*

i

Л

I

£S.

зала *^v
шкафъ < L
полка
/ 'у.

№

£.

'

П. ?3:­ У­ J
»0йіЩЁено_1Э50

/

ѴУ

4

Л ИТЕРЛТУРНО­
X УіОІЕСТБЕННМЕ

АЛІМАИЛХИ
ИЗДАТЕЛІСТВА

«ШИПОВ НИКЪ»
./"ЭОГЧ*»

:ошжаніб
ЪАНТолетоп
ЖИ31

»МАЯ
г|/еИЭе^РО

;жктгри^а^
еснрчуікоіх
"С ішр 1?аъ:
ЛеонАнагіго.

|\ ,ПРИ<ТДІ1

КНИГА ЧЕТШНАДІДОЛЯ
Ь ^*%^Д^^^

^^ичиЛ^^^^ч J^^_/Htt^^^^

^^"Ч(И^^^^ * ^^2Г?^^^

ЛИТЕРАТУРНО­
ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ

АЛЬМАНАХИ
ИЗДАТЕЛЬСТВА

„ШИПОВНИКЪ".

Книга 14*
С.­ПЕТЕРВУРГЪ
І9іі*

ч

С.­ПЕТЕРБУРГЪ.
Типографія „Т­ва Андерсона и Лойцянскаго", Воанесенскій пр., № 53..

КНИГА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.
СОДЕРЖАНІЕ:
Гр. АЛ. Н. ТОЛСТОЙ. Двѣ жизни. Романъ. Часть I.
БОР. ЗАЙЦЕВЪ. Актриса.
ГЕОРГІЙ ЧУЛКОВЪ. Свирѣль.
ЛЕОЕИДЪ АНДРЕЕВЪ. Разсказъ змѣи о томъ,
какъ у нея появились ядовитые зубы.
С. СЕРГѢЕВЪ­ЦЕНСКІЙ. Приставь Дерябин ъ.

Гр. Алексей И. Толстой*

ДВѢ ЖИЗНИ.
Романъ въ двухъ частяхть.
Часть I.

ПОСВЯЩАЕТСЯ МОЕЙ ЖЕНѢ.

И тщетно тамъ прпшлецъ унылый
Искалъ бы гетманской могилы:
Забыть Мазепа съ давнихъ поръ.
(Полтава. Путкинъ).

ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Въ саду еще не просохли отъ росы деревья и пе­
чально въ кущѣ березъ ворковалъ дикій голубь. Мягко
зашумѣвшія липы, трепетъ осины, громкое чириканье
воробьевъ подъ окномъ и свѣжій вѣтеръ, залетѣвшій
въ комнату, разбудили генеральшу Степаниду Ива­
новну, которая тотчасъ же вспомнила не только вче­
рашнюю ссору, но и послѣднія слова мужа—Алексѣя
Алексѣевича, сказанныя со зла.
Гнѣвно сдвинула Степанида Ивановна, подведенныя
съ вечера, узкія свои брови, но не пошевелилась, по­
тому что сладко было нѣжиться старому ея тѣлу, послѣ
тревожнаго сна, на мягкой перинѣ въ бѣльѣ изъ тон­
чайшаго холста.
Шелкъ Степанида Ивановна не употребляла на про­
стыни и рубашки, зная, что электричество, находящееся
въ тѣлахъ спящихъ супруговъ, разъединяется отъ шел­
ковой ткани, и слабѣетъ любовное влеченіе, о которомъ,
несмотря на свои шестьдесятъ лѣтъ, заботилась гене­
ральша пожалуй даже сильнѣе, чѣмъ въ дни молодости.
Глядя въ окно на зеленыя вѣтки думала Степанида
Ивановна, подъ пѣніе иволги и стрекотъ кузнечиковъ,
о жестокихъ мужниныхъ словахъ, сказанныхъ съ хло­
паньемъ дверьми, когда, противно всѣмъ привычкамъ,
ушелъ Алексѣй Алексѣевичъ спать одинъ въ кабинетъ.
11

— Не смѣй Сонюрку ревновать, — крикнулъ тогда
Алексѣй Алексѣевичъ, поднявъ къ лицу руки, словно
раскачивалъ ими загородку,—гадко это, безстыдно. Э,
да что съ тобой говорить,—онъ побагровѣлъ совсѣмъ
и, отшвырнувъ по пути ногою стулъ, потомъ Кр}Т­
лый столикъ, распахнулъ дверь, — пойми, что ты ста­
руха, старая старуха....
—■ Да, о женѣ вспомнилъ, о первой женѣ, — ду­
мала Степанида Ивановна, —и Софью любитъ потому,
что на первую жену похожа.
Степанида Ивановна быстро повернулась на бокъ,
откинувъ на мапенькихъ своихъ ногахъ одѣяло; свѣ~
жесть з7ТРа ознобила тѣло, и генеральша, разсердясь,
стукнула кулачками по перинѣ.
— Нѣтъ, Алексѣй,—воскликнула она, —одна я для
тебя, не смѣешь ни о комъ больше думать... Ахъ,
Боже мой!
Склонясь головой къ лодушкѣ затихла Степанида
Ивановна, но сухи были ея глаза и сердце ожесточенно.
Тридцать четыре года прожила она съ мужемъ
своимъ, теперь генераломъ въ отставкѣ, раньше кра­
савцемъ военнымъ, любимцемъ начальниковъ, сотова­
рищей и женщинъ, проигравшимъ въ карты три имѣнья,
знаменитымъ своими любовными и не любовными по­
хожденіями.
Да и Степаниду Ивановну взялъ онъ за себя не­
обычайно.
Тогда она—дѣвица на выданьи, жила съ отцомъ,
помѣщикомъ, котораго съѣлъ банкъ, въ уѣздномъ го­
родкѣ Сызрани.
Ничего, кромѣ деревянныхъ домишекъ, выгорав­
шихъ до тла черезъ каждые три года, выбоинъ отъ ко­
лесъ на немощенной улицѣ да мухъ не было въ го­
родѣ.
Мухъ же особенно было много. Отецъ Степаниды
Ивановны — Иванъ Африкановичъ, охотился на нихъ,
шаркая туфлями, по цѣлымъ днямъ.
Салфеткой ударяя по стѣнѣ или окну, убивалъ за­
12

разъ сотни и мертвыхъ отдавалъ цыплятамъ, которыя
отъ этого жирѣли.
А Степавида Ивановна, затянувъ грудь въ высокій
корсетъ, сиживала у окна, съ тоскою глядя на пыль­
ную улицу; отъ мокраго удара салфеткой вздрагивала
и, сжавъ маленькія губы, снова разсматривала, какъ
напротивъ у забора стоитъ ободранный песъ, жмурясь,
и грѣя носъ на солнцѣ, или по жарѣ бредетъ писарь,
ковыряя на щекѣ прыщъ.
— Замужъ хочу! — говорила Степанида Ивановна
сначала тихо, потомъ все громче и злѣе и, когда Иванъ
Африкановичъ входилъ въ комнату, держа въ одной
рукѣ салфетку, въ другой банку съ набитыми мухами,
кричала, глядя на улыбающееся его лицо:
•— Выдай меня замужъ, старый мухобой, не жалко
тебѣ меня!
Худенькое ея тѣло выпрямлялось, глаза становились
сухи и огромны, а черные волосы, подрѣзанные на
лбу челкой, оттягивали голову назадъ и отъ тяжести
ихъ болѣлъ затылокъ.
Однажды, услышавъ звонъ бубенцовъ, выглянула
Степанида Ивановна въ окно и увидала тройку сѣрыхъ
лошадей, мчавшую коляску, въ которой сидѣлъ молодой
офицеръ въ гусарскомъ мундирѣ съ трубкой въ зубахъ.
Офицеръ обернулъ къ изумленной дѣвушкѣ красно­
щекое, усатое свое лицо, послалъ воздушный поцѣлуй
и тройка скрылась за угломъ, гдѣ былъ домъ уѣзднаго
предводителя.
Степанида Ивановна поблѣднѣла, схватилась за
грудь и едва не лишилась чувствъ—такъ велико было
у ней предчувствіе.
На слѣдующій день предводитель въ честь пріѣз­
жаго офицера — племянника своего, молодого вдовца
Алексѣя Алексѣевича Вальдштрема далъ веселый балъ.
Степанида Ивановна надѣла единственное свое наряд­
ное платье изъ голубой кисеи, но не танцовала, слѣдя
изъ за вѣера за Алексѣемъ Алексѣевичемъ, лихо отби­
вавшимъ мазурку въ красныхъ съ лампасами чикчирахъ.
Алексѣй Алексѣевичъ, тоже, замѣтивъ красоту Сте­
13

паниды Ивановны, оглядывался на нее нѣсколько разъ
и, когда таперъ, съ подвязанной щекой, мусля пальцы,
пересталъ играть, сѣлъ рядомъ на диванчикъ, отирая
тонкимъ платкомъ лобъ.
Степанида Ивановна опустила было глаза, но офи­
церъ взглянулъ на нее такъ открыто, простодушно и
весело, что не. могло быть сомнѣнія —его нужно полю­
бить, какъ можно скорѣе, не теряя времени, такъ какъ
молодость бываетъ въ жизни разъ...
Въ маленькой гостиной, гдѣ они сидѣли, никого
больше не было, въ дверяхъ торчала костлявая спина
тапера и лысый его затылокъ съ двумя концами зубной
повязки... И Степанида Ивановна никогда не могла
вспомнить—сказала­ли она тогда что­нибудь молодому
офицеру, отвѣтилъ­ли онъ... Въ головѣ у нея закру­
жилось, передъ глазами поплыло и она поняла, что
сейчасъ рѣшается самый важный шагъ жизни.
Отъ мужского, здороваго запаха раздулись ноздри
у Степаниды Ивановны, медленно клонясь подставила
она въ забытьи Алексѣю Алексѣевичу пунцовыя свои
губы и пронзительно вскрикнула, когда онъ поцѣло­
валъ.
Хотя въ дверяхъ сидѣлъ одинъ таперъ, а гости гу­
ляли парами по оалѣ, всѣ черезъ пять минутъ узнали
съ большими подробностями про скандалъ.
Предводительша, чтобы разсѣять дурное впечатлѣ­
ніе, велѣла играть русскую и сама пошла плясать съ
платочкомъ, причемъ полная ея грудь такъ подпрыги­
вала, что пришлось ее поддерживать сверху рукой;
предводитель, сразу сѣвъ въ кресло, крякнулъ, ска­
завъ:— «Эге, вотъ такъ племянникъ, маху не даетъ!» —
при чемъ эти слова тотчасъ облетѣли всѣхъ гостей и
на кухнѣ деньщикъ молодого Вальдштрема примѣнилъ
ихъ на дѣлѣ, за что и получилъ отъ горничной затре­
щину. Иванъ же Африкановичъ, стоя въ закусочной
около спиртного, только сморкался трубой и теребилъ
за пуговицы двухъ кулюкавшихъ съ нимъ помѣщиковъ,
не рѣшаясь идти объясняться съ обидчикомъ.
На все это Алексѣй Алексѣевичъ объявилъ, что
<

14

готовъ или стрѣляться или жениться, какъ того поже­
лаетъ Степаниды Ивановны отецъ, но не раскаивается
и при удобномъ случаѣ готовъ повторить свой просту­
покъ...
Иванъ Африкановичъ, услышавъ это, зарыдапъ и,
водя носомъ, болѣе похожимъ на огурецъ, чѣмъ на
что­либо человѣческое, по красному мундиру Алексѣя
Алексѣевича, пролепеталъ: — «я молъ Степочкинъ отецъ—
старый мухобой, а онъ Вальдштремъ благодѣтель» и,
обнявъ его, тутъ же назвалъ зятемъ.
Потомъ только догадались, что Иванъ Африкано­
вичъ сильно пьянъ— «набодался» и увели его въ садо­
вую бесѣдку спать.
Степанида Ивановна, отклонивъ отъ себя заботы
хозяйки и дамъ, сидѣла въ гостиной прямая и бѣлая,
какъ свѣча и, какъ свѣча, горѣли ея глаза, такъ что
страшно было взглянуть; узнавъ же, что Вальдштремъ
не отказывается отъ предложенія, она встала и ушла,
высоко поднявъ голову, сжавъ губы.
Такъ, выйдя замужъ, измѣнила Степанида Ива­
новна тоскливую, дѣвичью жизнь на новую, полную
страсти, роскоши и горя.
Ревновала Степанида Ивановна мужа ко всѣмъ, но
больше всего къ памяти первой жены его, и, если бы
Алексѣй Алексѣевичъ говорилъ о той первой, сравни­
валъ бы ихъ обоихъ, поддразнивалъ бы свою тепереш­
нюю супругу наконецъ, все же было бы легче Степа­
нидѣ Ивановнѣ, зная съ кѣмъ бороться и что гово­
рить.
Но Алексѣй Алексѣевичъ никогда не вспоминалъ,
кромѣ одного раза, имя первой жены, и во время ссоръ,
когда, поблѣднѣвъ, съ трясущимися губами, выкрики­
вала Степанида Ивановна: «ты ее любишь, ты о ней
только думаешь... поди ищи ее...> —пожималъ плечами,
задумчиво гладя каштановые усы.
Со временемъ ревность къ той не только не сгла­
дилась, но перешла въ характеръ Степаниды Ивановны
и та стала какъ бы существующей, неуловимой и
злой.
15

Ночью, просыпаясь отъ толчка во всемъ тѣлѣ, знала
Степанида Ивановна, что та — по имени Вѣра, только
что была между ней и Алексѣемъ. Невидимая и не­
слышная ложилась она на постель къ Степанидѣ Ива­
новнѣ и дѣлала свое страшное дѣло съ мужемъ... Сте­
панида Ивановна поспѣшно будила Алексѣя Алексѣе­
вича и, когда онъ, большой и сонный, мычалъ, закры­
валь голову одѣяломъ, льнула всѣмъ маленькимъ сво­
имъ знойнымъ тѣломъ къ мужу, требуя ласкъ.
Потомъ наступало затишье. Апексѣй Алекеѣевичъ,
довольный миромъ, сидѣлъ дома въ вышитыхъ бисеромъ
туфляхъ и курипъ трубки, а Степанида Ивановна ра­
ботала. Но ненадолго успокаивалась горячая ея голова.
Думая о мужниной военной карьерѣ, о необходимыхъ
визитахъ, о быстро уменьшающихся средствахъ, благо­
даря огромнымъ суммамъ, проигрываемымъ Апексѣемъ
Алексѣевичемъ въ карты, шла неуклонно въ своихъ
мысляхъ Степанида Ивановна къ одному пункту: въ
такіе­то часы мужъ былъ неизвѣстно гдѣ, значить...
Степанида Ивановна опускала вязанье, начинала допра­
шивать, ставила колкіе вопросы и, смущенный, сбитый
съ толку, Алексѣй Алексѣевичъ сознавался, что дѣй­
ствительно поухаживалъ у князя Т. за какой­то тамъ
Варенькой.
Степанида Ивановна швыряла вязанье на полъ, то­
пала ногами, заламывала руки и лишалась чувствъ.
Очнувшись, узнавала у мужа, гдѣ будетъ ея сопер­
ница сегодня, ѣхала туда и, насладясь сначала нахаль­
нымъ видомъ негодяйки, увлекала ее въ сторону, на­
чавъ съ очаровательной улыбкой такой разговоръ:
— Представьте, j'ai lue dans les jotrrnaux que le
temps c'est gate completement a Nice depuis deux semai­
nes, неслыханно.
Варенька, зная про характеръ Степаниды Ивановны,
отвѣчала какъ можно любезнѣе...
— Ахъ, въ какихъ журналахъ вы читали...
— Я читала, —медленно отвѣчала Степанида Ива­
новна, пожирая глазами соперницу, почти не слыша ни
ея, ни своего голоса..., —тамъ былъ снѣгъ...
16

— Какой ужасъ!
­­ Вчера во дворцѣ, —продолжала Степанида Ива­
новна,­ ­графъ Бѣлодворскій, — она быстро наклонялась
къ Варенькѣ и быстрымъ шепотомъ говорила: —знаете
что бы я сдѣлала съ женщиной, которая вздумаетъ ко­
кетничать съ моимъ мужемъ: я бы при всѣхъ выкола
ей глаза...
Вновь улыбаясь вставала Степанида Ивановна, не
обращая вниманія на уничтоженную Вареньку и захо­
дила, высоко вздернувъ назади тренъ.
Страстная во всемъ, за что бы ни бралась, не разъ
выручала Степанида Ивановна мужа изъ бѣды. Але­
ксѣй Алексѣевичъ уѣзжалъ иногда въ провинцію,
отправляя ежедневно съ пути письма, полныя увѣреній
въ любви и вѣрности. Но однажды, уѣхавъ, не при­
слалъ писемъ въ продолженіи трехъ дней.
Степанида Ивановна не велѣла никого принимать,
разогнала прислугу и днемъ и ночью ходила по ком­
натѣ, прижавъ руки къ груди.
Всѣ ужасы, какіе возможны, представились ей —
казалось что Алексѣй Алексѣевичъ обезглавленный
брошенъ въ подвалъ, гдѣ тѣло его пожираютъ крысы...
На четвертыя сутки утромъ пришла телеграмма: —
проигралъ сорокъ тысячъ, стрѣпяюсь, Алексѣй.
Степанида Ивановна спокойно приказала себя
одѣть, взяла драгоцѣнносТи, все серебро и поѣхала въ
ломбардъ.
Тамъ ей выдали десять тысячъ. Въ дворянскомъ
банкѣ, гдѣ былъ хорошо знакомъ директоръ, выдали
подъ залогъ тульскаго имѣнія еще двадцать пять ты­
сячъ, не хватало пяти, которыя, если бы было время
безъ труда можно достать, но вечеромъ того же дня
рѣшила Степанида Ивановна ѣхать и былъ часъ когда
измѣнили ей силы и дома, упавъ на кровать, она нѣ­
скопько разъ коротко зарыдала.
Но волей заставила себя выпить воды, сѣла и,
сжавъ виски холодными пальцами, принялась думать.
Къ вечеру Степанида Ивановна рѣшила, засмѣяласі
и велѣла принести бальное платье.
17

2

Карета, все время ждавшая у подъѣзда, помчала
ее по мокрымъ улицамъ Петербурга на Гагаринскую,
гдѣ жилъ въ особнякѣ молодой, дѣлавшій блестящую
карьеру, дипломатъ— Ртищевъ, всегда явно ухаживав­
шій за красавицей Вальдштремъ.
Безъ доклада, войдя прямо въ кабинетъ Ртищева,
затворила Степанида Ивановна дверь на ключъ и глядя
на изумленнаго дипломата, молча, движеніемъ руки
сбросила къ своимъ ногамъ съ обнаженныхъ плечъ
соболью шубку.
Что произошло между ними Степанида Ивановна
никогда никому не разсказывала; съ пятью добавоч­
ными тысячами помчалась она въ той же каретѣ на
вокзалъ, откуда на слѣдующее утро поѣздъ привезъ ее
въ городокъ N.
Пріѣхавъ въ N она тотчасъ же отыскала гостин­
ницу, гдѣ стоялъ Алексѣй Алексѣевичъ, и половые
не мало были изумлены, увидавъ даму въ бальномъ
платьѣ, съ кожанной сумкой въ рукѣ, бѣгущую по
грязному половику корридора.
Одинъ изъ половыхъ загородилъ было ей дверь
номера, но, оттолкнувъ лакея, Степанида Ивановна
вскрикнула, войдя въ номеръ: на коврѣ, на диванахъ,
положивъ ноги на кресла спали пьяные офицеры, валя­
лись вокругъ бутылки и карты, было сизо отъ табач­
наго дыма... Пробѣжавъ межъ пьяными Степанида Ива­
новна увидала мужа, спящаго на кровати, легла съ нимъ
рядомъ, обнявъ и цѣлуя въ сонные глаза.
Когда наступила турецкая война, Алексѣй Але­
ксѣевичъ перевелся въ дѣйствующую армію и Степа­
нида Ивановна уѣхала съ мужемЪ.
Въ палаткѣ, несмотря на холодъ и дождь, чинила
она мужнино бѣлье, за нерасторопность ругала день­
щика, который такъ боялся барыни, что лишился
языка и только мычалъ, думая съ тоскою, что лучше
бы просто побили, чѣмъ такъ то мучить, давала мужу
совѣты, одинъ разъ даже собственноручно выстрѣлила
въ турка, который оказался бабой маркитанткой, но
промахнулась.
18

Въ палаткѣ, на коврѣ, родила она дочку, въ то
время какъ горнистъ игралъ утреннюю зорю, но дѣ­
вочка не прожила и трехъ дней, а Степанида Ива­
новна на девятый сутки переѣзжала уже верхомъ во
время наступпенія арміи черезъ Дунай...
Война окончилась счастливо и Алексѣй Алексѣе­
вичъ, отличившись, быстро пошелъ по службѣ. Степа­
нида Ивановна была принята при Дворѣ, но волосы
ея уже стали сѣдѣть, тѣло подсыхать и, несмотря на
удовлетворенное честолюбіе, мучилась она пуще преж­
няго, глядя на дородную, веселую фигуру мужа, всегда
окруженную влюбленными женщинами...
Когда Алексѣй Алексѣевичъ получилъ генерала, хва­
тилъ его легкій ударчикъ; поправившись, онъ вышелъ въ
отставку и переѣхалъ съ женой въ деревню—родовую
свою вотчину Гнилопяты на луговой сторонѣ Днѣпра.
Тамъ, успокоившись отъ свѣтской суеты, возобно­
вилъ онъ переписку съ нѣкоторыми друзьями и съ бра­
томъ своей первой жены — Ильей Леонтьевичемъ
Рѣпьевымъ, отвѣчавшимъ пространными и мудрыми
разсужденіями о жизни и христіанской любви на ме­
ланхоличныя письма друга.
Начитавшись писемъ этихъ, рѣшилъ Алексѣй Але­
ксѣевичъ сдѣлать небогатому Рѣпьеву удовольствіе и
попросилъ отпустить на лѣто погостить въ Гнилопяты
младшую дочку его Сонечку, которой самъ Алексѣй
Алексѣевичъ доводился крестнымъ отцомъ. Степанидѣ­же
Ивановнѣ объявилъ, что желаетъ сдѣлать доброе дѣло
и проявилъ столько характера и политики, что она усту­
пила, сказавъ;
— Пусть присылаешь, у меня долго не засидится,
выскочить живо замужъ, вотъ я напишу кое­кому.
Только знай, Алексѣй, новую обузу кладешь на мои
плечи.
Степанида Ивановна отлично помнила чья была Со­
нечка племянница и согласилась такъ быстро оттого, что
всѣ помыслы ея заняты были новымъ, особеннымъ, гро­
маднымъ дѣломъ, о которомъ она не сообщала никому.
Про дѣло это прослышала Степанида Ивановна' пе­
19

редъ отъѣздомъ въ деревню отъ старичка шведа, при­
ходившагося Алексѣю Алексѣевичу не то дальнимъ род­
ственникомъ, не то изъ одного съ нимъ рода, и теперь
на свободѣ обдумывала планъ, долженствующей имя
Алексѣя Алексѣевича внести въ страницы исторіи.
Но для выполненія плана надобно было много де­
негь, состояніе Вальдштрема сильно поиздержалось,
Гнилопятъ приносилъ тысячъ пять дохода, что вмѣстѣ
съ пенсіей хватало едва на жизнь, и Степанида Ива­
новна рѣшила отыскать кладъ...
По берегамъ Днѣпра въ камышахъ, на островкахъ
посреди заводей, издавна хранились забытые польскими
панами клады, казацкая казна и татарское золото.
Прослышала объ этомъ Степанида Ивановна отъ
монашенокъ сосѣдняго монастыря и сама ѣздила къ
игуменьѣ разспрашивать.
Монашенки толкомъ ничего не знали, но однажды
одна изъ нихъ сообщила, что недавно у игумени по­
явился планъ сокровищъ украинскаго гетмана Мазепы,
собранныхъ имъ для воцаренія на малороссійскомъ пре­
столѣ и покинутыхъ во время бѣгства съ Карломъ,
шведскимъ королемъ.
Монашенка во всемъ этомъ клялась и божилась;
Степанида Ивановна совсѣмъ было собралась къ игу­
меньѣ, какъ пріѣздъ Сонечки отвлекъ на время ея по­
мыслы на мужа и эту дѣвушку, такъ похожую на порт­
ретъ покойной Вѣры.
Вчера произошла ссора съ мужемъ, не первая, но
особенно язвительная для генеральши, и Степанида Ива­
новна, припомнивъ поутру всѣ мученія долгой своей
жизни, едва не ослабѣла духомъ.
ГЛАВА ВТОРАЯ.
— Боже мой, сколько тяготъ на мнѣ, ахъ, Алексѣй,
все для тебя, неблагодарный, жестокій человѣкъ!..
Поднявъ отъ подушки лицо, Степанида Ивановна
сѣла, натянула на колѣни одѣяло, поправила чепецъ и
позвонш?а въ колокольчикъ.
20

Вошла горничная Люба, неся чашку шоколада и се­
ребряный подносъ съ печеньями, увидавъ которыя за­
кричала въ клѣткѣ зеленый попугай.
■— Любочка!
Люба, улыбаясь, поставила подносъ на столикъ и
подошла къ клѣткѣ, просунувъ между мѣдными прутьями
палецъ, о который попугай тотчасъ же сталъ тереться
теплой своей, зеленой головкой.
— Оставь попугая,—сердито сказала генеральша,
глядя на округлыя плечи и грудь горничной въ синемъ
платьѣ, на ловкія ея руки,—генералъ всталъ?..
— Ихъ превосходительство сюда идутъ,—все еш,е
улыбаясь отвѣтила краснощекая, хорошенькая Люба, —
а барышня давно въ столовой.
— Подай зеркало и пуховку, скорѣй­же, —восклик­
нула генеральша.
Люба, схвативъ овальное въ бронзовой рамѣ зер­
кало, подошла и, оперевшись круглымъ колѣномъ о кро­
вать, откинулась немного назадъ, такъ чтобы Степа­
нида Ивановна, поднявшая пальцы къ сѣдымъ буклямъ,
могла, сидя въ подушкахъ, видѣть маленькое свое съ
синевой подъ черными глазами, въ мелкихъ морщинахъ,
смуглое лицо.
Проведя пуховкой по щекамъ Степанида Ивановна
налила изъ хрустальнаго флакона на грудь и руки
сладкихъ духовъ и карандашомъ отчеркнула тонкія
брови...
— Теперь хорошо, ваше превосходительство, —ска­
зала Люба, —только бровка одна чернѣе вышла...
— Безъ замѣчаній,—прикрикнула Степанида Ива­
новна, посмотрѣла на круглое съ приподнятымъ носомъ,
лукавое лицо горничной, перевела взоръ на себя, по­
вернулась въ профиль и подрисовала бровь.
Въ дверь постучали; Люба поспѣшно прислонила
зеркало къ кровати и побѣжала отворять; вошелъ гене­
ралъ.
Высокую его дородную фигуру свободно охваты­
валъ китель безъ погонъ, на ногахъ были одѣты пан­
талоны съ лампасами и бархатные туфли; львиное, на­
21

супленное лицо розовѣло отъ здоровья, а полныя губы
добродушно улыбались въ бѣлыхъ, съ подусниками до
плечей, усахъ.
— Что, ваше превосходительство,—сказалъ Алексѣй
Алексѣевичъ, запожа руки въ карманы, — а вѣдь я не­
дурно выспался въ кабинетѣ. А! — И, взглянувъ на
горничную, захохоталъ, довольный, что побѣда на его
сторонѣ...
Люба, поймавъ вгзлядъ генеральши, выскользнула
изъ комнаты. Апексѣй Алексѣевичъ прошелся по ковру,
говоря:—съ вечера у меня въ бокъ немного кололо, а
я думалъ —пусть лучше покалываетъ, чѣмъ упреки твои,
душа моя, слушать...
Генералъ понизилъ голосъ, желая очевидно прими­
ренія и болталъ всякій вздоръ, Степанида же Ивановна,
поджавъ губы, раздражалась все больше.
— Я отвѣтственна за Софью, — наконецъ сказала
она сухимъ голосомъ, —я не могу допустить, чтобы ты
ее цѣловалъ и сажалъ на колѣни.
Генералъ сразу остановился, вынувъ изъ кармановъ
руки.
— Она не кровная родня, чтобы относиться къ
тебѣ, какъ къ дѣду, — продолжала генеральша, — ваше
съ ней поведеніе я считаю легкомысленнымъ, если не...
— Молчать! —протянулъ генералъ.
— Если ты меня вчера старухой назвалъ,—не сдер­
живая себя закричала генеральша, — значитъ находишь
эту дѣвченку слишкомъ молодой. И она на тебя по­
сматриваетъ не по родственному.
— Что! — воскликнулъ Алексѣй Алексѣевичъ, баг­
ровѣя...
Но бѣсъ генеральшинъ сорвался и, чѣмъ больше
раздувался генералъ, чѣмъ больше ей было опасности,
тѣмъ безразсуднѣе, ядовитѣе придумывала она слова...
— Охъ, охъ, — повторялъ Апексѣй Алексѣевичъ,
оглядываясь, чтобы найти метательный предметъ.
Солнце, сквозь листья бросивъ зайчики на коверъ, за­
играло на рѣзьбѣ серебряннаго подноса.
22

— Замолчи же, — воскликнулъ генералъ, поднимая
надъ головой подносъ и отступилъ къ двери...
— Я ее выгоню, —взвизгнула генеральша...
— Генералъ, ура!­— закричалъ попугай...
И Алексѣй Алексѣевичъ, цѣлясь такъ, чтобы не
попасть, бросилъ въ супругу подносомъ, звякнувшимъ о
кровать.
Печенья разсыпались по простынѣ, Степанида Ива­
новна тотчасъ же затихла, а генералъ вышелъ, ударивъ
дверью.
Когда испугъ прошелъ, Степанида Ивановна усмѣх­
нулась, сбросила съ колѣнъ печенья и, босая подойдя
къ двери, повернула ключъ.
Тѣмъ, что Алексѣй Алексѣевичъ чуть не убилъ ее
подносомъ генеральша была довольна. Вчера, увидѣвъ
нѣжную привязанность М}гжа къ Сонечкѣ, рѣшила она
выдать во что бы то ни стало дѣвушку поскорѣе за­
мужъ и въ умѣ подыскала жениха — молодого дипло­
мата Смолькова, котораго нужно было выписать изъ
Петербурга.
Смолькова Алексѣй Алексѣевичъ терпѣть не могъ,
можетъ быть потому, что приходился тотъ племянни­
комъ Ртищеву, съ которымъ у генерала были старые
счеты, и на отрѣзъ отказался его видѣть... Поэтому
особенно хотѣлось Степанидѣ Ивановнѣ выдать Со­
нечку за Смолькова. Теперь же представлялся удобный
случай: генералъ будетъ каяться въ необдуманномъ по­
ступкѣ съ подносомъ, сцѣлается мягокъ, какъ воскъ, и
напишетъ Смолькову письмо.
Затворивъ дверь, генеральша выпила шеколадъ, на­
кинувъ бѣлый пенюаръ, легла на диванчикъ и приня­
лась громко вздыхать, по временамъ стеная: — Боже мой,
Боже мой...
Знала она, что Алексѣй Алексѣевичъ 6зтдетъ на
ципочкахъ подходить къ двери и прислушиваться, но
рѣшила изъ комнаты не выходить, пока генералъ не
дастъ нужнаго обѣщанія.
Алексѣй же Алексѣевичъ, какъ только выбѣжалъ
отъ жены, отеръ платкомъ потъ съ откинутаго лба
23

своего и, выпустивъ изъ надутыхъ щекъ воздухъ, по­
шепъ по корридору въ столовую, дверь въ которую была
изъ разноцвѣтныхъ стеколъ.
— Фу, какъ гадко, — сказалъ Алексѣй* Алексѣе­
вичъ, — вѣдь довела же человѣка до чего, — и, чтобы
войти веселымъ, помедлилъ, взявшись за скобу.
Смотря сквозь красное стекло двери, увидѣлъ онъ
столовз'ю, обитую дубомъ, съ рѣзными панелями, на
которыхъ стоялъ севръ, саксонскія блюда на стѣнѣ
около камина и за столомъ дѣвушку, терпѣливо сло­
жившую руки, въ ожиданіи прихода дѣда. Сквозь стекло
все это казалось краснымъ.
Алексѣй Алексѣевичъ передвинулся налѣво къ зе­
леному стеклу и комната и дѣвушка, перекинувшая двѣ
косы черезъ плечи, стали зелеными. Генералъ пріотво­
рилъ дверь и шепотомъ позвалъ:
— Сонюрка, поди­ка сюда...
Сонечка тотчасъ же встала, улыбаясь, и вдвоемъ они
съ дѣдомъ стали смотрѣть сквозь нвѣтныя стекла.
— Ахъ, —молвилъ вдругъ Апексѣй Алексѣевичъ, —
задала мнѣ бабушка феферу, я въ нее подносомъ ки­
нулъ, —и генералъ, зажмурясь, помоталъ головой...
— Зачѣмъ вы сердитесь, — отвѣтила Сонечка, поцѣ­
ловавъ дѣда въ плечо.
— Знаю, что не надо. А ты пила кофе?..
— Я васъ ждала.
— А думала о чемъ? Знаешь кто думапъ?—Индѣй­
скій пѣтухъ, думалъ, думалъ ничего и не придумалъ,
только носъ распустилъ.
Сонечка опять улыбнулась и они сѣли къ столу,
развернувъ накрахмаленныя салфетки.
Лакей Афанасій въ чулкахъ и нитяныхъ перчат­
кахъ, курносый, рыжій и нахальный—любимецъ ба­
бушки, налилъ кофе. Генералъ, мѣшая ложечкой, заду­
мался, положивъ локоть на столъ.
Глядя на ласковое вдругъ опустившееся его лицо,
на приподнявшаяся отъ печальнаго недоумѣнія брови,
пожалѣла Сонечка дѣда и вновь стала думать о вче­
рашней ссорѣ, обвиняя во всемъ себя.
24

Стараясь не стучать, напила Сонечка сливокъ въ
кофе, отломила кусочекъ сладкаго хлѣба, положила въ
ротъ, но, уже поднятая къ губамъ, вызолоченая внутри
чашка, задрожала въ ея рукѣ и на рѣсницы вылились
изъ синихъ глазъ, вдругъ ставшихъ испуганными,
двѣ слезы.
— Поди ко мнѣ, —взволнованно сказапъ генералъ,
привлекая Сонечку,—не надо плакать, бабушка тебя
любитъ и сама знаетъ, что говоритъ понапрасну, —
у нея характеръ не очень хорошій, но она доб­
рая... А ты поменьше къ сердцу принимай... Вотъ и я
тоже...
— Нѣтъ,—отвѣчала Сонечка, качая головой, — я
знаю, что мнѣ нужно уѣхать отсюда, я только горе
причиняю... Я васъ люблю и бабушку... только я не
знаю какъ папа... онъ очень огорчится.
— Да тебя никто не отпустить. Знаешь что—
идемъ и помиримся съ бабушкой. Хорошо?
Алексѣй Алексѣевичъ бодро всталъ, обнявъ Со­
нечку за плечи, но должно быть не очень вѣрилъ,
въ это— „хорошо", такъ какъ замедлялъ шагъ, идя по
корридору и уже совсѣмъ тихо постучалъ въ дверь.
Сонечка взглянула на дѣда, какъ бы спрашивая: а
что, если?.. На стукъ громко застонали изнутри; Але­
ксѣй Алексѣевичъ поднялъ брови, прошептавъ: слы­
шишь! —и смѣлѣе постучалъ.
— Кто тамъ? былъ слабый голосъ.
■— Это мы, бабушка,—радостно молвилъ Апексѣй
Алексѣевичъ,—отопри пожалуйста, —и сталъ съ хит­
рымъ видомъ моргать Сонечкѣ глазомъ.
Но за дверью не отозвались; потомъ съ шумомъ
упало тамъ что­ то и зазвенѣло стекло...
— Ай! — воскликнула Сонечка, но Алексѣй Але­
ксѣевичъ зажалъ ей ротъ и третій разъ постучалъ. .
Отвѣта не было.
— Сѣла въ бестъ! — сказалъ генералъ уныло, —
надолго,—и пошелъ къ себѣ, слабо пожазъ Сонечкѣ
руку, а Сонечка поднялась наверхъ въ антресоли.
Сонечкина комната, небольшая и бѣлая выходила
25

единственнымъ окномъ на часть сада и дворъ. Чтобы
украсить стѣны попросила Сонечка взять изъ проход­
ной прихожей четыре темныхъ, писанныхъ еще крѣ­
постными живописцами, портрета и на раздраженный
вопросъ бабушки, — на что они ей — отвѣтила: — они
очень спокойные, и повѣсила два противъ кровати,
одинъ надъ дверью и надъ письменнымъ столомъ.
Кромѣ кровати подъ пологомъ отъ комаровъ,
да краснаго дерева стульевъ въ комнатѣ стоялъ еще
небольшой образъ Сладчайшаго Спаса, въ жемчужной
ризѣ.
Далъ его Сонечкѣ отецъ Илья Леонтьевичъ, на­
путствуя дочь передъ отьѣздомъ къ дѣду, что въ
семьѣ Рѣпьевыхъ считалось почти выданьемъ замужъ,
за неизвѣстнаго жениха.
— Вотъ образъ, — сказалъ Илья Леонтьевичъ,—
помни что это только изображеніе силы, которая пра­
витъ нами. Держи его всегда подлѣ себя и, поступая
такъ или иначе, спрашивай сперва совѣта у него, то
есть у своего сердца.
Всѣ утѣхи жизни пропетятъ такъ же, какъ твоя мо­
лодость, поэтому старайся, чтобы не оставили онѣ
горькаго слѣда. Ты хмѣльна сейчасъ молодостью и
все вокругъ видишь какъ бы сквозь туманъ, въ ко­
торомъ легко заблудиться. Одинъ Онъ есть твой во­
жатый.
Не слушая его, ты заблудишься, станешь метаться,
безумствовать, и пресытишь себя... А, пресытивъ, упа­
дешь въ потемки души и все станетъ отвратнымъ.
Говоря такъ, Илья Леонтьевичъ ходилъ на кри­
выхъ своихъ ногахъ по кабинету, трясъ сѣдой боро­
дой и дѣлалъ три жеста: одинъ —­поднимая руку
вверхъ, другой — приставлялъ палецъ къ груди,
третьимъ — повергалъ кого­то долу. А лицо его было
розовое, чистое и суровое.
— Если же ты всегда будешь видѣть свѣтъ Его,
твои земныя страсти найдутъ свободный исходъ и ти­
хая радость осѣнитъ тебя отъ ихъ удовлетворенія.
Года уйдутъ, ты успокоишься, развѣется туманъ, и
26

какъ бы въ осеннемъ, прозрачномъ воздухѣ ты уви­
дишь, что свѣтъ исходить отъ яснаго лица Сладчай­
шаго Спаса, отраженнаго въ каждомъ листкѣ. Это со­
зерцаніе будетъ твое послѣднее и самое высокое
счастье. Поняла?
Тогда Сонечка, стоя передъ отцомъ, не то что по­
няла, но почувствовала, что понимаетъ, а здѣсь у
дѣда, среди смутъ и противорѣчій, вдругъ перестала
чувствовать это и слова отца показались холодными,
неподходящими къ жизни.
Войдя къ себѣ, Сонечка оглянула стѣны комнаты,
прогнала платкомъ муху съ портрета, вздохнула и,
сѣвъ къ окну, открыла томикъ Тургенева — «Бешнія
Воды».
— Я же не виновата,—сказала Сонечка,—я ничего
такого не сдѣлала.
И она наклонилась надъ книгой, чувствуя сладкую
грусть отъ одного только названія повѣсти.
Сонечкѣ шелъ девятнадцатый годъ; овальное ея,
опушенное волосами, какъ спѣлая рожь, лицо, казалось
дѣтскимъ отъ припухлаго рта, глаза въ очень прозрач­
ныхъ вѣкахъ были синіе и круглые, и холстинковое
платье охватывало ея небольшое, съ покатыми плечами,
нѣжное тѣло.
Пробѣгая глазами по строчкамъ, Сонечка, перевер­
тывая страницу^ поднимала голову, взглядывая на
сухую за окномъ вѣтку, на которой вотъ уже пол­
часа неподвижно сидѣла старая ворона, вертя го­
ловой.
— Что тебѣ нужно, глупая, —спрашивала Сонечка
ворону и, начавъ новую страницу, забывала немного
предыдущее, заглядывала назадъ, говорила: ахъ, да, —
и, склонясь, перечитывала по нѣскольку разъ любимыя
мѣста.
Когда кончалась глава, въ ушахъ звенѣло, и Сонечка,
глядя передъ собой, не видѣла вороны; откинувшись
на спинку стула, мечтала она, ставя себя на мѣсто ге­
роини. Герой же' всегда былъ одинъ и тотъ же.
На немъ до верху застегнуть черный сюртукъ,
27

прядь черныхъ волосъ падаетъ на Олѣдный лобъ и жгу­
чіе, честные глаза приподняты. Онъ выходитъ изъ той
вонъ боковой аллеи, держа высокую шляпу въ рукѣ;
полы сюртука отдуваются вѣтромъ. Онъ мучается о
чемъ?
Сонечка не умѣла придумать— о чемъ, но конечно
о благородномъ и возвышенномъ. Себя она считаетъ
недостойной и съ трепетомъ и гордостью думаетъ, какъ
возьметъ ее за руку и поведетъ.
Сонечка закрыла глаза, тряся тяжелой отъ волосъ
головой.
— Кто? Какъ зовутъ? Онъ будетъ моимъ мужемъ...
Ахъ, невозможно.
Сонечка поспѣшно принялась читать далѣе, но не
понимала ни слова.
— Онъ своими руками возьметъ, посадитъ къ себѣ
на колѣни, поцѣлуетъ...
...Такъ нужно... И все что нужно до конца сдѣлаетъ
онъ... Нѣтъ... нѣтъ, — твердила Сонечка; щеки ея го­
рѣли, больно было груди и дневной свѣтъ казался темно­
синимъ.
Сонечка поспѣшно встала, намочила конецъ поло­
тенца въ холодной водѣ и приложила къ вискамъ, те­
мени и шеѣ. Тогда наступило успокоеніе и за нимъ
раскаяніе въ грѣшныхъ мысляхъ и страхъ, что такіе
припадки повторяются все чаще и чаще и все труд­
нѣе ихъ побороть.
Вспоминая неземныя слова отца, Сонечка старалась
быть посл}7шной; отложила книгу, изъ рабочаго столика
вынула шелкъ, канву, наперстокъ, поставила ноги на
скамеечку и, плотно сжавъ колѣни, прилежно стала вы­
шивать.
— Какъ же съ бабушкой,—вспомнила она,—можетъ
быть обойдется, а я ужъ все сдѣлаю, постараюсь съ
дѣдушкой быть меньше вдвоемъ.
Иглой прокалывала Сонечка канву, поставивъ кре­
стикъ, придерживала его сверху большимъ пальцемъ и
взглядывала на примѣрный рисунокъ.
28

— Какая все­таки гадость, —громко сказала она, —
ревновать меня къ дѣду... Если бы папа зналъ...
Сквозь окно слышался стукъ ножей на кухнѣ и гдѣ­
то курица, должно быть снеся яйцо, тихо стонала, не
въ силахъ закричать, пѣтухъ же подхватилъ ея крикъ,
хлопалъ крыльями. Плелась по двору собака, на­
ступая лапами на обрывокъ веревки и въ безвѣтрен­
номъ, словно полинявшемъ, небѣ плавалъ коршунъ, вы­
сматривая цыплятъ.
Скучно и томительно въ іюльскій зной сидѣть у
окна, глядя на опустѣвшій дворъ усадьбы. Весь народъ
въ полѣ коситъ овесъ и рожь, а немного позже ста­
нутъ серпами срѣзать шляпки подсолнечника, насажи­
вая ихъ обратно на стебель, чтобы хорошенько про­
вяло и не осыпалось сѣмя.
На . усадьбѣ осталась только стряпуха, которая съ
утра до ночи печетъ ржаные хлѣбы, отправляемые вмѣ­
стѣ съ солью, бараньимъ саломъ и пшеномъ въ поле,
или, угорѣвъ отъ печи, выскакиваетъ изъ людской на
дворъ и кричитъ благимъ голосомъ, требуя разсчета и
скребя волосы на головѣ. Но на крики ея никто не
отвѣчаетъ, развѣ пріѣхавшій съ работъ приказчикъ
дастъ ей по спинѣ разъ и она съ ревомъ бросится на­
задъ въ пекарню.
Да двое бѣлоголовыхъ мальчиковъ, одинъ въ шта­
нахъ, другой безъ штановъ съ большимъ пузомъ, во­
зятся около опрокинутой телѣги, набивая золой про­
дранный чей­то валенокъ.
Жарко, безвѣтренно и тихо. Глаза у Сонечки сли­
паются, игла скользитъ въ пальцахъ; пойти бы къ дѣду,
да нельзя теперь; искупаться бы, да вода такая теплая,
что по всему тѣлу отъ нея зудъ; хорошо гдѣ­то въ гу­
стомъ лѣсу у ручья, въ травѣ, вода журчитъ; голова у
Сонечки клонится и она засыпаетъ.
Въ полдень не легче и Алексѣю Алексѣевичу.
Пять разъ подходилъ онъ къ гекеральшиной двери,
говоря то шутя, то ласково:
— Полно, Степочка, отвори же... Ей Богу я ра­
скаиваюсь... А?
29

Заманчиво кажется ему сидѣть въ генералыпиной
комнатѣ: тамъ должно быть прохладно, не то что въ
обращенномъ на югъ кабинетѣ, гдѣ нагрѣлась. кожа ди­
вана отъ солнца, бьющаго сквозь спущенную штору, а
по мокрому лицу ползаютъ ошалѣлыя мухи.
Въ генеральшиной спальнѣ можно развалиться въ
креслѣ у прохладнаго окна, закурить сигарку и, по­
пивая что­нибудь прохладительное, посмѣяться надъ
давешней исторіей. А теперь безъ Степаниды Ивановны
даже квас)г нельзя достать...
— Ей Богу, видишь — вотъ я перекрестился, никогда
больше не стану подносами бросать и вообще, —въ от­
чаяніи говорилъ генералъ, шестой разъ подойдя къ
двери.
— Что тебѣ надобно?—былъ наконецъ отвѣтъ.
— Мириться, мириться, —радостно воскликнулъ Але­
ксѣй Алексѣевичъ и потянулъ ручку двери, —ну пол­
но же.
— Я спрашиваю: что тебѣ отъ меня надо?
Генералъ опѣшилъ:—какъ что? Я думалъ...
— А что ты думалъ, когда бросалъ въ меня подно­
сомъ?
— Степочка!
— Я до сихъ поръ дрожу отъ страха, можетъ ты
сейчасъ войдешь и зарѣжешь меня. Уйди!
— Степочка, —воскликнулъ Алексѣй Алексѣевичъ,
становясь на колѣни въ темномъ коридорчикѣ, — прости
меня, ну скажи я все сдѣлаю.
— Ахъ, мнѣ ничего не нужно, я скоро умру.
— Боже мой, что же тебѣ нужно?
Степанида Ивановна помолчала, потомъ молвила
тихо:— напиши письмо Смолькову...
— Кому, — спросилъ генералъ, хотя отлично слы­
шалъ...
— Смолькову,—громко сказала генеральша, —чтобы
сюда пріѣхалъ.
Алексѣй Алексѣевичъ нахмурился, стоя на колѣ­
няхъ, потомъ всталъ; Степанида Ивановна громко при­
нялась стонать и сморкаться.
30

— Все равно, — подумалъ Алексѣй Алексѣевичъ,
Смольковъ не хуже другихъ, напишу ему— руки не
отвалятся.
Такъ состоялось перемиріе и было отослано въ Пе­
тербурга княгинѣ Лизѣ Тугушевой политическое письмо,
гдѣ говорилось, что супруги Вальдштремъ хотѣпи бы
видѣть у себя Смолькова, а въ P. S. сдѣлана помѣтка:
гоститъ у насъ Сонечка Рѣпьева, милое и кроткое
существо...
Письмо отправили съ нарочнымъ и Степанида Ива­
новна, приласкавъ наконецъ растроганнаго супруга,
приказала заложить коляску, чтобы ѣхать въ монастырь.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Монастырь лежалъ подъ горкой въ густомъ вишне­
вомъ саду. Пирамидальные тополя росли вдоль невы­
сокихъ стѣнъ, сложенныхъ изъ щебня когда­то бывшей
здѣсь въ давнія времена крѣпости.
За стѣной шла дорога въ гору, у воротъ стояли
заколоченные балаганы для продажи съѣстного во
время праздниковъ, тремя же остальными краями ухо­
дилъ монастырь вмѣстѣ съ садомъ въ дубовую рощу,
откуда вытекалъ и по листьямъ и вѣткамъ бѣжалъ подъ
стѣну и въ садъ студеный ключъ.
Въ саду на полянкахъ, очищенныхъ отъ вишенника,
подъ грушей или яблоней стояли мазанныя изъ глины
и выбѣленныя кельи. У каждаго порога лежало по
камню для отдохновенія и на двери былъ нарисованъ
осмиконечный синею краской крестъ. Въ глубинѣ сада,
тамъ гдѣ сходились проторенныя по травѣ тропки, надъ
зеленью поднимались пять голубыхъ луковицъ вѣтхаго
храма съ пятью желѣзными крестами.
Но теперешняя игуменья—мать Голендуха, не по­
желала, чтобы монашенки жили порознь въ далеко одна
отъ другой отстоящихъ кельяхъ. Являлось отъ этого
великое баловство, особенно въ Апрѣлѣ мѣсяцѣ, когда
сокращали службы, чтобы болѣе оставалось времени
31

для садовыхъ работъ. Монашенки тогда ходили, какъ
пьяныя, въ черныхъ своихъ ряскахъ, утомленныя по­
стомъ и зимою, щеки ихъ загорали и напѣвы духов­
ныхъ стиховъ, вылетая изъ пышной зелени, смущали
не одного прохожаго за бѣлой стѣной, а мать Голен­
духа только вздыхала, говоря: —какое­же это ангель­
ское пѣнье, одинъ блудь!
Поэтому, съ благословенія Архіерея, собственнымъ
иждивеніемъ, былъ построенъ деревянный домъ близь
церкви. Въ одной половинѣ его, лицомъ на садъ, нахо­
дилась трапезная и келья игуменьи, а въ другой, окнами
на скотный дворъ и курятники, кельи сестеръ.
— Пусть ихъ на курей посмотрятъ, —говорила мать
Голендуха, —куря всегда ногой въ навозѣ зерно най­
детъ, значить имѣетъ настоящую вѣру. А мои­то: по­
дай имъ того, сего— пироговъ да моченыхъ яблоковъ,
а сами только и наровятъ въ лѣсъ удрать.
Вообще о паствѣ мать Голендуха мнѣнія была не­
важнаго: —тоже вотъ въ прошлое Христово Воскре­
сеніе, — разсказывала она, — сестра Клитинья двад­
цать пять яицъ заразъ поѣла, двадцать вѣдь пять... Со­
боровали; я ее стыдила: какъ, говорю, тебя съ такимъ
брюхомъ на тотъ свѣтъ возьмутъ? Ничего, отошла.
Росту мать Голендуха была небольшого, но сложе­
нія весьма тучнаго, такъ что представлялось — будто
подъ рясой носила она на себѣ пироги. И вся насквозь
мать Голендуха пропиталась кислымъ ладономъ, что
особенно усугубляло веселость, которую испытывалъ,
встрѣчаясь съ нею, всякій.
Но монашенки боялись игуменьи, какъ огня. Бывало
въ зимніе вечера, собираясь у длиннаго стола трапезной
вышивать воздухи, бисерные кошельки да колпачки на
ламповыя стекла или скатерки, слушали они шурша
шелкомъ работы, какъ мать Голендуха, сидя на краю
стола въ креслѣ, разговаривала, попивая грушевый
квасъ:
— Что же вы, дуры, думаете, что васъ всѣхъ и
заберутъ въ рай. Да вѣдь, не къ ночи будь помянутъ,
дьяволъ долженъ чѣмъ­нибудь пропитать себя...
32

— Гдѣ ужъ намъ,—отвѣчала самая шустрая изъ се­
стеръ, снимая нагорѣвшуюсъ сальной свѣчи свѣтильню, —
намъ только смиреніе показать надобно...
— Закрои ротъ,—говорила мать Голендуха, стукнувъ
кружкой, — ишь, разговорилась, за косы васъ, за языки
подвѣсятъ.
Монашенки, низко склонясь, молчали; мать Голен­
духа вытирала платочкомъ ротъ, складывала на животъ
руки и закрывала глаза, громко вздохнувъ...
— Нѣтъ, —продолжала она, — ты его побори сначала,
загони въ щель, а потомъ смиреніе показывай... А то
тратата, тратата цѣлый день: мать игуминя, дозвольте
въ лѣсъ добѣжать, сушняку принесть. Сушняку!.. Суш­
някъ то у васъ на двухъ ногахъ ходитъ... Отчего вся
спина въ травѣ, спиной сушнякъ собираете?.. А не ви­
дала я развѣ какъ сестра Гликерья въ ручьѣ мужескіе
портки стирала?..
Мать Голендуха открывала совершенно круглые
глаза и, стуча костяшками по столу, ужасно шептала:
— Вотъ въ старые то времена надѣли бы на васъ
лошадиныя рубашки, да заставили бы ножищами гвозди
толочь!..
Но душеспасительныя бесѣды не занимали всѣхъ
помысловъ матери Голендухи. Хозяйство монастыря
тревожило ее всегда и безпокоило. Кромѣ вишневаго сада
обитель владѣла еще только тридцатью десятинами па­
хотной земли, на которой сажали свеклу, да „ Свиными
Овражками" —неизвѣстно кѣмъ и когда перекопаннымъ
мѣстомъ, полнымъ щебня и камней, откуда вытекалъ
монастырскій, прохладный ключъ по имени „Пчелиная
Сладость " .
Всего этого едва хватало для пропитанія тридцати
душъ и благолѣпія церкви, а о прикопленіи денегъ или
покупкѣ земли—нечего было и думать.
Поэтому мать игуменья благословляла одну изъ се­
стеръ, испытанную мать Нонну, для сбора пожертво­
ваний на храмъ.
Мать Нонна шла по деревнямъ и городамъ быст­
рой поступью, всегда веселая и говорливая, собирая
33

съ крестьянъ по копеечкѣ, купцовъ по рублю. Память
у Нонны была чрезвычайная: не только имена живу­
щихъ, но дѣцовъ и прадѣдовъ ихъ помнила она по всей
Руси; прійдя въ городъ тотчасъ же справлялась на 6а­
зарѣ, кто умеръ, кто родитъ, кто сына женитъ, и стуча­
лась изъ дома въ домъ, хозяюшкѣ предлагала просфиру,
безъ малаго фунтовъ въ пять, присовокупляя подаро­
чекъ словами — не въ бровь, а прямо въ глазъ. На
купцовъ и старомодныхъ дворянъ действовало это осо­
бенно и считали они мать Нонну наполовину святой,
и всегда давали денегъ, оставляя пить чай...
Попивая съ блюдечка чаекъ въ прикуску разсказы­
вала Нонна привѣтливымъ своимъ голосомъ —какихъ
видѣла людей, да гдѣ какія святыя иконы проявились,
да кто на комъ женится... Чертей видѣла она три раза,
а одинъ — маленькій былъ къ ней даже привычный,
и звала она его не христіанскимъ конечно именемъ, а
собачьимъ—Полканка.
Возвращалась мать Нонна обыкновенно къ Рожде­
ству и приносила немало денегъ, но иногда пропадала
года по два, забредя за Окіянъ. Тогда мать Голендуха,
для поддержанія средствъ, объявляла ключъ ' «Пчелиная
Сладость» цѣлебнымъ отъ криксы и продавала въ склян­
кахъ—три копейки за штуку, пятакъ пара, —дивизию
воду.
Но недавно Господь воистину сжалился надъ мона­
стыремъ. Сестра Клитинья, послѣ того какъ на Пасху
объѣлась яйцами, стеная и призывая скорую смерть въ
избавленіе отъ коликъ, открылась на духу священнику,
а потомъ отдѣльно матери игуменьѣ, что помираетъ не
отъ своего аппетита, а отъ того, что хранитъ страшную
тайну—старинный кладъ, зарытый на крови.
Мать Голендуха выспросила все подробно—словно
сусѣкъ выскребла, какъ говаривали сестры и, отобравъ у
Клитиньи какой­то документъ, возликовала въ своемъ
сердцѣ радостью, ожидая для монастыря великій при­
плодъ.
Сначала мать Голендуха подумала сама копать кладъ,
но разсчитавъ, что это стоитъ много денегъ, да пожалуй
34

и бѣсъ тамъ замѣшанъ, подослала монашенку къ <£те­
панидѣ Ивановнѣ, ожидая со дня на день пріѣзда гене­
ральши.
Генеральша Степанида Ивановна ѣхала въ монастырь
на парѣ вороныхъ, по имени: Геркулесъ и Ахиллесъ,
которые въ древности и были можетъ быть героями,
но теперь, неспѣшно волоча покойную коляску, стара­
лись поставить кривыя ноги гдѣ помягче. Но всегда
садясь на коней этихъ, говорила генеральша кучеру:
смотри, держи ихъ, какъ бы не разнесли! —на что кучеръ
отвѣчалъ безпечно: — помилуйте, не въ первой!
По дорогѣ Степанида Ивановна обдумывала поли­
тичный разговоръ съ игуменьей. Когда показались надъ
зеленью синія главы церкви, потомъ бѣлыя ворота и
коляска мягко зашуршала но песку въѣзда, генеральша
вынула изъ ридикюля англійскую соль и поднесла къ
носу.
На деревянное крыльцо вышла мать игуменья, при­
вѣтливо кланяясь по уставу. Степанида Ивановна сло­
жила зонтъ, кивкомъ отвѣтила на поклонъ и, подхва­
тивъ лиловое свое, шелковое, покрытое сверху сѣткой
изъ кружевъ платье, вышла изъ коляски и поднялась
по ступенямъ.
—­ Благодѣтельница,—запѣла мать Голендуха, отъ
умиленія закрывъ глаза, —все это вы порхаете, все пор­
хаете, какъ птица голубь, а я то, грѣшная, все сырѣю,
все толстѣю; такъ и думаю—выйду это въ дождикъ на
крылечко оступлюсь и расколюсь, какъ дыня.
При этихъ словахъ щеки у матери Голендухи рас­
плылись, действительно ставъ похожими на спѣлую
дыню, что лежитъ, прикрытая листомъ, на бахчѣ; ка­
жется вотъ посвѣтитъ еще немного солнце, лопнетъ
отъ сладости пахучая кожура— ­ѣшь, только языкъ не
проглоти.
Степанида Ивановна сѣла на крылечкѣ, на которое
падала тѣнь отъ дома, и, глядя на темно­зеленый, сбѣ­
гающій внизъ вишенникъ, молвила, встряхнувъ кружев­
ной платочекъ:
35

— Отдохнуть пріѣхала въ вашъ рай земной; устала
отъ семейныхъ заботъ...
При этомъ генеральша поглядѣла искоса на игуменью;
игуменья въ свою очередь такъ­же поглядѣла на гене­
ральшу, молвивъ:
— И, какой у насъ, сударыня, рай, мы еще мно­
гихъ иныхъ грѣшнѣе.
Обѣ женщины хитрили и ни одна не начинала нуж­
ный разговоръ. Съ вишенника вѣялъ пахнущій вишне­
вой смолою вѣтеръ, пролетали грузныя пчелы, а невда­
лекѣ, должно быть изъ кельи, слышалось монотонное
пѣніе духовнаго стиха. Умиротворилась, казалось, душа
пѣвуньи, не удивляется болѣе ничему и поетъ только
.потому, что по всей землѣ, въ каждомъ листѣ, во всемъ,
что существуетъ, долженъ быть вѣчный, однообразный
шумъ живыхъ ключей, бѣгущихъ отъ корней къ вер­
шинѣ.
На крыльцо изъ дома вышла монашенка, принесла
столъ, накрыла его вышитой ширинкой и поставила
синія грубыя чашки; другая принесла самоваръ, поло­
живъ въ трубу березовую вѣтку, чтобы дымъ отгонялъ
мошекъ.
— Грѣшница, люблю чаекъ попить, —­продолжая бол­
тать, говорила мать Голендуха,—но не такой это грѣхъ,
какъ сумасшедшія капли. Вонъ у насъ священникъ на
Пасху наприкладывапся сумасшедшихъ капель, ровно
насосъ какой, и молебенъ служить пошелъ къ доктору,
а у доктора шкапъ, въ которомъ склянки, картинками
обклеенъ, разнаго веселаго содержанія. Попъ то прямо
кинулся къ шкапу и давай кадиломъ махать; докторъ
ему говоритъ: батюшка, образъ то вонъ въ томъ углу,
а это непотребство, извините что я его простыней
не закрылъ... Это, говоритъ попъ, мнѣ все равно, я къ
этому отношусь неглижа. Такъ передъ шкафомъ моле­
бенъ и отслужилъ. Видишь—до неглижа и довели его
сумасшедшія капли.
Степанида Ивановна сдѣлала губами звукъ тссъ.., и,
качнувъ кружевной наколкой, стала наводить игуменью
на откровенность...
36

— Варенье прекрасное у васъ, мать игуменья, *изъ
своей вишни варили?..
— Изъ своей, для гостей держимъ хорошихъ...
— А говорятъ въ этой мѣстности клады всевоз­
можные зарыты.
— Множество.
— Говорятъ вы знаете одинъ такой, мнѣ бы инте­
ресно послушать...
Глаза игуменьи тотчасъ же изъ ласковыхъ сдѣлались
строгими, на лобъ набѣжали морщины и, ударивъ въ
ладоши, она воскликнула:
— Сестра Клитинья, подойди къ намъ.
Тотчасъ­же, словно давно дожидаясь, вошла, тихо
ступая, въ порыжѣлой ватной ряскѣ Клитинья. Сло­
живъ руки на груди, она поклонилась, посмотрѣла на
яства, згставлявшія столъ и, опустивъ желтое, скуластое
свое, тощее лицо, стала у притолки, худая и маленькая.
Въ глухихъ деревняхъ рождаются такія большего­
ловыя дѣти, которыя ѣдятъ и не могутъ насытить го­
лодное свое тѣло; чувство голода передается имъ по
наслѣдству, какъ инымъ музыкальное ухо, напримѣръ,
и у нихъ всегда большой, костлявый, какъ у Клитиньи,
ротъ, полный слюны.
Степанида Ивановна со страхомъ и отвращеніемъ
оглядѣла Клитинью, а игуменья, степенно сунувъ пальцы
въ пальцы, молвила.
— Разскажи намъ, сестра, что знаешь.
Клитинья облизнула губы и ровнымъ, словно читая
четьи минеи, голосомъ, стала разсказывать все что знала
изустно отъ отца и дѣда о предкѣ своемъ Осипѣ Ка­
банѣ.
— Былъ онъ Осипъ Кабанъ мальчишкой о двѣнад­
цати годкахъ, когда позвали его на гетманскій дворъ и
ночью повели съ двѣнадцатью молодыми казаками рыть
подвалы въ горѣ. Туда же имъ и пищу приносили.
Рыли они три мѣсяца, а, когда кончили, подарилъ имъ
гетманъ красные шаровары, бѣлыя свитки и шапки
изъ сѣрыхъ смушекъ, сказавши: идите за мной, слуги
мои, возьмите сундуки кованные, поставьте ихъ въ тѣ
37

подвалы, а какъ все сдѣлаете по моему слову—награжу
васъ по царски.
Зажгли они головни и понесли кованные сундуки.
Шесть было ихъ насыпано серебромъ, да три краснымъ
золотомъ, да три жемчугомъ и камнями, а Осипъ Ка­
банъ несъ на подушкѣ корону, отъ которой исходилъ
сильный свѣтъ.
А позади всѣхъ шелъ самъ гетманъ Мазепа съ
острой саблей въ рукѣ.
Дошли казаки до самаго дальняго подвала, поста­
вили сундуки, замуравили дверь и приказалъ гетманъ
Мазепа всѣмъ казакамъ стать на колѣни, самъ вынулъ
книгу и сталъ читать заклятыя слова, а Осипъ свѣтилъ
ему головнею. Потомъ Мазепа поднялъ острую саблю
и отрубилъ всѣмъ двѣнадцати казакамъ головы, а Осипу
приказалъ заваливать двери подвальныя одну за другой
до самаго входа и ставить примѣты: каменную го­
лову, орла и католическій крест ъ.
Послушался Осипъ, а когда дошелъ до выхода, по­
нялъ, что будетъ лежать здѣсь тринадцатый, всталъ
на колѣни и попросилъ передъ смертью прочесть Отче
Нашъ... Когда Осипъ сказалъ: аминь, гетманъ взмахнулъ
саблей, но невидимая рука ухватила клинокъ и понялъ
Мазепа, что неправильно все сотворилъ и убѣжалъ въ
каменную башню, зовя слугъ громкимъ голосомъ, тутъ
ему и смерть приключилась.
А Осипъ Кабанъ, какъ прекяонялъ на молитвѣ ко­
лѣни, такъ и остался на всю жизнь колченогимъ, чтобы
никогда не забылъ Божьяго чуда.
Клитинья кончила говорить, а Степанида Ивановна
все еще слушала, глядя на печальные ея большіе глаза,
горѣвшіе на скуластомъ лицѣ...
— Къ тому имѣются у насъ документы и планъ,—
сказала игуменья строго,— Осипъ Кабанъ снялъ ихъ на­
изусть и, помирая, не велѣлъ никому сказывать.
Степанида Ивановна вздрогнула, поблѣднѣвъ отъ
волненія, и положила руку съ платочкомъ на грудь, не
въ силахъ молвить. Мать же Голендуха, вынувъ изъ
38

подъ рясы ветхіе листки синеватой бумаги, продол­
жала:
— Вотъ ппанъ и надпись: —«сей планъ снималъ
Осипъ Кабанъ, Господней милостью остался живъ и
руку приложилъ», вотъ описаніе плана и примѣты, а
вотъ опись, что есть въ сундукахъ... Уйди Кли­
тинья,—окончила мать Голендуха и, прикрывъ полной
своей рукой ветхіе листки, сдѣлала вновь сладкое
лицо.
— А лежатъ сіи подвалы, благодѣтельница Степа­
нида­ Ивановна, на нашей монастырской земпѣ, какъ
разъ на Свиныхъ Овражкахъ. Вотъ, ни въ одной
лаврѣ нѣтъ такого богатства, какъ у насъ; но мы не
хотимъ земного, а гонимся за небеснымъ, потому что
не земного ждемъ, а небеснаго жениха...
При этомъ у матери Голендухи глаза укатились
подъ лобъ, ротъ раздвинулся, показавъ единственный
передній зубъ и все лицо изобразило наглядно, какъ
они ожидаютъ жениха.
— Такъ продайте же мнѣ Свиные Овражки! —не­
обдуманно воскликнула генеральша, отъ волненія вставъ
со стула.
На это мать Голендуха печально покачала головой
и ничего не сказала, но было ясно, что на продажу
склонить ее легко...
Съ этой мыслью и уѣхала Степанида Ивановна; за
экипажемъ поднялась легкая пыль, золотистая отъ низ­
каго солнца, а Геркулесъ и Ахиллесъ, бодро сначала
тронувъ, скоро пришли въ отчаяніе, что нужно опять
взлѣзать въ гору.
Степанида Ивановна не могла найти мѣста въ ко­
ляскѣ, открывала и закрывала зонтикъ, сбросила съ
колѣнъ пледъ и, оглядываясь на монастырь, шеп­
тала:
— Корона тамъ, его корона, сама судьба
ведетъ меня. Ахъ, Алексѣй, если бы ты зналъ, какъ
вознесу я тебя...
Степанидѣ Ивановнѣ казалось, что если такъ вне­
запно и просто далось въ руки огромное богат­
зе

ство, не могла не осуществиться ея завѣтная цѣль. Не­
обходимо было пока скрыть даже отъ мужа существо­
ваніе клада, чтобы не пошли слухи и правительство не
потребовало львиной доли. Потомъ достать денегъ для
раскопокъ и выкупить мѣсто у монастыря. Можно про­
дать Гнилопятскій заповѣдникъ и всю рожь. Потомъ
скорѣе, скорѣе сбыть съ рукъ Софью — помѣху въ та­
кое важное время...
Степанида Ивановна сжимала виски маленькими
своими пальцами до того, что разболѣлась голова и во
рту пересохло. Вспомнивъ о Сонечкѣ и, желая ото­
гнать волновавшія мысли, генеральша смягчилась, го­
воря:
— Въ сущности она хорошая дѣвочка и ей не та­
кого нужно мз^жа какъ этотъ вѣтрогонъ Смольковъ. Но
все равно, сдѣлано—не воротишь, а выходить замужъ
надо же когда нибудь. Пріѣду приласкаю ее и бѣднаго
Алексѣя. Ахъ, глупый, глупый! вѣдь все это для тебя,
для твоего счастья, милый, старый мопсъ.
Чуя домъ, кони побѣжали подъ горку рысью; око­
лицу отворилъ пастухъ съ котомкой на спинѣ и долго
смотрѣлъ, не надѣвая шапки, на дивный экипажъ,
а потомъ сказалъ: видишь, юбокъ то сколько на­
вертѣла.
Почти подъѣхавъ къ дому, ткнула Степанида Ива­
новна кучера зонтомъ въ спину, воскликнувъ: — стой,
стой!
Кони стали, поводя потными боками, а генеральша,
внѣ себя отъ волненія, прошептала:
— А вдругъ она не продастъ „ Свиные Овражки " .
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Сонечка сильно перетрусила, когда горничная Люба
таинственнымъ шепотомъ сообщила, что генеральша
требуетъ барышню къ себѣ.
Сбѣжавъ по деревянной, винтовой лѣстницѣ внизъ,
мимоходомъ взглянула Сонечка въ зеркало на себя и,
40

увидавъ, что щеки бпѣдны, похлопала ихъ ладонями, а
дверь кабинета пріотворилась и, просунувъ одну голову,
сказалъ генералъ, подмигнувъ:
— Не робѣй, Сонюрка, бабушка добрая, ты только
молчи, да ручку поцѣлуй.
— Хорошо, — сказала Сонечка, улыбаясь,—я по­
томъ къ вамъ забѣгу, разскажу...­—и пошла на цыпоч­
кахъ по коридору.
Генеральша сидѣла бокомъ къ туалету, играя вѣе­
ромъ; когда вошла Сонечка, она улыбнулась, привлекла
дѣвушку къ себѣ, усадила на скамеечку у ногъ и по­
трепала по щекѣ...
. — Зачѣмъ ты такъ туго закручиваешь косы, —
молвила генеральша, — ихъ нужно плести совсѣмъ
легко...
— Хорошо, —отвѣтила Сонечка, робѣя, —я больше
не буду.
— Я на тебя не сержусь, глупая, сядь прямо, я по­
кажу, какъ нужно убирать волосы.
Быстро распустивъ Сонечкины двѣ косы, упавшія
до полу, Степанида Ивановна стала черепаховымъ гре 6­
немъ медленно ихъ расчесывать, говоря: — они у тебя
какъ шелкъ и золотого цвѣта.
Отъ прикосновения быстрыхъ пальцевъ, перебирав­
шихъ пряди, вздрагивала Сонечка слегка и ея чувстви­
тельность передалась генералыпѣ, которая, вдругъ на­
клонясь и приговаривая: они хорошо пахнутъ, у нихъ
настоящій запахъ, — провела ладонями по вискамъ дѣ­
вушки и, сжавъ, крѣпко закрутила волосы у затылка.
Сонечка ахнула и густо покраснѣла.
— Вся сила женщины въ волосахъ, — сказала Сте­
панида Ивановна, — въ нихъ заключено все электри­
чество и, смотри, никогда не надѣвай на ночь шелко­
выхъ чепцовъ. Когда твой мужъ ляжетъ подлѣ тебя,
распусти волосы, чтобы они касались его лица и груди;
тебя онъ можетъ забыть, но запахъ твоихъ волосъ ни­
когда. Никогда волосы не души духами, они должны
пахнуть тобой.
— Ба6}чпка, ­ прошептала Сонечка, пряча лицо въ
41

\

колѣняхъ генеральши,— ­мнѣ стыдно слушать. Я не со­
бираюсь замужъ.
Степанида Ивановна медленно засмѣялась, снова
расчесала, заплела Сонечкѣ двѣ косы, обвила ихъ во­
кругъ лба и перевязала синей лентой.
— Теперь ты красива,—молвила генеральша, держа
ладонями Сонечкину голову, — посмотри на меня. Ахъ,
дитя мое!
Степанида Ивановна встала отъ туалета и, шурша
лиловымъ платьемъ по ковру, прилегла на диванъ у
окна... Становилось сумеречно.
— Тебѣ нужно замужъ, —наконецъ проговорила ге­
неральша инымъ, таинственнымъ голосомъ, —ты совсѣмъ
поспѣла, какъ яблочко...
Сонечка молча наклонила голову; Степанида Ива­
новна, раскрывъ и закрывъ кружевной вѣеръ, продол­
жала:
— Я. нашла тебѣ подходящаго мужа, онъ красивъ.
Хорошо имѣть красиваго мужа. Но для этого нужно
каменное сердце...
Вспомнивъ должно быть старое, оборвала генеральша
разговоръ и вытянулась на диванѣ; шелкъ ея юбокъ
засвистѣлъ подъ ногами. Сонечка знала, что нужно по­
благодарить, сказать во всякомъ случаѣ что­нибудь, но
не могла пошевелиться, скованная странной дремотой.
За окномъ тормошились воробьи, укладываясь спать, а
попугай нѣжнымъ голосомъ звалъ себя по имени: по­
почка, попочка...
— Мнѣ писали изъ Рима — святой отецъ занемогъ,
что?—вдругъ спросила генеральша слащавт­мъ и без­
личнымъ голосомъ...
— Я не знаю,—пробормотала Сонечка.
— Такое горе для христіанскаго мира, что?
— Да, бабушка...
— Это возвышенно думать о Богѣ, мы всѣ его
дѣти...
И генеральша начала свой обычный causerie. Это
была ея манера скрывать чувства— свѣтскій по ея мнѣ­
42

нію тонъ, который генералъ терпѣть не могъ и назы­
вала—лущить горохъ.
Но Сонечка не знала еще этой особенности за
генеральшей и была изумлена, сбита съ толку и отвѣ­
чала не впопадъ.
Въ сумеркахъ маленькая генеральша казалась воско­
вой, съ нарумяненными щеками; лѣвой рукой она ка­
чала вѣеръ и притворно улыбалась...
— Когда Апраксину дали ленту черезъ плечо, онъ
сказалъ моем}г мужу: помилуйте, генералъ, я не заслу­
жилъ ее, право не заслужилъ; онъ былъ очень милъ
тогда...
— Почему лента, —думала Сонечка,—какъ это ка­
сается замужества. Ахъ, да, боленъ римскій папа и хо­
рошо имѣть молодого мужа, только нужно каменное
сердце... Господи, какъ я глупа, я ничего не пойму изъ
этого...
— Что же ты молчишь, ты глуха?—спросила гене­
ральша прежнимъ голосомъ...
— Я, бабушка...
— Ты не отвѣтила—хочешь­ли замужъ...
— Я постараюсь...
— Что постараюсь?..
— Выйти замужъ.
— Хорошо, ступай къ себѣ...
Притворивъ дверь генеральшиной спальни, Сонечка
перекрестилась, сказавъ: — слава Богу, обошлось! — и,
стряхнувъ дремоту, пошла къ Алексѣю Алексѣевичу
въ кабинетъ.
Алексѣй Алексѣевичъ лежалъ на турецкомъ диванѣ,
держа въ рукѣ чубукъ. На коврѣ, прибитомъ надъ ди­
ваномъ, было въ порядкѣ развѣшано всевозможное ору­
жіе, которымъ генералъ очень гордился.
У противоположной стѣны за столомъ стоялъ шкафъ
съ книгами военнаго содержанія и историческими, но
Алексѣй Алексѣевичъ ихъ не читалъ, а любилъ, взявъ
въ руки, разрѣзать листы костянымъ ножемъ, пригла­
живая потомъ у корешка ногтемъ, специально для этого
вырощеннымъ и холеннымъ на мизинцѣ.
43

— А я сейчасъ думалъ,—молвилъ генералъ, сажая
Сонечку рядомъ съ собою, — что наша русская сабля
имѣетъ преимущество противъ турецкаго ятагана, вонъ
видишь того, кривого.
Сонечка, аккуратно сложивъ руки на колѣняхъ, под­
няла на Алексѣя Алексѣевича печальные свои, пре­
красные глаза, разсѣянно слушая преимущество русской
сабли противъ ятагана.
— У ятагана есть достоинства, онъ самъ рѣжетъ,
саблю же надо тянуть при ударѣ къ себѣ. Но зато
я могу колоть саблей, а ятаганомъ, какъ уколешь?
Генералъ всталъ съ дивана, показалъ выпадъ и за­
щиту тѣмъ и другимъ оружіемъ: — ага, поняла теперь,
объ этомъ­то я, мой другъ, и хочу написать кое­куда
статейку, —запыхавшись сѣпъ опять, вытеръ лобъ плат­
комъ и, взявъ Сонечкины руки въ болыпія свои ладони,
спросилъ ласково:
— Что, помирилась съ бабушкой?
— Да,— отвѣтила Сонечка кротко.
Генералъ покрз'тилъ усъ, все еще думая о сабляхъ,
ему нужно было до конца высказаться.
— Вотъ, какъ иллюстрація,—молвилъ онъ, —ѣду я
около крѣпостной стѣны (во время послѣдней войны
турецкой) и наскакиваетъ на меня преогромный турокъ
съ вотъ эдакой кривой штукой... Я выстрѣлилъ, но
промахнулся, сабли наши скрестились, онъ рубилъ и я
кололъ. Что же думаешь — лошадь моя Султанка выру­
чила, ухватила турка зубами за ногу, завизжалъ онъ,
а я въ это время и проткнулъ ему шею.
— Вотъ ужасъ, — вздрогнувъ сказала Сонечка, —
вамъ не было страшно?
— Страшно не было, но потомъ все представлялось,
что я разрѣзалъ лимонъ и на губахъ была оскомина...
Алексѣй Алексѣевичъ, удовлетворенный, что исчер­
палъ вопросъ о сабляхъ, похлопалъ Сонечкину руку,
говоря:
— Ну, а теперь разскажи мнѣ, какъ вы съ бабуш­
кой порѣшили, сватала она тебя?
Глаза Сонечки испуганно взметнулись, — вы серьез­
44

но, дѣдушка, говорите? Да, она говорила о какомъ­то
господине. Но я не знаю, мнѣ, кажется, не хочется за­
мужъ, это такъ важно, а сегодня всѣ какъ­то такъ го­
ворятъ...
Сонечка запуталась, задрожавъ голосомъ, и слезами
заволоклись огорченные ея глаза...
Алексѣй Алексѣевичъ привлекъ къ себѣ ея голову
и говорилъ, гладя по волосамъ:
— Ты права, дѣточка, это для тебя очень серьез­
ный шагъ. И въ этомъ и во всѣхъ движеніяхъ ты сей­
часъ очень похожа на мою покойную Вѣрочку. Бывало
она такъ­же... Вспоминаешь и думаешь, какъ было намъ
хорошо, мы нѣжно и свято любили другь друга. А
знаешь какъ вѣнчались?.. Въ деревенской церкви зимой.
Всѣ окна завалило снѣгомъ ипотолокъ дрожалъ —­такая
разыгралась пурга. Мы стояли позади священника и
такъ все время цѣловались, что глядя на насъ всѣ про­
вожатые украдкой перецѣловали своихъ дамъ. Потомъ
у Ильи Леонтьевича, твоего отца, былъ пиръ, а послѣ
пира вечеромъ насъ отправили на парныхъ санкахъ въ
мое имѣніе. Вѣрочкинъ сватъ Степанъ Налымовъ—туч­
ный былъ старикъ, всталъ, по обычаю, на запятки и
провожалъ насъ всѣ сорокъ верстъ въ разстегнутой
медвѣжьей шубѣ, безъ шапки на головѣ.
Алексѣй Алексѣевичъ долго еще улыбался въ гу­
стые свои усы, потомъ глаза его потускнѣли, а рука,
найдя, пожала Сонечкину руку...
— Тогда все по другому было, — молвилъ онъ,—
казалось конца края нехватитъ веселью, ожидалось за­
мѣчательное что­то въ жизни. А жизнь прошла и ни­
чего замѣчательнаго не сдѣлалось. Конечно скучно. Хо­
дишь и думаешь —зачѣмъ пошелъ; книгу возьмешь — за­
чѣмъ думаю читать, когда помирать надо.
Да и въ книгѣ тоже, что въ юности— свѣтлыя на­
дежды, а я въ нихъ не вѣрю.
Вотъ отецъ твой вѣритъ, онъ знаетъ зачѣмъ жи­
ветъ; а я ничего не знаю.
— Что это, дѣдушка, — воскликнула Сонечка жа­
лобно, —въ какой вы меланхоліи.
45

— Меланхоліи, ты права; дѣдомъ мнѣ надо занять­
ся. Вотъ скоро рожь поѣду продавать на базаръ.
— Послѣ ваптихъ словъ, дѣдушка, мнѣ что же
остается дѣлать? Если вы, такой умный и красивый,
хотите умереть, то я и подавно...
Алексѣй Алексѣевичъ быстро оглянулся на Сонечку,
въ отчаяніи она подняла брови. Генералъ подхватилъ
усы и воскликнулъ:
— Такъ нѣтъ же, попляшу я на твоей свадьбѣ, Со­
нюрка; меланхолія у меня отъ сумерекъ стала дѣлаться;
а мы ее по боку: слушай, что бабушка­то придумала!
И онъ разсказалъ про планъ Степаниды Ивановны
и про письмо, добавивъ:
— Понравится тебѣ Смольковъ—бери его въ мужья,
а не понравится другого сыщемъ...
Сонечка ничего не сказала, только руки ея похо­
лодѣли и, думая, представила она Смолькова своимъ
всегдашнимъ героемъ...
— Какой же онъ Смольковъ, — спросила Сонечка и
густо покраснѣла, что въ сумеркахъ можно было за­
мѣтить только близко наклонившись къ ея лицу.
Въ дверь осторожно стукнули, вошелъ Афанасій и,
доложивъ, что иоданъ ужинъ, зажегъ на письменномъ
столѣ четыре свѣчи, соединенныя вмѣстѣ зеленымъ кол­
пачкомъ.
Ужинъ, благодаря теплому времени, былъ накрытъ
на каменной террасѣ и, когда Сонечка съ Алексѣемъ
Алексѣевичемъ вошли, Степанида Ивановна уже сидѣла
на длинномъ концѣ стола, жеманно облокотясь на кресло.
Два канделябра тихо оплывали отъ легкаго дунове­
нія ночи и множество бабочекъ и жучковъ кружилось
около свѣта, падая на бѣлую скатерть.
Генералъ тотчасъ же, какъ сѣлъ, засунулъ салфетку
за воротникъ кителя и сталъ ѣсть, весело поглядывая;
въ подливку упалъ жукъ, Алексѣй Алексѣевичъ вы­
ловилъ его на край тарелки, сказавъ:
— Сколько ихъ налетѣло, прямо мамаево нашествіе.
— А вотъ карамора,—сказала Сонечка, — это кома­
риный царь.
46

— Не царь, а главнокомандующий, — воскликнулъ
генералъ. —Афанасій, принеси картофель... А ты, Сте­
почка, ничего не ѣшь?
Къ ѣдѣ генеральша дѣйствительно не притрагива­
лась: таинственная улыбка морщила тонкія ея губы...
— Если бы ты зналъ, что я знаю, ты тоже бы не
ѣлъ,—молвила Степанида Ивановна и, поставивъ локоть,
на столъ, затѣнила ладонью лицо свое отъ свѣта...
— Что развѣ случилось?..
— Алексѣй, мы скоро будемъ имѣть царское богат­
ство...
Генералъ выронилъ ножъ и вилку, открывъ ротъ.
Сонечка отъ неожиданности поперхнулась; Афанасій,
поставивъ въ это время блюдо съ картофелемъ на столъ,
отошелъ къ двери, внимательно слушая.
— Откуда же, — спросилъ наконецъ Алексѣй Але­
ксѣевичъ, — развѣ кто­ниб}'дь умеръ?
— Нѣтъ, Алексѣй, никто не умиралъ, —генеральша
оглядѣла собесѣдниковъ, думая, сказать или не гово­
рить, но сказать такъ и подмывало, — я нашла кладъ
гетмана Мазепы.
— Гдѣ, разскажите! — воскликнула Сонечка, а гене­
ралъ, опустивъ въ тарелку длинные усы, старался скрыть
ими предательскую улыбку. Но Степанида Ивановна
все­таки замѣтила ее, разгорячилась и, вопреки данному
себѣ слову молчать, разсказала о кладѣ, все что слышала
и видѣла въ монастырѣ...
— Ты понимаешь теперь, — окончила генеральша рѣ­
шительно, —что я должна купить Свиные Овражки.
— Но это безуміе, —воскликнулъ генералъ,—поку­
пать никому ненужные овражки.
— Это безуміе такъ отвѣчать, —прикрикнула гене­
ральша...
— Что?—спросилъ генералъ, хмуря брови, но Со­
нечка взглянула на него умоляюще и онъ поспѣшилъ
прибавить:— я знаю, что ты пошутила, не будемъ ссо­
риться...
— Я ничуть не шучу,—крикнула генеральша, стук­
нувъ кулачкомъ, —ядолжнаимѣть чрезъдвѣ недѣли деньги
47

для покупки. Ахъ, я знаю—ты хочешь сдѣлать меня
нищей. Мало всѣхъ огорченій, которыя ты мнѣ доста­
вилъ, ты вырываешь послѣдній кусокъ хлѣба, который
я могу заработать...
Генералъ началъ пыхтѣть и надуваться; быть бы
ссорѣ, но Афанасій, почтительно наклонясь надъ Сте­
панидой Ивановной, выждапъ роковое многоточіе въ
разговорѣ и сказалъ:
— Осмѣлюсь доложить, ваше превосходительство, все
вѣрно, какъ вы изволили говорить...
— Что, какъ ты смѣешь, —закричалъ генералъ внѣ
себя,—пошелъ вонъ...
— Оставь его,—простонала Степанида Ивановна, над­
ломленнымъ голосомъ, — продолжай, Афанасій...
— Когда я еще, ваше превосходительство, мальчиш­
кой въ здѣшнихъ мѣстахъ бѣгалъ, находилъ на Сви­
ныхъ Овражкахъ монеты. Изволите посмотрѣть.
Афанасій вынулъ изъ жилетнаго кармана старинный
польскій злотый и подапъ генералыпѣ.
— Вотъ видишь, я всегда права, —радостно восклик­
нула Степанида Ивановна, —посмотри, это того года—
1703. Спасибо, Афанасій.
Вели бы генеральша продолжала говорить колкія
слова, Алексѣй Алексѣевичъ разбушевался бы навѣрно,
но радостный тонъ супруги неожиданно смутилъ его
мысли и, разематривая монету, все еще хмурясь, онъ
протянулъ:
— Да, старинная, странно.
Степанида Ивановна въ это время встала и говоря:
Боже мой, здѣсь такъ сыро! —ушла, зная, что, выигравъ
первое сраженіе, выиграетъ и остальныя.
Проводивъ взоромъ супругу и Афанасія, поддержи­
вающаго ее подъ локоть, выпустилъ генералъ воздухъ
изъ надутыхъ щекъ, отчеканилъ:— ерунда! —и швыр­
нулъ монету въ садъ.
­ ­ А вѣдь она меня уговоритъ. Такой дьявольскій
характеръ—оставить въ дуракахъ и отступить за блин­
дажъ.
Генералъ, сунувъ руки въ карманы, всталъ и заша­
48

галъ по верандѣ. Сонечка притихла; сидя за самова­
ромъ, вглядывалась она въ свое изображеніе на изогну­
той мѣди; подняла голову и лобъ ея выросъ, а сверху
приставилась вторая голова; опустила—щеки тогда раз­
дались вширь и лицо сплющилось.
— Кто уродину такую полюбитъ, —подумала Со­
нечка и молвила вслухъ: —правда, интересно; я бы тоже
хотѣла найти кладъ.
— Никакого клада нѣтъ, одна, чортъ знаетъ, глу­
пость,— сказалъ Алексѣй Алексѣевичъ остановившись,—
а денегъ уйдетъ — фить! Я уже знаю; а попробуй я не
дать денегъ— она все перевернетъ, какъ Мамай!
Чертыхнувшись нѣсколько разъ, генералъ лягнулъ
стулъ и ушелъ попытаться разговорить Степаниду Ива­
новну, пока еще она не окрѣпла въ своемъ рѣшеніи.
Сонечка долго сидѣла одна, перетирая столовое се­
ребро, потомъ вздохнула, задула одинъ изъ канделяб­
ровъ и вышла въ темный садъ.
Въ Сонечкиной головѣ никакъ не укладывались раз­
говоры и впечатлѣнія сегодняшняго дня, поэтому она
и вздохнула, отгоняя недоступныя дѣвичьему ея разу­
мѣнію мысли.
Ни звука не слышалось въ липовой аллеѣ, ни ше­
леста, только шорохъ шаговъ по песку, а сквозь чер­
. ное кружево вѣтвей просвѣчивали звѣзды на безлун­
номъ небѣ, да отъ запруженной рѣки Гнилопяты стлался
по травѣ еле видимый туманъ...
— Вотъ идетъ>—про себя зашептала Сонечка, —дѣ­
вушка въ темнотѣ; на ней бѣлое платье; въ саду таин­
ственно и тихо; у дѣвушки стыдливо опущены нѣжныя
руки и никого нѣтъ кругомъ; она одинока, гдѣ же ея
другъ; онъ не слышитъ!.. Какія я глупости говорю,—
молвила Сонечка, останавливаясь и улыбаясь, —какъ
сильно пахнетъ резедой. Здѣсь кажется скамейка. Дѣ­
вушка въ бѣломъ садится на скамейку и сжимаетъ свои
хрупкіе пальцы.
Сонечка действительно сѣла, смахнувъ съ лица и
шеи прильнувшую паутину...
— Ночной холодокъ, —продолжала Сонечка, —про­
49

4

бѣгаетъ по ея спинѣ; она печальна въ заброшенномъ
саду; она не слышитъ, что онъ уже близко; — въ
плащѣ и шляпѣ, надвинутой на глаза; его шаги близко...
Въ самомъ дѣлѣ кто то идетъ! —испуганно прошептала
Сонечка и прислушалась: отъ пруда по аллеѣ кто­то
шелъ, ступая на всю ногу.
— Это не садовяикъ, онъ хромой. Дѣдушка? нѣтъ
не онъ...
По мѣрѣ того, какъ приближались шаги, испуганнѣе
билось сердце дѣвушки, но въ темнотѣ нельзя было
разсмотрѣть идущаго.
— Не убѣжать­ли? — Сонечка повернулась; подъ
ногой ея хрустнула вѣтка и тотъ, кто шелъ, спросилъ,
остановясь.
— Во имя Господа нашего Іисуса Христа дозвольте
женщинѣ безпріютной ночь провести.
— Пожалуйста, — отвѣтила Сонечка успокаиваясь,—
а вы кто такая?
— А Павлина, —какъ будто изумясь, что ее не
знаютъ, отвѣтила женщина... и подошла ближе, вгляды­
ваясь.
— Вы на богомолье идете, Павлина?
Павлина отвѣтила не сразу, а потомъ протянула
усталымъ, равнодушнымъ голосомъ:
— Куда намъ, не сподобилась; бродячая я, брожу *
все. А вы барышня доводитесь?
— Барышня...
— Степанидѣ Ивановнѣ внучка?
— Да. Вы пойдите на кухню, васъ покормятъ...
— Пойду, пойду; спаси васъ Господь!
Но Павлина не двигалась; въ просвѣтъ между вѣт­
вями стала видна ея обмотанная шалью голова и опу­
щенныя плечи.
Сонечкѣ было неловко сидѣть молча, она встала, но
Павлина вдругъ подняла руку и кликушечьимъ высо­
кимъ голосомъ заговорила нараспѣвъ:
— Чую дому сему великій достатокъ, и веселье;
понаѣдутъ человѣки, будутъ вино пить, пѣсни пѣть,
50

плясать, а одна голубка слезы прольетъ, да вспомянется
слово мое, аминь...
Сказавъ: аминь! поклонилась Павлина пояснымъ
поклономъ и молча пропала въ темнотѣ, стуча по землѣ
палкой.
Такъ въ дому Степаниды Ивановны появился но­
вый человѣкъ, рѣшительно повліявшій на судьбу даль­
нѣйшихъ событій.
ГЛАВА ПЯТАЯ.
На Галерной улицѣ, въ холостой своей квартирѣ,
проснулся Николай Николаевичъ Смольковъ и, не
открывая глазъ, долго старался сообразить, что было
вчера.
Вчера было очень похоже на позавчера, а поза­
вчера на третьяго дня, но случилась какая то, помимо
обычнаго, непріятность и Николай Николаевичъ, по­
вертываясь, застоналъ, чувствуя ломоту въ головѣ и
тошноту, будто во всемъ тѣлѣ бродило еще неразумно
много выпитое шампанское, а во рту ночевалъ эскад­
ронъ.
Въ комнатѣ отъ спущенныхъ шторъ было темно и
только ночникъ, вдѣланный внутрь розовой раковины,
слабо освѣщалъ край ночного столика, портсигаръ и
стаканъ съ водою.
— Буду вспоминать по порядку,—думалъ Николай
Николаевичъ,—всталъ я, надѣлъ коричневый костюмъ
и этотъ галстукъ съ горошкомъ, поѣхалъ завтракать,
нѣтъ — сначала къ парикмахеру, потомъ завтракать,
потомъ въ манежъ, нѣтъ съ визитомъ... какъ же я въ
пиджакѣ съ визитомъ поѣхалъ... Ахъ да къ княгинѣ...
Вотъ что...
Въ волпеніи Николай Николаевичъ приподнялся на
локтѣ, но винные пары опять ударили въ голову,
прервавъ послѣдовательность мыслей и, ткнувшись въ
подушку, пролежалъ онъ такъ минутъ двадцать, по­
51

томъ позвалъ спабымъ голосомъ (до кнопки трудно
было дотянуть руку):
— Титъ!
Никто не отвѣтилъ... Николай Николаевичъ, поша­
ривъ, нашелъ портсигаръ, спички и закурилъ; табач­
ный дымъ еще пуще затуманилъ мысли, но потомъ все­
таки прояснилось и Николай Николаевичъ, вспомнивъ о
княгинѣ, вспомнилъ все: какъ вчера, послѣ годовой раз­
луки встрѣтилъ Муньку Варвара, какъ она обрадовалась,
а онъ хотѣлъ удрать, но это не удалось; какъ обѣдали
они у Контана, потомъ катались и въ Самаркандѣ
ужинали съ цыганами; какъ пришли какіе то офицеры
съ пьянымъ англичаниномъ, кричавшимъ почему­то:
«батйшки, матушки»; какъ на столѣ лежали Мунькины
толстыя ноги, а отъ разстегнутаго лифа ея пахло вер­
беной. Даже сейчасъ пальцы сохранили этотъ запахъ.
Но скверное случилось послѣ, когда въ два часа воз­
вращались на автомобилѣ: на углу Кирочной поравня­
лась съ ними карета, изъ окна которой выглянула сама
княгиня Лиза и устроила такую гримасу, что... фу... фу.­­
Николай Николаевичъ вытеръ мокрый лобъ, при­
всталъ и крикнулъ:—Титъ, оселъ, иди же!
Вошелъ мрачный мальчикъ­грумъ, по имени Титъ,
отогнулъ штору и дневной свѣтъ залилъ небольшую,
низкую комнату, кровать изъ корельской березы и
желтое, длинное, съ прыщемъ на лбу, лицо Николая
Николаевича въ коротко подстриженныхъ черныхъ
усахъ...
Николай Николаевичъ зажмурилъ глаза отъ боли,
а Титъ, захвативъ платье, ушелъ и вернулся, держа въ
рукахъ подносъ со стаканомъ крѣпкаго кофе и яйцомъ
въ серебряной рюмкѣ.
— А что, вчера я очень напился?—спросилъ Нико­
лай Николаевичъ.
— Обыкновенно, — отвѣчалъ Титъ, глядя въ сто­
рону.
— Все­таки сильнѣе, чѣмъ всегда?
— Пожалуй сильнѣе.
— Ты бы Титъ ноги протянулъ; знаешь сколько
52

вчера я выпилъ? — и Николай Николаевичъ принялся
мечтательно перечислять сорта и марки выпитыхъ имъ
вчера винъ.
— Вставать надо, — перебилъ Титъ, — французикъ
сейчасъ придетъ.
— Я. сколько разъ запрещалъ тебѣ называть м­г
Ivoustaleau — французикомъ.
— Ладно ужъ...
— Дуракъ!..
Титъ помолчалъ,—рубль тридцать копеекъ всего
осталось вашего капиталу, — сказалъ онъ, — больше
нѣтъ!—и вышеиъ.
Николай Николаевичъ поморщился; действительно
денегъ больше не было и трудно было, какъ всегда,
доставать... Придется у Лизы просить или у дяди...
Бросивъ окурокъ на подиосъ, Николай Николаевичъ
выпилъ кофе, потянулся и одну за другой лѣниво
спустилъ на коврикъ худыя свои въ рыжихъ волосахъ
ноги.
— Титъ, одѣнь меня,—позвалъ онъ.
Титъ надѣлъ барину гимнастическое трико на все
тѣло, затянулъ животъ ремнемъ и, поправляя кровать,
молвилъ:
— Сегодня эта по утру приходила, толстая то
ваша, прошлогодняя.
— Ну! — воскликнулъ Николай Николаевичъ, съ
испугу садясь опять, — что­же ты?
— Не пустилъ, ' только она грозилась еще придти,
я, говоритъ, все у него въ квартирѣ перекрошу.
Николай Николаевичъ долго молчалъ, потомъ мол­
вилъ уныло:
— Она такъ и сдѣлаетъ... эхъ Титъ!
— Потомъ портной прибѣгалъ, я прогналъ, да еще
этотъ вертлявый насчетъ векселя...
Въ прихожей позвонили и Титъ, бросивъ постель,
пошелъ отпирать.
Плохо начинался сегодняшній день, для Николая
Николаевича стало ясно; онъ огорчился этимъ и
почувствовалъ себя обиженнымъ всѣми. Но между не­
53

пріятностями главная была та, что вчера ночью его еъ
пз^бличной женщиной встрѣтила княгиня Лиза.
Княгиня Лиза —троюродная Николаю Николаевичу
тетка, не только была ему нужна, но являлась главной
опорой въ жизни. Въ министерство иностранныхъ дѣлъ,
попавъ туда черезъ дядю Ртищева, Николай Николае­
вичъ не ходилъ, о карьерѣ отзывался, что les gens du
monde font toujours carriere, жалованье получалъ ни­
чтожное, а средства къ жизни добывалъ, переписывая
векселя, черезъ ломбардъ и посредствомъ букиниста,
которому продавалъ отцовскую библіотеку диванами
по двадцать рублей за штуку, то есть накладывая на
кожанный диванчикъ фоліантовъ сколько туда влѣзетъ,
и главнымъ образомъ черезъ княгиню Лизу.
Года два тому назадъ Николай Николаевичъ увлекся
ею и зашелъ въ изъясненіи своихъ чувствъ такъ далеко,
что княгинѣ Лизѣ пришлось заняться спиритизмомъ,
чтобы въ потустороннихъ откровеніяхъ найти оправда­
ніе преступной своей любви.
Тогда завязалась у ней со Степанидой Ивановной,
въ то время ярой спириткой, переписка, въ которой
княгиня не открыла имени Смолькова, даже земного
его происхожденія, но увѣряла только, что смущаетъ
ее нѣкто, имя которому Эдипъ...
Имя' это Степанидѣ Ивановнѣ показалось стран­
нымъ и она провѣрила его на опытѣ два раза. Одинъ
разъ вышло дѣйствительно Эдипъ, другой­же —Единъ.
Степанида Ивановна отвѣтила княгинѣ письмомъ, въ
которомъ просила Лизу остерегаться, такъ какъ во снѣ
стала слышать два спорившихъ голоса и видѣть нѣкоего
грозящаго мужа.
Странно было это имя и для Николая Николаевича,
забывшаго давно
лицейскій курсъ миѳологіи, но
во время свиданій онъ прямо называлъ себя Дипой,
такъ же и подписывался въ любовныхъ запискахъ.
Ревновала княгиня Лиза своего любовника сильно,
но странно: не только не позволяла думать ни о комъ
кромѣ себя, но когда Николай Николаевичъ разсказы­
валъ о скачкахъ или обѣдѣ, страшно сердилась, прося
54

замолчать, какъ будто внушая, что у него— Смолькова
тѣла и тѣлесныхъ желаній нѣтъ, одна душа, и то ея.
Поэтому, вспоминая вчерашнюю встрѣчу, морщился
Николай Николаевич!., моталъ головой и говорилъ:
— Плохо, очень плохо.
Въ это время вошелъ профессоръ бокса—маленькій
французъ и, сдѣлавъ привѣтствіе рукой, лягнулъ жир­
ной ножкой.
Николай Николаевичъ потянулся, зѣвая, надѣлъ
толстыя перчатки и ткнулъ француза въ лицо, на что
тотъ сказалъ: очень хорошо! —и велѣлъ присѣсть три
раза. Потомъ Николай Николаевичъ колотилъ кожан­
ный шаръ, который, отскакивая, пребольно ударялъ по
головѣ; французъ показалъ, какъ нужно лягать въ жи­
вота и Николай Николаевичъ лягалъ его, дверь, позвалъ
Тита, лягалъ и Тита, смѣясь дребезжащимъ своимъ
смѣхомъ.
Наконецъ, взмокнувъ такъ, что щеки порозовѣли,
сѣлъ на кровать, отдуваясь, а Титъ растеръ его тѣло
мохнатымъ полотенцемъ. Французъ, попросивъ денегъ,
ушелъ; Титъ подалъ умыванье, свѣжее бѣлье, выгла­
женный костюмъ, галстухи и Николай Николаевичъ
одѣтый, бодрый и почти веселый вышелъ на подъѣздъ.
Швейцаръ ему подалъ письмо; онъ узналъ почеркъ
княгини Лизы и, вздохнувъ, сунулъ письмо въ карманъ.
Мѣсячный извощикъ на сѣромъ рысакѣ понесъ Ни­
колая Николаевича по Галерной мимо Ксеніинскаго
института, повернулъ направо вдоль Гвардейскаго Эки­
пажа и налѣво на Морскую, гдѣ, не спрашивая, только
обернувъ красивое въ русой бородѣ лицо, остановился
около парикмахерской.
Дома Николай Николаевичъ не причесывался, пре­
доставляя это дѣлать ловкимъ рукамъ парикмахера—
Жана, родомъ изъ Турціи, имѣющаго сто двадцать сек­
ретовъ краски для волосъ; Жанъ во время работы раз­
сказывалъ свѣжія новости, тѣ, что прочелъ въ газетѣ и
тѣ, что сообщили утренніе посѣтители. Парикмахера
этого Николай Николаевичъ звалъ mon journal и да­
55

валъ ему рубль на чай, самъ иногда занимая неболыпія .
суммы, какъ думалъ сдѣлать и на этотъ разъ.
— Сегодня князь Тугушевъ заѣзжали, подстригали
бакенбарды, — сообщилъ парикмахеръ, — объ васъ спраши­
вали, —онъ тонко улыбнулся и посмотрѣлъ въ зеркало
на блѣдное свое съ черной, ассирійской бородой лицо, —
вчера я тоже въ Самаркандѣ былъ.
Николай Никопаевичъ нахмурился, но, вспомнивъ,
что н}гжно перехватить денегъ, спросилъ безпечно:
— Ну что­жъ изъ этого.
— Много князь смѣялись, говорили, что Мунька
Варваръ опять въ ходъ пойдетъ.
— Онъ все знаетъ,—подумалъ Николай Николае­
вичъ про князя, —и конечно доложитъ Лизѣ, чортъ!
Парикмахеръ, окончивъ туалетъ, сказалъ — merci;
и, крикнулъ:—мальшикъ! здоровенному мужику, стоя­
щему у дверей съ метелкой въ рукѣ... Расплатившись
и давъ рубль на чай, Николай Николаевичъ уже одѣ­
тый поманияъ парикмахера пальцемъ въ уголъ, ска­
завъ:—понимаете, мой другъ, ужасно глупо, вчера по­
терялъ ключъ отъ стола. Что?
Парикмахеръ сдѣлалъ серьезное, немного презри­
тельное лицо, быстро сунулъ Николаю Николаевичу
двадцать пять рублей, расшаркался и пошелъ къ посѣ­
тителямъ...
— Дуракъ,—подумалъ Николай Николаевичъ, я ему
завтра же отдамъ весь долгъ,—и, садясь на извозчика,
вскрылъ письмо отъ княгини Лизы.
— М­г Smolkoff, — писала княгиня,—я очень прошу
Васъ быть у меня сегодня между тремя и четырьмя.
Необходимо обсудить очень важное дѣло. Княгиня В. Ту­
гушева.
— Начинается,—подумалъ Николай Николаевичъ, —
такъ и зналъ, ледяное письмо. Димитрій, на Литей­
ный, къ князю.
Князь и княгиня Тугушевы занимали вдвоемъ двухъ­
этажный особнякъ съ такимъ количествомъ комнатъ,
залъ и галлерей, что было необходимо пріобрѣсти осо­
быя привычки, чтобы наполнить собою пустой домъ.
56

Поэтому у князя было пять кабинетовъ: въ одномъ
онъ принималъ, въ другомъ писалъ мемуары, въ треть­
емъ ничего не дѣлалъ, а два другихъ служили для ку­
ренья и на случаи, если князь получитъ министерскій
портфель, который къ удивленію Тугушевыхъ, прави­
тельство не спѣшило ему дать.
Въ трехъ залахъ давались балы, самая большая въ
два свѣта служила для пріема высокихъ гостей, въ
остальныя комнаты только заходили.
Княгиня же Лиза особенно любила въ глубинѣ дома
темную комнату, куда входила, испытывая страхъ.
Комната эта соединялась съ остальнымъ домомъ
черезъ узкій, краснаго цвѣта, коридорчикъ и потайную
дверь. Говорили что тамъ, лѣтъ сто назадъ, одинъ гвар­
дейскій офицеръ, пройдя черезъ потайную дверь, убилъ
старуху владѣтельницу дома и ушелъ никѣмъ незамѣ­
ченный. Про старуху эту написали будто­ бы цѣлую
исторію подъ названіемъ Пиковая Дама, но княгиня
брезговала русской литературой и не читала повѣсти.
Обита была комната кожей, уставлена старыми дива­
нами, креслами и единственнымъ окномъ изъ цвѣтныхъ
стеколъ выходила въ глухую стѣну.
Въ полумракѣ, никѣмъ не слышимая, принимала
здѣсь княгиня Лиза своего любовника и занималась
спиритизмомъ .
Ливрейный лакей доложилъ Смолькову, что княгиня
въ пріемной и пошелъ впередъ, распахивая двери. Ни­
колай Николаевичъ бросилъ въ глазъ монокль, отли­
чающій его, какъ молодого дипломата, сдѣлалъ ску­
чающее лицо и, втайнѣ довольный, что объясненію по­
мѣшаютъ гости, вошелъ въ залъ, описывая букву S,
какъ его учили въ лицеѣ. Въ глубинѣ на невысокомъ
помостѣ, покрытомъ сукномъ, сидѣли трое. Посрединѣ —
фрейлина и кавалерствующая дама графиня Арчеева
Ульрихстамъ — родная сестра княгини Лидіи, налѣво
сидѣлъ князь Тугушевъ, слегка раскрывъ ротъ и опу­
стивъ тощія бакенбарды, направо въ низкомъ креслѣ у
ногъ графини полулежала княгиня Лидія, восторженно
глядя на сестру.
57

Всѣ трое говорили о политикѣ, что было принято
въ это тревожное время, и графиня Арчеева Ульрих­
стамъ, очень толстая дама, глядя въ лорнетъ, произнесла:
— Я вообще рекомендую служить царю батюшкѣ.
Тотъ, кто не служитъ, есть врагъ своего отечества...
— Я тоже такъ думаю, — отвѣтилъ князь, поднявъ
кожу на лбу, —но развѣ нельзя не служить, а быть по­
лезнымъ... напримѣръ...
— Напримѣръ, помѣщикъ, вы хотите сказать; помѣ­
щикъ тоже служитъ въ земскихъ начальникахъ...
— Напримѣръ, музыкантъ! — сказалъ князь и рас­
крылъ ротъ.
— Музыкантъ это шутъ, онъ увеселяетъ общество,—
помолчавъ, произнесла графиня.
— Я не могу земскимъ начальникомъ, — сказалъ
князь; — у меня есть планъ, онъ таковъ: сначала нужно
дать плетку, а потомъ реформу и мы процвѣтемъ. —■
Князь былъ либералъ...
Столь торжественные и странные пріемы устраи­
валъ онъ свояченицѣ­графинѣ каждый разъ, когда она
заѣзжала минутъ на десять къ сестрѣ на болыпихъ
своихъ рысакахъ, и для графини же велѣлъ построить
въ концѣ залы помостъ. Ему нужно было ея вліяніе,
чтобы получить портфель или по крайней мѣрѣ кон­
цессію на ловлю котиковъ въ Тихомъ Океанѣ. На ко­
тиковъ онъ и намекалъ, отрицая службу, и жаловался
что русскихъ обкрадываютъ на Дальнемъ Востокѣ. Гра­
финя поняла и указала на входящаго Николая Нико­
лаевича, какъ на лицо близкое Ртищеву, въ рукахъ
котораго было нужное князю дѣло.
— Котики слишкомъ нѣжно, графиня,—воскликнулъ
Николай Николаевичъ, кланяясь,—я сказалъ бы коты,
они стоятъ мнѣ крови.
Графиня, рѣшивъ, что въ ея присутствіи неприлично
говорить глупости, торжественно поднялась.
— Ты уходишь; — жалобно воскликнула Лиза, —
пріѣзжай, ты знаешь, какъ ты намъ дорога.
И, привставъ, княгиня Лиза вся изогнулась, голову
58

склонила на бокъ и, словно въ забытьи лепетала слова,
прижимая къ себѣ локоть графини, и отталкивая...
Графиня освободилась наконецъ отъ «припадковъ»
сестры и вышла, сопровождаемая княземъ. Оставшись
съ Николаемъ Николаевичемъ одна, Лиза выпрямилась
и, брезгливо поднявъ углы рта, сказала:
— Развратникъ...
— Ради Бога, Лиза...
— Развратникъ, который обманываетъ на каждомъ
шагу, ничтожный человѣкъ.
Но въ это время вернулся князь, морща узкій свой
лобъ...
— У графини государственный умъ, — сказалъ
князь,­— это дипломатъ и дѣятель; я всегда былъ въ ней
увѣренъ.
— Ахъ, — молвила княгиня Лиза,—я ее обожаю...
— Да, Николай Николаевичъ,—продолжалъ князь, —
я все забываю, какъ называется эта проволочка, послѣ
которой я войду въ свои права... Ну вотъ эта съ ко­
тиками. Я рѣшилъ энергично приняться за дѣло...
Опустивъ голову, князь заморгалъ свѣтлыми рѣсни­
цами. Николай Николаевичъ сталъ объяснять дѣло, но
запутался самъ.
— Николай Николаевичъ, я васъ жд}7 , — молвила
княгиня и вышла, кривляясь на ходу . всѣмъ тѣломъ
такъ, что едва не споткнулась о коверъ; выйдя же за
дверь, Лиза схватилась рукой за грудь и прошептала:
—­ Боже мой, дай мнѣ силы перенести еще и этотъ
ударъ! — Понюхала кружевной платочекъ, надушенный
густыми духами, вошла въ круглый будуаръ, изъ шка­
тулки, отомкнувъ ее ключикомъ, вынула письмо Степа­
ниды Ивановны о Смольковѣ и, стараясь не шумѣть
юбками, поспѣшно прошла черезъ среднюю залу и зим­
ній садъ въ темную комнату, неплотно притворивъ за
собою дверь, ведущую въ красный коридорчикъ.
Волненіе и гнѣвъ княгини происходили отъ двухъ
причинъ: письма Степаниды Ивановны и вчерашней
встрѣчи.
Вчера, возвращаясь съ вечера, она встрѣтила Нико­
59

лая Николаевича, обнявшаго толстую женщину съ ли­
цомъ каторжанки въ огромной шляпѣ, ѣхали они на
красномъ автомобилѣ. Княгиня разсердилась такъ, что
не могла дышать, но потомъ красный цвѣтъ автомо­
биля навелъ ее на мысль, что не эамѣшанъ­ли тутъ
одинъ изъ злыхъ духовъ, часто путавшій ее во время
спиритическихъ сеансовъ: духъ очевидно ревновалъ и,
принявъ личину того, кого люди называли Николаемъ
Николаевичемъ, захотѣлъ поссорить его съ княгиней.
Но сегодняшніе разсказы князя о Самаркандѣ и еще
письмо Степаниды Ивановны, очевидно отвѣтъ на
происки Смолькова, убѣдили ее, что на автомобилѣ
ѣхалъ Николай Николаевичъ, что каторжница его лю­
бовница и самъ Смольковъ не Эдипъ, а ничтожный
обманщикъ, человѣкъ какъ всѣ — изъ мяса и костей и
притомъ блудливый...
— Пусть женится, — шептала княгиня, десятый разъ
перечитывая письмо Степаниды Ивановны, — пусть пло­
дить дѣтей, обыкновенный, жалкій человѣкъ.
Такими словами встрѣтила она Николая Нико­
лаевича, догадавшагося, не найдя Лизы въ кругломъ бу­
дуарѣ, пойти въ ихъ комнату свиданій.
— Наконецъ мы вдвоемъ,—сказалъ Николай Нико­
лаевичъ, шаловливо присѣвъ около княгини на диванъ.
Лиза отодвинулась,—прочтите, —сказала она, пода­
вая письмо. Николай Няколаевичъ, дѣлая видь, что не
замѣчаетъ холоднаго ея тона, прочелъ письмо и за­
смѣялся:
— Они меня хотятъ женить на этой Сонечкѣ Рѣпье­
вой. Если бы они знали, Лиза...
— Вы женитесь, — сказала Лиза.
— Я... Но я не собирался...
— Вы соберетесь, мой другъ...
— Лиза, почему ты холодна!.. — Николай Николае­
вичъ надулъ губы, сдѣлавъ видъ шаловливаго ребенка:—
не шути такъ со мной, мнѣ больно за нашу любовь...
—Нашей любви больше нѣтъ, мой другъ...
Блѣдныя щеки княгини Лизы порозовѣли, сѣрые ея
огромные глаза подернулись влагой и все нѣжное, такое
60

молодое еще въ сумракѣ комнаты, лицо, съ неулови­
мымъ очертаніемъ овала, освѣтилось словно изнутри...
Николай Николаевичъ въ испугѣ отодвинулся...
— Грубые люди, —молвила княгиня печально, —что
имъ нужно—кусокъ хлѣба и крѣпкій сонъ. Живите, я
не изъ вашей породы.
— За что ты меня лишаешь всего,—хотѣлъ сказать
Николай Николаевичъ, но вмѣсто этого сдѣлалъ при­
вычную при ихъ свиданіяхъ надутую гримасу и про­
шепталъ:
— Поцѣлуй Дипа...
Княгиня покачала головой: — въ моемъ поцѣлуѣ
смертельный ядъ, а вамъ нужно жить... Встаньте! —вос­
кликнула она, такъ какъ Николай Николаевичъ, сѣвъ
на коверъ, обнялъ ея ноги...
— Лиза, я пошалилъ, прости...
Лиза обѣими руками отталкивала его голову, аонъ
приподнималъ край платья и, найдя наконедъ полоску
тѣла между чулкомъ и кружевомъ бѣлья, сталъ цѣло­
вать.
— ­ Я. запрещаю, — прошептала княгиня Лиза и
вдругъ, заплакавъ, откинулась назадъ, скользя руками
по кожѣ дивана...
Когда, послѣ пятиминутнаго молчанія, Николай Ни­
колаевичъ хотѣпъ подняться, Лиза удержала его голову
въ своихъ ладоняхъ, нѣжно поцѣловала въ глаза, мол­
вила сквозь слезы: — милый мой мальчикъ, отдаю тебя
чужимъ людямъ, такъ надо. Прощай! И оттолкнула.
ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Николай Николаевичъ, думая, что Лиза простила
ему грѣхи, жестоко ошибся; княгиня Лиза не только
не простила, но со страннымъ упрямствомъ настояла,
чтобы Смольковъ тотчасъ ушелъ и болѣе не возвра­
щался: какъ будто тѣ нѣсколько минутъ слабости окон­
чательно утвердили ея рѣшеніе—разорвать связь. Спо­
койно отстранивъ Николая Николаевича, подошла Лиза
61

къ потайной двери и вздрогнула, увидавъ ее полуот­
крытой:
— Вы забыли запереть дверь, мой другъ, — сказала
Лиза,—насъ вѣроятно слышали.
Николай Николаевичъ виновато развелъ руками.
Еще моментъ былъ упущенъ, чтобы попросить денегъ.
Они вошли въ коридорчикъ.
— Лиза, —началъ Николай Николаевичъ, — прости
меня... я...
Но княгиня почти побѣжала впередъ. Около дверей
въ оранжерею они увидѣли князя. Онъ сидѣлъ, глядя
на полъ и дергалъ себя за бакенбарду...
— Я показывала нашему другу комнату, гдѣ была
убита старая графиня, —молвила княгиня Лиза холодно
и прошла впередъ. Князь посмотрѣлъ на нее> на Ни­
колая Николаевича, но не въ глаза, а пониже, и ни­
чего не сказалъ, только повернулся нѣсколько разъ на
стулѣ, закусивъ губу...
— Я ѣду сейчасъ къ дядѣ, —быстро заговорилъ Ни­
колай Николаевичъ, —все узнаю относительно котиковъ
и постараюсь устроить вамъ, князь, это дѣло. До сви­
данья, князь. Княгиня, я ухожу, до свиданья ..
Николай Николаевичъ ушелъ и, садясь на извозчика,
ворчал ъ:—вышвырнула, какъ котенка, дура мистическая.
Эй ты, болванъ, на Итальянскую къ Ртищеву.
Иванъ Семеновичъ Ртищевъ занималъ покойную
должность съ приличнымъ окладомъ и былъ не столь
высокъ въ чинахъ, сколько внушалъ къ себѣ уваженіе
и боязнь со стороны даже болѣе высшихъ сановниковъ.
Въ молодости Иванъ Семеновичъ блестяще началъ
карьеру при Министерствѣ Иностранныхъ Дѣлъ, слу­
жилъ больше за границей, гдѣ нѣмцы называли его
графомъ, потому что онъ первый подавалъ руку и
трепалъ ихъ по плечу. Въ Парижѣ выкралъ у болгар­
скаго не то греческаго принца подругу, завелъ бпе­
стящій выѣздъ, спаивалъ журналистовъ и однажды въ
татарскомъ халатѣ и красныхъ сапогахъ явился на балъ
въ герцогу Орлеанскому, за это французы называли
его mon prince; въ Мадридѣ давалъ серенады и дрался
62

на ножахъ, въ Римѣ и Константинополѣ, всюду куда
ни пріѣзжалъ, чувствовалъ себя какъ бы въ своемъ
помѣстьѣ и не измѣнялъ ни одной изъ привычекъ...
Такъ, поутру любилъ, чтобы тѣлу было просторно и
не душно, даже халатъ стѣснялъ его, поэтому, если
приходили съ визитами, или по дѣламъ, Иванъ Семе­
новичъ въ нижнемъ, шелковомъ бѣльѣ принималъ по­
сѣтителя, красиво облокотясь на ручку кресла и за­
пуская холеные свои пальцы въ русыя бакенбарды.
Гость, встрѣчая веселое привѣтствіе и добродушный
смѣхъ, не обижался, убѣжденный, что все такъ и должно
быть.
Дѣла­же Иванъ Семеновичъ дѣлалъ быстро и пре­
восходно. Все впоотбдствіи сулило ему постъ ми­
нистра, но на радость врагамъ Иванъ Семеновичъ, какъ
будто подвялъ, сталъ туго подвигаться въ гору, чему
была причина его необузданная страсть къ азартной
игрѣ. Каждую полночь въ Парижѣ, Петербургѣ или
Лондонѣ, гдѣ приходилось въ то время быть Ивану
Семеновичу, лакеи игорнаго дома бросались къ дверямъ,
и высокая, дородная фигура Ртищева проходила въ залъ,
кивая головой небрежно направо и налѣво.
Тотчасъ у золотого стола очищалось мѣсто. Иванъ
Семеновичъ садился на услужливо пододвинутый кѣмъ
то стулъ, клалъ на столъ маленькія свои безъ перстней
руки и быстро двумя пальцами разрывалъ съ сухимъ
трескомъ обложку картъ...
Трескъ этотъ заставлялъ смолкнуть всѣхъ, крупные
игроки дѣлались серьезны, мелкіе проталкивались къ
столу, глядя, черезъ плечи другъ друга, у араповъ
глаза выкатывались отъ вожделѣнія—Иванъ Семеновичъ
ставилъ въ банкъ тридцать тысячъ.
Выигрывая, онъ всегда раздавалъ тысячу на чаи и
арапамъ, проигрывая ­же­спокойно откидывался на спинку
стула, говорилъ:­—tiens! и шедъ въ буфетъ пить шам­
панское.
Откуда бралъ онъ столько денегъ—никто не зналъ
и всѣ удивлялись, потому что кромѣ фрака у Ивана
Семеновича ничего не было. Но каждое утро съ чер­
63

ной лѣстницы лакей впускалъ какихъ то людей и 6ѣ­
галъ за вексельной бумагой, по пути завертывая въ ме­
лочную лавку—попросить отсрочить ппатежъ по книжкѣ.
Кромѣ картъ увлекался еще Иванъ Семеновичъ
лошадьми, слоновой костью, картинами и старинной
бронзой; но всѣ эти превосходныя вещи время отъ
времени продавались за долги, кромѣ чучела любимой
кобылы, которая подохла, потом}' что ее однажды долго
не кормили.
Страсти Ивана Семеновича были извѣстны при
дворѣ, ихъ опасались и Ртищеву туго шло повышеніе.
Но лѣтъ пять тому назадъ онъ объявилъ, что усталъ,
переѣхалъ въ Петербургъ навсегда и, получивъ нако­
нецъ почетное мѣсто въ видѣ тупика, сталъ писать
всеобщую исторію въ ста томахъ, проникая въ дѣянія
великихъ людей однимъ чувствомъ, такъ какъ до него
бывшимъ историкамъ никому не вѣрилъ, кромѣ Тьера,
да и того называлъ —маленькимъ шалуномъ.
Находя, что, когда руки заняты, думать невозможно,
держалъ Иванъ Семеновичъ секретаря и диктовалъ ему
отъ двѣнадцати до четырехъ часовъ ежедневно, иногда,
при описаніи битвъ такъ увлекаясь, что секретарю ста­
новилось жутко у своей конторки.
Сегодняшній день былъ посвященъ Людвику XIV и
Иванъ Семеновичъ, исполненный гордости къ королю,
стоялъ посреди комнаты, дѣлая величественные жесты...
— Король больше всего любилъ лошадей и жен­
щинъ, — продиктовалъ онъ, — тѣ и другія ночевали въ
его спальнѣ. Пишите.
Въ это время вошелъ Смольковъ. Иванъ Семено­
вичъ указалъ ему мѣсто около камина, куда Николай
Николаевичъ всталъ, глядя на концы своихъ башма­
ковъ, а дядюшка продолжапъ диктовать...
— Зачѣмъ пожаловалъ, —обратился онъ къ Смоль­
кову, когда у секретаря вышла путаница въ коро­
левскихъ любовницахъ.
— Я по дѣлу о котикахъ, дядя. Для князя Тугу­
шева.
— Это бревно хочетъ взять дѣло на себя, нужно же
64

выиграть въ англійскомъ судѣ процессъ. Онъ знаетъ...
— Я ужъ не знаю. Онъ хочетъ купить право на
ловлю...
— Ты сколько взялъ?
Николай Николаевичъ вздохнулъ.
—­ Въ томъ то и дѣло, что я не взялъ. Послушай,
дорогой дядя, я собственно за этимъ пріѣхалъ къ тебѣ.
У меня были расходы за послѣднее время у парикма­
хера, онъ такой нахалъ.
— Что? Ты уже у парикмахера берешь, — Иванъ
Семеновичъ раздвинулъ ноги въ голубыхъ кальсонахъ и
опустилъ руки въ бока, —ты можетъ быть у моего ла­
кея занялъ? Ты надѣешься, что я стану отдавать ло­
кусамъ твои долги. А ты читадъ когда нибудь исторію
Людовика ХІѴ­го?
Иванъ Семеновичъ, сдѣлавъ шагъ, ударилъ ладонью
по кипѣ бумагъ и, выпрямивъ косматую грудь, заки­
нулъ львиную свою, сѣдую голову.
— Ты знаешь, какъ онъ поступалъ со своими пле­
мянниками...
Николай Николаевичъ оробѣлъ и, не смѣя не гля­
дѣть дядѣ въ глаза, пошевелилъ пересмякшими губами.
— Мелюзга,—воскликнулъ Иванъ Семеновичъ, —я
вотъ женю тебя; пристрою; ты только на это и спосо­
бенъ...
— Дядюшка!..
— Молчи! Я. не могу платить твоихъ долговъ и
не желаю, чортъ возьми. У тебя одинъ выходъ.
— Дядюшка, я такъ еще молодь, я только начи­
наю карьер}'.
— Съ прошлой недѣли я объ этомъ думаю, — не
слушая племянника, продолжалъ Иванъ Семеновичъ, —
если ты не созданъ полководцемъ, миссіонеромъ, ну—
папой скажемъ, ты долженъ жениться; только великіе
люди могутъ пренебрегать бракомъ: они дѣлаютъ со­
бытія, ils font une epoque! всѣ­же остальные должны
помнить свой долгъ передъ Богомъ и государствомъ...
Продолжая развивать подобныя мысли, Иванъ Се­
65

5

меновичъ прижалъ щеку и носъ племянника къ своей
груди, и осторожно вытолкнулъ за дверь.
Очутившись неожиданно въ прихожей, Николай Ни­
колаевичъ угрожающе подкинулъ голову и, прошептавъ: —
вывернулся старый мошенникъ, не далъ! — побрелъ къ
выходу, не зная, какъ теперь быть. Кучеру онъ велѣлъ
ѣхать въ ресторанъ. И оттуда домой.
Домъ на Галерной, гдѣ жилъ Николай Николаевичъ,
былъ старый, помнившій еще то время, когда по вы­
битой мостовой, густо политой кровью, бѣжали толпою
солдаты, бросая ружья, падая на руки подъ ударомъ
пуль, а съ тылу сквозь пролетъ арки, гдѣ стоялъ Импе­
раторъ, полыхала картечь.
Домъ остался стоять съ тѣхъ поръ, невысокій,
кирпичнаго цвѣта, кое гдѣ между голыхъ оконъ укра­
шенный колоннами, да и вся Галерная, болѣе походя­
щая на проходъ между шкафами въ лавкѣ старьевщика,
застыла, словно обреченная на царскую немилость и
не оживляютъ ее ни окна магазиновъ, ни суетливый
трамвай...
У дома былъ темный подъѣздъ, выложенный ка­
менными плитами, каменная­же лѣстнипа вела наверхъ
въ такія­же темныя, низкія квартиры съ толстыми
стѣнами, скрипучимъ паркетомъ, въ которомъ еще бле­
ститъ кое­гдѣ перламутръ мозаики.
Николай Николаевичъ терпѣть не могъ ни своей
квартирки въ три комнаты, ни громоздкой, ста­
ринной мебели, когда­то наполнявшей въ томъ­же
домѣ, но этажомъ ниже, болыпіе апартаменты, въ кото­
рыхъ съ давнихъ поръ жила семья Смольковыхъ.
Семья эта теперь вымерла или разбрелась по свѣту, а
кресла съ вогнутыми спинками, громоздкіе диваны,
овальные столы и зеркала наводили Николая Нико­
лаевича на печальныя размышленія, и веселыя женщины,
приходя къ нему, смѣялись, увѣряя, что онъ живетъ въ
гробу. Николай Николаевичъ и самъ понималъ, что
нужно бы ему кровать имѣть повеселѣе, да зеркало надъ
ней въ потолкѣ, да пуфчики, да ширмочки, да ковры,
онъ даже эскизъ обстановки заказалъ въ модномъ ма­
66

газинѣ, но не было денегь. Денегь, денегъ, денегь, все
равно сколько, только бы жить безпечно, а то хоть
нулю въ високъ...
Такъ думалъ Николаи Николаевичъ, возвращаясь
вечеромъ изъ ресторана, гдѣ оставилъ послѣдніе два­
дцать пять рублей.
Титъ отомкнулъ дверь, молча принялъ трость, пальто
и ципиндръ, усмѣхнувшись угломъ рта...
— Что Титъ, — спросилъ Николай Николаевичъ,
проходя въ столовую, — былъ кто нибудь?..
— Что былъ, — отвѣтилъ Титъ насмѣшливо, — и
сейчасъ въ спальнѣ сидитъ!
— Что? — прошепталъ Николай Николаевичъ, при­
поднимаясь, —она?
Титъ кивнулъ головой. Николай Николаевичъ осто­
рожно отодвинулъ стулъ и, шепча, — скажи ей, что я
уѣхалъ надолго, —стапъ пятиться на цыпочкахъ къ сѣ­
нямъ; въ то же время дверь спальни медленно отвори­
лась, и на порогѣ показалась коренастая, рыжая жен­
щина въ шляпѣ, съ зонтомъ въ рукѣ.
— Ахъ ты здѣсь, — воскликнулъ Николай Нико­
лаевичъ сладкимъ голосомъ, —какъ мило!
Густыя брови Муньки Варвара, изломанныя около
висковъ, сошлись, ноздри короткаго и тупого носа
раздулись и челюсть выдвинулась впередъ, какъ у
волкодава:
— Здѣсь! —протянула Мунька, и грудь ея колыхну­
лась,—и сундукъ мой здѣсь, жить пріѣхала...
Николай Николаевичъ подвинулся къ Титу и вдругъ
закричалъ:
— Вонъ изъ моего дома! Титъ, гони ее въ шею...
Съ прошлаго еще года привыкла Мунька къ харак­
теру Николая Николаевича, поэтому, не испугавшись,
подняла зонтъ и ткнула китайскую вазу, которая тот­
часъ и разбилась...
— Не то еще будетъ, голубчикъ, — сказала Мунька
и проткнула картину...
Потомъ разбила абажуръ, опрокинула ногою столъ и,
сложивъ руки на груди, остановилась, сверкая глазами:
67

— Что?—спросила она,—видѣлъ?
Николай Николаевичъ сразу же присмирѣлъ и сѣлъ
на стулъ у двери. Титъ подбиралъ осколки. Характеръ
у Муньки былъ рѣшительный, такія сцены въ прош­
ломъ году повторялись часто и Николай Николаевичъ,
оберегая себя, затихалъ, или, сидя въ углу, раскрывалъ
зонтъ, увѣряя, что идетъ дождикъ; это на Муньку, какъ
на первобытнаго человѣка, дѣйствовало умиротво­
ряюще—она принималась хохотать, взявшись за животъ.
Но сегодня чувствовала, что Николай Николаевичъ не
совсѣмъ въ ея власти.
­— Слушай, — сказала Мунька, — ты, мозглякъ, съ
другой связался!
Николай Николаевичъ, не отвѣчая, топнулъ ногой.
— Что вы пристаете, — сказалъ Титъ, —мало вамъ
набезобразничали.
— Я набезобразничала,— воскликнула Мунька, —да
я еще съ ними разговариваю. Она поспѣшно вынула бу­
лавки и швырнула шляпу на столъ вмѣстѣ съ зонтомъ
и жакетомъ, — измучилась съ вами,—добавила она и, по­
правивъ волосы, сѣла... Николай Николаевичъ громко
вздохнулъ...
— Титъ, — приказала Мунька, — сбѣгай, принеси
сыру, фруктовъ и бутылку шампанскаго, да хлѣба не
забудь...
— Денегъ нѣтъ,—сказалъ Титъ мрачно...
­— Честное слово, одинъ рубль остался, —радостно
добавилъ Николай Николаевичъ.
— Ахъ такъ, тогда, колбасы поди купи и пол­
шишки водки. Поѣдимъ и въ кровать... Титъ не дви­
гался, стоя съ метелкой, Мунька стала дышать.
— Сходи, Титъ, купи, — поспѣшно сказалъ Нико­
лай Николаевичъ. Титъ убѣжалъ, а Мунька, молвивъ: —
тѣло тоскуетъ, пойти корсетъ снять, —побрела въ спаль­
ню. Николай Николаевичъ, облокотясь на колѣни и,
сложа руки ладонями вмѣстѣ, сидѣлъ не шевелясь... Все
на свѣтѣ ополчилось противъ него. Это чудовище Мунь­
ка, пока не найдетъ богатаго обожателя, низачто не
отвяжется. Господи, гдѣ же выходъ! Николай Николае­
68

вичъ однимъ глазомъ поглядывалъ на темную иконку
въ углу, не совсѣмъ увѣренный, что Богъ поможетъ...
Жениться развѣ въ самомъ дѣлѣ... Сонечка Рѣпьева.
Навѣрно глупая, толстая изъ провинціи барышня, надъ
которой достаточно потрясти штанами, чтобы она за­
беременѣла. Очень, очень плохо...
Вернулся Титъ съ колбасой и водкой, вышла Мунька
въ розовомъ капотѣ, который все время запахивала,
чтобы мальчишка не глядѣлъ задаромъ на ея прелести,
и принялась за ѣдз7 , громко жуя и крякая послѣ водки.
— Хочешь, — спросила она Смолькова, — показывая
кусокъ колбасы на вилкѣ, — съ чесночкомъ.
Николай Николаевичъ глядѣлъ на Муньку и къ не­
нависти его примѣшивалось странное уваженіе передъ
силой дѣвушки и здоровьемъ... Жуетъ она вкусно и твердо,
такъ что даже щекотно въ скулахъ, а пища навѣрно
отлично переварится въ желудкѣ; ляжетъ Мунька въ
постель и тотчасъ заснетъ, жаркая, какъ печь и будетъ
видѣть глупые сны, а на утро ихъ разскажетъ... Но
всетаки она свинья,—подумалъ Николай Николаевичъ,
а въ это время позвонили въ прихожай... Титъ, убѣ­
жавшій отворять, вернулся, испуганно шепча: — Князь
Тугушевъ! — и подалъ карточку, Мунька весело подмиг­
нула, а Николай Николаевичъ кинулся къ ней, гово­
ря: — уйди же уйди, — потомъ метнулся въ прихожую.
Мунька же проворчала:—вотъ еще— уйди, у князя глаза
не лопнутъ на меня поглядѣть, чай не чужіе, слава
Богу...
Въ прихожей, снимая перчатки, стоялъ князь и руки
Николаю Николаевичу не подалъ, а, глядя на вѣ­
шалку, сказалъ по русски: —мило, очень мило... То же
самое онъ пробормоталъ, войдя въ столовую... Ни­
колай Николаевичъ пододвинулъ стулъ, князь сѣлъ и
слегка раскрылъ ротъ...
— Здравствуйте, —обиженно сказала Мунька, — не

узнали?

— Ахъ это вы, крошка, я узналъ, очень мило. Князь
вынулъ серебряный портсигаръ, осторожно, словно дра­
гоценность, взялъ худыми своими пальцами папиро­
69

ску, но, спохватившись, попожилъ обратно... прошептавъ
невнятное:
— Что?—спросилъ Николай Николаевичъ предупре­
дительно, но князь, не глядя на него, показалъ портси­
гаромъ на Муньку:
— Вотъ ее, у насъ дѣловой разговоръ...
Николай Николаевичъ сдѣлалъ испуганно­сердитые
глаза, Мунька пожала плечами и нехотя ушла въ
спальню...
— Я принужденъ, — сказалъ князь, одутловатые
щеки его подпрыгнули, онъ закрылъ глаза, — однимъ
словомъ я все видѣлъ и слышалъ сегодня, я принужденъ
ударить васъ по лицу.
При этомъ князь слегка поклонился. Николай Ни­
колаевичъ быстро всталъ, застегивая пуговицы и глядѣлъ
на перстень поднятой руки князя.
— Но это не все; я принужденъ, но я этого не
сдѣлаю; я не хочу скандала и прочее; вы должны уѣхать
и какъ можно скорѣе сдѣлать что­нибудь, жениться на­
примѣръ, этимъ вы спасете честь... честь... князь заик­
нулся и всталъ, все еще не открывая глазъ: — я вамъ
напишу рекомендательное письмо...
Николай Николаевичъ поклонился, князь открылъ
глаза и усмѣхнулся...
— Съ этими котиками вы устройте, услуга за
услугу...
Николай Николаевичъ сдѣлалъ жестъ, изображаю ­
щій нетерпѣніе и бѣшенство.
— Имѣю честь, — сказалъ онъ, — Титъ, проводи
князя...
Князь бокомъ вышелъ изъ комнаты, держа върукѣ
цилиндръ и трость. Николай Николаевичъ поднялъ руки
къ головѣ и сжалъ виски, говоря:
— Когда же все это кончится. Сговорились они,
что­ли. Женись! Превосходно. На зло имъ всѣмъ же­
нюсь.
Онъ присѣлъ къ столу и все еще, сжимая виски,
думалъ о себѣ, о княгинѣ Лизѣ, о князѣ...
— Охъ да, Мунька, — вспомнилъ онъ и пошелъ въ
70

спальню. Мунька лежала въ одной смятое рубашкѣ на
кровати и, зѣвая до слезъ, разсматривала картинки во
французскомъ романѣ. Николай Николаевичъ подошелъ,
взялъ книгу и швырнула ее подъ кровать...
— Ты что?— спросила Мунька, —князь ушелъ?
— Пошла отсюда вонъ, —прикрикнулъ Николай Ни­
колаевича,, —хватить съ меня. Я женюсь...
— Вотъ дуракъ, — равнодушно сказала Мунька и
повернулась къ Смолькову спиной.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
По травянымъ межамъ къ господскому гумну тя­
нутся, скрипя и колыхаясь, полныя сноповъ телѣги;
одна часть ихъ поворачиваетъ налѣво; лошади остана­
вливаются, звеня уздечками, а снопы сбрасываютъ внизъ,
образуя высокій, золотой ометъ.
Другая часть телѣгъ подъѣзжаетъ къ убитому гладко
току, на концѣ котораго гудитъ и пылитъ, бросая соломой,
паровая молотилка. Стоящія на ея помостѣ бабы под­
хватываютъ снопы, разрѣзаютъ свясла серпами и по­
даютъ задатчику, у котораго борода и волосы полны
цвѣточной пыли, на глазахъ проволочные очки, а руки
въ голицахъ быстро ходятъ вправо и влѣво, вдвигая въ
хрустящую пасть машины разбитый полотномъ хлѣбъ.
Барабанъ, пожирая колосья, глухо и ровно гудитъ;
заторопится вдругъ, когда задатчикъ, остановившись,
отираетъ рукавомъ потъ и грязь съ лица своего; ухаетъ
отъ поданнаго вновь и пережевавъ, переколотивъ, бро­
саетъ въ нутро молотилки солому, зерно и пыль.
Соломотрясъ дребезжитъ въ это время и, подпры­
гивая, выкидываетъ солому на убитый токъ, откуда
дѣвки гонятъ ее граблями въ кучу, а кучу подхваты­
ваетъ конный возильщикъ доской, привязанной верев­
ками къ хомуту и рысью ѣдетъ къ новому омету; мел­
кая мякина отдувается крыльями внизъ; желѣзный гро­
хотъ просѣиваетъ зерно на сита, откуда оно, золотое,
сыплется спереди машины въ мѣшки. Неподалеку, со­
71

единенный вѣчно бѣгущимъ ремнемъ, попыхиваетъ
длинной своей трубою зеленый локомобиль, на коле­
сахъ котораго и на мѣди ярко посвѣчиваетъ авгу­
стовское солнце... Свѣтитъ оно и на жеребятъ, со ржа­
ніемъ бѣгающихъ около возовъ, на пестрыя рубахи и
платки бабъ, на запачканныя въ дегтю шаровары весе­
лыхъ парней и въ зеленые, обрадованные глаза Со­
нечки, пріѣхавшей съ Алексѣемъ Алексѣевичемъ на
работы.
— Все —и запахъ дегтя и хлѣбной пыли и заглу­
шённые шумомъ голоса, окрики и пѣсни были знакомы
Сонечкѣ давно. Тотчаеь, иовязавъ на волосы бѣлый
платочекъ и подоткнувъ по деревенски юбку, стала
Сонечка съ граблями у соломотряса, ловко рукой и но­
гой отбивая солому на черный токъ...
— Нез'жто барышня работать съ нами будете, —
обратилась къ ней стоящая по другую сторону ма­
шины дѣвушка.
— Я умѣю, —отвѣтила Сонечка, —смотри, я часто
работала.
Кофта ­ то какая на ней, атласная, — сказала
другая.
— А чулочки шелковые, не то что у насъ, — мол­
вила третья и, поставивъ впереди себя ногу въ лаптѣ,
засмѣялась: — какъ у коровы нога, дѣвки...
И всѣ стали обидно для Сонечки хихикать...
— Что ржете, кобылы,—уныло сказала рябая ж
тощая баба—Варвара,—обрадовались.
— Что намъ не ржать, мы на себя работаемъ.
— У Варвары деверь больно жиренъ, она и сох­
нетъ съ работы...
— Постылыя, — взглянувъ на дѣвокъ, продолжала
тощая баба, — а работать вамъ, барышня, не полагается,
только народъ смѣшить! Пошли бы прогуляться.
— Это теткѣ Варварѣ самой хочется прогуляться,—
затараторила опять третья дѣвушка,—съ бариномъ подъ
ручку по саду пройтись, яблочко покушать...
— У самой то Варвары въ саду капуста одна ра­
стетъ...
72

— Вы напрасно, дѣвушки, смѣетесь, —звенящимъ отъ
обиды голосомъ молвила Сонечка, — развѣ плохо, что я
работаю, мы всѣ должны...
И она отвернулась, чувствуя на себѣ любопытные
взоры...
Въ это время подошелъ генералъ, строго слѣдившій
за работой, потрогалъ солому, сказалъ: суха! и потре­
палъ Сонечку по плечу...
— Что, дѣвки, хороша новая работница, — сказалъ
онъ. Дѣвушки хихикнули. Сонечка положила грабли и
отошла обиженная, а работницы затянули пѣсню. Подъ­
ѣхавшій возилыцикъ—высокій парень—остановилъ ло­
шадь и сталъ, вынувъ кисетъ, свертывать папироску;
генералъ издали погрозилъ пальцемъ, крикнувъ: я тебя,
пожаръ надѣлаешь! Парень спряталъ кисетъ и улыб­
нулся; лицо у него было загорѣлое, чернобровое и ласко­
вое; Сонечка подошла къ нему и взяла возжи:—дай­ка,
я поѣду,—сказала она. Парень опять усмѣхнулся, лас­
ково сказалъ: не справитесь, барышня, и хлестнулъ
лошадь, зацѣпивъ доской большую кучу свѣжей соломы.
Сонечка встала на доску и рукой взялась парню за ку­
шакъ, соблюдая равновѣсіе. Подхваченная солома на­
жала ей колѣни, и, упираясь, лошадь повлекла и со­
лому, и парня, и Сонечку... Дѣвки смѣялись; генералъ
кричалъ: смотри, не упади, а Сонечка покраснѣла, чув­
ствуя, что при всѣхъ дѣлаетъ неловкость... Когда до­
ѣхали до омета, парень сказалъ: — берегитесь, барышня,
тутъ валко! и въѣхалъ на свалки; Сонечка, не з^спѣвъ
соскочить во время съ доски, упала въ солому, не­
чаянно увлекая за собой и парня, плечо котораго на­
давило ей грудь; но онъ, хрз^стнувъ м}'скулами, под­
нялся, какъ стальной, спросилъ:—что, барышня, не
З'шиблись? и посмѣиваясь ушелъ за лошадью, широко
разставляя ноги въ синихъ штанахъ.
Сонечка же, чувствуя внезапную слабость, не могла
встать и, смѣясь, раскидывала стебли руками.
Такъ лежала она, пока второй разъ не пріѣхалъ
парень, закивалъ ей головой, какъ бы говоря: какъ мы
давеча­то опрокинулись! но ничего не прибавилъ, все
73

такъ же разставляя крѣпкія свои ноги, и Сонечка уви­
дѣла, что онъ былъ необычайно красивъ чисто рус­
ской, правильной, ласковой, о себѣ не знающей, кра­
сотой...
Тогда Сонечка почувстовала, что все это она уже
видѣла—и вороха свѣтло­желтой соломы, и бархатную
травку около омета, и парня, и рыжую лошадь, въ хо­
мутѣ; все это было родное, ея собственное, какъ будто
сонь.
— Всѣ они страшно милые, —думала Сонечка, глядя
всдѣдъ уходящему парню, — напрасно я на дѣвушекъ
разсердилась, пусть ихъ смѣются, онѣ и Варвару лю­
бятъ; она должно быть больная; говоритъ: пошли бы
лучше прогуляться; конечно, какая я работница, лѣн­
тяйка. А вотъ парень подошелъ къ дѣвушкамъ и онѣ
машутъ на него граблями. Вдругъ я проснусь и ока­
жется, что я дома, а бабушку, дѣдушку и все это ви­
дѣла во снѣ...
Сонечка вздохнула и только хотѣла сомкнуть глаза,
какъ засвистѣлъ локомобиль, призывая рабочихъ къ
обѣду. Тотчасъ гулъ молотилки замолкъ и явственнѣе
стали человѣческіе голоса. Народъ, подбирая съ земли
одежду, шелъ къ стану, гдѣ курился дымокъ подъ чу­
гуннымъ котломъ на треногѣ.
Сонечка поднялась, оправила волосы, и пошла яа­
встрѣчу Апексѣю Алексѣевичу, который взялъ ее подъ
руку, сказавъ:
— Да ты, кажется, спала, дѣвочка, ну, хороша ра­
ботница...
—­ Мы въ станъ пойдемъ обѣдать?— спросила она, —
я ужасно люблю полевую кашу...
— О, полевая каша,—воскликнулъ генералъ, щелк­
нувъ языкомъ, — это штука, я всегда вспоминаю ту­
рецкій походъ, когда ѣмъ кашу...
Около бочки съ водой и телѣги, полной печенаго
хлѣба, обѣдали, сѣвъ на землѣ въ два отдѣльные круга,
бабы и мужики. Мужчины сидѣли на корточкахъ или
подсунувъ подъ себя одежду, подавали имъ сначала въ
деревянной чашѣ жижу, слитую съ каши и сдобрен­
74

ную коноплянымъ масломъ. Каждый, откусивъ отъ
ломтя, хлебалъ жижу, ложку клалъ на брезентъ и
медленно жевалъ. Потомъ подали кашу, смѣшан­
ную съ бараньимъ саломъ, старшій рабочій стук­
нулъ ложкой по котлу и только тогда всѣ начали брать.
Бабы­же сидѣли прямо на землѣ вытянувъ каждая за
спину сосѣдки лѣвую ногу и подогнувъ подъ себя
правую. Каши бабы не кушали, а принесли съ собой
кто луковку, кто кислаго молока въ горшкѣ, кто бли­
новъ. Порядка за столомъ у нихъ не было, всѣ тара­
торили, пересмѣиваясь между собой, иныя глядѣлись
въ круглыя зеркальца, обитыя жестью, поправляя на
лицѣ, чтобы не загорѣть, густой слой бѣлилъ, составлен­
ныхъ изъ мѣла, сала и сулемы. Мужики съ бабами
обѣдать брезговали.
— 'Ешьте, ѣшьте, — сказалъ генералъ, подходя съ Со­
нечкой къ телѣгамъ; безпалый кашеваръ принесъ въ
новой чашкѣ каши, двѣ ложки и ломоть хлѣба, густо
посоленый. Сонечка влѣзла на телѣгу и стала искать
глазами давешняго парня.
Сидѣлъ онъ къ ней бокомъ, держа въ рукѣ ложку,
и, опустивъ глаза, о чемъ то сосредоточенно думалъ,
двигая бровями.
— Красивый какой,—думала Сонечка, — счастлива
будетъ дѣвушка, которая выйдетъ за него замужъ... Онъ
навѣрно какую нибудь изъ этихъ любитъ... Вонъ ту,
что отвернулась, или эту съ зеркальцемъ, кокетку;
нѣтъ, она груба... Между нихъ нѣтъ ни одной хоро­
шенькой...
Оглядѣвъ всѣхъ дѣвушекъ, Сонечка опять встрѣти­
лась глазами съ парнемъ... Онъ внимательно разсматри­
валъ барышню и думалъ, казалось, что не настоящая
она, а вродѣ какъ будто нарисована.
Сонечка чуть чуть усмѣхнулась, онъ улыбнулся
широко и закивалъ головой. По глазамъ было видно,
что любуется... Тогда Сонечка повернзтлась къ нему
лѣвымъ профилемъ, который, она знала, былъ красивѣе
праваго, и немного приподняла глаза. Но тотчасъ же,
75

уличивъ себя въ кокетствѣ, разсердилась, гнѣвно сдви­
нула брови и стала ѣсть.
— А воиъ и бабушка ѣдетъ за нами, —сказалъ ге­
нералъ, —у меня, знаешь, отъ каши изжога началась...
Сонечка взглянула на дорогу; быстро, оставляя за
собой пыльное облако, приближалась коляска, съ пока­
чивающимся надъ ней краснымъ зонтикомъ Степаниды
Ивановны. Сонечка быстро сказала:
— Она не одна, съ ней какой­то господинъ, въ 6ѣ­
ломъ; вотъ его запылило навѣрно. Кто это?
Алексѣй Алексѣевичъ, защитивъ глаза ладонью,
сталъ всматриваться.
Генералъ, послѣ примиренія съ женой, написавъ
письмо княгинѣ Лизѣ, не представилъ себѣ хорошо
пріѣздъ Смолькова и все, что должно за этимъ послѣ­
довать — было невѣроятно, чтобы взрослый человѣкъ
за тысячу верстъ прискакалъ изъ за каприза старой
женщины, бросивъ службу и дѣла.
Но теперь, разглядывая длинное и блѣдное лицо
Николая Николаевича съ выдавшейся впередъ нижней
губой, зналъ напередъ генералъ всѣ слова, которыя
скажетъ этотъ женихъ, всѣ фальшивыя, трескучія, пе­
тербургскія слова, нужныя одной только Степанидѣ
Ивановнѣ, и удивлялся, какъ все это такъ вышло, и
поэтому смутился, не отвѣчая Сонечкѣ на вопросъ: —
кто же ѣдетъ...
■ ­ Какъ можно, — думалъ генералъ, — допустить,
чтобы она вышла за этого фата; онъ чортъ знаетъ что
надѣлаетъ, нѣтъ погоди, Степочка, отбрею я твоего
жениха; —и Алексѣй Алексѣевичъ, расхрабрясь, подбо­
ченился, и сказалъ:
— Смольковъ...
— Смольковъ, —повторила Сонечка и вдругъ густо
покраснѣла.
Коляска въ это время остановилась, и Николай Ни­
колаевичъ въ панамской шляпѣ, одѣтый въ бѣлое, ловко
выпрыгнулъ, высаживая генеральшу.
Степанида Ивановна, улыбаясь и тряся головой, что
къ ужасу ея начало дѣлаться при встрѣчѣ съ молодыми
76

людьми, подняла зонтикъ, ступила на землю и распу­
стила по соломѣ шлейфъ. Генералъ, подбоченясь, стоялъ
около бочки, ожидая кривляній со стороны генеральши,
но она, подойдя со Смольковымъ, просто представила
его; а онъ, сдернувъ и сунувъ для чего то шляпу
подъ мышку, выставилъ передъ собой руку лопаткой,
кланяясь, какъ опереточный пейзанъ; генералъ даже
попятился, но генеральша такъ посмотрѣла на мужа, что
пришлось любезно отвѣтить на поклокъ.
— Погоди у меня, доберусь я до тебя, —подумалъ
Алексѣй Алексѣевичъ. Сонечку же кинуло въ жаръ
отъ стыда, потомъ похолодѣли руки и ноги и она при­
сѣла какъ дѣвченка — «макнула свѣчку», не поднимая
глазъ. Не подняла она ихъ, когда Смольковъ, задер­
жавъ ея руку въ своей, сказалъ невѣрнымъ и чужимъ
голосомъ:
— Какъ милъ на васъ крестьянскій костюмъ, вы
должно быть работали, я помѣшалъ; я тоже надѣну
національный костюмъ и буду граблить сѣно.
— Какой у меня крестьянскій костюмъ, ■— з'Дивясь>
подумала Сонечка, —что онъ говоритъ! Граблить сѣно! —
возмутилась она — какое­же это сѣно —рожь; что зна­
чить < граблить» — сгребать.
Негодуя, она чуть чуть подняла глаза и увидала
сначала пиджакъ Николая Николаевича, изъ такой же
матеріи, какъ ея парадная юбка—фланель въ полоску,
потомъ красный галстухъ съ цвѣточками и булавкой,
потомъ высокій, такъ что нельзя двигать шеей, во­
ротникъ и гладко выбритый подбородокъ; выше Сонечка
не рѣшилась глядѣть и потупилась.
— Очаровательно, — продолжалъ Смольковъ, —рабо­
тающее крестьяне; я никогда не видалъ...
— Что онъ говоритъ, — еще болѣе удивясь думала
Сонечка.
— Да! знаете­ли, работаютъ, —сказалъ вдругъ гене­
ралъ басомъ и поглядѣлъ искоса на Смолькова, но
Степанида Ивановна поспѣшно перебила:
■— Это молотятъ хлѣбъ; господа, ѣдемъ; у насъ се­
годня ботвинья, — улыбнулась она Николаю Николае­
77

вичу, •— ахъ, я забываю—вы столичный житель; а мы
настоящій черноземъ; вы тоже должны привыкнуть къ
деревенской жизни; у насъ ѣдятъ и спятъ — такъ про­
ходятъ дни.
— Что это съ ней, — подумалъ Алексѣй Алексѣе­
вичъ, подходя къ экипажу,—что то новое; однако этотъ
фертикъ больно ужъ смѣлъ.
Смольковъ и Сонечка сѣли на переднюю скамью,
генералъ съ генеральшей помѣстились на сидѣньи; ло­
шади заржали, кучеръ ударилъ ихъ возжами и коляска
покатила по мягкой дорогѣ. На поворотѣ, около омета,
Сонечка, сразу поднявъ глаза, увидала давешняго парня,
стоялъ онъ съ вилами въ рукахъ и серьезно глядѣлъ на
удаляющійся экипажъ... Сонечка быстро отвернулась и
стала разсматривать загорѣлыя свои руки.
— Ручищи, — думала она, — исцарапаны всѣ, ну и
пусть!
Николай Николаевичъ, обращаясь ко всѣмъ троимъ,
разсказывалъ, что представляетъ сельское хозяйство
сохой, за которой идетъ мужикъ, а помѣщикъ стоитъ
подлѣ на горкѣ и молитъ Бога послать дождь.
— Да, —молвилъ генералъ, — вродѣ этого, — и, под­
мигнувъ, тронулъ колѣномъ Сонечкину ногу...
Послѣ хозяйственнаго разговора Николай Николае­
вичъ перескочилъ на восхищеніе природой и продекла­
мировалъ небольшое французское стихотвореніе, потомъ
спросилъ, знаетъ­ли генеральша семью Собакиныхъ и
разсказалъ множество новостей.
Алексѣю Алексѣевичу очень захотѣлось спросить
про генерала Собакина, но онъ былъ сердить и не
хотѣлъ раскрывать рта. Смольковъ­же какъ нарочно
говорилъ только о знакомыхъ Собакина и перешелъ
было къ анекдотамъ, тогда Алексѣй Алексѣевичъ, на­
двинувъ фуражку съ огромнымъ козырькомъ на глаза,
воскликнулъ:
— Сотоварищъ мой, генералъ Собакинъ, умеръ,
жаль!
— Что вы, и не думалъ,—обрадовался Смольковъ,
и разсказалъ и о Собакинѣ, и о Токлинскомъ­Лапа, и
73

о Кишкинѣ, вздохнулъ наконецъ, утомленный, улыб­
нулся и молвилъ:
— Я думаю, вамъ не интересны петербургскія
сплетни; вы за пазухой у Бога живете, какъ говорить
русскій народъ.
Наконецъ подъѣхали къ дому, всѣ взошли на крыльцо;
Николай Николаевичъ снялъ шляпу и, сдѣлавъ постное
лицо, сказалъ:
— Со свиданьицемъ, генералъ! — и полѣзъ трое­
кратно цѣловаться, чему Алексѣй Алексѣевичъ былъ
несказанно удивленъ, но, дернутый генеральшей за ру­
кавъ, покорился.
Сегодняшній пріѣздъ Смолькова засталъ Степаниду
Ивановну врасплохъ.
Афанасій встрѣтилъ Николая Николаевича въ одной
рубахѣ—распояской, въ сѣняхъ мыли полы, а сама ге­
неральша, думая, что пріѣхали изъ монастыря, вышла
на крыльцо въ утреннемъ неглиже.
Словомъ, ни въ чемъ не удалось выдержать тор­
жественной свѣтскости —тона, который генеральша хо­
тѣла сразу­же задать Смолькову и, зная, что исправить
всѣ совершенныя ошибки 6ыло­бы смѣшно, поспѣшила
представиться опростившейся помѣщицей, сохранившей
все­таки связи со свѣтомъ, и поэтому прослезилась,
когда Николай Николаевичъ, войдя въ домъ, сталъ
истово креститься въ пустой уголъ, поклонился въ
поясъ и сказалъ:
— Я. русскій человѣкъ и люблю все русское.
Поэтому и повезла она тотчасъ Смолькова на гумно
и всю дорогу говорила о хозяйствѣ. Николай­же Ни­
колаевичъ, ожидая найти двѣ старыя песочницы, нащу­
пывалъ теперь подходящій тонъ, потому что оказалось—
въ деревнѣ не кланяются другъ другу въ ноги, не но­
сятъ на себѣ образовъ и не пьютъ деревяннаго масла.
Обѣдъ еще не былъ готовъ и генеральша, поведя
всѣхъ въ гостиную, начала легкій разговоръ... Нико­
лай Николаевичъ тотчасъ положилъ на колѣно ногу,
схватилъ ее рукой и сдѣлалъ множество остроумныхъ
79

замѣчаній, но видя, что генералъ все еще хмурится,
сказалъ со вздохомъ:
— Вы меня простите за легкомысленную болтовню,
генералъ, я болтаю, какъ ягненокъ на свободѣ.
—• Гмъ, —сказалъ Алексѣй Алексѣевичъ, — пожалуй,
болтайте...
Николай Николаевичъ приподнялъ брови, а Со­
нечка испугалась ссоры... но въ это время Афанасій,
надѣвшій нитяныя перчатки и сѣрую куртку, доложилъ:
«кушать подано».
Степанида Ивановна, поспѣшно вставъ, взяла Смоль­
кова подъ руку и повела въ столовую. Столъ былъ
накрытъ старымъ серебромъ и цвѣтами; генеральша
извинилась за простоту, а Смольковъ, прежде чѣмъ
сѣсть, перекрестился и молвилъ:
— Гостя въ красный уголъ. У васъ пахнетъ ста­
риной... Люблю рзгсскій обычай.
Сонечка взглянула на генерала, Алексѣй Алексѣе­
вичъ толкнулъ ее колѣномъ и вдругъ, откинувшись
на спинку стула, захохоталъ, такъ что подпрыгяулъ
подъ его животомъ край стола.
— Что, что?—спросила Степанида Ивановна, блѣд­
нѣя и поспѣшно обратилась къ Смолькову:
— У насъ простые обычаи, мы смѣемся и плачемъ,
когда хотимъ...
— О это такъ важно, —молвилъ Николай Нико­
лаевичъ и насторожился. Очень не понрарился ему ге­
неральскій смѣхъ:
— Чортъ ихъ знаетъ, что это за люди, —подумалъ
онъ, —ни съ какой стороны не всунешься къ нимъ;.
всетаки надо побольше свѣтскаго холодка, чего добраго
этотъ старый толстякъ начнетъ меня третировать...—
И онъ заговорилъ что­то о вліяніи нѣмцевъ на поли­
тику.
Сонечка еле притрогивалась къ ѣдѣ, со вниманіемъ
слѣдя за всѣми перемѣнами Смолькова. То смѣшнымъ
онъ ей представлялся, то слишкомъ сложнымъ. Нѣ­
сколько разъ она его чувствовала, когда онъ, напримѣръ,
сказалъ «граблить сѣно», или когда разсмѣялся генералъ.
80

но тотчасъ опять теряла ту легкую нить, по которой по­
ниманіе одного человѣка переходитъ въ сердце другого.
Генеральша дѣлала Сонечкѣ сердитые глаза, приказывая
разговаривать, Сонечка хотѣла быть послушной, но не
могла преодолѣть застѣнчивости. Николай Николаевичъ
рѣшилъ пока не запугивать „ захолустнаго птенца" и
довольствовался краткими ея отвѣтами. Отъ хорошаго
вина и ѣды онъ повеселѣлъ и насмѣшилъ даже гене­
рала; Степанида­же Ивановна была въ восторгѣ.
— Свѣтскій, элегантный мужчина; —думала она, —
но Алексѣя нужно усмирить...
Послѣ обѣда Николай Николаевичъ поцѣловалъ
ручку генеральши и вдругъ разсѣянно подойдя, съ порт­
сигаромъ въ рукахъ къ Алексѣю Алексѣевичу, во­
скликнулъ:
— Теперь послѣ ѣды и на боковую, генералъ?
— Да, ужъ вы меня извините, —разсердясь крик­
нулъ Алексѣй Алексѣевичъ и, бросивъ салфетку,
ушелъ...
— Ахъ, у него желудокъ—заторопилась генеральша
и, быстро выйдя изъ столовой, нагнала въ коридорѣ ге­
нерала, который лѣниво брелъ, ведя пальцемъ по обоямъ
и, топнувъ ногой, зашептала:
—• Ты кажется намѣренъ извести меня своими за­
мѣчаніями!
— Степочка, онъ дуракъ, — сказалъ генералъ, — не­
ужели ты не замѣтила...
— Да, да, — перебила генеральша,—онъ женихъ
Софьи и прошу тебя въ мои дѣла не вмѣшиваться, по­
нялъ...
— Понялъ,— сказалъ генералъ и разсердился:—дѣ­
лайте, что хотите, только, пожалуйста, чтобы онъ не
лѣзъ ко мнѣ со своей рожей цѣловаться и все тамъ
прочее...
Генеральша вернулась въ столовую и, взявъ Николая
Николаевича подъ руку, повела къ себѣ.
А Сонечка осталась стоять у окна, глядя передъ
собой пустыми глазами:
— Боже мой, что­то будетъ, — сказала она.
81

6

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
— Вотъ мое скромное убѣжище, — молвила Степа­
нида Ивановна, вводя Смолькова въ спальню — здѣсь я
вспоминаю друзей, гляжу на ихъ портреты и думаю...
Генеральша полулегла на канапе, прикрывъ платьемъ
маленькія свои ноги, а Николай Николаевичъ оглянулъ
комнату.
Действительно на стѣнахъ висѣло множество порт­
ретовъ и миніатюръ, среди которыхъ Смольковъ мно­
гихъ узналъ; на шифоньеркахъ и бюро стояли всевоз­
можыыя шкатулочки и баулки, трогательныя своими воспо­
минаніями{ а столы, кресла и диваны были старые,
съ потемнѣвшей бронзой, хранящіе за своей обивкой
когда­то засунутое кѣмъ­то письмо или платокъ.
—Все это напоминаетъ кабинетъ моей покойной
матушки,— сказалъ Николай Николаевичъ, цѣлуя руку
генеральши...
— Разсказывайте, разсказывапте,—томно прошеп­
тала Степанида Ивановна, закрывая глаза, — что вамъ
передала Лиза? и какъ вы надумали сюда пріѣхать?.
— Я не посмѣпъ ослушаться вашихъ приказаній, —
сказалъ Николай Николаевичъ...
— Значитъ вы читали письмо?
— Да­
Генеральша помолчала.
— Это мой другъ и собесѣдникъ, —продолжала она,
показывая на попугая,—попочка, скажи „здравствуйте,
милый другъ"! онъ спитъ, бѣдный... Я очень рада,
Николай Николаевичъ, что здѣсь вамъ Нравится, я
боялась—вы будете скучать —какъ вы нашли Sophie?..
— Она' очаровательна...
— Правда? Она милое дитя и совсѣмъ наивна. Ея
отецъ Петръ Леонтьевичъ прекрасный воспитатель и,
хотя не богатъ, но въ приданое даетъ имѣнье по бан­
ковской описи въ тридцать, тысячъ.
При этихъ словахъ Степанида Ивановна искоса по­
Б2

глядѣла на Смолькова, онъ­же, замѣтивъ ея взглядъ,
сдѣлалъ слегка оскорбленное лицо, но генеральша про­
должала:
— Я люблю ясность, мой другъ, любовь въ ша­
лашѣ—это для грековъ, но мы привыкли пользоваться
комфортомъ... Что?
Смольковъ сдѣлалъ жестъ, говорящей: увы, мы
не греки; генеральша приподнялась немного и, поло­
живъ ладонь на руку Николая Николаевича, посмот­
рѣла проницательно.
— Мы старые друзья, не правда ли. Будьте со мной
откровенны...
— Степанида Ивановна, — воскликнулъ Смольковъ
глухимъ голосомъ, — я пріѣхалъ просить руки Софьи
Петровны, но я не увѣренъ...
Генеральша облегченно вздохнула и, обнявъ голову
Николая Николаевича, который цѣловалъ ея руку,
молвила:
— Я такъ за нее боюсь, она молода, но я люблю
васъ, милый другъ, и вѣрю, ахъ, ахъ,—генеральша под­
няла платочекъ, —любите ее, она ангелъ; вы не повѣ­
рите, какъ женщина чувствительна къ ласкѣ, семья—
вотъ ея жизнь, а Соня...
Генеральша нюхала соль, а Николай Николаевичъ,
тоже растроганный, объяснялъ, какъ жаждетъ онъ до­
машняго очага...
Въ это время Люба принесла кофе и нагнувшись
прошептала что то Степанидѣ Ивановнѣ; генеральша
улыбнулась:
■— Я хочл% Николай Николаевичъ, показать вамъ
одну очень замѣчательную женщину... Люба, велите ей
войти... О томъ, что мы говорили, пока ни слова, по­
старайтесь увлечь дѣвушку, а ваше сердце, я увѣрена,
тотчасъ­же 6}7детъ въ плѣну.
— Теперь объ этой женщинѣ... Ее послалъ ко мнѣ
Богъ, внезапно, когда я сомнѣвалась во всемъ...
Она появилась ночью, вошла ко мнѣ, поклонилась
въ ноги и сказала: — мать, купи „Свиные овражки"...
Потомъ я васъ посвящу въ мое дѣло... И представьте
83

на слѣдующій день пріѣзжаетъ игуменья и предлагаетъ
за овражки десять тысячъ; конечно я немедленно со­
вершила купчую...—Въ это время въ дверь поскребли
ногтемъ. —Вотъ и она. Здравствуй, Павлина, какъ ты
спала?
Николай Николаевичъ былъ крайнѣ изумпенъ г
глядя, какъ въ дверь просунулась сначала голова, обмо­
танная въ пеструю шаль, потомъ и вся баба, одѣтая въ
черную, порваннз'ю ряску, перепоясанную фартукомъ,
лицо­же было темно коричневое отъ загара, рябое, со
вздернутымъ носомъ и толстыми губами, которыя все
время прихлопывались, словно просили киселя. Павлина
прокралась вдоль стѣны къ Степанидѣ Ивановнѣ, по­
цѣловала у нея ножку и сѣла на коверъ, говоря сладко:
— Спала я, кормилица моя, какъ въ раю ангелы
спятъ: на одно крыло лягутъ, другимъ покроются, а
головку ангельскую въ перышки спрячутъ, такъ и я
спала.
Послѣ этихъ словъ Павлина заставилась совершенно
круглыми глазами на Николая Николаевича.
■—■ Здравствуйте, — сказапъ онъ и поглядѣлъ на
генеральшу, которая, касаясь плеча бабы, молвила:
— Знаешь, кто это пріѣхалъ?
— Женихъ,—сказала Павлина быстро, —хватило бы
на семерыхъ, а одной достался. Великій мужъ...
— Откуда вы меня знаете, — спросилъ Николай
Николаевичъ.
— А я всѣхъ знаю.
— Она феноменъ,—сказала генеральша.
— Женись, женись, — продолжала Павлина, — сонъ
я про тебя видѣла: звѣрь ракитъ, о двухъ хвостахъ, на
дивномъ древѣ стоитъ, а лицомъ акуратъ на тебя по­
хожій...
— C'est splendide, —воскликнулъ Смольковъ...
Обрадованная генеральша сдѣлала значительные
глаза:
— Она умна и провидитъ многое, я рада, что вы
ей понравились. А теперь пойдите въ садъ и найдите
Сонечку...
84

Смольковъ горячо поблагодарилъ Степаниду Ива­
новну и, возпоживъ надежду на доброту Софьи Пет­
ровны, ушелъ, расшаркиваясь, а генеральша погрозила
ему пальцемъ:
— У васъ крылья на ногахъ, шалунъ.
Потомъ она вздохнула, спросивъ Павлину:
— Каковъ, Павлинушка?
— Жеребеігъ, мать моя, ты не смотри, что тощъ,
въ эдакихъ то жилъ много...
— Что ты тамъ выдумала. Ахъ, женился бы только;
люблю я, когда дѣвушки замужъ выходятъ.
— Всякій человѣкъ это любить; а ты послушай, —
Павлина потянула генеральшу за рукавъ, — жениха
осмотрѣть надо, можетъ быть порченый какой или
кривобокій: я тебя научу; вечеромъ, какъ спать ему
ложиться, наловлю въ коробку блохъ и въ постельку
жениху запущу; ляжетъ онъ, разгорится, рубашку сор­
ветъ и пойдетъ шарить, ты тутъ и смотри его въ дья­
вольскомъ видѣ...
Павлина развела руками, сидя на полу, а Степа ­
. нида Ивановна, поглядѣвъ на бабу и закрывъ лицо
долго и много смѣялась.
Въ это время Сонечка шла любимой своей липовой
аллеей, добѣгающей до старагО пруда Гнилопята, и пов­
торяла въ умѣ всѣ слова, сказанныя Смольковыыъ, стра­
шась этого непонятнаго человѣка и событгя, которое,
она знала, противъ ея воли онъ совершитъ надъ ней.
Подобное Сонечка ощущала однажды, когда пріѣхалъ
докторъ, чтобы вырѣзать ей въ носу полипъ; но тогда
боялась она физической боли, а теперь—смѣлой, чужой,
темной силы, которая уничтожить ея душевный миръ.
На току Николай Николаевичъ бѣлымъ своимъ костю­
момъ и словами оскорбилъ все, что считала Сонечка
милымъ и роднымъ. Но она сѣла со Смольковымъ въ
коляску и уѣхала и слушала его разговоры и впередъ
будетъ слушать, предавая милое и родное, и оно отпа­
детъ отъ нея и забудется...
— Какъ все это вышло, я ни ждала и ни гадала,—
говорила Сонечка и, дойдя до пруда, стала глядѣть на
85

тихую воду, по которой плавали сухіе листья ве­
телъ; бѣгали паучки, головастики, рябя гладь, ловили
ихъ губами за лапки, а сверху летали два радужные
коромысла. Сцѣпившись коромысла сѣли на листъ ка­
мыша, качнулись, полетѣли, мимо нихъ промчался съ
тонкимъ свистомъ стрижъ, а изъ подъ ногъ Сонечки,
подпрыгнувъ, упала въ прудъ лягушка и пошли круги,
колебя листы, паучковъ и водоросли...
— Конечно, онъ нечаянно толкнулъ меня, — ска­
зала Сонечка, — хотя онъ черезчуръ смѣлъ, привыкъ
свободно обращаться съ дѣвушками; всетаки нужно
было ему задать!
Сонечка стала краснѣть, пока уши ея не сдѣлались
пунцовыми, тогда она сломила вѣтку и ударила ею
себя по щекамъ.
— Безнравственно то я поступила конечно, не
нужно было ѣхать на возилкѣ, и потомъ я упала... фу
какъ нехорошо, словно нарочно... Дался же мнѣ этотъ
парень.
•
Сонечка топнула ногой и, бросивъ вѣткой въ ко­
ромыслъ, оглянула прудъ.
По берегамъ его и плотинѣ росли старыя, словно
серебряныя, плакучія ветлы, шумливо кидающія вѣтви
свои во время непогоды, теперь онѣ свѣсили ихъ и
изъ тѣни на зацвѣтшую воду выплывалъ неспѣшно вы­
водокъ утокъ, оставляя позади себя борозды, словно
скользя въ зеленомъ и зыбкомъ мху, а грачи, летая
надъ гнѣздами, неумолчно кричали.
— Онъ ничего не пойметъ изъ этого, —сказала Со­
нечка, — «граблигь сѣно»; онъ всегда жилъ въ Пе­
тербургѣ и не знаетъ здѣшнихъ словъ. Я ему никогда
не скажу, какъ люблю я все это, — Сонечка обвела
глазами прудъ, мостки, аллею, изъ которой вышла, —
почему­же не сказать? Можетъ быть, когда онъ уви­
дитъ все это, и станетъ моимъ; нѣтъ, у моего со­
вѣршенно черные глаза, плащъ и черная шляпа; я со­
всѣмъ дурочка... А вдругъ взять и сказать: я васъ не
люблю и не могу выйти за васъ замужъ; я выйду за
того, кого люблю.
86

Сонечка вздохнула, закрыла глаза и помотала го­
ловой,
— Господи, какая я эгоистка, все только о себѣ
забочусь; откуда у меня это; раньше не было; потомъ
я страшно самонадѣяна — почему онъ, увидѣвъ меня,
надумаетъ дѣлать предложеніе. Конечно, не надумаетъ.
Вотъ, скажетъ, глупая да толстая.
Сонечка, з.аложивъ руки за спину, привычку эту
переняла она отъ отца, пошла назадъ по аллеѣ. Мысли
ея были противорѣчивыя и все время три лица— герой
мечтаній, сегодняшній красавецъ парень и Николай
Николаевичъ вставали передъ глазами то порознь, то
сливаясь въ одну фигуру, награжденную качествами всѣхъ
трехъ; но о Смольковѣ проще было думать—онъ былъ
дозволенъ и доступенъ и непонятностью своей любо­
пытнѣе остальныхъ. Съ осталыіыхъ понемногу перенесла
Сонечка хорошія качества на Смолькова и, когда жи­
вой Николай Николаевичъ появился, приподнявъ шляпу,
въ аллеѣ, освѣщенный пятнами сквозь листву, Сонечка
не узнала его и остановилась, подумавъ:
— Онъ совсѣмъ рыжій...
— Здѣсь очаровательно, — сказалъ Николай Ни­
колаевичъ, — мнѣ давно хотѣлось пожить въ старомъ
дворянскомъ гнѣздѣ.
— Такіе парниковые огурцы бываютъ, — думала
Сонечка, — Господи, какой онъ смѣлый...
Николай Николаевичъ дотронулся до ея руки, за­
глянулъ въ глаза и, повернувъ къ пруду, продолжалъ
болтать, но до Сонечки доходили отдѣльныя слова, ко­
торымъ она придавала свое значеніе...
— Я помѣшалъ вашей прогулкѣ, Софья Петровна,
вы мечтали?
— Какъ это мнѣ можно помѣшать, — думала Со­
нечка, — да отвѣчай же ему, дура!
— Я всю жизнь мечталъ вотъ такъ же ходить по
парку рядомъ съ любимымъ существомъ. Но жизнь,
Софья Петровна, жизнь—тяжелая вещь, она сломила
меня... Ну вотъ я вижу, что помѣшалъ вамъ...
87

— Нѣтъ, ­­сказала наконецъ Сонечка твердо, —
не помѣшали...
Такъ дошли они до пруда: —Какая роскошь, вос­
кликнулъ Смольковъ,­—здѣсь есть лодка? мы покатаемся
и вы споете? вы навѣрно поете?..
— Нѣтъ, — отвѣтила Сонечка, — была лодка да
сгнила...
— Жаль, — Смольковъ сѣлъ на пень, — я люблю
лодку; знаете, — онъ прищурился и охватилъ колѣно,—
я хотѣлъ, чтобы вы были со мной откровенны...
— Зачѣмъ это?
— Ботъ! Вы сразу же мнѣ не довѣряете; не счи­
таете меня за друга...
— Я васъ мало знаю...
— Я. изъ людей, въ глазахъ которыхъ вы читаете
ихъ душу. Видите­ли, — онъ опять прищурился, тогда
какъ Сонечка стояла къ нему бокомъ, опустивъ глаза,—
дружба между дѣвушкой и молодымъ человѣкомъ по­
лезна для обоихъ всегда, во всѣхъ случаяхъ жизни.
— Чѣмъ же полезна? — спросила Сонечка, чувствуя
какъ начинаютъ дрожать ноги, а губы, какъ на морозѣ,
плохо говорятъ слова.
— Дружба ведетъ къ сближенію, Софья Петровна,
а близость бываетъ иногда очень нужна, даже необхо­
дима...
— Къ чему онъ ведетъ, я знаю къ чему ведетъ,
сейчасъ скажетъ: прошу вашей руки и упадетъ на
колѣни, Господи, дай силы, —думала Сонечка и вдругъ
сказала члокимъ, противнымъ себѣ голосомъ:
— Для сближенія нужна не дружба, а совсѣмъ
другое... Ахъ, какая стрекоза, я поймаю... — И Со­
нечка, повернувшись, съ застывшимъ отъ стыда ли­
цомъ, убѣжала за кусты... Тамъ, приложивъ ла­
донь къ щекѣ, въ ужасѣ раскрыла она глаза и шеп­
тала:
— Что я сказала! что я надѣлала!
А Смольковъ, подумалъ: эге, да она совсѣмъ
не глупа,—и позвалъ: — Софья Петровна, куда же вы
ушли?
88

Сонечка не откликнулась, тогда онъ всталъ и
пошелъ за ней; она же, слыша его шаги, метну­
лась, замахала руками и побѣжаля по лугу прочь.
— Куда вы? что случилось?— звалъ Смольковъ и,
улыбаясь, пошелъ было догонять, но раздумапъ и оста­
новился, громко смѣясь.
— Меня боятся, какъ заморскаго звѣря, —сказалъ
онъ, — а она мнѣ нравится и вообще, чортъ возьми, я
необыкновенно хорошо устроился.
Николай Николаевичъ вернулся къ пруду, сѣлъ
на пень и, сдвинувъ шляпу, закурилъ душистую папи­
роску.
А Сонечка побѣжала къ себѣ наверхъ, упа..ана по­
стель и, зажавъ ротъ подушкой, стала смѣяться, по­
томъ расплакалась; тогда волненье улеглось и, всхли­
пывая, принялась она опять думать о томъ же, что и
давеча у пруда, но теперь представляла себя совер­
шенно испорченной, циничной и кокеткой, а Смоль­
кова мучителемъ.
— Я буду съ нимъ холодна, какъ ледъ, —рѣшила
Сонечка, — пусть думаетъ, что хочетъ. Они всѣ здѣсь
противъ меня; а бабушка того и добивается, чтобы
я плакала; пойду и объявлю — не хочу вашего жениха.
Если бы папа здѣсь былъ, онъ бы сказалъ: поступай,
какъ хочешь...
Сонечка подумала еще и молвила:
— Я лгунья, въ сущности я хочу замужъ, а оправ­
дываться папой нечего; онъ не такъ бы сказалъ, а
сказалъ бы: Смольковъ достойный молодой человѣкъ,
а ты не будь спѣсива; сдѣлай его счастливымъ и о
себѣ думай поменьше. Папа точь въ точь такъ бы
сказалъ и еще бы добавилъ: а не хочешь меня слу­
шать — сиди вѣкъ старой дѣвкой. Смольковъ въ са­
момъ дѣлѣ одинокъ; я могу ему дать теплоту и
семью; развѣ это плохо? Развѣ хорошо думать только
о себѣ?
Сонечка вздохнула и сѣла на кровати, подобравъ
ноги.
— Въ романахъ пишутъ о любви, а кто женится
89

съ любовью? Никто. Любовь потомъ приходитъ и это
очень хорошо, потому что любовь до брака — вредная
страсть...
Сонечка повернулась всѣмъ тѣломъ на кровати и
продолжала:
— Въ этомъ я опять лгу; очень хорошо любить^
но только некого; даже есть кого — Николая Николае­
вича, господина Смолькова; но я просто упрямая,
такую штук}' ему ляпнула; онъ то подумаетъ: ну, ну...
Плохо, что у меня нѣтъ подруги — все бы ей разска­
зала; Смолькову небось не разскажешь; а если взять и
все, что думала, разсказать; онъ же просился быть
моимъ другомъ. Боже мой, что то будетъ!
Въ тревожныхъ и невеселыхъ мысляхъ прошелъ
Сонечкинъ день; она сходила къ полднику и ужину,
но старалась не встрѣчаться глазами съ Николаемъ
Николаевичемъ, который загадочно улыбался и былъ
веселѣе давешняго. Послѣ ужина она сослалась на го­
ловную боль и тотчасъ ушла наверхъ; посидѣла у
окна; подумала; раздѣлась; легла въ постель и стала
глядѣть на похудѣвшее свое съ двумя туго закручен­
ными косами обиженное, какъ ей казалось, лицо;
оправила кружево ночной рубашки, потушила свѣтъ
и сладко вытянулась въ прохладной постели. Тогда
постучали въ дверь и, со свѣчей въ рукѣ, вошла гене­
ральша.
Степанида Ивановна въ ночной кофтѣ и красномъ
платкѣ на головѣ, осторожно притворила дверь, зна­
комъ приказала молчать, быстро подошла и, освѣщая
приподнявшуюся на постели Сонечку, спросила:
— Ждешь?
Лицо у генеральши было зеленое, какъ у мертвеца,
глаза выкатились, а сухой ротъ съ трудомъ выпускалъ
слова.
— Ждешь? — переспросила генеральша, хрипло и
маленькіе ея пальцы, розыскавъ, пощекотали Сонеч­
кину грудь.
— Бабушка, что вы, я боюсь, ­— сказала Сонечка,
махая на нее рукой...
90

— Ты дверь не запираешь, смотри у меня, до
свадьбы не смѣй.
Генеральша погрозила причемъ лицо ея передернулось,
и выпрямилась грудь, какъ будто ее укололи...
— А онъ то какъ звѣрь по комнатѣ носится...
Слушай, —она наклонилась къ самому уху Сонечки, —
я сейчасъ смотрѣла на него, онъ былъ совсѣмъ раздѣтъ.
— Бабушка, — воскликнула Сонечка, отворачивая
лицо...
— Онъ настоящей мужчина, Софочка, я давно не
видала такихъ... Ты будешь съ нимъ счастлива.
Степанида Ивановна присѣла на кровать, пристально
о чемъ то думая.
— Онъ просилъ твоей руки,— сказала она, — я обѣ­
щала... Теперь я должна тебѣ все разсказать по по­
рядку, какъ это дѣлается между мужемъ и женой. Ахъ
Павлина! Выдумала­же, дура! Представь, онъ при мнѣ
изорвалъ рубашку въ клочки.
И генеральша, обнявъ дѣвушку за плечи, стала раз­
сказывать. Слѣдя за ея словами, сначала со стыдомъ,
потомъ съ ужассмъ, не пропустила Сонечка ни одного
звука, чувствуя, какъ проваливается въ темноту, гдѣ
стыдъ и любопытство терзаютъ поперемѣнно.
— Больно это и грѣшно, — шептала генеральша, —
самый страшный грѣхъ на свѣтѣ — любовь, потому ея
такъ и хотятъ, умираютъ и хотятъ, и въ гробу нѣтъ
покоя человѣку...
Долго еще бормотала генеральша, подъ конецъ со­
всѣмъ уже несвязное и не замѣчала, что Сонечка
лежала безъ чувствъ; только, трояувъ холодное лицо
дѣвушки, громко вскрикнула Степанида Ивановна и
принялась звонить въ колокольчикъ.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Дней черезъ пять Павлина увидѣла сонъ первѣйшей
важности и съ утра, поэтому, совѣщалась съ генераль­
шей, запершись въ ея комнатѣ на ключъ.
91

Сны видѣла Павлина часто, на всѣ случаи жизни,
сама по себѣ и по приказанію Степаниды Ивановны.
Но эта особенность не была прирожденной, а на­
катила на Павлину, послѣ случая съ офицерами, рѣзко
измѣнившаго ея судьбу. До того, жила она при мона­
стырѣ, за свое безобразіе исполняя должность при­
вратницы.
— Черезъ тебя, сестра, и дьяволъ не перескочитъ,—
говаривала ей мать Голендуха и спала спокойно, а
Павлина, въ долгія зимнія ночи дремала въ келейкѣ у
воротъ, иногда выходя въ сѣни, чтобы поколотить
гвоздемъ въ чугунную доску...
Въ то время, въ монастырѣ жила сестра Марія ­ — чер­
нобровая веселая монашенка, за свое пѣніе прозванная
«дудка веселуха», и обязанность имѣла—ухаживать за міря­
нами ; пріѣзжавіпими во время праздниковъ на нѣсколько
дней. Однажды къ обѣднѣ заѣхали бывшіе въ тѣхъ
мѣстахъ два офпцера; понравился­ли имъ тихій монастырь,
засыпанный снѣгомъ, или напугалъ буранъ, но только они
остались ночевать въ пустой келейкѣ, подъ грушей;
увидѣли Марію, влюбились и сговорились похитить
красавицу сестру.. Часъ побѣга назначенъ былъ подъ
крещенскій сочельникъ, ночью, когда бѣсовское племя
такъ и шмыгаетъ по всѣмъ заповѣднымъ мѣстамъ, а
монашенки запираются по кельямъ, шепча со страха отго­
ворныя молитвы; приготовили офицеры коней и возокъ,
но мать Голендуха все это пронюхала, допытала Ма­
рію и съ утра замкнула ее на ключъ.
Ничего не вѣдая, прискакали на тройкѣ офицеры
въ назначенный часъ и постучали замочнымъ кольцомъ,
ожидая, что сейчасъ, по уговору, выйдетъ къ нимъ Марія;
дѣйствительно, ворота пріоткрылись и въ щель просу­
нулась закутанная голова Павлины, вглядываясь —кого
это принесло въ такую темную ночь.
— Марія! — воскликнули офицеры, схватили при­
вратницу, положили въ возокъ, одинъ вскочилъ рядомъ
съ ямщикомъ на козлы, другой — застегнулъ извнутри
полость и помчались. Павлина молчала. Кровь у офи­
цера —военная, не теряя времени обнялъ онъ Павлину
92

и, ободренный ея молчаніемъ, не посмотрѣлъ ни на
возокъ, ни на зимнее время. Павлина и тутъ смолчала.
Офицеръ удивился:—хорошо­ли тебѣ?— спрашиваетъ, —
Машенька...
— Хорошо, — отвѣтила ему Павлина...
Офицеръ тогда зажегъ спичку и, увидя передъ собой
веселое лицо привратницы, вскрикнулъ не своимъ го­
лосомъ и, на всемъ ходу, выковырнулъ Павлину изъ
саней въ снѣгъ. Такъ она и осталась лежать въ снѣгу
у дороги, пока на разсвѣтѣ не прибѣжали монашки...
Обступили онѣ Павлину и спрашиваютъ:
­— Что съ тобой, милая?..
— Бѣсъ меня искушалъ,—отвѣтила Павлина.
— Какой бѣсъ?
— Во образѣ.
— Что­же ты не кричала, голосъ не подала...
— И, милыя, не всякій день бѣсъ тебя искушать
станетъ, а этотъ былъ огненный...
Больше ничего и не добились отъ глупой приврат­
ницы; сѣла она опять у воротъ, взглянула на дорогу
и затосковала.
— Уйду я, —говоритъ,—мать игуменья, пускай бѣса
изъ меня вѣтромъ выдуетъ.
Собрала Павлина котомку и пошла по добрымъ
людямъ, надѣясь втайнѣ—не встрѣтитъ­ли опять двухъ
бѣсовъ.
И съ той поры начала видѣть сны. То сапоги ей
приснятся — стоятъ на лавкѣ всю ночь, или звѣрь
Ракитъ.
Бродила Павлина, питаясь подаяніемъ, иногда зажи­
валась у помѣщиковъ или вдовыхъ купчихъ; возвраща­
лась опять въ монастырь, исполняя въ міру кое­какія
порученія матери Голендухи.
Такъ попала она къ Степанидѣ Ивановнѣ и теперь
видѣла сны о «Свиныхъ овражкахъ».
Степанида Ивановна, наладивъ сватовство и при­
ведя Сонечку въ крайнее возбуждение, написала Рѣпьеву
о предстоящей свадьбѣ, прося его пріѣхать, и все это
окончивъ, снова предалась прерванному своему дѣлу.
93

Но на первыхъ же порахъ возникли затрудненія:
хотя овражки и планъ подземелій были пріобрѣтены,
но никто изъ монастырскихъ не могъ или не хотѣлъ
указать мѣсто засыпаннаго входа, откуда начать копать;
поэтому второй день партія землекоповъ, нанятая Афа­
насіемъ, сидѣла безъ дѣла, а генеральша въ отчаяніи
гадала и думала, какъ начать, и разъ двадцать посылала
Афанасія осматривать заколдованное мѣсто. Но сегодня,
наконецъ, Павлина увидѣла жданный сонъ и разсказы­
вала его обрадованной Степанидѣ Ивановнѣ.
— Нѣкій мужъ,— говорила Павлина, — явился мнѣ
въ свѣтломъ облакѣ и указалъ перстомъ: крутись, го­
воритъ, раба, вокругъ себя десять и еще три раза, гдѣ
остановишься тамъ и бросай камень черезъ плечо. Гдѣ
падетъ камень, тамъ мѣсто сіе... Сказалъ мужъ и по­
далъ мнѣ камень, а самъ опять на облако влѣзъ...
Павлина бережно развертывала тряпицы и показы­
вала Степанидѣ Ивановнѣ камень.
— Пойми­же,—горячилась генеральша, —мы не зна~
емъ мѣсто, откуда крутиться начать...
— Этого мнѣ нѣкій мужъ не говорипъ,—вздыхала
Павпина,—надо опять поспать.
— Когда­же ты? Раньше вечера не заснешь, а ра­
бочіе ждутъ. Ахъ, Павлина, всегда что­нибудь напу­
таешь...
— Развѣ Афанасія позвать?
— Поди, позови Афанасія.
Павлина убѣжала и тотчасъ вернулась съ Афана­
сіемъ.
— Придумалъ ты что­нибудь? — спросила его гене­
ральша, — мученіе съ вами...
— Не извольте безпокоиться, ■— отвѣчалъ онъ, — я
весь оврагъ излазилъ.
— Нашелъ что­нибудь?
— Не извольте безпокоиться, все въ порядкѣ...
— Поѣдемъ, мать, — молвила Павлина, — сомнѣніе
пущій грѣхъ!
Афанасій­же въ это время подалъ генеральшѣ кусокъ
кирпича.
94

— Старинный, ваше превосходительство, отъ самаго
подземнаго мѣста отломался.
— Кирпичъ, — воскликнула генеральша и набожно
перекрестилась, — Слава Богу. ЗЗдемъ; веди, Афанасій,
рабочихъ, а мнѣ вели подать коляску.
И Степанида Ивановна, взволнованная, пошла къ
Алексѣю Алексѣевичу въ кабинетъ.
Алексѣй Алексѣевичъ за эти пять дней махнулъ
рукой на семейныя дѣла...
Попытки его «отбрить» и выжить Смолькова въ
самомъ началѣ были генеральшей прекращены; Сонечкѣ,
очевидно, женихъ нравился, а самъ Смольковъ столь
проявилъ веселости и добродушія въ отвѣтъ на гене­
ральскіе подкопы, что Алексѣй Алексѣевичъ однажды
за столомъ объявилъ:
— Изморомъ меня взяли, быть по вашему, — и за­
нялся хозяйствомъ, чтобы разсѣять скуку. Для начала
придумалъ онъ проектъ особенной зерносушилки и ве­
лѣлъ кузнецу сдѣлать съ дырочками трубу, черезъ ко­
торую, вращаемую на огнѣ, потечетъ сырое зерно и
подсушится. Трубу сдѣлали, но погода на зло стояла
отличная и хлѣбъ не подмокалъ; тогда генералъ рѣшилъ
въ трубѣ вялить яблоки, чтобы всю зиму кормить ра­
бочихъ компотомъ; отъ такой пищи, онъ высчиталъ,
производительность мужика увеличится на семь процен­
товъ. За опытами надъ новымъ проектомъ и застала
генеральша Алексѣя Алексѣевича; стоя у окна, палоч­
кой перемѣшивалъ онъ высыхающія на солнцѣ яблоки
и отгонялъ мухъ...
— Алексѣй,—воскликнула генеральша, — благослови
меня, я начинаю...
— Дай тебѣ Богъ, —сказалъ генералъ, оборачиваясь,
и перекрестилъ жену, —только трать поменьше денегъ,
я знаю твою широкую натуру.
— Ахъ, опять ты мнѣ не довѣряешь, — жалобно
воскликнула генеральша, —­руки у меня опускаются.
Пойми; не для богатства, не изъ каприза ищу я этотъ
кладъ, а для славы твоего имени. Сейчасъ я ничего не
95

скажу, но потомъ ты узнаешь. Тебя, Алексѣй, ждутъ
не только слава и почести, но могущество.
— Ну куда мнѣ его, Степочка, я старъ; вотъ
яблоки...
— Ни старость, ни умъ не преградить твоего пути;
ты подъ счастливой звѣздой, Алексѣй; твое имя Валд­
штрема... вѣдь что шведская, королевская кровь... вотъ
что важно!..
Сказавъ это, Степанида Ивановна подняла папецъ,
чепепъ ея сдвинулся на бокъ и щеки были красны...
Генералъ поспѣшилъ со всѣмъ согласиться и прово­
дилъ генеральшу до крыльца, гдѣее дожидались Павлинаи
Афанасій; а вдалекѣ, надорогѣ къ «Свинымъ овражкамъ»,
рабочіе пѣли пѣсню.
«Свиными
овражками»
называлась неглубокая
котловина, поросшая шиповникомъ и сорной травой,
на перевалѣ между Гнилопятами и Монастыремъ.
Со стороны Монастыря, откуда доходила до кот­
ловины дубовая роща, лежали на бугрѣ остатки фун­
дамента, изъ котораго уцѣлѣли только нѣскопько сту­
пеней и часть чугунной рѣшетки, овитая плющемъ...
Между камней росъ шиповникъ и корни деревьевъ
разрушали неизвѣстно кѣмъ покинутыя эти развалины.
Отъ ступеней оврагъ круто падалъ внизъ въ папорт­
ники и снова поднимался уже полого, вплоть до голаго
выгона Гнилопятскихъ луговъ. Считая развалины и
уголъ рощи, площадь «Свиныхъ овражекъ» не превышала
пяти десятинъ...
Перегнавъ по дорогѣ рабочихъ, Степанида Ивановна
оставила лошадей у края овражка и пошла пѣшкомъ
внизъ черезъ кусты и папортники, которые заботливо
передъ ней раздвигалъ Афанасій.
— Гдѣ­же, гдѣ твое мѣсто,—повторяла генеральша,
задыхаясь отъ трудной ходьбы и волненія.
Афанасій смотрѣлъ подъ ноги, нагибался, легъ
даже на землю отъ расторопности и наконецъ вос­
кликнулъ, ударивъ сапогомъ ветхій полуотесанный ка­
мень:
— Сюда становись, Павлина, начинай...
96

Павлина осторожно вывернула изъ тряпицъ камень
поджала дѣловито губы, попросила генеральшу и Афа­
насія отойти и, забормотавъ вдругъ источнымъ голо­
сомъ, покрутилась и кинула камень неподалеку черезъ
плечо. Генеральша подбѣжала къ тому мѣсту и уви­
дала, что вокругъ павлининаго камня на землѣ набро­
санъ щебень...
— Кирпичъ самъ изъ земли пошелъ,— сказала Пав­
лина,—дивно! . .
Генеральша отъ нетерпѣнія то садилась, то посы­
лала Афанасія поторопить рабочихъ, а они лѣниво под­
ходили о чемъ­то смѣясь,..
Мѣсто рабочіе осмотрѣли, побросали въ траву оде­
жду и баклажки, поплевали на руки и стали копать,
но больше разговаривали... Когда­же генеральша, раз­
гнѣванная ихъ лѣнью, обозвала мужиковъ безсовѣст­
ными, старшой изъ нихъ сказалъ:
—• Намъ бы только уваженіе увидать отъ тебя,
барыня. . .
— Все, все будетъ, только копайте; что хотите?
водки?..
— Безъ вина не наша вина,—сказали мужики всѣ
сразу, —а вина поднесешь руки сами заходятъ..
Афанасій на пристяжной тотчасъ поскакалъ въ Гнило­
пяты за водкой, а рабочіе быстро очистили мѣсто отъ
корней и щебня и стали копать вглубь.
— Вы зря­то не ковыряйте, — говорилъ старшой, —
ты линію свою найди, какъ ее найдешь, такъ она и
пойдетъ сама тебѣ голдареей въ гору... Дружнѣй ре­
бята...
— Кирпичъ, —сказалъ одинъ...
— Цѣлый, — сказалъ другой,— ч}щеса, братцы, къ
чему тутъ кирпичу быть...
— Нашли, Степанида Ивановна, — сказалъ стар­
шой, —галдарея. .
Степанида Ивановна сама влѣзла въ яму и глядѣла
по плану; но кирпичъ оказался единственнымъ и, по­
рывъ еще, рѣшили рабочіе копать рядомъ, розыскивая,
по приказанію генеральши, кирпичный сводъ. Скоро
97

7

однако они утомились и сѣли курить. Генеральша въ
отчаяніи пошла на гору посмотрѣть, не ѣдетъ­ли Афа­
насій съ водкой...
Наконецъ Афанасій прискакапъ; мужики встали,
сняли шапки и каждый изъ стаканчика медленно по­
тянулъ вино, словно зная, что встанетъ отъ него въ
жилахъ богатырская сила... Выпивъ, поблагодарили и
безъ шутокъ, быстро принялись рыть. На новомъ мѣстѣ
открылись четыре стѣны кирпичнаго колодца, идущаго
наклонно внизъ. Степанида Ивановна всѣхъ благода­
рила и, садясь въ коляску, сказала Павлинѣ:
— Сегодня, Павлинушка, всю ночь я не буду
спать.
Въ это время Сонечка и Николай Николаевичъ сидѣли
въ саду на качеляхъ, тихо покачиваясь. Сонечка похоро­
шѣла за эти дни и похудѣла такъ, что подъ вѣками
легли у нея синіе круги, а глаза безпокойно блестѣли;
держась за веревку, она отталкивалась ногой, обутой въ
шелковый синій чулокъ—подарокъ бабушки и говорила
безъ умолку, боясь молчанія, той напряженности, когда
сердце громко стучитъ и понимаются затаенныя мысли.
На полянѣ, позади качелей, на грядкахъ росли огурцы;
Сонечкѣ очень хотѣлось сорвать одинъ изъ нихъ и
дать Николаю Николаевичу; Смольковъ­же все время
хотѣлъ поцѣловать дѣвушку въ шею, гдѣ завиваются
волоски; поэтому, глядя на краснѣющее отъ стыда это
мѣсто, онъ вдругъ перебилъ, спросивъ:
— А что, дѣдушка вашъ цѣлуетъ еще бабушку,
или нѣтъ?..
Сонечка удивленно на него взглянула, ахнула и за­
катилась смѣхомъ.
— Какія вы глупости говорите!
— Нѣтъ отчего, бабушка по моему еще красива.
— Знаете, у нее разъ карандашъ весь вышелъ, ко­
торымъ брови подводятъ, я ей обожженную пробку
принесла, такъ она вотъ такіе себѣ брови намазала..
— Вы злая.
— По вашему, въ самомъ дѣлѣ, я злая?
93

— Конечно, я вотъ хочу одну вещь сдѣлать, а вы
мнѣ не позволяете...
— Какую, — сказала Сонечка и рука ея, держа ве­
ревку, задрожала,— пу, вы что нибудь мудреное по­
просите.
— Можно шею поцѣловать, одинъ разъ? .
Одну только минутку подумала Сонечка: —что со
мной, все какъ будто во снѣ! но тотчасъ засмѣялась,
отодвигаясь. Николай Николаевичъ нагнулся и нѣжно
ее поцѣловалъ.
Она даже не вздропЕгула.
— Съѣшьте за все это огурецъ, я вамъ принесу, —
сказала Сонечка и, спрыгнувъ съ качелей, стала, на­
гнувшись, раздвигать руками огуречные листья. Ни­
колай Николаевичъ, не отрываясь, глядѣлъ на ея спину
и блѣднѣлъ. Сонечка подала ему огромный огурецъ,
съ одной стороны пожелтѣвшій и опять сѣла на качели
близко къ жениху...
— Дни какъ черепахи ползутъ, — говорилъ Николай
Николаевичъ, грызя огурецъ, — еще семь дней до свадьбы,
а мнѣ кажется сто лѣтъ...
— Нетерпѣливый какой; мы, дѣвушки, всегда рады,
когда побольше времени до свадьбы остается... Многія
даже плачутъ. Когда вы вчера начали мнѣ говорить:
Софья Ильинишна, я просилъ разрѣшенія у генеральши
предложить вамъ свою руку,... я такъ и присѣла отъ
страха, а, когда сказали, мнѣ сдѣлалось отчаянно
смѣшно.
— Что ­же тутъ смѣшного?
— У васъ лицо вытянулось, какъ у постника, и
воротники вотъ эдакіе...
— Вы злая пересмѣшница. Я не могу съѣсть весь
огурецъ.
— Нѣтъ должны...
— Дадите еще разъ поцѣловать, тогда съѣмъ.
Сонечка усмѣхнулась и не отвѣтила; Николай Ни­
колаевичъ обнялъ ее сначала легко, потомъ все крѣпче,
отыскалъ губами ротъ и медленно, мучительно и без
99

стыдно поцѣловаяъ. Сонечка, вся пунцовая, вырвалась
и закрыла лицо.
— Степанида Ивановна пріѣхала, — съ трудомъ
выговорилъ Смольковъ, — я пойду встрѣчу.
И, не оборачиваясь, онъ ушелъ, а Сонечка осталась
сидѣть на качеляхъ. Возбужденіе ея сразу упало, опу­
стились руки и сгорбилась спина. Нѣсколько часовъ
безпечнаго смѣха, двусмысленностей и, ставшихъ осо­
бенно легкими, кокетливыхъ движеній утомили Со­
нечку, а теперь ей было гадливо и съ отвращеніемъ
глядѣла она на безсовѣстные свои чулки, одѣтые на­
показъ, на вымазанныя съ вечера кремомъ, по совѣту
генеральши, руки, на платье, умышленно выдѣляющее
бока и грудь.
— Откуда кокетство у меня, фальшь эта взялась, —
тоскливо думала Сонечка, — какъ онъ меня не оста­
новитъ; вѣдь я, Богъ знаетъ, до чего дойду... Совсѣмъ
испортилась. Фу, точно лягушка.
Сонечка передернула плечами и поглядѣла туда, гдѣ
за косматыми ветлами садилось красное передъ не­
настьемъ солнце; снизу лиловыя, окаймленныя багро­
вой каймой, облака розовѣли вверху, какъ перламутръ,
а небо надъ ними и подъ ними казалось зепенымъ—
цвѣта морской воды.
Въ саду затихали птицы, а дикій голубь все еще
тосковалъ, сидя съ утра на березѣ.
— Безъ меня закатилось солнце, — думала Со­
нечка, —и этом}­ я стану чужая. А онъ любитъ меня?
вѣдь любитъ. Поцѣловалъ же меня такъ, будто я ему
родная; должно быть для него я не совсѣмъ еще пло­
хая. Надо очень строго слѣдить за собой; буду больше
молчать и не надѣну этихъ чулокъ со стрѣлками. Такъ
просто: перестану кривляться и скажу — я еще глу­
пая и ничего не знаю, а васъ очень люблю. Милый
мой, милый Николай. Золотой мой, нѣжный.
Думая Сонечка долго сидѣла, держась за веревку
качелей и положивъ голову на руку, когда­же невда­
рекѣ послышался голосъ Смолькова, идущаго съ гене­
лапьшей, выступили отъ умиленія слезы у Сонечки на
100

глазахъ, захотѣлось тотчасъ­же подойти и приласкаться...
А за ужиыомъ Сонечка глядѣла на Смолькова «со­
бачьими», какъ онъ опредѣлилъ, глазами; генеральша,
подергиваясь, разсказывала о какихъ то кирпичахъ. У
Николая Николаевича разболѣлась голова отъ волненія
и вина и онъ, захвативъ свѣчу, ушелъ къ себѣ.
Поставивъ свѣчу около кровати, онъ снялъ пид­
жакъ, сунулъ руки въ карманы, и, наклонясь надъ Со­
нечкиной карточкой, разглядывая, закусилъ нижнюю
губу.
— Я больше не могу — прошепталъ онъ, вдыхая
свѣжій воздухъ, — здѣсь монастырь какой­то. Онъ швыр­
нулъ карточку, — цѣловаться на качеляхъ выдумали.
Конечно, она можетъ ждать хоть семь лѣтъ — птенецъ!
А я то!, что­же я— столбъ?...
Николай Николаевичъ опять забѣгалъ по комнатѣ,
думая все объ одномъ, на чемъ мысли сосредоточились,
какъ въ вершинѣ конуса; точка эта была страшно чув­
ствительна, остальной же міръ понемногу темнѣлъ, от­
падая. И стали различимы запахи старыхъ книгъ,
ветхой мебели, сада и неуловимыхъ женскихъ духовъ,
пропитавшихъ старую мебель, на которой Богъ знаетъ
кто сидѣлъ.
— Конечно она приходила сюда безъ меня,— бор­
моталъ, стуча зубами, Смольковъ; отворилъ дверь и
громко прошепталъ: — Афанасій.
Афанасій пришелъ и сталъ затворять окно, но Ни­
колай Николаевичъ, потрепавъ его по плечу, сказалъ
пересмякшимъ, деревяннымъ голосомъ.
— Послушай, мой другъ, какъ у васъ насчетъ дѣ­
вочекъ...
— Что вы, баринъ, —осклабясь отвѣтилъ Афана­
сій, — мы этимъ не занимаемся...
— Гдѣ нибудь на селѣ навѣрко есть, что?..
— На селѣ какъ дѣвкамъ не быть, только вамъ не
понравятся; солдатка есть, та ничего. Парни очень лю­
тые у насъ. Меня намедни побили...
— Ну вотъ, вотъ, своди меня, голубчикъ, а пар­
нямъ мы денегъ дадимъ... Сейчасъ я переодѣнусь....
101

постой... вотъ тебѣ на чай... Такъ ничего солдатка то...
а? Мнѣ вѣдь только пошалить.
Спустя время, осторожно, черезъ черный ходъ, про­
брались Смольковъ съ Афанасіемъ, миновали сырыя
аллеи, плотину, и побѣжали лугомъ до села.
У крайней избы въ травѣ на пригоркѣ сидѣли три
дѣвушки и негромко пѣли; въ темнотѣ лица ихъ подъ
платками казались маленькими и странно блестѣли
глаза. Афанасій, словно мимоходомъ, подошелъ къ нимъ
поклонился, разведя руки, и сказалъ:
— Наша вашимъ съ кисточкой!
— Кто такіе? — спросили дѣвушки.
— Хуторскіе, позвольте посидѣть съ вами, намъ
разгуляться хочется...
Дѣвушки переглянулись, засмѣялись и одна сказала:
— Нѣтъ ужъ, намъ и безъ васъ весело; идите от­
куда пришли. Двѣ же остальныя продолжали пѣть...
Афанасій сталъ приставать, но Николай Николае­
вичъ потянулъ его за рукавъ, шепча:
— Эти не хотятъ, пойдемъ къ солдаткѣ...
— Придете на хуторъ, —я вамъ припомню, — провор­
чалъ Афанасій, уходя; дѣвушки что то крикнули вдо­
гонку и вдругъ, сорвавшись, убѣжали за избу въ тем­
ноту.
Къ солдаткиной избѣ нужно было идти по задамъ,
перелѣзть черезъ плетень и насвистать собаку, кото­
рая сначала кинулась съ лаемъ, но, узнавъ голосъ
Афанасія, побѣжала впередъ. Боязливо на нее погля­
дывая, Николай Николаевпчъ покорно прыгалъ въ
какія то канавы, изорвалъ штаны, промочился, по­
павъ въ навозную жижу и, наконецъ, выйдя на
пустой дворикъ, увидалъ стоящую на крыльцѣ высокую
бабу. — Марина, — сказалъ Афанасій, — принимай
гостей.
— Ахъ, батюшки, я то испугалась, — низкимъ,
веселымъ голосомъ молвила баба, — что же, если съ
добромъ, заходите! А это кто? — шепнула она Афа­
насію и, послѣ отвѣта, еще привѣтливѣе закивала го­
ловой. Николай Николаевичъ снялъ шляпу, покло­
102

нился и взошелъ на крыльцо, но въ избу Марина его
не ввела, а осталась въ сѣняхъ, сѣвъ должно быть на
кровать. Привыкшіе къ темнотѣ глаза Смолькова раз­
личили дѣйствительно кровать со множествомъ поду­
шекъ (воображаю, —подумалъ онъ —каковы подушки),
дойницу съ молокомъ и зыбку, висящую около на
ремнѣ.
— Въ избѣ сестрица больная лежитъ, — прошеп­
тала солдатка и весело поглядѣла Николаю Николае­
вичу въ лицо, близко наклонясь.
— Ну, какъ же ты,—спроси лъ Смольковъ, повер­
тѣлся и, сѣвъ на скрипнувшую кровать, обнялъ бабу.
— У насъ такъ не полагается, — сказала Марина
весело, — вино надо сначала пить, — но руки Смоль­
кова не отстранила.
Афанасій, взявъ деньги, побѣжапъ за виномъ къ
какой то своей кумѣ, а Николай Николаевичъ
остался наконецъ вдвоемъ съ женщиной и, сердясь
на свою непредпріимчивость, придумывалъ, что бы
такое сказать, чтобы разрушить странную всю эту
и какую то необычайно простую дѣйствительность.
— Почему ты меня не поцѣлуешь, — сказалъ онъ
томно и подумалъ: отъ нея пахнетъ молокомъ и чѣмъ
то съѣстнымъ, не то печенымъ.
— Чего?— совсѣмъ уже весело спросила Марина и, за­
крывъ ротъ ладонью, проговорила, вся трясясь отъ ве­
селости:—что это вы, баринъ, ко мнѣ пришли... ну и
смѣхота!
Послѣ этого, не выдержавъ, она стала смѣяться,
такъ что тряслась и скрипѣла кровать.
Смольковъ разсердился; страсть его уменьшалась
съ каждой секундой; онъ хотѣлъ придраться и выру­
гать глупую бабу, но вмѣсто этого животъ его самъ
по себѣ началъ подпрыгивать и Николай Николаевичъ,
хвативъ Марину по спинѣ ладонью, визгливо захохо­
талъ.
— Я думала насчетъ молока, а онъ вонъ зачѣмъ
пришелъ, — плача отъ смѣха, говорила Марина.
Но въ это время Афанасій, просунувъ голову
103

въ свѣтлыи четырехугольникъ двери, испуганно зашеп­
талъ...
— Бѣда, баринъ, дѣвки къ намъ ребятъ послали:
убьютъ; ихъ человѣкъ восемь; слышь...
Дѣйствительно, съ улицы послышался топотъ ногъ,
голоса, ударили въ ворота.
Николай Николаевичъ метнулся по сѣнямъ, но
Марина догадалась — толкнула его на крыльцо и онъ
черезъ дворъ, со двора по задамъ и канавамъ побѣ­
жалъ, обдираясь о плетни; за нимъ молча несся Афа­
насій, а позади гоготали парни и камень оттуда, про­
свиставъ, упалъ у ногъ.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Утромъ, въ темной каморкѣ за лѣстницей, на ле­
жанкѣ сидѣли Афанасій съ Павлиной и не то что
разговаривали, а кряхтѣли больше да почесывались.
Передъ нимъ на столѣ, за ветхостью отнесеннымъ
въ лакейскія, допискивалъ послѣднюю свою пѣсню само­
варъ, въ топленомъ молокѣ плавала деревянная ложка
и муха гудѣла въ банкѣ съ вареньемъ... Особенно
вздыхалъ и почесывался Афанасій, съ утра сегодня
бѣгавшій два раза въ село и на «Свиные овражки», а
Павлина, умильно на него поглядывая, благообразно
икала послѣ чаепитія и крестила ротъ. Конечно Пав­
лина могла и не икать, но дѣлала это, чтобы пока­
зать, какъ она вотъ и сыта, и довольна; а, когда чело­
вѣкъ сытъ и доволенъ, не грѣхъ ему и побаловаться,
да еще съ такимъ мужикомъ, какъ Афанасій.
— Полно, соколъ, вздыхать,—говорила Павлина, —
не ропщи; тепло тебѣ и сытно, куда же еще больше;
а что грѣховъ полонъ ротъ, такъ на томъ свѣтѣ все
равно въ ноги поклонимся, простятъ, мы неученые...
— Ерунду ты, баба, мелешь, — отвѣчалъ ей Афа­
насій; —знаю я къ чему подбираешься, только тебѣ
меня не видать, какъ з'шей; ищи себѣ лапоть, а мы въ
шавровыхъ башмачкахъ ходимъ...
104

Скажи лучше, что дѣлать, генеральша то наша со­
всѣмъ сбѣсилась: копайте, говоритъ, дальше, ничего я
знать не хочу...
— Пѣтуховъ купилъ?
— ­ Десять рз'блеё выдала, я птицъ двѣнадцать
штукъ па четыре съ пятіалтыннымъ купилъ. Только
по моему пѣтушки въ этомъ дѣлѣ ни къ чему. Что за
глупость!
— Безъ пѣтуха шагу нельзя ступить, — сказала
Павлина важно, — ты, соколъ, уменъ, да мало пони­
маешь...
'— Охъ, баба; а ты много знаешь.
— Какъ не знать, наши монастырскіе чай копали
да бросили, взяться не умѣли...
— А ты умѣешь?
Павлина опустила глаза, поджала губы и степенно
вздохнула.
­—­ Генеральша что теперь дѣлаетъ, надо бы ужъ
ѣхать,—опять сказалъ Афанасій...
— Генеральша письмо читаютъ.
Афанасій потянулся, лѣниво спрыгнулъ съ лежанки
и сказалъ:
— Вотъ что я тебѣ скажу, а ты помни, противъ
меня не иди—плохо будетъ, а вмѣстѣ за дѣло возь­
мемся—деньгу зашибемъ и тогда я посмотрю насчетъ
этого, —при этихъ словахъ Афанасій трыкнулъ язы­
комъ, ткнулъ бабу пальцемъ подъ микитку и, захва­
тивъ изъ сѣней лукошко съ пѣтухами, поѣхалъ на ра­
боты.
Степанида Ивановна дѣйствительно читала въ это
время письмо, собравъ всѣхъ у себя въ комнатѣ.
Письмо было отъ Ильи Леонтьевича—четыре стра­
ницы, исписанныя мелкимъ и четкимъ почеркомъ.
— Благодарю васъ за ваши сердечныя заботы
о дочери моей, —писалъ Гѣпьевъ.—Господь милостивъ
пославъ мнѣ такихъ друзей. Въ лицѣ же будущаго
любезнаго зятя моего я увѣренъ встрѣтить твердаго
христіанина и наставника моей дочери. Такъ я сужу
по вашему о немъ отзыву и заранѣе радуюсь счастью
105

Софьи. На бракосочетаніе пріѣхать не могу — привя­
зываютъ меня къ дому хозяйственныя заботы и кромѣ
того считаю, что столь важный шагъ въ жизни моло­
дыхъ людей долженъ быть совершенъ скромно, по
возможности безъ свидѣтелей. Прошу поэтому много
не тратить на свадебныя приготовленія, а необходи­
мыя издержки возмѣщу тотчасъ же переводомъ денегъ;
обвѣнчать молодыхъ надобно какъ молено скорѣе и
направить ихъ къ намъ. Прицаное Софьи давно го­
тово, половинный же доходъ съ имѣнья «Сукино» — «Эль­
дорадо» тожъ, за пять лѣтъ положенъ въ банкъ въ Сим­
бирскѣ на ея имя. У насъ молодые попируютъ по ста­
рому обычаю, на старомъ мѣстѣ, гдѣ всѣ наши предки
пировали, а затѣмъ пускай вьютъ себѣ гнѣздо, гдѣ хо­
тятъ, въ деревнѣ ли — у насъ мѣста много, въ Петер­
бургѣ или за границей.
Послѣ этого слѣдовали: благодарность генералу и
генеральшѣ, а Сонечкѣ родительское благословеніе.
Сонечка очень огорчилась отказомъ отца прі­
ѣхать, потому что знала — если онъ, увидавъ ея
жениха и поговоривъ, одобрить, всѣ сомнѣнія ея
улетятъ, какъ дымъ, и она будетъ спокойна и счаст­
лива.
Пожалѣлъ и Алексѣй Алексѣевичъ; Смольковъ же,
изумленно всѣхъ оглядѣвъ, сказалъ:
— Какъ интересно — оказывается въ Симбирскѣ
есть банкъ, а я думалъ, что это совсѣмъ горо­
дишко... — Но далѣе свои пзумленія и интересъ не
распространипъ.
Степанида Ивановна, обнявъ и перекрестивъ Со­
нечку и Николая Николаевича и заставивъ тоже про­
дѣлать генерала, послала къ сельскому попу прика­
заніе — оглашать молодыхъ; присѣла съ вѣеромъ въ
рукахъ на канапэ, разсказала о какой то Симичевой,
которая кому то послала письмо, а сама умерла, при­
чемъ никто о Симичевой не понялъ, и собралась
ѣхать на раскопки, приглашая Смолькова съ собой и
Сонечку, это она дѣлала изъ двухъ цѣлей — боясь мо­
106

лодыхъ оставлять вдвоемъ и желая похвалиться передъ
ними успѣхомъ своей работы...
По дорогѣ она разсказала, что работа на «Свя­
ныхъ овражкахъ» до сегодняшняго дня шла успѣшно.
Вынувъ изнутри кирпичнаго колодца землю, рабочіе
наткнулись на сводъ, полого идущій подъ горою,
образуя собой галлерею, шириною въ полтора аршина.
Но, пройдя около трехъ саженей, галлерея уперлась въ
скалу и сколько рабочіе, совмѣстно съ совѣтами Пав­
лины, ни бились — не могли найти дальнѣйшаго хода.
Очевидно въ этомъ мѣстѣ и начиналось заклятье, ко­
торое нужно отомкнуть. Это было вчера. Генеральша
далеко за полночь совѣщалась съ Павлиной и услала
ее наконецъ видѣть сонъ. Чуть свѣтъ Павлина при­
бѣжала и объявила, что нужно въ томъ мѣстѣ зарѣ­
зать двѣнадцать пѣтуховъ — пролить кровь. Двѣнад­
цать потому, что Мазепа закополъ двѣнадцать казаковъ,
пѣтухи же были выбраны, какъ единственный звѣрь,
котораго боится вся нечистая сила.
— Я. очень надѣюсь на средство это,—молвила ге­
неральша и остановила лошадей около овражка... Ра­
бочіе стояли всѣ въ сборѣ, Павлина сидѣла на камнѣ,
закрывъ глаза, очевидно приготовлялась къ обряду, Афа­
насій въ обѣихъ рукахъ держалъ по шести пѣтуховъ,
бившихъ крыльями и почтительно глядѣлъ въ земля­
ную дыру.
Степанида Ивановна пересчитала птицу и прика­
зала начинать; Павлина сняла ватошную кофту, попро­
бовала на пальцѣ ножъ и приказала, поддерживая себя
за подмышки, спускать въ наклонный колодезь. Афа­
насій бросилъ ей чернаго пѣтуха, который билъ
крыльями и кричалъ. Степанида Ивановна глядѣла въ
волненіи, какъ баба сначала не могла словить птицу,
потомъ, ухвативъ ее за шею, поползла внизъ и скры­
лась подъ землей; слышны были только ея причитанія
и пѣтушиный крикъ; потомъ все замолкло и Павлина
вынырнула на свѣтъ, протягивая окровавленную руку
за новымъ пѣтухомъ.
Такъ продолжалось довольно долго; генеральша чув­
107

ствовала, что ее мутитъ, и въ это время одинъ рѣзан­
ный, но недорѣзанный пѣтухъ вылетѣлъ, шумя крыльями,
изъ ямы, обдалъ генералыпино платье кровью, бьющею
изъ отрубленной его шеи, побѣжалъ по травѣ и упалъ...
Генеральша поблѣднѣла, сказавъ: —это дурной знакъ! —
но осталась стоять, превозмогая себя. Наконецъ птицъ
всѣхъ порѣшили; Павлина вылѣзла и, отирая о траву
руки, сказала скороговоркой:
— Теперь камень, какъ воскъ, размякъ; копайте, ре­
бята, прямо подъ собой, не въ бокъ и не впередъ. Охъ,
и донимали­же меня сейчасъ бѣсы; всѣхъ я въ желѣз­
ный оврагъ загнала...
Рабочіе, посмѣиваясь, полѣзли подъ землю, а стар­
шой, осклабясь, спросилъ:
— Дозвольте намъ, Степанида Ивановна, заклятыхъ
курей въ обѣдъ сварить.
— Варите, ничего, —отвѣчала Павлина, — только
святой водой впередъ опрысните, иначе пѣтухомъ самъ
запоешь съ наговорнаго мяса.
Сонечка и Николай Николаевичъ сидѣли все это
время на ступенькахъ среди шиповника и тихо разго­
варивали, посмѣиваясь надъ Степанидой Ивановной,
которая, несмотря на зной и густую страву, бодро рас­
хаживала въ лиловомъ своемъ гаолковомъ платьѣ, не
открывая зонтъ.
Смольковъ, послѣ ночного похожденія, сдѣлался
тише воды, деревня не казалась ему патріархальной и
добродушной, какъ прежде, и онъ побаивался стоящихъ
внизу рабочихъ, думая, не они­ли за нимъ гнались.
Видя такую покорность жениха, Сонечка съ гор­
достью приписала это своему вліянію и мечтала о под­
вигѣ любви, — сдѣлать изъ своего Коленьки борца (за
что борца—она не знала, но непремѣнно хотѣла борца)
и прежнія ея сомнѣнін заволоклись этой мечтой.
Плечомъ касаясь плеча, сидѣли они на ступенькахъ,
а поднявшееся солнце палило такъ, что ладонь, лежа­
щая неподвижно, загорала.
— У меня совсѣмъ коричневыя руки, —говорила
108

Сонечка и глаза ея, влюбленные и зеленоватые, не от­
рываясь глядѣли на Смолькова...
— Я люблю ваши руки,­ отвѣчалъ Николай Нико­
лаевичъ томно, — посмотрите, что это съ бабушкой,
она хватается за шею, едва не слетѣла въ колодезь,
что­то нашли должно быть...
— Покажите какой; каменный? к а то л иче скій?—
донесся сниз}' голосъ Степаниды Ивановны.
— Должно быть нашли крестъ, —молвила Сонечка,—
я помню, что это первая примѣта по плану; другія
двѣ — орелъ и каменная голова. Видите, какъ все
сбывается, я знаю, что кладъ найдутъ; одинъ только дѣ­
душка въ него не вѣритъ.
Николай Николаевичъ повернулся и сощурилъ глаза:
— А что бабушка думаетъ съ нимъ сдѣлать?
— Я не знаю что, навѣрно себѣ возьметъ.
Въ это время Степанида Иваповна закричала: —
— Дѣти, идите сюда!
И когда они. сбѣжавъ съ горки, подошли, подняла
обѣими руками до этого прижимаемый къ груди камен­
ный крестъ, четыре конца котораго были равны между
собой.
Говорить генеральша не могла, маленькое лицо ея
покрылось подъ румянами лиловыми пятнами, шляпка
сбилась, и платье было испачкано кровью и землей...
Перепуганная Сонечка подхватила ее подъ одинъ ло­
коть, Смольковъ подъ другой и повели генеральшу,
поднимающую руки; усадили въ коляску и повезли до­
мой. Дорогой Степанида Ивановна плакала и цѣловала
крестъ.
Пріѣхавъ домой, Степанида Ивановна выпила чер­
наго кофе и приказала просить къ себѣ генерала, но
Алексѣя Алексѣевича въ кабинетѣ не оказалось; онъ
ушелъ къ амбарамъ, гдѣ насыпали смолоченную и про­
сѣянную рожь на воза.
Покупка «Свиныхъ овражковъ» и приготовленія къ
свадьбѣ заставили генерала поторопиться продажей
хлѣба и, рѣшивъ теперь вникать во всѣ мелочи хозяй­
ства самъ, присутствовалъ онъ при насыпкѣ, а вече­
109

ромъ сегодня ѣхалъ въ городъ, чтобы на утреннемъ
базарѣ продать рожь.
Довольный, что нашелъ дѣло по душѣ, Алексѣй
Алексѣевичъ стыдился немного приказчика, съ улыбкой
выслушивающаго рѣшительныя его приказанія, и, чтобы
устранить всякое вліяніе, послалъ приказчика считать
деревья въ заповѣдномъ лѣсу, хотя это можно было
сдѣлать и осенью. Приказчикъ обидѣлся, но ушелъ, а ге­
нералъ леталъ отъ вѣялокъ къ амбару, отъ амбара къ
возамъ и зычнымъ голосомъ покрикивалъ на рабочихъ,
красный весь, одухотворенный, словно на войнѣ.
Къ полднику въ пять часовъ Алексѣй Алексѣевичъ
явился въ промокшемъ насквозь кителѣ, голодный и
поспѣшно принялся ѣсть. Очень этимъ недовольная,
Степанида Ивановна начала обиженнымъ голосомъ из­
далека разсказъ о сегодняшней находкѣ, но генералъ
перебилъ:
— Хорошо, Степочка, отлично, ты нашла, кажется,
какую­то штуку... послѣ доскажешь.—И убѣжалъ, крича
Афанасію закладывать лошадей...
— Не штуку, а крестъ, —крикнула въ цогонку ему
генеральша, — сумасшедшій человѣкъ, буреломъ... Я
чувствую, дѣти мои —дѣло съ продажей хлѣба кончится
плохо.
Вечеромъ того­же дня Алексѣй Алексѣевичъ подъ­
ѣзжалъ по ровной и голой степи къ уѣздному городу.
Солнце сѣло и тусклыя тучи висѣли надъ темной степью,
по которой бѣжала прямая дорога, отмѣченная версто­
выми столбами. Впереди за канавой торчали кресты
кладбища, а еще далѣе заборы, крыши предмѣстья и
колодезные журавли. Тихой рысью бѣжали лошади, под­
нимая пыль, сбоку дороги валялась, оскаля зубы и
смердя, убитая собака, и становилось тусклѣе съ каж­
дой мшгутой вокругъ.
Алексѣй Алексѣевичъ сначала бодрился, откинувъ
на затылокъ генеральскую фуражку и подбоченясь, но
тоска наконецъ и его проняла:
— Погоняй, что­ли, — сказалъ онъ кучеру.
— Но, милыя,—уныло покричалъ кучеръ, помахалъ
110

варешкой и опять сгорбился, такъ что линялая его ру­
башка надулась пузыремъ. Наконецъ, норовнявшись съ
первой избой, тарантасъ тяжело въѣхалъ въ пе­
сокъ улицы. У воротъ поклонился генералу сѣдой
мѣщанинъ въ жилеткѣ; опустивъ крылья, побѣжала подъ
лошадей курица; Алексѣй Алексѣевичъ прочелъ заржав­
ленную вывѣску, синими буквами: «чай, сахаръ, кофе,
табакъ, сигары и папиросы», поморщился и сердито
крикнулъ мальчишкѣ, который норовилъ сзади присѣсть;
дома были, какъ избы — съ воротами и крашеными
ставнями, но ближе къ центру стали попадаться камен­
ные, подъ охру или дикаго цвѣта; на углу пере­
улка цремалъ въ заплатанномъ кафтанишкѣ извозчикъ,
линейка его и сивая лошадь не то что были стары, а
только не разсыпались какимъ то чудомъ... Въ переулкѣ
появился первый керосиновый фонарь и лошади въѣхали
ла большую площадь, гдѣ стояли соборъ, лавки и
въѣзжій трактиръ.
Алексѣй Алексѣевичъ приказалъ здѣсь остановиться;
на вопросъ кучера—не завернуть­ ли лучше въ „Амери­
канскую гостиницу Ливерпуль", отвѣтилъ, что пріѣхалъ
не спать, а дѣло дѣлать и крикнулъ отворять ворота.
Рыжій мужикъ, въ нагольномъ полушубкѣ, но босой,
со скрипомъ отворилъ ворота, и лошади, чавкая по на­
возной жижѣ, въѣхали во дворъ.
— Не были еще воза изъ Гнилопята?— спросилъ
генералъ.
— Никакъ нѣтъ, — отвѣчалъ мужикъ, — а что, овесъ
у васъ свой, или хозяйскій?
— Хозяйскій, хозяйскій, — сказалъ кучеръ,— у насъ
господскіе кони, ѣдятъ овесъ безъ песку...
— Зачѣмъ хаешь, — лѣниво молвилъ мужикъ, — у
насъ овесъ безъ песку, овесъ хорошій.
Алексѣй Алексѣевичъ вылѣзъ изъ тарантаса, раз­
миная отекшія ноги, потянулся и, черезъ широкое, за­
топтанное грязью крыльцо, вошелъ въ трактиръ. Въ
большой, низкой и грязной горницѣ у окна, за само­
варомъ, сидѣли трое въ суконныхъ чуйкэхъ и негромко
разговаривали. Одинъ былъ толстый, съ черными усами
111

и висячей губой, сопя втягивалъ онъ въ себя чай и
крякалъ; другой — безбородый парень, круглолицый и
курносый, больше всѣхъ говорилъ прибауточками. вы­
тирая полотенцемъ скулы, которыя были такъ крѣпки—
колоти по нимъ кулакомъ—мозоли набьешь, а онъ не
поморщится; наконецъ, у третьяго посѣтителя была
сѣдая борода и умные, сѣрые глаза.
На вошедшаго генерала посѣтители посмотрѣли
равнодушно, но, когда онъ сѣлъ на лавку и отвернулся,
хитро перемигнулись.
— Запашокъ! — подумалъ Алексѣй Алексѣевичъ и,
разглядывая липкіе, ободранные обои, захарканный
полъ, замѣтилъ еще четвертаго посѣтителя — должно
быть землевладѣльца изъ мужиковъ въ суконномъ каф­
танѣ, сидѣвшаго поотдаль, подсунувъ подъ себя руки...
Мужикъ слушалъ, что говорилось, на генерала­же не
обернулся... Говорили о прошлыхъ цѣнахъ, объ урожаѣ
и о какомъ­то Нилѣ Потапычѣ Емельяновѣ.
— Вы тоже рожь привезли? — спросилъ генералъ
мужичка, подсунувшаго руки,
Мужикъ зѣвнулъ, ладонью провелъ вверхъ и внизъ
по лицу и кивнулъ головой.
— А какія, вы думаете, цѣны на завтра будутъ?
— А кто ихъ знаетъ, все отъ Бога...
—; Цѣны, господинъ генералъ, плохія,—бойко ска­
залъ парень, —ржи очень много навезли. Да вы подса­
живайтесь, не угодно­ли стаканчикъ чайку...
— Э, да у нихъ я все разузнаю, — подумалъ гене­
ралъ и пересѣлъ къ чайному столу, — у меня кажется
съ собой бутылка вина есть и пирожки. Степанъ, —по­
стучавъ пальцемъ въ окно, позвалъ онъ, —принеси­ка
погребецъ. Такъ вы говорите, низкія цѣны?
— Хлѣбъ хоть въ рѣчку ссыпай, вотъ какія цѣны,—
хрипло сказалъ толстый человѣкъ...
— Жаль, а у меня такъ сошлись семейныя дѣла,
что вынь да положь сейчасъ деньги, — сказалъ генералъ
и спохватился: —зачѣмъ я имъ все это объясняю, хорошъ
Коммерсантъ! ­­ Не сойдусь въ цѣнѣ — отправлю хлѣбъ
за­границу, — окончилъ онъ небрежно...
112

Трое опять переглянулись и старикъ сказалъ:
— Нѣтъ, рожь за­границу не идетъ...
— Куда ее съ базара повезешь, провозъ денежки
стоитъ, —сказалъ толстый человѣкъ: — мы ужъ и такъ
горюемъ, — подхватилъ парень и подмигнулъ... Но му­
жикъ перебилъ ихъ съ сердцемъ:
— Горюемъ, горе твое вотъ у меня гдѣ, —и пока­
залъ себѣ на шею... — Всѣ трое обидно захохотали,
а мужикъ, громко плюнувъ, снялъ кафтанъ и легъ на
лавкѣ, ворча:
— Мошенники, прасолы, осиновымъ васъ коломъ...
— Такъ вы мои завтрашніе покупатели?—спросилъ
генералъ...
— Нѣтъ,—отвѣчалъ парень, —гдѣ намъ, мы для себя
беремъ возикъ или два. — И сталъ разспрашивать Але­
ксѣя Алексѣевича о хозяйствѣ и о томъ, почему самъ
пріѣхалъ, а не послалъ приказчика. Генералъ охотно
на все это отвѣчалъ, радуясь, что сумѣлъ угостить
нужныхъ ему людей...
Потомъ пришла босая и страшно заспанная баба,
унесла самоваръ и привернула лампу... Прасолы, вставъ
изъ за стола, пошли спать, должно быть на сѣновалъ или
въ телѣги; Алексѣй Алексѣевичъ разостлалъ на лавкѣ
пледъ, подъ голову положилъ кожаную подушку и, не
думая заснуть въ такой духотѣ и вони, скоро задремапъ,
чувствуя, какъ дрожать стѣны и стекла, хлюпаетъ что­то,
рвется, задыхаясь, будто ходитъ по горницѣ мокрый
вихрь— то похрапывалъ христіанской своей утробой
землевладѣлецъ изъ мужичковъ... Потомъ пришелъ ка­
кой­то человѣкъ, сѣлъ на полъ и сталъ разуваться—ока­
залось, это былъ Смольковъ во фракѣ съ графиномъ кваса
въ рукѣ... Дайте­ка напиться, сказалъ ему генералъ! А по
сорока семи копеечекъ за пудъ хочешь,—отвѣтилъ Смоль­
ковъ и полѣзли у него изъ подъ носа огромные усы. На
кого онъ похожъ? ■— со страхомъ думалъ генералъ. —А
да, это убитый турокъ! Ахъ ты!.. Но турокъ всталъ
на четверенки и вдругъ ударилъ въ барабанъ, закри­
чавъ: въ штыки... Въ ужасѣ генералъ проснулся, сбро­
силъ ноги и посмотрѣлъ.
113

8

За окномъ брезжилъ разсвѣтъ и кричали пѣтухи;
кто­то, выйдя только что, ударилъ дверью.
— Зачѣмъ я сюда попалъ? —думалъ генералъ, ­пить
какъ хочется... Ахъ да... И, поспѣшно надѣвъ пальто,
вышелъ на дворъ.
На дворѣ очертанья крышъ четко рисовались на
небѣ, едва тронутомъ съ востока оранжевой зарей и
было такъ тихо, что слышался хрустъ жующихъ сѣно
лошадей. Кучеръ Степанъ, въ армякѣ отъ утренняго
холодка, подошелъ къ Алексѣю Алексѣевичу и не
громко еще, по ночному, молвилъ:
— Воза пріѣхали, ваше превосходительство. Але­
ксѣй Алексѣевичъ кивнулъ головой и, вздрагивая отъ
дремоты, вышелъ черезъ калитку на площадь.
Пустая съ вечера, теперь была она заставлена во­
зами, поднятыя оглобли которыхъ торчали, какъ лѣсъ
послѣ пожара. Распряженныя лошади жевали сѣно и
слышались голоса проснувшихся крестьянъ. Предраз­
свѣтный вѣтеръ пахнулъ навозцемъ, сѣнной трухою и
дегтемъ. Алексѣй Алексѣевичъ, ходя межъ возовъ,
послѣ долгихъ разспросовъ, отыскалъ наконецъ свои
сто сорокъ восемь телѣгъ, стоящихъ на дапьнемъ концѣ
площади у рѣки.
— Что, ребята, благополучно,—спросилъ генералъ,
подходя къ своимъ.
Трое или четверо возчиковъ сняли шапки, одинъ
отвѣтилъ:
— Все слава Богу, Алексѣй Алексѣевичъ.
— Хорошо продадимъ—на водку получите.
— Благодаримъ покорно, — отвѣтилъ тотъ же го­
лосъ. Генералъ влѣзъ на телѣгу и закурилъ папироску.
Вчерашній задоръ соскочилъ съ него и продажа хлѣба
вовсе не казалась простой и веселой; къ тому же отъ
душной комнаты тошнило, болѣла еще голова и хотѣ­
лось пить... Но Алексѣй Алексѣевичъ, пересиливъ себя,
въ трактиръ не пошелъ, а дождался, когда откроютъ
пекарню и послалъ одного изъ возчиковъ купить го­
рячаго хлѣба, сбитня или молока:
— Разскажу Сонюркѣ, — думалъ онъ, — какъ я
114

на возу сбитень пилъ, фантастично! Что же эти ду­
раки купцы не идутъ, пора бы; совсѣмъ свѣтло... А
вдругъ они ко всѣмъ подойдутъ, а ко мнѣ не подой­
дутъ. А вчерашніе... Старый кажется симпатичный, а
парнишка ужъ очень боекъ...
Свѣтало быстро; лошади ржали и хотѣли валяться
въ росѣ. Насталъ тотъ моментъ, когда солнышко на­
чинаетъ не припекать, а лишь нѣжить и у невыспав­
шагося человѣка закрываются вѣки сладкой дремой.
Генералъ, держа въ одной рукѣ калачъ, только что
мотнулъ сверху внизъ головой, не окончивъ какую то
мысль, какъ вдругъ между возовъ появилась синяя
чуйка — вчерашній парень...
Алексѣй Алексѣевичъ
сразу ободрился и помахалъ чуйкѣ рукой; но парень,
какъ будто не замѣчая генерала, заглядывалъ въ чужіе
воза и сошелся со вчерашнимъ землевладѣльцемъ изъ
мужичковъ, принявшись о чемъ то кричать и хлопать
ладонью о его ладонь...
Алексѣй Алексѣевичъ огорчился такимъ яевнима­
ніемъ, но рѣшилъ терпѣливо ждать. Солнце поднялось
надъ крышами и многіе воза снялись съ площади и
уѣхали. Торгъ очевидно шелъ во всю и слышались
пьяные голоса...
— Что за дьявольщина, почему ко мнѣ не подхо­
дятъ, — думалъ генералъ и началъ сердиться, вертясь
на возу. Но вдругъ позади окликнулъ его дѣловитый
голосъ:
— Послушайте, что продаете?..
Это
говорилъ вчерашній парень и, брезгливо
морщась, пересыпалъ рожь изъ ладони въ ладонь. Алек­
сѣй Алексѣевичъ опѣшилъ:
— Какъ что, рожь!
— Развѣ это рожь, — сказалъ парень, бросая зерно
въ телѣгу, —ржишка, прошлогоднее гнилье...
— Гнилье, — закричалъ генералъ,—сегодняшній уро­
жай, да вы смѣетесь! Гнилье!
— Намъ смѣяться не время. Сорокъ семь копее­
чекъ отъ силы могу дать...
115

И, поправивъ картузъ, онъ отошелъ, а генералъу
дернувъ плечами, гнѣвно отвернулся, прошипѣвъ:
— Нахалъ, мальчишка...
Цѣна ржи на нынѣшнемъ базарѣ стояла шестьде­
сятъ три копейки за пудъ (такъ сообщили генералу
возчики, бѣгавшіе слушать, какъ торгуются), отдать же
по сорока семи значило потерять 576 рублей, вѣрнѣе —
подарить ихъ этому нахалу — прасолу. Воза продол­
жали разъѣзжаться и Алексѣй Алексѣевичъ все болѣе
гнѣвался и недоумѣвалъ. Тогда подошелъ къ нему вче­
рашній толстый прасолъ, подаль жирные пальцы ло­
паткой и, ни хваля, ни хая, предпожилъ сорокъ пять
копеечекъ за рожь...
— Шестьдесятъ, — сказапъ генералъ не глядя и
добавилъ дрогнувшимъ голосомъ, — эхъ ты, безсовѣ­
стный!
Прасолъ развелъ руками и лѣниво отошелъ.
Долго не могъ побороть гнѣва Алексѣй Алексѣе­
вичъ, и, насупясь въ сѣдые усы, не глядѣлъ на окру­
жающихъ; когда же поднялъ глаза, мимо, не замѣчая
его, проходилъ третій вчерашній знакомецъ— старикъ.
— Послушай, покупаешь... рожь, — спросилъ ге­
нералъ, — за пятьдесятъ девять отдамъ...
— Это не цѣна, — не останавливаясь проговорилъ
старикъ, — цѣна сорокъ три копейки за твою рожь г
баринъ...
■— Дуракъ,—крикнулъ генералъ — вотъ я тебя...
— Воза развезли всѣ и на площади, усѣянной объ­
ѣдками сѣна, остались одни Гнилопятскіе, посреди ко­
торыхъ на телѣгѣ сидѣлъ на людское посмѣшище ге­
нералъ, сутулясь и поводя злыми глазами; фуражка его
съ краснымъ околышемъ съѣхала на бокъ и коробомъ
торчало запачканное, сѣрое пальто. По очереди под­
ходили прасолы и, явно издѣваясь, давали сорокъ, даже
тридцать пять за пудъ, а онъ не отвѣчалъ, выжидая,,
когда подвернется кто поближе, чтобы ударить обид­
чика по лицу.
Возчики стояли поотдаль и смѣялись; смѣялись при­
казчики, выйдя на порогъ своихъ лавокъ, мальчишки,
116

и по всей площади полетѣлъ слухъ о сердитомъ 6а­
ринѣ, котораго травятъ прасолы и заставятъ чуть не
даромъ отдать хлѣбъ, или везти домой, что еще болѣе
накладно и обидно.
Прасоловъ же подговорилъ купецъ Нилъ Потапычъ
Емельяновъ, который теперь и шелъ по площади въ
длиннополомъ сюртукѣ, надѣтомъ на ситцевую рубаху,
широко разставляя ноги и еще шире улыбаясь. Подойдя
къ сердитому генералу, Нилъ Потапычъ сдернулъ кар­
тузъ съ помазанныхъ коровьимъ масломъ кудрей своихъ,
отнесъ его вбокъ и сказалъ съ широкимъ поклономъ.
— Съ почтеніемъ Алексѣю Алексѣевичу, поигралъ
дерьмомъ и за щеку, какъ говорятъ, вели запрягать,
даю пятьдесятъ пять съ половиной...
— Вонъ!—вдругъ побагровѣвъ заревѣлъ генералъ,—
не позволю, зарублю... — и, спрыгнувъ съ телѣги,
трясясь и брызгая слюной, побѣжалъ къ лошадямъ, —
мужики! негодяи! запрягай! вали все въ воду... къ
чорту!..
— Что ты, что ты, — говорилъ Нилъ Потапычъ,
отступая, — одурѣлъ человѣкъ...
Алексѣй Алексѣевичъ самъ отвязывалъ лошадей,
за недоуздки тянулъ ихъ къ возамъ и, подставляя
мужикамъ кулаки подъ самый носъ, кричалъ: —запря­
гать! запрягать! запрягать! —Воза скоро зашевелились
и генералъ заметался впереди всѣхъ, развѣвая крас­
ными полами пальто, хваталъ возжи, кнутомъ билъ ло­
шадей по мордамъ и всѣ сто сорокъ восемь телѣгъ,
скрипя и колыхаясь, понеслись подъ гору къ рѣчкѣ...
Кричалъ генералъ сначала басомъ, потомъ пронзи­
тельно и наконецъ замолкъ — порвался голосъ и онъ
шепталъ.
— Вали въ воду, подвертывай, — самъ схватился
за первый возъ, рванулъ брезентъ и съ шумомъ зерно
посыпалось въ тихую рѣку. Мужики захохотали и
съ крикомъ опрокинули телѣгу колесами вверхъ...
Подводили еще и еще и перевертывали; на горкѣ у
дома собрался народъ; Нилъ Потапычъ стоялъ все
еще безъ картуза, разставя въ изумленіи ноги и руки;
117

баба какая то заголосила, и густымъ золотымъ слоемъ
плыло зерно...
Долго глядѣлъ на рѣку Алексѣй Алексѣевичъ,
потомъ повернулся потнымъ и запыленнымъ лицомъ
своимъ къ народу и показалъ всѣмъ шишъ:
— Что, — сказалъ онъ, — сволочи, взяли.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
— Уйди, Павлина, пропади съ моихъ глазъ, —въ отчая­
ніи говорила Степанида Ивановна, а Павлина, хватая
ее за платье, вопила:
— Я ли не старалась; взгляни на меня, ягодка, гла­
зочкомъ погляди на меня, дуру.
— Я тебѣ ввѣрилась, Павлина, а ты меня отбла­
годарила какъ?
Павлина ударилась головой о половицу и пуще при­
нялась стонать:
— Разумъ отшибло; отъ сладкой пищи жиромъ я,
окаянная, заплыла; огорчила свою благодѣтельницу...
— Пѣтухи понадобились тебѣ, Павлина, а зачѣмъ?
Смѣяться надо мной, или денегъ выманивать; ты бы
сказала просто, я бы тебѣ сколько хочешь денегъ дала...
Обманула, напакостила...
— Охъ, смерть пришла, охъ, не кори меня,—причи­
тывала баба.
— Уходи, Павлина, вонъ, — слабо молвила гене­
ральша и повернулась на диванчикѣ лицомъ къ стѣнѣ...
Произошелъ такой разговоръ потому, что вчера
ночью обрушился не укрѣпленный подпорками сводъ
и землей завалило всю галлерею; землекопы кобе­
нились, увѣряя, что это чортова работа и просили
разсчетъ; имъ прибавили поденную плату и поставили
ведро водки, съ которой они напились въ лоскъ и на
«Свиныхъ овражкахъ» завалились въ густомъ папорот­
никѣ спать... Афанасій ходилъ ихъ будить, не добу­
дился, самъ какъ­то нечаянно напился и, вернувшись,
избилъ Павлину, на Павлину­же, не умѣвшую раскол­
118

довать заклятіе, отъ котораго произошли эти бѣды, пала
вся вина.
— Что за глупость ты придумала — пѣтуховъ,—про­
должала, послѣ молчанія, генеральша, —не знаешь ни­
чего, такъ и говори: ничего не знаю, ваше превосхо­
дительство: навѣрно и сны твои всѣ дурацкіе.
Павлина въ это время сидѣла на полу, иригорю­
нясь; съ покраснѣвшаго ея носа капали слезь?; віругъ
она вскочила и ударила себя по бокамъ:
— Догадалась; лопни глаза если вру; пѣтуховъ­то
надо купить неторгованныхъ.
— Какъ неторгованныхъ? — спросила Степанида
Ивановна и съ живостью обернулась, спустивъ ноги
на коверъ.
— Неторгованный пѣтухъ силу имѣетъ, бла­
годѣтельница; а торгованный есть суповая куря;
сколько спросили за птицу, столько за нее и давай;
слава Тебѣ Господи, вспомнила; пожалуйте денежекъ, я
сейчасъ побѣгу...
■— Ну нѣтъ, — сказала Степанида Ивановна твердо,—
хотя я вижу, въ чемъ была ошибка, но денегъ тебѣ не
дамъ, сама поѣду... Какъ­же ты, Павлина, такую важ­
ную вещь забыла...
— Лукавый, мать моя, путаетъ, очень онъ до меня
липкій...
Генеральша подробно разспросила, какимъ образомъ
покупать пѣтуховъ, гдѣ и когда, а въ это время Афа­
насій, прикрывая ладонью отъ виннаго духу ротъ, до­
ложилъ, что генералъ вернулся, прошелъ прямо въ ка­
бинетъ и никого къ себѣ не пускаетъ.
— Вонь какая отъ тебя, — сказала генеральша,—ахъ
ты пьяница!
— Этобензинъ­съ, —извинился Афанасій, для чистки
его превосходительства штановъ­съ.
— Поди узнай, хорошо­ли продали хлѣбъ.
— Никакъ нѣтъ, ваше превосходительство, к}?черъ
мнѣ говорилъ, что его превосходительство хлѣбецъ въ
воду изволили высыпать.
119

— Что, въ воду? Павлинушка, въ воду весь уро­
жай, ужасъ какой!., быть не можетъ!
Генеральша побѣлѣла какъ носовой платочекъ, ноги
ея подкосились и она сѣла на диванѣ; но вскорѣ опра­
вилась и поспѣшила къ Алексѣю Алексѣевичу.
На стукъ въ дверь онъ не отвѣтилъ, услышавъ­же
голосъ жены, кашлянулъ, зашаркалъ туфлями и повер­
нулъ ключъ; Степанида Ивановна толкнула дверь и
ахнула: передъ ней стоялъ, сутулясь, Алексѣй Алексѣе­
вичъ1 желтый, со спутанными волосами и страшный, въ
грязномъ своемъ военномъ пальто.
— Запахъ какой отъ тебя; Алексѣй, что ты надѣ­
лалъ?—закричала генеральша...
Алексѣй Алексѣевичъ пошевелилъ губами и, дер­
жась за косякъ, опустился на колѣни, сказавъ:
— Прости меня, Степанида Ивановна, я утопилъ
весь хлѣбъ;—и, поднявъ плечи, покрутилъ поникшей
головой.
— Милый ты мой,—охвативъ его ручками, тороп­
ливо зашептала Степанида Ивановна, — ты боленъ, сов­
сѣмъ боленъ... лягъ... Афанасій, воды горячей. Что за
слуги ужасные, — вскрикнула она, звоня въ колоколь­
чикъ,—не волнуйся, золотой мой, Алешенька, лягъ...
Съ трудомъ поднялся генералъ и, поддерживаемый
генеральшей, прилегъ на диванъ, вздохнулъ судорожно,
заморгалъ и слезы потекли по грязнымъ его щекамъ;—не
плачь, пожалѣй меня, —прижимаясь къ его груди, мо­
лила Степанида Ивановна.
Принесли воды, омыли генерала, одѣли въ чистое
бѣлье и спустили въ кабинетѣ шторы.
Генеральша, гладя и цѣлуя, сама напоила мужа ма­
линовымъ узваромъ, и утѣшала, говоря съ радостной
улыбкой:
— Я даже рада, что ты такъ сдѣлалъ, знаешь, никогда
не бываетъ счастья безъ горя, вотъ тебѣ горе было и
прошло, а на смѣну счастье придетъ. Богъ каждому
человѣку поровну далъ горя и счастья; но одни только
горе замѣчаютъ и всегда унылые, а мы съ тобой знаемъ,
что послѣ горя сильнѣе радость.
і20

— Я тоже такъ постараюсь подумать, — сказалъ ге­
нералъ, —я обѣщаю также къ хозяйству не притроги­
ваться; но ты понимаешь—я долженъ былъ имъ пока­
зать—я имъ.
— И отлично сдѣлалъ; я пледомъ тебя покрою,
тепло тебѣ?
— Хорошо, —прошепталъ генералъ,—здѣсь уютно.
Ты вѣдь пожалѣла меня?—и онъ закрылъ глаза; ге­
неральша дождалась, когда Алексѣй Алексѣевичъ уснетъ,
и осторожно вышла въ корридоръ, велѣвъ позвать къ
себѣ кучера; кучеръ разсказалъ все какъ было.
Степанида Ивановна ему и всѣмъ настрого запре­
тила напоминать генералу о несчастьи и, не теряя вре­
мени, поѣхала въ село.
Теперь, когда хозяйство потерпѣло такой урокъ,
было совсѣмъ необходимо скорѣе окончить дѣло съ
кладомъ; силы генеральши возросли и она объѣздила
всѣ дворы, но пѣтуховъ нашла только двухъ; бабы
увѣряли, что не самимъ­же имъ курей топтать и за птицу
держались крѣпко.
Въ сосѣднихъ деревняхъ могли тоже не продать
или всучить какихъ нибудь дохлыхъ кочетовъ, поэтому,
чтобы сыграть навѣрняка, рѣшила Степанида Ива­
новна поѣхать въ городъ и попросила Николая Нико­
лаевича сопровождать себя въ пути...
— Здѣсь разбойникъ на разбойникѣ,— сказала она—
а вы все таки мужчина; да и невѣста безъ васъ отдохнетъ
немного передъ свадьбой—дѣвушка вѣдь.
Николай Николаевичъ надѣлъ охотничій костюмъ
и они поѣхали. Городской базаръ давно отошелъ, когда
гнилопятскіе, взмокшіе отъ быстрой ѣзды, лошади оста­
новились на большой площади около лавки со съѣст­
нымъ. На вопросъ Степаниды Ивановны: есть­ли жи­
вые пѣтухи? расторопный приказчикъ принесъ безъ
малаго половину туши говядины; генеральша разсер­
дилась:
— Я у тебя пѣтуховъ спрашивала, а не говядину
твою вонючую...
— Не извольте гнѣваться, —возразилъ приказчикъ,
121

нахлопывая по туіпѣ, — говядина у насъ первый сортъ,
о вамъ куда пѣтуха, естество у него лиловое, жесткое.
— Дуракъ ты, отецъ моё, — отрѣзала Степанида
Ивановна и приказала кучеру пойти по домамъ—спро­
сить: не продадутъ­ли птицъ, барыня молъ не тор­
гуется...
Кучеръ, передавъ Смолькову возжи, ушелъ; изъ
сосѣдней галантерейной лавки вышелъ приказчикъ, держа
картузъ на отлетъ, и предложилъ только что получен­
наго сатинету; приглашали также зайти въ мучной ла­
базъ и въ квасную; какой­то лохматый мужикъ въ
бабьей кацавейкѣ привелъ продавать кривого теленка
на веревкѣ.
— Отъѣзжайте, Николай Николаевичу—восклик­
нула разгнѣванная генеральша,—вотъ сюда поближе къ
рѣкѣ; — и, когда Николай Николаевичъ послушался,
стала внимательно глядѣть на берегъ, гдѣ ходило мно­
жество куръ и вспархивающихъ голубей...
— Здѣсь его мучили,—прошептала она, ­— вонъ слѣды
отъ колесъ и эти птицы, Николай Николаевичъ, отъѣз­
жайте подальше отъ ужаснаго мѣста... Злые, гадкіе
люди...
Генеральша заплакала наконецъ въ платочекъ, не
выдержавъ волненій сегодняшняго дня; Смольковъ рас­
терялся, упустилъ возжу и въ утѣшеніе сказалъ:
— Ободритесь, побольше энергіи...
Кучеръ явился и объявилъ, что бабы ломятъ не­
суразную цѣну по рублю семи гривенъ, а онъ пред­
лагалъ даже восемьдесятъ, а гусей, молъ, сколько угодно.
— Ну, не глупъ­ли ты,— вытирая слезы укоряла
его Степанида Ивановна, —говорила я—нельзя торго­
ваться... Иди за мной...
У воротъ двухъэтажнаго дома генеральша вылѣзла
и вошла во дворъ. Во дворѣ у чернаго крыльца стояла
съ рѣшетомъ въ рукахъ худая мѣщанка, въ ярко зеле­
номъ платьѣ и звала:
— Цыпъ, цыпъ, тега, тега, уть, уть, — бросая изъ
рѣшета птицамъ размоченный въ водѣ хлѣбъ... Вошед­
122

шихъ Степаниду Ивановну и кучера она подозрительно
оглянула, спросивъ:
— Вамъ что нз^жно?
— Продайте мнѣ вотъ этого, —сказала генеральша,
съ волненіемъ глядя на голенастаго, краснаго пѣтуха.
— Самимъ надобенъ, ищите у другихъ.
— Я не торгуюсь, сколько хотите?
— А вамъ зачѣмъ?..
— Это не ваше дѣло,—вспылила генеральша, —я
спрашиваю: продадите пѣтуха?
— Не мое дѣло, такъ на чужіе дворы не шляй­
тесь,—съ тоскливой злобой проговорила мѣщанка и
пошла въ домъ.
На спѣдующемъ дворѣ оказалось, что пѣтуха вчера
только задавила свинья, а то бы непремѣнно продали,
въ третьемъ мѣстѣ совсѣмъ было удалось купить, но,
когда рябая дѣвченка стала ловить покупку, пѣтухъ
закричалъ и улетѣлъ черезъ заборъ.
Послѣ долгихъ хожденій, Степанидѣ Ивановнѣ уда­
лось пріобрѣсти трехъ птицъ и кучеръ посовѣтывалъ
поѣхать въ слободку. Въ слободкѣ очевидно прослышали
про барыню, которая не торгуется и бабы нанесли ве­
ликое множество пѣтуховъ, прося за нихъ совсѣмъ ужъ
несз'разныя цѣны. Наконецъ лукошко, привязанное къ
козламъ, наполнилось и генеральша приказала поскорѣе
гнать лошадей домой, такъ какъ солнце зашло и съ за­
пада надвигалась черная туча, усугублявшая вечернюю
темноту.
Гладкая степная дорога, дойдя до пашни, поднятой
съ одной стороны ея, испортилась: плугари, должно
быть, заворачивая плуги на обратную борозду, исцара­
пали путь лемехами; коляску стало подбрасывать такъ,
что Николай Николаевичъ прикусилъ языкъ, лукошко
трясло и одинъ изъ пѣтуховъ, приподнявъ плетеную
крышку, высунулъ голову, оглян}7лся и, ударивъ крыль­
ями, выпрыгнулъ, побѣжавъ по пашнѣ на голенастыхъ
своихъ ногахъ; за нимъ выскочилъ другой и сѣлъ въ
траву.
— Стой, стой! держи его, держи! —закричала гене­
123

ралыпа, охвативъ лукошко; Смольковъ проворно вылѣзъ
изъ коляски и побѣжалъ за голенастымъ пѣтухомъ,
мелькая бѣлыми своими панталонами по пашнѣ. Пѣ­
тухъ загалдѣлъ и заметался; когда Смольковъ нацѣ­
ливался, чтобы его схватить, нырялъ онъ между ногъ,
и Николай Николаевичъ, потерявъ равновѣсіе, падалъ;
такъ они далеко забѣжали по пашнѣ и, только нагнув­
шись, можно было видѣть на вечерней зарѣ силуэты
человѣка и впереди него птицы; Степанида Ивановна
подобрала смирнаго пѣтушка, сидѣвшаго въ травѣ около
коляски, поцѣловала, посадила въ лукошко и, вздернувъ
юбки, побѣжала, спотыкаясь на помощь Смолькову.
— Берегитесь, онъ страшно клюется, —кричалъ из­
дали Николай Николаевичъ...

Промокшій и грязный вернулся онъ со Степанидой
Ивановной къ экипажу —­пѣтухъ­же удралъ, гдѣ­то при­
сѣвъ за кочкой.
Сталъ накрапывать дождь, подняли верхъ у коляски и
скоро въѣхали въ удѣльный лѣсъ. Въ лѣсу сдѣлалось со­
всѣмъ темно и скоро пропала изъ глазъ сѣрая полоса до­
роги. Только дождь стучалъ въ кожаный верхъ экипажа
да глухо роптали невидимые во мракѣ листья вокругъ.
Лошади шли шагомъ, потомъ остановились совсѣмъ и
кучеръ. нагнувшись, сказалъ, что придется переждать,
пока прояснитъ, иначе можно сгубить коляску и коней,
въѣхавъ на буреломное дерево или въ канаву. Гене­
ральша очень разсердилась, но дѣлать было нечего;
изъ саквояжа вынула она двухствольный, взятый изъ
генеральской колпекціи пистолетъ, положила на колѣни
и молвила шепотомъ:
— Я никому не довѣряю въ такое время.
— Развѣ есть опасность? — поспѣшно спросилъ
Смольковъ.
— Посмотрите какая темнота, я лица вашего не
вижу, а здѣсь по дорогамъ шалятъ...
Лошади въ это время захрапѣли, кучеръ прикрикнулъ
на нихъ, но они продолжали пятиться: кто то очевидно
124

приближался; вотъ чавкнула нога по грязи и хрустнулъ
сукъ.
Степанида Ивановна, услышавъ, какъ стучатъ у
Смолькова зубы, прошептала:
•— Перестаньте, стыдно! —и, высунувшись изъ за ко­
жуха, сказала громко:
— Не подходи, я стрѣляю...
— Зачѣмъ стрѣлять, — совсѣмъ близко отвѣтилъ
кроткій голосъ,—я не лихой человѣкъ. Видишь—темень
какая засилила и глазъ не надо...
— Кто ты?
— А сторожъ удѣльный. Изба моя неподалече, за­
ходите, если не побрезгуете.
— Нѣтъ, благодарствуй. А что, скоро прояснить?
— Прояснитъ,— отвѣтилъ сторожъ увѣренно, —Богъ
милостивъ.
Въ голосѣ его было столько ласковаго спокойствія,
будто не человѣкъ это говорилъ, а шумѣло дерево вѣт­
ками. Въ лѣсахъ рождаются такіе голоса, въ широкихъ
степяхъ и нѣтъ кажется въ нихъ ни злобы, ни страсти,
З'Тромъ они звонкіе, въ сумеркахъ вечерніе; слушая ихъ,
умиротворяется душа, узнаетъ, что такая­ же она, какъ
у всего сущаго на землѣ, и что нѣтъ ни добра, ни зла —
только миръ.
Умиротворилось сердце Степаниды Ивановны, про­
палъ у Смолькова ночной страхъ и долго еще слушали
они, какъ, удаляясь, постукивалъ сторожъ палкой по
стволамъ...
— Вотъ будто звѣзда проглянула. — сказалъ кучеръ
негромко...
Дождь рѣже ш}гмѣлъ, Степанида Ивановна, отки­
нувшись вглубь коляски, з'лыбалась своимъ мыслямъ, а
Смольковъ вдругъ завозился и принялся декламировать
французскіе стихи...
На разсвѣтѣ, пріѣхавъ домой, генеральша и Смоль­
ковъ тотчасъ разошлись по комнатамъ спать, такъ какъ
сегодня въ двѣнадцать часовъ назначено было брако­
сочетаніе въ монастырской церкви. Сонечка, не забывая
объ этомъ ни на мипуту, рано проснулась въ бѣлой
125

своей постели и лежала, глядя на солнце, играющее на
подоконникѣ и полу; въ окно невѣрнымъ полетомъ вле­
тѣли бѣлыя бабочки и вновь унеслись на свѣтъ; Со­
нечка перевела глаза и на стулѣ увидѣла приготовлен­
ное тонкое, въ кружевахъ, подвѣнечное бѣлье; платье,
заколотое въ простыню, лежало около, и на немъ стояла
пара бѣлыхъ туфелекъ. Вечеромъ, ложась спать, Сонечка
очень боялась увидать поутру эти бѣлыя приготовлен­
ныя для нея вещи и долго не тушила свѣчи, думая
объ ужасныхъ подробностяхъ, разсказанныхъ Степани­
дой Ивановной тогда ночью. Думы эти растравили ее
и распалили; подобравъ подъ себя колѣни, она закры­
лась съ головой и сильно укусила руку повыше локтя.
Но сейчасъ, проснувшись, съ радостью чувствовала
себя ясной и спокойной; можетъ быть только въ страш­
ной глубинѣ сердца у нея была какъ бы натянута
струна.
Сообразивъ, что не стоитъ два раза на дню пере­
одѣваться, Сонечка спустила на коврикъ маленькія свои
ноги и осторожно развернула шелковые чулки.
— Пожалуй протрутся,—подумала Сонечка, —такая
тонизна, —изъ тумбочки вынула ножницы и, поднявъ
къ подбородку колѣно, стала подстригать ногти на
ногѣ, но не коротко, какъ обычно, а округленно ихъ
выравнивая; уличивъ себя на этомъ, Сонечка покраснѣла,
сказавъ:
— Вотъ глупости, кому это нужно,—и подошла къ
умывальнику. Здѣсь опять, вмѣсто ежедневнаго—казан­
скаго мыла, лежало въ новой серебряной мыльницѣ —
французское...
— Ахъ какая прелесть, —воскликнула Сонечка и
тщательно вымыла себѣ руки, шею и грудь; надѣла
бѣлье и остановилась въраздумьи, какое выбрать платье —
подвѣнечное или простое. Пока она такъ думала, вошла
Люба, неся на обѣихъ рукахъ зеленое шелковое платье,
въ которомъ (Сонечка его сейчасъ же узнала) гене­
ральша снималась еще молоденькой, множество разъ.
— Ахъ, барышня, вы ужъ встали, —ласково ска­
зала Люба, —генеральша вамъ это платье къ утреннемз'
126

чаю приказали надѣть. Всѣ еще спятъ, вы не торопи­
тесь.
— Все равно, я погуляю, вѣдь можно конечно пе­
редъ этимъ погулять,—сказала Сонечка, краснѣя, и,
съ помощью Любы, надѣвъ пахнущее старыми духами
платье, вышла въ садъ.
Садовникъ поливалъ въ клумбахъ георгины и от­
цвѣтающіе уже левкои и резеду; Сонечка ласково по­
здоровалась съ садовникомъ и, осторожно, чтобы не
оброситься, пошла по дорожкѣ къ пруду.
— Прощай, прудъ, прощайте, мои липы,— сказала
Сонечка громко и оглянулась — не подслушиваетъ ли
кто нибудь. Но было совсѣмъ тихо и не кричали, уле­
тѣвшіе на поля, молодые и старые грачи.
Сонечка сѣла на скамейку и раскинула у ногъ
своихъ шлейфъ.
— Вы такъ и не пришли, — сказала она,­ ­а я вы­
хожу замужъ. До свиданья. Оставайтесь съ вашей вы­
сокой шляпой и черны мъ плащемъ.
Проговоривъ все это безъ улыбки, Сонечка сломила
соломинку и стала дразнить козявку, у которой на
спинѣ было нарисовано красными точками глупое лицо.
— Сколько ихъ у насъ дома, — подумала Сонечка,—
этихъ козявокъ, —и сердце ея сжалось воспоминаніями
своего дома, всего милаго тихаго дѣтства...
— Нѣтъ,—громко сказала она, —отрѣзано; объ этомъ
думать нельзя... Люба! ты меня ищешь? Вабушка зо­
ветъ? Иду.
Степанида Ивановна стояла посреди большого
безпорядка, когда вошла Сонечка. Повсюду валялись
платья, бѣлье, пахло духами и, царапая носомъ о клѣтку,
кричалъ попугай. Брови у генеральши были подведены
отъ переносицы почти до ушей, лицо пятнами обсы­
пано пудрой и пудромантія развѣвалась за Степанидой
Ивановной, побѣжавшей навстрѣчу Сонечкѣ...
— Одѣваться, мать моя,—воскликнула она, — фу,
какъ все дѣлается не по настоящему. Снимай платье,
я тебя сейчасъ одѣну...
—■ Развѣ пора,—спросила Сонечка и на одну только
127

минуту затрепетала, — хорошо, я сеичасъ; —генеральша
ей помогла и, раздѣвъ, провела по спинѣ и груди ла­
донями, сказавши:
— Ну, нѣтъ, это не бѣлье, Люба, достань изъ ши­
фоньерки ты знаешь какое— съ брюссельскими... Да по­
ворачивайся, мать моя; Софья, раздѣнься совсѣмъ..
— Я наверху..., — промолвила было Сонечка, но
Степанида Ивановна, совсѣмъ ее обнаживъ, стала раз­
сматривать, трогая пальцами и вертѣть.
— Здѣсь родимое пятно, это хорошо; бородавку
свести придется: не на удачномъ мѣстѣ; животъ прямой,
я, признаться, думала, что ты кособокая, а это что?
Софья! Ты въ крыжовникѣ что­ ли сидѣла... Стыдно...
Загаръ съ рукъ свести розсоломъ, а это...
Такъ бормоча, Степанида Ивановна притянула къ
себѣ пунцовую отъ стыда дѣвушку и на ухо шепнула
ей такое, отъ чего Сонечка похолодѣла, толкнула ге­
неральшу и замерла, чувствуя — вотъ порвется струна
въ груди, и все прозрачное спокойствіе слетитъ, какъ
покровъ...
Но она превозмогла себя и, со слезами на глазахъ,
прикрылась подвѣнечнымъ платьемъ.
Съ этой минуты все происходящее потеряло для
нея значеніе. Какъ во снѣ, глядя внутрь себя, она
одѣлась; пошла въ кабинетъ, гдѣ на коврикѣ опу­
стилась передъ Алексѣемъ Алексѣевичемъ на ко­
лѣни, приняла благословеніе походнымъ образомъ съ
надписью отъ полка; поцѣловала дрожащую, съ синими
жилами, руку генерала; потомъ продѣлала то же передъ
генеральшей; вмѣстѣ съ нею сѣла въ карету и поѣхала въ
монастырь, гдѣ за оградой въ деревянной церквенкѣ
долженъ былъ ее повѣнчать заштатный попъ.
По дорогѣ, глядя въ окно, замѣчала каждый кустъ
близъ дороги; узнала на «Свиныхъ овражкахъ» флагъ съ
изображеніемъ пѣтуха, поставленный иждивеніемъ Пав­
лины, и улыбнулась; вѣтка орѣшника со спѣлымъ орѣ­
хомъ—тройчаткой задѣла ее порукѣ; у монастырскихъ
воротъ поклонились двѣ монашенки, черныя, какъ
128

,

куклы; на желтомъ пескѣ сидѣлъ глупый воробей и
колесомъ его чуть не задѣло...
У паперти Сонечка сама отворила дверцу, вылѣзла,
помогла выйти генеральшѣ и, подъ руку съ нею, по­
шла, подбирая тяжелый шлейфъ, по чистому половику.
Вт. церкви было ярко и зелено отъ листьевъ, льнущихъ
извнѣ къ окнамъ, и солнце оттуда, разбитое на множе­
ство пыльныхѵ лучей, играло на золотомъиконостасѣ...
Сонечка вдохнула запахъ ладона и свѣчей и стала мо­
литься Сладчайшему Спасу.
Когда послышался шумъ въ дверяхъ, она догадалась,
что это пріѣхалъ Смольковъ, угадала его голосъ, но,
когда онъ, весь въ черномъ, съ иепуганнымъ лицомъ,
всталъ подлѣ, прошептавъ: здравствуй! не узнала его и
улыбнулась.
Священникъ началъ обрядъ; не понимая словъ, Со­
нечка вѣрила всей душой въ совершающееся таинство;
когда приказали ходить,—словно полетѣла, не чувствуя
пола подъ ногами; рука ея не ощущала чужой руки;
глаза не видѣли ничего, кромѣ огня свѣчи, и, когда
махнули кадиломъ, вдохнула грудью ароматный дымъ
ладона; свѣтъ свѣчи, все увеличиваясь, разлился по
всему ея тѣлу и кто то сказалъ: невѣстѣ дурно.
Но она знала, что не дурно ей, а легко; только,
боясь испугать добрыхъ людей, рѣшила она опуститься
на землю и, стукнувъ туфелькой о плиту, почувство­
вала, какъ все тѣло покрылось капельками пота, рука
Смолькова поддерживаетъ ее и наклоняются странные
его глаза.
Служба не прерывалась и скоро пришла къ концу.
Сонечку поздравляли, а она все глядѣла на блѣдное
лицо Николая Николаевича, думая:
— Какой же онъ мнѣ мужъ!
Въ каретѣ на обратномъ пути Смольковъ сказалъ:
— Наконецъ то, милая моя Соня, —и, положивъ
ладонь на ея грудь, поцѣловалъ ей губы, подбородокъ и
шею, а она, поднявъ брови, глядѣла, не отклоняясь, на
эти, такіе близкіе, странные и страшные тайнымъ же­
ланіемъ, полузакрытые глаза мужа.
129

9

Генералъ и генеральша, пріѣхавъ первыми, встрѣ­
тили съ образомъ молодыхъ и повели къ столу. Всѣ
громко старались шутить и смѣяться, а Сонечка, слу­
шая ихъ голоса словно издалека, чувствовала ту­же
легкость, какъ послѣ вдыханія ладона и не притроги­
валась къ ѣдѣ; шампанское­же, пригубивъ, выпила весь
бокалъ и попросила еще.
— Она труситъ, поэтому пьетъ, — увѣряла гене­
ральша, слишкомъ много смѣясь; поминутно чокалась
она, пролила вино на скатерть, а генералъ сказалъ:
— Жаль, что музыки нѣтъ, я бы пошелъ трепака!
— Все равно, выходи, выходи,—воскликнула Сте­
панида Ивановна; покачиваясь, вышла на середину ком­
наты и подняла платочекъ.
— Эхъ, старина, —крикнулъ генералъ, затопавъ но­
гами; генеральша покачнулась и, визгливо смѣясь,
упала­6ы, если 6ъ ее не поддержалъ Смольковъ, отведя на
диванъ... Генералъ продолжалъ топаться... Сонечка, под­
перевъ щеку, глядѣла на нихъ и глаза ея были полны
слезъ.
Послѣ обѣда всѣ, съ тяжелыми головами, не отдыхая,
стали слоняться, и не знали, что начать, такъ какъ
дѣлать обычное казалось неловкимъ.
Въ саду, около веранды, собрались дворовые и парни
съ дѣвушками изъ села—всѣ въ красныхъ и синихъ
платьяхъ... Николай Николаевичъ вынесъ имъ четверть
водки, а Сонечка подносъ, полный орѣховъ и пряни­
ковъ. Дѣвушки, ставъ полукругомъ, славили молодыхъ,
а, послѣ угощенія, захлопали въ ладоши, подпѣвая:
Ахъ ты, Дуня, Дуня, Дуня, Дуня ду!
Била Дуня Ваню коломъ на леду!
И самая толстая и краснощекая изъ нихъ пошла пля­
сать, стуча подковками, поводя плечами; выискался му­
зыкантъ на желейкѣ и подхватилъ припѣвъ, тогда изъ
толпы парней выскочилъ одинъ, кривоногій, схватился за
шапку, крикнулъ и, загребая тяжелыми сапогами, сталъ
писать кренделя. Всѣ громко надъ нимъ смѣялись, а Со­
нечка, отыскавъ глазами въ толпѣ своего красавца парня,
теперь, показывая ровныя зубы, добродушно смѣявша­
130

гося пляскѣ, подумала, что между ней и этимъ міромъ
встала несокрушимая стѣна.
Къ вечеру народъ ушелъ и долго еще съ плотины
слышались пѣсни и дѣвичій визгъ; въ саду и на верандѣ
стало тихо; вздохнувъ, генеральша принесла шкатулку
съ фѳтографіями и стала показывать портреты еще жи­
выхъ и давно умершихъ; Алексѣй Алексѣевичъ снятъ
былъ множество разъ, и о каждой карточкѣ разсказы­
вала генеральша то горькія, то задумчивый исторіи.
Генералъ, въ свою очередь, принесъ военную карту
и описывалъ походъ черезъ Дунай.
Такъ старики дѣлали, что могли, развлекая моло­
дыхъ. Когда­же сошла ночь и отпили послѣдній чай на
той­же верандѣ, Степанида Ивановна сказала:
— Дѣти, проститесь съ нами и подите спать. Люба
васъ отведетъ въ вашу новую комнату, я своими ру­
ками постлала бѣлье и приготовила все, что нужно.
Николай Николаевичъ, сдѣлавъ добродушное лицо,
простился и ушелъ, а Сонечка такъ смутилась, что
стояла посреди террасы, оглядываясь, словно ища по­
мощи у людей. Степанида Ивановна обняла ее и, ла­
сково уговаривая, повела.
Генералъ остался одинъ; задумчиво всматриваясь въ
тусклую, давно отгорѣвшую, полосу заката, курилъ онъ
трубочку и думалъ о невеселой своей жизни. Наконецъ
вернулась жена, сѣла близко около него и вдругъ, вся
собравшись въ комочекъ, сказала:
— Алешенька, приласкай меня, ты ужъ давно не
ласкалъ...
Генералъ бережно обнялъ Степаниду Ивановну,
прижалъ къ себѣ и гладилъ по волосамъ...
— Вотъ мы и отжили свой вѣкъ, —сказалъ онъ.
Генеральша покачала головой: — не говори такъ,—
молвила она, — намъ еще много предстоитъ впереди;
только сердце у меня очень ноетъ...
Въ нижнемъ окнѣ праваго крыла дома, противъ ве­
ранды, зажегся свѣтъ; это была комната молодыхъ съ
особой дверью въ — садъ бывшая гостиная.
131

— Свѣтъ у вшхъ,—сказала Степанида Ивановна, —
глупыя дѣти...
— Мнѣ показалось, будто вскрикнули, — послѣ дол­
гаго времени спросилъ генерапъ... —ты ничего не слы­
хала...
— Дай то ей Богъ,—прошептала генеральша.
— Вотъ и ты полюбила мою Сонечку...
Въ это время стеклянная дверь изъ комнаты, гдѣ
былъ свѣтъ, звякнула, отъ стѣны отделился бѣлый че­
ловѣкъ и быстро зашагалъ на длинныхъ ногахъ черезъ
клумбы къ верандѣ, зовя задыхающимся съ перепугу
голосомъ:
— Степанида Ивановна, помогите, пожалуйста, моя
жена безъ чувствъ, я право не понимаю...
— А вы штаны то надѣньте,—сердито прикрикнула
генеральша и поднялась...
— Виноватъ, я не замѣтилъ,—сказапъ Смольковъ и
рубашкой прикрылъ голыя свои ноги.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.
Степанида Ивановна, пригорюнившись, сидѣла у
окна, за которымъ опадали желтые листья деревьевъ.
Ночью, вмѣсто росы, выпалъ иней, но солнце къ восьми
часамъ снова пригрѣло и только въ тѣни дома да кое
гдѣ подъ кустами синѣла трава. Много птицъ улетѣло
за море; молодые давно уѣхали и домъ опустѣлъ; Але­
ксѣй Алексѣевичъ, шаркая туфлями, ходилъ по комна­
тамъ и вздыхалъ Богъ знаетъ о чемъ; лицо его все
желтѣло и гнулась спина, что очень заботило гене­
ральшу. Утомилась ли она за это лѣто, или осень на
нее подѣйствовала, но только рѣже ѣздипа Степанида
Ивановна на раскопки, особенно съ тѣхъ поръ, какъ
едва не прогнали отъ дѣла Афанасія, провравшагося въ
коыецъ.
Афанасій однажды, въ присутствіи генерала, при­
несъ ворону и, держа ее за крыло, увѣрялъ, что это
и есть вторая примѣта—о р е л ъ, черный же онъ оттого,
132

что долго лежалъ въ землѣ. Генералъ немедля, уличивъ
въ обманѣ, вышвырнулъ Афанасія вмѣстѣ съ вороной
за дверь, а изъ города выписапъ нѣмца—спеціалиста
по землянымъ работамъ. Нѣмецъ повелъ раскопки ак­
куратно; поставилъ солидныя крѣпи, въ слабыхъ мѣ­
стахъ вывелъ сводъ, нанялъ иныхъ рабочихъ и под­
крѣпленной жертвой двѣнадцати неторгован­
ныхъ пѣтуховъ, разомкнувшихъ заклятіе, дѣйстви­
тельно нашелъ старые ходы подъ землей, идущіе зигза­
гами, принесъ генеральшѣ птичьи косточки въ прозеле­
нѣвшемъ горшкѣ и, наконецъ, выкопалъ грубо высѣчен­
ную изъ камня человѣческую голову, на лбу ко­
торой былъ начертанъ дальнѣйшій планъ. Оказалось,
что голова эта, необычайно спокойная, съ закрытыми
глазами, стояла на половинѣ пути, и отъ нея подземелья
шли вглубину горы, страшно запутанныя и рухнувшія
почти вездѣ. Раньше ноября нечего было и думать
добраться до клада и генеральша, разгнѣванная на мед­
ленность работъ, была недовольна нѣмцемъ, краткимъ
въ своихъ сообшеніяхъ и сухимъ.
— Копаемъ, — говорилъ онъ, — еще три аршина
прошли, пожалуйте денегъ...
Не такъ разговаривали Афанасій и Павлина. Слова
ихъ были таинственны и волновали генеральшу;
каждое утро она ждала, бывало, съ нетерпѣніемъ раз­
сказъ о Павлиномъ снѣ, а вечеромъ Афанасій прино­
силъ ей черепки какіе то или ворону, докладывая, какъ
чортъ едва не утащилъ подъ землю рабочаго мужика.
Павлина жила въ своей каморкѣ за лѣстницей, но
на глаза показывалась рѣдко и то для того только,
чтобы наговаривать на проклятаго нѣмца въ пользу
Афанасія, мрачно прислуживавшаго у стола.
— Мнѣ и самой надоѣлъ нѣмецъ,—говаривала ге­
неральша,—но какъ его прогнать, когда онъ честный...
Видя такое недовольство Степаниды Ивановны, Афа­
насій поступилъ рѣшительно; ночью вошелъ къ спящей
Павлинѣ, завалился къ ней на лежанку и на ухо объя­
вилъ, что онъ и есть огненный бѣсъ, всю жизнь
искушавшій бабу.
133

Павлина обмерла, но дала надъ собой надругаться,
а бѣсъ ей сказалъ, что если завтра же не прогонятъ
пузатаго нѣмца и къ работамъ не приставить раба
Афанасія, то онъ — бѣсъ обрушить всѣ вырытые ходы,
а Павлину сволочетъ крючкомъ въ самое пекло.
— Хорошо, батюшка, все такъ будетъ,— вся дрожа,
шептала въ темнотѣ Павлина, бѣсъ же приказалъ от­
вернуться къ стѣнкѣ и, царапнувъ бабу по спинѣ но­
гтями, ушелъ...
Павлина все это конечно подробно разсказала ге­
нералыпѣ и Степанида Ивановна тотчасъ разсчитала
нѣмца, выставивъ резонъ, что нѣмецъ молъ непремѣнно
зацѣпить подъ землей за что нибудь толстымъ своимъ
животомъ да такъ тамъ и останется; повеселѣвшій Афа­
насій уѣхалъ на работы и въ тотъ же вечеръ привезъ
извѣстіе, что „гудитъ". Всѣ повѣрили и удивились,
хотя никто не зналъ, что—гудитъ.
Докладывалъ Афанасій объ этомъ ежедневно, но
Степанида Ивановна все рѣже и рѣже ѣздила на «Сви­
ные овражки». Кладь, который пересчитала она въ умѣ
до послѣдней монетки, не радовалъ ее болѣе: знала
она, что не сбросить онъ годовъ съ ея плечъ, а уве­
личить только заботы и безпокойство; иногда, въ ми­
нуты усталости, Степанида Ивановна даже радовалась,
что оттягивается время, когда понадобится разсылать
найденныя деньги старичку шведу, адвокату и въ раз­
ныя присутственный мѣста, хлопоча о новомъ, болѣе
сложномъ дѣлѣ.
Но еще болѣе волновалъ ее Алексѣй Алексѣвичъ:
генералъ таялъ, какъ воскъ отъ огня и тосковалъ, не
притрагиваясь ни къ какой работѣ.
Началось это со злосчастной продажи хлѣба; про­
студился­ли тогда Алексѣй Алексѣевичъ, или сердце его,
перенеся з?же одинъ ударь, слишкомъ поддалось вол­
ненію, неизвѣстно, но пышные его усы и короткіе волосы
на головѣ замѣтно стали рѣдѣть и ночью, лежа подлѣ
жены, генералъ стоналъ во снѣ и сучилъ ногами.
Таковыя невеселыя мысли проходили передъ Сте­
панидой Ивановной; облокотясь о подоконникъ, гля­
134

дѣла она на желтый листъ, который, упавъ, повисъ на
иаутинѣ, и трясла головой въ кружевномъ чепцѣ.
По корридору, медленно шаркая ногами, шелъ
Алексѣй Алексѣевичъ и генеральша прошептала:
— Какъ онъ ноги волочить сталъ, а прежде бы­
вало вбѣжитъ на пятый этажъ и не задохнется.
Генералъ медленно, нѣсколько разъ нажимая скобу
двери, вошелъ, кротко улыбнулся и, показавъ попугаю
палецъ, сказалъ:
— Что, брать, видно осень пришла...
— Онъ хвораетъ,—молвила генеральша, —совсѣмъ
не разговариваете..
Генералъ постоялъ немного и ушелъ.
Степанида Ивановна долго, наморщивъ лобъ, гля­
дѣла на то мѣсто, гдѣ стоялъ мужъ; все ей представля­
лось сутулая его спина и жалостливая улыбка.
— Сколько разъ я его огорчала,—думала генераль­
ша,— а онъ такой добрый; пойду сейчасъ и попрошу
за все прощенія; я видѣть не могу, какъ онъ улы­
бается; скажу: Алешенька, прости меня! и стану на ко­
лѣни; вотъ онъ обрадуется...
Но вмѣсто того, чтобы встать, Степанида Ивановна
положила руки на подоконникъ, а голову на руки и
застыла, слушая, какъ бродилъ генералъ по комнатамъ,
словно не находилъ мѣста.
— Что онъ все ходить, все ходить... Въ самомъ
дѣлѣ у насъ пусто и скучно въ домѣ... Сядь, Алексѣй,
разскажи что нибудь, —не поднимая головы, молвила
генеральша, когда вторично вошелъ генералъ.
— Странная вещь,—сказалъ Апексѣй Алексѣевичъ
глухимъ голосомъ, — я нигдѣ не могу найти мой носо­
вой платокъ... Куда.., — не окончилъ онъ и сѣлъ на
стулъ. Послѣ долгаго молчанія Степанида Ивановна
услышала странные звуки, словно во рту генерала вер­
тѣлся отъ игрушечнаго органчика валъ; содрогнулась,
какъ­бы отъ толчка въ спину и тупыя иглы забѣгали
по всему ея тѣлу; понимая, что смертельно испуга­
лась, она взглянула: одинъ глазъ у генерала сталъ оло­
вяннаго цвѣта и выпучился, другой былъ закрыть;
135

ротъ и все напряженное лицо его перекосило и изъ
лиловыхъ губъ вылеталъ странный звукъ.
— Ай! —закричала генеральша, махая на мужа ру­
ками, а онъ все клонился на правую сторону, пока не
съѣхалъ, откинувъ руку, на коверъ.
На крикъ генеральши прибѣжали слуги, подняли
огромнаго Алексѣя Алексѣевича, который двигалъ од­
ной лѣвой рукой и ногою, не говорилъ, а только ши­
пѣлъ, вращая глазомъ, и положили на диванъ.
Степанида Ивановна, пронзительно вскрикивая, за­
билась въ рукахъ Павлины и Афанасія; увидавъ­же,
что генералъ живъ и шевелить пальцами по краю ту­
журки, метнулась, стала подлѣ на колѣни и быстро,
словно смахивая пыль, загладила волосы его и лицо,
говоря:
— Алешенька, оправься; другъ ты мой, скажи, что
тебѣ не такъ уже больно; скажи, что пошутилъ; пом­
нишь, бывало я покричу на тебя, а ты ляжешь на кро­
вать и притворишься, что умираешь... Алешенька!
Алексѣй, гдѣ болитъ у тебя? сейчасъ компрессъ поло­
жимъ; Афанасій, вина принеси и воды горячей. Выпей
вина; ротъ разожми; не можешь? Отчего не отвѣчаешь?
Постой, я другой глазъ тебѣ открою, больно? Апексѣй,
что съ тобой, да ты живъ­ли? живъ?
Генеральша обѣими руками трясла мужа за плечи
и снова бормотала:
— Не огорчай меня, сдѣлай усиліе, оправься; по­
смотри, какъ я боюсь; доставь мяѣ удовольствіе; я
умру отъ страха. Алексѣй! Посмотри—вотъ я разсер­
дияась, ухожу на крыльцо, сяду одна и буду плакать...
Доктора! послать скорѣе! — вдругъ воскликнула она,
побѣжала, вернулась и опять припала.
Афанасій верхомъ поскакалъ въ село за земскимъ
врачемъ, Степанида Ивановна, увидавъ, что Павлина
снимаетъ съ генерала туфли, оттолкнула ее, сама раз­
дѣла мужа, закутала въ теплый пледъ и сѣла у изго­
ловья, поминутно наклоняясь.
Жужжать скоро генералъ пересталъ и открытый
его глазъ, смягчивъ выраженіе испуга, полузакрылся;
136

тогда генеральша, снявъ башмаки, на ципочкахъ подо­
шла къ образу, опустилась на колѣни и прошептавъ:
— Отче, нашъ... иже, еси... — и обернулась—посмо­
трѣть на мужа...
— Отче, нашъ, иже еси на небесахъ... Не такъ
нужно просить—Ему душа надобна, Онъ не пойметъ,
почему я не хочу отдавать Ему Алексѣя... Отче нашъ,
повремени, онъ не уйдетъ отъ Тебя... Ахъ, Ты меня
не слышишь...
И генеральша припала головой къ холодному полу.
Такой ее нашелъ, любезно кланяясь и потирая руки,
докторъ. Генеральша поглядѣла на желтоватые, въ ры­
жихъ волосахъ, короткіе и твердые пальцы врача,
стремительно поднялась и поцѣловала ихъ. Врачъ
отпрыгнулъ, смутился и тотчасъ занялся больнымъ.
Глядя доктору въ глаза, выслушала Степанида Ивановна,
что, если не будетъ третьяго удара, генерапъ выжи­
ветъ, случится­же третій, тутъ докторъ тяжело вздох­
нулъ и, разведя ладони, поклонился, —­тогда конецъ.
— Конецъ,—твердо повторила за нимъ генеральша
и проводила врача до крыльца.
Быстро сдѣлавъ все, что было прописано, она за­
творила дверь на ключъ и съ рѣшительнымъ лицомъ
подошла къ Алексѣю Алексѣевичу, готовая на крайнее,
но вѣрное средство, которое, пробудивъ въ генералѣ
духъ, подниметъ и тѣло, ослабѣвшее отъ бездѣлья и
тоски.
— Алексѣй, — сказала Степанида Ивановна торжест­
венно,­— я открываю тебѣ тайну. Алексѣй, фамилія
Вальдштремовъ есть старшая, престолонаслѣдная вѣтвь
шведскихъ королей Бернадотовъ. Теперешній
король Бернадотъ бездѣтенъ и скоро умретъ, послѣ
него единственнымъ наслѣдникомъ престола явишься
ты. Для этого все предварительное сдѣлано, остается
теперь объявить себя претендентомъ, опираясь на
русскія войска... Ты узналъ все и перстъ Всемогущаго
указалъ на тебя: Алексѣй, корона шведскихъ коро­
лей, потерянная Карломъ Двѣнадцатымъ, утаенная Ма­
зепой, въ моихъ руках ъ, Алексѣй, встань!
137

Сказавъ это, Степанида Ивановна, сверкая глазами,
подняла палецъ; волненіе ея должно быть передалось
Алексѣю Алексѣевичу и, когда генеральша, топнувъ
ногой, приказала: встань! онъ здоровой рукой оперся
о кровать, приподнялся до половины, вдругъ икнулъ
громко, закинулъ голову и повалился съ дивана на ко­
веръ... Сѣвъ около мужа, генеральша стала ногтями ца­
рапать себѣ лицо, потомъ легла на Алексѣя Алексѣе­
вича и застыла такъ на много часовъ...
Омытый, одѣтый въ полный парадный мундиръ, со
всѣми аксельбантами и орденами, сложивъ на груди
большія ладони, третій день лежалъ Алексѣй Алексѣе­
вичъ въ залѣ на столѣ, и третьи сутки сидѣла гене­
ральша, не раздѣваясь и не смыкая глазъ.
Павлина, опухшая отъ слезъ и довольная, что спо­
добилась походить за такимъ покойничкомъ, распоряжа­
лась похоронами и всѣмъ хозяйствомъ дома. Мона­
шенки поперемѣнно читали, стоя у аналоя въ изголовьи,
между двухъ высокихъ свѣчъ, третья свѣча свѣтила
въ застывшее лицо генералу; невѣрный ихъ свѣтъ
смутно озарялъ большую комнату, съ закрытыми став­
нями, завѣшенныя чернымъ зеркала, дубовый гробъ и
маленькую генеральшу, сгорбленную на своемъ стулѣ.
Сложивъ руки на колѣняхъ и склонивъ голову, тер­
пѣливо ждала Степанида Ивановна, когда въ столовой
пробьютъ часы, тогда приподнималась и заглядывала
мужу въ лицо, зная, что Алексѣй Алексѣевичъ, очнув­
шись, улыбнется ей своими спокойными, совсѣмъ еще
живыми губами и облизнетъ на нихъ полоску сукровицы.
Но ни одинъ волосъ генерала не шевелился, хотя
сквозь желтую кожу щеки какъ будто проступалъ ру­
мянецъ; можетъ быть игралъ это свѣтъ свѣчи?
Генеральша терпѣливо садилась опять и ждала,
иногда жалобно, въ недоумѣніи улыбаясь.
На третьи сутки появились въ компатѣ священникъ,
дьякъ и мужики; отворили всѣ двери и ставни, въ ко­
торыя ворвался день и отъ синяго его свѣта генералъ
сразу позеленѣлъ. Степанида Ивановна испугалась и
138

отошла къ стѣнѣ; Священникъ облачился въ бархат­
ную съ серебромъ ризку, дьяконъ кашлянулъ въ ку­
лакъ и всѣ, молясь, запѣли, а генеральша, улыбаясь, ду­
мала, что Алексѣю Алексѣевичу пріятно слышать, какъ
о немъ заботятся...
Павлина брякнулась около гроба и всѣ пошли при­
кладываться къ мертвой рукѣ. Парни, съ бѣпыми по­
лотенцами, заспорили, толкаясь, отодвинули свѣчи и,
качнувъ, подняли гробъ на плечи; генеральша подбѣ­
жала и умоляла поосторожнѣе браться, не толкать и не
тревожить милаго Алешеньку. Топоча сапогами, его по­
несли, ногами впередъ, въ раскрытую на обѣ половинки
стеклянную дверь.
— Куда вы?—спросила генеральша, но ей не отвѣ­
тили и все несли съ крыльца на дворъ, черезъ плотину
по дорогѣ въ ropjs мимо «Свиныхъ овражекъ», въ мона­
стырь.
За гробомъ по желтому полю тянулись крестьяне,
съ боковъ дороги бѣжали мальчишки, а впереди всѣхъ,
покрывшись отъ накрапывающего дождя мѣшкомъ, плелся
лысый попъ съ кадиломъ и пѣли монашенки, словно
ангелы, опечаленные смертью.
Спотыкаясь, спѣшила генеральша около самаго гроба
и удивлялась—чего она не понимаетъ и для чего нужно
ей такъ далеко бѣжать на одеревенѣлыхъ ногахъ.
Въ церкви подошла къ ней мать Голендуха и, по­
цѣловавъ въ губы, измочила слезами, такъ что гене­
ральша отерлась платочкомъ, а послѣ службы, опять
споря и толкаясь, понесли парни Алексѣя Алексѣевича на
мокрый лужекъ и, опустивъ гробъ, наложили крышку, за­
колачивая гвозди молоткомъ.
— Тише вы, отчаянные, — сказала генеральша и за­
глянула въ глубокую яму... Туда на веревкахъ опустили
гробъ и священникъ первый бросилъ горсть земли.
— Вы въ него землей бросаете?—спросила гене­
ральша и снова заглянула внизъ, гдѣ на глинистомъ
днѣ лежалъ Алексѣй Алексѣевичъ,—какъ можно, онъ
всегда привыкъ спать на мягкой постели...
Генеральша раскрыла широко глаза и, часто, часто
139

затряся головой, поняла наконецъ то, что всѣ дни были,
отъ нея скрыты; не въ силахъ вскрикнуть, подобрала
она платье, чтобы прыгнуть внизъ къ мужу, не оставить
его навсегда одного; но Степаниду Ивановну схватили
и повели къ экипажу... Она вырвалась и опять побѣ­
жала; тогда ее съ руками закутали въ пледъ, положили
на лошадей и погнали, и долго еще крестьяне, нето­
ропливо расходясь, слышали удаляющійся по дорогѣ
крикъ:
— Алексѣй! Алексѣй!
Дома генеральша обезпамятѣла и Павлина спрыс­
нула ее съ уголька; это помогло, и Степанида Ивановна,
какъ каменная, пролежала до вечера въ неубранной
постели; на закатѣ внезапно поднялась, оправила платье
и, кликнувъ Павлину, пошла со свѣчей по комнатамъ,
заглядывая во всѣ углы...
Такъ обошли они весь низъ дома, гдѣ въ необи­
таемыхъ покояхъ пыльныя окна были затканы паути­
ной, поднялись въ Сонечкины антресоли, спустились
по скрипучей лѣсенкѣ обратно и остановились передъ
кабинетомъ.
— Какъ ты спалъ, хорошо? — сказала генеральша
громко,— голова не болитъ? А у меня, знаешь, самое
темя ломитъ... —И одна вошла въ кабинетъ.
А Павлина поползла по корридору, не помня, какъ
отворила дверь и кинулась на кухню, гдѣ сейчасъ­же
разсказала, что генеральша разговариваетъ съ мертвымъ
бариномъ, какъ бы свѣжей крови ему барину напиться
и ожить.
Степанида Ивановна поставила свѣчу на куритель­
ный столикъ и прилегла на диванъ, говоря:
— Знаешь, Алексѣй, любовь наша такая­же свѣтлая,
какъ раньше. Я много передумала за эти дни и рѣшила,
что несправедливо тебя обижала; я хочу сегодня по­
просить прощенья.
Генеральша оглянулась, вздохнула коротко и по­
брела къ себѣ, сказавъ въ дверяхъ:
— Спи спокойно, Господь съ тобой.
У себя она. затворила окно, черезъ которое дождь
140

наппюхалъ на коверъ; сильный вѣтеръ раскидывалъ
сучья въ саду и, среди шума деревьевъ, въ темнотѣ
скрипѣла сосна.
Присѣвъ передъ зеркаломъ, Степанида Ивановна
сняла чепецъ и спустила на колѣни платье и все до
исподняго бѣлья, изъ флакона напила на плечи и грудь
густыхъ духовъ и, поднявъ свѣчу, стала, близко на­
клонясь, разглядывать свое лицо.
— Ничего еще, — сказала она, — я всетаки хо­
роша. Особенно когда наряжусь.
Заячьей лапкой ярко нарумянила она щеки, уши и
ссохшіяся груди, подвела дугами брови и надѣла па­
радную наколку изъ кружевъ.
— Видишь,—сказала она и жеманно улыбнулась, —
это еще не все. Вынула темно­красные коралы, окру­
тила ихъ кругомъ шеи и, вставь, освободилась отъ
платья и бѣлья. Въ лѣвую руку взяла кружевной плато­
чекъ, правую подняла и, погрозивъ пальцемъ, оглянула
всю себя въ большое зеркало, тряся головой. Потомъ
зажгла два канделябра на стѣнѣ, легла въ постель и,
закинувъ острый локоть, сказала:
■— Я готова,—и засмѣялась.
Прошло время и генеральша заговорила:
— Знаешь, Алексѣй, я почему то все вспоминаю
походъ на Дунай; ты приходилъ усталый въ палатку и
сейчасъ­же засыпалъ, а на мнѣ было черное платье съ
короткими рукавами, я садилась подлѣ тебя и все гля­
дѣла; у тебя во снѣ усы путались е нельзя было не
любоваться тобой. Теперь мнѣ очень жалко, что умерла
наша дочка; ее вѣдь застрѣлили турки. Она бывало
шевелила передъ носомъ крошечными пальчиками... Але­
ксѣй, я вотъ уже часъ, какъ разговариваю, а ты не
идешь. Тебя навѣрно задерживаютъ по этому дѣлу.
Пожалуйста, сразу не соглашайся быть королемъ, отка­
жись по крайней мѣрѣ одинъ разъ, потребуй, чтобы
весь народъ просилъ тебя взойти на престолъ. У меня,
королевы, много жемчуга. Ты вѣдь знаешь, жемчугъ уми­
раетъ, если его не носить на тѣлѣ, а въ землѣ опять
141

оживаетъ. Мой жемчугь двѣсти лѣтъ лежать подъ зем­
лей. Алексѣй, довольно же, поговорилъ, иди.
Генеральша прислушалась; вѣтеръ хлесталъ дождемъ
въ окно, обсыпалась штукатурка въ печной трубѣ, и
вылъ уголъ дома...
— Алексѣй, можетъ быть ты меня обманываешь, —
привставъ сказала генеральша, —можетъ быть къ тебѣ
пришла о на. Я понимаю твою комедію. Ты подстроилъ,
чтобы тебя похоронили, т а м ъ встрѣтился съ нею.
Она всю жизнь душила меня по ночамъ, а теперь
смѣется... Иди ко мнѣ... Толкни ее... Это ты его убила...
Алексѣй, Алексѣй, иди...
Вскочила генеральша съ кровати и затопала босыми
ногами, сжавъ кулаки...
— Ты. неслухъ... пользуешься случаемъ, чтобы об­
мануть... Я накажу тебя...
Степанида Ивановна, стремительно отворивъ дверь,
побѣжала въ кабинетъ, протянувъ руки, ощупала пустой
диванъ, кресло, углы за шкафами, остановилась, тяжело
дыша и сообразила:
— Они не здѣсь, а т а м ъ, около церкви встрѣтились...
Снявъ со стѣны двухствольный пистолетъ, поспѣ­
шила генеральша въ прихожую, накинула пледъ и отво­
рила стекіянную дверь на веранду. Мокрый вѣтеръ
подхватилъ ея покрывало, сорвалъ, изсѣкъ дождемъ го­
лое тѣло, закрутплъ и, обезсиленная, упала Степанида
Ивановна на холодныя плиты.
— Дверь будто звякнула,—вздрогнувъ прошепталъ
Афанасій, сидя на лежанкѣ,—слушай­ка, крикнули, не
случилось­ли бѣды какой съ нашей барыней; Павлина,
пойти, посмотрѣть...
Снявъ со стѣны коптилку, пошли они, подсовывая
другъ друга, пугаясь скрипящихъ половицъ, туда, гдѣ
подъ дождемъ лежала, разметавшись, обезумѣвшая ге­
неральша.
Конецъ первой части.

142

Борись Зайцевъ

АКТРИСА

I
Поѣздъ замедлялъ ходъ: станція. Анна Михаиловна
вышла. Почему то стояли долго, она ходила по плат­
формѣ, дышала чудеснымъ осеннимъ воздухомъ. Солнце
садилось. Ели были залиты золотомъ, что то крѣпкое,
вѣчное было въ пейзажѣ. Ей пришла мысль о буду­
щемъ. Начинается сезонъ, что принесетъ ей этотъ
годъ? Радость, удачу, огорченья? Она взглянула на бѣ­
лорусса, отъѣзжавшаго куда то въ свои дебри. «Здѣсь
ничего этого нѣтъ. Живутъ малые люди, умираютъ,
родятся, такъ же незамѣтно, какъ тѣ бѣдныя мушки,
что танцуютъ на солнцѣ». Тутъ она погибла­бъ.
И вернувшись въ купэ, она снова погрузилась въ
мечтательное настроеніе, вызываемое ѣздой. Сумерки
засинѣли; скоро показался чистый, блѣдный мѣсяцъ.
Его свѣтъ понемногу означился, легъ воздз^шнымъ кру­
жевомъ по дивану; цвѣты на столикѣ благоухали. Анна
Михайловна улыбалась — ей мерещился кто то, кого
нѣтъ на самомъ дѣлѣ и кого она назвала „милый
другъ". Это его черты въ нѣжномъ мѣсяцѣ, въ цвѣ­
тахъ. Любовь къ нему была бы такъ прекрасна! Вѣч­
ная, чистая любовь. Анна Михайловна вспомнила
Эмму, которая любитъ ее трогательно и безкорыстно—
и теперь ждетъ ее,— и усмѣхнулась. Эмма! Нѣтъ, ми­
лый другъ не таковъ.
Такъ она заснула, а когда проснулась, было утро.
Встала она бодрой и веселой. Все казалось ей яснымъ,
она здорова, крѣпка, талантлива; будетъ работать такъ
же твердо, какъ раньше — остальное не въ ея власти.
И когда поѣздъ подходилъ къ столицѣ, туманно блес­
145

10

нулъ въ солнцѣ куполъ Исакія, она радостно вздрог­
нула: скоро!
На перронѣ встрѣтила ее Эмма.
— Задушишь, сумасшедшая! смѣялась Анна Михай­
ловна. Ну какъ ты, какъ живешь?
— Я. что! Я о тебѣ только думала — все время,
безъ конца.
Эмма блестѣла глазками, вспыхивала.
— Я. ужъ тутъ какъ старалась, чтобы угодить тебѣ.
Квартиру наняла — восторгъ. Твоя комната на Неву,
балконъ, свѣту масса...
Всю дорогу Эмма не умолкала. Вя худенькая фи­
гура, восторженные глаза — глаза театральной обожа­
тельницы—трогали и немного смѣшили Анну Михай­
ловну.
— Нѣтъ, говорила Эмма, когда вошли въ квартиру:
смотри—это столовая, моя комната, твоя, твой 6у­
дуаръ, балконъ.
— Прелесть, прелесть!
Анна Михайловна благодарила Эмму и поцѣловала
ее. Ей дѣйствительно понравилось. И особенно нрави­
лась Нева — могучая рѣка, туманная и стальная, лив­
шаяся у ногъ. Что то суровое было въ ней, какъ и
въ Исакіи, снова блеснувшемъ золотомъ. Онъ пока­
зался ей древнимъ старцемъ.
Переодѣвшись, взявъ ванну, чувствуя себя свѣжей
и душистой, она вышла на балкончикъ къ чаю. Было
очень тепло, на закатѣ дымили пароходныя трубы.
— Ну, Эмма, разскажи про театръ.
Эмма выкладывала все, что знала. Труппа не сов­
сѣмъ опредѣлилась, выдвигаютъ Нащокину. Она не­
важная актриса, но...
— А репертуаръ?
Эмма развела руками.
— Что то новое хотятъ. Боюсь, Аничка, развѣ
писатели нынче умѣютъ писать? Впрочемъ, ставятъ
еще Нору. И ты — Эмма припала головой къ колѣ­
нямъ Анны Михайловны—ты будешь Норой. Ахъ, это
божественно!
146

У ней блеснули слезы.
— Ты будешь дивной, Аня.
Анна Михайловна взволновалась. Играть Нору! Да,
стоить работать. Ей захотѣлось, чтобъ сейчасъ были
репетиціи, чтобъ и жить только однимъ...
— Когда пойдетъ Нора? спросила она, слегка дрог­
нувъ.
— Не знаю.
Анна Михайловна встала, прошлась. Становилось
прохладно. На набережной зазолотѣли фонари, красные
и зеленые огни пароходиковъ сновали внизу. «Нора»,
повторяла она про себя: «Нора»!
Остатокъ дня провели переставляя, мебель, разби­
рая вещи. Къ одиннадцати устали обѣ. Анна Михай­
ловна поцѣгговала на ночь Эмму.
— Какая ты стала худенькая! Кости да кожица.
— Устаю очень, Аня.—Эмма кашлянула.—Иногда
днемъ, чуть не сидя засыпаю. Должно быть, мало­
кровіе.
— Бѣдная ты моя птица!
Уложивъ ее, Анна Михайловна вышла на балконъ.
Теперь въ небѣ, надъ нею, сквозь тонкій паръ, горѣли
звѣзды. Что то трепетало въ нихъ; точно бездна ды­
шала. «Вѣчность», подумала она, и содрогнулась.
„Океанъ, въ которомъ утонемъ мы съ нашими теат­
рами, репертуаромъ, славой". Но взглянувъ въ сторону,
гдѣ былъ ея театръ, снова ощутила она призывную
дрожь. Тамъ она будетъ сражаться— во имя чего? „Во
имя прекраснаго " , сказала она себѣ. „А слава?" Анна
Михайловна слегка смутилась. Съ молодости гнала она
прочь это слово, ея путь былъ прямъ; но въ послѣдніе
годы она стала ужъ чувствовать, чтоуспѣхъ долженъ
ее сопровождать, какъ награда за художество. А если
его не будетъ? Ей показалось, что теперь для нея это
было бы горько.
«Посмотримъ», сказала она вслухъ, глядя въ тихо
гудѣвшую рѣку: «Посмотримъ».

147

II
Каждый сезонъ, передъ началомъ, Анна Михайловна
спрашивала себя: кто теперь ея товарищи? Будетъ ли
труппа сносной, или съ большей частью ея трудно здо­
роваться? Есть ли интересные люди? Это ее волновало.
Съ такими мыслями подъѣзжала она къ театру, че­
резъ нѣсколько дней. Въ вестибюлѣ было темно; во­
зились рабочіе, прибивая сукна. Дверь налѣво выхо­
дила въ садъ. Ея волненіе усилилось. Не лучше­ли,
пока есть время, уйти въ этотъ садъ,—не испытывать
тоски, замира­ній подмостковъ.
— Горбатовъ здѣсь? спросила она рабочаго, —слегка
глухимъ голосомъ.
— Въ режиссерской­съ.
Анна Михайловна прошла по корридору, стукнула
въ дверь съ надписью: «режиссеръ».
— Войдите.
Горбатовъ, полный человѣкъ въ курткѣ, съ крѣп­
кимъ актерскимъ лицомъ, поднялъ голову. Увидѣвъ Анну
Михайловну, просіялъ.
— Очень радъ, счастливъ. Украшеніе сцены—вся
въ черномъ, скромна, талантлива— превосходно!
— Вы меня захвалите.
— Да ужъ я знаю, кого хвалю. Между нами го­
воря,—онъ нагнулся къ ней, —кромѣ васъ некого и
хвалить то въ труппѣ.
— Очень вамъ благодарна за высокое мнѣніе. Мнѣ
хотѣлось­6ы знать, какъ дѣла наши, т. е. дѣла театра.
Какъ репертуаръ?
Въ глазахъ у Горбатова что­то мелькнуло.
— Репертуаръ отличный.
— Нора идетъ?
— Какъ­же­съ... — онъ на минуту замялся: — вотъ
наша Нора — онъ вдругъ всталъ и приложился къ ея
рукѣ. —Вы, матушка Михайловна, будете вывозить.
Она сдержалась.
— Это рѣшено?
— Да ужъ я вамъ говорю.
148

Горбатовъ вздохнулъ.
— Нора что, сказалъ онъ: Ибсенъ. Намъ вотъ тутъ
подвернули одну... Ахъ, друзья совѣтчики. — Онъ хлоп­

нулъ по столу ладонью. — Извольте расхлебывать.
— Что такое?
— Вамъ тоже придется играть, сказалъ онъ дру­
гимъ, недовольнымъ тономъ. — Пишутъ­же люди...
Но Анну Михайловну занимала теперь Нора. Въ
ней она видѣла Дузе, Коммиссаржевскую. Радость сыг­
рать Нору томила ее. Она посидѣла пять минутъ, стала
прощаться.
— Дорогая моя, въ пятницу обязательно, вечеромъ.
Читаемъ пьесу, знакомимся, я не знаю, послалъ­ли Пла­
тонъ повѣстки.
— Обяза­тель­но, аффектировалъ онъ, поцѣловалъ
руку . —Ждемъ .
Аннѣ Михайловнѣ хотѣпось посмотрѣть театръ, —
она прошла корридоромъ. Стоялъ особенный, театраль­
ный запахъ, такъ возбуждающей. Занавѣсъ раздвинутъ,
залъ глядитъ черно, хмуро. Онъ еще мертвъ, онъ ничто
безъ тысячной толпы, оглашающей его. «Мы бѣдные
подсудимые», подумала она про себя, про актеровъ:
«здѣсь мы ждемъ приговора>. Легкій ознобъ прошелъ
по ней.
На сценѣ, передъ сидѣвшей барышней, ходилъ ни­
зенькій, худой актеръ въ цилиндрѣ.
— Вы думаете, что сможете быть помощникомъ ре­
жиссера? Здѣсь нуженъ мужчина, безъ нервовъ. Всѣхъ
этихъ рабочихъ, машинистовъ, актеровъ надо брать,
брать, управлять ими силой взгляда.
Барышня обернулась; увидѣвъ Анну Михайловну,
вскочила— съ этой Женей Анна Михайловна была зна­
кома. Онѣ здоровались весело, потомъ Женя предста­
вила ей собесѣдника.
— Феллинъ, сказалъ тотъ, подымая цилиндръ.
— Этотъ Феллинъ ужасно ядовитъ, смѣялась Женя.
— Вотъ онъ все не вѣритъ, что я могу быть помощ­
никомъ режиссера. Желчный актеръ.
Феллинъ застегнулъ сюртукъ, заложилъ руку за
149

бортъ съ такимъ видомъ, будто становился въ пози­
цію. Анна Михайловна улыбнулась, взглянула на' него.
— Да? Вы ядовитый мужчина?
— Совершенно вѣрно.
Но въ его глазахъ, въ землистомъ лицѣ она прочла
усталость, нервность, нездоровье —только.
— А мнѣ кажется, сказала она весело, что м­сье
Феллинъ вовсе не язвительный.
Смѣясь, разговаривая, они осматривали театръ. Онъ
не нравился Аннѣ Михайловнѣ: казался унылъ и огро­
менъ. За кулисами было тѣсно.
— Какъ вы думаете, спросила она Феллина, выходя:
хорошо будетъ доходить голосъ?
— Да, отвѣтилъ онъ: вѣроятно, отвратительно.
Онъ проводилъ ее немного и простился. Въ томъ, какъ
онъ вскакивалъ въ трамвай чувствовался человѣкъ столич­
ный, тертый, одинокій. Онъ одиноко стоялъ на площадкѣ
—Аннѣ Михайловнѣ представилось, что вѣрно онъ жи­
ветъ въ меблированныхъ комнатахъ, за тридцать рублей.
«Какой онъ актеръ», подумала она: «онъ больной бух­
галтеръ».
Въ пятницу, въ назначенное время, она отправи­
лась въ театръ. Начинали съѣзжаться. Актрисы шур­
шали, въ дверь былъ виденъ Горбатовъ; онъ держалъ
за пуговицу молодого человѣка, видимо автора, и го­
ворилъ:
— Вы человѣкъ неопытный, я долженъ васъ пред­
упредить. Какъ только прочтете, —каждая станетъ увѣ­
рять, что отлично поняла роль и въ восторгѣ отъ пьесы.
И чтобъ роль­ей. Но вы, дорогой, безъ меня ни шагу.
Авторъ улыбался, кивалъ смущенно.
На сценѣ былъ свѣтъ; Горбатовъ познакомилъ
труппу съ авторомъ—началось чтеніе.
Съ перііыхъ­же словъ Анна Михайловна стала жа­
лѣть автора. Онъ волновался, читалъ дурно и безъ ии­
тонацій; актеры молчали; видимо, никому не нравилось.
Досидѣли до конца, но ощущеніе скуки было несом­
нѣнно. Горбатовъ старался оживить—и напрасно.
150

Всталъ Феллинъ, помахивая длинными руками, по­
дошелъ къ чтецу.
— Я не понимаю вашей пьесы. Это разговоръ, де­
ревенскія сцены. Можетъ быть, это мило, пф­фъ, но
какъ это играть?
— Въ пьесѣ мы будемъ касаться лишь того, что
связано съ ролями, сказалъ Горбатовъ. —И произнесъ
рѣчь, не безъ любезности, но холодно, гдѣ характери­
зовалъ лица, называлъ пьесу «статической» и трудной.
— Ленина— это вы, сказалъ онъ Аннѣ Михайловнѣ.
Та подняла голову, встрѣтилась взглядомъ съ На­
щокиной. Въ ея черныхъ глазахъ, огромныхъ, подве­
денныхъ, что­то блеснуло. Какъ будто довольное.
«Рада, что чаша ее миновала. Что­жъ, права».
Въ это время другіе разспрашивали автора о роляхъ.
Онъ со всѣмъ соглашался, видимо былъ затурканъ.
— Ваша героиня брюнетка или блондинка? спро­
сила Анна Михайловна.
— Блондинка.
„Ну, это положимъ, — свѣтлые парики не идутъ мнѣ
совершенно».
Она выходила со смутнымъ чувствомъ. Нащокина
шепталась съ Горбатовымъ, у него, какъ всегда, была
улыбка, говорившая: «только вы одна актриса— остапь­
ныя никуда». Аннѣ Михайловнѣ казалось, что сыграть
эту роль будетъ трудно. И сама пьеса... «Почему занята
именно я?» Но черезъ минуту она сказала себѣ: «что­жъ,
будемъ работать». Ей даже показалось, что ея гор­
дость, честь актрисы заставляютъ трудится надъ вещью,
явно неблагодарной. «Бѣдный авторъ!» Она улыбну­
лась, вспомнивъ его сюртучекъ. «Постараюсь роли вамъ
не провалить».
III
Анна Михайловна вставала, завтракала, шла на ре­
петицію. Въ пятомъ часу возвращалась. Обѣдъ, и къ
семи снова надо въ театръ, если она занята. Волненія
151

утромъ, днемъ и вечеромъ. «Актриса я, или монашка?»
Она усмѣхалась. «Пожалуй, за добродѣтель живой возь­
мутъ меня на небо».
Въ театрѣ она держалась строго. Въ костюмѣ ея,
холодновато ­элегантномъ видѣ было что­то отдалявшее.
Актеры ее боялись и называли «мать­игуменья». Одинъ
Феллинъ смѣло цѣловалъ руку, снималъ цилиндръ и ко­
кетничалъ гвоздикой.
— Хорошая женщина, говорилъ онъ, и топорщилъ
губу: изъ хорошей семьи.
Какъ­то разъ онъ спросилъ ее:
— Вы по англійски говорите?
— Да. А что?
— Ничего, ничего. Хорошо. И по французски?
— И по французски.
— Я тоже, сказалъ Феллинъ, и потянулъ воздухъ
носомъ: я образованный.
То, что они оба образованные, такъ воодушевило
его, что онъ попросился зайти.
— Пожалуйста, буду рада.
— Да, кстати, сказалъ онъ небрежно: съ вами хо­
четъ познакомиться мой другъ. Ну, нѣкто Горичъ.
Очень культурный человѣкъ. Вы ему нравитесь, ха­ха,
загоготалъ онъ: какъ артистка. Можно его привести?
Анна Михайловна согласилась. «Что­жъ», подумала
она, «если хорошій человѣкъ, пусть приходитъ>. Въ
назначенный день она сказала Эммѣ съ утра:
— ­ Нынче, Эмма, у насъ обѣдаютъ два культурныхъ
человѣка. Пусть къ столу будетъ зелень, дичь, вино.
Ликеру не забудь.
А они къ тебѣ зачѣмъ собственно?
— Такъ... не знаю.
Эмма взволновалась, захлопотала. Пусть обѣдъ у
Анички будетъ не хуже, чѣмъ гдѣ­нибудь! И устроила
она все, какъ надо. Анна Михайловна улыбнулась даже
на нее: «милая Эмма, въ этомъ жизнь твоя!»
Смокингъ, лакированный ботинки Горича смущали
Эмму—умоляюще взглядывала она на прислугу въ пе­
152

редникѣ: не напутала­бъ чего. Но все было благо­
получно.
Когда вошли въ комнату Анны Михайловны, съ
кофе, Горичъ сѣлъ рядомъ и сказалъ:
— Я очень счастливъ, что съ вами познакомился.
На сценѣ я не разъ васъ видѣлъ. Надо вамъ сказать —
я терпѣть не могу актрисъ —простите за грубость. Но
вы всегда казались мнѣ не актрисой.
'
­— Благодарю васъ.
— Серьезно.
Горичъ продолжалъ, такъ­же вѣжливо, тихо.
— Въ томъ что вы дѣлаете, есть художество. Знаете,
проживешь лѣтъ сорокъ, вотъ какъ я: особенно начи­
наешь цѣнить настоящее! Рѣдко вѣдь это!
Феллинъ подошелъ, какъ длиннорукій гномъ, и хру­
стнулъ пальцами. Глаза его туманились.
— Росказни! Бредни —всѣ эти чистыя искусства,
га­га, Анна Михайловна просто тихая женщина, обра­
зованная, ее и затираютъ въ театрѣ. Для успѣха нужна
реклама. Пресса!
Онъ прошелся и поморщилъ усы. — Пф­фъ! Пресса!
Успѣхъ, машина славы. Надо, чтобы васъ видѣли вездѣ,
писали о васъ, говорили, ругали, — все равно. Чтобы
шумъ, шумъ!
— Это хорошо тѣмъ, у кого мало гордости, ска­
зала Анна Михайловна.
Феллинъ выпилъ ликеру.
— Вы думаете, мнѣ не хочется славы? Пф­фъ! Из­
вѣстный артистъ Феллинъ. Знаменитый, пятьсотъ за
выходъ. А? Вамъ нравится?
— Мнѣ кажется, сказалъ Горичъ: что вы пойдете
для этого на все.
— Да? Вы полагаете?—Феллинъ становился раз­
вязнѣй.
— Убью отца? Кассу ограблю?
— Ну, вы достаточно умны...
— Вы думаете, я добродѣтельный земскій врачъ?
Живу для разныхъ человѣчествъ? Я. живу для себя, —
для славы!
153

­­ Этого у васъ... не будетъ.
Феллинъ вскочилъ, заходилъ взадъ и впередъ.
— Я играю Ранка, въ Норѣ. Ранка, повторилъ онъ
злобно.
Горичъ полузакрылъ глаза.
— Можетъ быть, это и вѣрно, но славы у васъ не
будетъ, извините меня. Впрочемъ, желать славы, без­
покоиться и страдать человѣку суждено; нельзя обви­
нять его за это. Ибо немногіе сознаютъ себя носите­
лями возвышеннаго —для тѣхъ главное въ жизни—осу­
ществление своихъ силъ, безкорыстное осуществленіе.
Мы­же прозябаемъ отъ радости до радости, среди ма­
ленькихъ развлеченій, —ничего не зная.
«И онъ такой?» думала Анна Михайловна, глядя на
худого Горича, съ блѣднымъ лбомъ. «Онъ не знаетъ,
тоже?» Его лѣнивыя руки, тонкія и блѣдныя, говорили
объ этомъ. «Слабый человѣкъ, безпринципный», рѣ­
шила она. «И очень милый».
— Вотъ Анна Михайловна вѣрно не такъ живетъ.
Правда?
Она отвѣтила весело:
— Я не знаю, какъ живу. Надо жить, работать...
кажется и все, больше я не могу сказать.
Прощаясь, Феллинъ вдругъ недобро захохоталъ и
сказалъ:
— Пріятно бы съ вами въ Норѣ играть.
— Это такъ и будетъ. Я работаю.
— Ну и работайте. Можетъ быть сыграете.
Анна Михайловна удивилась. Когда онъ вышелъ,
Горичъ сказалъ:
— Вы и онъ полюсы. У васъ разныя идеи жизни.
Она взглянула ласкоь,), свѣтло.
— Ay васъ какая идея?
— У меня никакой. Никакой! У меня былъ пья­
ненькій другъ, онъ говорилъ: «все я въ жизни пони­
маю, только не могу сообразить, что къ чему». Такъ
и я.
Она разсмѣялась.
— Разсказывайте!
154

Когда ушелъ и онъ, Анна Михайловна ходила по
комнатѣ одна довольно долго. Ей хотѣлось съ кѣмъ
нибудь говорить— много, весело, хохотать. Или поѣхать
кататься, чтобъ летѣть такъ быстро! И чтобъ трудно
было дышать. Но она была одна—Эмма отъ волненій
и усталости заснула скоро, и въ незадѣланную еще
дверь вышла она на балконъ. Здѣсь, глядя на Неву,
плывпгую въ холодномъ лунномъ блескѣ, на темные
дворцы и Исакія, она улыбалась. Жутко, и радостно
было ей. „Какъ великъ міръ!" думала она. „Какъ мало
его мы знаемъ! Сколько людей, чувствъ, сколько не­
извѣстнаго".
Облака, въ суровомъ бѣгѣ затемнявшія луну, точно
пѣли ей объ этой жизни.
IV
— Женя, кричалъ Горбатовъ: начинаемъ! Гдѣ тамъ
Машенька застряла, дитенокъ!
Машенька— ingenue, легенькая и миловидная, вы­
скочила изъ кулисы. Пробѣжала по сценѣ Женя, съ ви­
домъ курсистки, съ сумочкой черезъ плечо. Начался
первый актъ.
Анна Михайловна не была занята въ первыхъ сце­
нахъ, — она глядѣла изъ темнаго зрительнаго зала. Было
ясно, что выходитъ плохо. Пьеса неумѣлая, разошлась
неудачно, тяжела актерамъ. Все скрипѣло. Лишь Ма­
шенька, которая была молода и знала, чхо талантлива,
играла свободно. Чаще всѣхъ она подбѣгала къ автору
и спрашивала:
— Такъ я понимаю это мѣсто?
«Все это не такъ», думала Анна Михайловна. „Все
это нужно по другому написать и играть по другому " .
Она обернулась и стала глядѣть въ тьму зала. Доно­
сились голоса актеровъ, но скоро она задумалась, и
вдругъ совершенно ясно увидѣла Горича. Онъ сидитъ
на диванѣ, съ ней рядомъ, и говоритъ: «Я терпѣть
не могу актрисъ». „Ахъ, какой онъ чудакъ!" Анна
155

Михайловна усмѣхнулась. „Чудакъ!" И мысленно она
перебирала всѣ маленькія сценки за обѣдомъ; это было
пріятно и немного стыдно.
Сзади подошелъ къ ней Горбатовъ.
— Дорогая, сказалъ онъ: въ антрактѣ ко мнѣ, прошу
васъ. А сейчасъ вамъ идти.
Она поежилась и машинально прошла. Потомъ вы­
ходила на сцену, играла, но неясно, точно неочнув­
шись, Вмѣсто всѣхъ словъ она повторяла­6ы радостно
два: „Милый другъ, милый другъ". Въ такомъ настро­
еніи вошла она, по окончаніи, въ режиссерскую. Гор­
батовъ сидѣлъ съ видомъ человѣка усталаго и недо­
вольнаго.
— Садитесь, дорогая, сказалъ онъ тихо. Прекрас­
ная, талантливѣйшая артистка. Намъ предстоить разго­
воръ. — Онъ вздохнулъ. —Не изъ пріятныхъ.
И началъ издалека, умно, плавно. Пьеса слабая,
чтобы не загубить ее совсѣмъ, надо массу работать;
лишь она, Анна Михайловна, можетъ вывезти. Между
тѣмъ антрепренеръ требу етъ Нору, — она дастъ кое­
что, значитъ, надо сразу проходить двѣ роли; конечно,
въ Норѣ она была­бы изумительной; но онъ обра­
щается съ просьбой — принести театру жертву — отка­
заться отъ Норы.
— А? переспросила она.
Онъ повторилъ. Тогда она поняла и вспыхнула.
— Вѣдь это­жъ рѣшено! Я. учу роль!
Горбатовъ вскочилъ, схватился за голову.
— Милая, не говорите! Развѣ можемъ мы взять у
васъ роль? Это противно всему, этикѣ, приличію.
Но... онъ пожапъ плечами: мы просимъ.
Анна Михайловна молчала.
— Хорошо. 51 подумаю.
— Хорошая, золотая, ради Создателя на меня не
сердитесь! Если­бъ вы знали, какъ мнѣ тяжело.
Анна Михайловна ушла. Ей было больно. Но она
молчала, не сказала даже Эммѣ. Про себя же обдумы­
вала, какъ быть. „Настоящая актриса, конечно, дастъ
скорѣе убить себя, чѣмъ откажется. Разумѣется, просто
156

антрепренеръ хочетъ, чтобъ играла Нащокина. Дѣло
не въ сборахъ". Потомъ она спрашивала себя, имѣетъ
ли право, какъ художникъ, себя стѣснять. Но предста­
вилась страстная, жестокая борьба, что и въ жизни, и
въ театрѣ идетъ вокругъ успѣха, славы, радости.
Вспомнился Феллинъ. «О, онъ перегрызъ бы Нащоки­
ной горло». Ей стало противно. Она вспомнила свою
жизнь, незапятнанную артистическую жизнь, гдѣ нѣтъ
мѣста проискамъ, конкурренціи. И какой то демонъ—
сердце, къ которому она обращалась въ тяжелыя ми­
нуты, сказалъ ей: „откажись". Она почувствовала себя
холодной, внутренне­собранной и крѣпкой. «Пусть я
не настоящая актриса, но если меня не желаютъ", я
не могу играть. Не могу добиваться, чтобы меня же­
лали".
На другой день она сообщила свое рѣшеніе.

\
Эмма ревновала Анн}' Михайловну ко всему: къ
знакомымъ —теперь къ Горичу, который иногда заѣз­
жалъ съ Феллинымъ,—къ театру, актерамъ, даже искус­
ству, хотя считала геніальной и не допускала въ этомъ
сомнѣній.
Узнавъ о Норѣ, она пришла въ бѣшенство. Ея ма­
ленькое, доброе лицо исказилось. Точно вселился въ
нее кто.
— Подлость! кричала она, бѣгая по комнатамъ. —
Гадость!
Потомъ вдругъ надѣла шляпу.
— Куда ты?
— Я скажу Горбатову, что это мерзость, я ему
докажу. Я этого такъ не оставлю!
— Не волнуйся ты пожалуйста!
Аннѣ Михайловнѣ стоило труда удержать ее. Сама
она была слаба, раздражена; азартъ Эммы только раз­
страивалъ ее.
— Не дали роли, значитъ Нащокина б}гдетъ лучше,
157

вотъ и все. И вообще, ты, Эмма, не вмѣшивайся. Ты
пристрастна ко мнѣ.
Эмма обидѣлась.
— Извини пожалуйста. Виновата. Могу и совсѣмъ
устраниться.
Она ушла къ себѣ, заперлась, и изъ за двери до­
неслись всхлипыванья. Анна Михайловна легла на ди­
ванъ. У ней болѣла голова, было смутно на сердцѣ и
казалось, что Эмма своей нервностью только сильнѣй
мучитъ ее. Но потомъ стало жаль; она вспомнила пре­
данность, любовь этой дѣвушки, ея сердце отошло. Она
постучала. Та отворила не сразу.
— Эмикъ, сказала Анна Михайловна: не сердись.
Я просто дрянь, нервная баба. Прости меня.
Эмма зарыдала еще горше.
—* Я знаю, твердила она: я тебѣ не нужна, въ тя­
гость. Тебѣ Горичъ нравится.
Она зашлась кашлемъ, допгимъ, страстнымъ, —и опять
расплакалась. Анна Михайловна отхаживала ее. Вече­
ромъ онѣ помирились.
— Почему ты думаешь, сказала Анна Михайловна,—
что мнѣ нравится Горичъ?
Эмма улыбнулась.
— Мнѣ такъ кажется, Аничка. Ну, да это что­жъ?
Мнѣ было обидно, что ты меня отстраняешь.
Анна Михайловна покраснѣла.
— Все это глупости, страшная чепуха. Я тебя вовсе
не отстраняю, думала только, что ты очень нагоря­
чишься. И до Горича мнѣ нѣтъ дѣла.
Эмма нагнулась, поцѣловала ей руку. Аннѣ Михай­
ловнѣ все­же было непріятно это. „Неужели я, какъ
дѣвченка, веду себя съ нимъ по особенному? Да и что
мнѣ Горичъ?"
Но на другой день, входя въ театръ, она вдругъ
подумала, что если­6ъ съ раннихъ лѣтъ Горичъ былъ
ея другомъ— о, какъ лучезарнѣе была­бы ея жизнь!
Сладкій туманъ охватилъ ее; она перевела дыханье.
«Я женщина, какъ и Эмма я склонна къ преклоненію.
Могу благоговѣть, безгранично отдаться, безраздѣльно.
158

Но вотъ этого все не было. Неужели...» Она за­
крыла глаза, ей показалось, что сейчасъ она упадетъ.
— Репетируемъ ежедневно, сказалъ Горбатовъ, про­
ходя: имѣйте въ виду, глубокоуважаемая: всѣ силы!..
Действительно, близился спектакль.
«Что тамъ амуры разводить, я актриса. Работать
должна». И поймавъ себя на лѣни, она удваивала ста­
ранія.
Трудилась, учила, мѣняла. Работали всѣ. Но по
прежнему пьеса шла туго, безъ воодушевленія.
Администраторъ Платонъ, подписывая въ конторѣ
счета, говорилъ:
—■ Дѣлъ не будетъ.
Горбатовъ кипятился. То на сценѣ, то въ зритель­
номъ залѣ виднѣлась его крѣпкая фигура. Могучій го­
лосъ кричалъ:
— Женя, камни! Машенька, дитенокъ, словъ не
врать! Свѣтъ? Десять бѣлыхъ, для закату краснаго. Съ
луной вступай мягко!
Въ день спектакля Анна Михайловна волновалась
мало. Ей казалось почему то, что несмотря на про­
махи, въ общемъ все благополучно; думалось— и сама
она владѣетъ ролью. «Волноваться, не волноваться,—
все равно ужъ поздно». Она обѣдала съ аппетитомъ,
выпила вина.
— Аничка, говорила Эмма, у которой губы побѣ­
лѣли— какая ты сдержанная! Я бы умерла со страху.
Публика чужая, первый выходъ...
— ІІЗдемъ, сказала Анна Михайловна—холодновато,
застегивая перчатку: пора.
И только въ театрѣ, когда за занавѣсомъ, за стѣ­
нами ощутила она толпу— она почувствовала томленіе.
Плотники, наспѣхъ ставившіе первый актъ, Горбатовъ,
Платонъ, актеры, Эмма— казались крошечнымъ отря­
домъ, сжатымъ врагами. Ихъ пока не видно, но они
тамъ; каждая минута прибавляетъ ихъ, — гдѣ друзья?
— Съ Богомъ, сказалъ Горбатовъ, холодный и
твердый. — Черезъ пять минутъ.
Мелькнуло лицо автора въ сюртучкѣ, съ невидя­
159

щими глазами: блѣдная Эмма, Женя. Занавѣсъ раздви­
гался, враги тѣснились и гудѣли разсаживаясь по мѣ­
стамъ.
Первыя десять минутъ пропали—въ шуршаніи и
кашлѣ. Наконецъ, стихло. Все напрягалось. Два тока—
со сцены, на сцену — всегда враждебные, сталкивались.
То затихали зрители, значитъ «доходитъ», то, неуло­
вимое, начиналось недовольство— безмолвное осужденіе
толпы. Анна Михайловна ощущала тяжесть. Точно
туча осѣла на плечи, и одной ей, съ товарищами, надо
выносить. Актъ кончился. Въ залѣ шумѣли холоднымъ,
нерадостнымъ шумомъ. Слабые апшюдисменты.
— Дайте мнѣ коньяку, сказала Анна Михайловна.
Въ корридорѣ стоялъ авторъ. Старый актеръ Дымша
хлопалъ его по плечу, предлагая папиросу. Авторъ
взялъ, но никакъ не могъ закурить. Дымша посмѣи­
вался.
— Ничего, первая баня, милый. Всегда такъ.
Черезъ десять минутъ сраженіе открылось вновь.
Оно продолжалось три часа, при напряженіи всѣхъ
силъ актеровъ. Счастье колебалось. Въ концѣ второго
акта явилась надежда—публика будто „разогрѣвалась",
но третій, — главный козырь спектакля, быстро потя­
нулъ все книзу. Въ верхахъ шипѣпи. Четвертый шелъ
безнадежно, и съ каждымъ словомъ чувствовала Анна
Михайловна, что гибнетъ, и нѣтъ силъ выбиться. Когда
на жидкіе хлопки она выходила, ведя за руку автора,
и имъ бурно, —какъ ей показалось насмѣшливо заапло­
дировали, она поняла, что ненавидитъ этихъ невинныхъ
людей безпредѣльно. Взглянувъ на автора, подумала:
„ему еще хуже".
На прощанье онъ жалъ ей руку и благодарилъ.
— Спасибо, сказала она тихо. —До свиданія.
Потомъ отдала себя Эммѣ, которая ее одѣвала,
везла, раздѣла и дала дома морфію —для сна. На утро
пьеса и Анна Михайловна были разруганы въ газетахъ
наголову.

160

VI
Недѣля послѣ спектакля была тяжела для нея. Каж­
дый день приходилось играть, —она ясно видѣла те­
перь, что играетъ плохо, — снова и снова испытывать
бремя неудачи, и молчать. На людяхъ, въ театрѣ, даже
съ Эммой быть унылой казалось ей невозможнымъ,—
гордость не позволяла; и какъ человѣкъ съ выдержкой
она была ровна, весела и внѣшне не измѣнилась. Но
по ночамъ ее мучилъ стыдъ— стыдъ художника, всена­
родно провалившагося. Ей казалось, что спектакль по­
губила она; что сама по себѣ пьеса недурна, но она
играла не такъ, и не только не зажгла ее, —сдѣлала
грубѣйшія ошибки. Ея мысль со страстью останавли­
валась на ошибкахъ; да, теперь онѣ очевидны, тѣмъ
острѣй терзали онѣ ея сердце. Гдѣ она была раньше?
Отчего не видѣла ихъ до спектакля? Она вздыхала, не
могла заснуть. Такъ какъ газеты разнесли повсюду ея
пораженіе, ей казалось, что ее презираютъ всѣ.
Одна Эмма не сдавалась:
— Аничка была прекрасна. Она не виновата, что
ставятъ такія пьесы.
Въ театрѣ тоже огорчались. Бодры были лишь Ма­
шенька и Феллинъ. Феллинъ ходилъ побѣдоносно и цѣ­
ловалъ съ видомъ превосходства руку Анны Михай­
ловны.
— Представьте себѣ, говорилъ онъ: вхожу вчера
въ кафе, сидятъ двое, неизвѣстные мнѣ типа, и гово­
рятъ: это Феллинъ, артистъ, онъ играетъ въ Норѣ
Ранка! — Феллинъ выпятилъ грудь.
— Меня знаютъ, считаютъ извѣстнымъ!
Анна Михайловна улыбнулась. Феллинъ захохоталъ,
и вдругъ ласково погладилъ ее по плечу.
— Вы не огорчайтесь, это пройдетъ все, п­ффъ. И
знаете, Горичъ находить, что вы играли... м­м... —
вообще не хуже обычнаго.
Анна Михайловна чуть не разсердилась; но взгля­
нувъ на лицо его, истомленное катарромъ, жаждой
славы, вдругъ спросила:
161

И

— Какъ здоровье ваше?
Феллинъ пожевалъ.
— Благодарю васъ, ничего. Знаете, я хотѣлъ вамъ
предложить, м­м, когда я сыграю Ранка, отправиться
куда нибудь втроемъ, съ Горичемъ. Ну, такъ, на всю
ночь, по кафе, клубамъ. Кутить!
— Отлично.
«Чѣмъ онъ хуже другихъ»? думала она, когда Фел­
линъ ушелъ. «Развѣ всѣ, отъ антрепренера, Горбатова, до
меня и послѣдняго статиста не желаютъ успѣха?
Только онъ откровеннѣй. Откровенныхъ и называютъ
почему то глупыми».
На Норѣ Анна Михайловна сидѣла въ ложѣ одна, —
Эммѣ нездоровилось. Пьеса шла ровно, Нащокина играла
недурно и имѣла успѣхъ. Послѣ второго акта къ ней
вошелъ Горичъ; онъ принесъ пару бѣлыхъ розъ. Анна
Михайловна взяла, благодарила. Въ это время подавали
букетъ Нащокиной, она кланялась и блаженно улыба­
лась.
Что то кольнуло въ сердце Анну Михайловну:
„что это онъ, утѣшаетъ меня? " Но Горичъ былъ простъ,
милъ, розы прелестны, и когда раздвинулся занавѣсъ,
она, помахивая ими, сказала:
— Ваши розы меня трогаютъ. Въ цвѣтахъ есть
откровеніе. Подумаешь, они неземного происхожденія,
прибавила она съ усмѣшкой — а они просто изъ цвѣ­
точнаго магазина.
— Что нашъ Феллинъ? спросилъ Горичъ. Нравится
вамъ?
— У него нѣтъ дарованія. Ни крошки. Онъ со
вкусомъ, съ опытомъ.
Сцену съ лампой Феллинъ погубилъ. Горичъ съ
Анной Михайловной переглянулись, молча. Но Ранкъ
мало интересовалъ ее. Она была занята Норой. Теперь
она чувствовала, что могла бы сыграть ее по настояшему,
и снова тоска овладѣла ею. Почему дѣлаешь не то,
что хочешь, а настоящее уходить?
162

Но взявъ розы, поднеся ихъ къ лицу, она ощутила •
ихъ тихую сладость; сердце ея раскрылось. «О чемъ
страдать, какъ ничтожно все это—вотъ, есть прекрас­
ные цвѣты, искусство, люди». Она взглянула на Горича.
«Да, люди, отмѣченные кѣмъ­то». Сердце ея забилось
болью и нѣжностью. Послѣ спектакля онъ везъ ее до­
мой. Было морозно, скрипуче, звѣзды. Внезапно она
спросила:
­ Павелъ Александрычъ, полагаете вы, что чело­
вѣкъ долженъ вѣрить?
Онъ удивился:
— Вѣрить! Что это вамъ пришло. такъ... сразу?
— Ну, просто мои мысли.
— А­а! — Онъ помолчалъ и сказалъ:
— Да, если правду говорить—долженъ. Непремѣнно.
Настоящаго человѣка я и представлялъ всегда такимъ.
Онъ стоитъ на землѣ, а взоръ его устремленъ... да—
онъ сдѣлалъ движеніе рукой къ небу:—туда.
Черезъ минуту, точно спохватившись, онъ при­
бавилъ:
— Это я такъ, конечно, теоретически. Въ жизни
это рѣдко встрѣчается. Знаете, нелегко...
— Теоретически, —шепнула она. —Теоретически.
Помогая у подъѣзда сойти, онъ говорилъ:
­— Къ нашему умному разговору — цитата. Изъ Гете,
но не бойтесь.
— Я мало его знаю.
— Это мужской писатель. Онъ сказалъ: «Несите
въ жизнь священную серьезность, ибо только она, свя­
щенная серьезность, обращаетъ жизнь въ вѣчность».
Видите, какъ.
— «Опять теоретически. Онъ знаетъ всѣ прекрас­
ный слова, какія есть». И вмѣстѣ съ тѣмъ, взглянувъ
на этого худого человѣка, который все понимаетъ, она
почувствовала острое обожаніе.
Онъ говорилъ еще, что въ сущности нынче они
должны бы кутить съ Феллинымъ. Но это хорошо по­
слѣ побѣды, значитъ, пусть она отговорится нездо­
ровьемъ, а въ пятницу надо собраться. Она почти не
163

слушала, въ душѣ у ней блистало одно: «глюблю,
люблю».
Подымаясь къ себѣ, она вдругъ подумала: «какъ
любитъ онъ?» И тутъ же засмѣялась: «онъ отлично
понимаетъ все въ любви и не любитъ».
VII
Въ «Звѣздз^» съѣхались къ двѣнадцати. Феллинъ
былъ въ смокинге, съ цвѣточкомъ. Но въ глазахъ его
что­то мелькало.
— Ну, сказапъ онъ, и заигралъ: что вы скажете о
Ранкѣ?
— Браво, браво!
Горичъ тоже хлопнулъ, оглядываясь на пѣвицъ.
— Пить,—говорила Анна Михайловна, —я хочу сего­
дня напиться.
Какъ человѣкъ неопытный, она потребовала шам­
панскаго. Оркестръ заигралъ, на спенѣ миссъ Гарди
пѣла а­ида трои­ика, сн­іе­гъ пуш­шистый, Феллинъ
таращилъ глаза и фукалъ. Видимо, его что­то точило.
Анна Михайловна выпила два бокала, у ней зашумѣло
въ ушахъ; все стало зыбче, ненад ежнѣй.
—• Да, вотъ вамъ нравится мой Ранкъ!
«Откуда это онъ взялъ? Ахъ да, я что­то гово­
рила».
— А тамъ, чортъ возьми, въ театрѣ... м­м... Въ
сущности, скотина этотъ Горбатовъ.
И волнуясь, онъ началъ разсказывать, какъ его при­
тѣсняютъ, не даютъ ходу, какъ Ранка въ очередь съ
нимъ будетъ играть другой.
— Ну, Феллинъ, закричала Анна Михайловна, вы
опять про театръ? Какъ не надоѣстъ, право. Люди
пріѣхали веселиться, а онъ все свое.
Горичъ нагнулся къ ней, взглянулъ ласково, какъ
на ребенка.
— Въ ударѣ, знаменитая артистка!
Она блеснула на него, захохотала.
164

— Пили­бъ лучше съ Феллинымъ на брудершафтъ.
— Пьемъ,—сказалъ Горичъ. — Но ругаться, кажется,
нужно?
Смѣясь, они поцѣловались, выпили. Феллинъ ска­
залъ что­то вполголоса. Горичъ подумалъ и отвѣтилъ
грустно:
— Бездарность!
Феллинъ поблѣднѣлъ, поморщилъ усъ.
— Неостроумно.
Анна Михайловна чувствовала, что въ хмелю про­
падаетъ ея тоска, стыдъ, и ей хотѣлось, чтобы этотъ
вечеръ не кончался.
— Вы теперь брудершафты, говорила она мужчи­
намъ: вамъ нечего ссориться. Вообще ссориться не надо,
все на свѣтѣ отлично, вы видите, это шампанское, это
Горичъ, очень, оч­чень милый господинъ. Кто это тамъ
идетъ? Пѣвица? Гарди! Миссъ Гарди, пожалуйста, къ
намъ!
Феллинъ морщилъ усы, покровительственно, будто
хотѣлъ сказать: что­жъ, со всякимъ бываетъ. Миссъ
Гарди позвали, поили шампанскимъ. Миссъ отвѣчала
привычно, —не разъ русскія дамы знакомились съ ней,
и всегда говорили одно и то же. Когда въ залѣ оста­
лись они одни, Гарди стала напѣвать. Всѣ хохотали.
— Голубушка, говорила ей Анна Михайловна:
'Вдемъ. Дальше, здѣсь кончается, ѣдемъ!
Феллинъ повезъ ихъ въ клубъ, странное и подоз­
рительное мѣсто, гдѣ можно было сидѣть до шести.
Опираясь на руку Горича, Анна Михайловна шептала:
— Эту жизнь я понимаю. Я­бъ хотѣла быть пѣви­
пей, чтобы вы — она взглянула на него, засмѣялась
весело и конфузливо—были моимъ покровителемъ.
Онъ поцѣловалъ руку и сказалъ:
­— Вы большой шутникъ.
Въ клубѣ они играли съ блѣдными дѣвицами въ
биксъ, сидѣли въ барѣ, пили. Нелѣпый вой несся изъ
гостиной, стонъ піанино: пьяные художники колотили
по немъ и орали.
Анна Михайловна нагнулась къ Горичу.
165

— Вы знаете, я никогда не бывала въ такихъ мѣ­
стахъ. Богъ мой, что сказала­бъ Эмма!
Но здѣсь, подъ крикъ пьяныхъ, въ воздухѣ шуллер­
ства, игры, ей вдругъ стало тяжко. „Что­жъ, завтра
будетъ Эмма, домъ, благоустроенная жизнь, театръ,
страданія по ночамъ. И ничего, ничего".
Она шепнула Горичу —не прощаясь они вышли.
Какъ странно утро послѣ шумной, бранной ночи!
Сѣрѣетъ разсвѣтъ; снѣгъ на небѣ синѣетъ,—что то
древнее, жуткое есть въ этомъ снѣжномъ полѣ, въ сла­
бомъ вѣтрѣ съ сѣвера. Кажется, что стоишь передъ
сумрачной стихіей. Подошли къ гранитной скамейкѣ у
берега.
— Сядемъ здѣсь, —сказала Анна Михайловна. — Я
хочу дышать этимъ вѣтромъ; онъ очищаетъ мою душу.
Горичъ закурилъ. Было пустынно. Лишь блестѣли
фонарные огни, да крѣпость подымала вверхъ свой шпиль
надъ громадой камня.
— Я сейчасъ скажу вамъ одну вещь, которую
трудно говорить дома. Но теперь я могу... — Она пере­
вела дыханье. —Милый другъ!
Черезъ минуту она прибавила:
— Я совсѣмъ трезва, не думайте. Но женщины
это рѣдко говорятъ. Милый Горичъ, я люблю васъ.
Онъ сидѣлъ смирно.
— Да, я сказала — потому сама сказала, что вѣдь
вы меня не любите. Я люблю васъ безнадежно, Павелъ
Александрычъ, въ этомъ сила моя. —Милый, милый!
Она поцѣловала ему руку. Горичъ растерялся.
— Больше этого не будетъ. Если вамъ не тяжело,
не забывайте меня окончательно.,
Она встала, ушла быстрымъ, легкимъ шагомъ, не
позволивъ провожать.
VIII
Вспоминая слова, какія говорила Горичу, Анна Ми­,
хайловна не раскаивалась. „Пусть онъ знаетъ. Да, я
166

его люблю. Развѣ плохо—сознаться въ этомъ?" Её было
даже радостно. Одно смущало— Эмма.
Эмма стала тише, сдержаннѣй, какъ будто дальше.
Смыслъ этого былъ такой: „знаю, что ты любишь, —
отхожу " .
Эмма худѣла и кашляла. Часто у ней бывала испа­
рина,—наконецъ, появилось кровохарканье.
Анна Михайловна повезла ее къ профессору; и
діагнозъ оказался простъ—чахотка; надо немедленно въ
Швейцарію, въ Сенъ­Морицъ. Эмма, вернувшись, была
тиха, молчалива.
— Что­жъ сказала она: поѣду въ Сенъ­Морицъ.
Анна Михайловна обняла ее.
— Эмма, я куплю тебѣ билетъ, дамъ триста. По­
лучу жалованье—еще вышлю.
— Не надо. Я напишу теткѣ, у меня есть тетка...
Зачѣмъ­же тебѣ... стѣснять себя.
Анна Михайловна удивилась. Въ первый разъ слы­
шитъ она объ этой теткѣ.
— Что ты, Эмма, Богъ съ тобой, у меня­же есть
деньги. Неужели для тебя не найдется?
— Нѣтъ, я напишу теткѣ.
Эмма вдругъ поблѣднѣла, губы ея задергались; съ
искривленнымъ лицомъ она закричала:
— Не надо мнѣ денегъ, тетка...
Потомъ она рыдала, металась въ истерикѣ, сквозь
слезы повторяла:
— Я уѣду къ теткѣ, я тебѣ въ тягость. Ты меня
не любишь, ты рада—да, взвизгивала она въ отчаяніи,—
рада сбыть меня съ рукъ, я мѣшаю, Горичу твоему...
Хлынула кровь и почти безъ чувствъ уложила ее
Анна Михайловна. Вечеромъ, когда она лежала слабая
и маленькая, какъ больная пичуга, Анна Михайловна
сѣла къ ней на кровать.
— Эммикъ, ты все выдумалъ про меня Я люблю
тебя по прежнему, ты самый дорогой и нѣжный другъ
мой. Чѣмъ ты можешь мнѣ мѣшать? Сейчасъ мнѣ нельзя
съ тобой ѣхать, черезъ недѣлю Рождество, но даю слово,
167

какъ кончится сезонъ, въ половинѣ февраля мы встрѣ­
тимся.
Она перевела духъ. Эмма слушала. Она ничего не
сказала, только погладила горячей рукой руку Анны
Михайловны.
— Ты все упрекаешь меня Горичемъ. Такъ вотъ
знай: да, я его люблю. Но онъ меня, Эмма—голосъ ея
сталъ глуше—не любитъ.
Эмма прошептала:
­­ Я люблю тебя тоже безнадежно.
— Мы женщины, мы любимъ 'другъ друга не той
любовью.
Эмма зтлыбнулась, взглянула на нее. Въ этомъ взглядѣ
было столько обожанія, страсти—больной, мучитель­
ной, —что слова ея показались ненужными.
Оставить Эмму на ночь она не рѣшилась—легла въ
ея комнатѣ на диванѣ. Эмма будто заснула, или при­
творилась, что спитъ. Анна Михайловна задремала, но
ненадолго. На нее нашло уныніе: „куда она поѣдетъ,
зачѣмъ?". Ей казалось, что одна Эмма не доберется до
границы, захирѣетъ, погибнетъ. „Она, правда, кажется,
въ меня влюблена. Какъ все странно, жалко, уродливо".
Эмма вздохнула, поднялась съ постели. Въ полутьмѣ
она казалась больнымъ ребенкомъ.
— Что ты? Эмма?
Она сѣла на край дивана и смотрѣла на Анну Ми­
хайловну широкими глазами.
— Проснись, Эмма, что съ тобой?
Она была похожа на лз^натичку.
— Ты сказала мнѣ, что любишь Горича, шептала
она, дыша жаромъ. —Такъ вотъ... я люблю тебя... всю,
съ головы до ногъ. Ты прекрасная.
— Эмма, простудишься!
Она закутала ее пледомъ. Эмма криво, хитро улыб­
нулась, какъ безумная.
— Да, простужусь. Когда ты любишь, ты тоже...
думаешь о простудѣ?
Потомъ она прижалась къ ней, поцѣловала.
— Ахъ, слушай! Я нынче днемъ Богъ знаетъ что
168

накричала. Это невѣрно. Я вотъ" только хочу сказать,
что скоро я умру, это ужъ рѣшено... п чтобъ ты .
меня не бросала.
Потомъ снова языкъ у неё сталъ заплетаться, она
дрожала и бормотала сумасшедшія слова о любви. Анна
Михайловна слушала. Жалость, неясное недовольство
владѣли ею. «Ахъ, все это ненужно, убого». Но Эмма
утихла, была такъ слаба, хрупка.
— Аня,— сказала она, кротко: — если­бъ я могл ауме­
реть за тебя! За твое счастье!
Наконецъ, передъ утромъ, она заснула. Анна же
Михаиловна не спала совсѣмъ. Ей вспомнилась ея жизнь,
дѣвичество, мужъ, отъ котораго она ушла уже лѣтъ де­
сять—вспоминать о немъ было тяжко. Но всѣ ищутъ
своего безумія, любви, счастья. Такъ ищетъ его эта
бѣдная Эмма, и она, Анна Михайловна, актриса съ
тысячнымъ окладомъ. «Развѣ я Горичу не то­же гово­
рила, что она мнѣ? Только мы подруги, а Горича я
знаю два мѣсяца. Обѣ мы—одно и то­же».
Утромъ встали онѣ измученныя. Начались сборы,
хлопоты съ паспортомъ, билетами. Всю эту недѣлю
Эмма была кротка. Она глядѣла на Анну Михайловну
съ обожаніемъ. Въ день отъѣзда держалась твердо:
лишь на вокзалѣ, послѣ звонка, вдругъ сказала:
— Милый нашъ городъ!
— Городъ?
— Да, и вокзалъ, и квартира. Я ужъ не увижу
этого. И тебя, Анна.
Помертвѣлыми губами цѣловала она Анну Михай­
ловну.
— Прощай!
Это слово, предсмертный взглядъ Эммы разорвали
ея сердце. Она не помнила, какъ звонили, какъ ушелъ
поѣздъ съ махавшей фигуркой, какъ она шла до дам­
ской. Тамъ она рыдала.

169

IX
Въ театрѣ было мрачно. Бранили въ газетахъ, сборы
падали. По корридорамъ бѣгалъ Платонъ, нервничалъ,
говорилъ:
— Нѣтъ дѣлъ. Какія это дѣла?
Потомъ раздавалъ контрамарки, съ ожесточеніемъ
напуская студентовъ, барышенъ.
— Публика хамъ, подавайте ей сенсацію. Ставьте
жизнь огарковъ—заработаемъ
Антрепренеръ, Горбатовъ, всѣ были недовольны;
подвернулась пьеса „Сѣть", съ политикой: дѣйствовали
министры, биржевики, дамы патронессы — козырь вѣр­
ный; за нее ухватились. Платонъ повеселѣлъ.
— Пятьдесятъ представпеній, клянусь годовымъ жа­
лованьемъ. Аншлагъ, барышники—иду въ пари.
— Д­да, милый, сказалъ Горбатовъ: а по твоему
это либеральная пьеса?
— Внѣ сомнѣній, Андрей Аполлонычъ.
Горбатовъ зналъ и самъ, что либеральная; его сму­
щало одно: насмѣшливость къ крайнимъ лѣвымъ. Выра­
жалось это вскользь, но было.
„Ну, да и авторъ!" Авторъ не новичекъ, съ име­
немъ—вывезетъ.
На Рождесівѣ ставили „На днѣ", потомъ нѣмецкую
вещь, играли утромъ и вечеромъ. Съ новаго года репе­
тировалась „Сѣть". Снова Анна Михайловна учила,
работала. Рождество ее утомило, извела праздничная
публика. Но и въ „Сѣти" роль была не изъ радостныхъ.
„Къ чему они это ставятъ?" думала она. А съ другой
стороны — что­же играть? Старое сыграно, новаго или
нѣтъ, или оно непріятно, трудно. Остаются огарки и
министры. „А можетъ быть, просто, мы отживаемъ,
для молодого нужно молодое? Можетъ, намъ въ про­
винцию?"
Все­же она работала—покорно, вяло. Но театраль­
ныя исторіи, шушуканье, сплетни раздражали еще больше.
Иногда казалось, что вообще театръ—домъ умалишен­
ныхъ: у всѣхъ маленькое помѣшательство на славѣ.
170

— Имѣла успѣхъ? Будетъ имѣть? Развѣ это успѣхъ?
Связи!
И цвѣты, подарки, счетъ вызовамъ, іудины лобзанья
актеровъ, грубость тузовъ съ мелкотой, —все было такъ
тоскливо, такъ старо, безнадежно. „Горичъ не могъ бы
быть актеромъ". Ее радовало, что онъ иной, высшей
породы.
Встрѣтясь съ Феллинымъ, она спросила какъ­то про
Горича:
— Уѣхалъ. А вамъ зачѣмъ?
— Нужно.
— Нравится вамъ Горичъ, 6р­р...
— Нравится.
Феллинъ похрустѣлъ пальцами.
— Везетъ ему. Лучше­6ъ я вамъ понравился... а?
Анна Михайловна посмѣялась. .Феллинъ былъ тощъ,
жалокъ. Вѣрно, катарры его разыгрывались. Росло и
озлобленіе неудачника.
— Вы все смѣетесь, вы самодовольная женщина, —
сказалъ онъ. Васъ ничѣмъ не проберешь.
— Не бранитесь, лучше скажите, куда уѣхалъ Па­
велъ Александрычъ.
Феллинъ хотѣпъ съязвить, но вдругъ опустился,
поблекъ.
— Остришь тутъ съ вами, смѣешься, п— ф— ф... —
а въ сущности мнѣ мало дѣла до всего этого. И Горичи
мнѣ ваши не нужны.
Онъ согбенно прошелся.
— Да, онъ пріѣдетъ скоро. — А я вамъ долженъ
сказать, — какъ женщинѣ доброй—вы знаете, я ужасно
усталъ? Мнѣ вотъ все это—онъ кивнулъ на декораціи,
подмостки,—ужасно надоѣло. Приходишь домой, и такое
настроеніе... взялъ­бы гвоздь, вбилъ, и... —онъ глупо
усмѣхнулся. Анна Михайловна взглянула на него
серьезно. — И... — Феллинъ вдругъ высунулъ языкъ и
вытаращилъ глаза.
— Фу! Бросьте!
Онъ провожалъ ее, дорогой говорилъ все то­же.
— Безцѣльная жизнь. Ролей нѣтъ, выбиться не
171

даютъ. Представьте себѣ —до могилы все ждать чего­то.
Человѣку сорокъ два, онъ одинъ, какъ карандашъ, жи­
ветъ въ отелѣ...
— „По нашему—въ меблированныхъ комнатахъ..."
— Да, и размышляетъ.
— Вы холостой?
— Абсолютно. Жена, дѣти... Это дурно. Знаете,
маленькіе эти клопы—онъ брезгливо вытянулъ руки—
пеленки... гадость.
Они простились. Взглянувъ на его худую спину,
она почувствовала къ нему добрую, человѣческую жа­
лость. Казалось, что его дни кончены.
Потомъ мысли ея перешли на Горича. Какъ всегда,
что­то сладостное, стыдливое охватило ее. Не хотѣ­
лось домой. Забраться бы въ поле, снѣжную равнину
съ звѣздами,­—снова повторять о своей любви, плакать.
„Отчего не сказала я ему больше—какъ онъ прекра­
сенъ, какъ рвется моя грудь отъ восторга? А можетъ,
это ему непріятно, онъ уѣхалъ поэтому? Врядъ ли. Что
сдѣлала я дурного?"
„Я уже не молода", думала она дома: „и значить,
никогда до сихъ поръ не любила. Оттого такъ нелѣпа
моя любовь".
Потомъ она достала Тютчева, и бродя твердила стихи.
На другой день на репетиціи была разсѣяна;
играть не хотѣлось, она съ удовольствіемъ слонялась
въ антрактахъ.
О, какъ на склонѣ нашихъ лѣтъ
Нѣжнѣй мы любимъ и суевѣрнѣй...
Сіяй, сіяй прощальный свѣтъ
Любви послѣдней, зари вечерней!
— Да, Кіевъ меня любитъ. Въ прошломъ году: зна­
комыхъ никого, пресса чужая—что­жъ вы думаете, на
тринадцатомъ представленіи вѣнокъ. Отзывчиво, какъ
ни какъ.
— Это по моему просто подлость. Какъ только я
липрмъ къ публикѣ, она меня загораживаетъ.
Я помню время золотое,
Я помню сердцу милый край...
172

День вечерѣлъ. Мы были двое,
Внизу, въ тѣни, шумѣлъ Дунай.
— Женя, десять разъ говорилъ: если не умѣешь
ставить въ четверть часа, нечего этимъ и заниматься.
И съ дикихъ яблонь цвѣтъ за цвѣтомъ
На плечи юныя слеталъ.
Гдѣ эти яблони, Дунай? Ей казалось, что сейчасъ
она шагнетъ въ волшебную страну, но вокругъ были
плотники, статисты, Платонъ, Феллинъ, Горбатовъ—
сердце останавливалось.
X
Между тѣмъ спектакль близился. Въ театрѣ были
возбуждены—это важный день: многое онъ рѣшитъ. Но
мѣрѣ его приближенія Анна Михайловна мрачнѣла.
Когда­же пришелъ онъ­—такой же какъ и всѣ для
другихъ, осаждаемыхъ своими заботами—она съ утра
пала духомъ. Какъ одиноко! Ни Эммы, ни Горича.
Вечеромъ война—и ни одного человѣческаго лица.
Въ семь она была въ театрѣ. Горбатовъ стоялъ у те­
лефона.
— А? Не пріѣдутъ? Это невозможно. Нѣтъ, будьте
добры доставить, какъ угодно. —Зачѣмъ? Это успѣху
содѣйствуетъ, развѣ вы не понимаете? Пьеса безъ ав­
тора! Нѣтъ, пожалуйста!
Анна Михайловна усмѣхнулась: „успѣху содѣй­
ствуетъ " .
— Контрамарокъ нѣтъ, премьера. Разъ навсегда.
— Платонъ Николаевичъ, съ корреспондентскимъ!
— Такъ бы и говорили. Третій ряцъ.
Увидѣвъ Анну Михайловну, Горбатовъ улыбнулся,
поцѣловалъ руку; но по глазамъ она почувствовала,
что онъ боится.
— Ну, ангелъ, въ добрый часъ.
Первый актъ шелъ вяло. Анна Михайловна сразу
поняла, что плоха. „Къ чему все это?" думала она,
стоя у боковой двери.
„Я играю въ нелѣпой пьесѣ, держусь позорно".
Было мгновеніе когда ей показалось, что сейчасъ надо
173

уйти ужъ совсѣмъ, спрятаться. Но, конечно, она вы­
ходила, и читала, что нужно. Приняли холодно, лишь
Машенькѣ поднесли букетъ.
Горбатовъ обозлился.
— Дитенокъ, не годится. У насъ не Кинешма,
чтобы съ перваго акта подношенія принимать.
Когда начался второй, онъ потянулся, какъ­бы въ
усталости, и сказалъ:
— Дана.
Анна Михайловна едва сдерживалась. Она взяла
сразу на тонъ горячѣй. Выходило странно—и только.
«Что со мной? Отчего?» Она напрягла всю волю —все­
же она не дебютантка, и едва себя одолѣла. Въ публикѣ
тоже что­то началось. Видимо, не нравился эсъ­эръ.
Театръ молчалъ, но молчаніе было недоброе; вре­
менами проходила какъ­бы рябь—снова неодобрение.
Послѣ занавѣса въ галлереѣ шипѣли.
— Плохо,—сказалъ Платонъ Горбатову. Но тотъ
взглянулъ на него сурово—Платонъ смутился: въ та­
кихъ случаяхъ нельзя высказываться.
Потомъ Горбатовъ сказалъ:
— Либеральная пьеса.
И прибавилъ: —Либеральная пьеса. Дана.
Въ третьемъ актѣ шикать стали задолго до зана­
вѣса. Анна Михайловна съ ужасомъ взглянула вверхъ.
Въ это время кто­то рѣзко свиснулъ, и съ другого
конца крикнули:
— Перестаньте!
Зашумѣли, свистки были подавлены. Но теперь
Анна Михайловна чувствовала, что враги всюду; этотъ
залъ залить ими, и они правы. Стыдъ мѣшалъ ей; она
видѣла блѣдное лицо партнера, въ мѣстѣ, гдѣ ей надо
было броситься, она сѣла и до конца не могла встать.
Ей казалось, что сейчасъ она зарыдаетъ, а изъ зала
хлынуть недруги и затопятъ.
Залъ держался, но когда дѣйствіе кончилось, сви­
стали всѣ—такъ по крайней мѣрѣ казалось. Некуда
было уйти: свистъ долеталъ въ уборныя, къ декоратору,
мапшнистамъ. Анна Михайловна сидѣла у себя, подпе­
174

ревъ голову. По корридорамъ бѣгали, что­то кричали;
говорили, что это недоразумѣніе и нужно объясниться
съ публикой.
Она ничего не слышала. Донесся лишь голосъ Гор­
батова:
— Бита.
Анна Михайловна повела глазами. «Пусть бьютъ,
еще, еще — значитъ, надо». Она слабѣла, глохла, все для
нея становилось смутнѣе. «Засыпаю, что­ли?» голова
стала тяжелѣй, замирало сердце.
«И сладко жизни быстротечной
Надъ нами пролетала тѣнь».
Она улыбнулась, сквозь сонъ, на легкое и милое
видѣнье, медленно стала сползать. Черезъ минуту кто­то
крикнулъ: «обморокъ». Дальше она ничего не помнила.
XI
Первымъ чувствомъ ея на утро было желаніе уйти.
Пусть неустойка, непріятности —больше она не можетъ.
Но—это новый позоръ. Значитъ, надо терпѣть.
Публика и газеты говорили одно: странно, что из­
вѣстная артистка выступила въ пьесѣ, явно сомнитель­
ной. Оттого и игра ея такъ слаба. Скандалъ объясняли
обидой молодежи.
Актеры волновались, появились письма въ редакцію;
кто­то кого­то обвинялъ, авторъ оправдывался; Анна Ми­
хайловна не приняла въ этомъ участія; она мучительно
думала—что­же это съ ней происходитъ? Отчего эти
промахи —■ художественные и житейскіе, куда зашла
звѣзда, ведшая ее въ жизни всегда прямо? Снова она
крѣпилась, не спала ночами, и разныя предположенія
томили ее. Изсякъ ея даръ? Она отстала отъ времени? —
Мысль, приходившая и раньше. Наконецъ — любовь?
Она мѣшаетъ? Но нельзя было ни на чемъ остановиться,
и она думала лишь, съ тоской, что если для жизни болѣе
не годна—тогда не надо самой жизни. Такъ провела
она послѣдній мѣсяцъ. Наконецъ, получивъ письмо отъ
Эммы, полное кротости и покорное, рѣшила ѣхать.
На первой недѣлѣ, съ глубокой усталостью, сади­
175

лась она въ вагонъ. Сзади остался годъ, полный стран­
ныхъ и тяжелыхъ чувствъ, съ тонкой свѣтлой зарей —
любовью. Но какъ­бы то ни было, хорошо, что она
ѣдетъ. Она рада была шуму поѣзда, качкѣ, мельканію
снѣговъ и лѣса. Вспомнила она, какъ ѣхала сюда
осенью, свои мысли о судьбѣ и непонятномъ въ чело­
вѣческой жизни. Теперь глядя на звѣзды, ужъ весен­
нія, милыя, она думала о томъ­же. Хорошо­6ы заснуть,—
видѣть сны легкіе, сладостные, навсегда забыть землю.
Духомъ свѣтлымъ летѣть къ звѣздамъ.
Но она не видѣла этихъ сновъ. Лишь шумъ вагона,
одиночество,
ночь успокаивали ее. Когда передъ
утромъ она проснулась, ей первый разъ въ этотъ
мѣсяцъ пришла мысль, что быть можетъ все тяжелое,
что перенесла она за зиму, есть урокъ, суровое испы­
таніе ея силъ. Отъ этой простой мысли стало легче.
Она вздохнула. „Надо терпѣть... и жить". Съ этимъ
она заснула, а когда очнулась, былъ ужъ день. Подъ­
ѣзжали къ Москвѣ. Здѣсь, какъ предполагала, она должна
была провести день, два. Въ кроткомъ и покорномъ
настроеніи вышла она на перронъ. Сѣла въ пролетку.
Была весна, солнце грѣло; на перекресткахъ продавали
цвѣты. Не хотѣлось думать, только­6ъ солнышко, слав­
ный пестрый шумъ, весна. Отдыхъ, отдыхъ!
Такъ входила она въ отель, и на доскѣ у швейцара
машинально прочла: Горичъ. „А, вотъ что!" Она улыб­
нулась, что­то ласково­печальное ударило ей въ сердце.
„Вотъ почему я пріѣхала именно сюда—раньше никогда
я здѣсь не останавливалась " , —думала она у себя въ
номерѣ, переодѣваясь. „Милый Горичъ, вы здѣсь. Тѣмъ
лучше". Но когда она послала узнать, дома­ли онъ, на
минуту ей пришло въ голову, что вѣрно онъ читалъ о
ея позорѣ. „Что­жъ все равно. Вѣдь люблю его я".
Горичъ былъ радъ ей. Онъ прибѣжалъ, они встрѣ­
тились старыми, добрыми друзьями.
— А ужъ я думала—не увижу васъ больше,—ска­
зала она простодушно.—Я уѣзжаю, и теперь надолго.
— Заграницу?
176

— Да. Вы вѣдь знаете, — она улыбнулась чуть нас­
мѣшливо,—нашъ сезонъ кончился, я свободна.
«Знаетъ онъ, или нѣтъ?»
Но онъ слишкомъ дорогъ былъ ей—прятаться она
не могла и разсказала все.
Онъ задз^мался.
— Ну, со всякимъ можетъ быть.
Они вмѣстѣ завтракали, цѣлый день не разстава­
лись. Въ шесть часовъ поѣхали кататься. Было тепло,
солнце садилось; розоватый дымъ стоялъ надъ бульва­
рами. Облака, туманно сіяя, разметнулись на западѣ.
— Я осталась здѣсь на день по сантиментальности,
—говорила Анна Михайловна:—это мой родной городъ.
Здѣсь жила я у родителей, была гимназисткой; первый
разъ влюбилась.
— Вотъ какъ? Вы московская! Я не зналъ.
И онъ началъ хвалить Москву. Здѣсь много милыхъ
дѣвушекъ. Лучшій типъ русскій здѣсь, тѣлесный и ду­
ховный. Хорошо золото церквей здѣшнихъ, старина,
сумеречные весенніе тона. Многое говоритъ о яѣж­
номъ, о прекрасномъ, что есть въ русской душѣ.
Анна Михайловна усмѣхнупась. „Сейчасъ онъ ска­
жетъ какую­нибудь цитату о Москвѣ, гдѣ о ней гово­
рятъ тоже возвышенно". И вообще все онъ знаетъ:
читаетъ, разговариваетъ о хорошихъ вещахъ. Ходитъ
въ театры, музеи. Мечтаетъ о милыхъ дѣвушкахъ, ко­
торыхъ можетъ быть и нѣтъ вовсе. Въ этомъ его жизнь.
Цитаты онъ не привелъ, но предложилъ вечеромъ
театръ. Анна Михайловна знала и цѣкила этотъ театръ,
но сегодня ей не хотѣлось. Ей казалось, что ее сразу
всѣ узнаютъ, что она виновата и неловко ей выѣзжать.
Но потомъ передумала и поѣхала. И театръ, и залъ
мало измѣнились. Она вспомнила, какъ еще начи­
нающей артисткой была здѣсь на «Чайкѣ», на пер­
вомъ представленіи. Вспомнила свои слезы, радость, бу­
шевавшую въ ней и во всѣхъ въ этой залѣ. Чего ра­
довались тогда? Она задумалась на мгновенье: „По­
бѣдѣ прекраснаго. Да, навѣрно".
И теперь она сѣла въ волненіи. Изъ за занавѣски
177

12

ложи была видна только сцена. А потомъ погасло все
—началось. Анна Михайловна вздохнула. Ей предста­
вилось, что всю зиму жила она въ духотѣ, въ тяже­
ломъ пестромъ смрадѣ: первый разъ чистая гармонія
лилась въ нее. Хотѣлось глубоко вздохнуть, очнуться.
„Не дурной­ли сонъ — все, бывшее? Не обманъ­ли".
Но ей не было завидно. Ей хотѣлось только пла­
кать, плакать отъ тихой и не грустной музыки искус­
ства. И она плакала. У нея было много слезъ, точно
застоявшихся за зиму; было неловко сначала Горича,
но потомъ, притулившись въ ложѣ, она плакала какъ
у себя дома, сама съ собой.
Кончались акты, хлопали въ публикѣ. Хлопалъ и
Горичъ и говорилъ:
— Превосходно!
Актеры не выходили—тогда Горичъ, бродя по фойе,
и встрѣчая десятки знакомыхъ, всѣмъ говорилъ:
— Дивно! Изумительно!
И если не соглашались, сердился. Анна­же Михай­
ловна выплакалась къ концу и сидѣла усталая, но
какъ­то легкая, свѣтло опустошенная.
Когда ѣхали домой, весеннія звѣзды были на небѣ.
Все жило, дышало въ этомъ мірѣ. Заплаканными гла­
зами смотрѣла она на звѣзды, и казалось ей, что она
многое понимаетъ такое, чего раньше не знала. „Да,
поглотитъ всѣхъ вѣчность, но живъ Богъ, и его мы
несемъ сквозь жизнь, какъ и тѣ дальнія свѣтила". Че­
ловѣкъ показался ей на ослѣпительной высотѣ, тяжесть
данная ему— бременемъ не отъ міра сего.
— Помните, — сказала она Горичу, тихо:— вечеръ,
когда вы цитировали Гете?
— Помню.
Она улыбнулась.
— Вы опять будете дразнить меня за „возвышен­
ность", но, простите, онъ, точно, сказалъ хорошо. Какъ
это? ,, Священная серьезность обращаетъ жизнь въ вѣч­
ность". Правда это.
— Вотъ, вы видите, какъ настроилъ васъ театръ. —
178

Горичъ прибавилъ весело: —отсюда замѣтно благотворное
дѣйствіе искусства на человѣка.
На другой день онъ провожалъ ее на вокзалъ. Анна
Михайловна была покойна: ей хотѣлось теперь скорѣе
къ Эммѣ. на помощь, и потомъ на работу, подъ то ярмо,
которое съ твердостью она должна нести. А Горичъ?
Она знала, что это кончилось навсегда, и снова
настаетъ ея полумонашеское состояніе. За пять минутъ
до звонка она сказала ему съ улыбкой:
— Теперь уѣэжающіе остаются съ дрз^зьями и гово­
рятъ послѣднія слова.
— Я могу вамъ сказать,—отвѣтилъ Горичъ:—что вы
самая милая женщина. И актриса, Анна Михайловна.
Она засмѣялась.
— Да, конечно, милѣйшая женщина.
Но пора было садиться. Онъ жалъ ей руку, махалъ
шляпой. Поѣздъ тронулся. Ясный день, театръ, Горичъ,
необычныя чувства, все теперь было сзади—стало тоже
милымъ видѣніемъ, неповторимымъ. Глядя на платформу,
голубей, кружившихъ въ небѣ, на сверкавшія стекла
въ домахъ, она вздохнула еще разъ. Махнувъ платкомъ,
вошла въ купэ.
«Милый другъ», повторяла она: «милый другъ».

179

Георгій Чулковъ

СВИРѢЛЬ

И новый міръ увидѣлъ я.
Ѳ. Тютчевъ

I.
Кончились экзамены. Май на исходѣ.
Костя гуляетъ вмѣстѣ съ Дунаевымъ Николаемъ
по Пречистенскому бульвару. Едва зазеленѣли липы.
Влажны дорожки и потемнѣвпгія за зиму скамейки еще
лежатъ опрокинутыя. Юный весенній вѣтеръ вѣетъ въ
лицо гимназистамъ. И воробьиный гомонъ, и майское
небо, и по весеннему повеселѣвшіе колокола — все
поетъ въ сердцѣ весело, тонко и нѣжно.
— Извини, голубчикъ,—говорить вдругъ Дунаевъ,
краснѣя почему то, и спѣшитъ на боковую дорожку.
Тамъ—рыжеватая гимназистка. Въ рукахъ у нея
букетикъ ландышей.
И вотъ Костя видитъ, какъ она идетъ вмѣстѣ съ
Дунаевымъ, улыбаясь и свѣтясь, какъ будто облекъ ее
нимбомъ мѣсяцъ май.
И Костѣ не то грустно, не то больно. Но и боль,
и грусть сладостны. И поетъ, поетъ Костино средце
свою тринадцатую весну.
А дома уже лежитъ на полу раскрытый чемоданъ,
пахнущій кожей, и дядя Сережа, пыхтя, зтклаДываетъ
тщательно бѣлье и покупки.
Мама съ влажными глазами цѣлуетъ Костю въ лобъ.
И отецъ, и сестры, что­то говорятъ родное, обнимая.
Такъ пріятно ѣхать по Остоженкѣ вмѣстѣ съ дядей
Сережей, когда позади—плэдъ съ подушками, а въ но­
183

гахъ у извощика чемоданъ, — пріятыо такъ ѣхать, соз­
навая, что кончилась гимназія до осени, а вотъ сейчасъ
предстоитъ вокзалъ и вагонъ и что­то новое въ этомъ
городѣ Козловѣ.
Когда­то гостилъ Костя у дяди, но это было давно,
какъ во снѣ, а теперь Костя большой, и теперь онъ
все пойметъ и оцѣнитъ. Да, онъ большой, почти такой,
какъ Дунаевъ Николай. И вотъ вспоминаетъ Костя
рыжеватую дѣвочку и покраснѣвшаго товарища, и опять
Костино сердце мечтаетъ о непонятномъ.
Какъ странно ѣхать такъ въ вагонѣ съ незнако­
мыми, которые сидятъ рядомъ, еще вчера отъ тебя да­
лекіе,—а сегодня они разговариваютъ съ тобою, и ты
видишь ихъ глаза и прислушиваешься къ ихъ голосу
подъ мѣрный стукъ желѣза. И какъ таинственны эти
знакомства. За каждой фразой звучитъ иная жизнь,
глуходалекая жизнь сосѣда­пассажира. Что­то у него
на сердцѣ? Кого­то онъ любитъ сейчасъ? О чемъ тос­
куетъ?
Дядя и Костя ѣдутъ въ общемъ вагонѣ второго
класса. Напротивъ сидятъ двое: темнобородый инже­
неръ въ зеленой тужуркѣ и его дочка, лѣтъ пятнад­
цати. Онъ называетъ ее Любочкой. У Любочки глаза
—какъ миндалины и нѣжные тонкіе пальчики на ру­
кахъ.
Костѣ хочется прижаться губами къ этимъ розо­
ватымъ пальчикамъ. И въ ногахъ у Кости пріятная
истома.
А инженеръ говоритъ дядѣ Сережѣ:
— Простите, вотъ вы докторъ... А я никакъ не
соберусь къ врачу обратиться... Что такое значитъ,
если къ сердцу, знаете ли, шаръ этакій подкатываетъ,
а въ ногахъ тяжесть этакая? А?
Станція. Чей­то голосъ за мутнымъ стекломъ взы­
ваетъ монотонно:
— Фаустово... Фаустово... Фаустово...
Торопливо выходитъ изъ вагона дядя Сережа и съ
нимъ Костя. Въ залѣ перваго класса — столъ, устав­
ленный бутылками и мертвыми пальмами, и горы ды­
184

мящихся пирожковъ, и бѣлый, въ бѣломъ колпакѣ, по­
варъ, и торопливые, обжиі ающіе себѣ ротъ, пассажиры...
А на платформѣ ходитъ дѣвушка, закутанная въ
плэдъ. Ни. мигъ около фонаря блеснутъ ея глубокіе
глаза, к;.къ омуты при лунѣ—и снова погаснутъ въ
сумракѣ.
іютъ свистнетъ оберъ­кондукторъ и застучитъ по­
ѣздъ, а дѣвушка останется здѣсь и будетъ еще долго
ходить по платформѣ станціи Фаустово, тоскуя, тоскуя...
Но, Боже мой, какъ все это хорошо и непонятно
—то, что вотъ такъ остановился поѣздъ и можно на
мгновеніе полюбить эту дѣвушку въ плэдѣ и потомъ
опять мчаться въ вагонѣ куда то и потомъ задремать, .
улыбаясь, въ смутной надеждѣ на прекрасное.
По ту сторону полотна желѣзнодорожнаго потем­
нѣвшее ночное поле и Богъ вѣсть куда ведущая про­
селочная дорога. И гдѣ­то далеко мерпающій красный
огонекъ. Значитъ, и тамъ жизнь какая­то своя ночная
и кто­то зажегъ во мракѣ фонарь.
А Костя мальчикъ еще: не разъ придется ему ѣхать
такъ по желѣзной дорогѣ и мечтать о разныхъ далекихъ
жизняхъ. Неужели и всегда ночь земная будетъ ка­
заться ему такой непонятной и влекущей?
Располагаются спать пассажиры. Сдвинулъ диваны
инженеръ. И вотъ совсѣмъ близко, близко—Костя и
Любочка. Нечаянно коснулся своей ногой Костя сосѣд­
киной ноги. И пріятно стало, и не хочется отнимать
ноги — пусть... пусть... И Любочка притихла. Изъ подъ
вѣкъ полузакрытыхъ сіяютъ два луча. Всѣ молчатъ. И
Костя съ Любочкой—ни слова. Но оба не спятъ и слу­
шаютъ ночь. Мчится, мчится поѣздъ. Иногда вдругъ
остановится во мракѣ; за окномъ вспыхнетъ фонарь;
сиповатый голосъ крикнетъ что­то; нарушая тишину,
войдетъ въ спящій вагонъ новый пассажиръ; хлопнутъ
двери; трельный свистокъ просвиститъ, и опять мѣрный
стукъ колесъ...
Подъ утро засыпаетъ Костя. Но вотъ снова зву­
чатъ голоса.
1S5

И опять говоритъ инженеръ о своей сердечной бо­
лѣзни:
— А то, знаете­ли, руки распухнутъ... Говорятъ,
дигиталисъ пить надо... А?
Въ Козловѣ—днемъ. И Любочка теперь не такъ
таинственна. И Костя говоритъ съ ней объ алгебрѣ.
А потомъ прыгаютъ дрожки по козловской мостовой.
И дядя Сережа держитъ Костю за талію, чтобы не по­
терять племянника.
А племянникъ мечтаетъ о непонятномъ—и рыжень­
кая гимназистка на Пречистенскомъ бульварѣ, и дѣ­
вушка въ плэдѣ на станціи Фаустово, и Любочка въ
вагонѣ: всѣ онѣ спиваются въ одинъ образъ, —и зоветъ
Костю новая полузримая дѣвушка желанная въ голубой
міръ.
II.
Домъ у дяди большой, сѣрый, съ мезониномъ. И .
пустынно въ домѣ: живутъ въ немъ теперь трое: самъ
дядя Сережа, дядина жена, Серафима Николаевна, и
Костя. Прислуга—внизу.
Дядя— докторъ уважаемый. По утрамъ собираются
паціенты. Томятся въ залѣ, гдѣ акваріумъ съ золотыми
рыбками, гдѣ чахоточныя пальмы и на кругломъ столѣ
скучные альбомы.
Послѣ завтрака пріѣзжаетъ за дядей извощикъ Мат­
вѣй и везетъ его „на практику". Въ конюшнѣ дядиной
стоятъ рысаки —Громобой и Русланъ, но дядя ѣздить
на нихъ боится: разобьютъ того гляди. А тетя Сура
катается. Ей нипочемъ.
Костя любить зайти въ конюшню и поговорить съ
кучеромъ Ѳомою и поласкать Громобоя. Тамъ въ ко­
нюшнѣ сумракъ, пахнетъ навозомъ, свѣтятся круглые
лошадиные глаза, и слышно, какъ лошади влажно и
вкусно жуютъ овесъ и тупо постукиваютъ копытами.
— Не хочешь ли со мной въ монастырь?—спраши­
ваетъ Костю тетя Сура: — Ѳома! Заложи пролетку!
186

Вотъ выводить Ѳома Громобоя на дворъ, даетъ ему
поиграть немного... Кокетничаешь застоявшійся Громо­
бой, осѣдая на заднія ноги и картинно крутя шеей.
Растревожилъ Громобой дворовое царство: куры,
индюшки, сука Снѣгурка, и кухаркинъ сынъ Вася—
все бѣгаетъ по зеленому двору съ крикомъ и гамомъ.
Наконецъ, заложена пролетка и торжественный Ѳома
подаетъ къ крыльцу. Тетя Сура и Костя ѣдутъ въ мо­
настырь — ѣдутъ они по Московской улицѣ, мимо ба­
зарной площади, гдѣ огромные вѣсы, сѣно, торговки
подъ широчайшими зонтами, деревенскія какъ будто по­
линявшія лошаденки и будочникъ, задремавшій на посту...
А потомъ полосатый шлагбаумъ и пыльное шоссе,
и безконечныя поля... Идутъ странники куда­то, въ
лаптяхъ, съ котомками, съ длинными посохами; проѣ­
халъ на бѣговыхъ дрожкахъ чубастый, красногубый
приказчикъ; закружилъ въ небѣ стервятникъ. .
Костя смотритъ на тетю С}фу.
У нея блѣдное, блѣдное лицо, глаза огромные круглые,
какъ у Громобоя, только не такіе добрые: и кажется,
что губы ея алѣе крови... И смотритъ тетя печально и
жутко и будто бы видитъ она что­то другое, не то,
что Костя, не поля, раскинувшіяся по холмамъ разно­
цвѣтными пеленами, не это великолѣпное солнце, а ту
черную страшную ночь, что убѣжала на зарѣ сегодня...
Куда? Богъ знаетъ. Въ глубь земли, должно быть. Но
она вернется, вернется эта ночь.
•— Какая тоска! —шепчетъ тетя: — Боже мой! Какая
тоска!
Костя съ изумленіемъ смотритъ на тетю Суру. По­
чему тоска, когда солнце такъ весело справляетъ празд­
ничный обрядъ свой? Почему тоска, когда Громобой
чудесно мчитъ легкую пролетку? Почему?
— Ты еще мальчикъ, Костя. Ты ничего не по­
нимаешь.
Вотъ и монастырь. Ведутъ тетю Суру и Костю въ
трапезную, угощаютъ завтракомъ—карасями въ сме­
танѣ и сливянкой душистой.
Монахини съ тетей Сурой почтительны. А тетя
187

странно улыбается алымъ ртомъ и смущаетъ сестеръ
огромными глазами, такими жуткими.
— И у васъ тоска, сестры, — говоритъ тетя раз­
сѣянно:—одно утѣшеніе наливочка наша. Выпьемъ.
—■ Ишь какой хорошенькій, — шепчетъ сестра
Таисія и смотритъ нѣжно на Костю:—и ты выпей, ми­
ленкій.
Отъ наливки кружится пріятно Костина голова.
Идутъ всѣ слегка возбужденныя въ монастырскій
паркъ.
— Никто, голубушки, не спасется, никто, —гово­
ритъ тетя Сура, будто радуясь гибели:—я, вѣдь, тоже
какъ въ монастырѣ живу. Вѣдь, докторъ то мой, сама
знаешь, ко всему равнодушенъ. А я погибну, погибну...
Отъ однѣхъ мыслей погибну.
— А вы помолитесь, барынька.
На обратномъ пути тетя Сура заглядываетъ въ глаза
Костѣ и говоритъ.
— Таисія сказала, что ты хорошенькій.
Костя краснѣетъ.
— Что­же ты молчишь, Костя?
— Вы, тетя, смѣетесь надо мной.
— И вовсе нѣтъ. Хорошенькій и хорошенькій.
Мнѣ­то что. Я такъ. Мнѣ все равно.
— У васъ какіе глаза большіе, —говоритъ Костя
задумчиво,—у насъ въ Лужниковской церкви у Бого­
родицы такіе глаза... Только у нея добрые...
— Ахъ, какой противный мальчишка. Значитъ, у
меня злые глаза.
— Да­
— Такъ вотъ же тебѣ... Вотъ!
— И тетя Сура больно щиплетъ Костю за щеку.
— Ай, что вы! Что вы! — отбивается Костя.
Вернувшись домой, тетя садится за рояль. Играетъ
НІопеновскій похоронный маршъ. Потомъ плачетъ.
— Костя! Принеси мнѣ изъ моей комнаты склянку
такую съ желтымъ рецептомъ — и коробочка такая ря­
домъ стоитъ.
188

Костя приноситъ.
— Что ты смотришь на меня? Ну все равно...
Смотри...
Тетя разстегиваетъ лифъ и, набравъ жидкости въ
шприцъ, вспрыскиваетъ морфій.
Вскорѣ глаза у тети дѣлаются влажными.
— Ну, Костя, давай съ тобой вальсъ танцовать,
пока дядя не пришелъ.
Они кружатся по комнатѣ. И Костя чувствуетъ
около уха горячее дыханіе тети Суры. И ему страшно
заглянуть въ тетины глаза большіе, круглые, какъ у
Громобоя.
III.
Вотъ и весна пропетѣла въ прозрачной голубизнѣ
на своихъ шелестящихъ крыльяхъ. И солнце восходитъ
на небо увѣренно и стоитъ крѣпко тамъ, на высотѣ,
и опаляетъ землю. Жарко, душно, истомно.
При домѣ дядиномъ есть садъ, запущенный, полу­
фруктовый, провинциальный садъ, огороженный высо­
кимъ ветхимъ заборомъ, за которымъ подобные­же
сады­— такія­же кривыя яблони и груши, такая­же 6е­
сѣдка съ шаткими ступеньками, гряды съ сладко пах­
нущей клубникой, малиновые и смородиновые кусты,
вишня и тѣнистыя купы липъ и березъ.
Костя любитъ забраться въ садъ и, спрятавшись въ
некошенной травѣ, мечтать такъ и прислушиваться къ
золотому стрекотанью кузяечиковъ, къ жужжанію сѣт­
чатокрылаго мірка, къ мелкимъ, мелкимъ, какъ бисеръ,
звукамъ и звонамъ, которые рождаются въ путанномъ
лабиринтѣ травъ и цвѣтовъ.
Костя любитъ солнцепекъ, любитъ часами лежать на
спинѣ, томно нѣжась, мечтая о лазурномъ небѣ—и смут­
ныя желанія рождаются тогда въ его сердцѣ.
То рыженькую гимназистку подъ майскимъ небомъ,
то Любочку въ вагонѣ вспоминаетъ Костя. И кажется
ему, что гдѣ­то, здѣсь, рядомъ, живетъ такая маленькая
189

королева, и вотъ стоитъ только перелѣзть черезъ этотъ
высокій заборъ, и увидишь тамъ на травѣ свѣтлокудрую
очаровательницу. Костя не знаетъ хорошенько, что
онъ будетъ дѣлать тогда. Онъ, должно быть, низко,
низко поклонится ей, коснется земли своей гимнази­
ческой фуражкой. И, должно быть, робко приблизится
къ маленькой королевѣ и скажетъ ей, что онъ готовь
за нее умереть. А свѣтлокудрая королева отвѣтитъ:
— Ты мнѣ, Костя, очень нравишься, потому что
ты—какъ рыцарь.
А потомъ она скажетъ:
— Я сегодня одна въ саду. И вотъ ключъ отъ ка­
литки. Никто сюда не придетъ.
Тогда Костя сганетъ на колѣни и скажетъ:
— Я люблю васъ.
И засмѣется свѣтлокудрая. Тогда Костя прижмется
губами къ ея ножкамъ.
— Костя! Костя!
Это тетя Сура ищетъ его. Она идетъ по дорожкѣ
въ легкомъ бѣломъ капотѣ, съ распущенными волосами,
блѣдная какъ всегда, со сказочными алыми губами.
— А! Ты здѣсь? Что­жъ ты молчишь, противный?—
Она опускается на траву рядомъ съ Костей и прижи­
маетъ къ его губамъ ладонь.
— Хорошо пахнетъ?
— Не знаю. Голова отъ вашихъ духовъ кружится.
— Такъ и надо. Такъ и надо, глупый.
— Не хочу я.
— Чего не хочешь?
— Такъ, вообще. Не хочу, чтобы вы такъ смот­
рѣли на меня.
— А ты закрой глаза.
— Ну, и закрою.
Костя закрываетъ глаза и чувствуетъ, что къ гу­
бамъ его прижимаются горячія, чуть влажныя, мягкія
губы.
Хочетъ Костя подняться, оттолкнуть непрошенную,
но мальчишескія руки встрѣчаютъ женскую грудь, и
190

неловко Костѣ бороться съ женщиной. А въ гимназіи
онъ умѣлъ бороться.
— Ахъ, какая вы! — говорить Костя сердито, по­
дымаясь, наконецъ, отъ земли.
А тетя Сура лежитъ теперь на травѣ недвижно,
лицомъ кверху, глаза закрыты. Лежитъ, какъ мертвая.
IV.

Дядя Сережа сдѣлалъ матъ Костѣ. Сидитъ Костя
смущенный передъ шахматной доской. Королева, за­
щищенная издали прочной турой, поймала короля. И
король, и Костя какъ будто въ глупомъ положеніи.
А дядя Сережа разсуждаетъ:
— Ты сегодня, Костя, разсѣянно играпъ. И вообще я
не понимаю твоей задумчивости. Мальчикъ твоего воз­
раста долженъ бѣгать, рѣзвиться... А если сѣлъ играть
въ шахматы или задачу рѣшать, будь внимательнымъ.
бодрымъ. а ты раскисъ и почему­то подъ глазами у
тебя синіе круги.
Костя неожиданно говорить:
— Я васъ, дядя, очень люблю.
— Что? Любишь? Спасибо, чудакъ. Только ты мнѣ
зубы не заговаривай. Я давно съ тобой • хотѣлъ бесѣ­
довать. Видишь­пи, другъ любезный, я буду говорить
безъ предисловій. Ты, конечно, въ гимназіи всякія
штуки о женщинахъ згзналъ, и все такое въ этомъ
родѣ. Такъ вотъ я тебѣ прямо говорю: б}7дь осторож­
нѣй. Бъ твоемъ возрастѣ по ночамъ всякія мечтанія
и всякое другое бываетъ. А я тебѣ говорю: ерунда
это. Въ свое время узнаешь: все это не такъ сладко,
какъ говорится. А если будешь слюни распускать, бѣду
наживешь.
— Вы про что, дядя?
— Ты самъ знаешь. Не притворяйся.
Костя краснѣетъ.
— Она сама ко мнѣ пристаетъ.
— Что? Кто пристаетъ?
191

У Кости на глазахъ слезы.
— Я такъ... Я ничего...
— Нѣтъ, нѣтъ... Изволь говорить... Это, навѣрно,
Анютка кухаркина...
— Ахъ, вовсе нѣтъ...
— Такъ кто же? Кому же приставать къ тебѣ?
— Такъ... мечта моя...
Дядя вздыхаетъ:
— Чудной ты, братецъ, ей Богу.
Да, трудно, трудно жить теперь Костѣ. По ночамъ —
особенно. Когда все въ домѣ угомонится и только изъ
дядиной комнаты раздается тихій и мѣрный храпъ,
Костя не знаетъ, что ем}' дѣлать, какъ быть теперь.
Онъ лежитъ разметавшись, въ своей постели и томится
въ истомѣ непонятной. Дверь не заперта въ его комнату,
но некому придти къ нему, а Костя все­таки ждетъ,
прислушивается и дрожитъ.
Жарко подъ одѣяломъ. Костя сбрасываетъ его. Но
и рубашка опаляетъ тѣло. И ее снимаетъ онъ. И такъ
лежитъ нагой — тоненькій и стройный, бѣлѣя въ су­
мракѣ.
Шепчетъ Костя молитвы:
— И не введи насъ во искушеніе, но избави насъ
отъ лукаваго...
Иногда вскакиваетъ Костя босыми ногами на полъ
и крадется къ двери, и заглядываетъ въ щель. Неясно
туманится столовая, гостиная, а направо — Костя
знаетъ—корридоръ и комната тети Суры.
Костя хмурится.
— Эта тетя Сура —декадентка какая­то.
И вотъ опять прислушивается, не идетъ­ли кто, не
скрипнетъ­ли половица. А вдругъ войдетъ неизвѣстная,
прекрасная? Сумѣетъ ли Костя поцѣловать ее, какъ
цѣлуютъ настоящее усатые мужчины? Нѣтъ, нѣтъ, не
сумѣетъ, конечно. Онъ только прижмется губами къ ея
ногамъ. И пусть не знаетъ онъ ея имени. И ничего
ему не надо. Только бы позволила ему неизвѣстная
умереть такъ у ногъ ея, потому что волосы у нея зо­
лотые до самаго пола...
192

Леонидъ Андреев i».

РАЗСКАЗЪ ЗМѢИ О ТОМЪ, КАКЪ У НЕЯ
ПОЯВИЛИСЬ ЯДОВИТЫЕ ЗУБЫ.

— Тише, тише, тише. Подвинься ближе.
Смотри въ глаза.
Я всегда была очаровательнымъ существомъ, нѣж­
нымъ, чувствительнымъ и благодарнымъ. И мудрымъ.
И благороднымъ. И такимъ гибкимъ въ кзвивахъ
•стройнаго тѣла, что тебѣ будетъ радостью взглянуть
на тихую пляску мою: вотъ въ кольца свернусь я, ту­
скло блесну чешу ею, сама обовью себя съ нѣжыостью и
въ нѣжно­холодныхъ объятіяхъ умножу стальное тѣло.
Одна во множествѣ! Одна во множествѣ!
Тише. Тише. Смотри въ глаза.
Тебѣ не нравятся покачиванія мои и мой прямой,
■открытый взглядъ? Ахъ, тяжела голова моя и оттого
покачиваюсь я тихо. Ахъ, тяжела голова моя и оттого
смотрю я прямо, покачиваясь. Подвинься ближе.
Дай мнѣ тепла немного, погладь перстами мой мудрый
лобъ: въ его прекрасныхъ очертаніяхъ найдешь ты
образъ чаши, въ которую стекаетъ мудрость, роса ноч­
ныхъ цвѣтовъ. Когда извивами черчу я воздухъ, въ
немъ остается слѣдъ, узоръ тончайшей паутины, спле­
тенье сонныхъ чаръ, очарованіе безлгумнаго движенія,
неслышный свистъ скользящихъ линій. Молчу и ка­
чаюсь, смотрю и качаюсь—что за странную тяжесть
ношу я на шеѣ?
Я люблю тебя.
Я всегда была очаровательнымъ существомъ и лю­
била нѣжно тѣхъ, кого любила. Подвинься ближе.
Ты видишь мои бѣленькіе, острые, очаровательные
зубки? — пѣлуя я кусала. Не больно, нѣтъ: немного.
Отъ нѣжности, лаская, кусала я немного, до первьтхъ
195

свѣтлыхъ капелекъ, до крика, похожаго на смѣхъ, когда;
щекочутъ. Это очень пріятно, не думай: иначе не­
возвращались бы ко мнѣ за поцѣлуями, кого я цѣло­
вала. Это теперь я могу поцѣловать только разъ —
какъ печально: только разъ. Одинъ поцѣлуй на каждаго...
какъ мало для любящаго сердца, ч}'вствительной души,,
стремящейся къ великому сліянію. Но эТо только я г
печальная, цѣлую разъ, и вновь должна искать любви
— онъ другой любви уже не знаетъ, для него нера­
сторжимъ и вѣченъ мой брачный, нѣжный, единый
поцѣлуй. Я говорю съ тобой довѣрчиво; и когда кончу
мой разсказъ... я тебя поцѣлую.
Я люблю тебя.
Смотри въ глаза. Неправда ли, какой велико­
лѣпный, какой державный взоръ? И твердый. И пря­
мой. И пристальный, какъ сталь, приставленная къ
сердцу... смотрю и качаюсь, смотрю и чарую, въ зеле­
ныхъ глазахъ собираю твой страхъ, твою любовную,
усталую, покорную тоск}\ Подвинься ближе. Это
теперь я царица, и ты не смѣешь не видѣть моей кра­
соты, а было странное время... Ахъ какое странное
время! ахъ какое странное время! При одномъ воспо­
минаніи я волнуюсь­ —ахъ какое странное время! Меня
не любили. Меня не чтили. Съ жестокою свирѣпостью
меня преслѣдовали, топтали въ грязь и издѣвались —
ахъ какое странное время! Одна во множествѣ! Одна
во множествѣ!
Я говорю тебѣ: подвинься ближе.
За что не любили меня? Вѣдь и тогда я была оча­
ровательнымъ существомъ, беззлобнымъ, нѣжнымъ, тан­
цующимъ чудесно. Но меня мучили. Меня жгли ог­
немъ. Тяжелые и грубые звѣри топтали меня тупыми
ступнями безумно тяжелыхъ ногъ: холодные клыки
кровавыхъ ртовъ разрывали мое нѣжное тѣло —и въ
безсильной скорби я грызла песокъ, глотала пыль
земли и умирала въ отчаяніи. Каждый день я умирала,,
растоптанная. Каждый день я умирала, раздавленная^
Каждый день я умирала въ отчаяніи. Ахъ какое под­
лое время! Глупый лѣсъ все забылъ и этого времени
196

:не помнить, но ты пожалѣй меня. Подвинься ближе.
Пожалѣй меня, оскорбленную. Печальную. Любящую.
Танцующую прекрасно.
Я люблю тебя.
Какъ могла я защищаться? У меня были только
мои бѣленькіе, чудные, острые зубки, —они пригодны
лишь для поцѣлуевъ. Какъ могла я защищаться? — это
теперь я ношу на шеѣ эту страшную тяжесть головы
и взоръ мой повелителенъ и прямъ, а тогда была легка
голова моя и глаза смотрѣли кротко. Тогда у меня еще
не было яда. Ахъ, тяжело головѣ моей и держать ее
мнѣ трудно! Ахъ, я устала отъ моего взора, два камня
во лбу моемъ, и это мои глаза. Пусть драгоцѣнны
•сверкающіе камни — но тяжело носить ихъ вмѣсто
кроткихъ глазъ, они давятъ мозгъ... тяжело головѣ
моей! Смотрю и качаюсь, въ зеленомъ туманѣ вижу
тебя—ты такъ далеко. Подвинься ближе.
Видишь: даже въ печали я прекрасна, и томенъ мой
взоръ отъ любви. Смотри въ зрачокъ: я буду сужи­
вать его и расширять, и дамъ ему особый блескъ, мер­
цаніе ночной звѣзды, игру всѣхъ драгоцѣнныхъ камней:
­алмазовъ, зеленыхъ изумрудовъ, желтѣющихъ топазовъ,
рубиновъ кроваво­красныхъ. Смотри въ глаза: это я,
царица, вѣнчаюсь короною моею, а то, что сверкаетъ.
горитъ и падаетъ, отнимаетъ у тебя разумъ, волю и
жизнь—это ядъ. Это капелька моего яда.
Какъ это случилось? —я не знаю. Я не питала зла
иъ живущему.
Я жила и страдала. Молчала. Таилась. Пряталась
■торопливо, когда могла спрятаться, уползала поспѣшно.
Но плачущей не видѣли меня, я не умѣю плакать; и
все быстрѣе и прекраснѣе становилась моя тихая пляска.
Одна въ тиши, одна въ глуши съ тоскою въ сердцѣ я
танцовала — они ненавидѣли мой быстрый танецъ и
охотно убили бы меня, танцующую. И вдругъ стала
тяжелѣть моя голова—какъ это странно! — стала тяже­
лѣть моя голова. Все такая же маленькая и прекрасная,
мудрая и прекрасная, она вдругъ потяжелѣла страшно,
къ землѣ пригнула шею, сдѣлала мнѣ больно. Это те­
197

перь я привыкла немного, а въ началѣ было ужасно­
неловко и больно. Я думала, что я больна.
И вдругъ... Подвинься ближе. Смотри въ
глаза. Тише, тише, тише.
И вдругъ отяжелѣлъ мой взглядъ, сталъ присталь­
нымъ и страннымъ... я даже испугалась! хочу взглянуть
и отвернуться—и не могу: смотрю все прямо, вонзаю
взоръ все глубже, какъ будто каменѣю. Смотри въ
глаза. Какъ будто каменѣю и каменѣетъ все, на что
смотрю. Смотри въ глаза
Я тебя люблю. Не смѣйся надъ моимъ довѣрчивымъ
разсказомъ, я разсержусь. Каждый часъ я открываю
мое чувствительное сердце, но всѣ мои попытки тщетны,
я одинока. Звенящею тоскою полонъ мой единый и
послѣдній поцѣлуй—и нѣтъ любимаго, и вновь ищу
любви, и тщетно повѣствую: не можетъ обнажиться
сердце, а ядъ томитъ и тяжелѣетъ голова. Не правда
ли, какъ я прекрасна въ моемъ отчаяніи? Подвинься
ближе.
Я люблю тебя.
Однажды я купалась въ гниломъ лѣсномъ болотѣ—
я люблю быть чистой, это признакъ благороднаго ро­
жденія, и я купаюсь часто. И купаясь, танцуя на водѣ,
увидѣла свое изображеніе и, какъ всегда, влюбилась. Я
такъ люблю красивое и мудрое! И вдругъ увидѣла, на
лбу среди другихъ природныхъ украшеній, явился но­
вый, странный знакъ.... не отъ него ли тяжесть, окаме­
нѣлость взора, и этотъ сладкій вкусъ во рту? Вотъ
здѣсь темнѣетъ крестъ на лбу, вотъ здѣсь — смотри!
Подвинься ближе. Неправда ли, какъ странно? Но
я не поняла тогда и мнѣ понравилось: пусть будетъ
украшеніемъ больше. А въ тотъ же день, тотъ самый
страшный день, когда явился крестъ, мой первый по­
цѣлуй сталъ и послѣднимъ — смертельнымъ сталъ мой
поцѣлуй. Одна во множествѣ! Одна во множествѣ!
Ахъ!
Ты любишь драгоцѣнные камни, но подумай, воз­
любленный: насколько драгоцѣннѣе капелька моего яда.
Она такая маленькая — ты видалъ когда нибудь? Ни­
198

когда, никогда. Но ты узнаешь. Помысли, возлюблен­
ный: сколько страданій, тяжелыхъ униженій, безсиль­
ной ярости, себя грызущей, должна была я пережить,
чтобы родить іютъ эту капельку. Я царица! Я царица!
Въ одной капелькѣ, мною рожденной, я ношу смерть
для всего живущаго, и царство мое безгранично, какъ
безгранична скорбь и безгранична смерть. Я царица!
Мой взоръ непреклоненъ. Мой танецъ страшенъ! Я
прекрасна! Одна во множествѣ! Одна во множествѣ!
Ахъ!
Не падай. Я еще не кончила. Подвинься
ближе. Смотри въ глаза.
И вотъ тогда вползла я въ глупый лѣсъ, въ мою
зеленую державу. По новому, по страшному! Я была
кротка какъ царица; и милостиво какъ царица кланя­
лась по сторонамъ: направо, налѣво. А они... убѣгали!
Благосклонно какъ царица, я кланялась: направо и на­
лѣво, — а они, смѣшные, убѣгали. Какъ ты думаешь:
отчего они убѣгали? Какъ ты думаешь? Смотри въ
глаза. Ты видишь тамъ какое то мерцанье и блескъ?—
это лучи моей короны слѣпятъ твой взоръ, ты каме­
нѣешь, ты погибъ. Сейчасъ я протанцую мой послѣдній
танецъ—не падай. Вотъ въ кольца свернусь я, тускло
блесну чешуею, сама обовью себя съ нѣжностью, и въ
нѣжно­холодныхъ объятіяхъ умножу стальное тѣло.
Вотъ я! Прійми мой брачный единый поцѣлуй — въ
немъ смертоносная тоска всѣхъ угнетенныхъ жизней.
Одна во множествѣ! Одна во множествѣ!
Склонись ко мнѣ. Люблю тебя.
Умри.
3 Ноября 1910 года.

199

С. Серж Хіеиь­Денсіѵій.

Приставь Дерябин ■»*

I.

Co взводомъ не хотѣлось итти; взводъ пришелъ во
дворъ третьей части въ шесть часовъ вечера, а прапор­
щикъ Кашневъ къ семи часамъ пріѣхалъ на извоз­
чикѣ.
Входя во дворъ въ полутьмѣ густого осенняго ве­
чера и ища въ карманахъ шинели бумажку командира
о назначеніи въ помощь полиціи, Кашневъ услышалъ
откуда­то изъ глубины низкаго зданія черезъ форточку
широкогрудый, сиплый, акцизный басъ; басъ былъ хо­
зяйственный, въ каждой нотѣ своей увѣренный, какъ
въ прочности земли, ругалъ кого­то мерзавцемъ, под­
лецомъ и негодяемъ.
«Ишь, разоряется приставъ»! — добродушно подумалъ
Кашневъ.
Зная, что придется не спать ночью, выспался онъ
послѣ обѣда, и теперь, какъ всегда послѣ крѣпкаго
сна, все казалось ему сглаженнымъ, безуглымъ, какъ­то
не совсѣмъ установилось, плавало,—и бумажку не хо­
тѣлось искать: можетъ быть, была она въ сюртз^кѣ, въ
боковомъ карманѣ, —Богъ съ ней.
Въ потемкахъ не видно было всего двора; справа
желтѣлъ только фонарь гдѣ­то въ глубинѣ, около сы­
той желобчатой лошадиной спины, должно быть—въ
конюшнѣ подъ каланчею, а слѣва, черезъ окно, въ
глубинѣ дома, въ растворѣ какихъ­то внутреннихъ
дверей синѣлъ абажуръ лампы, да далеко прямо, въ
переплетѣ двухъ маленькихъ окошекъ золотѣлъ свѣтъ
и двигалась въ этома> свѣтѣ тѣнь сутулаго взводнаго
Крамаренки.
203

«Все хорошо, и все на своемъ мѣстѣ»,—добродушно
подумалъ Кашневъ, и ловя на землѣ шагами скупыя
полосы и пятна огней, мимо пожарныхъ бочекъ, круг­
лаго чана съ желобомъ, буцки съ колокольчикомъ, еще
чего­то невнятнаго, онъ пошелъ посмотрѣть своихъ
солдатъ, хотя это было и не нужно, и шелъ какъ­то
инстинктивно по своему, такъ какъ двѣ походки были
у Кашнева, —строевая и своя.
Было и еще что­то пріятное въ этотъ день, и когда
шелъ Кашневъ, онъ выталкивалъ это все цѣликомъ изъ
памяти, выкатывалъ, какъ большой шаръ. Вотъ что
было.
Ротный его, капитанъ Абрамовъ, съ утра занимался
съ солдатами. Война была, но знали, что никуда не
пойдетъ полкъ, переполненный запасными, и теперь
эшалонъ этого полка, —шесть ротъ, —несъ въ городѣ
караульную службу.
Утро было туманное, непролазно мокрое, мягкое:
середина ноября, но никакъ не могла установиться юж­
ная зима.
Отъ потныхъ оконъ мутно было въ казармѣ, и
какъ ядреная антоновка, разложенная рядами, неясно
желтѣли въ шеренгахъ солдатскія лица.
Кашневъ недавно былъ взятъ изъ запаса и всего
только недѣлю, какъ перевелся въ роту Абрамова, и
это первый разъ при немъ съ людьми занимался онъ
самъ.
Командовалъ ружейные пргемы и поправлялъ лю­
дей.
Тишина,—и въ тишинѣ только его голосъ, точно
взрывы ночныхъ ракетъ. Это былъ старый капитанъ,
невысокій, сухой, съ узкой рыжей, точно въкрѣпкомъ
чаю вымоченной бородою; немного сутулился и на от­
летъ держалъ правую руку. Видно было, что лѣтъ
пятнадцать уже командовалъ ротой, —такой былъ у него
тягучій, брезгливый, на половину зажатый гдѣ­то въ
горлѣ, высокій голосъ.
«Подлый голосъ», —все время * думалъ Кашневъ, и
старался не слушать его, но онъ сверлилъ тяжелую
204

тишину, какъ буравчикъ; какъ­то сквозь полусжатые
зубы тѣсно, лѣниво, но увѣренно все время ползла узкая
подлая нота и наполняла казарму, и то, что отзвучало,—
не пропадало какъ будто,—оставалось все­таки гдѣ­то
здѣсь­же надъ головой и свивалось узлами.
— Подыми штыкъ!.. Выше штыкъ!.. Антабку въ
выемъ плеча... Да въ выемъ плеча­а, тты, гужеѣдъ!
Другой субалтернъ, приземистый толстый Пинчукъ,
тоже прапорщикъ и кандидатъ на судебныя должности,
какъ и Кашневъ, стоялъ ближе къ лѣвому флангу роты,
хмурый, обросшій, въ шинели съ какимъ­то лиловымъ
отливомъ: глубоко мирный человѣкъ въ военномъ на­
рядѣ. Вотъ онъ поднялъ голову вдругъ и посмотрѣлъ
на него удивленно: это какъ разъ противъ него ротный
ударилъ солдата Земляного.
Кашневъ видѣлъ, какъ билъ Абрамовъ: билъ, какъ
говорилъ, такъ­же брезгливо, лѣниво, подло, костяш­
ками сжатыхъ пальцевъ сверху внизъ по зубамъ, три
раза сряду, и осталось въ памяти/ какъ часто­—часто,
чуть откачнувшись, моргалъ глазами Земляной, ожидая
еще одного, такого­же презрительнаго удара. Но по­
шелъ дальше Абрамовъ, примыкая налѣво, четко и
твердо ставя лѣвую ногу и тутъ же съ сухимъ стукомъ
закоблучій приставляя правую.
— Въ поле прикладъ!.. Тебѣ говорю — въ поле при­
кладъ, т­ты, а­асселъ!... Доверни!... Отверни!.. Раз­
верни!..
Сбоку виденъ былъ Кашневу онъ весь: невысокій,
сухопарожилистый, съ безнадежно распяленнымъ широ­
кимъ кругомъ лихо набокъ посаженной фуражки, съ
жесткими складками сюртука, вздутаго на груди и лос­
нящагося на лопаткахъ.
Двигался, приближаясь. Плотный фельдфебель Ось­
минъ молодой еще, но уже тяжелый, тупо стоялъ въ
сторонѣ—руки по швамъ.
— Значковъ, штыкъ въ поле! — гнусаво процѣдилъ
ротный.
Вислоусый запасной Значковъ, поправляясь, отва­
лилъ штыкъ назадъ.
205

— Да въ поле, говорю, — въ поле, въ поле!.. —
скучно, привычно опять костяшками сжатыхъ пальцевъ
и опять три раза по широкой нижней челюсти ударилъ
ротный Значкова, и когда билъ, Кашневъ почему­то
въ первый разъ замѣтилъ ясно, что у Абрамова на­
хлобученный надъ густыми усами тонкій носъ, и бо­
рода начинается сразу отъ скулт>, а то, какъ билъ онъ,
—вобралъ въ себя неясно, неполно.
Еще два сухо стукнувшихъ шага, и еще солдатъ
Калибёрда, круглощекій бѣлый полякъ. Его ударилъ
Абрамовъ какъ­то вскользь, и даже не правой рукою,
а лѣвой, небрежно, по пухлой щекѣ; но противъ ста­
раго, за сорокъ лѣтъ запаснаго Лыкбшина, уже съ про­
сѣдью въ свалявшейся бородѣ, онъ остановился. Давно
забылъ Лыкошинъ всякія правила строя, и стоялъ
просто, по­полевому, и винтовку держалъ цѣпко, но
неуклюже, какъ держалъ­бы вилы у стога на сѣнокосѣ.
И оглядѣвъ его всего съ головы до ногъ, Абрамовъ
ничего не сказапъ. Онъ поднялъ брови, хекнулъ, какъ
дровосѣкъ, и сжавъ въ локтѣ правую руку и накло­
нившись грудью, сдѣлалъ выпадъ въ лицо Лыкошина,
какъ въ пустоту. Подался назадъ Лыкошинъ. Смот­
рѣлъ испуганно. Изъ разбитаго рта его животно про­
сочилась наружу кровавая слюна.
Повернулся и пошелъ изъ казармы къ двери Пин­
чукъ. Потомъ видно было въ окно, какъ онъ мед­
ленно шелъ по двору, опустивъ голову и заложивъ за
спину руки. И Абрамовъ это замѣтилъ.
— Крамаренко! Передай прапорщику Пинчуку, что
я—э­э прошу его заниматься, а по двору нечего гу­
лять... Прапорщикъ Кашневъ,­ ­повернулся къ нему,—
просмотрите вторую шеренгу!
И вотъ только теперь, когда Абрамовъ тѣмъ­же
подлымъ голосомъ, металлическимъ, презрительнымъ и
тягучимъ, назвалъ его по фамиліи,—Кашневъ почув­
ствовалъ, что ненавидитъ капитана. Сразу все стало
колюче ярко: и разбитая, слюняво­красная губа Лыко­
шина, и чьи­то еще мигающіе глаза, и зеленоватые
206

глаза Абрамова подъ висячими бровями, и рука его,
поросшая рыжимъ волосомъ...
— Кап­нитанъ!—запнувшись, крикнулъ вдругъ Каш­
невъ. — Я васъ прошу, капитанъ, людей не бить!
— Что­о­о?—тихо, изумленно, казалось больше ши­
рокими глазами, чѣмъ голосомъ, сказалъ Абрамовъ, и
сразу измѣнилось его лицо, — стало дряблымъ, позе­
ленѣло.
— Не бить! — очень звонко, какъ­то по мальчи­
шески звонко повторилъ Кашневъ, и тутъ­же почув­
ствовалъ ясно, что поблѣднѣлъ, но не замѣтилъ, что
правую руку положилъ зачѣмъ­то на эфесъ шашки.
Объ этомъ послѣ сказалъ ему вошедшій въ эту минуту
Пинчукъ. Но Кашневъ не замѣтилъ и Пинчука. Стало
тихо послѣ того, какъ крикнулъ онъ послѣднее: «не
бить!» и что­то долго послѣ этого въ казармѣ было
четко, почему­то свѣтло и напряженно тихо. И капи­
танъ Абрамовъ стоялъ по­строевому и широкими гла­
зами съ однимъ и тѣмъ­же выраженіемъ изумленія смот­
рѣлъ на него въ упоръ. Почему­то отъ этого взгляда
Кашневъ не могъ отвести глазъ.
И вотъ въ тишинѣ гулкія размѣренныя, крѣпко
спаянныя слова:
— Этотъ тычокъ вы называете бить солдатъ?—Аб­
рамовъ качнулъ головой въ сторону Лыкошина, не от­
водя взгляда.
— Да, этотъ тычокъ я называю бить солдатъ!—
выкрикнулъ громко Кашневъ и подумапъ тутъ­же: «по­
чему я сказалъ его­же словами?»
— Этотъ тычокъ вы называете... — началъ было
снова Абрамовъ, повысивъ голосъ и поднявши голову,
— но справился съ собой, прервалъ себя:—
— Кого­же я билъ?.. Солдатъ?.. Какихъ солдатъ?
— Какихъ?— удивленно спросилъ Кашневъ. —Зем­
ляной! Значкозъ! Калибёрда! Лыкошинъ!... Выйти изъ
строя! —крикнулъ онъ въ роту.
Несмѣло вышли какъ стояли, съ винтовками у ноги,
сначала Лыкошинъ и Значковъ, потомъ Калибёрда и
послѣ всѣхъ Земляной.
207

— Изъ строя?... — Абрамовъ высоко поднялъ брови,
оглядѣлъ ихъ, кашлянулъ глухо, грудью. —Этихъ билъ?..
Земляной, тебя я билъ?—металлически—отчетливо спро­
силъ Абрамовъ.
Земляной молчалъ, потупясь.
— Билъ или не билъ,—отвѣчай!.. И прямо смотри
по­солдатски! —крикнулъ, вдругъ покраснѣвъ, Абрамовъ.
— Никакъ нѣтъ, ваше высокоблагородіе! — шарах­
нулся куда­то въ сторону пугливымъ голосомъ Зем­
ляной.
— Какъ такъ?—спросилъ удивленно Кашневъ.
—• Значковъ, тебя я билъ? —перевелъ глаза на вто­
рого въ ряду Абрамовъ.
И Значковъ качнулъ усатой головою, запнулся
было, но лихо, громко отвѣтилъ:
— Никакъ нѣтъ, ваше высокоблагородіе, — не били!
Растерянный Кашневъ даже переступилъ на шагъ
ближе къ шеренгѣ, что­то хотѣлъ сказать, но слова за­
стряли въ горлѣ.
— Калибёрда, тебя я билъ? —такъ­же увѣренно и вы­
соко зазвучалъ снова голосъ ротнаго.
Круглый вялый, молодой еще' солдатъ, помолчалъ и
такъ­же лихо, какъ и Значковъ, вдругъ отвѣтилъ:
— Никакъ нѣтъ, ваше благородіе!
— Что­о?—переспросилъ презрительно Абрамовъ.
— Ваше высокоблагородіе, — тутъ­же поправился
Калибёрда.
Кашневъ почувствовалъ какой­то противный вкусъ
во рту, и въ вискахъ застучало, и на Лыкошина, у
котораго изъ разбитой губы все еще сочилась кровь,
онъ глядѣлъ съ ужасомъ: если и онъ скажетъ, что
другіе... — даже думать не хотѣлось какъ ­то, что будетъ
тогда. А Лыкошинъ не сводилъ съ него глазъ, и когда
Абрамовъ спросилъ его:
— Лыкошинъ, тебя я... — онъ не далъ ему докон­
чить: бородатое старое лицо его перекосилось, замигало
по­бабьи, и онъ отвѣтилъ поспѣшно:
—■ Такъ точно, ваше благородіе, били!
— Ббилъ?.. Мнѣ отвѣчай, а не...
208

— Ваше высокоблагородіе, били, такъ точно, —твердо,
какъ упрямый мужикъ, отвѣтилъ Лыкошинъ, даже го­
ловой подкачнулъ.
И потомъ стало какъ­то легко въ казармѣ.
И въ тишинѣ нѣсколько длиннѣйшихъ секундъ не­
подвижно стоялъ Абрамовъ, потомъ повернулся и по­
шелъ грудью впередъ черезъ всю казарму въ дальній
уголъ, въ открытый двери канцеляріи. И когда ушелъ,
то оставшіъ послѣ себя тишину, которой не хотѣлось
нарушать даже Кашневу, и солдаты стояли «смирно»,
потому что ждали конца: нужно было какъ­то закруг­
лить то, что случилось,
— Фельдфебель! —крикнулъ изъ канцеляріи Абра­
мовъ.
Сорвавшись съ мѣста, побѣжалъ широкій въ поясѣ
Осьмииъ, стараясь ступать на носки и придерживая
шашку рукою.
— Передай прапорщику Кашневу, что я прошу его
заниматься съ ротой!—крикнулъ ему навстрѣчу Абра­
мовъ и добавилъ злобно: —Бѣжишь, какъ брюхатая баба!..
Пошелъ!
Осьминъ повернулся, подошелъ къ Кашневу и пе­
редапъ:
— Ротный командиръ приказали вамъ, ваше благо­
родіе...
— Хорошо, слышалъ,—перебилъКашневъ, зачѣмъ­то
поправилъ фуражку, переглянулся съ Пинчукомъ, об­
легченно улыбнулся. Потомъ почувствовалъ, что лобъ
у него холодный и мокрый, не спѣша вынулъ платокъ
и вытеръ потъ.
Онъ вывелъ роту на дворъ казармъ, гдѣ земля
была еще влажная отъ тумана, но уже слоилось вверху
синее небо; а со двора— «правое плечо впередъ» —на
дорогу, въ поле. Тамъ онъ съ полуротой аттаковалъ по
всѣмъ правиламъ Пинчука, который съ другой полу­
ротой занялъ кладбище; Пинчукъ былъ застигнутъ
врасплохъ и сдался.
Въ казарму пришли съ пѣснями, и солдаты пѣли
209

14

лихо и весело, точно и впрямь были въ какомъ­то
дѣлѣ, необыкновенно удачномъ для русскаго оружія.
Абрамовъ былъ еще въ канцеляріи, и когда при­
шла рота, сталъ въ дверяхъ и смотрѣлъ, какъ состав­
ляли ружья, раздавались, готовились итти на обѣдъ.
Смотрѣлъ, курилъ и молчалъ.
Когда Кашневъ пришелъ домой, слѣдомъ за нимъ
принесли бумажку о назначеніи въ помощь полиціи.
Теперь, подойдя къ окошку, въ которомъ увидѣлъ
онъ спину Крамаренки, Кашневъ припомнилъ еще,
какъ конфузливо жалъ ему руку Пинчукъ, когда они
прощались, расходясь по квартирамъ. Къ тому времени
разгулялся день, и былъ Пинчукъ весь на солнцѣ, чер­
ный, приземистый и конфузливый. Гадалъ, дастъ­ли
дѣлу ходъ капитанъ Абрамовъ, и почему­то убѣжденъ
былъ, что не дастъ.
Онъ былъ семейный, и все искалъ въ себѣ какихъ
нибудь болѣзней, чтобы лечь въ госпиталь и потомъ
выйти снова въ запасъ.
Ходилъ кособоко, ­­пѣвое плечо выше, правое ниже,
шинель сшилъ изъ дешеваго толстаго сукна и шашку
купилъ гдѣ­то на толкучкѣ за полтинникъ.
— Встать, смирно!— истово крикнулъ Крамаренко,
когда увидѣлъ Кашнева въ дверяхъ.
Солдаты вскочили, вытянулись, застыли
И вотъ, вдали отъ казармы, солдатъ и какъ будто
не солдатъ, этихъ давешнихъ людей стало какъ­то не­
ловко Кашневу.
Они смотрѣли на него новые при скупомъ свѣтѣ
дрянной керосиновой лампочки, все съ лицами уста­
лыми, ожидающими чего­то, а онъ не зналъ, зачѣмъ
они это и что имъ сказать.
— Ну, что, какъ? — неопредѣленно спросилъ онъ.—
Это что за дыра?
— Это, ваше благородіе, — кордегардія, — кутузку
намъ отвели, — отвѣтилъ Крамаренко.
— Попали за вѣчную службу въ кутузку раньше
времени, —сказалъ пожилой запасной Гостевъ, и улыб­
нулись всѣ.
210

— Ваше благородіе, нельзя­ли намъ соломки гдѣ
взять, на полъ постелить... А нахаркано­жъ вездѣ,
страсть! —сказалъ кто­то другой.
— Нечистота, — поддержалъ третій, степенный. —
Какъ тутъ лечь? Шинеля позагадишь... И тѣсно!
— А приставъ объяснилъ, что тутъ дѣлать? Въ чемъ
помощь полиціи?—спросилъ Кашневъ.
— Сказали, что въ обходъ пойдемъ въ двѣнадцать
ночи, а до того времени, чтобы спать лягали, — отвѣ­
тилъ Крамаренко.
— А спать тутъ не успишь, —подхватилъ Гостевъ. —
И клопы!
— Хорошо, достань соломы... —Я вотъ передамъ
приставу... Тутъ гдѣ­то я лошадь видѣлъ,—должно быть
есть солома.
— Пожарная команда тутъ,—какъ­же! —подхватилъ
Гостевъ.—Тутъ соломы тьма!
Кашневъ всмотрѣлся въ его лицо, подслѣповатое,
съ бѣлобрысой бородкой, и подумалъ отчетливо: «Ря­
довой, а все время говоритъ, когда не спрашиваютъ»...
И потому выкрикнуть какъ могъ начальственно и строго:
— Крамаренко, распорядись!
— Слушаю!­— отвѣтилъ Крамаренко и проворно взялъ
подъ козырекъ.
Когда шелъ къ чуть замѣтному крыльцу дома Ка­
шневъ, походка у него была уже строевая, и онъ не
искапъ ногами золотыхъ полосъ и пятенъ, а шагалъ
прямо «направление на крыльцо». На крыльцѣ долго
не могъ найти щеколды, а когда нашелъ и отворилъ
дверь, наступилъ въ темнотѣ на какого­то щенка, кото­
рый завизжалъ оглушительно и бросился мимо ногъ на
дворъ. Наудачу Кашневъ отворилъ прощупанную впе­
реди дверь, обитую клеенкой. Запахло щами и хлѣбомъ;
городовой, вскочившій съ лавки, на которой онъ ѣлъ.
поспѣшно вытерся рукавомъ и проводилъ его въ канце­
лярию.

211

II.
При первомъ­же взглядѣ на пристава Кашневъ
какъ­то странно почувствовалъ не его, а себя, — свое
юношески гибкое тѣло, узкія руки, едва опушенное
лицо: такъ остро чувствуютъ себя люди при встрѣчѣ
съ чѣмъ то безконечно далекимъ отъ нихъ и враждебно
чужимъ. Кашневъ считалъ себя выше средняго роста,
но чтобы посмотрѣть въ глаза приставу, онъ сильно
поднялъ голову.
Приставь былъ громаденъ. Когда онъ, представля­
ясь, просто сказалъ свою фамилію: —Дерябинъ, то какъ
будто нажалъ на басы церковнаго органа, и рука его,
въ которую попала рука Кашнева, оказалась такимъ
большимъ, теплымъ, мягкимъ вмѣстилищемъ, точно сталъ
Кашневъ дитя, и погрузилъ дѣтскіе пальцы въ песчаный
рѣчной берегъ, сильно нагрѣтый іюльскимъ солнцемъ.
Сквозь круглыя очки глядѣли выпуклые, сѣрые, близо­
р}ч<іе глаза, большіе на большомъ кругломъ безбородомъ
лицѣ, и голова была коротко остриженная и тоже окру­
глая, какъ арбузъ. Тужурка казалась тѣсной въ пле­
чахъ и въ воротѣ и вся была какъ­то биткомъ набита
упругимъ мясомъ. Было приставу тридцать пять лѣтъ
на видъ или немного больше.
— Побезпокоили мы васъ, —прошу простить: ново­
бранцы! Ежели не пьетъ, не буянитъ, не оретъ, фона­
рей не бьетъ, сукинъ сынъ, то какой­же онъ новобра­
нецъ, чортъ, его дери? Законъ у нихъ такой, штопъ...
Вмѣсто «простить» у него вышло «простеть», а
вмѣсто «буянитъ» — «буянетъ»: «и» ему было не по
голосу.
Потомъ онъ повернулся отъ Кашнева неожиданно
легко для своего огромнаго тѣла и крикнз'лъ въ двери:
— Культяпый!
И тутъ же въ какой­то дальней комнатѣ что­то за­
громыхало и покатилось по незаставленнымъ ничѣмъ
поламъ: слышно было, что дальше за канцеляріей нѣ­
сколько комнатъ и всѣ пустыя. Потомъ въ двери про­
212

лѣзъ Культяпый, —кривоногій сѣденькій старичокъ, одѣ­
тый въ форму будочника, и сталъ смиренно.
— На столъ!— коротко приказалъ Дерябинъ.
И когда уходилъ Культяпый, тѣмъ же манеромъ
громыхая по комнатамъ, — сказалъ о немъ приставъ:
— Нянька моя, —меня выхаживалъ во время оно...
Дуракъ, но преданъ. Держу, чортъ его дери.
Два писарька сидѣли въ канцеляріи; —имъ крикнулъ
приставъ:
— Маршъ домой!... Съ насъ васъ на сегодня будетъ,
собственно говоря.
И писарьки, — одинъ угрюмый, красноносый, явный
пьяница и сутяга, другой — угреватый подростокъ, вско­
чили, застучали, складывая толстенныя книги, и ушли.
И вотъ осталась большая, вся заставленная столами
канцелярія, лампа съ синимъ абажуромъ, за канцеляріей
внятная пустота нѣсколькихъ комнатъ, за форточкой
сырой темный вечеръ, — и приставъ. И нѣсколько мгно­
веній приставъ смотрѣлъ на Кашнева молча, немного
жуткій, потому что былъ освѣщенъ снизу лампой, отчего
лицо его стало сырымъ, синимъ, вздутымъ, какъ у уто­
пленника;—молчалъ, только для вида перебирая на столѣ
какія­то бумаги.
— Между прочимъ... — поспѣшно, точно боясь забыть,
началъ Кашневъ: — солдатъ, своихъ помощниковъ, вы—
въ казематъ... Неужели нѣтъ больше мѣста?
— Солдатъ? Куда­же мнѣ солдатъ?... Дворецъ для
нихъ? Баловство! — Приставъ посмотрѣлъ на Кашнева
какъ­то сразу всѣмъ тѣломъ и добавилъ: — Терпи голо дъ,
холодъ и всѣ солдатскія нужды... что? Даромъ что­ли
новобранцы фонари бьютъ, чортъ ихъ дери? Баловство!
Развратъ!
— Я приказалъ имъ соломы въ конюшнѣ взять, —
отвѣтилъ Кашневъ, смотря ему прямо въ большое лупо­
глазое лицо, — но не такъ, какъ смотрѣлъ утромъ въ
лицо Абрамова, а просто, только­бы смотрѣть, — и до­
кончилъ:—постелить на полъ, а то тамъ наплевано.
— А я прикажу взять обратно! — крикнулъ Деря­
бинъ, —Баловство!.. Зачѣмъ имъ солома?... Нѣжность!..
213

И на чорта мнѣ ихъ пригнали пятьдесятъ человѣкъ?
Что мнѣ съ ними, въ чегарду играть?... Эй, дежурный,—
гопъ— гопъ! — крикнулъ онъ въ двери.
И не успѣлъ еще Кашневъ сообразить, какъ ему
лучше обидѣться на пристава, какъ з'жъ кричалъ онъ
кому­то въ другой комнатѣ:
— Передай взводному, чтобъ... пятнадцать человѣкъ
при унтеръ­офицерѣ оставилъ намъ, а прочихъ — въ
ярбкъ на пчельникъ, въ казарму на тапчанахъ спать,
чортъ ихъ дери! Да солому тамъ, — если солому взяли,
такъ потомъ ее прямо въ навозъ, подъ лошадей въ
стойла не класть: разъ солдатъ поспалъ, такъ ужъ на
эту солому и лошадь не ляжетъ... Понялъ?—П'шелъ!
Бъ пустой комнатѣ голосъ пристава бурлилъ и клу­
бился, какъ дымъ кадильный, а Кашневъ сзади смотрѣлъ
на его дюжую спину, могучую шею и свѣтлый заты­
локъ и все какъ то не зналъ, что ему сдѣлать: нужно
было что­то сказать колкое, но онъ сказалъ:
— Поэтому и я вамъ тоже не нуженъ?... Прощайте.
— Кто? Вы? ■— Приставъ поспѣшно обернулся и
взялъ его за плечи. —А для кого­же столъ накрываютъ?
Господи твоя воля!... Сказано было: —взводъ при офи­
церѣ... ну? Взводъ я по мирному составу считалъ, — по
военному прислали. Ошибка исправлена. Лишнихъ лю­
дей отослали, чортъ ихъ дери, спать, а офицера...
нѣтъ­съ, не отдамъ! Культяпка! Сыми съ ихъ благо­
родія шинель, живо!... и спрячь!
И гдѣ­то въ сосѣдней комнатѣ звякавшій посудой
Культяпый подкатился къ Кашневу на короткихъ
ножкахъ и сопя принялся стаскивать съ него шинель.
Онъ касался его своими сѣденькими мертвыми бачками
и лоснящимся неболыпимъ черепомъ; изо рта его сильно
пахло съѣденными старыми зубами, и руки тряслись.
— Вы семейный? — зачѣмъ то некстати спросилъ
пристава Кашневъ.
— Omnia mea! —отвѣтилъ приставъ и поднялъ ука­
зательный палецъ вровень съ лицомъ.
Изъ этого Кашневъ понялъ, что онъ одинокъ.
Столы въ канцелярии были неопрятные, некрашеные,
214

сосновые, старые, покрытые листами пропускной бу­
маги, замазанной чернилами; было накурено и сперто—
не помогала и форточка; не подметенный, заслѣженный
грязный полъ скрипѣлъ пескомъ подъ ногами. Кто­то
сдавленнымъ пискливымъ скопческимъ голосомъ, картавя,
неприлично выругался въ той комнатѣ, гдѣ гремѣлъ
посудой Культяпый.
— Сильно сказано, —отозвался на это Кашневъ. —
Кто это?
— Попка. Ка­ка­ду, — шаловливо протянулъ при­
ставъ и улыбнулся длинно, причемъ толстомясое лицо
съ бычьимъ подгрудкомъ помолодѣло вдругъ. — Слу­
чается, —дамы его ласкаютъ: попка—попочка, попка —
душечка! — а онъ какъ запустить, — Господи, Твоя воля!
Сколько разъ за него извиняться приходилось: люблю,
молъ, эту птицу, но­о... воспитана плохо, никакъ оту­
чить не могу,—прошу простить.
И тутъ­же онъ, пышащій только что закуренной
папироской, вдругъ крякнулъ весело, подхватилъ сзади
Кашнева за локти, какъ это дѣлаютъ съ дѣтьми, высоко
поднялъ, грузно пробѣжалъ съ нимъ нѣсколько шаговъ,
распахнулъ имъ­же настежь двери и поставилъ на полъ
въ той комнатѣ, гдѣ гремѣлъ посудой Культяпый и
неприлично ругался попугай.
Горѣла большая высокая лампа, отъ которой свѣтъ
дробился весело на горлышкахъ бутылокъ, рюмкахъ и
жестянкахъ съ консервами, которыми былъ уставленъ
столъ; блестѣли листья большого фикуса въ углу, и въ
просторной куполообразной клѣткѣ, головою внизъ ви­
сѣлъ бѣлый какаду и трещалъ поперекъ по спицамъ
крѣпкимъ клювомъ, раздувая сердито хохолъ. На стѣнѣ
надъ болыпимъ диваномъ развѣшаны были ружья, шашки,
револьверы.
*
III.
— Милый мо­ой! —раскатисто гремѣлъ приставъ,
сидя съ Кашневымъ за столомъ и накладывая ему на
215

тарелку шпротовъ. —Вы себѣ представить не можете,
какіе всѣ въ общемъ мерзавцы, подлецы, негодяи, —
представить не можете!.. Воръ на ворѣ! Мошенникъ на
мошенникѣ! Подлецъ на подлецѣ! —Фактъ, я вамъ го­
ворю!.. Вѣдь, отчего у насъ столько преступленій?
Иностранцы берутъ наши газеты, —диву даются: на
каждомъ шагу убійства, разбои, какія­то цыгачскія
шайки тоже... фигуряютъ!.. Что такое? Откуда, я васъ
спрошу? Простѣйшая исторія: об­щество у насъ жуликъ
на жуликѣ, общество по­го­ловно все—подпѣйшаго со­
става! Понятія о честности ни малѣйшаго!.. У насъ
если не крадетъкто,—просто случая подходящаго ждетъ.
Дайте ему смошенничать, втихомолку, въ укромномъ
мѣстѣ—отца родного продастъ, только бы тотъ не
узналъ,—фактъ, я вамъ говорю! У насъ арестантовъ
ведутъ, а имъ бабы копѣйки суютъ: несчастненькіе!..
Да онъ на своемъ вѣку дюжину такихъ бабъ, какъ ты,
шкорнемъ ухлопалъ, дура чортова!.. Всепрощеніе? —это
называется слюни пускать, а не всепрощеніе! Принциповъ
нѣтъ! Круговая порука: нынче ты меня ограбилъ, —ты въ
кандалахъ, завтра я кого ограблю, —я въ кандалахъ... Отъ
тюрьмы, отъ сумы не отказывайся... Развратъ! — фактъ, я
вамъ говорю! На каждаго нищаго, какъ на первѣйшаго
мошенника нужно смотрѣть. а они у насъ разсадники жа­
лости, а­а?.. Какая у насъ жалость, милый мо­ой! У насъ
жестокость нужна! Драконовы законы нужны!.. На по­
лицію тысъ уваженіемъ смотри, а не такъ!.. Полиція не съ
вѣтру!.. Ты общество копни, т­ты! Нутро копни, а не ка­
кой нибудь ноготь, болванъ! Зерно возьми, раскуси, а не...
а не такъ... съ чердака въ лапоть... да­съ!.. Ну­ка, хо­
лодно въ Сибири, выпить надо! —и приставъ, все время
сверкавшій очками, вдругъ снялъ ихъ, — отчего лицо у
него, какъ у всѣхъ близорукихъ, сразу потухло, стало
наивнымъ, соннымъ, . расплывчатымъ, — и взялся за
рюмку.
— Пожалуй, одну я выпью, — сказалъ, улыбаясь,
Кашневъ.
— Одну? Какъ одну? Почему?.. Не пьете? Совсѣмъ
не пьете?—удивился приставъ.
216

— Нѣтъ, не приходилось какъ­то...
— Смотрите! Баранъ у насъ такъ вотъ то­же не
пилъ—не пилъ да издохъ. Ну­ка мы! —и онъ потянулся
чокаться.
Но когда приподнялся Кашневъ ему навстрѣчу, при­
ставъ увидѣлъ у него на груди маленькій скромный
значокъ, котораго онъ почему­то не успѣлъ замѣтить
раньше: синенькій крестикъ въ бѣломъ ромбѣ.
— Какъ?— онѣмѣло спросшгь Дерябинъ, и пришу­
рилъ глаза.
Руку съ рюмкой онъ тоже отвелъ. Другой рукою
нашарилъ очки, прикинулъ къ глазамъ, приглядѣлся
испуганно: —Этто... что значитъ?
— ~4.ro вы?— не понялъ Кашневъ.
— Такъ вы мельхіоровый? Изъ запаса?.. По слу­
чаю войны взяты?.. Съ воли? — съ усиліемъ спросилъ
Дерябинъ.
— Да. Что изъ этого слѣдуетъ? — обиженно спро­
силъ Кашневъ.
— Ничего,— нахмурился вдругъ приставъ, и мед­
ленно,—лупоглазый, красногубый, съ небольшими усами
подковкой,— наклонилъ свою рюмку надъ пустою та­
релкой и вылилъ водку. Потомъ онъ какъ­то тяжело
ушелъ въ мягкое кресло, на которомъ сидѣлъ, подперся
рукою и закрылъ глаза. Только слышно было, какъ
густо дышалъ, раздувая широкія ноздри небольшого
носа.
Попугай обругался вдругъ въ тишинѣ. На стѣнѣ
напротивъ какъ­то серьезно молчали симметрично раз­
вѣшенныя ружья, шашки, револьверы. Мертво блестѣлъ
листъ фикуса. Кашневу было неловко, и думалъ онъ,
не пойти­ли просто домой. Подумалъ о своихъ сол­
датахъ: должно быть, спали теперь въ казематѣ на свѣ­
жей соломѣ.
Вотъ открылъ снова глаза Дерябинъ, мутно при­
глядѣлся, спросилъ немного хрипло:
— Васъ... какъ зовутъ?
— Дмитрій Ивановичъ,—съ привычной готовностью
отвѣтилъ Кашневъ.
217

— Митя? — неистово удивился Дерябинъ. — У
меня­жъ братъ былъ Митя, —отъ тифа умеръ... Какой
малый чудесный былъ! Митя! Выпьемъ на ты! —вдрзтъ
поднялся Дерябинъ. — А?—И почти безволосыя, еле
внятныя брови нахмурилъ, наклонилъ голову, вобралъ
подбородокъ и исподлобья глядѣлъ на Кашнева, ожидая.
— Какъ будто... на ты намъ пить... — запнулся Ка­
шневъ, улыбнулся конфузливо и покраснѣлъ, и покра­
снѣвши, самъ на себя обидѣлся вдругъ; подумтлъ: «не
все­ли равно? — вѣдь, никогда его больше не увижу»...
И неожиданно для себя поднялъ рюмку и сказалъ:
— Что­же, выпьемъ.
И потомъ сразу стало тѣсно, трудно, жарко: это
могуче обнималъ, тискалъ и цѣловалъ его въ губы и
щеки Дерябинъ. И глядя на него влюбленными радост­
ными глазами, тяжело, точно страдающій одышкой, го­
ворилъ Дерябинъ:
— Митя, а?... Митя!... Вѣдь ты себѣ представить не
можешь, какіе всѣ въ общемъ мерзавцы, скоты!... У тебя
въ казармѣ тамъ что? Ти­ши­на! «Никакъ нѣтъ», «ряды
вздвой», «равненіе направо»... А я здѣсь, какъ чортъ въ
вареной смолѣ киплю! Свѣжаго человѣка нѣтъ, —все под­
лецы! Фактъ, я вамъ говорю!... На счетъ новобранцевъ—
это я сочинилъ, что мнѣ солдаты нужны, чортъ ихъ
дери... Ты ужъ, —прошу простить, сочинилъ. Мнѣ офи­
церъ былъ нуженъ. Со взводомъ, думаю, кого­же по­
шлютъ? Субалтера, молодого какого нибудь, честнаго...
Ты, вѣдь, честный, Митя, а? Даже спрашивать нечего, чест­
ный еще, по глазамъ вижу,—честный... Митя, а?.. Ну,
выпьемъ! Нне такъ! Т­ты, гимназистъ! Крестъ на крестъ.
Руку давай сюда, вотъ! Гопъ! — и Дерябинъ лихо поддапъ
какъ на каменку свою рюмку, и поперхнулся водкою
Кашневъ.
Сказалъ приставъ усѣвшись:
— Это напрасно у меня такая фамилія — Дерябинъ;
мнѣ­6ы нужно Безсоновымъ быть: я, вотъ, третью ночь
сегодня спать не буду. Вчера ночью съ новобранцами
возился, а третьяго дня меня чуть было студентъ одинъ
не убилъ.
218

— Какъ?—спросилъ Кашневъ.
— Какъ! Какъ убиваютъ? —Вооруженное сопротив­
леніе. Арестовать нужно было, я къ нему въ два часа
ночи съ нарядомъ, а у него дверь на замокъ, —и пальба
пачками. Сраженіе. Городовому одному ухо прострѣ­
лилъ: такъ кусокъ и выхватилъ, — вотъ, съ ноготь ку­
сокъ... Какъ рвану я эту дверь, да въ комнату! Разъ
онъ въ меня, — вотъ такъ пуля! Рразъ, — вотъ это мѣсто
мимо пуля... н­ну, руки­жъ дрожали, дрянь! Кинулся
я, — и его съ ногъ сшибъ, и револьверъ отнялъ, —честь —
честью!... Вотъ револьверъ, —маузеръ.
И, говоря это, онъ подошелъ къ стѣнѣ и снялъ
длинный, солидно сдѣланный новенькій револьверъ.
— Вотъ! Изъ него, какъ изъ солдатской винтовки
пали: никакого промаху и быть не можетъ!... Какъ онъ
въ меня не попалъ? —нѣтъ, ты скажи, чортъ его дери!
Что я для него, — муха?
И держа маузеръ на прицѣлъ, онъ спросилъ:
— У тебя какой системы? Ноганъ?
— У меня?... Да у меня никакого нѣтъ, — почему­то
неловко стало Кашневу.
— Газета на шнурѣ?... Хочешь, —подарю?... Вотъ—
ноганъ. Система—ноганъ, работа—Тула,—бери. Бьетъ
здоровенно, не смотри, что Тула... А маузеръ нельзя,
къ двлу пришью... бери.
— Ну, вотъ... Точно я купить не могу, —отвелъ
Кашневъ его руку съ ноганомъ.
— Отказался? Что? — удивился Дерябинъ. Онъ стоялъ
съ револьверами въ обѣихъ рукахъ и обиженно смотрѣлъ
на Кашнева воспаленными отъ безсонныхъ ночей гла­
зами:—Почему отказался?
— Зачѣмъ­же такіе подарки дѣлать?­— мягко гово­
рилъ Кашневъ. — И ты... (неловко вышло у него это
первое ты) ты меня вѣдь въ первый разъ видишь...
— Такъ что? Не пойму!
— И, наконецъ, что это за револьверъ такой, Богъ
его знаетъ!
— Та­акъ! —горестно протянулъ приставъ. —Такъ и
запишемъ...
219

Но вдругъ, закусивъ губы и дернувъ широкими нозд­
рями, онъ крикнулъ:—Культяпый!... Я тебѣ его самъ
въ кобуръ положу! — погрозилъ онъ Кашневу ноганомъ;
и когда появился Культяпый, онъ закричалъ ему, вра­
щая красными бѣлками.—Найди тамъ кобуръ ихъ благо ­
родія и привяжи это къ шнуру,—понялъ?
Культяпый бережно взялъ револьверъ и выскольз­
нулъ съ нимъ проворно, какъ мышь.
— Митя! — крикнулъ Дерябинъ, восторженно глядя
на Кашнева. —Митя! Братишка мой былъ Митя, — отъ
тифа ломеръ... дай, Боже, царства небеснаго... Другъ! —
Онъ положилъ тяжелыя руки ему на плечи. — Ради
дружбы, ради знакомства нашего, — сними ты это! — и онъ
гадливо показалъ глазами на значокъ и передернулъ
губами справа налѣво.
— Ну, вотъ! Зачѣмъ это?—улыбнулся Кашневъ.
— Не могу я этого видѣть,— сними! Вынести этого
не могу!... И точно не офицеръ даже, а какой­то пере­
одѣтый нѣмецъ, чортъ его дери!... Спрячь, Митя!
У огромнаго Дерябина стали вдругъ умоляющіе, не­
много капризные, дѣтскіе глаза.
— Вѣдь тебѣ это ровно ничего не стоить, а мнѣ...
а меня это... по рукамъ— ногамъ вяжетъ, бѣситъ! — стра­
дальчески выкрикнулъ Дерябинъ и отвернулся.
Кашневъ представилъ, какъ позапрошлой ночью, въ
двухъ шагахъ въ Дерябина стрѣлялъ студентъ, и по­
нялъ что­то; пожалъ плечами и медленно отстегнулъ
значокъ, повертѣлъ его въ рукахъ и положилъ въ бо­
ковой карманъ.
— Другъ! Митя!—заоралъ Дерябинъ. —У тебя­жъ
сердце!... Господи, — это вѣдь съ перваго взгляда видно!...
Съ одного взгляда!... Со взгляда!...
И опять Кашневу стало тѣсно, трудно и жарко, и
еще было ощущеніе такое, какъ будто кого­то онъ"
предалъ; но тутъ­же прошло это. Было немного пьяно,
передъ глазами мутно. Скрипѣлъ и трещалъ спицами
какаду.

220

IV.
— Я— дворянинъ, милый мой! И горжусь своимъ
дворянствомъ, и своимъ офицерскимъ чиномъ, и своей
службой въ полиціи! —клубился голосъ пристава, какъ
дымъ кадильный.
Дерябинъ пилъ много и много ѣлъ, и теперь лицо
его какъ­то начало отвисать книзу: и двойной подбо­
родокъ, и толстая нижняя губа, и верхнія вѣки, и ко­
роткая косички волосъ, прилипшія къ потному лбу, —
все какъ­то спустилось внизъ.
— Я вѣдь тоже въ гимназіи былъ, а въ универси­
тетъ не пошелъ... почему?—не хотѣлъ; пошелъ по воен­
ной службѣ. Что? Плохо я сдѣлалъ? Не то?... А я себя
ломать не хотѣлъ, милый мо­ой! Любилъ скачки, охоту,
пѣсни, танцы, чортъ ихъ дери, —женщинъ! Люблю жен­
щинъ! Не одну какую нибудь, а всѣхъ вообще... вотъ!
Противъ натуры не хотѣлъ итти... Въ пограничной
стражѣ служипъ противъ Галиціи на Австрийской гра­
ницѣ... А­ахъ, служба жъ была занятная!... Контра­бан­
дисты! Шельмы народъ! Двутавровые волки! Ухачи!...
Изъ за одного меня со службы турнули... Кутили мы
тамъ на фбльваркѣ у одного панка, польскій медъ пили,
а тутъ взводный, дуракъ, мнѣ: «Контрабандиста задер­
жали, ваш­бродь, — что прикажете и зъ имъ дѣлать?...
Нѣтъ, ты вотъ разсуди, —не дуракъ? Что «изъ имъ»
можно дѣлать? Ну, отложи его куда нибудь до утра,
а то ночь, и медъ этотъ чортовъ, и я пьянъ... «Повѣ­
сить!» —говорю.­ ­«Слушаю», — и ушелъ. Такъ минутъ
черезъ двадцать приходитъ, — а у насъ пьянство своимъ
чередомъ,—въ притолку уперся: «Такъ точно,—гово­
рить,—повѣсили>... Что? Кого повѣсили?... Мы ужъ и
думать забыли!... Какъ смѣли?... Идемъ смотрѣть съ фо­
наремъ. Виситъ, дѣйствительно, фактъ! Еврей какой­то,
лѣтъ двадцати, глаза на выкатъ, зубы ощерены... ко­
нецъ. Тты, чортъ! —Преступленіе. Превышеніе власти.
А ужъ утромъ тутъ изъ мѣстечка родные этого при­
скакали... Что? Суда ждать?... Я взялъ самъ по началь­
ству на себя донесъ. Сколько­то тамъ дней, —отъ ко­
221

мандующаго войсками телеграмма: «Контрабандиста пре­
дать погребенію, офицера увольненію, эпизодъ забвенію».
Я и подалъ въ отставку.
— Этотъ анекдотъ я, кажется, слышалъ,—сказалъ
Кашневъ.
— Со мной случилось, а не анекдотъ!... Фактъ, я вамъ
говорю! — нахмурилъ безволосый брови приставъ. —Но­о
демократовъ, —этихъ я ненавижу!... Своей службы въ
полиціи не стыжусь, нѣтъ! А демократа, — я его знаю!
Вполнѣ­съ!... Онъ... карнаухій! (Дерябинъ хитро завер­
нулъ пальцемъ правое ухо) у него что ни зубъ, то
щербина, оба глаза косятъ... хрромой!... ррвотой черезъ
день страдаетъ... регулярно, чортъ его дери! Онъ когда
изъ маузера въ упоръ въ стѣнку стрѣляетъ и то норо­
вить не попасть... фактъ!... Нѣтъ, ты если съ носовымъ
платочкомъ идешь, такъ платочекъ этотъ чтобъ чистень­
кій, бѣленькій, чтобъ кружевами обшить, —тты! Ты его
духами спрысни, чтобы пахло!... Ты, если слабость, такъ
безъ наряда ты, чортъ тебя дери, на улицу и носу не
суй, если ты слабость, —а то живо тебѣ хвостъ гряз­
ными сапожищами отомнутъ. Ты не вопи на пере­
кресткѣ, —ты! Ты, чортъ тебя дери, человѣкомъ будь!
— Что ты? Что ты? Дикарь ты! Не то! —махнулъ
рукою Кашневъ и улыбнулся длинно. Онъ никогда не
пилъ много водки, и теперь размякъ, одряхлѣлъ, и поя­
вилось въ немъ что­то женское.
— Не то?—крикнулъ Дерябинъ. —Плохо я говорю?
Окончательно не то или не окончательно? А?.. Ми­
лый мо­ой! Ты себѣ представить не можешь, какая всѣ
въ общемъ слякоть, дрянь! Ни тоски—ни радости, —
такъ, дрянь одна!.. Ты вотъ... этого студента я... ты
меня извини... примялъ немного... и не то, что­бы я
это... въ пылу битвы, а такъ, —ужъ очень мерзко стало:
изъ такого револьвера не попасть въ двухъ шагахъ...
что я? Копейка?—чортъ его дери! Суется въ волки, а
хвостъ поросячій!.. Въ меня одинъ цыганъ—конокрадъ
стрѣлялъ на скаку, —кокарду сшибъ! Волосокъ­бы еще, —
и мое вамъ почтенье,—свистульку въ черепъ!.. На
222

скаку! Двухъ урядниковъ калѣками сдѣаалъ, пока са­
мого убили... фактъ! Прошлымъ лѣтомъ было... Митя,
ты не юристъ?—перебилъ вдругъ себя Дерябинъ.
— Юристъ, — отвѣтилъ Кашневъ, все больше хмѣ­
лѣя.
— Правда? Юриста, братъ, сразу видно: у него
видъ легкомысленный!.. Это я шутя, прошу простить
и къ сердцу не принимать. А въ хиромантію ты вѣ­
ришь?.. Мнѣ, братъ, одна нѣмка мои линіи читала...
(Дерябинъ вытянулъ надъ столомъ здоровенную ладонь)
гдѣ она тутъ какую­то линію жизни нашла?.. Съ пе­
рерывами, говоритъ,— но­о... длины страшной. Однако,
отправить, идѣ­же нѣсть болѣзнь, всегда могутъ, со
всякой линіей... А перерывы, — это вотъ именно— огне­
стрѣльныя раны... фактъ... Митя, а ты женщинами ув­
лекался? Не такъ, чтобы прохладно, для развлеченія, —
а чтобы труба, утопъ? Нѣтъ? По глазамъ вижу, что
нѣтъ. Смотри, ладанка.
И, быстро разстегнувъ тужурку, снялъ съ себя Де­
рябинъ золотой медальонъ, щелкнулъ и открылъ порт­
ретъ какой­то молодой женщины.
— Командира нашего, корпуснаго, — отдѣльнаго кор­
пуса пограничной стражи — безграничной кражи... На­
шего, — а это десять лѣтъ назадъдѣло было... Балъбылъ...
Я ее съ бала увезъ! Понялъ, что это значитъ?.. За
это и со службы долой.
— Давеча ты сказалъ, кажется... — началъ было
Кашневъ, но не докончилъ и улыбнулся. Съ медальона
смотрѣло конфеточное лицо въ кудряшкахъ, и онъ
точно подумалъ о немъ вслухъ:— Должно быть распол­
нѣла теперь, за десять лѣтъ, а лицо стало въ желтыхъ
пятнахъ... Кудряшки мелкія, жесткія... зубы позеленѣли...
почему­то иногда зеленѣютъ спереди...
— Митька! — крикнулъ приставъ. Сталъ передъ нимъ
и смотрѣлъ на него съ какимъ­то ужасомъ и шипѣлъ
сдавленно, наклоняясь: —Возьми назадъ!.. Сейчасъ­же
назадъ!.. Сейчасъ­же возьми назадъ!.. —Даже поблѣд­
нѣлъ Дерябинъ, и жила на лбу надулась.
223

И сконфуженный, отрезвѣвшій Кашневъ пробормо­
талъ растерянно:
— Я пошутилъ. Сознаюсь, —не ловко. Прости.
А Дерябинъ, пряча медальонъ и застегивая пуго­
вицы тужурки, все глядѣлъ на него недоумѣвающимъ,
почти испуганнымъ и жесткимъ взглядомъ большихъ
близорукихъ бѣлесыхъ глазъ, и такъ неловко стало
Капгаеву, что онъ поднялся даже, стапъ близко къ Де­
рябину, протянулъ ему руку и сказалъ запинаясь:
— Вижу, что обидѣлъ, очень обидѣлъ... Извини,
голубчикъ!—и пожалъ крѣпко прочную руку Дерябина,
поданную медленно, сдержанно и молчаливо.
А въ это время въ напряженной неловкой тишинѣ
комнаты вдругь рѣзко и картаво неприлично выругался
попугай.
V.
— Митя, а ты противъ рожна пралъ? — спросилъ
приставъ, когда успокоился, выпилъ хинной водки и
закусилъ заливнымъ изъ судака. — Не поняпъ, о чемъ
говорю, или понялъ? — добавилъ онъ, замѣтивъ, что
глаза у Кашнева далекіе.
Но Кашневъ понялъ.
— Случалось иногда, пралъ, — отвѣтилъ онъ, улы­
бнувшись.
— Но... не очень? До большого у тебя, видно, не
доходило, нѣтъ?... Иначе мы не имѣли­6ы удовольствія
сидѣть за однимъ столомъ... такъ? — прищурился при­
ставъ.
— До большого? Да, нѣтъ.
— Не рисковалъ шкуркой такъ, чтобы за други
животъ? Хвалю. Незачѣмъ. Прокуроромъ современемъ
будешь... Россія —полицейское государство, если ты хо­
чешь знать... А приставъ—это позвоночный столбъ,—
фактъ! Его только вынь попробуй, — сразу кисель!..
Милый мо­ой! Что тебя красавчикомъ мать родила, —
въ этомъ заслуги особой нѣтъ! Ты вотъ изъ Урода про­
224

цвѣти, тогда я къ тебѣ приду и свѣчку тебѣ поставлю...
а то полиція! Полиція работаетъ, ночей не спитъ, только
отъ полиціи и порядокъ. Ты его въ красный уголъ, на
почетное мѣсто полицейскаго, а у насъ онъ въ томъ
углу, гдѣ ночные горшки ставятъ... Ты, вотъ у меня
въ гостяхъ почему? Потому что ты не въ гостяхъ, а
въ нарядѣ... а безъ этой оказіи погнушаешься и не
зайдешь,— фактъ!
— Отчего не зайду? — спросилъ Кашневъ потому
только, что Дерябинъ смотрѣлъ на него въ упоръ и
ждалъ именно этого.
— А ты, собственно, зачѣмъ­же зайдешь?— Деря­
бинъ не улыбнулся, когда добавилъ:—Если бумажникъ
украдутъ, пожалуй зайдешь... заявить.
— Нѣтъ, отчего­же, именно въ гости и зайду,—
серьезно отвѣтилъ Кашневъ.
— Зачѣмъ­же? Говорить тебѣ со мною... о чемъ?
А угощеніе это не мое, мнѣ ничего не стоитъ, —да­
ромъ дано. Сказалъ—пришлите кулекъ,—прислали ку­
лекъ. Сто зубовъ противъ нихъ имѣю, и они это от­
лично знаютъ! А вотъ почему они такъ не дѣлаютъ,
чтобы я къ нимъ ни одного зуба? Невыгодно. Подлецъ
на подлецѣ! Мошенникъ на мошенникѣ!.. Не полиція—
подлецъ, народъ—подлецъ! Фактъ!.. Мнѣ сослуживецъ
мой, мой помощникъ, старше меня и чиномъ и годами,
старикъ, и души большой,—изъ исправниковъ смѣстили
за слабость... иногда говоритъ мнѣ: «Ваня! Отъ тебя
въ десяти шагахъ стоять. —и то жарко: до того ты го­
рячъ». А я потому для него и горячъ, что самъ онъ—зу­
бами ляскаетъ. Такъ человѣка запугали, что теперь съ
перепугу только и дѣлаетъ, что водку цѣдитъ. Держу,
чортъ его дери, а пользы отъ него, — почеши заты­
локъ! Заберется съ ногами куда нибудь въ поганый
трактиръ и сидитъ, какъ пуля въ дубу... Прямо, какъ
влюбленная баба сталъ: что ни начнетъ дѣлать, двад­
цать разъ прибѣжитъ спросить,—такъ онъ сдѣлалъ
или не такъ сдѣлалъ... Пошлешь его въ ярбкъ на пчель­
никъ, да самъ сдѣлаешь... И вѣдь случаевъ всякихъ
ихъ тьма темная, а нужно всегда что? Нужно сразу
225

IS

и точно знать, что тебѣ сдѣлать, сразу и точно... и
всегда. И колебаній никакихъ, ни Боже мой,—по­
тому что власть!.. Понялъ? Что? Плохо я говорю? Не то?
— Хорошо говоришь, —сказалъ Кашневъ.
— То­то... Какъ­же онъ смѣлъ мнѣ сказать: палачъ?
И, говоря это, Дерябинъ вскочилъ вдругъ и закри­
чалъ поводя налитыми кровью глазами (глаза были
влажные, и показалось Кашневу, точно красныя слезы
въ нихъ стояли).
— Да онъ знаетъ, что такое палачъ? Ахъ, корна­
ухій! Самое подлое слово, какое въ человѣческомъ языкѣ
есть,—каналья онъ!... Вѣдь я по немъ, по его дверямъ
залпъ могъ­бы дать, а я на рожонъ полѣзъ, самъ по­
лѣзъ, чтобы онъ живъ былъ, —стало быть, я не па­
лачъ!... Я!... Я. когда становымъ былъ, —мужицкіе само­
вары за недоимки продавалъ, —да, продавалъ,— овецъ,
коровъ, самовары... Я. съ мошенниковъ взятки беру, —
да, беру взятки,—съ воровъ, съ мошенниковъ!... Да вѣдь
всѣхъ воровъ и мошенниковъ судить,—ихъ у насъ не
пересудишь: воръ на ворѣ, мошенникъ на мошенникѣ...
Всѣ—воры! Всякій — воръ! Честнымъ у насъ еще никто
не умеръ,—чуда такого не было, — фактъ!... Ты—чест­
ный? Ты пока еще такъ себѣ, молочко... Еще не жилъ;
поживи­ка,—украдешь. За часъ до смерти, если случая
не было, послѣднюю портянку у денщика з^крадешь, —
такъ и знай! Такъ съ портянкой въ головахъ и по­
мрешь, —фактъ, я вамъ говорю!
Засмѣялся Кашневъ. Смотрѣлъ на яраго пристава
съ дрожащими губами и раздувшимся носомъ и не могъ
удержаться, смѣялся по­дѣтски.
— Ты. . . что? —тихо спросилъ Дерябинъ.
Но Кашневъ смѣялся, какъ смѣются школьники,
когда имъ запретилъ уже это учитель: отвернулся какъ­
то на­бокъ и фыркнулъ.
— Нѣтъ, ты что? Ты пьянъ?— ­сказалъ недоумѣнно
Дерябинъ.
И опять, какъ въ первый разъ, когда увидѣлъ при­
226

става, Кашневъ ощутилъ какъ­то остро всего себя, свое
молодое, тонкое двадцати­трехлѣтнее тѣло, свои по­
жалуй блѣдныя теперь овальный щеки, чистые красивые
глаза, немного узкій лобъ, мягкіе темные волосы. А
смѣялся онъ какъ­то такъ, даже и объяснить не могъ­
бы, почему. Просто, казался смѣшнымъ приставъ, и
даже не совсѣмъ ясень былъ онъ: то расширялся весь, —
и носъ и губы, —то вытягивался и слоился.
— Нѣтъ, откуда­же пьянъ?—нетвердо спросилъ онъ
Дерябина.
— Ты больше не пей,— сказалъ Дерябинъ и ото­
двинулъ отъ него рюмки.
Кашневъ оглядѣлся кругомъ, —увидѣлъ опять стѣну,
всю увѣшанную оружіемъ, неугомоннаго бѣлаго попу­
гая, который все качался и грызъ спицы клѣтки; пасти
оконъ, закрытыхъ ставнями снаружи; фикусъ съ обвис­
шими листьями.
— Нѣтъ, я не пьянъ,—сказалъ онъ громко, —мнѣ
только смѣшно показалось, какъ это я портянку солдат­
скую украду!...
И вдругъ онъ вспомнилъ, что съ нимъ случилось
сегодня утромъ, и показалось ему, что вотъ сейчасъ онъ
долженъ сказать это Дерябину, сказать, что не только
не укралъ ничего солдатскаго, а даже...
— Ваня!—сказалъ онъ ласково, чуть восторженно,
и лицо у него загорѣлось: —Вотъ ты сейчасъ до сол­
датской портянки дошелъ, а ты и не знаешь...
Онъ положилъ руку на плечо Дерябина, удобно
широкое, какъ конское сѣдло, посмотрѣлъ въ его все
еще подозрительные бѣлесые глаза и вспоминая то, что
случилось, почувствовалъ неловкость:
— Ты, должно быть, страшно силенъ, а?— неожи­
данно для себя застѣнчиво спросилъ онъ.
Дерябинъ кашлянулъ глухо, какъ­то однимъ ртомъ,
покосился на него и сказалъ хрипло:
— Такъ себѣ... Пять пудовъ выжимаю.
— Здорово! —качнулъ головою Кашневъ.
— Да. Вотъ, —буркнулъ Дерябинъ. —А тебѣ стыдно!
Въ твои годы я понятія никакого объ усталости не
227

имѣлъ... Фактъ! Тебѣ на войну если, —ни одна пуля
не задѣнетъ. Японская пуля тонка, а ты еще тоньше...
Въ Россіи жить, дяденька, —ка­кой закалъ нуженъ! ты...
ты это помни! Выдержку нужно имѣть!... Въ Англіи
полиціи—уваженіе и почетъ, а у насъ — « пала­чи»! Пять
пудовъ выжимаю, а кто это видитъ?... Вотъ, видишь
знакъ? —Дерябинъ проворно спустилъ рукавъ тужурки
и показалъ бѣлый длинный широкій шрамъ. — Мерза­
вецъ, воръ одинъ, — ножомъ сапожнымъ! Кровищи
сколько вышло!... Зажило, какъ на собакѣ... Другъ! Да
чтобы быть русскимъ человѣкомъ,—колос­сальное здо­
ровье для этого надо имѣть!... Фактъ, я вамъ говорю!
VI.
Въ двѣнадцать часовъ поднялся приставъ и сказалъ:
— Погуляемъ... Я имъ вчера поднесъ дулю съ пер­
цемъ, этимъ новобранцамъ дранымъ, теперь они ужъ
врядъ­ли... Но все­таки... Культяпый!
И должно быть уже дремавшій гдѣ то Культяпый,
прибѣжалъ, маленькій, сѣденькій, жмурый, и привычно
помогалъ Дерябину одѣваться.
Хорошая была ночь: безвѣтренная, мѣсячная, теплая.
Пріятно было, что дома тихіе и неболыпіе и что отъ
дома къ дому идутъ невысокіе заборы, теперь какіе­то
резиново упругіе на видъ. А кое­гдѣ попадались ста­
рыя бѣлыя хаты подъ камышомъ, и хороши были на
палевыхъ стѣнахъ синевато­черныя рѣзкія тѣни отъ
нависшихъ крышъ.
Всѣ шли медленно: и Дерябинъ съ Кашневымъ, и
солдаты сзади. Подъ ногами былъ сырой песокъ, и отъ
нестройнаго шага многихъ ногъ земля чуть­чуть бу­
нѣла. Пахло палыми листьями акацій, а деревья, голыя,
стояли сквозными рядами вдоль улицы, и тѣни отъ
нихъ были чернѣе, чѣмъ они сами.
Дерябинъ говорилъ вполголоса:
— Я имъ вчера показалъ, —будутъ помнить!... Сразу
теперь не тотъ коленкоръ. Вчера мы ихъ какъ въ кап­
228

каны, мерзавцевъ, ловили... Ты, Митя, охоту любишь?
— Охотился когда­то... мало: мѣстность была такая,
что кромѣ сорокъ ничего.
— Вотъ я поохотился на своемъ вѣку, —Гос­споди,
•спаси благочестивыя! Люблю это дѣло. И вотъ на круп­
ную рыбу тоже. Я вѣдь съ Оки, сомятникъ! У насъ
сомы такіе, — гусей глотаютъ. У меня, когда я еще маль­
чишкой,­ —патронъ былъ по рыбной ловлѣ, Завьяловъ,
чиновнвчекъ... пьянюга, старикашка, черноморъ, сухонь­
кій этакій, маленькій, черный какъ жучокъ, глазастый,
а жена—высокая дылда, смирнѣйшаго званія баба, такъ
онъ ее, —такъ не достанетъ,— съ табурета по щекамъ
лупилъ, фактъ!... Пойдемъ съ нимъ на зорю въ ночь,
какъ начнетъ возлѣ костра разсказывать,—чортъ его
дери! Чего съ нимъ только не было!... Теперь­то по­
нимаю что вралъ, а тогда какъ опишетъ!... «Сомы, го­
воритъ,—какіе теперь сомы! Въ два пуда поймаютъ, —
охъ, сомина великъ! А вотъ мы разъ, —я еще въ уѣзд­
номъ учился,— какъ поймали въ омутѣ сома,—шишнад­
нать пудовъ однѣ зебры!» Тамбовецъ былъ, а у нихъ—
тамбовцевъ, у нихъ шишнадцать кругомъ... И какъ его
везли четверней, и какъ народъ шарахался—живо опи­
сывалъ... И, вѣдь, я ему, Черномору, вѣрилъ, чортъ
его дери!...
Засмѣялся Кашневъ, и Дерябинъ захохоталъ на­
сколько могъ тихо.
— Сомы такъ на полпуда,— они даже вкусные, если
ихъ жарить,—ты ѣдалъ? А дальше ужъ тамъ—лошадь...
такъ и претъ лошадью, татарской лопаткой... А вотъ
посмотри,—перебилъ себя Дерябинъ, направивъ руку
куда­то надъ крышами домовъ: —или это у меня очки
запотѣли, —видишь надъ трубами свѣтъ?
— Свѣтится,—сказалъ, присмотрѣвшись, Кашневъ.
И не только надъ трубами: и надъ коньками, и на
ребрахъ крышъ и надъ деревьями вдали колдовалъ лун­
ный свѣтъ, все дѣлалъ увѣренно легкимъ, убѣдятельно
призрачнымъ. Должно быть къ утру готовился под­
няться туманъ и потому такъ какъ­то особенно теперь
все свѣтилось.
229

Приставъ шелъ легко. Форменная тонкая круглая
шапка дѣлала его, тучнаго, остроконечнымъ, и у Каш­
нева появилась четкая строевая походка.
— Самъ я — рязанецъ —говорилъ Дерябинъ. — На
Оку попалъ,—было мнѣ лѣтъ десять тогда. Утро было
и туманъ, а черезъ Оку —на паромѣ нужно. Подъѣхали
мы на тройкѣ, —другого берега не видать. Ширина та­
кая оказалась, —волосы поднялись. Море! Море я на
картинкахъ видѣлъ, и вотъ, значитъ, теперь Ока...
море! Хожу по берегу колесомъ. Въѣхали на паромъ,
честь—честью... Не пойму ничего: куда ѣдемъ, какъ
ѣдемъ... Спросилъ еще, сколько дней будемъ плыть?
А мужичокъ такой одинъ мнѣ: — Минутъ десять, ми­
нуть десять... Шут­никъ!.. Скрипъ —скрипъ, скрипъ —
скрипъ, —взяли да и ткнулись въ берегъ. Берегъ, все
какъ слѣдуетъ: кусты и песокъ и кулики свистятъ!
Ревѣлъ я тогда: обидѣли мальчишку! Думаіъ, море,
вышелъ туманъ... Стой, —что это? Кричатъ или такъ?
Остановился приставъ, и Кашневъ и солдаты.
Прислушались направо, налѣво,—нѣтъ, было тихо.
— То­то, родимые! Я зналъ, что уймутся, чортъ ихъ
дери! —сказалъ Дерябинъ, взявъ подъ лоноть Кашнева,
и добавилъ:
— Ну­ка пойдемъ сюда, недалёко, —угостятъ насъ
виномъ бессарабскимъ.
— Куда еще? Да и поздно, — остановился Каш­
невъ. —А солдаты?
— Подождутъ. Эй, старшій! —обернулся Дерябинъ. —
Улицы обойти. Черезъ часъ на этомъ мѣстѣ чтобъ...
Ма­аршъ!
Усиленно затопали и пропали за угломъ солдаты,
а Дерябинъ перелѣзъ черезъ какой­то полуразобранный
тынъ, сильно захрустѣвъ раздавленнымъ хворостомъ,
и скомандовалъ Кашневу:
— Гопъ!
Потомъ пошли огородомъ, заросшимъ лопухами, по­
томъ были какія­то безлистыя деревья, —кажется гру­
ши, —и около длиннаго низкаго грязнаго, —и луна не
могла отмыть, —дома остановились.
230

Домъ спалъ. Наружные ставни были заперты бол­
тами. Черепичатая крыша съ угла обилась,—чернѣли
впадины.
Постучалъ въ двери приставъ, кашлянулъ во всю
грудь.
Въ щели ставней мелькнули желтыя полоски и тутъ
же потухли, потомъ опять мелькнули кое­гдѣ и опять
потухли.
— Отсырѣли у анаѳемы спички,— буркнулъ Деря­
бинъ.
Женскій голосъ робко спросилъ за дверью:
— Кто это?
— Я!—крякнулъ въ носъ приставъ.
Женскій голосъ визгнулъ протяжно.
— Ну, завизжала! — Дерябинъ нагнулся къ двери и
недовольно проговорилъ отчетливо:—Мадамъ Пильмей­
стеръ, не пугайтесь, — это я: приставъ.
— Нехорошо... Спали люди, а мы булгачимъ,—
сказалъ было Кашневъ, но тутъ­же поспѣшно отвори­
лась дверь и женскій голосъ былъ уже преувеличенно
радостный, когда кричалъ кому­то внутри дома:
— Роза! Мотя! Не бойтесь, пожалуйста,—это самъ
нашъ господинъ приставъ!.. Вѣдь я­же знала, честное
слово, знала, господинъ приставъ, чтобы мнѣ на свѣтѣ
не жить, знала, что вы придете!

VII.
Въ таинственной, довольно большой, но низкой
комнатѣ, освѣщенной дешевой лампой подъ краснымъ
бумажнымъ колпакомъ, было тѣсно глазамъ отъ дива­
новъ, мягкихъ креселъ, пвѣтныхъ гардинъ, тяжелыхъ
скатертей на столахъ и ковровъ подъ столами. Но вся
эта мягкота была старенькая, грязноватая, разномаст­
ная; подлокотники креселъ и дивановъ сильно лосни­
лись, скатерти были закапаны и заплатаны, ковры вы­
терты, и ото всего кругомъ,—казалось, даже и отъ сы­
рыхъ стѣнъ и изъ подъ пола шелъ густой, тяжелый,
231

мочальный запахъ. На стѣнахъ висѣли какія­то кар­
тинки въ узенькихъ рамкахъ, — казалось и онѣ пахли
чѣмъ­то противнымъ. Изъ этой комнаты куда­то въ
темныя нѣдра дома вело трое неряшливо закрашенныхъ
охрой дверей, и чуть пріотворены были ихъ половинки.
Представлялось Кашневу, что тамъ были еще какіе­то
люди, такіе­же таинственные, какими были въ его гла­
захъ Роза, Мотя, и старая толстая еврейка, впустившая
ихъ съ Дерябинымъ, и не могъ онъ понять, зачѣмъ
зашелъ сюда Дерябинъ.
Понималъ смутно, когда глядѣлъ на Розу, рядомъ
съ которой сидѣлъ приставъ. Лампа стояла на столѣ
передъ ними двумя, и отъ краснаго колпака горѣли въ
болыпихъ зрачкахъ Розы пуриуровыя точки. Одѣта она
была въ какой­то ярко желтый капотъ, съ вырѣзными
рукавами, обшитыми кружевомъ. Кое­гдѣ на­спѣхъ по­
доткнуты были темные волосы, и вся на виду была
длинная шея и чуть выступали бугорки ключицъ. Отъ
колпака, должно быть, щеки ея казались нѣжными, розо­
выми, очень молодыми, и губы яркими. И, наклоняясь
къ ней со стаканомъ краснаго вина въ огромной рукѣ,
говорилъ Дерябинъ:
— Ну ка, скажи скороговоркой: шелъ грекъ черезъ
рѣку, видитъ, — въ рѣкѣ ракъ; грекъ руку въ рѣку,
ракъ въ руку греку: вотъ тебѣ, грекъ, —не ходи черезъ
рѣку... Ну, сразу, гопъ!
— Грекъ... Грекъ черезъ рѣкъ... Ой, Боже­жъ мой! —
всплескивала Роза обнаженными до плечъ руками. —Я
не могу!
И смотрѣла на Дерябина, подперевъ щеку, улыбаясь
сдержанно лукаво; въ длинныхъ черныхъ рѣсницахъ пря­
тались что­то знающіе глаза,
Приставъ раздѣлся и былъ въ тужуркѣ, но не сни­
малъ шинели^ Кашневъ. Думалось, почему Дерябинъ
здѣсь, какъ у себя дома, почему онъ самъ до сихъ поръ
не ушелъ, а сидигъ и смотритъ и слушаетъ, и еще, —
когда глядѣлъ на старз'ху съ большимъ носомъ, отвис­
шими щеками и льстивымъ взглядомъ, —обидно было за
человѣка и жаль его. Но старуха хлопотала около него
232

добродушно и настойчиво, подставляла вино, яблоки,
орѣхи.
— Выпейте вина­а! Не хотите нашего вина вы­
пить? Пи­или? И никогда нельзя повѣрить, что вы что­то
тамъ такое пили..... Такой молодой, и ужъ офицеръ!...
Ну, можетъ, вы­бы яблочка съѣли, а­а?
И Кашневъ, чтобы не обидѣть ее, старательно чи­
стилъ ножемъ и медленно жевалъ антоновку, твердую
и кислую.
­­ Люблю женщинъ! —гремѣпъ тѣмъ временемъ Де­
рябинъ. — Не какую нибудь одну, а всѣхъ вообще!...
Вотъ только жидовокъ терпѣть не могу, нѣтъ, чортъ
ихъ дери! Съ ними цѣловаться нельзя,—чеснокомъ па­
хнетъ!... Отъ Розы чеснокомъ несетъ, — фу­у> гадость
Роза!— Онъ обнималъ ее близкими глазами, чуть при­
щурясь, улыбаясь, какъ улыбаются дѣтворѣ. — Митя!
Правда она—на черкешенку? Есть сходство? Не замѣ­
чаешь? — Фактъ! Мадамъ Пильмейстеръ, признайтесь, —
вы вѣдь тогда на Кавказѣ жили? Не то, чтобы вы
добровольно, а онъ вамъ башка кынжаломъ хотэлъ рэ­
зать,— фактъ!... Эхъ, народъ бравый! Красавцы! Ингуши
у меня подъ командой были, —полсотни,—шашку мнѣ
подарили съ надписью: «Лубимому началнику»... Я.
тебѣ не показывалъ, Митя? Цѣны нѣтъ, —шашка!... Пере­
вертѣли дѣвицамъ головы, — какъ воробьямъ! Шесть
гимназистокъ съ собой увезли въ аулы... по соглашению,
не то что силой. Отцы­матери бурю подняли, всю по­
лицію на ноги подняли, а тѣ домой итти не хотятъ:
привыкли,— фактъ.
Мотя, братъ Розы, должно быть не старый еще го­
дами, но очень старый и скорбный лицомъ, сидѣлъ
въ углу одинъ, глубоко уперъ въ пристава чахоточные
глаза, молчалъ, иногда покашливалъ глухо. Иногда онъ
хрустѣлъ пальцами, перебирая ихъ по очереди всѣ на
правой рукѣ и всѣ на лѣвой; провѣрялъ, всѣ­ли хру­
стятъ:—всѣ хрустѣли.
— За неимѣніемъ гербовой пишемъ на простой, —
такъ, Митя?—кричалъ Кашневу приставъ.—Но­о... ко­
стюмъ черкесскій я тебѣ привезу, Роза, — фактъ! Тюбе­
233

тейку съ жемчугами, черкеску съ патронами, папаху
бѣлую, а?.. Красные сапожки, чортъ ихъ дери, и кин­
жалъ за поясъ, честь честью! А на сапожкахъ каблучки
вотъ какіе, —­четверть! Ну­ка, встань!.. Ровно на голову
будешь выше, дюша мой!.. Розочка, выпей вина!.. Не
хочешь? Этто что значить? Какъ не хочешь? Сейчасъ­
выпить! Ахъ, ты... тварь!
И Дерябинъ, сопя и кряхтя, захвативъ правой ру­
кою какъ­то всю цѣликомъ желтую Розу, запрокинувъ
ей голову, старался заставить ее выпить, но мотала хо­
хочущей и визжащей головой Роза, отбивала стаканъ
сжатыми зубами, обливала виномъ тужурку пристава и
скатерть и свое канареечное платье, и испуганно вспле­
скивала руками мадамъ Пильмейстеръ:
— Роза, Роза! Что ты себѣ позволяешь такое,
Роза! Это­жъ вино! Это­жъ не отмоется, Роза!
Кашневу виденъ былъ весь тонкій профиль Розы:
съ горбинкой носъ, острый дѣвичій подбородокъ, не
то обиженный, не то лукавый глазъ, полуприкрытый
рѣсницами, и неровный блескъ на отброшенныхъ назадъ
волосахъ.
Странно: небольшая тонкая, гибкая рядомъ съ ог­
ромнымъ приставомъ, она казалась Кашневу древней,
а Дерябинъ вдругъ какимъ­то недавно родившимся, до
того молодымъ, и даже видъ у него теперь былъ ра­
стерянный, дѣтскій: что­то дрожало мелко около губъ.
И въ недоразлитый еще стаканъ осторожно бросилъ
новенькій золотой приставъ, просительно посмотрѣлъ ей
въ глаза и сказалъ тихо:
— Выпей, Роза.
— Нѣтъ! —закачала головой Роза.
Еще золотой бросилъ приставъ въ вино:
— А теперь, Роза?
— Нѣтъ! —и раздулись ноздри.
— Что она думаетъ такое!— визгливо крикнула ма­
дамъ Пильмейстеръ: — Дѣвчонка!
Она подступила было къ столу, безстыдно безобраз­
ная, но тутъ­же отодвинулась снова, отброшенная упру­
гими большими яркими глазами Розы. И когда Каш­
234

невъ поймалъ этотъ гордый и тоже древній взглядъ,
въ немъ самомъ какъ­то шире стало и безпокойнѣй.
Мотя на своемъ стулѣ задвигался и закашлялъ; онъ
изогнулъ винтомъ и длинную шею и все сухое тѣло,
чтобы лучше видѣть, и отъ волненія кашлялъ глухо.
Еще бросилъ въ стаканъ золотой и улыбнулся во­
просительно углами губъ Дерябинъ, и такъ же отри­
цательно улыбнулась углами губъ Роза. Тогда медленно
изъ кармана тужурки досталъ онъ небольшую коро­
бочку, надавилъ кнопку; отскочила крышка, блеснули
синими искрами камней золотыя серьги. И такъ же
медленно, точно самъ любуясь ими опустилъ въ ста­
канъ Дерябинъ сначала одну серьгу, потомъ другую.
Смотрѣлъ на серьги, на вино, на Розу, и какая­то не­
понятная борьба шла между ними, хотя вся по ­ преж­
нему была захвачена огромной рукою пристава Роза,
впилась въ него широкимъ взглядомъ, видно было, какъ
трудно дышала.
А за окнами ночь была. Горѣли пятна краснаго
абажура и желтаго платья Розы, у мадамъ Пильмей­
стеръ отяжелѣли и носъ, и щеки, и толстыя груди, и
животъ, и концы теплаго платка, который накинула
на плечи впопыхахъ, когда отворяла двери; и Мотя
кашлялъ. Сначала закашлявши отъ волненія, онъ те­
перь кашлялъ затяжно, самозабвенно, согнувшись и при­
ложивъ обѣ руки къ чахоточной груди. И это среди
тишины, когда колдовали древняя Роза съ Дерябинымъ
и когда Дерябину, —такъ Кашневъ подумалъ,—дороже
всего была именно тишина.
— Т­ты! — сдержанно крикнулъ на Мотю приставь,
чуть повернувъ голову.
Кашлялъ Мотя, не могъ остановиться.
■— Во­онъ! Вонъ пошелъ! —побагровѣвъ, заревѣлъ
приставь. —Бо­он.ъ, ты... овца! Убью!
Что­то было разорвано,^тонкое какое­то кружево.
Смаху отодвинувъ въ сторону Розу, схватилъ правой
рукою стаканъ Дерябинъ. Закричала что­то мадамъ
Пильмейстеръ, бросаясь къ Мотѣ. Вскочилъ Мотя и,
все еще кашляя глухо, кинулся въ темную половинку
235

дверей, но вдогонку ему швырнулъ стаканомъ Деря­
бинъ. Черезъ голову Моти перелетѣлъ стаканъ; гдѣ­то
въ темнотѣ другой комнаты засверкали тонко стеклянный
брызги; потомъ еще что­то глухо упало на полъ и по­
катилось, должно­быть мѣдный подсвѣчникъ.
Поднялся Кашневъ, подошелъ къ Дерябину, спросилъ
тихо, дотронувшись до его локтя:
— Ваня, ты пьянъ?
— И чтобы къ чортовой матери онъ ушелъ съ
кашлемъ, поганый харкунъ!... И двери закрыть! —кри­
чалъ, не глядя на Кашнева приставъ. —Убью, если
увижу!
Лицо стало твердое, сжатое, ястребиное, и у ма­
дамъ Пильмейстеръ, навалившейся спиною на закрытую
дверь, за которой скрылся Мотя, сами собою испу­
ганно поднялись жирныя руки.
— Господинъ приставъ! Ну, вѣдь онъ­же больной! —
беззвучно шептали губы мадамъ Пильмейстеръ.
— Онъ — больной, да! —рѣзко повторила Роза.
Повернулъ къ ней голову приставъ и долго они смот­
рѣли другъ другу въ жаркіе глаза, какъ враги.
— Ваня, пойдемъ­ка отсюда,—ты пьянъ! —съ серьез­
ной и нѣсколько брезгливой нотой въ голосѣ,—не­
чаянно такой­же брезгливой, какъ у Абрамова, —тре­
бовательно сказалъ Кашневъ.
Сдержанно, длинно сопя, приставъ переводилъ круг­
лые глаза съ одного на другого изъ этихъ трехъ.
Мотя все еще кашлялъ придушенно, должно быть въ
подушку. ..Аза окнами была тихая ночь.
— Митя, ты черкесскихъ пѣсенъ не знаешь?—спро­
силъ неожиданно Дерябинъ.
— Нѣтъ, —недовольно отвѣтилъ Кашневъ, —не знаю.
— Ни одной? И мотива не знаешь?.. А меня ин­
гуши... то есть они не учили, я самъ перенялъ... у
меня­жъ слухъ!.. Слова, можетъ, и перевру... вотъ!
И Дерябинъ, тутъ­же медленно сгибая спину, сѣлъ
за столъ, весь освѣщенный лампой, сдѣлалъ странное,
задумчивое лицо, старое, ушедшее вглубь, выкатилъ
бѣлки, полусжалъ зубы и запѣлъ узкимъ птичьимъ гор­
236

ломъ, какъ поютъ на востокѣ. Звуки были высокіе,
длинные, съ перехватами, съ дрожью, и слова какія­то
закругленный, вродѣ: «Саля­яимъ, баль­я имъ, якши­и>...
Было странно Кашневу видѣть, что вотъ нѣтъ уже
прежняго молодого пристава. Теперь онъ самъ древній
рядомъ съ древней Розой. Медленно вращаетъ боль­
шими красными бѣлками близорукихъ глазъ, а возлѣ
губъ откуда­то выползли и легли восточныя скорбныя
складки, и дряхло качается голова, точно поспѣвая за
уходящими куда­то звуками, — вправо, влѣво, вверхъ.
То сожалѣніе о чемъ­то, что никогда не придетъ
больше, то испугъ передъ чѣмъ­то, чего не поборешь,
что всегда сильнѣе, и тоска, —такая холодная тоска,
будто все тѣло не тѣло, а узкій погребъ, и его мед­
ленно набиваютъ зеленымъ февральскимъ льдомъ.
Сухія картинки смотрѣли со стѣнъ, какъ вдовы въ
салопахъ, и у разномастной мебели былъ воровской
распутный чужой видъ, точно натащили ее сюда но­
чами изъ какихъ­то темныхъ притоновъ, и у краснаго
бумажнаго колпака было что­то наглое въ цвѣтѣ и въ
томъ, какъ онъ сидѣлъ набекрень на лампѣ;—но шла
тоска изъ широкоплечаго дюжаго тѣла Дерябина, ста­
рая, отъ древнѣйшихъ временъ по наслѣдству достав­
шаяся тоска, и заволакивала и картинки, и мебель, и
абажуръ, и самого пристава въ его форменной тужуркѣ,
и страшное въ его старомъ безобразіи лицо мадамъ
Пильмейстеръ, и яркое въ молодой непримиримости
лицо желтой Розы.
Можетъ быть были и не тѣ слова, какъ они доле­
тали до слуха Кашнева, и неизвѣстно было, что они
значили, эти слова, но захлестывали какъ крѣпкія ве­
ревки, —не разорвешь, — и уходила комната, и глаза у
Дерябина были далеки и влажны, ушли въ старинное...
А за окнами была ночь.
— Ну, гопъ! Не хочу больше!... Аристонъ, Роза!
Заведи аристонъ, —танцовать будемъ!—перебилъ себя
на попунотѣ Дерябинъ.—Гопъ!
Снова запахло домомъ, антоновкой, табачнымъ ды­
момъ... И удивленный, увидѣлъ Кашневъ, какъ легко,
237

по­птичьи, послушно подскочила къ аристону Роза и
преувеличенно шумно и суетливо принялась крутить
ручку.
Танцрвали. Звуки аристона были хриповатые и съ
какими­то зацѣпами, остановками некстати, и съ же­
манностью, и недовольнымъ рычаніемъ, точно не ма­
шина, а кто­то живой.
Пузатые кресла и столы разметалъ приставъ, чтобы
было просторнѣй, и тяжелый, тучный, рядомъ съ то­
ненькой Розой танцовалъ неожиданно легко и красиво.
Аристонъ игралъ какую то старенькую польку, и самъ
былъ старенькій, и всѣ звуки, жившіе въ немъ, тоже
полиняли отъ времени, и беззубо шепелявили, а при­
ставъ и Роза были молодые, и побѣжденно жалась къ
нему она, еще тамъ недавно сонная, такъ недавно лу­
кавая, такъ недавно гордая, и древняя и гнѣвная; жа­
лась довѣрчиво, забывчиво, отданно; смотрѣла на него
снизу, а глаза были застѣнчивые, пунцовые.
И когда оборвалъ вдругъ аристонъ на низкомъ жуж­
жащемъ звукѣ, Дерябинъ тоже оборвалъ было танецъ,
бѣгло посмотрѣлъ на аристонъ, на Кашнева, на ста­
Р3^ху, и опять съ мѣста взялъ тотъ­же темпъ, сдѣлалъ
еще одинъ лишній, ненужный туръ до дверей съ рас­
крытой половинкой, —не тѣхъ, за которыми кашлялъ
Мотя, —другихъ, — протискался въ нихъ, пропустивъ
впередъ Розу, и захлопнулъ съ законченнымъ стукомъ
податливое дерево, неряшливо окрашенное охрой.
И здѣсь, въ большой комнатѣ, стало тихо и пусто.
Недавно хмельной Кашневъ стоялъ теперь отрезвленно
ясный, а противъ него, близко къ красной лампѣ
стояла старуха. Тамъ была вся, за дверями, но стояла
здѣсь съ яизкимъ старымъ лбомъ, обвисшими щеками,
добродушно толстая, въ тепломъ платкѣ, и пугливо,
растерянно глядя на Кашнева, улыбаясь даже, говорила
громко, громче, чѣмъ нужно было для двоихъ въ пу­
стой комнатѣ.
— Такіе молодые, и ужъ офицеръ, — ну, скажите!
И вы, должно быть, даже пріѣзжій, а то­6ы я знала...
Мы давно тутъ живемъ, я тутъ всѣхъ­всѣхъ знаю...
238

Ну, можетъ кого и не знаю... Роза тутъ родилась даже...
Господинъ приставъ, — онъ вспыльчистый, а онъ чело­
вѣкъ добрый, я даже это хорошо знаю...
И такъ какъ въ это время изъ комнаты налѣво до­
несся вдругъ придушенный визгъ Розы, — старуха какъ­то
вскинулась вся и заговорила спѣша, тоже визгливо, кри­
кливо, сбивчиво:—
— Даже мужа, Арона, обѣщали господинъ приставъ
изъ тюремнаго замка отпустить, какъ онъ­же не под­
дѣлывалъ векселя, пусть такъ мнѣ на свѣтѣ жить, — и
у насъ на это свидѣтели есть... Это­жъ извѣстное дѣло
всѣмъ, что его запутали...
И такъ какъ въ это время изъ комнаты справа по­
слышалось, —кашлялъ Мотя, то вскинулась снова мадамъ
Пильмейстеръ, и теплый платокъ спустился съ плеча и
трепался на полу концами:
— А Мотя,—онъ даже и не здѣсь живетъ,—онъ въ
Гайсинѣ, въ городѣ Гайсинѣ, въ Подольской губерніи...
А здѣсь онъ... ну, вы понимаете­же, — онъ больной!
Какъ онъ можетъ содержать шесть дѣтей? Онъ можетъ
работать? Онъ­же въ постели лежитъ!... А она, мер­
завка... Онъ­же былъ женатъ, хорошо, — жена умерла
чахоткой, двѣ крошки остались, — ихъ нужно одѣвать,
покормить... А она, мерзавка: «ты на мнѣ женишься,—
я имъ буду мать, а что три у меня своихъ они ужъ
большіе и на разныхъ отцовъ расписаны... Когда въ
субботу придутъ, — что они тебѣ помѣшаютъ?» Какъ
въ субботу они пришли трое, такъ и остались... Да еще
есть шестое промежду ними... А что Яша изъ запас­
ныхъ солдатъ убѣжалъ, то я вѣдь этого не знаю, мо­
жетъ онъ ужъ гдѣ въ Америкѣ...
— Я вотъ что... Я выйду на улицу, — запинаясь
сказалъ Кашневъ: — У меня тамъ солдаты и вообще... надо
поемотрѣть... А приставъ насъ найдетъ, когда выйдетъ...
вы ему передайте... Прощайте.
На лунномъ свѣту переливисто блестѣли безли­
стыя свѣжія деревья, дальше въ огородѣ четко чернѣли
кочерыжки, и пахло теплою прѣлью, тихой сыростью,
ноябремъ. Заборъ въ сторонѣ былъ досчатый, мягкій и
239

серебрились щетинкою гвозди въ верхней доскѣ... «Ну
его къ чорту, этого пристава, и все... Я возьму сол­
датъ и уйду», — подумалъ рѣшенно Кашневъ. И пока
шелъ злыми, слитыми съ землей шагами, то такъ и ду­
малъ все: «Возьму солдатъ и уйду». Зло захрустѣлъ
хворостомъ тына, упруго вышелъ на улицу,—оглядѣлся, —
не было солдатъ. Только теперь услышалъ, какъ много
было собакъ кругомъ, — близкихъ, дальнихъ, совсѣмъ
далекихъ: тепло ихъ лаемъ кишѣла ночь.
Кашневъ прошелъ было по улицѣ вглубь, потомъ
вернулся; съ перекрестка услышалъ тихіе голоса въ
переулкѣ: мирно ожидали солдаты, разсѣвшись на ши­
рокой завалинѣ мазанки и на кривыхъ тумбахъ.
— Ну, что? Никого? Тихо? — спросилъ онъ, и не
дожидаясь, что отвѣтитъ старшій, добавилъ зло:—При­
ставъ этотъ!... Безпокоитъ попусту, чортъ его дери!...
Тоженарядъ придумалъ, болванъ!.. Домой идемъ! Стройся!
Построились. Вздвоили ряды.
Была досада на пристава, но —откуда это?—бокъ­о­
бокъ съ нею такое странное любопытство къ нему: что
онъ теперь?
— Митя­я... Гопъ­гопъ! — зычно закричалъ въ это
время изъ глубины переулка Дерябинъ. —Гопъ­го­опъ!
Кашневъ тронулся было итти съ солдатами, но ша­
говъ черезъ пять нерѣшительно остановился и сопда­
тамъ недовольно вполголоса скомандовалъ: стой! А когда
подходилъ приставъ, сказалъ ему, покачавъ головою:
— Какой­же ты, однако, удавъ!.. Какой удавъ!
VIII.
И опять какъ прежде, шли по улицѣ Кашневъ съ
Дерябинымъ и солдаты. Луна заходила, стало темнѣе,
ближе къ разсвѣту. Штыковъ сзади не было видно, —
не блестѣли. Шаги тупо уходили прямо въ землю.
— Вотъ... Человѣкъ себя жапѣть не долженъ, —
говорилъ медленно, точно самъ съ собою, Дерябинъ. —■
А разъ только началъ жалѣть,—значитъ шабашъ, кры­
240

шка! Не сейчасъ, такъ въ скоромъ времени ему крышка,
аминь. Человѣкъ себя чуетъ,— фактъ!.. Человѣкъ весе­
лый,—да ему—куда ни шагай, вездѣ — наше нижайшее, —
а заскучалъ, значитъ, рыбій крючокъ проглотилъ. Такъ?
— Ты къ чему ' это?—спросилъ Кашневъ, и такъ
какъ яркимъ желтымъ извилистымъ пятномъ заколы­
халось передъ нимъ вдругъ платье Розы, то онъ доба­
вилъ: — У тебя что съ ними, съ Розой? — Извини, что
спросилъ.
Дерябинъ посмотрѣлъ на него, задержавъ шагъ,
чмыхнулъ и отвѣтилъ спокойно:
— Э­э, жиды!
И тутъ­же, точно внезапно вспомнивъ вдругъ, на­
чалъ онъ разсказывать длинный еврейскій анекдотъ.
Потомъ пока шли отъ дома Пильмейстеръ по улицѣ,
разсказалъ еще четыре анекдота еврейскихъ, два ар­
мянскихъ и одинъ малороссійскій.
Ой да на­а­лі­тылы гу­уси
Зъ дале­ка­а­аго краю­ю...
Откуда­то издали это медленно воровато прокралось
въ ночь. Голосъ былъ молодой высокій, покрывалъ со­
бою гармонику, но прост}тпала подъ нимъ и гармоника,
какъ подъ тонкимъ зеленымъ листомъ проступаетъ на
солнцѣ схоронившійся съ тылу жукъ. Ожила и осмыс­
лилась ночь и собралась вся въ кулачокъ къ тому
мѣсту, гдѣ пѣли.
— Всть!—довольно и значительно сказалъ остано­
вившись приставъ. Отстегнулъ пуговицы у ворота ту­
журки. Поднялъ руку,—остановилъ солдатъ. И, странно
было, но Кашневу почему­то показалось это тоже ка­
кимъ­то желаннымъ, какъ желанна бываетъ охотнику
случайно налетѣвшая дичь.
И какъ разъ еще о гусяхъ пѣлъ высокій полумаль­
чишескій голосъ:
Ой­да за­му­ты­лы во­о­оду
Въ ти­хо­му­у Дунаю.
И еще два голоса пристали къ нему: одинъ озор­
241

іб

ной, шалопайскій, съ подвываньемъ не въ тонъ, другой
добросовѣстный, старательный только несмѣлый, гру­
бый и сильный:
А бода­ай ті­іи гуси­и­и
Зъ гильечко­о­омъ пропалы...
— Эхъ, не доносить, подлецъ! —вполголоса выру­
гался приставъ и тутъ­же добавилъ: — Малороссійскія
пѣсни, а мотивы знаешь чьи? — Турецкіе, — фактъ,­­изъ
турецкой неволи вывезены.
Впереди, на пути у тѣхъ, кто пѣлъ, стоялъ водо­
проводный бассейнъ. Шикнувъ и согнувшись въ полу­
прозрачной ночи, протащилъ Дерябинъ за собою гусь­
комъ, какъ выводокъ, Кашнева и солдатъ къ этому
бассейну. Грязно здѣсь было, топко какъ въ болотѣ,
конюшней пахло, и солдаты присѣли на корточки по­
добравъ шинели, но довольны были и они, что сидятъ
въ засадѣ, шутили глухо надъ пѣвунами, нетерпѣливо
ждали,—вотъ подойдутъ. Вмѣстѣ съ пѣсней вспыхи­
валъ все ближе ­ближе, собачій лай.
Видно ихъ стало: шли трое, гармонистъ въ серединѣ.
О гусяхъ пропѣли ужъ все до конца, но не хотѣлось,
должно быть, разстаться съ напѣтымъ мотивомъ. Тихо,
чтобы разлиться потомъ во всю, началъ средній снова:
— Ой да на­а­лі­ты­лы гу­у­си­и
Зъ да­ле­ка­а­аго краю
И лихо подхватили двое другихъ, равняясь съ бас­
сейномъ:
— Ой­да за­му­ты­лы во­о­о...
— Держи ихг!— бросился наперерѣзъ приставъ.
Кашнева точно подбросило за нимъ. Торопливо шле­
пая по грязи, вперебой, табуномъ отовсюду какъ въ
атаку кинулись солдаты... Пѣвуны ахнули, отшатнулись,
стали.
Пожалуй и незачѣмъ было Дерябину разстегивать
верхнія пуговицы тужурки: парни были—квелый, хлип­
кій народъ. Билъ ихъ приставъ со всего размаха, —съ
правши и съ лѣвши. Двое упали сразу, третій съ гар­
моникой еще держался, но со второго удара сбилъ съ
242

ногъ и его Дерябинъ. Куча сваленныхъ парней барах­
талась на сыромъ пескѣ. Чуть поднялся парень съ гар­
моникой...
— Господинъ приставь! Это... за что­же бьетесь?
— Мало тебѣ? Додать?
Пнулъ его сапогомъ въ бокъ Дерябинъ, застонапъ
парень.
— Будетъ вамъ, что вы! — взяпъ пристава за руку
Кашневъ . — Зачѣмъ?
— Какъ? озадачился приставь. — Мерзавцы, воры,—
по ночамъ орать!...
— Да, вѣдь, новобранцы... какъ­же воры? —отвѣтилъ
Кашневъ.
— Мы и вовсе не новобранцы, — плачущимъ голо­
сомъ вставилъ кто­то изъ кучи: —Такъ мы, ребята
здѣшніе.
— Значить и воры! Еще лучше!... Да здѣсь­же всѣ
воры, скотъ!
— А вы насъ ловили? — Воры... —поднялся было па­
рень съ гармоникой.
— Что так­кое?
— Вы насъ не ловили,—по пьяному упрямо повто­
рилъ парень.
— Тты? Какъ смѣешь?—изумленно и потому какъ­то
тихо даже спросилъ приставь.—Какъ смѣешь? Смѣешь
какъ?...
И Кашневъ не могъ его удержать.

IX.
Привели въ часть и заперли избитыхъ парней въ
казематѣ. Солдаты ушли въ казарму. Кашневъ остался
у пристава, гдѣ Культяпый постелилъ ему постель.
Долго сидѣлъ на этой постели Кашневъ, молча гля­
дѣлъ на Дерябина, который, сопя, читалъ и подписы­
валъ у стола какія­то бумаги, пилъ квась изъ графина,
дымно курилъ.
Но вотъ приставь снялъ тужурку, остался въ одной,
243

крупно вышитой на груди рубахѣ, подошеяъ къ иконѣ,.
около которой горѣла лампадка, грузно сталъ на колѣни
и началъ отчетливо, громко читать молитву ко сну от­
ходящихъ:
— Боже вѣчный и Царю всякаго созданія, сподоби­
вый мя даже въ часъ сей доспѣти, прости ми грѣхи,
яже сотворихъ въ день сей словомъ, дѣломъ и помыш­
леніемъ, и очисти, Господи, смиренную мою душу отъ
всякія скверны плоти и духа...
Читалъ долго, потомъ прочиталъ еще двѣ длинныя
молитвы, поклонился земно и всталъ съ колѣнъ. А въ
это время, раздѣлся Кашневъ, потянулся устало и легъ.
— Ты что­же это? Немолякой?—­покосился на него
Дерябинъ.
— Дда... отвыкъ... давно не молился,—просто отвѣ­
тилъ Кашневъ.
— Ты—человѣкъ ученый, юристъ... тебѣ это, ко­
нечно, стыдно... медленно проговорилъ Дерябинъ, каш­
лянулъ, посопѣлъ и добавилъ: —А я—молюсь, прошу
простить... Я, братъ, ничего въ жизни не понимаю, и
потому молюсь.
Онъ покопался въ столѣ, шумно выдвинувъ ящикъ, и
досталъ фотографію; доставалъ какъ то медленно,
ощупью, и держалъ отвернувшись, поднося ее Кашневу.
— Вотъ, видишь... присмотрись хорошенько: мой
сынъ Юра, девяти лѣтъ. Присмотрись!
— Красивый мальчикъ,—сказалъ Кашневъ, искренно
любуясь мальчикомъ —■ большеглазымъ, пухлогубымъ,
съ челкой, въ суконной матроскѣ.
— Умница былъ! Рисовалъ какъ!... Всмотрись вни­
мательно,—­я еще не могу... Шесть недѣль назадъ отъ
дифтерита умеръ: не могу смотрѣть... Онъ не при мнѣ
жилъ, то есть не моя фамилія, и прочее, но­о... только
онъ мой былъ, настоящій... моей крови... Вотъ и спроси
его, зачѣмъ умеръ.
Приставъ сталъ у окна, побарабанилъ пальцемъ,
потомъ, сопя, взялъ у Кашнева фотографію и не глядя
спряталъ въ столъ. Посвисталъ глухо и вдругъ опять
началъ надѣвать тужурку отчетливо и рѣшенно.
244

— Куда?—спросилъ Кашневъ.
— Куда? Куда надо, куда надо, да куда надо! —
•скороговоркой отвѣтилъ Дерябинъ; потянулся, оглядѣлъ
правую руку, и Кашневъ только теперь замѣтилъ на
ней три массивныхъ золотыхъ перстня, должно быть
такихъ же жесткихъ при боѣ, какъ кастетъ.
— Ты... въ казематъ?—спросилъ онъ несмѣло.
— Я. ихъ пощупаю, какіе они такіе ребята здѣш­
ніе,—раскатистымъ голосомь отвѣтилъ Дерябинъ, при­
качнувъ головой.
— И охота!... Ложись­ка спать,— поднялъ голову на
локоть Кашневъ.
— Я ихъ про­щупаю, здѣшнихъ ребятъ! — повторилъ
приставъ въ носъ и съ тою­же металлической брезгли­
востью въ голосѣ, какая была у Абрамова.
Кашневъ медленно сѣлъ на постели.
•— Знаешь­ли, что я тебѣ скажу, Ваня, —проговорилъ
онъ рѣшительно, но добавилъ какъ­то не въ тонъ:—Ты
вѣдь шутишь, что идешь въ казематъ?
— Как­къ шучу?— Зачѣмъ шучу?—зло удивился Де­
рябинъ.
Кашневъ представилъ измятую солому на полу ка­
земата и какъ на соломѣ валяются парни... и толстые
перстни пристава... желтые перстни, желтая солома,
желтое платье Розы,—мутно было въ головѣ... И съ уси­
ліемъ поднялся Кашневъ, забывши уже, что онъ—пра­
порщикъ, и такъ, какъ лежалъ въ постели, въ одномъ
<эѣльѣ подошелъ къ приставу, улыбнулся ему и проси­
тельно сказалъ:
— Ваня, если ты идешь избивать до полусмерти
этихъ — арестованныхъ, то... объясни мнѣ, зачѣмъ ты
это?
— Воровъ? — спросилъ Дерябинъ.
— Какіе тамъ воры!
— Постой!... Объяснить?... Постойте­е! —отступивъ
на полшага высокомѣрно сказалъ приставъ: —Вы—дворя­
нинъ?
— Да, дворянинъ! —опѣшивъ немного, твердо отвѣ­
245

тшгь Кашневъ, хотя былъ онъ сыномъ мелкаго чи­
новника.
— Дворянинъ? Шестой книги?— Руку! —и чопорно
пожалъ руку Кашнева Дерябинъ; потомъ насупившись
и отвернувшись въ полъоборота отъ Кашнева, онъ за­
говорилъ медленно, глухо, обиженно, обдуманно: вы­
кладывалъ затаенное.
— Такъ какъ же вы мнѣ... на улицѣ... при испол­
неніи много обязанностей служебныхъ... говорите подъ
руку? Не замѣчаніе, конечно, но­о... вообще, суетесь?..
Такъ, что воры васъ за полицмейстера принимаютъ,
а?.. Кто же и можетъ вмѣшиваться въ мое дѣло?—По­
лицмейстеръ, губернаторъ... вы, собственно, кто?
Кашневъ посмотрѣлъ удивленно на новое теперь
расплывшееся, потное, съ прищуренными глазами, ожи­
дающее лицо пристава и сказалъ первое, что пришло
въ голову.
— Вотъ что... сейчасъ я одѣнусь!
И пошелъ къ постели.
— Одѣваться,—этого я отъ васъ не требую! — крик­
нулъ Дерябинъ.
— Ничего вы не можете отъ меня требовать! —■
крикнулъ, вдругъ раздражаясь, Кашневъ.
— Ничего? А по формѣ представиться извольте,
ничего! Бумагу о назначеніи вручите! Приказаніе ко­
мандира вашего эшалона,—ничего!.. А то я не знаю,
съ кѣмъ это я имѣю удовольствіе въ одной комнатѣ,
собственно говоря! Насколько это безопасно для меня
лично!
Кашневъ промолчалъ. Хотѣлось одѣться скорѣе.
Руки дрожали. Онъ даже какъ то и не обидѣлся, точно
давно ожидапъ этого отъ пристава, но какъ въ глубо­
кіе окопы, какъ подъ кованный щитъ хотѣлось стать
ему подъ защиту мундира, новенькихъ офицерскихъ
погоновъ, кушака, строевыхъ сапогъ... или просто хо­
тѣлось только этого: чтобы не было Кашнева, Мити
Кашнева, которому бѣлье мѣтила крупными мѣтками
сестра Нина, когда онъ былъ еще студентомъ послѣд­
няго курса,­—­чтобы былъ Кашневъ прапорщикъ, офи­
246

церъ такого­то полка, и тоже при исполненіи обязан­
ностей, какъ и приставъ.
Кровь шумно разъ за разомъ била въ виски, и это
слышно была сразу во всемъ тѣлѣ, какъ короткое од­
носложное слово: «Хамъ!... хамъ!... хамъ!..» Но одѣвался
Кашневъ молча, стараясь не дѣлать лишнихъ движеній
и не слушать, какъ сопѣлъ, точно мѣха раздувалъ, Де­
рябинъ. И когда надѣлъ онъ наспѣхъ шашку, порту­
пеей поверхъ погона, онъ увѣренно сунулъ руку въ бо­
ковой карманъ, такъ какъ ясно вспомнилъ вдругъ, что
именно сюда положилъ бумажку, и такъ, съ бумажкой
сложенной вчетверо, — какъ разъ пришелся сгибъ на
синей эталонной печати,—Кашневъ подошелъ къ Де­
рябину и сказалъ вызывающе:
— Вотъ. Извольте!
Приставъ стоялъ, грузно уперевъ лѣвую руку въ
уголъ стола, правую заложивъ большимъ пальцемъ за
бѣлую пуговицу тужурки, наклонивъ голову по­бычьи,
настолько низко, насколько позволилъ прочный под­
грудокъ, и выпуклыми мутными глазами смотрѣлъ на
него исподлобья.
Бумажку онъ взялъ, протянувъ къ ней четыре сво­
бодныхъ пальца правой руки, но не поглядѣлъ на
нее, — глядѣлъ въ глаза Кашневу, не мигая, по­преж­
нему мѣрно сопя.
— Я васъ прошу прочитать ее при мнѣ! Не угод­
но­ли прочитать, а не прятать! — подбросилъ голову
Кашневъ, а голосомъ сказалъ не особенно громкимъ,
только подсушилъ каждое слово, —казенными сдѣлалъ
слова.
— Про­ку­роръ будущій! — нараспѣвъ проговорилъ
Дерябинъ, улыбнувшисъ глазами, а губы тутъ же онъ
забралъ въ ротъ, чтобы не улыбнуться широко и полно,
чтобы не засмѣяться; отъ этого все лицо стало лука­
вымъ.
Какъ разъ въ это время закричалъ попугай въ сто­
ловой. Его разбудили свѣтомъ и голосами, и теперь
онъ сердито трещалъ спицами, кричалъ и ругался, какъ
выжившій изъ ума злой старикашка.
247

А Кашневъ прощупалъ въ карманѣ копючій зна­
чокъ —и медленно, —нарочно медленно,­ —приладилъ его
на груди и закрѣпилъ кнопкой.
— Командиру эталона я подамъ рапортъ... подроб­
ный рапортъ, — сказалъ онъ опять служебно­четко; и
и такъ какъ Дерябинъ смотрѣлъ на него все такъ же,
какъ и смотрѣлъ, зажавши губы, улыбаясь глазами и не
говоря ни слова, то Кашневъ повернулся и пошелъ въ
столовую, куда падалъ черезъ двери свѣтъ полосой, по
этой полосѣ прошелъ въ третью комнату, пустую и
темную: нужно было найти шинель и фуражку, одѣться
и уйти, но никого не было въ комнатѣ.
— Культяпый! —крикнулъ Кашневъ, невольно съ та­
кимъ же тембромъ голоса, какъ у пристава и вдругъ
услышалъ: сзади раскатисто хохотапъ Дерябинъ. Даже
какъ­то жутко стало отъ этого хохота,
— Митя! Прокуроръ! — кричалъ приставъ. — Вотъ
роль я какъ выдержалъ! Хорошо?—и заколыхалась сзади
его сьірая фигура, приволокла съ собою кощунство,
трущобу.
— Нѣтъ ужъ, будетъ! Ради Бога увольте! Довольно!
Кашневъ такъ былъ смущенъ этимъ новымъ изги­
бомъ пристава, что ничего не могъ сказать больше, —
только нижняя челюсть дрожала.
Культяпый высунулъ сѣдую голову, прокатившись
неслышно по полу,—неодѣтый, въ одной рубашкѣ, бо­
сой, маленькій, весь собранный въ бѣлый комочекъ,
похожій на какаду; догадался, что нужно, скрылся и
тутъ­же вытащилъ откуда­то фуражку и шинель; не­
слышно стоялъ съ ними старенькій, мигая глазами.
— Митя? Зачѣмъ?—умоляющимъ голосомъ сказалъ
вдругъ Дерябинъ, тихо взявъ Кашнева за плечи: —съ
постели тебя поднялъ,—это глупо вышло... Очень глупо
и въ томъ каюсь, —прошу простить!.. Можетъ быть во­
дочки выпьемъ, а?—Да не одѣвайся­же, брось! Что ты?
На чорта мнѣ было въ казематъ? Да это­жъ я въ ко­
нюшню хотѣлъ, —лошадь тамъ больная,—посмотрѣть и
только... фактъ! Ничего больше.
И, говоря это, онъ сжималъ Кашнева все тѣс­
248

нѣе, —мягко, плотно и жарко,— и должно быть мотнулъ
головою Культяпому, или просто посмотрѣлъ на него
выразительно: ушелъ куда­то Культяпый съ шинелью.
— ■ Нѣтъ ужъ, будетъ! И нечего мнѣ ерунду эту...
Я не мальчикъ! — старался какъ можно злѣе и рѣзче
выкрикнуть Кашневъ, но странно, —не вышло.
• — Митя! У тебя­жъ душа! — восторженно кричалъ
Дерябинъ, поворачивая его незамѣтно опять къ столу,
съ котораго не прибраны были еще бутылки и кон­
сервы.—Вотъ вишневый ликеръ,—не хочешь? Даже и
кофе можно сварить, — я самъ сварю... Но чтобы не
отличить шутки отъ сурьеза, —простой шутки армей­
ской, —­Митя, какъ­же ты такъ? Вѣдь самъ служишь въ
арміи!.. Я тебѣ спать не далъ, —но­о... ты вѣдь вы­
спишься дома, — ты молодой,—что тебѣ? Я вотъ самъ
третью ночь не сплю. —Безсоновъ!.. Митя! Всли­бъ
ты зналъ, какъ мнѣ моя служба опротивѣла!
Ахъ, чортъ же ее дери, если­бы ты зналъ только!
Онъ насильно посадилъ Кашнева въ мягкое кресло
передъ столомъ, самъ, поворотившись оборотисто, вы­
несъ изъ спальни лампу и, —въ то время, какъ Каш­
невъ, смотрѣлъ на него недовѣрчиво и нетерпѣливо,
все время порываясь встать и уйти,—говорилъ какъ
будто даже и не пьяно, сердечно, искренно, возбуж­
денно:
— Митя, ты вотъ честный, я понимаю, я не олухъ,
сиава Тебѣ, Господи, — олухомъ никогда не былъ, но­о...
у меня­жъ сила! Борцомъ въ циркѣ гдѣ угодно высту­
пать могу и безъ упражненій безо всякихъ, чортъ ихъ
дери!.. Куда сила идетъ? На кого? Я тебѣ перечту
сейчасъ по пальцамъ, а ты слушай. Сила идетъ: на во­
ровъ, на мошенниковъ, на мерзавцевъ, на про­хвостовъ,
на шваль, на цыганъ, на... на образа­подобія человѣ­
ческаго не имѣющихъ, на грабителей, на конокрадовъ,
на убійцъ, на фалыпивомонетчиковъ, на сволочь неис­
черпаемую, —двѣнадцатый палецъ, — на уличаемыхъ, на
предателей, на бродягъ, на лѣвыхъ, но и на правыхъ
также, на пропойцъ, на укрывателей, на всякаго вообще,
который прячетъ, чортъ его дери!.. Да вѣдь нѣтъ его.
249

фактъ, нигдѣ его нѣтъ, человѣка, которому прятать
нечего. Всякій прячетъ, потому что—воръ, а я —гончая
собака, бѣгаю нюхъ­нюхъ — кусты нюхаю... За что
осужденъ? А это и есть основа всѣхъ основъ: воровать
воруй, но... прячь! Прячь,—всѣ киты здѣсь: тутъ тебѣ
и соціологія, и генеалогія, и геральдика, и восточный
вопросъ!.. Митя, вѣдь честнаго дѣла этого, я его такъ
ищу, какъ свинья лужи, ужъ сколько лѣтъ! На чест­
ное дѣло я на пятьдесятъ рублей въ мѣсяцъ пойоу!
Фактъ, я вамъ говорю!.. Вотъ тужурка, —видишь? Два
года ношу, а ужъ на ней — всякая кровь на ней побы­
вала за два года: и цыганская, и молдаванская, и ар­
мянская, и хохлацкая, и кацапская, —отмывалъ и ношу,
нарочно не мѣняю, ношу. Да безъ этого (сжалъ онъ
тугой кулакъ пуда въ полтора вѣсомъ) съ этимъ на­
родомъ да ■ безъ этого, — тебя какъ нитку въ иголку
вдѣнутъ босяцкія портки латать, — фактъ! У насъ же­
стокость нужна!.. Строй жизни, строй жизни! Никакого
строя жизни нѣтъ у насъ, чортъ его дери! Половодье!—
телѣги не вывезешь!.. У насъ кости твердой нѣтъ, упо­
вать не на что, понимаешь? Лежитъ и по землѣ вьется,
сукинъ сынъ, а встать не можетъ. Какъ это насъ вотъ
теперь на Дальнемъ Востокѣ быотъ,—ты подумалъ?
Да скажи мнѣ при началѣ войны, что насъ будутъ
безъ промаха, регулярно, безъ передышки, безъ оста­
нова чеканить,—такъ я­бы за личное оскорбленіе счелъ,
и капутъ, безо всякой­бы дуэли капутъ!.. Митя вотъ
крещусь и божусь, — въ случаѣ насчетъ свободы
если, — я въ первыхъ рядахъ пойду! Дай только
съ кѣмъ итти, — и пойду, опереться чтобъ было
на что нибудь, —и конецъ, пойду! Потому что и мнѣ,
хоть я и приставъ, нужно, что­6ы было что уважать!..
И «отречемся отъ стараго міра» — это я­то громче всѣхъ
пѣть и буду: — у меня­жъ го­лосъ! (Крикнулъ такъ, что
звякнули окна). Милый мо­ой! Да что­же мнѣ, кромѣ
какъ приставомъ и мѣста нѣту? Да я всякаго дѣла на
своемъ вѣку передѣлалъ, — манежъ бѣговой! И еще меня
на сорокъ манежей осталось, фактъ!.. Приду и скажу:
съ потрохами берите, если годенъ,—брей лобъ и на
250

дозицію рысью маршъ­ма­аршъ! Вездѣ гожусь!.. Я? Я
вездѣ гожусь, милый мо­ой! И людей я могу школить
такъ что и они годятся, — возлѣ меня дармоѣдовъ нѣтъ!
У меня вонъ Культяпый, нянька моя, Божій старикъ,
а я и ему спать не даю, когда самъ не сплю, вѣрно!
И если бью я кого,—противно т§6ѣ, — то вѣдь, ми­
лый мой, ты юристъ, — самъ знаешь: кто самъ не хо­
четъ, чтобы его били, того не бьюіъ! Вѣдь даже и
исторія вся, что она такое? Только и всего, что мему­
ары, кого и за что били, по порядку. Зря и людей не
бьютъ. Бьетъ тотъ, у кого право на это есть. А что
такое право, —это ужъ мнѣ юристы говорили, — никто
этого толкомъ не знаетъ: правъ всякихъ много, а что
такое право,—точно и ясно, —это вамъ, правовѣдамъ, не­
извѣстно, фактъ!...
— Какъ неизвѣстно?—спросилъ было Кашневъ, но
тутъ же забылъ объ этомъ.
Вотъ что было:
Приставъ говорилъ, а Кашневъ чувствовалъ себя
отдѣльно, его отдѣльно. Онъ еще раньше искалъ слова,
теперь нашелъ: на него «хлынулъ» приставъ, — про­
сто прорвалъ какую­то плотину и хлынулъ, и такое
ощущеніе было, точно увязъ по колѣно въ хлынувшемъ
приставѣ, какъ въ чемъ­то жидкомъ и густомъ. Теперь
онъ не думалъ уже, что онъ­—въ нарядѣ, на службѣ, —
наряда не было и службы не было,—былъ только Де­
рябинъ. Роста онъ былъ огромнаго, плечистъ, полно­
кровенъ, лупоглазъ, съ осанистымъ бычьимъ подгруд­
комъ, говорилъ гулкимъ басомъ немного въ носъ, и
вотъ лился кругомъ и бурлилъ кудряво, какъ вода на
быстринѣ, —только онъ, Дерябинъ, и не приставъ даже,
а просто Дерябинъ Иванъ, сначала Дерябинъ, а потомъ
ужъ приставъ, сначала сдѣлаетъ, а потомъ въ словѣ
«приставъ» найдетъ оправданіе.
Теперь Кашневъ былъ совершенно трезвъ, и все,
что онъ видѣлъ, — онъ видѣлъ по молодому ясно, и
пустоту большихъ комнатъ ощущалъ такъ же отчетливо,
какъ запахи: сургуча изъ канцеляріи рядомъ, кислыхъ
консервовъ со стола, потнаго тѣла Дерябина — и не
251

могъ отдѣлаться отъ представленія: по колѣно угрязъ.
Утромъ была казарма, — вчера утромъ, — казарма,
команды, желтая полоса солдатскихъ лицъ и металличе­
скій брезгливый голосъ Абрамова: «Я ттебя ббилъ?»...
Но только теперь, когда говорилъ Дерябинъ, всѣмъ тѣ­
ломъ понялъ Кашневъ, что если­бы не Лыкошинъ, одинъ
только онъ, старый, съ бородою въ комьяхъ, державшій
винтовку какъ вилы, если­бы онъ одинъ невзначай
не удержалъ въ себѣ человѣка, —ушелъ­бы и изъ него
человѣкъ. И когда представилъ это ясно всѣмъ тѣломъ,
вдругъ перемѣстилось въ немъ что­то, точно переплыло,
какъ кислое тѣсто изъ дежки куда­то вбокъ. Все стало
напряженнымъ, ночнымъ и потому страннымъ; глаза
глядѣли на осанистаго Дерябина съ шевелящимися тол­
стыми влажными губами, и говорящими взмахами рукъ,
а видѣли не его только, а другое: казарму. Выходилъ
изъ за его спины капитанъ Абрамовъ, невысокій, рыжій,
сухой, съ четкимъ и твердымъ стукомъ закаблучій, и
выходилъ трусливымъ увальнемъ Лыкошинъ. «Я тебя
ббилъ?» — «Никакъ нѣтъ, ваше высокоблагородіе, не
били!»­ И вотъ опять сухой стукъ закаблучій, и прямо
въ его, Кашнева, глаза впились зеленые глаза капитана;
моментъ, — и привычнымъ движеніемъ, —вѣдь всегда на
отлетѣ правая рука, — бьетъ онъ его по лицу сразмаху,
спереди, гдѣ носъ, ротъ и зубы. Даже откачнулся Ка­
шневъ и вздрогнулъ, такъ это представилось живо; но
еще не все было въ этомъ только, еще и спросилъ
Абрамовъ и его, такъ­же какъ солдатъ, металлически­
брезгливо, въ ровныя формы вливая слова: «Я тебя
ббилъ?» И отвѣтилъ онъ такъ­же, какъ всѣ солдаты:
«Никакъ нѣтъ, капитанъ, не били!»... И на головѣ у
Кашнева замерли корни волосъ.
И такъ какъ единое, что возникло въ немъ вдругъ
теперь неопровержимо, какъ вѣра, была сила, простая,
прочная, бычья сила, и такъ какъ проченъ и силенъ
былъ огромный приставъ Дерябинъ, вотъ теперь роко­
чущий густымъ голосомъ, голосомъ площадей, а не ком­
натъ, —то всталъ Кашневъ и внимательно прислушался
252

къ нему, осмотрѣлъ его молодыми глазами и сказалъ
почти восторженно:
— Ваня, ты... ты правъ, Ваня!
— Правъ? Что? Такъ говорю? А? — радостно вы­
крикнулъ приставъ, положивъ ему на плечи руки.
— Такъ! —твердо отвѣтилъ Кашневъ. — И что ты
за свободой пойдешь,—этому вѣрю! Вѣрю! Потому что
какъ­же иначе?...
— ­ Вѣришь?
— Вѣрю, потому что... украли душу, ограбили, и у
этихъ, у ограбившихъ, нужно ее обратно. .
— Украсть, — подсказалъ Дерябинъ.
— Украсть, — повторилъ Кашневъ, — иначе некого
уважать и не за что.
— Выпьемъ?—серьезно показалъ глазами на непри­
бранный столъ Дерябинъ.
— Выпьемъ,—серьезно согласился Кашневъ.
— За воровъ будущихъ?— играя близорукими гла­
зами спросилъ Дерябинъ, и Кашневъ понялъ его и
отвѣтилъ, улыбнувшись:
— Да, за воровъ.
— Ура! —крикнулъ Дерябинъ во всю мощь объеми­
стыхъ легкихъ. —И пойдетъ душу красть приставъ Деря­
бинъ, а за нимъ воры!... Ура!

X.
— Митя, —спросилъ Дерябинъ,— невинность въ тебѣ
такая во всѣхъ щечкахъ... ты какъ насчетъ женщинъ, —
вкушалъ?
— Нѣтъ, —отвѣтилъ Кашневъ.
Они все еще сидѣли за столомъ, хотя было уже ча­
совъ пять утра,—чуть посинѣли, посвѣжѣли слегка 6ѣ­
лыя занавѣски.
— Нѣтъ? Какъ такъ нѣтъ? Шутишь?... Совсѣмъ
нѣтъ?... — Даже ротъ раскрылъ отъудивленія Дерябинъ. —
253

Во­отъ!... И съ университетомъ ты что­то рано упра­
вился, ни одного дня не потеряпъ! — Д­да!... Ты — стро­
гій. Должно быть въ мамашу вышелъ... женщины, —онѣ,
братъ, иногда даже игуменьями бываютъ, —случается,
фактъ!... Постой­ка тутъ у меня альбомъ красавицъ
парижскихъ, — я тебѣ покажу!.,. Это... это. .—заторо­
пился приставъ.
— Да не надо, зачѣмъ?
— Какъ не надо?... Не надо!... Тутъ такія двѣ ма­
мочки есть,—съ ума сойдешь... —не надо!
И вытащилъ къ лампѣ Дерябинъ истрепанный длин­
ный альбомъ, и тыча толстымъ пальцемъ въ снимки
голыхъ женщинъ, приговаривалъ:
— Это­жъ разъ удивиться и умереть, а?... Нѣтъ,
ты всмотрись внимательно, хорошо всмотрись!
Потомъ говорили о сестрѣ Кашнева, Нинѣ, кур­
систкѣ, и о тѣхъ мѣстахъ, гдѣ выросъ Кашневъ, гдѣ
не было дичи,—только сороки.
— Нина въ сестры милосердія поступаетъ, въ
красный крестъ... на войну ѣдетъ, —сказалъ Кашневъ.
— На войну? Великолѣпно. Умно! —одобрилъ при­
ставъ. — Непремѣнно тамъ женишка подцѣпитъ,—замужъ
выйдетъ. Простого армейца не стоитъ,—съ голоду по­
мирать, —а вотъ ты напиши ей, —штабного, академика
чтобы. . фактъ!
— Эка ты какъ­то все этакъ... —поморщился Каш­
невъ.
— Что? Плохо говорю? Не то?... Митя, повѣрь:
женщинѣ, хоть­ бы она и сестра твоя и красный крестъ, —
кто угодно, —ей только одно —единственное на свѣтѣ
нужно: мужчина... Фактъ, я вамъ говорю.
— Не лечь­ли поспать? —поднялся и отвернулся
Кашневъ.
— Поспи! Ложись, — мягко втолкнулъ его въ спальню
Дерябинъ. —Ты ложись, а я только на больную лошадь
гляну... Верховая, донецъ,—опоили мерзавцы, —ноги
пухнутъ.
И Дерябинъ вышелъ въ сѣни, и потомъ слышно
254

было, какъ протяжно съ перехватами завизжалъ щенокъ.
Кашневъ сѣлъ было на диванъ, гдѣ постлана была
постель, потомъ привычно перестегнулъ портупею; въ
вискахъ появилась тоненькая боль, какъ всегда послѣ
безсонной ночи. Думалъ о приставѣ, который хлынулъ
вдругъ весь отстоявшійся и свой и затопилъ подъ ниыъ
его землю. Но раздаваться почему­то не хотѣлось. По­
дошелъ къ попугаю и разглядѣлъ внимательно его чер­
ный клювъ, старые, злые глазки и пышный хохолъ;
пересмотрѣлъ еще разъ альбомъ парижскихъ красавицъ.
Вспомнилъ про шашкзг съ надписью «лубимому начал­
нику», но на стѣнѣ балдахиномъ висѣло нѣсколько ша­
шекъ, изъ нихъ три казачьихъ кавказскаго образца, —
трудно было различить дареную. Вспомнилъ про пода­
рокъ пристава,— тульскій ноганъ и рѣшилъ не брать
его съ собою. Сквозь ставни пробивалась полосками
холодная утренняя синева, и отъ нея пожелтѣла лампа,
и комнаты стали холоднѣе и какъ­то просторнѣе на
видъ, и листья фикуса сдѣлались чернѣй и сплошнѣе.
Прошелъ въ канцелярію Кашневъ, самъ удивляясь
своимъ шагамъ, звучавшимъ здѣсь по­чужому несмѣло.
Тутъ же за дверью висѣла — онъ разглядѣлъ— его ши­
нель и фуражка — красный околышъ, первый полкъ. Въ
сосѣдней комнатѣ блаженно посвистывалъ, какъ кули­
чокъ, чей­то носъ, —должно быть спалъ Культяпый. ІЗсть
уже совсѣмъ ничего не хотѣлось, но подошелъ къ столу
Кашневъ и внимательно и долго разглядывалъ закуски,
потомъ вытащилъ изъ коробки клешню омара, —поже­
валъ и выплюнулъ. И когда захотѣлъ осознать, сдѣ­
лать яснымъ, почему не раздѣвается и не ложится онъ, —
то прежде всего плавно заколыхалось передъ нимъ ка­
нареечное платье Розы, съ извилистымъ хвостомъ,—
какъ она танцовала съ приставомъ, а потомъ почему­то
такъ же заколыхалась желтая солома на полу каземата...
и захотѣлось выйти на дворъ части, подышать раннимъ
утромъ, посмотрѣть больного донца, у котораго пух­
нутъ ноги.
Кашневъ надѣлъ фуражку, набросилъ на плечи ши­
нель, двинулся было къ сѣнямъ, —но навстрѣчу опять
255

завизжалъ щенокъ, бурно застучали двери, раздался Де­
рябинскій рыкъ. Отворилась дверь въ канцелярію и
прежде всего Кашневъ увидѣлъ того высокаго тонкаго
парня, который игралъ на гармоникѣ.
Дерябинъ толкнулъ его срыву, и онъ ринулся впе­
редъ головой и руками, точно въ рѣчную воду, и
жестко упалъ на колѣни почти у самыхъ ногъ Каш­
нева. За Дерябинымъ въ дверяхъ показался городовой,
тотъ самый желтоусыи, который вчера вечеромъ ужи­
налъ щами. Фуражки на парнѣ не было, и еще броси­
лось въ глаза вчерашнее: красная слюнявая полоса сбоку
около губъ и дальше косякамъ по подбородку.
— Вотъ! Видалъ?—кричалъ торжествующим!, голо­
сомъ Дерябинъ. —Ребята здѣшніе!... Воръ, подлецъ, —
мѣченый воръ! Третій разъ попадается!... И гармонья
краденая, — вчера­же съ окна гдѣ то свистнулъ... Аххъ,
мерзавецъ, цыганъ! —и острымъ носкомъ сапога ударилъ
Дерябинъ парня въ заляпанный подбородокъ. Визгнулъ
и упалъ на спину парень.
Сквозь ставни просилось въ комнату синее утро.
Отъ лампы плавалъ по комнатѣ масляно­желтый тяже­
лый свѣтъ. Въ толстое лицо Дерябина влились мертвыя
тѣни. У парня залоснились черные волосы въ кружокъ,
проступили вдругъ невидные прежде глаза подъ густыми
бровями, поднялись на Кашнева.
— Ваше благородіе!... Господинъ офицеръ!...
И потомъ въ нѣсколько короткихъ мгновеній Каш­
невъ ошутилъ остро: сорвавшійся крикъ Дерябина, проч­
ную руку, сжатую въ кулакъ, круглый выгибъ сѣрой
спины, рыжую полосу усовъ городового, парня затоп­
леннаго болью, холодъ охватившій все тѣло.
Какъ былъ, въ накинутой на плечи шинели Каш­
невъ выскочилъ на дворъ, отбросилъ щенка ногой, оку­
нулся въ сырое мутное утро, по влажному песку двора
чуть не бѣгомъ, обогнувъ крыльцо и чанъ съ зеленой
водою, бросился къ калиткѣ, и уже съ улицы слышалъ,
какъ кричалъ ему вслѣдъ Дерябинъ:
— А­а,—свобода! Душу красть! Я ввамъ покажу
душу! Я у вашей квартиры постъ поставлю, знайте!...
256

Свобода? День и ночь постовой будетъ стоять! Я ввамъ
покажу свободу!...
Кашневъ остановился было, —подумалъ: обида это,
или пьянъ Дерябинъ? Надѣлъ въ рукава шинель, вспом­
нилъ, что не взялъ кобуръ,—остался гдѣ­то у пристава
вмѣстѣ съ его ноганомъ, махнулъ рукою и пошелъ
вдоль улицы.
Красовалась улица утренней тишиною.
Налаялись собаки за ночь, теперь и ихъ не было
слышно.
Ясный нарождался день; еще не приникъ къ землѣ
грудью, подходилъ издали, но уже было свѣжо и бодро.
Широкіе загребающіе шаги дѣлалъ Кашневъ.
Городъ былъ для него новый; въ этой части онъ
никогда не былъ. Шелъ наугадъ, смутно вспоминая,
какъ ѣхалъ вчера на извозчикѣ.
Былъ ли на углу этотъ облѣзлый мазаный домишко
съ вывѣской сапожника? И приходилось ли ѣхать по
деревяннымъ тряскимъ мосткамъ черезъ какой­то ровъ
и "куда приведетъ эта длиннѣйшая глубокая синевато­
сѣрая улица? — Рѣшалъ и шелъ дальше, радуясь крѣп­
кимъ четкимъ шагамъ.
Влажному свѣту былъ радъ, тому какъ жмурились
домишки, какъ теплая дѣтвора, просыпаясь. У акацій
были влажныя колючія вѣтки, отпотѣли ставни, воробьи
звонко надрывались за заборами... У того бассейна,
гдѣ ночью была засада, уже стоялъ водовозъ съ бочкой
и подрагивала кожей рыжая колченогая лошаденка. А
можетъ, былъ это другой бассейнъ, не тотъ, — все
равно; пахло свѣжимъ утромъ, осенней ясностью, сол­
нечнымъ ноябремъ.
Думалось о Нинѣ, —не о приставѣ, а о Нинѣ, ясно­
глазой дѣвочкѣ. Когда просила шоколаду, и не было,—
топала ногою и кричала: «А я хочу!»... Играла съ маль­
чиками въ индѣйцевъ. сильная, смѣлая и ловкая, и
мальчики звали ее— «Храбрымъ портняжкой». Теперь
хочетъ ѣхать въ Манджурію. Отецъ уговариваетъ ее
остаться, а она топаетъ ногою и кричитъ: «А я хочу!»...
Полнокровная.
257

17

Не о Дерябинѣ думалось; думалось о пріокскихъ
лугахъ, заливныхъ, зеленыхъ, куда налетали вдругъ
сѣрыми тучами гуси съ какого­то далекаго краю. Или
вдругъ всплывали бѣлыя круглыя формы голыхъ париж­
скихъ красавицъ, одѣвались на глазахъ въ желтые ка­
поты, танцовали.
Утро свѣвало пристава, какъ темноту, куда­то сду­
вало его,—схлынулъ приставъ; длинное, пьяное, дикое
осталось, а приставъ стерся.
Работали легко и дружно мелкія солнечныя пятна, —
рябили муть. Открывались во всю красныя влажныя
черепичатыя крыши и синія трубы на нихъ. Сѣверя­
нинъ былъ Кашневъ, а въ этихъ крышахъ и трубахъ
таился все еще чужой для него югъ,—солнце, югъ, мо­
лодость. И чѣмъ дальше въ утро шелъ Кашневъ, тѣмъ
меньше оставалось Дерябина. Встанетъ вдругъ, какъ
темная глыба, крякнетъ низами горла: «Милый мой­й­й!
У насъ жестокость нужна!» И тутъ же разлѣзется,
упадетъ, осядетъ. Хотѣлось, чтобъ было только чистое,
чистое все: небо —цѣльное, синее, воздухъ — ядреный,
крѣпкій,—въ чистомъ саду за окнами, гдѣ онъ жилъ, —
чистый синичій пискъ, и чистое бѣлье своей постели.
Чѣмъ дальше шелъ въ утро, тѣмъ больше утро ка­
залось своимъ. Съ кѣмъ можно раздѣлить утро? Передъ
утромъ, молодостью, свѣжей силой — человѣкъ всегда
одинъ, не одинокъ, а только цѣленъ, одинъ, наединѣ
съ собою. Смѣшнымъ, какъ ночное, чѣмъ дальше, ка­
зался приставъ. Такъ и думалось о немъ: «Ахъ, при­
ставъ Дерябинъ, смѣшной приставъ Дерябинъ!».. Не­
истребимо длинной представлялась жизнь впереди и
солнечной, —отчего? Оттого, можетъ быть, что глубока
была улица, ласково освѣщенная?... Ложились увѣренно
полосы красныя и полосы голубыя, первыя — ниже,
вторыя— выше: земля и небо. Небо слоилось сквозь ро­
зовую муть, пахнущую сырой землей. Дробилась земля
на цвѣтные кусочки, сильные, чистые, сырые (днемъ
выцвѣтаетъ земля). Желтые листья, точно невзначай
окапали встрѣчныя деревья. Кое­гдѣ трубы дымили си­
258

нимъ... Выбѣжалъ изъ какой­то облупленной калитки
Г}'СТо обросшій, каштановый кобелекъ, зѣвяулъ глубоко
и посмотрѣлъ на Кашнева добродушно, по стариковски,
такъ добродушно, что Кашневъ улыбнулся ему.
... Лошадиный галопъ былъ слышенъ сначала отку­
да­то справа, потомъ на минуту замеръ, потомъ
посыпался слѣдомъ за нимъ, приближаясь: на легкой
утренней улицѣ такой тяжелый скокъ. И когда уже
близко было, и оглянулся Кашневъ, увидѣлъ онъ, —
на сѣромъ доннѣ, пригнувшись неловко, скакалъ горо­
довой съ желтыми усами. Перешелъ на машистую рысь;
подъѣхалъ; загарцевалъ на мѣстѣ.
— Вотъ, кобуру, ваше благородіе, у насъ забыли...
Приставъ послали отдать.
Протянулъ кобуръ. Невольно пошупалъ Кашневъ,
беря, есть­ли ноганъ: не было ногана.
Отфыркался донецъ, сбросилъ желтую пѣну съ удилъ;
топыромъ поставилъ острыя черныя уши; горбоносый,
смотрѣлъ на Кашнева искоса, высоко и строго, какъ
надутый Дерябинъ; переступалъ въ раскачку съ ноги
на ногу, пышалъ и дымился горячимъ потомъ, крутилъ
завязаннымъ въ узелъ хвостомъ.
Похлопалъ его Кашневъ по жилистой шеѣ, круто
отъ острой груди откинутой назадъ,­ ­спросилъ:
— Это о немъ говорилъ приставъ, что опоили, —
ноги пухн};тъ?... Не пухнутъ ноги?
— Нѣтъ, зачѣмъ опоили?... Никакъ нѣтъ, справна
лошадь.
Улыбнулся Кашневъ. Смотрѣлъ въ мелкіе, сѣрые
красновѣкіе глаза городового и хотѣлъ было спросить,
когда успѣлъ приставъ отобрать назадъ свой подарокъ—
ноганъ, потомъ другое, —о парнѣ,­—но не спросилъ.
Медленно вынулъ онъ записную книжку и написалъ
четко по синимъ клѣточкамъ: «За знакомство спасибо.
Кашневъ.» Слово «спасибо» зачѣмъ­то подчеркнулъ,
листокъ сложилъ аккуратно вдвое.
— Вотъ, передай приставу.
И потомъ, привычно надѣвая шнуръ и прилаживая
кобуръ къ кушаку; долго слѣдилъ Кашневъ все улыба­
259

ясь, какъ мягко сверкали, откидываясь, гулкія подковы.
Это былъ не галопъ, а сбоистый, порывистый, горячій
играющій, издали красивый бѣгъ, когда силы накоплено
много, и ее хочется разбросать щедро и зря, какъ на­
доѣвшее богатство. Лохматый каштановый кобелекъ
мчался около самыхъ копытъ, задыхаясь, лаялъ трудо­
любиво, и дальше, изъ дворовъ, наперерѣзъ донцу прыж­
ками неслись двѣ собаки: пестрая тонкая, изгибистая
какъ змѣйка и угрюмая большая, гладкая, облѣзло­чер­
ная, съ обвисшими старыми брыжами.

ИЗД. „ШИПОВНИКЪ" СПБ., НИКОЛАЕВСКАЯ, 31.
Литературно­художеств. Альманахи.
КНИГА ПЕРВАЯ.
A. Серафиійовичъ. У обрыва. —А.
А. Нупринъ. Бредъ.— С. Сергъевъ­

Ценскій. Лѣсная топь. Н. Гаринъ. Когда­то...— Бор. Зай­
цевъ. Полковникъ Розовъ. В. Брюсовъ. Городъ (стихо­
твореніе). М. ДобуніИНСНІЙ. Городъ. Будни. Праздникъ
(рисунки).— Л. БакСТЪ. Улица (рисунокъ). Н. Рерихъ. Городъ
(рисунокъ). ЛеонИДЪ АндревВЪ. Жизнь Человѣка. ІД. 1 p.
КНИГА ВТОРАЯ.

B. Муйжель. Пока... —А.
А.

Нойранскій. Холодъ. —И.
И. Бунинъ. У
истока дней.— Бор. Зайцевъ. Май. Стихи.— Ив. Бунинъ.
Петровъ день. Проводы. Геймдаль. Александръ въ Египтѣ. —
Серг. Городецкій. Русь. Веснянка. — Ал. БЛОНЪ. Н. Н. Во­
ноховой. Легенда.— Александръ Бенуа. „Смерть" 6 рисун­
ковъ.—Сентъ Жоржъ де­Буэлье. Король безъ вѣнца. Ц. 1 р.

КНИГА ТРЕТЬЯ.
Тьма.— Ив. Бунинъ. Астма.— Бвр. Зайцевъ.
Сестра.— А. Нупринъ. Изумрудъ.—А. Серафииовичъ. Пески.
Ал. Блокъ. Стихи.— Г. Чулковъ. Золотая ночь. Стихи. —
Ѳедоръ Сологубъ. —Навьи Чары. Романъ. Часть первая.
Творимая легенда. Цѣна 1 р.

Леонидъ Андреевъ.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ.

Бор. Зайцевъ. Аграфена. —Семенъ ЮШНѲВИЧЪ. Похожденія Леона
Дрея. — ВалерІЙ Брюсовъ. Исполненное обѣщаніе. Поэма. —
Ал. Блокъ. Клеопатра. Ты и Я. Стихотворенія.—Леонидъ
Андреевъ. Смерть человѣка. Цвна 1 р.
КНИГА ПЯТАЯ.
Шаломъ АШЪ. Саббатай Цеви.— Н. Балыионтъ. Литва.— С. Сер­
гѢевъ­ЦвНСКІЙ. Береговое. —ЛвОНИДЪ Андреевъ. Разсказъ
о семи повѣшенныхъ. Цѣна 1 p.
КНИГА ШЕСТАЯ.
Леонидъ Андреевъ. Мои записки (повѣсть). — К. Балыионтъ.
I. Ревность (разсказъ). II. Крикъ въ ночи (разсказъ). —

ИЗД. „ШИПОВНИКЪ", СПБ. НИКОЛАЕВСКАЯ, 31.
Андрей БЪЛЫЙ. Голоса въ поляхъ (стих.). —Н. МИНСКІЙ.
Треугольникъ (стих.). Видѣніе (стих.).—Морисъ МетерлИНКЪ.
Синяя птица. ІДѢна 1 р.
КНИГА СЕДЬМАЯ.
Леонидъ Андреѳвъ. Черныя маски.—Петръ Нилусъ. На берегу
моря.—Анатоль Франсъ. Разсказы Жака Турнеброша.—
Ѳедоръ Сологубъ. Навьи чары. Романъ. Часть вторая.
Капли крови. Цѣна 1 р.
КНИГА ВОСЬМАЯ.
ЛѲОНИДЪ Семеновъ. I. У порога неизбѣжности. II. Листки. —
М. Розенкнопъ. Городъ.—А. Чапыгинъ. I. Прозрѣніе. II.
Образъ.—С. Миртовъ. Каштаны.— ВѢра Яровая. Три ком­
наты.— СергѢЙ Городецній. I. Кроты. II. Осы.—Вл. Вол­
кенштеЙНЪ­ Іоаннъ Грозный. Цѣна 1 р.
КНИГА ДЕВЯТАЯ.
С. Сѳргѣевъ­Ценскій. Печаль полей.—Бор. Зайцевъ. Сны.—
Леонидъ Андреевъ. Сынъ человѣческій.—А. Блокъ. Пѣсня
судьбы. ІДѢна 1 р.
КНИГА ДЕСЯТАЯ.

Морисъ МетерлИНКЪ. Марія Магдалина. — ѲвДОръ Сологубъ.
Навьи чары. Романъ. Часть третья: Королева Ортруда. —
Александръ БЛОКЪ. На Куликовомъ полѣ. Цѣна 1 p.
КНИГА ОДИННАДЦАТАЯ.
Борисъ Зайцевъ. Вѣрность.—П. Гиршбейнъ. Обрученіе. —Ю. Сло­
вацкій. Геліонъ­Эоліонъ.—Леонидъ Андреѳвъ Анфиса. Ц. і р.
КНИГА ДВѢНАДЦАТАЯ.
Бор. Зайцевъ. Заря. —Г. Флоберъ. Вѣрное сердце.—А. Толстой.
Заволжье. —Ѳедоръ Сологубъ. Путь въ Дамаскъ.— Ѳедоръ
Сологубъ. Стихи.— Н. МИНСКІЙ. Малый соблазнъ. Ц. 1 руб.

КНИГА ТРИНАДЦАТАЯ.

Леонидъ Андреевъ. Gaudeamus.— Б. Зайцевъ. Смерть.—Саша Чер­
ный. Стихи. —Тр. Ал. Н. ТОЛСТОЙ. Сватовство.—Ал. Реми­
ЗОВЪ. Крестовыя сестры. Ц. 1 руб. 25 к.
КНИГА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.
Гр. Ал. Н. ТОЛСТОЙ. Двѣ жизни. Романъ. Часть I. — Бор. ЗаЙ­
цевъ. Актриса. — Георгій Чулковъ. Свирѣль. — Леонидъ
Андреевъ. Разсказъ змѣи о томъ, какъ у нея появились
ядовитые зубы. — С. СвргЬевъ­ЦеНСКІЙ. Приставъ Дерябинъ.

ИЗД. ­„ШИПОВНИКЪ", СПБ. НИКОЛАЕВСКАЯЗ 1.

СОБРАНІЕ

ФЕДОРА

СОЧИНЕН ІЙ

С О Л О Р 5) Б А.

Томъ первый: Стихи ...........

Ц. 1 р. 50 к.

Томъ второй: Тяжелые сны. Романъ. Изд. III.

Ц. 1 р. 75 к.

Томъ третій: Свѣтъ и тѣни. Червякъ. Къ звѣздамъ. Улыбка.
Прятки. Бѣлая мама. Землѣ Земное. Баран­
чикъ. Лелька........ Ц. 1 р. 25 к.
Томъ четвертый: Красота. Утѣшеніе. Обручъ. Жало смерти.
Въ плѣну. Маленькій человѣкъ. Рождествен­
скій мальчикъ........

Ц. 1 p. 25 к.

Томъ пятый: Стихи ............

Ц. 1 р. 50 к.

Томъ шестой: Мелкій бѣсъ. Романъ. Изд. V. Ц. 1 р. 75 к.
Томъ седьмой: Бѣлая собака. Опечаленная невѣста. Страна,
гдѣ воцарился звѣрь. Два готика. Елкичъ_
Смерть по объявленію. Въ толкѣ. Мудрыя
дѣвы. Очарованіе печали. Тѣло и душа.
Ц. 1 р. 25 к.
Томъ восьмой: Побѣда смерти. Даръ мудрыхъ пчелъ. Любви.
Ванька

ключникъ и пажъ Жанъ.

Ночныя

пляски ...........

Ц. 1 р. 50 к.

Томъ девятый: Стихи ...........

ІД. 1 р. 50 к.

Томъ десятый: Статьи и сказки

Ц­ 1 р. 50 к.

.....

ИЗД. <ШИПОВНИКЪ>. СПБ., НИКОЛАЕВСКАЯ 31.

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ

Д. Р. УЭЛЛСА
въ 12 томахъ подъ редакціей В. Г. ТАНА съ портретомъ • и
предисловіемъ автора къ русскому изданію и вступительной
статьей В. Г. ТАНА.
Переводы исключительно съ оригинала Н. А. Морозова,
В. Г. Тана, К. Чуковскаго и др.
Томъ I. Странные разсказы. Ц. 1 р. 25 к.
«

II. Когда спящій проснется. Ц. 1 р. 25 к.

«

III. Грядущіе дни. Машина времени. Ц. 1 р. 25 к.

«

IV. Первые люди на лунѣ. Ц. 1 р. 25 к.

<

V. Въ дни кометы. Ц. 1 р. 25 к.

«

VI. Любовь и мистеръ Лыоисъ Эмъ. Ц. 1 р. 25 к.

«

VII. Пища боговъ. Ц. 1 р. 25 к.

«

VIII. Островъ д­ра Моро. Борьба міровъ. Ц. 1 р. 25 к.

«

IX. Тоно Бэнге. Ц. 1 р. 25 к

«

X. Невидимка. Богъ динамо. Афера
Ц. 1 р. 25 к.

«

XI. Война въ воздухѣ. Ц. 1 р. 25 к.

<

XII. Предвидѣнія. Ц 1 р. 25 к.
СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ

Кн\?та Рамс\?на
Томъ I— XII. ІД. 14 руб. 40 коп.

со

страусами.

юипоаниигь

Ц. 1 p. 25 к.

Ш1ѵ­ш
ѵ­ш
Ш$ШВя9ШшЯШ1

1

ГПБ Ру сский фонд

\ъ8>.Ь&.

/ S?

//4

ЯВЯкУл? .' АІяиГ

ЙЕ^Ш^іЯШЙ
■■■­v­'i ­^J

Ег
3^

•'­

.

, ч

■

_»­'■'

ЯК..

лК

­.:
с

­

■>­­■■"•■

­ ,

\

7 '­ѵ' ; '""•?

ТвЯІ '■■

У:'.

.я

^fc*­­

і?м
Г

г

ЙЦ*Ъ >

­