаривал: «Ну, Матрен, давай патрон — стрелять будем!» И начинались частушки. Еще там с нами жила молодая незамужняя женщина, Клава. Она тоже принимала участие во всеобщем веселье. Но при нашей ужасающей нищете такие веселья были очень редкими. Придворный парк нашей больницы (цел и сейчас) выходил на берег пруда. Вот там и собиралась молодежь. Да и то малыми группами. Ведь Лианозовский парк с оркестром и летним кинотеатром был рядом. Но и на этой малочисленной вечерке не обходилось без частушек. Зимой, как и везде, собирались мы у кого-нибудь в просторном доме. Если на Рязанщине было на вечерке две, а то и три гармошки, то в Алтуфьеве ее редко где встретишь. Обходились семиструнной гитарой или патефоном, под что пели, плясали, танцевали. Но зато мы небольшими группами любили ходить вечерами по деревне, чего на Рязанщине не было. Алтуфьево было знаменито тем, что там, как говорили, поют сорок песен на один мотив. Он немного напоминал «Скакал казак через долину...». Даже частушки пели с элементами этого мотива. И опять же плясали мало, а больше играли в разные игры с фантами. Свадьбы тоже проходили больше в стенах дома. Даже на второй день редко ходили по деревне. Но зато в день выборов было очень весело: по деревне молодежь ездила с гармошкой и на санях. Вот тут иногда о выборах пелось такое, что и посадить могли. Но я ни разу не наблюдал такого случая. Тогда я еще не записывал политические частушки и после записал только то, что запомнил в те годы. 3 — Фронт увеличил мою коллекцию во много раз. Первую политическую частушку я записал в Саратове. А вот эротическую записал еще до фронта, в конце декабря 1941 года. И где?.. В Вурнарах! И от кого? От чувашей русские частушки, случайно оказавшись на их свадьбе. Мы, трое проходящих новобранцев, были там гостями. Даже на передовой за мат строго наказывали, и только во время атаки матерщинники могли облегчить свою душу. Помню, был у нас солдат, у которого поговорка была «Еду-т твою 149
мать!» Будто и не мат, но старшина услышал и влепил ему три наряда. А когда тот стал оправдываться — добавил до одних суток ареста за пререкания. Но записывали частушки безбоязненно и так же давали их переписывать. Как и эротические стихи, песни, анекдоты, пословицы. Первую частушку с явно запретным уклоном я записал, находясь на лечении в Саратове, в июле 1942 года. Как и повсюду в госпиталях, над нашей палатой шефствовали колхозники из пригородного села. Привезли гостинцев, одарили тяжелораненых, а ходячих пригласили на дневку в городской парк. На лужайке расположились, выпили, закусили и начались танцы. А потом и пляски с частушками. В госпитале был баян. Вот там я и записал несколько откровенно грубых частушек о ППЖ (полевая походная жена) и о пьянках в штабах. Я записал их дословно. До войны редкая девушка не имела сердечного альбома, куда ей всякие опусы писали друзья и подруги. Наилучшее они переписывали друг у друга. То же самое было и на войне. В госпиталях, у кого боль в ранах стала терпимой, не могли же только читать книги. Вот тогда подобное переписывание, а может и сочинительство, занимало досуг раненых. В городе Кемерово я пролежал более трех месяцев и быстро поправился. В сентябре выздоравливающих раненых послали на помощь совхозу. Меня в числе других привезли в отделение Березовка, близ города Кемерово. Сразу же пошли на вечерку. Война подчистила сибирские села особенно сильно. Остались подростки до 17 лет и старики на весь женский пол. У девчат была только балалайка, а мы привезли баян и гармошку! То-то уж девчатам радости! Теперь перед этими вечерками бледнеют все ранее мною виденные даже на Рязанщине вечерки! Расходились почти под утро, хотя ночи были уже длинные, но погода стояла на удивление теплая. Так вот там я стал очевидцем редкого явления: состязания частушечников. Заранее это подготовлено не было, так как они встретили друг друга впервые. Это была Елька, голосистая певунья, и солдат лет 25 — 27. Сначала они пели обычные частушки, а потом первой начала Елька частушку с персональной подковыркой, относящейся именно к качествам этого солдата. А тот не остался в долгу и тоже экспромтом сочинил частушку точно по адресу Ельки. Ну и пошло-поехало! Более десятка частушек было спето каждой стороной, и каких! На Рязанщине тоже пели по 2 — 4 частушки как бы в ответ один другому. Но те частушки знали многие. А тут 150
дураку было ясно, что частушки друг про друга они сочинили сами. Очень я жалел, что в темноте не смог сделать наброски, а запомнить их — надо быть гением. Там и одного слова исказить нельзя — смысл сильно пострадает. В моих записях встречается слабое подобие того, но авторов не помню, кроме Кости Филатова. Второй раз я в госпитале г. Усмань был по болезни желтухой. Боли никакой. Вот там я впервые применил тактику «провокаций»: с привычных анекдотов переходил на частушки и пояснял, что частушку можно и не петь, а просто пересказать — ее прелести от того не убавится и она дает не меньшее удовольствие, чем анекдот. Поговорка еще короче, а ее применяют в разговоре почти все. Таким образом многие солдаты вспоминали озорные частушки, а некоторые сами их сочиняли. Даже своего рода состязания устраивали: кто смешнее и чуднее сочинит. Лучшие я записывал, даже иногда авторам выставлял своего рода очки, чтобы определить победителя. Как тужу, что не записал имена авторов!.. А ведь это тебе не политические, за них не наказывали, если публично не выражались матом. Почти весь июнь 1943 года пролежал я там. Записал много! Там же были все не раненые, а больные. Но не тяжело. Два месяца на курсах санинструкторов в селе Воротниково тоже дали немалый прибавок частушек. Вечерами там тоже собирались девчата. Они же воронежские! А у нас все курсанты были довольно образованные — 7—9 классов. Так что многие из них вели записи. У них я переписал много. С января до 10 февраля 1944 года был санинструктором в Армейском запасном полку. За это короткое время моя санитарка и подруга Нина Филиппова записала от приблатненных ребят несколько песенок и частушек. С августа 1944 по январь 1945 год с тяжелым ранением лежал в городе Чистяково. Городок рабочий, горняцкий. Народ — под стать сибирякам. От шефов, когда они приходили, особенно на праздники, да еще вдохновленные близкой победой, с обильными подарками, застольем и гармошкой, я записал много всего! Особенно помогла мне прекрасная ученица 10 класса Нелли Шуть. Переписка прервалась самым нелепым образом. А вот будучи в Германии до сентября, не записал ничего. 4 — Лианозово послевоенное, как ни странно, было много веселее довоенного. Даже потерявшие своих близких на войне веселились от души. На станции было несколько бараков с большими общими кухнями, где вечером не занято и простор- 151
но. На гитарах и раньше играли больше девушки, а после войны и гармонистки, балалаечницы были. Под патефон-то танцы хороши, а пляска неважная. Зато частушек стало больше. Да и на семейных праздничных застольях было не менее весело, чем на вечерке. Может, оттого, что выпьют, а закусят мало? Но у моего лучшего друга Коли Обыденнова Наталья Федоровна, старшая сестра нашей соседки по довоенному общежитию, знала уйму частушек и была задорнее любой молодой! Была тут еще одна дача близ станции Лианозово со странным названием «Пух-перо». Так вот на втором этаже в просторной, по тем понятиям, комнате жила девушка Тоня Слащева со своей мамой. Дом цел и был реконструирован в 1997 году. Так вот у них мы часто собирались. Там мы вели себя так весело и непринужденно, что просто как в семье. Но это продолжалось всего год... 5 — Егорьевск в Подмосковье я посетил всего не более четырех раз, но там девчата, которые в нашей больнице проходили практику учениц на фельдшера, были очень веселые и, когда мы приезжали к ним, естественно со своей выпивкой, так как это было карточное лето 1946 года, устраивали веселые вечеринки. Одна девушка, Надя Кожевникова, была к тому же из ближнего села и приходила с сельскими девчатами. Девушки они были очень порядочные, да тогда и не было разврата в теперешних рамках. Но частушек озорных знали множество и рады были записывать их для меня от других, когда узнали, что я собираю подобное. Сколько бы я еще насобирал там! Но случилась трагедия: посадили... 6 — Тюрьма в 1947 — 1948 годах больше пополнила коллекцию политических частушек, а эротические, особенно в подсобном лагере «Москва-река», было собирать легко. Переправлять оттуда тоже было не трудно. Совсем иное дело — из Краснопресненской пересыльной тюрьмы... Там я услышал так много всего, что на толстый том хватило бы! Но с каким трудом, а главное, со смертельным риском, я записал и переправил ту мизерную долю услышанного!.. Сейчас даже волосы дыбом встают от воспоминания о том прошедшем риске. Уединение в тюрьме было практически невозможно. Только шепотом и передавалось друг другу сокровенное. Однако «блатные» громко говорили такое, что мороз по коже! На Таганке и в Краснопресненской пересылке было настолько тесно, что под нарами не втиснешься, на полу в проходе между нарами вповалку лежали. Да там и «шмон» (частые обыски) был очень тщательный, так как блатные умудрялись 152
делать самодельные карты, а лирики, которых в их среде было немало, писали песни и рифмованные «ксивы» в женское отделение. Тюремная лирика (не могу правильно объяснить) по своим размерам подходила к мотиву частушки, видимо самому легкому жанру, доступному простому народу. Я записал несколько таких песенок, а некоторые четверостишия так и просились в раздел частушек. Уж если я упоминал о смелости сибиряков, то у блатных была просто мешанина, винегрет из политики и эротики. Но хранить там любые записи было просто невозможно: что было терпимо охраной от блатных — простому зэку грозило добавком большого срока, да не какого- нибудь, а по 58-й! Когда меня перевели в подсобный лагерь «Москва-река», то там я спокойно смог или тонко заточенным простым карандашом, или тонким пером мизерным почерком по памяти записать все услышанное даже в Таганской и Краснопресненской тюрьмах. И на волю переправить записи было несложным делом. Однако я отчетливо понимал опасность моей глупости и сам не знал: для чего я это делаю, зачем так рискую? Или это был для меня как идеологический наркотик? Ведь мало того, что любого самого заслуженного человека за подобное и расстрелять легко могли, а при моем-то кулацком происхождении меня и судить-то — зря время тратить. Бумаги и карандашей в камере практически не было. Блатные выручали. Мой мизерный почерк тоже помогал. Моя мать приносила в передачах по бутылочке молока, заткнутой бумажной затычкой. Молоко я тут же выпивал, а пустую бутылку затыкал приготовленной мною заранее затычкой с текстом и передавал обратно. А если бы эту хитрость разгадали?.. Берия по головке не погладил бы! Частушки эротические были только односторонние: от лица мужчины, так как из женского отделения у меня частушек не было. А вот из режимного лагеря г. Сталиногорск даже письма-то ни одного домой не мог отправить. 7 — Бибирево было моим первым семейным гнездышком. С 1949 по 1954 год я заведовал Подушкинской сельской библиотекой Бибиревского сельсовета. Находился я в самой гуще подмосковного крестьянства. Кроме того, вместе с завклубом на мне лежала организация клубной самодеятельности. В Подушкинской семилетней школе самой активной в самодеятельности была молодая учительница Аня Шмелева. Она сама сочиняла частушки для сцены. Но зато в выборы озор- 153
ных частушек только успевай записывать! Кроме того, у меня там появилось немало друзей и знакомых, вместе с которыми справляли праздники, свадьбы и другие застолья, где без частушек не обходилось. А моя супруга очень любила озорные частушки, и начинала с них именно она, заражая этим других. Да и на запоминание частушек она была более способна, помогая мне в коллекционировании. Даже на колхозном наряде озорные женщины в подковырку бригадиру пропоют какую-либо язвительную частушку хоть и без мата, но достойную моей коллекции. Если основным моим местом работы было селение Подушкино, то жил я в пристройке к клубу деревни Бибирево. Там тоже появилось много друзей, с которыми вместе мы проводили праздничные застолья. К интеллигенции я себя не мог причислить, так как имел всего десятилетнее образование и должность учителя труда. Потому и круг друзей у меня состоял преимущественно из простонародья. А как раз в этой среде создавались и накапливались частушки. Не зря ведь фольклор зовут народным. Множество частушек мною записано от семьи Минаковых. Особенно много знала частушек их бабушка. Выпьет маленькую рюмочку и даже приплясывать начнет. Через стенку жила веселая вдова — Катя Ярова. Она знала меньше частушек, но какие! Почти все они были «с картинками». Даже секретарь сельсовета Нина Ермушова была неплохой заводилой. Короче говоря, там я записал немало частушек. 8 — Вагоноремонт, или поселок Соцгород, где я получил в 1954 году комнату в коммуналке. С одноногим инвалидом войны Павлом Дедушкиным и его женой Машей мы так подружились, что друг без друга ни одного застолья дома не проводили. А через 3 года и вторая соседка сменилась, и мы уже дружили все втроем. Из нищеты стали выбираться и застолья могли себе позволить чаще и веселее. Маруся Ледушкина знала очень много частушек, да и вторая соседка, Маруся (фамилию забыл) знала немногим меньше, дополняя репертуар моей жены озорными частушками. Кроме того, у моей общительной супруги появилось еще и вне дома много подруг. Так что коллекция пополнялась хорошо. Моя Рая даже на школьных совместных праздничных вечерах умудрялась чопорных учителей раззадорить и спровоцировать на частушки «с картинками» с завуалированным матом. В Соцгороде, особенно в старой части, свадьбы не обходились без выхода сначала утром второго дня, а потом и после застолья на улицу. А летом и сама свадьба проходила около 154
дома или барака. Зевак в любом случае было во много раз больше, чем участников. Иные, увлеченные общей бесшабашностью веселья, даже трезвые присоединялись к пляшущим. Ну а без «соленой» частушки свадеб не бывает! Сколько не успевал-то я там записывать!.. На молодежные вечера я уже не ходил, а дети мои еще не ходили, хотя к этому времени среди молодежи частушки были уже не в моде. 9 — Долгопрудный, где я впервые получил отдельную квартиру в 1960 году, в «самострое» учителей и врачей. Мы со всеми жили дружно, многими были приглашены на день рождения. Но атмосфера была какая-то напыщенная, не то что в Соцгороде. За столом только песни и никаких частушек. Но я часто лежал в больницах, и там, как бывало в госпиталях, также записал много частушек. Еще я работал в Доме пионеров. Там было много музыкальных кружков. Их руководители — Женя Парамонов и Виктор Филимонов — играли на свадьбах. Специально для меня они записывали озорные частушки. Виктор всего на четыре года моложе меня, а Женя был 20-летним парнем. Туристическим кружком руководил Гурцев Толя, весельчак и заводила! От него я немало записал. Даже 3 или 4 частушки записал от директора Дома пионеров — Лариной Марии, ей было лет 30 — 35. Должность нисколько не мешала ей быть веселой. Когда в 1979 году я получил квартиру на Гранитном поселке в доме Горсовета, куда в наше крыло 9-этажного дома были переселены погорельцы из одного села и другие жильцы из бараков и трущоб, народ простой и неунывающий, сразу же между всеми завязалась крепкая дружба. Даже на небольшие торжества приглашали чуть не четверть подъезда. Хоть и без гармошки, были всегда пляски с частушками. Да с какими! Самой веселой в нашем подъезде была 62-летняя Настя Смородина. Ее молодая сноха Надя мало ей уступала. Настя была любимицей всего большого дома. Да и 75-летняя Ксения Ивановна не менее веселая. Соберемся вместе — дым коромыслом! А двумя этажами выше жила общительная и компанейская хохлушка Люда Добычина 25 — 30 лет. Без нее редкое веселье обходилось. Мой старший 40-летний зять Валера Абрагин тоже знал много частушек, играл на гармошке. Так что до 1991 года, когда умерла моя жена, я записал их очень много. 10 — Химки, соседний с Долгопрудным город, где уже давно жила отменная частушечница, 40-летняя жена моего двоюродного брата Володи — Люба Зудина. Мы часто ездили друг к другу. Но не это главное. 155
С 1980 по 1990 год я по бесплатному патенту продавал на городском рынке свои самоделки: брелочки и рукоятки для машин, оставив по состоянию здоровья любимую работу учителя труда и руководителя кружка «Умелые руки». Вот где я нашел не родник, а лавину, водопад частушек! Началось все со следующего: чтобы занять получше место для продажи, надо приходить задолго до появления массового покупателя. Даже летом по утрам холодно. Торговый люд, приняв «дозу для сугреву», делается благодушнее, веселее, найдется гармонист, и тут начинаются пляски с частушками. До горбачевской гласности если и пели подобие политических частушек, то они были весьма безобидны. А с 1985 года людей как будто прорвало! Почувствовав безнаказанность выражать языком что есть на душе, пели такое, что прежде шепотом наедине с близким человеком боялись произнести. Так вот я в тонкую сумочку прятал магнитофон и записывал все на пленку, а дома переносил записи на карточки. Кроме того, на моем рекламном щите были объявления о покупке и продаже мной различных товаров и материалов. Так вот я большими буквами написал еще одно: «Покупаю развеселые эротические и политические частушки по 1 рублю за штуку». Принцип материального стимулирования принес мне ошеломляющие результаты! Для покупки я принимал частушки, записанные на отдельном клочке бумаги. Которые у меня уже есть или не подходят мне — я возвращаю хозяину, а что отобрал для себя — за это я тут же выплачиваю деньги. Обанкротился я моментально. Продавал я в субботу и воскресенье товара на 30 — 40 рублей. А частушек предлагают на 200 — 400 рублей. Отбор делал строже. Кроме того, я предлагал плату моими изделиями. И все равно поток перехлестывал все мои возможности. Снизил цену вдвое, т. е. по 50 копеек за частушку. Поток не уменьшался. Работал чуть ли не на одни частушки. Но зато насобирал- то сколько! Продающие были мной очень довольны! До 1985 года водка стоила менее 6 рублей. Любой бедолага легко и быстро вспомнит 20 — 30 частушек. Ну а из такого количества я, уже насобирав много, все равно отберу столько, что ему на бутылку вполне хватит, да еще и брелочков карман несет в подарок близким. А ведь именно бесшабашные выпивохи знали уйму озорных частушек, пословиц и анекдотов. Если с политическими и были какие-то трудности, то в озорных я мог бы записать данные о хозяине частушек, но не делал этого не только по незнанию. Ведь даже в период гласности никто бы мне не назвал свои координаты. Это сразу насторожило бы частушеч- 156
ника, и он, не совсем преодолев свой прошлый страх, принял бы меня за «стукача» и для меня последствия могли быть самыми плачевными. 11 — Дмитров я посетил бы раньше, но это час езды на электричке от Долгопрудного. И пешком еще 15 минут. Ну а когда в Химках сбыт ослабел, я по воскресеньям стал ездить в город Дмитров. Обстановка еще более панибратская. Там даже сельского народа больше. Я первое время не вешал объявление о покупке, а открыто ходил с моим магнитофоном и записывал. Многие охотно подходили ближе к магнитофону и напевали прямо в микрофон. Но меня разоблачил один завсегдатай: «Слушай, а в Химках ты покупаешь частушки по 50 копеек!» С этих пор мне и пришлось повесить там свое объявление о покупке. Снова поток частушек! Различие некоторое наблюдалось: тут было какое-то не то ПТУ или еще какое училище, но у меня оказалось много покупателей из Кореи. Хоть по-русски они говорили плохо, но их заинтересовали наши частушки, и они просили меня почитать их. Какие поскромнее я им читал, и они от души хохотали. 12 — Душанбе не занял бы своего места в коллекции, если бы не санаторий Ходжаобигарм. Там лечились две молодые русские женщины из г. Турсун-Заде. Так вот из них 22-летняя Лена Гарина знала много озорных частушек. Кроме того, мы договорились, что она у себя будет собирать частушки и пересылать их мне. Переписка наша длилась более трех лет. За это время она прислала мне много частушек местного колорита, которых у нас тут быть не могло. От нее я узнал, что в Турсун- Заде очень много русских и частушки там — нередкое явление. 13 — Хлебников Леонид Михайлович из Лосиноостровска давно коллекционировал эротические частушки. Он вообще многое собирал по сексологии, как он выражался. Познакомились мы совершенно случайно в 1976 году. По профессии он историк, много работал с архивами, откуда тоже выписывал частушки. Он приезжал ко мне часто, и я у него был раза три. Познакомился с его коллекцией. Она содержала более 6000 частушек. От него я перенял способ хранения и расположения частушек — на карточках. У меня до этого частушки были записаны в примитивном порядке на отдельных листах тетрадей. Но у него был один очень существенный недостаток: он делил частушки не по темам, а в алфавитном порядке расставлял по начальным буквам частушки. Когда я взял переписать его коллекцию в свою, то обнаружил, что у него одинаковая частушка начиналась на «Ах ты, милая...», «Ох ты...», «Ух ты...» и «Эх 157
ты...», и стояли они в разных отделах. С учетом того, что часть частушек уже была мною записана ранее, в других местах, а не менее одной трети были просто повторы, я выписал не более 2000 частушек. Политических у него совсем не было. И хорошо при его «везении». А вот почему: он обменивался собранным материалом с друзьями путем переписки. Какой-то недобросовестный собиратель использовал его материалы в корыстных целях. Тем человеком заинтересовалась милиция, через него легко вышли на Хлебникова. Пришли к нему с обыском, бесцеремонно перевернули все вверх дном! Забрали все его сексологические материалы. Повторяю снова: хорошо, что политических не было... Ведь в 70-х годах Брежнев любил в психушки сажать «антисоветчиков». Так вот в его картотеке адресов были и мои координаты. Он тут же позвонил мне и предупредил, что тоже могут нагрянуть и ко мне. Я моментально собрал все, понес на берег канала, там в глухом месте готовые частушки закопал в землю, а все черновики, переписку, дубли и просто малоценное на мой взгляд — сжег. Но ко мне не пришли. Почему? Снова Бог миловал? А его материалы ему так и не вернули. И вот что удивительно: с 1991 по 1996 год я приобрел не менее 12 разных сборников эротических частушек. Все, что там напечатано, было и у Хлебникова. А вот того, что я собрал на базарах в Химках, Дмитрове, Долгопрудном, не говоря уже о санаториях, ничего в сборниках нет. За Хлебниковым никакой вины не нашли, но на него этот случай так тяжело повлиял, что он сильнее заболел. Он уже при знакомстве со мной имел 2-ю группу инвалидности: глухой много более, чем я, и почти слепой: носил очки минус 12! А тут получил 1-ю группу, сначала совсем оглох, а потом и ослеп. Последний раз я позвонил ему в 1986 году, и об этом сказал мне его сын. Жив ли он сейчас?.. 14 — Филатов Константин Павлович родился в 1921 году в деревне Подгорное Рязанской области, а после войны жил в селе Набережное. С войны вернулся инвалидом по ранениям и сильной контузии. Он приходится мне родственником по отцовской линии. Учились мы с ним один год вместе в Марчуках и участвовали в школьной самодеятельности. После войны я встретил Костю, когда приехал в отпуск в 1959 году. Он работал в колхозе «избачом». Это как в Подмосковье завклубом. Как и в мою обязанность в начале 50-х годов, так и в его входило: выпуск боевых и сатирических листков, громкие читки, клубная самодеятельность. И только в начале 70-х годов я узнал, что из услышанных и записанных мною от молодежи ча- 158
стушек большинство было сочинено лично им. Он еще и неплохо рисовал карикатуры, сопровождая их четверостишиями в форме частушек. С клубной сцены звучали бичующие недостатки частушки, тоже сочиненные Костей. Из написанного и собранного им почти за 30-летний период он хранил небрежно малую часть. Когда я проявил интерес к его частушкам, нам пришлось переворошить уйму старых «колючек», «крокодильчиков», «молний» и т. п., чтобы выписать все. Записал вспомненное им и хранящееся в тетрадках. Больше всего я от него получил именно озорных, эротических частушек, прибауток. Он сочинял их сам, и в округе каждая вторая спетая частушка, что распевали на вечерках, свадьбах, посиделках, принадлежала ему. Костя даже разговаривал рис]> мованно, с прибаутками и подковырками. Если из явно авторских частушек в Химках, Дмитрове я отсеивал иногда много больше половины, то от Кости переписал буквально все до одной. Кроме того, он еще знал и много народных частушек, поговорок. Много я от него получил как бы политических частушек. Он сочинял их сам в основном для стенной печати и сцены. Часто его творчество сильно переходило черту дозволенного. Но к нему представители власти всегда относились настолько снисходительно, что грубую антисоветчину просто запрещали вывешивать или декламировать. А ведь запросто посадить могли. Когда я уезжал, Костя обещал мне к следующему моему приезду собрать все, что только сможет. Выпивал Костя очень редко и мало, так как водка плохо действовала на его контуженый мозг. И все же один раз он выпил, закурил и... сгорел в собственном доме. 15 — Аксенов Иван Иванович — настоящий коллекционер. Я с ним познакомился в грузинском санатории Цхалтубо, в 1981 году. Он на 3 года старше меня. Но собирал он только озорные частушки. Однако это был не профессионал в фольклоре, и частушки у него просто в беспорядке были записаны в тетрадях. Он жил в Белорецке, в Башкирии. Прислал мне для переписки все свои тетради. Я, в свою очередь, переписал для него все, чем располагал к тому времени. Посоветовал ему так же хранить их в карточках. Но взаимообмен наш длился чуть более двух лет: неожиданно он перестал отвечать на мои письма. Что с ним случилось?.. А теперь немного о санаториях. Впервые мне дали путевку в санаторий г. Нальчик в 1962 году. Кавказ вообще чуть ли не сплошной санаторий, особенно приморье. Как и везде, богатые 159
«уловы» частушек начались после 1985 года. Новые методы провоцирования на откровенность мне в голову не пришли, так как старые действовали безотказно. Ну а уж условия для собирания частушек самые подходящие. Все там благодушно настроены, из последних наскребут себе на умеренное веселие. Летом маленькие пикнички в тесной компании, уже появилась компактная переносная музыка. Веселись от души! О своем собирательстве я говорил открыто, и мне охотно помогали пополнять мою коллекцию частушек, анекдотов. Зимой контингент отдыхающих отличается от летнего. Летом там больше молодежи и отдых уже на более современном уровне, а вот в межсезонье в санаториях преобладают пожилые отдыхающие. Но в Сочи и зимой наша северная весна. Так что на солнечном припеке всегда многолюдно. Сидит старичье на лавочках, травят анекдоты. Но мне-то нужны больше частушки, которых пожилые знают в великом множестве, особенно — женщины. Надо только «раскочегарить» их. А ведь там баян только в клубе по вечерам. Так что насухую было трудно «расколоть» старушек. К каким ухищрениям только ни приходилось прибегать!.. 16 — Чижиков Виктор Николаевич, 1943 года рождения, мой двоюродный брат. Превосходно играет на аккордеоне, а тамада просто великолепный! Смолоду играет на свадьбах. Обладает отменной памятью и всегда собирал для меня на свадьбах озорные частушки. К каждому Дню Победы делал мне подарки: новую, часто озорную песню и набор таких же частушек. Он собирал только отличные частушки и посредственные не приносил. 17 — Чайкин Александр. Родился примерно в 1946 году. Несмотря на то, что после перенесенного полиомиелита он с трудом передвигался на костылях, это был общительный, начитанный и умный парень. С людьми сходился легко, друзей у него было много, и ко всем ходил он сам, так как жил у сварливой тети. Собирал много всего по юмору, в том числе частушки эротические и политические. На этой почве мы и познакомились. У него я тоже переписал все и ему напечатал много. Позже я узнал, что он и сам пишет стихи. Они далеки от совершенства, но читал я их с большим удовольствием. Саша ничего об этом не говорил, но мне кажется, что хоть и незначительную часть из своей коллекции, но он написал сам. Около 1973 года он передал мне альбом со своими стихами и попросил их отпечатать на машинке и переснять на пленку. Я еще не успел начать, как узнал, что Саша Чайкин покончил жизнь самоубий- 160
ством. Я у него дома ни разу не был, потому и не знаю, что у него еще было, но с уверенностью могу сказать: ничего не сохранилось, кроме альбома, который так и остался у меня. 18 — Вагонные. Сочинение частушек экспромтом мне приходилось наблюдать множество раз. Начиная с рязанских вечерок. Допустим, спел парень частушку с подковыркой явно в адрес определенной девушки, а то и парня. Противная сторона не остается в долгу и тут же или через несколько спетых другими лицами частушек споет ответную частушку именно в адрес своего обидчика. В Березовке (описано выше) подобное перерастало в настоящую частушечную перестрелку очередями. Или как дуэль на шпагах, с выпадами и уколами. То же самое было и в госпиталях: иной солдат будто пересказал все частушки, что знал. Но на другой день у него появились новые частушки. Явно он не только что припомнил, но и сам сочинил. Более явный экспромт наблюдался на рынках Химок, Дмитрова и Долгопрудного. Одни и те же лица приносили мне десятки частушек каждую субботу. Если это из их коллекции, то почему они не приносили их все сразу? Видимо, кто-то писал их. А теперь о «вагонных». В Душанбе у меня жила сестра и часто моя мать. Я, когда начал заниматься изготовлением и продажей брелочков, сережек и другой мелочи из оргстекла, там находил хороший рынок сбыта. Всегда вез оттуда хорошую выручку. Дорога длинная — почти четверо суток. В каждом купе стихийно возникали как бы клубы по интересам: в каких в карты играют, в каких — поют под гитару, где в шахматы или шашки играют, где громкие читки устраивают. А я шел не только по своему, но и по соседним вагонам, предлагая всем любителям частушек собраться в мое купе. Больше 8 человек никак не уместишься. И вот начинаем: я объявляю своего рода конкурс на лучшую частушку. Но начать сочинение на произвольную тему очень трудно. Потому я начинал с самого простого — на заданную тему. Допустим, частушки на собственное имя: я называю какое-то имя, а они придумывают частушку в рифму с этим именем. Или же название места, нации и т. д. Победитель получает приз, а все записанные на клочках бумаги частушки остаются у меня. Призами больше всего были брелочки на ключи, а из Душанбе я много брал в дорогу виноградного вина, и победитель получал (по его желанию) чарочку. 19 — В молочных очередях. Задолго до приезда автоцистерны с дешевым молоком преимущественно пенсионеры занимают очередь. За полтора-два часа и о политике поохают, и (если 6 Эрос и порнография 161
умело спровоцировать) частушку перескажут. Была бы гармошка — пропели бы! А ведь именно теперешние пенсионеры остались вымирающими хранителями русского о^юльклора. Но у них настолько обреченно-упадочное настроение, что новых частушек от них почти не услышать. Так что в последнее время новых частушек я записал мало. THE RUSSIAN EROTIC CHASTUSHKA* A.V. Kulagina In this article, the author juxtaposes the poetic world and language of chastushki on love themes to those with explicitly erotic and obscene content. Erotic elements are also woven into the fabric of non-obscene love chastushki, but are symbolically encoded in allegorical or euphemistic ways, such as the mutual slaking of thirst, ploughing and sowing of fields, trampling down of a pathway, collecting mushrooms in the forest, and so on. Obscene chastushki primarily employ phallic imagery. Such chashtushki exhibit more than 500 ways of signifying coitus, with about 100 variants for penis and more than 50 for vagina. Erotic chastushki also use such poetic devices as hyperbole, alogism, the grotesque, absurd, parody, and buffoonery (balagurstvo), as well as the language of the street and swear words. These attest to the similarity of the obscene chastuskha with the art of the skomorokh (wandering folk performer). Appended to the article are a collection of 327 heretofore unpublished obscene chastuski and notes by their collector, A.D. Volkov. * The chastushka is a short rhymed folk poem or ditty, usually on some topical or humorous theme.
ЭЛЕМЕНТЫ «ПОРНО» В НАРОДНОЙ КУЛЬТУРЕ РУССКИХ КАРЕЛИИ К. К. Логинов Русская Карелия — это территории современной Карелии к северу и к востоку от Онежского озера, на которых русский этнический компонент решительно возобладал не позднее середины XIX века. Исключением из правила является только Карельское Поморье, где совместно с русскими проживали и карелы. Кроме того, в русской Карелии традиционно принято выделять такие культурные провинции (с севера на юг), как Выгореция, Заонежье и восточное Обонежье (Повенецкий край и Пудожье). С восточным Обонежьем тесно связана также и провинция Вытегория, занимающая юго-восточную окраину Обонежья. С последней трети XVII века и до середины XIX века эта территория находилась под мощнейшим религиозным и нравственным влиянием старообрядчества, исходящего от Даниловского, Выго-Лексинского и других скитов и раскольничьих монастырей и общежительств Выгореции. По замечанию олонецкого губернатора Г.Р. Державина, в 1785 году даже в уездном городе Вытегре «граждане, имеющие достаток, — почти все староверы, ибо даниловская скитна ревностно о преумножении доходов своих подвизается и не оставляет столь недалеко отстоящий город без нападения на оный старинными преданиями» (Эпштейн 1987: 132). После ликвидации Священным Синодом в 1855 году старообрядческих монастырей Выгореции многие из местных раскольников так и не были отправлены в Сибирь, а схоронились от властей, тайно расселившись по всей русской Карелии. Когда скрытно, а когда и явно они продолжали оказывать свое влияние на моральный и нравственный облик русских Карелии. Насколько эти влияния были сильны, можно судить по колоритнейшей фигуре вытегорско- го крестьянского поэта Н. Клюева, который получил в начале XX века блестящее старообрядческое образование и воспитание. В своих стихах он утверждает, что обучался старообрядческой многомудрости при крупнейших монастырях Русского с* 163
Севера — Валаамском на Ладожском озере и Соловецком на Белом море. Таким образом, не будет натяжкой и наше утверждение, что территория русской Карелии даже в XX веке представляла собою некое постстарообрядческое пространство, где продолжали функционировать нравственные, этические и сексуальные стереотипы, сформировавшиеся под воздействием старообрядчества разных толков, главным образом — поморского беспоповского. Что касается порнографии в современном смысле слова, то русские в Карелии практически не были с нею знакомы. За двадцать с лишним полевых сезонов в сельских районах Карелии только однажды автору довелось наткнуться на серию из шести фотографий с общей темой «Козлоногий сатир овладевает нимфой», переснятых любительским способом с дореволюционного оригинала. Владелец коллекции утверждал, что с оригинальными экземплярами в родной ему Сенной Губе он ознакомился еще до оккупации финнами Заонежья в 1941 году. Как они там очутились, остается загадкой. Можно только предположить, что фотографии в деревню привез кто-нибудь из многочисленных в прошлом отходников, работавших в Петрозаводске или Петербурге. Однажды автору также удалось встретить на границе Карелии с Архангельской областью на р. Илексе изображение на березе гигантского 50-сантиметрового фаллоса, выполненное в манере, характерной для традиционных русских «затесей» на деревьях (аналог карельского «карсикко» — см.: Конкка 1988). От обычных «затесей», содержащих тамги (ромбы с «рожками», с «хвостом»), инициалы людей, даты отправки на империалистическую войну 1914 — 1917 годов, обереги в виде косых и прямых крестов на деревьях у места гибели нечистого покойника или явления людям нечистого духа (водяного или лешего) и так далее, «сексуальное» карсикко содержало вызов деревенской нравственности: справа и слева от яблок Адама имелись 10-сантиметровой высоты надписи «Хуй», а ниже фаллоса надпись 20-сантиметровой высоты: «Ос<ь>ка». Судя по тому, что «ь» заплыл трехсантиметровым наростом древесины, время создания изображения можно отнести к 1920 — 1930-м годам. Дерево росло на границе между деревней и кладбищем: на кладбище смотрела «затесь» без надписей и знаков, как и на других пограничных деревьях 70 — 100-летнего возраста, а изображение было обращено к деревне. Понятно, что двух приведенных здесь фактов явно недостаточно, чтобы развивать идею о «порно» в традиционной культуре русских Карелии. Тем не менее говорить о наличии в ней 164
неких элементов «порнокультуры» все-таки можно, ибо, как мы увидим ниже, в ней отмечались отдельные моменты «любования сексуально-гипертрофированным», смаковались сюжеты сексуального характера. Правда, все это имело место не в изобразительной, а в речевой крестьянской культуре. И вот уж тут все без исключения «порносюжеты» изначально имели своей главной целью выпячивание и смакование сексуального (по- крестьянски — «срамного») вплоть до скабрезничания. Отношение разных половозрастных групп к речевым, а также к изобразительным «порносюжетам» было неодинаковым. Еще и ныне многое из того, что для одних норма, другими воспринимается как недопустимо сексуально-гипертрофированное, как порнография. З^ги взгляды и надо учитывать в первую очередь, исследуя «порноэлементы» традиционной культуры русских Карелии. В настоящее время пожилые люди Карелии (русские, карелы, вепсы) воспринимают как «чистую порнографию» репродукции древних наскальных изображений совокупления людей, людей и животных. Петроглифы такого рода встречаются в Карелии на скалах у Бесова Носа на Онежском озере, у Ерпи- на Пудаса на р. Выг и у Старой Залавруги на Белом море. В количественном отношении они составляют ничтожный процент от всех иных петроглифов, известных ныне в Карелии. Причем здесь пока не обнаружены сюжеты одновременного совокупления группы мужчин, выстроившихся друг за другом в ряд, встречающиеся на Карельском перешейке. Не открыто также и женских изображений, подчеркивающих женскую сексуальную притягательность. В рамках данной статьи автор не собирается проводить специальное исследование ранненео- литических порносюжетов Карелии, но все же следует указать хотя бы несколько петроглифов, воспринимающихся как «порно». Это так называемые «Адам и Ева» с Бесова Носа, «сцена с изображением людей» с Ерпина Пудаса, «одноногий Бес» со скалы у водопада Шойрукши на р. Выг и другие (Савватеев 1987: 49, 87, 118, 123). Общим для картин совокупления является древний способ соития — всегда в позе «сзади». Изображения совокуплений людей с животными вряд ли являются отражением реальных фактов скотоложества: скорее, это воплощение в рисунке мифологического ритуала размножения животных. Заметим также, что «Адам и Ева» были выбиты на скале всего в нескольких километрах от «Адамова болота», с которым местное население связывало мифологическое предание о происхождении первородного греха (Логинов 1996: 452). 165
Появление в настоящее время в печати наскальных рисунков с сюжетами коитуса (до перестройки в бывшем СССР такое не печатали, а фаллосы ретушировали, чтобы их не было видно) вызывает однозначно негативную реакцию у пожилых женщин и тихое негодование и недоумение у мужчин; молодые же парни смеются, а девушки стесняются; дети в присутствии взрослых стараются не рассматривать такие картинки. Старшее поколение оценивает их как «срамные» и далее сверхсрамные, в частности, потому что изображения коитуса в позе «сзади» (а других среди петроглифов, за редким исключением, не бывает) воспринимаются как гомосексуальные, ибо признаков принадлежности хотя бы одного из партнеров к женскому полу петроглифы обычно не обнаруживают. Содомия в сельской среде русских Карелии столь редкое явление, что о реальных случаях его даже в районных административных центрах (население которых колеблется в пределах 10 тыс. человек) продолжают вспоминать через 30 — 40 и более лет. Еще реже среди русских Карелии обнаруживаются случаи скотоложества: в возможность реального развития событий по этому сценарию подавляющая часть населения просто не верит. Надо полагать, что лет 100 или 200 назад, когда жить полагалось по канонам «старой веры», оба этих проявления человеческой сексуальности в данном регионе встречались еще реже. Что касается поэта Николая Клюева, которому современная народная молва приписывает противоестественную связь с Сергеем Есениным, то это не показатель. Старообрядец по образованию и воспитанию, H.A. Клюев (1884 — 1937), после того как вырвался из провинциальной среды, обретался в Питере и Москве среди поэтической богемы, где отношение к сексуально дозволенному было совсем иным. Там все могло случиться. Конечно, какая-то часть русских из сельской среды Карелии во время отбывания наказания за совершенные ими правонарушения подвергается в местах лишения свободы сексуальному надругательству со стороны уголовников. Однако, вернувшись из заключения, такие люди тщательно скрывают позорное для деревенской действительности прошлое, ведут себя как безусловно гетеросексульно ориентированные личности. Причиной скотоложества в деревнях становится порой неумная и неуместная пгутка: в питье шутники подмешивают «конский возбудитель» и обычные для коня-производителя «три капли на ведро» попадают в ковшик. Во второй половине 1960-х годов одна из таких «шуток» в с. Ошта Вытегорского района завершилась судебным процессом: пострадал не шутник, а двое пастухов, которые по- 166
лучили «сроки» за гибель полугодовалой телушки. Неспровоцированный случай скотоложества в д. Калакунда Пудожского района завершился переездом замеченного однодеревенцами в «грехе» мужчины в г. Пудож. Но это все, повторимся, крайне редкие явления среди русских (а также карел и вепсов) Карелии. Примеры необузданного сексуального поведения, вплоть до совместного секса, в исследуемом регионе дает только традиционная поморская «яровуха», рассказы о которой еще можно услышать от стариков поморов и даже старух. Обычай этот появился как следствие особого промыслового образа жизни поморского населения. Частая гибель в море и продолжительные периоды отсутствия мужчин в деревне, а также поздняя брачность (от 25 — 28 лет и старше) привели к тому, что нецеломудренность девушек и даже наличие внебрачного ребенка перестали там быть препятствием для вступления в брак. Поэтому в Поморье не считалось предосудительным, когда в день свадьбы в одной избе ложились вместе спать подруги невесты с друзьями жениха. Как только задували свет в керосиновой лампе, парни набрасывались на ближних к ним девушек, которые, посопротивлявшись немного для разжигания страсти (хотя часть из них могла на самом деле оставаться девственницами), уступали пьяным «ухажерам». Разомлевшие от духоты в избе, от винных испарений и от бурно проведенной ночи, парни поутру просыпались не сразу. Девушки вставали раньше и начинали «чудить», пачкая углем и сажей из печи лица своих ночных партнеров. Любимым делом было привязать к половым органам парня лапоть, веревочку перекинуть через жердь для сушки сетей под потолком, а вонючую обутку положить на лицо парня. Тот спросонья с матом отбрасывает куда- нибудь в угол сей лапоть и конечно же сам виноват в случающихся затем бедах. Говорят, что иногда связывали половые органы рядом спящих парней (гнилою нитью), — просто наматывался целый клубок нитей на половой член и так далее. В общем, народ шутил. Детей, рождавшихся от такой свадебной «яровухи», прозывали «яровыми». «Яровуха», как бы мы о ней ни судили, была все же втиснута в рамки народной традиции, так как в другие дни, кроме свадьбы, и в составе иных компаний, секс у поморов оставался делом интимным, которым занимались вдвоем, подальше от любопытствующих ушей и глаз. Как вопиюще исключительный факт можно привести только услышанный автором этой статьи в юности от вытегорских старожилов пример того, как в годы нэпа на торговой площади у Гостиного двора заезжий 167
цыган на спор из-за ведра водки демонстрировал у всех на глазах коитус со своею цыганкой. После соития цыган полоскал половой член в ведре с водкой, чтобы все содержимое досталось только ему, и уносил ведро на свою «фатеру». «Яровуха» и поведение цыгана в Вытегре сами по себе не были «порноэлементами» народной культуры. Таковыми они становились только после того, как их подробности начинали смаковать и обсасывать в специфически мужских, обычно подростковых, компаниях. Не имел отношения к «порно» еще один древний обычай Заонежья, дозволявший совершать половой акт в качестве ритуального. Открыто наблюдать за действом конечно же было нельзя, можно только подсматривать, если человеку это позволяли его стыд и совесть. Речь идет о районе Кузаранды, в окрестностях которой до второй половины XIX века сохранялся обычай, восходящий ко временам Древней Руси. В Ивановскую ночь, когда девушки для повышения своей «славутно- сти» ходили валяться обнаженными во ржи кого-нибудь из богатых соседей, имевших холостого сына, неженатый отпрыск имел уникальную возможность приобрести себе жену. Выбрав наиболее привлекательную, он должен был напасть на нее и немедля, прямо во ржи, овладеть ею, совершив дефлорацию. Жениться на ней он должен был пренепременно (Куликовский 1888: 54). Сексуальную окрашенность в толковании старух с Водлозера на северо-западе Пудожья имеет также один из народных способов прекращения бури. Он состоит в том, что в случаях, когда возникает угроза жизни, все женщины в лодке, невзирая на присутствие мужчин, задирают подолы и показывают ветру свой обнаженный зад. Рассуждения здесь следующие: мол, ветер, будь то «шелонник» (западный), «сиверик» (северный), «полуденник» (южный) или «щенник» (восточный), — тоже мужик, который, увидев такое, возбуждается и спешит к своей жене «в теплую постелюш- ку». Особенно действенным данный прием считается по отношению к шелоннику, который якобы еще очень молод и сильно любит свою жену, а потому «никогда в озере не ночует». Наши попытки доказать местным жителям, что данный способ обуздания ветра восходит к другому, при котором надо вспоминить 7 (известны варианты 9 или 40) лысых покойников и прочесть заговор о том, что «как ветру не дано шевелить волосы на головах лысых покойников в могилах, так бы и он не смел шевелить волны в озере», никого не убедили. Старухи лишь усмехались и говорили, что дающий подобные советы ничего не понимает в этом. 168
Особый слой традиционной крестьянской «порнокультуры» в Поморье, Заонежье и восточном Обонежье составляют до настоящего времени рассказы о гипертрофированных мужских (половых) достоинствах царя Петра I, сверхсексуальных потребностях оставшейся вдовствовать после Петра императрицы Екатерины I, а также незамужних императриц Анны Ивановны и Елизаветы Петровны. Даже сейчас, в век телевидения и телевизионной порнопродукции, эти рассказы продолжают активно бытовать среди мальчиков-подростков. Правда, Екатерину I они постоянно пугают с Екатериной П, чего нам не доводилось отмечать среди деревенских стариков еще в 1980-е годы. Без преувеличения можно сказать, что все подростковые разговоры о выдающихся размерах полового органа кого-нибудь из знакомых мужчин или самих подростков неизменно переходят на то, что у Петра I член «был длиною в 27 (вариант — 57) спичин». Даже ученики начальной школы при подобных разговорах не упустят случая исполнить присловье, сопровождающееся показыванием длины сначала мизинца, затем — ладони, руки по локоть и в итоге — по плечо: «Детский (имеется в виду мужской член. — К. Л), кадетский, мужика дикого, Петра Великого». Части тела (палец, ладонь и т. д.) поднимают при этом вверх, имитируя тем самым положение мужского фаллоса в состоянии эрекции. В той же среде, правда редко, можно услышать рассказ о том, что Петр I ездил лечиться от сифилиса на Кавказ. Там ему ежедневно в течение месяца приводили молодую ослицу (каждый раз новую), еще никогда не покрытую ослом или мужчиной. В подлинность последнего рассказа подростки не верят, тогда как все байки о разнузданном сексуальном поведении Екатерины I почитаются за чистую правду. О Екатерине в подростковой среде русских Карелии говорят, что, привыкшая заниматься сексом с мужем, имевшим огромный член, она затосковала после его смерти и стала приглашать к себе каждую ночь по «роте гренадеров», которые ее всю ночь услаждали, а наутро «им всем отрубали голову». Не получая нужного удовольствия от мужчин, Екатерина I якобы приказала сделать специальный станок, чтобы ложиться под жеребенка. Затем она потребовала себе жеребчика, а когда и к нему привыкла, то заставила своих слуг привести жеребца. Связь с жеребцом, по общему мнению подростков, явилась причиной смерти Екатерины. У нее, как говорят среди русских Карелии, «матка с ума сошла», а из-за этого она, дескать, никак не могла удовлетвориться от занятий сексом. Елизавета Петровна (дочь Петра I) и Анна Ивановна, по народному мнению, 169
тоже были страстными любительницами большого мужского члена, но подробностей никаких об этих царицах не сообщается. Только от стариков в Заонежье мне доводилось слышать рассказы, что, когда во время совместного путешествия на юг царицы увидели из окна кареты осла в состоянии полового возбуждения, Елизавета закричала: «Смотри-ка, Аннушка. Мы с тобой себе мужиков с большим хером (то есть членом. — К. Л.) по длине носа выбираем, а надо выбирать по длине ушей!» (АКНЦ 1989: 199). Достаточно опосредованное отношение к народной порнокультуре русских Карелии имеет современный способ определения толщины мужского члена, к которому иногда подталкивают женщины-насмеіпницы впервые попавшего в их среду мужчину. Ему предлагают сложить вчетверо прямоугольный кусок бумаги (хотя бы фантик от конфеты), приложить его уголком, где сошлись сгибы, к кончику своего ногтя на большом пальце левой руки и, наконец, обрезать уголок по радиусу этого ногтя. Затем женщины забирают бумагу у мужчины, раскрывают ее и демонстрируют всем образовавшийся после вырезания уголка просвет. Диаметр получившегося отверстия, как считается, соответствует толщине невозбужденного мужского члена того, кто попался на этот сексуальный розыгрыш (АКНЦ 1997: 491). Далее хотелось бы немного отойти в нашей статье от основной темы и привести не вошедший в нашу работу о стереотипах сексуального поведения русских Заонежья (Логинов 1996: 444 — 453) пример, иллюстрирующий народные представления о соответствии величины ступни и мужского члена. Считается, что член тем больпіе и длинней, чем шире и длиннее ступня. Наши информанты рассказывают при этом одну и ту же (как они считают, поучительную) историю о вдовушке, которая, прознав про эту народную мудрость, зазвала к себе в гости и соблазнила замухрышку солдатика, проходившего каждое утро мимо ее окон в сторону почты в огромного размера растоптанных солдатских сапогах. Действительность, согласно этому народному анекдоту, превзошла все самые смелые ожидания вдовушки. Придя в себя, она дала парню денег, чтобы тот купил себе сапоги еще на несколько размеров больше «и никогда больше не вводил в заблуждение добрых людей» (АКНЦ 1997: 491). О мужчинах сексуального типа вроде этого солдатика русские Карелии говорят, что такой «весь в корень ушел». Теперь обратимся к вопросам секса и проявлениям сексуальности на постстарообрядческом пространстве русской Каре- 170
лии. В основу этой части статьи легли материалы, собранные среди информантов пожилого возраста, а также личные наблюдения и воспоминания автора, отражающие ситуацию как бы изнутри, а не с точки зрения постороннего наблюдателя. В русской Карелии еще в 1930-х годах сексуальная распущенность была предметом острого общественного осуждения. При этом, однако, уже в XIX веке в общую картину не вписывалось поведение незамужних девушек и даже части женщин из деревень, расположенных в непосредственной близости от Мариинского канала — общение с многочисленными заезжими купцами, а также с бурлаками, прибывавшими сюда на время тяги судов по каналу, сделало свое дело. Подобная ситуация сложилась и у карел в с. Юстозеро — конечном пункте тракта Каргополь — Пудож — Повенец — Юстозеро, через который еще при губернаторе Г.Р. Державине шла перевалка товаров в соседнюю Финляндию. До наших дней среди сегозерских карел сохраняется поговорка: «Самые лучшие кони в Шуньге, самые красивые девушки в Селецком, а самые нежные бляди в Юс- тозере». Свобода сексуальных нравов проникала в деревенскую действительность, как у русских, так и у карел, также и через местных представителей, с малолетства отдаваемых в «бурлаки», то есть на обучение разным ремесленным специальностям в Санкт-Петербург. По сведениям экспедиции 1931 года в За- онежьё (АКНЦ 1931: 73), земляки подозревали в добрачной утрате невинности вернувшихся из городов. На отданных с детства в «бурлачество» девушках деревенские парни не женились, деревенские девушки не шли замуж за «бурлаков». Нормой было сохранять целомудрие, как у девушек, так и у парней, до дня венчания (АКНЦ 1986: 88). Вкусившим «запретный плод» до брака не полагалось венчаться в церкви. А. Шустиков писал, что в конце XIX века по этой причине в Кадниковском уезде Вологодской губернии под венец шла только одна пара из десяти (Шустиков 1892). Совсем иной была ситуация у русских Карелии. У заонежан, например, парня, утратившего невинность до брака, начинали сторониться даже его лучшие друзья. Вступление в половую связь с девственницей практически всегда предполагало у русских Карелии (исключением были, не забываем, традиции поморов) последующую женитьбу. Мало того, еще в начале 1930-х годов жениться был обязан тот, кто всего лишь навсего начинал отбиваться от общей толпы парней и девушек, чтобы прятаться и «обжиматься» по углам со своей девушкой (АКНЦ 1986: 89). «Обжиматься» и целоваться 171
можно было вволю на зимних молодежных беседах, на которых предполагался хотя бы номинальный присмотр со стороны взрослых, а также во время летних сельских праздников, когда парочкам разрешалось выйти на недолгий срок за деревню посекретничать в уединенных местах, называемых в Пудо- жье и Заонежье «щупниками». В Пудожье, кроме того, девушка имела право летом приглашать парня на ночь на сарай «каро- вать» (слово и сам обычай заимствованы пудожанами от карелов), то есть обниматься и целоваться под присмотром младших братьев и сестер. На другой день пудожанка могла пригласить каровать другого парня и так далее — все для того, чтобы повысить свою «славутность», но ни в коей мере не расстаться с девственностью. Стоило немного отклониться от нормы, не говоря уже о нарушении запрета, как сельское общество начинало настаивать, чтобы парень женился на той, на которую бросил хоть какую-то тень. Вне указанных правил, как бы вне закона, у русских Карелии (опять же исключая поморов) были дочери, как бы сейчас сказали, матерей-одиночек: их удел был тот же, что и у родительницы — работать у богатых людей в услужении, иметь детей от случайных отцов и никогда не иметь мужа (АКНЦ 1931: 78). Вдовцы и неженатые «бурлаки» утоляли мужской половой голод на гулящих вдовах и «бурлачках», которые не смогли «остановиться» в своих сексуальных приключениях по возвращении на родину и выйти за «бурлака» же замуж. Особы такого рода в 1920 — 1930-х годах, по воспоминаниям стариков, пусть по одной-две, но имелись в каждой сельской округе. Время от времени даже деревенские девушки, воспитанные в полной крестьянской семье, оказывались в «интересном положении» и были вынуждены делать подпольный аборт. Плач И.А. Федосовой «О дочери» посвящен именно такому случаю, закончившемуся летальным исходом (Федосова 1981). Примерно те же нравственные установки, что и в деревне, довлели над обитателями провинциальных городков Вытегра, Пудож, Повенец, расположенных в восточном Обонежье. Если говорить в общем и целом, то до 1930-х годов в исследуемом районе внебрачные половые связи были достаточно редким и нехарактерным явлением. Строгость нравов и запрет добрачных связей у русских Карелии продолжали сохраняться до разрушения единоличного крестьянского хозяйства и полной победы колхозного строя. Как только деревенских юношей и девушек начали насильно вырывать из семейной обстановки и посылать на целые меся- 172
цы на лесозаготовки в отдаленные от дома местности, добрачные половые связи перестали быть «вопиюще одинокими». В лесу, в общих бараках или лесных станах, без надзора родителей, девственность растлевалась достаточно просто. Для девушек утрата ее служила ценою перевода на более легкий труд или вообще уклонения от лесозаготовительных работ. В собирательской практике автора только две пожилые информантки, всю жизнь проработавшие в лесу, смогли похвастаться, что всю жизнь прожили с одним мужем и замуж вышли девушками. Правда, не случись Великой Отечественной войны 1941— 1945 годов, на которой погибло большинство русских мужчин, таковых было бы больше. С начала 1930-х годов и до конца нынешнего XX века минуло уже семьдесят лет. Казалось бы, ситуация должна была измениться до неузнаваемости. Но так кажется только на первый взгляд. При более внимательном рассмотрении ситуации мы заметим, что традиционного сохраняется тоже еще очень даже много. Момент физиологического созревания, когда девочка вправе причислять себя к девочкам-подросткам, определяется в наше время наступлением у нее первых месячных выделений, по-местному — «красок», то есть совершенно так же, как прежде в крестьянской традиции. Когда-то след от первых «красок», оставшийся на юбке, служил своеобразным пропуском на первую в жизни девушки «беседу». Его предъявляли парням, стерегущим у входа, д/іЯ чего приподнимали или отводили в сторону передник, прикрьшающий пятно от «красок». Сейчас на танцы и дискотеки пускают в любом возрасте, лишь бы домашние не возражали. Парни ныне определяют «взрослость» девушки исключительно по ее внешнему виду: обозначились ли грудные железы, сформировались ли формы «ножек». О сохранении или утрате невинности девушкою парни пытаются судить по тому, как она сидит: если держит коленки вместе — значит, девушка. Эту, с позволения сказать, «примету» некоторые наши вертихвостки пытаются использовать, чтобы прикинуться девушкой и выйти с помощью этой уловки замуж. Переход из разряда незамужних «девок» и «молодух» ( то есть недавно вышедших замуж) в «бабы» определяется в наши дни, как и в прежние времена, моментом рождения ребенка. Если родит несовершеннолетняя, то «бабою» ее станут называть не сразу — годам к 20 — 22-м, никак не раньше. Мальчиков вопрос о том, могут ли они причислять себя к подросткам, начинает занимать лет с двенадцати. Чтобы опре- 173
деленно ответить на этот вопрос и утвердить свой новый статус в мальчишеском обществе, стайка купающихся ребят становится в кружок и начинает осматривать свои половые члены. Признаком повзросления считается желтоватого цвета полоска, поднимающаяся по нижней поверхности члена от «яблок Адама» до кончика крайней плоти (во взрослом состоянии она исчезает). Дополнительными свидетельствами повзросления мальчики считают набухание грудных мускулов и обозначившиеся «колечки» вокруг полей грудных сосков. По мальчишеским понятиям, именно в районе грудных мускулов, а не в «яблоках Адама», начинается созревание мужского семени, что и приводит якобы к их набуханию. Переход из подросткового состояния в юношеское, как, наверное, и повсюду, определяется у мальчиков моментом первых ночных поллюций — непроизвольного ночного семяизвержения. Товарищам об этом сообщается с гордостью, но в иносказательных выражениях, типа: «Я сегодня ночью во сне об- трухался» (варианты — «Сегодня ночью белого медведя во сне увидел!»; «Я сегодня белого слона под одеяло пустил!»). В стопроцентного мужчину, как считается в наших краях, юноша превращается только после того, как у него «дорожка к теще прорастет», то есть сомкнётся на животе ток волос, опускающийся с груди вниз и поднимающийся от лобка вверх. Считается, что только после этого его семя становится «опасным» для любой девушки или женщины. Пока этого нет, как очень многие полагают, далеко не все беременеют от юнца, не имеющего «дорожки к теще». Это, без сомнения, большое заблуждение моих земляков. Оно ничем не лучше, чем уверенность, что от одноразового спускания спермы в девушку та практически не рискует «подзалететь», то есть забеременеть. Как первое, так и второе стало причиной очень многих свадеб и рождений детей, и конца этому пока не предвидится. В сельских и городских провинциальных школах разъяснительная работа активно не проводится. Вот народ и питается уличными слухами на эту тему, совсем как во времена моей юности. Как мужчин, так и женщин у русских Карелии по чисто половым данным принято подразделять на несколько разрядов. ДгЛЯ мужчин главным «данным от Бога» признаком является половой член. По нему их и оценивают. Длинный и тонкий мужской член называется у нас «хлыстун», толстый и длинный — «толстун», короткий и толстый — «коротун», обычный, небольших размеров — «щекотун», сверхмалый — «шишлик» или «пипка». Определить, что есть что, весьма просто. Если то- 174
нок, а в длину, когда меряешь от «корня» (от живота), больше ладони на головку члена и более, это «хлыстун». Такой лее, но необхватываемый по толщине большим и безымянным пальцами на сантиметр и более, — это «толстун». «Коротун» — когда имеет длину и толщину консервной банки из-под сгущенного молока или близок к этому. «Щекотун» — когда закрывается полностью ладонью (не выступает над запястьем), а по толщине пусть и с усилием, но охватывается при помощи большого и безымянного пальцев. «Шишлик» — это когда не больше мизинца хозяина. Иметь последний — весьма оскорбительно. За выражение: «С твоим-то шишликом на этой бабе делать нечего» — очень легко можно схлопотать, и не только по шее. Бойкие бабенки, знающие эту классификацию, меряют мужские члены своими ладошками, поэтому результаты у них иногда расходятся с тем, что на этот счет думают сами мужчины. В юном возрасте обладатели «Хлыстунов» и «толстунов» задирают нос перед владельцами более мелких членов, в зрелом же возрасте всеобщее мнение таково: «Размеры не имеют существенного значения, лишь бы он стоял хорошо». В общем, следуют пословице: «Маленький хуек — в пизде королек». Более того, у многих годам к тридцати складывается мнение, что обладатели крупных членов — это глубоко несчастные люди. Рассуждают так: «Большой член поднять непросто, вот и стоит он у них только раз в месяц. А жены у них в больницы после этого каждый раз попадают, а мужику — и обеды самому готовить, и с детьми сидеть из-за такой ялды окаянной приходится». Крупные члены у нас, кроме «ялды», называют «хуилой», «хуилищем», «ялдыриной», «калганищем», «оглоблиной», «кар- калыгою», «келдышем». Так что человек с кличкою «Келдьпп» чаще всего не выдающийся математик, а обладатель полового члена внушительных размеров. Ялдыря и Кыла — это тоже молодцы с мощным «оружием» в штанах, а Вася (Петя или Саша) — Консервная Банка — несчастнейший человек с тол- стым-претолстым «коротуном», с которым избегает интимной близости даже его законная супруга. Обычных размеров половой член у нас именуют «хуй», «хер», а иносказательно «Петя» («Петя-петушок»), «Ванька» («Ванька-встанька»), «хозяин», «шишка» (ср. пословицу: «Не спеши ногами екать, дал бы лучше шишке встать»). Последние четыре слова употребляют в повседневной речи, так как они не считаются ругательствами. Половой член маленького мальчика называют «петушком», «барином» или точно так же, как и 175
половой орган девочки, — «пипкой» (возможно, из вепского ріри — женский половой орган). Женщин в Заонежье и восточном Обонежье принято подразделять по близости или удаленности влагалищного входа от нижнего края лобка. Различают «корольков», «сиповок» и «плоскодонок». Кто есть кто, определяется мужчинами во время полового акта, а если дело касается девушки, то щупанием во время поцелуев у стенки, забора или дерева, то есть стоя. У «королька» вход в vulva очень высоко. Про таких в народе говорят: «У них пизда на пупке». «Королька» прощупать проще всего: ладонь мужчины прижимается к лобку и при этом остается практически прямой, только сгибается немного вперед безымянный палец. «Сиповку» прямой ладонью не определишь. Ладонь полусогнута, а девственной плевы при этом коснется только кончик безымянного пальца. «Плоскодонку» удается нащупать, только согнув ладонь под прямым углом и достаточно глубоко задвинув ее в область промежности (касание осуществляется все тем же кончиком безымянного пальца). Наименование «плоскодонка» происходит от того, что ладонь при этом напоминает соединение борта с днищем у лодки-плоскодонки. Про «плоскодонок» в наших краях говорят, что «у них пизда у самой жопы». К какому бы типу («королек», «сиповка» или «плоскодонка») ни относилась женщина, нет хуже для нее беды, по мнению мужиков, если она имеет необъятной ширины и глубины влагалище. О таких у нас говорят — «пизды мешок», что, возможно, является калькой (то есть дословным переводом) вепского или карельского слова, забытого уже в нашем обрусевшем крае. Мужчина на такой женщине, что называется, не чувствует «ни дна ни покрышки». Причем считается, что такой бедой чаще всего Бог наказывает внешне привлекательных женщин, с пышными эротическими формами. Чтобы создать крепкий брак, им приходится подбирать партнера с большого размера половым членом, что с первого вступления в половую близость почти никогда не удается. Если выбор состоялся, такие жены, по убеждениям моих земляков, становятся очень верными подругами жизни, которых обычные мужчины (с половым членом обычного размера) совсем не интересуют. При нормативно господствующей в наших краях позе для соития лицом к лицу в лежачем положении, самым сексуально «неудобным» типом женщины среди мужчин считаются «плоскодонки». А дело в том, что большинство супружеских пар стесняются позы сзади, считают ее верхом неприличия в семейно- 176
интимных отношениях. Отсюда же идет высокая сексуальная оценка «станка» (то есть сексуального сложения) «сиповок» и «корольков». Особенно они ценятся мужчинами с коротким и средней длины половым членом. Поза сзади, по народным анекдотам Заонежья и восточного Обонежья, — это мода, изредка заносимая в крестьянскую среду барами-помещиками или приезжей сельской интеллигенцией. Традиционная сексуальная установка исключительно на позу лицом к лицу столь сильна, что женщина, соглашающаяся на позу сзади, в глазах других женщин, да и многих мужчин тоже, — это обязательно «блядь», «курва», то есть гулящая женщина. Хуже таковой может быть, в представлениях моих земляков, только та, что соглашается на оральный секс. Кстати, старинным анекдотам моего края оральный секс вообще неизвестен. Даже в среде современного провинциального города Вытегры (как, впрочем, и Пудожа) «минетчи- ца» считается куда более распущенной в сексуальном поведении женщиной, чем доступная всем и каждому оборванная городская шлюшка. При этом узнать, попробовать, что же такое этот «минет» (конечно же вне брака), хотят в том числе и те мужчины, что принародно негативно относятся к оральному сексу. Только признаться в этом не позволяют многим традиционные нормы приличия. Неоднократно уже бывало на моей памяти, что попытки предложить позу сзади или оральный секс, исходившие от супруга или супруги, вызывали распад семейной пары. А оскорбленная половина рассказывала об этом всем своим знакомым чуть ли не на каждом перекрестке. Еще большим оскорблением в сексуально-интимной семейной жизни в наших краях считается предложение попробовать анальный секс. Если брак бывал бездетным, то он после такого предложения распадался почти наверняка. Как видим, нормы сексуально-интимного поведения, вдалбливаемые в головы прихожан представителями Церкви и старообрядцами на протяжении многих столетий (см.: Пушкарева 1996), укоренились в Заонежье и восточном Обоне- жье очень прочно и благополучно пережили период советской власти. Не обойтись в нашем небольшом исследовании и без обращения к таким редким формам секса, как мужской оральный секс, женская фелляция и куннилинг. Для ученых далекого будущего здесь заложена откровенная ловушка. В самом деле — самая широкая практика народной речи моих земляков для безапелляционно резкого отказа кому-либо звучит обычно так: «Пососи хуй!», «Пососи хуй у пьяной обезьяны» или начиная с конца 1960-х годов: «Пососи соленый клитор». Но даю 177
голову на отсечение, что 99 процентов моих земляков-мужчин совершенно не представляют или неправильно представляют, что такое клитор. Автора этой статьи просветил насчет последнего только в студенческие годы ленинградский врач-гинеколог, который заодно и объяснил, что ласкание женского клитора (куннилинг) — это вполне допустимая в студенческо-аспи- рантской среде окорма полового общения. А у русских Карелии отказ в просьбе с отсылом к мужскому оральному сексу или куннилингу потому и считается наиболее решительным и бесповоротным, что говорящий априори предполагает, что проситель никогда не пойдет ни на первое, ни на второе. Второе, в представлениях моих земляков, выглядит как вылизывание женского полового органа. Именно всего органа, а не его отдельной части, ибо, повторюсь, что такое клитор, наши мужчины совершенно не представляют. Надо сказать, что в говорах русских Карелии для обозначения женского клитора имеется народный термин, а именно — «сикель». Однако знает об этом обычно только женская половина общества. Автору же запомнилось объяснение подруги детства еще с детсадовского возраста: «Мальчики писают, а не сикают, потому что у них есть пйсалка. Девочки не писают, а сикают, потому, что у них есть сикалка». Девчачья «сикалка» и есть как раз тот пресловутый «сикель». Мужчины же, совсем не разбираясь в сказанном, употребляют такие выражения, как: «Сикелем накрылось» (когда что-то пропало или сломалось — аналог общерусскому: «Пиз- дой накрылось») либо «Сикель ты поперечный» (об упрямой, все наперекор делающей женщине). Последнее выражение понимается так: Бог наградил такую-то женщину столь скверной натурой, что и половой орган-то у нее не вдоль, как у всех женщин, а поперек. Вот и доверяйся после этого народным пословицам и поговоркам. А чего стоит современная загадка: «Что такое разврат?» Когда-то ответ на нее давало «Армянское радио», и это воспринималось как чистой воды анекдот. Ныне молодежь уже не помнит про «Армянское радио», а разгадка-то осталась! «Разврат — это когда раз в зад, а раз — в рот». Но такой способ и такой ритм полового общения на протяжении одного полового акта невозможен в принципе! Вот и получается, что загадка существует, а реальных фактов за нею нет никаких. Загадывают же ее, чтобы посмешить кого-либо из друзей, слегка похулиганить. На это же направлено распевание парнями на ночных улицах частушек типа: «Ты Самсон, и я Самсон, оба мы Самсоны, а если хочешь ты со мной, то снимай кальсоны!» Орущие во всю глотку юнцы ни в коей мере не призывают к содомии. 178
Несмотря на консервативность подхода русских Карелии к проблемам секса в целом, редкие формы сексуального общения достоверно известны и некоторым из них. Такого рода «веяния» приходят из мест лишения свободы достаточно длительное время, начиная от постройки в конце 1930-х годов Бело- моро-Балтийского канала. Время от времени на свободу выходят люди с измененной сексуальной ориентацией, пытаются прижиться хоть на время среди русских Карелии. От таких-то лиц мужского пола мои земляки иногда получают сексуальные предложения, которые звучат вполне конкретно: «Дай пососать твоего хуя» или «Выеби меня в жопу, а я заплачу». Деньги за услугу предлагаются всегда, иначе проситель будет нещадно битым. Не к чести моих земляков будет сказано, но желание опохмелиться на халяву, бывает, берет верх над укоренившимися нормами сексуального поведения: исполнив просьбу, земляк мой радостный бежит в ближайший магазин за бутылкой водки, ибо цена за услугу не меняется, что бы ни происходило с отечественной денежной единицей. Что касается предложения или приглашения к куннилингу, то, по всей видимости, если такое и происходит, то очень-очень редко. Мне лично известен только один случай, когда об этом попросила молодца из заонежской деревни Подмозеро «химичка» (бывшая ЗК, отбывавшая остатки срока на поселении) после совершенного полового акта. Потом она долго ходила с огромным синяком под глазом. Лесбийские формы секса в среде коренного населения Карелии практически отсутствуют. От девушек, побывавших в местах лишения свободы в несовершеннолетнем возрасте, мне известно, что даже там, в лагерях, эти формы сексуального общения — редкое явление. «Сексуальные пары» в лагерях для несовершеннолетних стойкие, не распадаются, пока не истечет срок лишения свободы. Отношение к ним со стороны других девушек резко отрицательное. Однако их не трогают, не избивают до тех пор, пока не застанут за занятием любовью, сопровождаемым введением пальцев в половой орган друг дружки. Если застанут — бьют сообща до потери сознания. Другое дело лагеря, где содержат взрослых женщин. Там лесбийские формы секса — такая же распространенная норма, как и самоудовлетворение при помощи электрических лампочек и других предметов. Мои земляки, служившие в охране женских лагерей, с изумлением сообщали, что лампочки там исчезали даже с высоты 4 — 5 метров, тогда как ни лестниц, ни других предметов, чтобы добраться до них, женщины под рукой не имели. 179
Вполне естественно, что не все подряд там занимались лесбиянством, а потому попытки склонить к сексу мужчин-охранников во взрослых женских лагерях происходили практически ежедневно. Тем более что забеременевшие получали перевод из лагерной зоны на поселение, сроки же отбывания наказания сокращались. В связи с этим полагаю, что рассказы бывших охранников о том, что за одну ночь на женской «зоне» им удавалось совершать до пяти сношений с пятью разными женщинами, не так уж и преувеличены. Не чужды заонежане также мужской и женской мастурбации. Мужской онанизм в русских говорах Карелии обозначают словом «суходрочка». Занятие им в детской и подростковой среде — самое заурядное явление. Автора в малолетстве, лет 10 — 11 от роду, неоднократно пытались привлечь к этому делу двое старших товарищей. Они забирались в укромное место и онанировали (по-местному «дрочили»). Свое занятие они объясняли тем, что, после того как брызнет семя (по-местному — «малафья»), «станет очень-очень приятно». Оба этих старших товарища были несколько с придурью. Отрицательные уличные лидеры их терпеть не могли, а потому частенько били. Один из «онанистов» прославился тем, что воровал кур, за что и был отправлен потом в детскую колонию. Другой (мой сосед за стенкой) «прогремел» еще громче, когда поддался на уговоры городского дурачка Вовки Тренькина сосать поочередно мужской член друг у друга: один день один сосет, на второй день — другой. Сосед мой выполнил свою часть договора, а городской дурак (он был старше по возрасту) — нет, да еще и рассказал об этом всем, кому не лень было его слушать. Не надо думать, что среди русских Карелии онанируют только те, у кого с головой не все в порядке. Некоторые из моих друзей детства признавались, что занимались этим еще в детском садике и что-то при этом даже испытывали. Автору в экспедициях неоднократно доводилось встречать карапузов лет пяти-шести, буквально не вынимающих ручонок из трусов, продолжавших творить «детский грех», несмотря на замечания взрослых. Но это уже, наверное, на грани шизофрении. Впрочем, встречал я во время экспедиций в Карелии и девочек лет пяти-шести, беспрестанно тискающих себе промежность. А вот открытую демонстрацию онанизма школьником старшего класса довелось наблюдать только однажды во время велосипедной прогулки. Присутствовало нас не менее десяти человек. Демонстрировал «свои таланты» лучший математик нашей средней школы, парень абсолютно трезвомыслящий, физически очень 180
развитый и мощный. Тогда автор этой статьи впервые смог убедиться, что слова «онанизм», «дрочить член» или «дрочить шишку» — не пустой звук, не невесть что, выдуманное для оскорбления юношеского достоинства, а реальный физиологический процесс. Среди девочек-подростков Карелии, как и повсюду в России, достаточно распространено «щупание», то есть хватание подруг за груди, попытки забраться рукою до тайного уда подружки, а равно и игровые имитации полового акта, его движений. Последнее имеет место также и в мальчишеской возне и играх. Причем ни среди мальчиков, ни среди девочек имитации не сопровождаются раздеванием и заголением каких-либо частей тела: в чем одеты, в том и имитируют. У мальчиков эта игра зачастую направлена на выявление лидерства, поскольку «активную партию» ведет тот, кто сильнее, чего за девочками подмечать мне не приходилось. На выявление лидерства направлены также и имеющиеся в мальчишеской среде «щупания», суперзадача которых пребольно дернуть за половой член товарища или ущемить его «яблоки Адама» в своей ладони так, чтобы тот взвыл от боли и запросил пощады. В этом смысле мальчишеские «щупания» напрочь лишены эротичности, чего нельзя сказать о девичьих. Хотя и там тоже определяется лидер, играющий активную роль. Примечательно, что и мальчишеские и девичьи имитации полового акта, при которых мне доводилось присутствовать, исполнялись в позе лицом к лицу, стоя или лежа. Если проследить за развитием полового интереса с раннего детства, то можно заметить, что взаимный интерес к половым органам друг друга мальчики и девочки обнаруживают лет в шесть, не ранее. До этого их сажают на горшки друг против друга — и ничего. В средней группе детского сада начинаются подглядывания друг за другом в туалетах и во время летних обливаний водой на улице, в старшей группе показывают друг дружке «переднее» и «заднее» места, играют в «папу с мамой», «в больницу» и т. п. Причем выясняется, что в детсадовском возрасте кого-то больше волнует разглядывание «переднего места», а кого-то — «заднего», даже у девочек. В нашем садике был даже такой уникум, который подглядывал за нами, мальчиками, во время дефекации и приходил в сильное, не побоюсь сказать, половое возбуждение, от вида того, как фекалии раздвигают задний проход, выходя наружу. Стало ли это для него первым шагом к будущей гомосексуальной ориентации, неизвестно: мальчик тот после школы сразу поступил в один из 181
московских вузов. С какого возраста ребенок может сексуально возбуждаться, судить не берусь. Однако однажды мне довелось наблюдать сильную эрекцию полового члена шестилетнего мальчика, разглядывавшего цветные репродукции «Спящей Венеры» и «Данаи» в журнале «Огонек». На разглядывание картинок, правда, спровоцировали его мы, двенадцатилетние. Двенадцать лет, по-видимому, и есть период взрывного возрастания первоначального полового интереса. В г. Вытегра в 1960-х годах четыре из четырех известных автору случаев наиболее ранневозрастных сексуальных контактов мальчиков и девочек имели место именно между двенадцатилетними. Причем в двух случаях инициатива исходила от девочек, а в двух — от мальчиков. Так что половой интерес в этом возрасте, скорее всего, обоюдный. В норме сексуальное желание в 12 лет еще скрывается, крайне редко вырывается наружу. А вот в детских домах для подростков (в Андоме, Вытегорского района, в городах Пудо- же и Медвежьегорске) оно очень рано переходит в плоскость практического интереса. По заверениям одного из моих бывших одноклассников, многократно навещавшего детский дом в Андоме, там «девочек нет даже среди восьмиклассниц — все перетрахались со своими и чужими парнями». Мнение на сей счет преподавателей-мужчин, с которыми мне доводилось беседовать в 1970 — 1980-х годах в Медвежьегорске и Пудоже, очень близко к тому, что прозвучало выше. К тому же преподаватели, скорее всего, далеко не обо всем знают из того, что происходит там на самом деле. Однако детский дом — это особая статья, особый случай. Его реальность в условиях малых провинциальных городов Карелии отличается, как небо от земли, даже от реальностей обычной школы-интерната, в