БИБЛИОТЕКА ФИЛОЛОГА
А. В. ФЕДОРОВ
ВВЕДЕНИЕ
В ТЕОРИЮ ПЕРЕВОДА
Допущено
Главным управлением высшего образования
Министерства культуры СССР
в качестве учебного пособия
для институтов иностранных языков
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ЛИТЕРАТУРЫ НА ИНОСТРАННЫХ ЯЗЫКАХ
МОСКВА 1953
Редактор
кандидат филологических паук
И. И. РЕВЗИН
ПРЕДИСЛОВИЕ
Вопросы перевода, теснейшим образом связанные, с одной стороны,
с языковедческими научными дисциплинами — общим языкознанием,
лексикологией, грамматикой, стилистикой отдельных языков, а с дру-
гой — с историей и теорией литературы и с широкой областью исто-
рических и философских наук, могут плодотворно решаться только
в свете и на основе трудов И. В. Сталина по языкознанию. Теория
перевода в годы засилия «нового учения о языке» недооценивалась,
вернее, находилась совсем в загоне. Даже возможность научного
лингвистического подхода к исследованию переводов марристами
отрицалась, вопреки самоочевидной практической важности и
теоретическому интересу этой задачи.
Невиданный, все усиливающийся размах переводческой дея
тельности в Советском Союзе, огромный масштаб работы по пере-
воду с русского языка и языков других народов СССР на языки
зарубежных стран, в первую очередь, стран народной демокра-
тии, важное место, какое перевод в качестве учебного предмета за-
нимает в системе высшего филологического образования и в препо-
давании иностранных языков в неязыковых высших учебных заве-
дениях и в средней школе — все это делает вполне естественным
тот интерес, который к вопросам перевода проявляют не только сами
переводчики, специалисты-филологи и литературная общественность,
но и гораздо более широкие круги читателей. Качество переводов
и принципы переводческой работы обсуждаются на страницах цен-
тральных газет, журналов, на писательских конференциях и совеща.
ниях, организуемых Союзом советских писателей и его отделениями
в Союзных республиках, а также отдельными издательствами и т. п.
На огромную идеологическую ответственность, которую несет пере-
водчик за выбор переводимого подлинника и за качество перевода,
за правдивость перевода, неоднократно по различным поводам указывала
наша печать.
За время после языковедческой дискуссии, развернувшейся в
1950 г. на страницах «Правды», появился и целый ряд отдельных
3
статей о переводе, а также специальный сборник под заглавием
«Вопросы теории и методики учебного перевода» (Изд-во Академии
Педагогических наук, М., 1950) и книга Л. Н. Соболева «Пособие
по переводу с русского языка на французский» (Изд-во Литературы
на иностранных языках, М., 1952). Не существует, однако, обобщаю-
щих теоретических книг, которые в свете сталинского учения о
языке давали бы систематический обзор основных вопросов перевода
и подводили бы некоторый итог большой теоретической работе, уже
проделанной в этой области.
Настоящая книга задумана имецнр как опыт такого обобщаю-
щего' обзора главных проблем перевода. Она не претендует на
роль пособия, которое охватывало бы равномерно все виды и
разновидности переводческой деятельности, предусматривало бы
все возможные случаи н давало бы при этом практические ре-
цепты. Эта книга — именно введение в теорию перевода, и рас-
считана она на научные интересы тех переводчиков, которые
в своей деятельности не могут не сталкиваться с теоретическими
вопросами, и тех многочисленных филологов, которые либо в своей
теоретической исследовательской работе, либо в преподавательской
практике должны решать вопросы, связанные с соотношением раз-
ных языков и с различными возможностями передачи подлинника
средствами данного языка.
В книге используется материал переводов преимущественно на
.русский язык с языков французского, немецкого, английского —-
.языков, которые, главным образом, и преподаются в педагогиче-
ских институтах иностранных языков и на факультетах иностранных
языков педагогических институтов и которые занимают большое
место также в преподавании на филологических факультетах уни-
верситетов. Ограничение материала работы кругом этих языков озна-
чает, конечно, определенное сужение области наблюдений, но оно
неизбежно: автор не считает себя вправе выходить за пределы ма-
териала известных ему языков, в частности, тех, в преподавании
которых и в переводе с которых он располагает известным опытом.
Такое ограничение представляется все же допустимым, потому что
сопоставление языков односистемных служит как бы первой сту-
ленью в исследовании сложного вопроса о соотношении между язы-
ками во всем их многообразии с точки зрения возможностей пере-
вода.
При выборе и анализе примеров автор стремился в первую
очередь выяснить положительные пути решения той или иной пе-
реводческой задачи, определить конкретные средства, с помощью
4
которых может быть достигнут полноценный перевод. Этим и об-
условливается преобладание в книге примеров положительных и то
большое место, которое уделено материалу советских переводов, как
стоящих в целом на небывало высоком уровне по сравнению с пере-
водческой работой прошлого и с переводами в зарубежных буржуаз-
ных странах.
В книге, к сожалению, не смогли быть использованы некоторые
работы о переводе (статьи в журналах и книга Л. Н. Соболева «По-
собие по переводу с русского языка на французский»), вышедшие
в свет после того, как рукопись уже была сдана в набор.
В заключение автор считает своим долгом высказать свою ис-
креннюю благодарность за целый ряд ценных указаний, советов
и поправок всем товарищам, принимавшим участие в обсуждении
рукописи книги — в частности, коллективу кафедры перевода
1-го Московского Государственного Педагогического Института Ино-
странных языков, обсуждавшему ее на своем заседании.
Андрей Федоров
Глава первая
ТЕОРИЯ ПЕРЕВОДА КАК НАУЧНАЯ ДИСЦИПЛИНА
ПОНЯТИЕ ПЕРЕВОДА КАК ФОРМЫ ТВОРЧЕСКОЙ
ДЕЯТЕЛЬНОСТИ В ОБЛАСТИ ЯЗЫКА
Круг деятельности, охватываемой понятием «перевод»,
очень широк. Переводятся с одного языка на другой сти-
хи, художественная проза, научные и научно-популярные
книги из различнейших областей знания, дипломатические
документы, деловые бумаги, статьи политических деятелей
и речи ораторов, газетные материалы, беседы лиц, разго-
варивающих на разных языках и вынужденных прибегать к
помощи посредника — «толмача». При всем своеобразии тре-
бований, предъявляемых переводчику тем или иным видом
переводимого материала и задачами работы, при всей
разнице в степени одаренности, в объеме и характере сведе-
ний, необходимых в том или ином случае, общими для
всех видов переводческого труда являются два положения:
1) цель перевода — как можно ближе познакомить чи-
тателя (или слушателя), не знающего языка подлинника,
с данным текстом (или содержанием устной речи):
2) перевести — это значит выразить точно и полно сред-
ствами одного языка то, что уже выражено средствами друго-
го языка в неразрывном единстве содержания и формы.
(В полноте и точности передачи — отличие собственно пере-
вода от переделки, пересказа, сокращенного изложения,
от всякого рода так называемых «адаптаций»).
Роль языка при переводе — та же, которую он всегда
играет в жизни общества и на которую с такой четкостью
7
указывают определения языка, даваемые классиками
марксизма-ленинизма. «Языктак же древен, каки сознание;
— говорят Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» —
язык как раз и есть практическое, существующее и для
других людей, и лишь тем самым существующее также и для
меня самого действительное сознание, и, подобно сознанию,
язык возникает лишь из потребности, из настоятельной
нужды в общениис другими людьми»1. В. И. Ленин говорит,
что «язык есть важнейшее средство человеческого обще-
ния»1 2. О языке, как о средстве общения, подробно гово-
рит И. В. Сталин в своих работах по языкознанию, давая
следующую формулировку:
«Язык есть средство, орудие, при помощи которого лю-
ди общаются друг с другом, обмениваются мыслями и до-
биваются взаимного понимания. Будучи непосредственно
связан с мышлением, язык регистрирует и закрепляет в
словах и в соединении слов в предложениях результаты
работы мышления, успехи познавательной работы челове-
ка и, таким образом, делает возможным обмен мыслями
в человеческом обществе»3. И далее: «... язык, будучи ору-
дием общения, является вместе с тем орудием борьбы и
развития общества»4.
Это положение относится, конечно, и к использованию
языка в переводе. Здесь мы имеем дело с передачей мыс-
лей, первоначально высказанных на одном языке и сооб-
щаемых читателю или слушателю, говорящему на другом
языке. А так как «оголенных мыслей, свободных от язы-
кового материала, свободных от языковой ’’природной ма-
терии" — не существует»5 и «реальность мысли проявляется
в языке»®, то и передача мыслей осуществляется только
с помощью языковых средств.
Из этого положения для практики перевода — для дея-
тельности переводчиков — может быть сделан и конкрет-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. IV, стр. 20—21.
2 В. И. Ленин. Соч., т. 20, 4-е изд., стр. 368.
3 И. Сталии. Марксизм и вопросы языкознания. Госполит-
издат, М., 1952, стр. 22.
4 Там же, стр. 23.
6 Там же, стр. 39.
- 6 Там же.
8
ный вывод — вывод о необходимости такого выражения
мысли подлинника в переводе, которое доносило бы ее до
читателя со всей отчетливостью и полнотой, присущей ее
выражению в оригинале. Это вместе с тем означает необ-
ходимость соответствия перевода общенародной норме язы-
ка, на который сделан перевод. Таково первое условие
понятности перевода, его доступности для читателя.
Содержание переводимого подлинника непосредственно
и неразрывно связывается с формами языка, на котором
он создан. У читателя, для которого родным является дру-
гой язык, и который недостаточно свободно владеет язы-
ком оригинала, но все же может его читать, все мысли,
все образы, -вызываемые оригиналом, неизбежно переклю-
чаются в плоскость его родного языка. Такой вывод, вы-
текающий применительно к переводу из сталинских работ
по языкознанию, в полной мере согласуется с известным
замечанием К- Маркса: «... новичок, научившийся иностран-
ному языку, всегда переводит его мысленно на свой род-
ной язык»1.
Переводчик, в особенности переводчик-профессионал,
представляет, как правило, другой тип, другую степень
владения иностранным языком — ту, когда, пользуясь сло-
вами Маркса, «дух нового языка» уже усвоен и когда мож-
но «обойтись без мысленного перевода»1 2. Но независимо от
степени свободного владения иностранным языком перевод-
чик, по самой сущности своей работы, все время переклю-
чается с одного языка на другой.
Процесс перевода, как бы он ни был психологически
сложен, не может вызывать «оголения» мысли, т. е. не до-
пускает какого-то промежуточного ее состояния, когда она,
якобы отделившись от языковой формы подлинника и еще
не воплотившись в формы другого языка, существовала бы
«сама по себе», как некая бесплотная сущность.
Конечно, в сознании переводчика не сразу возникают
вполне отчетливые и связные предложения или словосо-
четания его родного языка, в которых отражался бы по-
длинник. Процесс перевода может пройти целый ряд стадий,
на последней из которых и будет достигнута полная чет-
1 К. Марксы Ф. Энгельс. Избр. произв., т. I, стр. 212.
2 Там же.
Р
кость и связность оформления мыслей и образов, вызы-
ваемых подлинником. Но независимо от степени четкости
эти мысли и образы на любой из стадий переводческого
процесса имеют языковой характер.
«Идеи не существуют оторванно от языка»1. Недаром
в любом случае, когда требуется точнее раскрыть мысль,
высказанную на родном или на иностранном языке, истол-
ковать ее или указать на неправильность ее понимания,
на ошибку в ее передаче (в частности, на ошибку перево-
да), мы обязательно прибегаем к языковым средствам. Эти
языковые средства в полной мере и отвечают предъявляе-
мому требованию, т. е. оказываются не только единствен-
но пригодными для осуществления данной цели, но и со-
вершенно достаточными, полноценными.
Процесс перевода, как бы он быстро ни совершался
в отдельных, особо благоприятных или просто легких слу-
чаях, неизбежно распадается на два момента. Чтобы пе-
ревести, необходимо прежде всего понять, точно уяснить,
истолковать самому себе переводимое (с помощью языковых
образов, т. е. уже с элементами перевода).
Далее, чтобы перевести, нужно найти, выбрать соот-
ветствующие средства выражения в том языке, на который
делается перевод (слова, словосочетания, грамматические
формы).
Всякое истолкование подлинника, верное или неверное,
и отношение к нему со стороны переводчика, положитель-
ное или отрицательное, имеет результатом — в ходе пере-
вода — отбор языковых средств из состава общенародного
языка.
При субъективно-пристрастном отношении к подлиннику,
в случаях невольного переосмысления или сознательного
его искажения, переводчик в самый подлинник вкладыва-
ет не то содержание, какое он имеет, видит в его словах
(или навязывает им) не те значения, какие они объектив-
но имеют по контексту, устанавливает между ними про-
извольные связи.
История перевода знает целый ряд случаев, когда по-
длинник переосмыслялся переводчиком или даже подвергал-
1 Архив Маркса и Энгельса, т. IV. [Экономические
рукописи 1857—1858 rr.J стр. 99.
10
ся преднамеренным искажениям, фальсифицировался. (Это
касается преимущественно художественной и общественно-
политической литературы.) Практически это переосмысле-
ние подлинника или его искажение всегда находило опре-
деленное языковое выражение, отбор тех, а не иных язы-
ковых средств (значений слов, форм их грамматической
связи и т.п.). В этом отборе языковых средств выражает-
ся отношение переводчика прежде всего к содержанию пе-
реводимого.
Вместе с тем мы знаем из истории литературы и, в
особенности, из примера советских переводов множество слу-
чаев, когда подлинник и истолковывается и передается
средствами другого языка совершенно объективно. И во всех
этих случаях возможность объективного восприятия, пони-
мания, истолкования подлинника обусловлена тем, что его
идейное и художественное содержание выражено общезна-
чимыми средствами общенародного языка, на котором он
создан. Именно на основе этого объективного и общезна-
чимого характера языковых средств, образующих единст-
во с идейным и художественным содержанием подлинника,
мы можем оценивать правильность его передачи или, на-
оборот, произвол, допущенный переводчиком.
Переводчик, работающий сознательно, а не механиче-
ски, пи при каких условиях не может быть безразличен
к выбору языковых средств. Самая задача — объективно
отобразить подлинник — вызывает стремление к отбору со-
ответствующих средств родного языка, заинтересованность
в них с точки зрения верного истолкования подлинника.
В работе над передачей подлинника переводчик всегда
проявляет свое понимание переводческой задачи, как выбора
языковых средств. Правдивость, как принципиально харак-
терная черта советского перевода, проявляется и тогда, когда
дело касается передачи произведений, идеологически со-
звучных нам в той или иной мере или далеких от нас по
выраженному в них мировоззрению, но содержащих те или
иные прогрессивные (хотя бы для своего времени) черты,
ценные в художественном или познавательном отношении,
и тогда, когда переводятся (например, в газете) враждеб-
ные нам выступления реакционных политических деяте-
лей стран капитализма, ораторов или журналистов из числа
поджигателей войны (сопровождаемые, обычно, коммента-
11
риями нашей прессы). В обоих случаях задача советско-
го переводчика — ничего не ослаблять, не сглаживать, не
приукрашивать. Предпосылкой для решения этой задачи
является идейно правильное истолкование переводимого
текста; условием ее выполнения служит правильный вы-
бор языковых средств.
ПРЕДМЕТ ТЕОРИИ ПЕРЕВОДА,
ЕЕ МЕСТО В РЯДУ ДРУГИХ
ФИЛОЛОГИЧЕСКИХ ДИСЦИПЛИН
Из всего сказанного явствует, насколько сложна пере-
водческая работа, состоящая в постоянных поисках язы-
ковых средств для выражения того единства содержания
и формы, какое представляет подлинник, и в выборе между
несколькими возможностями передачи. Эти поиски и этот
выбор имеют в любом случае творческий характер.
Перевод же художественной литературы и литературы
общественно-политической, а также научных произведе-
ний, отличающихся выразительностью языка, является
искусствоми требует литературного дарования.
От перевода, как творческого процесса, как искусства,
следует отличать теорию перевода, как специаль-
ную научную дисциплину. Задача ее — обобщать выводы
из наблюдений над отдельными частными случаями пере-
вода и служить теоретической основой для переводческой
практики, которая могла бы руководствоваться ею в поис-
ках нужных средств выражения и выбора их и могла бы
черпать в ней доводы и доказательства в пользу определен-
ного решения конкретных вопросов.
Практическая важность теории перевода определяется
необходимостью в таких объективных научно-обоснован-
ных принципах, которые исключали бы субъективный
произвол переводчика и ссылки на «интуицию», как оправ-
дание переводческого произвола. Всякая творческая дея-
тельность нуждается в теоретическом обобщении, которое
позволяло бы извлекать из него выводы более широкого
масштаба, распространяемые на целый ряд случаев, преодо-
левать эмпиризм, кустарные приемы работы. Не случайно
то, что выдающиеся переводчики, как прошлого, так и совре-
12
менности, опирались и опираются на определенную систе-
му теоретических взглядов в области перевода, связанных
с их взглядами на язык, литературу, с их мировоззрением.
Научная ценность теории перевода определяется тем
многогранным интересом, который вызывает ее объект —
перевод, как творческая деятельность, связанная с языком
и неизбежно предполагающая соприкосновение двух
языков, передачу подлинника средствами другого языка.
В связи с переводом и сопоставлением языков, вызываемым
им, возникает ряд вопросов, которые не возникли бы по
отношению к каждому из этих языков в отдельности и
анализ которых позволяет лучше выявить специфические
особенности языков.
Вопросы перевода могут рассматриваться с различных
точек зрения. Предметом изучения может явиться выбор
переводимого материала с точки зрения его содержания,
его познавательной и художественной ценности, его харак-
терности для той литературы, к которой принадлежит по-
длинник Далее может изучаться роль переводных произве-
дений в плоскости литературы того языка, на который
сделан перевод. Изучаться может то отражение, которое
в переводе получила индивидуальность переводчика, обу-
словленная его мировоззрением, его литературные взгляды
и художественная манера, вкусы его страны и эпохи; темой
исследования может явиться история тех переосмыслений,
а иногда и прямых искажений, которым подвергался при
переводе тот или иной литературный памятник.
Кроме того, перевод, представляющий собой определен-
ный психологический творческий процесс, может относиться
как предмет изучения и к области психологии. Таким обра-
зом, перевод может рассматриваться в плоскости истории
.культуры и литературы, а также психологии.
Но поскольку перевод всегда имеет дело с языком, всегда
означает работу над языком, постольку перевод всего
больше требует изучения в лингвистическом
разрезе — в связи с вопросом о характере соотношения
двух языков и их стилистических средств. Более того:
изучение перевода в литературоведческой плоскости по-
стоянно сталкивается с необходимостью рассматривать язы-
ковые явления, анализировать и оценивать языковые
средства, которыми пользовались переводчики. И это
13
естественно: ведь содержание подлинника существует не
само по себе, а только в единстве с формой, с языковыми
средствами, в которых оно воплощено, и может быть передано
при переводе тоже только с помощью языковых средств. Роль
перевода для литературы той или иной страны, пере-
осмысления или искажения подлинника в переводе — все
это тоже связано с применением определенных языковых
средств. Психология перевода имеет дело с отношением
языка к мышлению, с языковыми образами. Тем самым
изучение перевода в плане как истории литературы и куль-
туры, так и психологии невозможно без изучения его язы-
ковой природы.
Лингвистический разрез в изучении перевода имеет
то важнейшее преимущество, что он затрагивает самую
его основу — язык, вне которого неосуществимы ника-
кие функции перевода — ни общественно-политическая,
ни культурно-познавательная его роль, ни его художест-
венное значение и т. д. Вместе с тем лингвистическое изу-
чение перевода, т. е. изучение его в связи с соотношением
двух языков, позволяет строить работу конкретно, оперируя
объективными фактами языка. Всякого рода исследования и
рассуждения о том, как отразилось при переводе содержание
подлинника и какую роль оно сыграло для данной литера-
туры, будут беспредметны, если не будут опираться на анализ
языковых средств выражения, использованных при пере-
воде.
Теория перевода, как специальная отрасль филоло-
гической науки, является дисциплиной лингвистической
прежде всего. Правда, в ряде случаев она весьма близко
соприкасается с литературоведением — историей и теорией
литературы, откуда черпает ряд данных и положений, и с
историей тех народов, языки которых она затрагивает.
Советская теория перевода опирается на философию диа-
лектического материализма, в свете которой только и
может быть правильно решен вопрос об отношении языка
к мышлению. Но тесная связь теории перевода с этими
науками не меняет ее специфики, как дисциплины линг-
вистической.
Положение марксистского языкознания о внутренних
законах развития языка требует величайшего внимания к за-
кономерностям, существующим в том или ином языке. Что
14
касается изучения перевода, то на основе исследования
закономерностей языка подлинника и языка перевода
становится возможным определить и закономерности в
соотношении этих двух языков, а систематизацией мате-
риала, добытого путем наблюдений над целым рядом язы-
ков, добиться и более широких обобщений. Таким путем
только и можно сделать теорию перевода объективной
научной дисциплиной, основанной на изучении языковых
закономерностей.
Эта задача особенно важна в свете определения объ-
ективного характера законов науки, которое И. В. Сталин
дал в своем труде «Экономические проблемы социализма в
СССР». Объективные законы науки должны быть прослежены
и при изучении перевода, на котором не могут не сказывать-
ся закономерности двух разных языков в их соотношении.
Существование этих закономерностей и делает возможным
практическую работу в области перевода, не являющуюся
в этом смысле каким-либо исключением из других форм
человеческой деятельности1.
Намечаются следующие основные разделы теории пере-
вода:
I.	Так как ни одна наука не может существовать без
учета и использования опыта прошлого, работ предшествен-
ников в соответствующей области, то в первую очередь
предполагается использование и обобщение данных ис-
1 Поэтому немало удивляет утверждение проф. А. А. Реформат-
ского, который в своей статье «Лингвистические вопросы перевода»
на вопрос—возможна ли наука о переводе? отвечает; «Такой науки
быть не может. Практика перевода может пользоваться услугами
многих наук, но собственной науки иметь не может. Это вытекает
из разнообразия типов и жанров перевода» (журнал «Иностранные
языки в школе», 1952, № 6, стр. 12). Такой довод представляется
совершенно неосновательным. Систематизация и обобщение различ-
ных форм, которые принимает соотношение закономерностей двух
языков при работе над переводом разных жанров, разных типов ма-
териала, в самом деле может представлять очень большую трудность
и сложность, но отнюдь не означает невозможность осуществить та-
кую задачу. Другие области практической деятельности и научного
знания представляют не меньшие трудности в деле обобщения их
закономерностей. Отрицать теорию перевода, как научную филологи-
ческую дисциплину, хотя бы и ограниченную узкими специальными
рамками, значило бы в первую очередь отрицать закономерности
в соотношении двух языков, понимаемые, разумеется, широко (т. е.,
включая и соотношение в системах их стилей).
15
тории перевода и переводческой мысли, подведение извест-
ного итога борьбе взглядов и мнений по вопросам перево-
да. Это означает, что в системе теории перевода необхо-
дим обзор истории вопроса1. Естественно, что
особо важное место здесь принадлежит взглядам Маркса,
Энгельса, Ленина на перевод и историю перевода в нашей
стране. Следует сразу же подчеркнуть, что опыт, накоп-
ленный русскими переводчиками и теоретиками, исклю-
чительно богат и глубок, а выводы, сформулированные на его
основе, и результаты, достигнутые на современном этапе
развития перевода у нас, настолько значительны, что этот
раздел требует особого внимания.
II.	За историческим обзором следует общая тео-
рия перевода, задачей которой является обобще-
ние и систематизация выводов из наблюдений над частными
конкретными фактами перевода и установление законо-
мерностей, существующих в соотношении между различны-
ми языками и важных для переводческой работы.
III.	Разумеется, общая теория перевода может иметь
основой исследование лишь конкретных случаев, встречаю-
щихся при переводе с одного определенного языка на дру-
гой и предполагающих изучение также в разрезе част-
ной теории перевода, т. е. в связи с теоретическим
рассмотрением именно данных двух языков в их взаимо-
отношении. По отношению к этой частной теории пере-
вода — перевода с одного определенного языка на другой —
общая теория перевода занимает такое же место, какое, па-
пример, общее языкознание занимает по отношению к теории
того или иного отдельного конкретного языка— к его лекси-
кологии, грамматике, фонетике и т. д. Общая теория пере-
вода, обобщая и систематизируя данные частной теории
(т. е. перевода с одного определенного языка на другой),
служит вместе с тем введением в целый ряд частных тео-
рий перевода.
В рамках общей теории перевода следует различать
два подраздела:
1 Даваемый нами ниже обзор, неизбежно очень краткий, ограничен
рамками истории основных западно-европейских, русской и советской
литератур, — в соответствии с материалом языков, затрагиваемых в
этой книге.
16
а)	изучение общих задач и условий рабо-
ты над языком перевода в связи с требова-
ниями, которые к переводу ставят язык, как средство
общения, обмена мыслями, и его общенародная норма —
независимо от жанровых особенностей переводимого мате-
риала, индивидуального стиля автора и т. п.;
б)	изучение задач и условий перевода
в связи с жанровыми особенностями
материала (газетно-информационные, документально-
деловые, специальные научные тексты, произведения обще-
ственно-политической мысли, ораторская речь, художествен-
ная литература в ее многочисленных разветвлениях) и
выявление общих принципов, по которым передается си-
стема выразительных средств индивидуального стиля писа-
теля. Последняя задача означает вместе с тем и разра-
ботку принципов анализа отдельного
перевода.
В системе лингвистических наук теория перевода свя-
зана, с одной стороны, с общим языкознанием, положения-
ми которого, как обобщающей дисциплины, она не может
не руководствоваться, с другой же стороны, — с лексико-
логией, теоретической и практической грамматикой, сти-
листикой, историей отдельных конкретных языков, в сущ-
ности, со всеми их специальными аспектами1, откуда
она черпает и факты и выводы, касающиеся тех особенно-
стей строя данных языков, о соответствиях которых в другом
языке идет речь при переводе.
Спецификой теории перевода, в отличие от названных
лингвистических дисциплин, является: 1) постоянное со-
отношение фактов и целых комплексов фактов в плоско-
сти двух языков, двуязычный характер исследова-
ния и 2) комплексный подход к явлениям языка, взятым
в их взаимодействии: ведь при переводе важно соответствие
не какой-либо одной особенности и не простой совокупно-
сти их, а целой системе, где все взаимообусловлено.
Среди перечисленных лингвистических дисциплин к тео-
рии перевода самое близкое отношение имеет стилистика.
1 В том числе и с фонетикой: вопрос, например, о передаче соб-
ственных имен, о транслитерации — вопрос, которым тоже обязана
заниматься теория перевода,—или вопрос о передаче различных форм
стиха непосредственно связаны с фонетикой.
2—322
17
И это вполне понятно. Перевод всегда имеет дело с систе-
мой языковых средств, определенным образом отобранных
и организованных в подлиннике и требующих такого же
отбора и организации средств того языка, на кото-
рый подлинник переводится. Объем и задачи стилистики
общенародного языка охватываются следующим опреде-
лением: «Стилистика должна быть создана как самостоя-
тельная и разветвленная отрасль языкознания, как нау-
ка о системе стилей общенародного, национального языка,
о их соотношении и взаимопроникновении, как наука о
свойственных тому или иному языку соотносительных и
параллельных способах выражения более или менее
однородного содержания, о формах отношения средств
выражения к выражаемому содержанию»1. Практически за-
дачей перевода являются поиски соотносительных и парал-
лельных способов выражения содержания подлинника —
из состава средств данного языка; перевод всегда имеет
дело с различными стилями общенародного национального
языка, всегда должен учитывать их соотношение и взаи-
мопроникновение, равно как и формы отношения средств
выражения к выражаемому содержанию. Приведенная
формулировка предмета стилистики в сущности прямо
относится и к вопросам перевода, а основная задача теории
перевода, как лингвистической дисциплины, вырисовывает-
ся всего ярче в стилистическом разрезе. Этот стилистиче-
ский уклон теория перевода в полной мере сохраняет и
тогда, когда она занимается вопросом передачи индивиду-
ального художественного стиля писателя, ибо стиль пи-
сателя есть тоже система отбора и организации языковых
средств, подчиненная определенному идейно-художествен-
ному замыслу, органически связанная с содержанием про-
изведения и часто отличающаяся огромной сложностью.
С точки зрения не только теории, но и практики пере-
вода исключительную важность представляет правильное
понимание явлений стиля в отличие от явлений языка:
смешение понятий языка и стиля неизбежно приводит к
воспроизведению языковых особенностей вне связи с их
стилистической ролью.
1 См. «Вопросы языкознания», Изд-во Акад. Наук СССР, М.,
1952, №1, стр. 29.
Глава вторая
ИЗ ИСТОРИИ ПЕРЕВОДА
И ПЕРЕВОДЧЕСКОЙ МЫСЛИ
ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ ПЕРЕВОДА
И СПОР О ПЕРЕВОДИМОСТИ
В ЗАПАДНО-ЕВРОПЕЙСКИХ ЛИТЕРАТУРАХ
(по XIX век)
История перевода знакомит нас с существованием двух перевод-
ческих тенденций, двух типов передачи иноязычного текста на своем
языке, представляющих крайнюю противоположность по отношению
друг к другу. Встречаются они и в античном мире, и в средние века,
и в новое время. Это: 1) перевод, если и не совершенно буквальный,
то стремящийся к дословному воспроизведению оригинала — часто
в ущерб смыслу целого и всегда в ущерб языку, на который текст
переводится, и 2) перевод, прежде всего отражающий смысл по-
длинника и отвечающий нормам своего языка. Оба эти типа засви-
детельствованы как сохранившимися текстами самих переводов, в
том числе и переводов последних веков до нашей эры (правда, боль-
шей частью в более поздних редакциях), так и теоретическими вы-
сказываниями, которые до нас дошли1.
В качестве примеров первого типа обычно называют некоторые
переводы библии на языки греческий и латинский, переводы ее на
языки различных народов средневековой Европы, а также средневе-
ковые переводы философских трактатов Аристотеля.
Следует оговориться, что буквальность перевода проистекала не
столько из осознанного теоретически положения, сколько из суевер-
ного пиетета, «священного трепета» перед библейскими текстами,
1 Библиографию работ по истории перевода (по 1930 г.) см. в
статье М. П. Алексеева «Проблема художественного пере-
вода» — Сборник трудов Иркутского Гос. Университета, т. XVIII,
1931. В сокращенном виде эта библиография приведена в «Лите-
ратурной Энциклопедии», т. VIII, 1934, — статья «Перевод» (исто-
рическая часть написана М. П. Алексеевым).
2*
19
равно как и из лингвистической наивности многих переводчиков
всего этого периода, непонимания ими всей степени расхождения
между языками. Отсюда многочисленнейшие ошибки в передаче от-
дельных слов, синтаксическая запутанность, нарушения норм языка,
на который делался перевод. Эти нарушения вызывали критику
и отпор со стороны приверженцев противоположного типа перевода.
Второй тип перевода чаще применялся к сочинениям светского
характера, например, к произведениям греческой словесности, переда-
ваемым на латинском языке. Теоретическая формулировка его задачи
встречается уже у Цицерона (I в. до н. э.), который относительно
перевода речей Эсхина и Демосфена, выполненного им, говорит: «Я
сохранил и мысли и их построение — их (т. с. речей. — А. Ф.) фи-
зиономию, так сказать, но в подборе слов руководился условиями
нашего языка. При таком отношении к делу я не имел надобности
переводить слово в слово, а только воспроизводил в общей совокуп-
ности смысл и силу отдельных слов; я полагал, что читатель будет
требовать от меня точности не по счету, а — если можно так выра-
зиться— по весу...» И далее: «Их... речи я решил перевести ... так,
чтобы все их достоинства были воспроизведены в переводе, т. е. все
их мысли, как по форме, так и по содержанию и чередованию, слова
же лишь постольку, поскольку это дозволяют условия нашего языка»1.
Этот же переводческий принцип встречается, правда, реже
и в переводе библейских текстов: в этой связи могут быть названы,
в частности, греческий перевод «Ветхого Завета», сделанный Симма-
хом (II в. до н. з.), и позднейший ее латинский перевод с древ-
нееврейского подлинника, известный под названием «Вульгаты» и
.выполненный в IV в. н. э. Иеронимом. Последний (в одном из «по-
сланий») определил свою задачу, как перевод «не от слова к слову,
а от смысла к смыслу» (поп verbum е verbo, sed sensum exprimere
de sensu). Эта формулировка несколько беднее, чем предлагаемая
Цицероном (на которого Иероним по этому же поводу ссылается):
она имеет в виду воспроизведение смыслового содержании текста,
ие подчеркивая стилистической роли языковых средств, как носите-
лей отношения формы к содержанию. Но и в этой формулировке
проявляется осознание того факта, что языки различны и что эле-
ментам языка подлинника необходимо искать формально иные со-
ответствия.
Много позднее, но еще в пределах средних веков Рожер Бекон
(XIII в.) в своем «Opus Majus» выставил требование сознательного
подхода к передаче иностранных подлинников — на основе знания
языков и различных наук, позволяющих правильно передать содер-
жание переводимого; он же энергично восставал против тех искаже-
ний, каким в переводах подвергалось содержание трудов Аристотеля.
На рубеже средневековья и эпохи Возрождения была высказана
и мысль о невозможности перевода поэтических произведений в силу
неразрывной связи их содержания со стихотворной формой, свой-
ственной данному языку: «Пусть каждый знает, — сказал Данте
1 М. ТДллий Цицерон. Поли. собр. речей в русском
переводе. С. > 1901, т. I, стр. LXII, LXIII.
20
в ”Пире“, — что ничто, заключенное в целях гармонии в музыкаль-
ные основы стиха, не может быть переведено с одного языка на дру-
гой без нарушения всей его гармонии и прелести»1.
Столь пессимистическое утверждение явилось неверным (в силу
своей односторонности) выводом из того правильно осознанного
факта, что поэзия обладает языковым своеобразием, что она органи-
чески связана с определенным языком. Для своего времени подобное
суждение несомненно означало шаг вперед в развитии лингвисти-
ческой мысли, ибо это был отказ от наивного представления о раз-
личных языках, как о тождественных способах выражения одних
и тех же мыслей.
В конце эпохи Возрождения, награни XVI—XVII веков,Серван-
тес вложил в уста Дон Кихоту (т. II, гл. 62) скептическое сравнение
перевода (не только поэтического, а и всякого перевода вообще)
с изнанкой ковра: «... я держусь того мнения, что перевод с одного
языка на другой, если только это не перевод с языка греческого
или же с латинского, каковые суть цари всех языков, это все равно,
что фламандский ковер с изнанки: фигуры, правда, видны, но оби-
лие нитей делает их менее явственными, и нет той гладкости и нет
тех красок, которыми мы любуемся на лицевой стороне»2.
Для эпохи Возрождения с ее интересом к античности, к про-
изведениям светской литературы, с ее критическим отношением к ли-
тературе церковной вопросы перевода были чрезвычайно важны. И
если все отчетливее осознавались трудности перевода и несовершен-
ства многих существующих переводов, то продолжалась — и на прак-
тике и в теоретических воззрениях — борьба между сторонниками
перевода буквального и сторонниками перевода, отвечающего лите-
ратурной норме. Среди последних — в Германии XV века — Штейн-
хевель, переводчик Эзопа и Бокаччо, Альбрехт фон Эйб, перевод-
чик Плавта; во Франции XVI века — Иоахим дю Беллэ, выдаю-
щийся поэт, переводчик Овидия, посвятивший в своем трактате
«Защита и прославление французского языка» («Defense et Illustra-
tion de la langue franfaise», 1549) особые главы вопросам перевода;
Этьен Доле, ученый-гуманист и издатель-типограф, поплатившийся
жизнью за свободомыслие в области философии, переводчик Платона
и автор трактата «О способе хорошо переводить с одного языка на
другой» (1540 г.).
Отказ от буквальности перевода нередко переходил в принцип
вольного перевода (применявшийся и в средние века при передаче
произведений литературы светской). Стремление к свободе перевода
особенно сильно проявилось у Альбрехта фон Эйба: он в своей переда-
че комедий Плавта (подобно тому, как и Плавт переделывал грече-
ских авторов)"прибегает к методу «перелицовки» на местный лад, заме-
няя не только образы оригинала более специфическими, местными,
но также изменяя имена действующих лиц и обстановку действия.
1 Цитируется по работе М. П. Алексеева «Проблема ху-
дожественного перевода», Сборник трудов Иркутского Гос. Уни-
верситета, т. XVIII, 1931, стр. 158.
’Ми’гельде Сервантес Сааведра. Хитроумный идаль-
го Дон Кихот Ламанчский, т. II. Гослитиздат, т. II, 1951, стр. 499.
21
Это связано и со взглядом, теоретически высказанным им: по его
мнению надо переводить «не по словам, а по смыслу и разумению
предмета, так, чтобы он был выражен как можно понятнее и лучше».
В дальнейшем — в XVII—XVIII веках — все большее и боль-
шее место занимает вольный перевод. XVIII век приносит особое
явление в области перевода — господство в европейских литерату-
рах переводов, полностью приспосабливавших подлинники к требо-
ваниям эстетики эпохи, к нормам классицизма. Французские писа-
тели и переводчики стремились подчинить иноязычные литературы
своим канонам. Литературным выражением идеологии господствую-
щего класса Франции XVII—XVIII веков и был классицизм, вы-
работавший определенные, очень узкие в своей классовой ограничен-
ности понятия о «хорошем вкусе». Требованиям этого «хорошего
вкуса» должны были отвечать не только оригинальные литератур-
ные произведения, но и переводы — независимо от особенностей по-
длинника; другими словами, переводы предполагали в каждом случае
огромную переделку. Этот вид перевода, возникший во Франции,
получил распространение и в других европейских странах и сохра-
нился до конца XVIII — начала XIX века. Для исчерпывающей
его характеристики следует привести слова Пушкина из его статьи
«О Мильтоне и Шатобриановом переводе ’’Потерянного рая“»:
«Долгое время французы пренебрегали словесностию своих сосе-
дей. Уверенные в своем превосходстве над всем человечеством, они
ценили славных писателей иностранных относительно меры, как от-
далились они от французских привычек и правил, установленных
французскими критиками. В переводных книгах, изданных в прош-
лом столетии, нельзя прочесть ии одного предисловия, где бы не
находилась неизбежная фраза: мы думали угодить публике, а с тем
вместе оказать услугу и нашему автору, исключив из его книги
места, которые могли бы оскорбить образованный вкус французского
читателя. Странно, когда подумаешь, кто, кого и перед кем извинял
таким образом...»1.
Естественно, что при таком способе перевода стирались, вернее
тщательно вытравлялись местные социально-исторические и индиви-
дуальные особенности подлинника и что от такой передачи больше
всего страдали произведения, где эти особенности были ярко выра-
жены. Среди авторов, подвергавшихся особенно существенным пере-
делкам со стороны французских переводчиков, в первую очередь
должен быть назван Шекспир. Своеобразие его настолько поражало
во Франции, что даже такой передовой мыслитель и писатель, как
Вольтер, говорил о его «диком, варварском гении». Искажения во
французских переводах Шекспира доходили до изменения структуры
и композиции его трагедий, до изменений в сюжете.
Флориан снабдил сделанный им перевод «Дон Кихота» преди-
словием, из которого видно его отношение и к гениальному роману
Сервантеса и к задачам перевода: «Рабская верность есть порок...
В ”Дон Кишоте" встречаются излишки, черты худого вкуса — для
1 А. Пушкин. Поли. собр. соч., т. XII. Изд-во Акад. Наук
СССР, 1949, стр. 137.
22
чего их не выбросить?.. Когда переводишь роман и тому подоб-
ное, то самый приятный перевод есть, конечно, и самый верный»1.
В XIX веке появляется новое, в корне противоположное отно-
шение к искусству перевода. Происшедшая перемена во взглядах
охарактеризована Пушкиным в цитированной статье «О Мильтоне
и Шатобриановом переводе ’’Потерянного рая“»:
«Стали подозревать, что г. Летурнер мог ошибочно судить о
Шекспире и не совсем благоразумно поступил, переправляя на свой
лад Гамлета, Ромео и Лира. От переводчиков стали требовать более
верности, и менее щекотливости и усердия к публике — пожелали
видеть Данте, Шекспира и Сервантеса в их собственном виде, в их
народной одежде. ... Ныне (пример неслыханный!) первый из фран-
цузских писателей переводит Мильтона слово в слово и объявляет, что
подстрочный перевод был бы верьхом его искусства, если б только
оный был возможен! — Таковое смирение во французском писателе,
первом мастере своего дела, должно было сильно изумить поборни-
ков исправительных переводов...» (курсив Пушкина)1 2.
Это новое понимание задач перевода, сложившееся в первой
четверти XIX века, было подготовлено литературой подымающейся
буржуазии еще в XVIII веке. Большую роль в этом отношении
сыграла деятельность немецкого просветителя Гердера, собравшего
и обработавшего образцы фольклора — эпоса и песни — целого ряда
народов (в собрании под заглавием «Голоса народов», 1778—1779).
Шиллер, переводя в начале XIX века «Макбета» Шекспира (правда,
в порядке обработки для Веймарского театра), уже руководствовался
новым отношением к задачам перевода и стремился показать как
местный колорит трагедии в целом, так и своеобразие стиля Шек-
спира (хотя и опустил характернейший монолог привратника во 2-м
действии). Позднее Гёте в своем «Западно-восточном диване» (который
он начал публиковать в 1817 г.) проявил н глубокий интерес к
народному своеобразию восточной поэзии и исключительное умение
находить нужные средства для ее воссоздания на немецком языке
(правда, в форме вольных переделок). Подобные явления обусло-
вливались общей политической обстановкой в Европе в период войн
против Наполеона и после разгрома Наполеоновской империи, подъ-
емом национально-освободительного движения в отдельных странах.
Отсюда оживление интереса писателей к национальному прошлому
своей страны, к ее фольклору и вместе с тем к литературному твор-
честву других народов в их национальном своеобразии.
Буржуазное литературоведение связывало перемену в отношении
к задачам перевода с деятельностью романтиков и видело в этой
перемене заслугу романтизма. Однако, хотя новое понимание целей
и принципов перевода окончательно определилось в эпоху роман-
тизма и нашло некоторых своих выразителей именно в среде деяте-
1 Цитируется в переводе В. А. Жуковского: «Дон Кишот ла
Манхский». Сочинение Серванта. Переведено с французского Флориа-
нова перевода В. Жуковским, т. 1,М., 1804, стр. XXXVIII — XXXIX.
2 А. Пушкин. Поли. собр. соч., т. XII. Изд-во Акад. Наук
СССР, 1949, стр. 137.	......... ‘ ”
Я
лей романтической школы (Август Шлегель, Людвиг Тик — в Герма-
нии; Шатобриан, Альфред де Виньи — во Франции), оно вытекало
из общих прогрессивных тенденций всего исторического периода в
целом, связанных с национально-освободительным движением. Новое
понимание задач перевода, как показывают примеры великих реа-
листов в классической буржуазной литературе Шиллера и Гёте,
отнюдь не являлось исключительно достоянием романтиков,. и нет
никаких оснований считать и называть новый метод перёвода ро-
мантическим. Что же касается переводов, выполненных западно-евро-
пейскими романтиками, то реакционная ограниченность их идеоло-
гии имела следствием невнимание к современности: из иноязычных
литератур XIX века они переводили необыкновенно мало. Интере-
совались они почти исключительно произведениями прошлого. Но в
деле ознакомления читателя своего времени с классическим наследием
они сыграли, конечно, положительную роль. Немецкие писатели
Авг. Шлегель и Л. Тик перевели всего Шекспира, а Л. Тик — «Дон
Кихота» Сервантеса; французский поэт А. де Виньи дал новый пе-
ревод «Отелло», а Шатобриан перевел поэму Мильтона «Потерян-
ный рай».
Полного единства в конкретных способах передачи подлинника
здесь, правда, не было: так, если Шлегель и Тик придерживались
смысловой точности, соблюдая в то же время художественное свое-
образие оригинала, то Виньи в угоду театральной традиции и в це-
лях приспособления текста к сценическим требованиям допустил
в своем переводе «Отелло» ряд сокращений и переставил некоторые
сцены; Шатобриан же для достижения наибольшей точности и пол-
ноты отказался от передачи стихотворной формы Мильтона. Но при
всем различии в конкретном осуществлении нового переводческого
принципа общей чертой является стремление передать и показать
характерные особенности подлинника, перенести читателя или зри-
теля в другую страну, другую эпоху, подчеркнуть все своеобразное
или необычное, что есть в переводимом произведении. Новый прин-
цип перевода стал в дальнейшем господствующим, а метод перевода
«исправительного» или украшающего перевода-переделки или перели-
цовки в чистом виде, собственно, перестал существовать: элементы
его сохранились только в переводах, упрощающих или сглаживающих
те черты подлинника, которые представлялись слишком непривыч-
ными, резкими (наиболее живучим этот вид перевода оказался во
французской литературе).
Повышение требований к переводу, стремление к смысловой
и художественной его точности обострило вместе с тем сознание труд-
ностей перевода, а в области теоретической мысли оно совпало с раз-
витием взгляда, шедшего в разрез с практикой, — взгляда, согласно
которому полноценный перевод вообще невозможен, представляет не-
разрешимую задачу. Этот взгляд, уже не оправдывавшийся состоя-
нием лингвистической науки того времени, представлял шаг назад в
развитии языковедческой мысли. Сторонниками его по преимуществу
являлись литературные деятели романтизма (поэты, переводчики,
критики) и филологи, разделяющие идеалистическое мировоззрение.
Наиболее резко и категорично такую точку зрения высказал не
кто иной, как один из основоположников сравнительного языкозна-
24
ния, немецкий филолог и видный переводчик античной поэзии Виль-
гельм Гумбольдт. В письме его к Авг. Шлегелю (23 июля 1796 года)
мы читаем: «Всякий перевод представляется мне безусловно попыт-
кой разрешить невыполнимую задачу.Ибо каждый переводчик неизбеж-
но должен разбиться об один из двух подводных камней, слишком
точно придерживаясь либо своего подлинника за счет вкуса и языка
собственного народа, либо своеобразия собственного народа за счет
своего подлинника. Нечто среднее между тем и другим не только
трудно достижимо, но и просто невозможно»1.
Еще более категорический и пессимистический взгляд выражен
в афоризме Морица Гаупта, филолога-классика середины XIX века:
«Перевод — это смерть понимания»1 2.
Число примеров-цитат подобного же содержания легко могло
бы быть умножено: этот взгляд разделялся и сейчас разделяется
многими западно-европейскими теоретиками.
Что служит основанием для этих и им подобных утверждений
о невозможности перевода? Прежде всего, это — действительные
трудности всякого перевода (в частности — стихотворного), вызы-
ваемые действительным несовпадением формальных элементов, взя-
тых в отдельности, и невозможностью воспроизвести в ряде случаев
формальный характер той или иной особенности и вместе с тем ее
смысловую и художественную роль. Далее — преувеличенная оценка
роли отдельного формального элемента, метафизический взгляд на
литературное произведение, как на сумму элементов, обладающих
каждый якобы своим самостоятельным значением. Наконец, — ми-
стическое представление о языке, как о прямом иррациональном от-
ражении «народной души», которому не может быть найдено соответ-
ствий в другом языке.
Не случайно, что большинство высказываний о невозможности
перевода, как это уже отмечено выше, принадлежит именно поэтам,
критикам и филологам, стоящим на идеалистических позициях, в ча-
стности, — представителям романтизма, а в более новое время —
символизма. И это несмотря на то, что практически и те и другие
много занимались переводами, из которых многие были удачны.
Поскольку в свете идеалистического мировоззрения все, находящееся
вне нас, объективно непознаваемо и единственно реальным остается
лишь субъективное восприятие, постольку и мир художественных
произведений, мир литературы (в данном случае — иностранной) не
может быть объективно истолкован и полноценно отображен сред-
ствами другого языка. С такой точки зрения перевод—только слабый
отблеск подлинника и более или менее произвольное его истолкование.
Глубокая неправильность подобного взгляда определяется его
идеалистическими и метафизическими корнями. Более подробное до-
казательство его несостоятельности будет дано дальше. Здесь же
следует отметить, что в западно-европейской литературе эта песси-
мистическая точка зрения на перевод, вовсе отрицающая или крайне
1 Цитата по книге: Paul Cau er. Die Kunst des Oberset-
zens. Berlin, 1914, S. 4.
2 См. C h г. В e 1 g e r. Moritz Haupt als akademischer Lehrer.
1879, S. 145.
25
ограничивающая его возможности, является чрезвычайно распро-
страненной и живучей. Это объясняется подлинными трудностями пе-
ревода, вытекающими из национальной специфичности двух языков,
ио также и легкостью, с какой можно иллюстрировать эту точку
зрения примитивным эмпирическим путем. В самом деле, нет ни-
чего проще, как указать на отдельную особенность того или иного
языка, например, на наличие видовой формы глагола в русском
языке, на наличие артиклей или сложных форм прошедшего времени
в немецком, французском, английском, далее — указать на отсут-
ствие формально соответствующей особенности в другом языке и от-
сюда сделать вывод о непередаваемости того смысла, который она
выражает (хотя на самом деле смысл может быть передан другими сред-
ствами, например, соответствующим подбором слов). Следует под-
черкнуть и другое: теория непереводимости распространена в бур-
жуазной филологии, как одно из доказательств того, что культур-
ные ценности, созданные в политически господствующих странах, не
могут стать достоянием других народов.
Попытки обосновать противоположный взгляд на перевод, как
иа задачу выполнимую, хотя и трудную, встречаются в западно-
европейской литературе гораздо реже. Одна из них сделана Шлейер-
махером, автором трактата «О различных методах перевода» (1813 г.),
где есть следующее положительное утверждение: «Читатель перевода
лишь тогда оказывается в равном положении с внимательным чита-
телем произведения в подлиннике, когда он наряду с духом языка
получает возможность почувствовать и постепенно воспринять свое-
образный дух автора»1. Путь к положительному решению задачи,
по Шлейермахеру, в воспроизведении «духа автора» — того, что мы,
очевидно, назвали бы стилем. К сожалению, в силу чрезвычайно
умозрительного характера всей работы Шлейермахера этот тезис его,
равно как и определение других разновидностей перевода, не под-
крепляется примерами, а это, конечно, лишает и весь трактат
конкретности.
С положением о возможности полноценного перевода одновре-
менно выступил Гёте — в речи, посвященной памяти Виланда. Оце-
нивая обширную переводческую деятельность этого писателя, Гёте
сформулировал свое понимание путей переводческой работы вообще.
«Существует два принципа перевода, — говорит он, — один из них
требует переселения иностранного автора к нам, — так чтобы мы
могли увидеть в нем соотечественника; другой, напротив, предъяв-
ляет иам требование, чтобы мы отправились к этому чужеземцу
и применились к его условиям жизни, складу его языка, его особен-
ностям. Достоинства того и другого достаточно известны всем про-
свещенным людям, благодаря образцовым примерам. Друг наш (т. е.
Виланд. — А. Ф.), который и здесь искал среднего пути, старался
сочетать оба принципа, но в сомнительных случаях он, как человек
чувства и вкуса, отдавал предпочтение первому из них»1 2.
1 F. Schleiermacher. Samtliche Werke, Abt. Ill: „Zur
Philosophic", Bd. II. Berlin, 1838, S. 229.
2 J. W. Goethe. Samtl. Werke, hrsgb. von H, Kurz. Bibliogr.
Institut, Leipzig und Wien, Bd. 12, SS. 649—650,
26
Те две опасности, которые, по Гумбольдту, подстерегают каж-
дого переводчика, для Гёте только два возможные пути, два прин-
ципа, имеющие равное право на внимание и вовсе не непримиримые
друг с другом, а скорее отвечающие двум тенденциям, возможным
во всяком переводе. Гёте считает возможным гармоническое сочета-
ние их, хотя в его собственной формулировке и чувствуется симпа-
тия к переводческим принципам классицизма. Интерес этого сужде-
ния Гёте — в указании не только на возможность положительного
результата в переводе, но и на решающую роль содержания. Одной
фразой дальше Гёте замечает: «Как твердо он был убежден в том,
что одухотворяет не слово, а мысль». Согласие Гёте с этим «убежде-
нием» Виланда равносильно признанию им того, что при переводе
определяющую роль играет содержание, идея, по отношению к кото-
рой выявляет свою роль форма.
Гёте не высказался более подробно о том, каким именно обра-
зом могут быть примирены обе крайние тенденции перевода. Что же
касается подлинно научного обоснования принципа переводимости,
то оно и вообще было невозможно при том понимании языка и во-
проса о соотношении содержания и формы, какое существовало в науке
до Маркса. И хотя в течение XIX века в Западной Европе, в особен-
ности в Германии, появился целый ряд работ, специально посвящен-
ных переводу, тем не менее разработка вопроса о переводимости
после Гёте не продвинулась вперед. Часть этих работ принадлежит
теоретикам, отрицающим возможность перевода1. Другая же, и боль-
шая, часть этих работ1 2 имеет характер компромиссный: с одной
стороны, они содержат интересные наблюдения над конкретным ма-
териалом переводов, представляют попытки классифицировать раз-
ные случаи, встречающиеся в переводах, и наметить реальные пути
к разрешению частных переводческих задач, с другой же стороны,
основная и общая задача — полноценное воспроизведение подлин-
ника — изображается в них как дело непосильно трудное. Таким
образом ни в спор о переводимости, нн в рассмотрение вопроса о
языковых средствах переводчиков эти работы второй половины прош-
лого столетия, равно как и западно-европейские работы XX века,
чего-либо принципиально нового не вносят.
ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ
В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ РУССКИХ ПЕРЕВОДЧИКОВ
(по XVIII век)
В древней Руси, — в Киевский период ее истории, — перевод-
ческая деятельность имела уже широкий размах, нисколько не усту-
пая в этом смысле работе средневековых переводчиков на Западе.
Ее развитию благоприятствовало чрезвычайно важное условие, а
1 Напр., книга J. Keller. Die Grenzen der Ubersetzungskunst.
Karlsruhe, 1892.
2 Напр., O. F. G r u p p e. Deutsche Obersetzerkunst. Hannover,
1836; Tycho Mommsen. Die Kunst des Obersetzens fremdsprach-
licher Dichtung ins Deutsche. Frankfurt a. M., 1886 и др.
27
именно: исключительная широта лингвистического кругозора дея-
телей древней Руси, имевшей и в своем составе разноязычные
группы населения и сталкивавшейся со множеством иностранных
языков (греческим, немецким, еврейским, тюркскими и т. д.).
При этом русский язык развивался с ранней поры своим самостоя-
тельным путем, выходя всегда победителем из столкновения с дру-
гими языками. В этой связи интересно следующее указание историка
русского языка академика С. П. Обнорского:
«Замечателен факт, что, сталкиваясь в старейшую пору с раз-
личными языками, например, финским, тюркским, греческим языком
и др., русский язык развивался своим самостоятельным путем. В
лучшем случае в русский язык проникали изолированные заимство-
ванные слова из этих языков. Впрочем, и это наследие почти неза-
метно. Так, о финских заимствованиях совсем не приходится гово-
рить. Приток тюркских элементов в старейшую пору был совершенно
ничтожен. О греческих заимствованиях, не считая церковноболгар-
ской лексики, проникшей из болгарского языка, также почти не
приходится говорить — настолько проникновение их в живой обо-
рот речи было незначительно»1.
Переводы древнего периода относятся к чисто-книжному роду
литературы. Однако развитое национальное самосознание, влияние
живого народного языка и высокая, имевшая уже традиции, куль-
тура языка старо-славянского имели следствием и более высокий
уровень переводов, большую степень их самостоятельности по от-
ношению к нормам языка подлинника (чаще всего переводы дела-
лись с греческого). Новейшие исследования подчеркивают высокий
художественно-языковой уровень древне-русских переводов1 2.
В XIV—XVII веках, в Московский период, круг переводной ли-
тературы расширялся. Переводились — сперва с западно-славянских
языков,. затем с латинского и с немецкого — сочинения разнооб-
разного содержания: рыцарские романы, богословские трактаты, кни-
ги из области космографии, алхимии, врачебного искусства и др.
В той мере, в какой эти переводы поручались иностранцам, жив-
шим в Москве и плохо знавшим русский язык, они часто бывали
неудовлетворительны по языку — тяжеловесны, порой непонятны.
Вообще переводчикам того времени приходилось работать в тем
более трудных условиях, что языковые познания не систематизи-
ровались, а о какой-либо теории, которая позволяла бы сознатель-
но сравнивать два языка, не было и речи. Отсюда — дословщина,
проистекавшая не из слепого почтения к букве подлинника, а из
неумения выразить на данном языке содержание иностранного текста.
XVIII век в истории русского перевода представляет собой
длительный переходный и переломный период. Новое направление
русской внешней политики в эпоху Петра I, усиленное развитие
экономических и культурных связей с Западом обусловилтг необ-
1 С. Обнорский. Очерки по истории русского литератур-
ного языка старшего периода. Изд-во Акад. Наук СССР, 1946, стр.7.
2 См. статью П. Черных «Язык и письмо». — «История
культуры древней Руси», т. II. Изд-во Акад. Наук СССР, 1951, стр. 129.
28
ходимость освоить большой иностранный материал — книжный и
документальный,освоить многочисленные новые научные,технические,
культурные понятия, и вместе с тем вызвали в части господствующего
класса увлечение иностранщиной. Всем этим, вместе взятым, опреде-
ляется и рост в течение XVIII века переводной литературы, охватыва-
ющей очень широкий круг и литературного и научного материала
своего времени, и большое число лексических заимствований из
западно-европейских языков (особенно в начале века) — и не толь-
ко в переводах, но и в обиходном языке, и усиление в переводах,
ставших более массовыми, тенденции к буквальной передаче по-
длинника. Последнее, конечно, сильно снижало ценность очень боль-
шой работы, делавшейся русскими переводчиками.
Надо, впрочем, оговорить, что сам Петр I весьма отрицатель-
но относился к буквальности переводов, прежде всего потому, что
она затемняла смысл и препятствовала осуществлению основной за-
дачи — т. е. ознакомлению русского читателя с содержанием по-
длинника. Так, в «Указе Зотову об избегании в будущем ошибок»
(Воронеж, 25 февраля 1709 г.) он пишет: «Г-н Зотов. Книгу о фор-
тификации, которую вы переводили, мы оною прочли, и разгово-
ры зело хорошо и внятно переведены, но как учит оной фортифи-
кацию делат, ... то зело темно и непонятно переведено... И того ради
надлежит вам и в той книжке, которою ныне переводите, остерет-
ца в том, дабы внятнее перевёсть, а особливо те места, который
учат как делат; и не надлежит речь от речи хранить в переводе,
но точию, сенс (т. е. смысл. — А. Ф.) выразумев, на своем языке уже
так пнсат, как внятнее может быт»1.
Кроме чисто количественной стороны дела, положительной новой
чертой этого периода была известная организованность, появив-
шаяся в деятельности переводчиков; возникло в 1768 году и просуще-
ствовало 15 лет специальное общество переводчиков — «Собрание,
старающееся о переводе иностранных книг» (в составе 114 членов1 2).
В XVIII веке не только в оригинальной литературе, но отча-
сти и в переводной (главным образом в стихотворных переводах)
начинался процесс выработки норм современного литературного язы-
ка — упорные творческие поиски. Правда, они были ограничены
кругом деятельности небольшой группы наиболее выдающихся рус-
ских поэтов и литературных деятелей XVIII века — Ломоносова,
Сумарокова, Тредиаковского, Державина, но тем значительнее са-
мое явление. Отношение к переводу со стороны этих поэтов — спе-
цифически творческое. Характерны, например, своеобразные пере-
водческие состязания между поэтами; один и тот же подлинник —
будь то псалом, ода французского поэта Жана-Батиста Руссо
или ода Горация — одновременно переводился двумя или тремя
1 Законодательные акты Петра I. Изд-во Акад. Наук СССР,
М.-Л. 1945, стр. 35.
2 Поименный список их приведен в специальном исследовании,
посвященном этому обществу — В. П. Семенников. «Собра-
ние, старающееся о переводе иностранных книг, учрежденное Ека-
териной II». СПБ., 1913, стр. 90—91. В числе переводчиков, тру-
дившихся для «Собрания», был А. Н. Радищев.
29
поэтами, и переводы печатались вместе, иногда отдельным изданием.
Подобные соревнования имели место в 1743 году (с участием Ло-
моносова, Сумарокова, Тредиаковского — на материале 143-го псал-
ма) и в 1760 году (с участием первых двух — на материале оды
Ж.-Б. Руссо «На счастье»). Рассчитаны они были на такой чита-
тельский круг (разумеется, неширокий), который специально мог
оценить параллельные переводы, как различные способы решения
одной задачи. В отличие от многочисленных прозаических пе-
реводов эти стихотворные опыты свидетельствовали о полной
теоретической сознательности в подходе к оригиналу, в решении
языковых вопросов и, во всяком случае, о свободе от какого-либо
влияния норм чужого языка.
К XVIII веку относятся и первые теоретические суждения
русских писателей, критиков, переводчиков о переводе, и через эти
высказывания постоянно проходит мысль о творческом характере
переводческого труда й о возможности разрешить трудные задачи,
встающие в этой области. Тредиаковский, сопровождавший свои пе-
реводы пояснениями и рассуждениями, в предисловии к «Езде в
остров любви» писал: «Переводчик от творца только что именем роз-
нится»1. В другом случае, в предисловии к своему переводу сатир
Буало, которые он передал с соблюдением числа стихов, он отме-
чал по этому поводу: «... сие подлинно весьма трудно, но сил че-
ловеческих не выше»1 2. Внимание к стилистическим особенностям
подлинника приводит Тредиаковского даже к тому, что .он дает со-
вет переводчику не только воспроизводить, но и подчеркивать эти
особенности в своей передаче: «... ежели творец замысловат был,
то переводчику замысловатее надлежит быть» (предисловие к «Ез-
де в остров любви»).
Оптимизм в вопросах перевода (независимо от того, насколько
практически удачны были труды самого Тредиаковского) показате-
лен и не случаен. Он основан на вере в широчайшие возможности,
открывающиеся перед русским языком. Эти возможности указаны
уже были раньше Ломоносовым в предисловии к его Грамматике:
«Повелитель многих языков язык Российский не токмо обширностию
мест, где он господствует, но купно и собственным своим про-
странством и довольствием велик перед всеми в Европе... Карл пя-
тый Римский Император говаривал, что Ишпанским язйком с Бо-
гом, Францусским с друзьями, Немецким с неприятельми, Ита-
лиянским с женским полом говорить прилично. Но естьли бы он
Российскому языку был искусен, то конечно к тому присовокупил
бы, что им со всеми оными говорить пристойно. Ибо нашел бы в нем
великолепие Ишпаиского, живость Францусского, крепость Немец-
кого, нежность Италиянского, сверьх того богатство и сильную в
изображениях краткость Греческого и Латинского языка».
В XVIII веке появляется, наконец, и тенденция к переделке
подлинника, «склонение на наши нравы», как это называлось тог-
да. Так, например, Державин в своем вольном переложении сти-
хотворения Горация «Beatus ille qui procul negotiis», озаглавлеи-
1 В. Тредиаковский. Соч , т. III. СПБ., 1849, стр. 649.
2 В. Тредиаковский. Соч., т. I. СПБ., 1849, стр. VII.
30
ном им «Похвала сельской жизни» (1798), сперва более или менее
близко придерживается подлинника, а потом отступает от него и
переносит читателя в чисто русскую обстановку — с такими дета-
лями, как «горшок горячих добрых щей», празднованием «Петрова
•дня»; кроме того, он упоминает блюда современной французской
кухни («устрицы», «фрикасе», «рагу»), характерные для быта тогдаш-
него русского помещика.
XIX ВЕК В ИСТОРИИ РУССКОГО ПЕРЕВОДА
И РУССКОЙ ПЕРЕВОДЧЕСКОЙ МЫСЛИ.
Пушкин и жуковский
В стихотворных переводах конца XVIII—начала XIX
века «склонение на наши нравы» получило особое распро-
странение. Переводчики сатир Буало стали, например, пре-
вращать Париж в Москву. В своей вольной переделке бал-
лады Бюргера «Ленора» как Жуковский, так и Катенин,
далекий от него по своим политическим взглядам и по эсте-
тике, перенесли действие в Россию, первый — в XVI век,
в пору ливонских войн, а второй — в петровское время,
и переименовали героиню: у Жуковского она — «Людмила»
(заглавие баллады, 1808), у Катенина — «Ольга» (1816).
Это «склонение на наши нравы» явилось противополож-
ностью механически буквальному переводу и отвечало
стремлению — как можно более приблизить перевод к чи-
тателю, заставить забыть, что это перевод, стереть грань
между ним и оригинальным произведением. Естественно,
что этот способ передачи допускал и весьма свободное об-
ращение с текстом подлинника, устранение черт, чуждых
переводчику, «украшение», сглаживание резких особен-
ностей, изменение стихотворной формы (размеров, стро-
фического построения и т. д.).
Жуковский в начале своего творчества был еще близок
к французской точке зрения (XVIII века) на перевод,
в соответствии со своими придворно-аристократическими
симпатиями, заставлявшими его избегать всего грубого
и резкого. Однако уже и в ранних его высказываниях о
переводе есть целый ряд оригинальных черт, не совпада-
ющих с классической поэтикой перевода.
В своих статьях «О басне и баснях Крылова» (1809) и
«Разбор трагедии Кребильйона ’’Радамист и Зенобия", пе-
реведенной С. Висковатовым» (1810), Жуковский требовал
31
для переводчика поэтических произведений большой твор-
ческой свободы по отношению к тексту оригинала, мотиви-
руя это несоответствием языков и необходимостью по-
исков таких средств, которые полнее всего раскрывали бы
характеры и переживания героев и весь смысл перево-
димого. В «Разборе трагедии Кребильйона» он говорит:
«... переводчик остается творцом выражения, ибо для вы-
ражения имеет он уже собственные материалы, которыми
пользоваться должен сам, без всякого руководства и без
всякого пособия постороннего. — ”А выражения автора
оригинального?" Их не найдет он в собственном своем язы-
ке; их должен он сотворить. А сотворить их может только
тогда, когда, наполнившись идеалом, представляющимся
ему в творении переводимого им поэта, преобразит его так
сказать в создание собственного воображения...»1
Характерное для того времени представление о поэзии,
как о более высоком роде литературы (сравнительно с про-
зой), заставляет Жуковского в статье «О басне и баснях
Крылова» противопоставлять перевод прозаический и поэ-
тический: «Переводчик в прозе есть раб; переводчик в сти-
хах — соперник»1 2. Среди поэтических жанров Жуков-
ский, впрочем, самым трудным для перевода считает басню
в силу ее «простонародного» характера. Жуковский верно
осознает сглаженность народного своеобразия в «высо-
ких» жанрах классицизма, служивших интересам гос-
подствующих классов разных европейских стран, и сохра-
нение черт народности в жанрах «низких»: «Все языки
имеют между собою некоторое сходство в высоком, и совер-
шенноотличны одинот другого в простом или, лучше сказать,
в простонародном. Оды и прочие возвышенные стихотворения
могут быть переведены довольно близко, не потеряв своей
оригинальности; напротив басня... будет совершенно ис-
порчена переводом близким»3.
Как явствует из этих цитат, теоретические взгляды Жу-
ковского на перевод, при всей их связи с принципами
классицизма и их классовой ограниченности, представляют
1В. Жуковский. Сочинения в стихах и прозе, изд. 10,
под ред. П. А. Ефремова. СПБ., 1901, стр. 854.
2 Там же, стр. 833.
3 Там же, стр. 834.
32
целый ряд оригинальных особенностей — оптимисти-
ческое стремление к полноценности перевода, имеющее
предпосылкой формальное удаление от подлинника, и вни-
мание к'чертам «простонародности» в басне. Взгляды Жу-
ковского в значительной мере отражают деятельность ши-
рокого круга русских поэтов-переводчиков 1800-х годов,
а не только тех, которые были связаны с французской тра-
дицией «приятного перевода». Многие русские поэты в ря-
де случаев (при переводе комедий, сатир, басен), русси-
фицируя переводимый текст, подчеркивали в нем элемен-
ты народности и реалистичности. Именно так поступил
Катенин в своей работе над балладой Бюргера. Недаром
впоследствии Пушкин и Грибоедов высоко оценили в «Оль-
ге» Катенина передачу народно-реалистических элементов
«Леноры» Бюргера и богохульств героини, совершенно
сглаженных в «Людмиле» Жуковского1.
Новую и блестящую эпоху в истории русского пере-
вода, как и во всей истории русской литературы и в исто-
рии русского литературного языка, открывает собой эпо-
ха Пушкина и тот пример, который сам он подал перевод-
чикам своего времени немногочисленными, часто далеки-
ми от внешней точности, но замечательными по своей ху-
дожественности переводами стихов и прозы1 2. Значение пе-
реводов Пушкина, именно как переводов (а не только как
художественных произведений русской литературы, вы-
шедших из-под пера Пушкина) в том, что в них иностран-
ные подлинники переданы тем русским литературным
языком, основоположником которого он является.
Пушкин в разные периоды своей жизни перевел эпи-
граммы французских поэтовХУ! I—XVI11 веков, стихи Воль-
тера и Парни, отрывок из поэмы последнего, отрывки из
поэзии Андре Шенье и древнегреческой лирики, оду Гора-
ция, отрывки из Ариосто, баллады Мицкевича, близкие к
фольклору («Будрыс и его сыновья», «Воевода»), и вступле-
1 См. А. Пушкин. Поли. собр. соч., т. XI. Изд-во Акад.
Наук СССР, 1949, стр. 220—221. А. Грибоедов. Соч. под ред.
Вл. Орлова. Гослитиздат, Лгр., 1945, стр. 358—369.
2 О переводческой деятельности Пушкина см. статью Г. Д.
Владимирского «Пушкин-переводчик». — «Пушкин. Времен-
ник Пушкинск. Комиссии» Акад. Наук СССР, т. 4—5. М.-Л., 1939,
стр. 300—330.
5—322
33
ние к его поэме «Конрад Валленрод», отрывки из «Корана»,
из библейской «Песни Песней». Бросается в глаза неуклон-
ное расширение круга материала, стремление поэта к переда-
че все более своеобразных национально-характерных поэ-
"тических памятников.
Переводы и переделки Пушкина совершенно чужды
буквальности. Переводы его из французских поэтов XVII —
'XVIII веков скорее даже представляют собой спор с ав-
торами подлинников: Пушкин сокращает, переделывает,
перестраивает художественно-незначительные по темам эпи-
граммы или стихи Парни как бы для того, чтобы показать,
как по-настоящему следует обработать ту же мысль, тот
'же сюжет, придав им пафос или остроту. Так, например,
банальную застольную песню Парни он превращает сво-
им переводом (даже почти не переделкой) в патетический
гимн жизнерадостной молодости, полной энергии (стихо-
творение «Добрый совет»). Читая эти переводы и перера-
ботки французских стихов, мы воспринимаем их только
как оригинальные стихи Пушкина — настолько они выше
своих оригиналов. Они свидетельствуют о том, насколько
Пушкин с самого же начала своего поэтического творче-
ства осознавал свое превосходство, как русского поэта но-
' вого времени, над французской литературой прошлого.
Обращаясь же к подлинно крупным поэтам (Мицкевич,
Гораций, Шенье), Пушкин всемерно сохраняет, даже вы-
деляет их специфические особенности и, в частности, чер-
ты местного и исторического колорита, иногда подчерки-
вая их и соблюдением необычной стихотворной формы
(«Будрыс и его сыновья»). В «Подражаниях Корану» есть
стихи: «Клянусь четой и нечетой, Клянусь мечом и правой
битвой...» и т. д. Пушкин, как бы приучая читателя к не-
обычности, делает примечание: «В других местах Корана
:Алла клянется копытами кобылиц, плодами смоковницы,
свободою Мекки, добродетелью и пороком, ангелами и че-
ловеком и проч. Странный сей риторический оборот встре-
чается в Коране поминутно». Но и в таких случаях Пушкин
очень далек от буквальности.
Пушкин первым из русских поэтов обращается к
.фольклору братских народностей нашей страны, поэти-
чески. обрабатывая запись молдавской народной песни
(«Черная шалы»). Поучительность этой группы переводов и
34
«вариаций» Пушкина для нашего времени заключается имен-
но в том искусстве, с которым поэт улавливает неповтори-
мое своеобразие подлинника и воспроизводит его иног-
да с помощью лишь нескольких штрихов.
Столь же поучителен пример прозаических переводов
Пушкина, принадлежащих к области литературы мемуар-
но-исторической («Записки бригадира Моро де Бразе»,
«О железной маске» — отрывок из «Истории века Людовика
XIV» Вольтера) или этнографической («Джон Теннер»).
Они относятся к последним годам жизни Пушкина и отра-
жают наравне с оригинальной прозой все языковое мастер-
ство периода наивысшей зрелости писателя. Пушкин и
здесь не придерживается дословной близости к подлин-
нику, кое-где он сокращает предложение, борется с мно-
гословием подлинника, а временами перевод заменяет
сокращенным пересказом (в отрывке из записок «Джона
Теннера»), и это естественно, поскольку данные перево-
ды — не из художественных произведений, имеющих само-
стоятельную литературную ценность, а из книг, представ-
ляющих познавательный интерес. Однако в передаче
всего характерного с точки зрения исторической, ’ быто-
вой, этнографической Пушкин чрезвычайно точен. Хотя
переводимые тексты не относятся к области художествен-
ной литературы, тем не менее Пушкин считается с их
стилем, подчеркивая в «Записках бригадира Моро де
Бразе» старомодную манеру повествования, придавая и рус-
скому тексту легкий оттенок педантической неуклюжести,
а в отрывках из «Джона Теннера» оттеняя простоту и дело-
вую- реалистичность описаний. Когда смысловая точность
совпадает с точностью дословной, Пушкин не отказывает-
ся от последней. Но в целом все подчинено и здесь за-
конам пушкинской речи — принципу отчетливости, точ-
ности, простоты, естественности фразы и отбора слов.
В наследии Пушкина переводы занимают количествен-
но очень небольшое место, к тому же многие из них печа-
тались без указания на источник (как это вообще было
принято тогда). Тем не менее роль их для развития пере-
вода в России была огромна: они подавали, во-первых,
пример полной самостоятельности в отборе иностранного
материала, отказа от каких-либо предвзятых или заим-
ствованных у Запада оценок, во-вторых, пример совершен-
з*
35
но нового подхода к подлиннику — соблюдения всего ха-
рактерного для индивидуальности автора, для националь-
ной и исторической окраски текста, внимания к общему
своеобразию иноязычных стихов или прозы и, вместе с тем,
пример полной свободы, сохраняемой русским писате-
лем по отношению к иностранному источнику, подчинения
его своей творческой воле и законам русского языка.
Принцип украшающего, «исправительного» перевода,
столь распространенный во Франции XVII—XVIII веков,
вызвал, как мы видели выше, жестокую критику Пушкина
(см. стр. 22), связанную с требованием уважать своеоб-
разие иностранного автора. Но отрицание буквального пе-
ревода, приводящего к насилию над родным языком, яв-
ляется столь же характерной чертой взглядов Пушкина
на перевод, как и требование смысловой точности и сохра-
нения своеобразия оригинала. По поводу Шатобрианова
перевода «Потерянного рая» Мильтона в цитированной вы-
ше статье Пушкин отвергает «подстрочный перевод»:
«... Шатобриан, — пишет Пушкин, — переводил Миль-
тона почти слово в слово, так близко, как только то мог
позволить синтаксис французского языка: труд тяжелый
и неблагодарный, незаметный для большинства читателей
и который может быть оценен двумя, тремя знатоками!
Но удачен ли новый перевод?... Нет сомнения, что,
стараясь передать Мильтона слово в слово, Шатобриан од-
нако не мог соблюсти в своем преложении верности смыс-
ла и выражения. Подстрочный перевод никогда не может
быть верен. Каждый язык имеет свои обороты, свои услов-
ленные риторические фигуры, свои усвоенные выражения,
которые не могут быть переведены на другой язык соответ-
ствующими словами. Возьмем первые фразы: Comment vous
portez-vous; How do you do. Попробуйте перевести их
слово в слово на русский язык»1.
Пушкин, таким образом, отрицал не возможность пе-
ревода вообще, а перевод буквальный, передачу «соответ-
ствующими словами».
Если вспомнить замечание Пушкина в начале статьи
1 А. Пушкин. Поли. собр. соч., т. XII. Изд-во Акад. Наук
СССР, 1949, стр. 143—144.
36
«О Мильтоне и Шатобриановом переводе» (цитировано
на стр. 22), то мы будем вправе сказать, что Пушкин тре-
бовал перевода, сохраняющего национально-художествен-
ное своеобразце подлинника, считая возможным такой пере-
вод. Далее необходимо учесть, как высоко Пушкин оцени-
вал возможности русского языка (ср. втрй же статье: «...рус-
ский язык, столь гибкий и мощный в своих оборотах и
средствах»). Все это, вместе взятое, позволяет сделать
вывод, что Пушкин разрешал вопрос о возможности пе-
ревода вообще положительно, совершенно практически
подходя при этом к конкретным его задачам.
Примером Пушкина следует во многом объяснить
тот высокий уровень, на котором (в целом) находятся
переводы, принадлежащие русским поэтам XIX века. Это
выражается прежде всего в той внутренней свободе, кото-
рую русские переводчики иностранной поэзии сохраняют
по отношению к своим подлинникам: к выбору их они
подходят с высокими запросами, останавливаясь на том,
что представляет идейную и художественную ценность
(Шекспир, Шиллер, Гёте, Гейне, Байрон, Гюго), не впа-
дают в буквализм, соблюдая стилистические нормы русско-
го языка, но заботятся — в соответствии с представления-
ми своего времени — о передаче своеобразия оригинала.
Жуковский в своей переводческой деятельности уже
с 1810-х годов (т. е. вначале еще независимо от Пушкина)
начинает отказываться от метода переделок, «склонения
на наши нравы», и в дальнейшем проявляет все большее
внимание к передаче образов подлинника, связанных
с временем и местом действия (исторические и мифологи-
ческие баллады Шиллера, Гёте, Уланда, Соути, «Шильон-
ский узник» Байрона). Стихотворения, послужившие ему
вначале для вольных переделок (элегия Грея «Сельское клад-
бище» и баллада Бюргера «Ленора»), он много позднее пере-
водит в настоящем смысле слова. В последний период своей
жизни он, как переводчик, обращается к монументальным
произведениям эпоса — индийского («Наль и Дамаянти» —
по немецкому переводу Рюккерта) и древнегреческого
(«Одиссея» — по специально сделанному для него подстроч-
нику).
Несмотря на идейную ограниченность литературных
интересов Жуковского, на его приверженность к реакци-
37
онному романтизму, проповедь смирения, враждебность
к революции, он в своих переводах, наряду с произведе-
ниями реакционной фантастики (напр., баллады Соути),
показал и прогрессивно-гуманистические тенденции за-
падно-европейской поэзии (напр., «Элевзинский празд-
ник» Шиллера) и отразил ее интерес к подлинно-фольк-
лорным мотивам («Лесной царь» Гёте) и даже передал
мотивы социального протеста («Шильонский узник» Бай-
рона). Правда, именно в переводах прогрессивных про-
изведений иностранной поэзии у Жуковского проступали,
в той или иной мере давали себя знать поиски «приятности»,
т. е. стремление изменить отдельные черты подлинника в
угоду салонно-аристократическому читателю.
Это не дает, однако, права забывать о том, как оценили
переводческую деятельность Жуковского Пушкин, пре-
красно видевший слабые стороны поэта и тем не менее приз-
навший Жуковского «гением перевода»1, и Белинский, исхо-
дивший из его роли для современного читателя.
Переводы Жуковского так же, каки переводы Пушкина,
далеки от буквальной точности. Что же касается внутрен-
него соответствия их подлиннику по содержанию и по
своеобразию передачи стилистической его формы, — то
степень этого соответствия неравномерна, в зависимости
от того, насколько близок Жуковскому переводимый ав-
тор. Об этой черте поэта Белинский писал: «Романтиче-
ское направление Жуковского совершенно вне сферы Гётева
созерцания, и потому Жуковский мало переводил из
Гёте, и все переведенное или заимствованное из него пере-
менял по своему, за исключением только чисто-романтиче-
ских в духе средних веков пьес Гёте, каковы, например,
баллады: ’’Лесной царь“ и ”Рыбак“... Жуковский пере-
водил же превосходно Шиллера... Жуковский — необык-
новенный переводчик, и потому именно способен верно и
глубоко воспроизводить только таких поэтов и такие про-
изведения, с которыми натура его связана родственною сим-
патиею»1 2. Впрочем, как отметил и Белинский, Жуковскому
1 Письмо к П. А. Вяземскому 25 мая 1825 г. — А. Пушкин.
Поли. собр. соч., т. XIII. Изд-во Акад. Наук СССР, 1937,
стр. 183. •
2 В. Белинский. Соч., ч. 8. М., 1885, статья «Сочинения
Александра Пушкина», гл. I, стр. 236.
38
удалось воссоздать идейную и эмоциональную силу
Байрона в «Шильонском узнике» независимо от какой-
либо созвучности: «’’Шильйонский узник1* Байрона, —
говорит Белинский, — передан Жуковским на русский
язык стихами, отзывающимися в сердце как удар топора,
отделяющий от туловища невинно-осужденную голову...
Каждый стих в переводе ’’Шильйонского узника** дышит
страшною энергиею»1.
Этот отзыв показывает, как много значили — именно
в силу общей своей художественной убедительности и
языкового мастерства (несмотря даже на многочисленные
отдельные отступления от смысла и тона подлинника) —
переводы Жуковского в глазах самого передового критика
середины века, представлявшего интересы передового
читателя. Жуковский перевел очень много, переводы со-
ставляют едва ли не больше половины написанного им.
Значение этих переводов было в том, что они оставляли
у читателя впечатление художественной подлинности
(находившей выражение именно в языковом мастер-
стве), как будто перед читателем находилось произведе-
ние оригинальное — лишь с сюжетом из истории или
преданий другой страны. Крупной заслугой Жуковского
является, в частности, и то, что оп, притом сравнительно
рано (1817—1819 гг.), перевел на современный русский язык
гениальный памятник древнерусского творчества — «Слово
о полку Игореве» — и притом перевел максимально
просто, не прибегая к ходовым стихотворным формам,
своего времени, без рифм и всякого «украшательства».
Линию глубоко самостоятельного творческого отно-
шения к оригиналу показывают и переводы Лермонтова
(относящиеся к периоду 1829—1841 гг.). Они немногочис-
ленны (несколько стихотворений из Байрона, Шиллера,
Гейне, Гёте) и порою настолько субъективны, что
приближаются скорее к вариациям на тему подлинника.
Лермонтов коренным образом видоизменяет некоторые
из переводимых им стихотворений (в частности, Гейне);
устраняет одни мотивы и детали, вводит другие и отте-
няет лишь некоторые характерные черты оригиналов
1В. Белинский. Соч., ч. 8. М., 1885, статья «Сочинения
Александра Пушкина», гл. I, стр. 238.
39
(напр., в переводе из Байрона «Душа моя мрачна» он
еще усиливает пафос и трагизм, отличающие английский
текст). Его переводы значительны прежде всего в разре-
зе его собственного творчества, как русские стихи, став-
шие кл ссическими. Однако, именно благодаря своим вы-
соким художественным достоинствам, они с точки зре-
ния развития перевода сыграли плодотворную роль, как
подтверждение и иллюстрация того принципа, что дейст-
венность перевода в первую очередь зависит от его лите-
ратурной (в данном случае — поэтической) полноценности,
как произведения русского слова.
СОСТОЯНИЕ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПЕРЕВОДА В РОССИИ
В СЕРЕДИНЕ XIX ВЕКА
Середина XIX века — время ожесточенной идейно-политической
борьбы в русской литературе, борьбы между писателями-разночин-
цами, носителями революционно-демократических начал, ставивши-
ми искусство на службу народу, с одной стороны, и представите-
лями реакционного дворянства и либеральной интеллигенции, при-
верженцами «искусства для искусства», с другой. Эта борьба свое-
образно отразилась и в области перевода.
В 1840—1860 годы появляется много стихотворных переводов,
принадлежащих известнейшим русским поэтам этого периода, как из
лагеря революционно-демократической литературы (Плещеев,
М. Л. Михайлов, Курочкин, Минаев), так и из лагеря реакционно-
дворянского (Фет, Майков, Каролина Павлова, А. К. Толстой).
Естественно, что у обоих лагерей были свои особые интересы в об-
ласти иностранной литературы. Так, Плещеев и Михайлов одни из
первых начали переводить великого украинского поэта Шевченко,
своего современника и соратника. В поэзии Гейне (наряду с его
любовной лирикой) их привлекали стихи общественно-политиче-
ского содержания — сатирические обличения. Минаев из Гейне пе-
ревел поэму «Германия. Зимняя сказка» и революционное стихо-
творение «Силезские ткачи». Михайлов переводил яркие прогрессив-
но-гуманистические образцы философской поэзии Гёте. Михайлов и
Курочкии переводили поэта французской демократии Беранже. На-
против, Фет, Майков, Мей обращались к любовной лирике Гейне
или к его историческим балладам, Фет — к индивидуалистически-
созерцательной стороне философской лирики Гёте. Но, как видно
из предыдущего, кое в чем интересы и перекрещивались: так, Ми-
хайлов и Н. А. Добролюбов переводили лирику «Книги песен»
Гейне, а Мей — стихи Беранже. Алексей Толстой перевел такие
идейно значительные и прогрессивные по своему гуманистическому
содержанию баллады Гёте, как «Коринфская невеста» и «Бог и
баядерка». Это совпадение в интересах противоположных друг другу
40
лагерей объясняется исключительным идейным и художественным
богатством творчества переводимых поэтов, а также наличием у
иих идеологических противоречий: в этом, очевидно, причина того,
что из одного источника черпали материал для перевода, с одной
стороны, Михайлов, Добролюбов, Курочкин, с другой — А. К. Тол-
стой, Мей, Фет. Играли также роль идеологические противоречия в
творчестве самих поэтов-переводчиков (напр., А. К. Толстого). Ра-
зумеется, переводимый материал истолковывался и передавался по
разному: здесь уже сказывалась разница в подходе.
Переводы, принадлежащие представителям двух борющихся в
этот период лагерей, различаются по своим методам и тенденциям.
Переводы Фета, Мея, А. К. Толстого отличаются большим внима-
нием к формальному своеобразию подлинника (в частности, к его
стиховым особенностям — размеру, рифмовке) и к отдельным дета-
лям. Переводы Курочкина из Беранже, напротив, содержат огром-
ные отступления от буквы подлинника вплоть до использования
многих деталей и имен, специфических для русского быта, однако
эта «вольность» вызвана стремлением к передаче своеобразия ори-
гинала, как целого, вызывающего у читателя и слушателя чисто
бытовые, привычные для него ассоциации.
Некоторые переводы этого периода стали классическими по вос-
произведению внутреннего своеобразия подлинника и художествен-
ной силе — в частности, стихи Беранже в переводах Курочкина
и «Коринфская невеста» и «Бог и баядерка» Гёте в переводах Тол-
стого, которому посчастливилось донести до русского читателя идею
подлинника во всей образной полноте ее выражения1.
Для принципов, которыми руководствовались лучшие поэты-
переводчики этого периода (середины XIX века), показательны слова
А. К. Толстого по поводу его работы над «Коринфской невестой»,
отражающие господствующую в это время точку зрения: «Я ста-
раюсь, насколько возможно, быть верным оригиналу, ио только
там, где верность или точность не вредит художественному впеча-
тлению, и, ни минуты не колеблясь, я отдаляюсь от подстрочности,
если это может дать на русском языке другое впечатление, чем по-
немецки. Я думаю, что не следует переводить слова, и даже иног-
да смысл (имеется в виду, конечно, смысл отдельных слов. — А. Ф.),
а главное, надо передавать впечатление. Необходимо, чтобы
читатель перевода переносился бы в ту же сферу, в которой нахо-
дится читатель оригинала, и чтобы перевод действовал на те же
нервы»1 2. В этом суждении интерес для нас представляет, конечно,
не психологическая терминология (слова о «впечатлении»), а мысли
о важности целого, о необходимости его воссоздания и о подчинен-
ной этому целому роли детали.
1 «’’Коринфская невеста", одно из величайших созданий Гёте,
получила лучший в мире перевод», — пишет о переводе А. К. Тол-
стого Мариэтта Шагинян в своей книге «Гёте». Изд-во
Акад. Наук СССР, М.-Л., 1950, стр. 18—19.
2 А. К. Т о л с т о й. Поли. собр. соч., т. IV. СПБ., 1908, стр. 128—
129 (письмо к С. А. Миллер от 30.IX 1867).
41
Сторонником как можно большей буквальности в переводе и,
пожалуй, единственным защитником этого принципа в теории яв-
лялся в середине XIX века Фет. Мнение, которого он практически
придерживался и тогда, ои сформулировал позднее так: «Счастлив
переводчик, которому удалось хотя отчасти достигнуть той общей
прелести формы, которая неразлучна с гениальным произведением...
Но ие в этом главная задача, а в возможной буквальности перевода;
как бы последний ни казался тяжеловат и шероховат на новой поч-
ве чужого языка, читатель с чутьем всегда угадает в таком переводе
силу оригинала...»1.
Но Фет в своем формализме оказался одинок и ие имел ника-
кого успеха. Этим формализмом в наименьшей степени страдали
его переводы западно-европейской лирики, больше же всего им ока-
зались проникнуты фетовские переводы из древнеримских поэтов
и особенно перевод «Юлия Цезаря» Шекспира (конец 1850-х годов),
получивший резко отрицательную оценку и у друзей Фета и прин-
ципиальный отпор со стороны «Современника».
Кроме только что охарактеризованных двух методов или типов
перевода, существовал в тот период и находил защитников еще тре-
тий переводческий метод — сглаживание.
При переводе поэтов с ярко выраженной индивидуальной ма-
нерой, например, с яркой и необычной образностью — в частности,
Шекспира — происходило нередко смягчение и ослабление резких
черт и замена коротких образных формул распространенными мно-
гословными описаниями. Переводчик нескольких трагедий Шекспира
и известный критик А. В. Дружинин пытался дать принципиальное
обоснование этого сглаживания в предисловии к своему переводу
«Короля Лира» и других статьях о Шекспире: он считал, что не-
обычные метафоры Шекспира несвойственны «духу русского языка»
(по крайней мере, современного ему)1 2.
В области перевода прозы яркой и своеобразной фигурой яв-
лялся Иринарх Введенский (40-е—начало 50-х годов) — пере-
водчик Диккенса и Теккерея. По своему принципиальному стремле-
нию — передавать не букву, а «дух» подлинника он мог бы быть со-
поставлен с некоторыми переводчиками-поэтами того же периода,
если бы.это стремление не переходило у него постоянно в субъек-
тивный произвол, даже в насилие иад оригиналом. Он чрезвычайно
свободно обращался с его текстом, переиначивая его на свой лад
вплоть до прибавления целых фраз и абзацев от себя, но вместе
с тем он понимал своеобразие Диккенса и Теккерея и по-своему умел
передавать его, умел дать почувствовать читателю и эмоциональную
окраску оригинала и его ритм. Переводы его, сделанные вполне
Укивым, свободным от буквализмов языком, тем не менее часто гре-
шат небрежностью оборотов, а иногда и простой безграмотностью
отдельных словосочетаний (вроде: «облокотился головою» или «же-
стокосердые сердца»). Кроме того, И. Введенский, не заменяя, прав-
да, английских имен русскими, подменял детали быта и обстановки,
1 Сатирв! Д. Юн и я Ювенала в переводе А. А. Фета.
М., 1885, предисловие, стр. 6.
2 А. Дружинин. Собр. соч., т. III. СПБ., 1865, стр. 13, 173.
42
как бы перенося их в свою среду (напр., вместо «пледа» — «бекеша»).
В течение долгого времени переводы его считались чуть ли ие об-
разцовыми, полностью заменяющими подлинники1. Лишь много позд-
нее в результате внимательного сличения с подлинниками была
вскрыта вся степень произвола в его обращении с текстами ино-
странного автора1 2.
Иринарх Введенский высказывался о переводе и как кри-
тик-теоретик, пытаясь обосновать свою манеру работы, свой чрез-
мерно «творческий» подход к иноязычному материалу, и ссылаясь
при этом на «дух автора», на необходимость практически решать
вопрос о том, как бы выразился автор, если бы жил в России и писал
по-русски3.
КЛ АСС И КИ Р Е ВО ЛЮ ЦИ О Н Н О -Д EMO КР АТ И Ч ЕС КОЙ
КРИТИКИ О ПЕРЕВОДЕ
Разнообразные и противоречивые принципы и тен-
денции, наблюдаемые в деле перевода в середине XIX
века, получили глубокую и всестороннюю оценку в сужде-
ниях корифеев русской революционно-демократической
критики — Белинского, Чернышевского, Добролюбова и их
единомышленников. Они живо интересовались переводом,
придавали ему большое литературное значение и критически
откликались на все важные явления в этой области. Их
теоретические воззрения на перевод продолжают лучшую
прогрессивную традицию русской литературы — традицию
Пушкина.
Несомненную близость к суждениям Пушкина о пе-
реводе, как бы продолжение их, представляют взгляды
1 См. необычайно высокую оценку (отразившую, очевидно, ши-
роко распространенную точку зрения) в «Новом Энциклопедиче-
ском Словаре», изд. Брокгауз и Ефрон, т. 9, стр. 761: «Как перевод-
чику, Введенскому принадлежит первое место в русской литературе;
при художественном воссоздании произведения В. прежде и больше
всего обращал внимание на дух писателя, сущность его мысли,
потом — на соответствующий образ этой мысли. Переводы В. в
стилистическом отношении смело можно поставить наряду с подлин-
никами».
2 Об этом подробно говорит К. И. Чуковский в книге
«Высокое искусство», 1941, стр. 182—192, где дает характеристику
переводческой манеры Введенского и приводит многочисленные при-
меры его «вольностей».
3 «Отечественные Записки», 1856, т. VIII, статья И. Введен-
ского «О переводах романа Теккерея “Vanity Fair”».
43
Белинского в этой области. Причина общности может
быть лишь одна — одинаковость предпосылок, лежащих
в основе таких суждений. Это — требование содержа-
тельности, обращенное к литературе как оригинальной,
так и переводной; оно распространяется на все элементы
литературного произведения, в том числе и на формаль-
ные, в их соответствии с идеей. Борьба против пустых,
бессодержательных книг, характеризующая всю журналь-
ную деятельность Пушкина, проходит и через все статьи
и рецензии Белинского. В частности, Белинский неодно-
кратно останавливается на вопросе о выборе переводимых
произведений, сетуя на то, что переводятся книги, по
своему содержанию не стоящие перевода, а подлинно
значительные классические памятники литературы остаются
непереведенными и тем самым недоступными русскому
читателю его времени.
С другой стороны, Белинский постоянно предосте-
регает русского читателя против увлечения переводной
развлекательной, но безидейной, внутренне бессодержа-
тельной литературой, восстает против увлечения Полем
де Коком, переводившимся в 30-е годы особенно часто, или
Эженом Сю.
Свои мысли о переводе и требования к его качеству
Белинский всего полнее выразил в статье по поводу «Гам-
лета» в переводе Н. Полевого («Гамлет, принц Датский».
Соч. Виллиама Шекспира. Перевод с английского Ни-
колая Полевого. М., 1837).
«Близость к подлиннику, — пишет Белинский, —
состоит в передании не буквы, а духа создания. Каждый
язык имеет свои, одному ему принадлежащие средства,
особенности и свойства до такой степени, что для того,
чтобы передать верно иной образ или фразу, в переводе
иногда их должно совершенно изменить. Соответствую-
щий образ так же, как и соответствующая фраза, состоит
не всегда в видимой соответственности слов: надо,
чтобы внутренняя жизнь переводного выражения соот-
ветствовала внутренней жизни оригинального. Кажется,
что бы могло быть ближе прозаического перевода1, в ко-
1 Белинский имеет в виду, по ходу изложения, подстрочный
перевод стихов.
44
тором переводчик .нисколько не связан, а между тем про-
заический перевод есть самый отдаленный, самый невер-
ный и неточный, при всей своей близости, верности и
точности»1.
Белинский, отвергая так же, как и Пушкин, дослов-
ный перевод, понимает языковую задачу перевода творче-
ски, т. е. в смысле воссоздания духа оригинала. В другом
месте той же статьи он говорит:
«Правило для перевода художественных произве-
дений одно, передать дух переводимого произведения,
чего нельзя сделать иначе, как передавши его на русский
язык так, как бы написал его по-русски сам автор, если
бы он был русским. Чтобы так передавать художествен-
ные произведения, надо родиться художником»1 2.
Сразу же за этой формулировкой, которая, будучи
взята в отдельности, могла бы показаться намеком на
оправдание произвольных домыслов переводчика, сле-
дует пояснение, сразу уточняющее понимание критиком
задач перевода и отвергающее возможность произвола:
«В художественном переводе не позволяется ни вы-
пусков, ни прибавок, ни изменений. Если в произведе-
нии есть недостатки — и их должно передать верно.
Цель таких переводов есть — заменить по возможности
подлинник для тех, которым он недоступен по незнанию
языка, и дать им средство и возможность наслаждаться
им и судить о нем»3.
В этих словах совершенно отчетливо выступает: 1) от-
рицание всякого «украшающего», «исправительного» пере-
вода, 2) требование в полной мере соблюдать своеобразие
подлинника, даже его недостатки, 3) взгляд на перевод,
как на полноценную замену оригинала, предназначен-
ную для широкого читателя. Что же касается требования
переводить «так, как бы написал... по -русски сам автор, если
бы он был русским», то в другой, позднейшей статье-
рецензии (1845 г.) на «Стихотворения Александра Стругов-
1 В. Белинский. Соч., ч. 2. М., 1883, стр. 287.
2 Там же, стр. 284.
3 Там же.
45
•щикова, заимствованные из Гёте и Шиллера», Белинский
ограничивает творческую свободу переводчика областью
языка, поисками — в широких пределах — языковых
средств, наиболее подходящих для передачи подлинника. По
поводу высказанной Струговщиковым точки зрения, что
«... переводить иностранного писателя значит заставлять
его творить так, как он сам бы выразился, если б писал по-
русски», Белинский замечает: «Подобное мнение очень
справедливо, если оно касается только языка; но во всех
других отношениях оно более нежели несправедливо. Кто
угадает, как бы стал писать Гёте по-русски? Для этого са-
мому угадывающему надобно быть Гёте... Какая цель пе-
ревода? — дать возможно близкое понятие об иностранном
произведении, так, как оно есть»1.
Белинский придавал огромное значение полноценной
-передаче формы подлинника в ее соответствии с содержа-
нием. Показателен в этом смысле его отзыв о поэме Тег-
нера «Фритиоф» в переводе Я. Грота (Гельсингфорс, 1841).
Белинский пишет здесь: «Он (т. е. Грот) умел сохранить
колорит скандинавской поэзии подлинника, и потому в
его переводе есть жизнь...»1 2 И далее: «Нам очень нравится,
что г. Грот каждую песню переводил размером подлинни-
ка. Так как форма всегда соответствует идее, то размер
отнюдь не есть случайное дело, — и изменить его в перево-
де, значит поступить произвольно»3.
Как видно из всех приведенных цитат, Белинский не
считает задачи перевода неразрешимыми при всех их труд-
ностях и при всей строгости требований, предъявляемых
им к переводу (ср. его слова: «Совершенные переводы го-
раздо менее возможны, чем совершенные оригинальные про-
изведения»). Во всех случаях оценки Белинским отдель-
ных переводов —отрицательной (напр., «Гамлет» в пере-
воде Н. Полевого) или положительной («Гамлет» в перево-
де. А. Кронеберга или переводы Струговщикова из Гёте и
т. д.), он исходит из интересов читателя, которому ориги-
.нал незнаком и который познакомится с ним только по пе-
реводу.
1 В. Белинский. Соч., ч. 10. М., 1885, стр. 137.
2 В. Белинский. Соч., ч. 5. М., 1885, стр. 332.
3 Там же.
46
Под несомненным влиянием литературных взглядов Бе-
линского и в связи с его взглядами на перевод находится
статья И. С. Тургенева (первоначально — в «Отечествен-
ных Записках», 1845, № 1) по поводу «Фауста» Гёте в пе-
реводе М. Вронченко (СПБ., 1844). Здесь — та же забота
об интересах широкого читателя и признание необходимо-
сти для переводчика «таланта, творческого дара» (понима-
емого, как способность «поэтически воспроизводить впечат-
ления, производимые... любимым поэтом», с преоблада-
нием «элемента восприимчивости»1).
«Всякий перевод, — говорит Тургенев, — назначен пре-
имущественно для незнающих подлинника. Переводчик не
должен трудиться для того, чтоб доставить знающим по-
длинник случай оценить, верно или неверно передал он та-
кой-то стих, такой-то оборот: он трудится для ’’массы"...
Но на массу читателей действует одно несомненно-пре-
красное, действует один талант; талант, творческий дар,
необходим переводчику; самая взыскательная добросовест-
ность тут недостаточна. Что может быть рабски-добросо-
вестнее дагерротипа? А между тем, хороший портрет не в
тысячу ли раз прекраснее и вернее всякого дагерротипа?»1 2
Эта же статья Тургенева дает ценный пример такого
анализа перевода, при котором прослеживается основная
черта в отношении переводчика к оригиналу и вскрывает-
ся ошибочность, узость, недостаточность его понимания пе-
реводимого произведения (Вронченко, как Тургенев это
подтверждает множеством цитат, стремился и в самом пе-
реводе и в своем комментарии к нему лишить трагедию
-Гёте ее философского элемента, доказать мысль, что и Гёте
-и Фауст — против всякого «мудрствования»). Вместе с тем
-Тургенев встает на защиту Гёте, который «не допускал
разъединения идеи и формы», «в глазах которого форма...
-относилась к идее, как тело к душе!»3 Переводчик же в ря-
де случаев пренебрегал именно художественным своеобразием
подлинника, даже стараясь в комментарии принципиаль-
-но обосновать такой подход к «Фаусту» ложной ссылкой на
то, что будто бы Гёте «во всяком сочинении за важное и глав.-
1 И. Тургенев. Поли. собр. соч., т. I. СПБ., 1883, стр. 261.
2 Там же, стр. 260—261.
3 Там же, стр. 260.
47
ное почитал сущность, существо, смысл, направление... все
же остальное, отделку и язык, называл одеждою...»1; ча-
ще же всего Вронченко придерживался слишком букваль-
ной точности, не уберегавшей его, впрочем, от смысловых
ошибок. «Мы не чувствуем единой, глубокой, общей свя-
зи между автором и переводчиком, но находим много свя-
зок, как бы ниток, которыми каждое слово русского ” Фауста “
пришито к соответствующему немецкому слову. В ином
случае даже самая рабская верность — неверна»1 2. В ре-
зультате, как это неоднократно подчеркивает Тургенев, —
громоздкий и бесцветный характер всего перевода, обилие
архаизмов словарных и синтаксических, неточность в пе-
редаче художественного своеобразия произведения и свя-
занные с этим неточности в смысловом отношении.
Традицию идейного, художественно обоснованного под-
хода к оценке переводов, — традицию, идущую от Пуш-
кина и Белинского, — в конце 50-х—начале 60-х годов
непосредственно продолжают Чернышевский и Добролюбов.
Оба они неоднократно затрагивали вопросы переводной
литературы. Последней Н. Г. Чернышевский придавал боль-
шое познавательное значение. В рецензии 1856 года на
«Лирические стихотворения Шиллера в переводах русских
поэтов, изданные под редакциею Н. В. Гербеля» он, на-
пример, писал: «... историко-литературные сочинения толь-
ко тогда не будут страдать очень невыгодною односторон-
ностью, когда станут на переводную литературу обращать
гораздо больше внимания, нежели как это обыкновенно
делается теперь»3.
Особое внимание Чернышевского привлекают в об-
ласти переводной литературы вопросы выбора. Он вос-
стает против непродуманности, случайности, произволь-
ности выбора переводных произведений. Так, в рецен-
зии на сборник «Стихотворений» Плещеева, вышедший в
1861 году и содержавший целый ряд стихотворных пе-
реводов, он упрекал поэта в неразборчивости, в том, что
«в его книжке есть стихотворения и даровитейшего из
немецких романтических лириков Эйхендорфа и из без-
1 И. Тургенев. Поли. собр. соч., т. I. СПБ., 1883, стр. 260.
стр. 264.
2 Там же,
3 Н. Чернышевский. Поли. собр. соч., т. IV. Гослит-
издат, М., 1948, стр. 503.
48
дарнейшего католического романтика Оскара Редвица»1.
Плещеев, как говорит Чернышевский, «переводит и таких
действительно замечательных поэтов, как Фрейлиграт и
Мориц Гартман, и таких слабых, хотя известных в Гер-
мании стихотворцев, как Роберт Пруц и Карл Бек»1 2. Не-
требовательность, безразличие переводчика к художе-
ственной и идейной стороне выбираемых им произведений
для Чернышевского нетерпимы.
В другом случае — при оценке сборника «Песни раз-
ных народов, перевод Н. Берга» (М., 1854) — он резко
осудил случайность, нехарактерность выбора. О составе
этого сборника он писал: «... замечательного, обрисовыва-
ющего характер поэзии у известного народа не ищите
ни в одном отделе; напротив, именно лучшие и самые
характеристичные песни пропущены, как недостойные
внимания3.» Вместе с тем Чернышевский сделал Бергу и
другой не менее существенный упрек, указав на то, что
вместо перевода (в собственном смысле) он дает лишь
переделки народных песен, делает многочисленные про-
пуски в них, лишает их национального своеобразия.
О требованиях, какие Чернышевский предъявлял к
переводу с точки зрения языка, позволяет
судить его статья — рецензия на перевод книги Аристотеля
«О поэзии», выполненный Б. Ордынским (1854). На
последней странице этой рецензии Чернышевский воз-
ражает против стремления к чрезмерной, т. е. дословной,
близости в передаче подлинника и против индивидуаль-
ного произвола переводчика, сказывающегося в отступ-
лениях от литературной нормы. Чернышевский пишет:
«... заботиться о буквальности перевода с ущербом яс-
ности и правильности языка, значит вредить самой точ-
ности перевода, потому что ясное в подлиннике должно
быть ясно и в переводе; иначе к чему же и перевод?..»4
1 Н. Чернышевский. Поли. собр. соч., т. VII- Гослитиздат,
М., 1950, стр. 966;
2 Там же.
3 Там же, т. II. М., 1949, стр. 367. — Чернышевским написаны
две рецензии на сборник Берга, из которых первая была напеча-
тана в «Современнике» 1854 г. № 11, вторая — в «Отечественных
Записках» 1854 г. № 12; из второй, более резкой по всей оценке книги,
и приводится цитата.
4 Там же, стр. 288.
4—заз
49
И далее: «... оригинальные понятия г. Ордынского о рус-
ском слоге являются причиною недостатков его перевода.
Он стремится к какой-то изысканной простонародности
языка, умышленно не соблюдает правил языка литератур-
ного, старается не употреблять слов его, любит слова
устарелые или малоупотребительные. К чему это? Пи-
шите, как всеми принято писать; и если у вас есть живая
сила простоты и народности в слоге, то она сама собою ...
придаст вашему слогу простоту и народность»1.
Это суждение Чернышевского в обще-лингвистическом
смысле тем значительнее, что оно относится к языку вся-
кого перевода (а не только перевода художественной лите-
ратуры).
Н. А. Добролюбов несколько раз — тоже по вполне
конкретным поводам — высказывал свой взгляд на прин-
ципы перевода. Отзывы его (1858 г.) о переводах М. Ми-
хайлова из Гейне и В. Курочкина из Беранже, вызвав-
ших с его стороны высокую оценку, позволяют судить
о его требованиях к переводу. Прежде всего он требует
(так же, как и Чернышевский) правильности, характер-
ности отбора (особенно когда речь идет об избранных сти-
хах иностранного поэта). В рецензии на переводы М. Л. Ми-
хайлова из Гейне он подчеркивает, что «хороший пере-
вод хороших вещей Гейне всегда будет иметь значение
в нашей литературе»1 2. Книжку Михайлова он признает
«первою литературною попыткою издания Гейне в рус-
ском переводе». Отбор стихов Беранже, произведенный
Курочкиным, удовлетворил Добролюбова тоже прежде
всего потому, что в целом, невзирая на отсутствие вполне
четкого плана, он дал читателю достаточное представ-
ление обо всем творчестве поэта: «Нельзя сказать, —
пишет критик, — чтоб эти пьесы были самыми яркими и
сильными из беранжеровских песен, но по большей части
выбор г. Курочкина довольно удачен. По крайней мере
половина из напечатанных им переводов содержит в себе
песни очень характеристичные»3.
1Н. Чернышевский. Поли. собр. соч., т. II. Гослит-
издат, М., 1949, стр. 288.
2Н. Добролюбов. Собр. соч. в 3-х томах, т. I. Гослит-
издат, М., 1950, стр. 503—504.
3 Там же, стр. 663.
50
Будучи очень далек ,от какого-либо педантизма в тре-
бованиях к переводу, Добролюбов, однако, со всей си-
лой восстает против всякого рода смысловых искажений,
которые вызываются или плохим знанием языка подлин-
ника или небрежностью или произволом и приводят к
снижению и опошлению стиля автора. В рецензии на пе-
реводы Михайлова он по поводу других переводов из Гейне
замечает: «один, взявшись переводить Гейне, увлекается
собственным образом, мелькнувшим в голове; другой
в переводе называет милого мальчика ’’почтенным юно-
шею"; третий доходит до того, что слово Liebe смешивает
с словом Leib и вместо любви — переводит — тело'.»1
Рецензии Добролюбова на переводы Курочкина из
Беранже и переводы Михайлова из Гейне представляют
собой, с одной стороны, историко-литературную оценку
иностранного поэта, и, с другой, обстоятельный разбор
самих переводов (особенно статья о Курочкине). При-
стальное внимание, с которым Добролюбов вникает в
особенности переводов, обусловлено, конечно, той про-
грессивной ролью, какую сыграли и Гейне и Беранже
у себя на родине, и тем общественным интересом, кото-
рый их творчество имело для русского читателя. Задача
перевода, по мнению Добролюбова, — «возбуждать в чи-
тателе именно то настроение, какое сообщается и по-
длинником»1 2. В свете этой задачи он и рассматривает пе-
реводы Михайлова и Курочкина и приходит к положитель-
ной их оценке. Добролюбов не ставит Курочкину в упрек
свободное обращение с текстом оригинала в том случае,
когда это способствует более живой, но вместе с тем
и правильной передаче общего представления о нем.
Далее он пишет: «Вообще о г. Курочкине напрасно ду-
мают, что он переводит чрезвычайно близко к букве по-
длинника. Он нередко уклоняется от слов французской
песни и дает мысли Беранже свой самостоятельный обо-
рот. Иногда эти обороты очень удаются переводчику,
но надо признаться, что чаще они ослабляют силу беран-
Жеровского стиха. Это особенно бывает тогда, когда
1 Н. Добролюбов. Собр. соч., т. I. Гослитиздат, М., 1950,
стр. 503.
2 Там же, стр. 504.
4*
51
г. Курочкин принимается, по непонятной для нас робости,
смягчать резкие выражения поэта»1.
Как явствует из примеров, приводимых вслед за этим
суждением, Добролюбов имеет в виду смягчения, выз-
ванные цензурными условиями того времени, подчерки-
вает, что не винит Курочкина, и сам пользуется случа-
ем процитировать французские оригиналы, чтобы, под
видом сличения их с переводами, познакомить с ними
ту часть русской публики, которой французский язык
был знаком. В целом же, в этой рецензии Добролюбова
на переводы В. Курочкина, с точки зрения принципов
перевода, надо прежде всего оттенить широту оценки,
признание допустимости больших формальных отступлений и
замен, в случае, если они приводят к нужному результату.
Более резкой критике Добролюбов подвергает в сущ-
ности лишь перевод стихотворения «Le senateur» (у Ку-
рочкина— «Добрый знакомый»), где изменен — и притом
вне зависимости от цензурных условий — самый облик
главного персонажа — обманутого мужа: «В переводе тон-
кие черты подлинника заменены более крупными и отчасти
грубоватыми, так что муж довольно ясно уже является
низким подлецом, заведомо продающим свою жену»1 2. Это
общее наблюдение подкреплено разбором ряда куплетов,
где наиболее сильно сказывается нарушение образа по-
длинника.
В другом случае — по поводу стихотворения «Куколь-
ная комедия» и нескольких других — критик делает пере-
водчику упрек в необоснованном применении «некоторых
руссизмов», противоречащих обстановке действия: «... в
марионетках вдруг является у г. Курочкина Петрушка,
а потом
”К Петрушке будочник откуда ни явись...“
В подлиннике, конечно, вместо Петрушки Polichinelle,
а вместо будочника monsieur le commissaire»3.
Заключительная оценка, которую Добролюбов в конце
статьи дает переводам Курочкина, такова: «Большею ча-
1 Н. Добролюбов. Собр. соч., т. I. Гослитиздат, М..
1950, стр. 663.
2 Там же, стр. 666.
3 Там же.
52
стию переводы его верной воспроизводят то общее впечатле-
ние, какое оставляется в читателе пьесою Беранже»1.
Если проследить в статье весь ход разбора примеров, то
станет очевидно, что выполнение основной задачи перево-
да, как она сформулирована Добролюбовым («возбуждать...
настроение, какое сообщается подлинником»), достигнуто
Курочкиным благодаря целому ряду удачно мотивирован-
ных замен, отражающих стилистический принцип по-
длинника, несмотря на некоторое количество произвольных
отступлений (не считая, конечно, тех, которые вызваны
цензурой).'
Существенным дополнением к характеристике взглядов
Добролюбова и редакции «Современника» на перевод яв-
ляется статья «Шекспир в переводе г. Фета», появившаяся
в этом журнале в 1859 году и подписанная М. Лавренским
(одно время приписывалась Добролюбову). О формали-
стических принципах Фета как переводчика выше уже
говорилось. В переводе трагедии «Юлий Цезарь», непо-
средственно давшем повод к статье М. Лавренского, эти
принципы принесли наиболее уродливые результаты, поро-
див множество смысловых неточностей, пропусков, ошибок,
неясностей, синтаксически неудачных оборотов, наси-
лующих нормы русского языка, и т. д. Все это было
вызвано стремлением уместить содержание той или иной
фразы в рамки того же стиха, что в оригинале, причем пере-
водчик не пользовался заменами, а стремился передать
основные словарные значения слов оригинала, которые ему,
однако, удавалось соблюдать лишь в небольшой степени,
так как все они, естественно, не умещались в переводе.
Разобрав недостатки перевода, критик в заключение ука-
зывал на еще более важный порок всего труда Фета — от-
сутствие в нем жизни, одушевления и подлинной заботы
о художественной форме: «Во всей статье нашей мы гово-
рили почти только о том, как г. Фет передает смысл
подлинника, тогда как для перевода мало сохранить смысл
и соблюсти правильность и чистоту языка (последним тре-
бованиям перевод Фета как раз и не удовлетворял. — А. Ф.);
для него нужна жизнь, которою проникнут подлинник.
1 Н, Добролюбов. Собр. соч., т. I. Гослитиздат, М., 1950,
стр. 667.
53
Мы применяли к г. Фету требования довольно ограничен-
ные, не упоминая о том, что в его переводе не встречается
почти ни одной искры одушевления... Автор, как видно,
заботился о форме, забывая о содержании: самую форму
он понимал в смысле слишком ограниченном»1.
В приведенных словах особенно замечательно послед-
нее указание — указание на то, что формализм в переводе
бесплоден и вреден с точки зрения не только содержания
оригинала, но и его формы, что формализм и форму трак-
тует «слишком ограниченно». Другими словами, это ука-
зание вновь напоминает о неразрывной связи содержания
и формы.
Ко времени расцвета революционно-демократиче-
ской критики — к началу 60-х годов — относится статья
Д. И. Писарева «Вольные русские переводчики». Она
написана в 1862 г. по поводу неудачных сборников пере-
водов Ф. Н. Берга и В. Д. Костомарова, литератора-
ремесленника, больше известного своими доносами на
писателей-революционеров и сыгравшего гнусную роль
агента-провокатора в процессе Н. Г. Чернышевского.
Д. И. Писарев показывает в своей статье всю случайность в
подборе переводимых Бергом и Костомаровым стихов, пол-
ную безидейность и пустоту многих выбранных ими оригина-
лов, неумение понять и передать по-русски подлинно цен-
ные стихотворения (например, когда дело касается поэзии
Гейне). Писарев бичует переводческий произвол — ничем
(кроме, очевидно, стихотворного размера и рифмы) необос-
нованную замену одних образов другими, применение худ-
ших поэтических штампов, неряшливость языка. «В. Ко-
стомаров, — пишет он, — для рифмы сочиняет новые слова
и даже не поясняет их значения:
Драгоценная тиара
Занялась на нем как фарс.
Что такое фара? Сличаю с подлинником и вижу там
phare, рифмующее в tiare, и переводящееся русским сло-
вом маяк,. Но уж тиара и маяк, даже на снисходительное
ухо Костомарова, не покажется рифмою. Он и создал фару,
и рифма вышла богатая»1 2.
1 «Современник», т. LXXV, № 6. СПБ., 1859, стр. 287.
2 Д. Писарев. Поли. собр. соч., т. II. СПБ., 1901, стр. 243.
54
Статья Писарева содержит ряд очень тонких замеча-
ний по поводу неверной передачи важных деталей по-
длинника, вызванной непониманием их связи с целым. Пи-
сарев выдвигает требование правильного и глубокого по-
нимания и истолкования творчества переводимого автора.
«Этого поэта, — пишет он о Гейне, — нужно знать, чтоб
переводить его; иначе внутренний смысл выдохнется, и там,
где у Гейне выражено миросозерцание, там в переводе ока-
жется только претензия на оригинальную выходку, ли-
шенную внутреннего содержания...»1
Основания, по которым Писарев подвергает переводы
Берга и Костомарова самой резкой критике, и выставляе-
мые им положительные принципы переводческой работы,
очень близки к тому, что мы находим в статьях о переводе
у Добролюбова, Чернышевского, Белинского. В целом
анализ высказываний о переводе, принадлежащих предста-
вителям русской передовой литературной и общественной
мысли, от Пушкина до критиков-шестидесятников, пока-
зывает единство и преемственность главного принципа,
лежащего в их основе: это — расчет на читателя, незнако-
мого с языком подлинника, и вера в осуществимость
конечной задачи — замены подлинника полноценным
переводом. Эта линия в отношении к переводу находит
свое непосредственное продолжение в деятельности
А. М. Горького, как теоретика и как организатора перевод-
ной литературы в период перед Великой Октябрьской
социалистической революцией и, главным образом, уже в
годы советской власти.
Переводы в России в конце XIX—начале XX века
В последней трети XIX века количество переводных изданий
все увеличивалось; в частности, вышли в свет собрания сочинений
таких авторов, как Гейне, Шекспир, Шиллер, Гёте и многие другие.
Но вместе с тем падало и качество самих переводов: они все чаще
приобретали ремесленный характер, часто не передавали стилисти-
ческого своеобразия подлинника. Ухудшение качества переводов вы.
разилось именно в постоянном сглаживании характерных особен-
ностей, разрушающем единство содержания и формы произведения,
и в многословии, в особенности при передаче крупных драматиче-
ских произведений, например, Шекспира. В этом многословии
1 Д. Писарев. Поли. собр. соч., т. II. СПБ., 1901, стр. 24?.
55
терялось и художественное своеобразие и, в конечном итоге, идей-
ное содержание многих классических произведений.
Характерной фигурой для этого периода является П. И. Вейн-
берг. Как переводчик, он имеет несомненные заслуги: попу-
ляризируя зарубежное литературное наследие, он выступал с
позиций прогрессивной русской литературы своего времени. Был
у него ряд художественных удач прн переводе прозы: так, например,
прозаические произведения Гейне он показал русскому читателю,
несмотря на отдельные, но многочисленные словесные ошибки, во
всей яркости и пестроте красок, со всеми их контрастами и с при-
сущей им эмоциональной силой. Определенные достоинства имели
некоторые из его переводов в области стихотворной драматургии:
его перевод «Отелло» вплоть до самого последнего времени (до появ-
ления перевода М. Л. Лозинского) являлся лучшим по высоким ка-
чествам русской речи н по передаче общего характера целых сцен,
эпизодов, развернутых реплик (несмотря на известное многословие
этого перевода сравнительно с оригиналом). Но при передаче лири-
ческих стихотворений, которые он переводил тоже в большом коли-
честве (например, целые циклы лирики Гейне), ему недоставало
художественного чутья, он не видел главных особенностей ориги-
нала, пользовался первыми попавшимися средствами русского языка
и стиха, любым размером (независимо от формы подлинника), за-
меняя одни образы другими, многое упрощал и огрублял.
Кроме Вейнберга, в середине и во второй половине XIX века
пользовались известностью как переводчики-профессионалы и были
плодовиты в этой области А. Л. Соколовский и А. И. Кронеберг,
переведшие ряд трагедий Шекспира, Н. В. Гербель, переводчик и
лирики и драматических произведений, организатор и редактор пол-
ных собраний сочинений Шекспира, Шиллера, сборников стихов
славянских поэтов, Д. Е. Мин, всю жизнь трудившийся над
переводом «Божественной Комедии» Данте, В. С. Лихачев, пере-
водчик многих комедий Мольера, «Сида» Корнеля, «Марии Стюарт»
Шиллера, «Натана Мудрого» Лессинга. Н. А. Холодковский дал
перевод «Фауста» Гёте, до сих пор, несмотря на общую тяжело-
весность языка, не утративший своего значения, — настолько он
добросовестен в передаче мыслей и образов трагедии. Холодковский
переводил также Шекспира, прозу Гёте и многое другое.
Иностранная повествовательная проза в XIX веке переводилась
на русский язык непрерывно — в масштабах, которые становились
все более широкими. Творчество наиболее выдающихся и наиболее
знаменитых прозаиков французских и английских было представ-
лено в русских переводах, появлявшихся в общем сравнительно
скоро после выхода в свет оригниалов. Диккенс, Теккерей, Виктор
Гюго, Дюма-отец, Бальзак, Флобер, Доде, Мопассан, Золя и многие
другие, ныне менее известные авторы, были показаны русскому чита-
телю в переводах. Немецкая повествовательная проза, не занявшая
в мировой литературе такого места, как французская или англий-
ская, меньше привлекала внимание русских переводчиков, но про-
заическая часть наследия Гёте, Шиллера, Гейне была переведена
полностью. Заново переводились и некоторые наиболее замечательные
произведения прозы предыдущих веков — «Робинзон Крузо» Дефо,
56
«Путешествия Гулливера» Свифта, «История Тома Джонса, найденыша»
Фильдинга, философские повести Вольтера, «Дон Кихот» Серван-
теса. Надо, впрочем, отметить, что многочисленны в XIX веке
переводы только с французского, английского и немецкого языков;
литературы испанская, итальянская, скандинавская, литерату-
ры славянских народов оставались, за ничтожными исключени-
ями, неизвестны, русскому читателю. Чтобы убедиться в этом,
достаточно заглянуть в «Библиографический указатель переводной
беллетристики с предисловием Н. А. Рубакнна», вышедший в Петер-
бурге в 1897 году, и сравнить по размерам отделы, посвященные
литературам разных стран.
Каково же было качество этих переводов? Более всего нм вре-
дило отсутствие системы. И среди издателей, а отчасти в литера-
турных кругах и у некоторой части интеллигенции существовал
взгляд на перевод прозы, как на дело более или менее легкое, не
ответственное и не требующее особых данных, кроме общего знания
иностранного языка. Поэтому переводы часто поручались людям
случайным, с недостаточным знанием языка подлинника или
русского языка или и того и другого. Отсюда, с одной стороны,
многочисленные смысловые ошибки н элементарная неточность и
безответственность в передаче содержания, доходившая до того, что
нередко перевод сменялся приблизительным пересказом с многочис-
ленными пропусками, а порой н добавлениями; с другой стороны,
плохой русский язык многих прозаических переводов XIX века,
буквализм, тяжеловесность фразы, бедность словаря. Этн, казалось
бы, противоположные недостатки (т. е. неточность и дословность)
нередко совмещались в пределах одного и того же перевода. Всем
этим, вместе взятым, определялся ремесленный характер прозаиче-
ских переводов XIX века, отсутствие в них творческого элемента.
Разумеется, были исключения в виде переводов, выполненных до-
бросовестно, со знанием дела и с талантом (упомянутые выше прозаи-
ческие переводы Вейнберга и Холодковского, книги, переведенные
М. А. Шишмаревой, и некоторые другие). Было несколько случаев,
когда крупнейшие русские писатели, заинтересованные отдельным
произведением, выступали как его переводчики. Тургенев перевел
две новеллы Флобера («Легенда о Юлиане Милостивом» и «Иро-
диада»), Л. Н. Толстой — один из рассказов Мопассана; много рань-
ше Достоевский перевел роман Бальзака «Евгения Гранде» (1844 г.,
переиздание — 1883 г.). Но и они (за исключением Тургенева) под-
ходили к задаче чрезвычайно субъективно; персонажи Бальзака
в переводе Достоевского разговаривают как действующие лица его
собственных романов, а Толстой и не стремился к точности; он даже
изменил заглавие рассказа (назвав его по имени героини — «Фран-
суаза» вместо французского «Le port» — «Порт») и снабдил его
пометкой «По Мопассану». Существенного влияния на общую куль-
туру прозаического перевода эти переводы, принадлежащие выда-
ющимся писателям, не оказали.
Руссификация, т. е. внесение в переводный текст названия де-
талей, связанных со специфически русской бытовой обстановкой
и противоречащих времени и месту действия подлинника, была
довольно распространена в русских прозаических переводах второй
57
половины XIX века, в частности, при передаче речей действую-
щих лиц. Эта русификация выражалась, между прочим, в исполь-
зовании таких русских пословиц, поговорок, идиом, которые были
явно невозможны в устах персонажа-иностранца. Таковы, например,
пословицы: «И мы не лыком шиты»; «Нужда заставит есть калачи»;
«Всё, что есть в печи, всё на стол мечи»; «В Тулу со своим самова-
ром ехать» и т. п.
Конец XIX века, характеризующийся известным снижением об-
щего уровня переводов, не приносит ничего ценного и в области
теории перевода. В литературе 80-х годов возникают те упадоч-
ные явления, которые в конце века приводят к развитию символиз-
ма и декадентства. В языковедении этого же периода — расцвет
психологизма. В тех немногих случаях, когда внимание филолога
или литературного критика этого времени (равно как и 1900-х годов)
направляется на вопросы перевода, сказывается пессимистическая
точка зрения на его основную задачу. Даже такой замечательный
русский лингвист, как А. А. Потебня, именно в силу своих психоло-
гистических позиций высказал совершенно традиционный взгляд,
обосновав его лишь сложным, внутренне неверным (несмотря на
внешнюю убедительность) рассуждением:
«Если слово одного языка не покрывает слова другого, то тем
меиее могут покрывать друг друга комбинации слов, картины, чув-
ства, возбуждаемые речью; соль их исчезает при переводе; остроты
непереводимы. Даже мысль, оторванная от связи с словесным вы-
ражением, не покрывает мысли подлинника. И это понятно. До-
пустим на время возможность того, что переводимая мысль стоит
перед нами уже лишенная своей первоначальной словесной обо-
лочки, но еще не одетая в новую. Очевидно, в таком состоянии эта
мысль, как отвлечение от мысли подлинника, не может быть равна
этой последней. ... Мысль, переданная на другом языке, сравнитель-
но с фиктивным отвлеченным ее состоянием, получает новые при-
бавки, несущественные лишь с точки зрения первоначальной ее
формы. Если при сравнении фразы подлинника и перевода мы и
затрудняемся нередко сказать, насколько ассоциации, возбуждае-
мые тою и другою, различны, то это происходит от несовершенства
доступных нам средств наблюдения»1.
И далее — в порядке иллюстрации того же теоретического по-
ложения:
«Существуют анекдоты, изображающие невозможность выска-
зать иа одном языке то, что высказывается на другом. Между прочим,
у Даля: заезжий грек сидел у моря, что-то напевал про себя н потом
слезно заплакал. Случившийся при этом русский попросил пере-
вести песню. Грек перевел: ’’сидела птица, не знаю, как ее звать
по-русски, сидела она на горе, долго сидела, махнула крылом, по-
летела далеко, далеко, через лес, далеко полетела"... И всё тут.
По-русски не выходит ничего, а по-гречески очень жалко!»1 2.
1 Статья «Язык и народность». Цитировано по книге: А. А. П о-
т е б н я, «Мысль и язык», 3-е изд. Харьков, 1913, стр. 198—199.
2 Там же.
58
Аргументация Потебни может быть опровергнута рядом сообра-
жений даже независимо от общих возражений, вызываемых всей
психологистической концепцией и, в частности, положением о воз-
можности какого-то «оголения» мысли.
1)	Невозможность передать отдельный элемент-слово отнюдь не
означает невозможности передать «комбинации слов». То, что часто
невозможно в отношении отдельно вырванной словесной единицы,
может быть осуществлено в отношении более сложного целого.
2)	«Отвлеченное состояние» мысли (т. е. состояние внесловес-
ное) для нас вообще не существует (мы опираемся на положение
И. В. Сталина о невозможности «оголенных мыслей»1 и на тезис
Маркса: «идеи не существуют оторванно от языка»1 2).
3)	Пример с греческой песнью неубедителен потому, что при
столь «прямолинейном» н буквальном переводе теряются специфи-
ческие особенности кругозора, темперамента, привычных ассоциа-
ций людей разных национальностей, эпох и культур, — особенно-
стей, которые при менее буквальной передаче могли бы быть
отражены; к тому же в данном переводе утратилась и ритмическая
форма песни, составляющая единое целое с содержанием и являющая-
ся важным средством ее эмоциональной действенности.
Но эти возражения, естественные с точки зрения марксистско-
ленинского языкознания, никем из филологов, современных Потебне,
сделаны не были. Для периода широкого распространения всякого
рода идеалистических философских теорий точка зрения Потебии на
перевод являлась закономерным выводом из общих предпосылок.
Конец XIX—начало XX веков в переводческой деятельности
является временем известного усиления интереса к передаче формы
переводимых произведений. Это стоит в связи с общей тенденцией
декаданса в искусстве и литературе, с общим направлением инте-
ресов русского (так же, как и западно-европейского) символизма.
Но именно для периода декаданса характерен односторонний инте-
рес к форме, как к чему-то самодовлеющему, отрыв ее от содержа-
ния. Для переводческой деятельности символистов характерна и од-
носторонность в выборе переводимого материала. Русские декаденты
и символисты, преклонявшиеся перед искусством и литературой
Запада, были плодовиты, как переводчики и стихов и прозы; они
были деятельны и как редакторы и организаторы переводных изда-
ний. Переводили много, переводили авторов, до тех пор почти или
даже вовсе неизвестных русскому читателю, но чаще всего это были
или западно-европейские декаденты-символисты (Поль Верлен) или
парнасцы — представители «искусства для искусства» (Леконт де
Лиль), а из писателей более далекого прошлого — поэты мистико-
религиозного направления (как, напр., Кальдерон) или предтечи
того же декадентства (как, напр., Эдгар По). А когда поэт-декадент
(или символист) переводил мало созвучного или чуждого ему ино-
странного поэта (например, когда Бальмонт переводил прогрессивного
1 См. И. С т а л и н. Марксизм и вопросы языкознания. Госполит-
издат, М., 1952, стр. 39.
2 Архив Маркса и Энгельса, т. IV. [Экономические
рукописи 1857—1858 гг.], стр. 99.
59
романтика Шелли или демократически настроенного Уолта Уитмена),
не желая приспособиться к нему, а приспособляя его к себе, часто
даже не умея определить и уловить его основные черты, подлинник
оказывался искаженным. И хотя сравнительно с предшествующим
периодом формальная техника перевода поднялась на несколько
более высокий уровень, в общем лишь немногие из переводов этого
времени выдерживают критику наших дней. К числу таких немно-
гих переводов, сохраняющих свою ценность до нашего времени, от-
носятся переводы Блока из Гейне, представляющие яркий пример
передачи содержания и формы подлинника в их единстве, нли пере-
воды Брюсова из Верхарна. В этих переводах н сейчас чувствуется
то, что они сделаны большими поэтами, глубоко понимавшими цен-
ность подлинника и находившими соответствующие средства пере-
дачи на русском языке. Большая же часть переводов, сделанных
русскими символистами, в настоящее время лишена ценности и ин-
тереса прежде всего потому, что безнадежно чуждыми нам являются
и самые оригиналы, отражающие упадочное искусство Запада.
Упадочный характер творчества символистов, порочность их фи-
лософской системы находили полное соответствие и в теоретических
воззрениях на перевод, распространенных в это время.
Мысль о невозможности полноценного перевода проходит и че-
рез высказывания как представителей академической филологии того
времени, так и поэтов-символистов. Вот, например, рассуждения фи-
лолога-романиста Д. К. Петрова: «Когда раздумываешь о переводах
некоторых поэтических произведений, в голову невольно приходит
парадокс: лучше бы их вовсе не переводить! И эта мысль кажется
нелепой только на первый взгляд. Работа переводчика так трудна,
требует столько знаний и любовного проникновения в предмет! И
как часто она не удается!.. Не лучше ли уединенному любителю
поэзии взять на себя труд выучиться чужому языку, одолеть люби
мое произведение в подлиннике, целиком н основательно овладеть
им? Не легче ли, не плодотворнее ли этот труд, чем труд перевод-
чика, который при наилучших условиях даст неточную копию?»1
(В этом рассуждении, помимо порочности всей концепции, есть и
один элементарно-логический промах, вызывающий недоумение: как
может читатель полюбить то или иное иноязычное произведение,
если он ие знает данного языка, а переводы — столь несовершенны?)
К той же мысли о невозможности полноценной передачи подлин-
ника, но вместе с тем о важности переводческой работы для поэта
сводится сентенция В. Брюсова в его статье «Фиалки в тигеле»:
«Передать создание поэта с одного языка на другой—невозможно; но
невозможно и отказаться от этой мечты»1 2.
О том же неверии в возможность полноценного перевода гово-
рит и следующее место в предисловии к его переводам из француз-
1 Отчет о шестнадцатом присуждении Пушкинских премий в
1905 году. СПБ., 1906, стр. 56.
2 «Весы», 1905, № 7, стр. 12. — В заглавии статьи использован
один из образов трактата Шелли «В защиту поэзии» (поэтический
перевод сравнивается там с попыткой бросить «в тигель фиалку
с целью открыть основной принцип ее красок и запаха»).
60
ских лириков XIX века: «Составляя этот мой сборник, я полагал,
что ои может сколько-нибудь содействовать оживлению у нас на-
стоящего интереса к французской поэзии... Я, конечно, не считал
бы свое дело выполненным, если бы с французской лнрнкой стали
знакомиться по моим переводам (кто не знает, что невозможно вос-
создать, во всей полноте, создание лнрнки на другом языке!). И этой
своей книгой ... я надеялся побудить читателей от переводов обра-
титься к оригиналам»1. Эти слова Брюсова, свидетельствующие,
конечно, о большой личной скромности его, как поэта и переводчика,
все же показательны для него именно как для представителя точки
зрения русских символистов на перевод: сам он в своей творческой
практике стремился к точности переводов, к их научно-филологи-
ческой обоснованности, может быть, внутренне верил в возмож-
ность полноценного перевода, а в заявлении, предпосылаемом сбор-
нику переводов и носящем в известной степени программно-теоре-
тический характер, отдавал дань пессимизму во взглядах на перевод.
Взгляды русских символистов на перевод непосредственно свя-
заны с реакционными, идеалистическими корнями всей школы сим-
волизма. Помимо агностицизма, сквозящего в отказе от перевода,
как средства познания иностранного оригинала средствами своего
языка, характерно и индивидуалистическое и антидемократическое
содержание приведенных суждений; мы видим здесь полное отсутствие
заботы об интересах широкого читателя, который, если он не знает
иностранных языков, просто обрекается на незнание памятников
литературы других народов. Характерен и расчет на «уединенного
любителя поэзии», который нарочно будет изучать чужой язык,
чтобы прочитать то илн иное произведение. На подобных высказы-
ваниях в полной мере отразился замкнутый, узко кастовый характер
литературной деятельности русских символистов и академической
филологии, современной им. Литература и наука отживающего клас-
са, как в России, так н в Западной Европе иного теоретического
результата дать не могли.
Но к концу рассматриваемого периода, к годам, непосредствен-
но предшествующим Великой Октябрьской социалистической ре-
волюции, относится н факт величайшего значения — рост интереса
прогрессивной русской интеллигенции к литературе народов, вхо-
дивших в состав Российской империи. Явление это имеет широкий
характер: в деятельности по переводу национальных литератур
огромную роль играет А. М. Горький, уже с давних пор пристально
следящий за развитием литературы украинской, белорусской; под
его редакцией (в 1916—1917 гг.) в издательстве «Парус» выходят
сборники переводов литературы армянской, латышской и финской
(последние два — с участием Брюсова, как редактора). Горький
проектировал сборник и по грузинской литературе, не осуществив-
шийся. В то же время (1917 г.) Бальмонт выпустил свой, правда,
очень неточный, «украшающий» перевод поэмы Шота Руставели
«Носящий барсовую шкуру». Под редакцией Вал. Брюсова выхо-
дит объемистая антология«Поэзия Армении» (в переводах целой группы
1 В. Брюсов. Поли. собр. соч.. т. XXI, «Французские ли-
рики XIX века». СПБ , 1913, стр. XI.
67
современных поэтов). Хотя поэты-символисты и поэты, близкие
к ним по своим литературным симпатиям, приняли большое участие
в этих изданиях, истоки нового движения в русской переводной ли-
тературе находятся далеко за пределами декадентства и символизма,
и искать их следует в традициях русской революционно-демократи-
ческой литературы с ее интересом ко всему подлинно народному.
Недаром именно Горький выступил организатором в этом деле. К
этой работе он сумел привлечь такого выдающегося поэта, как В. Брю-
сов. Последний сыграл очень плодотворную роль как переводчик на-
циональной поэзии. На новые революционно-прогрессивные позиции
Брюсов переходил под несомненным влиянием М. Горького, сближение
его с которым относится именно к этому времени. Вышедшие под
редакцией М. Горького и В. Брюсова сборники отражали развитие
литературы каждого данного народа в их разнообразии, показывая
русским читателям авторов различных эпох, различных направлений,
произведения различных жанров, различной тематики. Основным
переводческим принципом было — сохранение национального свое-
образия переводимых произведений. Особенно показательны в этом
смысле переводы армянской поэзии.
Конечно, эстетика упадочных русских литературных течений
этого времени (символизма и акмеизма) и личная манера отдельных
поэтов сказывались в той или иной мере и здесь. Но огромное богат-
ство и новизна открывавшегося материала, народность его в боль-
шинстве случаев, необычные для участников этих изданий условия
работы, требовавшие (ввиду незнания языка подлинника и исполь-
зования подстрочников) помощи осведомленных консультантов-спе-
циалистов, требовательность, проявленная редакторами-организа-
торами национальных антологий (Горьким, Брюсовым), большая
добросовестность, с какой подошли к делу многие поэты-перевод-
чики —все это обусловило особый характер переводов: они отразили
стремление передать национально-специфические черты оригиналов
и индивидуальное своеобразие представленных авторов.
Такая задача, однако, могла быть разрешена в полном объеме
только с позиций реалистической эстетики, реалистического под-
хода к переводу, требовала отказа от субъективно-идеалистических
взглядов на перевод.
Глава третья
МАРКС, ЭНГЕЛЬС, ЛЕНИН О ПЕРЕВОДЕ
Указания, сделанные Марксом и Энгельсом в области
перевода и в большинстве ставшие известными широкому
читателю только в советское время, относятся к периоду с
1840-х по 1880-е годы, а замечания Ленина — к последним го-
дам XIX столетия и первым десятилетиям нашего века. По
глубине всего своего содержания, по конкретности и прак-
тической остроте они, как и все наследие классиков марк-
сизма-ленинизма, обладают самой живой актуальностью.
МАРКС И ЭНГЕЛЬС О ПЕРЕВОДЕ
Как мы видели, мысль о возможности полноценного
перевода высказывалась в той или иной форме целым ря-
дом поэтов и ученых XVIII—XIX веков, которые, однако,
не умели доказать и обосновать ее. Для того, чтобы стало
возможно подлинно научное обоснование принципа пере-
водимости, необходимо было совершенно иное понимание
языка, чем то, какое обусловливалось идеалистическими
взглядами, господствовавшими в буржуазной филологии
XIX века. Новое понимание языка могло принести только
то определение, которое Маркс и Энгельс в «Немецкой
идеологии» дали понятию «язык», охарактеризовав его как
«практическое, существующее и для других людей, и лишь
тем самым существующее также и для меня самого дей-
ствительное сознание»1 и указав на то, что «подобно созна-
нию, язык возникает лишь из потребности, из настоятель-
ной нужды в общении с другими людьми»1 2.
1К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. IV, стр. 20.
2 Там же, стр. 20—21.
63
В другом месте того же труда Маркс и Энгельс указали
на то, что «непосредственная действительность мысли —
это язык»1 и что «ни мысль, ни язык не образуют сами по
себе особого царства, что они суть только проявления дей-
ствительной жизни»1 2.
Эта характеристика языка указывала на возникнове-
ние языка из потребности в общении и на связь его с
действительной жизнью. Именно то, что язык связан с
действительностью, что'он (так же каки мысль) служит про-
явлением действительности, делает выражаемое им содержа-
ние общезначимым (ибо оно связано с действительностью,
проявляющейся в мысли и в языке у других людей).
Новое, марксистское понимание языка открывало но-
вые перспективы и для исследования вопроса о соотношении
'между разными языками, а, стало быть, и о возможностях
перевода.
Кроме того сохранился ряд собственных высказываний
Маркса и Энгельса, в конкретной форме отражающих их
взгляды на перевод. Эти высказывания Маркса и Энгельса,
в целом довольно многочисленные, рассеяны по их книгам,
статьям, переписке и в большинстве представляют собой
частные, но всегда принципиальные замечания по поводу
отдельных переводов.
Все они имеют практический характер и основаны на
четких теоретических положениях, представляющих опре-
деленную систему. То обстоятельство, что они относятся к
области общественно-политической литературы, нисколько
не ограничивает их значения, не сужает круга тех явлений, к
которым они могут быть применены, ибо они касаются преж-
де всего основных вопросов работы над языком перевода.
В общественно-политической литературе (и прежде всего
в самих произведениях классиков марксизма-ленинизма)
мастерство языка играет такую большую роль, что они
ставят перед переводчиком особо сложные задачи.
И Маркс и Энгельс отличались исключительной лин-
гвистической образованностью, знали множество языков.
«Маркс читал на всех европейских языках, а на трех —
немецком, французском и английском — и писал так, что
1 К. Маркс и Ф Энгельс Соч., т. IV, стр. 434.
2 Там же, стр. 435.
64
восхищал людей, знающих эти языки... Когда Марксу бы-
ло уже 50 лет, он принялся за изучение русского языка
и, несмотря на трудность этого языка, овладел им через
каких-нибудь шесть месяцев настолько, что мог с удоволь-
ствием читать русских поэтов и прозаиков, из которых
особенно ценил Пушкина, Гоголя и Щедрина»1. 1
Энгельс, кроме родного для него немецкого, а также
французского и английского языков, писал на испанском,
португальском, итальянском. Кроме того, и Маркс и Эн-
гельс глубоко знали классические древние языки. Знание
языков у них было не только практическим, но и теорети-
ческим: оба они высоко подымались над общим уровнем
филологических знаний своего времени. Недаром Энгельс
создал новаторское лингвистическое исследование «Франк-
ский диалект».
С переводом и 'Маркс и Энгельс многократно сталки-
вались практически — в собственной деятельности. Их
произведения переводились на большинство европейских
языков, некоторые же, созданные первоначально на фран-
цузском (напр., «Нищета философии» Маркса) или англий-
ском (напр., Введение к английскому изданию «Развития
социализма от утопии к науке» Энгельса), переводились за-
тем на немецкий язык и существуют в авторизованных
переводах. И Маркс и Энгельс нередко выступали редак-
торами перевода своих произведений: так, например, Маркс
редактировал французский перевод «Капитала», Энгельс —
английский перевод «Манифеста Коммунистической партии».
Эти переводы соединяют в себе исключительную точность
в передаче содержания и огромное богатство стилистиче-
ских средств того языка, на который делается перевод. Эти
переводы читаются, как оригинальные тексты — настоль-
ко велика свобода, с которой и Маркс и Энгельс вла-
деют другими языками и которая позволяет им находить
полноценные средства выражения для передачи подлин-
ника.
Маркс в «Капитале», а Энгельс в «Положении рабоче-
го класса в Англии» выступают как переводчики много-
численных цитат из английских источников. Энгельсу
1 П. Л а ф а р г. Воспоминания о Марксе. Партиздат, М., 1936,
стр. 16.
5-322	65
принадлежит перевод из Шарля Фурье1. Занимаясь рус-
ским языком, Энгельс сделал ряд словарных записей к
«Евгению Онегину» Пушкина и прозаический перевод 1-й
главы. Кроме того, Энгельс оставил и целый ряд поэти-
ческих переводов («Король пар», «Барин Тидман»), Маркс
и Энгельс как переводчики и как редакторы переводов —
это тема большого самостоятельного исследования, в ре-
зультате которого, на основе опыта их работы, смогли бы
быть сформулированы ценнейшие обобщения. Но в рамках
настоящей главы мы рассматриваем лишь их высказы-
вания о переводе.
К вопросам перевода Маркс и Энгельс подходили
конкретно, практически, и одним из их основных и посто-
янно повторяемых требований к переводчикам являлось
требование полного понимания и полноценной передачи
смысла оригинала и, в частности, правильного обозначе-
ния тех вещей и понятий, о которых идет речь на другом
языке, т. е. знания действительности, отразившейся в по-
длиннике. Заканчивая свою рецензию на книгу Т. Карлейля
“Past and Present” (1843), Энгельс дает совет перевести ее
на немецкий язык (несмотря на свое несогласие с автором),
а по поводу того, каким должен быть ее перевод, прибав-
ляет: «Но да не прикоснутся к нему руки ремесленных
переводчиков! Карлейль пишет своеобразным английским
языком, и переводчик, не знакомый основательно с англий-
ским языком и не понимающий его намеков на английскую
жизнь, наделает самых уморительных ошибок»1 2.
В 1877 году Маркс редактировал немецкий перевод
книги Лиссагаре «История Коммуны 1871 года», заказан-
ный издателем Изольде Курц и выполненный ею крайне
недобросовестно.
Вот некоторые из замечаний Маркса по поводу тех оши-
бок перевода, которые вызваны незнанием фактов и непо-
ниманием текста:
«К стр. 17: mandat tacite красавица переводит ’’немой
мандатэто — бессмыслица, по-немецки можно сказать
’’молчаливое*1 соглашение, но никоим образом не ”немое“.
1 См. Marx/Engels. Gesamtausgabe, Abt. 1, Bd. 4,
SS. 411-450.
2 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. II, стр. 347.
66
В той же фразе слова ’’marche de Ferrieres", что означает
поездку Жюля Фавра в Ферриер, где находился Бисмарк,
переведены ’’поступь Ферриера"", следовательно, местность
Ферриер превращена в человека]»
«К стр. 20: Г Hotel de Ville она переводит: ’’ратуша",
в то время как автор имеет в виду сентябрьское правитель-
ство, которое заседало в ’’I’Hotel de Ville"».
«К стр. 32: ’’Jules Favres demandait a Trochu sa demis-
sion".
Курц переводит: ’’Жюль Фавр требовал у Трошю его
увольнения". Так как человек сам себя не может уволить со
своего поста, а может быть лишь уволен начальником,
то эта фраза могла лишь обозначать, что Жюль Фавр хо-
тел получить у Трошю разрешение освободить занимаемую
им, Фавром, должность. В действительности же Жюль
Фавр требовал его (Трошю) отставки, что является также
дословным переводом слова ’’demission"»1.
Маркс резко возражает также против механически-бук-
вальной передачи словосочетаний подлинника, против вы-
бора первого попавшегося варианта, так как подобная пе-
редача обессмысливает текст и нарушает нормы немецкого
языка. Примеры:
«Rationnement — перевод на жесткий паек (например,
в осажденной крепости или на судне, где иссякают при-
пасы) — она переводит словами „Verpflegung aller Biirger"
[снабжение всех граждан] (стр. 16); другими словами —
она берет первое попавшееся слово, независимо от того,
подходит оно или нет»1 2.
«”... Trochu ... lui fit une belle conference" [Трошю ...
прочел ему хорошее наставление] она переводит: ’’держал
перед ним хорошую конференцию". Ученически-дословный
перевод, по-немецки не имеющий никакого смысла»3.
1 К. М а р к с] и[Ф. Э н'г е л ь с. Соч., т. XXVI, стр. 461—462
(письмо к Бракке от 21 апреля 1877 г.).
2 Там же, стр. 459.
8 Там же, стр. 461—462.
67
«Стр. 51: ”des intrigants bourgeois qui couraient apres
la deputation" [буржуазные интриганы, гонявшиеся за
депутатским местом] Курц переводит: ’’бегавшие за депу-
тацией". Школьник не мог бы перевести хуже».
«Стр. 54: ”une permanence" она переводит ’’перманент-
ное заседание" (что за чертовщина?). Следует: ’’перманент-
ный комитет"».
«Стр. 75: ”C’est que la premiere note est juste' она пе-
реводит: ’’оттого, что первый расчет (!) был правильным".
Должно быть: ’’оттого, что они с самого начала взяли вер-
ный тон"»1.
Эти замечания Маркса поучительны не только тем, что
подразумевают требование осмысленного перевода, опре-
деляемого значением слов в контексте, но и указывают па
такие ошибки, которые часты именно у неопытных или
начинающих переводчиков, не умеющих пользоваться сло-
варем и различать словарные значения. Особенно в этом
смысле показателен пример с передачей слова «note», ко-
торое в силу многозначности требует выбора между не-
сколькими возможными переводами (в частности — «нота в
музыкальном значении, тон; счет»); этот выбор осуще-
ствим лишь в связи с контекстом.
К переводу книги Лиссагаре Маркс не предъявлял
каких-либо сложных и специальных стилистических тре-
бований. Но работа Изольды Курц не удовлетворяла и
тому более простому и вполне естественному требованию,
с которым подходил к ней Маркс — требованию нормаль-
ного полноценного языка: «В общем, — формулирует
свою оценку Маркс, — перевод, — там, где он не явля-
ется попросту неверным, — часто поражает своим бес-
помощным, филистерским и суконным языком. Возможно,
впрочем, что это до известной степени отвечает немецкому
вкусу»1 2. Как явствует из несколько более раннего письма
Маркса кБракке — от 6 ноября 1876 г., когда только встал
вопрос о немецком издании книги Лиссагаре, — Маркс
решил не привлекать к ее переводу социал-демократиче-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XXVI, стр. 467.
2 Там же, стр. 466.
68
ского журналиста Кокоского, только потому, что «ему
решительно нехватает той легкости и гибкости языка,
которая нужна для перевода именно этой книги»1.
И Маркс и Энгельс уделяли огромное внимание вопро-
сам языка и стиля, как в собственных литературных рабо-
тах, так и при редактировании или критической оценке
работ других авторов — оригинальных и переводных. Оба
они и в области стиля, как и во всей своей деятельности,
были новаторами: они обогащали словарь, создавая новые
научные термины; синтаксис литературной речи они стре-
мились приблизить к нормам живого разговорного языка.
Осуществление их стилистических принципов, отвечав-
ших гениальной глубине и новизне выражаемого револю-
ционного содержания, требовало творческой смелости.
Характерно в этом отношении письмо Энгельса к Э. Берн-
штейну от 5 февраля 1884 г. по поводу сделанного послед-
ним перевода одного из иностранных подлинников Маркса
на немецкий язык:
«В первом листе, — пишет здесь Энгельс, — стремясь
к верной и точной передаче смысла, Вы несколько пре-
небрегли стилем, — только и всего. К тому же мне хотелось
передать в переводе своеобразный, непривычный для Вас,
стиль Маркса, — этим и объясняются многочисленные по-
правки.
Если Вы, переведя содержание на немецкий, прочте-
те затем рукопись еще раз, обращая внимание на стили-
стическую удобочитаемость, и будете при этом помнить, что
везде, где только возможно, надо избегать громоздкого
школьного синтаксиса, который нам всем вбивали в голову,
и при котором глагол в придаточном предложении ставит-
ся непременно в самом конце, — то Вы не встретите боль-
ших затруднений и уж сами приведете все в порядок»1 2.
Когда дело касалось перевода их произведений с немец-
кого языка на другие языки, Маркс и Энгельс всегда вы-
соко ценили проявление этой гибкости и смелости или,
напротив, болезненно ощущали ее отсутствие. Так, Маркс
особенно положительно оценил русский перевод «Капита-
1 К Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XXVI, стр. 433.
2 Там же, т. XXVH, стр. 350.
69
ла», о котором он писал Даниэльсону: «Перевод сделан
мастерский (28 мая 1872 г.). А известно, какое значение он
придавал стилистической стороне именно этого своего тру-
да и как он был удовлетворен рецензиями “Saturday
Review” и «С.-Петербургских Ведомостей», отметившими
его высокое языковое мастерство1 2.
С другой же стороны, вот отзыв Энгельса о переводе
совершенно противоположного типа, сглаживающем те осо-
бенности, которыми он и Маркс так дорожили. «Вчера, —
пишет он Марксу 29 ноября 1873 г.,— читал я во фран-
цузском переводе главу о фабричном законодательстве. При
всем почтении к искусству, с которым эта глава переве-
дена на изящный французский язык, мне все же жалко
прекрасной главы. Сила, сочность и жизнь — все пошло
к чорту. Возможность для писателя изящно выражать свои
мысли покупается за счет кастрации языка. На этом со-
временном скованном правилами французском языке ста-
новится все более невозможным высказывать мысли. Пе-
рестановка предложений, к которой принуждают правила
педантичной формальной логики, отнимает у изложения
всякую яркость, всякую живость»3 * * * * 8.
Наиболее полное изложение системы взглядов на пе-
ревод и требований к переводчику Энгельс дает в статье
«Как не следует переводить Маркса» (Соч., т. XVI, ч. I,
стр. 230—238), представляющей собой рецензию на неудач-
ный первый английский перевод «Капитала». Положение
ее и формулировки имеют столь широкий общепринципиаль-
ный характер, что применимы к переводу всякого зна-
чительного произведения, отличающегося подлинной глу-
биной мысли, богатством и смелостью языка и отмеченного
яркой индивидуальностью автора.
1 К- Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XXVI, стр. 260.
2 См. «Послесловие ко второму изданию’’Капитала"». Впоследствии,
в 1914 году, после того, как появился ряд русских изданий «Капи-
тала» в разных переводах, В. И. Ленин в «Библиографии марксизма»
к статье «Карл Маркс» (первоначально в «Энциклопедическом словаре»
т-ва бр. А. И. Гранат, т. XXVIII) отметил перевод Даниэльсона
(II и III томы труда Маркса), как менее удовлетворительный — в
противоположность переводу под ред. Базарова и Степанова, как
«лучшему». (См. В. И. Л е н и н, Соч., т. 21, стр. 66—67).
8 К. Маркса Ф. Энгельс. Соч., т. XXIV, стр. 423.
70
Имея в виду исключительное своеобразие стиля Маркса,
как формы выражения глубочайшего содержания, Энгельс
формулирует задачу перевода:
«Чтобы передать его равноценным стилем, следует в
совершенстве владеть не только немецким, но и англий-
ским языком»1 ... «Сильный немецкий язык следует переда-
вать сильным английским языком; нужно использовать луч-
шие ресурсы языка; вновь созданные немецкие термины
требуют создания соответствующих новых английских тер-
минов»1 2.
И в свете этой задачи — общая оценка перевода Брод-
гауса, объяснение его неудачи: «Но как только перед Брод-
гаусом встают такие затруднения, у него недостает не толь-
ко ресурсов, но и храбрости. Малейшее расширение его
ограниченного запаса слов, малейшее новшество, выходя-
щее за пределы условного повседневного языка англий-
ской литературы, его пугает, и скорее, чем рискнуть на
такую ересь, он передает трудное немецкое слово более или
менее неопределенным термином, который не режет его слуха,
но затемняет мысль автора; или, что еще хуже, он
переводит его, если оно повторяется, целым рядом раз-
личных терминов, забывая, что технический термин должен
всегда передаваться одним и тем же равнозначащим выраже-
нием»3... «Так, даже такое несложное новшество, как “la-
bour-time” для Arbeitszeit [рабочее время], ему уже не под
силу; он его передает посредством: 1) “time-labour”, озна-
чающего, если оно вообще что-нибудь означает, труд, оп-
лачиваемый повременно, или же труд, выполняемый че-
ловеком, ’’отбывающим" срок (time) принудительных работ
(hard labour), 2) “time of labour” [время труда], 3)“labour-
time” [рабочее время] и 4) “period of labour” (Arbeits-
periode) [период труда] ...»4 Отсюда — вывод о необходи-
мости для переводчика творческой смелости при передаче
нового термина или неологизма.
Дальнейшая часть статьи содержит подробный конкрет-
ный анализ разнообразных ошибок Бродгауса, сочетающих
1 К. Маркс и Ф. Эн г е л ь с. Соч., т. XVI, ч. I, стр. 231.
2 Там же.
3 Там же.
4 Там же.
71
в себе и терминологическую путаницу, и неумение пере-
дать мысль подлинника, и ложное понимание текста и про-
сто плохое качество языка.
Из всех приведенных выше цитат видно, как непри-
миримы были и Маркс и Энгельс к подобным ошибкам,
. искажающим и убивающим политический смысл произведе-
.ния, ко всякому ремесленничеству в деле перевода. Ясна
и положительная программа требований, предъявляе-
мых ими к переводу. Требуя полнейшего понимания по-
длинника, т. е. понимания его политической направленности,
знания всех вещей и понятий, о которых в нем идет речь,
их названий в обоих языках, требуя проникновения в тон-
кости языка, они считали необходимым делом не только
передачу содержания полноценным языком, но и сохранение
своеобразия стиля автора.
Из приведенных цитат видно также и то, что для Мар-
кса и Энгельса (как впоследствии и для Ленина) вопрос
о непереводимости, о невозможности найти нужные сред-
ства выражения практически вовсе не встает. Это связано
со следующими моментами: 1) Маркс и Энгельс во всей
полноте владеют как языком подлинника, так и языком,
на который делается перевод, владеют всем разнообразием
стилистических средств данного языка. 2) Обладая не-
обыкновенно широким научным кругозором и запасом бес-
конечно разнообразных знаний, они в каждом случае зна-
комы с теми предметами и понятиями, которые стоят за
оригиналом, и они требуют от переводчиков таких же зна-
ний. 3) К тексту подлинника в целом они относятся как к
единству содержания и формы, а к отдельным словам — с
максимальной конкретностью, беря их в связи с их смыс-
ловым окружением, с учетом особенностей переводимого
произведения. 4) К делу перевода они подходят творчески,
требуя от переводчика языковой работы, параллельной ра-
боте автора над языком и исходящей из полноценного
понимания текста. 5) В каждом случае они стремятся к
тому, чтобы содержание определенного произведения или
отрывка из него сделать полным достоянием читателя,
говорящего на другом языке.
Замечания Маркса и Энгельса о переводе (как и позд-
нейшие суждения Ленина на эту тему) и образцы их соб-
ственной переводческой и редакторской работы служат
72
руководством и примером для каждого советского литера-
тора и филолога, занимающегося переводом. Значение их
примера тем более высоко, что Маркс и Энгельс не умаляли
трудностей, с которыми приходится сталкиваться при пе-
реводе, и того ущерба, который читателю наносит пло-
хой перевод.
ЛЕНИН И ВОПРОСЫ ПЕРЕВОДА
Огромный интерес и величайшую ценность для тео-
рии перевода представляют замечания В. И. Ленина,
относящиеся к переводу и к языку вообще, и пример его
собственной работы в тех случаях, когда он выступает
как переводчик.
Подобно тому, как Маркс и Энгельс, сталкиваясь с
вопросами перевода, давали принципиальное и законо-
мерное их решение, Ленин к практике перевода подхо-
Дил тоже в высшей степени принципиально, выдвигая
и осуществляя и здесь требования, предъявляемые им
к языку, который он определял, как «важнейшее средство
человеческого общения»1.
Ленину принадлежит перевод ряда работ с англий-
ского, немецкого и французского языков. Первый пере-
водческий труд Ленина, к несчастью не дошедший до нас
(так как рукопись погибла во время полицейских обыс-
ков) — перевод «Манифеста Коммунистической партии»,
относится еще к самарскому периоду его жизни. В печати
появились в течение 1900-х годов следующие произведе-
ния в переводах Ленина: С. и Б. Вебб «Теория и практика
английского тредюнионизма». Перевод с английского
В. Ильина, тт. L—II, СПБ., 1900—1901 гг.; сборник статей
К- Каутского (два издания— 1905 и 1906 гг., во втором
с указанием: «Перевод Вл. Ленина»); статья Клары Цеткин
«Международный социалистический конгресс в Штутгарте»
(сборник «Зарницы»). Под редакцией Ленина вышла в 1905
году книга К. Маркса «Гражданская война во Франции»1 2.
1 В. И. Ленин. Соч., т. 20, стр. 368.
2 К. Маркс. Гражданская война во Франции. Перевод с не-
мецкого под ред. Н. Ленина. 2-е изд., Одесса, 1905.
73
В переводах Ленина существуют отдельные места из
«Манифеста Коммунистической партии», цитируемого им в
целом ряде его собственных произведений, а также письма
из переписки Маркса и Энгельса в статье «Переписка
Маркса с Энгельсом»1.
Ленин знал языки немецкий, французский, англий-
ский, пассивно владел польским, итальянским, шведским,
чешским, а кроме того, древними языками — греческим
и латинским. Мастерское владение русским языком, от-
личающее собственные произведения Ленина, в полной
мере дает себя знать и в его переводах и в переводах под
его редакцией: они точно передают содержание в четких
и ясных формах живой и свободной русской литератур-
ной речи, сохраняя внутреннее стилистическое своеобразие
подлинника. Здесь, так же как и в предыдущем разделе
этой главы, мы не можем ставить себе задачей анализ самих
переводов, сделанных Лениным или редактированных им
и требующих особого исследования, и обращаемся к его
высказываниям о переводе.
Знанию иностранных языков Ленин придавал важней-
шее значение, а в деле изучения их большое место отво-
дил занятиям переводом. Н. К- Крупская в статье «Ленин
об изучений иностранных языков» рассказывает:
«Для более углубленного изучения немецкого языка
Владимир Ильич, кроме словаря Павловского, просит из
ссылки в декабре 1898 г. прислать ему немецкий перевод
Тургенева: ’’Что именно из Тургеневских сочинений, нам
безразлично, — только перевод желательно из хороших.
Немецкая грамматика желательна возможно более пол-
ная, — особенно синтаксис. Если бы и на немецком языке,
это бы даже лучше, пожалуй".
Перевод Тургенева нужен был для изучения немецкого
языка путем обратных переводов. В мае 1901 г. Ильич в
письме из Мюнхена дает советы зятю, Марку Тимофеевичу
Елизарову, попавшему в тюрьму, какой ’’режим" лучше
всего установить себе: ”...по части умственной работы, —
пишет он, — особенно рекомендовал бы переводы и притом
обратные, т. е. сначала с иностранного на русский пись-
1 В. И. Левиц. Соч., т. 19, стр. 504—507.
74
менно, а потом с русского перевода опять на иностранный.
Я вынес из своего опыта, что это самый рациональный спо-
соб изучения языка “»1.
Последняя фраза представляет важнейшее методиче-
ское указание на роль перевода для сознательного овла-
дения иностранным языком (путем сравнения с текстом
на родном языке). Столь же важно — в цитате из письма
1898 года, приводимой Н. К- Крупской — упоминание о син-
таксисе, свидетельствующее о том, с какой теоретической
четкостью и систематичностью Ленин относился к изуче-
нию иностранного языка, желая уточнить для себя его
структуру.
В вопросах перевода Ленин не только был чрезвычай-
но требователен к себе, но также являлся исключительно
внимательным и строгим критиком переводов произведений
Маркса и Энгельса на русский язык, переводов, где часто
встречались ошибки и сознательные искажения подлинни-
ка. Так, в самом начале своего труда «Государство и рево-
люция» Ленин отмечает: «Нам придется переводить цитаты
с немецких оригиналов, потому что русские переводы, при
всей их многочисленности, большей частью либо неполны,
либо сделаны крайне неудовлетворительно»1 2.
Ленин, в частности, проделал огромный труд по вскры-
тию и разоблачению тех извращений смысла отдельных
высказываний Маркса и Энгельса, к которым нарочно при-
бегали русские противники марксизма, приводившие фаль-
сифицированные цитаты в подтверждение своих взгля-
дов, враждебных марксизму. Ленин отмечает пропуски,
изменяющие смысл цитаты, разоблачает произвольное
цитирование лишь части суждения в отрыве от контекста,
в результате чего смысл меняется (напр., в статье «К харак-
теристике экономического романтизма»3 —по поводу оцен-
ки Марксом Сисмонди, неверно цитируемой Эфруси). В
работе «Аграрный вопрос и ’’критики Маркса"» Ленин го-
ворит: «Но что прикажете делать, если герои современной
критики (которые еще смеют обвинять ортодоксов в ра-
булистике) извращают совершенно ясный смысл враж-
1 «Правда» от 5. IX 1937 г.
2 В. И. Ленин. Соч., т. 25, стр. 358.
3 Там же, т. 2, стр. 227.
7Д
дебного им учения посредством выхваченных из контекста
цитат и посредством перевранных переводов?»1
Вот пример одного из вскрытых Лениным искажений,
использованных русскими махистами в их борьбе против
философии диалектического материализма. Махист В. Ба-
заров приписал Энгельсу в корне идеалистическую форму-
лировку: «представления о вещи и об ее свойствах совпа-
дают с существующей вне нас действительностью». Из этой
искаженной формулировки Базаров и делал нужный
ему вывод: «Совпадают — это значит: в данных границах
чувственное представление и есть (курсив Базарова) вне
нас существующая действительность...»1 2 Ленин по поводу
этой искаженной цитаты пишет:
«Это — идеалистическая ложь или увертка агностика,
товарищ Базаров, ибо чувственное представление не есть
существующая вне нас действительность, а только образ
этой действительности. Вы хотите уцепиться за двусмыслен-
ность русского слова: совпадать? Вы хотите заставить не-
сведущего читателя поверить, что ’’совпадать11 значит здесь
’’быть тем же самым", а не’’соответствовать"? Это значит
построить всю подделку Энгельса под Маха на искажении
смысла цитаты, не более того.
Возьмите немецкий оригинал, и вы увидите слова „stim-
men mit“, т. е. соответствуют, согласуются — последний
перевод буквален, ибо Stimme означает голос. Слова
„stimmen mit“ не могут означать совпадать в смысле: "быть
тем же самым". Да и для читателя, не знающего по-немец-
ки, но с капелькой внимания читающего Энгельса, совер-
шенно ясно, не может не быть ясно, что Энгельс все время,
на протяжении всего своего рассуждения трактует ’’чув-
ственное представление" как образ (Abbild) вне нас су-
ществующей действительности, что, следовательно, слово
.’’совпадать" можно употребить по-русски исключительно в
смысле соответствия, согласованности и т. п.»3. Грубей-
шее искажение мысли Энгельса Базаровым основано на заве-
домо неверной передаче глагола „mitstimmen" через гла-
гол «совпадать». А разоблачение, проведенное Лениным,
1 В. И’ Ленин. Соч., т. 5, стр. 101.
2 Там же, т. 14, стр. 101.
3 Там же, стр. 101 —102.
76
являет собой пример тщательнейшего а'нализа перевода, ос-
нованного на углубленном сличении перевода с оригиналом.
Разбирая переводы и, в частности, переводные цитаты,
Ленин бичует не только преднамеренные извращения по-
длинника, но и ошибки, проистекающие от незнания, от
невежества. В названной уже работе «Аграрный вопрос и
’’критики Маркса"» Ленин обращает внимание на ряд таких
ошибок, указывая, что русский переводчик книги Герца „Die
agrarischen Fragen im Verhaltnis zum Sozialismus“, Wien,
1899, А. Ильинский «ухитрился слово „potenziert" переве-
сти ’’потенциальный". Беда с этими русскими переводами!
На стр. 270 тот же переводчик переводит: „Wer iBt zuletzt
das Schwein?" — ’’Кто же в конце концов свинья?"»1 (вме-
сто правильного «Кто же в конце концов ест свинью?»)
Требуя смысловой точности (особенно в передаче слов,
выражающих основные понятия той или иной концеп-
ции), будучи беспощаден к ошибкам, вызванным негра-
мотностью, Ленин далек от требования буквальности
в передаче содержания трудов Маркса и Энгельса —
будь то перевод или изложение их. В работе «Некрити-
ческая критика» он возражает на упрек П. Сквор-
цова, обвинявшего его в недословной передаче мыслей
«Капитала»: «Г-н Скворцов утверждает, что я ”не понял"
Маркса, читает мне строгий выговор за ’’вольный пере-
вод", находит ’’необходимым подробно цитировать ’’Ка-
питал" (причем в цитатах говорится именно то, что я и
изложил)»1 2. ... «В чем состоит разница между тем, что я го-
ворю, и тем, что говорится в выписках из Маркса, — ос-
тается тайной грозного критика. Ясно только, что мой
смертный грех состоит в ’’вольном переводе11 или — долж-
но быть — в том, что я излагаю Маркса ’’своими слова-
ми", как выражается г. Скворцов в другом месте статьи.
Подумайте только! Излагает Маркса ’’своими словами"!»3
Не имея возможности в рамках обзорной главы дать
анализ переводов, выполненных или редактированных
В. И. Лениным, нельзя не обратить внимание на то, что
в его собственных произведениях есть много мест, где сам
1 В. И. Ленин. Соч., т. 5, стр. 137.
2 В. И. Ленин. Развитие капитализма в России. Госполит-
издат, 1951, стр. 534.
3 Там же, стр. 534—535.
77
он переводит цитаты,'иноязычные термины, поговорки, идио-
мы, отдельные речения, отдельные слова. При передаче
их на русском языке он использует разнообразные сред-
ства, давая перевод то очень близкий (не только в смыс-
ловом, но и в морфологическом отношении), то свободный
и распространенный (по выбору слов)— в зависимости от
конкретных условий смысла в контексте и возможных рус-
ских вариантов. Для всех подобных случаев характерны
при этом следующие черты: 1) точность смысла, 2) пол-
ноценность русского языкового выражения, его полная ес-
тественность и понятность, 3) смелость в самой простоте
выбираемых вариантов.
Вот примеры. Немецкий термин ,,Arbeitsrente“, перво-
начально переводившийся (в III томе «Капитала»), как
«трудовая рента» (формально точное соответствие основ-
ному словарному значению немецкого слова), Ленин в тру-
де «Развитие капитализма в России» предложил заменить
термином «отработочная рента», принимая во внимание
наличие в русском языке экономического термина «от-
работки»: «Мы считаем, — пишет Ленин, — наш перевод
более правильным, так как на русском языке есть специаль-
ное выражение ’’отработки", означающее именно работу
зависимого земледельца на землевладельца»1. Это — слу-
чай максимально точного (в терминологическом отноше-
нии) перевода при большой лексической простоте.
В другом случае, передавая специально научное сло-
во, Ленин лишает его именно его узкотерминологическо-
го характера при всей точности перевода, тоже с помощью
самых простых слов. Вот пример перевода цитаты, сде-
ланного Лениным:
«... В целом, — пишет Ленин, — эмпириокритицизм
есть "пестрая смесь'1 (bunte Mischung, S. 57 назван, ст.),
в которой ’’различные составные части совершенно не связа-
ны друг с другом11 (an sich einander vollig heterogen sind)»* 2.
Вместо академического термина «гетерогенный» (hete-
rogen) Ленин употребляет четкое слово общенародного язы-
ка — «не связаны».
х В. И. Ленин. Развитие капитализма в России. Госполит-
издат, 1951, стр. 138.
2 В. И. Л е н и н. Соч., т. 14, стр. 51.
78
Чрезвычайно поучительны примеры того, как Ленин
передает иностранные поговорки, пословицы, афоризмы,
всегда сообразуясь с конкретным характером данного слу-
чая. Мы встречаем и использование пословицы, точно пе-
редающей образное значение всех слов, входящих в со-
став подлинника: «Rira bien qui rira le dernier (хорошо сме-
ется тот, кто смеется последним)» (Соч., т. 11, стр. 432).
«... Wer den Feind will verstehen, muB in Feindes Lan-
de gehen: кто желает знать врага, тот должен побывать во
вражеской стране» (Соч., т. 14, стр. 303).
«... исконный полицейский прием: divide et impera,
разделяй и властвуй» (Соч., т. 5, стр. 56).
«The promises like pie-crust are leaven to be broken,
говорит английская пословица. ’’Обещания, что корка от
пирога: их на то и пекут, чтобы ломать потом11» (Соч.,
т. 9, стр. 290—291).
Наряду с такими переводами Ленин прибегает к пе-
реводу точному по смыслу, но отступающему от образа
подлинника, если нет формальной возможности его пе-
редачи, употребляя образ, который можно почерпнуть из
ресурсов русского языка:
«Les beaux esprits se rencontrent (По-русски примерно:
Свой своему поневоле брат)» (Соч., т. 6, стр. 393 — за-
главие статьи Ленина в «Искре» от 15. IV 1903 г.).
«Он ’’братался” с самым разношерстным сбродом (Кге-
thi und Plethi)» (Соч., т. 9, стр. 117 — цитата из Энгельса
о Борне).
«... жалких эклектиков, крохоборов (Flohknacker, бук-
вально: ущемитель блохи)» (Соч., т. 14, стр. 193).
«Николай сумел donner le change земцам и либера-
лам, — писал он (князь Мещерский). Николай сумел прове-
сти их за носЬ (Соч., т. 8, стр. 507).
Иногда Ленин для передачи разговорной живости, окра-
шивающей переводимое им иностранное слово, прибе-
гает не к морфологически точному переводу, хотя бы и
возможному в данных условиях, а к переводу более сво-
бодному и сохраняющему именно эту разговорность. Он
79
пишет, напр.: «Этот Л. Вл. забавно „superklug" (в ирони-
ческом переводе на русский: ”вумный“)» (Соч., т. 20, стр.
384). От морфологической копии (напр., слова «сверхум-
ный») Ленин отказывается.
Иногда Ленин самым выбором русских слов, передаю-
щих и образный смысл слов подлинника, подчеркивает
характер разговорности или просторечия, свойственный
пословице: «„Man sieht nicht auf die Goschen (d. h. Mund),
sondern auf die Groschen11, в вольном русском переводе:
”не так норовим, чтобы в рот, как чтобы в карман"»
(Соч., т. 5, стр. 150 — в цитате из немецкого экономиста
Гехта).
В ряде случаев Ленин, сохраняя основной смысл
образа, дает распространенный перевод иностранного сло-
ва или пословицы, включая его в общий контекст:
«Volentem ducunt fata, nolenten trahunt, — по-русски
это значит, примерно: сознательный политик идет впе-
реди событий, несознательного они волокут за собой» (Сеч.,
т. 11, стр. 139).
«Do ut des, как говорит латинская пословица: я даю
тебе, чтобы ты дал мне. Я даю тебе лобзание за то, что ты
своими советами даешь мне лишние голоса» (Соч., т. 10,
стр. 184).
Общей, объединяющей особенностью всего приведен-
ного материала является то, что Ленин, благодаря своему
методу передачи иностранного текста или отдельных ино-
странных слов, добивается полной доступности содержания
для самого широкого круга читателей. Этого он достигает
. как в том случае, когда он переводит цитату или использо-
ванную им иностранную поговорку, или, давая всю ци-
тату в переводе, сохраняет отдельную частицу ее и в по-
длинной форме (обычно в скобках вслед за предшествую-
щим ей переводом или перед ним). Таким образом, хотя в
некоторых произведениях Ленина (более специальных по
содержанию) мы нередко встречаем элементы иностранно-
го текста, тем не менее ни один из них не остается зашиф-
рованным или непонятным для читателя, незнакомого с
иностранными языками. Такая трактовка иностранных
80
элементов и такой способ перевода являются практиче-
ским применением ленинского понимания языка, как важ-
нейшего средства человеческого общения. Действитель-
но, Ленин и средствами перевода устраняет все преграды,
которые могли бы встать между читателями и иностран-
ным словом. Как показывают все приведенные примеры,
Ленин, даже пользуясь в специальных работах латински-
ми и иностранными словами, умел, благодаря своему ме-
тоду перевода, делать их понятными широким читатель-
ским массам.
С точки зрения вопросов перевода должны быть сде-
ланы выводы и из замечаний Ленина «Об очистке русского
языка». Они направлены против засорения русского языка
(в первую очередь — газетного) ненужными заимствова-
ниями из иностранных языков. «Русский язык, — писал
Ленин, — мы портим. Иностранные слова употребляем
без надобности. Употребляем их неправильно. К че-
му говорить ’’дефекты", когда можно сказать недочеты или
недостатки или пробелы?1» ... «Не пора ли нам объявить
войну употреблению иностранных слов без надобности?»1 2
Во избежание неправильного истолкования необ-
ходимо подчеркнуть, что Ленин резко возражает против
использования иностранных слов без надобности,
и неверно было бы распространять его замечание на об-
ширный круг интернациональных слов (таких, как «класс»,
«пролетариат», «революция», «социализм» и множество по-
добных), которые органически вошли в русский язык и
которые сам Ленин, конечно, широко применял. Что же
касается перевода, то на язык его распространяются те
же нормы, какие действуют в языке оригинальных произ-
ведений, и принцип отказа от ненужных заимствований
сохраняет свое значение и для перевода. Но в переводе —
особенно в переводе литературы специально научной и
технической — всегда существует большая опасность, чем
в тексте оригинальном, лексического (и, в частности, тер-
минологического) заимствования, даже когда есть равно-
ценные по смыслу слова родного языка (например, выбор
слова «дефекты» вместо «недостатки»). Именно в связи с
1 В. И. Ленин. Соч., т. 30, стр. 274.
2 Там же.
6—322
81
этим указания Ленина приобретают с точки зрения пе-
реводческой работы особенно важный характер.
Материал по вопросам перевода, который мы находим
у Ленина, имеет для нас огромнейший методологический
и методический интерес. В полной мере сознавая трудности
перевода, Ленин тем не менее нигде не отказывается от
возможности передать содержание иностранного тек-
ста и соблюсти его выразительность с помощью разнооб-
разных богатых средств русского языка. При этом Ленин
всегда исходит из конкретных условий данного случая,
передавая особенность оригинала в связи с контекстом, ра-
ди которого она нужна, связывая таким образом отдель-
ное с целым. Вместе с тем Ленин учитывает, какую огромную
роль для целого может сыграть отдельный значительный
по смыслу элемент и какие искажения проистекают из
неверной его передачи. Отсюда — его тщательные ана-
лизы перевода цитат из произведений Маркса и Энгельса.
Такой подход к переводческой практике полностью отве-
чает диалектическому принципу связи частного с общим,
отдельного с целым и взаимосвязанности всех элементов
данного целого.
Глава четвертая
ПРАКТИКА И ТЕОРИЯ ПЕРЕВОДА
В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ
Совершенно новая эпоха в развитии перевода началась
в нашей стране после Великой Октябрьской социалистиче-
ской революции. Тот всемирно-исторический перелом,
который произошел в жизни страны и оказал решающее
влияние на дальнейшие судьбы всего человечества, сразу
же отозвался во всех областях нашей культуры.
Произошел решительный плодотворный перелом также
и в области перевода — в его принципах, в органи-
зации переводческого дела. Как и все отрасли культуры,
перевод был теперь поставлен на службу широчайшим на-
родным массам, которые через него должны были зна-
комиться с произведениями иностранных литератур. И
практика и теория перевода в новых — советских —
условиях требовали нового идейного обоснования, предпо-
лагали иные философские предпосылки, иные критерии
оценки, чем в предыдущие эпохи истории литературы. Но-
вое обоснование, новые критерии оценки могла дать тео-
рии и практике перевода только марксистско-ленинская
философия и марксистско-ленинское учение о языке.
ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ
СОВЕТСКОЙ ПЕРЕВОДНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Советская переводная литература тесно связана с име-
нем А. М. Горького. По инициативе Горького и под его ру-
ководством в 1918—1919 гг. было создано издательство «Все-
мирная Литература», ставившее целью выпустить в свет в
6*
83
новых или заново отредактированных переводах система-
тическое собрание всех замечательных произведений за-
рубежных литератур, как западных, так и восточных.
Были намечены и начали выходить в свет две серии книг —
основная (предполагалось 1500 томов по 20 печатных
листов) и серия народной библиотеки (2500 томов по 4 пе-
чатных листа). К работе были привлечены лучшие фило-
логические и переводческие силы того времени. Изданы
были книги таких авторов, как Лесаж, Вольтер, Баль-
зак, Беранже, Мериме, Гюго, Флобер, Доде, Стендаль,
Франс, Гейне, Шиллер, Байрон, Диккенс, В. Скотт, Марк
Твен, Б. Шоу.
Издательство это просуществовало с 1918 по 1927 год,
и его грандиозный план был осуществлен лишь в весьма
незначительной степени (вышло около 120 книг). Но важны
и новы были самые принципы, на которых строилась дея-
тельность издательства: плановость выбора переводных
произведений и стремление улучшить качество перево-
дов, дать им научную систематическую основу. Не слу-
чайно, что именно в этом издательстве были заложены
основы теоретического подхода к переводу (выпущена бро-
шюра «Принципы художественного перевода» — см.
дальше).
В годы НЭП’а существовавшие тогда мелкие негосудар-
ственные издательства выпустили в свет много переводных
книг очень низкого качества — как в отношении выбора
(бульварная развлекательная литература, упадочнические
произведения буржуазных авторов), так и в отношении
характера переводов, часто выполнявшихся совершенно
случайными людьми с плохим знанием и русского и ино-
странных языков. Лишь с начала 30-х годов, в области
издания переводной литературы окончательно утвержда-
ются принципы, проводившиеся Горьким в издательстве
«Всемирная Литература» — т. е. принцип плановости от-
бора и принцип борьбы за качество переводного текста1.
Правда, и в этот период бывали случаи издания незначи-
тельных, частью идейно-чуждых нам произведений, случаи
1 Деятельность по изданию переводов сосредоточилась в это
время в Гос. издательстве художественной литературы и издатель-
стве «Academia» (последнее просуществовало до 1937 г.).
84
формалистического решения переводческих задач (не-
которые издания «Academia»— в частности, сборник «Ли-
рика» Гёте [1932 г.], романы Диккенса, выпуск в свет
отдельных неудачных переводов, страдавших буквализмом
или носивших печать эстетства). Все же в целом культура
перевода поднимается на очень высокий уровень. В это
время и в последующие годы появляются лучшие перевод-
ческие работы М. Л. Лозинского («Гамлет» Шекспира,
«Шах-Намэ» Фирдоуси, комедии Лопе де Вега, «Кола Брюнь-
он» Ромен Роллана, «Божественная Комедия» Данте),
Т. Л. Щеп киной-Ку пер ни к (испанский театр, «Король Лир»,
«Буря», «Сон в летнюю ночь» Шекспира). В последние
годы появились переводческие работы С. Маршака (лирика
Бернса, сонеты Шекспира).
В советских издательствах (начиная с деятельности
издательства «Всемирная Литература») выработался но-
вый тип издания — научного издания классических про-
изведений иностранных и братских национальных литера-
тур. Господствующим стал тот принцип, что работе пере-
водчика должен предшествовать выбор наиболее полно-
ценного текста подлинника — с учетом существующих ре-
дакций и вариантов, последней авторской воли, отдавшей
предпочтение тому или иному из них, с учетом работы ком-
ментаторов-текстологов.
Не повторяя сказанного раньше, остается подчеркнуть
особенности советского перевода и переводческой деятель-
ности на современном этапе. Эти особенности:
1)	Строгая принципиальность и плановость отбора пе-
реводимых произведений по признаку их идейно-худо-
жественной и познавательной ценности; борьба со всякого
рода объективизмом и терпимостью к чуждым или враж-
дебным нам идеологическим явлениям.
2)	Широта и разнообразие переводимого материала,
среди которого все большее место занимают классические
памятники национальных литератур народов СССР и твор-
чество современных советских авторов, а также литера-
туры стран народной демократии.
3)	Общий высокий уровень мастерства, основанный:
а) на идейно-смысловой точности перевода и сохранении
художественного своеобразия подлинника, т. е. на правди-
вости перевода и б) на полноценности родного языка,
85
борьбе с буквализмом, со всякого рода насилием над род-
ной речью.
Для советских принципов перевода нет грани между
уровнем требований к передаче стихов и прозы. Принцип,
применяемый и к стихам и к прозе — принцип творческого,
т. е. сознательного отношения к подлиннику и активных
поисков языковых средств для его полноценной передачи,
принцип, исключающий ремесленный, механический, без-
различный подход к материалу. От языка переводной прозы
требуется такое же качество, такая же полноценность, как и
от языка оригинальных произведений — без скидки на труд-
ность передачи, на «переводность». В нашей переводной
литературе есть целый ряд прозаических книг, удовле-
творяющих этому требованию («Кола Брюньон» Ромен
Роллана в переводе М. Л. Лозинского, собрание сочинений
Стендаля под ред. А. А. Смирнова и Б. Г. Реизова, «Пу-
тешествия Гулливера» Свифта и «Робинзон Крузо» Дефо
в переводе под редакцией А. А. Франковского, «Сентимен-
тальное путешествие» Стерна и «История Тома Джонса,
найденыша» Фильдинга в переводе А. А. Франковско-
го, «Дон Кихот» Сервантеса в переводе Н. М. Люби-
мова, «Назидательные новеллы» Сервантеса в переводе
Б. А. Кржевского, «Генри Эсмонд» Теккерея в переводе
Е. Д. Калашниковой, «Сага о Форсайтах» Голсуорси в
переводах под редакцией М. Ф. Лорие, «Мартин Чезлуит»
Диккенса в переводе Н. Л. Дарузес, «Дорога свободы»
Говарда Фаста в переводе О. П. Холмской и целый ряд
других).
Советские принципы перевода не догматичны и до-
пускают большую свободу в их применении. Творческое
отношение к художественному переводу — как стихов,
так и прозы — вытекает из той ответственности, которая
лежит на деятельности переводчиков в Советском Союзе.
И это понятно:
1) Советский Союз, страна социализма, — самое пере-
довое государство мира во всех отношениях — экономи-
ческом, политическом, идеологическом. Отсюда — в об-
ласти идеологии — необходимость творчески и критически
освоить культурное наследие прошлого (включая и прош-
лое зарубежных стран), взяв из него все лучшее, передо-
вое, идейно-ценное, характерное; отсюда же и необходи-
86
мость критического отношения к современной зарубеж-
ной культуре, в которой отражается борьба двух лаге-
рей — прогрессивно-демократического, с одной стороны,
и буржуазно-реакционного, человеконенавистнического,
с другой. Отсюда же и другая задача — при ознакомле-
нии советского читателя с творчеством иностранных писа-
телей прошлого и настоящего добиваться правдивой его
передачи, не преувеличивая его достоинств, не украшая
его, но и не уменьшая его идейной и художественной цен-
ности.
2) Советский Союз — государство многонациональное,
где говорят, пишут, творят на множестве языков, из ко-
торых многие получили письменность только в годы Совет-
ской власти. Перевод есть наиболее прямой путь к озна-
комлению одних народов СССР с литературными цен-
ностями других и тем самым — действенное средство в деле
дальнейшего развития советской культуры.
Переживаемый нами период — период победы социа-
лизма в нашей стране и перехода от социализма к комму-
низму — является периодом роста и развития националь-
ных языков.
Естественно, что на данном этапе огромную важность
приобретает общение между братскими народами СССР.
Именно это имел в виду А. М. Горький, когда в известном
«Письме редактору азербайджанской колхозной газеты»
он писал: «Идеально было бы, если бы каждое произве-
дение каждой народности, входящей в Союз, переводилось
на языки всех других народностей Союза. В этом случае
мы все быстрее научились бы понимать национально-куль-
турные свойства и особенности друг друга, а это понима-
- ние, разумеется, очень ускорило бы процесс создания
той единой социалистической культуры, которая, не сти-
рая индивидуальные черты лица всех племен, создала бы
единую, величественную, грозную и обновляющую весь
мир социалистическую культуру»1.
Из слов А. М. Горького непосредственно вытекает, как
ответственно дело перевода с одного национального
языка на другой и как возрастают в связи с этим требо-
вания к качеству переводов: только полноценные переводы
1 «Правда» от 17. XII 1934 г.
57
будут способствовать тому правильному пониманию на-
циональных культур, о котором говорит Горький.
За последние два десятилетия переведен на русский
язык целый ряд памятников поэзии народов Советского
Союза — «Витязь в барсовой шкуре» Шота Руставели
(два новых перевода), армянский средневековый эпос
«Давид Сасунский», большие эпические произведения ка-
захского, киргизского, карело-финского, эстонского и
других народов, собрание поэм и лирики классика азер-
байджанской средневековой литературы Низами, поэмы
узбекского средневекового классика Навои, изданы анто-
логии поэзии грузинской, армянской, украинской, бело-
русской, таджикской и других народов, появились на
русском языке полные собрания сочинений великих поэ-
тов Украины — Т. Шевченко, Леси Украинки, И. Франко,
Грузии — Бараташвили, Армении — Ованеса Туманяна,
Белоруссии — Янки Купала, многие выдающиеся произ-
ведения классической и современной поэзии и прозы
наших братских народов. Достоянием русского читателя
сделались сотни произведений, ранее ему неизвестных.
В этой огромной работе принимал и принимает участие
целый ряд поэтов, широко известных оригинальными
своими произведениями (в том числе такие выдающиеся
мастера, как, например, Н. Тихонов, П. Антокольский),
писателей-прозаиков (как Л. Соболев) и большое число
литераторов, специализировавшихся в области перевода
с национальных языков.
Однако, не все было благополучно в этой области.
Статья «Правды» от 2. VII 1951 года — «Против идеоло-
гических извращений в литературе» — на примере пере-
вода порочного стихотворения В. Сосюры вскрыла факт
безответственного отношения со стороны двух поэтов-
переводчиков к выбору и передаче украинского оригинала.
В статье этой снова нашли свое выражение постоянная
забота Коммунистической партии о советской литературе,
руководство со стороны партии нашей литературой во
всех ее разновидностях — в том числе переводом. «Фак-
ты показывают, — было отмечено в статье, — что А. Про-
кофьев безответственно отнесся к своему делу переводчика.
Так, в переводе стихотворения В. Сосюры, сделанном
в 1947 году, А. Прокофьев по непонятным причинам
88
допустил полный произвол, вписав в текст образы, кото-
рые совершенно отсутствуют у автора стихотворения.
Например, переводчиком вписаны такие строчки:
’’Ничто без Советской Отчизны мы...
Для нас в белом свете Отчизна одна
В стихах, что над Волгою льются,
И в звездах Кремля, и в узбекских садах,
Родные сердца всюду бьются...“
А в переводе, сделанном в 1951 году, А. Прокофьев опус-
тил и то, что в более раннем переводе стихотворения сам
же добавил, и, кроме того, выбросил из стихотворения то
немногое, что, хотя и невнятно, но указывало на связь
с современностью. Так, из стихотворения В. Сосюры вы-
брошено указание на ’’чужеземцев в зеленых мундирах".
Как стало известно, стихотворение В. Сосюры пере-
ведено на русский язык также переводчиком Н. Ушако-
вым. Обращает внимание тот факт, что несколько его пе-
реводов стихотворения В. Сосюры ’’Люби Украину" имеют
большие разночтения, причем в каждом случае автор пе-
ревода допускает смысловые отступления и произвольные
дополнения текста. В 1948 году Н. Ушаков начало пятой
строфы перевел следующим образом:
’’Она за плетнем в тишине, вся в цветах,
и в песнях, нет звонче которых..."
Тот же текст в 1949 году переведен так:
’’Она за колхозным плетнем, вся в цветах,
и в песнях, нет звонче которых..."
И, наконец, в 1951 году этот текст был преобразован
переводчиком в корне:
”В богатстве колхозов она, вся в цветах,
И в песнях, нет звонче которых..."
Такие приемы в переводческой работе совершенно
недопустимы»1.
Из этого могут быть сделаны следующие выводы
относительно переводческой работы:
1 «Правда» от 2. VII 1951 г.
89
1)	Принцип партийности, идейности играет решаю-
щую роль при выборе переводимого произведения, а заб-
вение этого принципа приводит к грубейшим политиче-
ским ошибкам, к идеологическим извращениям в лите-
ратуре.
2)	Недопустим никакой произвол переводчика, в чем
бы он ни выражался — в пропуске ли образов подлин-
ника или в прибавлении новых, вводимых якобы ради
«повышения» идейной ценности текста; последнее не что
иное, как разновидность «украшательства».
3)	Перевод должен быть правдив.
4)	Цитатой же, приводимой из нескольких вариантов
перевода Н. Ушакова, констатируется также невнимание
поэта-переводчика к языковому качеству текста, стили-
стическая небрежность: переделывая одну строку, произ-
вольно меняя образы, связанные с темой Украины, пере-
водчик оставляет в неприкосновенности другую строку —
с неудачным порядком слов, где совершенно не мотивиро-
вана перестановка (вызванная, очевидно, только рифмой)
служебного слова «которых» в^самый конец^стиха («пес-
нях, нет звонче которых»).
В ходе обсуждений вопроса о переводах в печати, а также
на многочисленных совещаниях о переводе, происходив-
ших в национальных республиках, затем — на Всесоюз-
ном совещании при Союзе советских писателей в декаб-
ре 1951 года, был назван целый ряд фактов идеологиче-
ски неверного выбора произведений для перевода на рус-
ский язык (в частности, перевода эпических произведе-
ний, имеющих реакционно-националистический характер),
случаи произвольного обращения с подлинником, примеры
стилистической неполноценности переводов, плохого ка-
чества языка. В результате создавалось искаженное пред-
ставление о братских литературах и о переводимых про-
изведениях.
В переводах с иностранных (в частности, с запад-
но-европейских) языков есть случаи переводческого про-
извола, искажающего и содержание и стиль, факты язы-
ковой небрежности, рецидивы формализма, правда, все
более редкие.
В организации работы по переводу с национальных
языков на русский есть, кроме того, один существенный
90
недостаток, на который также было обращено внимание,
в особенности после статьи «Правды» от 2.VII 1951 года.
Это то обстоятельство, что часто, из-за незнания
языка подлинника, переводы делаются с прозаических
подстрочников, которые к тому же выполняются иног-
да неудовлетворительно, и переводчик оказывается та-
ким образом во власти русского прозаического текста, с
помощью которого он должен догадываться о подлин-
нике. Подстрочник — своеобразное, нередко уродливое
лингвистическое явление, в котором требуется совмес-
тить и стремление к дословности (поскольку переводящий
должен знать все элементы текста) и смысл; часто это
не удается, т. к. одно исключает другое. Упомянутое
выше совещание о переводе с национальных языков
(декабрь 1951 г.) решительно осудило метод работы по
подстрочнику (хотя и признало невозможным сразу же
отказаться от него, а тем самым — необходимость улуч-
шить подстрочники) и поставило перед переводчиками
задачу изучить национальные языки наших братских
народов1.
Вместе с тем на этом совещании и в газетных статьях,
появившихся по поводу него, было отмечено, что у нас
еще нет разработанной теории перевода, которая отве-
чала бы возросшим требованиям литературной практики,
«нет... серьезной теоретической работы по вопросам
художественных переводов в свете учения товарища
Сталина»1 2.
В связи с этим возникает естественный вопрос: как
развивалась у нас теоретическая работа в области пере-
вода? чем вызваны ее недостатки? чем из ее опыта можно
воспользоваться для дальнейшего? каковы насущные ее
задачи, подлежащие решению?
Этот вопрос заставляет обратиться к обзору филоло-
гических и литературно-критических работ о переводе,
появившихся в Советском Союзе.
1 См. статью «К итогам Всесоюзного совещания переводчиков»
(«Литературная газета» от 8.XII 1951 г., № 145).
2 Статья «Вопрос государственной важности» («Литературная га-
зета», от 1. XII 1951 г., №142).
91
КРАТКИЙ ОБЗОР ЛИТЕРАТУРЫ
ПО ВОПРОСАМ ПЕРЕВОДА
В нашей филологии и критике рассмотрение вопросов
перевода с самого же начала, с первых работ на эту тему,
получило явно выраженный литературоведческий уклон;
вопросы же собственно лингвистические затрагивались,
как правило, в общей форме или отодвигались на второй
план.
Литературоведческое или, вернее, литературно-крити-
ческое направление интересов в работах о переводе
было, правда, в значительной степени обусловлено фак-
том, который сам по себе заслуживает положительной
оценки: дело в том, что при исследовании перевода со-
ветскими филологами благоприятную роль играла связь
между теорией и практикой, т. е. в данном случае — меж-
ду филологией и современной переводной литературой,
по праву гордящейся некоторыми подлинно-высокими
достижениями (работы М. Лозинского или С. Маршака
как бы практически подкрепляют теоретический тезис
о возможности полноценного во всех отношениях пере-
вода). Огромное большинство работ, появившихся с 1920 го-
да, строится на материале переводов новых и современных,
дает критическую их оценку или разбор методов работы в
том или ином переводе. Иногда это критический разбор
определенного перевода (статьи И. А. Кашкина о перево-
дах Диккенса1) или своеобразный комментарий перевод-
чика к собственной работе (статья М. П. Столярова1 2,
статья-предисловие В. М. Алексеева3). При этом, разу-
меется, вопросы языка не могут не возникать, но, как
правило, они не углубляются, ставятся в слишком общей
форме.
Начало теоретического изучения перевода советским
литературоведением относится ко времени деятельности
1 И. К а ш к и н. Ложный принцип и неприемлемые результаты.
О буквализме в русских переводах Ч. Диккенса. — «Иностранные
языки в школе», 1952, №2.
2 М. Столяров. Искусство перевода художественной про-
зы. — «Литературный критик», 1939, № 5—6.
3В. Алексеев. Предисловие к книге Л я о - Ч ж а й. Рас-
сказы о людях необычайных. Изд-во Акад. Наук СССР, М.-Л., 1937.
92
издательства «Всемирная Литература» и тоже связано
с инициативой А. М. Горького. В брошюре «Принципы ху-
дожественного перевода», выпущенной этим издательством
в 1919 г., опубликована статья К- И. Чуковского «Пере-
воды прозаические», впоследствии развитая им в форме
книги. Статья эта, при всех ее противоречиях (особенно
в классификации элементов литературного текста) и эм-
пирическом характере многих утверждений, имеет то
большое достоинство, что вопрос о всякой трудности пе-
ревода автор стремится разрешить положительно, опираясь
на практику, и что он все время исходит из интересов
живого литературно-полноценного русского языка и из
требования воспроизводить художественное своеобразие
подлинника. Так же, как и последующие его работы, она
написана чрезвычайно живо, доступна широкому читате-
лю, которого она способна заинтересовать своей темой,
несмотря на ее специальный характер.
Для того, чтобы работы о переводе могли отвечать
требованиям самой жизни, помогать переводчику, должны
были быть преодолены и отвергнуты ошибки и заблужде-
ния, коренившиеся в идеалистических концепциях и на-
ходившие себе выражение во взглядах символистов и в
старой академической филологии. А эти взгляды еще про-
являлись в отдельных статьях о переводе в 20-х годах.
Таким образом, требовалось преодолеть пессимистиче-
ское понимание перевода, как невыполнимой задачи, а
для этого — разрушить догматическое и метафизиче-
ское понятие абсолютной или «идеальной» точности (в смысле
воспроизведения совокупности всех формальных эле-
ментов подлинника в тех же смысловых и стилистиче-
ских функциях).
Советские филологи и критики, писавшие о переводе
в 20-х—30-х годах и возражавшие против подобных
точек зрения, прошли, однако, неровный и непрямой путь,
так как и в их воззрениях на перевод было много про-
тиворечий и в корне порочных черт, обусловленных фор-
малистическими влияниями. Но во всяком случае критика
представления об «идеальном переводе» приводила к
тому положительному результату, что внимание сосре-
доточивалось на изучении формальных отклонений пере-
вода от подлинника, с помощью которых только и может
93
быть в ряде случаев достигнуто функциональное соот-
ветствие. Эта возможность подтверждалась и данными
истории литературы. Тем самым существенное значение
приобретал момент выбора между разными возможно-
стями перевода — момент творческий.
Для того, чтобы вывести изучение перевода из того
тупика, в который заводило понятие формальной точности
и преувеличенное представление о роли отдельного слова,
отдельно взятой формальной особенности, нужно было
перенести внимание на литературное произведение, как
на целое, на факт тесной взаимосвязанности всех его со-
ставных частей и особенностей, всех языковых его эле-
ментов в их единстве с содержанием — на их роль в
системе целого и на неизбежность творческого отбора
определенных элементов. Возможность механического пере-
носа всех особенностей оригинала на почву другого языка
была категорически отвергнута.
Указание на роль целого для понимания и передачи
отдельного элемента в произведении, на связь отдельного
с целым, на связь произведения со всем творчеством ав-
тора, на необходимость для переводчика учитывать эту
связь содержится, в частности, в заметках А. М. Горького
о переводе, относящихся ко времени его руководства из-
дательством «Всемирная Литература» и опубликованных
К- И. Чуковским.
[«Мне кажется, — пишет Горький, — что в боль-
шинстве случаев переводчик начинает работу перевода
сразу, как только книга попала ему в руки, не прочитав
ее предварительно и не имея представления об ее особен-
ностях. Но и по одной книге, даже в том случае, если она
хорошо прочитана, нельзя получить должного знакомства
со всей сложностью технических приемов автора и его
словесных капризов, с его музыкальными симпатиями
и характером его фразы, — со всеми приемами его твор-
чества. ... Необходимо иметь возможно точное представ-
ление не только о том, что любит автор и о чем он
говорит охотно, но и о том, что ему ненавистно и чуждо,
о чем он предпочитает молчать. Следует читать все, что
написано данным автором или же по крайней мере —
хотя бы все его книги, признанные лучшими ... Перевод-
чик должен знать не только историю литературы, но также
94
историю развития творческой личности автора, — только
тогда он воспроизведет более или менее точно дух каж-
дой книги в формах русской речи»1.
Высказанная здесь Горьким мысль о важности ши-
рокой историко-литературной подготовки для перевод-
чика в дальнейшем многократно развивалась в журналь-
ных и газетных статьях о переводе (в течение 30-х годов),
причем требования, предъявляемые к подготовке пере-
водчика, значительно расширялись: речь шла в дальнейшем
и о необходимости специально лингвистических знаний.
В работах о переводе, появившихся в конце 20-х —
начале 30-х годов, упор был сделан на многообра-
зие форм и методов перевода, известных из истории ли-
тературы, на богатство и разнообразие средств, приме-
няемых в том или ином случае, на действительные
возможности в передаче подлинника, на закономерность
отклонений от «идеальной точности» и на роль истори-
ческих условий в формировании понятия «точного»
перевода (К- И. Чуковский, М. П. Алексеев). Однако
интересные наблюдения и существенные факты, приводив-
шиеся в этих работах, не были обобщены.
Важнейшим событием для изучения перевода явилось
опубликование той части наследия Маркса и Энгельса,
где они говорят о переводе, а именно — писем Маркса
к Бракке о переводе книги Лиссагаре (Сочинения,
т. XXVI), статьи Энгельса о книге Карлейля (Сочине-
ния, т. III), статьи Энгельса «Как не следует переводить
Маркса» (Сочинения, т. XVI, ч. I) и др.
Первой работой, представляющей попытку применения
принципов марксистско-ленинской методологии к переводу,
является статья А. А. Смирнова «Перевод» в «Литературной
Энциклопедии» (1934). В этой статье намечено одно из основ-
ных положительных понятий теории перевода — «адекват-
ность», в определение которого введено и указание на воз-
можность не только прямых соответствий оригиналу,
но и замен («субститутов»), т. е. использования соответ-
ствий более отдаленных (не по форме, а по функции —
в связи с общим характером переводимого произведения).
1 К. Чуковский. Искусство перевода. Изд-во «Academia»,
М.-Л., 1936, стр. 221—223 (Приложения).
95
Специальному рассмотрению понятий переводимости
и непереводимости с положительным решением вопроса
о возможности перевода посвящена статья А. М. Финкеля
«О некоторых вопросах теории перевода»1. Здесь крити-
чески разобран обширный материал философско-линг-
вистических высказываний, и ход методологических рас-
суждений автора не вызывает возражений. Приходится,
однако, пожалеть о том, что подробно обоснованный им
(в теоретическом плане) тезис о переводимости не под-
креплен конкретными языковыми примерами.
Вообще можно сказать, что в работах о переводе,
принадлежащих перу филологов (за исключением напи-
санного акад. Л. В. Щербой1 2), мало внимания уделялось
анализу живого языкового материала, а в работах, на-
писанных практиками-переводчиками или критиками,
анализ материала, часто обширного, имеет эмпирический
характер, порою субъективен и не ведет к более ши-
роким научным обобщениям.
Период засилия так называемого «нового учения»
о языке был неблагоприятен и для исследования перево-
да — в связи с пренебрежительным отношением Н. Я-Марра
и его последователей к конкретным явлениям совре-
менных языков, к грамматике, к стилистике, в связи
с отрицанием общенародного (а следовательно, и обще-
значимого) характера языка, с неправильным решением
вопроса о связи языка и мышления. Последнее, как от-
мечал академик В. В. Виноградов, — «...повело к не-
правильному решению вопроса о взаимодействии родного
и иностранного языков в процессе обучения, к недооценке
роли родного языка при освоении чужого, к умалению
значения теории и практики перевода»3.
1 Научные записки Харьковского Гос. Педагогического Инсти-
тута Иностранных языков, т. I, 1939, стр. 59—82.
2 Имеются в виду прежде всего статья Л. В. Щ е р б ы «Опы-
ты лингвистического толкования стихотворений» (сб. «Советское язы-
кознание», т. 11, Лгр., 1936) и его предисловие (от редактора) к
«Русско-французскому словарю», М., 1939.
3 Акад. В. В. Виноградов. Советское языкознание на но-
вом пути. «Правда» от 20. VI 1951 г.
Глава пятая
НАСУЩНЫЕ ВОПРОСЫ ТЕОРИИ ПЕРЕВОДА
В СВЕТЕ ТРУДОВ И. В. СТАЛИНА
ПО ЯЗЫКОЗНАНИЮ
Гениальный труд И. В. Сталина «Марксизм и во-
просы языкознания» вывел советскую филологию из того
тупика, в котором она находилась по вине Н. Я. Марра
и его учеников, создавших аракчеевский режим в языко-
знании. Перед теорией перевода открылась возможность
подлинно-научного языковедческого подхода к материалу
на основе правильного решения центральных вопросов
языкознания. В рамках обзорной главы нельзя исчер-
пать все богатство выводов, вытекающих и для теории
перевода из основных положений учения И. В. Сталина
о языке — из положения о сущности специфики языка
и о внутренних законах его развития, о его общенарод-
ном характере, о связи его с историей народа, как творца
и носителя языка, из решения проблемы языка и мыш-
ления. До появления трудов И. В. Сталина по язы-
кознанию эти вопросы, имеющие первостепенное зна-
чение не только в масштабе филологической науки
в целом, но и в разрезе теории перевода, или не ста-
вились или получали неверное решение. Между тем,
совершенно очевидно, что только на основе трудов
И. В. Сталина о языке и могут быть решены вопросы
теории перевода.
Это не означает, однако, что должно быть отвергнуто
все, ранее сделанное учеными как в области лингвистики
7—322
97
в целом, так и в области теории перевода. Мы обязаны
бережно относиться к научному наследию, брать из него
то полезное, что в нем есть. И хотя становится совер-
шенно ясным, что сделанное в этой области советскими
филологами и литературными критиками совершенно недо-
статочно и, во всяком случае, не может удовлетворить
тем методологическим требованиям, какие возникают по
отношению к теории перевода с точки зрения современного
состояния советской науки о языке, все же вполне за-
кономерен вопрос о том, какие же теоретические положе-
ния, развивавшиеся в работах о переводе, могут быть
признаны правильными, что должно быть отброшено,
что остается нерешенным, что требует дополнения и
переработки?
Говорить о единстве взглядов в работах советских
филологов и критиков, писавших о переводе за последние
двадцать лет, не представляется возможным. Теория, как
это было отмечено в ряде газетных статей, появившихся
в связи с Всесоюзным совещанием переводчиков в декабре
1951 года, отстала от развития переводческого искусства
в Советском Союзе, не обобщила огромного опыта совет-
ских переводчиков, а материал, на примерах которого
построены многие из появившихся ранее работ, в значи-
тельной мере устарел. Тем не менее, если попытаться
обобщить то положительное, что все же есть в работах
советских филологов и критиков о переводе (преиму-
щественно художественном), появившихся за последние
двадцать лет, то можно назвать несколько положений, не
вызывающих спора среди самих теоретиков, — положений,
соответствующих практике переводческой деятельности
и отвечающих, в общем, основным принципам марксистско-
ленинской диалектики, эстетики, науки о языке.
Эти положения следующие:
1)	Признание идейной ответственности переводчика за
качество его работы; отсюда требование правдивости пере-
вода, призванного давать советскому читателю полноценное
представление о переводимом материале.
2)	Требование, полноценного языка в переводе, а тем
самым — борьбы с буквализмом, со всяким насилием
над родным языком в угоду языку подлинника. Необхо-
димо сразу же отметить, что в практике переводческой
98
работы все же нередко наблюдались случаи буквализма,
«переводческого стиля», обедняющего как представление
о подлиннике, так и родной язык переводчика.
3)	Принцип диалектического единства содержания
и формы литературного произведения, и тем самым —
требование подходить к переводу с точки зрения соответ-
ствия подлиннику по функции (как отдельных элементов,
так и всего произведения в целом).
4)	Взгляд на переводимый подлинник как на единое
смысловое (или художественное и смысловое)1 целое,
в котором каждый отдельный элемент играет свою смы-
словую (или также и художественную) роль и которое,
в свою очередь, связано с определенной национальной
средой, общественной обстановкой, эпохой; отсюда и
требование такой передачи своеобразия подлинника (ре-
чевых особенностей данного жанра, индивидуального
стиля автора, исторической окраски), которая соответ-
ствовала бы смысловой и художественной роли, выпол-
няемой оригиналом в целом и отдельными его особенно-
стями. Требование это выполнимо в полной мере лишь при
использовании данных лингвистического анализа языка и
стиля автора, области языкознания, разработка которой
еще только начата советскими учеными.
5)	Конкретный подход к теории и практике перевода
на основе постоянного использования разнообразных на-
учных данных истории народа, истории языка, истории
культуры, истории литературы и т. п., т. е. применение
принципа изучения явлений в их взаимосвязи. С этим свя-
зано и требование учета реальных условий и конкрет-
ных целей, для которых делается перевод — будь то
перевод литературный, предназначенный для печати, или
документально-деловой или устный перевод.
Это требование означает, что невозможны какие-либо
рецепты — указания, как всегда следует переводить
то или иное, хотя бы и однозначное, конкретное слово,
словосочетание, грамматическую форму: возможности
передачи неизбежно меняются в зависимости от жанра
произведения или типа переводимого текста, от стиля
1 Когда речь идет о переводе художественной литературы.
7'	99
автора, от эпохи, к которой относится подлинник, от
узкого и широкого контекста.
Требование учета реальных условий и конкретных
целей перевода должно быть увязано с функцией языка,
как средства общения. Осуществление этого требования
имеет огромное значение для практики переводческого
дела: ведь немыслим перевод как самоцель, — перевод,
не рассчитанный на определенного читателя, на истори-
ческие условия определенной страны, а существующий
вне времени и пространства в соответствии с некими от-
влеченными нормами идеальной, «вневременной» точности.
6)	Признание принципа переводимости, т. е. возмож-
ности полноценного перевода, достижимого лишь благо-
даря тому, что мы исходим не из отдельных элементов,
часто непередаваемых порознь, а из сложного целого,
в которое они складываются и в котором приобретают
свое конкретное значение.
Таким образом, имеется ряд отправных положений,
которые могут и должны быть использованы при дальней-
шей разработке вопросов перевода, но, как явствует уже
из самого изложения, все эти положения требуют уточ-
нения и конкретизации. Только при этом условии они
смогут принести практическую пользу.
По отношению к каждой отрасли филологии, в том чи-
сле и к теории перевода, в свете труда И. В. Сталина —
«Марксизм и вопросы языкознания» — возникает целый
ряд принципиальных строгих требований. В первую очередь
возникает необходимость преодолеть существеннейшие не-
достатки, которыми страдает теоретическая работа совет-
ских филологов, критиков и самих переводчиков в области
изучения перевода. Больше всего ей вредит ее слишком
общий характер. То положительное, что достигнуто совет-
скими теоретиками перевода, еще не уточнено, не углуб-
лено, не закреплено путем широкого и обстоятельного
применения к материалу.
Так, положение о необходимости полноценного языка
в переводе, положение лингвистическое по самому свое-
му существу, применялось нередко субъективно, поверх-
ностно, эмпирически — без углубленного анализа удачных
или неудачных примеров, без указания на конкретные при-
чины успеха или ошибки переводчика, и дело нередко огра-
ТОО
ничивалось демонстрацией какого-нибудь анекдотическо-
го случая (напр., в работах К- И. Чуковского). Можно
сказать, что слишком общий характер наших работ по те-
ории перевода связан с отсутствием языковедческого под-
хода к материалу, и это до сих пор лишало даже вполне пра-
вильные положения практической ценности, делало их рас-
плывчатыми, растяжимыми. Не углублены, не конкре-
тизированы в языковой плоскости важнейшие для теории
перевода понятия так называемой «адекватности» (полно-
ценности) перевода и переводимости, не уточнено понятие
«формализма» в применении к переводу.
Еще один недостаток состоит в том, что во многих
случаях теоретики перевода и критики слишком много
внимания уделяли примерам (хотя бы и любопытным) пло-
хой работы, неудачам, ляпсусам и не анализировали, не
обобщали положительный опыт переводческой деятельно-
сти, не вырабатывали конкретных принципов систематиза-
ции материала. Теория отстала от практики не только
потому, что часто опиралась на старый, далекий от совре-
менности материал, но и потому, что из примеров прошлого
извлекались далеко не все те практически ценные положи-
тельные выводы, какие из них могли быть извлечены. Ра-
зумеется, анализ и обобщение положительного опыта (как
на материале текстов или отрывков, представляющих
собой связное и относительно замкнутое целое, так и
на более коротких примерах, при условии учета их свя-
зи с целым) являются возможными лишь на лингвистиче-
ской основе.
Недостаточное внимание к фактам языка выразилось,
например, -в том, что до последнего времени уделялось
очень мало внимания грамматическим проблемам перевода,
а между тем абстрагирующий характер грамматических
законов помогает вскрыть при помощи сравнительного изу-
чения двух языков наиболее общие, наиболее типичные
расхождения в строе этих языков, что облегчает возможность
нахождения и обоснования соответствующих решений.
Однако до сих пор даже не установлен контакт между
теоретиками перевода и лингвистами, работающими в об-
ласти сопоставительной грамматики.
Наконец, теорией перевода очень мало освещались во-
просы, связанные с передачей текстов не художественных —
101
газетных, научных и т. п. Это объясняется и отчасти да-
же оправдывается тем, что именно на материале художе-
ственной литературы, как наиболее трудной для передачи
на другом языке, встают и самые сложные вопросы, а по- -
этому более пристальное внимание к ней со стороны те-
оретиков перевода естественно и закономерно. Однако, да-
же и при этом условии и при этой оговорке, нельзя при-
знать удовлетворительной ту степень, в которой до сих
пор теория перевода занималась другими видами матери-
ала, а тем самым — и разными речевыми стилями общена-
родного языка. Во-первых, все формы перевода заслужи-
вают изучения сами по себе с точки зрения практики и
с точки зрения лингвистического своеобразия разных ви-
дов материала; во-вторых, установление особенностей пе-
реводческой работы в области каждого из них должно по-
мочь и в определении специфики перевода художественной
литературы, в отличие от них.
Последнее тем более важно, что художественная лите-
ратура привлекает самые разнообразные речевые стили, изу-
чение которых существенно также и для нее самой.
Все эти пробелы в теоретическом исследовании пере-
вода особенно чувствительны потому, что несмотря на не-
которые по существу бесспорные положения, сформулиро-
ванные выше, все же о единстве взглядов в этой области
говорить не приходится, а различие взглядов связано и
с различием самой практики перевода. Глубоко ошибочно
было бы изображать положение дела в области теории пе-
ревода как благополучное. Попрежнему необходима борь-
ба с идеологическими извращениями в деятельности са-
мих переводчиков и с попытками теоретического оправ-
дания переводческого произвола, с пережитками маррист-
ских концепций, выражающимися и на практике и в теории
в том, что умаляется роль языка при переводе, а вместе
с тем ставится под сомнение и возможность лингвистиче-
ского подхода к вопросам перевода.
Преодолеть все подобные недостатки, ликвидировать
большие пробелы в теории перевода возможно только на
основе трудов И. В. Сталина и всей философской системы
марксизма-ленинизма.
Это означает, что перед советской теорией перевода
стоят следующие насущные задачи:
102
1)	Углубленное изучение взглядов на перевод в на-
следии Маркса, Энгельса, Ленина, уточнение выводов, вы-
текающих из этих взглядов, применительно к различным
частным случаям переводческого труда, а также освеще-
ние конкретных особенностей переводческой и редакторской
работы Маркса, Энгельса и Ленина. Требует изучения мате-
риал, касающийся редакторской работы Маркса над фран-
цузским переводом «Капитала», Энгельса — над англий-
ским переводом «Манифеста Коммунистической партии»
и др. Еще ждут своего исследователя такие темы, как
Маркс в переводе Ленина (по материалам «Гражданской
войны во Франции»), работа Ленина над переводом с
английского (по материалам книги С. и Б. Вебб), работа
Ленина над переводом с французского (по материалам
редакторской правки мемуаров Клюзере).
2)	Применение к вопросам перевода теоретических
положений, высказанных И. В. Сталиным в его работах
по вопросам языкознания. Из всех положений учения
И. В. Сталина о языке — из определения сущности языка,
из характеристики его своеобразия, его отличия от надстрой-
ки, из установления общенародного характера языка, как
орудия общения, орудия борьбы и развития общества, из
формулировки его характерных признаков, из всей разработ-
ки вопросов о словаре и грамматическом строе, о территори-
альных диалектах и жаргонах, из указаний на связь язы-
ка и мышления, из всей критики ошибок Н. Я- Марра
и его «учеников» должны быть сделаны определенные и
подробные выводы, касающиеся перевода, как языковой
деятельности и теории перевода, как науки.
3)	Уточнение принципа переводимости (т. е. возможно-
сти полноценного перевода) и понятия «адекватности» (пол-
ноценности) перевода в зависимости от конкретных форм,
которые они принимают, уточнение понятия «формализм»
в переводе.
4)	Систематизация грамматических и лексико-стилисти-
ческих наблюдений над соотношением различных языков,
например, французского и русского, немецкого и русско-
го, английского и русского, испанского и русского и т. п.
Эта задача относится уже непосредственно к области част-
ной теории перевода с одного определенного языка на
другой и требует максимальной конкретизации. Выполне-
103
ние этой задачи во всем ее объеме — возможное лишь на
основе использования достижений современной советской
лингвистической мысли — вылилось бы в прямую прак-
тическую помощь переводчику.
5)	Разработка вопросов перевода общественно-полити-
ческой литературы, до сих пор мало изученных по срав-
нению с проблемами перевода художественного, и изуче-
ние основных особенностей перевода научной, научно-техни-
ческой литературы и документального текста, еще почти
не начатое.
Глава шестая
УТОЧНЕНИЕ ВОПРОСА
О ПЕРЕВОДИМОСТИ И ПРИНЦИП ПОЛНОЦЕННОГО
(«АДЕКВАТНОГО») ПЕРЕВОДА
Как явствует из содержания II главы книги, вопрос о
переводимости является принципиальнейшим вопросом всей
теории перевода1.
Поэтому так важно уточнение этого вопроса.
Общее положительное его решение вытекает из указа-
ний Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина на роль языка,
как средства общения, обмена мыслями. Язык, являющий-
ся единственным средством выражения мыслей, является,
вместе с тем, средством, достаточно мощным для этого.
Мысль, содержание существует в неразрывном единстве
с языковой формой, воплощающей ее. Содержание же, не
поддающееся выражению, — немыслимо. Определенный
развитый национальный язык является средством достаточ-
но могущественным и для того, чтобы передать содержа-
ние, выраженное в единстве с формой средствами другого
языка. Это — основная предпосылка положительного
1 Проф. А. А. Реформатский в статье «Лингвистические вопросы
перевода» («Иностранные языки в школе», 1952, №6, стр. 21) прояв-
ляет, в сущности, полное непонимание того философского значения,
которое имели споры о возможности или невозможности перевода.
Он пишет: «Мы знаем и аргументы скептиков ... и громы и молнии
против них со стороны энтузиастов абсолютной возможности перевода.
Не будем возвращаться к этому застарелому взаимо-
непониманию сторон-» (разрядка моя. — А. Ф.). В действи-
тельности дело сводится не к взаимонепониманию, не к случайному
и досадному недоразумению, а к разным решениям гносеологиче-
ской проблемы, связанной с различием мировоззрений. Этим и объяс-
няется ожесточенность споров.
105
решения вопроса о переводимое™. При этом стилистические
средства языка, на который делается перевод, служат сред-
ством передачи стилистических функций, выполняемых
элементами подлинника, часто при всей их формальной
разности.
Конечно, полноценный перевод достигается иногда пу-
тем удаления от формальной точности. По поводу этого
пункта — т. е. диалектического обоснования принципа
переводимости — следует подчеркнуть, что его исходная точ-
ка прямо противоположна отправным положениям идеали-
стических концепций и,в частности, психологистической кон-
цепции Потебни (см. стр. 58); из невозможности передать
отдельный элемент — слово во всем многообразии его фор-
мальных признаков и смысловых функций — Потебня де-
лал вывод о невозможности передать «комбинации слов».
В действительности имеет место именно обратное: то, что
невозможно в отношении отдельного элемента, возможно
в отношении сложного целого — на основе выявления и
передачи смысловых и художественных функций отдельных
единиц, не поддающихся узко формальному воспроизведе-
нию; уловить же и передать эти функции возможно на
основе тех смысловых связей, какие существуют между
отдельными элементами в системе целого.
Реальность, осуществимость принципа переводимости
доказывается самой практикой. Спрашивается, однако, нет
ли исключений из принципа переводимости, случаев, в ко-
торых он был бы неприменим и которые тем самым огра-
ничивали бы его значение именно как принципа.
Сторонники теории непереводимости в качестве одно-
го из основных аргументов выдвигают те трудные случаи,
когда невозможно воспроизвести ту или иную формальную
особенность подлинника или сочетание этих особенностей.
А такие непередаваемые особенности действительно есть.
Это не те специфические для одного языка элементы, ко-
торым нет прямого формального соответствия в другом и
которые тем не менее могут быть переданы с помощью
определенных грамматических или лексических средств,
способных воспроизвести их роль в системе контекста.
Действительнб непереводимыми являются лишь те отдель-
ные элементы языка подлинника, которые представляют
отклонения от общей нормы языка, ощутимые по отно-
106
шению именно к этому языку, т. е. по существу лишь
диалектизмы и те слова социальных жаргонов, которые име-
ют ярко выраженную местную окраску или окраску социаль-
ную, связанную сданными местными условиями. Функция их,
как слов местных, в переводе пропадает. Правда, язык
располагает мощными средствами, с помощью которых вос-
создаются другие функции таких слов — или функция про-
сторечия, нелитературная окраска, свойственная диалек-
тизму, или использование особых этимологических связей,
соединяющих арготизм или жаргонизм с корнями обще-
народного языка. Так, например, Н. Г. Яковлевой в
переводе романа Бальзака «Блеск и нищета куртизанок»
сделана интересная попытка воссоздать слова воровского
жаргона, широко употребляемые в оригинале (в IV части
романа) и лингвистически комментируемые автором в пло-
скости французского языка. В ряде случаев, самых про-
стых, переводчица исходит из тех же перифрастически
употребленных вещественно-образных значений слов, на ос-
нове которых возник французский арготизм и, например,
«orange a cochon» (картофель) переводится ею как «свинячий
апельсин». Но вот случай другого типа:
On invente les billets de ban-
que, le bagne les appelle des fa-
fiots garates, du nom de Garat,
le caissier qui les signe. Fafiot 1
n’entendez-vous pas le bruisse-
ment du papier de soie ? Le billet
de mille francs est un fafiot male,
le billet de cinq cents un fafiot
femelie.
Выдумают ли банковые биле-
ты, блат назовет их гарачьи
ш у р ш и к и, именем Гара, кас-
сира, который их подписывал.
Ш у р ш и к и! не слышите ли
вы шелеста шелковистой бумаги?
Билет в тысячу франков— ш у'р-
ш е и ь, билет в пятьсот фран-
ков — шуршеница1.
Неологизм (отчасти звукоподражательный), каким яв-
ляется французский арготизм «fafiot», передан новообра-
зованием на основе корня звукоподражательного слова,
глагола «шуршать», путем чисто русской суффиксации —
«шуршики», «шуршень», «шуршеница». Относительное при-
лагательное от собственного имени Гара произведено то-
же путем чисто русской суффиксации «гарачьи» (сравн.
«свинячьи», «собачьи», «кошачьи» и т. п.). При всем остро-
умии и изобретательности в решении переводческой за-
1 О. де Б а л ь з а к. Блески нищета куртизанок. Гослитиздат,
М., 1948, стр. 466.
107
дачи ощущается все же, пусть не очень резкое, но не-
избежное противоречие более широкому контексту этой
части романа, где речь идет о французских корнях
и этимологиях, где, таким образом, элементы француз-
ского языка выступают как непосредственный объект и
материал рассуждений Бальзака.
Тем самым, на материале этого примера и ему подоб-
ных можно установить известное ограничение принципа пе-
реводимости в тех случаях, когда оригинал дает более или
менее сильное отклонение от нормы общенародного язы-
ка, как языка определенного народа, в сторону местных
(территориальных) его черт или элементов речи узкой де-
классированной группы (арготизмы). Правда, и в этих
случаях речь идет не об исключении из принципа переводи-
мости, а лишь об ограничении его: перевод и здесь оста-
ется возможным, но только не в полном объеме, а лишь
в пределах одной из функций элемента оригинала, напри-
мер, — функции просторечия (когда дело касается диалек-
тизма) или ценою некоторого противоречия подлиннику
(когда дело идет об использовании этимологических аналогий
при передаче арготизмов и т. п.). Другими словами — прин-
цип переводимости в полной мере применим при передаче
материала, соответствующего общенародной норме языка
подлинника (в самом широком смысле).
Что же касается элементов общенародного языка, то
по отношению к ним проблема непереводимости не встает.
В практике перевода встречается ряд случаев, когда
не воспроизводится совсем или заменяется формально
далеким тот или иной элемент подлинника, пропускает-
ся то или иное слово, словосочетание и т. п., но невоз-
можность передать отдельный элемент, отдельную осо-
бенность оригинала ни в какой степени не противоречит
принципу переводимости, который относится ко всему
произведению, как целому. Конечно, целое существует не
как какое-то абстрактное понятие, — оно состоит из кон-
кретных элементов, которые, однако, существенны не каж-
дый в отдельности и не в механической своей совокупности,
а в системе» образуемой их сочетанием и составляющей
единство с содержанием произведения. Отсюда — возмож-
ность замен и компенсации в системе целого, открыва-
ющей для этого разнообразные пути; таким образом,
108
утрата отдельного элемента, не играющего организующей
роли, может не ощущаться на фоне обширного целого, он
как бы растворяется в этом целом или заменяется дру-
гими элементами, иногда непосредственно не заданными
оригиналом.
Отправным моментом для определения роли отдельного
элемента в подлиннике, необходимости точной его передачи,
а также возможности или закономерности его пропуска
или замены является соотношение содержания и формы
в их единстве. Это единство является также условием и
предпосылкой переводимости в том смысле, что она осу-
ществима только по отношению к произведениям, представ-
ляющим такое единство. Это означает, что принцип
переводимости не может распространяться на всякого рода
формалистические эксперименты и трюки, лишенные содер-
жания или нарочито затемняющие его предполагаемый
смысл, на всякого рода заумь, на произведения, представ-
ляющие распад формы, — словом, на все то, что и не за-
служивает перевода. Подобных случаев мы и не касаемся
в дальнейшем в настоящей работе.
Сформулированные ограничения принципа переводимо-
сти вытекают, таким образом, из общенародного характе-
ра языка, с одной стороны, и из определяющего прин-
ципа диалектико-материалистической методологии—принци-
па единства содержания и формы. Эти ограничения лишь под-
тверждают связь принципа переводимости с основами
сталинского учения о языке и марксистско-ленинской
эстетики.
Здесь следует заметить, что в моей книге «О художественном
переводе»(1941 г.) важный и сложный вопрос о переводимости упрощен
и разрешен слишком легко и прямолинейно. Конечно, остается в силе
вся критика по адресу сторонников теории «непереводимости» и все,
сказанное о связи их взглядов с идеалистической философией и агно-
стицизмом. В силе остается положение, устанавливающее связь
между основным философским тезисом о материальности мира и
его познаваемости, с одной стороны, и принципом переводимости,
с другой. Однако эта связь никак не уточнена: получается так, как
будто из тезиса о познаваемости мира, без всяких промежуточных
звеньев, вытекает возможность перевода, как средства познания
литературы других народов1. Такая прямолинейность в решении
вопроса легко может привести к чисто метафизической ошибке —
1 Названная книга, стр. 12—13.
109
к понятию некой абсолютной точности, одинаковой возможности
полноценного перевода при любых обстоятельствах, в любой истори-
ческой обстановке.
Недостатком книги «О художественном переводе» в рассмотрении
этого же вопроса является также и то, что последняя глава, специ-
ально посвященная ему («Вопрос о переводимости»), построена в
значительной своей части на материале примеров, окрашенных или
экзотикой или эстетством, — случаев специфически редких (игра
слов, особые условия применения варваризмов и диалектизмов и
т. д.)1.
Утверждая возможность полноценного перевода, я тем не менее
в моей книге принципиально отказался от попытки определить по-
нятие «точности перевода», указав на его диалектический характер
н заменив его перечислением «конкретных форм, в которых прояв-
ляется мастерство перевода». Отсутствие четкого определения тоже,
разумеется, является недостатком книги.
Сейчас, на основе накопившегося практического и ме-
тодологического опыта переводческой работы, возникает так-
же необходимость пересмотреть определения некоторых
основных понятий теории перевода, в частности понятия
«адекватности» .В этой же связи требует уточнения и во-
прос о «формализме» в переводе. Последнее понятие в
области перевода чаще всего применялось к случаям
буквально-точной, дословной передачи иностранного тек-
ста. Буквализм всегда нарушает или смысл подлинника
или правильность языка, на который делается перевод, или
и то и другое вместе. Понятие формализма здесь вполне
применимо, но оно, как понятие отрыва формы от содер-
жания, — шире и может быть применено ко всем тем
случаям, когда, стремясь передать определенные элементы
формы сами по себе, т. е. вне их функции, переводчик не
обращает внимания на содержание целого и на другие эле-
менты формы, т. е. воспроизводит форму в отрыве от со-
держания или одни элементы формы в отрыве от других
и в отрыве от содержания в целом. Проявлением форма-
лизма в переводе может быть признано так называемое
1 Этот упрек касается, впрочем, и других глав книги (напри-
мер, главы шестой «Старое и новое в языке перевода»). Кроме того,
строгой критики заслуживает и объективистская оценка, данная в
этой книге переводческой деятельности русских символистов, в «за-
слугу» которым вменено то, что они «расширили» круг переводимого
материала, введя в него французских поэтов-символистов и дека-
дентов, парнасцев и т. д. и активно знакомя с ним русскую публику
(см. стр. 10).
110
«стилизаторство», тот вид перевода, при котором нарочито
подчеркиваются лишь определенные особенности, например,
передаются архаизмами слова подлинника, не являвшиеся
таковыми в момент его создания, не контрастировавшие со
своим окружением и лишь впоследствии устаревшие. Из
этих определений явствует, что формализмом ни в какой
мере не является сознательная забота о передаче формы,
как средства раскрытия содержания, в соответствии со сти-
листическими возможностями языка перевода.
Практика переводческой работы в ее удачах и неуда-
чах служит постоянным доказательством ее диалектиче-
ского характера. Стилистическая и смысловая верность
оригиналу достигается, как правило, не путем формально-
дословной точности; стилистическая и смысловая неточность
(если только она получается не вследствие ошибки — не-
знания или непонимания) постоянно бывает результатом
слишком близкого следования подлиннику, некритического
воспроизведения его формально-грамматических и словар-
но-смысловых элементов. Полноценный перевод (и перевод
даже не особенно сложного текста) по существу представ-
ляет разрешение задачи, неосуществимой с точки зрения
формалистической точности.
В целом ряде работ по теории перевода усиленно под-
черкивалась относительность понятия «точности». Поня-
тие это было взято под сомнение. Даже слово «точность»
в применении к художественному переводу стало все
реже употребляться в нашей теоретической литературе. В
этом нашел выражение верный в своей основе принцип
отказа от попыток устанавливать какие-либо формаль-
ные соответствия между разноязычными текстами, опе-
рировать какими-либо величинами, взвешивать и измерять.
Вместо слова «точность» и выдвинулся термин «адекват-
ность», означающий «соответствие», «соответственность»,
«соразмерность». Есть, однако, полная возможность за-
менить этот иностранный термин русским словом «полно-
ценность», которое в применении к переводу ясно озна-
чает: 1) соответствие подлиннику по функции (полно-
ценность передачи) и 2) полноценность выбора средств
переводчиком (полноценность языка и стиля).
Методологическая важность проблемы полноценности
перевода заключается в том, что, ставя ее, мы неизбежно
111
затрагиваем вопрос о возможности точно и полноценно
выразить вообще то или иное содержание. Вопрос о соот-
ношении между смысловыми возможностями одного языка
и определенным содержанием, выраженным на другом,
становится частным случаем более общего вопроса о соот-
ношении между средством выражения и выражаемым.
Вот почему большой интерес представляет уже и вопрос
о самом определении полноценности перевода.
Статья А. А. Смирнова «Перевод» содержит такую
формулировку этого понятия (обозначаемого им словом
«адекват ность»):
«Адекватным мы должны признать такой перевод,
в котором переданы все намерения автора (как проду-
манные им, так и бессознательные) в смысле определенного
идейно-эмоционального художественного воздействия на
читателя, с соблюдением по мере возможности [путем
точных эквивалентов или удовлетворительных субститутов
(подстановок)] всех применяемых автором ресурсов об-
разности, колорита, ритма и т.п.; последние должны рас-
сматриваться, однако, не как самоцель, а только как сред-
ство для достижения общего эффекта. Несомненно, что
при этом приходится кое-чем жертвовать»1.
Это определение содержит обстоятельный перечень
признаков адекватности, охватывая даже и такой субъ-
ективно-психологический фактор, как «намерения автора»
(в том числе и «бессознательные») и результат намерений,
т. е. «идейно-эмоциональное воздействие на читателя», и
литературные средства, служащие для последнего («ре-
сурсы образности, колорита, ритма и т. д.»). Вполне спра-
ведливо оговаривается подчиненное значение этих средств
по отношению к основной задаче — «общему эффекту»,
т. е. правильно ограничивается роль частного элемента
в системе целого. И все же формулировка А. А. Смирнова
оставляет чувство неудовлетворенности, не только в си-
лу неопределенности указания на «намерения» автора
(в том числе бессознательные), но, главным образом,
вследствие противоречия в вопросе о переводимости.
Последняя фраза цитаты — «Несомненно, что при этом
1 «Литературная Энциклопедия», т. VIII, 1934, стр. 527.
112
приходится кое-чем жертвовать» — имеет компромиссный
характер и приходит в столкновение с большой категорич-
ностью предыдущих указаний на «все намерения автора»,—
«на соблюдение, по мере возможности, всех приме-
няемых ресурсов»... Недостаточность определения, дава-
емого А. А. Смирновым, проявляется в том, что отклоне-
ние от оригинала, необходимость «кое-чем жертвовать»
упоминается в порядке оговорки, как бы исключение из
правила, хотя до этого применяются такие принципиально
важные термины, как «эквивалент» и «субститут», говоря-
щие о широком понимании «адекватности».
Это упоминание о «жертвах» в форме такой оговорки
тем менее удачно, что они, в действительности, не про-
тиворечат принципу полноценности, а прямо предпола-
гаются им. Перевод — это не простое механическое вос-
произведение всей совокупности элементов подлинника,
а сложный сознательный отбор различных возможностей
их передачи. Таким образом, исходной точкой должно
быть целое, представляемое оригиналом, а не отдельные
•его элементы. Могут встретиться и такие случаи, когда
переводчик, стремясь воспроизвести все элементы по-
длинника, утратит главнейшее, а от сложения всех эле-
ментов не получится целого, и для передачи его именно
потребуются сознательные жертвы, которые только и по-
зволят передать более существенные черты оригинала и
воспроизвести его, именно как целое. Другими словами,
переводческое мастерство предполагает умение не только
сохранять, но и жертвовать чем-либо — именно ради бо-
лее близкого соответствия подлиннику. Самая же необ-
ходимость жертвовать тем или иным отдельным элемен-
том, как таковым, может вызываться языковыми услови-
ями, например, отсутствием слова или фразеологического
оборота, соответствующего слову или словосочетанию
оригинала как по смыслу, так и по стилистической ок-
раске, расхождением в смысловых отношениях слова и т. п.
Других определений понятия полноценности («аде-
кватности») перевода, кроме принадлежащего А. А. Смир-
нову, не было предложено.
Так как, вследствие отмеченной противоречивости
и своего неисчерпывающего характера, оно нас — на ны-
нешнем этапе развития теории перевода — удовлетворить
8—322
из
не может, то в свете изложенных только что соображений
следует выдвинуть другое определение.
Полноценность перевода означает исчерпывающую
точность в передаче смыслового содержания подлинника
и полноценное функционально-стилистическое соответ-
ствие ему.
Полноценность перевода состоит в передаче специфи-
ческого для подлинника соотношения содержания и фор-
мы путем воспроизведения особенностей последней (если это
возможно по языковым условиям) или создания функцио-
нальных соответствий этим особенностям. Это предпола-
гает использование таких языковых средств, которые, часто
и не совпадая по своему формальному характеру с эле-
ментами подлинника, но соответствуя норме языка пе-
ревода, выполняли бы аналогичную выразительную функ-
цию в системе целого. Для понятия полноценности тем
самым особенно существенной является передача того
соотношения, в котором часть, отдельный элемент или
отрезок текста, находится к целому.
Полноценный перевод предполагает определенное рав-
новесие между целым и отдельным и, в частности, между
передачей общего характера произведения и степенью
близости к оригиналу в передаче отдельного его отрезка:
ведь те или иные изменения в нем неравноценны друг
другу по своему весу в системе 'целого; короче говоря —
одни важнее, чем другие, и степень приближения к ори-
гиналу и отклонения от него в том или ином его месте
неизбежно соотносится с ролью этого места, может быть
даже с большей или меньшей значимостью отдельного
слова. Это значит, что полноценность может и не требо-
вать одинаковой степени словесной близости к оригиналу
на всем протяжении перевода.
Отношение целого и отдельного так важно потому,
'что им определяется специфика произведения в единстве
содержания и формы. Детально точная передача отдель-
ных элементов, взятых порознь, не означает еще полно-
ценной передачи целого, поскольку последнее не является
простой суммой этих элементов, а представляет собой
определенную систему. Воссоздание общего содержания
и облика произведения, игнорирующее характерные част-
ности, может привести к утрате его индивидуальной
111
окраски и к тому, что по вызываемому впечатлению оно
будет совпадать с каким-либо другим, может быть
близким, но все же не тождественным произведением ли-
тературы. И только отношение между произведением,
взятым в целом, и отдельным моментом в нем или частной
его особенностью характеризует его индивидуальное свое-
образие — как с идейно-смысловой, так и с формальной
точки зрения.
Изложенное выше понимание полноценности перевода
не претендует на универсальное значение, как примени-
мое к любым историческим условиям. Оно, прежде всего,
не нормативно: оно говорит не о том, каким в любой стране
и в любое время должен быть перевод любого произ-
ведения любой страны и эпохи, а о том, что следует счи-
тать полноценностью перевода.
Показателем полноценности перевода, производным
ее признаком, является жизнеспособность пере-
вода — возможность для него удовлетворять требованиям
большого хронологического периода. Таковы, например,
многие переводы Жуковского, сохранившие и до нашего
времени свое значение не только как классические русские
стихи, но и как переводы; таковы переводы Пушкина из
Мицкевича, Лермонтова из Байрона, ряд переводов, при-
надлежащих поэтам середины XIX века (Курочкин, как
переводчик Беранже, А. К- Толстой, как переводчик Гёте).
Многие из переводов, принадлежащих этим поэтам,
являются переводами «вольными», т. е. такими, где пере-
водчик не ставит себе щелью особенно точно следовать
за смыслом отдельных слов подлинника и воспроизводить
его грамматические конструкции, а ставит себе задачей
сохранить «дух» целого и передать самые существенные
и характерные его черты, обобщая частности, сливая их
в новое поэтическое целое, способное жить на почве его
родного языка. В наше время к традиции таких перево-
дов относятся поэтические переводы С. Я- Маршака.
Опыт подобных переводов с точки зрения применения
принципа полноценности представляет интерес не только
для теоретика перевода или переводчика-поэта? но и для
всякого переводчика; ведь практические средства и ;спо-
собы передачи подлинника, использованные здесь в
широком масштабе,, в. той или иной мере в отдельных
8*
115
случаях могут быть применены и при переводе художествен-
ной прозы и при переводе публицистики или даже науч-
ной книги. Мы имеем в виду необходимость обобщать
точный словарный смысл отдельных элементов, сливать
их в более обширное целое, соответствующее более обшир-
ному отрезку оригинала, и заменять грамматические кон-
струкции формально иными, но равноценными им по роли.
В статье «О закономерных соответствиях при переводе
на родной язык» Я- И. Рецкер среди других конкретных
приемов переводческой работы, часто применяемых на
практике, называет и «адекватную замену» и определяет
ее так: «К адекватной замене прибегают, ког-
да для точной передачи мысли переводчик должен отор-
ваться от буквы подлинника, от словарных и фразовых
соответствий и искать решение задачи, исходя из целого:
из содержания, идейной направленности и стиля по-
длинника»1. В качестве одного из примеров «адекватной
замены» Я- И. Рецкер приводит передачу одного слово-
сочетания из романа Флобера «Госпожа Бовари» — «les
eclairages de la viНе», по своему смыслу обобщающего раз-
ные источники света в городе, — путем расчленения этого
понятия на его составные части: «свет городских окон
и фонарей».
Таким образом, в многочисленных «адекватных за-
менах», применяемых поэтами в их «вольных переводах»,
не надо видеть ничего исключительного или считать, что
их опыт не может пригодиться переводчику-профессио-
налу, что он последнему недоступен или ничего общего
не имеет с его работой.
1 См. «Вопросы теории и методики учебного перевода», Сб.
статей под ред. К. А. Ганшиной и И. В. Карпова. Изд-во
Академии Педагогических Наук РСФСР, М., 1950, стр. 158.
Глава седьмая
ОБЩИЕ ЗАДАЧИ РАБОТЫ НАД ЯЗЫКОМ
В ПЕРЕВОДЕ
ВВОДНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Говоря об общих задачах работы над языком, следует
иметь в виду те задачи, которые возникают перед каждым
переводчиком и должны разрешаться в работе над любым
видом текста, к какой бы разновидности литературного
материала, к какому бы жанру, к какому бы типу речи
он ни относился.
Эти задачи вытекают, прежде всего, из основной функ-
ции, выполняемой языком, как орудием общения, и из
его общенародного характера.
Чтобы язык в переводе мог быть понятен читателям,
чтобы он и в переводе выполнял свою роль как орудие
общения людей, он должен соответствовать основному
признаку языка — признаку общенародное™. Это значит,
что недопустимы отступления от обязательных норм обще-
народного языка, на котором говорят читатели переводной
книги, недопустимо стремление приспособить язык пере-
водной книги к тому языку, с которого она переведена.
Чувство национальной гордости и национального до-
стоинства законно возмущается, когда мы видим наси-
лие над родным языком под влиянием языка иностран-
ного. Такое насилие идет в ущерб не только интересам
того языка, на который делается перевод, оно вредит
и передаче смысла оригинала, затемняя, искажая его.
117
Всякий переводчик, над каким бы текстом он ни рабо-
тал, всегда имеет дело с языком, и естественное требование,
которое предъявляется к результату его работы, есть тре-
бование полноценного языка в переводе. Такое требование
относится ко всякому переводу, а не только к переводу
художественной литературы или к переводу, выполняе-
мому профессиональным переводчиком. Оно распростра-
няется и на переводчика делового документа, техниче-
ской инструкции, специального научного труда и т. п.
Ведь всякое произведение оригинального творчества,
выраженное в слове — в области художественной или науч-
ной литературы, публицистики, газетного текста — является
плодом работы человека, свободно владеющего тем языком,
на котором он пишет, во всяком случае не скованного ка-
ким-либо чужеязычным примером. У писателя это свобод-
ное владение средствами родного языка и стиля, умение
применяться к их нормам может - принимать разные фор-
мы — в зависимости от эпохи, от литературных принципов,
от характера дарования. Иногда писатель в известных (как
правило, очень ограниченных) пределах сознательно
отклоняется от того, что привычно или литературно узако-
нено в его родном языке (например, нарушает синтакси-
ческое согласование, чтобы приблизить язык к непринуж-
денности разговорной речи или речи собственно-прямой,
что встречается у Льва Толстого, или показывает всякого
рода неправильности в речах действующих лиц, что мы
часто видим, например, в ранних рассказах Чехова, в
английской литературе — у Диккенса в «Записках Пиквик-
ского клуба», во французской — у Мопассана в расска-
зах из крестьянского быта, у Барбюса при передаче просто-
речия в разговорах солдат в романе «Огонь» и т. д.).
Сюда же относится использование диалектизмов, всякого
рода специальных слов-профессионализмов, в известных
случаях •— архаизмов, т. е. элементов, отклоняющихся от
современной словарной нормы. Но даже прибегая к подоб-
ного рода отклонениям, автор ориентируется на общенарод-
ный язык, по контрасту с которым и на фоне которого они
только и- могут восприниматься.
Всякого рода попытки воспроизвести дословно тот или
иной текст или отрезок текста приводят если не к полной
непонятности этого текста, то во всяком случае к тяже-
118
ловесности и к неясности. Это то, что может быть названо
«переводческим стилем» (или, как иногда говорится, «пе-
реводческим языком»).
Часто неполноценное качество языка в переводе ока-
зывается прямым следствием неудовлетворительного, не-
ясного понимания подлинника, результатом незнания
иностранного языка или незнания тех вещей, о которых в по-
длиннике идет речь. Так как «непосредственная действитель-
ность мысли, это — язык» (Маркс и Энгель с1), то
существует, само собой разумеется, теснейшая связь между
пониманием действительности, нашедшей себе отражение
в оригинале, знанием языка оригинала и характером актив-
ного применения того языка, на который делается перевод.
Полноценность языка в переводе, степень соответствия
его общенародным нормам играет столь существенную
роль еще и потому, что только она и обеспечивает возмож-
ность передать стилистические особенности подлинника.
Одним из существенных признаков стиля является степень
привычности или непривычности отдельного элемента —
слова, словосочетания, грамматической формы — или целого
отрезка речи по отношению к определенному типу текстов,
или форм речи. (Признак этот является результатом от-
бора определенных возможностей, существующих в обще-
народном языке или представляющих собой легкое откло-
нение от его нормы.)
Язык, когда люди пользуются им, принимает конкрет-
ную форму одного из речевых стилей общенародного язы-
ка (разговорного, письменно-бытового, канцелярского, и
т. п.) с известной индивидуальной окраской, вносимой в
него тем или иным говорящим или пишущим, а в литера-
туре — форму индивидуально художественного стиля,
свойственного творческой манере отдельного писателя и
сочетающего в себе элементы различных речевых стилей
языка. А стиль, в любой своей разновидности, предпола-.
гает свободное и твердое, нескованное владение общена?
родным языком, в пределах его живой действующей нормы.
Именно поэтому так ощутим в составе оригинальных
литературных произведений всякий переход от обще-
литературного языка авторского повествования и речей
1 К- Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. IV, стр. 434.
119
персонажей, например, к формам письменно-канцелярского
стиля, содержащего зачастую архаически тяжеловесные
обороты, специфически профессиональные выражения, или,
наоборот, к элементам просторечия или даже диалекта.
В силу подобного перехода возникает стилистический
контраст, предпосылкой которого является полноценность
языка во всем произведении, осуществление общенародной
языковой нормы в речах действующих лиц. Не будь этого
условия, был бы невозможен и контраст вроде того, какой,
например, мы встречаем у Пушкина в «Дубровском», ког-
да на фоне литературного авторского повествования ци-
тируется судебный акт с его архаизмами и тяжеловес-
ными синтаксическими оборотами, или у Бальзака, нередко
приводящего в своих произведениях различные юриди-
ческие документы (например, брачный контракт Эжени и
де Бонфона в романе «Эжени Гранде»),
• Передача контраста, необходимого для обрисовки сте-
ля документа или для речевой характеристики действую-
щего лица, была бы в переводе невозможна вне впечатле-
ния полноценного языка, который служит общим фоном.
Полноценность языка является предпосылкой общего поня-
тия точности, как в том случае, когда оригинал не заклю-
чает в себе никаких нарушений нормы и отступлений от
нее, так и в том случае, когда они в нем есть и передача их
возможна.
1. ОБЩЕ-ЛЕКСИКОЛОГИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ ПЕРЕВОДА
ОСНОВНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ ПЕРЕДАЧИ СЛОВА
КАК ЛЕКСИЧЕСКОЙ ЕДИНИЦЫ
Человек, выражающий свою мысль средствами языка,
не создает, за весьма редкими исключениями, своих новых
слов, а пользуется словами, уже существующими в языке,
принадлежащими к его словарному составу. Если же го-
ворящий или пишущий и создает отдельное новое слово,
то он делает это, как правило, или на основе элементов
существующих слов или по аналогии с существующими
словами. Так же поступает и переводчик, выбирая из сло-
варного состава языка, на который он переводит, слова,
120
наиболее соответствующие словам подлинника в их взаи-
мосвязи, в их соответствии смыслу целого предложения.
В тех редких случаях, когда он, например, для передачи
термина или авторского неологизма, прибегает к созда-
нию нового слова, он делает это при помощи уже имею-
щихся лексических и морфологических элементов. Тем са-
мым возможности перевода обусловливаются наличием
смысловых соответствий в отдельных элементах словарно-
го состава двух языков.
Как правило, словарные возможности переводчика,
зависящие от словарного состава языка, на который он
переводит, бывают достаточно широкими, если соответ-
ственно широки и разнообразны формы человеческой
деятельности, с которыми связан этот язык. Более того, да-
же если в данном языке нет слова, точно соответствующе-
го слову другого языка, поскольку в материальной обста-
новке жизни данного народа нет обозначаемого словом
предмета, возможности описательного выражения нужного
понятия тем шире, чем вообще богаче язык. Вот почему
всегда возможен перевод на русский языке языков народов,
живущих в совершенно иной материальной обстановке. И
вот почему, напротив, так труден перевод с языков словар-
но богатых и связанных с широким кругом человеческой
деятельности, на языки народностей, где сфера производ-
ственной деятельности человека еще узка, ограничена.
По мере экономического и культурного развития таких
народностей, появления и совершенствования их письмен-
ности, литературы соответственно расширяются возмож-
ности перевода на их язык, как это мы могли наблюдать
за последние десятилетия у народов нашего Северного
Кавказа или у народов Дальнего Севера.
В словарном составе языка выделяется, как главное,
его основной словарный фонд. Это разграничение суще-
ственно и с точки зрения практики перевода: элементы основ-
ного словарного фонда и его ядра, т. е. корневые слова,
могут служить отправной точкой для образования таких
слов или участвозать в таких словосочетаниях, которые
выражали бы понятия оригинала, еще не имеющие пря-
мого соответствия в данном языке.
Принадлежность слова, употребленного в переводе, к
основному словарному фонду данного языка или связь его
121
с корневыми словами — факт, всегда практически важ-
ный с точки зрения интересов перевода: чем жизнеспо-
собнее словарные элементы, использованные в переводе,
чем теснее их связь с основным словарным фондом языка,
тем вероятнее, что текст перевода дольше будет понятен
читателю, дольше сохранит свою жизнеспособность.
Если мы говорим о значении тех или иных слов в пере-
водимом подлиннике и о передаче их определенными сло-
вами языка, на который делается перевод, мы, естественно,
не можем отвлечься от того контекста, в каком они на-
ходятся в оригинале или должны находиться в перево-
де и который предполагает определенное грамматическое
оформление. Именно контекст — более узкий (т. е. одно
определенное предложение, в котором найдут свое место
слова, отражающие те или иные слова оригинала), и кон-
текст более широкий (т. е. ближайшие соседние предложе-
ния, целый абзац, глава и т. д.) — играет решающую
роль при передаче значения иноязычных слов, т. е. при вы-
боре нужных слов родного языка, из которых сложится
фраза.
При этом, однако, надо иметь в виду, что словарный
состав языка представляет не просто совокупность слов,
а систему, допускающую бесконечно разнообразные, од-
нако, не любые сочетания слов в любом контексте: отдель-
ные элементы словаря связаны друг с другом определен-
ными смысловыми и стилистическими отношениями. Это
обстоятельство дает себя знать при переводе и часто не
позволяет использовать ближайшее словарное соответ-
ствие слову подлинника (подробнее об этом см. ниже).
При передаче значения слова в переводе обычно прихо-
дится произвести выбор между несколькими представ-
ляющимися возможностями перевода. Здесь следует вы-
делить три наиболее характерных случая:
1)	в языке перевода нет словарного соответствия то-
му или иному слову подлинника (вообще или в данном его
значении);
2)	соответствие является неполным, т. е. лишь частич-
но покрывает значение иноязычного слова;
3)	различным значениям многозначного слова подлин-
ника соответствуют разные слова в языке перевода, в той
или иной степени точно передающие их.
122
Тот случай, когда совершенно однозначному слову по-
длинника находится твердое однозначное же (при разных
контекстах) соответствие—практически наиболее редок; та-
кая однозначность соответствия возможна, в сущности,
лишь по отношению к термину.
Невозможность найти какое бы то ни было соответ-
ствие слову подлинника — явление тоже довольно редкое.
Оно возникает, главным образом, тогда, когда слово ориги-
нала обозначает чисто местный предмет или специфически
местное понятие, которому нет соответствия в быту и в
понятиях другого народа. Этот случай будет подробно рас-
смотрен ниже, в связи с вопросом о передаче слов, обозна-
чающих реалии. Что же касается слов, обозначающих
общераспространенные вещи, действия, поступки, чувства,
переживания и т. п., то невозможность или трудность их
передачи может быть иллюстрирована сравнительно редкими
примерами. Вот один из них:
Английский критик начала нашего века Морис Беринг
в своей книге “Landmarks in Russian Literature” по поводу
одного стиха крыловской басни «Два голубя», где есть
слово «скучно», — замечает: «...Немыслимо на англий-
ский перевести слово "скучно" так, чтобы оно было поэтич-
но. ("Скучно" переводится “boring”, абсолютно непоэти-
ческое выражение, заменяемое в стихах парафразами.) А
по-русски можно, так как слово ’’скучно" нисколько не
менее поэтично, чем слово ’’грустно"»1.
Здесь речь идет, собственно, даже не об отсутствии
смыслового соответствия, а о несоответствии в стилисти-
ческой окраске, о непригодности существующего слова для
данного случая. Естественно, что оно и в данном случае
вызовет необходимость использования лишь приблизи-
тельного и отдаленного соответствия, уточняемого лишь
контекстом, или перевода описательного.
Научные термины, обозначающие в определенном язы-
ке абстрактные — философские, политические, эстетиче-
ские и т. п. — понятия, иногда не имеют еще соответствия
в другом языке. История языков, в частности, и русского
языка XVIII—начала XIX веков, дает целый ряд приме-
1 См. русский перевод этой книги: М. Беринг. Вехи рус-
ской литературы. М., 1913, стр. 26.
123
ров того, как напряженно шли поиски нужного соответствия
тому или иному термину, — иногда путем заимствования
иноязычного корня, иногда путем словотворчества, а иног-
да путем приблизительного перевода более или менее близ-
ким, уже существующим словом.
Насколько трудны бывали эти поиски, показывает опыт Тре-
диаковского, одного из выдающихся переводчиков своего времени.
Тредиаковский предложил в своих трудах — и переводных и ориги-
нальных — немало конкретных соответствий иностранным словам,
но соответствия эти весьма далеки от той формы, в которой их зна-
чение выражается по-русски теперь. Среди переводов отдельных слов
встречаются у него и неологизмы: «безместие» (для французского
absurdite—абсурд), «недействие» (для inertie—инерция), «на-
знаменование» (для егпЫёгпе—эмблема) и русские слова, близко
передающие смысл французских, например, «нрав» (для caractere—
характер); «образ» (для forme—форма). Здесь и русские слова,
лишь приблизительно воспроизводящие значение в данном кон-
тексте, например, «всенародный» (для epidcmique — эпидемиче-
ский), «внезапный» (для panique — панический), «учение» (для eru-
dition — эрудиция) и, наконец, большое количество словосочета-
ний, которые описательно, в распространенной, иногда образной и
часто неточной, форме передают содержание слова, например, «пред-
верженная вещь» (для objet — объект), «сила капелек» (для essence —
эссенция), «жар исступления» (для enthousiasme — энтузиазм), «те-
лесное мановение» (для geste — жест), «урочный округ» (для рс-
riode — период, в применении к астрономии) и т. п.
Позднее, в XIX веке, для Н. М. Карамзина и писателей его
круга, существенный вопрос представляла передача некоторых
французских политических и экономических терминов, причем часть
предложенных или одобренных Карамзиным переводов вошла в рус-
ский язык, а часть отпала. Он пишет, например, П. А. Вяземскому
8 апреля 1818 г.: «Перевод ваш ... читал я с живейшим участием:
он хорош ... Liberalite принадлежит к неологизму нашего времени.
Я не мастер переводить такие слова. Знаю свободу, из нее можно сде-
лать свободность, если угодно. Liberal в нынешнем смысле свободный,
а ’’законно-свободный" есть прибавок». И ему же — 30 мая 1818 г.:
«Смело переведите regence, regent правление и правитель, a gouver-
nement — правительство, administratif—управительный-, но at-
tribution—лучше принадлежность, нежели присвоение, которое значит
другое. Fonciere — не поземельная, а недвижимая. Не сказал бы я
ни узакониться, ни укорениться, лучше вступить в подданство, сде-
латься гражданином и проч. Туземец — хорошо»1.
Как видно из этих примеров, целый ряд иностранных слов воз-
буждал неуверенность в возможности точной передачи, казался труд-
1 Цитирую по книге: «Русские писатели о литературе». Том
первый. Изд-во «Советский писатель», Лгр., 1939, стр. 62.
124
но переводимым. В дальнейшем эти слова нашли себе постоянные
соответствия (часто не имеющие ничего общего с теми, какие им
были подысканы первоначально). Таким образом, понятие о трудно-
сти передачи того или иного отдельного термина оказывается'весьма
относительным, условным.
В настоящее время в русском языке есть целый ряд
научных терминов (в частности — философских и общест-
венно-политических), еще не имеющих определенного лек-
сического соответствия в других языках. Таковы термины
«закономерность», «идейность», «партийность», которые вы-
зывают трудности при переводе на многие западно-евро-
пейские языки, требуют расширительно-описательного
перевода в применении, к данному контексту. Если в не-
мецкой! языке слово ,,Gesetzma6igkeit“ и по смыслу и даже
по семантико-морфологической структуре точно соответ-
ствует русскому существительному «закономерность», то,
например, во французском возможны лишь окказиональ-
ные и частичные соответствия «loi», «conform! te a la loi»,
«regulier» и т. д., зависимые уже от конкретного контекста.
Существительное «идейность» передается по-немецки лишь
приблизительно — сложным словом „Ideengehalt" (что со-
ответствует также русскому «идейное содержание») или
,,Ideenreichtum“ (что также может служить переводом со-
четания «идейное богатство»).
Отсутствие точных и постоянных лексических соот-
ветствий тому или иному термину отнюдь не означает
1) ни невозможности передать его смысл в контексте (хотя
бы и описательно и не одним словом, а несколькими), 2) ни
его непереводимости в будущем. История каждого языка рас-
сказывает о постоянных изменениях словарного состава
в связи с постоянными изменениями в жизни общества,
с развитием производства, культуры, науки.
Вместе с развитием и обогащением словаря увеличива-
ются и возможности перевода. Из истории языка мы зна-
ем и о том, как некоторые иностранные слова, первона-
чально представлявшиеся трудно переводимыми, впослед-
ствии оказались переведенными, нашли определенное соот-
ветствие, и переводчик, сталкиваясь с одним из таких
слов в подлиннике, уже не должен ни искать, ни за-
ново создавать, а пользуется уже готовым средством
передачи.
125
В отличие от научных и общественно-политических тер-
.минов, возможности перевода которых могут расширять-
ся с течением времени, слова, обозначающие наиболее
обычные предметы и имеющие лишь неполное словарное
соответствиев другом языке, обычно не находят новых средств
передачи. К таким словам относятся, например, фран-
цузские «main» и «bras» или немецкие „Hand" и „Arm",
обозначающие разные части одной и той же конечности
человеческого тела и переводимые по-русски без диффе-
ренциации одним и тем же словом — «рука». Аналогично
соотношение немецких слов ,,Fufi“ и „Bein", французских
«pied» и «jambe», с одной стороны, и русского «нога», с дру-
гой. Или соотношение русских слов «голова» и «темя», с
одной стороны, и французского «tete», с другой, русских
слов «труд» и «работа», с одной стороны, и немецкого „Ar-
beit", с другой. Говорить о «непереводимости», однако, не
приходится и здесь. Несмотря на более общий, недиффе-
ренцированный характер соответствия, значение слова в
переводе конкретизируется уже благодаря узкому кон-
тексту — ближайшему его окружению. Так, например, по-
следний стих баллады Гёте „Der Erlkonig" — „In seinen
Armen das Kind war tot" переведен Жуковским: «В ру-
ках его мертвый младенец лежал», и никакого сомне-
ния в том, что речь идет о руках в целом, а не о кистях
рук, не возникает. Что же касается употребления немец-
ких слов, обозначающих различные части все той же ру-
ки, в каком-либо специальном, например, медицинском,
тексте, требующем при переводе полного уточнения значе-
ний, то к услугам переводчика оказались бы термино-
логические, еще более дифференцирующие средства пере-
дачи: для „Hand" такие, как «кисть», для „Arm"—«лок-
тевой сустав» (ср. немецкое „Unterarm"), «предплечье»
(ср. „ОЬегагт"). При передаче русского слова «темя»
на французском языке в специально-медицинском тексте
должен был бы быть использован термин «sinciput», ко-
торый при переводе художественной литературы, при
воспроизведении речи с бытовой окраской (ср. в «Горе
от ума» — «Он об землю — и прямо в темя») или в порт-
ретном опцсании персонажа был бы, напротив, совершенно
неприемлем. Таким образом, вопрос о переводимости того
или иного слова, являющегося одновременно и обиходнб-
126
бытовым и специально-терминологическим, не допускает
единого для всех случаев разрешения, а требует учетз
реальных условий контекста и речевого стиля.
Наряду с тем случаем, когда лексические средства язы-
ка перевода в отношении какого-либо отдельного слова
подлинника являются ограниченными (как при передаче
немецких слов „Hand" и „Агш“ на русском языке, где их
значения выражаются одним и тем же словом), чрезвычай-
но распространен случай противоположный, а именно, ког-
да передается смысл многозначного слова подлинника.
Одно и то же многозначное слово подлинника, будучи
употреблено в разных контекстах, хотя бы даже и близ-
ких, делает необходимым в переводе выбор разных слов,
соответствующих разным его значениям. Простейший при-
мер тому английское слово “estate”, употребленное в по-
хожих по содержанию контекстах у Дефо в «Робинзоне
Крузо» и у Свифта в «Путешествиях Гулливера».
Сравним:
1.
I was born in the year 1632
in the city oi York, of a good
family, though not of that coun-
try, my father being a foreigner
of Bremen, who settled first at
Hull: he got a good estate by
merchandise, and leaving off his
trade, lived afterwards at York.
Я родился в 1632 году в го-
роде Норке в зажиточной семье
иностранного происхождения:
мой отец был родом из Бремена
и основался сначала в Гулле.
Нажив торговлей хорошее с о-
стояние, он оставил дела
и переселился в Норк1.
My father had a small estate
in Nottinghamshire; I was the
third of five sons. He sent me to
Emanuel College in Cambridge,
at fourteen years old, where I
resided three years, and applied
myself close to my studies; but the
charge of maintaining me (al-
though I had a very scanty al-
lowance), being too great for a
narrow fortune, I was bound
Мой отец имел небольшое по-
местье в Ноттингемшире; я
был третий из его пяти сыновей.
Когда мне исполнилось четыр-
надцать лет, он послал меня
в Коллегию Эмануила в Кем-
бридже, где я пробыл три года,
прилежно отдаваясь своим заня-
тиям. Хотя я получал весьма
скудное содержание, однако и
оно ложилось тяжелым бреме-
1 Д. Дефо. Приключения Робинзона Крузо. Изд-во «Acade-
mia», 1934, стр. 3.	
127
apprentice to Mr. James Bates,
an eminent surgeon in London,
with whom I continued four years.
нем на отца, состояние которого
было незначительно; поэтому ме-
ня отдали в учение к мистеру
Джемсу Бетсу, выдающемуся хи-
рургу в Лондоне, у которого я
прожил четыре года1.
Разница в переводе слова “estate” обусловливается, ра-
зумеется, разницей его значений, выявляющейся в тех не-
посредственных контекстах, где мы его встречаем. Если
в первом примере (у Дефо) речь идет о богатстве, нажитом
торговлей (he got a good estate by merchandise), о денежных
средствах, то во втором (у Свифта) речь идет о земельном
владении, что и определяется последующим обстоятель-
ством места (in Nottinghamshire). Появляющееся же впо-
следствии, в конце абзаца, слово “fortune” требует для
перевода слова «состояние», которое тем самым совпадает
здесь с переводом “estate” в первом значении.
Другой пример. Французское слово «maitre» в отдельных кон-
кретных случаях значит и «учитель», и «хозяин», и «господин» и
«мастер». Эти разные значения одной и тон же лексической единицы
обычно достаточно легко выявляются в контексте. Все же, при вы-
боре нужного варианта в переводе, каждое из этих значений, обна-
руживая еще новые, более тонкие оттенки, может требовать допол-
нительной конкретизации применительно к содержанию данного
текста — в связи с более широким контекстом.
Сравним:
1.
Le malheur est
grand maitre.
notre plus Несчастье — лучший учи-
тель1 2.
(Пер. Н. И. Немчиновой)
Pour la premiere fois, elle
eut dans le coeur de la terreur
a 1’aspect de son pere, vit en lui
le maitre de son sort.
Первый раз испытала страх
при виде отца, увидела в нем
владыку судьбы своей3.
(Пер. Ю. Н. Верховского)
В первом случае иного варианта, кроме слова «учитель», и не
возникло бы; слово «владыка» во втором примере выступает как
близкий синоним слова «хозяин» или «господин». Здесь можно было
ожидать сочетания: «хозяина своей судьбы», а переводчик, очевидно,
1 Д ж. Свифт. Путешествия Гулливера. Гослитиздат, 1947,
стр. 17—18.
2 С), де Бальзак. Избр. соч., «Гобсек». Гослитиздат, М., 1949,
стр. 154.
3 О. де Бальза к. Избр. соч., «Эжеии Гранде». Гослитиздат, М.,
1949. стр. 358.
128
чтобы придать фразе большую эмоциональность (т. е. по соображе-
ниям стилистическим — в связи с содержанием контекста), выбрал
архаический, несколько неожиданный вариант («владыку»), под-
черкнув его к тому же и инверсией1.
В более редких случаях выбор слова для перевода затруднен
тем, что два значения даже и в контексте оригинала' как будто могут
совмещаться. Так, в новелле Мериме «Таманго» есть сцена, где не-
гритянский вождь, разгневавшись на одну из своих жен, дарит ее
капитану-работорговцу. Тот увозит ее на свой корабль, куда через
некоторое время негритянский вождь является за тем, чтобы полу-
чить ее обратно. Сравним далее:
Le capitaine eclata de rire. Капитан рассмеялся; 'он зая-
II declara que Aysche etait une вил, что Айше очень хорошая
tres bonne femme.	жена1 2.
Слово «femmes здесь может быть понято и в значении «женщи-
на» и в значении «жена». Оба эти значения в узком контексте (т. е.
только в данной фразе) возможны, однако, в плане целого, они
не безразличны, не заменяют одно другое: то обстоятельство, что
негритянский вождь подарил Айше капитану именно в жены, за-
ставляет выбрать для перевода второй вариант, как и сделано
в цитированном переводе. Одно и то же слово оригинала, потен-
циально совмещающее в себе разные' значения, будучи употреб-
лено в разных контекстах, в разных произведениях, у разных авто-
ров, требует и в переводе для каждого отдельного случая разных
раскрытий.
ПОНЯТИЕ СИНОНИМА В ПЕРЕВОДЕ
Огромное большинство слов всякого языка более или
менее многозначно. В связи с этим стоит и множествен-
ность словарных соответствий как для многозначного, так
и для однозначного слова подлинника в других языках —
соответствий, используемых в переводах в зависимости
от контекста3. Но и независимо от этого, даже слово с
1 Мимоходом отметим допущенную в этой фразе переводческую
небрежность — повторение корня в словах, стоящих почти рядом: «при
виде отца, увидела в нем. . .»
2 П. Мериме. Новеллы. Гослитиздат, М.-Л., 1947, стр. 26.
3 Л. В. Щерба в своем предисловии («От редактора») к «Русско-
французскому словарю» (М., 1939, стр.З) настойчиво подчеркивает
это: «...многогранность слова особенно ярко выступает при сравне-
нии разных языков друг с другом, так как благодаря различиям
исторических условий их развития оиа никогда в них не совпадает.
Возьмем для примера ряд русских прилагательных хороший, хоро-
шенький, красивый, прекрасный, превосходный и соответственный ряд
9-322	129
относительно ограниченным числом значений или дажеслово,
употребленное в контексте в одном вполне определенном
значении, может вызвать при переводе несколько вариантов.
Фактически перевод никогда не ограничивается выбо-
ром из числа тех элементов, которые зафиксированы в сло-
варях (даже подробных), как соответствия определен-
ному слову оригинала. В практике переводческой работы
встречается много случаев, когда используются слова, не-
посредственно не предусмотренные словарем, ибо он не в
силах предусмотреть все конкретные сочетания, в которые
попадает слово и которые чрезвычайно разнообразят его
содержание.
В «Кармен» Мериме герой новеллы Хосе рассказывает:
Carmen me procura un habi^t bourgeo ijs.
Имеется в виду, что Хосе, который прежде был сол-
датом и носил военную форму, должен, дезертировав и
перейдя к контрабандистам, переменить одежду. Между
тем прилагательное bourgeois имеет в словаре лишь такие
соответствия, как «буржуазный», «мещанский», «обыватель-
ский», «городской» и т. д. Сочетание «habit bourgeois» да-
ется в словаре как «штатская одежда» (или «одежда горо-
жанина»). В переводе М. Л. Лозинского между тем сказано:
Кармеи достала мне вольное платье* 1.
Отыскивая во французско-русском словаре (даже подроб-
ном) перевод слова «bourgeois» или всего сочетания «habit
bourgeois», мы там прилагательного «вольный» в этом
значении не найдем. Правда, все сочетание «вольное
платье» (или «вольная одежда») встречается в «Тол-
ковом словаре живого великорусского языка» В. Даля
(в составе словарной статьи к слову «воля») в значениях
«свободное, просторное, нетесное; любое частное, граж-
данское, не мундир». В «Толковом словаре русского язы-
фраицузских прилагательных^Ьоп, joli, beau, excellent несравним их
употребление. По-русски мы скажем с небольшими оттенками хоро-
ший человек, прекрасный человек, по-французски — только un excel-
lent homme(un homme bon будет «добрый человек»); хороший мальчик
будет или un excellent gargon или un gargon bien sage (в смысле
’’паинька"), но хороший ученик будет un bon eleve».
1 П. Мериме. Новеллы. Гослитиздат, М.-Л., 1947, стр. 369.
130
ка» под ред. проф. Д. Н. Ушакова дается лишь первое
значение (в статье к слову «вольный»); во втором значении
словосочетание, повидимому, уже устарело даже как эле-
мент бытовой речи (просторечие); параллель ему, правда
представляет сочетание «вольная квартира» (не казарма),
отмечаемое, как военное выражение, и в словаре под ред.
Д. Н. Ушакова, но в наши дни тоже уже устарелое. Таким
образом, синонимичность всего сочетания по отношению
к сочетанию «штатская одежда» в плоскости русского сло-
варя еще устанавливается, но чтобы она могла быть ис-
пользована в переводе, требуется исключительное владе-
ние лексическими ресурсами русского языка, которое толь-
ко и позволяет применять в переводе фразеологические
единицы, находящиеся в сущности уже за пределами со-
временной лексико-фразеологической нормы. Но в кон-
тексте перевода сочетание «вольное платье» является са-
мым уместным из числа возможных вариантов, и смысл
окружающего текста оживляет смысл устарелого слово-
сочетания.
Почти каждый перевод сколько-нибудь сложного ориги-
нала (особенно из области общественно-политической или
художественной литературы) дает целый ряд примеров того,
как слово подлинника находит соответствие, взятое за
пределами синонимики двуязычных, а иногда и одноязычных
словарей и точное по смыслу контекста. Вот один из таких
выбранных почти наудачу примеров — начало рассказа
Мопассана «La beteaMait’ Belhomme» («Зверь дяди Бель-
ома» в переводе Н. Л. Дарузес):
La diligence du Havre allait Из Крикто отправлялся Гавр-
quitter Criquetot.	ский дилижанс1.
Хотя в двуязычных французско-русских словарях да-
ется перевод многих значений глагола «quitter» с указа-
нием соответствующих форм управления и предлогов, а
также переводы сочетаний глагола quitter с многими дру-
гими глаголами, однако данный перевод («отправляться»)
непосредственно не предусмотрен там. Правда, косвенно
такой вариант может быть выведен из перевода сочетания
1Ги де Мопассан. Избр. произв., т. 2. Гослитиздат, М.,
1951, стр. 385.
°*	131
quitter la chambre «выйти из комнаты» (если человек мо-
жет выйти из комнаты, то дилижанс, поезд и т. п.
может отправиться из города), но, во всяком
случае, он требует расширения синонимического ряда, от-
крываемого первыми (т. е. наиболее частыми) русскими
словарными соответствиями французскому глаголу.
Далее Мопассан неоднократно пользуется различны-
ми словами, синонимическими к слову «diligence», то рас-
ширяющими, то сужающими и конкретизирующими его
значение в контексте (vehicule — «экипаж», voiture — «эки-
паж, карета», guimbarde — «старый, неудобный экипаж,
колымага» и т. д.). В переводе употребляются и эти соответ-
ствия, но также и другие синонимы, более отдаленные,
например, «ковчег» (когда речь идет о кузове дилижанса),
«рыдван».
Сравним:
C’etait une voiture jaune.montee
sur des roues jaunes aussi autre-
fois, mais rendues presque
grises par I’accumulation des
boues. Celles de devant etaient
toutes petites ; celles de derriere,
hautes et frfeles, portaient le
coffre difforme et enfle comme un
ventre de bete. Trois rosses blan-
ches, dont on remarquait au
premier coup d’oeil les tetes
enormes et les gros genoux ronds,
attelees en arbalete, devaient
trainer cette carriole qui avail
du monstre dans sa structure
et son allure. Les chevaux sem-
blaient endormis deja devant
I’etrange vehicule.
Дилижанс был желтый, на жел-
тых колесах, теперь почти серых
от накопившейся грязи. Перед-
ние колеса были совсем низень-
кие, на задних, очень высоких
и тонких, держался бесформен-
ный кузов, раздутый, как
брюхо животного. В эту чудо-
вищную колымагу тре-
угольником запряжены были три
белых клячи с огромными голо-
вами и толстыми, узловатыми
коленями. Они, казалось, успе-
ли уже заснуть, стоя перед
своим ковчегом1.
Il (le prdtre.— А. Ф.) retroussa
sa- soutane pour lever le pied
comme les femmes retroussent
leurs jupes, et grimpa dans la
guimbarde.
Ставя ногу на ступеньку, он
(священник) подобрал сутану,
как женщины подбирают юбку,
и влез в ковчегIl * * 8.
1 Ги де Мопассан. Избр. произв., т. 2. Гослитиздат, М.,
1951, стр. 385.
8 Там же.
132
Cesaire Horlaville les prit 1'un Сезэр Орлавиль брал одну
apres 1’autre et les posa sur le корзину за другой и ставил
toit de sa voiture.	на крышу рыдвана1.
Средствами перевода для слова «voiture» являются
здесь и «дилижанс» и «рыдван» [означающее и «большую
дорожную карету» (старин.) и «неуклюжий, громоздкий,
старомодный экипаж» (шутл.)~\г\ слова «etrange vehicule»
переводятся как «ковчег» (без эпитета); слово «ковчег» в
другом месте передает «guimbarde», значение которого бо-
лее близко к «рыдвану». Слово «carriole» («одноколка,
двухколесный экипаж»), примененное здесь как название
экипажа четырехколесного очевидно только потому, что
самый кузов держался на двух колесах, передано как
«колымага», а это существительное употребляется в огром-
ном большинстве случаев иронически. Само собой разу-
меется, что каждое из этих слов, в той или иной степени
синонимических по отношению друг к другу, играет
стилистическую роль, выражает отношение автора к изо-
бражаемым вещам, оттеняет ту или иную сторону опи-
сываемого. Но вместе с тем синонимические связи между
определенными словами, означающими более или менее
близкие предметы и понятия, представляют собой важный
обще-лингвистический факт: это — множественность тех
разнообразных словарных средств, которыми может быть
передано более или менее однородное содержание и
которые оказываются близкими в силу соотнесенности с
одними и теми же явлениями действительности, находящей
отражение в языке.
Еще пример. Такое французское слово, как «bonhomme», в силу
утраты прямого значения его составных частей, дает в разных кон-
текстах разнообразную картину возможных для него переводных соот-
ветствий, совершенно или почти не предусмотренных словарем.
Вот начало новеллы Доде «Un teneur de livres» («Регистра-
тор»):
1 Г и де Мопассан. Избр. произв., т. 2. Гослитиздат, М.,
1951, стр. 385.
а См. «Толковый словарь русского языка» под ред. проф,
Д. Н. У ш а к о в а, т. III, стр. 1415.
133
«Вгг . .. quel brouillard! . . » «Бррр... какой туман!» — го-
dit le bonhomme еп mettant le pied ворит некий старичок, выходя
dans la rue.	на улицу1.
Конкретизация значения здесь происходит только по связи с со-
держанием всего рассказа в целом, из которого мы узнаем, что речь
идет о человеке старом и описываемом нарочито внешним образом,
как бы со стороны, без каких-либо указаний на его моральные ка-
чества, вплоть до конца рассказа, где мы его видим очерствелым
и равнодушным чиновником морга.
И лишь в конце, в том месте, где регистратор назван словосо-
четанием «brave homme», становится уместным русское «добряк»,
представляющее вместе с тем наиболее прямое соответствие
смыслу компонентов слова «bonhomme»: оно здесь, как и слово-
сочетание подлинника, имеет отчетливо иронический смысл (le brave
homme a Pair satisfait «добряк радуется»)1 2.
Совершенно правильно Б. В. Томашевский отмечает в
статье «Язык писателя» особую роль синонимических средств
при переводе, а также своеобразие этого понятия при-
менительно к конкретным жизненным ситуациям, находя-
щим выражение в языке вообще: «... синонимические сред-
ства по существу глубоко национальны, т. е. принадлежат
они каждому языку в особенности и определяются истори-
ческими законами развития каждого языка в отдельности.
Поэтому вообще стилистические средства разных языков
не совпадают, чем и объясняются трудности в переводах
художественных произведений, которые в значительно мень-
шей степени присутствуют при переводах научных, осо-
бенно для наук, обладающих твердой терминологией. Го-
раздо легче передать выраженное на чужом языке понятие,
чем сохранить стилистическую окраску... Говоря о сино-
нимических средствах языка, я имею в виду вовсе не одно-
словарные синонимы типа ’’путь — дорога", ’’кольцо —
перстень", ’’глаза — очи", ’’внимать — слушать", ’’отлич-
но — превосходно". В реальном контексте синонимически-
ми могут быть слова, далекие по своему словарному зна-
чению. Одного и того же человека можно в определенных
условиях, например, в трамвае, назвать и ’’гражданин",
и ’’пассажир", и ’’молодой человек “...»3
1 Сб. «Французская новелла XIX века». Гослитиздат, М.-Л.,
1950, стр. 447.
2 Там же, стр. 450.
2 «Литературная газета» от 2. VI 1951 г.
134
Подобно тому, как слова, далекие по своему словар-
ному смыслу, все же могут заменить друг друга по отноше-
нию к определенным жизненным ситуациям, так и в
переводах слова, казалось бы мало общего имеющие друг с
другом, оказываются близкими по условиям более или
менее широкого контекста.
Понятие синонима, будучи применено к переводу, пред-
стает перед нами во всей широте своего объема. В особой
аргументации это утверждение, невидимому, не нуждает-
ся: чем шире круг синонимических средств, из которых
черпает переводчик, тем плодотворнее результаты его ра-
боты.
Лексические синонимы — это часть тех соотноситель-
ных и параллельных средств, которыми язык располагает
для выражения более или менее однородного содержания
и которые являются предметом стилистики. Но более или
менее однородное грамматическое содержание может вы-
ражаться также и с помощью различных грамматических
вариантов. При переводе постоянны случаи, когда веществен-
ный смысл слова подлинника может быть выражен в составе
словосочетания разными грамматическими категориями,
когда предложение — главное или придаточное или це-
лое сложное предложение — допускает передачу с помощью
разных синтаксических построений. Эту систему грам-
матических вариантов, служащих для выражения более или
менее однородного содержания, называют еще граммати-
ческой синонимикой. Ее следует четко отличать от синони-
мики лексической, несмотря на то, что та и другая относят-
ся к соотносительным и параллельным средствам выраже-
ния: различение здесь так же методологически необходи-
мо, как различение лексики и грамматики, несмотря на
живую связь словаря и грамматического строя в языке.
Понятие лексического синонима ограничено рамками оди-
наковой грамматической категории и синтаксической
функции слова. Вопрос же о грамматических вариантах
(термин, который по соображениям большей четкости
предпочтителен перед термином «грамматические сино-
нимы») подлежит рассмотрению в грамматическом разделе
этой главы.
/35
ПЕРЕДАЧА СЛОВ,’
ОБОЗНАЧАЮЩИХ РЕАЛИИ ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ
И МАТЕРИАЛЬНОГО БЫТА
Вопросы синонимики встают и в отношении такого лек-
сического элемента иноязычного текста, как обозначения
реалий общественной жизни и материального быта, специ-
фичных для данного народа и данной страны. Хотя, каза-
лось бы, речь здесь идет о понятиях и вещах, допускаю-
щих точное описание и ойределение, получающих почти
терминологическое выражение на данном языке, — при пе-
редаче их средствами другого языка возможны значи-
тельные колебания, варианты. Это связано с тем, что по
частоте употребления, по роли в языке, по общезначи-
мости содержания или по своему бытовому характеру
слова, служащие названием таких реалий, не имеют тер-
минологической окраски, не контрастируют даже с самым
простым контекстом в подлиннике, не выделяются в нем
стилистически, являясь специфическими для языка
подлинника и поэтому составляя трудность при переводе.
а)	Необходимость фактических знаний
Само собой разумеется, что возможность правильно пе-
редать обозначения вещей,о которых идет речь в подлиннике,
и образов, связанных с ними, предполагает знание дейст-
вительности, изображенной в переводимом произведении. И
если сама вещь не названа прямо, а описана перифрастически
или изображена метафорически, тем труднее задача; а чем
более чужда и далека эта действительность с ее отдельными
деталями, тем легче возникают ошибки, неточности понима-
ния, приблизительность перевода, как в плоскости веще-
ственного содержания, выражаемого им, так и в разрезе
стилистическом. Вот пример:
В конце новеллы Флобера «Простое сердце» (Un coeur
simple) яркими и пышными красками дано описание
церковного празднества на улицах маленького провинциаль-
ного городка Франции и торжественной процессии, прохо-
дящей в тот момент, когда умирает одинокая героиня
рассказа — служанка Фелисите, существо, обездоленное и
136
социально, и физически, и духовно. В этом описании есть
следующая фраза:
Le prfetre gravit lentement les marches et posa sur la
dentelle son grand soleil d’or qui rayonnait.
Буквально это означает:
Священник медленно поднялся на ступени и поставил на кру-
жева свое большое золотое солнце, которое
сверкало.
Конечно, с точки зрения лексико-фразеологической
нормы русского языка подчеркнутое словосочетание не-
приемлемо, и литературный перевод требует отступления
от такой дословности.
Слова о большом золотом солнце, явно относящиеся к
одному из предметов культа — дароносице, прямо не на-
званной у Флобера, поняты в двух русских переводах как
метафора, как описание впечатления от золотого предме-
та в лучах солнца. У Н. Соболева:
Священник медленно взошел на ступени и поставил на
кружева золотую дароносицу, блиставшую на солнце1.
У П. Нейман:
Священник медленно поднялся на ступеньки и положил на
кружева золотую дароносицу, сверкавшую на солнце3.
Между тем Флобер всегда чрезвычайно точен в образных
описаниях вещей, и данные два перевода не выдерживают
принципа словоупотребления оригинала. Дело в том, что ка-
толическая дароносица представляет собою покоящийся на
более или менее массивной ножке шар — наподобие солнца
с расходящимися лучами-иглами, и образ Флобера — не
столько метафора, сколько вещественно-точная пери-
фраза. И перевод должен быть таков:
Священник . . положил на кружево свою ношу, увенчанную
золотым солнцем (или, м. б., — свою иошу, золотое подобие
солнца).
Точная передача флоберовского образа, связанного с оп-
ределенной материальной вещью, в данном случае важ-
на потому, что он своей пышностью лишний раз подчер-
кивает контраст между внешней декоративностью церков-
1	Гюстав Флобер. Избр. соч. Гослитиздат, М., 1947,
стр. 522.
3	Флобер. «Простая душа». Изд. Жури.-газета, объединения,
М., 1934, стр. 48.
137
ных церемоний и ритуалов и трагическим убожеством
одинокого существования маленького простого человека
в буржуазном мире. В переводах Н. Соболева и П. Ней-
мана правильно понято, о каком предмете идет речь, хотя
название его (ostensoir) не содержится в тексте, который
лишь наталкивает на него, но совершенно не раскрыт
образный намек на его внешнюю форму.
Рассмотренный пример типичен. Ключ к пониманию
действительности, о которой идет речь в подлиннике (а
через это понимание и к переводу), находится в самом
тексте, но названия элементов этой действительности —
вещей, состояний, действий, понятий — даны в нем далеко
не все. Сформулированное Марксом и Энгельсом положе-
ние о том, что «ни мысль, ни язык не образуют сами по
себе особого царства, что они суть только проявления дей-
ствительной жизни»1, означает для переводчика необхо-
димость знания действительности, нашедшей отражение
в содержании подлинника, и названия (на обоих языках)
всех элементов этой действительности, в том числе тех,
которые непосредственно не содержатся в переводимом
тексте. Когда переводчик ограничивает себя только дан-
ными текста, слепо доверяясь значениям его словарных
элементов, взятых в отдельности, не подозревая или забы-
вая о том, что новые значения их, получающиеся в резуль-
тате их сочетания друг с другом, могут быть отмечены
даже и в словарях, — тогда возникают грубые смысловые
ошибки. Такие ошибки встречаются, например, при пере-
воде немецких сложных слов, когда их значение воспри-
нимается переводчиком просто как сумма значений их со-
ставных частей.
Переводчик первой половины XIX века А. Шишков
(известный как «Шишков 2-й») допустил подобную ошиб-
ку в переводе «Марии Стюарт» Шиллера при передаче
•ремарки в начале 6-го явления пятого действия, описы-
вающей наряд Марии перед казнью:
Sie ist weiS und festlich gekleidet, am Haise tragt sie an
einer Kette von kleinen Kugeln ein Agnus Dei, ein Rosen-
kranz'hangt am Giirte! herab, sie hat ein Kruzifix in der Hand
und ein Diadem in den Haaren, ihr groBer schwarzer Schleier
ist zuruckgeschlagen.
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. IV, стр. 435.
138
Слово Rosenkranz, означающее «четки», было понято
А. Шишковым как сумма словарных значений его состав-
ных частей — «венок из роз»1, причем переводчика не сму-
тило и то обстоятельство, что венок не надет на голову,
а висит на поясе. Но этого мало: очень долгое время
указание этой ремарки выполнялось и при постановке
на сцене, и, таким образом, ошибка перевода находила,
так сказать, материальное воплощение2.
б)	Способы перевода слова,
обозначающего специфические реалии
Возможности передачи таких слов, фактически встре-
чающиеся в переводах, сводятся к трем основным случаям.
Это, во-первых, транслитерация (полная или частич-
ная), непосредственное использование данного слова, обо-
значающего реалию, или его корня в написании буквами
своего языка и в сочетании с суффиксами своего языка.
Далее, во-вторых, возможно создание нового слова
или словосочетания или сложного слова для обозначения
соответствующего предмета на основе элементов и мор-
фологических отношений, уже реально существующих
в языке.
Третий способ — использование слова, обозначающего
нечто близкое (хотя и не тождественное) по функции
к иноязычной реалии, — это приблизительный перевод,
уточняемый в условиях контекста, а иногда граничащий
с описанием.
Из русского языка в языки зарубежные и в националь-
ные языки наших братских республик перешел — как
путем переводов, так и независимо от них — целый ряд
слов, которые обозначают важнейшие понятия нашей
общественно-политической жизни (слова «Совет», «кол-
хоз», «колхозник», «стахановец», давно уже переставшие
быть неологизмами, — ср., например, немецкие ,,Sowjet“,
,,Kolchos“ и т. д., как обозначения совершенно новых,
специфических для нашей страны общественных отно-
1 «Избранный немецкий театр», т. II. М., 1831.
* См. «Русская мысль», М., 1888, № 6, стр. 279 (в рецензии на
издание «Марии Стюарт» в «Дешевой библиотеке» А. С. Суворина).
139
шений и условий труда). Эти слова прочно укорени-
лись на новой языковой почве и давно уже не требуют
комментариев и пояснений; иные из них (как напр., «кол-
хоз», «колхозник») получили переводные соответствия в
некоторых иностранных языках, если в них, как напри-
мер, в немецком языке, есть к этому благоприятные мор-
фологические условия.
Транслитерация при переводе на русский язык (или
при рассказе или сообщении о фактах зарубежной жизни
или о быте братских народов СССР) применяется отчасти
в тех случаях, когда речь идет о названиях учреждений,
должностей, специфических для данной страны, т. е. о
сфере общественно-политической жизни, о названиях
предметов и понятий материального быта, о формах обра-
щения к собеседнику и т. п.
Транслитерационный способ передачи реалий широко
распространен и оставляет существенный след как в рус-
ской переводной литературе, так и в оригинальных произ-
ведениях (художественных, публицистических, научных).
Свидетельством этому служат такие, например, слова,
относящиеся к английской общественной жизни, как «пэр»,
«мэр», «ландлорд», «эсквайр»; слова, обозначающие ста-
рые земельные меры — «акр» (французское), «морген»
(немецкое); слова, связанные с повседневным обиходом
французского города, как «фиакр», «консьерж»; англий-
ские обращения «мисс», «мистрисс», «сэр» и многие другие
им подобные.
Нет такого слова, которое не могло бы быть переве-
дено на другой язык, хотя бы описательно, т. е. распро-
страненным сочетанием слов родного языка. Но трансли-
терация необходима именно тогда, когда важно соблюсти
лексическую краткость данного обозначения, соответ-
ствующую его привычности в языке подлинника, и вместе
с тем подчеркнуть специфичность называемой вещи или
понятия, если нет точного соответствия в языке перевода.
Оценивая целесообразность применения транслитерации,
необходимо именно учитывать, насколько важна пере-
дача этой специфичности. Если же последнее не требуется,
то использование транслитерации превращается в зло-
употребление иностранными заимствованиями, приводит к
затемнению смысла и к засорению родного языка.

Допустимость транслитерации в известных случаях
доказывается тем, что нередко авторы, пишущие о жиз-
ни Других народов, прибегают к этому языковому средству,
как к способу назвать реалию, специфическую для быта
данного народа. В русский язык вошли, например, слова
«аул», «кишлак», «сакля» и многие другие и именно в этой
транслитерации стали традиционными. Так подчеркива-
лась специфичность вещи, обозначаемой словом, ее отли-
чие от того, что могло бы быть приблизительно обозна-
чено отдаленно соответствующим русским словом (ср.
«аул» или «кишлак», с одной стороны, и «деревня», с
другой, «сакля» и «хижина» или «изба»). Пример слов, заим-
ствованных оригинальной литературой путем транслите-
рации, служит известным оправданием и мотивировкой
при использовании таких слов в переводе.
Часто иноязычные слова переносятся в язык перевода
именно для выделения оттенка специфичности, который
присущ выражаемой ими реалии — при возможности лек-
сического перевода, более или менее точного. Так, в пере-
водах грузинской классической литературы на русский
язык часто встречаются такие слова, как «майдан» (ира-
низм, означающий площадь), «кинто» (уличный певец),
«моурави» (судья), «чонгури» (музыкальный инструмент)
и другие названия реалий старого грузинского быта,
ставшие сейчас привычными для русского читателя пе-
реводов с братских языков. То же в переводах с армян-
ского («ашуг» — певец, «саз» — музыкальный инстру-
мент).
Когда транслитерируемое слово употребляется редко
или тем более впервые переносится в русский переводный
текст, бывает необходимо и комментирующее пояснение
и соответствующий контекст. Так, к переводу романа
армянского классика Хачатура Абовяна «Раны Армении»,
выполненному С. В. Шервинским, приложен довольно
большой список армянских и тюркских слов, перенесен-
ных в русский текст из армянского и требующих истол-
кования наряду со словами более или менее знакомыми
русскому читателю (такими, как «ага» — господин, «ашуг»
— народный певец, «лаваш» — род хлеба); здесь и боль-
шое количество таких слов, которые, может быть, впер-
вые использованы в данном переводе («автафа» — медный
141
рукомойник, «бухара» — камин, «зох» — съедобный сте-
бель некоторых растений, «трэх» — кожаный лапоть и
т.д.)1.
Но возможность применить иноязычное слово опреде-
ляется не только наличием комментария. При всей непо-
нятности слова, употребляемого впервые (или вообще
очень редко), контекст, в который оно вставлено, если
и не способен полностью раскрыть его смысл, то все же
может дать некоторые очертания предмета или понятия,
обозначенного им. Когда мы читаем: «...станем теперь
возле двери их теплой оды »1, то слово «ода» воспринима-
ется здесь в значении некоего жилого помещения. В пред-
ложении: «В жизни ты не увидишь, чтобы армянин ва-
лялся в грязи, хоть выпей он пять тунг вина»1, слово
«тунг» понимается нами как родительный падеж множест-
венного числа слова «тунга», явно означающего меру жид-
ких тел, довольно большую (по комментарию—равную
4 литрам). В словосочетании: «И нос, и щеки, и л е ч а к,
и минтану — все перемарала»1 — два последних су-
ществительных не могут обозначать ничего другого, кроме
каких-то частей женской одежды.
Аналогичное явление представит перенос в русский
текст французского слова «арпан» (старинная земельная
мера), немецкого «морген» (в такой же роли) и т. п. Ког-
да на страницах русского перевода романа Диккенса
«Оливер Твист» появляется «бидль» (ср. узкий контекст;
«...дерзкие выступления тотчас же пресекались в корне
после показания врача и свидетельства бидля: первый всегда
вскрывал труп и ничего в нем не находил..., второй (т. е.
бидль.— А.Ф.) неизменно показывал под присягой все,
что было угодно приходу»)2, мы уже угадываем, что речь
идет о каком-то лице, имеющем отношение к приходу и
. занимающем в его администрации невысокую ступень —
предположение, подтверждаемое примечанием.
Как видно по характеру рассмотренных случаев, об-
ласть применения транслитерации в переводе довольно
широка. Из анализа самих примеров вытекает и конкрет-
1 X. А’бЪ в я н. Раны Армении. Вопль патриота. Арменгиз.
Ереван-Москва, 1948, стр. 319—321, 70, 79, 71.
* Д и к к е^н с. Приключения Оливера Твиста. Гослитиздат, М.,
1940, стр. 8.
142
ная возможность других способов передачи, которые, та-
ким образом, уже намечены.
Второй способ передачи слов, обозначающих специ-
фические реалии, — а именно создание нового слова или
словосочетания, — встречается практически в русских
переводах реже, чем первый.
Примером перевода, дающего полную образно-мор-
фологическую аналогию иноязычного слова, может быть
названо сложное слово «небоскреб», возникшее для пере-
дачи английского “skyscraper”. Последнее обозначало вид
зданий, характерных для городов капиталистической Аме-
рики, для погони за большею площадью в ущерб требо-
ваниям благоустройства и художественного вкуса. Не
случайно, что построенные у нас теперь здания в десятки
этажей мы обозначаем словосочетанием «высотное здание»,
которое и оттеняет полное отличие нашего высотного стро-
ительства от американских небоскребов. Отличие это
так разительно, что' и в обиходном языке используется
именно архитектурный термин «высотное здание», не за-
меняясь никаким фамильярно-бытовым синонимом. Этот
термин закономерно переводится особым словом-новообра-
зованием как на английский, так и на немецкий языки
(“highbuilding”, ,,Hochhaus“), и этим подчеркивается спе-
цифика его содержания.
Русский язык знает ряд сложных существительных,
обозначающих чаще всего технические реалии и вошед-
ших в русский язык одновременно с возникновением в
нашем материальном быту данных реалий. Таковы слова
«паровоз», «пароход», «водопровод», «громкоговоритель»,
«пылесос» и т. д. Используются они, конечно, и в переводах,
подобно любым другим словам, но возникли они не при
переводе и не для целей перевода, а непосредственно в обще-
народном языке. Самый состав и строение некоторых из этих
слов при сравнении их с соответствующими по смыслу сло-
вами других языков показывают, что возникли они само-
стоятельно, что в них нет чего-либо переводного (ср., напр.,
«пароход» — и англ, “steamboat”, франц, «bateau a vapeur»,
нем. „Dampfer", „Dampfschiff", «паровоз» — и франц, «loco-
motive», англ, “steam-engine” и т. п.)1.
1 Словосложение в русском'языке вообще мало используется для
целей перевода иностранных слов, обозначающих реалии. Напротив,
143
Третий способ передачи слов, обозначающих инонацио-
нальные реалии, состоит в использовании слов родного
языка, означающих нечто близкое или похожее по функ-
ции, хотя и не абсолютно тождественное. Такие слова
часто вызывают местные ассоциаций. Примерами, главным
образом из переводов произведений литературы XIX века,
могут служить «извозчик» — вместо «фиакра» (что не впол-
не точно, так как слово «фиакр» обозначает экипаж и лишь
метонимически переносится на возницу, «извозчик» же, на-
оборот, имеет это второе значение), «швейцар», «приврат-
ник» или «привратница» вместо «консьерж» (что также не
точно, поскольку «консьерж» находится при подъезде, а не
при воротах), «стряпчий» вместо «клерка», «ризничий» вместо
«бидля», «будочник» вместо «полицейского комиссара» (при-
мер из статьи Добролюбова о В. Курочкине, как перевод-
чике Беранже, — см. выше). Французские обращения mon-
sieur и madame, английские — sir и miss передавались
и передаются и теперь в переводах литературы прошлого
как «сударь» и «сударыня», а французские monsieur и ma-
dame в качестве слов, предшествующих фамилии, и при
переводе современных произведений передаются как «гос-
подин» и «госпожа» (а не «мсье» и «мадам»).
Содержание этого небольшого перечня примеров (среди
которых иные обозначают предметы и понятия устарелые
с точки зрения современного читателя, как «будочник»,
«извозчик» и т. п.), показывает, что подобный тип перевода
полностью передает привычность, чисто бытовую окраску со-
ответствующего слова подлинника, в одних случаях прида-
вая ему руссифицирующий оттенок, в других случаях не
внося в него никаких новых черт, но во всех случаях, конеч-
но, ослабляя национально-специфические особенности, вы-
раженные в нем. Если предмет или понятие, обозначенные
в некоторых других языках, как. например, немецком, сложное су-
ществительное часто становится выразителем понятий, заимствован-
ных из жизни других народов, в частности, из жизни народов
Советского Союза: ср. Kollektivwirtschaft (в последнее время заме-
нено транслитерацией Kolchos) — «колхоз», Kollektivbauer, Kollek-
tivwirtschaftier (в последнее время Kolchosbauer) — «колхозник»,
StoBarbeiter — «ударник» и т. п. Несомненно, что здесь активная
роль словосложения, как одного из факторов обогащения словаря,
благоприятствует переводу слов, обозначающих понятия или пред-
меты, характерные для жизни другого народа.
144
словом подлинника, мало отличаются от предмета или
понятия, обозначаемого соответствующим словом в пере-
воде, если с ним самим не связаны никакие специфически
местные признаки, то передача смысла в условиях контекста
может оказаться исчерпывающей (напр., «консьерж» —
«привратник»). Ср. также примеры передачи реалий рус-
ского дореволюционного быта в переводах произведений
А. М. Горького на немецкий язык: «водолив» — Aufseher
(имеется в виду обязанность надсмотрщика, выполняв-
шаяся рабочим-водоливом на пароходе), «босяк» — Stro-
mer, «изба» — Haus, Bauernhaus1.
Во всех этих случаях утрата некоторой вещественной
специфики, характеризуемой русским словом, возмещается
полной понятностью его перевода в контексте при боль-
шой близости выражаемого понятия.
С другой стороны, самоочевидно, что слово, выража-
ющее непосредственную связь со специфическими фактами
из жизни той страны, на язык которой делается перевод,
не может быть полноценным образом использовано для
передачи реального понятия из жизни другой страны,
другого народа. Так, немецкие сложные существитель-
ные Hennecke-Bewegung, Hennecke-Arbeiter, связанные с
именем немецкого рабочего Хеннеке, инициатора массо-
вого движения за повышение производительности труда
в Германской Демократической Республике, не могут
быть применены в переводе советского художественного,
публицистического или научного текста, так как они не-
избежно вступили бы в противоречие с его реальным смыс-
лом, с местом действия и с местной приуроченностью
фактов, в нем упоминаемых.
Известную аналогию с переводом слов, обозначаю-
щих специфические национальные реалии, представляет
передача тех собственных имен из области истории, гео-
графии, культуры (а также названий местностей, про-
звищ), которые имеют свою семантику, так что в отношении
их возможны и транслитерация и перевод. Здесь можно
уловить известную тенденцию, правда, далеко не абсо-
1 Примеры взяты из кандидатской диссертации Н. Н. Ку з-
н е ц о в о й «Основные вопросы перевода с русского языка на не-
мецкий» (по материалу немецких переводов произведений М. Горь-
кого), 1-й Ленингр. Пед. институт иностранных языков, 1952 г.
10—322
145
лютную, выражающуюся в том, что к более известны
географическим именам, как, например, названия горных
вершин (альпийские — Mont-Blanc, Dent du Midi, Jung-
frau, Schreckhorn,lFinsteraarhorn и т. д.) применяется транс-
литерация (Монблан, Дан дю Миди, Юнгфрау и т»д.),
а к именам более узкого местного значения (как названия
улиц, местностей, зданий) часто применяется и перевод
(парижские улицы Boulevard des Italiens, Boulevard Se-
bastopol, парки Bois de Boulogne, Champs Elysees по-
русски обозначаются как «Итальянский бульвар», «Се-
вастопольский бульвар», «Елисейские поля» ит. п.). От этой
тенденции есть целый ряд отклонений: так, например,
название горного хребта в Чехословакии Krkonose
(нем. Riesengebirge) переводится «Исполиновы горы», а
берлинская улица Unter den Linden чаще всего остается
в переводе «Унтер ден Линден». Появляющиеся в городах
стран народной демократии улицы Мира (названные так
в знак борьбы за мир и в честь этой борьбы) именно под
этим названием упоминаются в наших газетах, в то время
как давно уже существующая в Париже Rue de la Paix
(названная так по случаю заключения мира после одной
из войн Наполеона) получает транслитерационное соответ-
ствие (Рю де ла Пэ). Pont-Neuf в одних переводах «Пон-Нёф»,
в других — «Новый мост».
Прозвища исторических лиц, как не входящие в со-
став имени собственного, переводятся («Карл Великий» —
даже при переводе с французского, где прозвище, как
видоизменение латинского прилагательного, образует одно
целое с именем собственным [Charlemagne], «Филипп
Красивый», «Мария Кровавая» и т. п.). Названия совре-
менных газет, напротив, транслитерируются, несмотря
на наличие в них отчетливой семантики («Юманите», «Мун-
до обреро», «Нейес Дейчланд», «Дейли Уоркер» и т. п.),
и этим подчеркивается их связь с определенной страной.
Всякая же транслитерация в той или иной мере условна
с точки зрения фонетики и тоже обусловливается тради-
цией, иногда косвенно отражая иностранную графику
(ср. „Neues Deutschland" и «Нейес Дейчланд», а не «Нойес
Дойчланд»),
В целом можно констатировать, что выбор той или
иной возможности передачи собственных имен, сохранив-
146
ших определенную семантику, — т. е. выбор транслите-
рации или перевода, — обусловливается традицией, с
которой не могут не считаться переводчики даже в тех
случаях, когда они встречаются с именами вымышленными
или прозвищами, хотя здесь колебания значительно более
часты. Так, герой рассказа Мопассана «Туан», кабатчик,
по прозвищу Toine-ma-Fine и Brfllot, в переводе Г. Ра-
чинского — «Туан-Моя-Марка» и «Жженка»1. Название
торгового судна в другом рассказе Мопассана (Le port) —
Notre Dame des Vents в переводе Л. Толстого дано как
«Богородица ветров», а в двух разных редакциях нового
перевода (М. А. Салье) оно получило соответствие сперва
в форме транслитерации «Нотр-дам-де-Ван»)1 2 по аналогии
с транслитерацией «Нотр-дам-де-Пари», а затем, в форме
образно-смысловой, «Пресвятая дева ветров»3 4.
Что касается собственных имен, не имеющих своей
семантики в современном языке, то по отношению к ним
вопрос о переводе, естественно, не встает, и аналоги
с формами передачи реалий здесь прекращается. Лишь
в степени подчеркивания их иноязычной формы (напр.,
в переводах с французского на русский язык при пере-
даче женских имен типа «Лиз», «Лизетт», «Луиз», «Аннетт»)
или известного приспособления к морфологической нор-
ме русского языка (путем присоединения окончания женско-
го рода, напр., «Лизетта», «Луиза», «Анна») сказываются
отчасти те же тенденции к подчеркиванию или ослабле-
нию иноязычной характерности, какие проявляются и
в способах передачи реалий1.
1 Ги де Мопассан. Рассказы. Гослитиздат, 1950, стр. 121.
’ Г и де Мопассан. Избр. произв. под ред. А. А. Смирнова.
Гослитиздат, 1936, стр. 511.
8 Сб. «Французская новелла XIX века». Гослитиздат, М.-Л.,
1950, стр. 582. — Ги де Мопассан. Рассказы. Гослитиздат,
1950, стр. 165.
4 Подробнее о принципах воспроизведения имен и названий в
статье М. В. Сергиевского «О передаче иностранных фами-
лий и имен в русском языке». — Публичная библиотека имени Ле-
нина, сб. II. М., 1929, стр. 212—227, а также в статьях Л. В. Щ е р б ы
«Транскрипция иностранных слов и собственных имен и фами-
лий». — Известия Комиссии по русскому языку АН СССР, Лгр., 1931,
т. I, стр. 187—196 и «Транслитерация латинскими буквами русских
фамилий и географических названий». — Известия АН СССР, Отд.
литературы и языка, М., 1940, № 3, стр. 118—126.
ю*
147
ПЕРЕДАЧА ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ ЯВЛЕНИЙ
Фразеологические вопросы чрезвычайно существенны
как для практики, так и для теории перевода: они часто пред-
ставляют большие практические трудности и возбуждают
большой теоретический интерес, так как связаны с различием
смысловых и стилистических функций, выполняемых в раз-
ных языках словами одинакового вещественного значения,
и с различием сочетаний, в которые вступают такие слова
в разных языках.
Классификация фразеологических явлений русского
языка, предложенная акад. В. В. Виноградовым1 и по-
лучившая широкую известность, предусматривает три
основных типа фразеологических единиц: фразеологиче-
ские сращения, фразеологические единства и фразеоло-
гические (несвободные) сочетания. Всем трем типам, в
особенности же первым двум, обычно свойственна окраска
разговорной живости, в ряде случаев с оттенком фамиль-
ярно-бытовой непринужденности. Сохранение этой ок-
раски и этого оттенка составляет существенную задачу
перевода, к тому же гораздо легче выполнимую, чем пе-
редача самого типа фразеологической единицы (т. е. при-
надлежности ее именно к той или иной категории — к
фразеологическим сращениям, единствам или сочетаниям).
Классификация акад. В. В. Виноградова, построенная
применительно к русскому языку, во многом применима
и к материалу других языков. Исходя из нее, мы для удоб-
ства изложения и в интересах теории и практики перевода
объединяем анализ вопросов о передаче фразеологических
сращений и передаче фразеологических единств, ставя их
прежде всего как вопрос о передаче идиом, пословиц и
поговорок, наиболее ярко представляющих эти два типа
фразеологических единиц, хотя и не исчерпывающих всего
их круга. Во вторую очередь ставится вопрос о переводе
фразеологических сочетаний.
1 См. его статьи: «Основные понятия русской фразеологии как
лингвистической дисциплины». — Труды юбилейной научной сессии
Ленингр. Гос. Университета. Секция филологических наук, Лгр.,
1946; «Об основных типах фразеологических единиц в русском язы-
ке» — А. А. Шахматов, Сб. статей и материалов. Изд-во Акад.
Наук СССР, 1947, а также его книгу «Русский язык», Учпедгиз,
М.-Л., 1947, стр. 21—28.
148
а)	Перевод идиом, пословиц, поговорок
Использование идиом и всякого рода афористических
речений, существующих уже в языке в качестве фразео-
логических комплексов, характерно для художественной
литературы, для авторской речи и речей действующих
лиц в произведениях, действие которых развертывается
в бытовой обстановке. Однако исключительным достоя-
нием художественной литературы эта категория речевых
средств все же признана быть не может: фразеологиче-
ские средства широко применяются и в публицистике и
даже отчасти, хотя и реже, в научной литературе. По-
этому они должны рассматриваться не только как специ-
фический вопрос перевода художественной литературы,
но и как один из очень существенных общеязыковых во-
просов перевода.
Передача фразеологических сращений или идиом (типа
русских «бить баклуши», «как пить дать», немецкого „das ist
mir Wurst [Wurscht]", французского «faire four») с сохране-
нием их образной основы чаще всего и невозможна и ненуж-
на, ибо значение лексических составных частей здесь утра-
чено, всецело растворяется в значении всей единицы.
Возможно лишь сохранение (полное или частичное) от-
тенка просторечия или разговорной фамильярности, свой-
ственного определенным фразеологическим единицам и,
в частности, фразеологическим сращениям (напр., „das
ist mir Wurst“ — «все одно», «все едино», „Krethi und
Plethi“ — «всякий сброд», «faire four» — «оконфузиться»,
«сесть в лужу»). Фразеологическое сращение в переводе
чаще всего может быть заменено соответствующим по
общему смыслу фразеологическим единством или фразео-
логическим сочетанием.
К фразеологическим единствам ближе всего по своему
типу пословицы и поговорки.
В отношении способов, какими пословицы и поговор-
ки могут быть переданы на другой язык, возможна извест-
ная аналогия с переводом слов, выражающих специфиче-
ские реалии. Во-первых, в ряде случаев возможен точный
перевод пословицы или поговорки, передающий вещест-
венный смысл составляющих ее слов и вместе с тем все же
сохраняющий ее общий смысл и характер, как определен-
149
ной и единой формулы, как фразеологического целого.
Советские переводы, особенно же переводы последних
десяти—пятнадцати лет, показали, что в ряде случаев пе-
редача пословиц и поговорок с сохранением вещественно-
образного значения слов оригинала возможна в довольно
широких пределах и притом именно с соблюдением харак-
тера пословицы, ее афористичности. Одна из цыганских
пословиц, цитируемая Проспером Мериме в «Кармен»
в цыганском (романи) оригинале, а затем во французском
переводе, так передана М. Лозинским:
Еп vetudi panda nasti abela В рот, закрытый глухо, не за-
macha. Еп close bouche n'entre летит муха1.
point mouche.
Смысл пословицы сохранен. Мы вполне понимаем,
какое обобщение должно быть сделано на ее основе. Вместе
с тем передано каждое слово в его прямом смысле, вос-
произведены и афористичность, и синтаксическое постро-
ение. Мериме во французской передаче пословицы уси-
ливает роль ассонанса, примененного в цыганском ее ори-
гинале, где совпадают только гласные (panda : macha),
и дает рифму (bouche : mouche). Переводчик воспроизводит
римфу (глухо : муха).
Другой тип передачи пословиц, поговорок, фразеоло-
гических оборотов представляет известное видоизмене-
ние вещественного смысла отдельных составных частей
словесной формулы подлинника, не приводящее еще к
совпадению с уже существующей в языке перевода посло-
вицей, поговоркой, оборотом, но вызывающее впечатле-
ние сходства с существующими речениями этой категории.
Предложенный В. И. Лениным и приведенный уже выше
(стр. 80) перевод немецкой пословицы: „Man sieht nicht
auf die Goschen (d. h. Mund), sondern auf die Groschen" —
«не так норовим, чтобы в рот, как чтобы в карман» (Соч.,
т. 5, стр. 150) ярко иллюстрирует этот случай творческого
воспроизведения фразеологического комплекса иностран-
ного языка.
Этот вид передачи тоже наблюдается в работе совет-
ских переводчиков, стремящихся к творческой, а небукваль-
1 П. Мериме. Новеллы. Гослитиздат, М.-Л., 1947, стр. 394.
150
ной передаче текста. (Напротив, реже всего это встречалось
у переводчиков старого времени [XIX в.], зачастую при-
менявших или готовые русские пословицы и идиомы или
буквально переводивших данные подлинника.)
У Доде в рассказе, имеющем отчетливо народную (про-
вансальскую) окраску — «Эликсир преподобного отца
Гоше», герой говорит:
...on a bien raison de dire que ... правду говорят люди, что
се sont les tonneaux vides qui пустая бочка гулче всех звенит1,
chantent le mieux.
Точный словарный смысл слов и их формы здесь не-
сколько видоизменены: вместо множественного числа упо-
треблено единственное («пустая бочка»), вместо «лучше» —
сказано «гулче». И в результате опять-таки, как и в при-
мере из перевода новеллы Мериме, создано нечто, вызыва-
ющее впечатление живого фразеологического сочетания,
которое могло бы бытовать в русском языке.
Третий способ — это использование в переводе по-
словиц, поговорок и вообще фразеологических единиц,
действительно существующих в языке, на который дела-
ется перевод. Этот путь передачи отнюдь не всегда соз-
дает национальную — местную (бытовую или историче-
скую) — окраску. Когда в пословицах, поговорках, идио-
мах, использованных в переводе, не упоминается ни
о каких реалиях быта или истории народа, они не проти-
воречат смыслу подлинника.
Этот вид перевода иногда играет существенную роль
именно с точки зрения передачи фразеологической окраски
текста. Ведь есть такие пословицы, поговорки, точный
перевод которых не дает того впечатления афористичности,
-отточенности или разговорной естественности, какое дают
соответствующие слова оригинала. Для русского читателя
совершенно безжизненна, неестественна такая формули-
ровка, как скажем: «Прекрасные умы встречаются» (дослов-
ный перевод французской поговорки «Les beaux esprits
se rencontrent») или: «Спеши с медленностью» (дословный
перевод немецкого „Eile mit Weile“).
В тех случаях, когда близкий по вещественному смыс-
лу или приспосабливающий перевод (первый и второй
'Альфонс Доде. Рассказы. Гослитиздат, М., 1946,стр. 83.
151
типы передачи пословиц, поговорок и т. д.) не дают убе-
дительного результата, необходимым оказывается исполь-
зование уже существующих в языке речений: для немецкого
„Eile mit Weile“ — «тише едешь — дальше будешь», для
французского «Les beaux esprits se rencontrent» — «Свой
своему поневоле брат», как эту французскую пословицу
перевел Ленин в составе заглавия статьи (см. выше, стр. 79).
В отношении этого способа следует уточнить в применении к пе-
реводам на русский язык понятие «руссизм» и прежде всего под-
черкнуть, что руссизмами отнюдь не являются поговорки, пословицы
и идиомы, уже существующие в русском языке, но не связанные со
специфически русскими реалиями. Русифицирующую роль в пере-
воде могут сыграть лишь такие фразеологические сочетания — по-
говорки, пословицы, идиомы и т. п., — которые содержат упоми-
нания вещей и понятий, связанных с русским бытом и историей:
«в Тулу со своим самоваром ехать», «Москва не один день строилась»,
«нужда заставит есть калачи», «ие лыком шиты», «незваный гость
хуже татарина» и т. п. Характер руссизма имеют и некоторые
словосочетания, не содержащие упоминания о реалиях, но стилисти-
чески неразрывно связанные с русским фольклором, только в нем
употребительные (напр., «девица-краса», «ой-ты гой еси, добрый мо-
лодец» и т. п.). Использование таких фразеологических единиц,
разумеется, противоречило бы национально-бытовой окраске той
речи, в которой употреблены поговорки, пословицы и другие специ-
фические речения оригинала.
Целесообразно в этой связи разграничить понятия руссизма,
с одной стороны, и народной или, вернее, бытовой окраски речи,
с другой. То и другое не следует смешивать. Так, например, в пере-
водах нередко для конкретизации речи действующего лица, для
придания ей большей социальной характерности применяются слова,
имеющие для русского читателя очень отчетливую бытовую окраску.
Ср. у Бальзака в «Эжени Гранде» и в переводе Ю. Н. Верховского:
— Quien ! s’ecria Nanon, —	—Эка! — вскричала Нане-
vous n’avez pas besoin de me le та. — He к чему мне это и гово-
dire.	рить1.
И в оригинале («quien») и в переводе («эка») мы видим нелите-
ратурные формы, заменяющие здесь другие слова («tiens» и «еще
чего»). И автору и переводчику они нужны только как черта просто-
речия, обрисовывающая облик персонажа, и видеть в этом элемент
руссизма было бы совершенно неправильно ни с общелиигвисти-
ческой, ни со стилистической точки зрения. Обратим внимание и на
следующий пример из того же перевода:
1 О. де Бальзак. Избр. произв. Гослитиздат, М., 1949,
стр. 359.
152
— Maman, — dit-elle, — jamais
mon cousin ne supportera 1’odeur
d’une chandelle. Si nous achetions
de la bougie ?
— Маменьк а,— сказала она,
— братец не сможет вынестн
запаха сальной свечки. Что, если
бы нам купить восковую?
— Mais que dira ton рёге? — А что папенька скажет?1
С точки зрения лингвистической в таких словах, как «маменька»,
«папенька», «братец» и т. п., ни в каком случае не следует видеть
руссизмы; в них нет ничего специфически местного, поскольку они
не обозначают реалий, характерных для русского быта. Здесь это
просто слова с уменьшительными суффиксами, по своему употреб-
лению и распространению тесно связанные с фамильярно-бытовой
речью. Перевод, таким образом, использует здесь применительно
к соответствующим словам подлинника наличие определенной слово-
образовательной категории русского языка и связанный с нею
стилистический оттенок.
б)	Перевод фразеологических сочетаний
Исключительно обширную группу фразеологических
единиц составляют фразеологические сочетания. Перевод-
чик постоянно сталкивается с ними как в языке подлин-
ника, так и в языке, на который он переводит.
Хотя индивидуально-стилистические возможности сло-
восочетания, казалось бы, не могут быть предусмотрены
и по самому своему характеру представляются как будто
безграничными, однако им ставятся известные пределы,
во-первых, нормой словосочетания данного языка и, во-вто-
рых, общими принципами, общим характером системы
того речевого (а также и индивидуально-художественного)
стиля, в котором они применены.
Вопрос о норме словосочетания того или иного языка —
вопрос новый, до сих пор почти неизученный. Он под-
нят В. В. Виноградовым по отношению именно к фразео-
логическим сочетаниям: «... большая часть слов и значений
слов ограничены в своих связях внутренними, семантиче-
скими отношениями самой языковой системы. Эти лексиче-
ские значения могут проявляться лишь в связи с стро-
го определенным кругом понятий и их словесных обозна-
чений. При этом для такого ограничения как будто нет ос-
1 О. де Бальзак. Избр. произв. Гослитиздат, М., 1949,
стр. 350.
153
нований в логической или вещной природе самих обозна-
чаемых предметов, действий и явлений. Эти ограничения
создаются присущими данному языку законами связи сло-
весных значений. Например, слово брать в значении:
овладевать, подвергать своему влиянию, в применении к
чувствам, настроениям — не сочетается свободно со всеми
обозначениями эмоций, настроений. Говорится страх
берет, тоска берет, досада берет, злость,
зло берет, ужас берет, зависть берет,
смех берет. ...Но нельзя сказать: радость бе-
рет, удовольствие берет, наслаждение
б е р е т и т. п. Таким образом круг употребления гла-
гола б р а т ь в связи с обозначениями чувств и настрое-
ний фразеологически замкнут»1.
Высказанное здесь В. В. Виноградовым наблюдение
представляет огромную важность для теории перевода.
Именно при переводе и при анализе, при оценке качества
переводов (даже при условии правильной передачи смысла
подлинника) постоянно возникает вопрос: можно ли так
сказать?, может ли определенное слово сочетаться с теми
или иными словами? Наряду с большим числом бесспорных
случаев, когда бывает совершенно ясно, что то или иное
словосочетание, возникшее в результате перевода, допу-
стимо, что оно имеет прецеденты в оригинальных текстах
или хотя бы аналогично употребительным в них сочетани-
ям, или что оно, напротив, недопустимо, неприемлемо, — су-
ществует также обширнейший разряд случаев, когда по-
лучающееся словосочетание сомнительно. Тогда и встает
вопрос: можно ли так сказать?
Несколько примеров, взятых наудачу из разных ис-
точников. Вот заглавие передовой статьи газеты „Neues
Deutschland1* (14. X 1952): „Die iiberlegene Starke der deut-
schen Arbeiterklasse**. Каждое из составляющих заглавие
немецких слов (и притом в данной его грамматической
форме) имеет точное и полное словарное соответствие в рус-
ском языке, однако словосочетание: «превосходящая сила
немецкого рабочего класса» — фразеологически неестест-
1В. В. Виноградов. Основные понятия русской фразео-
логии. — «Труды юбилейной научной сессии Ленингр. Гос. Уни-
верситета». Секция филологических наук, Лгр., 1946, стр. 62—63.
154
венно (по крайней мере, в газетном заглавии) и требует
замены хотя бы некоторых грамматических категорий (напр.,
«превосходящие силы немецкого рабочего класса» или «ра-
бочего класса Германии»; «превосходство сил рабочего клас-
са Германии»).
Первое предложение той же самой статьи: „Deutschland
steht an einem entscheidenden Wendepunkt seiner Geschich-
te“ не допускает дословного перевода (т. е.: «Германия сто-
ит [или:«находится»] на решающем переломном пункте [или:
«перепутье»] своей истории»), просто потому, что так не
говорят и не пишут. Перевести же можно так: «Германия
переживает решающий момент своей истории» (или:«пере-
живает переломный момент»). Характерно, что сочетание
„entscheidender Wendepunkt", вполне нормальное по-не-
мецки, вызывает при дословном переводе на русский язык
фразеологически неприемлемое сочетание, воспринимаемое
как тавтология (буквально: «решающий переломный
пункт»). Или другой — притом простейший — случай пере-
вода с немецкого на русский: словосочетание „schwere Ge-
fahr“ требует передачи сочетанием «серьезная опасность»,
«большая опасность» и т. п., а соответствие дословное («тя-
желая опасность») является невозможным ввиду несочетае-
мости данных слов. И таких случаев при переводе с любо-
го языка на любой язык множество.
Или пример несколько иного типа, при котором возни-
кающая трудность разрешается путем как лексической за-
мены, так и грамматической перестройки — пример из
текста французского классика (Бальзак, «Отец Горио»):
Cette pension, connue sous le nom de la maison Vauquer,
admet egalement des hommes et des femmes, des jeunes gens
et des vieillards, sans que jamais la medisance ait attaque
les moeurs de ce respectable etablissement.
Дословный перевод отпадает по условиям фразеологи-
ческой несочетаемое™ русских слов, буквально соответ-
ствующих французским (нельзя сказать: «Этот пансион...
допускает одинаково мужчин и женщин, молодых людей и
стариков»); сомнительно также, чтобы при переводе прида-
точного предложения можно было сказать: «злословие никог-
да не затрагивало (не нападало на) нравы этого почтенного
заведения». Сравним два перевода:
155
В комнаты эти, известные под названием «Дом Воке»,
пускают одинаково мужчин и женщин, молодежь и стари-
ков, но злые языки не могли никогда сказать ничего худого
о нравах этого почтенного заведения1.
Пансион, под названием «Дом Воке», открыт для всех —
для юношей и стариков, для женщин и мужчин, и все
же иравы в этом почтенном заведении не вызывали на-
реканий’.
Переводы эти, из которых первый больше, чем второй
отступают от формально-дословной точности (как в выбо-
ре лексики, так и по грамматическому оформлению), оба
дают текст, бесспорный с точки зрения сочетаемости слов.
Перевод же буквальный дал бы здесь в большинстве мо-
ментов или бесспорно неприемлемые сочетания (вроде «этот
пансион допускает») или сочетания сомнительные.
Несовпадения в разных языках сочетаемости отдель-
ных слов, соответствующих друг другу по словарному
смыслу, отнюдь не служат препятствием для полноценного
перевода, гак как выход из положения достигается или
путем замены слова, несочетающегося с другим (напр.,
«серьезная опасность» вместо буквального перевода
«тяжелая опасность» для немецкого „schwere Gefahr") или
путем грамматической перестройки (как в примере из Баль-
зака).
Разумеется, в плоскости переводческой работы путь
к таким заменам — не всегда легкий путь. Большие труд-
ности возникают в особенности тогда, когда при переводе
художественной литературы передаются переносные зна-
чения слов, часто связанные с необычным словоупотреб-
лением или необычным словосочетанием (об этом — ниже,
в главе восьмой, раздел III).
Решение вопроса о выборе словосочетания, допускае-
мого лексико-фразеологической нормой, возможно, конеч-
но, лишь применительно к тому или иному конкретному
случаю в отдельности, ибо на данной стадии изучения фразео-
логии еще нет материала для более широких обобщений.
1 О. де Бальзак. Избр. соч. Леи. Газ.-жури, и книжн.
изд-во, 1949, стр. 151.
’О. де Бальзак. Избр. произв. Гослитиздат, М., 1949,
стр. 19.
156
Необходимо глубокое изучение допускаемых, реально встре-
чающихся связей как можно более обширного круга
слов, чтобы выносить оценочное суждение о приемлемо-
сти или неприемлемости при переводе тех или иных соче-
таний. Вместе с тем не подлежит сомнению, что практика
перевода и подробный анализ существующих переводов
смогут выявить множество допустимых и недопустимых для
отдельного слова сочетаний, которые иначе не были бы
выявлены. При этом к требованиям фразеологической нормы
постоянно присоединяются и требования лексико-морфо-
логического порядка.
Сравнивая переводы с подлинниками, постоянно при-
ходится наблюдать вполне закономерные отступления от
словарной точности, даже если она возможна по отноше-
нию к каждой из лексических единиц оригинала, взятых
в отдельности: текст перевода то сужается, то расширяет-
ся, то перестраивается сравнительно с подлинником. Такие
отступления бывают вызваны, с одной стороны, фразео-
логическими требованиями (нормой словосочетания) в языке
перевода и, с другой стороны, необходимостью восполнять
данные подлинника словами и словосочетаниями, выра-
жающими факты той действительности, которая стоит за
иноязычным текстом и иногда без слов подразумевается им.
Вот один такой случай, где мы сталкиваемся, кроме того,
и с различием морфологических возможностей двух языков.
Сравним немецкое предложение из учебника физики:
Dieses Gesetz wird nach dem Namen seines Entdeckers das
Ohm’sche genannt.
и русский его перевод:
Этот закон называется законом Ома по имени учено-
го, открывшего его.
Немецкий язык допускает в более широких пределах,
чем русский язык, образование с помощью соответствую-
щего суффикса (-ег) имен существительных от того или
иного глагола, которые обозначают производителя дейст-
вия (erzeugen— Erzeuger, erfinden— Erfinder, siegen — Sie-
ger, entdecken — Entdecker). И если в русском языке от
целого ряда глаголов можно также образовать существи-
тельные со значением nomen agentis («изобретать» —
157
«изобретатель», «производить» — «производитель»), то от
других глаголов (как, напр., и от глагола «открывать»)
возможно было бы образовать только неоправданный неоло-
гизм1; последнее представило бы нарушение лексической
нормы русского языка и полное противоречие морфологи-
ческой привычности соответствующего слова подлинника,
употребленного в нейтральном научном тексте. Отсюда не-
обходимость при переводе употребить другое существи-
тельное, с которым могло бы сочетаться причастие от гла-
гола «открыть». Это существительное — «ученый» — мо-
жет быть выбрано на основе знания того, кто был Ом, т. е.
знания фактов действительности, предполагаемых самим
текстом.
Данный случай — один из многих и, так же как и при-
мер переводов из Бальзака, рассмотренных выше, говорит
о том, что выбор слов перевода, поиски соответствий словам
подлинника, сокращение или расширение текста перевода
зависит не только от сочетаемости тех или иных значений
самих по себе, но и от грамматических категорий, в которые
они оформляются, от синтаксических функций, которые
они выполняют.
Это заставляет нас обратиться к специально грамма-
тическим вопросам перевода.
II. ГРАММАТИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ ПЕРЕВОДА
РЕДКОСТЬ СЛУЧАЕВ ГРАММАТИЧЕСКОГО СОВПАДЕНИЯ
В ПОДЛИННИКЕ И ПЕРЕВОДЕ
Грамматические правила, грамматические законы, во-
обще грамматические явления того или иного языка, свя-
занные с внутренними законами его развития, ими обу-
словленные, в совокупности своей отличны от грамматиче-
ских явлений другого языка, хотя и могут представлять
в отдельных отношениях сходство с ними. Отсюда и вы-
текают грамматические трудности перевода — в обла-
сти как морфологии, так и синтаксиса; этим же опреде-
ляется то особое место, которое в исследовании перево-
1 Ср., однако, неологизм «первооткрыватель».
158
Да принадлежит случаям расхождения грамматического
строя языков. Это расхождение, с исключительной
силой дающее себя знать именно при переводе, являет-
ся результатом внутренней специфики каждого из двух
языков.
Сразу же следует оговорить те грамматические осо-
бенности иностранных языков, которые могут предста-
вить значительные трудности при изучении этих язы-
ков, при усвоении смысла того или иного текста, но не при
переводе, так как существует определенный, постоянно при-
меняемый однотипный способ передачи каждой из таких
особенностей, хотя бы и требующий существенной пере-
стройки целого оборота. Таковы, например, имеющиеся в
большинстве романских и германских языков сочетания
прямого дополнения с инфинитивом (так называемый Ас-
cusativus cum Infinitivo типа: «Je le vois venir.» „Ich sah
ihn arbeiten." “I expected the travellers to be here by this
time.”). Они, как правило, переводятся сложноподчинен-
ными предложениями, где в качестве подлежащего прида-
точного предложения выступает существительное, соот-
ветствующее прямому дополнению подлинника, а в каче-
стве сказуемого — глагол, соответствующий по смыслу
инфинитиву подлинника, т. е.: «Я вижу, как он идет», «Я
видел, как он работал», «Я рассчитывал, что путешествен-
ники к этому времени будут здесь».
К этой же категории случаев относятся: сочетания гла-
голов avoir, haben, to have, etre, sein, to be (в спрягаемой
форме) с инфинитивом, выражающие долженствование (или
возможность). Они обычно передаются сочетанием сказуе-
мого, которое по своему словарному смыслу выражает дол-
женствование или возможность, с инфинитивом:
Diese Arbeit ist zu machen.
The travellers have to show
their luggage at_, the Customs.
Чта работа должна быть сде-
лана.
Путешественники должны
предъявлять свой багаж в та-
можне.
Сюда же относятся сочетания глаголов sembler, schei-
пеп, to seem с инфинитивом, требующие чаще всего пере-
дачи таким предложением, где сказуемым (в спрягаемой
форме) является глагол, соответствующий по значению
159
инфинитиву, а спрягаемой части сказуемого подлинника со-
ответствует по смыслу наречие или вводное слово «кажет-
ся» (или: «как кажется»):
Diese Tatigkeit scheint ihm zu
gefallen.
11 semble gtre content.
Эта деятельность, повидимому
(или: кажется), нравится ему.
Он, кажется, доволен (а не;
кажется довольным).
Далее — причастная группа французского языка, игра-
ющая роль обстоятельственного словосочетания и по
смыслу связанная не с подлежащим, а с второстепенным
членом предложения и не допускающая перевода дее-
причастием.
Се qui, еп entrant, frappait
d’abord le regard, c’etait, entre
deux larges fenetres, une haute
statue de la Liberte.
При входе взор прежде всего
поражала высокая статуя Сво-
боды, стоявшая между двух боль-
ших окон1.
(Перевод М. А. Шиш ма-
ревой)1 2
Далее — бессоюзные определительные придаточные пред-
ложения английского языка (типа: “the books I have been
reading”), требующие при переводе использования подчи-
няющего «который» («книги, которые я прочел»).
Для языковых особенностей этого типа характерно, что
грамматическая перестройка, необходимая при переводе на
другой язык, ограничивается узкими рамками небольшо-
го словосочетания.
Надо подчеркнуть, что при передаче подобных явле-
ний, в общем однотипной для каждого из них, не может
быть все же полного стандарта, следования какому-то од-
ному неизменному рецепту, и не исключается выбор меж-
ду несколькими, однако близкими друг к другу, возмож-
ностями (так, напр., при переводе фразы «се travail est а
refaire» можно сказать: «эта работа должна быть переде-
1 Ср. также возможный вариант, представляющийся нам более
естественным: «Всякого, кто входил, поражала прежде всего огром-
ная статуя Свободы...»
2 В. Гюго. Девяносто третий год. Гослитиздат, М., 1935,
стр. 115.
160
лана» и «эту работу следует [надо, должно] переделать»),
и выбор варианта будет зависеть от соотношения с соседни-
ми фразами перевода, от жанра и типа текста, от его сти-
ля и т. п.
При переводе с одного определенного языка на дру-
гой устанавливается известный сравнительно ограничен-
ный круг подобных случаев, не составляющих проблемы
для общей теории перевода и представляющих известный
интерес лишь для теории частной, имеющей дело с двумя
языками.
Что касается общей теории перевода, то в первую оче-
редь встает вопрос: в какой мере возможно обобщение бо-
лее сложных фактов, выявляемых путем сопоставления не-
скольких языков и исследования тех грамматических соот-
ношений, которые между ними возникают при переводе?
Этот вопрос тем более закономерен, что многие грубые ошиб-
ки, совершенные в недавнем прошлом приверженцами мар-
ровского «нового учения о языке», были вызваны стремле-
нием во что бы то ни стало находить общее в разнородном,
не замечая характерных черт, пренебрегая спецификой, и
обобщать результаты произвольных сопоставлений, имею-
щих целью доказать «единство глоттогонического про-
цесса». Повторение подобных ошибок недопустимо. Поэтому
основой частной теории перевода с одного конкретного языка
на другой должна быть признана область грамматических
вопросов, специфичных для каждого из них. Однако, в
тех случаях, когда несколько языков, в той или иной ме-
ре родственных, имеют между собою действительно общие
особенности, общие черты, одинаковые элементы, отли-
чающие их от другого языка — того языка, на который
делается перевод, — возникает почва для обобщения воз-
можностей, какими последний располагает для их пере-
дачи. При этом, разумеется, должно учитываться своеоб-
разие, с которым данные черты и особенности проявляются
в каждом из них. Так, можно говорить о средствах, кото-
рыми, например, русский язык обладает для выражения
значений, выражаемых во французском, немецком, англий-
ском и др. языках определенным и неопределенным артик-
лем или разветвленной системой форм прошедшего вре-
мени; также можно говорить о том, как используются
русские видовые формы глагола для перевода с тех языков,
11—322
161
где вид в качестве грамматической категорий не Сущест-
вует. Отправным моментом при этом должны служить воз-
можности одного определенного языка (в нашем случае —
русского) в их отношении к другому или нескольким язы-
кам, особенности которых находят в нем известные соот-
ветствия. Надо при этом иметь в виду, что различие грам-
матического строя часто вызывает необходимость при пере-
даче значения, выраженного морфологической особен-
ностью подлинника, прибегать в переводе к средству син-
таксического или лексического порядка.
Следует также помнить о том, что и при наличии в
языке подлинника и перевода формально близких или даже
тождественных грамматических элементов их смысловые
и стилистические функции могут быть различны, а тем са-
мым возникает вопрос о применении формально отличных
элементов, которые в контексте могли бы выполнять функ-
ции, соответствующие подлиннику.
Так, например, во французском языке сказуемое до-
полнительного (иначе — объектного) придаточного предло-
жения, выражающее действие, одновременное с действием
главного предложения, если последнее относится к прошед-
шему, имеет форму имперфекта; при переводе на русский
язык этой форме будет соответствовать форма настоящего’
времени, которая и выразит значение одновременности с
действием, выраженным в главном предложении. Ср.: «И а
dit qu’il etait malade» — «он сказал, что болен»1. Наобо-
рот, выбор в русском переводе формы прошедшего времени
для сказуемого придаточного предложения привел бы к
тому, что мы восприняли бы его как выражение действия,
предшествующего действию, которое выражено в главном
предложении («он сказал, что был болен» — т. е. был бо-
лен до того, как сказал)1.
1 Правда, в языке русской классической прозы в XIX веке-форют
прошедшего времени в подобных случаях (т. е. для выражения в,
придаточном предложении действия, одновременного с действием,
в главном предложении) была употребительна. Из прозы Пушкина,
могут быть приведены многочисленные примеры. Ср.: «Бабушка,
знала, что Сен-Жермен мог располагать большими деньгами»
(«Пиковая дама», гл. I); «Он знал, в каком состоянии находился его
противник, старый товарищ его молодости — и победа не радовала его
сердце» («Дубровский», гл. IV).
162
Разумеется, никакая теория, в том числе и теория пе-
ревода, не существует без обобщений, но самые обобщения
различаются по масштабам материала, на основании кото-
рого они сделаны и к которому они приложимы. Прини-
мая во внимание чрезвычайную специфичность каждого
языка, с которого или на который может делаться перевод,
следует признать, что те немногие обобщающие положения,
какие приложимы ко всем случаям передачи грамматиче-
ской стороны подлинника, предполагают конкретную раз-
работку тех частных случаев, в которых они находят свое
проявление, свою детализацию.
Одно из таких обобщений настолько, впрочем, бес-
спорно, что его нужно предпослать анализу конкретных
грамматических вопросов перевода. Оно сводится к следу-
ющему: перевод точный в формально грамматическом отно-
шении часто бывает невозможен вообще из-за отсутствия
соответствий; часто он не отвечает норме словосочетания
и требованиям литературности данного языка, а в ряде
случаев он стилистически невозможен. Особенно же редки
те случаи, когда в составе сколько-нибудь распространен-
ного предложения в переводе и в подлиннике совпа-
дает порядок слов и их число (считая за
единицу слово с его артиклем), их грамматические
категории и их основные словарные
значения.
Приводим один из примеров того, насколько в преде-
лах литературной нормы русского языка возможна фор-
мально грамматическая точность перевода (понимая под
последней совпадение порядка слов и грамматических
категорий в двух языках) — предложение из «Кармен»
Мериме:
Reveilld par les hennissements
il s’etait leve et s’etait rapproche
de son cheval qui avait profite
du sommeil de son maitre pour
faire un bon repas de 1’herbe aux
environs.
Разбуженный ржанием, он
встал и подошел к своему коню,
который было воспользовался
сном хозяина, чтобы плотно по-
обедать окрестной травой.
(Перевод М. Л. Л о з и н с к о-
г о)1
1 П. Мериме. Новеллы. Гослитиздат, М.-Л., 1947, стр.
332.
11*
163
Перевод точен, прежде всего, с точки зрения воспроиз-
ведения последовательности слов и словосочетаний (а так-
же и совпадения основных значений их):
Reveille par les hennissements
11 s’etait leve
et s’etait rapproche de son cheval
qui avait profite du sommeil
de son maitre
pour faire un bon repas
de 1’herbe aux environs.
Разбуженный ржанием,
он встал
и подошел к своему коню,
который было воспользовался
сном хозяина,
чтобы плотно пообедать
окрестной травой.
Однако и тут, несмотря на большую, казалось бы, фор-
мальную точность, мы видим ряд неизбежных расхождений.
Прежде всего, русский текст короче: выпадают артикли и
некоторые предлоги (в тех случаях, когда управление в
русском языке не требует предлогов); сложные формы про-
шедшего времени, как это и неизбежно по условиям русского
языка, передаются простыми и, наконец, в одном месте
дается нечто добавочное по сравнению с оригиналом, а
именно — словечко «было» («было воспользовался»), —
последнее, очевидно, введено для того, чтобы подчеркнуть
нарушенность действия, выраженного одним глаголом
(«воспользовался, чтобы пообедать»), действием другого
глагола («подошел»). Несколько изменены и грамматические
категории внутри отдельных словосочетаний: так, например,
вместо слов оригинала pour faire un bon repas, т. e. соче-
тания: инфинитив+прилагательноеф-существительное, —
мы видим наречие («плотно») с одним глаголом («пообедать»),
заменяющим два слова подлинника (глагол-{-существитель-
ное); там, где в оригинале сказано: de 1’herbe aux environs
(существительное-{-предлог-(-существительное) — в переводе
«окрестной травой» (сочетание прилагательного с сущест-
вительным).
Подобные случаи и случаи изменения грамматических
категорий и небольших перестановок в пределах малых
словосочетаний — постоянны; они типичны и для самого
точного перевода.
Вместе с тем они в известной степени элементарны и
служат Лишь отправной точкой для решения более слож-
ных задач, когда само наличие несовпадающей в двух
языках грамматической категории создает переводческую
164
трудность. Также следует подчеркнуть, что те же самые
грамматические категории, какие в разобранном примере
переданы точным соответствием, в других контекстах и при
других стилистических условиях могут оказаться вовсе не
переданными. Другими словами, самая точность в переда-
че грамматических категорий — нетипична.
ДВА ОСНОВНЫХ СЛУЧАЯ
ГРАММАТИЧЕСКОГО РАСХОЖДЕНИЯ
МЕЖДУ ЯЗЫКОМ ПОДЛИННИКА И ЯЗЫКОМ ПЕРЕВОДА
Могут быть указаны два основных типа грамматическо-
го расхождения между языком подлинника и языком пе-
ревода.
Первый случай — тот, когда в языке подлинника встре-
чается элемент, которому нет формально-грамматического
соответствия в языке перевода. (Например, наличие кате-
гории артикля и разница между определенным и неопре-
деленным артиклем, сложные формы прошедшего времени
в ряде романских и германских языков, при отсутствии
этих особенностей в русском языке.)
Второй случай — тот, когда в языке, на который де-
лается перевод, есть элементы, не имеющие формального
соответствия в языке подлинника, а между тем неизбежно
применяемые при переводах (например, форма вида гла-
гола, широко развитая флективная система, наличие при-
частий активной формы прошедшего времени и пассивной
формы настоящего времени в русском языке при отсут-
ствии этих особенностей в тех или _ иных романских,
германских и др. языках).
Какие же конкретные средства фактически использу-
ются при переводе в подобных случаях и какие выводы
могут быть сделаны из практики передачи этих явлений?
Обратимся к некоторым примерам, не исчерпывающим,
конечно, всего богатства и разнообразия материала, но
типичным, практически существенным.
165
ПЕРЕДАЧА ФУНКЦИИ
ГРАММАТИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА,
НЕ ИМЕЮЩЕГО ФОРМАЛЬНОГО СООТВЕТСТВИЯ
В ЯЗЫКЕ ПЕРЕВОДА
а) Передача на русском языке функции артикля
Когда мы говорим об отсутствии в русском языке
артикля, то это явление с точки зрения перевода должно
учитываться прежде всего в связи с возможностью или
невозможностью передать те оттенки, какие выражаются
в подлиннике благодаря различию между артиклем опре-
деленным и неопределенным (ведь роль артикля, как
принадлежности существительного и как приметы грам-
матического рода, передается флективными средствами
русского языка, причем несоответствие в грамматиче-
ском роде слов, обозначающих одни и те же предметы
и понятия, за исключением специальных и редких слу-
чаев, более существенных лишь в художественной лите-
ратуре, не приводит к каким-либо смысловым расхож-
дениям).
Разумеется, довольно часто встречается такое поло-
жение, когда функция артикля в условиях узкого зам-
кнутого контекста, например, в заглавиях с их харак-
терной краткостью, остается невоспроизведенной. Так,
например, заглавие романа Т. Драйзера “An American
Tragedy” именно с помощью неопределенного артикля
подчеркивает типичность для Америки трагических со-
бытий, изображенных автором, подчеркивает то обстоя-
тельство, что это — одна из многих таких же
трагедий, постоянно разыгрывающихся в Америке, а рус-
ский перевод этого заглавия, пожалуй, стилистически
единственно возможный, — таков: «Американская траге-
дия». Большинство русских переводов романа Мопассана
«Une vie» озаглавлено «Жизнь», что передает краткость
названия, конечно, стилистически тоже существенную,
но вносит такой смысл, как будто дело идет о жизни в це-
лом, мржет быть о жизни человечества, о жизни вообще,
как будто в оригинале сказано «La vie», а между тем не-
определенный артикль французского заглавия указывает
на то, что речь идет об одной из человеческих жизней,
166
об одной, пусть типичной, человеческой судьбе, и это мо-
жет быть передано лишь более распространенным слово-
сочетанием «История одной жизни» (как и сделано в од-
ном из русских переводов книги).
Как видно из примера заглавия «Une vie» и его рас-
пространенного перевода, для передачи функции неопре-
деленного артикля существует также возможность при-
бегнуть к помощи лексических добавлений, в частности,
слов «один», «какой-то», «некий» и т. д.
Однако, кроме этой возможности существует еще и
другая — возможность грамматического, точнее, синтак-
сического порядка, применимая к переводу с разных
языков, обладающих категорией артикля1. Сравним не-
сколько аналогичных по составу предложений английского,
немецкого, французского языков, где смысловая роль
артикля в основном одинакова:
1.
A man came round the corner. 1 Из-за угла вышел (появился)
An der Ecke erschien ein Mann. J человек.
Une femme sortit de la chambre. Из комнаты вышла женщина.
В этих трех случаях мы видим существительные с
неопределенным артиклем. Представим себе теперь ряд
более или менее аналогичных фраз, отличающихся только
тем, что в них мы встретим артикль определенный:
2.
The man still stood at the! Человек все. еще стоял на
corner.	> углу.
Der Mann stand immer nochj
an der Ecke.
La femme sortit de la chambre. Женщина вышла из комнаты.
Передача различия в артикле определенном или неопре-
деленном в данных случаях вряд ли осуществима с по-
мощью лексических средств, с помощью каких-либо от-
дельных слов. Но смысловая роль неопределенного артик-
1 Указание на это сделано впервые в статье К. Г. К р у ш е л ь-
н и ц к о й «Смысловая функция порядка слов в немецком языке
(сравнительно с русским)» в «Ученых Записках Военного инсти-
тута иностранных языков», т. 5, М., 1948,
167
ля может быть отображена по-русски путем постановки
подлежащего в конце предложения:
Из-за угла появился человек.
Из комнаты вышла женщина.
Самая последовательность обозначаемых понятий и
постановка подлежащего после сказуемого здесь уже
могут служить указанием на известную неожиданность,
а тем самым и неопределенность действующего лица. А
в предложении, где на первом месте стоит существитель-
ное, точное воспроизведение порядка слов подлинника
в известной степени явилось бы передачей оттенка опре-
деленности, выраженной артиклем, например:
Человек все еще стоял на углу.
Женщина вышла из комнаты.
Здесь как бы имеются в виду лица, уже знакомые чи-
тателю по предыдущему изложению.
Вот некоторые примеры
В переводе с французского:
A moi n’appartenait pas 1’hon-
neur d’avoir decouvert un si
beau lieu. Un homme s’y reposait
deja, et sans doute dormait
lorsque j’y penetrai.
из переводной литературы.
He мне принадлежала честь
открытия столь красивых мест.
Там уже отдыхал к а-
к о й-т о человек, и, когда я
появился, он, невидимому, спал.
(Перевод М. Л. Л о з и н с к о-
г о)1
Здесь русское существительное, поставленное в кон-
це синтаксического отрезка, соответствует французскому
существительному с неопределенным артиклем, стоящему
в начале фразы, и вдобавок сопровождается еще место-
имением «какой-то». Синтаксическое и лексическое сред-
ства здесь, таким образом, дополняют друг друга, уси-
ливая оттенок неопределенности и неожиданности, свя-
занный с появлением нового действующего лица.
Но когда в дальнейшем опять упоминается этот чело-
век, все еще остающийся незнакомцем («inconnu»), еще
не названный собственным именем, однако, уже представ-
ленный читателю, в оригинале употребляется определенный
1 П. Мериме. Новеллы. Гослитиздат, М.-Л., 1947, стр. 332.
163
артикль, а в переводе соответствующее существительное
в функции подлежащего занимает первое место в предло-
жении:
L’inconnu, toujours sans раг-
ler, fouilla dans sa poche, prit
son briquet, et s’empressa de me
faire du feu.
Незнакомец, все так же молча,
порылся у себя в кармане, до-
стал огниво и поспешил выжечь
для меня огонь1.
Как показывает анализ переводов и классических и современ-
ных произведений на русский язык, тот порядок русских слов, при
котором подлежащее стоит на первом месте, а затем следует сказуе-
мое, может быть признан типичным, максимально распространенным
при передаче французских, немецких, английских, испанских и т. п.
предложений, имеющих в начале подлежащее-существительное с
определенным артиклем. Этот тип предложений является вообще,
пожалуй, более частым в этих языках, чем предложения с подле-
жащим-существительным, которому предшествует неопределенный
артикль.
Еще несколько примеров на синтаксическую передачу роли опре-
деленного артикля из переводов
The war was done —the long
and bloody struggle that was, at
the time, the greatest people’s
war the world had ever known...
The big white house stood much
as he remembered it, not damaged
by the war.
Der Schulwart klingelte zum
zweitenmal Mittag.
Der Junge sagte ruhig...
Das Madchen sah ihn erstaunt
an.
английского и немецкого языков:
Война окончилась — долгая,
кровавая борьба, величайшая
из народных войн, известных
до той поры в истории...
Белый господский дом стоял
на холме, точь-в-точь такой,
каким он сохранился в его
воспоминаниях1 2.
Эконом позвонил во второй
раз3.
Мальчик сказал спокойно...3
Девушка удивленно посмотре-
ла на него3.
Надо, впрочем, сказать, что постановка подлежащего в начале
предложения практикуется в переводе на русский язык часто и тогда,
когда в подлиннике начальное существительное имеет артикль неопре-
деленный, и тем самым как будто возникает противоречие сказанному
выше о возможности синтаксической компенсации смысловой роли
артикля. В действительности противоречие здесь оказывается мни-
мым, — если только наличие определения или определительного при-
даточного предложения или связь с контекстом сообщает данному
1 П. Мериме. Новеллы. Гослитиздат, М.-Л., 1947, стр. 333.
“Говард Фаст. Дорога свободы. Изд-во иностр, литер.,
М., 1949, стр. 23—24.
3 А. Зегерс. Седьмой крест. Изд-во иностр, литер., М.,
1949, стр. 43, 131, 133.
169
подлежащему большую конкретность, т. е. другими словами ослаб-
ляет оттенок неопределенности, выраженный артиклем.
Сравним:
Eine alte Frau in Nachtjacke Старуха в ночной кофте
offnete die gegenuberliegende Tur, открыла противоположную дверь
fragte ihn, wen er suche.	и спросила, кого ему нужно1.
Наличие определительных словосочетаний делает возможным вы.
несение группы подлежащего в начало предложения, так как ука-
зание на конкретизирующие признаки уже содержится в ней.
С другой стороны, постановка подлежащего в конце предложения
возможна и при передаче существительного с определенным артик-
лем, если оно означает нечто единственное, неповторимое. Так, одну и
ту же фразу Гейне—„Die Sonne ging auf“—мы в разных переводах
находим с разным порядком слов: «Солнце взошло» (Поли. собр. соч.,
т. I, СПБ., 1904, стр. 145) и «Взошло солнце» (Поли. собр. соч.,т. IV.,
Изд-во «Academia», М.-Л., 1935, стр. 123). Само значение слова «солн-
це» таково, что при постановке его в конце этого простого предложе-
ния оно исключает возможность воспринять его по аналогии с теми
случаями, когда постпозиция возмещает оттенок неопределенности.
Все эти примеры говорят о том, что синтаксические средства
одного языка (в данном случае — русского) дают известные возмож-
ности для передачи смысловых оттенков, выраженных с помощью
артикля (элемента, которому нет формального соответствия в рус-
ском языке). Разумеется, данная возможность перевода отнюдь не
является универсальной, т. е. ни в какой степени, при всей зако-
номерности в ее применении, не является практическим правилом
без исключений. Но для нас, с точки зрения теории перевода, опи-
рающейся на анализ разных случаев соотношения между языками,
существенно то, что для передачи грамматической особенности од-
ного языка, не имеющей формального соответствия в другом языке,
оказываются применимыми средства иного порядка — как лексиче-
ские, так и синтаксические. При этом существенно, что для пере-
дачи специфического элемента иностранного языка (артикля) приме-
няется специфическое же средство русского языка (более свободный
порядок слов).
Рассмотренный синтаксический способ компенсации артикля
оказывается применимым для перевода с разных языков, где функ-
ции артикля однотипны и устойчивы на протяжении огромного хро-
нологического периода. Обобщающие замечания о возможностях пе-
ревода здесь, таким образом, основаны на общности особенностей,
представляемых категорией артикля в разных языках.
Последнее, конечно, не исключает тот факт, что другие функции
того же артикля не совпадают в разных языках по степени своего
развития. Так, например, в немецком языке сильно развита демон-
стративно-выделительная функция определенного артикля при имени
собственном (напр., „der Peter", „die Sophie" и т. п.), и та же функ-
1 А. Зегерс. Седьмой крест. Изд-во иностр, литер., М.,
1949, стр. 231.	...
17Q
ция лишь слабо развита в языке французском (употребление опре-
деленного артикля при именах некоторых известных артистов, —
напр., la Malibran). При переводе на русский язык эта функция
артикля утрачивается, независимо от степени ее развитости в языке
подлинника, и единственное, что в некоторых случаях хоть отчасти
может быть во.спроизведено дополнительными лексическими сред-
ствами — это стилистические оттенки, связанные с нею (напр., от-
тенок фамильярно-бытового просторечия, обычно присущий демон-
стративно выделительному употреблению немецкого определенного
артикля).
б) Передача значения
неопределенно-личного местоимения
Подобно тому, как смысловая функция артикля при
переводе на русский язык воспроизводится с помощью
синтаксических, а отчасти и лексических средств, так
и неопределенно-личное местоимение, присущее ряду
романских и германских языков (французское on, немец-
кое man, английское one), требует выбора формально
отличных элементов для передачи его функции по-русски
(за отсутствием прямого грамматического соответствия).
Практическая грамматика французского или немецкого
или английского языка для русских учит тому, что основ-
ным соответствием этой форме в русском языке служит,
как правило, глагол-сказуемое в третьем лице множе-
ственного числа при отсутствии подлежащего (т. е. «оп
dit», „man sagt“ и т. п., с одной стороны, и «говорят», с
другой). И в ряде случаев эта возможность, действительно,
закономерно и удачно используется в переводах.
В других случаях для передачи оборота с неопреде-
ленно-личным местоимением применяется безличное пред-
ложение: «on entendit», „man horte“ — «было слышно»;
«on constata», „man stellte fest“ — «было установлено»;
«on dit», „man sagt“— «говорится» и т. д. Как при исполь-
зовании глагола в 3-м лице множ, числа в бесподлежащ-
ном предложении, так и при использовании безличного
оборота, форме неопределенно-личного местоимения пря-
мого соответствия нет. К тому же в каждом из тех языков,
где есть неопределенно-личное местоимение, оно обладает
специфическими смысловыми, а отчасти стилистическими
особенностями: так, во французском языке местоимение
«оп» употребляется в просторечии как замена 1-го лица
множ, числа, и это отражается на некоторых случаях при-
.171
менения его и в литературном языке, в повествовании
от лица автора. В немецком языке местоимение „тап“ при
ссылке на предыдущее изложение в научном тексте (напр.,
в таком предложении как „man hat gesehen") предпола-
гает неопределенную совокупность действующих лиц, т. е.
имеет значение, типичное для этого местоимения, но при
переводе на русский язык исключается возможность упо-
требить односоставное бесподлежащное предложение («ви-
дели») или предложение безличное («видано»), и практи-
чески остается лишь употребить местоимение «мы». Таким
образом, несмотря на разные конкретные значения фран-
цузского и немецкого неопределенно-личного местоиме-
ния, данный способ их передачи по-русски совпадает.
Подобные случаи говорят о том, что на опыте пере-
водческой работы мы вполне закономерно встречаемся
с использованием целого ряда других возможностей по-
мимо тех, какие предусмотрены элементарной практи-
ческой грамматикой.
В качестве примера тех разнообразных способов, ка-
кие используются по-русски Для передачи значения фран-
цузского неопределенно-личного местоимения в конкретном
контексте, может быть приведен перевод следующего от-
рывка из II главы книги Анри Барбюса «Огонь»:
On attend. On se fatigue d’6tre
assis ; on se leve. Les articula-
tions s’etirent avec des crisse-
ments de bois qui joue et de
vieux gonds. L’humidite rouille
les hommes comme les fusils,
plus lentement mais plus a fond.
Et on recommence, autrement, a
attendre.
On attend toujours, dans I’etat
de guerre. On est devenu des
machines a attendre. Pour le
moment c’est la soupe qu’on
attend. Apres, ce seront les let-
tres. Mais chaque chose en son
temps : lorsqu’on en aura fini
avec la soupe, on songera aux
lettres. Ensuite, on se mettra
a atteqdre autre chose.
Ждем. Надоедает си-
деть; встаешь. Суставы
вытягиваются и потрескивают,
как дерево, как старые дверные
петли. От сырости люди ржа-
веют, словно ружья, медленней,
но основательней. И сызнова,
по-другому, принимаемся
ждать.
На войне ждешь всегда.
Превращаешься в ма-
шину ожидания. Сейчас мы
ж д е'м супа. Потом будем
ждать писем. Но всему свое
время: когда поедим супу,
подумаем о письмах. По-
том примем с я ждать чего-
нибудь другого1.
1 А н ри Барбюс. Огонь. Ясность. Письма с фронта. Гос-
литиздат, М., 1940, стр. 52.
172
Как видим, здесь для передачи неопределенно-личного
местоимения использованы: 1) местоимение 1-го лица
множественного числа «мы», 2) безличный оборот («на-
доедает сидеть») и 3) форма 2-го лица единственного числа
в обобщенно-собирательном значении («встаешь», «ждешь»,
«превращаешься»). Выбор данных форм в этом примере,
как показывает его анализ, не случаен и обусловливается
контекстом, — образом всей солдатской массы, всего
коллектива людей, о котором говорит Барбюс, ведущий,
правда, повествование от своего имени, но все время
мыслящий себя как член этого коллектива. Это и дает пере-
водчику возможность переключать речь из формы единствен-
ного числа в форму числа множественного, попутно поль-
зоваться и безличным оборотом и 2-м лицом единственного
числа, а эти формы приурочены здесь к выражению
действий, связанных с целой совокупностью людей.
Решающим в этих поисках и в нахождении требуе-
мого соответствия явился смысл всего высказывания,
говорящего о реальных отношениях между носителями
действий.
Как явствует из соотношения между примерами на
иностранном языке, с одной стороны, и русском, с другой,
в ряде случаев правильный по смыслу перевод того или
иного предложения, содержащего неопределенно-личный
оборот, был бы просто невозможен вне контекста или вне
предполагаемой связи с предшествующим и последую-
щим предложением.
В обоих рассмотренных примерах (артикль и неопре-
деленно-личный оборот) грамматическим особенностям
языка подлинника не существует прямого соответствия
в языке, на который делается перевод (в данном случае —
русском языке), и тем не менее находится возможность
компенсировать их, воссоздать их смысловую роль с по-
мощью других элементов грамматического строя и доба-
вочных лексических средств.
Чем богаче словарный состав языка, чем совершеннее
его грамматический строй, тем благоприятнее й его воз-
можности для перевода с других языков. Что же касается
грамматики, то она дает, при всей своей специфичности
для каждого данного языка, широкие возможности для
перевода с других языков. И при этом национально-спе-
173
цифическйе элементы грамматического строя языка, на
который делается перевод, т. е. элементы, не имеющие
прямого соответствия в языке оригинала, играют особо
активную роль (как мы это видели на примере свободного
порядка слов русского ясыка при передаче смысловой функ-
ции артикля). Обращаемся именно к этой категории грам-
матических элементов.
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ СПЕЦИФИЧЕСКИХ ЭЛЕМЕНТОВ
ГРАММАТИЧЕСКОГО СТРОЯ ЯЗЫКА, НА КОТОРЫЙ
ДЕЛАЕТСЯ ПЕРЕВОД
Вторая категория случаев грамматического расхож-
дения между двумя языками, т. е. наличие в языке пере-
вода специфических особенностей грамматики, которым
нет прямого формального соответствия в языке подлин-
ника, ставит переводчика в особо благоприятные условия:
он получает как бы добавочное средство для перевода
иноязычного текста, играющее исключительную роль при
передаче смысловой функции специфических элементов
грамматики языка подлинника. При этом возникает воз-
можность более богатого выбора, естественно, вызываю-
щая и некоторые трудности при взвешивании того, что
именно требуется в данном случае и что более уместно по
условиям русского контекста.
а)	Использование категории вида в русском языке
Одним из специфических элементов грамматического
строя русского языка несомненно является категория
вида глагола. Использование ее в переводе с романских
и германских языков связано прежде всего с передачей
значения разных форм времени (простых и сложных).
Однако соотношение между каждой из систем временных
форм (напр., французской или немецкой) с русскими ви-
дами слишком специфично (ср., например, разницу между
разветвленной системой французских временных форм:
imparfait, passe simple, passe compose и т.п., где имеются
более постоянные соответствия русским видам, и формами
174
Prateritum’a и Perfekt’a в немецком языке, основное раз-
личие между которыми — стилистическое). Рассмотрение
всех этих вопросов— необходимый раздел соответствующей
частной теории перевода.
Здесь же может быть затронут лишь один вопрос, общий
для всех случаев перевода на русский язык, а именно— ис-
пользование видовых форм для достижения перевода,полно-
ценного с точки зрения русского языка, т. е. перевода, поль-
зующегося всем богатством выразительных средств рус-
ского языка.
Грамматическая категория вида глагола, как специ-
фическая особенность русского языка, издавна привле-
кала внимание его исследователей1. Исключительное бо-
гатство смысловых возможностей русского глагола, как
обладающего категорией вида, отмечал Н. Г. Чернышев-
ский в магистерском сочинении «О словопроизводстве
в русском языке» (1854 г.): «В глаголах наши виды и не-
разрывно с ними связанное сочетание глаголов с предло-
гами придает русскому глаголу такую живость и опреде-
ленность оттенка в отношении к образу действия, какого
не в состоянии выразить ни один язык из известных нам. . . .
Нам кажется, что эти бесконечно разнообразные измене-
ния глаголов посредством видовых окончаний и предло-
гов с единственною целью определить способ, каким про-
исходит действие, придает русской фразе живость и опре-
деленность, которая в большей части случаев не может
быть выражена на других языках»1 2.
Форма вида русского глагола является важнейшим
средством передачи значений, выражаемых в других язы-
ках различием временных форм. Но, кроме того, форма
вида выполняет и особую роль, служа для различения
того, что в подлиннике никак не разграничено. Другими
словами, переводчику на русский язык часто приходится
выбирать между двумя возможностями, которые непо-
средственно не диктуются подлинником, так сказать, не
«вписаны» в него. Это бывает, в частности, тогда, когда
1 История различных взглядов на нее русских и западно-евро-
пейских лингвистов обобщена В. В. Виноградовым в книге
«Русский язык» (Учпедгиз, М.-Л., 1947, стр. 477—493 и 513—530).
2 Н. Чернышевский. Поли. собр. соч., т. II. Гослит-
издат, М., 1949, стр. 816.
175
переводится глагол, данный в неспрягаемой форме, будь
то герундий (для английского языка) или инфинитив.
Вот, например, последний абзац книги Дефо «При-
ключения Робинзона Крузо»:
And here I resolved to prepare
for a longer journey than all
these, having lived a life of
infinite variety seventy-two
years and learnt sufficiently to
know the value of retirement,
and the blessing of ending our
days in peace.
И здесь, порешив не утомлять
себя больше странствованиями,
я готовлюсь в более далекий
путь, чем описанные в этой
книге, имея за плечами 72 года
жизни, полной разнообразия,
и научившись ценить уединение
и счастье кончать дни свои
в покое1.
В переводе обращает на себя внимание несовершенный
вид глагола «кончать», как соответствие английскому
герундию “ending”. Казалось бы, привычнее и «глаже»
в данном сочетании слов была бы форма совершенного
вида — «кончить». Однако автор имел в виду не смерть
героя, а промежуток времени (и притом, невидимому,
довольно длительный), охватываемый последними его года-
ми. И замечание о счастье относится, конечно, не к тому,
что ему предстоит «кончить жизнь», а к тому, что он кон-
чает ее благополучно и спокойно. Несмотря на необыч-
ность и неожиданность именно этой формы вида^ мы
соглашаемся с переводчиком и редактором, которые пре-
одолели трудности задачи, на вид легкой и простой,
взяв за основу смысл контекста, подсказавший нужное ре-
шение.
Наличие в русском языке форм вида, которых нет
в языке оригинала, может создавать в переводе специаль-
ные трудности при передаче нескольких глаголов под-
ряд, взятых в инфинитиве и требующих при переводе
раскрытия выражаемых ими степеней длительности, ко-
торые могут оказаться и в противоречии друг к другу.
Вот начальная фраза первой главы новеллы Флобера
«Простая душа»:
Pendant un demi-siecle, les bourgeoises de Pont-l’Eveque
envierent a MmB Aubain sa servante Felicite.
1 Д. Дефо. Приключения Робинзона Крузо. Изд-во «Aca-
demia», 1934, стр. 774.
176
Pour cent francs par an, elle faisait la cuisine et le me-
nage, cousait, iavait, repassait, savait brider un cheval,
engraisser les volailles, battre le beurre, et resta fidele a sa
maitresse, — qui cependant n’etait pas une personne agreable.
Трудность применения видовых форм здесь не столько
в отношении глаголов подлинника, выступающих в спря-
гаемой форме, сколько в отношении глаголов, которые там
даны в инфинитиве.
Ср. перевод П. С. Неймана:
В продолжение целого полувека Фелиситэ, служанка
г-жи Обэн, была предметом зависти понлэвекских обыва-
тельниц.
За сто франков в год она стряпала, убирала комнаты,
шила, стирала, гладила, умела взнуздать лошадь, от-
кармливать домашнюю птицу, сбивать масло и при
этом была неизменно предана своей хозяйке, особе далеко
не из приятных1.
Внутреннее противоречие наступает в том месте пере-
вода, где сталкиваются рядом два инфинитива разной
видовой формы — «взнуздать» и «откармливать», причем
спрягаемый глагол, к которому они относятся («...умела»)
продолжает общую линию предложения («за сто франков
в год она стряпала, убирала...»), так, как будто «за сто
франков в год она... умела взнуздать лошадь, откармли-
вать домашнюю птицу...» и проч., ибо смысл обстоятель-
ственного сочетания «за сто франков в год» распростра-
няется и на всю дальнейшую часть предложения; вместе
с тем, мы же ведь не скажем здесь «взнуздывать лошадь»
или «откормить птицу», «сбить масло», ибо контекстом
предполагаются действия, вполне определенные по сте-
пени длительности — однократности или многократности.
Практически выход из противоречия может быть до-
стигнут путем использования еще одного глагола в спря-
гаемой форме, к которому были бы присоединены два ин-
финитива несовершенного вида.
Целых полстолетия обывательницы Пон-л’Эвека за-
видовали г-же Обей, у которой в служанках жила Фели-
сите.
1 Г. Ф л о б е р. «Простая душа». Изд. Журн.-газетн. объедине-
ния, М., 1934, стр. 3.
12-322	177
За сто франков в год она стряпала, убирала дом, шила,
стирала, гладила, умела взнуздать лошадь, знала, как
откармливать птицу, сбивать масло, и сохраняла верность
своей хозяйке, хотя та была особа не из приятных1.
Необходимость использования в русском переводе той
или иной видовой формы глагола заставляет до конца
раскрыть характер действия, обозначаемый глаголом по-
длинника и в пределах контекста подлинника не вызыва-
ющий какого-либо особого вопроса или сомнения. Это по-
казывает, между прочим, следующий пример — начало
одного из эпизодов «Путешествия по Гарцу» Гейне:
Die Sonne ging auf. Die Nebel flohen wie Gespenster beim
dritten Hahnenschrei. Ich stieg wieder bergauf und bergab,
und vor mir schwebte die schone Sonne, immer neue Schonhei ten
beleuchtend.
Данный отрывок непосредственно не связан с пре-
дыдущей нитью повествования, ибо он только новый
фрагмент в общей цепи путевых впечатлений поэта.
Таким образом, предшествующее ничего не говорит нам
о том, в какой момент — во время ли восхода солнца
или уже после него мы застаем повествователя. Однако в
существующих русских переводах мы, естественно, встре-
чаем вполне определенный выбор видового варианта,
а именно выбор формы совершенного вида. Ср. четыре
перевода:
Солнце взошло. Туман рассеялся, точно привидения
после третьего крика петуха. Снова пошел я вниз и вверх
по горам, а предо мною катилось прекрасное солнце, осве-
щая каждую минуту новые красоты1 2.
1 Сб. «Французская новелла XIX века». Гослитиздат, М. Л.,
1950, стр. 467.
В обоих переводах разные временные формы спрягаемых гла-
голов (faisait,... cousait, lavait, repassait... et resta fidele) переданы
одной и той же видовой формой («стряпала..., шила... и сохраняла
верность»), которая оказывается вполне достаточной для передачи
разных временных оттенков. Еще более решительный прием — раз-
бивка предложения — применяется в другом переводе (Н. Собо-
лева): «За сто франков в год она стряпала, убирала комнаты,
шила, стирала, гладила; она умела запрягать лошадь, откармливать
птицу...» (Г. Флобер. Избр. соч. Гослитиздат, М., 1947, стр. 508).
2 Г. Гейне. Поли. собр. соч. под ред. П. И. Вейнберга. СПБ.,
1904, т. I. стр. 145 (перевод П. И. Вейнберга).
178.
Взошло солнце. Туманы бежали, как призраки при
третьем крике петуха. Я опять шел то в гору, то под гору,
и передо мною плыло прекрасное солнце, освещая все но-
вые и новые красоты1.
Взошло солнце. Туманы рассеялись, как призраки при
третьем крике петуха. Я снова стал взбираться на горы и
спускаться с гор, а передо мною плыло прекрасное солнце,
освещая все новые и новые красоты1 2.
Солнце взошло. Туманы исчезли, как призраки, когда тре-
тий раз прокричал петух. Я снова шел с горы на гору, а пере-
до мною парило прекрасное солнце, озаряя все новые красоты3.
Различен в разных переводах порядок слов в началь-
ной фразе перевода («солнце взошло» и «взошло солнце»),
но не случайна одинаковость вида глагола, на которую
наталкивает дальнейший контекст — образ рассеивающе-
гося тумана, вызывающего мысль о быстроте, мгновенности
обозначенного здесь действия; эта мгновенность подчер-
кивается и сравнением с исчезающими или бегущими при-
зраками; оттенок этой быстроты, мгновенности распро-
страняется задним числом и на первое предложение и только
отсюда возможность выбрать нужную переводчику видо-
вую форму. В результате учета смысловых связей с кон-
текстом никакой неясности, неопределенности не остается,
хотя видовой оттенок и не «вписан» в ту или иную глаголь-
ную форму подлинника.
б)	Большее разнообразие причастных форм
в русском языке по сравнению с романскими
и германскими языками
Система русских причастных форм, складывающаяся
из причастий как настоящего, так и прошедшего времени
действительного и страдательного залогов совершенного
и несовершенного вида, гораздо богаче, чем совокупность
причастных форм английского, французского и, в особен-
ности, немецкого языка. Если к этому прибавить наличие
1 «Русский Вестник», 1859, т. XX, март, кн. 2, стр. 274 (перевод
М. Л. Михайлова). В предложении «Туманы бежали» глагол
имеет архаическую форму совершенного вида.
2 Г. Гейн е. Поли. собр. соч., т. IV. Изд-во «Academia»,
М.-Л., 1935, стр. 123.
3 I . Гейне. Избр. произв. Гослитиздат, М., 1950, стр. 683.
12*
179
в русском языке категории деепричастия, неполным и
непостоянным соответствием которой в романских и гер-
манских языках является причастие в краткой форме,
то станет очевидным, насколько русский язык богаче фор-
мами и оттенками для выражения того, что в других языках
выражается с помощью более узкого круга средств или вовсе
без привлечения данной грамматической категории. Так,
русское причастие действительного залога прошедшего
времени может быть использовано для передачи опреде-
лительного придаточного предложения языка подлинника,
где активное действие в прошедшем времени может быть
выражено лишь с помощью спрягаемой формы глагола. Ср.:
. . . the past of Gorki was the
path of the working class which
made the revolution possible.
...прошлое Горького —это путь
рабочего класса, сделавший рево-
люцию возможной1.
Аналогичные случаи соотношения придаточного опре-
делительного предложения и русского причастного обо-
рота1 2 3 могли бы быть приведены из переводов с французского
И немецкого языка.
Русское деепричастие, помимо своей роли, как средства пере-
дачи причастий в краткой форме, может применяться в переводах
и для передачи обстоятельственных придаточных предложений вре-
мени или образа действия. Ср.:
„Store mich nicht!“ — rief er «Не мешай мне!» — крикнул
ihr entgegen, indem er den Kranz он ей в ответ, подхватывая ве-
auffing.	нок3.
Или — перевод театральной ремарки, построенной, как обсто-
ятельственное (образа действия) придаточное предложение:
D е г Prinz (indem er пиг Принц (оторвавшись толь-
eben von dem Bilde wegblickt). ко в этот момент от портрета)4.
1 Р. Фокс. Роман и народ. Гослитиздат, Л., 1939, стр. 224.
2 Конечно, кроме причастного построения, здесь мог бы быть
применен формально более близкий перевод — с помощью прида-
точного же предложения («который сделал возможным»). Однако, если
в известных условиях это было бы вполне закономерно, то в данном
случае, имея в виду краткость всего предложения, такой способ пе-
ревода слишком выделил бы момент действия, а относительное место-
имение («который») могло бы быть понято, как связанное с послед-
ним'.существительным главного предложения («класс»), а не со сло-
вом «путь».
3 В. Г ёте. Родственные натуры. Гослитиздат,М.-Л., 1952,стр. 193.
4 Г. Э. Лессинг. Избр. произв. Гослитиздат, 1953, стр. 115.
180
Наше деепричастие нередко служит и для передачи инфини-
тивных сочетаний, сопровождаемых отрицанием, напр.:
„Du mochtest ihn toten las- «Тебе хотелось бы его убить»,—
sen", — erklarte Henri, ohne sich сказал Анри, не садясь к ним.
zu ihnen hinzusetzen.	(Г. М а н н. Юность короля
Генриха IV.)
Дословный вариант («без того, чтобы сесть к ним»), разумеется,
отпадает по своей абсурдности и полной нелитературности.
в)	Применение суффиксов уменьшительных
; и субъективной оценки при переводе на русский язык
Отличительной морфологической особенностью рус-
ского языка (по сравнению с целым рядом других языков,
в частности, с французским, английским, немецкими мн. др.)
является широко развитая система суффиксов, выража-
ющих количественную степень или субъективную оценку,
связанных как с категорией существительных, так и с
категорией прилагательных1. Наличие этих суффиксов в
категории прилагательных особенно характерно, так как
в названных западно-европейских языках они в прила-
гательных отсутствуют; что же касается существитель-
ных, то в немецком языке имеется лишь суффикс умень-
шительный, во французском тот же суффикс применяется
лишь в очень ограниченном числе имен существительных,
в английских же существительных он совершенно отсут-
ствует. То, что выражается по-русски суффиксами, в этих
языках может быть выражено специальным лексическим
элементом, указывающим на размер (klein, groB, ein we-
nig; petit, grand, un peu; little, big и т. п.), на ласкатель-
ное отношение говорящего к лицу или предмету (lieb,
nett; cher, jjoli; dear, pretty и т. д.), или может быть и вовсе
не выражено, лишь подразумеваясь или допускаясь кон-
текстом. В переводе же при передаче существительных
и прилагательных (реже наречий) подлинника возникает
возможность, если в контексте есть для этого условия,
1 Термин «суффикс субъективной оценки» понимается в том зна-
чении, какое придает ему академик В. В. Виноградов в книге
«Русский язык», М., 1947. —См. в’особенности стр. 112—115.
181
воспользоваться данной специфической чертой морфологии
русского языка, способной выразить важный иногда смыс-
ловой оттенок слова. Примеры применения этой черты
в переводах с французского:
Elie avait un jupon rouge fort
court qui laissait voir des bas
de soie blancs avec plus d’un
trou, et des souliers mignons de
maroquin rouge...
Une robe a paillettes, des sou-
liers bleus a paillettes aussi, des
fleurs et des galons partout...
Tout cela, il fallut encore que
je le portasse dans des sacs de
papier...
— Sais-tu, mon fils, que je
crois que je t’aime un peu ?
Elie trouvait plaisante, main-
tenant, sans doute, cette insisten-
ce, car elle riait par petits rires
brefs, saccades.
Et il se sentit remue par cet
aveu silencieux, repris d’un
brusque beguin pour cette petite
bourgeoise boheme et bon en-
fant...
На ней была очень короткая
красная юбка, позволявшая ви-
деть белые шелковые чулки, до-
вольно дырявые, и хоро-
шенькие туфельки
красного сафьяна...1
Платье с блестками, голубые
туфельки, тоже с блест-
ками, всюду цветы и шитье...1
Все это я опять должен был ве-
сти в бумажных мешочках...1
— Знаешь, сынок, мне ка-
жется, что я тебя немножко
люблю1.
Мадлену, видимо, забавляло
его упорство, — на это указы-
вал ее короткий и нервный
смешок2.
И, взволнованный этим молча-
ливым признанием, он вдруг
почувствовал, что его опять по-
тянуло к этой взбалмошной и
добродушной мещаночке...2
Во всех приведенных примерах перевода, совершенно
обычных, чуждых малейшего элемента исключительности,
применена морфологическая особенность, которая отсут-
ствует в языке подлинника: ни одно из существительных,
переведенных на русский язык с использованием умень-
шительной формы—soulier, sac, fils, bourgeoise, rire —
не допускает во французском языке применения умень-
шительной формы. В некоторых случаях, как видим, лек-
1 П. Мериме. Новеллы. Гослитиздат, М.-Л., 1947, стр. 352,
359, 361, 363.
* Г. Мопассан. Поли. собр. соч., т. VI, «Милый друг».
Гослитиздат, М., 1947, стр. 204, 209.
182
сическим выражением значения уменьшительности во
французском тексте выступает прилагательное (petit,
mignon).
Иногда лексическое значение прилагательного вызывает в пере-
воде применение уменьшительного суффикса как в существительном,
так и в прилагательном (souliers mignons — «хорошенькие туфель-
ки»), Наличие уменьшительного суффикса в существительном по-
длинника может также вызвать применение соответствующего суф-
фикса в прилагательном в порядке экспрессивного морфологического
согласования1, вызывающего усиление стилистической окраски, ко-
торая присуща данному суффиксу. Это имеет место в следующем
примере перевода с немецкого:
Was war schon an ihm? Da war
ein elender Schulranzen, trocke-
nes Brot, das er wahrend der
Schulpause aB, ein armseliger
Anzug und ein diinnes Mantelchen
im Winter . . .
Да и что я в нем нашел тако-
го? Этот его потертый ранец,
сухой хлеб, который он ест
на большой перемене, дешевый
костюм, плохонькое зим-
нее пальтишко...1 2
Во всех приведенных примерах использование русского суф-
фикса при переводе не вызывает сомнений, так как вполне соответ-
ствует и вещественному значению слов подлинника и стилистиче-
ской окраске текста. Надо, впрочем, сказать, что русские перевод-
чики XIX века, в том числе и выдающиеся, несколько злоупотреб-
ляли этим специфическим элементом русской морфологии в целях
подчеркивания смысла или сгущения стилистической окраски (осо-
бенно при переводе с немецкого). Вот один из таких, во всяком слу-
чае, спорных по результату примеров использования суффикса
субъективной оценки (усилительного) в наречии:
Oder war es ein junger Lie-
bender, der in den Armen seiner
Geliebten jenen Unsterblichkeits-
gedanken dachte, und ihn dachte,
weil er ihn fuhlte, und weil
er nichts anderes fiihlen und
denken konnte! — Liebe! Unsterb-
lichkeit! — in meiner Brust ward
Или родилась эта идея бес-
смертия у юного любовника,
в объятиях его мнлой, и думал
он об этой идее, потому что
чувствовал ее, и ничего другого
не мог ни думать, ни чувство-
вать! Любовь! бессмертие! У меня
в груди стало вдруг так жарко,
1 Это явление отмечено, напр., акад. А. А. Шахматовым
(«Синтаксис русского языка», изд. 2-е, Учпедгиз, Лгр., 1941, стр. 453).
Акад. В. В. Виноградов в работе «Словообразование в его
отношении к грамматике и лексикологии» (сб. «Вопросы теории и
истории языка в свете трудов И. В. Сталина по языкознанию», Изд-во
Акад. Наук СССР, М., 1952, стр. 104) критикует истолкование этого
явления А. А. Шахматовым, который видит в самих суффиксах
«синтаксические факторы».
2 И. Р. Б е х е р. Прощание. Гослитиздат, М., 1944, стр. 51.
183
es plotzlich so heifi, daS ich
glaubte, die Geographer! hatten
den Aquator verlegt, und er
laufe jetzt gerade durch mein
Herz.
что я поневоле подумал: уж не
промахнулись ли географы, и
не пролегает ли экватор пря-
мехонько через мое серд-
це?
(Перевод М. Л. Михай-
лова)1
В силу особого смыслового оттенка, вносимого здесь русским
уменьшительным суффиксом, — оттенка сентиментально-ласкатель-
ного, напоминающего разговорно-бытовую речь, — встречаются при-
меры и того, как переводчик отказывается от применения суффикса
даже при наличии его в подлиннике (немецком). Так поступил, отка-
завшись от передачи уменьшительной формы существительного и
прибегнув к полной лексической замене, А. К. Толстой при пере-
воде следующих строк баллады Гёте «Коринфская невеста»:
Hatten frflhe schon	И детей они
Tochterchen und Sohn	В их младые дни
Braut und Brautigam vorausgenannt. Нарекли невестой с женихом1 2.
Таким образом, в практике переводческой работы при использова-
нии русских суффиксов также нет и не может быть стандарта. Если
при одних условиях они закономерно используются там, где в по-
длиннике ничего формально соответствующего им нет, то при других
данных они в переводе оказываются неуместными даже при наличии
формального основания в иноязычном тексте. Причина отказа от
воспроизведения уменьшительной формы существительного в пере-
воде «Коринфской невесты» — разница в стилистической окраске дан-
ного морфологического элемента, приемлемого в условиях немецкой
поэзии и невозможного для русской на фоне общего патетического
тона баллады, чуждого каких-либо бытовых ноток.
Целесообразность применения русских суффиксов или отказа
от-них при переводе определяется, таким образом, 1) соотношением
смысловых функций соответствующего лексического элемента по-
длинника и русского слова с суффиксом субъективной оценки и
2) смысловыми и стилистическими данными того более обширного
целого (предложения, иногда абзаца или цепи абзацев), в котором
находятся соотносительные элементы подлинника и перевода.
Само собою разумеется, что при переводе с русского на такие
языки, где суффиксы субъективной оценки развиты в меньшей сте-
пени или не представлены вовсе, возникает особая трудность, пре-
одолимая путем применения добавочных лексических средств.
1 Г. Гейне. Гарц.—«Русский Вестник», 1859, т. XX, март,
кн. 2, стр. 265.
2 А-. К- Толстой. Поли. собр. стихотворений. Изд-во «Сов.
писатель» — Библиотека поэта, т. I, 1937, стр. 537.
18.4
г)	Разнообразие синтаксических возможностей
русского языка
Флективный строй русского языка и связанный с ним
свободный порядок слов также дают в руки переводчика
исключительное богатство средств. Эти средства находят
применение:
1) когда грамматической особенности языка оригинала
нет формального соответствия в нашем языке и отсутствие
той или иной грамматической категории (напр., артикля)
компенсируется смысловыми оттенками, вносимыми поряд-
ком слов;
2) когда возможность формально точного воспроиз-
ведения элементов языка подлинника и их последо-
вательности существует, но приводит или к известному
отклонению от смысла, или — что чаще — к нарушению
языковой полноценности. Недаром в переводах так часто
приходится наблюдать случаи замены одного граммати-
ческого оборота, формально допускающего дословный пе-
ревод, другим — более привычным с точки зрения лите-
ратурной речи, или изменение порядка слов, вызванное
той же причиной — стремлением к языковой полноценности.
Вот один такой случай из «Гобсека» Бальзака —
место, где изображается наружность Гобсека. Здесь два
предложения, из которых для нас интересно второе, так
как в переводе оно имеет другой порядок членов, чем в
подлиннике:
Il avait les levres minces de
ces alchimistes et de ces petits
vieillards peints par Rembrandt
ou par Metzu. Cet homme par-
lait bas, d’un ton doux, et ne
s’emportait jamais.
...губы (у него) были тонкие,
как у алхимиков и дряхлых
стариков на картинах Рембранд-
та и Метсу. Говорил этот
человек тихо, кротким
голосом и никогда не горячилсяIl 1.
Перестановка в данном, довольно типичном примере,
применена, очевидно, для подчеркивания обстоятельства
образа действия, для нарушения известного однообразия,
которое могло бы создаться при точном следовании поряд-
ку слов всех предложений подлинника и которое не
1 Сб. «Французская новелла XIX века». Гослитиздат, М.-Л., 1950,
стр. 108.
185
свойственно живой речи повествователя с ее разнообразием
интонаций, предполагающих разнообразное синтаксическое
оформление. При этом нужно учесть, что во французском
оригинале другой порядок слов невозможен, в переводе
же осуществляется выбор между возможностями, типич-
ными для русского языка.
Нередко перестройка предложения при переводе,
перегруппировка его членов связывается и с разбивкой
его на два или более самостоятельных предложения, от-
деленных точкой или точкой с запятой. Этот переводче-
ский прием используется в разных языках, и в нем нет ни-
чего специфического для перевода именно на русский
язык. Но для перевода на русский (с различных языков)
специфично то, что он постоянно применяется в связи
с характерными для русского языка синтаксическими
построениями, требующими изменения в синтаксической
линии предложения и приводящими к разбивке его, как
целого. В качестве примера — одно предложение из
«Робинзона Крузо», формально допускающее дословный
перевод и сохранение его единства. Однако общее тре-
бование соответствия русской литературно-речевой норме
вызывает в переводе его перестройку. Сравним предложение
подлинника и его русский перевод:
I had two elder brothers, one
of which was lieutenant-colonel
to an English regiment of foot
in Flanders, formerly commanded
by the famous Colonel Lockhart,
and was killed at the battle near
Dunkirk against the Spaniards.
У меня было два старших
брата.Один служил во Фландрии,
в английском пехотном полку, —
том самом, которым когда-то
командовал знаменитый полков-
ник Локгарт; он дослужился
до чина подполковника и был
убит в сражении с испанцами
под Дюнкирхеном1.
Перестройка начинается с первых же слов абзаца,
так как в полноценной русской фразе невозможно было
бы сказать: «я имел двух старших братьев», ибо это, при
всей грамматической правильности такого предложения,
создало бы впечатление неуклюжести, канцеляризма, «пе-
реводческого стиля». Но даже перестроив начало, еще
можно было бы в порядке дословно точной передачи про-
1 Д. Дефо. Приключения Робинзона Крузо. Изд-во «Academia»,
1934 стр. 3—4.
186
должить перевод путем развертывания одного предло-
жения, и получилось бы следующее:
У меня было два брата, один из которых был подпол-
ковником в английском пехотном полку во Фландрии,
коща-то находившемся под командованием знаменитого пол-
ковника Локгарта, и был убит в сражении с испанцами
под Дюнкирхеном1.
Такой перевод даже нельзя назвать совершенно нели-
тературным. Но он воспроизводит не столь существенную
черту данного места подлинника (единство предложения)
и не передает его легкости, привычности, естественности,
приближающей его к разговорной фразе, а делает его
типично книжным. Отсюда — разбивка.
Разбивка предложений — одна из характернейших
практических необходимостей, с которыми переводчик
встречается по самым разным поводам и при передаче
разноязычных подлинников. Вот одна очень простая не-
мецкая фраза (из новеллы Вилли Бределя «Комиссар на
Рейне»):
Der eine truj eine gepuderte Periicke, einen leuchtend-
blauen langschoBigen Rock mit hohem Kragen und gekra useitem
Jabot, helle Hosen, noch hellere Wadenstriimpfe und zierliche
Schuhe.
Здесь типичный для перевода случай, когда нужно
передать описание одежды, а все обозначения деталей
костюма нанизаны в оригинале на один глагол со значе-
нием «носить»— „tragen". Этот глагол по-русски здесь
употребить не удается, ибо в совершенном виде он сразу
же приобретает значение, неприменимое к одежде, а в
несовершенном виде получает значение длительности, тоже
противоречащее контексту. И мы переведем:
Один из них, в напудренном парике, был одет в ярко-
голубой длиннополый сюртук с высоким воротником и
пышным жабо; на нем были светлые панталоны, еще более
светлые чулки и изящные башмаки.
Эта разбивка помогает избежать педантического на-
громождения однородных членов, служащих названием ча-
1 Сейчас мы сказали бы «под Дюнкерком».
187
стей одежды и выстраивающихся в один ряд в случае связи
с одним и тем же глаголом, что получилось бы здесь при
дословной передаче текста. (Ср.: «На нем был напудренный
парик, яркоголубой длиннополый сюртук с высоким во-
ротником и пышным жабо, светлые панталоны, еще более
светлые чулки и изящные башмаки»).
М. П. Столяров в статье «Искусство перевода художе-
ственной прозы», построенной исключительно на материале
переводов с французского языка, разбирает случаи и при-
водит примеры того, как разбивка предложения может
диктоваться смысловой стороной синтаксических отно-
шений подлинника:
«Какое-нибудь французское сложное предложение мо-
жет быть построено весьма просто, совсем как по-русски, —
например, может состоять из одного главного предложения
и одного придаточного, соединенных местоимением "ко-
торый" (qui). Но если перевести такое предложение, не
раздробив его на два независимых предложения, получим
курьезнейший ультра-”переводческий" оборот вроде сле-
дующих: "Молодая особа ... обняла за шею своего спут-
ника, который поставил ее на тротуар... Незнакомец,
вероятно, был отцом этой малютки, которая... взяла его
без стеснения под руку и быстро увлекла в сад... Выстрел
из пушки всадил в корпус ”Сан-Фердинандо“ ядро, кото-
рое его просверлило".
Разгадка в том, что по-русски придаточное предложение,
связанное с главным посредством местоимения "который",
несет, вообще говоря, четко выраженную определительную
функцию и характеризует тот предмет, к которому отно-
сится слово "который", указывая какое-либо присущее
ему, уже наличное свойство, состояние или на какое-либо
уже совершаемое им действие. Соответствующая же фран-
цузская синтаксическая форма позволяет соединять та-
ким способом независимые друг от друга суждения (не-
знакомец был отцом малютки — малютка взяла его под
руку). Втиснутые в рамки аналогичной русской конструк-
ции, они звучат абсурдно»1.
1 М. Столяров. Искусство перевода художествеииой
прозы. — «Литературный критик». Гослитиздат, 1939, № 5—6,
стр. 406.
188
ВЫБОР ГРАММАТИЧЕСКОГО ВАРИАНТА
ПРИ ПЕРЕВОДЕ
Когда мы пользуемся языком — в устной или в письмен-
ной форме, в оригинальном тексте или при переводе, мы
постоянно производим отбор грамматических возможностей.
Говоря о выборе той или иной грамматической формы
(в частности, того или иного синтаксического построения),
мы имеем в виду наличие других грамматических вариан-
тов, из числа которых выбираем данную форму. Так на-
пример, в русском языке грамматическим вариантом к опре-
делительному придаточному предложению (настоящего
и прошедшего времени) выступает причастный оборот
(ср.: «человек, который выполнил эту работу» и «человек,
выполнивший эту работу»); вариантом деепричастного
оборота выступает обстоятельственное придаточное пред-
ложение (времени или образа действия, ср.: «Придя до-
мой, он сказал...» и «Когда он пришел домой, он сказал...»);
вариантом условного придаточного предложения с сою-
зом может выступать придаточное бессоюзное (ср.: «Если
бы он был здоров, он пришел бы» и «Будь он здоров, он
пришел бы»), а вариантом условного (союзного либо
бессоюзного) придаточного предложения является обсто-
ятельственное сочетание с предлогом (ср.: «Если бы име-
лись благоприятные условия» и «При благоприятных
условиях», «При наличии благоприятных условий»).
Грамматические варианты синонимичны по отношению
друг к другу только в целом, т. е. могут друг друга заменять
только как целые; отдельные же их элементы, т. е. слова,
хотя бы и имеющие одну основу, не являются синони-
мами. Так, синонимичны придаточное предложение «(че-
ловек), который выполнил эту работу» и причастное со-
четание «(человек), выполнивший эту работу», но глагол
«выполнил» и причастие «выполнивший» не могут быть
выделены здесь из контекста и не могут быть поставлены
в синонимическую связь. В этом отличие грамматических
вариантов или грамматической синонимики, как системы
соотношений между целыми сочетаниями, от синонимики
в собственном смысле слова, т. е. синонимики лексиче-
ской, как системы соотношения между отдельными эле-
ментами — словами.
189
Грамматические варианты, служащие для выражения
более или менее однородного содержания, бывают стили-
стически не равноценны, т. е. далеко не всегда, не в любом
контексте могут служить заменой друг другу. Иначе го-
воря, выбор грамматического варианта из числа воз-
можных зависит и от узкого контекста, которым опре-
деляется нужный смысловой оттенок, и от широкого кон-
текста — от всей системы данного речевого стиля.
Так, придаточное определительное предложение умест-
нее в том случае, когда говорящему или пишущему важно
подчеркнуть элемент действия, выражаемый спрягаемой
формой глагола («человек, который здесь работал») —
в отличие от причастного оборота, где этот элемент не-
сколько затушеван, ослаблен («человек, работавший здесь»).
Если число слов, входящих в состав причастного оборота,
значительно, создает впечатление известной громоздкости и
может затруднить восприятие читателя (напр., «Сотруд-
ник нашего учреждения, находившийся долгое время в
командировке в отдаленных районах страны ввиду не-
обходимости ответственного выполнения важного задания»),
то желательна и оправдана замена придаточным опреде-
лительным предложением («Сотрудник учреждения, ко-
торый долгое время находился в командировке» и т. д.).
В обоих этих случаях выбор грамматического варианта
осуществляется в зависимости от условий узкого контек-
ста, от содержания и формы небольшого отрезка речи —
письменной или устной.
Условное придаточное предложение (с союзом или,
в особенности, без союза) в устно-разговорной речи,
в диалоге, в бытовом письме, как правило, более привыч-
но, чем обстоятельственное словосочетание с предлогом,
естественное в речи книжно-письменной. Выбор варианта
грамматической формы, таким образом, зависит и от усло-
вий речевого стиля, от характера материала, где она при-
меняется.
Необходимость считаться с грамматическими вари-
антами, существующими в данном языке, выбирать ва-
риант, наиболее уместный по условиям и узкого и широкого
контекста, дает себя чувствовать при переводе, может
быть, еще более сильно, чем при работе над ориги-
нальным текстом. Это бывает вызвано тем, что вариант,
190
формально близкий к подлиннику, часто оказывается или
невозможным или стилистически неполноценным, и тре-
буется выбрать другой из числа нескольких, представляю-
щихся возможными. Вот, например, предложение из немец-
кого технического текста:
Der Dampfkessel wurde in Betrieb gesetzt, о h n e d a В
seine Wande verzinkt wurden.
Словарно точный перевод союза „ohne daB“ на русский
язык — «без того, чтобы». Это — союз, применяемый доволь-
но редко: он чаще употребляется не в начале придаточ-
ного предложения, а как элемент, предшествующий гла-
голу в инфинитиве с отрицанием (часто — в речи бытовой),
напр., «Он ничего не может сделать без того, что-
б ы не напутать». Перевести немецкое предложение с
помощью «без того, чтобы», в сущности, возможно лишь
формально, так как этим путем получается очень громозд-
кое и неестественное сочетание, где значение союза всту-
пает в противоречие с содержанием придаточного пред-
ложения, ср.:
Котел вступил в эксплуатацию без того, чтобы стенки
его были оцинкованы. __
Придаточные предложения немецкого языка, вводи-
мые союзом „ohne daB“, обозначают известное обстоятель-
ство, предшествующее или сопутствующее содержанию
главного предложения (с отрицанием). В русском пере-
воде возможны две замены — два грамматических вари-
анта: 1) с использованием подчиняющего союза «причем»
и 2) с заменой придаточного предложения группой вто-
ростепенных членов:
1)	Котел вступил в эксплуатацию, причем стеики его
не были оцинкованы.
2)	Котел вступил в эксплуатацию с неоцинкованными
стенками.
Второй вариант наиболее точно соответствует смыслу
немецкого предложения и передает его в наиболее привыч-
ной для технического текста форме (без нарочитого под-
черкивания обстоятельственного значения, как в первом
варианте).
191
Возможен и третий вариант перевода с полной пере-
группировкой элементов главного и придаточного предло-
жения, с перестановкой их из одного в другое:
3)	Стенки котла, который вступил в эксплуатацию
(или: вступившего в эксплуатацию), не были оцинкованы.
Но подобный вариант уже трудно предусмотреть в
общей форме, его нельзя свести к общему типу, кроме
того, он еще дальше от смыслового содержания, выража-
емого грамматической формой подлинника, хотя и в пер-
вых случаях характер его уже сильно видоизменен.
Наиболее точный перевод подчиняющего „ohne daB“
возможен лишь в тех случаях, когда подлежащее прида-
точного предложения совпадает с подлежащим главного
предложения (или может быть приравнено к нему) и когда
в переводе может быть применен деепричастный оборот. Ср.:
Das Projekt wurde bestatigt, Проект был утвержден, не под-
ohne daB es verandert wurde вергаясь изменениям.
(ohne daB man es veranderte).
Здесь деепричастный оборот совершенно точно соот-
ветствует роли немецкого придаточного предложения, вво-
димого союзом „ohne daB“, потому что он передает именно
значение сопутствующего или предшествующего обстоя-
тельства.
С точки зрения выбора грамматического варианта
особая задача возникает тогда, когда язык, на который
делается перевод, располагает большим числом грамма-
тических возможностей для передачи содержания, выра-
женного в подлиннике той или иной формой. Такой слу-
чай представляет придаточное определительное предложе-
ние немецкого или французского языка со сказуемым
в форме прошедшего времени активной формы или настоя-
щего времени пассивной формы. Оно может быть переве-
дено на русский язык или придаточным же предложением
или причастным оборотом (как в прошедшем, так и в на-
стоящем времени, как в действительном, так и в страдатель-
ном залоге). Если важно подчеркнуть глагольный элемент,
являющийся активным выразителем действия, связан-
ного с образом действующего лица, то формально точная
192
передача с помощью придаточного определительного пред-
ложения явится и стилистически более точной. Сравним
заглавие романа В. Гюго «L’homme qui rit» и правиль-
ный русский его перевод: «Человек, который смеется»
(а не «смеющийся человек» — словосочетание, где пере-
вешивало бы значение признака или свойства), заглавие
поэмы И. Р. Бехера „Der Mann, der schwieg" и правиль-
ный его перевод «Человек, который молчал» (а не «мол-
чавший человек»). Однако не в заглавии, а где-нибудь
в составе распространенного или сложного предложения
придаточное определительное к слову „der Мапп“ или
«ГЬотте» (напр., „der Mann, der schweigend im Lehn-
stuhl saB“ или «ГЬотте qui se tenait immobile dans son
coin») вполне может быть передано и причастным оборотом,
если главный элемент сам по себе не играет особой роли,
ничего специально не подчеркивает, носит нейтральный
характер (ср.: «человек, молча сидевший в кресле», или
«человек, неподвижно стоявший в углу»).
По этому поводу надо еще заметить, что предпочтение,
часто отдаваемое переводчиками художественной прозы
причастному обороту, не находит себе стилистического
оправдания: оборот этот, правда, обладает преимущест-
вом несколько большей краткости, чем придаточное опре-
делительное предложение, но зато он, как правило, от-
личается несколько более книжной окраской, меньшей
живостью. Ведь в живом разговоре, отвечая на вопрос
собеседника, мы скорее скажем: «Вот этот гражданин,
что (который) сейчас ушел» (или «здесь сидел»), а не «этот
гражданин, ушедший сейчас» (или «сидевший здесь»).
Причастный же оборот, включающий в себя большое число
слов, даже и в деловой книжно-письменной речи восприни-
мается с большим напряжением, чем придаточное опреде-
лительное предложение, а наличие в русской фразе как
переводного, так и оригинального текста нескольких
причастных оборотов, из которых один зависит от дру-
гого, неизбежно создает такое же впечатление однообра-
зия, нечеткости, нерасчлененности, какое возникло бы и
при злоупотреблении определительными придаточными
предложениями с «который». Здесь, таким образом, в
полной мере приходится руководствоваться теми же сти-
листическими соображениями, связанными с особенно-
13—322
193
стями нашего языка, какими мы руководствуемся в работе
над оригинальным текстом. Эти соображения при выборе
грамматического варианта перевода играют во всяком слу-
чае такую же роль, как и требования смысла и стиля по-
длинника.
Все рассмотренные нами выше грамматические во-
просы Перевода, связанные с передачей специфического
элемента языка подлинника или с применением специфи-
ческого элемента языка, на который делается перевод,
Приводят R понятию грамматических вариантов. Так,
возможность передать целое более длинное предложение
подлинника (сложносочиненное или сложноподчинен-
ное) целым же предложением или сочетанием нескольких
самостоятельных предложений, т. е. разбить его на части,
означает наличие грамматических вариантов.
Грамматические варианты, которые могут быть при-
менены при переводе, так же как и грамматические вари-
анты, существующие для автора оригинального текста,
за редкими и несущественными исключениями — нерав-
ноценны. Требования смысла и стиля подлинника, с од-
ной стороны, и требования полноценности языка, на кото-
рый мы переводим, с другой — решают вопрос в пользу
одного из них, применительно к условиям каждого данного
случая. При этом наиболее полный учет всех существующих
возможностей гарантирует переводчика от случайного вы-
бора, от использования первого пришедшего в голову
варианта, позволяет взвесить и сравнить все имеющиеся
способы передачи, чтобы применить в переводе наилучший.
Вопрос о грамматических вариантах перевода, тре-
бующий постановки и в общей теории перевода, является
вместе с тем основным стержневым вопросом частной те-
ории перевода, где вокруг него объединяются почти
все конкретные вопросы переводческой практики. Специ-
фика выбора и применения грамматических вариантов при
переводе — в отличие от их использования в оригиналь-
ном творчестве — определяется соотношением и взаимо-
действием грамматических систем двух языков. При этом
во взаимодействие вступают такие явления, которые в пло-
скости одного языка друг с другом не связаны (напр., для
передачи функции артикля применяется тот или иной по-
рядок слов).
194
ОСНОВНЫЕ выводы
Из анализа материала, рассмотренного в грамматиче-
ской части этой главы и относящегося к различным случаям
расхождения грамматического строя двух языков, могут
быть сделаны обобщающие выводы:
1)	Несоответствия в грамматике двух языков и
вытекающая из них невозможность формально точно
передать значение той или иной грамматической формы
постоянно компенсируется с помощью других грамматиче-
ских средств или же средств словарных. Словарное богат-
ство и разнообразие грамматических форм, специфических
для русского языка, создает особо благоприятные усло-
вия при переводе на наш язык.
2)	Решающую роль играют здесь, с одной стороны, тре-
бования содержания в его органическом единстве с эле-
ментами формы, смысловая роль которых определяется по
связи с содержанием и направляет выбор переводческих
средств, с другой — требования языка, на который дела-
ется перевод.
3)	Невозможность в ряде случаев решить вне более ши-
рокого контекста вопрос о средствах передачи означает необ-
ходимость все время иметь в виду систему языковых
средств, а не разрозненные или случайно выделенные эле-
менты, из которых иные, будучи взяты совершенно по-
рознь, оказываются непереводимыми.
Разобранными случаями, конечно, нисколько не ис-
черпывается огромное разнообразие форм соотношения меж-
ду языками. Это лишь наиболее частые и, повидимому,
-наиболее яркие примеры несоответствий. Однако методы
разрешения переводческих трудностей, возникающих из
расхождения грамматического строя двух языков, пред-
ставляют обобщающий типический интерес.
Понятие контекста — и более широкого и более уз-
кого — всегда предполагает тесную связь с системой сти-
ля речевого или также и литературного, к которой принад-
лежит подлинник и в которой он воссоздается на другом
языке. Отсюда необходимость обратиться к собственно
стилистическим проблемам перевода, связанным в пер-
вую очередь с различием в типах переводимого мате-
риала.
13*
195
Г лава восьмая
РАЗНОВИДНОСТИ ПЕРЕВОДА
В ЗАВИСИМОСТИ ОТ ЖАНРОВОГО ТИПА
ПЕРЕВОДИМОГО МАТЕРИАЛА
ВВОДНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Каждая из разновидностей переводимого материала
ставит особые требования к переводу. То, что, например, мо-
жет быть признано точным и правильным в переводе науч-
ного или делового текста, допускающего обороты книжно-
письменной речи, легко может оказаться неточным по
отношению к литературе художественной, где подлинная
точность, т. е. полноценность перевода часто достигается
именно путем отступлений от более дословной передачи.
Л. Н. Соболев посвятил этому вопросу статью под
заглавием «О мере точности в переводе», где следующим
образом выражает свое главное положение: «... мера точ-
ности меняется в зависимости от цели перевода, характера
переводимого текста и читателя, которому перевод пред-
назначается»1. С точки зрения требуемой «меры точ-
ности» он рассматривает переводимый материал по трем
1 Сб. «Вопросы теории и методики учебного перевода». Изд-во
Акад, педагогических наук РСФСР, М., 1950, стр. 143. —Этот же
вопрос — о разных требованиях к переводу в зависимости от раз-
личия жанра — ставился раньше в учебнике М. М. Морозова «Тех-
ника перевода научной и технической литературы с английского
языка на русский» (Гос. центр, институт заочного обучения языкам,
в 12 вып., 1932—1935 гг.) и моем учебнике «Теория и практика пе-
ревода немецкой научной и технической литературы на русский
язык» (Гос. центр, институт заочного обучения языкам, 2-е изд., М.,
1937—1941, 11 вып.).
196
основным группам текстов — художественных, публици-
стических и деловых (к которым, по смыслу его статьи, мо-
гут быть отнесены и научные тексты). В качестве критерия
точности художественного перевода он выдвигает переда-
чу разнообразных выразительных средств — образности,
эмоциональности. «Специфика публицистических текстов
заключается в их сугубо пропагандистской установке.
При соблюдении всех прочих условий точности, недоход-
чивый перевод публицистического текста ... — это не точ-
ный перевод»1. И, наконец, «основой технического и де-
лового перевода является термин. Но и тут буквализм ис-
ключается»1 2.
В чем, однако, лингво-стилистическая специфика раз-
личных видов переводимого материала, текстов различ-
ного жанрового типа? Формулировка требования — по раз-
ному подходить к мере точности при переводе — еще не
означает установления подлинного своеобразия разных
жанров. А между тем теперь, на основе новейших достиже-
ний советской лингвистической мысли, есть полная возмож-
ность подойти к определению жанрово-стилистического
своеобразия различных типов художественного, научного
и т. п. материала с точки зрения основных понятий
марксистского языкознания. Первоочередной задачей тео-
рии перевода в вопросе о типах материала должно явиться
определение своеобразия каждого из них по признаку
соотношения в них элементов основного словарного фонда
с элементами различных пластов словарного состава языка
и с точки зрения отбора и использования различных
возможностей грамматического строя.
Различия в составе речевых стилей двух разных языков,
естественно, создают известные практические трудности при
переводе, но,, разумеется, далеко не означают невозможно-
сти найти функциональное соответствие. При этом наряду с
задачей практического преодоления отдельных трудно-
стей перевода, обусловленных расхождениями в особенно-
стях речевых стилей разных языков, встает теоретическая
задача обобщения особенностей переводческой работы в об-
1 Сб. «Вопросы теории и методики учебного перевода». Изд-во
Акад, педагогических наук РСФСР, М., 1950, стр. 152.
2 Там же, стр. 154.
197
ласти разных жанров. Эта теоретическая задача — не аб-
страктна, и выполнение ее может принести ту практическую
пользу, что наполнит конкретным языковым содержанием
вопрос о степени точности перевода, предполагаемой тем или
иным видом материала. Попытка же охарактеризовать в
интересах теории перевода общие для разных языков специ-
фические особенности отдельных речевых стилей может
быть сделана, исходя из понятия о их целенаправленности,
о их функциях и на основе сравнения с тем языком, на кото-
рый делается перевод и по отношению к которому долж-
ны быть выявлены как черты сходства, так и черты раз-
личия.
В работах о переводе, когда дело не ограничивалось
в них вопросом о литературе художественной, материал
разбивался обычно на три группы: 1) тексты газетно-
информационные, документальные и специальные науч-
ные, 2) произведения публицистические, 3) произведения
художественной литературы1.
При этом обычно указывалось, что существуют и пере-
ходные или смешанные типы материала (напр., в художе-
ственной литературе — произведения на производствен-
ные темы с обилием терминов, фактических сведений и
т. п.; в научной литературе — произведения популярного
жанра с использованием выразительных средств художе-
ственной образности).
Критерий такой классификации — явно стилистиче-
ский (в широком смысле слова); это учет роли, выполняе-
мой той или иной категорией языковых средств (терминов,
фразеологии, характерной для данного жанра, преобла-
дающих в нем синтаксических конструкций, образных и
эмоционально окрашенных элементов словаря и грамма-
тики и т. д.) в связи с общим характером содержания, ко-
торое выражается жанром. Но конкретность подобная клас-
сификация может приобрести только в свете того соот-
ношения, в каком находятся -- в пределах каждого жанра—
грамматические черты с категориями основного словар-
ного фонда и словарного состава языка.
1 К этому же делению, только в обратной последовательности,
в связи с критерием точности, прибегает и Л. Н. Соболев в упомя-
нутой статье.
198
Элементы основного словарного фонда представлены,
естественно, во всех типах литературного, книжно-пись-
менного и устно-речевого материала, ибо они образуют ту
основу, на которой вообще возможно понимание. Они со-
ставляют тот фон, на котором выделяются, с которым в
определенное отношение вступают различные элементы сло-
варного состава языка, представляющие различные его
пласты.
Для текстов газетно-информационных, документаль-
ных и специальных научных, насыщенных фактическим ма-
териалом (сведениями, указаниями и т. п.), характерно
наличие терминов, выделяющихся на фоне слов основного
словарного фонда, и наличие некоторых фразеологических
комплексов, более частых в данном жанре в связи с его целе-
направленностью (для русского научного текста, напр.:
«Какмы видели», «Следуетиметь ввиду», «Следуетотметить»
и т. д.; для текста газетно-информационного — «Как со-
общает агентство», «По сведениям, полученным из хорошо
информированных кругов», «Как стало^известно» и т. п.).
Для газетно-информационного материала, равно как и для
некоторых разновидностей научных текстов (по истории,
по географии, по политической экономии) показательно ча-
стое упоминание собственных имен (личных и географи-
ческих). Среднее место между термином в узком смысле
слова (обозначением специального научного понятия) и соб-
ственным именем занимают названия учреждений, общест-
венных организаций, должностей и т. п., зачастую соста-
вляющие целые словосочетания (в отличие от терминов, чаще
выражаемых одним-двумя словами). Чем специальнее текст
по своему содержанию, тем выше частотность терминов —
по крайней мере, как правило, как основная тенденция.
В текстах научно-популярных эта частотность, разумеет-
ся, гораздо ниже по самому характеру задачи, разрешае-
мой в этих текстах. Для всей этой категории материала
характерно отсутствие слов, стилистически окрашенных
принадлежностью к тому или иному пласту словарного
состава языка (к архаизмам, к просторечию, к поэтизмам и
т. п.), за исключением, разумеется, терминов, стилистиче-
ски характерных именно для данного разряда текстов. Для
литературы по общественным наукам и по философии
показательно частичное использование идиоматики —
199
некоторых фразеологических единств и сочетаний (что
почти не наблюдается в области точных наук, в официаль-
ном документе и в газетно-информационном тексте). Для
всего этого разряда материала характерно использование
слов в их прямых значениях или, в редких случаях, язы-
ковых тропов, не играющих специальной стилистической
роли. Тропы же стилистически действенные, играющие
образную роль, встречаются в литературе научно-попу-
лярной.
Следующую разновидность материала с точки зрения
особенностей словаря можно выделить из состава лите-
ратуры по общественным наукам (историческим, эко-
номическим, философским), из литературной критики, га-
зетно-журнальной публицистики, а также из области ора-
торской речи. Это те произведения общественно-политиче-
ского и философского содержания, в которых отчетливо
выражена пропагандистская или агитационная установка,
которые рассчитаны как средство воздействия на широкие
читательские массы, затрагивают жизненно-важные инте-
ресы и сочетают в себе как черты научной речи (термино-
логию), так и черты стиля художественной литературы
(образные элементы и эмоциональная окраска). К этой
категории в первую очередь относятся труды классиков
марксизма-ленинизма, занимающие и в ней совершенно
исключительное место по органичности сочетания художе-
ственного и научного стиля, а также работы их учеников и
последователей. Сюда же могут быть отнесены произведения
классиков русской революционно-демократической критики.
Для этого разряда произведений типично сравнительно
умеренное применение терминов, часто приближающихся
к общеобиходным словам в силу широкого использования
слов основного словарного фонда и, в частности, слов кор-
невых, и широкое применение слов с разнообразной сти-
листической окраской (не только элементов идиоматики,
но и просторечия, архаизмов в ироническом употреблении
и т. п.). Стилистически действенные тропы разных типов
встречаются здесь сравнительно редко, но играют важ-
ную роль, выделяясь на фоне слов, употребленных в пря-
мом значении.
Литература художественная, являющаяся прежде все-
го искусством с исключительно широким диапазоном средств
200
и преломляющая в себе различные как книжно-письмен-
ные, так и устно-речевые стили, представляет необыкно-
венное разнообразие лексических элементов. Отличием ее
словаря от словаря литературы научной является отсут-
ствие терминов или редкость их, причем в тех случаях,
когда они и встречаются (как например, в произведениях
с производственной, военной и т. п. тематикой), они иг-
рают подчиненную роль. Другая отличительная черта —
широкое применение диалектизмов, профессионализмов, ар-
хаизмов, слов иностранного присхождения, элементов
просторечия и т. п. (разумеется, вовсе не всегда встречаю-
щихся в составе одного произведения). Столь же широк в
художественной литературе диапазон использования разных
возможностей словоупотребления — прямых и переносных
значений слов, тропов языковых и тропов стилистически-
действенных (последние, конечно, не являются непремен-
ной принадлежностью всякого произведения или творче-
ства любого автора).
Остается охарактеризовать рассмотренные три группы
материала с точки зрения их грамматических (преимущест-
венно — синтаксических) особенностей. Последние не под-
даются столь четкой градации, как особенности словаря,
но все же и для них возможно наметить некоторые законо-
мерности по этим трем группам.
Для первой группы характерна ориентация на книжно-
письменную речь с преобладанием сложных — сложносо-
чиненных и сложноподчиненных предложений (конечно, са-
мого различного объема) без всяких фразеологических эле-
ментов, которые указывали бы на связь со стилем устной речи
(кроме разве таких, принятых и в научном изложении,
оборотов, как «Теперь посмотрим», «Вот, например...»,
«Или еще один пример»; они, конечно, связаны с устно-
монологической речью лектора или докладчика, но являют-
ся столь же употребительными и в книжно-письменной фор-
ме и не имеют специальной стилистической окраски, ко-
торая контрастировала бы с их общим окружением). Для
синтаксиса всего этого разряда материала показательна
полносоставность предложений, и лишь в некоторых более
специальных разновидностях текстов закономерным оказы-
вается применение предложений односоставных. Напри-
мер, в статьях энциклопедических словарей, в техниче-
201
ских справочниках, каталогах, описаниях поставок, техни-
ческих инструкциях нередко отсутствует то сказуемое (при
перечислении технических данных и т. п.), то подлежащее
(опускаемое ради краткости, если оно подразумевается по
контексту, совпадая, например, с заглавным существитель-
ным статьи в энциклопедии или в справочнике или с
подлежащим предыдущего предложения). В подобных син-
таксических особенностях можно усмотреть характерный
стилистический признак этих узких разновидностей на-
учной литературы и научно-технического материала, свя-
занный, во-первых, с принципом краткости и сжатости
в подаче нужных сведений и, во-вторых, с отсутствием
какой бы то ни было индивидуальной окраски (а то и
другое составляет здесь отличительную черту).
В специально-научном, научно-техническом, докумен-
тальном и газетно-информационном материале встречают-
ся словесные повторения, формально тождественные с те-
ми, какие постоянны в литературе художественной и
общественно-политической, в публицистике и ораторской
речи (в начале соответствующих отрезков текста — пред-
ложений, абзацев, в конце их); встречаются параллелизмы
в построении соседних предложений, абзацев и т. п. Но
здесь эти синтаксические средства или выступают в роли
средства логического членения, привлекая внимание чита-
теля к определенным местам текста, логически параллель-
ным, или являются просто случайными.
Во второй группе материала, т. е. в произведениях об-
щественно-политической литературы, критики, в публи-
цистике, в ораторской речи, где наряду с сообщением опре-
деленного содержания преследуются цели особого аги-
тационно-пропагандистского воздействия на читателя или
слушателя, средства синтаксиса играют гораздо более ак-
тивную роль. Правда, предложения и здесь ориентированы
в основном на формы книжно-письменной речи, исключа-
ющей разговорные эллипсы, случаи несогласования между
отдельными членами и т. п., но в них временами, по ходу
изложения, могут проступать черты, типичные для устно-
речевого стиля, а именно — обращение к читателю
(слушателю) или к противнику, против которого направле-
на полемика, могут более или менее часто появляться эмо-
ционально окрашенные (выражающие, напр., удивление
202
или негодование) восклицательные или вопросительно-
риторические конструкции. Именно в этих особенностях
сказывается индивидуальное отношение автора к выра-
жаемому содержанию. Синтаксические параллелизмы и
повторения слов и словосочетаний здесь не являются слу-
чайными и служат одновременно целям как логического
членения и выделения, так и эмоционального подчеркива-
ния и усиления.
В художественной литературе разнообразие речевых
стилей, связанное с многообразием изображаемой дей-
ствительности и различных индивидуальных оттенков от-
ношения к ней, проявляется в исключительном богатстве
и широте синтаксических средств, которые сочетают в
себе здесь как черты книжно-письменной, так и устно-раз-
говорной речи. Последняя, разумеется, принимает разные
формы в составе литературного произведения в зависимо-
сти от эпохи, страны, идейно-художественного направления
и индивидуальной манеры писателя, но во всяком случае
всегда играет в нем очень большую роль. Переходы от длин-
ных и сложно построенных предложений к простым и ко-
ротким фразам, чередование тех и других, сочетание
литературно-правильных синтаксических форм со всякого
рода эллипсами, анаколуфами, оборванными предложения-
ми приобретают здесь значение средства, выражающего
очень сложные оттенки отношения автора или действую-
щих лиц к изображаемой действительности, и представле-
ны с исключительным разнообразием. Все это действенно
служит здесь задаче построения художественного образа
и целям речевой характеристики действующих лиц. Син-
таксические параллелизмы и контрасты, словесные повто-
рения в пределах как более узких, так и широких отрез-
ков речи служат здесь укреплению смысловых и эмоцио-
нальных связей между отдельными элементами словесной
ткани и обогащению смысловых оттенков повторяемых
слов (или групп слов). Разумеется, не всегда все обилие
синтаксических возможностей проявляется в составе одно-
го произведения, иногда писатель ограничивает себя более
однообразным кругом средств, но дело, конечно, не в от-
дельных индивидуальных случаях, а в закономерной для
художественной литературы общей широте средств и бо-
гатстве ее путей в целом.
203
Нами только что рассмотрены лишь основные виды ма-
териала, который может явиться объектом переводческой
работы, рассмотрены поневоле бегло, т. е. лишь в глав-
ных особенностях и тенденциях. Мы не пользовались по-
нятиями «нейтрального» (или более нейтрального) стиля и
стиля более выразительного, хотя противопоставление тек-
стов газетно-информационных, специально-научных и до-
кументальных, с одной стороны, и литературы обществен-
но-политической и художественной, с другой, казалось
бы, и было возможно на основе этих понятий. Но дело в том,
что понятие какого-то «нейтрального» стиля, т. е. стиля
сухого, лишенного образности, эмоциональности — поня-
тие очень относительное, ибо самое отсутствие этих свойств
составляет отчетливый, хотя и негативный стилистический
признак, а так как каждый из типов рассмотренного ма-
териала обладает определенным лингво-стилистическим
своеобразием (в области и лексики и грамматики), то ока-
зывается налицо и положительный характеризующий при-
знак.
Исходя из этого, можно сказать, что и задача перевода
остается стилистической задачей при любой разновидности
переводимого материала: она состоит в таком отборе лек-
сики и грамматических возможностей, который определя-
ется, с одной стороны, общей целенаправленностью по-
длинника, находящей свое выражение в нем, как в жанре
литературы или письменности, и, с другой стороны, со-
блюдением тех норм, какие существуют для данного жанра
в языке перевода.
Как выше уже отмечалось, стиль отдельных жанров
проявляется в чертах, специфических для него именно в
системе данного языка и требующих при переводе функ-
циональных, а не формальных соответствий. Задача пере-
. вода может быть проще или сложнее в зависимости от ха-
рактера содержания, требующего со стороны переводчика
определенных фактических знаний и владения терминами, и
от степени разнообразия словарных и грамматических
средств, применяемых в разных типах материала. Во всех
этих случаях разный подход к переводу зависит от харак-
тера соотношения между содержанием и формой и от сте-
пени разнообразия элементов формы и сложности соче-
тания, образуемого ими. Различиями в этом соотношении
204
определяется и разница требований к характеру точности
перевода в разных жанрах, в разных типах материала.
Речь идет, конечно, вовсе не о том, что для определенных
текстов предполагается большая или меньшая точность, а
в том, что различно содержание самого понятия точности —
в соответствии с характером подлинника. Так, для текста
научного—и в подлиннике и в переводе—характерны роль
термина и соответствие нормам терминологии в данном
языке, ибо наука требует точного терминологического выра-
жения понятий; построение же фразы, служа целям ясной
и исчерпывающей передачи мысли, других целей не пресле-
дует, и поэтому от разбивки предложения на части в пере-
воде, от перегруппировки частей, от соединения несколь-
ких предложений в одно целое смысл может нисколько не
пострадать.
Для произведения литературы художественной — ив
подлиннике и в переводе — характерна роль образа в ши-
роком смысле слова, ибо искусство есть мышление обра-
зами, и характерно величайшее разнообразие языковых
средств, словарных и грамматических, служащих для по-
строения образа. Единство предложения, как целого, соот-
ветствующего определенному образному целому, последо-
вательность членов предложения, соотношение между не-
сколькими или многими предложениями — их параллелизм
или контраст — может в известных (и весьма частых) слу-
чаях играть организующую роль при построении образа.
При этом само собою разумеется, что единым во всех слу-
чаях требованием к точности перевода является требование
соответствия норме языка, на который делается перевод.
В нижеследующих анализах ряда текстов, принадле-
жащих к разным типам и жанрам материала, и в сообра-
жениях о возможностях их передачи и особенностях их
перевода, не смогут быть исчерпаны все разновидности
газетного материала, литературы научной, общественно-
политической, художественной и т. д. В рамках настоящей
работы они смогут быть рассмотрены лишь как примеры
отдельных случаев соотношения между языковыми сред-
ствами, существенными для того или иного жанра в разных
языках.
205
/. ОСОБЕННОСТИ ПЕРЕВОДА
ГАЗЕТНО-ИНФОРМАЦИОННЫХ, ДОКУМЕНТАЛЬНЫХ
И СПЕЦИАЛЬНЫХ НАУЧНЫХ ТЕКСТОВ
Для всей этой группы материала показательно в об-
ласти лексики сочетание элементов основного словарного
фонда с терминологией (разной степени частоты), а в об-
ласти синтаксиса — черты книжно-письменной речи, свя-
занные с расчетом на читателя, а не слушателя.
ГАЗЕТНО-ИНФОРМАЦИОННЫЙ МАТЕРИАЛ
Термины, встречаемые в газетно-информационном мате-
риале (так же, как и в дипломатическом документе), отно-
сятся в первую очередь к области политической номенкла-
туры (названия учреждений, партий, должностей, органи-
заций и т. п.) и международных сношений. Что касается
объема фразы, то он, как правило, соответствует требова-
нию — не затруднять восприятия читателя; таким образом,
злоупотребление особо длинными и развернутыми слож-
ноподчиненными конструкциями здесь обычно не наблю-
дается.
В качестве примера дается текст из газеты «Нейес
Дейчланд» (от 23.XII 1951) — об утверждении Советом Ми-
нистров Германской Демократической Республики народно-
хозяйственного плана на 1952 год.
MINISTERRAT BESTATIGT ENTWURF DES
VOLKSWIRTSCHAFTSPLANES 1952
Berlin (ADN). Das Amt ffir Information teilt mit:
Der Ministerrat hat in einer auBerordentlichen Sitzung
am 22. Dezember 1951 den Bericht des stellvertretenden Mini-
sterprasidenten und Vorsitzenden der staatlichen Plankom-
mission, Heinrich Rau, fiber den Volkswirtschaftsplan 1952 —
das zweite Jahr des Ffinfjahrplanes — entgegengenommen
und den Entwurf des Gesetzes als Grundlage ffir die Entwick-
lung der Volkswirtschaft im Jahre 1952 bestatigt.
Ministerprasident Otto Grotewohl wies in seinen ein-
leitenden Bemerkungen auf die groBe Bedeutung des Volks-
wirtschaftsplanes 1952 ffir die weitere Verbesserung der Le-
benslage unserer Bevolkerung und ffir den Kampf um die
friedliche Wiedervereinigung Deutschlands hin. Um diesen
206
Plan,der groSe Aufgaben stellt, zu erfiillen und iiberzuerfiiilen,
ist es unbedingt notwendig, dafi die Regierung und der gesamte
Verwaltungsapparat in Staat und Wirtschaft entscheidende
Schritte zur Verbesserung der Arbeitsmethoden, der Anleitung,
der Entwicklung der Initiative und der Verantwortungs-
freudigkeit machen.
Entsprechend der Aufgabenstellung des Fiinfjahrplanes
soli im Jahre 1952
die Bruttoproduktion der gesamten
Industrie auf...................................113,4	Prozent
die Arbeitsproduktivitat in der volkseigenen
Industrie auf...................................111,3	Prozent
der durchschnittliche Arbeitslohn in der
volkseigenen Industrie	auf..................104,6	Prozent
gesteigert und
die Selbstkosten in der Produktion der volks-
eigenen Industrie um mindestens.................5,4	Prozent
gesenkt werden.
Заглавие, как обычно при переводе на русский язык
(в связи с особенностями русского газетного стиля), требует
перевода номинативным сочетанием (с отглагольным су-
ществительным: «Утверждение Советом Министров ГДР
народно-хозяйственного плана на 1952 год») или же пол-
ным предложением со сказуемым-глаголом в форме прошед-
шего времени.
Первый абзац имеет характер типично-информационный,
констатирует факт. Второй абзац несколько отклоняется
от информационной сдержанности первого: в нем явно ощу-
щается момент оценочный — согласие газеты с содержа-
нием речи О. Гротеволя. Второе предложение этого абза-
ца, передающее содержание выступления О. Гротеволя, не
заключает в себе никакой непосредственной ссылки на сло-
ва оратора и может быть воспринято как неоговоренный
пересказ и, вместе с тем, как выражение точки зрения га-
зеты. Оно требует перевода в столь же категорически утвер-
дительной форме. Третий абзац — сугубо документален и
требует широкого применения в переводе экономической
терминологии. Для большинства лексических единиц тек-
ста и фразеологических сочетаний (напр.: den Bericht ent-
gegennehmen — «заслушать доклад») вариантов в перево-
де не возникает. Некоторые синонимические колебания
возникают только там, где в составе того или иного сочетания
207
употреблены слова, допускающие в переводе лексические
варианты (напр.: ,,daB die Regierung und der... Verwal-
tungsapparat entscheidende Schritte machen"—«чтобы
правительство и ... административный аппарат приняли
решительные меры» или «предприняли решительные шаги»).
Варианты возникают и там, где целое сочетание является по-
лутерминологическим, обозначая определенное понятие (эко-
номическое или политическое), и, вместе с тем, в силу
частого употребления в газете, в документах, в ораторской
речи и т. д., получает характер фразеологического целого
и может быть заменено другим целым: „Verbesserung der
Lebenslage" может быть переведено и как «улучшение усло-
вий жизни» и как «повышение жизненного уровня» (более
привычный перевод), но буквальный перевод — «улучшение
жизненного положения» — исключается.
Характерно, что вопрос о выборе между синонимами
особенно отчетливо встает по поводу такого слова, как
,,groB“ („groBe Bedeutung des Volkswirtschaftsplanes"),
семантически вообще более емкого, включающего значе-
ния и «большой» и «великий», в данном контексте полу-
чающего явно оценочное значение: перевод по первому
словарному значению («большое») окажется не вполне
достаточным, слишком нейтральным, а более соответ-
ствующим смыслу целого высказывания должен быть приз-
нан синоним «огромное».
В разбивке предложений здесь необходимости не воз-
никает. Синтаксические перегруппировки (сравнительно
с подлинником) — лишь те, какие вызываются общими
расхождениями между русским и немецким языками (в
частности, в случаях применения в оригинале «рамочной
конструкции»); они необходимы в составе всех предложений
текста, особенно же в третьем абзаце.
Что касается особенностей терминологии, следует от-
метить одну черту: некоторые термины, передаваемые
на русском языке словами интернациональными, в не-
мецком подлиннике относятся к словам чисто немецким,
состоят из элементов корневого ядра („volkseigen" —
«национализированные», «составляющие национальную
собственность», ,,Amtssitz“ — «резиденция»). Терминоло-
гическая сущность таких слов — в особенности для чи-
тателя-иностранца и для переводчика — внешне слегка
208
завуалирована, менее выделяется, чем в том случае, если
бы было использовано слово с заимствованным корнем.
Разумеется, газеты различных политических направ-
лений могут отличаться по стилю — по отбору лексики,
по степени сложности фразы (в зависимости от расчета
на определенного читателя), но подобные различия наиме-
нее проявляются в информационных текстах, содержащих
обычно общепринятые формулировки. В целом для этого
вида материала, печатаемого в газете, возможности выра-
зить оценочное и эмоциональное отношение к сообщае-
мым фактам ограничены. В качестве примера возьмем
следующие сообщения из «Дейли Уоркер» от 5 января
1952 г., отличающиеся, как и приведенные выше немец-
кие газетные тексты, сдержанностью тона при передаче
фактов:
COMMUNISTS’ MEETING AT EASTER
The 22nd National Congress of the Communist Party
will be held in Battersea Town Hall at Easter — April
11—14.
Over 700 delegates from Party organisations throughout
the country will be present.
The main items for discussion will be the political report
by Harry Pollitt,the programme of the Party,“The British Road
to Socialism,” the adoption of revised rules, and the election
of a new executive.
Особенностью английского газетно-информационного
(т. е. самого «нейтрального») текста является частое
употребление элементов бытового словаря (упоминание,
например, в органе коммунистической партии в связи с
предстоящим партийным съездом о пасхе — правда, конечно,
только как о календарной вехе). При передаче заглавия
и первого предложения на русском языке (для прессы,
для информации и т. д.) это календарное указание, как
странный анахронизм с нашей точки зрения, было бы за-
менено просто датой — указанием на число месяца. Ха-
рактерно и отсутствие в английском тексте полного терми-
нологического единства при обозначении основного факта,
которому посвящена настоящая заметка — съезда или
конгресса (meeting и congress). В соответствующей инфор-
мации на русском языке или в переводе на русский язык
14—322
209
такая двойственность обозначения была бы невозмож-
на, и в согласии с нашей терминологией было бы избрано
слово «съезд».
Огромное большинство слов этого короткого текста
предполагает один определенный перевод на русский
язык (delegates, Party organisations, country, political
report, election, executive) и лишь в одном месте информа-
ции возникает возможность выбора между двумя словарно-
фразеологическими комплексами (the main items for dis-
cussion — 1) «основные пункты повестки дня», 2) «основ-
ные вопросы, подлежащие обсуждению»). Общее между
обоими вариантами — их принадлежность к стилю офи-
циальному, но предпочтителен в данном случае первый,
как более краткий и более связанный с принятой терми-
нологией. .
С точки зрения синтаксической текст очень прост,
даже однообразен (прямой порядок слов). Он содержит
параллелизмы, основанные на применении одного и того же
сочетания вспомогательных глаголов “will be”. Ни эти
параллелизмы, ни это повторение не играют здесь стили-
стической роли; параллелизмы определяются господствую-
щим в английском языке типом словорасположения,
повторение вспомогательных глаголов — общей частотой их
использования в подобных случаях. Тем самым воспро-
изведение этих моментов, по своему характеру нейтраль-
ных, было бы педантизмом в переводе. Что касается по-
рядка слов, то соблюдение его или соблюдение последо-
вательности понятий, выражаемых словами, было бы
оправдано содержанием только в первом и третьем пред-
ложениях, а во втором неизбежна перестановка — иначе
сказуемое, поставленное в конец, получило бы несораз-
мерное с его ролью ударение (ведь важно указание не на
факт присутствия, а на число делегатов), и все предло-
жение оказалось бы элементарно нелогичным. При пере-
воде этого текста возникает также необходимость в рас-
ширении некоторых словосочетаний сравнительно с по-
длинником, в прибавлении отдельных слов. Это вызывается
не столько грамматическими, сколько лексико-фразеологи-
ческими условиями, отражающими требования содержания.
Именно с точки зрения содержания заглавие текста не
может быть переведено дословно (т. е. или «Коммунисти-
210
ческий съезд» или «Съезд коммунистов»). Это противоречило
бы принятому у нас (не только в газете, но и в общена-
родном масштабе) словоупотреблению, отличающемуся
большой точностью и тщательностью в вопросах партийной
жизни. Кроме того, потребуется выразить его в форме
полного предложения.
Весь текст принял бы по-русски следующую форму:
ПРЕДСТОЯЩИЙ СЪЕЗД
КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ1
22-й национальный съезд Коммунистической партии
состоится в ратуше в Баттерси 11—14 апреля.
Будет присутствовать свыше 700 делегатов от партий-
ных организаций всей страны.
Основные пункты повестки дня (возможный вариант:
Основные вопросы, подлежащие обсуждению): полити-
ческий отчет Гарри Подлита, программа партии, «Бри-
танский путь к социализму», утверждение пересмотрен-
ного устава и выборы нового Исполнительного Комитета.
Отсутствие терминологической точности в заглавии,
отмеченное по поводу подлинника этого текста, — не слу-
чайно вообще для английской газеты (и, в частности, для
информации). Так, например, другая информация из той
же газеты («Дейли Уоркер», 8. I 1952), извещающая о
Международном Экономическом Совещании в Москве,
озаглавлена: “Moscow Conference on East-West Trade”
(т. e. «Московское совещание по торговле между Востоком
и Западом»), а первый абзац дает принятое официальное
обозначение:
“News”, an important organ
of Soviet opinion published in
Moscow in English, has drawn
attention to the significance of
the International Economic Con-
ference to be held in Moscow from
April 3 to 10.
«Ньюс», авторитетный орган
советского общественного мне-
ния, издаваемый в Москве на
английском языке, обращает вни-
мание на (подчеркивает) значение
Международного Экономическо-
го Совещания в Москве, которое
состоится с 3 по 10 апреля.
1 В связи с тем, что в нашей прессе заглавие обычно принимает
форму номинативного предложения, приходится опустить указания
на дату (апрель), поскольку это ясно из первой же фразы самого
текста; отчасти это компенсируется определением «предстоящий».
14*
211
Этот текст дает пример того, как по-английски, в соот-
ветствии с стилистическими нормами английской газеты,
передаются в заглавии термины и обозначения, связан-
ные с текущими событиями общественно-политической
жизни. Неточность и несовпадение заглавия с обозначе-
нием в самом тексте обусловлено стремлением к кратко-
сти и известной броскости подачи фактов, сообщаемых
в заголовке, — общая тенденция прессы западно-европей-
ских стран, отражающаяся даже и в самой прогрессивной
газете.
Перевод первого предложения, сделанный выше, дает
также пример необходимости несколько расширять текст
сравнительно с подлинником: слово “opinion” («мнение»)
требует передачи словосочетанием «общественное мнение»;
последнему в английском языке соответствует “public
opinion”, но здесь, в силу наличия прилагательного
“Soviet”, прилагательное “public” опущено—видимо во
избежание нагромождения определений, в то время как
по-русски подобное сочетание вполне привычно. Столь
же необходимо, например, аналогичное расширение сло-
восочетания (внесение слова, которое подлинником непо-
средственно не задано, как словарная единица) в переводе
следующей фразы из информационного текста «Дейли
Уоркер» (7. I 1952):
British troops have suffered
heavily in the recent attacks
ordered by the American Com-
mand on the Korean Western
front, said Peking Radio yester-
day.
Как сообщило вчера Пекин-
ское радио, британские части
понесли тяжелые потери в по-
следних атаках, предпринятых
по приказу американского ко-
мандования на западном фронте
в Корее.
Слово “losses”, означающее «потери», в подлиннике
не содержится, но русское слово «потери» необходимо
с точки зрения сложившейся лексико-фразеологической
нормы русского языка и русского газетного стиля (не
скажем же мы: «тяжело пострадали»), впрочем, слово “los-
ses” содержится в заглавии сообщения: “Heavy losses
by British”.
Практические трудности перевода английского газет-
ного (информационного) текста на русский язык, по мнению
212
М. М. Морозова, заключаются: «1) в разнозначимости
слов (т. е. использовании не в их обычном смысле), 2) в
оборотах, встречающихся и в разговорной речи ..., 3) в
специфических оборотах газетно-политического языка...,
4) в словах, которые по внешнему виду легко принять
за другие, хорошо знакомые слова..., 5) во вспомогатель-
ных элементах..., 6) в синтаксических построениях...,
7) в терминах...»1
М. М. Морозов исходит в этом перечне из практиче-
ской задачи — обратить внимание на трудности и особен-
ности, связанные не только с английским газетно-информа-
ционным текстом, но и с особенностями английского
языка, с одной стороны, и с особенностями газетно-информа-
ционного текста, с другой. Поэтому среди перечисленных
им признаков есть такие, которые встречаются в газетно-
информационных текстах и на других языках, поскольку
они обусловлены целенаправленностью этого жанра (на-
пример, наличие терминов, специфических синтаксических
построений, вспомогательных элементов, под которыми
автор понимает «такие слова и словосочетания, которые,
сами по себе, не имеют ’’вещественного содержания", как
“all but” в значении ’’почти что"»). Но некоторые из осо-
бенностей, отмеченных М. М. Морозовым, действительно
специфичны именно для информационного текста на англий-
ском языке. Это — использование некоторых слов «не
в их обычном смысле» (т. е. наличие особых значений, свой-
ственных им в газетном контексте. — А. Ф.), «обороты,
встречающиеся и в разговорной речи», «слова, которые
по внешнему виду легко принять за другие, хорошо зна-
комые слова». На приведенных выше примерах (правда,
коротких) мы, действительно, видели ту особенность ан-
глийского газетного текста, которая связана с усилен-
ным использованием бытового словаря — при наличии
специфических значений, приобретаемых этими элемен-
тами в пределах газеты. В ряде случаев английский газет-
ный текст носит более фамильярный, бытовой, так сказать,
«домашний» характер, чем это привычно для нас, он менее
1 М. Морозов. Техника перевода научной и технической
литературы с английского языка на русский. Изд. Гос. института
заочного обучения языкам, М., вып. X, 1934, стр. 2.
213
терминологичен, менее специален по своим внешним приз-
накам. Если термины немецкого газетно-информационного
текста часто с точки зрения иностранного читателя не выде-
ляются в контексте в силу своей корневой связи со словами
основного словарного фонда, то в английской газете впечат-
ление меньшей терминологичности словаря вызывается
использованием общеобиходных слов в специфических
значениях. Хотя при переводе эта черта национально-
языковой обусловленности газетного текста, конечно,
сглаживается, наличие ее в подлиннике, однако, не под-
лежит сомнению: сопоставление особенностей русского
газетного материала с особенностями материала англий-
ского и немецкого или сопоставление текста немецкого
с английским выявляет эту черту.
Для сравнения — еще два примера: короткие газет-
ные сообщения на французском языке из «Юманите»
(30.1 1952), органа Коммунистической партии Франции.
Отношение редакции газеты к сообщаемому содержанию
выражено в них путем самого выбора фактов и их сопо-
ставления, но в выборе словесных средств проявляется
сдержанность, отказ от каких-либо прямых оценок или от
эмоционального подчеркивания:
LES DOCKERS D’ORAN REFUSENT DE CHARGER
LE BREST EN PARTANCE POUR L’INDOCHINE
Oran (de notre correspondent particulier). — Poursuivant
Faction pour la Paix qu’ils menent depuisde longues annees,
les dockers d’Oran ont refuse, hier, de charger le cargo Brest
en instance de depart pour 1’Indochine.
Ceux du port de Nice ont pris la тёте decision hier. Si
bien que le materiel de guerre a du etre charge sur le Fred-
Scamaroni par la troupe.
Наш перевод:
ОТКАЗ ДОКЕРОВ ОРАНА ГРУЗИТЬ КОРАБЛЬ,
ОТПРАВЛЯЮЩИЙСЯ В ИНДОКИТАЙ
Ораи (от нашего спец, корреспондента). — Продол-
жая свою многолетнюю борьбу за мир, докеры Орана отка-
зались вчера грузить готовое к отплытию в Индокитай судно
«Брест».
214
Грузчики Ниццы приняли вчера такое же решение.
В конце концов (возможный вариант-, дело дошло до того,
что) военные материалы пришлось грузить на судно «Фред-
Скамарони» при помощи воинских частей.
С грамматической точки зрения интересна замена опре-
делительного придаточного предложения «qu’ils menent
depuis de longues annees» одним прилагательным, переда-
ющим то же содержание. Эта замена вызвана не только
требованием краткости, характерным для всего жанра,
но также и общим требованием полноценности языка пе-
ревода. Предложение: «Докеры Орана, продолжая свою
борьбу за мир, которую они ведут'в течение^многих лет, отка-
зались» и т. п. было бы чрезмерно громоздко ввиду наличия
определительного предложения в деепричастном обороте.
Некоторые слова и словосочетания текста требуют расшире-
ния при переводе по причинам фразеологических требований
русского языка: «1’action pour la Paix» (букв. — «дейст-
вия за мир») передается привычным словосочетанием «борь-
ба за мир», местоимение «сеих» переводится полнозначным
существительным, повторяющим то, которое в оригинале
опущено; обстоятельственное слово «si bien que» — «так
что», несколько усилено, ввиду его начального положе-
ния. В этих изменениях мало специфического для газет-
ного текста, и они были бы столь же необходимы при пе-
редаче какого-либо другого типа подлинника. Вообще
текст подлинника почти не содержит терминов и по своему
словарю чрезвычайно прост.
Другой пример — отрывок из сообщения о внутреннем
положении в Англии:
PENDANT QUE LE PARLEMENT BRITANNIQUE
DECIDE DE NOUVELLES MESURES D’AUSTERITE
MANIFESTATION DES MENAGfiRES LONDONNIENNES
DEVANT LA CHAMBRE DES COMMUNES
La Chambre des Communes s’est reunie hier a Londres
pour entendre un expose de M. Butler, chancelier de I’Echi-
quier, concernant les nouvelles mesures d’austerite en Grande-
Bretagne. Au moment ou se tenait cette seance, les menageres
londonniennes ont manifeste devant le Parlement. Ensuite,
les Communes ont entendu un expose d’Anthony Eden sur la
situation en Egypte..
2/5
Наш перевод:
ДЕМОНСТРАЦИЯ ДОМАШНИХ ХОЗЯЕК ЛОНДОНА
ПЕРЕД ПАЛАТОЙ ОБЩИН В МОМЕНТ,
КОГДА АНГЛИЙСКИЙ ПАРЛАМЕНТ ПРИНИМАЕТ
НОВЫЕ ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЕ МЕРЫ
Палата Общин собралась вчера в Лондоне, чтобы заслу-
шать доклад лорда-канцлера Батлера о новых чрезвычайных
мерах, вводимых в Великобритании. В то время, как проис-
ходило это заседание, лондонские домашние хозяйки устрои-
ли демонстрацию перед зданием Парламента. Затем Пала-
та заслушала доклад Антони Идена о положении в Египте.
Этот текст содержит ряд политических терминов;
таковы обозначения английских правительственных ор-
ганов («палата общин»), государственных должностей
(«лорд-канцлер»). Семантически менее четко сочетание:
«mesures d’austerite». Последнее существительное озна-
чает «строгость, важность, торжественность», но «меры
строгости» в данном контексте неуместны, ибо речь
идет о разнообразных ограничительных мероприятиях
чрезвычайного порядка, о наступлении на жизненный
уровень трудящихся. Отсюда даваемый нами перевод.
Существительное «expose», предполагающее перевод и
как «доклад» и как «отчет» и как «изложение», в рас-
сматриваемом случае раскрывается в первом значении;
вместе с тем выбор этого варианта влияет и на пере-
вод многозначного глагола «entendre», здесь; «заслушать
(доклад)». «Manifestation» требует по смыслу передачи сло-
вом «демонстрация», а не «манифестация», так как послед-
нее устарело. Простое обиходное слово «menageres» во
избежание двузначности при передаче его одним сущест-
вительным «хозяйки» (которое может быть осмыслено и как
«владелицы чего-либо»), требует перевода посредством
сочетания с прилагательным «домашние» — «домашние хо-
зяйки». Что касается заглавия, то передача его с помощью
временного придаточного предложения оказывается воз-
можной лишь при условии перестановки этих двух состав-
ных частей фразы. При точном же соблюдении порядка
слов заглавие стало бы аморфным или потребовалось бы
введение глагольного сказуемого, что нарушило бы его га-
зетно-лаконический, более броский характер.
216
В заключение следует оговорить, что переводы, давав-
шиеся нами в этой главе, максимально приближены к
стилистическим особенностям подлинника (в пределах,
допускаемых требованиями русского газетного стиля, в
частности, фразеологии). Практически в тех случаях,
когда в нашей печати или же в каких-либо информацион-
ных бюллетенях переводятся материалы иностранной
прессы, они подвергаются гораздо большему приспособ-
лению к стилистической норме нашей газеты. И это вполне
закономерно, поскольку здесь все, по условиям самого
жанра, подчиняется цели сообщить содержание в макси-
мально сжатой и привычной форме, которая ничем не
отвлекала бы внимания читателя от существа вопроса,
а значит — отвечала бы требованию привычности с точки
зрения газетного стиля в нашем языке.
ДОКУМЕНТАЛЬНО-ДЕЛОВОЙ
И ДОКУМЕНТАЛЬНО-ТЕХНИЧЕСКИЙ МАТЕРИАЛ
Документальный текст отличается особенно ярко выраженной
установкой на книжно-письменную речь. В нем используются устой-
чивые (для той или иной его разновидности) словосочетания и тер-
мины, отражающие ту сферу деятельности, с которой он связан.
Этой общностью функции обусловливается большая степень общности
в стиле документальных текстов на разных языках. Эта общность
ярче всего проявляется в дипломатических документах международ-
ного масштаба, в договорах и соглашениях между странами. Но
и в официальных письмах,’ канцелярских бумагах, рассчитанных на
узкий круг распространения внутри какой-либо профессиональной
группы лиц, в стенах учреждения и т. п., сказываются эти общие
черты. Так, например, характеристика английской официально-кан-
целярской речи (т. е. документально делового материала) в значитель-
ной мере приложима к этой категории текстов и в других языках.
«Официально-канцелярская речь есть речь делового, админи-
стративного общения... Синтаксис ее отличается тяготением к много-
численным смешанным предложениям; при этом отмечается тенден-
ция все содержание сообщения выразить по возможности одним
предложением, хотя бы и весьма громоздким... Кроме того, офици-
ально-канцелярская речь изобилует особой, закрепленной фразео-
логией, известными речевыми ш.ампами, придающими деловому со-
общению официальный характер. Для речевого общения в сфере
администрации и коммерции очень характерен такой автоматизм вы-
ражений»1.
1 Н. Амосова. К проблеме языковых стилей в английском
языке. — «Вестник Ленинградского Университета», 1951, №5, стр. 38.
217
Сказанное здесь применимо и ко всякого рода коммерческой
переписке, технической документации, в переводе которой может воз-
никать потребность. Вот пример гарантийного письма на англий-
ском языке — одной из разновидностей официального коммерче-
ского документа:
Gentlemen,
We hereby certify that the equipment supplied against this
Order is in accordance with description, technical conditions
and specifications given in the above Order and conforms
to our highest standards.
Should the equipment prove to be defective in whole or
in part owing to faulty material, workmanship or design, within
18 months from date of putting it in operation . . . and not
more than 24 months from date of shipment, we undertake to
replace such goods and/or parts thereof within the minimum
possible time free of charge and deliver them without de-
lay . . ., we to pay the cost of transportation and insurance.
The defective goods or parts are to be kept by you no longer
than 3 months after receipt of replacement and to be returned
to us at our request and at our expense.
Very truly yours1
Текст характеризуется однообразием и даже повторяемостью не-
которых слов (Order), оборотов (сочетания с to be). Перевод его:
Милостивые государи!
Настоящим удостоверяем, что поставленное по этому
заказу оборудование соответствует описанию, техниче-
ским условиям и спецификациям заказа и отвечает нашим
высшим стандартам.
В случае, если в течение 18 месяцев от даты пуска обо-
рудования в ход и не более чем 24 месяца со дня отгрузки
его обнаружится, что оно является полностью или час-
тично дефектным вследствие недоброкачественности ма-
териала, отделки или конструкции, то мы обязуемся бес-
платно заменить его (буквально: таковые товары) или его
части в течение возможно кратчайшего срока и безотла-
гательно поставить (по месту назначения), причем стои-
мость перевозки и страхование будут оплачены нами. Товар
или части его, имеющие дефекты, должны Вами сохра-
няться не дольше 3 месяцев со дня (буквально: после) по-
лучения замены и должны быть возвращены нам по нашей
просьбе и за наш счет.
С почтением...
Подобные документы переводятся с соблюдением чуждых нам
форм обращения, не только имеющих архаический характер, но свя-
1 Текст из книги Е. Е. Израилевич «Учебник коммер-
ческой корреспонденции и документации на английском языке». В/0
«Международная книга», М., 1947, стр. 159.
218
занных с отношениями буржуазного классового общества (“Gentle
men” — «милостивые государи») и условных форм вежливости («с по
чтением»). Эти моменты подчеркивают происхождение переведеиногс
документа, его отличие от материалов, возникших в нашей стране.
Вместе с тем предложенный русский текст свидетельствует о том,
что в ряде мест наш официально-деловой стиль допускает большее
приближение к современной литературной речи, чем подлинник с его
канцелярскими штампами. Так, слово “hereby” переводится «настоя-
щим» — более современным вариантом старого канцелярского слова
«сим» (ср.: «настоящая справка дана» или просто «дана» вместо ста-
рого «дана сия»). Канцеляризм “above”, который мог бы быть пе-
редан как «вышеуказанный» или «вышеупомянутый», в переводе
не получает соответствия. Архаический канцеляризм “such” (в со-
четании “such goods”), который мог бы вызвать формально-словар-
ное соответствие «таковые (товары)», опускается, и все сочетание пе-
редается с помощью местоимения. Эти детали перевода характерны,
так как отражают общую тенденцию русского советского докумен-
тального текста к сближению с более литературными формами стиля
и к отказу от канцелярской рутины.
Повторения слов в переводе так же неизбежны, как и в по-
длиннике: об одних и тех же вещах говорится теми же словами, по-
тому что последние играют здесь терминологическую роль. Значения
их не слишком специальны, т. е. понятны и читателю — не специа-
листу, но вполне точны и четки, так как относятся к определенным
технико-экономическим понятиям («заказ оборудования», «техниче-
ские условия», «спецификация», «стандарт», «дефекты» и т. п.).
В связи с вопросами терминологии и фразеологии документаль-
ного текста требует рассмотрения особая разновидность материала,
с которой также сталкивается переводчик-практик. В дальнейшем
мы не будем затрагивать материалов технических, по существу пред-
ставляющих разновидность научной литературы и имеющих общие
с нею стилистические признаки, здесь же возникает необходимость
остановиться именно нд языковых явлениях, встречающихся
в характерной форме в технической документации, в частности,
в таких ее разновидностях, как спецификация поставки, каталог
и т. п.
Этот вид текстов рассчитан на особого читателя, на потреби-
теля продукции фирмы или завода. В отличие от технического учеб-
ника, от справочника, каталог или спецификация обращены к такому
читателю, который не нуждается в обычных объяснениях, которому
интересны различные тонкости и подробности, а термины предпола-
гаются заранее известными. Тексты этой категории отличаются тем,
что они исключительно загружены специальной терминологией. Час-
тота терминов здесь необыкновенно велика. В спецификации обыч-
но бывает две части: 1) часть описательная, представляющая связ-
ную характеристику той или иной машины или данного произ-
водственного процесса, и 2) простое перечисление элементов,входящих
в ту или иную поставку или вообще в программу деятельности фирмы,
завода и т. д. В местах описательных мы встречаем полные пред-
ложения (конечно, разной длины), а в перечислениях — сочетания
существительных с определениями, выраженными с помощью как
219
многочисленных прилагательных, так и существительных в роди-
тельном падеже. Но и тут и там мы всегда видим довольно большую
стандартность, повторения слов и оборотов.
Вот отрывок из описания поставки (на немецком языке), содер-
жащий характерные и устойчивые языковые, в частности, фразео-
логические особенности этой категории текстов:
Im AnschluB an die zwischen Herrn . . . und Herrn . . .
gefiihrten Verhandlungen uber verschiedene Kompressoren
und Umwalzpumpen gestatten wir uns, Ihnen anbei unseren
ausfflhrlichen Kostenanschlag auf die gewiinschten Maschinen
zur gef. Bedienung zu flberreichen. . .
Такова типичная формула начала, повторяющаяся во множестве
подобных документов, говорящих о самых разных вещах. Перевод
следующий:
Ссылаясь иа переговоры, которые велись между г-ном...
и г-ном ... относительно различных компрессоров и цирку-
ляционных насосов, мы позволяем себе передать при этом
(или при сем) нашу подробную смету на нужные Вам ма-
шины...
Сочетание-сокращение „zur gef. (gefalligen) Bedienung" (букв.:
«для использования по благоусмотрению») осталось, как видим, не-
переведенным, потому что, в отличие от формул вежливости выше-
приведенных текстов, оно при переводе иа русский язык легко могло
бы вызвать впечатление громоздкости и педантизма; практическое же
значение таких стандартных вступлений с условными формами веж-
ливости — ничтожно. (Правда, если бы данный текст встретился нам
в составе романа или повести иа правах цитаты из документа, мо-
жет быть, и понадобилось бы передать эти черты официальной кан-
целярской вежливости ради стилистического эффекта.)
Встретившийся нам здесь технический термин „Uinwalzpumpe"
есть не во всех технических словарях. Переводчик должен уметь
воссоздать такое слово и по косвенным данным (напр., если в одном
словаре есть „Umwalzung der Luft" — в значении «циркуляция воз-
духа», а в другом „Umlaufpumpe" — «циркуляционный насос», мож-
но умозаключить, что и к „Umwalzpumpe" применимо это по-
следнее значение).
Переходя к отрывку из технического описания, необходимо
указать, что здесь, как в работе над всяким более специальным
текстом, переводчик ие может ограничиться одними двуязычными
словарями (хотя бы и специально-техническими), и часто возникает
необходимость в выяснении отдельных упоминаемых предметов и
понятий по специальным справочно-энциклопедическим пособиям
на русском языке, таким, как «Техническая энциклопедия» (или
соответствующие статьи в «Большой Советской Энциклопедии»), по
разным отраслевым техническим справочникам. Это бывает нужно
ие только для понимания текста, но и для того, чтобы проверить
правильность перевода.
220
Вот самый текст, следующий за вступительной формулой:
BESCHREIBUNG DER MIT OFF. Nr... AUSGESTELLTEN
KOMPRESSOREN
Jeder Zweikurbel-Verbund-Kompressor entspricht in
seiner Bauart der beiliegenden Zeichnung Nr..., jedoch mit
dem Unterschied, daB vollaufliegende Gleitbahnen unserer
neuesten Konstruktion mit vollautomatischer PreBschmierung
zur Verwendung geiangen.
Zylinder: Die beiden doppeltwirkenden, mit reichlichen
Kuhlmanteln versehenen Zylinder werden aus bestem Stabil-
guBeisen hergesteiit und erhalten ais Steuerorgane selbsttatige
Plattenventile bestbewahrter Bauart. An dem hinteren Zylinder-
deckei ist noch eine Kolbenstangenfiihrung vorgesehen, so daB
die Kolben schwebend angeordnet sind.
Stopfbiichsen: Die Stopfbiichsen erhalten eine bewahrte Metall-
packung, die mit einer Kammer versehen ist, weiche mit der
Saugieitung in Verbindung gebracht wird, so daB ein Aus-
treten des Gases in die Atmosphare unter alien Umstanden
verhindert wird.
Kiihler: Hinter jeder Stufe ist ein stehender, mit auszieh-
barem Rohrsystem versehener Kiihler unter Flur angeordnet,
Sicherheitsventile an den Kiihlern verhindern ein Steigen des
Druckes darin fiber das zulassige Mafi und gewahren somit
Schutz gegen etwaige Betriebsunfalle. Hinter iedem Kiihler
ist ein reichlich bemessener Abscheider vorgesehen.
Характерная черта стиля немецкой технической литературы —
сложные слова (состоящие иногда из нескольких частей). Особенно
бросается в глаза такое слово, как „Zweikurbel-Verbund-Kompressor".
Некоторые слова здесь, как видим,все время повторяются. В част-
ности, при описании принадлежностей того или иного приспособ-
ления и их расположения" встречаются по несколько раз такие гла-
голы, как: „versehen", „vorsehen", „anordnen", „anbringen", такие
сочетания, как: „in Verbindung bringen", „zur Verwendung geiangen"
ит. п. Если бы мы сравнили этот текст с описанием поставки какой-
нибудь иной фирмы, то оказалось бы, что те же слова и там встре-
чаются и повторяются. Некоторые из них близки друг к другу по
своей роли и по своему смыслу, т. е. более или менее синонимичны
(напр., „anordnen", „anbringen", „vorsehen"), и нередко одно из
них могло бы быть употреблено вместо другого (напр., „hin-
ter jeder Stufe ist ... ein Kiihler unter Flur vorgesehen" вместо „ist
angeordnet"). Но важно не это, а то, что слова эти все-таки варьи-
руются, что мы видим не один и тот же глагол, применяемый во всех
случаях. Повторение одного и того же слова затрудняло бы воспри-
ятие текста. Поэтому и в переводе необходимо пользоваться раз-
ными словами — не в целях создания каких-нибудь стилистиче-
ских эффектов, а во избежание чрезмерного скопления тех же
элементов, в конечном же итоге — для облегчения понимания.
Текст чрезвычайно насыщен технической терминологией, и в
отличие от энциклопедического словаря или специального справоч-
221
ника он не сопровождается никакими пояснениями; однако это не
простое перечисление предметов, а характеристика тех отношений,
в которых они находятся.
В абзаце, посвященном «сальникам» („Stopfbflchsen"), три при-
даточных предложения, из них два определительных, причем каждое
последующее подчинено предшествующему. Проще всего в смысле
близости к подлиннику это было бы перевести так:
Сальники снабжаются надежной металлической набив-
кой, снабженной камерой, соединенной со всасывающим тру-
бопроводом, так что выход газа в атмосферу во всяком случае
не допускается.
Но такой перевод не может удовлетворить: в нем есть ряд недо-
статков и в разрезе технического текста. Глагол ,,erhalten“ озна-
чает «получать», и это значение не всюду подходит; большая «глад-
кость» будет достигнута, если сказать: «сальники снабжаются».
Вслед за этим, однако, понадобится причастие от глагола «снабжать».
Поэтому ,,erhalten“ лучше переводится глаголом «иметь» («Сальники
имеют набивку...»). Другой недостаток — то, что получилось два
причастных определения, которые относятся к разным словам, но
которые, поскольку эти слова женского рода, могут быть приняты
за определения к одному и тому же слову («набивкой»).
Выбранный для перевода главного предложения глагол «иметь»
вызывает винительный падеж, а тем самым совпадение окончаний
устраняется; первое причастное определение может быть заменено
существительным с предлогом, а второе — придаточным предложе-
нием, и получается следующее:
Сальники имеют надежную металлическую набивку
с камерой, которая соединяется со всасывающим трубо-
проводом, так что выход газа в атмосферу ни в коем слу-
чае не допускается.
Весь пример интересен тем, что показывает необходимость
даже при передаче столь специального, узко утилитарного текста,
не претендующего ни на какие стилистические достоинства, также
работать над языком, избегая параллельных конструкций, нагро-
мождений, — всего того, что может затруднить понимание содер-
жан"я.
СПЕЦИАЛЬНАЯ НАУЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА
Терминологические вопросы в полном своем объеме встают пе-
ред нами в связи с переводом научного и научно-технического текста
(из книги, журнала, энциклопедии), относящегося к той или иной
области знания. Термины, как правило, в сколько-нибудь специаль-
ном тексте часты, даже преобладают над прочими словами. Но так
же, как и обычные слова, они могут быть разнозначны, выступая
и в области техники или науки как названия различных вещей и по-
нятий в зависимости от контекста (напр.: английское “engine”,
222
означающее и «двигатель» и «паровоз», немецкое ,,Lager“ — «подшип-
ник» в машиностроении и «месторождение» в геологии и т. п.). Оии
могут совпадать со словами, не имеющими характера терминов
(напр.: английское “pocket” в обиходном языке—«карман», а в
роли авиационного термина — «воздушная яма»; немецкое „Schal-
ter“ имеет значение «касса» н «выключатель», а кроме того, в элек-
тротехнике «рубильник», «коммутатор»; вышеназванный термин „La-
ger" может также означать еще и «ложе», т. е. «постель» — с оттенком
торжественности, и «лагерь», «склад»). Это полисемантическое свой-
ство термина, совмещение в нем нескольких специальных значений
или значений специальных и общеобиходных, ставит перед перевод-
чиком в сущности такие же задачи, как и всякое многозначное слово,
являющееся потенциальным носителем нескольких значений. Пред-
посылкой верного перевода, т. е. выбора нужного слова из числа
тех, какие служат передачей термина подлинника в разных его зна-
чениях, является правильное понимание того, о чем идет речь, т. е.
знание явлений действительности и их названий.
При переводе научного и научно-технического текста в подав-
ляющем большинстве случаев пользуются терминами уже готовыми,
уже существующими в нашем языке, в соответствующей отрасли науч-
ной литературы. Запас специальных научных (или научно-техниче-
ских) знаний в данной области не может быть, конечно, заменен
умелым пользованием словарями, хотя и оно является необходимым.
Основной предпосылкой правильного перевода является совершен-
ное знание предмета, о котором идет речь. Правда, задачу разбора
не вполне понятного подлинника иногда приходится разре-
шать и переводчику научного текста, если последний далек от его
узкой специальности и если встречающиеся там термины новы, если
им еще нет соответствия в языке, на который делается перевод, и
если они не отражены в словарях. Здесь филологическая образо-
ванность, знание корневых связей слова, анализ возможных зна-
чений термина в контексте могут принести практическую пользу,
хотя, конечно, не могут заменить реального знания тех вещей и
явлений, о которых говорится в подлиннике. Речь, таким обра-
зом, может идти о расшифровке содержания узкого отрезка текста
на основе его формы, но, разумеется, и на основе общего содер-
жания более широкого контекста.
Так образное значение, часто связанное с корнем слова-
термина (особенно в немецком и английском языках), не играет в
научном и научно-техническом тексте никакой самостоятельной смыс-
ловой (тем менее, выразительной) роли. В немецком, отчасти и в
английском языке эта образность технического термина даже больше
бросается в глаза читателю-иностранцу, чем немцу или англича-
нину, привыкшему к переносному значению данного корня, и иногда
оно даже сбивает с толку неопытного переводчика. Во всяком слу-
чае от буквальных образных соответствий в языке, на который де-
лается перевод, переводчику необходимо отвлекаться, во избежание
анекдотических ошибок (вроде, например, передачи немецкого „der
Alte“, „alter Mann" в сочетаниях „alten Mann erschlagen, finden" —
через «старик», тогда как эти выражения в горнозаводском деле
означают: «напасть на старую оставленную выработку»).
223
Однако в известных случаях, при правильном использовании
умозаключений, вызываемых образным значением корня данного
слова в связи со всем контекстом, можно натолкнуться на верную
догадку, найти нужные слова.
Ср. пример, приводимый М. М. Морозовым: «Зная, например,
основное значение to glide — скользить и встретившись в статье по
авиационному делу со словом glider, мы без словаря догадаемся,
опираясь, конечно, на контекст, что в данном случае glider — пла-
нер. Эта догадка без словаря имеет нередко решающее значение,
поскольку ни один словарь не может поспеть за постоянно расту-
щей и изменяющейся терминологией»1.
Полноценное понимание иноязычного термина означает и воз-
можность правильного выбора слова для его перевода. Так, немец-
кое „Braunkohle” и английское “brown coal” по-русски «бурый уголь»
(человек, знающий предмет, никогда не скажет — «коричневый
уголь»). Следовательно, так же как и при передаче политических
терминов газетного текста, окончательный выбор варианта опреде-
ляется терминологической нормой языка, на который делается пе-
ревод.
Независимо от того, с какого языка делается перевод, принципы
русского научного стиля являются решающими при выборе вариан-
тов для передачи отдельных слов (в том числе терминов), фразеоло-
гии и синтаксических оборотов.
Что касается терминов, то одной из важных практических за-
дач перевода научного текста является правильный выбор варианта
в тех случаях, когда иноязычному термину существуют соответ-
ствия в виде: 1) слова родного языка и 2) слова заимствованного.
При классификации и оценке терминологических средств, применя-
емых в той или иной области, следует различать:
1)	Заимствования оправданные и полезные, т. е. а) такие, кото-
рые не могут быть заменены словами родного языка и уже вошли
в его словарный состав (как, например, слова интернациональные
в первую очередь) и б) такие, которые, имея лишь неполные сино-
нимы в данном языке, вносят в выражаемое ими понятие особый
уточняющий оттенок (напр., слово «артикуляция» как фонетический
термин, означающий работу органов речи по производству звука
и не равноценный слову «произношение» или «произнесение», по-
скольку последнее шире по смыслу). Ср. следующее предложение из
книги по французской фонетике:
Les consonnes franqaises se
distinguent par leur nettete, qui
tient d’une part a I’energie, voire
a la violence avec laquelle elles
sont articulees1 2.
Французские согласные отли-
чаются четкостью, зависящей,
с одной стороны, от энергии,
даже резкости, с которой они
артикулируются.
1 М. Морозов. Техника перевода научной и технической
литературы с английского языка на русский. Вып. XI, изд. Гос.
Института заочного обучения языкам. М., 1935, стр. 10.
2 М. Gram mon t. Traite pratique de prononciation fran-
qaise. Paris, Libr. Delagrave, 1938, p. 59.
224
2)	Заимствования, допустимые в условиях определенного кон-
текста в силу их большей краткости, чем соответствующие сино-
нимические средства родного языка, или необходимости в сино-
нимической вариации: имеются в виду такие случаи, когда одно
заимствованное слово может служить заменой целого словосочетания
родного языка и в силу этого представляет преимущество большей
компактности, напр.:
Le consonantisme franjais offre Французский консонантизм
en outre des traits veritablement имеет, помимо того, подлинно
originaux1.	своеобразные признаки.
Термин «консонантизм» заменяет здесь «систему согласных».
К такому использованию заимствованного слова обычно прибегают
в том случае, когда один из компонентов русского словосочетания
(напр., «согласные») и без того часто повторяется.
3)	Заимствования ненужные, вредные, засоряющие язык, за-
трудняющие понимание смысла — поскольку имеются термины род-
ного языка, в точности означающие то же понятие и отличающиеся
той же степенью краткости. Так, фонетические термины «билабиаль-
ный», «лабиодентальный», «дентальный», «лингвопалатальный» (о со-
гласных) — не нужны, поскольку им есть совершенно точные соот-
ветствия в русском языке «губно-губной», «губно-зубной», «зубной»,
«язычно-нёбный».
За последние годы словарный состав русского научного текста
очистился от большого числа таких ненужных заимствований и борьба
с ними продолжается. Несомненно, что при выборе того или иного
варианта из числа имеющихся в языке (и, в частности, при выборе
между словом родного языка и заимствованным) сказывается опре-
деленное отношение переводчика к возможностям языка.
Вопросе выборе термина становится тем самым вопросом идейно-
политического значения, ибо практическое решение его в ту или
иную сторону, отказ от ненужного заимствования или применение
его означает, что переводчик иностранного текста 1) или пошел по
правильному пути, как патриот своего языка, идущий навстречу
интересам читателя, или 2) фактически стал проводником низко-
поклонства перед иностранщиной. Сравним, помимо приведенных
выше примеров, следующие терминологические (или общесловарные)
пары, второй член которых безболезненно может быть отброшен:
«недостаток» (или «недочет») и «дефект», «частичный» и «парциаль-
ный» (от латинского «pars» — «часть»; ср. французское partiel,
английское partial; «равноотстоящие» и «эквидистантные» (линии)
и ряд других. Выбор переводчиком одного из вариантов — русского
или заимствованного — для передачи соответствующего по смыслу
слова подлинника не остается делом вкуса или случайного пристра-
стия, а неизбежно становится делом принципа1 2. Разумеется, один
1 М. Grammont. Traite pratique de prononciation fran^aise.
Paris, Libr. Delagrave, 1938, p. 59.
2 Правда, в некоторых случаях (чаще всего у неопытных пере-
водчиков) использование иностранных слов в результате заимство-
15—322
225
такой случай еще не является решающим, и важна система, кото-
рой следует переводчик (равно как и оригинальный автор научного
текста), придерживающийся в целом той или иной тенденции.
Безусловно имеет значение и такое обстоятельство, как степень
частоты применения заимствованных терминов (даже необходимых),
ибо в совокупности своей они явно начинают контрастировать со
словами родного языка и затрудняют восприятие материала; в по-
добном случае даже допустимое заимствование становится неприем-
лемым, приобретает отрицательный характер.
При оценке той степени, в какой целесообразно использовать
то или иное заимствование, существенную роль играет тип
переводимого материала; то, что, например, допустимо в тексте спе-
циальном, предназначаемом для более узкого контингента квалифи-
цированных читателей, становится неприемлемым в популярном
тексте (так, термин «консонантизм» может быть уместен в специальной
работе по фонетике и нежелателен, неуместен в популярном очерке
или пособии для средней школы).
Вообще, когда мы говорим о научном тексте в широком смысле
(включая в это понятие и научно-технический материал), то мы
должны помнить, что само по себе понятие научного или научно-
технического текста не представляет собой чего-то единого, а распа-
дается на ряд разновидностей. Если общим для всех этих разновид-
ностей является наличие терминов, более или менее трудных для
расшифровки и перевода, то различными оказываются: 1) степень
насыщенности терминами и 2) синтаксическое оформление текста.
С этой точки зрения следует различать текст из общей энциклопедии,
текст из технического справочника, текст из специальной техниче-
ской монографии, текст из технического учебника, большей частью
близко совпадающий в стилевом отношении с текстом энциклопедии
или справочника, популярную книгу или статью по технике или
точным наукам, литературу по гуманитарным наукам, где различие
между учебником и монографией или специальной статьей уже менее
резко, и т. д. Эти виды текстов имеют свои особенности, которые
также можно назвать жанрово-стилистическими.
Текст из энциклопедии, текст из учебника или научной книги
обычно отличаются связным изложением, наличием не только пол-
носоставных, но и распространенных и сложных, порою весьма раз-
вернутых предложений. Текст из технического справочника часто
содержит предложения назывные, т. е. не имеющие в своем
составе сказуемого, и целые отрезки, строящиеся на перечислении.
Все эти разновидности, равно как и рассмотренный выше докумен-
тальный и газетно-информационный материал, объединяются поня-
тием стиля, чуждого эмоциональной окраски и книжно-письмен-
ного по своему характеру.
Стиль научного текста дает переводчику очень широкие син-
таксические возможности: поскольку построение предложения
ваниц происходит не в силу принципа или субъективного пристра-
стия, а просто под влиянием иностранного текста, от неумения крити-
чески разобраться в его структуре и семантике. Особенно харак-
терно это при учебных занятиях переводом.
226
здесь не играет самостоятельной роли, постольку при переводе на
другой язык в весьма широких границах возможны всякого рода
грамматические перестройки и синтаксические перегруппировки,
вплоть до разбивки предложения на более мелкие части, сочетание
более мелких частей в одно целое, соединение одной части предло-
жения с частью другого и т. п.
Разумеется, в разных языках размеры предложения научного
(и научно-технического) текста различны. Так, в английском языке
среднее, обычное предложение научного текста («академического»
характера) не выделяется своей длиной, тогда как в немецком языке
часты предложения длинные и сложные по своей структуре. Однако,
как при переводе с немецкого, так и с английского на русский необ-
ходимы значительные отступления от грамматической, в частности,
синтаксической структуры подлинника в соответствии с нормой
русского языка.
Так, при переводе с немецкого языка перестройка предложения
во многом предопределяется необходимостью полного изменения по-
рядка слов при наличии «рамочной конструкции» в подлиннике.
В качестве примера — отрывок из книги Эд. Сиверса по немецкой
фонетике:
Zwei Nachbarlaute konnen im Wesentlichen auf zweifach
verschiedene Weise miteinander verbunden werden. E n t w e-
d e r artikuliert man den ersten Laut zunachst unbekiimmert
um den Folgelaut, d. h. man stellt nur diejenigen Teile des
Sprachorgans ein, welche an der Bildung der spezifischen
Artikulation des ersten Lautes notwendig beteiligt sind,
oder man nimmt von Anfang an dergestalt bereits auf den
kommenden zweiten Laut Riicksicht, dafi die bei der spezi-
fischen Artikulation des ersten Lautes nicht beschaftigten Teile
des Sprachorgans ganzoder teilweise so eingestellt werden,wie es
der Folgelaut verlangt. Einige Beispiele mogen dies erlautern1.
Здесь помимо элементов терминологии, кстати сказать, пред-
ставленной не столь обильно, бросается в глаза значительная длина
и сложность построения второго в отрывке предложения. Весь же
отрывок может быть переведен так:
Два соседние звука могут вообще быть связаны двоя-
ким образом. Мы либо артикулируем первый звук, не
задумываясь над последующим звуком, т. е. заботясь только
о том органе речи, участие которого необходимо для обра-
зования специфической артикуляции первого звука, либо же
с самого начала мы настолько учитываем второй звук, что ор-
ганы речи, не занятые при специфической артикуляции пер-
вого звука, полностью или частично напрягаются таким об-
разом, как того требует последующий звук. Поясним это
. несколькими примерами.
1 Eduard [Sievers. Grundziige der Phonetik. Leipzig, 1 CO 1,
Bd. I, § 469, S. 181.
15*
227
Отказ от «рамочного» порядка слов разумеется сам собой. Пе-
ревод же второго предложения облегчен уже тем, что вместо двух
разных, хотя и парных, противительных союзов „entweder ... oder“
мы можем воспользоваться здесь анафорической, а потому и обра-
зующей полный параллелизм, парой «либо ... либо» в начале соответ-
ствующих отрезков этого большого предложения. В оригинале оно
имеет в качестве подлежащего неопределенно-личное местоимение
„man". По-русски использовать в столь сложном предложении без-
личную форму глагола (т. е. 3-е лицо множ, числа без какого-либо
подлежащего) значило бы создавать известное затруднение для чи-
тателя, ибо в этом случае по мере развертывания предложения ста-
новилось бы все более неясным, к какому слову относится глагол.
Отсюда необходимость ввести личное местоимение «мы» в качестве под-
лежащего. Последнее предложение отрывка, допускающее более
дословный перевод (напр., «Пусть это пояснят некоторые примеры»),
требует грамматической перестройки в соответствии со стилисти-
ческой нормой русской научной литературы (появляется сказуемое
в 1-м лице множ, числа при отсутствии подлежащего; существитель-
ное, соответствующее по смыслу подлежащему немецкого пред-
ложения, становится дополнением в творительном падеже).
Таким образом, и при переводе столь «сухих» подлинников мо-
менты стилистические играют известную роль и учитываются пере-
водчиками хотя бы и с чисто негативной целью, т. е. во избежание
нарушений нормы, существующей для подобных текстов в русском
языке.
Основная же норма, которой подчиняется здесь перевод, есть
норма выдержанной книжно-письменной речи. Это означает, с одной
стороны, отсутствие каких-либо черт разговорной живости, кото-
рые могли бы проявить себя в связи с тем или иным отдельным сло-
вом, и, с другой стороны, полную синтаксическую оформленность
текста в соответствии с общей его установкой.
Для перевода, например, с английского языка характерны
другие моменты, в частности, необходимость не перегруппи-
ровывать элементы предложения, а расширять отдельные словосо-
четания внутри его.
В качестве примера — отрывок из книги по стихосложению,
также посвященный фонетическим вопросам, отрывок стилистиче-
ски не окрашенный, «сухой», но вместе с тем не имеющий специально
терминологического характера:
Poetry differs from prose mainly in the fact that the
words of the former are arranged upon a definite principle of
order as to their sound. This principle has not been the same
at all times and in all languages. Amongst the Greeks and
Romans it was based upon quantity, i.e. the time occupied
in pronouncing the syllables, those that are Jong taking up
twice as much time as those that are short. In our own poetry
the principle of arrangement is the regular recurrence of accent-
ed'iind unaccented syllables, the stress of the voice in uttering
the accented ones occurring as regularly as the beats of the
pulse or the ticks of a watch. The undulation of sound produced
228
by this continuous flow of accents and non-accents is known
as rhythm, and this it is which constitutes the essential difference
between poetry and prose1.
Последовательность словосочетаний русского перевода, давае-
мого ниже, окажется в соответствии с последовательностью слово-
сочетаний подлинника, но сами словосочетания по своему составу —
больше. Что же касается третьего предложения с содержащейся
в нем абсолютной конструкцией, то она передается придаточным
предложением, причем число словесных единиц сокращается за счет
относительных местоимений, связки аге и путем субстантивации
прилагательного (long — долгие, short — короткие). Абсолютная же
конструкция в четвертой фразе вызывает разбивку на два предложе-
ния, благодаря чему избегается монотонность (возможное повторе-
ние «причем»):
Поэзия отличается от прозы главным образом тем,
что слова располагаются в ней по определенному принципу,
состоящему в упорядочении (вариант: организации) их
звуковой стороны. Этот принцип не являлся одинаковым
во все времена и во всех языках. У греков и римлян он ос-
новывался на количестве, т. е. на времени, необходимом для
произнесения слогов, причем долгие занимали вдвое больше
времени, чем краткие. В нашей поэзии принципом упо-
рядочения (вариант: организующим принципом) является
равномерное чередование ударных и неударных слогов;
усилие голоса, необходимое для произнесения ударных
слогов, повторяется так же равномерно, как биение пульса
или тиканье часов. Волнообразное движение звуков, вы-
зываемое этим непрерывным течением ударенных и не-
ударенных, известно под названием ритма, и он-то и со-
ставляет существенное отличие поэзии от прозы.
С точки зрения лексической этот отрывок характеризуется яв-
ным преобладанием элементов, которые несут терминологические и
полутерминологические функции (quantity, arrangement, order).
При переводе полутерминологических элементов возможны из-
вестные синонимические колебания в передаче одних и тех же слов
(to arrange может быть передано и глаголом «располагать» и глаго-
лом «упорядочивать» и т. п.). Терминами же должны быть признаны
те слова подлинника, которые, как например, quantity, syllables,
accent требуют однозначного раскрытия и не допускают синоними-
ческих вариаций. С точки же зрения лексико-фразеологических осо-
бенностей русского научного стиля на материале данного перевода
можно констатировать тенденцию к большей терминологической
отчетливости и дифференцированности, вызывающей необходимость
передавать одно слово словосочетанием, которое раскрывало бы
языковую метонимию подлинника (так “undulation of sound” — бук-
вально: «колебание звука» переводится «волнообразное движение
1 R. F. Brewer. Orthometry. The art of versification and
the technicalities of poetry. Edinburgh, 1925, p. 1.
229
звуков»; “their sound” — «их звук или звучание» — передается как
«их звуковой состав» или «звуковая сторона»).
Стилистические требования к выбору слова в текстах этого
типа порою прямо противоположны тому, что мы наблюдаем в живом
обиходном языке и в художественной прозе. Это легко можно пояс-
нить примером на употребление глагола «иметь» в русском языке,
как соответствия слову с тем же значением в языках иностранных.
В громадном большинстве случаев фразы типа: “I had two broth-
ers”, «J’avais deux freres», „Ich hatte kein Geld" переводятся по-
русски: «У меня было два брата», «У меня не было денег» и т. п. В
техническом же тексте, как мы видели выше на одном из примеров
(«сальники имеют надежную металлическую набивку»), или в стиле
.юридического и делового документа (ср., напр., «данное учрежде-
ние имеет филиалы во многих городах») или в научном тексте глагол
«иметь» является не только уместным, но и наиболее подходящим
стилистически. В подобных случаях отказ от русского глагола «иметь»
(независимо от того, служит ли он переводом словарно-соответству-
ющих глаголов или передает другие слова, вроде немецкого „erhal-
ten“) и выбор обиходного оборота (напр., «у сальников — надежная
набивка») нарушил бы норму делового или научного стиля.
Вообще если термины непосредственно бывают связаны с тема-
тикой научного произведения и меняются в зависимости от области
знания, к которой относится текст, то слова, выражающие синтак-
сические связи между ними, в частности, глаголы типа «иметь», по-
лусвязочные глаголы «являться», «представлять (собой)» и т. п.
чрезвычайно характерны для всякого научного и научно-техниче-
ского текста. Естественно, что именно эти глаголы, как характер-
ная принадлежность русского научного и научно-технического (от-
части также и документально-делового) стиля, широко применяются
в переводе научных текстов. Ср. выше в переводе английского тек-
ста: «Этот принцип не являлся одинаковым...» (“This principle
has not been the same”); «Принципом упорядочения является
равномерное повторение...» (“The principle of arrangement is the
regular recurrence”).
Как степень терминологической насыщенности текста и как
степень синтаксической его сложности, так и применение «академи-
ческой» фразеологии в переводе зависит в сильнейшей мере от харак-
тера той частной разновидности научного материала, к которой при-
надлежит переводимый подлинник. Чем он популярнее, чем больше
в нем использованы элементы стиля устно-разговорного или средства
образности, роднящие его с художественной литературой, тем более
отступают на задний план специфические особенности строгого науч-
ного стиля.
Мы ограничились примерами наиболее строгого научного текста,
характерного не столько наличием в нем каких-либо крайностей или
ярко выраженных особенностей (например, терминов иноязычного
происхождения или чрезмерно усложненной фразы), сколько отсут-
ствием инородных черт (эмоционально окрашенной лексики, разго-
ворной фразеологии, слов с преобладающим образным содержанием,
средств подчеркнутого синтаксического построения и т. п.). Но, ко-
нечно, и в пределах одного научного труда (книги, даже статьи)
230
стиль изложения может меняться, переходя от строго выдержанного
объективного тона, от сообщения фактов, не вызывающих никаких
эмоциональных оценок, к суждениям полемическим, к образным
сравнениям, к высказываниям, выражающим субъективное отноше-
ние автора к тому или иному факту или вопросу.
Обобщая наблюдения над случаями и примерами, рассмотрен-
ными в главе о переводе газетно-информационных, документальных
и научных текстов, можно сказать, что господствующей тенденцией
в пределах этого вида материала является подчинение отдельных
особенностей подлинника стилистической норме книжно-письмен-
ной речи, характерной для соответствующего жанра в языке, на ко-
торый делается перевод.
//. ОСОБЕННОСТИ ПЕРЕВОДА
ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРА ТУРЫ,
ПУБЛИЦИСТИКИ И ОРАТОРСКОЙ РЕЧИ
Вопросы перевода, касающиеся этой разновидности
материала, объединяются в особую группу благодаря
общности ряда черт, характеризующих как общественно-
политическую научную литературу, так и публицистику
и ораторскую речь. Эти черты прежде всего связаны с
пропагандистской или агитационной установкой данного
материала и выражаются в сочетании особенностей на-
учного стиля (терминологии, книжно-письменных элемен-
тов в словаре и синтаксисе) с особенностями стиля худо-
жественной литературы (элементами образности и эмоци-
ональной окраски, наличием слов из разнообразных слоев
общего словарного состава языка и устно-разговорных
синтаксических оборотов).
Поскольку научная литература по общественно-поли-
тическим вопросам постоянно включает в себя элементы
полемики, отчетливо отражает отношение автора к содер-
жанию высказывания, его страстное отношение к разре-
шаемому вопросу и поскольку в публицистической статье
на актуальную политическую тему могут ставиться и ре-
шаться важные вопросы общественной жизни, постольку
нет необходимости и возможности слишком четко раз-
граничивать научную литературу общественно-полити-
ческого содержания и публицистику в широком смысле
слова.
Это касается прежде всего трудов классиков мар-
ксизма-ленинизма, всегда сочетающих в себе глубину и точ-
231
ность научной мысли с партийной страстностью в отношении
к теме, в отстаивании своих взглядов при полемике с против-
никами. Естественно, что соображения как практического,
так и теоретического характера выдвигают на первый
план задачу — рассмотреть вопросы перевода именно тру-
дов классиков марксизма-ленинизма, выделив их среди всей
огромной массы общественно-политической литературы
прошлого и настоящего. Это тем более закономерно, что
в них, в отличие от буржуазных сочинений общественно-
политического содержания, часто маскирующихся мнимым
беспристрастием тона, всегда отчетливо сказывается про-
пагандистская или агитационная установка, в прямой
форме ведется борьба за утверждение своих мнений и
за разоблачение противников. Это дает также основание
рассматривать вопросы перевода этих трудов с точки зрения
единства их научного содержания и яркой публицистической
формы, т. е. подходить к ним и как к научным и как к пуб-
лицистическим произведениям.
ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Тексты общественно-политического содержания, как
и другие научные тексты, содержат в том или ином ко-
личестве специальные термины, которые требуют от пере-
водчика точности, однозначности в передаче. Но общест-
венно-политической литературе и, в первую очередь, трудам
классиков марксизма-ленинизма присуща агитационно-про-
пагандистская направленность, страстность тона, полемич-
ность, и специфика стиля заключается здесь в органическом
сочетании элементов научной речи, с одной стороны, и, с
другой, различных средств эмоциональности и образности
(как лексических, так и грамматических).
Если для искусства, а, следовательно, для художест-
венной литературы, определяющей чертой является мыш-
ление образами, образный характер выражения идеи,'то
образы, используемые вне художественной литературы,
обычно играют роль особого элемента стиля, который,
однако, выступает не все время, а лишь временами, сооб-
щая речи особую убедительность, наглядность и конкрет-
ность. Встречается, однако, и такое сочетание термино-
232
логических и образных элементов, которое, в силу огром-
ного значения и тех и других, образует полное гармониче-
ское равновесие этих двух сторон речи. Это мы видим в
трудах классиков марксизма-ленинизма.
Высочайшее совершенство их литературной формы,
стилистическое мастерство, с которым они написаны —
общепризнаны. К сожалению, научной литературы, по-
священной этой теме, почти не существует. Известны соб-
ственные высказывания Маркса и Энгельса о том важном
значении, которое они придавали стилю, и их отдельные
замечания по стилистическим вопросам.
В цитированной уже выше (стр. 71) статье Энгельса
«Как не следует переводить Маркса» — именно в связи
с задачами перевода — дана краткая, но исчерпывающая
характеристика стиля Маркса, в значительной мере при-
менимая вообще к трудам классиков марксизма-ленинизма,
связанным общими чертами стиля в работе. К харак-
теристике, данной Энгельсом, сейчас необходимо вернуться.
Энгельс, перечислив ряд особенностей стиля Маркса,
в заключение говорит: «Из числа писателей нашего века
у Маркса наиболее сильный и сжатый стиль»1.
Сила, как черта стиля Маркса, связана с острой идей-
но-политической направленностью содержания: у автора,
при всей его подлинной объективности и сдержан-
ности ученого, страстное отношение к своей теме. Этим
определяется своеобразие общего тона в трудах Маркса и
других классиков марксизма-ленинизма (в разных типах
их произведений — ив специальных научных работах, и в
публицистических статьях и в ораторских выступлениях),
впечатляющая убедительность доводов и острота полемиче-
ских мест. Эта черта находит выражение и в характере
их пафоса и их иронии.
Сжатость, как другая основная черта стиля, отмечен-
ная в определении Энгельса, означает самое экономное
выражение содержания, часто (как напр., в «Капитале»)
чрезвычайно сложного. В связь с этой чертой должны
быть поставлены большая простота и ясность словарных
средств, чрезвычайно сдержанное и всегда выразитель-
ное использование переносных значений слова, отсутст-
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XVI, ч. I, стр. 231.
233
вие усложняющих терминов академического типа, а в
области синтаксиса — четкость построения фразы, аб-
заца, цепи абзацев. Частным, но характерным проявле-
нием как силы, так и сжатости стиля, следует признать
нередкие в трудах классиков марксизма-ленинизма паралле-
лизмы и повторения особенно важных по смыслу слов,
словосочетаний, предложений, которые наиболее экономно
и эффективно выделяют соответствующую мысль, а иногда
играют и эмоционально выразительную роль. В трудах
классиков марксизма-ленинизма всегда сохраняется рав-
новесие между стёпенью сложности темы и характером
языковых средств, приближающих содержание (с уче-
том его сложности) к читателю.
Характеризуя особенности, сочетание которых соз-
дает сильный и сжатый стиль Маркса, Энгельс говорит:
«Маркс свободно пользуется выражениями из повсе-
дневной жизни и идиомами провинциальных диалек-
тов; он создает новые слова, свой иллюстрационный ма-
териал он заимствует из всех областей науки, а свои ссыл-
ки — из литератур целой дюжины языков; чтобы понимать
его, нужно действительно в совершенстве владеть немец-
ким языком, разговорным и литературным...»1
Энгельс этими словами подчеркивает исключительное
богатство и разнообразие словарных и фразеологи-
ческих средств, используемых Марксом, широту стили-
стического диапазона, включающего элементы и разговор-
ной речи, и провинциальных диалектов, и неологизмы
(преимущественно в терминологии). Указание же на наличие
элементов разговорного языка в стиле Маркса может
быть отнесено не только к словарю, но и к грамматиче-
ской его стороне — к синтаксису.
Энгельс в своей характеристике затрагивает и такое
явление стиля, как широкое использование в иллюстра-
тивных целях разнообразного материала из всех областей
науки и литературных цитат, литературных и истори-
ческих образов.
Роль этих стилистических средств в трудах класси-
ков марксизма-ленинизма в целом ряде случаев совпа-
1К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XVI, ч. I, стр. 230.
234
дает с той, какую они играют в литературе художествен-
ной. Когда говорится о словесном построении образа в
литературе, следует иметь в виду не только лексико-семан-
тическую его сторону, т. е. не только вещественное содер-
жание слова или изменение его прямого значения, которое
происходит в контексте: столь же важным моментом в
создании образа являются и синтаксические средства,
связывающие слова в контексте, где и осуществляется
значение того или иного слова — прямое или переносное.
Использование синтаксиса в художественной литера-
туре с его использованием в литературе общественно-
политической и публицистической роднит та роль, которую
он играет, как средство выражения эмоционального со-
держания, вкладываемого в текст. Это особенно сказыва-
ется в моментах страстного обличительного пафоса — там,
где возникает необходимость в особом подчеркивании смысла
и четкости членения. Всякого рода параллелизмы, повто-
рения отдельных слов или словосочетаний, наряду с функ-
цией логического членения и построения, особенно сущест-
венной в языке научном, несут в общественно-полити-
ческой литературе и функцию эмоциональную. Сравним,
например, в начале XXIV главы «Капитала» паралле-
лизм при противопоставлении бедности и богатства,
параллелизм, содержащий повторение начального слова
при ироническом противопоставлении «легенды о бого-
словском грехопадении».и истории экономического грехо-
падения:
Diese ursprilngliche Akkumulation spielt in der politischen
Oekonomie ungefahr dieselbe Rolle wie der Silndenfall in der
Theologie. Adam biB in den Apfel und damit kam uber das
Menschengeschlecht die Siinde. Ihr Ursprung wird erklart, in-
dem er als Anekdote der Vergangenheit erzahlt wird. In
einer langst verflossnen Zeit gab es auf der einen Seite eine
fleiBige, intelligente und vor allem sparsame Elite und auf
der andren faulenzende, ihr alles, und mehr, verjubelnde
Lumpen. Die Legende vom theologischen Silndenfall erzahlt
uns allerdings, wie der Mensch dazu verdammt worden sei,
sein Brot im SchweiB seines Angesichts zu essen; die Historie
vom okonomischen Silndenfall aber enthiillt uns, wieso es Leute
gibt, die das keineswegs notig haben1.
1 K. Marx. Das Kapital, Bd. I, M., SS. 751—752. Соответ-
ствующее место в русском переводе — см. К. Маркс. Капитал,
т. I. Госполитиздат, 1949, стр. 718.
235
Таким образом, синтаксические средства языка на-
ряду с лексическими играют в составе научного общест-
венно-политического текста экспрессивную роль, не только
оформляя понятия, но и содействуя смысловому или также
и эмоциональному выделению известных моментов. Самая
последовательность, в которой развертывается предло-
жение, как синтаксическое единство, находится в соот-
ветствии с развертыванием мысли. Сравним, например,
следующий абзац в начале I главы «Манифеста Коммуни-
стической партии» с характерным параллельно построен-
ным перечислением противоположных социальных катего-
рий, с повторением слова ,,Kampf“ («борьба») и далее —
его основы:
Freier und Sklave, Patrizier und Plebejer, Baron und Leib-
eigener, Zunftbiirger und Gesell, kurz, Unterdriicker und
Unterdruckte standen in stetem Gegensatz zueinander, fiihrten
einen ununterbrochenen, bald versteckten, bald offenen
Kampf, einen Kampf, der jedesmal mit einer revolutionaren
Umgestaltung der ganzen Gesellschaft endete oder mit dem
gemeinsamen Untergang der kampfenden Klassen1.
Правда, в таких языках, где, как в немецком, широко
распространена и развита так называемая «рамочная кон-
струкция», достигается особая теснота всей словесной
группы в целом, словно требующей одновременного воспри-
ятия всех ее элементов с нарушением вещественной
последовательности. Однако в таких замечательных об-
разцах немецкой общественно-политической научной речи,
как проза Маркса и Энгельса, синтаксическая последо-
вательность в целом всегда . соответствует последователь-
ности развертываемых понятий, иногда и с отступлением
от «рамочной конструкции», как в конце последнего при-
мера. Блестящей иллюстрацией этой черты является, в
частности, и речь Энгельса на могиле Маркса, где даже
1 В русском переводе: «Свободный и раб, патриций и плебей,
помещик и крепостной, мастер и подмастерье, короче — угнетаю-
щий и угнетаемый находились в вечном антагонизме друг к другу,
вели непрерывную, то скрытую, то явную борьбу, всегда кончав-
шуюся революционным переустройством всего общественного здания
или общей гибелью борющихся классов». — К. М а р к с и Ф. Эн-
гель с. Манифест Коммунистической партии. Госполитиздат, М.,
1948, стр. 44.
236
очень обширные предложения дают постепенное и строго
последовательное развитие мысли с помощью элемен-
тов, которые примыкают один к другому в соответствии
с последовательностью понятий, а «рамочное» построе-
ние используется лишь как средство обобщения и связи
между словами, близкими по смысловой роли в предло-
жении. Сравним формулировку идеи исторического мате-
риализма, даваемую здесь Энгельсом:
Wie Darwin das Gesetz der Entwicklung der organischen
Natur, so entdeckte Marx das Entwicklungsgesetz der mensch-
lichen Geschichte: die bisher unter ideologischen Oberwucher-
ungen verdeckteeinfacheTatsache, da6 die Menschen vor alien
Dingenzuerst essen, trinken, wohnen und sich kleiden miissen,
ehe sie Politik, Wissenschaft, Kunst, Religion usw. treiben
konnen; da6 also die Produktion der unmittelbaren materiellen
Lebensmittel und damit die jedesmaligeokonomische Entwick-
lungsstufe eines Volkes oder eines Zeitabschnitts die Grund-
lage bildet, aus der sich die Staatseinrichtungen, die Rechts-
anschauungen, die Kunst und selbst die religiosen Vorstell-
ungen der betreffenden Menschen entwickelt haben und aus
der sie daher auch erklart werden miissen — nicht, wie bisher
geschehen, umgekehrt1.
Характером и ролью стилистических средств, исполь-
зуемых в общественно-политической литературе, обуслов-
ливаются и задачи ее перевода и направление анализа
1 К. Marx und F. Engels. Ausgewahlte Schriften, Bd. II,
Verlag fur fremdsprachige Literatur, M., 1950, S. 156.
Хотя речь была произнесена по-английски, мы исходим здесь из
ее немецкого текста, ставшего классическим и в полной мере отра-
жающего характерные особенности стиля Энгельса (в частности,
в отношении синтаксиса). — Ср. русский перевод предложения:
«Подобно тому как Дарвин открыл закон развития органического
мира, так Маркс открыл закон развития человеческой истории — тот,
до последнего времени скрытый под идеологическими наслоениями,
простой факт, что люди в первую очередь должны есть, пить, иметь
жилище и одеваться, прежде чем быть в состоянии заниматься по-
литикой, наукой, искусством, религией и т. д., что, следовательно,
производство непосредственных материальных средств к жизни и тем
самым каждая данная ступень экономического развития народа или
эпохи образуют основу, из которой развиваются государственные
учреждения, правовые воззрения, искусство и даже религиозные пред-
ставления данных людей и из которой они поэтому должны быть
объяснены, — а не наоборот, как это делалось до сих пор».
(К- Маркс и Ф. Энгельс. Избр. произв., т. II. Госполит-
издат, М., 1952, стр. 157.)
237
существующих ее переводов. Своеобразие основной за-
дачи заключается именно в воспроизведении как экспрес-
сивной стороны подлинника, так и всего его смыслового
содержания и, в частности, элементов, играющих терми-
нологическую роль. При анализе возможных решений
этой задачи и при оценке переводов необходимо руковод-
ствоваться указаниями, сделанными Энгельсом в статье
«Как не следует переводить Маркса»1, где он в одинако-
вой степени уделяет внимание и стилистическим требова-
ниям подлинника и вопросам терминологии. Другими
словами, Энгельс рассматривает задачу перевода Маркса
как задачу перевода и художественного и научного; указа-
ния Энгельса и весь ход его анализа перевода тем важнее
помнить, что признание высочайших литературных до-
стоинств в трудах классиков марксизма-ленинизма никак
не должно заслонять важности их научного содержания
и значения терминологических элементов их стиля.
Научно-терминологическая сторона изложения и об-
разные, эмоциональные, композиционные его моменты об-
разуют в трудах Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина
единое целое, в котором существенны и равноправны
оба эти начала.
В качестве одного из ярких примеров этой особенности
может быть приведен следующий отрывок из Предисловия
Маркса к «Критике политической экономии», где содер-
жатся основные обобщающие определения главных поня-
тий из области общественных наук:
In der gesellschaftlichen Produktion ihres Lebens gehen
die Menschen bestimmte, notwendige, von ihrem Willen unab-
hangige Verhaltnisse ein, Produktionsverhaltnisse, die einer
bestimmten Entwicklungsstufe ihrer materiellen Produktiv-
krafte entsprechen. Die Gesamtheit dieser Produktionsver-
haltnisse bildet die okonomische Struktur der Gesellschaft,
’ die reale Basis, worauf sich ein juristischer und politischer
Oberbau erhebt, und welcher bestimmte gesellschaftliche
BewuBtseinsformen entsprechen1 2.
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XVI, ч. I, стр. 230.
2 К. Marx und F. Engels. Ausgewahlte Schriften, Bd. I.
Verlag fur frem’dsprachige Literatur, M., 1951, SS. 337—338.
Русский перевод: «В общественном производстве своей жизни
люди вступают в определенные, необходимые, от их воли незави-
сящие отношения — производственные отношения, которые соот-
238
С одной стороны, как видим, речь насыщена здесь
словами, выражающими определенные научные понятия;
некоторые из них представляют собой специальные термины.
В целом текст не имеет сугубо терминологической окраски,
и большинство терминов (общефилософских: „Bewufitseins-
formen" — «формы сознания» или социально-экономи-
ческих: „Produktivkrafte" — «производительные силы»,
„Produktionsverhaltnisse" — «производственные отноше-
ния», ,,Produktionsmittel“ — «средства производства», „Ge-
sellschaft41 — «общество», „Basis" — «базис», „Oberbau" —
«надстройка») так или иначе связаны или совпадают (хотя
бы в отдельных составных элементах) со словами основного
словарного фонда.
Некоторые из этих терминов имеют и образную осно-
ву, как, например, важнейшие термины марксистского об-
ществоведения «базис» и «надстройка» („Basis", „Uberbau").
Как видим, эта основа сохраняется и в русском переводе.
С другой стороны, помимо слов-терминов, выражаю-
щих с большей или меньшей степенью образности точно
определенные научные понятия, образы играют в дальней-
шем тексте местами существенную роль, как таковые (т. е.
вне связи с терминологической функцией данного слова).
Ср. дальше в этом тексте:
Aus Entwicklungsformen der Produktionskrafte schlagen
diese Verhaltnisse in Fesseln derselben um. Es tritt dann
eine Epoche sozialer Revolution ein. Mit der Veranderung
der okonomischen Grundlage walzt sich der ganze ungeheure
Uberbau langsamer oder rascher um1.
Сравним русский перевод первого предложения:
Из форм развития производительных сил эти отношения
превращаются в их оковы* 1 2.
ветствуют определенной ступени развития их материальных произ-
водительных сил. Совокупность этих производственных отношений
составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на
котором возвышается юридическая и политическая надстройка и ко-
торому соответствуют определенные формы общественного созна-
ния» (цитируется по переводу, приводимому в «Истории ВКП(б).
Краткий курс». Госполитиздат, М., 1952, стр. 126).
1 К. Marx und F. Engels. Ausgewahlte Schriften, Bd. I.
Verlag fiir fremdsprachige Literatur, M., 1951, S. 338.
2 «История ВКП(б). Краткий курс». Госполитиздат, М., 1952,
стр. 126.
239
Последние слова, которые употреблены в составе на-
учного текста и для выражения определенного общество-
ведческого понятия, сохраняют образность, заданную по-
длинником. В дальнейшем, правда, — в переводе следу-
ющего предложения, — эта образность ослабляется, так
как передача образной основы слова пошла бы уже в раз-
рез с его ролью в контексте:
Тогда наступает эпоха социальной революции. С из-
менением экономической основы более или менее быстро
происходит переворот во всей громадной надстройке1.
Характерно, что существительное подлинника „Umwal-
zung“ и глагол „sich umwalzen", имеющие одинаковую
основу и общую приставку, по-русски передаются слова-
ми с разными основами — именно в связи с большей важ-
ностью их терминологической (а не образной) роли и с
фразеологическими условиями контекста.
Разумеется, при переводе такого текста, каждое сло-
во, формально даже не являющееся термином, предпола-
гает самое бережное, осторожное, внимательное отношение
со стороны переводчика, чтобы содержание его было ис-
черпано до конца и чтобы дан был точный смысловой пе-
ревод. Образное слово требует здесь зачастую терминоло-
гически точного раскрытия, в известных условиях даже
предполагающего сохранение именно его образного харак-
тера (напр., „Uberbau" — «надстройка»), а в других слу-
чаях, наоборот, допускающего отступление (напр., „walzt
sich um“ — «преобразуется»). При этом часто даже не воз-
никает сколько-нибудь резкого конфликта или противо-
речия между требованиями терминологической точности,
с одной стороны, и задачей воспроизведения образных эле-
ментов и синтаксической композиции, с другой.
Между задачами перевода литературы общественно-
политической и художественной есть много точек соприко-
сновения именно в связи с той ролью, которую и здесь и там
играет художественный образ, непосредственно основанный
на использовании языковых категорий. Художественная
литература, как искусство, ставит особые творческие за-
дачи переводчику, но и литература общественно-полити-
1 «История ВКП(б). Краткий курс». Госполитиздат, М., 1952,
стр. 126.
240
ческая часто заставляет решать такие же переводческие
задачи, наряду с точным воспроизведением терминологии
требуя также воссоздания неповторимого индивидуально-
стилистического своеобразия.
Примером блестящего решения такой задачи, родня-
щей перевод общественно-политического текста с перево-
дом художественным, может служить сделанный под ре-
дакцией В. И. Ленина перевод «Гражданской войны во
Франции» К- Маркса (Одесса, 2-е изд., 1905). Ленин,
как редактор этого издания, имел дело с текстом пе-
ревода, вышедшим тоже в 1905 году в Одессе в издатель-
стве «Буревестник», и учитывал старый перевод этого
труда Маркса, вышедший в 1871 г.1, в ряде случаев от-
давая предпочтение его вариантам перед вариантами ново-
го перевода. Мастерство Ленина, как редактора пере-
вода, проявляется и в выборе варианта на основе суще-
ствующих двух текстов и в замене их новыми в тех
случаях, когда оба перевода не удовлетворяют его. Исклю-
чительное богатство русского языка в отношении словарно-
семантических оттенков и его стилистическая гибкость
обусловливают здесь возможность большой точности как
терминологической, так и общесемантической — при усло-
вии синтаксических перегруппировок и изменения грам-
матических категорий в некоторых местах. Для иллюстрации
приведем один отрывок — с преобладанием социально-по-
литических терминов и формулировок (не лишенных, однако,
и метафоричности) и другой — резко публицистический,
полемический, обличительный.
Первый пример взят из III главы «Воззвания Генераль-
ного Совета Международного Общества Рабочих по поводу
гражданской войны во Франции 1871 года»:
Die zentralisierte Staatsmacht,
mit ihren allgegenwartigen Orga-
nen — stehende Armee, Polizei,
Biirokratie, Geistlichkeit, Rich-
terstand, Organe, geschaffen nach
dem Plan einer systematischen
und hierarchischen Teilung der
Arbeit — stammt her aus den
Zeiten der absoliiten Monarchie,
Центральная государственная
власть co своими вездесущими
органами, основанными на прин-
ципе систематического и иерар-
хического разделения труда: ре-
гулярной армией, полицией, бю-
рократией, духовенством и су-
дьями, — существует со времен
абсолютной монархии, когда она
1 К. Маркс. Гражданская война во Франции (1870—1871). Пе-
ревод с немецкого, 1871.
16—322
241
wo sie der entstehenden Bourgeois-
gesellschaft als eine machtige
Waffe in ihren Kampfen gegen
den Feudalismus diente. Dennoch
blieb ihre Entwicklung gehemmt
durch allerhand mittelalterlichen
Schutt, grundherrliche und Adels-
vorrechte, Lokalprivilegien, stad-
tische und Zunftmonopole und
Provinzialverfassungen. Der rie-
sige Besen der franzosischen Re-
volution des 18. Jahrhunderts
fegte alle diese Triimmer vergang-
ner Zeiten weg, und reinigte so
gleichzeitig den gesellschaftlichen
Boden von den letzten Hinder-
nissen, die dem Uberbau des
modernen Staatsgebaudes im Wege
gestanden1.
служила сильным оружием на-
рождавшемуся буржуазному об-
ществу в борьбе его с феодализ-
мом. Но поместные и дворянские
прерогативы, местные привиле-
гии, городские и цеховые моно-
полии и провинциальные уложе-
ния — весь этот средневековый
хлам задерживал ее развитие.
Исполинское помело француз-
ской революции 18-го столетия
смело весь отживший сор давно
минувших веков и очистило,
таким образом, общественную
почву от последних помех для
сооружения здания современного
государства1 2.
Во всем отрывке перевода бросается в глаза чрезвы-
чайная точность в передаче терминов, в выборе русского
синонима для воспроизведения термина многозначного (как
,,Verfassungen“ в сочетании „Provinzialverfassungen11, где
обычный перевод словом «конституция» неприемлем), в вос-
произведении тропов („der riesige Besen der franzosischen
Revolution11 — «исполинское помело французской рево-
люции») и в соблюдении стилистической окраски отдель-
ных элементов, причем последняя даже слегка усилена
(„allerhand mittelalterlichen Schutt"—«весь этот средне-
вековый хлам»; „diese Triimmer" — «весь... сор»). Суще-
ствительное „Uberbau" в конце последнего предложения не
имеет по контексту терминологического значения извест-
ной обществоведческой категории («надстройка») и явля-
ется одним из элементов сравнения государства со зданием.
Отсюда принятый Лениным перевод: «сооружение».
Последний пример показывает, что в переводах трудов
классиков марксизма-ленинизма и при анализе их необхо-
димо дифференцированно подходить к одному и тому же
слову в разных условиях контекста, где оно может иметь
то терминологическое, то образно-переносное значение.
1 К. М а.г х. Der Biirgerkrieg in Frankreich. Verlag fur fremd-
sprachige Literatur, M., 1940, S. 64.
2 К. Маркс. Гражданская война во Франции (1870—1871).
Пер. с нем. под ред. Н. Ленина, 2-е изд., Одесса, 1905, стр. 44.
242
Теперь несколько предложений из другого отрывка
«Гражданской войны во Франции», представляющего собой
уничтожающую характеристику Тьера (I гл. «Воззвания
Генерального Совета Международного Общества Рабо-
чих...»):
Thiers, diese ZwergmiBgeburt,
hat die franzosische Bourgeoisie
mehr als ein halbes Jahrhundert
lang bezaubert, weil er der voll-
endetste geistige Ausdruck ihrer
eigenen Klassenverderbtheit ist.
Ehe er Staatsmann wurde, hatte
er schon seine Starke im
Liigen als Geschichtsschreiber
dargetan. Die Chronik seines df-
fentlichen Lebens ist die Geschich-
te der Ungliicke Frankreichs.
Verbilndet, vor 1830, mit den
Republikanern, erhaschte er un-
ter Louis Philippe eine Minister-
stelle, indem er seinen Protek-
tor Laffitte verriet. Beim Konig
schmeichelte er sich ein durch
Anhetzung von Pobelexzessen ge-
gen die Geistlichkeit, wahrend
deren die Kirche Saint-Germain
1’Auxerrois und der erzbischofli-
che Palast gepliindert wurden,
und durch sein Benehmen gegen
die Herzogin von Berry, bei der
er zu gleicher Zeit den Minister-
spion und den Gefangnisgeburts-
helfer spielte. . .
. . .Trotz seiner heuchlerischen
Predigten von „notwendigen Frei-
heiten" und seines personlichen
Argers gegen Louis Bonaparte,
der ihn gebraucht und den Parla-
mentarismus hinausgeworfen hat-
te — und auBerhalb der kunstli-
chen Atmosphare des Parlamenta-
rismus schrumpft das Mannlein,
wie es wohl weiB, zu einem Nichts
zusammen —,.trotz alledem hatte
Thiers seine Hand in alien Infa-
mien des zweiten Kaiserreichs,
von der Besetzung Roms durch
franzosische Truppen bis zum
16*	:
Тьер, этот карлик-чудовище,
: в течение более чем полустоле-
: тин очаровывал французскую
буржуазию, потому что он пред-
ставлял из себя самое совершен-
ное идейное выражение ее клас-
: совой испорченности. Когда он
i был еще не государственным че-
ловеком, а простым историком,
он1 доказал уже свое искусство
лжи. История его общественной
деятельности есть история бед-
I ствий Франции. Будучи до 1830 г.
другом республиканцев, он полу-
чил при Луи Филиппе министер-
ский портфель в награду за
; измену своему покровителю, Ла-
। фитту. К королю он подольстился
подстрекательством черни про-
I тив духовенства, — подстрека-
।	тельством, которое привело к раз-
граблению церкви С.-Жермен
Локсерруа и дворца архиеписко-
। па, — и отношениями своими к
герцогине Беррийской, которой
он служил министром-шпионом
и тюремщиком-акушером....
1 ...Тьер забыл свои лицемерные
речи о «необходимых свободах»,
। свою личную ненависть к Луи
Бонапарту, который надругался
над ним и выкинул за борт пар-
ламентаризм, — (вне искусствен-
ной атмосферы парламентаризма
этот человек превращается в ни-
что, и он это хорошо знает) —
забыв все это, Тьер принимал
участие во всех позорных делах
Второй Империи — от занятия
Рима французскими войсками до
войны с Пруссией; он содейство-
вал этой войне, разжигая страсти
243
Kriege gegen Preufien, zu dem
er aufhetzte durch seine heftigen
Ausfalle gegen die deutsche Ein-
heit — nicht als Deckmantel fiir
den preuBischen Despotismus, son-
dern als Eingriff in das ererbte
Anrecht Frankreichs auf die deut-
sche Uneinigkeit. Wahrend seine
Zwergsarme gern im Angesicht
Europas das Schwert des ersten
Napoleon umherschwangen, des-
sen historischer Schuhputzer er
geworden war, gipfelte seine aus-
wartige Politik stets in der aufier-
sten Erniedrigung Frankreichs,
von der Londoner Konvention
von 1841 bis zur Pariser Kapitu-
lation von 1871 und zum jetzigen
Biirgerkrieg, worin er, mit hoher
obrigkeitlicher Erlaubnis Bis-
marcks, die Gefangenen von Sedan
tind Metz gegen Paris hetzte1.
своими неистовыми нападками на
единство Германии, в котором он
видел не маску для прусского
деспотизма, а покушение на на-
следственное право Франции на
разъединенность Германии. На
словах этот урод всегда выступал
во имя традиций Наполеона I.
Наполеоновским мечом махал он
перед всей Европой. В своих
исторических трудах он только
и делал, что чистил сапоги На-
полеона. На деле, его внешняя
политика всегда, начиная от
лондонской конвенции 1841 г.
до капитуляции Парижа 1871 г.,
приводила к полнейшему униже-
нию Франции и, наконец, довела
до гражданской войны, во время
которой он с высочайшего соиз-
воления Бисмарка натравил на
Париж пленных Седана и Меца1 2.
Приведенные отрывки дают возможность судить о
методе редактуры Ленина при передаче ярко публици-
стического текста. Перевод и здесь весьма точен, но в
отношении отдельных стилистических деталей допущены
небольшие отступления: здесь, с одной стороны, и неко-
торые усиления образности (напр., «карлик-чудовище» для
,,Zwergmil3geburt“— вместо более буквальной передачи «кар-
лик-урод» или «карлик-выродок», что было бы, в сущности,
плеоназмом) и замена значения (напр., «надругался»
для „hat ihn gebraucht" — вместо словарно-точного «ис-
пользовал его») и, с другой стороны, известное ослабление,
приглушение стилистических оттенков (напр., «получил»
для „erhascht" вместо «поймал», «схватил»).
Эти незначительные изменения обусловлены фразео-
логическими или просто смысловыми требованиями кон-
текста, где более буквальный перевод был бы или мало
понятен (напр., «использовал» для „hat gebraucht"), или
являлся бы плеоназмом («карлик-выродок»), или, наконец,
1 К- Marx. Der Biirgerkrieg in Frankreich. Verlag fiir fremd-
sprachige Literatur, M., 1940, SS. 44—45, 47.
2 К. Мар’кс. Гражданская война во Франции (1870—1871).
Пер. с нем. под ред. Н. Ленина, 2-е изд., Одесса, 1905, стр. 30—31,
32—33.
244
противоречил бы русской норме словоупотребления в по-
литическом тексте (ср. невозможность такого сочетания,
как «схватил министерский портфель»1).
Такие же причины заставляют идти в переводе и на
более существенные, но тоже оправданные жертвы, как,
например, отказ от воспроизведения яркого смыслового
контраста в следующем предложении: „...gipfelte seine
auswartige Politik stets in der aufiersten Erniedrigung Frank-
reichs". Вариант более близкий в словарном и образном
отношении (напр., «его внешняя политика всегда увен-
чивалась полнейшим унижением Франции» или «верши-
ной его внешней политики всегда оказывалось полнейшее
унижение Франции») в какой-то степени был бы менее
естественен, чем принятый в тексте перевод, отклонялся бы
от фразеологической нормы русского политического текста.
Фразеологические требования контекста сочетаются с
требованиями, исходящими от более широкого единства —
целой цепи предложений с их смысловым, образным и эмо-
циональным содержанием. Это единство обусловливает
возможность замены отдельных слов (напр., «Тьер забыл
свои ... речи» вместо «Несмотря на свои ... речи... Тьер»
при немецком „Trotz seiner ... Predigten"). Естественно,
что при этом заменяются и грамматические категории, син-
таксические формы. Первое предложение второго отрывка,
начинающееся словами „Trotz seiner heuchlerischen Predig-
ten... “, — довольно сложный, однако нормальный для не-
мецкого языка период. В переводе он расчленен на два
предложения, и это безусловно помогает легче воспри-
нять его содержание, избегнуть несомненной громоздкости,
которая получилась бы при воспроизведении его как един-
ства. Кстати сказать, такая разбивка тем более оправдана,
что в самом немецком предложении здесь нет тенденции к
усилению связи между отдельными членами, к сжиманию
их с помощью «рамочной конструкции». Таким образом,
разбивка как бы продолжает линию, наметившуюся уже
в подлиннике.
Следующее сложноподчиненное предложение подлин-
ника, завершающее приведенный отрывок, в переводе
1 Ср. в переводе 1871 г.: «... он при Луи Филиппе купил себе
министерский портфель изменой своему покровителю Лафитту.»
245
разбито на четыре предложения, из которых последнее по
содержанию соответствует главному предложению оригина-
ла, а первые три служат переводом начальных придаточных1.
Расчленение синтаксического единства обусловлено фра-
зеологическими причинами: образ Тьера — карлика, раз-
махивающего мечом Наполеона перед всей Европой и чи-
стящего его сапоги в своих исторических трудах, дан по-
немецки в очень компактной формуле, вполне понятной
немецкому читателю, но в переводе, видимо, требующей
некоторой внутренней расшифровки. Перевод и дает эту
расшифровку. Вместе с тем русские предложения, соответ-
ствующие первым двум придаточным оригинала, оказы-
ваются и грамматически перестроенными и содержат, ес-
тественно, лексические замены. Второе предложение по-
строено аналогично первому, ноне вполне параллельно, так
как содержит инверсию, которой подчеркивается его
образный характер. Грамматическая перестройка этого пред-
ложения сравнительно с подлинником совершенно законо-
мерна по стилистическим условиям русского языка. Третье
предложение дает также замену грамматических кате-
горий и вводит несколько слов, которых в немецком текс-
те нет — добавление, вызванное необходимостью в более
пространной расшифровке образа. Затем в одном распрост-
раненном предложении дается перевод главного предложе-
ния оригинала. Всей этой разбивкой, изменениями в грам-
матических категориях и словесными заменами достигает-
ся соответствие подлиннику по функции, т. е. делается легко
доступным читателю содержание образов подлинника,
сохраненных, но распространенных и расшифрованных в
переводе: выбрана нормальная в условиях русского языка
стилистическая форма и соблюдено — в последовательности
самостоятельных предложений — нарастание тех оттал-
1 Характерно, что в переводе 1871 г. и в 1-м издании перевода
1905 г. предложение подлинника передано одним предложением, чрез-
вычайногромоздкими запутанным, и содержит, кроме того, смысловую
ошибку. Ср. начало: «В то время как этот карлик, прозванный в исто-
рии чистильщиком сапог Наполеона, потрясал своими ручками перед
всей Европой наполеоновским мечем...» (1-е изд. 1905 г.); «В то время
как этот карлик, заслуживший себе в истории прозвище чистильщика
сапог Наполеона I, потрясал своими крохотными руками, перед лицом
всей Европы, наполеоновским мечем...» (изд. 1871 г.).
246
кивающих моментов, из которых складывается характе-
ристика Тьера.
Все это — пример того, как разрешается задача пере-
вода публицистического материала, в данном случае —
одного из классических памятников марксистской лите-
ратуры.
ГАЗЕТНО-ЖУРНАЛЬНАЯ ПУБЛИЦИСТИКА
(В УЗКОМ СМЫСЛЕ)
Сделанный уже обзор особенностей, отличающих об-
щественно-политическую литературу и определяющих тре-
бования к ее переводу, снимает необходимость специаль-
но говорить о публицистике в широком смысле, о литера-
турной критике ит. п., так как основные стилистические
признаки здесь оказались бы теми же. Поэтому ограни-
чимся некоторыми замечаниями лишь по поводу стиля пуб-
лицистики в более узком смысле, т. е. публицистики, как
определенного журнально-газетного жанра, и задач ее пе-
ревода.
Стиль газетной публицистики, дающей сообщения о
фактах, что роднит его со стилем информации, отражает
и отношение к фактам, иногда ярко окрашенное эмоцио-
нально. Вот, например, начало статьи из газеты «Дейли
Уоркер» о падении фунта стерлингов (в начале 1950 г.)
в период, когда у власти были лейбористы:
POUND CUT:
NEW WEDGE FOR WALL STREET INROADS
The bankers of Washington and Wall Street have gotten
what they wanted —they have cracked the British pound ster-
ling. With this undeniable victory for the allmighty Dollar,
the money men of our country have set the stage for a wide
attack on the standard of living of the British people, a new
round of american business penetration into British Empire
and a political crisis in Britain. Socialists have done their
dirty work.
Статья выражает отношение коммунистической прессы
Англии к политике Уолл-стрита и к поведению англий-
ского лейбористского правительства, допустившего финан-
совое вмешательство империалистов США в дела Ангдцц
247
и как результат его — обесценение фунта. Оценка са-
мого факта, предполагаемого уже известным и отмеченного
уже в заглавии, дается с помощью целого ряда эмоциональ-
ных и вместе с тем образных слов (таких, как “new wedge”,
“cracked”, “dirty work” и др.). Характер словаря — простой;
здесь большое количество широко употребительных слов
и почти нет терминов, кроме самых общеупотребительных
политических обозначений (вроде метонимии “Wall Street)”;
вместе с тем, текст не лишен и пафоса (большая предпо-
следняя фраза) и иронии (“allmighty Dollar”); переведен
он может быть так — разумеется со значительным отступ-
лением от прямого словарного смысла ряда слов, но с со-
блюдением газетной краткости:
ПАДЕНИЕ ФУНТА —
НОВЫЙ ЭТАП В НАСТУПЛЕНИИ УОЛЛ-СТРИТА
Банкиры Вашингтона и Уолл-стрита достигли того,
чего хотели — они нанесли удар по английскому фунту
стерлингов. После этой неоспоримой победы всемогущего
Доллара финансисты нашей страны подготовили почву для
широкого наступления на жизненный уровень английского
народа, для нового тура американского экономического
вторжения в Британскую империю и для политического
кризиса в Великобритании. Социалисты сделали свое гряз-
ное дело.
Задачей перевода здесь, конечно, является сохранение
экспрессивных черт подлинника, вернее, стилистической ро-
ли образных слов — даже если их точный вещественный
смысл не может быть передан (так, вместо буквального
перевода “cracked” — «сделали трещину», «сломали», —мы
говорим «нанесли удар»), и соблюдение большой простоты
и непринужденности речи.
В этой связи необходимо сделать обобщение, ка-
сающееся переводческой работы над журнально-газетной
публицистикой и отчасти возвращающее нас к работе над
газетно-информационным материалом. Следующие момен-
ты характерны здесь для переводимого материала и для
переводческой работы:
1)	Сжатость изложения так же, как и в информационной
(в широком смысле слова) части газеты, стремление избе-
гать лишних слов (конечно, слова, служащие единственным
248
способом выражения связи между отдельными словами, не
могут быть названы лишними).
2)	Характер терминологии и номенклатуры (название
учреждений, органов власти, должностей, обозначение тех
или иных мероприятий, название партий и т. п.). Перевод-
чик считается здесь с тем, как принято передавать эти
элементы газетного текста в прессе на его родном языке и
пользуется уже существующей терминологией, обходясь в
то же время и без лишних, т. е. не заданных оригиналом,
терминов.
3)	Наличие образных выражений, разговорно-обиход-
ных оборотов, эмоционально окрашенных мест, которые не
допускают сглаживания (так же как и в художественном
тексте), — поскольку эти элементы придают газетному тексту
более яркую и живую окраску.
4)	Четкость синтаксиса, особенно существенная в том
случае, когда мы встречаемся с длинными, сложными пред-
ложениями, при переводе которых особенно опасны неяс-
ности, путаница и т. п. Здесь принято и членение длинного
предложения, если только оно не вызывает длиннот. (В
газетном тексте эти членения еще более естественны, чем
в научно-техническом, — в отличие от текста художест-
венного, где иногда необходимо тщательное соблюдение
единства длинного предложения.)
Как в теоретическом анализе, так и с точки зрения пе-
реводческой практики существенны и стилистические раз-
личия между газетами разных политических партий, раз-
ных направлений, газетами, представляющими различные
классовые интересы.
ОРАТОРСКАЯ РЕЧЬ
Произведение оратора первоначально возникает в фор-
ме устной речи, но, как всякое подготовленное устное вы-
ступление, оно вместе с тем ориентируется и на речь лите-
ратурную. Выдающиеся произведения ораторской речи (на-
чиная со времен древней Греции и Рима) сохранились
именно в виде литературных текстов, и все то, что мы знаем
об ораторах прошлого, мы знаем только по литературному
воспроизведению их речей (вне зависимости от того, совпа-
249
дает ли это воспроизведение с той формой, в какой они
были фактически произнесены). С речами современных ора-
торов — политических деятелей, мы обычно знакомимся по
газетной их передаче или по отдельным их изданиям. При
этом мы наблюдаем, с одной стороны, черты специфические,
характеризующие устную речь, как таковую, с другой же
стороны, особенности, общие ей с прозой научной и общест-
венно-политической, т. е. другими словами — сочетание
устно-речевого и литературно-книжного начала..
Это можно видеть, например, по следующему отрывку
из речи Эрнста Тельмана, произнесенной в 1931 году не-
задолго до захвата власти гитлеровцами. В этой речи под
заглавием „Die SPD-Arbeiter und das .kleinere UbeT “ он
с гневным вопросом обращается к руководителям социал-
демократической партии:
Was habt ihr aus der Partei August Bebels und Wilhelm
Liebknechts gemacht?
Aus einer Partei der Sozialisten habt ihr eine Partei der
Polizeiprasidenten, eine Partei der Minister, eine Partei ge-
macht, die den unglaublichsten Klassenverrat gegen das Pro-
letariat begehtl
Wahrend der sozialdemokratische Arbeiter hungert, genau
wie seine kommunistischen Klassengenossen, beziehen die
SPD-Fiihrer Gehalter, Diaten und Pensionen, die monatlich
sehr oft vierstellige Zahlen ausmachen.
Wahrend der arbeitslose Gewerkschaftskollege aus seiner
Wohnung exmittiert wird, bewilligt sich ein Teil der Gewerk-
schaftssekretare aus der Gewerkschaftskassse 10 000 bis
20 000 Mark Baudarlehen fiir ein hubsches Eigenhaus1.
Эта речь имеет в виду определенные исторические усло-
вия (начала 30-х гг.), тем не менее она и сейчас звучит
актуально и остро — как страстное напоминание немецкому
рабочему классу, да и рабочему классу капиталистиче-
ских стран вообще, о необходимости борьбы с право-
социалистическими агентами буржуазии в рабочем дви-
жении. Являясь несомненным образцом научной общест-
венно-политической прозы, основывающейся на выводах
научной мысли, на научном анализе классовых отношений,
она отличается исключительной живостью и насыщена боль-
шой эмоциональностью, пафосом негодования, возмущения,
1 Ernst Thalmann. Kampfreden und Aufsatze, hrsgb. von
der Kommunistischen Partei Deutschlands, S. 57,
250
презрения к предателям рабочего класса. Этот пафос
проявляется в формах, типичных для устного выступле-
ния, хотя и возможных не только в нем. Характерно
здесь обращение ко второму лицу множественного чис-
ла (,,ihr“), общее ораторской речи с прокламацией, с ма-
нифестом (при наличии в немецком языке другой формы
обращения, так называемой формы вежливости с местоиме-
нием ,,Sie“). Но это — обращение не к самой аудитории,
а к противнику, и вопрос, адресованный к последнему:
„Was habt ihr aus der Partei August Bebels und Wilhelm
Liebknechts gemacht?" выигрывает в силе благодаря
непосредственной обличительной направленности, равно
как и содержание ответа, построенного тоже в форме обра-
щения ко 2-му лицу. Приведенный отрывок содержит ряд
повторений (слово „Partei" во 2-м абзаце, слово „wahrend",
начинающее собой 3-й и 4-й абзацы) и смысловых противопо-
ставлений (во 2-м абзаце — прошлое и настоящее немецкой
социал-демократической партии, в 3-м и 4-м абзацах —
положение рабочего и положение социал-демократических
руководителей). И противопоставление и повторение вы-
полняют здесь функции как логического подчеркивания,
так и эмоционального усиления.
Словарь разнообразен — вплоть до использования оби-
ходно-бытовой фразеологии („ein hiibsches Eigenhaus" —
«уютный собственный домик»). Слова, приближающиеся к
экономическим терминам („Gehalter", „Diaten und Pensio-
ned1, „exmittieren" и др.), почти не проявляют своей
терминологической окраски.
Естественно, что при передаче на русском языке речи,
где по условиям немецкого языка встречается рамочная
конструкция, переводчик пользуется теми преимущества-
ми, которые с точки зрения устно-ораторской речи дает
русский синтаксис, позволяющий развивать мысль в пря-
мой, так сказать «линейной», последовательности. И пере-
вод примет такую форму:
Во что вы превратили партию Августа Бебеля и Виль-
гельма Либкнехта?
Партию социалистов вы превратили в партию полицей-
ских начальников, в партию министров, в партию, совершаю-
щую небывалое классовое предательство по отношению к про-
летариату.
251
В то время, как рабочий — член социал-демократи-
ческой партии голодает вместе со своими товарищами-
коммунистами, вожди С.-Д. П. получают оклады, суточные
и пенсии, часто составляющие в месяц четырехзначные
цифры.
В то время как безработного члена профсоюза вы-
селяют из его квартиры, часть профсоюзных секретарей
устраивает себе ссуды из профсоюзных касс в 10000—20000
марок на постройку уютного собственного домика.
Произведение ораторской речи предъявляет всегда
определенные фонетические и, в частности, ритмические тре-
бования к переводу. При переводе ораторской речи перевод-
чик закономерно ставит себе то же условие, какое ставит
себе и оратор, а именно — ориентируется на слушателя.
Это практически означает необходимость представить себе
текст перевода произносимым вслух, избегать трудно про-
износимых скоплений согласных, слишком заметного повто-
рения одних и тех же звуков на близком расстоянии, рифму-
ющих слов и, наконец, слов и словосочетаний, затруд-
няющих течение фразы при ее произнесении. Жанрово-стили-
стическая специфика подлинника здесь непосредственней-
шим образом определяет практические задачи перевода.
Так в последнем предложении цитированного отрывка
легко могло бы возникнуть сочетание слов, из которых
одно кончалось бы, а другое — начиналось бы на звук «с»:
«получают из профсоюзных касс ссуды». В живом произ-
ношении эти два слова слились бы в одно нераздельное сло-
во, или же между ними потребовалась бы подчеркнутая
пауза. Поэтому желателен другой порядок слов, при ко-
тором они оказались бы разобщенными, как это и сделано
в предложенной редакции текста.
Замечание о практической недопустимости трудных зву-
ковых сочетаний, рифмы и скопления одних и тех же зву-
ков относится, конечно, к переводу не только ораторской
речи, но и произведений общественно-политической ли-
тературы и литературы художественной (в частности,
драмы). Здесь же следует подчеркнуть требование, пожа-
луй, еще более специфическое для перевода ораторских
произведений, чем подлинников из области художествен-
ного творчества, а именно — требование не тормозить и
не перегружать фразу. Это следует пояснить примером. В
немецком тексте речи Тельмана встречается сложное слово
252
„Klassengenosse" („Wahrend der sozialdemokratische Ar-
beiter hungert, genau wie seine kommunistischen Klassenge-
nossen...“). Это слово — компактное единство; по-русски
словосочетание «классовые товарищи» не принято в поли-
тической фразеологии, а сочетание «товарищи по классу»
(помимо того, что оно напоминает выражение, применимое
к школьному товарищу) более громоздко, как распадаю-
щееся на отдельные слова, а поскольку за ним следует
еще существительное-приложение, оно явилось бы и некото-
рым утяжелением. По этой причине и, принимая во внима-
ние полную ясность политической сущности понятия «то-
варищи-коммунисты», здесь переводчик имеет возможность
и право ограничиться именно этим последним, без каких-
либо добавок. В той же фразе, начинающейся в оригинале
словом „wahrend “ («В то время, как», «Меж тем, как») и содер-
жащей подчиняющий союз ,,wie“ («как»), при переводе легко
могло бы оказаться два раза «как» (хотя и в разных комбина-
циях и значениях), но на близком расстоянии. В перево-
де литературного текста (не в диалоге, конечно), не говоря
уже о тексте научном или техническом, с этим вполне мож-
но было бы примириться. В переводе ораторского произ-
ведения это избегается, и второе «как» здесь было бы заме-
нено другим словом (в предложенном переводе —«вместе со»).
В ораторском тексте по тем же причинам избегаются, как
тормозящие течение речи и ее восприятие, большие группы
причастного определения перед определяемым, большие
придаточные предложения, разрывающие главное, и т. п.
особенности, характерные для текстов книжно-письменно-
го характера.
Перевод ораторской речи, и как устного выступления
и как литературного текста, подобно всякому другому
виду переводческой работы, естественно, исключает воз-
можность сколько-нибудь буквальной передачи. Отсюда —
такие же, как и во множестве других случаев, граммати-
ческие перестройки (напр., в переводе речи Тельмана —
«безработного выселяют» вместо дословного варианта
«безработный выселяется»).
И тем важнее полноценная передача основного орга-
низующего начала подлинника.
Во всякой эмоционально-насыщенной и логически чет-
кой речи огромную организующую роль играет синтаксис,
253
и, в частности, параллелизмы и повторения. В известном
выступлении английского писателя-коммуниста Ральфа
Фокса, посвященном памяти М. Горького, — «Литература и
политика» — есть несколько таких мест, где отчетливо вы-
деляются повторения слов или групп слов в начале син-
таксического отрезка:
Gorki’s life appears to us to-day as a great and signi-
ficant one because his life was bound up with the
effort to dethrone that God. Gorki’s life was bound
u p with the emergence of the Russian working class as a
class for itself. Gorki’s life was bound up very
closely with the past of the working class in Russia, in a period
unique in the history of the world, during which that class
emerged to freedom and a new society built up on a
basis of no private property in the means of production, a
society without classes, the first society wherein
man has found his full value as a human being.
В существующем русском переводе сохранено синтак-
сическое построение текста, в частности, все анафори-
ческие повторения:
Жизнь Горького представляется нам сейчас
великой и значительной, потому что она была связана
с усилием, направленным на низвержение этой богини
(собственности — «богини буржуазного мира».— А.Ф.).
Жизнь Горького была связана с превращением рус-
ского рабочего класса в класс для себя1. ЖизньГорь-
к о г о была теснейшим образом связана с прошлым россий-
ского пролетариата, в течение единственного по своему значе-
нию периода мировой истории, когда этот класс вышел к
свободе и к построению нового общества, созданного
на основах отрицания частной собственности на средства
производства, общества без классов, первого обще-
ства, где человек стал полноценным человеческим суще-
ством1 2.
. Разумеется, отдельные отступления от общего количе-
ства повторений подлинника всегда возможны при самом
тщательном и вдумчивом переводе, и не эти отступления
решают дело. В данном примере перевод содержит одним
повторением меньше, чем оригинал; в первом же прида-
1 Более дословно: «с появлением русского рабочего класса, как
класса для себя».
2 Р. Фокс. Роман и народ. Гихл, Лгр., 1939, стр. 215.
254
точном предложении английское словосочетание “his life”
переведено не словосочетанием «его жизнь» или не «эта
жизнь», а местоимением «она». Это изменение вызвано,
очевидно, тем, что полное повторение на столь близком
расстоянии было бы назойливым в условиях русского тек-
ста, а замена имени собственного в косвенном падеже («Горь-
кого») притяжательным местоимением («его») могла бы выз-
вать ложное осмысление (как будто «его» относилось бы
не к Горькому). Отсюда — большая лаконичность этого ме-
ста в переводе, не нарушающая, конечно, принципа пере-
вода ораторской речи.'
Перевод ораторского подлинника, так же, как перевод
научной прозы общественно-политического содержания и
публицистики, предполагает, наряду с соблюдением опреде-
ленных жанрово-стилистических условий, воспроизведение
индивидуального своеобразия, связанного с творческой лич-
ностью автора. Своеобразие это проявляется в подлинни-
ке в формах стиля, специфичных для данной жанровой
разновидности в данном языке, а при переводе требует
сочетания с соответствующими формами, специфическими
для того же жанра в языке, на который делается перевод.
В силу этого признака — индивидуального своеобразия,
печати творческой манеры автора материал общественно-
политического порядка (научный, публицистический, ора-
торский) близко соприкасается с материалом художествен-
ной литературы в более специальном смысле слова.
III. СПЕЦИФИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ ПЕРЕВОДА
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Характерные особенности художественной литературы,
проявление в каждом случае индивидуальной художествен-
ной манеры писателя, обусловленной его мировоззрением,
влияние эстетики эпохи и литературной школы, необозри-
мое разнообразие как лексических, так и грамматических
(в частности, синтаксических) средств языка в их различ-
ных соотношениях друг с другом, многообразие сочетаний
книжно-письменной и устной речи в литературно-преломлен-
ных стилистических разновидностях той и другой,— все
это, вместе взятое, делает вопрос о художественном
255
переводе Чрезвычайно сложным и в литературоведческом
и в лингвистическом разрезе. Правда, эта тема и относя-
щийся к ней материал бывали гораздо чаще предметом
теоретического рассмотрения и критических обсуждений в
печати и т. д., нежели тема перевода общественно-политиче-
ской, специально-научной или документальной прозы. По-
этому некоторые вопросы художественного перевода отно-
сительно разработаны, и нет необходимости излагать здесь
вновь те положения, по которым в теоретических высказыва-
ниях нет особых разногласий и которые вкратце, в обобщен-
ной форме, затронуты в четвертой и пятой главах настоящей
книги. Главным из этих положений является то, что при
формальной непередаваемости отдельного языкового эле-
мента подлинника может быть воспроизведена его функция
в системе целого и на основе этого целого и что передача
функции при переводе требует изменения в формальном
характере элемента, являющегося ее носителем (напр.,
выбора другой грамматической категории, слова с другим
вещественным значением и т. п.).
При переводе художественной литературы в той или
иной форме всегда возникает задача — воспроизвести
индивидуальное своеобразие данного подлинника. Эта черта,
роднящая литературу художественную с литературой об-
щественно-политической (особенно в ее классических образ-
цах), проявляется в художественнных произведениях с
бесконечным разнообразием.
Перевод художественной литературы предполагает глу-
бокий стилистический анализ материала, который позволил
бы вскрыть, в чем заключается его индивидуальное свое-
образие. Путем этого анализа становится ясно, что свое-
образие манеры автора, проявляющееся в его произведении,
связано со спецификой литературы как искусства. Для ли-
тературы, как для искусства, материалом которого служит
язык, характерна особая, часто непосредственно тесная
связь между художественным образом и языковой катего-
рией, на основе которой он строится. Другая характерная'
черта ее — это ярко выраженная национальная окраска
содержания и формы, что вполне естественно для лите-
ратуры, как для отражения действительности в образах,
обусловленных этой действительностью. Характерна,
далее, и печать того времени, когда создано произведение,
256
Тесная связь между исторической обстановкой и отра-
жающими ее образами произведения. По отношению к
этим особенностям, характерным для художественной
литературы, и проявляется индивидуальная манера писа-
теля.
Индивидуальный стиль писателя использует определен-
ные речевые стили общенародного языка. Это единство под-
дается расчленению на элементы уже в порядке стили-
стического анализа (как подлинника, так и перевода в его
соотношении с -подлинником). Особую специфическую об-
ласть в пределах художественной литературы составляет
поэзия, имеющая свои жанры и речевые стили, которые
соответствуют речевым стилям общенародного языка, но
качественно отличаются от них в силу своей ритмической
организованности.
Специфика каждого из литературных жанров с харак-
терными для него речевыми стилями отражается, естест-
венно, на требованиях к переводу. При этом и здесь, как
при переводе других видов материала, не относящихся к
художественной литературе, определяющую роль играют
условия речевого стиля того языка, на который делается
перевод, т. е. властно требует применения принцип вос-
произведения функции, а не формальной особенности по-
длинника. Когда, например, при переводе с немецкого языка
на русский строение фразы и словарно-вещественное зна-
чение слов в диалоге романа или драмы слишком точно
соответствуют оригиналу, очень легко возникает впечатле-
ние гораздо более книжной окраски речи, чем это на са-
мом деле имеет место в подлиннике.
Вот, например, несколько фраз из трагедии Лессинга
«Эмилия Галотти», и их перевод, слишком дословный и
потому нарушающий нормы русской устно-диалогической
речи даже в ее литературном преломлении:
Conti. ... Und doch bin
ich wiederum sehr zufrieden mit
meiner Unzufriedenheit mit mir
selbst. . . . Aber, wie ich sage,
daB ich es weifi, was hier verloren
gegangen, und wie es verloren
gegangen, und warum es verloren
gehen miissen: darauf bin ich
eben so stolz und stolzer, als
Копти. ... И я все же до-
волен этой неудовле т во-
ренностью самим собой....
Но именно потому,
что, как я сказал, я
знаю, что здесь потеряно
и как потеряно и почему должно
было быть потеряно, — я этим
утраченным так же
17—322
257
ich auf alles das bin, was ich
nicht verloren gehen lassen. . .
Conti. Und eines jeden
Empfindung sollte erst auf den
Ausspruch eines Maiers warten?
Der Prinz. Wer sich den
Eindriicken, die Unschuld und
Schonheit auf ihn machen, ohne
weitere Riicksicht so ganz iiber-
lassen darf, — ich dachte, der
war’ eher zu beneiden, als zu
belachen.
и даже более горжусь,
чем всем тем, что мне удалось
передать здесь...
Конти. Неужели впеча-
тление каждого человека должно
до того, как выразиться, ждать
суждения художника?..
Принц. Кто может так
полно, без оглядки, отдаваться
впечатлениям, произ-
веденным на него не-
винностью и красо-
той, тот, мне кажется, заслу-
живает скорее зависть, чем на-
смешку.
(Действие 1, явл. 4 и б)1
Именно в силу педантической точности этого перевода,
состоящей в воспроизведении вещественного смысла почти
каждого слова, в формальном воспроизведении большин-
ства грамматических форм, фразы русского текста приоб-
ретают здесь характер научно-деловой речи. Они выпадают
не только из индивидуального стиля Лессинга, но и из
речевого стиля драматического диалога, противоречат ему
своей книжностью1 2. Речевой стиль является здесь именно
тем необходимым фоном, на котором вырисовывается образ
говорящего персонажа и выявляется индивидуальное свое-
образие творческой манеры драматурга, и нарушение в
переводе нормы речевого стиля упраздняет, следовательно,
условия, в которых своеобразие подлинника может осуще-
ствиться.
Специфика вопроса о переводе художественной лите-
ратуры определяется, однако, не разнообразием речевых
1 Г. Э. Лессинг. Драмы. Изд-во «Academia», М., 1937,
стр. 182, 183, 188.
2 Между тем потребовалось бы количественно лишь очень не-
значительная редакционная работа над этим текстом, чтобы снять
с него отпечаток дословности и приблизить к нормальным формам
драматического диалога, пусть и не отличающегося особенной живо-
стью, но во йсяком случае допускающего исполнение на сцене. Ср.,
например, возможный вариант последней реплики принца: «Кто мо-
жет так полно, так бездумно отдаваться обаянию невинности и кра-
соты, тот, мие кажется, заслуживает не насмешки, а скорее зависти».
258
стилей, представленных в ней, не пестротой их сочетаний й
даже не множественностью лексических и грамматических
элементов, подлежащих передаче и требующих себе функ-
циональных соответствий в другом языке. Все это — ско-
рее количественные, чем качественные показатели сложно-
сти проблемы, еще принципиально не отличающие ее от
проблемы перевода других видов материала. Качественное
же отличие следует видеть именно в специфике художе-
ственного перевода, зависящей от того, что художест-
венная литература есть искусство. От-
сюда — особая острота проблемы языковой формы, языко-
вой природы образа и художественно-смысловой функции
языковых категорий в изучении художественного перевода.
Поэтому в настоящем разделе изложение ведется не по
жанровым разновидностям перевоДимого материала, как в
двух предыдущих разделах, а по основным вопросам пе-
ревода, встающим в связи со спецификой художественной
литературы.
ЗНАЧЕНИЕ ЯЗЫКОВОЙ ПРИРОДЫ
ХУДОЖЕСТВЕННОГО ОБРАЗА В ЛИТЕРАТУРЕ
Из определения искусства, как мышления образами,
для художественной литературы вытекает тот вывод, что
образы ее, в отличие от образов других искусств, непо-
средственно связаны с языком, который является, как го-
ворит А. М. Горький, ее «первоэлементом». Это означает, что
они основаны на определенных языковых категориях —
лексических и грамматических и что в литературе связь
между образом и языковой категорией тесна и непосред-
ственна. Именно это определяет характер соотношения
содержания и языковой формы в художественной литера-
туре сравнительно с литературой научной, деловыми до-
кументами, газетной информацией, где языковая форма,
служащая для выражения понятия, сама играет менее ак-
тивную роль. Между тем в художественной литературе язы-
ковая форма может вступать в исключительно активное
взаимодействие с содержанием образа или всей системы
образов, обусловливая характер их осмысления. Этим
определяется сложность подыскания функциональных соот-
ветствий при переводе в тех случаях, когда по языковым
17*
259
условиям нет возможности сохранить и грамматическую или
лексико-стилистическую категорию подлинника и вещест-
венный смысл данного места. Именно в подобных случаях
с наибольшей остротой встает вопрос о разрешении твор-
ческих задач, специфичных для художественного перевода,
о преодолении трудностей средствами искусства, перво-
элементом которого является язык. При этом особое значение
приобретает необходимость выбора определенной возможно-
сти передачи, варианта перевода — из числа нескольких.
Перейдем к примерам.
а)	Использование морфологических явлений языка
Такая категория, как грамматический род существитель-
ного, в научной прозе, в документе, в публицистике и даже
в подавляющем большинстве случаев в художественной ли-
тературе не играет особой роли, является стилистически
нейтральным сопутствующим моментом по отношению к ве-
щественному смыслу слова. Однако в художественной ли-
тературе, в частности, в поэзии, встречаются редкие, но
характерные случаи, когда эта обычно нейтральная грам-
матическая категория приобретает активное значение в свя-
зи с персонификацией образа, начинает играть тематически
важную роль. Это мы видим, например, в знаменитом сти-
хотворении Гейне „Ein Fichtenbaum steht einsam где обра-
зы двух деревьев—северной сосны и южной пальмы—про-
тивопоставлены в форме существительных мужского рода
(der Fichtenbaum — «сосна») и женского рода (die Palme —
«пальма»). Это чисто грамматическое противопоставле-
ние усиливает оттенок романической аллегории, выражен-
ный лишь путем легкого метафорического намека; „Ег traumt
von einer Palme, die... einsam und schweigend trauert".
Лермонтов, как известно, перевел это стихотворение,
сохранив вещественную сторону образа (Fichtenbaum —
«сосна»), а тем самым отпала разница в грамматическом
роде, и «романическая» тема также отпала, будучи заменена'
более общей темой человеческой разобщенности1. Позднее,
1 Подробнее об этом см. в статье Л. В. Щ е р б'ы: «Опыты линг-
вистического толкования стихотворений. II. ”Сосна“ Лермонтова в
сравнении с ее немецким прототипом». — Сб. «Советское языкозна-
ние», т. II, Лгр., 1936, стр. 129— 142.
260
М. Л. Михайлов превратил ,,Fichtenbaum“ подлинника («со-
сну») в «ель», но не случайно огромное большинство рус-
ских поэтов, которых привлекало это стихотворение Гейне,
сохраняли при его переводе противопоставление мужского
и женского рода, заменяя образ сосны образом кедра (Тют-
чев, Майков, Вас. Гиппиус) или дуба (Фет, Вейнберг).
Другими словами, элемент формально-грамматический
играл для них принципиальную тематическую роль, с со-
блюдением которой некоторые из них удачно совместили и
частичную передачу вещественной стороны образа хвойного
дерева («кедр»).
Случай, аналогичный по трудности, но потребовавший
иного решения задачи, представил перевод на итальянский
язык стихов из пушкинского «Пророка»:
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Трудность заключалась в том, что итальянское слово
aquila («орел») обозначает как самца, так и самку. В пере-
воде, принадлежащем Риччи, современнику Пушкина,
задача разрешена следующим образом:
Spalancaronsi gli occhi, uguali a quei
D’aquila che sul nido si spaventi.
(т. e. «широко раскрылись глаза, как у орла, испуганного
в своем гнезде»). Приведя этот пример, акад. В. В. Вино-
градов цитирует слова переводчика, писавшего Пушкину,
что отсутствие в слове aquila (орел) родовых различий
побудило его «поставить орла в положение, которое ука-
зывало бы на его пол и на причину, по которой он испыты-
вает страх — чувство, вообще говоря, не свойственное гор-
дой и смелой породе этого благородного животного»1.
Или пример использования другой грамматической ка-
тегории — формы времени. В первом абзаце романа Ген-
риха Манна «Верноподданный» рассказывается о детстве
главного действующего лица — Дидриха Хеслинга, при-
чем его трусость и вера в реальность сказочного мира об-
рисовывается следующими двумя предложениями:
1 См. «Неизданные письма к Пушкину» («Литературное насле-
ство», № 16—18, стр. 567, 568). Цитируется по книге В. В. Вино-
градова «Русский язык». Учпедгиз, М.-Л., 1947, стр. 65.
261
Wenn Diederich vom Marchenbuch.dem geliebten Marchen-
buch aufsah, erschrak er manchmal sehr. Neben ihm auf der
Bank hatte ganz deutlich eine Krote gesessen, halb so groB wie
er selbst!
Здесь связь между образом (вернее, одной из черт, соз-
дающих этот образ) и грамматической категорией менее от-
четливо бросается в глаза, но имеет по существу столь же
непосредственный характер. Во втором предложении, гово-
рящем (в форме несобственно-прямой речи) о том, что
показалось Дидриху, глагол-сказуемое имеет форму плюс-
квамперфекта. «Классическое» употребление этой формы, по
правилам немецкой грамматики, предполагает выражение
времени, предшествующего другому действию, которое обо-
значается другой формой (имперфектом). Здесь плюсквампер-
фект и употреблен в этом своем классическом значении,
но своеобразие его использования состоит в том, что по от-
ношению к смыслу предшествующего предложения — со ска-
зуемым в форме имперфекта — он означает действие нере-
альное. Форма плюсквамперфекта в ее соотношении с пред-
шествующей формой имперфекта здесь по смысловой роли
равноценна небольшому придаточному предложению, ко-
торое сообщало бы о том, что Дидриху показалось, или
хотя бы равнозначно отдельному модальному слову.
Но благодаря тому, что этот модальный смысл выражен не
с помощью какого-либо специального средства, а мимохо-
дом, что он «вписан» как бы между слов, все предложение
приобретает большую остроту. За отсутствием в русском
языке соответствующих разветвленных форм прошедшего
времени, означающих разные оттенки в соотносительной
давности действия, временной смысл, выражаемый не-
мецким глаголом в плюсквамперфекте, может быть ком-
пенсирован введением наречия «только что» (указывающе-
го на то, что жаба сидела на скамье до того, как Дид-
рих на нее взглянул, т. е. пока он еще читал) и путем
передачи немецкого наречия „deutlich" (в необычном
его сочетании с глагольной формой '„hatte gesessen" —
буквально: «отчетливо сидела») наречием модального
характера «несомненно», «определенно» или «явно»; по-
следнее как бы дает ссылку на субъективный домысел
действующего лица. В целом перевод приобретает
такой вид:
262
Когда Дидрих подымал голову от книги, любимой кни-
ги сказок, он иногда очень пугался. Рядом с ним на скамье
только что определенно сидела жаба вполовину его роста.
Важная выразительно-смысловая (стилистическая) функ-
ция языковой категории здесь, таким образом, может быть
передана по-русски с помощью добавочного лексического
средства, без поясняющих дополнений от переводчика и с
сохранением окраски несобственно-прямой речи, характер-
ной для речевого стиля подлинника1.
Отношение повествователя или участника диалога (автора или
персонажа) к предмету высказывания может быть выражено в рус-
ском языке с помощью такой словообразовательной категории, как
суффикс субъективной оценки (в существительном и прилагатель-
ном), в особенности, если он систематически повторяется в ряде
слов на близком расстоянии. Сравним, например, следующую реп-
лику из повести М. Горького «Варенька Олесова», где характери-
стика внешности и психологический портрет персонажа, о котором
идет речь, дается исключительно применением этой морфологиче-
ской категории:
— Но что такое г. Бенковский? Можно спросить? — О
нем можно! Он — черненький, сладенький и
тихонький. У него есть глазки, усики, губ-
ки, ручки и скрипочка. Он любит нежные песен-
ки и вареньице. Мне всегда хочется потрепать его по
мордочке.
Не случайно, что в наиболее удачном переводе данного места
ка немецкий язык (а существует четыре немецких перевода этой
повести) выбраны из числа существительных, соответствующих по
смыслу русским словам, такие синонимы, которые допускают умень-
шительную форму, несущую вместе с тем и эмоционально-вырази-
тельную функцию. Для передачи же стилистической роли русского
суффикса в прилагательных введено в немецком тексте существи-
тельное с уменьшительным суффиксом— ,,Herrchen“, к которому,
как к определяемому, и отнесены соответствующие по смыслу не-
мецкие прилагательные:
— Aber wer ist denn dieser Herr Benkowsky? Dart man das
fragen? — Das diirfen Sie! Es ist ein schwarzes stifles, stilles
1 По другому пути пошла в этом месте А. Полоцкая,
которая ввела слова «он видел» и к ним отнесла наречие «ясно»
В целом перевод получился более гладким и привычным с точки
зрения норм русского языка, но своеобразный стилистический прием,
употребленный писателем, остался нераскрытым, ср.: «Сколько раз,
отрываясь от книги, от любимой книги сказок, Дидрих вздрагивал
в испуге. Он ясно видел, что рядом с ним, на скамье, сидела огром-
ная жаба, чуть ли не вполовину его рсста». (Г. Манн. Вернопод-
данный. Гослитиздат, М., 1952, отр. 15.)
263
Herrchen; er hat Auglein, ein Schnurrbart-
chen, Lippchen, Handchen und ein F i e d e 1-
c h e n; liebt zartliche Liederchen und Konfi-
t ii r c h e n. Ich mochte immer seine Backche n strei-
cheln1.
Презрительно-ласкательная окраска существительных и прила-
гательных подлинника передана полностью — частично с помощью
формально аналогичных средств (суффиксов) в тех же частях речи,
частично — с помощью добавочных лексических элементов („Herr-
chen"). Русское «вареньице» передано путем выбора уменьшитель-
ной формы существительного „Konfiture"; другое немецкое слово,
соответствующее ему по смыслу („Eingemachtes"), представляет суб-
стантивированное причастие прошедшего времени и образования
уменьшительной формы не допускает.
б)	Роль лексической категории
Примером выразительно-смысловой роли, выполняемой
словом в зависимости от его принадлежности к определен-
ной лексической категории, может служить использование
архаизмов. Принадлежность слова к лексическому
пласту архаизмов создает, разумеется, в связи с условиями
контекста определенную окраску (торжественно-приподня-
тую или ироническую или впечатление исторического коло-
рита) для выражаемого им значения, в особенности по кон-
трасту с более современной синонимичной ему формой.
Ср. у Гейне в «Путешествии по Гарцу»:
So unbedeutend diese Worte1 2 klingen, so muB ich sie
doch wiedererzahlen, ja, ich mdchte sie als Stadtmotto gleich
auf das Tor schreiben lassen; denn die Jungen piepen, wie die
Alten pfeifen, und jene Worte bezeichnen ganz den engen,
trocknen Notizenstolz der hochgelahrten Georgia Augusta.
Здесь привлекает внимание эпитет, относящийся к Гет-
тингенскому университету — „hochgelahrt". Он представля-
1 Warenjka Olessowa, deutsch von Elissawetinskaja (M. Gorki.
Ausgewahlte Werke, Bd. 4, Lpz., 1902, S. 52).
Цитируется no кандидатской диссертации H. H. К у з н е ц О;
вой «Основные лексические и грамматические вопросы перевода
с русского языка на немецкий (на материале переводов произведений
М. Горького на немецкий язык)». 1-й Ленингр. (Гос. Пед. институт
иностранных языков, Лгр., 1952, стр. 110.
2 Имеются в виду слова геттингенского мальчика-школьника,
возмущавшегося по поводу того, чтолего товарищ не знал -родитель-
ного падежа латинского слова mensa.
264
ет собой архаический вариант современного „hochgelehrt “
и подчеркивает в определяемом черты давности, рутинности,
закоснелости, настраивая читателя на иронический лад по
отношению к геттингенской «учености», беря последнюю
под сомнение. Интересна передача этого места в переводе
М. Л. Михайлова (1859 г.), также использующего ирониче-
ский русский архаизм, хотя и вводящего в связи с этим
слова, которые подлинником прямо не заданы:
Я считаю долгом упомянуть об этих словах, как ни не-
значительны они кажутся; по-моему, их следовало бы даже
написать, как городской девиз, над воротами. Ведь каковы
батьки, таковы и детки. Слова школьника вполне харак-
теризуют узкое и сухое буквоедство высоко-ученого г р а-
д а, где обретается университет Georgia Augusta1.
В других русских переводах (например, П. И. Вейнберга
и в тексте издания «Academia») функция архаизма не пере-
дана никак, от чего острота отрывка теряется. Это говорит о
специфической для художественного перевода трудности со-
вмещения вещественного смысла образа и своеобразия функ-
ции той языковой категории, в которой воплощен образ
(включая в это понятие и отношение к нему автора).
В целом ряде переводов другого (на этот раз стихо-
творного) произведения того же автора, при передаче ме-
ста, содержащего архаизм также в иронически-пародийной
функции, последний остается как таковой невоспроизведен-
ным. В подлиннике сказано:
Und als ich an die Grenze kam,
Da fiihlt’ ich ein starkeres Klopfen
In meiner Brust, ich glaube sogar
Die Augen begunnen zu tropfen.
Стилистическое значение архаической формы глагола
„begunnen“— вместо современной формы „oegannen" —
здесь заключается в том, что она, в силу своей необычно-
сти и известной романтической нарочитости на фоне обыч-
ного по словарю контекста, как бы служит скептической
поправкой к той сентиментальной настроенности, о ко-
торой здесь говорит поэт. [В существующих переводах
эта черта компенсируется внесением фамильярно-бытовой
окраски, как, например, в переводе Вейнберга:
1 «Русский Вестник», 1859, т. XX, стр. 247—248.
265
И чуть до границы доехал, в груди —
Почувствовал я — застучало
Сильней, и мне кажется даже — в глазах
Мокренько как будто бы стало1.
В других переводах этот же намек на характер автор-
ского отношения к собственным переживаниям передан
общим тоном строфы:
...Я стал к границе подъезжать,
И чувствую вдруг: встрепенулось
Что-то в груди, а на глаза
Даже слеза навернулась....1 2
... И лишь границу я увидал,
Так сладостно и больно
Забилось сердце. И, что таить, —
Я прослезился невольно3.
Рассмотренный пример также говорит о трудности одно-
временной передачи и вещественного смысла и стилистиче-
ской функции языковых категорий.
К числу таких же трудных задач относится и воспро-
изведение функции варваризмов и профессио-
нализмов, которым в языке перевода часто могут
быть найдены или прямые формальные соответствия с той
же стилистической функцией, или соответствия на основе
иной формальной категории.
Стилистическая функция, в ряде случаев связанная в
немецком языке с галлицизмами, — снижение выражаемого
ими смысла, придание речи фамильярно-бытового харак-
тера, по-русски может быть передана часто лишь при
условии отказа от поисков соответствующего галлицизма.
Причина здесь в том, что в русском языке галлицизмов (как
и вообще варваризмов) несравненно меньше, чем в немец-
ком; поэтому замена галлицизма, имеющегося в немецком
языке и уже в какой-то степени ассимилированного, фран-
цузским словом, заимствуемым специально для данного слу-
чая, была бы и неестественна и непонятна; следовательно,
она не могла бы служить никакой стилистической задаче.
У Гейне в «Книге песен» есть, например, шутливо-ирони-
1 Г. Г е й и е. Поли. собр. соч.. т. VI. СПБ., 1904, стр. 366.
1 Г. Гейне. Германия. Зимняя сказка. 2-е дополн. изд. Гихл,
Л гр., 1934, стр. 34.
3 Г. Г е й н е. Избр. произв Гослитиздат, 1950, стр. 590.
266
ческое стихотворение, целиком построенное на галлициз-
мах, стоящих в рифме:
Die Erde war so lange geizig,
Da kam der Mai, und sie ward spendabel,
Und alles lacht und jauchzt und freut sich,
Ich aber bin nicht zu lachen kapabel.
Die Blumen spriefien, die Glocklein schallen,
Die Vogel sprechen wie in der Fabel;
Mir aber will das Gesprach nicht gefallen,
Ich finde alles miserabel.
Das Menschenvolk mich ennuyieret,
Sogar der Freund, der sonst passabel; —
Das kommt, weil man Madame titulieret
Mein sillies Liebchen, so siiB und aimabel.
Все эти французские слова были более или менее при-
вычны для немецкого читателя-современника Гейне, по-
нятны они в контексте и сейчас. Характер нарочитости
имеет не то или иное среди слов, а весь их подбор в це-
лом, имеющий целью снизить, перевести в прозаически-
бытовую плоскость традиционную лирическую тему.
Существует русский перевод этого стихотворения, вос-
производящий именно галлицизмы, т. е. содержащий фран-
цузские слова — тоже в рифмах (отчасти те же, что у Гейне,
частично — другие), но характер нарочитой подчеркнуто-
сти, непривычности имеет уже каждое из них в отдельности,
а оттенок бытовой фамильярности, присущий им в ориги-
нале, не сопутствует им в русском тексте, который в це-
лом производит впечатление словарного трюка:
Природа хмурилась сурово,
Но май явился agreable,
И все цветет, смеется снова,
Лишь я смеяться не capable.
Цветы пестреют, летают пчелы,
Щебечут птицы, как в звонкой fable.
Но неприятен мне шум веселый,
Все нахожу я miserable.
О! как несносны люди стали
Й даже друг, что был passable.
Причина в том, что «madame» назвали
Мою голубку, что так aimable 1.
1 Г. Гейне. Избр. произв. Гослитиздат, 1950, стр. 45.
267
Характерно, что все эти французские слова потребо-
вали в цитированном издании и подстрочных примечаний,
разъясняющих их значение, тогда как галлицизмы немец-
кого подлинника (независимо от большей понятности для
немецкого читателя вообще) более или менее ясны и из
контекста. И смысловая, а тем самым и стилистическая
функция галлицизмов подлинника, нашедших себе формаль-
ное соответствие в галлицизмах русского перевода, ока-
залась, таким образом, невоспроизведенной. Более старый
(и в ряде отношений несовершенный) перевод П. И. Вейн-
берга в функционально-стилистическом отношении ближе
к подлиннику потому, что характер фамильярного просто-
речия, выраженный в немецком тексте с помощью галли-
цизмов, он воспроизводит с помощью русских слов и слово-
сочетаний, имеющих такую же окраску и контрастирующих
с традиционной лексикой любовно-лирического стихотво-
рения:
Земля так долго скаредна была;
Май наступил — у ней опять щедроты;
Повсюду смех, и радость, и хвала —
Но у меня смеяться нет охоты.
Цветы растут; бубенцами звеня,
Идут стада; по-человечьи птица,
Как в сказке, говорит—что мне их болтовня?
На все могу я только злиться.
И люди мне противны; даже мой
Друг, сносный вообще — и тот волнует;
Все оттого, мой ангел дорогой,
Что свет тебя «мадам» уж титулует1.
В отношении такого элемента словаря, как диалек-
тизм, трудность перевода всегда оказывается особенно
значительной. Можно прямо сказать, что передача и от-
дельных диалектизмов и вообще диалектальной речи, как
таковой, неосуществима с помощью диалектизмов того
языка, на который делается перевод. Дело в том, что
использование переводчиком элементов того или иного'
диалекта его родного языка неизбежно вступает в противо-
речие с реальным содержанием подлинника, с местом дей-
ствия, с его обстановкой, с принадлежностью действующих
лиц, да и автора, к определенной национальности. Эта не-
1 Г. Г е й н е< Поли. собр. соч., т. V; СПБ., 1904, стр. 59.
268
Осуществимость доказывается полной неудачей единичных
попыток такого рода. Например, в начале XX века, т. е.
тогда, когда языки украинский и белорусский с точки зре-
ния великодержавной политики царского правительства
признавались только «диалектами» русского языка, Н. Мин-
ский, переводя комедию Мольера «Господин де Пурсоньяк»,
заставил двух мнимых жен героя, из которых одна — Не-
рина — говорит в подлиннике на пикардийском, а другая —
Люсетта — на лангедокском диалекте, пользоваться
украинским и белорусским языком. Тем самым действие
мольеровской комедии было как бы перенесено в условия
Российской империи того времени, и дело было именно в
резком контрасте между украинскими и белорусскими реп-
ликами Нерины и Люсетты, с одной стороны, и русским
языком, как основой текста перевода, с другой.
Но элементы территориального диалекта, использован-
ные в литературном произведении, обычно не только
напоминают о принадлежности действующих лиц к опре-
деленной территориальной группе населения, не только
являются признаком узко-местного колорита, но могут
служить и чертой социальной или культурной характери-
стики персонажей, являясь отклонением от литературной
нормы. Именно эта особенность стилистического использо-
вания диалектизма и может быть воспроизведена в пе-
реводе, если последний не ограничивается передачей его
вещественного смысла. Так, например, в романе Ганса
Фаллады «Каждый умирает в одиночку» действие происходит
в Берлине, а герой романа — старый берлинский рабочий.
Поэтому в несобственно-прямой речи, относящейся к нему,
нередки диалектизмы, как признак местного колорита
(берлинского), и как черта просторечия и как средство боль-
шей конкретизации образа.
Сравним, например, следующее место:
Fiir'die wird er immer der olle'doofe Quangefsein,
nur von seiner Arbeit . . . besessen. In seinem Kopf aber hat
er Gedanken, wie sie keiner von ihnen hat. Jeder von ihnen
wurde vor Angst umkommen, wenn er solche Gedanken hatte.
Er aber, der d u В 1 i g e о 1 1 e Quangel, er hat sie.
Чертами северо-немецкого диалекта здесь являются
прилагательные olle, doofe, duBlige (соответствующие лите-
269
ратурным alte, dumme, duselige). О передаче их с помощью
каких-либо диалектизмов русского языка естественно не
может быть и речи. Но сохранение оттенка просторечия,
фамильярной грубости, с которой о себе думает герой, воз-
можно и лексическим путем, например:
Для них он всегда будет все тот же старый дуралей
Квангель, занятый только своей работой. Но в голове у него
мысли, каких нет ни у кого из них. Каждый из них умер бы
от страха, если бы у него были такие мысли. А вот у него,
у старого хрыча Квангеля, как раз такие мысли.
В других случаях для передачи стилистического оттен-
ка, выражаемого диалектизмом, возможно использование
суффикса субъективной оценки. Гейне, например, неодно-
кратно применяет в своей прозе те же берлинизмы как
средство, подчеркивающее филистерскую ограниченность,
самодовольство берлинского мещанства, его претензию на
мнимую утонченность чувств и т. п. В начале IV главы
«Луккских вод» он рассказывает:
Als ich einst an einem schonen Friihlingstage unter den
Berliner Linden spazierenging, wandelten vormir zwei Frauen-
zimmer, die lange schwiegen, bis endlich die eine schmachtend
aufseufzte: „Ach, die j r i n e В e e m e!“ worauf die andre,
ein junges Ding, mit naiver Verwundrung fragte: „Mutter,
was gehn I h n e n die j r i n e В e e m e an?“
Диалектальный характер данного примера выражает-
ся в фонетическом оформлении слова („jrine" вместо „grii-
пе”, „Веете" вместо „Вайте") и сопровождается оттен-
ком просторечия, который выражается в морфологиче-
ской неправильности, тоже свойственной берлинскому гово-
ру — употребление дательного падежа вместо винитель-
ного („Ihnen" вместо ,,Sie“). Все это, вместе взятое, по
контрасту с сентиментально-слащавым умилением при-
родой, которое выражается восклицанием „Ach, die jrine
Веете!", выполняет роль сатирического обличения. Пе-
реведено это может быть путем привлечения уменьши-
тельного суффикса («Ах, эти зелененькие деревьица!»),
.а в реплике дочери — посредством еще и бытового обра-
щения «мамаша» («И что вам, мамаша, дались зеленень-
кие деревьица!»). В целом перевод может принять такую
форму:
270
Когда я однажды в прекрасный весенний день гулял под
берлинскими липами1, впереди меня шли две женщины,
долго молчавшие, пока, наконец, у одной из них не вырвался
томный вздох: «Ах, эти зелененькие деревьица!», в ответ на
что другая, молоденькая девушка, с простодушным удив-
лением спросила: «И что вам, мамаша, дались зелененькие
деревьица?»1 2
При невозможности (или нежелательности) исполь-
зования лексических или морфологических средств для
передачи диалектизмов или просторечия подлинника, —
если оно ведет к «русификации», — прибегают и к синтак-
сическим средствам, которые способны дать нужное впе-
чатление. К. И. Чуковский говорит, например, следую-
щее о способах передачи диалектальной окраски слов
подлинника: «Нужно хоть при помощи синтаксических
сдвигов дать русскому читателю почувствовать, что перед
ним речевые явления, далеко отступающие от нормы.
Когда я переводил пьесу Синга ”Герой“, я должен был
прибегать именно к таким синтаксическим сдвигам для
передачи различных оттенков англо-ирландского говора
и увидел, что эти сдвиги гораздо эффективнее, чем мо-
жно подумать, не испытав их на деле»3.
в)	Значение слова в сочетаниях
с другими словами
Не только разница в соотношении между одинаковым
вещественным смыслом слова и его грамматической или
лексической категорией в разных языках составляет спе-
цифическое условие при решении переводческой задачи
в области художественной литературы. Таким же специ-
фическим языковым условием является и разница в воз-
1 Название берлинской улицы «Унтер ден Линден» здесь в по-
длиннике разбито вклинивающимся определением („Berliner Linden")
и, вследствие этого, слово «липы» (Linden) выделяется в своем веще-
ственном значении; поэтому и в переводе раскрыт вещественный
смысл слова, входящего в состав названия.
2 Как в старом переводе П. Вейнберга, так и в тексте издания
«Academia» (Поли. собр. соч. Гейне, т. IV) стилистический оттенок
подлинника не воспроизведен. В новом переводе («Academia») только
использовано слово «мамаша», намекающее на фамильярно-бытовой
характер диалога.
3 К. Чуковский. Высокое искусство. Гослитиздат, М.,
1941, стр. 89.
271
Можнбстях сочетания слов, совпадающих по вещественному
значению, а отсюда и необходимость в лексико-фразеологи-
ческой (а соответственно и грамматической) перестройке
соответствующего места подлинника. Правда, это обсто-
ятельство играет роль и при переводе других видов ма-
териала (даже научного), почему оно затронуто уже выше
в связи с общеязыковыми проблемами перевода, но для
перевода литературы художественной оно особенно важно,
как предпосылка для передачи образа. Терминологиче-
ские требования здесь отпадают. При этом, чем своеобраз-
нее индивидуальный стиль автора, тем иногда специфич-
нее для данного языка оказываются используемые им
возможности сочетания значений; образно-смысловая спе-
цифика языка используется, так сказать, до предела, и
это при переводе вызывает необходимость изменять ве-
щественные значения одних слов, другие оставлять не
воспроизведенными, вводить новые слова для связи —
применительно к условиям другого языка, менять грам-
матические отношения и т. д. Ср. отрывок из романа
И. Р. Бехера «Прощание» (произведение, отличающееся,
как и все творчество этого автора вообще, большим свое-
образием в использовании выразительных средств не-
мецкого языка) и его русский перевод:
Von alien Tiirmen schlugen die
Glocken acht,wie ein Glockenspiel.
Zwischen den einzelnen Schla-
gen entstand bald eine saugende
Stille.Wir fiirchteten, dieGlocken
warden uns mit ihren Schlagen in
die Schule zuriickholen.Nun schlu-
gen die Glocken, wie hagelnd. Es
war uns, als miiCte jetzt etwas
Besonderesgeschehen.Die Luft um
uns wurde diinn, erwartungsvoll.
Das Pferd vor einer Droschke
scheute. Das runde Messingschild
vor dem Friseurladen wirbelte,
ohne daC irgendwie Windging. . .
Wie Tropfen fielen am Ende die
Glockenschlage, sanft und zogernd.
Die Stadt begann sich wieder laut
und hiipfend zu drehen, der grofie
Zeiger auf derTurmuhr neigtesich.
Все башенные часы, словно
куранты, отзванивали восемь.
Между ударами стлалась сосу-
щая тишина. Мы боялись, как бы
колокольный звон не загнал нас
в школу. Вот он посыпался
на нас, как град. Казалось, сей-
час случится что-то необычайное.
Воздух поредел, все было полно
напряженного ожидания. Извоз-
чичья лошадь пугливо отпряну-
ла, круглая медная вывеска на
парикмахерской завертелась, хо-
тя никакого ветра не было...
Теперь удары колокола падали,
словно капли, тягуче и медленно.
Город снова закружился в шум-
ной скачке, большая стрелка
на башенных часах пошла вниз1.
1 И. Р. Б е х е р. Прощание. Гослитиздат, М., 1944, стр. 27.
272
В целом перевод отрывка очень точен в образном от-
ношении, а местами даже и в отношении передачи прямого
вещественного смысла слов, что в одном случае вызывает
даже небольшую натяжку («стлалась сосущая ти-
ши н а», как перевод сочетания „entstand eine saugende
Stille“, где,глагол ,,saugen“ может быть понят — по воз-
можной аналогии с приставочным ,,einsaugen“ — в зна-
чении «поглощать», «вбирать», так что и по смыслу и по
фразеологическим условиям естественнее был бы другой
вариант, а именно — «возникала все поглощающая ти-
шина»). Тем показательнее небольшие отступления или
от словарно-вещественного смысла, предполагаемого сло-
вом подлинника, или от грамматической формы того или
иного отрезка немецкого текста: например, вместо «На
всех башнях (букв.: со всех башен) колокола, как куранты,
били восемь» — «Все башенные часы, словно куранты,
отзванивали восемь»; вместо «теперь колокола били, слов-
но посыпая градом» — «вот он (колокольный звон) по-
сыпался на нас, как град»; вместо «под конец удары колокола
падали, как капли, мягко и нерешительно» — «теперь удары
колокола падали, словно капли, тягуче и медленно»;
вместо «город снова закружился (завертелся, начал кру-
житься, вертеться), громко и прискакивая» — «город снова
закружился в шумной скачке». Персонифицирующая
метонимия подлинника „die Glocken wiirden uns mit ihren
Schlagen in die Schule zuriickholen“ (t. e. «... что коло-
кола своими ударами вернут нас в школу») несколько
ослаблена, раскрыта с помощью сочетания «колокольный
звон».
Сопоставление дословных вариантов передачи немец-
кого текста с опубликованным переводом наглядно пока-
зывает закономерность замен и перестроек, к которым
прибегли переводчики, используя близкие синонимы и
подходящие грамматические возможности.
Необходимость отступлений от дословного варианта
передачи очевидна, хотя не во всех случаях мотивы ее под-
даются точной формулировке.
Языковые условия, вызывающие ограничения в воз-
можностях связи словесных значений, действуют как в
оригинальном творчестве, так и в переводах с самых разно-
образных языков. Если теперь обратиться к переводу
18—322
273
с другого языка (в данном случае с французского) из ав-
тора другой эпохи и, конечно, другой стилистической
манеры, мы увидим эту же необходимость отступать от
дословной передачи образных построений подлинника по
требованиям специфической для нашего языка связи словес-
ных значений. Ср. несколько небольших цитат, из эпопеи
В. Гюго «Отверженные» в оригинале и в новейшем русском
переводе:
Toutes les faces des carres
anglais furent attaquees a la
fois. Un tournoiement frenetique
les enveloppa.
Весь фронт английских каре
был атакован сразу. Неистовый
вихрь налетел на них
(вместо дословного: окутал
их, охватил их).
Се ne fut plus une mglee, се
fut une ombre, une furie, un verti-
gineux emportement d’ames et
de courages, un ouragan d’epees-
eclairs...
To была уже не сеча, а м р а к
(вместо буквального: тень,
сумрак), неистовство, голово-
кружительный порыв душ и до-
блестей, ураган сабельных
молний (вместо: «сабель-
молний»).
Quelques carres de la garde,
immobiles dans le ruissellement
de la deroute, comme des rochers
dans de 1’eau qui coule, tinrent
jusqu’a la nuit...
Несколько каре гвардии, не-
подвижные в бурлящем
потоке отступающих
(вместо дословного: в потоке
поражения, разгро-
м а), подобно скалам среди
водоворота (вместо: сре-
ди текущей воды), про-
должали держаться до ночи1.
Лексико-фразеологические требования к языку пере-
вода непосредственно сплетаются с требованием понят-
ного и четкого раскрытия образа подлинника. Так, упо-
добление остатков французской гвардии «скалам среди
текущей воды» (что дословно соответствовало бы слово-
сочетанию оригинала «dans de Геаи qui coule») ничего
бы не говорило читателю русского текста, было бы слиш-
ком нейтрально; для передачи смысла французского об-
раза оказалось необходимым некоторое изменение веще-
ственного смысла слова, внесение в него большей напря-
1 В. Г ю г о. Отверженные, т. I, ч. II, книга первая, «Ватерлоо».
Гослитиздат, М., 1948, стр. 326, 327, 334.
274
женности, и вместо «среди текущей воды» сказать «среди
водоворота». Несомненно, впрочем,что переводчик отказался
здесь от такого варианта, как «среди потока» (для «dans
de Геаи qui coule») по той причине, что слово «поток» было
использовано уже в той же фразе и в таком сочетании,
где его трудно было бы заменить.
Приходится отметить также, что некоторые места
в приведенных фразах перевода, несмотря на перестройку
словесного материала, заданного подлинником, все же
еще носят некоторый налет «переводческого» стиля — в
силу искусственного характера сочетания значений («по-
рыв душ и доблестей», «ураган сабельных молний»).
Установление каких-либо закономерностей в соотноше-
нии семантических особенностей двух языков (т. е. опре-
деление сходства или различия в характере вещественно-
смысловых связей между словами, в их сочетаемо-
сти или несочетаемости друг с другом) — задача трудно
осуществимая до тех пор, пока не изучены лексико-фра-
зеологические закономерности в пределах отдельных язы-
ков. Каждый отдельный случай в этой области заключает
в себе очень много индивидуальных элементов, которые
не столь легко поддаются типизации, обобщению. По-
этому объяснение или предположение, в силу каких причин
изменено вещественное значение слова или характер слово-
употребления (вместо метафоры, например, прямое значе-
ние), может быть сделано только применительно к данному
контексту, и необходимо накопление очень большого
числа аналогичных фактов, чтобы создалось основание
для обобщающих заключений. Что же касается прак-
тики перевода, то несомненно значительное разнообразие
возможных решений задачи, выдвигаемой смысловыми
соотношениями в пределах почти каждого словосочетания.
И это также одна из специфических особенностей пере-
водческой работы в области художественной литературы.
г)	Передача стилистической роли игры слов
К числу таких же особенностей перевода художе-
ственной литературы следует, наконец, отнести и встре-
чающуюся изредка необходимость передавать те особые
смысловые эффекты, какие вызываются неожиданным со-
18*
275
поставлением значений слов, тождественных или близких
друг к другу в звуковом отношении. На этом явлении
основана и ложная этимология (неверное осмысление
непонятного слова по аналогии с фонетически близким
словом, ведущее к искажению его звукового облика) и
так называемая «игра слов» (каламбур).
В русской переводной литературе XIX века (особенно
в прозе) передача игры слов и ложных этимологий была
редким исключением, и чаще всего в соответствующем
месте воспроизводилось словарное значение слов, связан-
ных в подлиннике звуковым тождеством или сходством
(или одно из значений двузначного по контексту слова),
и делалось примечание о наличии в оригинале «неперево-
димой игры слов» (с указанием на двойное значение). Прак-
тика советских переводчиков принципиально отлична
и состоит в поисках омонимических параллелей, которые
может дать словарь родного языка при условии максималь-
ного соблюдения смысла слов, сближенных звуковым
сходством, и их роли в контексте. Ромен Роллан вкла-
дывает в уста своего героя Кола Брюньона уничтожаю-
щий отзыв о феодалах-аристократах:
Mais qui me dira pourquoi ont ete mis sur terre tous ces
animaux-la, tous ces genpillehommes, ces politi-
ques, ces grands seigneurs, qui de notre France sont sei-
gneurs.
Игра слов здесь в создании (по типу ложной этимологии)
слова-неологизма «genpillehomme» («человек-грабитель»:
homme qui pille les gens — «человек, грабящий людей»),
фонетически близкое к «gentilhomme» («дворянин») и в
сопоставлении слов-омофонов «seigneurs» («господа») и
«saigneurs» (от глагола «saigner» — «пускать кровь»; мо-
жет быть переведено как «кровопийцы»). В переводе
М. Л. Лозинского игра слов воспроизведена в одном слу-
чае путем народной этимологии к слову «аристократы»
(«хари-стократы»), в другом — посредством частичного
звукового совпадения соответствующих слов:
Но кто мне объяснит, для чего заведены на земле все
эти скоты, эти хари-стократы, эти политики, эти феодалы,
нашей Франции объедалы1...
1 Р. Роллан. Кола Брюньон. Гослитиздат, М., 1952, стр. 21.
276
Еще пример из другой работы того же переводчика.
В драме Лопе де Вега «Фуэнте-Овехуна» крестьянин-
шутник Менго, разговаривая с Лауренсией о жестокости
командора ордена Калатравы, коверкает имя римского
императора-деспота Гелиогабала, нарочно осмысляя его пу-
тем сближения с фонетически похожими испанскими словами
(Heliogabalo — Pelicalvaro1; pel — старая форма piel —
«шкура, мех»; calvo — «лысый»).
В переводе Лозинского это воспроизведено так:
Менго
...Он большей мерзостью отмечен,
Чем даже римлянин Сабал.
Лауренсия
Тот звался Гелиогабал
И был, как зверь, бесчеловечен.
Менго
Голохлебал, иль как его,
Историю я помню скверно1 2.
Как явствует даже из смысла самого непосредствен-
ного контекста, в котором находятся приведенные калам-
буры и примеры ложной этимологии, они являются дей-
ственным средством стиля литературного произведения
и обладают прямой идеологической направленностью. Не-
воспроизведение их означало бы ослабление этой направ-
ленности в соответствующем месте текста. И тем самым
оправдано стремление переводчиков воспроизвести их.
Можно, разумеется, не соглашаться с конкретными
решениями подобной задачи, предлагаемыми в отдельных
случаях, и можно выразить сомнение по поводу того, что
всякая игра слов переводима. Но несомненна, как о том
свидетельствует характер приведенных примеров, тесная
связь игры слов и ложных этимологий со смысловым со-
держанием соответствующего места текста и с его стилем
в целом, а отсюда — важность их воспроизведения. Не-
сомненны далее широкие возможности их передачи при
1 См. Lope de Vega. Fuenteovejuna. Ediciones en lenguas
extranjeras, M., 1952, p. 52.
2 Три испанские комедии. Изд-во «Искусство», М.-Л., 1951,
стр. 84.
277
условии использования достаточно разнообразного круга
синонимов, способных вступать в омонимические связи
или обладающих нужными двойными значениями. Нако-
нец, неудача, неполноценность попытки воспроизвести
отдельный случай игры слов еще не означает невозмож-
ность найти в дальнейшем другое, удовлетворительное
решение, а невозможность передать какой-либо особо
трудный случай не составляет еще противоречия общему
принципу переводимости, поскольку последний относится
не к отдельно взятым моментам литературного произведе-
ния, а к этому произведению, как к целому.
Конечно, передача игры слов и ложных этимологий —
весьма специальный случай в переводческой работе, однако,
случай принципиально интересный в практической плоскости
по особой трудности задачи, а в плоскости теоретической —
по чрезвычайной яркости соотношения между формальной
категорией (омонимическое тождество или близость слов)
и ее смысловым, в конечном счете, образным использова-
нием в системе контекста1.
д)	Роль синтаксических связей
и синтаксического рисунка в связи с ритмом
Для создания впечатления большей или меньшей сте-
пени образного единства существенное значение имеет
характер синтаксических связей между словами, которые
являются носителями данного образа, в частности, объ-
единение их в одно предложение или разбивка на несколько
предложений.
Для иллюстрации того, как разбивка фразы, с одной
стороны, и соединение предложений воедино, с другой,
отражаются на образном целом, можно сличить следую-
1 В моих предыдущих работах, в частности, в книге «О худо-
жественном переводе» (стр. 225—235) я гораздо более подробно
останавливался на этом вопросе, уделяя ему не меньше места, чем дру-
гим, более частым и существенным моментам и пытаясь его положи-
тельное решение сделать одним из доказательств тезиса о переводи-
мости. Признавая в принципе возможность передачи игры слов,
т. е. переводимость ее в огромном большинстве случаев, не следует,
конечно, ставить в зависимость от нее общий вопрос о переводимости
художественной литературы.
278
щии короткий отрывок из повести Флобера «Иродиада»
с его передачей по-русски в переводе Тургенева и в пере-
воде нашего времени (М. Эйхенгольца):
Les remparts etaient converts de monde quand Vitellius
entra dans la cour. II s’appuyait sur le bras de son interprete,
suivi d’une grande litiere rouge ornee de panaches et de miroirs,
ayant la toge, le laticlave, les
licteurs autour de sa personne.
Толпы народа покрывали кре-
постные валы, когда Вителлий
вошел во двор замка. Он опи-
рался об руку своего толмача;
следом за ним подвигались боль-
шие носилки, обитые красной
тканью, украшенные зеркалами
и помпонами. — Вителлий был
одет в тогу с широкою пурпуро-
вою каймою, в консульские полу-
сапожки; ликторы окружали его
особу.
(Тургенев)1
brodequins d’un consul et des
На крепостном валу толпился
народ, когда во двор вступил
Вителлий, опираясь на руку
своего толмача. Он был в кон-
сульской тоге, с латиклавом и
в сапожках. За ним несли но-
силки, обитые красной тканью,
разукрашенные зеркалами и
султанами из перьев. Его со-
провождали ликторы.
(Э й х е н г о л ь ц)2
В подлиннике абзац построен таким образом, что в
начале его расположено одно сравнительно короткое
предложение, за которым следует другое, гораздо более
длинное, содержащее целый ряд конкретных вещественных
образов. В переводе Тургенева второе предложение раз-
бито на четыре полных предложения, два из которых
отделяются, правда, только точкой с запятой (что, однако,
не меняет дела). В переводе же Эйхенгольца, кроме раз-
бивки второго предложения на несколько самостоятель-
ных, отделенных друг от друга даже точками, начало
его присоединено к концу первого в качестве деепричаст-
ного сочетания. В результате — нарушение и тут и там
того образного целого, которое представляет собой пред-
ложение (в то время как Флобер придавал огромное зна-
чение построению фразы — соединение ее элементов для
него менее всего случайно).
М. П. Столяров, подвергая разбору эти два перевода
(второй из них, правда, в более ранней редакции, по изда-
1 И. Тургенев. Поли. собр. соч., т. X. СПБ., 1891, стр. 559.
’Гюстав Флобер. Избр. соч. Гослитиздат, М.., 1947,
стр. 527.
279
нию 1935 г.), предлагает и свой третий вариант, в кото-
ром путем некоторой перегруппировки слов внутри второго
предложения достигается, если и не абсолютное, то во
всяком случае большее единство синтаксического целого:
На крепостном валу толпился народ, когда во двор всту-
пил Вителлий. Одетый в консульскую тогу с латиклавом и
в консульские сапожки, окруженный ликторами, он шел,
опираясь на руку своего толмача; следом за ним несли боль-
шие красные носилки, изукрашенные зеркалами и султа-
нами из перьев1.
Практическим доводом в пользу разбивки единого
предложения подлинника на части нередко служит ссылка
на необходимость большей ясности, большей легкости,
чем та, какая достигается при соблюдении его единства.
Это — ссылка на требования языка перевода. При этом
необходимо, однако, учитывать важность синтаксического
единства в его отношении к единству образному и, кроме
того, соображения ритма.
Ритм, как в поэзии, где он основан на упорядоченности
звуковых единиц речи, так и в прозе, где он основан на
синтаксическом факторе, на чередовании различных син-
таксических единиц, — глубоко специфичен для каждого
отдельного языка, связан с его внутренними закономер-
ностями (фонетическими и синтаксическими). Механи-
ческого переноса ритма из одного языка в другой быть
не может (как вообще невозможен такой перенос в отно-
шении любого языкового элемента).
Что касается ритма прозы и возможности его вос-
произведения в переводе, — то здесь несомненна связь
1 М. Столяров. Искусство перевода художественной прозы.—
«Литературный критик». Гослитиздат, 1939, № 5—6, стр. 249.
Свой вариант перевода автор статьи сопровождает следующим заме-
чанием: «При таком переводе почти сохраняется та архитектоника
абзаца, которую мы находим у Флобера. Зато добавлено слово ”шел“;
кроме того, выпущено указание на то, что ликторы окружают ”особу“
Вителлин (sa регзоппе), а сказано просто ’’окруженный ликторами”.
Но если принять в соображение, что оттенок, вносимый словом ’’особа",
дается консульским одеянием и присутствием ликторов, то эти от-
ступления от подлинника можно признать третьестепенными». (Со
своей стороны заметим, что несколько большего единства последних
предложений можно было бы достигнуть, введя союз «а» между дву-
мя самостоятельными отрезками, которые образовались в переводе,
Т. е. перед словом «следом».)
280
с композиционно-синтаксическими особенностями соот-
ветствующего оригинала.
Вот пример, как нам представляется, полноценной
передачи ритма прозаического подлинника (английского),
заимствуемый из романа Говарда Фаста «Дорога свободы»
в переводе О. П. Холмской. В русском тексте в громад-
ном большинстве предложений приводимого отрывка со-
блюдается синтаксический рисунок оригинала, членение
фразы на более мелкие единицы в их последователь-
ности — в той, разумеется, степени (здесь, правда, зна-
чительной), в какой это позволяют условия русского син-
таксиса. Но пример данного перевода говорит и о том,
что передача ритма подлинника всегда имеет очень отно-
сительный характер, поскольку различно в двух языках
даже количество словесных единиц и слоговой объем са-
мых слов, необходимых для выражения определенного
содержания.
Сравним:
The war was done — the long
and bloody struggle that was,
at the time, the greatest people’s
war the world had ever known —
and the men in blue marched
home. The men in gray, stunned
and hurt, looked about at their
land, and saw what war does.
Война окончилась — долгая,
кровавая борьба, величайшая из
народных войн, известных до
той поры в истории, — и солдаты
в синих мундирах
ушли к себе на роди-
ну. Солдаты в серых
мундирах, удрученные и
недоумевающие, осматривались
вокруг и видели, что натво-
рила в их стране во й-
и а.
At Appomattox Court House,
General Lee laid down his arms,
and then it was all finished. And
in the warm southland, there were
four million black men who
were free. A hard-won freedom,
a precious thing. A free man
counts to-morrow and yesterday,
and both of them are his; hunger
and there’s no master to feed
you, but walk with long steps
and no master says go slowly.
Two hundred thousand of these
black men were soldiers of the
В здании судебной палаты
в Апоматоксе генерал Ли от-
дал победителям свою шпагу —
это был финал, последняя
сцена военной драмы.
И вот в южных штатах четыре
миллиона негров стали свободны.
За эту свободу было
заплачено дорогой
ценой, она была драг о-
ценна. Свободный человек
думает о вчерашнем дне, думает
о завтрашнем и знает, что оба
принадлежат ему. Б у д е ш ь
281
republic when the struggle finish-
ed, and many of them went
home with guns in their hands.
голоден, и никто тебя
не накормит — нет у тебя
хозяина; но захочешь идти бы-
стрым шагом, и никто не
скажет: «Иди медлен-
н о», нет над тобой хозяина.
К тому дню, когда окончилась
война, в рядах федеральной ар-
мии было двести тысяч негров,
и большинство разошлось по до-
мам, унося с собой оружие1.
В русском тексте нами выделены те места, где фраза
значительно расширена (по сравнению с подлинником).
Некоторые из таких мест (напр., «это был финал, п о-
следняя сцена военной драм ы») представ-
ляются даже спорными: это как бы собственное истолко-
вание переводчика и даже дополнение смысла подлинника.
Значения многих слов и словосочетаний подлинника,
более общие, в переводе конкретизованы: вместо, напри-
мер, “the men” (люди) — «солдаты», вместо “laid down
his arms” (сложил свое оружие) — «отдал победителям
свою шпагу» (в соответствии с самим историческим фак-
том). Ритмо-синтаксические членения и параллелизмы,
а также повторения отдельных слов, заданные англий-
ским текстом, воспроизведены по-русски, и именно ритмо-
синтаксическая сторона в переводе отрывка является
самым сильным местом: повидимому, ради нее и допущены
отдельные «вольности». В подлиннике, например, сказано:
“A hard-won freedom, a precious thing”. Это — назывное
предложение, состоящее из группы подлежащего и при-
ложения к нему. В переводе оно расширено, обе части
его представляют полные двусоставные предложения, но
сохранено именно членение на две части и усилительная
(по смыслу) роль второй из них. В других же случаях
перевод совсем точен при воссоздании параллелизмов и
повторений (“and the men in blue marched home. The men
in gray...” — «и солдаты в синих мундирах
ушли к себе на родину. Солдаты в серых мун-
дирах...»). Воспроизведение же параллелизмов и по-
вторений всегда играет большую роль при передаче ритма.
1 Г. Ф а с т. Дорога свободы. Изд-во Иностр, литературы, 1949,
стр. 23.
282
Синтаксическая единица художественной речи всегда
заключает в себе черты сходства или контраста с окружаю-
щими ее синтаксическими единицами того же текста, дру-
гими словами, в ней заключены черты закономерности,
с которой автор строит свою речь. Скопление сходных
между собой словосочетаний, использование синтаксиче-
ских параллелизмов и соответствий или, наоборот, кон-
трастов в близких словесных группах, объем фразы, коли-
чество и величина периодов, число и объем более дробных
отрезков, на которые распадается период, степень равно-
мерности в чередовании словесных групп, характер кон-
цовки каждой фразы — всё это играет роль компози-
ционную и ритмическую, и от передачи этих
элементов синтаксиса зависит впечатление, производи-
мое переводом.
Например, новелла В. Гюго «Клод Гё» начинается
цепью сравнительно коротких фраз, которые, по мере
развертывания повествования, все более тесно связыва-
ются с помощью параллелизмов, противопоставляющих
содержание отдельных их отрезков, и повторений, теснее
соединяющих их в целое:
II у a sept ou huit ans, un homme nomme Claude Gueux,
pauvre ouvrier, vivait a Paris. Il avait avec lui une fille qui
etait sa maitresse, et un enfant de cette fille. Je dis les choses
comme elles sont, laissant le lecteur ramasser les moralites a
mesure que les faits les sement sur leur chemin. L’ouvrier
etait capable, habile, intelligent, fort maltraite par [’edu-
cation, fort bien traite par la nature : ne sachant pas lire et sa-
chant penser. Un hiver, 1’ouvrage manqua. Pas de feu ni de
pain dans le galetas. L’homme, la fille et 1’enfant eurent
froid et faim. L’homme vola. Je ne sais ce qu’il vola, je ne
sais ou il vola. Ce que je sais, c’est que de ce vol il resulta
trois jours de pain et de feu pour la femme et pour 1’enfant,
et cinq ans de prison pour l’homme.
L’homme fut envoye faire son temps a la maison centrale
de Clairvaux. Clairvaux, abbaye dont on a fait une bastille,
cellule dont on a fait un cabanon/autel dont on_a fait un pilori.
Повторения и параллелизмы особенно подчеркивают
здесь смысл фактов и точку зрения на них автора, с бес-
пощадной логикой вскрывающего с самого же начала по-
роки социального устройства современной ему жизни, а вме-
сте с тем становятся выразителями его эмоционального
233
отношения к описываемому. В соответствии с общими тре-
бованиями стиля оригинала это место переводится так:
Семь-восемь лет тому назад в Париже жил человек по
имени Клод Гё, бедный рабочий. При нем находилась жен-
щина, его любовница, и ребенок от этой женщины.
Я называю вещи их именами, предоставляя читателю де-
лать нравоучительные выводы, по мере того, как события
сеют их на своем пути. Рабочий был человек способный,
ловкий, смышленый, сильно обойденный воспитанием, но
зато прекрасно одаренный от природы: он не умел читать,
но умел думать. Однажды зимой он оказался без работы.
Не стало ни огня, ни хлеба в его мансарде. Мужчина,
женщина и ребенок мерзли и голодали. Мужчина совер-
шил кражу. Не знаю, н и что он украл, н и у кого. Мне
только известно, что последствием этой кражи были три
дня хлеба и тепла для женщины и ребенка и пять лет тюрь-
мы для мужчины.
Отбывать наказание его отправили в центральный ис-
правительный дом в Клерво. Клерво — бывшее
аббатство, превращенное в тюрьму,
это — келья, превращенная в арестант-
скую камеру, алтарь, превращенный в
позорный столб1.
Самое число повторений и параллелизмов, воспроиз-
веденных в переводе, не абсолютно совпадает с их числом
в оригинале: так, слово «homme» переводится, в соответ-
ствии с условиями ближайшего контекста, то «рабочий»,
то «человек», то «мужчина». Сказуемое «vola», два раза
повторенное в оригинале, передано по разному: «совер-
шил кражу», «украл», а в последнем случае его примене-
ния оно в переводе эллиптически опущено тоже по требо-
ваниям ближайшего окружения. Сказать в первый раз
«мужчина украл» без прямого дополнения было бы не-
возможно по условиям русского языка, а измышлять до-
полнение не только было бы «вольностью», но и противо-
речило бы следующему предложению. Как бы то ни было,
несмотря на разницу в синтаксических конструкциях,
синтаксический рисунок подлинника в переводе отображен
как в своей логической, так и эмоциональной и ритми-
ческой .функциях.
1 Сб. «Французская новелла XIX века». Гослитиздат, М.-Л-,
1950, стр. 5.
284
Пример этот показывает, что ритм, как закономерное
чередование синтаксических единиц, и связанные с ним
параллелизмы и повторения менее всего могут рассматри-
ваться в качестве орнаментального средства, служащего
целям некой отвлеченной формальной выразительности,
а органически спаяны — во всяком идейно значитель-
ном произведении — с его смысловыми и эмоциональными
основами. Воссоздание этих особенностей при переводе
тем самым не может быть. формальным и механическим
(хотя бы даже в смысле количества и частоты повто-
рений — ибо и здесь сказывается своеобразие разных
языков).
В ряде случаев русские переводчики Диккенса в
XIX веке оставляли вовсе невоспроизведенными многочис-
ленные у этого автора повторения (в частности, в конце
синтаксических отрезков). К. И. Чуковский неоднократно
отмечал, что они часто бывали чрезвычайно невнимательны
к построению текста подлинника, к имеющимся
в нем повторениям и параллелизмам:
«Маститая переводчица М. А. Шишмарева в своем от-
личном переводе романа Чарльза Диккенса ’’Наш общий
друг" передала одну фразу так:
’’Вся их мебель, все их друзья, вся их прислуга, их
серебро, их карета и сами они были с иголочки новыми".
Между тем как в подлиннике сказано:
”Их мебель была новая, все их друзья были
новые, вся их прислуга была новая, их серебро
было новое, их карета была н о в а я, их сбруя
была новая, их лошади были н о в ы е, их кар-
тины были новые, они сами были новы е“».
Другой пример, приводимый Чуковским, касается
«Повести о двух городах» Диккенса, начало которой он
предлагает перевести так:
«Это было лучшее изо всех времен, это было
худшее изо всех времен; это был век мудрости, это
был век глупости; это была эпоха веры, это
была эпоха безверия; это были годы Света,
это были годы Мрака; это была весна на-
дежд, это была зима отчаяния; у нас было всё впе-
реди, у нас не было ничего впереди...»
285
«Русские же переводчики, глухие к очарованиям
ритма, — как пишет Чуковский, — предпочли перевести
это так:
”То было самое лучшее и самое худшее из времен,
то был век разума и глупости, эпоха веры и безверия,
пора просвещения и невежества, весна надежд и зима
отчаяния"»1.
Приводя эти примеры, Чуковский констатирует обед-
нение ритма и устранение «звукового узора», который
любил Диккенс. Хотя функции приводимых повторений
на самом деле гораздо существеннее, чем это представ-
ляется К- Чуковскому, видящему в них «звуковой узор»,
т. е. орнаментальное явление (а ведь они выражают
или сопоставление или противопоставление подчеркивае-
мых образов), все же отказ переводчиков от точной пере-
дачи их, повидимому, не случаен: здесь дело именно
в разнице ритмического эффекта повторения соответствую-
щих слов в английском и русском языках. В силу боль-
шей длины русского слова (двусложного или даже трех-
сложного — «новый», «новое», «были», «было», «годы»,
«время» — вместо односложных “new”, “was”, “were”,
“years”, “time”) предложение или период в переводе при-
обрели бы ритмически совершенно другой облик и была
бы утрачена краткость, впечатление естественности, с
которой сопоставление или антитеза проведены в ориги-
нале.
И хотя в большинстве случаев, как правило, пере-
водчик располагает возможностью повторить слово или
словосочетание столько же раз, сколько оно повторяется
в подлиннике, на практике нередки случаи, когда самое
количество повторений желательно изменить, например,
сократить в целях большей живости и естественности пря-
мой речи, если они встречаются именно в ней.
Французское восклицательное предложение «Vite !
Vite I Vite ! », где три раза употреблено односложное слово
«Vite! », — предложение, полное стремительности в силу
фонетической краткости повторяемого слова, по-русски
целесообразно передать предложением: «Скорей! скорей!»,
1 К. Чуковский. Высокое искусство. Гослитиздат, М.,
1941, стр. 92—93.
286
где двусложное слово дается лишь два раза. Комедия
Мольера «Дон Жуан» заканчивается восклицанием Сгана-
реля « Mes gages ! Mes gages I Mes gages ! », где повторяемое
слово так же односложно, как в предыдущем примере (ко-
нечное немое «е» не в счет). Соответствующее русское слово
«жалованье» — четырехсложно, и троекратное его упо-
требление будет менее легко, менее динамично в звуковом
отношении (а это существенно при переводе пьесы); тем
самым не будет ошибкой или неточностью передачи трех-
сложного восклицания Сганареля — двукратным рус-
ским восклицанием «Мое жалованье! Мое жалованье!»
Таким образом, переводчику прозаических произве-
дений постоянно приходится иметь дело с особым рит-
мом прозы, качественно отличным от ритма стихов.
Ритм прозы создается прежде всего упорядоченным располо-
жением более крупных смысловых и синтаксических эле-
ментов речи, их следованием в определенном порядке —
повторениями слов, параллелизмом, контрастами, сим-
метрией, характером связи фраз и предложений. Кроме
того, ритм прозы обусловливается также эмоциональ-
ным нагнетанием, распределением эмоциональной силы,
патетической окраски, связанной с тем или иным отрез-
ком речи.
Особенно ярко эти свойства проявляются в так' называемых
«стихотворениях в прозе». В качестве примера приведем «Гимн»
Гейне, посвященный теме революционной миссии поэта-борца. В но-
вейшем русском переводе «Гимна» (выполненном Г. Шенгели) сде-
лана попытка воссоздать ритмический строй произведения. Оригинал
печатается как проза во всех изданиях Гейне; приводимый перевод
издан с разбивкой на строки, соответствующие отдельным отрезкам
фразы, что еще более подчеркивает его ритм:
Ich bin das Schwert, ich
bin die Flamme.
Ich habe euch erleuchtet
in der Dunkelheit,
und als die Schlacht begann,
focht ich voran,
in der ersten Reihe.
Rund um mich her
liegen die Leichen meiner
Freunde,
aber wir haben gesiegt.
Wir haben gesiegt,
aber rund umher
Я — меч, я — пламя!
Я вам светил во мраке
И, когда начался бой,
Я впереди сражался
В первом ряду.
Вокруг меня лежат
Моих товарищей трупы,
Но — победили мы.
Мы победили,
Но лежат вокруг
287
liegen die Leichen meiner
Freunde.
In die jauchzenden
Triumphgesa nge
tonen die Chorale
der Totenfeier.
Wir haben aber weder.Zeit
zur Freude noch zur Trailer.
Aufs neue erklingen die
Trommeten,
es gilt neuen Kampf —
Ich bin das Schwert, ich
bin die Flamme.
Моих товарищей трупы.
В ликующей песне победы
Слышен хорал
Погребального торжества.
Но у нас времени нет
Ни для радости, ни для скорби:
Вновь звучат барабаны,
Начинается новый бой.
Я —меч, я — пламя!1
Хотя в пределах некоторых периодов и переставлены'слова
и изменены времена глаголов, передано главное: характер соотноше-
ния фраз, те симметрические соответствия и контрасты, какие уста-
навливаются между ними, их сцепление и возникающая благодаря
словесным повторениям смысловая перекличка отдельных частей.
Совсем редкое явление представляет собой систематическое, ху-
дожественно рассчитанное использование в прозе такого элемента
стихотворной формы, как рифма. Это явление дает нам книга Р. Рол-
лана «Кола Брюньон». Рифма, применяемая здесь, как черта, харак-
теризующая манеру речи повествователя-героя, подчеркивающая
«прибауточность», фольклорную основу его «сказа», блестяще вос-
произведена в переводе М. Л. Лозинского. (Подробнее см. ниже,
стр. 295—297).
е)	Необходимость избегать рифмы
и стихотворного размера в прозе
За исключением определенного ряда случаев, когда
автор-прозаик нарочито ритмизирует свою речь, придает
своему стилю известную стиховую окраску или даже со-
знательно прибегает к рифме, прозаическая речь харак-
теризуется отсутствием строгой ритмической организации,
строгих ритмических закономерностей — в виде повторе-
ния отдельных групп звуков, расположения их в опреде-
ленном порядке и т. д.
Правда, порою и в произведении прозаика, и даже в
произведении мастера чисто прозаического стиля, мельк-
нет созвучие окончаний — «рифма» — или произойдет скоп-
ление одинаковых звуков — нечто вроде стихотворной
аллитерации. Чаще всего такое явление — случайность, не
1 Г. Гейне. Поли. собр. соч., т. II. Гослитиздат, М.-Л.,
1948, стр. 153.
288
отражающая никакого специального намерения, не слу-
жащая никаким определенным целям. С точки зрения пере-
вода вывод из этого может быть лишь один: случайная риф-
ма или случайное созвучие не есть черта стиля автора и не
только не требует воспроизведения, но даже не должна
воспроизводиться.
А если так, то противоречием принципу прозы, кле-
ветой на стиль автора, свидетельством переводческой не-
брежности становится появление рифм, аллитераций,
ритмизованных строк там, где их в прозаическом подлин-
нике даже и нет.
В одном из переводов книги Анатоля Франса «Таис»
встречались (до того,как текст был отредактирован) «риф-
мованные» отрезки, подобные следующему: «Тем не м е-
н е е лицо его всегда сохраняло веселое и спокойное в ы-
р а ж е н и е» (в оригинале: Pourtant son visage gardait un
air joyeux et paisible).
А в переводе новеллы из книги того же автора «Перла-
мутровый ларец» (тоже до редактуры): «Среди этих мирных
трудов и постоянного размышления над сочине-
ниями Эпикура он с некоторым удивлениеми не-
большой грустью заметил приближение старости».
Или: «Но вопреки этому изречению, встреча приве-
ла его в игривое настроение». Получается почти раеш-
ник. В оригинале же ничего похожего на рифмы нет.
В романе Флобера «Воспитание чувств», в 1-й главе
III части есть трагическая сцена, где один из персонажей —
дядюшка Рокк, стоя на страже у тюрьмы, убивает выстре-
лом арестованного революционера, требующего хлеба. Про-
исходит такой обмен репликами:
— Du pain !
— Tiens ! en voila ! — dit le pere Roque en lachant
un coup de fusil.
В двух старых переводах романа ремарка, следующая
за второй репликой, звучит так: «...—сказал (старик)
Рокк, спустив курок»1. Получается рифма, богатая и за-
1 Флобер. Сентиментальное воспитание. Перевод Е. Г. Беке-
товой, Собр. соч., т. III, СПБ., 1897. — Флобер. Воспитание чув-
ства. Йзбр. соч., т. III. Из-во «Всемирная Литература», 1919.
19—322
289
метная, но эффект рифмы, случайно вторгающейся в про-
зу, в данном случае безусловно комичен и противоре-
чит не только трагизму ситуации, но и общим принципам
прозы Флобера, всегда проверявшего на слух все напи-
санное, болезненно избегавшего рифм, навязчивых зву-
ковых повторений, скопления трудно произносимых зву-
ков и т. п.
Среди заметок М. Горького о переводе, опубликованных
К- Чуковским, есть следующие:
«Переводчик находит возможным писать: ’’актрис с
страстными взглядами" — фраза, где три с невыносимо
свистят.
... Едва ли красивы и такие фразы:
— ’’Очень жаль! — жестоко ответил Жан“.
Или:
”Жан жадно сжал ее".
Может быть, в стихах это назвали бы аллитерацией, в
прозе это — небрежность.
...’’Она неожиданно нашла, что наши отношения нужно
— даже необходимо понять иначе".
Здесь — на-не-нно-на-на-но-ну-не-на — нечленораздель-
ны, а такие построения не редки.
...Иногда переводчик заботится о музыкальности — по-
лучаются стихи:
’’Синие зимние тени ложились от сосен на снег".
”Не оглядываясь, медленно, она шла по грязной улице".
”Но он сказал, закуривая трубку: а не пора ли нам ит-
ти, мой друг?"»1
Если в некоторых из этих цитат, приводимых Горьким,
скопление звуков имеет характер, неприемлемый ни с точ-
ки зрения прозы, ни сточки зрения стиха, то в других со-
здается противоречие именно принципам прозы: «получа-
ются стихи», как замечает Горький. То, что еще могло бы
явиться обоснованным в системе стихотворной речи (за-
метное повторение одинаковых звуковых комплексов), здесь
теряет обоснование. «Может быть, в стихах это назвали бы
аллитерацией, в прозе это — небрежность».
‘К. Чуковский. Искусство перевода. Изд-во «Acade-
mia», М.-Л., 1936, стр. 219—220.
290
Эти слова Горького являются прекрасной формулиров-
кой специфического различия между стихом и прозой с
точки зрения звука и ритма. Вместе с тем они являются
практическим предостережением и советом переводчику,
указанием на необходимость проверки перевода на слух.
В этом смысле требования, предъявляемые прозаическим
переводом, оказываются отчасти родственными требова-
ниям перевода стихотворного, хотя и предполагают раз-
ные цели.
ПРОБЛЕМА СОХРАНЕНИЯ НАЦИОНАЛЬНОЙ ОКРАСКИ
В ПЕРЕВОДАХ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Рассмотрение вопроса о связи образных средств по-
длинника с национальным языком и о возможностях их пе-
редачи вплотную подводит к другому вопросу, тоже спе-
цифическому для художественной литературы. Это —
вопрос о возможности передать национальное своеобразие
оригинала в той мере, в какой оно связано с его языком.
Специфичность вопроса обусловлена тем, что именно ху-
дожественная литература отражает в образах
определенную действительность, связанную с жизнью кон-
кретного народа, язык которого и дает основу для вопло-
щения образов. В той мере, в какой образность играет
роль и в литературе общественно-политической, вопрос о
национальной окраске встает и по отношению к ней, но в
полном своем объеме он может быть прослежен только
на материале художественном. Само собою разумеется, что
сохранение национального своеобразия подлинника, пред-
полагающее функционально точное воспроизведение це-
лого сочетания элементов, задача чрезвычайно сложная в
плане как практического ее решения, так и теоретиче-
ского анализа.
Следует подчеркнуть, что литература каждой страны
дает ряд произведений на темы и сюжеты, взятые из жизни
других народов и тем не менее отмеченные печатью соб-
ственной народности. Это явление давно привлекало внима-
ние писателей и критиков. Пушкин, говоря о «народности
в литературе», включал в это понятие признак националь-
ной окраски. Он говорит: «... мудрено отъять у Шекспира
19*
291
в его Отелло, Гамлете, Мера за меру и проч, достоинства
большой народности. Vega и Калдерон поминутно перено-
сят во все части света, заемлют предметы своих трагедий
из итальянских новелл, из французских ле. Ариосто
воспевает Карломана, французских рыцарей и китайскую
царевну. Трагедии Расина взяты им из древней истории.
Мудрено однако же у всех сих писателей оспоривать достоин-
ства великой народности.... Народность в писателе есть
достоинство, которое вполне может быть оценено одними
соотечественниками... Ученый немец негодует на учтивость
героев Расина, француз смеется, видя в Калдероне Корио-
лана, вызывающего на дуэль своего противника. Все это
носит однако ж печать народности.... Есть образ мыслей и
чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, при-
надлежащих исключительно какому-нибудь народу»1.
Внимание критики привлекал в прошлом и тот факт,
что среди писателей одного народа есть такие, у которых
черты национального своеобразия выражены особенно
ярко на основе тематики, взятой из жизни их народа, их
страны. В этом смысле Белинский, например, из числа рус-
ских писателей особенно выделял Гоголя. Показательно,
что яркую национальную окрашенность творчества Гоголя
он подчеркивает в связи с появлением французского пе-
ревода его сочинений, сделанного Луи Виардо (1845 г.).
«Перевод, — говорит Белинский, — удивительно бли-
зок и, в то же время, свободен, легок, изящен; колорит по
возможности сохранен, и оригинальная манера Гоголя,
столь знакомая всякому Русскому, по крайней мере не
изглажена...
...Как живописец преимущественно житейского быта,
прозаической действительности, он не может не иметь для
иностранцев полного интереса национальной оригиналь-
ности уже по самому содержанию своих произведений. В
нем все особенное, чисто русское; ни одною чертою не
напомнит он иностранцу ни об одном европейском поэте»1 2.
Черты национального своеобразия и для Пушкина и
для Белинского представляют собой нечто вполне конкрет-
1 А. Пушкин. Поли. собр. соч., т. XI. Изд-во Акад. Наук
СССР, 1949, стр. 40.
2 В. Белинский. Соч., ч. 10. М., 1885, стр. 237, 238.
292
ное и уловимое. Пушкин рассматривает это проявление
«народности» главным образом со стороны сюжетов, общей
обрисовки характеров, ситуаций.Белинский тожеставит «ко-
лорит» произведений Гоголя, их «национальную оригиналь-
ность» в связь с их содержанием, с ролью писателя, как
«живописца преимущественно житейского быта». Именно
поэтому в данном случае, по мнению Белинского, свое-
образие Гоголя оказывается передаваемым на другом языке.
В той же статье он касается и басен Крылова, их неповтори-
мое народное своеобразие он видит в языке, который и
считает причиной их непереводимости (кажется, един-
ственный раз, когда Белинский прибегает к понятию не-
переводимости): «...чтоб иностранец мог вполне оценить
талант нашего великого баснописца, ему надо выучиться
русскому языку и пожить в России, чтоб освоиться с ее
житейским бытом»1.
Это замечание Белинского характерно в том смысле,
что методологическая сложность вопроса о национальной
окраске творчества писателя и возможностях ее передачи
обусловлена языком.
Поэтому и разрешение проблемы национальной ок-
раски (как в теоретическом разрезе, так и на практике —
применительно к переводу) возможно только на основе
диалектико-материалистического понятия единства, образу-
емого содержанием и формой литературного произведения
в его национальной обусловленности, в его связи с жизнью
народа, которую оно отражает в образах, и с языком наро-
да, воплощающим эти образы, придающим им специфиче-
ские оттенки. При этом нельзя утверждать, чтобы вещест-
венная сторона образов относилась только к содержанию
произведения, а не к его форме, и чтобы область формы
ограничивалась только средствами организации, построе-
ния образов, использованием грамматических и лексико-
фразеологических связей между словами.
В смысле национальной окраски художественный образ
в литературе обусловлен двусторонне: он обусловлен, с
одной стороны, содержанием, выражаемым им, и, с другой
стороны, в качестве образа языкового, он обусловлен теми
языковыми категориями, которые являются его основой.
1В. Белинский. Соч., ч. 10. М., 1885, стр. 244.
293
Национальная окраска — вполне конкретная особен-
ность литературного произведения, которая может быть
выражена и более и менее ярко. Выражается она чаще все-
го или в образах, наиболее непосредственно отражающих
материальную обстановку и социальные условия жизни на-
рода (в частности, в характере и поступках действующих
лиц) или в насыщенности идиоматикой (в широком смысле
слова).
В первом случае, т. е. когда дело касается веществен-
ного содержания образов, и, в частности, сюжетно-тема-
тической стороны литературного произведения, особой пе-
реводческой проблемы не возникает. Таков случай ярко-
го проявления специфической национальной окраски,
отмеченный Белинским в романе Гёте «Избирательное срод-
ство» и обозначенный им как «чисто немецкая черта».
«В самом деле, — писал он, — тут многому можно уди-
виться! Девушка переписывает отчеты по управлению име-
нием; герой романа замечает, что в ее копии, чем дальше,
тем больше почерк ее становится похож на его почерк. ”Ты
любишь меня!" восклицает он, бросаясь ей на шею. Повто-
ряем: такая черта не одной нашей, но и всякой другой
публике не может не показаться странною. Но для немцев
она нисколько не странна, потому что это черта немецкой
жизни, верно схваченная. Таких черт в этом романе най-
дется довольно...»1
Во втором случае, т. е. когда национальная окраска
выражается и в идиоматичности текста, сочетающейся с
национальной спецификой образов и ситуаций, перевод-
ческая трудность может быть очень значительна. Чем бли-
же произведение по своей тематике к народной жизни,
к «житейскому быту» (пользуясь выражением Белинского),
а по стилистике своей — к фольклору, тем ярче проявляет-
ся, обычно, национальная окраска. При этом переводче-
ская задача усложняется еще и потому, что национальная
окраска оригинала воспринимается как нечто привычное,
родное, естественное всеми теми, для которых его язык яв-
ляется родным. Отсюда, казалось бы, неразрешимая ди-
лемма — или показать специфику и впасть в экзотику или
1 Статья «Взгляд на русскую литературу в 1847 году». В. Б е-
лниский. Соч., ч. XI. М., 1884, стр. 367.
294
сохранить привычность и утратить специфику, заменить
ее спецификой одного из стилей того языка, на который
делается перевод.
Попытаемся, однако, показать, что задача разрешима.
Принципиально это тем более важно, что вопрос о пе-
редаче национального своеобразия подлинника, его осо-
бой окраски, связанной с национальной средой, где он
создан, относится к числу тех основных проблем теории
перевода, от которых зависит и ответ на вопрос о пере-
водимости. Но при этом необходимо помнить, что нацио-
нальная окраска менее всего может быть сведена к какой-
либо отдельной формальной особенности произведения и
не может рассматриваться в одном ряду с вопросом, на-
пример, о том или ином элементе словарного состава языка
(как диалектизмы, варваризмы и проч.) или отдельной
грамматической форме. Национальная окраска всегда за-
трагивает целую совокупность черт в литературном произ-
ведении, целое сочетание особенностей, хотя некоторые из
них и могут быть более ярко отмечены ее печатью, чем
другие. И, конечно, не может быть назван какой-либо об-
щий переводческий «прием», который специально служит
для ее воспроизведения: здесь это еще менее возможно, чем
по отношению к другим особенностям подлинника.
Передача национальной окраски находится в самой'
тесной зависимости от полноценности перевода в целом:,
а) с одной стороны от степени точности в передаче художе-
ственных образов, связанной и с вещественным смыслом слов
и с их грамматическим оформлением, и б) с другой стороны,
от характера средств общенародного языка, применяемых
в переводе (вплоть до идиоматики) и не имеющих специфи-
чески местной окраски (в частности, не содержащих упо-
минания о национальных реалиях). В подтверждение раз-
решимости такой задачи можно назвать принадлежащий
М. Л. Лозинскому перевод «Кола Брюньон» Р. Роллана, —
произведения глубоко народного по своей основе и про";
грессивного по всей своей направленности.
Цитирую отрывок из первой главы:	""	‘
En premier lieu, je m’ai —
c’est le meilleur de 1’affaire, —
j’ai moi, Colas Breugnon, bon
garjon, Bourguignon, rond de
Во-первых, я имею себя,— это
лучшее из всего,.— у меня есть
я, Кола Брюньон, старый воро-
бей, бургундских кровей, рбшир-
295
fai;on et du bedon, plus de la
premiere jeunesse, cinquante ans
bien sonnes, mais rable, les dents
saines, 1’ceil frais comme un
gardon, et le poil qui tient dru
au cuir, quoique grison. Je ne
vous dirais pas que je ne I’aime-
rais mieux blond, ni que si vous
m’offriez de revenir de vingt ans,
ou de trente, en arriere, je ferais
le degoute. Mais apres tout, dix
lustres, c’est une belle chose !
Moquez-vous, jouvenceaux. N’y
arrive pas qui veut. Croyez que
ce n’est rien d’avoir promene sa
peau, sur les chemins de France,
cinquante ans, par ce temps...
Dieu 1 qu’il en est tombe sur
notre dos, m’amie, de soleil et
de pluie 1 Avons-nous ete cuits,
recuits et relaves 1 Dans ce vieux
sac tanne, avons-nous fait entrer
des plaisirs et des peines, des
malices, faceties, experiences et
folies, de la paille et du foin,
des figues et du raisin, des fruits
verts, des fruits doux, des roses
et des gratte-culs, des choses vues
et lues, et sues, et eues, vecues I
Tout cela, entasse dans notre
carnassiere, pgle-mele I
ный духом и брюхом, уже не
первой молодости, полвека стук-
нуло, но крепкий, зубы здоро-
вые, глаз свежий, как шпинат,
и волос сидит плотно, хоть и се-
доват. Не скажу, чтобы я не
предпочел его русым или, если бы
мне предложили вернуться этак
лет на двадцать или на тридцать
назад, чтобы я стал ломаться.
Но, в конце концов, пять десят-
ков — отличная штука! Смей-
тесь, молодежь. Не всякий, кто
желает,до них доживает. Шутка,
по-вашему, таскать свою шкуру
по французским дорогам пол века
сполна, в наши-то времена...
Бог ты мой, и вынесла же, ми-
лые мои,наша спинушка и вёдра,
и дождя! И пекло же нас, и
жарило, и прополаскивало! И
насовали же мы в этот старый
дубленый мешок радостей и го-
рестей, проказ и улыбок, опыта
и ошибок, чего надо и чего не
надо, и фиг и винограда, и спе-
лых плодов, и кислых дичков,
и роз, и сучков, и всего, что
видано, и читано, и испытано,
что в жизни сбылось и пережи-
лось! Всем этим набита наша
сума вперемешку!1
Перевод отрывка, взятого почти наудачу, примечателен
тем, что в нем совмещаются, с одной стороны, точно соот-
ветствующие подлиннику упоминания о Франции («по фран-
цузским дорогам»), Бургундии («бургундских кровей»), о
деталях, характерных для французского быта («фиг и ви-
нограда»), все черты психологического автопортрета героя,
типично национальные, своеобразие некоторых сравнений
(«глаз свежий, как шпинат») и, с другой стороны, полно-
ценность средств русской речи, вплоть до фразеологии и
идиоматики, чуждой, однако, какого-либо русифицирую-
щего оттенка, но сообщающей стилю характер подлинно-
сти и народности («старый воробей», «не первой молодости»,
«полвека стукнуло», «чтобы я стал ломаться», «отличная
1 Р. Роллан. Кола Брюньон. Гослитиздат, 1952, стр. 10—11.
296
штука», «шутка, по-вашему», «наша спинушка», «и вёдра
и дождя», «чего надо и чего не надо», «что в жизни сбы-
лось»), Рифма, применяемая Р. Ролланом в прозе, как
средство характеризовать неистощимо жизнерадостное ба-
лагурство героя, стилистически полноценно воссоздана
М. Лозинским в плоскости русского раешника.
Сочетание национальной характеристики образов, пе-
реданной путем сохранения вещественного смысла выра-
жающих их слов, с живостью русской идиоматики и фра-
зеологии, с оттенками русского просторечия отличает весь
этот перевод, который может считаться самым убедитель-
ным примером воспроизведения национальной окраски
подлинника. Оно позволяет связывать между собой дале-
кие и, казалось бы, даже несовместимые элементы, напри-
мер, библейское имя «Далила» и фольклорно-русское меж-
дометие «ай-люли» в следующем сочетании, которое замы-
кает небольшую тираду Кола Брюньона, всю построенную
на антитезах:
— Helas ! que c’est plaisant !
que mon coeur a de peine ! Ah !
j’en mourrai, disais-je, de rire...
non, de douleur... Dalila ! Dalila !
Ah ! traderidera !
— Ой-ой, как это весело! Как
это печально! Ах, я умру от
смеха... нет, от тоски...
...Д а л и л а! Д ал и л а! Ай-
люли, могила!1
Переводческий метод, примененный М. Лозинским в ра-
боте над «Кола Брюньоном», позволяет избежать экзотики
при передаче национальной специфики образов оригина-
ла, приближая их к читателю книги благодаря подлинно-
сти и привычности выбираемых и создаваемых им словосо-
четаний русского текста. Характерно, что переводчик
исключительно скупо прибегает к лексическим заимствова-
ниям: он делает это лишь тогда, когда дело касается об-
щеизвестных реалий материального быта («аркебуза», «ла-
фет»), культурно-исторических реалий, называемых самим
повествователем (вроде римских «авгуров»), и в тех редких
случаях, когда автор, употребив диалектальное слово,
сам комментирует его, как не общефранцузское обозначе-
ние известной реалии. Для примера сравним следующее
место:
1 Р. Роллан. Кола Брюньон. Гослитиздат, М., 1952, стр. 81.
297
...je conjedie 1’apprenti ; je ...отпускаю подмастерьев; за-
ferme mon logis, et bravement je пираю дом и храбро отправляюсь
vas a mon сойЛа.	на свой «кута»1.
Редкость заимствованных слов при передаче националь-
но-специфических черт подлинника — момент хотя и нега-
тивный, но показательный для самого метода. И наоборот:
прием лексического заимствования, в частности, трансли-
терация при обозначении тех или иных вещей, даже при
передаче междометных восклицаний и т. п., выделяясь
в тексте перевода на фоне слов родного языка или вступая
в случайные, даже ложные ассоциации, отделяет от чита-
теля обстановку действия, придает ему оттенок экзотич-
ности.
Пример передачи национальной окраски, националь-
ного своеобразия подлинника, показанный М. Л. Лозин-
ским в переводе «Кола Брюньон», тем более убедителен и
принципиально важен, что произведение Ромен Роллана
именно с этой стороны представляет огромную трудность —
в силу насыщенности специфическими образами и идио-
матическими элементами. По тому же пути, которым здесь
шел Лозинский, шли в дальнейшем и другие советские
переводчики, работавшие над произведениями с ярко вы-
раженной национальной окраской — С. Я. Маршак в пе-
реводах из Бернса, И. А. Кашкин и В. О. Румер в перево-
де «Кентерберийских рассказов» Чосера, С. В. Шервин-
ский в переводе «Ран Армении» Абовяна (см. выше, стр. 142),
Н. М. Любимов в переводе «Дон Кихота».
Вся проблема национальной окраски и практически и
теоретически чрезвычайно сложна и еще совсем не иссле-
дована. Здесь сделана попытка наметить лишь в самой об-
щей форме пути, вернее даже — отправные точки для ее
решения. В заключение же следует подчеркнуть, что это
решение более, нежели в каком-либо другом вопросе пе-
ревода, требует учета всей системы переводимого подлин-
ника, с одной стороны, и системы средств языка, на кото-
рый он переводится, с другой.
1 К слову couta Р. Роллан дает сноску: Vigne et jardin sur le
versant d’une colline. «Кута» — виноградник и сад на склоне холма
(там же, стр. 105).
298
ЧЕРТЫ ПОДЛИННИКА,
СВЯЗАННЫЕ СО ВРЕМЕНЕМ ЕГО СОЗДАНИЯ,
И ЗАДАЧИ ПЕРЕВОДА
Наряду с вопросом о сохранении национального свое-
образия переводимого подлинника встает также вопрос о
передаче его исторического колорита. Эпоха, когда созда-
но литературное произведение, накладывает свой отпеча-
ток на художественные образы — ив плоскости их ве-
щественного содержания, и. в плоскости их языкового офор-
мления.
Разумеется, научная и общественно-политическая ли-
тература тоже бывает отмечена печатью эпохи, но с точки
зрения задач перевода это обстоятельство, по сравнению
с задачами перевода художественного, менее существенно,
поскольку научная речь в основе своей терминологична
и поскольку практически необходимость в переводе старых
научных трудов (XIX века и более ранних) возникает срав-
нительно редко, а в тех случаях, когда она возникает,
язык переводов в связи с интересами наиболее полной и
доступной передачи содержания максимально приближа-
ется к современности. В области же художественной ли-
тературы мы постоянно сталкиваемся с тем, что перево-
дятся произведения, созданные в самые различные периоды
истории, т. е. в разной степени удаленные от нашего времени
и написанные языком, который отдельными своими черта-
ми в большей или меньшей мере отличается от современно-
го языка данного народа, — даже в пределах истории но-
вого времени, не говоря уже о периодах более давних. И
все же вопрос о передаче исторического колорита при пе-
реводе практически разрешается сравнительно легко. Это
обусловлено основной целью перевода — ознакомить с ли-
тературным памятником современного чита-
теля; такая цель предполагает использование только со-
временного языка в переводе — хотя бы и с таким отбором
словарных и грамматических элементов, которые в извест-
ных случаях позволяли бы соблюсти нужную историче-
скую перспективу.
Необходимо учитывать, что развитие разных языков
совершалось разными темпами, в зависимости от исто-
рических условий жизни страны и народа. Это означает, что
299
бессмысленно было бы говорить о каких-либо хроноло-
гических соответствиях в развитии разных языков: русский
язык XVII века для нас архаичнее, чем для французского
читателя язык того же века, потому что русский язык за
последние три столетия прошел более богатый и более
сложный путь развития.
Неслучайно, что история перевода в России (в XIX—
XX веке) не знает попыток передавать западно-европей-
скую литературу XVI—XVIII века русским языком того
же времени; это даже трудно было бы себе представить.
Попытки же более строгого и настойчивого соблюдения
исторической перспективы путем воссоздания историче-
ской окраски языка (как, например, в очень интересной ра-
боте А. А. Морозова над переводом отрывков из романа
Гриммельсгаузена «Затейливый Симплициссимус»1, отно-
сящегося к XVII веку) делались только с помощью языко-
вых средств более поздних по сравнению с временем соз-
дания оригинала. Но и такие попытки, — как удачные,
так и неудачные (например, перевод «Песни о Роланде»,
выполненный Б. И. Ярхо2 с привлечением элементов древне-
русского словаря и с использованием слов, означающих
реалии древнерусского быта) — редки, единичны. И это за-
кономерно в связи с основной познавательной и художест-
венной задачей перевода литературных произведений —
приблизить их к нам, а не отдалить их от нас.
Бесцельность поисков прямых исторических соответ-
ствий языку подлинника советские переводчики отнюдь не
истолковывают как свободу переводить литературу про-
шлого с помощью специфически современного словаря и
фразеологии. Использование хотя бы отдельных специ-
фически современных элементов речи (в том числе слов,
обозначающих реалии нашего времени и быта) неизбежно
противоречило бы времени и обстановке действия, перено-
сило бы его в наши дни и в наш быт, навязывало бы чита-
телю ассоциации представлений, несогласующиеся ни с
подлинником, ни с окружающим текстом перевода.
1 Напечатаны в «Хрестоматии по западно-европейской литера-
туре XVII века», состав. Б. И. П у р и ш е в. Учпедгиз, М., 1940,
стр. 277—292.
* Изд. «Academia», 1934.
300
Как показывает практика многих (и притом лучших)
переводов нашего времени, архаизм часто вовсе не ис-
пользуется при воспроизведении классических памятни-
ков зарубежных литератур, если он не характерен для них
самих и не вызывается требованием стилистического по-
рядка. Замечательный образец перевода, не прибегающе-
го к архаизмам, но воспроизводящего и национальный, и
временной характер подлинника, представляют стихотвор-
ные переводы С. Я. Маршака, в частности, его перево-
ды сонетов Шекспира й стихов Бернса. Если в первых мы
видим выдержанный стиль классической поэзии, предель-
но ясный, простой, в соответствии с лексическим составом
сонетов, гораздо более единым, чем словарь трагедий и ко-
медий Шекспира, то в переводах из Бернса большую роль
играет и народный язык, также в соответствии с характе-
ром подлинника, с жанром народной песни или баллады.
Сравним две строфы из баллады “John Barleycorn” в ориги-
нале и в переводе:
The sober autumn enter’d mild,
When he grew wan and pale;
His bending joints and drooping
head
Show’d he began to fail.
His colour sicken’d more and
more,
He faded into age;
And then his enemies began
To show their deadly rage.
Но осень трезвая идет,
И, тяжко нагружен,
Поник под бременем забот,
Согнулся старый Джон.
Настало время помирать —
Зима недалека.
И тут-то недруги опять
Взялись за старика1.
Слово «помирать» и «недруги» как бы оттеняет тот на-
родный план, в котором выдержана вся баллада, как в по-
длиннике, так и в переводе, и который, в сущности, почти
не подчеркивается специальными словарными средствами.
Переводы классических произведений западных ли-
тератур, появившиеся за последние два десятилетия, дают
не мало примеров отказа от модернизмов, и это основное
средство (хотя бы и негативное) для воссоздания истори-
ческой перспективы. Вот отрывок из «Сентиментального
путешествия» Лоренса Стерна в оригинале и в переводе
А. А. Франковского:
'Роберт Бернс в переводах С. Маршака. Гослитиздат,
М„ 1950, стр. 33.
301
The town of Abdera, notwith-
standing Democritus lived there,
trying all the powers of irony and
laughter to reclaim it, was the
vilest and most profligate town
in all Thrace. What for poisons,
conspiracies, and assassinations,
libels, pasquinades, and tumults,
there was no going there by day;
’t was worse by night.
Город Абдера, несмотря на то,
что в нем жил Демокрит, старав-
шийся всей силой своей иронии
и насмешки исправить его, был
самым гнусным и распутным
городом во всей Фракии. Каких
только отравлений, заговоров и
убийств, — каких поношений и
клеветы, каких бесчинств ие бы-
вало там днем, — а тем более
ночью1.
Текст перевода состоит из самых распространенных
слов, бытующих в современном русском языке, в близком
соответствии с оригиналом Стерна, словарь которого в пре-
обладающей своей части вполне жизнеспособен. В тек-
сте перевода выделяется, как более старое, лишь слово «по-
ношений» (живущее, однако, во фразеологическом соче-
тании «позор и поношение», которое, правда, применяет-
ся сейчас лишь иронически).
Однако переводчики классических произведений не
всегда ограничиваются одним только отказом от примене-
ния специфически современных слов и фразеологических
оборотов. В той или иной мере они пользуются и отдель-
ными архаизмами — словарными и синтаксическими (глав-
ным образом, инверсиями). Разумеется, привлечение та-
ких языковых средств может быть оправдано и обосновано
только степенью стилистического соответствия подлинни-
ку. Применение архаизмов всегда таит известную опас-
ность, так как может затруднить понимание смысла, отя-
желить текст, отдалить его от современного читателя, при-
дать ему характер эстетства и стилизации.
Принцип, который осуществляется в лучших советских
переводах литературы прошлого — это воспроизведение
не реального возраста языковых средств, используемых
автором, а их стилистической роли. Если слово или целый
ряд их устарел со времени создания подлинника, передача
их архаической окраски функционально не оправдана.
Применение архаизмов, если они встречаются в луч-
ших переводах классической литературы (в частности,
1 Л. Стерн. Сентиментальное путешествие. Воспоминания.
Письма. Дневники. Гослитиздат, М., 1940, стр. 38.
302
поэзии), имеет обычно более глубокие основания, чем про-
сто стремление создать эффект «старинности».
Например, среди языковых средств, которыми
М. Л. Лозинский пользуется в переводе «Божественной
Комедии» Данте, немалое место занимает и торжественный
архаический словарь. Этот словарь, конечно, контрастирует
со словарем современных произведений нашей литературы
и нашей бытовой речи. Его применение оправдывается,
однако, вовсе не тем обстоятельством, что словарь «Боже-
ственной Комедии» контрастирует со словарем современного
итальянского языка, а тем фактом, что словарь и весь стиль
итальянской поэзии XIII века отличается от современной
им народной речи, что поэты (и в том числе Данте) пользова-
лись особой системой средств, среди которых были и ар-
хаизмы, и книжные выражения, и ученые (философские и
богословские) термины. Именно в соответствии с этой осо-
бенностью стиля подлинника отдельные места текста пе-
ревода достаточно насыщены архаическими чертами, на-
пример, начало песни Девятнадцатой «Ада»:
О Симои волхв, о присных сонм злосчастный,
Вы, что святыню божию, добра
Невесту чистую, в алчбе ужасной
Растлили ради злата и сребра,
Теперь о вас, казнимых в третьей щели,
Звенеть трубе назначена пора!
О Высший Разум, как искусен ты
Горе, и долу, н в жерле проклятом
И сколько показуешь правоты!1
1 Д а н т е Алигьери,
издат, М., 1950, стр. 77.
Божественная Комедия. Гослит-
Итальянский текст:
О Simon mago, о miseri seguaci,
Che le cose di Dio, che di bontate
Deono essere spose, voi rapaci
Per oro e per argento adulterate;
Or convien che per voi suoni la tromba,
Peroche nella terza bolgia state.
О somma Sapienza, quanta ё Parte
Che mostri in cielo, in terra e nel mal mondo,
E quanto giusto tua virtu comparte!
303
Вводом подобной лексики несомненно создается извест-
ный налет архаичности и определенная приподнятость ре-
чевого тона. Однако архаизации, как таковой, как само-
цели и основы, нигде в этом переводе усмотреть нельзя.
Архаические элементы языка — именно лишь одно из
средств, к которому прибегает переводчик и по отношению
к которому только приобретают большую выразительность
черты противоположные — страстный, то трагически суро-
вый, то лирический пафос, подчас и задушевные человече-
ские ноты. В речах героев есть и отдельные элементы реали-
стической живости, простоты или стилистической резкости и
грубости (вплоть до вульгаризмов), как будто неожиданные
в поэме о странствии в потустороннем мире. Благодаря
этому богатству языковых красок мир «Божественной Ко-
медии» и в переводе, так же как в оригинале, приобретает
осязательность, вещественность, полнокровность, а дейст-
вующие лица говорят и ведут себя порой не как загроб-
ные тени, а как живые люди. Пример тому — эпизод из
песни Тридцать второй «Ада», где участником выступает
сам автор:
Уже, рукой в его загривке роя,
Я не одну ему повыдрал прядь,
А он глядел все книзу, громко воя.
Вдруг кто-то крикнул: «Бокка, брось орать!
И без того уж челюстью грохочешь.
Разлаялся! Кой чорт с тобой опять?»1
Или описание Цербера в песне Шестой:
Его глаза багровы, вздут живот,
Жир в черной бороде, когтисты руки,
Он мучит души, кожу с мясом рвет.
Завидя нас, разинул рты, как мог,
Червь гнусный, Цербер, и спокойной части
'Данте Алигьери. Божественная Комедия. Гослитиз-
дат, М., 1950, стр. 134.
Итальянский текст:
Io avea gia i capelli in mano avvolti,
E tratti glien’ avea piu d’una ciocca,
Latrando lui cogli occhi in giii raccolti;
Quando un altro gridd: «Che hai tu, Восса?
Non ti basta sonar con le mascelle,
Se tu non latri? Qual diavol ti tocca?»
304
В нем не было от головы до ног.
Мой вождь нагнулся, простирая пясти,
И, взяв земли два полных кулака,
Метнул ее в прожорливые пасти.
Как пес, который с лаем ждал куска,
Смолкает, в кость вгрызаясь с жадной силой,
И занят только тем, что жрет пока, —
Так смолк и демон Цербер грязнорылый1.
Только путем стилистических соответствий подлиннику,
в сущности, и возможно воссоздание исторической перспек-
тивы и исторической окраски произведения, ибо стилисти-
ческие средства непосредственно воплощают те образы, ко-
торые были специфичны для писателей определенной эпохи
и их современников. Поэтому вопрос о передаче истори-
ческой окраски подлинника отнюдь не ограничивается од-
ной какой-либо категорией языковых элементов (например,
архаизмов), а захватывает целую сложную систему сти-
листических средств.
Понятие «исторической перспективы» предполагает не
только степень простой хронологической отдаленности клас-
сического произведения от нас, но и представление о месте,
занимаемом им в литературе своего времени, о мировоз-
зрении и политической позиции автора в отношении к его
современникам, о его эстетике.
Выдающиеся советские переводы иностранных класси-
ков никогда не проходили мимо факта связи произведения
'Данте Алнгьерн. Божественная Комедия. Гослитиз-
дат, М., 1950, стр. 24—25.
Итальянский текст:
Gli occhi ha vermigli, la barba unta ed atra,
E il ventre largo, e unghiate le mani;
Graffia gli spirti, gli scuoia ed isquatra.
Quando ci scorse Cerbero, il gran vermo,
Le bocche aperse e mostrocci le sanne:
Non avea membro che tenesse fermo.
E il Duca mio distese le sue spanne,
Prese la terre, e con piene le pugna
La gitto dentro alle bramose canne.
Qual ё quel cane che abbaiando agugna.
E si racqueta poi che il pasto morde,
Che solo a divorarlo intende e pugna...
20—322
305
с эпохой и мимо того места, какое ему принадлежит в лите-
ратуре эпохи. При этом в них учитывалась и возможность
применения таких элементов стиля, которые имели бы лег-
кий архаический оттенок, но не вызывали бы впечатления
архаизации.
Не случайно, например, что в цитированных ранее пере-
водах (под редакцией А. Франковского) «Робинзона Крузо»
Дефо и «Путешествий Гулливера» Свифта, — произведений,
полностью сохранивших свою живость, свою социальную
остроту для читателя нашего времени, — стиль несколько со-
временнее и живее, чем в переводах «Тома Джонса» Филь-
динга или произведенийСтерна, также выполненных А.Фран-
ковским. При всей значительности «Сентиментального пу-
тешествия» Стерна или «Тома Джонса» Фильдинга, самая
тематика этих произведений, ограниченная более узкими
рамками, сдержанно ироническая (а не обличительная, как
в «Путешествиях Гулливера») позиция автора обусловила
и специфику стиля: мысли и наблюдения писателя, чувства
и поступки его героев раскрываются здесь медленно и обсто-
ятельно, в формах подчеркнуто-педантических, с оговор-
ками относительно каждого отступления. Отсюда — в пе-
реводе книг Стерна или Фильдинга — больший удельный
вес архаических черт, обусловленных самим содержанием.
Сравним, например:
Исследуйте свое сердце, любезный читатель, н ска-
жите, согласны вы со мной или нет. Если согласны, то на сле-
дующих страницах вы найдете примеры, поясняющие сло-
ва мо и1.
Применение архаизма, не оправданное историческим
своеобразием переводимого материала и вызванное только
пристрастием к старым, редким вычурным словам, представ-
ляет случай, противоположный всем, разобранным до сих
пор. Оно создает противоречие оригиналу, вызывает не-
верное представление о нем.
Поэт-декадент Бальмонт, переводя такого поэта, как
Уолт Уитман (американский буржуазный демократ сере-
дины XIX века, по-современному воспринимающий мир),
1Г. Фильдинг. История Тома Джонса, найденыша. Гос-
литиздат. М., 1947, стр. 215.
306
вводил в его стихи всякого рода поэтизмы и, в том чи-
сле, архаизмы. К. И. Чуковский замечает по этому поводу:
«Уитман говорит, например, грудь. Бальмонт перево-
дит лоно.
Уитман говорит флаг. Бальмонт переводит стяг.
Уитман говорит поднимаю. Бальмонт переводит подъ-
емлю.
Бальмонту словно совестно, что Уитман пишет так не-
казисто и грубо. Он норовит подсластить его стихи славя-
низмами»1.
Такое употребление архаизмов, разумеется, резко иска-
жает характер стиля подлинника, неверно освещает его
содержание, его социальную направленность, вносит черты
нарочитой возвышенности и торжественности там, где их
нет на самом деле. Для переводческой практики русских
символистов это вообще было не случайно. Архаизм в их
руках, как видно на данном примере, становился сред-
ством идеологической борьбы (пусть и неосознанной) с несо-
звучным подлинником, средством приспособления его к соб-
ственной эстетике.
Перевод есть путь к полноценному познанию подлинника,
и если архаизм, неуместно примененный, искажает истори-
ческую перспективу, отдаляя от нас оригинал, то специфи-
чески современное слово в переводе старого текста вызывает
противоположную крайность, приводит к искажению, раз-
рушая ощущение известной временной отдаленности по-
длинника или вызывая ощущение разнобоя, противоречие
между обстановкой действия и фоном произведения, с одной
стороны, и стилем перевода — с другой.
В качестве примера модернизации, переходящей вся-
кие границы, может быть назван перевод «Слова о полку
Игореве», сделанный М. Тарловским. Самое заглавие уже
«осовременено» следующим образом: «Речь о конном по-
ходе Игоря», а первые строки «перевода» таковы:
Товарищи, старую быль взворошить
Не стоит ли нам для почина,
Чтоб Игорев конный марш изложить,
Рейд Святославова сына?
1 К. Чуковский. Высокое искусство. Гослитиздат, М.,
1941, стр. 16.
20*
307
Мы слогом теперешним речь начнем,
На происшедшее глянув:
Певцу не к лицу изжитый прием,
Ветхий обычай Боянов1.
В таком «духе» выполнен и весь перевод. И это, конечно,
не столько перевод, сколько карикатура, надругатель-
ство над классическим памятником древней русской лите-
ратуры, в результате полного непонимания различий в
исторической окраске слов и полной безвкусицы, вернее —
откровенной пошлости.
Такие слова, как «рейд», «марш», применяемые в ка-
честве военных терминов более нового времени, всякого
рода бытовые вульгаризмы (вроде словечка «шмяк») или
фамильярно-обиходные слова (вроде «вояка»), обильно рас-
сеянные по всему дальнейшему тексту, кричащим образом
противоречат нашему представлению о «Слове», совершенно
выпадая из его стиля.
Весь последний пример, в качестве наглядного дока-
зательства от противного, лишний раз подчеркивает, на-
сколько важен при переводе материала из области лите-
ратуры прошлого (в особенности, далекого прошлого)
отказ от специфических модернизмов словаря и фразеоло-
гии. Этот отказ — основная предпосылка для того, чтобы
создалось соответствие исторической окраске оригинала.
«Перевод» М. Тарловского уснащен специфически современ-
ными словами и выражениями, но и каждое из них в отдель-
ности было бы достаточно для того, чтобы нарушить едино-
образие и целостность даже стилистически выдержанного
перевода. Это говорит о том, что передача исторической
окраски и создание исторической перспективы, соответству-
ющей оригиналу, предполагает систему отбора языковых
элементов.
Самая же возможность выполнения этой задачи зависит
не от хронологической соизмеримости словарных, фразео-
логических и грамматических средств двух разных языков,
а от соотносительности и соответственности стилистических
функций, выполняемых в двух языках элементами как оди-
наковых, так и разных формальных категорий.
1 Слово о полку Игореве. Подлинный текст, его прозаический
перевод и художественные переводы н переложения русских поэтов
19-го н 20-го вн. Изд-во «Советский писатель», 1938, стр. 289.
308
ОБЩАЯ ПОСТАНОВКА ВОПРОСА
О СОБЛЮДЕНИИ ИНДИВИДУАЛЬНОГО СВОЕОБРАЗИЯ
ПОДЛИННИКА В ПЕРЕВОДЕ
Наряду с ролью языковой категории для построения
художественного образа, с национальной и исторической
окраской специфическую черту художественной литературы
составляет индивидуальное своеобразие творчества писа-
теля. Правда, в некоторой, иногда чрезвычайно значитель-
ной степени эта черта, равно как и другие, ранее рассмот-
ренные, относится и к произведениям общественно-полити-
ческой литературы, к публицистике (в широком смысле),
к ораторской речи (в меньшей мере — к специальной на-
учной литературе), но свое наиболее яркое и типическое
выражение она находит именно в литературе художествен-
ной, где для этого, по необыкновенному разнообразию со-
держания, тематики, жанровых условий, речевых возмож-
ностей и т. д., представляются исключительные условия.
Вопрос о передаче индивидуального своеобразия подлин-
ника на другом языке является одним из самых основных
вопросов художественного перевода.
Надо сразу же оговориться, что при всей исключитель-
ной своей важности (практической и теоретической) и слож-
ности вопрос этот занимает особое место по сравнению с
предыдущими проблемами, позволяющее ставить его в рам-
ках настоящей книги только в общей форме. Индивидуаль-
ное своеобразие авторской манеры, проявляющееся во всем
творчестве писателя или в отдельном произведении, так же
как и национальное своеобразие литературы и историческая
ее окраска, не составляют какого-то отдельного формаль-
но выраженного элемента, а представляют собой сложную
систему взаимосвязанных и взаимопереплетепных особен-
ностей, затрагивающую всю ткань произведения и выражаю-
щуюся в языковых образах. Но индивидуальное своеобразие
возможно только на основе определенной системы языковых
категорий, используемых писателем, на фоне национально-
обусловленных средств образности, составляющих нацио-
нальную специфику данной литературы, и на фоне опре-
деленной исторической эпохи, стоящей за произведением.
Другими словами, индивидуальное своеобразие творчества
находит свое языковое выражение в системе использования
309
языковых категорий, образующих в своей взаимосвязи
единое целое с содержанием и являющихся носителями
национального своеобразия и исторической окраски.
Индивидуальное своеобразие творчества, находящее свое
выражение в системе использования средств языка, непо-
средственно связано с мировоззрением автора, с его эсте-
тикой, с эстетикой литературной школы и эпохи. Тем са-
мым оно, для полного и всестороннего освещения, требует
исследования как в лингвистическом, так и в литературо-
ведческом разрезе. Пути этого исследования могут быть
чрезвычайно разнообразны, а когда дело касается перевода,
т. е. соотношения двух языков и двух литератур, задачи
изучения, естественно, еще более усложняются. Само инди-
видуальное своеобразие, как особое качество литературного
произведения, возникающее на фоне общенародного языка,
национальной специфики языка и литературы и историче-
ской обусловленности творчества писателя, предполагает
и бесконечное разнообразие своих проявлений — как в плос-
кости языковой, так и в плоскости мировоззрения.
Еще большим должно оказаться разнообразие тех кон-
кретных форм, в которых проявление индивидуального
своеобразия различных авторов может отражаться при
переводе.
В задачи настоящей книги, как лингвистической по
преимуществу, не входит типизация и обобщение этих
бесконечно разнообразных форм. В порядке же обобщения
тех тенденций, какие наблюдались и наблюдаются в пере-
водной литературе (прошлого и современности), можно
установить несколько основных случаев соотношения
между своеобразием подлинника и формой его передачи:
1)	сглаживание, обезличивание в угоду неверно поня-
тым требованиям литературной нормы языка перевода и вку-
сам определенного литературного направления;
2)	попытки формалистически точного воспроизведения от-
дельных элементов подлинника вопреки требованиям языка,
на который делается перевод — явление, имеющее конеч-
ным результатом насилие над этим языком, стилистическую
неполноценность;
3)	искажение индивидуального своеобразия подлинника
в результате произвольного выбора языковых средств, про-
извольной замены одних особенностей другими;
310
4)	полноценная передача индивидуального своеобразия
подлинника с полным учетом всех его существенных осо-
бенностей и требований языка перевода.
В качестве примера первого типа перевода могут быть
названы старые (XIX века) переводы Шекспира, где пере-
водчики отказывались от передачи смелых, необычных, ха-
рактерных для Шекспира образов. Из выдающихся пере-
водчиков середины XIX века А. В. Дружинин особенно
последовательно проводил этот метод передачи английского
текста, мотивируя его несоответствием особенностей стиля
Шекспира «духу русского языка».
Примером второго типа могут служить случаи формаль-
ного воспроизведения варваризмов (в частности—галлициз-
мов) при переводе Гейне — подобные тому, какой пока-
зан в настоящей книге на материале стихотворения „Die
Erde war so lange geizig" (стр.267—268). Сюда же можно было
бы отнести и рекомендуемую К. Чуковским (см. выше,
стр. 285—286) полную передачу всех повторений (анафо-
рических и эпифорических) при переводе прозы Диккенса.
Следует отметить, что формально точное воспроизведе-
ние всех элементов своеобразия подлинника на сколько-
нибудь значительном отрезке текста не встречается, так
как оно чаще всего бывает невозможно по условиям языка,
на который делается перевод.
Явное искажение индивидуального своеобразия подлин-
ника (третий пункт предложенной классификации) иллю-
стрируется уже названными выше переводами Бальмонта
из Уитмана с их поэтизацией и архаизацией словаря,
идущей вразрез с. нарочитой простотой и современностью
оригинального текста (см. выше, стр. 307). Само собой разу-
меется, что подобное искажение может идти очень далеко,
захватывая иногда все произведение, и лишь отдельные
элементы могут представлять известное соответствие по-
длиннику (формальное или функциональное), что, однако,
бывает лишено художественно-познавательного значения,
поскольку нарушена вся система особенностей.
Все эти три случая нарушения индивидуального свое-
образия подлинника неизбежно представляют искажение и
других его сторон — национальной и исторической окраски,
характера связи между вещественным содержанием образа
и языковой формой.
311
Положительный интерес — с точки зрения принципа пе-
реводимости — представляет для нас четвертый тип пере-
дачи соотношения перевода и оригинала, тот, при котором
достигается воспроизведение индивидуального своеобразия.
Это индивидуальное своеобразие передается только путем
воссоздания той системы, которая господствует в подлин-
нике и которой определяется отбор языковых средств — как
характерных, существенных, так и подчиненных.
Русские стихотворные переводы XIX века (Жуковского,
А. К. Толстого, Курочкина) и современные, как стихо-
творные (М. Л. Лозинского, С. Я. Маршака), так и про-
заические, представляют многочисленные и убедительные
доказательства возможности сохранить индивидуальное
своеобразие подлинника — при различии конкретных мето-
дов перевода. Так как стихотворный материал требует от
переводчика максимально строгого учета определяющих
особенностей подлинника, не допуская возможности пере-
дать все его элементы, то примеры целесообразно привести
именно из поэзии — лирической и драматической. Вместе
с тем показательным явится и сравнение переводов со-
временных с некоторыми сглаживающими переводами
XIX века.
Сравним реплику Макбета после убийства Дункана в
подлиннике и в передаче М. Л. Лозинского:
Methought I heard a voice cry,
“Sleep no more!
Macbeth does murder sleep,” —
the innocent sleep;
Sleep, that knits up the raveil'd
sleave of care,
The death of each day’s life,
sore labour’s bath,
Balm of hurt minds, great nature’s
second course,
Chief nourisher in life’s feast.
(“Macbeth”, Act II, Sc. II}
Я словно слышал крик: «Не
спите больше!
Макбет зарезал сон!» — невин-
ный сон,
Сон, распускающий клубок
заботы,
Купель трудов, смерть
каждодневной жизни,
Бальзам увечных душ,
на пире жизни
Сытнейшее из блюд...1
 Этот небольшой отрывок в чрезвычайно концентриро-
ванной форме показывает характернейшие особенности ин-
дивидуального стиля Шекспира — смелую вещественность
1 В.Шекспир. Избр. произв. под ред. ГМ. П. Алексеева
и А, А. Смирнова. Гослитиздат, М.-Л., 1950, стр. 571.
312
его сравнений и уподоблений, благодаря которым аб-
страктное понятие приобретает образную конкретность, со-
четание противоположных и противоречащих друг другу
элементов (напр., слов-антонимов — “The death of each
day’s life”). Все это передано M. Лозинским с большой
точностью даже в отношении отдельных слов, и все же одно
из сравнений сна — “great nature’s second course” — не
воспроизведено: переводчик пожертвовал им, в силу ус-
ловий стиха, пожертвовал как менее важным, поскольку
в общей картине показанных особенностей оно уже не играет
решающей роли.
Сравним с этим старый перевод—А. И. Кронеберга:
Я слышал —
Раздался страшный вопль: «Не спите больше!
Макбет зарезал сон, невинный сон,
Зарезал искупителя забот,
Бальзам целебный для больной души,
Великого союзника природы,
Хозяина на жизненном пиру!»1
Разница в подходе к своеобразию подлинника со-
вершенно очевидна. Кронеберг (при высоких достоин-
ствах его перевода для того времени, когда он был сделан)
сглаживает стиль: исчезает вещественность и конкретность
сравнений, образы приобретают более общий и отвлеченный
характер. Там, где у Лозинского в соответствии с подлинни-
ком «сон, распускающий клубок заботы» — в старом переводе
отвлеченно-книжное «искупитель забот», вовсе выпадает
«купель (тяжких) трудов» — “sore labour’s bath”; вно-
сится эпитет-штамп «целебный» к слову «бальзам», соот-
ветствием слову “nourisher” («пища», «блюдо») является
слово «хозяин» (на пиру) и т. д. Не переданное Лозинским
сравнение “great nature’s second course” здесь воспроизве-
дено относительно точно — «великого союзника природы».
И это как раз один из тех моментов, которые и по своему
образно-вещественному содержанию и по стилистическому
колориту наиболее подходят к книжно-отвлеченному харак-
теру всего этого отрезка в передаче А. И. Кронеберга (та
же тенденция сказывается и в других местах перевода).
1 Поли. собр. соч. В. Шекспира в переводе русских пи-
сателей, изд. 3-е под ред. Н. В. Гербеля, т. III, СПБ., !880, стр. 195.
313
Теми особенностями, которые в реплике Макбета
оказываются характерными для стиля Шекспира, вместе
с тем характеризуется речь и весь образ самого персонажа —
героя легендарного прошлого, к которому относится сю-
жет трагедии, но вместе с тем и современника Шекспира;
ведь Макбет — действующее лицо с чертами человека
эпохи Возрождения, который воспринимает жизнь по
земному вещественно, предметно и, даже касаясь более
абстрактных понятий, придает им образную конкретность
и осязаемость. Методом перевода Лозинского историче-
ская перспектива сохранена, в старом же переводе она,
если не вовсе теряется, то затушевывается.
Опосредствованно в образах, применяемых здесь Шек-
спиром, сказывается и национальная специфика стиля,
состоящая именно в вещественной насыщенности тропов,
в прямоте и прямолинейности связей между сравнивае-
мым, более абстрактным, и средством сравнения. В пере-
воде Лозинского и эта черта сохранена в пределах (и по-
рой почти что на пределе) русских лексико-фразеологи-
ческих возможностей словосочетания.
Соблюдение индивидуального своеобразия подлинника,
конечно, вовсе не предполагает дословной передачи его
элементов, хотя бы и существенных, и даже здесь, как
показывает анализ переводов, встречаются отступления
от вещественного содержания образа ради функциональ-
ного соответствия всей системе оригинала.
В этом отношении показательны также переводы со-
нетов Шекспира, принадлежащие С. Маршаку — пока-
зательны именно передачей индивидуального своеобразия
подлинника при больших внешних отступлениях (в веще-
ственном значении слов, являющихся носителями образов,
в самом количестве воспроизведенных элементов, в рас-
положении их). Вообще переводы С. Маршака выполнены
в ином плане, нежели переводы М. Лозинского, — отдель-
ной детали в них уделено меньше места, основное же
внимание обращено на поиски более широких функцио-
нальных соответствий целым словесным комплексам подлин-
ника.
Сонет 7-й открывается в подлиннике вещественно яр-
кой метафорой (далее развертываемой в последователь-
ное метафорическое сравнение жизни с движением солнца):
314
Lo, in the orient when the gracious light
Lifts up his burning head, each under eye
Doth homage to his new-appearing sight,
Serving with looks his sacred majesty.
В переводе С. Маршака:
Пылающую голову рассвет
Приподымает с ложа своего,
И все земное шлет ему привет,
Лучистое встречая божество1.
Число слов в английском оригинале (в силу преобла-
дания коротких — одно-’ и двусложных слов в английском
языке) значительно больше, чем это возможно по усло-
виям соответствующей русской стихотворной строки
(5-стопного ямба). Поэтому каждое русское слово, по суще-
ству, несет большую образную «нагрузку», в нем как бы
конденсируется значение нескольких английских слов. Сло-
вам “orient” и “gracious light” в переводе соответствует
слово «рассвет», да отчасти эпитет «лучистое» в 4-м стихе
этого четверостишия, отражающий, правда, и словосоче-
тание “new-appearing” из 3-го стиха оригинала; “sacred
majesty” передается одним словом «божество».
В подобных заменах вообще нет ничего необычного
для техники стихотворного перевода, даже и весьма точ-
ного, и степень вещественно-смысловой близости к тексту
Шекспира здесь очень значительна. Но что особенно важно
с точки зрения индивидуального своеобразия стиля Шек-
спира (не только в сонетах, но и в драматургии) — это
метафора “lifts up his burning head”, предельно близко
переданная Маршаком в словах «пылающую голову...
приподымает» (с добавлением словосочетания, необходи-
мого по русским лексико-фразеологическим условиям —
«с ложа своего»). Эта метафора — ив подлиннике и в пере-
воде — говорит о характерном для Шекспира (и как для
творческой индивидуальности и как для англичанина
эпохи Возрождения) восприятии природы, вообще — внеш-
него мира, о напряженном переживании его в олицетво-
ряющих образах — конкретных, «человеческих», «земных».
1 Сонеты Шекспира в переводах С. Маршака. Изд-во «Со-
ветский писатель», М., 1948, стр. 13.
315
Интересно сопоставить это четверостишие со старым
переводом Н. В. Гербеля:
Когда светило дня вздымает на востоке
Свой лучезарный лик — восторг у всех в глазах,
И каждый на своем приветствует пороге
Приход его, пред ним склоняйся во прах1.
Вместо своеобразия подлинника, необычности образа,
здесь почти все — поэтический штамп («светило дня»,
«лучезарный лик», «склонялся во прах»). Гербель удли-
нил стих на 1 стопу по сравнению с оригиналом, но это
не помогло достичь большей образной точности. Общее
смысловое соответствие подлиннику, конечно, есть (речь
тоже идет о восходе солнца и о том, как ему радуются
люди), но специфичность в пользовании значениями слов,
смелость тропов — исчезли.
Второй катрен сонета дает метафорический образ пол-
дневного солнца («золотое странствие» или «золотой путь» —
“golden pilgrimage”), привлекающего взоры всех, и упо-
добляет его юноше, достигшему зрелости. Следующие
затем четыре стиха говорят о солнце на закате, которое
уже не привлекает взглядов, обращенных теперь в другую
сторону, оно сравнивается здесь со старостью. В заключи-
тельном двустишии проходит, повторяясь, лейтмотив соне-
тов — призыв к их адресату оставить миру сына. Образ
солнца приобретает таким образом характер иносказатель-
ный, становясь символом вечно возрождающейся жизни,
примером, следовать которому поэт и призывает того,
к кому обращены сонеты;
And having climb’d the steep-up heavenly hill,
Resembling strong youth in his middle age,
Yet mortal looks adore his beauty still,
Attending on his golden pilgrimage;
But when from highmost pitch, with weary car,
Like feeble age he reeleth from the day,
The eyes, ’fore duteous, now converted are
From his low tract and look another way:
So thou, thyself outgoing in thy noon,
Unlook’d on diest, unless thou get a son.
1 Поли. собр. соч. В. Шекспира в переводе русских писа-
телей, изд. 3-е под ред. Н. В. Гербеля, т. III, СПБ., 1880, стр. 553.
316
В переводе С. Маршака:
Когда в расцвете сил, в полдневный час,
Светило смотрит с вышины крутой, —
С каким восторгом миллионы глаз
Следят за колесницей золотой.
Когда же солнце завершает круг
И катится устало на закат.
Глаза его поклонников и слуг
Уже в другую сторону глядят.
Оставь же сына, юность хороня.
Он встретит солнце завтрашнего дня!х
Перевод С. Маршака и здесь далек от дословности,
но в каждом отрезке сонета воспроизводит основное, ин-
дивидуально-характерное. Так, во 2-м четверостишии дан
образ неба, как крутого холма («светило смотрит с вышины
крутой» — ср. у Шекспира “the steep-up heavenly hill”
— «крутой небесный холм»); «золотой путь» — “the gol-
den pilgrimage” — передан образом «колесницы золотой»,
тоже говорящим о движении солнца и сохраняющим зри-
тельно-цветовое значение; образ юности, достигшей зре-
лости, вмещен в словосочетание «в расцвете сил», при-
менимое прежде всего к человеку и тем самым передающее
олицетворение подлинника.
Третье четверостишие с точки зрения словарных зна-
чений дальше от оригинала, но тоже сохраняет основное
в его своеобразии: например, сравнение солнца на закате
«со старостью человека» дается в одном только наречии
«устало», соответствующем английскому “weary”.
В завершающем двустишии метафорический образ
полдня, уже миновавшего для адресата сонета, выражен
словом с прямым значением («юность»), однако, в сочета-
нии с деепричастием глагола, имеющего метафорический
смысл («хороня»), а в следующем стихе, в соответствии
с метафорическими принципами Шекспира, вводится об-
раз, непосредственно не заданный подлинником — «солнце
завтрашнего дня», которое встретит будущий сын. Эти
две последние строки вносят, конечно, некоторое измене-
ние в концовку сонета, придавая ей более общий гумани-
стический смысл, и оптимистическую окраску (в подлин-
1 Сонеты Шекспира в переводах С. Маршака. Изд-во «Со-
ветский писатель», М., 1948, стр. 13.
317
нике речь идет только о том, что никто не позаботится
о пожилом человеке, если у него нет детей). Но в более
широком контексте сонетов, в связи с их большим чело-
веческим пафосом и философским содержанием, это тол-
кование не ведет к противоречиям и остается в пределах
идей и образов Шекспира.
Есть еще одна черта в переводе С. Маршака (как и в
других его переводах сонетов), соответствующая своеоб-
разию подлинника: это — простота, интимность тона, тона
непосредственного обращения к собеседнику, без всякой
примеси книжно-поэтических штампов. Эта простота тона
и легкость, плавность стихотворной речи еще более отте-
няет и человеческое содержание сонетов и вместе с тем
их яркую вещественную, «земную» образность.
Эта черта становится особенно заметной при сравнении
перевода С. Маршака с соответствующей частью перевода
Н. В. Гербеля:
Вступив на высоту небесного восхода,
Как юноша, за грань успевший перейти.
Оно еще влечет к себе глаза народа,
Следящего его в благом его пути.
Когда ж оно во прах склоняется к закату,
Как мир под гнетом лет и бременем труда,
Холодные к его померкнувшему злату,
Лукавые глаза глядят уж не туда.
Так, полдень пережив, и ты, друг, как руина,
Склонишься в прах, когда иметь не будешь сына1.
Перевод насыщен литературными штампами («небес-
ного восхода», «влечет к себе глаза», «в благом пути», «под
гнетом лет» и т. д.), ослаблена образность (вместо «золотой
путь» — «благой путь»), три раза (считая первый кат-
рен) употреблено сочетание «склоняться в прах» — по-
вторение, никак не заданное подлинником и вообще про-
тиворечащее классическим правилам сонета. Последние
же два стиха обращают на себя внимание чрезвычайной
громоздкостью — введенным явно для заполнения сти-
хотворного размера, фамильярно-бытовым обращением
«и ты, друг» и немотивированным (видимо, только «для
рифмы».) сравнением «как руина», и педантическим по своей
1 Поли. собр. соч. В. Шекспира в переводе русских писа-
телей, изд. 3-е под ред. Н. В. Гербеля, т. Ill, СПБ., 1880, стр. 553.
318
книжно-письменной окраске конечным придаточным предло-
жением «когда иметь не будешь сына».
Сравнение перевода Маршака, как примера одного
из лучших достижений советского переводческого искус-
ства, и перевода Гербеля, как примера «среднего» перевода
второй половины XIX века, показывает огромную разницу
между ними в передаче индивидуально своеобразных черт
подлинника, в принципах отбора и организации средств
русского языка. Это сравнение вместе с тем показывает
неразрывную связь вопроса о передаче индивидуального
своеобразия в переводе со всей системой используемых
средств, как целым, со всеми сторонами текста1.
Примеры соблюдения и несоблюдения индивидуаль-
ного своеобразия в переводе могли бы быть умножены.
Если бы речь шла, скажем, о Бальзаке, то одним из элемен-
тов этого своеобразия должен был быть признан характер
образов действительности, отраженной в творчестве писа-
теля, речевых характеристик персонажей и т. д., соответ-
ствующее богатству этих образов чрезвычайное разнообра-
зие, почти пестрота словаря (вплоть до использования
парижского арго), резкость лексико-фразеологических
сочетаний, шокировавшая современников и казавшаяся
им небрежностью, «плохим стилем» (в частности, более
или менее многочисленные повторения слов, отсут-
ствие стремления избегать их с помощью синонимов), в
области же синтаксиса — характер предложения, раз-
вернутого, сложного, иногда запутанного, и неравномер-
ность в чередовании предложений разного типа. Для Фло-
бера, напротив, характерен строгий ритм сравнительно
коротких предложений, в пределах которых разнообра-
зие достигается путем более тонких различий в словорас-
положении, известная закономерность в сочетании пред-
1 М. М. Морозов в «Послесловии» к «Сонетам Шекспира
в переводах С. Маршака» (изд-во «Сов. писатель», 1948) дает интерес-
ный анализ целого ряда примеров, в которых раскрывается перевод-
ческий метод С. Маршака, стремящегося вскрыть наиболее харак-
терные черты в системе образов каждого сонета, причем это нередко
достигается выбором формально далеких от дословности синоними-
ческих средств (см. в особенности стр. 180—184). М. М. Морозов
в этом послесловии также подчеркивает разнообразие стилистических
оттенков в сонетах Шекспира, которое требует от переводчика
огромного богатства выразительных средств.
319
ложений разного типа (в зависимости, конечно, от рече-
вого стиля данного места текста — описания, диалога
и т. п., от смысловой и эмоциональной его окраски), широта
синонимики в пределах словарной нормы литературного
языка, чрезвычайное разнообразие смысловых оттенков
слова, употребляемого преимущественно в прямом зна-
чении, при полном соответствии лексико-фразеологиче-
ской норме современного французского языка. Для стиля,
например, Гейне признаками своеобразия должны быть
признаны необычность и смелость тропов с преобладанием
метафоры и иронического словоупотребления, подчеркну-
тая новизна лексико-фразеологических сочетаний, часто
находящаяся как бы на пределе фразеологических воз-
можностей немецкого языка, принцип контраста в соеди-
нении слов из различных областей словарного состава
языка, большая ритмичность синтаксиса и стремление
отойти от классической книжной нормы в построении
фразы, приблизить ее к живой разговорной речи.
Все эти объективно-характерные черты своеобразия
связаны сложным, опосредствованным образом с миро-
воззрением, с эстетикой писателя, и от соблюдения этих
черт при переводе зависит верная передача идейной направ-
ленности подлинника. Вместе с тем все эти черты ориги-
нала находятся в соотношении, в соответствии с тем язы-
ком, на котором он создан, в рамках его закономерностей,
а соблюдение этих черт своеобразия в переводе немыс-
лимо вне соответствия с нормой языка, на который
делается перевод.
ПРИЛОЖЕНИЕ
ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ,
СВЯЗАННЫЕ С ПЕРЕВОДОМ СТИХОВ
ПРИЗНАКИ СТИХА
Стих, в отличие от прозы, — это особая система
речи, которая формально характеризуется звуковой упо-
рядоченностью, более или менее последовательным — рит-
мическим — чередованием звуковых единиц. Специфика стиха в том
или ином языке органически связана со спецификой звукового строя
данного языка. От последней и зависит характер тех элементов, на
основе которых возникает ритм, — звуковых единиц ритмичевкой
структуры стиха.
Этой единицей может являться слог ударный и неударный, дол-
гий или короткий, тесная группа слогов (например, стопа,
представляющая собой сочетание слога ударного с одним или более
неударным), постоянное число слогов (в так называемом силла-
бическом стихосложении), постоянное число ударных слогов
(в так называемом чисто тоническом или акцентном стихосложении).
Слова в стихе складываются в ритмические ряды, которые между
собой нередко связываются еще и рифмой. В пределах каж-
дого из этих ритмических рядов могут использоваться разные
формы соотношения отдельных звуков — скопление
звуков, близких друг к другу, повторение целых звуковых соче-
таний или, напротив, звуковой контраст, сопоставление далеких
друг от друга звуков.
Но ритм в стихе существует не сам по себе, и не само по себе
существует в нем слово: слово и ритм находятся во взаимодей-
ствии, неразрывно слиты. Форма и содержание едины, переходят
друг в друга. Ритм неразрывно связан со смысловыми качествами
слова, приобретающего в стихе новые оттенки значения,
новые смысловые возможности, которых у него нет в прозе, особую
эмоциональную действенность. Порядок слов, их располо-
жение в стихотворной фразе тоже зачастую иное, чем в прозаиче-
ской речи. Для стиха характерен и определенный отбор слов.
Когда в стихе используются слова нарочито прозаические
21—322
321
(прозаические по смысловому содержанию или по употреблению в
определенной речевой среде), то это обычно ощущается как кон-
траст с привычным стихотворным словоупотреблением. Таким об-
разом, стих, кроме ритмической формы, характеризуется особой
смысловой окраской, особым качеством значений слова, особым
словарем и особым синтаксисом. Как раз на этих стилистиче-
ских признаках строятся те системы стиха, где нет твердых
звуковых и ритмических признаков, где нет никакой последователь-
ности в чередовании элементов звуковой формы (свободный
стих).
Есть литературы (например, французская), где стихи в силу
ряда условий принято переводить прозой. Прозаи-
ческий перевод стихов представлял здесь общее правило, диктуясь
традицией, стихотворный перевод стихов— исключение; в последнее
время, правда, он встречается чаще. Но и в ряде других литератур,
где теперь стихи обычно переводятся стихами же,были моменты, когда
возникал вопрос: как лучше их переводить — сти-
хами или прозой. Но все же, пожалуй, вопрос о сравнитель-
ных достоинствах перевода прозаического и стихотворного всего
резче ставился французскими теоретиками эпохи классицизма.
Сторонники прозаического перевода стихов
прежде всего указывали на неизбежную неточность всякого пере-
вода, ио одно из главных препятствий к достижению словесной точ-
ности они видели именно в передаче метрической или ритмической
формы1.
Для сторонников стихотворного перевода, на-
оборот, отличие стиха от прозы не только в гармонии (т. е. в звуко-
вой форме), которой переводчик-прозаик передать не может, но и
в своеобразном смысловом тоне, в особом характере языка,
свойственном стиху.
Делиль писал по этому поводу в предисловии к своему стихо-
творному переводу Вергилиевых «Георгию: «...т очность про-
заического перевода стихов всегда очень
н е то ч н а...» И далее: «Природа прозы слишком отлична от при-
роды стиха. Последнему присуща смелость, которая отпугивает ро-
бость первой, живость движения, которая противоречит ее тяжести,
порывистость, которая недоступна медлительности прозы. То, что
лишь остро в стихе, становится грубым в прозе; то, что только сильно,
становится жестким; то, что только живо, становится резким; то,что
смело, становится безрассудным. Переводчик в прозе, уступая, неза-
метно для себя самого, этой манере письма, заменит силу слабостью, вы-
ражение иносказательное — выражением простым, мерность — речью
. неразмеренной, очарование преодоленной трудности — пошлостью
легкой прозы. После всего этого пусть переводчик-прозаик будет
чуть-чуть более вереи буквальному смыслу нескольких слов или по-
1 В числе сторонников прозаического перевода стихов — Баттё
(Cours de Belles-Lettres, t. Ill, Paris, 1755, pp. 303, 305), Мармои-
тель (Elements de Litterature, «Traduction»), Готшед (см. книгу Валь-
тера Френцеля Geschichte des Obersetzens im 18. Jahrhundert, Leipzig,
1914, S. 23).
322
строению нескольких фраз — переводчик-стихотворец охотно усту-
пит ему эту кажущуюся точность, которая не может возместить
неточности действительной, —если правда то, что смелость, живость,
гармония составляют достоинство поэзии»1.
Но представим себе такой случай, когда прозаический перевод
стихов точно передает .и значение слов, и построение фраз, и их эмо-
циональную окраску, и степень их стилистической силы (то, что
Делиль называет «живостью», «остротою», «смелостью» и т. п.), ни-
чего не сглаживая и не упрощая. Что окажется в подобном случае?
Окажется, что и здесь «точность неточна»: исчезнут привычные
для стиха смысловые пропорции, нормальное для стиха
станет в прозаической форме необычным, будет ощущаться как сти-
листическая экзотика или как условность; изменятся
если не значения, в которых употреблены слова, то роль этих
значений, характер их связи между собой.
Ощущение глубокой качественной и принципиальной разницы
между прозаическим и Стихотворным переводом поэзии в остроум-
ной образной форме высказал известный русский переводчик Шек-
спира А. И. Кронеберг в письме к Белинскому от 13.IX 1841 г.:
«...Теперь сижу я за ’’Макбетом", перевожу его для здешней (Харь-
ковской. — А. Ф.) сцены; в крещенскую будут играть. Только пере-
водить Шекспира прозой для меня истязание; все равно, что из вина
делать квас. А так просили»1 2.
Впрочем, в русской литературе прозаический перевод стихов —
явление не особенно частое. Если не считать переводов, имеющих
цели учебные, то это преимущественно старые переводы больших
произведений — драм (например, полный перевод Шекспира, выпол-
ненный Кетчером) или поэм (например, перевод «Божественной
Комедии», сделанный в сороковых годах Фан-Димом, или перевод
Байронова «Дон Жуана», принадлежащий Соколовскому).
ИЗ ИСТОРИИ СТИХОТВОРНОГО ПЕРЕВОДА НА РУССКИЙ ЯЗЫК.
ПЕРЕДАЧА СИЛЛАБО-ТОНИЧЕСКИХ ПОДЛИННИКОВ
В русской литературе издавна установилась традиция перево-
дить стихи стихами. Поэтому основной вопрос сводился к другому:
как, каким русским размером или стихотворной формой переда-
вать стихи, созданные на других языках.
Те системы стиха, с которыми в основном сталкивались рус-
ские поэты-переводчики с XVIII века по наше время, относятся к
трем основным категориям.
Первая — та, в которой стих строится на той же основе, что
и русский стих, на основе чередования ударений (немецкая и англий-
ская поэзия).
1 «Les Georgiques de Virgile», traduites par I’abbe De Lille, Paris,
1791, pp. 36—38 (Discours preliminaire).
2 См. «В. Г. Белинский него корреспонденты». Сборник под ред.
проф. Н. Л. Бродского. М., 1948, стр. 132.
21*
323
т Вторая — та, где основой является чередование слогов и где,
напротив, подчиненную роль играет ударение (поэзияфранцузская,
итальянская, грузинская, армянская, польская).
Третья — та, где все строится на звуковых различиях, во-
обще ие существенных для русского языка (а следовательно и для
русского стиха), — на чередовании долгих и кратких слогов (как в
стихе античном, в стихе некоторых восточных языков).
История русской переводной поэзии показывает, в какие раз-
нообразные (порою противоречивые) отношения русский стих стано-
вился к стиху подлинника в связи с самостоятельным развитием
русской поэзии. История русского силлабо-тонического стиха — это
история постепенного обогащения русской поэзии новыми стихо-
выми формами. В начале этой истории и в течение всего XVIII века
почти единственными размерами, применявшимися как в оригиналь-
ной поэзии, так и в переводах, были двусложные размеры — ямб
и хорей, и притом лишь в немногих их разновидностях (ямб 6-стоп-
ный и 4-стопный, хорей 4-стопный). Размеры трехсложные (дактиль,
амфибрахий, анапест) и остальные виды двусложных размеров
(5-стопный ямб, 6-стопный и 5-стопный хорей) лишь постепенно вхо-
дили в обиход поэзии как оригинальной, так и переводной, никогда
не терявшей связи с истоками русского народного стиха. Когда в ори-
гинальном творчестве поэта появлялась та или иная новая метриче-
ская форма, этот факт становился предпосылкой для применения
ее в переводе; с другой стороны, будучи первоначально употреблена
в переводе, определенная форма стиха начинала потом применяться
и в оригинальной поэзии. Но в общем расширение круга метриче-
ских форм в русской поэзии (оригинальной и переводной) в XIX
веке протекало ие особенно быстро.
Вопрос о возможности функционально-точной передачи, о пе-
редаче впечатления, связанного с размером оригинала, в разные
эпохи стоит по-разному. Даже тогда, когда системы стихосложения
вТдвух языках имеют много общего, вплоть до звуковой основы рит-
ма, все же возможность художественно полноценного воспроизве-
дения в известных случаях оказывалась под вопросом.
Так, передаче смешения анакруз в английских двусложных раз-
мерах (т. е. сочетания ямбов и хореев) звуковые средства русского
стиха оказать препятствия не могут: ведь основа ритма в русском
и английском стихе одинакова — ударение. Тем не менее в плоско-
сти русского классического стиха, для которого особенно харак-
терны были именно двусложные размеры (ямбы и хореи), эта осо-
бенность английской метрики оказывалась просто непередаваемой,
потому что обычному, нормальному, ничего не нарушающему явле-
нию подлинника соответствовало бы нечто, резко нарушающее сти-
ховые навыки русской поэзии всего XIX века, — нечто такое, что
могло бы даже нарушить восприятие стиха. Нечего и говорить, что
в наше время необычность подобного ритмического хода ощущалась
бы значительно менее резко, ибо стиховая практика современных
поэтов приучила читателя стихов ко многим новшествам.
Тогда как в плоскости одной системы стиха та или иная осо-
бенность не .ощущается, является нейтральной, будучи обусловлена
свойствами данного языка вообще, — в плане стиха иноязычного
324
точно соответствующая черта может получить особую действенность,
несоразмерную ее значению в подлиннике. Так, например, обстояло
дело со сплошными мужскими рифмами (в 4-стопном ямбе) в неко-
торых переводах Жуковского с английского языка, в частности,
в переводе «Шильонского узника» Байрона, а также «Суда в под-
земелье» (из поэмы «Мармион») Вальтер Скотта:
День приходил — день уходил —
Шли годы — я их не считал;
Я, мнилось, память потерял
О переменах на земли,
И люди, наконец, пришли... и т. д.
Эти рифмы были восприняты современною критикой как спе-
циальный прием, содействующий общему впечатлению мрачности,
уныния, — именно благодаря своей непривычной по тому времени
монотонии, т. е. как прием, обладающий сам по себе определенным
эмоционально-выразительным значением, хотя на своей родной почве
он его не имел.
Один из критиков, писавших о переводе Жуковского, — Плет-
нев — замечал: «Сочинитель не без намерения держался этого. Пред-
мет поэмы, сам по себе (если можно так сказать) жесткий, требо-
вал языка отрывистого и сильного, который от мужеских стихов
получил особенную твердость и естественность»1. А другой, Надеж-
дин, находил: «Одиночное заунывное падение мужеского четверо-
стопного ямба столь умилительно напоминает воображению мерный
топот шагов несчастного узника...»1 2
В творчестве Лермонтова этот вид стиха получил очень широ-
кое распространение и через него вошел в обиход русской поэзии
вообще, в значительной мере утратив тот особый эмоциональный
тон, который с ним связывали в 20-х годах.
Немецкий стих по своим принципам еще ближе к русскому
стиху, чем стих английский. Тем не менее такой распространенный
в немецкой поэзии метрический вид, как акцентный стих, строящийся
на постоянном числе ударений, при колеблющемся числе слогов
между ними, в течение почти всего XIX века лишь изредка пере-
давался точно, поскольку он в оригинальной русской поэзии
тоже не был еще обычным явлением, хотя и возникал в порядке
редких, но зато смелых и удачных попыток. Примером точной пе-
редачи акцентного стиха, к тому же примером, относящимся к самым
первым случаям такого рода, можно назвать стихотворение Гёте
„Schafers Klagelied" в переводе Жуковского (1817 — 1818 г.):
Da droben auf jenem Berge
Da steh’ ich tausendmal,
An meinem Stabe gebogen,
Und schaue hinab in das Tai.
На ту знакомую гору
Сто раз я в день прихожу;
Стою, склоняся на посох,
И в дол с вершины гляжу3.
1 П. Плетнев. Соч. т. I. СПБ., 1885, стр. 63.
2 «Вестник Европы», март 1830, №6, стр. 151—152.
3 В. Жуковский. Стихотворения, т. II. Изд-во «Советский
писатель». — «Библиотека поэта», Лгр., 1940, стр. 197.
325
Подобные стихи переводились у нас обычно трехсложными
силлабо-тоническими размерами, чаще всего амфнбрахиями, с чис-
лом стоп, равным числу ударений подлинника.
По сравнению с амфибрахическими и ямбическими переводами
немецкого акцентного стиха переводы их, сделанные акцентным же
стихом, в XIX веке занимают самое скромное место. Все же
известную роль они играют уже и тогда, являясь ознаменованием
еще необычной для своего времени системы стиха и получая ана-
логии также и в оригинальном творчестве того или иного русского
поэта. Лишь стиховая культура новейшего времени, введшая и упро-
чившая целый ряд новых, доселе мало привычных форм, сделала
возможным функционально-равноценное воспроизведение немецкого
акцентного стиха (переводы Блока из Гейне).
ПЕРЕВОД СИЛЛАБИЧЕСКИХ СТИХОВ
При переводе силлабических стихов (стихов, где организующую
роль играют другие элементы, чем у нас) соотношение между фор-
мально-ритмической точностью и точностью функциональной услож-
няется. Воспроизвести по-русски число слогов н распределение уда-
рений французского стихотворного текста, конечно, возможно (не-
даром в русской поэзии XVII — XVIII веков силлабический стих
существовал), но перевод в очень многих случаях будет восприни-
маться иначе, чем подлинник (а именно, как нечто архаическое),
вызовет иное ритмическое осмысление. То, что в оригинале при-
вычно и даже, в иных случаях, традиционно, может в результате
ритмически точной передачи приобрести совершенно не соответ-
ствующий подлиннику характер: оно или не будет восприниматься
как стихи, поскольку для читателя, привыкшего к закономерному
чередованию ударений, постоянство числа слогов не даст впечатле-
ния чего-то систематического, или же будет воспринято как нечто
чрезвычайно чуждое, необычное. Вот почему по отношению ко всей
французской поэзии с XVI по XIX век включительно попытки пе-
ревода силлабическим стихом совершенно единичны. И вот почему
передача французских александрийских (12-сложных) стихов, сти-
хов 10-сложных, 8-сложных, 7-сложных и т. д. соответствующими
по числу слогов традиционными русскими размерами (ямбами и хо-
реями), передача условная с точьи зрения «буквальной» ритмиче-
ской точности, все же вызывает функциональное соответствие подлин-
нику, поскольку данные размеры для русского читателя обладают
такой же окраской привычности, как и оригинал для читателя фран-
цузского.
Если при переводе французских стихов поэты гораздо реже
пользовались трехсложными размерами (дактилями, амфнбрахиями,
анапестами), то причина этому, может быть, чисто историческая.
Русское оригинальное стихосложение середины и конца XVIII —
начала XIX века знало преимущественно двусложные размеры,
и ими, как стихотворными размерами вообще, пользовались и при
переводе французских поэтов. Впоследствии же, к моменту установ-
ления более богатой системы метрики, включившей в себя и трех-
326
сложные размеры, была узаконена передача французских стихов
русскими двусложными размерами. На фоне этой традиции размеры
трехсложные могли быть восприняты как соответствие необычной
метрической системе, поскольку обычными размерами перевода были
ямб и хорей. Конечно, и трехсложные размеры, как узаконенные
с определенного момента в нашей литературе, функционально могли
быть равноценны размерам подлинника. Двусмысленною является
их роль лишь в таких собраниях переводов (например, сбор-
ник В. Брюсова «Французские лирики XIX века»), где они фигури-
руют наряду с переводами двусложными размерами, между тем как
оригиналы, которым они соответствуют, оказываются одинаково по-
строенными. В таком случае перевод размером трехсложным вос-
принимается, с одной стороны, как обыкновенный русский размер,
функционально соответствуя стиху оригинала, с другой же стороны—
дает повод к толкованию данного стихотворения, как построенного
в оригинале по особым принципам, отличающим его от других пе-
реведенных в том же сборнике стихотворений.
Характерно, что попытки применять при переводе с француз-
ского нетрадиционные формы стиха, например, акцентный стих, отно-
сятся уже к XX веку, к тому времени, когда метрические и ритми-
ческие средства русской поэзии чрезвычайно расширились, и что
делались эти попытки, как, например, Брюсовым и его современни-
ками, так и позднее, при передаче произведений более новой поэзии.
Если бы аналогичный метод передачи был использован для перевода
трагедии Расина, или комедии Мольера, или сатир Буало, или сти-
хов Шенье, несомненно получилось бы полное изменение той исто-
рической перспективы, в которой мы привыкли воспринимать твор-
чество названных авторов, находящее себе аналогии — в плайе рус-
ского литературного восприятия — в нашей поэзии конца XVIII—
начала XIX века, в тех ее жанрах, где господствующим стихом
был ямб.
Чаще всего и вполне закономерно французский силлабический
стих, равно как силлабический стих итальянский или польский,
передается на русском языке средствами силлабо-тоническими. Пе-
редача эта (с точки зрения формально-звуковой) очень условна.
Это ие значит, что силлабический стих невозможен в плоскости со-
временной русской поэзии. По отношению к памятникам более ста-
рой — средневековой — романской поэзии, а также к произведениям
некоторых наших национальных литератур делались попытки при-
менять силлабический стих. Следует прежде всего назвать «Хресто-
матию по западно-европейской литературе (IX—XV вв.)», состав-
ленную проф. Р. О. Шор, где собран ряд таких переводов («Песнь
о Роланде», «Песнь о моем Сиде», «Фабльо»),
Здесь с прямолинейной точностью воспроизводится силлаби-
ческий стих подлинника, система созвучий-ассонансов, заменяющих
рифму, а также «угловатость» синтаксиса, шероховатость в отборе
слов, зачастую архаических. В результате получается текст безу-
словно литературный, ио требующий от читателя большего напря-
жения, внимания, чем переводы, сделанные силлабо-тоническими раз-
мерами или акцентным стихом. Для примера — несколько стихов
из «Песни о Роланде»:
327
Услышал Карл у тех Испанских врат.
Слышит и Найм и вся франкская рать.
Молвил король: «Я слышу Олифант.
Не будь беды, не трубил бы Роланд».
Рек Гуенелон: «Какая там беда?
Уж вы старик, и голова седа,
Слышу от вас я детские слова...»1
Или из перевода «Фабльо»:
... В селе богатом жил священник;
Думал лишь о том, как бы денег
Для церкви побольше собрать,
Да самому богаче стать1 2.
Если эти переводы (особенно такие, как «Песнь о моем Сиде»)
представляют известную трудность для восприятия, то причиной
является именно необычность силлабического стиха, в гораздо боль-
шей степени создающая впечатление негладкости, чем словарь и син-
таксис. Однако в переводах «Фабльо» эта необычность ломаного
(или «ломающегося») стиха облегчается именно благодаря большей,
чем в «Песне о моем Сиде», простоте и легкости словаря.
Произведения средневековой западно-европейской поэзии до сих
пор переводились на русский язык довольно редко, и с ними ие свя-
зано таких переводческих традиций, какие существуют по отноше-
нию к французской поэзии нового времени (с XVII века). Это об-
стоятельство облегчает новаторство переводчика в деле передачи
силлабического стиха. Однако все же необходимо оговорить, что
в силу непривычности для нас силлабизма опыты в этом роде часто
оказываются для читателя чем-то вроде свободного стиха или стиха
акцентного с мало упорядоченным расположением ударений.
С силлабическим стихом сталкиваются и многие переводчики
произведений национальной поэзии наших братских народов. По-
пытки передать реальное ритмическое своеобразие и разнообразие
стиха, как показывает опыт некоторых работ, дают ценные резуль-
таты, обогащая наши знания о характере подлинника и вводя в
круг средств нашего современного стиха новые ритмы.
ПЕРЕДАЧА АНТИЧНОГО (МЕТРИЧЕСКОГО) СТИХА
Античное стихосложение представляет собой систему, акусти-
чески’ точная передача которой на русском языке (как, впрочем,
и на романских и германских языках) невозможна. Невозможна
она потому, что мы не различаем слогов по степени их длительно-
сти: оттого, на каком слоге слова мы ставим ударение, зависит смысл
1 «Хрестоматия по западно-европейской литературе. Литература
средних веков (IX—XV вв.)», составила проф. Р. О. Ш о р.
Учпедгиз, М., 1938, стр. 189.
2 Там же, стр. 275.
328
слова; а от того, насколько длителен или краток в произношении
определенный слог, значение слова не зависит. Тем самым антич-
ному стиху могут быть созданы лишь аналогии в плоскости тони-
ческой системы (отношений динамической ударяемое™ и неударяемо-
сти). Акустическая «точность» такой передачи, разумеется, услов-
на, — хотя, в сущности, не в большей мере, чем всякое отступление
от буквальной точности. Эта условность столь же неизбежна, как,
например, передача немецких сложных форм прошедшего времени
простым сказуемым (при переводе иа русский язык) или изменение
порядка слов, например, перестановка сказуемого в придаточ-
ном предложении ближе к началу (при переводе с немецкого на рус-
ский) или, напротив, в самый конец (при переводе с русского на не-
мецкий). И если нет возможности воспроизвести самое качество зву-
ка, играющего роль сильного момента в стихе, то есть возможность
передать его функцию с, помощью того средства, которое эту роль
играет в русском языке, т. е. нашего ударения. Чередование удар-
ных и неударных слогов — единственное средство, которым рус-
ский стих располагает для того, чтобы показать чередование долгих
и кратких слогов в античной поэзии и создаваемый им сложный и
разнообразный ритмический рисунок.
История стихотворных переводов на русский язык с языков
греческого и латинского — очень показательный пример того, как
стремление приблизиться к ритмическому своеобразию иноязыч-
ного оригинала обогащает стих того языка, на который делается
перевод. Вместе с тем она дает и пример того, как необычное посте-
пенно прививается на новой почве и перестает казаться спорным
и трудным.
В XVIII веке и начале XIX века гекзаметры еще переводи-
лись рифмованным 6-стопиым ямбом — александрийским стихом.
Русский гекзаметр возник лишь впоследствии — на дактиличе-
ской основе, с уменьшением числа слогов между некоторыми уда-
рениями в стихе (перевод «Илиады» Гнедичем). Дальнейшее разви-
тие гекзаметра в русских переводах из античных поэтов сводится
к тому, что все более и более уточняются средствами русского стиха
отдельные особенности этой метрической формы. Так, в современ-
ном переводе С. В. Шервинского («Метаморфозы» Овидия) впервые
в истории русского гекзаметра последовательно на всем протяже-
нии поэмы соблюдено место цезуры;
После, шафранным плащом облеченный,
по бездне воздушной
Вновь отлетел Гименей, к берегам
отдаленным киконов
Мчится: его ие к добру призывает
там голос Орфея1.
История передачи других метрических форм древнегреческой
и римской поэзии дает картину не менее разительной смены средств,
‘Публий Овидий Назои. Метаморфозы. Гослитиз-
дат, М., 1938, стр. 129.
329
применявшихся в переводах. То, что в начале и середине XIX века
передавали рифмованными ямбами и хореями, как привычными фор-
мами современного русского стиха, в последние десятилетия и осо-
бенно в наши дии воспроизводится (в соответствии с ритмическим
строем подлинника) порою очень сложными сочетаниями ударных
и неударных слогов, — независимо от того, насколько они близки
к существующим в современной поэтической практике видам стиха
или традиционным стиховым формам XIX века. Что же касается
современной поэзии на русском языке, то ритмические возможности
ее настолько широки и разнообразны, что говорить о необычности
того или иного стиха, хотя бы и впервые применяемого, становится
все меньше оснований. И вряд ли парадоксально будет утвержде-
ние, что переворот, произведенный в русском стихе Маяковским,
подготовил исключительно удобную почву для ритмически точной
передачи образцов поэзии самого далекого прошлого (и для восприя-
тия их переводов). Правда, здесь необходима оговорка, что передача
ритмического своеобразия необычных типов стиха может, при из-
вестной степени сложности их, произвести даже на современного
читателя впечатление резкого новшества, необычность которого
умеряется лишь сознанием того, что перед нами перевод с чужого
языка.
Против требования точной передачи размера, как показывает
история взглядов на перевод, делалось иногда возражение, сводив-
шееся к тому, что стих, соответствующий ритмическому строю ори-
гинала, может иметь другую эмоциональную окраску, чем он.
Как бы то ни было, всегда трудно судить о том, какое впечат-
ление производит тот или иной размер, какой эмоциональ-
ной окраской он обладает сам по себе, если отвлечься
от его словесного содержания. То впечатление, которое мы иногда
склонны объяснять свойствами размера, может быть обусловлено
действием целого ряда обстоятельств: смыслом слов, темой, инстру-
ментовкой стиха, его синтаксическим строением; все эти элементы
сливаются в единое целое, а при определении эмоционального впе-
чатления, производимого размером, вполне вероятны ошибки,
субъективные оценки.
В области перевода стихотворного, как явствует из всего пред-
шествующего, обнаруживаются тенденции, в известной мере парал-
лельные тем основным тенденциям, какие наблюдаются в языке
перевода вообще и порою приводят к крайностям. Использование
традиционных средств своей родной литературы ради создания из-
вестной аналогии оригиналу может быть сопоставлено с такими
переводами, где происходит усиление национальной окраски; тенден-
ция к воспроизведению метрического своеобразия подлинника во всей
его необычности может быть сближена с переводом, подчеркивающим
чужеземность и даже чужеязычиость оригинала. Конечно, пол-
ного тождества между этими двумя типами стихотворного перевода
и двумя тенденциями в области языка переводной литературы во-
обще быть не может,- поскольку различен круг явлений, с кото-
рыми они связаны (звуковая сторона стиха, с одной стороны, и язык
во всем его многообразии, с другой). Возможность совместить или
примирить эти два типа стихотворного перевода, казалось бы, мало
330
реальна. И тем не менее все развитие стиха и переводной поэзии
в языках с силлабо-тоническим стихосложением (особенно в рус-
ском и немецком) ведет к тому, что противоречие между этими тен-
денциями постепенно снимается.
Тенденция к передаче ритмического своеобразия подлинника,
при всех уступках, делаемых национальной литературной традиции
или исторической перспективе, при всех попытках показать соотно-
сительность оригинала с определенными явлениями родной литера-
туры, все же несомненно преобладает в современном стихотвор-
ном переводе. Однако значит ли это, что в тех случаях, когда пере-
водчик делает установку на своеобразие оригинала, он вместе с тем
вносит в перевод черты необычности, черты звуковой экзотики?
Думается, что нет. Богатство и разнообразие ритмических
средств современного стиха в очень многих языках таково, что многие
новшества, всякие проявления звуковой и, в частности, ритми-
ческой необычности перестают, по существу, быть таковыми. Самая
степень необычности становится очень относительной. И своеобраз-
ное далеко не во всех случаях оказывается равносильным необыч-
ному.
Факты из истории стихотворного перевода говорят, таким
образом, о том, что возможности и реальные средства передачи
стихотворных форм, существующих в другом языке, постоянно рас-
ширяются, что вместе с тем непрерывно растут и знания читателя
о подлинном ритмическом своеобразии поэзии других народов.
Вместе с тем несомненно и то, что ритмические особенности стиха
подлинника, органически связанные со звуковым строем определенного
языка, так же специфичны, как особенности словоупотребления или
грамматического строя, что поэтому речь может идти не о формаль-
ном воспроизведении ритма или его элементов, а о передаче их роли
в системе целого. И это оказывается возможным именно потому, что
ритм не есть изолированный формальный элемент стихотворного
произведения, а является одним из его элементов, будучи связан
с ними в системе целого, в которой и определяется его художествен-
ная роль. Тем самым на передачу ритма подлинника распространя-
ются общие закономерности перевода.
ОГЛАВЛЕНИЕ	стр.
Предисловие.............................................. 3
Глава первая
Теория перевода как научная дисциплина
Понятие перевода как формы творческой деятельности в области
языка............................................. 7
Предмет теории перевода, ее место в ряду других филологиче-
ских дисциплин................................... 12
Глава вторая
Из истории перевода и переводческой мысли
Основные тенденции перевода и спор о переводимости в западно-
европейских литературах (по XIX век)............. 19
Основные тенденции в деятельности русских переводчиков
(по XVIII век)................................... 27
XIX век в истории русского перевода и русской переводче-
ской мысли. Пушкин и Жуковский................... 31
Состояние художественного перевода в России в середине
XIX века......................................... 40
Классики революционно-демократической критики	о переводе	43
Переводы в России в конце XIX—начале XX века ....	55
Глава третья
Маркс, Энгельс, Ленин о переводе
Маркс и Энгельс о переводе.............................. 63
. Ленин и вопросы перевода.............................. 73
Глава четвертая
Практика и теория- перевода в Советском Союзе
Основные черты советской переводной литературы ....	83
Краткий обзор литературы по вопросам перевода ...	92
333
Глава пятая
Насущные вопросы теории перевода в свете трудов
И. В. Сталина по языкознанию ....	97
Глава шестая
Уточнение вопроса о переводимости и принцип полноценного
(«адекватного») перевода............................ 105
Глава седьмая
Общие задачи работы над языком в переводе
Вводные замечания .......................................117
I.	Обще-лексикологические вопросы перевода
Основные возможности передачи слова как лексической еди-
ницы ................................................ 120
Понятие синонима в	переводе............................ 129
Передача слов, обозначающих реалии общественной жизни
и материального	быта.............................136
а)	Необходимость фактических знаний . . . . .	136
б)	Способы перевода слова, обозначающего специфиче-
ские реалии......................................139
Передача фразеологических явлений........................148
а)	Перевод идиом, пословиц,	поговорок..............149
б)	Перевод фразеологических	сочетаний..............163
П. Грамматические вопросы перевода
Редкость случаев грамматического совпадения в подлиннике
и переводе............................................158
Два основных случая грамматического расхождения между
языком подлинника и языком перевода...................166
Передача функции грамматического элемента, не имеющего
формального соответствия в языке перевода ....	166
а)	Передача на русском языке функции артикля . .	166
б)	Передача значения неопределенно-личного местоиме-
ния ................................................171
Использование специфических элементов грамматического
строя языка, на который делается перевод..............174
а)	Использование категории вида в русском языке . .	174
б)	Большее разнообразие причастных форм в русском
языке по сравнению с романскими и германскими
языками.............................................179
в)	Применение суффиксов уменьшительных и субъек-
тивной оценки	при	переводе	на	русский язык. . .	181
г)	Разнообразие синтаксических возможностей русского
языка...............................................185
Выбор грамматического	варианта	при	переводе.............189
Основные выводы......................................... 195
334
Глава восьмая
Разновидности перевода в зависимости от жанрового типа
переводимого материала
Вводные замечания ....................................... 193
I.	Особенности перевода газетно-информационных,
документальных и специальных научных текстов
Газетно-информационный материал.......................... 203
Доку ментально-деловой и документально-технический мате-
риал .................................................217
Специальная научная литература .......................... 222
II.	Особенности перевода общественно-политической ли-
тературы, публицистики и ораторской речи
Общественно-политическая литература.......................232
Газетно-журнальная публицистика (в узком смысле) . . .	247
Ораторская речь ..........................................249
III.	Специфические вопросы перевода художественной
литературы
Значение языковой природы художественного образа в ли-
тературе .............................................239
а)	Использование морфологических явлений языка .	260
б)	Роль лексической категории......................264
в)	Значение слова в сочетаниях с другими словами .	271
г)	Передача стилистической роли игры слов ....	275
д)	Роль синтаксических связей и синтаксического ри-
сунка в связи с ритмом.............................278
е)	Необходимость избегать рифмы и стихотворного раз-
мера в прозе.......................................288
Проблема сохранения национальной окраски в переводах
художественной литературы.............................291
Черты подлинника, связанные со временем его создания,
и задачи перевода ................................... 299
Общая постановка вопроса о соблюдении индивидуального
своеобразия подлинника в переводе.....................309
ПРИЛОЖЕНИЕ
Основные понятия, связанные с переводом стихов ....	321
Признаки стиха........................................321
Из истории стихотворного перевода на русский язык.
Передача силлабо-тонических подлинников ....	323
Перевод силлабических стихов ........................ 326
Передача античного (метрического) стиха...............328
Пом. редактора Н. С. Малятынская
Технический редактор Л. И. Шишкова
А-04060. Подписано к печати 24/VII-I953 г. Формат 84х1081/з2.= 5,25 бум. л.
17,22 печ. л. 19,27 уч.-изд. л. Тираж 20 000. Цена 5 руб. ЗЬ коп. Заказ 322.
15-я типография «Искра революции» Союзполиграфпрома Главиздата
Министерства культуры СССР. Москва
ЗАМЕЧЕННЫЕ ОПЕЧАТКИ:
Страница Строка Напечатано Должно быть
16	6	сверху	историю перевода	истории перевода
128	15	снизу	испытала страх	она испытала	страх
261	2—3 снизу	Литературное	Литературное
наслество	наследство
295	3 снизу у меня есть я у меня есмь я
Зак. 322