/
Текст
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ОТДЕЛЕНИЕ ИСТОРИИ
АРХЕОГРАФИЧЕСКАЯ КОМИССИЯ
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ
В С ПОМ О ГА ТЕЛ ЬН ЫЕ
ИСТОРИЧЕСКИЕ
АИСЦИПЛИНЫ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ
ленингРАД’/дгг
Редакционная коллегия:
С. Н. BAJIK (отв. редактор), Я. Е. НОСОВ,
В. И. РУТЕНБУРГ, Л. Г. ЧЕРНУХА (отв. секретарь)
ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ
ДИСЦИПЛИНЫ, IV
Утверждено к печати
Ленинградским отделением Археографической комиссии
Редактор издательства Р. К. П а э г л е. Художник В. В. Грибакин
Технический редактор Н. Ф. Виноградова
Корректоры К. И. Видре и Э. В. Коваленко
Сдано в набор 30/XII1971 г. Подписано к печати 10/IV 1972 г. Формат бумаги 60 X 90Vie.
Печ. л. 153/4 = 15.75 уел. печ. л. Уч.-изд. л. 18.02. Изд. № 4721. Тип. зак. № 760-
М-17282. Тираж 2100. Цена 1 р. 32 к.
Ленинградское отделение издательства «Наука»
1-6-2 199164, Ленинград, Менделеевская лин., д. 1
^0-72 1-я тип> издательства «Наука». 199034, Ленинград, 9 линия, д. 12
scan&djvu balik2
I
Л. Е. ШЕПЕЛЕВ
ЛЕНИНСКИЙ «ПРОЕКТ ДЕКРЕТА О ПРОВЕДЕНИИ
В ЖИЗНЬ НАЦИОНАЛИЗАЦИИ БАНКОВ
И О НЕОБХОДИМЫХ В СВЯЗИ С ЭТИМ МЕРАХ»
В ноябрьском за 1918 г. номере журнала «Народное
хозяйство» (орган Высшего Совета Народного Хозяйства) был впервые
опубликован разработанный В. И. Лениным «Проект декрета
о проведении в жизнь национализации банков и о необходимых
в связи с этим мерах».1 Позже были обнаружены два
первоначальных варианта тезисов этого проекта. Один из них сохранился
без начала и включает 6 пунктов (№ 5, 7—11), второй
содержит 12 пунктов, имеет более законченный вид и ближе к
окончательному тексту «Проекта декрета...». Все эти три документа
вместе с «Декретом о национализации банков» были напечатаны
в 1957 г. в сборнике «Декреты Советской власти».2 Составители
сборника сопроводили публикацию примечанием, в котором
указывается, что «Проект декрета о проведении в жизнь
национализации банков и о необходимых в связи с этим мерах» был
положен в основу декрета о национализации банков «так же, как и
декретов о национализации крупной промышленности,
аннулировании государственных займов и ряда других постановлений».
Кроме того, сообщалось, что «Проект декрета...» обсуждался «на
заседании Бюро Высшего совета народного хозяйства 14 (27)
декабря», т. е. в день принятия ВЦИК «Декрета о национализации
банков».3 Этими сведениями до сих пор ограничивались наши
представления об упомянутых трех ленинских документах,
являющихся источником для изучения истории важнейших эконо-
1 Народное хозяйство, 1918, № И, стр. 15. В полном виде (с
добавлением последнего абзаца) «Проект декрета...» был напечатан в 1949 г.
в т. 26 4-го издания Сочинений В. И. Ленина. См. также: В. И. Ленин.
Полн. собр. соч., т. 35, стр. 174—177.
2 Декреты Советской власти, т. I, М., 1957, стр. 225—230.
3 Там же, стр. 230.
3
мических преобразований первых месяцев Советской власти,
в частности (что нас в данной работе специально интересует)
национализации промышленности и аннулирования
государственных займов.
Наиболее полный и законченный из этих документов —
«Проект декрета о проведении в жизнь национализации банков
ж о необходимых в связи с этим мерах» — начинается
преамбулой: «Критическое положение продовольствия, угроза голодовки,
созданная спекуляцией, саботажем капиталистов и чиновников,
а равно общей разрухой, делают необходимыми чрезвычайные,
революционные меры для борьбы с этим злом.
В целях того, чтобы все граждане государства, а в первую
голову все трудящиеся классы, под руководством своих Советов
раб[очих], солд[атских] и крест [ьянских] депутатов могли
немедленно и со всех сторон, не останавливаясь ни перед чем и
действуя наиболее революционным путем, взяться за такую
борьбу и за налаживание правильной хозяйственной жизни
страны, постановляются следующие правила».
Далее следуют двенадцать пунктов, из которых к
интересующей нас теме относятся четыре:
«1. Все акционерные предприятия объявляются
собственностью государства.
2. Члены правления и директора акционерных] обществ,
а равно все акционеры, принадлежащие к богатым классам (т. е.
имеющие свыше 5000 р. всего имущества или дохода свыше
500 р. в месяц), обязаны в полном порядке продолжать ведение
дел предприятий, выполняя закон о рабочем контроле,
предъявляя все акции в Г [осударственный] банк и представляя
местным Советам раб[очих], солд[атских] и крест [ьянских]
депутатов еженедельные отчеты о своей деятельности.
3. Государственные займы, внешние и внутренние,
аннулируются (уничтожаются).
4. Интересы мелких владельцев облигаций, а равно всяких
акций, т. е. владельцев, принадлежащих к трудящимся классам
населения, полностью обеспечиваются».
«Проект декрета...» заканчивается следующим текстом:
«Рабочие и служащие национализированных предприятий
обязаны напрягать все силы и принимать чрезвычайные меры
для улучшения организации работы, укрепления дисциплины,
повышения производительности труда. Органы рабочего контроля
должны еженедельно представлять в В[ысший] с[овет] н[арод-
пого] хозяйства] отчеты о том, что достигнуто в этом
отношении. За недочеты и упущения виновные отвечают перед
революционным] судом».4
«Проект декрета...» не имеет даты. Как видно из названия,
этот закон должен был, по замыслу В. И. Ленина, дополнить
4 Там же, стр. 227—229.
4
«Декрет о национализации банков» и был внутренне связан с ним.
Не развивая пока это положение, отметим лишь, что уже оно
дает все основания отнести составление «Проекта декрета...» ко
времени обсуждения «Декрета о национализации банков» либо
первым же дням его реализации. Имеются и другие данные для
установления хотя бы приблизительной даты появления этого
документа. В воспоминаниях о первых днях существования
Высшего Совета Народного Хозяйства, относящихся к концу 1918 г.,
его первый председатель В. В. Оболенский (Н. Осинский)
пишет: «Мне очень ярко вспоминается также первое заседание Бюро
[ВСНХ], на котором я присутствовал уже в качестве
председателя Совета. Здесь т. Ленин сделал один из наиболее
интересных своих докладов, обосновывая проект декрета, внесенный им
в ВСНХ».5 Речь идет именно о «Проекте декрета о проведении
в жизнь национализации банков и о необходимых в связи с этим
мерах». В. В. Оболенский делает примечание: «Если не ошибаюсь,
оно (заседание Бюро, — Л. Ш.) состоялось 14 декабря».6 Эта же
дата обсуждения «Проекта декрета...» принимается и
составителями сборника «Декреты Советской власти» (к сожалению,
источники, на которых составители основывались, ими не
указываются).7 Если автор воспоминаний и ошибается, то, видимо,
незначительно. Достоверно известно, что председателем ВСНХ
В. В. Оболенский был назначен 12 декабря. Следовательно,
«Проект декрета...» мог обсуждаться если не 14, то 13 или
12 декабря.
В тех же воспоминаниях В. В. Оболенский пишет: «В этом
проекте ... провозглашались сразу: национализация всех банков,
национализация всех крупных промышленных предприятий,
аннулирование государственных займов, введение трудовой
повинности, потребительских коммун и бюджетно-трудовых книжек.
Члены Бюро были весьма смущены этим проектом.
Принципиально (кроме тт. Лозовского и Рязанова) они не возражали
против положений декрета, но, очевидно, сомневались в том, чтобы
все эти меры можно было осуществить сразу». В. И. Ленин же
«настаивал на немедленном осуществлении проекта», однако
Бюро ВСНХ отклонило его. Вместе с тем было принято решение
«разработать более детально отдельные части декрета», что и
было поручено В. В. Оболенскому, Ю. Ларину, В. В. Шмидту,
В. П. Милютину и Г. Л. Пятакову.8
Рассмотрим отдельные положения «Проекта декрета о
проведении в жизнь национализации банков и о необходимых в связи
с этим мерах» в сопоставлении с текстом предварительных
тези5 В. Оболенский (Н. Осшюкий). Из первых дней Высшего совета
народного хозяйства. Народное хозяйство, 1918, № 11, стр. 14.
6 Там же.
7 Декреты Советской власти, т. I, стр. 230.
8 Народное хозяйство, стр. 14.
5
сов этого документа,9 что поможет уяснить развитие ленинской
мысли и облегчит понимание самого законопроекта.
Пункт 1 «Проекта декрета.один из наиболее важных.
Его содержание, по-видимому, не вызывает никаких сомнений.
Этот пункт буквально повторял пункт 1 тезисов б) (лишь слово
«все» дано там вслед за словом «предприятия»). Вызывает
поэтому удивление, почему в своих воспоминаниях В. В.
Оболенский расценивает его как провозглашение «национализации всех
крупных промышленных предприятий».10 Мысль В. И. Ленина
другая: он ставит вопрос о национализации только акционерных
компаний, причем всех их, вне зависимости от размеров и
областей деятельности. Пункты 2 и 4, где речь идет об акционерах,
лишний раз подтверждают это.
Намечавшаяся национализация прежде всего акционерных
компаний была практическим выводом из теоретического
марксистского изучения экономических и социальных особенностей
этой формы организации капиталистических предприятий. В своих
исследованиях основоположники марксизма и В. И. Ленин
показали, что уже в период развитого капитализма акционерные
компании становятся господствующим видом капиталистических
предприятий. И Россия в зтом отношении не была исключением.
В акционерной форме капитал еще в условиях
капиталистического способа производства получает «непосредственно форму
общественного капитала (капитала непосредственно
ассоциированных индивидуумов) в противоположность частному
капиталу».11 Несмотря на увеличение числа мелких акционеров,
именно акционерные компании способствуют росту господства
миллионеров над всей массой капитала.12 Таким образом,
национализация акционерных компаний позволяла овладеть основным
институтом капиталистической экономики, к тому же более, чем
другие виды предприятий, подготовленным к национализации.
Но важно и другое. Акционерные компании в период господства
финансового капитала являются основной клиентурой банков.
Промышленный капитал, сращивающийся с банковским,
функционирует преимущественно в акционерной форме. И в этом
следует видеть главную причину того, почему В. И. Ленин связывал
национализацию акционерных компаний с национализацией
банков. Обе эти меры могли дополнить друг друга и углубить
революционное преобразование в экономической сфере.13
9 Неполностью сохранившийся вариант мы обозначим «тезисы а)»;
другой, более близкий к окончательному тексту «Проекта декрета...»—
«тезисы б)».
10 Народное хозяйство, стр. 14.
11 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 25, ч. I, стр. 479.
12 В. И. Лени н, Полн. собр. соч., т. 4, стр. 206; т. 23, стр. 185, 186.
13 Можно предположить, что конфискация акционерных предприятий
заменила собой национализацию синдикатов, о которой объявлялось в
подготовленном В. И. Лениным «Обращении председателя Совета Народных
Комиссаров к населению» от 5 ноября 1917 г. Там говорилось, в частности:
6
Косвенное подтверждение этого мы находим и в
первоначальной редакции «Проекта декрета...» (тезисах а). Сохранившаяся
их часть начинается зачеркнутым ленинским текстом: «Счета
расходов и. приходов каждого акц [ионерно] го предприятия
сосредоточиваются. .. [регист] рируются по отдельным б [ан] кам с
группировкой предприятий по отраслям пр[ои]з[водст]ва». Здесь,
несомненно, мы видим стремление В. И. Ленина наметить форму
финансовой связи национализированных банков с
национализируемыми акционерными компаниями (излишняя конкретность
этого текста была, по-видимому, причиной того, что он был
вычеркнут автором). Далее следует пункт 5: «Подробные правила
о выплате денег банками и об операциях банков по сведению
частных счетов, кредитных сделок и т. п. подлежат изданию
особо».
В этой связи утверждение В. В. Оболенского, что «Проектом
декрета...» провозглашалась национализация банков,
представляется простой обмолвкой.14 Как можно видеть, за исключением
названия проекта, в нем нет и речи об этом. Ничего не говорится
о национализации банков, в частности, в преамбуле, где это
казалось бы необходимым, если бы действительно входило в
намерения В. И. Ленина. Поскольку банки национализировались
особым декретом от 14 декабря 1917 г., какой-то дублирующий
законодательный акт был просто не нужен.15
Начальная часть пункта 2 «Проекта декрета...» до слов «дел
предприятия» передает содержание пункта 2 тезисов б). В
тезисах а) им соответствует пункт 9: «К богатым классам
принадлежат владельцы недвижимости на сумму > 25 ООО р. или дохода
свыше 500 р. в месяц». Затем В. И. Ленин продолжил пункт 9:
«... или денежных запасов в размере более 1000 р.».
На необходимость различного отношения революционной
власти к мелким акционерам и акционерам-богачам и проведения
в связи с этим четкой грани между ними В. И. Ленин указывал
еще в мае 1917 г.16 В тезисах и самом тексте проекта (не только
во 2-м, но и в 4-м пункте) он уже прямо предусматривает
раз«Ни один человек не лишается нами имущества без особого
государственного закона о национализации банков и синдикатов. Этот закон
подготовляется» (Декреты Советской власти, т. I, стр. 49, 51).
14 В примечании составителей сборника «Декреты Советской власти»
(т. I, стр. 230) также указывается, что «Проект декрета...» был положен
в основу «Декрета о национализации банков».
15 Кстати, представляется странным и то, что в своих воспоминаниях
В. В. Оболенский рассматривает предусматривавшееся «Проектом
декрета. ..» введение бюджетно-трудовых книжек как некую
самостоятельную меру наряду с трудовой повинностью и потребительскими
объединениями.
16 В статье в «Правду» «Неминуемая катастрофа и безмерные
обещания» он писал: «... мы отделим акционеров мелких и акционеров богачей,
мы возьмем совсем мало с первых, мы возьмем очень много (но не
обязательно всё) только со вторых» (В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 32,
стр. 109).
7
личное отношение к этим группам акционеров и впервые
намечает конкретные критерии имущественного различия между
ними. В. И. Ленин отказывается от попытки установить эти
критерии раздельно по стоимости недвижимой собственности
(>25 000 руб.) и сумме «денежных запасов» (более 1000 руб.)
и определяет его в 5000 руб. «всего имущества». Кроме того, он
предусматривает другой критерий — доход «свыше 500 р. в
месяц», т. е. 6000 руб. в год. Даже при 10% прибыли такой доход
мог быть получен с капитала в 60 тыс. руб., т. е. во много раз
большего 5 тыс. руб. Это указывает на то, что в устанавливаемый
предельный месячный доход здесь включались главным образом
заработная плата и другие трудовые доходы.
Пунктам 3 и 4 ленинского проекта соответствует по
содержанию пункт 10 тезисов б): «Аннулируются г [о] с [у] -
д [арст] в [енные] займы. Охрана и соблюдение интересов мелких
вкладчиков». В нем, однако, ничего не говорится о мелких
держателях частных ценных бумаг (акций и облигаций), как это
имеет место в пункте 4 окончательного текста «Проекта
декрета. ..». Приравнивание В. И. Лениным владельцев частных
ценных бумаг к владельцам государственных облигаций весьма
важно для понимания ленинского подхода к проблеме. Но еще
более существен сам факт провозглашения в проекте полного
обеспечения интересов «мелких владельцев облигаций, а равно
всяких акций, т. е. владельцев, принадлежащих к трудящимся
классам населения». Здесь сказалось понимание того нового
явления в развитии капитализма, в России особенно проявившегося
в годы первой мировой войны, которое выражалось в возрастании
числа мелких акционеров (при все большем сосредоточении
власти в руках относительно немногих крупнейших собственников).
В статье «Рост капиталистического богатства» В. И. Ленин
отмечал в 1913 г., что апологеты капитализма «болтают об
увеличении числа собственников при виде роста числа мелких
акционеров». Не оспаривая этого явления самого по себе, он считал
необходимым, однако, подчеркнуть его главное
социально-экономическое последствие: «... на деле растет власть (и доход) ту зов-
миллионеров над капиталом „мелкоты44».17 Провозглашение
в «Проекте декрета...» обеспечения интересов мелких
держателей ценных бумаг дополнительно показывало социальную
направленность экономических преобразований Советской
власти.
Таким образом, оба варианта тезисов в интересующем нас
отношении в основном поглощены текстом «Проекта декрета...».
Есть лишь два весьма существенных исключения. Первое —
начальная часть тезисов а), о которой уже говорилось. Второе —
пункт 11 этих же тезисов, не получивший отражения ни в
тезисах б), ни в самом проекте, которым предусматривалось введение
17 В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 23, стр. 186.
8
монополии внешней торговли («Внешняя торговля объявляется
монополией государства»).
Как видно, ленинский «Проект декрета о проведении в жизнь
национализации банков и о необходимых в связи с этим мерах»
представляет собой тщательно разработанный законодательный
акт, предусматривавший комплекс органически связанных между
собой экономических преобразований большой важности.
Главнейшие среди них — национализация всех акционерных
предприятий, аннулирование внешних и внутренних займов,
установление всеобщей трудовой повинности и обязательное
объединение населения в потребительские общества. В первоначальном
варианте проекта предусматривалось, как уже отмечалось, и
введение государственной монополии внешней торговли, но в
окончательный текст проекта оно не вошло.
В. И. Ленин придавал важное значение этому проекту, считая
необходимым одновременное и скорое декретирование
предусматривавшихся им экономических преобразований. Когда при
обсуждении проекта на Бюро ВСНХ ему «был задан вопрос,
считает ли он этот проект программой экономических
мероприятий. .. или он полагает, что все это можно провести сразу, одним
законом», В. И. Ленин ответил, что «имеет в виду последнее»,18
т. е. юридическое провозглашение всей системы обсуждаемых мер.
Позже В. И. Ленин разъяснял, что некоторые из первых
декретов Советской власти «практически не могли быть проведены
сразу и полностью», но в то время «играли большую роль для
пропаганды».19 «Мы свои представления о политике сразу давали
в форме декретов», — указывал он по тому же поводу на
XI съезде партии.20 «Проект декрета о проведении в жизнь
национализации банков и о необходимых в связи с этим мерах»
относился к этой категории декретов, что и послужило в то время
причиной его отклонения. «Декларативное, декретное
законодательство имеет огромное значение в острые периоды революции.
Оно дает духовный толчок массам и развязывает им руки», —
справедливо писал в своих воспоминаниях В. В. Оболенский.
«Этого не понимали в свое время не только меньшевики, но и
многие из большевиков», — добавляет он, имея в виду и состав
Бюро ВСНХ в декабре 1917 г.21
Несмотря на то что при обсуждении на Бюро ВСНХ «Проект
декрета...» не был одобрен, он оказал громадное влияние на
экономические преобразования первых месяцев Советской власти.
Обнаруженные нами архивные документы подтверждают
сообщение В. В. Оболенского о том, что уже после отклонения «Проекта
декрета...» работа над ним была продолжена в направлении
большей детализации и конкретизации его отдельных частей.
18 Народное хозяйство, стр. 14.
19 В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 38, стр. 198.
20 Там же, т. 45, стр. 111.
21 Народное хозяйство, стр. 14.
9
Вскоре Высшим Советом Народного Хозяйства был подготовлен
новый проект декрета, названного «Декретом об экономических
преобразованиях».22а Его текст начинался следующей формулой,
свидетельствующей о важном значении, которое придавалось
этому декрету: «Выслушав и одобрив доклад В[ысшего] С[о-
вета] Щародного] Хозяйства, ЦИК Совета р[абочих],
солдатских] и кр [естьянских] деп[утатов] поручает ВСНХ принять все
необходимые меры для незамедлительного проведения
следующих преобразований, утвержденных настоящим декретом, как
закон Российской республики». Проектом декрета
предусматривались сразу национализация акционерных компаний (раздел I),
введение государственной монополии иностранной торговли
(раздел II), нормирование потребления товаров первой
необходимости (раздел III) и порядок владения облигациями внутренних
займов (раздел IV); вопрос о всеобщей трудовой повинности на
этот раз вовсе не поднимался.
Что касается национализации акционерных компаний, то она
предусматривалась декретом лишь для «акционерных
предприятий и паевых товариществ с акционерным и паевым капиталом
в миллион рублей и выше». Согласно декрету национализация
должна была проводиться в жизнь «путем учреждения в каждой
отрасли хозяйства государственного объединения из всех
национализируемых предприятий». Существенно важно то, что акции
национализируемых предприятий не аннулировались, но
превращались в именные и могли переходить в другие руки «лишь по
наследству или с разрешения местных Советов при регистрации
акта перехода». Дивиденд по акциям с момента утверждения
декрета не должен был превышать 4%. Эта норма
обосновывалась тем, что таков же был в то время процент по вкладам в
сберегательные кассы. Вклады же эти представляли собой в
основном трудовые сбережения. Представители правлений
национализированных акционерных предприятий, занятых в них рабочих
и представители ВСНХ образовывали правление каждого
государственного объединения. На представителей ВСНХ
возлагалось «направление деятельности государственного объединения
согласно хозяйственному плану ВСНХ». Для этого им
предоставлялось «право veto по всем вопросам». Члены правлений
акционерных предприятий, директора и другие «лица высшего и
среднего технического, коммерческого и административного
персонала» (крупные акционеры здесь не назывались) обязывались
«непрерывно продолжать обычное ведение дел с сохранением
получавшегося ими до национализации вознаграждения».
Отказы22а Проект «Декрета об экономических преобразованиях» обнаружен
нами в архивном фонде Высшего Совета Народного Хозяйства (ЦГАНХ
СССР, ф. 3984, оп. 1, д. 5, л. 8, 9, 5) в виде третьего машинописного
экземпляра, отпечатанного на трех листах с перерывами, причем
последний лист подшит в деле не на месте — ранее первого и второго (как л. 5
дела).
10
вающиеся выполнять это должны были подвергаться «лишению
всего имущества, принудительным общественным работам, а
затем пожизненному изгнанию из России».
С разделом I проекта декрета связан и раздел IV. Один из
его пунктов предусматривал превращение облигаций внутренних
государственных займов и займов ипотечных учреждений и
железных дорог в именные бумаги. Налоговое обложение должно
было обеспечивать, чтобы «никто из владельцев займов» не
имел «дохода свыше установленной нормы». Эта норма
указывалась в следующем, последнем пункте: «Имущество до десяти
(пяти) тысяч рублей на каждого члена семьи и доход до
двухтрехсот рублей в месяц на каждого члена семьи
неприкосновенны».
Проект «Декрета об экономических преобразованиях» не
датирован и не подписан. Очевидно, он был составлен уже после
национализации банков (т. е. не ранее 14 декабря 1917 г.).
Содержание последнего (IV) раздела позволяет определить и
наиболее поздний возможный срок его появления.
Предусматриваемое этим разделом превращение облигаций внутренних
государственных займов в именные могло иметь смысл лишь до 1
января 1918 г., когда Советом Народных Комиссаров был
предварительно рассмотрен проект «Декрета об аннулировании
государственных займов...», опубликованный затем (2—4 января)
в газетах.
Вверху первого листа проекта отпечатано: «Ю. Ларин». Это
может служить указанием на то, что автором текста этого
документа был Ю. Ларин (Михаил Александрович Лурье),
являвшийся в то время членом Бюро ВСНХ и занимавшийся общими
вопросами организации промышленности в новых условиях.
По воспоминаниям В. В. Оболенского, после принятия Бюро
ВСНХ решения «разработать более детально отдельные части»
«Проекта декрета о проведении в жизнь национализации банков
и о необходимых в связи с этим мерах» Ю. Ларину вместе
с В. В. Оболенским была поручена работа над той частью
декрета, которая посвящалась национализации промышленности.226
Как видим, и сам характер проекта «Декрета об
экономических преобразованиях» (объединение в одном акте комплекса
важнейших экономических преобразований, что подчеркнуто
в его названии и преамбуле), и состав предусматривавшихся им
22б Д. А. Коваленко в своей статье «В. И. Ленин об историческом
опыте социалистических преобразований в промышленности Советской
России. 1917—1920 гг.» (Сб. «В. И. Ленин об историческом опыте Великого
Октября». М., 1969, стр. 274, 278) цитирует одно из писем Ю. Ларина
от июня 1918 г. (сохранившееся в его фонде в ЦПА НМЛ, ф. 460, д. 40697,
л. 1). Автор письма упоминает, что подготовленный им к этому времени
проект декрета о национализации промышленности отражал все
«основное и важное, что включено было в мой декабрьский план». Вероятно,
здесь имеется в виду проект «Декрета об экономических
преобразованиях». В этом случае наша атрибуция этого проекта получает еще одно
подтверждение.
11
конкретных законодательных мер определенно указывают на то,
что этот документ разрабатывался под влиянием ленинского
«Проекта декрета о проведении в жизнь национализации банков
и о необходимых в связи с этим мерах». Сопоставление обоих
проектов убеждает, что «Декрет об экономических
преобразованиях» более разработан в техническом отношении, но он почти
во всех положениях менее радикален по сравнению с ленинским
проектом.
К сожалению, мы не располагаем никакими сведениями о
последующей судьбе проекта «Декрета об экономических
преобразованиях». Велась ли дальнейшая работа над его текстом,
подвергался ли он официальному обсуждению и каковы были в
положительном случае его результаты — все эти вопросы остаются
невыясненными. Но известно главное: декрет этот не получил
утверждения и не стал действующим законом.
Предусматривавшиеся ленинским «Проектом декрета...»
мероприятия были последовательно осуществлены в виде отдельных
(частных) законодательных актов. Первым из относящихся к
интересующей нас теме был «Декрет о прекращении платежей по
купонам и дивиденда», принятый Советом Народных Комиссаров
23 декабря 1917 г.23 В пункте 1 декрета говорилось: «Впредь до
издания общего узаконения о дальнейшей национализации
производства,24 а также о порядке и размерах оплаты процентов по
фондам и дивиденда по акциям и паям частных предприятий,
всякая оплата купонов временно приостанавливается». И из
содержания этого пункта, и из самого названия декрета («Декрет
о прекращении платежей по купонам и дивиденда») с
очевидностью следовало, что прекращение оплаты касается не только
купонов облигаций, но и дивиденда по акциям. Пунктом 2
декрета воспрещались «все сделки с ценными бумагами». Эта мера
давала возможность не только затруднить спекуляцию ценными
бумагами, но также, что гораздо важнее, сохранить
сложившуюся к моменту Октябрьской революции структуру
собственности на эти бумаги, а именно предупредить смену их владельцев,
дальнейшую концентрацию или, наоборот, распыление
собственности. Последнее имело особенно важное значение, поскольку
В. И. Лениным и Советским правительством в целом намечалась
совершенно различная политика по отношению к крупным и
мелким акционерам. Виновные в нарушении декрета подлежали
«преданию суду и конфискации всего имущества».25
Как упоминалось, 1 января 1918 г. Советом Народных
Комиссаров был одобрен для внесения во ВЦИК, а 21 января принят
23 Декреты Советской власти, т. I, стр. 285. Возможность запрещения
выплаты дивиденда по акциям и платежей по купонам облигаций
рассматривалась в GHK под председательством В. И. Ленина еще 21 ноября
1917 г., но тогда эта мера была сочтена преждевременной (там же).
24 Между 17 ноября и 23 декабря 1917 г. была проведена
национализация нескольких предприятий.
25 Декреты Советской власти, т. I, стр. 285.
12
ВЦИК декрет об аннулировании всех иностранных и большей
части внутренних государственных займов; аннулировались и
правительственные гарантии по займам частных предприятий.
Одним из пунктов предусматривалось, что «малоимущие
граждане, владеющие аннулируемыми государственными бумагами
внутренних займов на сумму не свыше 10 ООО руб. (по
номинальной стоимости)», должны получить «именные свидетельства
нового займа» РСФСР «на сумму, не превышающую 10 000 руб.».
Для проведения декрета в жизнь Государственный банк обязан
был «немедленно приступить к регистрации всех имеющихся
в руках различных владельцев облигаций государственных
займов, а также других процентных бумаг, как подлежащих, так и
не подлежащих аннулированию».26 Заметим здесь же, что затем
дополнительным постановлением от 26 октября 1918 г.
предписывалась сдача всех облигаций аннулированных государственных
займов в учреждения Народного банка РСФСР, казначейства и
сберегательные кассы. Взамен владельцам облигаций на
номинальную сумму не свыше 10 000 руб. начислялась «сумма,
соответствующая стоимости этих бумаг», согласно установленным
расценкам.27
18 апреля 1918 г. Совет Народных Комиссаров утвердил
«Декрет о регистрации акций, облигаций и прочих процентных
бумаг».28 В его редактировании принял непосредственное участие
В. И. Ленин. Он предложил дополнить проект декрета следующим
положением: «Запрещение отчуждать акции, изложенное в
законе] от 29X111917, сохраняет свою силу впредь до издания
закона о введении разрешительной системы на отчуждение
акций. Только владельцы акций, правильно и своевременно
зарегистрировавшие их, получат право на вознаграждение в случае
национализации предприятий, в тех размерах и с теми условиями,
кои имеют быть определены законом о национализации. Равным
образом только таковые вл[адель]цы акций п[олу]чат п[ра]во
на дивиденд, после того как выплата его, приостановленная
законом 29 XII 1917, будет разрешена».29 Декретом отменялась
«система безымянных акций и всякого рода иных процентных
бумаг», впредь могли «иметь силу лишь именные процентные
бумаги». В соответствии с этим акции, облигации и другие ценные
бумаги подлежали обязательной регистрации в книгах
Народного банка РСФСР с проставлением на бумагах имени владельца.
Одним из пунктов (5-м) специально оговаривалось, что ценные
26 Там же, стр. 386—387.
27 Там же, т. III, М.. 1964, стр. 455—457.
28 Там же, т. И, М., 1959, стр. 130-138.
29 Там же, стр. 131—132. В окончательный текст декрета эти
положения вошли в несколько измененной редакции. Упоминаемый закон 29
декабря 1917 г. в действительности был принят 23 декабря, сдан в
печать 28 и опубликован в газетах 28 и 29 декабря 1917 г. (Там же, т. I,
стр. 285).
13
бумаги, заложенные или в связи с другими операциями
оказавшиеся в портфеле национализированных банков и перешедшие
к Народному банку, при регистрации их признавались
собственностью «тех физических или юридических лиц, от имени и на
имя коих они внесены». Последнее весьма важно для понимания
смысла «Декрета о национализации банков» от 14 декабря 1917 г.,
в тексте которого ничего не говорилось по этому поводу.
Регистрации подлежали также «аннулированные бумаги и акции
конфискованных предприятий, дабы обеспечить справедливые
интересы держателей». Подтверждая и развивая положения декрета
от 23 декабря 1917 г., декрет 18 апреля 1918 г. имел ту же цель:
сохранить структуру собственности на ценные бумаги, а вместе
с тем и условия для компенсации мелких собственников.
В мае 1918 г. Советская власть перешла от национализации
отдельных предприятий, которая рассматривалась в основном как
карательная мера в ответ на саботаж владельцев, к
национализации отдельных отраслей промышленности (сахарной, нефтяной).
28 июня Совет Народных Комиссаров принял декрет о
национализации крупной промышленности .вообще. Одной из причин,
ускоривших его принятие, было требование германского
правительства компенсировать стоимость предприятий, которые будут
национализированы после 1 июля 1918 г.зс
Согласно декрету, национализации подвергались главным
образом предприятия, «принадлежащие акционерным обществам и
паевым товариществам», с определенным размером основного
капитала для каждой из отраслей промышленности (свыше 1 млн,
500 тыс. и т. д. руб.). «Впредь до особого распоряжения Высшего
совета народного хозяйства по каждому отдельному
предприятию» все национализируемые предприятия признавались
«находящимися в безвозмездном арендном пользовании прежних
владельцев», которые обязывались их финансировать и вместе с тем
сохраняли право на получение доходов «на прежних основаниях».
Членам правлений, директорам и всем другим руководителям
предприятий предписывалось продолжать работу под страхом
кары. Они объявлялись состоящими на государственной службе
и должны были получать «содержание в норме, существовавшей
до момента национализации предприятия, из доходов и
оборотных средств предприятия».31 Вопрос о компенсации
собственников предприятий (акционеров) ни в декрете 28 июня 1918 г., ни
в предшествовавших ему частных законах о конфискации не
поднимался совсем. Что же касается права па получение доходов, то
его реальное значение не вполне ясно, поскольку сохраняло силу
запрещение на выплату дивиденда, подтвержденное 18 апреля
1918 г.
Решение вопроса о правах собственности на капиталы
национализированных акционерных предприятий было дано лишь
не30 Там же, т. И, стр. 504 — примечания составителей сборника.
31 Там же, стр. 498—503.
14
сколькими месяцами позже в декрете Совета Народных
Комиссаров от 4 марта 1919 г. «О ликвидации обязательств
государственных предприятий»: «1) Акции и паи акционерных обществ и
товариществ, предприятия коих национализированы или
секвестрованы, хотя бы эти предприятия не перешли еще в ведение
правительственных правлений и состояли в безвозмездном
арендном пользовании прежних владельцев, аннулируются. 2)
Государственные предприятия освобождаются от уплаты частным
лицам и предприятиям всех долгов, возникших до национализации
этих предприятий, в том числе и от платежей по облигационным
займам, за исключением лишь заработной платы своим
рабочим и служащим». Названные меры мотивировались переводом
предприятий с 1 марта 1919 г. на исключительно государственное
сметное финансирование.32 Последнее было следствием
фактического отказа арендаторов — бывших владельцев предприятий (т. е.
акционеров) — снабжать их средствами.
Итак, разработанный В. И. Лениным «Проект декрета о
проведении в жизнь национализации банков и о необходимых в связи
с этим мерах» явился подлинной программой важнейших
декретов Советской власти, которыми были проведены национализация
акционерных компаний и аннулирование государственных
займов. В нем была впервые намечена система последовательно
революционных мер по ликвидации частной собственности на
капитал, особенно в форме разного рода ценных бумаг.
А. Л. ФРАЙМАН
ДЕКРЕТ СОВЕТА НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ
О РЕВОЛЮЦИОННОМ ТРИБУНАЛЕ ПЕЧАТИ
Вопрос об отношении большевистской партии к буржуазной
печати приобрел актуальность еще до победы Великой
Октябрьской социалистической революции, в особенности летом и осенью
1917 г., когда буржуазная пресса повела погромную кампанию
против большевиков, революционных рабочих, солдат и
матросов и стала рупором всех контрреволюционных сил в стране.
В статье «Как бороться с контрреволюцией», опубликованной
в «Правде» 17 июня 1917 г., в числе других мероприятий по
борьбе с усилившейся контрреволюцией В. И. Ленин требовал
«обуздать подлую контрреволюционную печать».1 На
необходимость решительной борьбы с контрреволюционной прессой
32 Там же, т. IV, М., 1968, стр. 461—462.
1 В. И. Ленин, Поли. собр. соч., т. 32, стр. 349.
15
В. И. Ленин указывал и в статье «Как обеспечить успех
Учредительного собрания (о свободе печати)», написанной в сентябре
1917 г. Здесь, в частности, вскрывалась сущность марксистского
лозунга «свободы печати», который, как известно, был включен
в программу-минимум РСДРП. В. И. Ленин писал:
«Капиталисты. .. называют „свободой печати44 такое положение дела,
когда цензура отменена и все партии свободно издают любые
газеты. На самом деле это не свобода печати, а свобода обмана
угнетенных и эксплуатируемых масс народа богатыми, буржуазией».2
В. И. Ленин подчеркивал, что «свобода печати означает: все
мнения всех граждан свободно можно оглашать».3 В
действительности же в условиях капиталистического строя только буржуазия
имеет полную монополию на свободу печати, ибо в ее руках
сосредоточены издательства, типографии, запасы бумаги. «Не в „свободе
печати44 дело, — писал В. И. Ленин, — а в священной
собственности эксплуататоров на захваченные ими типографии и запасы
бумаги!!! Во имя чего мы, рабочие и крестьяне, должны признать
это священное право? Чем это „право44 издавать ложные
сведения лучше „права44 владеть крепостными крестьянами».4
В ходе Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде
и в первые дни после его победы постановлениями
Военно-революционного комитета Петроградского Совета были закрыты
некоторые буржуазные и правосоциалистические газеты, открыто
призывавшие к вооруженной борьбе против власти Советов. Это,
однако, не нанесло ощутимого удара по контрреволюционной
печати прежде всего потому, что большинство закрытых газет
немедленно возобновляло выход в свет под другим названием.5
Развязав с первых дней социалистической революции гражданскую
войну против власти рабочих и крестьян, свергнутые
эксплуататорские классы и их партии продолжали широко использовать
свои многочисленные печатные органы, которые, по выражению
В. И. Ленина, были «бомбами лжи» 6 в дополнение к бомбам
Каледина и других контрреволюционеров.
Мероприятия по обузданию антисоветской печати занимали
видное место в деятельности Советского правительства,
партийных организаций и советских учреждений и были составной
ча2 Там же, т. 34, стр. 209—210.
3 Там же, стр. 212.
4 Там же.
5 Издание новых газет и журналов органами Советской власти не
ограничивалось, и на это не требовалось специальных разрешений.
Закрытые газеты нередко на следующий же день выходили под слегка
измененными названиями, сохраняя свой внешний вид (формат, шрифты,
размещение полос и т. п.). Так, бульварная буржуазная газета «Копейка»
после закрытия стала именоваться «Газетой-копейкой». Эта газета вновь
была закрыта 27 ноября, но на следующий день вышла под названием
«Газета-гривенник», 30 ноября она именовалась «Газета-друг», а 1
декабря—«Газета для всех».
6 В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 35, стр. 54.
16
стью борьбы с контрреволюцией в целом. Значительную роль
в этой борьбе играли большевистские и советские газеты, в
которых систематически публиковались обзоры буржуазной и
соглашательской печати и на основе конкретных фактов
разоблачался их антинародный характер. Партийные и советские газеты,
кроме того, помещали письма и резолюции коллективов
трудящихся, где по тому или иному поводу выражались протесты
против клеветнических измышлений антисоветских газет. Однако
такая борьба при всей ее значимости оказалась недостаточной.
Учитывая усиление активности контрреволюционной печати и ее
органическую связь со всеми антисоветскими организациями,
Советская власть вынуждена была принять неотложные меры.
В выступлении на заседании ВЦИК 4 ноября В. И. Ленин
заявил, что большевики проявили большую мягкость и терпение по
отношению к врагам Советской власти, но поскольку враг не
прекратил свои преступные действия, необходимы твердость и
решительность.7
Первым законодательным актом Советской власти по вопросу
о печати был изданный Советом Народных Комиссаров 27 октября
1917 г. «Декрет о печати». Он был подписан В. И. Лениным.
В декрете указывалось, что враги социалистической революции
говорят, будто бы Советская власть посягает на свободу печати,
однако под этой лицемерной фразой фактически скрывается
свобода для имущих классов, которые, захватив львиную долю всей
прессы, используют ее для того, чтобы «невозбранно отравлять
умы и вносить смуту в сознание масс». Декрет предусматривал
закрытие тех органов печати, которые призывали к открытому
сопротивлению или неповиновению Советскому правительству,
к деяниям явно преступного, уголовно наказуемого характера
или клеветнически извращали факты.8
На заседании ВЦИК 4 ноября было отклонено требование
Ю. Ларина и левоэсеровской фракции об отмене декрета о
печати и прекращении всяких репрессий по отношению к
антисоветской прессе. Подавляющим большинством голосов была
принята резолюция большевистской фракции, одобрявшая линию
СНК в вопросе о печати.9
Вторым законодательным актом по вопросу о печати был
декрет Совета Народных Комиссаров о введении государственной
монополии на объявления, помещаемые в газетах. Еще в
сентябре 1917 г. В. И. Ленин отмечал, что публикация платных
объявлений дает главный доход капиталистам, издающим газеты,
и это позволяет им выпускать газеты большими тиражами,
предоставлять льготы подписчикам и успешно торговать «ядом для
народа». В. И. Ленин требовал запретить печатание платных
7 Там же.
8 Декреты Советской власти, т. I. М., 1957, стр. 24—25.
9 Протоколы заседаний Всероссийского Центрального Исполнительного
комитета Советов Р., С., Кр. и Каз. депутатов II созыва. М., 1918, стр. 26—27.
2 Вспомогательные исторические дисциплины, IV
17
объявлений во всех органах печати, кроме газет, издаваемых
Советами.10 После победы Октябрьской революции В. И. Ленин,
как свидетельствует В. Д. Бонч-Бруевич, поручил работникам
СНК подсчитать сумму прибылей, получаемых буржуазными
газетами от объявлений. В результате было подтверждено, что
именно эти доходы являются главным денежным рычагом
антисоветской прессы. В то же время выяснилось, что многие
помещенные в газетах объявления являлись своеобразным кодом,
посредством которого подпольные контрреволюционные
организации устанавливали между собой связи.11
По поручению В. И. Ленина А. В. Луначарский составил
проект декрета о введении государственной монополии на
объявления, помещаемые в печатных изданиях, который с поправками
В. И. Ленина был принят Советом Народных Комиссаров и
опубликован в газетах 8 ноября.12 Декрет устанавливал, что печатание
за плату объявлений в периодической печати, сборниках, афишах,
а также сдача объявлений в киоски, конторы и тому подобные
учреждения объявляется государственной монополией. Такие
объявления могли впредь печататься только в изданиях
Советского правительства в столице и в органах местных Советов. Все
органы печати, не имеющие такого права, в случае его
нарушения подлежали закрытию. Декрет определял и меры уголовного
наказания лиц, виновных в нарушении государственной
монополии на объявления.
Декрет вступал в силу 22 ноября 1917 г., и объявления в
Петрограде должны были публиковаться исключительно в «Газете
Временного рабочего и крестьянского правительства». В этот
день на заседании Совета Народных Комиссаров, состоявшемся
под председательством В. И. Ленина, было постановлено дать
инструкцию комиссару печати ВРК «о принятии энергичных
революционных мер для проведения в жизнь декрета об
объявлениях».13
Оба декрета — о печати и о национализации объявлений,
помещаемых в газетах, — преследовали лишь задачи ограничения
буржуазной печати, установления над нею контроля со стороны
пролетарского государства, а не ее ликвидации. Это объяснялось
тем, как указывал впоследствии В. И. Ленин, что в первое время
«государственная власть — пролетариат — сделала попытку
осуществить переход к новым общественным отношениям с
наибольшим, так сказать, приспособлением к существовавшим
тогда отношениям, по возможности постепенно и без особой
ломки».14
10 В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 34, стр. 211.
11 В. Д. Бонч-Бруевич. На боевых постах Февральской и
Октябрьской революции. М., 1931, стр. 158.
12 Декреты Советской власти, т. I, стр. 54—56.
13 ЦПА НМЛ, ф. 19, оп. 1, д. 8, л. 8.
14 В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 44, стр. 202.
18
Буржуазные и соглашательские органы печати всячески
саботировали эти декреты Советской власти. Практически они
длительное время продолжали издаваться и вести на своих
страницах борьбу против победившей социалистической революции. Тем
не менее издание Советским правительством декретов о печати
имело большое политическое значение: декреты раскрывали перед
трудящимися вред и опасность «бомб лжи», призывали их к
революционной бдительности, к активной борьбе против
контрреволюции, которую поддерживала антисоветская пресса.
Перечисляя основные задачи, успешно решенные большевистской партией
в первые месяцы Советской власти, В. И. Ленин писал: «Мы
нанесли всемирно ощутимый удар фетишам мещанской демократии,
учредилке и буржуазным „свободам44, вроде -свободы печати для
богатых».15
Все мероприятия по борьбе с антисоветской печатью
осуществлял Петроградский Военно-революционный комитет, а после
его упразднения (5 декабря 1917 г.) Всероссийская Чрезвычайная
Комиссия по борьбе с контрреволюцией, саботажем и
спекуляцией (ВЧК). С середины декабря 1917 г. при местных Советах
стали создаваться отделы (комиссариаты) пo^ делам печати. Они
принимали решения о закрытии печатных органов, передавали
дела о преступных действиях редакций, издательств и
конкретных лиц в Революционный трибунал.
Революционные трибуналы, образованные на основании
декрета СНК о суде от 22 ноября 1917 г., рассматривали все дела,
связанные с контрреволюцией, саботажем, мародерством,
хищничеством. В крупных городах, где издавалось большое число
буржуазных и других антисоветских газет и журналов, в первую
очередь в Петрограде и Москве, трибуналы, крайне
перегруженные, не были в состоянии своевременно рассматривать дела о
печати. Петроградский революционный трибунал, например, за
первый месяц своей деятельности разобрал лишь одно дело —
правоэсеровской газеты «Известия Всероссийского совета крестьянских
депутатов», привлеченной к уголовной ответственности солдатами
Павловского полка за публикацию клеветнического сообщения
о том, будто бы несколько рот этого полка устроили
антисоветскую демонстрацию.16 В Москве и Харькове первые судебные
процессы над антисоветскими органами печати состоялись лишь
в середине января 1918 г.17
15 Там же, стр. 102.
16 Газета Временного рабочего и крестьянского правительства, 22
декабря 1917 г., № 39 (далее — Газета).
17 В Москве революционный трибунал рассмотрел дело
правоэсеровской газеты «Труд», обвиненной в клеветнических антисоветских
измышлениях (Известия Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов
Москвы и Московской области, 21 января 1918 г., № 15). В Харькове на
первом заседании Революционного трибунала перед судом предстали
редакторы украинской буржуазно-националистической газеты «Громада»,
2*
19
В связи с перегруженностью революционных трибуналов и
активизацией антисоветской прессы Советское правительство
сочло необходимым образовать при местных революционных
трибуналах специальный судебный орган по делам печати. Идея
создания такого органа была выдвинута В. И. Лениным. Еще 4 ноября
в «Проекте резолюции о свободе печати» он предложил
образовать специальную «Следственную комиссию для расследования
связей периодических изданий с капиталом, источника их средств
и доходов, состава их жертвователей, покрытия их дефицитов и
всего хозяйства газет вообще».18
Создание специального судебного органа по делам печати было
поручено Народному Комиссариату юстиции. Известно, что во
главе этого комиссариата с 12 декабря был левый эсер
И. 3. Штейнберг, который привлек на руководящие посты в
комиссариате большое число своих единомышленников. Левые эсеры
выступали против всех декретов и постановлений Советского
правительства о печати. Взяв на себя при вхождении в состав
Советского правительства обязательство проводить в жизнь общую
линию СНК, они, однако, систематически нарушали это
обязательство, что сказалось и на содержании постановления о
Революционном трибунале печати, изданном Народным
Комиссариатом юстиции 18 декабря 1917 г.19
В постановлении указывалось, что к суду Революционного
трибунала печати привлекаются не конкретные виновники (издатели,
редакторы, активные сотрудники), а произведения печати. Было
лишь оговорено, что это «не исключает общеуголовной
ответственности виновных лиц». Постановление предусматривало
малоэффективные меры наказания осужденным Революционным
трибуналом печати. Согласно постановлению, «поводом для
возбуждения дел служат сообщения судебных и административных мест,
общественных организаций или частных лиц». Таким образом,
игнорировался Комиссариат по печати при местных Советах.
В постановлении ничего не говорилось о привлечении к судебной
ответственности виновных в неисполнении и нарушении
советских законов о печати.
Постановление Народного Комиссариата юстиции не могло
удовлетворить местные Советы, которым в повседневной работе
приходилось сталкиваться с многочисленными фактами
антисоветских выступлений буржуазных и соглашательских газет,
нарушений советских законов о печати и рассматривать жалобы и
протесты коллективов трудящихся в связи с клеветническими
сообщениями, опубликованными в антисоветской прессе.
Петроградский Совет, рассмотрев 3 января 1918 г. вопрос о
Революпревратившие редакцию газеты в штаб петлюровцев (Вестник Украинской
Народной Республики, 23 января 1918 г., № 45).
18 В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 35, стр. 51.
19 Газета, 19 декабря 1917 г., № 36.
20
ционном трибунале печати, высказался за то, чтобы трибуналу
были предоставлены равные с другими судебными органами
права, при этом он должен был рассматривать дела, передаваемые
ему комиссариатами печати, а не судебно-административными и
другими учреждениями, как это было определено постановлением
Народного Комиссариата юстиции.20
Тем временем руководители Комиссариата юстиции
противодействовали арестам контрреволюционеров, использовавших
печать для борьбы против Советской власти. Когда на заседании
Совета Народных Комиссаров 24 января 1918 г. обсуждался
вопрос о Революционном трибунале печати, помощник наркома
юстиции левый эсер А. А. Шрейдер потребовал освобождения
всех задержанных и арестованных по делам печати лиц и
изъятия всех дел о злоупотреблении печатью из ведения ВЧК,
комиссариатов по делам печати и других советских органов.
Левоэсеровское руководство Народным Комиссариатом юстиции
стремилось, таким образом, сосредоточить в своих руках все дела,
связанные с печатью. Эти их домогательства были отклонены
Советом Народных Комиссаров, который разъяснил следующее:
«Революционный трибунал печати карает лишь органы печати
и не назначает прямых наказаний на лица, но этим отнюдь не
отрицается право Комиссии по борьбе с контрреволюцией и других
органов власти подвергать аресту лиц, выступления которых в
печати свидетельствуют о наличии активной контрреволюционной
борьбы с их стороны».21
Постановление Народного Комиссариата юстиции практически
не вступило в силу, так как подверглось изменениям и в новой
редакции было рассмотрено на заседании Совета Народных
Комиссаров 28 января 1918 г. На этом же заседании и был
утвержден декрет о Революционном трибунале печати.22
Чем же отличался декрет СНК от постановления Народного
Комиссариата юстиции? 23
В декрет с незначительными редакционными изменениями
полностью был включен 1-й пункт постановления Комиссариата
юстиции: «При Революционном трибунале учреждается
Революционный трибунал печати, ведению которого подлежат
преступления и проступки против народа, совершаемые путем
использования печати».24 2-й пункт постановления сформулирован так:
20 Красная летопись, 1922, № 1—2, стр. ИЗ.
21 ЦПА НМЛ, ф. 19, оп. 1, д. 55, л. 1; Декреты Советской власти, т. I,
стр. 434.
22 Декреты Советской власти, т. I, стр. 432—434.
23 Здесь и далее выдержки из постановления Народного Комиссариата
юстиции приводятся по тексту «Газеты», а из декрета СНК —по тексту
книги «Декреты Советской власти».
24 В декрете: «При Революционном трибунале учреждается
Революционный трибунал печати. Ведению Революционного трибунала печати
подлежат преступления и проступки против народа, совершаемые путем
использования печати».
21
«К преступлениям и проступкам путем использования печати
относятся всякие сообщения ложных или извращенных сведений
о явлениях общественной жизни, поскольку они являются
посягательством на права и интересы революционного народа». Этот
текст также был включен в декрет СНК, но после слов
«революционного народа» было добавлено «а также нарушения
узаконений о печати, изданных Советской властью». Это добавление
имело существенное значение, ибо в большинстве своем
антисоветские органы печати при попустительстве левых эсеров
игнорировали декрет СНК «О печати» от 27 октября 1917 г. и
декрет о государственной монополии на объявления.
Коренным изменениям подверглись пункты 3, 4, 5
постановления. По существу они заменены новым текстом:
Постановление
Декрет
3. Революционный
трибунал печати
состоит из 3-х лиц,
избираемых на срок не
более трех месяцев
Советом рабочих и
солдатских
депутатов. Этим лицам
поручается как
производство
предварительного
расследования, так и разбор
дела.
4. Поводом к
возбуждению дел
служат: сообщения
судебных или
административных мест,
общественных
организаций или
частных лиц.
5. Обвинение и
защита организуются
на началах,
изложенных в инструкции
общего
Революционного трибунала.
3. Революционный трибунал печати
состоит из 3 лиц, избираемых на срок не
более 3 месяцев Советом рабочих и
солдатских депутатов.
4. а) Для производства
предварительного расследования при Революционном
трибунале печати учреждается
Следственная комиссия в составе трех лиц,
избираемых Советом рабочих, солдатских и
крестьянских депутатов.
б) По поступлении сообщения или
жалобы Следственная комиссия в течение
48 часов рассматривает их и направляет
дело по подсудности или назначает к
слушанию в заседании Революционного
трибунала.
в) Постановления Следственной
комиссии об арестах, обысках, выемках и
освобождении арестованных действительны,
если они приняты в составе коллегии из
трех лиц. В случаях, не терпящих
отлагательства, меры пресечения могут быть
приняты единолично каждым членом
Следственной комиссии с тем, чтобы в
течение 12 часов эта мера была утверждена
Следственной комиссией.
г) Распоряжения Следственной
комиссии приводятся в исполнение Красной
гвардией, милицией, войсками и
исполнительными органами Республики.
д) Жалобы на постановления
Следственной комиссии подаются Революцион-
22
ному трибуналу печати и рассматриваются
в распорядительном заседании
Революционного трибунала печати.
е) Следственная комиссия имеет право:
а) требовать от всех должностных лиц,
а также от всех самоуправлений,
судебных установлений и властей,
нотариальных учреждений, общественных и
профессиональных организаций,
торгово-промышленных предприятий,
правительственных, общественных и частных
кредитных установлений доставления
необходимых сведений и документов, а также
дел, не оконченных производством; б)
обозревать через своих членов и особо
уполномоченных лиц дела всех упомянутых
в предыдущем пункте установлений и
властей для извлечения необходимых
сведений.
5) Судебное следствие происходит при
участии обвинения и защиты.
6) В качестве обвинителей и
защитников, имеющих право участия в деле,
допускаются по выбору сторон все
пользующиеся политическими правами граждане
обоего пола.
Декрет СНК, таким образом, устанавливал совершенно иной
порядок возбуждения уголовных дел против антисоветских
изданий. Если в постановлении Народного Комиссариата юстиции
было предусмотрено, что революционные трибуналы печати
производят как предварительное расследование дел, так и их разбор,
то декрет предусматривал образование специальной
Следственной комиссии для предварительного расследования преступлений
и поступков, совершаемых посредством печати. Будучи
избранными местными Советами, эти комиссии по существу были
независимы от трибуналов печати и наделялись большими
полномочиями. Им, в частности, предоставлялась право самостоятельно
производить обыски, аресты, закрывать печатные издания,
приводить свои распоряжения в исполнение через Красную гвардию
и другие военно-административные органы. Они могли
принимать все неотложные меры к пресечению преступных действий
антисоветской прессы и возбуждать против нее уголовные дела.
Тем самым исключался 4-й пункт постановления Наркомата
юстиции, определявший явно неприемлемый порядок
возбуждения дел против контрреволюционной печати.
Вместо 5-го пункта постановления Наркомата юстиции, в
котором крайне неопределенно говорилось о порядке организации
23
обвинения и защиты на заседаниях Революционного трибунала
печати, в декрете содержатся два пункта (5-й и 6-й), точно
устанавливающие обязательность участия обвинения и защиты в
судебных процессах и определяющие, кто именно может выступать
в качестве обвинителя или защитника.
6-й пункт постановления соответствовал 7-му декрета, но
подвергся изменениям. В постановлении: «Заседание
Революционного трибунала печати публично». В декрете к этому тексту
добавлено: «В Революционном трибунале печати ведется полный
отчет всего заседания». Это повышало ответственность трибунала
и давало возможность публиковать в советских газетах
подробные материалы о судебных заседаниях, широко информировать
трудящиеся массы о деятельности трибуналов печати.
Расширен был и 7-й пункт постановления: «Решения
Революционного трибунала печати окончательны и обжалованию не
подлежат». В соответствующем ему 8-м пункте декрета после этого
текста написано: «Комиссариат по делам печати при Совете
рабочих и солдатских депутатов приводит в исполнение постановления
и приговоры Революционного трибунала печати». Такое
дополнение не только обеспечивало выполнение решений трибунала,
но и пресекало все намерения левых эсеров, возглавлявших
Народный Комиссариат юстиции, игнорировать комиссариаты по
делам печати при местных Советах.
Дополнения были внесены и в 8-й пункт постановления
Народного Комиссариата юстиции, предусматривавший меры
наказания привлеченных к суду антисоветских изд&шй. Он
соответствовал 9-му пункту декрета:
Постановление
8. Революционный трибунал
печати определяет следующие
наказания: 1) денежный
штраф; 2) выражение
общественного порицания, о котором
привлеченное произведение
печати доводит до всеобщего
сведения способами,
указываемыми трибуналом; 3)
помещение на видном месте или же
специальное издание
опровержения ложных сведений;
4) временная или навсегда
приостановка издания или изъятие
его из обращения; 5)
конфискация в общенародную
собственность типографии или
имущества издания печати, если они
Декрет
9. Революционный трибунал
печати определяет следующие
наказания: 1) денежный
штраф; 2) выражение
общественного порицания, о котором
привлеченное произведение
печати доводит до всеобщего
сведения способами,
указываемыми трибуналом; 3)
помещение на видном месте или же
специальное издание
опровержения ложных сведений; 4)
временная или навсегда
приостановка издания или изъятие его
из обращения; 5) конфискация
в общенародную собственность
типографий или имущества
издания печати, если оци при-
24
принадлежат привлеченным к надлежат привлеченным к суду;
суду. 6) лишение свободы; 7)
удаление из столицы, отдельных
местностей или пределов Российской
Республики; 8) лишение
виновного всех или некоторых
политических прав.
В декрет не был включен 9-й пункт постановления Народного
Комиссариата юстиции: «Привлечение произведения печати к
Революционному трибуналу печати не исключает общеуголовной
ответственности виновных лиц». Определение декретом таких мер
наказания, как лишение свободы, высылка, лишение
политических прав, само собой свидетельствовало о том, что
Революционному трибуналу печати предоставлялось право судить не только
органы печати, но и конкретных лиц.
В декрет был включен новый пункт (10-й): «Содержание
Революционного трибунала печати относится за счет государства».
В сохранившейся архивной копии декрета отсутствуют подписи.
Текст заканчивается фразой: «Утверждено на заседании Совета
Народных Комиссаров. 28 января 1918 г.».25
29 января декрет был обсужден на заседании Петроградского
Совета. Исходя из основных положений декрета, в целях
усиления контроля над печатью Совет утвердил разработанные
Комиссариатом по делам печати «Временные правила о печати». На
основании этих правил в каждом печатном органе должны
указываться фамилии редактора, издателя и адреса редакции и
типографии. Пять экземпляров каждого издания сразу же после
выхода в свет должно быть прислано в Комиссариат по делам
печати Петросовета и комиссару по делам печати того районного
Совета, на территории которого находится типография,
печатавшая данное издание. Все газеты были обязаны публиковать
на первой странице правительственные постановления. Надзор
за органами печати осуществлял Комиссариат по делам печати
Петросовета. Он же составлял обвинительные заключения и
вместе с другими материалами передавал их Следственной комиссии
Революционного трибунала печати. Его представители, как
правило, поддерживали обвинение и на самом судебном заседании
трибунала.26
Революционные трибуналы печати были учреждены в
Петрограде и Москве.27 В Петрограде председателем трибунала был
по25 В «Собрании Узаконений и Распоряжений Рабочего и
Крестьянского Правительства» (№ 23, стр. 325) после текста декрета напечатано:
Председатель Совета Народных Комиссаров В. Ульянов (Ленин).
Управляющий делами Совета Народных Комиссаров Вл. Бонч-Бруевич.
26 Известия, 31 января 1918 г., № 24.
27 Данных о существовании революционных трибуналов печати в
других городах в распоряжении автора нет.
25
мощник наркома юстиции левый эсер А. А. Шрейдер, членами —
видные петроградские большевики А. К. Цветков-Просвещен-
ский и М. С. Горелик. Первое заседание трибунала
состоялось 31 января. Трибунал рассмотрел дело буржуазной газеты
«Тогблат» и постановил закрыть ее за систематическое и
злостное нарушение закона о государственной монополии на
объявления. Перед трибуналом предстали также издатели и редакторы
буржуазной газеты «Наши ведомости» (бывш. «Биржевые
ведомости») и газеты правых эсеров «Петроградское эхо», обвиненные
в помещении ряда клеветнических антисоветских статей и
заметок. Издание обеих газет было по постановлению трибунала
приостановлено.28
В феврале 1918 г. состоялись два судебных процесса. 18—
20 февраля29 рассматривалось дело эсеровской газеты (группы
В. М. Чернова) «Дело народа», которая, как отмечалось в
приговоре трибунала, публиковала заметки и статьи, «систематически
искажавшие сведения о жизни и деятельности Рабочего и
Крестьянского правительства, а также статьи, доказывающие, что
газета „Дело народа“ употребляла слово во вред интересам
трудового народа». Решением трибунала газете было объявлено
порицание, и она обязывалась на первой своей странице опубликовать
полный текст приговора. До выполнения этого требования
издание газеты запрещалось.30 Такой же приговор был вынесен 22
февраля по делу меньшевистской газеты «Новая жизнь»,
привлеченной к судебной ответственности за помещение статьи Н. Суханова,
содержавшей резкие нападки на мирную политику Советского
правительства и призывавшей к его свержению.31
В распоряжении Революционного трибунала печати был ряд
других дел, переданных ему Комиссариатом по делам печати,
в их числе о буржуазной (суворинской) газете «Вечерний час»,
а также о газетах «День», «Питер», «Последние новости» и др.
Эти дела, однако, не были рассмотрены трибуналом ввиду
коренного изменения обстановки в стране и в Петрограде.
18 февраля германские войска начали наступление на
Советскую Россию. Буржуазная пресса, как и все антисоветские силы,
значительно активизировалась и усилила атаки на Советскую
власть. В. И. Ленин в те дни писал: «В Питере, на Невском, и
в буржуазных газетах («Речь», «Дело Народа», «Новый Луч»
и проч.) смакуют свой восторг по поводу предстоящего свержения
Советской власти немцами».32 21 февраля Совет Народных
Комиссаров принял декрет-воззвание «Социалистическое отечество
28 ЦГАОР СССР, ф. 337, он. 1, д. 16, л. 1, 6, 9, 10; д. 24, л. 3; Новая
жизнь, 14 февраля 1918 г., № 24.
29 Все даты с 14 (1) февраля 1918 г. приводятся по новому стилю.
30 ЦГАОР СССР, ф. 337, оп. 1, д. 12, л. 3.
31 Правда, 24 февраля 1918 г., № 34.
32 В. И. Ленин, Поли. собр. соч., т. 35, стр. 367.
26
в опасности!», в котором был определен ряд мер по организации
обороны страны, в их числе и меры по борьбе с буржуазной
печатью. В декрете-воззвании указывалось: «Все издания,
противодействующие делу революционной обороны и становящиеся на
сторону немецкой буржуазии, а также стремящиеся
использовать нашествие империалистических полчищ в целях свержения
Советской власти, закрываются».33 В тот же день Петроград и
Петроградский округ были объявлены на осадном положении, а на
следующий день Комитет революционной обороны Петрограда
принял постановление о закрытии всех буржуазных газет вплоть
до снятия осадного положения в городе.34 В связи с этим
деятельность Революционного трибунала печати была приостановлена.
Все вопросы, связанные с печатью, решались во время
осадного положения Комитетом революционной обороны
Петрограда.
Московский революционный трибунал печати начал свою
деятельность после переезда Советского правительства из Петрограда
в Москву. Московская антисоветская пресса получила в это время
«подкрепление», так как из Петрограда прибыли почти все
лидеры буржуазных и мелкобуржуазных партий и работники их
печатных органов. 18 марта Совет Народных Комиссаров, обсудив
доклад Я. М. Свердлова «О закрытии московской буржуазной
печати», постановил поручить комиссару юстиции совместно с
Московским Советом и ВЧК принять меры к немедленному
закрытию буржуазных газет, преданию революционному суду их
редакторов и издателей, с применением к ним самых строгих мер
наказания. Сведения о закрываемых газетах подлежали
опубликованию в правительственной прессе.35 В опубликованном на
следующий день сообщении комиссара по делам печати В. Н.
Подбельского указывалось, что все обвинительные материалы по
делам антисоветских газет передаются в Революционный трибунал
печати.36
На трех заседаниях Московского трибунала печати (20,
21 марта и 4 апреля) были рассмотрены дела редактора
эсеровской газеты «Власть народа» Э. JI. Гуревича, редакторов
эсеровской газеты «Труд» О. С. Минора и А. П. Гельфгота, редактора
буржуазной газеты «Русские ведомости» Егорова. Редактору и
издателю газеты «Власть народа» за помещение лживых статей
и сообщений было объявлено порицание, газета «Труд» была
приговорена к денежному штрафу, а редактор газеты «Русские
ведомости» — к трем месяцам принудительных работ. Кроме того,
трибунал печати рассмотрел дела по обвинению в антисоветской
клевете буржуазных газет «Московский вечерний час», «Мысль»
33 Там же, стр. 358.
34 Известия, 23 февраля 1918 г., № 32.
35 ЦГАОР СССР, ф. 1235, оп. 93, д. 75, л. 256.
36 Правда, 19 марта 1918 г., № 29.
27
и «Утро России». Эти газеты решением трибунала были закрыты
навсегда.37
4 мая 1918 г. Совет Народных Комиссаров утвердил новый
вариант декрета о революционных трибуналах. Принятый декрет
отменял деление революционных трибуналов на отдельные
трибуналы (по борьбе с контрреволюцией, по борьбе со спекуляцией
и по делам печати). Рассмотрение всех дел, связанных с этими
преступлениями, было возложено на революционные трибуналы.38
Этим постановлением потерял силу декрет о Революционном
трибунале печати от 28 января 1918 г.
Революционные трибуналы печати, таким образом,
просуществовали недолго. Тем не менее декрет Совета Народных
Комиссаров от 28 января 1918 г. сыграл значительную роль в борьбе
с контрреволюционной печатью, в первую очередь в разоблачении
ее антинародного характера, ее связей с монополиями и
иностранным капиталом. Обвинителями на заседаниях трибуналов печати
выступали видные партийные деятели и ораторы: В. Володарский
и П. А. Красиков — в Петрограде, Е. М. Ярославский и Н. В.
Крыленко — в Москве. Их яркие разоблачительные речи оказывали
огромное влияние на широкие массы трудящихся. Большое
пропагандистское значение имело и то, что привлеченные к суду
газеты обязывались публиковать на видном месте полный текст
приговоров Революционного трибунала печати.
Тем не менее революционные трибуналы печати не
использовали все свои права, определенные в декрете СНК. Их приговоры
были исключительно мягкими и нередко даже служили
материалом для издевательских фельетонов на страницах «осужденных»
газет. Мягкость приговоров трибуналов и других мер по борьбе
с антисоветской печатью впоследствии вынуждены были признать
даже те контрреволюционеры, которые в 1917—1918 гг. писали
о «преследованиях» печати в Советской России. Так, реакционный
философ Ф. Степун, сотрудничавший в антисоветских газетах
Петрограда и Москвы и высланный потом из Советской России,
в своих воспоминаниях писал: «Роясь недавно в ящиках своего
письменного стола, я натолкнулся на папку с газетными
статьями, опубликованными мною между ноябрем 1917-го года и
августом 1918-го года, и был поражен ныне непостижимой
резкостью их тона. Такого тона ... не могла бы допустить ни одна
власть, даже самая либеральная».39
Недостаточно эффективные меры борьбы с антисоветской
печатью объяснялись рядом причин. Органы Советской власти, в их
37 Там же, 21 марта, N° 31; 22 марта, № 32; Известия Советов рабочих,
солдатских и крестьянских депутатов г. Москвы и Московской области,
24 марта 1918 г., № 54; 6 апреля, № 64.
38 Декреты Советской власти, т. И, М., 1959, стр. 24.
39 Ф. Степун. Бывшее и несбывшееся, т. II. Нью-Йорк, 1956,
стр. 217.
28
числе судебные, находились в стадии организации и не имели
опыта борьбы с контрреволюцией. Отрицательно сказалось,
особенно в Петрограде, влияние левых эсеров, занявших
руководящие посты в .судебных учреждениях. Председатель
Петроградского трибунала печати Шрейдер, не считаясь с декретом СНК,
настаивал на вынесении приговоров не конкретным лицам, а
органам печати, а при вынесении приговоров оказывал давление на
других членов трибунала.40
Но главной причиной было то, что после победы Октябрьской
социалистической революции и вплоть до лета 1918 г. Советская
власть не применяла суровые карательные меры по отношению
к ее врагам. Это объяснялось прежде всего особенностями
гражданской войны в тот период. Сопротивление свергнутых
эксплуататорских классов не сочеталось еще с широко развернутой
иностранной военной интервенцией, и, как указывал В. И. Ленин,
«силы противников Советской власти, силы врагов трудящихся и
эксплуатируемых масс, оказались ничтожными».41 В. И. Ленин
подчеркивал, что борьба с врагами революции «соединяла в себе
не столько военные действия, сколько агитацию».42
Решительные меры против антисоветской печати и
контрреволюции вообще начали применяться лишь с конца лета 1918 г.,
после того как свергнутые эксплуататорские классы,
объединившись с иностранными интервентами, стали на путь белого
террора, контрреволюционных мятежей, развернули военные
действия против Советской власти. Редакции и издательства
антисоветских газет были в это время и контрреволюционными
штабами, центрами сосредоточения заговорщиков, шпионов,
организаторами мятежей.
В условиях усилившейся иностранной военной интервенции
и гражданской войны вместе с разгромленными Красной Армией
войсками иностранных империалистов и белогвардейцев ушла
в небытие и антисоветская печать. Многие контрреволюционные
печатные издания прекратили свое существование, потеряв
подписчиков, другие были закрыты органами Советской власти
одновременно с ликвидацией антисоветских заговоров и
мятежей.
40 Так, например, А. К. Цветков^Просвещенский перед своей подписью
на приговоре, вынесенном газете «Дело народа», написал: «Скрепя сердце»
(ЦГАОР СССР, ф. 337, оп. 1, д. 12, л. 4).
41 В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 36, стр. 94—95.
42 Там же, стр. 95.
29
Ю. С. ТОКАРЕВ
МАНИФЕСТ ПЕТРОГРАДСКОГО СОВЕТА
РАБОЧИХ И СОЛДАТСКИХ ДЕПУТАТОВ
ОТ 14 МАРТА 1917 г.
«К НАРОДАМ ВСЕГО МИРА»
14 марта 1917 г. пленум Петроградского Совета рабочих и
солдатских депутатов принял воззвание «К народам всего мира».
Вот полный текст воззвания:
«Товарищи пролетарии и трудящиеся всех стран!
Мы, русские рабочие и солдаты, объединенные в
Петроградском Совете Р. и С. Д., шлем вам наш пламенный привет и
возвещаем о великом событии: Российская демократия повергла в прах
вековой деспотизм царя и вступает в вашу семью полноправным
членом и грозною силою в борьбе за наше общее освобождение.
Наша победа есть великая победа всемирной свободы и
демократии. Нет больше главного устоя мировой реакции и „жандарма
ЕвропыДа будет тяжким гранитом земля на его могиле! Да
здравствует свобода! Да здравствует международная солидарность
пролетариата и его борьба за окончательную победу!
Наше дело еще не завершено: еще не рассеялись тени
старого порядка, и не мало врагов собирают силы против русской
революции. Но все же огромны наши завоевания. Народы России
выразят свою волю в Учредительном Собрании, которое будет
созвано в ближайший срок на основе всеобщего, равного, прямого и
тайного голосования. И уже сейчас можно с уверенностью
предсказать, что в России восторжествует демократическая республика.
Русский народ обладает полной политической свободой. Он может
ныне сказать свое властное слово во внутреннем самоопределении
страны и во внешней ее политике. И, обращаясь ко всем
народам, истребляемым и разоряемым в чудовищной войне, мы
заявляем, что наступила пора начать решительную борьбу с
захватными стремлениями правительств всех стран; наступила пора
народам взять в свои руки решение вопроса о войне и мире.
В сознании своей революционной силы российская демократия
заявляет, что она будет всеми мерами противодействовать
захватной политике своих господствующих классов, и она призывает
народы Европы к совместным решительным выступлениям
в пользу мира.
И мы обращаемся к нашим братьям-пролетариям
австро-германской коалиции и прежде всего к германскому пролетариату.
С первых дней войны вас убеждали в том, что, поднимая оружие
против самодержавной России, вы защищаете культуру Европы
от азиатского деспотизма. Многие из вас видели в этом
оправдание той поддержки, которую вы оказали войне. Ныне не стало и
этого оправдания: демократическая Россия не может быть
угро30
зой свободе и цивилизации. Мы будем стойко защищать нашу
собственную свободу от всяких реакционных посягательств как
изнутри, так и извне. Русская революция не отступит перед
штыками завоевателей и не позволит раздавить себя внешней
военной силой. Но мы призываем вас: сбросьте с себя иго вашего
полусамодержавного порядка, подобно тому, как русский народ
стряхнул с себя царское самовластие; откажитесь служить
орудием захвата в руках королей, помещиков и банкиров, и
дружными, объединенными усилиями мы прекратим страшную бойню,
позорящую человечество и омрачающую великие дни рождения
русской свободы.
Трудящиеся всех стран! Братски протягивая вам руку через
горы братских трупов, через реки невинной крови и слез, через
дымящиеся развалины городов и деревень, через погибшие
сокровища культуры, мы призываем вас к восстановлению и
укреплению международного единства. В нем залог наших грядущих
побед и полного освобождения человечества.
Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» 1
Воззвание Петроградского Совета, позднее получившее
название манифеста, сыграло крупную идеологическую и
политическую роль, существенно повлияв на ход исторических событий
в России в марте—апреле 1917 г. Это объяснялось рядом причин.
Во-первых, манифест являлся документом, в котором была
выражена платформа Петроградского Совета по проблеме войны
и мира. Об этом, в частности, заявил на Всероссийском совещании
Советов (заседание 29 марта) официальный докладчик
Исполкома Совета по вопросу об отношении к войне И. Г. Церетели.2
Положение же Петроградского Совета как фактического
всероссийского советского центра, как «добавочного, побочного, „кон-
тролирующего“ правительства» 3 наряду с Временным
правительством придавало манифесту значение документа
общегосударственного характера. На том же Всероссийском совещании один из
лидеров Совета Ю. М. Стеклов говорил: «Знаменитое воззвание
к народам всего мира — документ, который отныне является
отнюдь не продуктом творчества одного Петроградского Совета
рабочих и солдатских депутатов, а я скажу, этот документ
общерусский, потому что с тех пор все Советы, все организации
присоединились к этому документу».4
Во-вторых, манифест примечателен в том отношении, что он
имел большое значение для утверждения среди мелкобуржуазной
массы и отчасти пролетариата идеологии «революционного
оборончества», этого, по определению В. И. Ленина, злейшего
1 Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов,
1917, 15 марта, № 15.
2 Всероссийское совещание Советов рабочих и солдатских депутатов.
Стенографический отчет, М.—Л., 1927, стр. 36.
3 В. И. Л е н и н, Поли. собр. соч., т. 31, стр. 154.
4 Всероссийское совещание Советов, стр. 63.
31
врага дальнейшего движения и успеха русской революции.5
Громадный авторитет Петроградского Совета среди народа немало
способствовал тому, что заключенный в манифесте Совета призыв
к «защите отечества» осознавался неискушенной в политике
миллионной массой мелкой буржуазии как призыв революционный,
направленный к укреплению и расширению добытой в
февральские дни свободы. Во многих тысячах резолюций собраний и
митингов трудящихся, в постановлениях съездов и конференций,
в приветственных телеграммах Петроградскому Совету
выражалось одобрение манифеста 14 марта. «Основное, что выдвигается
на первый план, когда читаешь о России и видишь здесь, это —
победа оборончества, победа изменников социализму, обман масс
буржуазией»,6 — говорил В. И. Ленин в докладе на собрании
большевиков — участников Всероссийского совещания Советов
4 апреля. И в этой победе революционного оборончества
существенную роль сыграло массовое распространение манифеста
Петроградского Совета.
В-третьих, манифест как акт «добавочного» правительства
непосредственно сказался на течении политических событий в конце
марта—апреле 1917 г. После принятия манифеста контактная
комиссия Петроградского Совета вступила на его основе в
переговоры с Временным правительством, в результате которых
правительство приняло 27 марта декларацию о задачах и целях
войны. В декларации под нажимом лидеров Петроградского Совета
в нарочито туманной и расплывчатой форме заявлялось об отказе
России от завоевательной политики. Но когда декларация
направлялась правительствам союзных стран, министр иностранных дел
П. Н. Милюков сопроводил ее нотой с недвусмысленным
заверением о доведении войны до «решительной победы». Тем самым
Временное правительство продемонстрировало перед западными
союзниками свою верность империалистическим
аннексионистским планам. Нота Милюкова вызвала взрыв недовольства
народных масс, которые хотя и были в подавляющем большинстве
«революционно-оборонческими», но в то же время жаждали
скорейшего мира. 20—21 апреля в Петрограде, а затем и в других
городах страны произошли массовые антиправительственные
выступления, вызвавшие острый политический кризис. На
собраниях Советов, на митингах рабочих, солдат и матросов ноте
Милюкова обычно противопоставлялся манифест Петроградского
Совета от 14 марта. Таким образом, манифест оказал свое
воздействие на ход апрельского политического кризиса.
Что же касается международного значения манифеста, —
а ведь он адресовался именно зарубежным трудящимся, — то
оно было весьма невелико. До широких масс западноевропейского
пролетариата манифест не дошел. Правда, текст воззвания рас-
5 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., стр. 31, стр. 159.
6 Там же, стр. 103.
32
сылался Исполкомом Петроградского Совета социалистическим
партиям союзных и нейтральных стран (через нейтральные
страны он попал и в Германию), но ввиду засилия в этих
партиях социал-патриотов, которым пацифистские нотки манифеста
пришлись не по нутру, в широкое обращение он пущен не был.
В частности, реакцию на манифест германских
социал-шовинистов член Исполкома Петроградского Совета трудовик JI. М. Брам-
сон в выступлении на Всероссийском совещании Советов
прокомментировал следующим образом: «...в ответ на него получили,
с одной стороны, холодную телеграмму от вождей
социал-демократической партии германской и огонь пулеметов Стохода от
той серой массы, которая некогда баллотировала в
социал-демократической урне».7 Манифест 14 марта остался, следовательно,
документом преимущественно для внутреннего употребления.
В силу большой значимости манифест 14 марта привлек к себе
внимание многочисленных исследователей, изучавших различные
проблемы периода от Февраля к Октябрю 1917 г.8 Однако в чисто
источниковедческом плане этот документ не изучался. Вопросы
об условиях и обстоятельствах появления манифеста, об истории
создания его текста, об источниках, на которых он основывался,
о ходе обсуждения и принятия манифеста и, наконец, о реакции
на него различных политических партий и группировок либо
совсем не исследованы, либо исследованы недостаточно. Задачей
настоящей статьи и является изучение указанных вопросов.
Как акт представительной организации, в которой сложилась
определенная расстановка политических сил, манифест отразил
прежде всего эту расстановку, т. е. вобрал в себя воззрения на
проблему войны и мира тех политических партий, которые
занимали ведущее положение в Петроградском Совете. Но партии
советского большинства — меньшевики и эсеры — были
раздроблены на правые, центристские и левые течения, каждое из
которых по-своему трактовало вопрос об отношении к войне. К тому же
меньшевики и эсеры не могли не учитывать большевистской
позиции и из-за опасений критики слева были вынуждены искать
каких-то путей к ее нейтрализации. Свое воздействие на
отношение соглашательских партий к проблеме войны оказывало и
то обстоятельство, что, вручив государственную власть
буржуазному Временному правительству, они обязались поддерживать
его, а следовательно, и его внешнюю политику. Все указанные
моменты отразились на содержании манифеста. Поэтому перед
тем, как оценивать манифест, необходимо хотя бы кратко рассмо-
7 Всероссийское совещание Советов, стр. 76.
8 Подробную и содержательную оценку манифеста см.: Октябрьское
вооруженное восстание. Семнадцатый год в Петрограде. Книга первая.
JL, 1967, стр. 149—152; Г. И. 3 л о к а з о в. Петроградский Совет рабочих и
солдатских депутатов в период мирного развития революции. М., 1969,
стр. 97—107.
33
треть вопрос о внутрипартийной и межпартийной борьбе по
проблеме войны и мира в период от Февральской революции до
14 марта.
Об отношении к войне в связи с совершившейся революцией
первыми среди политических партий заявили большевики. Уже
в манифесте Русского бюро ЦК РСДРП (б) от 27 февраля 1917 г.
«Ко всем гражданам России» говорилось о необходимости
создания Временного революционного правительства, «немедленная
и неотложная задача» которого «войти в сношения с
пролетариатом воюющих стран для революционной борьбы народов всех
стран против царских правительств и капиталистических клик
и для немедленного прекращения кровавой человеческой бойни,
которая навязана порабощенным народам».9 Этот призыв высоко
оценил В. И. Ленин. В третьем «Письме из далека» он писал:
«... особенно важна и особенно злободневна та совершенно
правильная мысль нашего ЦК, что для мира необходимы сношения
с пролетариями всех воюющих стран».10
Взгляды большевистского руководства на проблемы войны и
мира свое дальнейшее развитие получили в специальных
резолюциях Петербургского комитета и Русского бюро ЦК РСДРП (б)
от 7 и 9 марта. Обе эти резолюции11 исходили из подлинно
интернационалистского положения о том, что, несмотря на
совершившийся переворот, ведущаяся Россией война остается, как и
прежде, империалистической, и подтверждали, что основной
задачей революционной социал-демократии по-прежнему является
борьба за превращение настоящей войны в гражданскую войну
народов против своих угнетателей — господствующих классов.
Для осуществления этого лозунга на деле предлагалось войти
в сношения с пролетариатом воюющих стран для развертывания
революционного движения против господствующих классов и
против войны, развить братание на фронте, осуществить
демократизацию армии. Касаясь условий будущего мира, Бюро ЦК и ПК
заявляли, что это должен быть мир без аннексий и контрибуций,
с признанием за народами России права на самоопределение.
Революционная оборонительная война признавалась возможной
лишь при условии установления революционной диктатуры
пролетариата и крестьянства.
Революционную интернационалистическую линию по
отношению к войне, выраженную в резолюциях Бюро ЦК и ПК,
поддерживало большинство питерской большевистской организации.
Однако часть членов партии в обстановке широкого
распространения идей «революционного оборончества» поддалась этим
настроениям. Так, на заседании Петербургского комитета 7 марта,
обсуждавшем вопрос об отношении к войне, некоторые
выступавшие говорили об опасности «ослабления фронта», о
необходи9 Правда, 1917, 5 марта, № 1.
10 В. И. Ленин, Поли. собр. соч., т. 31, стр. 34.
11 Правда, 1917, 8 марта, № 3; 10 марта, N° 5.
34
мости защищаться от германского наступления до момента, пока
в Германии не произойдет революция, и т. д.12 Эти заблуждения
усилились после возвращения из ссылки в Петроград JI. Б.
Каменева и М. К. Муранова. Каменев, войдя в редакцию «Правды»,
использовал свое положение для пропагандирования
оборонческих идей («на пулю отвечать пулей, а на снаряд — снарядом»,
давление на Временное правительство с целью вынудить его к
заключению мира). Результатом этого была ошибочная оценка
манифеста Петроградского Совета от 14 марта некоторыми
большевистскими партийными работниками в ходе обсуждения
манифеста на пленуме Совета, а также рядом статей «Правды», о чем
будет сказано далее. Оборонческие тенденции в Петроградской
организации были преодолены лишь после приезда в Петроград
В. И. Ленина.
Если большевики еще в ходе Февральского вооруженного
восстания публично заявили о своем отношении к войне, то
меньшевики и эсеры на первых порах хранили молчание. О том, как
должно отразиться свержение самодержавия на судьбе войны,
не упоминалось ни в обращении к населению Организационного
комитета меньшевиков, опубликованном в первом номере
«Известий Петроградского Совета рабочих депутатов», ни в резолюции
конференции социалистов-революционеров Петрограда 2 марта.13
Причина такого умолчания ясна. В дни 27 февраля—2 марта
решался вопрос о власти, о создании правительства страны на
месте рухнувшего царизма. Все меньшевики без различия
течений исходили из догматической оппортунистической схемы,
согласно которой революция в России должна иметь буржуазный
характер и поэтому носителем государственной власти не может
быть никто иной, кроме буржуазии. Предлагая буржуазии взять
власть, меньшевики опасались, что открытая пропаганда их
партийных установок по вопросу о войне может в ходе переговоров
о создании правительства оттолкнуть буржуазию от власти,
поскольку лозунг последней «Война до победы» расходится с
меньшевистской оценкой войны как войны империалистической. Вот
из-за этой-то боязни отпугнуть буржуазию от власти меньшевики
и не решались публично высказываться о своем отношении
к войне. Таким же образом поступили эсеры.
Позиция «умолчания», занятая меньшевиками и эсерами,
соответствующим образом сказалась на деятельности Исполкома
Петроградского Совета, в котором они имели большинство. В
частности, в подготовленном Исполкомом обращении Совета «К
населению Петрограда и России» 14 от 27 февраля ничего не
говорилось о задачах Совета в области внешней политики. В
приня12 Революционное движение в России после свержения самодержавия.
Документы и материалы. М., 1957, стр. 37—38.
13 Дело народа, 1917, 15 марта, № 1.
14 Известия Петроградского Совета рабочих депутатов, 1917, 28
февраля, № 1.
35
тых на заседании Исполкома 1 марта требованиях, которые
Исполком выдвигал как условия, на которых он соглашался
образовать Временное правительство, требования
внешнеполитического порядка также вовсе отсутствовали.15
2 марта Временное правительство было образовано, и,
казалось бы, опасения на счет того, что обнародование эсеровской и
меньшевистской платформ по вопросу о войне и революции
оттолкнет буржуазию от власти, отпали. Однако и после этого
соглашатели продолжали какое-то время хранить молчание.
Выступления соглашательских партий с соответствующими
официальными заявлениями тормозились их внутрипартийными
разногласиями. У меньшевиков перед Февральской революцией
левое крыло партии, имевшее большинство в петроградской
инициативной группе, придерживалось интернационализма, хотя и
непоследовательного (отрицало лозунг превращения
империалистической войны в гражданскую). Центристское крыло, имевшее
руководящим центром в Петрограде думскую
социал-демократическую фракцию, занимало фактически оборонческую позицию,
но формально причисляло себя к противникам
империалистической войны. На правом фланге находились социал-шовинисты,
группировавшиеся в столице вокруг газеты «День» и рабочей
группы при Центральном военно-промышленном комитете. Сразу
же после Февральской революции и оборонцы, и
интернационалисты предприняли попытку к достижению более тесных
организационных связей между собой. На собрании меньшевиков
3 марта была избрана смешанная редакция «Рабочей газеты»,
и последнюю решили выпускать как орган Организационного
комитета.16 Но поскольку и в ОК, и в редакции «Рабочей газеты»
находились представители различных течений, то выработка
согласованной линии, в том числе и по вопросу о войне и мире,
задерживалась. Лишь 6 марта на новом собрании меньшевиков
была принята резолюция об отношении к войне,
предусматривавшая необходимость борьбы за мир без аннексий и контрибуций
в международном масштабе, давление на Временное
правительство с целью понудить его взять на себя инициативу мирных
переговоров, антивоенное обращение к международному, в первую
очередь к германскому и австрийскому, пролетариату.17
Вслед за принятием резолюции «Рабочая газета» выступила
со статьями, пропагандировавшими ее основные положения, —■
15 См.: Ю. С. Токарев. Петроградский Совет рабочих и солдатских
депутатов и образование Временного правительства. Сб. «Из истории
Великой Октябрьской социалистической революции и социалистического
строительства в СССР», Д., 1967, стр. 43.
16 В. В. Комин. Банкротство буржуазных и мелкобуржуазных
партий России в период подготовки и победы Великой Октябрьской
социалистической революции. Калинин, 1965, стр. 261.
17 Октябрьское вооруженное восстание. Семнадцатый год в Петрограде.
Книга первая, стр. 114.
36
статьи «Российская революция и международный пролетариат»
(8 марта), «Знамя свободы — знамя мира!» (9 марта) и др.
В них интернационалистическая фразеология сочеталась с
откровенно оборонческими призывами.
Недостаток источников не позволяет с необходимой полнотой
судить о том, как вырабатывалась платформа по вопросу о войне
и мире у эсеров (первый номер центрального органа эсеров —
газеты «Дело народа» — вышел только 15 марта). Но, учитывая
раскол эсеров на три течения (левое, центристское и правое),
можно полагать, что, как и у меньшевиков, выработка
согласованной линии тормозилась у них внутрипартийными разногласиями.
Соглашательским партиям вскоре стало ясно, что
обнародование платформы по вопросу о войне и мире явно недостаточно
для того, чтобы сохранить свое влияние на массы. Ведь народ
связывал надежды на окончание войны прежде всего с
Петроградским Советом, в котором он видел центральный орган
революционной власти. Об этом говорилось во множестве резолюций,
принятых в марте на рабочих и солдатских собраниях.18 Обладая
поддержкой подавляющего большинства Совета, меньшевики и
эсеры не могли, естественно, не учитывать тяги масс к миру и
не ставить вопроса о мире на обсуждение Совета, так как в
противном случае они рисковали утратой народного доверия. Кроме
того, им необходимо было отреагировать через Совет на
империалистические заявления Временного правительства и буржуазных
партий о доведении войны до «победного конца», ибо опять же
попустительство таким заявлениям могло скомпрометировать их
в глазах масс.
В то же самое время эсеро-меныневистские вожди Совета
опасались адресовать требование о мире прямо Временному
правительству, так как боялись, что это может привести к
разрыву с буржуазией. И был найден обходный путь — выпуск
воззвания к международному пролетариату. Такое воззвание, не
задевая непосредственно Временного правительства, в косвенной
форме показывало бы «несогласие» Совета с его
внешнеполитической программой и одновременно продемонстрировало бы
перед народом волю Совета к окончанию войны.
Вопрос о выпуске обращения к международному
пролетариату впервые был поднят на заседании Исполкома
Петроградского Совета 6 марта. Было решено включить этот вопрос в
повестку дня следующего заседания Исполкома.19 Однако на
последующих двух заседаниях Исполком никаких шагов в
данном направлении не предпринял. Лишь 9 марта вопрос о выпуске
воззвания был поставлен в повестку дня Исполнительного
комитета. В краткой протокольной записи этого заседания Исполкома
18 См.: Г. И. 3 л ока зо в. Петроградский Совет рабочих и солдатских
депутатов..., стр. 97—100.
19 Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Протоколы
заседаний Исполнительного комитета и Бюро ИК. М.—Л., 1925, стр. 21.
37
данный пункт передан следующим образом: «Об обращении
к международному пролетариату. Предложено два проекта.
В основу положен проект Суханова. Решено для окончательной
разработки этого вопроса передать его в комиссию в составе
Суханова и Стеклова».20
Сведения о содержании представленных в Исполком проектов
обращения имеются в записи выступления члена Исполкома
К. И. Шутко на заседании Русского бюро ЦК большевиков
9 марта: «Тов. Демьянов (К. И. Шутко) сообщил о том проекте
обращения, который был предложен Исполнительному комитету.
Тезисы этого обращения следующие: 1) сообщение о
совершившемся перевороте; 2) переворот дал в настоящий момент такую
свободу, которой нет в Западной Европе; 3) задачей немецкого
пролетариата является борьба с Вильгельмом; 4) происшедший
в России переворот политический, а не социалистический; 5)
задачей революционных организаций в России является
напряжение всех сил для того, чтобы защитить себя от врага как внутри,
так и извне.
Проект этот не принят, и его основоположения заменены
следующими: 1) призыв к активности обращается не к
немецкому пролетариату, а к французскому и английскому, ибо первый
и так ведет эту борьбу в лице меньшинства, а французы и
англичане совершенно пассивны; 2) относительно обороны революции
необходимо более определенно выразить, что именно нужно
пролетариату; 3) обращение должно быть сделано не к пролетариату,
а к убиваемым и разоряемым народам (требование
народников)».21
Из сопоставления двух приведенных записей напрашивается
вывод, что проект Суханова, принятый Исполкомом за основу, и
содержал, видимо, те «основоположения», которые перечислил
Шутко. Откровенно же оборонческий проект, автор которого не
указан, но относительно которого можно предположить, что он
исходил от правой части Исполкома, естественно, не устроил
центристское большинство Исполкома. И, по всей вероятности,
не случайно в состав комиссии по составлению воззвания были
избраны Н. Н. Суханов и Ю. М. Стеклов, считавшиеся «лицами
левого направления», формально внефракционные
социал-демократы, но фактически меньшевики.
Подготовленный проект обращения был оглашен на заседании
Исполнительного комитета 11 марта. В протокольной записи хода
этого заседания указано, что он вызвал «продолжительный обмен
мнений» и после ряда редакционных изменений принят 18
голосами при двух воздержавшихся. В протоколе записано также, что
член Исполкома эсер Ю. А. Кудрявцев «заявил протест, считая
20 Там же, стр. 27.
21 Протоколы и резолюции Бюро ЦК РСДРП (б) (март 1917 г.).
Вопросы истории КПСС, 1962, № 3, стр 140—141.
38
недопустимой последнюю фразу: „Пролетарии всех стран, соеди-
няйтесь“, так как лозунг этот партийный, а в Совете Р. и С. Д.
присутствуют представители всех партий».22
Принятый Исполкомом проект в оригинале не сохранился, но
о его тексте можно судить по стенограмме пленума
Петроградского Совета, где он воспроизведен (зачитан докладчиком Стек-
ловым).23 Учитывая, что каких-либо конкретных текстуальных
поправок к проекту не принималось и он был единогласно
утвержден в том виде, в каком вносился Исполкомом,24 следует
заключить об идентичности текстов проекта и окончательной
редакции воззвания.
Сличение же текста проекта с тезисами для воззвания,
принятыми Исполкомом 9 марта, показывает, что внесенные в проект
изменения отнюдь не были чисто редакционными. Если в тезисах
предлагалось «призыв к активности» обратить не к немецкому,
а к французскому и английскому пролетариату, то в принятом
проекте такой призыв был обращен именно к немецкому и
австрийскому пролетариату. По всей вероятности, это было связано
с появлением в официальном печатном органе Петроградского
Совета — газете «Известия» — от 11 марта статьи по вопросу
о войне, где говорилось о возможности «заключить мир только
с германским народом после того, как он заставит свое
правительство положить оружие».
На каких же источниках строился проект? Судя по
содержанию проекта, их можно разделить на две группы: 1) источники,
отражающие общую оценку ведущейся войны и формирование
в связи с ней задач пролетариата, и 2) источники о том новом,
что внесла Февральская революция в трактовку проблемы войны
и мира. К первой группе относятся манифест международной
социалистической конференции в Циммервальде (сентябрь
1915 г.),25 обращение второй социалистической международной
конференции в Кинтале «К разоряемым и умерщвляемым
народам» от 1 мая 1916 г.26 В том, что эти документы были
использованы в воззвании от 14 марта, убеждает сходство ряда
имеющихся в них и в проекте воззвания оценок и призывов. Война
в них рассматривается как чудовищная бойня, затеянная
господствующими классами. Народы призываются к решительной
борьбе за мир, против захватных стремлений господствующих
классов, к совместным выступлениям против войны, воссозданию
международного единства трудящихся. Некоторые места
докумен22 Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Протоколы,
стр. 40.
23 См.: Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских
депутатов, 1917, 18 марта, № 18.
24 ЛГАОРСС, ф. 1000, оп. 73, д. 13, л. 10-20.
25 Социал-демократ, 1915, И октября, № 45—48. Женева.
26 Там же, 1916, 10 июня, № 54—55.
39
тов Циммервальдского объединения и проекта воззвания близки
даже композиционно. Например:
Манифест Циммервальдской
конференции
Рабочие и работницы! Матери
и отцы! Вдовы и сироты! Раненые
и искалеченные! Ко воем вам, кто
страдает от войны и через войну,
ко всем вам мы взываем:
Через границы, через
дымящиеся поля битв, через
разрушенные города и деревни —
Пролетарии всех стран,
объединяйтесь!
Проект воззвания
14 марта
Трудящиеся всех стран!
Братски протягивая вам руку через
горы братских трупов, через реки
невинной крови и слез, через
дымящиеся развалины городов и
деревень, через погибшие сокровища
культуры, — мы призываем вас
к восстановлению и укреплению
международного единства. В нем
залог наших побед и полного
освобождения человечества.
Пролетарии всех стран,
соединяйтесь!
Говоря о документах Циммервальдского объединения как об
одном из источников проекта воззвания 14 марта, нельзя не
упомянуть, что некоторые весьма радикальные положения этих
документов в проекте опущены. В частности, в нем отсутствует
осуждение социал-шовинизма и не выдвинут лозунг права наций
на самоопределение. Но в целом воззвание в значительной мере
вобрало в себя не только дух, но и букву Циммервальда и
Кинталя.
При этом следует уточнить, что проект выражал линию
центристского циммервальдского большинства, а не циммервальдской
левой, возглавляемой В. И. Лениным. И хотя Ленин поставил
свою подпись под манифестом Циммервальдской конференции,
циммервальдская левая сделала специальное заявление с
критикой этого документа за отсутствие в нем характеристики
откровенного оппортунизма и оппортунизма, прикрывавшегося
радикальными фразами, а также за отсутствие ясного определения
средств борьбы против войны.27
Что же касается второй группы источников, использованных
при составлении проекта манифеста 14 марта, то здесь трудно
определить конкретные документы. Дело в том, что проблема
соотношения революции в России и войны стала предметом
обсуждения на многочисленных конференциях, митингах,
диспутах и получила отражение в большом числе документов.
Но, судя по содержанию проекта манифеста, в нем дана
преимущественно меньшевистская трактовка вопроса о революции,
войне и мире, выраженная в упоминавшихся выше резолюции
собрания меньшевиков от 6 марта, статьях в «Рабочей газете» и
«Известиях», а также в воззваниях Петроградского Совета к
населению.
27 Там же, 1915, 13 октября, № 47.
40
Первая часть проекта манифеста, представляющая сообщение
зарубежным трудящимся о совершившейся в России революции,
весьма близка по содержанию к воззванию Исполкома
Петроградского Совета • к гражданам от 2 марта в связи с образованием
Временного правительства.28 И в том, и в другом документе
отмечены завоевание народом политической свободы, подготовка
Учредительного собрания, необходимость отпора силам,
желающим реставрировать самодержавие. Оба документа выдержаны
в духе характерного для соглашателей забвения классовой
сущности совершившегося переворота, суждения о нем с точки
зрения «чистой», внеклассовой демократии (это особенно видно из
следующих фраз проекта: «Российская демократия повергла
в прах вековой деспотизм царя и вступает в вашу семью
полнонравным членом и грозною силою в борьбе за наше общее
освобождение. Наша победа есть великая победа всемирной свободы
и демократии»). Поэтому к вступительной части манифеста
с полным основанием может быть адресована ленинская критика
воззвания Исполкома Совета от 2 марта, содержащаяся во втором
«Письме из далека». «Воззвание Совета рабочих депутатов..., —
писал В. И. Ленин, — является замечательнейшим документом,
показывающим, что петербургский пролетариат, по крайней мере
в момент выпуска этого воззвания, находился под
преобладающим влиянием мелкобуржуазных политиков».29 И далее Ленин
пояснил, в чем состоит основной порок воззвания, присущий
одновременно и манифесту 14 марта, а именно — умолчание
о природе Временного правительства как правительства
империалистического: «... абсолютно недопустимо скрывать от себя и
от народа, что это правительство хочет продолжения
империалистической войны, что оно — агент английского капитала, что оно
хочет восстановления монархии и укрепления господства
помещиков и капиталистов».30
Во второй части проекта манифеста формулируется
отношение Петроградского Совета к вопросу о войне. Эта часть
начинается с внешне интернационалистских заявлений о том, что
«наступила пора начать решительную борьбу с захватными
стремлениями правительств всех стран; наступила пора народам
взять в свои руки решение вопроса о войне и мире», что
«российская демократия» «будет всеми мерами противодействовать
захватной политике своих господствующих классов и она
призывает народы Европы к совместным решительным выступлениям
в пользу мира», но заканчивается откровенно оборончески:
«Мы будем стойко защищать нашу собственную свободу от
всяких реакционных посягательств как изнутри, так и извне.
Русская революция не отступит перед штыками завоевателей и не
28 Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов,
1917, 3 марта, № 4.
29 В. И. Ленин, Поли. собр. соч., т. 31, стр. 29.
30 Там же, стр. 29—30.
41
позволит раздавить себя внешней военной силой». И здесь же
проводилась мысль: поскольку в результате революции Россия
стала демократической страной и больше не представляет угрозу
делу мира, пролетариату австро-германской коалиции необходимо
свергнуть полусамодержавные режимы в своих странах, что и
создаст условия для успеха объединенных усилий в борьбе за
окончание войны.
Все отмеченные положения проекта манифеста содержались
в статьях «Рабочей газеты» и «Известий». Так, в «Известиях»
от 14 марта была опубликована статья, в которой прямо
заявлялось, что страна «на германское наступление ответит жестоким
отпором».
Такие взгляды, а заодно и манифест 14 марта в целом были
остро раскритикованы В. И. Лениным. В брошюре «Задачи
пролетариата в нашей революции (проект платформы пролетарской
партии)» он писал: «Войну нельзя кончить „соглашением44
социалистов разных стран, „выступлением44 пролетариев всех стран,
„волей44 народов и т. п. — все фразы этого рода, наполняющие
статьи оборонческих и полуоборонческих, полуинтернационалист-
ских газет, а также бесчисленные резолюции, воззвания,
манифесты, резолюции Совета солдатских и рабочих депутатов, —
все эти фразы не что иное, как пустые, невинные, добренькие
пожелания мелких буржуа. Нет ничего вреднее таких фраз
о „выявлении воли народов к миру44, об очереди революционных
выступлений пролетариата (после русского «очередь» за
германским) и т. п. Все это луиблановщина, сладенькие мечты, игра
в „политические кампании44, на деле повторение басни с Котом-
Васькой».31 Подобную оценку положений манифеста 14 марта
В. И. Ленин дал и в своих речах об отношении к Временному
правительству и о войне на I Всероссийском съезде Советов
рабочих и солдатских депутатов.32
Проект воззвания «К народам всего мира» обсуждался на
общем собрании членов Петроградского Совета рабочих и
солдатских депутатов 14 марта. Ход обсуждения воспроизведен в
нескольких документах. Во-первых, имеется стенографический
отчет о заседании.33 Он состоит из двух частей. Первая часть —
машинописный текст, правленный чернилами. В нем
воспроизведены вступительное слово председателя Совета Н. С. Чхеидзе
по вопросу об обращении Совета к народам мира, доклад
Ю. М. Стеклова и прения по этому вопросу (выступление
выборного командира гвардии Измайловского запасного полка
полковника Козеко, М. К. Муранова и А. И. Чхенкели). Этот текст
совпадает с текстом стенографического отчета о собрании Совета,
опубликованным в «Известиях» (№18) от 18 марта 1917 г. Однако
в «Известиях» стенограмма приведена не полностью, из нее
31 Там же, стр. 161.
32 Там же, т. 32, стр. 272, 277—278.
33 ЛГАОРСС, ф. 1000, оп. 73, д. 13, л. 10—20.
42
исключено выступление Козеко, вычеркнутое и из
машинописного текста.
Вторая часть отчета также представляет собой машинописный
текст, но выполненный на другой машинке и без правки
чернилами. Она содержит запись выступлений в прениях. При
публикации этой части в «Известиях» редакцией газеты была
допущена определенная тенденциозность. Так, в газете опущено
выступление большевика Г. Ф. Федорова, отстаивавшего позиции
революционного интернационализма, но зато публикуется
оборонческая речь меньшевика А. И. Чхенкели.
Помимо стенографического отчета, сохранился также
фрагмент черновой записи хода собрания 14 марта.34 Запись эта очень
краткая и в данном отношении не идет в сравнение со
стенограммой, но в ней упоминается выступление в прениях большевика
А. Т. Арского, опущенное в стенографическом отчете.
Краткие отчеты о собрании Петроградского Совета 14 марта
опубликованы в газетах «Известия» (№ 16) от 16 марта 1917 г.,
«Дело народа» (№ 15) от 15 марта 1917 г. и «День» (№ 9) от
15 марта 1917 г.
Использование всех указанных источников в их сочетании
позволяет с достаточной полнотой судить о ходе обсуждения и
принятия проекта воззвания «К народам всего мира».
Собрание 14 марта открылось вступительным словом Н. С. Нхе-
идзе, который, сказав о необходимости «дать оценку тому, что
у нас произошло, и обратиться ко всему миру с извещением, что
мы революционным путем освободили Россию», предоставил слово
для доклада по вопросу об обращении к народам мира
Ю. М. Стеклову. В обширном докладе Стеклов подробно, со
ссылками на историческое прошлое развил положения,
содержавшиеся в проекте воззвания, — о вступлении России в «семью
демократических народов», о необходимости народам самим взять
в свои руки дело мира, о долге германского пролетариата в
пресечении захватнических замыслов кайзера Вильгельма и т. д.
В заключение он зачитал проект воззвания «К народам всего
мира» и предложил обсудить его.
В открывшихся прениях первым выступил полковник Козеко.
Как видно из его выступления, он принадлежал к той части
офицерства, которая под влиянием победы революции
присоединилась к ней, но продолжала отстаивать лозунг
империалистической буржуазии — «война до победы». В черновой записи хода
собрания о выступлении Козеко сказано: «Боится военной
опасности, которая может погубить дело свободы. Против
воззвания».
Критика проекта воззвания справа прозвучала и в
выступлении делегата Рыжкова, который нашел его «прекрасно
составленным», но преждевременным. «Посмотрите, — говорил он,— что
34 Там же, л. 27—28.
43
делается теперь на Рижском фронте, где собирается кулак; и
неизвестно, как отнесутся к вашему прекраснодушному
воззванию ваши союзники... Быть может, призыв России явится
свидетельством того, что мы слабы, что за революцию растратили
все свои силы, и решат они — пойдем дружно и. сломим их».
Депутат Болначев одобрил проект воззвания, но при этом
сделал акцент на его оборонческих призывах. «Наше дело
раскрепостить, дать клич, а если клич этот не будет услышан, мы
не позволим посягнуть на нашу свободу», — сказал он в
заключение своего выступления.
Вслед за Болначевым слово взял представитель
большевистской фракции Совета Г. Ф. Федоров. По всей вероятности, его
выступление отражало оценку проекта воззвания, которая была
дана на заседании большевистской фракции Совета 14 марта.35
Федоров подверг проект критике слева. Он предложил «сказать
пролетариату всех стран, что враги ваши не те, которые в вас
стреляют, а враги сзади вас, которые ударяют вас в спину», и
определить те условия, которые можно положить в основу
заключения мира: «Мы не можем пойти за господами
Милюковыми, не можем захватывать Дарданеллы и проливы. Война
должна быть закончена без аннексий, без контрибуций, потому
что это будет лишь яблоком раздора и потому что каждая нация
должна иметь право на свободное самоопределение». Но вместе
с тем Федоров поддержал воззвание. Это было тактической
ошибкой. Вместо того чтобы решительно отмежеваться от положений
воззвания, фракция, видимо из опасений, что такой шаг не будет
понят революционно-оборончески настроенной массой,
ограничилась лишь критикой проекта, в целом одобрив его. На совещании
большевиков — участников Всероссийского совещания Советов
4 апреля В. И. Ленин подверг суровой критике подобную
тактику: «Пусть лучше останусь в меньшинстве. Один Либкнехт
стоит дороже 110 оборонцев типа Стеклова и Чхеидзе. Если вы
сочувствуете Либкнехту и протянете хоть палец (оборонцам),—
это будет измена международному социализму».36
Г. Ф. Федорова поддержал выступивший вслед за ним
большевик Н. А. Милютин. Высказавшись в целом за проект
воззвания, он заявил, что «в обращении С. Р. и С. Д. должны стоять
прежде всего слова о том, что мы не хотим захватов, не хотим
контрибуций и для каждой нации будем добиваться свободного
самоопределения».
Два последующих оратора-депутата Машков и Фролов,
одобрив воззвание, основное внимание посвятили обличению
германского милитаризма в лице «полчищ Вильгельма».
35 Это заседание, судя по объявлению «Правды», должно было
состояться в 2 часа дня 14 марта в помещении кинематографа «Аза» на
Васильевском острове (Правда, 1917, 14 марта, № 8).
36 В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 31, стр. 106—107.
44
Оборонческие нотки прозвучали и в выступлении большевика
Б. Авилова (вскоре он ушел от большевиков в группу «Новой
жизни»): «Мы будем звать товарищей — германских
социал-демократов и австрийских социал-демократов освободиться от своих
властителей так, чтобы настал конец такой же, как и для
Николая Романова, и для Гогенцоллернов».
С большой речью выступил Н. С. Чхеидзе. Он безоговорочно
поддержал проект воззвания, особенно выделив то его место, где
германскому народу предлагалось последовать примеру русского
народа. Речь Чхеидзе изобиловала воинственными призывами:
«У нас есть победоносная революция, у нас есть свобода, и во
имя этой свободы мы готовы положить свою жизнь до последней
капли крови, где бы то ни было, — на фронте ли то будет, здесь
ли в тылу, — мы станем грудью для защиты нашей свободы и
нашей революции и до последней капли крови будем бороться
за нее. Пусть слышат об этом и австрийцы, и германцы, и весь
мир».
Прежде чем прекратить прения, Чхеидзе предоставил слово
недавно возвратившемуся из сибирской ссылки большевику
М.. К. Муранову, которого восторженно встретили
присутствующие. Длительное пребывание Муранова в ссылке, его отрыв от
революционных центров, от Ленина привели к тому, что он не
сразу разобрался в обстановке и поддался угару «революционного
оборончества». Это сказалось на выступлении Муранова, в
котором он, в частности, заявил: «Не пугайтесь тех громких фраз,
которые говорят, что немец со своим бронированным кулаком
придет и задавит нас. Нет, если бы это предвидели, так мы об
этом сами сказали вам, мы бы сказали — товарищи, бросайте
винтовки и идите сюда спасать, а мы говорим — держите
винтовки, ибо там грозит опасность, да и здесь еще не все
спокойно. .. Предлагаю вам, товарищи, голосуйте, поддерживайте
этот манифест».
Уже после прекращения прений и принятия воззвания слово
получил А. И. Чхенкели, который говорил об этом документе
в апологетическом тоне.
До этого в прениях выступил большевик Арский. В
стенограмме его выступление не отражено, а в черновой записи хода
заседания лишь упомянуто, что он высказался за воззвание.
Относительно итогов голосования за проект воззвания в
источниках имеются разноречия. В «Известиях» и других газетах
указывается, что оно принято единогласно, а в черновой записи —
против трех голосов. В стенографическом отчете данные об итогах
голосования вообще отсутствуют.
15 марта текст воззвания «К народам всего мира»
опубликовали «Правда», «Известия», «Рабочая газета» и другие газеты.
Манифест был распространен также типографскими и
гектографическими оттисками. В газетах различных партий появились
статьи с оценкой манифеста. Эсеро-меныпевистская пресса
ПОЛ45
ностью одобряла его, причем, комментируя содержание воззвания,
все больше склонялась к революционному оборончеству».
Буржуазная пресса порицала манифест как «циммервальд-
ский» документ, но одновременно с симпатией отмечала те его
места, где говорилось о «защите отечества».37
Свою оценку манифеста 14 марта дала и большевистская
«Правда». Вступление в редакцию газеты JI. Б. Каменева и
М. К. Муранова сказалось на появлении в «Правде» статей,
приветствующих манифест. Первым выступил Каменев с полу-
оборонческой статьей «Без тайной дипломатии»,38 в которой
солидаризировался с оборонческими призывами манифеста.
Ошибочное положение содержала и статья И. В. Сталина «О войне»,39
приветствовавшая (правда, с оговорками) воззвание 14 марта и
поддерживавшая неверный тезис о необходимости давления на
Временное правительство с целью вынудить его к мирным
переговорам. Эти ошибки были преодолены большевиками после
приезда в Петроград В. И. Ленина, обосновавшего в Апрельских
тезисах и других своих произведениях платформу
большевистской партии по вопросу о войне и мире. С принятием этой
платформы сначала I петроградской общегородской, а затем VII
Всероссийской конференциями РСДРП (б) соответствующим
образом был и переоценен манифест 14 марта.
Л. А. ШЛТИЛОВ
НАКАЗЫ С МЕСТ ВСЕРОССИЙСКОМУ СОВЕЩАНИЮ
СОВЕТОВ РАБОЧИХ И СОЛДАТСКИХ ДЕПУТАТОВ
(МАРТ 1917 г.)
Среди документов коллективов и представительных
учреждений трудящихся, относящихся к периоду после свержения
самодержавия, большое распространение получили наказы
избирателей своим избранникам в массовые революционные
организации — Советы рабочих и солдатских депутатов,
фабрично-заводские, солдатские и крестьянские комитеты, профсоюзы и т. д.
Составление наказов практиковалось и до падения царизма, но
широкий размах оно получило именно в результате Февральской
буржуазно-демократической революции. Завоевание народом
демократических свобод, выход на арену политической жизни
миллионных масс, прежде политически инертных, бурное
организационное строительство — все это вызвало поток новой
доку37 См., например: Речь, 1917, 15 марта, N° 63.
38 Правда, 1917, 15 марта, № 9.
39 Там же, 16 марта, N° 10.
46
ментации, образовавшейся в процессе деятельности съездов,
конференций, собраний и митингов рабочих, солдат и крестьян.
Наказы органически входят в эту документацию.
Наказы, исходившие от народных низов, привлекли к себе
внимание В. И. Ленина. 29 августа 1917 г. в центральном органе
большевистской партии газете «Рабочий» была помещена его
статья «Из дневника публициста. Крестьяне и рабочие», в
которой давался глубокий анализ примерного наказа, составленного
редакцией газеты «Известия Всероссийского Совета крестьянских
депутатов» на основании 242 наказов с мест на I Всероссийский
съезд крестьянских депутатов. Статья эта посвящена
крестьянским наказам, но имеет общеметодологическое значение для
изучения всех документов подобного рода. В. И. Ленин определил
те главные принципы подхода к документам, которые позволяют
сделать объективные, строго научные выводы: «Было бы крайне
желательно, чтобы Совет крестьянских депутатов опубликовал
как можно более подробные данные обо всех этих наказах (если
уже абсолютно невозможно напечатать все их полностью,
что было бы, конечно, всего лучше). Например, особенно
необходим полный список губерний, уездов, волостей с
указанием, сколько наказов из каждой местности доставлено,
время составления или доставления наказов, анализ основных
хотя требований, чтобы можно было видеть, заметны ли
различия по районам относительно тех или других пунктов...
Научное изучение необыкновенно ценного материала
крестьянских наказов без таких подробных данных невозможно. А мы,
марксисты, всеми силами должны стремиться к научному
изучению фактов, лежащих в основе нашей политики».1
Далее в статье дается высокий образец научного анализа
основных положений сводки крестьянских наказов с точки
зрения их классово-социального содержания, а также
соотношения крестьянских требований и программных установок и
практики деятельности политических партий в области
аграрных отношений, при этом ленинский анализ примерного наказа
тесно связан с постановкой новых задач в
агитационно-пропагандистской работе большевиков среди крестьян. В частности,
материалы наказа позволили Ленину сформулировать следующее
положение, которое должно было лечь в основу разъяснения
крестьянам аграрной политики большевистской партии:
«Эсеровская партия изменила вам, товарищи крестьяне. Она
изменила хижинам и стала на сторону дворцов, если не дворцов
монарха, то тех дворцов, где кадеты, злейшие враги революции
и крестьянской революции особенно, заседают в одном
правительстве с Черновыми, Пешехоновыми, Авксентьевыми.
Только революционный пролетариат, только объединяющий
его авангард, партия большевиков, может на деле выполнить ту
1 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 34, стр. 108—109.
47
программу крестьянской бедноты, которая изложена в 242-х
наказах».2
О большом значении, которое придавал В. И. Ленин наказам
с мест, свидетельствует и тот факт, что в начале мая 1917 г.
он лично написал проект «Наказа выбираемым по заводам и
по полкам депутатам в Совет рабочих и солдатских депутатов».3
Этот проект лег в основу проекта наказа депутату
Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, опубликованного
в «Правде» 7 мая 1917 г.
В настоящей статье предпринята попытка анализа наказов
с мест Всероссийскому совещанию Советов рабочих и
солдатских депутатов, проходившему в Петрограде в конце марта
1917 г. Выбор темы обусловлен как научной ценностью
указанных документов — первых после Февральской революции
наказов первому советскому представительному форуму, так и тем,
что данные источники не стали еще предметом специального
изучения (как, впрочем, и наказы 1917 г. вообще).
В совещании участвовали представители 139 Советов, 13
тыловых воинских частей, 7 действующих армий и 26 отдельных
частей фронта. Количество же наказов, имеющееся в нашем
распоряжении, намного меньше числа представленных
делегаций. Удалось обнаружить лишь наказы Вичугского,4 Кимрского5
и Уфимского Советов рабочих и солдатских депутатов,6 Ревель-
ского Совета рабочих и воинских депутатов,7 Совета военных
депутатов в г. Иркутске,8 солдатского комитета 19-го Сибирского
стрелкового полка,9 комитета 1-й армии,10 полкового комитета
23-го Низовского пехотного полка,11 1-го армейского корпуса.12
В источниках, к сожалению, отсутствуют данные, из которых
можно было бы почерпнуть сведения о порядке составления
наказов, процедуре их обсуждения и принятия (протоколы
собраний и отчетные материалы соответствующих Советов, армейских
комитетов и т. д.). Но по аналогии с практикой выработки и
принятия других документов Советов и комитетов можно
предположить, что порядок и процедура их создания были такими же,
т. е. их проекты составлялись исполнительными органами или же
2 Там же, стр. 114.
3 Там же, т. 32, стр. 40—42.
4 ГАОРСС МО, ф. 683, оп. 1, д. 2, л. ИЗ.
5 Там же, л. 115—116 (копия).
6 Подготовка и проведение Великой Октябрьской социалистической
революции в Башкирии. Февраль 1917—июнь 1918 г. Уфа, 1957, стр. 16—17.
7 Великая Октябрьская социалистическая революция в Эстонии. Сб.
документов и материалов. Таллин, 1958, стр. 55.
8 Известия Исполнительного комитета общественных организаций
гор. Иркутска, 20 марта 1917 г., № 15.
9 ЦГВИА СССР, ф. 2152, оп. 7, д. 164, л. 169.
10 Там же, ф. 2482, оп. 1, д. 2, л. 202.
11 ЦГАОР СССР, ф. 1244, оп. 1, д. 12, л. 110.
12 Там же, д. 31, л. 151.
48
партийными фракциями и обсуждались и утверждались общими
собраниями членов Советов комитетов и воинских частей. О
справедливости такого предположения можно косвенно судить по
оглашенной на Всероссийском совещании Советов резолюции Ка-
мышловского гарнизона, в которой упоминалось, что наказ этого
гарнизона был принят на делегатском совещании солдат и
офицеров, причем все делегаты подписались под ним.13 Есть все
основания предполагать, что наказов было составлено значительно
больше. Так, в выступлении делегата Шашкина от Камышлов-
ского гарнизона упоминается наказ этого гарнизона, но его текст
разыскать не удалось.14 Возможно, что многие наказы не
сохранились из-за' утраты делопроизводства, а часть из них до сих
пор не выявлена, так как соответствующие материалы
разбросаны по десяткам архивохранилищ страны. Что же касается
делопроизводства самого совещания, то в нем наказы
отсутствуют, как, впрочем, и документы секционных заседаний.15
Круг вопросов, подлежавших обсуждению на совещании, был
сформулирован в извещении Исполнительного комитета
Петроградского Совета от 15 марта о созыве совещания.16 В повестку
дня совещания включались вопросы об отношении к войне,
Временному правительству, об организации революционных сил,
подготовке к выборам в Учредительное собрание, земельный,
рабочий, солдатский и др. Вопросы повестки дня нашли свое
отражение и в наказах. Правда, некоторые из них были посвящены
только вопросу об отношении к войне.
На содержании наказов сказались как общие для всей страны
политические факторы, так и местные условия. Что же касается
общероссийских факторов, то нужно отметить господство
идеологии «революционного оборончества», воспринятой не только
мелкобуржуазной массой, но и значительной частью пролетариата,
доверие к мелкобуржуазным партиям, а отсюда восприятие их
партийных установок как выражения «всенародной воли»,
бессознательно-доверчивое отношение к Временному правительству.
Коренные вопросы развития революции — о власти, войне и
мире — трактовались в наказах под сильным влиянием воззрений
эсеро-меныневистского руководства Петроградского Совета,
на13 Всероссийское совещание Советов рабочих и солдатских депутатов.
Стенографический отчет. М.—JI., 1927, стр. 57—58.
14 Можно предположить, что делегат Камышловского гарнизона в
выступлении на заседании Исполнительного комитета Петроградского
Совета 24 марта зачитал положения данного наказа, но из-за отсутствия
полного текста наказа нельзя проанализировать его основные положения.
Ср.: Ю. С. Токарев. Протоколы общих собраний, заседаний секций
Исполнительного комитета и бюро Исполкома Петроградского Совета
рабочих и солдатских депутатов (март—апрель 1917 г.). Вспомогат. истор.
дисциплины, I, J1., 1968, стр. 155—156.
15 См.: ЦГАОР СССР, ф. 6977; Всероссийское совещание Советов
рабочих и солдатских депутатов, стр. 1—14.
16 Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Протоколы
заседаний Исполнительного комитета и бюро ИК. М.—JI., 1925, стр. 50.
49
шедших выражение в таких документах Совета, как обращение
к населению от 2 марта в связи с образованием Временного
правительства (условная поддержка правительства по формуле
«постольку, поскольку...») и революционно-оборонческий по
содержанию манифест «К народам всего мира». Одновременно на
содержание наказов влияли и местные особенности. Применительно
к рассматриваемым в настоящей статье наказам такое влияние
определялось преимущественно партийным составом
соответствующих Советов и комитетов.
Вичугский Совет рабочих депутатов, образовавшийся в начале
марта 1917 г., в большинстве состоял из депутатов,
принадлежавших к большевистской партии.17 И это не было случайным:
Вичуга была расположена в текстильном промышленном районе,
тяготевшем к Иваново-Вознесенску, где большевики издавна
имели прочные позиции. Большевистским был и Кимрский Совет
рабочих депутатов 18 (Тверская губерния). Здесь большевистский
состав Совета объяснялся тем, что в качестве его организаторов
выступили ссыльно-поселенцы — большевики. Оба эти Совета
заняли наиболее революционные позиции по основным вопросам
политического положения. И естественно, что в наказах
делегатам от указанных Советов на Всероссийское совещание
политические требования были сформулированы в духе большевистской
программы, хотя в них и присутствует определенный налет
ошибочных представлений, имевшихся среди части большевиков
после Февральской революции.
Иная картина наблюдалась в Советах Уфы и Ревеля.
Партийный состав Советов этих городов не отличался от состава
большинства Советов страны, т. е. был эсеро-меныпевистским.
Наличие в Советах Уфы и Ревеля большевиков лишь отчасти влияло
на характер их деятельности.
Иркутский же Совет военных депутатов весь состоял из
меньшевиков и эсеров.19 Вот почему в наказе этого Совета
рассматриваемые вопросы решены с типично соглашательских позиций.
Другая группа наказов исходит от представителей солдатской
среды. В армии после Февральской революции началась широкая
волна демократизации. Но поскольку солдатская масса, в
основном крестьянская, более всего тяготела к мелкобуржуазной
идеологии, то и армейские комитеты преимущественно выступали на
17 Революционное движение в России после свержения самодержавия.
Документы и материалы. М., 1957, стр. 207.
18 Подготовка и проведение Великой Октябрьской социалистической
революции в Тверской губернии. Калинин, 1960, стр. 7; Т. А. Ильина.
Советы Тверской губернии в период мирного развития революции.
Уч. зап. Калининского пединститута им. М. И. Калинина, т. 35, 1963,
стр. 45.
19 Г. А. В е н д р и х. Белый дом (Из истории борьбы за власть Советов
в Иркутске). Иркутск, 1956, стр. 4; В. В. Рябиков. Иркутск — столица
революционной Сибири. Иркутск, 1957, стр. 17.
50
правом фланге мелкобуржуазной демократии, особенно рьяно
отстаивая воззрения «революционного оборончества».
Центральное место в наказах отведено проблеме власти, т. е.
вопросам отношения к Временному правительству, Советам,
Учредительному собранию. Как видно из содержания наказов,
их составители придерживались в целом той же позиции
условной поддержки Временного правительства, что и Петроградский
Совет. В наказе Кимрского Совета рабочих и солдатских
депутатов записано: «Временное правительство, вышедшее из рядов
либеральной, но до последнего дня старого строя
контрреволюционной буржуазии, не есть выразитель и защитник рабочего
класса и трудового крестьянства».20 Эта формулировка близка
к оценке классовой сущности Временного правительства,
дававшейся в документах Русского бюро ЦК РСДРП (б), т. е. к
раскрытию сущности правительства как правительства
империалистического, которому чужды народные интересы. Во всяком случае
она правильнее вскрывает характер Временного правительства
по сравнению с обращением Петроградского Совета от 2 марта,
где истинная природа правительства маскируется его
неопределенной и расплывчатой оценкой как «новой власти, создающейся
из общественно-умеренных слоев общества».21 Однако в
последующей части наказа (в противоречие с цитированной частью)
все же признается необходимость условной поддержки
Временного правительства: «Народ поддерживает и поддержит это
правительство в борьбе с остатками старого строя, поддержит его
вплоть до Учредительного собрания, если оно безотлагательно и
последовательно будет выполнять данные народу обязательства
и волю народную».22 Об условной поддержке Временного
правительства заявляют и наказы воинских частей. «Полная поддержка
Временного правительства при условии проведения им в жизнь
всех обещанных реформ»,23 — говорится в наказе солдатского
комитета 19-го Сибирского стрелкового полка. В наказе 23-го Ни-
зовского пехотного полка читаем: «Пока Временное
правительство идет по намеченной программе и склонно следовать голосу
Совета рабочих и солдатских депутатов, как голосу демократии,
мы ему доверяем, всякое же отступление оставит нам право
идти только за Советом рабочих и солдатских депутатов.
Последнему выражается несомненное доверие как органу, выдвинутому
из наших рядов, т. е. демократических».24 А вот в наказе
Иркутского Совета военных депутатов речь идет уже не об условной,
а по существу о «безусловной» поддержке Временного
правитель20 ГАОРСС МО, ф. 683, оп. 1, д. 2, л. 116 (копия).
21 Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов,
3 марта 1917 г., № 4.
22 ГАОРСС МО, ф. 683, оп. 1, д. 2, л. 116 (копия).
23 ЦГВИА СССР, ф. 2152, оп. 7, д. 164, л. 169.
24 ЦГАОР СССР, ф. 1244, оп. 1, д. 12, л. 110.
51
ства: «Иркутский Совет военных депутатов, выслушав известие
о клятве, данной Временным правительством служить свободе
русского народа, заявляет, что он всеми силами будет
поддерживать Временное правительство в деле укрепления и развития
великой всенародной революции, опирающейся на рабочих,
крестьян и революционную армию».25 По всей вероятности, такое
отношение Совета к правительству явилось прямым следствием
буржуазной пропаганды.
С первых же дней Февральской революции стал
дебатироваться вопрос об Учредительном собрании, созыв которого
обязалось обеспечить Временное правительство по соглашению
с Петроградским Советом от 2 марта. В прессе, на митингах и
собраниях обсуждались сроки и условия созыва Учредительного
собрания, порядок выборов и т. д. Вопрос об Учредительном
собрании занимал большое место и в наказах делегатам на
Всероссийское совещание. В наказе Вичугского Совета рабочих и
солдатских депутатов выставлялось требование «скорейшего созыва
Учредительного собрания на основе всеобщего, прямого, равного
и тайного голосования без различия пола, национальности и
вероисповедания».26 Ревельский Совет рабочих и воинских депутатов
ставил вопрос о необходимости усиленной подготовки к
Учредительному собранию как в центре, так и на местах.27 Особого
упоминания заслуживает требование Кимрского Совета рабочих
и солдатских депутатов о созыве Учредительного собрания
«в срок, определенный съездом Советов».28
Из содержания упомянутых наказов видно, что Советы
придавали большое значение Учредительному собранию, настаивали
на скорейшем его созыве при участии Советов, высказывали
соображения относительно порядка выборов и т. д. В целом это
были революционные требования, но они не выходили за рамки
общедемократической программы. Большинство депутатов
Советов еще не понимало, что Учредительное собрание само по себе,
вне связи с революционным движением решить проблемы власти
не может.
Большой интерес представляют те пункты наказов, которые
посвящены вопросу об отношении к Советам. Содержащиеся
в них данные позволяют судить о том, как оценивали Советы свое
положение, какие задачи и цели ставили перед собой. В наказе
1-го армейского корпуса говорилось, что «в теперешнее
переходное время наиболее точным выразителем широких народных
масс является С[овет] р[абочих] и с[олдатских] д [епутатов]».
Комитет корпуса, выражая свое мнение по вопросу о
взаимоот25 Известия Исполнительного комитета общественных организаций
гор. Иркутска, 20 марта 1917 г., № 15.
26 ГАОРСС МО, ф. 683, он. 1, д. 2, л. ИЗ.
27 Великая Октябрьская социалистическая революция в Эстонии,
стр. 55.
28 ГАОРСС МО, ф. 683, оп. 1, д. 2, л. 116 (копия).
52
ношениях Петроградского Совета с Временным правительством,
признавал «вполне закономерным и необходимым, с точки
зрения интересов народа, чтобы вплоть до созыва Учредительного
собрания контроль над деятельностью Временного правительства
был осуществлен Советом солдатских и рабочих депутатов».29
Здесь весьма определенно проявилось влияние на позицию
комитета внушаемой соглашателями надежды на то, что якобы
Петроградский Совет сможет «контролировать» Временное
правительство.
Рассматривая наказы делегатам на Всероссийское совещание
Советов, нельзя не отметить и такой тенденции, как стремление
к созданию единого органа, координирующего деятельность всех
Советов. Такой орган должен был начать свою работу в
Петрограде.
Ряд наказов, Ревельского и Иркутского Советов в частности,
содержит требования периодического созыва съездов
представителей Советов в масштабе той или иной области или края, а также
съезда Советов во всероссийском масштабе.
Большое внимание в наказах уделено проблеме войны и мира.
В этом отношении во всех наказах отдавалась дань
«революционному оборончеству», но степень расхождений в оценке характера
войны и возможных путей ее прекращения была значительной.
На откровенно оборонческих позициях находился Иркутский
Совет военных депутатов, в наказе которого сказано: «Признавая,
что окончательное решение вопроса о войне и мире должно
принадлежать лишь Учредительному собранию, избранному всем
народом, Иркутский Совет военных депутатов заявляет, что в
настоящий момент, ввиду угрозы великой русской революции со
стороны германского правительства, революционная армия
должна всемерно поддержать Временное правительство,
действующее в полном согласии со всем русским народом и нашими
союзниками в борьбе с Германией, но при этом подчеркивает,
что русский народ в этой войне преследует исключительно цели
обороны страны».30 Аналогичное отношение к войне высказано
в наказе комитета 19-го Сибирского пехотного полка:
«Отказываясь от захвата территорий и контрибуций — продолжать войну
в согласии с своими союзниками впредь до освобождения всех
угнетенных народностей».31 По-иному формулировалось
отношение к войне в наказе тех Советов, которые усвоили позитивную
часть манифеста «К народам всего мира» .(где говорилось, что
«пора начать решительную борьбу с захватными стремлениями
правительств всех стран», что «наступила пора народам взять
29 ЦГАОР СССР, ф. 1244, оп. 1, д. 31, л. 151.
30 Известия Исполнительного комитета общественных организаций
гор. Иркутска, 20 марта 1917 г., N° 15.
31 ЦГВИА СССР, ф. 2152, оп. 7, д. 164, л. 169.
53
в свои руки решение вопроса о войне и мире»).32 Так, в
резолюции Тульского Совета рабочих и солдатских депутатов отмечается,
что ведущаяся война «преследует интересы буржуазии и вредит
интересам трудового народа».33 Уфимский Совет записал в своем
наказе: «Протестовать против империалистической войны, и
лозунгу европейской, в том числе и русской, буржуазии „Война до
победного конца“ противопоставляем лозунг „Мир без аннексий
и контрибуций44».34 «Народ никогда не стремился к войне и
захватам чужих земель, к порабощению одного народа другим, и
вся ответственность за текущую войну лежит на буржуазии
и их правительствах всех стран»,35 — читаем мы в наказе
Кимрского Совета.
Депутатская масса Советов, будучи в основном
«революционно-оборонческой», жаждала в то же время скорейшего окончания
войны и заключения справедливого демократического мира, при
этом достижение мира связывалось с революционными
выступлениями народов воюющих стран, отказом от аннексий и
контрибуций. Однако интернационализм подобных требований, опять же
выставленных под влиянием манифеста «К народам всего мира»,
не был полным и последовательным, так как призыв к свержению
империалистических правительств не был распространен на
Российское временное правительство. В наказе Кимрского Совета
говорится, что «рабочий класс и крестьянство должны побудить
Временное правительство России официально отказаться от
завоевательных замыслов на Константинополь, Галицию,
Армению».36 Уфимский Совет в своем наказе признавал тот факт, что
русская революционная демократия стала «в настоящее время
авангардом международного демократического движения».37 В
некоторых наказах сквозили идеи перенесения революционной
борьбы на другие страны. «Русская революция должна явиться
прологом пролетарской революции в Европе», — записано в
наказе Кимрского Совета.38 «Мы... призываем всех товарищей и
братьев воюющих с нами государств сбросить с себя цепи рабства,
наложенные царской властью, и свергнуть с своих тронов крово-
пийцев-царей в ту пропасть, в которой уже покоится Николай
Романов», — заявлял Вичугский Совет.39 Тульский Совет
акцентировал внимание на том, что именно Советы по вопросу о войне
32 Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов,
15 марта 1917 г., № 15.
33 Октябрь в Туле. Сборник документов и материалов о борьбе за
власть Советов в Туле и губернии в 1917 г. Тула, 1957, стр. 88.
34 Подготовка и проведение Великой Октябрьской социалистической
революции в Башкирии, стр. 16.
35 ГАОРСС МО, ф. 683, оп. 1, д. 2, л. 115 (копия).
36 ГАОРСС МО, ф. 683, оп. 1, д. 2, л. 116 (копия).
37 Подготовка и проведение Великой Октябрьской социалистической
революции в Башкирии, стр. 16.
38 ГАОРСС МО, ф. 683, оп. 1, д. 2, л. 115 (копия).
39 Там же, л. 113.
54
будут «добиваться скорейшего ее окончания».40 В наказах
содержались также призывы к Временному правительству о
предоставлении «национальностям свободы самоопределения» (Ревель-
ский (^овет)41 и о «предании гласности всех тайных договоров,
заключенных с союзными державами при старом правительстве»
(комитет 23-го Низовского пехотного полка).42
Ошибочно полагая, что путем давления на правительство
можно добиться заключения мира, авторы наказов выдвигали
требование созыва в самое ближайшее время международного
социалистического съезда «для решения вопроса о мире» и даже
предлагали созвать его в России, «как самой демократической
стране в Европе» (Кимрский Совет).43
В числе требований, включенных в наказы, было требование
о повсеместном законодательном введении 8-часового рабочего
дня. «Стремясь к конечной цели — господству труда, пролетариат,
не откладывая, должен выполнить программные свои
экономические требования и в первую очередь добиться повсеместного
введения 8-часового рабочего дня для всех рабочих. Только короткий
рабочий день предохранит рабочий класс от преждевременного
изматывания своих сил и хилого потомства. Только при
достаточной свободе он сможет подняться на должную ступень
гражданского и общекультурного уровня, только при этом рабочий
класс может полно участвовать в общественной жизни и
выполнять гражданские обязанности», — говорилось в наказе
Кимрского Совета. Здесь же подчеркивалось, что «Временное
правительство немедленно должно издать закон о 8-ми часовом рабочем
дне для всех рабочих».44 Такие же требования выставлялись
и в наказах от других Советов и армейских комитетов.
Эти требования явились следствием того, что Временное
правительство не приняло никаких мер для того, чтобы трудящиеся
частновладельческих промышленных предприятий смогли перейти
на 8-часовой рабочий день, и он стал вводиться только благодаря
инициативе Советов на местах.
Солдатские же наказы о 8-часовом рабочем дне отличаются
двойственностью. С одной стороны, одобрение (наказ полкового
комитета 23-го Низовского пехотного полка): «Приветствуем
8-часовой рабочий день»,45 «установление законодательным
порядком 8-час. рабочего дня считаем необходимым»46 (комитет
1-го армейского корпуса), с* другой — «уверены, что при
надобности рабочие постоят 18 час., если требуют обстоятельства
вой40 Октябрь в Туле, стр. 88.
41 Великая Октябрьская социалистическая революция в Эстонии,
стр. 55.
42 ЦГАОР СССР, ф. 1244, он. 1, д. 12, л. 110.
43 ГАОРСС МО, ф. 683, оп. 1, д. 2, л. 116 (копия).
44 Там же, л. 115 (копия).
45 ЦГАОР СССР, ф. 1244, оп. 1, д. 12, л. 110.
46 Там же, д. 31, л. 151.
55
ною»,47 и «мы верим..., что до конца войны рабочие не будут
пользоваться этим правом в тех случаях, когда интересы родины
этого требуют».48 На содержание данных наказов определенное
влияние оказала шовинистическая буржуазная пропаганда,
ведшаяся под лозунгами «Солдаты — в окопы, рабочие — к станкам»,
«Война до победного конца».
После победы Февральской буржуазно-демократической
революции становилось все яснее, что Временное правительство при
попустительстве соглашателей затягивает кардинальное решение
аграрной проблемы. И не случайно в наказах делегатам,
уезжавшим в Петроград, стояли требования «скорейшей разработки и
подготовки материалов по аграрному вопросу»49 (комитет
1-го армейского корпуса). Депутаты 1-й запасной пехотной
бригады в Новгороде требовали передачи «земли в руки всего
народа».50
На первых порах развития революции, когда крестьянство
доверчиво относилось к Временному правительству, в наказах и
резолюциях отражались в основном именно те взгляды, которые
соглашатели пытались привить крестьянской массе.
Беспомощность и нежелание эсеров и меньшевиков решительно и
революционным путем разрешить земельную проблему поставили их
в один ряд с эксплуататорами, которые, опираясь на поддержку
эсеров, пытались оттянуть неизбежные аграрные преобразования,
сохранить в своих руках землю и все основные средства
производства в деревне. Конечно, соглашатели вынуждены были
при этом маскировать сущность своей позиции по аграрному
вопросу, прятаться за волю будущего Учредительного собрания,
за необходимость «соблюдать порядок» и т. д.
Крестьяне, солдаты и матросы были кровно заинтересованы
в положительном решении земельного вопроса, они волей-неволей
касались вопроса о земле в своих наказах. Примером этому может
служить наказ Кимрского Совета, где в одном из пунктов
говорится: «Трудовое крестьянство — единственный до завоевания
свободы и народовластия спутник пролетариата в революционной
борьбе — требует неотложного разрешения земельного вопроса, и
только конфискация помещичьих, кабинетских, церковных и
монастырских земель сможет вывести его из нищеты и разорения.
Учредительное собрание должно заняться этим в первую
очередь».51 Но большинство крестьян не понимали, что только
социалистическая революция в России, окажется способной решить
аграрную проблему. Неясными оставались для них и пути
решения вопроса о земле. Эсеро-меныневистская словесная трескотня
оказывала пока заметное влияние на массы.
47 Там же, д. 12, л. 110.
48 Там же, д. 31, л. 151.
49 Там же.
50 Там же, д. 34, л. 62.
51 ГАОРСС МО, ф. 683, он. 1, д. 2, л. 115 (копия).
56
Помимо кардинальных проблем о власти, войне и мире, земле,
в наказах затронуты и вопросы более частного характера: об
усилении пропагандистской и агитационной работы в массах
(наказ Иркутского Совета военных депутатов); о проведении
демократических реформ в армии и во флоте и создании армии
на новых началах; о создании органов местного самоуправления
(наказ Ревельского Совета рабочих и воинских депутатов) и
улучшении материального благосостояния солдат (наказ
комитета 23-го Низовского пехотного полка); об обязательном
обучении солдат грамоте (наказ частей 1-й армии); об издании
законов, «распространяющих демократические начала на все стороны
жизни в армии» (наказ комитета 23-го Низовского пехотного
полка); о присылке на фронт газет «демократического
направления» (там же), встрече с депутатами Советов и др.52
Наказы не являлись единственными документами с мест,
поступившими в Петроград во время подготовки и проведения
Всероссийского совещания Советов. Совещание получило также
множество приветственных телеграмм, писем, резолюций, в которых
выдвигались те же положения и просьбы, которые имелись в
наказах.53
Множество наказов и резолюций, направленных на
Всероссийское совещание Советов, не оказало заметного влияния на
решения совещания. В конечном итоге были приняты заранее
подготовленные резолюции Исполкома Петроградского Совета,
которые по-соглашательски решали коренные вопросы положения
трудящихся масс и политической обстановки. А между тем в ряде
пунктов наказы делегатам Всероссийского совещания Советов
весьма близко подходили к революционному решению
соответственных вопросов, хотя и несли на себе следы политической
незрелости масс в марте 1917 г. и влияния соглашателей. Эти
решительные требования идущих снизу наказов свидетельствовали
о начале постепенного высвобождения рабочих и солдат из-под
влияния эсеров и меньшевиков. Начинался процесс завоевания
их на свою сторону партией большевиков.
Рассмотрение наказов с мест Всероссийскому совещанию
Советов дает возможность проследить непосредственно, по самым
«горячим следам», какие требования выставляли Советы и
трудящиеся, что их волновало, какой видели Советы свою роль
в развитии революции. Несмотря на то что наказы, данные
делегатам совещания, не нашли реального воплощения, они сыграли
свою роль в развитии революционного творчества масс.
52 ЦГАОР СССР, ф. 1244, оп. 1, д. 12, л. 110 об.
53 См., например: ЛГАОРСС, ф. 7384, оп. 9, д. 236, л. 26; телеграмму
Новониколаевского Совета рабочих и солдатских депутатов (д. 208, л. 1, 2,
7), телеграммы Исполкома Томского Совета солдатских депутатов; Съезда
Советов Поволжья и Урала, проходившего в Саратове и др.
57
А. А. ФУРСЕНКО
ДОКУМЕНТ ОБ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
В АРХИВЕ СЕМЕЙСТВА РОКФЕЛЛЕРОВ
Многочисленны и разнообразны свидетельства участников и
очевидцев событий Великого Октября. Среди документов об
Октябре 1917 г. видное место принадлежит и материалам
иностранного происхождения. Дипломаты и корреспонденты газет,
а также представители различных организаций, находившиеся
тогда в Петрограде, Москве и других местах, писали о своих
впечатлениях и отношении к событиям тех дней. Многое из
написанного тогда и позднее уже опубликовано, но многое продолжает
оставаться неизвестным. К категории не использованных еще
наукой документов принадлежат и обнаруженные нами в личном
архиве семейства Рокфеллеров письма преподавателя политических
наук Университета штата Иллинойс Р. М. Стори.1 Будучи
завербован американской «Христианской молодежной ассоциацией»,
Стори провел 1917—1919 гг. в России, а затем вновь вернулся
в США и стал профессором университета. В Советской России он
жил в Петрограде, Москве, а затем отправился в Сибирь. В
письмах к жене Стори подробно описал обстановку в стране после
социалистической революции.
Как и почему эти письма затем попали к Рокфеллеру?
Письма Стори напечатаны на гектографе. В них нет
обращения и традиционных для письма заключающих фраз. После даты
следует текст, который содержит только информацию о
политическом положении в стране. Размноженные таким образом,
личные письма Стори, судя по всему, предназначались для
служебного пользования. Оба обнаруженных письма — от 30 декабря
1917 г. и 29 января 1918 г.2 — содержат 12 страниц плотной, без
интервалов машинописи. К ним подколота записка на
типографском бланке Джона Д. Рокфеллера с адресом его имения Лейквуд
в штате Нью-Джерси, из которой следует, что Рокфеллер
ознакомился с этим документом. Как видно из сопроводительной
бумаги, эти письма были переданы Рокфеллеру
главнокомандующим американскими вооруженными силами в Европе генералом
Д. Першингом.
Джон Д. Рокфеллер Младший и Першинг были хорошо
знакомы и часто встречались до войны. Оба входили в организацию
1 Rockefeller Archives. New York.
2 Помимо названных писем, в настоящей статье использован ряд
документов из других архивов, а также материалы, принадлежащие частным
лицам, включая вдову Р. Стори, которые по моей просьбе были присланы
в СССР уже после возвращения из командировки в США в 1969 г.
Приношу благодарность всем, кто прямо или косвенно содействовал
получению указанных материалов.
58
«Национальная гражданская федерация», объединявшую
социальные верхи Америки и созданную в интересах поддержки их
классовой солидарности. Таким образом, Першинг мог переслать
письмо Стори Рокфеллеру просто для прочтения, как знакомый.
Кроме того, Рокфеллер мог получить эти письма еще и потому,
что «Христианская молодежная ассоциация» существовала в
значительной мере на средства Рокфеллеров, которые финансировали
различные виды миссионерской деятельности в расчете на то,
что миссионеры будут способствовать продвижению их деловых
интересов на мировых рынках. Кстати, этот метод себя вполне
оправдал, и миссионеры действительно способствовали экспансии
США.
Теперь необходимо ответить на вопрос, как письма Стори
попали в руки главнокомандующего американской армией. Здесь
может быть два варианта. Прежде всего Стори мог сам
находиться на службе американской разведки и под видом писем
жене переправлять деловые донесения. Мы не знаем, что
содержали разделы, не включенные в гектографированный вариант.
Но то, что вошло в него, представляет собой сугубо деловой отчет.
Подтверждением этой версии служит тот факт, что американские
международные организации вроде «Христианской молодежной
ассоциации», как правило, выполняли определенные
политические и разведывательные задания. Представители «Христианской
молодежной ассоциации» вели работу среди солдат русской армии
на различных фронтах и, видимо, делились своими
наблюдениями с американским командованием. Сам Стори впоследствии
утверждал, что они действовали «совершенно независимо», но
в то же время признавал, что «привыкли принимать свои решения,
консультируясь с представителями американского
правительства».3 В другой раз в устном заявлении Стори подтвердил, что
не видит для себя разницы в том, кому служить — Ассоциации
или правительству.4 Позднее, разъезжая в качестве христианского
миссионера по городам Сибири, он занимался сбором
экономических и политических сведений.5
Вместе с тем нельзя исключать того, что письма Стори к жене
могли достаться разведке в результате перлюстрации, хотя этот
вариант менее вероятен. Как бы то ни было, остается фактом,
что частная переписка попала в руки властей и была
использована ими в целях политической информации.
Закономерно поставить и такой вопрос: какое место занимают
письма Стори как документ и источник о событиях Октября 1917 г.
среди прочих свидетельств американцев? Диапазон этих
свиде3 Стори — Д. Мотту (руководителю международного, отдела
Ассоциации) 19 марта 1919 г.: Youth International Missionary Christian Association
(YMCA), Archives.
4 Протокол совещания представителей Ассоциации в Самаре 21 марта
1918 г. Colton papers. Personal Collection.
5 Стори — Д. Мотту 19 марта 1919 г. YMCA, Archives.
59
тельств чрезвычайно велик: от самых дружественных (письма,
корреспонденции и книги Д. Рида, А. Р. Вильямса, Дж. Дэвиса)
и до самых враждебных (корреспонденции и воспоминания посла
США Д. Фрэнсиса, донесения консулов США и представителей
деловых фирм).
Впечатления Стори нельзя отнести ни к той, ни к другой
категории. С одной стороны, его глубоко потрясли и поразили события,
в результате которых обездоленный, задавленный тиранией народ
наконец обрел свободу. Американский миссионер восхищается
энтузиазмом масс и энергией молодого большевистского
правительства, обеспокоенного заботой о благе народа. С другой
стороны, в этих письмах сквозит неверие в способность
пролетарского правительства справиться с положением. Автор не
скрывает своих симпатий к капиталистической системе. Многие
мероприятия Советского правительства и планы социалистических
преобразований кажутся ему невероятными, причем эти
настроения в письмах Стори постепенно нарастают. Тем не менее эти
документы представляют значительный интерес: они содержат
много честных, искренних признаний. И поскольку письма Стори
никогда не публиковались, остановимся на их содержании.
Главная тема писем — политическая обстановка в стране.
Характеризуя ее, автор говорит, что центральная власть находится
в руках большевиков, «группы радикалов, которые мечтают
о претворении в жизнь идей международного социализма, как
жизненно важного и решающего фактора в мировых делах».
«Фактически они не имеют организованной оппозиции. Они
опираются на поддержку армии, рабочего класса и крестьянства. Эти
три группы составляют огромное большинство, говорят, 90
процентов народа. В программе большевиков эти люди увидели
какую-то надежду — при старом порядке у них не было почти
ничего. Крестьяне получили большую часть земли помещиков.
Рабочие захватили фабрики и платят зарплату собственникам за их
труд. Оружие находится в руках армии, и она сделала это
возможным». Американский представитель считал, что «были
допущены достойные сожаления грубые ошибки», но преобразования
проводятся с большой «тщательностью» «при минимуме
беспорядков». Сильной стороной позиции большевиков в глазах народа,
по его словам, было то, что они «начали мирные переговоры».
Стори заключал: «Никакой режим, за исключением большевиков,
не имеет организованной поддержки на севере России. Она может
появиться, но на сегодня монархисты и средний класс
буржуазии целиком скованы... Россия главным образом в руках
пролетариата».
В других районах страны обстановка «до некоторой степени
отличалась». На Украине, используя «националистическую
пропаганду», создали сепаратное правительство, однако
утвердившаяся таким образом власть испытывала «внутреннюю слабость».
«Это заставляет меня усомниться, сможет ли она долго
продер60
жаться. Прежде всего националистическая пропаганда на Украине
длительное время поощрялась Австрией, как средство
ослабления России, и, следовательно, находила поддержку среди
небольшой части украинского народа. Те, кто сейчас находится у власти,
несомненно представляют меньшинство населения, и их
основная сила заключается в том, что они временно получили
поддержку со стороны всех враждебных большевикам элементов».
Кроме того, эти люди вступили в контакт и сотрудничают с
донскими и терскими казаками. «Но среди казаков появились
большевистские фракции. Они достаточно серьезны, чтобы расколоть
казачество. И если казаков пошлют против большевиков, они
проиграют им. Я боюсь, что надежды многих из Северной
России, кто рассматривает казаков как возможных спасителей
страны, будут рассеяны. Грустно смотреть, как совершенно
терроризованные люди связывают свою судьбу с лицами и группами,
которые уже не более, чем переломленный тростник. Самое
худшее в этой ситуации то, что они еще могут повернуть назад
к царизму, как к одному из путей — выходов из нынешнего
положения. Любое имя — одно имя, которое всплывает в этих
условиях, конечно, будет принадлежать диктатору, человеку
с абсолютной властью». По мнению Стори, «Керенский потерпел
поражение, потому что не хотел следовать этому курсу».
Большевики задают тон политической обстановке в стране.
Какова же их роль и положение в управлении государством?
Американский представитель не видит «ясно оформленной
политики». Большевики «тратят много времени и энергии» «на споры
и дебаты»: «на улицах и публичных митингах, в судах и Советах».
«Старая Россия уходит, разрушается и, вероятно, исчезает при
таких условиях, что возврат к прошлому будет трудным, если
не невозможным. Но многое еще может быть сделано, если эти
споры продолжатся. Впрочем, едва ли кто-нибудь сумеет
сохранить много из старого порядка: он оставил ужасные следы на
этом несчастном народе». Однако есть и такие, кто заинтересован
в разжигании словесных дебатов. В то же время люди хотят
выговориться. «Если не слышать этого, вы не поймете, но,
кажется, со времен библейской пятидесятницы люди впервые обрели
новый дар речи. Они говорят громко и серьезно. Каждый хочет
сказать, что он думает... Я убежден, что мир должен знать
о новом взрыве красноречия. Это результат революции. Например,
безграмотный, необразованный солдат подымается ночью на
заседании Совета и произносит следующую крылатую фразу:
„Я пришел из таких мест, где люди роют себе могилы и
называют их траншеями44. Такие голоса и такой пылкий дух видны
повсюду». «Политическая власть передана Советам, состоящим
из представителей рабочих и солдат. Степень, в которой
организовано представительство этих групп, поистине экстраординарна.
Практически каждая отрасль промышленности, включая
квалифицированных и неквалифицированных рабочих, ныне
после61
довательно организована. Фабрики сами заботятся о своих
интересах. От всех этих групп избираются делегаты на съезды,
а последние избирают Советы, т. е. тех, кто призван действовать
и совещаться. Центральная власть для всей России — Совет
Народных Комиссаров, заседающий в Петрограде».6
Американские представители проявляют большой интерес
к действиям и намерениям советских руководителей. «Никто не
в состоянии предсказать, что может произойти в России, но, по
моему мнению, большевики сильнее, чем любая другая партия»,—
вновь и вновь повторяет Стори. Он делает попытку встретиться
с В. И. Лениным. «Насколько мне приходилось иметь дело с
членами нынешнего правительства, я всегда встречал с их стороны
вежливый, обходительный прием и обязательное отношение.
В результате их дружеских усилий и желания помочь мне вчера
вечером я встретил г-на Ленина». Стори рассказывает, что один
из его коллег — американцев — сказал, что в Смольном будет
выступать Ленин. Он отправился туда, но это оказалось ошибкой.
«Мы обнаружили, что его выступление совсем не предполагалось
но нас тем не менее ему представили и мы имели с ним
короткий разговор».7 Эти строки были написаны 18 января 1918 г.
11 дней спустя, в письме из Стокгольма, Стори снова вспоминает
о том, что он «имел краткую встречу с Лениным», о которой,
как он писал, «я расскажу более подробно по возвращении».8
К сожалению, никаких других свидетельств об этой встрече не
сохранилось. Не могут ничего вспомнить по этому поводу ни
здравствующие ныне вдова Стори, ни его коллега по
«Христианской молодежной ассоциации» Дж. Дэвис.
В своих письмах Стори пытается дать и характеристику
экономического положения Советской России. «Процесс
производства целиком нарушен. Это относится как к области сельского
хозяйства, так и промышленности». Посевы в 1918 г. составят
40% от обычного уровня. В результате перехода земельных
владений из одних рук в другие многие площади остались
незасеянными. Отсутствие техники и тягловой силы усугубляет кризис
в сельском хозяйстве. «Факты таковы, что Россия стоит перед
угрозой голода на последующие двенадцать месяцев». «Конечно,
демобилизация русской армии, которая идет очень быстро, даст
многим возможность перейти от войны к производству, и это
может помочь в следующем году. Одно утешение для американца,
наблюдающего за развитием событий, что наша страна может
получить свою долю за попытки России заключить мир: Германии
не достанется здесь много — ни продовольствия, ни других
товаров».
Касаясь положения в промышленности и банковской сфере,
Стори подчеркивал слабые стороны — падение производства и
6 Стори — жене 30 декабря 1917 г. Rockefeller Archives. New York.
7 Стори — жене 18 января 1918 г. R. Story papers. Personal collection.
8 Стори —■ жене 29 января 1918 г. Rockefeller Archives. New York,
62
растущую инфляцию. Он называл это «деморализацией», винил
Советскую власть в неверном ведении дела и неумении управлять
хозяйством. «Положение в промышленности все более
осложняется невозможностью во многих случаях получить сырье,
а также трудностями с транспортом. Работа по разрушению
старого капиталистического порядка идет полным ходом.
Возможность все начать сначала, бесспорно, существует. Но после
того, как этот процесс завершится».
Какие же цели преследовала «Христианская молодежная
ассоциация» в России? «Мы озабочены тем, чтобы утвердить в
сознании русского народа, что Америка дружески относится к
России. .. Лично я могу оставаться здесь, работая на Ассоциацию,
только до тех пор, пока я могу способствовать осуществлению
той большой задачи, которую преследует наша нация и которая,
как мне кажется, сделает Россию более великой, чем когда-либо.
Я не в состоянии, однако, ненавидеть этих людей, как, я полагаю,
это делают многие из чисто военных соображений. Иногда мне
кажется, что, находясь здесь и способствуя решению проблем,
которые стоят перед русской революцией, и таким образом
сохраняя, насколько это возможно, великую моральную силу,
которую она дает, — самую великую в этой войне, — я в конце концов
служу интересам Америки. .. Как раз сейчас люди нуждаются
в сочувствии и помощи. То, что мы можем дать, а они — получить
от нас, — это мужество и сердечность, если мы проявим
заинтересованность и душевность, находясь рядом с ними. Спасение
России придет изнутри, а не извне, но американцы и
представители других стран могут своей верой, доброй волей и сочувствием
дать новый дух и силу всем классам населения».9
Этот призыв сеять разумное, доброе, вечное на практике,
однако, оказался не таким уж бесклассовым. 21 марта 1918 г.
в Самаре состоялось совещание представителей Ассоциации
в России, на котором один из коллег Стори, У. Р. Хэмфриз, прямо
заявил: «Если нынешнее Советское правительство усилится
в ближайшие месяцы, для нашей организации не останется
места... Наша цель только в том, чтобы помочь молодым людям
в области физической подготовки, образования и в общественном
отношении. Здешнее правительство само собирается все это
делать, за исключением религии». Они хотят «иметь другие
организации для выполнения этой работы». Между тем представители
Ассоциации придавали особое значение тому обстоятельству,
чтобы их работа велась под американским флагом. «Я думаю, —
говорил Хэмфриз, — что те, кто остается здесь, хотят
приспособиться к условиям и бескорыстно служить России, могут это
делать. Но мы должны выступать как американцы». К этой точке
зрения присоединился и Стори: «Если кто-либо думает о
постоянной работе в России..., то ему остается одно — заняться
изу9 Стори — жене 30 декабря 1917 г. Rockefeller Archives. New York.
63
чением языка. На сегодня здесь нет никакого другого
дела».10
Захваченный вначале бурным течением героических дней,
которые потрясли мир, Стори многое впоследствии пересмотрел,
подойдя к событиям с иных позиций. В начале 1918 г. его
послали в Стокгольм для получения инструкций о дальнейшей
деятельности в России. Те самые вещи, о которых он писал раньше,
представляются ему из-за рубежа в совершенно других красках.
«Наибольшее значение, по-моему, имеет тот факт, что власти
в Петрограде практически более враждебны к западным
демократиям, нежели к германскому самодержавию. Они считают, что
свержение германского самодержавия будет сравнительно легким
после войны, но они чувствуют, что борьба с капитализмом на
Западе будет настоящим сражением». Американца возмущает
«презрительное отношение» к внешней политике США.
Революция в России, пишет Стори, «повторяет энтузиазм французских
революционеров», и при условии «надлежащей организации» она
может создать угрозу «тому мировому порядку, который мы
знаем». Американский представитель приходит к выводу о
бесплодности своей деятельности в России. Он выражает опасение,
что события, свидетелем которых был, могут оказаться «прологом»
новых потрясений. «Я уверен, — заключает Стори, — что
истинное значение происходящих в России событий не понято в
Америке».11
События в России не были поняты в Америке, но в несколько
ином смысле, чем об этом говорил Стори. Правящий класс
заокеанской державы не желал понимать и признавать права молодой
Советской республики на самостоятельное существование. В
правящих кругах США сознавали, что события русской революции
глубоко враждебны природе капитализма, и это определяло
американскую позицию в отношении советской страны на
протяжении последующих лет.
Что же касается самих писем Стори, то есть основания
считать, что и они, несмотря на всю умеренность позиции автора,
не были поняты и приняты в Америке ни Рокфеллерами, ни их
окружением. Как свидетельствуют американские историки
Д. Гибб и Е. Ноултон в книге по истории рокфеллеровской
нефтяной компании «Стандард ойл», ее правление старательно
коллекционировало в это время различного рода свидетельства о
неминуемом падении Советской власти.12 За действительное
принималось желаемое, и вера в это желаемое была настолько велика,
что в июле 1920 г. Рокфеллеры приобрели за 11.5 млн долларов
имущество уже национализированной крупнейшей нефтяной
ком10 Протокол совещания представителей Ассоциации в Самаре 21 марта
1918 г. Colton papers. Personal Collection.
11 Стори —жене, 29 января 1918 г. Rockefeller Archives,. New York.
12 G. S. Gibb, E. H. Knowlton. The Resurgent Years. New York,
1956, p. 333.
64
пании России Нобеля. Право же, надо было обладать немалой
уверенностью, чтобы пойти на такой огромный расход! Письма
Стори, несмотря на имевшуюся в его оценках
непоследовательность, такой-уверенности не давали. Этой цели послужили другие
документы.
В заключение следует еще раз подчеркнуть, что какими бы
недостатками ни страдало мировоззрение Стори, его
свидетельство о событиях 1917 г. в Петрограде представляет для нас
интерес. Это документ, характеризующий позицию определенных
американских общественных кругов. И он интересен еще потому,
что может служить источником для изучения эволюции
американских взглядов в отношении Советского государства.
II
И. Н. ЛЕБЕДЕВА
КОДИКОЛОГИЯ - НАУКА О РУКОПИСНЫХ КНИГАХ
В конце XVII—начале XVIII в. в европейской науке
появилась специальная область научного знания — палеография.
Палеография возникла как изучение латинского и греческого, т. е.
действительно «древнего», письма. Своим появлением палеография
обязана двум бенедиктинцам конгрегации св. Мавра Жану Ма-
бильону и Бернару де Монфокону. Развитие латинской и
греческой палеографии пошло разными путями. В палеографии
латинской изучалось главным образом само письмо, греческая
палеография складывалась как изучение рукописной книги.
С конца XIX в. от палеографии начинают отпочковываться
самостоятельные ветви: эпиграфика — изучение надписей на
твердом материале, и папирология — изучение текстов на папирусах,
которые были найдены в большом количестве на территории
Египта. Все более самостоятельной становится дипломатика.
Область палеографии постепенно суживается до изучения
памятников книжного письма на пергамене и бумаге. Вместе с тем в ходе
изучения рукописей накапливается обширный материал, который
требует обобщения и систематизации. С 1946 г. в Брюсселе
начинает издаваться специальный периодический орган —
«Scriptorium» (Revue internationale des etudes relatives aux manuscrits).
В публикациях, помещаемых в этом издании, рукописная книга
все чаще и чаще рассматривается не только как образец того или
иного вида письма, но как целостный памятник определенной
культурной эпохи. О значении истории письма и изучения
рукописной книги для общей истории культуры говорили и прежде,
но лишь в конце 40-х годов текущего столетия эта мысль
вылилась в точную формулировку.
В 1949 г. вышла третьим изданием книга итальянского
палеографа Бателли «Лекции по палеографии».1 В этой книге центр
1 G. В a t е 11 i. Lezioni di paleografia. 3е ed. Citta dei Vaticano, 1949.
66
тяжести палеографического исследования перемещается с письмаг
которым написана средневековая книга, на саму книгу.
Историю же письма Бателли рассматривает как инструмент, метод
изучения книги, позволяющий локализовать и датировать ее,
а главное — поместить ее в определенную культурную среду.
Предметом палеографии становится, таким образом, эволюция
книги.
В том же 1949 г. французский ученый Альфонс Дэн, автор
многих исследований по истории греческих текстов, опубликовал
книгу «Рукописи»,2 в которой предложил новый термин для
названия науки, изучающей рукописную книгу, — «кодикология» (от
лат. codex — книга). Следует отметить, что подобного рода термин
уже употреблялся палеографами в системе немецкого языка —
Handschriftenkunde, т. е. «рукописеведение». Этот термин
употребляли JI. Траубе, В. Вейнбергер, К. Леффлер,3 но они не
отделяли этого аспекта изучения от собственно палеографии, а
немецкий термин не вошел в другие языки. А. Дэн не просто
ввел новое слово, он выяснил взаимоотношения новой
дисциплины с палеографией. Палеография — это наука о древнем
письме, независимо от того, на чем оно начертано.
Кодикология же есть изучение рукописи в целом, а не только и не столько
ее письма. Дэн определил в своей книге задачи той и другой
дисциплины. Задачи кодикологии — история рукописей, история
рукописных собраний, составление каталогов и
библиографирование каталогов, изучение торговли рукописями, их использования
и т. п. Палеография же изучает письмо и материал письма: письмо
книжное, надписи, документы на папирусе, пергамене и бумаге.
В отношении греческой палеографии Дэн высказал
предположение, что она почти завершена, в отношении же палеографии
латинской он настроен более оптимистично, полагая, что
традиционное совместное изучение книжного и документального латинского
письма еще не исчерпало всех возможностей. Перед кодиколо-
гией же Дэн видит огромные возможности. Он попытался наметить
самые ближайшие и неотложные задачи, которые она должна
выполнить: это издание краткой описи, или инвентаря, мирового
фонда греческих рукописей. Согласно подсчетам Дэна, мировой
фонд греческих рукописей насчитывает около 55 тысяч единиц
(включая и новые рукописи), в то время как число латинских
рукописей значительно превышает 300 тысяч (поэтому для
выполнения задач кодикологии в отношении греческих рукописей
возможностей гораздо больше, да больше и сделано). Кроме
общего инвентаря греческих рукописей, Дэн рекомендует
изда2 A. D a i п. Les manuscrits,. Paris, 1949; Nouvelle edition revue —1964.
3 L. T r a u b e. Zur Palaographie und Handschriftenkunde. Miinchen,
1909; W. Weinberger. Beitrage zur Handschriftenkunde. Sitzungsbe-
richte der Kais. Akad. der Wissenschaften in Wien. Phil.-hist Klasse, Bd. 161„
Abh. 4, 1909, S. 4; K. L o f f 1 e r. Einfxihrung in die Handschriftenkunde.
Leipzig, 1929.
67
ние полных тематических каталогов по образцу уже
существующих, а также публикацию списков рукописей одного автора.
Второй важной задачей Дэн считает библиографирование уже
существующих каталогов рукописей, третьей — публикации
кратких заметок об отдельных рукописях, представляющих собой
первичную обработку исследования рукописного текста.
Публикации таких заметок и их библиографированию Дэн придает
первостепенное значение. Четвертой существенной задачей Дэн
признает издание указателей или каталогов датированных
рукописей. Ведь датированные рукописи — это основа для истории
текста того или иного автора. Пятой задачей Дэн считает
издание указателей переписчиков рукописей, шестой — составление
указателей коллекционеров и коллекций, седьмой —
библиографирование воспроизведений рукописей.
Нельзя считать, что все высказанное А. Дэном было
совершенно новым и ранее неизвестным. Новым было лишь само слово
«кодикология». Дэн впервые четко сформулировал задачи
палеографии как науки о письме и кодикологии как науки о
рукописной КНИГЕ, разграничив области этих дисциплин. Термин,
введенный Дэном, сразу же был принят и усвоен палеографами,
а идея Дэна о разделении областей палеографии и кодикологии
была горячо поддержана хранителем Отдела рукописей
Королевской библиотеки в Брюсселе Франсуа Мазэ. В 1950 г. он
опубликовал в журнале «Scriptorium» статью «Палеография и
кодикология»,4 в которой, рецензируя работы Бателли и Дэна, пишет,
что пересмотр термина «палеография» давно назрел. При
подготовке какого-либо текста к изданию важен прежде всего анализ
самой рукописи. Заслугой Дэна Мазэ считает создание новой
вспомогательной исторической дисциплины — кодикологии,
которую Мазэ называет археологией рукописи. Статья Мазэ
заканчивается следующим выводом: кодикология есть археология
наиболее драгоценных памятников любой культуры, ее книг.
Итак, после книги Дэна стало возможным говорить уже не
об одной, как прежде, науке о письме и рукописи, а по крайней
мере о двух — о палеографии и кодикологии. Каждая из них
имеет свой предмет и свои методы исследования. Дэн оказался
прав, предположив, что латинская палеография еще принесет
интересные результаты. Действительно, в 1952 г. появилась книга,
которая существенным образом изменила давно укоренившиеся
представления о развитии латинского письма. Это была «Римская
палеография» Жана Маллона.5 Эта книга ознаменовала собой
новый этап в развитии палеографической науки. Прежде всего
была создана палеография римского периода в истории
латин4 F. М a s a i. Paleographie et codicologie». Scriptorium, IV, 1950,
p. 279—293.
5 J. M a 11 о n. Paleographie romaine. Madrid, 1952. Характеристику
теории Маллона см.: А. Д. Люблинская. Новая теория развития
позднеримского письма. Средние века, вып. XI, М., 1958, стр. 145—155.
ского письма и коренным образом пересмотрена установившаяся
схема развития латинского письма. Формы письма, как
капитальное, унциальное, были признаны не ступенями в развитии,
из которых последовательно выросли другие формы, а
каллиграфическими вариантами, боковыми ветвями. Вместо этого было
введено понятие «обычного письма», на основе которого и
развивалась следующая ступень. Все это оказалось возможным на
основе выработки новой методики палеографического
исследования, которая позволила более точно и обоснованно датировать
рукописи. Маллон шел именно тем путем, о котором говорил
Дэн: он объединил в процессе исследования ВСЕ памятники
письменности, прежде всего новые материалы: папирусы,
надписи, таблички. На основе изучения всех видов памятников
Маллон пришел к очень важному выводу о внутреннем единстве
греческого и римского письма и поставил задачу комплексного
изучения античного средиземноморского письма. Особенностью
методики Маллона является изучение технических приемов
письма и эволюции отдельных букв.
Появление книги Маллона открыло перспективы развития не
только перед латинской, но и перед греческой палеографией.
Ведь если исходить из единства средиземноморского письма, то,
значит, можно методы изучения письма латинского применить
к письму греческому, а выводы, полученные для латинского
письма, проверить на греческом материале. Методика Маллона
требует совместного изучения всех без исключения письменных
памятников, что при изучении греческого письма никак не
соблюдается. Таким образом, пессимистическое мнение Дэна о том,
что в греческой палеографии невозможно достигнуть чего-то
нового, после книги Маллона уже не кажется столь безнадежным.
Франсуа Мазэ откликнулся на книгу Маллона статьей
«Греколатинская палеография, ее задачи, ее методы».6 Мазэ еще раз
уточняет свое понимание отношений между палеографией и
другими дисциплинами, изучающими письменные памятники.
Палеография — это наука о письме, изучающая графические памятники
всех видов. Другие дисциплины изучают конкретные виды
письменных памятников, определенные памятники как целое, во всех
их аспектах, включая письмо. Таких конкретных дисциплин
четыре: кодикология — изучение рукописей; дипломатика — наука
о документах; папирология, изучающая папирусы, и
эпиграфика — изучение надписей на твердом материале. Эти
дисциплины взаимно перекрещиваются, а палеография — с каждой из
них. Например, в папирологии перекрещиваются и кодикология,
и дипломатика, так как папирусы греко-римской античности
могут быть и книгами, и документами. В дипломатике
палеография является вспомогательным средством для критики акта.
6 F. М a s a i. La paleographie greco-latine, ses taches, ses methodes.
Scriptorium, X, 1956, p. 281—302.
69
Разделить изучение письма и памятника трудно и для
эпиграфики. Поэтому между этими смежными науками должны быть
отношения сотрудничества, а не вытеснения. Мазэ, как и Мал-
лон, утверждает единство греко-латинской палеографии.
Таким образом, палеография определила наконец свой
предмет и свой аспект исследования. Кодикология в свою очередь
стала самостоятельной научной дисциплиной. В 1958 г.
французский исследователь Жильбер Уи предложил выделить из
кодикологии еще одну самостоятельную дисциплину — архивистику
средневековых рукописей.7 Средневековая рукописная книга, по
мнению Уи, есть явление сложное, и ее можно изучать с разных
точек зрения различными методами. Рукопись как книга есть
предмет библиографии. Кодикология изучает рукопись как
предмет археологический (палеографический аспект включается сюда
как часть). Но рукопись, кроме того, происхождением и историей
своего существования связана с каким-либо средневековым
фондом, иногда существующим еще и поныне, хотя и в разрозненном
виде. Уи требует восстановления «контекста» рукописи, т. е. того
фонда, в состав которого она некогда входила. Для этого
необходимо применение архивных методов. Задачей архивистики
средневековых рукописей Уи считает не изучение изолированной
рукописи, а собраний рукописей, объединенных общим
происхождением или общей историей, т. е. восстановление состава
некогда существовавших фондов рукописей. Уи пытается
определить понятия фонда, отличая его от понятия коллекции. Фондом
Уи называет собрание рукописей, принадлежавшее лицу, семье
или учреждению, которые переписали, заказали или собрали эта
рукописи. Коллекция же, по мнению Уи, — это искусственное
собрание рукописей, составленное после XVI в. лицом, семьей
или учреждением. Таким образом, Уи насчитывает три научных
дисциплины, изучающих рукописную книгу: кодикологию
(археологию рукописи), библиографию (составление каталогов) и
архивистику. Вероятно, при желании можно было бы выделить и еще
какие-нибудь самостоятельные аспекты, связанные с изучением
рукописной книги, но главное не в том, сколько насчитывать наук
о рукописи, а в понимании рукописной книги как целостного
памятника культуры, сложного и многостороннего.
Как уже отмечалось, «отец» кодикологии Дэн признавал за
греческой кодикологией большие возможности ее быстрого
развития по сравнению с латинской по причине значительно
меньшего числа самих рукописей. Действительно, если проследить по
монографиям и периодическим изданиям, как в них отражено ко-
дикологическое направление, то окажется, что преобладают
исследования по греческим рукописям. Рассмотрим, чего достигла
греческая кодикология за 20 с небольшим лет своего
существова7 G. О и у. Pour une archivistique des manuscrits medievaux. Bulletin
des Bibliotheques de France, 1958, № 12, p. 897—919.
70
ния. Следует отметить прежде всего прекрасную постановку
библиографирования публикаций по греческим и латинским
рукописям. Журнал «Scriptorium» с первого же тома стал помещать
рецензии и- библиографические заметки. С 1959 г. (начиная
с XIII тома) в журнале печатается специальный кодикологиче-
ский бюллетень, содержащий текущую библиографию
исследований о рукописях (Bulletin codicologique. Bibliographie courante
des etudes relatives aux manuscrits). Кроме того, французским
ученым Жаном Иригуэном была составлена ретроспективная
библиография о греческих рукописях за 30 лет (1931 —1960).8
В 1954 г. было издано «Введение в изучение греческих
рукописей» Р. Деврееса.9 Книга представляет собой оригинальное
руководство по изучению греческих рукописей, рассчитанное
прежде всего на будущих каталогизаторов греческих рукописей.
Первая часть книги — «Палеография и история книги» —
построена традиционно, но к ней добавлены две необычные главы —
о транслитерации унциальных текстов минускулом и о
византийских библиотеках. Вторая часть книги дает характеристику тех
текстов, которые содержатся обычно в греческих рукописях
византийского периода, текстов как церковно-богословского, так и
светского характера, а также способов их определения и
библиографического разыскания.
В 1958 г. А. Дэн выступил с докладом о византийской
кодикологии 10 на XI Международном конгрессе византинистов.
Он подвел итоги тому, что уже сделано в этой области, и наметил
некоторые первоочередные задачи: издание каталогов, создание
институтов кодикологии, издание воспроизведений рукописей и
изучение отдельных кодексов и истории рукописных собраний.
В области издания каталогов и кратких инвентарных описей
сделано много как в отношении греческих, так и латинских
рукописей. В 1948 г. были изданы два библиографических указателя
существующих рукописных собраний и их печатных каталогов:
Марселя Ришара для греческих рукописей11 и П. Кристеллера—
для латинских.12 Оба указателя составлены в алфавитном порядке
названий городов, в которых есть значительные или небольшие
собрания рукописей. М. Ришар в своем справочнике особое
внимание уделяет рукописям, перешедшим из одного собрания в
дру8 J. I r i g о i п. Le manuscrits grecs 1931—1960. Lustrum, Bd. 7, 1963,
p. 5-93.
9 R. Devreesse. Introduction a 1’etude des manuscrits grecs. Paris,
1954.
10 A. D a i n. Rapport sur la codicologie byzantine. Berichte zur XI.
Internationalen Byzantinisten-Kongress Miinchen 1958. Miinchen, 1959, VI
Bericht.
11 M. Richard. Repertoire des bibliotheques et des catalogues de
manuscrits grecs. Paris, 1948; 2e ed. — 1958; Supplement, 1964.
12 P. Kr is te 11 er. Latin manuscripts before 1600. A bibliographie of
the printed catalogues of extant collections. Traditio, VI, 1948, p. 227—317;
1953, p. 393—418. New ed. rew.—New York, 1960.
71
гое, указывая теперешнее местонахождение этих рукописей. Для
каждого собрания или печатного каталога Ришар указывает
количество рукописей или описаний, содержащихся в нем. Указатель,
составленный Ришаром, позволяет обозревать весь мировой фонд
греческих рукописей.
Появились каталоги многих крупнейших собраний рукописей.
Более 450 рукописей Ватиканской библиотеки описано в
каталогах, составленных Р. Девреесом и Ч. Джианелли.13 Коллекция
герцога Куаленя, хранящаяся ныне в Парижской
национальной библиотеке, рекаталогизирована Р. Девреесом (в XVIII в.
каталог этой коллекции был издан Монфоконом).14 Более 400
рукописей той же библиотеки из фонда Supplement grec вошли
в каталог, составленный Ш. Астрюком и М. Конкасти.15
Выдающиеся французские палеографы-латинисты Р. Мари-
шаль и Ш. Самаран предприняли издание многотомного каталога
датированных рукописей латинского письма.16 Большое
достоинство этого каталога заключается в том, что каждое описание
рукописи сопровождается фотовоспроизведением ее письма.
Завершены издания двух больших серий фотовоспроизведений
греческих и латинских рукописей. Первая из них — «Греческие
датированные рукописи до 1200 г., написанные минускулом».17
Эта серия содержит 775 таблиц, воспроизводящих 401 рукопись.
Каждый том посвящен одному или нескольким хранилищам.
Шестой том содержит материалы по рукописям Ленинграда и
Москвы. Описание каждой рукописи строится авторами в
следующем порядке: 1) содержание рукописи; 2) тип разлиновки
пергамена (к каждому тому приложен составленный авторами
наглядный указатель типов накалывания и разлиновки — их
приведено 192); 3) место сигнатуры (нумерация тетрадей);
4) качество и цвет пергамена; 5) цвет чернил; 6) характер
и тип орнаментации; 7) место строки по отношению к
разлиновке; 8) колофон (запись писца).
Указанная серия имеет неоценимое значение при работе
с греческими рукописями, так как при помощи изданных
фотовоспроизведений возможно отождествление греческих писцов по
почерку. Другая серия, издавать которую начали одновременно
с первой, — «Древнейшие латинские рукописи» — содержит
вос13 Codices Vaticani Graeci, t. III. Codices 604—866. Rec. R. Devreesse.
Bibliotheca Vaticana, 1950; Codices Vaticani Graeci. Codices 1485—1683.
Rec. C. Gianelli. Bibliotheca Vaticana, 1950.
14 Catalogue des manuscrits grecs de la Bibliotheque National. Le fonds
Coislin, par R. Devreesse. Paris, 1945.
15 Le Supplement grec, t. III, №№ 901—1371, par Ch. Astrue et
M.-L. Concasty. Paris, 1960.
16 Ch. Samaran et R. Marichal. Catalogue des manuscrits en
ecriture latine portant des indications le date, le lieu ou de copie, t. I—VI.
Paris, 1959—1968.
17 K. and S. L a k e. Dated Greek minuscul manuscripts to the year 1200.
I—X. Boston, 1934—1939. Indices — Boston, 1945.
72
произведения и описания около 2000 латинских рукописей до
800 г.18 Указатель к этой серии еще не издан. Одиннадцатый
том этой серии включает в себя и рукописи советских собраний,
главным образом рукописи Публичной библиотеки имени
М. Е. Салтыкова-Щедрина.
Из тематических каталогов следует отметить каталог
греческих новозаветных рукописей советских библиотек, составленный
немецким ученым Куртом Треем.19 Для этого каталога Трей
разработал специальную методику описания рукописей,
содержащих евангельские тексты.
Существенную разработку получила в два последние
десятилетия проблема центров переписки и распространения греческой
рукописной книги. Этой проблеме посвятил статью Ж. Иригуэн.20
Статья ставит целью выработать методику для определения
центров переписки и восстановления состава крупнейших
византийских библиотек. Главное внимание Иригуэн уделяет двум
моментам: 1) архивистике, т. е. разысканию по старым каталогам и ии-
вентарям, расшифровке записей на рукописях и экслибрисов;
2) археологии рукописи, исследованию структуры самой книги.
Иригуэн исходит из того, что отдельные центры имели свои
привычные технические особенности изготовления книги. Учет этих
особенностей позволяет восстановить собрание книг,
переписанных в одном месте. Это такие особенности, как размер листа
рукописи, накалывание и разлиновка пергамена или бумаги,
число листов в тетради, особенности письма и орнамента, а также
переплета.
Р. Девреес опубликовал исследование рукописей,
происходящих из южной Италии.21 Он устанавливает семь типов
оформления рукописи соответственно семи центрам переписки.
Появилось несколько каталогов переписчиков греческих
рукописей в дополнение к классическому справочнику М. Фогель —
В. Гардтхаузена.22 Это алфавитные перечни, составленные
X. Патринелисом, П. Канаром и К. де Мейе.23 Был накоплен
18 Codices Latini antiquiores. A papaeographical quide to Latin ma-
nuscripts prior to the 9th century. Ed. by E. A. Lowe. I—XI. Oxford,
1934—1966.
19 K. Treu. Die griechischen Handschriften des Neuen Testaments in
der UdSSR. Berlin, 1966.
20 J. I r i g о i n. Pour une etude des centres de copie byzantines.
Scriptorium, XII, 1958, p. 208—227; XIII, p. 177—209.
21 R. D e v r e e s s e. Les manuscrits grecs de l’ltalie meridionale. Citta
dei Vaticano, 1955.
22 М. V о g e 1 und V. Gardthausen. Die griechische Schreiber
des Mittelalters und Renaissance. Leipzig, 1909.
23 X., П a x p i v e X 7] ? . ttcoSty.oYpacpot xuiv /povwv xr\<; ^va^ev^eaeca?.
'ErcexTjpU Msaaiov. ’Apxetov Ay-otf. ’A0t]v. 8/9, 1958—-1959, a. 63—124; Р. С апаЫ.
Scribes grecs de la Renaissance. Additions et corrections aux repertoires de
Vogel—Gardthausen et de Patrinelis. Scriptorium, XVII, 1963, p. 56—82;
К. A. de M e у i e r. Scribes grecs de la Renaissance. Scriptorium, XVIII,
1964, 258-266.
73
материал по исследованию деятельности отдельных греческих
копиистов. Среди многочисленных работ на эту тему надо прежде
всего отметить исследование П. Канара о Мануиле Проватарисе,
греческом переписчике, трудившемся при Ватиканской библиотеке
в середине XVI в.24 До исследования Канара были известны лишь
две рукописи, написанные этим переписчиком. На основании
этих двух рукописей и десятка черновиков писем Проватариса,
извлеченных из архивов Ватиканской библиотеки, Канар
отождествил 155 рукописей, переписанных Проватарисом. Канар
разработал методику отождествления писца рукописи. Им
принимается во внимание не только материал письма и само письмо,
но и сама организация листа рукописи: число строк, ширина
полей, местоположение сигнатуры. Канар составил таблицы
эволюции письма Проватариса для каждой буквы, а также
хронологическую таблицу его деятельности в качестве переписчика.
Перечень зарубежных исследователей по греческим
рукописям можно было бы продолжить. Достаточно сказать, что
библиография таких публикаций, составленная Иригуэном, достигает
почти сотни страниц.
Обратимся, наконец, к состоянию кодикологии в нашей стране.
Библиотеки Ленинграда и Москвы обладают богатейшими
фондами русских, славянских, греческих, латинских и восточных
рукописей. Существует сложившаяся традиция изучения этих
рукописей. Следует прежде всего назвать имя основательницы
русской школы латинской палеографии О. А. Добиаш-Рождествен-
ской. Она одной из первых обратилась к изучению деятельности
средневековых западных скрипториев на материале рукописей
отечественных собраний, происходящих из Корбийской
мастерской.25 Каталог древнейших латинских рукописей Публичной
библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина, составленный
О. А. Добиаш-Рождественской, содержит поистине
археологическое исследование ценнейших памятников книжной культуры.26
Но в основном усилия советских палеографов-латинистов
(А. Д. Люблинская, Т. В. Луизова, В. Л. Романова, Л. И.
Киселева и др.) направлены на изучение эволюции письма. Как и за
рубежом, кодикология в нашей стране развивается главным
образом трудами эллинистов и византинистов. Об итогах этих трудов
говорит тот факт, что в 1969 г. были защищены две диссертации
по греческой кодикологии: докторская диссертация Е. Э. Гран-
стрем в Ленинграде — «Греческие средневековые рукописи
ленин24 Р. Canar t. Les manuscrits copies par Emmanuel Provataris (1546—
1570). Essai d’etude codicologique. Bibliotheca Vaticana, 1964.
25 О. А. Добиаш-Рождественская. 1) Мастерские письма на
заре западного средневековья и их сокровища в Ленинграде. JL, 1930;
2) История Корбийской мастерской. Письма в годы 651—830 по
ленинградским кодексам. JL, 1934 (на франц. яз.).
26 О. А. Добиаш-Рождественская. Древнейшие латинские
рукописи. Каталог. Л., 1965 (на ротаторе).
74
градских хранилищ и проблемы истории письма и книги в
Византии» 27 и кандидатская диссертация Б. JI. Фонкича в Москве —
«Греческая кодикология (на материале рукописей X—XVII вв.
собраний Москвы и Ленинграда)».28
Работы Е. Э. Гранстрем в области греческой и
славяно-русской палеографии и кодикологии широко известны. В
диссертации Е. Э. Гранстрем обобщен ее тридцатилетний опыт работы
над греческими рукописями ленинградских и других собраний.
Е. Э. Гранстрем впервые ввела в научный оборот многие
рукописи отечественных собраний, впервые описав их. В
настоящее время ею издается сводный каталог греческих рукописей
Ленинграда.29 Ей принадлежат оригинальные исследования
типов греческого книжного письма, зависящих от содержания
рукописной книги и назначения текста, на что до исследования
Е. Э. Гранстрем не обращали должного внимания.30 Историю
греческого минускульного письма прежде разделяли формально
на три периода. Е. Э. Гранстрем показала, что при изучении
письма необходимо учитывать ту функцию, которую выполнял
тот или иной вид книги в византийском обществе, поэтому
Е. Э. Гранстрем выделяет пять типов греческого минускульного
письма в зависимости от назначения книги: 1) литургический
минускул; 2) минускул певческих рукописей; 3) книжный
минускул; 4) книжный курсив; 5) минускул императорских
канцелярий.
Особое внимание Е. Э. Гранстрем уделила истории самой
византийской книги.31 Она установила, что основные приемы
оформления византийской книги складываются еще в
унциальный период, т. е. до IX в. Сюда относятся применение
разнообразных типов письма для текстов различного содержания,
употребление специальных значков для связывания схолий с
текстом, разлиновка листа, наличие орнамента. Е. Э. Гранстрем
показала, что необходимо отличать книгу, переписанную на заказ
писцом-профессионалом, от сборника, составленного каким-либо
лицом для собственного пользования. В диссертации Е. Э. Гран-
27 Е. Э. Гранстрем. Греческие средневековые рукописи
ленинградских хранилищ и проблемы истории письма и книги в Византии.
Автореф. докт. диссертации, JL, 1969.
28 Б. JI. Ф о н к и ч. Греческая кодикология (на материале рукописей
X—XVII вв. собраний Москвы и Ленинграда). Автореф. канд.
диссертации, М., 1969.
29 Е. Э. Гранстрем. Каталог греческих средневековых рукописей
ленинградских хранилищ, вып. 1—6. Визант. временник, т. XVI, 1959,
стр. 216-243; т. XVIII, 1961, стр. 254—274; т. XIX, 1961, стр. 194—239;
т. XXIII, 1963, стр. 166—204; т. XXIV, 1964, стр. 166—197; т. XXV, 1964,
стр. 184—211; т. XXVII, 1967, стр. 273—294; т. XXVIII, 1968, стр. 238-255.
30 Е. Э. Г р а н с т р е м. К вопросу о византийском минускуле. Визант.
временник, т. XIII, 1958, стр. 222—245.
31 Е. Э. Гранстрем. О некоторых приемах оформления
византийских рукописей. (Доклад на XXV Международном конгрессе
востоковедов). М., 1960 (на русском и англ. яз.).
75
стрем прослеживает историю складывания ленинградских
собраний греческих рукописей, излагает результаты своего
многолетнего изучения ленинградских палимпсестов.32 Е. Э. Гранстрем
опровергает распространенное мнение о том, что палимпсесты
возникали чаще всего в результате уничтожения античных,
светских текстов монахами-переписчиками, показав, что
большинство смытых текстов — это библейские, новозаветные, житийные
тексты. По-видимому, старые тексты стирались после их
переписки. В каталоге Е. Э. Гранстрем описано 636 греческих
рукописей, из них впервые выявлено и отождествлено около 250.
Вместе с Е. Э. Гранстрем над изучением греческих рукописей
советских собраний работают ее ученики: Б. J1. Фонкич, 3. Г. Са-
модурова, В. Д. Лихачева и автор настоящей статьи. Б. Л.
Фонкич всесторонне исследует и подробно описывает отдельные
кодексы и комплексы рукописей, главным образом Синодального
собрания Исторического музея в Москве. Это старейшее и
интереснейшее собрание греческих рукописей в нашей стране,
составленное в основном в XVII в. из рукописей, привезенных
с Афона. Рукописи афонского происхождения дали Б. Л. Фон-
кичу богатый материал для истории афонских библиотек.33
Исследования Б. Л. Фонкича отличаются прежде всего четкой
методикой, имеющей целью раскрыть конкретные условия создания
и «жизни» рукописной книги. Основные методические приемы,
используемые Б. Л. Фонкичем, — это отождествление писцов
рукописей по почерку, исследование помет писцов и владельцев,
сочетание кодикологического с детальным текстологическим
анализом. При исследовании одного или группы кодексов Б. Л.
Фонкич широко привлекает рукописный материал других собраний,
отечественных или зарубежных. Но и в тех случаях, когда
изучается лишь одна рукопись, автор умеет извлечь из нее очень
многое. Анализируя известный лишь в единственном списке
памятник византийской литературы «Стратегикон» Кекавмена,
Б. Л. Фонкич пришел к выводу, что список переписан
непосредственно с авторского оригинала и что памятник не имел,
по-видимому, дальнейшей рукописной традиции.34 На основе изучения
многих рукописей московских и ленинградских книгохранилищ
Б. Л. Фонкич ввел в научный оборот значительное число
автографов греческих писцов и деятелей греческой культуры XI—
32 Е. Э. Гранстрем. 1) Палимпсесты в Гос. Публичной библиотеке.
Визант. временник, т. XVII, 1959, стр. 78—84. 2) Палимпсесты в
греческих рукописях Гос. Публичной библиотеки им. М. Е.
Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. Actes du Xlle Congres International des etudes byzanti-
nes, t. II. Beograd, 1964, p. 545—549.
33 Б. Л. Фонкич. 1) Библиотека Лавры св. Афанасия на Афоне
в X—XIII вв. Палест. сборник, вып. 17(80), 1967, стр. 167—175; 2)
Переводческая деятельность Евфимия Святогорца и библиотека Иверского
монастыря на Афоне в начале XI в. Там же, вып. 19 (82), 1,969, стр. 165—170.
34 Б. Л. Фонкич. О рукописи «Стратегикона» Кекавмена. Визант.
временник, т. XXXI, 1971, стр. 108—120.
76
XVIII вв.35 Но, пожалуй, самой интересной находкой Б. JI. Фон-
кича является определение им греческого автографа Максима
Грека (Апостол из собрания Кирилло-Белозерского монастыря
в ГПБ).36 '
Изучением рукописей, содержащих в себе так называемые
малые хроники, занимается 3. Г. Самодурова. Исследовав состав
сборников, включающих эти хроники, она пришла к выводу
об учебном назначении подобных сборников.37
Специалист по истории византийского искусства В. Д.
Лихачева занимается кодикологией рукописей, имеющих
миниатюры.38 Автор настоящей статьи в издании каталогов греческих
рукописей Библиотеки Академии наук СССР опубликовал
сведения о наиболее интересных рукописях этого собрания.39
Заканчивая обзор кодикологических изысканий по греческим
рукописям, следует отметить, что в нашей стране есть два
научных учреждения, целью которых является изучение рукописной
книги, — это Научно-исследовательский институт древних
рукописей при Совете Министров Армянской ССР (Матенадаран)
и Институт рукописей Грузинской Академии наук. Эти два
учреждения ведут большую работу по изучению книжной
культуры своих народов.
Г. М. ПРОХОРОВ
КОДИКОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ
ЛАВРЕНТЬЕВСКОЙ ЛЕТОПИСИ
В Государственной публичной библиотеке в Ленинграде
хранится рукопись, которая согласно приписке в конце создавалась
«по благословенью священьнаго епископа Дионисья» — хорошо
известного в истории Дионисия Суздальского, предназначалась
нижегородскому «князю великому Дмитрию Костянтиновичю»,
тестю и союзнику московского великого князя Дмитрия
Ивано35 Б. JI. Фон кич. Греческие писцы эпохи Возрождения. I—II.
Визант. временник, т. XXVI, 1965, стр. 266—271; т. XXVIII, 1968.
стр. 283—285.
36 Б. JI. Ф о н к и ч. Новый автограф Максима Грека. Byzantinoslavica,
Roc. 31, 1969, р. 77-82.
37 3. Г. Самодурова. 1) Хроника Петра Александрийского. Визант.
временник, т. XVIII, 1961, стр. 150—197; 2) Роль малых хроник в истории
византийской образованности. Там же, т. XXXI, 1971, стр. 226—233.
38 В. Д. Лихачева. Четвероевангелие XI в. в собрании
Ленинградской Публичной библиотеки. Визант. временник, т. XIX, 1962, стр. 144—153.
39 И. Н. Л е б е д е в а. 1) Неизвестные фрагменты греческого
евангелия в собрании Библиотеки АН СССР. Палест. сборник, вып. 15 (78), 1966,
стр. 118—128. 2) Рукописи афонского происхождения в собрании ВАН
СССР. Сб. статей и материалов Библиотеки АН СССР по книговедению,
1970, стр. 268—278.
77
вича (будущего Донского), а работал над ней «раб Божий Лав-
рентей мних» с 14 января по 20 марта 1377 г., т. е. в период
«розмирья» Руси с татарами, за три с половиной года до
Куликовской битвы. Это рукопись Лаврентьевской летописи,
названной так по имени автора приписки, ее писца. Рукопись
принадлежит к числу драгоценнейших среди пощаженных временем
древнерусских книг. Из манускриптов летописного содержания
древней ее один лишь Синодальный список Новгородской I
летописи (XIII—первая половина XIV в.).
«И нын^, господа отци и братья, — писал в своей приписке
Лаврентий, — оже ся гдй буду описал или переписал, или не
дописал, чтите исправливая, Бога д'Ьля, а не клените; занеже книгы
ветшаны, а ум молод, не дошел». Для историков России,
исследователей русского летописания, русской литературы и культуры
исключительно важен вопрос, в чем заключался и какой характер
носил труд создателей Лаврентьевской, ибо текст этой летописи
бесценен и в значительной части уникален. Достаточно
напомнить, что здесь содержатся древнейший список и особая
редакция Повести временных лет, единственный список Поучения
Владимира Мономаха, особая версия рассказа о событиях во
Владимиро-Суздальской Руси XIII в. Летопись оканчивается статьей
6813 (1305) г. Переписал ли Лаврентий бесхитростно «ветшаные»
книги — летописный свод этого 1305 г. или же в какой-то мере
творчески использовал имевшийся в его распоряжении материал?
Исследователи по-разному ответили на эти вопросы. А. А.
Шахматов — альтернативно: «Эта летопись составлена или только
переписана с готового оригинала в 1377 г.», «не исключена
возможность того, что составитель Лаврентьевской и сам внес в свой
труд кое-какие домыслы и поправки».1
М. Д. Приселков характер работы Лаврентия и его приписку
понял однозначно: Лаврентий, получив от нижегородского
великого князя заказ на копию старой книги, а от епископа —
разрешение на исполнение этого заказа, «старался выполнить свою
работу как точный копиист, а не редактор»;2 в основу работы он
«клал простое воспроизведение дурно сохранившегося древнего
свода начала XIV в.».3 Текст Лаврентьевской, таким образом,
представляет собой, на взгляд ученого, «простую копию» свода
1305 г.4 Но для переписки «могли найти лишь очень ветхий
экземпляр свода 1305 г., о чем заявляет и сам Лаврентий»,5 и
«Лаврентий, как молодой и неопытный переписчик, не всегда мог
1 А. А. Шахматов. Обозрение русских летописных сводов XIV—
XVI вв. М.-Л, 1938, стр. 9, 37.
2 М. Д. Приселков. История рукописи Лаврентьевской летописи
и ее изданий. Уч. зап. Ленингр. гос. пед. института им. Герцена, т. XIX,
Кафедра истории СССР, Лм 1939, стр. 189.
3 М. Д. Приселков. Летописание XIV века. Сб. статей по русской
истории, посвященных С. Ф. Платонову, Пб., 1922, стр. 29.
4 М. Д. Приселков. История рукописи..., стр. 186.
5 М. Д. Приселков. Летописание XIV века, стр. 38.
78
справиться со своею задачей удовлетворительно».6 Таким образом,
«копия, снятая Лаврентием... с копии... великокняжеского свода
1305 г.», согласно убеждению М. Д. Приселкова, — «черновик,
лишенный какого-либо политического значения для своего и
последующего времени».7
В. Л. Комарович, изучая рассказ Лаврентьевской о татарском
нашествии, пришел к заключению о «смелом своеобразии
проделанной Лаврентием самостоятельной летописной работы»,8 т. е.
к обратному, чем М. Д. Приселков, выводу о характере работы
Лаврентия. По мнению В. Л. Комаровича, работа редактора имела
публицистический смысл и была проникнута понятным для
современников полемизмом.9
Доказательство В. Л. Комаровича встретило разные оценки.
На взгляд Д. С. Лихачева, «В. Л. Комарович бесспорно
установил, что Лаврентий не был простым копиистом».10 Однако
А. Н. Насонов отверг точку зрения В. Л. Комаровича и вернулся
ко взглядам М. Д. Приселкова. «Как правильно полагают, —
пишет он со ссылкой на статью М. Д. Приселкова «История
рукописи. ..», — труд Лаврентия был вызван желанием местного
правительства получить материал для составления большого
летописного свода. ... надо было „для великого князя Дмитрия Кон-
стантиновича“ снять копию с хранившегося во Владимире
древнего великокняжеского свода». И значит, рукопись, «которую мы
условно называем Лаврентьевской летописью», есть не что иное,
как «копия, сделанная Лаврентием с великокняжеского свода
1305 г.».11
Анализ и сопоставление летописных текстов сами по себе не
позволяют прийти к твердому пониманию факта создания
Лаврентьевской (я имею в виду событие 1377 г.) и к безусловному
определению ее места в истории русского летописания. Главное,
что требует здесь объяснения, — значительное сходство между
Лаврентьевской летописью и Троицкой, общерусским
митрополичьим сводом 1408 г. Объяснение же этого сходства прямо
зависит от того или иного нашего представления о рукописи
Лаврентия: если Лаврентьевская — копия свода 1305 г., то в основании
Троицкой может лежать не она сама, а этот ее гипотетический
протограф — свод 1305 г.; но если общий с Троицкой текст
Лаврентьевской — плод какой-то работы 1377 г., то Троицкая
лето6 М. Д. Пр и с е л к о в, История рукописи..стр. 186.
7 М. Д. Приселков. Лаврентьевская летопись (история текста).
Уч. зап. ЛГУ, № 32, серия истор. наук, вып. 2, Л., 1939, стр. 142.
8 История русской литературы, т. II, ч. 1, М.—Л., 1945, стр. 94.
9 Там же, стр. 91. См. также: В. Л. Комарович. Древнерусское
областное летописание XI—XV вв. и связанные с ним памятники
письменности и фольклора. (Машинопись). Архив ИРЛИ, р. 1, оп. 12, № 388,
стр. 175, 231, 300—301.
10 Д. С. Лихачев. Текстология. М.—Л., 1962, стр. 195.
11 А. Н. Насонов. Лаврентьевская летопись и Владимирское
великокняжеское летописание первой половины XIII в. Проблемы
источниковедения, № 11, 1963, стр. 436, 457.
79
пись опирается (непосредственно или через какое-то
промежуточное звено) на саму Лаврентьевскую. Решение этого вопроса
существенно затрудняется тем, что, не будучи научно описанной и
полностью изданной, Троицкая летопись сгорела в московском
пожаре 1812 г. Реконструкция Троицкой, которой ученый мир
обязан М. Д. Приселкову,12 дает представление о ее тексте.
Но «харатейная» ее рукопись (третья по древности среди
летописей, первая после Лаврентьевской) погибла безвозвратно. Тем
драгоценней для нас оригинал Лаврентьевской: его особенности,
как и особенности всякой рукописи, хранят какие-то следы
истории ее создания. И следовательно, существует вероятность
расшифровки этой истории.
Нельзя сказать, что рукопись, о которой идет речь, не
привлекала внимания ученых. На основании внешних данных Ла<
врентьевской уже делались выводы и о характере работы над ней,
и —даже!—о формате ее протографа.13 Остановимся теперь на
этих наблюдениях и мыслях подробней.
В предисловии к изданию Лаврентьевской летописи В. Ф.
Карский сообщил: «До 40 л. (стр. 116 настоящего издания) рукопись
писана в сплошную строку уставным почерком, который
оканчивается 8 строкою сверху на обороте 40 л., а с 41 листа до конца —
в два столбца древнейшим русским полууставным почерком и
другими чернилами. Впрочем, в трех местах рукописи (лл. 157,
161 об. и 167) встречаются части, написанные в два столбца
уставом, напоминающим начальный почерк, только более мелким.
На оборотной стороне этих трех листов имеются пробелы, не
нарушающие, впрочем, смысла речи».14 Относительно третьего из
этих листов (167) издатель не был уверен, что он писан тем же
почерком, что и первые два (157 и 161). Об этом листе в
примечании «з» на стр. 474 издания сказано: «Лист 167, писанный
крупным уставным почерком другою рукою, вставлен в
Лаврентьевскую) после. Письмо того же XIV в. (ср. л. 157)». Хранитель
Отдела рукописей Публичной библиотеки А. И. Бычков в 40-х
годах прошлого века записал в рукописном «Каталоге церковно-
славянских и русских рукописей» (отд. IV): «Перенос речений
на следующие (страницы) показывает, что означенные три листа
вставлены были в рукопись для ускорения ее переписки».
М. Д. Приселков (может быть, под влиянием этой мысли
А. И. Бычкова, а может быть, под влиянием работ над
латинскими рукописями А. Кларка и JI. Хавэ 15) так воссоздал
процесс изготовления кодекса Лаврентьевской: «Лаврентий решил
12 М. Д. Приселков. Троицкая летопись. Реконструкция текста.
М.-Л., 1950.
13 См.: М. Д. Приселков. Формат «Летописца» 1305 г. Сб. ОРЯС,
т. CI, № 3. В честь акад. А. И. Соболевского, Л., 1928.
14 ПСРЛ, т. I. 2-е изд., Л., 1926, стр. IV.
15 См.: Д. С. Лихачев. Текстология, стр. 204.
80
представить снятую копию в виде парадно выполненной книги,
покрытой по листам торжественным уставным письмом. Однако
заказчик потребовал ускорения в исполнении заказа, дорожа
временем, а не оформлением книги, что вынудило перейти от
уставного письма на полуустав и отказаться от расположения на
странице одной строки, перейдя на две колонны, что ускоряло и
облегчало труд переписчика. Ио через некоторое время заказчик
вновь потребовал ускорения в представлении ему ожидаемой
копии старой книги, что заставило Лаврентия прибегнуть к рас-
шитию переписываемой книги и раздаче по частям для переписки
одновременно нескольким переписчикам».16 Работа по переписке
после л. 156 «была, — по мнению М. Д. Приселкова, — частями
распределена между несколькими лицами»: «одному из них дали
для переписки материал нынешних 158, 159, 160 и 161 лл.,
другому 162—167 лл., причем третий одновременно писал 168 и
поел. Если все эти писцы выполняли работу одновременно и
с рукописи иного формата против формата Лаврентьевской, то
неизбежно должны были при некоторой неосмотрительности в
распределении работы получиться пробелы в конце работы каждого
писца. Когда первый писец, закончив об. 156 л., подсчитал
оставшийся ему для переписки материал, он решил, несмотря па
значительность его, втиснуть его в один лист своей рукописи: с этой
целью писец покрыл лицо 157 л. особо сжатым и мелким письмом,
какого больше мы не встречаем на всем пространстве рукописи,
сделав в первом столбце 34, а во втором — 33 строки на
разлинованной в 32 строки странице; так как от этого получилась
слишком большая экономия материала для об. 157 л., писец перешел
на этом обороте на уставное письмо, получив в результате только
Vk незаполненных строк. Второй писец за это время выполнил
переписку своего материала, расположив его на 158, 159, 160 и
лице 161 л. На об. 161 л. у него осталось незначительное
количество материала, которым он заполнил первые 13 строк первого
столбца, и, не зная, как закончить работу, обратился к первому
писцу за указанием: возможно, что первый писец и докончил
последние девять строк уставным письмом. Третий писец за это
время выполнил работу над 162, 163, 164, 165 и 166 лл., а
оставшийся материал за него решил подогнать к работе четвертого
писца первый писец. Он для этого заполнил лице 167 л.
уставным письмом, а на обороте дал (тем же письмом) в первом
столбце только 30 строк».17 Таким образом, части текста между
пробелами на оборотах лл. 157 и 161, 161 и 167 М. Д. Приселков
счел «уроками», которые были даны для переписки помощникам
Лаврентия; сами же пробелы исследователь объяснил разницей
формата протографа («Летописца» 1305 г.) и копии
(Лаврентьевской) .
16 М. Д. П р и с е л к О-в. История рукописи..., стр. 185.
17 М. Д. Приселков. Формат «Летописца» 1305 г., стр. 168—169.
81
И здесь перед ученым встал вопрос: зная величину «урока»
и формат копии, нельзя ли попытаться определить формат
оригинала?
Сравнивая Лаврентьевскую с Симеоновской летописью
(рукопись XVI в.), которая на значительном пространстве содержит
сходный текст, М. Д. Приселков сделал еще одно наблюдение:
«Если мы откроем текст Симеоновской летописи под 1237 г. в том
месте, которое соответствует обороту 161-го листа Лаврентьевской,,
то увидим почти полное совпадение текста, расположенного на
обороте 161-го листа Лаврентьевской, с текстом, расположенным
на обороте 82-го листа Симеоновской. Точно так же в изложении
1262 г. в том месте, которое соответствует обороту 167-го листа
Лаврентьевской летописи, мы опять видим, что конец оборота
167-го листа Лаврентьевской летописи совпадает с окончанием
текста оборота 121-го листа Симеоновской».18 После этого
М. Д. Приселков подсчитал количество букв на листах
сравниваемых им кодексов и в «уроке» между пробелами
оборотов лл. 157 и 161 и пришел к уверенности, что «Симеоновская
через Троицкую сохранила нам ... формат . .. „Летописца а
1305 г.».19
Полученный вывод сколь-нибудь существенного научного
значения по своему содержанию не имел, но очень важен был сам
факт его появления. Успех при расчете формата протографа
Лаврентьевской делал общеобязательной исходную уверенность
М. Д. Приселкова, что Лаврентий со своими помощниками просто
копировал «Летописец» 1305 г.
Ход рассуждений М. Д. Приселкова заставляет допустить,
что над рукописью Лаврентьевской летописи работало по крайней
мере четыре человека: первый из них, сам Лаврентий, переходил
со сплошной строки на две колонки (л. 41), с устава на полуустав
(л. 40 об.) и вновь на устав (лл. 157 об., 161 об. и 167), а в
одном случае (лицевая сторона л. 157) писал не уставом и не
полууставом, а «особо сжатым и мелким письмом, какого больше
мы не встречаем на всем пространстве рукописи»; его
помощники—второй (лл. 158—161), третий (лл. 162—166) и
четвертый (л. 168 и дальше — до конца?) писцы — писали только
полууставом.
А. Н. Насонов лично осмотрел рукопись Лаврентьевской
летописи и сделал следующие заметки: «Основная часть рукописи
была написана самим Лаврентием: она писана полууставом
той же рукою, как и его запись в конце рукописи, его почерк
начинается на обороте 40-го листа».20 «Начало же рукописи
написано другими чернилами и другим, более крупным, уставным
почерком и, по-видимому, другою рукою, но, возможно, писцом
18 М. Д. Приселков. История рукописи..стр. 193.
19 М. Д. Приселков. Формат «Летописца» 1305 г., стр. 169—170.
20 А. Н. Насонов. Лаврентьевская летопись..., стр. 438.
82
той же школы. Кроме того, небольшую помощь оказал Лаврентию
второй помощник, писавший тоже уставом на лл. 157, 161 об. и
167, с пробелами в конце страниц».21 Совершенно иная, чем
у М. Д. Приселкова, картина: нет никаких «уроков», все, что
писано полууставом, писано одним человеком, а уставом на
лл. 157, 161 об. и 167 писал не Лаврентий. Для расчета формата
протографа Лаврентьевской не остается, таким образом, осно-
наний.
В отличие от издателя занимающей нас летописи А. Н.
Насонов, как видим, не сомневался в тождественности почерка л. 167
и лл. 157 и 161 об., но не был твердо уверен в том, что первые
сорок листов и остальную часть рукописи писали разные люди
{ «по-видимому»).
Итак, А. Н. Насонов резко разошелся с М. Д. Приселковым
в понимании хода работы над манускриптом Лаврентьевской.
Однако, согласившись с М. Д. Приселковым в главном, в том, что
Лаврентьевская — копия «Летописца» 1305 г., А. Н. Насонов не
стал ни оспаривать выводов о формате этого «Летописца», ни
более внимательно интересоваться особенностями его «копии».
Таким образом, рукопись Лаврентьевской летописи, как это
ни парадоксально, остается по сю пору неясно и даже
противоречиво освещенной в научной литературе. Она заслуживает,
конечно, большего внимания и любознательности. Отмеченное здесь
расхождение между сущим и должным и является причиной
появления предлагаемой вниманию читателя статьи.
Знакомство с Лаврентьевской начнем с ее наружности, с
переплета. Для нас важно понять, какие особенности этой книги
появились одновременно с нею, в XIV в., и что было добавлено
к ним и убавлено у них последующим временем.
Перед нами пергаменный кодекс размером 252 X 211, в
переплете «обиходного» типа, без металлических жуковин и
гвоздиков. Доски переплета обтянуты светло-коричневой кожей,
выделанной под замшу. Толщина досок 10 мм; по торцам они имеют
желобки; по этому признаку доски могут быть отнесены к XVI
или даже XV в. Однако другие черты говорят о более позднем
времени переплета: округлый корешок имеет четыре поперечных
валика, выступающих над рядами сшивки, доски выдаются над
обрезом листов. Такой способ оформления книг появляется в
Московском государстве со второй половины XVII в.22 На внешней
стороне переплета, спереди и сзади, на его светло-коричневую
кожу наклеены листы потертой темно-коричневой кожи с
тиснением.
На первом из этих листов можно видеть три вписанных друг
в друга подобных прямоугольника, между сторонами которых
21 Там же, сноска 18.
22 В. Н. Щ е п к и н. Русская палеография. М., 1967, стр. 39.
6*
83
различимы следы орнамента. Внутри центрального, наименьшего
прямоугольника по вертикальной его и листа оси довольно
неровно помещены 4 ромба, оттиснутые с помощью специальных
штампов, басм.23 Справа и слева от ромбов расположены 3
горизонтальные стрельчатые басмы. Кроме того, и ромбические, и
стрельчатые басмы перемежаются басмами — двойными
кружочками. Оформление этого листа кожи можно датировать XVI в.24
На листе кожи, приклеенном к нижней доске переплета,
оттиснута косая сетка с очень крупными ячейками. Внутри
четырех центральных ячеек помещены ромбические басмы (такие жет
как на первом листе), в угловых ячейках — сердечки (внизу они
повернуты «вверх ногами»), а в четырех боковых ячейках — по
небольшому горизонтально вытянутому ромбу. Все эти басмы
окружены с четырех сторон (а те, что у краев, — с трех)
двойными кружочками. Такие же басмы-кружочки оттиснуты на
скрещениях линий сетки. И это тиснение говорит о XVI в.25
Прежде к внутренним стенкам переплета были приклеены
непосредственно к ним примыкавшие пергаменные листы рукописи:
к верхней доске — лицевая сторона первого пергаменного листа,,
к нижней — оборотная последнего; на этих страницах видны
коричневые и зеленые пятна клея, плесени, а может быть, и
химикатов новейших исследователей. Среди этих пятен кое-где
видны записи, из которых понятны лишь некоторые. На л. 1
почерком, как кажется, конца XVI—начала XVII в. написано:
«Книга Рожесвенсково монастыря Володимерьскаго».26 На
обо23 Образцы такого рода инструментов можно видеть на фотографиях
к статье Н. Н. Покровского «О древнерусской рукописной традиции уста-
роверов Сибири» (ТОДРЛ, т. XXIV, Л., 1969, стр. 398—400).
24 Тиснение на этом листе в целом близко к тому, что изображено*
в книге П. Симони «Опыт сборника сведений по истории и технике
книгопереплетного художества на Руси» (ОЛДП, CXXII, 1903) на табл. XIX
слева и в статье С. А. Клепикова «Орнаментальные украшения
переплетов конца XV—первой половины XVII веков в рукописях библиотеки
Троице-Сергиева монастыря» (Зап. Отдела рукописей Библиотеки
им. Ленина, выи. 22, М., 1960) на схеме V слева; стрельчатые басмы —
типа 63—64 на табл. 1—3 в работе С. А. Клепикова, басмы-кружочки —
типа 82—85 па табл. 1—4.
25 Оформление этого листа схоже с тем, что изображено у С. А.
Клепикова («Орнаментальные украшения...») на схеме II оправа.
26 Эта запись дала А. Н. Насонову (Лаврентьевская летопись..
стр. 437—438, 455—457) основание предположить, что в Рождественском
Владимирском монастыре Лаврентьевская была и создана. Твердо же эта
запись показывает лишь, что летопись находилась во Владимире в конце
XVI или начале XVII в. После этого она оказалась в собрании
Софийского собора в Новгороде; в тамошней семинарии в 1765 г. с нее была
снята копия (хранится в Отделе рукописей БАН, № 34.2.32). В 1791 г.
из Новгорода в числе прочих рукописей Лаврентьевская попала в Москву
к А. И. Мусину-Пушкину (см.: ЦГИА СССР, ф. 797, оп. 1, д. 1522, Реестр
взятым к его сиятельству гр. А. И. Мусину-Пушкину, по бытности его
обер-прокурором Св. Синода, относящихся к Российской истории книгам,
которые от него не возвращены, № 9, л. 2, 6, 13, 15), а от него вскоре —
в Императорскую Публичную библиотеку. (В БАН хранится и другая копия
роте л. 173 в шестой строке первого столбца различима запись
полууставом: «еже сп(ас)ти свое создание хотяи»; в середине
второго столбца — «плакашеся Василе», чуть ниже — «плака
Басил ько».
Теперь между досками переплета и рукописью находятся
форзацы— двойные листы цветной «мраморной» бумаги,
укрепленные по корешковому сгибу дерматином. К ним примыкают листы
из желтоватой бумаги без водяных знаков и вержеров.
Дерматин и оба вида бумаги сравнительно недавнего происхождения.
Однако переплет Лаврентьевской не похож на «фирменные»
переплеты Публичной библиотеки. С помощью ультрафиолетовых
лучей27 удалось на нижнем поле оборота л. 164 прочесть большую
часть стертой записи, сделанной почерком середины XVIII в.:
«..т. следующий листы по сему листу переложены» (рис. 1).
Очевидно, запись была стерта, когда спутанные листы были разложены
правильно, по порядку. По-видимому, в последний раз
Лаврентьевская была переплетена либо в конце XVIII в., либо в самом
начале XIX в. — незадолго до того, как она была подарена
гр. А. И. Мусиным-Пушкипым императору Александру I.
Очевидно, тогда же листы рукописи были обрезаны по краям, так
как частично срезанными оказались маргиналии XVIII в.,
например, на лл. 10 (это видно на рис. 3) и 96. Переплетчик
сохранил и использовал элементы старого переплета — доски с
желобками и темно-коричневую кожу с тиснением.
Во многих местах оборванные углы и края листов подклеены
светлым пергаменом (см. рис. 5) более низкого, чем сами листы,
качества (более грубым, полупрозрачным), причем подклейка
кое-где закрывает текст. Пергаменными полосками подклеены по
всей длине основания лл. 1 и 8, 47, 139 и 142, 156 и 161, 165 и
168, 166 и 167. Кусочками пергамена укреплены сверху и снизу
парные листы 73 и 80. Лл. 9 и 170 подклеены, видимо, совсем
недавно: по всей длине у корешка того и другого идет белая
тряпичная лента.
Сшивка книги, как уже сказано, тоже обновлялась, однако
обновлены могли быть только нити и способ их соединения.
Членение же рукописи на тетради, чтобы сохранился порядок в
тексте, должно было остаться старым, первоначальным. На
составленной мною таблице (рис. 2) можно видеть, из каких тетрадей
состоит рукопись Лаврентьевской летописи. Подавляющее
большинство тетрадей представляет собой кватернион — четыре
двойных листа, прошитых по сгибу в середине. Две тетради —II и
XXIII — уменьшились в объеме вследствие утраты листов.
Небольшой объем предпоследней, XXIV, тетради (один двойной лист),
Лаврентьевской — начала XIX в. —•№ 32.11.10. В 1806 г. она была
подарена директором Публичной библиотеки А. Н. Олениным С. С. Уварову).
За большую часть этих сведений приношу благодарность Г. Н. Моисеевой.
27 От души благодарю за помощь заведующего Лабораторией
консервации и реставрации документов АН СССР Д. П. Эрастова.
85
равно как и одиночный характер последнего, 173-го листа, по всей
вероятности, суть следствия небольшого количества
остававшегося для переписки материала. О других необычных тетрадях
(VI, XXI и XXII) пойдет речь особо.
Видимо, рукопись значительное время существовала совсем
непереплетенной, в тетрадках, так как начала и концы некоторых
тетрадей заметно потерты (лл. 48 об. и 49, 64 об. и 65, 73, 88 об.
и 89, 105, 152 об. и 153, 172 об. и 173). Заметим, что потерты
также некоторые внутритетрадные листы (лл. 94 об. и 95, 122
с обеих сторон, 124, 160 об. и 161, 162, 166 об. и 167, 168 об., 170
и 172).
Текст летописи начинается на обороте л. 1 после заставки
тератологического стиля.
Первые 40 листов рукописи разлинованы и исписаны в
сплошную строку, причем на лл. 1—10, 20—26, 33—34 помещено по
32 строки, а на лл. 11 — 19, 27—32 и 35—40 —по 31. Ширина
разлинованной части колеблется в пределах 163—169 мм. Расстояние
между горизонтальными линиями 6.5 мм. Для разлиновки
использовалось «шильце», разлиновывали сразу по два листа,
так как яркая, четкая разграфка чередуется здесь с
бледной, неясной: на лл. 1, 3, 6 и 8 этих тетрадей разлиновка четкая,
причем на лицевой стороне лл. 1 и 3 линии вдавленные, а на
лицевой стороне соответствующих им лл. 6 и 8 — выпуклые; на
лл. 2, 4, 5 и 7 разлиновка неясная. Необычна разлиновка
оставшихся от II тетради лл. 9 и 10: здесь нет вертикальных линий
(границ текста и полей). В VI тетради необычно чередование
разлинованных листов: 1-й и 2-й (а не 1-й и 3-й) листы имеют
четкую вдавленную с лицевой стороны разлиновку, а 5-й и 6-й —
четкую выпуклую; на 3-м и 4-м листах разграфка неясна.
Лл. 1—40, о которых идет речь, покрыты обычным для
второй половины XIV в. уставным письмом (рис. 3). Писец — это
видно — аккуратен, старателен, ловок. Он пишет с нажимом и
легким, едва заметным наклоном влево. Высота его букв 3 мм,
горизонтальное расстояние между ними колеблется около 2 мм.
Перекладины в буквах «и», «н» и йотированных гласных
поставлены высоко и отлоги; иногда они, равно как и титла,
перечеркнуты. Петли букв «ъ» и «ь» поднимаются почти к самому их
верху. Чашечка «ч» угловата, ножка ее доходит до середины
строки. Хвосты букв «ц», «щ», «р», «у» идут вниз, хвост «з»
изгибается влево. Омега имеет острую серединку. Над гласными
в начале слов писец ставит по точке, над омегой — всегда две
точки.
Счет тетрадей писец вел, подписывая их номера в середине
нижнего поля на обороте последнего листа тетради. Первые 5
тетрадей сохранили такую нумерацию (на оборотах лл. 8, 10, 18,
26 и 34). Всего уставом было исписано 46 листов, но уцелело из
них только 40, так как II тетрадь утратила 6 средних листов
(три двойных); от нее остались лишь первый (в рукописи 9-й)
86
Рис. 1. Стертая запись на нижнем поле л. 164 об. почерком XVIII в.: «. . .т. следующий листы
по сему листу переложены». Снимок в ультрафиолетовых лучах.
XVII
XVI
XV
XIV
XIII
XII
и
X
1—1
X
VIII
VII
<
С
l-H
1—1
►H
j-j
№ тетради
;
I
К
Сигнатуры на первых
листах тетрадей
Номера листов
| to
1 5
1 S
1 СЛ
1 со
1
I 00
1 со
1 22
1
1 со
1 ш
1 3
1 ^
1 со
1 £
1 10
1 "i
15
1 a
i •
1 ^
1 со
1 со
1 С
1 ^
1 от
1 ^
1 00
1 ^
• о
1 §§
^3
1 g
1 £
1 сл
1 о
1 lC"
1 со
1 05
1 Сл
to
Оо
to
to
to
4-5
Г со
+ ES
4- о
“ -j
4- со
Г со
91
+
+ 2S
75
+
+ 3
+ 2
51
+
43
+
1
1 О
I to
1 «о
1 2
1 ^
1 Со
^ Oo
116
+
108
+
100
+
84
+
76
+
68
+
60
4-
52
+
Со
Оо
<55
to
to
M5*
*>>
II
II
II
II
II
II
II
11
II
н
II
II
II
II
II
II
I со
1 СЛ
i 5
1 1
1 2
1 1:0
1 СО
1 8?
1 3
1 $
1
+ -
1 S
1 &
Со
Оз
II
+S
Оэ
to
Оэ
o,
«г.
Ox
i i
1 5
15
11
1 со
1 §?
1 00
1 о
1
4-й
1 04
1 £
-|-6а
1
4- to
16
+
+ o
+ £
+S
103
+
4- со
I сл
87
+
71
+
4- от
I СО
4- CXJ
1 tf>~
4-сл
1 СЛ
47
+
+S
Оо
Со
to
Oi
t-*
■Si
<5>
VI
128
+
120
+
112
+
104
+
96
+
4-00
1 00
+§
72
+
56
+
4- ^
~ 00
4-Со
1 НЬк
4-to
1 o>
18
+
10
+
+ 0O
2
>
з
tг?
с»;
>;
ETD/
a
Сигнатуры на последних
листах тетрадей
со
*
со
*
сл
со
сл
*
от
сп
СЛ
со
СП
со
СЛ
Высота сигнатур, мм
Продолжение
№ тетради
Сигнатуры на первых
листах тетрадей
Номера листов
Сигнатуры на последних
листах тетрадей
Высота сигнатур, мм
XVIII
ИТ
129
130
131
132
133
134
135
136
2*
—
—
+
+
—
—
+
XIX
137
138
139
140
__
141
142
143
144
—
—
+
+
—
—
+
+
XX
145
146
147
148
_
149
150
151
152
4.5
—
—
+
~г
—
—
+
+
К
XXI
153
154
155
156
157
158
_
159
160
161
162
'163
164
1.5
Ш
—
—
+
+
—
+
—
—
+
—
+
+
XXII
165
166
__
167
168
5
—
—
+
+
КВ
XXIII
169
0
0
0
0
0
170
0
—
+
XXIV
171
_
172
—
+
XXV
173
+
Рис. 2. Конструкция кодекса Лаврентьевской летописи.
8 — первый писец; 0 — лист утрачен; = — прошивка; 2* — сигнатура частично
срезана; 92 — Лаврентий; 157третий писец, + — выпуклые (линейки на лицевой сто-
— —вдавленные (роне листа
и последний (нынешний 10-й) листы; этой утрате соответствует
пропуск текста в Лаврентьевской за 24 (6406—6430) года. Таким
образом, нынешний 40-й лист рукописи первоначально был
46-м — 6-м листом в VI тетради.
Оборот 40-го листа — то место, где, по предположению
М. Д. Приселкова, Лаврентий ускорил работу, перейдя с устава
на полуустав, а по предположению А. Н. Насонова — один писец
сменил другого. Что же было на самом деле?
Письмо, которое начинается на обороте л. 40 с 9-й строки
(древнейший полуустав), тоже обладает легким наклоном влево,
но оно мельче, чем было прежде. Высота букв здесь 2—2.5 мм
(см. рис. 1 и 4). Расстояние между буквами тоже меньше —
1 —1.5 мм. Перекладины йотированных гласных и «н»
опускаются к середине строки; «и» имеет почти современный вид:
писец пишет эту букву, не отрывая пера (в уставе перо отрыва-
59
Рис. 3. Лист 10. Почерк первого писца. Даты и инициал вписаны киноварью
Лаврентием.
Рис. 4. Оборот л. 96. Почерк Лаврентия. Под правой колонкой текста
видна сигнатура П — 13.
лось от листа после первой вертикальной палочки). Петли у «ъ»
и «ь» поднимаются не так высоко, как прежде. Буква «з»
представляет собой небольшую горизонтальную палочку в верхнем
уровне строки с большим, опускающимся ниже строки, похожим
на «с» хвостом; «ч» не совсем симметричное, с низкой ножкой.
Вместо «е» (обыкновенного и йотированного) в начале слов и
после гласных писец ставит якорное «е», а над ним две точки ;
над остальными гласными, когда они начинают слово, стоит по
одной точке (в том числе в подавляющем большинстве случаев
и над омегой). Встречаются лигатуры, слитные написания букв:
^ (му), ЬЫ (ны), (ну), ьй (яти), Т (тр), В (тв), Ti (ти),
f-О (гю). Линии в этом типе письма постоянны по толщине;
значит, с 9-й строки оборота л. 40 писец пользовался другим пером.
И он обмакивал его в другую чернильницу: вместе с типом
письма и пером сменился и цвет чернил — гюричневый на
черный (или очень темно-коричневый).
Оборот л. 40 дописан, как и начат, сплошной строкой. И во г
что любопытно: на его нижнем поле (это хотя и 6-й, но последний
лист тетради) сигнатура, порядковый номер тетради (здесь это
Z — 6), стоит не в центре нижнего поля, как 5 предшествующих
ей сигнатур, а ближе к внутреннему краю листа. И написание
этой цифры схоже с написанием того же знака в полууставе,
втором типе письма, а не в уставе. Если мы заглянем на 8
листов вперед, то на обороте л. 48, под правой колонкой текста
(здесь текст написан в две колонки), увидим следующий номер:
Z — 7. Симметрично ему под левой колонкой текста на лицевой
стороне л. 49 стоит цифра И—8. Еще дальше, на обороте л. 72,
в конце X тетради, под правым столбцом видна частично^срезан-
ная и изрядно стертая пальцами читателей сигнатура I — 10;
на обороте л. 96 на том же месте стоит число И — 13 (оно
видно на рис. 4); на обороте л. 104 — наполовину срезанное
Д1 — 14; на обороте л. 112 — две трети или три четверти цифр
©I — 15. В начале XVIII тетради, под левым столбцом^ лицевой
стороны л. 129, — частично срезанная сигнатура И1 —18;
в конце XX тетради, под правым столбцом оборота л. 152^ в
ультрафиолетовых лучах различима стершаяся сигнатура К — 20,
а на лицевой стороне л. 153 простым глазом видны цифры
Ш — 21. Наконец, на обороте л. 168 — последнего листа XXII
тетради — стоит номер НЕ —22, где Е оказалось поврежденным
таким образом, что стало чрезвычайно похожим на И — 8
(однако в ультрафиолетовых лучах отчетливо видно К )• Остальные
сигнатуры, которые естественно ожидать увидеть в начале и
в конце тетрадей этой части рукописи, пропали при обрезке ее
краев. У нижнего обреза на лицевой стороне лл. 57 и 121, в том
92
месте, где должны быть сигнатуры, сохранились лишь титла,
а на лицевой стороне л. 168 — только кончики каких-то линий.
Итак, на 40-м листе Лаврентьевской меняется манера нумерации
тетрадей: отсюда и дальше номер каждой тетради ставился
дважды — под первым и под последним столбцом ее текста.
Дальнейшие листы рукописи, начиная с 41-го, разграфлены
на два столбца текста (см. рис. 4). Здесь все горизонтальные
линейки, за исключением трех верхних и двух-трех нижних, не
сплошные, а с разрывом в середине, в пространстве между
столбцами. Внизу листов видны проколы, которые писец делал для
ориентировки вертикальных линий (они различимы на рис. 4).
Ширина всей разлинованной части страницы колеблется здесь
в пределах 171 —175 мм, высота — 205—210 мм, ширина одной
колонки 81—84 мм. Количество строк на страницах, покрытых
полууставом, постоянное — 32, исключение составляют лишь два
листа, сохранившиеся от XXIII тетради, 169-й и 170-й: на обеих
их сторонах помещено по 33 строки. Разлиновывались листы
подряд, а не через один; и делалось это с силой, так как на месте
многих линеек сейчас сквозные трещины в пергамене. На
разлиновку этой части рукописи обратил внимание А. Н. Насонов:
«Начиная с л. 41—41 об. ... наблюдаем определенное
чередование вдавленных и выпуклых линий разлиновки в следующем
порядке: Ь + Ь+ и т. д. Этот порядок показывает, что
Лаврентий после разлиновки разрезывал лист пополам,
складывал обе половины и вкладывал одну в другую. Листы 171 и 170,
следующие за пропусками текста, нарушают это чередование».28
На лицевой стороне лл. 61 и 62 горизонтальные линии — в
соответствии с порядком — вдавленные, а вертикальные — в
нарушение порядка — выпуклые. Это означает, что Лаврентий
перевернул лист во время его разлиновки. Лист 74 не разлинован. Кроме
того, порядок разлиновки и чередования выпуклых и вдавленных
линий нарушается только на лл. 157—161 и 167. Об этих листах
далее пойдет особая речь.
Итак, со сменой устава полууставом связана смена пера и
чернил, порядка постановки точек над гласными, вида и частоты
разлиновки и манеры нумерации тетрадей. Все говорит о том,
что на обороте л. 46 рукописи (нынешнего 40-го) не один писец
изменил стиль работы, а один писец сменил другого. М. Д.
Приселков был неправ, приписывая оба почерка Лаврентию,
а А. Н. Насонов склонялся к верной точке зрения.
Предшественник Лаврентия, первый писец, предвидел,
кажется, конец своей работы, поскольку последнюю тетрадь он
сделал не восьмилистной, а шестилистной. (Разлиновка показывает
как будто, что тетрадь сразу складывалась из трех, а не четырех
двойных листов). Киноварные вставки в свой текст (инициалы
и даты) этот писец успел сделать лишь в I тетради: с л. 10 все
28 А. Н. Насонов. Лаврентьевская летопись..стр. 438, прим. 20.
93
киноварные записи внесены Лаврентием в оставленные его
предшественником свободные места (причем были оставлены места
для крупных, из «плетенки» инициалов — таких как на лл. 1 об.,
6 об. и 7, а Лаврентий вписал маленькие и простые. См. рис. 3).
Очевидно, в руки Лаврентия вместе с рукописью первого писца
перешел и его протограф. Остается все же впечатление, что
работа первого писца прервалась внезапно: Лаврентий продолжил
ее среди страницы, среди погодной статьи и даже среди фразы.
Почерк Лаврентия идет, как сказано, до самого конца
рукописи, но в трех местах — на лл. 157, 161 об. и 167 — в него
вторгается третий почерк — уставной, с коричневыми, более
светлыми, чем у Лаврентия, и более темными, чем у первого
писца, чернилами (рис. 5).
В отличие от первого уставного почерка, где у буквы «ж» нет
верхней части («головки»), «ж» третьего вида письма ею
обладает. Перекладина йотированного «а» горизонтальна и
расположена в верхнем уровне строки, тогда как перекладины
йотированного «е», «н» и «и» круты и опускаются до середины буквы.
Только до середины строки или совсем немного выше
поднимаются петли «ъ» и «ь». Заметной особенностью этого почерка
является то, что от хвостов букв «щ» и «ф», а также от левого
нижнего конца «х» идет «отрывной» росчерк влево вниз. Над
гласными в начале слов, над йотированными буквами и над
якорным «е» этот писец, в отличие от первых двух, всегда
ставил по две точки. Примечательно, что он совсем не пользовался
киноварью и не оставлял для нее свободных мест: даты и
инициалы в его тексте написаны теми же чернилами, что и все
прочее.29 Далее мы постараемся осмыслить эту интересную черту
в работе третьего писца.
Лл. 157 и 167, в отличие от 161-го, исписаны исключительно
третьим почерком. И эти два листа имеют одинаковые
особенности разлиновки: хотя здесь тоже по два столбца, по 32
горизонтальные линии на странице и примерно те же размеры
разлинованной площади (высота 207 мм, ширина 175 мм, ширина
колонок 80 мм), большинство линеек, а именно 21, проведено без
перерыва в середине; прерываются только 11 нижних линий.
Вторая снизу горизонтальная линия на том и на другом листе
проведена дважды (рис. 5). Очевидно, лл. 157 и 167 были
расчерчены разом и, наверное, представляют собой половинки
одного большого листа пергамена.
Итак, мы можем заключить, что не первый писец и не
Лаврентий, а кто-то третий (привыкший, кажется, к сплошной
странице — и отсюда особенность его разлиновки) расчертил и
исписал уставным почерком лл. 157 и 167 и приписал несколько
строк на обороте л. 161. Как видим, говоря о третьем виде
29 Кто-то из читателей рукописи, вероятно в XVIII в., чтобы
выделить даты в тексте третьего писца, подчеркнул их темно-красными с
вишневым оттенком чернилами.
94
Рис. 5. Оборот л. 167. Почерк третьего писца. В тексте подчеркнута Дата.
письма как о принадлежавшем Лаврентию, М. Д. Приселков
тоже был неправ. Прав был А. Н. Насонов.
Продолжим наши наблюдения. Два первых из трех
занимающих сейчас наше внимание листов (157 и 161) нарушают ритм
чередования выпуклых и вдавленных линеек на лицевых
сторонах листов (см. рис. 2 и 7, Г): 157-й, как и парный ему 160-й,
имеет с лицевой стороны вдавленные линейки, а 161-й, как и
парный ему 156-й, — выпуклые, что неестественно. Значит, эти
листы вклеены в рукопись на место вырезанных, и вклеены
«другой стороной» (перед тем как начать писать на этих листах
не обратили внимания, как они лежат). Вклеенным должен быть,
конечно же, и л. 167, расчерченный одинаково со 157-м.
Именно так это и есть: лл. 161 и 167 соединены с парными
им лл. 156 и 166 посредством подклеенных по всей длине
основания пергаменных полосок,30 а л. 157 (это можно различить,
глядя в лупу на верхний и нижний торцы кодекса) приклеен
у основания непосредственно к соседнему, 158-му, листу и,
кроме того, захвачен прошивкой; точно так же приклеен к
соседнему (159-му) листу парный 157-му 160-й лист.
Таким образом, все три листа, где появляется в
Лаврентьевской третий почерк, не первоначальны в рукописи. И потому
неудивительно, что (читатель может помнить это из
приведенных выше описаний В. Ф. Карского и М. Д. Приселкова) как раз
эти три листа оканчиваются пробелами, безвредными для
связности текста (рис. 5 и 6). На рис. 6 в правом верхнем углу,
к сожалению, не видны буквы «ваю», начинающие 162-й лист, —
конец слова «прогневаю», первой частью которого оканчивается
текст оборота л. 161.
Когда же эти три листа могли появиться в Лаврентьевской?
Все особенности третьего почерка (утомительно было бы
их вновь перечислять) говорят о том, что он современен первым
двум, но, разумеется, в широких пределах второй половины
XIV в. Однако замена'листов связана не только с третьим
почерком: один из этих трех листов (161-й, содержащий на обороте
третий почерк и вклеенный в рукопись «другой стороной»)
разлинован и в основном исписан главным писцом, Лаврентием.
Ясно, что написанное Лаврентием на этом листе — тоже не
первоначальное явление в рукописи. Вместе с тем ни его почерк,
ни цвет чернил здесь не отличаются сколь-нибудь заметно от
почерка и цвета чернил на других его листах. Остается думать, что
вместе с третьим писцом сам Лаврентий что-то переделывал
в своей работе в процессе или сразу после ее завершения.
Продолжим наше исследование в надежде решить, в чем состояла
эта переделка.
На лицевой стороне л. 153, под левой колонкой текста,
сигнатура КЯ (21) отмечает начало XXI тетради. Необычна величина
30 Эти полоски, наверное, принадлежат позднейшим переплетчикам
или реставраторам; важно то, что они здесь понадобились.
96
Рис. 6. Оборот л. 161. Почерк Лаврентия и — с 14-й строки — третьего
писца.
этих букв-цифр — 1.5 мм, тогда как все прочие сигнатуры
Лаврентия имеют вертикальный размер от 4 до 6 мм (см. правый
столбец на рис. 2). Судя по начертанию, эти знаки тоже
принадлежат Лаврентию, но явно он писал их не тогда, когда
нумеровал остальные тетради (о приведении такой мелочи в
соответствие с общим порядком, как и в случае вклейки листов «другой
стороной», он не подумал).
Лист с необычно маленькой сигнатурой открывает необычно
большую XXI тетрадь, за которой следует необычно
маленькая XXII. Взглянув на рис. 2, нетрудно убедиться, что как раз
в пределах этих «ненормальных» тетрадей группируются все
главные особенности кодекса Лаврентьевской летописи:
встречаются вклеенные листы с третьим почерком и пробелами, сбит
порядок чередования выпуклой и вдавленной разлиновки.
Очевидно, объяснять нужно весь комплекс особенностей, стараясь
не оставить в стороне ни одной.
Обратим внимание на количество листов в «ненормальных»
тетрадях: в XXI — 12 (шесть двойных), а в XXII — 4 (два
двойных). Их сумма составляет 16, т. е. ровно столько, сколько
листов содержат две обыкновенные тетради. Не увеличился ли
объем одной тетради на четыре листа за счет другой
(рис. 7, А и Б)? Для этого текст всей старой XXI и части старой
XXII тетрадей должен был быть переписан Лаврентием в одной
большой (новой XXI) тетради. Неизбежно в таком случае в
самом конце этой тетради или где-то вскоре после нее должен
находиться «стык» нового текста со старым, продолжением
старого. Ведь крайне редко бывает, чтобы объем как-либо
переделанного текста точно совпал с объемом первоначального, и
потому около «стыка» должно быть либо большее против
нормального, либо меньшее количество текста. Действительно, л. 167,
третий лист новой XXII тетради, по своему месту и особенностям
оказывается «стыковым» (рис. 7, Б): он содержит меньшее, чем
обычно, количество текста и потому имеет в конце пробел.
(Первую строку на этом листе третий писец написал мелко — высота
букв 2 мм, — но постепенно, видя, что текста у него меньше, чем
пространства, он стал писать крупней — буквы вырастают
до 2.5—3 мм, а на обороте листа до 3.5 мм. Но все же пробел
оказался значительным — 3Д и 22 целых строки. См. рис. 5).
Согласно этим расчетам, следующий, 168-й, лист должен быть
единственным сохранившимся от первоначальной,
нормальной XXII тетради. В самом деле, на нижнем поле его оборота
стоит сигнатура КЕ вполне нормальной высоты — 5 мм. Как и
следовало ожидать, этот лист не составляет одного куска
пергамена с парным ему и новым для XXII тетради листом 165, но
соединен с ним посредством подклеенной пергаменной ленты.
Перейдем теперь к XXI тетради. Как уже говорилось, 157-й
лист вклеен в рукопись не той стороной и потому — в
нарушение естественного порядка — имеет, как и симметричный ему
98
А
6
В
Г
XXI
XXII
хт
XXIV
XXV
:g;
I I + +
»»
+ + I I
_ ^ +
153^^ +
167
~ +
" \ ^ +
—•
I I + + I +5
««<<
+ 4- I +с^ I I
m т
т
151
145^^' 152
158 159
157^^160
156^^161
155~^>'т
15>Г^ ^ 163
15з^^~т
166 167
- \ / +
165 168
"'^''170
169 +
171 173
173
"Х/ дбойной лист пергамена (со сто- XXI — порядковый номер тетради
роны нижнего торца)
— утрата А — гипотетическое исходное состо-
^ яние
~ лист с пробелом Б и В~ стадии переделки
161
^ - ласт с третьим почерком и Г ~ ™™Рвшнее состояние
пробелом 153 - порядкобый номер листа
+ — выпуклые I ланецКи на лице@0ц стороне листа
одаоленные J г
Рис. 7. Реконструкция хода переделки кодекса Лаврентьевской летописи.
160-й, вдавленную с лицевой стороны сетку линеек (рис. 2; 7, Г).
Но да^ке если мы мысленно исправим это нарушение — на место
«минуса» л. 157 поставим «плюс», — вое равно порядок
чередования пар листов не будет восстановлен: два средних листа XXI
тетради, оказывается, лежат «наоборот»: л. 158 вместо «плюса»
должен был бы иметь «минус», а лл. 159 и 160 — вместо
«минусов» «плюсы» (рис. 7, В и В). Не свидетельствует ли это
нарушение о замене двух центральных двойных листов уже в новой,
вторичной, ненормально большой XXI тетради? В таком случае
где-то поблизости должен быть еще один «стык». Таким путем
объясняются особенности л. 161, вклеенного «другой стороной»
(«плюс» вместо «минуса», см. рис. 2; 7, В и Г) и содержащего
значительно меньший, чем обычно у Лаврентия, текст, отсюда
большой пробел на его обороте (0.5 и 41 целая строка.
См. рис. 6).
Похож на «стыковой» и л. 157 — первый лист, где встречается
третий почерк. Этот «стык» мог появиться, если первые 5 листов
заново изготовленной XXI тетради (лл. 153—157) заполнялись
текстом в последнюю очередь, когда новые листы 158—164 были
уже исписаны, а лл. 158—161 и переписаны. Л. 157 тоже имеет
в конце пробел, но — в отличие от лл. 167 и 161 — содержит
значительно большее, чем помещается на листе Лаврентия,
количество текста: на лицевой стороне здесь около 2211 букв
(67 строк по 33 в среднем буквы), на обороте — около 1240 букв,
т. е. всего знаков здесь около 3451, тогда как лист Лаврентия
содержит обычно около 2700 (1350 + 1350) букв (отклонения
очень незначительны). Третий писец, начиная л. 157,
несомненно, знал, что ему предстоит уместить на листе больший, чем
это делает Лаврентий, материал, и он стал писать сначала очень
мелко (высота букв 1.5—2 мм). Опасаясь все же, что места не
хватит, к первому столбцу лицевой стороны листа он приписал
еще две строки (стало 34), а ко второму столбцу — одну
(стало 33). Перейдя на оборот листа и, видимо, убедившись, что
оставшейся страницы ему с избытком достаточно, писец стал
писать крупней (буквы вырастают до 2.5—3 мм). Задача
удалась писцу даже слишком (он перестарался на лицевой стороне):
на обороте л. 157 остались свободными 2/з и 7 целых строк.
Два противоречия видятся в этой реконструкции хода
переделки Лаврентьевской. Во-первых, поскольку лл. 166 и 167 — оба
в XXII тетради новые, им нет нужды быть склеенными друг
с другом: л. 167 прекрасно может быть «стыковым», составляя
один кусок пергамена со 166-м. Во-вторых, если два
центральных двойных листа новой XXI тетради заменялись и,
следовательно, л. 161 приобретал «стыковой» характер в то время, когда
лл, 153—157 еще оставались чистыми, какой смысл имело
вырезать 161-й, чтобы на его место вклеить новый, если можно было
заменить весь двойной (156 161) лист пергамена? Имело
смысл разрезать этот двойной лист, только если на его левой
100
половине, т. е. на л. 156, уже был текст, который хотелось
сохранить. Но тогда лл. 153—157 заполнялись не в последнюю
очередь. Откуда же «стыковой» характер л. 157? Ведь кажется
несомненным; что л. 157 был изготовлен последним — после замены
двух центральных двойных листов XXI тетради и после
появления ныне существующего л. 161. Получается замкнутый
логический круг. Остается допустить, что, заменяя текст в центре
новой XXI тетради, Лаврентий вынул один двойной лист (158—
159), а два следующих за ним одиночных листа (160 и 161)
отрезал от их чистых половин (лл. 156, 157), т. е. поступил не
совершенно рационально (может быть, экономя пергамен?). Но
можно также думать, что л. 157 не является «стыковым», а что
просто к тексту этого листа было что-то прибавлено. Что же
касается л. 167, то, будучи несомненно «стыковым», он может,
кроме того, содержать переделанный текст (и отсюда склейка
его со 166-м).
Рассуждая, мы до сих пор не учитывали того, что все «стыки»
выполнены не Лаврентием, а третьим писцом. Итак, почему
Лаврентий не делал «стыки» сам?
Каждый пробел — это огрех в оформлении книги,
создававшейся по благословению епископа для великого князя.
Представим себе, что во время переработки XXI и XXII тетрадей
у писца Лаврентия возникло сомнение: допустимо ли оставлять
столь заметные следы переделки? И он обратился к кому-то
«главному». А тот, спеша видеть манускрипт готовым, сам
закончил работу: на обороте л. 161 приписал 8 строк, недо-
писанные заколебавшимся Лаврентием, а из половинок им самим
разграфленного листа пергамена создал новые листы 157 и 167.
Человек этот, во-первых, не хуже Лаврентия знал о переделке
части летописи; во-вторых, не был профессиональным писцом
(не имел под руками киновари и не оставил для нее мест);
в-третьих, работал не там, где Лаврентий (отсутствие киновари
и другой цвет чернил); в-четвертых (если допустить, что
Лаврентий заколебался), имел власть разрешить эти сомнения. Это
мог быть и сам епископ Дионисий Суздальский, и кто-то
«промежуточный» между ним и монахом-переписчиком. (Вероятней,
мне кажется, первое: уж очень смелая рука у «третьего писца»).
Теперь мы можем задать вопрос: ради какого текста могла
быть предпринята реконструируемая нами здесь работа?
Разумеется, текстологический анализ соответствующей части летописи
в свете результатов кодикологического анализа — предмет
особый, но самые общие наблюдения и соображения возможны и
необходимы сейчас. Очевидно, как мы говорили, искомый нами
сейчас текст прежде располагался частью в XXI, а частью
в XXII тетрадях, где захватывал 4 листа, а теперь занимает
последние 4 листа XXI тетради (лл. 161 — 164) и какое-то
пространство перед ними. Если верно наше предположение,
что особенности л. 157 — результат «стыковки»
написан101
ных в обратном порядке частей (т. е. часть лл. 153—157 — в
последнюю очередь), а не переделки повествования в пределах
этого листа, то искомый нами текст должен начинаться где-то
между первыми двумя «стыками» — не раньше 158-го и не позже
160-го листа. Есть ли отвечающий этим условиям какой-либо
цельный текст в Лаврентьевской летописи? Есть. Это повесть
о Батыевом нашествии. Ее начало — на обороте л. 159 («Того же
л'Ьта на зиму придоша от всточьны'Ъ страны на Рязаньскую
землю л'Ьсом безбожнии Татари...»), а конец — на л. 164; на
обороте этого листа — последнего листа XXI тетради —
находятся последние известия о победах Батыя на Руси («Взяша
Кыев Татарове...»). Значит, изготовителям рукописи совсем не
безразлично было, в каком виде князь получит (в составе
летописи) повесть о Батыевой рати, и они далеко не сразу
добились окончательного, теперешнего ее текста.
Но если бы цель операции состояла только в замене или
переделке текста повествования о татаро-монгольском нашествии,
то ее можно было проделать технически проще: поместив эту
повесть не в XXI, а в XXII тетрадь (XXI стала бы
шестилистной, а XXII — десятилистной), не надо было бы переписывать
начало XXI тетради. Но в том-то, видимо, и дело, что переделы-
ватели, которые явно экономили пергамен и время, хотели что-то
изменить (хотя считали возможным сделать это в последнюю
очередь) также и перед повестью о Батыевой рати. Обратим
внимание, что начало XXI тетради тематически некоторым образом
«симметрично» ее концу: на первом ее листе (153) находятся
первые известия о татарах («Явишася языци, их же никто же
добр'Ь ясно не в^сть, кто суть и откол'Ь изидоша...»), на другой
стороне этого листа рассказывается о битве на Калке. Таким
образом, ненормально большая XXI тетрадь точно охватывает всю
трагическую эпопею завоевания татарами Руси: на лицевой
стороне ее первого листа татары впервые появляются в поле зрения
летописца, а на обороте последнего — завершают покорение
страны.
Приходится думать, что создатели Лаврентьевской внесли
свою правку в весь рассказ о завоевании Руси татарами, причем
особой обработке подверглась основная часть этого рассказа —
повесть о Батыевом нашествии.
Ход переделки рукописи теперь мы можем представить
следующим образом. Вынув из готовой рукописи XXI и XXII
тетради и подсчитав, что количество листов, предшествующее в
первой из них повести о Батыевой рати (6), равно количеству
листов, занятому этой повестью (тоже 6), Лаврентий из 12 (шести
двойных) листов сконструировал новую XXI тетрадь. Писать
в ней он начал не с начала, но и не с начала повести, а немного
отступя назад (на л. 158). И перестал в этот раз писать не с
концом повести и не с концом тетради, а тоже немного отступя, на
этот раз вперед, в XXII тетрадь (рис. 7, В).
102
Следующим этапом работы была какая-то вторичная
переделка первой части повести. Для этого были вынуты и
переписаны лл. 158—161 (рис. 7, В).
И наконец, нужный текст заполнил начало тетради —
лл. 153—157 (рис. 7, Г). Весьма вероятно, что, уже закончив
л. 157, Лаврентий обнаружил, что ему не хватило места (и
потому «третий писец» был вынужден сам переделать этот лист,
заранее зная, что здесь нужно уместить больший, чем обычно,
текст).
Что же касается подклейки л. 167, то мы говорили, что,
будучи «стыковым», он может, кроме того, содержать как-то
измененный третьим писцом текст. Совпадение ли то, что «татарская»
тема и на этом листе занимает большое место? В первую очередь
останавливает внимание рассказ об антитатарском восстании
1262 г. в Ростово-Суздальской земле: «Избави Бог от лютаго
томленья бесурменьскаго...» (однако здесь мы упираемся в
границу этого нашего исследования).
Не удивлюсь, если окажется, что возможны более остроумные
реконструкции хода приобретения кодексом Лаврентьевской
летописи его нынешних особенностей. Рассуждая, я старался;
создать наиболее простую модель. На самом деле все могло быть
во много раз сложнее. Например, очевидно, что переделыватели
спешили: только недостаток времени мог заставить пойти на пе-
реброшюровку тетрадей и допущение бросающихся в глаза
огрехов оформления, вместо того чтобы заново аккуратно переписать
всю последнюю часть книги — с XXI тетради до конца.
Пришлось бы переписать всего на 12 листов больше, зато в кодексе
не осталось бы никаких следов переделки (и мы о ней
никогда бы не узнали). Но ведь вполне вероятно, что времени
у этих людей стало не хватать (и они стали оставлять заметные
«следы») только в конце своей работы, а что сначала они не
спешили.
Оглянемся теперь назад. Наиболее точным из
существовавших ранее описаний рукописи Лаврентьевской летописи следует
признать описание В. Ф. Карского, предпосланное ее изданию.
Смена почерков и размещение пробелов описаны там достаточно
ясно. Однако издатель ограничил свои задачи описанием и не
сделал попытки решить, сколько лиц принимало участие в
создании этого манускрипта, и как-либо объяснить его особенности.
Эти задачи взял на себя М. Д. Приселков. Но он не только не
пополнил сообщенных В. Ф. Карским данных, но, увлекшись ходом
собственной мысли, отступил и от них. Так возникло и на
десятилетия вошло в науку превратное представление о рукописи
Лаврентия и о ходе ее создания, а значит, — и о Лаврентьевской
летописи в целом.
В. Л. Комарович, не интересуясь рукописью Лаврентия,
заявил, что содержащийся в ней текст повести о Батыевой рати
103
есть плод редакторской переработки, произведенной ее
создателями — «мнихом» Лаврентием и Дионисием Суздальским. Свою
мысль В. Л. Комарович тщетно пытался вписать в картину
соотношения Лаврентьевской и Троицкой летописей, созданную
М. Д. Приселковым. Для этого он доказывал, что в сгоревшей
Троицкой (а следовательно, и в «своде 1305 г.») была другая, чем
в Лаврентьевской, редакция повести о нашествии татар.
Кажется, это было ошибкой. Реконструкция Троицкой,
осуществленная М. Д. Приселковым на основании выписок Н. М.
Карамзина,31 убеждает в том, что повесть о Батыевой рати в обеих
летописях имеет один и тот же облик.
Сделаем неизбежный вывод: эта повесть попала в Троицкую
летопись из Лаврентьевской (а не из «свода 1305 г.»), т. е, одним
из источников Троицкой была Лаврентьевская летопись
(рукопись 1377 г. или более поздние — но не более ранние! — списки).
Найдя ошибку в относящемся к Троицкой летописи
доказательстве В. Л. Комаровича, А. Н. Насонов не счел
заслуживающими внимания и ценные наблюдения этого исследователя над
текстом Лаврентьевской. А. Н. Насонов заметил также
погрешность в представлениях М. Д. Приселкова о смене рук в
манускрипте этой летописи. Наблюдением о чередовании листов с
выпуклой и вдавленной разлиновкой в части, писанной
полууставом, он дополнил даже данные В. Ф. Карского (хотя и допустил
при этом неточность в указании листов, нарушающих порядок
чередования). Но, подобно издателю, А. Н. Насонов не сделал
никакой самостоятельной попытки осмыслить то, что видел (он
только отверг мысль М. Д. Приселкова о происхождении второго
большого пропуска текста в Лаврентьевской как следствии
утраты листов в ее протографе).
Таким неверным путем и так медленно шло развитие научных
представлений об одном из самых интересных и содержательных
памятников древнерусской культуры. Автор этих строк надеется,
что настоящей статьей описанная история не завершится, и
убежден, что содержащаяся в манускрипте Лаврентьевской
разнородная информация (в том числе и о процессе его создания)
еще далеко не исчерпана.
Но уже сейчас исправление общепринятых в науке
представлений о Лаврентьевской требует переработки по крайней мере
двух объединяемых этим представлением научных планов:
собственно текстологического и собственно исторического.
31 М. Д. П р и с е л к о в. Троицкая летопись, стр. 313—321.
104
М. В. КУКУШКИНА
ПУТИ СОЗДАНИЯ РУКОПИСНЫХ СОБРАНИЙ
В СЕВЕРНЫХ МОНАСТЫРЯХ
(Соловецком, Антониево-Сийском,
Николо-Корельском, Александро-Свирском *)
В XVI-XVII вв.
История создания каждого из упомянутых монастырей
различается по времени и фактам, обусловившим их основание,
неодинакова, естественно, и история возникновения библиотек в них.
Однако эти монастыри объединяют месторасположение — север
или крайний север западноевропейской части России, а также
принадлежность к одной епархии — Архангельской (Соловецкий,2
Антониево-Сийский, Николо-Корельский) или смежной с ней —
Олонецкой (Александро-Свирский3).
Самым ранним по времени возникновения был
Николо-Корельский монастырь, точная дата основания которого неизвестна,
но она не может быть позднее XIV в., ибо, по сведениям
Двинского летописца, в 1419 г. Николо-Корельский монастырь
уже подвергся разорению со стороны норвежцев.4 Следующим
по времени основания можно считать Соловецкий монастырь
(1436 г.). Основание Александро-Свирского монастыря,
состоящего из двух отделений — Спасского и Троицкого, датируется
последовательно 1487 и 1506 гг., Антониево-Сийский монастырь
основан в 1520 г.
Наиболее точные сведения о составе и количестве книг
в библиотеках северных монастырей сохранились до наших дней
о Соловецкой библиотеке. Мы можем судить о постепенном ее
пополнении на основании 14 описей XVI—XVIII вв.,5 о составе
библиотек других северных монастырей имеются более
ограниченные сведения: в нашем распоряжении 6 описей Антониево-
1 В дальнейших наших исследованиях, помимо собраний
перечисленных монастырей, к изучению будет привлечена еще библиотека
Красногорского монастыря.
2 Соловецкий монастырь с 1764 г. стал подчиняться непосредственно
Синоду и поэтому назывался ставропигиальный.
3 Этот монастырь с XIX в. перешел в ведение Олонецкой епархии,
а ранее принадлежал к Новгородской.
4 М а к а р и й, еп. Историко-статистическое описание Николаевского
Корельского третьеклассного монастыря. ЧОИДР, 1879, т. I, стр. 1.
5 Сведения взяты из следующих источников; Б АН РО, Собр. авт.
мат. № 46; Архив ЛОИИ, Колл. акт. кн. № 2, № 121, 1570 г.; № 127,
1597 г. См. также: М. В. Кукушкина. Библиотека Соловецкого
монастыря в XVI в. Археограф, ежегодник за 1970 год, М., 1971, стр. 357—372;
Архив ЛОИИ, Колл. акт. кн. 2, № 128, 1604 г.; № 130, 1613 г.; № 137,
1632 г.; № 139, 1641 г.; № 141, 1645 г.; ЦГАДА, ф. 1201, оп. 1, № 256,
1657 г.; № 468, 1660 г., л. 45; № 488, 1666 г.; ф. 125, оп. 1, № 45, 1676 г.;
Архив ЛОИИ, Колл. акт. кн. № 2, № 154, 1711 г.
105
Сийского6 и Николо-Корельского7 и 5 — Александро-Свирского8
монастырей.
Из приводимой далее таблицы ясно виден несомненный рост
книжных фондов монастырских библиотек на протяжении двух
веков, причем преимущественно за счет рукописей.9 Количество
рукописей в Соловецком и Антониево-Сийском монастырях
увеличивалось постоянно быстрее, чем росло собрание печатных
книг. В более мелких монастырях картина иная: преобладание
рукописей над печатной книгой было приостановлено в 60-х
годах XVII в. в Александро-Свирском и в конце века в Николо-
Корельском монастырях. Видимо, со второй половины XVII в.
приобретение печатной книги для небольших монастырей
обходилось дешевле, чем покупка рукописи или ее переписка.
Как уже отмечалось нами в статьях, посвященных
непосредственно библиотекам Соловецкого и Антониево-Сийского
монастырей, инвентарные описи монастырского имущества являются
ценным источником для выявления путей комплектования
библиотек, их состава, истории создания рукописей и их
палеографических особенностей. Из описей, а также из приписок на
рукописях и из записей в приходо-расходных и вкладных
монастырских книгах выявляются четыре постоянных источника
комплектования библиотек рукописной книжностью: вклады,
получение книг в качестве выморочного имущества, покупка и
переписка.
Наиболее полная картина о вкладах книг в монастыри
создается в результате исследования описей Соловецкого
монастыря, в которых, как правило, указывались имена вкладчиков.
Кроме того, в Архиве ЛОИИ сохранилась опись вкладчиков
Соловецкого монастыря, составленная в XVIII в.,10 где
приводятся не только имена, но и стоимость некоторых книг,
подаренных монастырю. По этой описи к концу XVII в. (1692 г.) можно
насчитать 787 книг (т. е. больше половины всей библиотеки),
поступивших в монастырь от 212 человек в результате вкладов
6 Макарий, еп. Исторические сведения об Антониевом Сийском
монастыре. М., 1878 (отд. отт.), стр. 9; М. В. Кукушкина. Описи книг
XVI—XVII вв. библиотеки Антониево-Сийского монастыря. В кн.:
Материалы и сообщения по фондам Отдела рукописной и редкой книги
БАН СССР. Под ред. А. И. Копанева. М.-Л., 1966, стр. 122—142; ЦГАДА,
ф. 1196, оп. 3, № 394, 1701 г.
7 Акты исторические, т. I. СПб., 1841 г., № 158; Макарий, еп.
Историко-статистическое описание Николаевского Корельского третьеклассного
монастыря, стр. 37—38; Архив ЛОИИ, колл. 115, № 990, 1674 г.; № 996,
1681 г.; № 995, 1685 г.
8 Архив ЛОИИ, ф. 3, оп. 2, № 9, 1623 г., л. 3 об.—22; № 15, 1646 г.;
№ 62, 1665 г.; № 113, 1674 г.; № 165, 1685 г.
9 Уменьшение общего числа книг в 1674 г. в Александро-Свирском
монастыре объясняется передачей 111 книг в Кирилло-Белозерский
монастырь на сохранение. Архив ЛОИИ, ф. 3, оп. 2, № 20, 1666 г.,
л. 13 об.—14 об.
10 Архив ЛОИИ, Колл. акт. книг № 2, № 152.
106
Состав монастырских библиотек в XYI — начале XVIII в.
Соловецкий
монастырь
Антониево-Сийский
монастырь
Николо-Корельский
монастырь
Александро-Свипский
монастырь
рукопечатрукопечатрукопечатрукопечатгоды
писи
ные
книги
годы
писи
ные
книги
годы
писи
ные
книги
годы
писи
ные
книги
1514
127
1556
66
66
1551
57
1623
92
23
1597
481
38
1597
168
13
1601
87
6
1646
119
94
1657
758
643
1641
Всего 388
1674
126
107
1665
133
189
1676й
1008
585
1692
359
333
1685
144
116
1674
97
167
1711
1154
543
1701
387
374
1698
121
168
1685
90
147
11 В общие цифры книг за этот год входит 114 единиц, которые находились в
ризнице] монастыря, но не были учтены в описи, опубликованной С. А. Белокуровым
(Библиотека и архив Соловецкого монастыря после осады (1676 года). ЧОИДР, 1877,
кн. I, отд. 5, смесь, стр. 11—34).
или в качестве выморочного имущества. Таким образом, был прав
А. И. Лилов, который на основании подсчетов, проведенных по
записям на рукописных книгах, утверждал, что вклады в
Соловецкую библиотеку составляют значительную ее часть — до
350 рукописей.12 Данные сводной описи XVIII в. подтверждают
этот вывод. Из 787 книг, поступивших в виде дара (676 единиц)
или после смерти монахов монастыря (111 книг), половину
составляли рукописи. Среди дарителей книг в Соловецкий
монастырь имена пяти царей: Ивана Грозного, Федора Ивановича,
Михаила Федоровича, Бориса Годунова и Василия Шуйского.
Из духовных лиц дарили книги четыре патриарха: Филарет,
Иосаф, Адриан, Никон; московские и новгородские митрополиты:
Филипп Колычев, Макарий, Исидор, епископ рязанский
Филофей, архимандрит Андроникова монастыря Дионисий, келарь
Троице-Сергиевской лавры Александр Булатников. Этот список
вкладчиков можно дополнить именами известных княжеских и
боярских фамилий и исторических деятелей: князь В. А. Стариц-
кий, Д. И. Мстиславский, Б. И. Морозов, И. Н. Романов,
И. И. Шуйский, М. В. Шуйский-Скопин, Б. М. Лыков, Д. М.
Пожарский, М. Б. Шейн, а также Голицыны, Лобановы, Трубецкие,
Стречневы, Салтыковы, Строгановы. Много вкладов в библиотеку
монастыря сделали монахи самого Соловецкого монастыря,
начиная с лиц высшего духовного звания и кончая простыми
слугами. Так, в монастырь жертвовали книги игумены Досифей,
Алексей, Антоний, Иаков, Маркелл, Илья, Фирс, священно-
иноки —старцы Исаак Шахов, Олавиян Важанин, Созонт,
Таврило, Капитон Мясной и другие «трудники» монастыря.
Слава о Соловецком монастыре как хранителе религиозного
благочиния, его расположение на живописных островах Белого
моря, благоустроенность и налаженность хозяйства привлекали
12 А. И. Лило в. Соловецкая библиотека. Православный собеседник,
1859, ч. I. Казань, стр. 205.
107
многочисленных паломников. Описи называют имена московских
гостей и торговых людей из 46 городов и уездов. Среди них
города, находящиеся сравнительно недалеко от Соловков: Холмо-
горы, Великий Устюг, Тотьма, Каргополь, Обоиежье, Заонежье, и
такие удаленные от Белого моря города, как Ярославль, Шуя,
Казань «и иные поволские городы».13 Имеются сведения, что
паломники приходили с Дона, Яика и даже из Сибири. Вклады были
разнообразными по количеству, стоимости и составу книг. Например,
Дмитрий Пожарский прислал 14 книг на 208 руб., но из них одно
евангелие стоимостью 150 руб.14 Из десяти книг келаря Троице-
Сергиевского монастыря Александра Булатникова «Житие чудо-
творцово в лицах» стоило 63 руб., «два пролога письмяных» по
30 руб., а хронограф рукописный «в десть полной» — 15 руб.15
То, что стоимость книги, поступившей в монастырь в качестве
вклада, зависела главным образом от ее внешнего оформления,
показывает другой пример. Апостол в четверть, который
подарили братья — старец Олавиян Важанин да Данило дьякон,
стоил, например, всего 5 руб.16
Исследование источников Антониево-Сийского монастыря,
однотипных с соловецкими, также создает представление о
значении вкладов для комплектования другой монастырской
библиотеки. Хотя описи Антониево-Сийской библиотеки не отличаются
той полнотой сведений, которая характерна для соловецких,
однако и здесь сохранилась вкладная книга, в которой учтены все
дары в монастырь с 1575 по 1694 г.17 На протяжении этого
времени в монастырь были пожертвованы 101 рукописная и
13 печатных книг, т. е. треть всей библиотеки. Среди вкладчиков
рукописных книг назван, так же как и во вкладных Соловецкого
монастыря, царь Иван Грозный, приславший в 1577—1578 гг.
две книги — толкования на Луку евангелиста в десть, книгу
Василия Великого в полдесть, «у которой наугольники медные»,
а в 1583 г. — канон Антонию чудотворцу.18
Из-за отсутствия необходимых источников сложнее выяснить,
какой процент в комплектовании библиотек 'занимали вклады
в небольшие монастыри. Частные сведения о книжных вкладах
в Николо-Корельский и Александро-Свирский монастыри
сохранились в документальных материалах, суммарной же описи всех
13 Архив ЛОИИ, Колл. акт. книг № 2, № 152, л. 5.
14 Там же, л. 58 об.—59.
15 Там же, л. 87 об.—89 об.
16 Там же, л. 260.
17 БАН РО, Арханг. Д. 374; см.: А. Ф. И з ю м о в. Вкладные книги Ан-
тониева Сийского монастыря. 1575—1694 (7084—7202). М., 1917.
18 Подробнее о вкладах в Антониево-Сийский монастырь см.: А. Те-
ремницкий. К истории рукописной библиотеки Сийского монастыря.
Архангельск, 1913 (отд. отт.), стр. 5—10; М. В. Кукушкина.
Библиотека Антониево-Сийского монастыря в собрании Библиотеки
Академии наук. Сб. «250 лет Библиотеке Академии наук СССР», М.—Л., 1965,
стр. 301—305.
108
вкладчиков и числа подаренных ими книг найти не удалось. Тем
не менее на основании отдельных сведений в инвентарных описях
можно сказать, что вклады книг не составляли столь
значительной доли в .рукописных собраниях небольших монастырей, как
в Антониево-Сийском и особенно в Соловецком.
При изучении вопросов создания рукописной книги
исследователи чаще всего используют приписки писцов или владельцев
рукописей. В данной статье мы попытались привлечь и
проанализировать хозяйственные записи в приходо-расходных книгах,
которые дали, на наш взгляд, много ценных сведений о стоимости
труда писца, о книжном репертуаре, который интересовал
монастыри, и о создателях рукописей — писцах и переплетчиках.
Приходо-расходные книги являются также источником
единичных сведений о покупке монастырями рукописей.
Так, самые ранние по времени записи о покупке книг
относятся к 1552 г. и отражают один из путей создания библиотеки
Николо-Корельского монастыря. В этом году было приобретено
две книги — «Лествица» в полдесть и Ефрем Сирин в десть. Обе
книги стоили 3 руб., сравнительно дорого, видимо, потому, что
были «те книги нарядные», да и большого объема, вероятно.
В 1553 г. для той же библиотеки был куплен за 15 алтын часо-
словец в полдесть, переплетенный в затылок.19
Наиболее ясную картину о пополнении рукописного собрания
в результате покупки за XVI—XVII вв. мы имеем для Анто-
ниево-Сийского монастыря. В сохранившихся за 120 лет
(с 1578 по 1698 г.) приходо-расходных книгах зафиксировано
всего 13 купленных книг, из них 8 книг богослужебных, 5 житий,
из которых 4 — жития Антония, основателя монастыря. Наиболее
распространенная цена в конце XVII в. списка «Жития»,
«писанного уставом», была 23 алтына, 2 деньги,20 а самая дорогая
рукопись — «книга певчая знаменная» — стоила 2 руб. Она была
небольшая по размеру, в полдесть, но, видимо, весьма объемная,
ибо в нее входят «ирмосы, охтай, праздники дванадесятые».21
Малый процент купленных книг по отношению к их общему
количеству свидетельствует о том, что покупка рукописей для
библиотек северных монастырей не была основным видом их
комплектования. Правда, трудно сказать, что, кроме отсутствия
или недостаточного числа подобных книг для повседневного
использования, определяло их покупку. Возможно, внешнее
оформление рукописи, ее палеографические особенности, а также
качество списка привлекали внимание книголюба. Ведь покупка
19 Архив ЛОИИ, колл. N° 115, № 935, л. 31 об. Ср. цены на
рукописные книги в XVI в., которые приводят В. П. Адрианова (Материалы для
истории цен на книги в древней Руси XVI—XVIII вв. ПДП, т. 178, 1912,
стр. 46 сл.) и А. И. Копанев (Новые записи на древнерусских книгах.
ТОДРЛ, т. XXIV, 1969, стр. 389).
20 Архив ЛОИИ, ф. 5, № 93, л. 32—32 об.
21 Там же, № 30, л. 66.
109
книг, как и переписка, связана с деятельностью в монастырях
наиболее образованных игуменов, по желанию и заказу которых
пополнялась библиотека, с ведома которых, как правило, более
тщательно велись учетные книги. Без сомнения, в источниках
значительно чаще встречаются сведения об изготовлении книги
по заказу монастырского казначея, игумена или другого
ответственного лица, чем о покупке.
Наиболее последовательно процесс пополнения библиотеки
рукописями в XVI в. отразился в приходо-расходных книгах
Ншколо-Корельского монастыря. Начиная с 1551 г., когда
впервые была составлена опись монастырского книжного собрания,
в приходо-расходных книгах встречаются записи о написании
различных по содержанию книг за плату.
В 1912 г. В. П. Адрианова22 приводила всего 7 записей
о стоимости письма, причем лишь две из них относятся к
началу XVII в., остальные — к XVIII в. Нам удалось выявить
имена и сословное положение писцов, а также стоимость 20 книг
Николо-Корельского монастыря,23 9 — Антониево-Сийского и
2 — Соловецкого, написанных в XVI в. Из анализа записей видно,
в какой зависимости стоимость письма книги находилась от ее
размера, почерка и содержания. Только за 12 лет (1551—
1563 гг.) для библиотеки Николо-Корельского монастыря было
написано 16 книг, причем создавались они неравномерно: иногда
по одной книге в течение 7 лет (1551, 1554, 1556, 1559, 1562,
1563, 1586 гг.) или ни одной, как это было в 1560 г., но в 1552 г.
при игумене Кириаке были сделаны списки с 4 рукописей, две
из которых написал писец «Макарка». В 1558 г. при игумене
Трофиме было переписано 6 рукописей, две из них написал
Левуша Михаилов, сын Вощечников, тот же Левуша через
26 лет, став зрелым писцом, которого в записях расходных книг
за 1584 г. писцы величают полным именем Леонтий Вощечников,
переписал для монастыря еще две книги, содержащие в общей
сложности 74 тетради. Записи свидетельствуют, что вместе с
профессионализмом и личным уважением к нему заказчика росла и
цена за его труд. Если в 1552 г. Вощечников получал за тетрадь
сборника в десть 6.2 деньги, а за лист 0.7 деньги, то в 1584 г.
за одну тетрадь в десть — 7 денег. Возможно, что повышение
стоимости письма зависело от объективных причин, т. е. от
общего подорожания труда писца при прочих одинаковых условиях.
Например, в 1591—1592 гг. за тетрадь Пролога в Соловецком
монастыре также платили 7 денег. Совершенно очевидно, что
тетради в десть оплачивались дороже, чем в полдесть или в ось-
минку. Дороже оплачивалось «большое письмо», видимо, крупный
22 В. П. Адрианова. Материалы для истории цен на книги в
древней Руси XVI—XVIII вв., стр. 46 сл.
23 Архив ЛОИИ, колл. № 115, № 935, л. 5, 7 об., 9, 20 об., 32, 42 об.,
48, 52, 53 об., 57, 57 об., 60; № 937, л. 27, 59; № 947, л. 14, 17-18.
ПО
устав. Так, за «Псалмы избранные и кафизмы надгробные»,
предназначенные для чтения в церкви и поэтому написанные
четкими большими буквами на листах в десть, в 1554 г. старцу
Исаю платили за тетрадь 1 алтын, или 6 денег, тогда как
переписка тетради из Минеи в полдесть стоила 2.1 деньги.
Крилошанину Якунину в 1562 г. за переписку Судебника, в
котором несомненно было не менее 4 тетрадей, заплатили всего
3 алтына.24
Среди писцов были монастырские монахи, владевшие
грамотой и книжным письмом, но были и приходящие писцы.
Например, старец Акакий жил в монастыре, пока писал Апостол и
обучал письму старца Варлаама, а когда «пошел из монастыря»,
то получил, помимо денег, натурой одежду: «шубу подержану, да
ряску подержану, да свитку».25 Десять месяцев на полном
довольствии монастыря находился Дружина, написав за это время
34 тетради Печерского патерика в полдесть и получив за каждую
тетрадь в дополнение к довольствию 3.5 деньги. Последняя
запись позволяет, кроме того, установить, сколько времени
в среднем тратил писец в XVI в. для написания одной тетради и
даже листа в полдесть, написанного книжным письмом. Если
в месяц Дружина писал 3.4 тетради, или 27.2 листа,
следовательно, для написания одной тетради в полдесть, которая
состояла обычно из 8 листов, он затрачивал за вычетом воскресных
дней около недели, а один лист переписывал день (учитывая
праздники), возможно, менее дня. Соответственно другой писец,
чернец Макарьище, как это следует из расчета, произведенного
на основании его приписки к Евангелию, состоящему из 659
листов, писал за то же время четким полууставом 2 листа в 8°
(16X10 см). Это Евангелие писалось с 17 сентября 1575 г. по
2 августа 1576 г. в районе Твери и поступило в Сийский
монастырь в качестве вклада от старца Калязинского монастыря
Арсения.26
Итак, переписка рукописей в XVI в. полууставом
осуществлялась из расчета 1 или 1!/г листа в день, если книга была в пол-
десть, и 2 листа в день, если рукопись была в 8°. Вряд ли
скорость письма писца полууставом увеличилась и в XVII в.
Поэтому, в отличие от С. П. Луппова,27 у нас не вызывает
сомнения типичность случая, приводимого Н. А. Баклановой,
о переписке писцом по IV2 листа за день рукописи в десть
полууставным почерком (Поучение Симеона Нового Богослова
в 1614 г.).
24 Там же, № 937, 1562 г, л. 27.
25 Там же, № 935, 1558 г., л. 53 об.
26 Б АН РО, Арханг. Д. № 33, л. 4. См. также: Г. Бугославскип.
Рукописное евангелие 1576 года из библиотеки Сийского монастыря.
Арханг. епарх. ведомости, 1903, № 22, стр. 855.
27 С. П. Луппов. Книга в России в XVII веке. Книгоиздательство.
Книготорговля. Распространение книг среди различных слоев населения
Книжные собрания частных лиц. Библиотеки. Л., 1970, стр. 39—40.
Ш
Приведенные примеры и сделанный из них вывод ни в коей
мере не противоречат широко известной записи на рукописи
XVII в., в которой дается совет старого писца молодому:
«Се ж ти ученье киижнаго писма на люди не пиши... а почнет
хто приговаривать, и ты от часовиичной тетрати менши алтына
не возми, потому в два дни тетрат, скажи, едва написат, масло и
свечи горят и на чернило натягивай, на хлеб и на вологу,
было бы чем дело сподобляти».28 Из этой записи очевидно, что
совет исходил от профессионала-ремесленника, для которого
переписка книг была средством к существованию, и это
обстоятельство определяло скорость его письма. Часовничные тетради,
как правило, были в восьмерку или в полдесть и писались
небрежным полууставом или скорописью, поэтому опытный писец
с трудом, но мог писать по 4 листа в день.
Совсем иными были задачи писцов, выполнявших переписку
по заказу монастыря: они находились на его полном довольствии,
от них требовалась не столько скорость письма, сколько качество
списка. Тип письма, как известно, определялся содержанием
книги и зависел от умения писца, говоря современным языком,
его «квалификации». Богословские трактаты, светская
литература и наиболее ценимые богослужебные книги (евангелие,
апостол) оформлялись обычно с большим художественным
вкусом и требовали от писца особого искусства книгописания,
поэтому их заказывали профессионалам-писцам, которых для
этого могли приглашать в монастырь. Богослужебные книги типа
псалтири, канонов, а также жития русских святых, которые
создавались нередко для раздачи, переписывались
преимущественно монастырскими монахами. Например, список Апостола
был заказан приглашенному для этой цели старцу Акакию,
который одновременно обучал письму старца Варлаама.
Последний же, овладев искусством книжного письма, переписал
богослужебную книгу Ирмологий. И другой пример. Житие
Варлаама писал дьяк Третьяк, который, судя по подписям, в те же
годы вел монастырские отчетные книги (т. е. был
делопроизводителем) и имел большой навык в скорописном письме.
Не менее интересные сведения о переписке книг в XVI в.
сохранились в приходо-расходных и вкладных книгах Антониево-
Сийского и Соловецкого монастырей. За четыре года (с 1577 по
1581 г.) в Антониево-Сийском монастыре за плату было создано
11 книг,29 из которых 8, т. е. 2/з, были переписаны в 1578 г.
Причина особой активности переписки рукописей в этот год
легко объяснима. В 1577 г. по поручению игумена монастыря
Питирима монах Иона составил житие Антония. Видимо, с него
дьяк Никита «писал съем» (т. е. список) и получил 8 алтын: по
28 П. К. Симо ни. К истории обихода книгописца...'ПДП, т. 161,
вып. 1, 1906, стр. 161.
29 Архив ЛОИИ, ф. 5, № 1, л. 69, 84, 85, 87 об.—89, 110 об., 111 об.
112
2.8 деньги за тетрадь, а за последнюю для равного счета — 3.
В 1578 г. была составлена другая редакция жития, как гласит
предисловие, сыном Грозного царевичем Иваном. В этот же год,
естественно, -появилась настоятельная необходимость размножить
новую редакцию, и только за плату было изготовлено 6 списков.
Возможно, правда, что списки были сделаны с разных редакций,
ибо первые три стоили в пределах от 7 72 до 9 алтын, а
последние 4 оценивались в 10 алтын. Вполне допустимо, что стоимость
списков, изготовленных разными писцами, была различной из-за
почерка и размера книги, о чем у нас нет сведений. Для
переписки книг «по найму» в тот год в монастырь был приглашен
также дьяк Нечай, но стоимость его письма «канона чюдотвор-
цев» оценивалась в 3 алтына за тетрадь.
Обращает на себя внимание тот факт, что репертуар
переписанных за эти четыре года книг был весьма ограниченным:
житийная литература, преимущественно житие основателя
монастыря Антония или похвальные слова и каноны в его честь.
За XVI в. у нас имеются всего два известия о стоимости
переписки рукописей по заказу в Соловецком монастыре.
В 1589—1592 гг. были переписаны такие объемные книги, как
Пролог в 544 листа и Летописец, который, судя по стоимости
переписки (2 руб.), был не намного меньше первой рукописи.30
Анализ сведений о переписке рукописей в XVI в. в трех
монастырях свидетельствует, что создание рукописей за плату «по
найму» писца в монастырях было распространенным явлением и
одним из постоянных источников комплектования библиотек.
Однако малочисленность и случайный характер сохранившихся
источников не позволяют сделать определенных выводов о
процентном отношении количества рукописей, созданных по заказу,
к их общему числу. Можно говорить о регулярности
комплектования в XVI в. таким путем лишь небольшой библиотеки
Николо-Корельского монастыря, в меньшей степени Антониево-
Сийского и особенно Соловецкого. Репертуар книг, которые
писались по заказу за плату, был преимущественно келейного круга
чтения (жития святых, нравоучительное богословие и светская
литература).
Судя по сохранившимся описям за 50 лет (1551—1601 гг.),
библиотека Николо-Корельского монастыря выросла на 30
рукописей, из них 20 были написаны по заказу. Возможно, что эти
цифры не абсолютны и были еще рукописи, которые поступили
в монастырь таким же путем.
Проанализируем теперь процесс пополнения рукописного
собрания за XVII в. в результате переписки рукописей в Анто-
ниево-Сийском монастыре.
За 100 лет в Антониево-Сийском монастыре было переписано
45 книг, что составляет Vs от общего числа рукописей,
поступив30 ЦГАДА, ф. 1201, оп. 1, 1589-1591, № 5, л. 72 об., 77.
8 Вспомогательные истерические Дй'сциплины, IV
ИЗ
ших в монастырь на протяжении XVII в.: 40 книг были
переписаны за деньги, 4 — в качестве вклада и одна — бесплатно, «по
повелению».
Обращает на себя внимание тот факт, что рукописи
переписывались нерегулярно: 4 рукописи были переписаны в начале века,
3 — в 40-х годах, 18 — в 70—80-х годах и остальные 22 —
в конце 90-х и в 1708 г. Нерегулярность переписки рукописей
можно объяснить, во-первых, неполнотой наших сведений и
в целом сохранившихся источников, во-вторых, тем, что
пополнение рукописных собраний в монастырях зависело главным
образом от предприимчивости образованных игуменов-книголю-
бов или других ответственных лиц.
Активность переписки рукописей в Антониево-Сийском
монастыре в указанные годы связана с деятельностью игумена
Феодосия или архимандрита Никодима.
Репертуар переписанных в XVII в. в монастыре книг был по-
прежнему весьма ограничен: из 45 книг 24, т. е. больше
половины, как и в XVI в., по содержанию связаны с именем игумена
Антония — это списки его жития разных редакций и объема,
каноны и службы в его честь. Судя по названиям остальных книг,
наиболее часто (4 книги) в монастыре переписывались
богословские трактаты Дионисия Ареопагита, занимающие в разных
списках от 18 до 63 тетрадей.
Светские произведения среди рукописей, упомянутых в
приходо-расходных книгах, представлены всего двумя названиями:
«Чертеж Московского государства» и книга «Алфавит», причем
последняя поступила в качестве вклада.31
Приходо-расходные книги донесли до нас сведения о 20
писцах, занимавших в монастыре различное положение, которые
сделали от одного до пяти списков с разных рукописей. Одна
рукопись жития Антония в десть писалась в 1694 г.32 «за
братскими руками» (т. е. коллективно) по заказу.
Дороже всех книг монастырю обошлась переписка Федькой
Путиловым книги «Матфеевы правила», 331 л. по 35 строк,
в десть, на полях надписи. Писцу в 1688 г. заплатили
колоссальную сумму — по 19.5 деньги с тетради «по ряде бывшего
игумена Феодосия».33 Затем по стоимости письма идет житие
Антония, 296 л., в десть, которую писал Трофим Сергеев
большим уставом в 1694 г. Он получил по 14 денег за тетрадь.34
Из четырех списков Дионисия Ареопагита в десть, созданных
в течение семи лет (1685—1692 гг.), самой дорогой по стоимости
письма была рукопись, которую писали два иеромонаха — Иосаф
и Корнилий — в 1690 г. Переписка была оплачена из расчета
31 БАН РО, Арханг. Д. 386, 1697 г., л. 81.
32 Там же, №■ 83, л. 13 об.
33 Архив ЛОИИ, ф. 5, № 69, 1688 г., л. 53 об.—54.
34 Там же, № 81, 1694 г., л. 46 об.
114
12 денег за тетрадь.35 Трофим Сергеев за светскую книгу
«Чертеж Московского государства» получил по 6.2 деньги за каждую
тетрадь и 1 руб. «в потешение».36
Из приведенных примеров видно, что переписка рукописей
в монастырях велась не в качестве богоугодного дела, т. е.
бесплатно, а на коммерческой основе, независимо от того,
привлекался ли к этому делу писец по найму или это был
монастырский старец, «служка», подьячий. Он получал
индивидуальный заказ на переписку рукописи, покупал у монастыря
бумагу,37 чернила и киноварь. За деньги создавались не только
рукописи определенного содержания, требующие особого
искусства в письме и оформлении книги, но и синодики. Например,
в 1661 г. по приказу игумена Феодосия в Антониево-Сийском
монастыре старец Макарий Велыпий писал «на монастырской
бумаги новой постенной сенодик от писма ряжено по восьми
алтын по 2 деньги с тысячи».38 Всего за 9 тыс. 160 имен писец
получил 2 руб. 10 алтын. Следовательно, за написание 20 имен
он получал 1 деньгу.
Писцам платили и за вкладные записи на книгах, особенно
если они выполнялись уставным письмом. Так, упомянутый выше
подьячий архимандрита Никодима Трофим Сергеев в 1694—
1695 гг. получил 16 алтын 4 деньги за то, «что он Трофим
тружался по брацкому приговору, подписывал тритцать книг на
имя патриарша казначея Паисия, которые он дал во свое
обещание в Сийский монастырь в помянование по себе и по родителех
своих».39 Эти записи сохранились на ряде рукописей Рукописного
отдела Библиотеки АН СССР, в том числе на широко известном
в литературе Сийском евангелии 1693 г. (Археогр. ком.
№ 330).
Записи в приходо-расходных книгах о переписке рукописей
позволяют сделать интересные наблюдения палеографического
характера. Лишь в двух случаях указан тип письма, каким были
написаны в XVI в. рукописи Николо-Корельского монастыря:
«Псалмы избранные и кафизмы надгробные» в 1554 г. были
написаны старцем Исаем, как и Апостол старцем Акакием,
«большим письмом». В XVII в. в книгах Антониево-Сийского
монастыря тип письма упомянут в 17 случаях, и только в одном
он вполне определенен для современного палеографа. Рукопись
«Адриатис» в 1674—1675 гг. написана Василием устюжанином
35 Там же, № 75, 1690 г, л. 39.
36 Там же, № 85, 1695 г., л. 37.
37 Так, в 1661 г. в Антониево-Сийском монастыре бумагу покупали
черный поп Иона Панилов, старец Александр, старец Герасим, черный
священник Феодосий, черный священник Симеон, старец Илларион,
старцы Закхея, Аффоний, Паисий и др. (ЦГАДА, ф. 1196, оп. 1, 1661 г..
№ 1, л. 12 об.).
38 Там же, л. 99 об.
39 Архив ЛОИИ, ф. 5, 1694—1695 гг., № 82, л. 59 об.
8*
115
«скорописью».40 В остальных случаях в течение 1649—1697 гг.
письмо в рукописях характеризуется как «книжное», «книжное
уставное письмо», «устав», «большой устав», «уставное письмо»,
«писано средним и мелким письмом» и, наконец, «гладью».
Рис. 1. Образцы «полуустава» и «устава» из рукописей
(3/4 натуральной величины).
1 — Арханг. Д № 459, л. 5; 2 — Арханг. С № 133, л. 8 об.;
3 — Арханг. Д № 494, л. 3 об.
Таким образом, привычного для современного палеографа
термина «полуустав» при определении наиболее распространенного
в рукописных книгах XVI—XVII вв. типа письма мы не
встречаем в источниках вплоть до 1697 г.
40 Скоропись как тип письма упоминается в описях Соловецкой
библиотеки XVI в. (М. В. Кукушкина. Соловецкая библиотека в XVI в.,
стр. 365). О скорописи см.: Н. Н. Розов. Скорописание или скоропись?
(Об уточнении термина). Вспомогат. истор. дисциплины, И, стр. 134—142.
Е. Ф. Карский приводит два ранних свидетельства о типах письма: одно
относится к 1540 г. и упоминает «скорописное и уставное письмо»,
другое — к 1605 г. и называет «уставное письмо» (Славянская кирилловская
палеография. JL, 1928, прим., стр. 174 и 169).
116
В книге Московской службы архимандрита
Антониево-Сийского монастыря Никодима за этот год упомянута рукопись
жития Антония в полдесть, «в новом переплете в красной коже,
писана полууставом».41 Видимо, приблизительно с этого времени
термин «полуустав» стал входить в употребление на Севере, ибо
так характеризуется тип письма двух рукописей — «О почитании
честного и животворящего креста и о пользе помяновения
усопших премудре от многих учителей собранной Симеоном
Полоцким» (Арханг. Д № 459) и Хронографа (Арханг. С № 133),
поступивших в Антониево-Сийский монастырь в 1708 г. в
качестве вклада от иеродиакона Афанасия.42
Однако, судя по рукописям, сохранившимся в Антониево-Сий-
ском собрании за XVII в., которые, правда, из-за отсутствия
подписей писца не всегда можно отождествить с конкретными
сведениями в приходо-расходных монастырских книгах о их
создании, написаны не уставом в современном понимании этого
термина, а типичным полууставом. Например, по определению
читателя XVII в., рукопись «Зерцало беседовательное» (Арханг.
Д № 494) «писана уставом».43 По существующей теперь
палеографической классификации рукопись написана мелким четким
полууставом. Другим почерком, но тоже четким мелким
полууставом написана рукопись Катихизис (Арханг. Д № 531), хотя
о ней во вкладной книге сказано: «писана уставным письмом».44
Каллиграфическая скоропись в рукописи «Звезда Пресветлая»
(Арханг. Д № 451) современниками определялась как «метное
письмо». Для нас значение этого термина не вполне ясно, ибо
книга «Алфавит...» была написана «мелким метным письмом»,
но уставом. Видимо, «метное» означало «четкое». Тот факт, что
для создателей и читателей рукописной книги в XVII в.
существовало только два типа письма (скоропись и устав),
подтверждается названием видов бумаги, употребляемой для рукописных
книг. В документах, зафиксировавших покупку монастырями
бумаги, упоминаются ее два основных вида по типам письма:
скорописная и уставная. Например, в 1698 г. для Антониево-
Сийского монастыря была куплена стопа уставной бумаги «про
монастырский же обиход дано рубль».45 В 1700 г. в тот же
монастырь купили бумаги скорописной пять стоп, причем каждая
стопа стоила 26 алтын 4 деньги,46 т. е. на 40 денег дешевле, чем
стопа уставной. Возможно, что дешевизна скорописной бумаги
объяснялась коммерческой выгодой, ибо покупалось в данном
случае сразу 5 стоп. Та же терминология в определении бумаги
употреблялась не только на Севере, но и в центре Русского госу-
41 ЦГАДА, ф. 1196, оп. 3, 1697 г. № 295, л. 2.
42 БАН РО, Арханг. Д № 386, л. 103, 101—101 об.
43 Там же, л. 79.
44 Там же, л. 80 об.
45 ЦГАДА, ф. 1196, оп. 1, 1698-1699 гг., № 4, л. 10.
46 Там же, оп. 3, 1700 г., № 367, л. 16 об.
пт
дарства, в Москве. В 1633 г. в Приказ книгопечатного дела было
куплено на книги «на уставы голланские земли торгового
человека у Марка Маркова, приказщика у немчины у Самойла
Леовонтьева сына Бреура» 484 стопы бумаги, а также на книги
«на уставы, английские земли у торгового человека у немчины
у Ульяна Христофорова 100 стоп бумаги».47
Таким образом, до конца XVII в. к уставу как типу письма
с присоединением уточняющего определения «мелкое меткое
Рис. 2. Образцы «метного» и «книжного» письма из рукописей.
1 — Арханг. Д № 451, л. 5 об.; 2 — Арханг. Д № 442, л. 1 об.
письмо», или, наоборот, «большой устав», относили все
полууставные почерки. Именно поэтому палеографам весьма трудно
определить без учета лингвистических признаков палеографические
особенности уставного почерка, который обычно рассматривался
исследователями как самый ранний тип письма, употреблявшийся
до XV в. Возникший под влиянием византийского унциала,
славянский кириллический устав на русской почве видоизменился и
из классического письма уже с самого раннего времени
превратился в разные полууставные почерки, внешний вид которых
зависел от умения писца, его «квалификации», а также
определялся содержанием книги и потребностями заказчика. Наряду
с уставным и скорописным письмом и бумагой в источниках
47 ЦГАДА, ф. 1182/1, 1633 г., № 15, л. 25, 26.
118
XVII в. встречаются для определения типа письма и бумаги
термины «книжное письмо» и «книжная бумага». Появление этих
терминов несомненно связано с книгопечатанием. Если
вспомнить, что образцом для московского печатного шрифта были
рукописи, написанные полууставом, то становится понятно, почему
тот же полууставный почерк в рукописных книгах стал
называться книжным письмом. Характерно, что в документах XVI в.
нам не встретилось упоминания «книжного» письма или бумаги.
В Соловецком монастыре, например, в 1572—1575 гг. покупали
стопы либо просто бумаги, либо бумаги «письменные», «писщея»
или «александрийские».48 Самое раннее упоминание бумаги
«книжной и скорописной» есть в отписной книге Соловецкого
монастыря за 1640 г. В 1661 г. в Соловецкий монастырь
покупали писчую бумагу «книжную» и «скорописную», «книжную
большую бумагу» и «александрийскую».49
Соответственно внешнему виду почерка книжное письмо
XVII в. (уставное, с точки зрения современника, или
полууставное, по определению позднейших палеографов)
характеризовалось в документах, как «письмо книжное доброе»,50 «письмо
доброе со тщательным урядством», «письмо большое книжное».
В описи Антониево-Сийского монастыря 1692 г. значатся два
скитских патерика в десть — один «книжного письма, другой
скорописной».51
Нам удалось отождествить запись во вкладной с реальной
рукописью «Лествицей» (Арханг. Д № 442), тип письма которой
назван «книжным».52 С точки зрения современной палеографии,
рукопись написана типичным полууставом, буквами средней
величины и с очень жирными вертикальными линиями в
начертаниях. Примечательно, что письмо Сийского евангелия, 1693 г.
названо в документах «книжным, большим изрядным, самым
мастерским»,53 для нас же это — поздний устав.
Тот факт, что подобная терминология для определения письма
не была только местным явлением, подтверждается
документами, в которых характеризуются особенности рукописей,
изготовлявшихся в Посольском приказе. Например, письмо «Хрисмо-
логиона» 1673 г. определено как «большое книжное».54
Итак, в течение XVI—XVII вв. среди книжников бытовали
два основных понятия о типах письма — скоропись и устав.
48 Там же, ф. 1201, оп. 1, 1573 г., № 207, л. 39 об., 140, 180; N° 208,
1578 г., л. 63 об.; оп. 5, № 490, 1599—1602 гг., л. 22; оп. 1, 1604 г., № 10,
л. 8, 10.
49 Там же, оп. 1, 1640 г, № 70, л. 171; № 471, л. 15.
50 БАН РО, Арханг. Д. 374, 1670—1671 г., л. 155 об. Никоновские
правила, вклад «гостя» Семена Потапова.
51 М. В. Кукушкина. Описи книг XVI—XVII вв. библиотеки
Антониево-Сийского монастыря, стр. 135, 137.
52 БАН РО, Арханг. Д. 386, л. 78.
53 ЦГАДА, ф. 1196, оп. 3, N° 557, л. 7 об.
54 И. М. Кудрявцев. Артаксерксово действо. М.—JI., 1957, стр. 96.
119
Устав мог быть мелкий или крупный, красивый, с тщательно
выписанными буквами, или обычный, ничем особо не
выделявшийся. С первой половины ХУII в. наряду с термином «уставное
письмо» появилось определение «книжное письмо», которое
первоначально по своему смысловому значению было равноценно
уставному, употреблялось наряду с последним. В конце XVII в.
был введен термин «полуустав», сменивший книжное письмо и
служивший для определения почерка, близкого к
кириллическому печатному шрифту.
Наши терминологические изыскания имеют то целевое
значение, что позволяют исследователю при определении уставного
или полууставного почерка исходить не из внешних графических
начертаний в отдельных буквах, ибо последние зависели от
местной книгописной традиции, особенностей почерка писца или
назначения рукописи, а из размера букв. Например, если определять
устав как крупное книжное письмо, а полуустав как более мелкое,
то становится объяснимым, почему в XI—XIII вв., когда, по
современной палеографической классификации, в рукописях
должен был безраздельно господствовать устав, почерк некоторых
памятников (Евангельские листки Ундольского XI в., Сборник
Святослава 1076 г., Минеи 1095 и 1096 гг.) даже с натяжкой не
назовешь «уставом». Напротив, поздний устав в некоторых
роскошно оформленных книгах XVI—XVII вв. (Сийское
евангелие 1693 г.) является типичным книжным уставным письмом
с местной или временной модернизацией отдельных букв и
соответственными лингвистическими особенностями.
В небольшой статье невозможно полностью раскрыть
поставленную тему, поэтому мы остановились лишь на некоторых
вопросах, возникших в результате вновь выявленного архивного
материала, который позволяет в известной степени проследить
значение разных путей комплектования рукописных монастырских
собраний: вкладов, покупки, переписки. Из изложенного
несомненно одно, что активность пополнения рукописных собраний
тем или иным путем определялась общегосударственным
значением монастыря, его имущественным положением, а также
зависела от степени образованности, книголюбия и
предприимчивости его настоятелей — игуменов или архимандритов.
И. Э. КЛЕЙНЕНВЕРГ
О ТОПОНИМЕ GERCIKE В ИСТОЧНИКАХ XIII в.
Ерсикское княжество, наиболее значительное из первых
государственных образований на территории Латвии, давно уже
привлекает внимание исследователей. Тем не менее даже история
его центра — города Ерсики, древнейшего городского поселения
120
в нижнем течении Западной Двины, содержит еще много не
решенных проблем. Правда, главная из них — вопрос о
местонахождении города — в настоящее время не вызывает больше научных
споров. Установлено, что город Ерсика находился на правом
берегу Двины, около 170 км к юго-востоку от Риги, на
территории нынешнего Прейльского района, в 2 км от современного
населенного пункта Ерсика (центра одноименного сельсовета и
железнодорожной станции). Археологически это место было
обследовано еще в конце 30-х годов, и результаты раскопок
частично опубликованы.1 Городище ждет дальнейшего изучения
Институтом археологии АН Латв. ССР.
До сих пор в науке существуют два полярных мнения по
вопросу об этнической принадлежности ерсикского князя Висвал-
диса — Всеволода. Латвийские исследователи считают его
автохтонным феодалом, который с помощью небольшой русской
дружины управлял Ерсикской землей от имени полоцкого князя
как «волостель».2 В работах же русских историков Висвалдис—
Всеволод — это русский князь, державший удел от Полоцкого
великого княжения. В обобщающей работе по истории Полоцкой
земли он назван, правда без аргументации, сыном полоцкого
князя.3
Не разгаданными до конца являются истинное звучание и
этимологйя названия самого города — Ерсика. Так как сведения
о Ерсике сохранились лишь в западных источниках («Хроника
Генриха Латвийского» и несколько ливонских актов), то
название этого города дошло до нас только в латинской
транскрипции, которая сложилась на рубеже XII—XIII вв. в результате
попыток западных завоевателей передать латиницей название
города, воспринимаемое ими на слух из уст местных жителей.
Отмечены следующие орфографические варианты этого топонима
в XIII в.: Gerceke, Gercike, Gerzeke, Gerzike, Gerzika, Gerseke,
Gertzecke, Gertziche, Herseke.4 Автор «Ливонской хроники» конца
XVI в. Франц Ниенштедт называет этот город не только Gersicke,
но и Gersburg (его местоположение он определяет
неправильно) .5 Современным латышским написанием и произношением
является Jersika, откуда и ведет свое начало принятая в русской
советской историографии форма «Ерсика».
Кроме как в ливонских хрониках и актах, обсуждаемый
топоним в форме Gersekeborg упоминается еще в одной из
ру1 F. В alo dis. Jersika un tai 1939. gada izdarltie izrakumi. Riga, 1940.
2 В. E. Калнынь. Древнерусская государственность я право на
территории Латвии в XI—XIII вв. Уч. зап. Латвийского гос. университета
им. П. Стучки, т. 64, Рига, 1964, стр. 123.
3 Л. В. Алексеев. Полоцкая земля. М., 1966, стр. 169.
4 A. Bielenstein. Die Grenzen des lettischen Yolksstammes und der
lettischen Sprache in der Gegenwart und im XIII. Jahrhundert. St. P-bg,
1892, S. 508.
5 Monumenta Livoniae antiquae, Bd. II. Riga—Leipzig, 1839, S. 21—22.
121
кописей XVII в. «Саги о Тидреке Бернском», являющейся
норвежской компиляцией XIII в. северогерманских эпических
сказаний.6 Поскольку действие этого раздела саги развертывается
на территории Полоцкой и Смоленской земель, то Gersekeborg
саги можно отождествлять с городом Gercike ливонских
источников 7.
Третье упоминание топонима Gerceke переносит нас уже
в другую область Руси — в Великий Новгород. Так названо
в латиноязычном письме-отчете посольства немецких торговых
городов то место, где они в 1292 г. вели переговоры с
представителями новгородских властей.8
Мы имеем, таким образом, дело с двумя разными
географическими точками, называемыми в западных источниках XIII в.
одинаково: это, во-первых, упоминаемый неоднократно и
локализованный археологически город Ерсика на Западной Двине и,
во-вторых, называемое только в одном документе какое-то место
в Новгороде Великом.
Существует много попыток расшифровать и истолковать
топоним Gercike, но ни одна из предложенных этимологий не
является достаточно убедительной, чтобы завоевать всеобщее
признание. С. А. Аннинский, давший в комментариях к изданию
«Хроники Генриха Латвийского» обзор литературы и свод
гипотез по объяснению названия города Ерсики, пришел к выводу,
что «вопрос этот останется, надо думать, открытым и впредь до
обнаружения каких-либо новых источников».9Несмотря на то
что за прошедшие с тех пор годы никаких новых материалов
по этой проблеме не обнаружено, мы все же полагаем, что вполне
своевременно и оправдано вновь пересмотреть скопившийся
материал толкований, так как в составе всех существующих
построений для расшифровки латинского Gercike содержатся
отдельные ценные мысли и замечания. Нахождение, сопоставление
и переосмысление этих рациональных элементов в старых
гипотезах может способствовать окончательной разгадке непонятного
в нашем топониме. Этой задаче и посвящена настоящая работа.
Следует с самого начала отметить, что все исследователи
едины во мнении, что топоним Ерсика коренится не в местных
балтийских (латышский, литовский) или финно-угорских (лив-
ский) языках. Академик Я. Эндзелин в труде о топонимах
Лат6 Saga Didriks konungs of Bern. Ed. С. K. Unger. Christiania, 1853,
p. 271.
7 Подробнее см.: А. И. Веселовский. Русские и вильтины в саге
о Тидреке Бернском (Веронском). СПб., 1906, стр. 73—75.
8 Hansisches Urkundenbuch, Bd. I. Halle, 1876, N 1093; см. также:
G. F. S а г t о r i u s. Urkundliche Geschichte des Ursprungs der deutschen
Hanse. Hrsg. von S. M. Lappenberg. Bd. II. Hamburg, 1830, S. 163—165;
Liv-, est- und kurlandisches Urkundenbuch, Bd. I. Reval, 1853, N 546.
9 Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. Введение, перевод и
комментарии С. А. Аннинского. М.—Л., 1938, стр. 478.
122
вийской ССР совсем не дает этимологии названия Jersika.10
Официальную точку зрения историков буржуазной Латвии мы
находим в «Латышской энциклопедии», где сказано, что
этимология этого топонима неясна, может быть, в его основе лежит
русское «град», но, может быть, и скандинавское gerz-kr, что
значит «русский» или «скандинавский купец, торгующий с
Грецией и Русью».11 Ученые советской Латвии считают возможным,
что латинское Gercike происходит от русского «городище».12
Этой же гипотезы придерживаются Н. А. Казакова и И. П. Ша-
скольский.13
Если рассмотреть все попытки объяснения топонима Gercike,
то мы находим, с одной стороны, гипотезу А. И. Веселовского,
считающего корень этого слова скандинавским, а с другой —
серию попыток вывести это название из разных русских слов,
наиболее признанным из которых является «городище».
Предположение, что Gercike является латинизированной или
германизированной формой слова «городище», впервые было вскользь
высказано Эд. Пабстом в примечании к переводу «Хроники
Ливонии» Генриха Латвийского,14 а затем развито и
аргументировано академиком А. А. Куником в комментариях к труду
А. Биленштейна и получило благодаря этому широкую
известность.15
Выделим главное в гипотезе А. И. Веселовского. Этот автор
считает корень слова Gercike происходящим от исландского
прилагательного gerskr со значением «русский» и вместе с тем
«греческий», употребляющегося как эпитет к северным купцам,
ходившим на Русь и в «греки»; но в суффиксе, прибавленном
к этому корню, он видит русский суффикс «-ьскъ» по аналогии
со средневековыми транскрипциями латиницей Smolenceke —
Смоленьскъ, Plesceke — Полоцькъ. Основываясь на этих
соображениях, А. И. Веселовский реконструирует первоначальную
русскую форму этого топонима как «Гр'Ьцькъ».16
Слабыми местами построений А. И. Веселовского являются
его не обоснованный в данном случае норманнизм, являющийся
результатом его общей концепции истории дрбвней Руси, и
совершенно нежизненная конструкция гибридного русского
названия города (скандинавский корень + русский суффикс), на
10 J. Endzellns. Latvijas PSR vietvardi, I d., I sej. Riga, 1956,
395 lpp.
11 Latviesu konversacijas vardnlca VIII. Riga, 1932—1933, 14392 sl.
12 Latvias PSR maza enciklopedija, I sej. Riga, 1967, 709 lpp.
13 H. Казакова и И. Шаскольский. Русь и Прибалтика (IX—
XVII вв.). Л., 1945, стр. И.
14 Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края,
т. I. Рига, 1876, стр. 96, прим. к разделу VII.8 «Хроники»; немецкое
издание: Heinrich von Lettland. Livlandische Chronik, aus dem Lateinischen
ubersetzt und erlautert von Eduard Pabst. Reval, 1867, S. 39.
15 A. Bielenstein. Die Grenzen..., S. 99 f. u. 472 f.
16 А. И. Веселовский. Русские и вильтины..., стр. 74.
123
что указал С. А. Аннинский, недоумевая, в чьих устах могло
возникнуть такое название.17 Здесь следует еще добавить, что
А. И. Веселовский совершенно не учитывает и того, что буквы
латинского алфавита у средневековых авторов разных народов и
стран отнюдь не всегда употреблялись для обозначения тех
звуков, которые они обозначают в школьной латыни. Это в данном
случае подсказывает сам Генрих Латвийский, который имя князя
Ярослава Владимировича транскрибирует Gerceslawe.18 Этих
возражений достаточно, чтобы лишить конъектуру А. И.
Веселовского в целом прочной основы.
Но одну правильную мысль построение А. И. Веселовского
все же содержит. Это выбор русского суффикса «-ьскъ».
Во-первых, он хорошо обоснован примерами аналогичных транскрипций
суффикса названий городов Полоцка и Смоленска,
расположенных на том же двинском торговом пути и хорошо известных
немцам; во-вторых, этот суффикс вообще чрезвычайно распространен
в названиях древнерусских городов: 17% названий городов
XIII в., приведенных М. Н. Тихомировым, имеют его в своем
составе (47 из 271).19 Этого достаточно, чтобы принять, что на
такой же формант оканчивалась и русская основа топонима
Gercike.20
Переходим теперь к разбору аргументации А. А. Куника,
обосновавшего наиболее признанную реконструкцию русской
формы названия Gercike — «Городище». Слабым местом здесь
также является отождествление звукового значения
латинского «g» у Генриха Латвийского и в ливонских актах с
русским «г», что позволяет непосредственно декларировать родство
слова Gercike со славянскими топонимами Град, Градец, Гродец,
Гродень, Грудек и т. п. А. А. Куник высказывает предположение,
что звук [к], одинаково встречающийся в уменьшительных
суффиксах германских и славянских языков (ср. городок=малень-
кий город), облегчил немецкую адаптацию первоначального
русского названия Ерсики. Но наиболее убедительным
доказательством Gercike = Городище А. А. Куник считает аналогию
(ein schlagendes Analogon) с названием Gerceke в отчете
немецких послов 1292 г. Этим словом, по его и Эд. Пабста
предположению, послы называли княжескую резиденцию под Новгородом,
которая по-русски называлась «Городище».21 Беда в том, что
А. А. Куник считает свое предположение аксиомой и не подкреп-
17 Генрих Латвийский. Хроника Ливонии, стр. 477, прим. 3.
18 Там же.
19 М. Н. Тихомиров. Древнерусские города. М., 1956, стр. 13 и
33—40.
20 Гласные в латинском написании этого суффикса стоят на месте
редуцированных «ь» и «ъ», которые, очевидно, в начале XIII в. еще как-то
звучали в речи местного населения и были восприняты на слух
немецкими завоевателями.
21 A. Bielenstein. Die Grenzen..., S. 472.
124
ляет его поэтому никакими доказательствами. Это и лишает
реконструкцию Gercike = Городище прочного основания и
убедительности. Для того чтобы установить степень вероятности этой
реконструкции,, нужно произвести анализ употребления
топонима Gerceke в отчете послов немецких городов, побывавших
в Новгороде.22
Эти послы были направлены северогерманскими городами и
Висби к новгородскому князю и к новгородцам (ad regem et ad
Nogardenses), т. e., по русской терминологии, «ко всему
Новгороду». Князь не пожелал их выслушать лично и послал к ним
в место, где они находились и которое они определяют как
in Gerceke... in curiam regis («на княжьем дворе»), своего
наместника с двумя мужами от себя и тысяцкого также с двумя
мужами со стороны новгородцев, чтобы они выслушали послов и
их претензии. Далее князь со своими мужами и новгородцами
в течение 14 дней совещался по этому делу в Gerceke, куда в
течение всего этого времени ежедневно приходили послы, чтобы
получить ответ. Затем, решив уехать, они в последний раз
пришли с переводчиком в Gerceke, где, кроме княжеских мужей,
находился также Семен, староста новгородцев. Здесь и
состоялась последняя официальная встреча послов с представителями
новгородских властей. Таков краткий пересказ тех мест письма-
отчета послов, в которых упоминается топоним Gerceke.23
Возникает вопрос: можно ли за этим словом видеть Городище
на Волхове? Ответ получается двойной: и да, и нет. С одной
стороны, несомненно, что слово Gerceke в этом источнике
обозначает место, где новгородские власти принимают послов, где князь
совещается с новгородцами, где можно встретить княжьих мужей
и представителей новгородцев; таким местом вполне могла быть
резиденция новгородского князя, находившегося вне самого
города и называвшаяся, как мы знаем из летописей, Городище.
Но, с другой стороны, написанное в XIII в. латиницей слово
Gerceke не могло быть транскрипцией русского слова «городище».
Пусть место, где послы вели переговоры, действительно было
Городищем на Волхове, но называли его в своем письме послы по,
ошибке или по другим неизвестным нам причинам иначе.
Дело в том, что в средневековой письменности народов
бассейна Балтики буква латинского алфавита «g» часто
употреблялась для обозначения не взрывного звука, как в классической
латыни, а щелевого звука, изображаемого обычно буквой йот.
На такую особенность мы указывали на примере написания
Генрихом Латвийским имени Ярослав — Gerceslawe. В датских
хрониках имя Ярослав транскрибируется Gerithslavus, Gerzella-
vus, Gersleff.24 Написание «g» вместо буквы йот наблюдается
22 Там же, стр. 100.
23 Hansisches Urkundenbuch, Bd. I, N 1093.
24 Scriptores rerum danicarum medii aevi, t. IX. Havniae, 1878, p. 353.
125
часто и в ливонской деловой письменности. Так, связываемое
с именем того же псковского князя Ярослава Владимировича
земельное владение Jarsowe (недалеко от города Цесис
Латвийской ССР) писалось в грамотах также и Gerslau.25 Имя
новгородца Тимофея Ярошки ливонцы транскрибировали Timofee Ge-
roske.26 Число примеров можно легко умножить. Нами здесь
специально подобраны примеры, показывающие, что латинским
буквосочетанием ger транскрибировался, как правило, русский
слог «яр».
Таким образом, следует с большой долей вероятности
предположить, что немецкие послы называли место, где они вели
переговоры, не словом «Городище», даже если это и было то
место, которое мы называем Городище, а словом, начинающимся
на русском языке на слог «яр». Возможно, что часть переговоров
они вели на Ярославовом дворище, которое было
административным центром республиканского Новгорода, а часть —
в княжеской резиденции Городище. Возможно, что, составляя
в Тарту свой письменный предварительный отчет, они спутали
оба названия: ведь «княжь двор» — curia regis называлось
в средневековом Новгороде не только Городище, но и Ярославово
дворище. Здесь важна не эта догадка, а то, что нельзя брать за
аксиому, что Сетке=Городище.
Интересно также и то, что первый издатель этого
письма-отчета Г. Ф. Сарториус, напечатавший его со списка, который
изготовил ему профессор Граутофф из Любека, не нашел в этом
списке написания Gerceke, а лишь три раза Cerceke, а один раз
Gorceke. Так и напечатано в его издании этого документа.27
В тексте же, изданном в «Hansisches Urkundenbuch», мы во всех
случаях находим напечатанным Gerceke. Трудно сказать, кто
более правильно прочел текст; вопрос может быть решен лишь
палеографическим исследованием оригинала, если он еще
сохранился в городе Любеке.
Для нашей темы мы должны сделать из проведенного разбора
только два вывода: во-первых, что утверждение А. А. Куника
Gercike на Двине = Городище является необоснованным и,
во-вторых, что корень реконструируемого исконного русского названия
города Ерсики должен быть «яр».
Из других реконструкций русского названия Gercike можно
упомянуть предложенные Ив. Беляевым «Бережки» или «Бе-
рестье».28 Автор основывается, по-видимому, на том, что польские
историки XVIII—XIX вв. считали первоначальной формой
раз25 Livlandische Guterurkunden (aus den Jahren 1207 bis 1500), Bd. I.
Riga, 1908, S. 234—235.
26 Liv-, est- und kurlandisches Urkundenbuch, Bd. IV. Reval, 1859,
N 1796.
27 G. F. S a r t о r i u s. Urkundliche Geschichte
28 Ив. Беляев. История Полотска. М., 1872, стр. 15.
126
бираемого топонима Berzige,29 а урочище, где в свое время
находился город Ерсика, в устах народа якобы называлось «Герзак»
или «Бирзак».30 Признания гипотеза Ив. Беляева не получила.
Не получило признания и построение Ив. Желтова, который
в 1886 г. предложил толкование Gercike=Ярчик. Таким образом,
Ив. Желтов был единственным исследователем, которому удалось
правильно установить русский корень, лежащий в основе
латинского написания Gercike. Но он опубликовал эту этимологию не
в научном: издании, а в газете; он не привел в пользу данной
конъектуры никаких доказательств, кроме ссылки на свою
некоторую опытность в разъяснении неизбежных искажений при
передаче славянских звуков латинским алфавитом.31 Ошибался
этот автор только в уменьшительном суффиксе «-чик»,
совершенно не характерном для названий русских городов XIII в.
Истинный суффикс был несколько позже определен А. И.
Веселовским, как «-ьскъ».
Этот суффикс (в современном написании «-ск») не только
характерен для названий многих русских городов, но с ним
образовывались названия городов особого типа, а именно те,
в основе которых лежали разные географические объекты, вблизи
которых или на которых был построен город. По наблюдению
JI. В. Алексеева, города Полоцкой земли возникали обычно на
возвышенных местах при слиянии двух (или более) рек и
получали чаще название от меньшей реки. Так, например, получили
свое название Полоцк, Витебск, а по мнению некоторых ученых,
и Минск.32 К семантическому кругу слов, связанных с рекой,
ведет нас и корень «яр». Как односложное слово он может
обозначать «крутой, высокий берег», «овраг, буерак», «глубокое
место, уступ дна (в реке)», «водоворот, бурное течение».33 Это
является дополнительным подтверждением правильности
расшифровки латинской транскрипции «ger» как «яр».
Соединяя корень «яр» с суффиксом «-ск», мы получаем
«Ярск», а в написании XIII в. «Ярьскъ», что можно считать для
настоящего времени наиболее вероятной и обоснованной
реконструкцией древнего русского названия города Ерсики, как города,
расположенного на яру или у яра.
29 Jgn. Danilowicz. Skarbiec diplomatov..., poslugaj^cych do kry-
tycznego wyjasnenia dziejow Litwy, Rusi litewsskiej, tom I, Wilno, 1860,
p. 56.
30 А. П. Сапунов. Река Западная Двина. Витебск, 1893, стр. 469.
31 Ив. Желтов. Герцике=Ярчик и древнее русское городище на
берегу Авикшты. Рижский вестник, 1886, № 144. Из последующих
исследователей только С. А. Аннинский находит, что мысль Ив. Желтова «не
лишена некоторого правдоподобия», и указывает на замеченную им
аналогичность транскрипции у Генриха Латвийского имени Ярослав—Ger-
ceslawe (Генрих Латвийский. Хроника Ливонии, стр. 478).
32 Л. В. Алексеев. Полоцкая земля, стр. 185.
33 Б. А. Ларин. Об архаике в семантической структуре слова
(Яр—Юр—буй). В кн.: Из истории слов и словарей. Л., 1963, стр. 86.
127
A. JI. ХОРОШЕЕ ВИЧ
ПЕЧАТИ ПОЛОЦКИХ ГРАМОТ XIV—XV вв.
В течение 50—60-х годов русская сфрагистика достигла
крупных успехов. В ней ясно определилось главное направление —
начатое Н. П. Лихачевым и продолженное В. Л. Яниным, а также
рядом других исследователей изучение древнерусских вислых
печатей. Усилиями русских и советских ученых собраны и
частично изданы (древнерусские X—начала XIII в. и новгородские
XIII—XV вв.) вислые печати независимо от того, находились ли
они при документах или были найдены отдельно.1 Выяснены
географическое распространение и назначение вислых печатей.
По мнению В. Л. Янина, вислая печать всегда была атрибутом
власти, поэтому она сохраняет на себе «свидетельство
принадлежности государственной юрисдикции (или ее части) тому или
иному политическому институту», поэтому вислые печати
употреблялись при официальных документах, скрепляя акты,
особенно частные.2
Внимания советских исследователей не привлекла большая
группа печатей, вернее оттисков печатей, сделанных
преимущественно на воске. Вислая печать на протяжении XIII—XV вв.
сохранилась в Новгородской земле, в других же русских
землях — центральных, южных и западных —она исчезла,
смененная вощаными оттисками печатей. Поэтому для центральных
(или так называемых северо-восточных) русских земель,
украинских, белорусских, западнорусских (Смоленщины) и северо-
западных (Псков, например) весьма актуально изучение
оттисков печатей, хотя оно представляет очень большие трудности.
Одна из них чисто техническая: вощаные оттиски печатей
настолько хрупки, что редко сохраняются, а тем более в целом
виде; надписи на них легко стираются, особенно если оттиск не
имел сверху бумажной накладки. Поэтому, как правило, при
обычном рассматривании эти надписи не всегда поддаются
чтению. Вероятно, необходимо применение каких-то специальных
приемов.
В отличие от вислых печатей число вощаных оттисков
ограничено числом письменных документов. Обычно оно значительно
меньше его, так как многие документы в течение веков потеряли
скрепляющие их оттиски печатей. Этим определяются более
узкие по сравнению с вислыми печатями границы возможного
1 В. JL Янин. Актовые печати древней Руси X—XV вв., т. I—II. М.,
1970.
2 См.: В. JI. Янин. Изучение древнерусских вислых печатей. Вспо-
могат. истор. дисциплины, I, JL, 1968, стр. 32—56.
128
исследования оттисков.3 Но тот факт, что оттиски не теряют
связи со скрепленными ими документами, позволяет точнее
определить их назначение.
Не выработаны до сих пор и методические принципы
изучения оттисков печатей.4 Единственные в дореволюционной
литературе работы П. Иванова и А. Лакиера, специально посвященные
оттискам, почти не касались этого вопроса. П. Иванов лишь
собрал прориси ряда древнейших русских, в основном
московских, печатей.5
Некоторые сведения о технике прикрепления оттисков, их
расположения на документе содержит давно изданная, устарелая,
но все еще не превзойденная современными исследованиями
работа А. Лакиера.
Изучение вощаных оттисков, разумеется, должно применять
иные методические приемы, нежели изучение вислых печатей.
Помимо исследования изображения и наддиси, которым
посвящена сфрагистика вислых печатей, для изучения оттисков
печатей особое значение приобретает и цвет воска, используемого
в качестве материала для них: разнообразная гамма цветов
осталась свидетельством различных традиций деятельности
отдельных учреждений, достигая иногда символического значения
(наиболее характерны красновосковые печати великих князей
московских и литовских). Кроме того, исследование оттисков
печатей должно сопровождаться анализом того самого документа,
который скреплен этим оттиском. Важное значение имеют
расположение и способ прикрепления оттиска к бумаге или
пергамену. На последнее обстоятельство обратил внимание лишь
А. Лакиер, по мнению которого местом оттиска определялось
значение «вощаной печати».6 Расположение же оттиска на
документе характеризует не только роль печати, скрепляющей
документы, но и тип самого документа.
Благодаря изданию подавляющего числа письменных
документов, происходящих с территории центральнорусских земель,7
Пскова8 и некоторых белорусских, в частности Полоцка,
воз3 Вероятно, в связи с этим А. В. Орешников писал о случайном
характере вощаных печатей (Материалы к русской сфрагистике. М., 1903,
стр. 8).
4 Нет даже единообразия в их наименовании. А. Лакиер называл их
вощаными печатями (Русская геральдика, кн. I. СПб., 1855, стр. 101—102);
A. В. Орешников — отпечатками или оттисками (Материалы к русской
сфрагистике, стр. 3). Нами принят термин «оттиск».
5 П. Иванов. Сборник снимков с древних печатей. М., 1853.
6 A. JI а к и е р. Русская геральдика, кн. I, стр. 102.
7 Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси
конца XIV—начала XVI в., т. I, М., 1952; т. И, 1958; т. III, 1964. Для
сфрагистики большое значение имеет комментарий И. А. Голубцова.
8 Помимо вислых печатей Пскова, изученных Н. П. Лихачевым и
B. Л. Яниным, в Центральном государственном историческом архиве
Латв. ССР сохранились и оттжжи печатей частных лиц, преимущественно
купцов, времени независимости Пскова.
129
можно полное и всеобъемлющее исследование оттисков печатей
этих земель. Наибольшие успехи достигнуты в изучении оттисков
печатей центральнорусских земель: они хорошо описаны,
частично воспроизведены. Наименее изучены белорусские и
западнорусские печати,9 в том числе и полоцкие. Древнейшие образцы
вислых полоцких печатей (печать епископов Якова и Григория,
князя Глеба, а также городскую печать) описал Н. П. Лихачев.10
Типы великокняжеских и королевских печатей Витовта и
Казимира характеризовал польский нумизмат и сфрагист М. Гумов-
ский.11 К сожалению, в его описание печатей литовских князей
не включены печати тех из них, которые наместничали
в Полоцке.
Печати полоцких наместников — это единственные, не считая
великокняжеских и королевских, печати представителей
литовской власти в Полоцке. Хотя Полоцкая земля в конце XIV в.
потеряла независимость и временно вошла в состав Великого
княжества Литовского, Полоцк, как и другие русские земли,
находившиеся в XV в. в пределах Великого княжества
Литовского, сохранил значительные элементы самоуправления и
унаследовал традиции времени своей независимости.
Можно надеяться, что изучение полоцких печатей поможет
выяснить границы юрисдикции каждого из этих элементов в
несколько большей степени, нежели сами документы, скрепленные
оттисками печатей. В Полоцке сохранилось крайне мало актов,
касающихся внутреннего устройства и истории города. Большая
часть документов — это не акты (договоры, купчие, жалованные,
правые), но послания различных полоцких властей и отдельных
полочан рижскому городскому совету и епископу по
внешнеполитическим и внешнеторговым вопросам. Поэтому для воссоздания
внутренней истории города крайне важны любые, в том числе и
косвенные, свидетельства полоцких печатей.
Большая же часть полоцких актов сохранилась в копиях
Литовской метрики, сохранивших редкие упоминания, но, увы, не
описания печатей, поэтому копии Литовской метрики не могут
быть привлечены для изучения печатей.
Полоцкие печати, независимо от их принадлежности, делятся
на две большие группы: вислые печати и оттиски на воске. Это
9 Изучение литовских печатей с русскими надписями было начато
еще в середине прошлого века. См. цитированную работу А. Лакиера и
заметку К. М. Оболенского об изданиях И. Дзялынского и К. Фоссберга
(К. М. Оболенский. Литовские печати с русскими надписями.
Москвитянин, т. 6, № 21, 1854, ноябрь, стр. 25—26).
10 Н. П. Лихачев. Материалы для истории византийской и русской
сфрагистики, вып. 1. Л., 1928; вып. 2, Л., 1929.
11 М. Gumowski. Piecz^cie krolow polskich. Krakow, 1909; E i u s d.
Piecz$cie ksi^zow litewskich. Ateneum wilenskie, г. VIII, Wilno, 1931;
некоторые дополнения внес Вл. Семкович: Wl. Semkowicz. Sfragistika
Witolda z 9 rycinami w tekscie. Wiadomosci numizmatyczno-archeologiczne,
t. XIII, r. 1930, str. 65-86.
130
деление по типу изготовления и прикрепления печатей в
Полоцке, как и в других русских, украинских и белорусских
землях, есть одновременно деление хронологическое.
Все древнейшие полоцкие печати были вислыми. Это печати
полоцких епископов Якова12 и Григория, князя Глеба (Нари-
мунта),13 княгини Андреевой и ее сына князя Семена,14 наконец,
печать города Полоцка. Они, подобно другим вислым печатям,
прикреплялись к грамотам с помощью нитей — шелковых
(печать князя Глеба и епископа Григория) или льняных (печать
княгини Андреевой и ее сына), или пергаменных ленточек
(городская печать).
Древнейшие полоцкие печати (начала и первой половины
XIV в.) оттиснуты на свинце — печати Якова и Григория, печать
князя Глеба. В последнюю четверть XIV в. свинец исчез, уступив
место воску (печать княгини Андреевой и князя Семена
Андреевича, городская печать). Одновременно меняется и тип печати:
из двусторонних они превращаются в односторонние. На печатях
полоцких епископов Якова и Григория на одной стороне
располагалась надпись, на другой — изображение богородицы типа
Знамение, на печати князя Глеба — на одной стороне всадник
с копьем, на другой — надпись. Печати княгини Андреевой и ее
сына, как и городская печать, односторонние, они имеют только
надпись.
На всех полоцких печатях XIV в. были линейные надписи.
В конце XIV в. резко меняется тип печати и способ ее
прикрепления к грамоте. Вислые печати сохраняются только в том
случае, если удостоверяется договорный документ, а именно
договоры Полоцка с Ригой. Таких документов ea XV в. известно
три: грамота полочан Риге об обмене пленными от 7 ноября
1404 г., договор 1407 г., договор 1478 г.15 На пергаменной
ленточке шириной около 0.5 см, продетой в сложенный вдвое
нижний край грамоты, укрепляется большой кусок воска, на котором
и оттискивается полоцкая печать.
Большинство грамот, касавшихся внутренних дел Полоцка,
скреплялось печатью иначе. Частные акты {купчие, правые
грамоты и др.) 16 имели печати внизу листа. На верительных
грамотах, будь то полоцкого епископа, например Ионы, или полоцких
наместников, всего Полоцка, данных священнику русской церкви
12 Русско-ливонские акты, собранные К. Э. Напьерским, изданы
Археографическою комиссиею, СПб., 1868 (далее — К. Э. Напьерский. Акты),
№ 9. , > ,
13 К. Э. Напьерский. Акты, № 30.
14 Katalog der Ausstellung zum X. Archaologischen Kongress in Riga,
1896. Riga, 1896, N 938.
15 К. Э. Напьерский. Акты, № 152, 164, 265; СГГД, ч. 'II,» № 16.
16 R. M i е n i с k i. Trzy dokumenty z wieku XVt dotycz^ce zie'mi Po-
lockiej. Ateneum wilenskie, г. VII, z. 3—4, Wiltto, 1930, str. 902—903;
ЦГ БАН Лит. ССР, ф. 18, № 206, л. 191; ЦГИА Лит. ССР, ф. 599,' 6п.
№ 43, л. 7—7 об. •
131
св. Николая в Риге или полоцким послам в Риге, оттиски печати
также располагались внизу документа на его лицевой стороне.17
По-видимому, грамоты, скреплявшиеся оттиском печати на
лицевой стороне, принадлежали к тому типу, который назывался
на западе в это время «открытыми» грамотами. Этот термин
знаком и Полоцку. О таких грамотах пишет Андрей Ольгердович,
последний полоцкий князь, в своей данной ливонскому магистру
на Полоцкую землю.18
Третий способ наложения печати наблюдается на грамотах,
адресованных вне города, т. е. различным рижским властям.
В этом случае грамота свертывалась в два или три раза,
получалась удлиненная полоска, концы которой загибались внутрь
таким образом, чтобы они близко соприкасались друг с другом.
В двух или трех сантиметрах от краев этих концов каким-то
очень острым предметом проделывались отверстия сквозь
бумагу. В зависимости от того, во сколько раз она была сложена,
получалось 9, 12 и даже 20 прорезей длиной около 0.5—0.75 см.
В эти отверстия вставлялась тонкая полоска бумаги, которая
скрепляла концы свернутой грамоты. На эту полоску, названную
нами подкладкой, укреплялся вощаной оттиск печати.
Таким образом, в Полоцке в ХУ в. сосуществовало три
способа наложения печати в соответствии с типом документа,
подлежащего удостоверению. «Технико-хронологическая»
классификация оттисков печати отвечает делению самих письменных
документов на различные виды: акты удостоверялись вислыми
печатями, по старой традиции так скреплялись договоры,
частные акты — оттисками на лицевой стороне, письма и
послания запечатывались снаружи.
С XV в. оттиски печатей независимо от назначения в целях
их большей сохранности стали накрываться бумажной
накладкой — кустодией.19
Наряду с технико-хронологической классификацией оттисков
и печатей возможна и классификация по их принадлежности.
В Полоцке XIV—XV вв. существовало несколько типов
печатей— княжеские, епископские (с начала XV в. — архиепископ
ские), наместничьи, городские, боярские, мещанские, боярских
слуг и слуг путных.
Княжеские печати представлены 4 экз., о которых уже шла
речь. Печать князя Глеба, вислая свинцовая печать 2.8 X 2.5 см,
имеет на одной стороне изображение всадника с копьем, которого
К. Э. Напьерский и А. А. Куник идентифицировали со св.
Георгием и в котором Н. П. Лихачев усматривал сходство с
прототи17 ЦГИА Латв. ССРГ ф. 2, оп. 4, ящ. 19, № 43, 49; Liv-, Est- und Kur-
landisches Urkundenbuch (далее — LECUB), Bd. XII, N 391, 414, 571.
18 LECUB, Bd. III, N 1226.
19 О распространении этого обычая в центральнорусских землях см.:
А. Лакиер. Русская геральдика, кн. I, стр. 103.
132
пом литовского всадника — погони.20 Он сравнивал это
изображение со всадником на печати князя Корибута, брата Ягеллы, при
документе 1385 г.21 На другой стороне печати линейная надпись:
ПЕЧА/ТЬКНЯ/ЖА ГЛЕ/БОВА (см. рисунок, 1).
Печать князя Глеба аналогична многочисленным,
древнерусским княжеским печатям. Н. П. Лихачев пишет о ней: «По типу
своему печать князя Глеба примыкает к серии именных печатей
русских князей XIV в.».22
Этого нельзя сказать о вощаных оттисках печатей княгини
Андреевой, жены Андрея Ольгердовича, и их сына (см.
рисунок, 2 и 3). Вощаные оттиски имеют только одну сторону с
линейными надписями: на печати княгини— ПЕЧТЬ / КНЯГИН/И
ВЕЛИКО / АНЬДРЕ/ЕВЪ / ОЛ (фрагменты двух букв внизу
неразборчивы) ; на печати князя Семена — ПЕЧ/ТЬ КН/Я СЕМ (от двух
последних букв сохранились лишь фрагменты).
Отказ семьи Андрея Ольгердовича от употребления
свинцовой печати легко объяснить теми трудностями, которые она
переживала в 1387—1389 гг., в момент написания грамоты, во
время отсутствия Андрея Ольгердовича.
К сожалению, не сохранилось ни одного подлинного
документа от имени Андрея Ольгердовича, нет, стало быть, и его
печати, хотя он несомненно ее имел. В его письме орденским
властям от 11 октября 1385 г. читаем: «А на крепость сего мы
в присутствии находящихся здесь лиц прилагаем свою печать».23
Печать князя Андрея была привешена и к жалованной
Корсакам — Федору и Дмитрию.
По-видимому, Андрей Ольгердович был последним
обладателем княжеского стола в Полоцке и последним полоцким князем.
В конце XIV в. с потерей Полоцком независимости исчезают и
печати полоцких князей, смененных великокняжескими
литовскими наместниками или ставленниками. К последним
принадлежит князь Скиргайло, носивший титул полоцкого князя в 1387 г.,
пожалованный ему польским королем Владиславом. Его ленная
грамота Владиславу от 18 июня 1387 г. была снабжена
красновосковой печатью с изображением всадника на коне, с копьем
в правой руке и щитом со спящим львом. в левой. Круговая
надпись гласит: Skyrgal dei gra dux d7Littow.24
С 1392 г. верховным правителем Полоцка становится великий
князь литовский. Грамоты Витовта и Казимира сохранили не-
20 К. Э. Напьерский. Акты, № 30; Н. П. Лихачев. Материалы,
вып. 1, стр. 36.
21 J. Dzialynski. Zbior praw litewskich. Poznan, 1841, tabi. II, N 2.
22 H. П. Лихачев. Материалы, вып. 1, стр. 36—37.
23 LECUB, Bd. III, № 1227; ЦГИА Лит. ССР, Древние акты, № 4794,
л. 1529 об.
24 Печать описана знатоком польской и литовской сфрагистики
Вл. Семковичем. См.: St. Kutrzeba i Wl. Semkowicz. Acta unii
Polsko-Litewskiej. Krakow, 1932, N 18.
133
st
''Гн
OVO U? U U'
-) l IVPI
<m vir
4
PIO i'
'PIK41' OVO
)c^w\ pvnv
! ? Ж i С \ oU \ i н
HV -L I | о
w
Прориси полоцких печатей.
1 — печать князя Глеба, около 1338 г.; 2 — печать княгини Андреевой, 1387—1389 гг.;
3 — печать князя Семена Андреевича, 1387—1389 гг.; 4 — фрагменты оттиска печати
Монтигирда и городской печати, 1396 г.; 5 — печать Василия Дмитриевича Корсака
на грамоте его деда наместника Федора, 20-е годы XV в.; б — печать наместника Приж-
кинта, 1438 г.; 7 — печать наместника Ивана Семеновича, 1409 г.; 8 — герб Олехны Су-
димонтовича, наместника, 60—70-е годы XV в.; 9—10 — печати Богдана Андреевича,
наместника, 1476—1484 гг.; 11 — городская печать; 12 — печать епископа Якова, 1309 г.;
13 — печать епископа Григория, около 1338 г.; 14 — оттиск, зеркальный отпечаток и
фрагмент печати епископа Семиона I, 40-е годы XV в.; 15 — зеркальный отпечаток
оттиска печати и прорись печати епископа Калиста, 1458—1459 гг.; 16 — печать епископа
Семиона II, конец 60—70-х годов ХУ в.; 17 — печать епископа Ионы, 1487 г.; 18 —
печать епископа Евфимия, первое—начало второго десятилетия XVI в.; 19 — печать
архимандрита Ионы Никольского монастыря на Лучне (1487 г.) и священника
Никольской церкви в Риге Прокопа (1508 г.); 20 — печать Зиновия Васильевича Корсака; 21 —
печать Астафия Васильевича Корсака; 22 — мещанские печати на грамоте 1487 г.; 23 —
печать боярского слуги Якуша, 1483 г.; 24 — печать слуги путного Василия Семеновича
Редки, 1499 г.
сколько образцов литовской великокняжеской печати, давно
известные в литературе. Красновосковая печать Витовта имеет
круговую надпись: Witowdt dux Lithuaniae. Печать Витовта
такого типа описана М. Гумовским и отнесена им к 1393—1419 гг.
Печать Казимира на грамоте 1458 г. аналогична печати
1452 г.,описанной М. Гумовским. Это средняя литовская печать
Казимира с готической надписью: f S. Kazimiri dei gra regni Po-
lon.. ,25 Остатки других печатей Казимира настолько малы, что
не позволяют идентифицировать их ни с каким типом.
Великокняжескую власть в Полоцке представляли
наместники. Насколько конституировался этот институт, можно
представить себе по печатям наместников. Обычно наместники
пользовались своими личными печатями. Устойчивого типа
наместничьих печатей не было ни в конце XIV в., не появились они
и в XV в.
Первым наместником в Полоцке, печать которого сохранилась,
был Монтигирд. Два фрагмента его печати находятся на грамоте
1396 г. На большом фрагменте (2.6 X 1.5 см) видны четыре буквы
круговой надписи «МОНЬ», на втором —одна буква «Д».26
Однако его именной печати в 1396 г. казалось недостаточно
для того, чтобы скрепить грамоту, отправляемую от его
собственного имени в Ригу. Рядом с печатью наместника была оттиснута
и городская печать (см. рисунок, 4).
Грамота 1396 г. не представляет исключения. Спустя 13 лет,
в 1409 г., вновь рядом с печатью полоцкого наместника, которым
в это время был князь Иван Семенович, видим следы другой
печати — желтовосковой печати диаметром 3 см, т. е. несомненно
полоцкой печати.27 Нельзя предположить, что второй оттиск —
это оттиск другой стороны печати Ивана Семеновича, так как
последний пользовался черным воском и диаметр его печати
несколько меньше — 2.9 см.
Некоторые грамоты написаны от имени безымянных
наместников и скреплены не наместничьими печатями, но полоцкими.28
Весьма возможно, что употребление одновременно двух
печатей — наместника и городской — отражает дуализм в управлении
городом, сложившийся в первые годы после вхождения Полоцка
в состав Великого княжества Литовского.
Одна из наиболее ранних наместничьих печатей находится на
грамоте, написанной от имени Федора, по-видимому Федора
Корсака. Его желтовосковая печать (диаметр 1.4 см) в центре
25 М. Gumowski. 1) Piecz§cie ksi^zow litewskich, str. 796; 2) Pie-
cz§cie krolow polskich, str. 9.
26 Wl. Semkowicz. Braterstwo szlachty polskiej z bojarstwem
lite wskiem w unii horodelskiej. Polska a Litwa w dziejowym stosunku,
Warszawa, 1914, str. 411; LECUB, Bd. VI, N 2931.
27 К. Э. Напьерский. Акты, № 172.
28 ЦГИА Латв. ССР, ф. 2, оп. 4, ящ. 18, № 68; К. Э. Н а п ь e р с к и й.
Акты, № 278.
т
имеет знак, похожий на §, родовой знак Корсаков, и круговую
надпись: ПЕЧАТИВАСИЛКА, одна буква не поддается чтению.29
Вероятно, эта печать принадлежала внуку Федора, Василию
Дмитриевичу Корсаку, известному политическому деятелю 30—
40-х годов XV в. (см. рисунок, 5).
Все другие печати наместников также имеют лишь надписи
с указанием имени владельца печати. Такова желтовосковая
печать Прижкинта, от которой сохранился фрагмент 2X1.3 см
с частью круговой надписи: ПРИЖЬ. . . (см. рисунок, 6).30
Такова и черновосковая печать князя Ивана Семеновича с
фрагментарной надписью: . .. ВАНОВА СЕ. .. ЕН. . . (см. рисунок, 7).31
Печать Немира на коричневом воске (1.7 X 1.5 см) имеет
совершенно неразборчивую надпись, так же как и печать князя
Григория на желтом воске (диаметр 2.5 см) ,32
Не лучше обстоит дело и с печатями наместников 40-х годов
XV в. Можно сказать только, что печать Ивашки Кройцевича
была оттиснута на черном воске и имела диаметр 2.5 см, а
печать Семена Кгедикговдовича — на коричневом воске (диаметр
2 см). В центре печати располагалась шестиугольная звезда на
щите. Круговая же надпись совершенно не поддается чтению.33
К сожалению, неизвестны его печати, происходившие из других
районов.
Частая смена наместников в Полоцке, по-видимом,у, не
располагала к созданию не только наместничьей печати, но и
постоянной канцелярии наместника. Об этом свидетельствует и тот факт,
что каждый наместник использовал для скрепления своих
документов воск разного цвета.
Наместничья чехарда в Полоцке закончилась с назначением
Андрея Саковича в 1445 г. на должность воеводдг. Андрей Сако-
вич пробыл наместником в Полоцке 13 лет. Видимо, он был
первым, кто имел в Полоцке свою постоянную канцелярию. Его
печать оттискивалась почти исключительно на зеленом воске,34
только два раза он пользовался желтым.35 Диаметр печати, как
позволяют судить следы ее, колебался от 1.9 до 2 см. Нет ни
одного полного отпечатка, так что не удается восстановить ни
надписи на ней, ни изображения, находившегося в центре.
Андрей Сакович, часто уезжавший из Полоцка, оставлял там
своих наместников. Известны печати одного из них — Омельяна.
На одной из грамот видны следы светло-коричневого оттиска
печати Омельяна диаметром 2.4 см, на другой — оттиски его же
29 LECUB, Bd. VII, № 402.
30 ЦГИА Латв. ССР, ф. 2, оп. 4, ящ. 18, № 66.
31 LECUB, Bd. VI, № 2981. К 1971 г. сохранилось только 8 букв:
НОВА СЕ ... ЕН... .
32 LECUB, Bd. VII, № 399, 401.
33 LECUB, Bd. X, № 111, 168.
34 LECUB, Bd. XI, № 2, 89-92.
35 Там же, № 88, 89.
137
желтовосковой печати диаметром 2.1 см с фрагментом надписи
«ЧИМ».36 Разница в диаметре объясняется, вероятно, тем, что
в одном случае остались лишь следы печати, более
расплывшиеся, нежели сама печать.
Грамота 1447—1458 гг. написана от имени Олехны,
наместника Андрея Саковича, и Василия Дмитриевича Корсака.37
Однако грамота была скреплена только одним оттиском —
желтовосковой печати диаметром 2.8 см, обнаруживающей большое
сходство с печатями Корсаков — его сыновей Зиновия и Аста-
фия. По-видимому, печатью Василия Дмитриевича скреплялась
грамота, написанная от имени Олехны и Корсака.
Может быть, Корсаку следует приписать грамоту,38
написанную от имени какого-то не названного по имени наместника
Андрея Саковича? По размерам (диаметр 2.6 см) и цвету она
сходна с печатью Корсака. Судить окончательно трудно, так как
сохранился только след от нее.
Еще один наместник Андрея Саковича Иван вообще не
пользовался собственной печатью, а применял городскую печать.
Сохранились следы этой желтовосковой печати диаметром 3—
3.1 см.39
Если сам Андрей Сакович создал какую-то канцелярию в
Полоцке, то во время его многочисленных отлучек замещавшие его
наместники не прибегали к ее услугам. Они по-прежнему
пользовались либо личными печатями, либо городской.
Следующий полоцкий наместник Петр Монтигирдович (1458—
1460 гг.) унаследовал традиции канцелярии Андрея Саковича. Его
печать и по размерам приближалась к печати Андрея Саковича
(диаметр 2 см) и оттискивалась только на зеленом воске. Круговая
надпись в одном случае совершенно неразборчива, а в другом
видны только две буквы — СЕ.40
Его преемник Олехно Судимонтович пробыл полоцким
наместником до 1478 г. В течение 15 лет он пользовался одной и той же
печатью диаметром 1.9—2 см, которая имела в центре ясно
видный знак, похожий на заглавную букву «Ч», и готическую
надпись вокруг него (см. рисунок, §). Часть этой надписи
(«montowi...») хорошо видна на одной из грамот.41
Олехно Судимонтович всегда пользовался черным воском,
только дважды он изменил этому правилу, применив коричневый
36 Там же, № 94, 95.
37 Там же, № 93.
38 Там же, № 97,
39 Там же, № 96.
40 ЦГИА Латв. ССР, ф. 2, оп. 4, ящ. 48, № 198; LECUB, Bd. XI, № 718,
768, 799.
41 Только печать на грамоте от 24 февраля 1476 г. достигла размера
2.6 см (ЦГИА Латв. ССР, ф. 2, оп. 4, ящ. 19, № 17а). Возможно, в это
время Олехно Судимонтович, став троицким воеводрй, стал пользоваться
новой печатью (LECUB, Bd. XII, № 670).
т
и коричнево-зеленый воск. Впрочем, может быть, и эти оттиски
имели черный цвет, сами они не сохранились, остались лишь
следы от печатей.42
Во время наместничества Олехны Судимонтовича появился
новый для Полоцка обычай в оформлении печати, получивший
распространение во всем Литовском княжестве. Воск перед
наложением печати накрывался накладкой, обычно квадратной
(3.8X3.8, 3.2X3.2, 3X2.9 см).
Так же оформлялись печати и последующих полоцких
наместников, в частности Богдана Андреевича (1476—1484 гг.)
(см. рисунок, S, 10). Его зеленовосковая печать диаметром 2.2—
2.3 см в центре имела фигуру, отдаленно напоминающую голову
быка, и круговую надпись: f ПЕЧАТЬ БОГДАНОВА (далее одна
буква неразборчива). Эта печать употреблялась им наиболее
часто.43
Иной тип печати скрепляет грамоту № 190. Это тоже зелено-
восковая печать того же диаметра, в центральном круге
(диаметром 1.4 см) голова быка с широко расставленными ушами и
поднятыми кверху рогами. Круговая надпись русскими буквами
стилизована под готическую.44
Хуже сохранились печати полоцкого наместника конца XV в.
Яна Юрьевича Заберезинского. Диаметр печати 2.6 см, она
оттискивалась и на коричневом, и на желтом, и на зеленом воске.
Сохранившийся на одном из оттисков фрагмент круговой
надписи совершенно не читается.45
Рассмотрение печатей полоцких наместников свидетельствует
о том, что наместники, как правило, не имели собственной
канцелярии в городе, за исключением Андрея Саковича и, возможно,
Петра Монтигирдовича. Ни один из последующих полоцких
наместников не унаследовал традиций своего предшественника.
Впрочем, большинство их употребляло зеленый воск, который,
вероятно, был наиболее распространен в официальных
учреждениях Литвы.
Наместники первой четверти XV в. часто использовали
городскую печать для скрепления своих грамот. К городской печати
прибегали и наместники Андрея Саковича в 40—50-е годы.
Позднее полоцкие наместники, даже выезжая из города, не
оставляли там своих заместителей и сами никогда не
пользовались городской печатью.
Полоцкая городская печать впервые в сохранившихся до
нашего времени документах встречается в грамоте 1396 г.
намест42 ЦГИА Латв. ССР, ф. 2, оп. 4, ящ. 18, № 207а, 233а; ящ. 19, № 7
(коричнево-зеленый воск); LECUB, Bd. XII, № 403, 413, 765 (коричневый
воск), 824.
43 Оттиск одной печати находится под накладкой 3.2 X 3.4 см, поэтому
здесь отчетливо видна надпись (ЦГИА Латв. ССР, ф. 2, оп. 4, ящ. 18,
№ 230, см. также ящ. 19, № 38).
44 ЦГИА Латв. ССР, ф. 2, оп. 4, ящ. 19, № 18.
45 Там же, № 39, 50, 50а, 51, 52.
139
ника Монтигирда.46 Неизвестно, когда она появилась.
Единственным документом времени независимости Полоцка, к которому
могла бы быть приложена городская печать, если бы она уже
существовала, был договор 1338 г. Однако договор 1338 г. скреплен
только княжеской и епископской печатями. По-видимому, в это
время городская печать еще отсутствовала.
Весьма вероятно, что полоцкая городская печать появилась
только в конце XIV в. в связи с коренным изменением
управления городом. Именно при литовских великокняжеских
наместниках появилась нужда в особой городской печати, скрепляющей
документы, созданные в городской же канцелярии, независимой
от великокняжеского наместничьего управления. Создался
дуализм в управлении городом: с одной стороны городское
управление — Полоцк и св. София, с другой — великокняжеский
наместник. Вплоть до середины XV в. они действовали совместно:
полоцкие наместники и наместники этих наместников широко
применяли полоцкую городскую печать для скрепления своих
документов.
Однако в 40-е годы применение городской печати стало
привилегией исключительно полоцких горожан, выступавших в
самих грамотах под различными наименованиями: «мужи-поло-
чане», «бояре, мещане и все посольство», одни «мещане» и т. д.
Несмотря на большой удельный вес в политической жизни
Полоцка в 40-х—начале 60-х годов, мещанам, судя по печатям,
не удалось создать особого политического органа власти, они, как
и все «поспольство», пользовались городской печатью.
Примечательно, что мещане могли скреплять ею грамоты, написанные
исключительно от имени этого слоя городского населения.
Полоцкая городская печать по снимку с оттиска ее на
грамоте 1404 г.47 была упомянута А. Лакиером и описана Н. П.
Лихачевым. Н. П. Лихачев указал, что это печать типа русских
металлических булл, оттиснута в круглой восковой коробке —
кустодии по западноевропейскому образцу — и представляет
собой разновидность польско-молдо-влахийского типа.
Печать диаметром 3 см (см. рисунок, 11) имеет линейную
надпись: ПЕЧА/ТЬ ПОЛО/ЦЬКАЯ И/СТОЕСО/ФЬИ. Храм св. Софии
был патрональным храмом города, независимым от архиепископа,
более того, даже враждовавшим с ним, как это было в конце
XV в.
Полоцкая городская печать всегда оттискивалась на чистом
светло-желтом воске, легко отличимом от множества других
оттенков желтого воска. Несколько раз в 70-е годы полочане
употребляли воск другого цвета — зеленый и темно-желтый.48
46 LECIJB, Bd. VI, № 2931.
47 СГГД, т. II, № 16; А. Л а к и е р. Русская геральдика, кн. 2,
стр. 158; Н. П. Лихачев. Материалы, вып. 2, стр. 18.
48 ЦГИА Латв. ССР, ф. 2, оп. 4, ящ. 18, № 204; К. Э. Напьерский.
Акты, № 263.
140
Несколько раз ее диаметр превышал обычный — 3.1*—3.3 см.49
Чему приписать эти исключения — тому ли, что печать
оттискивалась небрежно и ее наружный круг увеличивался из-за этого,
или изменению матриц самой печати, трудно сказать.
Определенно можно утверждать, что только в 1472 г. полочане
пользовались какой-то иной матрицей. «Ч» получила более
удлиненную ножку, чем раньше; «А» приобрела форму почти
равнобедренного треугольника, без ясно выраженной
вертикальной линии; буква «JI» получила угловатые очертания и стала
заканчиваться наверху не острым углом, а горизонтальной
линией, к которой подходят вертикальные линии.50 Другие случаи
употребления этой матрицы неизвестны.
В конце XV в. городская печать почти выходит из
употребления. В полоцком городском самоуправлении решающую роль
еще в 80-е годы стали играть бояре, которые в конце века
полностью отказались от участия во внутренних делах города,
передав все свои полномочия великокняжескому наместнику.
В XV в. весьма скромная роль во внутренней жизни города
принадлежала и полоцкому владыке. Если в начале XIV в. он
активно участвовал во внешнеполитической жизни города и
вступал в переговоры с Ригой по важнейшим вопросам полоцко-
литовских взаимоотношений (см. грамоту епископа Якова
1309 г.) и наравне с князем скреплял своей печатью полоцко-
рижский договор 1338 г., то в конце XIV—начале XV в. с
потерей Полоцком независимости его роль стала более чем скромной.
Полоцкий архиепископ отныне ведал только чисто церковными
вопросами — назначением и смещением русских священников
в церкви св. Николая в Риге, строительством и ремонтом
церковных помещений в Полоцке и Риге, взиманием руги в пользу
русской церкви в Риге.
Лишь один раз в 1459 г. полоцкий архиепископ Калист
выступил в качестве равноправной с полоцким наместником и «пос-
польством» силы. Вместе с ними архиепископ Калист снабдил
полоцких послов в Ригу, преимущественно мещан, своей
верительной грамотой.51 Думается, привлечение владыки к
внешнеполитическим отношениям Полоцка является заслугой именно
мещан.
Печати полоцких епископов и архиепископов обладают
некоторой преемственностью. Вислые печати Якова 1309 г. и
Григория 1338 г. (см. рисунок, 12 и 13) на одной стороне имеют
аналогичное изображение Богородицы типа Знамение, на
другой — линейные надписи, несколько отличающиеся. На печати
Якова — ЯКО/ВЪЕППЪ/ПОЛОТ/ЪСКШ, на печати Григория —
49 ЦГИА Латв. ССР, ф. 2, оп. 4, ящ. 18, JYs 209, 262; LECIJB, Bd. XI,
№ 95, 96.
50 К. Э. Напьерский. Акты, № 263.
51 ЦГИА Латв. ССР, ф. 2, оп. 4, ящ. 18, № 201.
141
ПЕ/ЧЯТИ/ЕПСПА/ГРИГО/РИЯ. Диаметр печатей разный: 2.8 X
Х3.5 см — у Якова и 2.8 X 2.5 см — у Григория.
Владычные печати XIV—XV вв. претерпели ту же эволюцию,
что и княжеские XIV в.: они потеряли одну сторону с
изображением и из вислых превратились в оттиски.
К сожалению, нет печати на грамоте архиепископа Феодосия.
Между тем именно при нем, первом полоцком архиепископе,
должна была измениться терминология надписи на печати.
О ней можно судить по печатям Семиона Старого —
архиепископа 40-х годов XV в. (см. рисунок, 14). Ему принадлежат
три грамоты,52 которые имели оттиски печатей коричневого воска
диаметром 3 см. Ни одна из печатей не сохранилась. Зато
на всех грамотах есть фрагментарные или полные, легко
читающиеся зеркальные отпечатки печатей. Надпись гласит:
МЛТЬЮ/БЖ1ЕЮСЕМИ/ОНЪВЛАД/ЫКА ПОЛОЧ/ЬКШ. Таким
образом, архиепископы XV в. и в грамотах, и на печатях стали
именоваться полоцкими владыками и ссылаться на «милость
божью» как источник их положения.
Калист, полоцкий архиепископ, пробывший в Полоцке всего
два года — 1458 и 1459 гг., — отказался от титула владыки. Две
его печати диаметром 3.2 и 2.6 см (первая на темно-желтом
воске, вторая — на черном) имеют одинаковые надписи,
линейные, как и на всех епископских печатях предшествующего
времени: на одной из его грамот видны нижние строчки:
. . АЛИСТЬ/ЕППЪПО/ЧКШ, на зеркальном отпечатке этой же
печати —МЛ. . . Ю/БЖЬЕЮК/АЛИ. . . ЪЕ/ППЪ ПОЛО/ЧКШ; на
другой — фрагменты верхних строчек: . . . ТЪЕЮ/БЖЬЕЮК. . а на
зеркальном отпечатке третьей — нижние строки, как и на первой
(см. рисунок, 15) .53
Которая из печатей употреблялась раньше, которая позднее,
трудно сказать. Обращает на себя внимание размер оттиска
в 2.6 см. Он точно соответствует размеру печати преемника
Калиста — Семиона II.
Семион II резко изменил свою печать (см. рисунок, 16):
в центре печати диаметром 2.8—2.6 см располагалось его имя,
написанное вязью — Семшн, а по кругу почти такая же надпись,
как у его тезки: f МЛТЬЮБЖЬЕЮВЛДКАПОЛЧШ.54 Семион II
пользовался зеленым, коричневым и черным воском.
Вероятно, он принял новый тип надписи для того, чтобы его
печать отличалась от печати Семиона Старого.
Предпоследний полоцкий епископ XV в. Иона Глезна
(1481—1487 гг.) унаследовал и размеры, и тип печати Семиона II
(см. рисунок, 17). Диаметр ее 2.5 и 2.8 см. Во втором случае
52 LEGUB, Bd. X, N 265, 284, 324.
53 LECUB, Bd. XI, N 769, 800.
54 Там же, № 399, 426,. 687; ЦГИА Латв. ССР, ф. 2, оп. 4, ящ. 19,
№ 27.
142
сохранились лишь ее следы.55 Надпись вполне повторяет надпись
на печати Семиона И: «Иона (вязью в центре печати) f МЛСТЬЮ
БЖЬЕЮ ВЛДК ПОЛЧ. По обычаям конца XV в. оттиск накрыт
накладкой 3.8 X 3.8 см. Тип владычной печати сохранялся
частично и при Евфимии, уже епископе полоцком и витебском
(см. рисунок, 18).56
Наряду с епископскими печатями сохранились еще две
печати полоцких священнослужителей. Это печати архимандрита
церкви св. Николая на Лучне Ионы и священника церкви св.
Николая в Риге Прокопа (см. рисунок, 19) .57
Эти печати могут служить свидетельством того, что уже
в XV в. каждый священник, как это было несомненно и позднее,
в XVI b., имел свою печать.
Особым типом оттисков полоцких печатей следует признать
боярские. Им придавалось очень большое значение. Мы уже
говорили, что Василий Дмитриевич Корсак скреплял оттиском
своей печати послание полоцкого наместника Олехны,
направленное от его имени и имени Корсака в Ригу. Боярские печати
приравнивались не только к наместничьим, но и владычным.
К подтвердительной жалованной грамоте архиепископа Ионы
мохонковлянам на борть, ранее принадлежавшую св. Софии,
приложили свои печати два полоцких боярина — Зиновий
Васильевич Корсак и Сенко Радкович.58 Впрочем, в данном случае
два крупнейших полоцких боярина выступали не от своего
собственного лица, а в качестве представителей «поспольства» или
«бояр», управлявших городом наряду с великокняжеским
наместником.
Сохранились оттиски печатей трех представителей семьи
Корсаков: Василия Дмитриевича, деятельность которого
приходится на 30—50-е годы, Астафия и Зиновия Васильевичей
(см. рисунок, 20, 21). Впервые печать Василия была приложена
к грамоте его деда Федора Корсака. Вероятно, в то время он был
еще очень молод. Другая печать скрепляла грамоту, данную от
его собственного имени. Диаметр оттиска второй печати 2.8 см.
В центре печати был круг диаметром 1.7 см. В нем расположен
еще один кружок со слабо проступающими усиками в разные
стороны, герб или родовой знак Корсаков.59
Точно такой же знак имели печати Зиновия Васильевича
Корсака. На оттиске печатей Зиновия ясно видна круговая
надпись: f ПЕЧТЬЗЕНОВЬАВАСШЬЕВЧ, . . . ТЬЗЕН. . . ВАСШЬЕВ. . .60.
На печати Астафия Васильевича те же три концентрических
круга диаметрами 2.4, 1.4 и 0.6 см. Однако в самом центре
55 ЦГИА Латв. ССР, ф. 2, оп. 4, ящ. 19, № 48 и 49.
56 Там же, № 71—72.
57 Там же, № 61.
58 ЦГИА Лит. ССР, ф. 599, оп. 1, № 43, л. 4-4 об.
59 LECUB, Bd. XI, N 93.
60 ЦГИА Латв. ССР, ф. 2, оп. 4, ящ. 19, № 34, 36.
143
фрагментарно изображен родовой знак. Круговая надпись гласит:
.. . АТЬОСТА. . . ЕВА.ei Буквы округлой формы. У «А» очень
большая круглая петля, причем правая линия заметна лишь на
самом верху, у «Т» все три вертикальные линии спущены до
низа строки, «В» имеет равные закругленные петли. Таким
образом, печать Астафия Васильевича немногим похожа на печати
его родственников — отца и брата.
Астафий Васильевич так же, как и они, был известным
политическим деятелем, от собственного лица переписывался с
рижскими властями.
Оттисков мещанских печатей (см. рисунок, 22) сохранилось
несколько больше, чем боярских. Все они коричневого воска и
находятся на купчей грамоте 1487 г.62 «ПЕЧАТ.. . ЕМА.. . МОВА»,
т. е. печать Артема Буцкова, под которой написано «Тулубеева»,
принадлежала известному полоцкому писцу 60—80-х годов,
выходцу из многочисленной семьи полоцких мещан, имевших
крупные владения к югу от города в междуречье Ушачи и Уллы.
Тулубей выполнял обязанности не только писца, он выступал и
в качестве посла в Ригу. На его печати перекрещенные линии,
в центре над которыми небольшой крестик с удлиненной
вертикалью.
От оттиска печати другого полочанина Гришки Зеновьева
остался герб в центре оттиска в виде широко растянутой
буквы «М» с крестиком над ней. В круговой надписи видна одна
только буква «III».
Оттиск одной печати принадлежал сразу двум мещанам —
Федьке Пантелеевичу и, вероятно, его брату. Об этом
свидетельствует ее надпись: .. . АТЬ ФЕДКА i АРТЕМА. В центре оттиска
герб в виде положенной на левый бок буквы «К», f ПЕЧАТЬ
iBAHA (имеется в виду Иван Солок) имеет в центре две
перекрещенные клюшки с крестообразными завершениями. Надпись
«f ПЕЧАТЬМОКЕЕВА» окружает центральную часть в виде
цифры 7 с крестиком наверху. У Нестора Онаньича центр был
занят буквой «зело» с крестообразными завершениями на обоих
концах. В надписи на оттиске его печати сохранилась лишь
буква «Т».
Что представляли собой центральные части оттисков печатей
бояр и мещан? Это могли, быть и гербы, как полагает Р. Мениц-
кий, издатель трех полоцких грамот XV в. из семейного архива,63
и товарные клейма. Представляется более правдоподобным второе
предположение.
61 Там же, ящ. 18, № 264; ящ. 19, № 17.
62 ЦГИА Лит. ССР, ф. 599, оп. 1, № 43, л. 4—4об. В настоящее время
в целях сохранения оттиски заклеены калькой, так что видны меньшие
фрагменты надписей, чем раньше. Надписи в тексте статьи передаем по
публикации Р. Меницкого.
63 R. M i е n i с k i. Trzy dokumenty z wieku XV, str. 900.
144
Широкое участие полоцкого боярства и мещанства в торговле,
внутренней и особенно внешней, о чем свидетельствуют
многочисленные данные о деятельности тех лиц, печати которых
сохранились, заставляет предполагать, что их печати включали именно
товарные клейма, очень распространенные в это время. Для
сравнения можно упомянуть товарные клейма ганзейских купцов.
Помимо оттисков боярских и мещанских печатей, сохранился
оттиск печати одного «боярского слуги» (см. рисунок, 23). Это
оттиск коричневого воска диаметром 2 см. В центральном круге
(диаметр 1.1 см) находится треугольник с удлиненными кверху
боковыми сторонами, на конце одной из них цветок из трех
лепестков, на конце другой — птичка. Круговая надпись гласит:
f ПЕЧАТЬЯКОВА.. .64 (несколько меньше половины надписи
неразборчива).
Собственные печати имели и слуги путные. Зеленовосковый
оттиск печати Редки (см. рисунок, 24) диаметром 2 см
скрепляет купчую 1499 г. В центре оттиска буква «Ч», находящаяся
на горизонтальной подставке. Круговая надпись: ПЧТЬВАСИЛЬ
СЕМНВЧ.65
Изучение полоцких печатей позволяет представить все
разнообразие назначения оттисков печатей. Оттиски на воске
скрепляли и акты, и переписку не только государственных
учреждений, но и частных лиц. В отличие от вислых печатей — атрибута
власти — печать-оттиск — принадлежность юридически
самостоятельного лица в равной мере, как и принадлежность
государственной власти.
Печати в Полоцке придавалось огромное значение. Ни один
документ, будь то актовый, будь то переписка, не имел силы без
печати. Печати светских и духовных властей скрепляли
официальные документы. Печати частных лиц заверяли их надпись
или даже были ее заменой.66 Последнее легко объяснимо.
Поскольку грамоты писались в основном и преимущественно
городскими писцами, действительный их автор подтверждал
принадлежность ему данного документа наложением своей печати.
Изучение печатей-оттисков одновременно с текстами грамот
позволяет пролить свет на внутреннюю историю Полоцка конца
XIV—XV в. Факт сосуществования наместничьей и городской
печатей отражает дуализм в управлении городом, особенно
заметный в середине XV в., когда городские органы власти часто
выполняли функции и наместника города, когда в управлении
городом ведущую роль играли мещане.
Вплоть до 80-х годов XV в. городское управление было более
устойчивым, нежели наместничье. Полоцкие наместники на
про64 ЦГИА Латв. ССР, ф. 2, оп. 4, ящ. 19, № 35.
65 ЦГ БАН Лит. ССР, ф. 18, № 206, л. 191.
66 Об этом значении именной печати писал уже А. Лакиер (Русская
геральдика, кн. 1, стр. 3, 185).
145
тяжении XV в. не имели специальной печати, фиксировавшей их
служебное положение, и употребляли свои личные печати.
Очень четко прослеживается эволюция епископских печатей,
надписи на которых в течение XIV—XV вв. менялись от простых
и лаконичных к витиеватым и замысловатым рисункам вязи.
Владычные печати — хороший ориентир для датировки
епископских грамот.
Н. Г. ПОРФИРИдов
ПЕЧАТИ ГОРОДСКИХ КОНЦОВ
ВЕЛИКОГО НОВГОРОДА
Кончанское устройство являлось весьма существенной чертой
исторической жизни древнего Новгорода. Разделение города на
концы было свойственно не одному Новгороду, существование
концов известно в ряде древнерусских городов. Но нигде они не
играли такой роли, как в Новгороде, засвидетельствованной не
только упоминанием их в письменных источниках, но и их
собственными актовыми и сфрагистическими памятниками.
Внимание исследователей древнего Новгорода уже более
столетия привлекают и сравнительно хорошо выяснены
относительная древность известий о каждом из концов города, их
расположение и границы.1 Но известные частично с XI в., а с XII в.
в полном составе, новгородские концы были не только
топографическими частями большого города. Они в качестве
самостоятельных единиц участвовали в разных сторонах
общественно-политической жизни города и республики — дипломатической,
экономической, строительной, военной.2 «Новгородцы послаша на
Двину данньника «Даньслава Лазутинича, а с ним из конца по
100 мужь» (1169 г.);3 «Ездиша послове новгородскыя из конца
по боярину в Юрьев немецкий» (1363 г.); 4 «Послаша к великому
князю Дмитрию Ивановичу новгородцы архимандрита Давида,
а с ним семь попов да пять человек житьих, с конца по
человеку» (1386 г.);5 «Новгородцы взяли серебра 5000 у святей
Софьи с полатей скопления владычня Алексеева и разделиша
на пять концев по 1000 на конець и иставиша костры каменыи
1 И. И. К р а с о в. О местоположении древнего Новгорода. Новгород,
1851; С. Н. Орлов. К топографии новгородских концов. Сов. археология,
1965, № 2.
2 А. В. Арциховский. Городские концы в древней Руси. Истор.
записки, т. 16, 1945.
3 ПСРЛ, V, стр. 9.
4 Там же, стр. 229.
5 Там же, стр. 241.
146
по обе стороны острога у всякой улицы» (1391 г.).6 Число таких
и подобных известий, попавших на страницы новгородских
летописей, можно увеличить. Большинство их принадлежит второй
половине XIV—XV в., периоду наиболее широкого развития кон-
чанского уклада.
К этому же времени относится дошедший до нас актовый
материал, непосредственно отразивший участие концов в
общественно-политической жизни Новгорода. Здесь прежде всего
надо указать грамоту Новгорода 1372 г. с наказом послам Юрию
и Якиму об условиях заключения мирного договора с тверским
великим князем Михаилом Александровичем. Наказ послам
дается, как видно из текста грамоты, от посадника Михаила,
тысяцкого Матфея, бояр, житьих и черных людей всего
Новгорода, но в конце грамоты впервые содержится прямое указание
на участие кончанской администрации в юридическом
оформлении документа: «а повелеша печати приложити изо всих пяти
кончев».7
Остальные акты, отразившие участие концов в новгородских
делах, относятся к XV в.: грамота Славенского конца (не
позднее 1417 г.) Саввино-Вишерскому монастырю с подтверждением
прежнего пожалования землею на р. Вишере;8 жалованная
грамота Великого Новгорода 1450 г. Троице-Сергиеву монастырю
на беспошлинный провоз товаров по Двине; 9 жалованная грамота
Великого Новгорода 1459—1469 гг. Соловецкому монастырю на
Соловецкий и другие острова; 10 жалованная грамота Великого
Новгорода (около 1475 г.) Троице-Сергиеву монастырю на
беспошлинный провоз и торговлю монастырскими товарами по
Двине, с судебными и другими льготами.11
В четырех случаях из пяти все концы выступают в
совокупности как составные части Великого Новгорода, своим участием
подтверждающие согласие с постановлением общегородской
власти. Один документ выдан от администрации Славенского конца.
Он особенно важен, ибо свидетельствует, во-первых, о
существовании кончанского землевладения вне городской территории, во-
вторых, о праве кончанской администрации распоряжаться этою
землею самостоятельно, вне рамок общегородской власти.
Обратимся к специально сфрагистическим вопросам,
связанным с названными документами.
Юридическое оформление новгородских актов XIV—XV вв.
в соответствии с особенностями государственного строя
республики очень сложно. Документы скреплялись многочисленными
6 Там же, IV, стр. 98.
7 Грамоты Великого Новгорода и Пскова. Изд. АН СССР, 1949, № 17,
стр. 32.
8 Там же, № 91, стр. 148.
9 Там же, № 95, стр. 150.
10 Там же, № 96, стр. 151.
11 Там же, № 101, стр. 155.
147
печатями «Всего Новгорода» или «Великого Новгорода»,
архиепископов, посадников, тысяцких, в приведенных документах —
еще печатями собственно концов.12
Памятников новгородской сфрагистики XIV—XV вв.
перечисленных категорий известно более 200, среди них печатей
концов —14. При этом в отношении последних можно сделать одно
общее замечание. Как правило, во всех прочих категориях
печатей количество отдельно найденных экземпляров преобладает
над числом экземпляров, сохранившихся при документах. В
данном случае соотношение обратное. Из 14 кончанских (или
выступающих в их роли) печатей при документах дошли 12 и
отдельно найдены только 2. Это обстоятельство вызывает
предположение, что надеяться на значительное обогащение их фонда
в будущем трудно. Рассеянных в жилом слое города этих
печатей, по-видимому, мало как из-за кратковременности их
существования, так и из-за отсутствия скрепляемых ими частных
актов, следы которых могли бы находиться в остатках жилищ.
Общая картина истории кончанских печатей — в пределах
известного их фонда — складывается так.
В XIV в. их, видимо, еще не существовало. По крайней мере
при упомянутой грамоте 1372 г., в которой впервые имеется
формулировка «повелеша печати приложити изо всих пяти кон-
чев», печатей собственно концов как таковых нет. К грамоте
подвешены 12 печатей, счастливо сохранившихся, кроме одной.
Печати все именные, с обозначением должностей посадников и
тысяцких. Как показал их тщательный анализ, 9 из сохранив-
щихся печатей и, очевидно, 10-я (утраченная) принадлежат кон-
чанским посадникам и тысяцким — представителям действительно
«изо всих пяти кончев» (первые две — степенным посаднику
и тысяцкому).13
Грамота начала XV в., данная Славенским концом, никакой
печати не имела, хотя, казалось бы, более других требовала
удостоверения кончанской печатью: Славенский конец
единолично и самостоятельно подтверждает право Саввино-Вишерского
монастыря на владение пожалованною ему землею.
Таким образом, представляется возможным условно судить
о времени появления собственно кончанских печатей. Первый
по времени документ, при котором имеется, кроме обычных
печатей новгородского владыки, степенных посадника и тысяцкого,
полная серия печатей пяти концов, — жалованная грамота
Великого Новгорода Троице-Сергиеву монастырю — относится к 1450 г.
Такая же серия печатей повторена при грамоте Великого
Новгорода Соловецкому монастырю 1459—1469 гг. Наконец, в третий
12 См.: В. JI. Янин. 1) Новгородские посадники. Р1зд. МГУ, 1962;
2) Актовые печати древней Руси, т. И. Новгородские печати XIII—XV вв.
Изд. «Наука», М., 1970.
13 В. JI. Янин. 1) Новгородские посадники, стр. 196—199; 2)
Актовые печати древней Руси, т. II, стр. 114.
148
раз в том же полном составе, от которого сохранились лишь
следы прикрепления и 2 печати в натуре, имелась на второй
жалованной грамоте Великого Новгорода Троице-Сергиеву
монастырю 1474—1475 гг.
Таким образом, точно известный период бытования кончан-
ских печатей соответствует третьей четверти XV в. Но в этот
сравнительно короткий промежуток времени печати концов
выглядят устойчивыми. В двух сохранившихся полностью и одной
частично сериях они одни и те же.14
Ближайшее рассмотрение их обнаруживает, в сущности,
неожиданную вещь. Из 5 кончанских печатей только 2 имеют
прямое обозначение того, что это печати концов: печати Людина и
Славенского концов. Печать Людина конца на лицевой стороне
содержит надпись в три строки — «ПЕЧАТЬ ЛЮДИНА КОНЦА»,
на оборотной стороне — изображение воина в рост, с копьем и
щитом, то и другое в ободках из точек. Печать Славенского конца
на лицевой стороне содержит надпись, расположенную вокруг
восьмиконечного креста на подножии — «ПЕЧАТЬ СЛАВЕНЬСКОГО
КОНЦА», на оборотной стороне — поясное изображение святого
Павла, исповедника, в ободке из точек.
В качестве печатей остальных трех концов — Неревского,
Загородского и Плотницкого — употреблены печати монастырей
Никольского в Неревском конце, Никольского в Загородском
конце и Антониевского в Плотницком конце, с обозначением на
одной стороне названия монастыря, на другой — изображения его
патрона. Печать Неревского конца в одном варианте имеет на
лицевой стороне краткую надпись в четыре строки— «ПЕЧАТЬ
СТГО Николы», а на обороте — поясное изображение святого
Николая; в другом варианте — на лицевой стороне
распространенную надпись в шесть строк, в точечном ободке, «ПЕЧАТЬ СТАГО
НИКОЛИ ВЕЛ1КОГО КОНЧА НЕРЕСКОГО», на обороте —
изображение святого Николая в рост, с орнаментальными крестиками
по сторонам фигуры, тоже в точечном ободке. Печать
Загородского конца имеет на лицевой стороне надпись в четыре строки—
«СТГО НИКОЛЫ В ЗАГОРОДЬСКОМ КОНЦ1», на оборотной —
поясное изображение святого Николая. Печать Плотницкого конца
имеет на лицевой стороне расположенную в одном варианте
вокруг шестиконечного процветшего креста, в другом — вокруг
восьмиконечного креста со страстями на подножии надпись —
«ПЕЧАТЬ ОНТОНОВСКАЯ», на оборотной стороне в обоих
вариантах — изображение Богоматери «деисусной».
К этому можно прибавить, что из двух специально кончанских
печатей печать Славенского конца по содержащемуся на ней
14 Наиболее полные их воспроизведения см.: Н. П. Лихачев. Сфра-
гистический альбом, табл. XXVIII; В. Л. Янин. 1) Новгородские посад-
ниш, рис. 9 и 10; 2) Актовые печати древней Руси, т. II, табл. 103
и 104.
149
изображению прямо связана с находившимся в этом конце
Павловым монастырем.
Чем -объяснить факт употребления монастырских печатей
в роли печатей кончанских, пока неясно. Предположение, что
кончанская администрация не успела еще обзавестись
собственными печатями, маловероятно. Точно известный период их
употребления— не меньше четверти века — вполне для того
достаточен. Новые печати других категорий — владык, посадников,
тысяцких — изготовлялись по мере надобности в гораздо более
короткие сроки. Да и в пределах описанных выше серий печати
монастырей Никольского в Неревском и Антониевского в
Плотницком концах успели сменить свои варианты. Не ощущалось
особой надобности в кончанских печатях? Это предположение
снимается самими дошедшими до нас актами, потребовавшими
скрепления их именно этого рода печатями, притом была же
специальная печать Людина конца.
Легко заметить, что в роли кончанских систематически
выступали печати не любых случайных монастырей из числа
находившихся на территории данного конца, а только определенных.
Может быть, именно при них локализировались базы кончанской
администрации? Может быть, эти монастыри были патрональными
для своих концов? О последнем как будто позволяет думать
формула грамоты Славенского конца, ставящая пожалованную Сав-
вино-Вишерскому монастырю землю под защиту патрона Павлова
монастыря: «а кто почнет имать у чернецов Вознесенских посул...
ино бог на того и святый Павел». Легко по аналогии вообразить
подобные же прещения в документах других концов —
Плотницкого, на территории которого было немало монастырей, а он
скреплял акты печатями одного Антониева: «ино бог на того и
святая богородица», Неревского и Загородского: «ино бог на того
и святой Никола». Наконец, может быть, эти монастыри были
кончанскими в том смысле, что они были независимыми от
новгородского владыки, подлежащими юрисдикции городских концов.
Как бы то ни было, но связь новгородской кончанской
администрации с определенными монастырями является фактом,
ждущим объяснения историка.
Специальный вопрос, решение которого хотелось бы и
казалось бы естественным найти в печатях концов, — вопрос о
кончанской эмблематике.
Широко известны эмблемы печатей «Великого Новгорода» и
некоторых его должностных лиц. Число таких эмблем при
разнообразии вариантов сводится к пяти: вседержитель (или
заменяющий его крест), пеший воин, всадник, зверь, птица. В литературе
были попытки сближения некоторых из этих эмблем с теми или
иными иностранными печатями. Новгород, конечно, никогда не
жил в отрыве от внешнего мира. Типы и эмблемы печатей
Византии, Западной Европы, Прибалтики были ему знакомы.
Но, может быть, следует вспомнить и то, что, например, изобра-
150
женин зверей, птиц были исконными образами местного,
новгородского искусства.
Число типов сфрагистических эмблем, соответствующее числу
новгородских .концов, и прослеживание определенных эмблем на
печатях должностных лиц, посадников и тысяцких, связываемых
с определенными концами, приводят исследователя новгородской
сфрагистики к привязке отдельных эмблем к отдельным концам.
Эти догадки закономерны и в известной степени обнадеживающи.
К сожалению, сами печати концов, кроме одного Людина,
материала для такого приурочения пока не дают.
М. Б. СВЕРДЛОВ
ИЗОБРАЖЕНИЕ КНЯЖЕСКИХ РЕГАЛИЙ НА МОНЕТАХ
ВЛАДИМИРА СВЯТОСЛАВИЧА
Начальный этап чекана древнерусских монет является одним
из наиболее трудных вопросов русской нумизматики. Сложность
изучения определяется прежде всего небольшим количеством
находок монет и полным отсутствием свидетельств письменных
источников, которые могли бы разъяснить вопросы, связанные
с таким важным политическим и экономическим событием, как
организация чекана монет в древнерусском государстве. Этими же
причинами объясняется то обстоятельство, что долгое время
исследователи не могли установить принадлежность древнейших
русских монет, особенно златников и сребреников с надписью «Вла-
димиръ на cmirb». Но именно атрибуция последних должна была
определить, когда начался чекан монет на Руси.
Научное изучение златников и сребреников Владимира стало
возможно только после находки Нежинского клада в 1852 г.
В первых работах, основывающихся прежде всего на анализе
Нежинского клада, монеты Владимира относились к Владимиру
Святославичу и Владимиру Мономаху.1 Иначе подошел к
исследованию И. И. Толстой. Он изучил и систематизировал все
известные тогда златники и сребреники Владимира, опубликовал все типы
этих монет.2 Основанием атрибуции И. И. Толстой избрал
совершенно верный принцип датировки кладов по младшей монете.
1 Я. Волошинский. Описание древних русских монет,
принадлежащих минцкабинету университета св. Владимира... Труды Комиссии для
описания губерний Киевского учебного округа, т. И, Киев, 1953; А. А. К у-
н и к. О русско-византийских монетах Ярослава I Владимировича. СПб.,
1860; И. И. Толстой. Древнейшие русские монеты великого княжества
Киевского. СПб., 1882, стр. 25—26, 129—142, 168.
2 И. И. Толстой. Древнейшие русские монеты великого княжества
Киевского.
151
Автор пришел к выводу, что эти монеты чеканены при Владимире
Святославиче. На основе их анализа И. И. Толстой выделил
4 типа сребреников. Перечеканка монет позволила ему установить
временную последовательность этих типов. И. И. Толстой
попытался определить оригинал штемпелей сребреников и златников
Владимира. В результате исследования он пришел к выводу, что
златники Владимира являются подражанием номисме Василия II
и Константина VIII, сребреники Владимира I типа — копия
с златников Владимира, аверс сребреников II типа, возможно, был
искажением аверса I типа, в изображении аверса сребреников
III типа сказалось влияние монет Льва VI, Александра,
Константина X и Романа I Лакапена. Только в IV типе видно стремление
к передаче регалий великого киевского князя.3
Наиболее серьезные аргументы против мнения И. И. Толстого
были выдвинуты А. В. Орешниковым. Он предложил считать
изображения «родовых знаков» на реверсе определяющим
принципом соотношения монет.4 Основанием для классификации стал
принцип изменения знаков от простого к сложному, однако
применение этого принципа в отношении монет Владимира осталось
недоказанным. Для хронологического обоснования такого
определения первых русских монет А. В. Орешников пересмотрел
датировку кладов, в которых находились монеты Владимира.
Он полностью отрицал возможность датировки клада по младшей
монете. Его не переубедило исследование Н. П. Бауера, из
которого следовало, что монеты Владимира оказались в кладах,
датируемых первой половиной XI в., и по своему составу эти клады
полностью совпадают с другими кладами первой половины XI в.5
По мнению А. В. Орешникова, сребреники с изображением князя,
сидящего на престоле, были чеканены Владимиром Мономахом
в Киеве, златники и сребреники с изображением Христа на реверсе
чеканены Владимиром Мономахом в Чернигове, сребреники
Владимира Мономаха с изображением князя в плаще или кольчуге
были чеканены в Переяславле.6
Стройная гипотеза А. В. Орешникова о генеалогии «родового
знака» Рюриковичей была поддержана,7 но в историографии
воп3 И. И. Толстой. Древнейшие русские монеты X—-XI века. СПб.,
1893, отд. отт.
4 А. В. Орешников. 1) Русские монеты до 1547 года. М., 1896,
стр. 2; 2) Классификация древнейших русских монет по родовым знакам.
Изв. Академии наук, VII серия, отд. гуманит. наук, № 2, JL, 1930,
стр. 87—112; 3) Денежные знаки домонгольской Руси. М., 1936,
стр. 32—39.
5 Н. П. Бауер. Древнерусский чекан конца X и начала XI в.
Изв. ГАИМК, т. V, 1927, стр. 296—318; А. Орешников. Рецензия.
Seminarium Kondakovianum, II, Прага, 1928, стр. 365—366.
6 А. В. Орешников. Денежные знаки, стр. 41.
7 Б. А. Рыбаков. Знаки собственности в княжеском хозяйстве
Киевской Руси X—XI вв. С А, N° 6, М.—Л., 1940, стр. 231—233. Б. А.
Рыбаков сомневался только в правильности определения В. А.
Орешниковым знака Владимира Святославича, но все же с оговорками принял его.
152
роса были высказаны мнения и против этого
предположения.8
В. JI. Янин показал, что гипотеза А. В. Орешникова о
развитии княжеского знака от простого к сложному выдержана ученым
частично и «не подчиняется обязательному принципу изменения
знака от отца к сыну и от старшего брата к младшему».9 Таким
образом устранялся главный аргумент А. В. Орешникова в
отрицании принадлежности чекана златников и сребреников
Владимиру Святославичу. И. Г. Спасский в результате тщательного
анализа технологии производства монет пришел к выводу, что
они чеканились в одном центре в небольшой промежуток
времени.10 Гипотезу И. И. Толстого о принадлежности сребреников
Владимира Владимиру Святославичу подтвердили данные
археологических исследований,11 особенно находка сребреника
Владимира III типа, по И. И. Толстому, при раскопках древнерусской
крепости конца X—-начала XI в., которая входила в систему
оборонительной линии на р. Стугне.12
Таким образом, только работы советских исследователей
50—60-х годов доказали, что монеты с именем Владимира были
чеканены при Владимире Святославиче в одном центре и в
небольшой промежуток времени. Эти исследования подтвердили
изложенную И. И. Толстым классификацию сребреников,
основанную на установленном факте перечеканки.
После установления атрибуции стало возможно сравнение
княжеских регалий на монетах Владимира с аналогичными
изображениями других памятников для выяснения их
происхождения и значения. Раньше изображения на монетах изучались
прежде всего для установления их атрибуции. Заслуга их
исследования принадлежит И. И. Толстому и А. В. Орешникову.
И. И. Толстой доказал, что изображение Христа на реверсе злат-
ника и сребреника I типа Владимира заимствовано с номисмы
Василия II и Константина VIII. В результате исследований
А. В. Орешникова было показано, что загадочная фигура на
реверсе сребреников II—IV типов представляет собой княжеский
знак. Изображение князя на аверсе монет также было тщательно
проанализировано И. И. Толстым и А. В. Орешниковым. Если
первый искал аналогии этому изображению на византийских
мо8 А. А. Ильин. Топография кладов древних русских монет X—XI вв.
и монет удельного периода. Труды Нумизмат, комиссии РАИМК, вып. V,
Л., 1924, стр. 1.
9 В. Л. Янин. 1) Древнейшая русская печать X в. КСИИМК, вып.57,
1955, стр. 39—46; 2) Княжеские знаки суздальских Рюриковичей.
КСИИМК, вып. 62, 1956, стр. 3—16; 3) Денежно-весовые системы русского
средневековья. М., 1956, стр. 165—166.
10 И. Спасский. Насущные вопросы изучения русских монет X—
XI веков. Сообщ. Гос. Эрмитажа, XXI, Л., 1961, стр. 51—54.
11 Н. Д. Мец. Сребреники из с. Митьковки. СА, 1960, № 1,
стр. 205—214.
12 А. А. Медынцева. Сребреник из Заречья на Стугне. СА, 1965,
№ 1, стр. 289—291.
153
нетах X в., хотя иногда и писал о «реальных подробностях
одеяния и обстановки», то второй только описывал изображение князя
на сребрениках, не выходя за рамки самих монет (только при
анализе изображения княжеского венца А. В. Орешников
отсылает к работам Н. П. Кондакова).
При рассмотрении изображения князя на монетах Владимира
прежде всего обращает внимание стремление к передаче
портретного сходства. Эта мысль высказывалась И. И. Толстым, который
считал это только намеренным отступлением от оригинала
византийской монеты.13 Действительно, на лице князя изображены
длинные усы, щеки и подбородок бриты. Тщательно отмечен на
изображении крупный, энергичный подбородок князя. В связи
с этим портретом Владимира Святославича вспоминается
известное описание Львом Дьяконом его отца, князя Святослава:
«Среднего росту, ни слишком высок, ни слишком мал, с густыми
бровями, с голубыми глазами, с плоским носом, с бритою
бородою и с густыми длинными висящими на верхней губе
волосами».14 Как видно, Владимир Святославич носил усы, как и его
отец.15
Стремление авторов штемпеля передать портретное сходство
позволяет предположить, что на монетах переданы с возможно
большей точностью и великокняжеские регалии. Для решения
поставленного вопроса следует рассмотреть регалии Владимира
Святославича (корона, скипетр, трон, одежда) и сравнить их
с византийскими императорскими регалиями того времени, но не
только на нумизматическом материале, как это делал И. И.
Толстой. Для выявления происхождения и характера
великокняжеских регалий важны предметы изобразительного и прикладного
искусства, которые помогут определить, могли ли реально
существовать в конце X—начале XI в. указанные на монетах
предметы.
Корона великого князя изображена почти одинаково на злат-
нике и сребрениках всех четырех типов. Посредине венца
находится крест, изображенный бусами. Буса, обозначающая нижнюю
часть креста, в большинстве случаев находится в ряду бус,
означающих украшения короны (камни, жемчуг). По обеим сторонам
лица свешиваются подвески, обозначенные точками. На конце
подвесок находятся две далеко отстоящие друг от друга бусы.
Только на сребрениках II и IV типа подвески кончаются одной
13 И. И. Толстой. Древнейшие русские монеты X—XI в.,
стр. 16—17.
14 Памятники истории Киевского государства IX—XII вв. Л., 1936,
стр. 71.
15 М. П. Сотникова (Сребреники Киевского клада 1876 г.
Нумизматика и сфрагистика, 3, Киев, 1968, стр. 119) подчеркивает, что
изображение лица князя является «древнейшим русским портретом X в.»:
«длинные вислые усы, большой, довольно тяжелый нос, крепкий энергичный
подбородок, „грозно“ сдвинутые брови».
154
бусой, сливающейся с точками, обозначающими нимб. В этом
случае или вторая буса тоже скрадывается нимбом, или устранена
сознательно, так как в противном случае она должна исказить
четкое различие между подвеской и нимбом. Единственным
существенным отличием в изображении короны является форма ее
на златнике д ца сребрениках. На златнике бусы образуют корону
сферической формы, а на сребрениках корона линией обозначена
плоской, поверху находятся три бусы, средняя из которых есть
основание для креста. Является ли тип короны на златнике
изображением реально существовавшего княжеского венца или просто
неумелым изображением, ответить пока невозможно.
По мнению Н. П. Кондакова, короной византийских
императоров была стемма — золотой эластический обруч, украшенный
драгоценными камнями, жемчугом, покрытый материей. На месте
ушей прикреплялись подвески с жемчугом и камнями, сверху
обруча устанавливалось металлическое сферическое перекрестье,
на котором находится крест. В доказательство этого Н. П.
Кондаков привел описание императорской короны Анной Комниной:
«Диадема деспота охватывает голову, подобно закругленному
полушарию, со всех сторон, а венцы севастократора и кесаря не
имеют сферического венца».16 Действительно, императоры
династии Комнинов носили подобные стеммы.17 Но следует отметить,
что императорские венцы во второй половине X — первой
половине XI в. изображались в виде плоских стемм без сферического
верха.18 В этом отношении стемма Владимира Святославича на
сребрениках ближе по типу к императорским коронам середины
X—первой половины XI в., чем к коронам Комнинов. В том,
что стемма Владимира Святославича не являлась венцом кесаря
или севастократора, убеждает наличие на ней креста, который
был только на императорских коронах. Таким образом, можно
заключить, что Владимир Святославич изображен на сребрениках
в короне типа византийских императорских стемм.
Изображение скипетра на златниках и сребрениках
Владимира неодинаково. Можно выделить четыре вида: 1) скипетр в виде
равноконечного креста, перекрестье которого обозначено тремя
бусами, древко скипетра внизу украшено бусой (златник,
сребреник I типа); 2) скипетр в виде равноконечного креста,
перекрестия к концу расширяются, оканчиваются бусами, буса
отделяет также крест от древка скипетра, внизу скипетра — буса
16 Н. Кондаков. История и памятники византийской эмали. СПб.,
1892, стр. 218—219.
17 См., например, короны Алексея Комнина и Иоанна II Комнина:
D. Т. Rice. Art byzantin. Paris—Bruxelles, б. г., pl. XXIII, 165.
18 А. В. Ван к. Византийское искусство в собраниях Советского
Союза. JL—М., [1966], рис. 172; D. Т. Rice. Art byzantin, pl. XIII, 97.
См. изображение императорской короны на монетах Василия II и
Константина VIII; W. Wroth. Catalogue of the imperial byzantine coins in the
British museum, vol. II. London, 1908 (далее — Wroth), pl. LVI, LVII.
155
(сребреник II типа); 3) скипетр, подобный предыдущему, но
крест не отделен от древка бусой (сребреник II типа); 4)
скипетр, подобный предыдущему, внизу скипетра обозначена голгофа
или вообще ничего нет (сребреник IV типа).
Следует определить, насколько монетные типы изображений
скипетров соответствовали реально существовавшим скипетрам.
Изображение креста на скипетре первого вида, условно
обозначающее крест бусами (реально такой крест существовать
не мог), видимо, отразило третий вид скипетра. Скипетры
третьего и четвертого видов т*акже очень похожи, если бы не
различные украшения внизу скипетра. Представляется, что
голгофа, характерная для статуарных изображений креста и для
плоскостных изображений, менее всего приспособлена для
основания скипетра. Поэтому можно предположить, что голгофа в
четвертом виде скипетра стала уж монетным типом изображения,
не соответствующим формам реально существовавшего скипетра.
Не случайно на сребрениках IV типа, по И. И. Толстому, скипетр
очень часто изображался без голгофы. Источник для изображений
скипетров первого, третьего, четвертого видов наиболее четко
выразился в третьем виде, поэтому в дальнейшем мы будем
говорить только о последнем.
Скипетр второго вида, хотя и похож на другие скипетры,
все же существенно отличается четко изображенным
четырехконечным крестом, укрепленным на древке. В отношении техники
исполнения все четыре вида находят аналогию в изображении
скипетров и крестов на монетах Иоанна I Цимисхия, Василия II
и Константина VIII и времени правления одного
Константина VIII. Скипетр третьего вида по форме проще, чем скипетры и
так называемый патриарший крест на монетах Василия II и
Константина VIII (Wroth, VI, 1—5,11). В некоторых случаях он
наряднее их (Wroth, VI, 8). Скипетр второго вида представляет
собой точную аналогию скипетра Иоанна I Цимисхия (Wroth,
IV, 10) и Константина VIII (Wroth, VII, 9, 10). Форма крествв
с несколько расширенными концами ветвей была широко
распространена в Византии в IX—X вв.19 Часто встречается также
изображение подобных крестов, украшенных расположенными
у окончаний крестовин розетками, как на сребрениках Владимира,
на предметах византийского прикладного искусства.
Следовательно, можно предположить, что изображения скипетров на
монетах Владимира отражают формы реально существовавших
типов скипетров великого князя (второй и третий виды, по нашей
классификации). Скипетр второго вида аналогичен скипетру
византийских императоров того времени, а скипетр третьего вида,
возможно, является самостоятельным русским вариантом или
неизвестным типом византийского скипетра. Во всяком случае
19 Н. Кондаков. История и памятники, стр. 283.
156
Владимир изображался со скипетрами, подобными скипетрам
византийских императоров.
Значительный интерес представляет форма тронов, на которых
восседает князь Владимир. И. И. Толстой отметил два типа
тронов: с лирообразной спинкой, который служит одним из
признаков II типа монет, и трон без спинки с длинной подушкой (II и
IV типы). Верный своему принципу отыскивать прототипы
изображений отдельных княжеских регалий на различных монетах,
И. И. Толстой отмечает наличие трона с лирообразной спинкой,
на котором сидит Христос, на византийских монетах первой
половины X в., а также на монетах Константина Мономаха и
Константина XIII Дуки, хотя и указывает на их «иной общий
характер».20 Таким образом, И. И. Толстой определил прототип
престола сребреников III типа на византийских монетах X в.
Учитывая факт изображения трона с лирообразной спинкой на
монетах X—XI вв., мояшо предположить, что трон такой формы
был императорским троном. Данное предположение основывается
на том, что на монетах на таком троне сидит «царь
царствующих» — Христос; есть изображения подобного трона (естественно,
в деталях различающиеся) и в изобразительном искусстве
X—XI вв.21 Следовательно, на сребрениках III типа Владимир
изображен сидящим на хорошо известном византийском
императорском троне с лирообразной спинкой.
Не найдя на византийских монетах аналогии к трону без
спинки с подушкой, И. И. Толстой отнес это изображение к
«воспроизведению реальных подробностей обстановки великого
князя».22 Мы вполне согласны с этим выводом, но не потому, что
на византийских монетах не изображены подобного типа троны.
Трон без спинки с подушкой хорошо известен по памятникам
византийского изобразительного искусства X—XI вв., встречается
такой трон в Византии и позже. Обращает внимание длинная
подушка с кистями, прогнувшаяся под тяжестью сидящего на
ней князя, которая известна на византийских изображениях
второй половины X в.23 Очень близко к русским сребреникам
изображение подушки с кистями на мозаике в св. Софии
(1028—1048 гг.). На троне без спинки с такой подушкой сидит
Христос, под его тяжестью подушка прогнулась, и ее края,
украшенные золотыми кистями, поднялись.24 Константин Мономах и
императрица Зоя изображены на мозаике стоящими. Эта мозаика
подтверждает существование в первой половине XI в. подобного
20 И. И. Толстой. Древнейшие русские монеты X—XI века,
стр. 20—21.
21 D. Т. Rice. Art byzantin, pl. 93; H. Кондаков. История и
памятники, рис. 30.
22 И. И. Толстой. Древнейшие русские монеты X—XI века, стр. 21.
23 H. S t е г п. L’art byzantin. Paris, 1963, fig. 81.
24 D. T. R i с e. Art byzantin, pl. XIII, 133.
157
рода императорского трона, освященного в данном случае
присутствием Христа. Таким образом, на сребрениках II и IV типов
Владимир изображен сидящим на престоле, подобном трону
византийских императоров.
Одежду Владимира очень трудно сравнивать с византийской
императорской одеждой. На всех изображениях на князе плащ,
застегнутый круглой фибулой на груди или у правого плеча.
Подобные изображения хорошо известны по памятникам,
византийского искусства. На сребрениках II типа князь представлен,
возможно, в кольчуге (как предположил А. В. Орешников),25
если только это не плохое изображение императорской одежды,
усыпанной камнями и жемчугом. На монетах IV типа князь
изображен в далматике.26 Выяснение отдельных подробностей не
может определить, императорские это одежды или нет, тем более
что парадные одежды византийских императоров и высших чинов
империи различались подчас только цветом.
Определение регалий Владимира Святославича (корона,
скипетр, трон) позволяет считать, что Владимир изображен в
регалиях, подобных регалиям византийских императоров. Может
возникнуть подозрение, что авторы штемпелей просто их
скопировали .с византийских монет (И. И. Толстой стремился найти
такой прототип почти во всем). Однако трудно представить, чтобы
резчики штемпелей собрали различные образцы византийских
монет, заимствовали из них отдельные детали и скомпоновали
их на изображении. Против копирования регалий византийских
императоров свидетельствует отсутствие на монетах Владимира
державы или меча, атрибутов императорской власти, а также
изображение трона на монетах IV типа, аналогии которому нет
на византийских монетах X—XI вв.27 Естественнее было бы,
если бы аверс монеты был заимствован с одной византийской
монеты, как русские мастера поступили с изображением Христа на
реверсе златника и сребреника I типа, но подобной монеты не
обнаружено. А. В. Орешников видел определенное сходство с
византийскими монетами только у златников и сребреников I типа,
«но для типа остальных сребреников нельзя указать ни одной
монеты средневековья, которая напоминала бы наши
сребреники».28
Если резчики штемпеля изобразили Владимира Святославича
в регалиях, подобных регалиям византийских императоров, в этом
следует видеть намерение великого князя. Известен наказ
Константина Багрянородного, запрещающий передавать корону,
царские одежды и предметы императорских инсигний властителям
25 А. В. Орешников. Денежные знаки, стр. 70.
26 И. И. Толсто й. Древнейшие русские монеты великого княжества
Киевского, стр. 40.
27 И. И. Толстой. Древнейшие русские монеты X—XI века, стр. 21.
28 А. В. О р е ш~н и к о в. Денежные знаки, стр. 48.
158
хазар, Руси и других народов. Все эти предметы, по его
утверждению, освящены церковью, возложение их на императора
сопровождается церемониями, носящими сакральный характер, и
нарушение этих .установлений карается божественным возмездием.
Точно так же смотрели византийские императоры на «нелепые»
и «неприличные» требования выдать замуж их дочерей за
владык чужих стран.29
По отношению к Владимиру Святославичу оба эти
наставления не были выполнены. Великий киевский князь женился на
сестре византийских императоров Василия II и Константина VIII,
а изображения на монете показывают, что к Владимиру попали
предметы императорских регалий или подобные им корона,
скипетр и трон.
Изображение Владимира Святославича в регалиях, подобных
регалиям византийских императоров, находится в связи с
другими изображениями на монетах. На реверсе первых по времени
монет (златник, сребреник I типа) находится изображение Пан-
тократора, скопированное с византийских монет. На сребрениках
остальных типов княжеский знак, который прежде помещался на
аверсе у левого плеча князя, заменяет Пантократора.
Одновременно с исчезновением Христа на реверсе князь на реверсе стал
изображаться с нимбом — знаком святости власти здравствующего
правителя, как изображались византийские императоры
(сребреники II, IV типов).30
Изображение князя в регалиях, подобных регалиям
византийских императоров, великокняжеского знака, освящение
княжеской власти посредством изображения нимба свидетельствует
о том, что этим элементам придавалось большое значение при
чеканке монет. Как отметил И. Г. Спасский, «идейная
насыщенность изображений и надписей первых русских монет делается
особенно очевидной при сравнении их с любыми другими
первыми монетами средневековых государств Европы».31 Все это
позволяет рассматривать начало чекана на Руси не только как
выражение потребности экономической жизни государства, но и
как политическое событие.
29 Сочинения Константина Багрянородного «О фемах» (De themati-
bus) и «О народах» (De administrando imperio). С предисловием Г. Jla-
скина. М., 1899, стр. 77—78, 80.
30 На византийских мозаиках императоры изображались с
нимбами в присутствии Христа, восседающего на императорском троне
(«царь царствующих»), или при поставлении императоров на царствие
Христом.
31 И. Г. Спасский. Русская монетная система. Изд. 3. JI., J962,
стр. 44.
159
и. г. сил сский
ЧЕКАНКА КОПЕЕК
ШВЕДСКИМИ ВЛАСТЯМИ В НОВГОРОДЕ
В 1611—1617 гг.
В 1946 г., когда нумизматические коллекции Эрмитажа еще
лежали в вернувшихся из эвакуации ящиках, А. П. Окладников
предложил мне заняться разборкой и описанием собранных
Таймырской археологической экспедицией нескольких тысяч копеек
и денег XVI и XVII вв. для готовившейся публикации ее
материалов. Монеты имели существенное значение для точности
датировки* всего археологического комплекса.1
Копейка вышла в денежное обращение Русского государства
в 1534 г., в самое короткое время полностью заменив запрещенные
прежние монеты. Ее чеканка производилась по новой,
трехрублевой стопе 2 и началась почти одновременно в Новгороде, Москве и
Пскове. Периодически в обращение вливались также фракции
копейки—денга (7г копейки) и полушка (74 копейки), но
основным, наиболее массовым номиналом всегда оставалась копейка.
Вновь и вновь выпускавшиеся монеты неизменно сохраняли
первоначальный вес до начала XVII в.; по мере смены правителей
нарастало число разновидностей очень однообразной монеты, и ко
времени польско-шведской интервенции начала XVII в.,
приведшей к уменьшению содержания серебра в монете, фонд обращения
составляла огромная масса разновидностей копеек с именами всех
правителей, начиная с Ивана IV. Любой крупный клад,
относящийся к концу возникшего в 1534 г. цикла обращения,
фактически представляет собою полную «коллекцию» почти за
столетие.
К 1620 г. завершилось обновление состава монеты в
обращении, и «фундамент» нового цикла образуют уже монеты
царствования Михаила Федоровича и некоторые другие, а старые, более
тяжелые монеты в обращении XVII в. встречались лишь как
случайно уцелевшая примесь.
Копейки XVI—XVII вв. с неизменным изображением всадника
на одной стороне и скупой легендой на другой очень долго
считались «неинтересными», совершенно бесперспективным для
исследования материалом и были изучены очень поверхностно. За
исключением части монет Новгородского денежного двора,
который лишь с 1596 по 1610 г. проставлял на штемпелях даты их
1 И. Г. Спасский. Денежная казна. Сб. «Исторический памятник
русского арктического мореплавания XVII века», JL—М., 1951.
2 Понятие «стопа» выражает сумму монет, выделываемых из
определенной весовой единицы металла. Здесь и далее имеется в виду
гривенка серебра, около 204 г.
J60
изготовления, все остальные не имеют обозначения года, а иной
раз и места чеканки и определяются только по имеющемуся на
них имени правителя. Постоянно открывающиеся клады этих
монет меньше всего интересовали исследователей. Не была
использована даже такая простейшая и совершенно очевидная
возможность уточнения систематизации сотен разновидностей копеек, как
сравнительное изучение состава кладов, т. е. учет нарастания
разновидностей монет последнего из представленных в кладе
правителей.
Казна русских мореходов, потерпевших аварию у восточного
побережья Таймырского полуострова, сложилась несомненно на
русском Севере, в Поморье и не позднее 1614—1615 гг. Первую
«отметку» для ее датировки давало полное отсутствие в ней
копеек Михаила Федоровича новгородской чеканки, которая
началась только в 1617 г. В то же время из сменившихся за
32 года его царствования трех десятков московских штемпелей
с изображением царя-всадника представлено только 2, а из чуть ли
не сотни оборотных — только 5. Дальше второго-третьего года
царствования идти в датировке не приходилось.
В работе над монетами с Таймыра наметилась особая методика,
Kotopyio можно определить как анализ технологических данных
монет. Сущность ее такова: монету создают два орудия —
формующие обе ее плоскости штемпели. По разным причинам
(изношенность, смена правления, т. е. необходимость обновить
именной штемпель) они заменялись, как правило, разновременно,
поодиночке. Благодаря этому возникает возможность
прослеживать динамику производственного процесса. Через монеты,
рассматриваемые как «слепки» штемпелей, устанавливаются
внутренние связи, возникающие в ходе этого процесса между
множеством штемпелей обоих видов. При этом могут
открываться и связи между производством разных денежных дворов,
когда, например, отдельные штемпели для Пскова вырезывались
в Москве или Новгороде и предварительно опробовались в
местной чеканке.
В результате, когда после такой подготовки возвращаешься
к монетам как объекту исследования, они оказываются гораздо
более красноречивыми и возникает возможность датировать их
сперва относительно друг друга («старше», «моложе», «близко»,
«далеко» и т. п.), а затем, отталкиваясь от хронологии бесспорных
фактов и от связей с редкими датированными монетами
(штемпелями), устанавливать достаточно обоснованно годы чеканки для
массы недатированных монет. Но это еще не все: очень важно,
что в сочетании с метрологическим исследованием и со
сравнительным изучением состава кладов эта методика в ряде случаев
«обличает» монеты, легенды которых не соответствуют времени их
выпуска. Именно так в группе давно известных копеек с именем
Федора Ивановича, штемпели которых не имеют никаких связей
с другими штемпелями его царствования, но прочно увязываются
161
с производством первых лет чеканки Михаила, были опознаны
ранее никому не известные монеты Ярославского ополчения.3
Собранные на Таймыре монеты, подобно любому кладу,
сохранившему сведения о месте находки, представляют собою как бы
«пробу», взятую из местного денежного обращения в тот день,
когда прекратилось пополнение новыми монетами этого
комплекса: в данном случае, конечно, не для арктических пустынь
Таймыра, а для Поморья, откуда ушел к месту своей гибели
корабль. Когда сложился этот комплекс монет, уже три или
четыре года продолжалась оккупация Новгорода — одного из
трех центров русской монетной чеканки; с начала 1611 г. северо-
западная часть страны оказалась отрезанной и взаимное
проникновение монеты по каналам обращения стало невозможным.
Поэтому в изученном комплексе следом за самыми молодыми
монетами — московскими копейками Михаила Федоровича 1613—
1614 гг. — идут монеты Народного ополчения, выпущенные
в Ярославле в 1612—1613 гг., за ними — московские копейки
с именем Владислава Жигимонтовича 1610—1612 гг., а
последними монетами новгородской чеканки оказываются
датированные копейки Василия Шуйского 1610 г.
Сам собою возник вопрос: какой след оставили эти же
несколько лет отторжения Северо-Запада в денежном обращении
по другую сторону рубежа, пролегшего через Русскую землю
в 1611—1617 гг.? В нумизматической литературе уже давно был
поставлен вопрос о роли Шуйского в понижении веса копейки,
которое произошло где-то между 1610—1613 гг. Давно было
замечено, что в то время как московские и псковские копейки
Шуйского не уступают в весе любым монетам, чеканенным после
1534 г. по 3-рублевой стопе, только среди новгородских монет
с его именем имеются легковесные: копейки последнего года его
чеканки с датой РШ (1610) известны как полновесные (0.64—
0.68 г), так и легкие (весом 0.55—0.58 г), что соответствует стопе
в 3.5 или 3.6 руб.; кроме того, очень обильны странные копейки
с именем Шуйского, но чеканенные штемпелем 1605 г. (под
конем НРГ1, т. е. Новгород, 213—1605 г.), хорошо известным по
чеканке Лжедмитрия в Новгороде. Все они имеют вес 0.47—
0.49 г, т. е. чеканены уже по стопе в 4 руб. В 1909—1915 гг. вес
монет Шуйского обсуждался в ряде публикаций, но
удовлетворительного решения его загадки предложено не было.4
Изучение монет с Таймыра все поставило на свое место:
3 И. Г. Спасский. Анализ технических данных в нумизматике.
КСИИМК, вып. 39, 1951.
4 С. Б. Веселовский. 1) Семь сборов запросных и пятинных
денег в первые годы царствования Михаила Федоровича. М., 1909, стр. 5,
14 и сл.; 2) Понижение веса монеты при царе В. Шуйском. Нумизмат,
сборник, т. И, М., 1913; 3) Сошное письмо, т. I. М., 1915, стр. 27 и 405;
И. И. Кауфман. Серебряный рубль в России от его возникновения до
конца XIX в. СПб., 1910, стр. 82—86; С. И. Ч и ж о в. О весе копеек царя
Василия Шуйского. Нумизмат, сборник, т. II, М., 1913.
162
очень многочисленные среди них копейки Шуйского, включая
и новгородские всех лет чеканки с 1606 по 1610 г., оказались
только полновесными, а монет Шуйского со знаком НРИ не
оказалось вовсе. При изучении состава кладов отсутствие в них
тех или иных монет может иметь не меньшее значение, чем
наличие; в данном случае отсутствие легких монет обоих видов как
раз и доказывало, что Шуйский к ухудшению монеты никакого
отношения не имел. Следовательно, легенды легковесных монет
лгут: эти копейки чеканены старыми штемпелями позже и могли
выйти в обращение только после низвержения Шуйского,
точнее— в 1611—1617 гг., т. е. во время шведской оккупации
Новгорода, поскольку даже копейки Владислава новгородской
чеканки, в отличие от московских, имеют нормальный вес 3-рубле-
вой стопы, а тотчас после ухода из Новгорода шведов там
началась чеканка копеек Михаила Федоровича с его именем. О тому
что шведская администрация производила на Новгородском
денежном дворе чеканку легких копеек, скупая у населения для
переделки старые копейки «с наддачей», было давно известно
благодаря опубликованию К. И. Якубовым хранящихся в
Швеции новгородских документов — заверенных служившим у
шведов дьяком «Записных книг денежного двора» за ’ годы
оккупации.5 Они сообщают, что с 1611 по конец 1614 г.
денежные мастера Богдан, Нефед и другие выделывали копейки по
стопе в 3.6 руб., а с начала 1615 г. им было велено чеканить еще
более легкие копейки по знакомой нам стопе в 4 руб.
Удивительно, что никогда, даже во время упомянутого выше
обсуждения вопроса о виновниках падения веса копейки, никто
и не пытался разгадать, какие же именно копейки выделывались
в Новгороде для шведов руками русских денежников в течение
почти семи лет. Ведь монеты их работы не могли бесследно
исчезнуть, они несомненно должны находиться среди массы копеек
в кладах начала XVII в. и в коллекциях. При первом же
знакомстве со столь удачным по времени и месту формирования
монетным комплексом ответ мог быть только один: это
легковесные копейки с именем Шуйского.6
В 1948 г. в Эрмитаж доставили из Виницкого района
Ленинградской области клад копеек времени Михаила Федоровича,
очень богатый, как и следовало ожидать, копейками
новгородской чеканки. Изучение его состава в сравнении с составом
Таймырской находки подтвердило правильность изложенной выше
концепции и помогло уточнить некоторые ее положения,7 а после
1952 г., когда полностью были развернуты коллекции Отдела ну-
5 К. И. Якубов. Русские рукоииси Стокгольмского архива. ЧОИДР,
1890, ч. I, стр. 4—38; ч. IV, стр. 39—78.
6 И. Г. С п а с с к и й. Классификация русских монет XVI и начала
XVII в. Тез. канд. дисс., JL, 1947.
7 И. Г. Спасский. Виницкий клад. Из истории денег в России
в период польско-шведской интервенции начала XVII в. Изв.
Карело-Финского филиала АН СССР, № 2, Петрозаводск, 1951.
т
адизматики и в изучение были вовлечены клады Эрмитажного
собрания, появилась возможность с гораздо большей
обоснованностью вернуться к историко-экономическим проблемам периода
интервенции и освободительного движения начала XVII в.8
Едва ли случайный характер могло иметь то, что вслед за
поляками, которые еще в 1610 г. начали выпуск в Москве копеек
Владислава по «облегченной» стопе в 3.6 руб., к ней вскоре же
обратились и их соперники по захватническим вожделениям —
шведские власти Новгорода. Во время единственного передела,9
происходившего с 10 по 15 января 1611 г. при польском
наместнике И. М. Салтыкове, копейки в Новгороде чеканились еще по
старой стопе. Скорее всего это можно объяснить крайней
шаткостью положения Салтыкова. Имея указания из Москвы
относительно нового веса монеты, он мог просто не осмелиться их
осуществить. Во всяком случае захватившие Новгород 16 июля
шведы, начиная свою монетную операцию, то ли из оставшихся
после Салтыкова документов, то ли через другие источники
информации уже знали о введенной в Москве легковесной и
прибыльной стопе.
Восставший в конце января 1611 г. Новгород на время
поневоле обрел былую самостоятельность. В течение немногих месяцев
до штурма города отрядом Я. Делагарди состоялись два передела
серебра (12—20 марта и 14—20 апреля), а третий (13—29 июля)
был прерван на ходу и закончился уже при шведах.
Сохранившиеся документы показывают, что чеканились копейки старого
веса, но какое имя на них стояло, т. е. какими штемпелями их
чеканили? Владислав, наместника которого новгородцы только что
казнили, совершенно не подходил им, да и новгородские копейки
с его именем известны считанные. Хотя шел уже 1611 г., довольно
обильная чеканка в этих переделах могла производиться
штемпелями Шуйского и скорее всего Р1И — 1610 г. Однако в одном
из переделов нашел применение и лицевой штемпель, оставшийся
от чеканки Владислава и легко опознаваемый по отсутствию на
нем даты: под изображением всадника он помечен только словом
Нрд. На Таймыре оказалась одна такая монетка (0.67 г, стало
быть, не шведская), успевшая ускользнуть из Новгорода на
Восток в считанные недели после чеканки. Самостоятельный
Новгород был последним оплотом 3-рублевой стопы, введенной
в 1534 г. правительством Елены Глинской.
Если шведы без проволочек ввели монетную стопу в 3.6 руб.,
то «Записные книги» свидетельствуют, что в Новгороде
просмотрели переход поляков к еще более прибыльной 4-рублевой стопе
и спохватились только через три года, когда в Москве по ней
че8 И. Г. Спасский. Денежное обращение в Московском государстве
с 1533 по 1617 г. МИЛ СССР, № 44, М., 1955.
9 Передел — длившийся обычно несколько дней цикл работ по
переделке в монету партии металла. Старинный термин монетного
производства.
164
канились уже копейки Михаила Федоровича. У поляков она
появилась около середины 1612 г. (Сведения о чеканке по стопе
в 3.6 руб. имеются в одном деле, охватывающем производство
денежного двора по май 1612 г.). Созданный в Ярославле
денежный двор Ополчения, начав в 1611 г. со стопы в 3.6 руб.,
своевременно перешел и на 4-рублевую; уже по его примеру
узаконило ее и правительство Михаила Федоровича.
Вводя с началом 1615 г. новую монетную стопу, шведы
учитывали, что теперь будет выгодным переделывать вместе с еще
остававшимися на руках у населения старыми копейками и их
собственную продукцию чеканки 1611—1614 гг. Этим и
объясняется замена штемпелей. Именным стал сохранившийся от
чеканки Шуйского 1608 г., с легендой, выполненной очень
крупными буквами, а датированный штемпель 1605 г., вероятно,
привлек внимание как отличной сохранностью (в свое время он
использовался совсем недолго), так и очень своеобразным
характером изображения, легко отличимого от других. Эти монеты
опознаются с первого взгляда.
Изучение соотношений штемпелей монет привело меня еще
к одному заключению относительно шведской чеканки в
Новгороде: в коллекциях и в кладах встречаются не слишком
многочисленные по сравнению с описанными выше копейки того же
штемпеля НРГ1, но с именем Михаила Федоровича.
Использование для чеканки монет законного государя в только что
освобожденной его «отчине» Новгороде «шведского», да еще в
прошлом и «самозванцева» штемпеля, имеющего чрезвычайно четкую
и потому особенно несуразную для любого русского грамотея
дату, представлялось мне совершенно невероятным, и я высказал
уверенность, что сами шведы незадолго до ухода из Новгорода
сочли более уместным чеканить свои поддельные монеты с
именем царствующего московского государя. А имея в виду, что они
увезли с собою весь архив Денежного двора, я считал, что не
могли они бросить и штемпели, которыми столько времени
пользовались.
Проверить это уже чисто логическое заключение, прибегнув
к изучению соотношений штемпелей всей новгородской чеканки
Михаила, я поначалу просто не имел возможности из-за
недоступности монетного материала, а к тому же серьезным
исследованием монет Михаила Федоровича вскоре занялась А. С.
Мельникова на материале Исторического музея; ей и надлежало
сказать свое слово о новгородских копейках. Нужно признать, что
это было очень нелегкой задачей: во всем XVII в. не найти что-
либо равное новгородским копейкам Михаила по поразительной
неряшливости исполнения штемпелей и по самой чеканке. Нужно
перебирать сотни монет, чтобы составить сколько-нибудь
удовлетворительное представление о монетном типе.
А. С. Мельникова вполне обоснованно отвела из шведской
новгородской чеканки предположительно отнесенный мною туда еще
165
один очень редкий тип копеек с непонятным обозначением
HPGI под конем и отвратительно исполненной легендой. Судя
по составу кладов, эти явно поддельные монеты, инспирированные
последним типом шведской чеканки, в 1615—1617 гг. еще и не
существовали. Но гораздо более сложным был и остается вопрос
о новгородской чеканке Михаила Федоровича. Исходя из того,
что «шведский» именной штемпель Михаила образует еще
несколько монетных типов, А. С. Мельникова, не отрицая шведского
его происхождения, пришла к выводу, что он остался в Новгороде
и сразу же получил применение в чеканке монет Михаила.10
У меня не было оснований спорить с нею, когда я готовил к
изданию брошюру 1961 г., хотя к тому времени обнаружил
оказавшийся впоследствии очень обильным новгородский монетный тип
Михаила с датированным лицевым штемпелем (РКЕ — 1617).11
Если уж для возобновляемой государственной чеканки можно
было изготовить новый лицевой штемпель, то едва ли была нужда
в именном «шведском».
По-видимому, новгородские копейки с именем Михаила
Федоровича следует еще раз тщательно пересмотреть с привлечением
анализа состава кладов и, может быть, даже сравнением веса как
можно большего числа монет разных типов, хотя они и чеканены
по одной стопе. К этому должно побудить и недавнее появление
нового источника, значение которого трудно переоценить.
Несколько времени назад И. П. Шаскольский указал мне на
документ 1618 г., в котором изложена тогдашняя официальная
точка зрения на шведскую монетную операцию в Новгороде. Это
наставление боярам, назначенным вести «беседы» с
возглавлявшимся Г. Стенбуком шведским посольством.
Переговоры следовало начать с напоминания о том, что в
мирном договоре, подписанном великим послом князем И. Д. Ме-
зецким «с товарищи» и полномочным послом короля Яковом Де-
лагарди, было подтверждено предварительное соглашение,
достигнутое при переговорах 20 ноября 1616 г. в Ладоге «из царского
величества отчины из Великого Новагорода и из ыных городов,
которые царскому величеству отданы и очищены, никаких дел
и книг и иного ничего не вывозить и людей силно не выводить.
А что после того мирного договору будет вывезено или кому не
по договору отдано, и то сыскав, прислати назад в Великий
Новгород».
Далее следуют интереснейшие сведения, которыми
располагало тогда правительство относительно эвакуации шведов из
Нов10 А. С. Мельникова. 1) Русско-датские монеты XVII века в
собрании Государственного Исторического музея. Ежегодник ГИМ, М., 1960;
2) Систематизация монет Михаила Федоровича. Археограф, ежегодник за
1958 г., М., 1960.
11 И. Г. Спасский. Денежное хозяйство Русского государства
в XVI и XVII вв. Обобщающий доклад по работам, представленным в
качестве диссертации на соиск. ученой степени докт. истор. наук, Л.,
1961.
JGG
города: «И ныне ведомо великому государю нашему его царскому
величеству учинилось, что после того мирного договору свейские
державцы, которые были в Великом Новегороде, вывезли ис
царского величества отчины из Великого Новагорода ноугороцского
государства печать, да из денежного двора чеканы, которые
деланы были блаженные памяти при царе и великом князе
Василье Ивановиче всея Русии. И денежных мастеров Нефедка
с товарыши взяли с собою и свезли в Свею силно и ныне в Свее
денги чеканят, переделав те старые чеканы на великого
государя нашего его царского величества имя. И но учинено через
мирной договор неведомо коими обычаи, кабы на роздор, а не
соединенье, чего искони не бывало, что государю вашему денги
чеканить в своем государстве великого государя нашего, царского
величества имянем, мимо своего королевского имяни». Затем
предлагалось требовать, чтобы «ноугороцкого государства печать
и денежные чеканы и денежных мастеров и иные дела, что будет
после договору из Великого Новагорода и из иных городов
вывезено, сыскав велеть прислать назад».12
Если можно еще относиться с осторожностью к точности
информации о чеканке копеек с именем Михаила в 1618 г. в
Швеции, то освобожденный Новгород был у всех перед глазами и там
недосчитывались _ не только вещей — печати, денежных
штемпелей, не говоря уже об архивах, но даже и живых людей —
известных по «Записным книгам» Нефедки «с товарищи». Судя
по тому что «Делагардиевский архив» так и остался в Швеции,
можно сомневаться, были ли выполнены и изложенные выше
требования.
Этот документ на редкость удачно подтверждает то, что до
его находки приоткрылось в основном через изучение самих
монет, поскольку опубликованные лишь в кратких выдержках
«Записные книги» на многие вопросы пока что ответа не дали.
Содержит он в себе и кое-что весьма существенное для
понимания еще одного документа, к которому читатель придет далее.
Уже первые мои публикации, излагавшие отмеченные выше
особенности денежного обращения периода интервенции,
заинтересовали исследователей, хорошо знающих русский монетный
материал XVI—XVII вв., и были положительно оценены ими.
Приобрела моя точка зрения убежденного сторонника и среди
шведских нумизматов в лице доктора Э. Г. Берггрена (г. Иен-
кепинг), который выступил в ее защиту, когда она получила
крайне нелестную оценку в печати со стороны д-ра Э. Натхорст-
Бесса. Доктор Берггрен опубликовал замечания по поводу
рецензии д-ра Натхорста на несколько моих работ 13 еще до того,
12 ЦГАДА, ф. 96 (Сношения России с Швецией), 1618 г., д. 3,
л. 132—133.
13 Е. Nathorst-Boos. Nyare osteuropeisk litteratur. Nordisk Nu-
mismatisk Unions Medlemsblad, 1964, N 8, p. 116 сл.; E. B—n. Nagra kom-
mentarer till recensionen av I. G. Spasskijs arbeten. NNUM, 1965, N 2,
p. 27—29.
167
как последний высказался о моих занятиях шведскими делами
в Новгороде.
Свое отношение к моей постановке вопроса о новгородской
чеканке д-р Берггрен высказал сначала в примечании к одной
своей публикации.14 В рецензии на нее д-р Натхорст-Бесс все
внимание уделил именно этому примечанию: «Автор, между
прочим, сообщает сведения, исходящие от русского ученого И. Г.
Спасского о том, что шведы в 1611—1612 гг. (так, — И. С.) в
Новгороде чеканили монеты частично русскими штемпелями, а
частично изготовленными ими самими и меньшего веса, чем
законные монеты. Эти сведения не новы: Спасский много раз повторял
их в частной переписке и докладах, но упорно, несмотря на
требования, избегал давать какие-нибудь доказательства этому, что
и следует отметить теперь, когда читаешь эту статью, которая
лишь цитирует Спасского, полагаясь на его авторитет. Пока
Спасский не сообщил какого-либо источника, представляется более
чем сомнительным, можно ли принимать на веру эти сведения».15
Читателю, обратившему внимание на даты названных выше
в примечаниях разновременных публикаций, где неизменно
упоминались находящиеся в Швеции «Записные книги денежного
двора», следует еще знать, что лет за десять до появления этой
рецензии ее автору (по его же предложению) была послана
написанная в расчете на публикацию в шведском
нумизматическом журнале статья о шведской чеканке в Новгороде,
разумеется же, с указанием источников, но она напечатана не была.
Ответом д-ра Берггрена на эту рецензию была его статья
«Шведская чеканка в Новгороде в „Смутное время44». Лично
ознакомившись с «Записными книгами», он изложил для шведских
читателей-нумизматов ход монетной операции 1611—1617 гг.
в Новгороде; аналогичного содержания его статья была
помещена и в издающейся в Иенкепинге газете.16 Д-ру Берггрену
я обязан знакомством с еще одним, на этот раз уже чисто
шведским источником, несколько лет назад отыскавшимся в
Государственном архиве Швеции. Вместе с московской инструкцией
1618 г. он подтверждает многое из того, о чем говорилось выше,
и при этом открывает и некоторые новые аспекты, делающие
очень желательным более широкое изучение «Записных книг»,
чем это сделано в труде К. И. Якубова.
Только в связи с тем, что в моем распоряжении оказались
новые источники, я и позволил себе кратко пересказать то,
о чем уже писал в разное время.
14 E. G. Berggren. 1) Nagot от ryska kopparmyntningen. Sam-
larjournalen (Skovde), 1964, N 5—6; 2) Den ryska kopparmyntningen.
En kortfattad oversikt av E. G. Berggren. Skovde, 0. J.
15 E. N.-B. E. G. Berggren. Nagot от den kopparmyntningen...
NNUM, 1965, N 5, p. 97.
16 E. G. Berggren. 1) Den svenska myntningen i Novgorod under
«Oredans tid». NNUM, Maj 1967; 2) En svensk falskmyntningen i forska
dagars Ryssland. Smalands Allerhanda and Jonkopings-Posten, 25, 26 IV 1967.
168
Оба шведских документа — посланные 28 и 29 июля 1615 г.
из шведского военного лагеря, раскинувшегося у стен Пскова
во время его безуспешной осады, письма короля Густава Адольфа.
Оба касаюхся интересующего нас вопроса, а второе посвящено
ему целиком. Письмо от 28 июля адресовано графу Я. Делагарди
в Новгород и очень коротко, король требует скорейшей присылки
подкреплений и приписывает: «Мы также желаем получить с
нарочным несколько недавно чеканенных московских копеек,
которые мы хотим послать в Швецию как образцы».17
Отправленное на следующий день письмо объясняет, зачем
понадобились московские копейки последней чеканки. Оно
адресовано till Skattmesteren och Contor Radher, т. e. руководителю
Государственного казначейства. Излагаемый в письме план — как
найти средства для содержания оккупационных войск в самой
оккупированной стране — чрезвычайно увлекал Густава Адольфа, и
он не особенно следил за формой изложения, перебивая самого
себя новыми и новыми доводами и повторами. «Здесь в России
производятся большие затраты денег на содержание войск, и вы
сами знаете, как нелегко добывать их из Швеции. Поэтому мы
считаем, что средства для содержания войск без особо крупных
затрат денег из Швеции должны найтись здесь в стране».
Источник таких средств король видит в монетах, «которые
чеканятся в виде новых копеек», т. е. в выпуске копеек по
4-рублевой стопе, начатом в 1615 г. Уверенный в успехе, Густав
Адольф доказывал, что если предлагаемая им. операция будет
обеспечена требуемыми средствами и получит задуманный
размах, то «не только можно будет вернуть вложенную сумму,
но сверх того будет порядочная помощь для содержания войск.
Это дело и эти предложения настолько мудры, что никакой
ошибки быть не может: располагая хорошими риксдалерами,
мы можем с замечательной выгодой покрыть все затраты
этими же копейками, если они будут так же хороши или даже
лучше тех, которые чеканят теперь в Москве. И они могут
ходить не только по всей России наравне с другими, но пойдут и
в Польшу и в Литву, в Данциг и в Ригу и в другие приморские
города, где они идут по 42 копейки за риксдалер. И по нашему
мнению, указанные доход и выгода от этих монет последуют
безусловно. Для этого препровождаем образцы копеек обоих
видов — сделанных в Новгороде и на монетных дворах города
Москвы..., чтобы исследовал наш пробирный мастер и- знаток.
Мы должны знать, что нам делать, и нужно изыскать какие-то
средства для содержания наших солдат здесь в стране, чтобы
они не покидали ее самовольно, а нам не приходилось заново
посылать их из Швеции. Поэтому нашим желанием является
изготовление этих монет с самым большим усердием».
17 Государственный архив Швеции. Riksregistraturen, Fol. 622.
Приношу благодарность за перевод шведских текстов Ф. Б. Шаргородской.
169
«И я приказываю вам подрядить в Данциге или в Гамбурге,
которые ведут торговлю с Россией, поставку двух или трех
бочек золота в виде... риксдалеров (200 или 300 тыс. талеров;
«бочка золота» — условное обозначение 100 тыс. талеров, —
И. С.) в кредит и под проценты, с условием, что доставка будет
производиться в Нарву или в Ревель настолько крупными
партиями, какие только можно было бы собрать».18 Король
далее называет и нескольких стокгольмских бюргеров, ведущих
торговлю с Ригой и Данцигом, которых, по его мнению, тоже
можно было бы привлечь к поставкам.
«Если купцы согласятся, они должны быть уверены, что мы
уплатим их главную сумму (сумму займа, — И. С.) в копейках,
хорошей ходячей монете, которая идет теперь в России по 42 за
риксдалер... Главную сумму они получат не раньше трех
месяцев после того, как произойдет доставка, и четырнадцать или,
самое большее, пятнадцать процентов прибыли». Здесь вполне
естественно и предупреждение, которое делает король: «И мы не
желаем, чтобы купцы и прочие знали что-нибудь; пусть будет скрыто
изложенное выше, что это требуется для выделки монеты, а они
пусть себе думают, что риксдалеры нужны нам только для
платежей по выкупу Эльфсборга 19 или еще для чего-нибудь».
«Важно сразу получить какую-то сумму, а затем уже могут
доставляться одна партия за другой так, чтобы монеты могли все
время поступать, чем больше, тем лучше. Мы надеемся, что
получим то, что просим для ставки, и сможем таким образом
содержать во многих местах войска без помощи из Швеции... На все
это нужно время, но где еще мы сможем получить такую
выгоду?».20
Поляки в Москве имели возможность поместить на
чеканившихся для них в Кремле 21 копейках имя своего претендента;
новгородцы, расправившись с королевским наместником, вернулись
к чеканке полноценных монет с именем Шуйского, от которого
они как от законного государя не отрекались, хоть он и был
в плену. Чеканя легковесные копейки с тем же именем, шведы
занимались подделкой хорошей старой монеты в уменьшенном
весе, а затем дело обернулось для них так, что в 1618 г. бояре
имели все основания говорить послу весьма неприятные речи.
План Густава Адольфа был порожден экономическим
эффектом «новых копеек», т. е. чеканкой копеек по 4-рублевой стопе.
Шведы познакомились с нею в действии только с начала 1615 г.,
18 Государственный архив Швеции. Riksregistraturen, Fol. 623.
19 По «вечному миру» 1613 г. с Данией Швеция обязалась выплатить
1 млн талеров за освобождение датчанами крепости Эльфсборг в юго-
западной Швеции.
20 Государственный архив Швеции. Riksregistraturen, Fol. 623.
21 Местонахождение Московского денежного двора для этого времени
точно определяется записками некоего Божка (Богдана) Балыки,
киевского мещанина, находившегося с польскими войсками в осажденной
Москве (Киевская старина, т. III, 1882, июль, стр. 103—104).
170
и король мог исходить из полугодового опыта, а вернее, из опыта
трех-четырех переделов: вряд ли их могло быть больше при
сложившейся в Новгороде обстановке. Связи края с Западом чуть
теплились, талеры почти не поступали, и перерабатывались
старые копейки да серебро в изделиях, с которым теснимым
жестокими поборами владельцам приходилось расставаться. Прибыль от
переделки копеек в 1615 г. поднялась с 20% до 30, но было ясно,
что этот источник вот-вот иссякнет окончательно. Тогда и родился
этот несколько легкомысленный план обратиться к хорошо
известной на Западе традиции русского денежного дела и стать
тайными производителями и поставщиками копеек на рынки,
связанные с Россией; мерещилась уже даже возможность открыть
этим копейкам путь на русский внутренний рынок.
Еще недавно стоявшее на копейках имя для временных хозяев
Новгородского денежного двора особенного значения не имело:
новые задачи меняли дело. Связь между изложенным выше
планом короля и появлением на новгородском штемпеле титула и
имени Михаила Федоровича довольно ясна, и оно может
датироваться второй половиной или даже концом 1615 г. — ведь и сам
король предвидел, что «на все это нужно время».
План Густава Адольфа грешил чрезмерным оптимизмом
в части ожидаемых благ. Говоря одними и теми же словами о том,
что копейки ходят в России, и о том, что они пойдут в Ригу и
в Данциг, в Польшу и Литву, он каждый раз называет
совершенно разные, несопоставимые вещи. Копейка была
единственным платежным средством на внутреннем рынке, в пределах
России. Она могла, действительно, вызывать интерес у западных
купцов, имевших дела с этим рынком. Но совсем другой
характер имело знакомство с нею «Польши и Литвы» (т. е. фактически
восточной части Белоруссии и северной части Украины); там
копейка занимала очень скромное место в обращении и вызывать
какой-нибудь организованный спрос не могла. Для более
позднего времени известно, что она «сбрасывалась» оттуда в
прибалтийские города, связанные с русшим рынком; следовательно, для
держателей это было выгоднее, чем использовать ее на месте.
Трудно было всерьез рассчитывать и на то, что в Новгороде,
где втайне чеканятся копейки, пусть даже и не уступающие по
качеству русским, но все-таки поддельные, сложится такое же
прочное «курсовое» соотношение их с талером, как в Москве, где
оно опиралось на всю совокупность русской экономической
системы. Не так-то просто было бы и сохранять подобное
производство в строгой тайне и тем обеспечивать сбываемому товару
безупречную репутацию. В лучшем случае пришлось бы идти на
основательные уступки в цене купцам, которые рискнули бы везти
на Русь эти копейки, а уж у русских купцов, свою монету
знавших прекрасно, эти копейки в большой массе должны были бы
вызывать сильные сомнения независимо от их качества. Так что
ожидавшаяся прибыль представляется довольно проблематичной.
171
И тем не менее замысел этого предприятия основывался на
правильных представлениях о русском денежном деле, портила его
лишь излишняя смелость.
Если сравнить закупочную цену талера в России с выходом из
него копеек для разных периодов, выявляется определенная
закономерность, обусловленная в конечном счете каждый раз лишь
действующей монетной стопой. Ж. Маржерет зафиксировал
московскую цену талера для последнего пятилетия накануне
кризиса, порожденного интервенцией.22 За талер платили 36 коп.,
а выходило из него на Денежном дворе до 42 коп. Это
соотношение типично для 3-рублевой стопы; ту же цену ефимка называет
и «Торговая книга» (12 алтын, 12 алтын с денгой), хотя с
присущей ей осторожностью выход копеек определяет около
40 штук.23 Можно не сомневаться, что подобное соотношение
сложилось вскоре после 1534 г.
Возникновение после 1610 г. стопы в 3.6 руб. не могло не
повести к повышению цены талера, выражаемой в копейках,
которых теперь выходило из него от 50 до 52. У внешнего рынка было
не так много возможностей познакомиться с такими монетами,
так как Москва, где эта стопа появилась сперва, вскоре же стала
вовсе недоступной для поставщиков; недаром же поляки сразу
принялись за монетный металл из кремлевских сокровищниц.
Но и чеканившиеся в Новгороде «шведские» копейки делали свое
дело. В 1613—1614 гг., когда в Москве уже действовала 4-рубле-
вая стопа, они даже могли быть своего рода «тормозом»,
замедлявшим установление новой цены.
Король дважды называет в письме существовавшую тогда цену
талера — 42 коп. и делает основательный просчет, считая ее
стабильной для того времени, когда и в Новгороде уже полгода
чеканили по стопе в 4 руб. На деле цена в 42 коп. была лишь одной
из ступеней (примерно соответствовавшей уже оставленной стопе
в 3.6 руб.) в переходе к стопе 4-рублевой. В Москве последняя
существовала уже третий год, и к 1620-м годам цена талера
стабилизировалась на уровне 50 коп. и оставалась неизменной в
течение нескольких десятилетий.24
Во всяком случае Густав Адольф понимал специфику русского
денежного хозяйства лучше тех иностранцев, которые видели
в русской цене талеров лишь результат жадности русских,
«оби22 Сказания современников о Дмитрии Самозванце, т. I. Изд. 3-е,
1859, стр. 275.
23 И. Г. Спасский. Денежное обращение в Московском
государстве. .., стр. 221—227.
24 Насколько чуткий аппарат стоял за таким регулированием цены,
показывает то, что когда после 1649 г. в Москве прекратили очистку
серебра талеров и поэтому из одного талера стало выходить по 64 коп.,
это никакого изменения цены не вызвало. См.: И. Г. Спасский.
Денежное хозяйство Русского государства в середине XVII в. и
реформы 1654—1663 гг. Археограф, ежегодник за 1959 г., М., 1960,
стр. 107—1Н.
172
жающих» иностранных купцов. В таком роде писал и Котошихин,
что вполне понятно. Были и более вдумчивые и наблюдательные
иностранцы, как Олеарий или Кильбургер; но независимо от
оценки рассматриваемого явления все они неизменно говорили
о постоянной, надежной выгодности превращения поступавших
в страну талеров в копейки и понимали, что именно это пуще
каких бы то ни было запретов делало невозможным — по очевидной
невыгодности — обращение талеров в России как тогда, когда
еще существовало право свободной чеканки, так и после
установления монопольного права государства на закупку серебра у
иностранцев.25
Разумеется, московское правительство уделяло очень много
внимания устойчивости цены на ввозимое монетное серебро в виде
талеров, однако никакое регулирование и никакое принуждение
не заставило бы иностранцев-поставщиков из года в год
доставлять талеры и стараться друг перед другом сбыть свой товар.
В обиде, как видно, ни та, ни другая сторона не оставались. Та:
леры неизменно были для России товаром, по большей части
потребляемым на месте, а до введения монополии отчасти и
транзитным, перебрасываемым русской торговлей на юго-восток,
к кызылбашам, подобно тому как в еще большей мере
транзитным товаром были ввозимые с Запада дукаты — для сделок
с Ногайской ордой, бухарскими купцами и т. д. Во
внутреннем же обращении царила копейка, а талеры, в которых более
или менее разбирались закупавшие их для казны купцы да
ремесленники-серебреники, для широчайших масс населения
оставались совершенно неизвестными, не говоря уже о монете
низших достоинств, которую и закупщики знать не хотели.
В какой мере Густаву Адольфу удалось осуществить его план?
Ответ несомненно содержится в «Записных книгах денежного
двора» за 1616 и 1617 гг.; в труде К. И. Якубова они только
упомянуты и никакой характеристики не получили. В настоящее
время ознакомление с этим источником никаких трудностей не
представляет, так как в ЦГАДА имеется микрофильм.
Помимо ознакомления специалистов с новыми интересными
документами, главную задачу этой публикации я вижу, разумеется,
не в возможности переубедить моего недоверчивого оппонента —
что изменится, если он останется при своем мнении? Но я считаю
важным подчеркнуть, что данные ранее неизвестных документов
ни в чем существенном не расходятся с выводами, полученными
в основном в результате работы над самим монетным материалом.
Испытание на точность нумизматика в данном случае выдержала
вполне удовлетворительно.
25 В 1670 г. Юрий Крижанич, считавший, что русские вследствие
«природного своего неспособия и тупа разума» плохо ведут свое хозяйство,
красноречиво убеждал царя Алексея Михайловича отказаться от «плохих»
русских денег и разрешить обращение в России западноевропейской
монеты по «праведной цене», но никакого успеха не достиг.
173
Я. R. ЗЕМЗАРИС
РАЗВИТИЕ МЕТРОЛОГИЧЕСКОЙ НАУКИ В ЛАТВИИ
Историкам все чаще приходится использовать источники
экономического характера, поэтому историческая метрология
становится одной из наиболее необходимых вспомогательных
исторических дисциплин. Чтобы углубить научно-исследовательскую
работу в разных отраслях истории, в последнее время особенно
рекомендуется историческое краеведение. Краеведческий подход
больше чем где-либо уместен в исторической метрологии ввиду
большого партикуляризма мер, особенно в период феодализма.
В отношении Латвии этот подход тем более необходим потому,
что меры города Риги, крупного центра транзитной торговли,
нашли широкое распространение и их развитие интересует
историков других стран и городов.
Задачу исторической метрологии — описать все меры и их
системы, проследить историю их развития и выяснить их
реальные величины, выраженные в единицах мер наших дней, — для
метрологов Латвии осложняют многие своеобразные
исторические обстоятельства.
Мирное развитие хозяйственной жизни и налаженных
торговых сношений с соседними народами в раннефеодальный период
было прервано в Прибалтике вторжением немецких крестоносцев.
В течение полувека были уничтожены вое раннефеодальные
государственные образования латышских и эстонских племен.
На пепелищах бывших городищ и торговых поселений городского
типа воздвигались рыцарские укрепления — замки, а в
природных гаванях основывались торговые колонии северогерманских t
купцов.
Приезжие купцы и ремесленники, сознавая свою
экономическую и политическую силу, скоро добились от феодальных
сеньоров самоуправления и готландского права. Вместе с правом
перенимались торговые обычаи и меры. Это было выгодно и потому,
что с ними как местные жители, так и народы соседних стран
познакомились в ходе многовековых сношений со
скандинавскими торговыми центрами — Биркой, Сигтуной и Готландом.
Вместе с транзитной торговлей товарами из Западной Европы
постепенно заимствовались не только их названия, но и единицы
мер, например винные меры, меры соли и т. п. Рядом с
официально введенными и заимствованными мерами других стран
продолжали существовать и меры местных жителей. Последние
частично перенимались и завоевателями (например, меры зерна —
пура, кюльмет, пунд), а частично употреблялись в сельском
торговом обороте или при внесении натуральных податей. В
источниках, в отличие от рижских городских мер, они упоминаются
как меры земские, крестьянские, латышские и т. п.
174
Экспортная торговля, особенно с Нидерландами и Англией,
привела к заимствованию голландских и английских мер и к
употреблению мер русских и литовско-польских городов. В XVI и
XVII вв. вместе с фортификационным искусством в Латвии
распространялась рейнская система мер длины, а в
землеустроительных работах стали употреблять прусские кульмские меры.
В восточной Латвии (Латгале) перенимались
польско-литовские меры.
Развитие мер в Латвии осложнялось и внешнеполитическими
обстоятельствами, когда Видземе (Лифляндия) была подчинена
власти Литовско-Польского государства, а в Курземе было
создано Курляндское герцогство в ленной зависимости от Польши.
Тенденция центральных властей к унификации мер, особенно
сильно проявившаяся в XVII в., не могла не повлиять на
экономическую жизнь провинций. Правда, Рига, экономически и
политически сильный торговый город, надолго сумела сохранить
в числе иных привилегий автономию в отношении мер, но тем
не менее меры метрополии переплетаются с местными и довольно
часто упоминаются в документах.
Такое сложное развитие мер Латвии, равно как и отсутствие
точных документальных данных о системах, соотношениях и
реальных величинах рижских и местных бытовых мер вплоть до
XVII в., ставит исследователей метрологии страны в весьма
затруднительное положение. Неудивительно поэтому, что до сих
пор так мало обобщающих работ в этой отрасли.
Метрологам труднее всего реконструировать системы мер и
выяснить реальные величины отдельных единиц мер
раннефеодального периода и периода феодальной раздробленности, когда
территория Латвии делилась на земли Рижского
архиепископства, Курляндского епископства и Ливонского ордена. Оценивая
с метрологической точки зрения источники этой поры, можно
сказать, что они прямых сведений о применявшихся мерах; за
немногими исключениями,1 не дают, хотя запреты употреблять
неправильные или фальшивые меры в городе Риге известны уже
с начала XIII в.2 Поэтому метрологу приходится перелистывать
многие документы экономического и юридического характера,
чтобы на основании отрывочных сведений и аналогий получить
приблизительную картину мер того времени.
Из источников ливонского периода для метролога наиболее
пригодны рижские торговые договоры, долговые книги, списки
недвижимых имуществ, приходо-расходные книги рижского
ма1 Например, о соотношениях веса 5-пудковых (100-фунтовых) гирь
Риги, Таллина, Тарту, Пярну и Нарвы см.: Acten und Rezesse der Livlan-
dischen Standetage, Bd. II. 1. Lief., Riga, 1934, Nr. 2, § 18; Bd. III, Riga,
1910, Nr. 89, § 14, 67-73.
2 J. G. L. Napiersky. Die Quellen des rigischen Stadtrechts bis zum
Jahr 1673. Riga, 1876; V. Niitemaa. Der Binnenhandel in der Politik
der livlandischen Stadte im Mittelalter. Helsinki, 1952, S. 258.
175
гистрата, деловая переписка ганзейских городов и купцов с
рижанами.3 Некоторый материал о мерах дают ленные грамоты и
хозяйственные документы Рижского городского
патримониального округа.4
Метрологические данные, относящиеся к Латвии, можно
найти также в публикациях источников северогерманских,
прусских и скандинавских городов. Правда, некоторые выводы здесь
неполноценны, устарели, иногда ошибочны.5 Наиболее интересны
публикации Штиды, Брунса, Затлера, Шлютера и др.6
Из монографий прежде всего надо упомянуть специальные
исследования о весах и гирях раннефеодального периода
Прибалтики, найденных при археологических раскопках на территории
Латвии и Эстонии. Первым обратил внимание на них профессор
Ф. Крузе.7 На ту же тему, только исходя из более обширного
материала, пишет И: Заксендаль.8 Древний тимбологический
материал, найденный на территории Латвии, включили в свои
ра3 L. К. G о е t z. Deutsch-russische Handelsvertrage des Mittelalters
Hamburg, 1916; J. G. L. Napiersky. Die libri redituum der Stadt Riga.
Leipzig, 1881; H. Hildebrandt. Das rigische Schuldbuch. St. Petersburg,
1872; A. Bulmerincq. 1) Zwei Kammereiregister der Stadt Riga.
Leipzig, 1902; 2) Kammereiregister der Stadt Riga 1348—1361 und 1405—1474.
Miinchen und Leipzig, 1909; F. G. Bunge, H. Hildebrandt,
Ph. Schwartz, L. Arbusow, A. Bulmerincq. Liv-, Ehst- und
Kurlandisches Urkundenbuch, I—XII. Zweite Abteilung, I—III. Reval, Riga
u. Moskiau, 1853—1914; Hansisches Urkundenbuch, I—XI. Halle—Miinchen,
1876—1916.
4 H. Bruiningk. Livlandische Giiterurkunden (1207—1545), Bd. I—II.
Riga, 1908, 1923; A. Bulmerincq. Vier Bucher der Landvogtei der Stadt
Riga, Bd. I—III. Riga, 1923-1931.
5 Например, неправильную рижскую систему веса и сыпучих
тел дает Хильдебрандт (H. Hildebrandt. Das rigische Schuldbuchj
S. LVI).
6 W. S t i e d a. Revaler Zollbticher und Quittungen des 14. Jahrhun-
derts. Halle, 1887; Fr. Bruns. Die liibeckischen Pfundzollbiicher von
1492—1496. Hansische Geschichtsblatter, 1904—1908; G. Sattler. Han-
delsrechnungen des Deutschen Ordens. Leipzig, 1887; Th. Hirsch. Dan-
zigs Handels- und Gewerbsgeschichte unter der Herrschaft des Deutschen
Ordens. Leipzig, 1858; W. Schluter. Die Nowgoroder Schra. Dorpat, 1911;
K Kunze. Hanseakten aus England 1275 bis 1412. Halle, 1891; H. Nirrn-
h e i m. Das hamburgische Pfundzollbuch von 1369. Hamburg, 1910;
М. П. Лесников. Торговая книга ганзейского купца начала XV века.
Истор. архив, 1958, № 2; G. Mickwitz. Aus revaler Handelsbiichern.
Zur Technik des Ostseehandels in der ersten Halfte des 16. Jh. Helsingfors,
1938; см. также: А. И. Никитский. История экономического быта
Великого Новгорода. М., 1893; М. Бережков. О торговле Руси с Ганзой до
конца XV века. СПб., 1879; L. К. G о e t z. Deutsch-russische Handelsge-
schichte des Mittelalters. Lubeck, 1922.
7 Friedr. Kruse. Necrolivonica oder Geschichte und Alterthtimer Liv-,
Esth- und Curlands... Leipzig, 1859, Beilage E.
8J. Sachsendahl. Das Gewichtssystem des XI und XII Jahrhun-
derts in Liv-, Est- und Curland, abgeleitet aus Wagen und Gewichten dieser
Zeit. Vortrag, gehalten auf dem X. Archeologischen Congresse zu Riga. Son-
derabdruck. [S. a.].
176
боты шведский ученый И. Арне 9 и известный советский
исследователь В. JL Янин.10
Меры города Риги XIII и XIV вв. по данным
опубликованных источников описывает Ф. Г. Бунге.11
Сравнительно бедный метрологический материал в некоторой
степени дополняют сохранившиеся до наших дней заметки
землеустроителей конца XVI и начала XVII в. В это время
происходили большие землеустроительные работы не только в Польско-
Литовском государстве, но и в его провинциях в Прибалтике.
Участвовавшие в этой работе «ученые геометры» старались
вкратце описать методы своей работы и, как тогда было принято,
в легко запоминающихся формулах зафиксировать
применявшуюся ими систему мер.12
Одним из авторов сообщений XVI в. о так называемых
ливонских гаках и линейных мерах является Мартин Томас,
«арифметик и землемер» города Риги.13 Он оставил также сведения
о том, каким количеств-ом ржи можно было засеять описанный
ливонский гак. Данные Томаса потом повторялись другими
землемерами.14 Такого же рода сведения о некоторых видах гака,
линейных мерах и величине посевных площадей в 30-х годах
XVII в. оставил известный рижский геометр Иоган Тимотеус
Хаппах,15 проводивший землеустроительные работы в большом
районе Видземе. Его официальная справка от 9 марта 1632 г.,
а также справка его преемника Иоганна Фолька 16 служат
ценным источником для метрологии этого периода. Приблизительно
к тому же времени относятся специальные заметки герцогского
землемера Курляндии Тобиаса Краузе, нанесенные на полях карт.17
9 J. Arne. La Suede et 1’Orient. Uppsala, 1914.
10 B. JI. Я н и н. Денежно-весовые системы русского средневековья.
Домонгольский период. М., 1956.
11 F. G. В unge. Die Stadt Riga im 13. und 14. Jahrhundert. Geschichte,
Verfassung und Rechtszustand. Leipzig, 1878.
12 См. формулы землемера Я. Лашковского в работе Д. Я. Похилевича
«Землеустройство и поземельный кадастр в Белоруссии, Литве и Украине
в XVI—XVII вв.» (Материалы по истории земледелия в СССР, М.,
1952).
13 Так он назван в рукописи землемера Тобиаса Краузе 1640 г., см.:
К. F. W a t s о n. Noch etwas iiber den kurlandischen Haken. Neue wochent-
liche Unterhaltungen..., Bd. II, Mitau, 1808, S. 93.
14 Один из ранних списков заметок Томаса опубликован: E. Duns-
d о r f s. Zum Hakenproblem. Commentationes balticae I, 1953. Bonn, 1954,
S. 2; см. также: С. Schirren. Verzeichniss livlandischer Geschichtsquellen
in schwedischen Archiven und Bibliotheken. Dorpat, 1861—1868, S. 202.
15 Заметки Хаппаха сохранились в разных вариантах в рукописных
собраниях XVII в., например в рукописях, хранящихся в
Фундаментальной библиотеке АН Латв. ССР (далее —ФБ): Livonica 5 (mskr. 590),
Livonica 26 (mskr. 607), J. Chr. Brotze, Livonica XVIII и др.
16 Справка И. Фолька от 27 августа 1661 г. находится в собрании
рукописей ФБ — Livonica 26 (mskr. 607).
17 Данные Краузе использовал М. Г. Паукер в нескольких своих
трудах, о чем речь будет дальше. По сведениям Ватсона, Краузе оставил
бо177
В рукописях XVII и XVIII вв. встречаются также
различные анонимные данные о земельных мерах, только они
излагаются без всякой системы, без комментариев и часто без
указания источников.18 Тут же необходимо упомянуть рукописный
трактат неизвестного автора «Кульмская геометрия»,19
написанный в виде руководства по землеустроительным работам в
Пруссии, проводившимся по приказу магистра Тевтонского ордена
Юнгингена в конце XIV в. Трактат интересен потому, что
прусская землемерная практика позже применялась и в
Латвии.
Часть этих отрывочных сведений землемеров XVII в. со всеми
неточностями -опубликовал И. Арндт;20 и эти неполноценные
сведения послужили источником для многих авторов аграрной
истории ливонского периода, которые занимались как проблемой
единицы обложения крестьянских земель, так и единицами
меренных площадей.21 Г. Боссе в приложении к очерку о лифлянд-
ских крестьянах на исходе орденского периода старается
установить хронологию и филиацию заметок землемеров, но
использует далеко не все известные тексты.22 К сожалению,
авторы упомянутых очерков в своих вычислениях реальных
величин земельных площадей исходят из неправильных единиц
мер и допускают другие ошибки,23 что снижает ценность их
метрологических данных.
В XVII в. впервые стали интересоваться также вопросом
происхождения и развития рижских мер, как это видно из заметки
под названием «postulata». В ней выдвигаются три возможных
варианта происхождения рижского фута: от рейнской,
готландской и фламандской, т. е. кульмской, системы линейных мер.24
лее пространное описание своей землемерной практики в рукописи
«Extract geometrischer Verrichtungen vom J. 1640», но, к сожалению, оно
не сохранилось до наших дней.
18 См. упомянутые собрания рукописей фундаментальной библиотеки
и рукопись «Collectanea Livonica saec. XVII» (mskr. 184).
19 H. Mendthal. Geometria Culmensis. Ein agronomischer Traktat
aus der Zeit des Hochraeisters C. von Jungingen. Leipzig, 1866.
20 J. G. Arndt. Der lieflandischer Chronik II Th. Halle, 1753.
21 F. G. В unge. Das Herzogthum Estland unter den Konigen von
Danemark. Gotha, 1877; F. Amelung. Die altlivlandische Landvermessung
mit Bezugnahme auf die Agrarverhaltnisse der Ordenszeit. Sitzungsberichte
der Gelehrten Estnischen Gesellschaft, 1888, S. 171—200; H. Engelhard t.
Beitrag zur Entstehung der Gutsherrschaft in Livland wahrend der
Ordenszeit. Diss. Leipzig, 1897.
22 H. В о s s e. Der livlandische Bauer am Ausgange der Ordenszeit
(bis 1561). Riga, 1933. Excurss.
23 Ошибки Агте (A. A g t h e. Ursprung und Lage der Landarbeiter in
Livland. Tiibingen, 1909) анализирует Э. Дунсдорф (E. D u n s d о r f s. Zum
Hakenproblem, S. 3). То же самое относится к диссертации Энгельхардта
(см. выше), который без всякого основания берет в основу своих
расчетов английскую сажень.
24 См. собрание рукописей ФБ, Livonica 5 (mskr. 590), S. 256.
178
При исследовании мер поверхности восточных районов
Латвии (бывшей польской Инфлянтии) большое значение имеет
хорошо обоснованная монография Штамма,25 где подробно
описываются не только польские и литовские меры, но и прусские
кульмские меры.
Первыми источниками, перечисляющими системы рижских
мер, являются учебники арифметики XVII в., составленные для
нужд незадолго перед тем открытых школ арифметики, в которых,
кроме чтения и письма, обучали и арифметике. Учебники
составлялись обыкновенно по заданию магистра преподавателями этих
школ, так называемыми «публичными арифметиками города
Риги». Рижские арифметики издавались как учебное пособие
«на пользу детей рижских бюргеров, равно как и молодежи всей
страны», но служили и метрологическим справочником для
каждого занимающегося торговлей в городе Риге, так как в
отдельном разделе учебника давались обзор главных систем мер и веса,
денежный счет и курс монет, а также сведения о мерах других
городов — партнеров торговых операций.
Автором первых рижских арифметик был преподаватель Яков-
левской школы Ф. Веденмейер,26 а после его смерти учебник был
переработан и издан его зятем и преемником в учительской
работе Э. Поммергартом.27 Одновременно учитель Петровской школы
Мавриций Ланге издал свою арифметику,28 а в конце XVII в. по
распоряжению магистрата Риги учебник был исправлен и
дополнен преподавателем Петровской школы Иоганном Вольком.29
Второе издание учебника Волька, дополненное «русским способом
решения задач», вышло в 1703 г., а заново пересмотренное и
значительно дополненное, особенно сведениями о мерах других
стран, — в 1737 г.30 В переработке этой арифметики приняли
участие преподаватели всех трех рижских школ, но
метрологическую часть обработал Иоахим Андреас Хельме, под именем
которого иногда эта книга цитируется.
Через некоторое время появился новый коллективный труд
рижских математиков под руководством Иоганна Генриха
Флора,31 учителя Яковлевской школы. После нескольких
изданий этот учебник пришлось заново переработать, что было
сде25 Edward Stamm. Miary powierzchni w dawnej Polsce. Rrakow, 1936.
26 Fr. W e d e n m e у e r. New wolgegriindetes rigisches Rechenbuch...
zu allerley Handthierungen und Kaufmannschaften... Riga, 1627. Учебник
переиздавался в 1637 и 1647 гг.
27 Friderici Wedenmeyers... wohlgegriindetes rigisches Rechen-Buch
aufs neue ans Licht gestellet von Erico Pommergardten... Riga, 1671.
28 Mauritius L a n g e. Rechen-Buch zu fleifiigen Unterricht... Riga, 1650.
29 Johann W о 1 с k. Rigisches Rechenbuch... Riga, 1688.
30 Rigisches Rechen-Buch... vermehret und verbessert... von Innen be-
nannten itzlebenden Schuhl-Haltern. Riga, 1737.
31 Das rigische Rechenbuch... entworfen von Joh. Heinr. Flor mit
Beyhilfe seiner Collegen... Riga, 1769.
12* 179
лано школьным инспектором Елгавского округа Б. Гизицким-
Гизевиусом в 1819 г.32
Список рижских арифметик необходимо дополнить сходным
изданием для Таллина, составленным городским бухгалтером
И. Д. Интельманом.33 Автор книги дает богатый справочный
материал не только о таллинских, но и о рижских и лифляндских
мерах. В конце XVIII в. появляются и другие издания
информационного характера, как адресные книги и пособия для торгового
персонала.34
При оценке всех этих учебников и справочников с
метрологической точки зрения необходимо выяснить, какими
источниками пользовались их авторы. В самих учебниках об этом не
говорится, однако, судя по практике составления
западноевропейских справочников, кажется, что главным источником служили
указания сведущих торговых людей-практиков и информация
должностных лиц. Нет ни малейших указаний на то, что авторы
занимались измерением официальных образцов мер городской
важни. Сведения о соотношении рижских мер и мер иных
торговых городов в позднейших изданиях обыкновенно
переписывались из более популярных справочников вместе со всеми
неточностями и опечатками. Последнее обстоятельство умаляет
ценность этих данных как достоверных источников по метрологии
своего времени.
Хорошими источниками по метрологии часто служат
различные научные трактаты, например по фортификации, об
артиллерии и т. п., в которых даются таблицы наиболее
распространенных мер Европы. Для метрологов Латвии и Эстонии большое
значение имеет трактат, или курс, по геодезии, составленный
Иоахимом Шелениусом, профессором математики Тартуского
университета.35 При составлении его он использовал трактаты
наиболее авторитетных западноевропейских авторов, какими
считались И. Снеллиус, М. Деген36 и др., приспосабливая их
данные для потребностей Прибалтики.37 Так как в упомянутых
и других научных работах того времени за основу брали
рейнские меры, то их перенимает и Шелениус, хотя добавляет, что
в Прибалтике рейнские меры землемерами еще мало
употреб32 Das rigische Rechenbuch... umgearbeitet und mit einer Anleitung zur
Rechnung mit Decimalbruchen vermehrt von B. J. Gizycky, genannt Gise-
vius. Riga, 1819.
33 Johann Daniel Intelmann. Arithmetischer Wegweiser, oder...
erstes Revalsches Rechenbuch... Halle, 1736.
34 Например: Lief-, Ehst- und Kurlandischer Briefsteller fur junge
Kaufleute... Riga und Leipzig, 1793.
35 Joachim Schelenius. Cursus Mathematici vierdter Theil darinnen
enthalten ist Geodaesia... Reval, 1665.
36 Willebrandus Snellius. Erathostene batavo... Leiden, 1621;
Matthias D o g e n. Architectura militaris... Amsterodami, 1647.
37 «und sonderlich auff den liefflandischen Horizont appliciret» — из
заглавия курса геодезии.
180
ляются. Но Шелениус не удовлетворяется простой компиляцией.
Он пользуется выписанным из Голландии образцом рейнского
фута, делит его на 1000 подразделений и при помощи этого фута
вычисляет величину местных линейных мер.
Кроме теоретических и практических сведений по геодезии,
Шелениус в своем курсе дает также указания по измерению
объема тел. Особенно важны для практической жизни были
указания, как измерить объем различных бочек при помощи визир-
штабов. Используя данные известного шведского ученого
Г. Шернхельма,38 Шелениус приводит сравнение местных и
шведских мер.
При пользовании работой Шелениуса необходимо все-таки
учитывать, что неизвестно, насколько точным был образец
рейнского фута, полученный из Голландии, и какие образцы местных
мер были в его распоряжении. Но труд Шелениуса имеет одно
большое преимущество: как современнику ему удалось
зафиксировать многие детали метрологии XVII в., которые не
упоминаются позже другими авторами и исчезают из памяти народа.
Курс геодезии Шелениуса, как и метрологические трактаты
бывшего профессора Тартуского университета Лилье-Шернхельма,39,
не только имел большое значение для унификации мер, но и
был шагом вперед в области точных измерений, которые в
Швеции продолжил известный ученый XVIII в. А. Цельсий.
Из источников по метрологии Латвии XVIII в. в первую
очередь надо упомянуть некоторые официальные сведения рижских
городских учреждений, сохранившиеся в фондах городского
архива.40 Запросом Коммерц-Коллегии в Петербурге относительно
того, какие торговые меры употребляются в Риге и насколько они
отличаются от русских мер, стал заниматься рижский кемерей-
ный суд. На заседании суда 28 января 1720 г. городские
браковщики докладывали, что полученная из казенного магазина полу-
четверть (осьмина) была емкостью в 81 рижский штоф, или
полторы пуры. Весовщики в свою очередь доложили, что проверили
вес найденной в казенном магазине пудовой гири (без всяких
знаков на ней), причем вес ее оказался равным 38 фунтам и
24 лотам. Копия протокола была отправлена
генерал-губернатору Репнину.4! Данные о рижских мерах и надзоре за ними
38 Georgius Stiernhielm. Archimedus reformatus. Stockholm, 1654.
Сведения о польских и литовских мерах Шелениус черпает из трактата:
Cas. Siemienowicz. Artis magnae artilleriae. Amsterodami, 1650.
39 G. v. Stiernhielm. Linea Carolina s. instrumentum mathematicum
ad cognoscenda omnia pondera et eorum inter se proportiones; Mensurae
Regni Suethici, authoritate regia ordinatae. Stockholm, 1664.
40 Все эти материалы хранятся в Центральном государственном
историческом архиве Латвийской ССР (далее — ЦГИАЛ), главным образом
в фондах магистрата (АЗ), фогтейского (А6), кемерейного (А10) и
торгового (А9) суда.
41 A. Buchholtz. Aktenstiicke und Urkunden zur Geschichte der Stadt
Riga 1710-1740, Bd. I. Riga, 1902, Nr. 532.
181
встречаются в документах неоднократно, а в 1737 г. рижский
магистрат направляет в Петербург специальный обзор системы
рижских мер, составленный совместно фогтейским и кемерейным
судами.42
Гораздо больше официальных сведений о рижских городских
мерах можно найти в архивных фондах городских учреждений
в 60-х годах XVIII в., когда для оживления рижской транзитной
торговли были созданы специальные комиссии и составлен новый
торговый закон 1765 г. В эти же годы рижский магистрат решил
привести в должный порядок городские важни и официальные
образцы — регулятивы городских мер. Таким образом, в течение
нескольких лет были восстановлены или заново сконструированы
прототипы всех мер, употреблявшихся в торговом обороте.
Прототипы были сданы на хранение в к<своды магистратского
архива» и выдавались лишь для проверки вторичных образцов. Эти
прототипы рижских мер сыграли большую роль в XIX в. как
вещественные источники при научном исследовании реальных
величин городских мер, которые с 1815 г. стали обязательными
в Лифляндской и Курляндской губерниях. Этот, с
метрологической точки зрения, весьма интересный материал был
использован автором данного очерка при описании возобновления
образцов рижских городских мер XVIII в.43
Во второй половине XVIII в. появилась сравнительно
богатая литература об экономическом положении и аграрных
отношениях в Лифляндской и Эстляндской губерниях. В некоторых
работах даются также сведения о местных мерах, но никто из
авторов вопросами метрологии специально не занимался, поэтому
их данные носят чисто компилятивный характер.44 Исключением
является И. Денфер, автор очерка о сельском хозяйстве в
Курляндском герцогстве. Занимаясь проблемой оптимальной густоты
посевов, он старается выяснить реальную площадь пуры посева,
с этой целью проводит некоторые исследования объема рижской
пуры и подсчитывает, сколько зерен содержит пура ржи.
Интересны его выводы о неточности употребляемых в Курляндии
единиц мер, например, о мерах длины он говорит, что едва ли во
всей Курляндии найдутся два вполне одинаковых образца локтя,
или прута.45
42 A. Buchholtz. Aktenstticke..Bd. II. Riga, 1903, Nr. 596.
43 Я. К. 3 e м з a p и с. Образцы мер города Риги XVIII века. Рукопись.
44 См.: A. Hupel. 1) Topographische Nachrichten von Lief- und
Ehstland, Bd. II. Riga, 1777; 2) Oekonomisches Handbuch fur Lief- und
Ehstlandische Gutsherren... Th. I. Riga, 1796. Zweiter Anhang.;
J. Chr. Petri. Neuestes Gemahlde von Lief- und Ehstland unter Katha-
rina II und Alexander I. Leipzig, 1809; W. Chr. Friebe. Physisch-okono-
mische und statistische Bemerkungen von Lief- und Ehstland... Riga,
1794.
45 J. H. D e n f e r. Vernunfft- und Erfahrungsmafiiger Discours... darinn
die wahre Ursache der Fruchtbarkeit... der Erden abgehandelt sind. Mitau
(1740), S. 65-69.
182
В этих работах, как и в других очерках по истории и
экономике Лифляндской и Эстляндской губерний, большое место
уделено описанию гаков — не как единиц площади, а единиц
обложения крестьян повинностями и налогами, т. е. ревизионных
гаков.46 Более серьезные и аргументированные сообщения о
прежних и существующих единицах обложения крестьян приводит
автор начала XIX в. Хагемейстер.47
О курляндских гаках, существенно отличающихся от лиф-
ляндских, некоторые сведения дают авторы начала XIX в., но
все эти данные относятся фактически к ревизионным гакам.48
Теоретический интерес к мерам площади, как и к линейным
мерам, употребляемым при землеустроительных работах, возрос
во второй половине XVIII в., когда в соответствии с
правительственным распоряжением начались землемерные работы на
о. Сааремаа (Эзель), который входил в состав Лифляндской
губернии. Необходимо было выяснить, какие линейные меры взять
за основу измерений и какие соотношения они имеют, например,
с русскими, рейнскими и другими мерами. Этим занимались
главным образом землемеры-практики, составлявшие краткие
руководства для своих сослуживцев, правда, только в рукописи.49
Вопрос о том, какие меры брать за основу при
землеустроительных работах, поднялся особенно остро, когда в начале
XIX в., согласно законам о лифляндских крестьянах от 1804 и
1809 гг., надо было заново провести кадастральное измерение
всех крестьянских земель. Ясно было одно, что при измерении
земель единицей должна быть длина так называемого шведского,
или лифляндского земельного, локтя. Но какой длины должен
был быть этот локоть, никто точно не знал. Независимо друг от
друга проблемой длины лифляндского локтя стали
интересоваться разные землемеры-ревизоры. Результаты исследований
некоторых из них были опубликованы, но отдельные работы,
например содержательный очерк Ф. Зервальда, дошли до нас
46 См.: A. Hupel. Topographische Nachrichten... Th. II; [H. J.
Janua u]. Geschichte der Sclaverei und Charakter der Bauern in Lief- und
Ehstland... (Riga), 1786; J. B. Fischer. Liflandisches Landwirtschaftsbuch,
auf die Erdgegend von Lief-, Est- und Curland eingerichtet. Riga, 1772.
47 H. Hagemeister. 1) Ueber die Ehemalige und itzige Bedeutung
eines livlandischen Hakens und die verschiedenen Hakenrevisionen. Livlan-
dische Jahrbiicher der Landwirtschaft, Bd. 3, St. 1, Dorpat, 1827, S. 1—27;
2) Materialien zu einer Geschichte der Landgiiter Livlands..., Th. I. Riga,
1836.
48 См.: K. F. Watson. 1) Uber den kurlandischen Haken. Neue
wochentliche Unterhaltungen..., Bd. I. Mitau, 1808; 2) Noch etwas uber den
kurlandischen Haken; Jacob Johnson. Abhandlungen aus und zu der
Anschlagung der Bauerlandereinen in Liv- und Kurland. Mitau, 1835.
49 Вычисления члена ревизионной комиссии о. Сааремаа Хофмана
1790 г. и заметки лифляндского губернского землемера Шоттенштейна
даны в приложении к рукописи губернского землемера Ф. Зервальда:
Friedrich Christoph Sehrwald. Bemerkungen uber die im Lieflandischen
Gouvernement bey Vermessung der Lander gebrauchlichen Maasze und ihre
Verhaltnisse gegen einander.
183
только в рукописи.50 Будучи губернским землемером, Зервальд
пытался уточнить истинную длину лифляндского локтя и других
линейных мер, употребляемых при землеустроительных работах
в Лифляндской губернии, а также и мер протяжения. Он
произвел при этом измерение лично употребляемого локтя и
сравнил его с присланными образцами лифляндских локтей четырех
уездов (1809 г.). Зервальд приводит также данные других
авторов 51 и приходит к выводу, что в Лифляндии землемеры
пользуются локтями различной длины.
Несмотря на попытки отдельных лиц добиться однообразия
лифляндских земельных мер, практически это не было
достигнуто до самого конца кадастрального измерения крестьянских
земель. Здесь можно отметить, что лифляндская практика по
вопросу соотношения местных локтей с русскими мерами, например
русской верстой, не удовлетворяла также известного ученого
А. И. Ламберти. Его краткий очерк о соотношениях
лифляндских, шведских и русских линейных мер сохранился в рукописи.52
Проблема происхождения и реальной величины лифляндского
земельного, или шведского, локтя интересовала ученых и после
окончания главных кадастральных работ 1804—1821 гг., да и
после замены этого локтя двухфутовым локтем
английско-русской меры. Большое усердие в этом направлении проявил
секретарь Лифляндского общеполезного и экономического общества
Андреас Левис, автор сравнительных таблиц и обзора мер
зарубежных стран.53 Он отыскал наиболее достоверные образцы
лифляндского локтя и произвел их точное измерение при помощи
полуметровой меры Ленуара, полученной из Парижа. Левис
занимался еще другими исследованиями: выяснил длину
употребляемого в Прибалтике рейнского фута, а также объем русской
кружки и четверика. В табулярном обзоре мер Левис старался
использовать только официальные данные законодательных
актов различных стран, поэтому его работа отличается
относительной точностью.
Наибольший вклад в исследование метрологии Латвии,
Эстонии, а также русской метрологии в начале XIX в. внес
профессор математики Магнус Георг Паукер. После нескольких лет
работы в Тартуском университете и защиты докторской
диссертации Паукер переехал в Елгаву и стал преподавателем,
матема50 ЦГИАЛ, ф. 4038, оп. 2, д. 985.
51 Например: J. G. А. В г й с k n е г. Oekonomisches Repertorium fur
Liefland, Bd. 3, St. 3. Riga, 1809; В. M. S m e i 1. Ueber das Verhaltnis der
in Liefland tiblichen Landmesser-Elle gegen das russisch-englische Maafi.
Oeconomisches Repertorium fiir Liefland, Bd. 7, St. 1. Riga, 1811.
52 Lamberti. Von dem russischen Wegenmaafie. ЦГИАЛ, ф. 7363,
оп. 1, д. 24.6.
53 Andreas von L о v i s. Tabellarische Uebersicht der Maafie und Ge-
wichte verschiedener Lander nebst einer Vergleichung derselben mit dem
rigischen Stoof, dem rigischen Loof, der revisorischen Loofstelle und dem
rigischen Pfunde. Dorpat, 1829.
184
тики в Елгавской классической гимназии, где продолжал и свою
научную деятельность по математике и астрономии.
Что побудило Паукера заняться проблемами метрологии,
точно неизвестно. Сам он отмечает в предисловии к первому
труду по метрологии, что разные обстоятельства и запросы
относительно местных мер длины и поверхности заставили его
познакомиться с главными пособиями по этому вопросу. Но
сведения справочников были так неопределенны и явно ошибочны,
что он отказался от них и обратился к более достоверным —
вещественным — источникам, т. е. стал исследовать образцы мер.
Итак, Паукер одним из первых прибалтийских ученых стал
заниматься точными измерениями, используя новейшие
открытия физиков того времени. Соблюдая все требования науки,
Паукер лично определил точные величины образцов, находившихся
в распоряжении Елгавского магистрата и Курляндского
губернского правления. Под его руководством в том же направлении
в Риге работали учитель Домской школы И. Д. Занд совместно
с аптекарями Шрейбером и Иллишем. В Таллине с Паукером
сотрудничали учитель Блаже, аптекарь Фик и его брат Ю.
Паукер, присылавшие в Елгаву подробные протоколы своих
исследований. В Елгаве Паукер пользовался услугами аптекаря
Шмидта и губернского землемера Неймана.
Исследовательская работа Паукера началась весной 1822 г.,
и за короткое время он определил величины найденных образцов
рижских, таллинских и нескольких единиц русских мер. Ученый
стал заниматься также происхождением мер, изучая доступный
законодательный материал, архивные документы и карты, не
говоря уже о метрологической литературе. Первые результаты
своих исследований Паукер опубликовал в 1825 г. в приложении
к одному из тартуских периодических изданий.54 Как видно из
заглавия очерка, это была только небольшая часть труда по
метрологии Латвии, Эстонии и России.
Осенью 1831 г. Паукер отправляет в Петербургскую
академию наук объемистую рукопись «Метрология России и ее
немецких провинций, составленная на основании источников».55 Работа
была предназначена для конкурса на Демидовскую премию и
состояла из 6 томов. В первом разделе б;ыли даны величины и
соотношения главных западноевропейских мер, частично взятых
за основу научных вычислений автора. В следующих разделах
(до VIII) Паукер излагает метрологию России, включая
денежный счет и стопу русских монет. Метрологии Таллина и Эстлянд-
54 Georg P а и с k е г. Authentische Bestimmungen inlandischer Maase
und Gewichte, auszugsweise aus einer umstandlicheren Bearbeitung mit>
getheilt. Neues Museum der Teutschen Provinzen Russlands, Bd. I, H. 2,
Anhang. Dorpat, 1825.
55 Metrologie Ruszlands und seiner deutschen Provinzen nach den
Quellen bearbeitet vom Dr. Georg Paucker, Professor zu Mitau. Архив
АН СССР (Ленинград), ф. 2, оп. 1831 г., № 1.
185
ской губернии посвящен IX раздел, а мерам Риги, Лифляндской
и Курляндской губерний — X раздел, занимающий весь V том.
В дополнительный, VI, том были включены метрологические
сравнительные таблицы и перечень использованной литературы.
Монография Паукера была просмотрена комиссией,
состоявшей из академиков Паррота, Купфера и Круга. Ее прцзнали
лучшей работой в своей отрасли и достойной полной
Демидовской премии. Премия была присуждена в апреле 1832 г., причем
для дополнения раздела о монетах, для перевода и публикации
был предоставлен трехлетний срок. Это время Паукер
использовал для дальнейших метрологических исследований. Получив
от профессора Струве аутентичную копию ярда, Паукер в 1833—
1834 гг. занимался уточнением своих данных о соотношениях
английских и французских мер, без чего, по его мнению,
невозможно было изучение местных мер. Кроме того, он получил
точные копии английского тройфунта и фунта русского монетного
веса, что позволило ему уточнить данные о русских мерах и
монетной стопе.56
В эти годы русское правительство создало Комиссию для
приведения в единообразие мер и весов по всему государству,
членом которой был назначен и академик А. Я. Купфер, бывший
ученик Паукера. Познакомившись с заданием комиссии, Паукер
пришел к убеждению, что публикация его работы становится
излишней, так как результаты исследований Купфера и комиссии
будут считаться законными, хотя они и не вполне совпадали
с данными Паукера. Поэтому он пишет Ф. Ф. Шуберту, что
оставляет свою монографию в распоряжении Академии наук и
будет доволен назначенной ею материальной компенсацией.57
В начале 30-х годов XIX в. как сам Паукер, так и его
сотрудники проводили дальнейшие исследования некоторых эталонов
рижских мер, например штофа, локтя, пурков и др.
Теоретические заключения Паукера были использованы в практической
жизни. Так, рижский магистрат в 1833 г. велел изготовить и
утвердил новый образец рижского штофа, заменивший
неправильный прототип 1761 г. Немного раньше на основании данных
Паукера о длине рижского локтя был утвержден образец
курляндского прута-штанги.
В 1833 г. Паукер начал составлять новый учебник
арифметики, снабдив его богатым метрологическим материалом.58 Эта
большая работа, опубликованная в 1834—1841 гг., состояла из
4 частей, и в ней Паукер изложил основные результаты своих
метрологических исследований. После издания закона о новых
единицах русских мер Паукер дополнил учебник уточненными
56 Письмо Ф. Ф. Шуберту от 29 июня 1834 г. Архив АН СССР, ф. 139,
оп. 1, № 67.
57 Там же.
58 Аннотацию учебника он опубликовал в журнале: Dorpater Jahr-
biicher fur Litteratur, Statistik und Kunst..Bd. II, 1833.
186
сравнительными таблицами мер. Таким образом, книга Георга
Паукера под скромным названием «Практическая арифметика
для местных нужд»59 стала главным метрологическим
руководством как для научных целей, так и для практиков всей
Прибалтики и соседних областей. В предисловии к книге автор
подчеркивает, что опубликованные сведения о местных мерах являются
или результатом его личных исследований, или данными
компетентных учреждений и должностных лиц.60
Познакомившись с метрологией древних греков и римлян,
Паукер счел нужным опубликовать краткий обзор сведений
других авторов, выражая эти меры в английских и русских
единицах, причем для вычислений он использовал исследования
1833—1834 гг. об английских и французских мерах.61
Метрологией Паукер продолжает заниматься еще и в 1840-х годах, когда
по просьбе профессора Ф. Крузе дает отзыв об исследованиях
древних гирь и весов, обнаруженных в Прибалтике при
археологических раскопках.62
Одна из заслуг Паукера состоит в том, что он впервые
сопоставил данные различных местных и иностранных
метрологических справочников, доказав, как неточны и ошибочны их
сведения о местных мерах. Исследования и монографии Паукера
явились крупным достижением в области метрологии не только
Латвии, но и Эстонии. Его исследования о рижских мерах
XVIII—XIX вв. не потеряли своего значения и в наши дни.
Однако их использование затрудняется тем, что его книги стали
библиографической редкостью, а также тем, что единицы мер
у Паукера выражены в английских, старых французских и
русских мерах, которые современному читателю без комментария
непонятны. Необходимо добавить, что Паукер главное внимание
обращал на достоверные вещественные источники и
сравнительно мало использовал архивные документы, особенно
периода развитого феодализма. Поэтому его данные не охватывают
все области и все периоды метрологии Латвии. Он не занимался
также бытовыми, или крестьянскими, мерами, которые играли
большую роль в сельскохозяйственной жизни еще до XX в.
30-е годы XIX в. для метрологии Латвии интересны еще и
в другом отношении. Согласно заданию Комиссия для
приведения в единообразие мер и весов по всему государству должна
была собрать сведения о локальных мерах. В 1837 г. лифлянд-
59 Magnus Georg P а и с k e г. Practisches Rechenbuch ftir inlandische
Verhaltnisse, Th. I—IV. Mitau, 1834—1841.
60 В предисловии ко II части Паукер ссылается на точные измерения
Хелиуса, Екеля, Келли и др., результаты которых точнее даже копий
образцов по причине несовершенной технологии изготовления их.
61 Georg P а и с k e г. Metrologie der alten Romer und Griechen, oder
Vergleichung ihrer Maase, Gewichte und Munzen mit den Russischen.
Dorpater Jahrbucher ftir Litteratur, Statistik und Kunst..Bd. V, 1836.
62 F. K r u s e. Necrolivonica..., Beilage E, S. 4.
187
ский генерал-губернатор Пален дал распоряжение губернскому
правлению отправить комиссии в Петербург копии образцовых
мер, употребляемых в городах губернии. Так как обязательное
употребление рижских мер в Лифляндской и Курляндской
губерниях было введено уже давно, осталось только изготовить
дубликаты рижских образцов. Получив задание магистрата,
рижский торговый суд поверил и отправил в Петербург следующие
копии образцов: гири в 200, 100, 60, 40, 20, 10, 5, 3, 2, 1,
7г фунта, бочку измерения соли, пуру (лоф), кюльмет, штоф,
полуштоф и дровяную сажень. Одновременно рижский магистрат
передал губернскому правлению сведения о рижских системах
мер и их соотношениях с русскими мерами. Этот обзор под
названием «Изложение системы мер и веса, употребительных на
законном основании в городах и уездах Лифляндской губернии»
был отправлен в распоряжение комиссии.63
Сведения Лифляндского и Курляндского губернских
правлений, очевидно, были использованы при составлении раздела о
мерах Остзейских губерний в «Кратком обзоре метрической
системы Остзейских и Западных губерний», изданного комиссией
в 1840 г. «Краткий обзор» и «Практическая арифметика»
Паукера стали в свою очередь главными источниками нескольких
последующих метрологических справочников, например «Общего
обзора» Ф. Петрушевского, очерка Энгельмана, специального
приложения о мерах в работе профессора Хюка 64 и др.
Наконец, законом 1842 г. употребление всех местных мер
было отменено, а с 1 января 1845 г. было введено обязательное
пользование русскими мерами. Введение закона в жизнь
происходило, конечно, не так легко, и наряду с официальными мерами
жители Прибалтики пользовались старыми. Знание старинных
местных мер было важно также для научных целей, особенно
при использовании архивных материалов. Поэтому авторы
исторических очерков и метрологические справочники зарубежных
стран второй половины XIX в., хотя и отмечают введение
русских мер, все-таки дают обзор старых рижских мер, причем уже
в более точном виде.65
63 ЦГИАЛ, ф. 4, оп. 1, д. 46420.
64 Ф. И. Петрушевский. Общая метрология, ч. I—II. СПб., 1849;
С. W. Engelmann. Uebersicht des fur die Ostseeprovinzen wichtigsten
Maafle, Gewichte und Mtinzen. Riga, 1850; [A. Huek]. Darstellung der
landwirtschaftlichen Verhaltnisse in Esth-, Liv- und Curland. Leipzig, 1845,
Mati- und Gewichtstabellen.
65 См.: Fr. Noback. Mtinz-, Maas- und Gewichtsbuch..., II. Auflage.
Leipzig, 1877; J. C. Nelkenbrecher’s Taschenbuch fiir Kaufleute. 20.
Auflage. I. Abt. Miinz-, Maas- und Gewichtskunde, Wechsel-, Geld- und Fondcurse
u. s. w. Berlin, 1890; A u b 6 k. Handlexicon tiber Mtinzen, Zeitraum und
Gewichtmasse... Berlin, 1892. (Метрологические таблицы Аубека
заимствовал Г. Альберти: Н. J. А1 b e r t i. Mass und Gewicht. Geschichtliche und
tabellarische Darstellung von den Anfangen bis zur Gegenwart. Berlin,
1957).
188
Метрологи Прибалтики долго игнорировали вопрос об
этнографических мерах латышского народа. Интерес к народной
математике и метрологии начал проявляться только тогда, когда
латышские деятели культуры К. Бароне, Ф. Бривземниекс и
другие стали собирать латышский фольклор и вместе с тем
пробудили стремление к собиранию народных традиций народной
мудрости. В прогрессивной газете «Диенас лапа», а также в журнале
«Ауструмс» 66 печатались программы-воззвания собирать
традиции народной математики и метрологии. Там же появляются
первые публикации бытовых мер.
Из этнографов народные меры упоминает А. Биленштейн
в своей обширной монографии о латышской деревянной утвари.67
Гораздо основательнее вопросом этнографических мер стал
заниматься в 20-х годах XX в. метролог Р. Дриллис.68 Используя
литературные сведения о натуральных, бытовых мерах других
народов и лично собирая еще живые метрологические традиции,
Дриллис пытался реконструировать систему антропометрических
мер длины и систему мер сыпучих тел, что ему отчасти и
удалось.
Хорошим источником для исследования бытовых мер Латвии
является богатый лексический материал старой литературы и
словарей, особенно материалы научного словаря латышского
языка, составленного К. Мюленбахом и Я. Эндзелином.69 На
основании лексического материала, собранного в окрестностях
Талсы, филолог К. Дравинып написал интересный обзор
антропометрических мер длины, сохранившихся в памяти народа еще
в 30-х годах XX в.70
Метрологу часто приходится разбираться в устарелой
метрологической терминологии на немецком языке, встречающейся
в источниках XVII—XIX вв. Здесь большую услугу историкам
оказывает толковый словарь В. Гутцейта,71 а также известные
66 Dienas Lapa, Etnografiskais pielikums, II—IV. 1892—1894; Austrums,
1893, 289, 382, 585 lpp.; 1894, 106, 213 lpp.
67 A. Bielenstein. Die Holzbauten und Holzgerate der Letten, Т. II.
Die Holzgerate der Letten. Petrograd, 1918. Автор касается вопроса только
о ткацком локте и мерах объема.
68 R. DriJlis. MSri un svari. Riga, 1924. Более обоснованные очерки
его см.: Latviesu konversacijas vardnlca, XIY sej.—«Meri», «Meru siste-
mas», «Metriska meru sistema». Латышские этнографические меры
исследовал в 1930—1940 гг. также К. К: Брегжис, рукопись которого осталась
неопубликованной.
«у К. Miilenbachs un J. Endzellns. Latviesu valodas
vardnlca, I—IY. Riga, 1923—1932; J. Endzellns un E. Hausen-
berga. Papildinajumi un labojumi K. Miilenbaha latviesu valodas vard-
nlcai, I—III. Riga, 1934—1938, 1946.
70 Karlis Dr avidis. Menniskans kropp som m&tt. Spr&kliga bidrag.
Meddelanden fr&n seminarierna. . . vid Lunds Universitet, N. 4. Luna,
1955.
71 W. G u t z e i t. Worterschatz der deutschen Sprache Livlands. Riga,
1864-1898.
189
словари Гримма. В терминологии на нижненемецком языке
помогают разобраться словари К. Шиллера и А. Люббена.72
Довольствуясь достижениями метрологов первой половины
XIX в., прибалтийские историки конца XIX—начала XX в.
самостоятельными исследованиями метрологических проблем не
занимались. Исключение составляет работа Бухгольца о старинном
образце рижской пуры, являющаяся продолжением исследований
Паукера.73
Метрологией больше стали заниматься после первой мировой
войны, когда историки в широком масштабе начали
использовать архивные материалы и появились новые публикации
экономического характера. Прежде всего были напечатаны
метрологические очерки Р. Дриллиса. Затем о лифляндских мерах на
основании новых архивных материалов писал О. Лийв в своей
монографии по истории экономики эстонской части Лифляндии.
Специальный популярный обзор по метрологии Эстонии, где
описываются меры Лифляндии и даются сведения о том, как
рижские меры распространялись на территории Эстонии, составил
Э. Тендер. Свои метрологические заметки, как и сведения о
товарах и торговых обычаях в XVII в., опубликовал Э. Дунс-
дорф.74
Авторы упомянутых работ внесли много нового, дополнив
имеющиеся сведения архивными материалами, но и они не
всегда критически относились к данным старых метрологических
справочников и повторяли их ошибки.75
Когда после Великой Отечественной войны началось
монографическое исследование всех периодов истории Латвии да
основе марксистско-ленинской методологии, явно стала ощущаться
необходимость в новом метрологическом справочнике,
удовлетворяющем запросы молодых советских историков. В связи с этим
Институт истории АН Латвийской ССР включил в план сектора
вспомогательных исторических наук составление руководства
по исторической метрологии, что стало заданием автора
настоящего очерка. Таким образом, после более чем столетнего
пере72 К. S с h i 11 e r, A. L ii b b e n. Mittelniederdeutsches Worterbucli. Bre-
men, 1875; August L ii b b e n. Mittelniederdeutsches Handworterbuch...
Leipzig, Soltau, 1888.
73 А. В u с h h о 11 z. tfber die im Dommuseum aufbewahrten der Stadt
Riga gehorigen Lof- und Kiilmetmaasse. Sitzungberichte der Gesellschaft
fur Geschichte u. Alterthumskunde... Riga, 1899, S. 66—100.
74 0. L i i v. Die wirtschaftliche Lage des estnischen Gebietes am Aus-
gang des XVII. Jh., I. Tartu, 1935; E. T en der. Miintide ja mootude
areng Eestis. Eesti majandus ajalugu, 1. Tartu, 1937; E. Dunsdorfs.
Dazas Rigas tirdznieclbas parasas 17. un 18. gadu simtenl. Latvijas Vestu-
res Instituta Zurnals, 1938, Nr. 2.
75 Так, Э. Дунсдорф на основе приблизительных данных старых
западноевропейских справочников выводит (неточную) длину рижского
локтя в XVII в., не соответствующую длине датированного образца локтя
того времени.
190
рыва возобновились исследования по общей метрологии Латвии.
Автор, познакомившись с литературой и проблемами, приступил
к систематическому просмотру документов, опубликованных и
хранящихся в архивах, обследовал вещественные источники
рижских музеев * и собрал материал бытовых мер. В результате
объем монографии значительно превзошел запланированный.
Первую часть работы (до 1561 г.) автор в сокращенном виде
опубликовал в сборнике «Проблемы источниковедения».76 В новой,
более пространной редакции этой монографии подробнее
разработан вопрос о монетном и торговом весе города Риги, уточнен
вес рижской марки, даны новые сведения о бытовых мерах,
особенно площади. Излагается также история развития мер периода
раздробленности Латвии и времени разложения феодализма до
вступления в силу закона 1842 г. об обязательном употреблении
во всем государстве русских мер. Главное внимание уделено,
конечно, развитию рижских мер, которые постепенно стали
общими для всех районов Латвии и южной части Эстонии. Затем
рассматриваются особенности развития мер Курляндского
герцогства и Латгалии, меры которых до сих пор мало исследованы.77
С целью придать работе характер справочного пособия во
всех разделах введены итоговые таблицы (в единицах
метрических мер). Текст иллюстрируется снимками характерных
образцов мер соответствующего периода. В приложении даны системы
главных русских (1835 г.), шведских, польских, литовских мер
и чаще всего встречающиеся меры стран Западной Европы.78
Убедившись на основании богатого архивного материала, как
помещики и торговцы ухитрялись использовать партикуляризм
мер и отсутствие надзора со стороны центральных властей
в своих интересах, автор опубликовал статью «Мера и
сверхмера как средство эксплуатации феодальных крестьян
Латвии».79 В Малой энциклопедии Латвийской ССР автором дан
конспективный обзор главных систем мер, употреблявшихся на
территории Латвии.80 Кроме того, имея в виду запросы
историков, реставраторов, музейных работников, автор издал небольшие
76 Я. К. 3 е м з а р и с. Метрология Латвии в период феодальной
раздробленности и развитого феодализма (XIII—XVI вв.). Проблемы
источниковедения, сб. IV. М., 1955. Вторая часть — «Метрология Латвии в XVI—
XIX столетиях» — остается пока в рукописи.
77 Краткие примечания о некоторых мерах в своих публикациях
и разных очерках дает известный специалист по истории Латгалии
Б. Р. Брежго (личный архив Б. Р. Брежго хранится в Гос. библиотеке
Латв. ССР им. В. Лациса, фонд 3).
78 Рукопись «Latvijas feodalisma laika metrologijas parskats» пока
не опубликована.
79 J. Z e m z а г i s. Mers un virsmers ka feodalo zemnieku ekspluata-
cijas lldzekJis Latvija. LPSR Zinatnu akademijas Vestis, 1957, N 8, 25—
36 lpp.
80 J. Z em z aris. Meri un svari. Latvijas PSR Maza enciklopgdija,
II sej., Riga, 1968, 546—547 lpp.
191
информационные заметки о старых мерах длины и веса.81
Приступая к дальнейшему исследованию и научному описанию
уникальной коллекции мер Музея истории города Риги и
мореплавания, автор на основании законодательных и архивных данных
городских учреждений составил очерк главных этапов надзора
за мерами в городе Риге и прототипов рижских мер в XIII—
XIX вв.82
Из советских историков послевоенного периода проблемами
метрологии Прибалтики интересовались главным образом те, кто
исследовал экономические связи Прибалтики с Россией. Так,
И. Э. Клейненберг при решении вопроса о новгородском
вощаном берковце XV в. должен был сперва составить себе ясное
представление о системах рижского веса. В очерке о прибыли
в посреднической торговле Клейненберг приходит к интересным
выводам о разных величинах мер одного наименования в
зависимости от расстояния провоза товаров до экспортной гавани.83
Сведения о мерах Риги и ганзейских городов сообщает A. JI. Хорош-
кевич.84 О сохе-гаке латышских племен упоминает Э. Тарвел.85
Несмотря на некоторые достижения метрологической науки
Латвии в XIX и XX вв., многие вопросы все еще остаются не
решенными и ждут детальных исследований. Например, пока
недостаточно выяснены роль, которую в экономике Латгалии
сыграли польские и литовские меры,86 а также вопрос об
эволюции мер, применявшихся в приморских городах Курляндского
герцогства. Не обработан еще богатый тимбологический
материал, найденный в ходе археологических раскопок последних
десятилетий. Вместе с результатами углубленных исследований
этнографических мер эти сведения могут пролить новый свет на
быт и производственную деятельность людей дофеодального и
раннефеодального периодов, о которых сохранилось так мало
81 J. Z e m z а r i s. 1) Latvijas senakie garuma meri. Dabas im vestures
kalendars 1969. gadam. Riga, 1968; 2) Latvijas senas svara sistemas. Dabas
un vestures kalendars 1970. gadam. Riga, 1969; 3) Senie attaluma meri.
Dabas un vestures kalendars 1972. gadam. Riga, 1971.
82 Я. K. 3 e m з a p и с. К истории надзора за мерами в городе Риге.
Рукопись.
83 См.: И. Э. Клейненберг. 1) Новгородский вощаной берковец
XV в. Сов. археология, 1968, № 4; 2) Цены, вес и прибыль в
посреднической торговле товарами русского экспорта в XIV—начале XVI в. Сб.
«Экономические связи Прибалтики с Россией», Рига, 1968.
84 A. JI. Хорошкевич. 1) Торговля Великого Новгорода в XIV—
XV веках. М., 1963; 2) Из истории ганзейской торговли. Средние века,
вып. XX, М., 1961.
85 E. Tarvel. Adramaa XIII sajandi. Изв. АН Эст. ССР, т. XV, серия
общ. наук, 1966, № 1.
86 Сводные таблицы мер нескольких волостей Латгалии, составленные
А. М. Сементовским (О мерах и весе, употребляемых в Витебской
губернии. Витебск, 1874), раскрывают перед нами пеструю картину смеси
заимствованных и местных мер. К сожалению, его данные часто
ошибочны, а кроме того, он не дает никакого анализа и заключений.
192
письменных источников. Кроме того, нет ни одного обобщающего
труда по вопросам денежного счета и монетной стопы, крайне
необходимого для исследователей экономической истории Латвии.
Помимо собирания возможно более полной информации о
различных мерах и их математическом выражении, на историческую
метрологию возлагаются и другие задачи. Меры, вес, монетное
дело и тому подобное должны рассматриваться «как
общественное явление, продукт своей эпохи»,87 и в большей мере, чем до
сих пор, следует использовать метрологический материал для
раскрытия существовавших социально-экономических отношений,
эксплуатации крестьян помещиками и купцами. В этом
направлении и для метрологов Латвии работа только начата.
Н. А. КАЗАКОВА
РУССКО-ЛИВОНСКИЕ ДОГОВОРЫ 1509 г.
Сношения с Ливонией занимали особое место в системе
международных отношений России XIII—первой половины XVI в.
После завоевания Восточной Прибалтики немцами в конце
XII—начале XIII в. и вплоть до перехода ее под власть Польши
и Швеции во второй половине XVI в. Ливония была ближайшим
западным соседом Новгорода и Пскова, а затем Русского
государства. Через ее территорию проходили торговые пути,
связывавшие Россию с Западной Европой, и ливонские города
являлись посредниками в торговле между ними. Вместе с тем
Ливонский орден был постоянным очагом агрессии в отношении
русских земель, и на русско-ливонской границе не раз вспыхивали
военные конфликты. Поэтому русско-ливонские договоры,
регулировавшие как политические, так и экономические отношения
между русскими землями и Ливонией, являлись актами,
имевшими весьма существенное значение для международного
положения России того времени.
В цепи русско-ливонских договоров XIII—XVI вв. одними из
важнейших были договоры 1509 г. Если предшествующие
договоры почти непрерывно менялись по содержанию и формуляру,
отражая тем самым неустойчивость, существовавшую в сфере
русско-ливонских отношений, то условия договоров 1509 г.
повторялись лишь с немногими изменениями во всех последующих
договорах первой половины XVI в., а это означало, что договоры
87 Такого мнения придерживается историк-медиевист В. В.
Дорошенко, см.: А. К. Б и р о н, В. В. Дорошенко. Советская
историография Латвии. Рига, 1970, стр. 145. Задачи исторической метрологии так
понимает и польский историк Витольд Куля (W. К u 1 a. Metrologia histo-
ryczna. (Uwagi о jej zadaniach badawczych). Przegl^d Historyczny, 1959, 1).
193
1509 г. создали почти на полстолетия, очень важного в истории
России, базу для устойчивых отношений между Русским
государством и Ливонией.
Однако, несмотря на бесспорную важность, договоры 1509 г.
остаются до сих пор по существу не изученными. Отдельные
исследователи, упоминавшие договоры в своих работах,
ограничивались лишь кратким, часто в несколько строк, изложением
некоторых статей с добавлением иногда столь же кратких
замечаний о выгодности их для того или иного участника договора.1
Для определения роли и значения договоров 1509 г. в истории
внешней политики России необходимо развернутое исследование
их содержания в сопоставлении с предшествующими и
последующими русско-ливонскими договорами и с учетом наиболее
существенных факторов международной жизни в Прибалтике в
начале XVI в.
В течение двух последних десятилетий XV в. на
русско-ливонской границе сохранялось затишье, установившееся после
развязанной Ливонским орденом и неудачной для него войны
1480—1481 гг. Отношения между Россией и Ливонией
определялись в этот период договором 1481 г., возобновленным в 1493 г.2
Договоры 1481 и 1493 гг. регулировали вопросы, касающиеся
границы и торговых сношений между обеими сторонами.3
В 1501 г. мир на русско-ливонской границе был нарушен.
Магистр Ливонского ордена Вальтер Плеттенберг, стремившийся
к ослаблению России, решил использовать для этого
благоприятную ситуацию, созданную войной, вспыхнувшей в 1500 г.
между Россией и Литвой из-за вопроса о судьбе русских земель,
находившихся под властью Великого княжества Литовского.
21 июня 1501 г. Плеттенберг вступил в союз с Александром ли-
товским, и летом 1501 г. Ливония начала военные действия
против России.
Однако надежды, возлагавшиеся на ливонско-литовский союзу
не оправдались. К концу 1502 г. выяснилась вся
бесперспективность для Литвы и Ливонии дальнейшего продолжения войны.
Весною 1503 г. в Москве при посредстве венгерского посла
про1 С. М. Соловьев. История России с древнейших времен, т. 5,
кн. III. М., 1960, стр. 232—233; E. Seraphim. Geschichte Liv-, Est- und
Kurlands von der Auslegung der Lande bis zur Einverleibung in das rus-
sische Reich, Bd. I. Reval, 1897, S. 301; R. Kentmann. Livland im rus-
sisch-litauischen Konflikt. Die Grundlegung seiner Neutralitatspolitik.
Reval, 1930, S. 54—55; S. Svensson. Den merkantila bakgrunden till
Rysslands anfall p& den livlandska ordensstaten 1558. Lund, 1951, S. 37—38;
T. E s p e r. Russia and the Baltik 1494—1558. Slavic Review, 1966,
September, p. 463—464.
2 Акты, относящиеся к истории Западной России (далее —АЗР), т. I.
СПб., 1846, № 75, 112.
3 См.: Н. А. Казакова. Русь и Ливония 60-х—начала 90-х годов
XV века. Сб. «Международные связи России до XVII в.», М., 1961,
стр. 328-331, 335.
194
ходили переговоры, в результате которых была достигнута
договоренность о заключении шестилетних перемирий между
Россией и Литвой и Россией и Ливонией.
Были подписаны три русско-ливонские перемирные грамоты:
между Новгородом и Ливонией, Псковом и Ливонией и между
Псковом и Дерптским епископством.4
После вхождения Новгорода в состав Русского государства
договоры с Ливонией, а также со Швецией и Ганзейским союзом
продолжали заключаться формально Новгородом. Это
обстоятельство было обусловлено, как нам кажется, традицией и тем, что
экономические и порубежные вопросы в сношениях с
названными странами и Ганзой касались в первую очередь бывшей
Новгородской земли; вместе с тем могло играть роль и отношение
русского правительства к Ливонии, Швеции и Ганзе как к
политическим силам «второго ранга» (с Польшей и Империей
договоры заключались непосредственно великим князем).
Фактически с конца XV в. международные договоры Новгорода
являлись договорами не Новгорода, а Русского государства.
Сказанное относится и к перемирной грамоте Новгорода с Ливонией
1503 г. Подписание отдельной перемирной грамоты между
Псковом и Ливонией было обусловлено тем, что Псков в это время
сохранял еще свою политическую самостоятельность. И,
наконец, заключение особого перемирия Пскова с Дерптским
епископством (особые псковско-дерптские договоры известны с 1463 г.)
определялось, очевидно, тесными экономическими связями,
существовавшими между ними.
Из трех русско-ливонских перемирных грамот 1503 г.
сохранились только новгородско-ливонская и псковско-ливонская.
По условиям этих грамот устанавливалось перемирие на 6 лет;
подтверждалась неприкосновенность границ; послам каждой из
сторон гарантировался «чистый путь»; устанавливалось, что для
разбора «обидных» (спорных) дел в течение срока перемирия
должен состояться съезд на границе — на Нарове; на ливонскую
сторону возлагалось обязательство освободить задержанных во
время войны псковских и новгородских купцов.5 Как видим,
перемирные грамоты включали лишь ограниченное число статей,
целью которых являлось предупреждение инцидентов, могущих
повлечь за собой нарушение перемирия. Весь же сложный
комплекс вопросов русско-ливонских отношений, как политических
(в первую очередь о враждебном России союзе Ливонии с
Литвой), так и экономических (в частности, о возобновлении
прерванной во время войны торговли), в перемирных грамотах не
4 Отчет ливонских послов о переговорах 1503 г. Liv-, Est- und Kur-
landisches Urkundenbuch, 2-te Abteilung (далее — LUB 2). Bd. II. Riga,
Moskau, 1905, N 443, § 66, 75.
5 LUB 2, Bd. II, № 509; Bd. III, Riga, Moskau, 1914, № 925; см. также:
Грамоты Великого Новгорода и Пскова (далее — ГВНП), М.—JL, 1949,
№ 347.
195
рассматривался. По-видимому, решение его было отложено до
заключения мирных договоров.
В результате русско-ливонских переговоров, происходивших
в начале 1509 г.,6 были заключены три мирных договора: между
Новгородом и Ливонией, Псковом и Ливонией и между Псковом
и Дерптским епископством. Все три договорные грамоты
сохранились. Наиболее важной из них как по значению включенных
в нее статей, так и потому, что она являлась по существу
договором Русского государства, была договорная грамота Новгорода
с Ливонией. Именно с нее и целесообразно начать анализ
русско-ливонских договоров 1509 г.
Договор Новгорода с Ливонией был заключен сроком на
14 лет, начиная с 25 марта 1509 г. В заключении договора с
русской стороны участвовали новгородские наместники князья
Данила Васильевич и Григорий Федорович, бояре Степан Петрович
Самицкий и Иван Тимофеевич Самицкий, купеческие старосты
Фома Данилович Саларов и Алексей Григорьевич Куривков,
с немецкой стороны — представлявшее всех ливонских ландсгер-
ров (магистра, архиепископа, епископов) посольство в составе
Иоганна Гильдорпа, Иоганна Ольдензее, Иоганна Кавера и
Керстена Зойе.
В договоре можно выделить несколько важнейших групп
статей: 1) о союзе Ливонии с Литвой, 2) о русско-ливонской
границе, 3) о торговле, 4) о принципах юрисдикции и нормах
судопроизводства в отношении находящихся на чужбине купцов.
Вопрос о союзе Ливонии с Литвой рассматривается во
введении к договору. Указывается, что «по божьей воле и по велению
великого князя Василья, божьей милостью царя и государя всех
русских и великого князя владимирского» и т. д. магистр,
архиепископ и епископы били челом, чтобы великий князь снял гнев
за то, что они «отстали» от отчины великого князя Великого
Новгорода и «пристали» к королю польскому,7 чтобы великий князь
«пожаловал» их, велел своим наместникам в Новгороде и своему
наместнику князю псковскому взять мир с магистром,
архиепископом и всеми епископами и всей Ливонской землею по старине
и купечество в своих отчинах держать по старине. Затем
излагается ответ великого князя на челобитье ливонских ландесгер-
ров: указывается, что поскольку они отступили от польского
короля и великого князя литовского, то великий князь их
пожаловал, велел наместникам новгородским заключить с ними
просимый мир. Последующие формулы содержат обязательство
ливонских ландесгерров впредь к королю польскому и великому князю
6 Источники не освещают хода переговоров 1509 г. Известия об
отдельных моментах переговоров, встречающиеся в документах,
относящихся ко времени после заключения договоров, мы приведем далее.
7 Имеется в виду заключение в 1501 г. ливонско-литовского союза до
истечения срока действия заключенного в 1493 г. на 10 лет
русско-ливонского договора.
196
литовскому «не приставать» и не оказывать ему никакой помощи
в случае распри между ним и великим князем московским.8
В рассматриваемых формулах введения к договору не только
формулируются обязательства ливонских ландесгерров
расторгнуть направленный против России союз с Литвой и впредь
в такой союз не вступать, но и весь вопрос о ливонско-литовском
союзе трактуется с русской точки зрения: заключение союза
расценивается как измена отчине великого князя Великому
Новгороду, вызвавшая справедливый гнев великого князя,
расторжение союза — как предпосылка «пожалования» великого князя, его
согласия на заключение мира с Ливонией.
Победе русской точки зрения предшествовала длительная
дипломатическая борьба. Взгляд на заключение Ливонией союза
с Литвой как на отступничество от Новгорода официально был
изложен русскими представителями еще во время русско-ливонских
переговоров 1503 г.9 Однако требование расторжения союза тогда
не выдвигалось и в перемирных грамотах вопрос о
ливонско-литовском союзе не затрагивался.
Требование о расторжении Ливонией союза с Литвой было
предъявлено русской дипломатией в 1505 г. Впервые оно было
высказано в грамоте Ивана III от 19 июля 1505 г. императору
Максимилиану, присылавшему в Москву посла с просьбой об
освобождении ливонцев, захваченных в плен во время русско-
ливонской войны 1501—1503 гг. В грамоте Максимилиану
Иван III в качестве предварительного условия освобождения
пленных ливонцев выдвинул требование об отказе Ливонии от
союза с Литвой.10 Это требование было изложено и в ответе
великого князя посольству ливонского магистра, посылавшему
летом 1505 г. по просьбе ливонских городов своего посла к
новгородским наместникам с ходатайством о восстановлении русско-
немецкой торговли в Дерпте и Нарве (торговля, прерванная во
время войны 1501—1503 гг., по условиям перемирия 1503 г. не
была восстановлена, и ливонские города, чье благосостояние
зиждилось на торговле с Россией, добивались хотя бы частичного
восстановления ее в Нарве и Дерпте). Сообщая Ревелю о
результатах посольства, Плеттенберг в письме от 27 июля 1505 г.
писал, что его посольство, посланное в Новгород, должно было
ожидать там ответа от великого князя и что этот ответ гласил
следующее: после того как будут оплачены все товары (очевидно,
пограбленные у русских купцов в ливонских городах,— Я. К.)
8 Договор Новгорода с Ливонией. LUB 2, Bd. III, N 583, S. 418—419;
другие издания договора: Русско-ливонские акты, собранные К. Е. Напьер-
ским (далее —PJIA). СПб., 1868, № 306; Собрание государственных грамот
и договоров (далее — СГГД), ч. V. М., 1894, № 57.
9 Отчет ливонских послов о переговорах 1503 г. LUB 2, Bd. II, N 443,
§ 42-44, 59.
10 Памятники дипломатических сношений древней России с
державами иностранными, т. I. СПб., 1851, стр. 133—135.
197
и дана управа по всем обидным делам, и Ливония откажется
от союза с королем польским, следует послать послов в отчину
великого князя в Великий Новгород бить челом, чтобы торговля
была бы разрешена. Ответ ливонского магистра на русские
предложения источники не сохранили, но, очевидно, он был
отрицательным: во всяком случае в упомянутом письме Ревелю Плеттен-
берг расценил эти предложения как проявление высокомерия со
стороны русских.11
Требование об отказе Ливонии от союза с Литвой было
повторено русской дипломатией и в 1507 г. В феврале 1507 г.
ливонские города от имени всех 73 ганзейских городов обратились
к Василию III с письмом, в котором просили возвратить ган-
зейцам товары, конфискованные у них в 1494 г. при закрытии
немецкого двора в Новгороде.12 Василий III в ответной грамоте
от 8 апреля писал, что предыдущие ганзейские посольства
получали отрицательный ответ, потому что магистр, епископы и вся
Ливония, а также 73 ганзейских города вступили в союз с
Литвой и причинили большой ущерб Новгороду и Пскову; великий
князь требует, чтобы этот союз был расторгнут, ущерб возмещен,
и тогда города могут послать посольство к новгородским
наместникам для переговоров о мире.13
Приведенные факты показывают, что с 1505 г. русское
правительство в качестве одной из насущных задач своей
прибалтийской политики выдвинуло задачу отказа Ливонии от союза
с Литвой и недопущения впредь повторения этого союза.
Постановка этой задачи диктовалась жизненными интересами Русского
государства. Главнейшим вопросом внешней политики России
в начале XVI в. являлся вопрос о возвращении русских земель,
находившихся под властью Великого княжества Литовского.
В результате русско-литовской войны 1500—1503 гг. Русскому
государству была возвращена лишь часть этих земель.
Значительная часть их, в том числе и Смоленск, крупный
политический и экономический центр, оставалась под властью Литвы.
Между тем литовское правительство не только не помышляло
об их возвращении, но и на переход к Русскому государству по
условиям перемирия 1503 г. Чернигово-Северской земли, Гомеля,
Брянска и других районов смотрело как на временную уступку
принадлежавших ему земель.14 В таких условиях вспышка новой
русско-литовской войны была неизбежна, и для русского
прави11 LUB 2, Bd. II, N 784, S. 610.
12 Рецесс съезда ливонских городов в Пернау в феврале 1507 г. и
письмо городов великому князю. Akten und Recesse der livlandischen
Standetage (далее —AR), Bd. III. Riga, 1909, N 32, § 12—13; Hanserecesse,
3-te Abteilung (далее — HR 3). Bd. V. Leipzig, 1894, N 157.
13 Грамота Василия III ганзейским городам. HR 3, Bd. У, № 162,
Anm. 1.
14 Посольство Александра, короля польского и великого князя
литовского, к ливонскому магистру 3 сентября 1503 г. LUB 2, Bd. II, № 534.
198
тельства было чрезвычайно важно оторвать Ливонию от Литвы
и гарантировать на будущее ее нейтралитет. Для достижения
этой цели правительства Ивана III и Василия III использовали,
как мы видели, не только политические, но и экономические
рычаги, ставя вопрос о возобновлении русско-немецкой торговли
в зависимость от расторжения Ливонией союза с Литвой.
Не было беспочвенным и предъявленное в 1507 г. ганзейским
городам требование о расторжении союза с Литвой. Хотя Ганза
не являлась, подобно Ливонии, союзницей Литвы, но основания
опасаться такого союза были: Александр литовский еще в 1498 г.
обращался к главе Ганзейского союза Любеку с предложением
заключить литовско-ганзейский союз;15 Сигизмунд, король
польский и великий князь литовский, в 1507 г. вновь выразил
готовность вступить в союз с Ганзой против России;16 кроме того,
ливонские города, бывшие членами Ганзейского союза, входили
в состав Ливонии и являлись, следовательно, участниками
ливонско-литовского союза. Поэтому требование о расторжении Ганзой
союза с Литвой отнюдь не было плодом досужих вымыслов
русских дипломатов, как это может показаться на первый взгляд,
поскольку Ганза не являлась союзницей Литвы; оно находило
опору в реальной политической обстановке и имело целью
предотвратить заключение литовско-ганзейского союза и оказать
давление через Ганзу и входившие в ее состав ливонские города на
ливонских ландесгерров, чтобы побудить их отказаться от союза
с Литвой.
По новгородско-ливонскому договору 1509 г. цель,
поставленная русским правительством, была достигнута. Требование
о расторжении союза с Литвой, которое Плеттенберг в 1505 г.
квалифицировал как проявление высокомерия со стороны
русских, было принято ливонскими ландесгеррами. Несомненно, что
изменение позиции Ордена, руководящей силы Ливонской
конфедерации, было обусловлено рядом причин, в том числе и
трениями между Орденом и Литвой, усилившимися к этому
времени,17 и особенно заключением Литвою после русско-литовского
военного конфликта 1507—1508 гг. «вечного» мира с Россией 8
октября 1508 г.18 Но несомненно также, что большую роль в
изменении позиции Ордена сыграла и охарактеризованная выше
настойчивая борьба русского правительства за расторжение ли-
15 Письмо Любека Риге, Дерпту и Ревелю от 18 июня 1498 г. LUB 2,
Bd. I. Riga, Moskau, 1900, N 700.
16 Письмо Сигизмунда Данцигу от 26 августа 1507 г. HR 3, Bd. V,
N 285.
17 Орденские чины обвиняли литовское правительство в том, что оно
не оказало Ордену должной поддержки во время войны 1501—1503 гг.;
к тому же Орден опасался, что Сигизмунд намеревается подчинить
Пруссию; правительство Сигизмунда было недовольно отклонением Орденом
просьбы о помощи против русских в 1508 г. (R. Kentmann. Ор. cit.,
S. 50-53).
18 АЗР, т. II, СПб., 1848, № 43.
199
вонско-литовского союза и обеспечение нейтралитета Ливонии.
Достижение этой цели, зафиксированное в новгородско-ливонском
договоре 1509 г., явилось крупной победой русской дипломатии.
Следующие за введением статьи договора касаются вопросов,
связанных с русско-ливонской границей. Подтверждалась старая
пограничная линия — от озера Пейпус (Чудского) по Нарове до
Соленого моря (Финского залива). На участников договора
возлагалось обязательство строго соблюдать пограничный рубеж: не
вступать на территорию другой стороны, не допускать покоса
там сена, ломки кустарника, ловли рыбы.19 Отметим, что статьи
о границе договора 1509 г. повторяли соответствующие статьи
договоров 1448, 1481 и 1493 гг.20 Это свидетельствует о том, что
русское правительство стремилось лишь к созданию устойчивого
мира на своих западных рубежах и не добивалось каких-либо
территориальных приобретений за счет Ливонии.
Самый обширный раздел договора составляют статьи,
трактующие вопросы торговли. Начинается он с общей статьи,
гарантирующей новгородским купцам свободный проезд и торговлю
всеми товарами (без исключения) в Дерпте, Нарве, Ревеле, Риге
и других ливонских городах. Эта статья, обычная для
русско-ливонских договоров, встречается в них начиная с договора 1421 г.21
Затем идут статьи об условиях торговли новгородцев в Нарве:
если торговая сделка была совершена на реке и новгородец взял
товар у немца из его бусы прямо в свою ладью, то новгородец не
должен платить пошлины; пошлины с новгородцев не взимать
и в том случае, если они, направляясь в другие ливонские
города, перегружали свои товары на телеги в Нарве; продаваемый
новгородцами воск немцы могли «колупать» (откалывать куски
воска для проверки его качества) только понемногу; весы для
взвешивания воска следовало привести в соответствие с
новгородскими; за взвешивание брать с новгородцев по старине 1
шиллинг и 3 пфеннинга. Следующие статьи касались условий проезда
новгородцев по территории Ливонии: новгородцу разрешалось по
своему выбору брать в проводники либо горожанина, либо
селянина, а в случае надобности купить лошадь и по предъявлении
ее в Нарве фогту и уплате пошлины вывезти в Россию.22
Перечисленными статьями создавались благоприятные условия для
деятельности новгородских купцов в Ливонии и особенно в Нарве,
важнейшем центре торговли новгородцев в Ливонии.
Заимствованы эти статьи были из договоров 1481 и 1493 гг.23, что
свиде19 LUB 2, Bd. III, N 583, S. 420.
20 ГВНП, № 73, стр. 120-121; АЗР, т. I, № 75, стр. 96 и № 112,
стр. 131.
21 Договоры 1421, 1448 гг. ГВНП, № 60, стр. 99; № 72, стр. 118—119;
№ 73, стр. 121; договоры 1481, 1493 гг. АЗР, т. I, № 75, стр. 96 и № 112,
стр. 131; договор 1509 г. LUB 2, Bd. III, N 583, S. 420.
22 LUB 2, Bd. III, № 583, S. 420.
23 АЗР, т. I, № 75, стр. 96-97 и № 112, стр. 131-132.
200
тельствует о неослабевающем внимании великокняжеского
правительства к вопросам заграничной торговли русского купечества
и о его стремлении покровительствовать развитию этой торговли.
В последующих статьях раздела рассматривались условия
торговли ливонскйх купцов в Новгородской земле: ливонским
купцам24 гарантировался свободный проезд и торговля всеми
товарами, исключая соль; соль привозить в Новгородскую землю
запрещалось; немцам запрещалось также иметь корчмы в
Новгороде и его окрестностях; разрешалось торговать в Новгороде
на своих дворах. По сравнению с предшествующими
русско-ливонскими договорами эти статьи вводили для немцев новое
важное ограничение — на торговлю солью.25
Трудно переоценить значение для русско-ливонской торговли
запрета на ввоз в Россию соли, вводившегося по договору 1509 г.
Соль являлась одним из важнейших предметов импорта из
Ливонии в Россию. В экономике ливонских городов и особенно
Ревеля транзитная торговля солью, поступавшей из Западной
Европы и транспортировавшейся далее в Россию, играла
огромную роль.26 Поэтому запрет на ввоз соли в Россию затрагивал
жизненные интересы ливонских городов. Но запрещение ввоза
соли не могло быть безразличным и для ** русской стороны,
ибо соль, в отличие от некоторых других предметов импорта
с Запада (благородных металлов, дорогих сукон и т. д.),
являлась товаром широкого потребления.
Чем же руководствовалось правительство Василия III, идя на
такой серьезный шаг? Р. Кентманн полагает, что запрет на ввоз
соли был вызван стремлением русского правительства нанести
удар по ливонским городам.27 С. Свенссон высказывает мнение
о том, что поступок Василия III был продиктован желанием
обойтись собственной солью и находился в связи с ростом в это время
русских соляных промыслов.28 Чтобы проверить правильность
высказанных точек зрения, обратимся к источникам.
Источники, в которых идет речь о русско-ливонских договорах
1509 г. и о предшествовавших их заключению переговорах,
дважды сообщают о мотивах, побудивших великого князя ввести
запрет на торговлю солью. В письме ливонского магистра Ревелю
от 22 мая 1509 г. указывается, что послы магистра проявили
много старания, чтобы отклонить великого князя от введения
запрета; об этом же просили его и псковичи, дававшие большие
24 В тексте сказано «купцам князя магистра», эта формула означала:
купцы — подданные магистра, т. е. ливонские купцы.
25 LUB 2, Bd. III, N 583, S. 420-421; ср. договоры 1481 и 1493 гг.:
АЗР, т. I, № 75, стр. 97 и № 112, стр. 132.
26 A. JI. X о р о ш к е в и ч. Торговля Великого Новгорода с
Прибалтикой и Западной Европой в XIV—XV веках. М., 1963, стр. 230—238г
254-256.
27 R. Kentmann. Ор. cit., S. 61—62.
28 S. Svensson. Ор. cit., S. 37—38.
201
дары. Но все старания оказались напрасными: великий князь
не хочет, чтобы чужая соль ввозилась в его страну.29 В рецессе
съезда ливонских городов в Пернау от 22 июля 1509 г.
подчеркивалось, что запрет ввоза соли в Россию очень тяжел для
городов, особенно для Ревеля, который «построен на соли».
Но присутствовавший на съезде представитель магистра Иоганн
Гильдорп, возглавлявший весною 1509 г. посольство в Россию,
разъяснил, что ему пришлось, чтобы не уехать без мира,
согласиться на этот запрет; далее Гильдорп добавил, что великий
князь не хочет разрешить ввоз соли в свою страну, так как
полагает, что она имеет достаточно собственной соли.30
Еще обстоятельнее позиция великого князя в вопросе о
торговле солью освещается в отчете о русско-ганзейских
переговорах 1510 г. В 1510 г. ганзейскому посольству, прибывшему
в Новгород для переговоров о ликвидации русско-ганзейского
конфликта и заключении русско-ганзейского договора,31 был
предъявлен русский проект договора, включающий в числе
прочих статей и статью о запрете ввоза соли в Россию. На протесты
ганзейских послов представители великого князя ответили, что
к нему по поводу соли присылали и государь польский, и
татарский, и ливонский магистр, и шведский правитель, — и всем им
было отказано: великий князь не желает чужой соли, так как
имеет достаточно своей.32
Из отчета о русско-ганзейских переговорах 1510 г. следует,
что представители Василия III передали ганзейскому посольству
ту же мотивировку решения великого князя, что и ливонскому
посольству 1509 г.: великий князь решил запретить ввоз
иноземной соли, потому что считал, что в его стране есть достаточно
собственной соли. Насколько искренней была эта мотивировка?
Не являлась ли ссылка на стремление обойтись собственной
солью лишь уловкой, рассчитанной на то, чтобы скрыть
истинную причину запрета, заключавшуюся, как полагала Р. Кент-
манн, в желании подорвать экономику ливонских городов?
Прежде чем отвечать на этот вопрос, обратим внимание на
то, что запрет, согласно заявлению русских представителей,
в 1510 г. распространялся не только на Ливонию, но и на другие
страны — Литву, Крымское ханство, Швецию. Существование
широкого запрета на ввоз соли в Россию подтверждается и
другими источниками. Так, в датированном 1498 г. ответе Ивана III
послам Александра Казимировича по поводу жалобы смоленских
купцов на действия вяземского наместника Ивана Шадры читаем:
«а что еси нам жалобницу подал смоленьского купца Максима, —
велел говорить Иван III, — а жалуется на нашого наместника на
вяземьского на Ивана, что у него велел взяти девять берковск
29 LUB 2, Bd. III, N 617.
30 AR, Bd. III, N 47, § 27.
31 Руоско-ганзейский конфликт длился с 1494 г. (см. далее, стр. 205).
82 LUB 2, Bd. III, N 775, § 49-51.
202
соли. И наш наместник Иван сказывает, что соль у него взял
в заповеди, что мы велели заповедати, не велели есми ниотколе
соли возити в свои земли; а соли сказывает взял у него пять
бочек да два меха; и мы ныне тому человеку велим ту соль от-
дати».33 Из ответа Ивана III следует, что в последние годы XV в.
был введен запрет на ввоз соли в Россию из-за границы,
распространявшийся на все страны. Запрет продолжал существовать
и в начале XVI в., как об этом свидетельствуют материалы
русско-ливонских переговоров 1509 г. и русско-ганзейских
переговоров 1510 г.
Широта запрета снимает, как нам кажется, предположение
о его антиливонской направленности и заставляет причину
запрета искать не в соображениях внешнеполитических
(взаимоотношения России с каждой из соседних стран имели свою
специфику, поэтому вряд ли было возможно и целесообразно
прибегать к одинаковым мерам экономического воздействия на
них), а в обстоятельствах внутреннего порядка. Возможно, как
полагает С. Свенссон, политика правительства была обусловлена
ростом в начале XVI в. русской соледобывающей
промышленности. Предположение С. Свенссона вполне допустимо, но, к
сожалению, оно не может быть подкреплено сводными данными
о состоянии соледобычи в России в начале XVI в. по сравнению
с предшествующим периодом — такие данные в литературе*
отсутствуют. Нам кажется, что на политику правительства в
отношении ввоза иностранной соли оказало влияние расширение
соляных ресурсов во владениях, находившихся под властью
великого князя, происшедшее в результате присоединения
Новгорода к Великому княжеству Московскому. Вместе с
Новгородом под власть Москвы перешел русский Север, Поморье,
ставшее в XVI в. поставщиком соли для всей страны.34 Расширение
соляных ресурсов и побудило, вероятно, русское правительство
сделать попытку удовлетворить потребности России за счет
собственной соли. Объективно политика правительства должна
была содействовать развитию русской соледобывающей
промышленности, поэтому она может рассматриваться как одно из очень
ранних проявлений русского протекционизма.
Специальный комплекс статей новгородско-ливонского
договора 1509 г. был посвящен вопросам юрисдикции и
судопроизводства. Наряду с обычными для русско-ливонских договоров
взаимными обязательствами оберегать и судить лиц противоположной
стороны «как своих» и положением о том, что «истец должен
33 Сб. РИО, т. 35, СПб., 1882, стр. 261; см. также: A. JI. Хорошке-
вич. Значение экономических связей с Прибалтикой для развития
северо-западных русских городов в конце XV—начале XVI в. В кн.:
Экономические связи Прибалтики с Россией. Рига, 1968, стр. 21.
34 Е. И. 3 а о з e р с к а я. У истоков крупного производства в русской
промышленности XVI—XVII веков. М., 1970, стр. 99.
203
знать истца»,35 в договор были включены совершенно новые
статьи. Чтобы понять то новое, что они вносили, необходимо
сделать краткий экскурс в область русско-ганзейских и
русско-ливонских правовых отношений, касающихся вопросов юрисдикции.
Еще в первый период новгородско-немецкой торговли
устанавливается правило, что тяжба, возникшая у купца на чужбине,
должна разрешаться там, где она возникла.36 Немцы в Новгороде
по тяжбам, возникавшим у них с новгородцами, судились судом
тысяцкого при церкви св. Ивана на Опоках, по тяжбам и
конфликтам между немцами — властями немецкого двора, согласно
правилам скры (устава немецкого двора). Новгородцы в
немецких городах, по-видимому, в случае любых конфликтов (и с
немцами, и между собою) судились местными властями в
соответствии с действовавшим в каждом городе правом (никаких сведений
о судебных функциях русских купеческих организаций за
границей вплоть до середины XVI в. нет).37 После присоединения
Новгорода к Русскому централизованному государству и
ликвидации органов власти Новгородской вечевой республики судебные
функции по отношению к немецким купцам перешли в руки
великокняжеских наместников в Новгороде. При этом основы
юрисдикции остались неизменными: купца, находящегося на чужбине,
судили местные власти.38 Это положение с особенной четкостью
сформулировано в русско-ливонских договорах 1481 и 1493 гг.
применительно к русским, находящимся в Ливонии: «А на
котором городе почнетца каково дело новгородцу, в мистрове державе
и в арцыбискупове державе и в бискупьих державах: ино ту то
ему и управа дати, по исправе и по крестному целованью; а дос-
пееться новгородцу-купцу каково дело на Ризе, или на Юрьеве,
или на Колывани, или на Ругодиве, ино на том городе управа
дати».39 Здесь дела гражданские и уголовные не
дифференцируются, но само отсутствие этой дифференциации говорит о том,
что купцы, находящиеся на чужбине, по всем делам судились
местными властями.
С конца XV в. существующие принципы юрисдикции стали
вызывать недовольство русского правительства. Это было
обусловлено, с одной стороны, развитием торговли русских купцов в
ливонских городах, благодаря чему они все чаще попадали под
35 LUB 2, Bd. III, № 583, S. 421—422; ср. договоры 1481 и 1493 гг.:
АЗР, т. I, № 75, стр. 96—97 и № 112, стр. 131—132. Формула «истец
должен знать истца» предусматривала, что к ответственности должен
привлекаться только виновный, а не другие лица одной с ним
национальности, как это часто имело место в практике русско-немецкой торговли.
36 Договорная грамота Новгорода с Готским берегом, Любеком и
немецкими городами 1262—1263 гг. ГВНП, № 29, стр. 57.
37 И. Э. К л е й н е н б е р г. Из истории русского торгового двора
в Таллине в XV—XVI вв. (резюме). Изв. АН Эст.ССР, серия обществ,
наук, Таллин, 1962, стр. 255.
38 По-прежнему в Новгороде это правило распространялось на немцев
лишь в случае их конфликтов с новгородцами.
39 АЗР, т. I, № 112, стр. 131; ср. № 75, стр. 96.
204
действие чужого и порою более тяжелого, чем русское, права,
с другой — политикой покровительства внешней торговле русского
купечества, проводившейся великокняжеским правительством.
1494 г. в ответ на казнь в Ревеле двух русских купцов,
виновных в уголовных преступлениях (один, согласно действовавшему
в Ревеле Любекскому праву, был сварен в котле, другой —
сожжен), Иван III закрывает немецкий двор в Новгороде. В
последующие годы в качестве одного из условий ликвидации русско-
ганзейского конфликта и возобновления торговли ганзейцев
в Новгороде русские власти выдвигают требование о выдаче
«злодеев», виновных в насилиях над русскими в ливонских
городах, причем под «злодеями» подразумевались в первую очередь
ревельские судьи, действовавшие на основе признаваемой до сих
пор обеими сторонами юрисдикции. Это обстоятельство
показывает, что с середины 90-х годов великокняжеское правительство
встало на путь отказа от признания традиционной юрисдикции,
что должно было неминуемо повлечь постановку вопроса о ее
изменении.40 Осуществлено это изменение было договорами 1509 г.
Согласно новгородско-ливонскому договору 1509 г., разбору
местных властей подлежали только мелкие тяжбы между
русскими и немцами, иски по которым не превышали 10 руб.; все
более крупные тяжбы по гражданским делам, а также все
уголовные проступки, совершенные немцами в Новгородской земле или
новгородцами в Ливонии, передавались на рассмотрение
смешанных судов из представителей русской и немецкой сторон, которые
собирались на границе на общем острове на Нарове.41 Эти
правила означали введение более совершенных принципов
юрисдикции, при которых лица, находящиеся за границей, освобождались
по очень широкому кругу дел из-под действия чужого права и
произвола чужих властей и должны были подлежать смешанному,
а потому и более объективному суду. Новые принципы
юрисдикции были введены, как это явствует из известий некоторых
источников, по настоянию русской стороны; так, в рецессе съезда
ливонских городов в Вендене от 22 июля 1509 г., посвященного,
в частности, обсуждению заключенных договоров, по поводу
«статей о суде» отмечается, что на них настояли русские.42
Добившись согласия ливонских ландесгерров на пересмотр
традиционных принципов юрисдикции, русское правительство сделало
важный шаг по пути создания более благоприятных условий для
пребывания и деятельности русских купцов в Ливонии.43
40 Н. А. Казакова. Из истории ганзейской политики русского
правительства в последние годы XV в. (русско-ганзейские переговоры 1498 г.).
Сб. «Проблемы общественно-политической истории России и славянских
стран», М., 1963, стр. 155—156.
41 LUB 2, Bd. III, N 583, S. 421-422.
42 AR, Bd. III, N 47, § 42.
43 Выгодность статей о суде для русских благодаря все большему
перемещению в ливонские города из Новгорода центра русско-немецкой
торговли подчеркивает и Кентманн (R. Kentmann. Ор. cit., S. 63).
205
С условиями пребывания и деятельности русских купцо^
в Ливонии связана и имеющаяся в новгородско-ливонском
договоре 1509 г. статья о русских церквах в ливонских городах. Эта
статья гласит: «А церкви божьи русские в державе магистра 'и
архиепископа и епископов, где бы они не были, те церкви
очистить и держать по старине и их не обидеть».44 Вопрос о русских
церквах в ливонских городах был поставлен во внешней политике
России еще во второй половине XV в. По псковско-дерптскому
договору 1474 г., дерптский епископ брал на себя обязательство
русский конец (часть города, где останавливались русские купцы)
и русские церкви в Дерпте «держати чисто» и «ни обидити».
В 1481 г. это обязательство было включено в русско-ливонский
договор. В договоре 1493 г. эта статья получила более широкую
редакцию и превратилась в обязательство ливонских ландесгерров
в отношении всех русских церквей в ливонских городах.45 Именно
в этой редакции она была включена и в новгородско-ливонский
договор 1509 г.
Настойчивое внимание русского правительства к вопросу о
положении русских церквей в ливонских городах не случайно.
Ввиду отсутствия в конце XV—начале XVI в. в ливонских
городах русских купеческих подворий, подобных немецкому двору
в Новгороде, русские церкви в Риге, Ревеле и Дерпте
являлись не только местами религиозного культа, но и организующими
центрами русского купечества (в них хранились товары, в
помещениях при церквах устраивались пиршества и т. д.46). Поэтому
подтверждение гарантий в отношении русских церквей являлось
важным элементом заботы русского правительства о создании
благоприятных условий для развития заграничной торговли
русского купечества.
Ликвидацию инцидентов, имевших место в сфере торговли,
преследовали статьи договора 1509 г. о выдаче новгородских
купцов и их товаров, задержанных в ливонских городах.47
Ряд статей новгородско-ливонского договора 1509 г. был
посвящен условиям проезда послов обеих сторон. Наряду с обычной
для русско-ливонских договоров гарантией чистого пути для
послов великого князя и новгородских наместников в Ливонию и
для ливонских послов в Новгород они содержали новое
обязательство ливонских властей о предоставлении чистого пути послам
великого князя к другим государям и послам других государей
к великому князю при проезде через территорию Ливонии.48 Это
44 LUB 2, Bd. III, N 483, S. 423.
45 Договоры 1474, 1481, 1493 гг. ГВНП, № 78, стр. 133; АЗР, т. 1,
№ 75, стр. 97 и N° 112, стр. 132.
46 Hansisches Urkundenbuch, Bd. XI. Miinchen—Leipzig. 1916, N 525,
582
’47 LUB 2, Bd. III, N 583, S. 422.
48 Там же, стр. 421.
206
обязательство возникло под влиянием расширявшихся в то время
сношений России с государствами Западной Европы.
Несколько непроанализированных нами статей договора —
о выдаче воров, беглецов и рабов49 и некоторые другие — имели
целью регулирование различных, возникавших в повседневной
практике пограничных отношений случаев.
Таково содержание Новгородско-ливонского договора 1509 г.
Договор Пскова с Ливонией был заключен прибывшим в
Новгород псковским посольством в составе посадников Михаила
Юрьевича Ледова, Александра Степановича Киверникова,
Григория Яковлевича Котлова,50 наместника владыки Василия
Игнатьевича Галкина, купеческих старост Ивана Харитоновича Пучен-
кина и Якова Ермолина, старого городского дьяка Алексея
Михайловича и городского дьяка Захария.51 С ливонской стороны
участвовал тот же состав посольства, что и при заключении
новгородско-ливонского договора (см. стр. 196). Договор был
заключен сроком на 14 лет, начиная с 25 марта 1509 г.
Псковско-ливонский договор предусматривал регулирование
пограничных отношений, торговли, принципов юрисдикции,
а также посольских сношений. Подтверждалась
неприкосновенность старой границы, свобода проезда и торговли для купцов
обеих сторон (исключая торговлю солью для немецких купцов
в Пскове и Псковской земле), вводились новые, те же, что и
зафиксированные в новгородско-ливонском договоре, принципы
юрисдикции и нормы судопроизводства в отношении находящихся
на чужбине купцов. На ливонскую сторону возлагалось
обязательство русские церкви и концы в ливонских городах очистить
и держать по старине, а также обязательство выдать
задержанных псковских купцов и их товары; послам обеих сторон
гарантировать безопасность и беспрепятственный проезд.52
При сравнении соответствующих разделов псковско-ливонского
и новгородско-ливонского договоров бросается в глаза их
одинаковая направленность — стремление к установлению прочного
мира на границе и созданию условий, благоприятствующих
развитию торговли, особенно торговли русских купцов в Ливонии
(последнее находило свое выражение в псковско-ливонском договоре
не только в статьях о русских церквах и концах и нормах
юрисдикции, но и в предоставлении псковским купцам права вести
в Ливонии торговлю оптом и в розницу,53 в то время как
немецким купцам право розничной торговли в Псковской земле не
давалось). Одинаковая направленность договоров, подчеркиваемая
49 Там же, стр. 422.
50 В источниках того времени посадник Г. Я. Котлов неизвестен, зато
упоминается посадник Г. Я. Кротов, который, видимо, и находился в
составе псковского посольства.
51 Договор Пскова с Ливонией. LUB 2, Bd. III, N 584, S. 424.
52 LUB 2, Bd. III, № 584.
53 Там же, стр. 425.
207
одинаковыми формулировками ряда статей,54 объясняется тем,
что хотя Псков не вошел еще в состав Русского государства, но
его политика определялась в значительной степени политикой
великокняжеского правительства. Это имело место и при
заключении договора 1509 г.
Большой интерес для характеристики русско-ливонских
отношений и внешней политики России начала XVI в. представляет
анализ псковско-дерптского договора 1509 г. Наиболее раннее
упоминание о заключении особого псковско-дерптского договора
имеется в источниках, как мы уже указывали, под 1463 г.,55
первый сохранившийся текст договора датируется 1474 г.56 (договор
1474 г. с Дерптским епископством был заключен Новгородом и
Исковом). По-видимому, в конце XV—начале XVI в. псковско-
дерптские договоры заключались каждый раз при заключении
русско-ливонских договоров, но до нас дошел, помимо договора
1474 г., только текст договора 1509 г.
Псковско-дерптский договор 1509 г. был заключен в Новгороде
одновременно с двумя другими русско-ливонскими договорами.
В заключении его с псковской стороны участвовал тот же состав
посольства, что и при заключении псковско-ливонского договора
(см. стр. 207), с дерптской — представители епископа дерптского
Иоганн Кавер («Иван Ковер») и Керстен Зойе («Керстен Сюге»).
В введении к договору указывалось, что он был заключен «по
божьей воле и по великаго господара веленью царя русского Ва-
силья».57
Первая статья договора устанавливала продолжительность
заключенного мира — 14 лет. Вторая статья, на анализе которой
мы остановимся далее, гласила: «А дань благовернаго господара,
царя русского, и старые залоги — и то честному бискупу
юрьевскому давать по старине по крестному целованью».
Следующая группа статей касалась границы: подтверждался
старый рубеж между Псковом и Дерптским епископством,
предусматривалось недопущение различных случаев его нарушения.
Все эти статьи совпадают (лишь с незначительными изменениями
формулировок) с соответствующими статьями договора 1474 г.58
Группа статей договора 1509 г. была посвящена вопросам
торговли псковичей в Дерптском епископстве. Важнейшие из них
54 Мы ограничиваемся самой общей характеристикой
псковско-ливонского договора 1509 г. как благодаря совпадению (или близости) ряда
его статей со статьями новгородско-ливонского договора, так и в силу
того, что многие включенные в него нормы представляют интерес не
столько для характеристики международного положения России, сколько
для изучения истории торговли Пскова.
55 Псковская третья летопись. В кн.: Псковские летописи, вып. II. М.,
1955, стр. 155-156.
56 ГВНП, № 78.
57 Книга посольская метрики Великого княжества Литовского
(далее— Книга посольская), т. II. М., 1843, № 70, стр. 163.
58 Там же, стр. 163-164; ор.: ГВНП, № 78, стр. 133-134.
208
следующие: псковичам гарантировался чистый путь, а также
право торговли всяким товаром оптом или в розницу; торговать
псковичи могли в Дерптском епископстве не только с его
купцами, но и с купцами других частей Ливонской конфедерации;
для псковских купцов в Дерптском епископстве отменялись
таможни и таможенные сборы, по-видимому, так следует толковать
статью: «А колоде по всей Юрьевской земли не быти нигде, и
гостинца от того не имети».59 Названные статьи, имевшиеся уже
в договоре 1474 г.,60 подтверждали важные права псковских
купцов в Дерптском епископстве: право розничной торговли, гостевой
торговли (с купцами из других частей Ливонии), свободу от
таможенных сборов (эти права в средние века иноземным купцам,
как правило, не предоставлялись61). Купцы Дерптского
епископства, которым в общей форме гарантировалась свобода проезда
и торговли в Пскове и Псковской земле, подобных прав не имели.
Более того, псковско-дерптский договор 1509 г. вводил для них,
как и псковско-ливонский договор 1509 г. для всех ливонских
купцов, запрет на ввоз соли в Псков и Псковскую землю.62
Созданию условий, благоприятствующих пребыванию и
деятельности псковских купцов в Дерптском епископстве, должны
были способствовать и статья о русских церквах и конце
в Дерпте, повторяющая соответствующую статью договора 1474 г.,
и вновь вводимые правила юрисдикции в отношении находящихся
на чужбине купцов, аналогичные соответствующим нормам двух
других русско-ливонских договоров 1509 г.63
Ряд статей договора регулировал посольские сношения,
а также различные случаи, возникавшие в практике пограничных
отношений, — вопрос о выдаче беглых холопов, воров и т. д.
Источником этих статей являлись либо статьи более ранних
псковско-дерптских договоров, либо новые нормы, внесенные
в два других русско-ливонских договора 1509 г.64
Специального анализа заслуживает приведенная нами выше
вторая статья договора, обязывающая дерптского епископа
уплачивать дань великому князю московскому. Это обязательство,
читающееся в договоре Новгорода и Пскова с Дерптским
епископством 1474 г. в более расширенной редакции, впервые
упоминается в сообщении псковской третьей летописи о заключении
договора 1463 г., текст которого до нас не дошел.65 По вопросу
59 Книга посольская, т. II, стр. 164.
60 Изменению подверглась статья о колоде. В договоре 1474 г. она
имеет двусторонний характер: «А колоду на обе стороне отложыхом,
и гостинца от того не имати» (ГВНП, № 78, стр. 134), а в договоре
1509 г. касается лишь Дерптского епископства.
61 И. М. К у л и ш е р. Лекции по истории экономического быта
Западной Европы. Игр., 1918, стр. 171.
62 Книга посольская, т. II, № 70, стр. 164.
63 Там же, стр. 165—166; ср. выше, стр. 203, 205—207.
64 Книга посольская, т. II, № 70, стр. 166—167; ср.: ГВНП, № 78,
стр. 134—135, а также выше, стр. 206—207.
65 ГВНП, № 78, стр. 133; см. выше, прим. 55.
209
о происхождении и характере юрьевской (дерптской) дани в
литературе высказывались различные точки зрения. С. М. Соловьев
считал, что в основе юрьевской дани лежит обязательство
уплачивать дань русским великим князьям, принятое дерптским
епископством после поражения, которое войска князя Ярослава
Всеволодовича нанесли немцам под Юрьевом в 1234 г.66 По мнению
И. И. Юрьенса, истоки юрьевской дани следует искать в
даннических отношениях к Пскову латышей Толовы, прослеживаемых
по источникам еще в конце XIII в. и затем перешедших на дерпт-
ского епископа, как наиболее слабого члена Ливонской
конфедерации.67 К. Штерн полагал, что Иван III для требования
юрьевской дани использовал существовавшее исстари соглашение между
дерптским ратом и Псковом, по которому рат должен был
ежегодно передавать русским церквам определенную денежную
сумму, собираемую в виде налога с русского населения Дерпта.68
В последнее время было высказано мнение, что требование об
уплате дани было предъявлено впервые Дерптскому епископству
правительством Ивана III в 1463 г. и что для обоснования его
Иван III использовал какие-то неясные для нас отношения,
существовавшие ранее между Дерптским епископством и Псковом
(или великими князьями), связанные с уплатой епископом
денежной суммы.69 Очевидно, из-за отсутствия достаточных
указаний источников решение вопроса о происхождении и содержании
юрьевской дани не может выйти за рамки различного рода
предположений.
Что касается вопроса о значении для русско-ливонских
отношений факта включения в псковско-дерптские договоры (начиная
с 1463 г.) статьи о праве великих русских князей на юрьевскую
дань, то значение этого факта в литературе преувеличивается:
право на юрьевскую дань рассматривается обычно как выражение
притязаний великих князей на верховную власть над Ливонией.70
Между тем, если такое толкование правильно по отношению
к кануну Ливонской войны, когда во время русско-ливонских
переговоров 1554 г. с требованием уплаты не выплачиваемой в
течение 50 лет дани был связан вопрос об «исторических правах»
России на Дерптскую область, а расширительно и на всю
территорию Ливонии,71 то оно вряд ли применимо к концу XV—-на-
66 С. М. Соловьев. История России с древнейших времен, т. 3,
кн. II. М., 1960, стр. 127.
67 И. И. Ю р ь е н с. Вопрос о ливонской дани. Варшавские
университетские известия, 1913, № 6, стр. 1—8; № 7, стр. 9—16; № 8, стр. 17—32;
№ 9, стр. 33—57.
68 С. S t е г п. Der Vorwand zum grossen Russenkriege 1558. Riga, 1936,
S. 6-10.
69 H. А. К а з а к о в а. Русь и Ливония..., стр. 321—323.
70 Этой точки зрения придерживался и автор настоящей статьи (Русь
и Ливония..., стр. 323).
71 И. П. Ш а с к о л ь с к и й. Русско-ливонские переговоры 1554 г. и
вопрос о ливонской дани. Сб. «Международные связи России до XVII в.»>
М., 1961, стр. 397-398.
210
чалу XVI в. Источники этого периода не дают никаких указаний
на стремление великокняжеского правительства связать с правом
на юрьевскую дань какие-то особые права на Дерптское
епископство, не говоря уже о всей Ливонии. Более того, сам факт
равнодушного отношения русского правительства к многолетней
невыплате дани свидетельствует о том, что сколько-нибудь серьезного
значения ей не придавалось. Поэтому читающаяся в псковско-
дерптском договоре 1509 г. статья о юрьевской дани не может,
как нам кажется, изменить вытекающую из всего содержания
договора характеристику его как акта, цели которого
ограничивались установлением мира на западных рубежах России и
содействием развитию внешней торговли. По направленности псковско-
дерптский договор 1509 г. совпадает с двумя другими русско-
ливонскими договорами этого года.
Русско-ливонские договоры 1509 г. имели большое значение
для России. Они устанавливали мир на всем протяжении русско-
ливонской границы, причем прочность этого мира
гарантировалась не только статьями о заключении 14-летнего мира между
всеми членами Ливонской конфедерации, с одной стороны, и
Новгородом и Псковом — с другой, но и содержащимся в введении
к новгородско-ливонскому договору обязательством ливонских
ландесгерров расторгнуть союз с Литвой и впредь в такой союз
не вступать. Развитие событий в Прибалтике в конце XV—начале
XVI в. показало, что в связи с созданием и укреплением Русского
централизованного государства Орден не мог собственными
силами осуществлять свои агрессивные планы против русских
земель. Для ведения военных действий против России он нуждался
в союзнике (напомним, что война 1501—1503 гг. была начата
только после заключения Ливонией союза с Литвой), а благодаря
указанному обязательству возможность иметь4 такого союзника
исчезала; следовательно, исчезала и возможность возобновления
агрессии Ордена против пограничных русских земель. Следствием
принятого Ливонией по новгородско-ливонскому договору 1509 г.
обязательства соблюдать нейтралитет в случае русско-литовского
конфликта являлось также создание благоприятной обстановки
для борьбы России за возвращение русских земель, остававшихся
еще под властью Великого княжества Литовского. Таким образом,
договоры 1509 г. не только закладывали действительно прочные
основы для установления устойчивого мира на русско-ливонской
границе, но и обеспечивали международную ситуацию,
способствовавшую решению важнейшей внешнеполитической задачи
России.
Договоры 1509 г. предусматривали далее, как мы это
подчеркивали, возобновление и дальнейшее развитие русско-ливонской
торговли и, что особенно важно, создание благоприятных условий
для пребывания и деятельности русских купцов в Ливонии.
Последнее означало укрепление позиций русского купечества во
внешней торговле. Вместе с тем активизация деятельности
рус211
ских купцов в городах Ливонии, через которые осуществлялись
торговые сношения с Западной Европой, давала импульс
дальнейшему развитию этих сношений.
Русско-ливонские договоры 1509 г. способствовали, таким
образом, упрочению международного положения России как в
политическом, так и в экономическом плане.
Заключение русско-ливонских договоров 1509 г. было
обусловлено не только могуществом Русского государства, отчетливо
выявившимся во время войн начала XVI в., когда ему не смогла
противостоять литовско-ливонская коалиция, но и некоторыми
факторами международной жизни. Одним из них являлось, как
уже отмечалось, подписание в 1508 г. «вечного» мира между
Русским государством и Великим княжеством Литовским,
другим — позиция Империи. Весной 1508 г., когда Сигизмунд, король
польский и великий князь литовский, просил Ливонский орден
о военной помощи против России,72 император Максимилиан
в специальном письме Плеттенбергу советовал воздержаться от
военных действий против великого князя московского, так как
вражда с ним не в интересах Империи, занятой войной с
французами и венецианцами.73 Максимилиан исходил из совершенно
правильной мысли о том, что вспышка нового конфликта между
Россией и Ливонией (являвшейся частью Империи) осложнит
международное положение Империи, активно участвовавшей в это
время в итальянских войнах. Надо думать, что позиция
императора учитывалась руководством Ливонского ордена при
заключении в 1509 г. русско-ливонских договоров.
Хотя договоры 1509 г. несомненно отвечали интересам России,
но рассматривать их как акты, имевшие отрицательные
последствия для Ливонии, было бы неправильно. Договоры
предусматривали невозможность повторения агрессий Ливонского ордена
против России, и в этом плане они представляли собой
дипломатическое поражение Ордена. Чрезвычайно болезненным был для
ливонских городов вводимый договорами запрет на ввоз соли
в Россию. Но в то же время установление прочного мира между
Россией и Ливонией, создание условий для дальнейшего развития
русско-ливонской торговли (запрет на ввоз соли в Россию был
вскоре отменен74) явились предпосылками подъема, которым
72 Письмо Сигизмунда Плеттенбергу от 23 июня 1508 г. LUB 2, Bd. III,.
N 397.
73 Письмо Максимилиана Плеттенбергу от 19 мая 1508 г. LUB 2,
Bd. III, N 374.
74 Запрет на ввоз соли немецкими купцами в Россию был отменен по
русско-ганзейскому договору 1514 г. (СГГД, ч. V, № 65; см. также:
Н. А. Казакова. Русско-ганзейский договор 1514 г. Сб. «Вопросы
историографии и источниковедения истории СССР», М.—JL, 1963,
стр. 557—587). Этот шаг русского правительства был обусловлен разными
причинами. Одной из них являлось, очевидно, временное сближение
между Россией и Империей, приведшее к заключению в 1514 г. союзного
договора (СГГД, ч. У, № 66), другой — выявившаяся, как надо думать,
212
отмечена экономическая жизнь Ливонии первой половины
XVII в.75
Выгодностью в конечном счете русско-ливонских договоров
1509 г. для обеих сторон было обусловлено повторение их норм
в последующих русско-ливонских договорах первой половины
XVI в. 76 Значительное изменение содержания и формуляра
договоров имело место лишь в договорах 1550 и особенно 1554 г.,
когда правительство Ивана IV готовилось поставить вопрос о
необходимости для России получения выхода к Балтийскому морю.77
И. П. ШАСКОЛЪСКИЙ
СУДЬБА ГОСУДАРСТВЕННОГО АРХИВА
ВЕЛИКОГО НОВГОРОДА
В Великом Новгороде к концу его независимого существования
должен был накопиться очень богатый государственный архив.
Прежде всего в этом архиве должны были храниться основные
государственные акты, определявшие юридический статус
Новгорода, его отношения с приглашаемыми на княжение князьями,
а также главные законодательные документы — Новгородская
судная грамота и т. д. Вследствие пограничного положения
Новгородской земли Новгород вел сношения с пятью государствами —
Литвой, Ливонией, Швецией, Норвегией и с Ганзейским союзом
немецких торговых городов; внутри Руси Новгород имел частые
сношения со многими удельными княжествами и с официальным
главой русской феодальной иерархии — с великим князем
владимирским, поэтому в архиве должна была отлагаться документация
международных и внутрирусских дипломатических сношений.
Обладая огромными владениями (охватывавшими почти всю
северную половину Восточной Европы), Новгород, вероятно, имел и
постоянно накапливал документацию о фискальном обложении
подвластных территорий и о сборе повинностей. В
государственном архиве скорее всего находились и документы о землевладении,
судопроизводстве, текущих делах государственного управления
и т. д.
невозможность для России покрыть спрос солью отечественного
производства.
75 История Латвийской ССР, т. I. Рига, 1952, стр. 143—146; История
Эстонской ССР, т. Т. Таллин, 1961, стр. 274.
76 Договоры заключались в 1521 г. (Книга посольская, т. II, № 69;
РЛА, № 369; СГГД, ч. V, № 95), в 1531 г. (СГГД, ч. V, № 105, 106; РЛА,
№ 377), в 1534 г. (ЦГАДА, ф. 64, оп. 2, д. 7). Единственное изменение
в них по сравнению с договорами 1509 г. — отсутствие запрета на ввоз
соли в Россию.
77 О договорах 1554 г. см.: И. П. Ш а с к о л ь с к и й. Русско-ливонские
переговоры 1554 г
213
Новгородская республика была территориально самым крупным
из государственных образований на Руси периода феодальной
раздробленности, обладала наиболее длительной историей по
сравнению с другими русскими княжествами, дожившими до XV в.
И особенно надо иметь в виду, что Новгород был единственным из
больших древнерусских городов, уцелевшим от страшного
погрома Батыева нашествия и ни разу до конца XV в. не
подвергавшимся захвату и разорению вражескими войсками. Поэтому есть
все основания полагать, что к моменту падения новгородской
независимости государственный архив Новгорода был наиболее
крупным из архивов древнерусских княжеств и одним из самых
значительных архивов Северной и Восточной Европы.
Среди ученых до недавнего времени существовало мнение, что,
поскольку архив был одним из основных государственных
институтов Новгородской республики и хранил важнейшие документы,
свидетельствующие о государственном суверенитете Великого
Новгорода, договоры с русскими князьями и с иноземными
державами, подтверждавшие и закреплявшие его самостоятельное
политическое существование, после ликвидации Новгородской
боярской республики в конце XV в. вместе с вечевым колоколом и
другими атрибутами новгородской независимости архив был
целиком или в основной своей части вывезен в Москву; при этом
ссылались на нахождение в московском великокняжеском архиве
важнейших документов Новгородской республики — договоров
Новгорода с великими князьями XIII—XV вв.1 Однако JI. В. Череп-
нин в своем капитальном исследовании о русских феодальных
архивах XIV—XV вв. убедительно показал ошибочность этой точки
зрения. Оказалось, что находившиеся в московском
великокняжеском архиве (и сохранившиеся до наших дней в фонде
Государственного древлехранилища в Центральном государственном
архиве древних актов в Москве) подлинные договорные грамоты
Новгорода с князьями XIII—-XV вв. были доставлены в Москву не
из Новгорода, а из Твери и представляют собой остатки тверского
княжеского архива, вывезенного в Москву, по-видимому, после
ликвидации самостоятельности Тверского княжества в 1485 г.
Исследовав все известные нам документы Новгородского государства
(все документы, исходившие от государственных органов),
JI. В. Черепнин пришел к заключению, что до наших дней не
сохранилось в подлиннике ни одного документа новгородского
государственного архива, следовательно, отпадают все аргументы
в пользу мнения о вывозе этого архива в Москву после
подчинения Новгорода Иваном III.2
1 Н. П. Лихачев. Материалы для истории византийской и русской
сфрагистики, вып. I. Л., 1928, стр. 39, 44; М. Н. Тихомиров.
Источниковедение истории СССР. М., 1940, стр. 114.
2 Л. В. Черепнин. Русские феодальные архивы XIV—XV вв., ч. I.
М.—Л., 1948, стр. 225—239.
214
Но что же сталось с новгородским архивом после событий
1471—1477 гг.? JL В. Черепнин высказал предположение, что
«новгородский государственный архив погиб, и вряд ли случайно.
Возможно, что его намеренно уничтожила московская рука, не
желая хранить те документы, которые не отвечали политическим
позициям Москвы конца XV в.».3
В настоящей работе мы приведем ряд свидетельств
источников, подтверждающих основной вывод JI. В. Черепнина о том,
что новгородский архив после 1471—1477 гг. не был увезен
в Москву; но из тех же указаний источников явствует, что
новгородский архив не был уничтожен московскими властями после
подчинения Новгорода Русскому государству, а продолжал
существовать и в XVI в. JI. В. Черепнин прав, предполагая, что
этот архив погиб, но погиб он не в результате сознательного
действия московской администрации в 70-х годах XV в.
Прежде всего отметим некоторые факты, свидетельствующие,
что новгородский архив в конце XV и первой половине XVI в.
оставался в Новгороде.
В 70-е годы XV в. от покоренного Новгорода создающемуся
Русскому государству перешло большое внешнеполитическое
наследство: отношения с соседними государствами — Литвой,
Ливонией, Швецией, Норвегией (с конца XIV в. подвластной
датским королям). Особенно важны были и в конце XV, и в
первой половине XVI в. отношения с Ливонией: ведь через
ливонские порты шла большая часть русской внешней торговли; но
эти отношения были и весьма сложны из-за антирусской
настроенности правящих кругов Ливонии. Казалось бы, ввиду
этого сразу после ликвидации новгородской самостоятельности
нужно было вывезти в Москву основные документы отношений
с Ливонией — договоры Ливонии с Новгородом. Однако в
московском архиве не сохранилось до наших дней ни одного
подлинного новгородско-ливонского договора.4 По всей видимости,
в московском Царском архиве этих договоров не было и в XVI в.
Так, из описи Царского архива, составленной в 1570-х годах,
видно, что в архиве не имелось ни одного подлинного договора
Новгорода с Ливонией, заключенного до ликвидации
новгородской независимости.5 И больше того, из этой описи явствует, что
даже некоторые договоры с Ливонией, заключенные после
па3 Там же, стр. 353.
4 Подлинники русско-ливонских договоров до настоящего времени
сохранились в ЦГАДА лишь начиная с 1509 г. (и то далеко не все).
5 Все упоминаемые в описи договоры с Ливонией относятся ко
времени, когда Новгород уже утратил свою независимость (Описи Царского
архива XVI в. и Архива Посольского приказа 1614 г. Под ред.
С. О. Шмидта. М., 1960, ящики И, 90—93, 142, 151, 153, 154, 166, 169).
Это заключение подтверждается и при просмотре более подробной,
составленной 40 лет спустя описи архива Посольского приказа,
унаследовавшего внешнеполитическую документацию Царского архива (там же,
стр. 79—81, 90).
215
дения новгородской независимости, в последние десятилетия
XV и в первые десятилетия XVI в., при Иване III и при
Василии III,6 длительное время оставались в Новгороде и были
привезены в Царский архив только после смерти Василия III
(т. е. после 1533 г.), «по веленью великого князя Ивана
Васильевича»,7 следовательно, не ранее середины 1540-х годов,
когда Иван Грозный стал сам править государством, но
до 1547 г., когда Иван IV сменил великокняжеский титул на
титул царя. И нам из другого источника точно известно, что
в 1554 г. в Царском архиве не было договора с Ливонией,
заключенного Новгородом в 1474 г.8
Не было в XVI в. в московском архиве и договоров
Новгорода с другим крупнейшим соседним государством — Швецией,9
6 Вероятно, подразумеваются не сохранившиеся до наших дней
в ЦГАДА договоры с Ливонией 1474, 1481, 1493, 1503 гг., заключенные
при Иване III, а также сохранившиеся в подлинниках в ЦГАДА
заключенные при Василии III договоры 1509, 1521, 1531 гг.
7 Описи Царского архива XVI в. и Архива Посольского приказа
1614 г., стр. 18; там упоминаются находившиеся в 11-м ящике Царского
архива «грамоты перемирные маистра Ливонского» (т. е. договоры
с Ливонией), заключенные при Иване III, и добавляется, что эти
грамоты «привез из Новагорода дияк Григорей Загрязской, после великого
князя Василья, по веленью великого князя Ивана Васильевича всеа
Русии». Кроме того, в ящиках 91—93 (там же, стр. 27) находились три
договора Новгорода и Пскова с Ливонией, и во всех трех случаях в описи
добавлено, что данный договор «привез Elapan Замытцкой»; очевидно,
подразумевается, что он привез эти документы в Царский архив из
Новгорода. Все три записи никак не датированы, но из описи Посольского
приказа 1614 г. известно, что сын Шарапа Замытцкого Иван Шарапович
(«Иван Шерапов сын Замытцкой») был одним из главных участников
переговоров со Швецией 1557 г. (там же, стр. 120); следовательно,
находившиеся в ящиках 91—93 Царского архива договоры с Ливонией были
привезены в Москву скорее всего на 2—3 десятилетия ранее, в 20—
30-е годы XVI в.
8 Во время русско-ливонских переговоров 1554 г. в Москве дьяку
Ивану Висковатому, руководителю Посольского приказа и главе русской
делегации на данных переговорах, для аргументации важной претензии
Русского государства к Ливонии потребовалось предъявить ливонским
послам договор, заключенный в 1474 г. Новгородом и Псковом с
входившим в состав Ливонского федеративного государства Дерптским
епископством (Грамоты Великого Новгорода и Пскова, № 78); при этом важно
было предъявить именно подлинник договора как аргумент, бесспорно
доказывающий законность русского требования. Однако в Царском архиве
подлинника договора не оказалось, и Висковатому пришлось зачесть
текст договора по книге, т. е. по имевшейся в Царском архиве книге
списков (копий) различных важных государственных документов (Отчет
о переговорах 1554 г. В кн.: Ю. Н. Щ е р б а ч е в. Копенгагенские акты,
относящиеся к русской истории, т. I. М., 1915, № 20, стр. 36; И. П. Ш а-
скольский. Русско-ливонские переговоры 1554 г. и вопрос о
ливонской дани. В кн.: Международные связи России до XVII в. . М., 1961,
стр. 388).
9 В Стокгольмском архиве сохранилась реляция шведских послов
о русско-шведских переговорах 1537 г., в которой сообщается, что во
время первой части переговоров, проходившей в Москва (вторая часть
переговоров 1537 г. велась в Новгороде), послам смогли показать только
216
отсутствовал даже важнейший договор, определявший всю си^
стему отношений Новгородской республики и Швеции в XIV—
XV вв. (и Русского государства со Швецией в XVI в.), — Оре-
ховецкий договор 1323 г. А ведь Ореховецкий договор 1323 г.
был договором «о вечном мире», все позднейшие договоры
Новгорода (до конца XV в.) и Русского государства (с конца XV в.
до 1595 г.) со Швецией только возобновляли и подтверждали
условия Ореховецкого договора, поэтому, казалось бы,
правительству Русского государства нужно было иметь постоянно
в своем распоряжении подлинник Ореховецкого договора, чтобы
его использовать при подготовке и проведении каждых
последующих переговоров со Швецией. Однако — по сведениям
русских и шведских источников — нам точно известно, что вплоть
до 1537 г. подлинник Ореховецкого договора находился в
Новгороде,10 и лишь в 1537 г. он был привезен в великокняжеский
архив; 11 заодно из Новгорода в Москву был доставлен и
договор Новгорода со Швецией 1339 г.12
Договоры Новгорода с Норвегией в Царском архиве вообще
отсутствовали, и само имя «Норвегия» в описи Царского архива
4 русско-шведских договора, видимо последних по времени заключения,
составленных уже после ликвидации Новгородской республики; скорее
всего это были договоры 1504, 1510, 1513, 1524 гг. (I. Fridlaender.
De medeltida svensk-ryska fredstraktaterna 1323—1513. Historisk tidskrift,
Stockholm, 1946, s. 126).
10 По сведениям упомянутой посольской реляции, шведским послам
в Москве русское правительство сообщило, что Ореховецкий договор
хранится в Новгороде, а по приезде послов в Новгород послам был
предъявлен подлинный экземпляр Ореховецкого договора (I. Fridlaender.
Ор. cit., s. 126). Это был экземпляр, написанный на шведском языке,
следовательно, составленный шведской стороной (чем дополнительно
подтверждается его подлинность, ибо в момент заключения договора
сторонам надлежало обменяться подлинными экземплярами, и шведский
экземпляр должен был оказаться в руках русской стороны).
11 В Описи Царского архива XVI в. упоминается находящаяся
в 96-м ящике «грамота княж Юрьева с Магнушем, королем свейским,
и великого князя Ивана Даниловича с Магнушем, привез из Новагорода
Офонасей Курицын лета 7045-го» (Опись Царского архива XVI в. и
Архива Посольского приказа 1614 г., стр. 27; 7045 г. = 1537 г.). Перевозка
договора в Москву, по-видимому, произошла после переговоров со
Швецией 1537 г.
12 В тексте Описи Царского архива (см. прим. 14) упоминается
грамота «великого князя Ивана Даниловича с Магнушем»; по данным
Новгородской I летописи, в правление Ивана Даниловича Калиты договор
со Швецией был заключен в 1339 г. В реляции шведских послов (см.
прим. 13) говорится еще о каком-то древнем русско-шведском договоре,
показанном послам русскими властями в Новгороде в мае 1537 г., скорее
всего там подразумевается договор короля Магнуса с Иваном Калитой
1339 г. (J. G а 11 e n. Noteborgsfreden och Finlands medeltida ostgrans.
Helsingfors, 1968, s. 41—42). Впоследствии при неизвестных
обстоятельствах (возможно, при пожаре в Кремле 1626 г., сильно повредившем
московские архивы) оба написанные на пергамене договора (1323 и
1339 гг.) погибли, и в России не осталось даже их списков; несколько
списков Ореховецкого договора сохранилось в Стокгольме, договор 1339 г.
утрачен и в Швеции.
217
(и в позднейшей описи архива Посольского приказа) не
упоминается. Правда, мы не знаем, сохранились ли в новгородском
государственном архиве к концу XV в. договоры с Норвегией,
заключенные в 1251 и 1326 гг. Но нам определенно известно,
что в новгородском архиве (или в одном из новгородских
архивов) в конце XV в. имелось большое число документов не
только XIII—XV вв., но и домонгольского времени,
относившихся к сфере внутренних отношений. Тем более надо
предполагать, что в Новгороде бережно хранили документы
большой государственной важности, определявшие всю систему
пограничных отношений с Норвегией, — договоры 1251 и
1326 гг.13 И то обстоятельство, что эти договоры не были
вывезены в Москву и отсутствовали в московском архиве в конце
XVI и начале XVII в., когда возник спор с Данией (владевшей
тогда Норвегией) из-за права обладания пограничными землями,
заметно ослабило позиции русского правительства в
дипломатической борьбе с правительством Дании.
Поскольку в Новгороде оставались даже самые основные
документы внешнеполитических отношений —■ договоры с
соседними государствами, то надо полагать, что там находилась и вся
остальная накопившаяся в государственном архиве
внешнеполитическая документация, не столь необходимая в Москве для
продолжения сношений с государствами, соседствовавшими с
Новгородской землей. Видимо, внешнеполитическая часть
государственного архива целиком осталась после 1470-х годов в Новгороде.
В нашем распоряжении есть еще один, до сих пор не
использовавшийся в данной связи аргумент, бесспорно
свидетельствующий, что новгородский архив (или по крайней мере его
значительная часть, или один из новгородских архивов, если таковых
было несколько) не был увезен, в Москву и оставался в Новгороде
и после ликвидации Новгородской республики. Это знаменитые
в истории русской сфрагистики находки на Городище около
Новгорода.
С начала XX в. было обнаружено, что во время весенних
паводков воды Волхова вымывают ежегодно из берегов Городищен-
ского холма не менее двух десятков свинцовых вислых печатей
(булл) времени существования Новгородской республики.
Осно13 Договор 1251 г. узаконил установившуюся к тому времени сложную
систему даннических отношений в земле саамов — на Кольском
полуострове и в Финмаркене, — где и Норвегия, и Новгород обладали правом
сбора дани со всего саамского населения (платившего одновременно
две дани — и норвежским, и русским данщикам); закрепленная договором
1251 г. система даннических отношений просуществовала до 1602 г.
Вне зависимости от права сбора дани договором 1326 г. была официально
закреплена установившаяся к тому времени государственная граница
Новгорода и Норвегии, поделившая на 2 части землю саамов (И. П. Ш а-
скольский. 1) Договоры Новгорода с Норвегией. Истор. записки, № 14,
1945, стр. 52—60; 2) Русско-норвежский договор 1326 г. Скандинавский
сборник, вып. XV, Таллин, 1970, стр. 67—70).
218
вателем русской сфрагистики Н. П. Лихачевым был налажен
сбор находок этих печатей, продолжающийся с тех пор и давший
большую часть находок древнерусских печатей для всей
территории нашей страны: здесь найдено более тысячи булл, что
составляет около половины всех находок, сделанных в СССР.
Совершенно очевидно, что эти поразительные по масштабам
находки могут иметь только одно объяснение: в почве Городи-
щенского холма находятся остатки древнего архива; сами
рукописи за прошедшие столетия истлели, сохранились лишь свин^
цовые буллы, скреплявшие документы.14
Был ли это весь архив древнего Новгорода или один из
новгородских архивов? Во всяком случае это было огромное
собрание новгородских документов XI—XV вв., остававшееся в
Новгороде и погибшее в земле Городищенского холма, погибшее, по
всей видимости, не в результате насильственной смерти: при
сожжении архива печати из сравнительно легко плавящегося свинца
уцелеть бы не могли.
Предположения о вывозе или об уничтожении новгородского
архива исходили из представления о том, что после ликвидации
Новгородской республики государственный архив в Новгороде
утратил свое практическое назначение. Между тем есть
основания полагать, что и после падения новгородской независимости
осталась практическая потребность в дальнейшем существовании
и функционировании здесь архива.
Когда в 70-е и 80-е годы XV в., после подчинения Новгорода и
Твери, Московское княжество превратилось в Русское
государство, в Москве вместо весьма немногочисленной администрации
московских князей начал создаваться большой приказный
аппарат, который мог бы осуществлять управление огромным
государством, раскинувшимся от Балтики до Западной Сибири.
Но формирование подобного аппарата не могло быть проведено
сразу, а потребовало длительного времени: и завершилось лишь
в середине и второй половине XVI в.; в последние десятилетия
XV в. и в первые десятилетия XVI в. центральная
правительственная администрация в Москве была еще невелика, только
перестраивалась для выполнения новых задач и не была в
состоянии непосредственно из столицы полностью осуществлять все
функции управления и прежней территорией Московского
княжества, и огромными, вновь присоединенными областями,
особенно территорией бывшей Новгородской республики, имевшей
очень значительные размеры и давно сложившуюся собственную
систему административного управления. Поэтому, пока не была
14 В. Л. Янин. Изучение древнерусских вислых печатей. Вспомогат.
истор. дисциплины, I, Л., 1968, стр. 33—35. По-видимому, прорытый во
второй половине XVIII в. Сиверсов канал (между Метой и Волховом),
прорезавший южную часть Городищенского холма, разрушил культурный
слой в том месте, где некогда находился архив, и сохранившиеся остатки
архива — свинцовые буллы — стали вымываться из почвы водами Волхова.
219
достигнута необходимая степень централизации, в пределах
Русского государства пришлось временно сохранить некоторые черты
федеративного устройства, в частности, оставить за Новгородской
землей известную автономию. Официально стало считаться, что
подчиненная Иваном III Новгородская республика вошла в
состав его державы в качестве «Новгородского государства»,
подвластного великому князю всея Руси; термин «Новгородское
государство», обозначавший подвластную великим князьям,
а с 1547 г. — царям прежнюю территорию Великого Новгорода,
сохранялся в официальной терминологии в течение XVI и
XVII вв., включался в международные договоры.15 Длительное
бытование этого термина отражало долго сохранявшиеся в
Новгородской земле давно сложившиеся там особенности
административного устройства (деление Новгородской земли на пятины,
Новгорода —на «концы» и т. д.), фискального обложения,
монетной системы, суда и т. д. Так как прежний высший класс,
господствовавший в Новгородской республике, был полностью
вывезен в другие области страны и управление Новгородской
землей стало поручаться наместникам, присылаемым из Москвы и
полностью подчиненным центральной власти, сохранение
автономии Новгородской земли не представляло опасности для
единства и целостности Русского государства.
Поскольку формально продолжало функционировать
«Новгородское государство», стоявшие во главе его управления
великокняжеские наместники сохранили и внешнеполитические
функции — право непосредственных сношений с иностранными
государствами,16 прямо унаследованное от высших органов власти
Новгородской республики. Было сделано лишь одно исключение:
право сношений с Литвой (раньше имевшее важное значение
в жизни Новгорода) целиком перешло в руки Москвы.17 Но зато
сношения с Ливонией и Швецией, с которыми граничила только
Новгородская земля (и Русское государство стало граничить
лишь после присоединения Новгорода), официально остались
в ведении новгородских наместников.18 В соответствии с
тогдаш15 М. Н. Тихомиров. Предисловие. В кн.: А. П. П р о н ш т е й н.
Великий Новгород в XVI в. Харьков, 1957, стр. 4—5.
16 Там же, стр. 4—5; см. также: М. Н. Тихомиров. Россия в XVI в.
М., 1962, стр. 279; А. П. П р о н ш т е й н. Великий Новгород в XVI в.,
стр. 206—207.
17 Поскольку Литовское великое княжество было наиболее крупным
на Западе соседом и внешнеполитическим противником молодого
Русского государства и литовские владения граничили главным образом
с основными владениями московских великих князей и, напротив, лишь
на небольшом протяжении имели непосредственную границу с
новгородскими землями.
18 По сведениям сохранившейся в Стокгольмском архиве
документации русско-шведских переговоров первой половины и 'середины XVI в.,
И. Фридлендер подтверждает, что хотя в это время переговоры
фактически стали вестись уже в Москве, официальная церемония заключения
220
ними иерархическими представлениями «государь всея Руси» не
считал правителей Ливонии и Швеции равными себе,19 считал
их равными по рангу лишь наместнику Новгорода,
возглавлявшему «Новгородское государство» и являвшемуся преемником
правителей Новгородской республики — архиепископа, посадника
и тысяцкого (с которыми как с равными ранее вели сношения
правители Швеции и Ливонии). В ведении новгородских
наместников остались и политические сношения с Ганзейским союзом,
с которым имел торговые связи только Новгород (и Псков).
Дипломатические отношения с Ливонией — и текущая
переписка, и заключение международных договоров — оставались
функцией новгородских наместников 20 вплоть до конца
существования Ливонского государства (до начала Ливонской войны).21
Еще дольше, до конца XVI в., новгородские наместники
сохраняли официальное право прямых сношений с правительством
Швеции.22
Поскольку после ликвидации Новгородской республики на
обязанности новгородских наместников остались и все
внутреннее управление Новгородом с его огромными владениями, и
внешние сношения с соседними государствами и с Ганзейским
союзом, для нормального выполнения этих функций наместники
должны были иметь в своем распоряжении все основные
государственные документы прежней власти, все материалы, которыми
определялась и вся сложившаяся веками внутренняя
адмидоговоров России со Швецией продолжала проводиться в Новгороде
шведскими послами и новгородскими наместниками (I. Fridlaender.
Ор. cit., s. 129).
19 Юридически главой Ливонского федеративного государства был
магистр Ливонского рыцарского ордена; но Ливонская федерация была
непрочным объединением автономных феодальных владений, и роль
магистра была невелика. Кроме того, Ливонский орден юридически считался
частью Священной Римской империи, а магистр официально был
вассалом императора. Не была самостоятельна и Швеция: с 1397 и до 1523 г.
она находилась под властью датских королей, хотя с 1434 г. добилась
полной внутренней автономии, юридически глава Шведского государства
носил лишь титул правителя (регента) и потому не был равен по сану
коронованным монархам. Поэтому великий князь огромной Русской
державы действительно мог считать ниже своего достоинства ведение
непосредственных сношений с правителями Ливонии и Швеции.
20 Фактически в XVI в., особенно в середине века, основные
переговоры велись уже в Москве, но церемония заключения договоров всегда
проводилась в Новгороде и Пскове.
21 Прямые сношения Руси с Ганзой после заключения договора
1514 г. прекратились и возобновились уже в конце XVI в. в Москве.
22 После восстановления в 1523 г. независимости Шведского
государства шведские короли Густав I Васа, Эрик XIV и Иоанн III
неоднократно высказывали недовольство тем, что им приходится иметь
сношения не непосредственно с российским монархом, а с новгородскими
наместниками (Памятники дипломатических сношений Московского
государства с Шведским государством. Сб. РИО, № 129, 1910, стр. 1, 19—21,
34—35, 38—40, 88, 90—93, 182, 233 и др.; С. М. Соловьев. Исторйя
России с древнейших времен, кн. 2. СПб., 1896, стлб. 107—108, 206, 259, 261,
577; А. П. Пронштейн. Великий Новгород в XVI в., стр. 207).
221
нистративная система, и вся система внешних отношений (в
первую очередь международные договоры); иными словами,
наместнику был нужен государственный архив Великого Новгорода.
Поэтому совершенно очевидно, что архив не мог быть уничтожен
после занятия Новгорода Иваном III в 1470-х годах и не мог быть
вывезен в Москву. Архив должен был остаться в действующем
состоянии в Новгороде.
Как долго после 1470-х годов продолжал функционировать
этот архив?
Выше были приведены сведения из описи Царского архива
1570-х годов, из которых видно, что в 30—40-е годы XVI в.
новгородский государственный архив использовался
местной и московской правительственной администрацией, из него
в случае надобности привозились в столицу нужные
правительству документы. Позднее середины XVI в. нами такие сведения
не найдены. Правда, мы вообще имеем мало сведений о
деятельности новгородских административных органов второй половины
XVI в., ибо новгородский архив XVI в. также не дошел до наших
дней. Но по некоторым данным можно предположить, что после
середины XVI в. старый новгородский государственный архив
стал утрачивать свое значение для практических нужд
новгородской администрации.
Прежде всего во второй половине XVI в. сократились,
а в конце века совсем прекратились высокие внешнеполитические
функции новгородских наместников. Ливонская федерация
кончила свое существование в первые годы Ливонской войны, а
сношения со Швецией во время Ливонской войны и в последующие
годы велись главнЬш образом самим русским правительством
(хотя формально до 90-х годов XVI в. новгородские наместники
еще сохраняли официальное право прямых сношений с
шведскими королями). По существу же на обязанности новгородских
наместников остались к концу века лишь текущие отношения
с губернаторами пограничных шведских провинций (в 1561 и
1581 гг. Швеция захватила северную часть Ливонии и стала
единственным иностранным соседом Новгородской земли). В
результате во второй половине XVI в. большой внешнеполитический
фонд новгородского государственного архива стал утрачивать
свое практическое значение; для решения мелких пограничных
дел богатые материалы этого фонда не были нужны. Данный фонд
оказался ненужным и для практических надобностей
центрального дипломатического ведомства страны — Посольского
приказа — и не был затребован в Москву; при сравнении описей
Царского архива 1570-х годов и архива Посольского приказа 1614 г.
не видно, чтобы к 1614 г. в архиве Посольского приказа появились
какие-либо внешнеполитические документы XIV—XV вв.,
происходящие из Новгорода.
Видимо, во второй половине XVI в. утрачивает практическую
полезность и вторая часть старого новгородского архива,
охва222
тывавшая дела внутреннего административного управления и
внутренней жизни Новгородской земли. К этому времени
сложившиеся за века новгородской независимости специфически
местные особенности административного устройства, фискального
обложения и другие стали все более уступать место общерусским
порядкам; за сто лет (с 1471 — 1477 гг.) накопился новый архив,
дававший образцы для разрешения всех административных и
судебных дел. Одним словом, для практической деятельности
новгородских местных органов управления государственный архив
Великого Новгорода более не требовался.
Что случилось далее с этим архивом?
Поскольку новгородский архив и за последующие два
столетия — XVI и XVII вв. — не сохранился до наших дней, точных
архивных сведений о судьбе древнего новгородского архива
ожидать не приходится. Не заинтересовались древним
новгородским архивом и шведы, оккупировавшие Новгород в 1611—
1617 гг., хотя, казалось бы, их внимание могли привлечь
хранившиеся в этом архиве (если он еще существовал) документы об
отношениях Великого Новгорода со Швецией. Однако, вывозя
при эвакуации Новгорода в 1617 г. огромное количество
материалов текущей документации, шведы не тронули даже материалы
XVI и первых лет XVII в., не говоря уже о более ранних
документах.23
Для понимания дальнейшей судьбы древнего новгородского
архива показательны сведения о судьбе одного из новгородских
архивов XVII в. и одного из архивов Псковской феодальной
республики XIV—начала XVI в.
В 30-х годах XVIII в. в Новгороде, в стене использовавшегося
под казарму старого казенного каменного здания, при ремонте
были обнаружены вороха старых рукописей; в большинстве своем
бумаги эти были «ветхи и гнилы». Находку доставили в
Петербург, и часть рукописей, бывшую в лучшем состоянии, оставили
в Академии наук (ныне хранится в Архиве Ленинградского
отделения Института истории СССР АН СССР), большинство
рукописей ввиду их ветхости Академия не взяла, и дальнейшая судьба
их неизвестна.24 По сохранившимся остаткам этого фонда можно
23 Этот факт еще не свидетельствует, что к тому времени древний
новгородский архив уже не существовал. Как теперь выяснилось
(И. П. Шаскольский. Как оказался в Стокгольме новгородский архив
начала XVII века. Советские архивы, 1968, № 3, стр. 115—117), архивные
материалы из Новгорода были вывезены в 1617 г. не для шведского
государства, а для личных нужд шведского главнокомандующего Делагарди:
были увезены только документы за то время (за 1611—1617 гг.), когда
Делагарди фактически управлял оккупированной Новгородской землей.
Более ранние документы Делагарди просто не интересовали и попали
в число вывезенных рукописей случайно.
24 Р. И. Козинцева. Источники по истории русско-скандинавских
отношений в архиве Ленинградского отделения Института истории СССР.
В кн.: Исторические связи Скандинавии и России, Л., 1970, стр. 343.
223
установить, что это был архив Посольского стола Новгородской
приказной палаты — важного отдела воеводского управления,
ведавшего сношениями с властями пограничных шведских
провинций; уцелевшие рукописи относятся к 1620—1660-м годам.
Видимо, через некоторый промежуток времени после 1660-х
годов бумаги 20—60-х годов XVII в. стали не нужны для текущей
работы Посольского стола, их оставили в какой-то нише одного
из казенных зданий, где большая часть бумаг скоро стала
гибнуть от сырости. По немногим уцелевшим рукописям видно, что
архив Посольского стола за XVII в. должен был быть богатым
и обширным, содержать тысячи ценных документов по истории
пограничных отношений России и Шведского государства, но
в большей части погиб от небрежения высших чинов местной
новгородской администрации конца XVII—начала XVIII в.
Другой пример гибели богатого архива дает известная находка
археологической экспедиции Г. П. Гроздилова в Пскове в 1961 —
1962 гг. В Довмонтовом городе (рядом с Кремлем) при
раскопках внутри фундамента древней каменной гражданской постройки
было обнаружено в культурном слое несколько мелких
фрагментов истлевшего пергамена и более 500 свинцовых вислых
печатей XII—XV и первых лет XVI в.25 Это явно остатки одного из
псковских архивов Псковской боярской республики;26
по-видимому, после ликвидации Псковской республики учреждение,
помещавшееся в гражданской постройке, прекратило свою
деятельность и накопленные документы были заброшены; постепенно
здание развалилось, документы оказались в земле и погибли от
тления.
Третий пример гибели древнего архива — уже
упоминавшиеся нами знаменитые находки печатей на Городище около
Новгорода. По-видимому, находившийся здесь архив хранился
в стоявшем на Городище деревянном или каменном здании; как
и в Пскове, в какое-то время здание было заброшено, развалилось,
рукописи оказались в земле и истлели, смогли сохраниться лишь
свинцовые печати.
Найденные на Городище печати относятся ко времени от XI в.
и до последних лет существования Новгородской республики;
печати более позднего времени не обнаружены. Следовательно,
данный архив относится целиком к периоду новгородской
независимости, он находился в действующем состоянии и накапливался,
пока существовала Новгородская республика, а утратил
практическое назначение после подчинения Новгорода Русскому
государ25 В. Д. Белецкий. Раскопки в Пскове. Сообщ. Гос. Эрмитажа,
вып. XXVII, Л.—М., 1965, стр. 87.
26 Как сообщил автору настоящей работы В. Д. Белецкий, это был,
судя по составу печатей, скорее всего не государственный архив Пскова,
хранившийся, по сведениям источников, в Троицком „соборе Кремля,
а один из имевшихся в Пскове архивов отдельных органов управления
городом и областью.
224
ству. Так устанавливается и примерное время, и причины гибели
архива: после ликвидации Новгородской республики в конце
XV в. архив стал не нужен, был заброшен и стал гибнуть. И
произошло это, видимо, потому, что прекратил свое существование
тот государственный орган, которому архив принадлежал и для
деятельности которого был необходим.
Чей же это был архив? Был ли это один из правительственных
архивов Великого Новгорода? Или основной государственный
архив Новгородской республики?
Как известно, Городище с XII в. было резиденцией
новгородских князей, вытесненных республиканским строем из самого
Новгорода и вынужденных жить вне города. Поэтому В. JI. Янин
вполне резонно предположил, что на Городище скорее всего
хранился архив новгородских князей.27 Архив, содержавший (судя
по печатям) разнообразные документы XI—XV вв., в том числе
большое число документов еще домонгольского времени, явно
принадлежал государственному органу, функционировавшему на
протяжении всего времени существования Новгородской республики.
Вполне возможно, что этим органом была княжеская резиденция,
где в архиве накапливались документы, связанные с текущей
деятельностью новгородских князей или (на время их
отсутствия в Новгороде) их наместников. Когда же Новгород был
подчинен Москве, лишился своих республиканских правительственных
институтов и на их место в новгородский Кремль перешли
великокняжеские наместники вместе с их канцелярией, Городище
опустело, было заброшено вместе с его жилыми и служебными
зданиями. Возможно, что после подчинения Новгорода Москвой
документы, хранившиеся в архиве княжеской резиденции на
Городище, по своему содержанию стали не нужны для деятельности
великокняжеских наместников и потому не были захвачены с
собой наместниками при их переезде в Кремль; вместе со всей
княжеской резиденцией и архив на Городище был заброшен, а через
какое-то время погиб под развалинами зданий.
В пользу предложенной В. JI. Яниным атрибуции архива,
остававшегося на Городище, говорит и отсутствие среди городи-
щенских находок печатей иностранного происхождения:
документы сношений с иностранными государствами должны были
храниться не в княжеском, а в основном государственном архиве.
Если погибший на Городище архив княжеский, то надо
предполагать, что где-то в другом месте к моменту ликвидации
новгородской независимости должен был находиться накопившийся
за предшествующие столетия гораздо более богатый основной
государственный архив, в котором хранились все важные
государственные документы внутри- и внешнеполитического значения.
Весьма вероятно, что государственный архив хранился в главной,
наиболее укрепленной и безопасной части города — в Кремле, где
27 В. JL Я н и н. Изучение древнерусских вислых печатей, стр. 33—34.
225
проходила деятельность высших должностных лиц республики —
посадника, тысяцкого, архиепископа, где в XV в. в Грановитой
палате собирался «совет господ»; ведь архив должен был
постоянно находиться под рукой для текущей работы высших
должностных лиц и республиканских органов. И поскольку нам
известно, что государственный архив и после ликвидации
новгородской независимости остался в Новгороде, ибо постоянно
требовался для практической деятельности назначаемой великим
князем местной администрации — наместников, дьяков, вероятно,
что и после 1470-х годов старый государственный архив
оставался в Кремле.28 А спустя сто лет, когда старый архив перестал
быть нужен, его могли сложить в одном из кремлевских зданий
(на чердаке, в подвале, в сарае), и он погиб от времени и
небрежения так же, как погибли архив Посольского стола в том же
Новгороде в XVIII в. и один из псковских архивов, заброшенный
в Довмонтовом городе Пскова. Не исключено, что когда-нибудь
во время раскопок в новгородском Кремле удастся, как и в
Довмонтовом городе, найти в земле большое скопление свинцовых
печатей — остатки новгородского государственного архива.
Существует и другое предположение, высказанное М. Н.
Тихомировым: государственный архив Новгорода хранился в вечевой
башне,29 стоявшей на Торгу, на вечевой площади, где собирался
главный орган Новгородской республики — вече. Но и в этом
случае после 1470-х годов архив должен был находиться в Кремле,
28 Упоминавшаяся реляция шведских послов о переговорах 1537 г.
содержит одно указание, как будто говорящее в пользу этого
предположения. В реляции сообщается, что шведские послы неоднократно
требовали показать им подлинник Ореховецкого договора, а русские
представители упорно показывали им другой договор с более благоприятными
для России условиями (договор 1339 г.?); лишь после настояний послов
через два дня им был предъявлен Ореховецкий договор, по словам
русских представителей, после долгих поисков найденный у архиепископа
(I. Fridlaender. Ор. cit., s. 126). Поскольку русские уполномоченные
по политическим соображениям явно не хотели показывать послам
Ореховецкий договор, ссылка на долгие поиски, видимо, лишь
дипломатическая уловка. Но можно ли считать достоверным указание на место
хранения договора «у архиепископа»? Не содержится ли в сообщении о
долгих поисках и о том, что договор был в конце концов найден
«у архиепископа», намек на то, что договор был найден не в обычном
месте, не там (т. е. в государственном архиве), где он должен был
находиться, а в другом месте, в архиепископском архиве? Случайно ли
оказался в архиве «у архиепископа» Ореховецкий договор? Или там же
находились и остальные важные внешнеполитические документы Великого
Новгорода? Был ли это только архиепископский архив (архив
новгородской церковной епархии) ? Или (что весьма возможно) основной
государственный архив после падения новгородской независимости был
передан архиепископу как единственному высшему должностному лицу
Новгорода, преемственно оставшемуся в своей должности и при новой,
общероссийской власти? Во всяком случае архиепископская резиденция
оставалась и до, и после событий 1470-х годов в новгородском Кремле,
следовательно, архив, в котором хранился Ореховецкий договор,
находился в Кремле.
29 М. Н. Тихомиров. Источниковедение истории СССР, стр. 114.
226
чтобы постоянно быть в распоряжении великокняжеской
администрации.
Все эти предположения основываются на мнении, что на
Городище были найдены остатки княжеского архива.
Однако против данного предположения говорит одно
существенное обстоятельство. Городище было реальной резиденцией
новгородских князей только в XII и XIII вв.; с начала XIV в. на
новгородский стол новгородцы стали избирать великих князей:
в первые десятилетия XIV в. — то тверских, то московских,
после победы Москвы над Тверью в борьбе за великое княжение —
только московских. Великие князья, естественно, не жили
постоянно в Новгороде, они жили в своей столице (с 20-х годов
XIV в. в Москве) и в Новгороде бывали лишь изредка,
наездами.30 Соответственно политическая роль княжеской
резиденции в XIV—XV вв. должна была резко упасть; там постоянно
пребывал назначаемый новгородским князем (великим князем)
наместник, не обладавший ни властью, ни влиянием и фактически
лишь выполнявший роль личного представителя князя в
Новгороде. Можно ли предполагать, что у столь невлиятельного
княжеского чиновника мог в XIV и XV вв. накопиться богатейший
архив? Нужны ли были находившиеся там многочисленные
документы для практической деятельности этого малозначительного
чиновника?
Поскольку принадлежность князю архива, хранившегося
на Городище, не бесспорна, допустима и другая атрибуция этого
большого собрания новгородских документов: это мог быть и
основной государственный архив. В пользу такого предположения
говорят внушительные размеры архива. Ведь только по числу
найденных печатей точно известно наличие там более тысячи
документов. Совершенно очевидно, что обнаружена лишь какая-то
часть печатей, находившихся в почве Городищенского холма.
Неизвестно, сколько печатей еще осталось в земле, сколько их
во время весенних паводков было унесено водами Волхова и
оказалось на дне реки, сколько их было выброшено вместе с землей
во время рытья канала и других земляных работ на Городище.
Здесь могло быть несколько тысяч документов, а отсутствие
иноземных печатей могло быть вызвано тем, что часть архива,
охватывавшая внешнеполитические документы, могла храниться
в другом месте.
Каким образом государственный архив Великого Новгорода,
безусловно находившийся и до падения новгородской
независимости, и после в самом городе, скорее всего в Кремле, мог
оказаться на Городище? Разумеется, на этот вопрос можно ответить
только предположительно. Ведь Городище находится всего в двух
верстах от Новгорода, после подчинения Новгорода Москвой оно
30 А. В. Арциховский. К истории Новгорода. Истор. записки,
1940, № 2.
227
скорее всего продолжало быть государственной собственностью
вместе с сохранявшимися там зданиями; могло быть, что, когда
в конце XVI в. государственный архив Великого Новгорода стал
уже не нужен местной новгородской администрации, его отвезли
на Городище, где еще могли существовать казенные здания,
пустовавшие после переезда княжеских наместников в Кремль.
И там оставленный без присмотра архив погиб в заброшенном
здании прежней резиденции новгородских князей.
Какое из двух предположений об атрибуции архива более
вероятно? Думается, что оба предположения имеют право на
существование, имеют сильные и слабые стороны. Может быть,
будущие исследования, новые находки печатей и поиски остатков
архива путем раскопок на Городищенском холме помогут
приоткрыть завесу над тайной. Но не менее вероятно, что мы так
никогда и не получим окончательного решения, должны будем
ограничиться гипотезами.
Из изложенного очевидно, что новгородский архив периода
феодальной республики (или новгородские архивы этого времени,
если их было несколько) не был ни вывезен в Москву, ни
уничтожен после подчинения Новгорода Иваном III; архив оставался
еще в XVI в. в самом Новгороде и позднее погиб здесь же, но
не в результате преднамеренного акта назначаемой из Москвы
администрации, а от человеческого небрежения.31
31 Так же погибли и богатейшие новгородские архивы за, XVI и
XVII вв. А ведь об их огромном объеме можно судить по размерам
архивного фонда местного управления, вывезенного в 1617 г. шведами: только
за 6 неполных лет целиком вывезенный фонд составил 28 тыс. листов
рукописей (ныне хранящихся в Стокгольме). Если, следовательно, за год
накапливалось около 5 тыс. листов, то за столетие — сотни тысяч листов
документов и материалов, освещавших все стороны жизни Новгорода и
Новгородской земли.
III
В. В. М И ДУРОВ
О ПРОГРАММНЫХ ДОКУМЕНТАХ
СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ГРУППЫ Д. БЛАГОЕВА
(1883-1887 гг.)
Первая петербургская социал-демократическая организация
марксистского направления — группа Д. Благоева — возникла
в конце 1883 г. Обсуждение программных вопросов началось,
по-вйдимому, еще в период формирования организации, зимой
1883/84 г.1 Один из активных членов организации В. Г.
Харитонов в своих воспоминаниях отмечает, что им была написана
первоначальная редакция программы, которая обсуждалась в группе
и после капитальной переработки появилась в № 1 «Рабочего»
(февраль 1885 г.) под заголовком «Программа рабочих» в статье
«Чего, добиваться рабочему народу». «Но кроме того, —
продолжает Харитонов, — П. А. Латышев разработал и обосновал ту же
программу для того, чтобы выяснить наши взгляды заграничным
единомышленникам и дать их на обсуждение широким кругам
революционной интеллигенции. В январе 1885 г. мы послали
этот проект программы в двух экземплярах по парижскому адресу
для передачи в редакцию „Вестника Народной воли“ и для
пересылки в Женеву группе „Освобождение труда“».2
Из слов В. Г. Харитонова следует, что организация имела две
программы: во-первых, программу, выработанную на рубеже
1883—1884 гг. и опубликованную «после капитальной
переработки» в № 1 «Рабочего»; во-вторых, «Проект программы русских
социал-демократов», который в рукописи был отослан заграницу.
Д. Благоев излагает историю разработки программ несколько
иначе. По его словам, ему было поручено написать
первоначальный вариант, который и был принят после обсуждения и внесения
1 Д. Благоев. Мои воспоминания. М.—JL, 1928, стр. 37, 40—41.
2 В. Харитонов. Из воспоминаний участника группы Благоева.
Пролетарская революция, 1928, № 8, стр. 154, 157.
229
поправок на третьем заседании группы (вероятнее всего, в самом
начале 1884 г.).3
В исследовательской литературе вопрос о программных
документах благоевской организации трактуется по-разному. H. JI.
Сергиевский рассматривает две программы благоевцев как отдельные
документы, но считает официально утвержденным лишь «Проект
программы».4 С. А. Овсянникова полагает, что существовал
первоначальный вариант программы, который до нас не дошел, но не
связывает его с «Программой рабочих»,5 а Ю. 3. Полевой вообще
не упоминает о каком-либо программном документе,
подготовленном благоевцами, кроме «Проекта программы русских социал-
демократов».6 Между тем у нас нет никаких оснований не
доверять свидетельству Харитонова, тем более что мы располагаем
опубликованным благоевцами текстом «Программы рабочих».
Высказывалось также мнение, что «Программа рабочих» есть
небольшой очерк, представляющий резолютивную часть проекта,
но в сильно измененной редакции.7 Этой точки зрения
придерживается и А. М. Шнитман.8
Но достаточно сравнить эти две программы, чтобы убедиться,
что «Программа рабочих» не является частью «Проекта
программы русских социал-демократов», а представляет собой
совершенно самостоятельный документ, включающий и
мотивировочный, и практический разделы, иначе композиционно
оформленные.
«Программа рабочих» начинается с определения, что такое
государство и каковы в идеале должны быть цели государственной
власти. «Главная сила государства заключается в рабочем
народе — в крестьянах и фабрично-заводских рабочих». Но
правительство не заботится об интересах народа, преследуя свои
корыстные цели. «Рабочий народ представляет единственную силу,
которая может бороться с правительством... Он может и должен
высказать свои требования».
Далее следует практическая часть программы, которая
начинается, так сказать, с максимальных требований
(национализация земли, передача фабрик и заводов в руки рабочих артелей
и др.)* Ддя того чтобы добиться осуществления этих требований,
нужно, по мнению благоевцев, «чтобы делами государства
заправляли выборные от всего народа и из всех местностей», а армия
была бы переведена на милиционную систему.
3 Д. Благое в. Мои воспоминания, стр. 37, 40—41.
4 H. JI. Сергиевский. Партия русских социал-демократов (группа
Благоева). М.—Л., 1929, стр. 25.
5 С. А. Овсянникова. Группа Благоева. М., 1959, стр. 31—32.
6 Ю. 3. Полевой. Зарождение марксизма в России. М., 1959,
стр. 290.
7 Б. Николаевский. Программа первого с.-д. кружка. Былое,
1918, № 13, стр. 39.
8 А. М. Шнитман. Революционная деятельность Д. Н. Благоева
в России. Мурманск, 1959, стр. 51.
230
Наконец, в программе излагаются требования рабочих,
которые теперь же следует предъявить правительству, — это
обеспечение элементарных политических свобод, созыв земского собора,
сокращение срока военной службы, снижение налогов и др.
Заканчивается программа заявлением: «Если эти требования не будут
добровольно исполнены, то рабочие объявляют, что при первом
удобном случае они заставят силой уступить им».9
«Проект программы русских социал-демократов» построен
совершенно иначе. Он состоит из четырех разделов. В первом
дается общее понятие о государстве, а также о капитализме.
Социализм трактуется здесь как «логический вывод из
исторического хода вещей». Обосновывается ряд мер, в основном
лассальянского характера, которые, по мнению благоевцев, должны
ускорить наступление социализма. В. Харитонов свидетельствует, что
раздел этот написан П. Латышевым.10 Второй раздел начинается
с анализа развития капитализма и перспектив социалистического
строя в России. Здесь же помещены практические требования
программы. Содержание этого раздела тематически связано со
статьей Д. Благоева «Чего добиваться рабочему народу» в № 1
«Рабочего». В третьем разделе говорится о «революционных
элементах» русского народа, о задачах и тактике
социал-демократической деятельности в различных группах населения.
Заканчивается раздел указанием на основные принципы организации
социал-демократической партии. Четвертый раздел посвящен тому,
как социал-демократы должны относиться к либералам и к
«Народной воле». Благоевцы излагают здесь и свое отношение к идее
центрального захвата власти и к тактике террора.
До установления контактов с группой «Освобождение труда»
благоевцы, как видим, разработали две программы своей
организации.11 Первоначальный, не дошедший до нас текст первой
программы («Программы рабочих») подготовили, судя по
воспоминаниям, Благоев или Харитонов, а скорее всего оба вместе. Бла-
гоев замечает, что эту программу предполагалось сразу же
гектографировать.12 Она использовалась при занятиях с рабочими и,
вероятно, распространялась по Петербургу в виде «летучих
листков», о выпуске которых Благоев упоминает в своей книге.13
«Программой рабочих» этот документ назван потому, что в
первую очередь он предназначался для целей пропаганды в рабочей
9Н. JI. Сергиевский. «Рабочий». Газета Партии русских социал-
демократов (благоевцев). JL, 1928 (далее — Рабочий), стр. 36—38.
10 В. Г. X а р и т о н о в. Из воспоминаний..стр. 155.
11 В книге «Мои воспоминания» Д. Благоев приводит еще один текст
программы. Впервые этот текст был опубликован в кн.: А. Тун. История
революционного движения в России. Изд. Рутенберг, стр. 359—360, с
указанием самого Д. Благоева, что это — составленная им программа
болгарских социал-демократов 1885 г., близкая по духу программе
петербургской организации.
12 Д. Благоев. Мои воспоминания, стр. 41.
13 Там же, стр. 37—38.
231
среде. Именно в деятельности среди рабочих, по словам Д.
Благоева, первые русские социал-демократы видели свой главный
политический интерес.
В № 2 газеты «Рабочий» (июль 1885 г.) было помещено
следующее объявление: «„Программу рабочих^, напечатанную
в № 1 „Рабочего44, мы думали помещать на первой странице
каждого последующего номера. Но ввиду того что она подверглась
пересмотру и, вероятно, будет изменена в частностях, мы
откладываем печатание ее до следующего номера».14 Следующий
номер, как известно, готовился, но не вышел из-за тяжелых потерь,
понесенных группой. Пересмотр программы вызван был прежде
всего тем, что группа «Освобождение труда» подвергла критике
программные установки благоевской организации и просила
воздержаться от публикации (по всей вероятности, как «Программы
рабочих», так и «Проекта программы русских
социал-демократов»), «пока мы не столкуемся окончательно».15 Благоевцы были
готовы внести изменения и задержали публикацию, но думали
печатать «Программу рабочих» в будущем, на что указывает тот
факт, что ее набор они не рассыпали, несмотря на недостаток
шрифта, и часть набора была захвачена 23 января 1886 г.
у В. Харитонова, а часть у Д. Гофмана в августе того же года.16
Можно предположить, что благоевцы, уже ведя переговоры
о принятии второго проекта программы группы «Освобождение
труда», не собирались отказываться от «Программы рабочих»
и намеревались использовать ее и дальше в пропагандистской
деятельности среди рабочих.
«Проект программы русских социал-демократов» в известной
нам редакции был оформлен в ноябре—декабре 1884 г. Время
написания можно установить следующим образом. В «Проекте
программы» (в отличие от «Программы рабочих» 17) благоевцы уже
называют себя социал-демократами; называть себя так, по
словам Харитонова, они стали после того, как Германская социал-
демократическая партия в конце октября 1884 г. одержала
внушительную победу на выборах в рейхстаг.18 Мы знаем также, что
в декабре 1884 г. благоевцы собирались послать свой проект за
границу, пользуясь поездкой в Париж известного народовольца
Сергея Иванова, но этот план не был осуществлен.19 В первой
по14 Рабочий, стр. 84.
15 В. X а р и т о н о в. Из воспоминаний..., стр. 157.
16 ЦГАОР, ф. 102, 3 д-во, д. 91, л. 12 об.
17 «Программа рабочих» была впервые опубликована в советское
время В. И. Невским в его I томе «Очерков по истории Российской
коммунистической партии».
18 В. X а р и т о н о в. Из воспоминаний..., стр. 156.
19 Об этом С. А. Иванов рассказывал впоследствии Б. И.
Николаевскому. См.: Б. Иванов (Б. И. Николаевский). Н. JL- Сергиевский
как историк «партии русских социал-демократов». Каторга и ссылка, 1931,
№ 1, стр. 119.
232
ловине января 1885 г. им удается отправить два экземпляра
своего проекта в редакцию «Вестника Народной воли», как об этом
пишет в своих воспоминаниях В. Г. Харитонов.
Социал-демократические взгляды благоевцев уже сложились, и они сочли
своевременным выступить с собственной теоретической платформой,
отличной от программных документов как «Народной воли», так
и «Черного передела».
«Проект программы», как видно из сопроводительных писем,
они рассматривали в качестве документа для обсуждения,
который посылали за границу и в провинцию с целью выяснить
отношение к новым социал-демократическим взглядам революционных
кругов, в первую очередь группы «Освобождение труда», с
которой после знакомства с брошюрой «Социализм и политическая
борьба» они чувствуют идейное родство.
15 января 1885 г. «черный кабинет» перлюстрировал эту
посылку благоевцев в Париж, и уже через два дня директор
Департамента полиции представил копии «Проекта программы» и
сопроводительных писем министру внутренних дел.20 Б. И.
Николаевский опубликовал их в 1918 г. в журнале «Былое». В
следственных делах имеется еще несколько списков «Проекта
программы». Разночтения в этих списках носят в основном
стилистический характер. Отметим лишь, что в деле ЦГВИА
о военно-революционных кружках и в деле Департамента
полиции о Д. Благоеве имеются списки с дополнительным пунктом
о «рациональном фабричном законодательстве»,21 а в списке,
опубликованном Николаевским, есть примечание, раскрывающее
толкование благоевцами термина «государство». В других
списках оно дано в основном тексте в скобках или вообще
отсутствует.
«Проект программы русских социал-демократов» является,
вероятнее всего, результатом коллективного творчества. П. Латышев
имел к этой работе непосредственное отношение, но маловероятно,
что он один, как утверждает Харитонов, «разработал и обосновал»
этот проект. Г. В. Хлопин пишет, что он читал программу и
вносил туда свои поправки.22 Харитонов замечает, что «обсуждению
программы было посвящено несколько заседаний».23 П. Г. Григо-
ров показал на следствии, что программа «не разделялась вполне
всеми»,24 т. е. имелись и теоретические расхождения.
Окончательное редактирование проекта программы, по словам В. Кугушева,
20 Былое, № 13, 1918, стр. 38—39.
21 ЦГВИА, ф. 545, д. 293, т. IV, ч. 1, л. 364—367; ЦГАОР, ф. 102,
3 д-во, 1885 г., д. 545, л. 11—18.
22 Г. В. X л о п и н. Из воспоминаний студента 80-х годов. Юбилейный
сборник Военно-медицинской академии, JL, 1927, стр. 128.
23 В. X а р и т о н о в. Из воспоминаний..., стр. 157.
24 ЦГВИА, ф. 545, 1887 г., д. 299, т. IV, ч. 1, л. 302; С.
Овсянникова. Группа Благоева, стр. 32.
233
было проведено Благоевым и Харитоновым, а по словам
Харитонова, — Благоевым и Латышевым.25
После знакомства с «Нашими разногласиями» Плеханова и
в результате оживленной переписки с группой «Освобождение
труда» по программным вопросам благоевцам становится ясно,
что их развивающееся марксистское мировоззрение уже не
укладывается в рамки их «Проекта программы», что он значительно
устарел. Вместе с тем они не могут полностью согласиться и
с «Программой» социал-демократической группы «Освобождение
труда», и летом 1885 г. Г. В. Плеханов с их согласия
разрабатывает второй проект программы группы «Освобождение труда»
(так называемый «Проект программы русских
социал-демократов») в качестве платформы, общей для обеих групп. Благоевцы
в принципе одобрили этот проект. Но и от своего «Проекта
программы» они не отказываются. Его читали благоевцы, сопоставляя
с плехановским проектом, в июле 1886 г. на встрече с
членами военно-революционных кружков в здании Академии
наук.26
Для решения вопроса о том, как, под чьим влиянием
создавался «Проект программы русских социал-демократов», чернопере-
дельческая брошюра «Опыт обоснования программы народников»
представляет особый интерес. Она стала попадаться на обысках во
второй половине 1884 г.27 и несомненно являлась более ранним
документом, чем проект программы благоевцев. Уже простое
сравнение этих двух документов позволяет обнаружить большие
текстуальные заимствования, сделанные авторами «Проекта
программы русских социал-демократов» из этой брошюры.
Абзац о революционной пропаганде в армии в «Проекте
программы» почти дословно взят из «Опыта». Здесь проводится
старая народническая идея о том, что революционная пропаганда
должна быть в первую очередь направлена на офицеров, а
распропагандированные офицеры окажут воздействие на солдат,
даже и без предварительной подготовки. Предполагается, правда,
внедрять в солдатскую среду и рабочих пропагандистов. Принцип
построения революционной партии и в «Опыте», и в «Проекте
программы» федералистские.
Близки текстуально те места в «Опыте» и «Проекте
программы», где отвергается бланкистская идея о захвате власти
только путем предварительного заговора. Но авторы «Опыта»
военный заговор и «рабочую революцию в центрах» ставят
прак25 В. X а р и т о н о в. Из воспоминаний..стр. 164, 166. Здесь же
приведено письмо В. Кугушева В. Харитонову.
26 ЦГВИА, ф. 545, д. 299, т. II, ч. 1, л. 56 об. (показания Ф. Алексеева);
т. III, л. 158 (показания В. Шейдеванта); т. IV, ч. 1, л. 383 (показания
П. Григорова).
27 H. JI. Сергиевский. Народничество 80-х годов. Ист.-рев.
сборник, т. III, М.—-JJ., 1926, стр. 149.
234
тически на одну доску и коренные социальные преобразования
связывают лишь с крестьянской революцией. Благоевцы же не
противопоставляли рабочих и крестьян в революции.
С позиций чернонередельчества благоевцы подходят к стачкам
и другим рабочим выступлениям, которые, по их мнению и
согласно «Опыту», должны начинаться лишь по инициативе снизу,
и дело революционной партии только «направить готовое
стремление наилучшим образом».28
Благоевцы взяли из «Опыта» раздел об отношении к террору.
Но если в «Опыте» политический террор как «система
вынуждения уступок у правительства» в принципе отвергался, в «Проекте
программы» появилась оговорка, что террор непродуктивен «при
настоящих условиях, при отсутствии прочной рабочей
организации, могущей непосредственно поддержать эффект
террористического факта».29 Указания на те отдельные случаи, когда
применение тактики террора допустимо, в обоих документах практически
совпадают.30
Можно провести и некоторые другие аналогии. «Опыт» оказал
влияние на взгляды благоевцев по вопросу о рынках. Близки
точки зрения в оценке деятельности либералов и в отношении
к возможной российской конституции, «дарованной с высоты
трона». Благоевцы, как и авторы «Опыта», с тревогой отмечают
рост кулачества и предвидят возможность быстрого
обезземеливания и закабаления на этой основе широких масс крестьянства.
С другой стороны, ряд положений «Опыта» оказался совершенно
чужд идейным взглядам благоевцев. В «Опыте», например, вполне
в народническом духе говорится, что «коренным вопросом
русского социализма является вопрос о воздействии на крестьянскую
среду», что «вопрос о коренном изменении политического строя
сам собою отодвигается на задний план перед задачей аграрного
переворота».31 Отметим также, что авторы «Опыта» предполагали
использовать движение религиозного сектантства для целей
социализма.32
Возникает вопрос, почему благоевцы при составлении своего
проекта так широко использовали «Опыт обоснования программы
народников». Ведь в отношении ряда других программных
документов позднего народничества они этого не делали. Здесь было бы
28 Истор.-рев. сборник, т. III, стр. 207—208; Начало рабочего
движения и распространения марксизма в России (1883—1894 гг.). Документы
и материалы. М., 1960, стр. 238—239.
29 Эта оговорка объяснялась, вероятно, тактическими соображениями,
необходимостью определенного сотрудничества с народовольцами. Никакой
работы в направлении террористической борьбы благоевцы не вели.
30 Истор.-рев. сборник, т. III, стр. 208; Начало рабочего движения..
стр. 239—240.
31 Истор.-рев. сборник, т. III, стр. 208, 215.
32 Там же, стр. 210.
235
уместно сослаться на Б. И. Николаевского, который считал, что
с большей или меньшей долей вероятности можно утверждать,
что «Опыт» был подготовлен тем петербургским чернопередель-
ческим кружком 1882—1883 гг., к которому принадлежали П.
Латышев и В. Благославов, и именно П. Латышев был одним из
основных авторов этого документа.33 Тогда становится понятным,
почему П. Латышев, участвуя в конце 1884 г. в разработке
«Проекта программы русских социал-демократов», столь широко
использовал текст «Опыта».
П. Латышев, по всей вероятности, считал чернопередельче-
скую группу, в которую сам входил, прямой предшественницей
«русских социал-демократов». В пользу этого мнения говорит то
обстоятельство, что первое письмо группе «Освобождение труда»
(январь 1885 г.), автором которого некоторые исследователи
считают П. Латышева, начинается так: «Года два уже здесь, в
С.-Петербурге, работает отдельно от партии „Народной Воли“ группа
революционеров, симпатии которых раньше склонялись к „народ-
ничеству“. .. В настоящее время эта группа значительно
изменила взгляд на революционную деятельность среди рабочих».34
Получается, что организация возникла в начале 1883 г., если
не раньше, тогда как формирование группы, куда вошли Д. Бла-
гоев и В. Харитонов, относится к зиме 1883/84 г.
Заметим, что «Опыт» издан на гектографе с выходными
данными: «Издание народников СПБ 1884». С этими же данными
вышла в 1884 г. брошюра «Софья Львовна Перовская», которую
В. Харитонов упоминает как издание благоевской организации.
Значит, существовала и определенная издательская
преемственность между упоминавшимся чернопередельческим кружком и
группой Благоева.35
Подведем некоторые итоги.
Члены группы Благоева подготовили два проекта своей
программы. Первый (в газете благоевцев он назван «Программой
рабочих») появился зимой 1883/84 г. По своей структуре
«Программа рабочих» не является частью «Проекта программы
русских социал-демократов», а представляет собой совершенно
самостоятельный документ, к тому же более ранний.
Второй программный документ — «Проект программы русских
социал-демократов» — был оформлен в известной нам редакции
в конце 1884 г. В группе, таким образом, имелось сразу две
программы, которые в принципе не противоречили друг другу, но
предназначались одна — для целей пропаганды в рабочей среде,
а другая — в среде революционной интеллигенции.
33 Б. И в а н о в. H. JI. Сергиевский как историк..., стр. 111—113.
34 Былое, 1918, № 13, стр. 49.
35 В. Харитонов. Из воспоминаний..., стр. 153; см. также: Б.
Иванов. H. JI. Сергиевский как историк..., стр. 111.
236
В. Н. ГИНЕ В
ИЗ ИСТОРИИ РАЗРАБОТКИ АГРАРНОЙ ПРОГРАММЫ
СОЦИАЛИСТОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ
Программа партии социалистов-революционеров, принятая
на I партийном съезде в январе 1906 г., оставалась по крайней
мере формально руководящим документом и в период второй
буржуазно-демократической революции в России. Ни II съезд в
феврале 1907 г., ни III в мае 1917 г. не внесли в нее никаких
изменений. Изучение истоков программных взглядов социалистов-ре-
волюционеров приобретает тем самым особое значение для
правильного понимания деятельности эсеровской партии на всех
этапах ее существования как активной политической силы. Это
в свою очередь делает необходимым пристальный анализ
формулировок как самой программы, так и тех ее проектов, которые
предшествовали выработке окончательного текста. Хотя
эсеровская программа не раз цитировалась и ей неоднократно давались
в более илрг менее общей форме соответствующие характеристики,
исследованию в таком плане она еще не подвергалась.
Первый проект программы (1903 г.) остался
неопубликованным.1 Текст его нам неизвестен. Второй проект был опубликован
в мае 1904 г. в № 46 журнала «Революционная Россия». В
подзаголовке указывалось, что проект выработан редакцией
центрального органа и подлежит утверждению на ближайшем партийном
съезде. Существовало и отдельное издание этого же проекта.
Но и этот вариант со временем перестал удовлетворять его
авторов, и на I съезде делегатам был зачитан еще один, третий
проект программы. Нам неизвестно, был ли он опубликован перед
съездом. Во всяком случае для некоторых делегатов он явился
неожиданностью. Позднее этот проект был напечатан в
протоколах съезда.
Оба печатных проекта состояли из двух разделов —
теоретического введения и системы политических и экономических
требований, которые эсеры считали своей программой-минимум.
Во вступительном слове на съезде В. Чернов, партийный
теоретик и один из авторов программы, утверждал, что различия
между социально-философскими частями этих проектов «сводятся
главным образом к большей сжатости выражений».2
Действительно, более существенные поправки были внесены во вторую,
практическую часть проекта. В настоящей статье делается
попытка выяснить сущность и причины наиболее значительных
смысловых изменений как в теоретической, так и в практической
частях всех известных вариантов эсеровской программы.
1 См.: Социалист-революционер, 1911, № 3, стр. 255, 266.
2 Протоколы первого съезда партии социалистов-революционеров, 1906
(далее — Протоколы), стр. 84.
237
Все варианты теоретического раздела программы, различаясь
в основном редакционной правкой, начинались с характеристики
современного мирового общественного развития, происходившего
и на Западе, и в России — в этом у составителей программы
не было никаких сомнений — в капиталистических формах
«на началах разрозненности и конкуренции индивидуальных
хозяйств, частной собственности на средства производства,
превращения их в капитал и отлучения от них непосредственных
производителей».3 Далее говорилось об «анархии производства»,
«кризисах» и т. п. В то же время в программе вскользь указывалось,
что буржуазный строй имеет и определенное «прогрессивное
содержание», так как при капитализме, хотя односторонне и
неполно, но все же происходит «развитие коллективных форм труда
и производства в крупных общественных размерах»,
подготавливаются «некоторые материальные элементы для будущего
социалистического строя». Кроме того, капитализм содействует
«объединению в сплоченную социальную силу промышленных армий
наемных рабочих». В программе заявлялось, что антагонизм
между классом «эксплуатируемых тружеников» и классом
«эксплуататоров» постепенно, по мере того как он проникает в
общественное сознание, превращается в «организованную
политическую борьбу классов», «выражением, научным освещением
и обобщением» которой стал «международный революционный
социализм».4
В. И. Ленин, ознакомившись с опубликованным в
«Революционной России» проектом программы социалистов-революционе-
ров, отметил, что он «представляет из себя значительный шаг
вперед не только в отношении большей ясности изложения
принципов. Прогресс сказывается и в содержании принципов,
прогресс от народничества к марксизму, от демократизма к
социализму». «Признание „творческой41 исторической работы
капитализма, обобществляющего труд и создающего „социальную
силу44, способную преобразовать общество, силу пролетариата,
такое признание есть разрыв с народничеством и переход к
марксизму».5
Конечно, Ленин отнюдь не считал, что отдельные, сходные
с марксизмом формулировки привели к коренным изменениям
теоретических основ эсеровской партии. По мнению Ленина,
социал-демократическая критика лишь заставила эсеров «с
особенной силой подчеркнуть свои социалистические благие
намерения и свои общие с марксизмом воззрения». Но «благие
намерения быть социалистом» не исключали «буржуазно-демократиче-
ской сущности». В целом, несмотря на отдельные марксистские
вкрапления, эсеровский социализм продолжал оставаться
мелко3 Там же, стр. 355 (цитируется окончательный вариант программы,
утвержденный на съезде).
4 Там же, стр. 356—357.
5 В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 9, стр. 191, 192.
238
буржуазным социализмом, и на фоне некоторых согласных
с марксизмом положений еще ярче выступали «черты старых,
народнических, расплывчато-демократических воззрений».6
Сами эсеровские лидеры решительно отмежевывались от
«традиционных догм марксизма». В. Чернов, основной докладчик на
съезде по программным вопросам, во вступительном слове перед
обсуждением теоретической части программы обвинил русских
марксистов (вслед за Н. К. Михайловским) в том, что они стоят
«на точке зрения абсолютного единства исторического развития
отдельных стран», принимая во внимание только общее и
игнорируя особенности. Кроме того, у эсеров, в отличие от социал-
демократов, по мнению Чернова, существует неразрывное
слияние «объективного и субъективного», дается характеристика как
«стихийного хода событий», так и «сознательного вмешательства
организованных общественных сил».7 Эсеры, приписывая
марксизму отрицание роли личности в историческом процессе,
полагали, что они в своей программе устраняют эту односторонность,
призывая «на помощь» Марксу и Энгельсу Лаврова и
Михайловского и делая поправки к марксизму по рецептам
западноевропейского ревизионизма.
Такой теоретической «поправкой» был, в частности,
эсеровский тезис о соотношении положительных и отрицательных
сторон капитализма, которое являлось более благоприятным «в
высших отраслях индустрии и в странах классического капитализма»
и становилось все менее благоприятным при переходе к
промышленности добывающей и «в особенности же к земледелию и к
целым странам, хуже поставленным в международной
экономической борьбе».8
Социалисты-революционеры начала XX в. не в пример своим
народническим предшественникам уже не сомневались в наличии
капитализма в России. «Центр тяжести вопроса для нас, —
говорил Чернов на I съезде, — конечно, не в том, признать или
не признать капитализм как факт; об этом давным-давно не
может быть никакого разговора; ... центр тяжести для нас в
характеристике особенностей в судьбах капитала среди наших
условий».9 Особенностью же России, по мнению эсеров, являлось
именно крайне неблагоприятное соотношение «между
творческими, исторически-прогрессивными, и темными, хшцнически-раз-
рушительными тенденциями» в развитии русского капитализма.10
У эсеров не было ясного понимания ни
буржуазно-демократического характера предстоящей в России революции, ни
расстановки в этой революции основных классовых сил. Они помещали
в один лагерь как самодержавие и помещиков, так и городскую
6 Там же, стр. 191,
7 Протоколы, стр. 81—84.
8 Там же, стр. 356.
9 Там же, стр. 144.
10 Там же, стр. 359.
239
буржуазию и деревенских кулаков. Ленин еще в замечаниях
на первый проект программы указал на абсурдность такого
полного отождествления интересов «всего класса промышленников,
торговцев, помещиков, хозяйственных мужичков» с интересами
самодержавия, которое, по словам самих же эсеров, задерживало
экономическое развитие страны. «Разве мыслимо такое
„непримиримое противоречие44 со всем хозяйственным и проч. ростом
страны, которое бы не выражалось в настроении хозяйственно-
командующих классов??»,11 — спрашивал он у авторов проекта
программы. Но никаких существенных изменений после 1904 г.
в формулировки, характеризующие экономические и политические
позиции класса «крупных промышленников и торговцев» вкупе
с дворянством и деревенским кулачеством, как крайне
реакционные и безусловно нуждающиеся в покровительстве и поддержке
со стороны самодержавия, внесено не было.
Вымазанному единой черной краской лагерю эксплуататоров
противостояли в эсеровской программе «все слои трудового
эксплуатируемого населения». В первом печатном проекте
программы это понятие не конкретизировалось, но уже во втором,
представленном на обсуждение съезда, приведенная фраза была
продолжена (по-видимому, для того, чтобы ни у кого не
оставалось никаких сомнений, кто именно здесь подразумевается) —
«от промышленного пролетариата до трудового крестьянства».
И промышленный пролетариат, и трудовое крестьянство должны
были осознать себя «единым рабочим классом».12
Правда, и после этого на съезде раздавались голоса,
требующие еще определеннее подчеркнуть, что трудовое крестьянство
такой же «равноправный член социалистической армии труда»,
как и промышленные рабочие, и является оно таковым именно
«в силу своих собственных классовых интересов», а не постольку,
поскольку «усваивает точку зрения пролетариата».13 Однако
комиссия по переработке программы сочла, что в проекте об этом
сказано достаточно определенно, и в окончательном варианте
осталась прежняя формулировка.14 Программа, принятая на
съезде, и без того гораздо резче по сравнению с проектом 1904 г.
подчеркивала традиционный эсеровско-народнический взгляд
на безусловную социалистичность так называемого трудового
крестьянства.
Между тем на съезде в ряде выступлений проект программы
был подвергнут резкой критике именно за слишком большой
уклон к марксизму, в частности за то, что в нем «общественный
процесс рассматривается почти исключительно с экономической
точки зрения».15 Обоснование социального прогресса в проекте,
11 В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 9, стр. 195, 196.
12 Протоколы, стр. 72.
13 Там же, стр. 104, 242.
14 Там же, стр. 242, 357—358.
15 Там же, стр. 100.
240
по словам представителя Киевского комитета, «носит явно
материалистический характер, как результат влияния марксизма»,
и потому все теоретическое введение к программе «должно быть
отвергнуто».16 Было внесено предложение принять только
практическую часть программы, отложив выработку теоретической части
до следующего съезда.17
Разумеется, у проекта программы нашлись и активные
сторонники.18 Выступая в защиту проекта, В. Чернов выразил
«живейшее огорчение» по поводу того, что «оказался взятым на
замечание по подозрению в склонности к марксизму», расценив это
как «колоссальное недоразумение».19 В итоге та часть
теоретического введения, где давалась характеристика мирового
общественного развития, была принята большинством в 52 голоса против
1 при 3 воздержавшихся, а раздел, посвященный анализу
экономического и политического положения России, — единогласно.20
В определении классовой сущности крестьянского движения
и характера назревавшей в России революции заключался
корень разногласий между русскими марксистами и социалистами-
революционерами. Правда, как и социал-демократы, эсеры
считали, что предстоящая в России революция не может быть
непосредственно социалистической. Но на этом сходство кончалось.
В задачу революции, по мнению эсеров, не входила расчистка
путей развивающемуся капитализму. Они утверждали, что
капитализм в России не нуждается в революции, так как
промышленная буржуазия удовлетворена своим экономическим положением
и заинтересована в сохранении самодержавия. Деятельность
«либерально-демократической оппозиции, охватывающей
преимущественно промежуточные в классовом отношении элементы
„образованного общества"»,21 эсеры не связывали с интересами
буржуазии; либерально-демократическая оппозиция как бы
повисала у них в воздухе. Однако, несмотря на то что основная
тяжесть борьбы с царизмом, согласно эсеровской программе, падала
«на пролетариат, трудовое крестьянство и
революционно-социалистическую интеллигенцию», власть в результате победы
революции должна была перейти именно к этой, в понимании социали-
стов-революционеров никого, кроме себя, не представляющей
либеральной оппозиции. На это прямо указывалось в проекте
программы 1904 г.: «Поскольку процесс преобразования России будет
идти под руководством несоциалистических сил, партия
социалистов. .. будет отстаивать, поддерживать или вырывать своей
рево16 Там же, стр. 101.
17 Там же, стр. 97, 101.
18 Там же, стр. 107-109, 115-116, 118-119, 244-245.
19 Там же, стр. 125, 128.
20 Там же, стр. 247—249.
21 Программа партии социалистов-революционёров. Протоколы,,
стр. 360.
241
люционной борьбой следующие реформы». Позднее, во втором
печатном проекте и в окончательном варианте программы,
указание на руководство несоциалистических сил было исключено
и заменено весьма туманной фразой: «Исходя из развитых выше
соображений» и т. д. Но весь предыдущий и последующий текст,
оставленный неизменным, по-прежнему ясно говорил о том, что
рабочим и крестьянам после свержения самодержавия
отводилась роль «революционного меньшинства», способного оказывать
«лишь частичное влияние на изменение общественного строя
и ход законодательства».22
Если в задачу назревавшей революции не входила расчистка
путей для капитализма и в то же время она не объявлялась
социалистической, то каковы же были ее социальные задачи?
Эсеры повторяли неоднократно, что предстоящая революция
не должна быть и не будет чисто политической. Предполагалось,
однако, что экономические преобразования после падения
самодержавия будут иметь не буржуазно-демократический, а полусо-
циалистический характер, выйдут за рамки буржуазного строя,
нанесут ему серьезный удар и станут первыми вехами на пути
к социализму.
Прежде всего это относилось к аграрной программе. В
окончательном, утвержденном на съезде варианте основные ее
положения выглядели таким образом: «В согласии со своими общими
воззрениями на задачи революции в деревне, партия будет стоять
за социализацию земли, т. е. за изъятие ее из товарного оборота
и обращение из частной собственности отдельных лиц или групп
в общенародное достояние на следующих началах: все земли
поступают в заведование центральных и местных органов
народного самоуправления, начиная от демократически организованных
бессословных сельских и городских общин и кончая областными
и центральными учреждениями (расселение и переселение,
заведование земельным фондом и т. п.), пользование землей должно
быть уравнительно-трудовым, т. е. обеспечивать потребительную
норму на основании приложения собственного труда,
единоличного или в товариществе».23
«Социализация земли» являлась краеугольным камнем
эсеровской аграрной программы; она входила составной частью в оба
печатных проекта и в окончательный текст, но среди членов
эсеровской партии не было единого взгляда на сущность
социализации, и это наложило свой отпечаток на некоторые формулировки
в различных вариантах программы.
В течение нескольких лет в эсеровской печати дискутировался
вопрос о соотношении социализации и национализации земли.
В 1903 г. в журнале «Революционная Россия», центральном
партийном органе, разъяснялось, что в настоящий момент требование
22 Там же, стр. 360—361.
23 Там же, стр. 363.
242
национализации, т. е. перехода земли в руки современного,
буржуазного государства, нецелесообразно, но в будущем, когда
власть будет «в руках рабочего класса», социализация, проходя
различные стадии, может осуществляться и в форме
национализации.24 Таким образом, национализация земли при сохранении
буржуазного строя как будто бы отрицалась, но считалась вполне
приемлемой как мера чисто социалистическая.
Однако эта статья, видимо, не внесла полной ясности в
поставленный вопрос, и во время обсуждения аграрной программы на
съезде выявилась настоящая разноголосица мнений. Некоторые
истолковали выступление «Революционной России» в том смысле,
что против национализации «можно идти только до той поры,
пока не соблюдены два условия политической реформы:
демократический принцип выборов и наличность контроля за росписью
доходов и расходов на манер английского».25 Часть участников
съезда в той или иной форме высказалась за
предпочтительность национализации и при буржуазном государстве.26 Их
основной довод сводился к тому, что национализация предполагает
переход земли в распоряжение всего народа, тогда как
социализация означала передачу земли в собственность отдельным
общинам или союзам общин. Однако под прикрытием фраз об
интересах всего народа в речах сторонников национализации сквозила
боязнь революционных крестьянских захватов земли.27 На съезде
за национализацию большей частью выступали представители
правого крыла социалистов-революционеров, будущие энесы.
В национализации они видели своего рода гарантию против
крестьянской стихии, предпочитая, чтобы аграрную реформу
осуществила «организованная народная воля правовым путем».28
Сторонники национализации не исключали возможности и
выкупа земли.29
Приверженцы социализации, напротив, в своих выступлениях
подчеркивали, что «современное государство, поскольку оно
является орудием классовой эксплуатации рабочего класса
буржуазией, не может быть той организацией, которой нам желательно
было бы, а потому и можно бы передать землю».30
Выступая с заключительным словом после обсуждения
аграрной части программы, В. Чернов разъяснил, что объявленная
в проекте «социализация земли» не означает передачу прав
24 «Революционная Россия», 1903, № 15 (статья «Социализация земли
и кооперация в сельском хозяйстве»). См. также № 14, 15, 70.
25 Протоколы, стр. 195—196.
26 Там же, стр. 89, 198—201.
27 Там же, стр. 91, 92, 94, 95.
28 Там же, стр. 89.
29 Там же, стр. 90—92. За национализацию на съезде выступали
(под псевдонимами) А. В. Пешехонов (Турский), В. А. Мякотин
(Рождественский), Н. Ф. Анненский (Коренев).
30 Там же, стр. 182 (выступление представителя Витебского комитета
Порошина). См. также стр. 186—187, 203—204, 206, 214.
собственности на землю общинам или государству. При
буржуазной «вульгарной национализации» «обрабатывающие землю
являются обыкновенными свободными арендаторами; сущность
частноправовых отношений остается та же». Отличие
социализации от национализации в том и состоит, что земля не переходит
в разряд так называемых «государственных имуществ», а
становится «ничьей» и в этом смысле «общенародным достоянием».31
Таким образом, Чернов, толкуя по-своему содержание
социализации, видел в ней понятие, качественно отличное от
национализации. Исходный пункт социализации в его представлении —
«признание равного права каждого трудящегося на землю»,
ограниченное лишь таким же правом другой личности. Не какое-либо
общественное или государственное учреждение должно,
представляя интересы народа, быть собственником земли, а
непосредственно сам народ как «совокупность живых индивидов», каждый
из которых обладает трудовым правом на пользование землей.
Отличительной чертой социализации эсеры считали принцип
«самой широкой децентрализации». И поскольку все «органы
народного самоуправления, от общины до центральных
учреждений», не являются суверенными владельцами земли, они
становятся «просто регуляторами личных трудовых прав на землю».
Конкретно их деятельность должна идти в направлении от
обеспечения уравнительного распределения и перераспределения
земли к уравнительным системам коллективной обработки. Так
объяснял на съезде сущность социализации эсеровский теоретик
В. Чернов своим недоумевающим товарищам по партии, которые
никак не могли «выбиться из заколдованного круга старых
правовых понятий» и не в состоянии были представить себе, что же
это такое «обще-народ» как субъект прав на землю вне своих
представительных учреждений.32
Отсюда ясно, какое значение придавали составители
эсеровской программы таким терминам, как «собственность»,
«достояние», «владение» (землей), «распоряжение», «заведование».
Эсеры полагали, что, оставаясь со своей программой-минимум
еще в рамках буржуазного строя, они тем не менее
социализацией земли вводят в него «антибуржуазное начало» 33 и это
соответствующим образом должно быть отражено в терминологии.
«Лучше бросим совсем это слово „собственность", невольно
тянущее за собою ряд обычных буржуазных представлений»,34 —
говорил на съезде Чернов. В соответствии с этим слова
«общественное владение» (проект 1904 г.) во втором печатном проекте
заменяются термином «общенародное достояние». Только в одном
случае еще оставалось криминальное слово «собственность» —
31 Там зке, стр. 219—220, 224.
32 Там же, стр. 156, 220—228.
33 Протоколы, стр. 229.
34 Там же, стр. 223.
244
«земля переходит в общественную собственность». Но затем это
было исправлено, и в утвержденной программе соответствующее
место звучало так: «Земля обращается в общенародное
достояние».
По проекту 1904 г. земля переходила «в общественное
владение и в распоряжение демократически организованных общин
и территориальных союзов общин», по второму печатному
проекту— уже только в одно «распоряжение» (курсив наш, — В. Г.).
Но и на этом изменения не кончились. Чтобы «еще полнее
произвести разрыв с буржуазной терминологией», Чернов предложил
заменить «распоряжение» «заведованием», ибо «это термин чисто
экономический, не влекущий за собой никаких нежелательных
представлений из области буржуазной юриспруденции».35
Не менее важным для составителей программы было
определить, в чье «владение» (1-й печатный вариант), «распоряжение»
(2-й) или «заведование» (окончательный текст) переходит
социализированная земля.
По проекту 1904 г. она переходила во владение
«демократически организованных общин и территориальных союзов общин»,
а в проекте, представленном на обсуждение съезду, наряду с
общиной уже фигурировало и государство. Земля, по второму
проекту, поступала «в распоряжение центральных и местных органов
народного самоуправления, начиная от демократически
организованных бессословных сельских общин и кончая государством».
Поскольку речь шла о программе-минимум, имелось в виду
государство буржуазное, но тем не менее оно квалифицировалось
как центральный орган «народного самоуправления». И хотя,
несмотря на доводы будущих энесов, у него были отняты права
собственника земли, все же в системе социализации этому
буржуазному государству отводилась видная роль: в его компетенцию
входило «расселение и переселение, заведование резервными
земельными фондами и т. д.». Правда, учитывая, по-видимому, все
то, что было сказано на съезде против национализации земли
в буржуазном государстве, при выработке окончательной
формулировки этой части аграрной программы, очевидно, сочли за
лучшее слово «государство» из программы убрать. Вместо него
предпочли более неопределенное выражение «центральные
учреждения», но в их ведении находился уже не только резервный,
а весь земельный фонд.
Следует обратить внимание на появление, начиная со второго
печатного проекта, определения «бессословные» перед сельскими
общинами. Составители программы, говоря о переходе земли
в распоряжение или заведование общин, имели в виду не
существующие замкнутые сословные крестьянские общины, а все
население, проживающее на определенной территории и имеющее
35 Там же, стр. 224.
245
одинаковое трудовое право претендовать на пользование землей.36
Общины в эсеровской программе — это демократически
организованные органы местного самоуправления как в деревне, так и
в городе. В окончательном варианте программы, устраняя все
сомнения на этот счет, к словам «бессословных сельских» было
прибавлено «и городских общин». Так постепенно, от
первоначального варианта к окончательному, за широковещательным
утопическим планом какой-то особой децентрализованной
системы общин и союзов общин вырисовывались реальные контуры
обыкновенного буржуазно-демократического государства с
центральными и местными государственными органами. «Мы не
боимся работы на почве демократических форм современного
государства, — заявлял на съезде Чернов, — особенно на почве
его органов местного самоуправления». «Совершенно ясно далее,
что и центральных государственных учреждений нельзя
совершенно обойти».
И хотя Чернов подчеркивал эсеровское «опасливое отношение
к государству в буржуазном режиме», ибо оно («оставалось
государством эксплуататоров» и оплотом «частно-трудового строя»,37
уже в проекте 1904 г. указывалось, что партия
социалистов-революционеров «будет стоять... за коммунальную, земскую, а равно
и государственную политику, благоприятствующую развитию
коопераций на строго демократических началах». Это место
оставалось неизменным во всех известных вариантах программы. Эсеры,
таким образом, видимо, рассчитывали оказать давление на органы
буржуазного государства, чтобы добиться от него поддержки
своим кооперативным планам, которые наряду с социализацией
земли должны были внести в буржуазный строй антибуржуазное
начало. На съезде в выступлениях ряда делегатов обращалось
внимание на то, что без государственного кредита социализация
земли не улучшит положения трудящихся и превратится в
«пустую фразу».38
Идя навстречу пожеланиям делегатов, предлагавшим
включить требование государственного кредита в партийную
программу, редакционная комиссия сочла возможным подчеркнуть
роль буржуазного государства в осуществлении эсеровской социа-
лизаторской программы-минимум. Если во втором печатном
проекте просто упоминалась «общинная товарищеская обработка
земли», за развитие которой «будет стоять»
социально-революционная партия (в проекте 1904 г. об этом ничего не говорилось),
то в окончательном тексте это место выглядело следующим
образом: «Организация земскими и областными органами
самоуправления при помощи общегосударственных средств широкого
кредита для развития трудового хозяйства, преимущественно на
кооперативных началах».
36 Там же, стр. 231—234.
37 Там же, стр. 234, 235, 264.
38 Там же, стр. 197, 200—202.
246
Текст принятой программы показывает, что спор на съезде
между «национализаторами» и к<социализаторами» решился
в пользу последних. Термин «социализация земли» получил
определенное толкование и сознательно был противопоставлен
«национализации». Но спорные вопросы аграрной политики этим
не исчерпывались. Оставалось еще установить, на каких условиях
различные категории земель подлежат социализации.
В проекте 1904 г. указывалось, что социалисты-революционеры
стоят «за социализацию всех частновладельческих земель, т. е.
за изъятие их из частной собственности отдельных лиц».
Ни у кого из социалистов-революционеров никогда не возникало
сомнения, что все помещичьи земли подлежат «изъятию».
Но формулировка проекта 1904 г. оставляла неясным, подходит
ли под рубрику частной собственности крестьянская надельная
земля. Не разъяснял это и второй печатный проект. Там просто
говорилось, что «партия будет стоять за социализацию земли».
Между тем вопрос о судьбе крестьянского землевладения и
землепользования был остро поставлен в двух выступлениях делегата
из Томска. Одновременно с рассуждениями о «народном
миросозерцании», отрицающем куплю-продажу «ничьей», «божьей»
земли, он высказал опасения в связи с перспективой
социализации крестьянских земель. «Принцип социализации, —
предупреждал представитель Томского комитета, — может столкнуться...
с собственническими тенденциями части крестьянства». Причем
оказывалось, что по существу это относится ко всему
крестьянству. «Социализация всех земель, кроме крестьянских
надельных. .. не встретит большого затруднения со стороны самого
населения. Все эти земли могут быть социализированы
революционным путем. Неизмеримо труднее социализировать
крестьянские надельные земли и мелкие участки купленной
крестьянами земли. Социализация их потребует длительного
процесса».39
Делегату из Томска отвечал представитель крестьянского
союза Гурьянов. Он утверждал, что крестьяне добровольно и
безвозмездно отдадут все свои земли в «общественную собственность»,
рассчитывая получить фактически в пользование еще больше.40
Однако дискуссия о судьбе крестьянских надельных земель на
съезде не развернулась, а больше заинтересованности было
проявлено в отношении крестьянской купчей земли. Здесь несколько
раз высказывалось мнение, что «земли, приобретенные на
трудовые деньги, должны быть выкуплены». Поступило предложение
и в самой программе «добавить указание о выкупе земли у
трудового крестьянства, приобретенной главным образом при помощи
крестьянского банка».41 Некоторые участники съезда, как уже
39 Там же, стр. 184, 208—210.
40 Там же, стр. 197—198.
41 Там же, стр. 192, 197, 202, 205.
247
упоминалось, были склонны допустить в зависимости от
обстоятельств выкуп даже помещичьей земли.42
Чернов в своем ответном слове предпочел обойти деликатную
проблему крестьянских надельных и купчих земель. Никак не
выделялись они и в эсеровской аграрной программе. Правда,
в окончательный текст было внесено небольшое уточнение. Фраза
«социализированная земля поступает в распоряжение
центральных и местных органов народного самоуправления» (второй
печатный проект) выглядела так: «все земли поступают в
заведование» (курсив наш, — В. Г.).
Следует также сказать, что обойденный в проекте 1904 г.
вопрос о выкупе в дальнейшем твердо был решен в
отрицательном смысле и, очевидно, это касалось как помещичьих, так и
крестьянских земель.43 Причем, если вначале за пострадавшими
от земельного переворота признавалось право на общественную
поддержку на время, «необходимое для приспособления к новым
хозяйственным условиям», то в утвержденной программе (после
протеста ряда делегатов) поддержка обещалась только для
«приспособления к новым условиям личного существования» (курсив
наш, — В. Г.). Это являлось значительным уточнением, бившим
по интересам помещиков и зажиточного крестьянства.
Что касается известного эсеровского положения о двух нормах
землепользования — потребительной и трудовой, то оно не нашло
достаточно конкретного выражения в программе. В проекте
1904 г. кратко говорилось, что земля передается общинам и
союзам общин «на началах уравнительного пользования». Второй
печатный проект несколько детализировал эту формулу,
разъяснив, что «пользование социализированной землей должно быть
уравнительно-трудовым, т. е. обеспечивать потребительную норму
при условии приложения собственного труда, единолично или
в товариществе». Но и здесь еще не содержалось четкого
определения трудовой и потребительной норм как высшего и низшего
размеров землепользования. Однако обсуждение этого вопроса
на съезде не пошло по пути выработки более четких понятий.
Определенную часть делегатов смутило другое: приложение
собственного труда как необходимое условие пользования землей.
А ведь на этом держался весь эсеровский аграрный социализм.
Допущение эксплуатации наемного труда в сельском хозяйстве
означало для эсеров победу капитализма в деревне. Тем не менее
именно вопрос о наемном труде вызвал оживленную дискуссию.
Все выступавшие в принципе высказывались за то, чтобы землей
мог пользоваться лишь тот, кто сам ее обрабатывает. Но в то же
время они считали нецелесообразным прямое высказывание
42 Там же, стр. 90, 91.
43 «Земля переходит в общественную собственность без выкупа»
(второй печатный проект). «Земля обращается в общенародное достояние без
выкупа» (окончательный текст).
248
в программе против наемного труда и соответственно
законодательного запрещения его в будущем.
Запрещение наемного труда, по мнению части делегатов,
привело бы к недопустимой регламентации хозяйственной жизни
крестьян и на практике оказалось бы неосуществимым.
Приводились примеры, когда наемный труд явился бы жизненно
необходимым для крестьянской семьи, например в случае смерти или
болезни единственного кормильца.44 Однако предложение
представителя Нижегородского комитета отличать наемный труд,
применяемый вынужденно, от батрацкого труда, к которому прибегают
с целью эксплуатации, было отвергнуто 29 голосами против 4.45
Против этого предложения выступил также Чернов, здесь он
был вполне солидарен с будущим лидером энесов Пешехоновым
и с прибывшим из районов крепкого сибирского крестьянства
томичем Пашиным. Вместо требования законодательного
запрещения наемного труда Чернов говорил о создании таких
экономических условий, при которых эксплуатация наемного труда
была бы невыгодной. С этой целью он предлагал бороться за
влияние в органах местного самоуправления, чтобы использовать
их для «подъема трудового хозяйства, особенно на
кооперативных началах».46 Подобно легальным народникам 90-х годов
эсеровский теоретик говорил об улучшенной агрономии, снабжении
безлошадных и бесхозяйных инвентарем и скотом,
улучшенными семенами и т. п.
В ходе прений были высказаны две противоположные точки
зрения: первая — «подчеркнуть опять свое основное положение:
земля ни в коем случае не может служить орудием эксплуатации
чужого труда»; вторая—«совершенно устранить из программы
вопрос о недопустимости в земледельческом хозяйстве будущего
наемного труда».47 Судя по окончательному тексту программы,
редакционная комиссия более склонялась ко второму мнению.
Текст о нормах в основном остался таким же, каким он был
во втором проекте, лишь с небольшим изменением, которое,
впрочем, делало пункт о наемном труде еще более расплывчатым.
«Пользование землей, — говорилось в утвержденной съездом
программе, — должно быть уравнительно-трудовым, т. е.
обеспечивать потребительную норму на основании приложения
собственного труда».48 Окончательный вариант та основании
приложения» заменил несколько более категоричное «при условии
приложения».
В целом аграрная часть программы была принята
подавляющим большинством: 55 против I.49
44 Протоколы, стр. 91, 205, 238.
45 Там же, стр. 193, 252.
46 Там же, стр. 239.
47 Там же, стр. 193, 212.
48 Там же, стр. 363.
49 Там же, стр. 253.
249
Единодушное принятие аграрной программы не предотвратило
очень скорого отделения от партии ее правого крыла,
оформившегося летом 1906 г. в особую партию «народных социалистов».
Представители будущих энесов на съезде по ряду вопросов
достаточно ясно высказали свои отличные от эсеровского центра
взгляды. И для организаторов съезда это не явилось
неожиданностью, поскольку представители правоэсеровского течения еще
задолго до съезда выступали на страницах традиционно
народнического легального «Русского богатства». Как группа «Русского
богатства» они и были приглашены на съезд с совещательным
голосом. Таким образом, их мнение, отраженное в прениях, не
сказалось на результатах голосования. По-видимому* эсеровские
лидеры, приглашая Пешехонова и его сторонников на съезд,
рассчитывали добиться примирения, выработать единую,
объединяющую всех программу, но достичь этого не удалось. Очевидно,
группа Пешехонова не была удовлетворена окончательным
текстом программы, и это послужило толчком для решительного
организационного размежевания.50 Аграрная программа
«народных социалистов» достаточно ясно показывает основные пункты
их расхождений с эсерами. Энесовская «национализация земли»,
хотя и предусматривала, подобно эсеровской «социализации»,
запрещение купли-продажи земельных участков и трудовое
землепользование, но, в отличие от социализации, «надельные земли
всех разрядов» и («мелкие купчие участки» оставляла «за их
владельцами».51 Энесы выразили интересы более зажиточной
части крестьянства, «хозяйственных мужичков», боявшихся, как
бы им при всеобщем «поравнении» не пришлось отдать часть
своей земли.52
Сторонники «социализации земли», одержав победу на съезде,
искренне верили, что предложенный ими путь в конечном итоге
приведет к победе социализма. Разумеется, они глубоко
заблуждались. Марксистская оценка эсеровского '«социализма» хорошо
известна. «На деле ни в каком „праве на землю", ни в каком
„уравнительном распределении" земли, ни в какой
„социализации земли" нет ни капли социализма, — писал Ленин. — Это
должен понимать всякий, кто знает, что товарное производство,
власть рынка, денег, капитала не только не затрагивается, а,
напротив, еще шире развертывается при отмене частной
собственности на землю и новом, хотя бы и самом „справедливом", ее
разделе».53
Вскрывая мелкобуржуазную сущность «социалистических»
взглядов социалистов-революционеров, Ленин в то же время
не50 Помимо программных, существовали серьезные разногласия по
уставным вопросам.
51 Ближайшие задачи трудовой (народно-социалистической) партии.
Сб. «Защита», № 3, СПб., 1907, стр. 8.
52 В. И. JI е н и н, Полн. собр. соч., т. 14, стр. 287.
53 Там же, т. 21, стр. 284.
250
однократно указывал, что за утопической псевдосоциалистической
оболочкой у эсеров необходимо различать прогрессивное для
своего времени реальное буржуазно-демократическое содержание их
программы.
Между социалистической оболочкой и
буржуазно-демократическим содержанием у эсеров существовала определенная связь.
Отражение интересов крестьянства облекалось в мелкобуржуазные
социалистические формы, а социалистические утопии вели
в свою очередь к радикальным уравнительским воззрениям,
и это в 1905—1907 гг. приводило сторонников «социализации
земли» к более глубоким (несмотря на противоречивость и
колебания) буржуазно-демократическим требованиям по
сравнению с защитниками своеобразной мелкобуржуазной
«национализации», будущими энесами. Разногласия между умеренным и
более радикальным направлениями в эсеровской партии вполне
отчетливо проявились на съезде, и, как мы старались показать,
ряд формулировок окончательного текста программы отразил и
зафиксировал определенные результаты этой борьбы
направлений.54
54 На съезде, кроме правого и центристского направлений, в полной
мере заявили о себе представители ультралевого крыла, так называемые
максималисты, требовавшие перехода в общенародное достояние не только
земли, но также фабрик и заводов. Возникшая в связи с этим большая
дискуссия не отразилась на тексте различных вариантов программы,
поэтому вопрос о максималистах не стал предметом исследования в
данной статье.
СОДЕРЖАНИЕ
I
Стр.
JL Е. Шепелев. Ленинский «Проект декрета о проведении
в жизнь национализации банков и о необходимых в связи
с этим мерах» 3
A. JT. Ф р а й м а н. Декрет Совета Народных Комиссаров о
Революционном трибунале печати 15
Ю. С. Токарев. Манифест Петроградского Совета рабочих и
солдатских депутатов от 14 марта 1917 г. «К народам всего мира» 30
JI. А. Ш и т и л о в. Наказы с мест- Всероссийскому совещанию
Советов рабочих и солдатских депутатов (март 1917 г.) . . . . 46
А. А. Ф у р с е н к о. Документ об Октябрьской революции в архиве
семейства Рокфеллеров 58
II
И. Н. Лебедева. Кодикология — наука о рукописных книгах 66
Г. М. Прохоров. Кодикологический анализ Лаврентьевской
летописи 77
М. В. Кукушкина. Пути создания рукописных собраний в
северных монастырях (Соловецком, Антониево-Сийском, Николо-
Корельском, Александро-Свирском) в XVI—XVII вв 105
И. Э. Клейненберг. О топониме Gercike в источниках XIII в. 120
A. Л. Хорошкевич. Печати полоцких грамот XIV—XV вв. . . . 128
Н. Г. Порфиридов. Печати городских концов Великого
Новгорода 146
М. Б. Свердлов. Изображение княжеских регалий на монетах
Владимира Святославича 151
И. Г. Спасский. Чеканка копеек шведскими властями в
Новгороде в 1611—1617 гг 160
Я. К. 3 ем за рис. Развитие метрологической науки в Латвии 174
Н. А. Казакова. Русско-ливонские договоры 1509 г 193
И. П. Ш а с к о л ь с к и й. Судьба государственного архива Великого
Новгорода 213
III
B. В. М и ц у р о в. О программных документах
социал-демократической группы Д. Благоева (1883—1887 гг.) 229
В. Н. Г и н е в. Из истории разработки аграрной программы со-
циалистов-революционеров 237