Повседневная жизнь советского города: Нормы и аномалии 1920-1930 годы - Лебина Н.Б.

Автор: Лебина Н.Б.

Теги: история история ссср повседневная история быт ссср

Год: 1999

Похожие

Повседневная жизнь советской коммуналки

Живая история. Повседневная жизнь русского провинциального города в XIX веке

Повседневная жизнь русского дворца в царствование Елизаветы Петровны

Повседневная жизнь русского литературного Парижа. 1920-1940 гг

Текст

Н. Б. Лебина

ПОВСЕДНЕВНАЯ
ЖИЗНЬ
Н. Б. Лебино

ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ
СОВЕТСКОГО
ГОРОДА:
нормы и аномалии
1920 | 1930 годы

Санкт-Петербург

1999
лзз

Лебина Н. Б.

ЛЗЗ ПовсеАневная жизиь советского города: Нормы и аномалии.
1920—1930 годы.— СПб.: Журнал «Нева» — Издательско-
торговый дом «Летний Сад», 1999. — 320 с.» илл.

Художественное оформление

Е. Б. Горбатовой

Книга доктора исторических наук Н. Б.Лебиной.— комплексное
исследование быта эпохи НЭПа и довоенного сталинизма. Автор рас-
сматривает советскую повседневность с позиций концепции девиантно-
го поведения.

Книга рассчитана на специалистов — историков и социологов,
студентов гуманитарных вузов, а также на всех, интересующихся про-
блемами становления ментальности «нового человека».

Издание осуществлено при поддержке
Александровского института (г. Хельсинки)
и издательства «Кдйтога»

15ВК 5-87516-133-7 Журнал «Нева»

15ВЫ 5-89740 004-0 «Летний Сад»

Предисловие........................................4

От автора..........................................8

Введение........................................... 10

Глава I. Традиционные аномалии и советская специфика

§ 1. Пьянство....................................20

§ 2. Преступность................................49

§ 3. Проституция................................ 79

§ 4. Смерть......................................98

Г лава II. Инверсия нормы и патологии

§ 1. Безбожный быт..............................120

§ 2. Новая религия............................. 145

§ 3- Коммуна.................................... 159

Глава III. Прямое нормирование повседневности

§ 1. Дом....................................... 178

§ 2. Одежда.....................................204

Глава IV. Косвенное нормирование повседневности

§ 1. Досуг......................................229

§ 2. Частная жизнь..............................264

Заключение.......................................295

Указатель имен и географических названий---------299

Предметно-терминологический указатель.....—---- 310
Го гемо г с1

|п геХгозресХ, ХЬе 20"1 Селенгу зеетв Хо тапу оХ из Нгз1 оХ а11
ап аде о# ехсевзез апб Ха1зе зоХиХгопб, оХ тигбегоив бе1изюпз
апс! Ьаге-Ьгатеб зскеттд. АхХЬе зате Хипе И теаз ал аде оХ
ипзееп — апб ип/огезееп — зсХелХИХс апб хесптса! ргодгезз алб зоаа!
гезХгисХиппд. Ьоокюд Ьаск тХо ХХиз поХ Хоо бХвХапХ раз!, поЬобу’з
еуе сап анок! тееХтд хке рНепотепоп оХ ЗоуюТ зоаакзт, у/Ысй
1оотз 1агде т хНе сепХге оХ ХЬе ро1Нгса1 ЫзХогу оХ ХЬе репой. Мою,
аз юе аге арргоасЫпд ХЬе 21** сепХигу, ХЬе Зоу>еХ 11пюп еххзХз по
тоге апб м/е тау Коре ХЬаХ ХЬе зос1а1 зузХет, юНсЬ № Кай ргобисеб,
пенег геХигпз. ТХпз поХю1ХЬзХапб1пд, ХЬе зХибу оХ Зоу>ех зоаеху ге-
татз негу хтроПапХ. УНе тизХ Хгу Хо ипбегзХапб у/ЬаХ Ьаррепеб т
Низав биппд ХЬе 1опд бесабез оХ ЗоихеХ роюег. УУе леей ХЫв илбег-
зХапбтд лоХ 1ивХ т огбег Хо ехр1ат, у/Ьу апб Ьою ХЬе соттитзХз
Хоок роюег апс! ЬеЙ IX, аНЬоидЬ ХМз 1з а1зо а сгиааПу трогхапх Хазк.
Аз 8сХ1о1агз апб аз Ьитап ьетдз ие аге а1зо сопсетеб аЬоих хИах
геайху, мЛмсИ у/аз Тасей Ьу хХ1е соттоп тап, ХЬе огсйпагу 8оу!еХ аХ-
1гел, оп «Ьозе Ьойу Хке !ттепзе зоаа1 ехрептепХ иаз регГогтеб.
Оиппд зеуега! разх бесабез, зсХю1агз Х1ауе Ьееп диаггеПлд аЬои! хке
тепхз апб зехЬаскз о! йИТегепХ тобек ехр1агптд ХИе ЗоиХеХ зо-
аеХу аз а уЛто1е. ТПе НеЬаХе зХ111 сопХтиез апб по Тта1 зоЮПопз аге
т 8|’дМ. Апуууау, оиг ипбегэхапскпд оТ ХЬе ЗоуХех зос«еХу оп а11 1еу-
е1з 15 гдр1Й1у тргонтд. ТЬ!з 15 бие Хо хЬе итдие диаЙХу апб диапх!-
Ху оХ хке ТПез оХ зоигсе таХепа!, ууХ11СХ1 ХИе ЗоУ1еХ зХаХе (!пс1исйпд хке
Соттип1зХ рагХу) соИесХеб апб ргезегуеб. ТХиз таХена! такез IX
розз|Ые пох оп1у Хо оЬзегуе хЬе пеХууогкз апб тескатзтз оТ роуу-
ег апб соттиП1саХюп о! хХпз зосхеХу. к а!зо аИоиуз из Хо дат а беер
1пз1дКх тХо ХМе геайХХез оХ емегуаау НХе, зисЬ аз Хх иаз Тасеб оп 1ке
дгаззгооХз 1еие1.

Тке зХибу оХ ЗоугеХ еуегубау ЫзХогу Ьаз Ьесоте рори1аг биппд
хИе раз! Хеуу уеагз. 1пХегезХтд1у епоидХ1, <Х «аз ехагхеб т б!ХГегелх
соитпез аХ ХЬе зате Типе, 1пберепбепХ1у оХ еасЬ оХЬег. 1п Ризз1а
Еогемока

(Ле соп(пЬи(1оп о( (Ле 81. РеГегзЬигд ОтуегзИу о1 Есопотгсз апб
Нпапсез Лаз, регЛарз, Ьееп тоз(1трге8зтд зо (аг. ТеасЛег о( (Л15
игйуегайу, (Не аи(Ког о( №гз Ьоок, рго(еззог №(а!га кеЬ!па, Лаз Ьееп
ас(1'уе т (Кгз (гек( о( з(иду (ог тапу уеагз, аз «е<1 аз Лег соИеадие
ргоГеззог Воп5 А. 8(агкоу апб оГКегз. Аз гедагбз (Ле (оге|дп зре-
С1'ай'зС5 т №|‘з ЛеИ — а!зо рагтега о( (Ыз зсКо1аг1у дгоир, — (пеге
15 по белу1пд о( (Ле рюпееппд го1е о( Атепсап апб депегаНу Ап-
д1о-8ахоп — Л18(олап8. ЕзреааНу ас(«е Кауе Ьееп зисЬ БсКо1ага,
«Ло Лауе депегаИу Ьееп а((асКеб (о (о (Ле зо саПеб «геу|81оп!з(»
ог «поп-(о(а1Напа» зсЛоо1. Асс!Йеп(а11у, диезбопз сопсегптд (Ле
геаКйев о( 8оу«е( еуегуйау 1№ Ьедап а!зо а((гас( Е|пп1зЛ Ы8(опап8
т (Ле т1с(- 90а. ТЛе геаеагсЛ рго|ес( «№гтз, Уа1иез апб Тгапан
(юп !п 8оу!е( 8оае(у биппд (Ле 1920з — 1950а» Ппапсеб Ьу (Ле
КитеЛ Асабету о( 8аепсез «аз 1иску епоидК (о Лауе (Ле оррог-
(ип1(у о( а((гас(1пд т(о Из (еат зеуега! ои(з(ап<Япд Кизз1ап зсЛо1агз,
тс1ис11пд ргоТеззог 1_еЫпа, «Козе соп(пЬи(юп (о 1Л|3 рго]ес( Лаз
по« Ьееп риЬПзКей щ (К15 Ьоок.

ТКе рго|ес( (Лапке ргоГеззог ЬеЬта (ог тапу тзртпд (а!кз т
|(з зепйпагз, Гог тейсикэиз сгИюзт апб доой айУ1се Гог соПеадиез,
ТЛе (Кеогейса! зоЫгопз апс! ргас(гса! гезикз о( еасЬ (Ле тет-
Ьегз оГ (Ле рго|ес( «Могтз, Уа1иез апй ТгапзКюп 1п 8оу>е( 8ос|-
е(у Отпд (Ле 1920з—1950з» гетат зГпсИу (Ке>г о«п 1п(еНес(и-
а! ргореИу. Апу«ау, оп ЬеКаИ оГ (Ле рго]ес( I «ап( 1о ехргезз ту
дга(е(и1пез8 (о ргоТеззог кеЬта Гог Ьетд аЫе (о сопзйег (Л13 Ьоок
аз опе о( (Ле ГгиНз о( оиг рго]ес(.

Му (Капкз аге а18о бие (о А1екзап(еп 1пз(Ни(е / К>к!тога Риь-
Нса(1ОП8 (ог ассер(тд (Ыз уо!ите т(о Кз Ризз!аг 8(иб!е$ зепез.
!п Не!з1пк1 (Ле РепиаП 1пз(Ки(е, «КгсК Коз(з оиг рго]ес( Лаз а!зо Ьееп
уегу Ле1р(и1. ТЛе бес!31Уе го!е о Г (Не ПптзК Асабету (ог (Ле «Ло1е
рго]ес( доез «1(Лои( зау1Пд.

81. РеГегзЬигд, Мау 19, 1999

Ито У/кауа/пеп

О1гес(ог о1 РезеагсЬ Рго]еа «Иогтз, Уа!иез апб
ТгапзШоп 1п 5оу/е{ 8оае(у Оиппд (Ье 1920$ — 1950$»
Предисловие

В ретроспекции многим из нас 20-й век представляется преж-
де всего эпохой потрясений и ложных решений, убий-
ственных заблуждений и опрометчивых интриг. В то же
время это был век невиданного и никем не предполагавшегося
технического и научного прогресса и социальных перемен. Вгля-
дываясь в это не столь уж отдаленное от нас прошлое, мы не мо-
жем не обратить внимания на феномен советского социализма,
занимающий огромное место в политической истории данного пе-
риода.

Сегодня, на пороге 21-го столетия. Советский Союз больше
не существует, и мы надеемся, что социальная система, кото-
рую он произвел, никогда больше не вернется. Однако изуче-
ние советского общества остается очень актуальным. Мы дол-
жны попытаться понять, что произошло в России за многие де-
сятилетия советской власти. Мы нуждаемся в осознании этого
не только для объяснения, почему и как коммунисты взяли
власть и удержали ее, хотя это тоже принципиально важный
урок. С исследовательской и гуманистической позиций интерес-
на та реальностью, с которой встречался «маленький человек»,
обычный советский горожанин, чья духовность и телесность
также подверглись реформированию в этом гигантском соци-
альном эксперименте.

В течение нескольких десятилетий ученые спорили о достоин-
ствах и недостатках различных моделей объяснения функциони-
рования советского общества как целого организма. Дебаты еще
продолжаются и окончательного решения пока не видно, но во
всяком случае наше понимание советского общества заметно улуч-
шается. Это результат уникального качества и огромного количе-
ства ныне доступных исторических документов, которые советские
государственные и партийные органы собирали и сохраняли. Эти
материалы дают возможность не только выявить сети и механиз-
мы власти и ее связи в этом обществе, — они также позволяют
нам постичь глубины реальной повседневной жизни, какой она ви-
делась на самом приземленном уровне. Изучение советской по-
Предисловие

вседневной истории стало популярным в последние несколько лет.
Любопытно, что оно началось в разных странах в одно и то же
время совершенно независимо. В России наиболее значительный
вклад в эту область внесли ученые Санкт-Петербургского Универ-
ситета Экономики и Финансов. Преподаватель этого университе-
та, автор этой книги, профессор Наталья Лебина уже несколько
лет работает над проблемами советской повседневности, как и ее
коллега, профессор Борис Старков и некоторые другие петербург-
ские исследователи. Среди иностранных специалистов, занимаю-
щихся этими проблемами, нельзя не отметить приоритет амери-
канских и англосаксонских историков. Особенно активны те ис-
следователи, которые принадлежат к так называемой ревизиони-
стской, или нон-тоталитаристкой школе. Вопросы, касающиеся
повседневной жизни в советском обществе, начали изучаться
финскими историками в середине 90-х гг. Очень отрадно, что орга-
низаторам финского проекта «Нормы, ценности и изменения в
советском обществе в 1920-х—1950-х гг.», финансированного
Финской Академией наук, удалось привлечь некоторых известных
российских исследователей, в том числе и профессора Лебину.

Ее участие в данном проекте выражается публикацией этой кни-
ги. Проект благодарит профессора Лебину за яркие выступления на
семинарах, за дотошную критику и добрые советы коллегам. Тео-
ретические изыскания и практические результаты всех членов про-
екта «Нормы, ценности и изменения в советском обществе в
1920-х— 1950-х гг.» представляют их индивидуальную интеллектуаль-
ную собственность. Во всяком случае, от имени проекта я хочу вы-
разить мою благодарность профессору Левиной за предоставленную
возможность считать эту книгу одним из результатов нашего проекта.

Хочу поблагодарить Александровский институт и издательство
«Кикимора», принявших эту книгу в Русскую научную серию. Вели-
ка и роль Ренвалл-Института в Хельсинки, доброе отношение кото-
рого к нашему проекту очень помогало. Решающее значение в ус-
пехе этого проекта, безусловно, принадлежит Финской Академии.

Санкт-Петербург, 19 мая 1999

Тимо Вихавайнен

Академик Российской Академии Гуманитарных Наук,
Директор исследовательского проекта
«Нормы, ценности и изменения в советском обществе
в 1920-х—1950-х гг.»
От автора

На титульном листе книги стоит одно имя, и это обстоятель-
ство позволяет назвать ее монографией, плодом творчества
одного человека. Конечно, внимательный читатель узнает
о редакторе, который помог автору избежать стилистических дву-
смыслиц и смысловых повторов, опечаток и описок, неизбежных
при подготовке объемных публикаций. Не будет обойден внима-
нием труд художника и полиграфистов, сумевших придать книге
благородный, привлекательный и запоминающийся внешний об-
лик. Указатели позволят выявить имена ученых, часто близких
моих друзей, труды которых помогли осмыслить те или иные
исследовательские аспекты. Но все же сопричастность многих и
многих людей к появлению этого издания на свет может остать-
ся неизвестной. И это, на мой взгляд, несправедливо.

Здравомыслящие люди не утверждают своего монопольного
права даже на собственных детей, прекрасно понимания, что их
знания, жизненные навыки и успехи — результат не только на-
следственности и семейного влияния, но и во многом усилий
воспитателей, учителей, друзей. Еще сложнее обстоит дело с ин-
теллектуальной собственностью. И дальнейшие мои благодарно-
сти — не просто дань традиции. Скорее, это констатация факта
невозможности появления на свет и успешной адаптации к усло-
виям обыденной и научной жизни ни человека, ни тем более кни-
ги без участия многих, многих и многих.

Мысль о написании исследования, посвященного проблемам
культурно-антропологического развития городского социума Рос-
сии 20— 30-х гг. возникла у меня в середине 90-х гг. Тогда по
заказу редколлегии журнала «Вопросы истории», при содействии
ее старейшего сотрудника А. Я. Шевеленко и благосклонном от-
ношении главного редактора А. А. Искендерова я написала статью
«Теневые стороны жизни советского города». Она явилась про-
образом первой главы будущей книги, желание подготовить ко-
торую особенно окрепло после проведения научной конференции
«Российская повседневность: новые подходы. 1921—1941гг.»
Правда, мое интеллектуальное участие в этом научном форуме
волею судьбы оказалось нигде не закрепленным. Однако более
важным было смелое предложение редакции журнала «Родина»
возглавить рубрику «Российская повседневность». Авторская и ре-
дакторская работа в этой рубрике позволили мне не только впер-
вые в доступной для широкого читателя форме опробовать мно-
гие сюжеты будущей книги, но и осмыслить актуальность ново-
го исследовательского направления. И я очень ценю участие этих
крупных исторических журналов в моей исследовательской судьбе.

Сегодня я особенно благодарна главному редактору журнала
«Нева» Б. Н. Никольскому и коммерческому директору издатель-
ского дома «Журнал Нева» А. В. Вознесенскому, выразившим
желание опубликовать рукопись книги даже без денежного взноса,
за средства издателей. Однако вовремя подоспевшая материаль-
ная помощь Александровского института и издательства «Кикимо-
ра» помогли нам всем выпустить книгу в короткие сроки, доста-
точно большим для научной литературы тиражом и на должном
полиграфическом уровне. И за это мое огромное спасибо финс-
ким спонсорам. Однако моя благодарность адресована не толь-
ко тем, кто счел возможным опубликовать мои статьи и книгу.

Я не могу не вспомнить Санкт-Петербургский филиал Инсти-
тута Российской истории РАН, где я проработала 20 лет. Интел-
лектуальный дух, царивший в его стенах, позволил мне овладеть
приемами источниковедческого анализа, столь необходимыми для
научного исследования, а нравственная атмосфера научила нахо-
дить наиболее оптимальную стратегию выживания в историческом
научном сообществе. Я обязана своей исследовательской смело-
стью моим московским коллегам докторам исторических наук,
профессорам А. А. Данилову, В. С. Лельчуку и А. К. Соколову, еще
в 1994 г. назвавшим мою докторскую диссертацию, не имеющую
прямой связи с этой книгой, одной из первых комплексных ра-
бот по социальной истории 20—ЗС-х гг. И особенно приятным
для меня было предложения академика Ю. Н. Афанасьева принять
участие в коллективном труде «Советское общество: возникнове-
ние, развитие и исторический финал», где я выступила как исто-
рик советской повседневности.

Хочу выразить признательность коллективу Музея истории
Санкт-Петербурга, приютившему меня в трудный период моей
научной биографии. Моя университетская подруга, заведующая
научно-экспозиционным отделом музея Н. К. Герасимова, поддер-
живала мое стремление использовать историко-антропологические
методы в музейной работе, результатом чего явились концепция
и тематико-экспозиционные материалы выставки «НЭП: образ
города и человека».

Благосклонное отношение заведующего кафедрой истории
России и зарубежных стран Санкт-Петербургского Университета
Экономики и Финансов профессора Б. А. Старкова и его замес-
тителя по учебной работе доцента А. А. Мироненко предоставило
мне возможность читать специальные курсы по истории россий-
ской повседневности студентам, что еще больше укрепило меня
в мысли о необходимости написания книги.

Я не могу не вспомнить моих иностранных друзей, коллег и
учеников — Кристину Кайер и Эрика Наймана (США), Еву Берар
и Габора Риттерспорна (Франция), Сару Девис (Великобритания),
Юлию Обертрайс (Германия), беседы и контакты с которыми по-
зволили мне выявить наиболее важные аспекты темы.

Теплые слова благодарности я адресую участникам проекта
«Нормы, ценности и изменения в советском обществе в 1920-х—
1950-х гг.», особенно Марине Витухновской, инициировавшей мое
привлечение к этому коллективному исследованию, и Тимо Виха-
вайнену, помогшему мне получить стипендию Финской Академии
наук, что создало материальные условия работы над книгой.

Хочу упомянуть и значимость для создания книги совместной
работы с профессором, доктором исторических наук В. С. Пзмо-
зиком над будущим проектом по микроистории 20—30-х гг. Наши
архивные поиски сопровождались постоянным обсуждением об-
щеисторических проблем, что убеждало меня в правомочности тех
или иных выводов.

Все мои теплые слова об этих людях и учреждениях искренни,
и все же больше всего я благородна сегодняшнему времени, ко-
торое называют трудным. Но именно оно позволило провести ес-
тественный отбор в многочисленных рядах «ученых». Оно выяви-
ло преданность науке и интеллектуальные способности, умение
выжить и доказать свою нужность; оно предоставило доступ к но-
вым источникам и открыло свободу для научных контактов; оно
ожесточило, но одновременно и раскрепостило. Оно сделало тех,
кто не сдался, зрелыми и в научном, и в социальном смысле.

Наталья Лебина
Всем моим близким,
ныне здравствующим и уже ушедшим, петербуржцам
пяти поколений
посвящаю

ВВЕДЕНИЕ

Один из самых сакраментальных вопросов повседневной
жизни еще в середине 20-х гг. сформулировал признан-
ный классик советской поэзии В. Маяковский:

Крошка сын к отцу пришел,
И спросила кроха*
Что такое хорошо?
И что такое плохо’

Простенький литературный прием, если вдуматься, позволил в
иносказательной форме изобразить извечную дихотомию «нор-
ма-аномалия». Она, несмотря на всю свою относительность,
пронизывает как обыденную жизнь, так и сферу научных знаний.
В естественных науках для физических и биологических объектов
существует так называемая адаптивная норма. Она отражает до-
пустимые пределы изменений, при которых целостность той или
иной системы не нарушается. В области же общественных отно-
шений действуют социальные нормы. Они, по словам известно-
го российского социолога Я. Гилинского, определяют предел, меру,
интервал допустимого поведения, деятельности людей, социальных
групп, социальных организаций и существуют в виде неких пра-
вил'. Эти последние могут быть нормами права, устанавливаться
и охраняться государством, являться обязательными для всех лиц,
находящихся в сфере их действия, получать выражение в офици-
альных государственных актах — законах, указах, постановлениях.
В дальнейшем они будут именоваться чаще всего как норматив-
ные суждения власти.

Для обеспечения их выполнения применяются меры государ-
ственного принуждения. Нормативные суждения представляют
собой детализированные правила поведения. В них четко закреп-
ляются юридические права и обязанности участников обществен-
ных отношений. Но определенные коды поведения устанавлива-
ют и негосударственные организации. Они излагают свои нормы
в уставах и распространяют их действие прежде всего на своих
членов. Документы такого рода представляется возможным квали-
фицировать как нормализующие суждения.

Однако в любом обществе существуют правила, формально
нигде не закрепленные. Это нормы морали, обычаев, традиций.
Они связаны с господствующим в обществе представлением о
добре и зле, складываются в результате их многократного повто-
рения, исполняются в силу привычки, ставшей естественной жиз-
ненной потребностью человека. Правила такого рода составляют
основу ментальности населения, в свою очередь тесно связанной
со стилем его повседневной жизни. Поведенческие стереотипы
личности в значительной мере формируются под влиянием быта.
И в то же время особенности и формы обыденной жизни чело-
века являются выражением присущих ему социально-культурных
ориентиров, восходящих к историческим устоям общества.

Вопрос о норме и аномалии тесно связан с исторической ан-
тропологией и историей ментальностей, а также с теорией откло-
няющегося поведения. Ее квинтэссенцией является концепция ано-
мии. Впервые термин «аномия» был введен Э. Дюркгеймом. Он
трактовал его как некое состояние разрушенности и ослабленно-
сти нормативной системы общества, когда старые нормы и цен-
ности не соответствуют реальным отношениям. В данной ситуа-
ции, согласно Дюркгейму, происходит увеличение различных
форм девиантного поведения. В дальнейшем понятие аномии
было детализировано Р. Мертоном. Он полагал, что отклоняюще-
еся поведение может быть расценено как симптом несогласован-
ности «между определяемыми культурой устремлениями и соци-
ально организованными средствами их удовлетворения, когда
система культурных ценностей превозносит фактически превыше
всего определенные символы успеха, общие для населения в це-
лом, в то время как социальная структура общества жестко огра-
ничивает или полностью устраняет доступ к апробированным сред-
ствам овладения этими символами для большей части того же
населения»2. Кроме того, Мертон разграничивал аномию в обще-
стве в целом и аномию как состояние индивида, что дает возмож-
ность посредством понятий «норма» и «патология» реконструиро-
вать границы публичного и приватного в конкретном историческом
контексте. Проблемы нормы и аномалии и, в частности, марки-
рования определенного явления или стиля поведения как откло-
нения получили развитие в контексте интеракционистского подхо-
да, в частности, в теории штампов Г. Беккера. Ее суть сводится к
выяснению роли нормализующих и нормативных суждений вла-
сти в формировании ментальных представлений о патологиях и
их антиподах. Важным здесь представляется положение об этике-
тировании поведения личности или социальной группы, «припи-
сывании» статуса девианта3, а также о превращении нормы в па-
тологию и обратно. Этот последний процесс можно было бы на-
звать инверсией нормы и аномалии.

Конечно, логичен вопрос: полезны или бесполезны эти концеп-
ции для историков вообще и, в частности, для тех, кто пытается
изменить представления о жизни в СССР в 20—30-е гг.? Пере-
осмысление устоявшейся оценки советского общества этого пери-
ода сегодня ведется, прежде всего, с позиций критики тоталитар-
ной концепции. Ее действительная и мнимая ограниченность была
продемонстрирована американской историографией 80-х гг. в ос-
новном на уровне констатации схематичности тоталитарной модели
советского социума. Согласиться с этой точкой зрения полностью
трудно. Ведь моделирование исторического процесса представляет
собой важнейший способ решения научной проблемы. При этом
чем проще модель, гем лучше она объясняет некие закономерно-
сти развития. Сложная модель содержит больше информации и
точне\е отражает действительность, но она, как правило, всего
лишь описывает, а не объясняет, превращая явление в частный
случай. Историку же, независимо от принадлежности к той или
иной школе, всегда хочется попытаться интерпретировать факти-
ческий материал. Именно это естественное желание и стало столь
осуждаемо противниками тоталитарной концепции. На самом деле
«открытие порозовения советского строя», приписываемое В. Дан-
хем\ объясняется расширением Источниковой базы исследований,
обращением внимания на сферу повседневной жизни, что в ре-
зультате детализировало и усложнило привычную модель россий-
ского общества 20—30-х гг.

Построения тоталитарной концепции, как показалось многим,
стали рушиться. Но и в данном случае была продемонстрирова-
на обычная для любой науки ситуация, когда приходится пред-
ставлять и оценивать блеск и нищету результатов создания про-
стых моделей как важнейшего способа решения научной пробле-
мы. До определенного времени и на Западе, и тем более в Рос-
сии советская история преимущественно изучалась в экономичес-
ком или политическом контексте. И это уже само по себе вело к
созданию весьма схематичной реконструкции исторического про-
цесса. Вне исследовательского внимания находился культурно-
антропологический аспект развития советского общества в 20—
30-е гг. А, вероятно, следует задуматься и о том, что этот пери-
од ограничивается двумя мировыми войнами. Население России
в это время не только добровольно или принудительно участво-
вало в «строительстве социализма», но и возвратилось после
«чрезвычайных» форм военного быта к традиционной стилисти-
ке мирной жизни, вросло в нее, а затем вновь было вовлечено
в войну.

Такой, казалось бы, совершенно примитивный подход позво-
ляет придать «общемировое человеческое лицо» истории России
20—30-х гг. Ведь в это время население большинства стран Ев-
ропы проходило процесс адаптации к новой социальной реаль-
ности, появившейся после «большой войны». И здесь особен-
но перспективным представляется использование дихотомии
«норма—аномалия». Мирное течение общественной жизни, ис-
пользуя понятие адаптивной нормы, можно считать нормальным
ходом развития, а войну — патологическим, аномальным. Од-
нако и в бытовом сознании, и в научной литературе не случайно
возник термин «потерянное поколение», применяемый обычно
для идентификации личности в межвоенном двадцатилетии. «По-
терянность» рассматривается как утрата прежних ориентиров.
Действительно, первая мировая война продемонстрировала всю
жесткость надвигающейся индустриальной цивилизации. Россия,
и без того отставшая от Запада в осуществлении процессов мо-
дернизации и индустриализации, оказалась в наиболее сложном
положении. Даже в начале XX в. процесс переделки «человека
русского» (патриархально крестьянского) в «человека индустри-
ального» шел крайне медленно. Социальные потрясения 1917 г.
еще больше осложнили ситуацию. Возврат к мирной жизни, ока-
завшийся непростым даже для Запада, был особенно сложен в
России 20—30-х гг. и одновременно чрезвычайно интересен,
если рассматривать его с позиций сочетания патологии и нормы.

Особенность историко-антропологических исследований, как
отметил Ю. Н. Афанасьев, состоит в стремлении сформулировать
«вопросы к прошлому, исходя из современного контекста...»5. В се-
годняшней России и в сфере научного знания о ее прошлом про-
блемы социального добра и социального зла приобретают осо-
бое значение. Понимание их относительности и неразрывности
чрезвычайно важно для процесса формирования открытого граж-
данского общества. И вероятно поэтому вопрос — что такое хо-
рошо, а что такое плохо? — по отношению к нашей недавней
истории не столь уж бестактен и бесполезен. Конечно, не следует
ждать, что социальная теория, в данном случае концепция откло-
няющегося поведения, сможет детально описать все многообра-
зие исторической действительности. Ведь о законах обществен-
ного развития в строгом понимании теоретического знания вооб-
ще говорить нельзя. Ограничения — это базовая основа любой
научной концепции. Истории трудно существовать в этих рамках.
Однако использование понятия аномии в дюркгеймовском контек-
сте позволит обратить внимание на ситуацию правового вакуума
в советской России во всяком случае в начале 20-х гг., а впос-
ледствии — на попытки возместить отсутствие необходимых об-
ществу юридических норм неким социально-политическим давле-
нием. Мертоновская же идея о рассогласованности между социо-
культурными целями и легальными способами их достижения как
постоянном источнике роста девиантных проявлений дает возмож-
ность поставить вопрос о социально-экономическом неравенстве
в российском обществе 20—30-х гг. Одновременно следует пом-
нить об особом семиотическом смысле слова «норма» для совет-
ского человека. Советское государство было основано на строго
нормированном централизованном распределении. «Нормы» су-
ществовали в системе снабжения продуктами питания, предмета-
ми быта; они действовали в жилищной сфере, регламентирова-
ли доступ к духовным ценностям. Закрепленные юридически и ре-
ально действующие в повседневной жизни, эти нормы, в свою
очередь, оказывали серьезное воздействие на ментальность.

Что считалось нормальным, а что ненормальным в советском
обществе в 20—30-е гг.? Ответ на этот вопрос составляет зада-
чу книги. Самым простым способом найти ответ кажется анализ
правовых норм 20—30-х гг. Они составляют общеобязательные,
установленные и охраняемые государством правила поведения и
зафиксированы в источниках совершенно определенного харак-
тера. Сложнее реконструировать нормы, действовавшие в сфере
ментальности, названной Ф. Броделем «темницей, в которой за-
ключено время большой длительности». Ментальные установки
связаны с повседневной жизнью, которая весьма инерционна и
инертна, и перемены в ней и ее стабильные нормы трудно уло-
вимы. Кроме того, поле их фиксации весьма неопределенно. Для
выявления того, что является нормой в историко-антропологичес-
ком плане, необходима специальная методика. Ее источниковед-
ческий аспект сводится к обращению особого внимания на источ-
ники личного происхождения, к проведению их семантико-семио-
тического анализа. Однако, учитывая положение М. Фуко о несов-
падении дискурсов и практик, а в данном случае представляемых
и реально существовавших правил поведения, необходимо анали-
зировать и документы партийно-государственного происхождения.
Это связано с объективной взаимозависимостью норм права и
ментальных норм, которые, таким образом, возможно реконстру-
ировать, исследуя не столько нормативные, сколько нормализу-
ющие суждения власти. Эти суждения не всегда имели силу за-
кона (речь идет о документах коммунистической партии, комсо-
мола, профсоюзов), но оказывали регламентирующее воздействие
на повседневную жизнь, а, следовательно, и на ментальность на-
селения.

Автор не предлагает единой методики исследования нормы и
аномалии в ментальных представлениях всего советского город-
ского социума. Более важным представляется выявить наличие этих
феноменов в советской действительности. Именно поэтому в не-
которых случаях исследовательское внимание сосредоточено на
неких общих ситуациях, характерных для всех слоев населения.
В ряде же случаев целесообразно выделение суждений о нормах
и аномалиях в ментальности молодежи — социальной группы,
где влияние новой идеологии было особенно ощутимым. Но, по-
жалуй, самое важное — это взаимосвязь структурных частей кни-
ги. Ее архитектоника должна отразить как основные проблемы
социологии девиантного поведения, так и регламентирующее воз-
действие разного рода распределительных норм, характерных для
советского общества 20—30~х гг.

Книга написана на региональном материале, и в качестве объ-
екта изучения избрана повседневная жизнь Ленинграда 20—
30-х гг. Сделано это, по меньшей мере, по трем соображениям.
Во-первых, город на Неве в определенной степени представля-
ет собой отклоняющееся явление культурологического свойства.
Петербург по стилю своей повседневной жизни никогда не был
традиционно российским городом. Как некий девиант, он вы-
ступает и в послереволюционный период, что объясняется его
бывшим столичным положением. Кроме того, в петербурговеде-
нии существует очень устойчивое утверждение о вечной амби-
валентности, двойственности социокультурной природы города
на Неве. Она выражается в традиционно признаваемых дихото-
миях: сосуществования города пышного и города бедного, эле-
ментов Запада и Востока, духа возмущения и духа растления,
человечности и бесчеловечности, жизни и смерти, культуры и
промышленности. Еще одна дихотомия — «норма—аномалия»
в условиях Петрограда—Ленинграда может выглядеть особенно
ярко. Во-вторых, работа с конкретно-региональным материалом
позволяет обеспечить возможное и достаточное фундирование
выводов. В книге использованы материалы, извлеченные из
фондов бывшего Ленинградского Партийного архива, ныне Цен-
трального Государственного архива историко-политических доку-
ментов (ЦГА ИПД), Центрального Государственного архива Санкт-
Петербурга (ЦГА СПб), Центрального Государственного архива
научно-технической документации (ЦГА НТД), документального
фонда Музея С. М. Кирова, Архива жилищного управления ад-
министрации Петроградского района. В-третьих, несмотря на про-
декларированное желание исследовать явление «нормы» и «ано-
малии» в советской ментальности, автор не может уйти от со-
блазна описать реалии повседневной жизни Петрограда—Ленин-
града между двумя мировыми войнами. Этот период еще недо-
статочно изучен в традиционном петербурговедении, в котором
сегодня преобладает архитектурно- искусствоведческий взгляд на
историю города на Неве. Однако этот исследовательский метод
не универсален. Более того, невозможно даже частичное воссоз-
дание характеристик городской среды 20—30-х гг. Это, поми-
мо прочего, связано с трудностями реконструкции пространствен-
но-предметного контекста городской жизни в рассматриваемый
период. 30-е гг. отразились на внешнем облике Петербурга, чего
совершенно невозможно сказать об эпохе НЭПа. Яркие приме-
ты городской культуры того времени почти полностью уничто-
жены. Их визуальный образ сохранился, правда, в фотографи-
ях, живописи, графике, образцах плакатов и реклам. Но сегод-
ня они представляют собой раритеты, чаще всего уникальные
экспонаты. В вербальной же форме жизнь Петрограда—Ленин-
града эпохи НЭПа прекрасно зафиксирована многочисленными
письменными источниками, как опубликованными, так и храня-
щимися в архивах. И сделать их доступными современным пе-
тербуржцам не сложно для историка-профессионала.

Исследование норм и аномалий повседневной жизни Ленин-
града 20—30-х гг., таким образом, позволит не только взглянуть
с еще одной, нетрадиционной, точки зрения на социокультурные
процессы, развивавшиеся в советском обществе в это время. В кни-
ге предпринята попытка показать и тот особый петербургский дух,
стиль поведения, а по сути — петербургскую ментальность, со-
храняющуюся несмотря на острые социальные катаклизмы; про-
демонстрировать неоднозначность процесса превращения бывшей
столицы Российской империи в «великий город с провинциаль-
ной судьбой», стихийное сопротивление насильственной провин-
цилизации Петербурга.

Примечания

1 Гилинский Я. И. Социология девиантного поведения и социально-
го контроля: Краткий очерк // Рубеж. 1992. № 2. С. 56.

2 Цит. по: Гилинский Я. И. Социология девиантного поведения и
социального контроля: Краткий очерк // Рубеж. 1992. № 2. С. 53.

3 Подробнее см.: Гилинский Я., Афанасьев В. Социология девиант-
ного (отклоняющегося) поведения. СПб., 1993. С. 24, 25; Монсон П.
Современная западная социология. СПб., 1992. С. 178—184.

4 Оипбат V. 1п 81а1!п'е Типе: МЩсНес1ае$ УаШев т 5оу1’еГ Нс1юп.
СашЬиРде, 1979.

4 Советское общество: возникновение, развитие, исторический
финал. Т. I. М., 1997. С. 16.
'Глава 1

ТРАДИЦИОННЫЕ АНОМАЛИИ
И СОВЕТСКАЯ СПЕЦИФИКА

История нового общества, создание которого началось в
России после октябрьского переворота 1917 г., традици-
онно изображалась в советской историографии как ус-
пешно развивающийся поступательный процесс. Особенно это
касалось переустройства повседневной жизни, семейного уклада,
системы домашнего хозяйства, жилища, сферы досуга, — того,
что оказывало непосредственное влияние на формирование об-
лика «нового человека». Довольно часто в советской литературе
писали о быстром и безвозвратном искоренении так называемых
пережитков или родимых пятен капиталистического прошлого:
пьянства, преступности, проституции, самоубийств. В связи с этим
совершенно непонятным становился, с одной стороны, тот пафос,
с которым в советском государстве все же велась перманентная
борьба с «пережитками», а с другой — размах их рецидива на
современном этапе. В весьма сомнительное положение советские
историки попали, как представляется, по двум причинам. Во-пер-
вых, сведения о количестве алкоголиков, наркоманов, бандитов,
насильников, проституток и т. д. до недавнего времени относились
к числу секретных и были практически недоступны. Во-вторых,
сказывалась и явная слабость внедрения в процесс историческо-
го познания социальных теорий и, в частности, концепции деви-
антного поведения. И в теории, и в повседневной практике выде-
ляются так называемые позитивные девиации — политическая ак-
тивность, экономическая предприимчивость, научная и художе-
ственная одаренность — и отрицательные отклонения. Выявле-
ние и положительного, и отрицательного качества в этих фено-
менах осуществляется с помощью установленной нормы. Однако
при всей относительности социальных норм, по которым оцени-
ваются отклонения, существуют формы поведения, всегда негатив-
но характеризуемые с позиций общечеловеческих ценностей. Это
пьянство, преступность, проституция, суицид.

До середины 80-х гг. существование этих явлений историки
объясняли в основном остатками пережитков капитализма в созна-
нии людей. В условиях монополии коммунистической партии и
идеи о безусловно прогрессивном развитии советского строя не-
реальна была даже постановка вопроса о возможности примене-
ния теории девиантности. Наличие пьянства, преступности, прости-
туции, суицида в структуре российской повседневности 20—
30-х гг. историки в целом никогда не отрицали, понимая абсурд-
ность подобного отрицания. Однако изучение их в историческом
аспекте с позиций концепции аномии и ретритизма не велось. Лю-
бые отклонения от нормы рассматривались преимущественно с по-
литических позиций. Такой характер, например, носила доволь-
но прогрессивная для своего времени книга Г. Л. Смирнова «Со-
ветский человек», где впервые в историко-социальном плане была
сделана попытка рассмотреть типы антиобщественной личности.
Но не только идеологические шоры не позволяли советским ис-
торикам воспользоваться концепциями Э. Дюркгейма, Р. Мертона,
Г. Зиммеля и др. Историческая наука в советском варианте в ос-
новном носила описательный характер, ее обобщения являлись не
столько результатом анализа источников, сколько констатацией
наличия в них той или иной информации. Документы же 20—
30-х гг. зафиксировали именно процесс «борьбы с пережитками
прошлого» — пьянством, проституцией, самоубийствами. Тем не
менее, российская повседневность 20—30-х гг. предоставляет об-
ширное пространство для рассмотрения концептуальных устано-
вок теории аномии и ретритизма на разнообразных исторических
источниках. Но самое важное состоит в том, что отклонения пред-
ставляют собой зеркало общественных норм.

§1. Пьянство

«Всякое мирское дело (на Руси. — Н. Л) непременно начи-
налось пиром или попойкой, и поэтому в социальной жизни на-
рода напитки имели огромное значение», — писал в 1868 г. извест-
ный русский историк и литератор И. Г. Прыжов’ — знаток рос-
сийской ментальности и повседневности. Эти слова могут навес-
ти на мысль о том, что потребление алкоголя является нормой
жизни, а отнюдь не патологией. В конце 80-х гг. в бывшем Со-
ветском Союзе, по данным массового обследования среди взрос-
лого населения, абсолютные трезвенники составляли всего 3—
4%, остальные 96—97% употребляли спиртное. При этом насто-
ящих алкоголиков, то есть лиц, страдающих заболеванием, выз-
ванным длительным злоупотреблением алкоголем и характеризу-
ющимся физиологической потребностью и влечением к нему, из
них было тоже всего лишь 3—4%2. Эти цифры, не имеющие не-
посредственного отношения к историческому периоду, рассматри-
ваемому в книге, тем не менее могут продемонстрировать слож-
ность определения понятий «норма» и «аномалия» в отношении
такого традиционного явления повседневной жизни, как пьянство.

Спиртные напитки в семиотическом контексте, равно как и
формы борьбы с алкоголизмом, составляют неотъемлемую часть
культурно-антропологического процесса. В народной традиции
досуг и многие другие стороны повседневности связаны с пить-
ем спиртосодержащих жидкостей, виды которых, а также ритуа-
лы и допустимые нормы потребления, носят ярко выраженный
национальный и социо-культурологический характер. Алкоголь
нередко является частью обрядности, сопровождающей переходы
от одной формы жизни к другой — свадебные торжества, вступ-
ление в мужские союзы, поминки на похоронах и т. д., а также
входит в христианский обычай причастия. Отрицание значимости
спиртных напитков для того и иного ритуала нарушает его зна-
ковую завершенность и меняет, а нередко и принижает его
смысл, что неизбежно ведет к изменениям в ментальности насе-
ления. Не удивительно, что идеологические структуры часто ма-
нипулируют отношением народа к выпивке, прекрасно оценивая
ее кодовое содержание. В культурологическом ключе полное от-
рицание алкогольных напитков можно рассматривать как своеоб-
разный способ нарушения так называемой адаптивной нормы. Она
отражает допустимые пределы изменений, при которых целост- \
ность той или иной системы, в том числе и структуры менталь-
ности, не нарушается. В определенной мере абсолютно трезвен-
нический образ жизни можно считать явлением аномальным.

Это утверждение имеет право на существование и потому, что
властные структуры, как правило, заинтересованы в изготовлении
и продаже алкоголя, являющегося при режиме государственной
монополии на спиртные напитки важным источником пополнения
национального бюджета. Таким образом, трезвенники, сами того
не ведая, способны пробить брешь в государственных ресурсах.
Одновременно алкоголики, исправно и активно покупающие водку,
вина, пиво и т. д., — физически неполноценные люди и эконо-
мически нерентабельные работники — составляют общественный
балласт и создают серьезную угрозу утраты генофонда населе-
ния. Кроме того, эта группа создает массу проблем для собствен-
ных семей, наиболее склонна к правонарушениям и т. п., что тоже
не позволяет назвать ее поведение общественной нормой.

Таким образом, с государственно-экономической, социально-
культурной и бытовой позиций девиантами являются как алкого-
лики, так и абсолютные трезвенники. В данном случае нормой
следует назвать образ жизни умеренно пьющих, коими, соглас-
но данным уже приведенного обследования, считают себя более
70% населения. Эти люди в достаточном объеме пополняют го-
сударственную казну, время от времени приобретая спиртные на-
питки, адекватны в своих бытовых практиках историко-культурным
традициям и, благодаря соблюдению меры в потреблении спирт-
ного, являются полноценными работниками, законопослушными
гражданами и способны выполнять свои репродуктивные функции.
Для сохранения стабильности данной нормы, тем не менее, тре-
буются значительные усилия как властных структур, так и отдель-
ных личностей. Государству необходимо соблюсти меру в произ-
водстве и реализации спиртосодержащей продукции, не превра-
щая ее в главный источник пополнения бюджета. В личностном
же аспекте важна стратегия выживания, ценностные установки,
уровень психологического здоровья. Не менее важным для укреп-
ления нормы является и отношение к аномалии. Трезвеннический
образ жизни, хотя и является отклонением, не представляет се-
рьезной социальной опасности и не требует, в отличие от алко-
голизма, особого отношения государства. Важную роль играют
формы социального контроля, опирающиеся на систему норма-
лизующих суждений власти.

Историческая традиция свидетельствует, что в российской мен-
тальности на протяжении многих веков неизменно присутствует от-
рицательное отношение к пьянице, настороженность — к абсо-
лютному трезвеннику и позитивная оценка умеренно пьющего.
Значительно более противоречивой является политика государства
в области производства и потребления спиртного. Не удивитель-
но, что в русской истории коренные перемены оказывались свя-
занными с вопросом об алкогольных напитках и пьянстве. Мно-
гие крупные российские государственные деятели уделяли особое
внимание проблеме отношения к спиртному. При Иване Грозном
впервые на Руси появилась система казенной продажи тогдашних
алкогольных напитков — меда и пива. Алексей Михайлович (Ти-
шайший) запретил частные кабаки. Крупный российский рефор-
матор С. Ю. Витте ввел в 1895 г. винную монополию. При послед-
нем русском императоре Николае II в 1914 г. был принят закон,
запрещающий свободную продажу спиртного.

Большевики столкнулись с «пьяной проблемой» уже в первые
дни октябрьского переворота 1917 г. В конце ноября — начале
декабря в Петрограде произошли знаменитые винные погромы,
с которыми правительство В. И. Ленина довольно быстро и успеш-
но справилось. Более трудной для него оказалась задача сфор-
мулировать собственный взгляд на вопросы производства и по-
требления алкоголя, определить, что является нормой, а что но-
сит аномальный характер.

Новая власть поначалу вообще не собиралась заниматься про-
дажей спиртного на государственном уровне. Несколько норма-
тивных актов периода «военного коммунизма», в частности, декрет
«О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвы-
чайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укры-
вающей хлебные запасы и спекулирующей ими» (май 1918 г.) и
декрет «О воспрещении на территории РСФСР изготовления и
продажи спирта и не относящихся к напиткам спиртосодержащих
веществ» (декабрь 1919 г.) были скорее продолжением политики
тотальной национализации всех видов производства.

Утопические воззрения большевиков на возможность попол-
нять бюджет без торговли вином особенно ярко проявились после
окончания гражданской войны. В ленинской концепции постро-
ения социализма в России не было места спиртному как источ-
нику добычи «легких денег». В мае 1921 г. на X Всероссийской
конференции РКП(б) В. И. Ленин заявлял, что «...в отличие от
капиталистических стран, которые пускают в ход такие вещи, как
водку и прочий дурман, мы этого не допустим, как бы они не
были выгодны для торговли, но они ведут нас назад к капитализ-
му...»3. В марте 1922 г. на XI съезде РКП(б) Лениным вообще
был поставлен вопрос о категорическом недопущении «торговли
сивухой» ни в частном, ни в государственном порядке4. В оп-
ределенной мере это можно истолковать как объявление трезво-
сти законом повседневной жизни. Во всяком случае, нормализу-
ющие суждения власти не способствовали созданию материаль-
ной основы потребления алкоголя — производству спиртных
напитков. Кроме того, большевики считали необходимым полно-
стью изменить бытовые традиции. Известно, что в российской
повседневной практике выпивкой сопровождались многие религи-
озные обряды. Вторжение советских властных структур в сферу
«обычного права» церкви — контроля за брачно-семейными от-
ношениями, вопросами рождения и смерти, влекло за собой их
политизацию, сопровождавшуюся искоренением привычных обря-
довых деталей, в частности, употребления алкоголя в ритуальном
значении. Конечно, четко вьщелить, что в данном случае первично,
а что вторично: борьба с религией или с алкоголем, — сложно.
Но характерное для большевиков приписывание церкви стремления
к спаиванию народа, особенно в дни религиозных праздников и
в моменты исполнения треб, удивительным образом создавало ос-
нову для объявления абсолютной трезвости нормой жизни в ком-
мунистическом и атеистическом обществе. А именно такое обще-
ство планировалось построить.

Полный отказ от спиртного в иллюзорных представлениях
большевиков носил антибуржуазный характер. Безалкогольный
досуг сознательных пролетариев должен был стать антиподом
практик повседневной жизни высших слоев царской России. Пред-
ставления идеологов и руководителей советского государства о
природе алкоголизма тоже носили утопический характер. Новая
власть восприняла традицию отрицательного отношения к пьян-
ству. Но оно было объявлено пережитком капитализма, проявле-
нием, как выразился Ленин на II Всероссийском съезде профсо-
юзов, «...традиционной психологии капиталистического обще-
ства»5. Программа РКП(б) причислила злоупотребление спиртным
к «социальным болезням», развивающимся на почве обществен-
ной несправедливости. Предполагалось, что при социализме не
будет причин, порождающих пьянство. Пока же развитию поро-
ка отчасти должен был воспрепятствовать декрет правительства
«О воспрещении на территории РСФСР изготовления и продажи
спирта, крепких напитков и не относящихся к напиткам спиртосо-
держащих веществ». Он в определенной мере подтверждал «су-
хой закон» 1914 г. Кроме того, по инициативе Ленина в план
ГОЭЛРО было внесено дополнение следующего содержания: «За-
прещение алкоголя должно быть проведено и далее в жизнь, как
безусловно вредного для здоровья населения»®- Эта последняя
фраза характеризует свойственную большевистскому режиму ха-
отичность и непоследовательность при решении многих вопросов.
Запрещая продажу алкоголя, большевики одновременно заявля-
ли, что у рабочих и нет особой потребности в нем. А разрабо-
тав в декрете «О воспрещении на территории РСФСР изготовле-
ния и продажи спирта...» систему наказаний за появление в не-
трезвом виде в общественных местах, властные структуры не до-
бивались осуществления ее на практике, уповая на сознатель-
ность революционного народа.

Действительно, большевики явно идеализировали облик рабо-
чего класса — того социального слоя, который должен был оп-
ределить моральный климат в новом обществе. Ленин, по воспо-
минаниям К. Цеткин, совершенно серьезно считал, что «пролета-
риат — восходящий класс... не нуждается в опьянении, которое
оглушало бы его или возбуждало. Ему не нужно ни опьянение
половой несдержанностью, ни опьянение алкоголем»’.

Идеологи и руководители пролетарской революции не могли
себе представить, что злоупотребление спиртными напитками —
порок достаточно живучий. В классической теории девиантности
алкоголизм связан с состоянием аномии, при котором особенно
ощутимы подмеченные Мертоном жесткие ограничения доступа
большей части населения к специфическим символам успеха8. Ре-
акцией на подобную общественную ситуацию в большинстве слу-
чаев является отклонение от обычных форм поведения, и виды
этого отклонения различны — от откровенного бунта до ретритиз-
ма (ухода от действительности). Ретритизм выражается, прежде все-
го, в пьянстве и наркомании. В своих более поздних работах Мертон
разграничивал аномию в обществе в целом и аномию как состоя-
ние индивида9. В последнем случае человек, избравший алкоголь
и наркотики как способ ухода от действительности, тяготится не аб-
страктной ситуацией социального неравенства в целом, а собствен-
ной социальной неустроенностью. Люди, испытывающие подобные
чувства, наличествуют в любом обществе10.

Большевикам же казалось, что общественное неравенство было
устранено уже в 1917 г. первыми же декретами советского пра-
вительства, а социальная неустроенность — удел остатков экс-
плуататорских классов. Однако это чувство испытывали многие
рабочие, чьи социальные ожидания советская власть вовсе не
оправдала". Таким образом, ситуация и в советской России, и в
Петрограде в начале 20-х гг. вполне может быть охарактеризована
как аномическая — в общем и в индивидуальном контексте. Го-
сударственно-идеологическая установка на априорно заданное
высоконравственное поведение пролетарской массы не способство-
вала созданию в начале 20-х гг. принципов социального контроля
над группами населения, предрасположенными к алкоголизму и
пьянству и склонными к ним. Борьбой со злоупотреблением спир-
тным лишь изредка занимались отдельные партийные и комсо-
мольские организации, принимая директивы почти анекдотического
характера: «Губком РКСМ постановил: к перерегистрации (к фев-
ралю 1921 г. — Н Л.) все члены губкома должны бросить пить,
для рядовых комсомольцев — срок до 1 апреля»12. Предприни-
мались попытки проведения общественных судов над пьяницами.
Но все же это были отдельные факты, лишний раз подтвержда-
ющие ориентацию большевиков на быстрое изживание фактов
злоупотребления алкоголем.

В реальности все было наоборот. Несмотря на то, что в стране
действовал сухой закон, введенный еще в 1914 г. и фактически
подтвержденный большевиками в 1919 г., население Петрограда,
как и всей страны в целом, вовсе не собиралось отказываться от
спиртных напитков. Кое-кому даже в период гражданской войны,
по воспоминаниям Ю. П. Анненкова, удавалось, «расшибившись
в доску», достать аптечный спирт”. В отсутствие свободной про-
дажи водки процветало самогоноварение. Кроме того, рабочие
активно употребляли одеколон, политуру, лак, денатурат. К. И. Чу-
ковский записал в своем дневнике потрясший его случай. Летом
1924 г. из помещения биостанции в Лахте под Петроградом ста-
ли систематически исчезать банки с заспиртованными земновод-
ными. Оказалось, что группа солдат совершала набеги на стан-
цию с целью добычи алкоголя, хотя известно, что змей, лягушек
и ящериц заливали спиртом с формалином — смесью, малопри-
годной для питья'4. Однако вряд ли можно объяснить подобные
действия ретритизмом. Скорее, они являлись следствием «сухого
закона», нарушившего нормальный баланс потребления спиртного.

Кроме того, с окончанием гражданской войны в среде фабрич-
но-заводских рабочих стали возрождаться забытые в период во-
енного коммунизма и трудармий обычаи бытового пьянства: тра-
диция «первой получки», с которой необходимо было напоить
коллег по работе, «обмывания нового сверла», «спрыскивания
блузы» и т. д. Не удивительно, что уже в 1922 г. во многих го-
родах достаточно частым явлением стали кордоны женщин и де-
тей у проходных промышленных предприятий в дни зарплаты.
Весьма типичным для того времени является коллективное пись-
мо работниц Московско-Нарвского района Петрограда в редакцию
«Петроградской правды» осенью 1922 г.: «Окончился пятилетний
отдых работниц, когда они видели своего мужа вполне сознатель-
ным. Теперь опять начинается кошмар в семье. Опять начинает-
ся пьянство...»15.

Возобновилась и традиция походов в гости. В гости ходили по
праздничным общепринятым числам. В 20-е гг. их было немало.
Выходными днями по-прежнему считались 12 религиозных празд-
ников (полностью эти даты из календаря исключили к 1930 г.).
Активно стали отмечаться и новые революционные праздники —
1 мая, 7 ноября и т. д. Культура проведения и религиозных, и
революционных торжеств была одинаковой; приготовление празд-
ничной еды, прием или посещение гостей. Гостевые визиты — по
данным С. Г. Струмилина, в 1923—1924 гг. самая распространен-
ная форма проведения досуга всех слоев городского населения
советской России, — традиционно сопровождались выпивкой.
В 1923 г. только несовершеннолетние рабочие тратили на выпивку
4% своего заработка. У взрослых эта цифра была выше. В бюд-
жете рабочей семьи в начале 20-х гг., согласно официальным
данным, затраты на спиртное составляли 2,5%. Сколько расхо-
довалось на приобретение самогона, браги, денатурата и т. д. —
неизвестно. И это происходило в условиях действия сухого зако-
на. В экстремальной ситуации гражданской войны он мог в не-
которой степени диктовать нормы потребления спиртного; в мир-
ное же время на первый план выступало саморегулирование жиз-
ненных процессов личности, и естественно, что справиться с при-
страстием к алкоголю путем запрета было сложно. В пролетар-
ской среде широко был распространен наследственный алкого-
лизм. По данным Ленинграда, этим недугом страдало более трети
рабочих в возрасте до 25 лет’6. Полная трезвость, считавшаяся на
властно-иделогическом уровне нормой повседневной жизни, та-
ким образом, противоречила бытовым практикам населения и не
укоренилась в его ментальности. Кроме того, в отсутствие офи-
циальной продажи спиртного в советской стране стало расти чис-
ло лиц, потребляющих наркотики.
Девиантологи рассматривают наркотизм как один из способов
реализации ретритизма. Но, в отличие от алкоголиков, наркоманы
демонстрируют и некий протест против принятых повседневных
стандартов, одним из которых может считаться и потребление
спиртного. В этом контексте наркомания является, если так можно
выразиться, наиболее аномальной аномалией, особенно для пе-
риода 20—30-х гг.

Конечно, не следует думать, что после прихода большевиков к
власти население крупных городов России, и прежде всего Петрог-
рада, впервые познакомились с наркотиками. Одурманивающий
эффект носило внешне безобидное нюханье табака, что было весьма
распространено в России уже в XVIII в. В XIX в. в России появились
морфинисты, эфироманы, курильщики гашиша. Вообще развитие
медицины и в мире в целом, и в России неизбежно сопровождалось
воа-мкновением зависимости определенной категории людей от ле-
карственных средств и, конечно, прежде всего от тех, которые имели
наркотическое воздействие. Уже в конце XIX в. были констатированы
случаи привыкания к опию. Популярностью пользовался и морфий;
им кололись в основном люди, имевшие непосредственный доступ
к медикаментам и шприцам — врачи, медсестры, аптекари.

В начале XX в. наркотики стали выступать в качестве показа-
теля принадлежности личности к новым субкультурам. Появляю-
щиеся духовно-идеологические течения обставлялись новыми бы-
товыми практиками, часто носившими более эпатирующий и раз-
дражающий обывателя характер, чем сами течения. Эти практи-
ки противопоставлялись официальным и господствующим нормам
поведения. Не удивительно поэтому, что наркотики стали сопут-
ствующим элементом культуры модерна в России. Столичная бо-
гема в начале века увлекалась курением опиума и гашиша Георгий
Иванов, поэт «серебряного века», вспоминал, как ему из вежли-
вости пришлось выкурить с известным в предреволюционное вре-
мя питерским журналистом В. А. Бонди толстую папиросу, наби-
тую гашишем. Бонди, почему-то разглядев в Иванове прирожден-
ного потребителя гашиша, клятвенно обещал поэту «красочные
грезы, озера, пирамиды, пальмы... Эффект оказался обратным —
вместо грез тошнота и неприятное головокружение»'7. Накануне
Первой мировой войны в Россию стал проникать и уже очень мод-
ный в Европе кокаин. Первоначально этот довольно дорогой нар-
котик употребляли шикарные дамы полусвета, иногда высшее
офицерство, обеспеченные представители богемы.
Октябрь 1917 г., помимо социального строя, коренным обра-
зом изменил и тип российского наркомана, явно его демократи-
зировав. Немаловажную роль в этом процессе сыграла Первая
мировая война. Не следует забывать, что нередко приобщение к
морфию являлось, в частности, следствием тяжелых ранений,
излечение которых требовало хирургического вмешательства с
применением наркотиков. Однако в медицинской среде морфием
кололись не только больные, но и сами медики. Данные, отно-
сящиеся к 1919—1922 гг., свидетельствуют, что в Петрограде
почти 60% морфинистов были врачами, медсестрами, санитара-
ми, остальные прошли воинскую службу.

Но не только увечья и физические страдания побуждали ко-
лоться морфием. Победивший народ не замедлил приобщиться
к наркотикам, как к определенному виду роскоши, ранее доступ-
ной только имущим классам. Здесь четко прослеживается стрем-
ление смены иерархии стандартов поведения. Петроградская ми-
лиция в 1918 г. раскрыла действовавший на одном из кораблей
Балтийского флота «клуб морфинистов». Его членами были впол-
не «революционные» матросы, не только организованно приоб-
ретавшие наркотик, но и даже вербовавшие новых членов для
своего клуба.

Эфир также не был забыт в новых социальных условиях. Его
сильный галлюциногенный эффект привлекал к себе даже пред-
ставителей новой большевистской элиты. Художник Анненков
вспоминал, как в 1919 г. в Петрограде он вместе с Н. Гумилевым
получил приглашение от двоюродного брата М. Урицкого Б. Г. Кап-
луна, тогда управляющего делами комиссариата Петросовета, по-
нюхать конфискованного эфира. Каплун, этакий большевистский
бонвиван, вообще отличался большими причудами. Он явно по-
кровительствовал искусству, был организатором первого в России
крематория, имел бурный роман со знаменитой балериной О. Спе-
сивцевой. Сам Каплун только изображал себя эфироманом, но
слабостям других потакал с явным удовольствием, рассматривая
наркоманию как код богемной личности. Анненков вспоминал:
«Каплун принес из другой комнаты четыре маленьких флакончика,
наполненных эфиром... Все поднесли флакончик к носу. Я — то-
же, но „уход в сновидения" меня не привлекал: мне хотелось толь-
ко увидеть, как это произойдет с другими... Гумилев не двигал-
ся. Каплун закрыл свой флакончик, сказал, что „хочет уснуть нор-
мальным образом”, и, пристально взглянув на Гумилева, пожал
Глава I. Традиционные аномалии и советская специфика
мне руку и вышел из кабинета, сказав, что мы можем оставать-
ся в нем до утра»”.

Продолжали существовать в советской России и подпольные
опиумокурильни. Но все же особой популярностью после рево-
люции пользовался кокаин. Буквально через три месяца после
прихода к власти большевиков народный комиссариат внутренних
дел, находившийся тогда в Петрограде, вынужден был констати-
ровать: «Появились целые шайки спекулянтов, распространяющих
кокаин, и сейчас редкая проститутка не отравляет себя им. Кокаин
распространился в последнее время и среди слоев городского
пролетариата»,в. «Серебряную пыль» кокаина с наслаждением
вдыхали не только лица, связанные с криминальным миром, но
и рабочие, мелкие совслужащие, красноармейцы, революционные
матросы. Кокаин был значительно доступнее водки. Во-первых,
закрылись многие частные аптеки и их владельцы старались сбыть
с рук имевшиеся медикаменты, и в том числе наркотические ве-
щества. А во-вторых, из оккупированных немцами Пскова, Риги,
Орши кокаин германского производства ввозился контрабандным
путем. В годы гражданской войны в Петрограде прекратили свое
существование шикарные кафе и рестораны, кулечки-фунтики же
с наркотиком стали продаваться в обычных чайных. В народе их
быстро окрестили «чумовыми». В таких чайных частенько разво-
рачивались сцены, подобные той, которую описал в своем иссле-
довании Г. Д. Аронович — известный в 20-х гг. врач-нарколог:
«В майский вечер (1919 г. — Н. Л.) у входа в чайную ко мне по-
дошла девушка 17—1В лет, с усталым безжизненным лицом, в
платке и просила на хлеб. Я не знал, что она собирает на „по-
нюшку”, то есть кокаин, но скоро увидел ее среди посетителей,
она почти силой вырвала из рук подошедшего к ней подростка
пакетик кокаина, и когда тот потребовал от нее денег, она сня-
ла сапоги, отдала их продавцу за 2—3 грамма кокаина и осталась
в рваных чулках»20. Медики отмечали, что в 1919—1920 гг. ко-
каиновые психозы были довольно заурядным явлением. При этом
60% наркоманов составляли люди моложе 25 лет.

В годы НЭПа в условиях свободы торговли кокаин, прозван-
ный в народе «марафетом», получил особое распространение. До
1924 г. Уголовный Кодекс РСФСР не определял каких-либо чет-
ких санкций в отношении распространителей и потребителей нар-
котиков. В 20-х гг. кокаином торговали на рынках в основном
мальчишки с папиросными лотками. Они предлагали покупателю
«антрацит», «кикер», «кокс», «мел», «муру», «нюхару», «белую
фею». Под этими синонимами скрывался мелкий порошок, посту-
павший в советскую Россию контрабандным путем. Правда, не-
редко продавцы жульничали и добавляли в кокаин аспирин, мел,
соду. Это, конечно, снижало действие наркотика, но вряд ли
могло спасти от пристрастия к нему. Ведь заядлые кокаинисты
потребляли иногда до 30—40 грамм порошка в день, стремясь
добиться эффекта. С «марафетом», как показывают исследования
медиков, уже в 20-е гг. были хорошо знакомы беспризорники.
Обследование задержанных за бродяжничество в 1923—1924 гг.
подростков показало, что 80% из них приобщились к наркотику
в 9— 11 лет и имели стойкое пристрастие к нему. Действительно,
«нюхнуть марафету» можно было прямо на улице с бумажки, ла-
дони, ногтя. Лишь в отдельных случаях, когда в результате дли-
тельного потребления наркотика происходила атрофия тканей но-
сового канала, приходилось пользоваться гусиным пером. Оно встав-
лялось глубоко в нос и позволяло ускорить втягивание порошка.

Конечно, чаще всего к кокаину прибегали асоциальные элемен-
ты, и в частности проституирующие женщины. В 1924 г. социо-
логический опрос выявил, что более 70% особ, задержанных
органами милиции за торговлю телом, систематически потребляли
наркотики. При этом почти половина из них предпочитала имен-
но кокаин. В тайных притонах продажной любви в 20-х гг., как
правило, можно было приобрести и «марафет». В конце 1922—
начале 1923 гг. в Петрограде органы милиции раскрыли целую
сеть квартир, хозяйки которых не только занимались проституци-
ей, но и, как было сказано в протоколе, «почти круглые сутки про-
давали кокаин». Известный исследователь проблем проституции
С. Вислоух писал в середине 20-х гг.: «Торговля марафетом... и
иными средствами самозабвения почти целиком находится в ру-
ках проституток»21. Наркотики получили распространение и сре-
ди представителей преступного мира советской России. Однако
чаще к «марафету» прибегали мелкие карманные воришки. Круп-
ные воровские авторитеты довольно презрительно относились к
«нюхарам», считая, что кокаин притупляет реакцию, столь необ-
ходимую в их деле. И все же это были люди, склонные и к дру-
гим видам отклонений. Потреблением наркотиков они кодировали
свою принадлежность к асоциальной среде. Гораздо более страш-
ным было проникновение наркотиков в стабильные социальные
слои, означающее развитие элементов ретритизма.
Довольно широкое распространение в 20-е гг. получила под-
ростковая наркомания. Дети из нормальных семей в поисках ро-
мантики нередко посещали притоны беспризорников и традици-
онные места их скоплений. Криминальный мир для части подро-
стков оказывался более привлекательным, чем действительность
советской трудовой школы, пионерских сборов и комсомольских
собраний. Известный врач-нарколог А. С. Шоломович описал в
своей книге, вышедшей в свет в 1926 г., следующий случай:
«У одной матери сын подросток, которого все звали „толстячок”,
три дня пропадал в каком-то притоне, где его выучили нюхать ко-
каин. Когда мать нашла его в притоне, она едва узнала своего
толстячка: перед ней был оборванный, худой, истощенный чело-
век, весь синий, с провалившимися щеками и глазами, весь раз-
битый настолько, что у него не хватало сил выйти из притона»22.
В годы НЭПа к «марафету» стала приобщаться и рабочая моло-
дежь, которая, по мнению коммунистической партии, должна
была сыграть решающую роль в социалистическом преобразова-
нии общества. Пролетаризация кокаинистов, в частности, являлась
следствием прочных связей рабочих с проституцией. Представи-
тели правящего класса социалистического общества составляли,
по данным 1927 г., почти 70% постоянных потребителей услуг
продажных женщин, которые активно торговали «марафетом».
Ситуация становилась критической: сухой закон способствовал
развитию наркомании, всплеск которой в 20-е гг., по-видимому,
объясняется не только ретритистскими настроениями в среде ра-
бочих, но и не несоответствием между традиционными формами
проведения досуга в мирное время и формами потребления спир-
тного, диктуемыми запретом на его свободную продажу.

Бороться с наркоманией советская власть начала раньше, чем
с пьянством. В конце 1924 г. был принят декрет «О мерах регу-
лирования торговли наркотическими веществами», который поста-
вил ввоз и производство наркотиков под контроль государства.
Тогда же Уголовный Кодекс был дополнен статьей, согласно ко-
торой лица, занимавшиеся изготовлением и хранением наркоти-
ческих веществ, карались лишением свободы сроком до трех лет.
Потребители же наркотиков не подвергались уголовному пресле-
дованию. Лечение проводилось сугубо добровольно. В 1925 г. в
стране стали создаваться наркодиспансеры. В Москве было откры-
то первое клиническое отделение для детей-кокаинисгое. К 1928 г.
статистические опросы зафиксировали заметное снижение упот-
ребления кокаина в советской России. Свертывание НЭПа повлек-
ло за собой ужесточение таможенных барьеров. Приток кокаина
из-за границы резко сократился.

Но главный удар по наркомании советская власть нанесла, от-
крыв в 1925 г. шлюзы для дешевой и легко доступной водки. Ею
стала знаменитая «рыковка», прозванная так в народе в честь
председателя СНК СССР А. И. Рыкова. В среде интеллигенции в
середине 20-х гг. даже ходил анекдот: «В Кремле ка>кдый игра-
ет в свою карточную игру: Сталин — в „короли”, Крупская —
в „акульку", а Рыков — в „пьяницу”». Любопытно отметить, что
даже новая советская расфасовка спиртного получила своеобраз-
ные шутливые, но весьма политизированные названия: бутылку
объемом 0,1 л называли пионером, 0,25 л — комсомольцем, а
0,5 л — партийцем. «Рыковка», выпущенная в продажу в столь
высокосознательной упаковке, многим восполнила отсутствие ко-
каина, достать который становилось все труднее. Однако не сле-
дует думать, что, выпуская в свободную продажу «рыковку», вла-
стные структуры стремились отвлечь население от потребления
наркотиков.

«Рыковка» появилась осенью 1925 г. после принятия декрета
СНК СССР от 28 августа 1925 г., — акта официального разреше-
ния государственной торговли водкой. Монополия советской вла-
сти на продажу водки стала одним из первых симптомов укреп-
ления тоталитарного содержания режима партии большевиков.
Ведь водочная монополия вообще — это, по справедливому ут-
верждению американских исследователей А. Макки и М. Раева,
высшее воплощение традиций полицейского государства, разно-
видностью которого можно считать и советское общество23. Од-
новременно советская власть стремилась изменить представление
о потреблении спиртного как аномалии повседневной жизни. Со-
средоточение контроля над производством и продажей спиртосо-
держащих жидкостей, и в первую очередь водки, преследовало
только экономические цели. Поворот к политике индустриализа-
ции в сталинском варианте потребовал отказа от западных капи-
таловложений. Дополнительным внутренним источником извлече-
ния средств, необходимых для форсированного построения соци-
ализма, явилась свободная продажа водки. По словам И. В. Ста-
лина, это позволяло создать условия «для развития нашей эко-
номики собственными силами»24. Доход от реализации спиртных
напитков в составе госбюджета вырос с 2 до 12% с 1923 по

2 Зак. 3329

33
1927 гг., достигнув 728 млн руб. Власть стала безудержно нара-
щивать производство алкоголя, который должен был раскупать-
ся населением. Утопическая идея полной трезвости по сути дела
становилась антигосударственной. Однако не следует считать, что
советская власть ставила прямую цель спаивания народа, отменяя
«сухой закон». Как показывает опыт многих стран, именно в пе-
риод полного запрета на торговлю спиртосодержащими продук-
тами их потребление возрастает и приобретает уродливые фор-
мы. В данной ситуации нельзя не признать справедливость слов
Сталина на встрече с делегациями иностранных рабочих 5 нояб-
ря 1927 г. об отсутствии «...оснований утверждать, что алкоголиз-
ма будет меньше без государственного производства водки, так
как крестьянин начнет производить свою собственную водку, от-
равляя себя самогоном»25.

Переход к свободной продаже спиртных напитков прежде все-
го продемонстрировал несостоятельность представлений больше-
виков об абсолютной трезвости как норме, существовавшей в
ментальности трудящихся слоев населения. Конечно, официаль-
ная статистика зафиксировала рост потребления водки. Основная
масса горожан не смогла противиться искусу спиртного, поступив-
шего в свободную продажу. В 1924—1925 гг. в Ленинграде было
выпито 617 тыс. ведер этого вида алкоголя, а в 1927—1928 гг.
уже 2063 тыс. ведер. В городе увеличилась смертность в резуль-
тате отравления спиртным: с 2,6 случаев на 100 тыс. чел, в 1922 г.
до 44 в 1928 г. Но наряду с этим у населения существовала четкая
дискурсивная установка на оценку пьянства как аномального по-
ведения. Еще в 1919 г. опрос рабочих подростков показал, что все
они считают «пьянство и вино» наибольшим житейским злом.
И через десять лет, в 1929 г., обследования зафиксировали, что
многие пьющие молодые люди тяготятся своим образом жизни.
Согласно данным А. Г. Кагана, 92% юношей и девушек считали
возможным заменить традиционную выпивку танцами, чаем, дис-
путом26.

Но в реальной жизни именно в рабочей среде после отмены
сухого закона особенно резко возросло пьянство. Потребление
алкоголя рабочими с 1924 по 1928 г. увеличилось в 8 раз27. По
материалам обследования 1927 г., в крупных городах европейс-
кой части РСФСР расходы на пиво и вино только у молодых ра-
бочих составляли уже 16—17% заработка и в полтора раза пре-
вышали затраты на книги. В Ленинграде на вопрос о сисгемати-
ческом потреблении алкоголя положительно ответили 58% моло-
дых мужчин и 23% женщин. Обследование 1928 г. показало, что
особую тягу к спиртному проявляли комсомолки. Медики обна-
ружили и еще одну закономерность — с ростом заработной пла-
ты увеличивалось потребление алкогольных напитков в пролетар-
ской среде. Для большинства рабочих основным местом прове-
дения досуга, сопровождаемого приемом спиртного, с середины
20-х гг. вновь стала пивная, где было разрешено торговать и
водкой- В 1926 г. в Ленинграде действовало примерно 360 таких
заведений. Какое-то время в прессе, особенно в многотиражных
фабрично-заводских газетах, появлялись статьи, пытавшиеся об-
лагородить дух советских пивных. Рабкоры и профессиональные
журналисты с умилением писали, что за кружкой пива, часто сдоб-
ренного водкой, рабочие обсуждали положение братьев по классу
в Англии, Китае, дискутировали по вопросам существования бога
и т. д. Это рассматривалось как своеобразное доказательство
высокого уровня политической сознательности пролетариев. Лю-
бопытно отметить, что эти идеи оказали влияние на некоторых
современных западных исследователей. В 70-е гг. в американс-
кой историографии можно было встретить суждение о том, что
русская пивная, как аналогичные заведения в Германии, была
местом политического образования рабочих28. Недолгая эпоха вос-
хваления питейных заведений фабричных окраин объяснялась
необходимостью противопоставить их частным ресторанам, которые
посещали в основном представители новой буржуазии, служащие,
интеллигенция. Пьяный разгул, царивший там, описывался в со-
ветской прессе с явным сарказмом. Сатирический журнал «Крас-
ный ворон» в 1923 г. писал, что для нэпманов в новом году бу-
ду! открыты новые рестораны — «На дне Мойки», «Фонарный
столб», а реклама у этих питейных заведений будет такая; «Все
на фонарный столб»29.

Посещение ресторанов во второй половине 20-х гг. было удо-
вольствием весьма дорогим. Недешево стоили и хорошие вина,
продававшиеся в специализированных магазинах, которых в Ле-
нинграде в 1926 г. насчитывалось более 2-х сотен. Только на
Невском было расположено 12 таких торговых точек. Пиво и
«рыковка» были более доступны по цене и потому весьма потреб-
ляемы именно в рабочей среде. Не случайно в «Справке для па-
мяти» заведующим Ленинградским областным здравотделом
М. Ф. Адуевскому в 1927 г. было констатировано: «23—24 год на
лицо ПИВНОЙ АЛКОГОЛИЗМ, в настоящее время (1926—
27 гг. — Н. Л.), главным образом. ВОДОЧНЫЙ АЛКОГОЛИЗМ»".
Затраты на покупку спиртного в пролетарской среде росли. В
1930 г. средняя ленинградская рабочая семья расходовала на при-
обретение водки и пива 2,8% своего бюджета, а в 1931 г. — уже
3,5%. При этом часть бюджета, отводимая на питание, оставалась
почти неизменной: 40,6% в 1930 г. и 40,4 % в 1931 г.

Частично причины роста пьянства после отмены сухого зако-
на носили бытовой характер- Однако более явными, чем в нача-
ле 20-х гг., стали элементы ретритизма в поведении пьющих лю-
дей, Свидетельством того явилось пьянство рабочих — членов
ВКГ1(б), особенно выдвиженцев. Это явление была вынуждена
констатировать контрольная комиссия ЦК ВКП(б) еще в 1924 г.
После обследования фабрично-заводских партийных ячеек в ряде
городов РСФСР выяснилось, что среди выдвиженцев из проле-
тарских рядов «...пьянство в два раза сильнее, чем среди рабо-
чих от станка»’’. Рост алкоголизма в среде коммунистов был от-
мечен в период борьбы с троцкизмом и «новой оппозицией».
В секретной сводке ленинградского губкома ВЛКСМ ««Итоги про-
ведения кампании по разъяснению решений XIV съезда партии»
отмечалось «...развивающееся пьянство среди снятых с работы
оппозиционеров»32. Отчасти в этой информации можно усмотреть
желание идеологических структур уровнять человека пьющего с
Идейно неполноценным. Но подмеченные факты пьянства людей,
потерявших работу и утративших былой социальный статус из-за
своей приверженности к идеям «новой оппозиции» или троцкизма,
во многом также и свидетельство ретритизма. Это явно означа-
ло, что причиной алкоголизма может быть чувство социальной не-
стабильности. желание уйти от необходимости решения целого
ряда проблем.

Действительно, после официального разрешения продажи вод-
ки выяснилось, что спиртные напитки потребляют не только нэп-
маны, но и рабочие. Официальный партийный поэт Вл. Маяков-
ский прямо заявил, что «класс — он тоже выпить не дурак».
Именно это обстоятельство подвигло советские властные структуры
начать организованную борьбу с пьянством. В июне 1926 г. по-
явились тезисы ЦК ВКП(б) «О борьбе с пьянством», а чуть поз-
же и специальное письмо ЦК ВЛКСМ, из текста которого видно,
что развернувшаяся антипьяная кампания имела политическую
направленность и характер. Злоупотребление спиртными налитками
по-прежнему называлось «... наследием старого быта царской Рос-
сии». Правда, к числу причин, толкавших людей к пьянству,
были отнесены не только «буржуазная идеология», но и «нэпман-
ская стихия»33. Под «нэпманской стихией» в первую очередь по-
нимались вполне определенные бытовые практики. Плюрализм по-
вседневной жизни времени НЭПа вообще требовал в первую оче-
редь активизации системы самоконтроля личности, поиска ею соб-
ственных норм регулирования досуга и, в том числе, потребле-
ния спиртного. Кроме того, сама система большевистской пропа-
ганды акцентировала внимание на так называемых трудностях
НЭПа, что у психически неуравновешенных людей порождало
ощущение социальной неустроенности — причины ретритизма.
Одновременно объявление «нэпманской стихии» главной причи-
ной пьянства могло помочь идеологическим структурам подогреть
антинэповские настроения в определенных социальных слоях.
И все же дифференцирование идеологических кодов алкоголизма
свидетельствовало о том, что большевистская верхушка начала по-
степенно изживать утопические представления о природе соци-
альных аномалий.

В сентябре вышел декрет СПК РСФСР «О ближайших мерах
в области лечебно-предупредительной и культурно-просветитель-
ной работы с алкоголизмом»3,1. Он предусматривал очень конк-
ретные меры: развертывание борьбы с самогоноварением, разви-
тие антиалкогольной пропаганды, введение системы принудитель-
ного лечения алкоголиков. В марте 1927 г. в Ленинграде начало
функционировать совещание по борьбе с алкоголизмом, а в ап-
реле 1927 г. были учреждены должности районных психиатров.
В инструкции, регламентирующей их деятельность, подчеркива-
лось: «В отношении борьбы с наркоманией и алкоголизмом рай-
онный психиатр проводит обследование на дому всех алкоголиков,
нуждающихся в принудительном лечении, участвует в комиссии по
определению такового и берет на учет направленных на принуди-
тельное лечение»35. Осенью 1927 г. в Ленинграде открылся первый
наркологический диспансер, а в 1928 г. — второй. Правда, на мен-
тальном уровне нововведение было воспринято с большой ирони-
ей, о чем свидетельствуют слова популярной в то время песни:

Ах, мне бы счастия сейчас хотя бы толику.
Я не раба, я дочь СССР.

Не надо мужа мне такого алкоголика.
Его не вылечит, наверно, диспансер.
Специальным постановлением Ленсовета от 5 августа 1928 г.
в городе была запрещена торговля спиртными напитками в празд-
ничные дни. Развернулась борьба с питейным заведениями. Ос-
новной силой выступали комсомольцы, организовавшие для этого
специальный отряд при Горкоме комсомола. Осенью 1928 г. в Ле-
нинграде прошли демонстрации детей против пьянства. Демонст-
ранты несли массу траспарантое со следующими текстами: «Про-
летарские дети против пьющих отцов», «Отец, не пей. Купи кни-
ги детям, одень их», «Отец, брось пить. Отдай деньги маме», «Мы
требуем трезвости от родителей». Деполитизированность лозун-
гов детских антипьяных выступлений свидетельствовала о том, что
на бытовом уровне пьянство вовсе не рассматривалось как непре-
менное качество людей, социально и идейно чуждых советскому
строю. Более того, антиалкогольная кампания была поддержана
рабочими. Ведь она проводилась без включения таких факторов,
как полный запрет продажи спиртного.

И все же элементы политизации прослеживаются в антиалко-
гольной кампании конца 20-х гг. Чрезвычайно популярным в ходе
борьбы с пьянством был публичный отказ от потребления спирт-
ных напитков. Бюро ВЛКСМ ленинградской фабрики «Красный
треугольник» в апреле 1928 г. приняло решение: «Всем присутству-
ющим на бюро совершенно отказаться от выпивки, даже от
пива...». Не менее категорично звучал лозунг, выдвинутый рабо-
чими Балтийского завода: «Бросим пить — пойдем в театр-
кино»36. Подобные решения были созвучны резолюциям партий-
ных и комсомольских собраний о коллективном отказе от веры
в бога: такие документы характерны для 1929—1930 гг. Элемен-
тарный здравый смысл подсказывает, что единодушное принятие
подобных резолюций и решений — свидетельство нарастающе-
го конформизма населения, внедрения в его повседневность ком-
мунистических практик. Политический характер носила и деятель-
ность созданного в 1928 г. Общества по борьбе с алкоголизмом
(ОБСА). Это была массовая общественная организация с принци-
пом коллективного членства, работавшая под жестким контролем
ВКП(б). Показательно и то обстоятельство, что через год после
ее создания в Ленинграде разгромили трезвенническую секту чу-
риковцев, пользовавшуюся большой популярностью у рабочих.

Известно, что до революции в России существовало множе-
ство трезвеннических общественных организаций. Наиболее ин-
тересной из них была секта чуриковцев — явление сугубого пе-
тербургское. Ее создатель, Иоанн Чуриков, начал свою деятель-
ность сначала как член Александро-Невского православного об-
щества трезвости, а с 1895 г. самостоятельно. Пьяниц он лечил
внушением. Явный экстрасенсорный дар Чурикова был высоко
оценен Л. Н. Толстым.

«Трезвенники» и их глава приветствовали октябрьский перево-
рот. В период гражданской войны они создали под Петроградом
религиозную трезвенническую коммуну, занимавшуюся сельским
хозяйством. При ней был образован кружок молодежи «трезво-
мол», имевший ярко выраженную антибуржуазную направлен-
ность. «Кружок молодежи колонии братца Иоанна Чурикова, —
гласил устав питерского „трезвомола”, — в эпоху всеобщего раз-
ложения и упадка нравственности поставил своей задачей поднятие
духовной нравственности среди молодого поколения как наслед-
ников свободного народа РСФСР, так как изживший монархичес-
кий строй привел к полному крушению государство и буржуа-
зию — правящий класс; вакханально-развратной жизнью уничто-
жил все основы здравого понимания и духовно-нравственного
воспитания человечества»37. Организационная структура кружка
напоминала комсомол: действовал принцип демократического цен-
трализма, имелись членские билеты, проводились собрания. В кру-
жок могли вступать юноши и девушки, достигшие 15 лет и отка-
завшиеся от употребления спиртных напитков, курения, «безнрав-
ственных песен и плясок, ругательств». Возглавлял «трезвомол»
И. Смольков. Чуриковцы старались всячески проявлять лояльность
к новой власти и особенно к Ленину. Его портрет в обрамлении
всегда свежих роз висел в молельной секты вместе с портретом
Чурикова и изображением Христа. В траурные дни смерти Ленина
члены секты отправили в Москву телеграмму следующего содер-
жания: «Как гром среди солнечного неба сразило нас известие
о смерти Владимира Ильича... Он был для нас родным отцом...».
На венке, присланном от имени чуриковцев, была траурная лен-
та с надписью: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь. Да-трез-
вятся все. Все на борьбу с пороком»38.

Чуриковцы в начале 20-х гг. попытались возродить свою трез-
венническую деятельность среди горожан. На первых порах пред-
ставители секты проводили в городе своеобразные «выездные»
заседания. Об одном таком случае вспоминал старый петербур-
жец П. Бондаренко. Одиннадцатилетним мальчиком в 1924 г. он
побывал на собрание чуриковцев. «Собрание, — по словам Бон-
Глава I. Традиционные аномалии и советская специфика
дарение, — проводилось в доме по нечетной стороне Владимир-
ского проспекта, кажется, № 15. Довольно большое помещение,
скамейки, по стенам никаких украшений, только плакаты с выдер-
жками из учения секты. О чем говорили на собрании, не помню.
Но все было спокойно, ни кликушества, ни выкриков»'*'. Позднее
чуриковцы стали создавать свои ячейки прямо в городе. «Трез-
вомол» имел опорные пункты на Сергеевской улице и за Нарв-
ской заставой. Секта пользовалась большой популярностью сре-
ди рабочих и молодежи. В 1928 г. четверть всех чуриковцев со-
ставляли молодые люди, трудившиеся на ленинградских фаб-
риках имени Ногина, Ст. Халтурина, «Рабочий», «Красный швей-
ник».

Разумный контакт с чуриковцами, конечно, мог дать опреде-
ленный эффект в деле борьбы с алкоголизмом. Но советская си-
стема в конце 20-х гг. уже не допускала возможности сотрудни-
чества со сторонниками иной идеологии даже в вопросах охра-
ны здоровья собственного народа. Уже в 1927 г. секту и коммуну
буквально затерроризировали проверками. Ленинградский обла-
стной политпросвет пришел к выводу, что чуриковцы ведут сис-
тематическую антисоветскую пропаганду. А в 1929 г. арестовали
главу трезвеннической секты Чурикова. За него попытался всту-
питься один из литературных секретарей Л. Н. Толстого —
И. Н. Трегубов. Он написал в органы ОГПУ прошение, где отме-
чал: «Если Чуриков в чем-либо виноват, то разве только в том,
что он проповедовал и строил коммунизм на религиозной осно-
ве. Вообще движение, вызванное гением Чурикова, так замечатель-
но, что его надо не шельмовать, а научно изучать, а самого Чу-
рикова не в тюрьму заключать, а пригласить в соответствующую
его деятельности научную лабораторию»40. Однако это письмо не
возымело воздействия. Дальнейшая деятельность «трезвенников»
была приостановлена. Причин к тому, с позиций советских власт-
ных и идеологический органов, было немало. «Великий перелом»
ознаменовался наступлением на сектантские организации в целом.
Но чуриковцы, кроме всего прочего, пытались предложить свое
видение коммунизма как некоего трезвеннического общества, что
на рубеже 20—30-х гг. противоречило политике большевиков в
области производства и потребления населением спиртного.

В начале 30-х гг. борьба с пьянством стала постепенно прекра-
щаться. Однако совершалось это в завуалированной форме. Бу-
дучи заинтересованы в продаже водки для пополнения бюджета.
власти, тем не менее, не осмеливались прямо отвергнуть привыч-
ную моральную норму осуждения алкоголизма. Именно поэтому
они поддержали задуманную ОБСА кампанию по закрытию пив-
ных, которая развернулась в Ленинграде в 1931—1932 гг. Горо-
жане нередко обращались в Ленсовет с просьбами убрать в тех
или иных микрорайонах города точки торговли пивом, считая их
«рассадниками преступности и хулиганства»41. Власти «отреагиро-
вали» — количество пивных в сравнении с 1926 г. сократилось
вдвое, в 1933 г. их осталось 190. Одновременно уничтожили и не-
сколько винных магазинов (лавок). Эта инициатива уже противо-
речила установившейся норме — систематическому потреблению
населением водки и вина, продающихся в государственных мага-
зинах. Власти вновь не замедлили «отреагировать».

В сентябре 1932 г. Леноблисполком направил секретное письмо
в адрес районных исполкомов следующего содержания. «Ввиду
участившихся случаев переброски винных лавок „Союзспирта" в
неприспособленные и малопригодные помещения, что в резуль-
тате вызывает закрытие лавок и сокращение их количества, а тем
самым отзывается на выполнении бюджетного задания „Союз-
спирта", в будущем при возникновении вопросов о переброске ла-
вок надлежит каждый отдельный случай согласовывать с Облис-
полкомом и никаких переводов до получения разрешения не про-
изводить»42. А через год, в сентябре 1933 г., на заседания Леноб-
лисполкома было принято специальное решение «О работе Спир-
тотреста». В документе, имевшем пометку «не подлежит разгла-
шению», указывалось, что наряду с закрытием пивных необходи-
мо «...для усиления реализации водочных изделий... обеспечить
полное выполнение планов и открыть 200 новых лавок к 15 ок-
тября»43. Власти «позаботились» даже об отделанных районах Ле-
нинградской Ооласти. Секретное решение Леноблисполкома пре-
дусматривало «для обеспечения бесперебойной торговли водкой...
особенно в глубинках, в период распутицы обязать Сеезапсоюз,
Леноблторг и Спиртотрест обеспечить запас водки... с учетом со-
здания необходимых запасов на весь период распутицы...» В го-
роде же согласно приказу Главного управления спиртовой и
спиртоводочной промышленности Накромснаба СССР от 16 июля
1933 г. «НЕОБХОДИМО (было — Н. Л.) ОРГАНИЗОВАТЬ ДЕЙ-
СТВИТЕЛЬНУЮ ТОРГОВЛЮ ВОДКОЙ И В СООТВЕТСТВИИ С
ЭТИМ ПЕРЕСТРОИТЬ СБЫТ0РА60ТУ» (Так в источнике. -
Н. Л.}. Использование заглавных букв в документе подчеркивает
важность данного мероприятия для государственных структур. Во
исполнение этого решения за 6 месяцев 1933 г. количество винно-
водочных магазинов в Ленинграде возросло с 444 до 625. Для
сравнения следует напомнить, что в 1926 г. в городе было при-
мерно 200 точек, торгующих алкоголем4'. Широкая доступность
водки и вина, возможность их свободного приобретения без кар-
точек превращали потребление спиртного в норму жизни в совет-
ском обществе.

На рубеже 20—30-х гг. в стране начался процесс формиро-
вания новых элит. Их повседневность должна была являть собой
образец роскошной жизни при социализме, которую когда-ни-
будь, позже, будут иметь все. Утрачивал свои позиции наивный
аскетизм эпохи военного коммунизма. Все популярнее становились
официальные торжества, сопровождаемые банкетами. Так отме-
чались трудовые и спортивные достижения граждан страны сове-
тов, подвиги летчиков и полярников, научные открытия.

Отмена карточной системы, еще больше усилившая социаль-
ное расслоение советского общества, сопровождалась и всплес-
ком рекламы напитков новой партийно-советской буржуазии.
К этому времени относятся такие призывы, как «Покупайте коньяк
в гастрономе» или «Пейте советское шампанское» — шедевр со-
ветского рекламотворчества. Бурная пропаганда спиртных напит-
ков отечественного производства совпала с так называемым «куль-
турническим» периодом в развитии советского общества. Ряд за-
падных историков и вслед за ними отечественные политологи,
пытающиеся работать с историческим материалом, датируют «куль-
турничество» 1935—1938 гг.45 В это время они считают возмож-
ным зафиксировать «плавную» замену раннебольшееистских цен-
ностей и норм более традиционными, по мнению В. Данхем, с по-
мощью «„большой сделки" правительства со средним классом»46.
Ш. Фитцпатрик, конкретизируя концепцию культурности, вообще
полагает, что в 30-х гг. возродилась «буржуазная» забота о лич-
ном имуществе и статусе, о культурных нормах потребления спир-
тного как показателях культурности личности в целом47.

В 1936 г. А. И. Микоян вполне серьезно заявлял, что «до ре-
волюции пили именно оттого, чтобы напиться и забыть свою не-
счастную жизнь... теперь веселее стало жить. От хорошей жизни
пьяным не нальешься. Весело стало жить, значит и выпить мож-
но»48. Но подобными высказываниями представители советских
властных структур прежде всего оправдывали возрастающее по-
требление спиртных напитков в высших слоях советского обще-
ства, теперь уже вполне официально приобщавшихся к высокаче-
ственным видам алкоголя. Не случайно в 1936 г. Сталин, по сви-
детельству Микояна, был весьма недоволен, что стахановцы —
представители новой элиты — не получают достаточного коли-
чества шампанского®.

Но реальные возможности обеспеченной жизни, в которой
нормой будет считаться умеренное потребление высококачествен-
ных спиртных напитков в необходимых для пополнения государ-
ственного бюджета размерах, имелись у небольшой части насе-
ления. В советском обществе 30-х гг. явно наличествовали эле-
менты аномического состояния, способствовавшего перманентному
алкоголизму.

Конечно, и в 30-х гг. наиболее распространенным было бы-
товое пьянство, связанное с ритуалом проведения досуга за сто-
лом со спиртными напитками. В качестве примера можно приве-
сти выдержку из воспоминаний известного ученого филолога
Вл. Маркова. Описывая свою студенческую юность конца 30-х гг.,
он вспоминал: «На первом курсе довольно много пили. Данька
(друг детства. — Н. Л.} знал пропорцию чая, которую надо при-
бавлять к водке так, чтобы она, не теряя цвета, теряла сивушный
запах... Когда умер Шаляпин, были поминки: пили водку, закусы-
вая, беря пальцами, одной кислой капустой, которая лежала прямо
на столе, без тарелки»50.

Любопытна в этом тексте фиксация возможности потребления
рядовыми ленинградцами лишь дешевых, низкокачественных на-
питков, а не только констатация выпивки как нормы молодежного
досуга. Во многих ситуациях пьянство являлось и специфическим
видом адаптации, особенно в случаях необходимости приспособ-
ления к законам коллективного проживания. Это в первую оче-
редь касалось рабочих общежитий, которые стали основной фор-
мой жилья в 30-х гг. Большинство общежитий того времени в Ле-
нинграде были барачного типа, грязные, плохо оборудованные.
Проживание в них сопровождалось массой неудобств: холодом,
теснотой, антисанитарией, что уже само по себе порождало тягу
к спиртному. К такому выводу пришла в 1937 г. комиссия ленин-
градского городского комитета комсомола, обследовавшая обще-
жития города. В докладной записке, составленной участниками
проверки, было зафиксировано: «В общежитиях города имеют
место пьянство, хулиганство... драки, прививаются нечистоплот-
кость и некультурность. В общежитии „Мясокомбината" нет ни-
каких развлечений, целый день лишь играют в карты и пьют вод-
ку»5’. В таких общежитиях в это время жила почти треть ленин-
градских рабочих.

Не изменилась в лучшую сторону по сравнению с 20-ми гг.
и ситуация в общественно-политической жизни страны. Развернув-
шиеся в стране репрессии не могли не повергнуть часть населе-
ния в депрессивное состояние, выход из которого многие иска-
ли в пьянстве. Не следует забывать, что несмотря на утвержде-
ние сталинского руководства об общественно-политическом и
идейном единстве советского народа, элементы социального не-
равенства в СССР 30-х гг. проступали достаточно отчетливо. При
определении социальных и политических перспектив советское ру-
ководство ориентировалось на представителей советской аристо-
кратии. Это создавало обстановку психологической неуверенно-
сти. усугублявшейся общественно-политической ситуацией второй
половины 30-х гг. Чувство страха или желание выдвинуться тол-
кало одних к конформистским формам поведения, других — на-
иболее психически незащищенных — к ретритизму, выражавше-
муся в алкогольной зависимости. Пьянство и алкоголизм являлись
реальностью советского общества 30-х гг. Поэтому, отказавшись
от утопических представлений первых лет революции о социализме
как об обществе всеобщей трезвости и одновременно понимая ил-
люзорность утверждения о культурном потреблении спиртного как
уже утвердившейся норме жизни советского народа, властные и
идеологические структуры судорожно искали удобное для себя
решение вопроса об отношении к спиртному.

Конечно, требовать трезвого образа жизни от простого наро-
да власти не собирались, понимая экономическую значимость
торговли спиртным. Однако и полностью попрать общечеловечес-
кую традицию осуждения пьянства руководство ВКП(б) тоже не
решалось. Одновременно формирующиеся бытовые практики
новой советской элиты, напрямую связанные с алкоголем, нуж-
дались в идеологическом оправдании. Противоречивость позиции
власти нашла отражение в ее нормализующих сведениях по от-
ношению к пьянству.

Категорию лиц, склонных к злоупотреблению спиртным, зна-
чительно реже именовали жертвами влияния капитализма. Ведь к
середине 30-х гг., согласно сталинской теории, в СССР был «пол-
ностью» построен социализм. Банкеты и праздники, превративши-
еся в повседневность номенклатуры, осуждались лишь в том слу-
чае, когда в них участвовали лица, чем-то неугодные режиму. За
поведением людей на банкетах строго следили, но не для того,
чтобы не было случаев чрезмерного потребления спиртного. Со-
трудники ОГПУ обычно контролировали содержание ведущихся
за праздничными столами разговоров. Один из соратников
С. М. Кирова, М. Н. Росляков вспоминал, что глава ленинградских
коммунистов, весьма любивший шумные застолья, в 1933 г. ка-
тегорически отказался присутствовать на банкете в польской дип-
ломатической миссии: там были представители германского воен-
но-морского атташата, и контакты с ними могли быть неправильно
истолкованы. После банкета, где некоторые партийные деятели по-
зволили себе какие-то вольности, в обкоме партии была большая
«разборка»52- Не менее строго следили за банкетами, происходив-
шими по поводу разнообразных международных конгрессов. Об
этом, в частности, свидетельствует направленное А. А. Жданову
спецсообщение за подписью начальника управления НКВД по Ле-
нинграду Л. М, Зэковского о поведении участников торжественного
обеда по случаю XV Международного конгресса физиологов, про-
ходившего в Ленинграде летом 1935 г.“ Предполагалось, что в
неформальной обстановке легче обнаружить доказательства кон-
тактов тех или иных людей с представителями иностранных раз-
ведок. Не удивительно поэтому, что пьяниц в конце 30-х гг. в
соответствии с политической конъюнктурой стали называть «при-
спешниками троцкистско-зинозьевской банды». А призывы ЦК
ВЛКСМ к международному юношескому дню в 1936 г. гласили:
«Пьянки главный метод вражеской троцкистской работы среди
молодежи. Организуем беспощадную борьбу с пьянством»34. Ус-
тав ВЛКСМ, принятый на X съезде комсомола в 1936 г., вообще
вменил в обязанность комсомольца борьбу с пьянством, опять-таки
уповая на политические методы изживания отклоняющегося пове-
дения. На бытовом уровне эта обязанность исполнялась очень
своеобразно. В 1937 г. на конференции рабочей молодежи один
из выступавших, критикуя обком ВЛКСМ «за политический недо-
смотр за творческим молодняком», приводил пример поэта Б. Кор-
нилова: «Он, конечно, поэт, но страшная пьяница и потому стал
врагом народа»35-

Вероятно, такой сугубо политизированный подход к оценке
злоупотребления алкоголем мог до некоторой степени испугать
любителей выпивки. Во всяком случае, вряд ли можно было ожи-
дать в конце 30-х гг. таких откровенных ответов на вопрос о пьян-
стве, как в 20-е гг. Тогда опрашиваемые, будь то рабочие или
студенты, смело делились своими проблемами с врачами и иссле-
дователями. В 30-е гг. многое изменилось. Может быть, в един-
ственном обнаруженном обследовании быта ленинградцев второй
половины 30-х гг. цифра выпивающих молодых людей смехотвор-
но мала — 29,6%. Однако это не означало, что советской вла-
сти удалось практически полностью уничтожить алкоголизм, по-
литизировав его.

Состояние ретритизма было характерно для многих в сталин-
ском обществе, что доказывается наличием среди городского на-
селения в 30-е гг. лиц, потреблявших наркотики. В конце
20-х гг. был перекрыт путь кокаину в СССР, и тогда вместо за-
морского «марафета» советский наркоман начал употреблять оте-
чественную анашу. В начале ЗО-х гг. этот наркотик стал самым
распространенным в СССР. В декабре 1934 г. специальным поста-
новлением Совета Народных Комиссаров индийская конопля, из
которой изготавливали анашу, была признана одурманивающим
средством, а ее посев запрещен под страхом наказания лишени-
ем свободы сроком до двух лет. Трудно сказать, остановило ли
это наркоманов. Дело в том, что в 30-е гг. советские властные
и идеологические структуры перестали следить за развитием нар-
комании в обществе. Не изучались причины, побуждавшие людей
искать забвение в наркотических снах, не исследовались и соци-
ально-психологические характеристики лиц, наиболее склонных к
потреблению одурманивающих средств. Наркоманов, как и алко-
голиков, стремились обвинить прежде всего в политическом не-
соответствии, во враждебном отношении к социалистическому
строительству. В августе 1935 г. Ленинградский городской отдел
здравоохранения обнаружил хищение из аптеки Ленметаллстроя
«ряда ядовитых веществ». Судя по списку, приложенному к спец-
сообщению, были похищены наркотики — атропин, кокаин, мор-
фий, героин. В аптеке явно побывали наркоманы, однако задер-
жанные подозреваемые были обвинены в покушении на дивер-
сию — в попытке отравить пищу в городской столовой56. Не уди-
вительно, что система медико-психологической помощи наркома-
нам в СССР в 30-е гг. была почти уничтожена. Коммунистичес-
кие властные структуры, сами того не желая, подтверждали на-
личие элементов аномии в советском обществе, объявляя хрони-
ческих алкоголиков и наркоманов врагами социализма. Подобный
подход исключал применение к ним тактики физиологического и
духовного оздоровления.

К концу 30-х гг. в советском обществе сформировались взгля-
ды на норму и аномалию в сфере потребления спиртных напит-
ков. Власти считали отклонением как абсолютную трезвость, так
и алкоголизм. Эти диаметрально противоположные девиации
были окрашены, с точки зрения идеологических структур, е по-
литические тона и требовали насильственного искоренения. В мен-
тальность населения пытались внедрить представление о гипоте-
тическом типе девиантного тела, в котором алкоголизм или нар-
комания были всего лишь следствием основного признака анор-
мальности — социально-политического несоответствия советскому
строю. Подобный подход освобождал государство от создания
эффективной системы социального контроля и социальной помо-
щи лицам, склонным к ретритизму. Одновременно в качестве нор-
мы предлагалось утверждение и поощрение литейной традиции
высших слоев советского общества, знаковым выражением кото-
рой являлась абсурдная по своему содержанию рекламная стро-
ка «Пейте советское шампанское».

Примечания

' Прыжов И. Г. История кабаков в России. М., 1992. С. 34.

2 Коммунист. 1990. На 7. С. 54.

3 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 43. С. 326.

* Там же. Т. 45. С. 120.

* Там же. Т. 37. С. 449.

6 План электрификации РСФСР: Доклад VIII съезду советов госу-
дарственной комиссии ло электрификации России. М., 1955. С. 174.

1 Цеткин К. Воспоминания о Ленине. М.. 1955. С. 50.

8 Социология преступности. М, 1966. С. 401.

* А Нот|е апб Ое«1ап1 ВеЬалоиг. №уу Уогк—Ьопбоп, 1966. Р. 235—
236.

10 Гилинский Я., Афанасьев В. Социология девиантного (отклоня-
ющегося) поведения. СПб., 1993. С. 56.

” Подробнее см.: Яров С. В. Горожанин как политик. Революция
и военный коммунизм глазами петроградцев. 1917—1921 гг. СПб.,
1997.

12 Бюллетень ЦК РКСМ. 1921. 1 января.

13 Анненков Ю. П. Дневник моих встреч: Цикл трагедий. В 2 т. Т. I.
Л., 1991. С. 70.

” Чуковский К. И. Дневники. 1900—1929 гг. Л..1991. С. 215.

18 Петроградская правда. 1922. 22 сентября.

18 Ленинградский медицинский журнал. 1926. № 2. С. 107.
*' Воспоминания о серябряном веке. М„ 1993. С. 454, 455.

19 Анненков Ю. Л. Дневник моих встреч... Т. 1. С. 95—96.

19 ЦГА СПб- Ф. 142. Оп. 1. Д. 9. Л. 324.

20 Научная медицина. 1926. № 6. С. 81-

29 Рабочий суд. 1925. № 7—8. С. 321.

22 Шоломович А. С. Кокаин и его жертвы. М., 1926. С. 3.

23 См.: Макки А. Сухой закон в годы первой мировой войны.
[Неопубликованный текст доклада на конференции в Санкт-Петербур-
ге. 1998]; Раеу М. ТЬе УУеИ-Огйег РоНсе 81ате: 2ос!а1 апс) 1п51)1иНоп
СЬапде ГЬгоидН Ьау/ т Фе Сегтап1е5 апр Кив&а. №« Науеп апб
Ьопдоп, 1983.

24 Сталин И. В. Соч. Т. 10. С. 232.

25 Там же. С. 323.

76 Смирнов В. Е. Рабочий подросток. М., 1924. С. 79; Каган А. Г.
Молодежь после гудка. М.— Л., 1930. С. 120—121-

77 Ларин Ю. Алкоголизм промышленных рабочих и борьба с ним.
М_, 1929. С. 7,8.

79 КтвсЫе У. М. ТЬе Роог Мап’в С1иЬ: 8ос1а1 ЕипеНоп о1 ПтЬап
М/оогКгпд С1азз 8а1ооп // Атепсап ОиаЛеИу. № 25. 1973. Р. 472—473.

79 Красный ворон. 1923. № 1. С. 3.

30 ЦГА СПб. Ф. 4301. Оп. 1. Д. 3414. Л. 144.

” О борьбе с наследием прошлого (пьянство и религиозные
предрассудки среди членов партии). М., 1925. С. 9.

37 ЦГА ИПД. Ф. К-601. Оп. 1. Д. 736. Л. 29.

33 ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 23. Л. 37

34 СУ РСФСР. 1926. № 57. Ст. 447.

35 ЦГА СПб. Ф. 4301. Оп. 1. Д. 3414. Л. 150, 154,155.

36 ЦГА ИПД. Ф.; К-156. Оп. 1-а. Д. 18. Л. 117. Ф. К-157. Оп. 1. Д. 4. Л. 3.

" ЦГА ИПД. Ф. К-601. Оп. 1. Д. 388. Л. 1.

38 Вырин А. Кто такие сектанты. М.—Л., 1930. С. 61.

39 Бондаренко П. П. Дети Кирпичного переулка // Невский архив:
Историко-краеведческий сборник. Вып. I. М.—СПб., 1993. С. 99-

* Цит по: Ленинградская правда. 1989. 12 февраля.

41 ЦГА СПБ. Ф. 1000. Оп. 50. Д. 21. Л. 26.

43 Там же. Л. 57.

43 Там же. Л. 145.

44 Там же. Л. 147, 180, 181.

45 Волков В. В. Концепция культурности, 1935—1938 годы: сталин-
ская цивилизация и повседневность сталинского времени // Социоло-
гический журнал. 1996. № 1—2. С. 197.

46 СчпЪат V. 1п ЗГайл'з Типе. М|йс11ес1а5з Уа1иез гп 8оу|е1 Г>с1юл.
СатЬпдде, 1979.

*’ Ейгра»пск 8. ТКе СиПига! ГгоШ: Ро’лег апс! СиКиге т Ре«о-
1июпагу Риазга. 1№аса: СогпеИ Цгоуегайу Ргезз., 1992. Р. 218.

” Книга о вкусной и здоровой пище. М., 1952. С. 79.

49 Подробнее о культурологическом значении наращивания про-
изводства шампанского во второй половине 30-х гг. см.. Сгопоу V.
Саиаг СЬатра1п. Соой Ые апб Соттой Ьихигу т 81а1т’5 8оуГе1
Цпюп // Биотгеп ап1гого!од|. 1998. № 4. Р. 29—40-
50 Марков Вл. 1п едо ш агсайю...: Воспоминания // Звезда. 1995.
№ 2. С. 135.

51 ЦГА ИПД. Ф. К-881. Ол. 10. Д. 190. Л. 18—23.

52 Росляков М. Н. Выстрел в Смольном. Л., 1991. С. 58.

« ЦГА ИПД. Ф. 24. Ол. 2-в. Д. 1185. Л. 110—113.

54 Комсомольская правда. 1936. 5 сентября.

“ ЦГА ИПД. Ф. К-881. Ол. 1. Д. 190. Л. 21.

к ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 2-с. Д. 60. Л. 250.

§2. Преступность

Большинство девиангологое придерживаются точки зрения о
том, что преступность родилась с появлением первых законодатель-
ных актов, установивших систему наказаний за некие деяния. Дей-
ствительно, изменения юридиюских норм влечет за собой как воз-
никновение, так и исчезновение тех или иных видов преступлений.
И, вероятно, поэтому виды отклонений, существующие в конкрет-
ном обществе, лепте всего выявить, анализируя правовые докумен-
ты. Однако этот достаточно прямой путь не совсем пригоден для
изучения представлений советского человека, горожанина о нор-
ме и аномалии в 20—30-е гг. Во-первых, советская нормативно-
юридическая практика носила довольно хаотический характер. А во-
вторых, советская ментальность не могла появиться на пустом ме-
сте. Во многом она произросла из тех общечеловеческих оценок
преступности, которые сочетали в себе христианские нравственные
постулаты и православно-патриархальные традиции, трансформи-
ровавшиеся под влиянием процессов модернизации и урбанизации.

Еще в XVII столетии в соборном Уложении 1649 г. государ-
ственные преступления были выделены в особую группу противо-
правных деяний. Это в определенной мере способствовало фор-
мированию ментальных представлений о степени опасности для
обычного человека разного рода правонарушений. Можно сказать,
что на уровне обыденного сознания начала выстраиваться некая
иерархия страхов. «Человек индустриальный», тип которого за-
рождался в России в начале XX в., боялся подвергнуться ограб-
лению или насилию, получить увечье или понести материальный
ущерб, пожалуй, сильнее, чем он боялся возможных перемен со-
циального строя. Это чувство — нормальная реакция на посто-
янно существующую преступную среду. Однако социальный слом,
произошедший в 1917 г., не мог не оказать влияния на оценку на-
селением феномена преступности и отношение к нему.
Отсутствие на первых порах Уголовного кодекса, где традици-
онно излагается и властное, и общественное представление о пре-
ступлении, давало возможность органам советского государства
часто менять критерии отклоняющегося поведения. Не случайно
в первых документах советской власти, в частности, в «Предпи-
сании районным советам Петрограда...» от 25 октября 1917 г.
Военно-революционный комитет настаивал «...выделить комисса-
ров по охране революционного порядка»', а отнюдь не по охране
жизни и имущества граждан. Марксистская утопия, которой вна-
чале придерживались большевики, предполагавшая передачу функ-
ций поддержания государственного порядка от профессиональной
полиции вооруженному народу, порождала не только сугубо клас-
совую трактовку преступности, но и представление о ее быстром
и легком искоренении в новых социальных условиях. Показатель-
ной в этом контексте является идея В. Д. Бонч-Бруевича «обратить-
ся ко всем преступным элементам гор. Петрограда с предложени-
ем в 24 часа покинуть территорию города или вести честную
жизнь», выдвинутая 26 января 1918 г. на совещании «по вопро-
су об осуществлении декрета Петроградского Совета Раб. и Солд.
Депутатов о реорганизации милиции»2.

Однако ситуация в Петрограде отнюдь не внушала обывателю
надежды на то, что жизнь, здоровье и собственность будут вне
опасности. Традиционные преступления: грабежи, кражи, разбой,
убийства — характерная черта городской повседневности перио-
да гражданской войны и военного коммунизма3. Горожане, при-
общенные к начавшимся социальным преобразованиям советской
власти, склонны были рассматривать преступность как форму
вооруженного сопротивления «свергнутых эксплуататорских клас-
сов». Остатки же этих «классов», не успевшие, не сумевшие или
не захотевшие покинуть страну — а таких было немало в Петро-
граде — расценивали действия бандитов, воров и убийц прежде
всего как продолжение общего революционного беспредела. Для
них возможность быть ограбленным на улице кем-нибудь из
«птенцов Керенского» или опасность подвергнуться экспроприа-
ции во время «квартирного передела» вызывали одинаковое чув-
ство страха и рассматривались как проявление преступной стихии.
Таким образом, в ментальности петроградцев присутствовали чисто
интеракционистские оценки преступности, сводящиеся к приписы-
ванию этой форме девиации определенной социальной направлен-
ности. Кроме обычного разделения — преступник и жертва, лет-
роградский социум раскололся и в сфере обыденного этикетиро-
вания криминальных проявлений, и в ощущении страха Переход
к новой экономической политике, сопровождавшийся отказом от
характерных для военного времени «чрезвычайных» и возврата
традиционных, нормальных форм быта, предполагал возрожде-
ние единой для всех граждан системы ценностей, в число кото-
рых традиционно входили гарантии безопасности личности, иму-
щества, а также общественного порядка. Эти ценностные катего-
рии внесоциального характера, то есть свойственные представи-
телям любого общественного строя, предполагали возрождение
четкого водораздела между миром законопослушных граждан и
криминальной средой, а также восстановление на ментальном
уровне некоего общего понятия о преступности и уровне ее опас-
ности для обычного человека. Казалось бы, посягательство на
жизнь, здоровье, собственность любого гражданина, независимо
от его социальной принадлежности, будет считаться аномалией.
Это приобретало особую важность с завершением гражданской
войны.

В 1921—1922 гг. петроградцы стали ощущать резкий рост
преступности, что на самом деле является признаком нормально
функционирующего и развивающегося общества. В 1920 г. в го-
роде было зарегистрировано 16806 правонарушений, а в
1922 г. — уже 267ЮЛ. Городские газеты первых лет НЭПа пест-
рели криминальной хроникой. «Петроградская правда», например,
писала в ноябре 1922 г.: «Среди широких масс создается пред-
ставление, что после 12 часов вечера выйти на улицу нельзя •—
разденут. Грабители наглеют. На днях вывесили объявление —
„До 9 часов шуба ваша, а после — наша"»5.

В первой половине 20-х гг. в самой популярной среди город-
ских обывателей «Красной вечерней газета» существовала специ-
альная рубрика «Происшествия». Ее репортеры, еще не утратив-
шие традиций петербургской дореволюционной прессы типа «Пе-
тербургского листка» и «Копейки», весьма красочно описывали
реальные и вымышленные преступления. Особой популярностью
пользовались эпизоды с расчлененными трупами, части которых,
если судить только по газетам, чуть ли не каждый день находи-
ли в разных районах города. До середины 20-х гг., по воспоми-
наниям старожилов, на углу Невского и Садовой в витрине ма-
газина регулярно вывешивались фотографии убитых и подозре-
ваемых в лвеступлениях для опознания.
Существовал в Петрограде настоящий и очень посещаемый
музей криминалистики или, как его чаще называли, музей угонов
ного розыска. Весьма подробное описание этого учреждения име-
ется в воспоминаниях петербуржца П. П. Бондаренко. Авторский
текст не лишен традиционных для мемуаристики фактических
ошибок, и восстановление по нему деталей музейной экспозиции
сопряжен с необходимостью множественных перекрестных прове-
рок данных. Однако значительно более важной является инфор-
мация, которую невозможно исказить: это, судя по воспоминани-
ям, явно ощутимое стремление демонстрировать в музее в первую
очередь этнографию преступного мира, а затем уже способы борь-
бы с ним, то есть работу милиции и других правоохранительных
органов. Бондаренко пишет: «Для меня апофеозом (верхом впе-
чатлений 20-х гг. — Н. Л.) явилось посещение музея уголовного
розыска. Все вроде бы как в обычном музее, широкая красивая
мраморная лестница ведет на второй этаж. И вот первый удар. На
площадке перед дверью, ведущей в зал, установлен в натураль-
ную величину... „попрыгунчик”. Муляж знаменитого попрыгунчика,
вошедшего в историю нашего города... Белый балахон до пят,
островерхий капюшон, как у ку-клукс-клановцев, горящие глаза.
Это как бы „эмблема” музея и напоминание о том, что ждет впе-
реди. Тревожно, немного неприятно. Постепенно нарастает тре-
вога»6. Цитирование может быть очень пространным, ведь крими-
нальному музею Бондаренко посвятил две страницы текста. Од-
нако суть состоит не в деталях описания экспонатов, а в риторике
и лексике мемуариста, являющихся отражением ментальных уста-
новок.

Отрывок отчетливо передает ощущение беспокойства и страха,
возникающее, в частности, под воздействием сцен многих реаль-
ных преступлений, воссозданных с помощью муляжей. Часты
выражения: «впечатление остается тягостное», «самое тяжелое впе-
чатление»,«тревога и беспокойство нарастают», свидетельствую-
щие об эффективности воздействия музея на обывателя, который
должен был подумать об определенной стратегии выживания в
атмосфере большого города со свойственной ей криминогенно-
стью. Действия пенитенциарной системы и милиции, представлен-
ные в последних двух, и сравнительно небольших, залах, оцени-
вались посетителями как необходимость и, как правило, вызывали
сочувствие и понимание.

И криминальная хроника, и музей способствовали стихийно-
ну возрождению в новых социальных условиях системы опове-
щения граждан о существовавшем рядом с ними криминальном
мире. В определенной степени это помогало избежать эффекта
виктимности — то есть неспособности людей избежать опасно-
сти там, где ее можно предотвратить. Обыватель должен знать о
возможных неприятных столкновениях с убийцами, насильника-
ми, грабителями, и это в конечном итоге может предостеречь его
от опасности стать жертвой уголовного преступления. Однако эта
система формировалась внутри советской государственности, ко-
торая преследовала вполне четкие политические цели.

Уже в первом советском Уголовном кодексе, принятом в
1922 г., преступлением называлось общественно-опасное действие
или бездействие, направленное против советского строя или на-
рушающее правопорядок, установленный пролетарской диктатурой
на переходный к коммунистическому строю период7. Преступность
расценивалась в большинстве случаев с классовой точки зрения.
И хотя формально подобный подход тоже можно назвать инте-
рактивным, принцип маркирования в данном случае нередко при-
обретал мизантропический характер.

Привычно пугая обывателя опасностью, исходящей от крими-
нальной среды, советская пресса вынуждена была выполнять и
идеологическую задачу возбуждения чувства злорадства по отно-
шению к представителям новой буржуазии. Они, как подавалось
в публикациях, в первую очередь становились жертвами преступ-
лений. С явной иронией «Красная газета» сообщала в конце
1922 г. о попытках владельцев магазинов избежать краж. Дела-
лось это посредством своеобразных записок в адрес грабителей:
«Воров просят не беспокоиться, так как веши на ночь из магазина
уносятся», или «Выставленные в окне сыры — деревянные, а
поэтому воров просят не беспокоиться», или «В этом окне выс-
тавлены сапоги только по одной штуке от пары и при том все на
левую ногу, а поэтому никакой ценности они не представляют»8.

Действительно, кражам и ограблениям, нередко сопровождав-
шимся нанесением увечий и даже убийствами, в первую очередь
подвергались относительно имущие, насколько это было возмож-
но в советской действительности, горожане. Эти факты, поданные
соответствующим образом в советской периодической печати,
внушали обывателю надежду то» что его преступники обойдут
стороной, имея возможность ограбить нэпмана или кого-нибудь
из «бывших». Не случайно в городской устной мифологии Петро-
града начала 20-х гг. возникла легенда о благородных разбой-
никах. Этот жанр — не новость для фольклора, но его советский
оттенок заслуживает внимания.

Главным питерским Робин Гудом эпохи НЭПа был, конечно,
Ленька Пантелеев. С его именем связан ряд дерзких преступле-
ний, получивших шумную известность в 1922—1923 гг.: ограб-
ления квартир меховщика Богачева на ул. Плеханова, ювелира
Аникеева в Чернышевском переулке, убийства семьи торговца
мясом Розенберга на Охте, жены владельца мучного лабаза, быв-
шей дворянки Кумариной. Почти сразу в Петрограде появилась
песня о «благородном разбойнике» Леньке Пантелееве с такими
словами:

Ленька Пантелеев — сыщиков гроза.

На руке браслетка, синие глаза.

У него открытый ворот в стужу и в мороз,
Сразу видно, что матрос.

Причисление Пантелеева к матросам весьма примечательно.
Для части населения с обликом человека в бушлате и тельняш-
ке ассоциировались преданность идеалам революции и неприми-
римость к «буржуям». Следовательно, подобные качества в начале
20-х гг. городская мифология приписывала и уголовным преступ-
никам. Возможно, что это было выражением грустной обыватель-
ской иронии. Однако, учитывая популярность подобного фольк-
лора в пролетарской среде, можно скорее обнаружить в нем эле-
менты революционной романтики, парадоксально близкой по
словесной атрибутике к псевдовозвышенности, свойственной кри-
минальному миру.

Наделение уголовного преступника романтическими качества-
ми было свойственно и для официальных властных дискурсов.
Л. Шейнин, в 20-е гг. следователь Ленинградского областного
суда, а с 1935 по 1950 г. — работник Прокуратуры СССР, при-
писывал Пантелееву «бандитское молодечество и щегольство»,
«возвышенную любовь». Комиссар милиции И. В. Бодунов — не-
посредственный участник ликвидации бандь! пантелеевцев — во-
обще заявлял, что знаменитый питерский налетчик «очень отли-
чался от обычного бандита, он не пил, не жил той грязной, не-
достойной жизнью, которую обычно ведут преступники, он лю-
бил одну женщину и был верен ей»4. Документально ни одно из
этих качеств не подтверждено. Их появление при описании облика
Пантелеева можно объяснить влиянием и традиций городских обы-
вательских легенд, и политической конъюнктуры, требовавшей
изображать НЭП как явление чуждое и враждебное рядовым
людям. В их ментальность, как и в годы гражданской войны,
вновь внедрялась мысль о том, что грабить богатого позволитель-
но, которую властные структуры пытались перевести в разряд
нравственной нормы в 20-е гг. Популярный психоаналитик и пе-
долог А. Б. Залкинд вообще полагал, что даже вечную истину «не
укради» необходимо толковать с сугубо классовых позиций, за-
менив ее «этической формулой товарища Ленина „Грабь награб-
ленное”, которая является лишь русским видоизменением
марксистской формулы „экспроприация экспроприаторов". Но это
нравственно, если кража идет на пользу всем трудящимся и про-
летариата в первую голову, и если она организованно выполня-
ется по приказу действительной власти трудящихся»10. Подобной
«марксистской» чушью активно потчевали обывателя. И не уди-
вительно, что легенда о благородстве Пантелеева — не един-
ственная в Петрограде начала 20-х гг.

Почти в каждом районе города существовал в это время свой,
чаще всего выдуманный, защитник бедных из числа уголовников.
В Коломне ходили рассказы о некоем Моте Беспалом, «короле
скопского дворца» — бесхозного здания, где, по сведениям ми-
лиции, проживали бездомные и преступные элементы. Мотя, со-
гласно легенде, о содержании которой написал в своих воспоми-
наниях поэт В. Шефнер, «советской власти вреда не причинял, а
грабил только буржуев, бедным же оставлял подарки с записка-
ми: „Где Бог не может, там Мотя поможет,'»,,. На Васильевском
острове проживал якобы Граф Панельный, преступник-аристократ,
не позволявший воровать у пролетариев. Он обитал на «мотор-
ном дворе» — постройке на одном из пустырей острова — со
своей невестой, по слухам, редкой красавицей Нюсей Гопницей.
Эта деталь особенно умиляла обывателя и даже примиряла его
с представителями криминальной среды. Своеобразный «граждан-
ский мир» явился не только результатом идеологической обработ-
ки сознания большевиками, которые сами на первых порах были
склонны идеализировать уголовников, но и следствием опреде-
ленной жилищной политики советской власти. Система сословного
расселения жителей Петрограда в результате «квартирного пере-
дела» разрушилась. В начале 20-х гг. в одном и том же доме,
а нередко и в квартире, могли проживать бывший домовладелец,
Глава I. Традиционные аномалии и советская специфика
рабочий, научный сотрудник и представитель преступного мира.
К И. Чуковский писал в своем дневнике 5 мая 1924 г.: «Меня по-
разило, что в их (родственников писателя. — Н. Л.) доме живет
на нижнем этаже целая колония налетчиков, которая известна
всему дому именно в этом звании... Говорят, в шестом номере
того же дома живет другая компания налетчиков, те с убийства-
ми, а нижние — без. Никто не доносит на налетчиков, так как
теперь весь дом застрахован от налетов»’2.

Примерно о такой же ситуации рассказывала уроженка Петер-
бурга Л. Ее детство прошло в доме, расположенном на 4-й Крас-
ноармейской улице. Сюда семья деда, крупного биржевика, тор-
говца фуражем, была выселена из собственного доходного дома
на Балтийской улице. В 1923—1927 гг. семья из 9 чел. жила в
весьма стесненных условиях в самой непосредственной близости
с некими Пожарскими, которых все называли бандитами. Сосед-’
ство с ними протекало, однако, вполне мирно — своих Пожар-
ские не обижали.

Но на самом деле соприкосновение с криминальными элемен-
тами в большом городе, а не в собственном жилище, не мог-
ло спасти рядового человека от опасности. Мифы о благород-
ных разбойниках не имели подтверждения. Обыватель вполне
мог оказаться жертвой преступных посягательств. В городе со-
вершалось немало убийств: в 1921 — 213, в 1922 — 288, в
1923 — 258, в 1924 — 236”. Жертвами того же Пантелеева
становились не только нэпманы, которых, согласно большевист-
ской идеологии не возбранялось грабить, но и представители
иных социальных слоев: инженер Студенцов с женой, семья
профессора Романенко, врач Ишепс.

Страдал обыватель и от краж. Только в 1923 г. они состави-
ли больше 50% всех совершенных 8 городе преступлений”.
Мелкими карманными кражами, воровством на вокзалах, а иног-
да и в квартирах занимались в основном несовершеннолетние.
Их доля в составе лиц, задержанных за имущественные преступ-
ления, достигала почти 80%. Подростковая преступность в стране
после октябрьского переворота резко возросла. Если в 1913—
1916 гг. в Петрограде было возбуждено около 9 тыс. дел в от-
ношении несовершеннолетних, то в 1919—1922 гг. — почти
23 тыс.'5 В правонарушения имущественного характера вовле-
кались прежде всего беспризорники, в большом количестве по-
явившиеся на улицах города в первой половине 20-х гг. Местами
их обитания становились чаще всего заброшенные дома на ок-
раинах, в районе реки Смоленки на Васильевском острове, Ра-
станной улицы, в Коломне и т. д. Но не только беспризорники
стали характерной деталью повседневности города в это время.
Петроградский обыватель столкнулся с новым советским хули-
ганом.

Конечно, хулиганство существовало и в царской России. Оно
входило в разряд преступлений против порядка управления.
В 1906 г. на 1000 осужденных приходилось 420 чел., наказан-
ных за кражи, и 104 — за хулиганство. Основную массу нару-
шителей общественного порядка в Петербурге составляли люм-
пенизированные элементы, жители ночлежек, горьковские бося-
ки, а также мелкие приказчики, ремесленники, извозчики. Хули-
ганские сообщества носили довольно замкнутый характер и даже
имели особую внешнюю атрибутику. Журнал «Вестник полиции»
писал в 1910 г.; «Всякий порядочный хулиган никогда не будет
носить долгополого пальто. На нем всегда будет короткая фран-
товатая куртка, не доходящая до колен. Костюм выработан це-
лыми поколениями особой породы людей, специалистами сво-
его дела»16. В составе питерских хулиганов в основном были
люди от 30 до 45 лет.

После 1917 г. многое переменилось. В период гражданской
войны наблюдалось явное сокращение преступлений, квалифици-
ровавшихся как нарушение общественного порядка. И это впол-
не естественно. В городе действовал «военно-коммунистический»
порядок, и посягательство на него было чревато весьма серьез-
ными последствиями. Кроме того, контингент лиц, склонных по
своему темпераменту к хулиганским проявлениям, отчасти субли-
мировал свою энергию как в революционной, так и в контрре-
волюционной деятельности.

Однако с возвращением к мирной жизни волна хулиганства
резко выросла. В Ленинграде число приговоренных к различным
срокам тюремного заключения за нарушение общественного по-
рядка с 1923 по 1926 г. увеличилась более чем в 10 раз, а доля
их в общем количестве осужденных выросла с 2 почти до 17%.
Основная масса хулиганов была моложе 25 лет. Это новая спе-
цифическая советская черта. Изменились и социальные характе-
ристики преступников. Криминологи отмечали, что «...хулиганит
в основном рабоче-крестьянская молодежь в возрасте от 18 до 25
лет, и главным образом на почве социальной распущенности,
выражающейся в грубой примитивности интересов, в отсутствии
культурных запросов и социальной установки, в крайне низком
образовательном уровне»1’. По данным обследования 1926 г.,
рабочая молодежь составляла около 3/4 всех хулиганов.

Конечно, далеко не все молодые люди пролетарского проис-
хождения были склонны к противоправным поступкам. Крими-
нологи 20-х гт. подчеркивали, что о хулиганстве нужно говорить
«...как о комбинации факторов культурно-бытовых и социально-
экономических с факторами биолсихологическими»18. Но рабочая
среда была наиболее благоприятной для развития хулиганства.
Этому способствовали изменения в составе рабочих, появление в
их среде асоциальных элементов. Уже в 1925 г. народный комис-
сариат просвещения РСФСР решил влить бывших беспризорни-
ков в рабочие коллективы для перевоспитания. В конце 20-х гг.
эта тенденция усилилась.

Рост бесчинства и дебоширства провоцировался и специфичес-
кой «культурологической подсказкой», традиционными пролетар-
скими бытовыми практиками. Они были связаны с атмосферой
бывших слободок, окрестных деревень и их специфическими фор-
мами досуга, нередко носившими полуобщинный характер. К их
числу относится, например, кулачный бой. Он был типичен для
русской деревни как своеобразное выражение ритуального мужс-
кого союза. Крупный исследователь проблем молодежных субкуль-
тур в историко-этнографическом аспекте Т. А. Бернштам подчерки-
вает, что для русской деревни на рубеже XIX—XX вв. кулачный
бой был крупным общинным событием, при этом «ритуальность и
символичность битвы очевидны: социальных причин для драки нет,
дерутся не по злобе»19. Эта традиционно общинная, деревенская
форма проведения досуга существовала в начале XX в. в районе
петербургских рабочих окраин. Свидетельства о кулачных боях при-
сутствуют во многих мемуарах. Известный артист К. В. Скоробогатов
вспоминал о яростных сражениях на кулаках между рабочими
Александровского и Фарфорового заводов в праздничные дни.
Ветераны завода «Красный выборжец» рассказывали о том, что на
Выборгской стороне «по праздникам рабочие и ремесленники»
устраивали «стенку» «против деревенских»’0. После 1917 г. в связи
с «квартирным переделом» часть рабочих была переселена в центр
города, туда же переместился и кулачный бой, который стал но-
сить уродливый и противоправный характер. В первой половине
20-х гг. этот обычай так распространился в Ленинграде, что губ-
ком РКП(б) в феврале 1923 г. вынужден был принять специальное
решение «об искоренении кулачных боев»2'. Пролетарский молод-
няк просто изощрялся в разнообразных выходках, мешавших спо-
койствию граждан. Молодежные хулиганские шайки совершали
набеги на клубы, громили дома отдыха на Островах, закидывали
шапками, палками, камнями самолеты на парадах АВИАХИМА в
дни первомайских праздников22. В 1924—1926 гг. группа хулига-
нов буквально оккупировала маленький кинотеатр на углу Лигов-
ки и Обводного канала Старый петербуржец П. П. Бондаренко вспо-
минал: «Если фильм не нравился, то в экран летели гнилые яб-
локи, поднимался шум, слышалась брань»23.

Но все же основная масса хулиганских проступков совершалась
на улицах города. В 1926 г. из числа задержанных за нарушение
общественного порядка около трети было арестовано за избие-
ние прохожих, 28% — за дебош в пьяном виде, 17% — за ру-
гань, 13% — за сопротивление милиции24. Эти формы аномаль-
ного с правовой и моральной точек зрения, скорее всего, мож-
но объяснить низким культурным уровнем молодых рабочих, не-
умением использовать свою энергию. Однако некоторые виды ху-
лиганских проступков выглядели как искаженная калька нормали-
зующих властных суждений. Свидетельством того является рост
во второй половине 20-х гг. хулиганства на почве антисемитизма.
Юдофобия была вообще присуща мещанско-пролетарской среде
города. Но вспышку антисемитизма в это время во многом спро-
воцировала внутрипартийная борьба, обретшая довольно странные
формы. Известно, например, что в 1926 г. был создан знаменитый
ОЗЕТ — общество землеустройства еврейских трудящихся. В его
задачи входило «...переселение 100000 еврейских трудящихся на
специальные земли, что позволяет политически оздоровить еврей-
ское население, уменьшить влияние сионизма». Эти задачи, как
подчеркивалось в специальном документе, рассылавшемся губкомом
ВКП(б) районным партийным организациям, вытекали из общей
политики государства, «...направленной на вытеснение частном тор-
говли, что окончательно лишает значительную часть местечкового
еврейства какой-либо экономической базы»25. Такая «забота» имела
весьма печальные последствия — распространились слухи о пре-
вращении Украины и Крыма в еврейские области. На самом же
деле никакого «объевреивания» Крыма не произошло.

Любопытно отметить, что суть деятельности ОЗЕТа в овеществ-
ленной форме зафиксировалась в известном многим питерцам му-
зее-квартире С. М. Кирова, тогда возглавлявшего партийную орга-
низацию города. На его письменном столе в Смольном — в эк-
спозиционной части музея — воссоздана обстановка кировского
служебного кабинета: стоит чернильный прибор из мрамора, ук-
рашенный резной скульптурной белого медведя на льдине; на при-
боре — металлическая накладка с гравировкой. Ее содержание
свидетельствует о том, что это подарок первому секретарю Ленин-
градского обкома и горкома ВКП(б) от членов общества земле-
устройства еврейских трудящихся (ОЗЕТ). Установить связь меж-
ду ОЗЕТом и арктическим зверем на первый взгляд трудно. Но
в данной ситуации важна не сама вещь, а скрытый в ней соци-
альный подтекст. Переселенцев вывезли в Бийско-Биджанский
район и частично в европейское Заполярье, — в места, мало на-
поминавшие климатические условия «земли обетованной». За это,
вероятно, члены общества ОЗЕТ и отблагодарили Кирова на-
стольным белым медведем.

Однако хулиганствующим элементам некогда было разбирать-
ся в последствиях и истинной подоплеке деятельности ОЗЕТа. В Ле-
нинграде на «Красном треугольнике» в 192? г. были зафиксиро-
ваны факты оскорбления молодых евреев. Более грамотные и ква-
лифицированные, они занимали высокооплачиваемые должности
мастеров и начальников участков, что раздражало некоторых мо-
лодых галошниц. Две из них, как отмечалось на заседании бюро
ВЛКСМ «Красного треугольника» от 4 февраля Т927 г., затеяли
склоку в обеденный перерыв, «вовсю ругали Советскую власть,
говоря, что жиды взяли власть в свои руки...», обвиняли комсо-
мольцев-евреев в том, что они троцкисты. А в одном из городов
Ленинградской губернии группа хулиганов, начавшая систематически
издеваться над учащимся ФЗУ, в конце концов просто убила юно-
шу. Драке предшествовал спор по поводу личности Л. Д. Троцко-
го и реплика: «Он продал нашего Ленина как Иуда Христа»26.

Такие настроения во многом инспирировались нормализующи-
ми суждениями идеологических структур. В мае 1928 г. ЦК ком-
сомола принял постановление «О работе среди еврейской фаб-
рично-заводской молодежи», где было подчеркнуто, что «троц-
кистская оппозиция нашла в свое время известный отклик среди
вновь привлекаемой в производство еврейской рабочей молоде-
жи...»2’. Это заявление, как позднее, уже в 1929 г., вынужден
был отметить ЦК ВЛКСМ, спровоцировало взрыв антисемитских
хулиганских выходок на заводах и фабриках28. Характерным при-
мером причудливой смеси хулиганства и юдофобии, появление
которой было во многом следствием политики партийных орга-
нов, можно считать факты систематической травли на фабрике
«Пролетарская победа» рабочего Каплуна, исключенного из ря-
дов ВКП(б) за оппозиционные настроения. Фабричные хулиганы
оскорбляли его и приставали с вопросом: «Как поживает раввин
Троцкий?»25. Разгул антисемитских настроений и хулиганства на
этой почве продолжался до момента высылки из страны Троцко-
го, которого, как свидетельствуют источники, многие партийцы и
комсомольцы из рабочей среды называли вождем «жидовской
оппозиции»30.

Способствовало развитию хулиганства в рабочей среде и куль-
тивирование пролетарского чванства. Это вынужден был признать
в интервью журналу «Молодая гвардия» в 1926 г. известный де-
ятель партии большевиков А. А. Сольц, подчеркнувший, что ны-
нешний хулиган это «представитель крестьянской и рабочей мо-
лодежи, который свой переход из класса угнетенного в правящий
понял лишь как наделение известными правами без обязаннос-
тей»31. Раздутое чувство пролетарского превосходства нередко пе-
реходило в весьма опасное для культуры явление «слецеедства»,
выражавшееся в противоправных формах. И опять-таки хулиган-
ство — вид отклоняющегося поведения — являлось проекцией
нормы — суждений властных и идеологических структур. Ленин-
град оказался родиной знаменитой «быковщины». Летом 1928 г.
в «Ленинградской правде» была развернута рубрика «Рабочий и
мастер», где активно бичевались нравы «старой мастеровщины и
инженеров». А 3 ноября 1928 г. на фабрике «Скороход» рабо-
чий Быков из хулиганских побуждений пытался убить мастера.

Инстинкты разрушения, стремление к постоянным поискам вра-
гов новой власти у части населения, и особенно у молодежи, под-
держивала политизация всех сфер жизни в советском обществе.
Агрессивность активно подогревалась новыми революционными
песнями типа «Нашей карманьолы», слова которой написал В. Кир-
шона. Она имела весьма зажигательный припев, представлявший
собой кальку песни времен французской революции;

Эй, живей, живей, живей
На фонари буржуев вздернем.
Эй, живей, живей, живей.
Хватило б только фонарей.
Толпы молодежи, возвращавшиеся вечерами с комсомольских
собраний, с удовольствием распевали эту песню, явно пугая обы-
вателя. Страсти, переходившие во взаимные угрозы и оскорбле-
ния, сопрово>кдали и собрания, посвященные внутрипартийным
дискуссиям. На «Красном треугольнике» в ходе прений по док-
ладу ЦК И ЦКК ВКП(б) в 1927 г. звучали призывы физически
расправиться с «десятком людей для ликвидации фракций и дис-
куссии». С одинаковым упоением безрассудной юности громили
комсомольские активисты церкви и храмы в ходе кампании по
изъятию церковных ценностей в 1922 г., и самогонщиков и шин-
карей в ходе антиалкогольных кампаний 192В—1929 гг. Молодые
люди, прежде всего, удовлетворяли тем самым свои бунтарские
инстинкты. И все же их разрушительная энергия лишь частично
поглощалась вовлечением их в подобные акции. Не удивительно,
что хулиганство разрасталось, и часто оно граничило с серьезны-
ми преступлениями. Характерный случай произошел в 1928 г. на
ленинградском заводе «Электросила»: трагически закончилось си-
стематическое «озорство» молодого рабочего, который в конце
концов, «играя» со шлангом от баллона со сжатым воздухом,
убил своего товарища по цеху.

Однако на первых порах «новый хулиган» вызывал у советской
власти некое умиление. Отчасти это было следствием присущего
русской интеллигенции вообще сочувствия преступникам как жерт-
вам социальной несправедливости. Священник Алексей Трифильев,
даже будучи заключенным Соловецкого лагеря, писал в 1924 г.:
«Мы, русские люди, „дети Достоевского”, понимаем душу уголов-
ной шпаны, болеем за нее»32. Не последнюю роль в благодуш-
ном отношении к хулиганству сыграла и магия отнесения этого
вида криминальных проявлений в царской России к разряду «пре-
ступлений против порядка управления». Сольц не мог даже в
1926 г. отказать себе в удовольствии заявить, что «прежний горь-
ковский хулиган не уважал тех устоев, которые и мы (большеви-
ки. — Н. Л.) не уважаем», а, следовательно, заслуживал «доб-
родушного» и «мягкого отношения»33. Данное заявление можно
рассматривать как еще одно свидетельство нормативного хаоса,
характерного для эпохи 20—30-х гг. и нередко выражавшегося
в полном несоответствии правовых и ментальных норм, и даже
более того — нормативных и нормализующих суждений власт-
ных и идеологических структур. Ведь, как известно, и в советс-
ких правовых документах 20-х гг. хулиганство относилось к раз-
ряду преступлений против порядка управления без указания, ка-
кой политический оттенок носит этот порядок. Однако на практике
к хулиганам, третировавшим нэпманов и частных торговцев, вла-
сти относились весьма снисходительно. В 1924 г. в приказе на-
чальника административного отдела ленинградского губисполко-
ма рекомендовалось «при привлечении к ответственности замечен
ных в хулиганстве проводить классовый подход.-»3'1. Даже в
1927 г. А. В. Луначарский, выступая перед молодежью на митин-
ге, посвященном «есенинщине», пытался рассуждать на тему о
том, что существует некий тип хулигана, полезный для револю-
ции. Это были отголоски периода военного коммунизма, и хули-
ганство некоторым партийным деятелям представлялось своеоб-
разной формой протеста против нэпманской буржуазии.

Действительно, после окончания гражданской войны у многих
молодых людей появилось чувство тоски по временам продотря-
дов, шумных экспроприаций, выселения «бывших» из квартир.
Судя по письму, присланному в начале 1927 г. в «Комсомольскую
правду», часть рабочей молодежи «...скучала за военным комму-
низмом и шла орудовать финкой»35. Знаковым был и внешний
вид хулигана периода НЭПа: брюки клеш, тельняшка, куртка, на-
поминающая матросский бушлат, шапка-финка с развязанными и
болтающимися наподобие ленточек у бескозырки тесемками. Эти
атрибуты уголовной субкультуры причудливым образом копиро-
вали внешний вид матросов первых лет революции. Однако на-
растание волны правонарушений заставило советское государство
наконец отказаться от умиленного отношения к хулиганам из про-
летарской среды. Власть решила дать им достойный отпор, но в
весьма своеобразной форме. Всем нарушениям общественного
порядка стал приписываться политический характер.

Наиболее показательным явилось знаменитое «чубаровское
дело». Поздним вечером 21 августа 1926 г. в саду Сан-Галли,
расположенном на Лиговке, в районе Чубарова переулка, моло-
дые рабочие завода «Кооператор» пристали к девушке и изнаси-
ловали ее. Групповые изнасилования не являлись характерным
видом преступлений в дореволюционном Петербурге: официаль-
ное предложение доступного женского тела намного превышало
спрос. После революции ситуация изменилась. Мужчины неред-
ко испытывали неудобства в отсутствие налаженной индустрии
продажной любви. Вероятно поэтому в 20-е гг. заметно увеличи-
лось число фактов групповых изнасилований, часто являвшихся
Глава I. Традиционные аномалии и советская специфика
продолжением хулиганских действий. Хулиган из рабочей среды,
как отмечали криминологи эпохи НЭПа, был «весьма распущен в
половом отношении. Товарищеское отношение мужчины и жен-
щины кажутся ему дикими и смешными и он цинично нарушает
эти начала нового полового быта и насилием поганит раскрепо-
щенную женщину»36. Распространенными были такие формы
«озорства», как ловля девушек и превращение их в «тюльпан» —
юбку жертвы поднимали и завязывали над головой.

Подобные преступления не являлись редкостью в рабочих
кварталах. Однако «чубаровское дело» превратили в показатель-
ный процесс. Это ощущается уже в риторике выступлений прес-
сы и публицистических изданий о событиях в саду Сан-Галли:
«Поздно вечером по Чубарову переулку, направляясь к себе до-
мой, шла молодая девушка Б-ва. Несколько „ребят", заметив Б.,
подошли к ней. Перепуганная девушка ускорила шаги, но... было
поздно. Группа хулиганов преградила ей путь. К ним подошло еще
несколько человек. Все были пьяны... С диким торжествующим
хохотом, с грязными насмешками вся ватага напала на беззащит-
ную девушку. Тщетно она умоляла оставить ее, отпустить домой.
„Не бухти! — грубо огрызнулись хулиганы на просьбы Б. будешь
горло драть, кишки выпустим”. ...И не успела девушка опомниться,
как она очутилась в саду Сан-Галли с завязанным грязной тряп-
кой ртом. Вокруг нее собралось около 30 человек, среди кото-
рых были не одни только хулиганы... выяснилось, что 50-летне-
му подсудимому, рабочему с завода „Кооператор", насильники
оказывали „уважение". Во время насилия „дядю” почтительно
пропускали вне очереди. Кто-то установил очередь, кто-то следил
за порядком, девушка потеряла сознание, ее избивали, чтобы
„оживить на время”, и она снова впадала в беспамятство. Несча-
стную отпустили только в 3 часа утра...»37.

Информация сразу вызывает массу вопросов, учитывая ее
фантасмагоржеский характер. Во-первых, сад Сан-Галли находится
в приличном отдалении от Чубарова переулка; во-вторых, девуш-
ка, изнасилованная 30 мужчинами, сумела через короткое вре-
мя — в течение получаса — не только прийти в себя, но и са-
мостоятельно добраться до ближайшего отделения милиции и
внятно и толково, с указанием имен и кличек, услышанных ею,
указать на своих насильников. Медицинского освидетельствования
пострадавшей не проводилось, доказательством насилия служил
ее внешний вид. Однако следственные органы развернули беше-
ную деятельность. 14 сентября 1926 г. «Ленинградская правда»
сообщала: «Наблюдение за ходом следствия по делу о насилии
в Чубаровом переулке осуществляется непосредственно губпроку-
ратурой»38.

Власти Ленинграда явно торопились устроить показательный
процесс. Он должен был явиться реакцией на постановление со-
вещания работников милиции, состоявшегося в сентябре 1926 г.
и указавшего на необходимость «в тех случаях, когда хулиганы
действуют шайкой или, хотя бы организованной шайки не было,
группами, квалифицировать преступление как бандитизм»35. Эта
идея поддерживалась и ленинградскими правоохранительными
органами. Помощник губернского прокурора М. Л. Першин выс-
тупил в городской прессе с таким заявлением: «Эпизод в Чуба-
ровом переулке, безусловно, грозный сигнал, ставящий резко и
напряженно вопрос, с одной стороны, об усилении внесудебной
борьбы с хулиганами, а с другой — о приближении уголовно-
го закона, касающегося борьбы с хулиганством, к требованиям
момента и об усилении его»40. С каждым днем вокруг уголовно-
го преступления все больше раздувался политический психоз. Ра-
ботники правоохранительных органов, представители прокурату-
ры и суда Ленинграда на страницах городских газет давали оцен-
ки совершенному деянию еще до окончания следствия, ссылаясь
на необходимость делать это в связи с особой политической зна-
чимостью дела. Уже упоминавшийся Першин первым заявил о том,
что «состав преступления выходит за пределы статьи 176 УК
РСФСР (хулиганство. — Н. Л.} и приближается к бандитизму, ст.
76». Более того, он преложил дополнить статью 176 частью 3,
предоставлявшей суду право применять высшую меру социальной
защиты — расстрел4'. После подобных заявлений «Ленинградская
правда» с полным правом писала: «Обвинительная власть центр
тяжести дела усматривает в том, что насилие, совершенное груп-
пой хулиганов, должно рассматриваться как бандитизм»42. При
этом следует учитывать, что бандитизм считался одним из наибо-
лее тяжких преступлений и входил в число государственных пра-
вонарушений.

В ходе судебного разбирательства страсти нагнетались еще
сильнее. Брату одного из обвиняемых, Н. Кочергину, приписыва-
лась роль «идеолога чубаровщины», так как он осмелился усом-
ниться в правильности предъявленного «чубаровцам» обвинения.
Кочергин совершенно обоснованно предполагал, что их необхо-
димо судить за групповое изнасилование, а отнюдь не за банди-
тизм, как этого хотели представители ленинградского правосудия.
Их действия ярко демонстрировали абсурдность положения совет-
ского уголовного права 20-х гг. о возможности квалифицировать
вид преступления по аналогии. Это привело к вопиющим наруше-
ниям прав обвиняемых. Но опасность событий, развернувшихся
в Ленинграде в 1926 г. в период суда над чубаровцами, корени-
лась не только в юоидическом нонсенсе, который, кстати сказать,
стоил жизни семи участникам преступления, несмотря на то, что
пострадавшая осталась жива. Был создан прецедент. Он позволил
возводить любое хулиганское проявление в ранг политического
преступления.

На суде упорно проводилась мысль, что «чубаровские глава-
ри» — люди социально чуждые, что они опасны социалистичес-
кому строю, что их действия были направлены против комсомолки.
Кроме того, как отметил американский исследователь Э. Найман,
«чубаровский» процесс должен был послужить одним из доказа-
тельств правильности только что состоявшегося разгрома зиновь-
евской оппозиции в Ленинграде, которая, помимо всех остальных
приписываемых ей грехов, не сумела обратить должное внимание
на молодежь города43. Все это придавало процессу политический
оттенок. Не удивительно, что некоторые чубаровцы, по воспоми-
наниям известного ленинградского краеведа Н. П. Анциферова,
отбывали наказание вместе с политическими заключенными1”.
Нормативные и нормализующие суждения власти, позволившие
вынести подобного характера судебное решение, способствовали
формированию и новой ментальной нормы — полная ликвида-
ция политических противников существующего строя позволит
уничтожить любой вид преступлений.

Чубаровское дело стало своеобразным рубежом в политике
установления морально-правовой нормы, которая могла бы регу-
лировать как появление, так и ликвидацию тех или иных видов
преступлений или маркировать их природу. Пролетаризация хули-
ганства и многих других видов правонарушений продемонстриро-
вала абсурдность утопических представлений об аномальном по-
ведении рабочих как о протесте против социальных условий
буржуазного общества. Стратегическим направлением большевист-
ской политики во второй половине 20-х гг. стало свертывание
НЭПа и санкционированное государством ограбление и притесне-
ние нэпманов, против которых якобы была направлена энергия за-
тосковавшей по временам военного коммунизма рабочей молоде-
жи. Таким образом, власть сама вновь стала субъектом девиаций,
приписываемых ранее людям, недовольным НЭПом. Заняв эту
нишу, государственные и идеологические структуры стали искать
в преступлениях, совершаемых рабочими, не социальный, а по-
литический подтекст. Объявив хулиганство почти политическим
преступлением, склонность к которому в первую очередь прояв-
ляли лица, не достигшие должного уровня пролетарского созна-
ния, они принялись активно искоренять этот вид правонарушений
в Ленинграде.

На многих предприятиях города в 1926—1927 гг. появились
рабочие дружины, на «Красном путиловце» дружинникам даже
выдали оружие. И следует признать, что рейды по улицам горо-
да возымели свое воздействие — к концу 20-х гг. в Ленингра-
де стало заметно спокойнее. Действительно, к этому времени даже
такие твердо каменные коммунисты, как Сольц, прямо заявляли,
что «к современному хулиганству не может быть ни добродуш-
ного, ни мягкого отношения»45 А почти официальное признание
хулигана классовым врагом позволило применять к нему и дос-
таточно жесткие правовые меры, подобные тем, что были предус-
мотрены постановлением СНК РСФСР от 17 июля 1929 г. «О пре-
доставлении комиссиям по делам несовершеннолетних права по-
мещать правонарушителей в возрасте от 14 до 16 лет в трудовые
дома для несовершеннолетних нарушителей НКВД СССР». В по-
становлении, правда, отмечалось, что сначала должны использо-
ваться «медико-педагогические» меры48. Но на практике эти меры
были сведены до минимума.

Но даже такой подход не приостановил процесса превращения
хулигана в характерную фигуру рабочих кварталов Ленинграда,
К началу 30-х гг. оформился новый тип нарушителя обществен-
ного порядка. Современники писали о нем: «Это человек челове-
ком, чаще всего даже „свой парень". С рабочим номером и проф-
билетом в кармане». Правда, как подчеркивал журнал «Красная
нива» в 1928 г., «его ореол — буза, мат, скандал, мордобой. Его
царство — пивная, бульвар, клуб, киношка. Это он — король ок-
раин, гроза темных переулков»4’. Дальнейшей пролетаризации
хулигана способствовала политика форсированной индустриали-
зации и насильственной коллективизации. За 1926—1932 гг.
численность населения Ленинграда увеличилась почти в два раза.

Обострилась жилищная проблема. Большинству приезжих, и
прежде всего молодым людям, приходилось жить в ночлежках и
общежитиях. Ночлежные дома и до революции были скопищем
представителей преступной среды. Мало что изменилось и в со-
циалистическом Ленинграде. Обследовав обстановку в одной из
ночлежек, бригада ленинградских медиков писала, что там царит
атмосфера «пьянства, воровства и преступлений»48. В 1935 г. на-
чальник ленинградской милиции в служебной записке на имя
председателя Ленсовета И. Ф. Кадацкого называл ночлежные дома
города «очагами, где ютится преступный беспаспортный и деклас-
сированный элемент»49. Немногим лучше оказалась обстановка и
в многочисленных общежитиях Ленинграда. Проведенное в
1937 г. обследование показало, что в этих временных прибежи-
щах многих приезжих «имеет место пьянство, хулиганство, дра-
ки, прививается нечистоплотность и некультурность»30. Общежи-
тия, в первую очередь рабочие, становились питомниками по вы-
ращиванию хулиганов в Ленинграде в 30-е гг. Особенно много не-
приятностей они доставляли окрестным жителям в праздничные
дни. Об этом свидетельствуют ежедневные милицейские сводки,
поступавшие в обком ВКП(б) начиная с 1934 г. Наряды милиции
постоянно дежурили в праздники в общежитиях «Красного тре-
угольника», завода «Большевик», Мясокомбината.

Свой вклад в обострение криминальной обстановки на ленин-
градских улицах внесли беспризорники. Рост их числе», приоста-
новленный в 1925—1927 гг., возобновился примерно с 1929—
1930 гг., то есть с началом коллективизации. Уже в апреле
1929 г. Секретариат ЦК ВЛКСМ предложил отправить 5 тыс. бес-
призорных подростков на лесоразработки. В октябре 1931 г. по-
становление «О борьбе с беспризорностью» принял ВЦИК
РСФСР, а в феврале 1932 г. вышло специальное постановление
СНК СССР с таким же названием. Реализация этого законодатель-
ного акта привела к тому, что только в 1932 г. в Российской Фе-
дерации работники «выловили» и отправили на ударные комсо-
мольские стройки более 18 тыс. подростков51. Однако эти усилия
не дали ожидаемого результата. В ноябре 1933 г. городской от-
дел народного образования в письме, направленном в Президи-
ум Ленсовета, вынужден был констатировать: «Положение с дет-
ской беспризорностью становиться угрожающим. За время с ап-
реля по октябрь мес. проведено три общегородских обхода, во
время которых было снято с улицы больше 3000 чел. детей...
В связи с таким огромным притоком беспризорности мы получи-
ли очень серьезное ухудшение положения детдомов... централь-
ный карантинный пункт, рассчитанный на 800 чел., в настоящее
время имеет 3300 человек детей, что ставит этих ребят в чрезвы-
чайно тяжелые условия»52. Не удивительно, что из детских домов
беспризорники бежали и вновь оказывались на улице. В 20-е гг.
они чаще всего находили убежище в брошенных зданиях на ок-
раинах города, в 30-х же предпочитали располагаться в подвалах
и на чердаках в центральных районах Ленинграда.

В конце 1932 г. на Пушкинской улице, близ Московского вок-
зала, милиция обнаружила настоящий притон бездомных детей.
Там постоянно ночевали восемь 12—13-летних мальчишек и семь
их подружек, девочек такого же возраста. Мальчики были беспри-
зорниками со стажем. Они уже успели забыть свои имена и от-
зывались на клички: «Старуха», «Цыганок», «Корявый», «Рябой»,
«Цыпленок», «Малышка», «Сынок-Пионер», «Сынок-Шмурат».
Промышляли дети мелкими кражами. Притон на Пушкинской не
был уникальным явлением в Ленинграде 30-х гг. В декабре
1934 г. арестованный за кражи 12-летний мальчик рассказал сразу
о нескольких «воровских малинах» несовершеннолетних. «Там мы
собираемся, сносим краденное, играем в карты, пьянствуем и
остаемся ночевать, — показал юный воришка на допросе, — со-
бираемся там иногда человек 50—60»53. С 1928 по 1935 г. коли-
чество задержанных преступников в возрасте до 18 лет увеличи-
лось более чем в четыре раза и намного превысило показатели
20-х гг.54

Подростки занимались воровством, посягали и на государ-
ственное имущество. Объектом нападений молодежных группиро-
вок становились магазины. Из 200 расследованных в 1934 г. ма-
газинных краж 192 были совершены преступниками, не достиг-
шими 18-летнего возраста. При этом, как отмечалось в доклад-
ной записке начальника ленинградской милиции в Ленсовет в
1935 г., «в воровской квалификации подростки ничуть не уступали
взрослым, применяя специальные инструменты для взлома, взла-
мывая решетки и замки, и нередко совершали даже кражи с про-
ломом капитальных стен, подкопами и т. п. сложными способа-
ми»55. Беспризорники эпохи сталинских пятилеток не гнушались
и грабежами. На долю несовершеннолетних в 1934 г. приходилось
20% всех преступлений этого вида зафиксированных в Ленинграде.
Грабеж чаще всего совершался с помощью оружия — ножей,
самодельных пистолетов и нередко настоящего огнестрельного56.
Криминальную среду в 30-е гг. пополняли не только беспри-
зорники. В 1934 г. в Петроградском районе были задержаны во-
семь девочек-подростков, учениц одной из школ. «Веселую» ком-
панию, промышлявшую воровством под видом проституции, то
есть «хипесом», возглавляла 14-летняя В. Смирнова по кличке
«Толстая Машка» из семьи работницы фабрики «Красное знамя».
Подобная компания действовала и в Смольнинском районе. В ми-
лицейской сводке 1934 г. отмечено: «Группа нашла способ добычи
денег, близкий по характеру к шантажу проституток. Они выхо-
дили на Невский, одна из них подходила к какому-нибудь граж-
данину и предлагала пойти на лестницу. При согласии она шла.
а подруга становилась на «стрему». Когда деньги были получе-
ны, стоявшая на страже кричала — „дворник", девочка, бывшая
с мужчиной» убегала»57.

Рост подростковой преступности в условиях мирного време-
ни — явное свидетельство социального дисбаланса, во многом
связанного с усилением политических репрессий. Не случайно го-
сударство до невиданной степени усилило репрессивные меры
в отношении малолетних преступников. Постановление ЦИК и СНК
СССР от 7 апреля 1935 г. предусматривало применение всех ви-
дов наказания, вплоть до расстрела, начиная с 12-летнего возра-
ста. Интерпретируя это постановление, генеральный прокурор
СССР А. Я. Вышинский заявил, что органы, призванные ликвиди-
ровать преступность, «занимались беспомощным сюсюканьем,
сентиментальным увещеванием, ненужной и вредной моралью»58.
Введение подобной меры социального контроля за преступностью
несовершеннолетних демонстрировало стремление государства
элиминировать эту форму девиантного поведения сугубо каратель-
ными методами без применения разнообразных способов предуп-
редительного контроля. Начиная с 1935 г. в учреждениях НКВД
стали появляться заключенные в возрасте от 9 до 17 лет. Толь-
ко в первой половине 1935 г. из 733 ленинградских несовершен-
нолетних преступников 572 были направлены в лагеря. Но это не
уменьшило беспризорность и преступность.

В 1937 г. бюро ленинградского обкома ВКП(б) разработало
ряд мер, которые, как казалось, могли остановить рост этих яв-
лений. В первую очередь решено было организовать борьбу с
бродяжничеством детей. Докладная записка начальника ленинград-
ского управления НКВД Л. М. Зэковского, представленная в обком
ВКП(б), констатировала увеличение числа беспризорников за счет
детей раскулаченных, репрессированных и высланных из города.
Колхозы ленинградской области старались всеми силами изба-
виться от лишних ртов, и в особенности от сирот. Им беспрепят-
ственно выдавали справки, предоставлявшие возможность поки-
дать деревню в любое время. В документе эта практика была на-
звана «выжиманием сирот из колхозов»5’. Прекратить ее реше-
но было чисто по-советски — путем запрещения выдавать детям
документы для выезда в города. Но на самом деле приостановить
беспризорность не удалось — подростки бежали из колхозов
тайно и, естественно, пополняли ряды правонарушителей.

Уголовная преступность в конце 30-х гг. доставляла жителям
Ленинграда не меньше неприятностей, чем в годы НЭЛа. Росло
число тяжких правонарушений. Если в 1923 г. в городе было
зарегистрировано 13,8 случаев убийств на 100 тыс. чел., в
1930 — 6,9 случаев на 100 тыс. чел., то в 1933 г. — уже 14,5
на 100 тыс. чел.60 70% из них совершались на бытовой почве.
В 1933—1935 гг. в городе было совершено 12 дерзких серий-
ных убийств с ограблением. Преступником оказался молодой ра-
бочий А. Лабутин, инвалид, лишившийся кисти руки на производ-
стве. Он прекрасно владел оружием, весьма умело маскировал
следы своих деяний, а главное — явно считал себя сверхчело-
веком. В 1935 г. 16-летний подросток топором убил собственную
бабушку, не дававшую ему достаточного количества денег на раз-
влечения. Труп он положил в постель в такую позу, что даже при-
шедшая соседка сразу ничего не заметила. Сам несовершеннолет-
ний убийца скрылся, надеясь на украденные деньги уехать в
Крым61. Из преступлений, совершенных в 1937 г., внимание при-
влекает убийство женщины с последующим расчленением трупа.
Преступник привел с себе случайную знакомую с надеждой про-
вести с ней ночь, но потом заподозрил в воровстве и расправился
с «ночной бабочкой»62. В 1939 г. работники ленинградской ми-
лиции раскрыли убийство, совершенное из мести: дворник убил
одну из жилиц дома, который он обслуживал, так как она час-
то жаловалась на грязь во дворе и требовала увольнения нера-
дивого работника.

Все эти убийства, несмотря на разницу в способах соверше-
ния, тем не менее относились к числу традиционных преступле-
ний, порожденных во многом психологическими особенностями
людей, их совершивших. Однако социальная практика советско-
го строя и, в частности, внедряемые им в повседневную жизнь
Глава I. Традиционные аномалии и советская специфика
нормы не только юридического, но и морально-этического харак-
тера, являлись причиной появления новых видов правонарушений.
К их числу следует отнести детоубийства. Конечно, такой вид пре-
ступлений был известен и до революции. Уголовная статистика
зафиксировала факты детоубийств и после 1917 г. Но бурный
рост убийств новорожденных начался после принятия закона о за-
прете абортов в 1936 г. С осени 1936 г. в ежедневных сводках ми-
лиции постоянно фигурировали факты насильственной смерти де-
тей. Более 25 процентов всех убийств в Ленинграде составляло
умерщвление младенцев, при этом большинство этих преступле-
ний совершали женщины-работницы. Новорожденных убивали
штопальными иглами, топили в уборных и просто выбрасывали
на помойку®. Аномалия в данном случае явилась не только след-
ствием отклонения в поведении женщины, но и порождением пра-
вовой нормы.

Советская нормативно-регулирующая практика 30-х гг. отчет-
ливо продемонстрировала и такой своеобразный социальный про-
цесс, названный в беккеровской теории штампов властным при-
писыванием признаков девиантности определенным типам поведе-
ния. В наиболее очевидной форме это выразилось по отношению
к представителям сексуальных меньшинств. В 1934 г. был принят
закон об уголовном наказании за мужеложство. В советской дей-
ствительности появился еще один тип преступников — люди не-
традиционной сексуальной ориентации. Гомосексуализм был на-
казуем в царской России. Отмена его уголовного преследования
в 20-е гг. демонстрировала развитие модернизационных тенден-
ций в советской России. Официально мужеложство перестало рас-
сматриваться как отклонение, хотя на бытовом уровне и в прак-
тике местных органов власти можно зафиксировать рецидив осуж-
дения и даже преследования гомосексуалистов64. Иными словами,
нормативное суждение в 20-е гг. носило более демократический
характер, нежели нормы ментальные. К середине 30-х гг. ситу-
ация переменилась на 180 градусов. Мужской гомосексуализм стал
аномалией, что и было закреплено в статье 154-а УК РСФСР. Му-
желожство считалось преступлением, носившим в трактовке вла-
стных нормативных и нормализующих документов «буржуазно-ка-
питалистический» характер65. Одновременно следует отметить, что
посягательства на половую неприкосновенность личности, имев-
шие криминальный характер, вовсе не исчезли в социалистичес-
ком Ленинграде 30-х гг. Специальная рубрика, фиксирующая
именно этот вид правонарушений, обязательно выделялась в крат-
ких отчетах об оперативной работе Управления рабоче-крестьян-
ской милиции Ленинграда. И в 1935, и в 1936, и в 1937 г. в от-
четах фигурировали факты растления малолетних. Фиксировались
и групповые изнасилования; летом 1937 г. была задержана группа
из 10 чел, совершившая 9 изнасилований в парке Ленина близ
Народного дома, в Невском лесопарке, на пляже Петропавловс-
кой крепости66.

К концу 30-х гг. Ленинград превратился в мегаполис, во мно-
гом функционировавший по общим законам больших городов в
мире в целом. Урбанизационные процессы всюду порождали зна-
чительные слои маргиналов среди городского населения, отличав-
шиеся особой склонностью к правонарушениям. Однако советс-
кие властные структуры упорно отказывались это признавать, счи-
тая, что в Ленинграде, как и по всей стране в целом, весьма ус-
пешно идет процесс формирования полноценных социалистичес-
ких классов, представители которых характеризуются высокими
моральными качествами.

Конечно, в 30-е гг. властные и идеологические советские
структуры уже преодолели иллюзорные представления первых лет
революции об уровне и характере преступности в обществе. Не-
лепой казалась теперь и мысль о «гражданском мире» с крими-
нальной средой, тем более, что странным было бы искать груп-
пу населения, которую, как нэпманов в 20-е гг., негласно дозво-
лялось грабить и даже убивать. Остерегаться преступников теперь
считалось нормальным, в какой-то мере стал более понятным
обывательский страх перед уголовными элементами. Однако с
этим чувством советский человек обязан был бороться.

И до революции, и в 20-е гг. обыватели во многом избавля-
лись от комплекса страха перед уголовными преступниками, чи-
тая криминальную хронику и посещая судебные процессы. Конеч-
но, многие относились к таким развлечениям с долей сарказма.
Шейнин писал о завсегдатаях судебных заседаний: «Алчная, пе-
страя, шумливая человеческая накипь тех лет (периода НЭПа. —
Н Л} стремительно захлестывала коридоры, проходы и лестнич-
ные площадки губернского суда. Это разношерстное, многоголо-
сое человеческое месиво неудержимо тянулось к процессу и его
пикантным подробностям»67. Но пренебрежение к «мелкобуржу-
азной» привычке щекотать себе нервы разбирательством преступ-
лений явно отдавало большевистским чванством. В 20-е гг. про-
цессы посещали и вполне интеллигентные люди. Чуковский пи-
сал в своем дневнике в январе 1926 г.: «Для преодоления уны-
ния пошел в суд на дело Батурлова... Они (обвиняемые. — Н. Л.)
плоть от плоти нашего быта. Поэтому во всем зале — между
ними и публикой — самая интимная связь. Мы сами такие же.
Ту же связь ощутил, к сожалению, и я. И мне стало их очень
жалко»68. В 30-е гг. ощущение взаимосвязи преступников и обы-
вателей стало весьма нежелательным и неуместным в советском
обществе. По мнению людей, им управляющих, у простых граж-
дан не могло быть ни тени сомнения в правильности карательных
мер, применяемых государством. Информированность же населе-
ния о размахе преступности и судебно-розыскных мерах борьбы
с ней могла породить разнообразные оценки советской юриди-
ческой системы. Вероятно поэтому сведения о криминальной об-
становке в городе доходили до ленинградцев в весьма урезанном
виде.

В 30-е гг. из официальной городской прессы исчезли публи-
кации из разряда криминальной хроники. Перестали издаваться
журналы «Суд идет», «Рабочий суд» и т. д., популярные у насе-
ления. Создавая иллюзию покоя и порядка в городе, власти по
сути дела уничтожили Музей криминалистки. Факты преступлений
чаще всего скрывались от общественности — у нее старались
поддерживать ощущение полной защищенности от преступных по-
сягательств. Этому способствовала и система особых совещаний,
деятельность которых вообще не подразумевала элементов пре-
вентивного воздействия процессуальных норм на обывателя.

Уже в конце 20-х гг. в большинстве преступлений советская го-
сударственная система стала усматривать политический подтекст.
Эта тенденция получила особое развитие после убийства Кирова
В показательный процесс над вредителями переросло дело работ-
ников областной конторы «Заготзерно», Судилище проходило
осенью 1937 г. в невском районном Дворце культуры имени Ле-
нина. Руководителям конторы вменялась в вину сознательная
порча зерна посредством заражения его клещом. На самом же
деле помещения не чистились с 1917 г. и клещ там был еще до-
революционного происхождения. Конечно, руководство
проявило халатность при исполнении служебных обязанностей, но
политического умысла оно явно не имело. Тем не менее, все ру-
ководящие работники конторы «Заготзерно» были названы «вра-
гами народа» и расстреляны69. Справедливости ради следует ска-
зать, что в 1939 г. пленум Верховного суда выявил серьезные
ошибки в ходе ведения судебного разбирательства, которое не
смогло доказать наличия контрреволюционного умысла, необхо-
димого для квалификации преступления по статье 58 УК РСФСР.
Однако это не вернуло осужденных к жизни.

Политическую подоплеку стали усматривать и в деяниях хули-
ганов. Весьма показательным в этом плане является проходившим
в 1934 г. процесс по делу братьев Шемогайловых — хулиганов,
терроризировавших Невскую заставу. Общественное обвинение
сконцентрировало свое внимание на следующем: «Деятельность
хулиганов была направлена к тому, чтобы запугать лучших удар-
ников, к тому, чтобы подорвать дисциплину на нашем социали-
стическом предприятии, чтобы как можно больше навредить делу
социалистического строительства70. Таким образом, факт наруше-
ния общественного порядка рассматривался как преступление про-
тив устоев социализма.

Эти идеи активно подбрасывались в массы. Борьба с хулиган-
ством как с классово чуждым явлением вменялась уставом ВЛКСМ
1936 г. в обязанность его членам. Человек, оскорбивший словом
или действием стахановца, привлекался, согласно УК РСФСР, уже
не за хулиганство, а за контрреволюционную агитацию и пропа-
ганду. Драка же с передовиком производства вообще рассматри-
валась как попытка террористического акта.

1937 год еще больше развязал руки правоохранитель»* м орга-
нам. Практически все хулиганские дела стали проходить по ста-
тье 58 УК РСФСР — «контрреволюционные преступления».
Очень любопытен и показателен в этом контексте один доку-
мент — выдержка из протокола собрания комсомольской орга-
низации завода имени Ворошилова. В 1937 г. в числе большо-
го количества исключенных из комсомола был юноша, поплатив-
шийся комсомольским билетом, как зафиксировано в источнике,
«за нецензурное ругательство в адрес портрета Ленина, упавше-
го на него». В том же документе имелась приписка: «Материалы
надо передать в органы НКВД. Брань в адрес наших вождей и
брань вообще — дело политическое»”. Можно не сомневаться,
что сквернослова сослали в лагерь как политического преступника.

Идейные мотивы неизменно приписывались хулиганским груп-
пировкам. В Ленинграде в 1936—1937 гг. не возбудили ни од-
ного дела по фактам группового хулиганства. Большинство пре-
ступлений, совершаемых несколькими людьми, следственные орга
ны квалифицировали как участие в контрреволюционной организа-
ции и, естественно, рассматривали согласно статье 58 пункту 2п.

Статистика уголовных преступлений несколько улучшилась, но
хулиганство не ликвидировали. Косвенным, но весьма веским дока-
зательством, подтверждающим рост числа преступлений, связанных
с нарушением общественного порядка, является принятие в августе
1940 г. закона об усилении борьбы с хулиганством. Он сопровож-
дался специальным указанием НКЮ СССР, которое предписывало
«усилить меры репрессии в отношении хулиганов — дезорганиза-
торов социалистического общества»73. Исполняя данное предписание,
ленинградская милиция только за полгода с августа 1940 по январь
1941 г. с помощью специально созданных органов — дежурных
камер — завела почти 7 тыс. дел о хулиганстве7,1. Правда, рассмат-
ривались они во внесудебном порядке, и поэтому неизвестно, сколько
дел квалифицировалось по 58-й, а сколько — ло 74-й статье, не-
посредственно касающейся хулиганства. Бесспорно одно: этот вид
преступлений не исчез, впрочем, как и другие, и придание им ост-
рополитического характера свидетельствовало о том, что советское
государство не в силах справиться с криминалом легитимными ме-
тодами. Именно поэтому в сознание населения активно внедрялась
мысль о том, что политическое преступление значительно опаснее для
обывателя, чем посягательство на его индивидуальнуюжизнь, иму-
щество и покой. Страх перед криминальным миром советский человек
должен был сублимировать, участвуя в массовых политических су-
дилищах, в шумных процессах над «врагами народа». Звучавшие там
обвинительные речи были полны таких зловещих подробностей, что
на их фоне меркли деяния уголовников.

Действительно, многих граждан страны советов в 30-е гг. ох-
ватывало чувство страха и неуверенности. В Ленинграде, как сви-
детельствуют секретные сводки НВКД, в ходе политических про-
цессов упорно ходили слухи о том, что «Калинин и Орджоникид-
зе подозрительные люди». Появлялись и такие мысли: «Крупные
публицисты и работники оказались предателями Советской вла-
сти, теперь не знаю, кому верить. Страшно. Создается неуверен-
ность, как после этого верить и кому»75. Не удивительно, что
люди при таком подходе перестали опасаться уголовных преступ-
ников. Гораздо более страшными в 30-е гг. стали казаться «враги
народа», которые, как представлялось обывателю, не только
взрывали мосты и заводы, убивали коммунистов и стахановцев,
но и посягали на жизнь самого Сталина, единственно способно-
го оградить простого человека от несчастья. Маленький обыватель-
ский страх в конце 30-х гг. преобразился во всепоглощающее
чувство ненависти к «врагам народа», но это не защитило совет-
ского человека от опасности стать жертвой преступления.

Примечания

1 Первые годы Ленинградской милиции. 1917—1922 гг. Сборник
документов. Л., 1967. С. 8.

г Известия. 1918. 28 января.

3 Подробнее см.: Мусаев В. И. Криминогенная обстановка и дея-
тельность правоохранительных органов в Петрограде в 1917—1921 гг.
// Клио. 1997. № 1. С. 159—169.

4 За восемь лет: Материалы по истории советской рабоче-кресть-
янской милиции и уголовного розыска. 1917—12 ноября 1925 г. Л.,
1925. С. 92.

5 Петроградская правда. 1922. 5 ноября.

6 Бондаренко П. П. Дети Кирпичного переулка // Невский архив:
Историко-краеведческий сборник. Вып. I. М.—СПб., 1993. С. 122.

1 Уголовный кодекс РСФСР. М., 1922. Ст. 6.

* Красная газета. 1922. 27 декабря.

* Шейнин Л. Старый знакомый. Алма-Ата, 1959. С. 168—182; Бо-
дунов И. В., Рысс Евг. Записки следователя. М., 1966. С. 162.

” Залкицд А. Б. Революция и молодежь. М.. 1926. С. 53.

" Звезда. 1976. № 8. С. 91.

12 Чуковский К. И. Дневник (1901—1929). М., 1991. С. 271.

13 Материалы по статистике Ленинграда и Ленинградской губернии.

Вып. VI. Л., 1925. С. 224; Бюллетень Ленгубстатотдела. 1925. № 12. С. 208.

14 Рабочий суд. 1924. № 3. С. 4.

15 Юный пролетарий. 1924. № 3. С. 35: Еженедельник советской
юстиции. 1923. № 9. С. 659.

16 Вестник полиции. 1910. № 45. С. 846.

13 Право и жизнь. 1927. № 2. С. 49—50.

16 Эдельштейн А. Опыт изучения современного хулиганства // Ху-
лиганство и поножовщина. М., 1927. С. 75.

” Бернштам Т. А. Молодежь в обрядной жизни русской общины.
Л., 1988. С. 93,95.

20 Цит. по: Горбунов Б. В. Традиции народных кулачных боев в
Петербурге в XVIII — начале XX в. // Этнография Петербурга—Ле-
нинграда. СПб., 1994. С. 27, 28.

21 ЦГА ИПД. Ф. 16. Оп. 1. Д. 100. Л. 20.

22 ЦГА ИПД. Ф. 4000. Оп. 6. Д. 252. Л. 35.

23 Бондаренко П. П. Дети кирпичного переулка... С. 118

24 Хулиганство и преступления. М„ 1927. С. 24—26.

24 ЦГА ИПД. Ф. 16. Оп. 1. Д. 10258. Л. 26

25 ЦГА ИПД. Ф. К-598. Оп. 1. Д. 70. Л. 2, 39, 40.
27 Известия ЦК ВЛКСМ. 1928. № 13. С. 17.

28 ЦХДМО. ф- 1. Ол. 5. Д. 21. Л. 10, 35.

29 Ленинградская правда. 1928. 13 ноября.

*> ЦГА ИПД. Ф. К-156. Оп. 1-а. Д. 14. Л. 12.13.

” Молодая гвардия. 1926. № 11. С. 212.

» СЛОН. 1924. № 3. С. 46.

33 Молодая гвардия. 1926. № 11. С. 211.

34 Цит. по: Дела и люди ленинградской милиции. Л., 1967. С. 137.

55 Комсомольская правда. 1927. 12 января.

36 Хулиганство и преступления. М., 1927. С. 65, 24, 26.

31 Лебедев Л., Серов С. Молодежь на суде. М.—Л., 1927. С. 13,15.

38 Ленинградская правда. 1926. 14 сентября.

35 Административный вестник. 1926- № 10. С. 10.

ю Ленинградская правда. 1926. 14 сентября.

41 Там же.

42 Ленинградская правда. 1926. 21 сентября.

43 Мангал Е. ТКе саве о? ОтиЬагоч АПеу: СоПес^е Каре? 1Лор1ап
Цевке ап4 (Ъе МепйМу о1 МЕР // Риваап Итогу. 1990. № 17. Р. 24—26.

44 Анциферов Н. П. Из дум о былом: Воспоминания. М_, 1992. С. 348.

45 Молодая гвардия. 1926. № 11. С. 211—212.

« СУ РСФСР. 1929. № 58. Ст. 571.

47 Красная нива. № 3. С. 15.

48 ЦГА СПб. Ф. 3215. Оп. 1. Д. 438. Л. 37.

4’ ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 2. Д. 60. Л. 134—135.

50 ЦГА ИПД. ф. К-881. Оп. 10. Л. 21.

51 ЦГА РСФСР. Ф. 380. Оп. 10. Д. 180. Л. 82.

« ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 2. Д. 13. Л. 67—68 об.

» ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 2. Д. 60. Л. 257.

54 ЦГА ИПД. Ф- 24. Оп. 2-в. Д. 1202. Л. 11—13.

55 ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 2. Д. 60. Л. 365—366.

58 Там же.

» ЦГА СПб. Ф. 7384. Ол. 2. Д. 123. Л. 95—96.

и Комсомольская правда. 1935. 4 апреля.

59 ЦГА ИПД. Ф. 24. Оп. 2-в. Д. 2490. Л. 155—156.

60 ЦГА СПб. Ф. 7384. Ол. 2. Д. 52. Л. 30.

61 ЦГА ИПД. Ф. 24. Оп. 2-е. Д. 2501. Л. 60—61. Д. 1193. Л. 65—67.

62 ЦГА ИПД. Ф. 24. Оп. 2-в. Д. 2502. Л. 143.

63 ЦГА ИПД. Ф. 24. Оп. 2-8. Д. 2501. Л. 60—61.

64 Подробнее см. Епде1в!еп Е. 8оу1е1 РоКсе Томгагй Ма1е
НотозехоаЫу: Из Опдшв апд Ц|в1опса1 Коотв // Оау Меп апс! Фе
8ехиа1 Итогу о! РокЛса! 1_е<1. Наглагб Ргевз., 1995. Р. 155—178.

65 Подробнее см.: Источник. 1993. № 5—6.

“ ЦГА ИПД. Ф. 24. Оп. 2-в. Д. 2503. Л. 146.

ы Шейнин Л. Старый знакомый... С. 171.

68 Чуковский К. И. Дневник (1900—1929)... С. 358.

69 Чирков И. И. Смутное время (неопубликованная рукопись].
С. 16 // ЦГА ИПД. Ф. 24. Ол. 2-в. Д. 2510. Л. 39—45.

Ленинградская правда. 1934. 15 октября.

” ЦГА ИПД. Ф. К-881. Ол. 10. Д. 180 Л. 13.
п Подробнее см.: Риттерспорн Г. «Вредные элементы», «опасные
меньшинства», и большевистские тревоги: Массовые операции 1937—
1938 гг. и этнический вопрос в СССР // В семье единой. Петроза-
водск, 1998. С. 109.

» УК РСФСР. М., 1946. С. 108—109

« ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 3. Д. 11. Я. 98—100.

п ЦГА ИПД. Ф. К-881. Оп. 10. Д. 196. Л. 6.

§3. Проституция

В российской ментальности не существовало и, пожалуй, не
существует четкого понятия «проституция». Помимо этого, следу-
ет признать наличие определенных трудностей при выяснении нор-
мы, которая была бы антиподом торговле любовью. В таком по-
ложении находится трезвость по отношению к пьянству, законопос-
лушное поведение по отношению к преступности, естественная
смерть — к самоубийству. Противопоставить что-то проституции —
систематическому вступлению за деньги в случайные половые от-
ношения, не основанные на личной симпатии и привязанности, —
довольно сложно. Вероятно, именно поэтому до середины XIX в.
и на уровне ментальности, и на властно-нормативном уровне про-
исходило смешения понятий прелюбодеяния и блуда.

Этот феномен зафиксирован даже в официальных норматив-
ных суждениях — в законодательных актах дореволюционной
России, в которых существовала система наказаний «за непотреб-
ство». Под этим термином понимались как оказание платных сек-
суальных услуг, так и внебрачные половые отношения. Лишь в
середине XIX в. произошло размежевание этих явлений, связан-
ных с формами сексуального поведения и сексуальной морали.
В частности, оно выразилось в образовании в 1843 г. при ми-
нистерстве внутренних дел Врачебно-полицейского комитета. На
первых порах это учреждение занималось борьбой с
«любострастными» (венерическими) болезнями и преследовало
женщин, распространявших их в процессе прежде всего половых
контактов, осуществлявшихся за материальное вознаграждение. Та-
ким образом, из числа людей, замешанных в «непотребстве», ко-
торое можно толковать как нарушение нравственных норм, вла-
стные структуры стали выделять лиц, делавших это на коммер-
ческой основе. Общественно опасные последствия сексуальной
коммерции попытались искоренить насильственным путем, что
было зафиксировано в Уложении о наказаниях 1845 г.
До середины 60-х гг. XIX в., несмотря на активно функцио-
нировавшую систему регламентации проституции, занятие этим ре-
меслом каралось как уголовное преступление, наряду со сводни-
чеством и использованием услуг института продажной любви.
Упразднены эти статьи были лишь в 1863 г., то есть в период
«великих реформ». Однако это не означало, что на ментальном
уровне или в представлении общественности занятие проституцией
стало маркироваться как некая своеобразная профессия. Такого
маркирования не существовало и на уровне нормативных сужде-
ний власти. Лишь в 1891 г. постановлением Уголовного Касса-
ционного департамента Правительственного Сената была введена
ответственность за несоблюдение правил о регистрации прости-
туток. В определенной мере это можно считать законодательным
закреплением уже осуществлявшегося на деле терпимого отноше-
ния государства к ремеслу проституции. Однако это не означало,
что властные структуры покровительствовали развитию институ-
та продажной любви и тем более повышению социального ста-
туса продажной женщины. Система регистрации, ограждавшая
женщину от наказания, ограничивала ее в гражданских правах.
«Желтый билет» не приравнивался к паспорту. Он, по мнению
доктора полицейского права А. И. Елистратова, «закрывал доступ
продажной девице в чистую семью» и, кроме того, не позволял
без ведома полиции сменить место жительства и скрыть свои за-
нятия. Конечно, это были довольно жестокие меры по отноше-
нию к проститутке, но именно они соответствовали ментальным
представлениям о торговле телом и проституировании как аномаль-
ных явлениях. Действительно, официальная принадлежность к
институту проституции в бытовом сознании среднего петербурж-
ца в конце XIX века считалась позором, о чем свидетельствуют
многочисленные письма во Врачебно-полицейский комитет’. Этому
способствовали христианско-православные традиции отношения к
сексуальности. Особое же общественное предубеждение против
факта купли-продажи любви, скорее всего, восходило к имевшему
исторические истоки представлению о мистическом, почти маги-
ческом характере полового акта. Его профанация — а именно так
можно истолковать проституцию — не могла оцениваться как
норма, в частности, в российской ментальности, где тесно пере-
плетались язычество и христианство. Сохранение этих установок
в представлениях российского «индустриального человека» в на-
чале XX в. обеспечивали нормативные и нормализующие сужде-
ния власти, подразумевавшие целую систему правовой дискрими-
нации женщин, торговавших собой.

Рост общедемократических тенденций в стране мало изменил
данную ситуацию. Правда, идея «милости к падшим», под которы-
ми подразумевались обычно профессиональные проститутки, начала
все больше и больше обретать в изложении сторонников обще-
ственных перемен в России не филантропический, а социальный
оттенок. Таким образом, к началу общественных катаклизмов
1917 г. по отношению к проституции сложилось несколько уров-
ней нормативных и нормализующих суждений. Властные структу-
ры считали нормой существование легального, поднадзорного ин-
ститута продажной любви и профессии публичной женщины, сми-
рившейся с определенным поражением в гражданских правах. Ли-
беральная же общественность придерживалась мнения об аномаль-
ности системы надзора и регламентации. Обыватель осуждал и
зарегистрированную, и тайную проститутку, считая такой вид по-
ведения и профессию аномальными; негативно относился к дея-
тельности Врачебно-полицейского комитета, как, впрочем, любого
органа власти с контрольно-карательными функциями; рассматривал
как норму использование услуг института торговли любовью.

События февраля 1917 г. оправдали надежды либералов —
система регламентации была ликвидирована. Прекратила свое су-
ществование и легальная проституция. Профессия проститутки как
особый вид трудовой деятельности формально перестала существо-
вать. Однако остались женщины, вступавшие в половые связи за
вознаграждение. Никуда не исчезли и потребители услуг сексуаль-
ной коммерции, а также венерические болезни — обязательные
спутники проституции. Временное правительство попыталось пройти
уже известный путь — 20 марта 1917 г. по аналогии с Врачебно-
полицейским комитетом было создано совещание по борьбе с рас-
пространением венерических болезней. Однако октябрьский пере-
ворот приостановил деятельность этого института.

Проблемами проституции, в которой неразрывны медико-пси-
хологический и нравственно-правовой аспекты, стали по отдель-
ности заниматься два ведомства — комиссариат здравоохранения
и комиссариат внутренних дел. Каждое из них имело собствен-
ные критерии нормы и аномалии. В период гражданской войны
и военного коммунизма торговля любовью обрела черты, свой-
ственные тому времени, с характерными для него «чрезвычайны-
ми» бытовыми практиками и нормами. Голод снизил сексуальную
активность. Закрылось большинство увеселительных заведе-
ний — привычных мест скопления женщин, предлагающих интим-
ные услуги. Деньги, позволявшие осуществлять акт купли-прода-
жи женского тела — важнейший признак проституции, — не име-
ли должной значимости.

Однако новая государственность все же вынужена была обра-
тить внимание на существование нелегального института торговли
женским телом. Проституция была объявлена социальной анома-
лией, порожденной предыдущем строем. Об этом, в частности,
свидетельствует решение Всероссийского совешания работниц,
проходившего в Москве в ноябре 1918 г.: «Исходя из того, что
корни проституции зарыты глубоко в капиталистическом обществе,
совещание призывает бороться с проституцией не только закрытием
домов терпимости, не только наказанием сводников и продавцов
живого товара и устраиванием домов для спасения падших девиц,
а революционным искоренением всех остатков капиталистическо-
го общества при переходе к коммунистическому хозяйству, введе-
нием обеспечения материнства, осуществлением государственного
воспитания детей и заменой буржуазной семьи свободным бра-
ком»2. Это была некая социальная абстракция, декларирование
нового способа решения проблемы существования сексуальной
коммерции путем, проттвопоставленньги как государственной поли-
тике царизма, так и идеям либеральной интеллигенции.

В реальности властные структуры должны были что-то делать
со значительным контиыентом женщин, подозреваемых в прости-
туировании. Особенно любопытным тут является юридический
нонсенс. Какое-либо законодательство, связанное с наказанием
занятия проституцией, сводничеством, или хотя бы режим регла-
ментации — отсутствовали, и формирующиеся правоохранитель-
ные органы и учреждения социальной помощи действовали, ру-
ководствуясь ментальными представлениями о нормах сексуаль-
ной морали. Ведь четкого определения правового статуса торгу-
ющей собой женщины не было. Робкие попытки медиков возро-
дить нечто подобное Врачебно-полицескому комитету в новых ус-
ловиях были отвергуты. Это повлекло за собой появление властных
решений, по сути дела этикетирующих разнообразные формы
сексуального поведения по единому образцу — как проституцию.
Распоряжение, например. Петроградского районного совета пред-
писывало с 5 октября 1918 г. «женщинам и девушкам, вовлечен-
ным в проституцию: а) озаботиться о скорейшем подыскании ра~
боты, могущей дать возможность честного и беспозорного суще-
ствования, б) в кратчайший срок, не позднее недели со дня рас-
публикования сего, зарегистирироваться в подрайонных коменда-
турах революционной охраны, и в) исправно являться на меди-
цинские осмотры, о времени и месте которых будет сообщено при
регистрации... Уклоняющихся от выполнения сего постановления
незамедлительно наказывать... арестом и принудительными рабо-
тами сроком до 1 месяца и этапным возвращением на родину или
из предела Северной области без права въезда в Петроград»3.
В конце 1918 г. Петросовет издал приказе предложением «...до-
мовым комитетам немедленно дать списки квартир с девицами и
по получению закрыть все квартиры, а с улиц проституток раз-
гонять, арестовывая сопротивляющихся»4. Подобные мероприятия
вызвали возмущение сторонников аболиционистской политики,
считавших патологией как регламентацию, так и прогибиционизм.
В 1918 г. известные петроградские врачи-венерологи, профессора
С. Я. Кульнев и Ф. А. Вальтер создали «Совещание по борьбе с
проституцией». Оно разработало целый комплекс мер социальной
помощи проституткам — трудовые общежития для бесприютных
молодых женщин, школы-санатории для девочек, вставших на
путь порока. В 1919 г. в советской России появилась даже меж-
ведомственная комиссия по борьбе с проституцией при народном
комиссариате социального обеспечения.

Но все же преобладающей в практической сфере была поли-
тика прогибиционизма, в контексте которой аномальными были
как явление проституции, так и сами проститутки. Отражение этих
идей можно найти в высказываниях В. И. Ленина, который 9 ав-
густа 1918 г. в письме к председателю Нижегородского губернс-
кого Совета Г. ф. Федорову советовал в связи с нарастающей уг-
розой контрреволюционного заговора а...навести тотчас же мас-
совый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток»5. В Пет-
рограде фактов расстрелов не было, но милиция широко прак-
тиковала облавы, выселение женщин в другие губернии, препро-
вождение их по этапу. В сентябре 1919 г. отдел Управления Пет-
росовета сообщал: «Проведенной облавой в ночь на сегодняш-
ний день в гостинице „Москва" на углу Невского и Владимирс-
кого проспектов установлено, что гостиница является в полном
смысле этого слова притоном, где проделывают свою вакханалию
женщины, продающие себя, и уголовные элементы»6 Отсутствие
четких нормативных суждений новой власти осложняло работу
правоохранительных органов. Часто во время облав арестам под-
вергались женщины, случайно оказавшиеся в это время на ули-
це и не имевшие никого отношения к сексуальной коммерции.
В 1919 г., например, городские власти запретили ночевать на вок-
залах, нарушителей отправляли в лагеря на 6 месяцев. В числе
задержанных оказывались и женщины, которых нередко причис-
ляли к проституткам. Для оправдания этого хаоса Б. Г. Каплун,
один из руководители Петроградского совета в 1918—1921 гг.,
написал специальные тезисы «К вопросу о борьбе с проституци-
ей», которые представляют собой классический образец норма-
лизующего суждения власти, призванного заполнить правовой
вакуум и сформировать ментальные установки населения. В тези-
сах, в частности, утверждалось: «С коммунистической точки зре-
ния проституция как профессия не может существовать. Это не
есть профессия в государстве труда. Торговля своим телом есть
дело человеческой совести... Слово „проститутка”, как понятие о
человеке, торгующем своим телом, считающим это своей един-
ственной профессией, не существует. Отсюда не существует и оп-
ределения понятия проституции как общественного явления... Нет
борьбы с проституцией, а есть борьба с женщинами, у которых
нет определенных занятий»7. Такие особы, независимо от того,
торгуют они собой или нет, должны были явиться в органы вла-
сти для получения работы, за уклонение от явки они подлежали
аресту и отправке в женские трудовые лагеря строгого режима.

Идея борьбы с проституцией посредством принудительного
труда была близка не одному Каплуну. На страницах журнала
«Коммунистка» представитель народного комиссариата внутренних
дел Совета коммун Северной области С. Н. Равич доказывала, что
«бороться с проституцией моральным воздействием на лиц, за-
нятых ею — напрасный труд... Самый верный и сильный удар по
проституции — это всеобщий обязательный труд»8. В мае 1919 г.
в городе был создан первый в стране своеобразный концентра-
ционный лагерь для женщин. В 1920 г. из 6,5 тыс. заключенных
в лагере 60% составляли подозреваемые в проституции. В кон-
це 1919 г. появилась женская трудовая колония со строгим режи-
мом, которую даже в официальных документах называли учреж-
дением «для злостных проституток». Трудотерапия по-пролетар-
ски имела мало общего с системой социальной реабилитации
женщин, желавших порвать с сексуальной коммерцией в царской
России. И несмотря на протесты аболиционистов, такое отноше-
ние к проституции стало преобладающим. А. М. Коллонтай в
1920 г. указывала: «Пока мы будем иметь нетрудовое женское
население, существующее на средства мужа или отца, до тех пор
будет существовать купля и продажа женских ласк. Поэтому вве-
дение по всей Советской республике в самом срочном порядке
обязательных трудовых книжек — один из вернейших способов
борьбы с проституцией профессионального типа»®. Судя по вос-
поминаниям К. Цеткин, Ленин тоже предлагал «возвратить прости-
тутку к производительному труду, найти ей место в общественном
хозяйстве»10.

Таким образом, отношение к проституции в первые послере-
волюционные годы полностью формировалось под воздействием
общих идей военного коммунизма, в частности, всеобщей трудо-
вой повинности. Проститутка рассматривалась прежде всего как
«дезертир труда». Моральный и филантропический аспекты но-
сили подчиненный характер. Нормализующие суждения власти
еще больше закрепляли существовавшее на ментальном уровне
смешение понятий проституции как профессионального занятия,
сексуальной свободы и супружеской неверности. В социальной
же практике периода военного коммунизма это выливалось в пре-
следование женщин, каким-либо образом нарушивших коды
поведения этого времени.

С социально-экономической точки зрения расценивалось и
поведение потребителя проституции. Правда, в 1918 г. один из
районных Советов Петрограда по собственной инициативе принял
постановление, предписывающее наказывать «развратников и со-
блазнителей штрафом до 1 тыс. рублей и арестом с принудитель-
ными работами сроком до 1 месяца с публикацией о сем в газе-
тах»11. Однако подобное решение вызвало бурю возмущения. Впос-
ледствие критика потребителя проституции велась прежде всего в
контексте идей солидарности трудового коллектива и его интере-
сов. «Мужчина, купивший ласки женщины, — заявляла Коллон-
тай, — уже перестает в ней видеть равноправного товарища», под-
разумевая прежде всего совместные усилия на трудовом фронте12.

Невнятность нормативных и нормализующих суждений влас-
ти по отношению к проституции, а также неявная выраженность
изменений в обывательских представлениях о торговле любовью
во многом объясняются реалиями военно-коммунистической жиз-
ни. Переход к НЭПу, возвращение денежного обращения и нор-
мализация повседневной жизни активизировали действия инсти-
тута проституции в традиционном виде. Это повлекло за собой
разнообразные властные инициативы, направленные на форми-
рование новых представлений о норме и патологии. В конце
1921 г. межведомственная комиссия при народном комиссариате
социального обеспечения разработала «Тезисы по борьбе с про-
ституцией». В них отмечалось: «1. Проституция тесно связана
с основами капиталистической формы хозяйствования и наемным
трудом; 2. Без утверждения коммунистических основ хозяйства и
общежития исчезновение проституции неосуществимо. Коммунизм
могила проституции,- 3. Борьба с проституцией — это борьба с
с причинами ее порождающими, то есть с капиталом, частной
собственностью, делением общества на классы; 4. В Советской
рабоче-крестьянской республике проституция представляет собой
прямое наследие буржуазно-капиталистического уклада жизни»,э-
В тезисах также подчеркивалось, что покончить с торговлей лю-
бовью можно лишь полностью раскрепостив женщин, устранив
голод, дороговизну, безработицу, детскую беспризорность, обу-
чив неподготовленных девушек труду, ликвидировав пережитки
буржуазной морали. Считая проституцию пережитком прошлого,
власти совершенно не учитывали то обстоятельство, что занятие сек-
суальной коммерцией во многих случаях есть проявление такого
качества человеческой психики, как десоматизация. Не признавая
же торговлю любовью своеобразным видом трудовой деятельно-
сти, большевики одновременно не считали избранный продажны
ми женщинами образ жизни аморальным.

Многие идеи тезисов нашли законодательное закрепление.
В принятом в 1922 г. Уголовном Кодексе РСФСР появились ста-
тьи, определяющие наказание за притоносодержательство, за при-
нуждение к занятиям проституцией, а также за вовлечение в сек-
суальную коммерцию несовершеннолетних. Статьи, преследующей
за торговлю собственным телом, не было. С проститутки снималась
не только уголовная, но и морально-нравственная ответственность
за ее поступки, хотя ее занятия и не считались профессией. Это по-
зволяет предположить, что на властном уровне проституция счита-
лась формой аномального поведения, навязанной объекту социаль-
ной средой. Самой же проституирующей женщине статус девиан-
та не приписывался. Известный венеролог В. М. Броннер в 1924 г.
вообще заявлял: «Основное положение, из которого мы исходим
при построении нашей работы, это то, что борьба с проституцией
не должна быть заменена борьбой с проституткой. Проститутки —
это только жертвы или определенных условий, или тех мерзавцев,
которые их в это дело втягивают» м. Действительно, с переходом
к НЭПу началась своеобразная эра милосердия по отношению к
женщинам, занимавшимся сексуальной коммерцией.

С 1922 г. после создания в Москве Центрального Совета по
борьбе в проституцией, который возглавили тогдашний народный
комиссар здравоохранения Н. А. Семашко и уже упоминавшийся
профессор Броннер, активизировало свою работу образованное
еще в 1918 г. Петроградское совещание по борьбе с проституци-
ей. Его члены являлись сторонниками гуманного отношения к
женщинам, занимавшимся сексуальной коммерцией. Правда,
нередко филантропические устремления работников совещания
доходили до курьезов. В конце 1922 г. они решили использовать
в Петрограде опыт Витебска, где комиссия по борьбе с про-
ституцией потребовала от городских властей в первую очередь
предоставлять жилье не нуждавшимся работницам с малолетни-
ми детьми, а бывшим гулящим девицам, чтобы отвлечь их от
привычного ремесла. Значительно более реальную помощь пад-
шим женщинам оказали венерические диспансеры — учреждения,
появившиеся в российских городах лишь после 1917 г. Первые
бесплатные вендиспансеры были образованы в Ленинграде в
1923—1925 гг. Совет по борьбе с проституцией занимался и
просветительской деятельностью, обращаясь к дореволюционным
приемам установления контактов с торговавшими собой женщи-
нами- Популярными были в 20-е гг. вечера коллективного чтения
классической литературы о судьбах проституток в царской Рос-
сии, прежде всего «Ямы» А. Куприна и «Тьмы» Л. Андреева.

Занимались в Ленинграде и трудоустройством проституирующих
женщин, особенно в тех случаях, когда они объясняли свои занятия
следствием безработицы. В 1928 г. в Центральном городском рай-
оне совет по борьбе с проституцией предоставил работу 128 жен-
щинам, ранее торговавшим собой. В целом в городе в 1928 г.
трудоустроили более 300 проституток. Однако политика властей,
закреплявшая представление о проститутке как о всего лишь жер-
тве и направленная на предоставление ей различных форм соци-
альной компенсации, породила факты своебразного «хипеса» по от-
ношению к государственным и общественным структурам, обкра-
дывания их женщинами. Некоторые безработные или малообеспе-
ченные особы женского пола, зная о льготах тем, кого называли
проститутками, выдавали себя за продажных, хотя на самом деле
никогда не занимались сексуальной коммерцией. Весной 1929 г. на
заседании Совета Московско-Нарвского района рассматривалось за-
явление некой гражданки У., которая ходатайствовала о предостав-
лении ей пособия, так как она «буквально голодает, живет в очень
тяжелой обстановке, одинаково близка к самоубийству и к прости-
туции». Гражданке У. помогли. Однако на том же заседании из 15
рассмотренных аналогичных заявлений 7 отклонили, так как их по-
дательницы никогда не занимались проституцией и просто огово-
рили себя, желая получить помощь15.

Пример этот, интересный с точки зрения инверсии нормы и
аномалии в бытовом сознании, все же единичен. В 20-е гг., не-
смотря на попытки сторонников филантропической политики изоб-
разить проституток невинными жертвами обстоятельств, в менталь-
ности основной массы горожан продолжал существовать стереотип
отрицательного и презрительного отношения к продажным жен-
щинам. Сложно проходил процесс их адаптации к трудовым кол-
лективам, куда проституток вне очереди направляли биржи тру-
да. В 1928 г. на фабрике «Красный треугольник» разразился на-
стоящий скандал. Совет по борьбе с проституцией Московско-
Нарвского района направил туда на работу 16 женщин, ранее
занимавшихся сексуальной коммерцией. Их имена стали извест-
ны работницам фабрики. «В результате, — по словам бывших
проституток, — (к нам. — Н. Л.} изменилось отношение, дошло
до того, что от нас стали кружки прятать и избегать нашего об-
щества»16. Центральный Совет Ленинграда по борьбе с проститу-
цией в августе 1928 г. вынужден был констатировать, что решив-
шие порвать с торговлей телом женщины, придя на производство,
попадали «в атмосферу недоверия, травли, издевки, приставания
охотников до женского пола». Чтобы избежать подобных эксцес-
сов, решено было имена женщин, трудоустроенных по направле-
ния советов по борьбе с проституцией, держать в тайне17. Гене-
тическую ненависть пролетарок к «гулящим», которых считали в
рабочих кварталах «паразитками», не удалось преодолеть в ходе
даже широко развернувшемся борьбы с потребителями услуг ин-
ститута продажной любви.

В первое послереволюционное десятилетие, в целом характе-
ризовавшееся филантропической политикой в отношении падших
женщин, сторона «спроса» была резко осуждаемой. Обращавший-
ся к проститутке мужчина сразу получал статус девианта в нор-
мализующих суждениях власти. И этот статус носил ярко выра-
женную социально-политическую окраску. Как известно, после
окончания гражданской войны первыми спрос на доступных жен-
щин предъявили представители возрождающегося слоя городской
буржуазии — разного рода предприниматели, посредники, пере-
купщики. И это вполне естественно. Они раньше других ощути-
ли наличие свободных денег. К. И. Чуковский в дневниковой за-
писи от 27 ноября 1922 г. ярко описал настроение в среде это-
го социального слоя: «Мужчины счастливы, что на свете есть кар-
ты, бега, вина, женщины... Все живут зоологией и физиологи-
ей»'8. Новые предприниматели в первую очередь пользовались ус-
лугами содержанок, женщин, промышлявших в ресторанах и го-
стиницах, реже — уличными проститутками. Власти всячески ак-
центировали внимание на сексуальной стороне жизни нэпманов.
Известный в свое время комсомольский публицист И. Лин писал
в 1923 г.: «Торгуются с проститутками прилизанные молодые
люди в пенсне, моноклях, в крепко заглаженных брючках, а ра-
бочего парня там не найдешь, ему это не нужно» ”. Однако это
не соответствовало действительности.

В числе потребителей услуг ресторанно-гостиничной проститу-
ции были так называемые «советские хозяйственники». Тот же
Чуковский описывает шумный процесс 1926 г. по делу карточной
госмонополии (фабрики по производству карт). Ее возглавляли
молодые люди, члены партии большевиков. Однако соблазн вос-
пользоваться казенными средствами оказался сильнее. Деньги,
выданные на расширение производства, были истрачены на ку-
тежи в ресторанах с публичными женщинами. Не гнушались по-
ехать к девочкам, судя по данным процесса ленинградского Ко-
митета помощи освобожденным из мест заключения, и неко-
торые руководители советских организаций20. В тайно существо-
вавшие притоны, в частности, в салон осужденной в 1924 г. не-
кой гражданки Т., захаживали представители интеллигенции, на-
пример, известный партийный журналист Ольдор (И. Л. Оршер)2’.

Но главными реальными потребителями услуг института про-
ституции были рабочие. До революции многие из них считали
посещение публичных домов и контакты с уличными женщинами
своеобразной формой проведения свободного времени, то есть
определенной культурно-бытовой нормой. Военный коммунизм и
материальные трудности первых лет НЭПа не позволяли многим
рабочим заполнить досуг традиционными развлечениями с про-
ститутками. Однако в середине 20-х гг. ситуация изменилась.
В 1920 г., согласно данным опросов, к услугам проституток при-
бегало 43% рабочих и 41% представителей иных социальных сло-
ев. В 1923 г. продажной любовью пользовались уже 61% муж-
чин, трудившихся на фабриках и заводах, и 50% занятых в иных
сферах: торговле, управлении и т. д.22 Вопреки новым коммуни-
стическим нормам, многие рабочие, и в особенности молодежь, как
явствует из источников, считали вполне естественным покупать лас-
ки доступных девиц. Фабрично-заводские парни, по свидетельству
медиков и социологов, полагали, что пользоваться услугами про-
ституток и болеть венерическими болезнями — дело вполне
обычное, доказательство «молодечества»23-

В декабре 1925 г. Ленинградский губернский совет по борь-
бе с проституцией вынужден был констатировать, что к уличным,
доступным женщинам обращается прежде всего «рабоче-кресть-
янская масса» и лишь в центральных районах города контингент
потребителей носит смешанный в социальном плане характер. При
этом чем выше были заработки у рабочих, тем чаще и охотнее
они встречались с проститутками. В пролетарских районах Ленин-
града в 1928—1929 гг. сложился постоянный слой потребителей
продажной любви. Среди них, как выяснилось в ходе обследо-
вания, проведенного авторами книги «Мелочи жизни», можно
было встретить «и мастера с „Треугольника", и безусого подро-
стка с „Путилоеского", и чернорабочего с „Веретена"»24.

Еще одним свидетельством прочных связей «пролетарской мас-
сы» с институтом продажной любви является степень распростра-
нения венерических заболеваний в среде рабочих. Анкетирование
5600 больных сифилисом, проведенное в Ленинграде в 1927 г.,
показало, что половина из них трудится на фабриках и заводах
города, 19% — безработные, 11% — служащие, около 3% —
крестьяне и 18% — представители иных социальных слоев.

По мере стабилизации «социального» лица потребители услуг
проституток советские властные и идеологические структуры
трансформировали и формы социального контроля за развити-
ем этого вида отклоняющегося поведения. В декабре 1920 г.
Всеросийское совещание заведующих губженотделами постанови-
ло рассматривать пользование проституцией «как преступление
против уз товарищества и солидарности»25. Восторжествовавшая
в первые годы НЭПа оценка проституции как прямого порожде-
ния капиталистических отношений невольно вела к политизации
оценки стороны спроса, Не случайно участники II Пленума ЦКК,
проходившего осенью 1924 г. и посвященного проблемам партий-
ной этики, вполне серьезно дискутировали на тему, может ли ком-
мунист пользоваться услугами продажных женщин и как это со-
четается с его идейными воззрениями26. Любопытно отметить, что
при задержании гражданина, вступившего в контакт с проститут-
кой, органы правопорядка в первую очередь выясняли его партий-
ность. Об этом свидетельствуют спецсообщения, пересылавшие-
ся работниками милиции в райкомы РКП (б) в 1923—1924 гг.и

В годы НЭПа зафиксированы и попытки наказывать потреби-
телей проституции как преступников. В начале 1924 г. венероло-
гическое отделение ленинградского губздравотдела предложило:
мужчин, виновных в «приставании к женщине», привлекать к уго-
ловной ответственности за хулиганство, а обращающегося с це-
лью подыскания себе подруги «на время» — за пособничество
в сводничестве28. Даже в начале 1928 г. женотдел ленинградского
обкома ВКП(б) поставил вопрос о распространении на мужчин-
клиентов статьи УК о наказании за принуждение женщин к заня-
тиям сексуальной коммерцией29.

И все же стремление объявить потребление услуг проституток
преступлением не получило нормативного оформления. Во мно-
гом это объяснялось тем, что к середине 20-х гг. основную массу
клиентов института продажной любви составили рабочие. Привле-
чение их к уголовной ответственности разрушало миф о высоком
моральном облике пролетариев. Рассыпался и фундамент утвер-
Ждения о том, что проституция как социальная патология прису-
ща лишь буржузному строю. Обе участвующие в акте купли-про-
дажи стороны принадлежали к так называемому победившему
классу, составлявшему основу социалистического общества.

Не удивительно, что наиболее распространенным способом
борьбы с потребителями проституции было общественное осуж-
дение. Ленинградские газеты во второй половине 20-х гг. часто
проводили на своих страницах заочные общественные суды. Ре-
шения, принимаемые ими, весьма показательны. При рассмотре-
нии «дела» о заражении рабочего сифилисом проституткой из
притона, общественный суд на основании писем в газету поста-
новил осудить содержателя притона и вынести общественное по-
рицание «стороне спроса» и «стороне предложения».

По мере свертывания НЭПа становилось очевидным, что вов-
се не притесняемые нэпманы, а рабочие и совслужащие состав-
ляют основную массу лиц, систематически обращающихся к пред-

и отказывающихся от работы проституток следует рассматривать
как дезертиров трудового фронта, как вредителей нашего стро-
ительства. Для них остается единственный путь исправления —
изоляция и принудительно перевоспитание»33.

Филантропию решено было идеологизировать. Летом 1929 г.
после принятия постановления ВЦИК и СНК РСФСР «О мерах по
борьбе с проституцией» начался явный переход к насильственному
уничтожению института продажной любви. Это ярко видно на
примере истории лечебно-профилактических диспансеров — наи-
более эффективных способов социальной реабилитации лиц, вов-
леченных в сексуальную коммерцию.

Первое учреждение такого рода появилось в Москве. Летом в
рамках сектора социальных аномалий при Центральном статисти-
ческом управлении СССР начала функционировать Научно-иссле-
довательская комиссия по изучению «факторов и быта проститу-
ции». К концу 1924 г. члены комиссии, изучив социальный со-
став и основные характеристики целой группы женщин, занимав-
шихся сексуальной коммерцией, организовали первый лечебно-
трудовой профилакторий. Женщины сюда приходили сугубо
добровольно. Их обеспечивали бесплатным жильем, питанием,
предоставляли возможность вылечиться от венерических заболе-
ваний. При профилактории действовала небольшая пошивочная
мастерская. Работа в ней обеспечивала прожиточный минимум в
те годы. Решившая порвать со своим ремеслом проститутка мог-
ла находиться в профилактории полгода, затем ее трудо-
устраивали, в основном на фабрики и заводы, что было довольно
сложно в условиях царившей безработицы. Любопытно заметить,
что в 1926 г. после окончания срока пребывания в профи-
лакториях Москвы к прежнему ремеслу проститутки вернулось
всего 35% женщин. В дореволюционной России эта цифра была
вдвое больше. Таким образом, советское милосердие на первых
порах оказалось весьма эффективным. С 1927 г. лечебно-трудо-
вые профилактории стали возникать повсеместно- К 1929 г. они
имелись уже в 15 городах страны34.

Но к этому времени советское милосердие начало претерпевать
серьезные изменения, связанные с общей тенденцией перехода к
иным нормам экономического развития и повседневной жизни.
Частичный возврат «чрезвычайщины» и прямого нормирования
быта повлекли за собой смену социальных кодов поведения и мо-
дулей оценки отклонений. Знаковой можно считать судьбу ленин-

Глава I. Традиционные аномалии и советская специфика
вом, согласии Кирова. Грушевский же был посажен при косвенном
содействии супруги лидера ленинградских большевиков Маркус.

Профилакторий был очищен от «недостойного элемента», но
это не помогло наладить там порядок. Рассказы о скандалах на
Большой Подьяческой, в которых упоминалось имя жены первого
секретаря ленинградского обкома и горкома ВКП(б), дошли и до
Москвы. Летом 1930 г. в Ленинград приехал Г. К. Орджоникид-
зе. Под его давлением Мария Львовна покинула профилакторий,
работа в котором, по признанию родных, сильно раскачала ее пси-
хическое здоровье. После ухода Маркус с поста заведующей дис-
пансером для падших женщин он был переведен на станцию Ло-
дейное Поле в 140 км от Ленинграда и превращен в колонию со
строгим режимом.

История ленинградского диспансера символизирует общие
перемены в нормативных суждениях советской государственной
системы. Действительно, занятия Маркус, ее явно непрофессио-
нальные, но в целом филантропические взгляды на проституток
не соответствовали новым принципам маркировки отклоняющегося
поведения, становившимися господствукадиыи в 30-е гг. Элементы
аномического состояния советского общества проявились в кон-
це 30-х гг. в отсутствии конституированных норм отношения к
проституции. Торгующие собой женщины формально не могли
быть подвергнуты правовому преследованию. Однако деэротиза-
ция советского сексуального тела неизбежно повлекла за собой
объявление как проституирующих женщин, так и пользующихся
их услугами мужчин лицами асоциальными. И по логике дейсгий
советских властных структур они подлежали уничтожению. К кон-
цу 30-х гг. все колонии типа Свирской были переданы в систе-
му лагерей НКВД. Судьбы загнанных в подобные лагеря женщин
были трагичны и безысходны. Это является еще одним доказа-
тельством победы в советской России тенденции насильственно-
го искорения отклоняющегося поведения.

Эпоха 20—30-х гг. породила и тот нормативно-правовой хаос,
который ощущается и сегодня. Советская государственность от-
казывалась воспринимать торговлю любовью как своеобразный
вид ремесла Одновременно при отсутствии системы регламента-
ции становилось совершенно неясным, кого и за что необходи-
мо называть проституткой и что такое проституция, если акт купли-
продажи — важнейший признак сексуальной коммерции — нигде
не регистрировался. В советском законодательстве отсутствовали
нормы, объявлявшие торгующую собой женщину уголовной пре-
ступницей. Но в арсенале правоохранительных органов было мно-
го способов привлечь эту особу к ответственности за другие про-
ступки. При этом, как правило, действия женщины-преступни-
цы — воровки, хулиганки, мошенницы — квалифицировались и
как занятие проституцией. Это позволяло создать своеобразную
иллюзию, что в советском обществе сексуальной коммерцией за-
нимаются либо криминальные элементы, либо по принуждению.
Путаница проникла и в уголовную, и в гражданскую статистику.
Проводимый органами внутренних дел учет женщин, торговавших
собой, реального представления о размахе проституции не давал,
но создавал видимость того, что сексуальная коммерция в совет-
ском обществе — явление вымирающее. На самом деле это ли-
шало государство возможности контролировать развитие пвости-
туции и, главное, оказывать посильную помощь женщинам, же-
лающим порвать с прошлым.

Примечания

1 Подробнее см.: Лебина Н. Б., Шкаровский М. В. Проституция в
Петербурге. М., 1994. С. 105—106.

2 Известия ВЦИК. 1918. 22 ноября.

1 ЦГА СПб. Ф. 4301. Оп. 1. Д. 293. Л. 17.

4 ЦГА СПб. Ф. 143. Оп. 1. Д. 31. Л. 253.

1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 50. С. 142.

4 ЦГА СПб. Ф. 142. Оп. 1. Д. 58. Л. 142.

’ ЦГА СПб. Ф. 1001. Оп. 131. Д. 57. Л. 7.

* Равич С. Н. Борьба с проституцией в Петрограде // Коммуни-
стка. 1920. № 1. С. 20.

* Коллонтай А. М. Трудовая республика и проституция // Комму-
нистка. 1920. № 6. С. 16.

10 Цеткин К. Воспоминания о В- И. Ленине. М., 1957. Т. 2. С. 479.

" ЦГА СПб. Ф. 4301. Оп. 1. Д. 9. Л. 355

12 Коллонтай А. М. Проституция и меры борьбы с ней. М.: Госиз-
дат, 1921. С. 22.

” Материалы межведомственной комиссии по борьбе с проститу-
цией. Вып. 1. М., 1921. С. 7.

14 Рабочая газета. 1924. 9 января.

” ЦГА СПб. Ф. 3215. Оп. 1. Д. 89. Л. 10.

« Там же. Л. 106.

” Там же. Л. 107.

” Чуковский К. И. Дневник (1901—1929). М„ 1991. С. 76.

” Молодая гвардия. 1923. № 4—5. С. 153.

20 Вечерний Петербург 1992. 26 декабря.
« Чуковскими. И. Дневник (1901 — 1929)... С. 298.

22 Молодая гвардия. 1923. № 4—5. С. 153.

13 Василевский Л. М. Проституция и рабочая молодежь. М., 1924.
С. 41.

24 Зудин И., Мальковский К., Шаламов П. Мелочи жизни. Л., 1929.
С. 40.

25 Известия ЦК РКП(б). 1920. № 26. С. 10.

26 Рабочая газета. 1924. 9 января.

17 ЦГА СПб. Ф. 33. Оп. 3. Д. 883. Л. 265.

28 ЦГА СПб. ф. 4301. Оп. 1. Д. 1547. Л. 11.

» ЦГА СПб. Ф. 3215. Оп. 1. Д. 88. Л. 22.

30 Там же. Л. 24 об.

31 ЦГА ИПД. Ф. 16. Оп. 1. Д. 174. Л. 9.

32 Ласс Д. И. По пути к ликвидации проституции. М., 1931. С. 31.
” Там же. С. 32.

34 ЦГА ИПД. ф. К-881. Оп. 10. Д. 190. Л. 21.

35 ЦГА СПб. Ф. 2554. Оп. 2. Д. 50. Л. 46.

36 Музей С. М. Кирова. Ф. V. Д. 663. Л. 5.

” Там же. Л. 4.

§4. Смерть

Вообще традиционным отклонением считается самоубийство,
но понять изменение его социального содержания в советских
условиях невозможно без анализа классической и неопровержи-
мой дихотомии — «жизнь и смерть». Ее существование представ-
ляет собой самое веское доказательство дооогмительности понятий
«норма» и «аномалия». Смерть, кроме всего прочего, является
нормой жизни и в то же время ее самым стабильным элементом.
На протяжении всей истории человечества мрачную торжествен-
ность обрядов, сопровождающих уход человека в мир иной, счи-
тают показателем уровня развития цивилизации. К началу XX в.
в ментальности российских горожан, и в частности петербуржцев,
сложились довольно четкие представления о духовной значимо-
сти, биологической сущности и социальном статусе смерти. Эти
представления соответствовали качеству городской среды. Оно оп-
ределяется оптимальным сочетанием социальных отношений, в
данном случае религиозности населения, и их пространственно-
предметным контекстом. В Петрограде накануне 1917 г. 90% всех
случаев смерти сопровождались религиозными обрядами и пер-
сональным захоронением на кладбищах. Этот ритуал считался
традицией и, следовательно, нормой, закрепленной и в бытовых
практиках, и в ментальных представлениях.
После прихода к власти партия большевиков стала контроли-
ровать те сферы жизни, которые ранее входили в «обычное пра-
во» церкви, а именно брак, рождение и, конечно, смерть. Дек-
ретами СНК РСФСР от 17 и 18 декабря 1917 г. регистрация ак-
тов смерти изымалась из ведения церкви и передавалась местным
советам. Документы, выданные религиозными организациями,
считались недействительными. Кроме того, традиционное отпева-
ние усопших разрешалось только при получении удостоверений
о регистрации смерти в местных органах советской власти. Это
уже само по себе нарушало обычную процедуру, сопровождав-
шую уход человека в мир иной, заметно ее яримитивизируя. От-
менялись пышные «разрядные» похороны, что неминуемо влек-
ло за собой отказ от исполнения традиционных треб. Атеистичес-
кая направленность деяний советской власти объективно способ-
ствовала развитию в российской ментальности общеевропейско-
го явления, названного французским исследователем Ф. Арьесом
«извращенная смерть». Арьес предполагает, что в XX в. начина-
ется вытеснение смерти из коллективного сознания как нормаль-
ного элемента повседневности. Интерпретируя идеи французского
танатолога, А. Я. Гуревич пишет: «...Общество ведет себя так, как
будто никто не умирает и смерть индивида не пробивает никакой
бреши в структуре общества»’. В первую очередь это выражалось
в рационализации обряда похорон.

В семиотическом контексте наиболее очевидным разрушением
привычной погребальной обрядности явилось предпринятое боль-
шевиками создание первого в России крематория. Вл. Паперный
обратил внимание на то, что в системе ранних большевистских
ценностей, именуемой «культурой 1», с характерным для нее
культом разрушения, огонь и сжигание имели особое место. Кре-
маторий, пишет Паперный, «постоянно противопоставляется клад-
бищу. Слово „кладбище” употребляется с негативным значением»2.
Идея постройки крематория в Петрограде может быть истолкована
как символический акт уничтожения старой нормы погребения.

Вообще следует отметить, что трупосожжение начало актив-
но проникать в христианскую ритуалистику Европы и Северной
Америки на рубеже XIX—XX вв. и в особенности после Первой
мировой войны. Она продемонстрировала не только жесткость
надвигающейся индустриальной цивилизации, но и ее рациона-
лизм, выражением которого в определенной степени стала и «из-
вращенная смерть». Этот ментальный элемент характерен, прежде
всего, для «человека индустриального», сформировавшегося в
эпоху модернизации. В России, в отличие от Запада, модерни-
зационные процессы в целом, и тем более переделка «челове-
ка русского» (патриархально-крестьянского) в «человека индус-
триального», шли крайне медленно. Не удивительно, что даже
в столице Российской империи в начале XX в. не существова-
ло крематория. Правда, городские власти, обеспокоенные бур-
ным ростом населения Петербурга, пытались предпринять меры
по организации системы сжигания трупов. Накануне Первой ми-
ровой войны комиссия народного здравия при Государственной
думе рассматривала законопроект постройки крематория. Идея
была одобрена министерством внутренних дел, но встретила
сопротивление представителей Синода. Они не приняли во вни-
мание даже сделанную в законопроекте оговорку о том, что
сжиганию могли подвергаться лишь покойники тех вероиспове-
даний, где допускался подобный способ погребения, или при
жизни выразившие желание быть кремированными. Крематорий
в России построен не был, хотя санитарно-гигиеническая потреб-
ность в нем ощущалась. Кроме того, война с ее неизбежными
жертвами диктовала необходимость изменения отношения к смер-
ти. И здесь можно согласиться с Арьесом, считающим, что уве-
личение показателей смертности должно способствовать появле-
нию в ментальности населения, с одной стороны, страха перед
смертью, а с другой — стремления ее завуалировать, приукра-
сить, по возможности умолчать о ее малоэстетичных сторонах.
Акт кремации в данном случае мог стать знаковым выражени-
ем появления новых ментальных норм.

Общество подсознательно формирует свою стратегию отноше-
ния к смерти. Однако появление и новых практик, и новых дис-
курсов в этой сфере может провоцироваться нормативными и нор-
мализующими суждениями властей и идеологических структур.
Таким провоцирующим актом можно считать кампанию по вскры-
тию святых мощей, коснувшуюся и Петрограда. В феврале
1919 г. коллегия Наркомюста приняла постановление об органи-
зованном вскрытии мощей. Чуть раньше, 26 января 1919 г., был
издан декрет Совета комиссаров Союза коммун Северной обла-
сти о допустимости и предпочтительности кремации покойников.
Л. Д. Троцкий откликнулся на этот декрет статьей, в которой при-
звал всех лидеров большевистского правительства завещать сжечь
свои тела. В 1920 г. журнал «Церковь и революция» объявил кон-
курс на постройку первого в России крематория. Конкурс прохо-
дил под лозунгом: «Крематорий — кафедра безбожия»3. Иници-
атива властей по созданию официальных учреждений для крема-
ции, несомненно, носила знаковый характер и выражала стрем-
ление ускорить процесс складывания новых ментальных норм.

Фабула появления питерского крематория заслуживает специ-
ального изложения- Ведь до сих пор в архитектурной и культу-
рологической литературе бытует представление, что впервые уч-
реждение по ритуальному сжиганию трупов в СССР появилось в
Москве в 1922 г. Доступные ныне источники фрагментарны. До-
стоверно известно, что уже в феврале 1919 г. в Петрограде была
создана «Постоянная комиссия по постройке Первого Государ-
ственного крематория», председателем которой был назначен
Б. Г. Каплун4. Анненков вспоминал: «Чрезвычайное увеличение
смертности петербургских граждан благодаря голоду, всякого рода
эпидемиям и отсутствию лекарственных средств, а также недоста-
точное количество гробов, выдаваемых тогда напрокат похорон-
ным отделом Петросовета, навело Каплуна на мысль построить
первый в России крематорий. Это показалось ему чрезвычайно
своевременным и прогрессивным. Каплун даже попросил меня
нарисовать обложку для „рекламной брошюры”, что я и сделал.
В этом веселом „проспекте" приводились временные правила о
порядке сожжения трупов в „Петроградском городском кремато-
риуме" и торжественно объявлялось, что „сожженным имеет право
быть каждый умерший гражданин’’»5.

Однако реальное осуществление этого права несколько затя-
нулось. Правда, комиссия организовала конкурс на лучший про-
ект крематория, который прошел довольно быстро и успешно с
участием более 200 чел. Комиссия отмечала, что «проявление
столь большого интереса возможно объяснить лишь назревшей
потребностью в осуществлении идеи кремации трупов...»6. По-
бедителем вышел И. И. Фомин — автор проекта под девизом
«Неизбежный путь». Активное участие художников, архитекторов
и скульпторов в конкурсном состязании на право быть создате-
лем первого в России крематория свидетельствует не только о
превалирующем влиянии бытовых практик эпохи военного ком-
мунизма на поведение интеллигенции. Оно может рассматривать
ся и как косвенное доказательство появления феномена «извра-
щенной смерти» в ментальности части интеллектуалов, захвачен-
ных большевистской утопией полного разрушения норм прошло-
го. Элементы этого феномена власти старались внедрить и в по-
вседневность всего городского социума. Однако делалось это
поспешно и сопровождалось оскорблением религиозных чувств.
27 марта 1919 г. президиум Петроградского совета решил раз-
вернуть постройку крематория на территории Александро-Нев-
ской Лавры, что вызвало резкое возмущение представителей
петроградского духовенства. Митрополит Вениамин обратился к
Г. Е. Зиновьеву с просьбой не осквернять земли возле храма.
Однако на территорию Лавры продолжали свозить строительный
материал. Решено было мобилизовать все материальные и люд-
ские ресурсы. Каплун отправил специальную «почто телеграмму»
начальнику петроградского лагеря принудительных работ: «Пред-
лагаю выслать на постройку крематориума, Обводный канал 17,
в распоряжение коменданта... ежедневно по 20 человек рабо-
чих»7. Для координации работ понадобилась автомашина. Об-
ращаясь в комиссию по мобилизации автомобилей для нужд
фронта. Каплун просил выдать «...машину фирмы „Адлер”,
10 сил, необходимую для ежедневной поездки на место пост-
ройки и склады материалов, расположенные на окраинах горо-
да». Необходимость автомобиля мотивировалась следующим
образом: «Постройка крематория принадлежит к числу работ, не
терпящих отлагательства»8.

Лишь в декабре 1919 г. Петросовет в связи с нехваткой средств
и рабочих рук решил прекратить возведение крематория на тер-
ритории Александро-Невской Лавры. Но от идеи спешно ввести
в норму акт сожжения умерших власти не отказались. Комиссия
Каплуна обратилась в Центральный жилищный отдел Совета ком-
мунального хозяйства с просьбой «...в срочном порядке вьщать
ордер на занятие дома по 14 линии, угол Камской улицы (быв-
ший дом Рожкова, в котором помещался сахарный завод, потом
баня. Теперь он полуразрушен, но остались фундамент и дымо-
вая кирпичная труба). Это помещение необходимо для построй-
ки временной кремационной печи в Петрограде»9.

Действительно, крематорий начал действовать в наспех переобо-
рудованном здании бани. Первого покойника торжественно отобра-
ли в городском морге. Им оказался безродный нищий. Родствен-
ники умерших с недоверием относились к сжиганию тел своих
близких. Для преодоления сомнения власти попытались ввести пуб-
личную церемонию кремации. Регулярным участником этого мало-
эстетичного с позиций европейско-христианской культуры зрелища
был Каплун. По воспоминаниям К. И. Чуковского, большевистский
лидер часто говорил: «Не поехать ли в крематорий?», как прежде
говорили: «Не поехать ли к „Кюба" или в „Виллу Рода’’?» Так на-
зывались самые шикарные петербургские рестораны. Правда, по
свидетельству очевидцев обстановка в псевдокрематории была уг-
нетающей. Тот же Чуковский писал в своем дневнике 1 января
1921 г.: «Все голо и откровенно. Ни религия, ни поэзия, ни даже
простая учтивость не скрашивают места сожжения. Революция от-
няла прежние обряды и декорумы и не дала своих. Все в шапках,
курят, говорят о трупах, как о псах»10.

Питерская система трупосжигания просуществовала недолго.
После отставки Каплуна она практически прекратила свою работу,
поэтому первым в СССР до сих пор считают московский кремато-
рий. Сведений о его деятельности тоже очень мало, и трудно сде-
лать вывод об интенсивности внедрения кремации как нормы по-
гребения усопших. Однако, если оперировать питерскими данны-
ми, то можно построить следующую гипотетическую модель. Кре-
маторий был задуман и начал функционировать в период военного
коммунизма. Действовавшая в это время жесткая система распре-
деления была чревата насильственным навязыванием новых норм
даже тех сторон повседневной жизни, которым свойственна осо-
бая инертность и традиционность. Стремление посредством созда-
ния системы кремации усопших разрушить привычный ритуал по-
хорон было прежде всего следствием антирелигиозной политики
власти большевиков. В ментальности основной массы населения
даже такого крупного промышленного центра, как Петроград, пока
еще не сложилось устойчивое понятие «извращенной смерти».

Переход к НЭПу — обществу относительно традиционных
норм — сопровождался закрытием первого крематория и забвением
населения о «всеобщем праве» быть сожженным. Кремация не ста-
ла распространенным ритуалом, сопровождавшим уход человека из
жизни. Захоронения осуществлялись обычным путем, на кладби-
щах. Более того, внешне даже не был утрачен обряд почитания мо-
гил. Но эта норма стала приобретать политический оттенок.

На всех городских кладбищах появились специальные «комму-
нистические площадки», которые особенно тщательно убирались и
охранялись. При этом власти явно попирали народные представле-
ния о правилах захоронения. Прямо перед папертью Александро-
Невского собора с середины 20-х гг. стали размещать могилы круп-
ных партийных и советских работников. Здесь в 1929 г. была по-
хоронена 3. И. Лилина — жена Зиновьева, одна из ярых гонитель-
ниц русской православной церкви. В то же время старые захоро-
нения приходили в упадок, и не только по недосмотру отдела клад-
бищ при городском Совете. В постепенно формирующейся менталь-
ности советского человека понятие «смерть извращенная» приоб-
ретало действительно извращенные черты, выразившиеся в пренеб-
режении к «отеческим гробам». Всероссийские фарсы вскрытия мо-
щей, проведенные на государственном уровне, повлекли за собой
волну актов надругательства над обывательскими могилами. К концу
20-х гг. в среде молодежи стала пользоваться поддержкой поли-
тика государства по уничтожению не только церквей, но и клад-
бищ- Опрос 1929 г. зафиксировал множество предложений вооб-
ще сравнять с землей места захоронения предков, «...а на месте
кладбищ (имелись ввиду Охтинское, Смоленское и Волковское. —
Н. Л.) разбить парк... с театром, кино и культурными развлечени-
ями»'1. На фоне подобных настроений особенно кощунственным
выглядело создание «великих могил вождей», пантеонов защитни-
ков революции. В сознании западного «человека индустриально-
го» рациональное отношение к смерти уживалось с ее строго рег-
ламентированным, но постоянным культом. В советской же России
величие смерти и обставление ее определенными ритуалами при-
знавалось и считалось необходимым лишь в том случае, когда из
жизни уходил человек, социально значимый в новом обществе.
Отменив традиционные для предреволюционной России разрядные
похороны, большевики ввели свою иерархию погребальных риту-
алов. Смерть явно окрашивалась в политические тона. Эго особен-
но отчетливо выразилось в 20—30-е гг. в отношении ухода чело-
века из жизни в результате самоубийства

Суицид — постоянно существующая причина смерти населе-
ния. Однако это явление изучают, как правило, не демографы, а
социологи. Самоубийство рассматривается как традиционная фор-
ма отклоняющегося поведения и занимает важнейшее место в те-
ории девиантности. Принято даже считать, что девиантология
начала свое существование со знаменитой книги Э. Дюркгейма
«Самоубийство: Социологической этюд». Ее квинтэссенция —
замечание о том, что суицид «зависит главным образом не от
внутренних свойств индивида, а от внешних причин, управляющих
людьми»'2. Ученик Дюркгейма М. Хальбвакс дополнил концепцию
учителя психологическим анализом суицидального поведения.
Р. Мертон считал факт добровольного ухода из жизни видом рет-
ритизма. Сегодня самоубийство рассматривается как сугубо инт-
равертная форма девиантности. Но, несмотря на разброс точек
зрения, преобладающей является идея о том, что толчком к су-
ициду служит потеря смысла жизни. Это само по себе имеет не-
сомненно мировоззренческий оттенок. Вероятно, именно поэто-
му отношение к самоубийцам различно в обществах с различными
духовно-нравственными системами. Христианская традиция осуж-
дает суицид. В дореволюционной России под воздействием пра-
вославной церкви, определявшей аксиомы общественной морали,
складывались соответствующие властные нормативные и норма-
лизующие суждения, также квалифицировавшие самсубийство как
социальную аномалию. И если церковь запрещала хоронить лю-
дей, добровольно ушедших из жизни, по религиозным обрядам,
то государство притесняло их в правовом смысле уже после смер-
ти. Предсмертные распоряжения самоубийц не имели юридичес-
кой силы, а покушавшиеся на собственную жизнь могли подвер-
гнуться тюремному заключению. Все эти положения зафиксиро-
ваны официальным законодательством Российской империи'3, что
означает правовое признание суицида аномальным явлением.
И тем не менее факты самоубийства не были редкостью, особен-
но в Петербурге, о чем ярко свидетельствует статистика. Она за-
фиксировала взаимосвязь уровня девиантности и социально-по-
литической обстановки в обществе. В 1881 г. на 100 тыс. жите-
лей столицы было зарегистрировано 13,7 случаев суицида; почти
через 20 лет, в 1900 г. — 13,4; а еще через десять лет, в
1910 г. — 38,5* Рассуждая о самоубийствах в дореволюционном
Петербурге после революции 1905—1907 гг., известный амери-
канский историк Р. Стайтз писал: «Казалось, из нации выпусти-
ли дух как из воздушного шара»'4. В период Первой мировой
войны количество самоубийств значительно уменьшилось, соста-
вив всего 10,6 случаев на 100 тыс. жителей Петрограда. Эти дан-
ные подтверждают идею Дюркгейма об обратной корреляцион-
ной зависимости между степенью консолидации общества и по-
казателем суицидальности. Довольно низким был этот показатель
в городе ив 1917 г. — 10,5 случаев на 100 тыс. чел. Но уже в
1918 г. количество самоубийств возросло, достигнув 15,4 случа-
ев, а с переходом к мирной жизни, в соответствии с открытым
Дюркгеймом законом, стало стабильно повышаться'5. Известный
публицист В. Серж, работавший в ленинградской прессе в 1926—
1927 гг., писал: «Город живет ценой десяти-пятнадцати само-
убийств ежедневно». Конечно, это гипербола. В 1924 г. на 100
тыс. ленинградцев было зарегистрировано 33,3 случая доброволь-
ного ухода из жизни. Ленинград в эти годы занимал седьмое
место в мире по показателям суицидальности. В 1928 г. было
зафиксировано 37,5 случаев самоубийств на 100 тыс. жителей.
В 30-е годы волна суицида стала снижаться: в 1930 г. — 30,7 слу-
чая на 100 тыс. ленинградцев, в 1931 — 23,7, в 1932 г. — 23.
В 1933 г. вновь последовал подъем показателя — 32,2 на 100
тыс., но уже в следующем году произошло снижение до 26,8.
В 1940 г. было и вообще зарегистрировано всего 22 случая су-
ицида на 100 тыс. ленинградцев16. Эта статистика позволяет ут-
верждать, что количество самоубийств не опускается ниже и не
поднимается выше определенного предела. Оно колеблется где-
то между 10 и 40 случаями на 100 тыс. чел, что свидетельству-
ет о действии в области девиантного поведения в любом обще-
стве закона нормального распределения. Иными словами, суи-
цид — это традиционное отклонение, «нормальная аномалия».

Данное наблкздение подтверждается и тем, что у суицидентов
и до революции, и после нее в России были некие общие харак-
терные черты. И в столице Российской империи, и в социалисти-
ческом Ленинграде среди самоубийц преобладали мужчины. Они
составляли 2/3 всех покончивших с собой. Чаще, чем взрослые, к
суициду прибегали молодые люди. В 1921 г. самоубийцы насчи-
тывали почти 4% среди умерших подростков и менее 1% от чис-
ла умерших людей старше 18 лет. Довольно стабильным был и та-
кой показатель, как сезон совершения суицида. Летом и весной
самоубийства происходили и происходят чаще, чем зимой и осе-
нью. Неизменным оставалось и определенное время суток, на ко-
торое выпадало наибольшее количество случаев добровольного
ухода из жизни: днем в районе 14—15 часов и вечером в 23—24
часа. Эти характеристики, по-видимому, в первую очередь связаны
с эмоциональным складом суицидентов, нередко с их соматичес-
кими и психическими заболеваниями, имеющими внесоциальный
характер. Но специфика повседневной жизни советских людей не
могла все же не отразиться на поведении самоубийц. Бытовые прак-
тики социализма воздействовали на способы расправы с самим
собой. Особенно ярко это видно на примере женских самоубийств.
В д ореволюционном Петербурге, по данным 1912 г., 70% женщин,
покончивших с собой, сделали это с помощью яда. В 1925—
1926 гг. подобный способ самоумерщвления выбрала примерно
половина суициденток, а в 1934 г. — всего около четверти1'. При-
нятие яда — наиболее «комфортный» способ свести счеты с жиз-
нью. Эта сомнительная роскошь доступна в стабильном, экономи-
чески развитом обществе. В США большинство самоубийств совер-
шается именно с помощью медикаментов. Сокращение фактов ис-
пользования ядов в 20—30-е гг. по сравнению с дореволюцион-
ным временем прежде всего свидетельствует о нарастающей бед-
ности в стране социализма. В 30-е гг. большинству ленинградцев
были совершенно недоступны уже известные и распространенные
в Европе снотворные, которые использовались и в случаях само-
убийства. О. ф. Берггольц вспоминала, как ее отец, врач медпунк-
та одного из заводов Невской заставы, в 1932 г. слезно просил
С. Я. Маршака, ехавшего в Германию, привезти люминал для ле-
чения эпилептических припадков у больного18.

Самым распространенным способом самоубийства в 20—30-е гг.
стало повешение: веревки были пока доступны. Кроме того, это
наиболее «надежный» путь свести счеты с жизнью, что свидетель-
ствует о серьезности намерения убить себя, а не о следовании
моде или попытках шантажа с помощью суицида. Данные о спо-
собах самоумерщвления являются более ярким доказательством
определенной деформации форм девиантного поведения в совет-
ских условиях, нежели показатели количества самоубийств. Мало-
ценными с этой точки зрения являются и данные о причинах су-
ицида. Записки самоубийц немногочисленны — по данным
1925 г., в Москве и Ленинграде из 581 чел., добровольно ушед-
ших из жизни, мотивировали свой поступок лишь 121 чел.” Кро-
ме того, встречающиеся в предсмертных письмах формулировки
весьма распльвчаты, четко сказать, что стало мотивом «душевного
расстройства», а что поводом для развития «отвращения к жиз-
ни», — практически невозможно. Не случайно А. Камю в знаме-
нитом «Мифе о Сизифе» писал: «Самоубийство подготавливает-
ся в безмолвии сердца, подобно Великому деянию алхимиков».
Заостренная персонифицированность причин суицида заставляет
в первую очередь анализировать его как относительно массовое,
статистически устойчивое явление, во многом объясняемое отно-
шениями индивида и общества.

Советское общество 20—30-х гг. до сих пор еще довольно
часто называют тоталитарным. Такому общественному строю дол-
жны соответствовать и насильственно создаваемые им «коммуналь-
ные тела». Они, в свою очередь, по словам философа М. Рык-
липа, «настолько эксцентричны и несамотождественны, что логи-
чески могут признаваться только в вине других...»20. Тоталитарный
вариант идентификации исключает присутствие элементов
ретритизма в поведении отдельных людей. Однако факты суицида
во многом опровергают идею о полном господстве тоталитарно-
го типа личности в советском обществе 20—30-х гг. В социаль-
ной действительности тех лет существовали подмеченные совре-
менными российскими девиантологами Я. Гилинским и В. Афана-
сьевым значимые для любого индивидуального самоубийства фак-
торы — ситуация длительной дезадаптации и наличие конфлик-
тов, порожденные резкой сменой социальных приоритетов. Нельзя
отрицать и существование «культурологической подсказки» — не
санкционированное властными и идеологическими структурами,
но реально зафиксированное и в дореволюционной России на
ментальном уровне признание возможности лишения себя жизни
как способа разрешения жизненных коллизий2'. Это дает возмож-
ность утверждать, что и в советском обществе самоубийства яв-
лялись традиционной патологией. Но ее нравственная оценка
обретала ярко выраженные политические черты.

Любопытно отметить, что свойственная первым мероприятиям
большевистского правительства антифеодальная направленность
отразилась и на отношении к самоубийствам. Произошедшие
изменения законодательства, в частности, отмена всех правовых
актов царской России, невольно либерализировали властные
представления о статусе сущидента. С юридической точки зрения,
советский строй на первых порах был более терпим к людям,
добровольно ушедшим из жизни, что можно истолковать как по-
пытку внедрения в ментальность населения более демократичес-
ких представлений о степени свободы личности. Однако скорее
всего терпимость властных структур по отношению к фактам са-
моубийства носила антиклерикальный характер.

Впервые большевики зафиксировали свое отношение к фено-
мену суицида в момент возвращения российского общества к
принципам нормального существования, то есть отхода от чрез-
вычайных мер эпохи военного коммунизма. В октябре 1921 г.
Центральное статистическое управление и народный комиссари-
ат внутренних дел заключили соглашение, предписывающее всем
учреждениям, регистрирующим случаи смерти, с 1 января 1922 г.
составлять специальный статистический листок на каждый случай
самоубийства. В этом же документе отмечалось «важное значение
постановки вопроса о самоубийствах в целях изучения этого не-
нормального явления личной и общественной жизни» и предпи-
сывалось «составлять статистические листки о самоубийствах точно
и полностью, не оставляя нм одного пункта без ответа»22. Обра-
зец «Опросного листа о самоубийце», подготовленного отделом
моральной статистики ЦСУ. появился в Петрограде в марте 1922 г.
Одновременно из Москвы пришла и специальная инструкция по
заполнению данного документа. Составители его считали необхо-
димым по возможности выяснить мотивы суицида, подчеркивая,
что «___следует перечислять все выяснившиеся причины, оговари-

вая степень вероятности в случае их сомнительности»23 Но осо-
бое внимание инструкция уделяла заполнению двух пунктов оп-
росного листка — «11. Постоянная профессия до Октябрьской
революции» и «12. Занятие и ремесло во время совершения са-
моубийства»- Выделение общественно-профессионального статуса
самоубийцы как основополагающего момента для интерпретации
добровольного лишения себя жизни можно истолковывать дво-
яко. С одной стороны, большинство специалистов, привлеченных
к изучению суицидального поведения, находились под влиянием
концепции Дюркгейма, который склонялся к сугубо социальному
толкованию самоубийств. С другой стороны, сказывалось укреп-
лявшаяся в условиях новой государственности тенденция объяс-
нения разнообразного рода аномалий лишь влиянием «капитали-
стического прошлого». Однако трактовка причин суицидов стала
меняться с укреплением позиций НЭПа.

Отдел моральной статистики ЦСУ и входивший в него сектор
социальных аномалий зафиксировали рост числа самоубийств
среди членов РКП(б). Пленум ЦКК, состоявшийся в октябре
1924 г., заслушал специальный доклад См. Ярославского «О парт-
этике». Видный партийный публицист заявил: «Кончают само-
убийством люди усталые, ослабленные. Но нет общей причины
для всех. Каждый отдельный случай приходиться разбирать ин-
дивидуально...»24. Такое довольно нейтральное умозаключение
Ярославский позволил себе потому, что речь шла пока об экст-
раординарных ситуациях, а не о тенденции. Незадолго до пле-
нума ЦКК свел счеты с жизнью Е. Глазман, бывший секретарь
Троцкого. Но в 1925 г. среди умерших большевиков суициден-
ты составили 14% 25. Для сравнения стоит указать, что в это же
время самоубийство как причина смерти в Ленинграде составляло
менее 1%. Элементы ретритизма в самой политически активной
социальной среде советского общества насторожили руководство
партии большевиков. Оценка случаев самоубийства стала более
жесткой и политизированной.

На XXII ленинградской губернской конференции ВКП(б) в де-
кабре 1925 г. Ярославский заявил, что самоубийцами являются
лишь «слабонервные, слабохарактерные, изверившиеся в мощь и
силу партии» личности, и пик суицидальных проявлений среди
членов ВКП(б) совпал с «периодом некоторых колебаний в партии,
некоторых шатаний, идейного разброда мыслей...»26. Ярославский
невольно оказался на позициях Дюркгейма, разделявшего все
самоубийства на эгоистические и альтруистические. Первый тип
суицида характерен для времени ослабления сплоченности людей
и потери ими смысла в жизни. Усиление внутрипартийной дис-
циплины формально могло приостановить появление фактов эго-
истических самоубийств, но не воздействовало бы на суицид аль-
труистического характера, когда человек не видит возможности
существовать вне данной, чрезмерно отрегулированной социаль-
ной жизни. А такая форма аномалии тоже была достаточно ха-
рактерна для формирующегося нового советского социума. Плю-
рализм социальных практик короткой эпохи нэпа стал явно сокра-
щаться уже в конце 1925—1926 г. Власть начала испытывать
острую необходимость в послушных социальных телах. Обществен-
ная жизнь приобретала более жесткие социальные, правовые и
нравственные формы, вписаться в которые дано было далеко не
каждому человеку. Дезадаптация и конфликтность ощущались
более остро, чем в начале 20-х гг., о чем свидетельствует и рост
количества самоубийств. Как любая система, прочно сросшаяся с
институтами идеологического воздействия, будь то церковь или
ее аналоги в виде партийных органов, социалистическое государ-
ство не могло остаться равнодушным к причинам, толкавшим
людей на добровольный уход из жизни.

Летом 1926 г. Ленсовет совместно с комсомолом провел специ-
альное обследование случаев самоубийств среди молодежи. Дан-
ные обследования красноречиво свидетельствуют о том, что в лю-
бом обществе существует тип личности, которая, независимо от
социального происхождения и общественной ситуации, склонна к
уходу от стрессовых ситуаций посредством собственной смерти.
В документах приведены факты самоубийств «из-за любви», «из-
за постыдной болезни», «ссоры с родителями» и т. д Однако пред-
ставители советской власти и комсомола склонны были сделать
сугубо политизированный вывод: средний самоубийца является
«законченным типом, интеллигентом-нытиком, склонным к самоби-
чеванию»2’- Общую благополучную с точки зрения социальной
иерархии советского общества картину нарушали факты суицида в
рабочей среде. Однако организации, проводившие обследование,
позволили себе сделать следующий вывод: «Отдельные редкие
случаи самоубийств показывают, что социальных корней у корен-
ной рабочей молодежи они не имеют. Эти случаи были у отдель-
ных членов союза (комсомола. — Н. Л), пришедших только не-
давно на фабрику, там еще не переварившихся»28. «Переварива-
ние» в данном случае можно толковать как спешную унификацию
личности, полное слияние ее с коллективом.

Главной причиной добровольного ухода из жизни в конце
20-х гг. считался «отрыв от коллектива». Такой точки зрения при-
держивались и население, если судить по документам официаль-
ного характера — протоколам партийных и комсомольских собра-
ний, и власти. С социально-политической точки зрения была ис-
толкована вспышка суицида, связанная с трагической гибелью
С Есенина. Однако в суицидологии уже в 20-е гг. был известен так
называемый «эффект Вертера» — самоубийства, совершаемые под
влиянием примера. Дюркгейм отмечал, что «мысль о самоубийстве
обладает заразительностью»29. Случаи эпидемии добровольного
ухода из жизни были зафиксированы в Петербурге в 1910—
1911 гг. В 1924 г. в Москве произошло сразу три групповых са-
моубийства студенток, мотивировавших свой поступок разочарова-
нием в жизни. Рост суицида в 1926 г. под влиянием загадочной
гибели очень популярного в среде молодежи поэта идеологичес-
кие структуры попытались объяснить распространением мелкобур-
жуазных, «упаднических настроений», получивших название «есе-
нинщины» или «есеньевщины». Комсомольцы ленинградского пред-
приятия «Красный треугольник» в 1928 г. прямо заявляли: «У нас
многие увлекаются Есенинщиной и другими такими книгами и под-
даются таким настроениям, даже есть случаи самоубийств»30. А е
конкретной ситуации — добровольная смерть молодой работни-
цы — был вынесен вообще жестокий вердикт; «Надо было ее втя-
нуть в комсомольскую работу и заинтересовать ее, а то она совсем
опустилась, ей ничего не оставалось делать, как отравиться. Мно-
гие девчата курят, выпивают, пишут плохие слова на стенах...»31.
Судя по данному тексту, в представлении комсомольцев суицид был
точно таким же нарушением общественного порядка, как и хули-
ганство. Уравнивание эти двух аномалий отразилось и в нормали-
зующих властных суждениях.

В большинстве советских газет уже в период нэпа сведения о
добровольном уходе человека из жизни публиковались в разде-
ле «Происшествия» с нетактичными комментариями, в одном ряду
с сообщениями о кражах, разбойных нападениях, пьяных попой-
ках, драках. Фамилии суицидентов печатались полностью. Эта
практика приняла особенно бестактную форму в конце 20~х гг.
1 сентября 1929 г. «Правда» в одной из статей под общим заго-
ловком «Коммунары Ленинграда, смелее разворачивайте самокри-
тику, бейте по конкретным проявлением правого оппортунизма»
привела целый список фамилий членов ВКП(б), покончивших
жизнь самоубийством. Многие из них пошли на такой крайний
шаг после обвинения их в приверженности к оппозиции, что еще
раз подтверждает преобладание в советском обществе альтруис-
тического суицида, возникающего в обществе чрезмерной спло-
ченности. Индивид, не приспособившийся к окружающей среде,
оказывался практически приговоренным, так как адаптация к со-
ветской действительности рубежа 20—30-х гг. осложнялась унич-
тожением элементов плюрализма повседневной и общественно-по-
литической жизни, свойственных НЭПу.

Суицид в общественном сознании все больше и больше при-
обретал черты позорного явления. Примеры такого отношения
подавали власть имущие, и прежде всего сам Сталин. На попыт-
ку самоубийства сына Якова весной 1928 г. он, судя по письму
к жене Н. С. Аллилуевой, отреагировал следующим образом: «Пе-
редай Яше от меня, что он поступил как хулиган и шантажист, с
которым у меня нет и не может быть больше ничего общего»32-
Такой же демагогией явилось отношение Сталина к суициду
жены. По официальной версии, Аллилуева, как зафиксировано
в некрологе, умерла «в результате болезненного состояния».
В этом контексте совершенно естественным кажется решение мо-
лодых рабочих завода «Электросила», в 1931 г. заклеймивших по-
ступок покончившего с собой комсомольца следующим образом:
«Это выродок... Он в коллективе активно не работал и был свя-
зан с одиночками»33.

С начала 30-х гг. властные и идеологические структуры стали
вообще замалчивать сведения о самоубийствах. Прекратил свою
работу существовавший при ЦСУ СССР сектор социальных анома-
лий, где в 20-е годы изучались причины добровольной смерти лю-
дей. В 30-х же годах о суициде стало не принято писать не толь-
ко в научно-публицистической, но и в художественной литературе.
Резкой критике был, например, подвергнут вышедший в 1934 г. ро-
ман В. В. Вересаева «Сестры» за то, что его главный герой, рабо-
чий парень Юрка, повесился под впечатлением методов раскулачи-
вания. Заметное влияние на общественное мнение оказала книга
Н. Островского «Как закалялась сталь» (1932—1934 гг.), автор
которой называл добровольный уход из жизни предательством
дела революции. Такое отношение к личному решению человека
о возможности или невозможности своего дальнейшего существо-
вания было сродни религиозной установке, согласно которой са-
моубийца считается грешником. Не удивительно, что властные и
идеологические структуры скрытно продолжали следить за дина-
микой суицидов, этим косвенно признавая чреватость советской
действительности крайними формами ретритизма.

В этом ключе представляют интерес документы внутренней пе-
реписки Исполкома совета Володарского района Ленинграда с уп-
равлением милиции о проведении паспортизации в 1933 г. Район-
ные власти направили в апреле начальникам ряда отделений ми-
лиции письма следующего содержания: «Президиум Володарско-
го райсовета просит в срочном порядке сообщить о числе зареги-
стрированных случаев самоубийств и покушений на самоубийства,
произошедших связи с проводимой паспортизацией»3,1. Случаи доб-
ровольного ухода из жизни в данной ситуации должны были но-
сить ярко выраженный альтруистический характер, когда человек
не в состоянии продолжать существование вне чрезмерно отрегу-
лированной социальной среды. Известный петербургский литера-
тор В. Шефнер, в 1933 г. восемнадцатилетний юноша, в своих вос-
поминаниях зафиксировал состояние, которое испытывали многие
жители Ленинграда в период паспортизации. Имея родственников,
лишенных избирательных прав и не рассчитывавших на получение
паспортов, молодой человек не без оснований считал, что ему при-
дется покинуть Ленинград. Перспектива социальной дезадаптации
угнетала. «В эти дни в моей памяти, — вспоминал Шефнер, —
все время прокручивалось стихотворение Брюсова „Демон само-
убийства”. Оно давно запало мне в душу своей убедительной тра-
гичностью, но прежде я считал, что ко мне оно прямого отноше-
ния не имеет, а теперь мне стало чудиться, что оно — подсказка
для меня. Может быть, жить мне не стоит? Помру — и тогда ни-
каких тревог»35. К счастью, от мысли свести счеты с жизнью бу-
дущего литератора отвлек случайно зашедший приятель. Он доволь-
но несерьезно, даже шутовски отнесся к «печальному замыслу», что,
по словам Шефнера, и помогло разрядить душевный кризис. Ло-
гические доводы не смогли бы пробудить волю к жизни.

Вероятно, так же рассуждали и властные структуры — логика
общественно-политической ситуации должна была привести к
всплеску самоубийств. Процесс отслеживания фактов суицида рас-
ширялся. К нему были подключены даже органы здравоохранения,
хотя «через них», как указывалось в письме заведующего Володар-
ским райздравотделом от 5 апреля 1933 г. в районный совет, та-
кие «...случаи, как-то смерть внезапная, смерть, последовавшая без
наблюдения врача... не проходили, а направлялись в органы ми-
лиции для разрешения судебно-медицинской экспертизь!»36. И все
же случаи самоубийств весной 1933 г. не были многочисленными.
Три отделения милиции Володарского района зафиксировали всего
лишь один факт завершенного суицида и две попытки покончить
с собой3’. И хотя во всех милицейских документах присутствовала
фраза о регистрации «случаев самоубийств и покушений на само-
убийства в связи с проводимой паспортизацией», прямую связь
суицидальных проявлений с процессом вьщачи населению паспор-
тов установить не удалось. Эта ситуация особенна любопытна.
Властные структуры предполагали, что люди, не получившие пас-
порта, должны избрать крайнюю форму ретритистского поведе-
ния — самоубийство. Оно, таким образом, могло считаться нор-
мой поведения для лиц, социально чуждых советскому строю.

Случаи добровольного ухода людей из жизни стали привле-
кать особое внимание партийных и советских организаций пос-
ле убийства Кирова. Сложное явление суицида, как лакмусовая
бумага, обнаруживало наличие неоднозначных явлений в процес-
се формирования советского общества, требовавших идеологи-
ческого контроля. В Ленинграде факты самоубийств, фиксиру-
емые милицией, систематически рассматривались обкомом
ВКП(б) и лично А. А. Ждановым. В 1935 г. он выделил сооб-
щение об убившей своих двух детей 3 и 5 лет, а затем повесив-
шейся работнице завода «Вулкан». Женщина оставила записку:
«Сделала (это. — Н. Л.) сама я от худой жизни»36. Это само-
убийство, если следовать Дюркгейму, носило уже выраженный
эгоистический характер, когда человек не видел смысла в жиз-
ни из-за отсутствия сплоченности индивидов в обществе. Работ-
ница, казалось бы, поедставительница ведущего советского клас-
са, на самом деле не ощущала никаких преимуществ. Это в пер-
вую очередь доказывало, что в 30-е гг. сталинское руководство
страны полностью отказалось от идеи классового равенства и пе-
реориентировалось на создание социалистических элитных сло-
ев, к коим убившая себя и своих детей ленинградская работница
не принадлежала. Социальное расслоение и неравенство были
реальностью в социалистическом государстве, и это не могло не
повлечь суицидальных вспышек даже в слоях населения, фор-
мально названных основными в сталинском обществе.

Но с особой тщательностью изучались факты самоубийств ком-
мунистов. Суицид члена ВКП(б) в обстановке политического пси-
хоза, раздуваемого в стране в 30-х гг., рассматривался как дезер-
тирство и даже как косвенное доказательство вины перед партией,
что в дальнейшем могло повлиять на судьбы родных и близких
человека, добровольно ушедшего из жизни. Это начинали пони-
мать многие, и не удивительно, что в минуты психологического
срыва, как правило, влекущего за собой самоубийство, люди ос-
тавляли весьма своеобразные записки. Зимой 1937 г. в одной из
ленинградских больниц застрелился лежавший там человек, член
ВКП(б) с 1905 г. В своей предсмертной записке, адресованной об-
кому партии большевиков, он написал: «В моей смерти прошу ни-
кого не винить. Мучительные физические боли не дают мне воз-
можности переносить их дальше. Политики в моей смерти не ищи-
те, бесцельно. Был постоянно верен своей партии ВКП(б) и остался
верен. А Великому Сталину сейчас как никогда нужно провести
твердый и решительный разгром всех остатков вражеских партий
и классов. Никаких отступлений. Жалею, что меня покинули силы
в этот момент. Поддержите все же, если сможете, товарищи, ма-
териально и морально семью мою. Прощайте. Счастливо и радо-
стно стройте свою жизнь. Рот фронт»39. Текст записки ярко иллю-
стрирует разраставшееся в советских условиях стремление людей,
волею ситуации или в силу своего психического склада приведен-
ных на грань самоубийства, изобразить свой поступок как акт не-
коего альтруизма. И в первую очередь это было характерно для
членов коммунистгмеской партии — людей, которые на первых по-
рах быстро и успешно социализировались в советских условиях и
даже являли собой образец «классического коммунального тела»,
тоталитарного типа личности. Факты самоубийств альтруистического
характера свидетельствуют о наличии тоталитарного типа отноше-
ний в российском обществе конца 30-х гг. или, во всяком случае.
о подобном их маркировании той частью населения, которая была
приобщена к политическим институтам советской системы.

В нормализующих и нормативных суждениях власти суицид и
эгоистический, и альтруистический рассматривался как патология,
имеющая выраженный «ххдиально-ттолитический характер. При этом
самоубийце как виду девиантного тела должны были быть свой-
ственны или социальное происхождение, или идейные воззрения,
не отвечавшие требованиям советского общества. Объективно по-
литизировался и феномен ретритизма, хотя известно, что он во
многом объясняется психическими и физиологическими характери-
стиками конкретной личности.

Советским властным и идеологическим структурам удалось вне-
дрить в ментальность россиян 20—30-х гг. представление о само-
убийстве как о предательстве дела социализма, как о малодушии,
почти как о преступлении. Этому отчасти способствовала «культу-
рологическая подсказка» — наличие в сознании населения рели-
гиозного представления о греховности акта самостоятельного и
добровольного ухода из жизни. Конечно, не следует думать, что
в семье самоубийцы не горевали о патере. Просто причину смер-
ти в этом случае старались скрывать. Подобное отношение к суи-
циду и на ментальном, и на государственно-идеологтнеском уровне
уничтожало всякую возможность создания гибких, не формализо-
ванных и, главное, не политизированных форм социального кон-
троля за данной девиантностью. Авторы классических исследова-
ний по исторической танатологии М. Воввель и Ф. Арьес, несмот-
ря на разные методологические позиции, сходились на мысли о
том, что изменения общественных воззрений на феномен смерти
можно изучить лишь на большом отрезке времени. Однако собы-
тия 1917 г. повлекли столь кардинальные перемены в политике,
экономике и повседневной жизни российского населения, что они
не могли не сказаться на социальном статусе смерти. Она, конеч-
но, по-прежнему оставалась нормой жизни, но ее социокультурный
контекст обретал политический оттенок. Это во многом принижа-
ло высокий смысл перехода любого человека за грань земного
существования. Особенно кощунственными выглядели социальная
позиция атеистического государства и формируемые им менталь-
ные установки в отношении самоубийства как во многом традици-
онной, хотя и аномальной причины ухода из жизни. Суицид, по
сути дела, объявлялся патологией с неким фаталистическим оттен-
ком, отклонением с социальной предрасположенностью.
Примечания

’ Гуревич А. Я. Исторической синтез и школа «Анналов». М.,
1993. С 239.

2 Паперный Вл. Культура Два. М., 1996. С. 42.

3 Кашеваров А. Н. Государство и церковь: Из истории взаимоот-
ношений советской власти и русской православной церкви. 1917—
1945 гг. СПб., 1995. С. 72.

4 ЦГА СПб. Ф. 142. Оп. 1. Д. 61. Л. 1.

5 Анненков Ю. П. Дневник моих встреч: Цикл трагедий. Т. 1. Л.,
1991. С. 92—93,94.

* ЦГА СПб. Ф. 142. Оп. 1. Д. 61. Л. 24.

’ Там же. Л. 19.

8 Там же. Л. 18.

9 Там же. Л. 13.

10 Чуковский К. И. Дневник (1901—1929). М., 1991. С. 153.

” Зудин И., Мальковский К., Шаламов П. Мелочи жизни. Л., 1929.
С. 70.

12 Дюркгейм 3. Самоубийство: Социологический этюд. М., 1994. С.
286.

13 Подробнее см.: Кузнецов В. Е. Исторические аспекты исследо-
вания самоубийств в России // Актуальные проблемы суицидологии.
М., 1981. С. 26—35.

14 8Н1ез К. ТЬе УУотеп иЬегаЦоп МоуетепТ т Киваю: Гетипат,
Ийшвт апй Во1еЪеУ1Бт. 1860—1930. Рплсе1оп, 1978. Р. 185.

19 Бюллетень Ленгубстатотдела. 1925. № 14. С. 119.

’8 ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 2. Д. 52. Л. 7.

" ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 2. Д. 60. Л. 21.

” Берггольц О. Ф. Дневные звезды. Л., 1960. С. 226—227.

19 Самоубийства в СССР в 1925 и 1926 г. М.—Л., 1929. С. 20—21.

20 Рыклин М. Тела террора // Вопросы литературы. 1992. Вып. 1.
С. 134.

21 Гилинский Я., Афанасьев В. Социология девиантного (отклоня-
ющегося) поведения. СПб., 1993. С. 114.

22 ЦГА СПб. Ф. 33. Оп. 2. Д. 560. Л. 38.

21 Там же. Л. 40.

24 Партийная этика: (Документы и материалы дискуссий 20-х го-
дов). М., 1989. С. 194.

25 Известия ЦК ВКП{6). 1925. № 34. С. 5; Тяжельникова В. С. Са-
моубийства коммунистов в 1920-е гг. // Отечественная история. 1998.
№ 6. С. 162.

26 Партийная этика: (Документы и материалы...) С. 246.

« ЦГА ИПД. Ф. К-601. Оп. 1-а. Д. 735. Л. 1,11,15.

28 Там же. Л. 1.

29 Дюркгейм Э. Самоубийство... С. 101.

30 ЦГА СПБ. Ф. К-156. Оп. 1-а. Д. 18. Л. 3.

11 Там же. Л. 17.

32 Иосиф Сталин в объятиях семьи. М., 1993. С. 22.

11 ЦГА ИПД. Ф- К-1791. Оп. 1. Д. 9. Л. 9.
м ЦГА СПб. Ф. 2. Оп. 2-с. Д. 25. Л. 12.

35 Шефнер В. Бархатный путь // Звезда. 1995. № 4. С. 62.

36 ЦГА СПб. Ф. 2. Оп. 2-с. Д. 25. Л. 13

” Там же. Л. 14,16» 17.

“ ЦГА ИПД. ф. 24. Оп. 2-в. Д. 1119. Л. 5.

15 ЦГА ИПД. ф. 24. Оп. 2-в. Д. 2332. Л. 115.
Глава II

ИНВЕРСИЯ НОРМЫ

И ПАТОЛОГИИ

Размышляя о сущности общества эпохи 20—30-х гг., любо-
пытно рассмотреть подмеченную теоретиками девиантоло-
гии ситуацию своеобразного перерождения нормы в откло-
нение и, напротив, патологии в норму. Особый интерес представ-
ляет анализ этого явления с точки зрения возможных перспектив
укрепления организованности, сплоченности общества или, наобо-
рот, его дезорганизации, разобщения. На уровне властных реше-
ний любой социальный феномен можно маркировать как откло-
нение от нормы, хотя одновременно следует задаться вопросом,
не патологична ли она сама.

Советская система, как и любое другая, создавала собствен-
ные нормы. Они были результатом отражения процессов, разви-
вавшихся в новом обществе. И если склониться к мысли о его
девиантности, то эти ценностные и поведенческие ориентиры ярко
демонстрируют существование парадоксального явления — «па-
тологических норм», восходящих как к большевистскому утопи-
ческому дискурсу, так и к специфическим практикам народной
жизни. Юридически не всегда закрепленные, они были, тем не
менее, рождены послереволюционной действительностью, укоре-
нились в лексике рассматриваемого времени и стали структурны-
ми элементами советской ментальности.

Советские нормы многочисленны, но в данном случае имеет
смысл обратиться всего лишь к двум из них, охватывавшим иде-
ологический и бытовой контексты повседневной жизни. Послед-
Глава II. Инверсия нормы и патологии
няя имела четко выраженную вербальную форму — это понятие
«коммуна». Появление, развитие и финал этой формы коллекти-
визированного быта, как представляется, позволит проиллюстри-
ровать закономерный крах попытки превратить патологию в норму
повседневной жизни.

В области же идеологии ситуация была не столь словесно
однозначной, но не менее выразительной и связанной с господ-
ством коммунистической системы миропонимания, заменившей
большинству населения религию. Этот феномен советской дей-
ствительности можно было бы назвать «новой религией». И «ком-
муна», и «коммунистическая вера» представляют собой менталь
ные нормы-аномалии, появившиеся в 20—30-х гг. Однако преж-
де, чем их анализировать, целесообразно попытаться выявить ме-
ханизм маркирования традиционно нормального поведения как со-
циальной патологии в новых условиях.

§1. Безбожный бьгг

Ментальность населения зависит от многих факторов. И конеч-
но, не последнюю роль здесь играют господствующие представле-
ния о добре и зле. В дореволюционном российском обществе они
определялись религией. Государственная власть в России до 1917 г.
большинство своих нормативных и нормализующих суждений со-
прягала с постулатами православной церкви. Человек был вынуж-
ден и одновременно склонен к предпочтению религиозного миро-
воззрения как наиболее универсального пути определения нрав-
ственных норм. Важная ролевая функция православной церкви в
формировании ментальности населения усиливалась ее тесной свя-
зью с повседневными бытовыми практиками. Переплетение истин-
ной веры и обыденной религиозности было настолько причудли-
во и крепко, что позволяло до определенного момента удержать
общество от решительных перемен, к которым его подталкивала
разрастающаяся волна духовного индифферентизма. Исполнение
религиозных обрядов даже в таком крупном промышленном и куль-
турном центре, как Петербург, в начале XX в. являлось нормой
повседневной жизни, как и клерикализация социальных отношений.

Новая государственность с первых дней своего существования
проявила свою атеистическую направленность. Отделение право-
славной церкви от государства влекло за собой резкое сокраще-
ние сферы ее мировоззренческо-нормализующего влияния на
население. Несмотря на то, что религия объявлялась частным
делом каждого гражданина, декреты, повлекшие секуляризацию
актов рождения, смерти, бракосочетания и развода, образования,
явно затрагивали приватную сферу, тем самым превращая в ано-
малию привычные формы повседневной жизни, связанные с ре-
лигией. Таким образом, нормативные суждения советской влас-
ти способствовали появлению новых форм социальной патоло-
гии — религиозности истинной и обыденной — и одновременно
методов социального контроля, направленных в первую очередь
на элиминирование этих явлений. Сегодня и западная, и россий-
ская историография заполнила пробел в изучении политики со-
ветского государства по отношению к институтам и служителям
религиозных культов. Однако практически не исследованным яв-
ляется механизм формирования в ментальности населения пред-
ставлений об анормальности бытовых практик, освящаемых цер-
ковью.

Обыденная религиозность — наиболее стойкое выражение
теологизированности норм повседневной жизни. Еще в 1913 г.
автор учебника церковного права Н. Суворов писал: «Массы на-
родные могут оставаться в неведении относительно умозритель-
ных догм вероисповедания, но крепко держаться за обряды»'.
Действительно, накануне 1917 г., несмотря на нарастающий ре-
лигиозный индифферентизм, большинство населения Петрогра-
да исполняло религиозные обряды крещения, венчания, отпева-
ния. Освящение актов рождения, бракосочетания и смерти служи-
телями религиозных культов было нормой повседневности. Но-
вая власть правовым путем установила свой контроль над этими
сторонами человеческой жизни, регулируемые ранее «обычным
правом» церкви.

Первыми декретами большевиков — от 17 и 18 декабря
1917 г. о гражданском браке и гражданской мерификации веде-
ние записей браков, рождений и актов смерти изымалось из ве-
дения церкви и передавалось отделам при городских и районных
управах. Инструкция об организации этих отделов и правилах
передачи им регистрационных книг была опубликована 4 января
1918 г. Духовенство отрицательно отреагировало на эти меропри-
ятия, хотя формально церковный брак пока рассматривался как
частное дело брачующихся. Религиозные деятели видели в унич-
тожении «обычного права» церкви угрозу для общественной нрав-
ственности. «В массе православного населения секуляризация
ведения актов гражданского состояния... вызвала бы немалое
недоумение и во многих случаях едва ли не сопровождалась бы
понижением степени религиозности отношения русских людей к
событиям рождения, брака и смерти. Таким образом, в интере-
сах религиозно-нравственной жизни народа с его темнотой и без-
грамотностью нужно быть очень осторожным в таком вопросе как
лишение метрик их церковного характера...», — утверждал член
Поместного собора, профессор Н. Д. Кузнецов2. Ликвидация цер-
ковного брака как альтернативы гражданскому сужала частное
пространство, превращая привычную норму повседневности в ано-
малию. (Подробнее см. гл. 4.)

Однако в приватной жизни имелись сферы, где действие юри-
дических норм довольно ограничено. Это досуг. Религиозность
населения в обыденном контексте ярче всего проявлялась в празд-
новании церковных торжеств. В дни Рождества, Пасхи и ряда
других православных праздников большинство горожан посеща-
ло церкви, ходило в гости, где в своеобразной форме, в частно-
сти, разговения после постов, также проявлялся теистический под-
текст приема пищи и спиртных напитков. Бытовая и религиозная
атрибутика праздников не противоречили друг другу. Церковные
торжества даже в таком крупном городе, как Петербург, в значи-
тельной степени определяли ритм и приватной, и публичной по-
вседневной жизни. Таким образом, нормализующее значение
религиозных праздников придавало им весомость и в условиях
провозглашенного отделения церкви от государства.

Большевики, руководствуясь в первых своих социальных меро-
приятиях скорее буржуазнсьдемокраггическими, нежели социалисти-
ческими представлениями о свободе личности, не рискнули при-
знать патологией все атрибуты обыденной религиозности населе-
ния. Не удивительно, что в декрете о восьмичасовом рабочем
дне — одном из первых законодательных актов советской влас-
ти — фигурировали как свободные, нерабочие дни двенадцать
наиболее крупных общепризнанных религиозных праздников. Но
общегосударственных торжеств по этому поводу не проводилось.
В годы гражданской войны помпезное празднование годовщин
Октября и 1 мая оттесняло традиционные для стилистики прошлой
жизни религиозные торжества. Тем не менее, в приватной сфере
их все же продолжали отмечать даже в период военного коммуниз-
ма. Свидетельством того может являться запись 7 января 1920 г.
в дневнике К. И. Чуковского: «Поразительную вещь устроили дети:
сказывается, они в течение месяца копили кусочки хлеба, которые
им давали в гимназии, сушили их — и вот, изготовив белые фун-
тики с наклеенными картинками, набили эти фунтики сухарями и
разложили их под елкой — как подарки родителям! Дети, кото-
рые готовят к рождеству сюрприз для отца и матери!»’.

НЭП со свойственным ему возвращением ко многим нормаль-
ным бытовым практикам возродил надежды на возможность все-
общего празднования Рождества, Пасхи и т. д. Нормативные суж-
дения власти, в частности, Уголовный Кодекс 1922 г., по-прежне-
му подтверждали положение первых советских декретов, объявив-
ших религию частным делом граждан. Препятствие исполнению
религиозных обрядов, не мешающих общественному спокойствию,
каралось законом. Не удивительно, что уже в 1921 г. в Петро-
граде, когда 1 мая совпало с днем Пасхи, многие горожане, по
воспоминаниям сына философа Н. Лосского, предпочли участие
в Крестном ходе, начавшемся в Александро-Невской лавре, боль-
шевистской демонстрации под красными флагами4.

Дальнейшая нормализация бытовых практик грозила возрож-
дением ритуалов семейных и общих празднований, имеющих ре-
лигиозный подтекст. Это ощущали властные и идеологические
структуры. На переходном этапе от войны к миру они предпри-
няли атаку на приватную сферу жизни горожан, пытаясь прове-
сти и здесь нормативно не оформленную, но явно насильствен-
ную секуляризацию. Для придания привычным религиозным праз-
дникам аномальной окраски было предпринято несколько шагов.
Все они должны были оказать воздействие на ментальные пред-
ставления населения, на быструю смену которых во многом на-
деялись большевики. Наибольшие надежды возлагались на ате-
истические молодежные выступления конца 1922 — начала
1923 гг., явившиеся своеобразным заключительным аккордом ан-
тирелигиозной кампании 1922 г. Она связана с изъятием церков-
ных ценностей согласно декрету ВЦИК РСФСР от 23 февраля
1922 г. Политическая подоплека разграбления культовых учреж-
дений, ныне совершенно очевидная, была ловко закамуфлирована
лозунгами заботы о голодающих. Об этом наиболее ярко свиде-
тельствует секретная циркулярная телеграмма ЦК РКП(б), направ-
ленная в адрес Северо-западного бюро ЦК партии большевиков
25 марта 1922 г. и подписанная В. М. Молотовым. В документе
указывалось: «Политическая задача (антицерковной кампании. —
Н. Л.) состоит в том, чтобы изолировать верхи церкви, скомпро-
метировать их на конкретном вопросе помощи голодающим и
затем показать им суровую руку рабочего государства...»5. Обра-
щение к вопросам повседневной жизни — обеспечения населе-
ния питанием, спасения его от голода — позволило большеви-
кам выиграть кампанию по изъятию церковных ценностей. Мани-
пулирование обыденными нормами и ценностями, понятными гра-
мотному и неграмотному, всегда эффективно в идеологической
пропаганде. Действенность этих методов явственно прослеживается
в лексике и риторике резолюций профсоюзных и комсомольских
собраний по поводу осуществления декрета ВЦИК от 23 февра-
ля 1922 г. Резолюции принимались по единому образцу, который
чаще всего предлагался представителями районных комитетов
партии. Примером такого документа является резолюция собра-
ния комсомольцев и беспартийной молодежи 4-й государственной
табачной фабрики от 29 марта 1922 г.: «Ввиду того, что драго-
ценности, находящиеся в церквях, соборах и монастырях и т. д.,
не приносят никакой пользы в то время, когда голодающие По-
волжья не имеют ни куска хлеба и гибнут миллионами, — мы
признаем все постановления об изъятии церковных ценностей пра-
вильными и в то же время обязуемся вести работу комиссии по
изъятию ценностей путем агитации и вразумлению верующих»ь.
Содержание резолюции свидетельствует о том, что на ментальном
уровне бытовали сугубо прагматические представления о значи-

Щ ВХОДА НА ПРАЗДНИК КОМСОМОЛЬСКОЙ ПАСХЕ.
мости не только культовых предметов, но и самой веры в бога.
Обыденная религиозность довольно успешно трансформировалась
в воинствующее безбожие при изменении бытовой ситуации, что
использовалось большевиками.

Успех антирелигиозной кампании 1922 г., в результате которой
в разряд аномалий попало стремление представителей духовенства
сохранить в неприкосновенности высокохудожественные предметы
культового обихода, составлявшие незаменимую часть религиозной
атрибутики и объект поклонения, окрылил советские властные и
идеологические структуры в их намерении объявить отклонением
все формы обыденной религиозности. В 1922—1923 гг. повсе-
местно были проведены дни «комсомольского рождества» и «ком-
сомольской пасхи». Долгое время в советской научной литературе
полностью отрицался централизованный характер этих меропри-
ятий. Даже в вышедшем в 1989 г. в разгар перестройки фунда-
ментальном труде «Русское православие: вехи истории» утверж-
далось, что «кампанейские выступления, такие как „комсомольс-
кое рождество" и „комсомольская пасха”... не могли быть и не
были инспирированы сверху. Они возникли как живое творчество
молодежи»7. Согласиться с подобным утверждением трудно.
Прежде всего, проведение этих антирелигиозных выступлений
развивалось в контексте общей весьма жесткой по форме атеис-
тической кампании 1922 г. Для ее продолжения, но уже в фор-
ме наступления на традиционные формы праздничного досуга,
издательство «Молодая гвардия» массовым тиражом опубликовало
«Песенник революционных, антирелигиозных и украинских пе-
сен», «Антирелигиозный песенник» и т. д„ а также специальные
сценарии проведения «комсомольских рождества и пасхи». Это
требовало значительных денежных сумм. Деньги и на издания, и
на сами празднества, как вспоминала в 1932 г. Н. К. Крупская, дал
Главполитпросвет8. Это выглядело довольно странно в условиях
НЭПа, когда был выдвинут лозунг строжайшей экономии в про-
ведении даже революционных праздников». Четвертую годовщину
Октября, например, было решено в Петрограде отмечать без про-
ведения демонстраций, с минимальными затратами средств9.
«Красная газета» писала, что в эти дни «только скромные укра-
шения улиц с декорированием некоторых пунктов города да кое-
где иллюминация по вечерам говорили о замечательном дне Ок-
тябрьской годовщины»10.

«Расточительность» властей в 1922—1923 гг. была обоснована
большими целями — религию и церковь, отделенные от государ-
ства декретивным путем, необходимо было отлучить и от повсед-
невной жизни населения, от тех сфер, которые формально не под-
лежали государственному регулированию. На эту мысль наводит
совпадение по времени письма В. И. Ленина членам Политбюро
ЦК РКП(б) о порядке изъятия церковных ценностей (19 марта
1922 г.) и статьи «О значении воинствующего материализма» (12
марта 1922 г.). В ней указывалось, что «...массам необходимо дать
самый разнообразный материал», «подойти к ним и так и этак
для того чтобы их заинтересовать, пробудить от религиозного сна,
встряхнуть их с самых разных сторон, самыми разными способа-
ми и т. д.»11- Большинство лидеров РКП(б), как известно, бреди-
ло идеей внедрения на русскую почву опыта французской буржу-
азной революции, во времена которой были весьма распростра-
нены театрализованные антирелигиозные шествия. По их образ-
цу, вероятно, и были задуманы комсомольские рождество и пас-
ха. В 1922 г. в первый день Рождества (по старому стилю) в Пет-
рограде на площадях и улицах были устроены антирелигиозные
карнавалы и факельные шествия с музыкой и песнями «антипо-
повского» толка. Особенно часто в этот день на улицах города
звучали песни на слова Д. Бедного, В. Киршона, В. Воробья. Каж-
дый из них преуспел на поприще антирелигиозной поэзии. В зна-
менитых «Проводах» Бедного давался конкретный совет, как не-
обходимо расправляться с представителями духовенства в условиях
советского государства:

Что с попом, что с кулаком — вся беседа:
В брюхо толстое штыком мироеда.
Воробей, автор стихов «Комсомольского марша», призывал:

Штурмуйте небо, штурмуйте небо.
Ловите бога в стальной капкан...
Штурмуйте небо, штурмуйте небо.
Гоните бога метлою в хлев12.

Киршон, автор широко известной «Нашей карманьолы», пред-
лагал в припеве следующий путь расправы со священнослужите-
лями: «Живьем их всех на небо»’3. В комсомольских клубах ус-
траивались антирелигиозные спектакли. Особой популярностью
пользовались присланные из ЦК РКСМ пьесы «Бог-отец, бог-сын
и К°», а также «Ночь перед рождеством, или изумительное про-
исшествие в комсомольском клубе» — комедия, написанная уже
упоминавшимся Киршоном14.

Антирождественские демонстрации, во всяком случае в Петро-
граде, не вызвали бурной отрицательной реакции религиозно на-
строенных горожан. Мирная реакция населения в крупном куль-
турном и промышленном центре свидетельствовала о том, что
«комсомольское рождество» не нарушило норму праздничной
повседневности, ранее имевшей религиозный оттенок. Рожде-
ственские дни по советскому календарю пока еще считались не-
рабочими. Это обстоятельство было значительно важнее, чем не-
умелый идеологический натиск комсомольцев. Ощущения патоло-
гичности празднования горожанами традиционной даты не возни-
кало. Более того, «политизированное» веселье на улицах Петро-
града, как ни парадоксально, у части населения усиливало празд-
ничное настроение. Шествия комсомольцев по форме напомина-
ли традиционные русские святки, имевшие также карнавальную
основу и элементы кощунственного смеха. Это были присущие
российской ментальности приемы осмеяния религии. Действитель-
но, в России испокон веков сосуществовали высокий уровень
веры и смеховая культура, направленная, прежде всего, против
ханжеской святости и напускного благочестия. Народная, во мно-
гом языческая традиция святочного, как и вольного пасхального
смеха, вполне уживалась с церковной культурой’5.

Благополучно завершившаяся кампания дала право ЦК РКСМ
продолжить свою антирелигиозную деятельность. 26 января
1923 г. бюро ЦК комсомола приняло решение: «Принять поста-
новление... об установлении 7 января „днем свержения богов” и
ежегодном проведении его по СССР»16. Центральный комитет
г

партии придерживался иного мнения. В феврале 1923 г. антире-
лигиозная комиссия при ЦК ВКП(б) пришла к выводу о необхо-
димости воздержаться от шумных шествий и карнавалов в дни
Пасхи1'. Эту идею поддержал и XII съезд РКП(б), подчеркнувший
в постановлении «О постановке антирелигиозной агитации и про-
паганды», что «нарочито грубые методы, часто практикующиеся
в центре и на местах, издевательства над предметами веры и куль-
та взамен серьезного анализа и объяснения не ускоряют, а на-
оборот, затрудняют освобождение масс от религиозных предрас-
судков» *а.

Подобные заявления достаточно кощунственны, если принять
во внимание вскрытие всего год назад серебряной раки князя
Александра Невского и разграбление многих храмов, в том чис-
ле и петроградских. Во время изъятия церковных ценностей ве-
рующим наносились более значимые оскорбления. Внешние пе-
ремены в политике властей в 1923 г. скорее всего можно объяс-
нить идеологической неэффективностью кампаний «комсомольс-
кого рождества», а также постепенным возвращением традицион-
ных бытовых практик населения, что свидетельствовало об укреп-
лении НЭПа как периода нормального развития повседневности.

Однако от идеи изживания в ментальности населения элемен-
тов обьщенной религиозности властные и идеологические струк-
туры отказываться не намеревались. Напротив, видные деятели
партии большевиков Ем. Ярославский, И. Скворцов-Степанов,
П. Красиков, М. Горев вошли в центральную комиссию по подго-
товке «комсомольской пасхи» 1923 г. Они явно намеревались
придать мероприятию более точно направленный идеологический
характер, очистив от традиций русской смеховой культуры, кото-
рая воспринималась населением как норма, сопутствующая рели-
гиозным праздникам.

Перемена вектора в нормализующих суждениях власти нашла
отражение и в документах, носящих оттенок ментальных настро-
ений части петроградцев — в резолюциях собраний комсомоль-
цев, наиболее активно участвовавших в антирелигиозных кампа-
ниях. Комсомольское собрание фабрики «Красный треугольник»
весной 1923 г., обязав всех членов РКСМ присутствовать на «ком-
сомольской пасхе», «ибо там будет представляться вся ложь и
ненужность религии и тот вред, который она приносит», приня-
ло тем не менее решение не закрывать сразу «...все церкви, а
вести агитацию через революционные кружки»19. Комсомольцы
балтийского завода, судя по стенограмме вечера воспоминаний,
посвященного 15-летию, в Пасху собрались в клубе, заслушали
доклад о вреде пасхального веселья, но «организованно на улицы
и в церковь не ходили и никого не разгоняли»20. Но многим, и
в первую очередь молодежи, такие «наукообразные» торжества
были не по душе, они выглядели как аномалия, так как не мог-
ли заменить привычных пасхальных гуляний, зрелища пышных
ночных служб и естественно приподнятого настроения, царившего
всегда в эти дни. Не удивительно, что, несмотря на строжайшие
запреты губернских партийных и комсомольских комитетов, в не-
которых городах молодые люди все же устроили костюмирован-
ные шествия. В Петрограде такие факты не были зафиксирова-
ны, но Бюро губкома РКСМ в отчете информационного отдела
за 1923 г. не могло не отметить явное прибавление молодых
людей в числе посетивших питерские церкви в часы пасхальных
молений21.

Эти факты вынудили идеологические структуры начать подго-
товку к Рождеству уже в ноябре 1923 г. 20 ноября ЦК комсомо-
ла принял циркуляр, где отмечалось: «Проведение клубных вече-
ров в канун рождества должно иметь своей главной целью отвле-
чение молодежи от посещения церкви». Одновременно в документе
указывалось: «Противопоповские методы пропаганды естественно
отходят на задний план. При проведении комсомольского рожде-
ства совершенно не должны иметь места антирелигиозные демон-
страции в виде карнавалов и т. д.»22. Создается впечатление, что
идеологические структуры опасались своеобразного обратного
эффекта агитационных атеистических мероприятий, имеющих кар-
навально-театрализованную форму —• единения верующих и неве-
рующих, стремящихся скрасить досуг публичными развлечениями.

В 1923 г. власти начали скрупулезно придерживаться статей УК
РСФСР о наказуемости учинения препятствия исполнению рели-
гиозных обрядов, не мешающих общественному порядку, демон-
стрируя тем самым внешнюю лояльность по отношению к рели-
гии. Крупные церковные праздники, считавшиеся по советскому
календарю нерабочими днями, стали отмечаться почти официаль-
но, во всяком случае публично. Многие петербуржцы, особенно
те, чье детство совпало с годами НЭПа, вспоминают шумное ве-
селье, буквально бушевавшее на улицах и площадях города в
рождественские и пасхальные дни. П. Бондаренко, например,
больше всего запомнился праздник Вербного воскресенья: «Ве-
сеяний этот праздник ожидали с нетерпением. Праздновали его
за неделю до Пасхи...». Далее мемуарист дает пространное опи-
сание гуляний с обязательной торговлей традиционными лаком-
ствами, каруселями, балаганными представлениями, особыми иг-
рушками публичных уличных торжеств: свистульками, мячиками-
раскидаями, «тещиным языком»23. Но особое внимание публики,
судя по тексту Бондаренко, привлекало помещение без крыши,
«...что-то среднее между старинным балаганом и кукольным те-
атром», что подчеркивает устойчивое стремление горожан к яр-
марочно-карнавальным зрелищам, независимо от их идеологичес-
кой нагрузки.

Власти после успешного завершения кампании по изъятию цер-
ковных ценностей, в ходе которой им удалось если не скомпро-
метировать, то, как писал Молотов в уже цитировавшейся секрет-
ной телеграмме, «расколоть попов», стали несколько спокойнее
относиться к традиционным религиозным праздникам, а главное,
к им сопутствующим бытовым практикам народных забав. Более
того, руководство Петроградского Совета в 1923—1925 гг. опре-
деляло место проведения общегородских праздников, прежде все-
го Рождества, Вербного воскресенья, Пасхи. Имелись в виду ре-
гулирования не церковных торжеств, а уличных гуляний — отчасти
с целью контроля за «низменными инстинктами толпы», которые,
по мнению большевистских идеологических институтов, проявля-
лись с особой силой во время религиозных праздников. Попыт-
ку преодолеть традиции разгула в дни Рождества с согласия го-
родских властей в 1923 г. предприняли члены добровольного
общества «Старый Петербург». В апреле 1923 г. они образовали
комиссию, которая к концу 1923 г. разработала целую програм-
му массовых развлечений, рассчитывая осуществить ее с 30 де-
кабря 1923 г. по 7 января 1924 г. — в дни Рождества. В Мане-
же бывшего Николаевского кавалерийского училища было орга-
низовано веселое гуляние. Но продолжалось оно всего два, а не
семь дней. По официальной версии, это произошло из-за силь-
ных морозов. Правда, исследователь советской карнавальной
культуры А. Г. Левинсон считает более веской причиной прекра-
щения публичных праздников в Рождество отсутствие поддержки
со стороны властей24. Действительно, городской и районные со-
веты, и тем более партийные и комсомольские организации, фор-
мально не участвовали в организации гуляний, но и не противо-
действовали им, во многом смирившись с атмосферой социаль-
ного «хаоса» НЭПа, со свойственной ей множественностью и оп-
ределенной равноправностью бытовых практик.

Советские властные и идеологические институты под влияни-
ем процесса общей нормализации повседневной жизни приоста-
новили активное вытеснение церкви из традиционных бытовых
сфер, тем самым признав нормой праздничный досуг, имеющий
религиозный подтекст. Лишь комсомол не оставил попыток внед-
рить новые формы быта, на фоне которых привычные церковные
праздники выглядели бы патологией. В 1924 г. Ленинградский
губком ВЛКСМ разработал «Указания к проведению клубного
вечера комсомольской пасхи». Это был целенаправленный план
трансформации бытовых норм. Прежде всего предполагалось
изменить пространство проведения досуга. В предпасхальные и
пасхальные дни необходимо было собрать людей в клубе. «Со-
здав уют и красиво убрав его, — указывал губком комсомола, —
мы должны остановить внимание присутствующих на том, что
церковь в новом быту заменяется клубом»25. Следующим шагом
было противопоставление семейного быта и семейных традиций
социалистическим нормам повседневности. В докладе, которым
должен был начинаться любой клубный вечер, связанный с цер-
ковными праздниками, необходимо было «уделить особое внима-
ние той борьбе, которую выдерживают рабочие подростки дома
в семье за невыполнение церковных обрядов»26. После доклада
необходимо было провести голосование по следующим вопросам;
«Нужны ли церковные праздники?» и «Нужно ли заменить цер-
ковные праздники революционными?». В конце вечера в обяза-
тельном порядке принималась следующая резолюция; «Наши отцы
и матери доселе празднуют церковные праздники, чуждые рабо-
чим. Они делают это по привычке. Мы, рабочая молодежь, рвем
обветшалые остатки религиозного быта. Мы не верим в церков-
ные чудеса. Вместо слепой веры мы стремимся к точному знанию
и науке. Долой церковные празднества. Их место должны занять
пролетарские торжества»2’.

Действительно, летом 1924 г. губком ВКП(б) предложил начать
«постепенное превращение старой Троицы в новый праздник
„окончания весеннего сева”»28. Идея эта была встречена многи-
ми людьми, внешне далекими от политики, с пониманием. На
фабриках и заводах звучали предложения заменить праздник Воз-
несения днем Интернационала; Духов день — днем расстрела ра-
бочих; Преображение — днем ликвидации белогвардейского
мятежа в Ярославле; Успение — днем пролетарской диктатуры,
при условии, что эти дни, обретшие новую политическую окрас-
ку, по-прежнему будут нерабочими. Такая «беспринципная» пози-
ция обывателя объяснялась очень просто. В 1924 г. днем отды-
ха уже перестал считаться праздник Воздвижения, а в 1925 —
Крещения и Благовещения. Власти, искореняя религию, на самом
деле сокращали объем свободного времени, что особенно силь-
но ощущали именно горожане. Правда, одновременно появлялись
новые, революционные праздники, так называемые «красные дни
календаря». К выделенным еще в 1917 г. дню свержения цариз-
ма — 27 февраля, и дню пролетарской солидарности — 1 мая
прибавились день 7 ноября, день Кровавого воскресенья, день
памяти Ленина, день Парижской коммуны. Однако бытовой тра-
диции празднования «красных дат» пока не существовало, и еще
не отмененные Рождество и Пасху в середине 20-х гг. стали от-
мечать практически все слои петроградского социума. Этому спо-
собствовала нормализация структуры потребления, появление
возможности приготовить традиционные вкусные блюда, одеть
обновы, купить подарки близким.

Возрождалось обильное застолье, привычное для крупных
религиозных праздников. Художник В. И. Кудров, чья молодость
прошла в Ленинграде 20-х гг., вспоминал о пышном празднова-
нии Пасхи в семье знаменитого живописца Кустодиева. «В назна-
ченный день и час пришли к Кустодиевым... На столе торжествен-
но возвышались куличи и пасхи, в тарелках с проросшим овсом
красовались крашеные яйца, в центре стола лежал на блюде ог-
ромный копченый окорок»29. По данным журнала «Антирелиги-
озник», в рабочих семьях также с большим удовольствием потреб-
ляли «...яйца, куличи, пасху и другие культовые продукты»30.
Быстро восстановилась привычка алкогольных возлияний в празд-
ничные дни. На улицах города царило оживление, приправленное
спиртным. Чуковский записал в дневнике 19 апреля 1925 г.; «Ночь
трезвонили по случаю пасхи и не дали мне заснуть... Много пья-
ных; женщины устали от предпасхальной уборки, еле на ногах,
волокут за собой детей, а мужчины пьяны, клюют носом, рыгают.
Большое удовольствие — пасха»31. Известный комсомольский пуб-
лицист М. Бобрищев писал в 1928 г.: «Пасхальное обжорство, пас-
хальная пьянка... упорно держат рабочие окраины»32.

Многие горожане легализовали и такие обычные ранее походы
в храмы на торжественные службы, правда, как правило, не при-
давая этому сугубо религиозного значения. Уже упоминавшийся
Кудров писал о том, как он вместе со всеми домочадцами Кус-
тодиева был на пасхальной заутрене и словно в детстве вновь
стоял «в толпе верующих, а теперь и просто любопытствующих
людей с горящей свечкой в руке»33. Опрос рабочих, традицион-
но посещавших церкви в Пасху, который провел ЦК комсомола
в 1924 г., выявил следующую мотивировку походов на пасхаль-
ные и рождественные службы: «Настроение такое, что хочется
куда-нибудь пойти, идти некуда, рабочие и идут в храм просто по-
тому, что... хор хорошо поет»34.

Плюрализм периода НЭПа охладил и пыл комсомола. Прав-
да, еще одна попытка уничтожить привычные нормы повседнев-
ности, в определенном смысле связанные с религией, была пред-
принята во время ленинского призыва в ряды ВКП(б) и ВЛКСМ
в 1924 г. Вступавшие в эти организации, как правило, считали
необходимым демонстративно порвать с религией, уничтожив
иконы в собственных домах. Известно, что эти образцы церков-
ной живописи имелись до революции во всех домах православ-
ных верующих, в рабочих казармах, в цехах заводов и фабрик.
К середине 20-х гг. иконы исчезли из общественных зданий и
сохранились, если опираться на данные Москвы, лишь в 76%
домов рабочих. В 1925 г. после кампании ленинского призыва эта
цифра достигла 59%35. Но с 1925 по 1928 гг. ЦК ВЛКСМ не
принял ни одного решения и не издал ни одного циркуляра, на-
правленных на компрометацию обыденной религиозности. Быто-
вые практики населения Ленинграда во многом оставались связан-
ными с церковными традициями, и на ментальном уровне это
считалось нормой.

Перелом наступил на рубеже 30-х гг. Отправным нормализу-
ющим документом очередного «штурма небес» можно считать
письмо ЦК ВКП(б) «О мерах по усилению антирелигиозной ра-
боты» от 24 января 1929 г. В нем, в частности, указывалось на
необходимость прежде всего отстранить церковь от контроля над
повседневной жизнью населения. Центральный комитет ВКП(б)
подчеркивал: «Партийным комитетам и исполкомам необходимо
поставить вопрос об использовании ЗАГСов в целях борьбы с по-
повщиной, церковными обрядами и пережитками старого
быта...»36. Осенью 1929 г. в постановлении ЦК и ЦКК ВКП(б)
«О задачах конфликтных комиссий ВЛКСМ» исполнение религи-
озных обрядов, наряду с участием в сектах, было отнесено к числу
«болезненных антикоммунистгмеских явлений», а по сути дела со-
циальных патологий.

И вновь идеологическое наступление на религию сопровожда-
лось вторжением в частную бытовую сферу жизни, нормы кото-
рой подвергались пересмотру. При этом превращение их в ано-
малию шло по сценарию начала 20-х гг., в частности, в форме
замены религиозных праздников на революционные. Городские
идеологические структуры, в первую очередь обкомы ВКП(б) и
ВЛКСМ, летом 1929 г. инспирировали волну писем рабочих в ле-
нинградские газеты с просьбой заменить праздник Преображения
6 августа на праздник Первого дня индустриализации. В этот
день рабочим предлагалось выйти на работу, что носило форму
антирелигиозного протеста37. Кампания прошла удачно. 7 авгус-
та 1929 г. в редакционной статье «Ленинградской правды» под-
черкивалось: «День 6 августа был отмечен 100% выходом на
работу, и если раньше труд был „каиновой печатью”, то теперь
это „праздник миллионов”»38.

В 1929—1930 гг. возобновились карнавалы и красочные ше-
ствия с антиклерикальной направленностью, нацеленные на отвле-
чение населения от посещения церквей в дни крупных религиозных
праздников. Сохранилась информация о молодежном карнавале
зимой 1929 г. в клубе завода «Электросила». Праздник, как пред-
полагалось, должен был носить атеистическую направленность.
Действительно, среди собравшихся встречались юноши в импро-
визированных одеждах священнослужителей. Однако после «без-
божного» бал-маскарада многие с удовольствием отметили Рож-
дество в семье39. В 1930 г. массовое шумное торжество, как за-
фиксировано в документах бюро ВЛКСМ «Красного путиловца»,
с целью «...отвлечь часть несознательной молодежи от походов
в церковь на Пасху», прошло на этом крупнейшем ленинградском
заводе*. Однако эффективность подобных антирелигиозных ме-
роприятий, как и в начале 20-х гг., была невелика. Значительно
более действенным с точки зрения инверсии нормы — почита-
ния церковных праздников — в патологию оказался общий слом
ритма повседневной жизни ленинградцев, начавшийся в 1929 г.
в связи с реформой рабочей недели. По постановлению СНК
СССР от 24 сентября 1929 г. вся страна в связи с принятым пра-
вительственным курсом на форсированную индустриализацию
перешла на непрерывную пятидневку; пять дней рабочих, шес-
той — свободный. При этом дни отдыха не совпадали в разных
организациях41. При увеличении выходных сократилось число праз-
дничных дней. Религиозные же праздники исчезли из календаря
вообще. Е. Скрябина, бывшая ленинградка, позднее эмигрант-
ка, профессор славистики в Университете штата Айова, вспомина-
ла; «Собираться вместе стало еще труднее. Обязательно кому-ни-
будь на другой день приходилось работать. Наши встречи свелись
к государственным дням отдыха 1 мая, 7 ноября. Новый год (здесь
мемуаристке изменяет память — 1 января стало нерабочим днем
только в 1947 г. — Н. Л.}. О Рождестве уже никто не говорил...»42.

Введение непрерывки сказалось и на Пасхе, изначально свя-
занной с семидневной неделей. При этом отмена 21 ноября
1931 г. постановлением СНК СССР скользящих выходных дней и
объявление нерабочими 6, 12, 18, 24, 30 числа каждого месяца
не нормализовала эту ситуацию43. Только в 1940 г. указом Пре-
зидиума Верховного Совета СССР была введена единая 48-часо-
вая рабочая неделя с выходными днями в воскресенье4,1. Таким
образом, нарушение традиционного трудового ритма, устотЕшейся
периодичности будней и праздников, связанное с пятилетками,
повлекло за собой удаление религиозных торжеств из публичной
жизни и сокращение числа людей, посещающих церкви. Свиде-
тельством того могут быть данные своеобразного источника, от-
носящегося к 1929—1930 гг. и именующегося «Автобиографи-
ями безбожников»45. На вопрос о причинах отхода от соверше-
ния религиозных обрядов большинство респондентов отвечало:
«Даже не успеваю отдохнуть, не говоря уже о церкви», «В цер-
ковь не хожу, так как восемь часов работаю, а остальное время
провожу за работой дома. Свободного времени нет, праздника
тоже нет, все время провожу дома. Церковь не посещаю, не
имею времени...»46.

Форсированная сталинская индустриализация предполагала и
быстрое создание «индустриального менталитета», в формирова-
нии которого важную роль должна была сыграть промышленная
дисциплина. Примерно то же происходило и в западных странах.
Однако в советской России «человек индустриальный» должен
был в первую очередь быть атеистом. Вероятно поэтому характер-
ная для индустриальных процессов в целом фетишизация техники
и механики сочеталась с гиперболизацией в жизни отдельного че-
ловека значимости производственной сферы. Ее нормы носили
антиклерикальный характер, что отчетливо выразилось в деятель-
ности «безбожных ударных бригад». Они появились в Ленингра-
де в 1929 г. на «Красном путиловце». Балтийском заводе, на фаб-
рике Ст. Халтурина*'. Это были трудовые коллективы, члены ко-
торых считали необходимыми являть собой не только пример вы-
сокопроизводительной работы, но и образцы новых норм жизни.

В число последних входило публичное декларирование свое-
го неверия. Как правило, подавая заявление о вступлении в бри-
гаду, рабочие писали: «Верил в бога до 1930», «Был верующим
до 1929 г.» и т. п.48 Подобная декларативная форма выражения
мировоззренческой позиции свидетельствовала о поверхностности
как прошлых религиозных, так и нынешних атеистических пристра-
стий. Члены «безбожных бригад» прежде всего демонстрирова-
ли свое отрицательное отношение к формам обыденной религи-
озности. Они возглавляли кампании по снятию икон в домах ра-
бочих, как это было в 1930 г. на заводе «Красный путиловец»49.
Многие ударники-безбожники жили во вновь появившихся на фоне
свертывания НЭПА бытовых коммунах. Их деятельность носила
сугубо политизированный характер. В коммунах на основе
100%-кого обобществления домашнего быта предполагалось стро-
ить новый быт и новую жизнь, в которой не было места рели-
гии, особенно в ее обыденном контексте. В коммунах не могло
быть икон — обязательных атрибутов обыденной веры. Регули-
руемый досуг не предусматривал празднования церковных праз-
дников. Эти привычные для дореволюционной России и возрож-
денные в годы НЭПа нормы повседневной жизни считались здесь
«немодными». Именно этим словом определяли свое отношение
к религии многие респонденты уже упоминавшегося обследова-
ния 1929—1930 гг. Знаковым можно считать следующее выра-
жение: «...это все старомодно и многие смеются в бараке над
теми, кто исполняет обрядности на глазах других50.

Действительно, усилившаяся в период первой пятилетки тенден-
ция внешней коллективизации быта ускорила формирующиеся в
ментальности большой части городского населения представления
об анормальности не только истинной веры, но и бытовой рели-
гиозности. Ее внешние проявления, в частности, украшение жи-
лища иконами, усложнялись в условия коммуналки — самой рас-
пространенной формы жилища в Ленинграде в 30-е гг. Скрябина
вспоминала, что ее мать, уже весьма пожилая женщина, считала
необходимым повесить иконы не только в собственной комнате,
но и в кухне квартиры, которую семья Скрябиных делила с не-
сколькими соседями. Новый жилец, член ВКП(б}, моментально
заметил эти, как пишет Скрябина, «антикоммунистические мероп-
риятия» и потребовал снять «картинки» и «не портить комнат об-
щего пользования, т. е. кухню, ванную и коридор»5’. В данном
случае конфликт был разрешен относительно мирным путем. Зна-
чительно более драматично развивались события в том случае,
когда священнослужители, как и многие другие ленинградцы, вы-
нужденные жить в коммуналках, осмеливались вешать иконы. Это
обычно истолковывалось как попытка совершения церковных
служб в домашних условиях52.

Возврат к карточной системе распределения продуктов так-
же способствовал превращению традиционных практик обыден-
ной религиозности в аномалию. Известный питерский историк
А. Г- Маньков с удивительной прозорливостью обозначил это об-
стоятельство в своем юношеском дневнике. Запись сделана 16 ап-
реля 1933 г.; «То, что большинство теперь не делает пасх и ку-
личей, объясняется тем, что далеко не каждый в состоянии заку-
пить творог, сахар и т. д., но это не значит, что в народе умер-
ло стремление заменить хотя бы раз в год ежедневную порцию
кислых щей с куском черного хлеба куском сладкого творога и
порцией сдобного белого кулича. И здесь совершенно безразлич-
но, какую форму примет это стремление, когда оно реализует-
ся»53. Следует напомнить, что в 1929—1930 гг. самая высокая
«особая категория» рабочих Ленинграда получала по карточкам
1 кг муки, 5 яиц и 200 грамм сливочного масла в месяц54. Ко-
нечно, в советской распределительной системе существовали
люди, пользовавшиеся значительными привилегиями. Они могли
позволить по старой привычке порадовать себя традиционными
праздничными яствами. Е. А Свиньина, старая петербурженкавдова
царского генерала и члена Государственного Совета А. Д. Свинь-
ина, с удивлением описывала в письме своим родственникам пас-
хальный стол в семье ассистентки академика И. П. Павлова, по-
лучавшей особый продуктовый паек. Избранных гостей потчева-
ли «небывалой редкостью — окорочком, был бефстроганов из
конины (вкусно и даже немного было сметаны) и пасха, довольно
вкусная, редкость — дорогая. Потом кофе-суррогат с молоком
(невкусно), сухарики домашние, а также куличик — сносные.
Были апельсины в хрустальной вазе и корзина белой сирени от
проф. Павлова, но это стояло для украшения стола и, равно как
и три яйца крашеные (заплачено за каждое по 3 р. 50), конечно,
этим можно было только любоваться»55. Подавляющая часть на-
селения города не могла позволить себе ничего похожего. Праз-
дновать же Пасху без традиционных яств могли лишь истинно
верующие люди, которых в любом обществе немного. Однако и
они начали испытывать значительные неудобства, связанные с
исполнением религиозные обрядов. Это объяснялось сокращением
количества действующих церквей в Ленинграде.

К 1933 г. в городе осталось всего лишь 58 православных хра-
мов. Но и здесь проведение праздничных богослужений строго
контролировалось властями. С 1929 г. Крестные ходы и ночные
службы можно было проводить только дважды в год — на Рож-
дество и на Пасху. К 1933 г. ущемление православных обрядов
усилилось. Традиционный порядок праздничных богослужений
разрешено было оставить только в 30 ленинградских церквях.
М, В. Шкаровский, ссылаясь на предписание Ленсовета, подчерки-
вает: «Крестные ходы могли проходить только вокруг храмов,
причем останавливаться на паперти или внутри ограды за-
прещалось»56. Властные структуры стремились ограничить и «фи-
зическое», и «социальное» пространство воздействия религии на
население. Результатом этого явилось перемещение традиционных
норм повседневности из публичной сферы в сугубо приватную,
что способствовало их постепенному перерождению в своеобраз-
ную социальную аномалию. Конечно, в таком большом городе,
как Ленинград, всегда могли найтись люди, способные практичес-
ки в любых условиях исполнять публично религиозные обряды.
Так, в 1933 г., по очень приблизительным данным специальных
сводок НКВД, поступавших в горком ВКП(б), в пасхальных служ-
бах участвовало 156 тыс. чел., в числе которых было почти 39 тыс.
юношей и девушек до 25 лет. В 1934 г. их количество сократи-
лось до 30 тыс., в 1935 г. составляло 34 тыс., а в 1936 г. — 33я.
Даже молодежь тянулась к исполнению традиционной религиоз-
ной обрядности. Однако под давлением обстоятельств от этой
привычки необходимо было отказываться. Факты посещения церк-
вей и даже празднование Пасхи и Рождества, как правило, явля-
лись проводом для исключения из рядов партии большевиков и
комсомола. При этом в 30-е гг. гонения на людей, в повседнев-
ности которых наличествовали элементы бытовой религиозности,
усилились. В 1926 г. исполнение церковных обрядов составило
более одного процента в числе причин исключения из комсомо-
ла в Ленинграде, а в 1933—1936 г. — уже 3%58.

Религия в ее бытовом контексте все больше и больше уходила
в частную сферу обыденной жизни, о чем были осведомлены и
властные структуры. В марте 1934 г. представитель ОГПУ, высту-
пая перед районными инспекторами по вопросам культов, заявил,
что «некоторые служители культов на частных квартирах совер-
шают церковные службы, как бы переходя в подполье...»59. Но,
скорее, в подполье вынуждены были уйти рядовые горожане,
продолжавшие ощущать необходимость в исполнении религиоз-
ных обрядов. Скрябина вспоминала, как в середине 30-х гг. она
вынуждена была по совету священника устроить на дому крестины
своего маленького сына. Самой активной помощницей в органи-
зации таинства стала старушка-соседка по коммунальной кварти-
ре. Она тщательно скрывала от своих детей-коммунистов привер-
женность к православной вере. «Ей, — пишет Скрябина, — до-
ставляло большое удовольствие присутствовать на крестинах и все
устраивать. Даже купель она где-то достала. Во время богослу-
жения истово крестилась и помогала неопытной крестной матери
поддерживать мальчика»60. Такое поведение с трудом можно на-
звать двоемыслием или проявлением двойной морали, скорее это
демонстрация особой стратегии выживания в условиях господства
иных норм повседневной жизни. Эту же стратегию многие исполь-
зовали по отношению к празднованию Нового года.

В эпоху НЭПа с характерным для него плюрализмом власти
относились к этому празднику достаточно спокойно, отделяя его
от Рождества, несмотря на наличие единого знакового признака
обоих праздников — елки. На рубеже 20—30-х гг. начавшаяся
борьба с Рождеством завершилась отменой и Нового года. Под
угрозой штрафа запрещалось устраивать елки для детей в шко-
лах и детсадах. Прекратили государственную торговлю елками.
Начались даже проверки частных квартир на предмет выяснения,
не отмечают ли их владельцы традиционный и любимый многи-
ми праздник, в определенной мере связанный с религиозными
торжествами. По воспоминаниям Э. Герштейн, работники ЦК
профсоюза работников просвещения предложили «под новый год
ходить по квартирам школьных учителей и проверять, нет ли у них
елки»61. Петербурженка С. Н. Цендровская рассказывала о своем
детстве: «Новогоднюю елку ставили тайно. Окна занавешивали
одеялами, чтобы никто не видел. Ставить елку было строжайше
запрещено»62. В наиболее сложном положении оказывались люди,
жившие в коммунальных квартирах. Об этом свидетельствуют ав-
тобиографические заметки Скрябиной, отмечавшей, что «...если
устраивали елку для детей, то старательно запрятывали ее, что-
бы ни соседи, ни управдом ее не заметили. Боялись доносов, что
празднуем церковные праздники»63.

Праздник елки был частично реабилитирован в середине
30-х гг. Полное же восстановление социального статуса Нового
года, то есть объявление его днем отдыха, произошло только в
1947 г. В декабре 1935 г. в «Правде» появилась статья секрета-
ря ЦК украинской компартии П. П. Постышева «Давайте органи-
зуем к Новому году детям хорошую елку». Партийный лидер пи-
сал: «Почему у нас школы, детские ясли, пионерские клубы, двор-
цы пионеров лишают этого прекрасного удовольствия ребятишек
советской страны? Комсомольцы, пионеры, работники должны
под Новый год устроить коллективные елки для детей. В школах,
детских домах, во дворцах пионеров, в детских клубах, в детских
кино и театрах — везде должна быть детская елка»6". Во мно-
гих газетах появился шарж: Постышев — Дед-Мороз дарит детям
елку.

Новый год перешел из сферы приватной в публичную. Это
был тот редкий случай, когда власти всего лишь «очистили» праз-
дник от клерикального содержания, восстановив его как норму
повседневной жизни. В остальном же партийные и советские орга-
ны по-прежнему стремились подчеркнуть патологичность религи-
озности как бытовой, так и истинной. Этому должно было спо-
собствовать раздувание, прежде всего в сознании молодых лю-
дей, чувства ненависти к служителям культа. Журнал «Юный без-
божник», например, предлагал проводить на заводских стадионах
и в школьных дворах подвижную игру «Любитель привилегий».
Водящий раздавал участникам игры мячи с надписями: «профби-
лет», «книжка колхозника», «налоговая льгота», «избирательное
право» и т. д. — то, что составляло привилегии трудящихся. Да-
лее необходимо было перебрасываться мячами, не давая возмож-
ности водящему поймать ни одного, так как начинал он игру сле-
дующими словами: «Я изображаю церковника — любителя вос-
пользоваться привилегиями. Ваша задача — не дать мне восполь-
зоваться незаконным правом»65. «Антипоповские» настроения по-
догревались и в молодежной печати. Журнал «Смена», переняв
стиль «Безбожника у станка», часто помещал карикатуры на свя-
щеннослужителей. В одном из номеров за 1931 г. был опубли-
кован ребус, для решения которого необходимо было вычеркнуть
зашифрованные названия заклятых классовых врагов, мешающих
строить социализм. Первым в списке значился «поп»66. Таким об-
разом, в нормализующих суждениях власти явно прослеживалось
стремление поставить знак равенства между «социально опасным
элементом» и служителем культа. Это находило отражение в мен
тальных оценках населения, и прежде всего молодых людей.
Показательной является стенограмма беседы представителя ЦК
ВЛКСМ с ленинградской молодежью в конце 1934 г. Стараясь
всячески подогреть чувство классовой ненависти и непримиримо-
сти, посланник из Москвы М. Больберг задал присутствующим
следующий вопрос: «У вас, товарищи, есть кое-какой жизненный
опыт, а вот какой политической опыт вы имеете? Ну, скажем, кто
из вас видел живого классового врага?». Ответ был следующий:
«Видел пола на улице»6'.

Во второй половине 30-х гг. маркирование всего, связанного
с верой, как социальной аномалии, стало ослабевать. Конститу-
ция 1936 г., предоставившая духовенству избирательные права на-
равне с остальным населением, была истолкована многими как акт
об истинной свободе совести и вероисповедания. Это норматив-
ное суждение власти породило представления о том, что элементы
повседневной религиозности обретут признаки бытовой нормы.
Люди стали вновь публично исполнять религиозные обряды, и
прежде всего это выразилось в увеличении притока людей в церк-
ви в дни крупных православных праздников. В Ленинграде, судя
по данным сводок органов НКВД, в 1937—1938 гг. резко воз-
росло количество участвовавших в торжественных богослужени-
ях в дни Пасхи, Рождества, а также Успения и Преображения. При
этом среди прихожан было немало молодых людей68. Не удиви-
тельно, что уже в апреле 1937 г. в резолюции объединенного пле-
нума ленинградских обкома и горкома ВЛКСМ «Об антирелиги-
озной работе комсомольских организаций» констатировало «ожив-
ление деятельности церковников и сектантов», которые, «...тол-
куя Конституцию в свою пользу, развернули энергичную борьбу
за завоевание малокультурной и малосознательной молодежи»69.
Решено было потребовать от комсомольских организаций в сроч-
ном порядке освободиться от лиц, исполняющих религиозные
обряды70. И все же верующих среди молодых людей было не-
много.

Формальные показатели религиозности советского народа за-
фиксировала перепись 1937 г. Правда, сталинское руководство
специальным постановлением СНК СССР от 25 сентября 1937 г.
объявило данные переписи дефектными. Ее организаторы были
названы «врагами народа», «троцкистско-бухаринскими шпиона-
ми», извратившими действительную цифру численности населе-
ния»п. Но даже согласно этим «искаженным» материалам 32,6%
ленинградцев объявили себя верующими. К числу религиозно
настроенных, по разрозненным данным переписи 1937 г., относи-
ло себя 8,8% 16—17-летних, 13,9% — 1В—19-летних, 17,0% —
20—24-летних, 20,0% — 25—29-летних, 25,3% 30—34-летних,
26,8% — 35—39-летних ленинградцев. В группе же лиц старше
60 лет эта цифра достигала 47,8%'2. Скорее всего, отвечая поло-
жительно на вопрос о вере в бога, многие ассоциировали свою
религиозность с исполнением культовых обрядов, что считалось
бытовой нормой в первую очередь для людей пожилого возрас-
та. Они по привычке во время тяжелой болезни просили вызвать
к себе священника, как это сделала в 1936 г. Свиньина'3. Стари-
ков чаще всего приходилось хоронить по церковным обрядам, о
чем свидетельствуют документы комиссии по вопросам культов”.
Иными словами, бытовые практики многих пожилых ленинград-
цев в конце 30-х гг. оставались связанными с религией. Нарас-
тающее же безверие молодежи объяснялось изменениями стиля
повседневной жизни, где как истинная, так и обыденная религи-
озность превращались в аномальное явление.

Примечания

’ Суворов Н. Учебник церковного права. М., 1913. С. 328.

г Цит. по.: Кашеваров А. Н. Государство и церковь: Из истории
взаимоотношений советской власти и русской православной церкви
1917—1945 гг. СПб., 1995. С. 37.

3 Чуковский К. И. Дневник (1900—1929). М., 1991. С. 137.

4 Минувшее. Т. 12. М.—СПб., 1993. С. 81.

5 ЦГА ИПД. Ф. 16. Оп. 9. Д. 925. Л. 8.

» ЦГА ИПД. Ф. К-424. Оп. 1. Д. 47. Л. 19.

' Русское православие: вехи истории. М., 1989. С. 695.

8 Крупская Н. К. Из атеистического наследия. М-, 1964. С. 194.

’ Известия ЦК РКП(б). 1921. № 33. С. 44.

10 Красная газета. 1921. 9 ноября.

" Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 45. С. 666—667.

° Юный пролетарий. 1923. № 8—9. С. 12.

13 Киршон В. Наша Карманьола. М., 1923. С. 14—16.

м Комсомольское рождество. М-, 1923.

15 Подробнее см.: Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко Н. В.
Смех в древней Руси. Л., 1984.
15 ЦГХДМО. Ф. 1. Ол. 3. Д. 4. Л. 82.

" Известия ЦК РКП(6). 1923. № 3. С. 203.

,в Двенадцатый съезд РКП(6). Стенографический отчет. 17—25
апреля 1923 года. М., 1968. С. 716.

« ЦГА ИПД. Ф. К-601. Ол. 1. Д. 915. Л. 4.

» ЦГА ИПД. Ф. 4000. Оп. 6. Д. 337. Л. 7.

” ЦГА ИПД. Ф. К-601. Оп. 1. Д. 822. Л. 6.

22 ЦХДМО. Ф. 1. Ол. 3. Д. 10. Л. 20.

25 Бондаренко П. П. Дети Кирпичного переулка // Невский ар-
хив: Историко-краеведческий сборник. Выл. 1. М.—'СПб., 1993. С. 112.

21 См.: Одиссей. 1991. С. 150.

25 ЦГА ИПД. Ф. К-601. Оп. 1. Д. 537. Л. 5.

26 Там же. Л. 33.

27 Там же.

28 ЦГА ИПД. ф. К-601. Оп. 1. Д. 760. Л. 61.

25 Кудров В. И. Памятные дни и годы. СПб.,1994. С. 32.

30 Антирелигиозник. 1927. № 6. С. 28.

” Чуковский К. И. Дневник {1900—1929). М., 1991. С. 338.

32 Бобрищев М. Мелкобуржуазное влияние среди молодежи. М.—
Л_, 1928. С. 28.

“ Кудров В. И. Памятные дни и годы... С. 32.

14 Комсомольское рождество. Л., 1925. С. 9.

33 Кабо Е. О. Очерки рабочего быта. М., 1928. С. 175.

36 Цит. по: Кашеваров А. Н. Государство и церковь... С. 92.

” Ленинградская правда. 1929. 9 июля.

38 Лениградская правда, 1929. 7 августа.

39 ЦГА ИПД. ф. К-1791. Оп. 1. Д. 10. Л. 6.

40 ЦГА ИПД. Ф. К-202. Оп. 2. Д. 42. Л. 26.

41 Подробнее см.: СЗ СССР. 1929. №. 63. Ст. 586.

42 Скрябина Е. А. Страницы жизни. М.г 1994. С. 80

43 СЗ СССР. 1931. № 65. Ст. 44В.

44 Трудовое право // Энциклопедический словарь. М., 1963. С.
400.

43 Подробнее см.: Донина И. Н. «Автобиографии безбожников»
как вид массового источника по социальной психологии рубежа
1920—1930-х гг. // Клио. 1998. № 3. С. 58—66.

46 РО ГМИР. Ф. 4. Оп. 1. Д. 52. Л. 13, 220, 93. Данные любезно
предоставлены И. Н. Дониной.

47 Воронцов Г. В. Строительство социализма в СССР и массовый
отход от религии // Вопросы научного атеизма. Выл. 4. М.. 1967. С. 51.

48 Комсомольская правда. 1933. 30 апреля.

49 ЦГА ИПД. Ф. К-202. Оп. 2. Д. 42. Л. 6.

50 РО ГМИР ф. 4. Ол. 1. Д. 52. Л. 76 об. Данные любезно предос-
тавлены И. Н. Дониной.

51 Скрябина Е. А. Страницы жизни. М., 1994. С. 84.

52 Подробнее см.’ Шкаровский М. В. Петербургская епархия:
Годы гонений и утрат. 1917—1945 гг. СПб., 1996. С. 155.

53 Маньков А. Г. Из дневника рядового человека. 1933—1934 гг.
// Звезда. 1994. № 5. С. 135—136.
Экономико-статистический справочник Ленинградской области.
Л., «32. С. 167.

55 Свиньина Е. А. Письма в Париж // Звезда. 1997. № 11. С. 69.

58 Шкаровский М. В. Петербургская епархия: Годы гонений и ут-
рат. 1917—1945 гг.СПб., 1996. С. 157.

17 ЦГА ИПД. ф. 24. Оп. 8. Д. 293. Л. 180.

58 ЦГА ИПД. Ф. К-591. Оп. 2. Д. 12. Л. 11; Ф. К-156. Оп. 1. Д. 1. Л. 32.

» ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 2. Д.39. Л. 33.

60 Скрябина Е. А. Страницы жизни... С. 88.

61 Герштейн Э. Г. Мемуары. СПб., 1998. С. 211.

62 Цендровская С. Н. Крестовский остров от нэпа до снятия бло-
кады // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. Вып. II.
М,—СПб., 1995. С. 86.

63 Скрябина Е. А. Страницы жизни... С. 80—81.

Правда. 1935. 28 декабря.

65 Юный безбожник. 1931. № 8. С. 31.

66 Смена. 1931. № 10. С. 10. С. 25.

67 ЦПД.Ф. К-881. Д. 10. Л. 19.

н ЦГА ИПД. Ф. 24. Оп. 8. Д. 437. Л. 60.

89 ЦГА ИПД. Ф. 24. Оп. 10. Д. 316. Л. 27.

п Там же. Л. 30.

71 Всесоюзная перепись населения 1939 года. Основные итоги. М.:
Наука, 1992. С. 4; Правда. 1938. 27 июля.

72 ЦГА ИПД. Ф. 24. Оп. 8. Д. 437. Л. 78.

73 Свиньина Е. А. Письма в Париж... С. 78.

и Подробнее см.: Шкаровский М. В. Петербургская епархия... С.
164, 165.

§2. Новая религия

Толкование обыденной и истинной веры как патологического
явления предполагает наличие некой нормы, которая является
альтернативой религии. Это прекрасно понимали представители
новой власти, опасавшиеся нравственной дезориентации населе-
ния и постаравшиеся в кратчайшие сроки противопоставить хри-
стианской мировоззренческой системе новое нормализующее уче-
ние. Стихийный атеизм, как, впрочем, и воинствующее безбожие,
были направлены не столько против бога, сколько против церк-
ви как социального института. Массовое же сознание, даже в го-
роде носившее полуфеодальный характер, оставалось, по сути
дела, религиозным и готовым к восприятию новых догм социа-
листического характера. Кроме того, как отмечал Э. Фромм в ра-
боте «Психоанализ и религия»: «Нужда в системе ориентаций и
служений внутренне присуща человеческому существованию...»’.
Русские философы-идеалисты неоднократно подчеркивали
свойственную населению России особую «религиозную энергию»,
которую можно легко переключать, а также направлять на соци-
альные цели. Н. А. Бердяев, в частности, анализируя характер
борьбы против религии в советской России, указывал, что
«...принадлежность... к русскому коммунистическому царству бу-
дет определяться исповеданием ортодоксально-коммунистической
веры»2. Он был недалек от истины. Марксизм в России был пре-
вращен в примитивное догматическое учение и внедрен в массо-
вое сознание.

Марксистское миропонимание считалось основным нормализу-
ющим учением в советском обществе. Однако необходим был
период переориентации населения с церковных норм на марксист-
ские и освоения их на ментальном уровне. Советские властные и
идеологические структуры выбрали гениально простой способ
достижения цели — наполнение привычных форм выражения ре-
лигиозного мировоззрения новым содержанием. Иными словами,
считая веру, в данном случае христианскую, патологией, больше-
вики инверсировали формальные средства ее выражения в нор-
му. Не удивительно, что население с такой, во всяком случае
внешней, легкостью восприняло догматы новой веры. Этому спо-
собствовал «бытовой коммунизм», то есть внедрение новой иде-
ологии в повседневные практики, как-то красные крестины, крас-
ные свадьбы и т. д. Но не менее важным было заимствование
церковной атрибутики, символики и лексики. После незначитель-
ной трансформации они применялись идеологическими структу-
рами в процессе воспитания населения, и прежде всего молоде-
жи, в коммунистическом духе. Ведь именно молодые люди пред-
ставляли собой идеальный объект для реализации глобальной
коммунистической идеи о формировании «нового советского мас-
сового человека», «коммунального тела тоталитарной эпохи».

На V съезде комсомола в 1922 г. было, например, предложено
создать «заповеди комсомольцев», а также «проповеди классо-
вой гордости, партийной и комсомольской чести...» (Курсив
мой. — Н. Л.)3. В циркуляре ЦК РКСМ от 24 ноября 1922 г пря-
мо предлагалось во время «комсомольского рождества» «...сла-
вить советскую власть по примеру того, как подростки (во время
святок. — Н. Л.) славят рождество»4. На местном уровне это при-
обретало еще более уродливо-курьезный характер. Один из ком-
сомольских активистов фабрики «Красный треугольник», которому
было поручено в декабре 1922 г. сделать доклад на тему «Правда
о Христе», заявил: «Дева Мария ничего просто так родить не
могла Это революция непорочным зачатием родила сознательного
комсомольца»5.

Подобные выражения, более соответствующие служителям
религиозного культа, нежели лидерам общественно-политической
организации, опирающейся на «научную основу» марксизм-лени-
низм, можно встретить и в отдельных документах конца 20-х гг.
В уставе ВЛКСМ, принятом в 1926 г. на VII съезде, в ряду обя-
занностей комсомольца было записано требование «изо дня в
день, осуществляя заветы В. И. Ленина— высоко держать и свя-
то хранить честь и достоинство своей организации и красного
коммунистического знамени...» (курсив мой. — Н. Л}. А в реше-
нии бюро ЦК ВЛКСМ «О постановке антирелигиозной работы
среди молодежи» от 27 марта 1927 г. утверждалось, что «борь-
ба с религией — священная обязанность комсомольца» (Курсив
мой. — Н. Л)6.

Теологическая терминология встречалась в 20-е гг. не только
в нормативных документах, но и в поэзии, и в особенности в но-
вых песнях, обращенных в первую очередь к молодому поколе-
нию. Там можно было встретить выражения «социализма светлый
рай», «нам милее будет рай, взятый с бою...»7, а антирелигиоз-
ный песенник, вышедший в 1925 г. под редакцией К. Постаниче-
ва, одного из преподавателей Коммунистического университета
им. Я. Свердлова, предлагал по торжественным случаям распевать
«Акафист Марксу» со следующими словами:

Радуйся количеству в качество
на практике перерождению.
Радуйся буржуазного строя ниспровержению.
Радуйся, о Марксе, великий чудотворче,
О великий святитель новоявленный.
Своими словами и делами прославленный,
Радуйся, О Марксе, великий чудотворче®.

В. В. Маяковский в стихотворении «Наше воскресенье», пере-
печатанном в 1923—1924 г. рядом молодежных газет, прямо пи-
сал о том, что «шаги комсомольцев гремят о новой религии»9.

В идеологических документах 30-х гг. церковные стилистичес-
кие обороты встречаются реже. К этому времени «новая религия»
стала господствующей и обрела собственный язык, во многом
носящий культовый характер. Но неизменным осталось широкое
использование коммунистами присущего любой религии явления
катарсиса. Процесс «очищения духа» при помощи страха и состра-
дания нашел выражение в системе коммунистического мировоз-
зрения в виде чисток и перерегистраций разного рода, а также
практик публичных покаяний и отречений от «ошибочных взгля-
дов», «идейно несоответствующих» родственников и друзей. Фак-
тический материал, иллюстрирующий это положение, настолько
велик и широко известен, что нет смысла приводить примеры.

По образу господствовавшей в обществе православной церк-
ви, коммунистическая идеология пронизывала все сферы жизни
общества, и, конечно, она не могла не оказывать влияния на про-
цесс сложения моральных норм. При этом первой и основной за-
дачей была борьба против традиционных общечеловеческих и
христианских нравственных принципов. Наилучшей почвой для
этого эксперимента была, конечно, молодежь. Не удивительно, что
уже в 1920 г., обращаясь к подрастающему поколению, Ленин
настоятельно рекомендовал не выводить мораль из велений бога,
нравственного долга или каких-либо других «идеалистических и
полуидеалистических фраз, которые всегда сводятся тоже к тому,
что очень похоже на веление бога»10. Однако коммунистические
моральные нормы, по мнению Ленина, тоже имели незыблемую
основу — теорию классовой борьбы.

Эту ленинскую мысль развивали в 20-е гг. многие партийные
теоретики. Но в наиболее концентрированном выражении она
присутствовала у А. Б. Залкинда. Формулируя нормы коммунис-
тической морали, он использовал прямые заимствования из ре-
лигиозной сферы. Залкинд считал, что десять христианских за-
поведей — своеобразный теистический моральный кодекс —
вполне подходят для этических нужд социалистического государ-
ства, необходимо лишь изменить их классовую направленность11.

Религиозный характер нового мировоззрения нашел яркое
проявление и в том, что функции этического диктата, принадле-
жавшие до революции церкви, перешли в руки идеологических
структур, и прежде всего коммунистической партии и комсомола.
Следует отметить, что значительная часть населения страны в силу
патриархальности мировоззрения отождествляла идеалы христи-
анства и коммунизма. Они выдвигали нормализующие суждения,
предлагаемые населению как противоположность общечеловечес-
ким нормам морали. В ЗО-е гг. этот процесс активно нарастал.
Молодежные журналы пестрели статьями, громящими литерато-
ров, слишком либерально относившихся к «сомнительным обще-
человеческим чувствам»’2. Бойкие журналисты от комсомола со-
вершенно серьезно утверждали: «За последнее время мы поряд-
ком почистили список положительных моральных качеств челове-
ка. Мы выбросили такие понятия, как рыцарство, религиозность,
сентиментальность, угодничество, послушание, миролюбие. Мы
недолюбливаем безобидные понятия: застенчивость, робость, кро-
тость, а ведь недавно это были понятия высокой моральной про-
бы». Новый человек должен был обладать такими качествами, как
дисциплина, отвага, мужество, сила, упорство, настойчивость, уве-
ренность, бодрость'3. Но главное, он должен был уметь ненави-
деть.

Во второй половине 30-х гг. на фоне раздуваемой истерии
перманентно усиливающейся классовой борьбы «Комсомольская
правда» стала систематически публиковать статьи, посвященные
моральным нормам. В редакционном материале «Гуманность на-
шей молодежи» 20 сентября 1935 г. газета утверждала: «Партия
учит нашу молодежь не только любить, но и ненавидеть»14. В 1936 г.
на X съезде ВЛКСМ задача воспитания новой морали была вне-
сена в программу комсомола, где подчеркивалось, что «всей своей
работой ВЛКСМ воспитывает— людей, ненавидящих врагов рабо-
чего класса»’5. В 1938 г. непосредственно после процесса над
известными лидерами ВКП(б) «Комсомольская правда» вновь со-
чла необходимым в редакционной статье напомнить о том, что
«любовь к человеку должна сочетаться с ненавистью к врагу... а
выкорчевывание и истребление всех врагов народа и всего про-
грессивного человечества являются важнейшим принципом проле-
тарской морали и социалистического гуманизма»16.

В разряд морально-нравственных норм и добродетелей, таким
образом, возводилось чувство классовой ненависти. Именно на
этом чувстве произрастал социалистический фанатизм — свой-
ство, присущее людям, тяготеющим к мировоззренческим систе-
мам религиозного толка, разновидностью которых и стал в 20—
30-х гг. марксизм-ленинизм. В ментальности населения, особенно
молодого поколения, формировалось представление о счастье как
о результате мученичества, самоотречения во имя идей коммуниз-
ма и всеобщего блага, на фоне которого жизнь отдельного че-
ловека не имеет ни высокой цены, ни значительного смысла.
В 20-е гг. социалистический фанатизм был присущ сравнительно
небольшой части населения — в большинстве случаев молодым
партийным и комсомольским активистам, уже приобщенным к
«новой религии». Это отчетливо видно из сопоставления двух
дневников, принадлежавших молодым людям. Один из них, пол-
ностью опубликованный в книге педагога и психолога 20-х гг.
М. М. Рубинштейна, принадлежит девушке. Записи производились
в 1923—1924 гг., когда автору было 15—17 лет. К сожалению,
рукописный подлинник не сохранился. И все же ценность этого
материала неоспорима, тем более, что имеется возможность его
сравнения с дневником, обнаруженном в фонде Центрального
Государственного архива историко-политических документов и
принадлежащем одному из питерских комсомольских активистов
М. Тужилкину. Сопоставление двух дневников позволяет сделать
вывод о существенной разнице нормативных суждений рядовых
людей и политических функционеров даже не очень высокого
ранга. Девушка придает огромное значение собственным личным
переживаниям, через призму которых она рассматривает все яв-
ления жизни, даже общественно-политические события. Тужилкин
же не уделяет личным вопросам вообще никакого внимания. В оп-
ределенном смысле здесь сказываются и типичные различия днев-
никовых записей юношей и девушек". И все же принадлежность
к комсомолу как нормализующей организации, восприятие дей-
ствительности в контексте коммунистических идей явно отразились
на ментальных нормах молодого человека, в частности, на его
представлении о счастье. В девичьем дневнике встречаются фразы
о «чудной цели жизни — приносить пользу человечеству», что
характерно и для юношеского философствования, тем не менее
пути достижения этой цели не определены’8. Совершенно иную
картину представляет дневник комсомольского активиста. Для
Тужилкина счастье — это прежде всего борьба, а именно ликви-
дация Кронштадтского мятежа. Описывая свое состояние, автор
дневника подчеркивает: «А подъем какой! Но не ломкий, горячеч-
ный. А уверенное воодушевление, дающее ребятам на предпри-
ятиях столько энергии»'9. Твердое понятие о счастье как о соци-
альном противостоянии — эта норма могла быть свойственна
лишь людям, верящим в некие идеи.

Коммунизм в его упрощенном виде воспринимался как вознаг-
раждение за лишения, как обещание счастья через мученичество,
что характерно для религиозного уровня сознания20. Это запечат-
лелось в источниках личного происхождения, относящихся к пе-
риоду перехода от военного коммунизма к НЭПу. Идея смерти за
светлое будущее преподносится как моральная норма. Правда, это
характерно пока для коммунистов и комсомольцев. В коллектив-
ных письмах комсомольских организаций можно нередко встре-
тить такие слова: «Мы клянемся, что отдадим свои силы на ал-
тарь революции, смело заявляем, что молодая гвардия на трудо-
вом фронте погибнет, но не отступит ни шагу»*1. Текст относит-
ся к осени 1922 г. Элементы социалистического фанатизма про-
никали и в индивидуальное сознание. Свидетельством того может
служить письмо учащегося ФЗУ, присланное Ленину в начале
1923 г.: «Я обещаю Вам отдать жизнь, свои дни святой борьбе
за слабых. Я учусь для того, чтобы во всеоружии идти на эту
борьбу... Красная рабочая молодежь... не пожалеет сил и скорее
погибнет вся, чем допустит гнет капитала»22.

Особенно активно властные и идеологические структуры ста-
ли навязывать населению в качестве нормы представление о сча-
стье как о жертвовании в конце 20-х гг. при переходе к форси-
рованной индустриализации и насильственной коллективизации.
Энтузиазм 30-х гг. был скорее результатом слепой веры в соци-
ализм, чем понимания его смысла. Увеличение прослойки фана-
тически верящих в социализм людей в 30-е гг. объяснялось раз-
растанием в городской среде выходцев из крестьян, массовое
сознание которых отличалось более высоким уровнем религиоз-
ности. В 1935 г. «Комсомольская правда» предложила ответить на
вопрос «Мой самый счастливый день» большой группе молодых
рабочих, среди которых было много ленинградцев. Более трети
опрашиваемых представляли себе счастье как труд на благо со-
циализма и как активную политическую жизнь. Именно так, скорее
всего, можно истолковать ответы: «Самый счастливый день —
вступление в ВЛКСМ, встреча со знатными людьми, избрание в
райсовет, пуск завода». Большинство же молодых людей были
ориентированы на достаточно привычные для человека формы
счастья — «приобретение велосипеда», «рождение сына», «же-
нитьба»23- Эти простые людские радости хотя и не клеймились
властными и идеологическими структурами в 30-е гг. как некая
нравственная аномалия, но подавались как результат усилий и
заслуг социалистической системы. Газета писала- «Покупка кос-
тюма за 180 рублей рабочим человеком возможна лишь в совет-
ской стране»2,1. Более нормальным казались такие представления
О счастье, как «участие в стахановском движении» и «разоблаче-
ние классового врага». Об этом свидетельствовали данные газет-
ного опроса, проведенного через год — в январе 1936 г.25

Внешне советские люди казались вполне счастливыми в
30-е гг. Три крупнейших писателя, побывавших в СССР в одно и
то же время, — Р. Роллан, А. Жид и Л. Фейхтвангер отмечали,
что советская молодежь источает «силу, радость и великую на-
дежду», что «русский народ кажется счастливым... ни в какой
стране, кроме СССР, народ на улице... не выглядит таким радост-
ным и улыбающимся», что юность страны Советов «распрост-
раняет вокруг себя заражающее чувство силы и счастья»26. Офи-
циальной нормой стало считаться служение общественным иде-
алам социализма и забвение личных интересов. Трудно сказать,
насколько прочно укоренилось это представление в ментальнос-
ти населения, но оно явно присутствовало во властных дискур-
сах и мало чем отличалось от религиозного толкования понятия
счастья.

Религиозно-культовый характер новых нравственных норм на-
шел выражение и в специфике статуса личности в ментальности
российского населения 20—30-х гг. Система марксистского ми-
росозерцания приобретала в советской стране вид некой новой
религии явно авторитарного характера, дающей человеку чувство
защищенности посредством повиновения сильной власти и лик-
видации личной независимости27. Оценка значимости человека
является яркой характеристикой развития общества. Как справед-
ливо отмечала известный польский социолог и философ М. Ос-
совская, «нельзя понять какую-либо культуру, не зная какие (лич-
ностные. — Н. Л.) образцы лежат в основе ее социально-воспи-
тательной деятельности»28.

Вопрос о том, какая личность считалась образцом и одновре-
менно нормой для предреволюционного российского общества,
практически не исследован. Известно лишь, что по данным опроса
1913 г. среди крестьянских детей были популярны А. Пушкин,
М. Ломоносов, А. Суворов, Александр I, Александр II, Сергий Ра-
донежский, Дмитрий Донской, Александр Невский29. В связи с
этим априорно можно сказать, что царское правительство, опира-
ясь на религиозную идеологию православия, стремилось сфор-
мировать у населения представление о порядочном, богобоязнен-
ном, преданном царю и отечеству и понимающем свою ничтож-
ность и суетность человеке. В качестве же личностного образца.
вероятно, могли быть предложены святые и великомученики, чле-
ны правящей династии, государственные деятели и военачальники.
Такова была официальная норма. Однако, учитывая нарастающий
религиозный индифферентизм общества, можно предположить,
что святые угодники, царь и его приближенные не пользовались
популярностью. И все же это не означает, что на ментальном уров-
не не существовало потребности в личностных ориентирах.

В России накануне революции практически отсутствовали бур-
жуазно-демократические представления о свободе индивидуума,
и, напротив, были широко распространены почти феодальные
взгляды на значимость великой личности в судьбах государства.
Именно поэтому религиозное по сути и формально освобожденное
революцией от старых норм массовое сознание населения было
готово к безоговорочному усвоению личностных стереотипов, ко-
торые предлагались нормализующими суждениями новой власти.

В иерархии эталонов человека первое место в начале 20-х гг.
было отведено Ленину. Он был обожествлен на уровне бытовых
представлений. Н. Тумаркин считает, что в культ Ленина имел
одновременно фольклорные и религиозные корни30. Определен-
ным доказательством этого может служить выборочный анализ пи-
сем молодых людей к Ленину. В сборнике «Сердцем и именем»
опубликовано 247 писем за 1921—1924 гг.3’ Практически все они
наполнены религиозно-культовой фразеологией. Традиционным
обращением к адресату были следующие слова: «дорогой наш
учитель», «вождь Великой пролетарской революции», «учитель
народов», «великий кормчий», «великий вождь пролетариата»,
«светоч и начинатель революции», «светоч нашего светлого бу-
дущего», «наша путеводная звезда». Лишь в 5 из 247 опублико-
ванных в сборнике материалов встречаются обращения «дорогой
дядя Ленин», «дорогой дедушка», «старший брат», «наиболее
близкий партийный отец». Частыми в письмах были и такие обо-
роты: «мы дети коммунистического рая», «да будет Вам благосло-
вение всей страны», «молю Вас ради всего святого», «воздадим
же славу Ленину».

Действительно, многие деяния Ленина воспринимались, в осо-
бенности молодыми людьми, как действия чуть ли не личности
божественного происхождения. Показательными являются издан-
ные в 1926 г. воспоминания Н. Н. Воронцовой, подавальщицы
столовой СНК. Она подчеркивала, что до личной встречи с Ле-
ниным «большевиков считала за антихристов, а Владимира Ильича
за главного из них». Контакт с главой государства резко изме-
нил позицию девушки — «...решила, что он святой, и, бывало,
пойду на улицу, так заверну в часовню и поставлю свечку»32. Ин-
версия патологии и нормы на ментальном уровне здесь очевидна.

Особенно ярко культово-религиозные мотивы в отношении к
Ленину проявились после его смерти. В многочисленных личных
и коллективных письмах совершенно искренне употреблялись тер-
мины клерикального духа: «Мы... лишились великого борца, но
его заветы для молодых коммунаров будут святы и непоколеби-
мы»; «Ленинградский комитет РКСМ призывает... дать клятву над
гробом Владимира Ильича»33. В порыве почти религиозного экс-
таза комсомолец ленинградского Пролетарского завода писал в
апреле 1924 г. в «Смену»: «Нельзя ли слово „здравствуй” в на-
шей жизни заменить словом „ленинствуй"»34.

В 30-е гг. образ Ленина был также наполнен теистическим
содержанием. Но эта норма носила сугубо официальный харак-
тер. На ментальном уровне Ленин, хотя и превращенный в ико-
ну, все же оттеснялся И. В. Сталиным. Однако в экстренных слу-
чаях идеологические структуры в нормализующих суждениях при-
бегали к почти божественному авторитету создателя советского
государства. В разгар первой пятилетки, например, когда стало
ясно, что задуманные темпы экономического развития нереальны,
журнал «Смена» обратился к читателям со следующим призывом:
«Именем Ленина спрашиваем тебя, что ты сделал для ликвидации
прорыва?»- Далее клеймились «шкурники, лодыри, рвачи», об-
рушивалась «буря пролетарского гнева на оппортунистов, панике-
ров, нытиков»35. Ленин превращался в почитаемое, но довольно
отдаленное божество, что-то типа Бога-отца. Конечно, его «боже-
ственную» честь по-прежнему полагалось защищать от посяга-
тельств. В 1937 г. один из ленинградских комсомольцев был ис-
ключен из рядов ВЛКСМ, как сформулировала контрольная ко-
миссия обкома, «за нецензурное ругательство в адрес портрета
Ленина, случайно упавшего на него»36. Но в целом в 30-е гг.
образ Ленина уже не являлся единственным личностным ориен-
тиром. Во всяком случае, проведенный в ноябре 1937 г. «Комсо-
мольской правдой» опрос показал, что Ленин отсутствует в чис-
ле личностей, которым хотели бы подражать молодые люди.

К этому времени круг «идеальных типов» из числа политичес-
ких деятелей сузился до предела. Развернувшаяся внутрипартийная
борьба уже в середине 20-х гг. открыла период резкого низвер-
жения личностей и личностных образцов. Одним из первых по-
верженных апостолов стал Л. Д. Троцкий — весьма авторитетный
партийный лидер. Он был популярен в среде наиболее культур-
ной части молодежи — студенчества. Хорошо знали его и в
Красной армии, в политическом уставе которой в 1923 г. было
записано, что «Троцкий — единственный организатор обороны
социалистического отечества»37. Однако Троцкому не удалось ук-
репить свой культ в сознании населения. Он был обвинен в на-
падках на учение Ленина. Это, по меркам клерикализированного
сознания масс, имело святотатственный характер. Ведь параллель-
но с обожествлением личности Ленина проходил и процесс кано-
низации его учения. Молодежь в большинстве своем восприни-
мала произведения создателя советского государства как некое
священное писание, которое нельзя подвергать сомнению. В вер-
ности этому учению многие клялись в траурные дни смерти Ле-
нина. Уже 30 января 1924 г. собрание молодежи Балтийского
завода, например, приняло после доклада «Ленин и молодежь»
резолюцию, где были следующие слова: «Спи спокойно, Ильич,
мы не на шаг (так в источнике. — Н. Л.) не отступим от твоего
учения»38.

Позднее, в период партийной дискуссии 1924 г. большинство
коммунистов и комсомольцев высказались против Троцкого имен-
но потому, что он «извратил учение Ленина». Собрание комсо-
мольцев Московско-Нарвского района приняло во многом знако-
вую резолюцию в феврале 1925 г.: «Наши некоторые товарищи
еще питают кое-какие симпатии к т. Троцкому. Это понятно: за
годы гражданской войны молодежь видела в Троцком главу на-
шей армии, но сейчас она поняла, к кому она питала такие го-
рячие симпатии и кто хочет подменить учение Ленина своим уче-
нием — троцкизмом — то, конечно, и эта небольшая часть пе-
рестала верить и идти по ложному учению Троцкого» (Курсив
мой. — Н. Л.)39. Резолюция носит ярко выраженные элементы
религиозно-культового отношения к учению Ленина и к попыткам
его вольной интерпретации.

Этими же мотивами руководствовались многие молодые люди
в период борьбы с «новой оппозицией», когда развернулась дис-
кредитация Г. Е. Зиновьева как образца для личностного подра-
жания. В первой половине 20-х гг. он был очень популярен имен-
но в Ленинграде. Он участвовал в вечерах «спайки» с комсомоль-
цами, руководил семинаром комсоргов крупнейших промышлен-
ных предприятий города40. Популярны были и сочинения Зино-
вьева, они пропагандировались в комсомольской печати. Так, в
заметке «Десять дней, которые должен прочесть комсомолец»,
опубликованной в «Смене» в сентябре 1924 г., рекомендовалось про-
честь одно произведение Ленина и четыре брошюры Зиновьева4. Не
удивительно, что у ленинградской молодежи к середине 20-х гг.
сложился четкий стереотип отношения к Зиновьеву — «Зиновь-
ев — наш вождь, наш учитель», «старый коммунист, он вместе
с Лениным работал»42. Этот стереотип свидетельствовал о стрем-
лении к персонификации идеи коммунизма как об устойчивой
ментальной советской норме.

В ходе начавшейся дискуссии 1924—1925 гг., как известно,
верхушка ленинградской партийной и комсомольской организации
выступила с поддержкой Зиновьева. Однако перелом в настрое-
нии партийно-комсомольской массы произошел очень быстро —
в течение месяца. Ленинградцы, еще в декабре 1925 г. поддержи-
вавшие Зиновьева, уже в январе 1926 г. осудили «новую оппози-
цию» и солидаризировались с решениями ЦК ВКП(б) и XIV съез-
да партии43. Причиной столь резкой перемены настроения явля-
лись религиозно-культовые представления населения о сути по-
литической борьбы. Оппозиционеры в документах ЦК ВКП(б) и
ВЛКСМ были представлены прежде всего как люди, пытающие-
ся «исправить» и «углубить» Ленина. В нормативных же сужде-
ниях комсомола, в частности, в резолюции декабрьского плену-
ма, «всякое, хотя бы малейшее отступление... от точного смыс-
ла того, чему учит Ленин, грозит величайшей опасностью»44. Этим
же духом были проникнуты и решения XIV съезда партии и в осо-
бенности заключительное слово Сталина по политическому отчету
ЦК45. Обвинения в попытке как-то пересмотреть ленинское учение
было вполне достаточно, чтобы многие сразу отшатнулись от тех,
кого недавно считали своими учителями. Большинство и комсо-
мольцев, и партийцев, участвовавших в дискуссиях, совершенно
не разбирались в сути теоретических споров. Так, выступавший в
марте 1926 г. на собрании, посвященном XIV съезду ВКП(б), ком-
сомолец «Красного треугольника» сказал: «На нас указывают, что
мы все не можем разобраться в решениях съезда. Да, мы нитак
грамотные, чтобы разобраться в один день. Да, мы до сих пор
уважали Зиновьева, пока он поступал правильно, по-ленински, а
если он ведет ни туда, куда надо, то комсомол за ним не пой-
дет»46 (сохранена орфография источника).
Руководители «новой оппозиции», как и Троцкий, стали вос-
приниматься как осквернители идеи ленинизма и разрушители
единства партийных рядов. Этого оказалось вполне достаточно,
чтобы быть полностью скомпрометированной личностью, своеоб-
разным личностным отклонением. Нормой, достойной подража-
ния, мог быть человек, защитивший учение Ленина. Таким чело-
веком в представлении молодежи в 30-е гг. и стал И. В. Сталин.
Он обрел статус истинного и верного ученика Ленина, отстоявшего
ленинское учение и очистившего его от еретических толкований.
Нормой стало и обожествление личности Сталина, что происхо-
дило на фоне формирования системы личностных антиобраз-
цов — аномальных личностей. Этот прием весьма характерен для
авторитарных религий. В качестве девиантов в нормализующих
суждениях идеологических структур выступали представители оп-
позиции, и прежде всего Троцкий.

Все политические процессы 1936—1937 гг. были привязаны
их организаторами к личности «демона революции». Всем оппо-
зиционерам инкриминировалось членство именно в троцкистских
организациях или прямая связь с изгнанным из СССР бывшим со-
ратником Ленина и приписывались самые страшные преступления.
Имя Троцкого для поколения 30-х гг. стало символом черных сил,
мешающих строительству социализма. Эти нормализующие суж-
дения укоренялись на ментальном уровне, о чем свидетельству-
ют не только письма в прессу, но и данные секретных сводок
НКВД.

Молодые люди быстро усваивали нормы отношения к «вра-
гам народа». На комсомольских собраниях, по аналогии с лекси-
кой, предложенной А. Вышинским и М. Кольцовым, в адрес лю-
дей, еще недавно управлявших страной, звучали ругательства и
прямые угрозы. Молодой рабочий завода «Красный октябрь» в
1937 г., обсуждая в курилке материалы очередного политического
судилища, заявил: «Что за либерализм у нашего правительства,
надо послать человек десять коммунистов за границу и убить Троц-
кого!»47. Группа молодых путиловцев в это же время интересова-
лась: «Будут ли вылавливать всех троцкистов? И что с ними бу-
дут делать: расстреливать или сажать?»48. Ненависть рождала
страх. Люди невольно искали защиты и покровительства у выс-
шего существа, которому несвойственны ошибки и сомнения.
Таким существом становился Сталин. Опрос, проведенный «Ком-
сомольской правдой» в ноябре 1937 г., показал, что подавляющее
большинство респондентов считали Сталина идеалом для подра-
жания, так как «у него слова не расходятся с делом»49.

Страх был наилучшей почвой для процветания культа Стали-
на, ставшего нормой для советской ментальности. Однако норма
эта носила явно патологический с общечеловеческой точки зре-
ния характер. Она выросла на основе «новой религии», в роли
которой выступил искаженный и поданный в катекизисно упро-
щенной форме марксизм. Данная идеологическая система не име-
ла ничего общего с научным мировоззрением. Однако ее безраз-
дельное господство не позволяло развиваться традиционным об-
щечеловеческим взглядам на мораль и нравственность, восходя-
щим к православно-христианским нормам. Одновременно на по-
чве «новой религии» произрастал фанатизм социалистического ха-
рактера, в норму превращалась привычка к слепому повиновению,
отсутствие навыков самостоятельного мышления, особая склон-
ность к суггестии. Все это тормозило превращение русского пат-
риархального человека в человека индустриального, открытого
для демократических преобразований.

Примечания

1 Фромм Э. Сумерки богов. М., 1989. С. 160.

1 Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 9.

1 Товарищ комсомол. Т.!. М., 1969. С. 89.

4 ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 3-а. Л. 164; Воинствующее безбожие в
СССР за 15 лет. М., 1932. С. 305.

5 ЦГА ИПД. Ф. К-156. Ол. 1. Д. 5. Л. 3.

6 Известия ЦК ВЛКСМ. 1927. № 18. С. 10.

' Подробнее см.: Миронец Н. И. Песня в комсомольском строю.
С. 120,163.

8 Антирелигиозный песенник. М., 1925. С. 24—25.

9 Маяковский В. В. Поли. собр. соч.: В 13 т. Т. 5. М., 1957. С. 28.

“ Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 41. С. 309.

11 Подробнее см.: Залкинд А. Б. Революция и молодежь. М., 1925.

11 Смена. 1931. № 34—35. С. 13.

13 Смена. 1934. № 4. С. 21.

14 Комсомольская правда. 1935. 20 сентября.

15 Товарищ комсомол. Т. I. М., 1969. С. 529.

16 Комсомольская правда. 1938. 14 июля.

” Подробнее см.: Лебина Н. Б. Источники изучения социальной
психологии рабочей молодежи 20—30-х гг. // Вспомогательные ис-
торические дисциплины. Т. XXII. Л.. 1991. С. 87—100.
18 Рубинштейн М. М. Юность по дневникам и автобиографическим
записям. М.» 1928. С. 210.

15 ЦГА ИПД. Ф. К-601. Оп. 1. Д. 626. Л. 8.

20 Подробнее см.: Носович В. И. Психология страдания в христи-
анстве // Вопросы научного атеизма. Вып. П. М., 1971. С. 174, 175.

21 Письма трудящихся к В. И. Ленину. М., 1960. С. 374.

22 Сердцем и именем: Письма молодежи к В. И. Ленину. М., 1969. С.
189.

23 Комсомольская правда. 1935. 1 января.

24 Там же.

25 Комсомольская правда. 1936. 2 февраля.

24 Роллан Р. Собр. соч.: В 14 т. Т. 13. М., 1958. С. 396; Звезда.
1989. № 8. С. 158; Фейхтвангер Л. Москва, 1937: Отчет о поездке для
моих друзей. М„ 1937. С. 21.

27 Фромм Э. Психоанализ и религия // Сумерки богов. М-, 1989.
С. 167.

28 Оссовская М. Рыцарь и буржу: Исследование по истории мора-
ли. М., 1987. С. 33.

29 Рыбников Н. Крестьянский ребенок. М., 1930. С. 60, 61.

30 ТитагНп П. Ьетп Ьуез: ТНе Бегал СиИ ш 8оч!е1 Кив81а. СатЬлдде,
1983.

31 Сердцем и именем: Письма молодежи к В. И. Ленину. М„ 1969.
С. 103—304.

32 Воронцова Н. Н. Мои воспоминания о Ленине // Красная нива,
1926. № 10. С. 8.

33 У великой могилы. М„ 1924. С. 596, 612.

34 Смена. 1924. 5 апреля.

» Смена. 1930. № 25. С. 3.

36 ЦГА ИПД. Ф. К-881. Оп. 10. Д. 205. Л. 25.

33 Цит. по: Борьба партии против троцкизма в послеоктябрьский
период. М-, 1969. С. 118.

38 ЦГА ИПД. Ф. К-157. Оп. 1. Д. 2. Л. 2.

39 Смена. 1925. 8 февраля.

40 Иванов В. М. Из истории борьбы партии против «левого» оп-
портунизма. Л., 1965. С. 45.; Ацаркин А. Н.» Галкова Д. Н. Комсомол
в борьбе с троцкизмом (1923—1927 гг.). М.. 1985. С. 90.

41 Смена. 1924. № 18. С. 24.

42 ЦГА ИПД. Ф. К-156. Оп. 1-а. Д. 9. Л. 34.; Ф. 4000. Оп. 6. Д. 425.
Л. 12.

43 Подробнее см.: Лебина Н. Б. Рабочая молодежь Ленинграда:
труд и социальный облик (1921—1925 гг.). Л., 1982. С. 88—90.

44 Товарищ комосомол. Т. 1. М., 1969. С. 205.

48 Сталин И. В. Собр. соч.: В 13 т. Т. 7. С. 353—391.

48 ЦГА ИПД. Ф. К.-156. Оп. 1. Д. 9. Л. 34.

" ЦГА ИПД. Ф. К-881. Оп. 10. Д. 190. Л. 13.

48 Там же. Л. 6.

45 Комсомольская правда. 1937. 7 ноября.
§3. Коммуна

Г. Уэллс называл В. И. Ленина «кремлевским мечтателем».
Однако мечтательность была свойственна не только одному со-
здателю советского государства. Большинство современных запад-
ных исследователей считают, что грандиозные утопические идеи
пронизывали все деяния большевиков.

Наибольшей глобальностью среди утопических проектов отли-
чалась идея о коренной переделке человека. Для этого в стране
советов использовались самые разнообразные средства, вплоть до
психоанализа, с помощью которого удалось создать по сути дела
систему зомбирования всего общества. «Новый массовый чело-
век» должен был составить основную опору советского режима.
Самым подходящим «материалом» для создания такого человека
теоретики марксизма и лидеры русской революции считали ра-
бочих. Они неоднократно отмечали наличие у представителей про-
летариата особого классового инстинкта, чутья, предвидения, то
есть бессознательного, которое лишь нужно пробудить и напра-
вить в должное русло, сделав адекватным целям революции. Для
достижения этой цели большевики намеревались использовать
усилия психоаналитиков, раздувая чувство рабочей гордости, а вы-
ражаясь психоаналитическим языком — «классовое нарциссичес-
кое самоутверждение». Не последнюю роль должна была сыграть
и коллективизация быта, что могло помочь преодолению индиви-
дуалистических инстинктов. Известно, что одним из постулатов
социалистической утопии являлось создание фаланстеров — до-
мов-коммун. Здесь представлялось возможным приучить людей к
коллективизму, освободить от тягот домашнего труда, от семейных
уз и вообще от всего мелкого и частного, что могло затормозить
процесс формирования «нового человека». Вообще на русской
почве уже был довольно печальный опыт создания «фалансте-
ра» — некоего совместного жилья будущего. Эту идею попытались
осуществить революционеры-разночинцы в 60—70-е гг. XIX в.

В 1863 г. в Петербурге была образована так называемая Зна-
менская коммуна. Слухи о ней за короткое время распространи-
лись не только в столице, но и в провинции Российской импе-
рии. С. В. Ковалевская писала в воспоминаниях детства: «Главным
пугалом родителей и наставников в палибинском околотке была
какая-то мифическая коммуна, которая, по слухам, завелась где-
то в Петербурге. В ней, так, по крайней мере, уверяли — вер-
бовали всех молодых девушек, желающих покинуть родительский
дом. Молодые люди жили в ней при полнейшем коммунизме.
Прислуги в ней не полагалось, и благороднейшие девицы-дворян-
ки собственноручно мыли полы и чистили самовары»'-

Что-то в слухах было правдой, что-то выдумкой, но неблаго-
устроенность быта, попытки уравнять расходы и потребности всех
членов привели к тому, что первый русский фаланстер, по выра-
жению А. Герцена, превратился в казарму отчаянья человечества.
Уже в конце XIX в. многим стало ясно, что освободить человека
от притупляющих занятий по дому можно и вполне буржуазными
способами: развертыванием сеги общественных прачечных, поши-
вочных мастерских, специальных магазинов, системы общественного
питания, а вовсе не путем совместного жилья и поочередной стирки
ограниченного количества постельных принадлежностей и белья.
Но большевики решили возродить русский фаланстер. В черновом
наброске проекта «О реквизировании квартир богатых для облег-
чения нужд бедных» Ленин высказал идеи о принципиальной не-
возможности и ненужности обладания каждым человеком отдель-
ным жильем, даже в виде отдельной комнаты.

Следует заметить, что к 1917 г. в России в целом и, конечно,
в первую очередь в Петербурге имелись формы жилья, которые
с определенной долей натяжки можно рассматривать как дома-
коммуны. Это рабочие казармы. Личное имущество здесь носи-
ло весьма примитивный характер, стиль повседневной жизни так-
же был лишен элементов приватности. Однако в российской мен-
тальности казарма никогда не ассоциировалась с домом в широ-
ком смысле этого слова. Она рассматривалась как аномалия, не-
кий переходный тип жилища, пристанище наименее квалифици-
рованной и наименее обеспеченной части пролетариата. Люди, ока-
завшиеся здесь, стремились любыми способами обрести более ин-
дивидуализированное жилье. Но сделать это в условиях больших
городов было непросто, и поэтому в предреволюционной России
почти 60% рабочих вынуждены были ютиться в казармах.

Социал-демократы, втягивая пролетарские массы в революци-
онную борьбу, обычно указывали на их бедственное жилищное
положение как одну из жесточайших форм эксплуатации. По ло-
гике вещей, после свершения социальной революции самая обез-
доленная часть горожан, жившая в рабочих казармах, ожидала
улучшения своего быта. Предложить рабочим попросту перемес-
титься из одной казармы в другую, даже имеющую заграничное
название «фаланстер», означало для большевистской власти с
первых же дней утратить часть социальной опоры революции.
Победивший класс решено было наделить весьма существенным
знаком господства — квартирой. Жителей рабочих казарм начали
переселять в квартиры буржуазии и интеллигенции.

Первые мероприятия жилищной политики большевиков, таким
образом, не соответствовали теории социализма. Однако «квартир-
ный передел» 1918—1920 гг. не означал, что идея фаланстеров
совершенно чужда русским коммунистам. Для себя большевистс-
кая верхушка, по меткому выражению американского историка
Р. Стайтза, создала «социализм в одном здании» уже в это вре-
мя. В Петрограде в бывших самых крупных и благоустроенных
гостиницах функционировали так называемые Дома Советов. Они,
как можно сделать вывод из письма отделения Управления дома-
ми и отелями при Петроградском совете, даже в 1921 г. выполняли
вполне определенные бытовые функции, чего абсолютно невозмож-
но предположить из названия. «Дома Советов, — подчеркивалось
в письме, — имеют структуру общежитий с отдельными комната-
ми и общей столовой и общими кухнями и предназначены исклю-
чительно для постоянного проживания советских служащих по ор-
дерам, выдаваемым из Отдела Управления Домами и Отелями»2.

Администрация Домов Совета брала на себя заботу о питании,
бытовом обслуживании, даже досуге жильцов. Этому придавалось
большое значение. Не случайно в записках с просьбой предоставить
тому или иному человеку право жить в «Астории» и «Европейской»
можно было встретить такие формулировки: «Прошу поместить в
1 Доме Совета врача тов. А. Гибина. Тов. Гибки очень ценный ра-
ботник... и сбережение его труда от мелких домашних хлопот по
хозяйству даст ему возможность отдать еще больше сил советской
и партийной работе»3. Но такие возможности предоставлялись не-
многим «совслужащим». «Советские фаланстеры» были строго ран-
жированы. Во 2-м петроградском Доме Совета, располагавшемся в
«Европейской» гостинице, согласно специально утвержденному по-
ложению, имели «право проживать только следующие лица: 1. Чле-
ны ВЦИК. 2,Члены ЦК РКП. 3. Члены Губкома РКП. 4. Члены Обл.
бюро ЦК РКП. 5. Члены Губисполкома. 6. Заведующие отделами
Губисполкома и их заместители. 7. Члены коллегий отделов Губис-
полкомов». 42 комнаты по положению предоставлялись сотрудни-
кам ВЧК и ПВО, по 5 комнат — райкомам РКП{6), райсоветам и ко-
мандировочным высоких рангов. Любопытно примечание к положе-
нию: «При наличии свободных комнат допускаются ответственные
работники с партийным стажем не позднее 1918 г.»4

Для советских и партийных работников, не обладавших дли-
тельным партстажем и не занимавших большие должности, соци-
ализм создавался в более скромных условиях. Для иих предназ-
начались Отели Советов, имевшие структуру общежитий комнат-
ной системы с общими кухнями. В Петрограде, например, в годы
гражданской войны такие отели размещались в многочисленных
бывших второсортных гостиницах, в так называемых «номерах».
Один из таких отелей, по воспоминаниям писателя Л- Никулина и
художника Ю. Анненкова, был детищем известного в “оды граж-
данской войны в среде петроградской интеллигенции большеви-
ка Б. Г. Каплуна. Жизнь в отеле, как отмечали Никулин и Аннен-
ков, шла по особому расписанию: «Днем дом вымирал, почти все
его обитатели приходили только на ночлег. В пятом этаже жил
одержимый поэт Василий Князев, в первом — тишайший Реми-
зов. В третьем — тихая, задумчивая девушка-следователь уголов-
ного розыска. По этажам странствовали полуночники в поисках
споров, чаю с клюквой и в лучшем случае картофеля—»5.

Быт этих отелей был не слишком комфортабельным. Об этом
свидетельствует протокол осмотра дома № 6 по Большой Мор-
ской улице, где до 1917 г. находилась гостиница «Франция», про-
веденного 15 июля 1921 г. комиссией представителей Отдела Уп-
равления домами и отелями Петросовета: «Дом имеет 4 этажа. Во-
допровод во всем доме не действует. 4 этаж сравнительно чис-
тый в этом доме, но уже и в этом этаже в углу коридора устро-
ены кучи мусора. Уборные не действуют. Большинство из них за-
гажены. Полы в некоторых комнатах поломаны, очевидно, на топ-
ливо. Стеклянный пол в коридоре во многих местах с разбиты-
ми стеклами и представляет опасность провала. Чем ниже спус-
каться, тем этажи представляют картину разрушения и антисани-
тарного состояния все мрачнее и мрачнее. Все до нельзя загажено
и полы поломаны. Загажены также и пустующие комнаты. Самый
же нижний, 1 этаж и подвал представляют сплошную клоаку. На
дворе, также на крышах дровяных построек и на подоконниках
дома заметны следы выливания через окно нечистот и выбрасы-
ваемых экскрементов, все тут же остается и разлагается. Мусор-
ные ямы и люки переполнены. Общее впечатление такое, что весь
дом представляет вредную клоаку, жильцы этого дома должны
быть безотлагательно выселены, немедленно надлежит принять
энергичные меры и привести этот дом в удовлетворительное са-
нитарное состояние»6.

И все же даже в этих убогих жилищах часть забот о быте вла-
сти брали на себя. Некое подобие коллективного жилья являли
собой в 1918—1922 гг. петроградский Дом Литераторов на Бас-
сейной улице, а также Дом Искусств на Мойке. Здесь в 1818 г.
поселился, например, Н. С. Гумилев. К этому времени, по воспоми-
наниям Анненкова, Дом Искусств приютил «уже Акима Волынского,
Мармету Шагинян, М. Слонимского, иногда — зимой — С. Нель-
дихена, скрывавшегося там от холода, В. Шкловского и некоторых
представителей литературного мира»’. Здесь можно было и ото-
греться, получить хотя и скудный, но горячий обед, и пообщать-
ся с людьми как приятными, так и полезными, принадлежащими
к «сильным мира сего». Рабочие же, запертые в пустых холодных,
бывших богатых квартирах, оказались лишены всего этого. Дом
Искусств, по меткому замечанию автора блестящей и язвительной
книги «Другой Петербург», «...был первым опытом перевоспитания
интеллигенции путем подкормки»8. Немногочисленные и сугубо
элитарные коммунистические фаланстеры на самом деле помога-
ли советской бюрократии и приближенной к ним части интелли-
генции выжить в экстремальных условиях. Всего летом 1921 г. в
Домах и Отелях Петросовета постоянно проживало 800 чел.®

Конечно, лучше всего был обставлен быт в 1-м Доме Совета,
находившемся в гостинице «Астория». Многие жившие там круп-
ные партийные и советские работники занимали весьма обшир-
ные апартаменты. Г. Е. Зиновьев, окончательно поселившийся в
«Астории» в сентябре 1920 г., занимал сразу 5 комнат на втором
этаже. Здесь же в двух номерах разместилась его бывшая жена
3. И. Лилина с десятилетним сыном. Выше этажом в трех номе-
рах жили дочери Л. Д. Троцкого Зинаида и Нина Бронштейн’0.
Лицам, занимавшим более низкие ступени советской номенклатур-
ной лестницы, полагались и более скромные жилищные условия.
Так, помощник Зиновьева по Петросовету А. Е. Васильев имел
всего три комнаты, а секретарь Петросовета Н. П. Комаров —
одну. Но, несмотря на определенную долю неравенства, даже
после окончания гражданской войны люди, возглавлявшие власт-
ные и идеологические структуры города, вовсе не рвались сра-
зу переселиться в индивидуальные квартиры. Не случайно в До-
мах и Отелях Совета устраивались периодические чистки жильцов.

В Питере постояльцы начали покидать Дома и Отели Совета
лишь в конце 1922 — начале 1923 г. К этому времени проживание
в индивидуальной квартире становилось признаком принадлежно-
сти или к партийно-советской верхушке, или к представителям
новой нэпманской буржуазии. Дома-коммуны не превратились в
норму повседневной жизни горожан. Идея коллективизации до-
машнего хозяйства была на время забыта. Она оказалось ненуж-
ной номенклатуре, уже вполне справившейся с военно-коммуни-
стическими трудностями быта, и не совсем созвучной НЭПу со
свойственными ему плюрализмом и идеей самообеспечения.

Какое-то время пытался внедрять русские фаланстеры в моло-
дежный быт комсомол. В октябре 1920 г. III съезд РКСМ предло-
жил «...в целях рационального улучшения положения подростков-
одиночек и вообще рабочей молодежи в жилищном отношении»
провести «государственное декретирование домов-коммун рабочей
молодежи»". В августе вопрос об организации домов-коммун для
рабочей молодежи рассматривался Центральной комиссией по улуч-
шению быта рабочих и был решен положитегъно. А немного позже,
в сентябре 1921 г., IV съезд РКСМ счел необходимым отметить в
программе, что дома-коммуны способствуют социалистическому
воспитанию рабочей молодежи, так как освобождают ее «...из-под
разлагающего влияния улицы, мелкобуржуазных настроений семьи,
тяжелых материальных условий... домашнего существования»12.

Первые молодежные коммуны стали появляться в центральном
промышленном районе России. В Москве, например, уже в
1923 г. в них проживало более 40% молодых рабочих. Но не
стоит думать, что для коммунаров строились специальные дома.
Они существовали лишь в проектах и мечтах. В реальных же ком-
мунах быт обустраивался весьма аскетичным образом. В большин-
стве случаев молодые люди организовывали общее жилье в ста-
рых фабричных казармах, объединяясь вместе для преодоления
материальных трудностей. Именно так поступили в 1923 г. десять
девушек текстильщиц из Иваново-Вознесенска. Они образовали
в одной из комнат фабричного барака коммуну «Ленинский за-
кал». Посуды у коммунарок практически не было: ели из общей
миски. Одежду обобществили — одни туфли носили по очере-
ди. Коммунистическим в этом нищенском существовании был
лишь портрет Троцкого — поборника борьбы за новый быт.

В небольшие коммуны по собственной инициативе объединялись
студенты и рабфаковцы, вынужденные жить в общежитиях при выс-
ших учебных заведениях. Надо сказать, что первые студенческие
общежития появились в начале 90-х гг. XIX в. Но это могли позво-
лить себе только престижные вузы типа Политехнического и Путей-
ского институтов, Общежитие последнего размещалось наЗабалкан-
ском (ныне Московском) проспекте в двухфлигельном здании. В под-
вале размещалась система парового отопления и водоснабжения,
жилища для служащих. В первом этаже вестибюль, общая столовая,
комната для гостей. Во втором —квартиры начальства, в третьем —
47 комнат, рассчитанных на 1 чел. Площадь комнаты достигала 3,5
кв. сажени. Меблировку составляли письменный стол, кровать, три
стула, шкаф, умывальник, вешалка.

Ничего подобного в общежитиях 20-х гг. XX в. не наблюдалось.
Весьма живописно выглядела знаменитая Мьпня — в советское вре-
мя прибежище несколько поколений студентов-гуманитаров Универ-
ситета. Бывшая рабфаковка А. И. Ростикова, приехавшая в Петрог-
рад в 1921 г,, вспоминала: «После недолгих хлопот я получила ме-
сто в Мьгтнинском общежитии. В „Мытне” меня поместили в простор
ную комнату на четвертом этаже, где стояли четыре кровати, два
стула, две табуретки, а в центре — печурка-времянка кирпичной
кладки». Мало чем изменилась обстановка в общежитии и в 1923 г.:
«После трудного утомительного дня я, — вспоминала еще одна раб-
факовка, — попала в нежилую комнату „Мытни" и в первую свою
ночь в этой комнате крепко слала, укрытая с головой одеялом. Про-
снувшись, я увидела на одеяле несколько здоровенных крыс»'3.

Таким же неблагоустроенным было, судя по воспоминаниям пи-
сательницы В. К Кетлинской, и общежитие Внешкольного института.
Оно располагалось в 20-х гг. в мансардных помещениях одного из
домов на Литейном проспекте. «Наша комната, — писала В. К. Кет-
линская, — выходила единственным низким окошком на крышу
дворового флигеля. Потолок был у нас скошен, в дымоход выве-
дена труба от железной печки буржуйки, которой и отапливалась
комната... Раз в неделю устраивали „баню”: нагревали в кухне воду
и затем у себя в комнате над тазом мылись с ног до головы...»’4.
Понятно, что оказавшиеся в таких бытовых условиях люди старались
совместными усилиями как-то облегчить себе трудности быта.

Но в маленькие стихийные коммуны объединялись иногда и
без видимых материальных причин. А. Косарев, будущий гене-
ральный секретарь ВЛКСМ, решительно отказался жить с мате-
рью. Он поселился с тремя товарищами в небольшой комнатуш-
ке. В этой коммуне, по выражению тех лет, общими были «жи-
лье, барахло и шамовка». Еще более курьезной выглядела ком-
муна в Ростове. Ее члены, вспоминала известная писательница
В. Ф. Панова, «поселились в ванной комнате какой-то коммуналь-
ной квартиры, один спал на подоконнике, двое на полу, лучшим
ложем, занимаемым по очереди, была ванна’5.

Объединения такого рода были следствием буквального вос-
приятия идей обобществления быта, которые подбрасьвали в мас-
сы партийные и комсомольские активисты. Одна из молодежных
газет писала в начале 1924 г.: «Молодежь скорее, чем кто-либо,
должна и может покончить с традициями отмирающего общества...
Пролетарский коллективизм молодежи может привиться только
тогда, когда и труд и жизнь молодежи будут коллективными.
Лучшим проводником такого коллективизма могут явиться обще-
жития-коммуны рабочей молодежи. Общая коммунальная столо-
вая, общность условий жизни — вот то, что необходимо преж-
де всего для воспитания нового человека»'6.

Общий быт должен был нанести удар и по патриархальной
семье. И таких взглядов нередко придерживались и сами начина-
ющие коммунары. Цель заменить себе и подругам моногамную
семью ставили девушки из иваново-вознесенского «Ленинского
закала». Еще шире смотрели на вещи комсомольцы московско-
го завода «Серп и молот». Один из них писал в журнал «Сме-
на» в 1926 г.: «Половой вопрос просто разрешить в коммунах мо-
лодежи. Мы живем с нашими девушками гораздо лучше, чем иде-
альные братья и сестры. О женитьбе мы не думаем, потому что
слишком заняты и к тому же совместная жизнь с нашими девуш-
ками ослабляет наши половые желания. Мы не чувствуем поло-
вых различий. В коммуне девушка, вступающая в половую связь,
не отвлекается от общественной жизни. Если вы не хотите жить,
как ваши отцы, если хотите найти удовлетворительное решение
вопроса о взаимоотношении полов, стройте коммуну рабочей
молодежи”. Такие же идеи высказывали и партийные деятели.
Н. К. Крупская полагала, что коммуны — «это организация на
почве обобщения быта новых общественных отношений, новых
взаимоотношений между членами коммуны, новых... товарищес-
ких отношений между мужчиной и женщиной»18.

И все же в годы НЭПа с присущей ему тенденцией возвраще-
ния к принципам нормальной жизни коммунарское существование
не составляло основную суть государственной жилищной поли-
тики. Идея коммун на общегосударственном уровне возродилась
в конце 20-х гг. на фоне свертывания НЭПа. В это время развер-
нулась бурная политико-архитектурная дискуссия о типах рабочих
жилищ, главным из которых признавался дом-коммуна. Однако
первой и главенствующей стала важная мысль о том, что новый
быт невозможно строить в условиях старых архитектурных про-
странств, а проще — в зданиях привычной планировки. Уже в
1926 г. организаторы всесоюзного конкурса архитектурных про-
ектов поставили перед архитекторами задачу: «Проникнуться но-
выми запросами к жилищу и возможно скорее дать проект тако-
го дома с общественным хозяйством, который превратил бы так
называемый жилищный очаг из тесной, скучной, а подчас и тя-
желой колеи для женщины, в место приятного отдыха. Новая
жизнь требует новых форм»’3. Особенно ощутимо стало появле-
ние новых форм жилья в первой пятилетке.

Программа индустриализации повлекла за собой бурный рост
городского населения. Жилья стало катастрофически не хватать даже
в таких относительно благополучных городах, как Ленинград. В ян-
варе 1928 г. в Госплан РСФСР поступило письмо, подписанное на-
чальником ленинградского городского отдела коммунального хозяй-
ства И. Рудаковым. Он констатировал нарастающий жилищный кри-
зис в городе, проиллюстрировав это обстоятельство сокращением
жилищной санитарной нормы: в 1923 — 13 кв. м.; в 1926 — 8,7;
в 1927 — 8,4 кв. м. В документе справедливо отмечалось, что до
1928 г. «...в строительстве главную роль играло восстановление раз-
рушенных квартир... борьба с жилищным кризисом должна проис-
ходить теперь в плоскости нового строительства»20.

На улицах российских городов, и в том числе в Ленинграде,
стали появляться конструктивистские постройки. Некоторые из них
были предназначены для жилья и назывались домами-коммунами.
Они должны были воплотить в жизнь идею коллективизации жи-
лищного быта. Рьяным пропагандистом ее являлся старый больше-
вик Ю. Ларин. Он делал ставку на 100% обобществление домаш-
него хозяйства, исходя из введенной в это время «непрерывной
рабочей недели» и проектируемого распада семьи как социально-
го института. Осуществить эту идею легче всего казалось в усло-
виях домов-коммун Понятие это толковалось по-разному.

Часть архитекторов-конструктивистов понимала под домом-ком-
муной единый архитектурный объем, в котором были объедине-
ны индивидуальные квартиры и коммунальные учреждения. По
такому принципу в Ленинграде, в частности, были спроектирова-
ны Бабуринский, Батенский и Кондратьевский жилмассивы. Про-
цесс постройки одного из них описан в романе Ю. Германа «Наши
знакомые». В некоторых новых постройках была произведена
попытка реализовать иной тип коллективного жилья, существовав-
ший в двух формах. Первая — 2—4-х комнатные семейно-инди-
видуальные квартиры с умывальником, подобием кухни и персо-
нальным ватерклозетом. Магия этого слова на рубеже 20—30-х гг.
была для обитателей рабочих казарм почти абсолютной. Но уже
ванно-душевой комплекс предполагался один на несколько квар-
тир. Вторая форма жилья включала отдельные жилые комнаты,
соединенные с небольшим помещением для разогревания пищи.
Остальные удобства были общими и располагались в коридорах.
При этом нигде не оговаривалось, на сколько человек должна
была приходиться душевая точка, раковина или туалет. Здесь
столь почитаемая советской системой санитарная норма переста-
вала действовать. Более того, считалось, что такое жилище, а по
сути дела совместное использование этих обязательных гигиени-
ческих атрибутов нормальной жизни, позволит быстрее осуще-
ствить переход к более развитому коллективному быту*

В 1929— 1930-е гг. в Ленинграде на улице Рубинштейта, 7 воз-
вели дом-коммуну гостиничного типа, описанный поэтессой О. Ф
. Берггольц: «Его официальное название ^Орм-коммуна инженеров
и писателей”. А потом появилось шуточное, но довольно популяр-
ное в Ленинграде прозвище — „Слеза социализма”. Нас же, его
инициаторов и жильцов, повсеместно величали „слезинцами". Мы,
группа молодых (очень молодых!) инженеров и писателей, на паях
выстроили его в самом начале 30-х гг. в порядке категорической
борьбы со „старым бытом”... Мы вселились в наш дом с энтузи-
азмом... и даже архинепривлекательный внешний вид „под Корбю-
зье" с массой высоких крохотных клеток-балкончиков не смущал
нас. крайняя убогость его архитектуры казалась нам какой-то осо-
бой строгостью, соответствующей времени». У «слезы социализ-
ма» было множество недостатков, которые вынуждена была при-
знать даже такая убежденная комсомолка 30-х гг., как Берггольц:
«Звукопроницаемость же в доме была такой идеальной, что если
внизу, на третьем этаже, у писателя Миши Чумандрина играли в
блошки или читали стихи, у меня на пятом — уже было все слышно
вплоть до плохих рифм. Это слишком тесное вынужденное обще-
ние друг с другом в невероятно маленьких комнатках-конурках
очень раздражало и утомляло»2'.

Действительно, некоторые конструктивисты, как теоретики, так
и практики архитекторы, доводили идеи обобществления быта до
абсурда. Читатель, когда-либо обращавшийся к повести «Мы»
Е. Замятина, невольно вспомнит, что героям повести пред лагалось
творить любовь в специально обозначенное время по предъявле-
нию розовых билетиков. Примерно так рассуждал архитектор
Н. Кузьмин. Он планировал, например, сделать в доме-коммуне
общие спальни на шесть человек. Муж и жена на законном ос-
новании могли в соответствии с особым расписанием уединять-
ся в «двуспальню» или «кабину для ночлега»22. Проект Кузьми-
на по настоянию Ларина пытались реализовать на стройке Сталин-
градского тракторного завода. В Ленинграде до «розовых биле-
тиков» дело не дошло. Более того, дома-коммуны «не состоялись»
в своем первоначальном варианте практически нигде. Их практи-
ка была осуждена специальным постановлением «О перестройке
быта», принятом ЦК ВКП(б) 16 мая 1930 г.

Но бытовые коммуны, или, как их называли в документах,
бытовые коллективы, в конце 20-х гг. разрастались теперь уже с
государственного благословения. Для их создания не требовалось
разворачивать грандиозное строительство. Коллективизация быта
вновь стала вестись подсобными средствами. И эта перспектива
в первую очередь нависла над молодыми рабочими. Число горо-
жан увеличивалось прежде всего за счет разбухания пролетарской
прослойки. В 1910 г. в Петербурге она составляла 27% населе-
ния, а в 1931 г. достигла почти 57%. Жилищное строительство
перестало поспевать за бурным ростом количества рабочих. Кроме
того, следует признать, что и знаменитые конструктивистские
дома воздвигались в большинстве случаев для средней руки но-
менклатуры и новой интеллигенции, как, например, толстовский
дом в Ленинграде на набережной Карповки, 13., «Слеза социа-
лизма» или возведенный уже в 1934 г. Дом политкаторжан. Ра-
бочим же, в особенности приезжим, приходилось довольствовать-
ся либо углами, либо старыми казармами. Чтобы как-то помочь
молодым людям справиться с трудностями материального порядка,
профсоюзы и комсомол вновь вернулись к идеям коммун.

В 1928 г. комсомольская организация Балтийского завода пред-
ложила открыть коммуну, так как на предприятии плохо с жильем
и «есть ребята, которые живут в подвалах, на чердаках, ходят по
ночлежкам»23. Такую же в целом благородную цель преследовал
и ЦК ВЛКСМ, принимая в июне 1929 г. постановление «Об исполь-
зовании фонда улучшения быта рабочих на бытовые нужды рабо-
чей молодежи». В постановлении отмечалось «наличие большого
количества рабочей молодежи и в особенности живущих вне се-
мей, находящихся в тяжелых бытовых условиях жизни» и предла-
галось создавать коммуны, опираясь на финансовую помощь фон-
дам. Коммуны стали появляться при ленинградских фабриках «Ско-
роход», «Красное знамя», заводах «Красный путиловец», «Боль-
шевик», «Красный треугольник». Обычно они создавались, как и
в самом начале 20-х гг., в совершенно не приспособленных для
общего проживания помещениях: в старых казармах, красных угол-
ках при клубах, нередко даже в комнатах коммунальных квартир.

Во многих случаях коммунарам предлагалось обобществлять
сначала 40, затем 60, а впоследствии 100% заработка. Журнал
«Смена» писал о жизни в подобных коммунах: «Всем распоряжа-
ется безликий и многоликий товарищ-коллектив. Он выдает деньги
на обеды (дома только чай и ужин)... закупает трамвайные билеты,
табак, выписывает газеты, отчисляет суммы на баню и кино»25.
В некоторых бытовых коллективах из общей казны даже оплачи-
вались алименты за состоявших ранее в браке коммунаров. Как
и в начале 20-х гг., в большинстве коммун доминировали аске-
тические принципы быта. Запрещалось, например, по собственно-
му желанию на дополнительно заработанные деньги покупать себе
вещи без санкции коллектива.

Деятельность коммун носила политизированный характер. При
приеме новых членов спрашивали: «Хочет ли вновь вступающий
строить новую жизнь или он просто заинтересован в жилой пло-
щади?» Покинуть бьггоаой коллектив можно было только положив
на стол комсомольский билет, что влекло за собой разного рода
неприятности. Молодежь завода «Красный путиловец» в 1930 г. на
одном из общих собраний и вообще решила создать на Елагином
и Каменном островах «остров коммун для воспитания в условиях
нового общественного быта настоящих коммунистов»26. Однако,
кроме наивного желания «перескочить к коммунистическим отно-
шениям», ни у руководящих работников, ни у рядовых коммуна-
ров не было ни материальных условий, хотя бы таких, как в «Слезе
социализма», ни элементарных знаний психологии. Не случайно
сами коммунары писали: «Позднее, когда мы лучше познакомились
друг с другом, пожили буднями, мы увидели, какие мы разные
люди и как калечилась инициатива ребят из-за скороспелого же-
лания быть стопроцентными коммунарами»27.

Официально коммуны существовали до 1934 г., а точнее, до XVII
съезда ВКП(б), охарактеризовавшего движение по их созданию как
«уравниловско-мальчишеские упражнения „левых головотяпов’’»28. К
этому времени в советском обществе уже сформировались устойчи-
вые элитные слои, которым необходимо было создавать приличные
условия жизни. Любопытно отметить, что люди, приближенные к
власть имущим, даже после решений XVII съезда партии пытались
устроить себе социализм в отдельно взятом доме. В декабре 1934 г.
началось строительство известного дома-коммуны Общества полит-
каторжан и ссыльнопоселенцев. Предполагалось возвести здание на
200 квартир, помимо которых, как зафиксировано в протоколе за-
седания комиссии по строителю шу от 18 декабря 1934 г., «...при
доме должны быть столовая, клубный зал, читальня, детсектор,
амбулатория, стационар, аптека, кооператив, гараж и т. д». Это мало
чем напоминало жалкие условия «Слезы социализма»- Особенно
вызывающим выглядело заявление о размерах квартир в проектиру-
емом доме: «Емкость каждой квартиры устанавливается по тому же
принципу заселения, что и ныне существующие дома, то есть из
расчета 1 чел. на комнату»29. Но по такой «санитарной норме» жи-
лую площадь получали только сливки советского общества. Осталь-
ным грихсдилось довольствоваться коммуналками или коммунами,
превратившимися в обыкновенные общежития.

Общага — слово, появившееся в 30-е гг., — вошло в лекси-
кон многих поколений советских людей и стало выражением нор-
мы повседневной жизни большинства новых ленинградцев. Через
общежития прошли представители различных слоев населения.
В первую очередь это были молодые люди. Студенты Педагоги-
ческого института, судя по воспоминаниям Н. Ивановой-Романо-
вой, в начале 30-х гг. жили в весьма неблагоприятных условиях:
«Многолюдье общежития: комната на 30 чел., бывший класс, —
я засыпаю последняя, когда кончится шепоток соседок по комна-
там, пришедших домой последними, скученность, неустроенность...
Почти нет возможности подумать, сосредоточиться, писать и читать.
И надвигаются медленно разные разочарования»30. За эти «усло-
вия» приходилось платить 5 р. из 60-ти рублевой стипендии. Конеч-
но, в 30-е гг. в Ленинграде строились и новые общежития: при
Политехническом, Элекротехническом и Институте железнодорожного
транспорта, но они не могли решить проблемы жилья студентов.

Но в наиболее сложном положении находились молодые ра-
бочие. С начала 30-х гг. приток молодежи в города стал постоян-
ным. 30 июня 1931 г. ЦИК и СНК РСФСР приняли постановле-
ние «Об отходничестве», ознаменовавшее введение организован-
ного набора рабочей силы на фабрики, заводы и стройки. В сель-
скую местность выехали сотни представителей ленинградского
областного отдела труда. Они должны были вербовать кадры для
нужд ленинградской промышленности. Считалось, что ввоз допол-
нительной рабочей силы может осуществляться только при усло-
вии обеспечения приезжих жильем. Это было зафиксировано в
специальном приказе ленинградского совета народного хозяйства
от 6 августа 1931 г. Вербовщики, заинтересованные в выполнении
и перевыполнении планов по рабсиле, прельщали деревенских
жителей перспективой жизни в каменных благоустроенных домах.

На самом же деле большинству приезжих приходилось жить
в лучшем случае в бараках при заводах и фабриках. Здесь чаще
всего, кроме двухъярусных нар, не было никакой мебели, отсут-
ствовали столовые и прачечные, нередко на 50 чел. имелся все-
го один водопроводный кран. В Ленинграде обследование обще-
житий Ленжилстроитреста, Водоканализации и Жилстроя выявило
безобразное состояние этих видоизмененных коммун. «Красная
газета» 5 марта 1932 г. писала: «Из-за отсутствия топчанов и мат-
расов в общежитиях спят по двое на одной постели. Имеется мно-
го случаев, когда спят прямо на полу. Семейные и одиночки по-
мещаются в общей комнате... на 35200 проживающих в общежи-
тиях 212 строительных организаций имеется всего лишь 2600
одеял»31. Такие условия жизни в большинстве бараков повергли
в ужас даже ЦК ВЛКСМ. В срочном порядке было решено во всех
крупных промышленных городах, и в том числе в Ленинграде, про-
вести конкурсы на лучшее содержание рабочих общежитий. VII
Всесоюзная комсомольская конференция в июле 1932 г. постано-
вила «систематически бороться за создание уютного рабочего жи-
лища, за чистоту в бараках и общежитиях»32. Как любая кампания,
на время и «борьба за порядок в бараках» возымела некоторый
эффект. Где-то появилась мебель, общие прачечные, столовые.

Однако повседневным заботам мгновенно постарались придать
политический оттенок. Секретарь ЦК ВЛКСМ Косарев, призывая
всего лишь навсего организовать нормальные условия жизни ра-
бочих в фабрично-заводских общежитиях, писал: «Борьба за теп-
лый барак — это борьба с классовым врагом и его агентурой,
использующим наши слабые места во вред социалистическому
строительству»33 Не удивительно, что малейшие успехи на «жи-
лищном фронте» при любой возможности рекламировались и
демонстрировались иностранцам. Так, группе французских жур-
налистов, посетивших Ленинград в 1934 г., в первую очередь было
показано новое общежитие Кировского завода. Один из коррес-
пондентов писал впоследствии: «По стенам стояло шесть крова-
тей, около каждой кровати была тумбочка, на ней — неизбеж-
ная пудреница, мыло, кое-где ручное зеркальце, обернутое в бу-
магу, сумочка. Одна из девушек лежала под простыней, выставив
из-под нее голые руки, на голове у нее был красный платочек»34.
Даже в данном случае бытовые условия были весьма далеки от
нормы: при комнате не было санузла, отсутствовали шкафы, на
всех был один общий стол, за которым и ели и занимались. Судя
по некоторым деталям, обстановка в общежитии была явно инсце-
нирована для посетителей. В середине 1936 г. благоустройством
барако-обсцежитий попытались, по предложению Орджоникидзе,
заняться жены крупных хозяйственников и руководящего инже-
нерно-технического состава. Парадный, печатавшийся на шикар-
ной глянцевой бумаге журнал «Общественница» публиковал статьи
о том, как окультурить быт жителей бараков. Прежде всего счи-
талось необходимым разделить огромные и грязные помещения
на отдельные комнаты. Некоторые западные и российские иссле-
дователи воспринимают эти публикации как проявление интере-
са властных структур к усилению приватности жизни советских
людей. Действительно, жены-общественницы пытались пропаган-
дировать новые нормы общежития: «Одна кровать с другой не
должны соприкасаться даже изголовьями, совершенно недопус-
тимы общие нары. Сидеть на кроватях или хранить на них какие-
либо вещи следует строго воспретить. К... каждой кровати нужно
оставить свободный проход шириной не менее 0,35 метра; кроме
того вдоль кроватей должен быть общий проход шириной не ме-
нее 1,5 метра»35. В Магнитогорске удалось внедрить этот проект в
жизнь. Ленинградским рабочим повезло значительно меньше.

В феврале 1937 г. комиссия представителей областного сове-
та профсоюзов и обкома комсомола провела обследование 1700
рабочих общежитий, итоги которого были изложены в докладной
записке на имя руководителей партийной организации города
А. А. Жданова, А. Я. Щербакова, А. И. Угарова. На первой же
странице документа участники обследования отметили: «Общежи-
тия не оборудованы в соответствии с минимальными требовани-
ями, содержатся в антисанитарных условиях»3*. На деле это оз-
начало следующее. Общежитие фабрики «Рабочий» было распо-
ложено в зданиях бывшей Александро-Невской лавры. Этот ар-
хитектурный ансамбль еще в 20-е гг. был превращен в огромный
жилой массив, и уже тогда люди, оказавшиеся в нем, обращались
с жалобами в Жилищный подотдел Ленинградского губернского
отдела коммунального хозяйства Общее собрание жильцов Нев-
ской лавры в октябре 1924 г. констатировало: «Лавра уже есть ок-
раина города, к семейному жилью как строящаяся для монахов не
приспособлена и возможные даже приспособления, как-то кухонные
плиты, рабочие делали за свой счет. Печи старинной работы, несов-
ременные, требующие внутреннего ремонта В большинстве квартир:
1) вышина потолков 8—9 аршин погонных, холод, неуютность,
2) водопровода нет. 3) Уборные общие и тоже не в порядке. Пра-
чешной нет, помойных ям нет, рядом кладбище»3’. Тогда, в сере-
дине 20-х, власти решили прекратить поселение в зданиях Лавры,
но к середине 30-х гг. вновь использовали их, на этот раз для ра-
бочего общежития. Обследование 1937 г. выявило, что люди живут
по 80 чел. в одном помещении, которое не проветривается. Ника-
кой мебели, кроме кроватей, нет, не осуществляется стирка белья,
хотя «постановление Ленсовета обязывает хозяйственные органы
стирать белье 1 раз в декаду за счет проживающих»38.

Не лучше была обстановка и в общежитии Мясокомбината. Там
на 46 чел. имелось всего 33 койки, отсутствовало кухонное поме-
щение, на всех был лишь один водопроводный кран. Общежития
фабрики «Возрождение», по свидетельству членов комиссии, «уплот-
нены сверх всякой нормы: норма, установленная Ленсоветом на од-
ного человека 4,25 кв. м, а в комнате 30 метров поселены 20 чел.
Им даны лишь 14 коек. В общежитии нет уборных, нет умываль-
ников»39. По сути дела это были настоящие рабочие казармы, но
советского образца. Здесь отсутствовала имевшаяся в бытовых ком-
мунах, пусть насильственная, но в большинстве случаев искренняя
забота коллектива о своих членах, однако оставалась унижающая
человека публичность быта и зачастую его полная неустроенность.

Условия повседневной жизни в советских рабочих казармах
формировали и соответствующие нравы их обитателей. Члены ко-
миссии отмечали, что в общежитиях «имеет место пьянство, ху-
лиганство, драки, прививается нечистоплотность и некультур-
ность... нет никаких развлечений, целый день играют лишь в кар-
ты и пьют водку, процветает воровство». Люди, чуть более тре-
бовательные к условиям жизни, чем основная масса, часто впа-
дали в глубокую депрессию. Одна из проживавших в общежитии
фабрики «Рабочий» девушек заявила: «Вечный шум, гам, ругань,
пропажи и упреки. За все три года, что я прожила в этом обще-
житии, не было ни одной интересной лекции, ни одного меро-
приятия, что помогло бы рассеяться и задуматься над жизнью с об-
щественной точки зрения. Ввиду всех этих условий я бросила учить-
ся в школе среднего образования. Огромное желание сделать мно-
го, но попадешь „домой”, и приходят все, появляется озлоблен-
ность, обида за невнимание и все время хочется плакать»40.

Депрессия была еще не самым худшим последствием жизни в
советских коллективных трущобах. Писательница Кетлинская, ко-
торую трудно обвинить в нелюбви к социализму в его бытовых
проявлениях, тем не менее вынуждена была заметить, что «нет
местожительства более затягивающего, чем общежитие», «тут со-
здается обособленный круг интересов и отношений, со своим ко-
дексом чести, со своими бытовыми устоями и требованиями»41. В
общежитиях, а не в коммунах пришлось остаться нескольким по-
колениям ленинградцев. В крупнейшем культурным центре страны,
каким был Ленинград, ширилась социальная база для развития так
называемой «барачной субкультуры». Ее элементы постепенно про-
никали через язык, стиль одежды, формы проведения досуга, бы-
товые привычки в жизнь устойчивых слоев населения Ленинграда.

Идея коммун не родилась впервые в России и не умерла вме-
сте с СССР. Человечество и сегодня не может решить, что явля-
ется нормой, а что аномалией — индивидуализм, который чре-
ват общественной анархией и социальным распадом, или коллек-
тивизм со свойственным ему подавлением личности и пренебре-
жением к ее правам. На Западе ныне весьма популярны идеи
«коммунитаризма», который должен уравновесить эгоцентричес-
кий индивидуализм и нивелирующий коллективизм, индивидуаль-
ные права и социальную ответственность42. В действительности же
социалистического города, каким стал Петербург—Ленинград к
концу 30-х гг., коллективное жилище превратилось в норму, ко-
торая порождала социальные патологии. Попытки насильственной
инверсии здесь потерпели явный крах.

Примечания

' Ковалевская С. В. Воспоминания. Повести. М., 1974. С. 58.

г ЦГА СПб. Ф. 1001. Оп. 1. Д. 302. Л. 307.

3 ЦГА СПб. Ф. 1001. Оп. 1. Д. 304. Л. 52.
‘ ЦГА СПб. Ф. 1001. Оп. 1. Д. 338. Л. 8.

5 Жизнь Николая Гумилева: Воспоминания современников. Л.,
1991. С. 145.

» ЦГА СПб. Ф. 1001. Оп. 1. Д. 302. Л. 383.

' Жизнь Николая Гумилева: Воспоминания современников. Л.,
1991. С. 147.

8 Ротиков К. К. Другой Петербург. СПб., 1998. С. 250.

’ ЦГА СПБ. Ф. 1001. Оп. 1. Д. 302. Л. 344.

« ЦГА СПб. Ф. 7965. Оп. 1. Д. 392. Л. 316—317,318—319, 12—13.

” Товарищ комсомол. Т. 1. М., 1969. С. 34.

12 Там же. С. 63.

13 На штурм науки. Л., 1971. С. 197, 245.

" Новый мир. 1975. № 11. С. 25.

15 Панова В. Ф. О моей жизни, книгах и читателях. Л., 1980. С. 88.

16 Северный комсомолец. 1924. 2 марта.

” Смена. 1926. № 16. С. 18.

18 Правда. 1930. 27 января.

13 Строительство Москвы. 1926. № 6. С. 11.

20 ЦГА СПб. Ф. 3199. Оп. 2. Д. 381. Л. 37.

21 Берггольц О. Ф. Дневные звезды. Л., 1960. С. 69—71.

22 Советская архитектура. 1930. № 3. С. 14—15.

23 ЦГА ИПД. Ф. К-157. Оп. 1. Д. 4. Л. 27—28.

24 ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 4. Д. 39. Л. 62.

25 Смена. 1929. № 19. С. 2—3.

28 ЦГА ИПД. Ф. К-202. Оп. 2. Д. 41. Л. 1.

27 Люди Сталинградского тракторного. Л., 1934. С. 144.

28 XVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б.). Стеногра-
фический отчет. М., 1934. С. 30.

23 ЦГА СПб. Ф. 506. Оп. 1. Д. 650. Л. 1.

30 Нева. 1989. № 4. С. 68.

31 Красная газета. 1932. 2 марта

32 Товарищ комсомол. Т. 2. М., 1969. С. 249.

33 Косарев А. В. Производительнее работать, культурнее жить.
И., 1932. С. 111.

34 Цит. по: Костюченко С., Храмов И., Федоров Ф. История Ки-
ровского завода. М., 1966. С. 507—508.

35 Общественница. 1937. № 3. С. 12.

36 ЦГА ИПД. Ф. К-881. Оп. 10. Л. 17.

37 ЦГА СПб. Ф. 3178. Оп. 1. Д. 289. Л. 98.

38 ЦГА ИПД Ф. К-881. Оп. 10. Л. 18.

33 Там же. Л. 19—20.

* Там же. Л. 21.

41 Новый мир. 1975. № 11. С. 18.

42 Подробнее см.: Новинская М. И. Поиски «новой социальности»
и утопическая традиция: Проблема общежития в актуальном разрезе
// Политические исследования. 1998. № 5. С. 59—78.
Глава III

ПРЯМОЕ НОРМИРОВАНИЕ

ПОВСЕДНЕВНОСТИ

Ментальные нормы — тонкая, трудно уловимая субстанция,
и поэтому уже сейчас можно предвидеть волну критики, ко-
торую вызовут утверждения об их инверсии, «патологич-
ности» и т. д. Методологический плюрализм нынешнего этапа раз-
вития российской исторической науки полон соблазнов. Он дает
возможность посмотреть на прошлое с позиций любой концепту-
альной школы и одновременно позволяет обвинить сторонника
иных теоретических взглядов в узости мышления и эклектизме.
В качестве примера можно привести точку зрения московского ис-
торика А. Куприянова. Он, пожалуй, первым провел серьезный ис-
ториографический обзор работ, прямо или косвенно связанных с
историей российской повседневности, и осмелился назвать причины
отставания этого направления исследовательской деятельности1. К
их числу исследователь справедливо относит языковой барьер, воз-
никающий между сторонниками традиционных направлений исто-
рического знания, и исследователями, пытающимися заниматься ис-
торической антропологией, а также отсутствие методических при-
емов изучения ментальности, формирующейся в значительной сте-
пени под влиянием повседневной жизни. По ходу рассуждения
Куприянов не забывает заклеймить авторов «первой монографии о
проституции» Н. Б. Лебину и М. В. Шкаровского, которым теория де-
виантного поведения «настолько застит глаза, что они за деревь-
ями (проституцией) не видят леса — всю остроту, объемность и
многогранность женского вопроса (?! — Н. Л.}»2. Автору статьи
явно хотелось привлечь внимание к проблемам феминизированной
истории, которые, несомненно, важны. Но одновременно он забы-
вает, что проституция бывает не только женской, но и мужской.
А если даже сосредоточиться лишь на традиционных формах сек-
суальной коммерции, то проблема потребителя ее услуг стоит вне
контекста женской эмансипации.

Это внешне не связанное с темой книги рассуждение необхо-
димо для того, чтобы еще раз зафиксировать право на «свое ви-
дение» исторического процесса. Но если в отношении реально-
го существования тех или иных ментальных норм могут возникать
споры и сомнения, то, конечно, ни один историк и просто чело-
век, выросший в советской действительности, не опровергнет на-
личие жестких нормативных установок в таких областях повсед-
невности, как жилье и одежда3. Здесь действовали четко опреде-
ленные санитарные и распределительные нормы. С их помощью
проводилось нормирование, а по сути дела контролирование ча-
стной жизни и в конечном итоге формирование ментальных норм.

§1- Дом

В русском языке понятие «дом» имеет множество смыслов. Им
можно охарактеризовать архитектурное строение практически
любого назначения; место, где духовная атмосфера наиболее
комфортна для конкретной личности (выражение «как у себя
дома»); систему хорошо организованного хозяйства и родовых
связей людей. В слове-знаке «дом», таким образом, закодированы
и определенные признаки материальной культуры, и элементы
ментальности. Крупнейший французский исследователь проблем
социальной истории Ф. Бродель писал: «Дом, где бы он ни был,
обладает устойчивостью во времени и неизменно свидетельству-
ет о медлительности движения цивилизации и культур, упорно
стремящихся сохранить, удержать, повторить»4. Стабильность
жилья человека объясняется тем, что оно представляет собой
физическое и одновременно социальное пространство, где в пер-
вую очередь разворачивается частная жизнь с присущей ей мед-
ленностью и инерционностью. Этот дискурс, опирающийся на
многовековую практику, свойственен западной традиции5. Одна-
ко в российской истории и до революции приватное пространство
нередко оказывалось под государственным контролем. Не случай-
но требования «неприкосновенности личности и жилища», наряду
с запретом на вскрытие частной переписки, как основополагаю-
щие принципы гражданского общества, фигурировали в програм-
мах всех политических партий царской России.

К началу XX столетия в Петрограде сложилась довольно оп-
ределенная структура жилья, соответствовавшая уровню развития
градостроительной и коммунальной техники, а также отражавшая
социальную стратификацию населения. В представлении горожа-
нина «дом» ассоциировался с индивидуальным жилищем, нали-
чие которого считалось нормой повседневной жизни. Бездомный
человек в ментальной традиции — всегда девиант и маргинал.
Размер же «дома» и его вид определялись экономическими фак
торами. В столице существовал рынок жилья с характерными для
него процессами купли-продажи и найма-сдачи.

События октября 1917 г. — несомненно значимое явление в
истории российской цивилизации, хотя бы уже с той точки зре-
ния, что они во многом расшатали сформировавшееся в менталь-
ности городского жителя устойчивое представление-норму —
«дом». Во многом это оказалось связанным с введением прямо-
го внеэкономического нормирования жилья в системе новой го-
сударственности. В основу норм жилиша изначально был поло-
жен классовый принцип, идея которого сводилась к улучшению
бытовых условий неимущих слоев населения посредством «квар-
тирного передела». Механизм его осуществления был предложен
Лениным уже в октябре 1917 г. в работе «Удержат ли большевики
власть?»

«Квартирный передел» начался в Петрограде весной 1918 г. и
явился способом вторжения в частное пространство граждан и их
приватную жизнь. Наступление на жилищные права квартировла-
дельцев велось в соответствии с решением Петросовета от 1 марта
1918 г. Новая власть считала возможным оставить «буржуям» —
не только предпринимателям, заводчикам, банкирам и т. д., но и
ученым, инженерам, врачам, писателям — по одной комнате на
каждого взрослого и еще одну на всех детей. Богатой считалась,
по словам Ленина, «всякая квартира, в которой число комнат рав-
няется или превышает число душ населения, проживающих в этой
квартире»6.

Излишки площади предполагалось заселять пролетариями.
Первоначально рабочим давали жилье в пустующих квартирах.
Однако власти не утруждали себя сбором сведений, где в это
время находился истинный квартировладелец и почему он в дан-
ный момент не живет в своей квартире. Трехмесячное отсутствие
являлось оправданием вторжения в жилье, объявления его «бес-
хозным», «пустующим», а значит, предназначенным для заселе-
ния. Имущество, находившееся в квартире, описывалось и разде-
лялось между въезжающими. Об этом свидетельствуют так назы-
ваемые «мебельные дела», хранящиеся в фонде Откомхоза Пет-
росовета.

Интересы бывших владельцев квартиры и вещей во внимание
практически никогда не принимались. В такой ситуации оказал-
ся в декабре 1920 г. генерал А. С. Потапов. В декабре 1917 г. он
был отправлен большевистским народным комиссариатом инос-
транных дел в командировку в Китай и США. Вернувшись в Пет-
роград, Потапов обнаружил в своей квартире на Каменноостров-
ском проспекте в доме 26/28 непрошенных жильцов, активно
пользовавшихся его вещами. С трудом после вмешательства пред-
ставителя Наркоминдела в Петрограде, зафиксировавшего в своем
письме, что «деятельность Потапова признана Советской властью
крайне полезной», генералу удалось вернуть себе часть личного
имущества и недолго пожить в собственной квартире до переез-
да в Москву'.

После появления в августе 1918 г. всероссийского декрета «Об
отмене прав частной собственности на недвижимое имущество»
комиссии по уплотнению занялись дележом жилищ, из которых
его истинные хозяева пока еще не собирались выезжать. Осно-
ванием для этого являлась гипотетическая доходность жилья. Она
не должна была превышать определенный предел. В противном
случае недвижимость могла быть полностью или частично конфис-
кована. Нормирование жилищного пространства на короткий пе-
риод приобрело материальное выражение.

Владельцам жилья предлагали покинуть его для передачи пло-
щади людям, более ценным в социальном отношении. Именно под
этим предлогом из собственной квартиры в том же доме 26/28 в
декабре 1918 г. должен был быть выселен бывший служащий
Первого Российского страхового общества В. Б. Цеханоеич-Левко-
вич с женой и двумя детьми. Площадь, принадлежавшая семье
Цехановича-Левковича, как указывалось в письме районного жи-
лищного отдела от 30 ноября 1918 г., «...предназначена для се-
ления в нее служащей отдела местного совета Флеровой, так как
означенный дом предназначен Исполнительным комитетом и ме-
стным советом... для отделов Совета и служащих в нем»8. Закон-
ный владелец жилья попытался оказать сопротивление и не вы-
ехал по первому требованию. 19 декабря 1918 г. он был выдво-
рен с помощью представителей военной комендатуры. Случай
Цехановича достаточно типичен для первого года существования
большевистского режима.

Оформление основных направлений политики военного ком-
мунизма повлекло за собой появление норм, внешне независимых
от материальной ситуации. Необходимость в них объяснялась
потребностями регулирования процесса заселения жилой площади,
изымаемой у бывших хозяев. В 1919 г. Наркомздравом принима-
ются санитарные нормы жилья. Они составляли первоначально 10
квадратных метров на одного взрослого человека и 5 на одного
ребенка и определяли возможность подселения в квартиры допол-
нительных жильцов. Однако наличие этих норм не могло разре-
шить нравственного накала «квартирного передела».

3. Гиппиус в своем дневнике язвительно, но точно воссозда-
ла психологическую атмосферу процедуры насильственного все-
ления. Запись относится к 10 сентября 1919 г. Сосед поэтессы
попытался отстоять права на собственный кабинет, в который со-
гласно мандату комиссии по вселению въехала рабочая семья.
«Бросился он, — пишет Гиппиус, — в новую „комиссию по все-
лению”. Рассказывает, видал, кажется, Совдепы всякие, но таких
архаровцев не видел. Рыжие, всклокоченные, председатель с не-
известным акцентом, у одного на носу волчанка, баба в на-
грабленной одежде... „Мы шестерка”, а всех 12 сидит. Что? Ка-
бинет? Какой кабинет? Какой ученый? Что-то не слышали. Кни-
ги пишете? А в „Правде” не пишете? Верно, с буржуями водитесь.
Ничего, ничего! Вот мы вам пришлем товарищей исследовать,
какой такой рентген, какой такой ученый»9. По свидетельству той
же Гиппиус, панически боялся «вселения» даже весьма лояльный
к новому режиму А. А. Блок. В сентябре 1919 г. реальная угро-
за превращения в «Ноев ковчег» нависла над квартирой писате-
ля А. М. Ремизова. В его дневнике 7 сентября 1919 г. появилась
следующая запись: «Ходили осматривать квартиру от жил[илищ-
ной] комиссии] к уплотнению»10. От вселения пролетариев Ремизо-
ва, скорее всего, спасло то обстоятельство, что в его квартиру на
шестом этаже после октябрьского переворота перестала поступать
вода. Но многим так называемым бывшим буржуям все же при-
шлось потесниться и получить незваных соседей. Газета «Север-
Глава III. Прямое нормирование повседневности
ная коммуна» в сентябре 1918 г. писала: «Господствующим клас-
сом стал у нас пролетариат. Власть у него в руках. Но только
выйдя, наконец, из сырых подвалов и темных клетушек и проч-
но обосновавшись в лучших домах города, пролетарии почувству-
ют полными хозяевами положения, господами, а не рабами жиз-
ни...».

За довольно короткое время с ноября 1918 по апрель 1919 г.
«господами» себя ощутили 18,5 тыс. рабочих семей. Их преды-
дущие бытовые практики явно противоречили специфическим ха-
рактеристикам нового пространства. Недавние жители фабричных
окраин вместе с клопами и нехитрым скарбом внесли в бывшие
спальни, кабинеты, детские и гостиные «буржуев» привычки и
нравы городских трущоб. Они бесцеремонно пользовались веща-
ми прошлых хозяев — ведь вселение, как правило, сопровожда-
лось и конфискацией имущества. Страдало и внутреннее убран-
ство квартир — в целях удобства сбивалась лепка на потолках и
стен, бесжалостно крушился старинный паркет.

Однако и сами новые жильцы испытывали дискомфорт жиз-
ни в новой обстановке. «Квартирный передел» преследовал, преж-
де всего, пропагандистские цели — наделить представителей по-
бедившего класса жильем как знаком действительного господства.
Об удобствах думали в последнюю очередь. Большие барские
кухни и ванные комнаты часто превращали в жилые помещения,
что мешало поддержанию элементарной гигиены и людей, и жи-
лища. Камины — непременная принадлежность кабинетов и го-
стиных — не могли обеспечить нужную для жизни температуру.
Вместо них необходимо было водружать «буржуйки», так как уже
имевшееся к 1917 г. во многих домах центральных районов го-
рода водяное (паровое) отопление не действовало. Внутренняя
архитектура средней городской квартиры отличалась от устрой-
ства маленького домика на окраине, где были и погреб, и под-
вал, и колодец во дворе. Отсутствие этих привычных «удобств»
любого предместья заметно осложняло жизнь пролетарских семей
в новых квартирах. Один из ленинградских партийных активистов
20-х гг. вспоминал: «В домах на окраинах жили скученно, но в
бывшие буржуазные квартиры в центре многие рабочие въезжать
не хотели. В роскошных апартаментах они чувствовали себя не-
уютно, прежние хозяева косились, да и большие квартиры трудно
было натопить, требовалось много дров»*'. Бессмысленность по-
пыток вселения пролетариев в буржуазные квартиры была понятна
уже современникам. Известный ученый-статистик С. Г. Струмилин,
вполне лояльно настроенный к мероприятиям новой власти, пи-
сал в мае 1919 г.: «Рабочие не проявляют особой охоты к пере-
селению уже потому, что им и без того не тесно, а слишком про-
сторные квартиры при современной дороговизне дров представ-
ляют уже не удобство, а прямое бедствие... К этому нужно при-
бавить, что барские квартиры — в центре города, а заводы —
на окраинах, и рабочему пришлось бы после переселения в центр
тратить лишнее время и деньги на проезд к месту работы. Нако-
нец, во что обойдется рабочему самое переселение, если извоз-
чик за один конец берет 300 рублей. Ведь за эту сумму можно
оплатить жилище рабочему за целый год. Вот почему даже бес-
платная барская квартира для рабочего — не подарок, а слиш-
ком дорогое удовольствие, которое ему положительно не по кар-
ману»’2. И все же вопреки здравому смыслу насильственное все-
ление продолжалось. Более того, в мае 1920 г. эта акция полу-
чила юридическое обоснование — декрет СНК РСФСР о мерах
правильного распределения жилья среди трудящегося населения.
В документе закреплялось право государственных органов пере-
селять людей из одного помещения в другое. Однако петроградцев
этот вопрос уже не волновал. Население города резко уменьши-
лось. Жилищная проблема вообще перестала существовать как
таковая.

Практика «уплотнения» имущих, сопровождаемая наделением
неимущих индивидуальным жильем, носила явно выраженный
буржуазно-демократический, а не социалистический характер.
Утопия входила в противоречие с социальными реалиями, и это
будет сопровождать всю советскую историю. Так, «новые госпо-
да» столкнулись с массой неудобств в барских квартирах, и в
результате чуть позже, в конце 20-х гг., стали жильцами и залож-
никами знаменитых коммуналок — то есть некоего типа жилища,
находящегося в распоряжении сразу нескольких граждан.

Коммуналка — прежде всего странное сообщество непонятно
по какому принципу вынужденных вместе проживать людей. Со-
седи здесь не связаны ни общей сферой трудовой деятельности,
как в общежитии, ни недугом, как в больнице, ни возрастом,как
в детском доме, ни даже преступлением, как в тюрьме. Скучен-
ность в коммуналках порождает стрессы и повышенную агрессив-
ность. Это своеобразная зона особого социального напряжения,
где в обязательном порядке должны действовать некие нормы
совместного существования: гласные, юридически закрепленные,
и негласные, существующие в сфере дискурсов. Ментальность
жителя коммунальной квартиры — большой кирпич в фундаменте,
на котором сложился монументальный тип «человека советского».
Даже самые оголтелые сторонники социализма никогда не счи-
тали коммунальные квартиры прообразом ячеек нового быта.

Первые шаги советской жилищной политики не принесли и
реального улучшения жилищных условий пролетариев. Они пред-
почитали оставаться в своих прежних домах, несмотря на отсут-
ствие там элементарных удобств. Даже в 1923 г. из числа моло-
дых петроградских рабочих, которым, кстати сказать, всевозмож-
ные блага предоставлялись в первую очередь, 60% проживало в
неблагоустроенных квартирах, где постоянно было сыро, холодно
и явно не хватало света. Многие пролетарии по-прежнему пред-
почитали свои неказистые, но более соответствующие сложивше-
муся образу жизни домики на окраинах города комнатам в мно-
гоэтажных домах центра. Вообще его колонизация представите-
лями потомственного питерского рабочего класса шла довольно
медленно. В 1910 г, в центральных районах жили примерно 10%
всех рабочих города, а в 1921 — всего лишь немногим более
20% «

Товарно-денежные отношения, возрожденные после введения
НЭПа, повлекли за собой и возвращение привычных норм рас-
пределения жилья. Прежде всего, была восстановлена частная
собственность и разрешены сделки с недвижимостью"1. Часть
муниципализированных домов и квартир была возвращена вла-
дельцам, сдана в аренду желающим или приобретена в личную
собственность. Вновь появились квартиро- и даже домохозяева,
у которых можно было снять или купить жилую площадь. Это яв-
лялось признаком наличия в советской действительности элемен-
тов нормального общества либеральной модели. Количество на-
селения в городе увеличивалось не слишком стремительно, жи-
лье можно было разыскать и на окраине в частных домах, и в
центре. Жители, возвращавшиеся в Петроград, стремились полу-
чить отдельные квартиры. Старая петербурженка С. Н. Цендров-
ская, описывая переезд своей семьи в город из деревни, где они
жили во время голода гражданской войны, подчеркивает, что
сперва пришлось обосноваться в одной комнате на Петроградской
стороне. Но менее чем через полгода, в начале 1924 г., «роди-
тели нашли отдельную двухкомнатную квартиру на Крестовском
острове... в старом частном деревянном доме_»15. Довольно лег-

ко разыскала после переезда в 1925 г. из Москвы удобную отдель-
ную квартиру на Большой Морской улице и Н. Я. Мандельштам16.

Стремлению возродить индивидуальное жилье как норму по-
вседневности способствовало и появившееся при новой экономи-
ческой политике кооперативное строительство. При крупных за-
водах города — «Красном путиловце», Балтийском, Адмиралтей-
ском — создавались кооперативы, пайщики которых уже в 1925—
1926 гг. получили первые квартиры на Тракторной улице. Дома
там были с удобствами: электричеством, водопроводом, канали-
зацией. Но, пожалуй, главным преимуществом являлось то обсто-
ятельство, что жилье находилось недалеко от места работы пай-
щиков. Получали здесь маленькие, но преимущественно отдель-
ные квартиры17.

Однако повседневность Ленинграда середины 20-х гг., посте-
пенно превращавшегося в мегаполис, порождала и потребность в
относительно малометражном жилье, обычной формой которого
являлась комната. Вновь появившиеся квартирохозяева возроди-
ли традиционную практику сдачи комнат в квартирах. По подсче-
там Е. Герасимовой, в эти отношения было вовлечено в 1926 г.
более половины населения Ленинграда18. И все же совместное су-
ществование людей в такого рода жилье не потребовало выработ-
ки особых норм взаимоотношений. Жизненную стратегию* в дан-
ном случае определяли квартирохозяева. Они подбирали съемщи-
ков, соответствовавших представлениям о «приличном человеке».
Любопытное подтверждение этой ситуации имеется в воспомина-
ниях художника В. И. Кудрова. Он описывает, как после демоби-
лизации в 1927 г. искал в Ленинграде комнату по объявлению.
«Чтобы не пугать никого своим солдатским видом, переодеваюсь
во все чарушинское (одежда художника Е. И. Чарушина. —
Н. Л.) — известно, что по одежке встречают, — и хожу по ад-
ресам, — пишет Кудров. — На 8-й линии попадаю в большую
богатую квартиру, где сдается комната с мебелью— Разыгрываю
из себя молодого человека из „хорошего дома”. Все идет как
нельзя лучше, цена божеская, и я, не раздумывая, соглашаюсь»,э.

Но бытовые практики НЭПа постоянно корректировались идео-
логическими и властными структурами, не планировавшими пол-
ностью возрождать нормы городской жизни, сложившиеся в Пе-
тербурге к началу XX в. Демуниципализация охватила далеко не
весь жилищный фонд. Часть домов осталась в распоряжении жи-
лищного подотдела Ленинградского губернского отдела комму-
нального хозяйства. Эта жилая площадь в ряде документов полу-
чила название коммунальной. В квартирах коммунальных домов
не существовало единоличных владельцев. В января 1925 г. в
ведении управления коммунальных домов находился 131 дом20,
а в 1927 г. уже более трехсот строений, в которых проживало
50 тыс. чел.21 Жилье здесь предоставлялось по ордерам район-
ных советов и чаще всего в соответствии с санитарной нормой.
Но, несмотря на это, уже в 20-х гг. в домах коммунального под-
чинения действовали принципы так называемого «социалистичес-
кого общежития». Рядом с многонаселенными квартирами, кото-
рые считали самым плохим видом жилья в Ленинграде в годы
НЭПа, здесь существовали почти буржуазные квартиры разраста-
ющейся советской номенклатуры. Именно в дома коммунально-
го, а по сути дела муниципального подчинения стали в начале
20-х гг. переезжать из Домов Петросовета руководящие работники
властных и идеологических структур города.

Весьма показательным с этой точки зрения является знамени-
тый питерский дом на Каменноостровском проспекте (тогда ули-
це Красных зорь), построенный по проекту архитекторов семьи
Бенуа в 1912 г. Еще в ноябре 1918 г. Петроградский районный
совет постановил передать это здание для заселения служащими
отделов Совета22. В сентябре 1924 г. комиссия Управления Объе-
динения коммунальных домов Жилищного подотдела Ленгубот-
комхоза по вопросу о переводе домов на хозрасчет постановила
сохранить на «смете Жил. Подотдела дом 26/28 по ул. Красных
зорь ввиду его особенного политического и общественного харак-
тера»23. Здание постоянно ремонтировалось за счет средств тре-
ста коммунальных домов. В 1925—1926 гг. дом обслуживало
114 чел., в том числе 11 дворников, 9 истопников, 12 сторожей,
18 сторожей парадных лестниц. В последующие 5 лет предпола-
галось расширить штат до 170 чел., увеличив количество дворни-
ков до 16, а сторожей парадных лестниц до 42 чел.24 Возглавлял
штаты обслуживающего персонала назначаемый трестом управдом.
По постановлению Жилищного подотдела от 4 февраля 1926 г. в
коммунальных квартирах выявлялось «...определенное лицо, кото-
рое несло бы обязанности и ответственность квартирохозяина, бу-
дучи выдвигаемым на это место общим собранием». Тогда жебы-
ло решено, что «распределение квартир в этом доме остается за
заведующим Губоткомхозом», то есть строго регулируется25.
Позднее заселение дома взял под строгий контроль губком
ВКП(б). Сюда в годы НЭПа устремились представители питерской
номенклатуры, уже понявшие, что в советских фаланстерах жить
менее комфортно, чем в отдельных квартирах. Справедливости
ради следует сказать, что вначале некоторые крупные советские
и партийные работники попробовали жить в коммуналках. В ян-
варе 1923 г. в дом 26/28 в квартиру 23 прибыл секретарь Пет-
роградского губернского комитета партии большевиков Григорий
Еремеевич Евдокимов. Вместе с женой, сыном и сестрой он ос-
тавил весьма скромное жилье на Большеохтинской улице, в то
время считавшейся окраиной. Через несколько месяцев в Петрог-
рад из Павлодара приехал брат партийного лидера. Почти одно-
временно в этой же квартире поселился еще один выходец из
Павлодара, знакомый семьи Евдокимовых Лобков Николай Поли-
карпович с женой. Он поступил на службу в милицию. А в 1924 г.
въехали супруги Маслобоевы: муж Афанасий Василевич, рабочий
Монетного двора, жена-иждивенка. Но она была сестрой супру-
ги Г. Е. Евдокимова, так что коммуналка носила почти семейный
характер26. Лишь после приезда С. М. Кирова, сменившего Евдо-
кимова на посту секретаря губкома ВКП(б) и постаравшегося из-
бавиться от соратников Зиновьева, квартира 23 стала настоящей
коммунальной трущобой.

Сам Сергей Миронович поселился в этом доме в квартире 20
в середине 1926 г. Вообще к концу 20-х гг. представители совет-
ской злить! уже не пытались создать иллюзию аскетического об-
раза жизни. Жилье Кирова состояло из шести комнат: кабинета,
библиотеки, столовой, спальни, мастерской, комнаты для прислуги
и, естественно, ванной, кухни и двух просторных холлов. Посто-
янно в квартире жили два человека: сам Сергей Миронович и его
жена. Несколько скромнее жил крупный партийный работник, по-
зднее областной прокурор Б. П. Позерн. В январе 1923 г. он с се-
мьей из 1-го Дома Совета переселился в кв. 97 дома 26/28. Рядом
с представителями властей в больших общих квартирах жили
обычные ленинградцы, повседневные практики которых были
далеко не так благополучны.

В годы НЭПа советские властные и идеологические структуры
не отказались полностью от классового принципа нормирования
жилой площади. Это выразилось в системе оплаты жилья, раз-
мер которой определялся социальным происхождением и поло-
жением плательщиков. В короткий период военного коммунизма
петроградцы вообще не платили за квартиры. Затем система вне-
сения денег за пользование жилой площадью была возобновле-
на. В январе 1921 г. СНК РСФСР постановил отменить квартплату
для рабочих. Продолжалось это примерно год. В начале 1922 г.
в условиях хозрасчета была введена всеобщая система оплаты
жилья и коммунальных услуг. Однако уже летом 1922 г. рабочим
предоставили скидку за пользование электроэнергией и водой. За
жилую площадь пролетарские семьи платили различные суммы,
в зависимости от ставки главы семьи. Но в целом в бюджете ра-
бочих затраты на жилье в первой половине 20-х гг. составляли
всего 14%. Значительно в более сложном положении были пред-
ставители остальных социальных слоев населения города. Повы-
шенный тариф охватывал так называемые «нетрудовые элемен-
ты», а также лиц «свободных профессий». Последняя формули-
ровка была довольна расплывчатой, что весьма осложняло ситу-
ацию. К. И. Чуковский отразил в своем дневнике «квартирные
мытарства» лица «свободной профессии». Запись относится к 27
марта 1923 г.: «Вчера был на конфликтной комиссии в споре с
домкомбедом, который с меня, как с лица свободной профессии,
запросил колоссальную сумму за квартиру. Я простоял в прихо-
жей весь день — очень тоскуя. Мое дело правильное — я дей-
ствительно работаю во „Всемирной литературе”, но у меня не слу-
чилось какой-то бумажки, которую достать раз плюнуть, и все
провалилось»27. Система квартплаты с каждым годом становилась
все более и более дифференцированной. В 1926 г. существова-
ло уже более 10 категорий. Появлялись в период НЭПа и лица,
пользовавшиеся льготами на оплату жилой площади. В 1923 г. в
постановлении ВЦИК и СНК от 13 июня были определены допол-
нительные категории населения советского общества, имеющие
жилищные привилегии. К их числу относились больные, требу-
ющие изоляции, ответственные советские работники и ученые,
состоящие на учете в КУБУЧ28. В 1925 г. к списку льготников при-
бавились бывшие политкаторжане и ссыльнопереселенцы, а еще
через два года привилегии получили и некоторые представители
художественной интеллигенции29.

Разрастание к концу 20-х гг. слоя льготников происходило на
фоне изменения норм повседневной жизни, связанного со свер-
тыванием НЭПа. Уже в 1927 г. объем жилищного строительства
в Ленинграде, как и по всей стране, перестал поспевать за бур-
ным ростом городского населения, во многом спровоцированным
форсированной индустриализацией и насильственной коллекти-
визацией. В городе стал остро ощущаться жилищный кризис.
Самым простым выходом из него большевистским властям пока-
залось возвращение к «квартирному переделу». Он, по сути дела,
и возобновился в конце 1927 г. По постановлению ВЦИК и СНК
РСФСР с 1 августа 1927 г. все граждане СССР, и в том числе
ленинградцы, стали обладателями загадочного права на «самоуп-
лотнение». Оно и явилось юридическим основанием существова-
ния и успешного развития коммунальных квартир. Согласно этому
удивительному праву, владельцы или съемщики квартиры и ком-
наты могли вселять к себе на излишки площади любого челове-
ка, даже не родственника. Излишком считалось все, что превы-
шало санитарную норму — 8 метров. Вселенный жилец обретал
право на площадь в данном жилище. Особые преимущества по-
ложение о самоуплотнении предоставляло научным работникам.
Они имели возможность заселять лишние комнаты. «Право на
самоуплотнение» необходимо было реализовать в течение трех
недель. Затем вопрос о вселении на излишки площади решал не
ее съемщик, а домоуправление!

Эта юридическая норма имела патологический характер, выра-
жающийся в необходимости обязательной реализации права в
строго указанный срок. За исполнением постановления о само-
уплотнении следили ответственные квартиросъемщики немногочис-
ленных коммуналок периода НЭПа. Особая роль отводилась до-
мовым комитетам. Их председатели докладывали о жилищной
ситуации в районные советы и отделения милиции. Излишки пло-
щади являлись формальным основанием для вторжения предста-
вителей домкома и районных властей в любое жилое помещение.
Насильственная реализация «права на самоуплотнение» таким
образом сопровождалась контролем за всеми сторонами повсед-
невной жизни граждан. Ведь «самоуплотнению» в первую очередь
подверглась категория «лишенцев», то есть лиц, лишенных изби-
рательных прав в советской России. К их числу, согласно первой
советской конституции 1918 г., принадлежали «а) лица, прибега-
ющие к наемному труду с целью извлечения прибыли, б) лица,
живущие на нетрудовые доходы, как-то: проценты с капитала, до-
ходы с предприятий, поступления с имущества и т. д. в) частные
торговцы, торговые и коммерческие посредники, г) монахи и ду-
ховные служители церквей и разных культов, д) служащие и аген-
ты бывшей полиции, особого корпуса жандармов и охранных от-
делений, а также царствовавшего дома в России, е) лица, при-
знанные в установленном порядке душевнобольными или умали-
шенными, а равно лица, состоящие под опекой, ж) лица, осуж-
денные за корыстные и порочащие преступления на срок, уста-
новленный законом или судебным приговором»30.

Эти категории населения постоянно находились под усиленным
наблюдением органов контроля и сыска. Ущемление их обще-
ственно-политических прав в условиях советской действительно-
сти влекло за собой резкое ухудшение повседневной жизни.
В весьма сложной ситуации оказался, например, родственник по-
эта Д. Хармса А. И. Русаков. Еще до революции выехавший в Па-
риж, он решил в 1921 г. вернуться в Петроград, купил квартиру,
открыл общественную прачечную и два детских дома. Но изби-
рательного права он, конечно, в советской стране был лишен. В
1928 г. домовой комитет решил, что Русакову пора «самоуплот-
няться». Попытки владельца квартиры протестовать закончились
тюремным заключением3’.

В апреле 1929 г. ВЦИК И СНК РСФСР издали постановление
об ограничении проживания лиц нетрудовых категорий в муни-
ципализированных и национализированных домах и о выселе-
нии бывших домовладельцев из национализированных и муни-
ципализированных домов. В документе подчеркивалось: «Прези-
диумам городских советов и местным Исполнительным комите-
там в городах и рабочих поселках надлежит не позднее июня
1929 г. издать местные постановления о выселении лиц нетру-
довых категорий из муниципализированных и национализирован-
ных домов, а также о выселении бывших домовладельцев из
ранее принадлежавших им муниципализированных и национали-
зированных домов». Уже в июле 1929 г. людям, подлежащим вы-
селению, представители домоуправлений вручили извещения о
необходимости освободить жилую площадь. В случае отказа
подчиниться постановлению выселение происходило админист-
ративным путем.

Вся кампания была завершена в октябрю 1929 г?2 Часть «быв-
ших» была выселена в дачные местности, а большинство пере-
местились в коммунальные квартиры. Жилишные условия многих
ленинградцев значительно ухудшились. Обследование, проведен-
ное ленинградским областным статотделом, выявило, что в
1927 г. «на жилой площади муниципальных владений Ленингра-
да проживало 26,5 тыс. лиц с нетрудовыми доходами. Занима-
ли эти люди 223000 кв. м. (8,3 кв. м на душу). В 1929 г. они уже
занимают 160000 кв. м.»33. Таким образом, в отношении этой ча-
сти городского населения не соблюдались даже элементарные
нормы расселения, обозначенные в принятом в мае 1928 г. обя-
зательном постановлении Ленсовета «О порядке заселения во
владениях Жактов освобождающейся жилой площади». В доку-
менте указывалось, что в Ленинграде четко соблюдается «сред-
няя фактическая норма жилой площади» — 8,5 м2. Она «...пред-
ставляет из себя площадь, которая в среднем по Ленинграду при-
ходится в настоящее время на человека. Ее не следует смешивать
с нормой в 14 кв. метров, которая служит для исчисления кварт-
платы и является площадью, оплачиваемой по постановлению о
порядке взымания платы, а также с санитарной нормой, опреде-
ленной Наркомздравом в 9,1 кв. метров»34. Получалось, что у
почти 30 тыс. ленинградцев размеры жилой площади становились
значительно меньше установленной нормы.

Подобное притеснение вызывало раздражение людей. Это
было мгновенно зафиксировано органами ОГПУ. В секретных
сводках ленинградского ОПГУ, поступивших в 1929 г. в обком
ВКП(б), была отмечена возросшая враждебность «самоуплотня-
емых лишенцев». В 1931 г. прокатилась новая волна чисток слу-
жащих, в результате уволенные автоматически подлежали высе-
лению из квартир. «Бывших» особенно активно преследовали за
так называемые «излишки», то есть наличие жилой площади,
превышающей установленную норму. Вдова генерала
А. Д. Свиньина Евгения Александровна, не имевшая возможно-
сти покинуть родину и выехать за границу к семье дочери, ко-
ротала свой век в 9-ти метровой комнате в большой коммуналке.
Но весной 1932 г. домовый комитет решил выселить ее. В пись-
ме к родственникам Е. А. Свиньина с горечью отмечала: «...они
в акте поставили мне обвинение... так как я не трудовой элемент,
а бывший человек, надо меня переселить еще в худшую комна-
ту... куда же мне деваться, если даже в таком углу нельзя бу-
дет ютиться»35.

Но притеснения «бывших» не могли разрешить нараставший
жилищный кризис. В ноябре 1932 г. СНК СССР и ЦК ВКП(б) при-
няли постановление, направленное на борьбу с прогульщиками.
Оно предусматривало выселение нарушителей трудовой дисцип-
лины из ведомственных домов, принадлежащих, к примеру, за-
водам. Так складывалась система мер внеэкономического принуж-
дения к труду, более страшных, чем денежные штрафы, приме-
нявшиеся в аналогичной ситуации в царской России. Наступление
советских структур на частное пространство граждан и в первую
очередь на их жилище посредством положения о самоуплотнении
оказалось связано с системой тотального политического контро-
ля еще и тем, что в процессе насильственного изъятия излишков
площади в квартиры внедрялись агенты ОГПУ. Об этом ярко сви-
детельствует следующий документ, поступивший 28 сентября
1933 г. в Ленжилуправление Ленсовета: «В дополнение к п. 3 по-
становления Ленсовета от 11 июля с. г. — протокол 63 „О поряд-
ке распределения освобождающейся в г. Ленинграде жилплоща-
ди" необходимо всю жилую площадь, опечатанную в домах жак-
тов органами ОГПУ в процессе своей работы и освобождающу-
юся за счет осужденных лиц по линии ОГПУ и выбывших в конц-
лагеря и др. места — заселять только по ордерам Ленжилуправ-
ления, имея в виду, что некоторая часть (в пределах до 50%) дол-
жна быть предоставлена органам ОГПУ для оперативных и иных
надобностей, а остальная часть по согласованию с Управлением
делами Ленсовета, ввиду неотложной необходимости выселения
из Маневренного фонда Ленсовета. Зам. председателя Ленсове-
та. Королев. Управделами Ленсовета. Чудин»36.

Не удивительно, что многие обладатели «лишней площади»
стремились опередить домовые комитеты и вселить себе своих
знакомых. Дочери известного ученого А. А. Сиверса, занимавше-
гося проблемами генеалогии, Т. А Аксаковой-Сиверс удалось най-
ти в 1928 г. вполне приличное жилье в районе Исаакиевской пло-
щади потому, что его хозяевам, людям интеллигентным, грозило
«самоуплотнение». По рекомендации общих знакомых они реши-
ли поселить у себя молодую девушку из приличной семьи, а не
жильцов, навязываемых домоуправлением3'. Некоторые ленин-
градцы по договоренности продавали излишки площади, стремясь
избежать насильственного вселения. Е. А. Скрябина вспоминала-
«Совершенно неожиданно я узнала, что на Фурштатской (теперь
Петра Лаврова) бывшая домовладелица под большим секретом
продает за двести рублей две больших комнаты. Мы с мужем
отправились туда, познакомились со старушкой-владелицей квар-
тиры, и, хотя подобные продажи были совершенно незаконны-
ми, пообещали совершить эту сделку»38. Подобный вариант са-
моуплотнения можно считать удачным. Но редкими были и слу-
чаи, аналогичные описанному в повести Г. Гора «Университетская
набережная». Герой повести Игорь Пустынников, недавно похо-
ронивший мать, стал, по сути дела, жертвой своего соученика по
университету, Влас Белкин «выручил» товарища, без его ведома,
но с помощью домкома, прописавшись в квартире Пустыннико-
ва, чтобы ликвидировать излишки жилой площади. С бывшим
хозяином квартиры новый жилец разговаривал следующим обра-
зом: «Квартуполномоченный! Это твое новое звание. Ты его по-
лучил благодаря мне. Тебя должна интересовать одна истина: не
засорилась ли раковина на кухне?»39- Дело закончилось тем, что
Пустынников вынужден был уехать жить в общежитие.

И все же, несмотря на «самоуплотнение», жилищный кризис
в городе нарастал. Журналист М. Ивин вспоминал, что его брат,
демобилизованный из армии и имевший определенные льготы,
сумел получить в 1929 г. маленькую комнатку в коммуналке на
Пушкинской улице. В соседней тесной клетушке ютились две жен-
щины-работницы. Они не только не были родственницами, но
даже не знали друг друга до насильственного поселения в одном
помещении40.

Внешная атрибутика коммунальных квартир во всех районах
города была вполне узнаваемой. «Вороньи слободки» выделялись
прежде всего внешним видом входных дверей. Весьма характер-
ное их описание дано в знаменитом стихотворении О. Э. Мандель-
штама «Ленинград»:

Я на лестнице черной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок.

Д. Гранин, вспоминая свое детство, писал: «Безобразными ка-
жутся нам двери коммунальных квартир, увешанные перечнем
звонков — кому сколько: три, четыре, два коротких, один длин-
ный и так далее. Несколько почтовых ящиков, на каждом накле-
ены заголовки газет и фамилии владельцев. В 30-е годы такие
двери воспринимались как нечто нормальное, нормальным был
и быт коммуналок: множество электросчетчиков, расписание убор-
ки мест общего пользования, общий телефон в передней и испи-
санные вокруг его обои, понятие „съемщик"... В больших квар-
тирах происходили собрания жильцов, выбирали квартуполномо-
ченного»'". Появление этой фигуры носит знаковый характер и
выражает установление прочной системы прямого нормирования
жилого пространства и в физическом, и в социальном смысле.
Положение об ответственных уполномоченных, одновременно
регулирующее правила внутреннего распорядка в коммунальных
квартирах, появляется в 1929 г.42 И это тоже весьма символично,
так как хронологически связано с годом «великого перелома».

Власти придали фигуре квартуполномоченного важное норми-
рующее значение. Он являлся гарантом правильной оплаты жиль-
цами коммунальных услуг и одновременно источником сведений
об изменениях в социально-экономическом положении соседей.
Ведь правила внутреннего распорядка предписывали жильцам
обязанность «своевременно представлять ответственному по квар-
тире уполномоченному правильные и точные сведения о своем
положении и заработке, а равно и об изменениях в этом отно-
шении»43.

Нормы жизни в коммунальных квартирах совершенствовались.
Обязательные правила ухода за жилищем и внутреннего распоряд-
ка в квартирах, датированные 1932 г., предусматривали строгий
порядок повседневной жизни. Во многом он был направлен на
поддержание санитарно-гигиенических условий в едином жилом
пространстве. Однако правила гигиены касались лишь простран-
ства, а не личности44. Никто не задумывался о том, что тесный
контакт в коммуналках отрицательным образом влияет на физи-
ческое состояние жильцов.

Одновременно нормы повседневности коммунальных квартир
были весьма активны по отношению к общественным практикам.
Для этого в 1931 г. были организованы народные суды при до-
моуправлениях. Им предоставлялась возможность не только по-
рицать, но возбуждать вопрос о наказании самого разнообразного
уровня. Одной из наиболее действенных форм расправы с чело-
веком, нарушавшим правила общежития, была отправка решения
товарищеского суда на работу ответчику. Документальным свиде-
тельством может служить «Выписка из протокола заседания бюро
коллектива ВКП(б) Ленинградского отдела научно-технических
издательств 6 мая 1933 г». На заседании рассматривалось пере-
данное фракцией ВКП(б) домового комитета дома № 28 по За-
городному проспекту дела о систематическом хулиганстве в квар-
тире Кондратьева В. В., члена ВКП(б) с 1930 г. Члены бюро по-
ставили вопрос об исключении Кондратьева из партии, что мог-
ло повлечь за собой увольнение с работы45.

Однако ни наличие норм, ни даже создание нормализующих
структур не спасало жильцов от бурных конфликтов, спровоци-
рованных особым бытом коммунальных квартир. Свиньина писала
в 1931 г. дочери в Париж: «...Коммунальные квартиры не всегда
улучшают человеческие отношения, и наша квартира, в которой
жило 3—4 человека, населена теперь 16-ю человеками, и все мы
совершенно разного склада люди, поэтому квартира наша стала
похожа на „Брынский лес", где есть всякого зверья по экземпля-
ру»*.

В коммуналках формировалось чувство советского коллекти-
визма, которым так гордилось советское государство. Весьма ярким
свидетельством тому является выдержка из воспоминаний извест-
ного артиста Р. Быкова. Он писал о времени своего детства: «Люди
в нашей огромной квартире делились по самым разным плоско-
стям и направлениям. Плата за электричество порождала деление
на „индюков” и „всех остальных". В связи с отоплением (топи-
ли дровами) жильцы делились на „парадных" и „дворовых”... По
всем линиям и плоскостям, разделявшим нас на разные катего-
рии, сосредотачивались переплетения больших и малых конфлик-
тов, и жильцы могли дружить как владельцы индивидуальных
счетчиков и сталкиваться на почве хранения дров. Многоплано-
вость взаимоотношений порождала вечное брожение умов. Кон-
фликт практически не мог быть единичным, он тут же замыкал-
ся на всю цепь конфликтных ситуаций. Происходила цепная ре-
акция, носившая характер пулеметной очереди, и разобраться, где
„свои”, где „чужие”, было невозможно. Начинал действовать за-
кон: „все со всеми против всех” и „все до одного против”, при
этом вся штука в том-то и состояла, что „одним" у нас практи-
чески никто оставаться не мог»47.

Столь длинная цитата приведена умышленно, чтобы читатель
мог почувствовать, как Быков, сам того не желая, вскрыл удиви-
тельное обстоятельство. Коллективизм, возникавший в коммунал-
ках на почве всеобщей нужды, нивелировал любые личностные
различия и способствовал формированию особого социалистичес-
кого конформизма, свойственного стае. Ее легко было натравить
и на «врагов народа», и на любого инакомыслящего или ведущего
себя в быту не так, как остальные. Во многих коммуналках разво-
рачивалась травля жильцов-интеллигентов. Но еще больше доста-
валось так называемым «бывшим». В 1923 г. в одном из район-
ных судов Петрограда слушалось дело потомственной дворянки
О. Н. Шванебах, привлеченной к уголовной ответственности за ху-
лиганство. Как выяснилось, эта уже немолодая и вполне воспитанная
женщина устроила скандал своим соседям по коммунальной квар-
тире, когда постоянно посещавшие их «темные личности» в кло-
чья изрезали ее единственное пальто, вероятно, из чувства проле-
тарской мести. Достаточно привести лишь один факт, зафиксиро-
ванный в следственном деле 72-летней княжны Е. В. Гагариной, при-
говоренной в 1935 г. к высылке. Старая женщина смиренно про-
сила руководство Ленинградского Управления НКВД не разлучать
ее с парализованной сестрой. Она опасалась, что соседи по ком-
мунальной квартире попросту затравят беспомощную старушку.
Гордая, не любившая жаловаться аристократка лишь накануне аре-
ста решила обратиться в милицию с заявлением о постоянных при-
теснениях, которые она была вынуждена терпеть. Жильцы в то вре-
мя, когда Гагарина была на работе, бесцеремонно заходили в ком-
нату бывших княжон и на глазах прикованной к постели больной
брали «навсегда» приглянувшиеся им веши и съестное'’8.

Такие случаи, ло-видимому, отчасти послужили основой для
принятия в 1935 г. циркуляра НКВД «О борьбе с хулиганством в
квартирах», в котором указывалось на хулиганское поведение жиль-
цов. Под ним понималось «устройство в квартире систематических
попоек, сопровождающихся шумом, драками и площадной бранью,
нанесение побоев (в частности, женщинам и детям), оскорблений,
угрозы расправиться, пользуясь своим служебным положением,
развратное поведение, национальная травля, издевательство над
личностью, учинение разных пакостей (выбрасывание чужих вещей
из кухни и других мест общественного пользования, порча пищи,
изготовленной жильцами, чужих вещей, продуктов и т. л.)»®.

Действительно, жизнь в лабиринтах ленинградских коммуна-
лок в 30-х гг. была для многих трагической. И трагизм это дос-
тиг апогея в период «большого террора». В Ленинграде он начал-
ся с убийства Кирова в декабре 1934 г. Коммунальные квартиры
мгновенно втянулись в общий психоз доносительства. Арест од-
ного соседа в условиях действия права на самоуплотнение сулил
явное улучшение жилищного положения остальных, гем более что
дефицит свободной площади в Ленинграде нарастал. Еще в но-
ябре 1934 г. президиум Ленсовета принял решение «О порядке
заселения жилой площади, освобождаемой в силу решений су-
дебных органов». В нем говорилось: «Для удовлетворения жилой
площадью демобилизованных двадцатипятитысячников, вернув-
шихся в Ленинград лиц, награжденных орденами и др. Ленсовет
постановляет: 1. Всю жилую площадь, освобождающуюся в ре-

зультате осуждения пользовавшихся ею лиц к лишению свободы
и ссылке за контрреволюционные преступления или по закону от
7 августа, передать в распоряжение жилуправления для заселения
по указанию Президиума Ленсовета»50. Аксакова-Сиверс, оказав-
шаяся в результате обмена комнат в доме 26/28 по Каменоост-
ровскому проспекту, вспоминала, что уже в декабре 1934 г. мно-
гие жильцы были арестованы, а в освободившиеся комнаты въе-
хали работники НКВД. «Кировский поток» репрессий косвенно
должен был продолжить освобождение площади для людей, верно
служащих режиму. В феврале 1935 г. по распоряжению бюро
обкома и горкома ВКП(б) Управление НКВД СССР по Ленинград-
ской области провело операцию по выселению из Ленинграда
«зиновьевцев», то есть людей, принадлежавших к уже давно идей-
но разоблаченной троцкистско-зиновьевской оппозиции. Вместе с
семьями их выдворяли в отдаленные районы страны. К 20 фев-
раля из города выселили 1120 чел., принадлежавших к семьям
исключенных из партии оппозиционеров. Освобождавшаяся жи-
лая площадь, пока еще не слишком большая по объему, сразу
стала предметом раздора. Об этом, в частности, свидетельствует
письмо заместителя начальника управления УНКВД председателю
президиума Ленсовета И. Ф. Кадацкому от 9 марта 1935 г.: «В
процессе проводимой УНКВД ЛО работы по выселению из гор.
Ленинграда семей участников троцкистско-зиноеьевского подполья
производится также опечатывание занимаемой ими площади, ко-
торая подлежит заселению кандидатами, определяемыми специ-
альной комиссией...» Далее в письме сообщалось о существова-
нии специальной печати НКВД на квартирах арестованных, кото-
рую систематически срывали представители районных жилищных
отделов, стремившихся заселить освободившуюся площадь по
собственному усмотрению5’.

По мере усиления «большого террора» споры за освобождав-
шуюся жилую площадь обострялись. В марте 1935 г. в соответ-
ствии с циркуляром Управления НКВД СССР по Ленинградской
области от 27 февраля 1935 г. «О выселении контрреволюцион-
ного элемента из Ленинграда и пригородных районов» из горо-
да было выдворено примерно 10—12 тыс. чел. Их комнаты и
квартиры в срочном порядке распределялись. Скрябина вспоми-
нала, что после ареста весной 1935 г. их соседа по квартире в
комнаты, ранее занимаемые его семьей, вселился ответственный
политический работник с женой и матерью. После этого, пишет
Скрябина, «в квартире надо было очень остерегаться и не гово-
рить ничего лишнего. При том, что кухня была общая на все че-
тыре семьи, живущие в квартире, это было не очень легко. Я осо-
бенно боялась за мать, которая никак не могла смириться с раз-
ными постановлениями Советского государства и часто выража-
ла вслух свое неудовольствие»52. Справедливости ради следует
сказать, что семья Скрябиных не пострадала. Возможно, их спас
предусмотрительно повешенный на всеобщее обозрение в комнате
портрет В. М. Молотова (настоящая фамилия Скрябин). А может
быть, новый сосед просто оказался порядочным человеком. Но
общий дух, царивший в стране, просто обязан был спровоциро-
вать живущих в весьма стесненных условиях людей на доноситель-
ство. Власти же делали все, чтобы способствовать этому. Среди
недавно рассекреченных документов Ленсовета удалось обнару-
жить распоряжение за подписью председателя исполкома И. Ка-
дацкого, датированное ноябрем 1935 г., где указывается на «не-
обходимость в срочном порядке передать в исполком сведения об
освободившейся жилой площади в результате высылки лиц, осуж-
денных по „Кировскому делу”»53.

В 1936—1938 гг. эта практика приняла особенно широкий
размах. Аресты стали привычной деталью повседневной жизни.
В доме 26/28 по Каменноостровскому, тогда уже Кировскому
проспекту, с 1934 по 1938 г. аресты произошли в 55 из 123 квар-
тир. Для части жильцов несчастье их соседей оборачивалось со-
вершенно неожиданной стороной — заметным улучшением бы-
товых условий. В квартире 83 того же дома на Кировском про-
спекте с 1932 г. жил с женой и дочерьми И. П. Косарев. Он ра-
ботал в ленинградском областном исполкоме уполномоченным по
развитию кролиководства. 7 декабря 1937 г. Косарев был арес-
тован. А уже 14 декабря его семью выселили в коммунальную
квартиру на проспект Огородникова. В бывшее жилье Косаревых
через месяц, в январе 1938 г., въехали некие Напалковы-Полян-
ские, решившие, что предыдущей квартиры им недостаточно. До
этого прибывшая из Москвы для работы в аппарате Обкома
ВКП(б) К. С. Напалкова с мужем И. В. Полянским, сотрудником
НКВД, 15-ти летним сыном и домработницей имели в этом же
доме довольно большую отдельную квартиру. Но шанса улучшить
свое жилищное положение они не упустили. У менее сановных
людей были более скромные запросы — им иногда вполне хва-
тало просто комнаты недавно арестованного соседа.
Конечно, не следует считать, что аресты происходили только
по доносам заинтересованных в улучшении своих бытовых усло-
вий соседей, но такие случаи наличествовали. Симптоматичным
является принятое в декабре 1937 г. президиумом Ленсовета по-
становление о необходимости «разработать порядок и организо-
вать дело так, чтобы вся освободившаяся по каким-либо причи-
нам жилплощадь немедленно бралась на учет районными сове-
тами для удовлетворения жилищных нужд трудящихся »5,1. Одна-
ко даже геноцид против собственного народа не помог советской
власти разрешить жилищные проблемы. Темпы строительства
сокращались. Если за один только 1933 г. в строй ввели
250 тыс. кв. метров жилой площади, то за три с половиной года
послевоенной пятилетки — всего 626.

Индивидуальная квартира на рубеже 20—30-х гг. в Ленинграде
явление редкое, но она, тем не менее, стала нормой в среде
партийно-советской элиты, большая часть которой переместилась
в дом 21 по Кронверкской улице. Там было всего 25 квартир
довольно большой площади, которые в 1918 г. распоряжением
Петроградского районного жилищного отдела отдали для заселе-
ния рабочим и рабфаковцам Политехнического и Электротехни-
ческого институтов. Люди жили по 20—30 чел. в одной кварти-
ре. В 1932 г. в доме началось «великое переселение». Все «про-
стые жильцы» были выселены, в том числе из квартиры 12.
Здесь разместилась семья Позернов из 4 чел. Даже постоянно ме-
няющиеся домработницы почти никогда не жили в квартире 12.
Их Позерн устраивал в коммуналках дома 26/28 по Каменноос-
тровскому проспекту. Часто площадь расселялась для нужд сотруд-
ников определенных организаций и прежде всего карательных
органов. Интересна с этой точки зрения судьба квартиры 61 в
доме 26/28 по Каменноостровскому проспекту. В 1919 г. в остав-
ленное прежними хозяевами, имя которых пока не удалось выяс-
нить, жилье въехала откатчица завода «Светлана» Петраковская,
в 1921 г. к ней подселилась большая семья рабочих Смирновых,
затем пролетарское семейство Соколовых. Всего к началу 30-х гг.
здесь проживало 5 семей, насчитывавших 20 чел. В 1933 г. со-
став квартиры переменился. Сюда въехал начальник Специального
политического отдела ОГПУ по Ленинградской области А. Р, Стро-
мин с женой, братом, двумя детьми и домработницей. Чуть поз-
же на жилплощади Строминых прописалась их близкая родствен-
ница А. А. Бирюкова. Семейную идиллию немного нарушали три
одиноких мужчины в возрасте от 30 до 40 лет. Но они оказались
тесно связанными со Строминым профессиональными узами:
А. И. Троицкий работал помощником начальника сектора 4 отдела
Управления ОГПУ, В. С. Евдокимов — делопроизводителем того
же 4 отдела, П. К. Яковлев числился как просто военнослужащий.
Все они — и Стромины, и подселенцы переехали в дом 26/28 из
одного и того же места — с Красной улицы, дом 44, кв.5, и в один
и тот же день, 19 сентября 1935 г. уехали в Москву. Похоже, что в
квартире 61 какое-то время функционировала своеобразная чекист-
ская коммуна. Однако ее жильцам жилось безусловно лучше, чем
прежним жителям квартиры, ведь их на той же площади было ровно
вдвое меньше — всего 10 чел. После отъезда Сгроминых и компании
в квартире вообще поселилось 4 чел.: уже упоминавшиеся Напалко-
вы Полянские. Правда, через три года и этой площади семейству
Напалковых-Полянских показалось маловато. Кстати сказать, таким
образом квартиры освобождали не только для номенклатуры, но и
для пользующихся покровительством властей деятелей культуры. В
апреле 1935 г. в доме 26/28 специально была расселена большая
коммуналка для скульптора М. Г. Манизера. Жившие здесь до него
люди, а их было 24 чел., получили жилую площадь в самых раз-
ных местах, но по-прежнему в коммуналках.

Квартира становилась инструментом социального стратифици-
рования. Ее можно было дать в виде вознаграждения. При этом
в стремлении вознаградить власти доходили до абсурда. Напри-
мер, зачинатель трудовой инициативы, названной его же именем,
А. Стаханов получил в качестве поощрения не просто благоустро-
енную квартиру, а настоящие апартаменты со специально обстав-
ленным кабинетом. Назначение этого помещения в жилье рабо-
чего вызывает некоторые сомнения, особенно если вспомнить, что
многие представители научной интеллигенции жили в куда более
стесненных условиях и уж, конечно же, без необходимого по
роду их профессиональной деятельности кабинета.

Стаханов получил свою шикарную квартиру в маленьком шах-
терском поселке. В Ленинграде же были свои Стахановы, Изото-
вы, сметанины, настоятельно требовавшие улучшения их быта. И
все же относительно комфортно к концу 30-х г. жила очень не-
большая часть рабочих, названных привилегированным классом
в советском обществе. Отдельную квартиру имели 25% всех ра-
бочих города, тогда как в 1914 г. — 15%. «Премировали» жи-
лой площадью и представителей новой советской интеллигенции.
М. Ю. Герман вспоминает, как в 1935 г, его отец, писатель Ю- П, Гер-
ман. «стремительно обревший молодую и, отчасти... случайную сла-
ву, получил летом 1935 г. квартиру в так называемой „писатель-
ской надстройке” на канале Грибоедова...» Квартира была неболь-
шой — всего три комнаты, но большинство ленинградцев не
имели и этого. Новое жилье явно маркировало новый социальный
статус семьи писателя, до этого жившей в одной комнате комму-
нальной квартиры на Васильевском55. По воспоминаниям С. Тито-
вич, в том же доме при распределении жилплощади разыгралась
трагикомедия в советском стиле. Маленькая квартирка —
25 кв. м — на последнем этаже первоначально предназначалась
для поэта Ю. Инге. Но он почему-то, как пишет Титович, поскан-
далил и «набил морду писателю Брыкину». За хулиганство Инге
жестоко наказали: квартиру отобрали и отдали Титовичам56.

В непозволительной на фоне общего нищенства, а, главное, хан-
жески провозглашаемого равенства, роскоши жила в конце 30-х гг.
ленинградская партийно-советская элита. Сугубо номенклатурным
стал, например, к этому времени дом 21 по Кронверкской улице.
Здесь в 25 огромных по площади квартирах располагались только
работники обкома ВКП(б) и Ленгорисполкома, а также руководите-
ли аппарата НКВД. Эти люди не считались ни с санитарными нор-
мами распределения жилья, ни с этическими. Многие власть имущие
часто меняли квартиры. Так, секретарь обкома ВКП(б) М. С. Чудов
приехал в Ленинград из Москвы в 1928 г. Он с женой поселился в
квартире 40 дома 23/59 по Кронверкской улице. Однако уже в 1930,
женившись второй раз на Л. К. Шапошниковой, секретаре област-
ного совета профессиональных союзов, он переезжает в дом 21 на
Кронверкской ул., в квартиру 8. Через пару лет чета Чудовых-Ша-
пошниковых вернулась в дом 23/59, но уже в квартиру 103, явно
освобожденную для них. Ранее в квартире 103 жило 25 человек. Се-
мья же Чудова насчитывала всего 3 человека.

Основная масса ленинградцев в конце 30-х гг. продолжала
существование в коммуналках. Кроме традиционной одной убор-
ной и кухни, им приходилось мириться с теснотой в жилых по-
мещениях. Учительница Н. Иванова-Романова так описывала свой
быт: «И вот мы четверо, с ребеночком, няней — в одиннадца-
тиметровой комнате. Пианино мое стоит в комнате у тетки, у нее
16 метров. Няня стелется на ночь в коридорчике на полу»57.

Остроту квартирного вопроса в социалистическом государстве
замечали все. Немецкий писатель Л. Фейхтвангер, посетивший
СССР в 1937 г., писал: «Однако тяжелее всего ощущается жилищ-
ная нужда. Значительная часть населения живет скученно, в кро-
хотных убогих комнатушках, трудно проветриваемых зимой. При-
ходится становиться в очередь в уборную и к водопроводу. Вид-
ные политические деятели, ученые с высокими окладами живут
примитивнее, чем некоторые мелкие буржуа на Западе»53.

Повседневность коммуналок лишала живущих в ней людей
даже маленького кусочка скрытой личной жизни, к которой так
тянется человек. Самые потаенные стороны быта становились
достоянием всей квартиры. И это не могло не устраивать государ-
ство, строившее свою политику на принципах тотального контроля
за личностью. Жилище в советском обществе перестало быть
просто местом отдыха, потребления, довольно закрытой сферой
частной жизни. Оно превратилось в социальный институт, в ко-
тором нормы поведения во многом определялись санитарными и
жилищными нормами, а также структурой жилища.

Идеология, стержень всей советской действительности, и ее ма-
териализованная реальность (санитарные, жилищные, коммуналь-
но-финансовые нормы) позволяли использовать квартиру, комна-
ту, угол как механизм воспитания новой советской ментальности.
Число коммунальных квартир в крупных городах, и в первую оче-
редь в Ленинграде, продолжало расти. Советский Союз победил
во Второй мировой войне, создал атомную бомбу, запустил в кос-
мос первый в мире искусственный спутник Земли и сам в конце
концов прекратил свое существование, а быт «вороньих слободок»
по-прежнему оставался гнетуще тяжелым и унизительным для че-
ловеческого достоинства.

И все же в обыденных разговорах нет-нет промелькнет нотка
ностальгической тоски о том, как весело было жить в большой
коммуналке. Особенно часто это можно услышать от людей, чье
детство прошло в лабиринтах квартир с одной уборной на 40 че-
ловек. Конечно, прежде всего, с теплотой вспоминается ребячье
прошлое, в любом случае кажущееся счастливым. Однако не сле-
дует забывать и другое. Микромир коммунальной квартиры ком-
фортен для детей с их тягой к скоплению в стаи, с характерным
эгалитаризмом, инфантильным иждивенчеством. Страшным явля-
ется лишь затянувшееся детство большой части российского на-
селения, пытающегося по-прежнему жить согласно неписанным
казарменно-социалистическим нормам коммуналок и даже пере-
нести их на сугубо взрослую жизнь целого государства.
Примечания

' См.: Куприянов А. И. Историческая антропология. Проблемы
становления // Исторические исследования в России: тенденции пос-
ледних лет. М., 1996.

2 Там же. С. 376.

3 Еще в большей степени нормирование характерно для сферы
потребления продуктов питания. Однако эти вопросы подробно осве-
щены в блестящих монографиях и статьях Е. А, Осокиной. Это осво-
бождает автора данной книги от необходимости исследования воз-
действия продовольственных норм на процесс формирования совет-
ской ментальности.

4 Бродель Ф. Структуры повседневности: возможные и невозмож-
ные. XV—XVIII вв. Т. I. М., 1986. С. 286.

* Подробнее см.: А Н1зтогу о1 Ргляйе Ые. Уо1.1—V. СаглЬпОде,
1990—1994.

6 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 54. С. 380—381.

’ ЦГА СПб. Ф. 4304. Оп. 1. Д. 1135. Л. 13.

8 ЦГА СПб. Ф. 4304. Оп. 1. Д. 1137. Л. 24.

9 Гиппиус 3. Живые лица. Т. 1. Тбилиси, 1991. С. 202—203.

10 Минувшее. Т. 16. М.—СПб., 1994. С. 489.

11 Неизведанными путями. Л., 1967. С. 46—47.

’2 Красная газета. 1919. 18 мая.

’3 Экономико-статистический справочник Ленинградской области.
Л., 1932. С. 196.

14 Подробнее см.: Гурский В. Н. Основы жилищного законодатель-
ства (1917—1927). М., Правовая защита, 1927. С. 9—11.

“ Цендроеооя С. Н. Крестовский остров от НЭПа до снятия бло-
кады // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. Вып. II.
М—СПб., 1995. С. 81.

’6 Мандельштам Н. Я. Вторая книга. М., 1990. С. 172—173.

” Говорушин К. В. За Нарвской заставой. Л., 1975. С. 15—16.

” См.: Герасимова Е. Ю. Советская коммунальная квартира: Исто-
рико-социологический очерк [Рукопись статьи]. С. 10.

13 Кудров В. И. Памятные дни и годы. СПб., 1998. С. 83.

20 ЦГА СПб Ф. 3201. Оп. 1. Д. 457. Л. 5.

21 Жилищное дело. 1927. № 14. С. 39.

22 ЦГА СПб Ф. 4304. Оп. 1. Д. 1137. Л. 37.

23 ЦГА СПб. Ф. 3178. Оп. 1. Д. 289. Л. 26.

11 Там же. Л. 17.

25 ЦГА СПб. Ф. 3201. Оп. 5. Д. 53. Л. 1.

26 ЦГА СПБ Ф. 7965. Оп. 1. Д. 1028а. Л. 67—68, 71—72, 123—124.

22 Чуковский К. И. Дневник (1900—1929). М., 1991. С. 240.

28 Жилищное законодательство. М., 1924. С. 109—114.

29 Жилищное законодательство. Вып. 3. М.: Юридическое изд-во
НКЮ РСФСР, 1927. С. 12—13; Бюллетень финансово-хозяйственного
законодательства. 1927. № 49. С. 2031—2033.

30 История Советской Конституции. 1917—1956. М., 1957. С. 155.
” Минувшее. Т.П. М.—СПб., 1992. С. 533.

» ЦГА СПб Ф. 3199. Оп. 2. Д. 468. Л. 93. 94.

33 Вопросы коммунального хозяйства. 1929 № 4. С. 33, 34.

34 ЦГА СПб. Ф. 3199. Оп. 2. Д. 468. Л. 15, 17—18.

35 Свиньина Е. А. Письма в Париж // Звезда. 1997. № 11. С. 72,73.

* ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 2. Д.15. Л. 89.

37 Минувшее. Т.11. М.—СПб., 1992. С. 43, 44, 45.

я Скрябина Е. А. Страницы жизни. М., 1994. С. 75.

” Гор Г. Университетская набережная. Л., 1960. С. 31—32.

« Нева. 1992. №12. С. 225, 226.

41 Гранин Д. Ленинградский каталог. Л., 1986. С. 89.

42 Жилищное дело. 1929. Не 1. С. 8.

43 Там же.

44 Жилищная кооперация. 1932. № 21—24. С. 44—46.

45 ЦГА ИПД. Ф. 7384. Оп. 2. Д. 8. Л. 470.

* Свиньина Е. А. Письма в Париж // Звезда. 1997. № 11. С. 71.

47 Юность. 1985. № 9. С. 93.

4' Сведения любезно предоставлены доктором исторических наук
В. А. Ивановым.

45 Бюллетень финансово-хозяйственного законодательства. 1935.
№ 25. С. 21—22.

» ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 2с. Д. 60. Л. 361.

« ЦГА СПб. Ф. 1000. Оп. 89. Д. 40. Л. 25.

52 Скрябина Е. А. Страницы жизни. М., 1994. С. 84.

53 ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 2. Д. 12. Л. 49

54 Постановления и распоряжения ленинградского совета РК и КД
и его отделов. 1937. 29 декабря. С. 2.

55 Герман М. Ю. Сложное прошедшее // Невский архив: Истори-
ко-краеведческий сборник. Вып. III. СПб., 1997. С. 9.

56 Гитович С. Из воспоминаний // Минувшее. Т. 5. М., 1991. С. 104.

52 Нева. 1989. № 4. С. 87.

м Фейхтвангер Л. Москва, 1937. М.» 1937. С. 13.

§2. Одежда

Легко предвидеть, что многим данная книга покажется оче-
редной попыткой усложнить восприятие исторической действи-
тельности привнесением в нее не только понятия ментальности,
действительно несколько расплывчатого и многообразного, но
к тому же и рассуждений о ментальной норме. Однако вряд ли
кто-либо сможет опровергнуть то обстоятельство, что история
ментальности связана с исследованием быта, который, по выра-
жению Ю. М. Лотмана, «в символическом его ключе есть часть
культуры»1.

Поведенческие стереотипы в значительной мере формируют-
ся под влиянием быта. И в то же время нормы обыденной жиз-
ни являются выражением социально-культурного статуса и отдель-
ной личности, и социальной группы. Л. П. Карсавин писал: «Ма-
териальное само по себе в своей оторванности неважно. Оно все-
гда символично и в качестве такового необходимо для историка
во всей своей материальности. Оно всегда выражает, индивиду-
ализирует и нравственное состояние общества, и его религиозные
и эстетические взгляды, и его социально-экономический строй»2.
Вещи-знаки, используемые в быту, образуют своеобразный код
конкретно-исторического времени, и, если угодно, маркируют его
ментальные нормы, представления о красоте, богатстве, стыдли-
вости, прогрессивности и регрессивности и т. д. Действительно,
реалии той или иной эпохи обнаруживаются при изучении дета-
лей повседневной жизни, человеческой обыденности, связанных,
в частности, с культурно-биологическими комплексами историчес-
кой антропологии. А если говорить еще более конкретно, со зна-
ковым выражением телесно быижых практик. Крупнейший совре-
менный социальный теоретик П. Бурдье подчеркивает, что «соци-
ология должна действовать, исходя из того, что человеческие су-
щества являются в одно и то же время биологическими индиви-
дами и социальными агентами...»3. Личность обладает не только
духовностью, она имеет тело, которое в контексте новейших за-
падных концепций рассматривается как посредник мехеду индиви-
дуальным и общественным. Социальные тела располагаются в кон-
кретном физтнеском и историческом пространстве. Эпоха остав-
ляет на них свой символический социальный код и, как на чис-
тых листах бумаги, по меткому выражению М. де Серго, стремится
«записать закон» временив Шрамы, увечья, следы пыток — са-
мое яркое выражения записей такого рода. Место личности в об-
щественной иерархии определяют татуировки, ордена и, конечно,
одежда. Московская исследовательница Н. Н. Козлова совершенно
справедливо отмечает, что «одежда может быть рассмотрена в
качестве инструмента, посредством которого тела подчиняются со-
циальному правилу»5. Таким образом, платье представляет собой
определенную норму, имеющую материальное выражение и мен-
тальное содержание. В семиотическом контексте предметы гарде-
роба обладают ярко выраженным знаковым содержанием, кото-
рое как бы кодирует принадлежность к той или иной социальной
группе. И, конечно, выбор внешнего облика — достаточно актив-
ное выражение социальной ориентации человека. Лотман писал:
«Принадлежность к дворянству обозначает и обязанность опре-
деленных правил поведения, принципов чести, даже покроя одеж-
ды. Мы знаем случаи, когда „ношение неприличной дворянину
одежды” или также „неприличной дворянину” бороды станови-
лось предметом тревоги политической полиции и самого импера-
тора»®. Манера одеваться — одна из форм выражения подчине-
ния нормам конкретного общества. И, конечно же, эпоха 20—
30-х гг. со свойственными ей социально-политическими дискур-
сами и практиками властных и идеологических структур не мог-
ла не оставить своего «знака» на внешнем облике населения.

Первые перемены в одежде горожан и, в частности, жителей
бывшей столицы Российской империи произошли уже осенью
1917 г. На улицах города невозможно было встретить ни людей,
одетых в блестящие офицерские мундиры, ни нарядных дам в
шляпах и кружевах. Особенно выразительными оказались соци-
альный код и нормы эпохи военного коммунизма со свойствен-
ным ему распределением предметов одежды. Знаковым выраже-
нием военно-коммунистической повседневности являлись детали
внешнего облика уличной толпы. Г. Уэллс, посетивший Петроград
осенью 1920 г., писал: «Люди обносились... Вряд ли у кого в
Петрограде найдется, во что переодеться»7. Не лучше уличной
толпы выглядели в то время и представители творческой элиты
города. На встрече в Доме искусств Уэллсу, судя по воспомина-
ниям Ю. П. Анненкова, пришлось выслушать почти истерическое
выступление А. В. Амфитеатрова. Оно для социального историка
является, хотя и излишне эмоциональным, но ярким и достовер-
ным описанием гардероба горожанина того времени. Обращаясь
к Уэллсу, Амфитеатров сказал: «Вы не можете подумать, что
многие из нас, и может быть более достойные, не пришли сюда
пожать вашу руку за неимением приличного пиджака и что ни
один из здесь присутствующих не решится расстегнуть перед вами
свой жилет, так как под ним нет ничего, кроме грязного рванья,
которое когда-то называлось, если я не ошибаюсь, бельем»8.
Подобными деталями наполнено большинство дневников и био-
графических записей деятелей искусства, литературы, науки.
Сын известного философа Н. Лосского, покинувшего Россию в
1922 г. на «философском теплоходе», вспоминал, как в 1920 г.
мать делала его младшему братишке ботиночки из сафьяновых
обложек дореволюционных юбилейных адресов. Они принадле-
жали бабушке — бывшей директриссе одной из престижных пе-
тербургских гимназий9.
«Оборванство» интеллигенции усиливалось благодаря действо-
вавшим в то время нормам распределения. В мае 1918 г. появился
«классовый паек» — материализованная идея Ленина. Он еще в
ноябре 1917 г. в беседе с наркомом продовольствия Цюрупой
высказал мысль о том, чтобы рабочим отпускался полный продо-
вольственный паек, а прочим классам населения, в особенности
нетрудящимся, лаек уменьшался и доводился в случае необходи-
мости до нуля»'0. Эти же нормы действовали в отношении выдачи
предметов одежды, составлявших натуральную часть заработной
платы.

Распределительное снабжение носило достаточно хаотический
характер. Константой был лишь принцип классового подхода к
наделению предметами одежды. В январе 1921 г. питерских рабо-
чих как наиболее привилегированную группу населения решено
было обеспечить нижним бельем. Для этой цели из особых запа-
сов пряжи изготовили 17 тыс. трикотажных комплектов. Однако в
условиях разрухи и нищеты никакая система распределения не
могла обеспечить нормального существования даже «классово пол-
ноценным элементам». Ощущение неравенства в «пайковом» обще-
стве усиливалось. Уже летом 1920 г. рядовые коммунисты стали
обращаться с письмами в ЦК РКП(б), требуя прекратить развитие
системы материальных привилегий для должностных лиц Речь шла
не только о продовольственном снабжении, но и о системе рас-
пределения одежды. Появление знаковых признаков новых элит-
ных слоев было зафиксировано повсеместно. В сентябре 1920 г.,
выступая на заседании Петросовета, рабочий Обуховского завода
заявил: «Товарищи, при буржуазном строе я ходил в грязной блузе,
а паразит, тот, который избивал нашего брата, и кровь его пил,
носил галстуки и крахмалы, а теперь и наши товарищи и члены
нашей организации унаследовали эти галстуки и крахмалы и сами
начали чище буржуазии наряжаться»1’. Это в представлении рабо-
чих носило характер социальной аномалии в условиях провозгла-
шаемых привилегий пролетариата в целом.

Действительно, наряду с обшарпанной массой на улицах рос-
сийских городов можно было увидеть относительно прилично
одетых людей. Это представители новой партийно-государствен-
ной элиты. При Петроградском совете уже в 1918 г. существовал
особый склад конфискованных вещей, выдачи из которого про-
изводились только по особым запискам. Здесь можно было по-
лучить любую одежду самого лучшего качества. Прекрасно оде-
той и ухоженной выглядела и М. Ф. Андреева — комиссар теат-
ров и зрелищ союза коммун Северной области. 3. Н. Гиппиус
летом 1919 г. записала в дневнике сильно впечатливший ее факт,
когда в приемной Андреевой часами томились люди, ожидавшие
аудиенции, в то время как комиссар по театрам беседовала с лич-
ным сапожником по поводу формы каблука на будущих новых
ботинках12.

Вызывающей роскошью отличались туалеты Л. М. Рейснер, из-
вестной журналистки, прообраза комиссара в «Оптимистической
трагедии» Вс. Вишневского. Поэт Георгий Иванов вспоминал, что
в 1919 г. он встретил на улицах полуумирающего Петрограда
«двадцатидвухлетнюю, красивую, надушенную и разряженную»
Ларису, кокетливо называвшую себя «комарси» — командующий
морскими силами. Выглядела комарси, судя по описанию Г. Ива-
нова, превосходно — «шубка голубая, платье сиреневое, лайковая
перчатка благоухает герленовским „Фоль арома"»'3. Не меньший
фурор произвело и появление Рейснер на балу в Доме искусств в
январе 1921 г., одетой в роскошное бальное платье, сшитое по
рисункам Л. Бакста для балета «Карнавал» на музыку Шумана.
Туалет был конфискован из костюмерной Мариинского театра.

Конечно, для основной массы партийно-советской номенкла-
туры такие одеяния не были нормой. Но и она резко отличалась
от маленьких людей знаковыми образцами одежды, более под-
ходящей для повседневной жизни, но также достаточно редкой
и престижной. Первое место среди этих образцов занимала ко-
жанка. В семиотическом контексте данный предмет одежды имел
ярко выраженное знаковое содержание. Он как бы кодировал при-
надлежность личности к высшим слоям советского общества пе-
риода гражданской войны. Кожанка подчеркивала причастность
человека к социальным переменам, произошедшим в России в
1917 г. Она служила пропуском в любое советское учреждение и,
конечно, ассоциировалась с привилегиями элит нового общества.
Любопытно подчеркнуть превращение кожаной куртки — формен-
ной одежды летчиков и шоферов эпохи Первой мировой вой-
ны — в символ революционной моды. Этот социальный смысл
хорошо улавливали рядовые горожане. Не случайно на уже упо-
минавшемся заседании Петросовета в сентябре 1920 г. звучали тре-
бования «все кожаные тужурки, галифе и фуражки отдать на
фронт, в Красную армию»14. Достать кожанку, предмет вожделе-
ния многих, было нелегко.
Недовольство рабочих ущемлением своих «имущественных
прав» представителями новой элиты нарастало. Это отчетливо про-
явилось в остром конфликте, возникшем на предприятиях Петро-
града в конце зимы — начале весны 1921 г., практически одновре-
менно с Кронштадтским мятежом. В феврале 1921 г. при очеред-
ном дележе одежды и обуви на многих фабриках и заводах стра-
ны из списков претендентов исключили не только служащих, но и
лиц, не достигших 18 лет. Во многом на этой почве начались «во-
лынки» — особая форма забастовок конца зимы — начала вес-
ны 1921 г. На Трубочном и Адмиралтейском заводах, на заводах
«Эриксон», «Парвиайнен», «Арсенал» в конце февраля 1921 г.
прошли стихийные митинги. Выступавшие в основном говорили о
необходимости урегулировать вопрос с выдачей одежды. Очень
редко звучали требования «свободы слова, печати и созыва Учре-
дительного собрания»15. Даже в ходе Кронштадтского мятежа все
трения происходили из-за неравномерности пайков.

Наделение предметами быта обретало в сознании населения
ярко выраженный семиотический смысл. Не удивительно, что
стремясь урегулировать кризисную ситуацию в Петрограде, вла-
стные и идеологические структуры не уповали лишь на умирот-
воряющее воздействие решений X съезда РКП(б) о замене прод-
разверстки продналогом. Это, как известно, означало переход к
новой экономической политике. Еще в феврале 1921 г. СНК при-
нял постановление о сокращении привилегированных пайков и
уравнивании норм снабжения руководящих кадров и рабочих, что
свидетельствовало о твердой ориентации на нормированное рас-
пределение продуктов и одежды и в дальнейшем. Вещевые вы-
дачи продолжались. Летом 1921 г. на фабриках и заводах горо-
да бесплатно распределили более 5 тыс. пальто, 1,5 тыс. курток,
около 12 тыс. трикотажных костюмов, 19,5 тыс. блузок, б тыс.
пар брюк. Это, конечно, не могло коренным образом улучшить
состояние гардероба рабочих. В цензовой промышленности города
тогда трудилось более 80 тыс. чел. Если сравнить количество
распределяемой одежды с численностью питерского пролетариата,
то получается, что одно пальто приходилось на 16 чел. Дальней-
шие подсчеты проводить бессмысленно. И все же рабочие и после
формального ведения НЭПа находились на привилегированном
положении, как и партийно-советская номенклатура. Это свиде-
тельствует о наличии военно-коммунистических элементов в повсе-
дневной жизни российских городов летом и осенью 1921 г. Жена
известного экономиста Б. Д. Бруцкуса, высланного из России в
1922 г., в июне 1921 г. с отчаянием записала в своем дневнике:
«Устала я страшно от недоедания и нищенской жизни. Рыскаю
по городу от знакомых к знакомым в поисках какой-нибудь ста-
рой пары обуви для сына. О новой паре и думать нашему брату
нельзя. Обувь раздается только коммунистам и матросам»16.

Даже в январе 1922 г. натуральная часть заработной платы —
вещи и иные предметы быта — в полтора раза превышала денеж-
ную”. Как и во времена военного коммунизма, в 1921—1922 г.
жители городов продолжали обменивать одежду и обувь на про-
дукты питания на толкучках и рынках. Не удивительно, что боль-
шинство питерских детей школьного возраста, по свидетельству
К. И. Чуковского, еще осенью 1922 г. считали основным местом
работы своих родителей Мальцевский рынок, где взрослые про-
водили немало времени, пытаясь обменять остатки своего гарде-
роба на еду.

Организованное распределение обуви и одежды, а по сути дела
прямое нормирование внешнего облика населения города, продол-
жалось до осени 1922 г. Окончание вещевых выдач можно счи-
тать реальным переходом к нормам НЭПа в повседневной жизни.
Однако на ментальном уровне усвоение бытовых практик новой
экономической политики пока еще не произошло. Материальное
положения основной массы население улучшалось медленно.
Более того, после отмены бесплатных выдач вещей оборванство
горожан возросло. Теперь оно вплотную коснулось и рабочих.
Многие из них, судя по воспоминаниям наборщика одной из пи-
терских типографий «ходили в гимнастерках с „разговорами” (так
называли в шутку красные поперечные клапаны), носили ботин-
ки с обмотками, а на голове буденовки-шлемы»'8. Нередко на
заседаниях фабрично-заводских комитетов обсуждались ходатай-
ства о выдаче материальной помощи для покупки платья и обу-
ви. Весьма характерно заявление, поступившее в 1923 г., в завод-
ской комитет Обуховского завода. В документе отмечалось: «Из
одежи у него (у рабочего. — Н. Л.) ничего нет, кроме того, в чем
ходит на работу, а на работу ходит в рваном. То, что есть порвано
и поношено»19.

Плохо была одета и основная масса молодежи, учившейся в
1929—1923 гг. в вузах и на многочисленных рабфаках. Писа-
тельница В. К. Кетлинская вспоминала о своей студенческой мо-
лодости: «В обиходе у меня были одна юбочка и две фланеле-
вые блузки — по очереди стираешь, отглаживаешь и надеваешь
в институт и на вечеринку, дома и в театр»20. Заметные трудно-
сти продолжала испытывать интеллигенция, ученые, писатели.
Н. Мандельштам совершенно серьезно писала: «Женщины, замуж-
ние и секретарши, все мы бредили чулками». Сама она к моменту
переезда в Ленинград в середине 20-х гг. имела «одно пальто на
все сезоны и туфли с проношенной подошвой, подшитые куском
шелка от юбки»21. В дневниковых записях Чуковского, датирован-
ных декабрем 1922 г., зафиксировано «состояние» его располз-
шегося по швам пальто.

Свидетельством плохого состояния гардероба горожан в пер-
вые годы НЭПа является и их практически каждодневный труд по
починке обуви и одежды. По данным С. Г. Струмилина, в декаб-
ре 1923 г. по будним дням служащие занимались латанием дыр
на своих вещах в течение 0,9 часа, рабочие — 0,7 часа. На раз-
личного рода развлечения они отводили значительно меньше
времени. Много сил отнимала и переделка платья. Вообще типич-
ной чертой внешнего облика жителей городов было ношение пе-
решитых вещей, чаще всего одежды дореволюционного образца.
В первоначальном виде носить эти вещи было уже невозможно,
они не соответствовали новому жизненному темпу города. Однако
морально устаревшие туалеты часто использовались в преображен-
ном виде. То, что было уже не пригодно к переделке на себя,
горожане отдавали старьевщикам. Эта профессия возродилась,
когда прекратился прямой обмен вещей на продукты и началась
купля-продажа. Старую одежду доставляли на толкучки и барахол-
ки. Здесь с конца 1922 г. жители крупных городов чаще всего и
приобретали необходимые им вещи, но уже не путем обмена, а
за живые деньги.

Примерно до 1924 г. на вещевых рынках можно было найти
и особо престижные предметы одежды, пока еще носившие на
себе отпечатки социальных приоритетов эпохи военного коммуниз-
ма, в частности, кожанку. В начале 20-х гг. этот вид одежды был
самым ходовым товаром. В первую очередь эти вещи даже пос-
ле введения НЭПа стремились приобрести начинающие партийные
работники и комсомольские активисты. Модными атрибутами
одежды женщин считались также черная юбка, белая блуза и
красная косынка, напоминавшая более культурной публике фри-
гийский красный колпак эпохи Великой Французской революции.
Тянулись к внешней революционной атрибутике и желающие та-
ким образом приобщиться к «пролетарской культуре» представи-
тели средних городских слоев, и в первую очередь молодежь.
Надеть кожанку для многих из них означало зафиксировать факт
изменения своей социальной ориентации. Писательница В. Ф. Па-
нова отмечала, что в самом начале 20-х гг. ее муж, юноша из ин-
теллигентной семьи, «ковал» из себя железного большевика: го-
ворил гулким басом, вырабатывал размашистую походку, а глав-
ное, любыми путями стремился приобрести кожанку2’- Любопыт-
ное свидетельство восприятия кожаной куртки как некоего ман-
дата на привилегии в новом обществе встречается в весьма интим-
ном дневнике молодой москвички, дочери мелких служащих. В
1924 г. она писала: «Я видела одну девушку, стриженую, в кожа-
ной куртке, от нее веяло молодостью, верой, она готова к борьбе
и лишениям. Таким, как она, принадлежит жизнь. А нам ничего»23.
Феномен кожанки демонстрирует относительную инертность мен-
тальных норм. Они явно не поспевали за изменениями в процессе
прямого нормирования одежды населения.

Кожаная куртка являлась символом неустроенности быта, вы -
нужденного аскетизма, уместных лишь в условиях военного вре-
мени. Падение престижа кожанки как модного атрибута было
признаком демилитаризации жизни. Эту ситуацию по ряду источ-
ников можно зафиксировать в 1924 г. и оценить как дату, связан-
ную со стабилизацией НЭПа. Отказ от кожанки демонстрировал
не только усталость от психологического напряжения военного
времени, но и то, что уровень жизни заметно повысился. Хоро-
шая гражданская одежда постепенно превращалась в норму. Люди
начали приобретать и шить себе новые вещи с новым знаковым
содержанием.

В середине 20-х гг. часть горожан стала вновь прибегать к
услугам портных. Пошивочные услуги довольно смело предлагали
частники, нередко пользовавшиеся известностью еще до револю-
ции. Следует заметить, что практику обращения к бывшим мод-
ным столичным портным ввели представители большевистской
верхушки. Художник Анненков, эмигрировавший в середине
20-х гг. из советской России, вспоминал: «Известный московский
портной ... одевавший до революции московских богачей и фран
тов, был поставлен во главе „народной портняжной мастерской",
доступной, конечно, только членам советского правительства и
партийным верхам»2''. В этой мастерской был сшит знаменитый
фрак для Г. В. Чичерина, в котором нарком иностранных дел
выступал на Генуэзской конференции в 1922 г. Здесь же по эс-
кизам Анненкова изготовили специальную амуницию для
Л. Д. Троцкого. В ней он запечатлен художником на четырехар-
шинном портрете. Самым активным образом начали пользовать-
ся услугами портных и модельеров жены власть предержащих.
В. Ходасевич вспоминал, что в середине 20-х гг. среди кремлев-
ских дам особым шиком считалось иметь туалет «от Ламановой».
Эта художница по костюмам в 1925 г. получила гран-при на Все-
мирной выставке в Париже за модель платья, где сочетались мод-
ное направления и национальный русский стиль.

Известные дореволюционные портные возобновили свою де-
ятельность и в Ленинграде. Сын Чуковского писатель Н. К. Чуков-
ский писал: «В первые годы НЭПа, если отбросить спекулянтов
и лавочников, стоявших как бы вне советского общества, самым
зажиточным слоем городского населения Петрограда были ремес-
ленники-кустари — портные, шапочники, сапожники... Многие из
них, как, например, известный портной Иосиф Наумович Слоним-
ский, покровительствовали художникам. И. Н. Слонимский имел
целый особняк на ул. Петра Лаврова в доме 10. Здесь же раз-
мещалась его мастерская»25. Существовали, конечно, и мастера,
предлагавшие услуги по более низким ценам. Многие женщины
из «бывших», получившие навыки шитья при обучении в панси-
онах, гимназиях, а нередко и институтах благородных девиц типа
знаменитого Смольного в Петербурге, часто предлагали свои ус-
луги по изготовлению одеяеды. Распространение пошивочных ус-
луг было признаком возвращения к традиционным нормам повсед-
невной жизни и сближения с бытом стран Запада, где уже гос-
подствовала новая мода.

Серьезные изменения в принципах конструирования одежды
произошли в Европе еще в начале XX в. Прежде всего, были
уничтожены социальные ограничения в моде, резко демократизи-
ровавшейся, повысилась и ее целесообразность как критерий сти-
ля. Самые выразительные превращения наблюдались, конечно, в
женском костюме. В период Первой мировой войны особую по-
пулярность приобрел военизированный стиль одежды. Кожанки
были частью этого модного направления. В начале 20-х гг. стрем-
ление к ношению одежды в таком стиле в Европе стало резко
сокращаться, что свидетельствовало о растущих тенденциях деми-
литаризации повседневной жизни. Парижский шик в то время, по
описанию русской эмигрантки балерины Н. Тихоновой, означал
примерно следующее: «В то время... мода требовала отдам чу-
дом сделаться худыми и плоскими и одела их в короткие, до ко-
лена платья с талией на бедрах и декольте до пояса... Вокруг шеи
дамы носили нитки жемчуга — настоящего или фальшивого —
обязательно спускающегося почти до колен... Орхидея на левом
плече считалась почти обязательной»26. Не отставали от парижс-
кой моды и жители городов советской России. Кетлинская так
описывает наряд, в который «приодели нэпманы» ее подругу для
совместного похода ресторан: «Когда Сашенька скинула пальто...
на ней оказалась длинная, ниже бедер, золотистая парчовая блуза
с искусственной хризантемой на плече»2'. Остро модными стали
считаться ботинки на шнуровке, лиса или песец на одном плече,
недлинный каракулевый жакет — сак, маленькие, надвинутые на
глаза шапочки. Появились и новые прически — стрижка «буби-
копф», очень короткая, четко вырисовывающая форму головы. В
мужском костюме фаворитами стали ботинки «шимми» или «джим-
ми» и брюки «Оксфорд» — короткие, до щиколотки, и узкие.
Часть горожан, судя по источникам, имела в середине 20-х гг. эти
вещи в своем гардеробе. Поэт Д. Хармс записал в своем дневни-
ке в сентябре 1926 г.: «Купил сапоги „Джим" в Гостином дворе,
Невская сторона, магазин 28»28. А молодежь в середине 20-х гг.
вдохновенно распевала песню с такими словами:

Я Колю встретила на клубной вечериночке.
Картину ставили тогда «Багдадский вор».
Оксфорд сиреневый и желтые ботиночки
Зажгли в душе моей негаснущий костер.

Все эти вещи цэедставляли собой престижный набор одежцы.
Одновременно происходило и падение популярности кожанки, о
чем свидетельствуют материалы дискуссии, развернувшейся на
страницах молодежной печати в 1926—1927 гг. Работница мос-
ковской типографии «Красный пролетарий» писала в журнал
«Смена»: «Теперь, если ходить в кожаной куртке, девчата фыр-
кают». А молодые текстильщицы Иваново-Вознесенска, развивая
эту тему на страницах «Комсомолки», сообщали: «Что иногда
говорит комсомолец? Если ты в кожанке, какой к тебе интерес’»79.

Модные во второй половине 20-х гг. брюки «Оксфорд» и бо-
тинки «джимми», платья птичьего покроя и маленькие шляпки ста-
новились знаковыми признаками благополучия и социальной ста-
бильности такого нового слоя населения, как нэпманская буржу-
азия. Ее субкультура, выраженная, в частности, и в моде, начи-
нала представлять реальную опасность для советского государства,
ориентированного на эгалитаристские идеалы. Фасоны платьев и
обуви оказывали значительно большее влияние на настроения
населения, нежели труды философов и политических деятелей,
окрещенных «представителями мелкобуржуазной стихии». Не слу-
чайно еще в 1921 г. Ленин отмечал, что самый решительный бой
за социализм — это бой «с мелкобуржуазной стихией у себя
дома»30. Однако наивысшей точки это бой достиг лишь в конце
1924 — начале 1925 гг. в момент стабилизации НЭПа.

В то время в стране развернулась дискуссия о партийной эти-
ке, основным содержанием которой было прежде всего осуждение
бытовых практик НЭПа. Пленум Центральной Контрольной Комис-
сии в октябре 1924 г., посвященный вопросам партэтики отметил;
«Период нэпа таит в себе опасности, особенно для той части ком-
мунистов, которая в своей повседневной деятельности соприкаса-
ется с нэпманами. Неустойчивые элементы начинают тяготиться
режимом партийной дисциплины, завидуют размаху личной жиз-
ни новой нэпманской буржуазии, поддаются ее влиянию, перени-
мают ее навыки, ее образ жизни»3’. «Онзпивание» — термин
партийных документов •— выражалось и во внешнем облике, в при-
страстии к «буржуазной моде». Известный партийный деятель
А. А Сольц, выступая в 1925 г. перед слушателями коммунистичес-
кого Университета имени Я. М. Свердлова, говорил: «Если внешний
облик члена партии говорит о полном отрыве от трудовой жизни,
то это должно быть некрасивым, это должно вызвать такое отно-
шение, после которого член партии не захочет так одеваться и иметь
такой внешний облик, который осуждается всеми трудящимися...».
В речи Сольца внимание акцентировалось на наличии во внешнем
облике человека признаков, свидетельствующих о принадлежнос-
ти к «другой партии, другим нормам». Любопытно отметить, что
если во времена военного коммунизма натиск на хорошо одетых
людей, — а это прежде всего были партийные функционеры, —
вели беспартийный массы, то в во второй половине 20-х гг. ини-
циаторами гонений на «буржуазную одежду» стали сами партий-
ные и комсомольские активисты разных уровней. Они объявили
настоящую войну приверженцам «нэпманской моды».

В пристрастии к хорошей одежде, а, следовательно, в мелко-
буржуазных замашках пытались обвинить Г. Е Зиновьева в ходе
дискуссии 1925—1926 гг. Судя по многочисленным воспоминаниям
1932 г., принадлежащим ленинградским рабочим, их очень раздра-
жало, что сын Зиновьева ходил «в приличном костюме». «Мы, —
вспоминал комсомолец завода имени В. И. Ленина, — нашли это
нездоровым уклоном»52. В данном контексте становится понятным
камуфляж, к которому вынужден был прибегнуть С. М. Киров, от-
правленный в конце 1925 г. в Ленинград, где предстоял решитель-
ный бой с Зиновьевым и «новой оппозицией». По воспоминани-
ям рабочих завода имени Егорова, приехавший туда на партийное
собрание представитель ЦК ВКЛ(б) «был в осеннем пальто, в теп-
лой черной кепке и выглядел настолько заурядно и просто, что
егоровцы даже говорили, что многие рабочие представительнее его
по внешности»33. Этот нарочито пролетарский вид был своеобраз-
ным пропагандистским ходом, стремлением подчеркнуть свое еди-
нение с рабочим классом. Властные и в особенности идеологичес-
кие структуры в это время активно пропагандировали аскетизм в
одежде. На страницах молодежного журнала «Смена» С. Смидович,
заведующая отделом работниц при ЦК ВКП(б), гневно клеймила
девушек, стремящихся к приобретению шелковых блузок, заявляя
при этом, что лишь «развращенные буржуазии ласкают свою кожу
прикосновением шелка»34. Эти идеи внедрялись комсомольскими
активистами в бытовых коммунах, членам которых запрещалось
носить туфли на каблуках. А на собраниях ячеек ВЛКСМ часто
осуждалось пристрастие к галстукам, косметике, украшениям. Они
считались знаковыми признаками «буржуазного разложения». К лю-
дям, имевшим в своем гардеробе вещи явно непролетарского ха-
рактера, в партийных и комсомольских организациях относились
с большой настороженностью. Бывший рабфаковец 20-х гг.
К. Л. Брук вспоминал, как его, члена РКП(б), исключили из Уни-
верситета во время чистки 1924 г. лишь потому, что он носил ста-
рую студенческую форму с чужого плеча. Этого оказалось впол-
не достаточно, чтобы получить репутацию «белоподкладочника»33.
Не удивительно, что в 1928 г. на общегородской комсомольской
конференции в Ленинграде представителю ЦК ВЛКСМ был задан
вопрос: «Что должен носить комсомолец и можно ли по одежде
определить классового врага?»36.

Последним активным натиском на нэпманскую моду явилось
введение в 1928 г. юнгштурмоеской формы. «Комсомольская прав-
да» писала: «Образец формы предлагаем московский (гимнастерка
с откладным широким воротником, с двумя карманами по бокам,
с двумя карманами на груди, брюки полугалифе, чулки и ремень.
можно портупея)». На эти атрибуты возлагались большие надеж-
ды. ЦК ВЛКСМ считал, что форма юнгштурма «дисциплинирует
комсомольцев», позволит «воспитать чувство ответственности у
комсомольца за свое пребывание в комсомоле, примерность по-
ведения у станка, на улице, дома»3’.

Юнгштурмовка — знак, содержанием которого явилось бы
отрицание внешних образов бытовой культуры НЭПа. Но просу-
ществовал этот знак весьма недолго. Историк повседневности,
работающий со специфическими источниками, может привести
целый ряд доказательств того, что именно к 1929 г. по сути дела
прекратилась многолетняя борьба с нэпманской модой. В резуль-
тате репрессий и налоговых притеснений социальный статус но-
вой буржуазии к этому времени резко понизился. Естественно, что
и внешняя атрибутика данного общественного слоя утратила свою
престижность и привлекательность.

Но со сменой социальных приоритетов начались гонения на
иные виды одежды. В 1928—1930 гг. большая группа ленинг-
радской интеллигенции была репрессирована по обвинению в
причастности к «заговору академиков». Особый смысл поэтому
приобрело возникшее в первые месяцы революции выражение
«А еще в шляпе*». В 1917 г. оно непосредственно было обра-
щено к «буржуям». В конце же 20-х гг. шляпа вызывала раз-
дражение идеологрнеских структур как предмет внешнего облика
старой интеллигенции. Любопытную деталь, связанную с фор-
мированием негативного отношения к людям интеллигентного
труда, выделил в своих воспоминаниях писатель Д. Гранин. Опи-
сывая ленинградскую улицу конца 20-х — начала 30-х гг., он
отмечает, что до определенного времени инженера можно было
легко узнать в уличной толпе по фуражке со значками профес-
сии — «молотком с разводным ключом»; подобный головной
убор напоминал «...что-то офицерское, и это не нравилось, так
что фуражки скоро исчезли»38. Причиной исчезновения этого
форменного знака явилось не столь отрицательное отношение
к мундирной атрибутике вообще, сколь активное выявление в
нем «несоветского содержания». Привычка носить галстук и
сорочку с крахмальным воротничком могла быть истолкована
как приверженность к идеям буржуазного реставраторства. Здесь
явно прослеживалась тенденция социальной маркировки, кото-
рая должна была способствовать появлению новой ментальной
нормы. Не удивительно, что в период гонений на интеллиген-
цию Киров упорно избегал на людях пользоваться очками. Нет
ни одной фотографии, где бы Киров был запечатлен в очках
или, не дай бог, пенсне — чисто интеллигентских знаковых при-
знаках. Тем не менее известно, что в квартире лидера ленин-
градских большевиков хранились четыре пары окуляров! Он стра-
дал возрастной дальнозоркостью и вынужден был писать тези-
сы своих выступлений крупными буквами, чтобы можно было
разглядеть издалека, не надевая очков.

В конце 20-х гг. принятый партией большевиков курс форси-
рованного построения социализма вновь вернул повседневной
жизни черты «чрезвычайности», анормальности. В этих услови-
ях возродились нормы классового распределения, неотделимые
от нищенства рядового человека. Великий перелом 1929 г. начался
с резких перебоев снабжения населения промышленными товара-
ми. Их стали выдавать по карточкам. Но даже по талонам достать
одежду было весьма сложно. Писатель Гранин вспоминал: «Длин-
ные очереди стояли за пальто ... за сапогами, за чулками. На
дефицитные товары выдавались ордера, но и по ордерам были
очереди. В очереди становились с ночи. В очередях стояли се-
мьями, сменяя друг друга»39. В 1930 г. весьма популярным стал
анекдот о разнице между Маяковским и воспетым им Моссельп-
ромом — «первый дал „Облако в штанах”, а второй — штаны
в облаках». Население Ленинграда вновь погрузилось в эпоху ни-
щенства и оборванства. Петербурженка С. Н. Цендровская вспоми-
нала о своем школьном детстве: «Все мальчики и девочки ходи-
ли в синих сатиновых халатах... Редко кто из ребят имел краси-
вое шерстяное платье, или теплый свитер, или рейтузы. Одева-
лись очень плохо, особенно в 1929—1933 гг. На ногах резино-
вые тапки или парусиновые баретки на резиновой подошве, руки
вечно красные, мерзли без варежек. Какие у нас были пальто, уж
не помню, но точно, что не купленные в магазине, а перешитые
из какого — нибудь старья»40.

Вновь в унизительном положения оборванцев оказалась ин-
теллигенция. Ситуация зафиксирована в дневнике Хармса. В конце
ноября 1932 г. он собрался пойти в филармонию. «Пытался одеть-
ся как можно лучше, — отметил поэт. — Сапоги, правда, через
чур плохи, да и к тому же шнурки рваные и связанные узелоч-
ками». Трудности с одеждой испытывала и основная масса ленин-
градского студенчества. Учившаяся в 1930—1933 гг. в ленинград-
ском педагогическом университете Н. М. Иванова-Романова вспо-
минала: «Январские каникулы 1932 года. Перед каникулами я
тяжело заболеваю, простудилась после бани из-за нехватки одеж-
ды на смену»41. Единственная пара белья — типичное явление в
среде ленинградцев в ЗО-е гг.

Неблагополучно обстояло дело и с экипировкой рабочих. В
1929 г. пролетарские семьи реально могли купить всего лишь
1,5 пары обуви на человека в год. И это несмотря на то, что на
фабрики и заводы ордера для приобретения вещей поступали в
первую очередь. К концу первой пятилетки ситуация с одеждой
ухудшилась — возросли цены даже на распределяемые товары.
Петербургский историк А. Г. Маньков в своем юношеском днев-
нике запечатлел семейную ссору. Поводом для нее был весной
1933 г. разговор о покупке галош, пара которых стоит 15 рублей.
Это пробило бы огромную брешь в семейном бюджете. В 1929 г.
ленинградский рабочий покупал в среднем 17 м ткани, тратя на
это 32 рубля, а в 1931 г. — всего 13 м на 40 рублей42.

Конечно, в обстановке вновь воцарившегося оборванства иде-
ологический натиск на какие-либо виды одежды был бы нелепым.
Но возродить нормы аскетизма эпохи военного коммунизма вла-
стные структуры все же попытались. Всячески одобрялось ношение
юнгштурмовской формы. Как и в начале 20-х гг., в «революци-
онность» играла часть интеллигенции. В красном платочке и юнг-
штурмовке часто появлялась в редакциях ленинградских газет
поэтесса О. Берггольц. По словам известного литературного кри-
тика М. Левина, «эта девочка в красной косынке была уже дважды
матерью, но твердо решила оставаться комсомолкой из-за Нарв-
ской заставы»43. Но, скорее, это была поза, чем истинный аске-
тизм, как впрочем, и образец одежды, в начале 30-х гг. предло-
женный Сталиным: сапоги, сталинка — что-то среднее между гим-
настеркой и френчем, сшитая по специальному образцу фураж-
ка. Названные предметы одежды являлись своеобразным граждан-
ским мундиром эпохи сталинизма, внешними атрибутами партийно-
советской номенклатуры 30-х гг. Постепенное утверждение этой
униформы — лишнее доказательство наличия элементов тотали-
таризма в жизни советского общества 30-х гг. Мундир, по мне-
нию американских социологов Н. Джозефа и Н. Алекса, способ-
ствует фиксации статуса определенной группы, утверждению ее за-
конности, он подавляет индивидуальность, но одновременно под-
держивает существование мифа о силе, мощи и влиятельности оп-
ределенного социального слоя44.
С началом второй пятилетки нормализующие суждения влас-
тных и идеологических структур о капризах моды стали более
лояльными. Стремление хорошо одеваться даже поощрялось.
Старый член партии большевиков, работница одного из ленинг-
радских заводов 3. Н. Земцова вспоминала, как в начале 30-х гг.
собиравшимся на торжественный вечер в Кремле женщинам по
случаю празднования 8 марта было дано указание явиться на
банкет «...не нигилистками в строгих английских костюмах с коф-
точкой и галстуком, с короткой стрижкой, а выглядеть женщинами
и чтобы наряд соответствовал»45. С середины 30-х г. в крупней-
ших городах советской страны стали массовыми тиражами изда-
ваться модные журналы — «Модели сезона», «Модели платьев»,
«Модели для индивидуальных заказов». В Москве в 1934 г. был
создан Центральный дом моделей.

Избавлялись, как казалось, от заблуждения социалистического
аскетизма и комсомольские активисты. В 1934 г. на комсомоль-
ской конференции завода «Красный путиловец» секретарь одной
из цеховых организаций ВЛКСМ резко выступил против гонений
на девушек, любивших принарядиться. «Приходит на вечер ком-
сомолка в крепдешиновом платье и над ней смеются, — с воз-
мущением говорил комсомолец. — В каком уставе записано, что
комсомолка не может явиться в крепдешиновом платье? надо нам
следить, чтобы комсомолец ходил опрятно и чисто одетым, сле-
дил бы за собой. От прежнего типа комсомольца пора отвы-
кать»46- «Комсомольская правда», еще пять лет назад громившая
любительниц лакированных туфель, в 1933 г. открыла рубрику
«Мы хотим хорошо одеваться!». Здесь печатались письма пример-
но такого содержания: «Три года замечаю, что есть и у меня охо-
та одеться получше. Не то жениться собираюсь, не то от товари-
щей в цехе отстать нельзя». Автор письма жаловался на плохое
качество тканей, критиковал пошив костюмов: «Надоело это чу-
чело-фасон — неизменная тройка англезе с газрилкой»4'.

Репортеры комсомольских газет и журналов к середине
30-х гг., уловив общую тенденцию, стали «бороться» за хорошую
одежду для жителей социалистического Ленинграда. Сотрудник
журнала «Юный пролетарий» П. Капица вспоминал: «Один раз
сделали налет „легкой кавалерии" на Ленодежду и швейную фаб-
рику имени Володарского, а затем высмеяли неуклюжую, серую
по расцветке стандартную одежду и модели женских платьев, та-
ких как „гитара”, „косоворотка”, „трактористка". Сшитые из ситца,
на подолах и рукавах они были украшены изображениями трак-
торов, колосьев, гаек, шестеренок и разводных ключей»48. Дей-
ствительно, такие рисунки, а также расписные ткани на тему «Ком-
сомол за работой», «Участие красноармейцев в уборке хлопка»,
«Коллективизация» предлагали использовать российские конструк-
тивисты. Еще в 1929—1931 гг. они довольно успешно вели борь-
бу со всякого рода цветочками, горошками, полосочками, листоч-
ками, «враждебными, — по выражению редколлегии журнала „За
пролетарское искусство”, — классу пролетариев, вредными или
нейтральными». А уже в декабре 1933 г. СНК СССР принял спе-
циальное постановление «О недопустимости производства товаров
рядом предприятий, использующих бедные или несоответствую-
щие рисунки». Оно помогло покончить с максималистскими уст-
ремлениями последних российских авангардистов.

Перемены были мгновенно подхвачены социалистическим ис-
кусством в целом. По многим театральным сценам в середине
30-х гг. прошла пьеса ленинградского драматурга С. Соловьева
«Личная жизнь». Отрицательные герои пьесы, носители явно «не-
социалистической идеологии», одевались неряшливо и бесвкус-
но. В качестве же образца для подражания выдвигался человек,
который синтезировал «красивую жизнь» и «мировую револю-
цию». Аскетическая риторика уходила постепенно даже из стили-
стики театральных постановок. А. Жид, французский писатель,
посетивший СССР в 1936 г., отметил, что даже сам Сталин «...не-
давно одобрил женское кокетство, призвав к модной одежде и
украшениям...»49. Однако это происходило не потому, что жизнь
в СССР стала подчиняться общемировым нормам быта и новым
тенденциям в искусстве, где начался расцвет «женской темы». И
не потому, что наивный аскетизм военного коммунизма исчерпал
свои ресурсы, а отмена карточек сделала нормальным явлением
хорошую одежду д ля всех желающим.

Вообще в официальной моде существовал определенный сте-
реотип внешней принадлежности к эпохе 30-х гг. с характерным
для нее индустриальным прогрессом. Как писал Ю. Олеша, это
была некая специфическая красота, возникающая «от частого
общения с водой, машинами и гимнастическими приборами».
Популярным видом одежды стали «соколки» — трикотажные
футболки с цветными шнуровками. Пригодные прежде всего для
занятий спортом, они тем не менее считаются семиотическим зна-
ком официальной моды 30-х гг. Именно в такой футболке запе-
чатлена девушка на картине А. Самохвалова «ГТ» (1931 г.). Но это
был символ. В реальности шел процесс четкого размежевания
видов одежды для массы и мода для избранных.

В 30-е гг. сталинское руководство страны явно переориенти-
ровалось на создание социалистических элитных слоев. В усло-
виях системы прямого нормирования повседневной жизни, карто-
чек, пайков и ордеров, как и в годы гражданской войны, стал
формироваться особый облик новых советских элит. Он резко
контрастировал с внешним видом рядовых горожан. Партийные
и советские работники уже не бичевали друг друга за пристрас-
тие к хорошей одежде. Их жены спокойно пользовались и услу-
гами частных портных, и закрытыми распределителями. В 1934 г.
в Ленинграде был открыт элитный магазин женской одежды на
Невском, 12, где обслуживались только члены семей руководя-
щих работников. Ярые гонительницы мещанок в 20-е гг., многие
партийные активистки стали в 30-х гг. вполне соответствовать
требованиям западной моды. Подобная метаморфоза произошла
с женой главы Управления НКВД по Ленинграду Ф. Д. Медведя
Раисой Колылянской. Максималистка-революционерка, по воспо-
минаниям современников, превратилась «в гранд даму», ходила
«раскрашенная, располневшая, разодетая»50. Отпала необходи-
мость призывать, как это делали комсомольские активисты в се-
редине 20-х гг., быть «дальше от разных ношений драгоценно-
стей» — это фраза общего собрания комсомольского коллекти-
ва фабрики «Красное знамя» от 1 августа 1923 г.5' Неактуальной
стала и частушка-агитка:

Выньте серьги, бросьте кольца:
Вас полюбят комсомольцы.

Имевшиеся ранее во многих семьях золотые и серебряные
ювелирные изделия с 1931 г. ленинградцы начали активно сда-
вать в систему магазинов Торгсина для покупки продуктов пита-
ния. Кроме того, в 1932—1934 гг. в городе прошла кампания по
«выколачиванию золота». Академик И. П. Павлов с возмущением
писал В. М. Молотову; «Люди, которые подозревались в том, что
у них есть сбережения в виде золота, драгоценностей и валюты,
хотя и незначительные, если они не отдавали их прямо, лишались
свободы, заключались в одну комнату и подвергались, конечно,
пыткам, должны были стоять, днями и неделями голодали и даже
были ограничены в свободе пользоваться уборной... А отнимут
каких-то пустячков, золотой крестик, который верующие носят на
груди, серебряный подарок покойного мужа»52. Сведения из пись-
ма Павлова подтверждаются устными рассказами старых петербур-
жцев о специально созданных для этих целей жарко натопленных
помещениях — «парилках», где арестованные стояли, тесно при-
жавшись друг к другу. Больше суток выдерживали немногие.
Боясь попасть в парилку, многие отдавали золото добровольно.
Об этом, в частности, вспоминала Е. Скрябина, описывая свою
работу на заводе «Большевик». Ее начальник, комендант завода,
неоднократно намекал молодой женщине, что ношение обручаль-
ных колец — буржуазный предрассудок и драгоценность следует
сдать государству53. Чудом сохранившиеся украшения в 30-е гг.
рядовые горожане старались не носить.

Элитные слои советского общества выделялись весьма харак-
терными вещами-знакакм — крепдешиновые платья, бостоновые
костюмы, обувь из натуральной кожи. В первую очередь такая
экипировка была доступна советской и партийной номенклатуре.
Кроме того, льготами на получение престижной одежды в усло-
виях карточной системы пользовались передовики производства.
Престижными предметами одежды эту категорию населения снаб-
жали обычно в виде премий, которые чаще всего выдавались на
съездах ударников. После формальной отмены карточной системы
в момент расцвета стахановского движения по-прежнему существо-
вала система особых магазинов для обслуживания весьма огра-
ниченного контингента. С января 1933 г. по распоряжению Лен-
совета рабочие города были приписаны к крупным универмагам
для получения по талонам одежды и обуви. При этом качество
предметов гардероба и ассортимент были строго ранжированы.
Ударники и стахановцы могли получить лучшие товары. Москов-
ский сталевар И. Гудов вспоминал, что на всесоюзном совещании
стахановцев в Москве в 1935 г. собравшиеся и в особенности пре-
зидиум с большим интересом слушали, что собираются покупать
передовики производства на заработанные деньги. Мечтой были
«молочного цвета туфли за 180 руб., крепдешиновое платье за
200 руб., пальто за 700 руб.»54 Приобреталось это все в специ-
альных магазинах. Пользовались стахановцы и преимущественным
правом пошива одежды в особых ателье, где можно было най-
ти лучшие ткани и выбрать любой понравившийся фасон. Обычно
перед официальными приемами «знатным простым» людям пред-
ставители рекомендовали приодеться. Ситуация зафиксирована в
Глава III. Прямое нормирование повседневности
воспоминаниях комсомолки Петровой, попавшей на бал в Колон-
ном зале Дома союзов в честь передовиков производства в
1935 г.: «На мне было черное крепдешиновое платье. Когда по-
купала его в ателье на Таганке, мне показалось, что в нем и только
в нем я буду выглядеть в древнегреческом стиле. Ну, не Даная,
конечно, однако свободное платье-туника, да еще вокруг ворота
сборчатая пелеринка — это да!»55. Появление новых бытовых
приоритетов порождало и новое советское мещанство, по сути
дела сцементировавшее фундамент сталинизма.

По данным обследования, в конце 1935 г. в гардеробе сред-
него молодого ленинградца имелись пальто, костюм, две пары
брюк, 3—4 рубашки, две пары обуви; у девушки — два пальто
(зимнее и демисезонное), 4 платья, 4 смены белья, две юбки, две
блузки, две пары обуви. Эти количественные характеристики на
первый взгляд свидетельствуют об относительно высоком уров-
не благосостояния населения в конце 30-х гг. Однако, если со-
поставить материальные возможности основной массы горожан и
цены на престижные предметы одежды — бостоновые костюмы,
шерстяные пальто, крепдешиновые платья и кожаную обувь, то
становится ясным, что иметь эти вещи могли очень немногие.
Недоступны они были даже элитным слоям рабочих. В том же
1935 г. средняя зарплата молодых рабочих ленинградской про-
мышленности составляла 275 руб., а стахановцев — 325 руб.
Кроме того, в Ленинграде жили учителя, медики, бухгалтеры,
люди, работающие в сфере обслуживания, культуры — те, кто
по традиции советской социально-обезличивающей стратификации
носили весьма расплывчатое имя «служащие», а также студенты,
пенсионеры, иждивенцы. Их доходы были намного меньше, чем
у представителей рабочего класса. И, конечно, стиль одежды,
рекламируемый на съездах стахановцев, отнюдь не был распро-
странен среди основной массы населения.

Большинство ленинградцев носило одежду весьма низкого ка-
чества. Всех иностранцев, посещавших Ленинград, поражало од-
нообразие покроя и цвета одежды советских людей. В 1934 г.
фабрика «Первомайка» выпустила из имевшейся в распоряжении
белой ткани 75 тыс. платьев, 85 тыс. юбок, 65 тыс. брюк,
39 тыс. блузок. Такое странное пристрастие к довольно марко-
му. особенно в условиях недостатка мыла, цвету объяснялось всего
лишь отсутствием в Ленинграде красителей для хлопка56. Зимой
горожане вынуждены были отдавать предпочтение черно-корич-
невым одеждам практически по той же причине. Французский
писатель Л. Ф. Селин заметил после кратковременного визита в
Ленинград в 1936 г.; «Воистину нужно быть гением, чтобы суметь
здесь одеться... Их ткани — это настоящая пакля, даже нитки не
держатся... И за это надо платить!»57 Не менее категоричен был
в своей оценке внешнего вида советских людей и немецкий пи-
сатель Л. Фейхтвангер. В своей книге «Москва, 1937» он не мог
не отметить, что даже в Москве одежда горожан «кажется доволь-
но неприглядной», а желающий быть хорошо и со вкусом оде-
тым должен «затратить на это много труда, и все же цели сво-
ей он он никогда не достигнет»58.

Но не только иностранцам были очевидны трудности, которые
испытывали рядовые граждане страны советов, пытаясь достать
самые обычные вещи первой необходимости. В качестве доказа-
тельства стоит привести выдержку из дневника Манькова и из вос-
поминаний Цендровской. Ярким впечатлением 25-летнего студента
истфака ЛГУ в 1939 г. было, как зафиксировано в источнике, сле-
дующее: «Перевалило уже на второй месяц, как через день я го-
няюсь по магазинам в поисках либо мануфактуры, либо просто
приличных брюк! Полное безтоварье! „Выбросят" 20—30 костю-
мов, а очередь выстроится человек в 300... У нас лучшая в мире
конституция, но нет ботинок и сапог...»59. Даже в конце 80-х —
начале 90-х гг. петербурженка Цендровская не могла не отметить,
что перед войной в Ленинграде было очень трудно купить модель-
ные туфли. «Мы с подругой, — пишет мемуаристка, — стояли
всю ночь в Кирпичном переулке, а обувь продавали с черного
входа в магазине „81тое" (Невский, 11)»60. Действительно, основ-
ная масса горожан испытывала в конце 30-х значительные труд-
ности, пытаясь как-то приодеться. Реально модными, то есть ши-
роко распространенными, становились вещи весьма скромные —
надраенные порошком парусиновые туфли и полуботинки, сарже-
вые юбки клеш, гарусные беретики. Эти вещи являлись выраже-
нием нормы в одежде населения Ленинграда. Их основным до-
стоинством была относительная дешевизна, доступность и возмож-
ность приобрести, если не в магазинах, то на барахолках. Такие
официально разрешенные «толкучки» уже мало напоминали ве-
щевые рынки первой половины 20-х гг., о которых Кетлинская пи-
сала следующее: «Продавалось (здесь. — Н. Л.) все — статуэт-
ки и люстры, цейсовские бинокли, фарфоровые ночные вазы с
вензелями, бисерные сумочки, некомплектные сервизы, фотоап-
параты „Кодак", седла и гвозди, швейные машинки фирмы „Зин-
гер", страусовые перья, комплекты „Нивы" конца прошлого века,
французские духи и брюссельские кружева, старинные гобелены,
прогнутые детские коляски, бальные платья, расшитые стекляру-
сом по расползающемуся от ветхости шелку, поношенные ботинки,
лайковые перчатки до локтя, ведра и кастрюли, картины в золо-
ченых рамах, примусы, фраки и даже цилиндры»61. В определен-
ной мере эти предметы демонстрировали традиционную для эпохи
НЭПа атмосферу социального «хаоса», сосуществования подчас
взаимоисключающих бытовых и телесных норм. В 30-е гг. мно-
гие из этих нередко антикварных вещей поглотили Торгсины, ведь
там принимали не только драгоценные металлы, но и картины,
скульптуру, дорогую домашнюю утварь и даже дорогие носиль-
ные вещи. В годы пятилеток на ленинградских барахолках стали
появляться другие, но не менее ценимые покупателями товары —
импортная одежда, обувь, косметика, галантерея, — привозимые
моряками. Питерский поэт и прозаик В. Шефнер вспоминал, что
в юности у него была мечта приобрести «сингапурскую робу», в
которой щеголял его сменщик, кочегар завода «Пролетарий»
Валька Крюков. «На нем сингапурская роба, — отмечает Шеф-
нер. — Она из очень прочной материи, на манер нынешней
джинсовой... Сингапурская роба — это шик-модерн, это драго-
ценная редкость, их моряки из дальнего плаванья привозят, за эту
робу Валентин кучу денег отвалил». Сам же Шефнер на той же
барахолке купил в 1933 г. с первой получки «курточку из серо-
го бумажного сукна, стоила шестьдесят рублей...'была на молнии,
их изобрели недавно, мода только разгоралась»62.

В молодежной моде вновь стали появляться элементы крими-
нализации. Тот же Шефнер вспоминал: «Такая уж тогда была
тайная молодежная мода — походить на хулиганов». Для этого
необходимо было иметь в кармане нож-финку, а на голове —
фуражку-мичманку. Эту стоившую немалые деньги вещь произво-
дила в Ленинграде какая-то кустарная, почти подпольная мастер-
ская. «Между прочим, носить эти фуражки, — как утверждал
Шефнер, —- было опасно: шел слух, что чуть мильтоны завидят
человека в такой „мичманке”, — сразу волокут его в милицию»63.
Это отчасти напоминало годы НЭПа, когда среди городской мо-
лодежи были популярны атрибуты уголовной субкультуры, при-
чудливым образом копировавшие внешний вид матросов первых
лет революции. В такой молодежно-криминальной моде 20-х гг.
в определенном смысле можно видеть знаковые выражение про-
теста как против нэпманского стиля жизни, так и против навязы-
ваемого партийно-комсомольского аскетизма. В 30-е же годы
внешняя уголовная романтика — фуражка-мичманка противопо-
ставлялась лишь образцам одежды новых советских элит, реши-
тельно отказавшихся от эстетических норм скромности во внеш-
нем облике.

Примечания

'Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. СПб., 1994. С. 11.

2 Карсавин Л. П. Философия истории. Берлин., 1923. С. 99.

1 Бурдье П. Социология политики. М., 1993. С. 35.

4 Подробнее см.: Ое СегТеаи М. ТЪе РгасНсе о1 Еуегуйау Н1е.
Вегке1еу., 1988

5 Козлова Н. Н. Введение в социальную антропологию. М„ 1996- С.
29.

6 Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. СПб., 1994. С. 6.

' Уэллс Г. Россия во мгле. М., 1958. С. 13, 17.

8 Анненков Ю. П. Дневник моих встреч: Цикл трагедий. Т. 1. Л.,
1991. С. 31.

’ Минувшее. Т. 12. СПб., 1993. С. 156.

,0 Воспоминания о В. И. Ленине. Т. 3. М-, 1979. С. 357.

" Петроградский совет рабочих и красноармейских депутатов.
Заседание пятое. Пг., 1920. Стлб. 251.

12 Гиппиус 3. Н. Живые лица: Стихи. Дневники. Кн. 1. Тбилиси, 1991.
С. 193.

13 Иванов Г. Собрание сочинений: В 3 т. Т.З. М., 1994. С. 132.

м Петроградский совет рабочих и красноармейских депутатов.
Заседание пятое. Пг., 1920. Стлб. 251.

14 Красная молодежь. 1921. 7 апреля; На смену. 1921. 21 марта.

16 Отечественная история. 1997. № 3. С. 95.

” Хозяйственный обзор Северо-Западной области за 1921/
1922 гг. Пг., 1922. С. 120.

” Вечтомова Е. А. Здесь печаталась «Правда». Л., 1969. С- 147

« ЦГА ИПД. Ф. К-601. Оп. 1. Д. 1127. Л. 3.

20 Кетлинская В. К. Здравствуй, молодость // Новый мир. 1975.
№11.0 53.

® Мандельштам К Вторая книга. М., 1990. С. 102, 103.

22 Панова В. Ф. О моей жизни, книгах и читателях. Л., 1980. С. 87.

23 Рубинштейн М. М. Юность по дневникам и автобиографическим
записям. М., 1928. С. 234.

2‘ Анненков Ю. П. Дневник моих встреч. Цикл трагедий -Т. 2.. Л.,
1991. С. 271-

15 Чуковский Н. К. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 103.
26 Тихонова Н. Девушка в синем. М., 1992. С. 88.

22 Кетлинская В. К. Здравствуй, молодость,- С. 74.

" Минувшее. Т. 11. М.—СПб., 1992. С. 292.

29 Комсомольская правда. 1927. 12 января.

30 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 43. С. 141.

31 Партийная этика: (Документы и материалы дискуссий 20-х го-
дов). М., 1989. С. 160.

32 ЦГА ИПД. Ф. 4000. Оп. 6. Д. 252. Л. 42.

33 Музей С. М. Кирова. Ф. V. Д. 148. Л. 36.

Смена. 1926. № 4. С. 12.

35 На штурм науки. Л., 1971. С. 213.

39 ЦГА ИПД. Ф. 691. Оп. 1. Д. 148. Л. 3.

31 Комсомольская правда. 1928. 2 июля.

39 Гранин Д. Ленинградский каталог. Л., 1986. С. 77.

39 Там же. С. 91.

40 Цендровская С. Н, Крестовский остров от нэпа до снятия бло-
кады // Невский архив. Вып. II. М.—СПб., 1995. С. 87

41 Нева. 1989. № 4. С. 74.

42 Экономико-статистический справочник Ленинградской области.
Л., 1932. С. 198.

43 Вспоминая Ольгу Берггольц. Л., 1979. С. 56.

44 1озер( Ы., А1ех Н. Зос,а1од1са1 Регвресбуе // Ашег. 1оигпа> о!
8ооо1оду. Уо1. 77. № 4. Зап. 1972. Р. 717—730.

45 Огонек. 1988. № 27. С. 8.

46 ЦГА ИПД. Ф. К-202. Оп. 2. Д. 76-а. Л. 62.

43 Комсомольская правда. 1933. 28 августа.

48 О времени и себе. Л., 1984. С. 174.

49 Звезда. 1989. № 8. С. 162.

90 Росляков М. Н. Убийство Кирова. Л, 1991. С. 69.

51 ЦГА ИПД. Ф. К-776. Оп. 2. Д. 103. Л. 26.

“ Цит. по: Советская культура. 1989. 14 января.

53 Скрябина Е. А. Страницы жизни. М-, 1994. С. 79.

54 Гудов И. Путь рабочего. М., 1974. С- 37.

« Юность. 1985. № 8. С. 90.

36 Ленинградская правда. 1934. 12 июня.

52 Селин Л.-Ф. Безделица для погрома // Невский архив. Вып. II.
М-—СПб., 1995. С. 110.

м Фейхтвангер Л. Москва, 1937. М., 1937. С- 11

59 Звезда. 1995. № 11. С. 178. 184.

60 Цендровская С. Н. Крестовский остров от нэпа до снятия бло-
кады... С. 91.

61 Кетлинская В. К. Здравствуй, молодость... С. 80.

62 Шефнер В. Бархатный путь // Звезда. 1995. № 4. С. 54.

63 Там же. С. 40.
Глава IV

КОСВЕННОЕ НОРМИРОВАНИЕ

ПОВСЕДНЕВНОСТИ

Предыдущие главы были посвящены сферам повседневной
жизни, где относительно легко прослеживается влияние
суждений властных и идеологических структур, будь то
Уголовный Кодекс или распределите/ьно-санитарные нормативы.
Именно эти документы определяли формальную степень «откло-
няемости» того или иного явления. Однако существуют стороны
обьщенности, внешне не соприкасающиеся с публичным простран-
ством, где значительно проще реализуются официально признан-
ные нормы. К числу якобы непосредственно нерегулируемых об-
ластей повседневности можно отнести свободное время горожа-
нина, проводимое им вне строго регламентированного производ-
ственного процесса, а также брачные и сексуальные отношения.
Тем не менее, связь норм досуга и семейной жизни с менталь-
ными установками несомненна, и потому так объяснимо стремле-
ние государства ввести нормирование и в этих сферах.

§1. Досуг

Внерабочее время всегда ассоциируется со сферой приватно-
сти, с элементами свободы и неподконтрольное™. Но нормали-
зующее вмешательство власти прослеживается и здесь. Ведь
объем, структура и содержание досуга являются показателями
культурных ориентиров населения, во многом влияют на его мен-
тальные представления и поведенческие реакции. Не случайно в
обществах индустриального толка возник вопрос о регулировании
досуга косвенным, но вполне цивилизованным путем — посред-
ством законодательства о продолжительности рабочего дня. Та-
кую же попытку предприняли и большевики. В числе первых нор-
мативных актов большевистского правительства был декрет о вось-
мичасовом рабочем дне, носивший буржуазно-демократический и
филантропический характер. И все же этот документ представлял
собой своеобразный механизм управления частной жизнью, что
наиболее отчетливо проявляется при рассмотрении феномена сво-
бодного времени молодых рабочих в 20—30-х гг.

Выбор данного слоя ленинградского социума для демонстра-
ции процесса нормирования сферы досуга объясняется целым ря-
дом обстоятельств. Прежде всего, это наличие достаточного ко-
личества источников, причем не только нормативного характера —
законодательных актов, партийно-административных решений, но
и статистических и социологических материалов. Документальная
фундированность является прямым отражением идеологической
значимости контроля над молодежным досугом для советской
государственности. Социализационные процессы, наиболее ярко
выраженные именно в молодежной среде, всегда связаны с ос-
воением культурных норм предыдущей эпохи и созданием новых,
и происходит это, как правило, в свободное время.

Культурная социализация предполагает сочетание преемствен-
ности и отрицания. При этом если речь идет о молодых людях,
элементы последнего преобладают. Они составляют суть юношес-
кой субкультуры. О ее наличии практически на любом этапе ис-
торического развития красноречиво свидетельствуют этнографи-
ческие данные1. Они подтверждают существование специфических
признаков, по которым молодежь может быть выделена из всех
остальных возрастных общностей. Социальные катаклизмы в Рос-
сии не могли не вызвать пересмотра культурно-бытовых норм раз-
рушаемого общественного строя. Вступающее в жизнь молодое
поколение оказалось, таким образом, в ситуации двойного отри-
цания, явившегося последствием традиционного юношеского ни-
гилизма и революционно-большевистского неприятия прошлого.
Особую выразительность данный феномен приобретал в среде
молодых рабочих. Они, обладая всеми признаками особой соци-
ально-демографической общности, одновременно принадлежали
к социальной группе, после событий 1917 г. объявленной «гос-
подствующим классом». К. Маркс и Ф. Энгельс указывали в свое
время, что «класс, который представляет собой господствующую
материальную силу общества, есть в то же время его господству-
ющая духовная сила»2.

Идея подобного господства пролетариата обретала особый
деструктивный оттенок в контексте именно петербургской культу-
ры. Она всегда отличалась амбивалентностью и наличием тради-
ционно признаваемой дихотомии культурного и промышленного
начал. Петербургская городская среда, качество которой опреде-
ляется оптимальным сочетанием социальных отношений и их про-
странственно-предметным контекстом, формирует типичные чер-
ты среднего горожанина. В исследовательской литературе впер-
вые выделить «специфический строй психики и поведения горо-
жан, называющих себя петербуржцами», предпринял известный
петербургский философ М. С. Каган3. Он пишет; «Теоретическое
осмысление этого своеобразного культурного явления (социаль-
ного типа петербуржца. — Н. Л.} сразу наталкивается на его сов-
падение с характеристикой русского интеллигента»4. Характерной
чертой петербургской городской среды является высокая степень
синкретизма промышленности и культуры при главенстве послед-
ней. Это обеспечивало духовное поглощение интеллигенцией всех
остальных социальных слоев петербургского социума и форми-
рование особых культурно-бытовых норм.

Действительно, на знаковом уровне петербургская культура на-
чала XX в. носила буржуазно-интеллигентский, вполне урбанис-
тический, во многом проевропейский, а также частично индустри-
альный характер. Это касалось как областей архитектуры и искус-
ства, так и бытовых практик населения. Происходившие в это
время значительные изменения одной из важнейших составляю-
щих петербургской городской среды — структуры населения го-
рода — пока не оказали существенного влияния на нормы повсед-
невной культурной жизни горожан, и, в частности, досуга. И это
несмотря на то, что численность петербуржцев в начале XX в.
росла исключительно за счет увеличения рабочих на фабриках и
заводах города. За десять лете 1890 по 1900 г. количество жи-
телей выросло на 30,7%, а количество рабочих — на 60,1%.
При этом представители только фабрично-заводского пролетариата
составляли около 25% всего населения российской столицы5.
К 1910 г. их доля достигла почти 27%. Никакая другая соци-
альная категория жителей Петербурга не была столь велика по
размеру и так компактно расселена. Центр был окружен своеоб-
разным «пролетарским поясом», имевшим явную тенденцию к
расширению. Таким образом, судя по количественным показате-
лям, пролетариат в начале века представлял собой силу, способ-
ную поглотить Петербург чисто физически. Однако этого не про-
изошло, несмотря на то, что рабочие достаточно быстро само-
идентифицировались как специфическая социальная группа. В этом
были заинтересованы и правительственные круги, и зарождающе-
еся социал-демократическое движение.

Властные структуры ассоциировали успешную идентификацию
рабочих с процессом освоения ими навыков фабрично-заводского
труда и повышением его результативности. Этому, в частности,
должна была способствовать развитая сеть профессиональных
школ и курсов. В 1914—1915 гг. их число достигло двух сотен.
Ускоренной идентификации рабочих способствовала и агитацион-
ная работа социал-демократии в кружках и воскресных школах.
Здесь у представителей питерского пролетариата формировалось
чувство единства, цементируемое социальной ненавистью. И, не-
смотря на внешне противоположную направленность векторов
действий властей и социал-демократии, и прежде всего больше-
виков, в результате их сложения образовался слой петербургского
населения, спаянный общими профессиональными занятиями и
общественной нетерпимостью.

Освоение же рабочих навыков и норм городской, в частно-
сти, петербургской культуры происходило сложнее. Условия
жизни в фабрично-заводских районах в начале века не соответ-
ствовали общегородским бытовым стандартам, уже доступным в
центральных районах в начале XX в. Практики повседневности
рабочих окраин во многом были схожи с обычаями сельской
жизни. Это, в свою очередь, отражалось на структуре досуга ра-
бочих, в которой особое место занимали гостевые общения —
форма развлечений, типичная для общинной крестьянской куль-
туры. Иными словами, основная масса питерских пролетариев
довольно слабо ощущала себя полноценными городскими жи-
телями и практически не влияла на культурно-бытовую атмосфе-
ру Петербурга.

Одновременно источники зафиксировали в пролетарской среде
города феномен так называемых «рабочих интеллигентов», кото-
рый олицетворял форму сосуществования буржуазно-интеллигент-
ской культуры и житейско-социальных практик пролетариата. Уже
в 1895 г. известный книгоиздатель и библиофил Н. Рубакин от-
мечал, что «в последние годы... определился довольно яркий тип
вполне интеллигентного человека из фабричных рабочих»6. Раз-
витию слоя рабочих интеллигентов способствовала просветитель-
ская деятельность правительства и общественности. Она была
направлена на создание в Петербурге системы народных универ-
ситетов, народных театров, народных домов.

Справедливости ради следует признать, что социал-демократы
уже в начале века пытались использовать феномен рабочих ин-
теллигентов в политических интересах. Г. В. Плеханов, П. Б. Ак-
сельрод, Л. М. Клейборт в своих публицистических произведени-
ях не только констатировали появление этого социального слоя
в среде питерского пролетариата, но и предопределяли пути иден-
тифицикации рабочих. Для этой цели они предлагали в виде об-
разца формы субкультуры демократической интеллигенции: чте-
ние «серьезной, политической литературы», посещение театров,
где ставятся «серьезные, социальные пьесы», музеев, где имеются
политически направленные выставки, а главное, участие в обще-
ственной борьбе посредством кружков и политической агитации.
«Рабочие интеллигенты» деятелями социал-демократии рассмат-
ривались прежде всего как «новый вид революционных вожаков».
Клейборт — основной историограф данного явления — писал о
рабочих-литераторах, в частности, об авторах вышедшего в Пе-
тербурге в 1914 г. «Сборника пролетарских писателей»: «Интел-
лигент-рабочий — прежде всего практик. Беллетристика дело
десятое по сравнению с теми функциями, которые он несет в ка-
честве должностного лица организации... Ведь само развитие,
сама интеллигентность приобретается здесь на почве удовлетво-
рения потребностей движения»’.

Априорная политизированность рабочей интеллигенции, таким
образом, вовсе не предполагала усвоение культурных традиций
Петербурга. Этому скорее могло помочь изменение традиционной
среды обитания пролетариата, пространственно-предметного кон-
текста его повседневных практик. Такие попытки стали осуществ-
ляться незадолго до Первой мировой войны. В 1912—1914 гг.
по проекту архитектора О. И. Лидваля в Петербурге было постро-
ено несколько «домов для рабочих классов». Широкой известно-
стью пользовался и рабочий городок в районе Лиговского про-
спекта, построенный крупным заводчиком И. И. Сан-Галли. Здесь
были дома-коттеджи на 3—4 семьи, трактир, общая прачечная,
клуб, библиотека, парк с детской площадкой. Это можно рассмат-
ривать как попытку на фоне резкого возрастания доли пролета-
риата в составе населения улучшить качество городской среды за
счет модернизации условий жизни рабочих. Приобщение фабрич-
но-заводского пролетариата к бытовым практикам городской жиз-
ни могло оказаться гораздо более эффективным способом посте-
пенного освоения петербургской культуры, нежели политизирован-
ное «окультуривание рабочих». Создание специальных районов
для рабочих и городков с улучшенной инфраструктурой целесо-
образно было сочетать с политикой регулирования продолжитель-
ности рабочего дня. Казалось, что большевики решили сразу ре-
ализовать эту идею, формально установив невиданные до того
нормы свободного времени.

Введенные восьмичасовой рабочий день для лиц старше 18 лет
и шестичасовой для несовершеннолетних (а для 14— 16-летних и
вообще четырехчасовой) могли стать гарантией наличия у насе-
ления в целом, и прежде всего у молодых рабочих, 16—18 ча-
сов, не занятых производственным трудом. Однако эти законода-
тельные инициативы вошли в явное противоречие с реалиями
гражданской войны и военного коммунизма, когда в увеличении
продолжительности рабочего дня были заинтересованы государ-
ственные структуры. Возвращение в 1921 г. к нормам мирной
жизни сопровождалось реализацией продекларированных в
1917 г. трудовых прав молодежи. Большинство нормализующих
суждений того времени было направлено на создание условий
для увеличения объема досуга. В конце лета 1921 г. ВЦСПС об-
ратился с наказом к фабрично-заводским комиссиям по охране
труда, отметив, что «тяжелый труд в детстве загонит рабочего в
могилу и лишит нас здоровой рабочей силы взрослого челове-
ка»8. Профсоюзы предложили целый комплекс мер по охране
труда подрастающего поколения, уделив особое внимание сокра-
щению длительности рабочего дня. Почти одновременно IV съезд
комсомола выдвинул как главное направление своей деятельно-
сти «вопросы улучшения труда и быта рабочей молодежи»9.

Но призывы общественных организаций не возымели должного
эффекта. В 1921 г. молодые рабочие, не достигшие 18 лет, тру-
дились в среднем по 6,7 и 5,7 часов в день10. Более действен-
ными оказались решения партийной власти. Весной 1922 г. XI
съезд РКП(б) указал на необходимость реализации положений
декрета о восьмичасовом рабочем дне применительно к несовер-
шеннолетним". Решения съезда повлекли за собой появление
четких нормативных суждений — принятый в 1922 г. новый Ко-
декс законов о труде. Он законодательно закрепил для несовершен-
нолетних 6 и 4 часовой трудовой день, чего не было в КЗОТе 1918 г.
фиксация этой правовой нормы, подкрепленной уголовной и ад-
министративной ответственностью, позволила отрегулировать воп-
рос о продолжительности труда молодежи как на государствен-
ных, так и на частных предприятиях. К 1925 г. юноши и девуш-
ки в промышленном производстве были заняты в среднем по 5,7
и 4,4 часа, а в конце 1927 г. — по 5,3 и 4.1 часа’2. Эти цифры
совпадали с общей тенденцией сокращения рабочего дня в стране
и в Ленинграде, где средняя продолжительность труда составля-
ла в 1924—1925 гг. 7,5; в 1925—1926 гг. — 7.4: а в 1926—
1927 гг. — 7,3 часа’3.

Сокращение величины рабочего дня создавало реальные воз-
можности не только для увеличения объема досуга, но формально
для расширения приватного пространства. Однако повседневность
даже у молодых людей наполнена не только производительным
трудом, продолжительность которого подвергается правовому ре-
гулированию, но и сном, домашней работой, общественной де-
ятельностью, исполнением религиозных обрядов. За вычетом за-
трат на эти структурные элементы свободного времени, у моло-
дых питерских рабочих в начале 20-х гг. оставалось примерно 4,7
часа в день. Тратились они следующим образом: бездеятельный
отдых занимал 0,5 часа; «самовоспитание», включавшее чтение
книг и газет, занятия в кружках, посещение лекций, выставок, му-
зеев — 1,9 часа; «развлечения» (20 видов) — 1,6 часа'4. Обсле-
дование, выявившее эти цифры, зафиксировало различия в куль-
турных нормах, правда, в данном случае характерных для моло-
дых рабочих Петрограда и менее крупных политических и инду-
стриально-культурных центров, где бездеятельный отдых занимал
1,2, а «самовоспитание» — 1,6 часа15. Одновременно было про-
демонстрировано, что молодежь в Петрограде уже реализовала
возможности, предоставляемые гарантированным 8—4-часовым
рабочим днем и действительной доступностью после прихода к
власти большевиков достижений культуры для бывших неимущих
слоев петроградского социума. Молодые рабочие города в
20-е гг. тратили значительно больше времени на самовоспитание
и развлечения, чем взрослые люди.

Внешне эта тенденция продолжала развиваться и в 30-е гг. На
юбилейной сессии ЦИК СССР, посвященной десятилетию Октябрь-
Глава IV. Косвенное нормирование повседневности
ской революции, был провозглашен переход на 7-ми часовой
рабочий день. Это мероприятие, как традиционно считалось, про-
водилось в течение первой пятилетки, к концу которой все пере-
шли на новый режим труда. Действительно, если в 1928 г. сред-
няя продолжительность трудового дня в стране составляла 7,8, то
в 1934 г. — 6,6 часа. Таковы были официальные статистические
показатели.

На самом деле все было сложнее. Сокращение рабочего вре-
мени на один час одновременно с введением шестидневки вело
к потере в месяц более 30 часов. Это весьма отрицательно ска-
залось на развитии промышленности. Уже в конце 1929 г. народ-
ный комиссариат труда РСФСР отметил падение производитель-
ности труда практически во всех отраслях производства'6. Об этом
в начале 60-х гг. писал С. Г. Струмилин, подчеркивая, что с на-
чалом пятилетки «пришлось принимать более энергичные меры
для организованного набора рабочей силы...», и в этих услови-
ях «переход к 7-часовому рабочему дню оказался явно преждев-
ременным»".

И действительно, в Ленинграде семичасовой рабочий день был
введен только в 1932 г. При этом особенно сложным был воп-
рос о нормировании труда несовершеннолетних. На некоторых
фабриках и заводах Ленинграда комсомольцы обращались к ад-
министрации с просьбами уменьшить на 1 час продолжительность
рабочего для юношей и девушек, не достигших 18 лет. Но это
не было предусмотрено законодательством. Более того, штурмо-
вые методы, характерные для эпохи первых пятилеток, вообще не
предполагали никакого нормирования рабочего времени. «Проры-
вы», сопровождавшиеся сверхурочными нагрузками, являлись
повседневностью производственной жизни, хотя и подавались
пропагандой как экстраординарные ситуации трудового подвига.
В качестве примера можно привести положение на Балтийском
заводе в 1930 г., когда из-за якобы вредительства производствен-
ный коллектив не укладывался в график спуска теплохода «Аб-
хазия». Для ликвидации отставания молодежные бригады прово-
дили на стапелях в течение месяца по 12—14 часов в день'8. И
такие случаи были отнюдь не единичны. Комиссия ЦК ВЛКСМ,
обследовавшая в 1934 г. положение на фабриках и заводах, на-
ходящихся в городах Европейской части РСФСР, констатировала
многократные факты несоблюдения трудового законодательства
о семичасовом рабочем дне для взрослых и шести-четырех часо-
вон для несовершеннолетних. А в 1938 г. в стране началась кам-
пания постепенного перевода промышленных предприятий вновь
на 8-часовой режим труда, что обычно объяснялось необходимо-
стью укрепления обороноспособности. Однако это была не един-
ственная причина, если учесть систематическое, почти ежегодное
издание постановлений об укреплении трудовой дисциплины.
Эпопея с самым коротким в мире рабочим днем законодательно
завершилась Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26
июня 1940 г. «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на
шестидневную рабочую неделю и о запрещении самовольного
ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений». Уплот-
нение рабочего времени было проведено в кратчайшие сроки —
от 3 до 6 месяцев, что, естественно, вызвало сокращение объе-
ма досуга. Особенно пострадали несовершенюлетние рабочие —
с 1 июля 1940 г. они должны были работать по 8 часов в день19.

Молодые ленинградские рабочие 30-х гг. не смогли увеличить
объем своего свободного времени хотя бы на один час, как фор-
мально было закреплено в трудовом законодательстве. Обследо-
вания 1933 г. показали, что за десять лет с 1923 г. величина до-
суга молодежи не возросла: мужчины отводили на развлечения
и бездеятельный отдых, на учебу и самовоспитание примерно 4,5
часа в день, а женщины — 3,5. При этом бездеятельный отдых
стал занимать у молодых рабочих больше времени, чем у людей
старших возрастов20. Таким образом, правовые нормы не смогли
в условиях сталинской модели социализма явиться гарантией рас-
ширения приватной сферы. Время, которое человек проводил вне
производства, практически не выросло с середины 20-х гг. При-
чиной тому было и явное усложнение условий повседневной жиз-
ни в 30-е гг., в особенности для рабочих. В 1931 г. их доля в
ленинградском социуме достигла почти 57%. При этом в годы
двух первых пятилеток пролетариат пополнялся в основном за счет
крестьян. Им было сложно адаптироваться к требованиям жизни
в большом городе, к его культурно-бытовым практикам. Среди
ленинградских рабочих к началу 20-х гг. усилились контакты с
родственниками из деревень. В 1925 г. «связь с землей», как пи-
сали статистические источники того времени, поддерживали при-
мерно 15% рабочих, а в 1931 г. — более 50%. Это замедля-
ло процесс самоидентификации не только новых молодых горо-
жан, но и отрицательным образом сказывалось на городской
среде в целом. Ее устоявшиеся нормы подвергались стихийному
давлению крестьянской культуры. Но более сильное воздействие
оказывала культурная политика советской власти, влиявшая не
столько на объем, сколько на структуру и содержание свободного
времени горожан.

Большевики, конечно, были не состоянии и не планировали
полностью менять уже устоявшиеся привычные формы досуга
городских жителей. В первую очередь это относилось к чтению,
которое в начале XX в. стало нормой в среде питерских проле-
тариев, в первую очередь благодаря их довольно высокой грамот-
ности2’. Однако новое поколение рабочих, начало культурной
социализации которого совпало с первым послереволюционным
десятилетием, не имело еще устойчивой потребности в книге.
Отчасти это объяснялось групповой молодежной психологией, а
отчасти — культурно-бытовой ситуацией военного коммунизма, в
которой преобладала лозунгово-театрализованная агитация, мас-
совые митинги, шествия. Молодежь легко заражалась стилем
«красноармейских атак», превалировавшим в духовной жизни
Петрограда 1918—1921 гг. Даже в начале 1922 г. газета «Крас-
ная молодежь» писала: «Рабочая молодежь еще мало знакома с
книгой, еще не научилась обращаться с нею, любить ее и ценить
ее»22.

Чтение как вид досуга в начале 20-х гг. было характерно для
части рабочей молодежи, втянутой в общественную жизнь, и,
естественно, читавшей в основном книги политического характе-
ра. Комсомольские активисты считали, что этот вид литературы
больше соответствует времени. Один из них, отвечая на вопросы
анкеты, предложенной для заполнения осенью 1921 г. слушате-
лям политшкол Петрограда, отметил, что знаком со многими кни-
гами по истории и теории юношеского движения, а «по оилит-
ристике читал почти всех классиков, но интирисуется политикой
а не билитристикой» (Так в источнике. — Н. Л.)21. Судя по пра-
вописанию, знакомство со «всеми классиками» не отразилось
на уровне грамотности. И это не удивительно: библиотеки рабо-
чих и комсомольских клубов, которыми пользовались молодые
люди из пролетарской среды, были заполнены агитационной
литературой. Но и в данном случае выбор был невелик. Обыч-
ный набор предлагаемой литературы включал речь Ленина на
III съезде комсомола, «Очерки по истории юношеского движения»
Чичерина, «Штурм отжившего мира» — сокращенный вариант
книги Дж. Рида «Десять дней, которые потрясли мир». «Азбуку
коммунизма» Н. Бухарина и Евг. Преображенского24. Кроме того,
традиционно юношам и девушкам предлагалась для чтения анти-
религиозная литература, прежде всего сборники «Комсомольское
рождество» и «Комсомольская пасха». Они привлекали молодежь
легкостью изложения, обилием шуточного материала, лозунгов и
призывов. Газета питерских комсомольцев «Смена» писала в
1923 г.: «Книжки против попов ребята берут нарасхват»25. Прав-
да, относительно серьезная атеистическая литература, как, напри-
мер, «Библия для верующих и неверующих» Ем. Ярославского,
оставалась невостребованной. К ее прочтению, как показал опрос
учащихся одной из политшкол Василеостровского района в
1924 г., оказался подготовленным лишь один молодой рабочий,
выходец из семьи священнослужителя26. Ему была понятна тер-
минология книги, ее полемический строй. Основная же масса
молодых рабочих довольствовалась агитационными брошюрками
и журналом «Безбожник у станка».

Однако возвращение к бытовым практикам мирного времени
не могло не возродить существовавшую в питерской рабочей сре-
де привычку к чтению художественной литературы. В начале
20-х гг. советские государственные структуры контролировали
выпуск книг политического характера. Появление же частных из-
дательств создавало опасность выброса на книжный рынок лите-
ратуры, не имеющей, с точки зрения большевистских идеологи-
ческих структур, должной идейной направленности. Действитель-
но, судя по данным библиотечного отдела Главполитпросвета в
1921—1922 гг., пользовавшиеся массовыми рабочими библиоте-
ками юноши читали в основном старые авантюрные романы, а
девушки — книги Л. Чарской27. «Патологичность» данной ситу-
ации сразу была зафиксирована в нормализующих суждениях
власти. Уже весной 1922 г. XI съезд РКП(б) отметил возрастание
«разлагающего мелкобуржуазного влияния» на подрастающее
поколение бульварной литературы28. Одновременно съезд партии
большевиков поставил задачу создать «литературу для рабоче-
крестьянской молодежи, которая могла бы быть противопостав-
лена влиянию на юношество со стороны нарождающейся буль-
варной литературы и содействовать коммунистическому воспита-
нию юношеских масс»29.

Таким образом, столь традиционная форма досуга, как чтение,
превращалось в сферу политической борьбы. В качестве метода
большевики использовали прием, уже испробованный в антире-
лигиозной пропаганде — наполнение привычной формы (в дан-
ном случае литературной) новым идейно окрашенным содержа-
нием. При этом действовал традиционный механизм, нормализу-
ющее решение властной или высшей идеологической структуры
перемещалось вниз, таким образом, постепенно внедряясь в мен-
тальность как повседневная норма. Выступая в 1922 г. на V съезде
комсомола, Бухарин предложил для отвлечения читающей моло-
дежи от приключенческой литературы «буржуазного толка» со-
здать книги о «красных пинкертонах». Съезд принял решение о
подготовке в спешном порядке изданий, где будет отражен «весь
романтическо-революционный путь — подполье, гражданская
война, ВЧК, подвиги и революционные приключения рабочих.
Красной армии, изобретения, научные экспедиции»30. Идея созда-
ния «красных пинкертонов» нашла поддержку в Петрограде. В
1923 г. на конференции губернской организации РКП(б) подчер-
кивалась необходимость «выпустить в свет хотя бы несколько ком-
мунистических пинкертонов, взяв героические моменты из рабо-
ты хотя бы нашей ЧК или из жизни тех или иных отрядов Крас-
ной Армии и в легкой форме преподнести молодежи»3'. На это
решение уже достаточно спокойно отреагировала и сама моло-
дежь. Собрание комсомольского коллектива завода «Красный
выборжец» в августе 1923 г. постановило: «При НЭПе поднима-
ет голову новая и старая буржуазия. Стараясь использовать все
возможности, она захватывает в свои руки издания книг и через
книги развращает умы молодежи и взрослых. В противовес не-
обходимо создать революционных пинкертонов»32.

Одним из первых попытку осуществить эту идею предпринял
бакинский большевик П. А. Бляхин. Он написал в 1923 г. повесть
со знаковым названием «Красные дьяволята», по мотивам кото-
рой вскоре был снят художественный фильм. Другие попытки
оказались менее удачными. Питерский писатель Л. Успенский с
большой иронией вспоминал свою детективную повесть «Запах
лимонов», написанную с намерением «разбогатеть». Бездарными
оказались и наспех подготовленные повести В. Тупикова «Комсо-
мольцы в Африке», М. Протасееича и Н. Саблина «Дело Эрье и
К"» и т. п. Даже не слишком искушенные в литературе молодые
люди после публикации в журнале «Смена» повести Протасеви-
ча и Саблина писали с возмущением: «Романы печатаются такие,
от которых у рабочей молодежи только туман в голове»33

В целом идея создания книг о «красных пинкертонах» прова-
лилась. Но властные и идеологические структуры не спешили
отказываться от нормирования круга чтения рабочей молодежи.
Шло активное наступление на «буржуазную» литературу. В
1923—1924 гг. по распоряжению библиотечного отдела Главпо-
литпросвета в Петрограде прошла кампания по изъятию целого
ряда книг из библиотек для массового читателя. По словам
Н. К. Крупской, «это была простая охрана его (читателя — Н. Л.)
интересов»34. По сути же дела — так косвенным, конечно, обра-
зом складывались новые нормы в области досуга. Они имели
политический подтекст. Отчасти во второй половине 20-х гг. это
удалось осуществить благодаря появлению довольно талантливых
произведений новой волны литераторов: Ф. Гладкова, Вс. Иванова,
Ю. Либединского, А. Малышкина, Л. Сейфуллиной, А. Серафимо-
вича. Но в целом современная советская литература даже по дан-
ным выборочного опроса составляла всего 40% всех прочитан-
ных молодежью книг35. Одновременно к концу 20-х гг. читающие
молодые рабочие стали проявлять все меньше интереса к обще-
ственно-политической литературе. По данным опроса 1929 г., в
Ленинграде из числа молодых людей из рабочей среды, пользу-
ющихся библиотеками, за год ни одной политической книги не
прочли 75% юношей и 77% девушек36.

Вообще представители подрастающего поколения рабочего
класса в 20-е гг, отнюдь не стали самыми активными посетите-
лями библиотек. В Ленинграде в 1926 г. они составляли всего
12% от числа пользователей городских книгохранилищ. Не слиш-
ком явным было и стремление рабочей молодежи приобретать
книги для себя лично. При этом с ростом заработной платы зат-
раты на книги уменьшались, а на табак и алкоголь увеличива-
лись37. По данным опроса 1928 г., всего 9% молодых рабочих
предпочитали чтение иным видам проведения досуга38. Однако это
вовсе не являлось целью советских властных и идеологических
структур. Напротив, все их нормативные и нормализующие суж-
дения внешне были направлены на приобщение пролетарских
масс к книге. Этому, как казалось, должны были способствовать
суды над литературными произведениями, которые рекомендова-
лось проводить в комсомольских клубах, шумные вечера рабочей
критики и организованное «выдвижение в писатели» из пролетар-
ской среды.

Однако эффект оказался обратным. У молодых людей возни-
кало пренебрежительное отношение к писательскому труду, а затем
к книге и чтению как структурному элементу досуга. В 30-е гг. си-
туация усугубилась. Партия большевиков уже не ставила перед
комсомолом цель приобщить молодежь к книге. Выступая на IX
съезде ВЛКСМ в 1931 г., Л. Каганович подчеркнул, что комсомол
«вырос» из задач прививания интереса к чтению. Он настоятельно
советовал: «Призыв к пинкертоновской литературе должен быть
заменен призывом к изучению контрольных цифр пятилетки»39.

Слом нормального ритма повседневной жизни, начавшийся на
рубеже 20—30-х гг., неизбежно должен был изменить и струк-
туру свободного времени, из которого явно вытеснялось чтение
как индивидуализированная форма отдыха. Пространство частной
жизни сужалось в условиях пятидневной рабочей недели и актив-
но политизировалось. В начале 30-х гг. вновь была предприня-
та атака на русскую и зарубежную классику, проводились чист-
ки массовых книгохранилищ. В 1932 г. научно-исследовательский
институт детской литературы НКП РСФСР издал специальную
инструкцию по отбору книг в библиотеки. Изъятию подлежала вся
литература, вышедшая в свет до 1926 г. и по каким-либо причи-
нам не переизданная в 1927—1932 гг/° Уничтожению подверг-
лись не только книги оппозиционеров и эмигрантов, но и произ-
ведения классической русской и иностранной литературы.

Одновременно предлагались и новые нормы в области чтения.
«Коммунистических пинкертонов», не справившихся с задачей
формирования нового человека, решено было заменить специаль-
ной литературой о молодежи. При этом многие талантливые про-
изведения на эту тему, написанные в 20-е гг., подверглись жес-
токим нападкам. Идейно вредными были названы книги Л. Малаш-
кина, Л. Гумилевского, П. Романова, а чуть позднее Л. Леонова
В. Вересаева. Их «порочность» состояла в попытке показать жизнь
нового поколения молодежи во всем ее многообразии. Это счи-
талось ненужным для литературы, призванной воспитывать в ком-
мунистическом духе. Общечеловеческие ценности, присущие рус-
ской и зарубежной классике, было необходимо заменить идеями
классовой борьбы и социальной непримиримости. Заведующий
издательством «Молодая гвардия» Н. Полянский писал в «Комсо-
мольской правде» в декабре 1934 г. о том, что самой главной
задачей является выпуск «комсомольской публицистики» под об-
щим заголовком «В помощь комсомольскому организатору». Из
старой же художественной литературы будут переиздаваться
«прежде всего книги, отражающие детство разных классовых
групп». Так квалифицировались «Детство» Л. Толстого, «Детство»
М. Горького, «Детство Тёмы» Н. Гарина-Михайловского”. Чита-
тельские интересы рабочей молодежи все больше и больше по-
литизировались. Это происходило как на уровне нормализующих
властных суждений, так и на ментальном уровне. Читать книги
остросоциальной направленности считалось нормой. Опрос ленин-
градских молодых рабочих, проведенный представителями ЦК
ВЛКСМ в 1934 г., показал, что наибольшей популярностью пользо-
вались «Чапаев» Фурманова, «Мать» Горького, «Железный по-
ток» Серафимовича*2. Такую же картину дал и опрос, проведен-
ный через год, в конце 1935 г. Горьковская «Мать» занимала пер-
вое место в числе книг, прочитанных юношами и девушками в
1935 г., с нею были знакомы почти 60% молодых рабочих. Книге
Горького немного уступали по популярности «Поднятая целина»
М. Шолохова, «Железный поток» Серафимовича, «Как закалялась
сталь» Н. Островского. Из числа произведений дореволюционных
русских писателей были лишь «Евгений Онегин» А. Пушкина,
«Мертвые души» Н. Гоголя, «Анна Каренина» Толстого, «Отцы и
дети» И. Тургенева. Зарубежные писатели были представлены
Р. Ролланом.

Интерес молодежи к этим книгам был вполне объясним. Пе-
риодическая печать и библиотечные работники настойчиво реко-
мендовали читать именно эти произведения, подчеркивая их со-
циальную ценность. И вообще в систему пролетарской культуры
книги входили преимущественно не как факторы интеллектуаль-
ного и нравственного развития личности, а как проводники идей
классовой борьбы. В октябре 1935 г. «Смена» призывала всех
молодых рабочих прочесть пьесу Горького «Враги» и роман
Э. Войнич «Овод», аттестуя их как «книги любви и ненависти»43.
Примерно в этом же духе пропагандировались и сочинения Р. Рол-
лана. Внимание к его произведениям, в частности, к роману «Жан
Кристоф» почти у 10% молодых рабочих было продиктовано
вовсе не желанием познакомиться с процессом духовного станов-
ления музыканта, а политической позицией автора. Роллан с во-
сторгом воспринимал все происходящее в СССР в 30-е гг. За это
его книги автоматически включались в список обязательного чте-
ния советской молодежи. Однако отзывы молодых рабочих сви-
детельствовали о полном непонимании не только сути, но и фа-
булы «Жана Кристофа», «Очарованной души», «Кола Брюньо-
на». Фрезеровщик Кировского завода писал в «Смену»: «Прочел
роман „Очарованная душа". Здорово показано прозрение буржу-
азии Аннеты»44. Глубокие психологические проблемы, связанные
с переживаниями человека и не зависящие от его социального про-
исхождения, обычно оставались вне внимания молодого читате-
ля. Не удивительно, что в кругу его чтения, по данным 1935 г.,
практически отсутствовали произведения А. Чехова. Не появились
чеховские пьесы, рассказы и повести среди наиболее читаемых
юношами и девушками книг и в 1936 г. Это демонстрируют дан-
ные обследования группкомсоргов, проведенного газетой «Ком-
сомольская правда». Самым же популярным произведением стал
роман Н. Островского «Как закалялась сталь», герой которого на
долгие годы был определен в качестве эталона советского моло
дога человека45.

Таким образом, официальные нормы в области чтения, сфор-
мировавшиеся в концу 30-х гг., носили политизированный харак-
тер. В этом контексте представляется важным определить, что же
считалось и являлось аномалией. Государственно-идеологический
дискурс определял в качестве патологии круг литературных вку-
сов, замкнутый произведениями «буржуазного характера». Однако
социальная практика породила иную патологию, явственно про-
явившуюся во всяком случае в среде молодых рабочих. Норме по-
литизированного чтения противостояла аномалия — отсутствие
интереса к книге вообще. Это зафиксировали обследования
30-х гг. По их данным, основную массу читающей молодежи
составляли стахановцы и комсомольские активисты46. Остальные
же юноши и девушки мало интересовались чтением. Менее чем
у половины всех молодых рабочих, как показало обследование,
дома были собственные книги. При этом живущие в общежити-
ях вообще не приобретали литературу, а стахановцев обычно пре-
мировали заранее сформированным набором книг47. Не слишком
способствовали приобщению к чтению и массовые библиотеки,
обладавшие довольно ограниченными книжными собраниями. В
Ленинграде в конце второй пятилетки в 600 книгохранилищах
имелось всего 6,5 млн. книг, то есть в среднем по 10—15 тыс.
книг в каждом46- Такое количество литературы было явно недо-
статочным для развития потребности в постоянном чтении у мо-
лодых людей, в особенности если учесть строго политизирован-
ный подход к комплектованию библиотек в советском обществе.
Все это отнюдь не способствовало развитию чтения как офици-
ально признанной нормы досуга рабочей молодежи.
Конечно, часть молодых рабочих — сориентированные на смену
своего социального положения рабфаковцы, студенты-заочники и
вечерники — были приобщены к книге. Но основная масса вовсе
не считала чтение своей насущной потребностью. В определенной
степени это связано с социокультурными особенностями подраста-
ющего поколения в целом. Большинство юношей и девушек луч-
ше осваивают более динамичные, более коллективные формы до-
суга. Входящие же в круг юношеского чтения книги, как правило,
носят легкий характер. Это в первую очередь приключенческая
литература. Лишенная доступных легких книг этого жанра в силу
признания его идеологически вредным, рабочая молодежь 20—
30-х гг. не усвоила привычки элементарного развлекательного чте-
ния, что является начальной ступенью интеллектуального становле-
ния. Политическая сущность властных нормализующих суждений
в данном случае приводила к постепенному уничтожению чтения
как нормы частной культурной жизни горожанина.

Значительно менее болезненно проходил процесс приобщения
молодого поколения в новых социальных условиях к типично го-
родскому виду досуга, а, следовательно, определенной социально-
культурной норме — к кино. В Петрограде уже накануне револю-
ции кинематограф был доступен различным слоям населения. Оп-
рос молодых рабочих, проведенный в 1919 г., показал, что 67%
респондентов посещали кинотеатры довольно часто49. Переход к
мирной стилистике повседневной жизни в 1921—1922 гг. возвра-
тил привычную форму проведения свободного времени.

В 1924 г. в Ленинграде действовало 73 кинотеатра, в большин-
стве случаев принадлежащих частным владельцам. Они пользова-
лись в основном образцами дореволюционной и западной кино-
продукции, которые, с точки коммунистической идеологии, не
выдерживали никакой критики. На II Всероссийской конференции
РКСМ в мае 1922 г. в целях «коммунистического воспитания зап-
росов и стремлений молодежи...» было решено вырвать ее «...из-
под влияния мелкобуржуазной идеологии». В числе каналов про-
никновения в массы этой идеологии первым было названо кино50.
В 1923 г. XII съезд РКП(б) также отметил, что современный ки-
нематограф, пользуясь продукцией дореволюционного русского
и западноевропейского кинопроизводства, «фактически превраща-
ется в проповедника буржуазного влияния и разложения трудя-
щихся масс»51. Предотвратить разложение должна была новая со-
ветская кинематография.
Первые советские художественные фильмы — «Чудотворец»,
«Дипломатическая тайна», «Дворец и крепость», появившиеся в
1923—1924 гг., создали серьезную конкуренцию западным и
дореволюционным. Особой популярностью пользовался фильм
режиссера И. Перестиани по сценарию Бляхина «Красные дьяво-
лята». Он явился киновоплощением идеи о «красных пинкерто-
нах». Количество советских фильмов росло быстро, но молодежь
продолжала смотреть и зарубежные кинокартины. Опрос
1925 г. — периода расцвета НЭПа — зафиксировал рост популяр-
ности кино в молодежной среде. 75% опрошенных предпочита-
ли походы в кинематограф любым другим видам досуга52. При
этом более 60% юношей и девушек оценивали кино всего лишь
как развлечение. Им было безразлично идейное содержание
фильмов53. Подобная позиция не могла рассматриваться как норма
в условиях главенства коммунистической системы мировоззрения.
Регламентирование походов в кино как важной части досуга вла-
стные и идеологические структуры стали вести такими же мето-
дами, как и регламентирование круга чтения.

Во второй половине 20-х гг. началось активное вытеснение
западных фильмов с советского киноэкрана. К 1927 г. они состав-
ляли чуть более четверти в общей массе картин, демонстрируе-
мых в кинотеатрах российских городов54. В 1928 г. Первое все-
союзное партийное киносовещание при ЦК ВКП(б) постановило
вести «решительный курс на дальнейшее сокращение импорта ки-
нокартин, постепенно ограничивая импорт культурными и вы-
сокохудожественными фильмами, однако при обязательном усло-
вии идеологической допустимости для нас ввозимых картин»55.
Это же совещание подчеркнуло, что «развлекательный материал
кино» должен организовывать «мысли и чувства зрителя в нуж-
ном пролетариату направлении», способствовать углублению
«классового самосознания рабочих»55. Это нормализующее суж-
дение властного уровня было внедрено и в ментальные представ-
ления пролетарских масс, которым, как и в ситуации с литерату-
рой, предоставили возможность участвовать в создании кинопро-
дукции. Механизм участия носил критическо-разрушительный ха-
рактер обсуждения и осуждения. В Ленинграде в 1928 г. при об-
коме комсомола была создана киногрупла, в задачу которой вхо-
дила организация киноконференций, чтения и критического раз-
бора киносценариев на заводах и фабриках57.

Однако «делать кино» сложно. Это понимала даже разгорячен-
пая предоставленным правом вмешательства в творческий процесс
рабочая молодежь. Магия «великого немого» была настолько
высока, что ее не могла разрушить вседозволенность безграмот-
ного критиканства, спровоцированного властно-идеологическими
структурами. Походы в кино стали традиционными для досуга
молодежи. В 1929 г. в Ленинграде, согласно данным опроса, ре-
гулярно смотрели кинокартины 96% юношей и 91% девушек5*.
Вкусы молодых рабочих распределялись следующим образом:
«революционные» фильмы предпочитало 50% опрошенных, «ду-
шещипательные» — 30%, «трюковые» — 20% 59. Рабочая моло-
дежь в конце 20-х гг. считала кино наиболее притягательной
формой развлечений, предпочитая походы в кинотеатры гостевому
общению, клубным вечеринкам, танцам. Это свидетельствовало об
упрочении в структуре свободного времени рабочих норм город-
ской культурной жизни. Однако характерное для 30-х гг. сокра-
щение плюрализма в духовной сфере придавало этим нормам по-
литизированный оттенок.

Советское киноискусство быстро развивалось. Почти в 20 раз
в сравнении с дореволюционным временем выросло к началу
30-х гг. число киноустановок в стране. Появилось большое ко-
личество кинофильмов, которые действительно определяли лицо
советской кинематографии. Все они отличались яркой социаль-
ной направленностью, будь то фильм о революционном прошлом
России или о современной жизни. Нет нужды перечислять их
названия, они широко известны и, безусловно, в большинстве
случаев созданы талантливыми людьми. Однако для понимания
сущности косвенного нормирования досуга советских людей, и
прежде всего молодежи, важно другое. В 30-е гг. отечественные
фильмы почти полностью вытеснили зарубежные с экранов стра-
ны. В Ленинграде осенью 1933 г. демонстрировалось 34 кинокар
тины, из них 29 советского производства60. Западные фильмы
были большой редкостью. Не удивительно, что их и смотрели
реже. Опрос 1935 г. показал, что «Чапаева» видели 89% обсле-
дованных, «Путевку в жизнь» 75%, «Юность Максима» — 65%.
Ни одного западного фильма в списке просмотренных за год не
оказалось61.

Молодые люди, как свидетельствовали опросы, посещали ки-
нотеатры 3 раза в месяц. Властные и идеологические структуры
возлагали на кинематограф большие надежды. Он должен был
способствовать укреплению советской мифологии в сознании на-
селения, и прежде всего подрастающего поколения. Иллюзорный
мир, существовавший в большинстве советских кинокартин, был
далек от реальности, но это не раздражало зрителя, тем более
молодого. Технологическая оснащенность повседневной жизни
даже такого крупного города, как Ленинград, была в сравнении
с Западом низка, и кино продолжало казаться чудом, от которого
никто не требовал правды. В знаковой форме отношение совет-
ского человека к кинематографу зафиксировала поговорка 30-х
годов — «как в кино», используемая для передачи ощущения не-
правдоподобности благополучной ситуации. Большинством моло-
дых рабочих кино, правда, воспринималось не только внеэстети-
чески, но и внеидеологически. Однако это не пугало советскую
систему. Контроль за кинорепертуаром в данном случае был пол-
ной гарантией нормирования сферы досуга, так как походы в
кино, в отличие от чтения, скорее представляли собой элемент
публичности, нежели приватности в повседневной жизни. Про-
смотры кинокартин к концу 30-х гг. несомненно являлись нормой
досуга молодежи. Человек, никогда не посещавший кинотеатры,
рисковал быть маркированным как девиант и на уровне менталь-
ных представлений основной массы городского населения.

Иная ситуация складывалась в отношении к театру. Он ко вре-
мени крупных социальных перемен, последовавших после 1917 г.,
являлся самым традиционным и внешне устойчивым элементом
городской культуры буржуазно-интеллигентского толка. В Петер-
бурге даже рабочие интеллигенты не были завсегдатаями крупных
императорских театров. Такая же ситуация сохранилась и к нача-
лу 20-х гг. В 1921 г. в Петрограде систематически пустовало бо-
лее половины мест театральных залов. Мало помогали бесплатные
билеты, раздаваемые рабочим, и попытки ввода посещения театров
по трудовым книжкам62. Не изменил отношения рабочих к театраль-
ному искусству и НЭП с его характерным многообразием форм
культурной жизни. Стереотип поведения рабочей молодежи в этом
контексте совпадал со стилем жизни старшего поколения. Кроме
того, репертуар большинства театров был не всегда доступен юно-
шам и девушкам из пролетарской среды. Поэтому многих из них
приобщение к театральному искусству как норме городской куль-
турной жизни начался с так называемых фабрично-заводских те-
атров, и прежде всего ТРАМа (театра рабочей молодежи).

Появление этих культурных институтов во многом созвучно
движению за создание писательских кадров из рабочей среды
или деятельности советов по контролю за кинопродукцией. ТРАМ
явился первым звеном в механизме приспособления норм буржу-
азной городской культуры к уровню развития пролетарских масс.
Театр рабочей молодежи возник в Ленинграде в 1925 г. В его
задачи, как подчеркивалось в решении Северо-Западного бюро ЦК
ВЛКСМ от 20 мая 1925 г., входила постановка «комсомольских
пьес в плане не профессиональной работы, а самодеятельности
широкой массы рабочей молодежи». В этом же решении подчер-
кивалась именно политическая важность создания ТРАМа. При
формировании актерского состава необходимо было вьщелять
«самых лучших, способных и выдержанных комсомольцев из клу-
бов в театр, так как важность задач, которые ставит перед собой
театр, требует строгого подхода»63. Властные и идеологические
структуры возлагали на ТРАМ и задачу нормирования свободного
времени молодежи. Ленинградский губернский политпросветотдел
в июне 1925 г. вменил в обязанность нового творческого коллек-
тива «...дать ряд... интересных спектаклей, отвечающих на поли-
тические и бытовые запросы молодежи... тем самым организуя ве-
черний и праздничный досуг»611. Первые спектакли ТРАМа нрави-
лись молодым рабочим: ведь на сцене действительно разворачи-
вались эпизоды их жизни, отраженные в пьесах, написанных ком-
сомольскими активистами.

Ярко выраженная политизированность ТРАМа составляла осо-
бую гордость его создателей. Руководитель ленинградского тра-
мовского движения М. Соколовский прямо заявлял в 1929 г. на
первой всесоюзной конференции театров рабочей молодежи «Мы
меньше всего театр, мы больше всего группа энтузиастов, груп-
па комсомольцев, строителей новой жизни, нового быта, но все-
таки это строительство проводим мы через театр, средствами те-
атра... Для нас, трамовских работников, нет театральной правды,
для нас существует классовая правда»65.

В начале 30-х гг. ТРАМ стал уделять все больше и больше
внимания общественно-политическим и экономическим проблемам,
он участвовал в социалистическом соревновании, боролся за вы-
полнение пятилетнего плана, за чистоту партийных рядов. Это на-
шло отражение в тексте трамовского марша:

Мы театр рабочей молодежи.
С комсомолом в ногу мы идем.
В пятилетку силы свои вложим
И покончим с классовым врагом66.
Такое прямое копирование жизни становилось нелепым для
ТРАМа, к этому времени уже профессионального театра. Туда при-
шли работать многие талантливые люди. Но это не соответствовало
изначальной трамовской идее, и она постепенно угасала., а, глав-
ное, в ТРАМе разочаровалась рабочая молодежь. Билеты в этот
театр резко подорожали. Уже в 1928 г. на комсомольском собра-
нии одного из цехов Балтийского завода молодые рабочие обра-
тились с просьбой к обкому комсомола сделать билеты более до-
ступными по цене, «чтобы (подростки. — Н. Л.} не шли в пивную,
так как там дешевле»67. Не нравилась юношам и девушкам и «про-
фессиональность» ТРАМа. Она ликвидировала у них иллюзию
прямой причастности к высокому театральному искусству, ставила
ранее доступный для понимания ТРАМ на одну ступень с другими
театрами, посещение которых не стало нормой в среде молодых
рабочих. Действительно, политизированный ТРАМ был, по сути
дела, почти единственной нитью, соединявшей рабочую молодежь
с театральным искусством. В других театрах она практически не
бывала. В 1928 г. в Ленинграде рабочие составляли лишь 20% от
числа посетителей академических театров68.

После постановления ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 г. «О пе-
рестройке литературно-художественных организаций» театры ра-
бочей молодежи прекратили свое существование как самостоятель-
ные творческие коллективы. Новое поколение молодых ленин-
градских рабочих вступало в стадию культурной социализации без
специально созданной для нее формы приобщения к театральному
искусству. И вероятно поэтому, несмотря на рост количества те-
атров в стране в 30-е гг., рабочие стали посещать их еще реже,
чем ранее. В 1934 г. в Ленинграде всего лишь 10% тружеников
промышленных предприятий одного из центральных районов —
Смольнинского побывали в театрах69. Молодые рабочие, соглас-
но опросу 1935 г., посещали театральные постановки в три раза
реже, чем кинотеатры70. При этом следует учитывать, что слой
рабочих-театралов формировался специально: организовывались
культпоходы, передовикам производства билеты предоставлялись
почти бесплатно и в первую очередь. Распределение в данном
случае вовсе не носило характера необходимой очередности в
связи с большим спросом на театральные зрелища. Просто в си-
стему политики советского государства входила в 30-е гг. зада-
ча формирования нового слоя рабочей аристократии, нормами
жизни которой считались вполне буржуазные стереотипы культур-
ной жизни, в частности, посещение театров. А. Стаханову, напри-
мер, сразу после установления рекорда, как указывалось в реше-
нии парткома шахты, выделили «два почетных места с женой на
все спектакли»71. С 1935 г. театральные постановки академических
театров вообще превратились в традиционное зрелище для пере-
довиков производства. Побывавший в Ленинграде в 1936 г. фран-
цузский писатель Л.-Ф. Селин сразу заметил своеобразие соста-
ва публики в театре оперы и балета им. С. М. Кирова. Зал запол-
нялся в соответствии с социальной иерархией советского обще-
ства». В царской ложе сидят местные партийные боссы... — кон-
статировал Селин, — на балконах толпятся колхозники... инже-
неры... чиновники... и наконец стахановцы... самые шумные, бол-
тливые и фанатичные сторонники режима, их очень много, это
горячечные... одержимые... эксгибиционисты... кажется, остальные
присутствующие в зале зрители их не очень-то жалуют»72. Моло-
дых же рабочих, пришедших по собственной инициативе в театр,
практически не было. И останавливали их не только стоимость
билетов или отсутствие соответствующей одежды. Те же проблемы
были в 30-е гг. у многих ленинградцев. В воспоминаниях Вл. Мар-
кова, профессора Калифорнийского университета, в юности сту-
дента Ленинградского университета, есть описание публики, по-
сещавшей хоры Филармонии в конце 30-х гг.: «На хорах была
особая публика. Если внизу в партере восседала советская „ин-
теллигенция” с деньгами — актеры, музыканты, писатели, — то
наверху стояло студенчество вперемежку с людьми из дореволю-
ционных романов: какие-то бородатые умноглазые люди толсто-
вского типа, какие-то дамы в трауре, какие-то старички, старуш-
ки, одетые с чистой бедностью»73. Рабочих в этой «особой» пуб-
лике не было. Походы в театры воспринимались ими даже не
внеэстетически, не как сугубо развлекательное мероприятие, а как
норма жизни привилегированных слоев советского общества, сво-
ей принадлежности к которым большинство юношей и девушек
из пролетарской среды не ощущало.

Театр был не единственной традиционно городской, петербург-
ской нормой проведения досуга, которую не освоило молодое
пролетарское пополнение. К числу стойких специфических тради-
ций повседневной жизни с конца 80-х гг. XIX в. стал выезд го-
рожан летом на дачи в окрестности Петербурга. Средний слой
питерцев — интеллигенция, чиновничество, — не имевший соб-
ственной недвижимости, снимал дачи. В пригородных поселках
формировалось совершенно особое «дачное» общество с прису-
щей только ему стилистикой повседневности. Она была насыщена
весьма специфической публичностью, регулируемой особенностями
загородного пространства. Значимость дачной жизни была огром-
на для жителей российской столицы. Достаточно привести при-
мер Л. Андреева, оказавшегося в вынужденной эмиграции после
октябрьских событий 1917 г. из-за своей привычки проводить
много времени за городом. Выезд на дачу в определенное мес-
то предопределял формирование неких бытовых корпораций,
носивших довольно устойчивый характер. При этом дачники и вне
Петербурга строили свой досуг согласно устоявшимся нормам
городской культуры.

Дачная жизнь стала возрождаться с переходом к НЭПу, демон-
стрируя тем самым нормальный характер данной политики с по-
зиций повседневной жизни. Питерский поэт В. Шефнер вспоми-
нал: «Хоть жили мы бедновато, но все же почти каждое лето мать
вывозила сестру мою Галю и меня куда-нибудь на дачу — то в
Тайцы, то в Горелово. Лучше всего мне запомнилось лето 1927 г.
проведенное нами в Горелове. Поселок этот считался самым не-
дорогим дачным местом и в то же время славился своей картош-
кой... Мы сняли две комнаты в одной большой избе... Спали все
на полу, точнее — на сенниках. Эти большие холщовые мешки
мы привезли из города, и здесь хозяйка дала нам сена, чтобы
набить их»”.

Традиция снимать дачи осталась нормой жизни ленинградской
интеллигенции и в 30-е гг. Известный искусствовед М. Герман
точно подметил «„вечность” этой питерской привычки. Дача —
особый сюжет, и я не помню, чтобы в пору „богатой” или отно-
сительно „бедной” жизни он бы принципиально менялся, — на
дачу ездили люди разного достатка», — вспоминает он75. Однако
следует уточнить — разного достатка, но одного социального
слоя. Рабочих среди дачников не было ни в 20-х, ни в 30-х го-
дах. Это объяснялось несколькими обстоятельствами. Прежде
всего, именно пролетарская среда поддерживала наиболее тесные
связи с родственниками из деревни. К ним обычно ездили рабо-
чие летом в отпуск. Кроме того, в 20-е гт. большевики действи-
тельно пытались наладить систему организованного отдыха рабо-
чих, и прежде всего молодежи, в санаториях, домах и базах от-
дыха. В 1921 г. юноши и девушки, трудившиеся на фабриках и
заводах города, получили 460 бесплатных путевок, в 1924 г. —
1456, а в 1925 г. — 2902’6. Правда, в 30-е гг. практика предос-
тавления бесплатного отдыха в первую очередь нуждающимся в
этом молодым людям была заменена системой обеспечения лишь
передовиков производства. И все же рабочие продолжали нахо-
диться в преимущественном положении по сравнению с другими
социальными слоями населения при получении места в доме от-
дыха или санатории. Видный петербургский историк А. Г. Мань-
ков зафиксировал эту ситуацию в своем юношеском дневнике, от-
носящемся к 1933 г.: «17 июля. Я в отпуске... Решил разузнать
в заводской страхкассе, нельзя ли достать платную в Какой-либо
дом отдыха. Там сидела высокая, упитанная женщина в красном
платке. С ней разговаривали какие-то двое, очевидно, рабочие.
Она широко, беспрестанно и приветливо улыбалась, щуря заплыв-
шие глазки... И той же улыбочкой по инерции обласкала меня...
Я высказал свою просьбу. „А кем вы работаете?” — вновь спро-
сила она, очень ловко сгоняя с лица улыбку, хотя и не утрачи-
вая прежней приветливости. „Счетоводом”, — ответил я. „Фи! Слу-
жащий... нет, нет, ничего для служащих нет”»77. Даже эти огра-
ниченные привилегии основной массы рабочих создавали в их
среде четкое предубеждение против летней дачной жизни, кото-
рую надо было оплачивать из собственного кармана, а не за счет
профсоюза.

Некоторые нормы городской культурной жизни в условиях
разрастающегося контроля над приватной сферой постепенно ста-
ли обретать на уровне властных суждений не только аномальный,
но и полукриминальный характер. Это касалось, в частности, игры
в карты — довольно распространенной формы проведения досу-
га. Большевики сразу после событий октября 1917 г. маркировали
азартные игры как социальную патологию, учредив должность
комиссара «по борьбе с алкоголизмом и азартом»78. Однако в
период военного коммунизма карты преследовались, прежде всего,
как элемент публичной жизни — закрывались официальные
игорные клубы, не говоря уже о полулегальных. Прекращено
было и производство игральных карт, а любители «перекинуть-
ся в картишки» нередко оказывались в числе уголовных преступ-
ников79. В качестве же домашнего развлечения карты не пресле-
довались.

Бытовые практики НЭПа вернули азартные игры в сферу пуб-
личного городского досуга. Вновь была разрешена продажа иг-
ральных карт. В Петрограде вновь появились игорные заведения.
В мае 1922 г. начало функционировать казино «Сплендид-Палас»,
которое только за два летних месяца посетили более 20 тыс. че-
ловек. В 1924 г. в городе насчитывалось 7 игорных домов. До-
ходы от их деятельности поступали в местный бюджет60. Завсег-
датаями советских казино стали и рабочие. Многие из них пола-
гали, что таким образом они приобщаются к ценностям культу-
ры, ранее доступным лишь привилегированным слоям общества.
Журналист с дореволюционным опытом В. А. Поссе писал: «Не-
правда, что в игорных домах гибнут преимущественно старые и
новые буржуи, нет. Там больше гибнет советских работников и
фабрично-заводских рабочих»81. Столь быстрое освоение проле-
тариями «аномалии» городской жизни заставил НКВД запретить
открывать игорные дома в рабочих районах. Но лишиться ста-
бильного дохода от игорных заведений власти смогли лишь в
конце 20-х гг. В мае 1928 г. Совнарком СССР предложил союз-
ным республикам немедленно закрыть все клубы и казино82. Карты
были вытеснены из публичной сферы досуга горожан. Однако в
большинстве питерских домов по вечерам с удовольствием игра-
ли в карточные игры. У представителей интеллигенции это занятие
ассоциировалось с бытовыми практиками прошлого, некой
«мини»-салонной жизнью, которая протекала до революции прак-
тически во всех домах среднего слоя жителей Петербурга. Эту
ситуацию можно проиллюстрировать цитатами из воспоминаний
художника В. И. Кудрова. Сын земского врача, он приехал в Ле-
нинград из Перми, поступил в Академию художеств. Какое-то вре-
мя Кудрову пришлось снимать комнату. Хозяева, принадлежавшие
к старой петербургской интеллигенции, явно не хотели менять ус-
тоявшихся привычек. Художник вспоминал: «Мои немолодые и
бездетные хозяева-супруги оказались добрыми людьми. Мужа
можно было видеть только по утрам, ежедневно он играл в карты
в компании нейрохирурга Поленова, где, кроме того, по суббо-
там танцевали. Его жена, полуфранцуженка, была также пристраст-
на к преферансу, и в нашей квартире играли каждую неделю»83-
Менее светская семья Шефнера даже на рубеже 20—30-х гг.
также собиралась за картами. Мать и тетка писателя любили
«расписать пулечку», когда к ним приходили нечастые гости.
Игры на деньги никогда не было, основное за карточным сто-
лом — это беседа, воспоминания о прошлом84. Карты сопро-
вождали и досуг родителей С. Н. Цендровской, отец которой
был мелким служащим, а мать домохозяйкой. Старая петербур-
женка вспоминала: «У наших родителей были три хорошо зна-
комых семьи, которые иногда приходили к нам в гости, и мы
ходили к ним в гости. Когда все встречались у кого-нибудь
дома, всегда пели русские народные песни... И обязательно иг-
рали в карты, в „девятку”»85

Социологические исследования зафиксировали наличие карт и
в пролетарской среде в 20-е гг. В 1923 г. обследование петро-
градских рабочих показало, что карточные игры занимали в их
досуге столько же времени, сколько танцы, охота, катание на
лыжах и коньках, игра на музыкальных инструментах, в шахма-
ты и шашки, вместе взятые. В годы НЭПа эта ситуация остава-
лась без внимания властных и идеологических структур. И позд-
нее нормативных решений, которые бы запретили азартные игры
в частном быту, не последовало. Однако общая тенденция наступ-
ления на приватное пространство, возобладавшая в 30-е гг., от-
разилась и на отношении к карточным играм рабочих. Эта фор-
ма досуга стала рассматривать как времяпрепровождение, грани-
чащее с криминалом. Бюро ЦК ВЛКСМ в августе 1934 г. приня-
ло специальное постановление «о борьбе с хулиганской роман-
тикой в рядах комсомола», где «картеж», стоящий в одном ряду
с пьянством и хулиганством, характеризовался как пережиток про-
шлого, аномальное явление в социалистическом обществе86. Это
нормализующее суждение, тем не менее, не нашло ответной ре-
акции на ментальном уровне. Карты перешли в ту сферу культур-
но-бытовых практик рабочих, где и в 30-е гг. успешно действо-
вала система двойных стандартов.

Косвенное нормирование стало методом управления и доволь-
но традиционной областью досуга городских рабочих, связанной
с музыкой- Игра на музыкальных инструментах и пение были
широко распространены в пролетарской среде и до революции.
Такое времяпрепровождение уходило своими корнями в сельскую
субкультуру. Городские черты музицирование обретало посред-
ством изменения набора традиционных музыкальных инструментов
(гитары, рояли, пианино), расширения песенных жанров (город-
ской романс), внедрения профессионального исполнения музыки
в публичной сфере. В субкультуре пролетарских районов предре-
волюционного Петербурга эти черты только начали появляться.

Стремление молодежи к пению и танцам, считавшимися нор-
мой проведения свободного времени, было использовано совет-
скими властными и идеологическими структурами. Уже в годы
Глава IV. Косвенное нормирование повседневности
гражданской войны появились песни, ритмический строй музыки
и поэтическая форма текста которых отвечали революционно-раз-
рушительным настроениям молодежи. Весьма популярной даже в
начале 20-х гг. была песня «Наша Карманьола», уже неоднократ-
но упоминавшаяся в книге. Поэт М. Жаров вспоминал явный страх
городского обывателя, слушавшего, как комсомольцы, возвраща-
ясь с собраний, оглашали сонные улицы российских городов
пением «Карманьолы»87. Текст песни был с этической точки зре-
ния беспардонен: всех врагов советской власти автор стихов
В. Киршон предлагал вздернуть на фонари. Вероятно, именно это
и вдохновляло приверженцев «Карманьолы».

Заполнение досуга подобными песнями было явным послед-
ствием гражданской войны. Переход к мирному времени возвра-
тил музыку, отражающую веселье, грусть, любовные пережива-
ния. Новых песен такого типа в 20-е гг. было очень мало. Не
удивительно, что молодые рабочие стали с удовольствием и слу-
шать и петь так называемые «жестокие романсы» и «песни ули-
цы», характерные для городской музыкальной культуры. Реакция
комсомола была почти мгновенной. Уже в 1922 г. ЦК РКСМ при-
нял циркуляр, подчеркивающий необходимость организованного
разучивания именно революционных песен, так как они могут
приблизить молодежь к пониманию задач строительства новой
жизни88. За исполнение «жестокого романса» комсомолец мог
получить выговор как «пропагандист гнилой идеологии». Песня
в новом обществе должна была соответствовать всем остальным
нормам быта и способствовать воспитанию масс в духе коммуниз-
ма. Именно так рассуждали авторы песенных сборников, выходив-
ших в 20-е гг. большими тиражами. В предисловии к одному из
таких сборников говорилось: «Приобщить массы к революцион-
ной песне — значит вложить в руки оружие борьбы за классо-
вую идеологию и быт»89.

Особенно активное наступление на «мелкобуржуазную песню»
началось в конце 20-х гг. одновременно со свертыванием НЭПа.
Идеологический вред был обнаружен в группе новых несен, ав-
торы которых весьма удачно использовали традиции «жестокого
городского романса». Самой знаменитой песней стали «Кирпичи-
ки» (музыка В. Кручинина, слова П. Германа), написанные в
1923 г. В 1925 г. «Кирпичики» распевала вся страна. Позднее
авторы создали песни «Антон-наборщик», «Шахта № 3», «Ма-
ленький поселок», по образу которых были написаны «Гаечки»,
«Шестеренки», «Серая кепка и красный платок»80. Они явили со-
бой своеобразный конгломерат городской и пролетарской куль-
туры. Песни нравились молодежи, их можно было петь и под
гармонь, и под гитару. Однако это естественно образовавшееся
слияние культурных норм не устраивало большевиков. Официаль-
ная критика обрушилась на новый музыкальный жанр, усмотрев
в нем элементы уныния и пассивности. Музыковед Л. Лебединский
писал в 1929 г.: «Частое исполнение „Кирпичиков” самой рабо-
чей массой есть не что иное, как проявление сильного еще вли-
яния на нее со стороны деклассированной, люмпенизированной
части городской мелкой буржуазии»91.

Песни, стилизовавшие «городской романс», по мнению иде-
ологических структур, не могли воспитать необходимых новому
массовому человеку оптимизма и уверенности. Еще в 1926 г. ком-
сомол сформулировал некое нормализующее суждение, вылив-
шееся в лозунг: «Песня — на службу комсомола». В конце но-
ября 1926 г. «Комсомольская правда» посвятила этому вопросу
целый выпуск. Известный комсомольский поэт А. Безыменский,
выступивший на страницах газеты, писал: «Требования на новую
песню ощутимы почти физически. Темп современной жизни тре-
бует такой песни, которая помогла бы в развитии и сплачивании
людей»52. В 1927 и 1928 гг. вопрос о создании массовой песни
обсуждался на специальных заседаниях ЦК ВЛКСМ93.

На рубеже 20—30-х гг., ассоциирующихся с изживанием ос-
танков НЭПа, более отчетливо стали проявляться и новые, поощ-
ряемые сверху нормы песенной культуры, которые аккумулиро-
вали в себе общие тенденции развития советского общества в это
время. Резкое возрастание притока крестьян в города и пополне-
ние рядов рабочих в основном за счет бывших деревенских жи-
телей обеспечили успех политической кампании под девизом «Гар-
монь на службу комсомола». Использованию именно этого инст-
румента в структуре досуга молодежи города придавался большой
знаковый смысл. Гармонь противопоставлялась гитаре — инстру-
менту прежде всего мелкобуржуазному в контексте новых идео-
логических суждений. ЦК ВЛКСМ разработал даже специальные
«Заповеди гармониста» — некое подобие изложения поведенчес-
ких норм. Заповеди, в частности, предписывали: «Гармонист —
первый враг хулиганства, пьянства, дебоширства и т. д. Гармонист
никогда не играет на таких вечеринках, где процветает хулиган-
ство. Гармонист всегда помогает комсомолу в его работе среди
рабочей и крестьянской молодежи»94. Гармонь стала определяю-
щим элементом официально формируемой песенной субкультуры
молодых рабочих в 30-е гг,. и добиться этого оказалось просто.
Новое пролетарское поколение было активным носителем сель-
ской культуры, где иные музыкальные инструменты практически
отсутствовали.

Традиционная же городская песня как норма досуга все более
и более активно трактовалась как аномальное явление. Сначала
это происходило на уровне нормализующих властных суждений.
В 1933 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло два постановления: «О
состоянии и мерах по улучшению производства музыкальных ин-
струментов» и «О состоянии и мерах по улучшению производства
граммофонов, граммофонных пластинок и музыкальных инстру-
ментов». Эти документы обеспечивали контроль за созданием и
исполнением музыкальных произведений, и прежде всего песен-
ного жанра. В июне 1935 г. Ленинградское Управление по конт-
ролю над зрелищами и репертуаром запретило концертное испол-
нение и распространение в виде пластинок мелодий упаднического
характера: танго «Карие глаза», «Сумерки», «Забвение», а также
песен «У окна» Л. Утесова, «Песенка Тони» А. Желобинского из
кинофильма «Горячие денечки». Инициатива идеологических ин-
станций была трансформирована в нормативное суждение —
летом того же года Управление ленинградской милиции подгото-
вило приказ «О борьбе с музыкантами, певцами и продавцами
запрещенных песен на рынках и базарах». К уголовной ответ-
ственности как лица, нарушающие закон о выпуске «печатных»
произведений, согласно статье 185 УК РСФСР, привлекались
люди, распространявшие пластинки с запрещенными песнями, а
к административной — уличные певцы и музыканты, осмеливши-
еся включить в свой репертуар «упаднические, жестокие роман-
сы»95.

Власть делала все, чтобы вытеснить «идеологически вредную»
песню из публичной сферы повседневной жизни. Отчасти это
происходило благодаря появлению новых музыкальных форм.
Они во многом соответствовали пропагандируемым советским
нормам жизни. Песни были насыщены радостным энтузиазмом,
уверенностью в будущем, жизнеутверждающей энергией. Многие
из идеологически одобренных песен были написаны талантливыми
людьми и стали действительно популярными. Для их внедрения
в систему досуга молодежи не требовалось особых усилий: не
было необходимости строить концертные залы, кинотеатры, вы-
ставочные помещения. Песню с бодрым мотивов и вдохновляю-
щими на подвиг и труд словами можно было петь в общежитии,
в бараке, на демонстрации, на комсомольском собрании. Так на
самом деле и происходило. Бодрые песни 30-х гг. действитель-
но стали пропагандистами хотя и искренне воспринимаемого, но
все же иллюзорного образа жизни. Они вросли в субкультуру
подрастающего поколения и благодаря соответствию тенденции
резкого сокращения элементов приватности в повседневной жизни
молодых горожан. Одновременно публичное пространство запол-
нялось видами отдыха, скорее характерными для культуры об-
щинно-деревенской, нежели урбанистического типа.

Усредненные же нормы музыкально-развлекательного досуга,
существовавшие в первой половине XX столетия как в городе, так
и в селе, подвергались активной политизации. Это отчетливо вид-
но на примере отношения властных и идеологических структур к
танцам — традиционному развлечению молодежи. В питерской
рабочей среде отсутствовал до революции обычай посещения
публичных танцевальных вечеров. Появление после 1917 г. боль-
шого количества комсомольских клубов способствовало перене-
сению полуобрядных плясок с улиц фабричных окраин в закры-
тые помещения. Это, казалось бы, незначительное изменение
повлекло за собой возникновение норм, регулирующих танцы по
образцу городской культуры. Не случайно в молодежном лекси-
коне начала 20-х гг. появилось слово «бадешник» — простона-
родное искажение слова «бал». На «балешнике» уже необходи-
мо было устанавливать определенные нормы поведения. Буржу-
азно-урбанистгмеские традиции регулирования музыкально-развле-
кательного досуга явно не отвечали задачам формирования но-
вого человека-1! Всероссийская конференция комсомола в мае
1922 г. назвала танцы одним из каналов проникновения в моло-
дежную среду мелкобуржуазного влияния96. Это нормализующее
решение породило в местных комсомольских организациях дис-
куссию на тему «Может ли танцевать комсомолец?». Главным в
ходе дебатов был вопрос «Что можно танцевать?» Идеологичес-
кий запрет распространялся в начале 20-х гг. на танго и тустеп.
Эти танцы маркировались как аномалия в рабочей среде. Пред-
лагались, конечно, и определенные нормы. Газета «Смена» в ян-
варе 1924 г. в материале «Смерть тустепам» рассказывала, что в
Доме коммунистического просвещения им. М. Глерона комсомоль-
цы под музыку песни «Смело, товарищи, в ногу» исполняют та-
нец «За власть Советов», в процессе которого они импровизиро-
ванно изображают «все периоды борьбы рабочего класса»”. Од-
нако подобные танцы носили искусственный характер и не мог-
ли получить распространения. Молодые люди, собиравшиеся в
клубах на вечера, предпочитали вальсы, польки, танго и тустепы.
Это зафиксировал опрос 1929 г. Танцы стояли на четвертом ме-
сте в ряду 10 видов развлечений, которые предпочитала моло-
дежь. 71% молодых ленинградских рабочих, по данным опроса,
очень любили танцевать. Из этой группы 46% систематически
ходили на танцы в клубы, 29% — на платные танцплощадки,
11% посещали специальные танцклассы. Последнее обстоятель-
ство рассматривалось идеологическими структурами как явно вы-
раженная патология. С. М. Киров на II Ленинградской областной
конференции ВЛКСМ в 1929 г. с возмущением говорил: „Я не
понимаю того, чтобы заниматься в частном танцклассе. Это зна-
чит, человек вошел во вкус. У него комсомольский билет, а он
мечтает о выкрутасах... такие явления свидетельствуют определен-
но как о каком-то обволакивании»’8.

Обычно в литературе бытует мнение, что в 30-е гг. перегибы
«комсомольского максимализма» в отношении танцев были изжи-
ты. На самом деле анормальность повседневной жизни эпохи пер-
вых пятилеток не могла способствовать возвращению традицион-
ных форм досуга. «Танцульки» по-прежнему считались буржуаз-
ным развлечением. Правда, тип «девианта» несколько изменил-
ся: к тустепу и танго прибавился фокстрот. В 1932 г. первый сек-
ретарь ленинградского горкома ВЛКСМ И. Вайшля на заседании
бюро горкома с тревогой отмечал засилье в комсомольских клубах
«фокстротчиков»99. В конце 30-х гг. в пылу шпиономании танцпло-
щадки были вообще названы «щелями для шпионов»100. В 1938 г.
ЦК ВЛКСМ провел проверку танцплощадок в Москве и Ленингра-
де. Вывод был сделан следующий: «Пользуясь отсутствием кон-
троля, различные вражеские элементы на танцплощадках занима-
ются прямой антисоветской работой, часто пытаются разлагать
молодежь»’01. Систематически ходившие на такие танцплощадки
молодые рабочие рисковали не только комсомольскими билета-
ми — завсегдатаев танцев вполне могли причислить к рангу «вра-
гов народа». Таким образом, на уровне властного суждения тра-
диционный вид развлечений молодежи обретал вид аномалии
с политическим оттенком. В данном случае не слишком спасала
и публичность этой культурно-бытовой практики.

В критике танцев присутствовал и элемент противопоставления
советской народной культуры не только буржуазной городской,
но и западной традиции. Бороться со стремлением молодежи
потанцевать в свободное время было бесполезно. В Ленинград к
концу 30-х гг. съехалось много деревенских парней и девушек,
для которых гулянка с пляской была самой распространенной
формой проведения свободного времени. Они с удовольствием
шли на танцплощадки в парки и клубы. Но и эти посещения под-
падали под нормирование. Поощряемым стандартом считались
«русские» танць! — краковяк, падеспань, кадриль, полька-трой-
ка и т. д. Они, в представлении нормирующих органов, носили
народный, истинно демократический характер. В действительно-
сти этими танцами необходимо было управлять, что обеспечива-
ло контроль, столь характерный для советской повседневной жиз-
ни вообще. «Западные» же танцы, не требующие ни большого по-
мещения, ни регулирующего начала, распространялись в большей
степени в приватной сфере. Ситуация двойного существования усу-
гублялась еще и тем обстоятельством, что новые советские элиты
в середине 30-х гг. вполне освоили сугубо городские и весьма
буржуазные практики праздничных и торжественных балов с запад-
ными танцами. Всепроникающая политизация повседневной жизни
в советском обществе была основой косвенного нормирования
структуры и содержания свободного времени населения. В резуль-
тате новые поколения петербуржцев овладевали не столько куль-
турно-бытовыми нормами городской жизни, сколько культурой
социалистической, представлявшей собой сложный конгломерат
деревенских и псевдопролетарских политизированных традиций.

Примечания

' Подробнее см.: Кон И. С. К проблеме возрастного символизма
// Советская этнография. 1981. № 6. С. 98—101; Этнография детства:
Сборник статей. М., 1983.; Бернштам Т. А. Молодежь в обрядовой
жизни русской общины XIX — начала XX в. Половозрастной аспект
традиционной культуры. Л., 1988.

2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 45.

3 Каган М. С. Град Петров в истории русской культуры. СПб.,
1996. С. 293

‘ Там же. С. 295.

5 См.: Город Петербург по переписи 15 декабря 1890 г. Ч. I. СПб.,
1891, Город Петербург по переписи 15 декабря 1900 г. Вып. I. СПб.,
1903.
4 Рубакин Н. А. Этюды о русской читающей публике. СПб., 1895.
С 192.

’ Клейборт Л. М. Очерки рабочей интеллигенции. Пг., 1923. Т. I. С.
120. Пожалуй, впервые здраво о феномене рабочей интеллигенции
написал петербургский исследователь Б. И. Колоницкий в статье: «Ра-
бочая интеллигенция» в трудах Л. М. Клейборта // Интеллигенция и
российское общество в начале XX века. СПб-, 1996.

‘ Вестник труда. 1921. № 9. С. 35.

5 IV съезд ВЛКСМ. Стенографический отчет. М.— Л., 1925. С. 108.

,0 Ленинский комсомол. М.» 1969. Т. 1. С. 349.

’’ Одиннадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчет. М., 1961.
С. 567.

32 Ленинский комсомол. М., 1969. Т. 1. С. 349; Струмилин С. Г. Ра-
бочее время в промышленности СССР (1897—1935 гг.) // Проблемы
экономики труда: Избранные сочинения. Т. III. М., 1964. С. 386.

” Шкаратан О. И. Материальное благосостояние рабочего класса
СССР в переходный период от капитализма к социализму (По матери-
алам Ленинграда) // История СССР. 1964. № 3. С. 31.

м Струмилин С. Г. Проблемы экономики труда. М., 1957. С. 712—
715.

15 Струмилин С. Г. Рабочее время в промышленности СССР
(1897—1935 гг.) // Проблемы экономики труда: Избранные соч. В 5
т. Т. III. М., 1964. С. 229.

14 ЦГА РСФСР. Ф. 390. Оп. 3. Д. 1432. Л. 15.

” Струмилин С. Г. Рабочее время в промышленности СССР
(1897—1935 гг.)... С. 368.

’’ В борьбе за поворот. Л., 1930. С. 17.

” Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Т.
II. М., 1968. С. 759.

20 Лебедев-Патрейко В., Рабинович Г., Родин Д. Бюджет времени
рабочей семьи. Л„ 1933. С. 55.

21 Подробнее см.: Рубакин Н. А. Этюды о русской читающей пуб-
лике // Избранное: В 2 т. Т. I. М., 1975. С. 98, 100.

22 Красная молодежь. 1922. 1 марта.

23 Там же.

24 ЦГА ИПД. Ф. К-601. Оп. 1. Д. 1652. Л. 75

24 Смена. 1923. 15 сентября.

24 ЦГА ИПД. Ф. К-601. Оп. 1. Д. 736. Л. 76—79.

2' На путях к новой школе. 1922. № 3. С. 149.

а Одиннадцатый съезд РКП(б). М., 1961. С. 567.

” Там же. С. 571—572.

ж Товарищ комсомол. Т. I. М.» 1969. С. 89.

31 Бюллетень 18 конференции Петроградской организации ВКП(б).
Вып. I. Пг., 1923. С. 28.

32 ЦГА ИПД. Ф. К-630. Оп. 1. Д. 33-в. Л. 6.

“ Смена. 1924. № 11. С. 24.

34 Крупская Н. К. Из атеистического наследия. М., 1964. С. 96.

34 Что читает рабочая молодежь. М., 1930. С. 52—53.

“ Каган А. Г. Молодежь после гудка. Л., 1929. С. 20.
11 Франкфурт Л. Рабочая молодежь и книга. М.— Л., 1929. С. 12,15.

38 Каган А. Г. Молодежь после гудка... С. 88.

39 Комсомольская правда. 1931. 21 января.

40 Известия ВЛКСМ. 1932. № 11—12. С. 64.

Комсомольская правда. 1934. 11 декабря.

42 ЦГА ИПД. Ф. К-881. Оп. 10. Д. 60. Л. 14

41 Смена. 1935. 29 октября.

44 Там же.

45 Комсомольская правда. 1936. 2 февраля.

* Молодежь в СССР. М., 1936. С. 260—261.

*’ Социальный облик рабочей молодежи. С. 225.

48 Очерки истории Ленинграда. Т. IV. Л., 1964. С. 600.

49 Смирнов В. Е. Фабричный подросток // На путях к новой
школе. 1922. № 3. С. 79.

50 Товарищ комсомол. Т. I. М., 1969. С. 77

я Двенадцатый съезд ВКП(б). М.. 1968. С. 714.

« Киножурнал АРК. 1925. № 8. С. 66.

33 Вайншток Вл., Якобзон Дм. Кино и молодежь. М., 1926. С. 19.

54 Степанов 3. В. Культурная жизнь Ленинграда 20-х — начала
30-х гг. Л., 1976. С. 154.

55 КПСС о культуре, просвещении и науке. М., 1963. С. 169.

и Там же. С. 160—162.

57 ЦГА ИПД. Ф. К-598. Оп. 2. Д. 118. Л. 58.

м Каган А. Г. Молодежь после гудка... С. 34.

59 Там же. С. 35.

60 Степанов 3. В. Культурная жизнь Ленинграда... С. 155.

*’ Молодежь СССР... С. 274.

•’ Степанов 3. В. Культурная жизнь Ленинграда... С. 108, 111.

« ЦГА ИПД. Ф. К-601. Оп. 1. Д. 232. Л. 25.

64 Цит по изд.: Миронова В. В. ТРАМ: Агитационный молодежный
театр 1920—30-х гг. Л., 1977. С. 75.

« ЦГА ИПД. Ф. К-598. Оп. 2. Д. 107. Л. 10,15.

64 ЦГА ИПД. Ф. К-691. Оп. 1. Д. 47. Л. 1.

» ЦГА ИПД. Ф. К-157. Оп. 1. Д. 4. Л. 5.

68 Степанов 3. В. Культурная жизнь Ленинграда... С. 119.

69 Там же. С. 128.

10 Молодежь в СССР— С. 271.

” Стаханов А. Рассказ о моей жизни. М., 1937. С. 26.

п Селин Л.-Ф. Безделицы для погрома // Невский архив: Исто-
рико-краеведческий сборник. Вып. II. М.—СПб., 1995. С. 108.

” Марков Вл. Ет едо го АгсаФо // Звезда. 1995. № 2. С. 138.

74 Шефнер В. Бархатный путь // Звезда. 1995. № 4. С. 26.

75 Герман М. Ю. Сплошное прошедшее // Невский архив: Истори-
ко-ираеведческий сборник. Вып. III. СПб., 1997. С. 27.

78 ЦГА ИПД. Ф. К-601. Оп. 1. Д. 2269. Л. 3.

77 Маньков А. Г. Дневник маленького человека // Звезда. 1994.
№ 5. С. 149.

78 Чистиков А. Н. Тройка, семерка, туз // Родина. 1994. И?

10. С. 44.
и Там же. С. 46.

88 Подробнее об использовании средств, получаемых от игорного
бизнеса в 20-х гг. см.: Чистиков А. Н. Тройка, семерка, туз... С. 44—48.

•’ Русское прошлое. СПб., 1993. № 4. С. 307.

82 СЗ СССР. 1928. № 27. Ст. 249.

83 Кудров В. И. Памятные дни и годы. СПб., 1994. С. 83.

84 Шефнер В. Бархатный путь... С. 57.

85 Цендровская С. Н. Крестовский остров от нэпа до снятия бло-
кад // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. Вып. II. М.—
СПб., 1995. С. 85.

* ЦХДМО. Ф. 1. Оп. 3. Д. 124. Л. 80.

а Жаров А. Собр. соч. Т. 1. М., 1980. С. 64.

86 См.: Миронец Н. И. Песня в комсомольском строю. М., 1985.
С. 68.

85 Песенник революционных, комсомольских, антирелигиозных и
волжско-бурлацких песен. М., 1925. С. 3.

90 Новые зрители. 1929. № 40. С. 10.

91 Пролетарский музыкант. 1929. К» 3. С. 5.

92 Комсомольская правда. 1926. 14 ноября.

93 Миронец Н. И. Песня в комсомольском строю. М., 1985. С. 72.

94 Цит. по: Трущенко Н. Косарев. М., 1988. С. 171.

95 См.: Иванов В. А. Миссия ордена.: Механизм массовых репрес-
сий в Советской России в конце 20—40-х гг. (на материалах Северо-
Запада РСФСР). СПб., 1977. С. 113, 367.

96 Товарищ комсомол. Т. 1. М., 1969. С. 77.

” Смена. 1924. 15 января.

98 О комсомоле и молодежи. М., 1970. С. 182.

99 ЦГА ИПД. Ф. 881. Оп. 10. Д. 16. Л. 91.

100 Смена. 1937. № 8. С. 25.

,0’ Комсомольская правда. 1938. 30 июля.

§2. Частная жизнь

На вопрос — что такое частная жизнь? — с легкостью отве-
тит любой человек, кроме, пожалуй, историка, пытающегося найти
грань приватного и публичного в историческом процессе. Анализ
богатого фактического материала и западноевропейского, и рус-
ского происхождения, касающегося эпохи Нового времени, сегод-
ня не позволяет безоговорочно соглашаться с бытующим в запад-
ной историографии мнением о том, что антиподами обществен-
ной жизни являются интимность и сексуальность, семья и семей-
ные отношения, рождение детей и их воспитание'. Еще большие
основания сомневаться в истинном существовании сфер челове-
ческого бытия, полностью независимых от общества, имеют ис-
следователи социальной истории России XX века.
Нормы частной жизни, на первый взгляд функционирующие в
сугубо индивидуальном пространстве, имеют не только ментальное
происхождение. В большинстве случаев они восходят к норматив-
ным суждениям власти — разного рода законодательным актам,
а также к религиозным и идеологическим воззрениям, господству-
ющим в данном обществе. Общепринятыми, а значит, нормальными
считаются явления, не противоречащие этим установкам. В предре-
волюционной России личная жизнь складывалась под влиянием
христианско-патриархальной традиции. Официальной нормой счи-
тались гетерогенная семья и моногамный брак, осуждение адюль-
тера и усложненная процедура развода, высокая рождаемость и
запреты абортов, бесправность женщин и подчинение детей роди-
телям. Эти положения казались незыблемыми, на них опиралась
патриархальная крестьянская семья, на которой, в свою очередь,
был построен не только сельский мир, но все русское общество
даже на рубеже XIX—XX вв. Правда, в это время, как отмечает
А. Вишневский — автор фундаментального труда об особенностях
модернизации России, конфликт между преобразующимися граж-
данскими институтами и декларируемыми нормами частной жизни
уже был достаточно ощутим2. В начале XX в. в России наметились
тенденции снижения рождаемости, ослабления экономических свя-
зей между супругами, усиления самостоятельности женщин. В круп-
ных городах, и прежде всего в Петербурге, зарождалась новая
«буржуазная городская семья», хотя процесс этот развивался мед-
ленно и носил характер некой социальной патологии.

Дихотомия «норма—аномалия» в начале XX в. стала доволь-
но отчетливой и в такой сфере частной жизни, как сексуальное
поведение. Вообще до недавнего времени вопрос телесности «рус-
ского патриархального», а тем более советского человека, нали-
чие или отсутствие норм, ее регулирующих, со всеобщего мол-
чаливого согласия не затрагивался российскими историками.
И это настораживало. Ведь, как отмечал крупнейший исследова-
тель истории сексуальности французский историк М. Фуко, «при-
каз молчания, утверждение не существования — лучшее призна-
ние того что было, то о чем не следует говорить, что не следу-
ет видеть и о чем не следует знать»3. И если согласиться с по-
добным утверждением, то телесные практики населения могут
рассказать о нормах и аномалиях, распространенных в данном
обществе, значительно больше, чем даже секретные сводки ор-
ганов государственной безопасности.
В западных теориях развития тела наибольшее внимание уде-
ляется изучению противоречий между потребностью удовлетворять
человеческие инстинкты и системой социальных ограничений.
М. Фуко вообще поставил вопрос о механизме взаимодействия
микрополитрмеских регуляций тела и макрополитического надзора
за населением вообще. Хорошо отлаженный, этот механизм пу-
тем дисциплинарного воздействия формировал податливые тела,
энергию которых легко было направить в необходимое государ-
ству русло. Сам М. Фуко не занимался проблемой «Власть и тело
в XX веке» и практически оставлял без внимания российскую ис-
торию и, в частности, эпоху 20—30-х гг. А именно она дает бо-
гатый материал для размышлений. Западные историки традици-
онно проявляли значительный интерес к одной из форм телесных
практик советского времени — к проблемам семьи, брака, сексу-
альности*. Российская же историческая мысль делает пока в этой
области первые попытки, тем не менее, заслуживающие несомнен-
ного внимания и поддержки. В этом контексте следует отметить
статью А. Р. Маркова5. Данная публикация является адаптирован-
ным вариантом доклада молодого исследователя на конференции
«Российская повседневность. 1921—1941 гг. Новые подхо-
ды» (1994). К сожалению, доклад А. Маркова «Сексуальность и
власть: Сексуальные дискурсы 1920-х начала 1930-х гг. От кон-
куренции к иерархии» не опубликован. А. М. Марков не только
проявляет значительную осведомленность в современных запад-
ных направлениях развития социально-антропологической исто-
рии, но и в определенной мере реанимирует традиции исследо-
вания, свойственные эпохе 20-х гг. В тот период изучение соци-
ально-политических реалий было неотделимо от освещения теле-
сно-бытовых практик6. И, конечно, ментальные нормы, регулиру-
ющие повседневное поведение, связаны с сексуальными ориен-
тирами населения.

На рубеже XIX—XX вв. в Россию, по выражению Саши Чер-
ного, «пришла проблема пола». Эта была уже не «сексуальная
мини-революция» эпохи «великих реформ», а массовый процесс
отрицания и осуждения прежних христианских норм половых от-
ношений- Правда, российские сексуальные практики и ценности,
по мнению И. С. Кона, отставали в своей эволюции от Запада,
уже прошедшего стадию модернизации, примерно на четверть
века'. Но рост сексуальной свободы был зафиксирован и на рус-
ской почве8. Более того, нормативные суждения власти входили
в противоречие с бытовыми практиками. В городском менталитете
постепенно возникали новые нормы, оправдывающие вне- и доб-
рачные половые связи. Таким образом, можно констатировать
конфликт официальных и неофициальных норм, регулирующих
сексуальную жизнь городского населения накануне событий
1917 г.

Большевики, пришедшие к власти, вопреки ожиданиям, не
уничтожили институт семьи. Напротив, первые декреты советской
власти формально разрешали многие проблемы и внешне могли
способствовать временной ликвидации противостояния формаль-
ных и неформальных норм частной жизни. 16 декабря 1917 г.
был принят декрет «О расторжении брака», 18 декабря — дек-
рет о гражданском браке, о детях и о введении книг актов граж-
данского состояния. Но полностью кредо советской политики в
области брачно-семейных отношений было закреплено в Кодек-
се 1918 г. об актах гражданского состояния, брачном, семейном
и опекунском праве. Кодекс зафиксировал следующие важные
принципы построения семьи в новом обществе:

1. добровольность брака,

2. свобода брака и развода, который проводился через суд по
объявлению одного супруга и через специально созданные органы
записи актов гражданского состояния (ЗАГСы) — по обоюдной
просьбе;

3. гражданский характер брака и развода. Только брак, зареги-
стрированный в ЗАГСе, порождал права и обязанности супругов.

Эти весьма прогрессивные положения, носившие, по сути дела,
буржуазно-демократический характер, уничтожили остатки фео-
дальных черт российской семьи и могли обеспечить определен-
ную степень свободы частной жизни. Нормой становились граж-
данский брак, развод, возможность создания семьи без разреше-
ния родителей и опекунов. Однако уже в Кодексе 1918 г. был
ощутим идеологический подтекст нормативных актов новой вла-
сти. Ведь большевики, по словам Ленина, стремились противопо-
ставить «мещански-интеллигентски-крестьянский пошлый грязный
брак без любви — пролетарскому гражданскому браку с любо-
вью»9. Формально эту задачу можно было решить путем секуля-
ризации семьи и «большевизации» тех сторон жизни, которые
входили в так называемое «обычное право» церкви. Отделив цер-
ковь от государства, советские властные структуры тем самым
установили контроль над брачно-семейными отношениями, во-
просами рождения и смерти, и в конечном итоге стали диктовать
свои нормы регулирования частной жизни. Все это не соответство-
вало провозглашенной свободе вероисповедания и политизировало
семейную сферу. Запрещалось многобрачие даже для лиц, испо-
ведующих ислам. Церковный брак не только не составлял альтер-
нативу гражданскому, но и, по сути дела, маркировался как де-
виация. Официально венчание запрещено не было. Тем не менее,
в реальности наблюдалась явная инверсия нормы и патологии,
спровоцированная властными решениями.

Свадьба по религиозному обряду превращалась в аномалию и
на уровне нормализующих суждений. Борьбу с церковными бра-
ками в начале 20-х гг. объявил комсомол. Активизация этой формы
деятельности коммунистической молодежной общественной орга-
низации совпала с укреплением бытовых практик НЭПа Кампанию
по осуждению церковных браков развернула питерская комсомоль-
ская печать. В 1922 г. газета «Смена» организовала специальную
рубрику «За жабры». Здесь печатались сатирические заметки, би-
чующие прежде всего «пережитки прошлого». К их числу был от-
несен брак, освященный церковью. Характерным примером лексики
таких заметок является письмо рабкора завода «Полиграф», напе-
чатанное «Сменой» в сентябре 1923 г: «В коллективе завода ком-
сомолец Степан Григорьев отличился. Зная, что комсомол ведет
борьбу с религиозным дурманом, женился церковным браком. За
такую любовь, возьми, „Смена”, этих набожных комсомольцев за
жабры»10. В ячейках РКСМ бурно обсуждались и резко осуждались
случаи церковных браков, проводились публичные общественные
суды над венчавшимися. Главный вопрос, который стремились
выявить в ходе импровизированного судебного разбирательства,
сводился к следующему: «Что дороже: жена или коммунистичес-
кая партия?» В нормализующих суждениях во второй половине
20-х гг. четко формулировалась аномальная природа церковного
брака. На ментальном же уровне инверсия нормы и патологии про-
исходила не таким однозначным образом.

Человеку, пожелавшему вступить в брак, предстоял выбор не
только своего будущего супруга, но и формы заключения брач-
ного союза. В начале 20-х гг. в моду стали входить «красные
свадьбы». Уже весной 1924 г. ЦК ВЛКСМ отмечал огромные, а
главное, как тогда казалось, устойчивые сдвиги в быту: «Октяб-
рины вместо крестин, гражданские похороны и свадьбы, введе-
ние новой обрядовости вместо религиозной стали в рабочей сре-
де массовым явлением»". В Петрограде в 1923—1924 гг. «крас-
ные свадьбы» довольно часто проводились в фабрично-заводс-
ких клубах. Роль «попов» на них исполняли секретари комсомоль-
ских и партийных организаций. Они напутствовали молодых. По-
дарки носили сугубо «революционный» характер — брошюра
Ленина «Речь на III съезде комсомола», «Азбука коммунизма»
И. Бухарина и Евг. Преображенского, книга Л. Троцкого «Вопро-
сы быта». Однако в сознании большой части городского населе-
ния брак, заключенный таким странным путем, не вызывал дове-
рия. Часть питерцев по-прежнему обращалась к служителям рели-
гиозных культов с просьбой освятить семейный союз. В. Пирож-
кова вспоминала, что ее старшая сестра, вышедшая замуж в
1919 г„ так настаивала на венчании в церкви, что ее будущий
супруг, солидный сорокалетний еврей, вынужден был спешно
принять крещение. Брак, впрочем, оказался непрочным. Оставив
мужу двухлетнего сына, молодая женщина сбежала с «красавцем-
мужчиной». Тот был женат и не собирался оставлять семью. Раз-
мышляя о перипетиях семейной жизни сестры, В. Пирожкова пи-
шет: «...Отчего Таня хотела венчаться с Борисом Яковлевичем
(первым мужем. — Н. Л) в церкви? От того, что это красиво, что
это была еще не совсем изжитая традиция? В таинство брака она,
очевидно, не верила, так как легкомысленно разрушила свою
семью и хотела разрушить еще чужую. А ведь она училась в
Николаевском институте, где, конечно, все воспитание было ре-
лигиозным. Однако глубокой веры оно не дало, традиционная же
религиозность быстро испарилась при новых условиях жизни»'2.
Такое отношение к религиозному браку лишний раз подчеркивает,
что городское население к моменту революции 1917 г. вполне
было готово к восприятию новых форм семейной жизни, более
соответствовавших общим модернизационным процессам.

В изменившейся социокультурной обстановке появились и
новые стратегии выживания, к числу которых можно отнести
факты одновременных регистрации и венчания. Так, по воспоми-
наниям старой петербурженки Л., поступила ее тетка в 1924 г.
Подобная же ситуация зафиксирована в автобиографических за-
писках Е. Скрябиной. Они с мужем сначала зарегистрировали свой
брак в ЗАГСе, а затем, двумя неделями позже, обвенчались в цер-
кви13. Полное отрицание процедуры религиозного освящения про-
цесса создания семьи в 20-е гг. можно, скорее всего, зафикси-
ровать отнюдь не в рабочей среде, где были довольно устойчи-
вые многопоколенные семьи, а в студенческой. Юноши и девушки,
приезжавшие в Петроград учиться, создавая семью, никогда не
обращались в церковь. Бывшая рабфаковка Санкт-Петербургского
университета А. И. Ростикова вспоминала, что ее подруги и сосед-
ки по Мытнинскому общежитию официально регистрировали бра-
ки в ЗАГСе Василеостровского района”.

К концу 20-х гг. количество церковных браков заметно сокра-
тилось во всех социальных слоях населения Ленинграда. Накану-
не революции обряд венчания сопровождал 90% всех свадеб, а
к концу 20-х гг. — лишь 50%. Это означало, что религиозные
церемонии, сопровождающие создание семьи, начинают маркиро-
ваться как некая аномалия уже и на ментальном уровне. И способ-
ствовали этому прежде всего нормативные сведения власти — от-
сутствие признания по советскому законодательству супружеских
прав у людей, сочетавшихся церковным браком. Другие же новые
нормы семейной жизни, носившие не столько директивный, сколь-
ко дискурсивный характер, усваивались медленнее.

В первой половине 20-х гг. в стране развернулись бурные дис-
куссии, в ходе которых высказывались не только разнообразные,
но и подчас взаимоисключающие идеи, касающиеся как устрой-
ства семьи, так и половых отношений в целом. Один из извест-
ных деятелей большевистской партии, кстати, соавтор Бухарина
по книге «Азбука коммунизма», Преображенский писал о «разно-
голосице» даже в партийных верхах, когда речь заходила о судь-
бах брачных союзов и любви в новом обществе. Наибольшей
скандальной известностью пользовалась точка зрения А. М. Кол-
лонтай. Ее статьи публиковались в молодежной печати. Кроме
того, популярными были и литературно-публицистические книги
Коллонтай, и прежде всего «Любовь пчел трудовых». Высказы-
ваемые там идеи восходили к взглядам русских нигилистов и
Н. Г. Чернышевского, рассматривавших проблему любви как не-
что самоценное. Коллонтай настойчиво пропагандировала идею
«Эроса крылатого» и заявляла, что «для классовых задач проле-
тариата совершенно безразлично, принимает ли любовь формы
длительного оформленного союза или выражается в виде прехо-
дящей связи. Идеология рабочего класса не ставит никаких фор-
мальных границ любви»15. Одновременно она призывала трудо-
вые коллективы строго и беспощадно «преследовать „бескрылый
Эрос” (похоть, одностороннее удовлетворение плоти при помощи
проституции, превращение „полового акта" в самодовлеющую цель
из разряда „легких удовольствий"), чем его делала буржуазная
мораль»16. Тем самым уже провозглашалось право вмешательства
в частную жизнь граждан, хотя Коллонтай подразумевала, что
функции контроля будут осуществлять товарищи по трудовому
коллективу, а не государственные органы. Весьма скептически
Коллонтай была настроена и по отношению к традиционной се-
мье. Еще в 1919 г. она писала: «Семья отмирает, она не нужна
ни государству, ни людям... на месте эгоистической замкнутой
семейной ячейки вырастает большая всемирная, трудовая се-
мья...»'7. Правда, в широкое и быстрое распространение этих
идей самой активистке женского движения верилось с трудом. Она
приписывала такие взгляды «тонкому слою пролетарского аван-
гарда, тесно связанному с пролетарским мировоззрением»18. И все
же шумный роман с П. И. Дыбенко, человеком, который был
моложе Коллонтай на 17 лет, обрел широкую известность, а об-
раз этой деятельницы партии большевиков — прочный «эроти-
ческий аспект». Кроме того, в 1922—1923 гг. такие же идеи про-
пагандировали и не снискавшие в дальнейшем известности пуб-
лицисты, печатавшиеся в журнале «Молодая гвардия». В одном
из номеров за 1923 г. можно прочесть: «Социальное положение
рабочего парня и девушки, целый ряд объективных условий, жи-
лищных и т. д. не позволяет им жить вместе или, как говорят,
пожениться. Да, эта женитьба — это обрастание целым рядом
мещанских наслоений, кухней, тестем, тещей, родственника-
ми, — все это связано с отрывом, мы бы сказали, от воли,
свободы и очень часто от любимой работы, от союза (комсо-
мола. — Н. Л)»'9. Заметно снизилось и стремление молоде-
жи обзаводиться семьей. В 1917 г. из числа женщин, вступав-
ших в брак, лица моложе 24 лет составляли 62%, в 1922 г
чуть более 50%, а в 1926 г. всего 46% 20.

Право личности на свободное формирование брачной пары,
явное презрение к семейным отношениям, лишенным любви и тем
самым превратившимся в нравственные вериги, в повседневной
жизни демонстрировали многие большевистские лидеры. Троцкий
критиковал требование признать правомочными лишь зарегистри-
рованные браки. Он прямо называл подобные взгляды «дрему-
чими». И вообще в высших партийных кругах в начале 20-х гг.
допускалась даже возможность полигамии. Заведующая Женот-
делом ЦК партии П. Виноградская называла обывательской уста-
новку члена ЦКК ВКП(б) В. Сорина, сконцентрированную в запо-
веди: «не живи с тремя женами». «Многомужество» и «многожен-
ство», по мнению П. Виноградской, имело право на существова-
ние, если подобная организация семьи коммуниста не противоре-
чила интересам советского государства2'.

Для части населения, и прежде всего молодых людей, публич-
ные выступления партийных лидеров во многом явились оправда-
нием довольно свободных половых отношений. Английский писа-
тель-фантаст, посетивший Петроград осенью 1920 г., констатиро-
вал в своей книге «Россия во мгле»: «В городах, наряду с подъе-
мом народного просвещения и интеллектуальным развитием моло-
дежи, возросла и ее распущенность в вопросах пола»22. В Петрог-
раде в 1923 г. добрачные половые связи среди рабочих, не дос-
тигших 18 лет, имели 47% юношей и 63% девушек. Однако не
следует считать, что новые нормы половой морали явились порож-
дением революции. Сексуальное поведение во многом менялось под
воздействием модернизационных и урбанистических процессов. Но
под влиянием шумных партийно-комсомольских дискуссий «свобо-
да» нравов прогрессировала Внебрачные половые отношения стали
нормой в среде нового студенчества, чему немало способствовало
появление среди учащихся высших учебных заведений девушек.
Питерская рабфаковка А. И. Ростикова вспоминала, что в начале
20-х гг. в общежитии университета на Мытне часто шли бурные
споры о любви и браке в новом обществе, и «самым ярым ниги-
листом» в вопросах пола оказалась ее сокурсница, приехавшая из
Ярославской губернии. Бывшая крестьянка утверждала, что «лю-
бовь — кремень для зажигалок, а дружбы между мужчиной и
женщиной быть не может, это только одна видимость; в основе
лежит взаимное влечение и только»23. В 1922 г. социологический
опрос студенчества показал, что 80,8% мужчин и более 50% жен-
щин имели кратковременные половые связи; при этом лишь 4%
молодых людей объясняли свое сближение с женщиной любовью
к ней24. Чуть позднее, в 1925 г. ленинградские медики отмечали,
что молодые рабочие «являются горожанами не только по проис-
хождению, но и живут в городе с детства, в половую жизнь всту-
пают рано...»25. По данным 1929 г., в Ленинграде до совершен-
нолетия половые отношения начинали 77,5% юношей и 68% де-
вушек. Многие молодые люди имели одновременно по 2—3 ин-
тимных партнера, причем это становилось почти нормой в среде
комсомольских активистов25.

Любопытно, что оправданием свободных, ни к чему не обязы-
вающих связей для части молодых людей явилось нормативное
властное суждение — советское брачносемейное законодатель-
ство, облегчившее и демократизировавшее процедуру развода. Од-
новременно сами факты расторжения брака все же не превратились
в норму повседневной жизни, если судить по количеству разведен-
ных в составе городского населения. По данным переписи 1920 г.,
лица, официально разведенные, составляли всего лишь 0,5% от
всех питерцев; а в 1923 г. — 0,9%эт. К середине 20-х гг. абсолют-
ная численность официальных разводов увеличилась. В 1927 г. в
Ленинграде было зарегистрировано 16 тыс. случаев расторжения
браков. Но относительная величина прослойки «разведенных» в
среде ленинградцев почти не изменилась. В первую очередь пра-
вом свободного расторжения брака пользовались молодые люди.
Они, по данным 1929 г., составляли 17% от всех разведенных ле-
нинградцев и всего лишь 10% от состоящих в браке28. Более трети
молодоженов не проживали вместе и трех месяцев25. Упрощенная
процедура разводов болезненно отразилась прежде всего на судь-
бах женщин. В 1928 г. Ленинградский институт охраны детства и
материнства обработал 500 анкет лиц, подавших документы в ЗАГС
для расторжения брака. Более 70 % разводов совершалось по ини-
циативе мужчин, немногим более 20% — по требованию родите-
лей, 7,5 % — по обоюдному желанию супругов и лишь около
2% по настоянию женщины30.

Однако не следует считать, что полная свобода сексуальных
связей и стремление к расторжению брачных союзов стали нор-
мами для всей массы населения Ленинграда. Вообще повседнев-
ная жизнь довольно инертна, а интимные отношения и семейная
жизнь менялись не так стремительно, как хотелось большевист-
ским реформаторам. Кроме того, теории Коллонтай странным
образом соседствовали с революционно аскетическим подходом
к вопросам половой морали. В наиболее яркой форме эта точка
зрения была выражена в трудах психоаналитика А. Б. Залкинда,
прозванного «врачом партии». Он лечил многих деятелей ВКП(б)
от нервных расстройств. Залкинд стремился кардинальным обра-
зом реорганизовать половую жизнь личности, подчинив ее стро-
гому классовому контролю, и уповал на социалистическую обще-
ственность как на важнейшее средство сублимации. Для этого
были разработаны скандально известные двенадцать заповедей
полового поведения пролетариата, которые преследовали цель
ограничить все личное, и прежде всего сексуальное, как мешающее
коллективистскому и революционному. Одна из заповедей гласи-
ла: «Половой подбор должен строиться по линии классовой, ре-
волюционно-пролетарской целесообразности», а другая утверж-
дала: «Класс в интересах революционной целесообразности имеет
право вмешиваться в половую жизнь своих членов. Половое дол-
жно подчиняться классовому, ничем последнему не мешая, во
всем его обслуживая»".

У «врача партии» нашлось немало сторонников. Известный
большевистский лидер, создатель общества воинствующих без-
божников Ем. Ярославский, выступая на XXII Ленинградской кон-
ференции ВКП(б) в декабре 1925 г., активно проповедовал по-
ловое воздержание, которое сводится к «социальной сдержке»32.
Любопытной с этой точки зрения является ситуация, возникшая на
комсомольском собрании завода «Красный путиловец» в 1926 г. На
вопрос, как молодому человеку удовлетворять свои естественные
физиологические потребности в новом обществе, представитель
одного из ленинградских райкомов ВЛКСМ дал безапелляцион-
ный и твердый ответ: «Нельзя себе позволять такие мысли. Эти
чувства и времена, бывшие до Октябрьской революции, давно
отошли»33. Разноголосица в нормализующих суждениях власти
по вопросам семейной жизни и взаимоотношений полов не могла
не породить определенной сумятицы в поведении обывателей, во
всяком случае молодых людей. Ш. Фитцпартик справедливо под-
метила сумбур и смущение, царившие в студенческой среде в
связи с опасностью быть осужденным за пристрастие как к бур-
жуазному браку, так и к богемно-буржуазной несдержанности34.

Во второй половине 20-х гг. партийные публицисты стали ак-
тивнее призывать к контролю над частой жизнью. Превалирующей
в социальной политике большевиков к концу 20-х гг. становилась
мысль о том, что новый человек — это прежде всего передовой
общественник, для которого интересы коллектива всегда должны
быть выше личных, а семья, уже если она появилась, должны быть
политической ячейкой общества. На бытовой конференции в Ле-
нинграде в 1929 г. в качестве образца усиленно пропагандировался
такой семейный уклад «В свободное время мы помогаем друг другу
разбираться в политических событиях. Она читает собрание сочи-
нений В. И. Ленина, а я хожу в политшколу»35.

Однако подобные варианты жизни в браке устаивали далеко
не всех. В молодых семьях начинались конфликты. В 1934 г. на
страницах «Комсомольской правды» развернулась дискуссия по
проблемам советской семьи. Молодые люди, чаще всего комсо-
мольцы, до предела загруженные общественной работой, жало-
вались на конфликты с женами. «Вот мы поженились, — писал
секретарь комсомольской организации одного из ленинградских
заводов, — и вижу: из-за Нюры работа страдает. Решил взять-
ся за работу, дома скандалы. Поругаешься и уйдешь в ячейку, а
оттуда возвращаешься в час ночи»36. Многие юноши и девушки
не могли жениться из-за производственных и общественных пе-
регрузок, а также из-за материальных трудностей, в частности, из-
за отсутствия жилья. Явное нежелание заводить семью засвиде-
тельствовал опрос, проведенный в Ленинграде в 1934 г. «Одно-
му легче. С компанией (с женой и детьми — Н. Л.) тяжело», —
таков был типичный ответ юношей на вопрос о матримониальных
планах37. Действительно, в 1934 г. в Ленинграде мужчины до
24 лет составляли всего 24% женатых, а женщины того же воз-
раста всего 38% замужних38. Заметно повысился и брачный воз-
раст. В первую очередь это касалось женщин, трудившихся в про-
мышленности. В 1928 г. они насчитывали 37% всех ленинград-
ских рабочих, в 1934 — 45,7%, а в 1937 г. — 49,8%. Тяжелые
условия труда на производстве не способствовали налаживанию
семейной жизни. Наиболее сознательные комсомолки с сомнени-
ем и тоской писали в «Комсомольскую правду»: «Может быть, она
(семья. — Н. Л) является лишним грузом, тянущим комсомоль-
цев назад или в сторону от их прямых целей и задач»39.

Однако молодые люди явно не учитывали изменения приори-
тетов в советской демографической политике. Перелом 1929 г. не
случайно был назван «великим». В стране стало меняться все, и
в том числе взгляды на проблему взаимоотношений полов. На
рубеже 20—30-х гг. сформировались официальные нормы сек-
суальной и семейной жизни в советском обществе. Они сводились
к следующему: советский человек должен ориентироваться на
моногамный брак, женская сексуальность могла быть реализована
только посредством деторождения, добрачная половая жизнь счи-
талась аморальной, отклоняющиеся формы полового поведения
резко осуждались. Нормой существования, кроме того, становил-
ся социалистический аскетизм традиционалистского характера,
признававший личную интимную жизнь лишь в конституирован-
ных, подконтрольных государству формах. Контрреволюционность
и сексуальная распущенность во властных нормализующих суж-
дениях 30-х гг. оказывались тесно связанными. «Быт неотделим
от политики. Моральная чистота комсомольца — надежная гаран-
тия от политического разложения», — гласили призывы, публи-
ковавшиеся в «Комсомольской правде» к празднованию Между-
народного юношеского дня в 1937 г. А комсомольцы ленинград-
ской фабрики «Красное знамя» в это же время совершенно се-
рьезно заявляли: «Враги народа немало поработали над тем, что-
бы привить молодежи буржуазные взгляды на вопросы любви и
брака и тем самым разложить молодежь политически»40. Добрач-
ная половая жизнь стала считаться аномалией. В данном случае
сталинская официальная моралистическая риторика совпадала с
традиционной патриархальной. Показательным в этом контексте
является эпизод из воспоминаний Пирожковой. Мемуаристка опи-
сывает диспут о коммунистической морали, проходивший в Ленин-
градском университете в 1939 г. Ее возмутило выступление одного
из студентов о том, что он влюблен во всех хорошеньких деву-
шек сразу и не собирается отказываться от удовольствий в лич-
ной жизни. Цинизм выступающего был неприятен всей аудитории,
и этим воспользовался комсорг курса. Он осудил «любителя сры-
вать цветы удовольствия», чем завоевал симпатии даже весьма
антисоветски настроенной Пирожковой. Правда, дискурсивная
норма в данном случае не совпадала с практической. Сам комсорг
покинул забеременевшую от него студентку, и, опасаясь, обще-
ственного порицания, спешно уехал из Ленинграда41- Возврат к
патриархальным нормам половой морали в новых социальных
условиях явился почвой для развития двоемыслия и двойных по-
веденческих стандартов.

Ушли в прошлое и бурные дискуссии 20-х гг. о разнообраз-
ных формах брачно-семейных союзов. Советский человек должен
ориентироваться на моногамный брак. В качестве идеала семей-
ной жизни выступал сам «отец всех народов» — И. В. Сталин. Он
представлял некий образ окруженного детьми почтенного вдовца,
пекущегося не только о благе государства, но и о прочности соб-
ственной семьи. На иной лад настроились и советские теорети-
ки брачно-семейных отношений. Если в конце 20-х гг. академик
С. Я. Вольфсон писал, что «социализм несет с собою отмирание
семьи», то в 1937 г. он же объявлял моногамную семью базовой
ячейкой нового общества, которая будет существовать и при ком-
мунизме42. Этому должна была способствовать политизация отно-
шений детей и родителей.

События 1917 г. обострили имеющийся в любом обществе
конфликт поколений. Большинство жителей Петербурга, чья
юность совпала с первым десятилетием советской власти, в резуль-
тате затянувшейся войны были лишены нормальных полноценных
семей. По данным 1923 г., 20% юношей и девушек не имели
одного из родителей. Подобная ситуация сама по себе не способ-
ствовала воспитанию устойчивых представлений о семье. Однако
и детям, и родителям предстояло пережить мучительную ломку
традиционных отношений. Патриархальные связи поколений были
в определенном смысле подорваны первыми нормативными акта-
ми советской власти, разрешившими вступление в брак без согла-
сия родителей. Кроме этого, старшее и младшее поколения в се-
мьях оказывались попросту разлученными из-за произошедших со-
циальных перемен в России в 1917 г. Примером глубочайшей се-
мейной драмы могут служить письма Е. А. Свиньиной. Пожилая
женщина осталась одна в Петрограде, так как ее дочь, находив-
шаяся с 1915 г. на Кавказе, в 1920 г. уехала в Париж. Несмотря
на все попытки, объединиться семье Свиньиных не удалось43.

В 20-е гг. в нормализующих суждениях властных и идеологи-
ческих структур индивидуальный семейный быт противопоставлял-
ся общественному, и молодежи навязывалась мысль о никчемно-
сти прочных связей внутри семьи. С классово-марксистских пози-
ций критике подвергалась христианская заповедь «Чти отца сво-
его». Уже известный Залкинд утверждал: «Пролетариат рекомен-
дует почитать лишь того отца, который стоит на классово-проле-
тарской точке зрения... коллективизированного, классово-созна-
тельного и революционно-смелого отца. Других же отцов надо
перевоспитывать, а если они не перевоспитываются, дети этически
вправе покинуть таких отцов, так как интересы революционного
класса выше благ отца»44. В первую очередь это касалось отцов
из числа так называемых «бывших». К их числу после ликвида-
ции сословного деления российского общества стали принадле-
жать выходцы из дворянской среды. Первые декреты советской
власти породили категории бывших помещиков, бывших заводчи-
ков и фабрикантов, бывших домовладельцев. Их дети ощутили на
себе уже в 1918 г. систему классового распределения. В 1921 г.
дети «бывших» почувствовали введение принципа классового при-
ема в высшие учебные заведения, а с лета 1922 г. — системы
«классового подхода» к оплате за квартиры. Классовыми призна-
ками руководствовались и биржи труда, предоставлявшие рабо-
ту в годы НЭПа. Нарком юстиции первого большевистского пра-
вительства левый эсер И. 3. Штейнберг писал: «Только потому, что
ты бывший буржуй, ты лишаешься обыкновенных, обычных че-
ловеческих прав, тебя обходят хлебной карточкой, тебе, как не-
гру в Америке, не дают доступ в общественное место, твоих де-
тей, семью выселяют в нездоровый угол города. Кто-то из тво-
его класса или политической партии шел против революционной
власти и этого довольно, чтобы тебя, лично невиновного, превра-
тить в заложника»*5. Трудности, которые выпали на долю детей
«бывших» в условиях советской власти, в определенной степени
осложняли традиционный конфликт поколений.

Размежевание семей в 20-е гг. происходило и на почве борьбы
с религией. Это провоцировали и нормализующие суждения вла-
сти. Во вводной статье к сборнику по атеистической работе, на-
пример, подчеркивалось, что антирелигиозные молодежные кам-
пании — вовсе не праздник, а «битва за освобождение созна-
ния рабочего класса от религиозного дурмана, протест красной
молодежи, уже освободившейся от суеверий, против своих отцов,
еще костенеющих в парах религиозного дурмана»*6.

Конфликты порождал отказ венчаться в церкви и совершать об-
ряд крещения младенцев, а иногда и просто посещать храмы в дни
традиционно отмечаемых Пасхи и Рождества. Споры между ро-
дителями и детьми возникали и из-за икон — традиционной де-
тали жилого интерьера не только в селе, но и в городе. Неред-
ко в антирелигиозном порыве юноши и девушки попросту без
согласия старших сжигали изображения святых угодников. Под-
стрекателями в этой ситуации выступали комсомольские и партий-
ные активисты. На областной комсомольской конференции в
1929 г. Киров призвал молодежь как можно скорее распрощать-
ся с иконами в домах. «Могут сказать: неловко обижать родите-
лей, — заявлял секретарь обкома ВКП(б), — все это чепуха»47.
И все же в первое десятилетие существования советской власти
конфликт отцов и детей в большинстве ленинградских семей еще
не достиг критической точки. Более того, в ноябре 1926 г. ВЦИК
поставил вопрос о возможности восстановления в избирательных
правах граждан, ранее принадлежащих к эксплуататорским клас-
сам, в том случае, если они в течение нескольких последних лет
занимались общественно-полезным, производительным трудом и
проявляли лояльность в отношении к советской власти**. Дети
многих «бывших», превратившиеся теперь в рядовых совслужащих,
заметно воспряли духом.
Однако «великий перелом» резко изменил положение. Соци-
альное гроисхождение становилось серьезной причиной для при-
писывания человеку статуса общественного изгоя. В 1928—
1929 гг. была проведена чистка госаппарата и учреждений куль-
туры от лиц непролетарского происхождения. Потеря места рабо-
ты в условиях возвращения карточной системы распределения
неминуемо влекла за собой резкое ухудшение материального по-
ложения. В конце 1929 г. началась кампания по выселению лиц,
лишенных избирательного права по советским законам, не только
из собственных домов, но и из муниципальных квартир. В 1931 г.
прокатилась новая волна чисток, в результате которых многие
потеряли работу, так как имели родственников за границей. В
процессе паспортизации населения Ленинграда социальную непол-
ноценность и ненужность советскому обществу ощутили дети пре-
жних домовладельцев, заводчиков, банкиров, людей, когда-то
именовавшихся дворянами, офицерами, действительными и тай-
ными советниками. Многим из них отказывали в выдаче докумен-
тов, что влекло за собой высылку из города. Весной 1935 г. после
убийства Кирова носителями социальной опасности стали считать
не только самих представителей знати, офицерства, чиновничества
царской России, но и их детей и даже внуков, назвав их «кон-
трреволюционным резервом».

На почве явного несоответствия социального происхождения
родителей суровым требованиям политической конъюнктуры про-
исходил распад семей. Уже в 1933 г. в городе началась кампания
исключения из комсомола лиц «чуждого» происхождения. Всего
в 1933—1936 гг. в Ленинграде было исключено из комсомола
более 3 тьгс. чел. за связь с «чуждыми элементами», то есть с
родителями. Детям приходилось отказываться от родителей для
того, чтобы остаться в рядах комсомола. В середине 30-х гг. это
явление было уже зафискировано и в среде рабочей молодежи
Ленинграда. Ведь с началом форсированной индустриализации и
насильственной коллективизации в ряды промышленных рабочих
стали вливаться и раскулаченные, и служащие, и дети «бывших».

В периодической печати того времени нередко появлялись ста-
тьи о геройских поступках молодых людей, разоблачивших сво-
их родителей за «преступную деятельность против социализма»
и отказавшихся от них. Свой Павлик Морозов нашелся во второй
половине 30-х гт. и в Ленинграде. В редакционной статье «Сы-
новний долг», опубликованной в «Комсомольской правде» в сен-
тябре 1935 г., рассказывалось о комсомольце Н. Максимове, ра-
бочем ленинградского торгового порта, разоблачившем «шайку
рвачей», в которой состоял и его отец. «Николай Максимов, —
писала газета, — поступил вопреки не писанным законам старой
морали. Он разоблачил отца, вредившего новому обществу, ис-
полнив тем самым свой комсомольский долг. Ясно, что этим он
вооружил против себя людей, которым враждебна или непонят-
на еще новая коммунистическая мораль»49.

Боязнь лишиться комсомольского билета, что в конечном итоге
могло повлечь за собой увольнение с работы, отказ в приеме в
высшее учебное заведение и т. д., не только усугубляла традици-
онные противоречия между поколениями, но нередко порождала
чувство ненависти к родителям и собственной семье. Дважды Ге-
рой социалистического труда питерский рабочий В. С. Чичеров
вспоминал: «Было время, когда я ненавидел отца. Тот очень гром-
ко выражал свое отношение к власти, а это было в 1937 г. По
ночам его не раз арестовывали (?! — Н. Л.). Об этом знали все,
и я считался сыном врага народа. Отсюда и ненависть к родно-
му отцу»50.

Страх кары за происхождение и политические взгляды мате-
рей и отцов явно не способствовал укреплению внутрипоколен-
ных отношений в советской семье. Они были во многом полити-
зированы, а, следовательно, и подконтрольны властным и иде-
ологическим структурам. Конечно, подобные нормы внутрисемей-
ной жизни внедрялись в повседневную жизнь, а, следовательно,
и в структуру ментальности косвенным путем. Это и позволяет
многим и западным, и отечественным исследователям утверждать,
что частная жизнь в советском обществе не знала всепроникаю-
щего контроля властей. Опровергнуть полностью это суждение не-
возможно, — именно поэтому сюжет о сексуальном и матримо-
ниальном поведении горожан и помещен в главу, посвященную
косвенному нормированию повседневности. Но одновременно
нельзя согласиться с тем, что в приватной сфере действовали
лишь неофициальные нормы и что она была полностью незави-
сима от нормативных и нормализующих суждений властей.

Сложное переплетение норм и аномалий, трагические послед-
ствия директивного нормирования интимной жизни, особые стра-
тегии выживания можно выявить, исследуя социальную сторону
репродуктивного поведения ленинградцев в 20—30-х гг., и, в ча-
стности, проблему абортов. На первый взгляд кажется, что эта
проблема носит скорее медицинский характер. Однако не случай-
но М. Фуко называл медицину сестрой истории. По комплексу воп-
росов, связанных с политикой регулирования рождаемости, можно
изучать историю нравов, и прежде всего норм, действовавших в
данном обществе.

Материнство, а уже тем более методы контроля за деторожде-
нием, на бытовом уровне представляются типичной сферой част-
ной жизни человека. Однако это не совсем так. Уже в домосков-
ское время — в IX—XIV вв. — документы фиксировали явно от-
рицательное отношение государства к попыткам предотвратить рож-
дения не желаемого ребенка5’. В России XV—XVII вв. за процес-
сом регулирования размеров семьи, единственным средством ко-
торого был аборт, ревностно следили и государство, и церковь. За
вытравление плода зельем или с помощью бабки-повитухи священ-
ник накладывал на женщину епитимью сроком от 5 до 15 лег.

По Уложению о наказаниях 1845 г. аборт приравнивался к
умышленному детоубийству. Вина за это преступление возлагалась
и на людей, осуществлявших изгнание плода, и на самих женщин.
Не вдаваясь в юридические тонкости, можно отметить, что аборт
карался поражением в гражданских правах, каторжными работа-
ми от 4 до 10 лег для врача и ссылкой в Сибирь или пребыва-
нием в исправительном учреждении сроком от 4 до 6 лет для
женщины. Эта правовая ситуация оставалась почти без изменений
до 1917 г. Действительно, в предреволюционной России искус-
ственное прерывание беременности формально проводилось толь-
ко лишь по медицинским показаниям. Официально признанной
нормой являлось строго отрицательное отношение к аборту, под-
крепленное таким мощным инструментарием управления частной
жизнью, как антиабортное законодательство и христианская тра-
диция. Иными словами, наличествовали и нормативное, и норма-
лизующее властные суждения, совпадающие по своей сути. В мен-
тальных же нормах в начале XX в. явно прослеживались измене-
ния, связанные с нарастающим процессом модернизации. Россий-
ский городской социум, и в первую очередь столичные жители,
явно находились на распутье, подсознательно стремясь осуще-
ствить переход к неомальтузианскому пути ограничения рождае-
мости в браке за счет контроля над репродуктивными функция-
ми семьи. Однако использование контрацептивов пока еще не ста-
ло нормой повседневности петербуржцев, несмотря на довольно
активное рекламирование различных противозачаточных средств
в столичных газетах и журналах в 1908—1914 гг.® Не удивитель-
но, что количество нелегальных абортов, как отметил собравшийся
в 1910 г. очередной Пироговский съезд российских медиков, на-
растало в «эпидемической пропорции». Накануне первой мировой
войны, по воспоминаниям известного врача Н. Вигдорчика, житель-
ницы Петербурга стали «смотреть на искусственный выкидыш как
на нечто обыденное и доступное... по рукам ходят адреса врачей
и акушерок, производивших эти операции без всяких формаль-
ностей, по определенной таксе, не очень высокой»53. Аборт ста-
новился несанкционированной нормой повседневной жизни.
Женщины-горожанки, по сути дела, игнорировали официаты-ый
запрет на искусственное прерывание беременности, демонстрируя
тем самым стремление самостоятельно решать вопросы контроля
над деторождением.

После 1905 г. многие медики и юристы пытались поставить
вопрос о необходимости легализации абортов, мотивируя это
ростом подпольных операций, зачастую кончавшихся увечьем, а
иногда и смертью пациенток. А российские феминистки, кроме
этого, считали, что женщине наконец-то следует предоставить
право самостоятельного выбора в решении вопроса о будущем
потомстве54. Все это свидетельствовало о том, что патриархальные
нормы строгой обязательности воспроизводства рода под влия-
нием урбанизации и роста буржуазных представлений о свободе
частной жизни постепенно обретали черты аномалии.

Как и в ситуации с брачно-семейными отношениями, больше-
вики внешне попытались ликвидировать несоответствие ментальных
и правовых норм. 18 ноября 1920 г. совместным постановлением
наркоматов юстиции и здравоохранения аборты в советской Рос-
сии были легализованы. Желающим предоставлялась возможность
сделать операцию по искусственному прерыванию беременности в
специальном медицинском учреждении независимо от того, угро-
жает или нет дальнейшее вынашивание плода здоровью женщины.
На первых порах аборт производился бесплатно. Советская респуб-
лика стала первой в мире страной, легализовавшей искусственный
выкидыш. Однако никакого отношения к процессу расширения
сфер частной жизни декрет о свободе абортов не имел.

Операция по прерыванию беременности в медицинских и пра-
вовых документах начала 20-х гг. квалифицировалась как «соци-
альное зло», социальная аномалия. Аборты можно было допус-
тить в советском обществе лишь в сопровождении мощной аги-
тационной кампании, разъясняющей их пагубные последствия для
здоровья женщины. Деятели наркомюста и наркомздрава были
уверены, что с возрастанием успехов социалистического строитель-
ства у женщин вообще отпадет необходимость в контроле над
деторождением любым способом, и прежде всего с помощью
абортов. Даже наиболее последовательная советская феминистка
Коллонтай утверждала, что материнство — это отнюдь не част-
ное дело конкретной женщины, а государственная обязанность.
Однако выполнять ее на должном уровне, по мнению Коллонтай,
реально будет возможно, когда государство полностью возьмет
на себя заботу о детях. О контрацепции же как противовесе абор-
там практически никто не задумывался. Более того, некоторые
большевистские публицисты, и прежде всего Виноградская —
активная оппонентка Коллонтай, считали контрацептивы элемен-
том буржуазного разложения55. Аборт даже в начале 20-х гг.
никем из официальных лиц в советской России не рассматривался
как медико-юридическая норма, обеспечивающая право женщины
решать самостоятельно вопрос о собственной фертильности. И все
же свобода первых лет НЭПа позволила части женского населе-
ния воспользовались правом на избавление от плода в условиях
медицинских клиник. В 1924 г. вышло даже постановление о
формировании абортных комиссий. Они регулировали очередь на
производство операции по искусственному прерыванию беремен-
ности.

Материалы о динамике искусственных выкидышей анализиро-
вались медиками и социологами и не составляли особой тайны.
В 1925 г. в крупных городах на 1000 чел. приходилось пример
но б случаев искусственного прерывания беременности — циф-
ра не слишком большая56. Преимуществами «на аборт» вне оче-
реди по советскому законодатегъству по/в.зовались фабрично-за
водские работницы. Делалось это потому, что женщины из про
летарской среды по старинке прибегали к услугам «бабок» и «са-
моабортам» с помощью разного рода ядов. Лишь одна из трех
желающих избавиться от беременности работниц обращалась в
1925 г. к врачам. При этом основным мотивом аборта была ма-
териальная нужда. По этой причине не желали иметь ребенка
60% женщин из рабочей среды в Ленинграде и почти 70% в
других промышленных городах России57. Почти 50% работниц
прерывали уже первую беременность56. В0% женщин, делавших
аборты, имели мужей, но это обстоятельство вовсе не усилива-
до их желание стать матерями. Напротив, статистика разводов сви-
детельствовала, что в пролетарских семьях беременность неред-
ко была причиной расторжения брака. Опрос 1929 г. показал, что
в Ленинграде из-за этого распалась почти треть молодых семей59.

До середины 20-х гг. советская государственная система до-
статочно либерально относилась к абортам. Более того, брачно-
семейный кодекс 1926 г. утвердил право женщины на искусствен-
ное прерывание беременности. Сказывалась, вероятно, общая
атмосфера гражданского мира, установившегося в стране в годы
НЭПа Тогда в обществе существовало понимание того обстоятель-
ства, что уровень рождаемости не связан с запретом на контра-
цепцию или аборты. Об этом свидетельствует сравнение статис-
тических данных за длительный период времени. Так, в россий-
ских городах в 1913 г. на 1000 чел. родилось 37,2 младенца, в
1917 — 21,7, в 1920 — 13,7, а в 1923 и 1926 гг. после раз-
решения абортов 35,3 и 34,7 соответственно60. И все же разрыв
между нормализующими суждениями властных и идеологических
структур об идеале частной, семейной жизни в советской стране
и тем, что считалось и являлось нормой на ментальном уровне
в реальности, нарастал.

Искусственный выкидыш в советской России проводился без
наркоза. Русская эмигрантка Т. Матвеева в изданной в 1949 г. в
Лондоне книге «Русский ребенок и русская жена» вспоминала свой
разговор с врачом, только что сделавшим ей аборт без анестезии.
На ее жалобу он «холодно ответил: „Мы бережем их (наркоти-
ки. — Н. Л.) для более важных операций. Аборт это чепуха, жен-
щина переносит его легко. Теперь, когда ты знаешь эту боль, это
послужит для тебя хорошим уроком”». Многие врачи вообще счи-
тали, что страдания, причиняемые женщине во время операции по
искусственному прерыванию беременности, — необходимая рас-
плата за избавление от плода61. Но ни боль, ни унижения не ос-
танавливали женщин. Вопреки прогнозам коммунистических теоре-
тиков, по мере построения нового общества и создания образцо-
вой советской семьи количество абортов не уменьшалось, а рос-
ло. В 1924 г. в Ленинграде на 1000 жителей пришлось 5,5 случа-
ев официально зафиксированных абортов, в 1926 — 14,1, в
1928 — 31,5, в 1930 — 33,7, в 1932 — 33,4, в 1934 — 4262.

Одновременно в стране стала падать рождаемость. В 1935 г.
в СССР на 1000 чел. приходилось всего лишь 30,1 грудных мла-
денцев, тогда как в 1913 — 45,663. В Ленинграде в 1934 г. в рас-
чете на 1000 чел. населения появилось всего 15,5 новорожден-
ных, — меньше, чем в голодном 1918-м64. Это была общемировая
тенденция. Более того, рождаемость уменьшалась в наиболее раз-
витых в экономическом отношении индустриальных странах. Еще
Адам Смит констатировал, что «бедность, по-видимому, благопри-
ятствует размножению». Это положение поддержал и К. Маркс в
книге «Капитал»65. В данном случае сокращение размеров семей
советских людей можно было истолковать как последствие рос-
та общего благосостояния. И для такого утверждения находились
определенные основания. С. Г. Струмилин — крупнейший совет-
ский специалист по статистике и демографии — подчеркивал, что
материалы обследований 1929—1933 гг. показали устойчивую об-
ратно пропорциональную зависимость размеров жилья и плодо-
витости брачных пар. Однако руководство страны к концу 20-х гг.
явно стало ориентироваться на традиционалистский идеал много-
детности, противопоставляя демографическое развитие СССР об-
щим модернизационным тенденциям.

Сталин на XVII съезде ВКП(б) назвал в числе важнейших до-
стижений социализма бурный рост народонаселения66. И, по-ви-
димому, в угоду ему Струмилин вынужден был заявить вопре-
ки логике цифр, что «опыт капиталистического Запада в облас-
ти динамики рождаемости для нас... не указ»6’. Настораживали
большевистское руководство не только уменьшение количества
населения и увеличение числа абортов в стране, но и рост сте-
пени свободы населения в частной сфере.

Сократить количество искусственных выкидышей можно было
очень просто — увеличив, как в большинстве западных стран, про-
изводство контрацептивов. Однако власти не торопились налажи-
вать эту область фармацевтического производства, а тем более за-
ниматься врачебно-просветительской работой. В массовой литера-
туре по половому воспитанию практически ничего не писали о пре-
дохранении от нежелательной беременности. И это не удивитель-
но. Достать подобные средства в советской России было просто
невозможно. Старый московский интеллигент учитель истории
И, И. Шитц не без горькой иронии записал в своем дневнике ле-
том 1930 г.: «Даже презервативы (58 коп. за полдюжины, очень
грубые и больше не дают) в очередь, правда, пока в пределах ма-
газинов. Но что будет, когда хвост окажется на улице, и домаш-
ние хозяйки начнут подходить с вопросом „А что дают?”»68. В дан-
ной ситуации аборт без наркоза являлся единственным реальным
способом регулирования рождаемости. Искусственный выкидыш
становился своеобразной нормой частной жизни. Однако предос-
тавить людям спокойно пользоваться даже этой несколько сомни-
тельной степенью свободы советский режим не мог.

В 1926 г. были полностью запрещены аборты впервые забе-
ременевших женщин, а также делавших эту операцию менее по-
лугода назад. С 1930 г. в периодической печати началась мощная
антиабортная компания. Одновременно операция по искусственно-
му прерыванию беременности стала платной. При этом, демаго-
гически утверждая, что аборт наносит женскому организму непоп-
равимый ущерб, государственные структуры ежегодно повышали
цены. В 1931 г. за избавление от беременности, независимо от
собственных доходов, надо было заплатить примерно 18—20 р.,
в 1933 г. — от 20 до 60, а в 1935 г. — от 25 до 300. Правда,
с 1934 г. цена уже зависела от уровня обеспеченности женщины.
Но это мало помогало. Если «заработок на одного члена семьи»
колебался от 80 до 100 рублей, то за операцию брали 75 руб-
лей, что составляло почти четверть всех семейных доходов. Жен-
щину, таким образом, наказывали за «своеволие» не только бо-
лью, но и «рублем». Кстати сказать, государство забирало «аборт-
ные деньги» в свой бюджет. В первом квартале 1935 г. в Ленин-
граде «доход от производства абортов» (так зафиксировано в
источнике. — Н. Л.} составил 3615444 рублей!69

Повышение цен на операции по искусственному выкидышу,
конечно, заставило многих женщин прибегнуть к испытанным
средствам самоабортов и помощи частных врачей. В секретном
письме заместителя заведующего городским здравотделом в пре-
зидиум Ленинградского совета в мае 1935 г. отмечался «рост не-
полных абортов (на 75%), вызванных вне больничных условий
преступными профессионалами»'0.

Медики забили тревогу. Их, действительно, волновало здоро-
вье нации. Отсутствие контрацептивов побуждало женщин систе-
матически прибегать к абортам. 6—8 операций подобного харак-
тера — это норма для ленинградки 30—35 лет. Не случайно в
той же секретной записке высказывалось требование не только
«изменить существующую шкалу платности за производство абор-
та», но и систематически «снабжать все гинекологические амбу-
латории, консультации, кабинеты, на предприятиях, аптеки и ма-
газины санитарии и гигиены всеми видами противозачаточных
средств...», «наладить выпуск уже подготовленных брошюр о
системе контрацепции». Одновременно авторы записки осмелились
заявить, что не легализация абортов, а отсутствие жилой площади
и неуверенность в будущем заставляет женщин отказаться от рож-
дения лишнего ребенка. Об этом свидетельствовали материалы
опроса 33 женщин, обратившихся в больницу имени Куйбышева
с просьбой о совершении операции по прерыванию беременно-
сти. 9 из них не могли позволить родить ребенка из-за сложных
жилищных условий. «На площади 12 м живет 6 чел.», «С мужем
развелась, но живу в одной комнате и спим на одной кровати
валетом, вторую поставить негде», «с мужем живем в разных
квартирах, так как своей площади никто из нас не имеет» — вряд
ли можно назвать эти мотивы мещанским и обывательским неже-
ланием ущемлять свои личные интересы заботами о потомстве. Но
советскую идеологическую систему не могла устраивать даже та
ничтожная степень свободы частной жизни, которую предостав-
лял декрет 1920 г. о легализации абортов.

Незадолго до того, как сталинская конституция констатировала
факт построения в СССР социализма, постановлением ЦИК и СНК
СССР от 27 июля 1936 г. аборты в стране были запрещены. По-
становление гласило: «Только в условиях социализма, где отсут-
ствует эксплуатация человека человеком и где женщина является
полноценным членом общества, а прогрессирующее повышение
материалэного благосостояния является законом общественного
развития, можно ставить борьбу с абортами, в том числе и путем
запретительных законов... В этом правительство идет навстречу мно-
гочисленным заявлениям трудящихся женщин». Большего бреда
придумать, кажется, невозможно. Зачем женщины вдруг решили
требовать наложить запрет на единственно доступный способ са-
мостоятельного регулирования репродуктивности, неясно. Кроме
того, если правительство законом о запрете абортов удовлетворя-
ло настоятельные просьбы трудящихся, зачем оно одновременно
вводило целую систему уголовных наказаний за совершение искус-
ственных выкидышей. Репрессиям подвергались не только лица,
подтолкнувшие женщину к принятию решения об аборте, не только
медики, осуществившие операцию, но и сама женщина. Сначала ей
грозило общественное порицание, а затем штраф до 300 руб. —
сумма внушительная по тому времени. Это означало, что женщи-
на должна была утвердительно отвечать на вопрос анкеты «состоял
ли под судом и следствием». В советском государстве это влекло
за собой явное ущемление в гражданских правах.
Приняв драконовский закон об абортах, властные структуры
получили еще один мощный рычаг управления частной жизнью
граждан. Ведь отношение к контрацепции в советском государстве
не изменилось. Оно было сродни позиции католической церкви,
отрицающей любые формы регулирования рождаемости. В дока-
зательство достаточно привести выдержки из методической разра-
ботки выставки для женской консультации. Документ датирован
1939 г. В консультациях предусматривался текстовый плакат «Про-
тивозачаточные средства». Содержание его было следующим: «В
Советском Союзе применение противозачаточных средств рекомен-
дуется исключительно как одна из мер борьбы с остатками под-
польных абортов и как мера гредупреждения беременности для тех
женщин, для которых беременность и роды являются вредными
для их здоровья и даже могут угрожать их жизни, а не как мера
регулирования деторождения»71. Это отвечало общей тенденции
деэротизации советского общества, в котором женская сексуаль-
ность могла быть реализована только посредством деторождения.
Такие нормы интимной жизни устраивали политическую систему
сталинизма. Подавление естественных человеческих чувств идеоло-
гией порождало фанатизм почти религиозного характера, находив-
ший выражение в безоговорочной преданности лидеру.

После принятия закона 1936 г. внешне положение с абортами
улучшилось. Могло даже показаться, что искусственное прерыва-
ние беременности превращалось в отклонение от общепринятых
бытовых практик. В первой половине 1936 г. в ленинградских
больницах было произведено 43600 операций по прерыванию
беременности, во второй половине, после принятия закона —
всего 735. В целом за 1936—1938 гг. число абортов сократилось
в три раза. Но вот рождаемость за это же время повысилась всего
в два раза, а в 1940 г. и вообще упала до уровня 1934 г. Зато
нормой в советском обществе стали криминальные аборты.

По данным секретной записки ленинградских органов здраво-
охранения в обком ВКП(б), датированной ноябрем 1936 г., за весь
1935 г. в городе было зарегистрировано 5В24 неполных выкиды-
ша, а только за три месяца 1936 г., прошедших после принятия
закона о запрещении абортов, — 7912”. И эти данные охватывали
только тех женщин, которые попали в больницы. А сколько человек
внешне «благополучно» перенесли криминальный аборт? Незакон-
ные операции по прерыванию беременности проводили как профес-
сионалы-гинекологи, так и люди, не имевшие никакого отношения
к медицине. В 1936 г. в числе лиц, привлеченных к уголовной от-
ветственности за производство абортов, врачи и медсестры состав-
ляли 23%, рабочие — 21%, служащие и домохозяйки по 16%,
прочие — 24%. Несмотря на преследования, подпольные аборт-
махеры не имели недостатка в клиентуре ни в городе, ни в его
окрестностях. Спецдонесение председателю исполкома Ленсовета от
17 апреля 1941 г. «О вскрытии подпольного абортария в Мгинском
районе Лен. области» зафиксировало, что «производством крими-
нальных абортов занималась работница Назиевских торфоразрабо-
ток — Морозова Мария Егоровна, 35 лет, которая за последние
3 года произвела 17 абортов различным работницам вышеназван-
ных торфоразработок, получая в каждом отдельном случае денеж-
ное вознаграждение, продовольствие и промтовары. В дальнейшем
было установлено, что Морозовой помогали вербовать женщин для
производства абортов работницы тех же торфоразработок... кото-
рые получали часть вознаграждения от Морозовой. Аборты про-
изводились в антисанитарных условиях путем вспрыскивания мыль-
ного раствора»'1.

Широкое распространение получила практика самоабортов.
Ужасы этой манипуляции описаны в секретном документе доволь-
но сдержанно. И все же становиться как-то не по себе, когда
выясняется, что лишенные возможности обратиться к врачу жен-
щины использовали для избавления от нежелательной беремен-
ности спицы, вязальные крючки, катетеры, йодные спринцева-
ния, карандаши, гусиные перья, березовые лучины. Конечно, в
большинстве случаев это заканчивалось страшными осложнени-
ями. После принятия закона о запрете абортов количество слу-
чаев смерти женщин от сепсиса возросло в четыре раза. К сча-
стью, бывали случаи, когда самоаборты заканчивались удачно,
и женщина, вовремя попав в больницу, оставалась жива и отно-
сительно здорова. Но закон был безжалостен — установленный
факт самоаборта мгновенно фиксировался и дело передавалось
в суд. Таких ситуаций было немало. Одна из них, наиболее во-
пиющая, зафиксирована в поступившем в облисполком Ленсовета
21 апреля 1941 г. «Спец, донесении о симуляции изнасилования
гражданки С. с целью скрытия самоаборта в Боровичском рай-
оне Лен. области». В начале апреле 1941 г. в районную боль-
ницу поступила женщина 23 лет с сильным кровотечением. Из
ее рассказа врачи заключили, что она подверглась жуткому на-
силию. Преступники мучали ее, используя стекла от разбитого
стакана, которые, действительно, были извлечены из внутренних
органов пострадавшей. «Затем, — как отмечено в документе, —
было установлено, что гражданка С. прибегла к симулированию
изнасилования с целью совершить выкидыш на пятом месяце бе-
ременности. Дело передано в прокуратуру. Копия донесения в
обком ВКП(б)'4. Никто не пытался вдуматься в драматизм ситу-
ации, побудивший женщину на столь страшный шаг. К сожале-
нию, дальнейшая судьба С. неизвестна. Но, скорее всего, она
на всю жизнь осталась калекой.

Чаще всего к самоабортам и услугам подпольных абортмахе-
ров. как и до революции, прибегали молодые незамужние работ-
ницы. Однако после принятия закона 1936 г. криминальный ис-
кусственный выкидыш стал традиционным и в среде семейных
женщин, нередко из номенклатурных слоев. Областной прокурор
в секретной записке, направленной в обком ВКП{6) в феврале
1940 г., указывал: «Считаю необходимым довести до вашего све-
дения о фактах производства незаконных абортов в Лахтинском
районе Лен. обл. Наибольшее число незаконных абортов в этом
районе произведено женами ответственных работников. Установ-
лены случаи самоаборта жены редактора районной газеты, исполь-
зование услуг подпольного абортмахера — жена зав. отдела рай-
кома ВКП(б), жена помощника райпрокурора, жена нарсудьи»75.

Запрещение абортов не дало должного эффекта. Напротив,
детское население в Ленинграде, как и в стране в целом, сокра-
щалось. Причины этого явления тоже становились государствен-
ной тайной, хотя для органов здравоохранения они были очевид-
ны. Об этом свидетельствуют выдержки из секретных сводок Ле-
нинградского областного и городского здравотделов. Авторы
докладной записки о состоянии родовспоможения в Ленинграде
в 1937 г. констатировали: «Полная неподготовленность органов
родовспоможения к встрече нового повышенного роста рождае-
мости (после закона о запрете абортов. — Н. Л.) привели к ску-
ченности и перегрузке родильных домов — факторам, повлекшим
повышение смертности как среди новорожденных, так и среди
рожениц»76.

Кроме того, многие врачи, жалея женщин, все же давали раз-
решение на аборт по медицинским показаниям. В 1937 г. аборт-
ные комиссии выдали разрешение на операцию по искусственному
выкидышу почти половине обращавшихся женщин. В Выборгском
районе эта цифра достигла 7О%77. В том же году только 36,5%
женщин, не сумевших сделать официально разрешенный аборт,
родили детей. Многие просто покинули Ленинград, не оставив
сведений о дальнейшей судьбе плода. А более чем 20%, скорее
всего, либо совершили самоаборт, либо воспользовались услуга-
ми подпольных врачей. Во всяком случае, анализ причин выки-
дышей, проведенный гинекологами Ленинграда в 1938 г., показал,
что 83,4% женщин вообще не могут внятно объяснить причину,
по которой у них прервалась беременность78. Еще одной тщатель-
но скрываемой причиной уменьшения количества детей явился и
рост детоубийств79.

Принятие закона о запрещении абортов совпало с началом
большого террора в СССР и установления тотальной слежки за
населением посредством системы политического контроля. Его
структуры практически с первых дней существования советской
власти уделяли особое внимание именно контролю над жизнью
граждан, протекающей в сфере приватного пространства — как
физического, так социального. Примером тому может служить со-
ветская жилищная политика эпохи 20—30-х гг.

Запрет абортов еще более сузил и без того ограниченные рамки
частной жизни. Как социальная аномалия, проведение искусствен-
ного выкидыша должно было фиксироваться системой органов
социального контроля. И действительно, такие органы были созда-
ны. Ими стали социально-правовые кабинеты по борьбе с аборта-
ми. Согласно инструкции наркомздрава СССР от 25 октября
1939 г., социально-правовой кабинет организовывал «регулярное,
своевременное получение от врачебных комиссий по выдаче раз-
решений на аборт списка женщин, которым отказано в производ-
стве аборта (не позднее 24 часов после заседания комиссии) для
организации патроната (так именовалось посещение на дому. —
Н Л.}». Формально инструкция указывала, что патронат не должен
носить следственного характера, работникам консультаций не ре-
комендовалось вступать в разговоры с соседями и родственника-
ми беременной женщины60. Но на практике в условиях коммуналок,
общежитий, в атмосфере психоза всеобщего доносительства ни бе-
ременность, ни криминальный аборт, ни тем более проверка госу-
дарственными органами не могли пройти незамеченными. Слежка
за беременным женщинами осложняла и без того накаленную аре-
стами и выселениями атмосферу в ленинградских домах. Самые
потаенные стороны быта становились объектом слежки. Врачи
Центрального акушерско-гинекологического института, больше из-
вестного петербуржцам как больница Отто, констатировали в слу-
жебной записке 1939 г.: «При посещении на дому патронажные
сестры встречают нехороший прием со стороны женщин, получив-
ших отказ в разрешении на аборт, в особенности в тех случаях,
когда беременность не сохранилась (обычное объяснение: тяжелое
подняла, оступилась, заболел живот и т. п.)»8’.

Итак, что же можно назвать частной жизнью применительно
к эпохе социализма, когда самое сокровенное — интимность —
ставилась законом об абортах пусть под косвенный, но жесткий
государственный контроль. Действительно личными оставались
только страдания почти трех поколений советских женщин, но об
этом не принято было ни писать в научной литературе, ни даже
говорить вслух, дабы не испортить идиллическую картину совет-
ской действительности.

Примечания

1 Подробнее см.: Человек в кругу семьи: Очерки по истории час-
тной жизни Европы до начала Нового времени. М., 1996.

2 Вишневский А. Г. Серп и рубль: Консервативная модернизация
в СССР. М„ 1998. С. 130.

3 РоисаиИ М. ТЬе НтЮгу о( 8ехиа1Пу. Уо1. 1. Р. 4.

4 См. П1гра1пск 86. 8ех апд Кеуо1ийоп: Ап ехаггйоабоп оТ Шегагу
апд б1аб5бса1 сЫа оп 16е птогез о! 8о*!е1 з1ис!епи ш 16е 1920-8 // Тбе
1оигпа1 о! Мойегп Н|51огу. V. 50. № 2.1ипе 1978; Б1Иез К. ЕдиаН1у,
(геейот апй |избсе: УУотеп апй теп т 11ге Еиюап КеуоЮйоп. 1917—
1930.1егиза1ет: №е Мацопе МаугосК Сеп1ег, «КезеагсЪ Рарег», 1988. №
67; Со1йтап У/. У/отеп, (бе 81а1е апй Реио1иНоп. СатЬпбде Е1гйуег5Йу
ргезз, 1993.

5 См.: Марков А. Р. А был ли секс в СССР в 20—30-х гг. // Р о-
дина. 1995. № 9.

6 См.: Кабо Е. О. Очерки рабочего быта. М., 1928.

' Коп I. ТКе зехиа! геУо1иНоп ш Кив51а. Егогп аде о1 (*те схагз
1оаау. Мелг Уогк, 1995. Р.2 69.

8 Подробнее см.: Голод С. И. XX век и тенденции сексуальных
отношений в России. СПб., 1996.

’ Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 49. С. 54—55.

1(1 Смена. 1923. 22 сентября.

11 Цит. па Миронец Н. И. Песня в комсомольском строю. М.. 1985.
С. 259.

” Пирожкова В. А. Потерянное поколение: Воспоминания о дет-
стве и юности. СПб., 1998. С- 52.

13 Скрябина Е. А. Страницы жизни. М., 1994. С. 66.

14 На штурм науки. Л., 1971. С. 205.

15 Молодая гвардия. 1923.№ 3. С. 122.

’6 Там же.
” Коллонтай А. М. Семья в коммунистическом обществе. Одес-
са, 1919. С. 15.

18 Молодая гвардия. 1923. № 3. С. 164.

19 Молодая гвардия. 1923. № 4—5. С. 154.

20 Материалы по статистике Ленинграда и Ленинградской губер-
нии. Выл. (V. Л., 1925. С. 226; Всесоюзная перепись населения. 1926. Т.
53. М., 1931. С. 64.

21 Коммунистическая мораль и семейные отношения. Л., 1926, С.
114—115; Маркое А. Р. А был ли секс в СССР в 20—30-х гг.? // Ро-
дина. 1995. № 9. С. 25.

22 Уэллс Г. Россия во мгле. М., 1958. С. 58.

23 На штурм науки. Л., 1971. С. 199.

24 Гельман И. Половая жизнь современной молодежи. М., 1923.
С. 65-71.

25 Труды ленинградского института по изучению профессиональ-
ных болезней. Т. 1. Л., 1926. С. 57—58.

28 Кетлинская В., Слепков Вл. Жизнь без контроля. М.— Л., 1929.
С. 37.

27 Материалы по статистике Петрограда и Петроградской губер-
нии. Вып. V. Пг., 1921. С. 68—69; Материалы по статистике Ленинграда
и Ленинградской губернии. Вып. VI. Л., 1926. С. 234—235.

28 ГАР Ф. Ф. 374. Оп. 374. Оп. 23. Д. 139. Л. 121

29 Ленинградская правда. 1928. 3 ноября.

м Кетлинская В., Слепков Вл Жизнь без контроля... С. 101.

51 Залкинд А. Б, Половой вопрос в условиях советской обще-
ственности. М., 1926. С. 56, 59.

32 Партийная этика: (Документы и материалы дискуссий 20-х го-
дов). М., 1989. С- 243.

” ЦГА ИПД. Ф. К-202. Оп. 2. Д. 12. Л. 56.

34 ЕйграХгюк 26. ТЬе Си11ига1 Тгогй. Роу/ег апо гечо1ь1юпагу Киэда.
Согпе11 ипкегзйу Ргевв, 1992. Р. 87.

35 Кетлинская В., Слепков Вл.Жизнь без контроля... С. 80.

36 Комсомольская правда. 1934. 15 октября.

” ЦГА ИПД. Ф. К-881. Оп. 10. Д. 60. Л. 18.

38 ГАРФ. Ф. 374. Оп. 23. Д. 254. Л. 246.

39 За любовь и счастье в нашей семье. М., 1936. С. 8.

40 Комсомольская правда. 1937. 19 ноября.

41 Пирожкова В. А. Потерянное поколение... С. 84.

42 Вольфсон С. Я. Семья и брак в их историческом развитии. М.(
1937. С. 233—234.

43 Сваиньина Е. А. Письма в Париж // Звезда. 1997. № 11. С. 40—
79.

44 Залкинд А. Б. Революция и молодежь. М., 1925. С. 54—55.

45 Штейнберг И. 3. Нравственный облик революции. Берлин., 1923.
С. 127.

46 Комсомольское рождество в клубах' Сборник материалов //
Под ред. А. Лисовского. Л., 1924. С. 7.

О комсомоле и молодежи. М., 1970. С. 183.

48 СУ. РСФСР. 1926. Мо 75. Ст. 577.
49 Комсомольская правда. 1935. 18 сентября.

50 Комсомольская правда. 1987. 13 апреля.

51 Человек в кругу семьи:. Очерки по истории частной жизни Ев-
ропы до начала Нового времени. М., 1996. С. 305—345.

и Подробнее см.: Епде1з(е1п 1_. ТЬе Кеуе То Нарртезз: Вех апс1
ВеагсЪ о! Мобегпйу т Нп-йе 81ес1е Рьзз1а. СогпеП игнуегзпу Ргезз,
1992. Р. 345,346, 347.

53 Общественный врач. 1914. № 2. С. 217.

54 Епде1з1ет к. ТЬе Кеуз То Нарршезз: Вех апб Веагсб оТ Мойетйу
1п Нп-Йе 81ес1е Визша. СогпеП Цп^егзНу Ргезз, 1992. Р. 335, 338—340,

к Виноградская П. Крылатый Эрос тов. Коллонтай // Комму-
нистическая мораль и семейные отношения. Л., 1926. С. 113—114.

56 См.: Аборты в СССР. М., 1927. Вып. 2.

” Там же. С. 40,45, 66.

58 Статистическое обозрение. 1928. № 12. С. 113.

55 Кетлинская В., Слепков Вл. Жизнь без контроля... С. 83.

60 Струмилин С. Г. К проблеме рождаемости в рабочей семье //
Проблемы экономики труда: Избранные соч. В 5 т. Т. III. М., 1964. С.
137.

61 Цит. по: Со1бтат №. №степ, ТНе ВтаТе апб КеуоЮтот.
СатрЬг1бде 1)л1Уег5Иу Ргезз, 1993. Р. 264.

“ ЦГА СПб. ф. 7384. Оп. 2. Д. 52. Л. 36.

63 Струмилин С. Г. К проблеме рождаемости в рабочей семье...
С. 138.

64 ЦГА СПб. Ф. 7384. Оп. 2. Д. 52. Л. 37.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 658.

66 Сталин И. В. Соч. Т. 13. М., 1951. С. 336.

в? Струмилин С. Г. К проблеме рождаемости в рабочей семье—
С. 135.

68 Шитц И. И. Дневник великого перелома. Париж, 1991. С. 185.

69 ЦГА СПб. Ф. 7884. Оп. 2. Д. 52. Л. 27, 28.

10 Там же. Л. 11.

” ЦГА СПб. Ф. 9156. Оп. 4. Д. 695. Л. 57.

” ЦГА ИПД. Ф. 24. Оп. 2-в. Д. 2332. Л. 47.

” ЦГА СПБ. Ф. 7179. Ол. 53. Д. 41. Л. 17.

” Там же. Л. 25.

75 ЦГА СПБ. Ф. 7179. Оп. 53. Д. 40. Л. 110.

’6 ЦГА СПб. Ф. 9156. Оп. 4. Д. 693. Л. 1.

" ЦГА НТД. Ф. 193. Оп. 1-1. Д. 399. Л. 6.

" Там же. Л. 15.

” Подробнее см. главу 1, § 2 «Преступность».

“ ЦГА СПб. Ф. 9156. Оп. 4. Д. 695. Л. 50, 51.

“ ЦГА НТД. Ф. 193. Оп. 1-1. Д. 399. Л. 13.
Заключение

Представления о норме и отклонении в повседневной жиз-
ни — подвижные исторические категории, зависящие от
изменений ментальных установок населения в целом. Вла-
стные решения могут, конечно, инициировать их трансформацию.
Однако истинно глубокие перемены связаны с общими социаль-
но-экономическими процессами. Действительно, Петр I посред-
ством комплекса нормативных и нормализующих суждений осу-
ществил переворот цивилизационного уровня. Но повседневность
основной массы населения он не затронул: люди продолжали
вести традиционный образ жизни, руководствуясь патриархальны-
ми представлениями о нормах и аномалиях. Не слишком повли-
яли на систему нравственных ценностей народа реформаторские
начинания Екатерины II и идеи просвещенного абсолютизма. Пре-
образования были приостановлены страхом перед революциями.
Это усугубило разницу в ментальности и повседневной жизни
большинства и меньшинства. В первой половине XIX в. главенству-
ющую роль в формировании ментальных представлений о нор-
ме и аномалии стала играть дворянская культура с характерной
для нее раздвоенностью, усугублявшейся практиками повседнев-
ной жизни русских дворян, занимавших промежуточное положе-
ние между городскими и сельскими жителями. Наиболее значи-
мым временем изменения российской ментальности явились «ве-
ликие реформы» 60—70-х гг. XIX в., когда перемены коснулись
повседневности значительной массы населения России. Под вли-
янием экономических факторов стали формироваться, с одной
стороны, буржуазная общественность, а с другой — промышлен-
ный пролетариат. На арену истории вышел новый слой людей,
стереотипы поведения и мышления которых резко отличались от
патриархальных русских традиций. Социально-экономические фак-
торы оказали большее воздействие на общественную нравствен-
ность, нежели официальные идеологические суждения. И все же
самые значимые перемены должны были произойти в XX в.

Россия стояла на пороге вступления в фазу индустриального
развития, что не могло не отразиться на особенностях представ-
лений российского социума о нормах и аномалиях. Правда, мен-
тальные установки городского населения, и в первую очередь пе-
тербуржцев, формировались под влиянием, казалось бы, взаимо-
исключающих факторов: эстетики модерна, кризиса российского
самодержавия, марксизма и нарождающейся «пролетарской куль-
туры». Эти факторы во многом осложняли процесс переделки
«человека русского» (патриархально-крестьянского) в «человека
индустриального», но это вовсе не означало, что взгляды на при-
роду патологичного и нормального не менялись. Огромную роль
в процессе модификации ментальных представлений народа сыг-
рала Первая мировая война. Можно даже предположить, что боль-
шевистские нормативные суждения первых лет революции лишь
закрепили уже сформировавшиеся новые представления о том,
«что такое хорошо, а что такое плохо».

Возврат к мирному образу жизни, совпавший с введением
НЭПа, ознаменовал возрождение привычных бытовых практик, а
с ними и возможное восстановление ранее существовавших норм.
Однако новая государственность не считала возможным поддер-
живать этот процесс. С позиций властного дискурса НЭП представ-
ляет собой эпоху аномического состояния общества в целом. Не
удивительно поэтому, что в 20-е гг. советские властные и идео-
логические структуры постоянно меняли суть своих суждений о
норме и аномалии. При этом в документах реже формулирова-
лась суть нормы и значительно чаще появлялись характеристики
патологии. Но и они не отличались постоянством. В документах
партийного и государственного происхождения начала 20-х гг.
мелькал термин «социальные болезни». Под этим термином скры-
вались формы поведения, всегда негативно характеризуемые с
позиций общечеловеческих ценностей, то есть традиционные от-
клонения. Советская специфика выражалась в особой системе
отношения властей к алкоголикам, преступникам, проституткам,
самоубийцам. Правовой вакуум заполнялся социальной филант-
ропией, нередко носившей демагогический характер. Относительно
нормальный ритм повседневной жизни, во всяком случае отсут-
ствие элементов распределительного снабжения населения, зас-
тавляло властные и идеологические структуры использовать в
основном нормализующие суждения как метод формирования
нового сознания. Привычные аномалии дополнялись новыми.
В конце 1924 — начале 1925 гг. в момент стабилизации НЭПа
патологией считались бытовые практики новой нэпманской бур-
жуазии, «опаливание». XIV съезд ВКП(б) назвал отрицательным
явлением «мещанский индивидуализм». Однако основная масса
горожан, даже жители такого крупного промышленного и куль-
турного центра, как Ленинград, пока еще во многом придержи-
вались буржуазных представлений о нормальном и ненормальном
в повседневной жизни, что обеспечивалось существованием осо-
бой «нэповской субкультуры» со свойственными ей элементами
политического и экономического плюрализма. Без преувеличения
можно сказать, что представления о нормах и патологиях повсед-
невности у жителей бывшей столицы Российской империи в 20-
е гг. во многом были схожи с общеевропейскими. Резкость нор-
мализующих суждений не смогла нивелировать пестроту дискурсов
и практик, характерных для эпохи НЭПа и общецивилизационный
дух целого ряда первых нормативных актов советской власти.
«Нормальное воемя» — а именно так возможно охарактеризовать
20-е гг. с общечеловеческих позиций — рождало и «нормальные»
нормы и патологии.

«Великий перелом» ознаменовался переходом к аномальным
практикам повседневности. Такой точки зрения придерживается и
известная американская исследовательница Ш. Фитцпатрик, автор
только что вышедшей книги «Повседневный сталинизм: ординар-
ная жизнь в экстраординарное время» (калька с английского
здесь выглядит оправданной и исторически верной}'. Властные
структуры всячески старались «вывести» российское общество из
аномического состояния. Первоначально это нашло выражение в
появлении целого ряда нормативных актов, четко маркировавших
ряд явлений как девиантные. В начале 30-х гг. возникло понятие
«социальные аномалии», а главное, «соцаномалики» — их непос-
редственные носители. Столь ярко выраженный политизирован-
ный подход определил и систему отношений к традиционным
отклонениям — социальная филантропия была заменена соци-
альным террором. Это имело непредсказуемые последствия —
потребление государственно производимых спиртных напитков
стало считаться общественно поощряемой бытовой практикой;
особый «социальный» оттенок приобрел эффект виктимности;
проституирование, превратившись в подсобное занятие, проник-
ло в стабильные социальные слои; широкое распространение
получили альтруистические самоубийства. Можно сказать, что
аномия общества превратилась в аномию отдельных личностей и
социальных групп. Специфика традиционных норм в советских
условиях породила и особое, снисходительное отношение к ним
в среде городского населения. На рубеже 20-х — 30-х гг. влас-
тные и идеологические структуры сформулировали и ряд норма-
лизующих суждений. В постановлении ЦК и ЦКК ВКП(б) от 9
сентября 1929 г. к разряду социальных патологий были отнесе-
ны элементы «...рваческого отношения к производству, национа-
лизма, религиозности... нетоварищеского отношения к девушкам»
Обычное и традиционное поведение стало значительно активнее,
чем в 20-е гг., интерпретироваться как аномалия.

Однако значительно большее влияние на ментальные установки
горожан оказала особая повседневность 30-х гг., прямое и кос-
венное нормирование которой усугубило процесс инверсии нор-
мы и патологии. Насильственно внедренные нормы, будь то за-
кон о запрете абортов или система ранжированного распределе-
ния, порождали аномалии, которые, в свою очередь, превраща-
лись в неофициальные, вполне реально существующие традици-
онные бытовые практики, не считавшиеся на ментальном уровне
отклонением. Сочетание властной инициативы, специфики повсед-
невной жизни с характерными для нее глубинными процессами
и общецивилизационных тенденций формирования «индустриаль-
ного человека» обусловили своеобразие представлений советского
общества о норме и патологии. Перерождение этих понятий от-
четливо проявилась в механизмах адаптации и стратегиях выжи-
вания россиянина в новых социальных условиях. При внешней со-
циальной открытости советские люди оказались более, чем запад-
ные, лояльными к двоемыслию, более склонными к традицион-
ным, почти патриархальным семейным отношениям, более откры-
тыми к дружбе и взаимопомощи, более способными к выживанию
в экстраординарных бытовых условиях. Уход в частную жизнь и
приоритетность неформальных контактов для решения многих
жизненных ситуаций обеспечивали, с одной стороны, сохранение
духовного потенциала российской и, в частности, петербургской
ментальности; а с другой, как ни парадоксально, — жизнеспособ-
ность сталинского общества, в отличие от гитлеровского режима.
Ярким примером данного парадокса может служить феномен по-
ведения населения Петербурга в годы войны и блокады.

Примечания

’ ЕНхраТпск Ечегубау 81а!1П15лг огШлагу 1Ие т ехвногйтагу
||<ле. Мем* Уогк: Ох1огН, 1999. Р. 3—4.
А

Аксакова-Сиверс Т. А. 192,197

Аксельрод Б. И- 233

Александр 1151

Александр I1151

Александр Невский 128, 151

Александро-Невская лавра 102, 123, 174

Алексей Михайлович (Тишайший) 23

Аллилуева Н. С- 112

Амфитеатров А- В, 206

Андреев Л. 87, 252

Андреева М. ф. 208

Анненков Ю. П- 26, 29, 47, 48, 101, 117, 162, 206, 212, 213, 227

Анциферов Н. П. 66, 78, 95

Аранович Г. Д. 30

АрьесФ. 99, 100, 116

Афанасьев В. С. 18, 47, 108, 117

Афанасьев Ю. Н. 9, 14

Бакст Л. 208

Балтийская улица 56

Бассейная улица 163

Бедный Д. 126

Безыменский А. 257

Беккер Г. 13

Берар Е. 10

Берггольц О. Ф. 107

Бердяев Н. А. 145, 157

БернштамТ. А. 58, 77, 261

БлокА. А. 181

Бляхин П. А. 240, 246

Бодунов И. В. 54, 77

Большая Морская улица 162, 185

Большая Подьяческая улица 94, 95, 96

Бондаренко П. П. 39, 48, 52, 59, 77, 129, 143

Бонди В. А. 28
Бонч-Бруевич В. Д. 50

БродельФ. 15, 178, 203

Броннер В. М. 86, 87

Брук К. Л. 216

Бурдье П. 205, 227

Бухарин Н. И.239, 240, 269, 270

Быков Р. 195

Вайншток Вл. 263

Вайшля И. 260

Вальтер Ф. А. 83

Васильевский остров 55, 57, 270

Вениамин, митрополит Петроградский 102

Вересаев В. В. 113, 242

Вечтомова Е. А. 227

Вигдорик Н. А. 282

Виноградская П. А. 271, 272, 283, 294

Вислоух С. 31

Витте С. Ю. 23

Вихавайнен Т. 6, 7, 10

Вишневский А. Г. 265, 292

Вишнеский Вс. 208

Владимирский проспект 40, 83

Воввель М. 116

Вознесенский А. В. 9

Войнич Э. 243

Волков В. В. 48

Володарский район 113, 114

Вольфсон С. Я. 276, 293

Воробей В. 126

Выборгская сторона 58

Вышинский А. Я. 70, 156

Гагарина Е. В. 196

Гельман И. 293

Герасимова Е. Ю. 185,203

Герасимова Н. К. 9

Герман М. Ю. 201, 204, 252, 263

Герман Ю. П. 168,201
Герцен А. И. 160

Герштейн Э. Г. 139, 144

ГилинскийЯ. И, 11, 18, 47, 108, 117

Гиппиус З.Н. 181, 203, 208, 227

ГитовичС. 201, 204

Гладков Ф. 241

Глазман Е. 109

Говору шин К. В. 203

Гоголь Н. В. 243

Голдман В. 292, 294

ГолодС. И. 292

Гор Г. 192

Горев М. 128

Горелово 252

Горький М. 243

Гранин Д. А. 193, 204, 217. 218, 228

ГроновЮ. 48

Гумилев Н. С. 29, 163, 176

Гумилевский Л. 242

Гуревич А. Я. 99, 117

Данилов А. А. 9

Данхем В. 13, 18, 42, 48

деСерто М. 205, 227

ДевисС. 10

Дмитрий Донской 151

ДонинаИ. Н. 143

Дюркгейм Э. 12, 20, 104, 105, 109, 110, 111, 117

Евдокимов Г.Е.187

Екатерина II 295

Елагин остров 170

Елистратов А. И. 80

Есенине. А. 111

Жаров М. 256, 264

Жданов А. А. 45, 114, 173

Жид А. 151, 221
3

Забалканский проспект 165

Загородный проспект 194

Зэковский Л. М. 45, 70

Залкинд А. Б. 55, 77, 147, 157. 273, 277, 293

Замятин Е. 169

Земцова 3. Н. 220

Зиммель Г. 20

Зиновьев Г. Е. 102, 104, 154, 155, 163, 187, 215, 216

Зудин И. 98

Иван Грозный 23

Иванов В. А. 204, 264

Иванов В. М. 158

Иванов Вс.241

Иванов Г. 28, 208, 227

Иванова-Романова Н. М, 171.201, 218

ИвинМ. 193

Измозик В. С. 10

ИнгеЮ. 201

Исаакиевская площадь 192

Искендеров А. А. 8

Кабо Е. О. 143, 292

Каган А. Г. 34, 263

Каган М. С. 231, 261

Каганович Л. М. 242

КадацкийИ. Ф. 68, 197, 198

Кайер К. 10

Калинин М. И. 78

Каменноостровский проспект 180, 186, 197, 198, 199

Каменный остров 170

Камю А. 107

Каплун Б. Г. 29. 84, 101, 102, 103, 162

Карповки набережная 169

Карсавин Л. П. 205, 227

Кашеваров А. Н. 117, 142, 143

Кетлинская В. К. 165, 175, 210, 225, 227, 228, 293, 294

Киров С. М. 94, 96, 114, 187, 216, 218, 260, 278, 279

Кирпичный переулок 225
Киршон В. 61, 126, 127, 142, 256

КлейбортЛ. М.233,262

Ковалевская С. В. 159, 175

Козлова Н. Н. 205, 227

Коллонтай А. М. 85, 97, 270, 271, 283, 293. 294

Коломна 55

Колоницкий Б. И. 262

Комаров Н. П.163

Кон И. С. 261, 266, 292

Корнилов Б. 45

Косарев А. В. 165, 172, 176

Косарев И. Г). 198

Кочергин Н. 65

Красиков П. 128

Красноармейская 4-ая улица 56

Кронверкская улица 199, 201

Крупская Н. К. 33, 126, 142, 166, 241, 262

КудровВ. И. 132, 133, 143, 185, 203, 254, 264

Кузьмины. 169

Кузьнецов Н. Д. 122

Кульнев С. Я. 83

Куприн А. И. 87

Куприянов А. И. 177, 203

Лабутин А. 71

Лаврова Петра улица (Фурштадтская) 192, 213

Ларин Ю. 48, 167, 169

Ласс Д. И. 92, 98

Лебедев-Патрейко В. 262

Лебединский Л. 257

Лебина Н. Б. 6, 7, 97, 157, 158, 177

Левинсон А. Г. 130

Лельчук В. С. 9

Ленин В. И. 23, 24, 25, 39, 47, 83, 84, 97, 126, 142, 146, 147,
150, 152-160. 179, 203, 207, 215, 228, 238, 269, 274,
292

Ленина парк 73

Леонов Л. 242

Либединский Ю. 241

Лиговка 59, 63, 233

Лидваль Ф. И. 233
Лилина 3. И. 104. 163

Лин И. 89

Линия 14-я 102

Линия 8-я 185

Литейный проспект 165

Лихачев Д. С. 142

Ломоносов М. В. 151

Лотман Ю. М. 204, 205, 22?

Луначарский А. В. 63

Макки А. 33, 48

Малашкин Л- 242

Малышкин А. 241

Мальковский К. 9В, 117

Мальцевский рынок 210

Мандельштам Н. Я. 185, 203, 211, 227

Мандельштам О. Э. 193

Манизер М. Г. 200

Маньков А. Г- 137, 143, 219, 225, 253, 263

Марков А. Р. 266, 292, 293

Марков Вл. 43, 49, 251, 263

Маркс К. 230. 261, 285, 294

Маркус М. Л. 94—96

Маршак С. Я. 105

Маяковский В. В. 11, 146, 157. 218

Мертон Р. 12, 20, 25, 104

Микоян А. И. 42, 43

Мироненко А. А. 10

МиронецН.И. 157, 264, 292

Миронова В. В.263

Мойка 163

Молотов В. М. 123, 130, 198, 222

Монсон П. 18

Морозов П. 279

Московско-Нарвский район 27, 88, 154

Мусаев В. И. 77

Мытня 165. 270, 272

Найман Э. 10, 66, 78

Напалкова К. С. 198, 200
Нарвская застава 40

Невская застава 75, 107

Невский лесопарк 73, 95

Невский проспект 51, 70, 83, 222

Николай К 23

Никольский Б. Н. 9

Никулин Л. 162

Новинская М. И. 176

Обводный канал 59

ОбертрайсЮ. 10

Огородникова проспект 198

Олеша Ю. 221

Ольшер И. Л. 89

Орджоникидзе Г. К. 78, 96, 173

Осокина Е. А. 203

Оссовская М. 151, 158

Островский Н. 113, 143, 144

Охта 54

Павлов И. П. 137, 229

Панова В. Ф. 166, 176, 212, 227

Пантелеев Л. 54—55

Панченко А. М. 142

Паперный Вл. 99, 117

Перестиани И. 246

Першин М. Н. 65

Петр I 298

Петроградский район 70

Пирожкова В. А. 269, 276, 292, 293

Плеханов Г. В. 233

Плеханова улица 54

ПозернБ. П. 187, 199

Полянский И. В. 198, 200

Полянский Н. 242

Понырко Н. В. 142

Поссе В. А. 254

Постышев П. П. 140

Потапов А. С. 180

Преображенский Е. А. 239, 270
Прыжов И. Г. 21, 47

Пушкин А. С. 243

Пушкинская улица 69, 193

Рабинович Г. 262

Равич С. Н. 84, 97

Раев М. 33, 48

Рейснер Л. М. 208

Ремизов А. М. 162, 181

Риттерспорн Г. 10, 79

Родин Д. 262

Роллан Р. 151, 158, 243

Романов П. 242

Росляков М. Н. 45, 49, 228

Ростикова А. И. 165, 270, 272

Ротиков К. К. 176

РубакинН. А. 232,262

Рубинштейн М. М. 149, 158, 227

Рубинштейна улица 168

Русаков А. И. 190

РыклинМ. 107, 117

Рыков А. И. 33

Садовая ул. 51

Самохвалов А. 222

Сан-Галли И. И. 233

Сан-Галли сад 63—64

Свиньина Е. А. 137, 142, 144, 191, 195, 204, 277, 293

Сейфуллина Л. 241

Селин Л-Ф. 225, 228, 251, 263

Семашко Н. А. 87

Серафимович А. 241, 243

Сергеевская улица 40

Сергий Радонежский 151

Серж В. 105

Скворцов-Степанов И. 128

Скоробогатов К. В. 58

СкрябинаЕ. А. 135—137, 139, 143, 144, 192, 197, 198, 204,

223, 228, 269, 292
Слепков Вл. 293, 294

Слонимский И. Н. 213

Смидович С. 216

Смирнов В. Е. 48, 263

Смирнов Г. Л. 20

Смоленка река 57

Смольнинский район 70, 250

Соколов А. К. 9

Соколовский М. 249

Соловьеве. 221

СольцА. А. 61, 67, 215

Спесивцева О. 29

СтайтзР. 105, 117, 161, 292

Сталин И. В. 33, 34, 43, 48, 78, 112, 115, 153. 155—158, 219,

221, 276, 294

Старков Б. А. 6, 7, 10

Стаханов А. 200, 251, 263

Степанов 3. В. 263

Стромин А. Р. 199

Струмилин С. Г. 27, 183, 211, 236, 262, 285, 294

Суворов Н.121, 142

Тайцы 252

Толстой Л. Н. 39, 40, 243

Тракторная улица 185

Трегубов И. Н. 40

Трифилев А. 62

Троцкий Л. Д. 60, 61, 100, 109, 154, 156. 164, 213, 269

ТужилкинМ. 149

Тумаркин Н. 152, 158

Тургенев И. С. 243

Тяжельникова В. С- 117

Угаров А. И. 173

Урицкий М. С. 29

Уэллс Г. 159, 206, 227, 293

Федоров Г. Ф. 83

Фейхтвангер Л. 151, 158, 201, 204, 225, 228
Фитцпартик Ш. 42, 48, 274. 292, 293. 297, 298

Фомин И. И. 101

Фромм Э- 144, 157, 158

фуко М. 16, 265, 266, 81, 292

Фурманов А. 243

Халвбваск М. 104

Хармс Д. 190, 214, 218

Ходасевич В. 213

Цендровская С. Н, 139, 144, 184,203, 218, 225, 228, 254, 264

Цеткин К. 25, 47, 85, 97

Цеханович-Левкович В. Б. 180

Чарская Л. 239

Чарушин Е. И. 185

Чернышев переулок 54

Чехов А. П. 244

Чирков И. И. 78

Чистиков А. Н. 263, 264

Чичерин Г. В. 212, 238

Чернышевский Н. Г. 270

Чубаров переулок 63—65

Чудов М.С. 201

Чуковский К. И. 26, 47, 56, 71. 77, 78, 89, 97, 98, 103, 117, 122,

132, 142, 143, 188, 203, 210

Чуковский Н. К. 213, 227

Чуриков И. 39- 40

Шаламов П. 117

Шамко Д. В. 95

Шапошникова Л. К. 201

Шванебах О. Н. 195

Шевеление А. Я. 8

Шейнин Л. 54, 73, 77, 78

Шефнер В. 55, 113, 114, 118, 226, 228, 252, 254, 263, 264

Шитц И. И. 285, 294
Шкаратан О. И. 262

Шкаровский М. В. 97, 138, 143, 144, 177

Шоломович А. С. 32, 48

Шолохов М. А. 243

Щербаков А. Я. 173

Энгельстейн Л. 78, 294

Якобзон Дм. 263

Яров С. В. 47

Ярославский Ем. 109, 110, 127, 239, 274
А

Аболиционизм 83, 84

Аборт (искусственный выкидыш, искусственное прерывание

беременности) 265, 280—292, 298

аборт криминальный 288—290

законодательство об абортах 281, 282, 283, 284, 285,

286, 290

Алименты

Алкоголизм (пьянство) 19, 20, 20—47, 174, 253, 257, 297

Алкоголик (пьяница) 19, 20—47, 296

Алкоголь (спиртные напитки, спиртное, спиртосодержащие

жидкости) 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 34, 39, 43, 44, 122

виды 21, 26, 27, 33, 34, 35, 38, 40, 41, 42, 43, 47, 241

Антисемитизм 59—61

Аномия (аномическое состояние общества) 12, 15, 20, 25, 26,

43, 46, 96, 296, 297

Аномия личности 12, 25, 26, 297

Антропология

историческая 12, 14, 16, 21, 177, 205

культурная 14

Аскетизм 219, 221

аскетизм социалистическийНЗ, 275

Атеизм стихийный 144

Безбожие воинствующее 125,144

Безбожные ударные бригады 135

Беспризорники 68—71

Блуд 79

Бой кулачный 58—59

Ботинки «Джимми» («Шимми») 214

Брак 122, 266, 274

буржуазный 267, 274

гражданский 122,267

моногамный 265, 276

пролетарский 267

церковный 121, 122, 268, 269, 270
Брюки «Оксфорд» 214

«Бывшие» 53, 55, 63, 181, 191, 195, 277, 278, 279

Быт 12, 14, 51, 136, 160, 162, 163, 165, 169, 204

Вербное воскресенье 129, 130

Венчание 121, 268, 269, 278

Вера истинная 12, 121, 138, 140, 142, 144

Вещи-знаки 57, 63, 214, 205, 208, 214, 223, 225, 226

Виктимность 53,297

Галстук 216, 217

Гомосексуализм (мужеложство) 72

Дача, дачная жизнь, дачное сообщество 251—253

Двоемыслие (двойной стандарт) 139, 255, 276, 298

Девианты (девиантное тело) 13, 16,22, 47, 86, 88, 92, 116, 179,

248, 260, 279, 297

Депрессия 44, 174, 175

Десоматизация 86

Дети 38, 82, 267, 276, 279

Детоубийство 72, 281, 291

Деэротизация 96, 289

Диспансеры

лечебно-профилактические, венерические 87, 93, 94—96

наркологические 32, 37

Дискурс, дискурсивный 16, 100, 178, 206. 270. 296. 297

Дихотомия 11, 14, 17, 98, 231, 265

Дом 178—202

дом игорный 253, 254

Дом Искусств 163

дом-коммуна 160, 164, 167, 168, 169, 171

Дом Литераторов 163

дом коммунальный 186

дом муниципальный 184, 190

Дом Советов 161, 163, 186, 187

Досуг 19, 24, 27, 32, 43, 89, 122, 131, 175, 229—261

Елка 139—140
Ж

Жизнь

жизнь частная (личная жизнь приватная сфера,
приватность) 12, 121, 122, 123, 134, 139, 140, 178,
179, 230, 248, 253, 259, 261, 264-291, 298

жизнь общественная (публичная сфера, публичность) 12,
135, 138, 140, 248, 252, 258, 259, 261

Жилище (жилье) 19, 56, 167, 168, 175, 178—202, 285

жилищная политика 55, 161, 166, 184, 291

жилищный кризис 167, 189

жилищные проблемы 67, 183, 199

Заповеди

коммунистические 55, 145, 147, 274, 277

христианские 55,147,271, 212,211

Иждивенчество социальное 202

Изнасилование групповое 63

Иконы (икон снятие) 133, 136, 137, 278

Инверсия нормы и патологии 13, 88, 119—175, 268, 298

Индифферентизм религиозный 120, 121

Казарма рабочая 133, 160. 161. 164, 168, 169, 170, 174

Карнавал 126, 129, 134

Карты игральные (игра в карты) 89, 253—255

Катарсис 147

Квартира как инструмент социального стратифицирования 200—
201

Квартира коммунальная (коммуналка) 136, 137,170,183—202, 291

Квартира отдельная, индивидуальная (барская, буржуазная) 163,
167, 178—202, 279

Квартирохозяева 180, 184, 185

Квартплата 187, 188

Квартуполномоченный 193,194

Кино как форма досуга 245—248

Кладбище 98, 99, 103

Кожанка 208, 211, 212, 214

Коллектив 111, 170, 174, 195
Коллектив (коммуна) бытовой 169, 170, 216

Коллективизация (обобществление) быта 159, 166, 167, 169

Коллективизм 166, 175

Коммуна 120, 136, 159—175, 200

Коммунизм бытовой 145

Коммунитаризм 175

Коммунистическая площадка 103

Контрацепция 281, 285, 288

Конфликт 278

внутрисемейный 280

межпоколенный 277, 278, 280

Конформизм 38, 44, 195

Костюм бостоновый 223, 224

Крематорий 99—103

Кремация (трупосжигание) 99—103

Крестины красные 145

Крещение (крестинь!) 121, 139

Культура петербургская 231, 234

Личность 27, 37

социальный статус личности 151, 156

образцы личности 151, 152, 153

антиобразцы личности 154— 156

Лишенцы 189, 191

Льготники 188

Льготы 188

Маргинал 73, 179

Маркирование нормы и патологии (этикетирование) 13, 51, 53,
66, 72, 80, 82, 92, 96, 119, 120, 141, 205, 217, 248, 270,
297

Могила 103, 104

«великая» могйпа 104

Мода 213, 220, 221

буржуазная (западная) 222

нэпманская 215—217

революционная 208

Модернизация 14, 49, 100, 234, 266, 269, 272, 281, 285

Монополия водочная 33
Мощи (вскрытие мощей) 100

Музей криминалистики 52, 74

Наркомания 28

Наркоманы 19, 32, 46

Наркотики 25, 27, 28, 31

виды 28, 29, 30, 31, 33, 46

Непрерывка (непрерывная рабочая неделя) 134,135,167, 242

Номенклатура 45, 164, 169, 186, 187, 200, 208, 209, 219, 223

Норма жилой площади 191, 202

Норма потребления 27, 41

Норма распределения 178, 207. 209, 218, 229

Норма санитарная 167, 168, 178, 181, 186, 191, 202, 229

Ночлежка 68

Обувь кожаная 223, 224

Общежитие 43, 44, 68, 161, 164, 165, 171 —175, 183, 270

Одежда 178, 204—227

Отель Советов 161, 162, 163

Очки 218

Пасха 123, 129, 130, 132, 133, 135, 138. 278

Пасха комсомольская 125, 128,131

Передел квартирный 50, 179, 181, 182, 189

Песни как форма досуга 255—259

Пивная 35, 41

Платье крепдешиновое 220, 223, 224

Плюрализм 37, 110, 112, 133, 177, 247, 297

Погромы винные 23

Подсказка культурологическая 58, ЮЗ, 116

Портные 212—213

Праздники религиозные 27, 122, 126, 128, 129, 130, 131, 134,
135. 136, 141

Праздники советские (революционные) 27, 59, 123, 124, 131,
132, 134

Практики бытовые 16, 22, 24, 27, 28, 37, 38, 81, 98, 100, 101, 110,
120, 121, 123, 128, 131. 145, 182, 185, 187, 206, 210, 215,
231, 232, 237, 253, 254, 255, 261, 267, 268, 289, 296, 297
Преступность подростковая 56, 67, 68—70

Привилегии 140, 188, 207, 253

Прогибициониэм 83

Проституция 19, 20, 79—97, 177, 297

Пространство

бьдагоЗое 179

социальное 178, 193, 291

физическое 178, 193, 291

Рабочие-интеллигенты 232, 233, 248

Рабочий день 122, 230, 234—236

Развод 121, 265, 273

Регламентация проституции 80, 81

Религия 24, 121, 126, 127, 133, 142

Религия новая 120, 144—157

Религиозность обыденная (бытовая) 120, 121, 122, 125, 128,
133, 136, 138, 140, 142 144

Ресторан 35, 89

Ретритизм 20, 25, 26, 27, 28. 31, 32, 36, 37, 44, 47, 104, 109,
113, 114, 116

Родители 276, 277

Рождение 24, 99, 121, 122, 129, 264, 268

Рождество 123, 126, 132, 138, 139, 278

Рождество комсомольское 125, 127, 128, 145

Рыковка 33, 35

Самоубийство (суицид) 19, 20, 79, 88, 104—116
альтруистическое 110, 113, 115, 116, 297
эгоистическое 110, 114, 116
женское 106
мужское 106
юношеское 106, 110, 111
Время совершения 106
причины 109, 111
способы 107

Самоубийцы (суициденты) 104—116, 296

статус суицидента 108, 112 113, 115

Самоуплотнение 189—193, 196

Свадьба 268

Свадьба красная 145, 268, 269
Сексуальная коммерция 79, 82, 84, 86, 87, 88, 91,95, 96, 97, 178

Сексуальность 264, 266

сексуальное поведение 79, 82, 272

сексуальные отношения 229

внебрачные половые отношения, половые связи 79» 267,

272, 273, 275, 276

Семья 264, 265, 266, 267, 273, 274, 280

семья буржуазно-городская %2, 265

семья патриархальная 166, 298

семья рабочая 2 7

Смерть 24, 99—116, 121, 122, 268

политизация смерти 104

регистрация смерти 99

смерть извращенная 99, 101, 103

социальный статус смерти 98, 116

Снабжение распределительное 14, 207, 210, 296

Соколки 221

Социализация культурная 230, 250

Социальный контроль 22, 26, 47, 90, 121, 291

Спецеедство 61

Сталинка 219

Стратегия выживания 22, 52, 139, 269, 298

Субкультура 28, 233, 258

барачная 175

буржуазная

молодежная 258, 259

нэпманская 2У5, 297

пролетарская 255

сельская 255

уголовная 63, 226

Сублимация 76, 94, 273

Суждения власти

нормализующие 12, 13, 16, 22, 59, 62, 66, 80, 85, 88, 100,
105, 120, 141, 152, 153 220, 234, 241, 243, 245, 246, 258,
268, 274, 275, 277, 278, 280, 281, 285, 295

нормативные 11, 13, 16, 62, 66, 80, 83, 85, 96, 100, 105,
120, 121, 141, 241, 266, 273, 280, 281, 295, 296

Счастье 148—151

Танцы как форма досуга 259—261

Театр как форма досуга 248—251
Театр рабочей молодежи (ТРАМ) 24В—250

Тело 96, 107, 110, 115, 205, 266

Тоталитаризм (тоталитарный) 13, 107, 108, 115, 219

Трезвомол 39

Уплотнение 183

Урбанизация 49, 73, 272

Фаланстер 159, 160, 161, 163, 164, 187

фанатизм социалистический 148

Хулиганство 41, 57—68, 75—76, 91, 111, 174, 196, 257

Церковь 62, 105, 120, 122, 126, 138, 147

атрибутика церковная 122, 145

лексика церковная 145, 146

обычное право церкви 24, 99, 121, 267

Человек

индустриальный 14, 49, 80, 100, 135, 157, 296, 298

новый 19, 159

патриархально-крестьянский (русский) 14, 100,157, 265,296

советский А9, 73, 75, 76, 184, 265, 274, 275

Чтение как вид досуга 238—245

Чубаровское дело 64—66

Чуриковцы 38—40

Шляпа 217

Штампов теория 13, 72

Эгалитаризм 202

Элиты (элитарные слои) 29, 42, 43, 44, 95, 115, 164, 187, 201,
206, 207, 208, 209 222, 223, 227, 251, 261

Юнгштурмовка 216—217, 219
Научное издание

Лебина Наталья Борисовна

ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ СОВЕТСКОГО ГОРОДА:
НОРМЫ И АНОМАЛИИ.

1920—1930 годы

Редактор
И. В. Рак

Художник

Е. Б. Горбатова

Компьютерная верстка

М. А. Райциной

Журнал «Нева»

191166, Санкт-Петербург, Невский пр.. 3.

Лицензия ЛР № 03116 от 04.10.1996 г.

Издательско-торговый дом «Летний Сад»
197101, Санкт-Петербург, Большой лр. ПС, 82.

Лицензия ЛР № 065301 от 22.07.1996 г.

Подписано в печать с готовых диапозитивов 16.07.99
Формат 60x90 ’/ад Гарнитура «Тех1 Воок СТТ».

Усл. леч. л. 20,0. Тираж 2000 экз. Зак. № 3329

Отпечатано с готовых диапозитивов

в Академической типографии «Наука» РАН
199034, Санкт-Петербург, 9-я линия, 12
Выступление активистов ОСОВИАХИМа на торжественном заседании,
посвященном Международному женскому дню,
в Театре оперы и Валета . Ленинград. 1936 г. /ЦГАКФФД/
Бытовой коллектив фабрики «Красный треугольник».

1928 г. /ЦГАКФФД/
В отдельном кабинете гостиницы «Европейская». 1924 г. /ЦГАКФФД/

Общий вид зала ресторана гостиницы «Европейская».

1925 г. /ЦГАКФФД/
Первый праздник культуры в Петрограде. 1924 г. /ЦГАКФФД/

Красные крестины. 1920-е гг. /ГЭМ/
Бойцы запасной кавалерийской дивизии 7“® армии
перестраивают церковь под клуб. 1918 г. /ЦГАКФФД/

Красные крестины. 1920-е гг./ГЭМ/
Рабочие Обуховского района в трактире. 1920-е гг. /ЦГАКФФД/

В очереди за водкой. Петроград. 1920-е гг. /ЦГАКФФД/

Коммунистический университет. Газетный зал. Ленинград. /ЦГАКФФД/

Жильцы дома за чтением газет. Ленинград (Петроград) . 1924 г. /ЦГАКФФД/ I
Рабочие фабрики им. Халтурина с детьми в комнате общежития.
Ленинград. 1923 г. /ЦГАКФФД/ Фото Магазинер

Рабочая семья за чаем. Петроград. 1920 г. /ЦГАКФФД/
Уличная торговля. Ленинград (Петроград) . 1920-е. гг. /ЦГАКФФД/

Общежитие батрачек. 1927 г. /ЦГАКФФД/
Работницы. 1925 г.
/ЦГАКФФД/

Совслужащие. 1928 г.
/Частный архив/

Обеденный перерыв на заводе. 1926 г. /ЦГАКФФД/
Городская молодежь.
1920-1930-е гг.
/Частные архивы/

▼ Группа студентов и преподавателей

Ленинградского педагогического института.

1930 г. /Частный архив/
Студенты и преподаватели д

Ленинградского

Политехнического института.

1928 г. /Частный архив/

▼ Литературный вечер

в библиотеке
рабочего клуба.

1920 г. /ЦГАКФФД/ . Фото К. Буллы