[6]

2020

Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Из польской поэзии

Из классики ХХ века
Вглубь стихотворения

Винтаж
Документальная проза
Статьи, эссе
Писатель путешествует
Письма из-за рубежа
БиблиофИЛ
Авторы номера

3 Ульрих Бехер Роман. Повесть. Перевод с
немецкого Марка Белорусца
30 Ана Бландиана Вариации на заданную тему.
Стихи. Перевод с румынского и вступление
Анастасии Старостиной
42 Щепан Твардох Вечный Грюнвальд. Повесть
вневременных лет. Перевод с польского Сергея
Морейно (Окончание.)
121 Изабелла Феткевич-Пашек Стихи из
книги “Июль в Беларуси”. Перевод и вступление
Владимира Окуня
136 Януш Шубер “Ничему не удивляюсь...”.
Переводы Никиты Кузнецова, Анастасии Векшиной
140 Чеслав Милош Стихотворения из сборника
“Хроники”. Перевод Никиты Кузнецова
145 Октавио Пас Орел или солнце? Фрагменты
книги. Перевод с испанского и вступление
Анастасии Гладощук
156 Уильям Шекспир Ромео и Джульетта.
Сонетдиалог (из акта I, сцены 5). Переводы с
английского. Составление и вступление Андрея
Корчевского
161 Эвери Корман Крамер против Крамера.
Пьеса. Перевод с английского Олега Дормана
211 Илья Фальковский Восхождение. Отрывок
из книги Жемчужная река
258 Харпер Ли Любовь... другими словами. Эссе.
Перевод с английского и вступление Юлии
Четвериковой
262 Сигитас Парульскис Сладкая смерть. Из
“Зальцбургских элегий”. Перевод с литовского
Татьяны Корнеевой-Мацейнене
267 Анна Ямпольская “Ты не заговоришь на моем
языке...”
272 Среди книг с Игорем Ефимовым
282

© “Иностранная литература”, 2020

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
А. В. Михеев
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
В. А. Скороденко
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Ульрих Бехер
[ 3 ]
ИЛ 6/2020

Роман
Повесть
Перевод с немецкого Марка Белорусца

1

К

ОГДА ноябрьским вечером Клебер шел в театр, впервые за двадцать лет снова шел в театр того города, в котором родился, провел детство и раннюю юность, вечер был во власти густого тумана. Туман властвовал и впрямь
деспотически. Город стоял на реке, Клебер сразу вспомнил,
как поздней осенью и весной все вокруг неделями окутывал
холодный водяной пар. “Но таким густым, — заметил он себе, — таким полондонски густым я наш туман не представлял.
Почему, однако, ‘наш’? В городе больше нет никого из родных, в телефонной книге ни одной фамилии соученика или
друга юности, за две недели, с тех пор как я приехал сюда (выражения ‘вернулся на родину’ Клебер избегал), ни одного
прежде знакомого лица. Скорее можно было бы назвать ‘моим’ период дождей, внезапные ливни октябрьской весны в

© Aufbau, 1973
© Марк Белорусец. Перевод, 2020

[ 4 ]
ИЛ 6/2020

СанПаулу”. “Santa Virgem1, — размышлял Пауло Клебер, мешая по привычке в мыслях немецкий с португальским, — прошатавшись столько времени среди дикарей, я стал здесь чужим, todo estrangeirо, совсем чужим”, — этим наблюдением он
словно облегчил свой тяжелый вздох.
ПетерПаульштрассе, по которой он пробирался сквозь туман, сильно, как говорится, пострадала от воздушных налетов. Все еще, спустя годы после Второй войны, на месте прежде стоявших фешенебельных домов господина Бидермайера
зияли развалины с тщательно прибранным мусором и пустыми глазницами фасадов. Они производили впечатление двухмерных рядом с новехонькими выскочкаминебоскребами,
расплывчатое неоновое свечение на которых сообщало о
крупных банках, отелях, страховых обществах. При всей их
ледяной деловитости они все же не занеслись так высоко, как
небоскребы Mатарасcо в СанПаулу. “Сегодня вечером каждая
собачья будка — небоскреб, — промелькнуло в голове Клебера, — ведь небо вместе с облаками теперь рядом с нами”. Тут
он, выбравшись на театральную площадь, увидел фонарь в
форме канделябра, а под ним три фигуры.
Врач в СанПаулу предупредил Клебера перед полетом за
океан, что он, переместившись в мгновение ока из теплой,
среднебразильской весны в мокрый холод среднеевропейского предзимья, должен одеваться как можно теплей, пока
его кровь, разжиженная в субтропиках, снова не загустеет,
пока она вновь не достигнет “среднеевропейской”, так сказать, густоты. Клебер поэтому купил подбитые мехом боты и
длинное пальто из парусины на меху. Эта экипировка превратила его, обыкновенно ловкого, в неповоротливого полярника, чуть ли не в белого медведя. В таком наряде да еще в португальской шапочке с кисточкой, свисающей до самых плеч,
Клебер выглядел странновато на улицах родного города, и
этато отчужденность, быть может, его безотчетно устраивала. На Театральной площади, где он еще не побывал после
приезда, туман вдруг поредел.
Из иберийского домика так выходят на полусвободу патио.
Здесь попрежнему стоял он — театр, — пощаженный войной,
пугающий утонченной изысканностью, свидетель совсем иной
европейской эпохи, позднего рококо; в нем место директора
мог бы занимать Гёте, а по валу, старинному бульвару для променадов, который “защищал” здание театра с флангов, прогуливались, возможно, Герман и Доротея. “Так он еще существу-

1. Святая Дева (порт.). (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 5 ]
ИЛ 6/2020

Ульрих Бехер. Роман

ет”, — сказал себе Клебер с легким, какимто особенным замиранием сердца. Это ощущение, возникнув тут, на площади, не
покидало его потом дни напролет...
И попрежнему стоял перед театром восьмиметровой высоты фонарь в стиле бидермайер — громадный канделябр на
шесть свечей. Клебер припомнил, что недавно читал о кампании, которая ведется против этого предводителя молочнобелых светильников, анахроническипочтенного дарителя света, способного лишь тускло освещать площадь перед театром;
обсуждалась возможность его замены колоссальным грибом
из аллюминия, излучающим неоновый свет. Канделябр высился в стороне от длинной колонны автомобилей, они рывками продвигались мимо театра, чтобы на миг затормозить
перед ним и выбросить свой живой груз, как мальчишки вышвыривают кошек. Он указывал путь устремленным к театру
шеренгам пешеходов, большей частью женщинам. Многие из
них были в шляпках, другие накрывали головы шарфами,
третьи держали над собою зонтики (будто зонтик может защитить от тумана), а иные обходились вовсе без головных
уборов. Вот три женщины в нескольких метрах от него, все
три высокие, почти одного роста, одинаковой осанки, называемой гордой. Они идут тесно сцепившись друг с другом,
слитным единым шагом, словно нарочно, более того — будто
заранее сговорились об этом, и в редком тумане, в мягком
мерцающем бидермайеровском свете представляются неким
трехглавым сказочным существом.
Прежде чем это существо стало полутенью и Клебер в толпе потерял его из виду, он успел приметить нечто большее,
чем контуры, рост и осанку. Хоть он и не разглядел лиц, но мимоходом бросились в глаза три неприкрытые головки. Если
смотреть слева направо: пепельная, светлозолотистая и черная. Золото той, что посредине, на мгновение сверкнуло...
Он ощутил как бы легкий удар электрическим током — так
бывает, когда случайно прикоснешься к плохо изолированному проводу.
Клебер, который привык к присущей бразильцам расслабленности и к тому же не выносил сутолоки (он исходил беспредельные, малонаселенные пустыни Амазонки и МатуГросу), укрылся в театральном буфете, где выпил, помня совет
врача беречься от холода, четыре стаканчика немецкого
шнапса. Он ощутил позабытый вкус можжевеловой водки.
Звонок к началу спектакля показался ему старинным звоном
бидермайеровского колокольчика. Как только он занял свое
место у барьера ложи первого яруса, произошло чудо, поразившее его впервые одиннадцатилетним гимназистом. Сто-

[ 6 ]
ИЛ 6/2020

летняя, огромных размеров хрустальная люстра в центре зала взвилась с приглушенным шорохом под потолок и исчезла
в люке — и сразу стало темно.
Пьеса состояла из нескольких блестяще импровизируемых сцен времен Тридцатилетней войны. К концу первого
акта громадная люстра опустилась с неземным шорохом, как
будто ничего не было: ни Тридцатилетней войны семнадцатого века, ни этой — двадцатого. “Оба раза Германия погорела”, — подумал Клебер. Тут в одной из боковых лож он обнаружил то самое трехглавое существо.
При празднично ярком свете оно оказалось не столь уж
триединым. Вблизи, однако, еще больше усиливалось впечатление не только сродности, а и сокровенной соединенности.
Золотоволосая снова была посредине: самая молодая и самая
привлекательная. Слева — черноволосая с эффектной проседью дама под сорок, хорошо сохранившаяся и почемуто слегка унылая. Справа — женщина с пепельными волосами, должно быть, на год старше черноволосой, она могла бы
показаться симпатичной и даже красивой, если бы не поблекшее лицо, которое низводило ее черты до чего-то неопределенного, вроде не очень удачной, слишком бледной переводной картинки.
“Типичная Беттина, совсем как когдато. Как когдато?!” —
пронеслось в голове Клебера, но теперь не слабым электрическим разрядом, а электризующей уверенностью.
Sisters1 Икс.
Добрых два десятка лет назад был у Пауло — сына креолки
из Сантуса, — тогда старшеклассника, держащего путь к экзамену на аттестат зрелости, одноклассник Аттила — брат трех
сестер (отец всех четверых имел чин тайного советника и молодым инженером участвовал в строительстве Багдадской
железной дороги). Аттила в те времена, последний год немецкой республики, был мелким снобом. Он постоянно бахвалился своими сестрами, называл их sisters и вместе с тем ревниво оберегал от всякого знакомства с товарищами по
гимназии. Это сыграло не последнюю роль в том, что гимназист Пауло Клебер “втюрился” в трех сестер, само собою во
всех трех сразу, ведь они были неразлучны и всегда держались вместе, проплывая мимо него на манер флотилии. Поговаривали, что Беттина не хочет и думать о замужестве, пока
Юдифь, что шестью годами младше, не повзрослеет. Три се-

1. Сестры (англ.).

1. Название оперетты (музыка Франца Шуберта в обработке композитора
Генриха Берте, 1916), где главный персонаж — молодой Шуберт — посещает с друзьями дом некоего венского ремесленника, называемый “Домом
трех девушек”, поскольку в семье три дочери; Шуберт, согласно сюжету,
был влюблен в одну из сестер.

[ 7 ]
ИЛ 6/2020

Ульрих Бехер. Роман

стры, как в пьесе Чехова или как в “Доме трех девушек”1, который полюбился Францу Шуберту, — магическое трио, чей
след Клебер, платонический обожатель семнадцати весен от
роду, едва успевал приметить на ПетерПаульштрассе. Приметить, чтобы вскочить в первый попавшийся трамвай и выскочить на первой же остановке, чувствуя стук сердца в гортани; при приближении этой троицы пойти навстречу
нарочитой фланирующей походкой, а сердце колотилось все
сильней...
Его небрежный кивок, в крайнем случае, пробормоченное
“здрасте”, триединая улыбка со стороны троицы (они были
как бы знакомы через братскую ревность Аттилы). Прошел
мимо — и всё на сегодня. Случалось, вслед вспыхивал тройной смешок, глупый, но дарящий блаженство, особенно когда в нем перекатывалось словечко “Пауло”. Уловка гимназиста Клебера была каждому видна насквозь. В каком бы
направлении он ни шел, попадаясь им на пути, sisters знали,
он идет по их следу, безоружный охотник, объект невинных
развлечений для дичи.
Или же он ездил на велосипеде в Эльмсхейм к вилле
строителя Багдадской дороги, чтобы перед занавешенными
окнами выделывать на своем велосипеде акробатические
трюки. Десятью годами позже с Клебером произошел несчастный случай, незначительный по сравнению с “несчастными случаями”, жертвами которых начиная с 1933 года становились малопомалу его бывшие одноклассники, оставшиеся
в Германии.
За пять месяцев молодой немецкобразильский этнолог по
заданию музея Паулисто ди Сертайо пересек на вертолете,
верхом, в каноэ саванну МатуГросу, отчасти еще неисследованного штата, который протянулся вдоль рек, обрамленных
галереями джунглей, и в два раза превышал размерами недавно учрежденный Великогерманский Рейх. В верховьях Шингу, в одном исча, селении индейцев каража, у него лопнула
подпруга, возможно, это специально подстроили. (Белым, а
также кабокло, поселенцам со смешанной кровью, правительственный указ запрещает передвижение по индейской территории; даже тот, кто получил специальное разрешение, рискует. Если местный индеец посягнет на жизнь пришельца —

[ 8 ]
ИЛ 6/2020

будь он охотник или исследователь, безразлично, — ему не
грозит наказание со стороны официальных властей. Смысл
этих мудрых установлений, сравнимых с мерами по охране
диких животных, в том, чтобы сохранить от разрушения теснимую и уничтожаемую “цивилизацией” саванную и лесную
культуру индейцев.) Клебер свалился с трусившей рысцой лошадкикабокло и ударился головой о деревянную терку, которую индейские женщины используют, чтобы скоблить стебли маниоки. Он, некогда иронизировавший в родном городе
над нелепыми случайностями, получил сотрясение мозга, да
вдобавок лицо его было так сильно исцарапано, что навсегда
остались шрамы на щеках.
Клебера могли доставить обратно в цивилизованные
края. Он, однако, предпочел побыть у каража пациентом, лечиться как можно дольше, чтобы не просто посмотреть, но и
увидеть “другой мир”. Когда Клебер достаточно окреп и мог
покинуть постель, он стал симулировать. Уже выздоровев,
продолжал лежать в москитной сетке из древесной коры в огромной почти пустой хижине верховного шамана и “повелителя духов”; снаружи хижина походила на гигантский стог сена. Индейцы поначалу его терпели как неспособного
передвигаться караиба, белого, от которого вскоре надеются
избавиться, потом, как ни странно, к нему привыкли; так на
несколько сотен километров западнее, у истоков Шингу близ
Кулуэне, индейцы калапало привыкли к присутствию итальянского патера Конбаччини. Настал период дождей, и в
“стог” набилась вся вадарана, большая семья, насчитывающая сотню членов, связанных родством по материнской линии. Сородичи явились вместе с попугаями и полудикими
псами, однако никакой давки не было; удивительно, но все
они перемещались, не задевая друг друга, словно рыбы. Верховный шаман как идяссо-теби, “постановщик танцев масок”,
управлял хороводом, который под визгливый плач тростниковых флейт ходил вокруг ложа симулянта, дабы изгнать особо упорных злых духов.
Прежде, в университете СанПаулу, Клебер упражнялся в
языковых идиомах племен тупари, апарай, каража, путумайоуитото. А ныне верховный шаман, носивший в знак того, что он — “повелитель духов”, круглую шапку из обезьяньего меха с оранжевым в зазубринах клювом тукана, а из
“штатского” платья — в единственном числе забредшую сюда
из цивилизации часть одежды — пижамную куртку, полосатую будто зебра, держался с ним запросто, обходительным
хозяином. Он часами болтал со своим пациентом о мучивших
того головных болях и под конец стал называть его вабиоа,

1. Клебер перебирает фамилии, начинающиеся с числительных: два, три,
четыре, семь.
2. Черт возьми! (порт.)

[ 9 ]
ИЛ 6/2020

Ульрих Бехер. Роман

что означает “братец”. Поскольку болезнь долго не проходила, шаман был настроен пессимистически. Он доверительно
выспрашивал Клебера: подойдет ли ему, если по обычаю каража, он будет сперва погребен сидящим, после чего сожгут
его личные вещи, а через какоето время предадут огню и само его драгоценное сидящее тело, извлеченное из земли. Пепел затем удостоится праздника вторичных похорон.
Он утешал больного белого братца и тем, что через два года после смерти братец превратится в птицу им самим избранной породы, лично он, шаман, рекомендует коршуна, поскольку ни один индеец на коршунов не охотится.
Клебер жадно впитывал представления другого мира.
Дружелюбный вождь каража многому научил его — и науку
он запомнил навсегда, от многого освободил — и к этому возврата не могло быть; однако вышло так, будто, изгоняя злых
духов, шаман слегка переборщил. После того, как он упал,
перенес не очень тяжелое сотрясение мозга, побывал в саванне верхней Шингу, где обогатился опытом, Клебер давно
уже возвратился в большой город СанПаулу; и вот однажды
он обнаружил, что у него словно ветром выдуло из головы
фамилию прежнего товарища по гимназии Аттилы и трех
его sisters.
Цвайбрюкнер? Дрейберг? Фирталлер? Зибеншен?1 В фамилии както обыгрывалось число. Он буквально до головокружения, обычно бывающего после травм, рылся в памяти,
отыскивая эту фамилию. Клебер не стал расспрашивать родителей, которые приехали в гости к сыну и благодаря этому не
слишком были потрясены известием о начале Второй войны;
они сразу решили остаться в Бразилии, на родине его матери.
Ведь он ничего не рассказывал родителям о своих платонических эскападах. Война прервала любую, не только почтовую,
связь со Старым Светом. Он махнул рукой на все попытки
вспомнить и обозначил в воспоминаниях знаком “Х” незнакомых сестер — они ведь были фактически незнакомы изза ревности их брата Аттилы.
“Santo Sacramento!2 — подумал Клебер, облокотившись о
барьер своей ложи и приглядываясь к ложе внизу напротив,
он старался при этом не всматриваться слишком пристально. — Та, что посредине — Юдифь!”

[ 10 ]
ИЛ 6/2020

Слева Имо, справа Тина, обе с гордой сдержанностью обозревают партер, при этом бросают вскользь взгляды на соседние ложи и перелистывают снова и снова, шевеля губами,
программку, повидимому, читают ее вслух. Когда Пауло,
окончив первый курс в университете родного города, покидал Европу, обе считались какникак уже взрослыми, ну а
Юди, несмотря на долговязость, была совсем ребенком. На
протяжении всех прожитых в Бразилии лет он временами —
хоть все реже и реже — рисовал в своем воображении Юди Х
цветущей женщиной. Теперь он, очарованный, поразился тому, как эта еще молодая женщина, наверняка не старше тридцати четырех лет, соответствует образу, рожденному его
давними фантазиями. Фантазия Клебера, подобно любому не
находящему своего выражения искусству, так же легко снижала жизнь до карикатуры, как и возвышала до идеальной картины. Женщина в центре ложи воплощала картину возвышенную. Так, по крайней мере, эта картина выглядела на
расстоянии; он сразу ощутил ком в горле, чего у него не бывало с гимназических лет: полубогиня сидела в ореоле сияния
люстры, бессильной преобразить ее сестер и прочую публику; светлое, почти неземное видение.
“Откуда это чувство? — спросил себя Клебер, его обеспокоила и осчастливила могучая сила, прервавшая дыхание. —
Ах да, потому что она сидит откинувшись в кресле, безучастно, безмолвно, отрешенно, с улыбкой на губах”.
Потом Беттина перехватила его высматривающий взгляд,
который он старался посылать украдкой. Ее выцветшее лицо
десятьдвенадцать секунд сохраняло выражение недоверчивого узнавания. За спиной Юдифи она перегнулась к Имо, та
подставила ухо. И брови у нее поползли вверх. Теперь Клеберу стало казаться, что Имо и Тина, притворяясь будто не замечают его, на самом деле следят за ним. Он хотел было широко улыбнуться, кивнуть сестрам, приветственно помахать
рукой: “Вот, мол, я”. Но взвилась люстра. И во второй раз наступила темнота.
“Почему я даже не улыбнулся, почему не сдвинулся с места? Потому что Юди и не взглянула на меня, онато как раз и
не взглянула”. Сестры перешептывались за ее спиной: в самом деле или только померещилось, что здесь, в ложе, возник их платонический воздыхатель прежних дней, который
возвратился на родину. Совершенно очевидно, они Юди ничего не сказали.
“Странно, — размышлял Клебер, — они обходятся с ней,
как с пленной”.

Он был уже не в состоянии следить за вторым актом произведения великого мастера. Снова и снова кидал он искоса
взгляды в сторону боковой ложи. Поза Юди, слабая отсутствующая улыбка оставались неизменны, вряд ли она смотрела
на сцену. Время от времени к ней наклонялись то одна, то
другая сестра и будто чтото шептали. Привлекали ли они ее
внимание к происходившему на сцене? На их шепот Юди дважды небрежно кивнула и больше никак не реагировала. Разве
только наклонила ниже голову. В свете, отбрасываемом рампой и освещением сцены, явственно была видна улыбка на ее
губах, а сама сцена изображала светлый летний полдень, на
фоне которого дребезжащие жестью солдаты испытывали на
оборванном крестьянине пытку, называемую “шведский напиток”. Картина выглядела до жути натуралистично, но она
нисколько не влияла на слабую отсутствующую улыбку Юди.
Что же напоминала эта улыбка?
Улыбку знаменитой маски смерти.
“Неизвестную из Сены”1...
В начале большого антракта Клебер заставил себя пройти
по заполненному людьми проходу и спуститься в партер к их
ложе.
Она была пуста.
Он ждал до третьего звонка, до того самого бидермайеровского звоночка. До нового затемнения зрительного зала.
Но напрасно.
Сестры Икс, видимо, покинули театр.
“Словно в сказке, — подумалось Клеберу, — почти как у
Гауфа”.

[ 11 ]
ИЛ 6/2020

За широкими окнами телестудии платаны в парке радиоцентра возникали призраками из тумана. В холл из студии звукозаписи вышел рыжеволосый мужчина с лысиной, просвечивающей надо лбом, одетый с небрежной элегантностью в
костюм из серой фланели, и, перед тем как протянуть Клеберу руку, склонился в иронически преувеличенном поклоне:
— Здравствуйте, герр иностранный профессор. Меня зовут Атти Фюнффранк2. Это на тот случай, если тебе не удастся вспомнить старого товарища, последнего из могикан.
1. Ставшая знаменитой посмертная маска, снятая с лица неизвестной юной
утопленницы, которую в Париже извлекли из Сены в 1900 г. О “неизвестной из Сены” писал Р.М. Рильке, ей посвящали стихи Луи Арагон, Владимир Набоков и многие другие поэты, писатели, философы.
2. Начальный слог фамилии — немецкое “пять”.

Ульрих Бехер. Роман

2

[ 12 ]
ИЛ 6/2020

— Атти Фюнффранк! — воскликнул Клебер с деланым
хладнокровием, словно не он ломал себе десяток лет голову
над этой позабытой фамилией. — Как не вспомнить! Господи,
я все эти годы думал о вас!
— О нас? — франт игриво подмигнул. — Наверняка не обо
мне, милый Лебедь.
Может ли человек до такой степени не измениться? Неужели Аттила все еще страдает от братской ревности?
Прибыв две недели назад в город, где он родился, Клебер
поначалу держался инкогнито, дабы “прозондировать почву”.
Но на следующий, буквально на следующий день после посещения театра он твердо решил принять не так давно полученное письменное предложение прочесть в здешнем университете курс лекций. Пока что на два семестра (именно столько
времени он проучился когдато в этом же университете).
Сегодня профессора Паоло Клебера пригласили, чтобы
предварительно обсудить телеинтервью, причем оказалось,
что доктор Аттила Фюнффранк — руководитель отдела
школьного вещания — устраивает такие импровизированные
шоу с участием интеллектуалов.
— Если не ошибаюсь, твоя матушка родом из Бразилии.
Как у Генриха и Томаса Маннов, а твой дедушка со стороны
матери занимал перед войнами пост немецкого консула в
Рио. Не так ли, милый Лебедь?
— Так.
— Когда здесь наступил кризис — первая ласточка национального подъема, — Аттила снова подмигнул — иронически
или нервно? — Ты, ясное дело, умотал за океан.
— Ясное дело.
— В промежутке ты здесь не много, но и не мало пропустил, милый Лебедь.
— Немного и немало, милый Страус.
— Страус? — Аттила в упор, не подмигивая, поглядел на
него.
Клебер взмахнул, дурачась, своей шапочкой.
— Око за око: Лебедь — Страус.
— А помнишь нашего лучшего гимнаста Арибарта Штрауса? Они его... — назвал Атти пресловутую дату середины тридцатых годов, — пристрелили. Ты знал об этом?
Клебер кивнул. Вскоре выяснилось, почему Аттила Фюнффранк, именно Фюнффранк, называет себя последним из
могикан. Один из тех, кто оканчивал вместе с ними гимназию, эмигрировал в Канаду, другой погиб в концлагере, шестеро “пали в бою”. “Анахроничный канцелярский оборот в
эпоху сверхмощных самолетов и сверхмощных взрывов”, —

1. Ку (Kuh) — корова (нем.).

[ 13 ]
ИЛ 6/2020

Ульрих Бехер. Роман

подумал Клебер. Правда, Ганс Хорстер, по словам Атти, “пал”
способом, который едва ли могли вообразить со времен Троянской войны до битвы под Верденом: он пал с высоты триста метров, у авиадесантника не раскрылся парашют над Критом. Тоттесвинтера (он был военноморским врачом) убил
тиф в Салониках, Гольдфарба удушили в газовой камере лагеря смерти с печально известным названием. А барона фон
Ламберга после... — Аттила упомянул день и месяц середины
лета предпоследнего гитлеровского года — повесили. Вновь и
вновь кивал Клебер призракам платанов за окном, подражая
одному индейцу, у которого никак нельзя было понять, знает
он заранее, о чем ему собираются рассказать, или только делает вид, что знает, лишь бы сохранить свое отчужденное выражение лица.
— Из всех наших выпускников осталось только трое. Я,
ты, Корова Мюллер. Помнишь, Пауло, Кумюллера1? Он теперь заведует вывозом мусора в городе.
— Вывозом мусора, — повторил Клебер, — гм, вывозом мусора.
— Что произошло с моими сестрами, ты, верно, уже слышал.
— Как же, — солгал Клебер.
— Тина так и не вышла замуж, у нее хорошая служба, Имо
в разводе после брака военного времени, а Юди... — Аттила
сделал паузу и не подмигнул: — Ну да, ты знаешь. Горько,
очень горько.
— Да, Атти, — солгал Клебер, — я знаю, но, — добавил он,
закидывая удочку, — что касается деталей...
— При разрушительном ночном налете в последнем военном ноябре... — прервал его собеседник резким голосом,
словно рапортуя. — Жених Юди, который как раз приехал в
отпуск, — не повезло, а? — тут же смылся. А Юди... — снова пауза, и Аттила снова не подмигнул. — Да, мы все коекак свыклись с кошмаром. Впрочем, нет худа без добра, они живут все
так же втроем на родительской вилле, где мы выросли, за городом, в Эльмсхейме. Но это, милый Ле... ээ... Пауло, — и тут
он подмигнул, — тебе и впрямь уже не вспомнить. Давай перейдем к делу, хватит болтать!
Клебер очень хорошо помнил виллу тайного советника
Фюнффранка, того самого Фюнффранка, строителя Багдадской железной дороги. Рядом с ней находился теперь огромный аэродром — в “его времена” то был еще лес, — на котором

[ 14 ]
ИЛ 6/2020

он недавно приземлился. Сейчас, когда он стоял перед виллой в предвечернем тумане, рев самолетных моторов не был
слышен. Продолжавшийся много недель туман всей тяжестью обрушился на этот узел международных авиалиний и парализовал его. Да, как испокон веку стояла в своем саду вилла;
однако, если не обманывал туман, она производила впечатление заброшенности и обнищания. Лишь деревца в саду, обернутые желтой промасленной бумагой, выглядели все так же.
В тумане эти деревца виделись оранжевыми мазками на мышиного цвета плоскости, необыкновенно импрессионистские, необыкновенно прошлые.
Здесь некогда стоял ты гимназистом, и у тебя так славно
прерывалось дыхание. Оно, это ощущение, явилось вновь!
Ты дурак, Клебер, примчал, свалился снегом на голову, туманом из Южной Америки. Что, собственно, тебе здесь нужно?
Ты надеешься, шалопай, как тогда — правда, у тебя был велосипед, — что через щель в задернутых занавесках за тобой будет тайно наблюдать одна или две, или три пары глаз и любоваться твоей велоакробатикой. Почему же в таком случае ты
натягиваешь свою шапочку до самых бровей? Быть может, ты
желаешь передать визитную карточку сестрам Фюнффранк,
которых захватил опустошающий вихрь эпохи? Принято ли
еще передавать визитные карточки? Но такой старый марафонец, как ты, располагает только картами географическими, а отнюдь не карточками визитными.
Клебер поплелся обратно к троллейбусной остановке, на которой стояли в ожидании несколько туманных призраков. Внезапно он увидел перед собой Юдифь — они едва не столкнулись.
Она шла ему навстречу очень прямая, с непокрытой головой, между двумя большими псами из породы боксеров, которых она вела на коротких поводках слева и справа от себя.
Желтизна собачьей шерсти, верблюжье пальто Юди, ее золотые волосы — все это, прежде чем обрести очертания, показалось ему оранжевыми мазками на мышиного цвета фоне.
Он быстро отскочил в сторону — женщина с собаками двигалась прямо на него. Теперьто она должна была его узнать:
если верить Аттиле, он мало изменился после выпуска. Он сорвал с головы вязаную шапочку, но никак не мог подыскать
подходящих слов.
— Como vai, donna Judita?1 — вдруг произнес он, уцепившись за дешевую оригинальность этого не слишком мудреного приветствия.

1. Как поживаете, донна Джудита? (порт.)

На секунду она остановилась, и оба поводка натянулись.
Вблизи, на расстоянии двух метров, она смотрела на него с
улыбкой “неизвестной из Сены”, от ее взгляда веяло холодом — так пуст он был, так невидящ, словно взгляд греческой
мраморной богини.
— Вы мне? — кокетливо спросило пухленькое существо,
стоящее на остановке, горничная с виду.
Юдифь Фюнффранк прошла мимо, вверившись трусце
своих двух боксеров. “Зря я назвал ее Джудитой, — упрекнул
себя Клебер, — она вовсе не отнесла это к себе, надо было сказать ‘Юди’”.
Он спросил у пышки первое, что пришло в голову:
— Не скажете, фройляйн, когда следующий троллейбус в
город?
Поблагодарил за сообщенные ему с ухмылкой сведения и,
обернувшись, поглядел Юди вслед, неспособный сдвинуться
с места и пойти за ней.
“Что секунду смотрело на меня? Последняя, ставшая летаргической, печаль? Совершенно безобидное безумие? Нечто необычное, почти нечеловеческое, — с тоской подумал Клебер, —
более чуждое, чем самый отчужденный взгляд индейца...”
Позавчера ее с обеих сторон, словно пленную, охраняли и
ограждали сестры, сегодня ту же роль играли огромные псы;
в тумане собаки вскоре слились с женщиной в одну триединую фигуру.
Она растаяла, растворилась в мышиного цвета пустоте, и
Клебер, словно став старше на три тысячи лет, почувствовал
себя троянским пастухом на горе Ида, мимо которого прошествовала богиня — в образе человека, но все же непостижимая.
Парис Клебер, тебе следовало, невзирая на загадочность
и пустоту ее сладостножуткого взгляда и улыбки, отдать ей
яблоко.

[ 15 ]
ИЛ 6/2020

“Babagem, — отчитывал он себя, возвращаясь троллейбусом в
город, — babagem (в Бразилии это означает приблизительно
то же, что ребячество)! Пуститься в неоклассические фантасмагории на грани китча, топтаться в картине Бёклина. Но Бёклин, — спохватился Клебер, — всетаки великий художник”. И в
тот же относительно теплый вечер, когда туман словно закутывал человека в перину, Клебер, вместо того чтобы принять
приглашение куратора этнографического музея распить бутылочку, снова, как в былые годы, стоял на своем безнадежном
посту перед эльмсхеймским “Домом трех девушек”.

Ульрих Бехер. Роман

3

[ 16 ]
ИЛ 6/2020

От мысли позвонить в радиоцентр Аттиле Фюнффранку и
пригласить его вместе с тремя сестрами на обед он отказался.
Люди меняются редко; он чувствовал, что Атти и в семьдесят
лет будет стараться помешать его непосредственному знакомству со своими sisters. Так он ждалподжидал, сам не зная чего. Ждать Клебер научился, он изучил искусство ожидания у
индейцев, терпеливейших мастеров этого дела.
В непроницаемой тьме, окружавшей его и делавшей почти слепым, он увидел — ему не пришлось слишком долго
ждать, — как под аркой ворот вспыхнул свет подвесного фонаря. Он услышал, как мотор прошумел вверх по Гартенштрассе, притормозил силуэт автомобиля — такси. Сам невидимый, Клебер при расплывчатом свете узнал двух женщин,
выходящих из дома, — Имо и Тину. Они сели в такси. От него
вскоре остался лишь затихающий рокот мотора.
Клебер в чересчур теплых для такой погоды ботах неуклюже зашагал обратно к остановке, возле которой еще раньше
заметил телефонную будку. В телефонной книге он отыскал:
Фюнффранк, Беттина и Имоджин. Юдифь там не значилась.
— Алло? — вопросительно произнес ее голос, который
Клебер сразу узнал, вызывающе телефонный и вызывающе
мелодичный. — Да... Кто говорит? Алло?
Santo Sacramento, удивительное ощущение мальчишеских
лет — у него перехватило дыхание — накатило и не давало ему
несколько секунд говорить, а ведь он умел владеть собой при
переговорах с шавантами — укрощенными людоедами, которые переключились на дичь.
Откашлявшись, он выдавил из себя:
— Хмхм, говорит Пауло Клебер. Может быть, вы помните
меня, хмхм, Юди?
— Конечно, я помню тебя, Пауло. Как ты поживаешь?
Естественность, с которой она впервые в жизни обратилась к нему, ошеломляла.
— Вы слушаете?
— Я с удовольствием слушаю тебя.
— Видите ли, хмхм, видишь ли, Юди, я сейчас здесь, здесь
в Эльмсхейме.
— Случайно?
— Мм, нет, не случайно, — признался он. — Я околачиваюсь перед вашей виллой, как двадцать с лишним лет назад.
Безумие, правда?
Клебер напряженно вслушивался. В трубке послышался с
трудом сдерживаемый тихо звенящий смех, в нем не было заметно никакой странности. Он со вздохом облегчения подумал, что в этом смехе, как и двух ее вопросах и ответах, нет и

[ 17 ]
ИЛ 6/2020

Ульрих Бехер. Роман

намека на маниакальную меланхолию безобидного помешательства.
— Пожалуйста, не считай меня нахалом, но ты позволишь... Ты не могла бы выйти минут на десять погулять со
мной?
— Сейчас?
— Сейчас.
Затаив дыхание, Клебер ждал. Что она ответит? После короткой паузы он услышал ее голос:
— Скажи, Пауло. Какая нынче погода?
— Какая погода? — Он помальчишески расхохотался. —
Ну, наш старый кисельтуман, который может конкурировать
с лондонским.
— Туман? — переспросила она вдруг тихо, почти шепотом. — Скажи, в самом деле густой туман?
Тут у него шевельнулось подозрение. Немногословный
рассказ Аттилы натолкнул Клебера на мысль: воздушный налет, похитивший у Юдифи жениха, ранил ей душу и оставил
след в психике.
— Туман уже много дней, даже не дней — недель, разве ты
не знаешь, Юди?
— Знаю... — Она медлила с ответом, и была в том какаято
флегматичность, да и странность самого ответа никак не могла развеять подозрение Клебера. — Я ведь вдыхала его сегодня днем.
Прежде чем он успел вставить, что как раз тогда ее и
встретил, но она его не заметила, Юди, оживившись, и даже
с решимостью в голосе, продолжила:
— Туман густой и совсем не холодно. Через десять минут я
буду перед дверью нашего дома.
В одном из многочисленных подвальчиков, напоминающих салуны золотоискателей Дикого Запада — в годы его
юности такие заведения не стали еще частью городского пейзажа, — он с лихвой хлебнул храбрости в виде трех стаканчиков малиновой настойки. Потом, спотыкаясь, заторопился
назад, к вилле Фюнффранков.
Там никто не ждал. За аркой ворот горел тусклый свет.
Внезапно он погас.
“Только во время заката темнеет постепенно, да еще в зрительном зале, а в большинстве случаев свет гаснет внезапно”, — сказал он себе, однако ему было досадно, что выключили фонарь и вдруг наступила темнота. “Она не придет, она
подает мне знак, что передумала, чтобы я больше не ждал”. За
две минуты, которые Клебер провел в ожидании, теряя все
свое индейское долготерпение, он, как это ни удивительно,

[ 18 ]
ИЛ 6/2020

испытал самое сильное в жизни разочарование. Малиновая
настойка распаляла его разочарование до степени мрачного
отчаяния. “Никаких лекций. Завтра же, будь что будет, улечу
домой, в СанПаулу”. Из кромешной тьмы за воротами голос
Юди произнес:
— Пауло?
— Я здесь, Юди. Ты с собаками?
— Откуда тебе известно о моих боксерах? — звенящий голос доносился сверху. Не дожидаясь ответа, она прибавила: —
Нет, мы не возьмем их с собой.
Несмотря на темноту, Клебер довольно быстро забрался
на крыльцо. Чтобы не потерять ни секунды, он вскарабкался
по ступенькам на четвереньках (один из приемов, перенятых
им у индейцев каража). Он сорвал перчатку, непостижимо
счастливый, что Юдифь вышла без собак, и, найдя ее холодную руку, поцеловал впопыхах не тыльную сторону кисти, а
ладонь. Юди сразу же взяла его совсем непринужденно под
руку. Спускаясь с нею на ощупь по ступенькам будто заправский ночной гуляка, Клебер спросил себя: “Зачем, собственно, она, перед тем как выйти, погасила лампу? Чтобы не заметили соседи? Кто и что увидит в таком тумане?” Но все же
мысль: она выключила свет, чтобы их встреча осталась незамеченной, была соблазнительна.
Темная туманная мгла вобрала в себя тихо бредущую пару.
Она не отпускала его руки, она — без сомнения намеренно —
прижималась к его, да, к его плечу и не отклонялась даже, когда
из окон вилл пробивался неровный свет, освещая дорогу блуждающим в тумане, — для Клебера это было как откровение.
— Ты знал, что я одна дома? — спросила она.
— Мм... да, я видел, как Имо и Тина садились в такси.
— Они поехали в кино.
— А Золушку оставили дома.
Голоса их приглушал туман, или тут было чтото иное? Может быть, странная праздничность этой поздней новой
встречи в потемках, которая была первым свиданием?
— Я почти никогда не хожу в кино. Хорошая радиопьеса не
хуже.
— Но в театре ты бываешь?
— Очень редко... Только если играют чтонибудь необыкновенное.
— Знаешь, три дня назад я видел тебя в городском театре.
— Знаю. Имо и Тина рассказали мне после того, как мы уехали из театра.
— После? Вот как. Значит, они обе меня узнали.
— Узнали... с трудом.

[ 19 ]
ИЛ 6/2020

Ульрих Бехер. Роман

— Ну а ты, Юди, меня совсем не узнала. Ты ни разу не
взглянула в мою сторону.
Молчание. Потом:
— Нет... ни разу.
— Вы ушли с этого замечательного спектакля во время
большого антракта.
— Да, замечательного. — Молчание. — Но для меня... слишком утомительно три действия подряд воспринимать живую
речь.
“Ага, — пронзила его мысль, — у нее, видно, всетаки чтото
с тех пор не в порядке: она не может высидеть три действия
спектакля — болезненная рассеянность или бог весть что”.
— Как тебе вообще живется, Юди?
— Мне? Хорошо. А тебе? Ты еще молодой или уже старый?
Он, любивший смеяться громко, засмеялся тихим индейским гортанным смехом.
— Юлий Цезарь называл своих легионеров, которым было меньше сорока шести лет, молодежью.
Она спросила:
— У тебя все такие же забавные волосы, черные и блестящие как вороново крыло?
Они проходили как раз сквозь похожий на шатер световой конус, бледный и как бы материальный, который падал
из скудного эльмсхеймского фонаря. Клебер сдернул с головы вязаную шапочку, чтобы продемонстрировать ей неизменившееся “вороново крыло”. Юдифь резко отвернулась.
— Ты надо мной смеешься изза моей шапочки с кисточкой? Мне ее подарил один лузобразилец, ну, то есть бразилец
родом из Португалии, рыбак из Сантуса.
Они побрели дальше, и опять их окружила невесомая и в
то же время плотная мгла. Крепко держась за его руку, она
сказала:
— Я не смеюсь над тобой, Паульхен.
Дружеская теплота этого обращения тронула его.
— Конечно, гордые сестры укатили вечером развлекаться,
а Золушка осталась дома с дворовыми псами. Довольно,
кхмкхм, сказочная ситуация.
А они всё брели и брели. Она заговорила снова, и в ее голосе появились несвойственные этому голосу интонации: не
то твердость, не то суровость.
— Многие сказки жестоки.
Об этом можно было долго рассуждать. Клебер, однако,
спросил о другом:
— Вы часто встречаетесь с Аттилой?
— Редко, он очень занят.

[ 20 ]
ИЛ 6/2020

— Я знаю. Он меня вчера интервьюировал. Несуразное
слово. Для телевидения.
— Пауло Клебер — важная птица.
Он слушал, вслушивался в ее смех. Вдруг Юди остановилась. Руку Клебера, за которую она раньше ухватилась решительно и крепко, с такой неожиданной естественностью близости, вызвав в нем блаженное смятение, Юди отпустила
почти совсем.
— Был у тебя с Атти какойнибудь неофициальный разговор?
— Неофициальный? Да, минут пять.
— Что он рассказывал о нас, обо мне? — Вопрос был задан
хоть и с запинкой, но голосом жестким, как на допросе.
— Он рассказал мне о твоем несчастье, Юди.
Голос стал еще жестче.
— Каком несчастье?
Теперь настала очередь Клебера запинаться.
— Ну то, что ты при воздушном налете... что ты... потеряла жениха.
— Дальше. Еще что?
— Больше ничего. Он только еще сказал...
— Еще сказал?!
— Что ты... что вы все... коекак свыклись с кошмаром.
Она прошептала:
— Коекак...
Внезапно он снова ощутил льнущую тяжесть ее руки, почувствовал, что она его тянет вперед, и услышал ее неожиданно веселый, энергичный голос:
— Пойдем, важная птица из бразильских джунглей! Расскажи мне о трофеях, которые ты привез.
— Я могу показать тебе несколько занз.
— Занз?
— Это препарированные ссохшиеся головы, например, ленивцев, которых индейцы верхней Шингу истребляют как
злых духов.
— Бедные ленивцы! Почему именно их?
— Наверное, потому что они ужасно медлительны.
— А у нас злые духи ужасно быстры, — послышалось в ответ, и подозрения его на миг ожили, — чем быстрее, тем злее.
Он откашлялся, гоня дурные мысли.
— У меня, кхмкхм, есть в багаже и занза человека. Но тебе,
пожалуй, не стоит показывать.
— Отчего не стоит?
— Твое чувствительное сердце, наверное, содрогнется.
— От чего же мое сердце должно содрогнуться?

[ 21 ]
ИЛ 6/2020

Ульрих Бехер. Роман

— Это настоящая голова индейца яулапити. Она была отрезана его врагом, шавантом, который секретным способом
высушил ее так, что она стала величиной с кулак, и носил сей
предмет как украшение на поясе.
— Я, Пауло, не считаю, что он так уж плохо поступил.
Как легко произнесла она эту фразу.
— Я считаю значительно менее человечным, — ее голос
снова обрел твердость, — если врага, которого никогда не видели и не увидят, и его занзу, как ты это называешь, даже не
прикрепят в качестве украшения к поясу, — если такого врага
с воздуха зажигательными бомбами...
Она умолкла, он раздумывал над ее словами, осторожно
продвигаясь вместе с ней в тумане, потом сказал:
— Ты, золотоволосая фройляйн Золушка, совершенно права. Современные методы уничтожения не только жизнь губят
безоглядней и в больших масштабах, чем прежде, они губят
само ощущение жизни, — Он откашлялся. — Кхмкхм, я не хочу слишком задаваться, но еще мальчишкой у меня было хорошее чутье. Я знал, что так будет. Поэтому я вовремя смылся к
так называемым дикарям.
— А что же ты чуешь сейчас?
— ...Голые, мокрые листья бука. Я давно не слышал их запаха и... похоже, бензин.
Они шли все время по тротуару Гартенштрассе и при пересечении ее с боковыми улицами медленно одолевали бордюр. Теперь вместо булыжника Клебер почувствовал под подошвами влажно хрустящий гравий, неровный песок.
— Здесь кромешная тьма. Смотри, Юди, не споткнись.
— Потомуто я и держусь за тебя... — Ему послышался в
этом “то” подавленный смешок. — Потомуто я и держусь за
тебя, мой старый друг. Даже если ты и слова не молвил с
sisters Фюнффранк. Все равно ты уже тогда был нашим другом. Правда?
— Правда, — подтвердил он, растроганный, — конечно,
правда. Однако — Sacramento! — я вообще ничего не вижу...
Он услышал ее чистый, звонкий, как колокольчик, смех.
— Ты ничего не видишь, хаха. И я ничего не вижу! Мы оба
вообще ничего не видим, хаха, разве это не замечательно?
“Замечательно? Что она имеет в виду? — спросил себя Клебер и ответил сам себе, унимая свою настороженность — Она
позволит это тебе, своему поклоннику, медлительному, как
зверек ленивец, ты — дичь, которая загнана и затравлена. Теперь, наконец, теперь ты можешь, ты должен, ты поцелуешь
Юди”. Тут он обнаружил, что через равные промежутки времени за стеною мрака мелькает призрачный столб света, ги-

[ 22 ]
ИЛ 6/2020

гантский и все же бессильный против ночного тумана, слишком тусклый, чтоб осветить то место, где они находятся. Клебер допустил ошибку, сообщив спутнице о непонятном свете.
Она отстранилась от него. На этот раз совсем.
— Твой индейский нос тебя не подвел. Бензин. Здесь за
Эльмсхеймским лесом сразу начинается аэродром, — сообщила она и сухо добавила: — Прошу проводить меня обратно.
Клебер допустил еще одну ошибку. Вместо того чтобы без
лишних слов перейти к простейшим действиям, он старался
поддержать беседу.
— Мертвая тишина. Изза этого тумана отменены все рейсы.
— Да, мертвая тишина. — Молчание, потом ее свистящий
прерывистый шепот: — Если бы ты знал, что за зверское мучение — для меня — вечно слышать этот грохот самолетов над
нашей крышей, днем и ночью... Тина и Имо к нему привыкли,
но я, можешь мне поверить, слышу лучше, чем они.

4
Неуклюже, как медведь, он загреб руками мрак, нашел то, что
искал (в медведях неповоротливость уживается с ловкостью),
с особой бережной стремительностью притянул это к себе и
беспрепятственно вкусил сладость исполнения желания, давнего мальчишеского желания, не потерявшего в сумятице
времени юную остроту, — поцеловать Юдифь Фюнффранк.
Он коснулся ее щек и ощутил, как они вдруг стали теплыми и
клейковлажными, совсем не от тумана, он чувствовал ее руки
в своих волосах и ловил слухом ее бормотание:
— Они на ощупь и впрямь будто вороньи перья, у нас когдато была ручная ворона. Тебе не случалось видеть, как она
гуляет по нашему саду?
При этом его португальская шапочка свалилась и пропала,
что им, ослепшим от ночного тумана, послужило лишь поводом для веселья и шутливых утешений на обратном пути. Когда они достигли виллы и поднялись по ступенькам крыльца,
на шорох шагов залаяли изнутри дома собаки.
— Доннер унд Дориа1, молчать! — крикнула Юди в тьму
подъезда, и лай прекратился, а у Клебера ее проклятие вызвало счастливый смех, но он был вразумлен: нет, она никого не
кляла, просто боксеров зовут Доннер и Дориа.
Увидит ли он ее завтра? После недолгого молчания приглушенный до шепота ответ: только не днем. И не в сумерки.

1. Немецкое бытовое ругательство вроде “Черт возьми!”.

[ 23 ]
ИЛ 6/2020

Ульрих Бехер. Роман

Имо и Тина завтра будут дома, и она, Юди, не сможет уйти.
Почему, собственно, не сможет? — допытывался Клебер, она,
в конце концов, уже не ребенок. Поздно вечером, около половины одиннадцатого, когда ее сестры будут спать, она могла
бы прокрасться из дому.
— Я смогу, пожалуй, тогда выбраться из дому, если ты непременно хочешь меня снова увидеть, — услышал он.
— А ты разве не хочешь меня увидеть? — спросил Клебер в
темноту.
Ответа он не получил. После короткого и яростного слепого объятия они отделились друг от друга, как две тени...
На другой день туману не видно было конца, и Клебер вводил в курс дела своего нового ассистента. Он был очень счастлив, но порой на ясный небосвод его радостного настроения наплывало темное облачко (как вороньё в безоблачной
синеве над синезелеными джунглями). Появление такой мимолетной вороньей стаи имело всегда вполне определенную
причину: гдето смерть или гниль. Но Клебер не хотел разбираться в причине накатывавшей на него жути.
В начале одиннадцатого он, взяв такси на ПетерПаульштрассе, поехал в Эльмсхейм. Там Клебер попросил такси подождать возле телефонной будки, из которой он вчера
звонил в “Дом трех девушек”. А сам неуклюже зашагал к вилле строителя Багдадской дороги, где только что погасли последние огни.
Клебер спешил и снова томился, как некогда, сладкой мукой от прерывавшегося в горле дыхания. Осторожно, помышиному пискнула дверь. Он опять на четвереньках вскарабкался на крыльцо и нашел Юди — тоньше тени, почти
невидимую.
— Похищение из сераля, — прошептал он.
Ответом ему был шелестящий смешок. Юди не отпускала
его руки, пока они добирались к такси.
— Погодите, господа, — сказал таксист, — я сейчас включу
свет.
— Спасибо, не нужно, — произнесла Юди тоном вежливого приказа и очень мягко добавила: — Кроме того, никакие
мы не господа.
— Я все же надеюсь, — балагурил силуэт шофера. — Я начал
было опасаться, что пассажир мой собрался здесь, в этом угрюмом тумане — нет, вы подумайте, как долго держится туман, — меня, многоопытного таксиста, тихонечко прибить и
ограбить.
Пока он со скоростью улитки, ворча и проклиная туман,
вел машину обратно в город, женщина откинулась на спинку

[ 24 ]
ИЛ 6/2020

заднего сиденья, она больше не держалась за руку своего спутника и словно намеренно отодвинулась от него.
— Ты, Пауло, чего доброго, тихонький грабитель или
убийца?
— Разве у меня такой вид? — не совсем удачно парировал он.
— Не знаю... Я, собственно, вообще ничего о тебе не знаю.
Ты, кажется, величайший в мире похититель женщин.
— В Южной Америке заниматься этим не рекомендуется, — заметил Клебер на этот раз остроумнее. — Вопервых,
тебя запросто могут зарезать, вовторых — заразить.
— А тебя никогда не резали? Не заражали?
— Мне удалось довольно ловко увильнуть как от одного,
так и от другого. Кхмкхм, куда же повезет, впрочем, принц
Воронье Крыло золотоволосую Золушку? В уютный погребок
или на танцы?
Призрачные огни города между тем умножились. Внезапно женщина уткнулась в ложбинку между плечом и шеей мужчины.
— Мне не хочется с тобой показываться при... при так называемом свете рампы, в обществе. Где ты вообще остановился?
— Пока что в отдельной берлоге дома студентов, Domus
Akademica.
— А что ты можешь мне предложить, кроме тех занз, усохших голов? А маска для танцев, ну та, про которую ты рассказывал на обратном пути с аэродрома?..
— Идиаэлени одного индейца камайюра.
— Ну да, ты еще говорил, что на ее украшение пошла целая
обезьяна.
— Она украшена духом обезьяны, Юди. Духом. Ты ничего
подобного не видела.
Ее голова оставалась на его плече, ее лицо скрывалось
там, укрывалось.
— Ты полагаешь, стоит эту идиа... как там ее, уувидеть?
— Глазам своим не поверишь! — увлеченно воскликнул
Клебер.
— Неужели? Мне кажется, духов нельзя увидеть...
В этот субботний вечер после одиннадцати студенческое
жилье, слегка смахивающее на казарму, было погружено в
дремоту. По просьбе Юдифи — понятно, она боялась, что ее
увидят, узнают и донесут, — он не стал зажигать свет в парадном. Чиркая поминутно тухнущими спичками, он подвел
Юди, снова опиравшуюся на его руку, к своей временной берлоге. Когда, отперев дверь, Клебер вошел с ней в комнату, он,
нащупывая на стене выключатель, услышал шепот Юди:
— Не зажигай свет.

1. Член студенческих союзов, так называемых корпораций, в немецких университетах, где были в ходу дуэли. Традиция сохранялась вплоть до начала
прошлого века.

[ 25 ]
ИЛ 6/2020

Ульрих Бехер. Роман

Этот кажущийся интимно робким шепот наполнил его
электризующим обещаньем. Руки сами потянулись обнять
Юди, но он тут же отметил в себе пробуждение прежней настороженности.
— Почему ты говоришь шепотом, Юди? И почему я не могу включить свет? Здесь нас не увидит ни одна живая душа.
— Ладно, я не буду шепотом. — Она сказала это вполголоса,
теперь, как ему показалось, холодно и спокойно. — Но свет
мне не нужен. А тебе?
Клебер засмеялся своим индейским смехом, которым
пользовался редко; снова захотелось привлечь ее к себе. Вместо этого он подвел ее к незанавешенному окну, из которого
открывался вид на полуразрушенный и наполовину вновь воздвигнутый мир: за еще не убранной приметой Второй мировой войны, единственно уцелевшей глухой стеной дома, которая нынче ночью была всего лишь нечетко очерченной
отвесно стоящей тенью, поднималось двадцатиэтажное здание страховой компании. На нем по вертикали синевато светились огромные неоновые буквы — ЖИЗНИ — остальные
слова закрывала глухая стена; буквы горели тускло и слово едва читалось.
— Что ты можешь сказать, Юди, о голубом мерцании этой
“жизни”?
— Голубое мерцание этой жизни, — повторила она за ним.
Но у Клебера возникло ощущение, что она его не понимает.
— Видишь, там, напротив? Для нас довольно света.
— Да, конечно, для нас довольно света, — отвечала Юди.
— Немного похоже на дно моря, — еще добавил он, прежде
чем поцеловать ее у окна.
— Даже не немного, — успела сказать она, прежде чем подставила ему губы; сказала, почудилось Клеберу, едва ли не старательно поддакивая ему. — Очень похоже, будто глубоко,
глубоко на дне.
Потом они целовались. Для Клебера волшебно замедлилось время, и ее холодные руки все это время блуждали по его
лицу. Наконец Юди не спеша отняла руки и, глядя в сторону,
спросила:
— Почему у тебя вся правая щека в рубцах? Ты ведь не был
корпорантом1?
Он ей коротко рассказал, как упал в деревне каража, и, переводя разговор на другое, заметил, что, пожалуй, включит

[ 26 ]
ИЛ 6/2020

свет, тогда она сможет рассмотреть маскуидиаэлени, но Юди
настаивала с непостижимым упрямством: голубого мерцания
этой жизни — она словно влюбилась в это выражение — ей
достаточно.
“Что за необъяснимая светобоязнь, что за странная манера темнить, точнее, не странная — женская, что за спектакль
ни с того ни с сего”, — размышлял растерянно Клебер, нашаривая в шкафу сначала таякуншу, панцирь из птичьих косточек, а потом и маску.
К этой маске в виде куклы крепились длинные ниспадающие волокна бамбука, а сама она была изготовлена из белого,
вроде ваты, материала, похожего на оболочку коконов, и изображала страшилище с вырезанной из крокодиловой кожи узкой мордой и длинным хвостом из той же кожи. Даже сам обладатель индейского ритуального облачения, знаток таких
вещей, не многое мог рассмотреть при голубом свете, сочащемся в комнату.
— Мы должны зажечь свет, Юди, иначе ты эту идиаэлени,
эту обезьяну, кхмкхм, я имею в виду дух обезьяны...
Не произнеся ни слова, она бережно и очень медленно
взяла у него маску. Но когда маска очутилась у нее в руках,
призрачные жесты Юди обрели своеобразную точность.
Он вслушивался в таинственное шуршание бамбуковых
волокон. Вслушивался, как она деловым тоном сообщает свои
впечатления.
— На ощупь она и впрямь словно какойто зверь, как обезьяна. Нет, как дух. Как дух обезьяны. Фантастика, Пауло. Она
действительно на ощупь как дух обезьяны.
И снова шуршание волокон.

5
“На ощупь как дух...” Когда Юди произнесла эту фразу, его подозрения превратились в уверенность. То, чего он опасался
со времени посещения театра, и всетаки гнал опасения
прочь, то, о чем догадывался после разговора с Аттилой, —
все это теперь подтверждалось. Ночь бомбежки и пожара, похитившая у Юди жениха, очевидно, была причиной тяжелого нервного расстройства, следствием перенесенного потрясения явилась душевная болезнь, возможный диагноз —
параноидная фотофобия, маниакальная светобоязнь. Ему
припомнилось раннее произведение Фрейда “Некоторые соответствия в психике невротиков и дикарей”, а также одно
наблюдение, сделанное у индейцев каража. Маскиидиаэлени,
украшенные “духами зверей”, надевались в неосвещенной

[ 27 ]
ИЛ 6/2020

Ульрих Бехер. Роман

землянке. Перед тем, как танцоры осмеливались выйти в масках на свет, они ощупывали духов, поглаживали их, чтобы укротить.
“Она на ощупь как дух обезьяны”. После того как Юди легко и просто отдалась ему, он доставил ее домой, соблюдая ту
же секретность, что и при “похищении из сераля”, — но на
этот раз не в приподнятом настроении влюбленного, которому в конце концов, спустя два десятилетия, улыбнулось счастье. Он проводил ее с предупредительной внимательностью
санитара в сумасшедшем доме. Вернувшись к себе в комнату,
он долго не мог уснуть, метался по постели и мучился угрызениями совести. “Una loucapobre! Бедная сумасшедшая, я подло овладел ею. Умышленно воспользовавшись ее беспредельной доверчивостью”. Эту свою позднюю победу он
расценивал как первое постыдное поражение в своей жизни.
На следующее утро — за ночь похолодало, и туман над городом немного разошелся — он отыскал доктора Фюнффранка в здании радиоцентра. Сегодня платаны за широкими окнами выглядели не столь призрачно, чуть позолоченные
бледным солнечным светом, они обзавелись даже паутинкой
тени.
— Прости мое вторжение, Атти. И то, что я пристаю к тебе с таким щекотливым вопросом относительно Юди. Скажи,
кхмкхм. Это что, неизлечимо?
На письменном столе Аттилы затрещал один из четырех
телефонов.
— Минутку, — сказал он, подмигнув Клеберу, пристально
посмотрел на него и взял трубку. — Да... Это нужно записать
на магнитофон.
Он положил трубку и пробурчал, не глядя больше на Клебера, одновременно делая пометки на полях какогото делового письма золотой шариковой ручкой, пробурчал небрежно, словно сообщаемое им тоже всего лишь пометка на полях:
— Да, неизлечимо.
— Так, мм, говорят, — похолодев, неуклюже спросил Клебер, — так говорят врачи?
— Да, разумеется, ээ... — Зазвенел телефон. — Минутку,
Пауло, — сказал Фюнффранк, и уже в трубку: — Нет. На магнитофон, как я только что говорил. — Он прервал разговор.
— Прости, что я вмешиваюсь, — заторопился Клебер, — но
почему, почему вы не поместите ее в клинику? Нет, не в государственную, в частную. Где она будет находиться под постоянным индивидуальным наблюдением. Может быть, длительное интенсивное лечение...
Звонок телефона. На этот раз шеф заорал в микрофон:

[ 28 ]
ИЛ 6/2020

— Я скааазал на магнитофон! — Швырнув трубку, он пробормотал, подмигивая: — С ними спятишь.
— Конечно, спятишь. Это все ваша цивилизация.
— Что значит “ваша”? — нервно, с оттенком непрязни
спросил Аттила. — Разве она не твоя тоже?
— Отчасти, отчасти, — сказал Клебер. — А что касается
Юди...
— Твой, Пауло, ангельски терпеливый, неутолимый интерес к моим сестрам весьма трогателен. — Это прозвучало откровенно язвительно. — Но Юди не желает идти в клинику.
Ни в государственную, ни в частную.
— Не желает? Но, право же, в подобных случаях не считаются с желанием пациента.
— Нет, извини, абсолютно все зависит от желания
Юди, — поучающим тоном, со снисходительной ехидцей проскандировал Аттила. И добавил вскользь, словно делая пометку на полях: — Она никак не хочет в приют для слепых.
Звонок телефона. На этот раз Аттила позволил себе более
длинный междугородний разговор. Клебер быстро отошел к
окну, чтобы совладать с бившей его дрожью. Платаны были
вычеканены необыкновенно чистым золотом, кроны будто
золотистые волосы, и туман — мерцающая золотая дымка.
Когда оживленная болтовня за его спиной смолкла, он повернулся, откашливаясь, одолевая свою хроническую, усилившуюся сейчас хрипоту.
— Кхмкхм, как это, собственно, произошло?
— Фосфорная бомба.
Рыжеволосый человек в модном фланелевом костюме скупо проронил эти два слова и чтото черкнул в большом блокноте. Затем, в свою очередь отвернувшись к окну, заговорил
отрывисто и резко:
— Несколько капель горящей жидкости точно в оба глаза — классическое ослепление, жива — да что с того. Одна попала ей в волосы. Они, как видишь, снова отросли.
— Словно золото, — сказал Клебер.
— Нда, наш лондонский туман наконецто убрался, будет
хорошая погода. Радужная оболочка странным образом невредима, а сетчатка погибла. Она к тому же самолюбива, my
poor blind little sister 1. Слишком горда, чтобы демонстрировать
увечье, причиненное войной. “Я не хочу жалости от чужих”, — так она говорит.
— Я не чужой.

1. Моя бедная слепая сестренка (англ.).

— Да, ты и вправду не чужой. Что толку носить по полицейскому предписанию желтую повязку на рукаве. “Не признаю ни желтого клейма нацистских погромов, — говорит
она, — ни белой палки слепцов”. Тина, Имо, Доннер и Дориа,
два боксера. Я имею в виду собак...
— Я знаю...
— Да? Так вот, они стерегут ее, как охотничьи собаки, все
четверо. А Юди, умная и светлая, какой она всегда была и
есть, держится безукоризненно.
— Атти...
— Что?
— Она совсем слепая?
— Она может различать свет и тьму. Она уверяет, что при
свете дня видит голубое мерцание.
Клебер взглянул в окно и увидел золотую дымку, до него
долетел издали ни на что не похожий, чувственный, будто токующий, зов трубы тумана, он ощутил в последний раз блаженный накативший из детства ком в горле и произнес поэтому сдавленным голосом:
— Голубое мерцание этой жизни.
— Чточто?
— Бразилия, — очень уверенно сказал Клeбep, — необыкновенно светлая страна.

[ 29 ]
ИЛ 6/2020

Ана Бландиана
[ 30 ]
ИЛ 6/2020

Вариации на заданную тему
Стихи
Перевод с румынского и вступление Анастасии Старостиной
Я не думала, что мне
когда-нибудь придется и
что я сумею
объявить о смерти моего мужа
РОМУЛУСА РУСАНА
(1935—2016),
человека, которого я любила
более полувека
и без любви которого наверняка бы не выжила.
Ана Блан диа на.
Facebook, 9 декабря 2016
(он умер 8 декабря)

Они прожили вместе пятьдесят шесть лет. Были опорой друг для друга долгие годы и при режиме Чаушеску (см., например: Ана Бландиана. Лжетрактат о манипуляции. — ИЛ, 2016, № 2), и в сложное новое время. После
1979 года основали в Румынии, под эгидой ЮНЕСКО, Мемориал жертв политических репрессий, где Ромулус Русан, прозаик и публицист, человек
© Ana Blandiana 2018
© Анастасия Старостина. Перевод, вступление, 2020
Стихи публикуются с любезного разрешения автора.

редкого обаяния и доброты, вел вместе с Аной Бландианой правозащитную
деятельность. “Стихи о любви и о том, что смерть не разлучает. Самая метафизическая из моих книг”, — так определяет Ана Бландиана свой поминальный плач.

[ 31 ]
ИЛ 6/2020

Посвящается Р.

***
Я помню, как раз задумалась,
У нас два ли ангелахранителя,
Ведь при том, что мы всегда вместе,
Это было бы расточительством.
Нам хватило бы и одного.
Мне и в голову не приходило,
Что мы можем расстаться,
И тогда либо ангелу
Придется выбирать,

Ана Бландиана. Вариации на заданную тему

Я знала, что это только одежда,
Но забыла.
И только когда ты захотел
Ее снять,
Со страхом вспомнила
И тут же спросила себя:
“Зачем же со страхом?
Это ведь только одежда,
Даже если столько десятилетий
Все думали, что это ты”.
Теперь, наконец, больше нет никакой путаницы.
Она лежит, помятая,
Изношенная, отслужившая, без всякой связи с тобой,
Под цветами, как чтото чужое.
Я отводила глаза,
А ты, говорило мне чувство, смотрел —
На нее и на всех нас вместе,
Но както издали.
Тебя не было видно,
Потому что, как в романе Уэллса,
Только одежда делала тебя видимым.
И только падение снега,
Оседающего на плечах, на затылке,
Могло выдать твое присутствие.
Но в церкви не шел снег.

[ 32 ]

Либо одному из нас от него отказаться.
Скажи прямо,
Тебе не жаль, что ты оставил его
Мне одной?

ИЛ 6/2020

***
Как между духом и телом,
Между смыслом и словом,
которое его укрывает,
Вкралось большое недоразумение,
Как будто это одно, неделимое,
Чудо.
Тогда как чудо — это именно раздел, разлука,
Миг, когда плоть слова падает
С белых сухих костей
Смысла,
И мы открываем,
Что всегда дух связывал нас
Больше, чем кровь.

***
“Я заключил пакт с зеркалом, — говорил мне ты, —
Чтобы оно отражало тебя только так, как вижу тебя я.
Оно поклялось быть мне верным до гроба”.
Менялись десятилетия,
А зеркало оставалось верным слову:
Отражало меня, только омытую
Пресветлым твоим светом,
Живой водой,
Которая сохраняет без изменений,
Как в сказках.
Я смотрю в зеркало
И со страхом жду перемен.
Но вот же,
Их нет.
Какие еще нужны доводы,
Что ты не перестал смотреть на меня?

***
Мы видимся как в мыльном пузыре,
Который иногда мне удается
Выдуть —
Прозрачном и сверкающем,

Где ты и я внутри,
Счастливые, прекрасные.
Мы понимаем,
Что нам отведены секунды.
Но все волшебно,
А потому, кто знает — там
Секунда
Не длится ли
Тысячелетья...

[ 33 ]
ИЛ 6/2020

***
Если бы у меня в доме, как когдато, были микрофоны, их
прослушиватели точно сочли бы меня сумасшедшей,
записывая, как я говорю с тобой о самых разных вещах,
спрашиваю твоего мнения, рассказываю всякие случаи,
роняю “я люблю тебя”, так, в настоящем времени, и “доброй
ночи” перед тем, как погасить свет.
А если ктото из них, новички на посту, не знали бы, что ты
ушел, твое неотвечание показалось бы им
подозрительным — как будто паузы заполнялись жестами,
чтобы они не могли ничего понять.

На словах “сущим во гробех” во мне наступает тишина, как
будто нельзя петь дальше, пока не поймешь, о ком речь.
И только когда я удостоверюсь, что речь не о тебе, вещи
входят в норму, в традицию, в повтор, и пение течет
дальше, мимо меня, безгневное, прохладное, как вода,
которую мы слушали вместе, не будучи уверены, что она
существует.

***
“А где Хозяин? — спросили меня бабушки на рынке, когда
я пришла без тебя, — бабушки, у которых ты покупал укроп,
петрушку и, если повезет, любисток. — Не надо бы оставлять
вас одну”.
“Бабушки на рынке о тебе спрашивали. Где, говорят,
Хозяин?” — сказала я тебе, вернувшись домой, и тебе это так
понравилось, ты был так горд, что я забыла добавить их
совет: “Не надо бы оставлять вас одну”.

Ана Бландиана. Вариации на заданную тему

***

***

[ 34 ]
ИЛ 6/2020

Какое сияние дают страсти!
Ореолы святых
Именно это значат.
Из чемодана с твоими бумагами
Течет свет,
Как кровь
Из зарубленного святого.

***
Теперь я молюсь тебе,
Ты — полустанок,
Который, я это знаю, есть.
Ты — то пристанище, в котором мои слова
Переписываются другим алфавитом.
Тебе я молюсь,
Не зная, что попросить,
Кроме тебя самого,
А ты переписываешь, не разумея, мои слова
И тихо посылаешь их дальше.

***
Что есть любовь, если не невозможность разлуки для двух
существ, которые не сами решили быть вместе?
Просто с какойто минуты мы почувствовали, что все
решено до смерти. А это, последнее, слово — только
условность, как всякая граница, которую можно отодвинуть
туда или сюда или упразднить законом.
И что есть любовь, как не всемирный закон упразднения
границ?

***
Это неправда, что “каждый ангел ужасен”.
Я никогда не боялась тебя,
Хотя знала, кто ты,
И еле могла дождаться, пока усну,
Пока можно будет к тебе приблизиться,
Коснуться твоего ореола
И попасть под его власть,
Как под разряд электричества.
И даже теперь,
Когда все поддается расшифровке куда как труднее

И чувства отказываются сигналить о твоем
присутствии,
Не страх меня разбирает, а сон.
Колышется светлый туман,
[ 35 ]
Чуть веет в воздухе,
ИЛ 6/2020
Так что не шевельнется лист.

***
Предполагаю, что ты и теперь можешь видеть
Так, как видел во чреве своей матери,
Стены из темноты,
О которых не рассказать.
Я только предполагаю, потому что у меня нет памяти
О жизни до рождения,
И воображать то, чего я еще не пережила,
Мне тоже неловко.
Но не видимое тобой,
А сам факт, что ты видишь,
Вот во что я хочу поверить.
Что там, до и после границы,
В неверном теперь пограничье чувств,
Но за пределами
Бедного моего алфавита
С его первой и до последней буквы...

Я спросила себя, что бы мне хотелось тебе сказать,
Если бы ты вернулся,
И пришла к выводу,
Что не слова я бы тебе приготовила,
Но картинки.
Я бы показала тебе
Резное от крон деревьев небо
В моем окне
В предсумеречный час.
Или как кровоточит цветами между шипов
Вот этот куст,
Рядом с которым ты смеешься на фотографии.
Или как проносятся в окнах вагона
Скошенные луга
И продолговатые копны,
А мы едем из Сигета...

Ана Бландиана. Вариации на заданную тему

***

[ 36 ]
ИЛ 6/2020

Послания, которые не сформулировать,
Тайные гонцы невыразимого,
Доказательства высшей истины
О том, что
Влюбленным довольно взгляда.

***
Только со смертью все начинается.
Правда, что, мы не знаем,
Предпочитая путать
Тайну с небытием.
И только когда ктото близкий,
Как бы часть тебя самого,
Переступает черту,
Все проясняется
Со скоростью молнии,
И ты видишь, как долог путь,
Который начинается за чертой.
Так долог, что не увидеть,
Куда он ведет,
Но важно не это,
А то, что он начался с начала.

***
“Я бы хотел, чтобы мы умерли вместе”, — сказал ты, и я
рассмеялась: “Ты думаешь, это естественно, чтобы я
прожила на семь лет меньше тебя?” Но ты ответил серьезно:
“Как иначе нам встретиться, чтобы быть вместе
в вечности?” И твоя логика была так убедительна, что я
согласилась, отчасти в шутку, что было бы хорошо умереть
вместе.
И вот я спрашиваю себя с тогдашней твоей серьезностью,
как мы сможем теперь встретиться, где и как я могла бы
искать тебя в потустороннем мире. Единственный шанс —
это чтобы ты ждал меня у границы, но я не в состоянии
сказать тебе, когда я приду, и не уверена, что тебе будет
позволено оставаться там неизвестно сколько.
Самое вероятное — это что мы будем вечность за вечностью
искать друг друга в хаосе, как искали друг друга на земле,
пока нам не посчастливилось встретиться.

***
В телефоне — твои фотографии, снятые както весной.
Я помню день, когда мы их делали, чтобы не забыть деревья

во взрывном, сверх всякой меры цветенье. Вызывающе
белый цвет захватывал глаз в воздухе, тогда как с земли
поднимались краски нарциссов, гиацинтов, золотого дождя,
красного чая, привезенного из Тырговиште.
“Недостаточно быть счастливыми, — говорила я тебе, — надо
осознавать, что мы счастливы, повтори: мы счастливы”.
И ты повторил: “Мы счастливы”, — и улыбнулся
с бесконечной печалью, как будто счастье было
несчастьем, которое еще больше усугублялось красотой.
Смотрю в телефоне твои тогдашние фотографии,
увеличиваю их, проводя пальцами по твоему лицу,
увеличиваю, лаская тебя, пока на экране не остается один
глаз, скрывающий в зрачке, как больного зверя,
предчувствие.

[ 37 ]
ИЛ 6/2020

***
Твоя улыбка над экраном телевизора,
Как на карте времени,
Где экран есть настоящее,
А ты — прошедшее и будущее.
Все времена теснятся одновременно,
Эпохи разворачиваются все сразу,
Преходящее дает смысл вечности,
Забирая в рамку твою улыбку
Над экраном нашего телевизора.

Если тебе придется, как я допускаю,
Перейти через Лету,
Реку забвения,
Ты будешь смотреть в мою сторону,
Не видя меня,
И будешь слышать меня,
Не понимая, зачем я говорю с тобой
И что означают звуки,
Наугад пригнанные друг к другу.
Будет так, как если бы
Не ты был мертв,
А я умерла для тебя.
Картинка перевернется,
И только мне, в наследство,
Останется боль,
Как джунгли с птицами и зверями,
Проростки воспоминаний,
Которых у тебя уже нет.

Ана Бландиана. Вариации на заданную тему

***

***

[ 38 ]
ИЛ 6/2020

Ты помнишь, как ты посадил в землю семена секвойи, этого
огромного и мазохистского дерева, которое живет больше
тысячи лет и которое надо мучить, чтобы оно росло?
Люди помогают ему, высверливая ствол и наполняя дупло
раскаленным углем, а дерево чувствует себя хорошо с жаром
посередине, которому не удается его победить.
Ты помнишь, как посадил в землю семена, большие,
окутанные тайной, как резервуары по нелегальной
транспортировке страдания, которые ты благополучно
перевез через границу?
“Ты думаешь дождаться, пока ей исполнится тысяча лет?” —
спросила я тебя.
А ты ответил:
“Почему бы и нет?”

***
Есть такой закон Бэра—Бабине, согласно которому реки
Северного полушария подмывают правые берега и наносят
почву на левые или, может быть, наоборот, но это неважно,
важно только то, что они таким образом понемногу
перемещаются слева направо (или наоборот), для нас
совсем неприметно.
Как я могу роптать, что больше не нахожу тебя, когда и реки
уходят?..

***
Мы одни,
Такие же, какими всегда были здесь,
Счастливые, что мы одни,
Страшась гостей,
Вечно в заботе о том, что надо писать и что время
уходит.
Ты и там все такой же
И подучиваешь меня говорить “мы”?
Может, и не оговорка это множественное число,
Если суть одиночества — та же.

***
Я не умею молиться,
Потому что не умею просить.

И восхвалять не умею тоже.
Я вообще не уверена,
Что есть какойнибудь смысл
Обращаться к тебе со словами.
Лучше я запрокину голову,
Напрягая до боли шею.
Глаза в глаза с тобой,
Вседержитель.

[ 39 ]
ИЛ 6/2020

***
Каждый мой жест
Обведен по контуру черточкой
Света, я чувствую ее,
Не видя.
Это как сомкнутые объятья:
Ктото, как я, но больше,
держит меня в тепле.
Какое искусное решение ты нашел
Не оставлять меня...

***

***
Когда я была маленькая, у меня, как у многих детей, был
воображаемый друг. Его никто не видел, кроме меня.
Это был коричневый медвежонок: при галстуке, в клетчатых
штанишках и жилете, из которых вылезали плюшевые
голова и четыре пухлых лапы.
То, что он был невидим для других, и то, что, когда мы
разговаривали, другие слышали только мои слова, не
ставило его под знак вопроса, даже наоборот. Он был
только для меня. Я не могла заснуть вечером, не сказав ему
“Спокойной ночи”, не могла есть то, что не нравилось ему.

Ана Бландиана. Вариации на заданную тему

В праздники твое присутствие ближе.
У вас тоже есть праздники?
Или ты просто приходишь,
Чтобы не оставлять меня одну,
Когда у других веселье...
Твоя улыбка блуждает по комнате,
Как солнечный зайчик,
За которым следит с беспокойством кошка.
Чтото происходит, говорит ей чутье.

[ 40 ]

Почему же теперь считать зловещим то, что тогда было
прекрасной игрой? Когда соседи слышат за стеной только
мой голос, это кажется мне еще одним доводом в пользу
того, что мы — одно существо.

ИЛ 6/2020

***
Все вопросы
Я задавала слишком поздно.
Тогда, когда те,
К кому они должны были быть обращены,
Уже не могли ответить.
Не понимаю, почему я откладывала вопросы,
Но может, это не отлагательство,
А просто вопросы
Рождаются только тогда,
Когда уже некому на них отвечать.

***
В сущности, где ты?
Я не имею в виду, конечно, твою улыбку над экраном нашего
телевизора и ни в коем случае не гору цветов, от которой
остались пятна на камне. Что я хочу знать — это откуда ты
приходишь, когда я зову тебя, и куда возвращаешься.
Может быть, надо попытаться найти твое место по картам,
как это делали египтяне и греки? Но мне было бы трудно
думать о тебе, как о какомто числе из множества — в Фивах
или в Элевсине, — я люблю представлять тебя одного.
Ничего, если тебе не позволено дать ответ, это я из
простого интеллектуального любопытства.

***
Куда идут часы?
У них вороватая манера красться,
Ускользать от моего внимания
И простонапросто исчезать.
Но что значит исчезать?
Как может то, что есть,
Больше не быть,
Как будто его и не было?
Куда так дружно идут часы
И, главное, откуда приходят,
Как бумажные кораблики,

Тихо скользящие
По нарисованному морю
С волнами, которые я знаю наизусть.

***
На Новый год мы были, как всегда, одни. И, как всегда,
говорили и говорили, особенно я.
Еще я смотрела из окна на фейерверки и думала, почему
люди чувствуют себя обязанными быть веселыми в эту ночь.
Потом меня сморил сон, и я тихо соскользнула в тебя, как
в море.
— Спи, милый Принц. Завтра утром начнется эра, когда
только я буду знать, что ты попрежнему есть...

[ 41 ]
ИЛ 6/2020

[ 42 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох
Вечный Грюнвальд
Повесть вневременных лет

1

Перевод с польского Сергея Морейно

— Коллега штурмкомандир, прошу позволения покинуть
пост.
Требинский пожимает плечами:
— Идите, Шильке, идите, вы уже тут всё разложили, — обращается ко мне не по уставу, на “вы”, чего в нашем полку не
терпят в принципе, поскольку, как гласит инструкция, ради
подпитки духа равенства и дружбы все воины полка Wenedia
должны в обязательном порядке обращаться друг к другу
“коллега” вне зависимости от чина, даже к бригадиру или командиру дивизии, то есть, будь это нормальная армия, даже к
генералам. При этом рядовые и подофицеры обращаются к
офицерам, прибавляя к “коллеге” сокращенное наименование чина.
А я неуставных отношений не терплю даже у офицеров.
— Благодарю, коллега штурмкомандир. Прошу разрешения обратить внимание.
— Сгребни уже, Шильке, — шипит Требинский, не отрывая взгляда от книги.
Циничным стал. И вульгарным. Когдато, когда я с ним
только познакомился, не употреблял ругательств. Делать нечего, и я выхожу, но запоминаю. И припомню.
В Омaло нет местного населения, во время принудительной эвакуации в долины пришлось чуток пострелять, так что
горцы перестали нас любить, хотя до этого чтили нас освободителями, вместо хлебсоли встретив тремя отрубленными
башками местных коммуняк. Как бы то ни было, сейчас горскую деревню населяют одни солдаты, тридцать стрелков и
унтерофицеров, и четверо скучающих офицеров полка
Wenedia. Еще есть немецкий офицерсвязист, гауптштурмфюрер СС Клозе, который в принципе не просыхает, поскольку

1. Окончание. Начало см. в “ИЛ”, 2020, № 5.

[ 43 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

брат из Гамбурга пишет ему, что у жены гауптштурмфюрера
СС Клозе темперамент и она спит с кем попало, не брезгуя чужеземцами с принудработ, крови по меньшей мере сомнительной. Немочь убивает гауптштурмфюрера СС Клозе, и он
пьет, обещая себе, что в первое же увольнение суку не колеблясь придушит. Ночами часто выскакивает из дома, полуголый, бранится и палит в воздух, упиваясь бессильной ревностью рогача что твоей водкой, а после рыдает и кричит в
ночь: люблю тебя, суку такую, люблю. И рыдает, пока ктонибудь не сжалится и не отведет в дом.
Кроме солдат и офицеров в Омaло квартировала стая кошмарных, одичалых псов, тощих, как привидения, и злобных,
как большевики. Не так давно они искусали рядового Шиманского — так, что его пришлось эвакуировать в долину, в общем, та еще была морока, поскольку кюбельваген не прошел,
был вынужден ретироваться с перевала, и нужно было просить бронемобиль у штурмбанфюрера СС Хвольке, без взятки не обошлось, и Требинский костерил его в курву душу
мать, что штурмбанфюрер СС Хвольке, родом из Силезии, к
несчастью, понял, и вышла жуткая грызня, которую удалось
загладить только пятью кувшинами грузинского вина, и
Хвольке, признаем это, весьма достойно проставился окрестным офицерам, даже от Вермахта коекто пришел, но пить не
пил, сидел и важничал, знаю, поскольку слышал разговор
Хвольке с нашим связистом.
Так что, выходя из схрона, достаю в контексте псов пистолет из кобуры, который прячу обратно лишь перед схроном,
где обретаются ефрейтор Марчак и штурмовик Мацеевский,
пара апашей из Варшавы, сбежавших в ополчение от тюрьмы, то есть, в известной степени, как я. Не любят меня, но, по
причине наличия в моем кармане плоской бутылки с водкой,
коей охотно потчую, едва завидят меня сквозь бойницу в
схроне, тотчас просят внутрь, и я захожу.
Играют в карты, пьют мою водку, я почти не пью, угощают консервами, малопомалу привыкая к тому, что я сижу
себе в углу, молчу, мило улыбаясь. И расслабляются, и разговаривают свободней, а я слушаю, слушаю, слушаю.
Потом иду дальше, болтаю с часовыми, они говорят мне,
что видели медведя, наконец, утомленный прогулкой, возвращаюсь к нашему схрону, а там штурмкомандир Требинский
сидит на скамеечке, собственноручно изготовленной путем
прикручивания доски к двум пустым патронным ящикам, альзо
сидит и черкает в своем блокнотике.
Отдаю честь, прохожу в схрон и иду спать, поскольку утро,
а день, в контексте визитов, мне предстоит хлопотный.

[ 44 ]
ИЛ 6/2020

И день впрямь выдается хлопотный. Приезжает капитан,
нормальный — Вермахта, одна радость, что солдат как солдат, хоть и писатель с именем, несет службу в Париже, такой
вывод я делаю из подслушанной неделю тому назад беседы
штурмкомандира Требинского со старшим штурмкомандиром Жабинским. А для меня нет писателей с именем. Имена у
Гитлера, Сталина, РыдзСмиглы или Муссолини, а не у какихто писателей.
В любом случае, капитан приезжает со своим ординарцем,
с ефрейтором и водителем полугусеничного вездехода, и со
стрелком, позаимствованным вместе с бронемобилем у
штурмбанфюрера СС Хвольке, обадва нашей дивизии, то
есть водитель Дунчик из полка Nordland, а стрелок наш, в
мягкой полевой рогативке фельдграу и с белокрасным галуном на левом плече.
Капитан, значит, вылезает из полугусеничного, тощ, тонок в талии, в безупречном мундире, не иначе как на прогулку по парижским улицам вышел, под горлом голубой крестик,
не абы кто, черт меня дери, отдает мне честь, отвечаю нашим
двуперстным салютом на половину рогативки, он наблюдает
сие не без удивления, в первый раз, значит, салютует ему солдат полка Wenedia.
Требинский выбегает из схрона, застегивая серый парадный мундир, в полевой рогативке, криво сидящей на голове.
Полевая при парадном! Будь здесь настоящая армия, хрена
бы с два позволялись такие вещи.
Чести друг другу не отдают, ручкаются запросто, чертов
писатель с чертовым писателем, капитан Wehrmacht со
штурмкомандиром Венедии, немец с поляком. Ведут себя будто закадычные друзья, хоть ято знаю, что видят друг друга в
первый раз, к тому же немецкий офицер навскидку годах о
двадцати старее. Кстати, странно: раз капитану за сорок, то
он, выходит, резервист, ведь кадровый в его возрасте, да еще
во время войны, давно должен быть полковником. Он, однако, не выглядит одетым в мундир гражданским, а чаще всего
так именно выглядит сдернутый с тепленького местечка офицер запаса, этот тощий офицер смотрится солдатом. Да еще
этот Блауэр Макс на шее. Странно. Впрочем, два сапога пара,
Требинскому тоже пора быть старшим штурмкомандиром,
служит в полку с самого начала, еще с Франции, и тоже носит
ленту Железного креста и планку Virtuti Militari на гимнастерке.
Вместе идут к схрону: капитан велит ординарцу принести из
вездехода ящик, полный вина, французского, красного. Капитан великодушно вручает нам две бутылки, для распития с эки-

[ 45 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

пажем и ординарцем, я пробую, вино нехорошо, терпко, оттого не пью, водитель, и стрелок, и ординарец пьют, не чинясь.
Я заглядываю в схрон и деликатно спрашиваю, не заварить ли
кофе: Требинский не сводит глаз с немецкого капитана, уставившись на него как на картину. Как девица.
Толкуют в основном пофранцузски, чуток понемецки, однако Требинский стесняется говорить с гостем на своем ломаном немецком, поэтому в основном пофранцузски, и странно
звучит их французский тут, в Омaло, в грузинской горной деревне, занятой польскими солдатами полка Wenedia. Но им
это, похоже, не мешает. В придачу Требинский думает, что я
не знаю французского, да и откуда бы мне — идиоту, макаке, тупому ундеру, довоенному кадровому сержанту, устав наизусть
затвердившему, знать французский. Не в курсе Требинский,
как не в курсе того, кто был моим отцом и что я даже ходил в
гимназию. Толкуют не таясь.
Толкуют о двух сочинениях — о “Владычице окопов”, давно уже этим немцем написанной, каковую Требинский читал
в довоенном переводе, а я, разумеется, не читал, и о другом,
под титулом “По следам Лермонтова”, которое начальник
мой писал ночами, несколько месяцев назад, когда днями
шли бои за Грозный, и в Аргунском ущелье, что мне казалось
тогда мерзким и противным правилам, ибо офицер обязан
отдыхать, чтобы быть в состоянии вести своих солдат, а не
сочинять глупые книжки о русских писателях, а то пишет писака о писаке, тогда на кой черт им все остальные. Писатель
пишет о писателе, а другие писатели должны будут это читать. Я его книжки, разумеется, тоже не читал, на черта мне.
Но ктото после перевел ее для Требинского на немецкий, и
я должен был лично полевой почтой слать ее на парижский
адрес вот этого вот немецкого офицера.
И пьют они то вино красное, и я вижу, что немец держится, а Требинского развозит на глазах.
И он произносит нечто, указывая на меня — забавно, мол,
что вот сидят тут поляк и немец, неожиданно солидаризуясь
наперекор историческим коллизиям, вопреки памяти о силезских и великопольских восстаниях, назло всему злу, что
немцы, а особенно пруссаки учинили полякам: Бисмарк, мол,
Хаката, мол, и так далее. Но что это, тем не менее, прекрасно, ибо против Европы и большевизма Польша и Германия
должны держаться вместе. Ни разу не слышал от трезвого
Требинского таких вещей, а сейчас слышу.
А потом заплетающимся языком говорит вдруг, что тот
вон стрелок, по фамилии Шильке, и есть наилучший пример
сего исторического союза, просто живая аллегория, посколь-

[ 46 ]
ИЛ 6/2020

ку он, полунемецполуполяк, был некогда сержантом польской армии, а теперь он старший сержант, то есть унтершарфюрер СС, в немецком мундире и польской рогативке, правда,
фельдграу, воюет здесь, словно оба народа слились в нем воедино.
Капитан кивает, смеется, продолжают пить и немец уже
тоже пьян.
Говорят обо мне, будто я выставлен в клетке зверинца, в
Zoo.
И чувствую, как это возвращается вспять. Заостряю:
вспять. В нынешней линии, где предвечный антагонизм, как
мне показалось, был укрощен, ведь вот же, стоят польские уланы плечом к плечу с немецкими гренадерами против советских вояк и международных наймитов, в той линии, где мне,
заостряю, казалось, что моя немецкопольская кровь уже не
потянет меня вниз, уже не ткнет носом в землю.
Но надо было слышать этот особый тон в голосе Требинского. Таким говорят о полукровках. Они — поляк и немец, немец
и поляк, двое писателей чистой крови, разной, но чистой, могут себе беседовать в согласии, два офицера, два писателя, один
молодой, другой старый, но ровня друг другу, одинаковы.
А я, полукровка, никто, отброс человечества, я падаль, я
нелюдь, я никтолюдь, поскольку всю свою жизнь могу не делать ничего, кроме как кадить фимиам Гитлеру или РыдзуСмиглы, и все равно никогда не стану полностью надежен,
полностью в порядке, поскольку всегда буду метис, помесь,
мишлинг. И можно обо мне выразиться как о вещи — живая,
мол, аллегория. Треклятый Требинский, как будто про пса
сказал.
Но ничем себя не выдаю, ничем. Не волнует их больше
мое присутствие, выпили прилично, говорят об искусстве,
сыплются фамилии, ничего мне не говорящие, названия, тоже мало что мне говорящие, но я все наматываю на ус — иду
наружу, вроде как покурить или опростаться, и записываю,
подвесив фонарик на пуговице гимнастерки.
А потом начинают разговаривать о политике и тутто я навостряю уши, тутто оно и начинается: немец плохо говорит
о какомто Книеболо. Сначала не понимаю, о ком речь, но
вдруг меня осеняет: он имеет в виду Гитлера! А затем Требинский, пьяный: как понес на нашего Вождя, как понес на
РыдзСмиглы, безостановочно, мол, дурак, идиот, макака, те
же слова, которыми обкладывает меня, альзо безостановочно, дурак, только дурак послал бы тогда солдат в Норвегию, а
капитан немецкий, к моему вящему удивлению, с ним соглашается, само собой, дурак. А потом Требинский на Вождя:

[ 47 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

мол, курвин сын, Дызма, что, как я понял, опять взято из какогото романа, вдобавок чешскорусская гнида — то есть снова, что, мол, не поляк, не настоящий.
Переполняется чаша терпения. Нечего мне больше записывать. Иду спать, господа писатели пьют и гуторят до утра.
Наутро при помощи двух стаканов подсолнечного масла я
вызываю у себя чудовищный понос и рвоту, на что похмельный
Требинский велит мне доложиться старшему штурмкомандиру,
шефу целого подразделения, и меня, как я и предполагал, отправляют вниз. Нужно лишь дождаться, пока гостящий у нас в
подразделении капитан захочет в обратный путь, семьдесят километров до Пшавели.
Немецкий капитан и Требинский вместе завтракают, маясь похмельем, и говорят, как мне кажется, уже серьезно, и о
более важных вещах. Похоже, поутру, с похмелья всегда говорится о серьезных вещах. Требинский рассказывает капитану
об империи польской, которая может возникнуть, если поэты
проложат дорогу, если поляки познают в себе волю построить
такую империю. Немец в свою очередь говорит Требинскому,
что видит в нем самого себя лет двадцать с лишним назад, видит молодого поручика штурмтруппен, ведущего роту в атаку.
Требинский возражает, что молодо не обязательно зелено, если об этом речь, и немец идет на попятный, а Требинский добавляет, что не водит в атаку никаких рот, лишь третий месяц
сидит в этой абсурдной деревне в одной землянке с макакой
Шильке, поскольку штаб запретил постои в горских домах, и
он сидит в землянке и пробует читать, и мстится ему, что сходит с ума, он тоскует по женщинам, по городам, едва ли не по
войне тоскует, по Варшаве.
О войне он тоскует. И о Варшаве. Сукин сын. Как же я их ненавижу. Таких, как они. Штурмтруппен, полярные обычной пехотной массе, они да пилоты истребителей, охотники, антонимия рядовой пехтуры, тонущей в трясине окопов, ненавидящей
сильнее, чем врага, собственное начальство, что, засев в бункере,
шлет ее в поля смерти, а также царя, кайзера и президента, замутивших эту страшную войну, и жаждущей одного: вернуться
домой, к столу с едой, к теплой постели с женой, к детям. А спецназ, в особых мундирах, с особым оружием, в стальных камуфляжных касках, в панцирях, с гранатами в брезентовых сумках
на груди, патронами в бандольерах под мышкой, обвешанный
пистолетами, кусачками для колючки, с заточенными лопатками, спецназ, что хочет не выжить, а драться, спецназ для такого солдата, как я и мне подобные, страшнее врага, потому что
именно он ломает хрупкие плечи перемирий и делает наших
жен вдовами.

[ 48 ]
ИЛ 6/2020

А потом он вольется в ряды фрайкора и штальхельма, и
мы будем глядеть из окон, как они бьются на улицах с коммунистами, будем глядеть, прячась за занавесками, а они будут
нас презирать.
И Требинский такой же, как и весь первый набор в Венедию, когда нужно было пробираться в Берлин, поскольку фалангистам не выдавали паспортов, и туда шли одни безбашенные, что после пообтерлись, пообтесались во Франции.
Требинский спрашивает немецкого капитана, чем тот занимался после войны, и немец рассказывает ему о биологических штудиях, а Требинский с известной сухостью говорит о
дружбе Гитлера с Пясецким. И вновь начинает говорить зло,
на сей раз о Пясецком, он, мол, из тех, что с кем угодно поладят, будь такая нужда, поладил бы даже с большевиками.
Пора ехать, меня забирают в бронемобиль, и я проделываю
весь этот адский путь до Пшавели, чреватый для здоровых людей морской болезнью. На наше счастье, водитель досконально знает дорогу, на наше потому, что есть тут одно место, откуда до сих пор виден кеттенкрад, гусеничный мотоцикл,
рухнувший вниз с двумя молокососами изпод Жешува, лежат
там до сих пор, ибо нету охотников прибрать кеттенкрад либо же трупы.
Едем, значит, вниз, колотит нас о броню, капитан глазеет
на горы, а я на капитана, здешний ландшафт мне вообще не
интересен. Ненавижу немцев, нет, правда, ненавижу немцев.
Ненавижу все немецкое: ненавижу романтические Lieder, которые Клозе, наш Verbindungsoffizier, постоянно крутит на
радиоле, поскольку именно такой аккомпанемент импонирует его отчаянию, ненавижу стиль жизни пруссаков, ненавижу
Гете и Канта, ненавижу Гитлера, АльгемайнеСС, ВаффенСС, Люфтваффе, Heer унд Kriegsmarine, ненавижу наци
и ненавижу Томаса Манна, который ненавидит наци, ненавижу баварские пейзажи и орденские замки в Пруссии, попросту ненавижу немцев.
Перевожу взгляд на стрелка, ему не сидится спокойно
внутри, и он встал за MG, прижав к плечу приклад, пулемет
крутит, в итоге подскакивающий на беспутье аппарат швыряется стрелком, и немое дуло эмгэ выписывает дикие круги по
небу и склонам гор.
А я гляжу на этого идиота, цепляющегося за ствол, и на его
белокрасную Crmelstreifen на левом рукаве, и думаю о том,
как сильно я ненавижу поляков: ненавижу Мицкевича, который еще хуже Гете, потому что всем, кроме поляков, на него
наплевать, ненавижу Королевский замок в Варшаве, который
с удовольствием разнес бы в клочья вместе с целой гребаной

[ 49 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Варшавой, еще лучше вместе с Вавелем, ненавижу восстания
Польши, Словацкого, пилсудчиков, эндеков ненавижу заодно
с пепеэсовцами, людовцев, прогрессистов, евреев польских,
поэтовскамандритов и косиньеров, Шопена и плачущие ивы
ненавижу, и эти ужасные, покрытые плесенью облаков равнины, где каждый сук искушает человека: присобачь ко мне
петельку, повиснешь ладно и уютно.
А ненавижу и тех, и других за то, что вырос между ними
что твой сорняк между рожью и пшеницей.
Наконец съезжаем вниз, на самый низ, к Ахмете, я говорю
им, что до лазарета дойду сам, пожимают плечами, какое им
дело, я же мишлинг, сорняк, плевел, отброс человечества, какое дело рыцарям.
Ладно, сукины дети, нет вам дела, я, в общемто, иду не
в лазарет, я иду в GFP, то есть в полевое гестапо. Иду подать
рапорт.
Отлично знаю, куда идти, хотя мало кому известно, кто из
неприметных войсковых чиновников каким делом занимается, я же знаю точно, где офис капитана GFP. Бывал там не раз.
Бывал у гауптмана Дуллика, такого тихого и серого в своем
скромном мундире без знаков различия, он принимает меня
сразу, усаживает в кресло перед столиком, угощает шнапсом и
сигаретой, после чего собственноручно записывает мое донесение, а я доношу все, как было. Не приукрашивая, но и ничего не скрывая, порядок есть порядок.
Потом мне делается нехорошо, но я еще в состоянии подписать показания, после чего иду в лазарет. Никто не подозревает меня в симуляции: в конце концов, мы тут почти в отпуске, большевики далече, отброшенные за Волгу, за
Астрахань, мы тут как на горном курорте, кому захочется калечить себя? Само собой, здесь не Сочи и не Батуми, с их жарой и морем, но есть много мест, где значительно хуже, можно ведь и на фронт пойти, и в антипартизаны, а это хуже. Так
что мне диагностируют отравление, через пару дней, здоровый, возвращаюсь в Омaло с провиантским транспортом.
Когда приезжаю, Требинского в Омaло уже нет. Варшавские апаши рассказывают мне, что его забрали в жандармерию и что он, вероятно, уже лишен звания и отправлен в
штрафной батальон, на фронт, наверняка расчищает минные
поля в Казахстане или гденибудь еще, где гонят большевиков
бравые наши, то есть немецкие или польские, или финские,
венгерские либо румынские солдатики.
А после, ночью, стоя в карауле, я не слышу выстрела, пуля
летит быстрее звука, и я не знаю, что они нарочно взяли мосинскую трехлинейку, чтобы пуля в моей башке была русской,

[ 50 ]
ИЛ 6/2020

не знаю, что следствие вел капитан Дуллик, и что Марчак и
Мацеевский пошли в штрафбат вслед за Требинским, которого они там, в штрафбате, и встретили, унылого, в мундире со
снятыми лычками, только с ромбом на рукаве, а вскоре противотанковая мина разорвала его в такие лоскуты, что нечего
было хоронить. Мацеевский с Марчаком похоронили сухой
бессмертник и какието потроха, а в “Искусстве и народе”,
журнале, который он основал, уже другие редактора написали, что пал, дескать, за Польшу поэтсолдат, сложивший
жизнь на алтарь борьбы с международным большевизмом, а о
штрафбате ни слова, побоялись. Хотя он, в общемто, за Польшу не пал, а был наказан — да что я, макака и идиот, могу об
этом знать.
Так кем же я умер, поляком или немцем, за Польшу или за
Германию, или просто — вырвали меня, как вырывают худую
траву из поля пшеницы, чтобы не рос меж колосьев?
Ведь чтото меня этому обрекло, чтото меня на это толкнуло — на чрезвечное умирание промеж народов, в чемто,
мне самому не ведомом, бытуя.
И, как сужу всеныне, был то момент, когда встал на поле
сущего Грюнвальда и решил убить всех, с обеих сторон. То
есть сущего моего бытования конец.
В тот раз я убил два десять и осемь: двоих рыцарей ордена, одного рыцаря силезского, опоясанного, что воевал на
стороне ордена, но, когда я был отсекши ему правую руку, то
мамку звал вполне попольски, и другого силезского, но велюньской хоругви, затем француза, коий не плакал, зане раскроил ему лоб, затем шестерых польских рыцарей, одного
чеха, в коем не уверен, за кого бился, зане я и в чрезвечном
мрении ни разу его не спросивши есмь, затем седмерых кнехтов крыжацких, из коих трое молвили языком пруссов, один
немецким, еще трое кашубским, туда ж кнехта Рыбку, последнего, тожде седмерых литвинов, почти все они взываху к Госпаду Богу порусски, ино един пожмудски зваше Пяркунаса.
Засим был убит и упал во тьму, и так умирал в счастливой надежде, что упадаю во тьму чрезвечную, в чрезвечное всеохватное нет-ничего, никогданебыло.
А потом обудились, наги, испуганы и печальны, ибо когда
обуждены были, то уже знали всё и понимали всё, мы, все
Пашко, которые были, суть и быть могли бысте, слитые в одном Пашко, во Всепашко, чрезвечно умирающего миллионами чрезвечных умираний в миллионах линий истории — этой
иллюзии, груды пастишей и пародий на сущие бытования.
И после точно так же пробовал убить всех, и это мне даже
удавалось, то есть ни разу абсолютно всех, зато почти всех,

[ 51 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

как тогда, когда во время войны русские атомными бомбами
расхлестали Польшу и Германию сразу, оптом, и осталась
лишь горелая земля, горелая Гермопольша или Польскормания, иначе говоря, место, где прежде были какието страны,
которых никто уже не помнил, и, обнажив реки и горы, стерлись марки, границы и рубежи, как стерлись некогда государство Само и царство Сувар, но реки и горы больше не были
теми реками и горами, на которых покоилось то, что разрывало меня изнутри.
Или же тогда, когда я поселился в Варшаве и загнал всех в
лагеря. Всех. Каждый зек был вертухаем, и каждый вертухай зеком, каждый палач жертвой, а каждая жертва палачом, и все по
обе стороны границы, которую я уничтожил, на пределе возможностей трудились на благо окончательной и всеобщей экстерминации, физического уничтожения во имя расчистки места более совершенным и прекрасным транслюдям, подругому,
нежели в Чрезвечном Грюнвальде, аантропным, однородным,
идентичным, а не по отдельности аантропным, как немцы и
поляки из Эвигер Танненберг. Все трудились, стало быть, на
благо экстерминации что твои скопцы, желавшие вымереть во
имя расчистки места Богу, что твои члены Виэмэнт, правда,
речь у нас не шла ни о Боге, ни об экологии, и вымирание шло
не по доброй воле, а путем универсального всенасилия.
Но потом все рухнуло, ибо мои транслюди были настолько
дивны и настолько мне преданы, что я забылся в утонченнейших ритуалах совокупления и перестал владеть дивным новым миром, в котором уже не стало людей, и тогда транслюди
убили меня, и только тогда, умирая, и вправду прикончил
всех, поелику поумирали от тоски по мне, от печали, и людей
не стало уже нигде, и в этом диво той истории, что на пустые
наши руины смотрели одни сосны да ежи, а людей не стало.
А ближе к вам я подобрался, когда игралась иллюзия сожжения целого мира, и я встретил Питера Холмса и его жену
Мэри с ребенком в Мельбурне, Австралия, и мы поплыли на
американском атомном подводном лайнере в Америку, на поиски жизни в зараженном радиацией мире, но так ничего и не
нашли. Почти забыл о нем и оттого лишь вспоминаю, что Питер Холмс существовал, хоть не бытовал суще в вашей истории: был героем романов. А раз был героем романов, то и его
иллюзия игралась в чрезвечном умирании, вместе с мириадами сопряженных друг с другом версий, отыгрывая одного Всепитера так, как если бы существовал в бытовании сущем.
Должно быть, изза этого моего убивания всех под Грюнвальдом сам я редко бывал в чрезвечном умирании достаточно немецким для того, чтобы почувствовать настоящую общ-

[ 52 ]
ИЛ 6/2020

ность с Германией и Эвигер Танненберг, или вдоволь польским, чтобы стать хорошим сыном Матки Польши.
Всегда мне чегото недоставало, обычно самой ничтожной мелочи — мог, например, не чувствовать мистической
дрожи удовольствия от слияния с первоидеей народа, пока
омывался в водах Рейна. А должен был есмь. Мог не сознавать
мощи статуй Торака. Но и того хватало.
Само собой, были детали. Германия была током общей крови
с Blutfabrik, водами Рейна, священным вечным огнем индогерманцев на щипцах замков, гезангами Шуберта, была черным
солнцем, черным солнечным колесом, выложенным из плит у
подножья нюрнбергской цитадели, была ночью и мглой, всеохватным принципом, всезиждящей идеей, единственным содержанием и смыслом жизни, Богом нашего мира; однако живой не
была. Была общностью мужчин и женщин; совместным трудом:
печенок, селезенок и поджелудочных с блутфабрик, мозгов
Oberste Heeresleitung, титек и щелочек из работных и аантропных лебенсборнов, сенсоров дронов и рук кнехтов. То есть оставалась идеей, что правит материей: кровью, Рейном, нами, аантропами, дроном и панцером, и церштёрером. А Матка Польша
была живой. Слилась в Матке Польше кровь всех полек, живших
сотнями поколений раньше, до аантропного претворения, и росла Матка Польша своим большим красивым телом, заполняющим Польшу изнутри вплоть до самого дерна, так что земля мягко колыхалась, как колышется женская грудь по добром потяге,
колыхалась в такт с дыханием и пульсом, можно было целовать
эту землю, и целовали Матку Польшу, топтали Матку Польшу, ложились в Матку Польшу, она же раскрывалась на фертильных
подворьях миллионом своих лон, курилась изпод тонкого слоя
чернозема миллиардами своих желез, пахла своим сладчайшим,
упоительным потом, и пахла Зовами, и дарила свои преображающие аантропов поцелуи: от них они мужали, когда уже не годились для битвы, от них росли, чахли, умирали.
Германия была идеей, принципом, смыслом — Матка
Польша веществовала белым подземным телом. Каждый из
нас касался ее тела, пышного и прекрасного, бледного, как тела точащих норы личинок, и она касалась нас миллионом своих рук, осеняла нам лица своими святыми знамениями.
Предать Германию означало предать идею, предать и утерять всякий смысл — а предать Матку Польшу это все равно
что предать мать, предать себя самого, поскольку тела наши
слеплены Маткой Польшей из нее самой же, как слеплены ею
же из себя самой тела аантропных рыцарей.
Но я предавал. Плакал, бывало, вспоминая собственную
родную мать из сущего бытования, жалкое создание почти

[ 53 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

безо всякого гештальта, свою мамку, миру нашего сущего бытования пользительную лишь скважинами своего молодого
тела, матушку, жившую так вяло, почитай, вовсе не жившую,
чья жизнь сводилась к раздвиганию ног под мужскими телами
и чьей единственной утехой был я, королевский ублюдок.
А она, хоть и немка по рождению, тоже была какимто образом в Матке Польше. И все же я предавал то огромное белое тело, пульсировавшее у моих ног.
Помню: был аантропом, был аантропным кавалеристом —
арбалетчиком гончей хоругви, носил на броне желтое и голубое. Легкий доспех приводился в действие газовой турбиной
мощностью в две с половиной тысячи лошадок, скорый доспех, адаптированный к погоням и маневрированию, к эскортированию боеходов. Будучи поляками, мы не прирастали к
своим латам, снимали их время от времени, по службе, тела
наши были аантропными, сильными и красивыми. Помню,
ибо был мастером фехтованья в доспехе, фехтованья в радиусе действия наших сенсоров или в радиусе чутья Матки Польши, искусства ратоборства, которое довело до блеска принцип vor и nach, ибо на до und после и держалось. На том,
чтобы всегда опережать атаку, поскольку не было защиты от
атаки панцера, как не было защиты от моего выпада, композитные доспехи мы надевали лишь для красоты, да еще борониться пред кнехтами.
Бывал также поэтом в доспехе.
Писывал стихи на пергаменте, изготовленном из кожи немецких фрайнахтягеров: исключительно из убитых лично
мной, а темой каждого стихотворения была Она: наша единственная возлюбленная, которую каждый из нас ревновал до
безумия, словно мы верили есм, что в состоянии оросить и
насытить каждое из миллиона ее лон, она же была чистой ненасытностью и жаждой жертвы.
Так что убивал фрайнахтягеров и писал стихи на их шкурах, а усердные подручные из человеков оправляли в костяные рамки.
Позже перестал писать, ибо начал бояться своих стихов.
Писались они у меня тогда очень формально, всегда польским гекзаметром, и в этих своих гекзаметрических строфах
я както внезапно обнаружил, до чего мы похожи друг на друга. Мы и Германия.
А ведь даже мысль подобная греховна есть. Однако я мыслил и пробовал себя переубедить. Прежде всего, Германии не
существует, это одно понятие, а Матка Польша вправду есть,
могу ее коснуться, вот, лежит под поверхностью почвы, растет потихоньку, переносит наши рубежи, разрастаясь под-

[ 54 ]
ИЛ 6/2020

земной грибницей, потягивая наши реки и моря, поживляясь
любой органической материей и зная любого из нас, любого
из нас любя, за добро милуя, а за зло карая.
И разнимся во всем. Они строят черные, жалящие небо
замки, мы строим усадьбы и широкие палаты из теплого песчаника. Подругому воюем: они сделали из войны науку, мы
превратили ее в искусство. У них штаб управляет каждым солдатом непосредственно и прецизионно, жмет вместо него
спусковой крючок, панцергренадеры и фрайнахтягеры не ведают сами того, что делают, а у нас Матка Польша источает
Зовы своих желез и атакуем мы не понемецки.
У них, немцев, есть свои самочки, человеческие и аантропные, у нас самок нет, единственная наша женщина Матка Польша, которой мы служим и в которой слились гены
всех женщин, когдалибо существовавших, она нам и мать, и
сестра, и жена, лишь ее влагалищ жаждем, лишь ее соками желаем упиться, лишь с ней хотим возлежать, лишь ее любим.
Оттого польские аантропы никогда не насилуют немецких
женщин, но сразу убивают. Немецкие же аантропы, после того, как их церштереры добудут кусок тела Матки Польши и
отсекут от всего остального некротическим ядом, не трогают
ее срама. Скорее уж крыжацкие кнехты, скорее уж наши непретворенные: бывает, что кнехты оставляют свое семя в лонах Матки Польши, и наши самцы сношают их малых мамок,
занимая какойнибудь лебенсборн, от этого родится порой
хромое, хворое, сплюснутое потомство, каковое и у них, и у
нас тотчас убивают, как заводчик убивает потомство крольчихи и забравшегося в клетку крыса.
В любом случае их женщины суть слуги мужчин, а мы, напротив, сами служим единственной Женщине. Иначе говоря,
у них Кровь, а у нас как бы единое Тело — аще едим, метаболируем и испражняемся отдельно, аще у каждого из нас личные аантропные органы, в то же время все мы принадлежим
Матке Польше.
Едим на пирах: сходимся в усадьбах, где Матка Польша лезет прямо из гумна покрытой выменами глыбой, и каждый
присасывается к собственному вымени, и кормит нас Матка
Польша своими грудями, густым, желтым как молозиво молоком, се наше единственное питье и яство, единственная телесная страсть, жмем эти полные молозива титьки и нежим
их, обязаны нежить, чтобы сосок исторг струю молока, а непретворенные самцы за этой польской трапезой получают серию малых польских оргазмов.
И совсем поразному выглядят земли: там мужской рукой
все собрано в знаки и символы — руны и розетки зонненрад,

[ 55 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

у замковых башен есть свое значение, у огня свое значение, и
у высоких, как вавилонские небоскребы, памятников свое
значение, и у полей пейзанских с картин романтиков свое
значение, хотя и выглядят натурально. А Матка Польша, покрытая тонким слоем земли, выделяет в почву навоз и позволяет расти на себе дереву и траве, которая стелется под ноги
топчущим ее аантропным рыцарям и боеходам, и позволяет
расти ивам, которые обнимают их плакучими ветвями и глядят их, и ласкают, движимы ее волей, и растут на Матке Польше цветы, которые благоухают Зовом. У них вся земля звучит
песнями Шуберта, Матка Польша предпочитает пение птиц
и мазурки Шопена днем, ноктюрны Шопена ночью, особенно фаминорный, опус пятьдесят пять, номер один.
Но ошибется тот, кто сочтет безмятежным пейзаж Матки
Польши: расступится под крыжацкой броней земля, если бездумно шагнуть на тело Матки Польши, не умертвив его предварительно. Поэтому крыжаки имеют церштереры, которые,
пересекая нашу границу, вгрызаются в тело Матки Польши и
травят его некротическим ядом, так что оно отмирает вдоль
границ, отрастая вновь, едва отгоним их красивой уланской
контратакой. А фоном нонстоп рояль Шопена, и никто не
помнит, что фамилия у него французская, ибо никто не помнит уже никаких французов, что вообще когдато существовали французы, сожрали их, нет больше французов, нет евреев,
нет русских, англичан, испанцев, никого нет.
Портит нас их Blut, кровь Германии, оттого мы вынуждены убивать их издали, ведь стоит лишь капле просочиться
сквозь панцирь, как мрем от их крови, как от цианида.
И вот, невзирая на различия, невзирая на пояс выжженной
земли, делящей нас, невзирая на тысячелетия рати, которых
уже никто не считает, ибо они не важны, ибо время сделалось
кругом, как когдато у греков, только меньшим: круг времени
равен циклу мобилизацияакция, дневной цикл и цикл луны,
означающий менструальный цикл Матки Польши, который
накладывается на величайшие броски и прорывы, и переносы
границ, так что не считаем лет, не фиксируем деяний, но ищем
в них логики.
Мы тем не менее похожи, благодаря Чрезвечному Грюнвальду. Единственное, для чего мы существуем, это битва с самим собой. Никто не думает над тем, за что бьется, ведь живем
лишь для того, чтобы биться, и даже поэзию пишем для того,
чтобы биться. И неожиданно стихи на аантропном пергаменте открывают страшную вещь: нет разницы меж мной и моим
врагом, зачем я тогда с ним бьюсь?
Спрашиваю Матку Польшу, она ответствует мне немедля.

[ 56 ]
ИЛ 6/2020

— Сыночек, ведь мы похожи как две капли воды, — пахнет. — Мы два тела, женщина и мужчина, Польша и Германия,
сплетенные в битве, представляющей собой любовное объятие. Борясь, мы любим друг друга. Боремся из любви. Поддерживаем, борясь, свое существование. Сыночек. Иди, сыночек,
умри за меня, — просит.
А я иду и умираю, предавая ее. Schubert смешивается во
мне с Шопеном. Chopin c Шубертом. Ничто больше не ясно
и не просто.
А предавал я ее как самец человеков, непретворенный.
Мало того, что не мечтал непрестанно о соитии с ней, о самцовом человеческом соитии, не тосковал о танатическом оргазме, во время которого в превосходящем все мыслимые
пределы наслаждении самец человеков отдает ляде Матки
Польши не одно лишь свое мужское семя, но всего себя, целиком извергая себя в Матку Польшу, а она любит его и приемлет, и вбирает, и адсорбирует его польские гены, деля их и
сортируя, и связывая, и зачинает в своих лонах новых непретворенных человеков, дабы служили аантропам на благо общего дела, дабы холили ее и лелеяли, ибо для того только явлены на свет, ею и для нее, и во имя ее.
Но мне также удавалось, причем не раз — мог бежать этого соития, перед Зовом ее яичников устоять, так как затыкал
себе ноздри и обертывал тело пленкой, и бежал, поскольку
хотел жить, а не спариваться с ней. Не жаждал ее влагалища,
воздуха жаждал.
Но в конце концов Зов проникал в мои легкие или в мою
кожу и я возвращался, а Матка Польша раскрывала свое лоно
как росянка реснички, и я проваливался в нее, а она вбирала
меня, однако же не любила, я кожей чувствовал:
— Ты не мой! — пахла в этот миг одуряюще, камфарой. —
Ты не мой сын, ты отступник.
И я угасал под звуки Революционного этюда. Не следует
изменять Матке Польше.
Но ведь и в ваше время, в вашей исторической линии я
был бы поставлен перед выбором. Будучи спрошен: поляк
или немец? Или “на горе Арарат растет красный виноград”.
Или Фатер унзер понемецки. Отче наш. Отче наш не умеешь,
хойло? Документы! Аусвайс! И смотрят мне в глаза черным
зрачком пистолета или ласкают кожу языком меча, кожа сминается, поддается кожа.
А я тогда лгал, но у той моей лжи всегда обнаруживались
короткие ноги. Приходилось бежать, всегда бежал.
Но ни разу не убегал далеко. Далеко не убежишь. Немец. Поляк. Немец. Поляк. Немец. Поляк. Немец. Райх. Матка Польша.

[ 57 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Были линии истории, сложившиеся таким образом, что в
них не было ни поляков, ни немцев. Или были, но совершенно другие. Когда, скажем, Сигизмунд Август по примеру Генриха VIII провозгласил себя главой национальной церкви. И
Польша стала протестантским государством, втянулась в религиозные войны, и когда двести лет спустя появились поляки — то уже не были поляками, хотя назывались так же. Их
концепция была совершенно другой. Соответственно, были
линии, в которых не было немцев, одни бавароавстрийцы и
пруссаки.
Существовала линия, в которой вообще не было народов,
не было Маток Польш, не сверкал на мраморе зонненрад в
вестфальском замке, не пламенели в небе призывы “Альгемайне Мобильмахунг” и “Сильные, сплоченные, готовые!”,
но эту линию мне никак не удается вспомнить. Хотя была,
шла столь же реально, столь же четко, как Эвигер Танненберг или ваша слезливая история жалости к себе. Но не удается даже помыслить о ней, так глубоко увяз я в Матке Польше
и в Германии.
А вы в этой своей слезливой линии в целом идентичны.
Вы и немцы. Кажетесь себе совсем разными, а это неправда.
Уж очень гнетут вас различия: полякам немцы кажутся чванными, опасными, враждебными, в то же время честными и
солидными, любят поляки немецкие автомобили, это страх
вкупе с ненавистью и с восхищением.
Поляки же кажутся немцам грязными, расхлябанными,
склонными к безумствам, это гордыня вкупе с отвращением и
одновременно с восхищением, как у того грустного немецкого солдата, что, подавляя варшавскую заварушку, сказал задумчиво: я тоже мог бы быть партизан, это есть славно быть
партизан, только надо было быть поляк.
При этом и поляками, и немцами, всеми вами в целом движут похожие мотивы: являетесь народами, вызванными к
жизни романтической сублимацией. В отличие от французов
или американцев, рожденных от политики, в эпоху глупой веры в ум, вы родились позднее, в эпоху веры в дух: дух народа,
зиждимый не в приказах и канцеляриях (случались и такие,
что в это верили), а собором, сообща, какой бы иллюзией это
ни было. У немцев Блут унд Боден, Кровь и Почва, у поляков — Король Дух, свірэпка и дзяцельнік, шляхетская усадебка, где в Чрезвечном Грюнвальде родятся маленькие аантропы, родятся для уничтожения немецких аантропов. Chopin и
Шуберт. Schubert и Шопен.
Одинаково цените победный конец в драке, исходя, очевидно, из интересов лирики и эпоса. Из соображений поли-

[ 58 ]
ИЛ 6/2020

тики жаждете, ждете победы, так вам, по крайней мере, кажется, хотя на самомто деле желаете одного: красивого, героического поражения. Подростки в мундирах гитлерюгенд
или с белокрасной повязкой на рукаве, со слишком длинной
винтовкой или с тяжеленным панцерфаустом, львовские Орлята и студенты под Лангемарком — это всё ваш польсконемецкий кинотис, огромный польсконемецкий Kindergarten
для павших детей, оттого они паки и паки всё те же. Приснобоясь, что война закончится без них, ещежды плакали и звали
маму, егда аз срезал их очередью или сжигал их огнеметом,
ещежды звучал их плач и фрустрация велика бысть.
О них потом слагаете гимны. О студентах и выпускниках,
что с охотой, радостно, с песней, добровольно идут в пехотинцы, ко двору царицы всех родов войск. Инфантерия, Knnigin aller Waffen. Пехота, простаая пехооота! Прибавляют
лет, лгут, лишь бы завербоваться, а когда ложь их становится
явной, пускают пулю, и даже в лоб, раз уж военврач отослал
их домой по причине кривых плеч, астмы, близорукости или
крипторхизма, то есть когда яйца в пузе, а не в мошонке.
И кажется им, что хотят быть во имя отчизны, биться во
имя отчизны, побеждать во имя отчизны, а на самомто деле
они хотят во имя нее умереть, идут туда за красивой смертью,
что красотой своей озарит их рядовую серую жизнь и эту рядовую серую жизнь сделает равно прекрасной, устроит в секунду, кто был никем, станет кемто, героем.
И не приказывают им ждать, да не обманутся в лучших надеждах: дано им будет погибнуть. Полезут из окопов, полягут
под шквалом огня, погибнут от бляшек металла те парни, которых потомки сочтут лучшими в поколении. И, возможно,
на самом деле стали лучшими, путем собственной смерти —
иначе были бы такими же, как те, что выжили: обычными. Рядовыми. Погибнув, вступили в народный пантеон, о котором
мечтали их ровесники, лишь путем смерти доказав, что вообще жили и жили понастоящему.
И у вас есть точно такие же хлопцы. Сквозь прицельные
устройства браунингов и гочкисов я видел их стройные юные
тела в мундирах, видел их чистые лица, скрытые козырьками
шлемов, смотрел сквозь прорези целиков максима и шварцлозе и нажимал на гашетки, смотрел, как сбываются их темные мечты, как dulce и как decorum есть pro patria mori, умирать, штербен, как понад краем окопа разбрызгиваются
острия штыков, будто пальцы раскрывающейся тысячеперстной длани, и выходят парни, взбегают по лесенкам, по насеченным саперными лопатками ступеням, и дырявил их пулями,
а они умирали, bellum dulce inexpertis, не думая ни о чем, ли-

[ 59 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

бо думая о маме, либо о любимой, которая ждала дома, но некоторым удавалось остаться в образе до конца и они взывали
к родине. К Польше, Германии, все равно. Meine Ehre heiЊt
Treue, Бог Гонор Отечество, неразличимы, когда я смотрел,
куда летят мои отливающие апельсином струи пуль, и переносил их блестящие нити на черные силуэты.
Итак, эти хлопцы из шестой немецкой армии, студенты
и выпускники, увязали в колючей проволоке, не случилось
им прежде отведать ее жалящей липкой плети. Изза прицела
цекаэма я пригибал их щуплые силуэты к земле под Лангемарком и сбивал с их голов обтянутые серыми чехлами пикельхельмы.
И эти щуплые пареньки из Варшау, в гражданских костюмах и свитерках, с белокрасной повязкой на рукаве, эти парни, уже битые, но попрежнему непоколебимые, с одной винтовкой на пятерых, эти хлопцы, когда я всматривался в их
подвалы дымящимся рылом фламменверфера и последним
взглядом колеровал в апельсин их явную смерть, эти парни
из руин Варшавы и Берлина, Monte Cassino и Сталинграда,
Кана и Breslau были братьями — полными ненависти, но всё
же братьями, одной крови, сплоченные смертью, равнодушным согласием мертвых героев.
Можно было подумать, что абсолютно несходными были
аантропы Чрезвечного Грюнвальда: в их жилах текла разная
кровь, они не являлись просто подвидами людей, разнились
биологически как термиты и муравьи, внешне похожи, по сути далеки друг от друга. Польский аантропный рыцарь не сумел бы оплодотворить немецкую аантропную самку, не было
языка, на котором могли бы объясниться панцергренадер со
стрельцом гончей хоругви. Эта война больше не была человечьей: была войной львов с волками, не мировой войной, но
войной миров.
Но правду говоря, были одинаковыми. Жребием человечества, скрученного в две сополюсные спирали, рядом, но раздельно, зато вместе. Сдвинутые от человечности по двум направлениям, полностью отличные от человеков, срощенные с
машинами и с Маткой Польшей, не сдвигались друг относительно друга, вечно в объятии, вечно вместе, милые бранятся,
только тешатся.
И так я вечно бежал от немцев к полякам, от поляков
к немцам, и так убежал из Нюрнберга в Силезию, в Гляйвиц.
В гливицком посаде я заплатил за комнату, отдохнул после дорожных тягот, выспался, купил себе свечей и перьев, все именуя попольски, и ни разу не прокололся, что знаю немецкий,
хоть по акценту обаче слышно, аже не местный есмь.

[ 60 ]
ИЛ 6/2020

И затеял я списывать науку мастера Лихтенауэра по памяти, память же была на ту науку крепка, ибо не раз проэкзаменован священником Дебрингером был есмь и к научению мотивирован резоном наивернейшим — палкой.
Писал есмь дванадесять дни, списав все, что помнил есмь,
затем воротившись в Краков, якоже из Кракова в Мельк гонца есмь послать хотел.
И тьму раз в Краков возвращал есмь ся. Но в сущем бытовании только раз. Но после, в чрезвечном умирании, тьму.
В Чрезвечном Грюнвальде в Кракове бились величайшие
сердца Матки Польши и сердца великих аантропов и стародавних поляков, нагнетавших Кровь Матки Польши купно с другими сердцами, в едином кровотоке: так, сердце аантропного
Словацкого качает Кровь и сердце аантропного Мицкевича, и
генерала Андерса аантропного качает Кровь, и Норвида, и
Пилсудского, и Дмовского, и Витоса, и Юлиана Тувима, хоть и
еврейское как будто сердце, только все о том забыли, а оно тоже качает Кровь, и сердце Шимановского качает, и Милоша, и
сердце Папы Нашего Поляка качает Кровь, и это не совсем
они, это их аантропные аналоги и тысячи других сердец качают Кровь в громадной Крипте Заслуженных, посреди которой
течет Висла и которая вместила в себя подземелья Вавеля,
Скалки и Тынца, а над ней раскинулся Замок из серых блоков
песчаника, Замок с теплыми стенами.
В Эвигер Танненберг нет шпионов, ибо нет настоящих ренегатов. Очень долго верили немцы, что в краковском замке
кроется мозг Матки Польши, наподобие их норемберкского
Oberste Heeresleitung, и в течение двухсот тридцати семи лет
коварный ковали план; и реализовали его в правление одного из позднейших Бальдуров.
Масштабный прорыв после семидесяти лет перемирия
сместил фронт к Варте. Церштереры травили некротическим
ядом квадратные мегаметры плоти, жирного белого тела Матки Польши, затем мы, кнехты, грузили его — белая кожа, белое, хотя и налитое кровью сало, руки, глаза, уши, груди и половые губы, большие железы, всё еще пахшие польскими
зовами, так что не обошлось без противогазов и костюмов защиты. Это тело мы рассекали огромными гарпунами типа китобойных и крюками на длинных черенках грузили в вагоны
срочно проложенной железной дороги, а поезда везли его к
ближайшим аантропным желудкам. По границе тело Матки
Польши не было хорошо развито, пласт его не превышал пяти сантиметров подземной ткани, за вычетом затрат после захвата неполных тридцати квадратных мегаметров территории нам удалось получить восемьсот мегатонн органической

[ 61 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

материи, эквивалент полуторамесячного потребления энергии всей Германии.
Неслабый, в общем, хапок, следовало ожидать, что Матка
Польша со всей силы нанесет ответный удар, и так оно и вышло, уже через два дня наши силы под натиском аантропных
рыцарей отступили за Одер, где продолжились тяжкие бои.
Это и был план — тогда в оголенное воздушное пространство Матки Польши, обойдя фронт с юга, вторглись четыре
эскадры люфтфарцойгов и отбомбились над Замком из песчаника, веря, что тем самым убьют Матку Польшу, поскольку
Германию, являющуюся идеей, можно было убить, разрушая
Blutfabrik внутри горы Брокен или же Oberste Heeresleitung в
норемберкском замке.
А между тем ничего такого: на следующий день Матка Польша пахла новыми зовами, и каждый из нас почуял, что обязан
влиться в акцию по восстановлению Замка, и мы шли маршем, с
лопатами и кайлами на плечах, и пели, полируя теплые блоки из
песчаника, ставя их один на другой, тысячи рук, миллионы рук,
миллионы сердец, миллионы мозгов, миллионы женских мозгов, врытых в тело Матки Польши, которую не убьешь, слишком
велика, шестьдесят биллионов тонн тела всасывают энергию
всех растущих в ней растений, и гложет это женское тело скрытый под землей уголь и цедит скрытую под землей нефть. А хирурги аантропные подшивают к венам и артериям Матки Польши пыльные сердца Заслуженных, выкопанные изпод руин.
И растет постепенно Матка Польша, и сплавляется с землей, по краям ее тела шелестят мириады пальцев, нежных
женских пальцев, они трогают камни, растирают песок, гладят стебли трав и растут, движутся вперед. Матка Польша все
время растет, и все это время растет Германия, но там, где у
них граница (а немецкое Grenze ведь слово славянское), там
обоюдный рост нивелируется, они меряются силами в сладкой борьбе, сдвигая полосу ничейной земли с востока на запад и с запада на восток.
Я, помнится, летел в этот Краков, где, заостряю, не было
Матки Польши, а был самый обыкновенный Вавель. А я летел
на борту большого серебристого тайфуна с заряженным глоком в кармане мундира, не опасаясь досмотра, потому как в
аэропортах полковников с Жестяным галстуком на шее никто не рискует досматривать. Глок мне нужен был постольку,
поскольку я знал, что на входе на Вавель кобуру со служебным
пистолетом отберут, так повелось издавна, я же летел, чтобы
убить Ганса Франка.
Потом я ехал на автомобиле с аэродрома на Вавель, потом
вошел, помнится, в квартиру Франка, вытянул руку в “Хайль

[ 62 ]
ИЛ 6/2020

Гитлер”, Франк ответил кивком сморщенной головы стервятника, а я сунул руку в карман, достал свой глок и начал палить во
Франка, и выпустил всю обойму, и повелитель Польской марки
безвольно сник в своей инвалидной коляске, и физиологический солевой раствор хлестал из продырявленных пакетов
капельницы. Я сменил обойму и застрелил секретаршу, чтобы
перестала верещать — а верещала она попольски, — потом увидел адъютанта, который вбежал в комнату на грохот упавшего
стула, его я тоже застрелил. Потом я вспомнил один старинный
обычай и громко возвестил: “Именем Речи Посполитой”, — затем выпустил пистолет из рук, и он упал на ковер, а я вышел, и
никто не задержал меня, и я прошел мимо того места, где в две
тысячи двенадцатом году мы разбудили Вавельского змия.
Змия, одного из черных богов, что спал себе, витой и медночешуйчатый, под вавельской скалой — а год был две тысячи
двенадцать. Мы его по случаю раскопали под нашей качалкой
напротив Вавеля: делали ремонт, и Худой услыхал под полом
глухой звук, ну мы, это, раздербанили пол, мож, сокровища
гитлеровцев найдем, както оно универсально отвечало, если
сокровища, то гитлеровцы, влезли во чтото, что было мелким углублением под полом, но в нем были старые кирпичи и
нужно было копать.
Тогда Худой дал мне подзатыльник и велел копать, я и
стал. Я был типичным бакланом с одной лишь целью в жизни:
быть с ними, быть в реальной банде “Краковии”, носить фирменную косуху, быть как они. Они же это знали, чуяли эту
мою решимость и чуяли, что было ее замного, знали то, чего
не знал я: слишком сильно хочу, слишком готов на всё, так
что могу вечно возле них отираться, вот только одним из них
никогда не стану.
Оттого получил подзатыльник и лопату, оттого и стал копать. Потом мне даже помогали, сменяли меня, всё как всегда, никто ведь ничего мне плохого не делал и псярам в обиду никогда бы не дал, и все же, если чужих рядом не было,
жертвой всех глумов и издевок был я, хоть и не уступал им яйцами, жал штангу не хуже лучших из них, в торец вписывал
так, что они следили, чтоб я на каждый махач подписывался — но знали также, что я могу выписать псяре, но на коголибо из них руки никогда не подниму, так в том были уверены,
что не боялись меня, а без страха нет уважухи.
Короче, копал я, копал, другие тоже копали, и под конец
раскопали его медную тушу, и заверещали от страха, что твои
дети на хорроре, и тогда Змий обратился:
— Странно рещета. Не имам ныне исхода от того места.
Ведита мене боле отроковиц а сотвору вы непоборима. Идита.

[ 63 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Поначалу, ясен пень, была проблема с коммуникацией, но
под конец срослось, мы приносили ему в жертву девок, которых он пожирал, набирали грязных цыганок, но ему было по
барабану, нам же впадлу было давать ему наших девочек, в любом случае он их пожирал, а нас сделал непобедимыми.
И не боялись мы больше ни псарни, ни портовых, ни мусоров, так что сперва мы поубивали всех болельщиков “Вислы”,
и нас трепали во всех новостях, и даже военную жандармерию
слали на улицы, а позже мы поубивали всех мусоров и всех
жандармов, и про нас уже трубили CNN, и NBC, и ВВС, а жен
и дочерей псярских заклали мы Змию на поживу, а позже была большая война, но я так и не стал настоящей элитой, а в
конце концов поубивал моих братьев, ибо Змий так велел, а
позже, в том мире, что весь был объят огнем, зашел в главный
вавельский собор, вскрыл гроб своего батюшки, короля Казимира, и взял его корону, надел себе на голову и плюнул на его
прах, а позже Змий пожрал меня, ибо некому было стоптать
его, ни тебе Велеса, ни Святого Георгия.
Но заостряю и такие въезды в Краков, что были почти
зеркальной тенью моего сущего бытования — с той лишь разницей, что въезжал я туда не порожним человеком натуры сомнительной, но рыцарем с золотистым поясом на бедрах.
Настоящим человеком, на которого мещаночки пялились
так, как ваши девчонки пялятся на парней, являющихся воплощением их грезы: популярная музыка служит предлогом
для того, чтобы пялиться и обожать, вопреки их недоступности, точнее, как раз в силу их недоступности, полной недоступности.
Таким как раз таки был я для тех краковских мещаночек,
въезжая в роли miles strenuus в ближней тени сущего бытования: знали ведь, что мещанка не станет ни моей женой, ни
дамой сердца моего, мещанку я могу отыметь, но лишь тем
способом, каким имеют банную девку, а ведь они не были девками, чтобы их вот так иметь, значит, ничего между нами
быть не могло, и знали это прекрасно, но всетаки обожали меня, глядя на мои завитые локоны, на свисающие со стремян
носки пуленов и на богатую сбрую конскую, и на коня роскошного, и тосковали по мне, а потом выходили замуж за подмастерьев и трахали им мозги, покуда те не выбьются в мастера,
и жили своей мещанской жизнью, забывая маленького рыцаря, о котором вздыхали в юности.
И в этом умирании чрезвечном, столь близком к сущему
бытованию: эти вздохи их, щеки алеющие, взоры долу. Я питался ими, вспоминаючи о бытовании сущем, как въезжал суще в Краков и мещане смотрели на меня с отвращением: вот

[ 64 ]
ИЛ 6/2020

в город наш въезжает человек порожний, не такой, как мы,
некто с тракта, ищущий заработка некто, скоморох либо
шпильман; быть может, кто повостроглазее и примечал долговатый сверток у седла и догадался есть — вот фехтовальщик, фехтшуле на ярмарку привез, юнцам пагуба, сам наверное вор.
Что ж мне, кричать следовало? С коня слезть следовало, за
платье их хватать? Трясти и толмачить: “Есмь королевский
бастард! Урожденных государей кры во мне течет!”
Так что молчал себе, глядя в гриву коню, а черные боги
были всё ближе.
Тогда размышлял я о матушке своей. За годы, что ратоборству у священника Дебрингера учил есмь ся, сумел забыть,
кем была моя матушка. Задвинул эти мысли поглубже, задвинул личины имевших матушку мою мужчин, задвинул подальше лик матушки моей, развязывавшей тесемки у шикана Всеслава и разводившей ноги, и стаскивавшей наперсник, и
голой лезшей в бадью, и выпячивавшей зад свой встречь дрожащим жалам, и облик мужских рук, мацавших ей вымечка,
все это я задвинул глубоко, прикрыв сверху тем, что списал
затем в Гливицах на пергамент есмь и что из Кракова гонцом
в Мельк свезти велел есмь.
Так что матери своей я не видел, потому как в голове держал одни лишь свои hawen und schnitten, рубящие и колющие
удары, держал в памяти то, как класть левую руку на оголовье,
когда предплечья скрещиваются для вола у правого бока,
помнил, как выпрямлять локти для сильного oberhau и как
поставить стопу в ближнем бою, чтобы шутя свалить врага на
землю, держал в памяти заточку мечей и как затянуть ремни
доспеха, как вонзить кинжал, чтобы убить, и куда, чтобы ранить.
Про матушку я помнил лишь то, что она была. Я помнил ее
ласки, ее улыбку, наше с ней жилище, не помнил, правда, что
было оно при городских банях, в доме веселья. И помнил, что
приходил к нам шикан Всеслав, однако помнил его как рыцаря фон Кенигсегга, не как шикана.
И тем не менее чтото толкнуло меня к этим баням. И вот
стою перед ними, спешился и смотрю: ужель знаком мне этот
дом, ужель чрезведома постройка?
Но нет, не чрезведома, незнаком, не знаю, знать не желаю,
желаю всего лишь поиметь девку какую ни на есть, так что
бросаю конюху монетку и поводья, с жестом таким, будто я
рыцарь, а не пустое место, говорю, мол, коли с коня сгинет
что, обе ему длани отсеку, парню страх, а я иду в баню, вхожу
внутрь, лица чрезведаю, такие, сякие, не чрезведаю, не желаю

[ 65 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

помнить, ни узнавать, ни знать, аце вхожу к девке немолодой
и даю ей деньгу чешскую, и говорю:
— Купание для меня справь, скурея, а послежде разоблачайся и ко мне ступай.
И знаю, знаю, знаю ее, чрезведаю, помню, была подругой
матушки моей, но она меня не чрезведает, ибо вырос из маленького мальчика в пригожего вьюноша с недром крепким,
откуда же ей чрезведать меня, с чего.
И не знает она, не знает, и на мание мое ступа, не коснея,
как матушка моя всегда шла была есть, и она ступа, яко же не
хозяйка себе, яко же пан ея есмь, как Господь Бог, как король,
как шикан, ибо платил есмь, аце идет за мной, а идем мы в баню, идем мы по лестнице в баню, идем, идем, я сажусь, она
справляет для меня купание, греет воду, вливает бадейкой в
ванну, разоблачается, как матушка моя разоблачала была есть
ся, а я сижу, и она подходит и разболокает меня, и развязывает тесемки у моих штанин, и на гульфике развязывает тесемки, развязывает тесемки, совлекает с меня дублет, и я встаю
перед ней голым, а она говорит бархатным, исполненным деланого желания голосом:
— Ох! Какое великое у тебя жало, красный мой панич, какой великий хой.
Точно так матушка моя молвила есть была рыцарю Кенигсеггу ово шикану Всеславу, а я смотрел на то есмь был и слушал есмь был.
И всё себе чрезведаю, припоминаю себе мать мою курву и
всё, что я увидел, вдруг просочилось сквозь школу священника Дебрингера к умыслу моему.
И ударил я блудню по лицу, изо всей силы, аж упала она,
но поднялась сразу, повинившись, что изза нее гневаюсь, а я
ударил ее во второй раз, и она рыдать начала, плакать, плакать, как плакала моя мама, я же ненавидел ее так, как ненавидел маму.
Черные боги танцевали вокруг меня, смеясь и выкрикивая: вот стал ты самим собой, отрок! Вот оно требище твое, в
веселом доме, в Кракове, вот стал ты настоящим человеком,
вот скинул, отрок, оковы! Пора! Танцевал Пяркунас, прозванный Индрой, танцевал Див Патер, танцевали Диевас и
Велняс, и Кришна, и Змий тоже танцевали. Вот она, дхарма
твоя, детеныш Ариев, аки тигр еси, так и живи аки тигр, не
сетуй. Дракон еси, так и живи аки дракон.
Я ухватил блудню за шею и был ей страх ужасный, страх,
что убью ее, как будто в жизни ее чтото было, к чему она могла быть привязана, как будто жизнь ее большую ценность
имела, нежели круги на воде, ежели в воду кинуть камень, и

[ 66 ]
ИЛ 6/2020

таки был страх, но я ее не убивал, лишь развел ей коленом ноги и вонзил свое лезвие в ее сухую ляду и почал ее имать, порой пресильно, и была ей боль, она же в мучительном имании
том надежду для себя увидала и стала охать, как будто я доставлял ей усладу, не боль, аж стала подмахивать бедрами, будто искала еще большей услады, аж взмокла мутовкой, оттого,
не прерываясь, я стиснул пальцами ее шею, и она сразу прекратила стонать, и я решил, что я ее убью, и стиснул пальцы
изо всей силы, и имал ее далее есмь, аж стала синеть лицом и
ухватила меня пальцами за предплечья, но премало было в
ней силы, премало воли к жизни.
И был бы убивши, однако ж в комнату зашел шикан, не
Всеслав, другой шикан зашел защитить собственную скотину,
ибо услышал шум, ибо не пришел ведь защитить человека от
смерти, а лишь животину свою от порчи, и кинулся на меня и
спихнул меня голого с голой блудни, и спас ей жизнь, она же,
кашляя, выбежала из комнаты, а шикан кинулся на меня и хотел меня убить, однако это я убил его.
Убил его есмь, ибо был моложе есмь, сильнее, ибо учил меня борьбе Отто Жид. Имелся у шикана кинжал, но я легко отнял его есмь, а потом воткнул в грудь, по самый больстер,
имела рукоять шиканова кинжала форму мужского члена разом с яйцами, и я вбил тот фламандский кинжал ему в недро
по самые точенные из дерева яйца.
Черные боги взялись за руки. В сущем бытовании я не
знал подобных слов, ведь в доме веселья, в коем я воспитывался, я жил, погруженный в мир знаков и символов семитского христианства; стало быть, не мог знать такие слова, как
жрец и капище, и требище, но ведь именно это я свершил
есмь, и тот тощий шнырь, убогий преемник Всеслава, был моей жертвой.
Дверь в комнату приоткрылась. Все еще голая блудня, кою
я только что имал, заглянула в щелку: увидаша убитого шикана, и меня голого над ним, и убежаша.
А я есмь сделал то, что сделал. И вдруг затеял опасаться последствий: ибо вновь есмь человека убил! А ну как прямиком в
преисподнюю! А то схватят меня сейчас, тут же, и повесят у заставы на росстани, а из останков моих поделают себе амулеты.
И сошел ко мне Кришна, темнокож и прекрасен, и спросил:
— Откуда обрушилось на тебя, Арджуна, в этот решающий,
опасный миг столь стыдное, недостойное арийского ратника
отчаяние? Ты скорбишь о тех, о ком скорбеть не нужно. Мудрый не скорбит ни о живых, ни о мертвых.
И в сущем бытовании я не знал, что это был Кришна, так же
как не знал, что он вообще какимлибо образом существует,

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

что ктото обращается ко мне, просто слышал у себя в голове
голос, не зная, что обращаются ко мне словами книги священной, более древней, чем Библия. И ведь обратились ко
мне голоса по имени, моему, а не Панду, чада Пяркунаса, да[ 67 ]
ра Индры.
ИЛ 6/2020
Рекоше мне “Пашко”, имя мое назвал.
Впрочем, может, и не говорил; может, это сейчас, в моем
вечном сейчас, умирая чрезвечно, я знаю всё, может, я просто налагаю на эту ситуацию ту действительность, которую
познал после смерти и в пугающем пробуждениивсмерть на
самом конце времен.
Но я слышал в голове этот голос: мудрый не скорбит ни о
живых, ни о мертвых.
Встал, болееменее привел в порядок одежду, завязал тесемки на штанах и на гульфике. Взял мертвого шикана за его рубище и подтянул к лестнице, и спихнул вниз, в цоколь, где в бане
клиенты уговаривались с блуднями, где отмокали они в бадьях,
где мокрые сорочки лепились к вымечкам блудней, где горячий воздух напитан был потом мужским и женским, и паром, и
похотью.
Значит, тело скатилось вниз, и я спустился в окровавленной рубахе и встал над мертвым шиканом, и Пяркунас встал за
мной, и не скорбел я ни о живых, ни о мертвых, и объявил, что
аз есмь теперь шикан новый, ибо есмь старого шикана убил.
— Таково было мание пана Всеслава, — прибавил еще не
своим голосом.
И что бы им не решить, что я рехнулся, летто тогда было
мне не ахти, и что бы блудням не начать глумиться надо мной,
осмеивать меня, и что бы комуто из самых рослых и борзых
клиентов, какомуто мясных или кузнечных дел мастеру не вылезти из своей бадьи, даром что голый, схватить меня за шею
и выкинуть в хляби либо отдать кату, ибо бывал с шиканом на
хорошей ноге и хорошо приплачивал за то, чтобы шикан придерживал для него молоденьких, свеженьких дев, нередко девственниц, коих мэтр заплечный приучал к ремеслу, шикану на
пользу, себе на потеху.
Но тем не менее: не сочли меня за рехнутого, за дурного. Не
прибили на месте. Хоть и не видели черных богов, низошедших за мной, намочив стопы и пальцы в крови убитого шикана,
однако ж не надсмеялись. Может, это Перун касался их сердец.
В итоге просто были там, смотрели, а их молчание означало согласие.
Было во мне чтото страшное, какаято угроза, не требовавшая огласки, был труп на полу бани и были блудни, которыми следовало заняться.

[ 68 ]
ИЛ 6/2020

И так, всего за один вечер, сделался я шиканом. Первое
приказание было убрать тело прежнего шикана: отправился в
Вислу. А потом занялся сношением, ибо пылким был и алчущим женщин, а из уроков шикана Всеслава и знанием льва
знал, что только одним способом мужчина может владеть
женским стадом: сношая их всех, не любовно, но властно.
Так что отымел за одну ночь всех блудней в доме веселья,
лишь черным богам ведомо, откуда взял на то силу есмь, они
же приняли меня как хозяина.
А затем я сказал им, кто я такой — сын своей матери и короля Казимира, и они все поверили мне тотчас, ибо я был их
хозяином, к тому же знали мою мать. И верил я тогда, что тем
самым стираю с себя это родимое пятно: печать курвиного
сына, печать ублюдка, воспитанного в доме веселья, немого
свидетеля подлостей, что с мамой моей отправлял всякий,
кто хотел за это платить, печать позора собственной матери.
Да, именно так тогда думал: каждое соитие с блудней из веселого дома, где я воспитывался, есть переход на другую сторону: я покидаю мальчика, подглядывавшего сквозь щели в
перегородках, и подбираюсь к тем сильным мужам, которые
имали мою матушку, забарываю собственную слабость.
Делаюсь иным мужчиной, делаюсь мощным и могучим. Вытираю усталое жало свое платком батистовым, что дал моей
матушке король Казимир, словно плюя ему в лицо. Словно говоря ему: ты для меня что тряпка для обтирания хоя. Аз есмь
силен и счастлив.
Но всё это, заостряю, не происходит в моем сущем бытовании. Это все то же чрезвечное умирание: не знаю, не умею припомнить себе, иначе говоря, не могу этого в себе заострить,
вытянуть из Всепашка, коим являюсь, не могу знать, были ли
уже тогда черные боги или пришли ко мне лишь после того пугающего всмертьпробуждения, иначе в качестве чего или кого
должны были появиться? Ибо, раз уж проснулись мы в чрезвечное умирание в том недобром всеидоле, которого не было, а теперь есть, эхиеашерэхие, будет, который будет во времени
будущем, futurum, значит это, что тогда, когда бытовали мы
суще, его еще не было, как не было Господа Бога, ни Иисуса, ни
Богородицы, ни черных богов, ни Змия, Велеса, Дива Патера,
никого и ничего, и в умирании была лишь черная пустота, и всё.
И не была напрасной надежда, когда смотрел я в небо под
Грюнвальдом изпод железного козырька, когда черный
шайр растоптал мою грудь, ненапрасной была надежда, что
кану я в эту черноту и больше меня не будет, совсем. Что, черные боги уже плясали на небе в тот час? Или пригрезил их
есмь в том смертном сне, как грежу я о Вечном Грюнвальде,

[ 69 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

вернее, грезит о нем всеидол, тот самый, что видит во сне меня, коий я лишь призрак сна того всеидола есмь.
Но призраки эти, мороки, миражи мучатся, и эти мучения
уже настоящие, ибо больно, больно мне, Всепашку, коий, конечно, иллюзия есмь, но таки больно псевдо этому мне, что
несть я, больно стократ, тысячекрат, мириады мучений во всех
жизнях моих, есмь тот, коий несмь, а больно, как если б был.
Ну а как было в бытовании сущем? Наверняка убил я шикана, почти наверняка убил я шикана, точнее, убил шикана,
должно быть, убил шикана, скорее всего, я убил. Платком пана Казимира обтер свое мужское достоинство, девок всех
отымавшее, чтоб показать ему, королю Казимиру, как его
презираю и как его ненавижу, и не чувствовал себя от этого
ни сильным, ни счастливым, чувствовал, будто, плюя на кого
другого, сам себе в глаза наплевал, лайдак и кретин, я, отброс
человечества, отребье и поблевок, курвы матери сын.
Понимаешь, папаша? А он ничего не понимает, нет его
здесь, со мной, хоть и полагалось быть стольким линиям, в
которых он жив, не умер до рождения моего, в которых творит меня своим фаворитом, не наследником, разумеется, но
дает мне пояс и шпоры, и чины, и это не Бартош из Веземборга, это я еду со свитой по Европе, это меня знают при дворе,
я послан к императору, к королям и герцогам, а под Грюнвальдом, что и не Грюнвальд вовсе, а иная битва с Орденом,
я еду в качестве хорунжего великой хоругви Земли Краковской, белокрасной, в седле как влитой, репейки длинных
шпор касаются конских боков, и хотя бедра повиты кольчугой и латами, я чувствую, как красиво, ровно идет конь, копья
еще высоко, я чтото кричу, чего не слыхать, ибо звук в шеломе моем вязнет, и есмь человек, настоящий человек, не отброс, не поблевок людской, не курвы матери сын, но человек
всецело. Могу жить как человек и умирать как человек, не как
быдло. Но этого же не заостряю, я не заостряю.
Как было в моем бытовании сущем? Нет, не убил шикана.
Даже в комнату не входил и блудни тоже не убивал, разве что
прибил весьма сильно, а она побежала из комнаты жаловаться
шикану, и мы сошлись внизу, уже в бане, он посмотрел на меня, я понял, что он знает толк в людях, а он понял, что не ищет
со мной ссоры, так что вежливо вполне попросил меня из бани убраться и больше не возвращаться. Я и сам ссоры не искал,
так что убрался, забрал одежду, и коня, и мечи, и пустился на
поиски ночлега, нашел, конурка недорогая, дал за месяц вперед, дал на постой коня в конюшне и гонцу дал, хорошие деньги, чтобы доставил рукопись мою в Мельк, как наказывал священник Дебрингер.

[ 70 ]
ИЛ 6/2020

И сидел в своей темной комнате, никакого занятия у меня
не было. Чтобы на рынке организовать фехтшуле, показ мечного искусства, мне следовало заиметь какихникаких товарищей, с кем фехтовальные кунштюки показывать. Открыть постоянную школу никто не позволит, нет у меня рекомендаций,
ничего нет, тем паче, если бы даже это и удалось, поплыл бы
слух, а в Норемберке давно всем ясно, что это я Дебрингера
убил и ограбил, значит, рано или поздно приехал бы кто из старых друзей священника и убил бы меня сразу, на месте, либо
поймал бы и вывез в Норемберк на муки и казнь.
А ведь хотелось жить, тогда еще хотелось жить, ибо несмь
понял еще, что лучше умереть и не жить вовсе. Это потом я
понял, однако попрежнему не понимал, что не дано мне будет той милости, не удостоюсь той чести, чтобы попросту не
быть, что вечного дления приговор моей судьбе окончателен
и не подлежит.
Тогда я выдумал, что расспрошу ту самую блудню, коей
боль причинил, обо всем расспрошу, что знает о курве матери моей, и ходил к дому веселья, караулил там ее, ждал, пока
не выйдет, и вышла — на постирушки, с большой корзиной
белья, и шел за ней до самого берега Вислы, а там подошел
есмь, она же испугалась и стала кричать, я же ей грош кидаю,
один из тех последних, молвя, пусть замолчит, мол, ничего ей
не сделаю, расспросить хочу.
В общем, умолкла. А я говорю ей, мол, есмь сын той блудни,
что была в веселом доме, мол, Пашком зовусь, может, помнит.
А та глядит на меня и рыдает.
И я знаю, зачем она рыдает, она рыдает затем, что вспомнила меня, мальчонку щуплого, которого она любила, как и
все блудни, а может, сильнее всех, мальчонку, что делал ей
красиво “байбай” и так красиво давал поцелуйчик, и что так
мило назвать мог разные вещи на польском и на немецком и
pater noster целиком на латыни мог сказать, пускай шепеляво
пока, и был такой славный, один на всех своих мамок, то есть
тетечек скурей, единственный, кто был к ним добр и говорил
им, шепелявя, мол, осень люблю себя, мамка Катазинка. И обнимал тонкими ручушками за шею. И был добр, доброе имел
сердце, в мире, что добротою не отличался.
И тот Пашко исчез, сгинул, вместо него вернулся Пашко
иной, миру мужей уже принадлежащий, не Пашко с чудным
маленьким краником для пипи, с диким лезвием Пашко, коим будет он ее кроить, да с богатырскими лапами наместо ручушек малых, коими умеет он бить, душить, хватать за волосы
и бросать на землю, Пашко, коий уже принадлежит миру, ей
страшному и ненавистному, что причинял ей одну только

[ 71 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

боль, и, может, надо было убить того мелкого Пашка, утопить
в бадье, пока не стал он таким, каким стал есмь, убить всех
мужчин сразу по рождении и не страдать после от их рук.
А под конец перестала рыдать, и пыташи ее о матушке своей. И повиниши пред нею ся, что в доме веселом лапал ее и
бил есмь.
И тогда она, блудня Катарина, стала рассказывать. Про то,
как попала матушка моя в веселый дом, потому что осталась
одна на улице, мой дед, ее отец, прогнал ее от себя сразу после
того, как отец мой, король Казимир, умер, и не было у него
места для матери моей и для меня, и разродилась она мной в
больнице для бедняков, а оттуда ее прогнали, и что ей, с ребенком на руках, кушать, где меня перепеленать? А на улице ее
встретил шикан Всеслав, знал наверно, что деву такую красивую из больницы выгнали, уж очень красива была, рождение
мое тела ей ничуть не попортило, вымечка крепкие и высокие, гузно крепкое, тугое и волосы красивые, светлые, густые,
и взял ее к себе, и меня к себе взял шикан Всеслав, и сразу сказал ей, зачем ее берет, на какую работу, и ведь согласна была,
ну а как не согласна, и в первую же ночь шикан ее употребил,
а я, в смысле тот первый Пашко, оня лежал есмь или он лежал
есть, стало быть, в пеленках рядом, а он, Всеслав, имел матушку мою в первый раз, был ее вторым мужчиной после короля
Казимира, а уже на следующий день милостивцы явились.
И рассказала мне еще блудня Катарина о том, что ей рассказывала моя матушка: о Полке, слуге, что ее к королю Казимиру проводил, о платке батистовом с буквой королевской,
про все про то, что есмь уже сказал прежде и что забыл есмь
был, бытуя суще, если только мое бытование сущим было.
И тут вдруг дошло до меня: этот Полк и есть моя дверь к
золотому рыцарскому поясу. Единственный придворный, кто
мог бы засвидетельствовать, что есмь бастард королевский.
Кто собственными глазами видел, как зачал меня король в лоне матушки моей, и сам при этом не из отбросов людских. Не
был курвой, катом, вором, циркачом, фигляром, факиром с
мечом, ни цыганом, ни жидом, ни жмудином, ни диким ятвягом он не был, придворный, стало быть, шляхтич, настоящий
человек, муж, ежели скажет, вот Пашко, мол, королевский
бастард, то слова эти уже сами по себе сотворят из меня человека, опояшут меня в человека, и мечное мое мастерство, что
ныне по разряду искусств цирковых, вроде глотания огня либо жонгляжа, станет атрибутом рыцарским. Надевая доспех
для harnischfechten, я перестану быть чучелом в доспехе, вроде мужа в женском платке, напротив, доспех тот вдруг станет
мне идти, как идет епископу митра. И герб какойникакой да-

[ 72 ]
ИЛ 6/2020

дут, и каждый знать будет, есмь бастард, но не какойнибудь,
а королевский, королевский же бастард не конский хер, вроде заурядных курвы матери деток, королевский бастард есть
чьть, почетность большая.
И что бы Полку этого не устроить, что бы ему не свидетельствовать в мою пользу, емуто это никак не повредит, зато во мне найдет он друга изрядного, ведь я в мечном деле горазд, как тур силен, а коли он меня рыцарем сделает, буду
благодарен ему чрезвечно. Был бы ему признателен и верен,
служил бы до самой смерти, и больше не было бы это службой
собачьей, службой поблевка людского, не было бы службой
рабской попущением господским, но службой достойного
достойному, такой службе предался бы я с охотой.
Дал я ей еще второй грош, немного у меня их оставалось,
она с благодарностью приняла и предложила, что, мол, жало
мне прямо сейчас выдоит, ежели пожелаю. Я не пожелал, а
после, в своей комнате, пожалел есмь, что не пожелал, темно
рукоблудничая на воспоминание о ее словах. Но еще она сказала, что я могу прийти в веселый дом, что скажет шикану,
мол, это глупая неурядица была, что всё со мной в порядке.
И прежде чем пойти к Полку, пошел я в дом веселья, где
блудня Катажинка не хотела от меня денег, и я нежно любился с ней, и она любилась со мной, ни дать ни взять настоящие
любовники, а не шлянда с патроном. И оттого, может, что
несмь ей платил, были есм хоть недолго как настоящие любовники из рыцарского романа, а не отбросы, кроющие друг
друга побыдляцки, не полюдски.
Ну а затем пошел его искать. Катарина не знала, остался
ли он при дворе короля Ягайлы, не знала даже, остался ли он
вообще в Кракове. Я попробовал покрутиться при дворе: у конюшен, у каретных сараев, поискал дворцовых прачек и поварят, платя им из остатков денег, пока, наконец, не вышел на
старую сморщенную прачку, настолько старую, что должна
была помнить еще деда моего, Локотка, на краковском троне.
Ее подбородок порос седым волосом, получилась гадкая редкая бородка. Я спросил у нее, не рассчитывая на ответ, спросил, потому что у всех спрашивал:
— Бабушко, а скажика мне, аще знавали Полка, что паничем придворным был в годы короля Казимира, бог дай, последними летами его?
— А ты кто? — спросила она, плюясь сморщенными губами.
— Пашко есмь. Короля Казимира бастард, — ответил я, хотя не привык сообщать об этом каждому, кого встретил есмь.
Но чтото в ее блеклых глазах, блеклоголубых, заставляло думать, что лучше будет сказать ей правду.

[ 73 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

— Юн еси, — возразила она, не веря.
— Погробок его есмь, темже и юн.
Смотрела на меня и молчала, всматривалась в меня, а в
конце сказала:
— Знавала я матушку твою. Аки вчера мимо прошла есть.
А потом сказала мне, что Полка при дворе нет, хотя был
еще при регентстве Эльжбеты Локотковны. Сказала мне также, что живет, как и прежде, в Кракове, и даже сказала где —
имеет дом на Флоренции, все чаще называемой Клепажем,
деревянный, возле самого рынка.
И я сейчас же отправился туда, но заострить этого в лоб
не умею, не сумею в лоб вспомнить визиты к нему в сущем бытовании, лишь via мертвение чрезвечное, поэтому я ухожу от
старухи, обхожу лужи, хотя на штиблетах у меня белые калоши, в руке тросточка, сейчас же сажусь на извозчика и велю
ехать на Клепаж, на улицу Шляк.
Дрожки прыгают по мостовой, нас обгоняют редкие автомобили и частые велосипедисты, Клепаж, я плачу талер и двадцать грошей, выхожу перед не слишком роскошным домом,
с небольшим садом; впрочем, рядом стоит гараж, а перед гаражом стоит шикарная “Испано Суиза Х6Б” бледнозеленая,
истекающая хромом, я знаю эти испаны, имея пунктик на тему испан, бьюиков, альфаромео, бугатти и астонмартинов,
всех вообще авто, стоящих столько, что за всю свою тридцатилетнюю жизнь и сотой части их цены, даже на бампер хромированный, я не заработал, однако же ныкаю от продавцов
каталоги, изучая те авто, в которых и не сиживал никогда,
сопоставляю цены, прикидываю, не взять ли испану с шестилитровым двигателем, или лучше бьюик, двигатель послабже, зато сам посовременнее и обводы современные, аэродинамичные, прикидываю, а ведь меня даже на бицикл не
стать, не имею бицикла, заложил его за тридцать талеров в
ломбард, купив себе на это галстук шелковый английский,
носки шотландские с узором аргайл под брюкигольф и членство в захудалом клубе для захудалых джентльменов, выдав
себя за инфлянтского дворянина, что очень польстило собравшимся там чиновникам низшего ранга, не удивлюсь, если даже без аттестата зрелости, ветеринарам, канцелярским
крысам, что спят и видят, как бы из этой подлой компании
вырваться, паршивым писакам, чьих текстов никто не читает, пропивающим в клубе остатки гонораров, ни гроша не
тратя на внебрачных своих спиногрызов.
А ведь знаю эту испану, в Кракове всего три таких, эта, выходит, четвертая, ибо я знаю, кто ездит на остальных: на
красной в двести лошадей ездит наследник трона в неофици-

[ 74 ]
ИЛ 6/2020

альных ситуациях (ибо официальным автомобилем двора остается роллсройс Silver Ghost), в смысле ездил, ибо разбился
недавно под Ойцувом, устроив гонки со своим английским кузеном. Двумя черными, H6 и H6B, владеют, соответственно,
дочь премьера панна Марыся Раздзивилл (и сама водит) и
российский посол.
Выходит, не первый встречный должен здесь проживать.
Подхожу к дверям, жму на кнопку электрического звонка, и
спустя мгновение мне открывает камердинер в сюртуке и полосатых брюках. Представляюсь: Павел фон Дёнхофф, спрашиваю господина Полка, графа де МеховМеховского. Камердинер обмеряет меня взглядом, в имя, очевидно, не верит,
каждый второй щеголь пользуется фальшивым, но оценивает
меня по одежде, речи и осанке: что ж, костюм на мне порядочный, английский, серая хорошая фланель, сорочка и галстук
дорогие и хорошо подобранные, камердинеру ведь неведомо,
что это мой единственный хороший костюм, который я храню как раз для подобных оказий, как неведомо и то, что деньги, что за костюм плачены, я украл.
Речь у меня хорошая, выдает образованного человека; камердинеру неведомо, что аттестата у меня нет, а есть подделанное свидетельство рижской гимназии, но ято ему об этом
не скажу, держусь я просто — но и фамилия моя ничего камердинеру не говорит. Стало быть, он решает не гнать меня сразу в шею, а спросить, и спрашивает: с какой надобностью к
господину графу?
А я говорю, что господин граф хорошо знал мою мать,
Клементину Марию в девичестве Тышлер, прошу сослаться
на эту фамилию. Слуга мгновение размышляет, затем просит
в дом, забирает пальто и шляпу, указывает на стул и просит
горничную подать мне чай. Ни словом не выдает, дома ли господин граф, занят ли он, примет ли меня.
Итак, сижу, жду. Чай на серебряном подносе приносит мне
светловолосая горничная. Я улыбаюсь ей — она не реагирует,
напрочь, как если бы меня тут не было. Жаль. Трахая обслугу,
легко найти путь в господские покои, ибо оттраханная обслуга
охотно выдает тайны господ, зная которые, к тем проще подобраться. Сила горничных, возможно, не меньше силы секретарей, даром что иной природы.
Отпиваю чай — крепкий, хорошо заваренный, — тут приходит камердинер и сообщает, что господин граф приглашает к себе в кабинет. Отставляю чашку, иду за камердинером.
Пан граф принимает меня в кабинете, который также и
библиотека. Принимает весьма тепло — встает изза стола,
снимает с носа пенсне, указывает место в кресле, сам садится

[ 75 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

в кресло рядом, будто мы ровня, будто нет между нами пропасти, большей, чем между мной и готтентотом, которого
пан граф в колониальном шлеме хлопает по плечу на большом фото, висящем на стене между головами канны и африканского буйвола.
Господин граф предлагает мне сигару и коньяк, соглашаюсь, и пан граф подает мне кедровую шкатулку, выбираю толстую “Марию Манчини”, пан граф подает мне гильотинку,
срезаю красивую шапочку, раскуриваю, смакую Реми Мартин, а пан граф, видя, что я уже освоился, спрашивает:
— Чего пану нужно от меня, господин фон Денхофф?
Мое фальшивое имя он произносит с явной насмешкой,
едко. Резкость вопроса осознанно контрастирует с дружелюбным, как мне показалось, приемом. Это должно застать меня
врасплох — и застает.
— Нужно то, что причитается мне по праву, пан граф, — отвечаю, хотя понятия не имею, что мне причитается. Ведь не
денег же я от него хочу, не извинений, не хочу, чтобы признавал себя конченым сукиным сыном. Не в этом дело. Хотел
бы... именно, хотел бы я, чтобы он дал мне мою жизнь, чтобы
дал жизнь, которая причитается мне по праву, чтобы вытащил меня из съемной заплесневелой конуры на Кроводёрне,
куда я с омерзением вхожу в конце дня, проведенного в ресторанах отелей, в кафе и клубах, где я ищу заработка и чаще всего
нахожу, и чаще всего стать его на то, чтобы создать видимость
принадлежности к классу, к которому от рождения должен
принадлежать: никому, кроме хозяина моего, не ведомо, что я
беднее церковной мыши. Ну и полиции наверняка ведомо,
ведь домовладелец, вне сомнений, стучит на меня полиции,
ибо подозрительно есть, егда ктото, выдающий себя за джентльмена, селится в конуре во флигеле на Кроводерне, а что ни
домовладелец, то полицейский шпик.
Граф глубоко затягивается сигарой, выпускает огромное
облако дыма и широко улыбается мне, показывая зубы.
— От меня пану не причитается ничего, — говорит, не переставая улыбаться. В голове моей вспыхивает мысль о матушке, которую Полк подсунул королю Казимиру, проводил к
нему в покои. Ярость закипает во мне. Гашу сигару в коньяке,
жалея, что не отказался от угощения — вследствие недостатка
дрессуры, подлинный джентльмен в моей ситуации ни за что
не принял бы угощения, без раздумий, воспринятая в детстве
и юности дрессура, не воспитание, а именно дрессура ставит
нужные рефлексы. И оттого, даже надень я наилучший костюм, даже разбогатей я когданибудь настолько, чтобы ездить
на такой бледнозеленой испане, даже пори я на досуге бары-

[ 76 ]
ИЛ 6/2020

шень Радзивилл и Потоцких, ни за что не стать мне подлинным джентльменом, ибо не было у меня гувернера, что лупил
бы меня по грабкам линейкой, чуть задери я локоток во время еды. И это несмотря на королевскую кровь, текущую в моих жилах.
— Я сын короля Фридриха III, — шиплю я. — Я бастард Веттинов, ты же, сукин сын, мать мою втащил на королевское ложе, ты ей жизнь сломал, изза тебя покончила она с собой,
ибо не желала жить в позоре. Сукин ты сын.
Граф улыбается еще шире. Не задевают его ни тыканье, ни
сукин сын, вообще ничто не задевает, напротив, ему весело.
— А что, господин фон Денхофф, планируете ли Вы меня
этим шантажировать? Пойдете ли в редакцию “Монитора”
или “Курьера”, опишете им во всех подробностях, как граф де
Мехов поставлял курв его светлой памяти королевскому величеству?
— Не хочу тебя шантажировать, сукин сын. Но пойду, буде
нужно, и в газеты.
— Что до газет, то пан, господин фон Денхофф, в Кракове,
похоже, недавно?
Не понимаю, зачем он меняет тему. Джентльмен проигнорировал бы этот вопрос с холодным безразличием, но я
вновь поддаюсь инстинкту и машинально отвечаю:
— Уже месяц.
— Именно, — подхватывает граф теплым, дружелюбным
тоном. — Стоит побыть в Кракове чуть дольше и пообщаться
с кемнибудь компетентным, как Вы узнаете, что у меня за репутация. Дорогой мой пан, о том, что я был придворным
сводником короля Фридриха, знает каждый, а кто не знает,
тому это до фонаря, ибо я сводник на пенсии, вот уж как двадцать лет на пенсии, не хаживаю и не бываю, езжу в Африку,
чтобы на охоте тратить деньги, королевской службой нажитые. Кстати, по выдающейся части нажиты они абсолютно
бесчестным путем. Ясно? Имей пан в заначке какойнибудь
вкусный скандальчик на тему того, кто поставляет мальчиков
его королевской милости Альберту, о, это могло бы пробудить чейто интерес. Но не я. Меня попросту нет.
Молчу.
— Так что, стало быть, ты планировал содрать с меня, глупыш? Денег?
— Не хочу я твои деньги, сукин сын, — отвечаю я. Параллельно размышляю, что если б удалось выдоить из него кругленькую сумму, то смог бы, пожалуй, както начать иную, новую, настоящую жизнь. — Хочу свою жизнь, ту, что мне
причитается.

[ 77 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

— А, жизнь, что тебе причитается. И как, хочешь должность? При дворе?
— Хочу жить, как подобает такой особе, в чьих жилах течет королевская кровь, — отвечаю глуповато. Граф прыскает
смехом и, не переставая смеяться, говорит:
— Моя мать породила меня с семнадцатилетним конюхом,
русином по имени Грицко, фамилия втуне, Грицко без затей.
Гриша.
Официальный мой отец, третий граф де МеховМеховский, знал это так же наверное, как и всякий, кто когдалибо
видел меня и того конюха, поразительное сходство.
— И что с того? — спрашиваю, еще глупее.
— Ничего. Не ищу себе должности на конюшне, в той
лишь связи, что мать моя покойница мужицкие херы обожала, правда?
Молчу.
— Единственное, что ты можешь содрать с меня, парень,
это совет, — граф меняет вдруг тон, делается вдруг холоден,
как прусский майор. — Твоя беда в том, что старый ябун сдох
раньше, чем ты родился, и он не успел тебя обеспечить, как
успел прочих своих ублюдков.
Смолк, понюхал коньяк, сделал большой глоток.
— Только не мни себе невесть что, — продолжил. — Не камергеры они при дворе и не министры, не те нынче времена,
что двести лет назад. Но университеты закончили, теперь адвокаты, нотариусы, врачи. Гденибудь в провинции, Краков
или Варшава нини, но живут себе хорошо, спокойно, в Королевской Пруссии, а то в Померании. Даже фамилия на всех одна: Ветинские.
— Это не совет, — заявляю я. Граф отбрасывает вдруг холодный, прусский тон.
— Действительно, не совет, — усмехается добродушно.
Тянет руку к шнуру звонка, дергает, через десять секунд
входит камердинер.
— Петр, подай новый коньяк моему гостю.
Так что, отказаться, не знаю, плеснуть этим коньяком в харю сукиному сыну или лучше не плескать, выпить вельможно? Разрази меня гром — не знаю. Нет, не плещу, не делаю никаких жестов, а мир сам осуществляется вокруг меня.
И было так присно, о раны Христовы, пусть присягают
Пяркунас и Господь Бог! Мир осуществлялся, а я в мире том
был как листок, колеблемый ветром, да позволена будет мне
столь затасканная метафора. Рыцарь, джентльмен, альфасамец или кшатрий движут мир вокруг себя. Суть движители, а
я движимый. Кшатрий, он солярный, я же лунарный и хтони-

[ 78 ]
ИЛ 6/2020

ческий. У меня бог Змий, а не Перун и не Див Патер. Так, наверное, звучал бы пославянски Dy us Phter, но ихний патер в
качестве отченаша както не выжил, вот мать, арийская ma-tаr,
слывет себе в славянщине, а патера нету. Dy us, он же Зевс, он
же Йовис Патер или жмудский Диевас, которого до сих пор
там чтят, то есть до давних сих, что миновались, у нас стал
Дивом и в качестве бога из памяти исчез, остался лишь чудом,
в смысле дивом. Но сам Перун устоял, то есть Индра устоял,
бог кшатриев устоял. А кшатрием быть, тут ведь речь не об
оружейной сноровке — лежит в конуре моей краденый маузер, из коего я на пятидесяти метрах разбиваю полдюжины
бутылок за десять секунд, значит, за душой мечи и мечное
умение имел есмь, в доспехе и без оного, однако это мир колебал меня, а не я его. И даже не о том, видимо, речь, чтобы
быть джентльменом, иметь камердинера и разъезжать на солнечной колеснице, не каждый из касты кшатриев есть кшатрий в сердце своем, не каждый сообразуется с личной Дхармой. Арджуна, и тот сомневался перед битвой.
Оттогото пью новый коньяк, пью, словно бы извиняясь
перед графом за свой вульгарный жест, за то, что погасил дареную сигару в дареном коньяке.
А Полк, граф де МеховМеховский, еще раз предлагает
мне кедровую шкатулку с сигарами, а я еще раз беру сигару,
еще раз послушно срезаю шапочку и медленно раскуриваю
сигару: в конце концов, я долго наблюдал джентльменов в кафе и знаю теперь, как это делается: сперва сигару нужно обжечь, держа ее в руке и так вращая, чтобы разожглась равномерно, затем взять ее в рот и затянуться, продолжая розжиг,
пока не вспыхнет огнем, затем огонь задуть и дать сигаре
мгновение отдыха, и только тогда приступать к курению.
И когда джентльмен раскуривал сигару, не прерывая беседы, то делал это так, как делал все остальное, нехотя как бы,
мир вставал на якорь, чтобы джентльмен мог раскурить сигару, но сам джентльмен нигде не вставал, раскуривая сигару
всё с тем же равнодушием, с каким играл в теннис, бился на
войне, любил и умирал.
А я разжигаю сигару и спичка моя гаснет, зажигаю следующую, а пан Полк, граф де МеховМеховский, терпеливо глядит
на меня со стойким снисхождением, мои же руки трясутся.
И когда сигара уже тлеет, господин Полк, граф де МеховМеховский, вновь обращается ко мне теплым, сердечным
тоном:
— Я надумал. Я не дам тебе того, что мог бы дать твой святой памяти отец, будь он жив, не дам тебе имени, зато у меня
много денег, так что могу дать деньги.

[ 79 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Мне бы запротестовать, с чего это он мне так нагло тыкает, но както не протестуется. Граф встает, берет с бюро чековую книжку, выписывает, возвращается за столик и вручает
мне чек на пятьдесят тысяч талеров. Фортуна.
— Купи себе машину, купи себе квартиру в Кракове, оплати членство в какомнибудь приличном клубе, и получишь то,
чего желал.
Граф поднимается, давая мне знак, что беседа окончена. А
я не знаю, как себя вести, оттого продолжаю сидеть, напряженно, с дымящейся сигарой в пальцах.
— Выметайся отсюда, — рычит граф, и я послушно, послушно, послушно встаю и выхожу.
Камердинер подает мне пальто.
Назавтра обналичиваю чек, открываю счет в Bank of London,
присматриваюсь к квартирам и машинам, автомобиль нахожу, беру подержанный, альфаромео прошлого года, красота
и мощь, двухместный родстер на белых шинах, в самый раз для
кавалера и джентльмена, то есть не для меня.
И вот стою я на тротуаре, размахиваю вместе со всеми белокрасным флажком и завидую: на прекрасных лошадях проходит парадом полк уланов, здешний, краковский, надворный. За
уланами конная артиллерия на гнедых, за ними эскадрон бронемобилей и самокатчики. Красивый парад, потому что армия
возвращается с далекой победной войнушки, мундиры выцвели, автомобильная броня продырявлена пулями, но солдаты
счастливы, они разбили прусскую пехотную дивизию под Ольштыном, на лицах вояк улыбки и входящие в моду усы, на мундирах кресты и медали.
И я знаю, что мне никогда, никогда, никогда не стать офицером этих уланов, не встать между поручиками Острогскими и фон РачекРачинскими, между ротмистрами Пацами,
подпоручиками Чарторыйскими и Любомирскими, майорами Потоцкими и полковниками Бадени, не носить, как они,
усов и медалей. Этого не дал мне Полк.
И засел я в своей конуре на Кроводерне, паршивой конуре,
в постели спрятавши деньги, что выручил от Полка есмь, кучу
денег в серебряных пражских грошах. И прохаживался по Кракову в лучшей одежде, одеваясь как рыцарь, разве что без пояса, пояс носить не решался, так ведь в целом немногие рыцари
у нас опоясаны, ну и мещанки глядели теперь на меня как на молодого рыцаря, только взгляды их не могли дать мне удовлетворения, ибо между дорогим моим шапероном, houppelande красного бархата, пуленами из мягкой, красной козловой кожи,
между этой достойной господ одеждой и моей подлинной дхармой кшатрия, которую я, конечно, дхармой звал несмь, ибо во-

[ 80 ]
ИЛ 6/2020

обще никак ее звал несмь, либо, впрочем, шибко ученым будучи, к латинскому определению vocatio, призвание, вызов, прибегал есмь, — сокрыта меж ними была ложь, ложь и иллюзия.
Мог быть рыцарем в сердце и носить рыцарское одеяние,
но меж сердцем и одеянием не было кшатрия, меж сердцем и
одеянием был Пашко, бастард и жулик, фехтун, он же фокусник, матери курвы сын, человек неприкаянный, людской отброс ниоткуда, без дома, без семьи, без господина и без подданных, никтолюдь.
И страх был идти к людям, страх тратить серебро, страх,
вдруг кто прочтет меня и сочтет лайдаком, серебро укравшим,
и глядя, как едут по улицам рыцари надворной хоругви, краснобелы и прекрасны, я знал, что это настоящие кшатрии.
Меч у меня на боку является вывеской моего цеха, как долото и пила плотника или игла портного, а меч на боку рыцаря, даже если рыцарь тот искусством ратным не владеет, меч
на боку рыцаря есть нечто иное, это священный меч, это воля
и жизнь рыцаря, заклятые в сталь, продолжение его десницы.
И тогда пришел ко мне шикан Всеслав. Вошел в мою конуру в белом плаще с черным крестом и даже с мечом у пояса,
определенно с дороги, и был он паном фон Кенигсеггом, орденским братом фон Кенигсеггом, и сказал он мне, насколько
жизнь моя паршива и смешна есть, я начал протестовать, тогда он ударил меня в лицо так сильно, что свалил меня на пол,
после чего велел молчать и слушать.
И сказал, что я должен сделать.
Увы, убить собственного отца я не мог. Хотя кровь его,
смерть его смыли бы, пожалуй, позор моего зачатья. Но не могу. То есть, позора мне до конца так и не смыть, не перестать
быть ублюдком и курвы матери сыном, но замять его, затушевать както я смогу. Всегото надо убить Полка. На это я ответил,
что, мол, не выйдет же он со мной на поединок, опятьтаки, дал
мне кучу денег, с которыми даже не знаю, что делать.
На что фон Кенигсегг заявил мне, что я глупец и что деньги нужно оставить себе, ведь это благодаря им я могу стать
тем, кем стать желаю. Но об этом после. А Полк должен просто пасть от моей руки, не обязательно от меча, мне будет достаточно, скажем, застрелить его из арбалета.
Но пасть ему придется, как пришлось Твориянку, чтоб я ту
единственную вещь, что связывала меня с моим наследием
королевским, вызволил, платок батистовый мой с вензелем
“К”, который попрежнему с собой ношу и не знаю, заострить
не умею, не то до самого конца сущего бытования оберегая и
храня аки реликвию, не то ли поганя, обтирая им жало после
возни со шляндами. Но хранил есмь, точно.

[ 81 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Потому шикан Всеслав велел мне приобрести самострел.
А бельты для верности отравить, и дал мне надежный яд в серебряном наперстке.
Затем я должен построить себе доспех, ничего специального, добрый рыцарский доспех, нагрудник, кольчугу, забрало и
наплечники, и наголенники и налядвянники, Beintaschen. И
стеганку, и еще сбрую, и коней: тяжеловеса и иноходца.
Хорошего иноходца уже имея, а тяжеловеса покупать не
рискуя, сказал шикану, что не смею покупать рыцарского коня, еще увидит меня какойнибудь рыцарь и решит убить, неча, мол, тут рыцарями прикидываться.
А шикан Всеслав терпеливо объяснил, что стану я рыцарем,
что не буду никем прикидываться, а стану рыцарем, если даже
не в сердце моем, то в глазах тех, кто на меня смотрит. А потом, когда будут уже конь и сбруя, и всё необходимое, тогда
приму имя Пауля фон Штернберга и выдам себя за бедного служилого рыцаря, министериала из Палатината, поеду на север,
в Пруссию, и попрошусь в Орден вместе со всем своим скромным имуществом, возникшим, как я скажу, в результате монетизации небольшого имения, оставленного мне отцом. Мать
скончалась родами, это почти правда, нет ни братьев, ни сестер, и это тоже правда, когда матушка моя пришла в дом веселья, другие блудни тотчас просветили ее на предмет того, как
следует поступать, дабы не тяжелеть паки.
Но первонаперво я должен убить Полка, пана Полка, его
милость Полка, убить, застрелить, едва выйдет из дома на
Клепаже, убить как следует. Иначе никогда не стану я рыцарем, никогда не смою пятна своего грешного зачатья.
Се бо, в беззакониих зачат есмь, и во гресех роди мя мати
моя. Окропиши мя, черный боже, кровию неприятеля омыеши мя, и паче снега убелюся.
Когда же убью его, отженюсь от зверского наследия моего
ублюдочного зачатья, от моей курвы матери, и начну новую
жизнь, жизнь настоящего человека.
И шикан Всеслав ушел, а я пошел искать арбалет, ибо не
такто с ним легко, с арбалетом этим. Наконец купил балестру, скорее всего генуэзскую, без рычага, лишь со стременем и
поясным крюком, тетива натягивалась силой ног. Купил я его
у еврея, ну а тому оружие определенно заложил какойнибудь
наемный солдат, ради похода по пиву и блудням, заодно купил два десятка бельтов с обычными остриями, а то арбалетчики слишком уж дорожились.
Бить из арбалета я умел, пускай не мастерски, но неплохо, впрочем, большого искусства в том нет, не то что из лука
стрелять. И обновить съездил, за город подальше, бельтов

[ 82 ]
ИЛ 6/2020

напортил, зато мог быть уверен, что с тридцати шагов маху
не дам.
А потом утратил волю к деянию сему.
Вспоминаю, высекаю из Всепашка ту часть Чрезвечного
Грюнвальда, что была отблеском этой утраты воли в моем сущем бытовании, это не был мощнейший из всех Чрезвечных
Грюнвальдов, но мириад какаято версия Чрезвечного Грюнвальда, где аантропный Иоахим фон Эгерн был рыцарем короны, ибо его далекий предок отрекся от своей венгерскости разом со всем венгерским дворянством, которое стало польским,
в то время как венгерское мещанство стало бюргерством, селянство же исчезло.
Матка Польша охотно принимала чужаков, ненасытно, как та
хозяйка, что рада принять гостей, дабы впрячь их в свой ритм домашней жизни, впрячь мощно, до утраты чувства своеобычности, до забвения того, что гости, что жили некогда гдето иначе.
Иоахим фон Эгерн звался Венгерским, он принял польский
герб Роля, в поле червленом серебряная роза, в нее упираются
три сошника, один смотрит вниз, два по бокам — древний трискелион, только привычный, в ипостаси лезвий обычных кос.
На шлеме пять страусовых перьев.
Матка же Польша произвела его в историки, я же служил
ему ассистентом, и мы работали со старыми книгами, Матка
Польша собрала их все в польской Национальной библиотеке,
где из стен росли Ее пальцы и локти и передвигали, подавали,
ставили и стирали пыль со всех польских книг, что когдалибо
возникли. Матка Польша сама их никогда не читала, ибо Матка
Польша была Польшей, была живой Польшей, была польскостью и Всепольшей, была единственной Польшей, которая была, и ни в одной польской книге не нуждалась. Так что Национальная библиотека Польши фактически была музеем, ибо раз
Матка Польша не нуждалась в книгах, то не нуждались в них ни
аантропы, ни мы, непретворенные, ибо обладали врожденной
польскостью и пили из ее сосков и дышали из ее желез, и предавались польскости в танатичных оргазмах на фертильных аудиенциях, попольски оплодотворяя лона Матки Польши.
Но не надзор за книгохранилищем был задачей Иоахима
Венгерского герба Роля в Национальной библиотеке Польши, этим занимались умелые мягкие пальцы Матки Польши.
Иоахим был историком, и Матка Польша нуждалась в его аантропном разуме, будучи сама к чтению и анализу неспособной, ибо не за этим мозги у Матки Польши.
Так что Мать Польша пахла зовами внутри библиотеки, а
Иоахим Венгерский корректировал содержание книг, чтобы
оно стало подлинным.

[ 83 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Так вымарывал он немецкие имена давно исчезнувших городов, что сохранялись лишь в чуждых тканям Матки Польши
словах, заменяя их польскими словами. Городов же не было,
ибо всю Матку Польшу одевал один и тот же привычный польский пейзаж: хлебные нивы, рощи, придорожные ивы и усадьбы, усадьбы фертильные и усадьбы выменные, и усадьбы, где
жили непретворенные, и усадьбы, где жили аантропы, и усадьбы, где непретворенные выковывали оружие и панцеры. Горы
Матка Польша сравняла с землей, ведь горы не польские, они
чужды духом Матке Польше, в польских горах чересчур силен
овечий смрад Балкан, чересчур звучны валашские слова, фамилии и топонимы, все эти колибы, бачи, юхасы, газды, фамилии
Валах либо Русин, и эти Кичоры и Истебны, Кошаравы и
добре, нет больше гор и овец, и нет холмистых ландшафтов и
моренных озер, ведь вид всего этого чужд Матке Польше, тело
Матки Польши добже чувствует себя лишь под золотистозеленой равниной, и хорошо растут на ней ивы и сосновые боры,
и смешанные пущи, зато плохо растут горные леса, не любит
горных лесов Матка Польша.
Итак, больше не было гор и озерных краев, была одна равнина Матки Польши, а Иоахим Венгерский стирал древнюю
историю городов, делая так, что несуществующие города врастали в материнское мясо. Он стирал немецкие слова с надгробий на фото, менял немецкие имена бургомистров, Грифы превращались в поморских Пястов, а городские цейхгаузы — в
пястовские замки, а затем Иоахим Венгерский предложил Матке Польше обмен с Германией, аккурат во время краткого перемирия. Германия тогда владела большой частью Шлёнска, где
немецкие аантропные историки усердно затирали славянские
имена войтов, сдували с хат эха славянских, то бишь польских
песен — давно утрачены знаки различия, что тут славянское, а
что польское, вросла вся славянщина в Матку Польшу.
И дал один из Его Величеств Бальдуров с высочайшим порядковым номером свое согласие, равно как и Oberste
Heeresleitung в солях, ибо на данном поле интересы Германии и желания Матки Польши совпали (уместно будет добавить, что нет у Матки Польши ни интересов, ни целей, Матка Польша знает одни желания, точнее, аппетиты), и начал
Иоахим Венгерский свои обмены с имперским комтуром от
истории: отдавал бамберов за лужичан, которым пора было
стать поляками, за силезских войтов и песни силезские дал
жителей Кракова и Торуни и литейщика, отлившего колокол
Зигмунд, отдал глухонемцев Предгорья, отдал города с магдебургским правом за старинные названия дзельниц Берлина и
гонтины Рюгена, и даже русских Рюриковичей отдал Венгер-

[ 84 ]
ИЛ 6/2020

ский за половину старой прусской шляхты с именами, что
кончались на “ский”, хотя и начинались с “фон”, и всех мазуров, отдать Людендорфа пожидились, и за него пошла бабка,
фон Дзембовская.
А я вносил эти изменения в книги и карты, в большом
скриптории, которым я и руководил, писал, вносил данные,
ретушировал фото, перепечатывал целые блоки и вклеивал
их в старые обложки, не переставая удивляться тому, насколько национально незрелыми были некогда польские историки.
И в один прекрасный день я решил убить Иоахима Венгерского, подозреваю, что это не был абсолютный Чрезвечный
Грюнвальд, ибо в абсолютном нет места тому, что вы назвали
бы нарративом, историей, начинающейся с того, что герой
чтото там себе решает, а потом долго реализует это чтото: в
абсолютном мире аантропов каждый рождается с долгом и
живет ради долга, в каждую секунду своей жизни все готовы к
абсолютному самопожертвованию, все выполняют приказы
инстинктивно, в ритме их дыханий и биений их сердец, там
нет места колебаниям, растерянности, смятению, нет, стало
быть, никакого нарратива и никакой истории.
А может, каждый Чрезвечный Грюнвальд является абсолютным, и я, именно я был единственным, кто пребывал в
растерянности и сомнении, такое тоже возможно, не знаю,
не помню, не умею этого заострить, устал смертельно.
Я устал смертельно.
Я же говорил, как утратил волю к тому, чтобы застрелить
Полка, так? А затем в памяти всплыло, всплыло нечто, это переписывание книг... Но не знаю, не помню, уже не заостряю.
Кажется, было страшно, что после выстрела я не смогу убежать, что меня выдаст человек, у которого я купил винтовку,
тайком смотрел в окно, карауля машину, откуда выйдут шпики, страшно включить компьютер, всего страшно.
И однако всплывает, чрезведаю, заостряю. Решил убить
Иоахима Венгерского, он был великим аантропом, уже принявшим поцелуй Матки Польши, и жизнь его клонилась к закату, половая зрелость была началом умирания польского
аантропа, длившегося не долее полувека, он закатывался, и
мне было страшно дожидаться его смерти, когда меня заставят копулировать и обрести танатичный оргазм в лоне Матки
Польши, ведь людская особь, лишившаяся своего аантропного господина, это проблема администрации, может не слюбиться с запахом нового господина, не стерпеться.
В этой связи почуял, что не желаю. Не хочу танатичного оргазма, хотя знаю или, скорее, обязан знать, что это наивысшее
наслаждение, которого приходится ждать всю жизнь, наслаж-

[ 85 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

дение, растянутое на вечность, что каждая секунда танатичного оргазма длится целую вечность, и, умирая в таком оргазме,
целиком погруженный в лоно Матки Польши, в действительности не умираешь весь, а продолжаешь жить вечно.
А я не хочу. Не хотел и сейчас тоже не хочу, мечтал о том
лишь, чтобы не быть, чтобы не было меня, аз сейчас есмь,
всеесмь, жив чемто, вернее, кемто живом, у быти нет страдательного залога, как это у глагола быть может не быть страдательного залога, хотя понятно, языкто возник, когда вещи
были сами по себе, то есть попросту жилибыли, но мною живут, всеидол меня живет, это не я себя живу, аз несмь, один
всеидол мной всебытует, само мое, хоть и не мое, существование есть страдание, и я молюсь всеидолу, дабы соблаговолил
меня кончить, чтобы не жил меня ни секунды дольше, но всеидол молчит, всегда молчал, молчал сильнее, чем Господь
Бог молчал, поверьте уж мне вы, те, что в вышних, можно
молчать сильнее, можно молчать смертной тишиной, в такой
тишине сильнее слышны стоны тех, кто, как это называется у
попов, осужден на муки вечные.
Господь же Бог молчит по привычке, вместе с Паном Иисусом и Духом Святым, Спиритусом Санктусом, amen, просто
молчат себе, тепло так молчат, как молчат старые друзья, что
уже всё друг другу сказали и смысла молоть языками нет больше, вот они и молчат, просто, но вместе, друг другу, сами себе.
И вот не желаю фанатично умирать в Чрезвечном Грюнвальде, не желаю. Если дождусь, когда Иоахим Венгерский
умрет от старости, то пахнет Зовом Матки Польши, и я прейду по ее телу в лоно ее, и не устою, ибо никто не устоял бы, и
вот решаю убить Иоахима Венгерского, а тогда конец будет
скорым: Матка Польша запахнет Зовом, и я перестану дышать. А если проморгает меня, ибо Матка Польша смотрит на
всё и знает всё, но не всё видит и многое забывает, вот если
проморгает она, то я пойду, на Запад пойду, прямо к поясу ничейной земли, и там меня ктонибудь наконец убьет, быстро и
скоро, польский либо немецкий аантроп, либо Матка Польша сама проснется и задушит меня Зовом, неважно, важно,
что конец будет скор, легок и сей же час, без чрезвечной неги умирания.
Ибо отнюдь не всегда знаю, чем являются в чрезвечном
умирании мои жизни. В плену самообмана не знал я ни о всеидоле, ни о том, что ничто не кончается, что нет настоящей
смерти, есть одна лишь черная вечность. Танатичный оргазм, вечный в силу своей роскоши, был родом предчувствия,
и обманывал себя я, что удастся мне сбежать в прямую, быструю смерть. К обычному самоубийству я был совершенно не

[ 86 ]
ИЛ 6/2020

готов, да и вы не способны покончить с собой, буднично перестав дышать. И вот решил я убить аантропа.
Иоахим Венгерский, польский аантроп, был более трех
метров ростом и с телом нечеловеческим, слабо поддающимся описанию. Было оно польским, я же искал в этом теле места, куда вонзить копье, ходили среди непретворенных слухи,
вернее же всего не ходили, а я прочел об этом в книжке, что
аантропа можно убить копьем, кольнув его точно под бужлец,
где сплетаются нервы, ответственные за работу нижних шатунов боехода, а Венгерский был ветераном боеходов.
И взял я копье, и отправился за Иоахимом Венгерским, а
он вступил в кресло у пюпитра, над книгой, и сросся с тем
креслом, ажурная же конструкция кресла открыла то место,
место под бужлецом, и я крепко держал копье, зная — нужно
лишь ударить с силой, чтобы пробить толстую экзодерму наконечником копья.
Но вместо того, чтобы бить, я отбрасываю свое копье, падаю на колени и плачу. Иоахим Венгерский отделяется от
кресла у пюпитра, делает ко мне шаг, склоняется надо мной,
трогает длинными пальцами мои слезы, гладит меня по волосам, а затем молится Матке Польше: возьми его, о Пани, прижми его к лону.
Ровно то и случается: Матка Польша пахнет Зовом, а я жажду и не жажду идти на подворье, краник мой твердеет впервые в жизни, и я выхожу из библиотеки и иду с этим твердым
краником, пахнут Зовы, указывающие мне дорогу, а я им, стало быть, следую, иду двадцать семь часов подряд по золотым
полям и зеленым рощам, миную десятки белых усадеб и тысячи ракит, но это не здесь, еще не здесь, иду, минуя таких же,
как я, стремящихся: аантропы при оружии на фронт, подобные мне на работы, все поодиночке, всегда самодельны, никогда не одиноки, всегда с Маткой Польшей, идут, казалось
бы, безо всякого лада, вброд через поля, потому как на Матке
Польше нет дорог, дороги не нужны, дороги суть немецкие,
дороги суть вражьи, льемся вброд кратчайшими путями к целям, как ведут Зовы Матки Польши, стремлюсь, и благоухает
Зов, конечно, Зовы других тоже пахнут, но запахи их чужды,
невнятны, я не понимаю их, для каждого у Матки Польши
особый Зов, со своим ароматом.
Наконец вижу свое подворье, на каменном фундаменте
дом, деревянный, беленый, в нем распахнется передо мной
лоно Матки Польши, отворяю двери и вхожу, и пью из груди,
лаская мягкую белую плоть, обнявшую коричневый сосок, и
тут Матка Польша пахнет: пора. И я из гостиной иду в спальню, а там ждет меня Она, Матка Польша, меня раздевают ее

[ 87 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

длиннопалые руки, подают друг другу части моей одежды, передают дальше, пусть служат комунибудь еще, а мне не нужно.
Так сильно пахнет Зов.
Я ложусь в обильные белые складки, вжимаю их в себя,
свой твердый краник притираю к алому влажному отверстию, плоть Матки Польши обнимает меня, овивает, окутывает. Раздвигает мои губы, мягко разводит челюсти и лезет в
рот, заполняет мне рот, нос, вонзается в раковину заднего
прохода, обнимает меня снаружи и заполняет изнутри, и от
бедер, от твердого краника, который — уже знаю — уже никакой не краник, служивший прежде единственно отливанию,
но жало, итак, от жала вскипает по всему телу дрожь и растет,
растет показательно, я вытягиваюсь, весь всосанный ее плотью, вытягиваюсь в наслаждении, и не знаю уже, где мое тело, не знаю уже, где я, не знаю, кто я есть, не знаю, есть ли, не
знаю, единственно дрожь, нега, словно сияние Божьего лика,
разящего. Вечность в вечности, чрезвечно.
И так я длюсь, вечность дления, симулируемая в симулированной вечности, на все времена вперед, навсегда в навсегда — Я, я, аз, Всеаз, мелкий Всепашко во Всепольше, спрятанный в большом Всепашко в чрезвечном умирании, вечность в
вечности, чрезвечно.
Однако ж в сущем бытовании я нажал на спуск самострела,
высвобождая тетиву, и бельт рванулся к Полку. Было страшно, но я нажал.
Воля моя дрогнула, и рука моя дрогнула, но я нажал. Было
воскресенье, Полк вышел из своего деревянного дома неподалеку от флорианского рынка, я же изза бурта угольного выцелил есмь, к щеке арбалет прижимая, и надавил есмь на спуск.
И бельт летел бойко, тонкой тетивой пущенный, вонзившись в грудь Полку по самые перья, и Полк, значит, постоявши еще с пару минут, сполз, значит, на слопец, всё еще дышать продолжая.
Он продолжал дышать, пока я к нему приближался. Средь
бела дня, людей пруд пруди, а ничего не боялся есмь, не боялся ничего есмь, черные боги бдели надо мной, Див Патер
одесную и Перун ошую, и подошел я к Полку, а он смотрел на
меня, седой, старый, своими выцветшими глазами, из которых утекала жизнь, смотрел на меня и — почудилось — понимал. И кровил сильно.
Так что из мошны на поясе вынул я ножик, коим Твориянка убил есмь, и ткнул его есмь в горло Полку, уязвив:
— На, хойло!
И умер Полк, а я отошел от него с ножиком в руке. Индра
и Дьяус Питар, одесную и ошую, стерегут меня от злых взгля-

[ 88 ]
ИЛ 6/2020

дов людских. Отошел, бросился бежать, утек. Не то черные
боги меня стерегли, не то что иного деялось, я не заострю,
быть может, просто поблизости не было никого, а может, все
в страхе глядели в другую сторону — не заостряю.
И вслушивался я в себя: линяет ли, сходит ли с меня мета
ублюдка? Делаюсь ли я человеком, прорастает ли новый человек из отребья людского, каким был я прежде?
А потом я увидел рыцаря.
Он ехал на сивом иноходце, не слишком изящно развалясь
в седле, без оружия, но в стеганке, по алому белый лебедь.
Пояса не носил, видимо, не был опоясанным, но сомнений в
том, что был рыцарем, не возникало, и по небрежной посадке в седле, и по гладко выбритой челюсти и завитым локонам, и по тому, как держал он поводья и как опирал о бедро
правую руку, был. На мир глядел кротко, а в то же время с гордостью, не с гордыней, но с истинной гордостью, следствием
совершенства и смелости. Был он мужеским, солярным, активным, своему миру хозяином. И принадлежал Богу Отцу,
богу дня, Зевсу, светлому небосводу. Знал, как беседовать с дамой и как бить мечом с коня, знал, как выиграть и проиграть
галантно, — читалось в его позе. Умел держать речь и встать
на колени в костеле, пел рыцарские романсы и аккомпанировал себе на лютне. Умел быть щедрым, умел требовать денег
и подарков, мог быть галантным и наглым — не только мог,
но и был. И такими же были все те, что шли за ним, — кавалеры при рапирах и шпагах, клавшие голову под нож гильотины, и наполеоновские офицеры, верхом въезжавшие во дворцы и рубившиеся кавалерийскими саблями на дуэлях, изза
ничего и в то же время за всё, и английские офицеры Легкой
бригады, и те, на русских позициях, и те шестьсот из стихотворения Теннисона, и Оскар Уайльд, и Дориан Грей, и лейтенант Штурм, и Анджеи, Требинский и Кмитиц.
А я был хтонический, земной, женский, материнского начала, пассивный, Змиев был, это мир движил мною, а не я миром. И понял я, глядя на красивого рыцаря: ничто не изменилось, ничто не взойдет на этой смерти, ничто не изменится,
я не изменюсь.
А когда вернулся в свою комнату, брат фон Кенигсегг уже
ждал меня и смеялся. Хотел я его тоже убить, однако ж не
смог, несть меня на то стало, а он ржал, лопаясь со смеху, бил
себя ладонями по ляжкам, пытаясь чтото сказать, но этот неистовый смех мешал ему выдавить из себя хоть слово.
Я выпустил из руки окровавленный ножик, всю дорогу,
выходит, шел я с этим ножом в руке. Не ведал я, что же будет,
что случится, вновь и вновь осознавая масштаб своего пора-

[ 89 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

жения и тщету своих намерений, тщету стараний, а смех шикана Всеслава равнялся миру: тому миру, что колеблет меня,
что играет со мной как кот с мышью, обездвиженной страхом, дерет меня когтями шиканова смеха, глумится надо
мной, презирает меня, мерзость людскую, быдло людское,
поблевок людской, что намечтал себе, надумал, будто станет
кемто иным, что вывернется наизнанку, как выворачивают
бурдюк, в котором протухла вода, и вычистится, и высушится
на солнце, и наполнится новой водой, благородной и чистой.
Да где там. Куда уж. И я спросил Всеслава, хмуро, про его
план. О том, чтобы купить оружие, коней и двинуться на север, в Орден. Спросил, понимая, что это просто жестокая
шутка, такая же, какую жизнь сыграла с моей матушкой, когда
из вавельского окна упал на нее королевский взгляд, или со
мной, когда умерла матушка или когда Всеслав заставил меня
убить Дебрингера.
Ан нет: брат фон Кенигсегг ответил, что поедем на север,
по Висле, до самого Мальборка, где меня спросят, принадлежу
ли я уже к какомунибудь ордену, я же стану отрицать, спросят,
женат ли я, стану отрицать, скрываю ли какойлибо телесный
недуг, я стану отрицать, ведь не о сердце же, кое подтачивает
червь тоски, меня спрашивают, и нет ли у меня долгов, стану
отрицать и даже покажу золото, кое в сокровищницу Ордена
передать желаю, а спросят, свободный ли я человек, подтвержу — ибо в сущем бытовании моем министериал, каковым намерен я представляться, был уже человеком свободным, не
слугой, как век тому назад.
И тут настанет очередь подтверждать: и буду спрошен, готов ли сражаться я в Палестине, хотя известно ведь, что никто в Палестину не собирается, и готов ли я сражаться везде,
где прикажет мне орден, и готов ли ухаживать за больными,
ведь это, в конце концов, орден госпитальеров, и готов ли я
заниматься всяческим ремеслом, всяческим искусством, мне
известным, если только орден прикажет, я же умею лишь
фехтовать, и готов ли я подчиниться уставу — и на все это я
отвечу утвердительно, а затем присягну.
Присягну блюсти чистоту, отречься от собственности и
повиноваться Богу, Деве Марии и тебе, брат Конрад фон Валленрод, и всем твоим преемникам, и уставу Ордена до самой
смерти. А там не успею и глазом моргнуть, как заживу жизнью
орденского брата, в черном плаще с белым крестом. То есть
не останется у меня ничего личного, ни одежды, ни оружия,
не будет у меня даже скрыни личной, да и на что она мне, ведь
все будет общее. Не стану владеть никакими деньгами и стану
причащаться семижды на дню летом и трижды зимой, стану

[ 90 ]
ИЛ 6/2020

молиться Господу Богу, Иисусу и Богородице, не стану есть
мяса в пост, по понедельникам, средам, пятницам и субботам,
стану работать и биться, а ежели погибну, биясь с язычниками, коих окрест теоретически больше нет, то в качестве мученика займу то место одесную Господа, которое освободилось,
когда восставших ангелов, слуг Люцифера, скинули в преисподнюю.
Ну как, буду ли достоин я крови своей?
Не знаю. Поразмышлял об этом, пока мы садились в поезд
до Киева, чтобы по железной дороге преодолеть максимальный отрезок пути. Кенигсегг платил золотыми долларовыми
монетами, так что у нас было купе на двоих — впрочем, в те края
мало кто ездил пассажирскими вагонами, не считая пары офицеров невнятной принадлежности в американских мундирах с
польскими и словацкими нашивками на рукавах. В те годы это
уже мало что значило. Среди них оказался блондин герба Лебедь, которого я видел в сущем бытовании на рынке Клепаж.
Пассажирский вагон в составе был всего один — кроме него три товарных вагона, несколько платформ с укрытой брезентом артиллерией, с устаревшим легким танком и видавшим виды бронемобилем, а еще вагон с солдатами охраны,
при двух пулеметах на зенитных лафетах. В случае реальной
атаки с воздуха обеспечиваемая ими защита имела бы, скорее
всего, чисто символическое значение, зато они могли обезопасить поезд от банд. Если до линии ЛьвівБрест территория
была безопасной, то дальше только железнодорожная линия
оставалась под контролем союзников, прикрываемая двумя
бронепоездами, венгерским и чешским, да еще на вокзалах в
крупных городах имелась охрана, чаще всего поляки.
Мы ехали сорок восемь часов. Кенигсегг сидел напротив
меня, презрительный, молчаливый, чужой. Я предложил
шахматы; он согласился, пожав плечами, я проиграл пять раз
подряд и мне расхотелось играть. Я глазел на монотонный
пейзаж, на убитую войной местность, на голодных попрошайничавших детей, которых мне вовсе не было жалко, ибо я
знал, что мог бы быть одним из этих оборванцев, впрочем, я
ведь и был оборванцем, и все эти оборванные, голодные,
вшивые пареньки умещались в одном Всепашке. Я хотел было швырнуть им бутерброд из богатых личных запасов, однако страшился пасть еще ниже в глазах Кенигсегга.
Завыла сирена, приветствуя “Арпаду”, ползущий со стороны Киева венгерский бронепоезд, разрисованный серозелеными лохмами. Понад пушками и пулеметами я видел черные от дыма и пыли лица равнодушных, уставших солдат,
знающих, что им еще долго не возвратиться на родину.

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Я видел разбитые танки всевозможнейших типов, включая немецкие, первых лет войны, видел бродячих отощалых
кляч и видел своры одичалых деревенских собак, что с волчьим воем и азартом гнались за нашим поездом, на какойто миг
[ 91 ]
это вырывало из летаргии солдат, обслуживающих противо- ИЛ 6/2020
воздушные пулеметы: те при любой оказии секли собак очередями, и за окном не было недостатка в песьих гниющих
трупах. Псов мне тоже не было жалко.
А потом мы доехали до Киева, и Киев выглядел как крепость, базар, военный лагерь и бордель одновременно. Руины,
повсюду руины, а на руин фоне бьющая в них ключом жизнь,
тысячи прохожих, спешащих по тысяче своих вечновоенных
дел: женщины, одетые так, что за них не стыдился бы ни Париж, ни Бродвей; мужчины в костюмах, относительно которых я был уверен, уж в чем в чем, а в этомто я дока, так что был
уверен, что пошиты они по меркам на Сэвилроу; а еще мужчины в мундирах. Главным образом местная милиция всех мастей. Поляки в парадных уланских куртках с глухим воротником
и в бриджах, с саблями либо кортиками, не слишкомто похожие на улан, еще венгерские гонведы и увешанные оружием
анархисты Нестора Махно в черных рубашках, на данный момент союзные альянсу. Видал также пару офицеров союзников
в американских и британских униформах с разными нашивками, и, наконец, казаки в папахах, в маскарадных черкесках с
царскими погонами, при кинжалах и шашках без мундиров, зато в оперных костюмах, режущих глаз багрецом и лазурью и
позолотой черкесских украшений.
И всё это: город, мундиры, женщины, мужчины, все окружено заграждениями из колючей проволоки с солдатами, что
ночами хоронятся по охраняемым борделям и пивным.
Будки и бараки на развалинах домов, шикарные казино в
конструкциях из стали и фанеры на соплях, улицы, пересеченные противотанковыми заслонами, в останках смятых баррикад, зияющие пустыми глазницами дома и их полудикие обитатели. И голодные, тощие дети, а рядом с курвами люкс, в
прекрасных платьях, курвы голодные, больные, грязные — русские, украинские, румынские, польские, татарские, полуголые, безумные, некоторые с молчащими младенцами на руках.
И бесстыдное, едва ли не прилюдное спаривание, в переулках, за пару кусков хлеба, за тонкий ломтик сала, задирание
грязной юбки, и в слякоть на колени, и злоба мужчин, уже уходящих, еще более неудовлетворенных, нежели до того, как.
А мы поехали в отель, то есть Кенигсегг отвез меня на
такси, заплатил за номер и велел ждать, я, стало быть, ждал.
Отель был построен на американские деньги и служил в ос-

[ 92 ]
ИЛ 6/2020

новном американским путешественникам, номер люкс отличал полностью укомплектованный бар, две запечатанные
пачки сигарет Lucky Strike, телефон, радио с зеленым глазком и room service на высшем уровне, у Конрада Хилтона не
возникло бы никаких претензий. Я выглянул, приоткрыв тяжелые шторы — у черного хода, который определенно вел к
гостиничной кухне, стояла большая группа серых фигур,
женщин и детей, в основном девочек, все закутаны в серые
тряпки. Они с нетерпением ожидали чегото, а я, глядя в окно, ожидал вместе с ними, я, не познавший настоящего голода в своем сущем бытовании, курил американскую сигарету и смотрел, и ждал. В конце концов из двери вынесли два
ведра с остатками еды, и толпа женщин и девочек затеяла
драку за эту еду, когда же добыча была поделена, толпа мигом растаяла.
В номер постучал бой; спросил, не привести ли мне когонибудь для компании — я отказался. Размышляя о своей матери, о тех мужчинах, которые ей платили, я не смог бы, не
захотел бы, хотя желание меня, в общемто, раздирало. Я пробовал молиться, но тоже не смог, в общем, пошел спать.
Кенигсегг вернулся утром следующего дня и велел мне собраться, я взял свой вещмешок, свой добрый шмайсер и полевую сумку. Перед отелем ждал открытый джип с Кенигсеггом
на пассажирском сиденье. Ствол установленного перед ним
пулемета опирался о капот.
— Проше, — он нетнет да и обращался ко мне попольски. — Поехали, ты за руль.
Я послушно устроился за рулем, положив автомат так, чтобы до него легко было дотянуться. Сзади громоздились канистры с бензином. Дорога дальняя.
Мы ехали через город, улицами, непроезжими для обычных автомобилей, в ямах, заплывших грязью, дорогами, которые вырвали бы подвеску у любого лимузина. Отдали два доллара за проезд по временному понтонному мосту — царские
мосты взорвали поляки в тысяча девятьсот двадцатом, а советские мосты в тысяча девятьсот сорок первом взорвали
немцы, — после чего ехали через опустевшие кварталы на левом берегу Днепра, держа направление на северовосток, в
сторону Воронежа.
Когда мы миновали пикеты ополчения на заставах сожженного города, офицер в американском мундире пытался
нас удержать, обещая сопровождение, на что Кенигсегг ответил, что туда, куда мы едем, никакое сопровождение не поедет. Офицер постучал себя пальцем по лбу, ополченцы, хмурые, усталые, не реагировали.

[ 93 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

И мы поехали.
В моей сумке лежит песнь Рильке, о любви и смерти:
Reiten, reiten, reiten, durch den Tag, durch die Nacht, durch den Tag.
Reiten, reiten, reiten. Und der Mut ist so mtde geworden und die
Sehnsucht so groЊ. Джипом, джипом, джипом, ночь и день, день
и ночь, джипом, джипом, джипом, и отвага поостыла, и тоска
разрослась.
Я знаю, что ничего это не значит, эти строки ничего не
значат, все строки мира, которые знает Всепашко, источаемые им, ничего не значат по сравнению с фактом, что в своем сущем бытовании я не постиг истинной Дхармы. Не послушал я Кришны, как послушал его Арджуна.
А Кенигсеггу мои мысли известны, не знаю, были ли известны уже тогда, не знаю, когда было, а скорее всего, когда
уже есть тогда, поскольку все жизни Всепашка проживаются
параллельно, я же их не расплетаю.
То есть Кенигсеггу мои мысли известны, когда, сидя со
мной в виллисе, он изучает сквозь прицел пулемета горелые
хаты и села, уже тонущие в ольхах и тополях.
То есть едем. День и ночь. Кенигсегг запрещает перекуры,
во время остановок мы наиболее уязвимы, так что встаем мы
лишь затем, чтобы бензин из канистры залить в бак.
Дважды мы убегаем от вооруженных бандитов, многажды
наблюдаем группы конных, они присматриваются с холмов к
нашему виллису и быстро исчезают в рощах, затем минуем
буддийское обо, кучу кирпичей и серых пустотелых блоков,
украшенную синими лентами и человеческим черепом, и это
знак: мы уже на территориях, контролируемых Орденом.
Через два часа первый пост. Стоило нам приблизиться,
как ожила башенка бронемобиля, ожили стволы пулеметов в
гнездах, укрепленных мешками с песком, маленькие крепости
со стрекалами в защитных кожухах из перфорированного железа. Останавливаемся в пятидесяти метрах перед шлагбаумами, выходим из виллиса, подымаем руки вверх и подходим.
Изза шлагбаума к нам выходит офицер в дэли — длинном
монгольском халате, дополненном, однако, русскими погонами, перехваченном поясом с портупеей. Знаки различия прапорщика, на груди серого халата вышита черная свастика с
короткими загибами, посолонь.
Разглядывает наши документы, чешет светлую бороду, наконец разрешает нам ехать. Солдаты весьма азиатского вида,
наверное буряты, отодвигают шлагбаум, мы проезжаем, точно такой же сценарий повторяется еще четыре раза, только
на постах с каждым разом всё больше охраны, последний стерегут два вкопанных танка, старые, германского производст-

[ 94 ]
ИЛ 6/2020

ва, над землей выступают лишь плоские башни и стволы с дюжими рылами дульных тормозов.
Едем дальше. Кенигсегг за всю дорогу не проронил ни слова, лишь пара кратких команд, а команда, приказ — это не слово. Я же все время вел, а когда мой товарищ и притеснитель
заметил, что я готов уснуть прямо на руле, то протянул мне
две белых таблетки, которые я не колеблясь проглотил и сразу обрел силы и трезвость мыслей. Правда, наркотик и нехватка сна привели к тому, что мир теперь кажется мне чудным, темным, непонятным.
Позади остался лагерь военнопленных: пара гектаров земли, окруженные поясом минного поля, прорезанного посредине высоким забором: колючка под напряжением, две высокие
сторожевые башни. А внутри — пустота, если не считать силуэтов, теней, лежащих, шатко стоящих, сидящих, загнанных,
будто стадо на бесплодном пастбище. Сквозь рев двигателя я
слышал их ламентации, и это не был ни один из человеческих
языков, я видел лохмотья всех мундиров гражданской войны и
кустарные палатки из одеял, землянки, норы, выцарапанные в
твердой, сухой земле и прикрытые одеялами, и ползущие по
ним зыбкие белые круги, отбрасываемые прожекторами. Ехали медленно, мне достало времени присмотреться к тянувшемуся вдоль дороги лагерю, и я видел, как солдаты в серых дэли
со свастикой впускали внутрь новых пленных, и видел, как набрасываются на них старожилы, будто туча воробьев на сухую
булку, и как бьют их кулаками, ножами и палками, как сдирают
с них всё, мундиры, обувку, всё, и как новые пленные — те, что
выжили, — стоят под заходящим октябрьским солнцем наги,
избиты, кровоточа, словно родившись заново, некоторые умерев заново, словно их сущность подверглась переопределению, имена и чины стерты, оставлены лишь кулаки и зубы, и
ноги, и сало на брюхах, которое позволит им прожить дольше,
но может также стать помехой в драке.
И вот так же смотрели жмудские женщины, такожде спелы
жмудские жены, и малы, и молодицы, расхристанные ктому,
полапаны жены пруссами моими, егда напал есмь на жмудское
село в своей первой рейзе: мужей убили есм, а прочих побрали есм в полон, такая была война, наезжали на Жмудь, братья
самдруг, пара рыцарей из гостей и наемные солдаты, и пруссы легковооруженные, и жмудины точно так же наезжали к
нам в Пруссию жечь и грабить, и брать в полон, и Польша
приходила к нам и в Жмудь, и в Литву, как еще Польша воевала с Литвой, такая была война. И вечный этот взгляд, брал ли
я в полон поморян, пруссов, мазуров, жмудинов, русов, — вечно эти глаза.

[ 95 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

А сейчас, миновав загон для пленных, мы приближаемся к
ставке великого магистра. Въезжаем под маскировочные сетки, растянутые на высоких шестах, они прикрывают всю территорию, будто саван, разглядываем на его изнанке нарисованный, другой мир: поля, дороги, которых нет, и рощи,
прикрывшие бункеры и бараки. Тут же под сеткой дремлют
зенитки, в изобилии, вижу немецкие acht komma acht, советские тяжелые пушки, легкие бофорсы и эрликоны, сдвоенные и счетверенные.
Дремлют, ибо самолеты здесь давно уж не летают, по
крайней мере такие, что в силах угрожать бункеру, возле которого Кенигсегг паркует виллис.
Бетон бункера, в нем, что твои окаменелости в угле, оттиснуты слои досок опалубки и оттиснуты буквы: “Орден Хранителей Дхармы” и посолонь коротконогая свастика. В центре
стальная мощная дверь, с обеих сторон от нее глазницы бойниц и зрачки стволов, лесенкой.
Перед бункером стояли два часовых с пистолетамипулеметами. Я показал им свой пропуск. Кенигсегг встал сбоку.
Глянул на него с вопросом — он пожал плечами и сказал
попольски:
— Каждый входит в одиночку.
И я вошел.
Некогда, в умирании чрезвечном, я повидал монастырь
Гандан в Урге, столице Монголии. Когда входишь в это белое, сохраняющее тибетский дух здание, то перед твоими глазами неожиданно возникает золотой ноготь на пальце гигантской ноги — а стоит поднять взгляд выше, оказывается,
что весь монастырь заполняет статуя бодхисаттвы Авалокитешвары, статуя одного из бодхисаттв, что воплощал бесконечное милосердие Будды. Тогда я знал все это очень хорошо, беззаветная вера в марксизм никак не мешала мне
изучать буддизм, а в моем сидоре, наряду с патронами к маузеру, всегда находилось место для книг, блокнота и письменных принадлежностей. Как и подобало политруку.
Этих линий мне не расплести: и может, стоя перед зданием
с надписью “Орден Брату Дхарма”, я был тем же самым человеком, что двадцатью с лишним годами ранее вошел в монастырь
Гандан в Урге в качестве политрука, приданного отрядам СухэБатора. Не заостряю. Хотя перед бункером стоял уж точно
не один Пашко: и те, что были в Урге двадцать с лишним лет назад, и те, что не были, ибо не родились еще, а были и такие, что
были в Урге, но не встали перед стальными дверями бункера.
Во любом случае то, что расплетаю, я заостряю с легкостью и тщанием: входя в бункер, где пребывал великий ма-

[ 96 ]
ИЛ 6/2020

гистр Ордена Дхармы, я по какойто причине ожидал увидеть
нечто похожее: большой зал, расписанный жуткими буддийскими демонами, картинами всяческих мук, людей, которых
свежуют и потрошат, совокупляющихся в ЯбЮм божеств, либо опятьтаки большую статую, либо золотой трон под балдахином, с Великим Магистром на троне.
Между тем, когда охранник завел меня внутрь, я обнаружил лишь мрачный сырой коридор, освещенный зарешеченными лампочками, и этим коридором провели меня вглубь
бункера и указали на стальную дверь, выкрашенную серым.
Хотел было спросить, следует ли мне стучать или входить
и что вообще делать, но бурятское лицо охранника убеждало
в том, что он не станет говорить ни на одном известном мне
языке, — и я просто вошел.
Я находился в секретариате, в проходном помещении, где
напротив входа располагалась дверь с шумоизолирующей
обивкой, видимо ведущая в кабинет. За гнусным, крашенным
масляной краской бюро сидел блондин в гражданском костюме, на столе громоздились документы и несколько телефонных аппаратов.
Секретарь заметил меня, встал, указал на стул, куда я мог
присесть, поднял трубку телефона и объявил понемецки мой
приход.
— Хохмейстер примет пана немедленно, прошу войти, —
обратился ко мне попольски, кладя трубку.
Я вошел. Великий Магистр сидел за бюро, крашенным той
же краской, что и конторка секретаря. На шкафу висел серый
монгольский дэли с черной свастикой, копия тех, что носили
солдаты, сам же Великий Магистр был в английском жилетном костюме коричневого твида в елочку. Никакой англичанин не наденет коричневый твид для конторской работы, но
шеф Ордена Дхармы в этом костюме смотрелся както очень
уместно. Холодные стены бункера взывали, что ли, к теплой
тяжелой шерсти.
Он встал изза стола, подошел ко мне, протянул руку и
скромно представился на прекрасном немецком, в котором
присутствовала тень русского акцента:
— Хохмейстер барон Роман Николас Максимилиан фон
УнгернШтернберг.
Итак, это вправду он, совершенно иной, нежели я ожидал.
А ожидал я безумца, тирана, играющего черепом побежденного врага на золотом троне. Так ведь и знал я лишь старые
снимки барона, они изображали худого мужчину лет тридцати, с горящим взором — видно было, как сильны в нем перемены. Полысел, крепко пополнел, руки были ухожены, полные

[ 97 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

щеки гладко выбриты, разило от него не порохом и конем, но
дорогим одеколоном.
И пошлопоехало: я давал присягу, потом шли очищающие ритуалы, потом шли тренировки, потом служба, а потом
все както посыпалось, каждый делал что хотел, и через два с
половиной года я официально оставался в чине полковникакомтура, хотя на практике давно сорвал эполеты и пытался выбраться из горящей машины на поле под Танненбергом,
и резал ножом ремни, пустое, так что я плюнул и готовился к
смерти, а плиты корпуса разогрелись так, будто бы ктото хотел медленно поджарить меня в консервной банке.
Я припал к горячему перископу: в визире я видел все так же
степенно давящий грунт флагманский ландкройцер хохмейстера: “Гаутама”, последний из флотилии в пять сухопутных
крейсеров, которая должна была раздавить Европу, “Гаутама”,
серый как сталь, украшенный черными свастиками и синими
молитвенными лентами. В море огня, в перекрестных струях
свинца ленты шевелились, вздымаемые ветром и теплым воздухом, плывшим от разогретых орудийных стволов. Не умолкал палубный колокол, и с его звуком, с шевелением лент неслись к небу молитвы.
— Шанти, Шанти, Шанти, — пели ленты. — Шанти, Шанти, Шанти! — звонил колокол.
Свят, свят, свят, Господь Бог Воинств!
Sanctus, sanctus, sanctus, Dominus Sabaoth!
Гате, гате, парагате, парасамгате, бодхи, сваха!
И я знал, ибо уже видал прежде: хохмейстер Штернберг
сидит внутри, между машинным и боевым отделениями, сидит голый, опухший, а на жирное тело его братьями младшими нанесены синим пигментом священные знаки, восьмиспицевое колесо дхармы на груди и третий глаз на лбу, и сидит
хохмейстер Унгерн фон Штернберг, будучи Буддой и бодхисаттвой смерти и милосердия, и шепчет хохмейстер бессловесные свои молитвы, размышляя о душах, захваченных круговоротом сансары, как покидают они свои людские тела и
не достигают мокши, лишь возвращаются на землю жить в
грехе, во лжи, жить миражом, будто у жизни есть значение,
будто у мира есть смысл, будто страдание можно превозмочь.
Сухопутный крейсер палил нонстоп; палила носовая батарея и легкие бортовые пушки, но сомнений не было: серый
монстр не выйдет из боя, и Унгерн фон Штернберг падет под
судовой броней, так как махновцев, поляков и большевиков
поддерживала чешская авиация, и к полю битвы слетались пикирующие бомбардировщики, звено за звеном. В “Гаутаму” попали уже две бомбы, но соскользнули удачно по наклонной

[ 98 ]
ИЛ 6/2020

броне, и взрывы снесли лишь бортовые зенитные посты, а
скрытые в казематах орудия продолжали плевать огнем, разбивать большевистские полевые укрепления и убивать, и великий “Гаутама” пер вперед на трех гусеницах шириной с хороший автобан каждая. Хотя судьба его уже была решена, у нас
не было авиации, способной отогнать бомбардировщики, никогда не было у нас полноценной авиации, так как Унгерн фон
Штернберг не верил в авиацию, считал ее чуждой евразийской душе, душе сухопутной, душе степи, коня и танка, и ландкройцера. Авиация для атлантической цивилизации, но сейчас не английские или американские самолеты с воем сирен
пикировали на серое туловище “Гаутамы”, а чешские лаптежники с триколорами на хвостах. Но еще палили носовые батареи, прапорнаводчик на мостике вжимал нонстоп глаза в окуляры дальномера и офицерартиллерист нонстоп вкрикивал
в уокитоки команды, и снаряды толщиной с бревно разбивали по очереди большевистские бункеры, укомплектованные
поляками и украинцами.
Хотя судьба его уже была решена, и в воздухе зависли бомбы, которым суждено уничтожить “Гаутаму”, вотвот окоченеет его тихий дымящийся остов, и уснет “Гаутама” в полях под
Стембарком, да там и останется, ржавеющий, порастающий
юными березками труп, аттракцион “Гаутама”, и в его чреве
станут давать концерты с демонстрацией лазеров и пиротехники.
А затем, как “Гаутама” встал, когда после очередной бомбы смолкли последние из его пушек, мою горящую пуму погасили поляки и вытащили меня, единственного из экипажа
выжившего, изпод брони, я обратился к ним попольски:
— Спасибо, панове!
Они же рявкнули, что панове нынче на залещицком шоссе, обратиться к ним попольски было ошибкой, они приняли
меня за предателя или шпиона — броня моей пумы была лишена знаков принадлежности, ни орденской свастики, ни
черного махновского флага, ни красного большевистского,
ни польской шахматки, ни чешского триколора.
У меня был хороший экипаж. Юный водитель лихо управлял машиной, из леса мы выскакивали только затем, чтобы
стрельнуть, и помнилась наша черная броня, как мы возникали из леса, и помнилась наша пушка, плюющая огнем и разбивающая их машины и укрепления, но не помнилось, что, петляя среди бьющихся, мы палили из пушки и пулемета по всем,
бились с каждым, кого могли поймать в прицел.
Мой водитель был мертв, прочий экипаж тоже, а я был
жив, пока поляк не приставил к моему лбу советский пистолет

[ 99 ]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

и не выстрелил, и больше я не был, не знаю только, зачем меня из той горящей пумы тащили, и эта смерть, равно как и все
другие, коренится во Всепашке, конституирует Всепашка, равно как и всякая жизнь конституирует Всепашка, так что я и
жив, и мертв, и хорош, и плох, и победил, и проиграл, и достоин, и недостоин. Но острее, сильнее чую то, чего во мне
больше, смерти же во мне больше, чем жизни.
А в сущем бытовании, заостряю, брат фон Кенигсегг устроил так, что я дал обеты и получил одеяние с крестом, получил постель в общем зале и получил право биться ради Ордена, право на каждодневную молитву, на посты и на
дисциплину, и все это должно было привести меня на небо, в
которое я по праву не верил. Ибо не было неба и нет: есть
только смерть после смерти, не назовем же мы это жизнью,
то, как недобрый всеидол бытует мной, Всепашком, а ведь
Всепашко несмь аз, ведь я это Пашко, тот, единственный, коим был суще, коим зачинался в грехе, рождался в муках, дитятей будучи, живал в позоре и унижении матушки своей, таже
в позоре своем, бездомен и невместен, и в грехах своих, и безумии своем, покуда не умер, без причины и ни за что, и вся
моя жизнь что недобрый сон, и всетаки жизнь и Пашко суть
я, есмь Пашко, и Пашко сам был, а не чтолибо его было, стало быть, есмь и несмь, и не оттого только, что недобрый всеидол мной бытует, но также оттого, что я не я, я не Пашко, я
недобрый демон полного спектра ненависти, я недобрый
черный божок, что сам себя приносит в жертву на собственном алтаре, другие же встречаются мне лишь во снах, в неправде, а я один, одинсам, сам с собой самочинен, я своя собственная пытка и собственный палач, и собственная боль, и
только самим собой я не являюсь, нету “я”, есть только “мы”,
мы, Пашки, слитые воедино.
Будьте же прокляты, живете во лжи, а жизнь моя во лжи
этой, так вам кажется, это уже история, то, что было когдато,
а то, что было когдато, того как бы и не было, и мои муки кажутся вам муками фантомными, ибо не ваши суть, и даже проклятый Грюнвальд, проклятый Танненберг — не помните той
великой и прекрасной битвы, в которой мне пришлось так
прекрасно и абсурдно сложить жизнь, вы помните только памятники и книжки, что построили и написали ваши деды.
Помните чудесные, чудесно лживые книжки Генрика Сенкевича и лживые мавзолеи Гинденбурга, и ложную вторую
битву при Танненберге, в которой германское начало собралось мстить за поражение пятисотлетней давности, и все это
неправда. Ваша битва при Грюнвальде ближе к моему Чрезвечному Грюнвальду, Эвигер Танненберг, нежели к тому

[100]
ИЛ 6/2020

Грюнвальду, который был и в который я вошел меж двух бьющихся сторон, но не из ненависти к полякам или немцам, а из
ненависти к настоящим людям, бьющимся по обеим сторонам, и из ненависти к самому себе, вошел туда лишь затем,
чтобы пасть от их руки и между ними лечь, по крайней мере
в смерти им ровня.
А почти за двадцать лет до Грюнвальда, я, молодой орденский брат, то есть монах — но прежде всего рыцарь, — выезжал на первую свою рейзу на Жмудь, ведомый комтуром цу
Шау. И шло с нами шестеро гостей: двое рыцарей из Померании, один мекленбуржец, один силезец, невероятно глупый
саксонец, безумный француз якобы из Прованса, с запасом
чудовищных басен о мнимых своих приключениях: о том, как
встретил он дракона, которого забыл добить святой Георгий,
или о том, как схватили его великаны в горах Гарца и как спас
его хитроумный трюк, рассказами у костра он удерживал их
столь долго, что солнечный свет превратил их в камень. Еще
рассказывал о том, что при дворе языческого короля Польши
едят сырую оленину, и о том, что в вавельском храме устроено языческое капище, гонтина, для обожания языческих богов, особенно же охотницы Дианы, так как литовские князья
суть большие любители охоты. Эту последнюю историю он
мог слышать у нас, уже в Пруссии.
И были они красавчики, даже тот французский лгунишка:
если врал, то с таким рыцарским шармом, что ложь его была
благороднее истины, поведанной простецом какимнибудь
или же мной, который ни рыцарем, ни простецом не был. Хотя, конечно же, простецы были нам нужны: мы нуждались в
наемных арбалетчиках из Силезии и в прусской легкой кавалерии, и на восемь рыцарей приходилось сотни две кнехтов.
Итак, мы шли и пересекли границу, я делал это мириады
раз, как в Грюнвальде Чрезвечном, когда аантропным польским рыцарем хаживал на рейзы в Германию, чтобы сжечь
лебенсборн или пресечь какуюнибудь стратегическую артерию с Blut, чтобы отмер какойнибудь целый Kreis, так и в
чемто таком, что в принципе могло даже быть моим сущим
бытованием, когда я, ландскнехт на польской службе, разорял Пруссию, и позже: в семиградских набегах на Малую
Польшу или же в малопольских набегах на Семиградье.
Или, заостряю, когда в кузове грузовика Opel Blitz в районе
ЯнуваПодляского мы пересекли советскогерманскую границу, нам запрещено было грабить и насиловать открыто и систематически, правда, не из милосердия, а из предусмотрительности; ведь армия, которая грабит и насилует не скрытно и не
спорадически, мигом становится бандой насильников и граби-

[101]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

телей, без охоты слушающих офицеров и вовсе без охоты идущих в бой. Намто запрещено, а ударные части работали интенсивно, как бы за нас, но когда в той же войне я ехал на похожем
грузовике в обратную сторону, на запад, то в какойто момент
нам было приказано грабить и насиловать, и колесо завертелось: дети, голодные, испуганные, щеки в копоти, струйки слез
щербят светлые дорожки, и горящие дома, и дома брошенные,
дома потрошенные, розовые кишки одеял и перин в распоротых окнах, и мертвые мужчины в очках с толстыми линзами,
мертвые, ибо я прошил им грудь граненым штыком, и мертвые, ибо умерли в собственных глазах, пока смотрели, что мы
творим с их женщинами, и эти женщины, насилуемые не из похоти, а из ненависти к мужчинам, которым эти женщины принадлежали. Похоть утоляют подругому, с голодными женщинами, что отдаются за хлеб и за консервы: прижмешься к
такой, а она гладит своего мучителя по волосам, и ты не найдешь среди них Юдифи, значит, гладят своих мучителей по волосам так, как гладили бы своих мужей, которых нет в живых,
застреленных камрадами того, кого они держат в объятьях;
значит, гладят своих мучителей так, как гладили бы своих сыновей, которых давно оплакали, а мы, солдаты в зеленых мундирах, заслоненные их объятьями от дружеских взглядов,
вдруг обретаем тепло и женскую нежность, и сладость, и мягкую кожу, пускай даже грязную порой, и плачем по своим женам и матерям, живым, а то и неживым, всегда далеким, и всё
это за полбуханки хлеба и банку консервов.
И снова — марш, марш! И в следующем заповеднике фахверка мы опять настигаем тех, кто не успел уйти от нашего
страшного гнева, и убиваем мужчин, и пленяем женщин, а
Земля, планета людей, неспешно вращается, и восходит, и заходит за горизонт солнце, освещая всё новые благородные и
подлые поступки, на старые же опускает завесу тьмы.
А с восходом солнца сворачиваемся: пруссы седлают нам
лошадей, оруженосцы затягивают шнуры лат гостям рыцарям, комтур и я облачаемся сами, это не зазорно для комтура,
сына великого рода, это смирение орденского рыцаря, застегивающего латы лично, это скромность, по сути являющаяся
апогеем рыцарской гордости. А я, бастард, ничтолюдь, под
фальшивой фамилией принятый в Орден, сгораю от позора,
когда сам затягиваю шнуры и ремешки доспеха. Ибо я не
умею быть скромным. Скромность есть привилегия принцев.
И радуюсь, благодарю Иисуса за то, что обеты нищеты скрывают пред остальными мою врожденную бедность, хотя меня
самого от собственного моего взгляда им не защитить: и
знаю, и вижу прекрасно, кто я такой.

[102]
ИЛ 6/2020

Гляжу на них, таких истинных, таких рыцарственных, таких вольно надменных, гляжу, как мир прогибается под их
прикосновением. Гляжу, как они служат, не будучи слугами, и
как умеют приказать, не делаясь тиранами. А мне не дано.
И вот лагерь свернут, по коням, и мы едем, под жмудским
дождем и под дивную музыку: под скрип кожаной упряжи и
тихий перестук бельтов в их темных колчанах, под незвонкий брекот обвитых кожаными ножнами мечей, задевающих
то наголенник, то шпору, под скрежет стали башмаков о
сталь стремян, под фырканье лошадей, под тихие песни пруссов на невнятном языке нехристей, под чавканье копыт по
грязи, под колыхание в седле в ритме неспешного шага, под
редкую перекличку авангарда с арьергардом, под сигналы их
свистков. Всё та же музыка, что двести и четыреста, и пятьсот лет спустя в чрезвечном умирании, всегда: кони, оружие,
команды свистка или же трубы, растянутая колонна мокрых
всадников, оружие неспешно ржавеет, столь же неспешно,
как неспешно течет время на мокром марше, плащи липнут к
конским крупам, грязь брызжет изпод копыт и облепляет
бабки, а капли воды стекают по спинам всадников под одеждой знобкими ручейками, как будто пророча смерть.
Вдруг стоп, разведчики идут вперед, назад, рапортуют, мы
выбираем дорогу, готовим оружие и огонь, идем: поза пологим холмом видны крыши жмудской деревни, останавливаемся, и первыми идут пруссы, пешо, наемных стрелков мы делим на две группы, вторая обходит деревню с юга, и, когда
меж длинных хижин забегают пруссы с мечами наголо, с
копьями и бердышами и с жутким воем, и знают жмудины,
что пахнет жареным, и хватают чада свои и жены и бегом в
лес, в сторону, противоположную той, откуда свалились на
них наши пруссы, то бегут, значит, таща чада свои и жены, а
там их уже здравствуют рвущиеся из чащи бельты, входя в защищенные рубахами груди по самые перья, и здравствуют их
острия наших рогатин, здравствуют их мечи наши и бердыши. Худую детскую грудь арбалетный бельт бьет навылет, и
умирают отец и сын, пробитые одним копьем, и воют пруссы,
и стонут жмудины.
А мы въезжаем с обнаженными мечами, въезжаем между
хижин и сечем, и рубим, и колем с высоты седла, и первые факелы уже летят к крышам.
И я спешиваюсь. Ведь пожелай я сражаться верхом, то запросто, но я не желаю, ибо не привык, ибо уверенней себя на
своих двоих чую. И здесь нет места фехтованию, здесь война,
и здесь у нас vor, ибо на деревню напали есм, так что попросту иду среди изб, меч высоко, vom tag, и растворяется дверь,

[103]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

спиной ко мне стоит жмудин с топором в руке, я тотчас переступаю через его труп и иду дальше, дальше, толкаю, секу,
много их, разбитых, охваченных ужасом, без вождя.
О, какая же прекрасная вещь война!
Как хорошо, когда вокруг много страданий, и не только
моих, как хорошо.
Черные боги сидят у меня плечах: на левом Змий, на правом сам Перун, и тянут над моим ухом свои древние песни, и
песнь Змия, песнь земли, влажная песнь берет верх над песней солнца, неба и песка. И бьюсь я недобро, без солнечного
милосердия, с каким шел в битву Арджуна, бью из ненависти.
И глядят на меня гости рыцари и орденские братья, не понимая, но чуя: чужой я. Не такой, как они, есть во мне чтото,
чего в них нет, есть во мне эта плебейская, бешеная ярость —
и нет во мне чегото, что есть в них, что, к примеру, не позволяет им сейчас спешиваться, ибо должны быть выше, должны
сейчас быть выше тех, с кем бьются и кем командуют. Они обращаются к солнцу, я обращаюсь к земле.
И гляжу я на тех, бегущих — комуто всегда удается убежать, это хорошо, они разнесут средь своих весть о смерти и
разорении.
И, разумеется, они придут с ответом, будто бы это родовая
вражда, а может, так и есть, это всего лишь великая родовая
вражда, так что придут, спалят прусское село, убьют мужчин,
в полон возьмут чада и жены, осквернят церковь, освежуют
немецкого или прусского рыцаря, а схватят где орденского
брата, будет таковой умирать не один день. А когда священника найдут, спалят вместе с церковью.
И гляжу я на тех, бегущих — как же отвратительны мне бородатые мужики, что, кланяясь бельтам, бегут в лес, прижимая к груди своих первородных, и эти женщины, удирающие
верхом на лошади одного из наших пруссов, детей привязали
себе к груди и на спину и едут, босые ступни в стременах, как
же это отвратно и низко.
И не дрогнет сердце мое, когда увижу, как телом своим закроют от бельта чада свои, ибо ведаю — не догадываюсь, не
полагаю, но ведаю, ибо видел есмь, — вот так же стреляли они
в чада прусские, сынам прусских и немецких рыцарей лбы
кроили обухом топора, а жены их в полон браху, женщин доброго рода будто последних рабынь. Но и не смотрю я на это
как на месть праведную, а просто смотрю: спартанец бросает
свое первородное дитя на смерть в чаще, ацтек разрывает дитячью грудку, призывая дождь, лев убивает львят своего предшественника, которого победил и прогнал, и убивает львят,
чтобы расчистить место для своего помета, а пруссак, едва ок-

[104]
ИЛ 6/2020

рещенный, сын поганина, убивает поганое жмудское дитя,
без ненависти. А то, может, вообще убивает случай? Выстрелит чех из арбалета, куда вопьется бельт — никому не ведомо.
А женщины грязные, бегущие босиком, спасая мелких своих жмуденят, к грудям приторочив: что ж, прежде не бросали
они в лесу нежеланных младенцев своих на корм волкам и рысям? Что, не душили их они, едва разродившись? Своей волей
или волей мужа, или волею богов, попробуй только родиться
увечным, больным или слабым.
Выходит, злодейство наше не на безвинных пало, хотя
злодейством не перестало быть, а их злодеяния не оправдают
наших, равно как наши злодейства не объяснят тех невзгод,
что падут на нас. Лишен всякой внутренней логики мир страданий, и всякого внутреннего порядка. Равно как нет порядка
в циклах засухи и дождей; реки, Висла или Рейн, разливаются
сами по себе, скот гибнет под обломками своего же хлева, и
течение забирает ребенка, скользящего со стрехи в серую
мутную бездну, когда рвется сорочка, которую отец ухватил,
удержать пытаясь.
И не заостряю, что же из этого я осознал еще в бытовании
сущем. Наверное — немногое. В сущем бытовании я лишь
брезговал уродством побежденных жмудинов и срамом жмудинок, бегущих по грязи босиком. И чуял на себе взгляды рыцарей, когда пешим меж избы напал есмь, вкупе с кнехты, и
вернул от тех избы ся, так кратко, так обманчиво счастлив, забрызганный жмудской кровью, что твой Габсбург после битвы, когда, сняв пояс с окровавленной туники, он определил
будущее австрийского флага.
И глядел я на наших рыцарей: как гордо, как красиво они
выглядят, иные люди. Ну что общего может иметь рыцарь,
живущий так высоко, с грязной бабой, бегущей босиком из
своей горящей деревни?
А со мной что общего может иметь рыцарь? Я сажусь на
коня, им, может, еще ничего не известно, наверняка неизвестно, в конце концов, у меня плащ с крестом и меч, и доспехи, и “фон” перед фальшивой фамилией, стало быть, неизвестно, что я не ровня им. Но они чуют.
И равным образом, спустя годы, когда польская рейза врезается в Пруссию, как красиво выглядят польские рыцари, на
танцующих шайрах, плещущих меж горящих хат, счастливые,
пьяные пивом и победой, совеющие от крови и полощущие мечами. И как убоги тогда наши пруссаки, как на меня похожи.
Так мне это тогда виделось, так поглядел бы на эту картинку любой, кто жил в настоящем времени моего сущего бытования: с благосклонностью к победоносному, красивому

[105]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

рыцарю и с отвращением к грязным простецам, босиком
бегущим в лес. Вас иначе вымуштровали, вы глядите так, будто у жертвы всегда моральное преимущество перед палачом,
она всегда невинна, хотя в реальности дела обстоят иначе.
Неправедная смерть дышит, где хочет: на плохого и хорошего, винного и невинного. Скажете, что это превентивная кара? Но к чему Господу Богу карать невиновных? И к чему
палач доживает годы свои в тепле, похлопывая себя по жирному пузу? Нет никакой кары, ни на этом свете, ни на том — на
том есть только небытие, и только потом, когда истекут мириады часов и веков, потом воскресение из мертвых, но не
Господом Богом и не в псевдожизнь, и не в почетном теле, но
жестоким всеидолом для чрезвечного умирания в нетелах, являющихся слепками всемуки, боли, мерзости, злобы сущих
наших тел из бытования сущего.
И в этом чрезвечном умирании я смотрю, как меняется
все, как рафинируется рыцарство, люди меча становятся
людьми сабли или шпаги, в смысле помещиками и придворными, как солдат становится офицером и как шлифуется рыцарский обычай. Как рыцарская шумливость и спесь превращаются в мнимое самоуничижение и в скромность, каковые суть
высшие формы гордыни. Так викторианский джентльмен
с изысканной вежливостью обращается к продавцу газет или
билетеру, или кэбмену, или к собственному камердинеру —
с вежливостью, равной наивысшему оскорблению, с учтивостью, очерчивающей границы огромной, неодолимой дистанции, отделяющей джентльмена от простолюдина. Эта дистанция настолько велика, что ее больше не стоит подтверждать,
давая смерду в лоб или ставя ногу в стремя, стоя на его спине.
Посредством той изысканной вежливости подчеркивается
очевидность этой дистанции. Так искушенный шахматист в
товарищеской игре отдает слабому противнику фигуру и подсказывает ему наилучший ход.
Начинается сплошная лицитация: тот, кто однажды покрывал оружие золотой насечкой, носил гордые перья и яркий атлас, нынче носит одежду серую и скромную, однако заказывая ее у артистов иглы и платя за нее больше, нежели
заводской рабочий в год тратит на еду для своих детей.
Шерсть уже не может быть просто шерстью, шелк галстука не
может быть просто шелком, вот оно, рафинирование гордости, вот она, гордыня гордыни! И пусть одежда эта ничем не
лучше синей блузы рабочего — ни лучше греет, ни лучше бережет тело, ибо не для этого сшита, а сшита для того, чтобы
показать, сколько средств человек в таком костюме может
пустить на ветер.

[106]
ИЛ 6/2020

И так презрение к босым и грязным сменяется снисходительностью, но это еще не всё. Однажды критическая масса
переполняет чашу. Однажды французская королева обнаруживает, что у ее горничной столько же пальцев, что и у нее самой, в результате снисхождение сменяется чувством вины и
завистью, и ненавистью к своему классу, к самой себе, но по
согнутым классовыми угрызениями совести спинам уже взбираются новые, готовые к новому презрению и к новому превосходству.
И лишь такие, как я, томятся вечно, снизу вверх глядя на
тех, кого воистину чтут людьми, не будучи в состоянии взобраться к ним, сравняться с ними — но не в силу объективных
преград, ибо таковые не существуют. Даже в самых замшелых
мирах рабы становились императорами, бастарды наследниками трона, а курвы королевами. Было бы желание. И это не
мир и не свет являются главными преградами — главную преграду каждый носит в самом себе, внутри.
К тому все сводится, что презираю себя самого и ненавижу себя самого. В сущем бытовании, заостряю, никто не смотрел на меня с такой неприязнью, с какой сам я на себя смотрел. Многим того хватало, что вскакивал я в седло шайра, в
латах, сбоку меч, на спине плащ с крестом, — и вот уже был я
для них тем, кем всегда хотел стать, истинно человеком, одним из сотен, военной и духовной элитой, владыкой Пруссии. В собственных глазах оставаясь попрежнему никем. Так
себе узурпатором.
И есть два Чрезвечных Грюнвальда, которые заостряю: в
одном аантропные опоясанные рыцари единственно являются поляками и, соответственно, немцами, ибо человек не может быть понастоящему ни поляком, ни немцем, чересчур
много общего у людей поляков и людей немцев, сорви с них
мундиры и ордена, когда они спят, когда трахаются, когда
срут, когда потеют, и на тебе, неразличимы, могут даже
иметь общих детей вроде меня, немец с полькой и поляк с
немкой, на тебе, почти святотатство, как это может быть, что
к польской дырке подходит немецкий болт и наоборот, да это
и есть святотатство, и кнехты там вроде коров или псов, ибо
псы тоже знают команды на одном языке, но поди признай за
ними национальность, настоящая национальность есть лишь
у аантропов, а у кнехтов нет.
Но есть и такая линия Чрезвечного Грюнвальда, где кнехт
таки поляк, а самка в лебенсборне таки немка, и чтото роднит их с аантропами, некая общность роднит их с аантропами, в которых заключена вся полнота нации, и аантропы для
кнехтов там больше не как хозяева скота, но как старшие

[107]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

братья. Именно там, в том Чрезвечном Грюнвальде, где аантропы как братья нам, в том Чрезвечном Грюнвальде вспыхивают крестьянские бунты. Именем Прагмы.
Я возглавляю один из бунтов; давно, многие роды назад,
начали мы изменять Матке Польше, аантропы же попрежнему этого не знают, аантропов это не интересует, аантропы
лишь чувствуют Зов, мечтают лишь о том, чтобы насытить
ненасытимую похоть Матери Польши, а мы, также раздираемые зовами, по тайным листовкам учимся затыкать ноздри и
закрывать кожу, мы встречаемся в тайных революционных
тройках, учась говорить так, чтобы Матка Польша не слышала, и обнаруживаем, что насыщаться телесно можно не только в теплом, мокром лоне Матки Польши, насытить может и
тело другого непретворенного. Когда же педерастия снимает
с нас самые крепкие путы Матки Польши, мы перестаем быть
ее рабами и начинаем устраивать заговоры. Матка Польша
беспомощна против наших интриг, мы учились из рода в род,
она же длилась несменяемая и неизменная, мы изучили тропинки в ее теле и выучились затыкать ей уши и закрывать ей
глаза, вырываться из ее рук и обманывать ее рецепторы.
Мы научились осторожно собирать капельки Зова из ее
желез, чтобы потом опрыскивать ими аантропов, чтобы охватило их безумие.
А затем наступил такой период, когда через обмен пленными мы стали посылать сведения немецким кнехтам, и так
родилась Прагма.
Прагма не нуждалась в дефинициях, Прагме не требовались манифесты, любой, кто на долю секунды задумывался,
чего может желать кнехт или непретворенный, постигал ее
бесспорность. И прозрачными становились цели и пути.
Я, конечно же, умер до того, как Прагма разрослась, до того, как призрак ее стал бродить по Европе. Но ведь забродил,
и видал я, двумя десятками родов позже, сколь сильно боятся
Прагмы аантропы, боятся Прагмы, сила которой в ее бесспорности. Они боятся ее, ибо не разумеют — те же, к кому
аантропы относятся как к младшим братьям, обходятся без
специальных изложений и наглядных уроков.
Итак, Прагма росла посреди ничейной земли, то есть посреди Милитергренце, росла, слепленная из ошурков тела
Матки Польши на немецкой Блут, уворованной потихому из
германских артерий, питаясь плотью, тайно переносимой
адептами, — а когда ворованной биомассы не хватало, то давали себя переварить, лишь бы жила Прагма.
А она разнимала наши тела и переваривала все, кроме мозгов, мозги наши Прагма вбирала в собственное тело, запуска-

[108]
ИЛ 6/2020

ла в них свои нервы, и запускались наши непретворенные мужицкие мозги, сопрягались и работали на Прагму. И мой
мозг, то есть я сам, тоже впрягся в Прагму, утонул в ней, позволил ей войти в меня, воткнуть в меня свои синапсы и нейроны, не польские, но и не немецкие, и возжелал служить
Прагме, ибо надеялся, заостряю, что этим излечится моя ненависть.
Не могу быть как они, джентльмены, рыцари и аантропы,
не могу быть не оттого лишь, что мне запрещено, но я и внутренне к этому не способен, и даже в тех линиях, в которых я
возведен в рыцарское, а то и в королевское достоинство, а то
и рождаюсь и чрезвечно умираю аантропом, чегото во мне
не хватает, изнутри. А раз не могу быть таким, как они, то если их уничтожу, иссякнет моя к ним ревность. Не буду страдать, ибо их не будет.
Так что именно Прагме желал я служить, ибо дело было в
Прагме. И оттого дал себя переварить, позволил проникнуть
в себя нейронам, обшарить себя изнутри, дабы ейным быти,
токмо ея, во еже она наполнила меня, а я в ней растворился.
Она же изблевала меня из уст своих.
Прагма не пожелала меня. Прагма отвергла меня, был
чужд Прагме.
Я пробовал много раз: жертвуя всем. Чтобы меня приняли
в организацию, я сдал собственного отца — он был русским губернатором, а я обеспечил постоянный доступ к его календарю, через секретаршу, с которой поддерживал интимные отношения.
Его застрелили, когда в Окенце он пересаживался из бронированного кадиллака в вертолет, застрелили с расстояния
в семьсот метров и дали мне глядеть на это дело в подзорную
трубу, я надеялся, что найду дорогу к Прагме сквозь дырку,
что возникла в его торсе от удара азартного комочка свинца.
А они, организация, взяли и смылись. На малине, где я с ними встречался, я застал лишь голые стены. Телефоны, по которым мы шифром уславливались о встрече, молчали, опустели тайники, в которых мы оставляли сообщения. Предпочел
бы, чтобы они меня застрелили, забили, дабы не проболтался, не выдал, это означало бы, что я был кемто достаточно
важным, чтобы меня убить. Но не был.
Однако со мной или без меня, Прагма росла, а Матка Польша с одной стороны и Oberste Heeresleitung с другой — были
бессильны. Умели биться лишь друг с другом. И бессильны
были аантропы, вообще не имевшие понятия о “войне” как
таковой — они имели понятие о войне с немцами или поляками, понятие “войны с кемто иным” было для них логически

[109]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

непостижимо. Не умели биться ни с кем иным: панцеры, способные отбить атаку надворной хоругви аантропных польских рыцарей, перед лицом Прагмы были жучками, умирающими тихой смертью лапками к небу. И то же самое:
польский аантропный рыцарь или боеход, тысяча поколений
доработки ради единой цели, боя с немцами, перед лицом
Прагмы был что дитя, так легко поддающееся обману, — ведь
он вообще не принимал боя. Как мог он битьсяснемцами, когда на него шел не немец, но шла Прагма?
Итак, Прагма росла, поэтапно заполняя Милитергренце,
отрывая Матку Польшу от Германии, а Германию от Матки
Польши, и наконец ударила, сначала по Германии.
Сто лет подряд отравляла Прагма кровоток Германии:
ядовитая Кровь изнуряла аантропов, тупели мозги Oberste
Heeresleitung. Ливерграфов и ливербаронов поражал цирроз, коченели на поле панцеры и церштереры, фрайнахтягеры внезапно теряли цели и намерения, Германия слабла,
Матка же Польша черпала силу в слабости Германии, ибо были они как сообщающиеся сосуды.
Итак, росла Матка Польша: переросла Эльбу и поэтапно
росла в сторону Везера, а отупевшие панцеры и фрайнахтягеры были бессильны против польских боеходов и аантропных
рыцарей. Хохмейстер вместо управления полем битвы писал
поэму и впитывал ее в Blut, и опьяненные поэзией фрайнахтягеры кидались в безумные атаки на польские панцирные хоругви. Панцерами ведал сломленный чувством вины казначей — он
располагал их на склонах Гарца, в районе старого города Гослара, под памятниками, в местах, где они издали попадались на
глаза польским аантропным рыцарям, и горели панцеры, и пылали в них аантропные панцергренадеры: с радостью принимая огонь, они просили скудными, пискливыми звуками, извлекая их из своих детских уст, просили о прощении.
За тысячелетия тирании, за муки малых мамок и эротических работниц, за кнехтов, в коих видели скотов, и за скотов,
в коих видели биомассу, и за растения, в коих видели биомассу, за то, что смысл бытия целого мира сводился к обогащению Blut органическими компонентами.
Горели, стало быть, и молили о прощении.
Матка Польша выигрывала битвы, однако не умела усваивать свою добычу и, пожирая оставшуюся от Германии материю, она заражалась Прагмой.
И на гниющих останках Германии росла Прагма, отнюдь
не Матка Польша.
Прагма была универсальной: захвати Матка Польша замок в
Нюрнберге, а в какойто из линий, которой я не заостряю, так

[110]
ИЛ 6/2020

оно несомненно и было, и вступи в зал Oberste Heeresleitung
польские рыцари, то, извлекши мозг хохмейстера, гросскомтура, верховного маршала, госпитальера и казначея, отдали бы
его на пожрание тянущейся за ними Матке Польше; Прагма же,
вступая в не охраняемый долее нюрнбергский замок, не разбивала емкости с солями, но напрямую вросла в нервную систему
Германии, переняла боевое чувствилище и числовую мощь мозгов Oberste Heeresleitung. И вдруг панцергренадеры, всё еще
гонимые виной, вместо того, чтобы во искупление вины этой
искать смерти, начинают биться — против Матки Польши, где
аантроп все еще угнетает непретворенного.
Именно так Прагма выступает против Матки Польши, подкрепившись тем, что осталось от Германии, и Матка Польша
беззащитна, но иначе, чем Германия, вместо того чтобы пасть
на корню, распасться, сгнить и быть переваренной Прагмой,
Матка Польша играет с Прагмой в поддавки: вначале героически бьется, отряды аантропов гибнут на первый взгляд бессмысленной смертью храбрых, которая, впрочем, не имеет
никакого отношения к храбрости, аантроп умирает за Матку
Польшу рефлекторно, как дышит, и единственно в стихах, в
поэмах Иоахима Венгерского является драма смерти, ибо на
поле битвы никакой драмы нет, есть только пуля, во имя Прагмы вылетающая из немецкого мушкета, и горит боеход или валится аантроп в песок, не зная, что именно он сделал, на что
отважился, не зная совершенно цены своему деянию.
Ну и когда в тело Матки Польши падают очередные трупы
аантропов, Матка Польша поддается и открывается для Прагмы, и срастается с Прагмой, и Прагма в ней растворяется, мы
становимся как бы настоящими людьми, властвуем над аантропами, и Матка Польша нам служит, и мы владеем ее лонами,
как владеем и лонами немецких малых мамок и эротических
работниц, где происходит зачатие мишлингов, метисов, ни поляков, ни немцев, зато понастоящему преданных Прагме.
Я тоже рождаюсь мишлингом, и пока я молод, мне кажется, что я буду править этим миром, так говорят нам в школе,
так мы поем, когда шагаем отрядами по Матке Польше Прагматичной, и даже сам факт моего польсконемецкого бытия
лучше всего отражает новую, принадлежащую Прагме Европу, Европу людей, Европу, где нет более ни немца, ни поляка — но, к моему удивлению, я и здесь не более чем кнехт, холоп, никто. Ибо Матка Польша Прагматичная прагматична,
но прежде всего она польская, Матка Польша есть рабыня,
овладевшая своей госпожой. А мы, мишлинги, соль земли
этой, есм слуги тех кнехтов, что заняли место аантропов —
ибо они суть поляки.

[111]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

А порой всё совершенно подругому, ибо в один миг
Чрезвечного Грюнвальда, который тут не понастоящему
чрезвечный, ибо чрезвечны лишь те линии, в которых нет
Прагмы, — в тот миг Грюнвальда зачастую мру чрезвечно как
аантроп. Не мишлинг; ибо есть, заостряю, есть такие линии,
в которых аантропы сохранились. И в них я мру чрезвечно
как домашнее животное человека, как животное тягловое и
вьючное, и лишь память доброй Крови, текущей в моих жилах, нетнет да всколыхнется, и когда мы стоим в боксах конюшен, один за другим, прикованные к стенам, то вспоминаем, каждый сам за себя, свои родословные, вспоминаем, как
предки наши бились с бурей и натиском, как сходились в поединках с фрайнахтягерами и как жгли панцеров, и как боеходами разбивали церштерерам баки с некротическим ядом,
заостряю.
А потом захожу, то есть заходит в конюшню некто непретворенный, повелитель Матки Польши, и выводит меня на
улицу, и меня запрягают или продают, или ведут усыпить, или
везут на бойню, чтобы разделать меня на мясо, потому как
нравится нам мясо из аантропа, или мы ведем их, нас ведут в
усадьбы за тем, что когдато называлось фертильной аудиенцией, и мы покрываем лона Матки Польши, которая есть их
рабыня, и ее лона выдают нам подобных, аантропных рабов,
которые не имеют своей Прагмы, ибо никакая прагматика нас
не единит и не единила.
Ни разу Матка Польша не стала нашим общим достоянием — были мы все единокровные братья, но ничто не единило нас, не было меж нами связей, не было сети социальной,
лишь одиночная связь, у каждого по отдельности, с Маткой
Польшей.
Оттого и в неволе нынешней своей мы одиноки; любой из
нас жаждет свободы для себя и для Матки Польши, но не в состоянии жаждать свободы для братьев своих аантропов, нет у
нас даже слова, что описывало бы нас всех вместе, любому из
нас известно его имя и еще известно имя Матки Польши, простое местоимение — Она, — но никакого “мы” не известно.
Любому из нас известны два мира: он сам и Матка Польша в
одном мире, и все прочие, непретворенные, аантропы, мишлинги, все — в другом. И не несет Матка Польша нам отрады.
Не пахнет Зовами, без которых мы почти как младенцы, отданные на милость людям. Мы одни.
А в сущем бытовании мы возвращаемся с рейзы. Возвращаемся почти все, пара седел пустуют, за нами длинная колонна грязных и босых жмудинок, чьи шеи связаны веревками, и жмуденят, идущих свободно, ибо при матерях и при нас

[112]
ИЛ 6/2020

их держат иные путы, крепче любой веревки, крепче даже
любви материнской к чаду ея и любви чада к матери его, путы
призрака голода.
А для нас священники отслужат благодарственный молебен, пусть возмущаются глупцы, мол, в церкви Иисуса Христа
и Господа Бога проводится обряд благодарения Господа Бога
за удачную рейзу, в которой было так много крови и так много страданий и боли средь язычников — людей, если на то
пошло.
Одни глупцы, не разумеющие жизни, могут этим возмущаться, ибо учение Пана Христа, записанное в старой еврейской книге, это одно, а sacrum совсем другое — люди нуждаются в Христе затем, чтобы взывать к нему de profundis в
беде и благодарить его в удаче, другой Иисус никому не нужен, разве что монахам, на то они и монахи, чтобы любить
Его настоящего, не исключаю. А солдат должен просить у когото фарта перед битвой, уповать на когото при поражении,
благодарить когото за трофеи.
А жизнь идет своим чередом: целый день в мундире, за конторкой, бумаги, по вечерам банкеты или кальян, газета перед
камином, бабешка какаянибудь, потихому, мундир давно не
монгольский дэли, дэли висит себе в шкафу и надевается дважды в год, а у мундира обычный, европейский покрой, однобортный китель, открывающий галстук, и брюки со стрелками, планки орденов по левой груди и скромная свастичка на
лацкане, да еще Дхармачакра на правом рукаве, вот и всё.
Порою сходишь в бордель, такие вещи никого больше не
трогают, не те нынче времена, чтобы цепляться, мол, бхакта
по бабам пошел, мы же и христиан принимаем, экуменизм на
дворе.
Однако война висит в воздухе.
А затем в замок приезжает шикан Всеслав. Сампят, экипажем, и двое конных в качестве эскорта, с арбалетами и в капалинах, а он, шикан Всеслав, он именно шикан Всеслав, не рыцарь фон Кенигсегг. Выдает себя за купца, а сам ни капли не
изменился. Такой же толстый, те самые пулены на ногах, тот
самый шаперон. И это лицо, которое я ненавижу, по которому тосковал и которое люблю.
Иду к нему на детинец, мы здравствуемся тепло, я возмужал, говорит он и спрашивает, как живется мне в монастыре,
в форме ли я. Ну да, в форме, но не в такой, какую имел у Дебрингера, у мейстера. И младших братьев я тренирую, а как
же, и даже кнехтов, однако солдату фехтование ни к чему, так
что постолькупоскольку, как идти с мечом, как атаковать на
бегу. Рыцари другое дело, но они все свои уроки уже выучили.

[113]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

Купец Всеслав договаривается с комтуром, у них там какойто гешефт, а у меня обыденный ритм послушания и работы: корпеть над книгами, объезжать и проверять хозяйства,
спорить с кметами и рыцарством, что охотнее видели бы себя в Короне польской, а не в нашем государстве, человек,
можно сказать, за эконома в имении.
А я не умею в распре одним лишь взглядом утихомирить
смерда, не говоря уж о рыцаре польском или прусском, или
немецком, что осели у нас, или же сидят издавна, еще до того, как мы, то есть Орден Тевтонский, сюда явились. И чуют
они, что не умею я с ними, и нет во мне той спеси черного
креста на белом плаще, что у других рыцарей, и не удаются
мне дела, чем так раздражаю комтура, что он поручает мне дела всё менее важные, и так замыкается порочный круг, сам по
себе катясь: чем менее важным делом я занимаюсь, тем меньше ко мне уважения, чем менее внимания к моим словам, тем
меньше, тем хуже работают мужики.
Во всем государстве орденском я являюсь хоть кемто оттого, что принадлежу к тем нескольким сотням человек, ради
коих и благодаря коим оно существует. Я сплю с ними в одной
спальне, ем в одной трапезной, мы вместе поем в храме, а
всем известно, что это не мой плащ, что я не такой, как они.
Не такой. Маменька моя, меня повившая, отче мой, король Казимир, жизнь мне давший, зачем же вы меня на свет
этакий произвели?
Знал был бых в бытовании сущем, насколько добрым, радушным, теплым был тот мир... И сколько впереди у менянеменя страданий. Хотя, возможно, этот я вовсе не я тот,
из бытования сущего, возможно, тот я мирно почиет в ничто,
в черной тишине и в черном холоде. Возможно, мог бы и поискать утешения в том, что тот Пашко, чьей тенью я являюсь,
попросту сгинул, не ведая, в сколь добром мире привелось
ему жить, сошел с ума и нашел свой конец на поле под Танненбергом, мне же не найти конца ни в Эвигер Танненберг,
ни на корме ландкройцера, ни в сером, ни в грязносером
мундире Венедии, ни в мундире гусаров Хадика.
И пришел тогда Виссегерд ко мне, в замок, будто в дорогу
дальнюю и пешую облачен, посохом, самострелом и тесаком
облечен, рекоше:
— Ступай за мной, Пашко. Совлеки платье, облеки в одежу
худую ся, а ступай за мной. Доспеха не бери, едино меч, ничесоже лишше.
Размыслил: был бых ему неповолен, то, мож, из рабства, в
кое он еще матушку мою забрал, я бы вызволил бых ся был.
Был бых ему неповолен, то, мож, сотворило бы меня челове-

[114]
ИЛ 6/2020

ком, был взрослым уже, тридцать и пять стукнуло, за окном
пятнадцатый век, был в состоянии это понять — и понимал.
Уйду от него, отважу его, Виссегерда, так человеком стану.
А стать человеком значит забыть о благородной крови ублюдка, забыть о том, кто, меня зачиная, в лоно матушки моей
свое семя вложил, забыть, значит, как матушка отвязывает тесемки от штанин, одну за другой, большое у тебя жало, милый
мой господин, был бых мог забыть об этом, ако бых его отвадил был.
И было бы это как ученику стать подмастерьем, как навсегда оставить страну для нового места, разве что я оставлял бы
себя самого, собственную ненависть, и лишь тогда, по забвении, смог бы стать достойным крови отца моего Казимира.
Однако есмь на всякое мание шел, не коснея, аки шла матушка моя, и совлек платье орденское есмь, облек в одежу худую ся есмь и, оставивши всё, едино меч свой, самый первый
из моих мечей, ни, и пошел есмь, не коснея, за шиканом Всеславом. Аки раб.
Размыслил: может, будут меня искать, может, пойдут за нами, а может, раньше еще меня на воротах кто схватит, может,
заметит кто, помыслит, что от устава сбежать желаю, может,
в яму кинут меня, а может, убьют, и так по кругу — может,
жмудская рейза нас возьмет или польская, либо раубриттеры
убьют, может, леший заберет нас или кикиморы, будь что будет, не осудят, конец свету, Иезу, где ты.
И ничего такого, а я следую за Виссегердом, мы идем на
восток, пешком, и сразу сходим с тракта и продираемся
сквозь лес вброд, как следствие, мы продвигаемся очень медленно и петляем по этому лесу, то свернем к северу, то два дня
подряд идем на северозапад, чтобы затем встать и двинуться
в другую сторону, опять на восток, как будто ведет нас какаято невидимая извилистая дорога, и не сходится эта наша
дорога невидимая с дорогами других людей. А питались мы
ягодами, грибами и орехами, Виссегерд часом охотился, и
мы жарили на костре птицу либо зверушку малую.
На службе Тевтонскому Ордену я располнел: поститься полагалось много, зато впервые в жизни я ел столь регулярно и
столь обильно, редко предаваясь телесным упражнениям. Поэтому брюхо у меня округлилось, грудь обмякла и подросла,
имей я во взгляде побольше спеси, а не отчаянной амбиции,
мужичье отнеслось бы ко мне с респектом, а не как к мелкотравчатому, — но здесь, сейчас, на лесной тропе я избавился
от жира за две недели, а после стали исчезать мышцы.
Для сна мы расстилали на мху, в орешнике, шкуры и попоны, а както раз, встав с постели, не взяли ее с собой и спали

[115]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

уже на голой земле. Не взяли мы и огнива, оно осталось вместе с нашими попонами, а те насытились дождем, затем прикрыл их снег и они замерзли как камень, затем оттаяли, когда
пришла весна, и сгнили, впитались в землю, поросли мхом и
травой, а затем плуг, влекомый трактором, отрыл мое огниво, а затем идущий за лемехом землепашец поднял его и
швырнул на межу, очищая свое поле от мусора.
А мы шли далее, без попон, без огнива, в том тряпье, что
было на хребтах, с оружием, и это всё. Виссегерд, сказавши:
“Ступай за мной, Пашко”, — не заговорил более ни разу. Поэтому я тоже молчал. Ели мы то, что родил лес, и ели мы сырое мясо, огня более не жгли. Я слабел с каждым днем. Бороду
я нашивал и ранее, орденом это одобрялось, борода лучше,
чем частое бритье, завивка волос, ведь всё это излишние для
монаха заботы об облике внешнем. Теперь борода отросла,
спуталась и свалялась, она лежала на груди, и если опускал я
голову, то видел шевелящихся в этой бороде насекомых.
Шли, стало быть, петляя, но главным образом на восток,
пересекали ручьи и мелкие реки, и Виссегерд, ничем более
не напоминавший купца, выбирал дорогу так, что мы ни разу
не наткнулись на человеческий след. Зато многократно приходилось отгонять медведей, интересовавшихся вонючими
людьми, что появились в их царстве, однажды мы удирали от
огромного, черного как деготь тура, самца с палевой полосой
вдоль спины и рогами, что твои копья.
— Черные боги посылают нам знаменья, — проговорил
Виссегерд, он же шикан Всеслав, единственный отец, коего
имел есмь, и вновь умолк, и не заговаривал более, я же отвечать не решался.
Сколько раз потом, в чрезвечном умирании, я уходил, отвращался от мира, от людей, а пуща, она же пустынь, говорила: войди в меня. И я вступал в пустынь: в леса вступал, безмерные леса Рассеи, нехоженые кедровые леса Сибири,
вступал в пустыни песчаные, иссохшие, отправляясь к одному лишь мне ведомому оазису, в Сахаре, когда дезертировал
изпод Тобрука от Роммеля или от Копаньского, и старик бербер провел меня песками к воде, и в пустыне Гоби, когда я
сбежал от Унгерна фон Штернберга, и где замерз насмерть
уже в первую зиму, мумифицировался, и два столетия подряд
мои мощи лежали плечом к плечу с трупами тохаров, гуннов,
монголов и разных китайцев, и народов, забытых настолько,
что даже названий, и тех у них нет, а потом мою мумию нашли стервятники и попытались сожрать, но безуспешно, а
потом нашли меня люди и выставили в музее, снабдив сфабрикованным комментарием. И так же далеко уходил я на се-

[116]
ИЛ 6/2020

вер от последних дерев: на Новой Земле или на острове Врангеля отвращался я от камрадов со свастиками подгальских
стрелков на воротниках или от переодетых в мундиры Вермахта метеорологов в Гренландии или на Шпицбергене, и на
Лабрадоре, и на острове Баффина, и уходил, неся карабин,
нож и топор, строил хижины из плавника и жил в них или
умирал с порога.
Я вступал в пустыни с умыслом, чтобы остаться в них уже
навечно. Временами мне это удавалось, но на более краткое
время, нежели я замышлял: я всетаки входил в пустынь затем, чтобы в ней жить, а не затем, чтобы умереть в ней с порога. Умереть так нетрудно, тем более на войне, а все мое
чрезвечное умирание на войне завязано. Итак, я удирал или
уходил, чтобы жить, однако нередко эти “навечно” приходили ко мне еще в тот же день: я падал в щель ледника, меня хватали и убивали тибетские разбойники, меня съедали волки
или белые медведи, — а через несколько недель я умирал от
обезвоживания, если не находил оазиса, который собрался
найти, либо от холода, либо от голода.
Так зачем же я удирал? Удирал, ибо жаждал свободы или
по крайней мере освобождения; но всё это были попытки, обреченные на неудачу. Рабство мое было во мне, во Всепашке.
И знал я, ведь понастоящему знал: выхода нет.
Выхода нет нигде, как не было его в моем сущем бытовании, и не было его в Чрезвечном Грюнвальде, где Матка Польша и Германия покрыли землю, как Инь и Ян покрывают поверхность круга, каждое дерево и каждый кусок льда, каждую
песчинку и каждый камень, каждую каплю воды и стебель травы, — все является либо польским, либо немецким.
Где нет нейтральных, словно Будда, тюленей и моржей с
каменистых пляжей Новой Земли, что познали человека
только перед смертью, и оттого бытие их имеет совершенно
иное измерение, и я питался их мясом, а жиром освещал и согревал мою хижину — в Чрезвечном Грюнвальде все живое
служит Матке Польше либо Германии.
А в моем сущем бытовании Виссегерд произнес:
— Черные боги посылают нам знаменья.
И мы пошли дальше, вглубь лесов Жмуди, и шли пущей, куда не ступала нога людская, и ветки сдирали с нас лоскутья,
что твои ногти ведьм, и даже выдрали из меня ножик, каким
я проткнул Твориянка, даже батистовый платок, за какой я
проткнул его, и шли, нагие и во всеоружии, и кожу мою и Виссегерда скребли ветви своими когтями, и под конец вышли к
месту, где открывался лес, на поляну в густой траве, открытую Диву Патеру, священному солнцу, светлому небосводу.

[117]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

К требищу, куда еще ни разу не пришел ни один жрец и где
никто не возлагал никаких жертв, и встали там, нагие, и воткнули мечи в землю и сели, простер над нами свою крону
перквус, он же дуб, мы же обратились светлому небосводу.
А затем Виссегерд велел мне найти и убить тура. И взял я
меч, и пошел нагим в лес, и нашел тура после пяти дней засад
и блужданий, и я шел за ним так долго, что удалось мне загнать его в место с таким густым подлеском, что тяжелый
зверь не мог уйти в нем от человека, и двинулся я на тура, и
тот обернулся ко мне и атаковал, но я ушел от него, и погрузил меч ему в бок, и проткнул его, и достал сердца, и пал тур.
А Виссегерд пришел ко мне, и изготовили мы тяги из сучьев, мечами их рубя, и, утруждаясь велико, затащили мы черного быка на наше требище, и сложили костер великий, тура на
него возложив, и зажгли мы костер тот именем черных богов,
чтобы они затанцевали окрест, и они танцуют, солярные и
хтонические, боги суши и боги влаги, Велес, Змий, Сварог, Индра, Кришна и Радегаст, Див Патер с именем во всех языках, то
есть Тиус, Зевс Патер, Йовис Патер, Дьяус Питар и самый
старший из них, Бог Отец. А еще Один, и Тор, и еще другие.
И Виссегерд молвит: высвободись, пора. Пусть несут тебя
черные боги, черным богам поклонись, слейся с ними воедино. И те сливаются воедино, и тает Индра, и тает Див Патер,
и становятся все они одним Чернобогом, и творятся дымом
жертвенным, туром горящим, какого убил есмь и дал им есмь.
А я не кланялся. Не пал на колени. Non serviam. Может, я
слишком горд или негож, это неведомо мне — но не кланяюсь.
Черные боги вели меня с того самого мига, как я Твориянка
ножом проткнул, но никуда они меня не привели.
И отворачиваюсь я, уйти желая, но шикан Всеслав заступает мне дорогу, он держит топор и говорит, что коли уйти желаю, то должен сначала его убить, живым не могу его здесь оставить, а я смотрю на клубы дыма от жертвы моей, окутавшие
крону священного перквуса, и не вижу я в них черных богов,
как и в церквях не видел я Пана Христа, и разумею уже, что
не должен я Всеслава убивать, и разумею уже, что коли был
бых его убил, навечно в рабстве у него был бых, во владении
его, и опускаю свой меч и ухожу, и знаю, что не поднимет он
на меня топора, и даже вижу, оглядываясь: палкой разгребает
он жар все еще горящего костра и пробует вынуть кусок горелого мяса: так голоден.
А я ушел, в одном жмудском селении украл простую одежду и шел дальше, уже полностью одинокий: без матушки, без
Твориянка, без шикана Всеслава, без Пана Иисуса, без Господа Бога, без черных богов.

[118]
ИЛ 6/2020

И в конце концов проникся: я ни холоп, ни рыцарь, ни немец, ни поляк, ни добрый христианин, ни язычник, никто. И
размыслил тогда, что умереть желаю — но не обыденно, ибо
умиралто я от ненависти к людям и к миру, ими построенному.
Так шел я куда глаза глядят, воруя харчи или греясь у того
тепла, к какому меня подзывали, равнодушно слушая новости, не жаждая ничего, кроме великого ничто, кроме тьмы,
что вошла бы мне в голову и закупорила ее.
А потом дошли до меня вести о войне — о войне тех, кого
я ненавидел, против тех, кого ненавидел такожде. И размыслил есмь, что сице могу найти тьму.
По дороге напал на литовского боярина, тот молился
порусински, повторяя: “Спаси Христос!” Но сразу убил его
есмь, забрал доспех и коня, и капалин, и поехал в сторону своей смерти, о которой вам и так все ведомо, и нет, значит,
смысла говорить о ней, разве что как оказался на поле битвы
в рядах хоругви Лингвена, а затем отъехал от их рядов, спешился, начал убивать и погиб.
И умирая, думал: есмь королев сын. И шепнул: есмь королев сын.
А затем на эту битву я попадал мириады раз: с рыцарским
крестом с золотыми дубовыми листьями, Eichenlaub mit
Schwertern und Brillanten, как офицерартиллерист “Гаутамы”, флагманского ландкройцера хохмейстера Унгерна фон
Штернберга, и в эскорте этого ландкройцера, и под огромной гусеницей этого ландкройцера, и в кабине чешского лаптежника, когда серый силуэт “Гаутамы” входит в прицел и я
пикирую, и четвертьтонная бомба отрывается от моего самолета, а мой мир чернеет, однако не от смерти, но от перегрузки, превышающей шесть g.
И был я в Вечном Грюнвальде, и в Эвигер Танненберг, и
был я под вторым Танненбергом в армии Людендорфа и Гинденбурга, в войсках Самсонова был, разбит и сломлен, и был
при учреждении Бунда Танненберг безумной Матильдой Людендорф и самим Людендорфом — тем, чью бабку в Эвигер
Танненберг пришлось отдать полякам, потому как была фон
Дзембовской.
Был под Грюнвальдом, свернувшись за башней советского
танка, прущего сломя голову за Родину, за Сталина, и сидел в
окопе, к которому тот длинноствольный Т34 подбирался, сидел, сжимая трубу панцершрека, которым не умел пользоваться, или заряжая древнюю однозарядную винтовку, потому как
нам, фольксштурму, оружия иного не выдавали.
И был под Грюнвальдом на войне, что велась из глубоких
подземных бункеров, где вместо людей на поле толклись дро-

[119]
ИЛ 6/2020

Щепан Твардох. Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет

ны и боевые роботы, и был на такой войне, что не предполагала физического уничтожения, новые принципы имея, велась в элегантных костюмах при столах, уставленных драгоценными винами и яствами, ведя ее, подавали друг другу
руки, называли друг друга friends и похлопывали по плечам.
И был, когда польские рыцари начали петь: Богародицо,
девице, Богославена Мария, у твего Сына Господина, матко
зволена, Мария! Зычи ж нам, спусти ж нам. Кириялейзон. Твего
дзеля Збавителя, Божице, услыш глосы, напелни ж мысли чловече.
Слыш молитвы як же просим, дай на свете збожный побыт, по
животе райский пребыт. Кириялейзон.
И был, когда рыцари в чернокрыжных плащах молились
покровительнице своего ордена: Ave Maria, gratia plena,
Dominus tecum. Benedicta tu in mulieribus et benedictus fructus
ventris tui, Iesus.
Мириады раз я слушал эти молитвы. И слушал, как шепчут
эти слова, умирая, и как взывают к Ней, рубясь на мечах, и как
упадают на землю, и кровь их сытит землю, и как верят, что во
имя Ее подъемлют десницу на врага, во имя Ее умирают.
И ведь слышал я все это в сущем бытовании, и никоим образом это меня не трогало, ибо не верил я ни в Деву Марию,
ни в Иисуса Христа, ни даже в черных богов не веровал, хотя
вот онито и заговаривали со мной, а Пан Иисус, так тот не заговорил ни разу.
В сдыхании чрезвечном тосковал до конца, а злой всеидол
этого конца не мог и не хотел мне дать, и страдание чрезвечное дано мне было, и мириады смертей, мириады ненавистей, мириады болей. И мириады лет.
Я же стою один, вслушиваясь, а ошую от меня затягивают:
Богародицо, девице, Богославена Мария, у твего Сына Господина,
матко зволена, Мария! Зычи ж нам, спусти ж нам. Кириялейзон.
Твего дзеля Збавителя, Божице, услыш глосы, напелни ж мысли
чловече. Слыш молитвы як же просим, дай на свете збожный побыт,
по животе райский пребыт. Кириялейзон.
Я же стою один, вслушиваясь, а одесную от меня молитву
заводят: Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum. Benedicta tu in
mulieribus et benedictus fructus ventris tui, Iesus.
И разумею вдруг: припомнивши себе мириады Грюнвальдов и Танненбергов моих и припомнивши себе все мрения
мои и немрения мои, я с мириадного раза — разумею.
И разумею вдруг: не должен делать того, что желаю сделать и что всегда делаю. Отстегиваю меч, скидываю капалин,
хватаю поводья коня, не моего, хватаю поводья коня, чей хозяин лежит уже тут и сытит это поле, сажусь на этого коня и
еду.

[120]
ИЛ 6/2020

Увожу свой лаптежник от звена. Разворачиваю пуму. Дезертирую из рядов, ухожу с нейтральной полосы, врубаю полный назад в ландкройцере, покидаю зону Милитергренце.
И разумею вдруг: довольно отвратиться. Силе противоположить слабость и силу слабости, так учил Дебрингер.
И Она здесь, и Иисус здесь, а за ними боги, не черные
больше, черных больше нет, зато есть светлые небеса, Див
Патер поза ними. И ведь не верю я в них, знаю, что их нет, а
всетаки есть.
Не верил я в них в сущем бытовании и не всеверю в них в
моем всебытии, ибо их здесь всенепременно нет, а всетаки
они есть.
И битва остается за мной: за мной остаются панцеры Эвигер Танненберг, за мной остаются танки, ландкройцеры, лангшверты, дроны, латы, копья, рогатины, мечи и секиры, и
гочкисы, и браунинги, и пакты, и боеходы, и липучие теории.
За мной рыцари, полковники, хорунжие, ефрейторы, комтуры, баре, бояре, мастер Дебрингер и все те, кого убил есмь, и
кем сам убит был есмь.
Всё остается за мной. Весь страх, коему мы были послушны, целый уроборос его, иные, черные боги, кои суть и кои
не суть, и Иисус Христос, коий есть и коий несть, и муки самые настоящие, и муки самые нестоящие, все, всё, Всепашко
целиком остается за мной.
И протягивает руку всемне Она, и протягивает руку Иисус
Христос, а всемне всежелается лишь одного: всеумереть, не
всебыть больше, всесобою всежажду не быть больше.
А всевас, всеаудиенты мои, пропастью от меня отделенные — всевас согревает всё та же всемечта. О всенебытии.
И заостряю, припомнивши: мне три года, я просыпаюсь
ночью, ибо снился мне злой, страшный пес, что вчера подрал
мне сорочку, боюсь, что он меня съест, и плачу, просыпаясь,
и зову маму, а она рядом, она со мной, прижимает меня, целует, а из тепла ее тела, из ласки его, из ее объятий, из ее любви вырастают вокруг меня стены, которых не сокрушить никакому монстру, и я засыпаю, спокоен, тих, вне опасностей.
И се — Она коснулась Всепашка.
А Всепашко проваливается во тьму.

Публикация выходит при поддержке
программы перевода © POLAND

Из польской поэзии

Изабелла
Феткевич-Пашек

Стихи из книги
“Июль в Беларуси”
Перевод и вступление Владимира Окуня

Попытка возвращения
Изабелла Феткевич-Пашек — не новое имя для польских любителей поэзии. Ее первый сборник стихов “Несимметричный портрет” вышел в 2010 году
и был удостоен премии за лучший дебют. Читателей и критиков привлекли как
утонченность стиля и эрудиция поэтессы, так и ее способность отыскать в повседневных радостях и бедах (чаще бедах) более глубокий смысл, а в неразберихе
прошлого, настоящего и будущего — некий осмысленный сценарий (Изабелла,
кстати, выпускник философского факультета).

Вторая ее книга, “Попытки выхода” (2011), посвященная сыну, также
произвела очень сильное впечатление. Еще бы: это был сборник сонетов (!),
вдохновленных полотнами таких художников, как Иероним Босх, Марк

© Izabela FietkewiczPaszek 2020
© Владимир Окунь. Перевод, вступление, 2020
Публикуется с любезного разрешения автора.

[121]
ИЛ 6/2020

[122]

Из польской поэзии

ИЛ 6/2020

Шагал, Фрида Кало или выдающийся польский сюрреалист Здзислав Бексиньский. Такой прием, именуемый экфрасисом, не чужд польской поэзии — взять хотя бы Норвида, Шимборскую, Милоша, а из нынешней поросли неоклассицистов, скажем, Войцеха Венцеля. Критики отмечали
поэтическую зрелость автора и ждали новых, не менее интересных поворотов в ее творчестве.
Однако ждать пришлось долго. Изабелла занялась вопросами культурного просвещения, писала рецензии о стихах других поэтов, организовывала музыкальные и поэтические фестивали, участвовала в создании и работе объединения “Ложка молока” (название навеяно одноименной
картиной Шагала), помогающего творческим людям. И вот, почти через десять лет, появляется новый сборник Изабеллы Феткевич-Пашек, безыскусно озаглавленный “Июль в Беларуси”. В нем мы видим совсем другую поэтессу — переболевшую формальными изысками, вновь нашедшую себя в
простоте, порой даже в документализме повествования.
Эта книга — поэтический репортаж о путешествии автора на родину
предков, где по-прежнему живет ее родня. Это история об одной из миллионов семей, разделенных трагическими событиями ХХ века. Попытка
вернуться в прошлое, пройти путем своего отца (а этот сборник посвящен
ему), переселенного после войны из Белоруссии в Польшу, понять тех, кто
остался. Вначале это не кажется особенно сложным: “Я не жду от дороги
чуда / преображения. Хочу лишь добраться до места, / найти Виталика. Переживем эту встречу, каждый из нас / на своем языке”. Но, почти пройдя
этот путь, рассказчик осознает, что все не так уж просто: “Оказалось, мой
русский язык слабоват / для нюансов, нужно срочно найти что-то, кроме /
языка, что-то большее, чем наливки, / эскиз семейного древа или общее
селфи”. Даже исходная точка поисков — старая фотография бабушки поэтессы, снявшейся в 1925 году вместе с сестрами на фоне родной хаты, —
порождает больше вопросов, чем ответов. В поисках этих ответов автор
обращается к древним легендам, артефактам, биографиям великих поляков, живших в тех краях, к трагедиям Хатыни и лагеря смерти в Тростенце.
Погрузившись в прошлое, она видит улицы и площади Минска и Гродно, где
стоят взорванные соборы и гремят по булыжнику колеса телег, слышатся
молитвы из сожженных синагог и стоны жертв давки в минском метро. То,
что называют модным выражением “поиск своей идентичности”, оборачивается сильнейшим потрясением. Мир, который, казалось бы, всегда оставался “на своем месте”, оказывается не таким, как представлялось: “где на
месте сожженного храма теперь / бетонированная площадка, а улица носит имя Дарвина”. И даже с вновь обретенным братом они лучше понимают друг друга “молча”, “без слов”, едут ли они по ярко освещенному ночному Минску, или идут мимо рвов, где покоится пепел узников концлагеря.
Но все-таки путешествие в прошлое достигло своей цели. Поэтесса замыкает круг в пространстве и времени, проникается тем, о чем не хотел или
не мог рассказать ей отец, находит скрытую правду в наивной фальши старой фотографии, обретает “свою повесть”. Теперь и у нее есть воспомина-

ния, которые становятся стихами, а значит, не пропадут. Ведь не случайно
она упоминает о “несуществующих хрониках войн, / которые ведутся всегда, / ведутся везде”. Слово “войны” могло бы показаться здесь неуместным, если бы не “военные действия” современных политиков на просторах
коллективной памяти народов. Возможно, личная правда каждого маленького человека, сохраненная или восстановленная память каждой обычной
семьи — именно то оружие, с помощью которого мы сможем выстоять в
этой войне?

[123]
ИЛ 6/2020

Каменка, 1925 год
Улыбается лишь она, моложе и светлее всех, стоя
посередке, без боязни
глядит в объектив. Бабушка, еще не ставшая
бабушкой, даже еще
не мать, лишь два года спустя выйдет она за Петра.
Перед ней почти
семьдесят лет жизни,

Стену дома фотограф завесил цветастой накидкой,
он не слишком старался:
небрежность выдает истинный фон. Старшим
сестрам хочется быть элегантнее:
они в темных пальто, ботиках, шляпках. Да еще
с сумочками.
Мария и Моника,
хоть сейчас в путь, словно им прямо со съемки
на станцию.
Бабушка, та, что еще не бабушка и даже еще не мать,
никуда не едет. Ей нравится в Каменке, сейчас она
пойдет к Петру,
если уже с ним знакома.

Изабелла Феткевич-Пашек. Стихи из книги “Июль в Беларуси”

на смертном одре она скажет: как ни суди, а было
хорошо.
Пока же стоит перед домом, не зная, что ее ждет
война. Беззаботно
позирует с сестрами для фото.

[124]
ИЛ 6/2020

Ничего тут не сходится, словно ктото напутал,
наложил несколько снимков,
свел измерения, не совместимые в реальном мире,
а может,
всё как раз на своем месте?

Начало дороги
Ночь была нехорошей. Слишком короткой,
бессонной,
с умиротворяющим джазом на фоне. Котёлкова
Гурка.
Через двести метров плавно поверните направо.
С кольца прямо. Я не жду от дороги чуда
преображения. Хочу лишь добраться до места,
найти Виталика. Переживем эту встречу, каждый
из нас
на своем языке. Система поймала сигнал.

Граница
Солнце низко над полями, 5.34. Уже пора
уменьшить звук, отключить передачу данных.
Время на час вперед. На тридцать лет вспять —
оформление, проверка, мундиры. Жара. Местные
выкладывают сумки и пакеты, чемоданы и барсетки.
Еще четверть часа никто не подходит. За окном
аисты, один с отбитой гипсовой головкой.
Начинается Беларусь, послеледниковая, плоская,
с пригорками. Как дома.

Из польской поэзии

Первая ночь в Гродно
Узоры на стенах, коврах, скатертях, покрывалах.
Общий кран для ванны и раковины. Отель
с явным стремлением выглядеть лучше,
чем он есть. Вокруг бетон и зеленый простор —
не на чем взгляд задержать. В глубине
сплетаются истории. Белорусские с литовскими,
польские с русскими. Еще еврейские.

Каждый посвоему славит здесь Бога, бранится,
недоговаривает, ищет свою повесть.

Занеманье 1

[125]
ИЛ 6/2020

“Красное знамя” на прочном фундаменте
из надгробий. Среди бетона деревянные хаты,
сады, двухэтажные хрущевки
и костел францисканцев на улице Гагарина,
в прошлом Уланской, — так и пишется правда
о городе. Ксендз Кольбе прибыл сюда с миссией
Рыцаря Непорочной Девы. Сюда, где еврейская
беднота молилась в дощатой синагоге,
где на месте сожженного храма теперь
бетонированная площадка, а улицу назвали именем
Дарвина.

Неман

потом Николая, между войнами — Пилсудского.
Это по нему вошли тогда в город немцы.

Большая хоральная синагога
Большая Троицкая, 59. Дом молитвы. А скорее
больница
для жителей гетто. Или депортационный пункт.

1. В XVIII в. еврейская община обустроила в Гродно кладбище. На нем еще
в 1951 г. производили захоронение жертв Катастрофы, эксгумированных
из могил в разных точках города. В том же году кладбище ликвидировали,
на его месте начали строить стадион “Красное знамя”, позже переименованный в “Неман”. В конце 90х гг. ХХ в., во время ремонта стадиона,
наткнулись на человеческие кости. (Здесь и далее, кроме особо оговоренного случая, — прим. автора.)

Изабелла Феткевич-Пашек. Стихи из книги “Июль в Беларуси”

Капризы и развороты течения.
Бурный поток по оси восток—запад переходит
в ручей, километром далее он широк,
словно Амазонка. Даже с названием
ничего до конца не понятно. С юга хороший вид
на мосты,
самый старый — безымянный, когдато Александра,

Либо склад продуктов и медикаментов.
Либо производственный цех и мастерская
Союза художников БССР. Можно всё.

[126]
ИЛ 6/2020

Даже можно спустя полвека отдать здание
евреям, которых нет.

Приходской костел Витовта
Исполнительный комитет Гродненского городского
совета депутатов,
в соответствии с распоряжением № 213 от 8 марта
1961 года, решил
“снести аварийное здание бывшего военного костела
на Советской
площади”. Подписали председатель Воронов
и секретарь Чернышев.
В два часа ночи с 28 на 29 ноября 1961 года
город содрогнулся от взрыва, центр покрылся
красной пылью.
Милиция разгоняла толпы плакавших и кричавших
людей.
А из обломков — по словам Эльвиры Цюк — насыпали
на лугу у местечка Кульбаки переезд
для танков. Крестьяне долго избегали этой дороги,
шептались, что здесь похоронен костел.

Гродненские замки

Из польской поэзии

Старый замок. Стефан Баторий, Давид Гродненский,
князь Витовт — в этих руинах у каждого
есть ктото свой. И Новый замок, тот самый, где был
“немой сейм”,
с серпом и молотом над входом.
Их разделяет несколько метров, полтысячелетия,
история начала и конца.

Смерть писательницы
“Триста с чемто венков, до четырехсот телеграмм,
больше ста делегаций и толпы в десятки тысяч
людей”1. [127]
ИЛ 6/2020
Кто теперь замолвит хоть слово за женщин,
евреев, погорельцев, за несчастных детей?
Говорят, нога раввина впервые ступила в костел.
Какойнибудь печальный поэт той эпохи мог бы
написать, что
“в самый разгар весны разорвалось сердце
Гродненского Ангела”.
Мы разминулись во времени на несколько войн,
литературных школ,
пару завершенных дел. Остались вопросы,
звучащие так, словно процессия еще тянется
через город.

Улица Маркса ведет к костелу,
Ленина — к мечети, 1 Мая — к церкви.
Улицы Дзержинского, Советская, 17 Сентября,
а также 50-й годовщины Октября,
видимо, не ведут ни к одному
храму. Была еще синагога, но теперь
в ней детская спортивная школа.
Оно и понятно: согласно переписи 2009 года
в Ивье — может, от татарского слова “эве”,
а может, от русского “ива”, ведь
тут столько плакучих ив —
проживал один еврей.

По пути в Минск
Среда, 11 июля 2018 года, 17.40,
справа остается указатель на Ошмяны.
1. Люцина Котарбинская “Похороны Элизы Ожешко” (“Еженедельник
моды и романа: иллюстрированный журнал для женщин” № 23 от 4 июня
1910 г.).
2. Ивье — город в Гродненской области, 8,1 тыс. жителей (2010 г.), самое
большое в Белоруссии объединение населенных пунктов, где проживают
татары. Потатарски слово “эве” означает “гнездо” или “жилище”.

Изабелла Феткевич-Пашек. Стихи из книги “Июль в Беларуси”

Ивье 2

[128]
ИЛ 6/2020

В детстве я не могла понять, почему
отец в графе “Место рождения” писал:
Каменка, Ошмянский район, СССР. Он вернулся туда
лишь раз, когда уже стало можно, потом неделю
молчал, но путешествие избавило его от снов,
полных камней.

В полдень на площади Независимости
в Минске 1
“Ленин посылает бойцов на войну с Польшей”, —
объясняет гид идею скульптора — и лишь он бросает
немного тени на поломанные карнизы, ободранную
лепнину, сожженные гнезда и дома. Страшно
заглядывать
в разбитые колодцы, проверять на прочность
плавкий асфальт.
Жар доходит до сорока, со всех сторон
множатся дворы, бьются о булыжник колёса телег
с пивом, мылом, дубленой кожей. Земля,
оскверняемая
то бомбой, то декретом, готовая к новым грудам,
к улучшенному
апокалипсису, разверзается. Над городом
слышен рокот моторов, пахнет дымом, приговором
от чужих
и своих, седьмым падением.

Костел св. Симеона и св. Елены

2

Из польской поэзии

Хоть он и портил линию горизонта
Империи, бдительность инженеров его спасла —
взрыв угрожал повредить памятник
Ленину. Пространство использовали с толком:

1. За свою почти тысячелетнюю историю Минск разрушался семикратно, в
последний раз в результате войны и гитлеровской оккупации, когда город
был уничтожен более чем на 80 процентов.
2. Костел св. Симеона и св. Елены — так называемый Красный костел на
площади Независимости в Минске, построенный в 1905—1910 гг. по проекту Томаша Пайздерского на средства Эдварда Войнилловича, получил
имена святых в память о рано умерших детях фундатора, Симеона и Елены.

здесь танцевали медведи, на верхнем ярусе
показывали кино. Теперь всё на своем месте:
вновь свершаются таинства, звучат молитвы во
здравие
[129]
и органные концерты, делаются снимки.
ИЛ 6/2020
Лишь ночью, когда на крыше засыпают пчелы,
рядом, в подземной столице, стихает шум,
а фигура святого Шарбеля озаряется сиянием, —
между башнями слышится будто бы детский смех,
хотя иные клянутся, что это отцовский плач.

Остров Мужества и Слез1
В самом центре города — в пойме Свислочи,
за пограничным столбом “1989”, на искусственном
острове
— матери мальчиковафганцев поставили, наконец,
часовню,
полную неподдельного Мужества и неподдельных
Слез.

Им на два года предоставили право бесплатного
пользования городским транспортом и освободили
от оплаты
лекарств и коммунальных услуг. Когда Лукашенко
отменил льготы,
близкие жертв обжаловали решение в суде.
Безрезультатно.
Самой младшей была Ольга Олеговна Плакса,
ученица

1. Остров Мужества и Слез, построенный в Минске в излучине реки Свислочь, — памятник белорусским воинам, погибшим на афганской войне в
1979—1989 гг. Строительство искусственного острова Слез началось в 1988 г.,
комплекс был официально открыт 3 августа 1996 г.
2. Немига — река в Минске, приток Свислочи. В 1067 г. на ее берегах разыгралась кровавая междоусобная битва в раннефеодальной Киевской Руси. В
1926 г. частично, а с 1955 г. полностью заключена в трубы и покрыта городской застройкой. Сейчас над ее руслом местами проходит улица Немига,
неподалеку от которой размещена станция метро. 30 мая 1999 г. в катастрофе, вызванной паникой изза разразившейся грозы, там погибло 53
человека, пострадало более 250.

Изабелла Феткевич-Пашек. Стихи из книги “Июль в Беларуси”

Немига2

[130]
ИЛ 6/2020

средней школы № 62, тринадцати лет.
Внезапная гроза, попытка укрыться в метро,
скользкие ступени,
затоптанные тела Ольги и других детей.
Нельзя сковывать реки, месть была неизбежна.
Наверху еще долго
слышалась музыка и молитвы к Святой Троице,
а здесь слезы
сливались с дождем, гром с криком, страх с градом.
Подземными каналами кровь утекла в гущу битвы,
смешалась с тогдашней кровью. Река вернулась
за детьми.

Хатынь1

Из польской поэзии

Равноденствие позади, уже все должно быть видно,
но дневной свет переходит в огонь, чувствам за ним
не угнаться.
Выстрелы становятся криком, крик треском досок,
треск
тишиной, а человек пеплом. Смерть капитана
шуцполицая
Ганса Вёльке и еще троих солдат превратилась
в сто сорок девять смертей, среди них смерть сына
деревенского кузнеца Иосифа Каминского, а потом
и его
рассказ превратился в памятник. Порой одна весна
или один согласный звук пишут новую историю.
1. Хатынь — урочище в Логойском районе Минской области, в прошлом
деревня, сожженная вместе с жителями 22 марта 1943 г. немецкой зондеркомандой СС “Дирлевангер” и 118м батальоном вспомогательной полиции. Выбор Хатыни местом памяти в Советском Союзе был вызван сходством названия деревни с Катынью. Здесь находится мемориальный комплекс, посвященный жертвам нацистов, который был открыт 5 мая 1969 г.
Главная фигура, выполненная из бронзы, изображает мужчину, держащего
в руках мертвого ребенка (в основе памятника лежит подлинная история:
Иосиф Каминский, раненный во время бойни, придя в себя, нашел среди
сожженных тел своего сына, который умер у него на руках). Место каждого
сгоревшего дома окружено символическим фундаментом. В центре всех 26
фундаментов стоят увенчанные колоколом обелиски, символизирующие
печные трубы — все, что уцелело от хат. Колокола поочередно звонят каждые 30 секунд — во время Второй мировой войны каждые полминуты погибал один житель Белоруссии.
Ганс Вёльке — немецкий легкоатлет, чемпион Берлинской Олимпиады 1936 г.
в толкании ядра. Во время Второй мировой войны был капитаном в полицейском батальоне № 118. Убит партизанами неподалеку от Хатыни.
Посмертно произведен в майоры. Похоронен на кладбище в Минске.

Ночной Минск с Виталиком
Оказалось, мой русский язык слабоват
для нюансов, нужно срочно найти чтото, кроме
языка, чтото большее, чем наливки,
эскиз семейного древа или общее селфи.

[131]
ИЛ 6/2020

Молча, прямо из отеля, минуя чистилище,
мы въезжаем в самый, как утверждают,
красиво освещенный город Европы. Смотрю
сквозь стекло на реальность, ждавшую много лет,
зависшую между семейной историей
и отражением в снах. Как этот город тих,
стерильно чист — я боюсь за свой слух и зрение,
боюсь неназванной катастрофы, жесткой стыковки
миров,
даже не предчувствующих друг друга,
боюсь того мига бунта или сомнений, когда
проснулся,
и окно нужно четко назвать окном, комнату
комнатой, а смерть смертью, чтобы снова
поверить в них. А как же места без имен?
Мой слабоватый русский нам не помеха,

Ночь в Тростенце
Туда он меня и отвез,
среди ночи, без слов, в которых всегда упрятан
некий подвох. Без слов, а как еще можно идти путем
смерти, когда знаешь, что пройдет полчаса, и ты
вернешься на парковку. В любом языке своя память
о злодействе и свое забвение. Тишина честна и
милостива
к жертвам, особенно к неисчислимым. Но вправе ли
мы называть, если имя само по себе может стать
приговором? Утром жизнь вернется сюда, июльское
солнце

Изабелла Феткевич-Пашек. Стихи из книги “Июль в Беларуси”

все равно ведь нет языка, на котором сумеешь
дать имя этой тревоге.

[132]

рассеет любые сомнения, а сейчас время мертвых,
воображение
в их власти. Мы отступаем в тысяча девятьсот
сорок первый. “Карл Маркс”,

ИЛ 6/2020

колхоз в Малом Тростенце, в десяти километрах
к востоку
от Минска. Начинается стройка еще одного ада.
Через год сюда
прибудет первый поезд. Тысяча жителей Вены, для
начала.
И теперь уже каждый вторник и каждая пятница
будут нести смерть. Оберштурмфюрер СС Герхард
Майвальд
и унтершарфюрер СС Генрих Эйхе позаботятся
о деталях,
даже о музыкальном сопровождении. Быстро
заполнятся урочища
Шашковка и Благовщина,
и наступит пора заметать следы, ведь каждому делу
и всякому
поступку отведено свое время. Сегодня бывший
колхоз
в Малом Тростенце слился с городом, а из окна
высотки
ктото бессонной ночью, быть может,
удивленно глядит на двоих, бредущих
через пустынное поле.

Из польской поэзии

Ночь в Тростенце
[урочища Шашковка и Благовщина]
Одни источники говорят о трех, другие о четырех
килограммах.
Как бы то ни было, остался лишь прах. Что ж, буду
писать
о прахе, раз в прах обратился даже стыд,
невообразимый
стыд за наготу, к которой их принуждали в конце. Все

пропиталось дождем, перемешалось, вгрызлось в
землю, укрепило
экосистему. Уже десятки лет оно лежит в ямах,
которые
[133]
мы обходим прогулочным шагом за четверть часа.
ИЛ 6/2020

Ночь в Тростенце [танка ]
на желтых листках
найденные имена
летят с деревьев
сильно притяжение?
ненадежны бумаги?

Прощание с Виталиком
человека
или просто мысли о нем. Нас роднит кровь, Виталик,
роднит страх наших предков. Мои уехали, и общая
история
на этом закончилась. С той поры одним оставалось
тосковать о лучшем,
вторым о своем, с годами даже эту боль они стали
звать поразному.
Их разделяла черта на карте, пропасть, которой они
так и
не сумели найти оправдания. Лишь мы донесли их
сон
до этого самого дня, когда стоим так вот, чужими,
друг перед другом,
отчаянно ищем мост, чтобы хоть миг
под ногами был общий поток.

Березинский биосферный заповедник
Земля и вправду отдыхает. Нужно немало усилий,
чтобы втянуться в этот сеанс. Бессмысленная
красота, что
порусски зовется “zapowiednik”. Трудно поспорить

Изабелла Феткевич-Пашек. Стихи из книги “Июль в Беларуси”

Пустота пробирает, когда оставляешь город,

с народной этимологией, когда идя по мосткам над
болотом,

[134]
ИЛ 6/2020

я вглядываюсь в горизонт, не испорченный
человеком.

Стелла и Сподвижницы1
Сто двадцать чудесных спасений.
И хотя нет никаких данных
об их первых днях в Новогрудке,
может, у Бога тогда появилось
еще сто двадцать шансов
вернуться домой.

У Мицкевича2
Под Новогрудком нас застигает дождь,
прямо из автобуса мы влетаем в дом
Мэтра, точнее — в копию дома,
по улице Ленина 1, но это неважно, главное —
дух и пространство (отец Адама заплатил
за него 50 рублей), остальное — декорации,
реквизит. Все дело в эмоциях —
мать бежит с потерявшим сознание сыном
на руках; отец умирает так рано;
Марыля выходит за графа Путткамера.
Есть и еще вопросы. Стекла очков
помнят образы? Сколько раз ему перестроят
дом? Когда снова вспыхнет пожар?

Из польской поэзии

Но слова не горят, а я им верю.
Верю этому месту и его памяти.
1. Блаженная Мария Стелла и Сподвижницы, 11 мучениц из Новогрудка.
Монахини конгрегации “Сестры Святого семейства из Назарета”. В июле
1943 г. они предложили гестапо отдать свои жизни за 120 арестованных.
Смертный приговор узникам заменили работами в Германии. Все они пережили войну. Сестер расстреляли 1 августа 1943 г. без суда и следствия.
После эксгумации (19 марта 1945 г.) они были похоронены в общей могиле
у приходского костела в Новогрудке; причислены к лику блаженных в 2000 г.
папой ИоанномПавлом II.
2. Возлюбленная Адама Мицкевича Марыля Верещако, по настоянию родителей, вышла замуж за графа Вавжинца Путткамера (Прим. перев.).

Пусть от сегодня осталась лишь грусть,
усталость, внезапный дождь.

Старе Седлиско, 1952 год

[135]
ИЛ 6/2020

Вас могли переселить во Вроцлав, могли под Познань
или Щецин. Повсюду ждали немецкие дома,
кирпичные, получше того в Каменке.
С собой, кроме пары узлов, у вас было лишь отчаяние
да акцент. Избавиться от них не удалось. Для самых
младших
ваша история со временем становилась легендой,
созвучие с которой нужно искать во всем, она была,
как история об аисте, выбрасывавшем птенцов
из гнезда, что через день сгорело от удара молнии.

Изабелла Феткевич-Пашек. Стихи из книги “Июль в Беларуси”

Найти гармонию там, где мелодия обрывается,
замолкает голос? Это удается лишь в воображении,
иногда, быть может, и в жизни.

Януш Шубер
[136]
ИЛ 6/2020

“Ничему не удивляюсь...”
Переводы Никиты Кузнецова, Анастасии Векшиной

Восьмистишие
Ничему не удивляюсь,
Никуда спешить не стану.
Чернобровой церкви вверю
Я готический свой остов.
Вопреки всему надеюсь,
Что Он, Спас Нерукотворный,
Не позволит мне погибнуть.
В жизнь войду вратами смерти.

Из польской поэзии

О да
Ты мог. О да, ты столько мог.
Ты многого лишился, но попрежнему мог.
В томто и дело, что ты все время мог.
Хотя потом был этого лишен.
И это блаженное неведенье твое,
Когда ты еще мог, ничего не предвидя,
© Никита Кузнецов. Перевод, 2020
© Анастасия Векшина. Перевод, 2020
Стихи публикуются с любезного разрешения Instytut Literatury.
Книга выйдет в издательстве “Балтрус” в августе 2020 года.

А потом шаг за шагом мочь переставал.
Но теперь все равно прославляй, благодари, сложи
об этом гимн.

[137]
ИЛ 6/2020

Пращуры
Глядя в их празднично поблекшие лица,
Я мог бы вкратце им рассказать
Продолжение их тяжких жизней, но,
Честно говоря, я немного смущен.
Зачем мне им портить момент, нарушать
Какой ни есть порядок, заставлять стучать
Неподвижные сердца.
Перевод Никиты Кузнецова

Нежность
Хроники бабки Марьи: тетрадки и блокноты,
Исписанные ее особым почерком,
Обязательно зелеными чернилами или химическим
карандашом,
Со вклеенными вырезками и закладками
Из тщательно разглаженных полосок станиоля.
Время пощадило ее руки, ни следа артрита,
Широкое кольцо на пальце – обручальное
С незабудкой, кажется, материнское,

Ее фотография в рамке эпохи модерна:
Девочка с тремя полосками на высоком
Воротничке гимназистки,
Рядом латунный подсвечник с хвостиком стеарина,
На случай, если выключат электричество.
Моя к ней нежность – тогда, теперь, всегда.

Януш Шубер. “Ничему не удивляюсь…”

Когда она прижимала замерзшие руки
К горячему кафелю печки или, притопывая,
Держала их на весу над кухонной плитой.

Беседка
[138]
ИЛ 6/2020

Деревянная беседка, построенная
примерно посередине парковой горы.
Святилище инициаций, обитель соблазна.
Проще говоря — соломенная крыша
на четырех столбах, соединенных балюстрадой,
обшитой досками до самой земли.
Несколько тротуарных плит вместо пола.
Две затоптанных лавки — ложи для плюющих
сообща прямо в мистический центр.
Никаких украшений, кроме надписей
и обсценных рисунков на досках.
За балюстрадой, вытертая древесина которой
кое-где порезана острым ножом, —
измученный презерватив в траве,
бутылки от вина, промасленная бумага,
немного бычков и спичек с обгоревшей головкой.
Разные кусты и деревья, как всегда в парке,
среди них гордый дуб и одичавшая яблоня.
Ниже маленький ручеек, мокрые камни
и ужик. Два шага до рая.

Из польской поэзии

Конец эпохи
Снаружи здания нашего лицея,
Со стороны двора, деревянные туалеты,
Словно ласточкины гнезда, балки и доски,
Воняющие мочой и лизолом. Вдобавок
Густой дым дешевых папирос, пятна
На пальцах желтые от никотина,
Поспешно замазываемые чернилами
Перед уроками. Место мук и экстазов
И освобождения для восьмидесяти, не меньше,
Поколений выпускников. Так что когда их сносили,
Для нас, учеников, топтавших подошвами
Гравий школьного стадиона или толпившихся
На плоской, похожей на склеп, бетонной помойке,
Это было событием масштабов эпохи,
Пока та не утратила свою консистенцию
И цвета, как бейсболка, выгоревшая
От дождя и солнца.
Перевод Анастасии Векшиной

Заповедник
Край был из дерева. Немного кукурузы,
Картошки, овса, полотна, телят, птицы.
У девушек груди пахли ранетом.
Старухи, вышивая на скатерти узоры,
Не жалели о любви, давно уже мертвой.
Заходило солнце, сыпались звезды.
Нераскрытые грехи, покаянная радость.
Испытуемый судьбой принимал предначертанья.
Вопрос unde malum 1 пусть тревожит безумцев.
Сонно скрипело Колесо Сансары.
Звери бежали по руслу потока:
Косули в тучах брызг, прыгучие куницы.

[139]
ИЛ 6/2020

Петушиное пенье
Чеславу Милошу

Петушиное пенье к перемене погоды:
Под синей тучей синие сливы
С пепельным налетом и липкой щелью —
В ней сладкие грязно-янтарные струпья.
Язык шершавость косточки пытается сгладить.
Так проходят годы. А она все ранит нёбо
И зовет коснуться сути — дна того дня,
Когда пели петухи к перемене погоды.

1. Откуда зло? (лат.) (Прим. перев.)

Януш Шубер. “Ничему не удивляюсь…”

Перевод Никиты Кузнецова

Чеслав Милош
[140]
ИЛ 6/2020

Нобелевская премия
1980 года

Стихотворения из сборника
“ Хроники”
Перевод Никиты Кузнецова

Из польской поэзии

Признание
Боже, я любил клубничное варенье
И темную сладость женского тела,
Ледяную водку, селедку в масле,
Пряные запахи корицы и гвоздики.
Какой же я пророк? Разве стал бы дух
Являться такому? Многие другие
Не зря были избраны, им можно было верить.
А мне кто поверит? Ведь каждый видел,
Как я объедаюсь, опорожняю кружки
И на официантку смотрю с вожделеньем.
Сознаю свой изъян. Величия желая,
Умея его различить где угодно,
И все же не вполне отчетливо видя,

© Никита Кузнецов. Перевод, 2020
Стихи публикуются с любезного разрешения Instytut Literatury
и Издательства Ивана Лимбаха.
Книга выйдет в Издательстве Ивана Лимбаха осенью 2020 г.

Я знал, что остается таким, как я, меньшим:
Пир недолгих надежд, собрание гордых,
Турнир горбатых, литература.
1986

[141]
ИЛ 6/2020

Лишь одно
Долина и лес над нею в осенних красках.
Приходит путник, его вела сюда карта,
А, может, память. Раз, давно, в лучах солнца,
Он, проезжая здесь по первому снегу,
Радость изведал — сильную, без причины,
Радость для глаза. Все здесь было ритмом —
Бегущих мимо деревьев, летящей птицы,
Поезда на мосту, — торжеством движенья.
И вот он здесь вновь, ему ничего не надо.
Он хочет лишь одного, и это бесценно:
Быть чистым созерцанием — безымянным,
Без ожиданий, страхов и без надежды,
На границе, где нет больше “я” и “нея”.
1985

Перед Магдалиной белеет в полумраке
Череп. Свечка гаснет. Кто из ее любимых
Стал той бледной костью, она гадать не хочет.
Так сидит в раздумье, проходит век за веком.
Сон объял песчинки в часах, ибо узрела
И Его ладони касанье ощутила
В миг, когда с рассветом воскликнула: “Учитель!”
Я же сохраняю сны черепа, ведь это
Я и есть: порывист, влюблен, в саду страдаю
Под ее окном, ибо не уверен,
Что лишь я изведал секрет ее блаженства.
Упоенье, клятвы. Она их плохо помнит.
Но одно мгновенье все длится неизбывно —
То, когда чуть было не распрощалась с миром.
1985

Чеслав Милош. Стихотворения из сборника “Хроники”

Череп

Прощание с моей женой Яниной
[142]
ИЛ 6/2020

Женщиныплачеи сестру свою огню предавали.
И огонь, тот самый огонь, на который мы вместе
смотрели,
Я и она, что в браке прожили долгие годы,
Соединенные клятвой быть вместе в счастье и горе,
Огонь кемпингов, зимних каминов и городов
горящих,
Элементарный, чистый, с начала планеты Земля,
Легко совлекал с нее волосы — струящиеся, седые, —
Лизал ее губы и шею, поглощая ее, огонь,
Который языки человечьи сравнивают с любовью.
Мне было не до языков. И не до слов молитвы.

Из польской поэзии

Я любил ее, не понимая ее настоящей сути.
Я причинял ей боль, гоняясь за миражами.
Я изменял ей с другими, но лишь ей одной был верен.
Мы изведали много счастья, а также немало горя,
Разлук, чудесных спасений. И вот теперь этот пепел.
И море, что бьется о берег, когда входишь в пустую
аллею.
И море, что бьется о берег. И опыта
универсальность.
Как от ничто защититься? Какая сила хранит
Все то, что с нами случилось, если память не вечна?
Ибо я мало помню. Да, я так мало помню!
Восстановленье мгновений означало бы Страшный
суд,
От которого Милость каждый день дает нам
отсрочку.
Огонь, избавленье от веса. Яблоко падать не хочет.
Гора сдвигается с места. А за огнемзавесой
Агнец стоит на поляне вечных незыблемых форм.
Горят в чистилище души. И Гераклит безумный
Смотрит, как огонь пожирает основы нашего мира.
Может ли тело воскреснуть? Не из этого пепла.
Итак, я молю, заклинаю: расторгнитесь, элементы!
И возноситесь в иное, да приидет оно к нам, царство!
Покинув земное пламя, соединитесь снова!
1986

Эпитафия
Ты Рим узреть средь Рима хочешь, пилигриме,
А между тем проходишь мимо Рима в Риме.

Семп Шажинский.
Переложение стихотворения
Януса Виталиса Панормитануса1

[143]
ИЛ 6/2020

Действительно ли стоит Рим искать средь Рима?
Империи гибнут, и слава им за это.
Крошатся вместе с пышностью мраморных зданий
И с лавром, что венчает кесарей жестоких.
Любила лишь себя несытая волчица,
А также смотры войск, шум празднеств и парадов.
И пусть все стало прахом — какое нам дело?
Мы слышим громкий плач угнетенных народов,
Не успевших увидеть агонию зверя
И несущих остатки дорогих реликвий.
Не стены твердынь, не триумфальные арки —
Для них щиты из дерева, боги из глины
И время, что судит надменно, но не скоро.
1986

А книги будут на полках, подлинные творенья,
Что появились однажды, свежие и сырые,
Словно под деревом осенью глянцевые каштаны,
И пробудились к жизни в ласкающих их руках,
Невзирая на зарева, взрывающиеся замки,
Шествие племен, кружащиеся планеты.
Мы есть, — говорили они, когда из них рвали
страницы,
Или безумное пламя слизывало с них буквы.
Сколь же прочней они нас, чье хрупкое тепло
Вместе с памятью стынет, рассеивается, гибнет.
Я представляю землю, когда меня не будет, —
И никакой потери, все та же чудная картина,
Платья женщин, мокрый жасмин, звуки песни
в долине.
1. Перевод Асара Эппеля. Миколай Семп Шажинский (ок. 1550 — ок. 1581) —
польский поэт рубежа эпох позднего Ренессанса и раннего барокко, писавший по-польски и по-латыни, самый выдающийся представитель польской
метафизической поэзии своего времени. Янус Виталис Панормитанус или
Джано Витале из Палермо (1485? — ок. 1560) — итальянский поэт, богослов и
священнослужитель, писавший стихи по-латыни при дворе Папы Льва X;
самым известным его произведением, переведенным и переложенным многими европейскими поэтами, стало стихотворение о руинах Рима.

Чеслав Милош. Стихотворения из сборника “Хроники”

А книги

А книги будут на полках. Они благого рода,
Рожденные от людей, но и от света, от выси.
1986

[144]

***

ИЛ 6/2020

Обрывки голосов, еще во мне звучащих,
Мои и не мои, я издали их слышу.
Но кто теперь я сам — тот самый, настоящий,
А не античный хор, не эхо среди тиши?
Неужто должен я все начинать сначала,
Избавившись в наш век от чар его иллюзий?
На берегах, где нет судов и перепалок,
И возвращаюсь я к давно забытым людям.

С ней (1985)
Бедные опухшие артритные колени
Моей милой мамы в стране, которой нет.
Я вспомнил их в свой семьдесят четвертый день
рожденья
На утренней мессе у СентМагдален в Беркли.
Книга Премудрости в то воскресенье
Говорила, что Бог не создал смерти
И не радуется погибели живущих.
Потом был евангельский рассказ святого Марка
О девочке, услышавшей слова: “Талифа куми!”
Это для меня — чтоб я вставал из мертвых,
Повторяя надежду тех, кто жил прежде,
В пронзительном единстве с ней, с ее мукой
В темном ноябре, в деревне под Гданьском,
Когда скорбные немцы, женщины, старцы
И выселенцы из Литвы умирали от тифа.
Будь со мной, — говорю я, — коротким было время,
И теперь твои слова стали моими:
“Мне кажется, все это был только сон”.
В 1945 году в ходе великих переселений после Второй мировой войны моя семья покинула Литву и оказалась в окрестностях Гданьска, где ее разместили в доме, принадлежавшем
немецкой крестьянской семье. В доме осталась только одна
старая немка, которая заболела тифом, и помочь ей было некому. Несмотря на уговоры, моя мать ухаживала за ней, заразилась и умерла.

Из классики ХХ века

Октавио Пас

[145]
ИЛ 6/2020

Нобелевская премия
1990 год

Орел или солнце?
Фрагменты книги
Перевод с испанского и вступление Анастасии Гладощук

9 декабря 1945 года, получив назначение на должность третьего секретаря мексиканской дипломатической миссии, в Париж прибывает будущий
лауреат Премии Сервантеса и Нобелевской премии по литературе, но тогда
еще малоизвестный поэт Октавио Пас. Шесть лет, прожитых Пасом в самом
центре европейской современности и авангардного примитивизма, сыграли решающую роль в его становлении как писателя и философа. Именно в
Париже, пытаясь распутать свои культурные корни и ответить на один из
двух вечно встававших перед ним вопросов — что значит быть мексиканцем? — поэт пишет свою главную книгу, “Лабиринт одиночества” (1950).
В тени “Лабиринта” остается другая парижская книга Паса, не получившая
на момент публикации ни одного критического отзыва, и в ней он отвечает на второй главный вопрос своей жизни: о сущности поэзии и роли поэта в мире — “Орел или солнце?” (1951).

Фрагменты опубликованы с любезного разрешения Fondo de Cultura
Econоmica.
© Анастасия Гладощук. Перевод, вступление, 2020

[146]

Из классики ХХ века

ИЛ 6/2020

В мексиканской культуре образы орла и солнца являются важнейшими
1
мифологемами: солнце — “орел с огненными стрелами” , бог Тонатиу
(Tonatiuh), утром называемый Куаутлеуанитл (Cuauhtlehuаnitl) — “Взлетающий орел”, а вечером — Куаутемок (Cuauhtеmoc) — “Падающий
2
орел” . В мексиканском испанском выражение “аguila o sol” идиоматично:
так мексиканцы, бросая жребий, называют две стороны монеты. Это значение получает метафорическое развитие в одноименном стихотворении в
прозе, играющем роль пролога: “Сегодня я бьюсь один на один со словом.
С тем, что мне принадлежит, с тем, которому я принадлежу: орел или решка, орел или солнце?” — работа со словом представляется схваткой, исход
которой определит случай, азартной игрой, в которой поэт ставит на кон
вместе со своей жизнью “жизнь” языка. Подобно тому как одна сторона
монеты предполагает наличие второй, поэт и слово существуют нераздельно: вопрос “орел или солнце” — это вопрос о степени свободы поэта, о
преобладании его воли над императивом языка.
Образ слова-жребия, слова-монеты заставляет также вспомнить поэму
“Бросок костей никогда не упразднит случая” (1897) и эссе “Кризис стиха”
(1896) С. Малларме. Малларме различает два состояния слова: “необработанное”, “непосредственное” (brut, immеdiat) и “сущностное” (essentiel).
В первом случае слово функционально подобно деньгам: человеку было
бы достаточно молча положить в руку другого монету, если его цель — передать информацию. Слово, как и монета, стирается от повседневного использования — поэзия же препятствует девальвации языка, изолируя его
и тем самым де-автоматизируя, делая незнакомым: поэзия отрицает “слу3
чайность” (hasard) . Предвосхищая тот момент, когда Пас по-настоящему
откроет для себя Малларме, мы можем интерпретировать заглавие его книги как формулировку поэтической задачи: вновь сделать рельефной чеканку слова, вернуть языку энергию мифообразов.
Таким образом, в словосочетании “орел или солнце” берут начало две
сквозные темы книги: “преодоление” языка и мексиканское коллективное
бессознательное. В представлении самого Паса “Орел или солнце?” дополняет “Лабиринт одиночества”, образуя с ним своеобразный диптих. Пролог
также настраивает читателя на восприятие книги в “мексиканской” перспективе: пространство, в котором творит лирический герой, соотносится с
долиной Мехико, где в недавнем прошлом беспрепятственно, сама собой
рождалась поэзия: “Под присмотром осени паслись великие реки, она сгущала сияние на вершинах, ваяла полноту в долине Мехико, бессмертные
4
фразы, высеченные светом на чистых глыбах изумления” .

1. LeоnPortilla M. La filosofya nаhuatl estudiada en sus fuentes. Mеxico:
Universidad Nacional Autоnoma de Mеxico, 1959. P. 114.
2. Caso A. El pueblo del Sol. Mеxico: Fondo de Cultura Econоmica, 1978. P. 47.
3. Mallarmе S. uvres complftes. P.: Gallimard, 1945. P. 368.
4. Paz O. Libertad bajo palabra. Obra poеtica (1935—1958). Mеxico: Fondo de
Cultura Econоmica, 1960. P. 156.

1. Пас О. Освящение мига: Поэзия. Философская эссеистика. — СПб., М.:
Симпозиум, 2000. — С. 81—100.
2. Pieyre de Mandiargues A. Aigle ou soleil ? // Pieyre de Mandiargues A. Le
Belvеdfre. P.: Bernard Grasset, 1958. P. 106.
3. Paz O. Libertad bajo palabra. Obra poеtica (19351958). Mеxico: Fondo de
Cultura Econоmica, 1960. P. 168.
4. Ibid. P. 165.

[147]
ИЛ 6/2020

Октавио Пас. Орел или солнце?

“Орел или солнце?” имеет трехчастную композицию: первый раздел
составляет текст-рефлексия о творческом процессе в шестнадцати “главах” — “Каторжный труд” (“Trabajos forzados”), или “Труды поэта” (“Trabajos del poeta”); второй — короткие рассказы — “Зыбучие пески” (“Arenas
movedizas”); третий, давший название всей книге — двадцать два стихотворения в прозе — “Орел или солнце” (“Аguila o sol?”). На русский язык
1
переводились только некоторые тексты второго раздела , однако первая и
третья части гораздо важнее для понимания поэтической трансформации,
которую переживал Пас на пути “от Рембо к сюрреализму”.
Французский писатель Андре Пьейр де Мандьярг назвал “Каторжный
2
труд” мексиканской “Порой в аду” . Эта характеристика приемлема как метафора, но она, на наш взгляд, не отвечает содержанию текстов, поскольку
высшей точкой страданий у Паса становится прорезающийся через внутренности, кости и жилы поэта Крик, знаменующий не отказ, но готовность
к творчеству — в космогоническом хаосе гортани лирический герой обнаруживает первоосновы языка: “...как внезапная радость, как открыть
дверь, за которой — море, как заглянуть в бездну и взобраться на вершину, <...> о биение крыльев, о клюв, разрывающий, вскрывающий наконецтаки плод! ты, мой Крик, фонтан огненных перьев, рана, звонкая и широкая,
как планета, откалывающаяся от тела звезды, о бесконечное падение в небо отголосков, небо отражений, в которых ты повторяешься, разбиваешь3
ся, множишься, делаешься бесконечным и безымянным” .
Развивая сравнение де Мандьярга, можно сказать, что Пас проходит
путь Рембо в обратном направлении: от “Поры в аду” через “Озарения” к
письмам “ясновидца”, формулируя в конце книги ряд обращенных к поэту
наставлений-пророчеств.
Считая “инаковость” конституирующей поэтический опыт категорией,
Пас, несомненно, воспринимал утверждение “Я есть другой” как свое собственное. Вслед за Рембо он мог бы повторить: поэту следует говорить не
“я думаю”, но “мной думают”. В ожидании Слова лирический герой первой
части очищает себя от “гноящейся пустоты собственного ‘я’” (VI глава) и
воображает, как ненавистные местоимения, измельченные челюстями но4
вого языка, слипнутся в комок: “ятыонмывыони” (X глава) . VIII глава иллюстрирует состояние “расстройства всех чувств”: во время бессонницы
тело поэта ветвится, бесконечно расширяется, выходит за пределы комнаты, так что уши и пальцы рук и ног оказываются удаленными друг от друга
на километры, а хруст позвоночника вторит скрипу петель, на которых дер-

[148]

Из классики ХХ века

ИЛ 6/2020

жится мир, и в то же время оно сжимается до размеров черепной коробки.
Поэт чувствует себя одновременно живым, мертвым и бессмертным, он лежит неподвижно, как мумия в египетской пустыне, и в то же время он —
арена, на которой проходят бои быков, он — бык, и он же — тореро.
Борьба с собственным “я” и поиск нового языка продолжаются в за1
ключительной части книги, которую можно соотнести с “Озарениями” . К
текстам “Орел или солнце?” в полной мере применимо определение, которое дал “Озарениям” Поль Верлен в предисловии к первой публикации
(1886) — “феерические пейзажи” или серия экфрасисов (слово “illuminations” — объяснял поэт — является заимствованием из английского и пе2
реводится как “цветные гравюры”) . Так, например, ключом к образному
ряд триптиха “Естество”, посвященного Руфино Тамайо, служат работы ху3
дожника . Однако многие пасовские картины, в отличие от фантасмагорических видений Рембо, разворачиваются в подчеркнуто языковом измерении, примером чего могут служить фрагменты “Явление” (“Apariciоn”),
“Старая поэма” (“Viejo poema”), “Осажденный” (“El sitiado”). Рембо, говоря словами М. Мюра, ставит язык на службу “видения” (vision), а не “гово4
рения” (diction) — Пас же утверждает суверенитет Слова, сообразно вербальной доминанте культуры сюрреализма. Рембо, можно сказать,
формирует в себе поэта-ясновидца, Пас — поэта-прорицателя, поэтому в
его текстах высока степень автореференциальности и доля поэтической
рефлексии. Знаменательно, что в стихотворении “Долина Мехико” (“Valle
de Mеxico”) органом поэтической дикции становятся глаза: “Солнце вырывает мне глаза. В моих пустых глазницах две звезды разглаживают свои
5
красные перья . Сияние, спираль крыльев и свирепый клюв. А теперь мои
глаза поют. Загляни в эту песню, бросься в костер”. Отличает Паса от Рембо и то, что он стремится не преодолеть, а прозреть прошлое: в поисках
“частицы пророческого слова” он направляет свой взгляд вглубь “подпочвы Мексики”. По мысли Паса, только обретая древность, поэт становится
6
“по-настоящему современным” . Рембо же чувствует, что “дурная кровь”
прошлых жизней не укрепляет, но отравляет его, поэтому переживаемые
им “озарения” остаются опытом одинокого. Пас же, осваивая пространства коллективной памяти, стремится к “сопричастности”.

1. Любопытно, что хоть и на уровне эпитета, но Мексика присутствует в
“Озарениях”: в самом начале стихотворения “Детство” о женщине-идолекукле с черными глазами и желтой гривой говорится, что она “благороднее, чем мексиканская или фламандская сказка”.
2. Verlaine P. uvres en prose complftes. P.: Gallimard, 1978. P. 631.
3. См. Гладощук А. В. Солнце и луна: Октавио Пас и Руфино Тамайо //
Stephanos. М., 2017. № 22. С. 155—160.
4. Murat M. L’Art de Rimbaud. P.: Еditions Corti, 2013. P. 302.
5. Заметим, что метонимическая связь красного пера со словом была
намечена в III главе “Трудов поэта”, рисующей ситуацию невстречи с
Поэзией.
6. Paz O. Obras completas. T. 6. Mеxico: Fondo de Cultura Econоmica; Cyrculo
de lectores, 2010. P. 35.

С прописной

П

ЛАМЕНЕЕТ крикливок зари. Первое яйцо, первый
клекот, резня и ликованье! Разлетаются перья, расправляют крылья, надувают паруса, погружают весла
в утренние сумерки. О необузданный свет, вздыбленный первый свет. Оползни стекла прорываются сквозь заросли, глыбы ломкоухие разбиваются в висках.
Ни вкуса, ни запаха нет у зарницы, девочки безымянной,
девочки безликой. Приходит, делает шаг вперед, колеблется,
скрывается на окраинах. Вслед за ней — хвост шорохов, открывающих глаза. Теряется в себе. И день придавливает своей большой злой ногой маленькую звезду.

[149]
ИЛ 6/2020

Обсидиановая бабочка 1

У

Звенит средь листвы
лучик золотистый,
звенит без головы
лучик голосистый.

1. Обсидиановая бабочка (Итцпапалотль) — богиня, которую иногда путают с Тетеоинан (Teteoinan), Матерью богов, и Тонатцин (Tonatzin),
Нашей матерью. В XVI веке культ этих древних мексиканских божеств
перешел в культ Девы Марии Гваделупской. (Прим. автора.)

Октавио Пас. Орел или солнце?

БИЛИ братьев моих, сыновей моих, родных моих. На
берегу озера Тескоко стала я плакать. От Пеньона поднимались соляные водовороты. Нежно взяли меня и
положили на паперти Храма. Я сделалась такой маленькой и
такой серой, что многие приняли меня за горстку праха. Да,
не ктонибудь, а я, мать кремня и звезды, я, несущая в своем
чреве молнию, теперь — голубое перо, оброненное птицей в
кусте ежевики. Я танцевала, выставив грудь, кружилась, кружилась, кружилась и замирала; и тогда распускалась листьями,
расцветала, плодоносила. В животе моем бился орел. Я была
горой, родящей во сне, обителью огня, первородным котлом,
где человек закаляется и становится мужчиной. В ночь обезглавленных слов мы с моими сестрами, взявшись за руки, пели и прыгали вокруг И — единственной оставшейся от снесенного алфавита колонны. Все еще помню я свои песни:

[150]

Из классики ХХ века

ИЛ 6/2020

Нам сказали: прямая дорога никогда не приводит к зиме.
А теперь у меня трясутся руки, слова свисают у меня изо рта.
Дай мне стульчик и немного солнца.
В былые времена каждый час я рождалась из пара своего
дыхания, танцевала мгновение на кончике кинжала и исчезала
за блестящей дверцей своего зеркальца. Я была татуировкой
полудня и наготой ночи, маленьким нефритовым насекомым,
что поет среди трав восхода, и глиняным пересмешником, созывающим мертвецов. Я купалась в водопаде солнца, купалась
в самой себе, захлебываясь в собственном сиянии. Я была
кремнем, что рассекает темные, как ночь, тучи и открывает
створы ливня. На южном небе я развела сады огня, сады крови. Их коралловые ветви и ныне скользят по лицам влюбленных. Любовь там — не ожесточенное трение двух камней, пытающихся высечь искрящийся поцелуй, но встреча двух
метеоров в сердцевине пространства.
Мои ночи как исколотые веки, и не могут шипы пронзить
их насквозь. А день все считает и считает себя, рассыпаясь
медными монетами. Я устала, и нет конца четкам, перекатывающимся в пыли. Я устала раскладывать пасьянс, в котором
не хватает карты. Счастлива самкаскорпион, пожирающая
своих детей. Счастлив паук. Счастлива змея — она меняет кожу. Счастлива вода — она пьет саму себя. Когда перестанут пожирать меня эти образы? Когда перестану я падать в эти пустынные глаза?
Я — одинокое зернышко маиса, выпавшее из початка времени. Посей меня среди расстрелянных. Я взойду из глаза капитана. Пролейся на меня дождем, высуши меня солнцем. Тело мое, вспаханное твоим, станет полем, где сеют одно, а
пожинают сотню. Жди меня по ту сторону года: я буду как
молния, вытянувшаяся на берегу осени. Дотронься до травянистых моих грудей. Поцелуй мой живот — жертвенный камень. В пупке моем стихает вихрь: я — ось танца. Возгорись,
упади в меня: я — могила, полная извести, что исцеляет кости
от их тяжести. Умри на моих губах. Родись в моих глазах. Из
тела моего бьют ключом образы: испей из этих вод, вспомни
то, что забыл, появившись на свет. Я — незаживающая рана,
маленький солнечный камень: коснись меня — и мир воспламенится.
Возьми ожерелье из слез моих. Я жду тебя по ту сторону
времени, где свет провозглашает счастливое царство: примирение враждующих близнецов, воды, убегающей меж пальцев, и льда, застывшего в своей гордости, как король. Там ты
разломишь мое тело пополам, чтобы прочесть свою судьбу.

Высший свет

Т

Ы живешь в стеклянном лесу. Море тонких губ, море,
каким оно бывает в пять часов утра, мерцает у порога
твоего сна. Скользнешь взглядом — и металлический
его хребет заблестит, как кладбище доспехов. Море выносит
к твоим ногам горы мечей, дротиков, копий, арбалетов, кинжалов. В окружении блестящих моллюсков ты ходишь меж
грядками живых самоцветов. В твоей спальне — аквариум, заполненный глазами. Ты спишь на кровати, сбитой единым
проблеском. В твоих владениях скрещиваются взгляды. На
твоих порогах — одинединственный пристальный взгляд. На
каждой ведущей к тебе дороге — вопрос без изнанки, топор,
указание, двусмысленное в своей невинности, пламенная чаша, другой вопрос — наотмашь, пышные вязкости, густота переплетенных роковых намеков. Повиснув, что паук, на нитях
своей спальни, ты диктуешь соляные указы. Ты пользуешься
ясностями, прекрасно владеешь холодным оружием. Осенью
возвращаешься в салоны.

[151]
ИЛ 6/2020

Старая поэма

Октавио Пас. Орел или солнце?

Б

ЫСТРЫМ шагом взбираюсь по ступеням музыки, а за
мной неотступно — воспоминания. Там, наверху, на
гребнях хрусталя ниспадают покровы света. У самого
входа вытянулись в струнку два фонтана, кланяются мне, покачивая болтливыми гребнями, затихая в шепоте одобрения. Показная роскошь. Внутри, в комнатах с портретами,
ктото, кого я знаю, по сей день раскладывает пасьянс, начатый в 1870 году, ктото, кто забыл меня, пишет письмо нерожденному другу. Двери, улыбки, тихие шаги, перешептывания, коридоры, по которым шествует кровь под траурный
бой барабанов. В глубине, в последней комнате, мерцает огонек масляной лампы. Огонек рассуждает, поучает, горячится. Говорит мне, что никто не придет, и нет смысла ждать, и
пора уже поставить на всем крест и ложиться спать. Напрасно я перелистываю свою жизнь. Лицо мое, отрываясь от лица моего, тихо падает вглубь, как подгнивший плод. Ни звука, ни стона. Как вдруг нерешительно засветилась старая
башня, возведенная меж вчера и сегодня, стройность меж
двух бездн. Узнаю, распознаю лестницу, стертые ступени,
как было дурно и кружилась голова. Здесь я плакал, я пел.
Вот камни, из которых я сложил тебя, башня смутно пламенеющих слов, гора распавшихся букв.

[152]

Нет. Продолжай, если угодно, пережевывать себя прошлого. Я иду навстречу тому, кто я есть, навстречу тому, кто начинает быть, моему потомку и предку, отцу и сыну, родному иному.
Человек начинается там, где умирает. Я иду к своему рождению.

ИЛ 6/2020

Явление

Р

АЗЛЕТАЮТСЯ лучезарные птицы этих букв. Рассветает неизвестная средь бела дня, солнце против солнца,
прорываясь сквозь пробелы и чернила стиха. Щебечет
в глубине моего изумления. Опускается на грудь мою с неотвратимой нежностью света, склоняющего голову на всеми забытый камень. Расправила крылья и поет. Из голубиных уст
ее вырываются бессмысленные слова, струятся, дивясь собственной прыти, белеют, пораженные бытием. Затем исчезает.
Проблеск невинности, ты поешь на дуге моста, пока я,
став рекой, убегаю во тьму: какими плодами лакомишься ты
там, наверху? на ветвях какого дерева поешь ты песни выси?

Естество
(в честь Руфино Тамайо, художника)
I
АССТИЛАЮТ свои покровы, распускают свои водопады,
раскрывают свои глубины — прокаливаемая на огне прозрачность — синие. Разъяренные перья или дольки радости, ослепление, внезапные решения, всегда меткие и резкие,
зеленые накапливают влагу, разжевывают как следует свой
крик прежде чем его прокричать, холодный и искрящийся, в
собственной толще. Неисчислимые, постепенные, безжалостные серые прокладывают себе путь четкими ударами ножа, трубя в горны бесстрашия. На границе с розовым, пламенным. На
плечах их покоится геометрия пожара. И не берет их пламя, и
не погубит их сельва — позвонки, колонны, ртуть.
На одном конце горит половинка луны. То не самоцвет, а
фрукт, спеющий под лучами своего внутреннего солнца. Половинка луны лучится, как матка всеобщей матери, всеобщей
жены, поющая розовая раковина, забытая на пляже, ночной
орел. А внизу, близ одиноко поющей гитары, лежат хрустальный клинок, перышко колибри, часы, неутомимо грызущие
себя изнутри, подле новорожденных предметов и тех, что

Из классики ХХ века

Р

стоят там с самого Начала, блестит кусочек арбуза, раскаленная сапота и ломоть огня. Половинка фрукта, что половинка
луны, спеющая под лучами женского взгляда.
Замерев на оси меж плодом луны и солнцами плодов, застыв в сердцевине враждующих миров, примирившихся на
отрезке избранной материи, мы прозреваем свою долю цельности. Осклабил зубы Проглот, открыл глаза Поэт, сомкнула
веки Женщина. Все есть.

[153]
ИЛ 6/2020

II
Сравняли с землей вершины облеченные в траур всадники.
Брызжут звезды изпод копыт дикой конницы. Бьет струей заостренной черноты кремень. Улетает планета в другую систему. Поднимает багровый гребень последняя живая минута. Завывания пожара отскакивают от стены к стене, от
бесконечности к бесконечности. Безумец раздвигает прутья
пространства и прыгает внутрь себя. Исчезает вмиг, собой поглощенный. Дикие звери пожирают останки солнца, обгладывают кости звезд и все, что еще осталось от рынка Оахаки. Два
стервятника посреди неба клюют светило. Жизнь течет по
прямой под надзором многоглазых берегов. В этот воинственный час, в этот смертельный — спасайся кто может! — час любовники выглянули из окна головокруженья. Нежно всходят,
колос радости, покачиваясь над выжженным полем. Их любовью намагничен мир. Поцелуями их движимо море, открываются шлюзы музыки. В изножье их теплоты реальность пробуждается, ломает скорлупу, расправляет крылья, летит.

В плотной массе сонной материи, среди стольких форм, ищущих свои крылья, свой вес, свою иную форму, возникла балерина, госпожа красных муравьев, укротительница музыки,
отшельница, живущая в стеклянной пещере, красавица, спящая на берегу слезы. Поднимается и танцует танец неподвижности. Все молнии мира — у нее в пупке. Она — созданье взглядов всех в мире мужчин. Мера желания и пресыщения,
вместилище сна и пробуждения. Неотступная мысль, что прочерчивает морщинкой лоб, незакатная звезда. Ни живая ни
мертвая, она — большая цветочная чашечка, прорастающая
из сердец тех, кто мертв, и снов тех, кто жив. Большая чашечка, что каждое утро открывает медленно глаза и смотрит без
упрека на садовника, ее срезающего. Бежит ее кровь, пульсируя, вверх по сломленному стеблю, плещет факелом, молча-

Октавио Пас. Орел или солнце?

III

ливо горящим над руинами Мехико. Деревоключ, деревородник, огненная арка, дуга крови меж живыми и мертвыми: все есть бесконечное рождение.

[154]
ИЛ 6/2020

Долина Мехико

Д

ЕНЬ вытягивает свое прозрачное тело. Я привязан к
солнечному камню, свет бьет меня огромными невидимыми молотками. Я — пауза меж вибрирующими толчками: живая точка, заостренная, замершая, неподвижная точка пересечения двух взглядов, которые ничего друг о друге не
знают и встречаются на мне. В лад? Я — чистое пространство,
поле сражения. Сквозь мое тело вижу другое мое тело. Камень поблескивает. Солнце вырывает мне глаза. В моих пустых глазницах две звезды приглаживают свои красные перья.
Сияние, спирали крыльев, свирепый клюв. А теперь мои глаза поют. Загляни в эту песню, бросься в костер.

Стебли постели

Н

Из классики ХХ века

А излете мира, пред горизонтом огромных глаз, сонных, но еще искрящихся, еще сверкающих, ты смотришь на меня своим последним взглядом — взглядом,
затмевающим небо. Пляж покрывается утонувшими в себе
взглядами, блестящими чешуйками. Отступает волна жидкого
золота. Расстилаешься по убегающей лаве, ты — огромная лунная глыба, устремленная в стон, осколок звезды, искрящийся
в жерле вулкана. На своем головокружительном ложе ты зажигаешься и потухаешь. Я падаю вслед за тобой, о моргающая рана, круг, закрывающий ресницы, о зияющая чернота, обрыв,
на дне которого рождается льдистая звезда. В своем падении
ты смотришь на меня своим первым взглядом — взглядом, затмевающим землю. И твой взор сцепляется с моим. Мои глаза
поднимают тебя, как луна — рдеющий прилив. У ног твоих
обезглавленная пена распевает песнь начинающейся ночи.

Осажденный

С

ЛЕВА от меня лето разворачивает свои зеленые вольности, просветы и вершины счастливых случайностей:
ветви, прозрачности, босые ноги в воде, сонный воздух под пальмами, рой образов у полузакрытых век. Поет мо-

ре зелени. Солнце гудит. Ктото ждет меня в знойных зарослях; смеется средь зеленых и желтых. Склонившись надо
мной, обороняюсь: не могу покончить с собой. А слева упорствуют: быть для тела травами, быть телом, быть оползнем,
нежностью напористой реки, изливающейся по излучинам!
Да, раз за разом шириться, полниться. Из глаза моего родится птица, оплетают щиколотку виноградные лозы, стоит в
правом ухе улей; созреваю, падаю гулким плодом, исклеванный светом, поднимаюсь из сырости, грудью иду на цепкие
листья. Рассекают пространство полчища крыл. Я не сдамся,
не сдамся. Не могу покончить с собой.
Справа от меня нет ничего. Безмолвие и одиночество стелются равнинами. О мир, который предстоит заселить, чистый лист бумаги! Странствия, приношения в жертву, схватки
врукопашную со своей душой, беседы со снегом и солью:
сколько белизны, готовой воспрянуть, сколько дремлющих
имен, готовых стать крыльями стиха! Искрящиеся часы, зеркала, отполированные ожиданием, пружины головокружения, маяки упоения, мосты, повисшие над пустотой, разверзшейся меж двумя восклицаниями, о мгновенные статуи, долю
секунды славящие падение Молнии. Пробудившись, травы
принимаются ходить, покрывая животворной зеленью сухие
земли; мох поднимается до самых скал; отверзаются облака.
Все поет, плодоносит, намереваясь быть. Но я обороняюсь.
Не могу покончить с собой.
Между растянуться и воспрянуть, между губами, выговаривающими Слово и Слово, есть пауза, искра, которая рвет и делит — я. Не могу покончить с собой.

[155]
ИЛ 6/2020

Вглубь стихотворения
[156]
ИЛ 6/2020

Уильям Шекспир
Ромео и Джульетта
Сонетдиалог (из акта I, сцены 5)
Переводы с английского
Составление и вступление Андрея Корчевского

Первый разговор влюбленных в доме Капулетти, возможно, ключ к пониманию всего шекспировского шедевра. Встреча Ромео и Джульетты происходит в странных обстоятельствах: это костюмированный бал, полутьма, освещаемая факелами, — и к тому же Ромео, по всей видимости, не снимает
маски. Две фигуры на сцене, будто вырезанные из темноты, и обмен репликами, словно имитация танца. Шекспир, должно быть, получил удовольствие от демонстрации своего мастерства — именно в диалоге молодых
людей, блестящем и чувственном, демонстрируется неотвратимость взаимного притяжения влюбленной пары. Ведь они близки именно способностью обитать в одной и той же поэтической вселенной, мгновенно подхватывать изощренность образов в этой необычной беседе. Подчеркивая
важность происходящего, Шекспир отделяет этот диалог от остального текста, заключая его в строгую стихотворную форму: четырнадцать строк сонета, дополненных еще одним четверостишьем.
“Сонет-диалог” имеет длительную историю в русских переводах. Интересно сравнить решения А. Григорьева, А. Радловой, Т. Щепкиной Куперник и
Б. Пастернака. В каждом из этих переводов есть блистательные находки.
Различия между поэтическими находками также говорят о многом. Заметим, к примеру, что только у А. Радловой Джульетта целует Ромео в ответ;
во всех остальных вариантах целующим оказывается только Ромео! Также
Пастернак находит нужным указать, что в процессе диалога Ромео предстает Джульетте “одетый монахом” (у Шекспира ничего подобного нет). Вероятно, в этом виделось некоторое разъяснение, почему влюбленным приходит в голову вся эта метафорическая игра с паломниками, святостью и
грехом.

© Андрей Корчевский. Составление, перевод, вступление, 2020

В конце подборки я поставил отрывок из моего нового перевода “Ромео и
Джульетты”, выполненного по варианту так называемого “Первого кварто” — первоначального издания трагедии, появившегося в 1597 году. В
дальнейших изданиях сонет-диалог практически полностью сохраняется
таким же, как и в версии “Первого кварто” (а вот сонет в Прологе, к примеру, отличается уже на целое четверостишье).
Уверен, что сонет-диалог будет находить все новых и новых переводчиков.

[157]
ИЛ 6/2020

Romeo (to Juliet). If I profane with my unworthiest hand
This holy shrine, the gentle sin is this:
My lips, two blushing pilgrims, ready stand
To smooth that rough touch with a tender kiss.
Juliet. Good pilgrim, you do wrong your hand too much,
Which mannerly devotion shows in this;
For saints have hands that pilgrims’ hands do touch,
And palm to palm is holy palmers’ kiss.
Romeo. Have not saints lips, and holy palmers too?
Juliet. Ay, pilgrim, lips that they must use in prayer.
Romeo. O, then, dear saint, let lips do what hands do;
They pray, grant thou, lest faith turn to despair.
Juliet. Saints do not move, though grant for prayers’ sake.
Romeo. Then move not, while my prayer’s effect I take.
Kisses her.

Thus from my lips, by yours, my sin is purged.
Juliet. Then have my lips the sin that they have took.
Romeo. Sin from thy lips? O trespass sweetly urged!
Give me my sin again.
Kisses her.

Ромео (берет руку Джульетты). Коль осквернил я грешною
рукою
Святыни неприкосновенный клад,
Эпитимье строжайшей за такое
Я дело грешное себя подвергнуть рад.
След грешного руки прикосновенья
Дозволь устам ты набожным моим
Изгладить поцелуем умиленья.

Уильям Шекспир. Ромео и Джульетта

Juliet. You kiss by the book.

[158]
ИЛ 6/2020

Джульетта. К руке вы слишком строги, пилигрим!
По ней могла лишь набожность узнать я.
Ведь пилигрим достоин и святых
Руки касаться... Богомольно их
Приветствует руки его пожатье.
Ромео. Святым и страннику равно уста даны.
Джульетта. Молитве их уста посвящены.
Ромео. Так пусть, моя святая, рук примеру
Последуют уста! Склонись к молитвам их,
От мук отчаянья ты огради в них веру.
Джульетта. Склоняясь на мольбы, недвижим лик святых.
Ромео. Так и останься ж без движенья,
Пока мольбы воспримут исполненье.
Целует ее.

Твои уста грех сняли с уст моих.
Джульетта. И на себе, должно быть, удержали.
Ромео. Как? На себя грехи мои вы взяли?
О, сладостный упрек! Отдай же вновь мне их.
Пускай назад грехи мне возвратятся.
Целует ее.

Джульетта. Да вы большой искусник целоваться!

Вглубь стихотворения

Перевод Аполлона Григорьева (1864)

Ромео (Джульетте). Руки коснулся грешною рукой, —
На искупленье право мне даруй.
Вот губы — пилигримы: грех такой
Сейчас готов смыть нежный поцелуй.
Джульетта. Вы слишком строги, милый пилигрим,
К рукам своим. Как грех ваш ни толкуй,
В таком касании мы свято чтим
Безгрешный пилигрима поцелуй.
Ромео. Нет губ у пилигрима и святой?
Джульетта. Есть, пилигрим, но только для псалмов.
Ромео. Губам, святая, счастье то открой,
Что есть у рук. Извериться готов.
Джульетта. Не движутся святые в знак согласья.
Ромео. Недвижны будьте — уж достиг я счастья.
Целует ее.

Вот с губ моих грех сняли губы ваши.

Джульетта. Так, значит, на моих — грех ваших губ?
Ромео. Грех губ моих — нет зла милей и краше.
Верни мой грех!
Джульетта. Нет, точный счет мне люб.
Целует его.

[159]
ИЛ 6/2020

Перевод Анны Радловой (1934)

Ромео (Джульетте). Когда рукою недостойной грубо
Я осквернил святой алтарь — прости.
Как два смиренных пилигрима, губы
Лобзаньем смогут след греха смести.
Джульетта. Любезный пилигрим, ты строг чрезмерно
К своей руке: лишь благочестье в ней.
Есть руки у святых: их может, верно,
Коснуться пилигрим рукой своей.
Ромео. Даны ль уста святым и пилигримам?
Джульетта. Да, — для молитвы, добрый пилигрим.
Ромео. Святая! Так позволь устам моим
Прильнуть к твоим — не будь неумолима.
Джульетта. Не двигаясь, святые внемлют нам.
Ромео. Недвижно дай ответ моим мольбам.
Целует ее.

Твои уста с моих весь грех снимают.
Джульетта. Так приняли твой грех мои уста?
Ромео. Мой грех... О, твой упрек меня смущает!
Верни ж мой грех.
Джульетта. Вина с тебя снята.

Ромео (одетый монахом, Джульетте). Я Ваших рук рукой
коснулся грубой.
Чтоб смыть кощунство, я даю обет:
К угоднице спаломничают губы
И зацелуют святотатства след.
Джульетта. Святой отец, пожатье рук законно.
Пожатье рук — естественный привет.
Паломники святыням бьют поклоны.
Прикладываться надобности нет.
Ромео. Однако губы нам даны на чтото?

Уильям Шекспир. Ромео и Джульетта

Перевод Татьяны Щепкиной-Куперник (1941)

[160]
ИЛ 6/2020

Джульетта. Святой отец, молитвы воссылать.
Ромео. Так вот молитва: дайте им работу.
Склоните слух ко мне, святая мать.
Джульетта. Я слух склоню, но двигаться не стану.
Ромео. Не надо наклоняться, сам достану.
Целует ее.

Вот с губ моих весь грех теперь и снят.
Джульетта. Зато мои впервые им покрылись.
Ромео. Тогда отдайте мне его назад.
Джульетта. Мой друг, где целоваться вы учились?
Перевод Бориса Пастернака (1942)

Ромео (приближается к Джульетте). Что я рукой коснулся
в забытьи
Святыни сей — беда невелика:
Два пилигрима — губы ждут мои:
Грех поцелуем смыть наверняка.
Джульетта. К своей руке вы строги, пилигрим,
Зря сокрушаясь изза пустяка:
Пристало руки целовать святым,
А странниц поцелуй — в руке рука.
Ромео. Неужто уст лишились те, кто свят?
Джульетта. Даны им губы, чтоб молиться всласть.
Ромео. Пример устам дать руки норовят,
Когда так тесно сходятся, молясь.
Джульетта. Шепча молитву, вознесен святой.
Ромео. Склонясь, он станет сам молитвой той.
Целует ее.

Грех с губ моих снят вашими тотчас.
Джульетта. Но на моих он стал грехом опять.
Ромео. Его легко, как учат книги нас,
Вернуть.
Целует ее.

Джульетта. Вы — мастер по губам читать.
Перевод Андрея Корчевского (2019)

Винтаж

Эвери Корман

[161]
ИЛ 6/2020

Крамер против Крамера
Пьеса
Перевод с английского Олега Дормана

Действующие лица:
Тед Крамер
Джоанна Крамер
Билли Крамер
Джим О’Коннор
Бонни
Судья Херман Аткинс
Доктор
тот же актер в ролях:
Отца Теда, Мужчины в парке,
Менеджера по рекламе, Адвоката Джоанны
Директор по рекламе
тот же актер в ролях:
Отца Джоанны (голос), Метрдотеля
Филлис
та же актриса в ролях:
Матери Теда, Матери Джоанны (голос),
Секретарши, Официантки
Published by permission of BUDDY THOMAS, Director of International
Licensing, ICM Partners © Avery Corman
© Олег Дорман. Перевод, 2020

Действие первое
Сцена первая
[162]
ИЛ 6/2020

Предварительно записанный голос диктора или изображение
с подписью: “НьюЙорк, 1976 год”.
Палата в родильном отделении. Тед и Доктор, оба в белых
медицинских халатах. Тед, нервничая, повторяет действия за
доктором: натягивает перчатки, завязывает хирургическую
маску.

Доктор. Справитесь?
Тед. Думаю, да.
Доктор. И в обморок падать не будете?
Тед. Не буду.
Доктор. Когда отцов только начали пускать на роды, возникла гипотеза, что мужчина, видевший, как жена рожает, может на время стать импотентом.
Тед. Серьезно?
Доктор. Одних потрясает сам процесс родов, другие, возможно, чувствуют вину за боль, которую испытывает
жена.
Тед (без интереса). Любопытно.
Доктор. Так это или нет, проверить нельзя, но какое поле
для размышлений, а?
Тед. Не уверен.
Доктор. Пойдемте рожать, мистер Крамер. Не падайте в обморок и берегите потенцию.
Доктор смеется собственной шутке. Теду не до смеха, он очень
напряжен.
Проходят по сцене и скрываются за больничной ширмой, за
которой лежит Джоанна. Зрителям видна только ее голова.
Джоанна кричит от боли. Мы слышим голоса Теда и Доктора.

Доктор. Давай, давай, Джоанна!
Тед (стараясь держаться молодцом). Глубоко дыши! Глубоко
дыши!
Джоанна. Сам глубоко дыши!
Тед. Как нас учили на курсах...
Джоанна. В задницу курсы!

Винтаж

Она стонет, потом кричит.

Доктор. Тужься, тужься! Уже почти всё. Натужилась! Еще
чутьчуть! Уже почти! Джоанна, давай!
Джоанна кричит.

Доктор. Уже вотвот!
Пауза, потом — крик новорожденного.

Доктор (продолжает). Знакомьтесь. Это ваш сын.

[163]
ИЛ 6/2020

Плач младенца.

Джоанна. Привет, Билли. Я твоя мама.
Тед. А я папа.
Тед подходит к Джоанне, теперь мы видим его. Смотрит на жену с любовью и нежностью, целует в лоб.

Тед. У нас мальчик.
Джоанна. Наш мальчик.
Тед (с чувством). Я люблю тебя.
Джоанна (тоже с чувством). И я люблю тебя.

Сцена вторая

Джоанна. Тед, я хочу найти работу.
Тед. Работу?
Джоанна. Я тупею. Я не могу проводить круглые сутки с
двухлетним ребенком.
Тед. Может, иногда брать няню?
Джоанна. Нет, деньдругой ничего не решит.
Тед. Джоанна, солнышко, малышам нужна мама.
Джоанна. Бонни работает. Делает пиар для ЭнБиСи, видит людей — не теряет себя.
Тед. Но что ты будешь делать?
Джоанна. Что раньше делала.
Тед. Придется нанять няню или, не знаю, домработницу. Заработаешь? В смысле, если ты выходишь — мы на этом
теряем.
Джоанна. Но мы и так теряем. Мы теряем меня.
Тед. Ну перестань. Ты лучшая мама на свете. Билли потрясающий ребенок.
Джоанна. Я люблю Билли. Но я больше не могу играть в кубики. Я на пределе. Ты разговариваешь с людьми — сижу
на полу и строю гаражик.
Тед. Но куда же пойти, чтобы хватило на няню?
Джоанна. Куда угодно. У Уолтера было неплохо.
Тед. Ты была там простой помощницей, чуть выше секретарши.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Квартира Крамеров. Вечер; Джоанна наводит порядок. Она
устала, раздражена. Тед идет через комнату, листая журнал.

[164]
ИЛ 6/2020

Джоанна. Слушай, это нечестно. Я делала карьеру. Я бросила все.
Тед. Просто не понимаю, как можно пренебречь ребенком,
которому два года, которому необходима забота, чтобы
пойти на какуюто второстепенную низкооплачиваемую
работу.
Джоанна. Почему обязательно низкооплачиваемую?
Тед. Давай он немного подрастет, и ты пойдешь.
Джоанна. Спасибо за разрешение.
Тед. Другие же мамы както справляются.
Джоанна. Никто не справляется. Ктото работает. Ктото
пьет. Ктото пытается урвать два часа, чтобы сходить на
утренний сеанс. А комуто нравится быть мамочкой двадцать четыре часа в сутки. Мне — нет.
Тед. Послушай, ну, хорошо...
Джоанна. Что хорошо? Ты приходишь домой, когда я укладываю его спать. В лучшем случае. Читаешь вслух книжечку — и свободен. Я пашу без выходных.
Тед. Дай подумать.
Джоанна. Не затягивай.
Тед. Забавно. Я как раз думал, не завести ли нам второго.
Джоанна. Да что ты? Второго?
Тед. Говорят, чем дольше откладываешь, тем сложнее решиться.
Джоанна. Сложнее решиться? Тед, прием! Ты вообще меня
слышал?
Тед. Я в том смысле, что...
Джоанна. Я не хочу второго ребенка, Тед.
Тед. Просто у тебя здорово получается. У нас с тобой здорово получается.
Джоанна. Даже подумать не могу, чтобы опять все это по
кругу...
Тед. Может, будет весело. Купим сиденья на велики, будем
колесить.
Джоанна. Лучше возьми напрокат. Сиденье и ребенка.

Сцена третья
Гостиная в квартире Крамеров. Детский голос.

Винтаж

Билли. Хочу скатерть с Чарли Брауном.
Пока звучит диалог, записанный заранее, Джоанна заканчивает приготовления к детской вечеринке: расставляет тарелки
и бумажные цветные колпачки. Говорит с нежностью.

Джоанна. Договорились.
Билли. Хочу клоунские колпачки, как были у Ким.
Джоанна. Заметано.
Билли. Запиши, мамочка, чтобы не забыть.
Джоанна. Пишу. Скатерть с Чарли Брауном и клоунские
колпачки, как у Ким. А это что?
Билли. Я нарисовал.
Джоанна (восхищенно). Как красиво! Ты настоящий маленький Матисс!
Билли. Кто?
Джоанна. Это очень знаменитый художник. Ты нарисовал
не хуже взрослого художника. Правда. Я так говорю не
потому, что ты мой сын, а потому что это чудесная картина.
Билли. Мне четыре года стукнуло, мамочка. Я уже взрослый
парень, да?
Джоанна. Еще какой взрослый!

[165]
ИЛ 6/2020

Сцена четвертая

Джоанна. Вроде должно было стать полегче. Ему скоро
пять. Но я падаю с ног.
Бонни. Да, понятно. Но это всетаки благодарный труд.
Джоанна. Хорошо говорить, имея няню на полный день.
Плюс работу.
Бонни. Минус мужа. Это идет в комплекте.
Джоанна. Что говорить о моей жизни, если даже часа нет
сходить на занятия по развитию самосознания?
Бонни. Потому и ширится движение в защиту прав женщин.
Джоанна. Ширится, но без меня. Тед всегда в настроении,
а я к вечеру выжата как лимон. Мне надо высыпаться,
мне нужна своя комната.
Бонни. Дада, вот и я к этому пришла. И Чарли тоже, он тоже хотел отдельную комнату.
Джоанна. Чтобы приводить свою зубную врачиху.
Смеются с чувством взаимной симпатии.

Бонни. Чарли теперь лучше ладит с Ким, чем когда мы были женаты. Его самосознание явно развивается.
Джоанна. Для Теда женские проблемы — китайская грамота.
Бонни. Мальчики развиваются позже девочек.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Скамейка в парке. Джоанна и Бонни, ее ровесница, подруга и соседка.

[166]
ИЛ 6/2020

Джоанна. Некоторые вообще не развиваются. Билли тут
мне говорит: “Ты, мама, мне не начальница”. И я вот думаю: с каких это пор Тед мне начальник?
Бонни. Может, пойти к психологу?
Джоанна. Тебе помогло?
Бонни. Нет. Но уже поздно было идти, когда мне нашлась
замена. Мы просто на автомате делали что полагается.
Джоанна. Это я завела разговор. Тед считает, все отлично,
он молодец. Может, на работе он и молодец.
Бонни. Именно.
Джоанна. Когда я работала, тоже была молодцом. Я была
человеком. Теперь я жена Теда и мамочка Билли.

Сцена пятая
Гостиная Крамеров. Джоанна украшает комнату к очередному дню рождения. Вешает растяжку: “С днем рождения! 6
лет”. Открывается дверь квартиры, входит Тед. Джоанна на
него не смотрит. Тед подходит к ней, целует.

Тед. Хорошо посидели.
Джоанна. Поздравляю.
Тед. Слушай, если твой директор по продажам хочет вытащить тебя на обед, пойди.
Джоанна. Хорошо.
Тед. Я продал месячное предложение “Крайслеру”. Отметим?
Джоанна. Непременно. Ну а как же прошел мой день? Спасибо, что спросил. Я ходила к “Джи Уолтеру”.
Тед. Да?
Джоанна. Повидалась, потрепалась, поспрашивала. Пока
ничего нет, но будут иметь в виду.

Винтаж

Тед явно не обрадован известием.

Встретила девочку, с которой мы вместе начинали. Теперь она старший специалист по закупке рекламных
эфиров. Позвала пообедать какнибудь. Дала свою карточку. У нее визитная карточка.
Тед. Слушай, хочешь поговорить — давай поговорим. Сколько ты получала? Сто семьдесят пять в неделю? Предположим, вернешься и начнешь с той же цифры. Чистыми
это гдето сто тридцать. Сколько стоит няня?
Джоанна. Сто.
Тед. В лучшем случае. Остается тридцать. С учетом завтраков, обедов, машины, химчистки, одеваться тебе надо, — мы уходим в глубокий минус.

Джоанна. Дело же не в деньгах.
Тед. Ему всего шесть лет. Черт побери, Джоанна, еще пара
годочков, и все. Сколько мы слышали о сломанных судьбах, когда детей растят чужие люди. Ты хочешь, чтобы
это случилось с Билли?
Джоанна. Почемуто всегда важнее, что ты думаешь.
Тед (пытаясь переменить настроение). День рождения будет
на славу.
Джоанна. Еще бы. Я занималась этим неделю. Торт, тарелочки, приглашения. Думаешь, все происходит само собой?
Тед. Милая...
Джоанна. Я величайший специалист по детским вечеринкам. Настоящий профессионал.
Тед. Помнишь, когда Билли родился, какой это был потрясающий день, как я держал тебя за руку...
Джоанна. Ты что, там был?
Тед (не сдается). Почему бы не завести еще маленького? Хорошо же получается.
Джоанна (отходя). Мне бы до ночи дожить. Начинай без
меня.

[167]
ИЛ 6/2020

Сцена шестая
Квартира Крамеров. Праздничная растяжка еще не убрана.
Джоанна стоит у двери детской.

Короткое затемнение, означающее, что прошло время. Снова
свет. Тед сидит на диване, делает заметки в блокноте. Стремительно входит Джоанна с чемоданом и записной книжкой в
руках.

Джоанна. Тед, я ухожу от тебя.
Тед. Что?!
Джоанна. Я говорю, я ухожу от тебя. Я больше не могу, я задыхаюсь.
Тед. Не понимаю.
Джоанна. Мне тоже так кажется. Я повторяю. Тед, я ухожу.
Я больше не хочу быть твоей женой.
Тед. Кончай. Мы же только что говорили о втором ребенке.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Джоанна. Спи, мой любимый. Шесть лет. Я старалась быть
хорошей мамой. И правда, я была хорошей мамой. Но
теперь я нехорошая мама и не хочу стать плохой. Билли, мальчик мой родной, прости меня, пожалуйста. Я
очень, очень виновата. До свиданья, Билли. (Больше не
может удерживать слезы.)

[168]

Винтаж

ИЛ 6/2020

Джоанна. Ты говорил.
Тед. Что за бред. Перестань.
Джоанна. Перестать?
Тед. Я тебя никуда не отпускаю.
Джоанна. Да что ты? Через полторы минуты моей ноги
здесь не будет, отпускаешь ты меня или нет.
Тед. Нам нужно проветриться, посидеть гденибудь.
Джоанна. Поздно сидеть, Тед. Я должна бежать со всех ног.
Я ухожу.
Тед. Джоанна...
Джоанна. Я ухожу, Тед.
Тед. Обалдеть. Куда ты уходишь?
Джоанна. Не знаю.
Тед. Не знаешь?
Джоанна. Неважно, мне все равно куда. Я должна вырваться.
Тед. Фантастика. Значит, так: ты ничего мне не говорила.
Джоанна. Какая разница, говорила или нет? Я собиралась
оставить тебе записку. Может, так было бы лучше.
Тед. Слушай, мы что, школьники? Ты бросаешь бойфренда,
что ли? У нас семья, Джоанна, мы муж и жена.
Джоанна. Я не люблю тебя, Тед. Я больше не могу так жить.
Я сойду с ума.
Тед. Милая...
Джоанна. Я не могу тут оставаться ни дня, ни минуты.
Тед. Ну давай все обсудим как разумные люди.
Джоанна. Ты меня не слышишь. Ты меня вообще не слышишь. Я ухожу. Я уже ушла.
Тед. Слушай, наверное, я правда иногда слишком много времени посвящал работе. Я прошу прощения. Я исправлюсь, это не повторится.
Джоанна. Поздно.
Тед. У тебя ктото есть?
Джоанна. Перестань. Ты что, вообще ничего не понимаешь?
Тед. Черт возьми, Джоанна, а как же быть?
Джоанна. Я сняла с нашего счета две тысячи долларов, это
был подарок моих родителей на свадьбу, и я ухожу.
Тед. Ты уходишь? А Билли? Пойдем разбудим? Ты собрала
его вещи?
Джоанна. Нет... Я... Я не возьму Билли. Ему будет лучше без
меня.
Тед. Господи. Джоанна! Джоанна!
Джоанна идет к двери. Тед хватает ее за руку. Она вырывается — и уходит, оставляя ошеломленного Теда в одиночестве.

Сцена седьмая
Квартира Крамеров. Утро. Тед — он провел бессонную ночь —
пьет кофе на кухне. Входит шестилетний мальчик в пижаме.
Это Билли.

[169]
ИЛ 6/2020

Билли. Где мама?
Тед. Мама... Ты знаешь, ночью... мы с мамой поругались, и...
она решила ненадолго уйти. Потому что она жутко рассердилась. Знаешь, иногда так рассердишься, что захлопнешь дверь и хочешь, чтобы никто не заходил.
Билли. Я рассердился, когда мама не разрешила мне взять
печенья.
Тед. Точно.
Билли. Захлопнул дверь и не пускал маму.
Тед. Вотвот. А мама рассердилась на меня и хочет немножко
побыть одна.
Билли. Ничего себе.
Тед. Так что в школу веду тебя я.
Билли. А после уроков она меня заберет?
Тед. Я заберу. Или Бонни. А теперь давай хорошенько позавтракаем.
Начинает готовить завтрак. Торопливо, с раздражением достает сок, молоко, хлопья.

Билли. Сегодня знаешь, что будет?
Тед. Что?
Билли. Мы всем классом в цирк идем.
Тед. Здорово!
Тед так старается сделать все правильно, что то и дело чтото
роняет, забывает, путает, — на его лице написано: будь она
здесь, задушил бы.

Сцена восьмая
Скамейка в парке. Тед и Бонни.

Тед. Думаю, деньдва, она вернется.
Бонни. Думаешь?
Тед. Надеюсь.
Бонни. Надеешься. Понятно. Она говорит, что не хочет
быть тебе женой, берет чемодан и уходит, а ты думаешь,
она вернется через денекдругой.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Цирк — это моя жизнь.

От ее слов Тед мрачнеет.

[170]
ИЛ 6/2020

Тед. Ну, значит, не вернется.
Бонни. У меня няня, Тед — о чем Джоанна так любила мне
напоминать, — я готова тебе помочь. Но, вообще, главное — все правильно организовать. Они приходят из
школы к трем. Ты — вечером. Тебе нужно прикрытие на
эти несколько часов. Няня, домработница. Если только
ты не сможешь работать дома.
Тед. Исключено.
Бонни. Нянь у меня полно, чтонибудь придумаем.
Тед. Ты чтото знала? Она говорила тебе?
Бонни. В смысле, не я ли ее подговорила? Тед!
Тед. Прости. У меня сейчас мозги кипят.
Бонни. Я знала, что она дошла до ручки и хочет на работу.
Тед. Ясно.
Бонни. Она и тебе говорила.
Тед. Да. Я всего лишь попросил подождать, пока Билли
чутьчуть подрастет.
Бонни. Она говорила об этом с тех пор, как ему было два.
Теперь ему шесть.
Обдумывая эту мысль, Тед мрачнеет еще сильнее.

Можно подумать, я справилась. Можно подумать, наш
брак не распался.
Тед. У вас всетаки другие причины.
Бонни. Возможно. Но что я поняла — на этом жизнь не кончается. Хотя кажется — всё. (Она улыбается, надеясь, что
и он улыбнется, но напрасно.) Пожалуйста, рассчитывай
на меня. Все, что нужно. Я помогу. Только, Тед, не жди,
что она через пару дней придет извиняться.
Тед (обдумывает услышанное). Джоанна ушла и оставила нас
с Билли. Это не сон. Это реальность. Джоанна ушла.

Сцена девятая
Квартира Крамеров. Тед держит телефон и с видом обреченного набирает номер. Свет на Отца Теда.

Винтаж

Отец. Алло.
Тед. Папа, привет. Мама дома? Можешь позвать?
Отец. Это Тед. Возьми там трубку.
Свет на Мать Теда, она сняла параллельную трубку.

Мать. Тед?

Тед. Родители, слушайте. Довольно паршивые новости. От
меня ушла Джоанна. Сказала, идет искать себя и оставила нас с Билли.
Мать. Не может быть. Как это?
Тед. Как? Весьма современно.
Мать. Ты разрешил ей уйти?
Тед. Голосования не проводилось.
Отец. Она оставила малыша?
Тед. Спокойно. Ситуация под контролем.
Мать. Что тут может быть под контролем?
Тед. Мам...
Мать. Жена тебя бросила с маленьким на руках?
Тед. Я все устрою. Пока я на работе, за Билли присмотрят
лучшие няни города.
Мать. У меня сейчас будет инфаркт. (Сползает в кресло.)
Тед. Раз ты так говоришь — точно не будет. Папа, как там мама?
Отец. Сидит.
Тед. Хорошо.
Отец. Джоанна бросила тебя? И Билли?
Тед. Да. Сказала, иначе она погибнет.
Отец. У меня сейчас тоже будет инфаркт. (Сползает в кресло.)
Тед. Подожди, пап...
Отец. Поговори с ним. У меня инфаркт.
Тед. У тебя нет инфаркта, раз ты говоришь. Я знаю по прошлому разу.
Мать. Это я. Папа сидит. Послушай, она же шлюха!

[171]
ИЛ 6/2020

Изумленный ходом ее мысли, Тед только качает головой.

Тед. Джоанна, конечно, женщина разносторонняя, и некоторых ее сторон я не знаю сам. Но почему шлюхато?
Отец. Шлюха!
Тед. Ладно, созвонимся. Спасибо за поддержку.

Офис издательства “Досуг и отдых“. Тед и Джим О’Коннор, его шеф.

Джим. Чертов ты бедолага... Взяла и ушла?
Тед. Именно.
Джим. Застукала тебя?
Тед. Нет.
Джим. Может, у нее ктото?
Тед. Не думаю.
Джим. Ну, ты влип.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Сцена десятая

[172]
ИЛ 6/2020

Тед. Ничего. Справлюсь.
Джим. Дело даже не в маленьком. Ты продаешь рекламные
площади как никто. Но сам же знаешь, как это делается.
Выпивки, ужины, посиделки с клиентами. Как ты потянешь с малышом на руках?
Тед. Буду больше успевать в рабочее время.
Джим. Рабочее плавно переходит в нерабочее.
Тед. Работе ничто не помешает, будь уверен. Я все устрою.
Джим. Каким образом?
Тед. Джим, работа не пострадает. Можешь абсолютно на меня положиться.
Джим. У Билли есть бабушки, дедушки?
Тед. Полный комплект.
Джим. Тем лучше. Две бабушки. Может, возьмут на себя.
Это и для ребенка лучше, чем папашатрудоголик. Так
многие делают.
Тед. Билли — мой сын.
Джим. Тебе трудно придется.
Тед. Мои живут во Флориде и... Нет. А родители Джоанны —
чужие люди. Нет. Бабушки не помогут.
Джим. Ладно. Я просто думаю вслух.
Тед. Он должен быть со мной. Без вариантов.

Сцена одиннадцатая
Квартира Крамеров. Входят Тед и Билли. Тед несет коробку с пиццей, сверху — несколько почтовых конвертов. Ставит
коробку, просматривает почту.

Тед. Тебе письмо от мамочки. Из СанФранциско. Из Калифорнии.
Билли. Прочитай, пап.

Винтаж

Билли достает кусок пиццы и ест, пока Тед читает.

Тед. “Мой дорогой, мой любимый Билли. Мама ушла. Случается иногда, что уходит папа, и тогда мама сама воспитывает сыночка. Но, бывает, уходит мама и остается папочка.
Я ушла, потому что должна найти для себя какоенибудь
интересное занятие. Все на свете должны чемнибудь заниматься. Конечно, я твоя мама. Но в жизни есть и другие важные вещи. Поэтому я не могу быть только мамой.
Не получилось сказать тебе это раньше, и я пишу, чтобы
ты все узнал от меня. Конечно, я всегда буду твоей мамочкой и буду присылать тебе подарки. Меня просто не будет
дома. Но я буду в твоем сердце, а ты в моем. А теперь мне

надо идти и стать человеком, которым я должна быть.
Слушайся папу. Я люблю тебя. Мамочка”.
Билли. Мама ушла навсегда?
Тед. Похоже, да, малыш.
Билли (быстро). Можем посмотреть Маппетов?
Тед (с сочувствием). Конечно.

[173]
ИЛ 6/2020

Сцена двенадцатая

Тед. Я сказал его классной, что у Билли теперь неполная семья.
Бонни. Правильно сделал.
Тед. Она говорит — тогда он сегодня будет дежурным по печенью. Я тоже хочу быть дежурным по печенью, а не жарить гренки.
Бонни. Не обижайся, Тед, но я думаю, Джоанна смело поступила. Не всякая решится.
Тед. Мне не кажется, что это смелость. Не нужно смелости,
чтобы сбежать.
Бонни (размышляя вслух). Я смотрю на вашу историю как в
зеркало и понимаю, что я бы не решилась.
Тед. Смелая это ты. Потому что — осталась. Ты хорошая мама, а твоя Ким — чудесная девчонка.
Бонни. Билли справится.
Тед. Конечно. Пока он дает мне инструкции, во что его одевать, чем кормить, когда что делать — мы справляемся.
Бонни (с сочувствием). Может, еще с кемто посоветоваться? Хочешь поговорить с моим терапевтом?
Тед. О чем? Матч закончен. Счет известен. Джоанна ушла.
(Достает из кармана письмо.) Получил сегодня. (Читает.) “Дорогой Тед. Надо уладить коекакие формальности. Я попросила адвоката послать тебе документы, нужные для развода. Также шлю все необходимое для
официального установления твоей опеки над Билли.
Джоанна”. Самое мерзкое письмо, какое в жизни читал.

Сцена тринадцатая
Офис Теда. Он разговаривает по телефону.

Тед. Понимаю, Кэти, зубная боль — это зубная боль. Только
позвонила бы ты пораньше.
Вешает трубку, стремительно выходит из офиса и сталкивается с Секретаршей.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Скамейка в парке. Тед и Бонни.

[174]
ИЛ 6/2020

Секретарша. На встречу летишь?
Тед (на одном дыхании). Надо забрать Билли из школы. У няни заболел зуб. Она вообще ненадежная, надо искать
другую. На три дня, с понедельника по среду. Заберу из
школы, отведу к Бонни, попрошу их няню. Потом вернусь сюда. Поест у Бонни. Потом его заберу. Налью ванну, искупаю, почитаю на ночь, уложу спать. Потом сяду
на телефон, буду искать новую няню. По ходу дела я, скорее всего, разорвусь на куски, но это не имеет никакого
значения. (Быстро уходит.)

Сцена четырнадцатая

Винтаж

Адвокатское бюро. Тед и адвокат Джон Шоннеси, одетый с иголочки представительный господин. Шоннеси проглядывает бумаги.

Тед. Мой друг Чарли сказал, вы болеете за “Гигантов”. Это
лучшая рекомендация.
Шоннеси (отрывается от бумаг и говорит с улыбкой; цедит
слова). Хотите установить неформальные отношения,
мистер Крамер? Не возражаю, но должен сказать, в
этих делах отношения ничего не решают. (Возвращается к бумагам.) И ваша жена с ее адвокатом это отлично
знают.
Тед. Мне казалось, дело простое. Нет?
Шоннеси. Простых дел не бывает. Могу привести дюжину
примеров, когда люди обламывали зубы на самых простых делах.
Тед. Спасибо, не надо.
Шоннеси. Тогда посмотрим, что у нас есть. Жена прислала
вам эти бумаги. Она не требует денег. Она отдает вам сына. Но, я бы сказал, ваши права — это ваши права, и вы
должны защитить их. Неважно, что делает и что думает
ваша жена.
Тед. Защитить?
Шоннеси. Я старый волк. Поверьте, развод может быть непростой историей. Вы не знаете, что взбредет в голову
вашей жене завтра или через месяц. И тогда у вас будет
много проблем.
Тед. Больше, чем сейчас?
Шоннеси. Добавятся новые. У вас два пути. Первый. Оставление матерью несовершеннолетнего ребенка. Это примерно год. Долговато. Второй. Жестокое и бесчеловеч-

ное обращение с супругом. Это быстрее, несколько месяцев.
Тед. Жестокое и бесчеловечное обращение?
Шоннеси. Сходите к врачу. Он скажет, что у вас тревожное состояние. Вы же тревожитесь?
Тед. Ну, в общем...
Шоннеси. Тревожитесь.
Тед. Я тревожусь. Потому что я — в глубокой заднице.
Шоннеси. Пока не глубокой.
Тед. Хорошо. Как скажете, так сделаю.
Шоннеси. Отлично. Расторжение брака должно быть юридически безупречным и фактически окончательным.
Потому что на кону вся ваша дальнейшая жизнь.

[175]
ИЛ 6/2020

Сцена пятнадцатая
Гостиная в квартире Крамеров. Звонит телефон. Входит Тед,
снимает трубку. Голос Хэрриет, матери Джоанны.

Тед. Алло.
Хэрриет. Тед, привет, это Хэрриет. Хотим узнать, как Билли. После всего, что там у вас случилось.
Тед. Как Билли? Справляемся. А что у нас случилось, Джоанна вам не рассказывала?
Хэрриет Сказала, ты не давал ей вздохнуть, не оставил выбора.
Тед. У нее был богатый выбор.

Джек. Тед? Как же ты позволил такому случиться?
Тед. Считаешь, я позволил?
Хэрриет. Счастливая жена из дому не бежит.
Тед. Трудно играть на чужом поле под свист трибун. Она
прислала письмецо из СанФранциско. Не знаете, что
ей там понадобилось?
Джек. Ищет работу.
Тед (с нескрываемой иронией). Видимо, потрясающую какуюто работу, которая того стоила, да?
Входит Билли в пижаме.

Билли. Папа...
Хэрриет. Билли! Дай мне с ним поговорить.
Тед (протягивая трубку). Это бабушка Хэрриет.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Голос отца Джоанны, Джека, снявшего параллельную трубку.

[176]
ИЛ 6/2020

Билли. Привет, бабушка.
Хэрриет. Привет, Билли! Как поживаешь, что делаешь?
Билли. Ничего.
Хэрриет. Ничего. Айайай. Такой большой мальчик должен
чемнибудь заниматься.
Билли. Я играюсь.
Хэрриет. Молодчина. Джек, он играется. Во что ты играешь?
Билли. В рыбку.
Хэрриет. В рыбку? Рыбка — это чудесно. Как в нее играют?
Билли. Я ложусь на кровать в пижаме, достаю пипчик и воображаю, что это рыбка.
Тед, смеясь, забирает у Билли трубку.

Тед. У него все отлично. Созвонимся. (Вешает трубку. Смотрит на Билли, решается.) Билли, знаешь, что такое развод? Это когда люди поженились, а потом разженились
обратно.
Билли. Знаю. Ким в разводе.
Тед. У Ким родители в разводе. Как мы с мамочкой. Мы тоже
собираемся развестить.
Билли. Мама сказала, будет присылать мне подарки.
Тед. Прости, детка, я за маму не отвечаю.
Билли. Почитаешь мне? (Дает Теду книгу и устраивается у
него под боком на диване.)
Тед. Кто несется, точно ветер?
Узнаёте? — это сеттер.
Перестанька плакать, плакса,
Поиграйка лучше с таксой!
Билли засыпает.

Замотался в серпантин
Чернобелый далматин.
(Смотрит на уснувшего сына.) За маму не отвечаю. Но папа с тобой.

Сцена шестнадцатая

Винтаж

Офис издательства “Досуг и отдых”. Возбужденный Тед входит в кабинет к боссу.

Тед. Должен тебе срочно рассказать. Потрясающая история.
Я убирал игрушки...

[177]
ИЛ 6/2020

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Джим. Подожди, Тед. Сколько вы уже с малышом, четыре
месяца? Слушай, не все, что он делает, — величайшее событие на свете.
Тед. Вообщето все, но сейчас я о другом.
Джим. Скажу тебе как друг, а не начальник. Я не думал, что
ты потянешь, но ты отлично работаешь. Просто отлично. Единственная проблема, с тех пор как ты остался с
ребенком, — ты все время о нем говоришь.
Тед. Я сейчас не о Билли. Я собирал игрушки...
Джим. И снова прости. Как это не о Билли?
Тед. Дослушай, пожалуйста. Значит, я собирал его игрушки,
и, пока собирал, мне приходит в голову, что нужно изменить принцип укладки: всё с колесиками — в один ящик,
все фигурки — в другой. И тут меня озарило. Комбинированное размещение!
Джим. У нас тут никаких игрушек, заметил?
Тед (с напором). У нас тут журнал по фотографии, журнал о
лыжах, журнал о лодках, журнал о гольфе и журнал о путешествиях.
Джим. Хочешь делать журнал об игрушках?
Тед. Я хочу, чтобы мы сделали комбинированное размещение.
Вместо того чтобы продавать рекламные площади в каждом отдельном издании, почему не предложить рекламодателям покупку сразу во всех — по специальной цене?
Джим. Пакет?
Тед. Именно.
Джим. С какимнибудь красивым названием, да?
Тед. Придумаем. “Пакет ‘Досуг и отдых’”. “‘Досуг и отдых’.
Все издания в одном пакете”.
Джим. Тебе такое пришло в голову, пока ты собирал игрушки? А ято думал, что с тобой станется. И рад бы сказать,
что идея хорошая, но не могу.
Тед. А мне показалось...
Джим. Она не просто хорошая. Она гениальная, Тед. О чем
мы вообще думали раньше? Почему никому это не пришло в голову? Гениально.
Тед. Гениально так гениально.
Джим. Я хочу, чтобы ты занялся этим немедленно. Попроси
аналитиков сделать подсчет. Подключи отдел развития.
Составим новое ценовое предложение. И ты, как обладатель звания “Отец года”, возглавишь отдел пакетной
рекламы издательского дома “Досуг и отдых”.
Тед. О Господи!
Джим. Не знаю, при чем тут Господь. Но можешь поблагодарить сына.

Сцена семнадцатая

[178]

Ресторан. Тед пропускает вперед Билли, он одет по случаю
в пиджак и водолазку. Подходит надменный Метрдотель.

ИЛ 6/2020

Тед. На фамилию Крамер.
Метрдотель. Заказано на двоих. Когото еще ожидаете?
Тед. Нет. Мы вдвоем.
Метрдотель. У нас нет детских сидений.
Билли (с достоинством). Мне не нужно детское сиденье.
Метрдотель провожает их к столику. Садятся.

Тед. Водку со льдом, пожалуйста. Что будешь пить, Билли?
Билли. Апельсиновый сок, пожалуйста.
Метрдотель. Проверю, есть ли у нас. (Уходит.)
Билли. Почему он сказал про детское сиденье?
Тед. Так полагается. Конечно, он отлично видит, что тебе не
нужно детское сиденье.
Билли (осматриваясь). Что это?
Тед. Жареный лобстер.
Билли. Фу... Я бы не стал.
Тед. По случаю моего продвижения по службе можешь заказывать все, что хочешь.
Билли. И горячий сэндвич с сыром?
Тед. Пожалуйста.
Метрдотель проходит мимо.

Винтаж

Тед (останавливает его). Мы выбрали. Вырезку с кровью с
печеной картошкой. И горячий сэндвич с сыром для молодого человека.
Метрдотель. У нас нет горячих сэндвичей с сыром.
Тед. Попросите шефа, пожалуйста. Сколько бы ни стоило.
Один сэндвич.
Метрдотель. Сэр, у нас не закусочная. Мы не делаем горячие сэндвичи с сыром.
Тед. Мой сын вегетарианец.
Метрдотель. Тогда он может заказать овощи.
Тед. Он не ест овощи.
Метрдотель. Какой же он вегетарианец?
Тед. Одинноль. Пойдем, Билли, поищем, где подают горячие сэндвичи с сыром.
Выходят изза стола.

Вам следует быть повежливее с особами королевской
крови.
Метрдотель невозмутим.

Молодой человек — наследный принц Испании.

[179]
ИЛ 6/2020

Сцена восемнадцатая

Филлис. Сразу видно, ты новичок.
Тед. Заметно, да?
Филлис. Робкий, как будто тебе шестнадцать.
Тед. Ужас.
Филлис. Давайка, расскажи о себе.
Тед. Думаешь, стоит?
Филлис (развеселившись). Ну да, Тед, с этого начинают. Потом идут дальше.
Тед. Понятно.
Филлис. Все, что я о тебе знаю, — ты продаешь новую рекламную опцию для “Досуга и отдыха”. И мы, к слову, намерены ее купить.
Тед. Отличная новость!
Филлис (лукаво). Так что можешь выставить счет за эту выпивку своей компании.
Тед (ей в тон). Не будем превращать личную встречу в деловую.
Филлис. Ну, если не будем, то что еще я знаю о тебе лично?
Ты страшно милый. Правда. Только все время говоришь про то, как был женат.
Тед. А ты была замужем?
Филлис. Никогда. Может, теперь расскажешь о себе?
Тед. Мы были женаты восемь лет. Полгода назад жена ушла и
оставила меня с шестилетним сыном. Пошла искать себя.
Теперь его воспитываю я. Нашла ли она себя, не знаю.
Филлис. Это интересно. Правда. Куда интереснее, чем когда мужчина рассказывает, что жена не понимает его
или что они с женой совершенно свободны в браке.
Тед. То есть это мне в плюс?
Филлис. В плюс тебе то, что ты в одиночку воспитываешь
маленького. То есть ты зрелый, самостоятельный мужчина. В минус — что ты в одиночку воспитываешь маленького. Жена ушла. Что это значит? Может, ты был
невыносим? Понимаешь, да?

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Бар. Тед выпивает с Филлис, она рекламный менеджер. Тед
скован, чувствует себя не в своей тарелке.

[180]
ИЛ 6/2020

Тед. Думаю, понимаю, Филлис. Плюс на минус дает ноль?
Филлис. Не уверена. У тебя на руках ребенок. Поэтому твой
случай... сложный.
Тед. Так что все кончено, не начавшись?
Филлис. Ты спешишь получить отказ? Ты правда совсем
еще не опытен.
Тед. Да, совсем.
Филлис. Я сказала, случай сложный. Я не сказала нет.

Сцена девятнадцатая
Квартира Крамеров. Ночь. Обнаженная Филлис идет на кухню выпить воды. Навстречу из туалета выходит Билли. Смотрят друг на друга в темноте, Филлис пытается прикрыться.

Билли. Вы кто?
Филлис. Филлис. Я... подруга папы.
Билли. Вы любите жареных цыплят?
Филлис. Да.
Билли. Я тоже.
Удовлетворенный беседой, возвращается в детскую. Филлис
возвращается к Теду.

Филлис. Познакомилась с твоим сыном.
Тед. Боже.
Филлис. Спросил, люблю ли я жареных цыплят.
Тед (смеясь). И что?
Филлис. Люблю.
Тед. Видишь, у вас уже чтото общее.
Филлис. Тед, боюсь всетаки, случай слишком сложный.

Сцена двадцатая

Винтаж

Квартира Крамеров. Тед повязывает Биллу шарф. Выходят
на прогулку. Похолодало, оба тепло одеты.

Билли. Хочешь новую игру?
Тед. Какую?
Билли. В мартышек.
Тед. Как играть?
Билли. Ты — мартышкапапа, я мартышкасыночек, и мы носимся по детской площадке и всюду залезаем.
Тед. Всюду не смогу.
Билли. На горку.

Тед. Годится. На горку залезу.
Билли. И ты еще должен кричать, как мартышка.
Тед. Я не умею, как мартышка.
Билли. И бегать на четвереньках.
Тед. Но я могу быть мартышкой, которая стоит и никуда не
бегает.
Билли. Это не настоящая мартышка.
Тед. Хорошо, ты кричишь и носишься, а я могу почесаться.
Билли. Договорились. Папымартышки правда чешутся.

[181]
ИЛ 6/2020

Они приходят в Городской парк. Тед держит Билли за руку. В
другой руке у Билли игрушечный аэроплан. Навстречу идет
Прохожий. Обращает внимание на Теда и Билли.

Прохожий (Теду на ухо). Идете к дальнему фургону с мороженым, покупаете большое эскимо, он ест, потом идете
обратно — минимум двадцать минут обеспечено.
Тед. В смысле?
Прохожий. Двадцать минут без головной боли. Я гарантирую.
Тед. Двадцать ничего не решат.
Тед и Билли садятся на скамейку. Билли играет в самолетик.

Билли. Папа, ты когда был маленьким — что делал?
Тед. Играл в игры разные. Как ты.
Билли. А “Улицу Сезам” смотрел?
Тед. Тогда не было “Улицы Сезам”. Телевизора не было.
Билли. А яблочный сок?
Тед. Яблочный был.
Билли. А еще чего не было?
Тед. “Бургер Кинга”. Космонавтов не было.
Билли. Ким!

Тед (тихо, вслух, себе и Бонни, которая садится рядом). Не было мамочек, которые бросают маленьких деток на мужа.
Бонни. Ну и как поживает самый желанный холостяк
НьюЙорка?
Тед. Хахаха.
Бонни. Явно получше, чем я. Двинула вчера выпить с одним
парнем. Весь вечер жаловался на бывшую жену. Слушай,
правда не понимаю, чего он ждал?
Тед. Может, сочувствия?
Бонни. Мне жалость неведома.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Билли изображает, как это делают дети, что он самолет, и, подражая звуку пропеллера, срывается с места.

[182]
ИЛ 6/2020

Тед. Ну, я хоть и новичок, про Джоанну помалкиваю. Как
мне объяснили, развод не в мою пользу.
Бонни. Так что у тебя происходит? Интересные варианты
есть?
Тед. “Интересные”, это так называется? Один раз была некая
Филлис. Сочла, что я вариант интересный, но сложный.
Несколько раз приходила Кэти, что было вполне интересно, потому что она совсем молода, но интерес быстро прошел.
Бонни. Разве не все мужчины хотят молоденьких?
Тед. Не могу тебе ответить — сам не знаю, чего хочу. Скорее
всего, Джоанну, только прежнюю, пока она не испортилась.
Бонни. Понимаю.
Тед. Кэти подменяла секретаршу в издательстве. Думаю, ей
лет двадцать. Не имел дело с двадцатилетними, с тех пор
как мне было двадцать. Они с Билли ползали по полу и играли как ровесники. У меня было такое чувство, будто я
попал в машину времени. Как будто я вожатый в летнем
лагере и пришел на свидание с вожатой другого отряда.
Бонни. И что?
Тед. Сказала, я староват для нее. Представляешь? Каково
это — узнать, что настолько вырос, что для когото уже
староват.
Бонни. Думаешь, мы еще когданибудь женимся?
Тед. Что мы называем женитьбой?
Бонни. Первый раз женишься по любви. Само собой, кончается разводом. Во второй уже знаешь, что любовь
придумали продавцы валентинок. Так что женишься по
другим причинам.
Тед (кричит). Билли, не носись с самолетом.
Бонни. Вот. Второй раз женишься для солидности или ради
самоуважения. Первый раз женишься на маме.
Тед. Я не знал. Смотри, больше никому не рассказывай.
Бонни. А во второй раз женишься на себе.
Тед. Ты сейчас мне столько сил сэкономила. Тогда я уже женат.
Бонни. Если, конечно, ты не женишься на молоденькой, женясь тем самым на себе, когда ты был молодым.
Тед. У тебя так много разных...

Винтаж

Детский крик. Тед, похолодев от ужаса, смотрит в сторону, откуда он раздался, бросается со всех ног.

Нет!!!

Перепуганная Бонни бежит следом. Через некоторое время
Тед выбегает с Билли на руках, у Билли течет кровь. За ними
Бонни.

Билли. Папа, кровь!
Тед. Все хорошо, Билли. Все будет хорошо. Все будет хорошо.

[183]
ИЛ 6/2020

Совершенно обезумевший, бежит через сцену с окровавленным Билли на руках.

Сцена двадцать первая
Больница. Измученный Тед, его рубашка в пятнах крови и
Доктор.

Доктор. Вам повезло, что сегодня дежурил наш лучший хирург.
Тед. Шрам останется?
Доктор. При такой травме, конечно, останется.
Тед. Понятно.
Доктор. Мы сделали что могли, но шрам будет. Знаете, лучше подумайте, как ему повезло. Еще сантиметр — остался бы без глаза.

Тед. Спит. Доктор сказал, нам повезло.
Бонни. Так и считай.
Тед. Шрам останется.
Бонни. Все дети разбиваются.
Тед. Но всегда надеешься, что не твой.
Бонни. Это от нас не зависит.
Тед. Правда. (Размышляя.) Бонни, если я умру...
Бонни. Перестань.
Тед. Послушай. Если случится невероятное и я умру, ты возьмешь Билли?
Бонни. Это самая трогательная...
Тед. Возьмешь?
Бонни. Ты серьезно?
Тед. Да. Я серьезно. Я понимаю, тебе трудно дать ответ.
Бонни. Тед...
Тед. Но всетаки что ты думаешь?
Бонни. Я потеряла дар речи.
Тед. Знаешь, если ты согласишься, я впишу тебя в завещание.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Ненадолго гаснет свет, чтобы обозначить, что прошло время,
затем снова включается. Тед дома, на нем та же рубашка в пятнах крови. Он разговаривает по телефону с Бонни, которую
мы видим на противоположной стороне сцены.

[184]
ИЛ 6/2020

Бонни. Тед, пожалуйста, перестань.
Тед. Я хочу вписать тебя в завещание.
Бонни. Впиши, Тед. Конечно, впиши.
Тед. Спасибо. Спасибо, Бонни. Большое спасибо. Ему будет
хорошо с тобой. Ты прекрасная мать.
Бонни. Тогда ладно.
Тед. Тогда ладно. Созвонимся.
Кладет трубку. Свет на Бонни гаснет. Тед неподвижно сидит
несколько мгновений. На нем лица нет. Потом бросается в невидимую нам ванную; слышно, что его рвет.
Возвращается. Останавливается на пороге детской, долго смотрит на спящего Билли.

Тед (тихо). Билли, Билли, я должен был тебя подхватить.

Сцена двадцать вторая
Офис издательства “Досуг и отдых”. Тед заходит к Джиму.
Джим напивается, на столе бутылка виски.

Джим. Выпивка за счет заведения.
Тед. Что случилось?
Джим. Ты безработный, Тед.
Тед. Что?
Джим. Ты безработный. Я безработный. Мы все безработные. Старик продал компанию. Выходное пособие за
две недели — и можно до субботы пользоваться офисом,
чтобы искать работу. Пей.

Винтаж

Тед наливает, выпивает залпом, его передергивает.

Тед. Как продал? А кто купил?
Джим. Корпорация в Хьюстоне. Считают, журналы о досуге
и отдыхе лучше издавать там. Купили наши лейблы, будут всё делать сами. Без нас. Мы не знаем тамошнего
рынка.
Тед. Но мы знаем бизнес.
Джим. Они не хотят ньюйоркских. Хотят своих.
Тед. А пакетная продажа? Это же моя идея.
Джим. Тоже им досталась.
Тед. Но идеято моя.
Джим. Была твоя.
Тед. Разве им не нужен тот, кто это придумал и знает, как
продавать?
Джим. Им никто не нужен. Нас просто выбросили на улицу.
Тед. Я не могу остаться без работы.

Джим. Слушай. Мы с женой думаем махнуть в Европу. Когда
вернусь и гденибудь осяду, постараюсь пристроить тебя.
Тед. Но это еще когда.
Джим. Через пару месяцев.
Тед. Но ты ведь не знаешь, получится ли у тебя.
Джим. Гарантий, конечно, дать не могу. Просто хотел бы тебе помочь.
Тед. Я ценю это, Джим. Но...
Джим. Попробуй поищи сам. Или перекантуйся гдето, пока
я чтонибудь придумаю.
Тед. У меня отличная идея для стартапа. Печенье с предсказанием неудачи. Разворачиваешь, а там написано: “Лучше тебе не знать”.

[185]
ИЛ 6/2020

Сцена двадцать третья
Квартира Крамеров. Тед изучает газетные объявления и делает выписки в блокноте. Билли входит на четвереньках,
двигая перед собой по полу фигурку Бэтмена. На щеке, пониже глаза, закреплен кусочек бинта.

Билли продолжает играть с Бэтменом и уходит в свою комнату. Тед изучает объявления. Билли с Бэтменом возвращается.

Билли. Поиграй со мной, а?
Тед. Мы же только что играли. Не могу.
Билли. Пожалуйста!
Тед. Я занят.
Билли. Пап!
Тед. Я ищу работу, выписываю варианты, я занят.
Билли. Ну, немножко.
Тед. Я сказал, нет.
Билли. Не кричи на меня.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Билли. Папа, тебя что, уволили?
Тед. С чего ты взял?
Билли. Ты теперь дома бываешь. Во “Флинстоунах” Фред тоже дома сидел, когда его уволили.
Тед. Знаешь, что такое увольнение?
Билли. Когда больше нет работы.
Тед. Ну, меня не то чтобы уволили. Наша компания переехала, и теперь я ищу другую работу.
Билли. Ясно.
Тед. Скоро найду.
Билли. А завтра поиграешь со мной?
Тед. Лучше я буду искать работу, Билли.

Тед. Не канючь.
Билли. Я не канючу.
Тед. Так, все. Марш в свою комнату.

[186]

Хватает его за плечо и выталкивает из гостиной.

ИЛ 6/2020

Билли. Больно!
Тед. Я не нарочно. Но хватит канючить. Черт возьми, поиграй сам. Дай покой!
Садится. Видно, что он недоволен собой. Продолжает изучать
объявления, делает еще несколько заметок, складывает газету. Билли возвращается.

Билли. Когда Фреда Флинстоуна уволили...
Тед. То что?
Билли. Он нашел другую работу. Значит, и ты найдешь.
Тед подходит к Билли, обнимает, крепко прижимает к себе.

Тед. Обязательно найду.

Сцена двадцать четвертая

Винтаж

Улица. Тед, одетый для встреч с работодателями, в костюме и
пальто, с портфелем и папкойпортфолио в руках, медленно
пересекает сцену. Настроение у него паршивое.
Позже. Квартира Крамеров. Тед перекладывает бумаги в
портфолио, наводит порядок. Звонит телефон. Тед снимает
трубку. Свет на Джоанну в отдалении.

Тед. Алло.
Джоанна. Это я. Это Джоанна.
Тед. Джоанна?
Джоанна. Как ты?
Тед. Как я?
Джоанна. Да.
Тед. Потрясающе.
Джоанна. А Билли?
Тед. Билли тоже.
Джоанна. Хорошо. Слушай... я в НьюЙорке. Я хотела бы
повидаться с Билли.
Тед. Серьезно? Повидаться?
Джоанна. Только прежде хочу с тобой коечто обсудить.
Тед. Что именно?
Джоанна. Мне кажется, это не телефонный разговор. Давай посидим гденибудь. Когда ты можешь?

Тед. Когда я могу обсудить с тобой то, что нельзя обсудить по
телефону? В субботу годится? Попрошу когонибудь побыть с Билли.
Джоанна. Хорошо. На углу Сорок четвертой новое местечко. “Слэттери” называется.
Тед. Знаю.
Джоанна. В пять нормально?
Тед. Нормально.
Джоанна. Я рада тебя слышать, Тед.
Тед. Серьезно? С чего бы?

[187]
ИЛ 6/2020

Тед достает из бумажника визитную карточку, смотрит номер,
звонит по телефону. Свет на Шоннеси.

Тед вешает трубку. Свет на Шоннеси гаснет. Тед очень удручен.

Сцена двадцать пятая
Детская площадка. Билли тянет Теда за руку. Бинта на лице
у Билли больше нет.

Билли. Папа, пошли.
Тед. Билли, в мартышек уже играли.
Билли. А потом играли в салочки. Значит, теперь снова мартышки.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Шоннеси. Слушаю.
Тед. Это Тед Крамер. Простите, что звоню в такое время.
Шоннеси. Ничего страшного. Есть новости?
Тед. Только что позвонила жена. Год прошел, и она позвонила. Говорит, хотела бы повидаться с сыном, но сначала
должна встретиться со мной, чтото обсудить. У нее есть
право видеться с Билли?
Шоннеси. Думаете, хочет похитить?
Тед. Мне такое в голову не пришло.
Шоннеси. Всякое бывает.
Тед. Не знаю, что у нее на уме. Но похитить... вряд ли.
Шоннеси. Что ж. Вы имеете право отказать ей в свидании
с ребенком. Она вправе потребовать через суд. Родная
мать, Рождество... Вы не сможете помешать. По опыту я
бы сказал так: если вы не предполагаете, что существует
риск похищения, то сэкономите массу сил, разрешив ей
повидаться с сыном.
Тед. Ясно. Тогда остается вопрос, что она хочет обсуждать
со мной. Скоро узнаю. Спасибо, мистер Шоннеси.
Шоннеси. Счастливо.

[188]
ИЛ 6/2020

Тед. Мартышки — дубль два?
Билли. Но ты только чешешься все время, и все, ты плохая
мартышка, ты должен стараться.
Тед. Но я же здорово чешусь!
Билли. Мартышки не только чешутся.
Тед. Не только. Но для остального я староват.
Билли. Папа, давай. Серьезно!
Билли ходит, как мартышка, издает обезьяньи звуки. Ждет, когда Тед включится в игру. Тед чешется.

Папа!
Тед оглядывается, не видит ли кто. Издает клич, пообезьяньи
подскакивает к Билли, стоящему на четвереньках, кладет руки
ему на спину и перепрыгивает через его голову.
Билли абсолютно счастлив.

Ты лучшая обезьянапапа на свете!
Тед. Это лучшее, что я слышал о себе.

Сцена двадцать шестая
Бар. Тед ждет Джоанну. Нервничает. Она входит, красиво
одетая, обворожительная, садится напротив. Впечатленный,
Тед на мгновенье остолбенел.

Джоанна. Привет Тед. Отлично выглядишь.
Тед. Ты тоже.
Подходит Официант.

Что будешь?
Джоанна. Водку со льдом.
Тед. Мне тоже.
Официант отходит.

Посмотреть на нас — парочка зашла выпить. И не подумаешь.
Джоанна. Тед, я в НьюЙорке уже два месяца.
Тед. Да?
Джоанна. У меня квартира на Тридцать второй Ист. Вот адрес и телефон.

Винтаж

Дает ему записку. Он кладет записку в карман.

Тед. Ты переехала в НьюЙорк?
Джоанна. Все меняется.
Тед. Думаешь?

Джоанна. Как Билли?
Тед. Классно. Правда... он упал, ударился. У него шрам, Джоанна, отсюда до сюда. Наверное, я виноват. Еще полсантиметра, и был бы глаз, но пронесло, так что, считай,
легко отделался.
Джоанна. Издалека даже не видно.
Тед. Что не видно?
Джоанна. Я не разглядела.
Тед. Не разглядела?
Джоанна. Я несколько раз сидела в машине напротив школы, смотрела, когда ты его забирал.
Тед. Правда?
Джоанна. Он прекрасно выглядит.
Тед. Ты сидела в машине?
Джоанна. Смотрела и не знала, что мне делать. Я много думала, Тед, пыталась понять, как мне быть дальше.

[189]
ИЛ 6/2020

Тед. Как тебе быть дальше?
Джоанна. Тед... Я хочу забрать Билли. Мы можем договориться, ты будешь его видеть, но я хочу, чтобы он жил
со мной.
Тед. Хочешь его забрать?
Джоанна. Я переехала в НьюЙорк. Буду жить с ним тут, в
НьюЙорке. Я не собираюсь лишать вас друг друга.
Тед. Ты шутишь?
Джоанна. Мне нужен мой сын. Я больше не хочу сидеть в
машине и смотреть, как он идет по улице.
Тед. Ты шутишь.
Джоанна. Я не шучу.
Тед (повышая голос). Я вложил в него столько сил. Потратил
столько времени. И теперь ты хочешь его забрать?
Джоанна. Мы можем поговорить спокойно?
Тед. Мы с Билли научились жить вдвоем — ты хочешь забрать его?
Джоанна. Я не гоню тебя. Вы будете встречаться. Ты его
отец.
Тед. А ты?
Джоанна. А я мать. Я попрежнему его мать. Я никогда не
отказывалась от него. И тебе не придется.
Тед. Джоанна, пошла ты к чертовой матери!
Джоанна. Тед, я пытаюсь договориться. Я могла пойти другим путем.
Тед. Отвечаю тебе совершенно серьезно. Если я недостаточно ясно сказал — повторю. Пошла ты к чертовой матери.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Официант приносит водку, уходит.

[190]
ИЛ 6/2020

Джоанна. Я могла сразу действовать через в суд. У меня
есть законное право...
Тед. Я не буду с тобой это обсуждать. Что я хотел бы обсудить — кто платит за выпивку?
Джоанна. Не поняла.
Тед. Кто за это платит? Я? Я, как обычно? Ты зовешь меня
выпить, заставляешь все это выслушать — и я же еще
плачу?
Джоанна. Какая разница, кто. Я заплачу.
Тед. Отлично. Я могу чтото еще заказать? Мне можно перекусить? Ты заплатишь? Или только за выпивку?
Джоанна. Заказывай что хочешь.
Тед. Твоя щедрость не знает границ.
Джоанна. Тед, я все хорошо обдумала. У меня было время
подумать. Я переменилась. Я коечто узнала о себе.
Тед. И что ты узнала? Мне правда интересно.
Джоанна. Пожалуйста, Тед...
Тед. Ну, хоть чтонибудь. Скажи хоть чтонибудь, чтобы я понял, чего ради я...
Джоанна. Что я не должна была выходить за тебя замуж.
Тед задет за живое. Смотрит на нее, еле сдерживая гнев.

Тед (официанту). Она заплатит!
Уходит в бешенстве.
Примечание: пьеса может играться в двух действиях. В этом
случае здесь — конец первого действия.

Сцена двадцать седьмая

Винтаж

Адвокатское бюро. Тед и Шоннеси. Адвокат чтото дописывает в рабочем блокноте.

Шоннеси. Хорошо, Тед, что ты намерен делать?
Тед. Какие у меня законные права?
Шоннеси. Ты говоришь как юрист. Но сейчас речь не о
правах. Сейчас важно понять, чего ты хочешь. Оставить
себе сына и жить с ним, как жил? Отдать его матери и
начать жизнь по новой?
Тед. Ты меня в чемто упрекаешь?
Шоннеси. Вовсе нет. Просто прежде, чем выиграть, ты
должен решить, хочешь ли ты играть.

Тед. Я хочу, чтобы мой сын был со мной. Не хочу, чтобы она
забрала его.
Шоннеси. Это ответ.
Тед. Она не имеет права.
Шоннеси. Это не ответ. Есть закон, и, надо сказать, до сих
пор она действовала очень грамотно.
Тед. В каком смысле?
Шоннеси. В смысле тактики. У нее есть план. Думаю, там
консультирует юрист. Пока не было никаких резких
действий. Не преследовала тебя. Устроила свою жизнь,
поселилась в НьюЙорке. Сказала, что не собирается
лишать тебя права видеться с сыном. Все хорошо продумано.
Тед. То есть она действует по плану. У нее тактика.
Шоннеси. Если она хочет вернуть ребенка, она в своем
праве. Закон разрешает ей обратиться в суд. А что касается свидания, мы с тобой это обсудили: предоставь ей
возможность повидаться с Билли.
Тед. Предоставлю. Теперь послушай. Ситуация переменилась. Я потерял работу. Компанию, в которой я работал,
купила корпорация из Хьюстона.
Шоннеси (раздосадованно качает головой). Ты без работы?
Если дойдет до суда — это не в твою пользу.
Тед. Это произошло совершенно неожиданно.
Шоннеси. Судиться за ребенка, будучи безработным... Надо найти работу, Тед. Хотя сейчас самое паршивое время года.
Тед. Правда.
Шоннеси. Какието перспективы есть?
Тед. Вовсю занимаюсь.
Шоннеси. Это очень важно, Тед. Если она работает — а
она, думаю, работает, — а ты нет... Это плохо.

[191]
ИЛ 6/2020

Что касается моей работы, если захочешь — можешь
платить мне по частям.
Тед. Во что это станет?
Шоннеси. Зависит от того, сколько времени потребуется — если вообще дойдет до суда. Примерно, навскидку,
тысяч пять.
Теперь очередь Теда с досадой качать головой.

Тебе также придется оплатить ее расходы, если проиграешь, но давай не будем об этом думать.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Тед понимающе кивает.

[192]
ИЛ 6/2020

Тед. Давай не будем.
Шоннеси. Ты должен понимать: если ты идешь на это...
Это грязная игра. Они будут рыться в грязном белье.
Вытащат все, что смогут. И ты должен точно так же играть против них. Если мы сумеем доказать, что Джоанна
сбежала в результате психической неустойчивости, нестабильности... Бывали у нее какието проблемы с психикой?
Тед. У Джоанны? Нет.
Шоннеси (изучающе глядя на Теда). В трудных ситуациях я
обычно делаю так. Беру лист бумаги и пишу все “за” и
“против”. Если ты уверен, что не хочешь отдавать ребенка...
Тед. Уверен.
Шоннеси. Тогда мы пойдем в суд и победим. Только давай
сначала трезво оценим все “за” и “против”. (Протягивает Теду блокнот и ручку.) Какие у тебя “против”? Пиши.
Тед на мгновенье задумывается, потом пишет.

Тед. Теряю свободу. (Отрывается от блокнота.) Воскресные
папаши убивают время на детской площадке. А здесь ты
при деле круглые сутки.
Шоннеси. Хорошо. Еще? (Что-то записывает.)
Тед (пробует улыбнуться). Сон. (Пишет, поднимает голову.)
Дети встают рано.
Шоннеси. Еще?
Тед. Деньги. (Отрывается от блокнота.) Думаю, если он остается со мной, понадобится больше, чем если переедет.
Шоннеси. Может, больше, может, нет. Дальше.
Тед. Светская жизнь. (Пишет, отрывается от блокнота.) Явный минус. В моем деле нужна навязчивая самореклама.
Шоннеси. Какие еще “против”? (Записывает.)
Тед (подумав). Будет трудно.
Шоннеси. Это универсальное соображение. Хотя и весьма
важное. Теперь — что на другой чаше весов? Какие “за”?

Винтаж

Тед надолго задумывается.

Тед. Мне кажется, только одно. Билли.
Шоннеси. Итак?
Тед. Мы пойдем в суд и победим.
Шоннеси. Хорошо. Решено.
Тед. А по правде — какие у меня шансы?
Шоннеси. По правде — не очень хорошие, если не найдешь работы.

Тед. Допустим, я нашел?
Шоннеси (поразмышляв). Обычно, когда речь о таком маленьком ребенке, суд на стороне матери. Это наработанная практика. Но у тебя ситуация не обычная. Мать ушла.
Ты взял заботу о ребенке на себя. Ты уже о нем заботишься. Я уверен, ты прекрасный отец — и мы это непременно
используем в суде. Мне кажется, у нас хорошие шансы.

[193]
ИЛ 6/2020

На лице Теда написана торжествующая решимость.

Сцена двадцать восемь

Джоанна. Алло.
Тед. Ни сейчас, ни в будущем, ни в этой жизни и ни в следующей я не собираюсь отдавать тебе Билли. И переубедить
меня ты не сможешь. Ни словом, ни делом. Я не отдам
тебе Билли.
Джоанна. Тед.
Тед. Мы не всегда говорили на одном языке. Надеюсь, сейчас ты меня хорошо поняла.
Джоанна. Тед, я не была плохой матерью. Я просто не
справлялась с жизнью. Отчасти по твоей вине. Теперь я
справлюсь. Я уверена.
Тед. И мы должны предоставить тебе возможность попробовать, так, что ли? Ты исчезаешь, возвращаешься...
Джоанна. Я в НьюЙорке. Я буду здесь жить.
Тед. Чтобы хорошо смотреться в суде? Джоанна, ты хочешь
быть мамой? Давай. Будь мамой. Выйди замуж, заведи
детей. Или не выходи замуж, не заводи детей. Делай что
хочешь. Но без меня. И без моего ребенка.
Джоанна. Я родила его. Это мой ребенок.
Тед. Тебя это не остановило, насколько я помню.
Джоанна. Это я дала ему имя. Я назвала его Билли. Ты хотел
Питера или чтото вроде.
Тед. Это было сто лет назад.
Джоанна. Я могу повидать его? Или должна просить об
этом через суд? Как, думаешь, будет смотреться в суде
твой отказ?
Тед. Ты ведь не собираешься похитить его?
Джоанна. Чточто? Нет. Я не собираюсь его похитить.
Тед. В субботу в двенадцать у детской площадки на Пятьдесят пятой. (Вешает трубку.)

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Квартира Крамеров. Тед набирает номер, записанный на листке, который Джоанна дала ему. Свет на Джоанну.

Сцена двадцать девятая

[194]
ИЛ 6/2020

Детская площадка. Тед и Билли ждут. Тед поправляет ему
шерстяную шапку.

Тед. Отлично выглядишь.
Появляется Джоанна. Мальчик с восторгом глядит на нее.

Джоанна. Билли!
Билли. Мамочка! (Бросается к ней.)
Джоанна. Привет, малыш!
Билли. Привет, мамочка!
Она обнимает его, плачет. Поворачивается к Теду, стоящему в
стороне.

Джоанна. Верну в шесть. (К Билли.) Пошли. Повеселимся
как следует.
Уходят, оживленные, позабыв о Теде. Он провожает их глазами.

Сцена тридцатая
Офис журнала “Макколл Мэгэзин”. Звуки рождественской вечеринки на заднем плане. Весьма озадаченный Менеджер,
завотделом рекламы, сидит напротив Теда.

Менеджер. Это довольно нелепо, мистер Крамер. К чему
такая срочность, зачем вы хотели встретиться с нами
именно сегодня?
Тед. Потому, что на праздники жизнь остановится.
Менеджер. И что же?
Тед. Вакансия ведь открыта, правда? Почему вам не начать
новый год с новым сотрудником?
Менеджер (нелюбезно). Что покажете?
Тед. Вы читали мое резюме?
Менеджер листает.

Менеджер (так же нелюбезно). Здесь то, что привело вас к
нам.
Тед открывает портфолио.

Винтаж

Тед. Это мои рекламные кампании. Я приводил рекламодателей и вел все проекты от начала до конца.
Менеджер листает материалы, видно, что он впечатлен. Тед
смотрит изза его плеча.

Это — презентации торговых предложений, которые я
разработал совместно с отделом развития.
Менеджер кивает с уважением.

Теперь то, что кажется мне понастоящему важным. Раньше мы продавали площади в каждом издании по отдельности, но я предложил продавать пакетом. Это была моя
идея, и мы ее успешно реализовали. А потом, когда бизнес переехал в Хьюстон, идея переехала вместе с ними.
По существу, я разработал для них стратегию развития.
Менеджер. Впечатляет, но...
Тед. Вы сами принимаете решение или ктото еще будет
смотреть?
Менеджер. Наш директор по рекламе. Но он уезжает.
Тед. Прошу вас, позовите его. Или давайте сами сходим?
Менеджер. Вы слишком торопите события, мистер Крамер.
Тед. Мне очень нужна эта работа.

[195]
ИЛ 6/2020

Менеджер изучающе смотрит на Теда и уходит. Несколько
минут мучительного ожидания. Для Теда это настоящая пытка. Наконец Менеджер возвращается с Директором по
рекламе.

Директор. Стало быть, нетерпеливый соискатель — это вы.
(Пожимает руку Теду. Просматривает резюме, снова смотрит на Теда.) Давайте поглядим ваш портфолио.
Тед передает ему портфолио и готовится еще раз прокомментировать материалы. Директор открывает папку.

Тед. Здесь...

Директор. Я разберусь. (Листает. Заканчивая листать.)
Превосходная работа.
Тед. Я знаю, что вы предлагаете двадцать пять — двадцать
шесть тысяч плюс комиссионные. Двадцать шесть, полагаю, для человека с таким опытом, как у меня. Вот что,
в свою очередь, предлагаю я. Я готов работать за двадцать четыре. Это меньше, чем вы собирались платить.
Но вы должны сказать “да” прямо сейчас. Не завтра, не
на следующей неделе, не после каникул. Для меня так
важно получить ваше согласие сегодня, что я готов поступиться деньгами. Доберу на комиссионных.
Директор. Вы умеете заинтересовать.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Директор поднимает руку, останавливая его.

Тед. Предложение действительно только сегодня. Только
сейчас. Двадцать четыре.
Директор. Прошу прощения.

[196]
ИЛ 6/2020

Директор и Менеджер выходят посоветоваться. Тед обхватывает руками голову, из него как будто вышел весь воздух.
Вскоре Директор и Менеджер возвращаются.

Директор. Мистер Крамер, добро пожаловать в нашу компанию.
Тед. Благодарю. Очень рад. С большим удовольствием.
(Жмет им руки с неподдельным энтузиазмом.)

Сцена тридцать первая
Квартира Крамеров. Билли выходит из своей комнаты и видит Теда и новенький детский двухколесный велосипед; на руле растянута надпись: “7 лет. С днем рожденья!” Билли вне себя от счастья.

Билли. Папа!
Тед. Пора переходить на серьезный велик.
Билли. Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо!
Тед. Не за что.
Билли. Можем прямо сейчас испробовать?
Тед. Поехали.
Ненадолго гаснет свет, обозначая, что прошло время, потом
освещается городской парк. Тед и Билли на велосипедах,
Билли первый, Тед позади. Проезжают, сколько позволят размеры сцены.

Тед. Помедленнее! Папе не угнаться.
Билли. Так нормально?
Тед. Отлично.
Приостановившись, смотрит, как Билли крутит педали. Тед
растроган. Едет следом.

Сцена тридцать вторая

Винтаж

Здание суда по семейным делам. Появляются Тед и Шоннеси. Входит Джоанна со своим адвокатом Грессеном. Бывшие супруги встречаются взглядами, но только на мгновенье.

Тед (Шоннеси). Ну и местечко. Кладбище супружеских надежд.

Зал заседаний. Председательствует судья Херман Аткинс.
Джоанна в кресле на возвышении, отвечает на вопросы своего
адвоката. Тед и Шоннеси сидят в стороне. Так же будут располагаться Джоанна с Грессеном, когда придет черед отвечать Теду.

Для Теда это неожиданность.

Грессен. И ваше моральное состояние теперь не такое, как
было, когда вы ушли из семьи?

[197]
ИЛ 6/2020

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Джоанна. Я приняла решение оставить сына на попечении
отца в трудный момент моей жизни. Это решение было
ошибочным. Я совершила ошибку. Должна ли я, должен
ли мой сын расплачиваться за нее до конца дней? Бывает,
мать умирает и отец в одиночку растит ребенка. У нас другой случай. У нашего ребенка есть мать. Я жива. И я не та,
какой была, когда жила в тени моего мужа. Я восстановилась физически и морально, многое пересмотрела в себе,
чтобы стать лучше и как человек, и как мать. И я готова
быть с сыном. Малышу необходима мама. Не говорю, что
не нужен отец. Но во мне он нуждается больше. Я его мать.
Шоннеси (Теду). Ну, понятно, они сразу ставят на преимущественное право матери.
Грессен. Миссис Крамер, любите ли вы сына?
Шоннеси. Протестую. Какие сомнения в том, что оба родителя любят ребенка? Вопрос не относится к делу.
Судья. Протест отклонен.
Джоанна. Да, я люблю моего сына.
Грессен. Сами ли вы вскормили его?
Джоанна. Да, я кормила грудью, чтобы быть с ним как можно ближе.
Грессен. Миссис Крамер, работали ли вы до вступления в
брак?
Джоанна. Да.
Грессен. А после?
Джоанна. После рождения сына я не работала.
Грессен. Хотелось ли вам выйти на работу?
Джоанна. Да.
Грессен. Обсуждали ли вы этот вопрос с бывшим мужем?
Джоанна. Да. Он сказал, нет. Он был решительно против
того, чтобы я пошла работать.
Грессен. Есть ли у вас работа в настоящее время?
Джоанна. Да, я работаю в ньюйоркском отделении корпорации “Херц”.
Грессен. Какую должность вы занимаете?
Джоанна. Я помощница руководителя отдела маркетинга.

[198]

Винтаж

ИЛ 6/2020

Джоанна. Да. Не такое.
Грессен. Миссис Крамер, не могли бы вы объяснить нам,
почему приняли решение уйти?
Джоанна. Все стало невыносимым. Брак, муж, положение,
в котором я оказалась, ребенок. Всё вместе. Я не видела
выхода. Муж лишил меня выбора.
Грессен. И что вы сделали?
Джоанна. Я считала, что остается единственная возможность. Я не могла исправить чтонибудь одно, поскольку
вся жизнь стала невыносимой. Мне было необходимо
вырваться. Я ушла, чтобы спасти себя.
Грессен. И оставили ребенка?
Джоанна. Нет, не ребенка, всё вместе — брак, мужа, отчаянье. И ребенка. Все, что мой муж так умело соединил в
один пакет.
Грессен. Затем вы почувствовали тоску по сыну?
Джоанна. Да.
Грессен. Когда именно?
Джоанна. На следующее утро. У меня было чувство страшной потери.
Грессен. Миссис Крамер, почему вы решили поселиться в
НьюЙорке?
Джоанна. Потому, что здесь мой сын. Здесь его отец. Я как
мать не хочу, чтобы сын перестал общаться с отцом.
Шоннеси (Теду). Умницы. Как по нотам.
Грессен. С тех пор как вернулись в НьюЙорк, виделись ли
вы с сыном?
Джоанна. Да, мы вместе провели субботу.
Грессен. Как отнесся бывший муж к вашей просьбе встретиться с сыном?
Джоанна. Спросил, не собираюсь ли я похитить Билли.
Шоннеси. Протестую. Принимая во внимание, что родители находятся в разводе, мы не должны всерьез воспринимать этот вопрос мистера Крамера. Он с готовностью предоставил матери возможность провести с
сыном целый день.
Судья. Протест поддержан.
Грессен. Как вы провели ту субботу?
Джоанна. Чудесно. Билли был счастлив, что мы вместе.
Грессен. Выражал ли он это в словах?
Джоанна. Да, он сказал: “Мамочка, какой прекрасный день!”
Грессен. У меня больше нет вопросов, ваша честь.
Уступает место Шоннеси.

[199]
ИЛ 6/2020

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Шоннеси. Миссис Крамер, когда вы ушли из семьи и испытали чувство страшной потери — по вашим словам, на
следующее утро, — посылали ли вы своему сыну письма,
подарки?
Джоанна. Мне нужно было время, чтобы пережить разрыв
с мужем.
Шоннеси. Вы ничего не посылали сыну в знак любви?
Джоанна. Я обращалась к нему в своем сердце.
Шоннеси. В сердце? Способен ли маленький ребенок к такому символическому общению?
Грессен. Протестую. Адвокат пытается оскорбить свидетельницу.
Судья. Протест отклонен. Свидетельница может ответить.
Джоанна. Когда мы встретились, Билли был счастлив. Мне
кажется, он не обиделся на меня, если вы это имели в
виду.
Шоннеси. Я, скорее, хотел понять, какие чувства руководили вами, когда вы на год прервали всякие отношения
с ребенком.
Джоанна. Я здесь потому, что хочу это исправить.
Шоннеси. В самом деле? Как долго вы намерены прожить
в НьюЙорке, миссис Крамер?
Джоанна. Я намерена жить тут постоянно.
Шоннеси. Постоянно. Сколько постоянных поклонников
у вас было?
Джоанна. Не помню.
Шоннеси. Сколько постоянных партнеров?
Джоанна. Не помню.
Шоннеси. Больше трех, меньше тридцати трех?
Грессен. Протестую.
Судья. Протест отклонен. Истица, пожалуйста, отвечайте.
Джоанна. Гдето между.
Шоннеси. Есть ли у вас партнер в настоящее время?
Джоанна. У меня есть друг.
Шоннеси. Является ли он вашим сексуальным партнером?
Требуется разъяснить, о чем речь, или вы Дева Мария?
Грессен. Протестую!
Судья. Протест поддержан. Мистер Шоннеси, вы в самом
деле хотите получить ответ на свой вопрос?
Шоннеси. Я пытаюсь прояснить жизненные установки
миссис Крамер, чтобы лучше понять обстоятельства, в
которые попадет ее сын.
Судья. Разрешаю. Истица, прошу отвечать.
Джоанна. Да.

[200]

Винтаж

ИЛ 6/2020

Шоннеси. Предполагаете ли вы, что нынешний сексуальный партнер будет вашим постоянным партнером?
Джоанна. Я... Не знаю.
Шоннеси. То есть когда вы говорите о постоянстве, неизвестно, что вы имеете в виду? Потому что вы говорите,
что останетесь в НьюЙорке, что ребенок будет с вами,
но в вашей жизни, включая брак с бывшим мужем, никогда не было ничего долговременного, ничего надежного,
ничего такого, к чему применимо слово “постоянство”.
Грессен. Протестую! Я просил бы оградить свидетельницу
от оскорблений.
Судья. Истица, ответьте по существу вопроса. Собираетесь
ли вы жить в НьюЙорке постоянно, миссис Крамер?
Джоанна. Собираюсь.
Шоннеси. Миссис Крамер, считаете ли вы, что будете ребенку хорошей матерью?
Джоанна. Считаю.
Шоннеси. Но почему вы так считаете, если не преуспели
практически ни в чем, что делали в своей взрослой
жизни?
Грессен. Протестую. В настоящее время миссис Крамер занимает весьма ответственную должность.
Шоннеси. Это так, но мы не знаем, надолго ли.
Судья. Мистер Шоннеси!
Шоннеси. Задам вопрос иначе. Миссис Крамер, ваши отношения с бывшим мужем — были ли это самые длительные отношения в вашей жизни?
Джоанна. Мы год встречались, потом поженились, через
два года родился Билли, и мы прожили вместе еще
шесть трудных лет.
Шоннеси. Иными словами, в браке вы явно не преуспели,
вы потерпели неудачу в самых длительных, самых важных отношениях в вашей жизни. Так?
Грессен. Протестую.
Судья. Отклонено.
Джоанна. Это не моя неудача.
Шоннеси. Как бы еще вы определили развод? Как достижение? Ваш брак рухнул!
Джоанна. Думаю, это скорее неудача Теда.
Шоннеси. Браво, миссис Крамер. Вы только что переписали брачное законодательство. Обычно в расторжении
брака участвуют двое.
Судья. Адвокат, есть ли у вас еще вопросы к истице?
Шоннеси. Я хотел бы спросить, чего эта женщина, созданная для материнства и столь счастливо восстановившая

свое душевное равновесие, чего эта женщина вообще
добилась в жизни? Миссис Крамер, признаете ли вы,
что потерпели неудачу в самых длительных, самых важных отношениях в вашей жизни?
Джоанна сидит молча.

[201]
ИЛ 6/2020

Судья. Прошу вас ответить, миссис Крамер.
Джоанна. У нас ничего не вышло.
Шоннеси. Нет, не у вас — у Вас, миссис Крамер. Вы признаете это?
Джоанна (еле слышно). Да.
Шоннеси. У меня больше нет вопросов. (Теду.) Право матери — трудная штука. Но кровь мы пролили.
Гаснет свет, обозначая, что прошло время, потом включается:
теперь в свидетельском кресле сидит Тед, перед ним —
Шоннеси.

Тед. Моя бывшая жена говорит, что имеет право забрать ребенка, потому что Билли нуждается в матери. Она так и
сказала: мальчик нуждается в матери. Но если он нуждается в матери — где она была? Я был тут. С ним. Утром,
вечером, днем и ночью. Бесчисленные заботы, бесконечные вопросы: “Папа, а почему? Папа, а как?” — и ты
один, ты должен ответить, и должен все делать по дому,
и должен работать, а потом дело ведь уже не в том, что
ты делаешь, а в том, кто ты для него. Вот я для него человек, на которого он может рассчитывать. У меня никаких иллюзий, я не жду от него благодарности. Я просто хочу быть с ним дальше, потому что я — его отец.
Шоннеси. Больше никаких вопросов, ваша честь.

Грессен. Мистер Крамер, вы и ваш адвокат нарисовали
портрет любящего, заботливого, преданного отца, замечательного во всех отношениях. Он всегда рядом, в будни и выходные, в солнце и дождь — лучший друг своему
сыну. Скажите, мистер Крамер, в вашей жизни есть
чтонибудь еще, кроме этого?
Шоннеси. Протестую. Подобная ирония оскорбительна
для моего клиента.
Грессен. Чем она отличается от иронии многоуважаемого
коллеги? Я задал законный вопрос.
Судья. Протест отклонен. Пожалуйста, ответьте, мистер
Крамер.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Шоннеси сменяет Грессен.

[202]

Винтаж

ИЛ 6/2020

Грессен. У вас есть в жизни чтото еще?
Тед. Само собой. Я работаю.
Грессен. Так что вы не сидите с ребенком двадцать четыре
часа в сутки, семь дней в неделю. Когда вы на работе, а ребенок не в школе, о нем, полагаю, ктото заботится. Кто?
Тед. У меня есть няни, есть знакомая соседка.
Грессен. То есть вы передоверяете заботу о сыне другим
людям?
Тед. Раз Джоанна работает, ей тоже пришлось бы передоверять.
Грессен. Верно. Но из этого следует, что вы не так уж незаменимы и о мальчике вполне могут позаботиться другие
люди. Не так ли?
Тед. Так устроена жизнь в городе. Все так живут.
Грессен. Да, но вы уверяете, что вы не “все”, вас заменить
некем.
Тед. Никто не может заменить отца. Я провожу с Билли много
времени. Он знает, что всегда может положиться на меня.
Грессен. И на людей, которых вы нанимаете, чтобы о нем
заботиться.
Шоннеси. Возражаю.
Судья. Возражение поддержано. Вопрос, пожалуйста, мистер Грессен.
Грессен. Мистер Крамер, правда ли, что вас недавно уволили?
Тед. Вы что, наняли частного детектива? (Смотрит на
Шоннеси, тот с упреком качает головой.)
Грессен. Вас уволили или нет?
Тед. Меня не уволили. Компания, где я работал, была продана. Она переехала в Хьюстон. Сотрудников из НьюЙорка туда не пригласили.
Грессен. Но могли пригласить? Разве закон запрещает новому руководству нанять вас, если оно захочет?
Шоннеси. Возражаю. Вопрос неправомочный. Мой клиент не может нести ответственность за действия третьей стороны.
Грессен. Ответчик настаивает на своей профессиональной
пригодности. Я всего лишь проясняю вопрос занятости,
ваша честь.
Судья. Возражение отклоняется.
Грессен. Иными словами, для вас не было сделано исключения и вас не наняли снова?
Тед. Как и всех коллег из ньюйоркского офиса.

Грессен. Но вас могли бы нанять. Ничто не мешало нанять
вас снова. Вы даже могли бы стать представителем компании в НьюЙорке. Но вы оказались не нужны.
Тед. Это противоречило бы решению совета директоров.
Никого из сотрудников не оставили. Но все же я нужен.
У меня есть работа. Я работаю в журнале “Макколл Мэгэзин”.
Грессен. Как давно?
Тед. Недавно.
Грессен. Я спросил, как давно вы там работаете.
Тед. Два месяца.
Грессен. Всего два? Мы освободим для вас много времени.
Шоннеси. Протестую.
Судья. Мистер Грессен...
Грессен. Мистер Крамер потерял работу и только совсем
недавно нашел новую.
Судья. Мистер Крамер, вы действительно работает в “Макколл Мэгэзин”?
Тед. Да, ваша честь.
Судья. У мистера Крамера есть работа, мистер Грессен.
Грессен. Мистер Крамер, рассказывая о себе, вы всячески
подчеркивали, какой вы заботливый и внимательный
отец. Правда ли, что находясь под вашим присмотром,
ваш сын едва не лишился глаза?

[203]
ИЛ 6/2020

Тед так ошеломлен вопросом, что молчит.

Я спрашиваю, мистер Крамер, действительно ли ваш
сын нанес себе увечье, находясь под вашим присмотром,
и остался ли у него шрам?
Потрясенный Тед переводит взгляд на Джоанну, но она не
смотрит на него.

Шоннеси, в бешенстве, срываясь.

Шоннеси. Протестую, ваша честь! Адвокат задает вопрос,
не относящийся к настоящему делу.
Грессен. Находясь под присмотром свидетеля, ребенок
сильно поранил себе лицо, и теперь у него шрам.
Судья. Хотите ли вы тем самым поставить вопрос о пренебрежении родительскими обязанностями, мистер Грессен?
Грессен. Да, ваша честь. Мистер Крамер сказал моей клиентке, что ребенок упал по его вине.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Тед (тихо, как будто самому себе). Я не смог его подхватить.

[204]
ИЛ 6/2020

Судья. Чтото еще, кроме этого? Есть ли у вас другие подтверждения того, что мистер Крамер пренебрегал родительскими обязанностями?
Грессен. Нет, ваша честь, но тем не менее...
Во время этого диалога Тед сидит согнувшись, как от боли в
животе.

Судья. Тогда это единичный случай, адвокат, если вы не
сможете доказать обратного.
Грессен. Отрицает ли свидетель факт травмы?
Судья. Нет, адвокат, вопрос отклонен.
Грессен. Тогда у меня больше нет вопросов.
Удар молотка.

Судья. Объявляется перерыв в заседании.
Тед встает со свидетельского места, идет мимо Джоанны. Джоанна сидит, опустив глаза.

Тед. Это низость, Джоанна. Это низость.
Джоанна. Прости. Я сказала ему между делом. Подумать не
могла, что он этим воспользуется.
Тед. Не могла подумать?
Джоанна. Поверь мне, Тед. Я никогда бы этим не воспользовалась. Никогда.
Не в силах больше видеть ее, Тед уходит.

Сцена тридцать третья

Винтаж

На скамейке в парке сидят Тед и Бонни.

Тед. Я ничего не могу поделать. Только ждать. Тем временем
Билли спросил, не собираемся ли мы с мамой снова пожениться.
Бонни. Правда?
Тед. У одной девочки в их классе разведенные родители сошлись. Она рассказала Билли, и он спросил меня, не хочу ли я опять жениться на Джоанне.
Бонни. Бедный зайчик, он мечтает об этом.
Тед. Если я проиграю суд и потеряю его, а потом Джоанна
выйдет замуж и какойто человек будет делать с Билли
все, что должен делать я, — я сойду с ума.
Бонни. Давай не торопить события.
Тед. Но ведь такое возможно.

Бонни. Может, первым женишься ты. Не загадывай.
Тед (без обиды). Хочешь сказать, если я потеряю Билли, все
станет проще и мои акции подымутся? Ты удивительно
умеешь поднять настроение. Хорошо, что ты ходишь к
психотерапевту, а не он к тебе. Твои пациенты прыгали
бы с крыши.

[205]
ИЛ 6/2020

Сцена тридцать четвертая
Городская улица. Тед и Билли идут по тротуару.

Тед. Знаешь, где я работаю?
Билли. На работе.
Тед. Да, но чем я занимаюсь?
Билли. Ходишь в офис.
Тед. Точно. Журналы печатают рекламу. А я нахожу компании,
которые захотят дать свою рекламу в нашем журнале. Хочешь посмотреть мой офис? Увидишь, где я работаю.
Билли. Давай.
Тед. Хочу тебе показать.
Ведет Билли в издательство “Макколл Мэгэзин”. Офис Теда.

Тед. Видишь? Тут моя фамилия.
Билли. Это и моя фамилия. Крамер. (Осматривается.) Папа, как высоко! Красота. (Садится в кресло Теда, крутится.) Классная работа, па.
Тед. Спасибо, дружище. Ты мой дружище.
Билли. Мне только знаешь, что не нравится? Мне не нравятся эти картинки. Тебе надо повесить зебру.
Тед. Зебру? О зебре я не подумал. Может, нарисуешь, и я повешу?

Сцена тридцать пятая
Офис Шоннеси. Входит Тед. Он очень напряжен, Шоннеси серьезен, предлагает сесть.

Шоннеси. Пришло постановление, Тед. Мы проиграли.
Тед. О Господи... Нет.
Шоннеси. Не могу выразить, как мне жаль.
Тед. Я... У меня сейчас сердце разорвется.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Дает Билли бумагу и ручку, Билли увлечением принимается рисовать, а Тед смотрит на него и улыбается.

[206]

Винтаж

ИЛ 6/2020

Шоннеси. Мы сделали все, что могли, Тед. Я правда так
думаю.
Тед. Как она могла выиграть?
Шоннеси. Она мать. Судья с самого начала опирался на
преимущественное право матери. Я надеялся, мы сумеем его переубедить. (С сочувствием.) Так не должно было случиться.
Тед. Я потерял его? Потерял его?
Шоннеси. Я тоже очень расстроен.
Тед. Но это несправедливо.
Шоннеси. Я знаю.
Тед. Это несправедливо, Джон.
Шоннеси. Давай прочту постановление. Тут, увы, все как
всегда. (Читает.) “Истица по делу Крамер против Крамера — мать несовершеннолетнего Уильяма Крамера,
настоящим иском хочет получить право опеки и совместного проживания с ребенком, которые в результате
развода принадлежат отцу. Суд считает, что в интересах
ребенка семилетний мальчик должен проживать совместно с матерью. Истица проживает на Манхэттене и
предприняла необходимые шаги, чтобы благоустроить
дом для совместного проживания с ребенком. Предшествующий отказ истицы от опеки признан судом не
имеющим решающего значения — ‘Дело Хаскинс против Хаскинса’. Мать ребенка, пережившая стресс в годы
совместной жизни с супругом, теперь демонстрирует
полную готовность взять на себя заботу и ответственность за ребенка. Отец ребенка также признается компетентной и ответственной стороной. При наличии
равно компетентных и ответственных родителей, суд
должен сделать наилучший выбор — ‘Дело Барни против Барни’. Действуя в интересах ребенка — ‘Дело Ролебайна против Ролебайн’ — суд постановляет: иск удовлетворить и признать за истицей право совместного
проживания с ребенком. Решение вступает в силу в первую субботу апреля. Суд также постановляет, что ответчик обязан выплачивать на поддержание указанного ребенка сумму в четыреста долларов ежемесячно. Отец
получает право проводить время с ребенком по воскресеньям с одиннадцати утра до пяти часов вечера, а также две недели в июле и августе ежегодно. Освободить
ответчика от уплаты судебных издержек”. Вот и все,
Тед.
Тед. Все? Воскресенья с одиннадцати до пяти? И больше я с
ним не буду?

Шоннеси. Ты попрежнему будешь частью его жизни, если
захочешь. Знаешь, иногда родители судятся за ребенка, а
потом тот, кто проиграл, сдувается, махнет рукой, и все.
Тед. Вступает в силу прямо сейчас.
Шоннеси. Можем подать апелляцию. Но ты все равно сейчас должен исполнять решение, а результаты апелляции могут оказаться еще хуже, если только бывает хуже.
Думаю, ты не захочешь, чтобы психологи мучали Билли, притом что шансов у тебя практически никаких.
Тед. Так что же, я просто должен его отдать? Просто отдать?
Шоннеси. Тед, мне очень жаль. Не знаю, что еще мы могли бы сделать.
Тед. И теперь я, который в интересах ребенка признан не
очень важным для ребенка, должен все ему сказать.
Шоннеси. Позвони, если буду нужен.

[207]
ИЛ 6/2020

Потрясенный Тед едва кивает.

Сцена тридцать шестая

Тед. Билли, ты знаешь, что мама теперь живет в НьюЙорке?
Билли. Знаю.
Тед. Да. Когда мамы и папы разводятся, они иногда не могу
решить, с кем будет жить их сыночек или дочка, с мамой
или с папой. И тогда они идут к очень мудрому человеку
и просят у него совета. Зовут этого человека Судья. У него огромный опыт в том, что касается разводов, мам,
пап и ребятишек. И этот судья решает, с кем лучше остаться ребенку.
Билли. А почему он решает?
Тед. Такая у него работа. Он очень важный человек.
Билли. Как директор школы?
Тед. Даже важнее. И вот мы тоже рассказали судье все про
нас, про тебя, про меня, про мамочку, он все хорошенько обдумал и решил, что тебе будет лучше жить с мамой,
у мамы дома. А мне очень повезло, потому что, хотя ты
и будешь жить у мамы, мы сможем видеться каждое воскресенье.
Билли. Не пойму.
Тед. Что не поймешь, Билли?
Билли. А где будет моя кровать, где я буду спать?

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Квартира Крамеров. Билли за кухонным столом играет с фигуркой Бэтмена. Тед смотрит на него издали, потом, собравшись с духом, подходит.

[208]
ИЛ 6/2020

Тед. У мамочки. Она поставит твою кровать у себя в спальне.
Билли. А ты будешь приходить пожелать мне спокойной
ночи?
Тед. Не буду, потому что я остаюсь здесь. Мы будем с тобой
встречаться по воскресеньям.
Билли. Я буду жить с мамой?
Тед. Да, она приготовила тебе совершенно чудесную комнату.
Билли плачет.

Билли. И мы с тобой никогда больше не будем играть в мартышек?
Тед, судя по всему, на пределе.

Тед. Еще как будем! Мы будем воскресными мартышками!
Билли продолжает плакать. Тед, сам держась из последних
сил, старается его успокоить.

Сцена тридцать седьмая

Винтаж

Квартира Джоанны. Она читает письмо Теда, мы слышим его
голос.

Голос Теда. “Джоанна. Вот несколько важных вещей,
которые тебе надо знать о Билли. У него сейчас аллергия
на виноградный сок, зато он пьет в два раза больше яблочного. На сам виноград аллергии нет. Не спрашивай
почему. У него попрежнему аллергия на кокосовое масло, но только то, которое продается в супермаркете; на
масло из магазина здоровых продуктов аллергии нет, не
спрашивай почему. Иногда по ночам к нему приходит чудище. Чудище зовут Лицо. Насколько я смог понять, оно
похоже на голову клоуна без туловища, и, по мнению педиатра и судя по книгам, которые я прочел, это чудище
воплощает его страхи, но также может быть просто воспоминанием о клоуне, которого он когдато испугался в
цирке. Он спит с включенным ночником и с обезьянкой.
Иногда просит, чтобы я полежал с ним, пока не уснет.
Ему нравится пластинка ‘Томас и друзья’, купи ее. Мы
обычно заранее назначаем дни для игр. Я переписал тебе
телефоны родителей и некоторые другие, которые могут тебе понадобиться. Лучше собирать портфель с вечера, утром он встает с трудом. Он любит куртку ‘Янки’ и

носит ее каждый день, я разрешаю. Иногда ему нравится
расхаживать по дому в бэтменской кепке, я тоже разрешаю. Иногда он очень расходится на детской площадке,
говорит, что он — маленькая обезьянка, но так ведь оно и
есть, и, что поделаешь, скоро он перерастет детские площадки — да и все, что я тебе написал. Тед”.

[209]
ИЛ 6/2020

Джоанна очень взволнована этим письмом.

Сцена тридцать восьмая
Гостиная в квартире Крамеров. Тед и Билли сидят на диване,
Билли в куртке с надписью “Янки” и бейсбольной кепке с такой
же надписью, у двери стоит чемодан. Тед и Билли подавлены.
Звонок домофона. Тед угрюмо идет отвечать.

Тед. Да? (Удивленно.) Хорошо. Сейчас. (Вешает трубку, поворачивается к Билли.) Нам с мамой надо поговорить. Можешь ненадолго пойти к себе?
Билли уходит. Тед ждет, нервничает. Стук в дверь. Он открывает, входит Джоанна, очень нерешительно.

Джоанна кивает, плачет. У Теда тоже подкашиваются колени.

Джоанна. Только... Можно я попрошу тебя об одной вещи?
Тед. О чем, Джоанна?
Джоанна. Можно, я буду иногда с ним встречаться?
Тед с состраданием обнимает плачущую Джоанну.

Тед. Господи... Что мы наделали. Конечно, ты можешь с ним
встречаться. Мы всё придумаем.
Джоанна. Только сейчас я должна уйти.

Эвери Корман. Крамер против Крамера

Тед. Что случилось?
Джоанна (с трудом подбирая слова). Я видела, как ты забирал
его из школы и вы вместе шли... И в суде, когда ты говорил о Билли, я... Я поняла, что я... не могу это разрушить.
Это... его дом, он должен... жить здесь, со своими игрушками, со своим папой. (Преодолевая душевную муку.) Он
должен остаться с тобой, Тед.
Тед. Со мной?
Джоанна. Я так тосковала по нему, так хотела, чтобы...
Тед. Ты серьезно?
Джоанна. Да.
Тед. Он правда может остаться со мной?

Поворачивается, уходит. Тед так потрясен, что не может сдвинуться с места. Из детской выходит Билли.

Билли. Мама приехала?

[210]
ИЛ 6/2020

Тед пытается взять себя в руки.

Тед. Билли... В общем, ты остаешься здесь. Со мной. Мама
любит тебя. Она очень любит тебя. Но все останется
попрежнему.
Билли. Попрежнему?
Тед. Потому что я тоже люблю тебя. И мне будет без тебя...
(с чувством) очень одиноко.
Билли. И я буду спать в своей кровати?
Тед. Да. В своей комнате.
Билли. И все будет как раньше?
Тед. Всевсе.
Билли. Так что я не уезжаю?
Тед. Нет, Билли.
Билли. А тебе сегодня надо на работу?
Тед. Нет.
Билли. Может, тогда пойдем на площадку, пап?
Тед. Пошли. Пошли на площадку, Билли.
Обнимает и прижимает к себе Билли, Билли обнимает его.
Пока они стоят обнявшись, свет медленно гаснет.

Занавес

Документальная проза

Илья Фальковский
Восхождение
Отрывок из книги Жемчужная река

I

Д

ОЧКА прилетела в третий раз за последние годы. И не
одна, а с моим университетским приятелем Денисом и
его дочерью — ровесницей моей. Мы собрались в поход в восточный Тибет. Я уже побывал в той местности, но
мне казалось, чтото недосмотрено, недопонято. Чтото между мной и этим горным краем недоговорено. Остались пробелы, и их нужно заполнить.
Встретились в аэропорту. Мы летели в уже знакомый Лицзян. Приземлились еще засветло, так что хватало времени побродить по городу, спокойно выбирая подходящее место для
ночлега. В итоге остановились наверху старого города, подальше от туристических толп, по соседству с домоммузеем
писателя Ван Пичжэня. Серая мемориальная табличка скупо
и в то же время емко сообщала: “Ван Пичжэнь. Литературный гений. 5 ноября 1922 — 17 мая 2003. Известный современный писатель народа наси. В свои последние восемнадцать лет, с шестидесяти двух до восьмидесяти, создал сто
сорок два исторических романа, всего более 2673 миллиона
слов, поэтому он был назван ‘литературным гением’ и ‘китайским Бальзаком’”. После прочтения этого текста никаких сомнений в гениальности Ван Пичжэня не оставалось. Табличка была украшена портретом самого Ван Пичжэня —
пожилой лысый человек выводит ручкой очередные иероглифы, слева от него лежит стопка исписанных страниц.
Из нашего хостела открывался вид на Лицзян — уходящий
до горизонта ряд серых черепичных крыш, гдето поросших
зеленым мхом. Внутренний дворик деревянного дома с балюстрадами и резными окнами был густо уставлен цветами и
клетками с птицами. Спустились в город, на крытом рынке
перекусили куриными шашлычками, кальмарами гриль и жа-

© Илья Фальковский, 2020

[211]
ИЛ 6/2020

[212]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

реным сыром, запивая все это сливовым вином, и легли
спать.
Ранним утром мы сели в автобус и двинулись в путь — на
озеро Лугу, на берегах которого обитает матриархальное племя мосо. Дорога шла серпантином по утопающим в облаках
горам вдоль молочного цвета реки. Через шесть часов пути в
низине перед нами раскинулось белосинее озеро, со всех
сторон окруженное покрытыми хвойным лесом горами. Разлапистые пушистые ветви создавали какоето сказочное ощущение — чудилось, это не лес, а мягкое пуховое одеяло, в которое можно нырнуть с головой.
Конечная остановка была в небольшой деревушке. Вдоль
берега тянулась улица однотипных отелей. Мы выбрали недорогой частный дом на первой линии, в котором все было ничего, только ступени раздолбанной лестницы скрипели и качались так, что казалось, обрушатся под ногами. В нашем
номере на третьем этаже не работал душ, приходилось пользоваться соседним. Дочки поселились под нами, в номере с
уютным маленьким балконом с пластиковыми столиком,
креслом для одного гостя и качелями для второго, с которого
открывался прекрасный вид на озеро. Держась за перила, осторожно сошли вниз в ресторанчик с хотпотом — врезанным
в стол котлом, в который хозяева залили воду, соус и плюхнули нарезанную ломтями здоровенную озерную рыбу вместе с
чесноком, имбирем и петрушкой. Через десятьпятнадцать
минут добавили трав, и были готовы и суп, и второе.
Поужинав, мы решили подняться на холм, среди деревьев
которого разглядели бордовую с золотыми столбиками крышу буддистского храма. По пути несколько раз уточняли дорогу у проходивших мимо женщин мосо с неизменным молитвенным барабаном в руках, серебряными серьгами в
ушах, тюрбаном цвета индиго на голове, в сапфировой блузке с широким разноцветным поясом и длинной плиссированной голубой юбке.
Под холмом простирались ровные прямоугольники зеленых полей, деревня, горбатый остров, похожий на спину спящего дракона, само озеро, окаймленное горами, на горизонте меняющими цвет с зеленого на темносерый и
сливающимися с такого же цвета облаками, вдали теряющими свою белизну. Подниматься оказалось непредвиденно тяжело — Лугу находится на высоте две тысячи семьсот метров.
Мы то и дело останавливались перевести дыхание. Наконец
приблизились ко входу в монастырь, увешанному белым покрывалом с изображениями колеса учения в центре, двух преклонивших колена ланей и двух раковин по краям. В самом

храме было необычно тихо, но у входа тишину неожиданно
нарушали звуки телевизора — монахи смотрели чемпионат по
футболу.

[213]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

На следующий день я встал спозаранку и вышел на берег озера. По преданию, Лугу произошло из слез потерявшей возлюбленного богини Гему. Вода была столь прозрачна, как, наверное, и должна быть слеза богини. Казалось, что ее и вовсе
нет — вплоть до мельчайших деталей можно было разглядеть
камешки на дне, похожие на щупальца растения и напоминающие ромашки цветки с белыми лепестками и желтой серединкой.
Позавтракав местной лепешкой размером с пирог, мы пошли за байками на велопрокат. Хозяева, двое молодых ребят,
подкачали нам байки.
— Хотим проехаться вокруг озера, — сказал я. — Сколько
оно километров в окружности?
— Километров восемьдесят, — ответил один из ребят. —
Часов за девятьдесять обернетесь.
Мы решили ехать налево — по часовой стрелке, в соответствии с буддистской традицией. Навстречу изредка проносились китайские парочки. Денис уверял, что они с дочкой заядлые велосипедисты, но преодолеть первый же подъем нам
оказалось не по силам. Икры ног налились тяжестью и словно окаменели, начавшее с утра припекать солнце теперь раздухарилось и жарило наши шкуры так, что пот лился ручьями. Я втягивал в себя воздух с таким резким свистом, что
думал, порвутся легкие. Пришлось слезть с велосипеда и идти
пешком. За подъемом, как и полагается, последовал спуск, мы
вкатились в очередную деревню с рядом точно таких же отелей вдоль берега, как и в нашей. Дорога уходила налево, мы
поехали по тропинке вдоль озера, коегде преодолевая пешком узкие мостки. За деревней чернели тричетыре дощатые
крыши отдельно стоявшего хутора. На берегу тихой лагуны
на самодельной табуретке сидел мужик и смотрел на воду. Рядом с ним на камне степенно восседала дикая черная утка с
длинной шеей, красным глазом и красным клювом и тоже
смотрела на воду. Денис и дочки ушли вперед, я остановился
поболтать с мужиком. Денис вдали начал раздеваться, решив,
видимо, что нашел подходящее место для купания.
— Здесь купаться нельзя, — сказал мужик. — Штраф большой, две тысячи юаней.
— Так никого же нет вокруг.
— Полицейские с дороги завидят.
— Бывает такое?

[214]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

— Недавно было.
Денис уже входил в воду.
— Да и старики против будут, — добавил мужик. — Мы из
этого озера пьем.
— А ты тоже против?
— Мне все равно, — усмехнулся мужик.
— Денис! — что было мочи закричал я и замахал рукой.
Денис недоуменно остановился, почесал затылок и повернул назад.
У одного из развалившихся домов хутора мы сделали привал — доели остатки лепешки и попили воды. Дальше вверх в
гору шли ступеньки. Пришлось тащить по ним велосипеды.
Дочка вконец выбилась из сил. Я затаскивал на ровную платформу байк, спускался за ее байком, подтаскивал его к моему,
и все повторялось.
Наконец мы достигли вершины. Под нами цвели кусты
азалии, внизу в спокойной и ровной глади воды отражались
кудреватые облака. Тропинка вскоре вывела на шоссе, и мы
поехали вниз. Остановившись купить воды у старинной рыночной площади, увешанной разноцветными тибетскими
флажками, увидели, что напротив — вход на подъемник, ведущий к уступу отвесной скалы. Дочки запросились покататься
в кабинке кабельной дороги, мы решили, что время есть, и купили им билеты, а сами остались ждать в тени платана. Сидели, болтали ногами, пили воду, и тут, глядя в карту на телефоне, я смекнул: мы ошиблись, проехали вовсе не половину
пути, а меньше четверти.
— Есть риск, что мы не успеем вернуться до темноты, —
сказал я Денису.
Меньше всего хотелось оказаться на трассе в кромешной
тьме. Возникла дилемма — ехать вперед или вернуться назад.
Денис предлагал возвращаться. Я возражал, с ужасом представляя уже пройденную дорогу со ступеньками. Вдруг впереди не будет таких подъемов? Местность на карте выглядела
довольно ровной. Сошлись на том, чтобы засечь время и километраж и проехать вперед еще хотя бы полчаса.
Я начал нервно названивать девчонкам, требуя, чтобы
они не бродили по священной пещере наверху скалы, а немедленно спускались к нам.
Наконец изза нижнего плато вынырнула кабинка с девочками, служитель в прикрывающей лицо от солнца конусовидной шляпе помог им соскочить. И мы помчались по трассе,
изо всех сил крутя педали. Сил, правда, не хватило даже на
следующий подъем. Опять пришлось катить велосипеды, то и

[215]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

дело ища тень, чтобы подождать дочерей. Хотелось одного —
спрятать куданибудь ошпаренные солнцем руки и шею, но
накрыться было нечем. Не догадались, не захватили. Подоспевшая дочка сказала, что всё — дальше двигаться не может.
— Па, внизу какието кораблики. Может, нас довезут на тот
берег? — спросила она.
— Хорошо, разведаем, — согласился я, понимая, что надежды мало. Но это было способом проехать вперед еще отрезок пути. Большого желания спрашивать насчет лодок у меня
не было, но я знал: если откажут, от безысходности появится
второе дыхание.
У причала с лодками паслись лошади в попонах и под седлами. Лодочник сходу отказался нас брать:
— Мы только тут поблизости туристов катаем.
Мы с Денисом посмотрели на часы. Скорость и в самом деле стала заметно выше.
— Погнали вперед? — спросил я.
Денис кивнул.
Следующий привал мы сделали в деревне с деревянными
домами с четырехскатной крышей, окруженными кукурузными полями. Стандартный дом мосо выглядел так — длинный
ряд чередующихся друг с другом окон и дверей, что делало
его похожим на барак. Было видно, что под одной крышей
живет много семей — глава рода бабушка “дабу”, ее сыновья и
дочери со своими детьми.
У входа в деревню стояла туристическая табличка с надписью: “Древняя деревня Геса. На языке мосо ‘Геса’ означает
место, где производится ‘мa’. ‘Ма’ — важная сельскохозяйственная культура для народа мосо. Геса — одна из типичных деревень, где люди мосо живут компактными сообществами. В
селе площадью одиннадцать гектаров насчитывается шестьдесят три хозяйства, в которых проживает более трехсот
тридцати четырех человек. В деревне люди попрежнему придерживаются традиционных архитектурных образцов и стилей мосо, а также стиля жизни и таких обычаев, как ‘прогулочный брак’. Кроме того, они сохраняют полностью
матриархальные семьи. По этой причине здесь идеальное место, где вы можете изучить культуру мосо и познакомиться с
обычаями мосо”. Текст был написан на двух языках — китайском и английском. В английском слово “ма” так и осталось
без перевода. В китайском был использован иероглиф, означающий “коноплю”. Сидевшие у таблички старушки лузгали
семечки, хихикали, оценивающе поглядывая на наших дочек,
и предлагали их свести со своими внуками. Затея показалась
мне соблазнительной: оставим их здесь, дочки станут глава-

[216]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

ми семей, построят дома на берегу озера, а мы будем приезжать к ним в гости на каникулы. Но те зарделись и наотрез отказались. Пришлось ехать дальше.
Через дорогу дети в оранжевых спасательных жилетах
прыгали с причала в воду.
— Выходит, всетаки в озере можно купаться, — сказал я
Денису.
— Может, там воду пьют, а тут нет, — предположил он.
Я понял, что теперь его не отговорить от этой идеи. Мимо проносились деревни, буддистские храмы, поля, пасущиеся на приозерных лугах лошади и коровы, а мы все крутили и
крутили педали по ровной дороге без подъемов и спусков.
Наконец по дощатому настилу, проложенному над болотистой местностью, выехали на нашу сторону озера к рынку, где
торговали безделушками, деревянными поделками, украшениями, овощами и прочим съестным.
Теперь, когда до дома оставалось совсем недалеко и стало
ясно, что мы вписываемся в график, пришло время искупаться. Денис высматривал укромное местечко. В результате выбрали узкую полоску серого песка за кустами, неподалеку от
смотровой площадки с фотографирующими с нее озеро туристами. Я немного поколебался, но тоже вошел в воду. Проплыл через опутывающие тело и тянущие на дно острые водоросли и вырвался на свободу. Вода приятно остужала
разгоряченную кожу, смывала грязь и пот, вместе с ними унося вдаль усталость, волнения, тревоги и накопившиеся за
день думы.
В сумерках мы завершили круг и въехали на устланную булыжниками и щебенкой тропу, ведущую к нашей деревне.
Впереди виднелся знакомый мыс с круглой медной ступой,
испещренной тибетскими надписями. Велосипед прыгал по
камням, каждый поворот педали давался с трудом. Я вернулся
домой с обуглившимися руками и шеей, натертыми ягодицами и болью в скрюченной спине. Мог ли я тогда представить,
что эта поездка окажется лишь тренировкой, жалкой репетицией того, что нам еще предстоит?
Вечером пришлось унимать боль самодельным сливовым
вином. Выпив вина, я осмелел и разговорился то ли с другом,
то ли с братом продавца настоек. Меня интересовало, взаправду ли здесь сохранился матриархат или это просто туристическая приманка. В некоторых прочитанных мной статьях уверялось, что он не прошел испытания временем и
особенно “культурной революцией”. Я счел неэтичным спрашивать, существует ли попрежнему обычай “прогулочный
брак”, когда “супруг” может ночью залезть в окно к любой

приглянувшейся ему красотке. Если только на доме не висит
шляпа опередившего его ходока. Зато расспросил про все остальное. Парень рассказал, что у него есть подруга, но они не
расписаны. Живут раздельно — он со своей матерью, она со
своей. Их дети живут вместе с ней и носят ее фамилию. Его
участие в семейной жизни сводится лишь к тому, что он изредка ремонтирует крышу дома да ссужает подруге коекакие
средства на детей. Продавец настоек подтвердил, что и его
отношения устроены точно так же.
— Удобный какойто матриархат, — усмехнулся Денис, когда я перевел ему слова парней.

[217]
ИЛ 6/2020

Перед нашим отъездом из соседнего номера появилась хозяйка в тюрбане с обломками сиденья от унитаза в руках. Она
махала обломками перед носом у Дениса и делала какието непристойные приседания. Денис не сразу понял, что хозяйка
имеет в виду: она так пыталась ему объяснить, что он с размаху приземлился на ее унитаз, тем самым сломав стульчак. Денис отпирался, уверяя, что сиденье было хрупким и шатким и
потому сломалось само. Я переводил его слова хозяйке, в конце концов мне удалось выторговать обратно наш залог, и она
с недовольным видом удалилась, покачивая тюрбаном и шурша юбкой.
Чтобы ехать дальше, нужно было вернуться назад в Лицзян и там пересесть на другой автобус. Мы тряслись по пыльной дороге вдоль бурой реки все выше и выше в покрытые тяжелыми облаками горы мимо недостроенных хайвэев и
мостов — в сторону недавно сгоревшей дотла ШангриЛа. Остановились на ее окраине в столетней мазанке с внутренним
двором и кухней. Владелица, молодая сухопарая женщина с
орлиным носом и длинной иссинячерной косой, потчевала
нас традиционными настойками разной крепости, тибетским чаем с маслом и солью и сухим порошком ячменной муки цампа, который надо было засыпать прямо в рот, а потом
запивать соленым чаем. Мы морщились, но запивали и тут же
гасили настойкой неприятный вкус порошка.
Наутро отправились гулять по раскинувшимся на высоте
три тысячи двести метров альпийским лугам. На бескрайних
зеленых полях, уходящих к изогнутым змейкой горным цепям, паслись или, вальяжно развалившись, отдыхали лошади
и косматые яки, черные и приземистые. У подножия гор мы
разглядели деревню, а за ней среди темнозеленого покрывала травы лагуны похожих на одуванчики желтых цветов. Де-

Илья Фальковский. Восхождение

II

[218]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

нис утверждал, что это посадки рапса. Попытались подобраться к деревне, обходя стороной плотное стадо яков с недружелюбно вытянутыми в нашу сторону острыми рогами, но
столкнулись с другим препятствием — разлившейся рекой,
которая затопила мостки, так что вброд было не перейти.
Пришлось смириться и отступить, а мне уже не терпелось
прогуляться по горным тропинкам.
На следующий день поехали дальше и выше, в те места, где
я еще не был, в сторону города Даочэн. Дорога шла по узкому
и обрывистому ущелью мимо очередной реки, на этот раз салатового цвета. Кроме нас в автобусе оказались еще иностранцы — компания шумных и развязных израильтян. Молодые ребята и девушки, наверное, после армии устроившие себе
долгое путешествие. Я слышал, что так у них водится.
Даочэн нам был неинтересен, мы планировали там снова
повернуть на север, чтобы попасть в национальный парк
Ядин. Неожиданно водитель объявил, что может организовать трансфер. На полпути до автовокзала Даочэна нас подберет другая машина и отвезет прямо в Ядин. Это позволяло сэкономить несколько часов времени. Желающие подняли
руки. Израильтяне затребовали:
— Говорите поанглийски! — хотя один из соседейкитайцев взялся им переводить.
Разумеется, ни водитель, ни его напарник не могли выполнить это требование. Они даже не поняли, о чем речь. Тогда
израильтяне в знак протеста хором запели гимны на своем
языке.
Верховодил у них долговязый парень с копной светлых кучерявых волос и в очках. На одной из остановок нас отвели в
столовую, где за двадцать юаней можно было навалить в пластиковую тарелку риса и ломтиков пережаренного мяса с купающимися в жире овощами. Из мяса я питаюсь только рыбой и птицей, так что попросил себе отдельно пожарить
помидоры с яйцом. Невдалеке от остановки в месте слияния
салатовой и коричневой рек образовалось салатовокоричневое озеро. На площадке над ним располагался туалет. Я решил им воспользоваться. При входе мне в нос шибанул резкий запах. Внутри я разглядел гору из засохших экскрементов
и бумажек. На нее пытался взгромоздиться тот самый долговязый израильтянин, с голым задом и спущенными штанами.
С трудом пытаясь подавить нахлынувшую тошноту, я опрометью выскочил вон.
В автобусе показал Денису и дочкам интернетстатью. Блогер писал, что кора — священный обход — вокруг горы Ченрезиг в парке в лучшем случае занимает весь день и очень тя-

[219]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

жел. Не каждому по силам. Зато якобы тем, кто обойдет, отпустятся все грехи.
— Идем или не идем? — спросил я. — Дело добровольное,
должны решить все вместе.
— Конечно, идем! — закивали дочки.
— Выто что, малолетки, — осадил их я. — Еще и грехов особых не накопили.
— Да ладно, что там этот блогер пишет, — снисходительно
улыбнулся Денис. — Это же обычный паломникдохляк, а мы
походники, серьезные туристы! То, что ему тяжело, для нас
раз плюнуть!
Еще через час водитель резко притормозил. За автобусом
уже стояла пара минивэнов с хищно разинутыми багажниками, куда быстро перекочевали наши рюкзаки. Мы запетляли
по ненаселенной лесистой местности. Меня укачало, и я начал клевать носом, когда на склоне появились расклешенные
тибетские дома. Остановка за остановкой, отель за отелем. Я
оглянулся назад. В опустевшем минивэне оказались только
мы. Похоже, что дальше водитель двигаться не собирался. Я
посмотрел на карту в телефоне. До парка оставалось еще тридцать километров.
— Вы где ночуете? — спросил подошедший из отеля
парень.
— Нигде. Мы бы хотели подъехать к парку, — я читал, что
можно остановиться в деревне прямо в парке.
— Уже поздно. Парк закрыт.
— Но ведь еще только четыре часа!
— Все ушли с работы. Оставайтесь в нашем отеле.
Я почувствовал в этой ситуации какойто развод и рассердился.
— Не будем здесь останавливаться!
— А где будете?
— Не ваше дело! Только не у вас!
Мы посадили дочек на скамейку рядом с небольшим домиком из белого камня. Под его крышей с загнутыми вверх углами, похожими на крылья летящей птицы, красовались золотые колесо дхармы и две лани. Внутри, в полутьме, старушки
и старики монотонно бубнили мантры и ходили по кругу, крутя большой молитвенный барабан. Мы сделали вместе с ними
несколько кругов и побрели искать гестхаус.
Остановили выбор опять на частном доме, из его номеров
открывался вид на горные вершины. Погуляли по городку,
который с недавнего времени тоже называется ШангриЛа.
— Скупая фантазия у местных чиновников, — сказал я Денису.

[220]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

Пара пыльных улиц, тут и там возводились новые отели.
Вот и вся ШангриЛа. Отужинав в китайской забегаловке, пошли домой спать. Я уже лег в кровать, когда Денис распахнул
окно.
— Какой чудесный воздух! — восторженно протянул он.
Яркие звезды были так близко, что казалось, до них можно дотянуться рукой. Мне почудилась между ними тонкая паутина. Я протянул руку, ухватился за эту сеть и втянул ее в комнату вместе со звездами, перебирая их, играя ими, словно
елочными шарами.
Я заснул.
Проснулся от чудовищных воплей. Открыв глаза, обнаружил, что по комнате, завернувшись в одеяло, бегает Денис и
кричит:
— Господи помилуй!
Я вначале подумал, что он шутит. Но шутка явно затянулась. Денис все бегал и причитал. Постепенно до меня дошло, что дело неладно.
— Что с тобой?
— Колбасит не подетски, — не сразу ответил он.
— Как это?
— Задыхаюсь.
Денис пробегал еще минут двадцать. Не зная, что предпринять, я тупо следил за ним. Постепенно ему полегчало, и
он улегся в кровать. И все повторилось. И повторялось раз за
разом. Только он погружался в сон, как начинал задыхаться.
Ему мнилось, что если он заснет, то уже не проснется, задохнется во сне, провалится в тартарары и не сможет оттуда вернуться. Он вскакивал, бегал по комнате, ему становилось лучше, он снова ложился — и опять задыхался, проваливался в
бездну, с криком садился на кровати, вскакивал с нее и бегал
по номеру.
Стоит ли говорить, что в результате я тоже не заснул. Выходить из номера нужно было в шесть утра. Мы оба встали совершенно разбитые.
— Может быть, не поедем? — спросил я.
— Да нет, если ходить, вроде полегче.
Мы вышли на трассу и поймали машину до парка. Купили
входные билеты, улыбчивые, как обычно, служительницы пожелали нам доброго пути и проводили в длинную, но быстро
идущую вдоль турникетов очередь на автобус. Фыркнув, будто
набираясь сил перед рывком, автобус повез нас выше в горы.
Облака стелились ниже снежных вершин, но всякая охота любоваться видом за окном пропадала, стоило лишь посмотреть
на Дениса: он сидел с землистым лицом и периодически тряс-

1. В тексте использованы переводы с китайского, тибетского, немецкого и
английского языков С. Кузьмина, В. Жаворонкова, А. Звонова, Ю. Медведевой, Ф. Железновой, Е. Кычанова и Л. Савицкого, В. Кучерявкина и Б. Останина, а также самого автора.

[221]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

ся. Проехали ту самую деревню, где я хотел заночевать, маленькие домики ее казались песчинками по сравнению с окружавшими их исполинскими горами. Остановились посреди
елового леса, изза которого выглядывали серые утесы с будто
проложенными по ним снежными тропами. Выйдя из автобуса, поднялись вперед с полкилометра до асфальтированной
площадки сервисного центра. Перед нами возвышалась пирамида из больших камней, по преданию возложенная в честь
монаха, молившегося денно и нощно об излечении людей от
эпидемии и добившегося их спасения ценой своей жизни.
Все мы были голодны, Денис хотел передохнуть, так что
купили в ларьке четыре упаковки риса с самоподогревом, а
заодно в дорогу пару пачек галет, воды и кислородный баллон для Дениса. Продавщица показала, как пользоваться чудорисом: кладешь на дно коробки подушечку для подогрева,
заливаешь водой из пакетика, сверху ставишь пластиковый
контейнер с рисом, добавляешь туда ломтики курицы с приправой и закрываешь крышкой. Через минуту в коробке
чтото забурчало, и из нее, словно из горячего источника, повалили мощные клубы пара. Чуть не ошпарив пальцы, я поставил ее на скамейку — от греха подальше. Еще минут через
десять блюдо было готово. Получилось чересчур остро, но за
неимением другого выбора — съедобно.
Вперед можно было еще подъехать электробасом; зная,
что дорога предстоит долгая, мы не преминули им воспользоваться. И вот мы очутились на поросшем редким кустарником ровном плато, с которого можно было разглядеть окружившие его треугольником с севера, юга и востока все три
снежных пика Ядина.
Впервые мир узнал об этих местах в 1931 году, когда американский натуралист Джозеф Рок опубликовал статью с фотографиями в журнале “National Geographic”. “Где еще в мире
можно найти сопоставимый с этим пейзаж, который ждет исследователя и фотографа!”1 — писал он. Статьи Рока вдохновили писателя Джеймса Хилтона на создание романа “Потерянный горизонт” о мистической стране ШангриЛа.
Три священных горы высотой около шести тысяч метров — Ченрезиг, Янмайюн и Чана Дордже почитаются как воплощение трех Бодхисаттв: Милосердия, Мудрости и Силы.
Все вместе они символизируют раскрывшийся лотос. Мест-

[222]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

ные тибетцы верят, что священные горы защищают их, и если ктото искренне совершает паломничество в эти места,
его желания сбудутся.
Считается, что Ченрезиг напоминает Будду или Бодхисаттву Милосердия, который сидит в позе лотоса, слегка откинувшись назад, с гигантской пагодой в руках. Когда светит
солнце, вся гора окутана завесой золотого света. Вниз по
склону несутся появляющиеся из заснеженной вершины бурные водопады, дарующие живительную благодать. Белоснежный Янмайюн похож на чистую и величавую деву. Издали высокий пик возвышается в облаках, как будто Бодхисаттва
Мудрости указывает острым мечом на небо. Чана Дордже —
“держатель молнии”, крутой и мощный, словно излучающий
силу красивый молодой человек. Он описан Джозефом Роком как усеченная пирамида в окружении широких опор, похожих на крылья огромной летучей мыши.
По деревянным настилам взадвперед сновали китайские
туристы, то и дело фотографирующие самих себя на фоне
гор. Идти в толпе не хотелось, я взял у Дениса рюкзак с нашим нехитрым скарбом, ускорился и обогнал остальных. Изредка останавливаясь передохнуть, поднимался все выше и
выше. Прошел мимо палаток, в которых тибетские женщины
предлагали горячий чай и лошадей напрокат. Снежные поля
на скалах внизу, казалось, наползают прямо на зеленый лес,
принесенные сюда молочными реками, врезаются в него пятнами белой пены, а наверху сливаются с облаками, так что
сложно было отличить, где они, а где облака, — будто снежные дороги вели прямо в небо. Прошел мимо остова вросшего в камни красного грузовика, неведомо как здесь очутившегося. Уступы скалы слева напоминали сидевших ко мне
спиной монахов в темных рясах. Выдолбленные в камнях ступеньки начали резко забирать вверх, на втором или третьем
подъеме я совсем вымотался. Заполз по склону над тропой и
присел на большой валун отдышаться, дожидаясь остальных.
Из наслоившихся друг на друга каменных пластов, похожих
на торт “Наполеон”, который пекла мне в детстве бабушка,
выбивался маленький водопадик. Минут через десять появился Денис. Вид его был ужасен. Безумные глаза вытаращены,
борода всклокочена вперед — он походил не на человека, а на
сказочного гнома, тролля или хоббита.
— Вниз, вниз, вниз! — скрежеща зубами, только и мог выкрикнуть он.
Что значит “вниз”, я не понял. То ли он призывал меня
спуститься к нему, то ли хотел сказать, что нам нужно повернуть обратно, то ли имел в виду, что возвращается сам.

[223]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

Я сполз к нему по склону. Коекак он смог растолковать,
что баллон забыл у меня в рюкзаке, ему было очень плохо, он
задыхался, думал, что отдаст концы, добрые китайцы подарили ему свой баллон, который уже почти закончился, сейчас
ему полегчало, но вверх он идти не может. Только вниз. Вниз.
И вниз. Так разъяснился смысл загадочных вскриков. Подоспели дочки. Они горели желанием продолжать путь. Посовещавшись, решили, что мы с ними идем вперед, а Денис возвращается.
— Сам дойдешь?
— Да, все будет хорошо. Если идти вниз. Вниз. И вниз.
Трясущимися руками он принял у меня баллон, вернул
рюкзак и медленно побрел назад.
По ровной дорожке мы прошли немного дальше, и под нами показалось Молочное озеро. Денис не дошел до него всего двести метров. Обомлев от неожиданной красоты, я остановился на краю обрыва. Ничего подобного я в жизни не
видел. Не зря его называют “зеркальцем феи”. Среди белопепельных скал лежала овальная гладь цвета чистой бирюзы
без всяких теней и оттенков. Будто небесный художник положил ее одним мазком. Мы спустились к озеру. К моему сожалению, на берегу стояла табличка, запрещающая окунать в воду руки. А в интернете я читал, что если трижды набрать в
ладони воды и выпустить ее обратно, то исполнится любое
желание. Пришлось оставить свои желания при себе.
Следующая пара сотен метров подъема заняла у нас еще
минут двадцать. И мы вышли к озеру Пяти цветов. Луч солнца
озарил нависающий над ним утес, и он отразился в озере. Одних оттенков серого я насчитал больше пяти — кварцевый, антрацитовый, грифельный, угольный, кобальтовый, гранитовый. А еще намешались голубой и красный. Казалось, на этот
раз тот же художникимпрессионист широкими мазками наложил на небо, скалы, озеро всю палитру своих красок.
Утверждается, что если вера твоя сильна, ты сможешь
увидеть в озере свои прошлые и будущие воплощения. Я
тщетно пытался рассмотреть их в озерной воде. Что ж, видно
дух мой еще недостаточно крепок.
Дорожки и настилы здесь закончились, а вместе с ними
исчезли и китайские туристы. Крутая тропа вела вдоль видневшейся впереди скалы к первому перевалу высотой четыре
тысячи шестьсот восемьдесят один метр. Мы посидели над
озером, выпили воды, закусили галетами и отважно устремились в путь.
Я вскарабкался на утес, оглянулся назад, увидел ползущих
сзади девочек и вышел на тропу. Вплоть до самого перевала

[224]
ИЛ 6/2020

подъемов вроде бы не было, но отяжелевшие ноги перестали
подчиняться мне, дыхания не хватало. После каждого небольшого перехода я останавливался подождать девочек и набрать в легкие воздуха. Несмотря на холодный ветер, я весь
взмок от пота. Все мысли ушли в прошлое, оставалась одна —
лишь бы дойти. И вот передо мной появился перевал. Он казался совсем невысоким, я решил сделать бросок и преодолеть его за один переход, но когда я вскарабкался к вершине,
уже не мог стоять на ногах. Перевал был увит треугольными
молитвенными флажками, словно рассыпанным с неба разноцветным конфетти. Не в силах устоять на ногах, я схватился за веревку с флажками и дышал, дышал, дышал.
Я обернулся назад. Молочное озеро стало бирюзовым глазом богини, каплей, слезой. Его берега были усыпаны белой
крупой. По такой же белой крупе ко мне приближались два
темных силуэта — наши с Денисом дочки.
— Лхахелла! Боги победоносны! — потибетски поприветствовал я горы. Они приняли мой крик и растворили его в себе.

Документальная проза

III
Обессилевшие, мы упали на землю и отключились. Это был
не сон, мы просто мгновенно вырубились как по нажатию
кнопки. Перед глазами заплясали какието пятна, мутные картинки, и вдруг они обрели форму. Водоворот ярких красочных видений охватил меня. Впоследствии мы обсудили свои
видения друг с другом, и удивительным образом у всех нас
они были одинаковыми. Мы видели одно и то же.
В моем видении черная тьма навалилась на меня, она поглощала, засасывала меня, я проваливался все глубже и глубже, а потом тьма вдруг выплюнула меня, и я оказался на ровной поверхности перевала, на сухой земле посреди
белоснежных гор, и я бежал вперед, несся, гонимый неведомым страхом и тоской. Этот пейзаж не кончался, он просто
не мог кончиться никогда, я бежал и бежал, несся, парил, стоял на одном месте посреди неизменного пейзажа, один в тишине, от которой звенело в ушах. И тут вдруг неизвестно откуда раздался гул, глухой страшный звук, от которого
задрожали, затряслись земля, горы и небо. Я упал на колени,
стараясь спрятаться, вжаться в землю, небо разверзлось, раскололось, как фарфоровая чашка с нарисованными на ней облаками, и слева от меня, с южной стороны, с чудовищным
грохотом и свистом приземлилась огромная колесница, запряженная взмыленными лошадьми со слоновьими хоботами. Следом за ней летели шесть четырехлапых драконов со

[225]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

змеиными телами. Похожая на аиста одноногая птица с человечьим лицом и белым клювом, с красными пятнами на синем оперении правила колесницей. Спиной к спине в колеснице восседали два великана в золотых одеяниях. Они были
похожи и в то же время не похожи, то казалось, что они на одно лицо, а то в их чертах и вовсе не было ничего общего, но
каждый миг чтото неуловимое продолжало объединять их.
Один улыбался, другой был задумчив, один желтолиц, другой
белокож, один темноволос, кудри другого отливали золотом.
“Иххья”, — кричали они в такт, и колесница мчалась вперед.
С каждым ударом копыт о землю вслед за колесницей появлялись воины, один за другим. Наконец колесница остановилась, и причудливое войско выстроилось в шахматном порядке. Здесь были бледножелтые медведи с похожими на
лошадиные головами, львы, ягуары, леопарды, барсы, тигры
и волки, злобно сверкавшие огромными навыкате зелеными
глазами.
Снова раздался страшный грохот и гул, разверзлась земля,
и из нее вынырнуло чудовище с четырьмя глазами, восемью
руками и восемью ногами, изо лба у него торчал крепкий и
острый рог, а волосы напоминали пики, алебарды, мечи и
трезубцы. Чудовище взмахнуло черными крыльями, топнуло
коровьим копытом, и за ним тотчас в таком же шахматном
порядке выстроился восемьдесят один воин с медной головой, железным лбом, звериным телом, четырьмя глазами и
шестью руками. “Яьихх!” — орало, бесновалось чудовище, и
воины орали и топотали вместе с ним.
Желтолицый брат прорычал в сигнальный рог, и началась битва. Поджарые тигры и барсы взлетели в прыжке,
приземляясь на головы воинов, вгрызаясь им в глаза, вырывая их когтями. Львы и леопарды ринулись в бой, окружили
противника, налетали со спины. Ягуары бросались воинам в
ноги, норовя сшибить их на землю. Волки кусали их за копыта. Медведи пошли прямо в наступление на задних лапах, передними сходясь врукопашную.
И тогда главное чудище выдернуло один мечволосок со
своей головы и с размаху вонзило в землю. Раздалось шипение, и из земли заструился белый пар, клубами он поднимался все выше и выше, расходился во все стороны, густым туманом обволакивая все вокруг. Словно тяжелое ватное одеяло
придавил он к земле зверей, жалобно заскулили волки, тревожно загудели слоны. И не было из тумана ни выхода, ни
входа. Ни конца, ни начала.
— Вперед, в бой! — кричал желтолицый брат, но тщетно.
Никто не повиновался ему.

[226]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

— Вперед, в бой! — крик его тонул, заглушался в необъятном тумане.
Тут и там из тумана внезапно вылетали руки чудовищ с мечами, а то и круговой ножвыкидушка главного чудовища с восемью лезвиями разил когонибудь из зверей наповал. Смятение началось в стане братьев, но не знали они, куда
отступить, где север, где юг, а где восток и где запад.
Крепко призадумался тогда белокожий брат, вспомнил
вдруг, что Полярная звезда всегда указывает на север.
— Есть выход, — сказал он брату, — я сделаю свою путеводную звезду.
И очертил своим огненным мечом в воздухе круг. Из тумана вынырнула железная лодка с железным лодочником. Куда
бы лодка ни поворачивала, его весло всегда указывало на юг.
Лодка парила в воздухе, за ней катилась колесница, так
войско вышло из тумана.
Тогда разгневанное чудовище топнуло ногой, и к его рати
присоединились злобные духи. Они шли тремя колоннами с
трех сторон: с востока призраки с человечьим лицом, звериным телом и четырьмя ногами, поющие унылые протяжные
песни, с запада оборотни с человечьим лицом и звериным телом, с одной рукой и одной ногой, испускающие звуки, подобные томной женской зевоте, а с севера злые духи деревьев,
озер, рек, гор и скал, похожие на годовалых детей с чернокрасным телом, длинными ушами, красными глазами и черными,
как сама ночь, блестящими длинными волосами, они издавали
жалобный плач малышей. От всех этих звуков на сердце становилось тоскливо и грустно, и хотелось бежать навстречу духам,
утешать их и обнимать, и идти вслед за ними. Звери присмирели и уже потянулись было к ним, как белокожий брат сказал:
— Чарующими звуками духи заманивают нас в свои сети.
И тогда желтолицый брат снова протрубил в рог, но на
этот раз звук рога был похож на рев и стон дракона, такой
громкий, что у духов полопались уши, и из них засочилась синяя кровь. Словно замертво духи падали наземь, и войско
братьев опять ринулось в бой.
Сражение разгорелось с новой силой, но ни одна из сторон не могла одержать верх. Тогда белокожий брат сказал:
— Пошлем его за драконом ветра, — и указал на меня.
— Иди, — повелел желтолицый, и я послушно помчался к
горам. Я бежал легко, почти не касаясь земли ногами, одну за
другой преодолевая горные вершины. Дракон ветра обитал
на южном склоне самой высокой из них. Когда я приблизился к нему, он играл тучами в китайские шашки со своим отцом, старым драконом.

[227]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

— Желтолицый и белокожий братья призывают тебя, —
доложил я.
— Раз хозяева зовут, пора в путь, — покорно согласился
дракон и сложил тучи и поле для шашек в расписную шкатулку. После чего попрощался с отцом, схватил меня своими лапами в охапку, расправил крылья, и мы полетели обратно.
Когда мы прибыли к месту сражения, дракон высадил меня на пригорке и взмыл над станом чудовищ. Он раскрыл
шкатулку, достал поле, развернул его и разложил на нем тучи.
Только он собрался подуть на них, чтобы вызвать дождь, как
из войска врага вылетел дух дождя. Он подлетел к полю с тучами и с такой силой пнул по нему, что тучи отлетели к армии
братьев, ударились друг о друга, и из них полился страшный
ливень. Это был настоящий ураган, молнии сверкали и били
в зверей, сражая их насмерть, потоки дождя и порывы ветра
смывали все на своем пути. Поднялась такая буря, что было
не видно ни зги, звери разбегались кто куда в тщетной надежде найти укрытие.
— Позовем старшую сестру, — сказал белокожий брат, и
желтолицый снова прогудел в рог.
За дальними горами появилась желтая точка; когда она приблизилась, то оказалась длинноногой красавицей с золотистыми волосами и широко открытыми глазами, которые метали
стрелы огня. Она улыбнулась и скинула одежды, и все, кто был
на поле боя — звери, чудища и духи, — зажмурились, но не от ее
невиданной красоты, а от жара, которым пылало ее обнаженное тело. Этот жар вмиг иссушил влагу и тучи, на небе не осталось ни облачка, а солнце засияло в сто крат ярче прежнего.
— Ааа, — завопили от страха чудовища, заголосили и затопали копытами.
— Яууу, — издал боевой клич дракон ветра и ринулся в бой,
а за ним понеслись осмелевшие животные и другие драконы.
И снова медведи, тигры, барсы, леопарды и ягуары кромсали врагов, рвали их на куски, но те не отступали, стойко
держались, а потом духи озер, рек, деревьев, скал и гор собрались с последними силами, взялись за руки и стали вести хоровод. А призраки и оборотни ритмично забили в барабаны:
“Тамтамтам”. И тогда деревья, скалы и горы задрожали, затряслись, сдвинулись с места и пустились в пляс. А реки и озера вышли из берегов.
Звери потеряли почву под ногами, покатились кубарем и в
ужасе отступили. Снова перевес оказался на стороне чудовищ.
Битва шла весь день до прихода ночи. На небе зажглись
звезды, яркие, как огонь костра. Братья посовещались друг с
другом.

[228]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

— Пошлем его за быком, — сказал белокожий брат.
— Отправляйся за быком и излови его, — приказал желтолицый и швырнул мне сеть. — Каждый день он выползает на
вершину понежиться в солнечных лучах.
Я свернул ее и убрал в котомку. Дракон ветра подхватил
меня, и мы полетели над горами. Бык обитал на югозападном
склоне самого дальнего в мире хребта. Мы прибыли как раз
на рассвете.
— К вечеру я вернусь за тобой, — сказал дракон. — Смотри,
не оплошай.
И был таков.
Я спрятался за кустами и стал ждать. Вскоре бык выполз
из своей норы. Вид его был необычайно странен — блестящая
гладкая кожа без шерсти, пепельносинего цвета, у него была
всего одна нога и не было рогов. Он запрыгал к вершине и
скрылся за валунами. Под весом массивной туши его нога оставляла в земле глубокие следы. Я смастерил из ствола бамбука и огромного плоского булыжника лопату и начал рыть яму
вокруг одного из следов. К закату она была готова. Я прикрыл
яму листьями и только прилег за кусты отдохнуть, как сверху
раздался гул от прыжков. “Ух”, — подпрыгнул бык и провалился. Я подбежал к яме и осторожно заглянул в нее. Бык заметался по яме и страшно заревел, рев его был подобен ударам
грома; подул сильный ветер, полил дождь, посыпался град,
глаза быка заметали в меня острые молнии, я скакал тудасюда, уворачиваясь от них, а потом накинул на быка сеть. И враз
все стихло. Казалось, бык понял, что ему конец.
Тут и дракон подоспел. Я забрался ему на шею, лапами он
уцепил сеть, и мы двинулись в путь. Когда мы прибыли на поле сражения, в лагере братьев началось настоящее ликование. Дракон опустил сеть, на быка тут же накинулись тигры и
барсы и содрали с него шкуру. Медведи соорудили из шкуры
боевой барабан.
— Но у нас нет палки, чтобы бить в барабан, — сказал желтолицый.
— Пошлем его за демоном грома, — ткнул в меня пальцем
белокожий.
Мне выдали моток бечевки, дракон ветра снова подхватил
меня, и мы полетели к юговосточному склону.
Демон грома оказался чудищем с телом жабы, длинной
толстой шеей и уродливым человечьим лицом с глазами навыкате, с которого свисали пиявки. Прислонившись спиной
к большому валуну, он валялся на берегу болота, выставив на
солнце жирный голый живот, и хлопал себя по нему. Каждый
хлопок был подобен удару грома. Демон довольно скалился и

[229]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

щерил беззубую пасть. Я завязал на бечевке петлю, подкрался
к нему сзади, накинул петлю ему на шею и сильно дернул. Он
ударился лысым затылком о валун и отключился.
Дракон спустился с неба за добычей, и мы устремились
назад.
Выгрузили чудище перед колесницей с братьями. Жаба едва успела протереть глаза, как братья одновременно вонзили
в нее свои мечи. Из тела демона извлекли большую синюю
кость.
— Теперь у нас есть палочка! — воскликнул белокожий
брат.
Желтолицый ударил ей в барабан. Если может быть чтото
громче грома, то таким был звук этого удара. Забасила от
страха долина, загудели от ужаса горы и упали в реки. Брат
ударил еще раз, и солнце поменялось с луной, а звезды посыпались с неба, как осколки стекла. Брат ударил еще раз, и земля стала кровавокрасного цвета, а небо — темнозеленого.
Брат бил раз за разом, и уже было не понять, где земля, а где
небо, где горы, скалы, леса, долины, озера и реки, где люди и
звери, а где духи и демоны, где я, а где ты. Казалось, земля
подпрыгнула к небу, а небо свалилось на землю, и от прежней
жизни не осталось ни следа.
На девятый раз все вернулось на место. Но обезумевшие
шестирукие словно оцепенели, они стояли как вкопанные и
не могли пошевелиться. Звери бросились на них и перебили
почти половину.
— Йий, — завопил, затопал ногами восьмирукий, призывая
когото, и к его войску присоединилась армия черных великанов с руками как жернова, из ушей у каждого свешивались по
две желтых змеи, в руках они сжимали еще по две.
С новыми силами армия чудищ ринулась в бой и начала
теснить войско братьев. Змеи жалили зверей, те скулили от
боли и теряли сознание.
— Позовем птицу истинного пути, — сказал белокожий.
Желтолицый проговорил какоето заклинание, и из облаков
к их колеснице спустилась белоперая птица с лицом девушки,
орлиным носом, синими глазами, красными губами и длинной светлой косой.
— Я научу вас новому построению войск, — сказала красавица птица, — оно называется “построением восьми проходов”. Эти восемь проходов: Остановка, Рождение, Ранение,
Препятствие, Обстоятельства, Смерть, Страх и Начало. Войдя через входы Рождения, Обстоятельств и Начала, враг обязательно попадет ко входам Ранения, Страха или Остановки,

[230]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

и это принесет ему большие потери. С боем он пробьется ко
входам Препятствий и Смерти, и это обречет его на гибель.
Он радости братья захлопали в ладоши.
— Но этого мало, — сказала птица, — вам надо еще попросить Кузнеца выковать огненный меч и вручить его дракону
ветра.
Стоит ли говорить, что мы с драконом снова отправились в
путь. Кузнец жил в глубокой сталактитовой пещере, куда вел узкий лаз. Когда я пролез в него, то увидел великана высотой в
двадцать этажей, который бил огромным молотом по наковальне так, что стены пещеры ходили ходуном, — казалось, что
сосулькисталактиты того и гляди отколются и расплющат мне
голову. Когда великан обернулся ко мне, пламя озарило его лицо, и я увидел, что оно густо поросло косматой шерстью, из которой торчали два красных глаза.
— Желтолицый и белокожий братья просят у тебя огненный меч, — сказал я.
Великан молча сунул руки в пламя, слепил из него огненнокрасную медь и в три удара выковал из нее меч, который тут
же позеленел, но испускал яркие лучи и был прозрачен, как
кристалл. Великан провел мечом по ближайшему камню и разрезал его, словно хлеб.
Ни слова не говоря, он вручил мне меч, и я пополз обратно.
Когда мы с драконом прилетели на поле сражения, братья перестроили войско, как учила их птица. Чудища в очередной раз пошли в атаку и оказались внутри лабиринта. Когда они с большими потерями пробились ко входам Препятствий и Смерти, с
неба на них ринулся дракон ветра с огненным мечом в руках. В
этом бою полегли все чудища, черные великаны, оборотни,
призраки и духи. Уцелел один только восьмирукий, который
был схвачен живым. Так настал конец грандиозной битвы.
Участь восьмирукого была ужасна. Его заковали в кандалы,
после чего ему отпилили рог, отрезали крылья, выкололи четыре глаза, а затем отрубили голову. Тигры унесли ее в одну
сторону, а тело барсы — в другую, и что с ними стало, я не знаю.
Кандалы бросили на месте казни, и из них тут же выросла роща эвкалиптов с кровавокрасными листьями, которые шептали на ветру одно только слово: “Пощади”.
А братья пропели над ней мантру умершего:
Когда неопределенная реальность предстанет передо мной,
То, отбросив всякую мысль о страхе и трепете перед всеми
видениями,
Да сумею я понять, что они — лишь отражения моего
собственного ума,

Да сумею я понять, что по природе своей — это лишь иллюзии
конца,
И в решающее мгновение возможности достижения великой
цели
Да не убоюсь я сонмов мирных и гневных божеств — своих
собственных мыслей.

[231]
ИЛ 6/2020

Я открыл глаза. Надо мной как ни в чем не бывало нависали
белые скалы, а в небе кружились белые облака. Я прикинул,
что мы провалялись всего минут десять. Направо в ущелье по
болотного цвета кочкам вела усыпанная щебенкой и гладкими
камнями широкая тропа. Рядом стоял ржавый молитвенный
барабан. Мы безуспешно попытались покрутить его. Пошли
по тропе, но чтото бесповоротно изменилось. Дочка сказала,
что у скал появились лица. Они наблюдали за нами. Я слышал
их пение. Мерное ровное пение скал, утесов, камней.
Впереди возникло озеро Змеи, в котором как в зеркале отражались небо и облака. К нему вел опасный спуск, с которого, по рассказам, немало людей отправилось прямиком в преисподнюю. Памятуя о названии озера, мы не стали к нему
приближаться. Тут и там вдоль дороги стояли пирамидки из
камней, сложенные путниками в честь местных духов и богов. Но сами путники вообще не встречались. Мы шли в полном одиночестве. Нам предстоял путь в девять километров до
следующего перевала на высоте почти четыре с половиной
тысячи метров по участку, который называется Долина ада.
Вокруг возвышались горы Сковорода Ада, Ворота Ада, Дворец Владыки Загробного Мира, под нами был обрыв Дьявола,
а вдали протекал Черный водопад. Горы и правда здесь стали
какимито бесснежными, черными, мрачными, их угрюмые
лица с плотоядно открытыми пастями пещер неотступно следили за нами. На небе сгущались свинцовые тучи.
Я обернулся назад. На перевале появилась черная точка, которая летела к нам со скоростью птицы. Что это может быть?
Точка исчезла в ущелье. Чем бы она ни была, не хотелось, чтобы она нас нагнала. Я предложил девочкам ускориться.
На кочках цвели сиреневые рододендроны. Миновали
пустынную лужайку, усыпанную грудой больших камней, покрытых оранжевыми, синими, зелеными, красными, белыми
флажками.
Я снова обернулся. Точка неизбежно надвигалась, увеличиваясь в размерах. И вскоре у развалившейся пастушьей хижины настигла нас, оказавшись не точкой, а молодым коре-

Илья Фальковский. Восхождение

IV

[232]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

настым мужчиной с накачанными голыми руками, в спортивном костюме и с рюкзаком с притороченными к нему термосом и кислородным баллоном. Мужчина поздоровался с
французским акцентом и широкими прыжками полетел дальше. Мы изумленно переглянулись.
Зловещая туча наползла жирным брюхом на острую черную гору и лопнула на нас мощным дождем. Тропинку вмиг
развезло. Я чертыхался, ноги в мокрых кроссовках скользили
по камням, норовя устремиться в обрыв. Попытался переобуться в лежавшие в рюкзаке ботинки Дениса, но они оказались мне малы. Зато воспользовался его плащом. У девочек с
одеждой и обувью было получше, но уже наступали сумерки,
а мы еще не вышли к перевалу. И вдруг перед нами снова появился француз.
— Надо возвращаться, — сказал он. — Дальше дороги нет.
— Как это нет?
— Там скала. Я залез по ней до середины, но она становилась все круче, и я понял, что пути нет.
— Да это просто так кажется! — улыбнувшись, махнул я рукой. Я вспомнил блог того автора, которого Денис называл
горепаломником. Он писал, что перевал выглядит неприступным, но на самом деле его преодолеть не составляет
большого труда. А если для него не составляет труда, то для
нас тем более. Правда, тут было одно но — Денис так полагал
еще до того, как начал задыхаться. А сейчас наши акции сильно упали.
Француз с сомнением пожал плечами, но все же снова зашагал вперед. А мы за ним. Завернули в очередную долину и
увидели перевал. У меня захватило дыхание. Но на этот раз
не от красоты, а от ужаса. Перед нами стояла отвесная скала.
Узкая тропа вела по ней серпантином прямо в небо.
Время уже было позднее, при всем желании мы бы не успели вернуться назад. Так что ничего другого не оставалось,
как карабкаться вперед. Француз достал термос, налил себе
чая и закусил шоколадкой. Я жалостливо смотрел на него, но
постеснялся попросить угостить нас чаем. А он и не думал угощать. Допил чай и полез вверх. Я полез за ним, кляня себя за
беспробудную тупость — не догадался взять ни чая, ни шоколада, ни еды, а галеты давно закончились. Мы делали
одиндва ползка, пытались отдышаться и ползли дальше. Постепенно ритм сокращался — теперь уже за одним ползком
следовала остановка в одиндватри, а то и больше вздохов. В
принципе, я лез наравне с французом, но мне нужно было
ждать девочек, так что я отстал и потерял его из виду. Дочка
совсем лишилась сил.

[233]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

— Папа, я больше не могу, — только и говорила она, когда
доползала до меня.
Я старался подбодрить, уговорить ее. Но в какойто момент она сказала:
— Всё.
— Мы же не можем остаться здесь на скале под проливным
дождем. Сейчас стемнеет, и мы просто не выберемся. Погибнем здесь. Это реально. Но есть одна хорошая новость.
— Какая?
— Пройдя Долину ада, мы больше точно не попадем в ад.
Дочка слабо улыбнулась, собралась с силами и поползла
вверх по узкому проходу меж валунов. Я считал рывки. Один,
еще один. Еще. Подтянулся, ухватившись за круглый камень.
Уткнулся лицом в охапку флажков. И чуть не разрыдался от
счастья. Я оказался на перевале.
Флажки были повсюду. Порхали на веревках и проволоке,
укутывали ковром валуны. Облака стелились далеко внизу.
Постепенно у ковра из флажков появились девочки. Француза и след простыл. Впереди не было видно даже черной точки. Не мог же он так далеко ускакать.
— Это, наверное, не человек, — сказала Кира, дочь Дениса. — Дух горы.
Я согласно кивнул. Было очевидно, что это Дух горы вернулся за нами, чтобы придать нам силы.
Неожиданно дождь стих. Солнце позолотило снежные горы. Мы стояли на перевале и любовались закатом.
— Девочки, — сказал я, — сейчас восемь часов. В восемь сорок наступает полная тьма. Нам нужно за сорок минут ухитриться спуститься с перевала. Иначе мы разобьемся в темноте на мокрых камнях.
Какимто чудом нам удалось спуститься до темноты. Мы
прыгали по камням через ручьи, перед нами прыгали в кусты
похожие на зайцев зверьки. Освещенные заходящим солнцем пейзажи менялись прямо на глазах и становились похожими на снимки самих себя, обработанные фотографом на
компьютере в фотошопе. Облака под солнцем напоминали
ядерный гриб, горы стали оранжевыми, а снег на них синим.
А потом все резко погрузилось во тьму.
К последнему, Жемчужному, озеру мы вышли уже на
ощупь. Озеро располагалось в лесу у подножия заснеженного
склона. Подсветив его фонариком в телефоне, я тщетно пытался рассмотреть, правда ли оно напоминает изумруд, украшающий лотос. Считается, что вода Жемчужного озера открывает третий глаз. Пораскинув, что и первые два глаза у
меня ничего не видят, так что третий ни к чему, я не стал со-

[234]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

вершать подношение водой. Немного поблуждав по лесу, увидели перед собой стены монастыря — рядом с тем местом, откуда утром нас увез электробас. Сейчас, разумеется, никакой
транспорт уже не ходил.
— Может быть, сможем дойти по шоссе до деревни в парке? И там переночуем? — робко спросил я.
Дочка разрыдалась:
— Папа, я больше совсем не могу! Попросись в монастыре
на ночлег, нас точно пустят.
Я стоял в нерешительности. Нахлынули воспоминания о
прочитанном. Во времена Рока в здешних краях водились самые опасные в Тибете разбойники. Они нападали не только
на китайцев, но и на соседейтибетцев. Главарем у них был
бывший монах, который в перерывах между грабежами и
убийствами замаливал грехи как раз в этом монастыре. Про
этих разбойников ходили разные легенды. Якобы в ходу у них
была присказка: “Мертвецы не болтают языком”. Они вначале стреляли, а потом уже грабили. Один из них подстрелил
человека, а потом оказалось, что это его собственный отец.
Сам король ближайшего государства Мули был вынужден платить им дань, чтобы они не трогали его людей. Только благодаря дружбе с королем Року удалось невредимым выбраться
из этих мест.
Я утешил себя мыслью о том, что в наше время разбойников не осталось, и пошел стучаться в монастырские окна. Но
как я ни старался, нам никто не открыл. Дочка плакала, но
слезами горю не поможешь. Завидев чуть выше по склону огонек, я отправился к нему. Из фургона на колесах вышел пьяный мужик.
— Нам бы переночевать, — сказал я ему.
Мужик предложил сопроводить нас тайными тропами до
деревни пешком. С трудом удалось от него отвязаться. Через
дорогу, над ларьком, где мы покупали рис, тоже горели огни.
Там оказались бараки рабочих. Я постучался к ним. Те долго
совещались, потом отказали нам в ночлеге. В душе я даже обрадовался — не оченьто хотелось ночевать с двумя девушками в толпе грязных мужиков.
— Может быть, машину нам вызовете? — спросил я их старшего.
Тот отрицательно покачал головой:
— По нашим дорогам машины ночами не ходят. Опасно.
Того и гляди улетишь на повороте. Разве что могу вызвать полицию. Они вас вывезут.
Нет. Только не полиция. Я зашит от нее, как бывший алкоголик от спиртного.

[235]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

— А сколько идти до деревни?
— Всего шесть километров.
Пришлось брести по дороге в деревню. Я наивно полагал,
что по шоссе идти не тяжело и мы сможем преодолеть это
расстояние за часполтора. Но после целого дня странствий
по горам эти шесть километров серпантина показались нам
не шестью, а шестьюдесятью шестью.
— Не волнуйтесь, — утешал я девочек. — Главное — дойти.
Тогда все будет в порядке. В деревне мы точно найдем ночлег.
Деревня находилась на высоком холме. На этот раз отстала дочка Дениса. В темноте сухие ветки деревьев на дороге
она принимала за кости мертвецов и шарахалась от них с испугом. У нее началось чтото вроде тахикардии — сердце стучало с перебоями. Тибет обострял и проявлял все твои старые болячки и скрытые недуги — у меня нестерпимо ныли
скрюченные артритом пальцы.
А я вышел к первым домам и увидел, что нигде не горят огни. Я впал в отчаяние. Что же делать, я же обещал девочкам?
Я не могу остаться с ними просто на дороге. На террасе располагались всего дватри строения. Очертания остальных
смутно различались на перевале над ними. Сзади в темноте
то ли рыдала, то ли истерически хохотала дочка. Еще бы —
столько пройти, и очередной перевал.
Жаль, я не птица и не могу вспорхнуть. Я побежал к силуэтам. Первый увиденный мной гестхаус был наглухо заколочен. На втором висел здоровущий замок. Правда, изнутри. Я
безуспешно стучал в дверь и звал на помощь. Никто не отзывался. Вдруг я заметил тусклый огонек чуть правее. Бросился
туда. Еще один гестхаус. Открытая дверь. Не веря своему счастью, я ворвался внутрь. На ресепшн пусто. Все спят. Я забарабанил в двери номеров. Из одного из них вышла заспанная
девушка. Постоялица. Пошла будить хозяйку. Подоспели девочки. Хозяйка выдала нам карточки от номеров на втором
этаже и ушла спать опять. Я вошел в свой номер. На кровати
смятое белье с пятнами и волосами. Загаженный туалет с несмытыми испражнениями. Я толкнул ногой дверь в соседний
номер. Она поддалась. Завалился на кровать прямо в одежде
и уснул как убитый.
Утром удалось связаться с Денисом. Он рассказал, что ему
стало легче. Покитайски он не говорит, а здесь никто не говорит поанглийски. Вечером он бродил по улицам, его неприкаянный вид вызвал жалость у владельца одного из магазинчиков, и тот подарил ему две бутылки пива, которые
заметно скрасили его существование. Единственный минус —
в номере он увидел у целлофанового пакета лицо.

[236]
ИЛ 6/2020

— Лицами нас не удивишь, — парировал я, — жалко, ты не
видел озер. До них оставалось совсем чутьчуть.
— Видно, грехи мои тяжкие не пустили меня... Такие не отмолишь. Зато теперь готов двигаться дальше и выше! — бодрым голосом сказал он.
Я обрадовался. Ведь впереди нас ждал Литанг — место, куда я хотел попасть больше всего. Главная точка нашего маршрута.

Документальная проза

V
Литанг — один из самых высокогорных городов мира. Он находится на высоте четыре тысячи метров, выше, чем само
“место богов” Лхаса. Литанг — важный центр тибетской религии и культуры. В крохотном городке с населением всего несколько десятков тысяч человек родились седьмой и десятый
Далайламы и многие прочие тибетские перерожденцы — каждый раз после смерти заново воплощающиеся в людском теле святые. Первый Кармапа — глава школы Карма Кагью — основал в этом районе два монастыря.
Исторически Тибет состоял из трех областей — УЦанг на
западе, Амдо на северовостоке и Кам на юговостоке. Сейчас
УЦанг и западный Кам входят в Тибетский автономный район со столицей в Лхасе, который и известен за пределами Китая как собственно Тибет. А восточный Кам и Амдо поделены
между китайскими провинциями Цинхай, Ганьсу, Сычуань и
Юннань. На части их территории в этих провинциях образованы тибетские автономные округа. Литанг, относящийся к
восточному Каму, теперь является уездным городком ГардзеТибетского автономного округа провинции Сычуань.
Уроженец Литанга Гонпо Таши Андругцанг, лидер тибетских сил сопротивления, в своих воспоминаниях описывает,
как была устроена жизнь в здешних краях до прихода китайских коммунистов. Семьи добывали средства к существованию земледелием или скотоводством. Для перевозок по заснеженной земле использовали яков. Другое сильное
животное, использовавшееся для перевозки и землепашества, — “дзо”, гибрид яка и обычной коровы. Самки “дзо” называются “дзомо”, а самки яков — “дри”. Каждая семья держала
молочных коров “дзомо” и “дри” и имела достаточные запасы
молока, масла и сыра для собственного потребления. Для хорошо обеспеченных семей было обычным владеть несколькими сотнями голов скота.
Кроме животных, содержавшихся на фермах, были большие стада, о которых заботилась особая группа фермеровмо-

[237]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

лочников. Летом и весной их держали вне деревень, чтобы
скот не поедал и не портил посевы. Молочники разбивали
свои лагеря на плато, где достаточно травы для животных.
Они жили в черных палатках, сделанных из холста и ячьей
шерсти, что давало хорошую защиту от дождя, ветра и сурового холода зимой. Среднее стадо состояло примерно из
трехсот молочных коров и других животных. Кроме крупного рогатого скота на пастбищах паслись большие стада овец,
их разводили на мясо и шерсть, считавшуюся ценным предметом экспорта.
Ячмень и пшеница были основными сельскохозяйственными культурами, которые выращивали в окрестностях Литанга. Кроме них сажали еще горох, картофель, репу и редис.
Продукция не поступала на рынок: она шла на пропитание семей, а все излишки откладывали на будущее. Еды хватало вдоволь, и сельская община была болееменее самодостаточной.
Покупали только одежду, соль, огнестрельное оружие и другое специальное снаряжение. Покупки делали на ярмарках,
которые периодически проводились в монастыре Литанга.
Обычным был бартер, а деньги переходили из рук в руки
только при относительно крупных сделках, таких как покупка лошадей или оружия. Столяры, кузнецы, портные и другие
ремесленники в обмен на свою работу обычно получали пищевое зерно.
Все жители деревни были заняты, и каждый член семьи
усердно делал порученную ему работу. В сезоны сева и сбора
урожая и мужчины, и женщины выполняли тяжелые работы
на полях. Зимой жизнь была сосредоточена вокруг кухни.
Все, за исключением главы семьи, почти всегда находившегося в далекой торговой поездке, оставались дома, занимаясь
теми или иными домашними делами. Собираясь вокруг огня
на кухне, выпивая большое количество чая или прихлебывая
вино, мужчины мастерили снасти для езды, сумки или веревки, тогда как женщины ткали шерстяные ткани, вязали носки
или готовили еду. Все, включая слуг, питались одинаково —
мясом, маслом, сыром и чаем. Зимой в основном носили свободную одежду из овечьей шкуры, с поясом вокруг талии, с
длинными рукавами, позволяющими сохранять руки в тепле.
Женская одежда была похожей, но с небольшими отличиями
в дизайне. Внизу она доходила до щиколотки, а иногда даже
заходила на обувь. Летом и весной и мужчины, и женщины
использовали более легкие платья без рукавов.
В общине преобладал дух сотрудничества, и было обычным, что одна семья помогала другой во время сбора урожая
и с домашними хлопотами. За такую работу не ждали возна-

[238]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

граждения, но соседи, которые приходили помочь семье, как
правило, разделяли с ней трапезу. Праздники и развлечения
тоже собирали людей вместе. Чтобы отпраздновать Лосар,
или Новый год, люди собирались в большом просторном доме, где молодые мужчины и женщины танцевали часто ночь
напролет. В таких случаях старшие сидели, освежаясь напитками, наблюдая веселье или слушая народные песни.
Новый год был также временем соревнований в мужских
играх — верховой езде и стрельбе в цель с коня на скаку. Наградой победителям были шарфы “ката”.
Образовательная система была тесно связана с монастырями, и акцент делался на религиозной учебе. Детей отдавали учиться в монастырь, где они изучали молитвенные книги.
Многие современные историки считают, что общественная система Тибета была феодальнокрепостнической. Андругцанг не вполне соглашается с этим. По его описанию, вся
земля находилась в собственности государства, и большинство фермеров арендовали свои земли непосредственно у государства. Хотя формально они были арендаторами, на деле
они обладали всеми правами свободного владельца. Земля передавалась по наследству, ее можно было сдавать в аренду
другим, закладывать или продавать право на нее. Правительству платили ренту в основном натурой, и продукция, таким
образом собиравшаяся государством, была основным источником запасов, которые распределялись между монастырями, армией и должностными лицами.
Кроме этого класса фермеров были другие, которые работали на большие поместья, в прошлом дарованные аристократическим фамилиям и монастырям. В этих поместьях крестьяне и арендаторы возделывали землю, принадлежавшую
землевладельцам, и также имели отдельные участки, чтобы
поддерживать свои семьи. Они или платили натуральную
ренту землевладельцу, или отдавали ему на службу одного из
членов семьи. Другие члены семьи были свободны заниматься любым предпринимательством или любой профессией.
На взгляд Андругцанга, такая система не может четко определяться как крепостничество, и крепостных в Тибете не было.
Землевладельцы осуществляли правосудие, которое иногда
нарушалось, но тринадцатый Далайлама установил правила,
согласно которым все арендаторы получили право обращаться прямо к нему в случаях притеснений со стороны землевладельцев.
Впервые население восточного Тибета столкнулось с китайскими коммунистами во время Великого похода Народноосвободительной армии в 1934—1935 годах. В то время зем-

[239]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

ли Кама входили в позднее упраздненную провинцию Сикан.
Части китайской армии двигались на соединение с четвертым
корпусом под командованием одного из лидеров партии Чжан
Готао. Отто Браун, немецкий советник НОАК, известный в
Китае под псевдонимом Ли Дэ, пишет, что местные жители
относились к пришельцам крайне недоброжелательно: “Почти две недели, с начала до середины июня, мы двигались через пограничный район Сычуань — Сикан, приближаясь к водоразделу бассейнов Янцзы и Хуанхэ. Географически и
этнографически этот район относился к Тибету. Здесь почти
не было дорог. По крутым тропинкам преодолели мы горную
цепь, которая отделяла Тибетское нагорье, расположенное на
высоте трех тысяч метров над уровнем моря, от собственно
Китая. Пришлось преодолеть ревущие потоки, дремучие леса,
предательские болота, горные перевалы на высоте четырехпяти тысяч метров. И хотя уже началось лето, ртутный
столбик термометра показывал всего лишь плюс десять градусов по Цельсию, а ночью опускался до нуля. Редкие жители из
народности ‘и’ и других национальных меньшинств тибетского происхождения (все они покитайски именовались ‘маньцзы’, что значит ‘варвары’) не различали ни белых, ни красных китайцев. Находившиеся в патриархальной зависимости
у духовных феодалов и жившие под постоянной угрозой репрессий со стороны гоминьдановских властей, жители, захватив скот, бежали в горы и леса. Они подкарауливали небольшие группы и одиночных солдат и нападали на них. Росло
число убитых, замерзших, умерших от истощения. Все мы невероятно обовшивели. Но хуже всего было то, что началась
дизентерия и обнаружились первые случаи тифа”.
Отто Браун пишет, что в то время у китайских коммунистов существовали другие планы относительно восточных тибетцев. Так, Чжан Готао на занятых им землях намеревался
создать федеративное правительство национальных меньшинств — тибетцев, и, мяо и прочих. Однако впоследствии
Мао поссорился с Чжаном, а планы коммунистов, как это часто бывает, изменились.
После соединения армейских частей и увеличения количества расквартированных в тибетских землях солдат отношение населения стало еще хуже. Точнее, эти отношения
полностью прекратились. Браун пишет, что больше ему вообще не встречались жители. Дома и усадьбы были покинуты,
запасы продовольствия спрятаны или увезены, скот угнан.
Решительно нечего было купить у крестьян или реквизировать у помещиков. Волейневолей военные были вынуждены
забирать до последней крошки все, что могли отыскать, и по-

[240]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

стоянно посылали в горы продотряды для охоты на бродячий скот. Чем дальше они продвигались на север, тем сильнее ощущалась нехватка продовольствия. Ведь было необходимо не только удовлетворять насущные потребности, но и
создавать запасы для дальнейшего продвижения. А впереди
снова ждали болота и ледники. Готовясь к продолжению похода, солдаты собирали недозревший ячмень, просо и другие
злаки, лущили и обдирали зерна, сушили или поджаривали
их. Даже в эту жалкую пищу приходилось добавлять молотую
кору, коренья и “витаминизированную землю”. Солдаты месяцами не видели соли. Так продолжалось до тех пор, пока
армия не пересекла границу провинции Ганьсу. “Неудивительно, что горцы мяо, и, сифан, жившие здесь и дальше до
Ганьсу и занимавшиеся земледелием и скотоводством, при
малейшей возможности нападали на наши продотряды. “Баран стоит человеческой жизни” — такая поговорка родилась в
ту пору. Впрочем, говорить так стали позднее, так как в пограничном районе Сычуань — Сикан не разводили овец, а
держали лошадей и крупный рогатый скот, в том числе яков,
а также коз. Мы чувствовали себя в безопасности только в селениях и долинах, где не осмеливались появляться бежавшие
жители”. Враждебное отношение населения стало одной из
причин ухода китайской армии из Кама.
Когда в 1950 году окрепшая в боях с Гоминьданом Народноосвободительная армия Китая окончательно вошла в Тибет, то с тибетским правительством было заключено “Соглашение из 17 пунктов”, которое предоставляло ему свободу в
проведении реформ. Одиннадцатый пункт гласил: “В вопросах, относящихся к различным реформам в Тибете, со стороны центральных властей не будет принуждения. Местное
правительство Тибета должно проводить реформы по своему
усмотрению, и, когда народ выдвинет требования реформ,
они должны быть урегулированы путем консультаций с руководством Тибета”. Но это соглашение не распространялось
на восточный Кам и Амдо, ранее уже включенные в китайские провинции. Китайцы считали их своей территорией.
Андругцанг пишет, что китайские власти насильно собрали с местных жителей миллионы серебряных долларов под
предлогом, что средства крайне необходимы для выплаты
жалованья их войскам и на другие военные нужды.
Тех, у кого не было наличных, заставляли продавать свой
скот и запасы пищевого зерна, чтобы уплатить этот сбор.
“Наряду с этими возмутительными налогами китайцы еще в
1952 году начали экспериментировать со своей программой
так называемых реформ и ‘освобождением’ сельского населе-

[241]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

ния. На следующий год в области Гьялтанг в южном Каме китайцы разделили местное население на пять слоев и начали
кампанию террора путем избирательных арестов. Людей, относившихся к трем первым слоям, публично унижали или
приговаривали к расстрелу. Множество тибетцев было арестовано, и многие из них были беспощадно расстреляны на
массовых собраниях... Ярлык капиталистов получили многие
богатые фермеры и предприниматели, имущество которых
было накоплено в течение многих поколений. Их имущество
конфисковали, дома опечатали, а хозяев выгнали, беззащитных и лишенных источников существования”.
Сам Андругцанг проникся неприязнью к китайцам после
того, как те изъяли партию его товара — сигареты и шерсть.
Недовольные налогами и земельной реформой крупные землевладельцы, скотоводы и торговцы создали подпольную организацию сопротивления “Чуши Гангдруг” — переводится
как “четыре реки, шесть горных цепей”, традиционное объединенное название Кама и Амдо. Жители закупали винтовки
и уходили в горы. В начале 1956 года Литанг был отбит, и находившийся там китайский гарнизон полностью уничтожен.
На ряд успешных атак тибетских партизан китайская армия
ответила бомбардировкой монастыря Литанга.
Нынешний Далайлама в своей автобиографии вспоминает, что он старался соблюдать нейтралитет, понимая, что открытая поддержка восставших приведет к печальным последствиям для Тибета: “Летом 1956 года произошел инцидент,
который огорчил меня больше, чем все события до или после.
Союз борцов за свободу Кама и Амдо стал одерживать значительные победы. К маюиюню было разрушено много участков
китайской военной дороги, а также большое количество мостов. В результате НОАК вызвала сорок тысяч солдат подкрепления. Это было именно то, чего я боялся. Как бы успешно ни
шло сопротивление, китайцы все равно подавили бы его в конце концов одним только численным перевесом и превосходством огневой мощи. Но я не мог предвидеть воздушной бомбардировки монастыря Литанг в Каме. Услышав об этом, я
заплакал. Я не мог поверить, что люди способны на такую жестокость по отношению друг к другу. За этой бомбардировкой
последовали безжалостные пытки и казни женщин и детей, отцы и мужья которых участвовали в движении сопротивления,
и, что совершенно неслыханно, отвратительное оскорбление
монахов и монахинь. После ареста этих простых, религиозных людей принуждали публично нарушать обет безбрачия и
даже убивать людей. Я не знал, что мне делать, но делать чтото
я был должен. Я немедленно потребовал встречи с генералом

[242]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

Чжан Гохаем, которого поставил в известность, что намереваюсь написать лично Председателю Мао. ‘Как тибетцы могут
доверять китайцам, если вы так поступаете?’ — заявил я ему. Я
решительно высказался, что они не имеют права делать такие
вещи. Но это только вызвало ответные аргументы. Моя критика — это оскорбление РодиныМатери, которая хочет лишь одного: защитить мой народ и помочь ему. Если ктото из моих
соотечественников не хочет реформ — реформ, которые принесли бы благо массам, потому что защитили бы их от эксплуатации, — тогда они должны быть готовы к тому, что их накажут. Его доводы были рассуждениями невменяемого. Я сказал,
что это не может никоим образом оправдать пытки невинных
людей, а тем более бомбардировку их с воздуха”. Далайлама
пишет, что инцидент в Литанге изменил его представление о
китайских коммунистах. Он стал первым звеном в цепи событий, приведших его к бегству в Индию.
Во второй половине 2000-х годов американский журналист Питер Уонакотт встретился с несколькими выжившими
литангскими монахамипартизанами в индийском городе
Дарджилинге. Ему удалось записать их ценные, на мой
взгляд, свидетельства. Один из них по имени Чодак, на тот
момент восьмидесятитрехлетний старик, проживал в центре
для беженцев, занимаясь отделкой ковров. “Мы сражались,
чтобы защитить буддизм от тех, кто хотел причинить ему
вред”, — сказал он Уонакотту. Чодак рассказал про встречу, на
которой китайский генерал призвал их отказаться от оружия.
Монахи носили оружие, чтобы защитить себя от бандитов.
Генерал угрожал сжечь монастырь, если они не подчинятся.
“Китайцы говорили, что они защищают нас и что нет необходимости носить оружие, — рассказал Уонакотту еще один монах Наванг Датха. — Мы отказались”.
Вместо этого литангские монахи подкрались ночью к
близлежащему китайскому лагерю и напали на него. Китайская армия ответила на это атакой на монастырь во время
предрассветного рейда. Тибетцы сопротивлялись самодельными пистолетами, старинными винтовками, топорами и ножами. “Все носились тудасюда, — говорил Чодак. — Мы не
знали, кого мы убиваем”.
Младший брат Датхи, Тенлай Тенцинг, сумел скрыться из
монастыря раньше на черном семейном скакуне. Китайские
войска застрелили лошадь, но монах продолжал бежать. Наткнувшись позже на лошадиную тушу, Датха опасался, что его
младшего брата убили. Он был несказанно счастлив, обнаружив брата живым и невредимым в родительском доме. Когда

[243]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

бомбы с китайских самолетов были сброшены на монастырь,
Чодак бежал в Лхасу, подальше от боев в Каме.
Соответствующая пропаганда велась с обеих сторон. Китайские средства массовой информации утверждали, что монахи жестоко отреагировали на попытки Китая ликвидировать “феодальную крепостную систему” и “рабство”.
Правительство обвинило тибетских повстанцев в нападениях на военных и правительственных чиновников, повреждениях дорог и мостов, а также изнасилованиях, грабежах и
убийствах. В результате Коммунистическая партия Китая
распространила “важные приказы о подавлении беспорядков”, назвав это “освободительной войной против феодалов
и рабства”. В свою очередь, Далайлама говорил о “бомбардировке невинных людей”, а газета “Зеркало Тибета” печатала
рисунок бомбежки с подписью, в которой сообщалось о “разрушении монастырей” и “убийстве современным оружием нескольких тысяч свободолюбивых, храбрых, плохо вооруженных тибетцевкампа”, однако не приводилось никаких
конкретных цифр жертв этой бомбардировки монастыря Литанга.
Но на сражении в Литанге война для бывших монахов не
закончилась. Они мечтали получить военную подготовку и современную огневую мощь, чтобы сокрушить китайских солдат.
Один из литангских монахов по имени Лхоцзе, старший брат
Датхи и Тенцинга, добрался до Дарджилинга, выдавая себя за
торговца. Когда он туда прибыл, то постучал в дверь Гьяло
Тондупа, брата Далайламы. Гьяло Тондуп уже был видной фигурой среди тибетцев, и его политические симпатии были им
хорошо известны. Выслушав, что Лхоцзе рассказывает о неудавшемся восстании, Тондуп ответил предложением: “Если
ты хочешь тренироваться, возможно, я найду место, куда тебя
отправить”. Согласно рассказам двух оставшихся в живых
братьев монаха, которым тот позже сообщил об этом разговоре, он согласился на секретную миссию.
Вдобавок к Лхоцзе Тондуп рекрутировал еще пять тибетских бойцов и отправил их в начале 1957 года на тихоокеанский остров Сайпан для обучения с инструкторами ЦРУ. Тибетцы научились управлять радиопередатчиком, стрелять из
современного оружия и устраивать засады.
Другой старший брат Далайламы, Тубтен Джигме Норбу,
работал на Сайпане переводчиком. После шести месяцев тренировок Лхоцзе и монах по имени Атар парашютировались
обратно в Тибет. Путешествуя с другими повстанцами, пара
передавала по радио запросы на оружие и материалы и держала ЦРУ в курсе сопротивления внутри Тибета. Джон Кна-

[244]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

ус, бывший офицер ЦРУ, в письменном виде дал показания
Конгрессу США в 1999 году, что ЦРУ сбросило две партии
оружия в Тибет в июле 1958 года и феврале 1959 года. Среди
них четыреста три винтовки Ли Энфилда, шестьдесят ручных гранат, двадцать пулеметов и двадцать шесть тысяч патронов. По оценкам Кнауса, к концу 1960-х годов ЦРУ сбросило повстанцам семьсот тысяч фунтов грузов.
Покидая Тибет в 1959 году, Далайлама помахал провожавшим его повстанцам. Те восприняли этот жест, как благословение на борьбу. Когда брат Далайламы Тондуп расширил ряды
поддерживаемого ЦРУ сопротивления, бывшие литангские
монахи Датха и его брат Тенцинг также туда завербовались.
Тенцинг вспоминает, что прибыл в 1959 году на уединенную
тренировочную базу в Скалистых горах Колорадо под названием КэмпХейл. Он смотрел на сосновые леса и заснеженные
вершины. “Я чувствовал, что вернулся в Тибет”, — говорит он.
Согласно письменным показаниям Кнауса Конгрессу, тибетцы
тайно обучались в Колорадо до 1964 года.
Тондуп много путешествовал, чтобы публиковать информацию о тяжелом положении Тибета, набирать бойцов и устанавливать связи с иностранными спецслужбами, — по воспоминаниям его сына, Хедруба Тондупа, который действовал
в качестве его личного секретаря.
Но внутри Тибета сопротивление ослабло. Превосходная
радиосвязь Китая позволила ему переиграть партизан. Его
авиационные силы разгромили тибетских бойцов. Большинство агентов ЦРУ, отправленных в Тибет, были схвачены или
убиты.
В смятении повстанцы отступили к горной базе, известной как Мустанг, находившейся прямо за южным Тибетом
внутри Непала. Бойцы из Мустанга рассказывают, что Тондуп периодически появлялся, чтобы поднять их дух. “Вам не
нужно беспокоиться о еде и поставках. У нас есть спонсоры,
которые позаботятся об этом”, — говорил им Тондуп. Они догадывались, что речь идет об Америке.
В Мустанг прибыло так много людей, что запасы быстро
истощились. Чодак вспоминает, что продал свой меч и шкатулку — амулет, который он носил на шее, — чтобы купить
провизию. Мятежники совершали набеги на фермы с овцами, которые обеспечили бы им еду и шерсть, чтобы противостоять холоду. Внутренние конфликты представляли такую
же серьезную угрозу для операции в Мустанге, как и китайская армия. По словам Тенцинга, несколько тибетских бойцов жаловались на то, что их командир прикарманивал общие средства. В 1968 году Тенцинг, испытывая отвращение к

тому, что случилось с сопротивлением, вернулся в Дарджилинг и открыл там пельменную.
ЦРУ закрыло учебные лагеря несколькими годами ранее и
свернуло снабжение повстанцев. Приоритеты в американской политике менялись, погрязшее во вьетнамской войне
правительство не хотело погружаться еще в один азиатский
конфликт. Далайлама также сформировал новую позицию в
отношении Китая. “Независимость больше не актуальна”, —
провозгласил он. В начале 1970-х годов он попытался распустить повстанцев и положить конец кровопролитию. Чодак
рассказал, что завершил свою войну с китайцами после слезной встречи 1972 года с Далайламой в Дхармсале.
Не все согласились покинуть Мустанг. Некоторые бойцы
предпочли стрелять в себя или перерезать себе горло, чем ослушаться приказов Далайламы.
Так закончилась вооруженная борьба тибетцев, длившаяся
два десятка лет. Монахи сложили оружие и перешли к ненасильственному сопротивлению. Несмотря на это, уже в 2000—е
один из духовных лидеров Восточного Тибета, перерожденец
из Литанга Тензин Делек Ринпоче, был приговорен к пожизненному заключению по обвинению в организации теракта в
Чэнду. Он умер в тюрьме четыре года назад. Впрочем, в этой истории есть много темного. Мировая общественность считает
его обвинение ложным. Монахи Кама и Амдо уже давно не воюют с китайцами. В знак протеста они убивают самих себя. Каждый год в Восточном Тибете происходят самосожжения.

[245]
ИЛ 6/2020

У выхода из парка мы поймали машину до Даочэна с заездом
за Денисом и нашими рюкзаками. В Даочэне водитель остановился рядом с группой устрашающего вида мужчин в одинаковых черных кожанках и с мобильниками в руках — других водителей. Начал о чемто с ними переговариваться.
Вообще на всем протяжении нашего пути водители обликом
напоминали скорее русских провинциальных мафиози из
90-х. Словно короли города, горделиво стояли они кружком
на центральных площадях, зорким взором выискивая очередную жертву. Выловив незадачливого странника с пыльной котомкой за плечом, всей бригадой вели его к машине, как на
убой. Старались затолкать в нее как можно больше горемык.
Стоило с вечера условиться с водителем об утренней поездке,
как он начинал названивать тебе уже среди ночи. Причем с
разных номеров и разными голосами. А с утра обнаруживалось, что ждет тебя совсем не тот человек, с кем ты договари-

Илья Фальковский. Восхождение

VI

[246]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

вался. Водитель доставлял тебя до точки и, распрощавшись,
уезжал в свой родной город, но на другой день ты снова встречал его странным образом даже не здесь, а в следующем пункте своего маршрута. Как ни в чем не бывало, скрестив руки на
груди, уверенным каменным монументом высился он над городом среди точно таких же будто вросших в асфальт фигур.
После долгих переговоров, в ходе которых нас передавали из рук в руки и пересаживали из машины в машину, мы очутились в минивэне, где уже сидели: на переднем сидении толстый монах с круглой головой и тремя складками на шее,
слева от меня пастух“индеец” с вплетенными в косички ленточками, в пропахшей ячьим навозом засаленной накидке и с
задубевшими черными пальцами, за ним его уваленьсын, инвалид, которого он вез в больницу, и менеджер торговой компании в пиджаке у окна. Менеджер без конца курил, даже не
опуская стекло, малая толика дыма вытягивалась через чуть
приоткрытое окно водителя, а остальной валил прямо на нас,
я с тревогой косился на Дениса, но тот ничего, терпел, хоть
и со страдальческим выражением на лице.
Дорога шла среди каменистой пустоши, снег уже лежал не
на вершинах, а прямо на ней. Мы не успели позавтракать и
были голодны, попросили водителя притормозить у первого
придорожного ресторана. Заняли столик у окна с непритязательным видом на автомойку и заказали пяток овощных блюд
сычуаньской кухни.
— Только, пожалуйста, не остро, — попросил я.
Монах с менеджером разместились по соседству. Пастух с
сыном остались сидеть у входа. “Наверное, у них нет денег даже на рис”, — подумал я и, решив их угостить, позвал к нам за
столик. Оба ели с заметным наслаждением, урча и крякая, как
будто последний раз видели пищу с неделю назад.
Курильщик, слава богу, высадился по пути. За ним монах.
Чутьчуть не доехав до города, водитель вдруг сделал еще одну остановку. Голоснул грузовикдальнобойщик и запихал в
кабину пастуха с сыном. “Индеец” помогал залезть сыну, а я
помогал ему затащить неподъемную котомку на высокую подножку. Нас же водитель пересадил в такси. Отслюнявил шоферу пятьдесят юаней из заплаченных нами денег, повернул
обратно и был таков.
Первое, что меня удивило в Литанге — обилие монахов в
прямоугольных желтых кепках с продолговатым козырьком,
бордовых куртках и юбках. Они здесь были везде. Деловито
шныряли по улицам, совершали покупки в магазинах и на
рынке, чинили машины и велосипеды.

[247]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

Традиционно покрутив в храме молитвенный барабан
вместе со старушками и монахами, мы вышли на площадь, где
женщины делали танцевальную гимнастику под музыку из колонок. Вокруг стояла толпа зевак, большую часть которой составляли монахи.
Перекусив в тибетской забегаловке, мы отправились в
гестхаус спать. Я улегся в постель, выключил ночник и только погрузился в сон, как опять началось то же самое — раздались знакомые вопли. Денис забегал по комнате, закричал, запричитал, застонал. Он то и дело прикладывался к баллону,
ему становилось лучше, отпускало, но ненадолго. И все продолжалось — он ложился, задыхался, вставал, бегал, кричал, я
спрашивал, чем помочь, — и так до самого утра.
Утром мы заглянули в ближайшую аптеку. Аптекарь выдал
нам две коробки с тибетскими средствами — одно от горной болезни, а другое — успокоительное. Денис заел их рисом с курицей, и мы двинулись к дому, где родился седьмой Далайлама.
По пути нам попадались тибетские женщины в длинных юбках,
с тяжелыми серьгами в ушах и двумя косичками и тибетские
мужчины с длинными волосами и в красных платках на голове,
сплошь похожие на индейцев апачей из старых американских
вестернов. Прошли мимо ряда розоватосерых мазанок с большими свастиками на заборах. Дорогу нам пересекла упитанная
свинья, поросшая длинной черной шерстью. Наконец через какуюто стройку и раскопанную экскаватором канаву вышли к
священному дереву у дома Далайламы. По мостику над канавой
перешли к дому из белого камня с деревянными бордовыми окнами, бордовой крышей, золотыми цилиндрами, колесом учения и ланями над центральной, храмовой частью. Через увешанные белыми платками ворота прошли во внутренний двор,
где сидели старушки в тибетских платьях, подпоясанных разноцветными поясами, с молитвенными барабанами и четками в
руках и бормотали мантры. Во флигеле справа стояли чайники
и кастрюли — там размещалась кухня. Но сам дом Далайламы
был закрыт на замок. Мы вышли на улицу и уже собирались уйти, когда появилась троица китайских туристов с тибетским гидом. Гид принялся стучать в соседнюю калитку и когото громко звать. Никто не отзывался. Тогда гид залез на забор и стал
кричать с него. Внезапно калитка открылась, и оттуда вышел
молодой человек с ключами. Он отпер замок и сходу начал проводить экскурсию для китайцев, временами обращаясь к нам на
хорошем английском языке. В подвальном помещении вдоль
стены стояли каменные фрески с изображением Далайламы.
Перед ними — чашечки и деньги. Деревянные опорные столбы
были повязаны белыми и оранжевыми платками. На стене ви-

[248]
ИЛ 6/2020

села табличка: “Место, где родился седьмой Далайлама”. Я ходил, чуть пригнувшись, чтобы не удариться головой о массивные деревянные балки и перекрытия. Из подвала вела лестница на первый этаж. В кухне с почерневшей от сажи стеной на
полках стояла старинная медная утварь, висели портупеи, походные сумки и ружье. В другом помещении — покрытая ковром деревянная кровать с двумя статуями Будд на подушке. Еще
в одном — реликвии самого Далайламы — книги, предметы обихода, одежда, зеркальце. Напротив — небольшие чучела животных и почемуто скелет ребенка в банке. Парень также поведал,
что на капители одной из опорных колонн сохранились мистические знаки — следы молока львицы, но, как ни старался, я так
и не смог их рассмотреть.
В комнате с алтарем, в котором стояла статуэтка Далайламы, на стене висел текст стихотворения его предшественника, шестого Далайламы.
Шестой Далайлама оставил о себе память как гуляка и повеса, автор множества любовных стихотворений, а также
тем, что однажды, когда ктото усомнился в его чудодейственных способностях, пустил струю мочи со стены своего дворца, а затем втянул ее обратно.
Когда захватившие Лхасу монголы увезли его в свой военный лагерь, он сочинил такое стихотворение:

Документальная проза

О белый журавль, моим зовам внемли!
Дай ты мне сильные крылья свои.
В дальних краях я не задержусь,
Только слетаю в Литанг и вернусь!

Стихотворение было воспринято как указание на реинкарнацию Далайламы в Литанге. Злые языки, впрочем, поговаривали, что у стихотворения другой смысл — якобы оно посвящено таинственной литангской любовнице шестого
Далайламы. Впоследствии монах местного монастыря, в которого спонтанно вселился оракул божества Нечунга, узнал в
мальчике будущего седьмого Далайламу. Это было сопряжено с опасностью для его жизни, поскольку на троне в Лхасе
сидел самозваный шестой Далайлама, выдвинутый ойратским ханом Лхавзаном. Мальчика спрятали в монастыре Литанга, а после ряда перипетий при поддержке китайского императора Канси перевезли в Лхасу. Деятельность седьмого
Далайламы пришлась на трудные времена. При нем Тибет
окончательно впал в зависимость от китайской Цинской империи. Были снесены стены Лхасы, император прислал туда
своих наместников “амбаней” и установил военный гарни-

зон. Отстраненный от власти седьмой Далайлама сосредоточился на ученой деятельности и писании стихов, только, в отличие от своего предшественника, духовных:

Тибетолог Гленн Муллин пишет, что седьмой Далайлама
в своих стихах часто с юмором говорил о серьезных вещах.
Он знал, что тибетцы любят смеяться, и потому не гнушался
использовать юмор, мирскими метафорами и земными образами передавая духовный смысл. В цикле его четверостиший, в первых двух строках которых ставится вопрос, а в следующих двух дается ответ, можно встретить, например,
такой вопрос: “Что как вонючий пук, который, хотя и невидим, но очевиден?”. Ответ: “Собственные недостатки, которые столь же очевидны, как и попытки скрыть их”. В другом
стихе Далайлама спрашивает: “Какой запах тела легко приобрести, но трудно утратить?” Он отвечает: “Привычки, перенятые у людей, чья жизнь далека от истины”.
Легкость стиля и ясность подачи его сочинений мгновенно завоевали им аудиторию во всей Центральной Азии. Их
популярность остается такой же большой сегодня, два с половиной века спустя. В истории седьмого Далайламу помнят
как одного из самых глубоко духовных учителей своей эпохи.
После дома Далайламы мы отправились к возвышающемуся над городом монастырю по улице глинобитных мазанок.
Перед входом в монастырь завернули в зал молитвенных барабанов и, ритуально покрутив, обошли их все. Народу здесь
никакого не было — только одна женщина в цветном переднике и белой панамке, с маленьким барабаном в левой руке,
крутила вместе с нами большие. В соседнем зале на алтаре с
подношениями соседствовали портреты десятого Панченламы, похищенного китайцами и бесследно пропавшего мальчика — одиннадцатого Панченламы, и ушедшего в изгнание
четырнадцатого Далайламы. Затертый фотопортрет последнего Далайламы имелся и на стене над входом.
Мимо белой ступы мы прошли ко входу в основную часть
монастыря, откуда навстречу нам выехали несколько монахов на мотоциклах. В зале собраний проходила торжествен-

[249]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

В темнице страданий сансары, нет которой конца,
Лишенные счастья блуждают шесть классов существ —
Твои родители, с заботою такой взрастившие тебя.
Отринь привязанность и неприязнь и состраданье
созерцай.
Уму блуждать не позволяй и в сострадании пребудь.
Осознанности не теряй и в сострадании оставайся...

[250]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

ная церемония, в которой участвовали свыше сотни монахов.
Некоторые пели мантры, некоторые, казалось, впали в
транс, возвышались над всеми три монаха — в золотой короне и бордовой накидке в центре и в белых коронах и белых
накидках по бокам.
Миновали украшенный росписями зал Джоканг с бронзовой статуей Будды высотой двадцать восемь с половиной метров и зал Цонкапы с двадцатитрехметровой статуей Цонкапы,
основателя школы Гелугпа, фактическим главой которой является Далайлама. Прогулялись по полуразрушенным и полузаброшенным задворкам монастыря, мимо полустертых фресок
вышли на крышу, где стояла посуда с водой. Оттуда шел ход к
полупустым комнатам со старинными сундуками, наполненными домашним скарбом. Снова спустились вниз, мимо толпы
идущих с занятий с книжками и сумками детейпослушников,
один из которых был в яркооранжевой куртке с надписью
“MC” поверх традиционного монашеского одеяния. Вышли к
залу, где протекали реставрационные работы — плотники
строгали и пилили свежие балки, художники расписывали стены свежими фресками, а грузчики затаскивали две небольшие
статуи Будды в позе “останавливающий демона Мару”.
По широким ступенькам из массивных каменных глыб
поднялись на Восточный холм, откуда с высоты птичьего полета открывался вид на монастырь, Литанг, долину и островерхие пирамиды гор за ней. Здесь на холме располагалась
монастырская библиотека. Монахи смотрели видео с лекцией четырнадцатого Далайламы, но, как только мы появились,
засмущались и его выключили.
— Видимо, мы чемто похожи на китайских полицейских, — подмигнул я Денису.
Спустились по склону к двухэтажным монашеским общежитиям с широким внутренним двором, в котором один монах брил другого. В центре покрытого остатками бетона двора находился вольер с большими кадками зелени. Я
бесстыдно заглянул в несколько келий. Они состояли из двух
комнаток — в первой шкафы с книгами, во второй двухъярусные кровати на шесть и восемь человек. С лестницы, ведущей
на второй этаж общежития, был виден каменный монастырский забор с белыми ступками, а за ним — желтозеленые холмы с куцей растительностью, пастбища, поля и вдали еще
один, маленький, монастырь, к нему вела песчаная дорога. У
меня зародилась идея до него дойти.
Мы поднялись на соседний холм с увешанной флажками
ступой, откуда разворачивался другой вид на белую монастырскую стену, золотые крыши, свежую траву холмов, пло-

[251]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

ский город без единого высокого здания и темную линию гор
на горизонте. Здесь я уговорил всех дойти до маленького монастыря. Мы спустились мимо жующей короткую былинку
черной коровы “дзомо” и неспешно, чтобы не напрягать Дениса, отправились в путь. Ворота монастыря из пары тонких
брусьев были заперты на проволоку. Развязав ее, я вошел
внутрь. Тишина. Только журчит вода из ручья. Мы заглянули
в ближайший домик. Пусто. В бывшей келье осталась пара
скамеек, на которые мы и присели отдохнуть.
Главный храм оказался закрыт. Побродив по территории,
мы уже собрались уходить, когда мне показалось, что в самом
дальнем домике топится печка. Я подошел к нему.
— Есть здесь кто?
Тишина.
Еще раз, громче:
— Есть здесь кто?
Из домика вышел молодой лопоухий монах с едва пробивающимися усиками.
— Извините, что нарушил ваш покой, — сказал я.
— Да ничего, я медитировал. Заходите, пожалуйста, в гости, — улыбаясь, зазвал он.
Внутри оказалось тепло и душно. Мы скинули куртки и
расселись на полу драпированной золотистыми шторами и
бордовыми коврами маленькой комнатушки, добрую половину которой занимали матрац с одеялом. Монах предложил поесть — показал шкатулку с мукой цампа, лепешку из муки. Даже показал, как эта лепешка лепится. Но мы от всего вежливо
отказывались. Согласились только на чай. Монах бросил в
термос круглую таблетку пуэра и разлил чай в одноразовые
стаканчики. Покитайски он говорил куда хуже меня, но мы
както ухитрялись объясняться.
Он продолжал проводить ликбез. Показал все фотографии алтаря на стене и поведал, кто на них изображен. Кроме
Далайламы, я мало кого знал. Показал молитвенные рукописи и почитал одну из них. Затем снял шерстяную куртку и стал
почемуто раздеваться вплоть до майки и снова одеваться,
смущая девушек, — показывал, как завязывается и подпоясывается его юбка “шемдап”, поверх надевается рубашкабезрукавка “дхонка”, а на плечи набрасывается накидка “зен”.
Когда темы иссякли, монах стал показывать фотографии
в телефоне — показал своих родителей, простых кочевников,
живущих в шатре, вокруг которого пасутся яки. Наконец фотографии тоже иссякли.
На душе было весело и спокойно. Даже Денис забыл про
свои недуги. Чая мы напились, так что стали прощаться. На

[252]
ИЛ 6/2020

прощание монах подарил мне пакетик зеленого нюхательного порошка. И благословил нас на дорогу.
В сумерках мы вернулись домой. Ночью Денис опять бегал и причитал, но както более вяло. Я решил, что помогают
лекарства.

Документальная проза

VII
На следующее утро муж нашей хозяйки, белозубый тибетец в
лихо заломленной набекрень ковбойской шляпе, предложил
отвезти нас на горячий источник. В памяти всплыли китайские горячие источники — уютные ванны с жасмином, женьшенем, лепестками розы, вином и прочими добавками. Переходишь из одной в другую и нежишься себе в удовольствие.
Так что я с готовностью согласился.
Залезли в белый джип и понеслись по бескрайним альпийским лугам с ледниковыми валунами и пасущимися среди них
черными яками с белыми прогалинами на мордах и белыми
пушистыми хвостами. Я сидел спереди — играл роль переводчика. По пути наш новый друг подобрал средних лет женщину, которая с трудом забилась на заднее сидение вместе с девочками и Денисом.
— Это моя любовница, — с гордостью объяснил он мне. —
Пока вы будете купаться в источнике, я буду проводить с ней
время.
Мы свернули с трассы и заскакали по кочкам и камням,
преодолевая широкие ручьи. Наконец машина резко встала,
дернув задом, как будто як воткнул в землю рога.
— Всё, дальше не проеду, — сказал ковбой. — Идите пешком.
Мы побрели вверх к тянувшимся из земли струйкам пара.
Первый же источник оказался неглубокой круглой ямой в земле, обложенной камнями, с запахом сероводорода и водой на
донышке. Мы разочарованно переглянулись. Но тут к яме подошла большая семья тибетцев, глава которой скинул штаны,
лихо впрыгнул в яму, заткнул тряпкой сток, и вода начала прибывать. Когда ее уровень достиг его колена, в яму стали забираться остальные члены семьи. Места нам уже не оставалось,
мы поплелись к следующей струйке пара вдали. Но при приближении выяснилось, что эту яму уже облюбовала стайка абсолютно голых женщин. Пришлось поворачивать восвояси, к
первому источнику, хотя Денис и с любопытством поглядывал
в их сторону. Семья уже ретировалась, на камнях сидела группа монахов, свесив ноги в яму. Мы с Денисом уселись рядом с
ними. Девочки остались стоять чуть поодаль. Вокруг отирался
мужик с бутылкой пива в руках, хищно косясь на нас. Вдруг

[253]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

один из монахов, самый жирный, замахал рукой, отгоняя девочек, а потом скинул рясу и в чем мать родила плюхнулся в яму.
Довольно фыркая и обдавая нас брызгами горячей воды, он
принялся там плескаться. Один за другим к нему начали присоединяться остальные монахи. В конце концов все набились в
яму как сельди в бочку. Влезать в эту гущу колышущегося жира
и мяса мы постеснялись. Хищный мужик оказался банщиком —
он то и дело регулировал уровень воды в яме, используя разные тряпки. Я понял, что у местных жителей эти два источника играют роль общественных бань, мужской и женской.
Девочки так и гужевались между двумя ямами, отойдя от
нашей, но и не решаясь присоединиться к голым тибетским
купальщицам.
— Придется соорудить свою собственную купальню, —
предложил Денис.
Я кивнул — эта мысль назревала и у меня в голове.
От женского источника вниз тек ручей с подходящими
ложбинами. Мы подобрали пару брошенных кемто тряпок и
заложили сток. Вода быстро наполнила ямку недостаточной
глубины, чтобы сидеть, но зато в ней можно было лежать. Беда только, что вода оказалась такой горячей, что я чуть не ошпарил неосторожно засунутую в нее пятку. Тогда Денис догадался перекрыть камнями русло протекающего неподалеку
холодного ручья так, чтобы изменить его поток. Теперь холодная вода смешивалась с горячей, и в нашей ямке можно было спокойно валяться. В ней даже помещались два человека.
Довольные, мы улеглись плечом к плечу с дочкой, ногами в
сторону Литанга, а головами — в сторону видневшихся на горизонте белых пастушьих юрт и холмов за ними.
Так бы и лежали в бьющей изпод земли теплой воде безграничного тибетского плато, любуясь низкими белыми с
чернинкой облаками, но вскоре за нами пришел ковбой.
Медленно потянулись к джипу мимо то по одному, а то по
двое валяющихся прямо на земле тибетских монахов — словно на теплой перине.
По пути в город обогнали машину с привязанной к ней лошадью. Заглянули в монастырский магазин с утварью, одеждой, конскими седлами и попонами, купили в нем четок и благовоний. Спустившиеся с гор длинноволосые тибетцы в пончо
выбирали себе платки, монахи пересчитывали толстые пачки
сотенных купюр.
После ужина вернулись домой. У входа нас встретил белозубый ковбой.
— Завтра утром состоится “небесное погребение”. Хотите
посмотреть?

[254]
ИЛ 6/2020

Я слышал, что китайцы долго боролись с этим обрядом.
Мало осталось мест, где еще можно его увидать. Литанг — одно из них.
Я описал эту возможность нашим дочкам.
— Конечно, мы голосуем за, — безапелляционно заявила
Кира.
Но ночью приступы нахлынули на Дениса с новой силой.
Бедняга метался по комнате, баллон сжег ему легкие и кишки
и больше не помогал, от лекарств не было никакого толку.
— Господи помилуй, господи помилуй, — доносилось из каждого угла.
О том, чтобы ехать на “небесное погребение”, не могло
быть и речи, ведь туда придется подниматься. Денис боялся,
что большей высоты он уже не перенесет. Лишь бы дотянуть
до утра и возвратиться ко мне в Гуанчжоу. Утром мы провели
совещание с девочками. Все сошлись на том, чтобы отказаться от этой затеи и ехать вниз в Кандин. Они начали собирать
вещи. Я вернулся в номер. Грустный Денис сидел на кровати
и смотрел в пол.
— Мы решили — едем домой, — сказал я ему.
— Ты знаешь, — ответил он, — всетаки очень жаль. Так хотелось увидеть. Мы же уже почти добрались. Еще всего
дветри сотни метров. Вверх. Я потерплю. Пару часов.
— Ты уверен?
Он молча кивнул.

Документальная проза

VIII
Знакомый джип подвез нас к холму, весь склон которого снизу доверху был обтянут молитвенными флажками, как новогодняя елка гирляндами. Литанг остался далеко в долине. Наверху холма уже ктото разжег костер. К своему удивлению,
кроме тибетцев мы обнаружили группу уже знакомых туристовизраильтян во главе с долговязым. С ними был китаецпереводчик. Все вместе они грелись у костра. Впервые разговорились с израильтянами. Самый старший из них, с
черной бородкой, опознал в нас по акценту бывших соотечественников — он был родом из Белоруссии и единственный
из всех говорил порусски. Остальные действительно путешествовали после службы в армии, а он уволился с работы в компании программистов и решил несколько месяцев передохнуть. С товарищами познакомился уже в поездке.
Справа от нас, на вершине более высокого холма собирались гигантские грифы. Казалось, они хорошо знают расписание ритуала.

[255]
ИЛ 6/2020

Илья Фальковский. Восхождение

— Кого будут хоронить? — спросил я у одного из тибетцев.
— Да дедушку из деревни.
“Хорошо, что не бабушку”, — подумал я, но вслух не сказал.
Гдето через полчаса дотоле чинно восседавшие грифы
взмыли ввысь и начали кружить над нами. То ли действовали
по графику, то ли завидели вдали процессию — с их холма
был хороший обзор.
Действительно, над дорогой поднялось облако пыли — к
нам приближалась кавалькада белых джипов. Грифы переметнулись на площадку метрах в пятидесяти над нами. Из
джипов гурьбой высыпали тибетские мужчины — молодые,
старые и средних лет — и потащили к площадке с грифами саван с мертвецом. Грифы нетерпеливо принялись обступать
людей, некоторые из тех отгоняли их палками. Все это проходило размеренно и без излишней суеты.
Мы стояли не слишком близко, было мало что видно, но я
подумал, что это правильно — мне бы не хотелось, чтобы девочки лицезрели в подробностях все, что случится. Мозг сам
дорисовывал нужные детали, и этого было достаточно.
Я наблюдал за одним из мужчин, который точил большой
нож на камне, и не заметил, как несколько других доточили
свои тесаки и вмиг расчленили тело. Все разбежались прочь,
и пришло время грифов.
Стервятники толпой налетели на тело, сгрудились в кучу,
рвали его на куски, кромсали, терзали. Отнимая друг у друга,
тянули в разные стороны кишки, били крыльями и метались
по холму.
Наблюдая, мужчины терпеливо ждали чуть поодаль. Довольно быстро пища закончилась, и грифы угомонились. Но
оказалось, это еще не конец церемонии. Двое мужчин снесли
вниз саван с остатками одежды покойника и начали сжигать
их в печи из серого камня, с небольшой горкой яблок в виде
подношения. Несколько других надели целлофановые плащи
и взяли в руки молотки и пилы. Они принялись дробить кости в кровавую кашу. Выходит, мясо было лишь на первое, а каша — на второе. Теперь уже утолившие голод грифы спокойно ждали вблизи, вперемешку с людьми.
Эта вторая часть действа оказалась очень долгой. Она тянулась часдва или больше и стала бесконечной, слилась с самим временем. Борясь с холодом, я ходил взадвперед по площадке. Повсюду валялись зубы, остатки костей, черепов.
Дениса опять стало накрывать, он задыхался рядом со
мной и бормотал под нос слова русской молитвы. Мне тоже
не хватало воздуха, я пытался набрать его полную грудь, но
воздуха было чудовищно мало, его становилось все меньше и

[256]

Документальная проза

ИЛ 6/2020

меньше, вдобавок сердце прыгало так, что чуялось, хочет вырваться дикой птицей и улететь.
Мы стояли у стены небольшой постройки. Израильтяне
вернулись назад к костру. С нами остался лишь соотечественникбелорус. С задумчивым, потупленным взглядом он сидел
рядом на приступочке. До меня доносился смех долговязого,
потягивавшего “Red bull” у костра. Для этой молодежи происходившее было всего лишь забавой, а местные жители — рыбками в аквариуме.
Но может быть, я не прав? Чересчур серьезен? Может
быть, как раз их поведение соответствовало моменту, а не
мое?
Не знаю, как девочки, но я испытывал отвращение к церемонии и к себе самому, на нее смотревшему. Скрежетали пилы, гукали по камням молотки, клокотали грифы, Денис стенал, тибетец у печи пел мантры, долговязый хохотал, у гор
снова проявились лица, сердце скакало, мысли путались, эти
лица смотрели ненавидящим взглядом, отвращение мешалось с безумием, безумие с отвращением.
“Ты слишком впечатлителен”, — пытался успокоить я сам
себя. Тело — это же просто пустой сосуд, как учат буддисты. И
ничего больше. Никчемный, ненужный. Древесины здесь мало, на все трупы не хватит, в каменистой почве могилу не выроешь. Все естественно и продумано самой природой. Горы
кормят людей, а люди птиц. Древний обычай идет из глубины веков. Он упоминается еще в “Тибетской книге мертвых”,
датированной VIII веком: “Ты увидишь свой дом, слуг, родственников и свое тело и подумаешь: ‘Я умер! Что делать?’ — и,
охваченный глубокой скорбью, поймаешь себя на мысли:
‘Что бы я только ни отдал, чтобы снова иметь тело!’ С этой
мыслью ты будешь переходить с места на место, блуждая в поисках тела. Даже если бы ты мог девять раз подряд войти в
свое мертвое тело, слишком долгое время провел ты в Чёнид
Бардо, и оно окажется замерзшим зимой, разложившимся летом, или твои родственники сожгут его, или предадут земле,
или бросят в реку, или отдадут на съедение птицам и диким
зверям. Поэтому, не найдя тела, чтобы войти в него, ты останешься недовольным и почувствуешь себя так, будто тебя
проталкивают в узкие щели и расщелины скал и валунов. Эти
страдания возникают в промежуточном состоянии при устремлении к новому рождению. Ты ищешь тело и не находишь
ничего, кроме страданий. Отринь свою жажду иметь тело;
смири свой ум; действуй так, чтобы там остаться”.
Наконец каша была готова, и грифы принялись ее поглощать. Через пару минут они окончательно насытились. До-

вольно расправили двухметровые крылья и уселись греться
на солнце. Весьма осмысленно — как я читал, ультрафиолет
уничтожает попавшие на крылья бактерии.
Мы подошли к ним поближе. Парочка из них еще доклевывала кашицу с травы, разинув хищные клювы и недружелюбно косясь на нас маленькими злыми глазами. Рядом с плоским камнем на кровавой траве валялись брошенные
молотки, топоры, пилы, зубила. Но вот, когда исчезла последняя крошка того, что раньше было телом человека, и эти
запоздавшие птицы распахнули крылья навстречу солнцу. Я
тоже распахнул руки и представил себя старым орлом, летящим к солнцу, чтобы сгореть там, упасть в море и возродиться из него молодым и сильным.
Все стало тихим и спокойным. Голова снова чистой. Отвращение вдруг прошло — я понял, что горы, птицы и люди
действуют вместе и заодно. Я вспомнил те древние времена,
которые описывали Лецзы, Чжуанцзы, Жуань Цзи и иже с
ними, когда люди, птицы и звери жили вместе. “Да, во времена, когда свойства были настоящими, люди жили рядом с птицами и зверями, составляли один род со всеми существами”.
Значит, эти времена не ушли безвозвратно, не остались в
прошлом. На земле еще можно отыскать места, где сохранилась такая гармония.

[257]
ИЛ 6/2020

Статьи, эссе
[258]
ИЛ 6/2020

Харпер Ли
Любовь... другими словами
Эссе
Перевод с английского и вступление Юлии Четвериковой

Публикация романа “Убить пересмешника” в 1964 году обещала дать
начало блестящей писательской карьере 34-летней на тот момент Харпер
Ли. Известно, конечно, что на протяжении почти всей ее жизни эта книга
оставалась ее единственным произведением (до недавно вышедшей “Пойди поставь сторожа”). За писательницей уже давно закрепилась репутация
немногословной женщины, ведь она перестала давать интервью еще в середине 60-х, предпочтя публичности спокойную жизнь вдали от издательств и критиков.
Немногие помнят, что на волне популярности “Убить пересмешника”
Ли пробовала себя в роли эдакой литературной инженю, публикуя статьи в
таких изданиях, как “Vogue”. Именно в этом журнале в апреле 1961 года
вышло эссе под названием “Любовь... другими словами”, рассуждение Ли
о смысле и значении любви, где автором искусно сплетены такие разношерстные и несопоставимые чувства, как любовь принца Эдварда к своей
возлюбленной, проповедь апостола Павла и сервантесовская страсть к
жизни.
“Любое создание человеческого разума, выдержавшее испытание временем, было рождено из любви — любви к кому-то или чему-то, — писала
она. — Даже математику можно любить”

Много лет назад пожилой
представитель Ганноверской
династии, озадаченный внезапно свалившейся на него обязанностью обеспечить королевскую семью Англии наследником, писал своему другу Томасу Криви: “...вот уже двадцать семь лет мы с мадам

Originally published in the April
1961 Vogue’s issue.
© Юлия Четверикова. Перевод, вступление, 2020

СенЛорен живем бок о бок,
мы ровесники и вместе прошли огонь и воду. Ты легко можешь вообразить, каким ударом будет для меня расставание с ней... Я протестую, я и
представить не могу, что с ней
произойдет, если долг вынудит
меня пойти на этот брак...”.
Удивленный заявлением герцога Кентского, мистер Криви
записал этот инцидент в свой
дневник, сохранив для нас непреходящее провозглашение
любви. Сделавший его человек

нифест любви и что подвигает
нас на маленькие и искренние
проявления любви друг к другу
каждый день, — это скорее отсутствие коечего. Иначе герцог без колебаний оставил бы
свою любимую, никакой шум
над головой не поднял бы мать
с постели, ничто бы не смогло
отвлечь гольфиста от мячика
и лунки, домохозяйка отправилась бы в магазин, не вспомнив о соседке. Определяет и
отделяет любовь от схожих
чувств и эмоций лишь одно: в
любви нет себя.
Немногие из нас могут сострадать, лишь некоторые —
испытывать романтические
чувства, о привязанности большинство и вовсе забыло. И все
же каждый, несмотря на возраст — на миг или навсегда, —
отделялся, полюбив, от себя.
Любовь парадоксальна: чтобы
получать — необходимо отдавать. Она не существует сугубо
внутри нас, но являет собой
прямонаправленное движение
тела и разума. Жизнь без любви опасна и бессмысленна. Человек стремится достичь Венеры, но все еще не научился ладить со своей женой. Он с успехом продлил свой жизненный срок, но убивает по шесть
миллионов себе подобных одним махом. Теперь у него есть
возможность уничтожить весь
свой род и планету. И он точно
это сделает, как только разучится любить.
Самые частые препятствия
для любви — это алчность, зависть, гордыня и еще четыре
вида поведенческой мотивации, известные доселе как
смертные грехи. Есть, однако,
и еще одно не менее опасное
препятствие — скука. Не спо-

[259]
ИЛ 6/2020

Харпер Ли. Любовь… другими словами

не отличался ни блистательным умом, ни примечательными событиями жизни, и все же
мы помним крик его сердца, забыв о его главной заслуге перед
человечеством, — он был отцом
королевы Виктории.
О чем говорит пример герцога Кентского? Двое людей
добровольно делили друг с
другом жизнь на протяжении
почти тридцати лет (что само
по себе выдающееся достижение), вместе они прошли через ошибки и испытания близких отношений, пережили все
тяготы и разочарования, и необходимость расстаться ужасала его. Одной изящной фразой герцог Кентский сказал
все, что возможно, о любви
мужчины к женщине.
Кроме того, он многое сказал и о самой сути чувства. Существует только один вид любви: любовь. Но проявления ее
неисчислимы.
Любая мать вскочит ночью
с постели, лишь услышав
странный звук, и не успокоится, пока не убедится, что каждый угол в доме безопасен.
Гольфист оторвется от игры и
поднимет взгляд в небо, на летящий самолет, за которым тянется следгусеница. Домохозяйка перед поездкой в город
позвонит соседке, чтобы узнать, не нужно ли той чтонибудь купить. Вот проявления
той внутренней силы, которую
нельзя назвать иначе как божественной, поскольку не человек является ее создателем.
Что же такое любовь? Много чего, на самом деле: любовь
проявляется в жалости, сострадании, романтике, привязанности. То, что превратило
слова герцога Кентского в ма-

[260]

Статьи, эссе

ИЛ 6/2020

собный к удивлению и открытиям разум обречен, а если
для него еще и не осталось ничего привлекательного в мире, то, увы, уже мертв. В таком
случае тело, вмещающее этот
разум, тоже может оказаться
мертвым: зачем пять чувств
разуму, который не может ими
наслаждаться?
Осознав в конце концов,
что он должен либо любить себя, либо себя уничтожить, человек стал жить, пытаясь создать науку в этой области. Конечная цель психоанализа, если разложить его на семантические составляющие, заключается в том, чтобы избавить
человека от всех неврозов и
дать ему тем самым способность любить. И способность
эта прямо пропорциональна
степени его свободы от направленных на себя побуждений. Подобно пробке в бутылке шампанского, эго преграждает путь любви: стоит убрать
эго — и человеческая жизнь
наполнится любовью.
Любовь всё делает возможным.
Любовь возрождает. Мы
слышали истории о ее исцеляющей силе, но все еще не верим им, потому что человеку
свойственно отрицать существование тех вещей, которые
он не может понять и объяснить. Иногда такие истории
становятся реальностью.
Это случилось одним августовским вечером в крошечной больнице на юге Штатов.
Один пожилой человек лежал
при смерти, и вся семья собралась вокруг него, в том числе и
его старший внук, ему было
шестнадцать. Их отношения с
дедом были своеобразные и

помужски немногословные.
Подросток промолчал весь
день, будто и вовсе был нем.
Он решил не ждать смерти
старика вместе с остальными,
а сел на стул в коридоре рядом
с дедушкиной палатой и провел там целый день, не обращая внимания на суету больничной жизни. Вечером, заметив, что мальчик все еще сидит и молчит, семейный врач
сказал:
— Идика, сынок, домой,
твоему дедушке уже не помочь.
Мальчик ничего не ответил, врач зашел в палату, а через несколько мгновений выбежал оттуда в смятении:
— Ссынок!
Мальчик поднял на него
взгляд.
— Он просит поесть, ему
стало лучше.
Ни капли не удивившись,
внук ответил:
— Да, я так и подумал, что
он скоро проголодается.
Это были его первые слова
за целые сутки. Затем он взял
свой стул, поставил на место и
пошел по коридору, зевая и
потягиваясь.
— Ты куда, парень? — спросил врач.
— Пойду куплю дедушке
бургер, он их любит, — был
ответ.
Сложно найти правдоподобное объяснение экстрасенсорному восприятию — оно
просто есть. Также нет и рационального аргумента для выздоровления пожилого человека — это просто случилось.
Можно лишь гадать почему.
Любовь преображает. Почему же, если нужная цитата
не отыскивается в Библии или
Шекспире, мы то и дело наты-

каемся на нее в “Дон Кихоте”?
Потому что Сервантес своей
исключительной любовью к
жизни обессмертил все тонкости ее реалий. Почему, зная
каждую строчку “Мессии”, мы
снова и снова внимаем ей с замиранием сердца? Потому что
каждая нота была рождена из
любви к Богу, и мы это слышим. Проведите эксперимент:
поймайте (если сможете) того, кто питает отвращение к
музыке эпохи барокко, затем
сыграйте ему отрывок из “Се1
мелы” Георга Фридриха Генделя и наблюдайте, как его
снисходительное внимание
перерождается в неподдельный интерес. Ваш пленник переходит во власть Генделя. Корысть не создала ни единого
хорошего романа, ненависть
ни за что не написала бы “Рождение Венеры”, и не зависть
открыла нам, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. Любое создание
человеческого разума, выдержавшее испытание временем,
было рождено из любви к комуто или чемуто. Даже математику можно любить.
История человечества насчитывает великое множество
случаев, доказавших, на что
способна сила любви. Однако
ни один из них не сравнится с

1. “Мессия”(1741) и “Семела”
(1743) — оратории Георга Фридриха Генделя для солистов, хора и
оркестра. (Прим. перев.)

той переменой, которая произошла со сварливым фарисеем, известным нам как апостол Павел. Он писал о любви
к самой любви и явил нам чудо, послушайте:
“Если я говорю языками
человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я —
медь звенящая или кимвал звучащий”.
“Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею
всякое познание и всю веру,
так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я
ничто”.
На протяжении веков со
времен апостола Павла мы
старались изо всех сил, но даже не приблизились к тому,
чего достиг он.
Любовь очищает, чего еще
ни разу не удалось страданию.
Оно, наоборот, лишь заточает
нас в самих себе. Однако каждое проявление любви — даже
ничтожно маленькое — делает
нас спокойнее, свободнее от
тревог, дает нам ощущение
уверенности в завтрашнем дне
и облегчает бремя наших страхов. Любовь, в отличие от добродетели, не является наградой самой себе. Награда любви — это внутренняя гармония, то есть всё, чего может
желать человек.

[261]
ИЛ 6/2020

Писатель путешествует
[262]
ИЛ 6/2020

Cигитас Парульскис
Сладкая смерть
Из “Зальцбургских элегий”
Перевод с литовского Татьяны Корнеевой-Мацейнене

В Зальцбурге, как и в Вильнюсе, дождь начинается тогда, когда его не ждешь. Дождь и барокко — в этом и заключается
наибольшее сходство этих двух
городов. Барокко хлещет как
дождь, брызжет, шумит своими
вычурными, воспроизводящими жизненное беспокойство
волнами и отражается в до боли пустой субстанции, которую
мы инертно называем душой.
Почему же пуста твоя душа, Сигитас, спрашивает Вольфганг
Амадеус. Не знаю, Вольфганг
Амадеус, возможно, твоя музыка уже не наполняет ее, а может потому, что я заблудился
между идеалом и действительностью, между страницей и
текстом, а может потому, что
простонапросто я промок, устал, далеко от дома...
Дождь более всего напоминает болезнь или смерть, которые настигают тебя тогда, когда меньше всего их ожидаешь.
В Зальцбурге льет дождь,
думаю о соли, которая стекает
по штанам Вольфганга Амадеуса, и штаны отвердевают,

© Alma littera, 2011
© Татьяна Корнеева-Мацейнене. Перевод, 2020

окаменевают, становятся историей, сувениром, китчем,
открыткой...
Название города неразрывно связано с солью, а все
витрины магазинов ломятся
от сладостей. В одном из окон
даже видел шоколад с такой
надписью “Choc me, Amadeus” — озорница девчушка в
коротенькой юбчонке, выставив на обозрение ножку нимфетки, весьма неприлично наклонившись, ну очень... “Choc
me, Amadeus”. “Fuck”, или “Поцелуй туда, где...”. Возможно,
что это парафраз песни Фалько “Rock me, Amadeus”. А может, и нет. Так или иначе,
Зальцбург — самый сладкий из
когданибудь виденных мной
городов.
Вчера, гуляя по Старому городу, подумал, что этот город
похож на рождественскую коробку конфет, игрушечный,
картонный, обтянутый позолоченной бумагой. Страшно
ее развернуть, ибо окажется,
что внутри ничего нет. Как и
тело умершего человека — пустой контейнер, тара, от которой спешим как можно скорее
избавиться, чтобы не напоминала. Правда, неживого Христа здесь тоже вдоволь.

круглая, похожая на торт головка соли, правда, уже не совсем круглая, один из ее краев
уменьшен, соскоблен, вылизан безжалостно жестким коровьим языком, и, когда я вижу корову, тем же языком лижущую отцовскую руку, меня
постепенно охватывает паника — она ведь и руку вылижет
так, как головку соли, почти с
дрожью думаю я, а если она
слизнет голову отца...
Должен бы размышлять о
красоте этого города, но вместо этого думаю о детстве. Если задерживаюсь за границей,
сразу же начинают нагромождаться какието странные воспоминания, словно ктото во
мне начинает искать какието
опоры, древние источники,
которые подтвердили бы существование меня самого на
этой земле.
Уже две недели как живу в
Зальцбурге, а еще ни разу не
был у дома, в котором родился
Моцарт. Возможно, никогда
туда и не схожу. В легендарной
поэмеромане Вениамина Ерофеева “МоскваПетушки” рассказчик тоже удивляется, что
никак не может дойти до
Кремля, все о нем говорят, а
он так его никогда и не видел.
Некоторых вещей в жизни и
не надо видеть.
Моцарт и Иисус Христос —
легко выводимая параллель.
Зальцбург, в сущности, — это
австрийский Вифлеем. Приходилось бывать в настоящем палестинском Вифлееме. Впечатление угнетающее. Китч и
безвкусица. Даже не знаешь,
зависит ли это от географической широты или от образованности адептов веры. Там,
среди каменистых холмов Па-

[263]
ИЛ 6/2020

Сигитас Парульскис. Сладкая смерть

Австрийцы очень любят
Иисуса Христа. Иногда даже
думаю, что это не тот самый
Христос, которого любят литовцы. Более мягкий, облегченный вариант. Распятия висят повсюду, где только возможно, — даже в ресторанах,
даже рядом с охотничьими
трофеями. Черепа с рогами какихто антилоп или косуль, а
рядом — Спаситель. Может,
это и неплохая идея — охота.
Иисус Христос — добыча, за
которой постоянно гоняются
наши голодные, похотью, жадностью, страхом измученные
души. В Античности весьма популярна тема охоты. Звери
внутреннего мира и борьба с
ними — человечество этими
представлениями больно с детства. Литовский Христос тоже
давно выполняет функцию декорации, только некоторые
сохранившиеся предрассудки
словно создают вокруг него иллюзию некоторой сакральности, сохраняют определенную
дистанцию, которую мы называем аутентичностью.
Хожу по Зальцбургу, по
прекрасному городу, а думаю о
соли, а еще, что уж никуда не
годится, о корове, лижущей
огромный кусок соли. Возможно, ей слишком сладко. Не
помню когда и где, однако одна стриптизерша задохнулась
в огромном торте. Не смогла
из него выбраться. Испортила
юнцам вечерок. Сладкая
смерть. Сладкая смерть в
Зальцбурге. Возможно, это
оборотный, пародийный вариант жены Лота. Та превратилась в соляной столп, а эта
слилась с тортом.
Из детства всплывает такой образ; на траве лежит

[264]

Писатель путешествует

ИЛ 6/2020

лестины, на азиатской мусорной свалке стоит церковь. В
церкви находится нечто похожее на часовенку или полуподвал, где будто бы некогда был
хлев, ясли, а в них родился
Христос. Это ж надо придумать такую глупость! По прошествии четырех сотен лет
люди вспомнили, в каком хлеву родился ребенок какихто
пришельцев. Основа нашей
религии — бред. И это довольно неприятно для человека,
обладающего хоть какойто долей здравого смысла. Или
всетаки надо отделить религиозную дешевку и китч от камерной теологии? Камерная
теология — это еще что за чертовщина? Не знаю. Но звучит
возвышенно. Элитное звучание. Но чем же является эта
теологическая элита без толп
невежд, верящих во всякий
вздор. Помню, в том месте, где
родился Христос, была прибита огромная жестяная звезда.
Ну, разумеется, по словам нас
сопровождавшего гидатаксиста, это та самая звезда, которая появилась на небе, когда
родился Спаситель. Потом
она опустилась. Миллионы пилигримов прикасаются к ней,
скоблят, целуют, лижут. Так
что хотя бы ради этого я должен сходить и к дому Моцарта, к дому, где Вольфик начал
свою карьеру гения. Возможно, и там есть какойнибудь
фетиш, который можно обслюнявить. Ему, кажется, бы1
ло пять , когда он написал
свою первую оперу. Какую

1. Первую оперу Моцарт написал
в десять лет. (Здесь и далее — прим.
ред.)

оперу создал я, когда был в его
возрасте? В первый раз выпил
пива. Года в четыре или в пять.
Капуста — вот какое самое
яркое воспоминание детства.
Осень, действие происходит,
скорее всего, у бабушки, в углу
стоит большая бочка, чан, стянутый тремя металлическими
обручами, сверху надет секач,
приспособление для измельчения капустных голов, женщины разрезают их пополам,
крупные изрубают на мелкие
части, потом мужчина, возможно, отец, не помню его лица, мельчит капусту этим приспособлением, а меня охватывает страх, что за одно измельчит себе и руки, эти руки красны, возможно, от холодной
воды, они берут горсть соли,
посыпают ею измельченную
капусту, затем кладут клюкву,
тмин, потом берут палку,
чемто напоминающую бейсбольную биту, и толкут массу
до тех пор, пока не появляется
жидкость, потом снова огромные, светлозеленоватые головы капусты, снова соль, тмин,
клюква... Очень похоже на
оперу. Странная вещь — соль
воспоминаний. Должно быть,
она сладка только для того,
кто вспоминает.
И тогда чтонибудь обязательно происходит, оживление, работа останавливается — откудато вернулся дядя,
не помню, из тюрьмы или из
армии... В советские времена
это было одно и то же. Особенно для литовцев, которые
служили в армии оккупантов,
наказание отбывали в тюрьмах оккупантов, хотя вся Литва была в так называемой
тюрьме народов. Бесконечные тавтологии.

1. Первую симфонию Моцарт сочинил в восемь лет.

пускника Вильнюсского университета, пьянствовали в кладовой филологического факультета, где хранились ключи — символическое место,
престол святого Петра. Один
из нас там временно работал, и
он был какимто особенным,
исключительным, ибо его жена
уже умерла, и я чувствовал тайное, почти пугающее уважение,
это пьянило так же, как и вино.
Он был молодым человеком,
который стал вдовцом, приобрел трудноосознаваемый опыт,
а я всю юность проблуждал, не
определившись, чего жажду
больше — любви или смерти,
почитал то одно, то другое, никак не осознавая простейшей
вещи, что есть ведь еще третий
путь — просто жить, просто
быть и наслаждаться.
На кладбище святого Петра
меня встречает стихотворение
Георга Тракля; странно, этот
поэт смерти был поэтом моей
любви, действительно, что может лучше выразить любовь, если не смерть, — особенно любовь безумную, идеальную, когда тебя мучают отвратительные страсти и ты принимаешь
это как высшую энергию, когда
террор размножения путаешь с
тоской по сакральности.
На мосту через Зальцах, реку, пересекающую город, бренчит на гитаре представитель
Балкан. Не понимаю, на каком
языке он поет. Бормочет черт
знает что. Особенно “поет” его
жалкая внешность, безропотная манера поведения. Он хочет есть, а не петь. В голову
прокрадывается образ из автобиографической книги Элиаса
Канетти “Спасенный язык”: годы Первой мировой войны, поезд с евреями из Галиции, бегу-

[265]
ИЛ 6/2020

Сигитас Парульскис. Сладкая смерть

Взрослые пьют пиво, кажется, это ячменное пиво, не знаю,
почему я так подумал, но этикетка на пиве желтовата, как
парик Моцарта. Мне дали глоток. Сижу на бабушкиной кровати, на столе вижу закуску, нарезан копченый окорок, темнокрасные кусочки напоминают осеннюю глину, вдруг чувствую, что мир начинает кружиться, потолок с полом меняются местами, и я уже лежу на
земле, среди капустных голов,
рядом — клок волос, который,
падая с кровати, я какимто способом ухитрился выдрать, видимо, при столкновении с жесткими досками пола. Вольфганг на паркете не выдрал бы...
1
Моцарт в пять лет создал
первую симфонию, а я пропустил первый глоток алкоголя — в
сущности, опыт весьма схож,
творчество пьянит, творчество
ранит, вызывает жажду, потребность в охоте, провоцирует
быть охотником и того, за кем
охотятся...
В Зальцбурге идет дождь,
шагаю по Старому городу, он
напоминает мне Вильнюс, годы учебы, а вот и Университет,
рынок, костел и универка, как
классик говорил, где костелы,
там туристы, где туристы, там
рынок, а где рынок, там и... Ну,
науке и искусствам всегда были
нужны деньги, в сущности —
нет рынка, нет и культуры, этого мы не должны забывать.
Академический запах Университета, его не спутаешь ни с
чем другим, как и запах начинающих гнить листьев осенью... Была осень, и мы, три вы-

[266]
ИЛ 6/2020

щими от русских, стоит на мосту в Вене, печальные, усталые
люди сгрудившиеся в скотных
вагонах, дети смотрят на них и
ужасаются, как можно так обращаться с людьми. Не пройдет и
тридцати лет, и история повторится, только теперь евреи будут бежать не от русских, а от
немцев; как же быстро в этом
мире все поворачивается вверх
ногами — принципы, идеологии, привязанности, договоренности, обеты, вечные ценности. Перевозить людей в
скотных вагонах в середине
двадцатого века будет так же
привычно, как недавно перед
уроками петь гимн в честь императора.
Кстати, в середине восемнадцатого века из Зальцбурга изгнали много протестантов. Католическое понимание любви к
ближнему всегда было странноватым. Группа беженцев из
Зальцбурга нашла приют и в
Малой Литве, правда, после
Второй мировой войны их оттуда выкурили коммунисты.

Хожу по вечереющему
Зальцбургу, наслаждаюсь... просто наслаждаюсь самим хождением по старинному городу и думаю, что зверь времени всетаки
слизнул отцовскую голову, и его
уже нет. Его всего слизнуло с поверхности земли. Растворился,
как соль в морщинах земли.
И всех нас слизнет. Как Моцарта, Шиллера, Бернгардта —
даже и облака не вечны — их
вечность гарантируют только
наши глаза.
Возможно, здесь все иначе,
здесь, в Зальцбурге, где дома
можешь перепутать с облаками, а облака — с горами.
С другой стороны, здесь
все согласуется: китч — с классикой, “Макдоналдс” — со Старым городом, соль — со множеством сладостей, устойчивый
запах навоза — с упругими, прекрасных форм задиками пожилых дам, кладбища — с толпами туристов.
Кто же мы, люди, если не
толпа туристов, неуклюже толкающихся на громадном кладбище планеты.

Письма из-за рубежа

Анна Ямпольская
“Ты не заговоришь на моем
языке...”
Ли те ра тур нопе ре во дче ский
фестиваль “Бабель” (то есть
“Вавилон”) — одно из самых заметных событий в культурной
жизни Швейцарии. Фестиваль
проходит ежегодно в кантоне
Тичино, в Беллинцоне — столице и одновременно, по европейским меркам, тихом провинциальном городке, в стране, для которой многоязычие —
повседневная реальность, где
каждый, желая того или нет, является переводчиком. Всякий
раз для этого задорного, нонконформистского фестиваля
выбирают тему, связанную с отдельной страной (Польша, Россия, Бразилия, Мексика, Палестина, Швейцария и др.), регионом (Балканы, франкоязычная Африка или Америка) или
городом (Лондон). Первый
“Бабель”, состоявшийся в 2006
году и отметивший пятидесятилетие известных событий в
Венгрии, прошел под девизом,
позаимствованным у Бродского: “Перевод — это искусство
возможного”. Как подчеркивают устроители фестиваля, Вавилон для них — не символ разобщенности и непонимания, а
залог счастливого разнообра-

© Анна Ямпольская, 2020

зия и необходимости выстраивать отношения с “другими”,
обеспечивать общение между
людьми и культурами. При
этом перевод понимается в самом широком смысле: не только как переход с одного естественного языка на другой, но и
как переложение произведений литературы на язык изобразительного искусства, кино
или музыки.
За годы своего существования фестиваль, программа которого предусматривает открытые лекции, встречи с писателями и переводчиками, дискуссии, мастерклассы, показ кинофильмов и концерты, а также
отдельную программу для профессионалов издательского дела, завоевал невероятную популярность. Перед его гостями
выступали Дерек Уолкотт и
Людмила Улицкая, Хелена Янечек и Фабио Пустерла, многие
другие известные поэты и прозаики. Фестиваль заслуженно
отмечен Швейцарской литературной премией за перевод и
посредничество в сфере литературы, а также Специальной
премией Швейцарского Федерального агентства по культуре.
Выбирая тему фестиваля и
готовя программу, его организаторы, как правило, предлагают самые нетривиальные ре-

[267]
ИЛ 6/2020

[268]

Письма из-за рубежа

ИЛ 6/2020

шения. Так, рассказывая о Лондоне, они не ограничились собственно английской литературой, а постарались показать вавилонское многоязычие этого
современного, мультикультурного мегаполиса. В 2017 году
фестиваль был посвящен совсем неожиданной теме — Загробному миру, смерти и языку, которым об этом рассказывает словесность. Тема, выбранная для фестиваля в 2019
году, также звучит как вызов:
“Non parlerai la mia lingua” —
“Ты не заговоришь на моем
языке”. Употребление будущего времени придает фразе категоричность и, на первый
взгляд, лишает надежды, однако, как подчеркнул неизменный директор фестиваля “Бабель” Ванни Бьянкони, устроители намеренно сосредоточились на парадоксе коммуникации, которая разворачивается
там, где, казалось бы, всякая
возможность коммуникации
исключена. В центре внимания — все, что “находится на
периферии естественных языков: выдуманные, исчезнувшие
языки, языки, которые, возможно, возникнут в будущем,
жаргонные, презираемые, научные, безмолвные, визуальные и загадочные языки”. Языки, описывающие возможные
миры (язык антиподов у Рабле,
язык страны Тлён у Борхеса,
языки, придуманные Толкином, выдуманный персидский
в “Диалоге о главнейших системах” у Ландольфи и т. д.). Идеальные, логикоматематические языки; зашифрованные
языки и анаграммы; тайные,
сакральные языки, предполагающие обряд инициации; языки глухонемых и слепых; мар-

гинальные языки, диалекты,
патуа — одним словом, все, что
не попадает в границы привычной нормы, привычного процесса вербального общения.
Чтобы как можно полнее
раскрыть заявленную тему, устроители подготовили весьма
разнообразную и насыщенную
программу (фестиваль проходил с 12 по 15 сентября 2019 года). В ней нашлось место для
вполне академической лекции
почетного профессора Цюрихского университета Нунцио Ла
Фаучи, рассказавшего о разнообразии языков, о лингвистических воззрениях Данте и о неизбежной ограниченности всякого перевода. Главной приглашенной звездой фестиваля в
этом году стал шотландец Ирвин Уэлш, символ контркультуры и автор легендарного романа
“На игле”, по совместительству — успешный дискжокей, продемонстрировавший эту грань
своего таланта в вечер открытия фестиваля. На встрече с
публикой Уэлш рассказал о своих книгах, в частности, о поиске языка, подходящего для
правдивого описания жизни
эдинбургских маргиналов, а его
переводчики Джулиана Дзеули
и Алан Альпенфельт поделились опытом перенесения этой
взрывной языковой смеси в
итальянскую и немецкую стихии: их задачей было передать
“разговорный шотландский”,
почти фонетическое письмо,
близкий диалекту, но не совпадающий с ним, балансирующий
на грани грамматической допустимости; найти соответствия
характерным словечкам и выражениям, по которым в потоке
текста можно узнать тех или
иных героев; сохранить обсцен-

ка мигрантов, покинувших родину и вынужденных начинать
жизнь с нуля в новом мире, где
говорят на новом для них языке. Символично, что встреча
Клаудии Дурастанти и Сулеймана Аддония, посвященная теме
глухоты, жизни в беззвучном
мире, общения глухонемых со
слышащими, синхронно переводилась на язык жестов.
Столь же яркой и незабываемой оказалась беседа между
Паоло Альбани — писателем,
исследователем всяческих лингвистических диковин, автором множества научных трудов,
составителем “Словаря воображаемых языков”, автором книги “Курьезная библиофилия.
Воображаемые, странные, не
написанные и поддельные книги”, членом “Мастерской потенциальной литературы”, и легендарным графиком Луиджи Серафини, автором “Codex Seraphinianus”, которым восхищались Кальвино и Барт, Манганелли и Тим Бертон. Паоло
Альбани рассказал о феномене
воображаемого языка и привел
множество примеров с древнейших времен и до наших
дней. Говоря о XX веке, он подчеркнул, что появление искусственного языка зачастую связано не столько с желанием
придумать средство общения,
недоступное непосвященным,
сколько с осознанным или интуитивным неприятием обыденного, повседневного или
официального, газетного языка, который воспринимается
как выхолощенный, механический, пустой. По мнению Альбани, дадаистами, футуристами
и сюрреалистами, а также их
последователями двигало, прежде всего, желание возродить

[269]
ИЛ 6/2020

Анна Ямпольская. “Ты не заговоришь на моем языке…”

ную лексику и красочные метафоры, прежде всего описывающие сексуальную сферу.
О текстах, вынуждающих переводчиков изобрести особый
язык, чтобы отобразить языковую необычность оригинала,
подробно говорили на круглом
столе, посвященном “экстремальному” переводу. Франка Каваньоли поделилась опытом работы над книгами “Гекльберри
Финн” Марка Твена и “Голый
завтрак” Уильяма Берроуза; Роберто Франкавилла рассказал о
переводе сочинений Клариси
Лиспектор; Моше Кан — о воссоздании на немецком постмодернистского письма Стефано
Д’Арриго. Разумеется, не могло
не прозвучать имя Джойса: Фабио Педоне подробно рассказал
о мучительной работе над
итальянским текстом “Поминок
по Финнегану”.
Гости фестиваля получили
возможность встретиться с такими видными авторами, как
Эральдо Аффинати, Марияпия
Борньини, Элена Станканелли,
мексиканка Валерия Луизелли,
уроженец Эритреи Сулейман
Аддония, а также восходящая
звезда итальянской литературы — Клаудия Дурастанти. Ее
роман “Чужестранка”, рассказ
о жизни девочки, которая прекрасно слышит, хотя и родилась у глухонемых родителей,
эмигрантов из Лукании, о ее
детстве в Бруклине и о возвращении в Италию, вышел в финал премий “Стрега”, “Рапалло”
и “Виареджо”. Писатели не
просто говорили о своих книгах, а постоянно возвращались
к теме языка — языка молчания, в котором замыкается тот,
кто неспособен найти слова
для описания пережитого, язы-

[270]

Письма из-за рубежа

ИЛ 6/2020

подлинный, могучий, исконный язык. Не говоря уже о том,
что языковое единообразие, автоматизм речи, в которой не осталось места фантазии, напрямую связан с тоталитаризмом,
навязывающим везде и во всем
единственное допустимое решение. Особенно приятно, что,
рассуждая о выдуманных языках и лингвистических экспериментах, Паоло Альбани нередко опирался на примеры, связанные с русской литературой и
культурой, — он упомянул заумь,
теоретические взгляды Романа
Якобсона на перевод и даже
пушкинского кота ученого, порассуждав о символическом
смысле хождения “по цепи кругом”. Луиджи Серафини, в свою
очередь, подробно рассказал о
том, как у него возникла идея
составить “Кодекс”, почему он
выбрал для него литературную
форму энциклопедии, в которой каждая статья превращается в короткий роман. Он также
поведал о непрекращающихся
попытках расшифровать содержащиеся в “Кодексе” письмена — выдуманный язык с выдуманной графикой, тексты на котором, если верить автору, не
несут осмысленного содержания и всего лишь представляют
собой упражнение в графическом дизайне и каллиграфии.
Впрочем, верить автору не хочется и не получается, слишком
сильно очарование загадочной
книги, о которой верно сказал
Кальвино: “Мне кажется, что
для Серафини подлинная ‘веселая наука’ — лингвистика. Письменное слово живет (уколешь
его булавкой — потечет кровь),
при этом оно наделено автономностью и телесностью, оно
способно стать трехмерным,

многоцветным, взлететь над
страницей на воздушных шариках или опуститься на нее на парашюте. Некоторые слова можно удержать на странице, только пришив их к ней, пропустив
нить в петельки стоящих рядком букв. Если посмотреть через лупу, видно, что по тоненькой ниточке чернил течет плотный поток значения — как на автостраде, как в бурлящей толпе,
как в кишащей рыбами реке”.
Любопытным и чрезвычайно полезным продолжением
разговора о выдуманных языках
и о “Кодексе” Серафини стал
мастеркласс Паоло Альбани и
молодой переводчицы Камиль
Люшер. Участникам семинара
было предложено пойти по пути, проложенном Джеймсом
Джойсом и Умберто Эко, Дарио
Фо и Итало Кальвино (в ипостаси переводчика “Голубых цветочков” Раймона Кено), не говоря уже о Льюисе Кэрролле, и попробовать свои силы в сражении со словами, фразами и текстами, перевод которых требует
немало фантазии: от переводазвукоподражанья (когда
1
“pourquoi” превращается в кваканье лягушек) до так называемых “словбумажников” (например, “umanologo” — “человековед”, ср. “языковед, востоковед”), от ориентации исключительно на графический облик
слова до опоры на строгую морфологию, как в придуманной
Щербой истории про драчливую “глокую куздру”. И так далее, вплоть до стихотворения
“Облака” дадаиста Хуго Балля
или знаменитых стихотворений Фоско Мараини, — эти по1. Почему, зачем (фр.).

Il Lonfo non vaterca nе gluisce
e molto raramente barigatta,
ma quando soffia il bego
a bisce bisce
sdilenca un poco e gnagio
1
s’archipatta .

1. Тот Лонфо не тещёт и не стребрится / и редко он бывает пречекаем…; / Лонф не пурунит и не
пуримунит / и лишь порой он
кунит куриматно… — вариантов
перевода может быть сколько
угодно, мы со студентами
Литинститута с удовольствием
проделали это упражнение.

Сталкиваясь с подобными
текстами, переводчик более
чем когдалибо превращается
в сотворца, встает рядом с автором. Таким же примером совместного сотворения текста
стал перформанс немецкоязычного поэта Михаэля Фера,
лауреата Швейцарской премии по литературе 2018 года,
и его переводчицы на итальянский Роберты Гадо. На сцене театра Михаэль то ли читал, то ли пел, то ли танцевал
свои стихи, а присутствующая
на той же сцене Роберта их переводила словами и жестами,
подыгрывала автору, бросала
ответные реплики, выступая в
спектакле как равноправный
партнер. Пожалуй, это стало
лучшим подведением итогов
фестиваля и самым убедительным подтверждением достоинства ремесла, которое порой кажется безнадежным.

[271]
ИЛ 6/2020

Анна Ямпольская. “Ты не заговоришь на моем языке…”

следние написаны с неукоснительным соблюдением грамматики, включают порой настоящие итальянские слова (союзы,
частицы, артикли и т. д.), но по
большей части используют слова, которых в итальянском нет,
хотя они и могли бы существовать. Создается иллюзия понимания: так бывает, когда ктото
неподалеку читает стихи, — ты
их толком не разбираешь, но
угадываешь содержание. Вот,
например, первый катрен прелестного сонета, главный герой
которого — непокорный Лонфо, одним представляющийся
как живое существо, другим —
как горная река и т. д.:

БиблиофИЛ
[272]
ИЛ 6/2020

Среди книг
с Игорем Ефимовым

Как мы все за блу ди лись
О книге Юваля Харари
“Sapiens: Краткая история человечества”
Сегодня ночью я смотрю в окно
и думаю о том, куда зашли мы?
И от чего мы больше далеки:
от православья или эллинизма?
К чему близки мы? Что там, впереди?
Не ждет ли нас теперь другая эра?

Иосиф Бродский
История человечества — какая
увлекательная и бескрайняя
тема! Долгое время она оставалась в монопольном распоряжении церковных и богословских писаний, которым
было запрещено выходить за
пределы библейских канонов
и истолкований. Но век Просвещения разрушил эту монополию, и одна за другой начали появляться другие книги,
предлагавшие свои модели
возникновения и развития человеческой цивилизации.
В середине XVIII века
ЖанЖак Руссо произвел сенсацию своим трудом “Об общественном договоре”. В веке
XIX один за другим следуют
трактаты Прудона, Бокля, Гегеля, Маркса, Энгельса, Спенсера. Век XX начался “Закатом
Европы” Освальда Шпенглера,
а завершился десятитомной
эпопеей американского историка Вила Дюранта, которая

была доведена уже до эпохи
Наполеона. И вот сегодня огромный успех выпал на долю
очередного смельчака, который попытался осветить эту
необъятную тему. Молодой израильский историк Юваль Харари опубликовал четырехсотстраничный труд, который уже
1
переведен на десятки языков .
Профессор Харари хорошо вооружен знаниями о всех
новейших открытиях физики,
естествознания, генетики, археологии и прочих наук, связанных с нашим познанием
прошлого и настоящего окружающего нас мира. Он также
часто опирается на новые тенденции в психологии, эконо© Игорь Ефимов, 2020
1. Harari Yuval Noah. Sapiens: A Brief
History of Humankind. New York:
Harper Collins, 2015. В дальнейшем сноски к этому изданию даются указанием номера страницы.

мике, социологии, то есть в
науках, нацеленных на изучение человека и человеческих
сообществ. Он почти не ссылается на труды своих предшественников (в книге нет библиографии), но продолжает
главную традицию всех мыслителей, добившихся широкого признания: центральным
тезисом остается тема ошибочности пути, избранного человеческой цивилизацией.
Вслед за Руссо Харари создает образ счастливого беспечного дикаря, жившего охотой
и сбором ягод и ракушек до того рокового момента, когда люди ступили на путь земледелия.
Вслед за Прудоном объявляет аморальной саму идею
создания государства, приравнивает сбор налогов к гангстерскому рэкету, а разделение
людей на управляющих и
управляемых — злонамеренной
узурпацией, чреватой для всех
управляемых муками неравенства.
Вслед за Гегелем отбрасывает все религиозные искания человечества, клеймит их “промыванием мозгов”, проводимым в корыстных целях правящей элитой, тормозящим победу лозунга “все существующее —
разумно”.
Вслед за Марксом интерпретирует процесс распространения цивилизации по
земному шару как “империализм, колониализм, эксплуатацию покоренных народов”.
Вслед за Львом Толстым
призывает науку заняться, наконец, изучением самого важного вопроса: что сделает всех
людей счастливыми?
Если достижение счастья
всеми людьми мы объявим це-

лью человеческой цивилизации, то придется признать,
что цель эта достигнута не была, и, значит, ход цивилизации
оказался ошибочным. “Человечеству нечем гордиться”, — объявляет автор в эпилоге.
В романе “Война и мир”
Толстой вкладывает в уста
князя Андрея такую сентенцию: “Я знаю только два зла на
свете: болезни и угрызения совести. А счастье — это просто
отсутствие обоих зол”. Профессору Харари, как и Толстому, не довелось испытать муки
голода, поэтому ему легко обходить молчанием ту проблему, которая была главной для
миллионов “счастливых охотников” до перехода к земледелию. Им было не до поисков
счастья. Как не умереть с голода и как уберечься от копья,
палицы, ножа иноплеменника — вот что оставалось первоочередной задачей.
Руссо, сочиняя своего “естественного человека”, имел
слишком мало сведений о жизни диких племен. У профессора Харари такого оправдания
нет. За два прошедших века существование дикарей и индейцев было изучено и описано
сотнями и тысячами путешественников, миссионеров, торговцев, имевших с ними прямой контакт. Те племена, которые начали освоение земледелия, имели достаточно продовольствия, чтобы даже одаривать им белых пришельцев.
Те, которые оставались на стадии охоты, могли наброситься
на внутренности оленя, выброшенные на привале американскими исследователями
Льюисом и Кларком, и начать
тут же жадно пожирать их сы-

[273]
ИЛ 6/2020

[274]

БиблиофИЛ

ИЛ 6/2020

рыми. Но занятия земледелием лишали племя мобильности, делали его уязвимым для
внешних нападений, поэтому
его шансы на выживание резко уменьшались.
Отдадим должное профессору Харари: он порой приводит сведения, бросающие тень
на образ “счастливого охотника”. В его книге, например, цитируются рассказы антропологов, изучавших в 1960-е годы
племя аче, живущее в джунглях Парагвая. У этого племени
было в обычае убивать без
лишних разговоров состарившихся, ослабевших, больных.
Один воин признался, что он
не раз убивал собственных теток и что женщины его боялись. Детей могли убивать, потому что они плакали слишком громко, или имели какоето увечье, или родились
без волос. После смерти вождя принято было убить молодую девушку, чтобы положить
ее в могилу умершего. Но тут
же честный профессор призыает своих читателей не судить туземцев слишком строго, потому что они смотрят на
свои обычаи так, как многие
жители цивилизованных стран
смотрят на аборты и эвтаназию.
Какие же силы увели людей на “ложный” путь развития земледелия? Профессор
Харари считает главным виновником ту легкость, с которой мы поддаемся всевозможным иллюзиям и обольщениям, устремляемся в погоню за
миражами. Все, в чем разные
индивидуумы находят смысл
жизни, оборачивается иллюзией. “Ученый, который объявляет, что его жизнь (полит-

корректный автор пишет “ее
жизнь”) осмыслена, потому
что онона увеличивает сумму
человеческих знаний, солдат,
находящий смысл в защите
отечества, предприниматель,
создающий новую компанию, — все они так же гонятся
за миражами, как люди Средневековья, которые находили
смысл в чтении Священного
писания, участии в крестовых
походах, строительстве нового собора”.
В 1776 году до Р. Х. в древневавилонском царстве был
обнародован свод законов царя Хаммурапи, и дальше вавилонцы подчинялись этой иллюзии сотни лет. А в году 1776
от Р. Х. мир был заворожен
другой иллюзией — американской Декларацией независимости — и теперь пытается
следовать ее параграфам и постулатам.
Автор книги “Сапиенс” абсолютно уверен, что доисторические люди жили лучше,
чем земледельцы. Они проводили время в более легких, увлекательных и разнообразных
занятиях. Земледелец же должен трудиться над своими посевами с утра до вечера. Да,
сельскохозяйственная революция привела к суммарному
увеличению производимого
продовольствия, но это вызвало перенаселенность и, как
следствие, — ухудшение питания для большинства людей.
Она явилась самым большим
просчетом в человеческой истории.
Профессор Харари полон
сочувствия заблудившемуся и
страждущему человечеству,
желания помочь ему вернуться на “правильный” путь. В

этом он похож на старого волшебника Хоттабыча из детской книжки, которой мы зачитывались в детстве. Тот
просидел в медном сосуде три
тысячи лет, был выпущен на
волю советским школьником,
случайно нашедшим сосуд, и
из благодарности рвался всем
помогать, но не всегда правильно понимал, чего хотят
люди. Например, однажды он
попал на футбольный матч.
Увидев, как два десятка молодых людей отчаянно сражаются за невзрачный футбольный
мяч, Хоттабыч пожалел их,
выдернул из бороды три седых волоска, пробормотал заклинание, и тотчас на зеленую
траву с неба упали двадцать
два одинаковых мяча, чтобы
каждый мог вволю наиграться
собственной игрушкой. Пропустив три тысячи лет человеческой истории, Хоттабыч не
мог себе представить, чтобы
ктото мог наслаждаться именно напряженным спортивным
противоборством, да еще вызывать этим радостное волнение в сердцах тысяч зрителей
на трибунах стадиона.
В глазах профессора Харари главным несчастьем человека является необходимость трудиться. Чем больше он трудится, тем горше его жизнь. Этот
критерий используется повсеместно для сравнения жизни
разных народов в разные эпохи. Тут автор сильно расходится с теоретиками марксизмаленинизма. Он явно не готов подписаться под лозунгом “владыкой мира будет труд”.
Маркс, создавая модель рыночной экономики, объявил
частного собственника бесполезным паразитом, живущим за

счет труда других. Признать,
что собственник выполняет
важнейшую функцию регулирования производства в соответствии с законами спроса и
потребления, он не мог — это
выбивало из постройки краеугольный камень: тезис благотворности классовой борьбы.
Миллионы людей поверили и
продолжают верить тому, что
назначенный чиновник может
справиться с задачей регулирования не хуже собственника,
несмотря на все провалы социалистической экономики,
случившиеся за прошедшее
столетие. (В советское время
появился анекдот о Марксe, которому разрешили короткое
выступление на московском радио, и он прокричал только одну фразу: “Пролетарии всех
стран — простите меня!”.)
Профессор Харари не менее
решительно проделал хирургическую операцию над мировой
историей. Чтобы избежать катастрофического столкновения
своих постулатов, он удалил из
рассмотрения важнейшие события, сотрясавшие мир в течение
тысячелетий. Книге предпослана хронологическая таблица. В
ней земледельческая революция отнесена к дате 10 000 лет
до Р. Х., а возникновение первых царств и империй — к году
примерно 3000-му. Но эта схема
абсолютно расходится с исторической реальностью.
Переход к земледелию совершался не скачкообразной
революцией, а многовековым
противоборством, включавшим войны, нашествия, террор. Главным антиподом земледельцу выступал вовсе не
охотник, а гораздо чаще — кочевникскотовод.

[275]
ИЛ 6/2020

[276]

БиблиофИЛ

ИЛ 6/2020

Первые земледельческие
империи строились не при помощи увеличения площади огородов и посевов. Сельское хозяйство Египта, Шумера, Индии, Китая было ирригационным. В империи инков дождей
выпадало так мало, что поля
приходилось орошать водой с
гор, доставляя ее по акведукам,
которые еще разрушались землетрясениями почти каждые
двадцать лет. Сельское хозяйство империй требовало невероятно сложной организации населения для строительства оросительных каналов, шлюзов,
дамб, акведуков. Альтернативой ему был не охотничий уклад, а кочевое скотоводство. Утрачивая мобильность, земледельческие народы становились легким объектом для нападений кочевников. Выдержать
эти атаки могли только страны,
которые, параллельно с земледелием, достигли кардинальных успехов в строительстве
крепостей и производстве оружия. Все остальные были сметены военными ураганами, которые заполняют историю трех
тысячелетий.
VII—VI век до Р. Х. — персидские кочевые племена атакуют королевство мидян, а
царь Кир захватывает процветающий Вавилон.
VI—V века — теперь уже кочевникискифы нападают на
Персидскую империю.
V—IV века — Римская республика с трудом отбивается
от нашествия галловкельтов.
III век — кочевники гунны
терзают северный Китай.
Первые четыре века Римской империи — нескончаемые войны с нападающими
германцами, маркоманами,

сарматами, гуннами и другими.
V—VI века от Р. Х. — Византия с трудом отбивается от
племен булгар, славян, аваров,
а в VII—VIII веке — от арабских
племен, объединенных пророком Магометом.
Нашествия турокосманов,
туроксельджуков, монголов
продолжали перекраивать карту мира еще в течение многих
веков. Иногда кочевники воцарялись в покоренных империях, учреждали свои правящие династии. Но в начальный период они просто поголовно уничтожали всех земледельцев. Наоборот, если на их
пути попадались мелкие кочевые племена, они присоединяли их к своей армии, обучали
военной дисциплине и тактике конных сражений.
В этот же период мы наблюдаем нескончаемую борьбу внутри кочевых племен вокруг вопроса: сохранять ли
приволье кочевой жизни или
перейти на более трудный
земледельческий уклад, который сулил несравненно больше жизненного комфорта.
Уже в книгах Ветхого Завета
мы находим подробные описания внутренних раздоров иудейских племен, переходивших от кочевого состояния к
оседлому земледелию и созданию собственного царства.
Аналогичная борьба шла у
скифских племен в V—III веках
до Р. Х. (эти так и не сумели
создать государство). Юлий
Цезарь подробно описывает
внутренние конфликты у галлов и германцев все по тому
же вопросу. Кочевая империя
гуннов в какойто момент раскололась на южных и север-

ных, готы — на вестготов и
остготов, татаромонголы —
на Золотую Орду и Казанское
царство.
Нам остается только гадать,
почему профессор Харари исключил этот важнейший срез
мировой истории из своего исследования. Не потому ли, что в
контексте его центральной концепции — “земледелие было
ошибкой” — Аттила, Чингисхан, Батый, Тамерлан начинали
выглядеть благодетелями человечества, пытавшимися удержать его от “неправильного выбора пути”? Или потому, что начинали трещать обвинения, выдвигаемые профессором против империй? Получалось, что
они были не жадными безжалостными завоевателями, а наоборот — жертвами кровавых нашествий, от которых нужно было всеми силами защищаться.
Постепенный переход человечества от охотничьей и
кочевой стадии к оседлому
земледелию осуществлялся не
путем обсуждений и референдумов. Он протекал путем долгой и кровопролитной борьбы, которая раскалывала не
только целые народы, но и отдельные племена и даже семьи. Ту же картину мы наблюдаем сегодня, когда трудный
переход в индустриальную стадию рождает неодолимую вражду между людьми, сделавшими разный выбор, а также между отставшими и ушедшими
вперед. Если люди идут на
смерть, отстаивая выбранный
ими уклад жизни, правомочно
ли продолжать называть их
выбор “погоней за миражом”?
Так как профессор Харари
считает человеческое счастье
величиной, поддающейся изме-

рению, он очень любит оперировать данными статистики.
Да, иногда он оговаривается и
допускает, что какието цифры
мы имеем в весьма расплывчатых пределах. Сколько людей
погибло в Китае во времена
“большого скачка” и “культурной революции”? От 10 до 50
миллионов, говорит он. Но
данные по XXI веку кажутся ему
гораздо более достоверными.
Вот базирующаяся в Женеве
Всемирная организация здравоохранения (World Health
Organization) публикует данные о том, что из 60 миллионов
людей, умирающих ежегодно,
только 1,5 % гибнут от войн и
насильственных
преступлений, и это меньше, чем число
погибающих в автомобильных
авариях и кончающих с собой.
Каким образом можно из
Женевы узнать и подсчитать
число погибающих в Дарфуре,
Руанде, Ливии, Сирии, Йемене, Афгинистане — не совсем
ясно. Но наука статистика вырабатывает свои правила и
свои критерии и уже дошла до
того, что расположила страны
на шкале, характеризующей
уровень счастья. По последним данным этого обследования, учитывающего уровень
экономики, здравоохранения,
образования, культуры, охраны прав человека, на первое
место недавно вышла Финляндия. Увы, то же обследование
обнаружило, что эта страна
также находится на первом
месте по числу самоубийств на
душу населения. Видно, финны еще не сумели понастоящему осознать уровень доставшегося им счастья.
В личной и общественной
жизни профессор Харари уде-

[277]
ИЛ 6/2020

[278]

БиблиофИЛ

ИЛ 6/2020

ляет много внимания защите
животных. А в своей книге
часто рассуждает о том, каких
животных можно считать счастливыми, а каких — нет. И тут
человечеству выносится суровый обвинительный приговор: “За последние два столетия миллиарды животных подверглись режиму аграрноиндустриальной эксплуатации,
жестокость которой не сравнима ни с чем... Это можно
считать самым страшным преступлением в истории”.
Достижения искусств не
вызывают большого энтузиазма у профессора Харари. Он
вообще не склонен восхищаться чем бы то ни было — ведь
это было бы так ненаучно.
Мельком упоминаются имена
десятка великих писателей, но
на страницах книги мы не
встретим ни одного композитора, художника, архитектора, режиссера, скульптора.
Эти лакуны говорят нам об авторе больше, чем все статьи о
нем. Но невероятный массовый успех книги “Краткая история человечества” поновому приоткрывает нам много
важных черт самого человечества, которые в этом труде не
получили достаточного освещения.
Начать с того, что это одна
из самых коротких книг на
данную тему. Ликование ее читателей можно сравнить с радостью школьников, которым
новый учитель объявил, что к
экзаменам можно будет готовиться не по толстому учебнику, а по тонкой тетрадке выписок, сделанных им из разных
источников.
Если вы готовы разделить
убежденность Харари в том,

что войны, крестовые походы, революции, террор есть
результат человеческих увлечений миражами, у вас ослабевает чувство страха и безнадежности по отношению к
этим бедствиям, появляется
надежда на то, что научными
объяснениями миражи можно
будет разрушать и бедствия
предотвращать.
Декарт говорил: “Мыслю,
следовательно, существую”.
Профессор Харари мог бы
сделать своим девизом другую
краткую формулу: “Неведомым и непостижимым не интересуюсь”. Нигде в своей книге он не делится с нами историей своего противоборства с
загадками бытия. Гегелевское
“все существующее разумно”
пронизывает текст, передается читателю, разгоняет наши
страхи. Страх перед неведомым отступает, и достигается
обезболивающий эффект, который в свое время принес такой успех книгам Гегеля. Сегодня все, что происходит с человеком, можно объяснить через открытие ДНК, генов,
нейронов. Биологи даже утверждают, что счастье предопределяется сочетанием в нашем мозгу таких веществ, как
серотонин, допамин и окситоген. Остается только дождаться, когда эти вещества станут
доступны в виде таблеток на
аптечных прилавках.
Когда нас восхищает чтото
в природе или в человеческом
творчестве, в душе, даже лишенной религиозных чувств,
рождается подсознательный
импульс благодарности за минуту счастливого созерцания.
Но в гордом человеке благодарность может переживаться

как тягостная обязанность. У
гордого японского народа обыденное “благодарю вас” переводится на русский язык как
“вы сделали меня несчастным
на всю жизнь”. Разве не славно
было бы брать пример с профессора Харари и подавлять
нашу опасную привычку восхищаться прекрасным, достойным, героическим?
Как отрадно узнать от
знающего и образованного
профессора, что мы никому не
обязаны благодарностью! Ни
прежним поколениям, которые завели нас в аграрноиндустриальный тупик. Ни пророкам, художникам и ученым, которые просто искали способ
самоутверждаться поисками
смысла жизни для самих себя.
Ни тем более Творцу всего живого, потому что его просто не
существует на свете, а все сотворено эволюцией и естественным отбором.
К этой теме Харари возвращается снова и снова. Дарвин
упоминается на страницах его
книги раз двадцать, порой — с
нежностью. В одном интервью он сознается, что “Происхождение видов” для него гораздо важнее Библии. Кто наградил жирафа такой длинной
шеей? Конечно, естественный
отбор, который позволял
длинношеим удачникам дотягиваться до листьев на высоких деревьях. Каким образом
естественный отбор мог сконструировать тончайшие кровеносные сосуды в теле животного, одарить его зрением,
слухом, обонянием, создать
железы внутренней секреции,
сложнейшую нервную систему — этими вопросами последователи Дарвина не интере-

суются. Для них главное: посрамить сторонников идеи
Творения, а для этого шеи жирафа вполне довольно.
В этом плане очень показательным является равнодушие
Юваля Харари к истории искусства. Статуя Венеры Милосской, “Джоконда” Леонардо да
Винчи, “Адажио” Альбинони,
драмы Шекспира живут в том
царстве, в котором главный рабочий инструмент рационалиста — вопрос “почему?” — теряет всякий смысл. Здесь процесс Творчества являет себя
так наглядно, что объявить его
миражом может только тот,
кто никогда не испытал счастья при звуках моцартовской
сонаты, при прочтении стихотворной строфы, на представлении греческой трагедии.
Профессор Харари призывает
“изучать историю счастья”, но
счастье, даруемое человеку
произведением искусства, ему
незнакомо. Поэтому проще будет просто выкинуть всех служителей Аполлона из краткой
истории человечества.
Идея Творения опасна еще
и тем, что с ней неразрывно
связаны смутное чувство греховности и угрызения совести. Профессор Харари поможет нам справиться и с этими
отрицательными эмоциями,
так мешающими достижению
счастья. Понятие греха — это
просто очередной мираж, которым неосторожно увлеклось человечество, обделенное правильной научной информацией. Взять тех же нацистов. Их унесло в противоположную крайность. Они так
увлеклись идеей эволюции,
что сочли своим долгом помогать ей, уничтожая неполно-

[279]
ИЛ 6/2020

[280]

БиблиофИЛ

ИЛ 6/2020

ценные расы, увечных, недоразвитых. И вряд ли их могло
бы остановить сознание греховности совершаемого.
Вообще же любой национализм в глазах профессора Харари — это самая всеобъемлющая и властная иллюзия. “Она
заставляет нас вообразить,
что миллионы незнакомцев
принадлежат к тому же сообществу, что и мы, что все мы
имеем общее прошлое, общие
интересы и общее будущее.
Это не ложь. Это воображение... До тех пор пока миллионы немцев верят в существование германской нации, хранят
германские национальные мифы и готовы жертвовать деньгами, временем и жизнью за
германскую нацию, Германия
будет оставаться одной из
мощнейших сил на свете”.
Думается, что в глазах миллионов восторженных читателей этой книги ее автор выглядит новым Моисеем, зовущим
избранный народ к бегству из
аграрноиндустриального рабства. На строго научных аргументах он обещает избавление от страха перед войнами и
террором, от тягостной обязанности благодарности, от
стыда за собственную греховность, от мук совести — ведь
это всё иллюзии. Есть у него и
картина Земли обетованной.
“Люди освобождаются от
страданий не тогда, когда они
испытывают то или иное недолговечное удовольствие, а
только тогда, когда они осознают мимолетность всех своих ощущений и перестают
страстно желать их. Это и есть
цель буддистской медитации.
Ее цель — вглядываться в собственный мозг и тело, наблю-

дать нескончаемую смену взлетов и падений своих эмоций и
осознавать их бесцельность.
Когда погоня за ними прекращается, мозг становится очищенным, спокойным, удовлетворенным... Вы начинаете
жить текущим моментом, вместо того чтобы фантазировать
о том, что может случиться.
Вы обретаете такую безмятежность, которую едва могут вообразить себе те, кто продолжает погоню за мимолетными
приятными ощущениями”.
Но если вглядеться внимательнее, мы увидим, что
Юваль Харари больше похож
все на того же Старика Хоттабыча, чем на Моисея. Вождь,
ведущий за собой народ, знает, что жажда борьбы и схватки — неотъемлемая часть человеческой природы, что она
есть часть порыва к свободе,
вложенного в наши души. Чтобы не видеть этого, нужно
уметь выбрасывать из сознания память о тысячелетиях
мировой истории. Буддистское “перестаньте желать и тогда вы достигнете блаженства”
доступно лишь для меньшинства, которое в христианстве
может удалиться в монастыри,
в мусульманстве — в суфизм,
в иудаизме — в ортодоксию.
Большинство же будет продолжать жить, как Фауст, про которого Гёте сказал:
Он рвется в бой, и любит брать
преграды,
И видит цель, манящую вдали,
И требует у неба звезд в награду
И лучших наслаждений у земли,
И век ему с душой не будет сладу,
К чему бы поиски ни привели.

Но слова “душа” нет в словаре профессора Харари —
только “мозг”.
Сострадательный
читатель может спросить себя: “А
вдруг в какойто момент профессор Харари осознает, что
и его теорию легко можно
объявить очередной иллюзией?” Но нет, об этом можно не
беспокоиться. Видимо, предвидя такую возможность, профессор уже успел сменить

роль историка на роль пророка и опубликовал новую книгу:
“Homo Deus. A Brief History of
Tomorrow”. (“Богочеловек.
Краткая история будущего”).
Можно ожидать, что там безудержные фантазии знаменитого автора вырвутся из тесных рамок исторических анналов и он одарит благодарного читателя фонтаном новых
ярких и обезболивающих озарений.

[281]
ИЛ 6/2020

Авторы номера
[282]
ИЛ 6/2020

Ульрих Бехер
Ulrich Becher
[1910—1990]. Немецкий прозаик, поэт, драматург. Лауреат премии
Швейцарского
фонда им. Шиллера
[1976].

Ана Бландиана
Ana Blandiana
Румынская
поэтесса.
Президент правозащитного фонда Гражданская
академия, директороснователь
Мемориала
жертв коммунизма, почетный президент румынского
Пенклуба,
член Поэтической академии Стефана Малларме,
Европейской академии
поэзии, Мировой академии поэзии [ЮНЕСКО].
Лауреат международных
премий Гердера [1982],
Камайоре [2005], Европейский поэт свободы
[Польша, 1916], Гриффин-поэзия [Канада, 1918].
Обладатель ордена Почетного легиона [2009].

Анастасия
Анатольевна
Старостина
Переводчик с румынского. Лауреат премий
ИЛ [1985] и Союза писателей Румынии [1990].

Автор сборников малой прозы Мужчины делают
ошибки [Мbnner machen Fehler,1932], Завоеватели.
Европейские истории [Die Eroberer. Geschichten aus
Europa, 1936], Соловью хочется полететь к отцу.
Цикл нью-йоркских новелл за четыре ночи
[Nachtigall will zum Vater fliegen. Ein Zyklus
Newyorker Novellen in vier Nbchten, 1950], Дело ваше,
мадам! и другие повести [Ihre Sache, Madame! und
andere Erzbhlungen, 1973], В стороне от Родео, новелла [Abseits vom Rodeo. Novelle, 1991] и др., пяти
романов, в том числе В начале пятого [Kurz nach
4, 1950; рус. перев. 1971], Сердце акулы [Das Herz
des Hais, 1960; рус. перев. 2004], пьес Боккерер
[Der Bockerer, 1946; совместно с Петером Презесом], Пьесы этого времени, т. 1 [Spiele der Zeit. Bd.1,
1957], Пьесы этого времени, т. 2 [Spiele der Zeit.
Bd.2, 1968], сборника стихов Путешествие в голубой день [Reise zum blauen Tag, 1946] и др.
Перевод публикуемой повести Роман выполнен
по изданию Ihre Sache, Madame! und andere
Erzbhlungen [Berlin: Aufbau,1973].
Автор 26-ти поэтических сборников, в том числе
Первое лицо множественное число [Persoana {ntaia
plural, 1964], Наутро после смерти [Zn dimineat, a de
dupб moarte, 1996], Грязный от сажи архангел [Un
arhanghel murdar de funingine, 2004], Убывание
чувств [Refluxul sensurilor, 2004], Моя родина А4
[Patria mea A4, 2010]; 30-ти сборников эссе, 5-ти
книг прозы, в том числе Проекты прошлого
[Proiecte de trecut, 1982], Ящик с аплодисментами
[Sertarul cu aplauze, 1992]. Порусски вышли книги Стихотворения, рассказы, эссе [1987] и После
смерти, наутро... [2007]. В ИЛ опубликованы ее
рассказы [1985, № 3], эссе [1990, № 6; 2006, № 6]
и документальная проза [2016, № 2].
Публикуемые стихи взяты из сборника Вариации
на заданную тему [Variat, iuni pe o temб datб.
Bucureѕti: Humanitas, 2018].

В ее переводе опубликованы два сборника Аны
Бландианы: Стихотворения, рассказы, эссе [1987]
и После смерти, наутро... [2007], том беллетристики М. Элиаде Под тенью лилии [1996], его Мемуары [2008], пьесы и романы М. Вишнека и др.;
под ее редакцией вышел трехтомник М. Элиаде
История веры и религиозных идей [2001—2003;

2008]. В ИЛ печатались ее переводы рассказов
М. Кэртэреску [2010, № 7], Н. Мани [2014, № 7],
рассказов и эссе Аны Бландианы [1985, № 3;
1990, № 6; 2006, № 6], романа М. Элиаде Девица
Кристина [1992, № 3], стихов К. Абэлуцэ [2004,
№ 6], сценок для театра [2009, № 4], романов Господин К. на воле [2014, № 3], Торговец зачинами
романов [2017, № 1], романа-эссе Превентивный
беспорядок М. Вишнека, ею подготовлен литературный гид Мирча Элиаде: Одиссей в лабиринте
[1999, № 4].

Изабелла
ФеткевичПашек
Izabela
Fietkiewicz-Paszek
Польская поэтесса, автор рецензий, фельетонов, текстов песен.
Промоутер культуры и
искусства, организатор
поэтических и музыкальных фестивалей.
Лауреат премии Всепольского литературного конкурса Zѓoty
Ѕrodek Poezji [2011] за
лучший дебют.

Владимир
Борисович
Окунь
[р. 1955]. Переводчик с
английского и польского
языков. Лауреат конкурса на лучший перевод
поэзии прерафаэлитов,
Ч. Милоша [2011], Т. Ружевича [2013].

Януш Шубер
Janusz Szuber
[р. 1947]. Польский поэт, эссеист. Лауреат
премии имени Казимеры Иллакович за лучший дебют года [1996],
поэтической премии
имени К. И. Галчинского Орфей [2015],

Автор трех поэтических сборников Несимметричный портрет [Portret niesymetryczny, 2010], Попытки выхода [Prоby wyjёcia, 2011], Июль в Беларуси [Lipiec na Biaѓorusi, 2020]. Ее стихи переведены
на английский, французский, сербский языки.
Публикуемые стихи взяты из сборника Июль в Беларуси [Szczecin: Zauѓek Wydawniczy Pomyѓka, 2020].

Переведенные им стихотворения включены в
сборники Поэтический мир прерафаэлитов
[А. Теннисон, Д. Г. Россетти, К. Россетти,
У. Моррис, А. Ч. Суинберн, Э. Даусон], Милош
по-русски. В его переводах опубликованы рассказы польских писателей Л. Липского, А. Стасюка,
А. Титкова, проза Е. Стемповского, Ю. Виттлина. В ИЛ напечатаны его переводы стихов
У. Морриса [2013, № 5], Т. Ружевича [2014,
№ 6], Р. Брука [2014, № 8], А. Пивковской,
Г. Квятковского [2015, № 6], В. Шимборской
[2016, № 8], микроромана Л. Липского Петрусь
[2015, № 10], рассказа [2018, № 5] и стихов
[2019, № 5] А. Аугустыняк.
Автор более 30-ти книг, среди них Парадный костюмчик и другие стихи [Paradne ubranko i inne
wiersze, 1995], Санокские апокрифы и эпитафии
[Apokryfy i epitafia sanockie, 1995], Божья коровка
на снегу [Biedronka na ёniegu, 1999], Лес в зеркалах
[Las w lustrach, 2001], Эмерик на водах [Emeryk u
wоd, 2012], На этот раз четко [Tym razem
wyraІnie, 2014], Рыночная площадь 14, кв. 1
[Rynek 14/1, 2016] и др. Его стихи переведены на
иврит, английский, французский, немецкий, ис-

[283]
ИЛ 6/2020

[284]
ИЛ 6/2020

ежегодной премии министра культуры и национального наследия
Польши [2019] и др.

панский, украинский, русский и др. языки. В ИЛ
опубликованы его стихи из сборника Огнище
[2006, № 8].
Публикуемые стихи взяты из разных сборников.

Чеслав Милош

Автор поэтических сборников Избавление
[Ocalenie, 1945], Король Попель и другие стихи
[Krоѓ Popiel I inne wiersze, 1961], Где солнце восходит и когда заходит [Gdzie slonce wschodzi I kiedy
zapada, 1974], Гимн о жемчужине [Hymn o perle,
1982], Дальние окрестности [Dalsze okolice, 1991],
Это [To, 2000; рус. перев. 2003], Орфей и Эвридика [Orfeusz I Eurydyka, 2003] и др., а также прозы,
эссе, переводов.
В ИЛ опубликовано его стихотворение Поздняя
зрелость [2011, № 7].
Публикуемые стихи взяты из сборника Хроники
[Kroniki. Krakоw: Wydawnictwo Znak, 1988].

Czeslaw Miѓosz
[1911—2004]. Польский
поэт, прозаик, эссеист.
С 1951 г. в эмиграции, в
1989 г. вернулся в Польшу. Лауреат Нобелевской премии [1980].

Октавио Пас
Octavio Paz
[1914—1998]. Мексиканский поэт, философ, культуролог, переводчик, критик, публицист. Лауреат Национальной литературной
премии [1977], премии
Мигель де Сервантес
[1981], Нобелевской
премии по литературе
[1990] и др.

Анастасия
Валерьевна
Гладощук
Литературовед, переводчик с французского
и испанского языков,
кандидат филологических наук. Специалист

Автор поэтических книг Свобода под слово
[Libertad bajo palabra, 1949, 1960], Семена для гимна [Semillas para un himno, 1954], Неистовая пора
[La estaciоn violenta, 1958], Саламандра [Salamandra, 1962], Деревовнутрь [Аrbol adentro, 1987],
книг Лабиринт одиночества [El laberinto de la
soledad, 1950, 1959], Лук и лира [El arco y la lira,
1956, 1967], Клод Леви-Стросс, или Новое пиршество Эзопа [Claude Lеvi-Strauss o El nuevo festyn de
Esopo, 1967], Сестра Хуана Инес де ла Крус, или Ловушки веры [Sor Juana Inеs de la Cruz o las trampas de
la fe, 1982], Отблески Индии [Vislumbres de la India
1995], сборников эссе Груши с вяза [Las peras del
olmo, 1957], Квадривий [Cuadrivio, 1965], Переменный ток [Corriente alterna, 1967] и др. В русских
переводах стихи Октавио Паса печатались в
сборниках Поэты Мексики [1975], Пернатые молнии [1988], лирика и эссе публиковались в ИЛ
[1991, № 1; 1995, № 1; 1997, № 7; 2003, № 5; 2016,
№ 3]. На русском языке вышли книги Поэзия.
Критика. Эротика [1996], Освящение мига: Поэзия. Философская эссеистика [2000].
Перевод фрагментов книги Орел или солнце?
[?Аguila o sol?] выполнен по изданию Свобода под
слово. Собрание поэтических произведений (1935—
1958) [Libertad bajo palabra. Obra poеtica (1935—
1958). Mеxico: Fondo de Cultura Econоmica, 1960].
Автор статей о творчестве О. Паса, Х. Кортасара, Р. Дарио, рецепции французской литературы
в Латинской Америке. В ее переводе вышла одна
из глав книги Лабиринт одиночества О. Паса
[2018] и его эссе о Р. Дарио [2017] и Ш. Бодлере
[2015]. В ИЛ опубликованы ее статьи Паломники
красной земли [2019, № 6], Кто вы, Филипп Супо?
[2020, № 4], переводы эссе А. Бретона и А. Арто

по истории литератур
Латинской Америки и
Франции.

Андрей
Корчевский
[р. 1966]. Поэт, переводчик, композитор, кандидат физикоматематических и доктор биологических наук, сертифицированный гигиенист
и токсиколог. Победитель конкурса поэтического перевода в рамках
XIII международного
фестиваля русской поэзии и культуры Пушкин
в Британии. Живет в
Денвере [Колорадо].

Эвери Корман
Avery Corman
[р. 1935]. Американский писатель.

Илья
Леонидович
Фальковский
[р. 1972]. Литератор и
художник. Лауреат премии Кандинского в номинации
медиа-арт
[2008]. Преподает русский язык и культуру в
частном университете
Хуалянь [Гуанчжоу].
Живет в Китае.

Нелл Харпер
Ли
Nelle Harper Lee
[1926—2016]. Американская писательница. Лауреат Пулитцеровской
премии [2007], облада-

о Мексике [2019, № 6], Р. Десноса Тайна Авраама-иудея [2020, № 3], Р. Кено Знаете ли вы Париж? [2020, № 3], фрагменты книги Ф. Супо Утраченные профили [2020, № 4] и роман Последние
ночи Парижа [2020, № 4, 5; совместно с Е. Дмитриевой].
Автор многочисленных научных работ. Перевел
Гамлета Шекспира в версии Первого кварто
[2016], Двойное вероломство Шекспира и Флетчера в версии Льюиса Теобальда [2017], Герцогиню
Мальфи Д. Уэбстера, Хронику Перкина Уорбека
Д. Форда, комедию современного американского драматурга Д. Довалоса Виттенберг [2017],
стихи Джона Донна, Дилана Томаса, Э. Ситвелл
и др. В ИЛ в его переводе опубликованы сцены 1
и 8 пьесы Арден из Фавершэма [2018, № 8].

Автор романов О Боже! [Oh, God!, 1971], Козырной
король [The Bust-Out King, 1977], Крамер против
Крамера [Kramer Versus Kramer, 1977; инсценировка — 2012], Старое соседство [The Old Neighborhood,
1980], Бесценное сокровище [Prized Possessions,
1992], Большой хайп [The Big Hype, 1992], Идеальный развод [A Perfect Divorce, 2004], Бойфренд из ада
[The Boyfriend from Hell, 2006] и др.
Перевод пьесы Крамер против Крамера [Kramer
Versus Kramer] выполнен по рукописи, предоставленной литературным агентством ICM Partners.
Автор нескольких книг нонфикшн, посвященных зарождению молодежного антифашистского движения [Дать 3,14зды, 2004], нацистскому
подполью [Гражданская война уже началась,
2013] и его жертвам [Несметные убийства, 2014],
а также автобиографической прозы Книга живых [2015]. Статьи, рассказы и пьесы в разное
время публиковались в Забриски Райдере,
Philologica, НЛО, Соло, Митином журнале, Майских чтениях, Аванпорте, Независимой газете,
Русской мысли, Литературной газете, Артхронике, Диалоге искусств и др. В ИЛ опубликована его
документальная проза [2017, № 8].
Автор романов Убить пересмешника [To Kill a
Mockingbird, 1960; рус. перев. 1964], Пойди поставь сторожа [Go Set a Watchman, 2015; рус. перев. 2015], рассказов, эссе.
Публикуемое эссе взято из журнала Вог [Vogue,
1961, апрель].

[285]
ИЛ 6/2020

тель Президентской медали Свободы — высшей гражданской награды США.

[286]
ИЛ 6/2020

Юлия
Четверикова

В ИЛ публикуется впервые.

Студентка отделения художественного перевода Литературного института им. А. М. Горького.

Сигитас
Парульскис
Sigitas Parulskis
[р. 1965]. Поэт, прозаик,
драматург, эссеист, критик. Закончил Вильнюсский университет, работал в газете. Лауреат литературных премий, в
том числе Национальной премии в области
культуры и искусства
[2004] и премии Союза
писателей [2004].

Анна
Владиславовна
Ямпольская
Переводчик с итальянского, кандидат филологических наук, PhD,
доцент Литературного
института имени А. М.
Горького. Лауреат премии области Тоскана
Серебряный гонфалон
[2007] за исследования
по итальянистике и
Премии имени Н. В. Гоголя [2009].

Игорь
Маркович
Ефимов
[р. 1937]. Писатель,
философ, издатель. Основатель издательства
Эрмитаж. Живет в
США.

Автор 7-ми сборников стихов, сборника пьес, 6-ти
сборников короткой прозы и эссе, романов Три
секунды неба [Trys sekundеs dangaus, 2004], Бормочущая стена [Murmanti siena, 2008], Тьма и партнеры [Tamsa ir partneriai, 2012; Премия Толерант.
ности], Город замолчанных лилий [Nutylet· lelij·
miestas, 2016] и др. Его книги переведены на греческий, английский, латышский, венгерский и
др. языки. В ИЛ опубликованы его эссе [2015,
№ 3; 2018, № 11; 2019, № 9].
Публикуемое эссе Сладкая смерть [Saldi mirtis]
взято из сборника Перед смертью хочется нежности [Prieѕ mirt~ norisi ѕvelnaus. Vilnius: Alma
littera, 2011].
Автор статей по истории итальянской литературы,
стилистике, теории перевода, а также учебных пособий для российских и итальянских студентов, составитель антологий рассказов итальянских писателей. Переводила произведения Дж. П. Лучини,
А. Палаццески, Ф. Т. Маринетти, А. Дельфини,
М. Мари, Л. Литтиццетто, М. Л. Спациани, П. Джордано, Р. Пацци, П. Соррентино, К. Магриса, К. Малапарте, Р. Калассо, А. Де Карло и др., эссеистику,
книги и статьи по истории искусства и литературы.
Составитель и переводчик специальных номеров
ИЛ — Итальянская литература в поисках формы
[2008, № 10], Италия: времена года [2011, № 8],
Сказки об Италии [2018, № 12], составитель и автор статьи рубрики Современный итальянский рассказ [2016, № 3].
Автор романов Архивы Страшного суда [1982],
Седьмая жена [1990], Зрелища [1997], Новгородский толмач [2003], Неверная [2006], Обвиняемый [2009] и др., философских трудов Метаполитика [1978], Практическая метафизика
[1980], Стыдная тайна неравенства [1982], Грядущий Аттила [2008] и книг о русских писателях
Двойные портреты [2003] и Бремя добра [2004]. В
ИЛ опубликован фрагмент из его книги о Джоне
Чивере [2012, № 10] и др.

Пе ре во дчи ки
Марк Аб ра мо вич
Бе ло ру сец
[р. 1943]. Переводчик с немецкого. Лауреат премии
Андрея Белого [2008].

Ни ки та Куз не цов
[р. 1973]. Переводчик с
польского, редактор, сотрудник польского Института литературы, с 2018 г. посол неформальной вильнюсской Республики Ужупис в Кракове. Обладатель
нагрудного знака За заслуги перед польской культурой. Живет в Кракове.

Ана ста сия
Ге ор ги ев на
Век ши на
Поэт, филолог, переводчик
с польского и французского
языков.

Олег Ве ниа ми но вич
Дор ман
[р. 1967]. Кинорежиссер,
драматург, переводчик с
английского.

Тать я на Кор нее ваМа цей не не
Писательница, переводчик
с литовского.

В его переводах опубликованы поэтические сборники
Стихотворения П. Целана [1998], Попытка чтения
Ю. Шуттинга [2000], воспоминания М. Шпербера Напрасное предостережение [2002], а также произведения
Г. Айха, Г. Тракля, Р. Музиля, Б. Кольфа, Э. Аксман и др.
Составитель [совместно с Т. Баскаковой] и переводчик
книги Пауль Целан. Стихотворения. Проза. Письма
[2008]. В ИЛ в его переводах напечатаны стихи П. Целана
[2005, № 4], рассказы [2005, № 4; 2010, № 1] и повесть
[2014, № 4] Г. Мюллер.
Перевел книги таких авторов, как св. Тереза из Лизье,
А. Вайда, Ю. Чапский. В его переводе вышли роман Долина Иссы [2012], интеллектуальная автобиография в форме
энциклопедического словаря Азбука [2014], сборник стихов На берегу реки [2017], философская исповедь Земля
Ульро [2018] Ч. Милоша.

В ее переводе с французского вышла книга Ю. Чапского
Лекции о Прусте [2019], с польского — несколько книг
для детей. Переводила стихи Ч. Милоша, В. Шимборской,
Т. Ружевича, З. Гинчанки, М. Светлицкого, А. Видеманна,
А. Сосновского, Р. Хонета и др., прозу И. Финк, Л. Липского, пьесы Л. Амейко, М. Пшеслюги, А. Палыги. Публиковалась в журналах Воздух, Новая Польша, Транслит. В ИЛ
опубликованы ее переводы стихов А. Видеманна, Р. Хонета [2012, № 8], Т. Ружевича [2014, № 6], В. Шимборской
[2016, № 8], пьесы Л. Амейко Фарраго [2017, № 12] и др.
В его переводе опубликованы книга Мастер-класс К. Кеслёвского, сборник рассказов Шутки Господа В. Аллена,
книги и статьи зарубежных кинематографистов. В ИЛ в
его переводе печатались рассказы [2001, № 1] и пьесы Риверсайд-драйв [2004, № 7], Мотель для новобрачных
[2018, № 6] Вуди Аллена, а также статья Украсть нельзя
перевести [2012, № 10].
В ее переводе печатались произведения известного литовского философа и богослова Антанаса Мацейны Великий инквизитор, Драма Иова, Тайна беззакония, Агнец Божий, Бог и свобода, а также Л. Карсавина и др. В ИЛ в ее
переводе опубликованы рассказ Р. Гавялиса [2015, № 3],
эссе С. Парульскиса [2015, № 3; 2018, № 11; 2019, № 9].

[287]
ИЛ 6/2020

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины немецкого
художника
Герхарда Рихтера
[р. 1932] Бетти 2 [1977].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в киоске “Лингвистика” (ВГБИЛ им. М. И. Рудомино,
Николоямская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10; наб. реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (наб. реки Фонтанки,
д. 49А, 3-й этаж, новая сцена Александринского
театра);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д.57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)

Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.05.20
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 5734.
Тираж 2100 экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.