[6]
2021
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

NB
Пограничье:
из современной
польской поэзии

“Память, говори”

Польша—Россия

“Париж —
город польский”

Solidarnoёс /
Солидарность

БиблиофИЛ
Библиография
Авторы номера

Польша за пределами Польши /
Polska poza Polsk”
Составитель номера
Светлана Панич
3 Светлана Панич "Польша за пределами
Польши": в поисках определения
5 Юзеф Виттлин Мой Львов. Перевод Сергея
Морейно
39 Тимотеуш Карпович Трудный лес. Перевод и
вступление Сергея Морейно
46 Ян Польковский "Быть может еще
существует поэзия". Перевод Владимира Штокмана.
Вступление Игоря Белова
58 Кшиштоф Шатравский Из разных книг.
Перевод Евгении Добровой
65 Станислав Винценц На высокой полонине.
Правда старовека. Перевод Сергея Морейно
80 Анджей Бобковский Наброски пером
(Франция 1940—1944 ). Перевод Ирины Киселевой
157 Ханна Кралль Правнук. Рассказ. Перевод
Светланы Панич
167 Юзеф Чапский Блок и тайная свобода. Эссе.
Перевод Анастасии Векшиной
177 Анна Бернхардт Бездонный архив парижской
“Культуры”: русские следы. Перевод Светланы
Панич
185 “...сотрудничество с ‘Культурой’ для меня
огромная радость и честь”. Из переписки Томаса
Венцловы и Ежи Гедройца. Перевод и
комментарии Светланы Панич. Вступление Томаса
Венцловы
203 Лео Липский Люди из Мезон-Лаффита.
Отрывки из воспоминаний, 1975. Перевод
Владимира Окуня
212 Адам Водницкий Август и Элен. Глава из
книги Воспоминания. Перевод Елены Барзовой и
Гаянэ Мурадян
226 Юзеф Мария Рушар “Солидарность”. Это
случилось со мной. Перевод Никиты Кузнецова
261 Яцек Качмарский Баллады о времени и
свободе. Перевод и вступление Игоря Белова
272 Среди книг с Ольгой Балла
278 Польская литература на страницах “ИЛ”.
2011—2021
282
© “Иностранная литература”, 2021

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

“Польша за пределами Польши”:
в поисках определения

[ 3 ]
ИЛ 6/2021

Посвященный польской литературе номер “Польша за пределами Польши /
Polska poza Polsk”” задуман как попытка представить одну из сквозных тем
польской истории и словесности последних столетий. Споры о “пределах” — географических, исторических — длятся в истории Польши со времен Первого и Второго разделов Речи Посполитой. Они по сей день порождают национальные мифы, вокруг них выстраиваются отношения с
соседями. “Пограничье”, где в диалоге наречий, традиций и мироощущений создавались самобытные художественные языки, — для Польши не
только пространственная или геополитическая категория, но одно из ключевых понятий общекультурного словаря.
Другое столь же важное понятие — диаспора; неслучайно одним из
самых известных символов польской культуры стал написанный изгнанником Михалом Клеофасом Огинским полонез “Прощание с родиной”. Польская история последних двух веков — во многом история польского рассеяния. Оно началось после восстания Тадеуша Костюшки, затем —
Великая эмиграция первой половины XIX века, высылки после январского
восстания 1863 года. Во второй половине XIX века жители польских земель
иногда целыми деревнями или местечками уезжали на заработки в соседние страны и на другие континенты. XX век принес депортации, ссылки, лагеря и новую политическую эмиграцию. Судьбы нескольких поколений поляков вполне могли бы стать иллюстрацией к известному тезису Ханны
Арендт о том, что одно из главных действующих лиц XX века — человек,
вынужденно переселившийся или насильственно переселенный в чужую
землю. Изгнанникам, “перемещенным лицам”, предстояло не только сохранить обычай, язык, нелукавую память о живых и ушедших, но искать укорененный в польской культурной традиции и вместе с тем качественно новый
способ говорения о пережитом, заново осознавать себя в большом времени польской и европейской истории. После Второй мировой войны везде,
где существовала польская диаспора — от Швеции до Австралии, — постепенно складывалась самостоятельная эмигрантская культура. Собирателем ее голосов, средоточием ее смыслов — и вестником свободы для
“подсоветской Польши” — стал созданный в 1946 году Литературный институт, основателями которого были Ежи Гедройц, Юзеф Чапский, Густав
Герлинг-Грудзинский, Зофья и Зигмунт Герц.
В польской истории второй половины XX века был еще один “предел”,
географически не обозначенный, но очевидный. Он проходил по линии сопротивления бессмысленной, разобщающей идеологии, языку лжи, корыстно-малодушным поступкам и очерчивал Польшу свободного слова и действия. За ним начиналась “Солидарность”, которая к началу 1980-х годов

[ 4 ]
ИЛ 6/2021

соединит в стремлении к свободе Польшу и диаспору, станет одним из ключевых событий европейской истории XX века.
В номере “Польша за пределами Польши” звучат голоса из разных
“пределов”. Его тональность задают воспоминания Юзефа Виттлина о
Львове его детства, плотные и яркие настолько, что, кажется, чувствуешь
запах львовского кофе и слышишь звуки довоенных улиц. Имя Виттлина
почти не известно в России. Его проза — роман “Соль земли” в переводе
Евгения Троповского — чудом вышла в 1937 году крошечным тиражом, с
тех пор его произведения на русский язык не переводились. Однако публикация воспоминаний “Мой Львов” — событие не только книжное, но и
литературно-биографическое: как рассказывала дочь писателя, Эльжбета
Виттлин-Липтон, отец мечтал, чтобы “Мой Львов” вышел по-русски. То же
польско-украинское пограничье, но увиденное этнографически, открывается в пряном сказе Станислава Винценца “На высокой полонине. Правда
старовека”, его эпическую эмоциональность уравновешивают два отстраненно-репортерских повествования: “Наброски пером” Анджея Бобковского — журналистский дневник о первых месяцах нацистской оккупации
Франции и скорбно-сдержанный рассказ Ханны Кралль “Правнук” — о людях пограничья, чьей родиной стали “стихи о незаданных вопросах”.
Этот номер можно бы назвать приношением созданному Ежи Гедройцем
парижскому ежемесячнику “Культура” (1947—2000), в котором вольное
польское слово окликало вольную русскую, украинскую, литовскую, чешскую речь — и перекликалось с ней. Среди разножанровых текстов, передающих движение мысли и атмосферу этого издания, — пронзительные и
благодарные воспоминания Лео Липского о людях Мезон-Лаффита, эссе
Юзефа Чапского о Блоке, почти случайно найденная в архиве Литературного института переписка Ежи Гедройца и Томаса Венцловы, позволяющая увидеть, как деятельно и терпеливо собирал Гедройц круг единомышленников.
Замысел номера складывался в разговорах с одним из основателей
Студенческого комитета “Солидарности” в Кракове, ныне директором краковского Института литературы Юзефом Рушаром, чьи воспоминания вошли в рубрику “Солидарность”. Сама идея представить, насколько возможно, мысль и литературу польской диаспоры была подсказана знакомством
с поистине бездонным архивом Литературного института “Культуры” в Мезон-Лаффите и беседами с автором статьи о русских следах в архиве
“Культуры”, хранителем этой бесценной коллекции Анной Бернхардт, любезно давшей разрешение опубликовать архивные материалы. Им, а также
Польскому культурному центру в Москве, всем переводчикам номера, всем,
кто участвовал в его обсуждении, мы очень признательны.
Надеемся, эту признательность разделят читатели.
С в е т ла на П а ни ч

NB

Юзеф Виттлин

[ 5 ]
ИЛ 6/2021

Мой Львов
Перевод Сергея Морейно

Все это мое сердце лелеет, тепля свечи,
Каков там вкус у хлеба, и птахи как щебечут,
Как радовался дух там, летя звездам навстречу,
Как дорога земля та, как память о ней вечна.

Леонард Подхорский-Околув
Вотчина

I
Название сего очерка, идущее от издателей, снимает с души
автора тот грех, что он все о себе, мол, да о себе. Ну право же,
нет ничего милее, чем нежиться в теплых струях воспоминаний, флиртуя с годами минувшими. Но нега их иллюзорна.
Вот-вот всплывут со дна памяти на поверхность сознания чудища, о которых мы желали бы позабыть. Того, кто вспоминает, подстерегает и стократ горшая беда, самолюбование.
© Сергей Морейно. Перевод, 2021
Перевод публикуется с любезного разрешения дочери Юзефа Виттлина
Эльжбеты Липтон-Виттлин.
Перевод выполнен при поддержке программы SAMPLE TRANSLATIONS ©
POLAND польского Института книги (Instytut Ksi”μki).
Автор фотографии — Feliks Topolski RA (1907—1989).

[ 6 ]
ИЛ 6/2021

Ибо сентимент к тем местам на свете, где протекли наши
юные лета, нередко оказывается закамуфлированной любовью. Спустя годы разлуки не по Львову грустим мы, а по себе
самим во Львове. И нет более опасного фальсификатора т. н.
реальности, нежели память. Она подменяет все: людей, пейзажи, события, даже, в т. ч., — погоду. Известно, к примеру,
что лето в Закопане обыкновенно дождливо. Однако ностальгическая память рисует закопанское лето в вящем блеске
солнца или в предвечернем, лилово-розовом пожаре Татр. За
Закопане числим мы одни лишь ясные дни, как за друзьями,
что мертвы, — одни лишь достоинства. Итак, любой образ мира, запечатленный памятью, нужно считать реальностью. Реальностью нашей души. Тогда уже неважно, тем ли был
Львов, каким мы его тут поминаем, или же иным.
Тысяча теней, я слышу их голоса. Я слышу их смех: людей
мертвых и живых, но столь уже далеких, что на память нашу ложатся лишь тенями. Часть обликов мне больше не распознать.
Стерты из памяти, слиты с прочими в бесформенной, хоть и
живописной массе, откуда сквозь завалы минувшего времени
рвется сильнейший дух белой сирени, настигая меня и здесь.
Еще призывают меня назойливо звуки, напр. визг трамвая, сворачивающего с улицы Русской — возле Успенской церкви — на
Подвальную. Лезут хаотичной толпой под перо воспоминаниякалеки, воспоминания-призраки, точно гурт перемещенных лиц
в кухню ЮНРРА1. Всякое видение прошлого бездомно, голодно, простужено, пока его не приласкает, не согреет слово сочувствия. Но и так не обрести ему должного места.
Вот зову я дух прежнего Львова на своего рода миниатюрные “Дзяды”. Этого духа вы не бойтесь. Своих “Дзядов” мы
справим в радости, ведь чтить безмятежный город, каким он
мне ныне видится, слышится и почти чуется руками, ностальгией — не пристало.

NB

II
Мой Львов! Мой, пусть я вообще не там родился. Точный подсчет говорит, что я во Львове провел всего восемнадцать лет.
Не так чтобы много для человека, по праву или не по праву
слывущего львовянином и этим гордящегося. Правда, то были годы отрочества и годы ранней юности, то есть определяющие всю дальнейшую жизнь. И, верно, когда бы не т. н.

1. ЮННРА ((United Nations Relief and Rehabilitation Administration) — в 1945 г.
вошедшая в ООН международная организация, которая оказывала помощь
людям, пострадавшим от войны, беженцам и перемещенным лицам. (Здесь
и далее, кроме оговоренных случаев, — прим. ред.)

1. Бригидки — старейшая действующая тюрьма во Львове.

[ 7 ]
ИЛ 6/2021

Юзеф Виттлин. Мой Львов

великая война, такая, по сравнению с последней, мелкая, я
бы по сю пору сидел на Гетманских или Губернаторских валах как еще один центусь, еще один пенсионер некой имп.кор. гимназии, язык обучения — польский. Учтиво бы мне
кланялись седые и лысые господа, которым я некогда наказывал встать в угол; но давним моим ученицам я кланялся бы
первым, а то и целовал бы изредка ручки этим почтенным матронам. Или кормил бы крендельками (с кристаллами соли
на хрусткой глазури) уже не существующих рыбок в давно осушенном комарином пруду в нижней части парка Килинского.
Парк этот даже сапожниками Львова так не именовался, ведь
он всегда был просто Стрыйским парком. Или гулял бы себе
каждое утро натощак, с непокрытой головой, в стужу и в
зной, зимой и летом — аллеями Высокого Замка, над пропастями в фантастических лесонасаждениях, как действительный член “Клуба идиотов”. Глазел бы изредка на юбки с узкими оборками и слушал бы имп.-кор. военный оркестр в
Иезуитском саду. Официальное название этого старинного и
колдовского сада в самом центре города: Поиезуитский.
Древле, до вольтерьянских указов императора Иосифа II, им
владело Общество Иисуса. Но дайте мне львовянина, что выдавил бы из себя столь сложное название! Далеко ли собрался? — В Поиезуитский сад! Пардон, но даже сам мэр Цюхцинский не решился бы выговорить сие. Относительно свежее
имя данного сада также застревало в глотках львовских: Парк
им. Тадеуша Костюшко. Едва ли львовяне имели что-либо
против Предводителя, имея зато врожденную неприязнь к
патетичности, столь обожаемой в иных областях Польши.
Время от времени я отправлялся бы поболеть за новейшую генерацию игроков в процветавшие в более одиозных
пригородах социально-спортивные кички, иначе говоря: в
лапту. В моей молодости в игру эту с особым азартом играно
на склонах Гицлевой горы, напоказ званой Горой казни Теофила Вишневского и Юзефа Капустинского. Сам тот факт,
что достопримечательные места в быту Львова назывались
иначе, интимнее, нежели в путеводителях для туристов, свидетельствует об уже упомянутой нелюбви ко всяческой помпе. Любой, кто избыточно серьезно трактует себя и свои занятия, снискал бы у нас звание банкетного дурня. Итак, если
б не первая “мировая” с ее последствиями, сидел бы я себе до
конца т. н. земной стези на одной из казенных скамеек столичного королевского гор. Львова. Ведь немало львовян то1
рят свою стезю сидя. И не обязательно — в Бригидках .

[ 8 ]

NB

ИЛ 6/2021

Где вы, скамьи львовских парков, почернелые от времени
и дождей, шершавые и растрескавшиеся, как кора средневековых олив? Поколения перочинных ножей вырезали на вас
имена возлюбленных, эту, возможно, единственную на сегодня память о стариках, лежащих в Янове или на Лычакове. Где
вы сейчас? Кто и на каком языке вцарапывает в вас ныне инициалы любви? А может, в одну из стольких суровых военных
зим растащили вас на дрова, и в пламени, вас пожравшем, шипели чьи-то сердца? Не станем проливать слезы над скамейками, не то окажется, что льем их не над ними, а над собой.
Я покинул Львов осенью 1922 г. Так что “мой Львов” прежде
всего был Львовом времен австрийского правления, столицей
“Королевства Галиции и Лодомерии с Великим княжеством
Краковским и княжествами Освенцима и Затора”. Простите?
Освенцима — да-да. (От звука этого слова нынче черно в глазах.)
Затем “мой Львов” — это годы польско-украинской войны 1918—
1919 и ранние, кровоточивые еще лета обретения независимости. Позже, самое малое раз в год, я счастливо наезжал туда погостить. И ехал с бьющимся (в меру его гипотетичного наличия)
сердцем, как архаичный нареченный к венцу. Трепетно ожидал
я у окна вагона, когда же начнутся пригородные леса, а после из
зеленых волн вынырнут друг за дружкой столь близкие сердцу (в
меру его наличия) башни Св. Юра, Св. Эльжбеты, Ратуши, Кафедры, Корнякта, Бернардинцев. И купол Доминиканцев, и купол Городского театра, и Курган Люблинской унии, и песчаная
Лысая гора. (За время немецкой оккупации песок этой горы
впитал кровь тысяч мучеников.) Я бывал близок к обмороку, когда поезд сбавлял ход и триумфально входил под одну из сочлененных, подобно сиамским сестрам, арок дебаркадера — в одну
из тех полукруглых и очень стройно выгнутых стеклянных зал
Центрального вокзала. В этом утомительном турне, именуемом
жизнью, я повидал не один вокзал, но ничто, кроме разве Северного вокзала в Париже, не вызывало во мне такого восторга, той
“метафизической дрожи”, как сказал бы светлой памяти Ст.
1
Игн. Виткевич . Львов-Главный был гордостью каждого львовянина. Я отлично помню, как его строили в начале нашего милого ХХ века. Крохой хаживал я в обществе т. н. бонны следить за
возведением этого чуда техники и архитектуры, которое должно было затмить саму Рацлавицкую панораму. И затмило. Ибо во
всей тогдашней Галиции и Лодомерии с Великим и пр. не было
равно богато и ярко освещенного здания. В дальнейшие годы
Львов-Главный не раз служил мне убежищем от математики и
физики. Мы, верно, пожизненные refugees: от колыбели до гроба

1. Станислав Игнатий Виткевич (псевдоним Виткацы, 1885–1939) — польский писатель, драматург, философ. (Прим. перев.)

[ 9 ]
ИЛ 6/2021

Юзеф Виттлин. Мой Львов

в вечных бегах. В то время я только сбегал с уроков, или, выражаясь более по-львовски, хинтерил. Трамваем “ЛД” я ехал с Лычакова на Городоцкую, и вместо того, чтобы ловить двойки в некой имп.-кор. Седьмой гимназии на ул. Сокола, я очень приятно
проводил утренние часы в изысканной зале ожидания второго
класса. Не зала это была ожидания, но гостиная, полная канделябров, зеркал, позолоты и мягких, пахучей кожей обитых диванов и козеток. И пахла она дальними мирами, заморскими чарами. Здесь ожидались не одни лишь поезда, но как бы и само
счастье, билеты на которое в кассах вокзала в ту пору не продавали. Первый класс вообще не был доступен для смертных ниже
его превосходительства или Бачевского. Поэтому в зале второго класса, под радетельным портретом эрцгерцога Карла Людвига в натуральную величину, со светлой бородой и в парадной
форме уланского офицера, я читал т. н. “шерлоки”, то есть журнальные издания шедевров детективного жанра. Это нездоровое, по мнению родителей и наставников, чтиво добывалось как
путем дружеской мены, так и у самих кастальских источников
всякого рода чтения во Львове, а именно, у букинистов Бодекаотца, Бодека-сына, Менкеса-отца, Менкеса-сына, а также отца,
сына и внука рода Игель. Ах вы, отцы, сыны и внуки львовских
антикваров, достойно осевших династиями по всей четной стороне улицы Батория! Какой нелюдской смертью пришлось вам
умереть в позорные годы убиения евреев Польши.
Но вернемся к нашим возвращениям из “мира” на Центральный вокзал, какового, похоже, нету более. После поворотного
года моей жизни, 1922, относительно долгий путь от вокзала до
Лычакова стал как бы тропой покаяния. На этой тропе меня
терзали упреки: как можно было покинуть навсегда такой красивый и любезный город? Но когда наконец въезжал я “одноконкой” на родную улицу Аббата Хоффмана — совесть стихала. Ощущал себя странником, которому за совершенное богомолье
отпущены все грехи. Ведь на улице Хоффмана меня привечали
дворники как тех домов, где я живал (Хоффмана, 3; Хоффмана,
6; Хоффмана, 9; Хоффмана, 20; Хоффмана, 30 и угловой каменицы на улице Бонифратров, 2), так и тех, куда нога моя живьем не
ступала. Из-за дверей оной “недвижимости” густо несло керосином, коим привечавшие меня сторожа полировали деревянные
лестничные клетки. Вопреки им оттуда вздымалась мощная кошачья вонь. Позвольте ж мне впредь поумиляться себе самому.
Так вот, на улице Хоффмана и поперечных к ней: Бонифратров,
Голомба и Миколая Рея — меня привечали обитавшие там чиновники от адвокатуры, манданты и солиситоры, гимназические учителя, советники Желдоруправления и Прокуратории,
привечали отставные старшие советники св. пам. имп.-кор. Наместничества, активные советники Воеводства, служащие
мэрии, трубочисты, торговцы и почтальоны, незаурядный укра-

[ 10 ]

NB

ИЛ 6/2021

инский писатель Михайло Яцкив, сапожник Шаповалек, трактирщик Энгелькрейс, блудница Геня Смочек, бакалейщик, а польвовски: грайслерник Шварц, грайслерник Пафнутий Дума
вместе с красавицей женой и такими же дочками. Седая эписьерка “Юстянка”, мать св. пам. одаренного артиста варшавских
театров, всегда задавала мне один и тот же вопрос: “Что там
слышно в Варшаве о моем Казе?”. Она пережила, бедная, своего
дорогого Казю, и вскоре в Варшаве о нем уже не было слышно.
Конечно, в Лычакове меня здравствовали лычаковские жители, ведь я был дитя Лычакова, хоть и родился на самой границе Волыни. Во всех моих возвращениях на лычаковскую брусчатку было нечто от возвращения блудного сына. Эти люди,
наверное, жалели меня за то, что возможности мирно учительствовать во Львове, благоухавшем как один большой “сад здравия”, я предпочел некий подозрительный театр в Лодзи, о коей
что угодно можно сказать, кроме того, что она благоухала. Может, им оттого тоже было жаль меня, что нет чтобы осчастливить одну из роскошных, да еще каких роскошных лычаковских
дев, я женился на “крулевячке”. Но кто знает, не зрело ли в глубине этих бурных здравствований семя надежды, что в конце
концов я одумаюсь, исправлюсь, образумлюсь и никуда больше
из Львова не поеду. На развод меня, впрочем, никто не подбивал. Да, я был блудным сыном Львова.
Строптивые воспоминания, равняйсь! Смирно, не то призову полицая в клеенчатом черном шако, с металлической змейкой у подбородка и кривым палашом. Вот свистну, и слетится из
бездны времен целая стая этих “вранов” или “дронов”. Сначала
комиссары с золотыми шпагами, в черных “шлюсроках” на золотых пуговицах и золотыми эполетами. Не все золото, что блестит, но что есть, то есть, и ходили имп.-кор. польские “австрияки” с немалым шиком, что твои морские офицеры. Среди
комиссарской элиты Львова особо выделялся оберкомиссар
Тауэр в черных завитых усиках, спец по разгону предвыборных
демонстраций. За ним шли знаменитые агенты, они же филеры,
они же, не чинясь: шпики. Одеты в штатское, зато на головах у
них котелки, федоры, ба, даже цилиндры. Командует ими великий Базюк, “сам Базюк”, гроза бандитов и колобродников. За
ним, в некотором отдалении, следуют: Пшестшельский, Янклевич, Либлих и Гинцберг, коему в 1918 году украинской гранатой
сорвало голову вместе с цилиндром. А дочь инспектор Гинцберг, мэтр устрашения и обыска домашней прислуги, в каждом
порядочном доме подозреваемой в краже серебра, батистового
белья, мыл Игнатовича и прочих изделий местной косметики,
имел прекрасную. О великих сих львовского сыска барды слагали долгие и жалобные баллады, что звучали не только в камерах
цугундера, то есть в полицейских застенках на улице Яховича,
не только в тюремных Бригидках и не только в каталажке “на Ба-

III
Как некогда Гаврош был типичным экземпляром парижской
хомофауны, так зауряднейшим представителем людской фауны
Львова является дитя улиц, зовомое во всем цивилизованном и
нецивилизованном мире мадьярским словом “батяр”. Однако ж
неверным будет мнение, что всяк батяр есть ребенок улицы, и
мать его сточная канава. Рождались батяры и в чертогах патрициев, а нередко в шляхетских усадьбах. Не один из них потрясал впоследствии венский парламент либо хаживал в профессорской тоге, побрякивая деканской, ба, даже ректорской
цепью, а если нет — кандалами. А на латыни говорил — бывает,
ну — с прононсом Верхнего Лычакова или Замарстынова, что
вряд ли коробило древние тени римлян, раз уж мы не знаем, как
звучала античная латынь. Кто знал проф. Вильгельма Брухнальского, одного из блестящих полонистов Львовского университета, или проф., светлой памяти, Зыгмунта Лемпицкого, которому немцы даровали смерть в Освенциме за многолетнее
преподавание в университете Варшавы их языка и литературы,
не попрекнет меня гиперболой. А коли поминаем страдальцев
этой войны, отдадим честь архильвовскому персонажу, батяру
по духу, каковым был проф. Казимир Бартель, “некто” великий,
ученый, государственный муж и патриот. Батяр врос в город, в
самый его физический и моральный строй. Взлеты и падения,
экзальтация и обыденность, целебные ароматы и вонь Полтвы,
пречистый итальянский ренессанс, церковный и светский, работы Павла Римлянина и Петра Красовского из Тичино, столь
же щедрое барокко, а рядом венский сецессион и казарменная
дешевка. Город-батяр непредсказуем. Неведомо, когда перей-

[ 11 ]
ИЛ 6/2021

Юзеф Виттлин. Мой Львов

тория”. Велика земля Червенская, но где бы ни находился в земле той острог или добрый каземат, всюду пелось об усаче Базюке, обуздавшем храброго “дезентира” Юзика Мариновского,
или о борьбе полицерии с бандитом Белонем. Диво какое место
фольклор этого города отвел полиции, суду и криминалитету.
И, думаю, нигде более убийства, грабежи и даже меньшие, карманнейшие беззакония не были окутаны столь романтичным
флером, как в этой певческой столице батяров и оберратов,
живших, хоть и не слишком высоко, тем, что сажали батяров в
кутузку. Сущность львовизма, кою я здесь пытаюсь грубо наметить, есть чудная смесь рыцарства с охальством, мудрости с
идиотизмом, поэзии с обыденностью. Вкус львовщины терпок и
напоминает вкус того необычного фрукта, что вызревает якобы
лишь в предместье Клепарове и зовется череха. Не вишня, не
черешня. Череха. Ностальгия обожает подменять вкус, веля нам
сегодня вкушать единственно сладость Львова. Я же знавал людей, кому Львов был горькой чашей.

[ 12 ]

NB

ИЛ 6/2021

дет из пафоса в гротеск, от доблести к “пыхе”, от похоронной
процессии в три пары крашенных в черный цвет лошадей от
“Конкордии” — к мифическому балу ветеранов, окончившемуся
в полночь явлением пары гражданских, что никому ничего не
говорили, свет погасили и морды били.
Наравне с батяром славился и львовский колтун. Тип этот,
как и все львовское, сложен и труден для дефиниций. Ибо что
есть колтун? Дословно: вызываемая грязью болезнь волос. На
латыни: plica polonika. В переносном смысле: косный, неотесанный, непросвещенный мужлан. Мы бы оскорбили львовских
колтунов этим определением. Потому как наш колтун — это прежде всего член общества “Стрельница”. Большую его часть и в
самом деле составляли не очень сведущие в схоластике мастера
и старшины разных цехов, не исключая мясницкого, но вместе
с тем в “Стрельницу” входили также люди образованные, учтивые и даже, как мы еще убедимся, ученые. В общем, колтун
львовский — это добрый бурбон, умеренный буржуа, герой пьес
Габриели Запольской1. Притом патриот, наипаче локальный, с
добавкой кваса. В патетичные моменты колтун склонен жертвовать без оглядки — чужим животом или добром. Но, случается, и
своим. На моей памяти большую роль стрелковая колтунерия
сыграла в ратуше Львова, дав ему многих незаурядных бургомистров, как то: кузнец Михал Михальский, жестянщик Станислав
Цюхцинский и печатник Юзеф Нойман. Понятно, что “Стрельница” брала и числом депутатов. Что ни год избирали стрелки
своего короля и — вопреки сказанному о нелюбви Львова к помпе — на празднества являлись необычайно шумны и нарядны: в
кунтушах, при саблях, что твои магнаты при гербах. Наряд этот
с давних пор был привилегией львовского патрициата и, некоторым образом, официальной униформой мэров и вице-мэров
города, независимо от их происхождения и веры. Одним из
трех вице-мэров обыкновенно бывал еврей, он тоже надевал к
торжествам черный кунтуш и опоясывался саблей. Никто этому
не дивился и никого это не огорчало.
Из образчиков стрелкового клана колтунов крепче всех засел
в моей памяти советник Валерий Владимирский. Химик по специальности, он имел свою лабораторию в первом этаже каменицы на ул. Ягеллонской — против “Павильона шампанских вин”.
По дороге в школу я не раз подпадал искушению заглянуть сквозь
ее низкие окна — внутрь. Виденное до сих пор вяжется у меня
больше с алхимией, нежели с химией. Это была мастерская Фауста. Огромная, не помню, сводчатая ли, зала забита столами,
шкафами, полками, на которых густо поблескивает стекло самых

1. Габриеля Запольская (1857–1921) — польская актриса, писательница, драматург. Автор пьесы “Мораль пани Дульской”. (Прим. перев.)

[ 13 ]
ИЛ 6/2021

Юзеф Виттлин. Мой Львов

фантастичных форм. Чудно скрученные трубы, лейки, сообщающиеся сосуды, пузатые банки, бутыли, баки из металла, реторты
и пробирки, пустые или полные растворами всех цветов радуги.
А в загадочной глубине дымят печи, печечки, сопят мехи, и все
это — в неземном, бледно-желтом свете газа. Нет-нет да и вспыхнут невиданные огни и множественно отразятся в батареях стекла. Клубы пара на миг заволокут и тут же явят миру все это чернокнижие, а среди него вьется единственная фигура человека —
низкого роста, в тужурке, с лицом румяным, украшенным большими, черными, императорскими бакенбардами. Вот он поднес
ко рту длинную стеклянную дудку, и ты уверен: сыграет какую-то
чародейскую думку, разбудит спящие в банках яды и выпустит
смерти из их узилищ, и станут они извиваться, как змеи, заклятые игрой дервиша. Я, впрочем, не припомню, чтобы какой-нибудь звук вышел из сифона, хотя дул маг Владимирский самозабвенно, кругля щеки, и черные его бакенбарды топорщились в
стороны крылами экзотической птицы. Еще мгновение, и оторвутся от лица и улетят в воздух. В такую минуту я отождествлял
Владимирского с трансформистом Фреголи, что рядом, в соседнем доме, в кинотеатре “The Dreamland” под звуки фисгармонии
выскакивал на экран из дивно раскрашенных цветов и исчезал в
фосфоричном облаке дыма. Один из миражей лиричной фазы в
то время юного синематографа. Да, советник Валерий Владимирский был, несомненно, львовским Фаустом. А то, что публике он часто показывался в черном колпаке с пером, в кунтуше,
при сабле и с большим золоченым петухом на груди — еще и придавало ему сходство с польским чернокнижником Твардовским.
В особенности тот петух. Чары рассеялись, когда однажды мне
велено было отнести к Владимирскому завернутую в бумагу бутылочку с жидкостью весьма личного свойства. К чему теперь скрывать? Почти всем пациентам своего квартала наш Фауст делал
анализы, пока за них не взялись аптекари, или, как их называли
в века минувшие, — ароматариуши.
И раз уж мы говорим об аптеках, упомянем по меньшей мере те, что пособляли как здоровью львовян, так и живости
львовского пейзажа. Почти каждая имела своего патрона, красиво запечатленного на эмблемах и вывесках. Подбор патроната над этими арсеналами здоровья указывал подчас на богатое
воображение магистров фармации, беспричинно упрекаемых
в отсутствии воображения. Ведь если, напр., аптека на углу Зеленой и Винсента Поля вручала свои препараты опеке Богоматери — это естественно. Не одни львовяне молились Ей об исцелении. Равно нет нужды толмачить названия аптек “У
Святого Духа” или же “Попечением Господним” (вывеска: огромный глаз в треугольнике). С какой, однако, целью пан “ароматариуш” Антоний Эрбар выбрал патроном своей аптеки в
Нижнем Лычакове визави костела кларисок — именно Тита

[ 14 ]

NB

ИЛ 6/2021

Флавия? Разве что назло евреям, которым римский император
разрушил Иерусалим? Лицо его красовалось по обе стороны
входа на цветных, нарисованных на стекле медальонах, кроме
того, сам вход был увенчан бюстом цезаря из какой-то поддельной бронзы или же гипса, покрашенного под бронзу. Во избежание сомнений писалось аж на трех языках, что это аптека “У
римского императора Тита” — “Zum rnmischen Kaiser Titus —
Sous (!) l’Empereur Titus (!)”. Ради каких французов калечили в
Лычакове их язык, сказать трудно, ибо в те годы не только в
Лычакове, но и по всему Львову не много их набиралось. Было,
правда, некое число знатных “парижанок” для воспитания детей в т. н. лучших домах, но половина их родились на берегах
скорее Полтвы, нежели Сены; “беря во внимание”, что и сам
консул Третьей Республики, прекрасный пан с седой, патриархальной бородой, был поляком и звали его Жебровским. Был
это, знамо дело, почетный консул, потому как с непочетными
Львов не поддерживал дипломатических отношений.
Большой популярностью и у больных, и у здоровых пользовалась аптека “Под Венгерской короной” на площади Бернардинцев. Название не требовало комментария, ведь “поляк,
венгр — два сапога пара” (только чьих?). Владел этой прекрасной аптекой городской советник и член “Стрельницы” пан Ян
Пепес-Поратынский. С годами Пепес, досадный рудимент достойного деда, вовсе не бывшего Поратынским, куда-то делся —
а выжил лишь один Поратынский, мужчина видный, с длинной, черной и со всех точек зрения внушительной бородой.
Особое величие проявлял он в процессии Божьего Тела, рядом с седо- и длинноволосой, но не вышедшей ростом “святой
Тулией”. Так принято было именовать ректора политехники и
городского советника — Максимилиана Туллия. Но не столько
достоинства и внешность хозяина прославили аптеку “Под
Венгерской короной”, сколько витрина, красивейшая во всей
Галиции и Лодомерии с Великим etc. Хороша она была тем,
что никаких аптекарских товаров не предлагала. Она выставляла напоказ самое себя. На этом монументальных размеров
стекле, ценой в 300 крон, не венгерских, а именно что австровенгерских (я вижу, как понемногу начинаю мыслить в категориях Америки) — на этом 300-кронном суперстекле специальными кислотами была вытравлена отличная матовая корона
святого Иштвана, венгерского патрона, а еще — всякие ардекошные лилии и гирлянды, дань вкусам, господствовавшим в
начале нашего милого века. Когда некие вандалы разбили этот
застрахованный, кстати сказать, шедевр стекольного искусства, весь “культурный” Львов был тронут до глубины души, и газеты писали об этом столь же широко, как годы спустя о прекрасной Горгоновой, что в самих Брюховичах убила свою
падчерицу, Люсю Зарембянку.

Аптека и криминал — понятия в целом далекие, но не на
площади Бернардинцев. И от аптеки (Пепес) Поратынского
до Уголовного суда с примкнувшей к нему тюрьмой всего пара
шагов. Достаточно пересечь площадь и двигаться в сторону
колодца с голой и крылатой нимфой. Так обратимся же на минуту к изюминке Львова, т. н. сенсациям, они же убийства, дела “альтернативно” мокрые. Прекрасное было время, когда
раз или два в году кто-то кого-то переправлял из нашего города в вечность. Для христиан вечность большей частью помещалась на Лычаковском кладбище. Охотно убивали у нас членов собственных семей, а при оказии и чужих. Случались,
впрочем, убийства не состоявшихся членов семьи, причем отнюдь не из ненависти, а как раз таки наоборот. Кровью платили эти жертвы за отказ или невозможность соединиться кровными узами с убийцей. Именно такой случай долетел до
потомков на крыльях песни о Левицком (из тех, настоящих
Левицких, из Пацикова). Он убил по любви некую замужнюю
актрису. Всей песни уже не вспомню, но обрывки, крутящиеся, а вернее вихрящиеся у меня в голове на мотив “Поймали
птичку”, заслуживают быть отмеченными здесь. Напр.:

[ 15 ]
ИЛ 6/2021

Видишь, Левицкий, страсть что такое:
В темной яме любовницы труп,
Шею палач тебе сдавит пенькою
И казенный наденет тулуп.

или:

Те, что кривятся от моей любви к львовскому шансону, не
изволят помнить, что в первые годы нашего дорогого века я
имел честь — в гимназии на улице Сокола — быть учеником
светлой памяти Адама Загурского, величайшего в Польше
знатока лит-ры и музыки такого сорта. Ежели кто упрекнет
меня в том, что к одним импондерабилиям влекусь, фу-фу
превозношу, а почтенную традицию, историю, географию,
архитектуру, — словом, культуру Leopolis semper fidelis игнорирую, что не говорю ничего о Львове, “дух польский умножающем”, “Львове тройном”, как назвал его превосходный
мэр града сего в XVII в., при сем пиит не из худших, хотя и
худший в сравнении с братом Шимоном, Юзеф Бартоломей
Зиморович-Озимек, — если кто тем задет, что умалчиваю якобы об “Обетах Яна Казимира”, Оссолинеуме, “Колизее”, о музеях Дедушицких, Любомирских, о Ставропигии, о Рацлавиц-

Юзеф Виттлин. Мой Львов

А не любил бы замужней тетки,
На свободе б жил не тужил,
Ты не знал бы тюремной решетки —
Гулял бы счастливым в расцвете сил.

[ 16 ]
ИЛ 6/2021

кой панораме, — тот: во-первых, неправ, а во-вторых, уверяю
вас, перефразируя Теренция, что Leopoliensis sum et nihil
leopoliensis a me alienum puto (львовянин есмь и ничто львовское мне не чуждо). Но признаюсь, что для моей детской восприимчивости приезд цирка Буфалло Билла (в 1905 году, если не подводит память) или казнь убийцы Чабака — суть
события равно эпохальные, как и приезд императора Франца
Иосифа, убийство наместника графа Анджея Потоцкого или
закидывание яйцами его преемника, Михаила Бобринского.
Вышло же оное во время промоции Юлиуша Клейнера, промоции при ауспициях Императора.
Как презабавнейшее среди этих событий упомянем визит
престарелого монарха, коим он осчастливил Львов в 1903 году
по случаю “императорских маневров” в районе Комарно. Тогда-то и блеснул вышеупомянутый бургомистр Цюхцинский.
Облеченный президиальной славой, он сидел с самим И. и
К. апостолическим Величеством в плюше “царской” ложи Городского театра на спектакле Верди или Монюшки. В этой какникак нерядовой ситуации он вел себя несколько скованно. (А
кто бы не вел?) К тому же Е. В. милостиво похвалил львовскую
оперу. Польщенный признанием, излившимся из высочайших
уст, Цюхцинский пролепетал исторические слова:
Jawohl, Majestbt! Die Sbnger sind gut, nur die Chоren sind
schlecht1.
Honni soit qui mal y pense2.

NB

IV
Львов не имеет легенд, связанных с его рождением, как Вильно или Краков. Его не пеленали ни Миндовг, ни Гедимин.
Железные волки не баюкали мифологическим воем. Ну ладно, гербом города служит лев. Он даже в целом объясняет название и — в некоторой мере — суть. Гривой и грозным рыком, что в день Страшного суда или Атомной бомбы услышат
лишь глухие, он напоминает заставку студии “Metro-GoldwynMayer”. Но это не лев из легенды. Это вполне исторический
герб города, основанного в XIII в. н. э. князем Галицким —
Львом. У Львова не было принцесс-утопленниц в стиле краковской Ванды. Оттого, наверное, что нет реки. Правда, лю-

1. Так точно, Ваше Величество! Певцы хороши, только шлюхи плохи (нем.).
(Цюхцинский в данном случае образует множественное число от немецкого
Chor на польский лад: вместо Chnre — Chоren, ср. польск. сhоr — сhоry, и это
звучит как немецкое Hure — потаскуха, уличная девка.)
2. Пусть устыдится подумавший об этом плохо (фр.; девиз Благороднейшего
ордена Подвязки).

[ 17 ]
ИЛ 6/2021

Юзеф Виттлин. Мой Львов

ди пожилые и географы твердят, что Львов стоит на реке
Полтва. Ее кто-то видел? Мне и моим сверстникам она не попадалась на глаза, только в нос, ибо в паре мест на северной
окраине, за Высоким замком и там, где древле хлопотала “Бабья мельница”, Полтва силится вылезти из земли, которой ее
завалил магистрат. Во время оно она-де текла прямо посреди
нынешних Гетманских валов, однако не только никакая
принцесса из патриотических побуждений, но даже заурядная стряпуха по причинам приватным не решилась бы на
прыжок в ее сомнительные воды, столь смрадной и вдобавок
мелкой она была. Итак, бедную Полтву засыпали еще на памяти отцов наших, унизив до роли канала. Теперь она плачет
под землей, но течет, и прямо под Городским театром, так
же, как ее парижская кузина, зарытая заживо речушка Bifvre,
катящая свои волны под зданием Оперы. Занимательно родство и даже внешнее сходство обоих театров в двух городах
мира, одинаково милых моему сердцу. В меру его наличия.
Хорошо, нет, значит, у Львова ни приличной реки, ни легенды. Да и на что ему река? Градостроители и туристы заявляют,
мол, одари кто Львов рекой, была бы вторая Флоренция. На мой
взгляд, зелени во Львове больше, чем во Флоренции, хотя ренессанса меньше. Зато он похож на Рим, красиво, как и Рим, расположившись на холмах и журча на Рынке в четыре фонтана, над
которыми весьма удачно встали статуи: Диана, Амфитрита, Нептун и Адонис. Есть во Львове и своя Тринита-деи-Монти: это церковь кармелитов, к которой тоже ведут высокие ступени. А что
касается оскудения пейзажа из-за отсутствия реки, то мало в мире городов, занятных именно с точки зрения гидрографии. В
гимназии на улице Сокола меня учили, что на т. н. Кортумовой
горе, где стрельбище (не колтунов, но австрийской пехоты),
имеют место дивные вещи. Стоит там себе дом невелик, но очень
и очень непрост. И то, когда льет дождь, пара желобов с одного
угла дома сливают воду в ручеек, каковой впадает в ручей, каковой впадает в речку, каковая впадает в Буг, каковой впадает в Вислу, каковая впадает в Балтийское море. В свою очередь дождь,
стекающий из желобов на другом конце дома, в подобной комбинации питает реку Днестр, каковая впадает в Черное море. Таким образом, Львов расположен на Черном и Балтийском морях
одновременно. На что ему река?
Название Кортумовка сегодня мало что скажет; некогда говорило больше. Идет оно от Эрнеста Кортума, первого владельца этих засаженных деревьями холмов и усадебки, разграничившей водосборы. Явился сей Кортум во Львов тотчас после
третьего раздела Польши усердным слугой императора Австрии Франциска I, прежде усердно служившим при дворе короля Станислава Августа. Такие вещи случаются, и не стоит о них
говорить. Мы говорим о Кортуме, поелику тот запомнился не-

[ 18 ]

NB

ИЛ 6/2021

навистью к полякам и ненавистью к евреям. И, как это часто
бывает с людьми, ненавидящими людей, он чтил высокие идеалы человечества. Тем самым сыграл важную роль в истории масонов Львова как сооснователь, вместе с другим немцем, Фесслером, ложи “Добродетельный человек”. В последние годы
Речи Посполитой и сразу после Львов кишел фартучными
братьями, собранными в ложах типа: “Три богини”, “Истинная
приязнь”, “Совершенное равенство” и им подобных.
О существовании лож вольных каменщиков я узнал еще в
ранней юности. А наряд и регалии мастера давних польских
масонов, выставленные в музейной витрине дворца Любомирских, вызвали во мне очень даже сильный отклик. Безмала такой же, как доспех и крылья гусара из-под Вены. Чем занималось гусарство — я слыхал. Било язычников. Но что это за
каменщики, где их кладки и зачем им сидеть в ложах — интриговало меня и в более зрелые годы. Ложи бывают театральные, императорские, президентские, боковые, просцениума,
Народного казино... С тех пор, как там всё достроили, никаких
каменщиков видно не было. А если кто и шел в театр зрителем,
чаще всего брал себе билет на галерку. “Господа” же, ходившие
на премьеры в ложи — те так нашивали фраки, но не фартуки.
Какая-то очень загадочная история. Я искал эти фартучные ложи по всем этажам нового Городского театра, старого театра
Скарбека, еврейского театра Гимпеля, украинского им. Тараса
Шевченко. Безуспешно. Тут я заметил, что в определенных
светских кругах Львова люди шептались о масонских ложах
как о чем-то непристойном. Поэтому в возрасте, особо чувствительном к предметам шепота, я предположил, что речь идет
просто о ложах в строго запретных театрах-варьете, в т. н. тингель-танглях: у Зенгута, в отеле “Бристоль”, и у Франца Мошковича в “Казино де Пари”. По ночам в них происходят разнузданные оргии с участием социалистов, нигилистов и нагой
души Станислава Пшибышевского. Изыди, сатана!
Но коли веришь во Львове в Бога, молись ему, сколько влезет. После черехи в Клепарове и водораздела на Кортумовке
третьим курьезом нашего города были аж целых три собора.
Целых три: латинский, униатский, армянский. Каждый по-своему хорош, у каждого свой стиль, своя эпоха. В фаворе, безусловно, младший: грекокатолический архикафедральный собор Св. Юра. Достойный хвалы уже тем, что в XVIII в. строил
его не какой-то там итальянец, но поляк, притом комендант
Каменца-Подольского. Имя, правда, имел он не очень польское: Ян де Витте. Каким комендантом в Каменце-Подольском
он был — мы теперь вряд ли выясним, но то, что архитектором
был не абы каким, признает всяк, кто видел оба его львовских
творения: Доминиканский костел и церковь Св. Юра. Де Витте умел выбрать для нее прекрасное взгорье и умел слить свое

[ 19 ]
ИЛ 6/2021

Юзеф Виттлин. Мой Львов

рококо с природой и атмосферой. Колоссален, не то замок, не
то крепость, между тем легок, полон грации, трепетен этот
Святой Юр. И плывет над нашим городом, и плывет над нашей
юностью заоблачным свадебным кораблем. Бесподобен весной, вознесшийся над пышной зеленью парков и осыпанных
цветами вертоградов, что мягкими склонами оплели нижние
ярусы собора. Всеми благоуханиями щедрой львовской примаверы окурен — рвется сей храм к облакам, как символ торжества небес над муками земного существования. В мрачном его интерьере у золоченых “царских врат” поют акафисты известные
украинские хоры. И даже людские голоса в нем вызолочены,
византийски. Глубокие, темные басы кажутся льющимися с самого дна того бездонного колодца, где всякая людская душа со
своими грехами бьется. Со дна бездны, откуда Иоанн вскричал
в сени смерти, кто он и чей приход возвещает. А рядом, на траве, на холме соборном, весело пасутся кони. Подумал было,
что это запасные жеребцы самого святого Георгия, патрона
собора, кормятся в городских зеленях, но обознался. То были
лошади из конюшни архиепископа, ходившие под уздой
Е. Экс. митрополита Шептицкого, внука Александра Фредро.
Когда я в первый раз в жизни стоял у входа в Ватикан, то
вспомнился мне наш Святой Юр. Не хочу задеть Апостольскую
Столицу, но читатель уже догадывается, что мне более по душе.
Не сочиняем бедекера, но как не упомянуть Латинский собор, это чудо-юдо в смысле чина и вида. Изначально готическая,
постройка уступила в XVIII в. стилю барокко, в чем преуспела
“метрополичья фабрика” архиепископа Вацлава Иеронима Сераковского, на протяжении многих лет нанимавшего толпы местных и иностранных архитекторов, скульпторов, живописцев,
“мраморных и мозаичных дел” мастеров, пока собор не принял
нынешний облик. Мера и гармония отличает чисто ренессансную часовню Кампианов с гробницами Павла и его сына Мартина. Оба два врачевали и даже предшествовали в ратуше Цюхцинскому. Другие сын и отец позавидовали Кампианам в их
посмертном велелепии в XVII в.: вновь доктор медицины, Павел, и Дзюрдзя (Ежи) Боимы, племени валашского — как доказывает имя Дзюрдзя. Вот и устроили себе по соседству с собором
вечный покой в еще более драматичной усыпальнице. Нелегко
описать убойное богатство “садовой часовни”, названной в
честь главного надалтарного барельефа, изображающего Христа в Гефсиманском саду. “Боимы” прямо-таки лоснятся от каменных людей, ангелов и святых, от инкрустаций и лепнины, и
не только внутри, ибо и фасад целиком выглядит как черный каменный торт или шкатулка махараджи. Это — работа немецких
художников. А тот, кто не побоится свернуть шею, не пожалеет
об этом, ведь изнутри купол и лантерна впрямь напомнят ему о
Флоренции и майоликах делла Роббиа.

[ 20 ]

NB

ИЛ 6/2021

В лета, когда страхи крепнут в нас, я слегка страшился
Боимов. Соотв. в те годы находился там крайне элегантный
морг с фрачными покойниками в открытых гробах. Раз,
впрочем, я зашел специально, чтобы взглянуть на поэта Адама Добровольского, умершего от чахотки. В антологиях той
эпохи мы найдем его пламенные вирши под титулом Evviva
vita! Автор этого апофеоза жизни не прожил и 30 лет.
Теперь было бы уместно сказать что-нибудь об Армянском
соборе, но я предпочту помолчать из боязни перед человеком,
коему ведом наизусть каждый его дюйм, живущим и преподающим в настоящее время в Вашингтоне. Это — создатель знаменитых фресок Армянского собора, проф. Ян Хенрик Розен.
Так пусть разнежит нас греза о костеле Бернардинцев, видение его незабываемого силуэта на фоне львовского, очищенного от облаков ностальгией, неба. Массивный фасад
увенчан архитравом с триглифами и метопами, несущим выдающийся карниз, на котором покоится чудо прелести и ритма: высокий барочный щит. При каждом завитке с обеих сторон треугольного щита бдит, словно на часах, каменный
монах. Эффекту тех монахов, особенно на фоне ясного неба
при полной луне, — поистине нет равных. Высоко перед костелом, над колонной, чей двойной пьедестал украсили каменные вазы в стиле рококо, — реет, подняв руки и преклонив колени, блаженный Ян из Дукли. Под ним колышутся каштаны в
цвету. Розовые и белые цветы что пучки свечей, зажженные
для молитвы праведного, молитвы о спасении Львова. Рядом,
за стеной монастыря, благоухает сад. Еще один сад в центре
города. Птицы щебечут на ветвях, а с другой стороны сада, с
улицы Валовой, я слышу сотни голосов. Как раз большая перемена в филиале нашей гимназии у бернардинцев. Звон, но не
колокольный. Звонит в школе старый педель Базиль, перемене конец, и юности конец, и мир у бернардинцев и Валовой на
улице. Только в нас его нету.
Можно бы счесть Бернардинцев красивейшим костелом
Львова, не будь у него с полдюжины конкурентов. Совсем рядом
стоит классическая ренессансная православная церковь Успения Богородицы, она же Волошская. Волошская оттого, что
присутствием своим чарующим обязана щедрости валашских
господарей Мовилэ. К храму примыкает высокая башня, прекраснейшая из всех, построенных на землях поляков и русинов
в стиле Возрождения. Ее фундатор, критский грек — Корниак
или Корнякт. С нее звучит самый могучий колокол Львова — Кирило. А во дворике Ставропигийского института прячется пристройка волошской церкви — благородная в своей строгости часовня Трех Святителей с истинно флорентийской лоджией.
Львов по-свойски предпочитает называть эту часовню балабановской, по имени мецената Балабана, также грека.

1. Фердинанд Фельдман (1862–1919) — известный польский актер. Жил и
работал во Львове. Похоронен на львовском Лычаковском кладбище.

[ 21 ]
ИЛ 6/2021

Юзеф Виттлин. Мой Львов

Балабаны, Корнякты, Могилы, Боимы, Кампианы — что
за разношерстный сброд? А это Львов. Пестрый, узорчатый,
ослепительный, как восточный ковер. Греки, армяне, итальянцы, сарацины, немцы львовеют при польских, русинских и
еврейских аборигенах, и львовеют “на фест”. А что там за
крылатый лев, чей взгляд с ворот дома № 14 на пл. Рынка
столь вызывающ? Уселся против ратуши и дразнит обоих
львов, стерегущих входы в магистрат. Наверное, затем он так
горд, что магистратские львята неграмотны, колтуны, а он —
лев ученый, раз уж оперся на открытую книгу, где написано:
PAX TIBI MARCE EVANGELISTA MEUS.
(Мир тебе, Марк, евангелист мой.) Но что это? От этого льва
и его латыни пахнуло вдруг тухлой водой, медовым месяцем, рыбой, каракатицей, вином, маслом и глициниями — и на львовском Рынке площади всё громче слышны удары весел о тихие
волны. Слышен протяжный свист — это вапоретто пристают к
звенящим понтонам-причалам, тучи голубей звучно аплодируют
1
крыльями Фердинанду Фельдману в роли Шейлока и приземляются на крышу Прокурации. “Ах, полезай же в гондолу!”...
Откуда эта Венеция над гробом Полтвы? Откуда приблудился лев святого Марка? Его прислала сюда Республика вместе с
торговым своим консулом и усадила над вратами каменицы дома Массари. Что, видимо, окупалось, поскольку в те далекие
дни Львов был куда более значительным центром внешней торговли, нежели в наши, когда проф. Генрик Гроссман выдумал
Восточную ярмарку на месте Краевой выставки.
Я мог бы упомянуть еще множество каменных примет Львова, к примеру синагогу Золотой Розы на улице Бляхарской. Некогда меня даже убеждали написать драму об этой “Гильдене
Ройзе”, которая при вполне шекспировских обстоятельствах
спасла от иезуитов ренессансную синагогу. А какой любитель
искусства может равнодушно пройти улицей Жолкевской, не
посетив старую Параскеву Пятницу? Не осмотрев ее большого
иконостаса XVII века с семьюдесятью образами в византийском
стиле? При т. н. дьяконских дверях были “празднички”, то есть
образа, служившие верным для целования в их двунадесятые
праздники... О Боже! Бог поляков, украинцев, армян, Бог львовских евреев, полностью истребленных! Я могу без конца вспоминать святыни, так щедро воздвигавшиеся для Тебя в этом городе, но время понуждает к более светским делам. Свечи
догорают во всех церквах и божницах, ночь на ущербе, и вотвот на Стрельнице запоют духи всех петухов, украшавших груди стрелковых королей Львова.

[ 22 ]

NB

ИЛ 6/2021

Королей! Короли! Столично-королевский город Львов
знавал и других королей, не только стрелковых. Казимиру Великому был по душе град сей, он отстроил его после пожара,
многими привилегиями одарил. Королева Ядвига пожаловала городу грамоту, мы читаем в оной, что “ни одному жителю
ни в городе, ни за его пределами никакое насилие или ущерб
причинены быть не могут, и русины, армяне, сарацины како
же евреи в своих правах оставаться должны”. 1 апреля 1656
года король Ян Казимир принес свои памятные обеты в Латинском соборе... А коли поразмыслим над склонностью
львовян к целованию ручек или хотя бы к присказке: “целую
ручки” — кто знает, не следует ли поискать генезис этого обычая в 1658 году, когда Сейм признал за депутатами львовского
мещанства не только право голосования в сеймах, но и целования королевской руки.
Однако покончим с целованием и с королями, а то еще
припишут мне роялистские симпатии, я же лишь одного короля во Львове помню: Васинский, король налетчиков. Рук
ему я никогда не целовал.
Гораздо важнее королей были наши градоправители. Зиморович уже упомянут нами, равно Цюхцинский, а меж тем
градоправили нами мужи совсем иного калибра, чем полностью оправдывали наличие льва в печати города. Напр., Мартин Грозваер. В 1648 году он выступил, кстати, с большим успехом, в роли президента Варшавы Стажиньского. А именно,
он руководил обороной Львова ввиду угрозы как казаков
Хмельницкого, так и татар Тугай-Бея. Сам Грозваер пишет,
что Хмельницкий требовал, пускай-де “выдадим всех евреев,
каковые этой войны причина суть”. Как видим, причина всех
войн и всякого зла на свете от Хмельницкого до Гитлера не
поменялась. Продолжает Грозваер: “Откликнулись мы, что
евреев выдать не можем по двум причинам: во-первых, не наши они, но королевские Р. П. подданные, во-вторых, наравне
с нами все расходы и тяготы несут, готовы будучи с нами разом и за нас умереть”. В XVIII в. уже другой градоправитель,
Мартин Сольский, отказывался признавать власть Австрии.
Первому императорскому губернатору Львова графу Пергену
и генералу графу Хадику он адресовал докладную записку, где
сообщал (цитирую наиподлиннейшие слова Сольского по Эмилю Кипе), “что город Львов не может присягать новому правителю, раз присягал Его Величеству Королю Польскому”. В
1914 году, когда русские заняли Львов, а стрелковый президент Нейман сбежал в Вену, весь груз ответственности и забот принял на рамена свои седобородый красавец, вице-президент др. Тадеуш Рутовский. Он пользовался своей легкой
глухотой всякий раз, когда не желал слушать то, чего не желал слышать. За это русские, оставляя Львов, интернировали

его в глушь царской империи. А когда незадолго до смерти он
вернулся во Львов, то стал предметом всеобщего обожания.
Так что не одни колтуны заседали в Ратуше под опекой колтунастых львов.

[ 23 ]

Юзеф Виттлин. Мой Львов

ИЛ 6/2021

V
Прежде чем перейти от каменной фауны Львова к созданиям
из крови и плоти, уделим словечко людям из камня и бронзы,
не одной влюбленной паре послужившим “кленами свиданий”. По возрасту и чину первенство принадлежит Собескому на Валах Гетманских, тем более что это единственный в
нашем городе представитель каменной кавалерии. Жеребец
добрых кровей, ужаленный королевской шпорой, встал на
дыбы и опирается на мощный хвост, достигающий цоколя,
где лежит разбитая турецкая пушка. Передними копытами решительный конь этот намерен героически растоптать здание
Галицийской сберегательной кассы. Сам сокрушитель турок
под Веной поразительно напоминает (главным образом украинцам) Богдана Хмельницкого. Булавой указывает он неприятеля невидимым полкам, которые мы предполагаем стоящими позади, в кафе, так удачно названном “Венским”.
Изредка Собеский покровительствовал амурам. Но чаще
стекались к нему рои приверженцев иного божества: Меркурия, что здесь, на свежем воздухе, под липами и каштанами,
имел один из множества филиалов своей святыни, т. н. Черной биржи. А в отдалении, на Мариинской площади, безраздельно царил Аполлон. Гордый пьедестал, к базе целеустремленной розовой колонны скромно прильнул Мицкевич.
Широкая бурка пилигрима привычно обняла его хилые плечи. Голова непокрыта. Еще никто не видал Мицкевича в шляпе. Некая крылатая, смазливая, полураздетая дама спорхнула
с крыши дома Шпрехера и, приклеившись на лету к колонне,
дает изумленному барду античный инструмент, на каком ни
он, ни кто-либо еще из поэтов никогда не играл, но который
даже люди с высшим образованием ошибочно именуют лирой. Памятник Мицкевичу также не подходил для интимных
встреч. Зато был излюбленным местом сбора всякого рода
манифестаций. Патриотические походы начинались сразу
же после выслушивания пламенных речей. По-за колонной,
на крыше дома, где помещался склад керосиновых ламп Дитмара, — едва наступали сумерки — загоралась и гасла, загоралась и гасла первая во Львове электрическая реклама: кинотеатр “Сказка”. Крупные лампочки, уложенные в буквы С, К, А,
З, К, А, вспыхивая и угасая, вспыхивая и угасая, создавали
световой эффект под каденцию оратора, мощным голосом заверявшего толпу:

[ 24 ]

NB

ИЛ 6/2021

“Мы померимся на весах истории!..”
— СКАЗКА —
“Если лошажье казино думает, что на этот раз выиграет
выборы в сейм, оно грубо ошибается!”
— СКАЗКА —
Тут пелись все национальные и социально-революционные хоралы, тут в день юбилея Романовых торжественно
жгли портрет Николая II. А назавтра Е. П. Наместник И. и
К. должен был просить прощения у российского консула.
1
Памятник гр. Агенору Голуховскому у входа в Иезуитский
сад с улицы Третьего Мая больше отвечал влюбленным, чем
политикам и спекулянтам. Некоторые политики его просто
ненавидели, и нет-нет да и давали выход своей ненависти, отламывая творцу “октябрьского диплома”2 то ухо, то нос, то
иную легкосъемную часть тела или одежды. Напротив Промышленного музея на Гетманских валах стоял не заметный в
кустах, зато забранный в доспехи гетман Яблоновский3. Сочтя, что знаменитому гетману более к лицу фон костела иезуитов, прыткий магистрат перенес его, уже в польское время, на Трибунальный плац. Гетману, однако, продолжало не
везти. Раз темной ночью его украли какие-то неизвестные
шутники, оставив на площади лишь пустой пьедестал. Но для
чего нужна славная полиция? Весьма скоро ей удалось найти
рыцаря, которого вернули на площадь Трибунала и на радостях позолотили его, что твой орешек на елке. Из прочих па4
мятников стоит упомянуть Францишека Смолку на площади
Смолки. Торчал он там незыблемым символом парламентаризма и демократии, спиной к “лошажьему” казино, где коннозаводчики и прочие графья резались в картишки. В то же
самое резалось и мещанство в Городском казино на Академической улице. Там в скверике стоял скромный бюстик графа,
писавшего дивные стихи. Вся Польша пела и, наверное, по
сей день поет жалостный хорал на его слова: “С дымом пожа1. Агенор Ромуальд Ануфрий граф Голуховский-старший (1812–1875) —
австрийский политический деятель польского происхождения, с 1849-го по
1875 г. несколько раз назначался наместником Галиции, в 1859–1861 гг. —
министр внутренних дел Автрийской империи.
2. “Октябрьский диплом” (Oktoberdiplom) — принятый 20 октября 1860 г.
закон, закреплявший в Австрии конституционную монархию, попытка
найти законодательный компромисс между объединительными настроениями австрийских немцев и федералистскими устремлениями других
народов, населявших империю.
3. Ян Станислав Яблоновский (1634–1702) — польский государственный
деятель, один из выдающихся польских полководцев Речи Посполитой второй половины XVII в. Памятник Яблоновскому, установленный во Львове
в XVIII в., был уничтожен в 1944 г.
4. Ян Францишек Смолка (1810–1899) — польский адвокат, либерал, общественный деятель. Памятник Смолке был установлен во Львове в 1913 г., в
1940 г. был передан Польше.

1. С дымом пожаров… — В конце XIX в. это стихотворение Корнеля
Уейского было национальным гимном. Установленный в 1901 г. памятник
К. Уэйскому в 1946 г. был демонтирован и в 1950-м передан Польше.
2. Речь идет о выдающемся польском драматурге графе Александре Фредро
(1793–1876), памятник которому был установлен во Львове в 1897 г., а в
1956 г. перенесен во Вроцлав.
3. Войцех Бартош Гловацкий (1756/58–1794) — польский крестьянин, участник восстания Тадеуша Костюшко 1794 г.

[ 25 ]
ИЛ 6/2021

Юзеф Виттлин. Мой Львов

ров...”1 Бюст упомянутого Корнеля Уейского связан у меня с
запахом отбивных, почти каждый день жарившихся на клубной кухне для членов и гостей. Чуть далее на площади, названной его именем, сидел в кресле с гусиным пером в руке
2
важнейший из графов в польской драматургии . Сидел с видом обиженным — вероятно, из-за тех актеров, что напротив,
в кафе “Рома” и “Шотландское”, гораздо лучше играли в шахматы, нежели его комедии в Городском театре... ах, ах, снисхождения к теням!
Но не одним только графам и поэтам Львов ставил памятники. Имел и сапожник Килинский свой монумент в Стрыйском
парке, что ни один львовянин не позволял себе называть парком Килинского. Имел и тот сермяжный герой из-под Рацлавиц
в парке Лычаковском, названном, очевидно, в его честь парком
Бартоша Гловацкого3. Оставим в покое, впрочем, графов, героев и поэтов из бронзы и камня. А то подумают, что живых в “моем Львове” не было вовсе. А ведь было графов — уйма, героев без
счета, а поэтов десяток с гаком. Первого в моей жизни самодвижущегося поэта я встретил в забитом поезде, т. н. буммельцуге,
который вез воскресных экскурсантов из Брюховичей во Львов.
Даже в проходе была такая давка, что я едва не задавил почтенного старика с седой, но красиво подстриженной бородой. Он
кротко посмотрел на меня и ласково стал расспрашивать: как
меня зовут, в какую школу хожу, кем хочу стать, что читаю и т. д.
“Инспектор какой-нибудь, — думал я, — надворный советник
Дворский, черт его знает”. Было мне тогда тринадцать лет, и я
не доверял кротким старцам, задающим детям щекотливые вопросы. Вдруг старичок спросил напрямик: “Знаешь ли ты, кто
я?” Я не имел понятия. Робко помотал головой.
“А не учил моих стихов на память?”
Меня объял панический ужас: а ну как придется что-то декламировать. Но ужас тотчас уступил любопытству, кто бы это
был. Думаю, думаю — Мария Конопницкая! — блеснуло в мозгу, ибо наибольшим количеством стихов и т. н. “фрагментов”
в наших хрестоматиях мы были обязаны именно ей. Но здравый смысл успел удержать меня от произнесения этой фамилии вслух. Худо-бедно Мария Конопницкая была женщиной,
а этот старый пан вряд ли. Так кто же это? Думай, думай. Кро-

[ 26 ]

NB

ИЛ 6/2021

ме Конопницкой, учителя не жалели для нас бесконечных поэм Сырокомли.
— Пан Сырокомля? — воскликнул я в умилении.
Старик нахмурился. Из глаз его, напоминавших взгляд
святого Николая, исчезли теплые, ласковые искорки. Только
стекла очков сверкали, как лед.
— Нет! — сказал он сурово. — Отгадай!
Я чувствовал, что лечу в пропасть, что тону. Как в спасательный круг, вцепился я в его бороду, в его седую ухоженную
бороду и очки. Где-то я их уже видел: видел на картинках в
журналах, только лицо не было таким круглым. А ведь это он!
Точно он!
— Пан Сенкевич? — прошептал отрешенно.
Тут милый дядечка преобразился в страшного деда.
— Как тебе не стыдно говорить такое. Сенкевич не пишет
стихов. А знаешь ты стишок: “Кто ты? — Маленький поляк!”?
Знаю, знаю и на едином дыхании досказываю вторую
строчку: “Орел белый — Вот твой знак!”. Я спасен, пускай и попрежнему без понятия, кто автор. Но он уже подобрел. Его
тщеславие, уязвимое даже в столь преклонном возрасте, удовлетворено. Он не предполагал, что я могу не знать его фамилии, раз читаю на память его славное творение.
— Приходи, сынок, ко мне в Оссолинеум, — сказал вновь с
участием, — получишь от меня книжечку!
Вернувшись домой, я первым делом заглянул в учебник и
обнаружил, что имел честь ехать из Брюховичей с Владиславом Белзой. Но так никогда и не навестил его в Оссолинеуме.
Так я впервые столкнулся с живым поэтом. Знакомство с
другими было уже не таким хлопотным. По крайней мере для
них. Постепенно я узнал почти всех, кто жил во Львове, а
именно: слепца Станислава Баронча, сотрудника “Химеры”,
переводчика “Фауста”, и вечного юношу Станислава Майковского, полониста, писавшего гуртом стихи и читавшего их
многочисленным поклонницам в гимназии Стшалковской, а
затем бросавшего их (стихи, а не поклонниц) в огромный
кофр или мешок, откуда лишь некоторые вояжировали в редакции местных газет. Любил я поспорить с солидным гуралем Юзефом Едличем, крупным лириком и театральным рецензентом. Прекрасно перевел он “Птиц” Аристофана.
Знавал я, естественно, и Генриха Збежховского, и до сей поры жалею о выходке, каковую допустил в юношеской разнузданности, при жизни написав ему некролог, напечатанный в
познаньском “Здруе”. Стареющий Збежховский ответил мне
едким стишком в сатирическом журнале “Щелчок”, чем, скорее, польстил. Жестоки бываем мы в молодости. Не сочувствуем изломанным судьбам. Обманутые амбиции, извечная
борьба изнуренных коллег с бытом для нас всего только тема

1. Кароль Иржиковский (1873–1944) — литературный критик, поэт, переводчик. Член Польской академии литературы. Корнель Макушинский (1884–
1953) — прозаик, литературный критик, публицист, автор популярных в
Польше детских и юношеских книг. Феликс Пшисецкий (1883–1935) — журналист и поэт, член литературной группы “Скамандр”, к которой принадлежал также Юзеф Виттлин.
2. Ян Каспрович (1860–1926) — поэт, драматург, литературный критик, переводчик, в 1921–1922 гг. — ректор Львовского университета им. Яна Казимира.

[ 27 ]
ИЛ 6/2021

Юзеф Виттлин. Мой Львов

для зубоскальства. Покуда не даст жизнь нам самим хорошенько по голове — мы даже не догадываемся, сколько тоскливого смирения в поэте, ради т. н. куска хлеба, а чаще — как
в данном случае — глотка вина, равно как и сродных напитков, обязанного на злобу дня кропать стишки для “Ежедневной газеты” или “Курьера”. Збежховский легко стер из памяти мою школярскую шутку и очень сердечно писал обо мне в
той самой газете, где печатал стишки, осмеянные мною в некрологе. Теперь он действительно умер и не может читать эти
слова, которыми я прощаюсь с ним и прошу прощения у его
буйной, цыганской и такой львовской души.
Леопольда Стаффа, этого лычаковского флорентийца из
эпохи Лоренцо Медичи, я видел во Львове один-единственный
раз. Было это, кажется, в 1912 году, когда он кланялся на бис перед кулисой Городского театра на премьере своей драмы “Лавры”. Мечта о личном знакомстве с ним исполнилась годы спустя — уже в Варшаве. Там же я познакомился с оваршавившимися
львовянами: Каролем Иржиковским, Корнелем Макушинским
1
и Феликсом Пшисецким . Правда, перед Первой мировой во
Львове я что ни день видал Пшисецкого, спешащего в редакцию
“Нового Века”, расположенную по соседству с нашей гимназией
на ул. Сокола. Не подозревал, что этот длинноносый щеголь,
этот тонконогий репортер в газете Ласковницкого был одним
из тончайших лириков, каких знала Польша.
Божеством моей молодости был, впрочем, осевший во Львове Ян Каспрович2 из Куяв. Когда в 1920 году я впервые жал ему
руку, то ждал, что разверзнется подо мной земля львовская. Казалось странным, что этот коренастый брюхан со сморщенным,
как бы пергаментным лицом грустного сатира, с покатым, как
купол Доминиканцев, лбом, что черный, как сажа, клок волос
делил надвое, этот толстый Маркольф с готическими бровями
Мефистофеля, из-под которых выглядывают глаза пастушка —
не гудит, будто колокол Кирило либо кафедральный орган.
Странно, что Каспрович вообще человек и у него человеческий
голос. Порой я ощущал, подойдя к нему, что это ходячая гора,
какой-то уменьшенный утес из Татр, и чудилось мне, что слышу
шум водопада и звуки осыпи. Стихией был Каспрович, лавиной
на львовской брусчатке и мифом, заходящим в утренние бистро

[ 28 ]

NB

ИЛ 6/2021

на бокал вина. Где же эти времена, где эти места, где даже личности поэтов так магически влияли на юношество?
Из литературных ровесников ближе всех был мне Ян Штур.
Товарищ по школе, годом старше, заслуживающий большего
пространства памяти, нежели я выделяю ему тут. Вдохновенный, мистический поэт, не всегда понятный, неистовый пророк, строгий апостол — он сочинял длинные поэмы не только
по-польски, но и по-французски и по-немецки. Мы вместе дебютировали в Познани, наши первые книги вышли в один день.
Можно считать Штура последователем Пшибышевского, равно как и предтечей многих поэтов, ныне модных. Несколько
лет он героически боролся за то, что в те годы звалось новым
искусством, за экспрессионизм и христианский пацифизм. Писал пылкие эссе, воскрешающие Тадеуша Мичинского и Сара
1
Меродака-Пеладана . Громил натурализм, реализм, порицал кафешантанные побеги варшавского “Скамандра”. Трепетал, как
высокое пламя, запертое в тщедушном и хвором теле. И умер от
туберкулеза, прожив 28 лет. С этой смертью кончилась моя
юность.
В том же году, что и Яна Штура, на Лычаковском кладбище
закопали его оппонента, старшего и более умеренного поэта
и журналиста Яна Геллу. Споры бывали буйными, лишь чудом
не дошло до поединка. Через пять лет с ними в смерти сравнялся третий Ян — Захрадник. Феноменально одаренный лирик, питомец Майковского, еще гимназистом публиковавший
свои стихи в “Слове Польском”. Его восприимчивость и зрелость были в столь юном возрасте попросту подозрительны:
не сулили ему долгой жизни. И он погубил себя, запил — любимец богов — и умер от быстротечной чахотки, попортив писателям немало крови ядовитыми статьями. Помню то весеннее
утро, когда после ночи возлияний я провожал Захрадника, в
то время ученика VII класса, в конвикт оо. Воскресенцев на
улице Пекарской. К воспитанникам там применяли суровые
меры. В хмельном отчаянии я хотел подкупить брата-привратника, чтобы не доносил отцам-настоятелям, где и как ученик
Захрадник провел ночь. Бедный Захрадник!
Так постепенно память наша делается кладбищем. Куда не
ткнешь — могилы. Могилы умерших “естественной” смертью,
пышно погребенных, обильно оплаканных. А каким страшным
горбом на памяти торчат незнамо где и кем вырытые общие мо-

1. Тадеуш Мичинский (1873–1918) — поэт, драматург, переводчик. В 1910-е гг. —
участник Московского религиозно-философского общества, апологет
польского мессианизма и панславизма. Сар Меродак-Пеладан (наст. имя
Жозеф Пеладан, 1858–1917) — французский писатель-символист, сооснователь Каббалистического ордена Розы и Креста, основатель ордена христианских розенкрейцеров.

1. Последнее “прощай” (лат.).
2. Станислав Леопольд Бжозовский (1878–1911) — писатель, литературный
критик, социальный философ-марксист. Чеслав Милош считал, что взгляды Бжозовского предвосхитили европейский неомарксизм.
3. Речь идет об львовском издательстве “Польский книжный магазин”, в котором Ортвин работал с 1905 г.

[ 29 ]
ИЛ 6/2021

Юзеф Виттлин. Мой Львов

гилы жертв последней бойни! Не плакал над ними никто. В
1939 году во Львове погиб поэт Станислав Роговский. Затем мученическую смерть приняли поэты и писатели: Галина Горская, Александр Дан, Тадеуш Холлендер, Владимир Ямпольский, Юзеф Крец-Мирский и мой ученик из гимназии, Кароль
Дрезднер. Не пожелал идти в гетто, лишил себя жизни Хенрик
Балк. Да будет пухом им львовская земля, коли стала их домом.
1
Особого ultimum vale заслуживает Остап Ортвин. Его подлинная фамилия звучала: Каценеленбоген, чем смешила людей, слабо ориентировавшихся в немецком средневековье.
Стоит в долине Рейна, если, конечно не разбомблен, с одиннадцатого века замок графов Каценеленбоген. “Спонсором” центрального немца в средневековой лирике, Вальтера фон дер
Фогельвейде (примерно 1170—1230), также выступает некий
Каценеленбоген. Остап Ортвин графом не был, но более аристократическую натуру и душу еще поискать. А что касается
поддержки поэтов, это было его работой. Он открыл Стаффа,
2
проторил Станиславу Бжозовскому путь к славе и, что важнее,
к пониманию. Был прекрасным критиком, но ленился писать.
А когда не ленился, то не имел времени, поскольку неустанно
читал. Читал все подряд: от Шпенглера и Бенда до вступительных статей в каждом ежедневном журнале. Свое мнение привык выражать громким криком, сотрясая большие стекла кафе
“Рома”. Там он, как правило, сиживал в часы, свободные от зарабатывания денег. До Первой мировой был редактором издательства Полонецкого3, австрийским военным судьей во время войны, майором в польском судебном корпусе после нее, а
позднее чиновником “Восточных торгов”. Любое занятие
трактовал серьезно, смеясь при этом надо всеми и над самим
собой. Наверно, одни боги с Олимпа так умели смеяться. Ортвин, последний председатель львовского Союза литераторов,
был единственным, кажется, польским писателем еврейского
происхождения, перед которым с почтением отступали антисемитские чурбаны. Казалось, он вообще неприкосновенен.
Высок, сед, плечист, строен, с кустистыми бровями и черными
казацкими усами, он одним своим видом парализовал происки
негодяев. Срамил полицейских, что желали установить в ночи
его личность в связи с громкими угрозами футуризму на сонных улицах Львова. Посрамленные полицейские козыряли
ему, как высшему своему начальству.

[ 30 ]

NB

ИЛ 6/2021

Ходил по Львову двойник Ортвина, некий инженер Пиотровский. Даже одевался так же. Не раз двойники, встречаясь
на улице, снимали чудовищные черные шляпы с широкими
полями. Так на протяжении лет они кланялись друг другу, хотя знакомы не были вовсе. Приветствовали свое подобие и
факт двойного существования. В 1942 году выяснилось, что
Ортвин прикосновенен. Большую и строптивую душу немцы
выселили из ее “панской” оболочки. И если на том свете существуют кафе, то в одном из них сидит сейчас Остап Ортвин, горбясь над стопкой газет, над этим алтарем, на который при жизни возложил собственные амбиции писателя. И
громко смеется из-за простыни “Времени” или, вернее, какого-нибудь “Безвременья”, и читает, читает, кричит, кроет и
смеется над нами всеми, так, что сотрясается небесный свод.

VI
Сойдем с небес в земную юдоль, раз уж позвали нас кнайпы. Немало их было во Львове-то, каждая имела особую ауру и собирала своих гостей. Чаще всего попадались кафе венского типа, с
тремя стаканами холодной воды, подаваемыми к чашечке кофе, заведения с более-менее прелестными кассиршами за стойкой, выдававшими кельнерам номерки, ложечки и сахар. Кельнеры, иначе “оберы”, они же половые, вербовались чаще всего
из немецких колонистов, а звали их Бехтлёф, “альтернативно”
Бизанц. В любой час дня можно было войти в любое из больших кафе и позвать: “Пан Бизанц!”, чтобы наверняка объявился его коренастая милость в смокинге и любезно ответил: “Служу Пану советнику” (графу, вашблагородию, профессору,
доктору). “Пан Бизанц! Счет!”; “Пан обер! Со сливками...”; “Пан
Бехтлёф, капучино!” — это все эхо канувших на дно времен.
Имелись во Львове кафе, посещаемые лишь мужчинами.
Появление блондинки в таком, напр. “Европейском” на углу
Ягеллонской и Третьего мая, было феноменом, причем тревожным, хотя и в те времена некоторые дамы уже занимались
делами. Зато в других, более элегантных кафе, полно было женственности самых разных оттенков, возрастов и уборов. Odor
feminae придавал тем заведениям дразнящий, великосветский
аспект, располагая как к мечтам, так и к трезвой медитации на
тему приданого. Прежде всего назовем артистическое кафе
“Искусство” на втором этаже пассажа Андреолли, где пригашали интимное освещение, когда длинноволосый скрипач Вассерман играл “Traumerei” Шумана. Знаменитое литературное
кафе Шнайдера помню совсем смутно. Прежде чем дом, где находилось кафе, был разрушен, я зашел туда всего один раз, и то
не как гость, а приватно, к одному половому, который был отцом нашего товарища, Кази Пурского. Казя Пурский умер от

[ 31 ]
ИЛ 6/2021

Юзеф Виттлин. Мой Львов

чахотки во втором или третьем классе. Позднее, уже как завсегдатай кафе, я часто встречал Пурского-старшего с подносом
кельнера в различных заведениях, но вижу я и по сей день, как
он плачет над гробом сына.
Неизгладимо действовали на меня знакомые кельнеры из
“Ромы”, когда они сами сидели за столиками, напр., “Ренессанса”, и велели обслуживать себя работавшим там коллегам.
Нашивали вызывающе светлые пиджаки и цветные галстухи.
Это был их праздничный наряд. Черные рабочие смокинги и
фраки отдыхали дома, выпаривая из себя повседневный пот.
С кафе “Ренессанс” связано одно происшествие, до сих пор
наполняющее меня гордостью. Всегда обожал Ренессанс, но то,
что я пережил в кафе “Ренессанс” на углу Третьего мая и Костюшки — скорее характеризует меня как человека средневековья. Ибо в кафе том я поборол искушение сатаны. В ходе своей
краткой карьерки учителя я порой вынужден был — вопреки
природной мягкости — лепить двойки как ученикам, так и ученицам. Упомянутый выше дьявол, фигура отнюдь не средневековая и уж точно не ренессансная, вселился тогда в мелкого адвокатского чиновника. Advocatus diaboli не обязательно сам
дьявол, но тот адвокатский чиновник им, несомненно, был.
Пригласил он меня на вечер в кафе “Ренессанс”, славившееся
своей прекрасной кухней и богатым погребом. Не подозревая
западни, я принял приглашение. Когда я пришел, большой оркестр под управлением знаменитого Шварцманоффа уже строил инструменты для попурри из “Тоски”. Едва присаживаюсь к
тому стряпчему за мраморный столик, надеясь разве что на кофе с пирожным, как сбегаются бизанцы и с подозрительным раболепием покрывают стол снежно-белой скатертью. Другие несут серебряные приборы, ставят блюда с холодным мясом и с
рыбой по-еврейски и по-арийски; особые обер-бизанцы откупоривают бутылки с водкой, с пивом, еще миг — поставят ведерки
с шампанским во льду и вот-вот выстрелят пробки...
Затеялась беседа. От водочки к ветчинке, от бифштексика
к шницельку, и шило вылезло из мешка. В разговоре со стряпчим выяснилось, что дочь одного из владельцев “Ренессанса”
является моей ученицей в гимназии, и за нелюбовь к “Пану
Тадеушу” не без оснований ждет от меня плохой оценки. Пир
же этот был только артподготовкой к генеральному штурму,
что по отношению ко мне задумал предпринять сатана-адвокат, предложив взятку за хорошую оценку. Подобные вещи
практиковались в австрийской Галиции и Лодомерии с Великим etc., и в первые годы независимости сохранялась иллюзия дальнейшей их практики. Не без оснований считая, что
тело учительское, как и всякое тело — слабо и грешно.
Правда, я не швырял в сатану ни чернильницей, как Лютер, ни хотя бы рюмкой, но читатель вообразит себе, с каким

[ 32 ]

NB

ИЛ 6/2021

возмущением я отбросил снежно-белую салфетку и закричал:
счет! Все же дьявол не дал мне заплатить, а я, не желая заедаться с ним в переполненном зале под звуки попурри из
“Madame Butterfly”, выбежал из заведения, не оплатив счета.
И сегодня, почти четверть века спустя, я не могу заснуть, стоит только подумать об этом. Засыпаю тогда лишь, когда
вспомню, что, как бы то ни было, вкатил ренессансной ученице кол — выражаясь по-львовски — “как штык”.
Сейчас и она, и ее отец, и стряпчий-искуситель — заведомые тени. Слышу их смех. Слышу жуткий клекот костяшек домино в кофейнях, стертых с лица земли. Духи посетителей
подзывают духов рассыльных и велят подать газеты, где нет
ничего, кроме нескончаемых списков перебитых жителей города Львова. Мертвецы играют в карты, мертвецы играют в
бильярд. На столах, обитых зеленым сукном, бильярдными
шарами лежат человеческие черепа. Тени кассирш звенят ложечками о металлические подносы, на которых тени официантов разносят напиток забвения.
Чудятся мне также заведения низшего сорта: шинки с шумными оркестрионами, пивные, куда сходились извозчики и
головорезы, а железные кружки держали на цепи, как псов, —
из опасения перед нечистыми на руку гостями. На цепку р-рраз! Цветными шильдами, портретом его королевской милости, вкусно жующего жирного гуся, манят те кабаки голодных
и жаждущих. Рекомендуют сремскую сливовицу, горячий
крупник и достославные львовские “розолисы”. Намалеванные на жести пьянчуги, бородатые Гамбринусы в коронах набекрень корячатся на бочках, корчась от смеха. Пенное пиво
льется из жбанов в их руках, льется сквозь историю покоренных народов — как жертва богам погибели. В ином месте усатый Заглоба1, с брюхом-бочкой, мочит свиное рыло в окочимском пиве, и слышна адская икота, и ощутимо тянет из
нутра шинка сивухой, кваргелем и огурцами, что в огромных
банках стоят на окне возле фляг с вишневкой и квасятся на укропе, покуда не скиснут, как скисаем и мы на сей печальной
чужбине... А то вновь вдохну благородный аромат далматинских вин в магазине фирмы “Дидолиц и Прпич” на улице Чарнецкого. Дидолили там и прпили золотой жемчуг златарицы
и думали при этом о солнечном Дубровнике.
По всему миру преследуют меня запахи львовских кондитерских, фруктовых и лавок колониальных товаров, чая и кофе Эдмунда Ридля и Юлиуса Мейнля. Неверное слово — преследуют, потому что преследование гадко, а эти запахи

1. Ян Заглоба — герой исторической трилогии Генрика Сенкевича (1846—
1916) “Огнем и мечом”, “Потоп”, “Пан Володыевский”.

[ 33 ]
ИЛ 6/2021

Юзеф Виттлин. Мой Львов

великолепны, хотя и вызывают слезы. Сколько бы ни возвращался я из “мира” во Львов, всегда заставал его запахи на том
же месте. Пожалуй, они еще там, ибо труднее всего убить или
изгнать запах. Правду сказать, не знаю, старость ли то, что я утратил нюх на скитальческий аромат цветов и деревьев, или тут
в самом деле ничем не пахнет? А ведь львовские парки переселились сюда за со мной со всеми деревьями, цветниками и рабатками. И львовские аптеки, трактиры и фруктовые лавки переплыли океан и столько лет живы еще во мне, живы и благи.
Даже одно воспоминание о них пахнет. А может, это вовсе не
запах Львова и его чудной флоры, но запах нашей молодости?
Так пьем же нектар из кубков, что подсовывает нам мошенница память, пускай до потери памяти одуряет нас аромафеерия Львова. Ведь тамошняя флора — не только ботаника. Даже
звуки там пахнут. Пахнут экзотикой даже фамилии. Вслушаемся: Стец, Мрыц, Кипа, Тепа, Ухма, Охлы, Паздро, Кысяк, Шубут, Квест, Нахлик, Кжехлик, Новосад, Найсарек Питолай, Салабан, Кадерножка, Докупил & дочери Докупилянки. Дальше:
Бикок, Пассакас, Гарапих, Рамашкан, Миколаш, Хамайдес,
Чачкес, Коркис, Кикенис. При Лычаковском кладбище изготовляли гранитные надгробия камнетесы: Джованни Зулиани
и Сын. В конце улицы Коперника, у самой трамвайной “ремизы”, держали свои мастерские три слесаря: Спрынц, Чепиль,
Плюдра. Долго размышлял я, что это за недуг, каковой зачепил
пан Спрынц, а в критические годы — под влиянием музы Ипохондрии — боялся даже, что сам его чепляю. Соседство с Румынией очевидно повлияло на экзотическую форму диминутивов, таких как (врожденная скромность велит мне начать с
себя) — Йозю, Бизю, Бузю, Филю, Милю, Дзюню, Маню, Луку
(от Людовика), Полдзю (Стафф), Веку (не знаю от чего). Разумеется, пито было во Львове винчику и пивку.
Львовская земля была благодатной и для взращивания особого вида двуногой поросли. Речь не о цветочках кофеен лишь,
но о цветах жизни. Типы и типчики, психи и чудики скрасили
нам детство колоритным цирком, цирком задаром, столь же забавным, сколь пугающим. Помню, хотя и бегло, “дурного Яську”, мастера ритуала на любых приличных похоронах. Помню
Хамай-кица, старика, что ходил по Corso (корсу форсу), останавливая прохожих словами “Хамай кицу!”. Вплоть до моего
отъезда у костела Бернардинцев стоял слепой, рябой дед Игнат
и ужасающе пилил скрипочку. Время от времени батяры скрипку у него крали. Тогда Игнат возникал в другом месте, а на груди у него висела картонная табличка. Чья-то добрая рука вывела на ней просьбу о деньгах на новый инструмент. Набрав
денег, слепой Игнат опять играл и опять батяры крали у него
скрипку. И так da capo al fine. После Первой мировой на Корсо
крутился некий психопат, военный в куртке офицера австрий-

[ 34 ]

NB

ИЛ 6/2021

ских уланов. Вскрикивал, отдавал честь и приказы, а во время
смотров польской армии перед колонной Мицкевича выбегал
из толпы зевак прямо на марширующие шеренги и мешал генералам принимать парад. Позже приехал из Ходорова “бедный
Лайбуш”, чтобы распевать на улицах Львова очень грустные
польско-еврейско-украинские песенки. Темой их в основном
были дрязги в семье Лайбуша и обманутые надежды. Он пел о
папе, у которого имеются доллары, о маме, которая имеет серьги, он же, бедный Лайбуш, “без сапог ходит”.
На пышной львовской почве плодились цветочки разных
сортов, не только одни тронутые и полоумные. Напр., портной по фамилии Созанский, мастер по починке старого платья и выведению пятен. Как-то раз я занес к нему свою совесть, на которой заметил пару пятнышек, но Созанский не
сумел их вывести. Этот человек, с самыми страшными во
Львове зубами, на все народные торжества надевал венгерку,
в которой выглядел весьма занимательно. Не у него одного
была венгерка. Несколько седых поляков старого кроя всегда
носили доломаны, напр. совладелец “ресторации для завтраков” пп. Мусялович и Яник, с изуродованным волчанкой носом. Не помню, был ли это пан Мусялович или скорее пан
Яник. Прямо напротив “Мусяника”, со стороны Ягеллонской, целый божий день просиживал в доломане сивый, плечистый гравер. Сидел у окна своей конторы и, с часовой лупой в глазу, гравировал перстни, заодно гербы и монограммы
на столовом серебре шляхтичей, одевавшихся как обыкновенные стряпчие. Но никто из доломанщиков не преподносил себя так помпезно, как портной Созанский. Встречает
его как-то на улице адвокат Рафал Бубер, крупный пепеэсовец1 и верный друг Станислава Бжозовского.
— С чего это пан так вырядился, пан Созанский?
— Иду себе к полевой кухне, шестьдесят третий год!
Годовщины Январского восстания отмечали во Львове не
только застольями. В этот день возвышеннейшие сантименты
львовян доставались немалой, хотя и тающей год от года компании ветеранов 1863 г. В целом держались они неплохо, правда,
все прибывало меж ними трухлявых пней. В патриотических
шествиях их возглавлял скромный, однако бодрый гражданский, пан Изидор Карлсбад. Ибо так уж вышло, что из осевших
во Львове повстанцев самым высоким чином капитана обладал
еврей. Это он вел отряд. За Карлсбадом маршировал со штандартом очень живописный хорунжий, шлягон в кунтуше и лихо
надетой конфедератке с белой кистью. Прочие повстанцы

1. Член PPS (Polska Partia Socialistyczna), то есть Польской социалистической партии.

1. Тадеуш Бой-Желеньский (1874–1941) — писатель, театральный критик,
переводчик французской литературы.

[ 35 ]
ИЛ 6/2021

Юзеф Виттлин. Мой Львов

большей частью опиралась о трости и как бы согревали друг о
друга старые кости и досточтимые шрамы. Среди них выделялся великан с длинными, отнюдь не седыми еще кудрями и острыми чертами бритого, красного лица. В грубой рубахе, с широким, усеянном заклепками поясом, литвин тот смотрелся
дубом из пущи, вождем племени индейцев или соловьем-разбойником. У многих участников уже не было ни семьи, ни дома,
ни сил работать, некоторые обитали в приюте Домса для “литераторов, артистов и купцов”. Над дверями этой филантропической трущобы благородный владелец велел вывести большими
буквами: DES LEBENS AUSGANG (Конец жизни). Никаких чтобы иллюзий. Дабы старцы, осчастливленные этой “крышей над
головой”, не надеялись — Боже упаси — оставить живыми сей
милосердный очаг и еще раз вкусить домашнего тепла. В фундации Домса окончилась жизнь художника Северина Обста, что
хаживал по Корсо в седой бороде и в бархатном берете на длинных локонах, спадающих на огромную пелерину. Северин Обст
выглядел персонажем “Богемы” Мургера и первым в Польше
стал рисовать гуцулов и гуцулок на лошадях.
Des Lebens Ausgang! Exitus vitae. Не рожденный во Львове,
я годами заигрывал с мыслью, что проведу в нем последнюю
польскую осень жизни и тихохонько отчалю себе. Point de
rgveries! Нечего мечтать, господа! Но я не перестаю мечтать,
что за все, что тут на земле хорошенького наваял или наврал,
1
за тот — сказал бы незабвенный Бой-Желеньский , — клавиш,
Nb: сломанный клавиш, присобаченный мной к родимой речи, как-нибудь удостоюсь улицы во Львове. Ах, не центральной, с всякими там дворцами, банками, судом, тюрьмой, школой, торговым домом или турецкой баней. Боже упаси! Мне
достанет узкой улочки, без канализации, в десять номеров: чтонибудь мощеное, ведущее к Высокому замку, вр. Сенявской. А
кому помешало бы переименовать улицу Медовую — в Юзефа
Виттлина? Пусть внуки моих ровесников, которых я менее всего подозреваю в чтении написанного мной, знают мою фамилию хотя бы по названию улицы, где они будут наслаждаться
утехами бытия, или, по-здешнему: иметь good time. Пусть станет она “улицей де ла Гэте” Львова будущего.
А если этой скромной мечте не суждено сбыться, имею
иные — про запас. В мире сем полно т. н. садистов. Каждый образованный человек знает, что это люди, которые любят истязать ближних. И знает: слово садизм происходит от фамилии
французского литератора, графа Донасьена Альфонса Франсуа
де Сада, короче — маркиза де Сада. Был он жесток не только в

[ 36 ]

NB

ИЛ 6/2021

литературе, но и в жизни, за что его осуждали на смерть, амнистировали и сажали. Во Франции зверела революция, терроры
и термидоры, иным аристократам гильотина сносила головы, а
наш маркиз спокойно писал, в т. ч. “Juliette”, “Justine”, “Les
Crimes de l’amour”, “La Philosophie dans le boudoir” и т. п. Столь
же популярен и мазохизм. Мазохист — садист ` rebours. Хочет
быть истязаемым. Либо сам этим занят, либо велит другим делать то, за что в мире, где правят деньги, платится определенная мзда. В догитлеровском Берлине и я видывал девушек, гуляющих по улицам в высоких лаковых сапогах и в красных
галстуках. В классическом царстве униформы таков был мундир
женщины, нанимаемой, чтобы хлестать мазохистов. Очень
красиво, — скажет терпеливый читатель, — но каково отношение всего этого ко Львову и к мечтам пана? — Огромно. Первое:
мазохизм тоже произошел от литературы, второе: его можно
считать львовским продуктом. Не потому, что в этом городе родились первые самоистязатели, а по той причине, что до 1848
года, т. н. “Весны народов”, трудную службу начальника полиции нес здесь австрийский натуралист Леопольд фон Захер.
Его сын писал книги, не всяким сегодня читаемые. Я их тоже не
читал, но мне говорили, что страшно много в них мазохизма.
Несмотря на это не теряю надежды, что моя скромная фамилия
будет увековечена в подобной форме. Может статься, когданибудь появится новое, невинное извращение, адепты которого будут просто подражать придуманным мной персонажам.
Скажут о них: о виттлинисты! Как говорят: садисты или мазохисты.
Огорченного читателя повеселит, возможно, факт, что
перед Захером-Мазохом жил и работал во Львове другой австриец — по фамилии Моцарт. Правда, не Вольфганг Амадей,
но его родной сын, также музыкант. В течение многих лет
жил и дирижировал здесь хором св. Цецилии.
Итак, в хрониках нашего города находим мы массу оригинального. Но сугубо оригинальным было то, что расцвело в
юные годы, а ныне увядает на моем глобусе: дружба. У меня
были друзья бандиты и друзья полицейские. Пара друзей
ксендзов, в т. ч. о. Ренкас, известный всей Польше автор радиопередач “Для больных”. Было время, я дружил с сыном
львовского гицеля, пана Зигеля. Нехитрая штука симпатия между своими по клану, нации, партии, скрепленная одинаковыми любовями и ненавистями. Любовь, дружба и товарищество
восходят на почве яростных зачастую полярностей и противоречий. Не хочу касаться ран на живом теле этих воспоминаний, оттого не говорю про год 1918. Эти раны я намерен добросовестно разбередить при другой, менее элегической
оказии. Не умолчу, однако, о том, как в годину польско-украинских братоубийственных боев, не только Львов разрубивших

на враждующие половины, мой старый товарищ по гимназии,
Зенон Русин, украинский “хорунжий”, приостановил военные
действия перед Иезуитским садом, чтобы я мог через фронт
попасть к дому. Гармония царила среди друзей, хотя они и
принадлежали к разным, недружественным нациям и исповедовали разные веры и взгляды. Эндеки дружили с евреями, социалисты с консерваторами, старорусины, москвофилы с украинскими националистами. В то время коммунистов еще не
было, а если бы были, то, уверен, приятельствовали бы даже с
социалами. Поиграем в идиллию. Поиграем, как будто со времени нашего детства ни во Львове, ни в мире не вышло никакой беды, ибо даже бедовые вести, изображенные на гравюрах Герасимовича в “Новом Веке”, дышали юмором и
беспечностью. Я долгое время склонен был снисходительно
воспринимать все львовские нарывы, помня, что мой Львов и
весь мир суть один большой нарыв! Так что поиграем в идиллию. Вообще поиграем и закроем глаза.

[ 37 ]
ИЛ 6/2021

Закрываю глаза и слышу, как звонят львовские колокола, и каждый на особицу. Слышу плеск фонтанов на Рынке под шумы
душистых деревьев, с которых смыл пыль весенний дождь.
Скоро десять, и делается так тихо, что я по шагам спешащих
1
перед “шперкой” домой узнаю, кто торопится сэкономить на
чаевых сторожу. Узнаю шаги людей, которые уже давно перестали ходить. Так тени стучат каблуками в стертые плиты
тротуаров.
Закрываю глаза и вижу снующие по Корсо толпы. От Городского театра улицей Легионов к Сберегательной кассе и далее текут в пассаж Миколяша. Широкой рекой по Мариинской площади льются мимо отеля “Жорж”, сворачивают на Академическую
и до конца, к аптеке Пилецкого. Там отражаются и ровной, тягучей, ритмичной волной назад к Городскому театру. Мертвые гуляют с живыми. Мертвые окликают живых, просят прикурить.
Ловеласы увиваются вокруг дам в турнюрах, дам, давно ставших
тенями. Променад теней. Побратавшиеся в смерти враги берут
друг друга под руку. На углах, где в дымящихся печках жарятся
каштаны, сбавляют шаг. Над печурками горят керосиновые фонари с крылышками на колесиках. Австрийские драгунские офицеры с моноклями в пустых глазницах звякают шпорами. Только
что вышли из кондитерской Сочка на Мариинской площади и салютуют шелестящим шелками шансонеткам. Украинские сечевые стрельцы образца 1918 года рука об руку с “орлятами”, поль-

1. “Шперка” — от нем. Sperre — запор, запирание. В 10 часов вечера сторожа
в хороших львовских домах запирали ворота. (Прим. перев.)

Юзеф Виттлин. Мой Львов

***

[ 38 ]

NB

ИЛ 6/2021

скими защитниками Львова. Духи “соколов”1 вместе с духами еврейских футболистов из клуба “Хасмонея”. Толпа растет. Из боковых улиц примыкают пожарные, слуги, “Каськи-кариатиды”, и
панны, на слетах с самим Гротгером танцевавшие лансье, и примадонны, певшие в первых оперетках Оффенбаха. Вся золотая
молодежь, какую на протяжении столетий видел Львов, высыпала на Корсо. Черный вал плещет на мостовую и бьется в памятник Мицкевичу. Из толпы срывается франт в пудреном парике и
куцем фрачке. Встает под колонну Мицкевича, там на ступенях
собран уже весь Cecilienchor. Сын Моцарта кланяется живым и
мертвым. Дает палочкой знак, и забитая молчащими людьми
площадь взрывается песней 1914 г.: “В день дождливый и понурый...” И тут на крыше дома Дитмара загорается световой транспарант: СКАЗКА. Загорается и гаснет. И сразу же слышен ужасающий свист. Это Захер-Мазох вместе со старшим комиссаром
дали сигнал конной полиции, прятавшейся на улице Валовой.
Стук копыт о брусчатку: полиция саблями рассеивает толпу. Гонимые тени разлетаются без звука во все стороны, но тут же сбираются вспять, сбиваются, густеют — движение на Корсо снова
восстанавливается, умеренное волнение, беспечный променад.
Молчаливые тени скользят к Городскому театру, оттуда назад,
чтобы опять выплыть на Академическую. И так без перебоя: туда
и обратно — туда и обратно — в бесконечность — до самого конца
дней.

1. “Сокол” — действовавшее во Львове с 1867-го до осени 1939 г. польское
спортивное (“гимнастическое”) общество.

Пограничье: из современной польской поэзии

Тимотеуш Карпович

[ 39 ]
ИЛ 6/2021

Трудный лес
Перевод и вступление Сергея Морейно

Тимотеуш Карпович (1921, Вильнюс — 2005, Чикаго, Ок-Парк) — поэт,
прозаик, драматург, переводчик; ведущий автор лингвистической поэзии,
считающийся последним крупным модернистом. Строго говоря, он писал
“книги для всех и ни для кого”, ища повсюду и фиксируя stanоw stan, т. е.
“состояние состояний” (Норвид): над , по-за, вне... В течение тридцати с
лишним лет был связан с городом Вроцлавом, в котором и похоронен. Для
русского читателя его открыл Андрей Базилевский (1957—2019); он именовал Карповича Тымотеушем, хотя нельзя сказать, что русское Тымотеуш
фонетически соответствует польскому Tymoteusz.
С 1948 по 1999 год вышли восемь поэтических книг Карповича, сборник “Трудный лес”, изданный в Варшаве в 1964 году, завершает плодотворный период конца 1950-х — начала 1960-х годов, следующая книга поэта
увидела свет только восемь лет спустя.
Отдельные стихотворения кочевали из сборника в сборник — не на
правах переиздания, но как “живые измерения”, контекстообразующие
единицы. Даже польскими исследователями “каменная музыка” Карповича

© Tymoteusz Karpowicz 1978—1999
© Сергей Морейно. Перевод, вступление, 2021
Перевод выполнен при поддержке программы SAMPLE TRANSLATIONS ©
POLAND польского Института книги (Instytut Ksi”μki).

[ 40 ]
ИЛ 6/2021

изучена пусть даже плотно, но довольно формально; не на глубину “подкорных слоев”, в отличие от Чеслава Милоша или Збигнева Херберта, например. Конечно, Милош — поэт-лауреат, зато Карпович — автор одного
из последних великих поэтических проектов XX века, т. е. поэт породы Эзры Паунда, если позволено будет так выразиться. Его сборник “Обращенный свет” (1972) — своего рода “Cantos” (а смысл “Cantos” прежде всего
в том, что они написаны, они есть — без них было бы значительно хуже), и
без определенного фундамента, сваи которого должны вбиваться на территории его “трудного леса”, т. е. его родного языка, попытки переводить
Карповича так и останутся лишь попытками, не претендующими даже на
приблизительные “знаки равенства” с оригиналом; впрочем, “во имя смысла”, необходимыми.

Пограничье: из современной польской поэзии

Каменная музыка
Каменная музыка — давайте давайте припоминайте
дави нас души нас оставь безлистыми головы
Каменная музыка — отточенную не отточим лучше
Переливайся из чаши в чашу цветочную из слова
в слово
выводи нас босых к туче
преломляй нас в стылых кристаллах
Каменная музыка выточена настолько
что вижу как в звуке ее каменеют птахи
до глубин сердца и до зеницы ока
Поиграем же побегаем вокруг пня вчерашнего утра
Поиграем же побегаем вокруг вчерашней тени
Ты свистни сорокалетний мальчишка когда увидишь
белую белку
Ты взвизгни когда увидишь рогатую лошадь
Поиграем же — слышите поиграем так побежали
исцеплены бородой ветра подхлестаны ста ручьями
Поиграем же ах поиграем —
превратимся же в играющий камень

Мертвый лов
Прежде чем соединить бег лошади со сном дятла
снабдить звуки руками и глазами глубинную рыбу
прежде чем обустроиться во всхлипе ребенка и
в урчании камня
поэт пишет слова величиной с кольца Сатурна
вешает их на копыта коню и в грезу усталой птице

Когда ж по дороге с мертвого лова домой влечет
космический невод
колос на меже его валит с ног шпыняют простые
снежинки
[ 41 ]
Поэт изумляется правит попорченные слова
ИЛ 6/2021
забывается в свете апельсина
и плачет — слезы взрываются меж созвездий
Тогда в океан небес выплывает величайший из китов
светящийся стылый
лениво разгоняет хвостом мелкие звезды а те что
покрупнее глотает
Все ярче разгорается взгляд его внутренним блеском
он походя разрывает невод и гибнет
Поэт пробуждается — в ушах еще шум китовой крови
видит диск света вскакивает и пишет величайшее
слово
Кажется ему что летал над ним райский птах поэзии
с золотым зерном в клюве но сесть ему некуда было

Древостой вод

сушь в ноге человека руке человека
безросы встречи ночью и утром встречи
застольная засуха засуха печная
сушняк из которого саламандра
не несет под дождь белья на просушку
сухостой языка стружки слов ноготь
вросший внутрь слова ноготь и уши
вросшие внутрь слова уши недослышать
голосу подходящие недовольно
пустая коробка с засохшими тлями
вот успехи стихийных бедствий
что вытекают из водного древостоя
сроду не было водного древостоя
прошу извинить перо не топор да уж

Тимотеуш Карпович. Трудный лес

древостой вод в шаге от исчезания
вода зацвела на разрывах жил водных
всплывает каменюка недолежавший
всплывает глаз недогляделый
и грива не доплетется
к дублу или же к хитрому медведю дубляному
и воды заодно исчезают в древостое

Олень
[ 42 ]

Пограничье: из современной польской поэзии

ИЛ 6/2021

из белого в белое переходят руки
из цвета в цвет перемещаются взгляды
еще мгновение и нас привьют против светлых
и шероховатых
наши лучащиеся черепа всё еще мягкие
и малостойкие
зарегистрируют в спектрах планетарных излучений
зависших над картами в их штабах
крик боли и радости матери сделается горой высокой
позлащенным оленем пьющим сусальную воду
во имя муравья и нации присвоят нам имя
которое до конца будет хранить нас от
несобственной смерти
наши падкие на афронты пальцы дадут первый такт
будя спящий оркестр вещей во-первых вод
и во-вторник деревьев
над рассеченным нами ореолом блеска и ясного
тлена
взойдет край сада тепло ветра острое крыло пихты
крашеная дверь дома
ударит первый слой жизни нам руки взвихрит
смешает их с птицами
могучая колыбель мира вырвет нас из тени ноги
в тень ориона
качнет в наручных часах и в механизме пространства
поднимет лицом к жизни опустит лицом к смерти
наши пальцы падкие зашевелятся снова и вдруг
симфония вещей онемеет и угаснет
дозреют черепа качающиеся как дети
ляжет в них звук последний жесткий
и лишь олень под горой высокой
все еще будет на рогах своих позлащенных
баюкать космос наши волосы пером задевая

Трудный лес
только вырою его зелень из бурого дола
а он на белизну мою оседает
едва подниму его с колен на сучья
с ног моих сползает

стоит посреди деревьев дать ему голос
на звук моих слов его уронит
соберусь показать ему милых белок
уже ослеплен одним моим видом

[ 43 ]
ИЛ 6/2021

ах какой трудный лес его шуму
не вынести моего напора

Закат телесный
в закатном свете не было ясно
чему научатся нога или туча
может платью без повода ветра
а может телу без облака платья
не надо потакать шее и птице
гнездо доставать краешком глаза небо
надо руками что по воздуху будто из
рукава рукодея тянутся к солнцу
отстегивать землю от туч и кнопок
до самых телесных чулок за лесом
сквозь луч возмущенный стягивая все что было
ибо время уже целовать вседую
ибо волосы уже полетели за мраком
и лишь вздохи рос под каблуками
и все закатится за тело за землю
все глубоко отложится в сторону

Вечный эмиссар

но ощущая на горле своем дубовом
лезвие моего дыхания
гребет хоть и спустя рукава о нем велит думать
в момент швартовки к берегу я представляю
что умер чересчур и от этого вздрагивает
лишь одно веко от этого подмигивания он тоже
не ведая что коварно пробует зайти в лоб свингом
балбес пасует перед ударом так откровенно прямым
ну и лета за моей спиной уже из его затылка

Тимотеуш Карпович. Трудный лес

мать сует мне в рот польский злотый
харон не смотрит плывет и посредине реки
оттягивает мою губу черт что за

отворачиваюсь но мать моя кочевая
уже завернула свои кресты тарахтят где-то
бусы наиконной молитвы проверяю свой злотый

[ 44 ]
ИЛ 6/2021

можно замутить мацаю им туда-сюда крайнюю
плоть пространства молчит себе скользко
и я знаю что это перевесит любой обол

Так хочет жить
скользящий по телу
ужик руки для мокрого пламени
запаздывает на длину хвоста
незадолго до мягкого укуса иного рода
где-то ржут до изнеможения
уста жизни полощут где-то
смерть с белой кожей сдается со всей
двусторонностью мясного светила
а пульс сносит наверх кровинки
затем у вислы выводок клеопатр
стирает кальсоны своим антониям
мужские выползки спят в бурьяне
ветер в зрительном тракте прядет
паутину и как можно деликатнее
прикрывает рот предупреждая название
места на земле которое так хочет жить

Пограничье: из современной польской поэзии

Чайка
посреди дождя кричащая о
валах чайка во мне отправляла
некую забытую морскую жестокость
за моей спиной лорд джим в дым
пьяный снова просил меня о повторе
истории моего отца-водолаза о тысячах
людей утопленных во время штурма
в устье невы под залпы авроры
когда я извлекал расческу и присобирая
пряди ветра неспешно начесывал их на темя
глядя поверх глаз джима твердил что это
девушка с распущенными волосами что
несмотря на смерть росли снизу и всё
солнечнее в сторону его пьяной бригеллы

и мертвая она танцевала прекраснее
чем какая-либо из до сих пор живущих
с тяжелым камнем на ляжке воздушной
джим вдруг разбил бутылку и прянул в море
и кричала чайка о вале девятом

[ 45 ]
ИЛ 6/2021

Только улыбнись

Тимотеуш Карпович. Трудный лес

мертвого береника пора причесать
удавился твоей косой аккуратно
чеши ты ведь и сама на волосок от смерти
рукой води прозрачно как будто
делаешь это в туманностях амантов
не дай своему гребню слабнуть как
раскрытым прежде времени бедрам
вычеши с волосами жесты они мертвы
в края полночные выбирался в полночь
и в полдень в полуденные кремом
уложи ему на пробор между его
закатной бурей и ураганом рассветным
между самумом и трепетанием бурана
между крошкой хлеба и застольем лукулла
не позволяй голове обходиться без рук
а рукам опять-таки без головы
не умащай его бальзамом с кусочками жизни
не надо спеси попроси мертвеца чтобы
помог тебе с укладкой этих волн
волос и происшествий и после смерти
он это сделает только улыбнись

Ян Польковский
[ 46 ]
ИЛ 6/2021

“Быть может еще существует
поэзия”

Пограничье: из современной польской поэзии

Перевод Владимира Штокмана
Вступление Игоря Белова

Дебютный сборник стихов Яна Польковского, вышедший в 1980 году, назывался несколько провокативно — “Это не поэзия”. Легко увидеть в этом
“смирение паче гордыни”, однако речь скорее шла о том, что Польковскому
хотелось говорить на принципиально ином поэтическом языке, нежели поэты польской новой волны, к тому времени уже признанные мэтры. Изобрести этот “иной язык” ему удалось, да так убедительно, что уже спустя
десять лет молодые польские “варвары от поэзии”, вознамерившись “сбросить классиков с парохода современности”, выбрали своей мишенью именно Польковского. Марцин Светлицкий, их лидер и заводила, написал тогда
программное стихотворение “Яну Польковскому”, в котором призвал “захлопнуть картонные двери, <...> открыть окно и проветрить комнату”, добавив совсем уж обидное: “Поэзия рабов питается идеями, / идеи — это
водянистые суррогаты крови”. Нет, польская поэтическая молодежь 1990-х
ничего не имела против Польковского лично. Просто он олицетворял для
нее польскую поэзию как таковую. Олицетворяет ее и теперь.
Однако спорить с молодыми Польковский тогда не стал. И замолчал
почти на двадцать лет. Разумеется, дело было не в конфликте с поэтиче© Jan Polkowski, 2021
© Владимир Штокман. Перевод, 2021
© Игорь Белов. Вступление, 2021
Публикуется при поддержке Института литературы (Краков, Польша).

[ 47 ]
ИЛ 6/2021

Ян Польковский. “Быть может еще существует поэзия”

ской молодежью (собственно, и конфликта никакого не было). Поэту нужно было как-то освоиться и разобраться с новой общественно-политической и, что самое главное, с ментальной, идейной, метафизической реальностью новой, независимой Польши. А посколько Польковский хорошо
знал цену словам, он решил не спешить с сиюминутными поэтическими
рефлексиями-зарисовками и выбрал роль “молчаливого свидетеля”. Как
писал он позднее в одном из стихотворений, “я не поэт, / я живу среди
вас”, подчеркивая тем самым, что не хочет больше быть поэтом-демиургом.
Впрочем, как выяснилось спустя годы, молчание Польковского в каком-то
смысле тоже было поэзией. Болтливость ему не была свойственна никогда,
и он берег слова, копил их под спудом души — в нем зрела новая поэтика,
которая разрешилась неожиданно богатым урожаем в самом конце 2000-х.
Воистину, “чем продолжительней молчанье, тем удивительнее речь”. В
2009 году Польковский неожиданно для всех вернулся в поэзию — вернулся с очень сильной книгой стихов “Cantus”. Восторгам критиков не было предела (примерно в то же время отечественные любители поэзии столь
же восторженно приветствовали возвращение в русскую поэзию Алексея
Цветкова-старшего). Возвращение Польковского было триумфальным.
Сразу стало понятно, что это не просто робкая проба вновь обретенного голоса, что он вернулся всерьез и надолго. Последовали новые книги и новые литературные победы. Так, за книгу стихов “Голоса” (2012) Ян Польковский получил одну из самых престижных польских литературных
наград — поэтическую премию “Орфей” имени Константы Ильдефонса
Галчинского.
Литературный критик Тадеуш Нычек писал, что Польковский вернулся
к нам, читателям, “как опытный участник сразу нескольких эпох, оставивших на его жизни незаживающие шрамы”. Опыт личных травм и утрат стал
для поэта поводом поговорить о травматическом опыте человечества в целом, он внимательно вглядывается в то, как “день за днем легко” вращаются “планеты судьбы”. Жизнь на этих планетах полна испытаний и кошмаров, оставаясь при этом невыносимо прекрасной, недаром один из
важнейших образов у Польковского — это ласточки, “что на линиях / лагерной проволоки пишут гимн”. Впрочем, хотя Ян Блоньский и назвал стихи Польковского “афоризмами страдания и палимпсестами гибели”, их пафос, разумеется, не исчерпывается польской мартирологией, облаченной в
лирические одежды. Поэзия Польковского очень многомерна: здесь и размышления по поводу исторических судеб Польши, и “проклятые вопросы”
о человеческом бытии, о пределах людского страдания, о столь зыбкой надежде на свет в конце тоннеля. И все это проговаривается с кристальной
ясностью, образы и слова поэта прозрачны и зримы. Польковский решительно отбросил игровую функцию поэзии. Стихотворчество для него —
дело серьезное.
Знакомство читателя “Иностранной литературы” со стихами Яна Польковского стало возможным благодаря вдохновенному и кропотливому труду поэта и переводчика Владимира Штокмана. Собственно, это предисло-

[ 48 ]
ИЛ 6/2021

вие должен был написать он. Однако в самом конце “чумного” 2020 года,
собравшего свою страшную жатву, Владимир Штокман покинул этот мир.
Мы познакомились десять лет назад на поэтическом фестивале в Коктебеле. Я был поражен тем, с каким артистизмом Штокман читает свой замечательный перевод баллады Лесьмяна “Девушка”, и немедленно предложил переводчику стакан сухого крымского вина. Невероятно обаятельный,
талантливый и романтичный, Штокман был буквально заряжен стихами и
музыкой — к слову, он был не только отличным поэтом и переводчиком, но
и прекрасным бардом. Мир был интересен ему во всей своей полноте и
точно с таким же всеобъемлющим интересом относился он и к польской
поэзии, которая оказалась для него родным домом. В 2011 году Штокман
стал одним из финалистов международного конкурса переводчиков поэзии Чеслава Милоша, однако с увлечением переводил и тех современных
польских поэтов, кто держится подальше от основных поэтических ристалищ. Он не делил поэтов на “авторов первого ряда” и всех остальных.
Эмигрировавший в Польшу в конце прошлого столетия, Володя Штокман чувствовал себя в стихии польского языка как рыба в воде. Вопреки
расхожему мнению, что стихи можно переводить только на родной язык, он
виртуозно переводил на польский стихи русских поэтов — своих друзей
(так, он перевел и издал книгу стихов московского поэта Евгения Чигрина
“Погонщик”). И они сразу обретали неуловимо “польское” звучание. Казалось, он чувствует поэзию всем своим существом. Это и помогло ему увидеть в Яне Польковском “своего” поэта — он почуствовал очищающее
свойство этих стихов, их умение разгонять тучи безнадеги и бренности.
Штокман услышал в стихах Польковского дуновение “вечного ветра”. Теперь его сможем услышать и мы.

Пограничье: из современной польской поэзии

***
Мои предки мочат ноги в облаках Казахстана
в церкви Урала считают язвы произнося молитву
Розария
в империи лондонского дождя гниют их волосы
и сны
в излучине Вилии они смотрят как поплавок
погружается в память
с буханкой дома с песнями и всем что было
Росло время когда ничего не забирают с собой
можно успеть вид из окна свернуть в рулон
засунуть вместе со всем миром за пазуху
между нотами ласточек что на линиях
лагерной проволоки пишут гимн

Отец в литовских лесах служил в конной разведке
чтобы обнаружить врага на чуткой кляче гнал он
через село
свободный — увековеченный на прицеле карабина
[ 49 ]
артистами из Берлина богоносцами из Москвы —
ИЛ 6/2021
за пазухой у него был только бездомный дым
Время исчезло но я слышу пение и ржание лошадей
в камере тела тщательно запертой
День настал значит я должен закончить предложение
о свободе
и землю родную на всякий случай
свернуть в рулон и спрятать где еще не знают
как гонят стада судьбы через степь
Спит Лубянка притоптанная босой ногой снега
как стопками нечитанной Правды
горит рядом с Рейхстагом стеклянная крыша
гаснущим западом ударенная словно кровью
Мой прах все еще пересекает границы
волчьей тропой запутывающей следы родины
шепчет он напевает как дети идущие на небо
с божьей коровкой на ладони — Европа из лоскутков
по ковру разбросанных слов
которые уже понимать не нужно

и похвалу серьезности похороненную в шуме
Ибо слишком дни коротки коротки ночи года и часы
шаг короткий короткий экватор слишком извилист
млечный путь
для того чтобы Тебе я в крови вырезал чуткий шифр
и вручил к нему ключ
к сожалению благородный
Я думал что я выбираю но я лишь поддался
В начале начал выбрал меня псалом матери
ее пения передвижной дом всунул мне за пазуху
узел судьбы
вечный ветер.

Ян Польковский. “Быть может еще существует поэзия”

Что ж сказать могу я Тебе поздний внук
свобода как воздух не утоляет жажды
Чтобы жить кроме жажды нужна верность
ибо дедов могилы найти нелегко

Кантус
[ 50 ]
ИЛ 6/2021

Сезоны. Прозрачные сладко-соленые от молодой
крови
длящиеся бесконечно зимы и озаренные
ошеломляющие
июньские вечера запах посыпанных маком булок
из пекарни на Коцмыжовской ангельская
полихромия голоса
доносящегося из-за стены детской комнаты.
День за днем легко вращающиеся планеты
судьбы.
Глубже всего сидит молчание.
Теперь я знаю что она запирала в нем
боль. Эта тревожная чуждая тишина
зеленые раскосые глаза и скуловые кости
исчезающие в закругляющемся с годами лице
могли быть эхом суровых степей странствующих
по ее крови и плоским непроницаемым лицам
татарских
пленников поселившихся в подгродье Ченстоховы
в XIV веке.

Пограничье: из современной польской поэзии

Ее укладывающиеся в локоны каштановые волосы
распрямились
когда начали седеть и когда я подрос.
В школьных тетрадках она записывала десятки цитат
словно хотела отгородиться от предательства
пошлости
создать вокруг себя вуаль сотканную из лоскутков
карты
нынешнего путешествия.
Искала ли она в тех словах иную себя
настоящую? Или напротив погруженная без остатка
в себе
она наслаждалась силой дивной красоты
человеческих
желаний?
Была ли в этих тетрадях в клетку полных слов
записанных
ровным решительным почерком заперта
невыразимая нереализованность?

В конце 70-х годов XX века своим сыновьям и мужу
она сказала
с улыбкой (след которой быстро исчез) о своем
восхищении
[ 51 ]
двумя чужими мужчинами: Каролем Войтылой
ИЛ 6/2021
и Анджеем Лапицким. Я уже не был ребенком;
я не понимал?
Матерь Божия Ченстоховская (она провела с ней
юные годы
под Ясной Горой) была вероятно ее теткой
со стороны отца
или так же как бабушка Броня любимой теткой
со стороны матери.

Время дозрело и планеты незаметно отерлись
о бренность вещей.
Я смотрю на принадлежавшие ей мелкие предметы
скрупулезно снабженные заметками написанными
от руки — медальон
бусы брошка книжечка Фомы Кемпийского.
Ее ли это нежность и преданность породили во мне
нетерпеливость
и упорную гордость?
Говорить и быть
понимаемым.
Ведь я уже разговариваю только с Тобой
Мама.
Что могу рассказать я о мире если я не играю
даже самой маленькой роли
в Твоих детских снах не делю твоей трехлетней
любви к пластиковой кукле краковянке и страха
семнадцатилетней девушки
перед прибывшими на постой красноармейцами.
Я не украшаю Твои волосы белой розой чтобы ты
могла в 1950 году

Ян Польковский. “Быть может еще существует поэзия”

Нищета умирающий от рака отец война и немецкая
оккупация.
Наконец просыпавшиеся сквозь потрескавшиеся
ладони
десятки лет очерствляющего унижения которым
империя
с названием не стоящим памяти щедро одаривала
покоренных.

сказать да
репатрианту из уральских лесов.

[ 52 ]
ИЛ 6/2021

Я исполняю свою судьбу
хотя мы уже друг другу
не предназначены.

***
Нежная ночь над звездным шумом памяти
над лодкой туманного тела
над поздней дорогой сердца.
Ты должен клянчить ты должен искать опоры
остывшего места после себя
чужих следов что тебя никогда
не было.

Пограничье: из современной польской поэзии

Ищи кружи может найдешь мать воду
в лоне матери которая теперь лишь самое малое
из дуновений воздуха
или вспомнишь боль
открытого слабым словом мира
последнее заклинание восходящей лжи
запутанная запись не пережитой попытки
чужой судьбы.
Соленый ветер над домом который ушел?
Который ты бросил?
Над изголовьем шепот сотен губ
колышущиеся знамена сладких ветров
со стороны детских снов
пение ангелов хранящих от нечистой жертвы
необнятые плечи сожженных деревьев
освященные женщины и жестокая нелюбовь.
Запомни и помни
чтобы все забыть.

“Опережай, поэт ”
Ты написал стихотворение
о дыхании цветочных лепестков.
Безукоризненно белый лоскут бумаги запах
печати (запрет печати) аромат стихотворения
в книге
тиражом тысяча экземпляров (знак
цензора Е-15).

Представь себе что твое стихотворение
издано в 20 миллионах экземпляров
и разбросано с самолетов
что после выхода в печать в Париже
[ 53 ]
его контрабандой перевозят через границу
ИЛ 6/2021
что оно размножено на гектографе и студенты
раздают его возле фабрик и храмов
что его вовсе не напечатали и кто-то
читает его по памяти в тюремной камере
что полиция отобрала рукопись как вещественное
доказательство
по делу о распространении ложных
сообщений могущих нанести вред ПНР
представь себе что Тадеуш Ломницкий
декламирует его по телевидению
что на стадионах толпа скандирует его строфы
что оно внесено как начальный фрагмент
в новую конституцию ПНР
что из него построили стену
проходящую через центр Европы
представь себе что оно переведено на литовский.
Представь себе что ты пишешь по-чувашски
или по-польски.

Язык толстеет
питается бездонным временем
песенками согласных записками слогов
он боится смерти и из воды своих болтливых детей
из песка сухих слов пытается слепить нового Адама
Над трудами его царит лишенный пола и рта
молчаливый сатрап
он лежит на жирном троне и кивком выдает
один и тот же приговор
отрезать язык
В виллах лагерях бараках кварталах тюрьмах
и танцзалах
на экранах компьютеров и айфонов
трещит туберкулез тишины
Но в шелушащемся гомоне пригородных мусорных
свалок
в сожженном словаре восточных провинций
в интонации нескольких непроизнесенных фраз
тлеет имитация бунта

Ян Польковский. “Быть может еще существует поэзия”

***

***

[ 54 ]
ИЛ 6/2021

Язык питается потраченным временем
Пережеванной жизнью истощенных слогов
питательной судьбой недомолвок
интимными порывами интонаций
иллюминациями согласных
Он боится одиночества потому из глины
утихающих молитв он пытается слепить
новых людей
Он лепит из слов осрамленных затасканных или
раненых
из отходов брошенных поэтами и идеологами
из речей лжецов и воззваний трусов
Каждый день возникает новый словарь
бесплодных женщин неизвестных дезертиров
загубленных блудных сыновей
в их тумане кишит толпа сторонников молчания

***
Те, кто жил не совсем, в краю нереальном,
и умрут не навеки, все будут себе искать
воплощенья второго...

Пограничье: из современной польской поэзии

А. З.

Ни на минуту никогда ни в прошлой ни в будущей
жизни
не удалось мне снять похожего на одежду
от погибшего дяди
предназначения страны которая как грамматическая
ошибка
в отчаянном гимне и скрытой мольбе
или как оговорка монаха купца уральского мужика
записывающего нашу историю.
Или как пьяняще зеленое дерево цветущее
в заброшенной шахте.
(Куда убежать я могу одетый в небытие?)
Но небытие может также скрываться
в совершеннейших формах
собора в Шартре или Бове сладко словно ячмень
прорастать
в текстах философов вытекать из-под лица
Рембрандта.

Оно остается также собой украшенное орнаментами
красных дубов
гирлянды узников наполненное квартетом “Форель”
Шуберта
[ 55 ]
портретами в сепии незаметно затравленных.
ИЛ 6/2021
Оно может быть кем-то кто живет так долго что
никогда и не существовал
хотя проскользнул в лоно Данаи приоделся в крылья
вошел во всеобъемлющие зрачки Борхеса.
Это нежная свобода и великие сравнения — холодные
конструкции елей замшелые кроты персиков
катящиеся
по фразам Паскаля прекраснейший из печалей
сочный плод
Европы который делят в метро между собой тела
беженцев воплощенные
в пустоту.

Пусть исчезнет гомон

Нерожденные дети должны позабыть родимую речь
пепел должен утвердить новое название города
ржавчина должна сочинить праздничный гимн
для народа
доносчик и паутина должны сесть за стол
охватить липкими губами бокалы и хлеб.
Лишь тогда слова постепенно выходят
кропотливо находят исхудавших животных
в тишине прикасаются к искалеченным людям.

Сефер ха-Зоар. Книга сияния
(руин ненависти погромов).
Придет Спаситель.

Ян Польковский. “Быть может еще существует поэзия”

Верность это долгий рассказ
прежде чем сгорят библиотеки одно только слово
прежде чем выселят деревеньку только начало мысли
(быстро шепчет огонь) прежде чем сгорят сундуки
фотографии
родственников платья и туфельки — только открытие
рта.

Уже блуждают пески
чтобы внести Твое тело
Страдающий народ.

[ 56 ]
ИЛ 6/2021

Твое сияние явится миру
(убитый инъекцией бензина
забитый палками перед воротами фабрики
застреленный перед храмом).
Ты явишься — змее камням голодной траве.
Я есмь
еврей негр полячок поэт вольное поле
(убивай).

Пограничье: из современной польской поэзии

***
Они навещают меня иногда:
первым приходит Ват укутанный
в толстое пальто там в небе холодно —
говорит он и растирает больное тело.
Входит Вежинский мы замолкаем
в его княжеских глазах тлеет
еще гордое отчаяние высокие луга
Руси Карпатской в фиолетовых ризах
Стрый раненая рысь пыль бумажных змеев.
Сабли кричит Лехонь сабли я покажу
этим хамам. Долго нужно его успокаивать
и объяснять все сначала.
Позже приходит Виттлин
и эти из глубины времен наполненные
несокрушимой верой.
Мы сидим болтаем пьем водку
даже немного поём.
Ну хорошо говорю я
но скажите господа что слышно
в Польше?

Внутреннее противоречие
Все эти мысли люди вещи
давние и те средь которых я перемещаюсь сейчас
не могут стать поэзией
Если бы говорить обо всем без излишних прикрас
достаточно было бы какого-нибудь необъяснимого
жеста

скуления.
Или же нужно бы было писать непрерывно так же
как я должен
дышать спать есть умирать.
Быть может еще существует поэзия
не во мне однако не здесь
где алфавит — это пульс.
И я не стремлюсь ее отыскать чтобы написать
стихотворение
о Янеке Палахе или о Сташеке Пыясе.

[ 57 ]
ИЛ 6/2021

Не думаю чтобы Бог хоть одно слово
дал только мне
быть может моя надежда окажется молчанием
крахом.
Итак я записываю: я не поэт
я живу среди вас

Ян Польковский. “Быть может еще существует поэзия”

это смешно но как прекрасно это звучит:
я живу среди вас.

Кшиштоф Шатравский
[ 58 ]
ИЛ 6/2021

Из разных книг
Перевод Евгении Добровой

Из книги “Новый век” 1

Пограничье: из современной польской поэзии

из глубины взываю
воскресаю из сна и забвения
восстаю из праха безнадежности
старики глядят с высоты
теплых лежанок
голуби подлетают с легким тремоло, воздух
нависает над головой
как в колодце, из которого я пил воду
утоляя свое беспокойство
я знаю все эти имена: гордыня
ненависть, невоздержанность

© Krzysztof Szatrawski, 2021
© Евгения Доброва. Перевод, 2021
Публикуется с любезного разрешения автора и при поддержке Института
литературы (Краков, Польша).
1. Полностью сборник Кшиштофа Шатравского “Новый век” выйдет в
издательстве “Балтрус” в 2021 г.

воскресаю из сна, из отчаяния
и знаю
пришло время ответа
место мое ждет знака
слова, отражающего звездный свет
мое распростертое тело —
треснувший камень
и я простираю руки
теряя все
о чем мог попросить

[ 59 ]
ИЛ 6/2021

восстаю из греха и мучений
выбираюсь из небытия, и ничто
ничто не заменит радости рождения
моя ночь еще длится, еще
пламенеют во мне сады
стынут движения в мерцающем свете
словно ничего не случилось
о чем раньше
я помнить не мог

сейчас и всегда, словно ни один голос
не может нас вызволить
а принципы и привычки
беспринципно называемые любовью
уже никогда не оставить
мы смотрим на свои желания, на
детство и робкие мысли
о счастье, правде, ты ведь знаешь
как часто мы похожи
во всем, что нас отличает
как часто мы расходимся без боли
чтобы потом страдать, и никто не заметит
как прекрасно это страдание
а когда желания закончатся
и не останется больше ничего
уходи со всей своей памятью
если можешь оборвать эту песнь
и не вернуться в прошлое
где мы всегда ходим в обнимку
а свет луны указывает путь

Кшиштоф Шатравский. Из разных книг

каждую секунду

когда кончается время
[ 60 ]
ИЛ 6/2021

черно-белые бабочки уже сложили крылья
мы выходим, вопрос и ответ
никаких планов на вечер
не забудь о цветах
и покорми собаку, она так плохо переносит
одиночество
дверь, замок
светлый занавес
и такая тишина над нами, что слышно каплю
стекающую по стеклу, и уже ничего будет
больше, чем было
а простор здесь шире, чем могут объять птицы
трепет их крыльев тонет в лазури
и даже у сомнений
захватывает дух

знакомые поэты

Пограничье: из современной польской поэзии

когда знакомые поэты
выпьют всю водку
и у них вот-вот душа запросится наружу
серая картина
откроется из окна, словно июнь
единственный мирок
на этой земле
когда друзья поэты
выдыхая рассвет
плачут над своей судьбой
каждая жизнь
становится достойной памяти
хотя шанс на спасение
выпадает немногим
и когда их стихи, мятые
сложенные вчетверо, с жирными пятнами
напомнят о дилеммах
запитых во время ужина
сухим вином
или холодным пивом

всегда найдется кто-то
кто уложит в постель
кто выключит музыку
и уберет со стола
может, поэтому
мысль о мимолетности
не дает мне покоя
я погружаюсь в границы молчания
встречаю немых певцов
о которых всегда
думаешь с беспокойством
я записываю их имена
на картонках
которые потом теряю
в своем тихом доме
в лабиринте своей собственной
совершенно личной жизни
за которой следят
забытые знакомые поэты
и их незаконные стихи

[ 61 ]
ИЛ 6/2021

кладбище в Черновцах

глоток пива вместо нормальной еды
отражает пропорции и цепь событий
но уже поздно, и полная
луна заслуживает уважения
на город опускаются сумерки
неровное дыхание юга
отмеряет время до темноты
и свет луны
струится на белом склоне
словно все мертвецы наблюдают
за этим забытым городом

Кшиштоф Шатравский. Из разных книг

если граница существует только в нас
то почему я снова умер
на пустой стоянке
в ничего не значащей поездке
водитель нарезает круги
разговоры с незнакомцами
будто бы из мифов древности
от огней Буковины клонит в сон

[ 62 ]
ИЛ 6/2021

если границы и впрямь существуют
то как же выходит, что я снова умираю
на этой пустой стоянке
в ничего не значащей поездке
ведь, знаешь
никакая смерть не будет концом света
и только далекие-далекие пространства
проглотят нас как сказку
перед сном

Из книги “Так тихо поет полночь”
история

Пограничье: из современной польской поэзии

в некогда прусском городе мой учитель истории
мог долго и мудрено объяснять механику времени
стратегии непредвиденных событий, хаос расцвета
и логику упадка, уделяя больше внимания классовой
борьбе
чем коалициям глав государств и внимательно следя
за реакцией
вызывая дух исторической справедливости
и в его глазах стояли сухие слезы бунта, иногда
он показывал пальцем на Господа Бога, который
таился
где-то высоко над крышей нашего лицея, чего уж там
школа была с традициями, даже сторож
напоминал поэта или безумца диалектика
выдавал инструменты, когда класс шел на кладбище
уборка вместо уроков была у нас осенним ритуалом
и учитель истории в угоду всем святым
вел нас на это коммунальное кладбище, в то время
слово “коммуна” было весьма многозначным
и что с того, что невидимая рука каждой новой весны
выписывала на красных стенах лицея очередную
годовщину
мы знали о катынских могилах, но не больше
того, что невозможно их найти на картах
прибавим к этому немного сомнений, никакой
определенности
и исторический материализм

в конце октября надо было приводить в порядок
одинокие могилы
мы подметали аллею памяти, там удавалось выкурить
сигарету
[ 63 ]
за большим надгробием в немецкой части кладбища
ИЛ 6/2021
мы сидели на разбитых плитах, отпуская грубые
шуточки
на крошащемся мраморе можно было разобрать
несколько истлевших дат, иностранную фамилию
и вот уже смех задыхался от дыма, историк
не стесняясь, заигрывал с русичкой, насмешки
оборачивались против насмешников
оставив инструменты недотепам
мы расходились по своим делам
а ветер, полный прелых листьев
повторял отсутствующие имена

помню желтые листья и заброшенный парк
летнюю эстраду, от которой остался каменный
фундамент
гнилые доски и осыпающаяся штукатурка
я мог бы покопаться и в более глубокой памяти
найти воспоминание о варварской эпохе двухтактов
и объединения мирового пролетариата
есть у меня и память с костылем сочинительства
силуэты женщин, гуляющих со светловолосыми
дочерьми
эхо повторяет смех детей, резвящихся среди деревьев
или вальсы, которые разучивает пожарный оркестр
витиеватые мелодии воскресных маршей
а может, слова, растворенные в монотонном шуме
деревьев
могли бы раскрыть свой секрет, но
это и наш секрет
трава впитывает следы, и только стены домов
способны рассказать о жизни, которая когда-то здесь
текла
того места уж нет
и, стало быть, я не могу его найти
на старой вилле теперь ночной клуб
бетонная парковка под сенью деревьев, все строго
конфиденциально

Кшиштоф Шатравский. Из разных книг

память

[ 64 ]
ИЛ 6/2021

ежедневная уборка позволяет забыть о
быстротечности
словно все может случиться по новой
словно был бы возможен такой поворот
но город поглощает мертвый парк, как рыхлый
чернозем
холодный день начинается с полусонной спешки
автобусы ходят по известным только им маршрутам
за окном антикварной лавки чернеют
переплеты книг на забытом языке
буквы охраняют их тайны, листья прилипают
к стеклу
и наши отражения средь капель, падающих с серого
неба
понятны еще меньше, чем те книги

так тихо поет полночь
так тихо поет полночь
так нежно плачет замершая над полями темнота
с нами здесь наше желание и северный ветер
и тишина бескрайних просторов
могучим течением несут свои воды подземные реки
с каждым днем ожидание все сильнее
каждый день открываются двери нашего дома
но сначала надо туда вернуться
так тихо шепчет северный ветер
читает наши имена в книге вечных заклятий
неизвестные имена наших предков
имена детей наших детей
и всегда с нами дрожащий свет от фонаря в конце
дороги
по которой мы идем, взявшись за руки

“Память, говори”

Станислав Винценц

[ 65 ]
ИЛ 6/2021

На высокой полонине
Правда старовека
Перевод Сергея Морейно

На голос трембиты
От первовека, в ночь предначертаний. Молния, лес и водопад,
вестников шума трое, совет держат, как зачинать трембиту.
На бирках березовых старого века так:
“Возьми на трембиту сухой ялины ствол, грозой сокрушен, перуном расколот. Выдолби из него трубу, туго сплети и
сожми лыком березы, под водопадом взросшей, из шумной
пены”.
Толкует рабош, плаха березовая, прежде, днесь и завтра:
“Да имеет трембита силу грома, раскатистость! Водой перепета, да сольется со всякой тайной вод, родом из пущ. Да
владеет, да связывает, как вода”.

© Сергей Морейно. Перевод, 2021
Публикуется с любезного разрешения Польского Института Книги (INSTYTUT KSIAZKI) в соответствии с правилами Creative Commons Uznanie
Autorstwa 3.0 Polska.
Перевод выполнен в рамках программы SAMPLE TRANSLATIONS ©
POLAND.

[ 66 ]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

Таков замысел устроенья трембиты, дроты бросающей, коим
даль пересечь дано, вытягивают ее немеренно длинной: по-над
три метра. А в разрезе к ничтожности сводят: у пищика дюйм, в
раструбе — неполных три дюйма. Сухая, сплетенная гладким лыком до блеска, легче пуха, хоть и длинна. Красива, что девица-горянка, а строптива, что птица. Кто в игре неопытен, не знает, как
зачинать с ней, лишь дыханию мастера, груди ватага послушна.
От грозы, от леса, от шума вод, заповедной ночью зачатая, сокрушает преграды. Из нее брызжут денницы, пиры веселы и печальны, изливаются времена года, лета и века. Она, предначертанный образ края и людей Верховины, днесь оглашается миру...
На праздничные торжества отзывчива: на Рождество, в сочельник и в часы кануна, Пастерки, всенощно разливается голосистая по горам от хаты до хаты, и летит голос над недоступными и заснеженными одинокими пущами. С колядниками
хаживает, что с музыкой и фонарями взбираются по узким и крутым тропам. Горы и леса тихо дремлют в снегу, а голоса скрипиц
вьются проникновенно посреди ночи. Могуче им вторит трембита.
Колядка этому покою зимнего сна силу дает и чувство благой невредимости усугубляет.
В сочельник всё так, будто бы покоилось на лоне Божьем.
Время остановилось. Мир и Бог до того добры, что даже
Вельзевула, водителя чертей, архангел спускает с поводка,
чтобы стал лучше. И люди его не боятся тогда, тем более что
колядка хранит деревни от его силы.
На Пасху трембита радостно воспоет Аллилуйя. Всю зиму,
все посты и после Пасхи она молчит. Но едва затеплит святой Егорий зеленя полонин, по которым до сей поры лишь
сонный медведь ходит, вернее, шатается, голоден, после трудов зимней спячки, — а лавины, как выстрелы пушек в мрачном скальном урочище под Шпицами Черногоры, подадут
первые сигналы, погудку вешнюю — отзовутся трембиты.
Молвит песнь, что святой Егорий дует тогда в зубровый рог.
А как разбегутся отголоски лесами, стряхнут птицы немоту.
Вот-вот потекут стада коз и овец и разнообразнейшие гурты:
послушны и флегматичны, капризны и привередливы — и
газдами выхоленные, отлученные от запечных телят буренки, и тяжелые, угрюмые, а нередко и грозные быки. И лошади самые разные, целые табуны; кони гуцульские, с блестящими дикими и злыми глазами, с тонкими ногами, с мощной
грудью, с широкой шеей, буйногривы. Мышастые, каурые, буланые, чубарые, соловые. Потекут от вески к полонине, к лугам, и зароится вешний ток, за века узорным ковром обрядов
обросший — ход полонинский. А после высоко на пастбищах
случится смешение паств, тысячи тварей божьих, пастухи, собаки и травы повернут к извечному единству.

Станислав Винценц. На высокой полонине. Правда старовека

Когда наверху, на дне каменного котла, устланного мхами,
ватаг из трембиты выдует ноту, что обовьет дыхание пуповиной, означив тем первый выгон на пастбище, имущество перестает быть. Кто коснулся трембиты, тот чист, не хочет обладать миром, иметь его для себя. Кому принадлежит полонина? [ 67 ]
ИЛ 6/2021
Богу и овцам, Бог и овцы кормят ватага, пастухов, газдов. Кому
принадлежит ватаг? Ватаг собственность овец, взаимно посвящены ботеи ватагу, а ватаг ботеям. Всё связывает трембита,
стягивает струной ветра от неба и до земли. Ватаг, хоть за ним
и не смотрит никто, никого не обидит, не может обидеть, ибо
рабош надойный, что при смешении скота заведен, ясную меру даст, сколько кому из хозяев — а зовут их мешанниками —
причитается брынзы со всего летнего надоя. Ватаг служит каждому и всем, но ни один из мешанников не может ему ничего
повелеть, он так же не велит им. Слишком высок, слишком далек. Да и кто ж еще, в конце-то концов, столько дней и месяцев
в году пребывает в облаках, под сенью теней и туманов, вблизи
того света. Так что дети, чей родитель ватагом проводит лета
на полонине, беспокоятся по ночам, а не утянуло ли его в края
мглы, зато осенью встречают столь радостно, как если бы и
впрямь с той стороны вернулся. А те дети, чей папа умер, утешают себя, говоря — кто знает? — может, на лето возвращается
к давним отраслям своим и кочует по тучам за отарами.
Полонина, отданная овцам и крупному скоту под пастьбу,
этим, словами песни, и тешится. Горда, неприступна, кутается
туманами, словно платками. День за днем, в течение целого лета, играют трембиты, сзывая пастухов из-под вершин, с обширных горных степей, с лужков, из лесков, укрытых по кручам и
перевалам, зовут к трапезе, к дойке и на ночлег. И лишь один
голос равно громок, голос грозы полонин, жуткий рев медведя, когда отгонят его от добычи или когда оседлает вола или
корову, в страхе смертельном бегущих, бьет лапой в шею и лакает кровь; когда пугает берегущих стада пастухов или же ранен. И у трембиты громкий звук, но какой же он ласковый,
сладкий, надежный, будто звучит флейта сини из-за туч по-над
вершинами. И пастух, и скот, блуждая в плотной мгле, рады
приветствовать этот голос, спешат на него, от самого малого
ягня, что еще путается в ногах, вплоть до грозного бугая.
День за днем радуется полонинка, внимая трембите, потому
что это собственный голос ее, а загрустит, затоскует уже осенью, когда под праздник Богородицы приходят газды за своей
скотинкой и наступает “разлука”. Газды и газдыни рассчитываются с ватагом и уходят с добытком, уводят скотинку по хатам
или по зимовникам. Лошади, нагружены светлыми деревянными бочонками, полными брынзы и масла, навьючены пестрыми
тюками, идя в долины, чутко ступают по бездорожью. Трембиты поют, глася разлуку, нежно печалясь, ну и полонинка печа-

[ 68 ]
ИЛ 6/2021

лится, как говорит песнь, когда овечки уходят. Ботеи, гурты рассыпались, имущество по домам, единство отдано тучам и ждет,
осенний ветер поминает его своими трембитами. По вытоптанным скотом тропам меж горных сосен семенит Змора, рыщет
здесь и там, заглядывает в кошары, вздыхает. Кто знает, злой
она дух или просто заблудший, тоскующий? И вновь надолго замолкают трембиты, разве что иной, равно важный долг исполнят. Исполняют — так предначертано небом — весь год. Если
кто-то умрет, возле хат говорят они. Другую ноту, по-другому вытянут, тоскуют и мессу ведут. Но и тогда есть в них кротости зов
и синевы ласка, проглянувшая над темной вершиной сквозь хмурое облако. Едучи вдоль селений гуцульских, завидите вечером
огни возле хаты и заслышите плач трембиты — знайте, что, как
песнь молвит, “кто-то свое уже спел”. Но мысль наша и на этот
раз, летя памятью за напевом трембиты, не к печальным чинам
уносит нас, но к радостно безмятежным, к древности старовека.

“Память, говори”

Одиночество
Время гор, текущее так мощно и так неспешно, нет-нет да и
рассыплет радость щедро, торжество красок, иные сокровища
края, для глаз недоступные.
Если августовским утром приедет странник на берег Черемоша, в Криворовню или Ясенов, таким ясным днем, какие
лишь там случаются, то вода искрит и сияет так, что каждая отдельная капелька различима глазом, то у деревьев ветви, листья, иглы и шишки настолько напитаны светом, что каждая мелочь отбита от синевы. И пусть корни деревьев сокрыты,
пускай весь мир этих буйных корней луговых гнездится в земле,
в такой день отчего-то думается: ведь если открыть их, явить,
если б и их коснулся свет... Проник бы в каждый венчик, в каждый волосок корня. В такой день можно поверить, что целый
мир выткан из световой вуали. Что всюду свет роднится со светом и родит свет. Что нет вещи, какую нельзя было бы постичь
простым взглядом. Может, и дорога к смерти, безвозвратная и
непостижимая, только насыть ее мощным светом, распадется в
такой прозрачной игре капель, подобно глубинам Черемоша.
Но когда глубокая ночь затопит Ясенов, а над вершинами
забьется из пропасти небес пронзительная пульсация света,
другие же огоньки всё легче, всё ничтожнее распыляются в
черных безднах, ощущаешь тогда, что есть стихии могущественнее, нежели свет. Скользят по ним, нимало их не пронизывая, одинокие лучи.
В жизни людской выше общения и работы, выше празднеств и радости, над дружеством любым старше и сильней
стоит одиночество...

Станислав Винценц. На высокой полонине. Правда старовека

Кого озаботит напрячь слух, задуматься о том, что для мира теперешнего значит столь мало, и о том, что склонность к
сердечности, к великим сердца дарам, а равно к восторгу, поклонению, празднеству родится из одиночества — тому затеплится на груди Верховины нежданным признанием ключ [ 69 ]
ИЛ 6/2021
прадревний, тихий, вечно живой.
В незапамятные времена пророки, учителя человечества
сами ту мировластную силу познали и в новый людей ввели
мир, путей своих при том ни на йоту не изменив. И все это
ныне заперто под толщами наслоений. Или, может, те самые
ключевые жилы еще пульсируют?
В одиночестве пастуха-отшельника, бодрствующего в пустыне в разгар грозы, что затопляет мир потоками то черноты, то света. В одиночестве охотника и беглеца во время
снежной бури, терзающей хижину, хоронящей его под лавиной. В одиночестве странника среди молчаливых лесов, чей
шепот каждый полнит дрожью, каждый шелест растворяет
человека. В одиночестве семьи, лишь на себя уповающей, гденибудь в пустоши горной, откуда ни крику, ни зову о помощи
до людей не добраться.
Мало кто сможет рассказать об одиночестве как таковом.
Да и кому сподобиться на это, коли оно неумолимо стремит
человека к обществу, к любви или к совместному делу и потехе, как если бы о себе самом память стирало.
Безупречно белая тропа, вьющаяся посреди сугробов
вдоль хребта полонины — к одинокому зимовью. Голос невидимой фуяры, безотрадно взывающей из глубины пущи. Вот
каковы, наверное, образы одиночества?
Ибо “обживается” со временем всякое одиночество. Одинокий подолгу человек в огромном мире облаков, вершин, лесов, вод и трав ищет себе общества, ищет родства. Порой находит, даже не ища. Отовсюду является к нему иной мир,
подземный, мир видений, вопросов, загадок и знаков. Он
учится необычайному знанию. Любой шепот, любой шум исполняется значения неизмеримого. Там, где молчит старая
пуща и ждет, где полонина бескрайняя тает в лунном свете,
быть может, там, среди трав и корней, участливые побратимы ожидают учтивого слова, какого-то “шептания” непростого, знака, ведомого одним посвященным?
Лесные источники, рожденные в сумерках, шепчут, вздыхают. Верховые реки в поймах болбочут, щебечут сладко, как
истинные девы вод, или шалят, звоня в ущельях. Другие помолодецки грохочут, гремят. В долинах тешутся простором,
танцем течений. Сливаются, ликуют, роднясь со свободными
ручьями, голосуют в водном совете, ставят на вид, разносят
притчи и поучения о горных водах. Вот-вот воплотятся их голоса в облики, не виданные прежде. Порой уже в полусне,

[ 70 ]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

прямо у врат сердца прочирикают птичкой вещей, перекатами надежду навеют. Подыгрывают, подпевают, подбодряют
спящего нелюдима.
Ибо ведь где-то там, из топей шипучих или закупоренных
зелеными струпьями каменных осыпей, или в разломах, из
буреломных клубков корней и коряг — как учат заговоры,
“шептания”, — то, озираясь, высунутся неприметно, то взгляд
метнут и вновь затаятся, подстерегая какое-нибудь оплошное
слово, сторожа, ожидая, пока кто-либо не спустит их с цепи,
силы нечистые. Озорные, потешные, а то и жуткие чудища с
лицами трачеными, со спины свисающими кишками, несут
недуги, немощи, безумие и смерть. Грознее тех врагов воли,
откуда ни возьмись приносящих в горы гнет, кровь и нужду.
Уж не того ли они самого злосчастного рода?
А еще где-то под пиками Черногоры, в самых глубоких
горных логовах, предаются королевскому отдыху в тайниках
бастионов и башен, в покоях и на ложах, выкованных великанами, гигантские орлы — твари могучие, однако прекрасны, а
порой даже и добры. Огнеокие силы, тучекрылы, громозвонны. Отдыхают — до времени. Из бойниц скальных башенок, с
уступов, от висячих крепостей над пропастью нет-нет да и полыхнет зарево очей, дойдет глухой рокот.
Неразговорчивый и молчащий человек слышит всевозможные беседы, о каких в жизни не мечтал. Кому мало выпало с людьми по свету, тут в одиночестве набирается манер общения. Заботливо следует молитвам и обычаям, опасаясь в
безлюдную тишину уронить грубое слово, слово не ко времени, дабы движением резким или даже мыслью “чего-нибудь ”
не разбудить, не всполошить.
Кто девушек не слишком жаловал, тот, бывало, месяцы сидя так бирюком, вдруг затоскует об одной, и может вздохом одним или вскриком печальным вызвать эфирный птичий морок, крылатую, вытканную из зеленого света Навку, неземную
невесту, и целый мир предстает ему обычайным и тусклым, и
нежно ведет его она — через дно пропасти — к тому свету.
Опять же, набрякнет со временем желанием и даст похотям червивить сердце, и вызовет жадную до ласки, ненасытную грозную полюбовницу из пущ, — Лесную панну, красавицу
с лоном, отворенным сзади, — от которой его, даже вернись
он к людям, лишь смерть избавит.
Даже спокойный, покладистый, не раненный похотью человек также подвержен напастям, насланиям врагов, ходит с опаской, будто бы с тенью, готов противостоять незапному набегу,
задуманному хитро, фатально губительному. Обучен осторожности чрезмерной. Мелькнул по-за хатой волк. Следа не оставил.
Да волк ли это? Или звезда, такая яркая, какой не видывал раньше. Разве ж то звезда? Ветер гонит целое войско вопящих не-

взгод, взбешенных бесов и бесенят, дурящих в лихих прискоках
с дикими свистками и гиками. Нет, не обычный ветер.
Осажденные ужасами и искусами пустоши, люди сами выходят на тропу войны, заставляются и огораживаются, изгоняют соблазны и духов словами, знаками, тайными средства- [ 71 ]
ИЛ 6/2021
ми или даже бросают вызов опасной мощи. И бывает — на то
и война, — что поддаются ей, на время или навсегда.
В наши дни не сыщешь среди людей такого богатыря “шептуна”, повелителя туч или громового чародея, что лицом к лицу сошелся бы с грозными силами, равный или сильнейший мощью
тайной, что боронил бы пред ними других людей, их урожай и
скот? Наверное, с этими силами можно заключать союз, вот
только за какую цену, или попросту бесславно сдаться. Обычные
люди думают: лучше всего согнуться травой, не соваться к сильным, заслониться заговорами, защититься крестами и травами.
Сидеть так тихо, пока не проскачут мимо богатыри:
Цезарь громов, ветряные короли грифонов с ярыми воинствами, с побратимами своими, с выводком своим зловещим,
гении паводков, короли вод и иже с ними.

И так в целой череде поколений и родов все остается во власти великих сил, их симпатии или враждебности, а под защитой или угрозой, зависит от событий и знаков, на первый
взгляд темных и ничтожных. Ибо вся эта мощь, пусть днем
она и молчит истово, пусть и скрывается тщательно от людских глаз, везде она — среди зверей, среди растений, а также
человеков — имеет своих слуг, своих шпионов, чад и родичей.
Но как, как все скромно и блекло! Странные родственные
связи, союзы, сплетения и единства! Разные силы скупились
друг с другом негаданно и нежданно. Нередко совокупны или
схожи у них имена. Слушай, угадывай!
В более крупных сообществах вырабатывается некий модус безопасности и контроля. Словно мощная плотина какаято. Об нее пенные свои валы разбивают бури, бушующие гдето далеко вне человека. В душах горцев такой дамбы не
поставишь. Не поселится в них подобное чувство безопасности. Им по-прежнему видны бегущие как бы из беспредельности темные волны, целые рати, легионы существ, дружеских
ли, враждебных ли, но всегда могучих и скрытных.
Человек, прошедший школу одиночества, не только одушевляет те силы, духов и призраков, но и людям, их неведомым душам, придает значение важное, загадочное. Когда оказывается среди людей, глядит на них уже иначе. Тот, кто
боронился от всяких темных сил или повелевал им шептания-

Станислав Винценц. На высокой полонине. Правда старовека

Чародеи и колдуны

[ 72 ]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

ми, наговорами, знаками, практиками, то же и к людям применит. Для обитателя лесистого хребта или полонины чужак либо пришлый более странен и необычен, чем для горожанина
или даже селянина. Он то сердечен и мил, гостеприимен безмерно, то снова без меры подозрителен и свиреп. Ни черточка незнакомая, ни один взгляд не ускользает от одиночки. Обо
всем размышляет, часом громко делясь размышлениями с
близкими. Любая мелкая, неясная досада или, может, просто
странность надолго застревает в памяти. И если проявятся затем слабость или недуг, тоска или наваждение, он припомнит
каждый взгляд. Рассудит, чей был пытлив, остер, недобр. Уверен, что хворость наведенная, но не знает наверняка, кто ее
навел. Тогда нужно снимать порчу через заклинания или чары. Найти хороших и участливых шептунов или, если нельзя
по-другому, задобрить хорошенько тех, кого наняли или както подстрекнули враги. Лучше всего самому овладеть магическими свойствами, лично предупреждать порчу.
Среди множества хат, разбросанных по горам, не единая
славилась знатным чародеем или шептуном. Снимая сглаз с тела больного, шептун отгадывает: “То с черных глаз, мрачных
глаз? То с выпученных глаз, вытаращенных? То с глаз что шила,
глаз что шипы, с глаз гноящихся, глаз слезящихся — ты хворь
дурная! Тебя вызываю! Тебя проклинаю!”
Тот, кто владеет чародейством, умеет вернуть чары обратно
с такой силой, что у того, кто их наслал, жилы лопаются. Иной
человек имеет подобный дар от рождения, зачастую о том не
ведая. Часто люди узнают об этом неожиданно, вдруг, сами приходя в ужас от обнаруженной силы. Некоторые способности
могут быть приобретены путем постов, инициаций и практик.
Обретение и проявление чародейских сил окутано большой тайной. О великих шептунах, таких, что были вещунами,
известно лишь, что долго странствовали по лесу, лазили по
заклятым чуланам. Среди шептунов есть хорошие, может
быть, святые люди, а есть, конечно, и злобесы. Один вещун,
что знает будущее, что взглядом лишь только исцелить может, а другой мольфар, что мыслью только лишь и деланием
изводит и разоряет.
Упорные и страшные войны, случавшиеся в давние времена между шептунами, чародеями и колдунами, велись не во
имя выгоды какой и не предотвращения ущерба ради, сколько за славу, для демонстрации магической силы, лишь бы над
противником верх взять. Среди тех воинов чародейских бывали люди учтивые, даже рыцари. Но и такие были, что никаких способов не гнушались, а хоть бы и чертовщины. Не раз
после упорной многолетней битвы один шептун отправлял
другого в мир иной с какой-либо болестью страшной, неизведанной. Бесспорно, однако, что из них никто ни топором, ни

Станислав Винценц. На высокой полонине. Правда старовека

ружьем, ни ядом, то есть ничем иным, кроме силы духа своего, не пользовался. Оттого многие, что сознательно и умышленно к чертям и чертовским способом прибегали, тем самым смерть своего противника на совести имея, отправились
после смерти вглубь Черногоры и по сю пору, видимо, там то- [ 73 ]
ИЛ 6/2021
мятся, таская на спинах лед Черногорских озер, когда слуги
громового цезаря велят посыпать им землю градом.
Но мало этого. Даже если кто вовсе не ввязывался в схватки таких могутников, злодеев-мольфаров, колдунов, колдуний и ведьм — служа злу по рождению, а то и по собственной
воле и охоте, — те выжидают, на печи не лежат. Все силы на
службу ставят, вербуют союзников. Продолжают слать злые
токи, недуги, пагубы. Порой поступают с силами чар и собственным даром так же, как люди, цивилизованными зовомые,
силой природы овладевшие, тратят ее на муки и погибель
других. Мольфары подобное за мелкую обиду чинят, за чейлибо недосмотр мстят, какая-никакая мелочная пускай выгода, дабы откупался кто, а “цивилизованным” и того не нужно.
Нет надежных доказательств, что гуцульские мольфары и
впрямь насылали на людей духовным путем мучения и кончину страшную. Но вот что усвоили горские люди, так это раз
есть мольфары, то самое опасное злодеяние есть лиходейство духа, когда мощь духа и воли сжата, ненависти подчинена,
для урона ближним и живым существам.
Может, и так, что ввиду отдаленности селений враждебный умысел большей частью остается в мыслях и намерениях? Может, встреться соперники, он вспыхнул бы жестоко,
обернулся бы страшным раздором? А вера или знание о мольфарах указывает, как много недобрых и враждебных чувств
длятся и действуют, хоть и не имеют выхода, хоть и приглушены. Если в язык куколке, изображающей недруга (или его
корову) — из дерева или глины, в кусочках одежды или волосах соперника, — мольфар втыкает иглы или колышки, соперник немеет, если в голову — теряет разум, если в глаз — слепнет, если кладет ее в печь — враг иссыхает и медленно гибнет.
Бывает, поступит иначе. “Свяжет” врага “как-нибудь” — мысленно или чарами — с каким-нибудь животным. Поймает, к
примеру, белку и мучает ее или медленно убивает. И это вернейший способ. Мольфар сытится муками врага.
Хотя все почти задумки мольфара осуществляются как бы
во сне, особенно в отношении людей беззащитных, не чувствующих угрозы, хотя чуть ли не каждое злое пожелание сбывается, словно в сказке, он должен усердно работать над собой, чтобы, напрягшись, так слить злобу и ненависть в стрелу
молнийную. Разные искусства ему ведомы, разные хвори знакомы, всяческой силой он владеет, чтобы “щипать и щепить,
корежить, выкручивать, морить, распинать и кости распи-

[ 74 ]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

рать”, как шептание молвит, у мольфара ключи от ящика с
пытками. Сквозь темную пасмурную ночь, в полуночи яро летят его стрелы, без устали ищут по хатам, по шалашам, по лесам и полонинам жертву себе, сдирают с нее удачу и здоровье,
будто заживо кожу, бременят муками и заботами. Никто, кроме грешащего мольфара, никто знать не может, сколько страданий и пыток с умыслом причинено. Даже если так вышло,
что мольфару не удались некие приемы, даже если все это неправда, он так и так остается худшим убийцей, отрезанным от
жизни совместной людей и зверей, одичалым упырем, волком-оборотнем в человечьей шкуре. Трудно помыслить, что
Бог и Солнышко захотят его простить.
Иначе, нежели сегодня, связаны были представления о
добре и зле с хозяйством и жизнью древности. Для древних
право на землю никогда не определялось чересчур строго. На
полонинах и пустырях целый мир принадлежал одиночке и
смельчаку, что первым вторгся туда, признали это остальные
или нет. А и признали, то что? Никто не смог бы обойти свой
“личный” лес, а мудрый одиночка и так ведал, что не забрать
ему леса с собой. Лес, собственно, с первовека был “Божьим”.
Пока не заявились господа, дорогами, что другими протоптаны, загородили и забрали то, что не их, либо выманили от жуликоватых войтов старые патенты. Оттого и доселе никто не
хочет признавать права собственности на живность лесную.
О пылкой былой щедрости, о легендарной сердечности былого гостеприимства разные были и истории сказывают. Также и во время голода, во время неурожая те, кто хоть что-то
еще имели, многие дни в ущерб себе, работая претяжко, кормили голодных людей, порой незнакомых. О драках, сшибках, рубке голов и костей известно, что этого за зло никогда
не держали. Только упрямость в ссоре плоха, но не сама ссора. Лишь бы люди в конце концов примирялись согласно
обычаю, тогда гнев сам на нет сходил. И что в бою случайно
вышло, так то именно случайно. Кражу мелких вещей, не
слишком важных для жизни, никто не принимал близко к
сердцу и грехом не считал. Но украсть корову — это уже грех,
все равно что дитя у матери отнять. Кража во время паломничеств и богомолий считалась весьма греховной и достойной
презрения.
Но самым большим грехом является причинение вреда скоту, а магическая кража молока, которую совершают мольфары и
ведьмы-доильщицы, что выдаивают корову издалека, аж кровь
течет из вымени, это грех грехов. Сам Пан Иисус, заслышав рев
и плач коровок-пустышек, сходит на землю, чтобы их утешить.
А все существа так беззащитны перед кривдой! Вместе со святым Егорушкой приходит, слушают вдвоем, откуда стоны, слушают вздохи страждущих. Туда идут и разом освобождают от

злых чар молитвой-шептанием, добрым словом, из вод взятым.
Зачем утруждаются так? Затем, что беззащитность зверушек Бога испытывает. Проверяет, может ли мир одной дружбой жить
и как долго. А кому еще озаботиться этим, как не самому Иисусу,
что на земле был беззащитен, как ягня, ласков, как жеребя, к ми- [ 75 ]
ИЛ 6/2021
ру мил, что корова к теляти... А мольфар, который из засады беззащитную скотинку мучит, такой враг бросает вызов силам святым, и нисходят они на землю.
А ну как кто из людей сыщет мольфара? Таких-то дел точно никто не открывает. Темна, непроницаема человеческая
душа. Одиноким людям это известно.
Есть, однако, одна вещь, она и корень греха мольфарова,
она же и единственная добродетель мольфара: это твердость
и гордость горская. О колдунах в долинах таким образом говорят, что, мол, где-то на Лысой горе в чертов праздник черту
челом бьют, а про ведьм, даже про панночек, что, мол, прямо
черту задницу выцеловывают, словно мухи миску после меда.
Тьфу! Для горного мольфара смех и мерзость! Он так молвит:
“Мое царствие на земле, мой приказ. Я чертей в грош не ставлю, я ими полы скребу и стойла чищу, я ими зады конские и
пахвы до блеска драю! А коли придется отслужить, то черт
мне прежде печень калеными щипцами вырвет, в горле моем
смоляной костер разведет, нежели сумеет челобитье выжать
из души, пускай мольфарской, но твердой — христианской!”
За такую гордость горские люди кое-что готовы простить
мольфару.

Итак, защита от всяческой порчи, будь то отдаленное наслание,
будь подложено или подсыпано что, будь то болезнь или сглаз
душевный, наведение порчи на скот, бесплодия на род, будь то
бессчетное многообразие незначительных уронов для деятельности повседневной, — защита от этого всего равно важна, как и
оборона перед вторжением могучих сил, проникновением призраков из пущ или болезнями, никем не насланными. Дети и
скот защищаемы про запас окуриванием и каждением, омовением родниковой водой, а также с помощью различных амулетов
и оберегов. Все это однако требует умудренности, нуждается в
присмотре и руководстве. Для того-то и нужны заговоры, заклятия и молитвы, называемые шептаниями.
У борьбы с невидимыми напастями много лиц. Некоторые нечеловеческие силы могущественны и таинственны и
как бы неоднозначны. Переменчивые склонности их, их роскошный юмор. Таким “шепчут” поначалу очень вежливо, погаздовски.

Станислав Винценц. На высокой полонине. Правда старовека

Шептания и шептуны

[ 76 ]
ИЛ 6/2021

Они ведь воители, пускай и у них имеются свои поля для
войны, для разгула! Потому шептание говорит: “Иди к морю синему, там себе гуляй, войну веди, на ветвях качайся, вино цеди!” — принося ему также не то жертву, не то дань: “Даю тебе куру с цыплятами, утку с утятами, гусыню с гусятами, свинью с
поросятами...”
Другие силы, опять-таки, это подлые гады ползучие, хворобы и порчи. Для них у шептуна не только нет вежливости,
напротив, в приступе боевого задора он так гоняет их: “Я тебя вырезаю ножом, выжинаю серпом, выжигаю огнями, выкапчиваю дымами. Затравлю тебя девятью псами-кобелями,
задеру тебя девятью котами-кошаками, заклюю тебя девятью
ястребами-коршунами! Я тебя догоню, голову сорву. Пречистая Дева дала мне меч золотой, трембиту золотую, долото золотое. Вырублю тебя мечом, вытрублю тебя трембитой, выверчу долотом”.

“Память, говори”

Прочь долой с белого тела!
Чтоб тебя черная собака поела,
Что тебя на тело надела!

Бывает — но это уже низшего ранга шептун — сулит также тем
или иным врагам всякие роскошества, но подальше отсюда. Полагается в этом на их легковерие. Или же отплачивает им людьми иного положения, другой веры. Обращается к язве будто бы к
девке, сгоняя ее с постели больного: “Ступай себе, язва! Черная
или ясная, темная или красная, такая-сякая; вон сын господский,
ступай! станешь с ним спать, в подушках барских скакать!” Или
же говорит прострелу, спазму, удару ведьмовскому: “Там вон девка-армяночка черноокая. Там с ней наспишься, належишься в подушках шелковых, калачей поешь, вина попьешь”.
Но мудрый, сильный, смелый шептун действует иначе: “Я тебя вызываю, я тебя заклинаю, не оставляю тебе ни волосинки,
ни маковой росинки! Туда гоню, где колокол не звонит, где голос человечий не звенит, куда лай собачий не долетает, куда
крик курячий не добегает! Где ворон костьми не следит! Сгинь!
Пропади!”
Такие разные шептания. Исчерпать их куда как сложно. В
иных краях исчезли они или вымирают, у нас в Верховине все
еще расцветают, кустятся. Есть шептания от хворей всех мастей:
против холеры, против рожи, против прострела, от болезней, в
прочих местах по имени не известных, таких как несваруха, как
зелчуг, душняк, желницы, против болезней обыкновенных и насланных, против призраков. Шептания для безопасности детей
и скота, шептания от укусов змей, против ласки, против волков,
от туч градовых и грозовых.
И чародеи с шептунами неодинаковы. У каждого свои заговоры, каждый бьется с особым злом, каждый дошел до осо-

Станислав Винценц. На высокой полонине. Правда старовека

бой глубины, пережил свое горе. Одни заклятия лишь женщинам удаются, а другие только мужчинам. Каждый по-своему нашептывает, по-своему заклинает.
Один высок, сух, костист, черноволос, хоть и не молод,
черты лица словно высечены, смотрит ястребом, погружен в [ 77 ]
ИЛ 6/2021
себя, молвит тихо. В тиши у ложа больного, еле вышептанные, падают слова исцеления, из полумрака избы проглядывают образы спасителей, текут из миров благословенные токи. Чем более растет тишина, тем далее в угол вжимается или
выступает к дверям, огрызаясь, лупая глазищами и щеря волчьи клыки, тем скорее отступает порча.
Другой с мощной грудью, в светлых кудрях и ликом ясен,
несгибаемый лидер. Он произносит заклинание торжественно и с достоинством, а то кратко командует, как будто вежливо, но четко и твердо, выказывая неодолимую силу. Неважно,
больной или порченый близ него или же вдали где. Присутствующие глядят на него с надеждой. Ни у одного ни секунды
сомнения. Наслания, болезни и горести всяческие сжимаются, угасают перед ним, развеиваются, как туман. После шептания отдыхает чародей. Никогда не примет даже самого убогого гостинца. Сам приносит больным и порченым дары.
Принесет овечье масло или сливки, ими пользуются как лекарством, принесет крестик или деньги, станут защитой от
зла.
Третий уже состарившийся, утомленный жизнью и возрастом человечек. Космат волосней, лицо — сплошные морщины, что твой бурдюк из козьей шкуры. Людьми явно пренебрегает, чуть ли не брезгует. Вдруг, сорвавшись в атаку, с
безумным взглядом кидается, простирает руки, пальцы, что
когти, растопырены, а грудь запала. Будто воин старовека,
швыряет он боевой клич в пасть врагу: “Наддьяболум криштендан!” Едва непонятное слово сорвется с губ — то словно арбалеты завыли, метательные топоры заурчали, стрелы засвистели, — и все бесы, чертенята, сглазы, мольфары, еретицы,
доильщицы убегают в панике, сверкая пятками. Миг, и ты
слышишь их стоны и писки. Когда все в порядке, старый
хрыч ни на кого не оборачивается, никому не отвечает, ни с
кем не прощается, спешит вон из хаты.
А еще один сухой, маленький, резонный, с узкими темными умными глазками, как бывалый ксендз, всё куда-то спешащий. Быстро перебирает шептания, перечисляет врагов. Заклиная, повышает голос. Убеждая порчу, взывает к рассудку.
Добившись своего, завершает обряд, не забыв взять “положенное”, иначе шептание не удастся — “не смажется”, как говорят, — и далее спешит.
Бывают и вовсе иные шептуны. Чье видимое превосходство над людьми, иногда их положение избранное ведут к зло-

[ 78 ]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

употреблениям; когда им захочется или зачешется, выставляют людей дураками, дурачат их. К таковым относился причудник и бродяга, родом из газдов, по прозвищу Карабелик. Хоть
Карабелик и спустил целое наследство на гулянках, но как человека, знающего толк в знахарстве и заговорах, видавшего виды, как говорится, любознатно глубопытного, его ценили.
Песни и сказы знал, как никто другой в Криворывне. Учил людей старым молитвам. Каждая молодая пара шла к нему перед
свадьбой, чтобы он испытал и благословил их по-своему. Порой истязал себя, постился и говел, ходил надутый, томный,
озабоченный. В другое время пил без меры, паясничал, глумился над всяким, кто попадался под руку. Думал беспрестанно о
том, как бы получше высмеять и обвести людей вокруг пальца,
чтобы после покрасоваться перед другими. Если кто обижал
его, то мог быть уверен, что Карабелик надсмеется над ним
способом болезненным и диковинным. В годы, о которых мы
говорим, Карабелик был стар, сух, смугл. Выглядел бедно, но
бедово. Его левое веко имело свойство падать само по себе, и
он имел обычай поддерживать его, подвязав белым лоскутом.
Из-под лоскута смотрел неподвижный глаз.
Заходит однажды Карабелик в еврейскую хату к корчмарю, на которого был в давней обиде. Садится и ни гу-гу. Пучит
на еврея недвижное око. Вдруг как закричит в ужасе: “Люди
божьи, евреи глупые, у вас под кроватью сам черт сидит, а вы
терпите!” Вскочил Карабелик, тряпочка дернулась, веко упало. Прежде чем евреи успевают в себя прийти, Карабелик уже
в спальне, прямо у кровати, верещит: “Я тебя вызываю, я тебя проклинаю!” Испуганный черт (жаба, подброшенная самим Карабеликом) мечется там премерзко. Страх пробирает
корчму. “Трудный черт, тьфу, — вздыхает Карабелик, — чару
водки давай”. Устраивается удобно в кресле. Испуганный
трактирщик приносит водку. Карабелик, медленно ее смакуя,
изгоняет черта, принявшего образ жабы. “Я вам хатку вычистил”. Евреи пожимают плечами, взглядывают друг на друга,
благодарят Карабелика, извиняются перед ним: “Не гневись,
Василько, мы теперь побратамшись с тобой”. Приглашают
его заглядывать впредь. Хорошо подогретый Карабелик покидает корчму. Ему есть что рассказать.
И уж совсем иной тот седенький дедушко с голубыми глазами, из Кошелёва, где Залом. Невысок, а крепок. Нигде его
не видно, все время в лесу, в дубраве посиживает. Чего-то мудрит в лесу, ковыряется. Слышно, как сзывает на совет змей и
гадов. Вот приходит к нему сын болящей. С трудом нашел.
Мать от укуса гадюки помирает. Все тулово вспухло. Дедушко
сухо вопрошает: “Воду принес?” Берет воду, медленно идет в
чащу. И сгинул там, не слыхать оттуда ни слов, ни даже шепота. Долго себе кудесит. Наконец выходит преображенный.

Задумчивые глаза сияют ласково, наивная усмешка в лице.
Обнадеживает паренька: “Ступай, сынку, все хорошо”. Сын
входит в хату. С той минуты, как дедушко заговорил ее, мать
суетится по хате, здорова. Отпустило ни с того ни с сего. Бла[ 79 ]
годарит Бога за спасение.
ИЛ 6/2021

Чтобы как-нибудь это уразуметь, надо знать, что чародей к
любому существу подходит как к полю, где в силе свой особый
закон, а у зверей пущи каждый род имеет свой особый быт,
свои законы, свои праздники, а также своих наставников святых. Равно волки, косули, лисы, олени, куницы, ласки и гады
тоже. И к гадам спускается ангел в венце, бдеть, чтобы право
не преступалось. Если какой-либо из них допустит преступление, то не пойдет вместе с другими зимовать на тот свет, но
останется здесь онемевшим, полумертвым и высохшим, что
жердь в кустах. Потому что венчанный ангел не возьмет его
под свою защиту, как берет целый сонм тех, кто закону послушен. К такому ангелу обращается шептун от змеев, и ангелзмей тотчас берет его за руку и ведет по своему полю среди
толп гадов. Некоторые из них по незнанию еще шипят, могут
даже укусить, но все слушают ангела-змея и щадят шептуна.
Магия важна не только для опасных и рискованных дел,
она проникает также в мельчайшие насущные занятия. Повсюду одиночество соприкасается с самым широким сообществом, где из любопытства, где из ощущения родства, начиная с прядения, игры на скрипке и резьбы по дереву, словом
сказать со всяческих рукомесел, и до таких промыслов, как
сплав леса по бурным водам. От туч и вершин до нор и змеиных логов. Людям, что отважились быть одни, тем самым
упорно общаясь, ведомы их истоки.
Увы, в наши дни магия постепенно исчезает, как будто
время гор накрыло всех одним девятым волом. Где вещуны и
чародеи бились за свет и свободу, где мольфары пускали ядовитые стрелы, показывая, что опаснее всего ядра духа, где велись сражения между чародеями и колдунами, там только травы колышутся, остатки лесов шумят, а Варатын, Черемош,
Бережница и Рябинец играют, как если бы все оставалось
прежним.
Когда остаток одиночества вытеснят с гор, само горное
время уйдет под землю.

Станислав Винценц. На высокой полонине. Правда старовека

***

Анджей Бобковский
[ 80 ]
ИЛ 6/2021

Наброски пером

(Франция 1940—1944)
Часть первая
Перевод Ирины Киселевой

1940

“Память, говори”

20.5.1940
Тихо и жарко. Париж опустел и продолжает пустеть каждый день, но происходит это как будто тайком. Люди уезжают
по-тихому, до последнего убеждая знакомых, что “мы никуда
не едем”. Однако все чаще заметны на улицах автомобили с тяжелым багажом на крыше, устремленные на юг. Замечать их
не положено. Неуверенность и тайна опустились на город.
Проходя по улице, я все время ловил себя на мысли, что самые обычные проявления повседневной жизни кажутся мне
таинственными. Как-то странно ездили машины, тише и быстрее, на станциях метро люди ждали не только поезда, а чего-то еще. В воздухе повисли вранье и недосказанность.
А сегодня утром эта пустота под ложечкой, которую испытывали все, исчезла. Вейган1 назначен верховным коман© Andrzej Bobkowski 1940–1948
© Ирина Киселева. Перевод, 2021
Публикуется при поддержке Института литературы (Краков, Польша).
Полностью книга Анджея Бобковского “Наброски пером (Франция 1940—
1944)” выйдет в Издательстве Ивана Лимбаха в 2021 г.
1. Максим Вейган (1867—1965) — с 19 мая 1940 г. начальник штаба национальной обороны, верховный главнокомандующий французскими вооруженными силами. В июне 1940 г. участвовал в подготовке и подписании
условий капитуляции Франции. (Здесь и далее — прим. перев.)

дующим после отставки Гамелена, Петен1 в правительстве.
Вейган сразу принял командование и уехал на фронт. Естественно, пошли слухи об измене: вроде как Гамелен покончил
жизнь самоубийством, есть доказательства, что... и так далее.
Люди верят в Вейгана, верят, что он все исправит. А пока [ 81 ]
ИЛ 6/2021
первый этап битвы французы проиграли вчистую.
Немцы уже в Аррасе и Амьене, пробуют окружить бельгийскую армию.

1. Морис Гюстав Гамелен (1872—1958) — с 3 сентября 1939 г. главнокомандующий союзными войсками во Франции. 19 мая 1940 г. заменен
М. Вейганом. В сентябре 1940 г. арестован правительством А. Петена и в
1942 г. осужден в Риоме как один из виновников поражения Франции. Анри
Филипп Петен (1856—1951) — французский государственный деятель, с
июня 1940-го по август 1944 г. глава правительства (до апреля 1942 г. глава
правительства коллаборационистского режима Виши).
2. Поль Рейно (1878—1966) — французский политик, премьер-министр в мае
и июне 1940 г., отказывался поддерживать перемирие с Германией, ушел в
отставку 16 июня 1940 г.
3. Андре Жорж Корап (1878—1966) — французский военный деятель. 19 мая
1940 г. отстранен от командования армией и назначен командующим войсками 7-го военного округа, 1 июля 1940 г. отправлен в отставку.
4. Вейган покажет (фр.).
5. Имеется в виду Варшавская битва (13—15 августа 1920) — одно из самых
значимых сражений Советско-польской войны (1919—1921), в результате
которого Польша остановила наступление Красной армии и сохранила
независимость.
6. Держаться (фр.).

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

21.5.1940
2
Сегодня в Сенате Рейно сказал правду, точнее, часть
правды. Оказалось, что армия генерала Корапа3, защищающая линию в Арденнах на участке Мезьер-Седан, была слабо
укомплектована, дивизии плохо вооружены (в ноябре прошлого года я видел, как они расхаживали по городу в тапочках), и мосты на реке Маас взорваны не были. Просто ужас.
Самый сильный удар немцы нанесли, естественно, на этом
направлении, поскольку точно знали ситуацию еще до того,
как о ней было доложено месье Рейно. Зато как дань традиции всеобщее воодушевление этим безобразием. Французы
ругаются, злословят, а потом приходят к выводу, что “сейчас
мы им покажем” и Weygand va montrer4. Что покажет? Чудо
на Висле?5
Общая подавленность закончилась скандалом, сменой кабинета, и все будто очнулись от страшного сна. Я смотрел на
них сегодня утром, и мне казалось, что все стали воплощением “Марсельезы”. Девиз дня — продержаться, вечное французское, но уже порядком изъеденное молью — tenir6. <...>

[ 82 ]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

29.5.1940
После обеда я уехал с фабрики с Жаном на его “форде”.
Вчера сдался Леопольд, 18 дивизий к чертям собачьим, все
рушится, а мы оформляем cartes d’identitе de travailleur
еtrange1 польским рабочим государственной оборонной фабрики. Хладнокровия чиновникам не занимать. Подписи директора, справки не помогают — целые партии рабочих нужно возить с фабрики, расположенной в десяти километрах от
Парижа, отрывать их на полдня от работы, так как они “обязаны присутствовать лично”. Подпись, поставленная не в
префектуре, недействительна, и думать забудьте.
Так ничего и не оформив, мы зашли к Дюпону выпить пива. Жарко и душно. Внутри все красное и серебряное. После
пива у Жана начался приступ бешенства. Мы сели в машину и
рванули на полной скорости вперед. Бедный “форд” кряхтел,
полицейские свистели на перекрестках бульваров, а мы мчались. Уже за Парижем выехали на чудесную дорогу, деревья
вдоль которой полностью покрыты бледно-лиловыми цветами. Я закурил сигарету и открыл окно. Откинулся на спинку
сидения и прищурил глаза. Как будто упал в цветочный сугроб. Через окно доносился запах, дул ветерок. Не знаю, о чем
я думал. Какие-то воспоминания давних вёсен, тишины смешались с грустью, какую ощущаешь на железнодорожном вокзале, когда провожаешь очень дорогого тебе человека. Жуткий внутренний сквозняк, от которого перехватывает дух.
Мы свернули на дорогу в поле, не снижая скорости. “Форд”
прыгал и крякал. Вчера прошел небольшой дождь, и на дороге
было много луж. Брызги летели в стороны и на лобовое стекло.
Дорога вела вниз, к лесу. На обочине маленький ресторанчик с
террасой. Жан остановился перед ним и сказал: “Здесь я играл
в оркестре. Я был скрипачом, но иногда и на банджо играл —
этим и зарабатывал”. Он задумался. Мне казалось, что он чувствует то же, что и я. Может, он приехал попрощаться со своими
воспоминаниями? Мы зашли выпить пива. Хозяйка встретила
Жана как сына. Я взял стакан с пивом и, сев на окно, смотрел в
сторону леса. Они вспоминали прежние времена. До меня долетали отдельные слова: fleurs, Suzanne, mignonne2. Горло сдавило, и я не мог проглотить ни глотка пива.
От леса уже веяло вечерней прохладой, запахом мокрой
зелени и сгнивших листьев; лучи солнца, пробиваясь сквозь
высокие деревья, преломлялись в старых бутылках из-под
шампанского, аккуратно сложенных пирамидой у ограды.
Пиво я вылил в бочку с дождевой водой. Жан попрощался с

1. Удостоверения личности работающих иностранцев (фр.).
2. Цветы, Сюзанна, милашка (фр.).

хозяйкой, и мы молча сели в машину. Потом стали гонять по
лесным дорогам. Нас подбрасывало, трясло, пока мы не начали смеяться — глупо и истерично хохотать. <...>

3.6.1940
Утром в Министерстве труда на улице Вожирар. Перед входом газон и деревья. По газону расхаживают двое полицейских,
наклоняются, выпрямляются, снова наклоняются. Хотя у меня
нет времени, я, заинтригованный, останавливаюсь. В конце
концов подхожу к ним и спрашиваю, не потеряли ли они чтонибудь.
— Mais oui, Monsieur3, мы ищем четырехлистный клевер.
Дать вам такой? — Один из них, произнеся это, с милой улыбкой протягивает мне прекрасный образец. Я беру и прячу его
в записной книжке. И тоже улыбаюсь. Людовик XVI в день
взятия Бастилии написал в своем дневнике: Rien4.
Пообедал на фабрике. Потом пошел в свою комнату работать. Ужесточение полицейских предписаний прибавило
мне работенки. Примерно в четверть второго в городе началась воздушная тревога. На фабрике сирены не было, и я остался сидеть за столом. Спустя несколько минут начала безумствовать противовоздушная артиллерия. Сплошной грохот.
И вдруг пронзительный свист — доли секунды тишина — и
1. Люксембургский сад — парк в Латинском квартале Парижа.
2. Закрываем (фр.).
3. Да-да, месье (фр.).
4. Ничего (фр.).

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

[ 83 ]
1.6.1940
ИЛ 6/2021
Как обычно по субботам, Бася приехала за мной на “Порт1
д’Орлеан”. Мы пошли пешком в Люксембург . Был чудный, теплый вечер. Мы сели в железные кресла у пруда и стали читать газеты. В саду пусто, а пруд без детских парусников мертвый и
грустный. Из газет следует одно: неиссякаемые запасы мужества
солдат и командиров, пытающихся исправить ошибки недальновидных политиков и так называемых государственных деятелей,
на исходе. Точность немецких операций поражает. Как в аптеке.
Рваный разговор, мысли понятные, но недосказанные. Поражение. Из состояния грустного оцепенения нас вывел звук трубы. Где-то в глубине сада сторож играл веселую мелодию. Предупреждал посетителей о закрытии парка. Темнело, и зелень была
черной. Мимо нас на велосипеде проехал другой сторож и крикнул: “On ferme”2.
“Пойдем — Францию закрывают”, — сказал я. Мы побрели
к выходу. На улице д’Ассас зашли в небольшой ресторанчик.
Белое, ледяное вино.

[ 84 ]
ИЛ 6/2021

удар. Потом еще ближе — то же самое. Бомбы. Люди стали быстро спускаться на первый этаж. Все ждали следующего налета. Фабричная сирена по-прежнему молчала. Я спокойно сидел у себя с хладнокровным видом, хотя боялся жутко.
Говорят, настоящая храбрость в этом и состоит. После получаса стрельбы все затихло. В начале третьего объявили отбой
воздушной тревоги. В районе “Порт-де-Версаль” горели дома.
Я тут же отправился в Министерство труда. На одной из улиц
в Шатильоне повылетали стекла из окон почти во всех домах.
Люди собирались группками и разговаривали. Я спросил, не
упали ли бомбы где-то поблизости. Мне сказали, да. А через
минуту меня арестовали двое полицейских из-за того, что я
задавал подозрительные вопросы. Меня отвезли в комиссариат. После проверки документов и моих объяснений отпустили. Рядом с комиссариатом разбомбили целый трехэтажный дом. Около “Порт-де-Версаль” горел дом. Война...
Из вечерних газет следует, что бомбили везде по чуть-чуть
и в Париже появились первые жертвы.

“Память, говори”

4.6.1940
Было сброшено 1084 бомбы, 900 жертв, 250 убитых — остальные ранены. Для начала достаточно.
Французские и английские моряки совершили чудо. Вывезли из Дюнкерка всю Армию Фландрии — примерно 330 тысяч солдат. При непрекращающихся атаках немцев со всех
сторон. Спасали только людей. Вооружение двадцати дивизий осталось на пляже. Это, наверное, одно из самых героических поражений. Они начинают составлять нам конкуренцию.
А так, все по-старому. Погода чудесная, даже жарко. Кухня
для беженцев на улице Ламанде, где работает Бася, скорее
всего, на днях свернется. Что будет со мной, не знаю.
5.6.1940
С 10 мая немцы держат мажорную ноту. Причем на одном
дыхании. Только вчера они расправились с Армией Фландрии, а уже сегодня в четыре утра начали наступление по всей
линии фронта от моря до Суассона. Пока неизвестно, продвинулись ли они (и где) вперед, но я бы не удивился, если бы
завтра они вошли в Компьень, а дней через пять в Париж.
Адская жара. В нашей мансарде, как в печке. После ужина
мы пошли в “Кардинал” на Бульварах, там не так душно. Я пил
ром, запивая его содовой со льдом. На Бульварах пусто и темно. Я посмотрел на Басю и, смеясь, сказал: “Ну, нагадала”.
И правда, не знаю как, но год назад, еще до начала войны,
она уже знала и постоянно отвечала на мои восторги по поводу Франции, что, когда нападут немцы, страна рассыплется,

как карточный домик. Я не верил. Я вырос на мифе Франции.
А сейчас что? Расползается по швам — причем тихо, вкривь и
вкось, без треска. <...>

10.6.40
Кордон рухнул, как говаривал Дымша3. Срочная эвакуация. В машине с Жаном. Министерство внутренних дел уехало из Парижа ночью. И так повсюду. Я получил указание отправлять партиями всех польских работников. Первая
партия уехала в час ночи.
То, что творится на вокзалах, описать невозможно. Париж
внезапно проснулся, внезапно осознал поражение — и ринулся на вокзалы. Сейчас было пусто. Кое-где на перронах спали
люди в ожидании завтрашних поездов. Я зашел в столовую
Красного Креста, выпил пива и закурил сигарету. Потом медленно вышел, переступая в темноте через спящих на земле
людей. Спали даже на тротуарах перед вокзалом. Я нигде не
мог найти такси. Наверное, все уехали. Пошел домой пешком.
Брел медленно по темному бульвару Распай. Полицейский
проверил мои документы и отпустил. Я медленно прошел через Лувр, глубоко вдыхая свежий воздух, доносившийся из
Тюильри. Небо совершенно темное. Рядом с Оперой меня застали врасплох залпы противовоздушной артиллерии. В пустой и темной ночи их раскаты пролетали по мертвым улицам
и только усиливали ощущение пустоты. Как эхо в глубине бездонного колодца — долгое, грустное, опасное и безнадежное.

1. Парк на территории Булонского леса в Париже.
2. “Ну, не плачь…” (фр.)
3. Адольф Дымша (“Додек”; 1900—1975) — польский актер театра и кино.

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

[ 85 ]
9.6.40
ИЛ 6/2021
Воскресенье. Самое обычное. Люди начали уезжать, но попрежнему тайком, самостоятельно. Об эвакуации ни слова.
1
Жара жуткая. После обеда мы пошли в Багатель . Солнце,
цветут тысячи роз. Откуда-то издалека доносится грохот. Может, артиллерии, может, бомбардировок. Я остановился перед одним из кустов и стал прислушиваться к далеким отголоскам. Один из них прозвучал громче, и в тот же миг
распустившая белая роза тихо осыпалась на землю.
У меня было такое чувство, что я, стоя перед этим розовым
кустом, в пустом, великолепном саду, прощаюсь безвозвратно
со всем: с Францией, которая была как сон и растворяется как
сон; с молодостью — и, может быть, с целой эпохой. В жарком
воздухе благоухали розы, и чей-то далекий женский голос ус2
покаивал плачущего ребенка: “Ne pleure donc pas, voyons...”

[ 86 ]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

Над шумом всего дня, над бульканьем толпы, над всем городом витает даже не страх, а полная, абсолютная грусть. Это
конец.
Сегодня вечером итальянцы объявили войну. Почти три
часа ночи. Мне вставать в пять.
11.6.40
Я встал в пять и поехал на вокзал Монпарнас. В метро давка и ад. Все ехали на вокзал со своими пожитками — чемоданами, корзинами, постелью, клетками с канарейками. Казалось, узкие вагоны метро резиновые, потому что, когда они
уже были заполнены, люди еще входили, еще ставили чемоданы и еще находили место. Перед вокзалом, вокруг всего вокзала кольцо людей, слоеный, стометровой толщины пирог.
Чемоданы, сундуки, матрацы, коляски, велосипеды, клетки с
канарейками — все, что составляет имущество бедных и что
они считают необходимым взять с собой. Чтобы все это вывезти, нужны поезда из страны великанов.
Свою группу я нашел почти чудом и почти чудом провел
ее на перрон через боковой выход. Я никогда в жизни столько и так хорошо не говорил по-французски. Я провел своих
людей через кордон полиции, через кордон железнодорожников, отловил начальника станции и с ним вместе посадил
их в пустой вагон, стоявший на боковом пути. Потом вернулся на вокзал за теми, кто отстал, потерявшись в этой адской
толпе. На перроне умерла старушка — ее положили на багажную тележку и накрыли лицо носовым платком. Над всем Парижем стоял черный туман. Вроде бы немцы, переходя Сену
к западу от Парижа, пустили искусственный туман. Сегодня
он накрыл город. Немцы по-прежнему наступают и окружают
Париж.
Выскочив на привокзальную площадь, я отыскивал в толпе наших людей и собирал в группы у одного из боковых выходов. У всех у нас лица почернели от этого тумана — какая-то
медленно оседающая сажа. Примерно в 9 утра я собрал всех и
посадил в вагон. Они были в хорошем настроении и угостили
меня коньяком. Я выпил почти полбутылки, но коньяк не подействовал. Может, усталость. Наконец поезд тронулся.
Газеты перестали выходить, автобусов в Шатильон не было. Я пошел на фабрику пешком. От “Порт-д’Орлеана” в направлении Шатильона, то есть на юг, тянулась бесконечная
вереница автомобилей, набитых вещами и людьми. Невероятное зрелище. В течение минуты я насчитал 26 проезжавших мимо машин. Вереница тянулась непрерывно со вчерашнего вечера. На фабрике все в движении, даже французы
перестали работать и в суматохе готовились к отъезду. У нас,
в польском бюро, формировали на сегодняшний вечер тре-

12.6.40
Я встал рано и, доехав на метро до “Порт-д’Орлеана”, пошел пешком на фабрику. Там грузили последние ящики. Дирекция распорядилась, чтобы французы и поляки шли пешком в направлении Немура. На одном из грузовиков, чудом
отбитом у французов, поехали вещи поляков, их жены и дети — худший груз в таких случаях.
Больше делать было нечего, и я собрался в обратный путь,
домой. По пути купил газету, похожую на бюллетень, на одной
странице. Немцы перешли Сену, все мужчины призывного
возраста обязаны покинуть Париж. Я прочитал это, и все во
мне закипело. Нет, не поеду. Но через минуту я задумался. Остаться в Париже — значит дезертировать. Может, еще не все

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

тью группу. Я попрощался с французами и пошел домой укладывать вещи.
Снова невыносимая жара. Я так устал, что даже думать не
хотел о том, чтобы собираться и третий раз проходить круги
ада на вокзале. Бася вчера утром закрыла свою кухню на улице [ 87 ]
ИЛ 6/2021
Ламанде и тоже начала укладывать вещи. Пообедать мы спустились в ресторан. После обеда продолжаем собираться. Непонятно, что берут с собой в таких случаях. Мы уложили четыре
чемодана, тяжелых, как мельничные жернова. Супруги П. хотели уехать вчера, но не смогли попасть на вокзал. Решили остаться. Мы с Басей уже два дня думаем о том же. Примерно в 5
я отнес чемоданы вниз. Я был настолько ослабленным и изможденным, что едва мог их поднять, хотя обычно справляюсь с
тяжестями без труда. На лестнице мы встретили мадам П. Она
сказала, что все их бросили, а теперь и с нами ей приходится
прощаться. А потом начала говорить, что мы зря уезжаем, что
Франция все равно уже проиграла и что это конец. Мы стояли
на лестничной клетке с четырьмя чемоданами (вся наша
жизнь, Басина и моя, в принципе, одни чемоданы) и чуть не
плакали. Я посмотрел на них, и меня охватила ярость. Не поеду. Пусть будет что будет, с меня хватит. Я отнес их в квартиру сторожа (консьерж опять сбежал), и всё. Решил поехать на
вокзал, посадить третью группу в вагон, выполнить обязанности до конца, а потом вернуться домой и лечь спать.
На вокзале третья группа уже ждала. Я довольно быстро понял, что поезда больше не ходят. С инженером, сопровождавшим группу, мы пошли к начальнику станции. Никакой надежды на поезд — завтра утром, может быть, но никаких гарантий.
Что делать? Из комиссариата полиции звоню в Шатильон. Директор говорит, что людей нужно отправить назад, чтобы они
подождали до завтра. Через час приехал грузовик и отвез их на
фабрику. Я вернулся домой. Мне уже было все равно. Я решил,
что на работу поеду завтра и узнаю, как дела. А сейчас спать.

[ 88 ]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

потеряно. Я должен расстаться с Басей, потому что если я уеду
из Парижа, не желая стать дезертиром, то только для того, чтобы где-нибудь и когда-нибудь воевать. А раз такое дело, то без
жены. В армию с женой не идут. Внутри меня все сжималось, я
сам себе был противен за подобную трусость: люди могли бы
сказать “дезертир”. Ну и что? Нет, некрасиво, я должен уехать.
Мысли прояснялись, и я с отвращением, болью, тошнотой
от всех этих “некрасиво” и “долг перед Родиной” решился на
худшее. Я успокоился, будто выпив гадкое лекарство. Пришел
домой, медленно поднялся на седьмой этаж, открыл двери,
поцеловал Басю и сказал ей, что мы должны расстаться.
Мы смотрели друг другу в глаза и молчали. Мне казалось,
что она понимает эту необходимость лучше, чем я. Она молчала. А потом сказала: “Мы, наверное, уже никогда не увидимся”.
Зачем ты это сказала? Эти слова застряли у меня где-то под
сердцем и причиняют боль с того момента, как мы расстались.
Нет, увидимся — я глубоко в это верю, и ты должна в это верить. Мы слишком сильно любим друг друга, чтобы наша
жизнь могла вот так закончиться. Мы ведь еще не жили толком — пока что жизнь давала нам тяжелые, набитые чемоданы
и бесконечное число прощальных поцелуев. Тень этого таилась даже в самых счастливых наших мгновениях. Но все закончится, и мы снова будем вместе. Я верю. “Поверь” — единственное слово, которое я повторял тогда. Она помогала мне
собрать самые необходимые вещи в одеяло. Я свернул его и из
ремней сделал лямки. Получилось подобие рюкзака. Мы вошли в метро. Перед тем как спуститься на станцию, я поцеловал ее. Мы оба плакали. “Я вернусь”, — выдавил я и замолчал.
Стоя на перроне, я пробормотал вполголоса такое, от чего все
польские матроны и офицеры штаба рухнули бы на месте. Я
сразу стал думать об армии, о чем еще думать в такой ситуации? И от одной только мысли у меня темнело в глазах. Я всегда так “любил” нашу армию, что меня прямо во время призыва посадили в тюрьму. Я слишком хорошо ее знал. С детства.
Когда я пришел на фабрику, поляки уже отправились в
путь пешком. В конторе я застал Роберта, коллегу. Мы оба
пришли к выводу, что идти пешком смысла мало. Во дворе
еще стояло много грузовиков, и мы решили забраться в один
из них. А пока мы сидели в конторе и обсуждали события двух
последних дней. Наши польские начальники с опытом, приобретенным еще на родине, повторили здесь то же самое. Бросили всё и всех и испарились. Мы накупили еды, рассовали ее
по сумкам от противогазов, которые нам раздали несколько
дней назад. Противогазы мы оставили на столе. Потом аккуратно погрузили наш багаж в один из грузовиков, сами прошмыгнули под брезент и легли между рядами шин, двумя мотоциклами и аккумуляторами. Нужно было спрятаться,

13.6.40
Я почти не спал. Дремал. Ночью шел дождь, и мне несколько раз пришлось вставать, поднимать брезент и выливать воду.
Он не был натянут, и в его складках образовывались лужи. К
счастью, он не протекал. Рано утром похолодало. Ночью мы несколько часов стояли, застряв перед каким-то городком. На рассвете двинулись дальше в темпе похоронной процессии. Нам
сказали съехать на проселочную дорогу. День ясный и жаркий.
С полей доносился запах испарявших влагу злаков и цветов. Ку-

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

поскольку перед фабрикой стояли женщины, которых не взяли из-за нехватки места, и те при виде нас наверняка устроили
бы скандал. Когда грузовик отъезжал, мы хорошенько замаскировались и только на трассе вдохнули свежего воздуха.
Дорога представляла собой небывалое зрелище. Бесконеч- [ 89 ]
ИЛ 6/2021
ная вереница автомобилей в два, а кое-где и в три ряда. Все набито постельными принадлежностями, чемоданами, ящиками, тюками, клетками с самой разной птичьей живностью. Все
это ползло медленно, поскольку, если из одной машины убегала собачка, машина останавливалась, собачку бросались ловить, и все останавливалось. Если машина ломалась, а много
развалюх ломалось по дороге, так как от постоянного движения на первой скорости моторы перегревались, все останавливалось. По обочине протискивались велосипедисты и пешие.
Все с котомками и чемоданами. Все, что имело колеса, шло в
ход. Какая-то старушка тащила тачки, полные барахла, а чуть
дальше ехал трехколесный велосипед с ящиком у руля. На нем
сидела еще одна старушка с большой собакой на коленях. Мужчина с трудом крутил педали. И все это растянулось на километры, куда ни глянь. Я смотрел на это, сидя в грузовике, и думал, зачем эти бедняки и пожилые люди убегают. Ведь никто
из них не знал, куда шел. Они шли без цели, куда глаза глядят,
потому что другие шли. Одержимые, отравленные ядом бегства. И в то же время это происходило как будто не со мной. Я
чувствовал сейчас только любопытство, безудержное, густое,
накапливавшееся во рту, как слюна. Смотреть, смотреть, впитывать, запоминать. Я первый раз в жизни пишу, делаю заметки. И только это мне интересно. А еще — наслаждаться чудесной свободой, хаосом, в котором ты должен выжить.
Небо затянуло тучами, начал накрапывать летний дождь.
Мы забрались под брезент. От Парижа до Немура примерно
84 км. С полшестого вечера и до наступления сумерек, то есть
до половины десятого, мы проехали 15—20 километров. Мне
захотелось спать. Я устроился на шинах, свернулся калачиком и стал засыпать с неописуемым удовольствием. Со стороны дороги непрерывно доносился рев моторов, крики, переклички, шум.

[ 90 ]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

да ни глянь, тянулись колонны машин. Мы только и ждали, когда прилетят немцы и превратят все в месиво. Но те не прилетали. По дороге части военных колонн, отступающих в полном
хаосе, группировались для дальнейшего отступления.
В полдень мы остановились на обед, потом отправились
дальше. Только под вечер доехали до Немура. 84 км за двадцать
четыре часа. По Немуру проносились колонны отступавших
подразделений — никто не останавливался. В сумерках пришла
первая партия поляков, вышедших вчера утром из Парижа.
Фабричные автомобили в Немуре не остановились и поехали
дальше, в Сюлли-сюр-Луар. Единственная машина, которая
могла захватить уставших, со сбитыми ногами людей, был наш
с Р<обертом> грузовик. Кроме того, нужно было подождать
тех, кто еще не дошел и должен был подойти завтра утром. Я
чувствовал, что французы заставят наших и дальше идти пешком, тем более что те паниковали и настаивали на том, чтобы
выехать из Немура еще сегодня вечером. Я отвел нашего водителя в сторону, попросил сделать вид, что с машиной что-то не
так, и идти спать. Ему не нужно было повторять дважды. Бегом
побежал. Потом я убедил директора, что спешить не стоит и
что они тоже могли бы поспать. Убедил. Стал искать, где бы самому переночевать. На реке, протекавшей через центр города,
стояла баржа — убежище протестантской миссии. Я нашел пастора. Он был вежлив и похож на Шуберта. Сказал, что на барже нет места, там женщины с детьми и роженицы. Что он
швейцарец. “Зачем это все, почему?” — вздыхал он, поднимая
глаза к небу. “Чтобы не так скучно было”, — ответил я. Он с ужасом посмотрел на меня. Я спросил, есть ли какие-нибудь политические новости. Рейно сегодня вечером обратился за помощью непосредственно к Рузвельту. Французские власти теперь
ждут ответа Америки. Пусть ждут.
Наступила ночь. Пастор нашел амбар, и наши люди пошли
спать туда. Я еще пошел купить еды, а точнее хлеба, который
достать все труднее. Я был грязный, волосы как пакля, поскольку я не взял ничего на голову. Купил берет. С Робертом
мы договорились, что я буду спать в машине, надо же ее охранять. Кто-нибудь мог потихоньку ночью уехать. Я лег на водительское сидение. Река шумела и бурлила в темноте, вдалеке
слышался монотонный шум моторов отступавших частей. Я
смотрел в темное стекло и молился, как обычно перед сном.
14.6.40
Я встал в шесть. Чуть погодя подошел Роберт, и мы направились к реке. Разделись и зашли в воду. Воздух холодный,
еще пронизанный прохладой рассвета, и у меня зуб на зуб не
попадал. Но вода, согретая трехнедельной жарой, была теплая и приятная. Блаженство. Я даже побрился. Потом стал ис-

15.6.40
Утром спали долго. Когда мы пришли на сборный пункт,
оказалось, что большинство наших уже уехало на поезде в
Бурж. Остальные садились в грузовик. Роберту и мне надоела
эта теснота. Мы сняли с машины чьи-то два велосипеда и решили ехать в Бурж на них. Машина с земляками уехала, а мы
медленно и с благоговением сели завтракать. Надоели крики,
спешка и нервозность мужчин, взволнованных женщин и
орущих детей. Мы выехали примерно в 11.

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

кать горячий кофе. Это была мечта — в кафе все смели, ничего, шаром покати. Осталось белое вино. Его было в достатке.
Французское начальство собралось и стало нас подгонять. К
счастью, куда-то делся водитель. А в это время всё подходили
и подходили группки польских рабочих, шедших из Парижа [ 91 ]
ИЛ 6/2021
пешком. Я сажал их в “наш” грузовик. Потом стали подходить
французы, с женами и детьми. Они тоже шли пешком. Ситуация выходила из-под контроля, так как нам сказали уступить
место женщинам и детям. Наши стали возмущаться, назревал
скандал. Французы были правы. Наши в конце концов уступили. Тут приехал большой фабричный грузовик. Он вернулся
из Сюлли-сюр-Луар за отставшими. Какое облегчение! Нас
посадили в него. Выехали из Немура в два часа дня.
Ехали быстрее. Дороги уже очистились, и царил полный порядок. Движением управляла армия. Мы опять ехали в толпе
военных колонн, смешанных с беженцами. Армия не отступала, а тоже бежала. Солдаты слонялись без всякой дисциплины.
Народное ополчение. Только телеги c едой шли без перебоев,
и в обед вся банда становилась образцово дисциплинированной при виде консервов, хлеба и супа. Под вечер мы въехали на
мост через Луару. Река почти высохла, и мне не особо верилось
в то, что ручей мог представлять собой линию какого-либо сопротивления. Сюлли забит беженцами. Мне пришлось спрятать мои две буханки хлеба, потому что их съедали глазами.
В Сюлли собралась уже вся фабрика. Завтра утром должны
ехать в Бурж и Мулен. Что касается нас, никаких распоряжений не было. Я пошел на вокзал узнать насчет поездов. Мне
сказали, что, может, завтра будет поезд в Бурж. Этим я уже не
интересовался, потому что организацию взял на себя Х. как
руководитель группы. Я еще сделал список наших — приехали
почти все, а потом пошел ужинать. Мы выпили на двоих с Робертом бутылку коньяка, а спать легли на чердаке какого-то
дома. Вечером появилась новость, что, если Америка не вступит в войну, французы будут просить перемирия. Мне показалось это вполне правдоподобным, хотя французы уверяли меня, что на Луаре армия дает отпор. Я хотел спросить, какая
армия? Та, которую я вижу вокруг? Это уже не армия.

[ 92 ]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

Дорога до Буржа сначала была забита, но на велосипеде
всегда можно протиснуться между автомобилями. Через полчаса суматошной езды мы выехали на пустую трассу. Дорога
прекрасная. Примерно в два мы остановились на обед, проехав около 40 километров. Потом двинулись дальше. Ехать было чудесно. Пологие подъемы в гору и длинные спуски вниз.
За 15 км до Буржа нам сказали съехать на проселочную дорогу. Крюк в 5 км. Но мы уже притомились. Примерно в шесть
въехали в пригород. Роберт так устал, что, несмотря на то,
что ехал очень медленно, упал и ударился носом об асфальт.
Из разбитого носа пошла кровь. Она хлынула ему в горло и
текла изо всех дыр наружу. Какие-то парни принесли воду, а
двое мужчин стали давать советы. Услышав, что мы говорим
по-польски, они тоже заговорили по-польски. Евреи, беженцы
из Антверпена. Мы сразу нашли знакомых, у дяди одного из
них был склад мехов в Кракове. “Вы знаете, у него были меха
на Висльной, если идти с Рынка, с правой стороны”... У Роберта между тем перестала течь кровь, и через минуту мы въехали в город. Всех наших мы нашли на вокзале. Французы забрали машину и сказали, что дальше мы должны ехать на поезде
до Кемперле. Оттуда нас отправят в Англию. Да, там ждет
крейсер, и на нем нас встретят с цветами. Я пошел к военному
комиссару. Он был вежлив, но прямо сказал, что никакие поезда на запад уже не ходят. Нужно ехать дальше на юг, а отту1
да, может быть, в Бретань. “Через Пекин в Отвоцк” .
Смеркалось, когда я купил газету. Немцы уже в Париже.
Об этом не сказано дословно, но можно догадаться по содержанию. Мы сели с Робертом за столик закрытого бистро и,
достав наши запасы, поужинали. Роберт — прекрасный товарищ: спокойный, педантичный, знает, чего хочет, как и я, не
переносит толчею. Мне он очень нравится. Мы вернулись на
вокзал, а там оказалось, что велосипеды не принадлежат никому из поляков. Какой-то француз погрузил один из них в машину и пропал. Следовательно, у нас появился “наш велосипед”. Теперь оставалось найти второй, так как для меня после
сегодняшнего дня это был лучший способ передвижения.
Уже ночью мы отправились в город в поисках ночлега. Луна ярко светила на безоблачном небе. Везде все забито. Всю
ночь мы продремали на бетоне перрона.
16.6.40
После бетонной ночи мы встали уже в пять утра. Х., до этого руководивший группой, в Бурже не появился. Примерно в
девять мы начали штурм товарного поезда. Вагоны были заби-

1. Цитата из пьесы Антония Слонимского “Бездомный врач” (1930).

1. Вдохнуть свежего воздуха (фр.).
2. Да здравствуют сумасшедшие (фр.).

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

ты женщинами и детьми. Роберт и я нашли два места прямо у
дверей. Мы сидели, свесив ноги наружу. Давка в вагоне объяснялась безгранично глупым размещением вещей. Мы хотели
навести порядок, но об этом даже речи не могло быть. Подпарижский народец непримирим. Парализованный старичок на [ 93 ]
ИЛ 6/2021
коляске стал грозить Роберту палкой. Никто никому не хотел
помогать. Когда я одной из женщин принес бутылку воды, она
вырвала ее у меня из рук и посмотрела, как на врага. Поезд тронулся, мы ехали в Монлюсон. Сразу после Буржа остановились.
Пролетел немецкий самолет, но поезд не обстреливал. Опять
тронулись. Жаркий день, в вагоне воняет. Старичок занервничал. Увидев, что на станциях люди выходят и ложатся на тра1
ву, он тоже захотел выйти и prendre un peu d’air . Потом у него начался приступ бешенства, он обзывал и бил палкой всех
вокруг. Дочь стала плакать и кричать, что он сошел с ума, началась суматоха. Она рассказывала всему вагону, что она сделала
для отца, а старик ругался, что фрицы уже здесь, что Франция
уже не Франция, а просто-напросто говно, в принципе, гово2
рил по делу и совсем не как сумасшедший. “Vivent les fous” , —
сказал я Роберту.
Небо затянуло тучами, пошел дождь. Мы пили ужасное,
затхлое белое вино, другого в Бурже не нашлось. В горле у меня пересохло, мучила изжога, я еле держался на ногах. Под вечер приехали в Монлюсон. Мы собрали манатки — и в город,
несмотря на призывы остальных ехать дальше. И не подумаю.
В городе нам удалось наконец съесть нормальный ужин с супом
и мясом. Потом поиски ночлега. В кинотеатр вносят охапки сена. Входим внутрь — роскошь. Мягкие кресла, много места,
можно принести себе соломы. Я только не понимаю, почему
бы им не показать какой-нибудь фильм. Было бы приятно лежать на соломе и смотреть на Марлен. Мы сразу вернулись на
вокзал за вещами. Там выяснилось, что часть группы уехала на
одном поезде, а вторая, не отвоевав себе места, ждала другого,
которого еще не было. Я посмотрел на Роберта, покрутил пальцем у виска, и мы, взяв велосипед и багаж, пошли в кинотеатр.
Свое барахло мы оставили там, попросили присмотреть дремавшего на соломе беженца и пошли в город.
В городе полно военных беженцев. Сидят себе в бистро,
пьют вино или кофе и судачат. Вечерняя газета наделала шуму, так как сменилась французская власть, эвакуированная в
Бордо. Рейно подал в отставку, его место занял Петен, вицепремьером стал Вейган — почти все военные. У всех на лицах
обеспокоенность: не значит ли это, что обороняться придет-

[ 94 ]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

ся до последнего. А тем временем немцы уже в нескольких
местах перешли Луару. Это конец.
Из любопытства мы пошли на вокзал. Вторая группа тоже
уехала. Тут вдруг появились двое наших рабочих. Один из
них, Тадзио, отвел меня в сторону и заявил, что специально
опоздал на поезд, не мог больше выдержать. Мы проводили
их в кинотеатр, а потом еще раз вышли погулять. Я не знаю,
почему мне пришло это в голову, но, увидев двух прилично
одетых женщин, я подошел к ним и спросил, не знают ли они,
где здесь можно переночевать. Одна из них сразу сказала, что
у нее. Роберт меня одергивал, но я не останавливался. Мы пошли вместе с ней. На узкой улочке она повела нас через проход, потом во двор и дальше в сарай. На земле солома, старый
диван, она принесла нам одеяло и ведро воды помыться. Это
самое главное. Мы вернулись в кинотеатр, захватили пару вещей и — спать.
17.6.40
Встали в девять. Мадам приготовила нам горячий кофе и
позволила позавтракать на кухне. По профессии она портниха. У нее магазин женской одежды, у мужа магазин радиоприемников, и он сейчас на фронте. Оба магазина закрыты. Как
раз сегодня утром он звонил ей сказать, что здоров и все у него хорошо, отступает вместе с армией около Монлюсона. Она
говорила, что все это ужасно, что, наверное, Франция вот-вот
попросит перемирия, но что делать — главное, чтобы муж вернулся. И чтобы они снова были вместе. Наверное, она права.
На вокзале мы узнали, что поезда больше не ходят. Был полдень. Перед одним кафе стояла толпа, а изнутри доносились
звуки радио. “Марсельеза”. Мы подошли. Я стал спрашивать, в
чем дело. Увидел заплаканные лица женщин и мрачные — мужчин. В конце концов один рабочий сказал мне равнодушным тоном: “Франция просит Гитлера о перемирии”. “Марсельеза” заканчивалась, и снова повторялась вторая часть. Помимо воли я
повторял в голове слова “formez vos batallions — marchons,
1
marchons” и одновременно осознавал смехотворность этих
слов. Франция просит мира. Мне хотелось плакать, а я улыбался, иронично шепча вместо “marchons” — “fuyons”2. Я схватил
Роберта за рукав и сказал: “Они пошли на мировую — всё, конец”. Мимо нас проходили заплаканные женщины, а по улицам
мчались автомобили, заполненные оборванными солдатами.
Мы успокоились. Что делать? В этот момент к нам подошел
Тадзио, улыбающийся и довольный, что наконец-то нас нашел.
Тадзио всегда мне нравился. По профессии шофер, родился в
1. “Постройтесь в батальоны — идем, идем” (фр.).
2. “Идем” — “бежим” (фр.).

18.6.40
Встали примерно в семь утра. Небо пасмурное, собирался
дождь. Немцы с Францией уже разделались, и на погоду им
плевать. Польский сентябрь и французский май-июнь были
1
одинаково солнечными и ясными. Hitlerwetter . Слабая и небогатая Польша и великая и богатая Франция по времени защищались одинаково. Мы и все прочие считали нашу оборону позором. Французская оборона на этом фоне — просто
преступление. Мы хотели защитить себя, но было нечем. У
них было чем, но они не хотели защищаться. Любопытно,
сможет ли Франция оправиться от удара. Мысли, которые непрестанно беспокоят меня со вчерашнего дня.
Выезд из Монлюсона был сродни цирковому искусству.
Несколько километров нам пришлось тащить велосипеды и
проталкиваться сквозь плотную массу автомобилей, орудий,
тягачей и танков. Да уж, хватало железного добра. Дальше
стало посвободнее и можно было ехать. Начался дождь. У одного из грузовиков стояла группа солдат. Они остановили нас
и пригласили выпить. У них было несколько бочек с ромом,
и они поили им всех встречных. Тадзио залпом выпил поданные ему полстакана, сплюнул и вернул его с добавлением совершенно удивительных прилагательных в адрес лягушатников. Мы направляемся в Бордо. Под вечер съехали в долину
Крёз. Наступал прохладный вечер. Я лежал на руле и делал

1. Гитлеровская погода (нем.). По аналогии с “кайзерветтер” (“императорской”, то есть прекрасной погодой).

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

Варшаве, откуда прихватил с собой богатое таксистско-автобусное прошлое и потрясающий язык. Тадзио стоял, глядя на
проезжающие машины, плевал и в конце концов сухо заявил:
“Нужно отсюда поскорее смываться, а там посмотрим”. Стали
думать, как это сделать. Поездов нет, идти пешком не имеет [ 95 ]
ИЛ 6/2021
смысла. Тадзио тщательно скручивал сигарету, то есть “спирохету”, и наконец заявил, что лучше всего купить велосипеды.
Я сразу согласился. После долгих поисков мы нашли магазин. Подержанных уже не было, только новые. Тадзио купил
себе полугоночный за 630 франков, я — отличный шоссейный за 715 франков. В магазине меня охватила дикая и бессильная ярость. Почему замечательная страна, где новый велосипед стоит третью часть среднего заработка рабочего,
почему эта страна летит ко всем чертям? Я все время воспринимаю это как самый настоящий крах. Вероятно, так и есть.
И, возможно, именно это чувство, чувство безграничной печали — самое худшее. Роберт упаковывает наши вещи. Боюсь,
скорее велосипеды поедут на нас, чем мы на них.

[ 96 ]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

резкие виражи, наклоняясь всем велосипедом. В этом было
что-то упоительное. В какой-то момент я отчетливо почувствовал, что мне все становится безразличным. Я пишу это и
чувствую, что во мне что-то сломалось. Возможно, это был
разрыв с прошлым. Наконец-то. В этой суматохе я стал свободным. Может, я даже расстался с самим собой. Отлично.
Меня распирает. Сожаление? О чем, какого черта? О той жизни? Это был кошмар, постоянное удушье. Кошмар школьных
лет, кошмар жизни, к которой я приспосабливался, не в состоянии найти себя. Я разговаривал с самим собой посредством других. Посредством кого? Посредством чего? Черт!
На дне долины надпись на дорожном указателе сообщала,
что примерно в 1500 метрах отсюда деревня, а также “храм XII
века и римский мост”. Я свернул не раздумывая. Надо посмотреть. Настоятель римской жемчужины разместил нас на тюфяках в одном из домов. Перекусив, я пошел на прогулку. Над сырыми лугами плыл туман, трещали сверчки и сияла луна. Я
шагнул на мост. Меня охватило волнение. Мысленно я листал
1
картинки ландшафтов Терликовского (такая скукотища) и
смотрел на круглые узкие арки из серого камня. У въезда фрагменты валунов дороги, по которой ездили колесницы и тяжелым шагом маршировали римские легионы. “Gallia est omnis
divisa...”2 Почему тогда они защищались, хотя их снаряжение и
техника были хуже римских? С далекой дороги доносился непрерывный рев моторов, а под мостом квакали лягушки. В темноте замаячила коренастая фигура Тадзио. Он закурил сигарету. “Пан Б<обковский>, не переживайте. Завтра чешем дальше.
Даже приятно драпать по таким дорогам. Цивилизация, она и
есть цивилизация — все как-то поровнее идет. Не так, как у нас.
Но обормоты они те еще, что правда, то правда”. Тишина. Роберт и Тадзио громко сопят, свеча потрескивает.
19.6.40
Погода улучшилась. С утра солнце и жарко. На завтрак горячий кофе с молоком. В десять мы отправляемся на Гере. Солнце
припекает беспощадно, но высаженные вдоль дороги платаны
образуют свод, как в беседке. За полтора часа доезжаем до Гере.
Люди с тачками, очумевшие, с детскими колясками, идут в противоположном направлении. Узнать у них ничего невозможно.
Отупевшие. Едем дальше. Оказываемся в пригороде. Здесь узнаем, что час назад была бомбардировка. В городе полно солдат,
рынок забит машинами, пушками. Два дома догорают, а посреди
1. Влодзимеж Терликовский (1873—1951) — польский художник-самоучка. С
1911-го жил в Париже.
2. “Вся Галлия делится…” (лат.). Из “Записок о Галльской войне” Юлия
Цезаря.

1. Конец рабочего дня (нем., жарг.).
2. “В следующий раз не забывайте его” (фр.).

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

дороги воронка от бомбы и каркасы сгоревших автомобилей.
Тадзио огляделся и деловито заявил: “Надо отсюда побыстрее
смываться, эти б... вернутся. Я их знаю: до вечера не дадут покоя;
1
у них только после шести fajerant ”. Мы больше не искали, где
бы нам утолить жажду. Протискиваемся между сотнями автомо- [ 97 ]
ИЛ 6/2021
билей. Находим дорогу на Сен-Сюльпис. Жара. После Гере решили пообедать. Хотели присесть в придорожном бистро, прямо у дороги, но Тадзио не дал. “Я хочу спокойно поесть”. Он
оттащил нас с дороги, в поле. Мы открыли банки с паштетом и
сардинами, намазали хлеб, и тут что-то начало реветь. Тадзио
встал, отошел от дерева и крикнул: “Идут б... вон... раз, два, пять,
восемь, десять”. Мы бросили еду на траве и бегом под деревья в
неглубокий ров на лугу. В Гере грохот, сбросили бомбы. Затем
треск пулеметов. Тадзио закричал: “Чешут из пулеметов, чтоб
им пусто было”. Самолеты пролетели над нами. Я распластался
во рву, как бумажка, но повернул голову, чтобы что-то видеть.
Протяжный свист все ближе, грохот. Хлестануло потоком воздуха. Треск пулеметов. Строчили по шоссе. “Итальянские бомбардировщики — Fiat B.R.20”, — говорю я Тадеушу. Тадзио матерится. Возвращаемся к еде. Двадцать минут спустя снова гул. Они
яростно бомбили Гере. Потом опять пролетели над нами, строча из пулеметов по шоссе. Я лежал и боялся. После налета мы
быстро поели и рванули подальше от этого окаянного места.
Бомба упала почти туда, где мы хотели сесть. В бистро вылетели
все стекла, с крыши кое-где осыпалась черепица, на дороге валялись сучья, а на пороге бистро лежал окровавленный труп. Я
просто подумал: “Главное, это не я”. Через несколько десятков
метров, у тропинки, стояли две бутылки вина. Кто-то их бросил
и убежал. Тадзио взял их с собой. Мы теперь больше смотрим на
небо, чем на дорогу. Проехали, наверное, с 10 км, и снова черти
их принесли. Та же десятка. Рядом с нами спокойно едет машина. Закрытые в лимузине люди ничего не слышат. Мы подаем им
знаки. Они останавливаются и как безумные бросаются в поле.
Ребенка оставили в машине. Я схватил мальчика на руки, перелез через забор сада у шоссе и присел в канаве. Бедный ребенок
дрожал, слезы текли у него из глаз. Он уже не мог громко плакать, просто слезы текли из глаз. Я прижал его к себе и успокаивал, думая про себя, что я сам ужасно боюсь. Тадзио откуда-то
крикнул: “Летят мимо!” Я поцеловал мальчика и отнес в машину.
Мать так испугалась, что забыла о нем. А он прижимался к ней и
молча плакал. “La prochaine fois ne l’oubliez pas”2, — сказал я, вымещая на ней весь гнев за собственный страх. Она, вероятно,
подумала, что я очень смелый.

[ 98 ]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

Тадзио посмотрел на часы, увидел, что уже восьмой час:
“Можно спокойно ехать, рабочий день закончился. Сейчас
они приземлятся, наклюкаются, морды нажрут, а завтра по
новой. Где мощь французов? Немцы летают тут, как у нас в
Польше”. Он прав. Вокруг полно войск, полно зениток и пулеметов, и ничего; никто не ответил. Примерно в девять я съехал с дороги в поисках ночлега. Нашел ферму. Все ужинали.
Хозяин охотно согласился пустить нас переночевать в сарае.
Угостили супом и вином. После ужина я зарылся в сене. Стрекотали сверчки, квакали лягушки. Уже в пижаме я вышел и
сел на камень у колодца. Выпала роса, и сигарета отсырела.
Поздно ночью в сарай пришли спать двое рабочих из Парижа. Они уехали на день позже нас. Сказали, будто бы по радио
объявили, что все мужчины призывного возраста, не покинувшие Париж до двенадцати ночи тринадцатого июня, будут
рассматриваться как дезертиры. Когда и кем? А на Северном
вокзале раздали людям около 6 000 велосипедов из камеры
хранения, чтобы было на чем уехать.
20.6.40
Мы выехали поздно, потому что Роберт по утрам совершает такой ритуал омовения, чистки, укладки своих вещей, что
мы не могли выехать до десяти. Похоже, немцы все время продвигаются вперед, но еще достаточно далеко от нас. Роберт говорит, что не надо спешить. В полдень мы проехали через СенСюльпис. Городок, расположенный в долине, окружен горами.
Тропическая жара. Из купленной там газеты следует, что переговоры о прекращении огня продолжаются, но до момента
окончательного подписания акта милосердия немцы будут наступать и боевые действия продолжатся. Какие боевые действия? Линия Мажино окружена. Две польские дивизии, задействованные под конец, отказываются отступать и героически
сражаются. Часть дивизии, защищающей отступление войск и
французских беженцев в Швейцарию, похоже, разбита. Пишут, что наши бросались с бутылками бензина на танки. Это
немного лучше кавалерии, но все равно плохо, если это правда. Нет, мы — вне конкуренции. Французское правительство в
Бордо. В два часа дня мы приехали в лес и проспали там до шести. Тадзио напевает мотив модного танго и матерится по поводу гористой местности. Уже в сумерках нахожу ферму. Я проводник, слежу за темпом и ищу ночлег. Принимают нас
сердечно. Тут аж четыре молоденькие девушки. Мы едим ужин
из наших запасов за хозяйским столом, и я общаюсь с ними за
всех. Девочки с любопытством присматриваются к нам, одна
из них знает несколько слов по-польски. Тадзио заигрывает с
ней и несет чепуху. Потом говорит мне: “Пан Б., я остаюсь — на
поводке за ней пойду. Девушка — чудо, пальчики оближешь,

ножки мыть — воду пить. Как раз для мельнички1”. Мы устали.
По лестнице забрались на сеновал. Под нами слышно позвякивание цепей и чавканье коров. Тишина. Запах молока и навоза.
В темноте мелькнул светлячок, зеленоватая пыльца. Ночь без[ 99 ]
лунная, но яркая от звезд. Чудесно.
21.6.40
Завтрак, умываемся, бреемся. Мы все время едем на Лимож. Без карты тяжело. Купить ее невозможно, все раскуплены. Примерно в час дня добираемся до Лиможа. В город не
впускают. Я слезаю с велосипеда, и после длинной лекции
пропускают только меня. Оставляю велосипед и иду пешком.
В центре города меня настигает ливень. Я пережидаю в арке
и иду на вокзал. Вокзал тоже закрыт, и только после долгих
переговоров меня допускают к военному комиссару. Я спрашиваю о нашей группе. Он ничего не знает. Я возвращаюсь.
Запасы у нас заканчиваются, и я ищу еду. С хлебом везде сложно. Нет ни джема, ни мясных консервов, магазины пусты.
Ищу хоть что-нибудь. Наконец достаю колбасы, несколько банок паштета, бананы и апельсины. А также карту Франции,
изданную “L’Auto” во время “Тур де Франс” 1936 года. У одного книготорговца была куча этой макулатуры, и теперь он
продавал их по франку за штуку. Все шло нарасхват. Еще я нашел одиноко лежавший том переписки Байрона и купил его за
50 сантимов. Повезло. Мы пообедали по пути и отправились в
Ангулем, 84 км. Тадзио теперь едет рядом со мной и рассказывает: “Пан Б., меня знали все шлюхи из ‘Гастрономии’ и кафе
2
‘Клуб’ . Когда такая находила надравшегося клиента, то бряк
его ко мне в такси, там его обрабатывала, все деньги забирала,
мужичка высаживала, мне двадцать злотых на лапу и тю-тю”. В
этот момент два человека, шедших по дороге, замахали руками
и окликнули нас. Два поляка-эмигранта. Они услышали безупречную польскую речь Тадзио и остановили нас. “Вы откуда?” — “Из военного лагеря в Бретани”. Их мобилизовали, а
три дня назад, ночью, сказали: спасайтесь, кто может. Офицеры удрали на машинах в порты, а потом в Англию; некоторые
3
солдаты тоже уехали — в основном поляки. Как там Ясек ?
Хорошо, что меня не взяли в армию. Спали на ферме, в этот
раз на соломе. <...>
23.6.40
“Отпуск никудышный, сезон не удался”, — говорит Тадзио.
Роберт рассказывает нам чудеса о солнце южной Франции, о
1. Поза в сексе.
2. Варшавские кафе, известные до войны как ночные клубы.
3. Ян Биртус, брат Баси.

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

ИЛ 6/2021

[100]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

Средиземном море. Тем временем мы плетемся в грязи по асфальтовым дорогам западного пограничья Центрального
массива. Приближаемся к Ангулему. Не пропускают, объезд,
блуждаем по проселочным дорогам. Уже ночью находим крошечную и бедную ферму. Там заканчивают ужин; вежливые.
Хозяин ведет нас на сеновал. В большой миске на столе я вижу зеленый салат. Листья политы оливковым маслом, и это
настолько аппетитно, что я не могу этого вынести: “Можно у
вас купить салат?” Хозяйка немедленно встает и говорит, что
она приготовит нам две головки. Вышла и вскоре принесла
целый тазик салата. Мы съедаем его в мгновение ока, закусывая хлебом с паштетом. Эти ночи на сене, под монотонный
шум дождя, замечательны.
24.6.40
Утром опять дождь. Хозяйка принесла нам полведра молока на завтрак. Пьем молоко, я лежу и пишу. Льет дождь. Потом ем шоколад, курю, засыпаю, просыпаюсь, грызу шоколад
и дремлю. Около четырех часов дня к нам забирается по лестнице хозяин, что-то говорит и вдруг спокойно произносит:
“Немцы отсюда в двенадцати км — взяли Ангулем”. По крайней мере, мы узнали, что Ангулем в 12 км отсюда. Вскочили
на велосипеды. Окружными дорогами выехали на шоссе в Перигё. Решили ехать на юг. Через полтора часа езды — Марёй.
По дороге снова оказываемся в самом центре отступающих
войск. Ясно, что отступают не тылы, а передовая линия — линия фронта. Толкотня и ор, грузовики, тягачи, танки, пушки.
Затор, все останавливается. Мы на велосипедах, нам удалось
протиснуться и добраться до передней части колонны. Едем, и
снова затор. Офицеры бегают вокруг и матерятся, 15-сантиметровые пушки, оставленные на краю дороги, сталкивают во рвы,
крики. Выделывая цирковые трюки, мы продвигаемся вперед.
Стоят четыре грузовика, и солдаты не хотят ехать, потому что
не знают, что случилось с их снабженческим автомобилем.
Только когда подъехал связной на мотоцикле и сказал, что жратва едет в километре от них, они трогаются с места. Через час то
же самое. 15-сантиметровые пушки пытались миновать стоящую
на месте колонну и свалились в придорожные канавы. То, что
происходит, трудно описать. Ад. Мы продираемся и через несколько километров обнаруживаем идиллию. Голова колонны
сидит на краю леса, расставлены столы и стулья (они везли их с
собой), и ужин проходит в самой спокойной обстановке в мире.
1
Garden party . С музыкой. Играет патефон, рубиновые бутылки
вина на столах, весело. У меня еще звучит в ушах ржанье выпря-

1. Вечеринка в саду (англ.).

1. Старинный способ проверки подлинности серебряной монеты.
2. “Подписано! Подписано!” (фр.)
3. “Все кончено — мы слишком умны, чтобы нам били морды...” (фр.)

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

гаемых лошадей, шум, скрежет. Тадзио посмотрел, плюнул и
сказал: “Хреновая связь в этой ихней армии”.
Насколько же отличается народ в мирную пору и во время
войны. Война для народа как бросание монеты о мраморную
1
плитку ; хотя я ненавижу войну, мне кажется, что трудно най- [101]
ИЛ 6/2021
ти лучшее испытание. Я вспоминаю, что думал о Франции
долгие годы. Сегодня мне понятно одно: качества, которые
умиляют в мирное время, которые высоко ценятся, эти французские качества губительны во время войны. В мирное время они забыли о войне, во время войны они не смогли забыть
о мире. Уже смеркалось, когда мы въехали в какой-то городок. Улицы забиты военными, у домов полно людей. Один
мужчина махал рукой солдатам и радостно кричал: “C’est
signе, c’est signе!”2 Я подошел к нему. Оживленно, как об
очень радостном событии, он рассказал мне о подписании перемирия с Германией и Италией. Военные действия должны
прекратиться в 1.35 ночи. Тем временем по улицам продолжают двигаться машины и армия. Сообщение о прекращении
огня распространилось мгновенно. Возникло радостное возбуждение. Горожане сидели на окнах или стояли у дверей и,
улыбаясь, махали солдатам. А те ехали, напевая и играя на губных гармошках. Прекращение огня будто приободрило их,
придало им уверенности. Мне казалось, что они внезапно почувствовали себя так, будто им грехи отпустили. Герои, выполнившие свой долг до конца. В городке праздник. Бистро
ярко освещены, двери широко распахнуты, алкоголь рекой и
песни. И только в лучах света по-прежнему двигались черные
силуэты автомобилей, пушек и вразброд идущих солдат.
Мы выехали из города, чтобы найти ночлег. Но повсюду
полно военных. К нам подошли два пьяных солдата. Начали
допытываться, кто мы. Здесь военная зона, и гражданским сюда нельзя. Я говорю, что мы поляки. И они начинают читать
нам лекцию: вся война из-за Польши. Польша, вместо того
чтобы договориться, перешла на сторону капиталистов и Англии, а Англия втянула Францию. Впрочем, здесь все написано.
Один вытаскивает мятую листовку. Я хочу взять ее, но он
упорно пытается прочитать ее вслух, хотя уже смеркалось.
Что-то бормочет о международных трастах, о капиталистах,
наконец, заключает с бравадой: “Fini — nous sommes trop
intelligents pour nous casser la gueule...”3 Тадзио в ярости оттаскивает меня: “О чем вы собираетесь говорить с этими остолопами? Все то же, что и в Польше. Германия с одной стороны,

[102]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

Сталин — с другой, и крышка. Только к нам они пришли потому, что для такой писанины народ был слишком глуп, а здесь
они ‘умные’, так и промокашки хватит”.
Едем дальше в полной темноте. Фары включать нельзя, и
все погрузилось в кромешную тьму. Только придорожные бистро, забитые пьяными солдатами, пышут светом, как домен1
ные печи. Эдакая Сечь из “Огнем и мечом” . Было уже за полночь, когда мы зарылись в сене. В сарае было электричество,
и мы открыли бочки с вином. Тадзио посмотрел на часы и
сказал: “Пан Б<обковский>, через пятнадцать минут штыки к
ноге, оружие в штабеля и праздник моря”. Голова у меня трещала от выхлопных газов и от рокота моторов.
25.6.40
Погода собачья. Из разговора с хозяйкой я узнал, что примерно в 3 км отсюда находятся большая ферма и дворец. Владелец — поляк, очень богатый, un millionnaire2. У него вроде как
живут польские беженцы и еще кто-то. Мы решили, что стоит
туда заехать. Может, нам удастся съесть что-нибудь более существенное и узнать новости. Через двадцать минут мы въехали в
аллею, а еще через минуту оказались перед большим заброшенным дворцом. Когда-то это было прекрасное имение. Парк,
цветники, фонтан. Тадзио говорит мне: “Сейчас выйдет орди3
нат ”. Мы спросили господина Будзыньского. Нам сказали, что
он работает. Я нашел его в парке. Ординат и владелец трехсот
гектаров с дворцом оказался обычным познаньским крестьянином. Он был в рубашке, рваных штанах на подтяжках, в грязных сапогах. Таскал доски и собирал сучья. Позже я узнал, что
он приехал во Францию работать шахтером, затем стал продавать колбасу, разнося товар в коробке. Купил велосипед, потом
телегу с лошадью, затем сам начал делать колбасы, наконец, купил ферму на севере, основал мясокомбинат, затем открыл
большой колониальный магазин, расширил комбинат, заработал миллионы, купил здесь, на юге, это имение и теперь, поскольку ему пришлось бежать с севера, пригнал в поместье пять
автомобилей, а на них три тонны сухих колбас и копченостей,
консервированной ветчины и так далее. Он поставил крест на
своем имении на севере (стоимостью в пять миллионов франков) и с радостью принялся за работу. Ему удалось вывезти несколько мясоперерабатывающих машин, и он планирует открыть здесь второй мясокомбинат, у него есть немного
рогатого скота, начало положено, остальное придет, потому

1. “Огнем и мечом” (1884) — исторический роман Генрика Сенкевича.
2. Миллионер (фр.).
3. Глава майоратного имения.

26.6.40
На завтрак кувшин кофе с молоком. Объедаюсь до тошноты. Все утро я провел в разговорах с хозяином. Он замечательный.
1. “С момента победы дух наслаждения взял верх над духом самопожертвования. Мы чаще требовали, чем служили. Мы хотели сэкономить силы;
сегодня нас встречает несчастье” (фр.).
2. Жан Пруво (1885—1978) — французский медиабарон. С 6 июня 1940 г.
министр информации в правительстве Рейно, с 19 июня — верховный
комиссар по делам пропаганды в правительстве Петена, 10 июля 1940 г.
подал в отставку.

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

что “через два месяца французы начнут дохнуть с голоду”, как
он выразился. Он сам за всем следит, все сам умеет делать и сам
за все хватается. Принял он нас любезно и с большим достоинством, рассказал, что еще неделю назад у него было консульство из Лилля, но, когда стало известно о приближении немцев, [103]
ИЛ 6/2021
все мужчины уехали и остались только их жены. Он показал
нам павильон, в котором они жили, и сказал: “Пусть графини
позаботятся о вас. И так ничего не делают целыми днями, только сигареты смолят — польские пани...” Очень он мне понравился. Графиням был отдан в распоряжение весь павильон с
кухней и столовой. Спали они во дворце. Дамы приняли нас любезно. Сразу приготовили горячий кофе с горой хлеба, колбас
и конфитюром. Мы разговаривали о последних событиях.
Из выступления Петена по радио следовало, что французам вообще нечем было воевать. На полмиллиона солдат
меньше, чем в 1917 году, не говоря о разнице в вооружении.
Петен перекладывает вину на англичан. Они прислали только десять дивизий. Теперь англичане решили воевать сами.
“Depuis la victoire, l’esprit de jouissance l’a emportе sur l’esprit
de sacrifice. On a revendiquе plus qu’on n’a servi. On a voulu
1
еpargner l’effort; on rencontre aujourd’hui le malheur” . Наконец немного правды. Но Петен не сказал прямо, что это стало причиной поражения. Нет. “Слишком мало детей, слишком мало оружия, слишком мало союзников — вот причины
нашего поражения”. Чтобы никого не обидеть. А вообще все
нормально. Жан Пруво2 назначен верховным комиссаром
пропаганды. Пропаганды чего?
После кофе я взялся за велосипед, надо было кое-что починить. Затем был подан обед. Отличный. Я ужасно объелся. После обеда дамы пошли прилечь, а я, воспользовавшись прачечной, выстирал все белье: свое и Роберта. Развесил стирку на
чердаке дворца. Ужин тоже был прекрасный, после чего мы
еще долгое время сидели и разговаривали с дамами. В польском имении на каникулах. Я сказал, что останусь здесь подольше и отдохну.

[104]
ИЛ 6/2021

Никто ничего не знает, поэтому мы решили продвигаться
дальше на юг. Французы с фабрики рассказали мне еще в
Сюлли, что они, скорее всего, отправятся в Каркассон. Не говоря уже о деньгах, которые нам должны, меня тянет на юг.
Дважды такая оказия не случается. Я решил продолжить путь,
переждать, посмотреть, что дальше, а затем вернуться в Париж. А пока направление на Тулузу.
Женщины заботятся о нас, как матери; обед грандиозный.
После еды я гладил. Прибыл французский отряд и разместился во дворце. У них были с собой граммофоны; играли, веселились. У одного из младших офицеров я выпросил отличную дорожную карту. Теперь можно будет ехать по ней.
После разговоров с солдатами пришел к выводу, что вся война представляет собой прогулку немцев по Франции. Этот отряд никогда не был в бою. Улепетывали уже при виде (в бинокль) одного бронированного автомобиля.

“Память, говори”

27.6.40
Наконец снова солнце. Решили пообедать и сразу ехать
дальше. Мы купили у Будзыньского много сухой колбасы и тем
самым обновили наши запасы. Снова прекрасно пообедали.
Прощаясь, я хотел заплатить дамам за наше содержание, но
они не хотели ничего брать. Должен признать, что для жен
консульских чиновников они вели себя чрезвычайно достойно. Я был приятно удивлен. Примерно в три мы уехали. Через
два часа езды — Перигё. Полно солдат и беженцев. Мы остановились на минутку, чтобы съесть пять килограммов персиков,
и отправились дальше. Каор-Монтобан-Тулуза. “Ну что, рванули, пока не уснули!” — сказал Тадзио и устремился вперед в гоночном темпе. Дорога замечательная, зеленые холмы с обеих
сторон, медленно спускается вечер, холодно. Мы гнали как сумасшедшие. Нами овладело южное настроение. Ночевка на
крошечной ферме. Замечательное красное вино.
28.6.40
Солнце, ослепительное солнце, внизу извивается Гаронна.
Я вдыхаю запах горячих лугов и зажмуриваю глаза, потому что
полированный асфальт блестит, как зеркало. Меня раздражают города. Я быстро их проезжаю и дышу с облегчением, их
покидая. Замечательный животный восторг, когда все внимание сосредоточено на скорости, указателях, еде и поиске ночлега. Такое впечатление, что у меня никогда в жизни не было
столько всего, такой абсолютной полноты, наверное, поэтому
мне так хорошо. Мы чувствуем, что въехали в другую страну, в
другой климат. К полудню жара становится невыносимой. Дорога вымощена белым камнем, и я еду почти с закрытыми глазами. Тадзио постоянно подъезжает ко мне и разговаривает.

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

Рот не закрывает. “Пан Б<обковский>, — раздражается Тадзио, — вы все о том же. Германия, Германия. Вы видите только
Германию. А все не так... Францию уделали так же, как и Польшу. А вы знаете, что если поляк хорошо работал на фабрике, то
француз втихаря сбивал настройки станка? Я почти каждый [105]
ИЛ 6/2021
день терял время на то, чтобы настроить его, потому что все
знали, что я и по 700 взрывателей в час могу сделать, а когда
все идет хорошо, то и больше. А у них было партийное предписание: не более 400. И при любой возможности штамповали на
разрегулированном станке как можно больше брака. Вы знаете, целые ящики металлолома. Сколько раз я видел ночью, как
они друг другу передавали какие-то бумаги. Прятали их в карман и тут же бежали в сортир читать”.
— Почему вы мне раньше об этом не говорили? — спрашиваю я Тадеуша.
— А что вы могли сделать? Ничего. Пока эту шайку не разгонят, мы попали как кур в ощип.
Тадзио прав. Франция, как и мы, подверглась огромному
давлению и вынуждена была сдаться. Гитлер физически разгромил ее, коммунизм морально вывел из строя. Я чувствую,
что эта глава закрыта. Франция была тем, что принималось
на веру. Сейчас я смотрю на нее, и у меня нет сил что-либо изменить.
На одном перекрестке, не зная, как ехать на Бельве, захожу
на одну из ферм, чтобы спросить дорогу. На диване лежит мужчина. Я спрашиваю его по-французски. Он минуту смотрит на
меня и спрашивает по-польски: “Вы поляк?” Оказалось, что
арендатор фермы — поляк. Он пригласил нас в дом, через мгновение спустилась вся семья. Человек, которого я встретил первым, оказался зятем хозяина. Мобилизованный в польскую армию, он сумел сбежать из Бретани, прежде чем ее заняли
немцы. Он рассказал ту же историю, что и поляки, встреченные по дороге. Сели обедать. Мы ели свою еду, они — свою, но
угостили нас кислым молоком с картошкой. На десерт. Я узнал,
что в этих местах много поляков, арендующих фермы “пополам”. Система аренды довольно обременительная, но говорят,
что прожить можно. Французы бегут от земли в города, ферму
получить легко, потому что есть районы, где в деревнях нет никого и земля не возделывается. Тадзио говорит мне: “Возьмите
ферму, а я буду у вас батраком”. Примерно в четыре мы отправились дальше. Горы, тяжелый подъем. Внезапно — Бельве,
прицепленный к склону крутого холма. Узкие улочки, головоломно спускающиеся вниз. На дверях домов и магазинов шторы, все залито солнцем. Мы помчались вниз, затем наверх:
Бельве — гора, облепленная домиками и увитая гирляндами улочек. Дорога по дну обширной долины, белый виадук на фоне зелени. Мчимся. Опять под гору. Тадзио в ярости: “А, б... несла те-

[106]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

бя крестить — опять гора!” В тот самый момент, то есть в то время, когда распутница несла крестить гору, две женщины, работавшие в поле, замахали нам руками. Останавливаемся. “Вы поляки? Мы сразу поняли”. Тадеуш шепнул мне: “Трудно не
понять” — и сразу стал клеиться к младшей и подмигивать мне.
Мать с дочерью работали на прополке свеклы. Арендуют ферму
неподалеку и приглашают нас на ночлег. Вечер наступал мягкий, тихий, теплый — мы расслабились и решили остаться.
Ферма чистая, везде порядок. Отец оказался каменщиком. Не
мог найти работу по профессии и решил стать земледельцем. И
у него получается. Веселый, полный достоинства, довольный.
“А, поляки, поляки!” С легкой иронией. Тадеуш посмотрел на
него: “Если у вас есть что починить, лучше сразу скажите, а не
насмехайтесь над поляками”. А у деда на самом деле был неисправный двухлемеховый плуг в ужасном состоянии. Осмотрели
мы его с Тадзио — без клепки никуда. Тадзио взглянул на меня:
“Будем клепать?” Мы принесли древесный уголь, велосипедные
насосы вместо кузнечных мехов, молоток, клещи — настоящая
кузница. Тадзио выбил старые заклепки, я резал старый железный прут, чтобы подготовить новые. Через три часа у старика
был исправный плуг. После этого он стал приветливым и разговорчивым. Мы ужинали с ними вместе; они не позволили нам
есть свое. Наши животы раздулись от супа и хлеба, и это было
замечательно. В конце пан Круковский сказал: “Куда вы поедете — завтра Петра и Павла. Оставайтесь, поможете мне сено перевернуть”. — “Остаемся, хозяин”.
30.6.40
Тадзио разбудил меня: “Пан Б<обковский>, день, как царский рубль, плывем дальше”. Мы поехали. В городках полно
войск. Они ждут демобилизации. Французы подписали соглашение о прекращении огня на очень тяжелых условиях. Им
нужно передать все вооружение Германии, согласиться на оккупацию половины страны и всего атлантического побережья,
кормить и содержать всю оккупационную армию. На оккупированных территориях вроде бы сохраняется французская администрация. Также говорится о возможности возвращения
“правительства” в Париж. Чем дальше на юг, тем легче с хлебом и пищей. В то же время мясные консервы найти невозможно. Но после пятисот километров пустоты снова появились пиво и лимонад.
Белые здания бензоколонок вдоль дороги похожи на игрушки и белеют на солнце, в садах кое-где пальмы. Днем въезжаем в Каор. Река Лот течет по скалистому оврагу, мчимся по
шоссе на правом берегу. Дорога выдолблена в скале. Я ни о
чем не думаю, просто смотрю. В Каоре покупаем персики,
сыр и белое вино, садимся на скамейку и едим. В сумерках по-

1.7.40
Уже в пять утра нас разбудил холод. Пронизывающая стужа проникала сквозь ничем не защищенный вход в каменную
хижину и не давала спать. В долинах еще лежал туман, и солнце не вышло из-за холмов. Стуча зубами, собираем вещи и
едем дальше. Около девяти часов приехали в Косад и позавтракали. Город опустошен, но нам удалось купить сыр и каштановую пасту в банках. Большую буханку хлеба привязали к
рулю и — дальше на Монтобан. Только отъехали от Косада и
чуть не превратились в четыре трупа на дороге. Казалось, дорога пустая, и Роберт, не заботясь ни о чем, съехал с правой
стороны на левую. В тот же миг мы услышали визг шин на асфальте, в десяти сантиметрах от заднего колеса Роберта
мелькнул автомобиль, скользя всеми заторможенными колесами. Он перелетел на левую сторону, врезался в бордюр,
подпрыгнул на дренажной канаве и остановился в полуметре
от толстого платана. Тишина. Мы помертвели. Только Тадзио сказал тихим голосом: “Если тот сейчас вылезет из машины и даст ему по морде, я буду стоять и смотреть, потому что
он прав. Если бы такое со мной учудили, плеваться бы ему зубами”. Через минуту из машины вышел француз с разбитым
лбом. Он пытался остановить кровь носовым платком. Я не
знаю, то ли он не понял, что Роберт — виновник аварии, то ли
был уверен, что это его вина. Он ничего не сказал. Ходил и тяжело дышал, успокаивая нервы. Две женщины, сидевшие
внутри, тоже вышли из машины в совершенном замешательстве. Я попытался заговорить, мы вместе осмотрели машину.
Никаких повреждений. Мы поехали дальше. Тадзио: “Пан

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

кидаем город. Ночь теплая и звездная. Окрестности полны
скалистых холмов, сушь, ни одной фермы. Я забыл на скамейке в Каоре табак, и нам нечего курить. Я полон решимости
ехать всю ночь и лечь спать на рассвете, раз ни одной фермы
рядом. На каком-то повороте мы останавливаемся, потому [107]
ИЛ 6/2021
что Роберт что-то увидел и пошел проверить. К нам подъезжает патрульный мотоцикл, и два сержанта вежливо спрашивают, могут ли они нам помочь. Сигарет у них тоже нет. Останавливается еще автомобиль, и нам дают четыре сигареты.
Теперь уже легче думать о ночной дороге. Роберт возвращается и говорит, что можно располагаться на ночлег. Он чтото нашел, но не знает точно что. Подходим. Пустая хижина
из камней, кладка без раствора. Плоские камни уложены так,
что круговые стены, сужающиеся вверх, сходятся и образуют
крышу. Иглу из каменных плиток. Я свечу фонариком и восхищаюсь чудом пастушьего строительства. Мы срезали немного веток с карликовых дубов и кустов можжевельника,
сделав мягкую подстилку. Я с наслаждением засыпаю.

[108]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

Б<обковский>, это — не народ. Они хотели выиграть войну?
Да они даже по морде съездить не могут”.
Через час мы доехали до Монтобана и за городом, на берегу Тарна, расположились на послеобеденный отдых. Я думаю
о пустоте этих районов. Вдоль дороги мы видели десятки домов, некогда жилых, иногда целые усадьбы: все заброшенное,
гнилое, разбитое. В трех или четырех километрах от главной
дороги можно найти места, где не встретишь живой души.
Пустыня.
Перед ужином пьем замечательное красное вино по 1,50
фр<анков> за литр. Вина здесь везде хватает.
2.7.40
Утром умываемся, бреемся, чистим одежду. В девять утра
уже адская жара. В десять едем дальше. Три дня мы встречаем
людей, возвращающихся на север. Возвращаясь, они машут
нам руками и дают понять, что мы движемся в неправильном
направлении. Около двенадцати въезжаем в пригород Тулузы.
Едем вдоль бесконечной вереницы парижских автобусов. Сейчас здесь живут беженцы. Сушат белье на поручнях, сидят на
траве, разжигают огонь, готовят и пьют. Мы въезжаем в город.
В Тулузе еще есть польское консульство, в этом нас уверяли по
пути. Подъезжаем к зданию. У ворот и во дворе полно соотечественников. Рабочие, офицерские жены, польские солдаты.
По слухам, консульство выплачивает помощь, и люди ждут. Настроение чудовищное. Все испуганы, рассказывают небылицы, мечтают получить испанские или португальские визы, чтобы ехать дальше. Некоторые возвращаются в Польшу,
немедленно, прямо сейчас; у немцев уже есть специальное ведомство в Лионе, в котором уговаривают поляков вернуться
домой. Один отправился прямо в Варшаву, другой уезжает сегодня. Какой-то господин бегает и клянется всеми святыми,
что можно получить китайскую визу. У меня слабость к таким
персонажам, и я заговариваю с ним. “Можно? Китайскую? Пан,
где?” — “Это не так просто”. — И загадочно улыбается. Я говорю шепотом: “А я хочу в Андорру... Я влюбился в дикторшу на
‘Радио Андорра’... Вы ее слышали?” Он моргает. Смеется.
Я решаю прежде всего узнать, есть ли в Каркассоне наша
фабрика. Захожу в префектуру и в отделение Министерства вооруженных сил, но там уже простились с оружием, и никто ничего не знает. Мы идем в Польский дом. Люди ночуют прямо в саду, обсуждают происходящее. Кроме того, здесь кормят
дешевыми обедами. Совершенно случайно узнал от какого-то
француза, что в Каркассоне находится часть нашей фабрики.
Поэтому я ни минуты не собираюсь здесь сидеть. Атмосфера
чумная. Тадзио боялся, что мы хотим его бросить. “Если бы вы
не взяли меня дальше с собой, я бы и так ни за что не остался с

3.7.40
Мы проснулись рано утром, разбуженные перезвоном колоколов. Солнце. Едем дальше. Уже началась жатва. Через двадцать километров мы присели на краю рва. Пшеничные поля
на таком солнце казались белыми. Какую-то жатку, последнюю
модель времен Марии-Антуанетты, подобие швейной машины
и машинки для стрижки волос, медленно волокли коровы.

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

этими баранами. Здесь, что бы кто ни сказал, он всегда слышал
это от более глупого и повторяет еще более глупому”. Я обнимаю его и заверяю, что ни на мгновение не допускал мысли избавиться от такого сокровища. Он на седьмом небе. Мы покупаем немного еды в дорогу и уезжаем. Похоже, что из Тулузы не [109]
ИЛ 6/2021
выпускают, на дороге стоят полицейские патрули. Еду первый,
осторожно. Через некоторое время на дороге шлагбаум и черные мундиры. Я съезжаю в сторону, мы кружим по переулкам,
затем через километр опять выезжаем на дорогу. Никого нет.
Как же, будут они караулить все выезды из города. Уже шесть, а
до Каркассона еще 92 км. Я набираю гоночный темп. За первый
час мы проезжаем 23 км, за второй — 22, восемь вечера. Начинаем искать ночлег. Дорога прекрасная — по сторонам мягкие
склоны, луга, иногда белеет кладбище, окруженное колоннами
темных кипарисов. Покой, тишина и гармония. Совершенно
рефлекторно начинаю думать о Греции. Где-то вдалеке башенные часы вызванивают мелодию. Тадзио что-то тихо насвистывает, замолкает. Подъезжает и говорит приглушенным голосом:
“Как чудесно...” Наступает ночь. Бледно-голубое небо сереет, а
кипарисы на кладбищах становятся еще чернее. Мы находим
ферму, а рядом с ней стог клевера под крышей. Ночь жаркая. Я
лежу на клевере, и у меня перед глазами холм, а на нем, на фоне
темного неба, острая крыша маленькой церкви. Звонят колокола: один большой и несколько поменьше. Звонят. А черные кипарисы, луга, поля и виноградники разносят их звон, передавая
его все дальше, все тише. Я слушаю и смотрю. Красота может
быть такой же труднопереносимой, как боль. Ее можно терпеть
лишь до определенного предела, переживать до определенной
глубины. А потом ты в глубине души теряешь сознание.
Небо еще потемнело и стало фиолетовым. Заблестели
звезды. Мы пошли мыться к большому бассейну возле источника. Разделись догола, черпали воду котелком и медленно
обливались. Может, Франция — это Греция в те времена, когда ее стали называть Ахеей? Вокруг стрекотали сверчки,
мелькали летучие мыши. Какой покой! Я долго не мог уснуть.
Все, что было, перестало существовать. Я ни о чем не жалел;
мне казалось, что я этой ночью здесь, на юге, впервые ступал
по земле.

[110]
ИЛ 6/2021

Около часа дня подъехали к Каркассону. Маленький очаровательный городок. На другой стороне реки замок, настоящий
укрепленный град, как декорация в театре. В Каркассоне пусто,
полдень и жара. В отеле “Витрак” встречаем семерых наших
коллег из офиса в Париже. В Каркассоне находится часть нашей
фабрики, есть даже что-то вроде дирекции. Можно получить
500 франков, а потом еще 675 — indemnitе de repliement1, то есть
компенсацию за драпание, и сегодня составляют список нуждающихся в пособии — 23 франка ежедневно, подлежащие выплате с завтрашнего дня. Поляков воспринимают как своих, никакой разницы. После обеда нас размещают в большой комнате
с пятью кроватями. Если спать вдвоем на одной кровати, комната обойдется очень дешево. Мы идем на нашу “фабрику”. Она
расположена в здании заброшенной фабрики шляп. Нас записывают, завтра нам должны выплатить 500 франков. Мы вышли
с “фабрики” и отправились на реку купаться. Тадзио, раздеваясь,
наклонился ко мне и почти в самое ухо прошептал: “Пан Б<обковский>, с завтрашнего дня переходим в состояние покоя. Отпуск, отбой”. Такое, наверное, возможно только во Франции.

“Память, говори”

14.7.40
Каркассон? Нет, олимпийская деревня. Нам выплатили всё,
по 23 франка пособия в день. Отель — 3 фр. ежедневно, обед —
14 фр. с вином и хлебом ` volontе2. Как в старые времена. Красное вино; его подают охлажденным в больших графинах. Когда
в одном графине вино заканчивается, берешь другой с соседнего стола. Война? Здесь знают о ней только по рассказам приезжих. Солнце, прекрасное и налитое; шелковистые, как шерсть
черной кошки, вечера и ночи. С самого утра вода, леность растягиваемых во время плавания конечностей. Безгранично хорошо. Я догнал здесь былую Францию. И теперь пью ее медленно,
потихоньку, как стакан хорошего вина. А потом? Мой Бог... “Завтра”, “потом”, “в будущем” — слова из другой эпохи. Она пропала, погибла, и пусть ее история будет легкой. Если бы не удалось
отбросить эти слова, “сейчас” потеряло бы всякий смысл, все
очарование. Я хочу жить только “сейчас”. С самого первого дня
здесь я остро почувствовал, что судьба позволила мне вытащить
билет с огромным выигрышем и нужно ценить каждую минуту.
Я их коплю. Полные, круглые, ароматные минуты и часы.
Сначала был Дакар3. Британцы, не желая допустить возвращения французского флота к немцам, разбомбили, утопили и
1. Эвакуационная компенсация (фр.).
2. Сколько душе угодно (фр.).
3. Операция “Катапульта”. Основным эпизодом операции было потопление силами британского ВМФ французской эскадры в порту Мерс-эльКебир 3 июля 1940 г.

28.7.40
Ты знаешь настроение и жизнь в южных французских городах? Я все время думаю о тебе, и мне так жаль, что мы не вместе. У нас было бы так много тем для разговоров и так много
возможностей испытать то, что от других ускользает, просачивается сквозь пальцы и кажется скучным, однообразным.
Была война, она еще продолжается, но похоже, что для
них она уже кончилась, а сюда вообще не дошла. И они не изменились. Я выхожу вечером. Солнце скрылось за домами, и
ощущаешь его только в узких улочках, где еще отдают жар разогретые в течение дня камни и жаром пышут стены домов.

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

повредили половину лучших военно-морских сил Франции. Начались регулярные морские сражения между французами и англичанами. Англичане сделали все, что могли. Зрелище жалкое.
Но, самое главное, французы все-таки сражались. Правда, в Дакаре и против англичан, но сражались. При этом вели себя как [111]
ИЛ 6/2021
жиголо, который получил по морде, — все газеты плакали: я с
тобой танцевал, а ты, а ты — фу-у-у, фу-у-у, какая ты. Теперь они
разорвали дипломатические отношения с мерзкими англичанами. Всю ненависть к немцам, все обиды за войну они вымещают
сейчас на англичанах. Когда я говорю, что я поляк, они печально кивают головами: “Тоже жертва англичан”. Сегодня 14 июля. Французское правительство, в настоящее время находящееся в Клермон-Ферране, издало указ о том, что этот день должен
отмечаться как день национального траура; поминальные богослужения в церквях. Как в тумане я вспоминаю этот день в прошлом году. Толпы людей на Елисейских полях. Какая была замечательная армия... К чему это проклятое вранье повсюду?
Стоит ли об этом вспоминать? Определенно нет. Я пишу и невольно улыбаюсь. Меня охватывает злорадная радость, что все
лопнуло, рухнуло, что и дальше будет трещать по швам.
Я был сегодня в замке, в соборе. Перед алтарем стояло знамя, священник в черной ризе, месса без колоколов. После молебна на органе заиграли “Марсельезу”. У меня подогнулись колени, перехватило горло. У Тадзио слезы в глазах. А французы
выходили из церкви улыбающиеся, многие еще перед выходом
совали сигарету в рот, надевали шляпы, шаря по карманам в поисках спичек или зажигалки. У меня сжимались кулаки. Насколько тяжелее жить, если ты — дикарь. Нет, будущее не за желудком и мозгом; несмотря ни на что, оно — за сердцем.
Большой отель на территории замка занят летчиками. Услышав, что мы говорим по-польски, один из них подошел к нам и
сказал, что он чех. Говорил на ломаном польском языке, но его
можно было понять. Стал рассказывать нам о французах, причем с жалостью. “Они только через два месяца увидят, что произошло”. Увидят. Но разве с ними может что-нибудь произойти?

[112]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

Часы между закатом и приходом ночи — бесцветные: на что
ни посмотришь, все одинакового пепельно-белого оттенка,
туманного, как выцветшая акварель.
Закрытые днем ставни сейчас открываются, и на улицу из
домов выносят стулья, табуреты, кресла и скамейки. На них
сидят одетые в черное старые женщины; они шьют, вяжут,
штопают и разговаривают. Их язык — мелодичная, почти фонетическая речь французского юга. Как в пьесах “Фанни” и
“Мариус” Паньоля1. В сумерки все выходят из дома и сидят
так до поздней ночи. Молодые девушки смуглые и черноволосые, парни тоже темные и обычно невысокие. По вечерам гоняют на велосипедах.
Иду в замок... Уже совсем темно. Я поднимаюсь на вал и
иду вдоль наружных стен. На небе выстреливают звезды, как
пузырьки в газированной воде, отчетливее видно облако пыли Млечного пути. Замок, весь город, опоясанный стенами,
становится загадочным. Как иллюстрации к сказкам. Через
мост, некогда разводной, захожу внутрь. Мне уже известны
здесь все проходы и лазейки. Поднимаюсь по стене, а затем
по каменной лестнице на башню. Глубоко вдыхаю свежий
воздух, долетающий с Пиренеев. Ложусь на пол и смотрю на
небо. Оно правда как свод. Я почти засыпаю.
Медленно возвращаюсь и, прежде чем вернуться в гостиницу, захожу в наше бистро выпить рома. За столом — несколько
живописно грязных и живописно одетых испанских цыган.
Пьют пиво и похрюкивают. А за другим столом местные жите2
ли играют в belotte — играют руками, ногами, головами, всем
телом и орут. Орут от возбуждения. Я пью ром и курю сигарету. Ночь опять жаркая и пройдет в полудреме. В одиннадцать
бистро закрывается. Седая хозяйка плетется к ограждению
сквера и нараспев зовет: “Toto, Toto, minou, minou...”3 Но Тото, большой черный кошак, исчез. Гуляет в жаркой ночи. Утром он появится под дверью морозильника, вынюхивая запертое внутри мясо. А старушка скажет ему: “Mechant Toto, la
viande n’est pas pour toi — oh non!”4 — и, озираясь, не видит ли
другая старушка, ее сестра, отрежет ему кусок мяса и спрячет
Тото с трофеем за прилавком. А потом закричит писклявым голосом: “Du cafе pour monsieur!”5 Я буду пить кофе...
По залитым солнцем улицам еду в мэрию. Я хочу поехать к
морю, надо выяснить, как такая поездка выглядит с админи-

1. Марсель Паньоль (1895—1974) — французский драматург и кинорежиссер.
2. Популярная карточная игра.
3. “Тото, Тото, кис, кис…” (фр.)
4. “Противный Тото, мясо не для тебя, нетушки!” (фр.)
5. “Ваш кофе, месье!” (фр.)

31.7.40
Еду на реку. Выезжаю из города и по дороге среди виноградников добираюсь до “плавательного бассейна”. Лежу на солнце.
На самом деле у французов никогда не было иллюзий; у них нет
того, что можно определить как “стремление к достижению невозможного”. Исключением может быть только желание поймать рыбу на удочку в Сене в Париже. Хотя, по-видимому, и это
не совсем невозможно. У них феноменально развитое и трудно-

1. Пропуска (фр.).
2. “Иностранцев” (фр.).
3. “Ваше дело рассмотрено, и месье префект подпишет его в пять часов” (фр.).
4. Мoе дело (фр.).
5. После обеда (фр.).
6. Прибытии (фр.).
7. Завтра после обеда (фр.).

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

стративной стороны. Сейчас нельзя покидать место пребыва1
ния без sauf-conduit , а срок действия моих документов подходит к концу.
2
В отделе мэрии по делам “еtrangers” обнаруживаю жандарма с рыбьими глазами. Как и все здесь, он говорит в это время [113]
ИЛ 6/2021
суток голосом, напоминающим шведскую гимнастику в замедленном темпе. Во-первых, необходимо продлить документы,
подав заявку в префектуру. Из префектуры меня отправляют в
мэрию поставить печать о дате приезда и регистрации. Да, но
префектура запретила ставить печати в документах беженцев.
Если разрешит, то все в порядке. Я возвращаюсь в префектуру.
Да, они могут выдать разрешение мэрии, но я должен принести справку с фабрики. Еду на фабрику. Возвращаюсь со справкой. У меня забирают все бумаги и говорят, чтобы я пришел послезавтра. Послезавтра я предстаю совсем другим человеком.
Я — в прекрасной папочке, и мадемуазель загадочно говорит
мне: “Votre cas a еtе examinе et Monsieur le Prеfet signera cela `
cinq heures”3. Приезжаю в пять и узнаю, что mon cas4 только
что было отправлено по почте в мэрию. Мэрия от префектуры
находится в 500 метрах. Послезавтра aprfs-midi5 в мэрии мне
ставят печать о arrivеe6... Возвращаюсь в префектуру. Demain
aprfs-midi7 я получу продление. Меня уже все знают. Saufconduit? Жандарм строго смотрит на меня. Какой повод? Хочу
поехать на море, просто на море. Минута раздумья: напишите
“Семья в Нарбонне”, — звучит строгая команда. Я улыбаюсь. И
он улыбается под усами. Demain aprfs-midi.
Почему мы не вместе? Мы бы вместе смеялись, слоняясь
по узким улочкам, залитым солнцем, и шли бы так же медленно и лениво, как мои бумаги из префектуры в мэрию: 500 метров за 24 часа. Demain aprfs-midi снова без тебя...

[114]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

доступное для нас ощущение жизни без идеалов и иллюзий.
1
Энн Бридж в “Пекинском пикнике” (то еще название) остроумно определила его, сказав, что лунная ночь и любовь для француза — это два природных явления, которые никогда не смешиваются. Лунная ночь, да, красива, но любовь в четырех стенах
на удобной кровати тоже красива, mais il ne faut pas confondre
ces deux choses2. Смешивать не стоит. Их разговоры или дискуссии — это пересыпание блестящих бусин и блесток, и они обычно не пытаются достичь результата и не хотят никого убеждать.
Они просто раскраивают из всего большое количество образцов (каждый их которых сохраняет свою ценность) и раскладывают на столе перед глазами восхищенного их элегантностью и
изяществом клиента. Они могут часами говорить о повседневной жизни, которая является для них единственным существенным вопросом. Сегодня они любят, завтра ненавидят, послезавтра снова восхитятся какой-то безделушкой или легкостью
подхода к тому, что считается “ПРОБЛЕМОЙ”. Удивительное
умение материализовать дух, которое и есть, вероятно, их дух.
Это волнует меня, не позволяет мне не думать, отделаться общими фразами, которые сейчас сами просятся на язык. Хотелось бы их презирать, а вроде как нельзя. Нельзя? А что, Франция — это религия? В течение месяца, что я нахожусь здесь, в
мире происходят колоссальные события. Франция изменила
конституцию, распустила парламент и назначила авторитарное правительство Петена. У французов отняли то, к чему они
были более всего привязаны, — парламентский беспорядок. Но
это не имеет значения — они привяжутся к нему еще больше... А
еще у них начинают отнимать другую вещь, которая была сутью
их жизни: еду. Продовольственные карточки введены решительно, запрещена продажа свежего хлеба. Все ждут нападения
Германии на Англию. Так бегут дни, проходят рассветы и закаты этой странной жизни.
Грюиссан, 3.8.40
Я живу в красном домике на сваях. Медленно иду по пляжу.
С берега дует теплый ветер, море совершенно спокойное. Синева неба сливается с синевой воды, и все пронизано беспощадным сиянием солнца. Я снимаю темные очки, и мне кажется, что я — фотоаппарат без фильтра. В этой яркости глаза
теряют способность четко воспринимать цвет; а небо, море,
песок, далекие горы превращаются в серую плоскую массу. Я
иду далеко, оставляя позади красочное пятно домиков на сваях. Раскладываю одеяло на песчаной дюне и раздеваюсь дого-

1. Энн Бридж (1889—1974) — английская писательница.
2. Не стоит смешивать эти две вещи (фр.).

***

Утро. Над морем туман. На расстоянии десятка метров домики кажутся темным пятном. Душно, и я чувствую, что солнце,
растворенное в этом молоке, палит безжалостно. Царит атмосфера солнечной комнаты, в которой закрыли окна, зашторив их тонкой тюлевой занавеской. Я сажусь на велоси-

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

ла. Бутылку с питьевой водой закапываю в мокрый песок и ложусь. Везде пусто. Проплывают часы разговора с солнцем. К
моей бутылке подкрадывается маленький любопытный краб.
Я кашляю, и краб мгновенно убегает прочь. Бежит боком, задом, передом, но все время по прямой. Он не умеет сворачи- [115]
ИЛ 6/2021
вать. Можно использовать определение: прямолинейный, как
краб. Он быстро проскальзывает в воду. По руке ползет песочная божья коровка. Она доползает до кончика пальца, крутится на месте, раскрывает панцирь и улетает. Ветер изменился и
теперь дует с моря. Голубая неподвижная морская гладь начинает колебаться и искриться. Появляются миллионы светящихся иголочек. Стрелы, направленные прямо в солнце. Я
медленно вхожу в воду и иду далеко, погрузившись по пояс.
Мое одеяло на берегу стало очень маленьким, когда я начинаю
плыть. Руки и ноги работают размеренно, как машина. Почему
Байрон утверждал, что самая красивая женщина, которая ест и
пьет что-то, кроме лангустов и шампанского, всегда выглядит
вульгарной? Сноб, но плавал отлично. Интересно, каким стилем. Гекзаметром — смеюсь про себя. Все время видно дно, хотя уже довольно глубоко. Пляж — желтая полоса, далеко, далеко. Я ныряю с открытыми глазами, но вода упрямо
выталкивает меня на поверхность. Я возвращаюсь. Плыву свободным, ленивым кролем. Выхожу на берег, приятно утомленный. Тишина, и только короткая волна плещется о берег. Любопытный краб снова крадется к моей бутылке...
Возвращаюсь в домик на сваях. Солнце уже перекатилось
на другую сторону неба и слепит глаза. На каменном ограждении канала стоит мой хозяин, владелец коттеджей, с длинным шестом в руке, заканчивающимся десятизубчатой пикой.
Он одет в темно-синие парусиновые брюки, светло-голубую
рубашку и подпоясан сине-серым хлопковым шарфом в мелкую сеточку. На фоне безграничного пляжа, в ослепительном
сиянии солнца он выглядит, как чернильное пятно на желтой
скатерти. Время от времени приседает, прикрывает рукой
глаза, вытирает пот концом шарфа и тщательно исследует
дно канала. Внезапно наклоняется, мягким и еле заметным
движением вонзает шест в воду и поднимает его. На кончике
пики трепещется большая рыба. Улыбаясь мне, усатый месье
Луи снимает рыбу и весело говорит: “Надо же что-нибудь
съесть на обед...”

[116]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

пед и отправляюсь в город за хлебом, вином и водой. На пляже нет пресной воды. Еду по длинной дамбе между заливами
и с обеих сторон распугиваю тысячи мелких рыбок. Они с
плеском уплывают на более глубокие места, расталкивая друг
друга и разрисовывая гладкую воду зигзагами и полосками. У
тумана неуловимый запах, как у свежесрезанной шишки. Запах соснового леса пропитывает его и доходит даже сюда. Царит густая, плотная тишина.
Захожу в булочную. Булочник, как проснувшийся кот, —
сонный, гибкий, потягивающийся. Сонным голосом говорит
мне: “Туман — это жара...” Дает хлеб и исчезает в пропасти темной пекарни. Потом я захожу за открытками с видами местного пляжа. Меня приветствует колдунья, и тем же, что и булочник, дремотным тоном выдыхает: “Туман — это жара...”
Когда я впервые вошел в этот магазин, никого не было. Внезапно в полутьме открылась дверь за прилавком и появилось
такое, при виде чего у меня задрожали колени. Гигантская женщина с раскидистыми усами и кустистой бородой. По-видимому, у меня было глупое выражение, типа “только не ешь меня”,
потому что она приветливо улыбнулась и ласково спросила:
“Vous dеsirez, mon pauvre?”1 Сегодня она разложила передо
мной целую коробку цветных почтовых открыток, вытерла
фартуком пот со лба и с восторгом перебирала их, восхищаясь
каждой по очереди и объясняя, что на них изображено: “А слева, его уже не видно на открытке, кафе. Monsieur conna{t ce
cafе...”2. На каждой открытке самым важным было то, чего на
ней не было видно, но monsieur conna{t »a ssrement...3 А я смотрел на ее усы и бороду, мечтая об открытке, на которой была бы
только она. Я купил три открытки за франк. Она села, уставшая,
и на прощание напомнила мне: “Vous savez4, туман — это жара...”
Завтра я опять пойду к ней, потому что у нее в магазине есть
все. Туман внезапно рассеялся, и солнце влилось в город, как
поток стали в ковш. Пусто. Только кое-где, прижимаясь к затененным стенам домов, мягко передвигаются блестящие коты. Я
купил литр белого вина, банку фасоли с мясом и набрал воды из
фонтана. Подставляя бутылку под брызжущую из колонки
струю, дразню плавающего в бассейне большого карпа. Он жадно вытягивает морду, думая, что я ему что-нибудь брошу, а я
только показываю “marionnettes”5 пальцами. Я всегда дразню
его, потому что не люблю карпов. Этот похож на сонного бан-

1. “Чего желаете, бедняжка?” (фр.)
2. “Господин знает это кафе…” (фр.)
3. “Господин, конечно, знает…” (фр.)
4. “Вы знаете” (фр.).
5. “Человечков” (фр.).

кира, а золотые чешуйки сверкают у него на животе, как брелочки на жилетке. Возвращаюсь в домик потный и пью свой кофе в monsieur conna{t ce cafе, закусывая хлебом с джемом. Затем
намазываю себя оливковым маслом с головы до ног.
С моря наплывают плотные клочья тумана. Через полчаса [117]
ИЛ 6/2021
небо синее и глубокое. Солнце обезумело. Мне кажется, что я
поджариваюсь, как яйцо на сковородке. На берегу у моих ног
плещется волна, и это громкое облизывание берега усиливает царящую вокруг тишину. Воздух рябит над песком, и все
вокруг видится как будто сквозь мятый целлофан. Мысли исчезают на время, и только в ушах, настойчиво и утомительно,
стучит “Болеро” Равеля. В этой немелодичной мелодии есть
то, что может точно передать настроение этих часов неподвижности; ритм бессилия, горячий и в то же время ледяной и
жестокий; ритм чего-то холодного, совершенно неподвижного, но чудовищно нагреваемого снаружи.
Солнце вытравливает во мне все цвета, отбеливает изнутри
и только кожу чернит. Я — кусок мяса. Вхожу в воду и становлюсь рыбой. Холод воды действует на меня, как движение руки
по всей клавиатуре пианино. Я заполняюсь тонами и полутонами, я окрашиваюсь. Сны Лондона и Моэма о южных морях наяву. Ныряю. Вода зеленоватая. Я переворачиваюсь на спину и
медленно поднимаюсь вверх, как бесшумный лифт. На какомто этаже проплываю мимо розовой медузы, повисшей в изумруде. А потом опять солнце.
После обеда жара загустела. Я стащил с кровати матрас и положил его на веранде. Читал. Книгу взял у бельгийцев, с которыми познакомился несколько дней назад. Их здесь не так много — тоже беженцы. Мой знакомый, д-р Г. — директор Музея
африканского искусства в Намюре. Очень милая жена. Оба молодые и симпатичные. Смеются, когда я говорю о французах;
серьезны, когда говорю о Польше, хотя сам я часто не верю в
то, что говорю. Каждое поражение содержит в себе большую
опасность: в поисках ошибок легко перейти границу, за которой подобный поиск становится обыкновенной низостью и
оплевыванием самого себя. Мы оплевываем наш тупой героизм, бельгийцы — собственную трусость и короля. Они говорят, что мы были правы, мне кажется — что они. Польша, Бельгия, Нидерланды, Франция начинают думать. Но пока в этих
размышлениях они не перейдут границу собственного достоинства, побеждены по-настоящему они не будут.
***

Через перила веранды я вижу целый ряд холмов. Несколько облаков неподвижно висят над ними. Внезапно сильный порыв

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

***

[118]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

ветра сотрясает весь домик. Потом второй и третий. Идет ураган, горячий и внезапный. Отдельные порывы ветра, вначале
напоминающие открытие и закрытие кислородного баллона,
превратились в непрерывный свист. С северо-запада надвигалась стена горячего воздуха. Я посмотрел на пляж.
Сапфировая вода и золотой песок разделены желтоватой
дымкой. Я побежал на берег. В нескольких сотнях метров от домиков разделся и побежал. Море у берега было абсолютно спокойным. Нанесенный с берега песок нависал над водой великолепными дюнами; ветер ревел и бил песком по ногам. Через
короткие промежутки времени был слышен металлический
звук, будто звон ударявшихся о воду миллиардов зернышек.
Я бежал по воде, то и дело вздымая целые фонтаны. Меня
охватила дикая радость, и я, хоть и чувствуя усталость после
километра пробежки, побежал дальше. Ветер свистел в ушах,
медное солнце клонилось к закату, а на воде плясала моя огромная тень. На теряющейся вдали плоскости пляжа я увидел
черное пятно. Подбежал ближе. Наполовину засыпанный песком торчал остов небольшого буксира. Вокруг пустота, вой ветра, свет цвета жженого сахара и вонзившаяся в небо наклоненная труба корабля. На обрывках стальных канатов ветер
свистел еще пронзительнее, завывая в трубе и посыпая песком, еще глубже закапывал стальной труп. Было что-то странное во всем окружении, какая-то безжизненная пустота и мертвенность, над которой насмехался ветер, хохоча в каждой
трещине, гремя кусками жести и танцуя на песчаных воронках.
Я уселся на носу и вдруг вспомнил “Остров сокровищ”.
Мне казалось, что из полузасыпанного люка кто-то смотрит
на меня. А капитан Флинт, умирающий в Саванне, крикнул:
“Дарби МакГроу, рому мне!..” Затем кусок жести оторвался от
корабля и, прихрамывая, с грохотом покатился к морю. Я бежал, оглядываясь, не гонится ли кто за мной. Я прыгал по дюнам, набирал полные горсти песка и бросал его вверх. Он рассыпался облаком, улетая с ветром далеко в море.
Вечером небо затянуло тучами, и ночь стала абсолютно
черной. Мой домик на сваях дрожал, трещал и скрипел, сотрясаемый порывами безумного вихря. После ужина я вышел. Я
шел по твердому, как бетон, песку, утрамбованному на огромной плоскости зимними бурями. Я держался за телефонные
столбы, чтобы не заблудиться в пустоте. Я ложился на ветер,
как на мягкий диван. Несмотря на ночь и ветер, было душно. Я
снял рубашку и пошел дальше. Горячий ветер, прилетающий
из темной дали, однообразен и утомителен. Телефонные столбы превратились в симфонический оркестр. Иногда я останавливаюсь и слушаю. Похоже на увертюру к опере “Вильгельм
Телль” Россини. Нет, это 12й этюд Скрябина. Слушая его, я
всегда думал о таком широком горячем ветре.

Каркассон, 10.8.40
Каркассон. Я спрятался в углу нашего бистро, попросил принести стакан рома, положил в него четыре кусочка сахара, и мне
хорошо. Только в душе беспокойство по поводу Баси. Я получил
от нее письмо из Парижа. И теперь думаю о ней, как Стась думал
о Нель, когда оставил ее в баобабе и пошел искать помощи3. Я
знаю, что все будет хорошо. Сейчас теплый вечер, идет дождь,
стало свежо. Ром имеет цвет (конечно) темного янтаря и пахнет. Ром... Я еще глубже вжимаюсь в угол дивана и закуриваю
трубку. Меня охватывает чудесная, спокойная бесцельность. Ту4
вим как-то написал, что у коров “потусторонний взгляд”. Мои
взгляды именно такие. Люди с их мгновенным поиском смысла
невыносимы. Вся эта шайка-лейка из “общей комнаты”5 невыносима. Война? Война! Для С. она закончилась там, в сентябре. Он
увяз в ней и говорит, что “если бы”, то можно было бы некоторое время удержаться на двух фронтах. Этого еще не хватало...
Война! Она уже два раза начиналась и два раза заканчивалась.
Сейчас двадцатиминутный перерыв, и нужно его использовать
так, как использовали перемену в школе. Нас уже дважды спрашивали и дважды ставили нам двойку. На следующих уроках нас
опять спросят, и надо подготовиться. Смысл? Нет, жизнь, обычная жизнь — самое главное. Есть люди, которые во время движения поезда стоят у окна и смотрят назад. Так интереснее,
меньше дует и в глаза ничего не попадет. А если они увидят чтонибудь интересное, то еще полчаса высовываются (несмотря на
предупреждение: е pericoloso sporgersi6) и не видят того, что

1. Горце — горный район Западных Бескидов на юге Польши.
2. Хальный — от польск. halny — верхний; южный фен, дующий в польских
Татрах.
3. Стась и Нель — герои романа “В дебрях Африки” Генрика Сенкевича,
единственного произведения, написанного им для детей и подростков.
4. Юлиан Тувим (1894—1953) — польский поэт и прозаик.
5. Отсылка к повести Збигнева Униловского (1909—1938) “Общая комната”
(1932), в которой натуралистически описана жизнь варшавских студентов
и начинающих литераторов в 1920—1930 гг.
6. Высовываться опасно (итал.).

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

Блуждают воспоминания, сравнения, забытые образы. Од1
2
нажды я шел один в Горце , когда дул хальный ветер ... Обида —
глупейшее чувство, а грусть подавляет. Наверное, всю ночь не
смогу заснуть. Буду смотреть на себя и время от времени говорить, что я хорошо сыграл сцену бессонницы, меланхолии и [119]
ИЛ 6/2021
грусти. Забавно, когда одновременно чувствуешь, что жизнь
внутри кипит и смеется. Завтра в пять утра я уезжаю отсюда, а
еще не закончил книгу. До утра ее хватит. Начался дождь. Я потерял здесь чувство времени — не было ни дней, ни ночей, ни
часов, ни времен года... Я сам для себя был временем.

[120]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

пролетело, мелькнуло и исчезло. Остается человек на каком-то
там километре, и привет, как говорит Тадзио. А мне всегда нра1
вилось смотреть вперед. (“Madame, remettez, s’il vous pla{t” .) Почему о роме нельзя сказать иначе, чем цвета “темного янтаря”?
Это как “холодная сталь револьвера” — неизбежная, как “глубокое-не-нервное затягивание сигаретой”. Как жаль, что Флобер
умер, не успев закончить словарь кретинизмов. Лангуста — самка омара и так далее... Мысли бывают ужасные. Одна не дает мне
покоя: в Эскориале, еще при Филиппе II, был подсвечник на 300
(дословно: триста) свечей. Как они его зажигали? Ведь пока зажигали последние, те, которые зажгли вначале, наверняка сгорали. Знаю: они непрерывно их зажигали. Конечно! Интеллект?
Жизнь, а не интеллект. Возвращаюсь к морю. Большой перерыв. Скоро придет Тадзио, и мы будем играть в шахматы. Он
мне, конечно, поставит мат. Дождь прекратился, а с улицы доносится смех девушек. Тото встал на пороге и задрал хвост. Он стоит задом ко мне и выглядит как Эйфелева башня со стороны
Трокадеро. Две ноги соединены вместе в толстый ствол и сужаются выше и выше. Пришел Тадзио и спросил, почему я так задираю голову. “Я смотрю на Эйфелеву башню”. Испанская прелесть, которая живет через три номера от меня, пришла выпить
пиво. У нее немного грязные ноги, и лодыжка обвязана черной
бархоткой. Благодаря этому нога с бархоткой выглядит чище.
Тадзио присел к ней и лапает ее за ногу с бархоткой. Потом встает и приносит коробку с шахматами. При этом поднимает ужасный шум, поймал в коробке большую блоху. Блохи здесь поистине замечательные. Раздавил ее белым слоном на столе. Мат!
12.8.40
У меня есть всё. Я экипирован и возвращаюсь на море. В одной корзине на рынке я нашел несколько книг и беру их с собой. “Записки о Галльской войне” Цезаря, полное издание на
латыни с пояснениями за 3 франка. “Манон Леско” за 1, 50 фр.
и “Превратности любви” Андре Моруа за 5 франков. Какая роскошь... Надо использовать последние отблески страны дешевой еды, напитков и книг. Равновесие — очарование Франции.
Какое удовольствие от дешевой книги, если еда дорогая, или от
дешевой еды, когда книга дорогая? Ко мне подошел старичок и
начал говорить. Здесь, на юге, не признают во мне иностранца,
в худшем случае принимают за бельгийца. Он завел разговор о
политике и в конце, лукаво подмигивая, сказал: “Все вслух проклинают англичан, а в душе желают им победы. Теперь они последняя надежда, как думаете? Они победят или проиграют?” Я

1. “Мадам, то же самое, пожалуйста” (фр.).

сказал по-нормандски: “Немцы сильны, но и англичане знают,
1
что делают — on va voir! ”. Он понимающе улыбнулся: “Je
2
comprends” . Я спросил его, где здесь pissoir3, потому что не видел вокруг, как Тадзио называл, “стены плача”. Это услышала
уличная торговка и со всей готовностью радостно объяснила: [121]
ИЛ 6/2021
4
“Ici, ` gauche, mon pauvre!” . Она певуче произнесла конец фразы и указала направление. Трогательно. Сегодня они мне очень
нравятся.
***

13.8.40
В спину дул сильный ветер, и я ехал быстро. Мое сердце стучало, хм, просто от радости. Сияло солнце, пустое жнивье. Я
добрался до Нарбонна около семи. В городе царило настроение летнего вечера. Мужчины в темно-синем сидели в бистро,
потягивая вечерний аперитив. Вообще-то они пьют здесь весь
день. Было тихо, спокойно, благостно. Старый Нарбонн готовился ко сну. Я тоже зашел в бистро. Ром? — Нет, лимонад. Некоторые граждане понимающе подмигнули мне из-за стаканов
желтого пастиса с ледяным айсбергом внутри и спросили:
“Tour de balade, hein?” — “Wuj, on se promfne”6, — ответил я и
принялся за лимонад, набитый ледяной крошкой. Мне опять
было стыдно... Летний вечер, лимонад, через полчаса я буду у
моря, куплю хлеба, съем баночку сардин, помидоры, сыр, напьюсь воды с лимонным соком и закушу все это шоколадом;
при лунном свете прыгну в воду, а потом усну, качаясь со всем
домиком, танцующим польку-ветер на своих шести сваях. У меня даже помутнело в глазах, и пришлось выпить второй стакан
холодного лимонада. Затем я сел на велосипед и в сумерках
был у фонтана.
Я купил хлеба, наполнил бутылку водой (старый карп уже
спал) и по дамбе поехал к морю. М. Луи встретил меня бока-

1. “Посмотрим!” (фр.)
2. “Я понимаю” (фр.).
3. Писсуар (фр.).
4. “Сюда, налево, бедолага!” (фр.)
5. Этой фразой начинается роман “В дебрях Африки” Генрика Сенкевича.
6. “Велопрогулка, а?” — “Да, катаюсь” (фр.).

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

Когда я думаю о тебе, а думаю я постоянно, мне кажется, что
я — бездумный своенравный мальчик, который использует
все плюсы ситуации и забавляется, безумствует; забавляется
даже тоской по тебе, находя в ней смысл одиночества под
солнцем. Мне стыдно, я хотел бы извиниться перед тобой. Я
хотел бы извиниться перед каждым, кто сейчас страдает.
5
“Знаешь, Нель” ... Не сердись, Нель...

[122]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

лом гренаша, пожаловался на пустоту (действительно, неудачный сезон в этом году), дал ключ от домика и пожелал
спокойной ночи и погоды. Солнце уже село, домик качался, а
я ел сардины, помидоры и сыр. И правда, плохой сезон в
этом году; но это, вероятно, потому так сложилось, что проиграли войну... что? что? Вой-ну?
Вышла большая луна. Соленые кристаллы, смешанные с
песком, сверкали белым светом. Я прыгнул в канал и купался в
живом серебре. Я играл с водой, вернулся в домик и вытерся на
веранде; горячий ветер сушил меня. Лег в кровать и начал читать “Манон Леско”, пытаясь насвистеть арию кавалера де
Грие. Я все время думал о тебе; помнишь, однажды вечером мы
с тобой сидели на моем диване и слушали всю “Манон”. Ты рассказывала мне либретто. За окнами был снег и мороз, от печи
шло ласковое тепло, а на моем столике в шкатулке лежали сигареты. Я грыз орехи с изюмом и попросил тебя дать мне сигарету. Ты принесла всю шкатулку. Положила голову мне на плечо и сказала, как обычно: “Только не дуй мне в нос”. В ящике
стола оставалось еще несколько объявлений о нашей свадьбе.
Я перестал читать и стал смотреть на крышу. Из-за ветра она
подпрыгивала, как крышка на чайнике с кипящей водой. Я подумал, что если бы ее внезапно сорвало и она полетела, то было бы как с нашей. Нашу крышу давно сорвало...
14.8.40
Меня разбудило солнце. Оно пробилось сквозь щели в досках и раскроило мою комнатку на десяток частей. Я встал, нарубил дров и сварил кофе. Затем распаковал и расставил свои
сокровища. Меня радует каждая глупость, каждая кастрюлька, коробка, ножик. Я аккуратно все раскладываю, а при виде
алюминиевой тарелочки с лимоном, помидорами и яйцами
на фоне клетчатой салфетки пришел в полный восторг. Я положил на нее нож; все наполнилось жизнью и смыслом. А когда поставил рядом маленькую солонку с зеленым носиком и
положил кусок хлеба, то обнаружил, что это вообще невероятно. Мне захотелось рисовать. Причем как Сезанн.
Потом я пошел очень далеко, читал, плавал и дремал. Цезарь ужасен. Теперь я действительно понимаю, почему старый Богуцкий1 не говорил иначе, как “эти варвары римляне”. При этом Цезарь невероятно все приукрашивает. Идеи,
как у Диснея. Римляне копьями пронзали сразу несколько
гельветских щитов, подряд, ударом одного копья парализо-

1. Проф. Михал Богуцкий (1860—1935) — классический филолог, преподаватель греческого и латинского языков в краковской гимназии Святой
Анны, переводчик диалогов Лукиана.

15.8.40
Я погасил свечу и смотрел на большую луну. Вечер был
жаркий и тихий, только с моря доносился монотонный шум.
Я запер домик и пошел на канал. Бесшумные лодки плыли на
ночную рыбалку. Я быстро снял свитер, шорты и эспадрильи.
Подплывала лодка. Я прыгнул в воду и схватился за борт. Рыбаки начали шутить и смеяться. Плывя в пене и скользя за
лодкой, я отшучивался, как мог. Смеясь, один рыбак наклонился и протянул мне пачку сигарет, желая угостить. Обожаю
их остроумие и шутки. Мы вышли из канала в море. Они протащили меня очень далеко, остановились и стали бросать сети. Bonne nuit!4 Я отпустил лодку и поплыл к берегу. Через некоторое время я остался в море один, далеко от пляжа. Вода
была абсолютно серебряная, со стороны Пиренеев мигал ма-

1. Нагишом (лат.).
2. Военные люди (лат.).
3. Какое высокомерие в речах Ариовиста (лат.).
4. Спокойной ночи! (фр.)

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

вывали левые руки нескольких воинов. Конечно, те бросали
1
щиты, и им приходилось сражаться nudo corpore . Я читаю
это с ненавистью. Его латынь так же отвратительна, как и
немецкий “Майн Кампф” Гитлера. Эти книги в чем-то родственны. И у того, и у другого главный приоритет — завоева- [123]
ИЛ 6/2021
ния. У обоих то же лицемерие, те же ложь и чванство. Германский вождь Ариовист встречается с Цезарем и говорит
ему, что галлы объявили ему войну, а не он им. Цезарь говорит то же самое. А между ними — измученный мир, который
ищет спасения то у одного, то у другого. Однако стратегия у
Цезаря удивительная: отличная разведка, везде пятая колонна, всегда сильная позиция и великолепная пропаганда.
Vulgus militum2 всегда должным образом оценивают qua
3
arrogantia in colloquio Ariovistus и горят желанием сражаться. Уже Цезарь использует по отношению к германцам слово arrogantia. Отсюда следует, что это не только прусская, но
и общенациональная черта. Пруссаки позаимствовали ее у
рейнских немцев. Необычайно нравится мне эта arrogantia.
Я выучил всю фразу наизусть.
Дома я приготовил отличный обед. Рыба здесь почти бесплатная. Жарю ее на гриле. Смазанная оливковым маслом
она пахнет и медленно золотится, как тронутое политурой и
полированное дерево. Завтра наловлю мидий. А у моей колдуньи еще есть английский трубочный табак “St. Bruno Flake”.
Читал до вечера на веранде, растянувшись на матрасе. Прими это как покаяние в тяжких грехах...

[124]
ИЛ 6/2021

як. Тишина. Есть что-то настолько странное в подобном уединении в море, ночью, что я, пожалуй, никогда этого не забуду. Я снял трусы и обернул их вокруг шеи. Легче всего плыть
голым, а до берега не меньше часа. Я плыл размеренно и неторопливо, ни о чем не думая. Слушал только ритмичное биение сердца, когда тело, толкаемое вперед, скользит неподвижно и бесшумно; я ощущал свои легкие, сопряженные с
плечами, и наслаждался их работой, как конструктор — работой двигателя на испытательном стенде. Слизывал с губ соленую воду, и мне хотелось чего-то сладкого. Затем я испугался,
что не доплыву, и сразу стал терять ритм и зря тратить силы.
Быстро исправил положение и поплыл дальше. Вышел на берег уставший и замерзший. Некоторое время лежал на песке,
как дохлая рыба.

“Память, говори”

17.8.40
Нет, я не в состоянии понять “Манон Леско”. Это, может,
и очень изысканно, но не изменит того факта, что де Грие, в
принципе, альфонс, а Манон — б... Я их прекрасно представляю в вагоне метро, в часы пик, прижатых к стене и облизывающих друг друга. На “Площади Республики” она дает ему
100 франков, он ее чмокнет и выйдет, а она поедет к Бастилии
и пойдет спать с другим. Он, может, из “хорошей семьи”, а ее,
если поймают и увидят, что она “незарегистрирована”, посадят в “Ла Рокетт”1. Только сегодня ее не отправят в Америку,
а дадут une carte2. Вся разница. С этой точки зрения, книга,
безусловно, бессмертна.
А Цезарь оказался увлекательным. Сначала шло тяжело,
но через двадцать c небольшим глав я вник в его латынь, напоминающую таблицу умножения. Сейчас ловлю себя на том,
что иногда начинаю непроизвольно думать на латыни. Например, я мог бы сказать какому-нибудь немцу, что “Germani
multum ab nostra consuetudine differunt: latrocinia nullam
habent infamiam, quae extra fines cujusque civitatis fiunt”3 и т. д.,
то есть грабежи других государств не считаются злом и служат, по их словам, закалкой для молодых людей, которая
уменьшает лень. Кроме того, Цезарь утверждает, что наиболее предпочтительной формой государственного строя является у них диктатура. И он, вероятно, у них научился. Галлов

1. “Ла Рокетт” — женская тюрьма.
2. Удостоверение, подтверждающее запись в реестре проституток.
3. “Нравы германцев во многом отличаются от галльских нравов: разбои
вне пределов собственной страны у них не считаются позорными, и они
даже хвалят их как лучшее средство для упражнения молодежи и для устранения праздности” (лат.; Гай Юлий Цезарь “Записки о Галльской войне”,
VI, 21, 23).

18.8.40
Я встретил на пляже двух пожилых барышень. Их отец
был капитаном корабля, и они вместе с матерью жили в Марселе. Когда отец умер, они вернулись сюда, в свой дом, и живут на пособие. Они одолжили мне “Историю Грюиссана” и
несколько дамских романов. В книгах стоят даты и место, где
они были прочитаны: “28.11.1924 — Сингапур”, “25.1.1926 —
Экватор” и красноречивая приписка quelle chaleur3. Каждый
день, как по часам, они приходят на пляж в пять, купаются в
семь, занимаются прекрасно синхронизированной шведской
гимнастикой, одеваются с выверенной до секунды скоростью
и в восемь часов возвращаются. Когда я вижу два белых платья на длинной дамбе, у меня создается впечатление, что я
смотрю на стрелку часов, приближающуюся к пяти или к
восьми. Они довольно чопорны, молчаливы и провинциально любезны. Как они возмутились, что я предпочитаю Бальзака Жорж Санд. Ужасно! Впервые я услышал о Ж. Санд, ко4
гда мать читала мне письма Словацкого . Мне было тогда 14
лет, и я возненавидел эту бабу еще ребенком. Собственно, сам
1. “Было некогда время, когда галлы превосходили храбростью германцев…” (лат.; “Записки о Галльской войне”, VI, 24.)
2. Верцингеториг или Верцингеторикс (ок. 72 до н. э. — 46 до н. э.) — вождь
кельтского племени арвернов в Центральной Галлии, противостоявший
Цезарю в Галльской войне.
3. Какая жара (фр.).
4. Юлиуш Словацкий (1809—1849) — польский поэт и драматург эпохи
романтизма.

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

он оценивает трезво: легко загораются, легко сдаются. Собственно, Цезарь относится к галлам так, как в наши дни хочется относиться к французам: были времена, когда галлы, более
толковые, чем немцы, объявляли им войну и основывали колонии за Рейном. (“Ac fuit antea tempus, quum Germanos Galli [125]
ИЛ 6/2021
1
virtute superarent...” ). Этo Ac fuit antea tempus хочется повторять сейчас на каждом шагу. В сегодняшней ситуации прошедшее время, которым пользуется Цезарь, содержит в себе
некий трагизм, что-то, что не дает мне покоя. Фигура Верцин2
геторикса прекрасна и трагична. Повезет ли де Голлю больше? Доктор Г. оценивает его очень позитивно. Он утверждает, что только де Голль способен спасти доброе имя
Франции. Но о нем очень мало известно — просто слухи. В
своих размышлениях о Франции я пришел к такому выводу:
Франция была своего рода догмой, причем настолько сильной, что полное освобождение от нее почти невозможно.
Францию невозможно воспринимать так же объективно, как
Англию, Соединенные Штаты и т. д. Она является исключением, большим исключением.

[126]
ИЛ 6/2021

не знаю почему. Словацкий пишет, что встретил ее на Женевском озере, на пароме, в брюках, и язвительно выразился о
ней. Этого было достаточно. Защищая Бальзака, я сегодня
отреагировал резко, сказав с упоением, что Ж. Санд была попросту une loutre intellectuelle insupportable1, дословно переведя на французский язык наше выражение “интеллектуальная выдра”.
Барышни Б. застыли как одна, покраснели и одновременно спросили тоном, напоминающим леденец: “Pla{t-il?”2 Это
pla{t-il совершенно меня сразило, и, желая, чтобы меня лучше
поняли, я пошел еще дальше: “Je voulais dire une grue
intellectuelle”3.
Если бы я внезапно снял штаны, эффект, вероятно, был бы
неизмеримо меньший. Они только пробормотали mais
monsieur...4, посмотрели друг на друга и холодно изменили тему разговора. Видимо, посчитали, что на такой дремучий примитивизм не стоит обижаться.
Вечером я спорил с д-ром Г. по поводу “Превратностей
любви” Моруа. В конце он сказал, что я слишком хорошо плаваю, чтобы понять это. Это потому что, на мой взгляд, таким
людям, как в “Превратностях”, не стоит доверять любовь. Что
они сделали? Люди обычно любят хорошую еду, любят прилично питаться, но имеют странную склонность кормить
свои души всякими заменителями или отбросами. Нет, нет,
эта книга с температурой оранжереи, душная и бессмысленная. Обычно так происходит, когда люди слишком хорошо
живут. Наверное, я не прав. В истории Грюиссана я прочитал, что этот ветер был здесь всегда, и уже римляне называли
его circius5. Плиний Младший писал, что “это самый известный ветер в провинции Нарбонн, и все остальные уступают
ему в силе и внезапности”. Теперь этот ветер постоянно гасит мою свечу.

“Память, говори”

20.8.40
Утром я получил открытку от Тадзио. Он пишет, что больше не может выдержать “святую интеллигенцию” в Каркассоне, и спрашивает, нельзя ли ему приехать ко мне. “Робинзон
Крузо тоже не всегда был один, у него был Пятница. Может, и
я сойду за Пятницу?” Спрашивает, что привезти и можно ли
ему приехать с Сеньоритой. Сеньорита — испанка с бархаткой

1. Несносная интеллектуальная выдра (фр.).
2. “Нравится?” (фр.)
3. “Я хотел сказать, интеллектуальная шлюха” (фр.).
4. Но, месье… (фр.)
5. Киркиус (лат. circius) — порывистый, сильный западный или юго-западный ветер на юге Франции.

23.8.1940
Тадзио натворил дел. Сегодня утром я колол дрова, чтобы
приготовить обед, когда внезапно на велосипеде влетел запыхавшийся Тадзио, бледный, в полусознательном состоянии, с
криком: “Сеньорита убилась, Сеньорита убилась!”. Оказывается, он все-таки взял ее с собой на море, и, когда они спускались с горного перевала под Грюиссаном, Сеньорита не притормозила и на кошмарном повороте вылетела на камни.
“Пан Б., это центробежная сила, понимаете? Она лежит окровавленная. Когда я прикоснулся к ней, она уже остывала”, —

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

на лодыжке. Похоже, Тадзио собирается ее похитить. Я сразу
же написал, что приму его в качестве Пятницы, чтобы привез
джем, сгущенное молоко и сахар, но Сеньориту пусть не привозит. Отвез открытку в Нарбонн, чтобы быстрее дошла.
Я в течение часа боролся с ветром. Бродил по Нарбонну. [127]
ИЛ 6/2021
Южные города следует осматривать только между заходом
солнца и ночью. Все богатство перенасыщенного солнцем дня
к вечеру оседает, умолкает, застывает и рассеивается в шуме и
гомоне необузданного света. Я блуждаю по узким улочкам, настолько узким, что временами между домами нужно протискиваться. Сбоку постоянно прилипшие к стенам величественные
кошки, а у дверей домов сидят и разговаривают люди. Пахнет
луком, долетает запах чеснока, плывущего на легком облачке
жареного масла, и к этому примешивается едкий запах не всегда заметной сточной канавы. Если любишь сказки, здесь есть
фон ко всем сказкам, вместе взятым. Эти улочки и дома, закоулки и дворы можно оживить любыми, самыми невероятными
персонажами. Кто знает, не стали бы они реальными в этих декорациях? На одной ужасной улице я обнаружил место собраний масонов. На грязной двери сверкала золотом эмблема ложи. Кто здесь в ней состоит?
Возвращаюсь в сумерках, проезжая через виноградники.
Виноград уже созревает. Я остановился и сорвал тяжелую
гроздь черных ягод, покрытых прекрасным сизым пушком.
Жадно впился зубами в кисть, мне было жарко, во рту пересохло. Небо уже потемнело и только над горами, где садилось
солнце, было еще голубоватым. Дул ветер. Сидя на теплом
камне, я смотрел в небо, меня гладил горячий ветер, по бороде стекал фиолетовый сок сорванного с куста винограда. Я
опять ни о чем не думал — ел виноград. Только чувствовал,
как интенсивность жизни до краев наполнила меня. Чувствовал свою молодость, эти несколько мгновений я ощущал ее
настолько явственно, что кровь у меня должна была брызнуть
изо всех пор и смешаться с соком винограда. Я поймал
жизнь — на мгновение, но отчетливо. Это было прекрасно.
Ночью ветер утих.

[128]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

скулит Тадзио. Мчимся на место происшествия. Велосипед
лежит, лужа крови, Сеньорита исчезла. Ее отвезли в больницу в Нарбонне. Едем в Нарбонн. По дороге встречаем маши1
ну врача из Грюиссана. Говорит, что он доставил la jeune fille
(знал бы он!), состояние неопасное, на этом повороте постоянно кто-то разбивается. Едем в больницу. Доктор видит, что
мы поляки (скорее слышит), и, улыбаясь, представляется:
“Троцкий, но не Лев!” Отвел меня к Сеньорите. Лежит без
сознания, половина лица — кровавая маска. Троцкий сказал,
что ей нужно “полежать”, а после перевязки она может вернуться в Каркассон. Пусть полежит. Тадзио в беспокойстве
ходил по коридору. Мы пошли выпить рому. Выпили и перешли с ним на “ты”. Он быстро успокоился и начал нести чушь
о провидении и что “видимо, это должно было случиться”. Я
сказал ему, что до него уже был один такой и звали его Жак2
Фаталист . Тадзио перенял у меня фразу “давай порассуждаем
на эту тему”. Очень она ему нравится и ужасно смешит. Он хихикнул и сказал мне: “Слушай, давай порассуждаем на эту тему”. — “На тему Дидро?” — спросил я. “Нет, на тему Сеньориты. Жаль — хорошая работница...” — “А ты будешь платить за
перевязки — так тебе и надо!”
25.8.40
Тадеуш уехал с Сеньоритой. Должен вернуться сегодня вечером. Я привязался к нему. Я — интеллигент, он — простой, малообразованный парень. Мы одного возраста. Еще раз убеждаюсь,
какой идиотизм — так называемое “обращение лицом к народу”,
“умелый подход” к “простому человеку”. Достаточно одного из
пунктов этого интеллигентского катехизиса, чтобы вообще ничего не вышло. Нет, наверное, более смешной фигуры, чем такой интеллигент, стремящийся “быть ближе к народу”. Достаточно только постараться сознательно говорить “простым
языком”, чтобы этот язык стал малопонятным. Здесь нет “системы”. Демагогия действует на массы, но с отдельным человеком
на демагогии далеко не уедешь. И только настоящий контакт, реальное общение возникает не на митингах с помощью лозунгов,
это тысячи и миллионы личных контактов в повседневной жизни и общении “простых” и интеллигентов. И наоборот. В целом,
это очень мало и очень много. Прежде всего, нужно прекратить
разделять людей на “простых”, “полуинтеллигентных” и так далее. Есть человек. Признать этот факт следовало бы и тем и другим. К сожалению, это самое сложное. Чаще всего интеллигент
не считает простого совсем “человеком”, а простой видит в ин-

1. Юную девушку (фр.).
2. “Жак-Фаталист и его хозяин” (1796) — роман Дени Дидро.

1. В варшавских кафе “Sim” (“Sztuka i moda” — “Искусство и мода”) и “Swan”
(“Лебедь”) собиралась богема.
2. “Горных придурков” (нем.).
3. Союз независимой социалистической молодежи (Zwi”zek Niezaleμnej
Mѓodzieμy Socjalistycznej) — политическая молодежная организация в
Польше в 1922—1948 гг.

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

теллигенте много чего, но мало “человека”. Взаимное презрение,
врожденное, усугубленное, с одной стороны, завистью, с другой,
страхом перед “массой”, не помогает перешагнуть этот маленький порожек. Особенно у нас. Наша интеллигенция была чем-то
вроде польского банка или больничной кассы. Нет, хуже, это бы- [129]
ИЛ 6/2021
1
ли “Сим” и “Лебедь” . Снобские кафе для способных, но и для
конченых хлыщей. Нет, я не могу спокойно писать. Еще не могу.
Я был бы, наверное, несправедлив. Но я знаю одно и признаю открыто: когда эти “сливки” приплывали в прошлом году осенью в
Париж, мне их не было жаль. Польша потеряла много ценных
людей, но и чудесным образом одним махом освободилась от
быдла; от этих дам, господ и военных с недоразвитыми мозгами
2
“gebirgstrottl” . Этих людей ничто не было в состоянии изменить
и, наверное, не изменит. Их можно только в банки закатывать.
Нет, я должен остановиться. Эксперимент только начался, и неясно, какие будут результаты. А мне при слове “интеллигенция”
кровь ударяет в голову, и я не могу быть справедливым. Я сразу
рискую впасть в сентиментальное оправдывание “народа”, бур3
ное СНСМ-овское восхищение моей однокурсницы Халины
классом, который когда-то “ударит исподтишка”, как пророчил
ее приятель на улице Красного Креста. Помню, это “исподтишка” слегка вывело меня из себя.
В чем разница между мной и Тадзио? Разница в ощущении.
Потому что сегодня мы в одинаковой материальной ситуации.
Для меня поглаживание разлегшейся на солнце кошки, ее светло-зеленый взгляд из-под нескольких ресниц, по краям сияющих всеми цветами радуги — событие. Для Тадзио — это не событие. А может, просто пока еще не событие. Его сын, выросший
в сравнительном достатке, образованный, может превзойти меня в ощущениях. А может, и нет. Это случайные вещи, но я верю
в теорию вероятности. Она растет по мере увеличения числа
таких Тадзио, живущих в человеческих условиях, и Тадзио, сталкивающихся не со слоем, который считает, что при каждом контакте с ним нужно “принизить себя”, а со слоем, который естественно себя ведет. Проблема формы. С помощью формы и
только формы французы сумели внушить всему миру, что у них
есть демократия. Между тем социальная диффузия во Франции
значительно меньше, чем у нас. Демократия существует для видимости. Подавание руки, естественность, Monsieur, Merci и
Pardon.

[130]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

26.8.1940
Тадзио вернулся с тревожными слухами: французы собираются отправлять поляков в лагеря. Закончил он своим излюбленным: “Праздник моря, и привет”. Я заволновался. Здесь я
встретил молодого испанца, который работает на производстве
соли, и он рассказывал мне, что французы могут быть жестокими в таких случаях, бездумно жестокими. Его долгое время держали в лагере Аржеле. Огражденное проволокой поле, люди, загнанны, как овцы в загон. В холодные ночи жандармы
запрещали им разводить огонь. Заключенные рыли в земле дыры и тайно жгли огонь, чтобы хоть как-то согреться. Пойманных на горячем (буквально) за нарушение запрета помещали в
узкие клетки из колючей проволоки. В такой клетке осужденный не мог ни лечь, ни сесть поудобнее. Торчал там под дождем,
на ветру и холоде. Французы для себя строили бараки, а молодых и сильных заключенных гнали в деревню и в городки, выстраивали в ряд на площади, и крестьяне выбирали их себе на
работу. Они стояли, а французские “paysans”1 щупали их ноги,
руки, цокали или кривились — в зависимости от “товара”. Обычный рынок рабов, как во времена Цезаря. Молодой испанец,
студент из Барселоны, рассказывал мне это со спокойной горечью, и непохоже было, что он врет. Он иронично улыбался и
сказал не без некоторого удовольствия, что “теперь они увидят,
каково это, когда немцы начнут и их сажать за проволоку”.
После долгого разговора с Тадзио мы решили вернуться в
Париж, как только фабрика выплатит нам все “задолженности”. Французы уже начали массово возвращаться. Съездим
посмотрим, “как там дела”, а в случае чего “возьмем твою жену в рюкзак и махнем обратно в эту так называемую свободную Францию”, — закончил диспут Тадзио. Затем он начал
сворачивать правильной формы “спирохету”, то есть сигарету. Ему нравится это научное название.
Сеньорите он положил в чулочек 300 франков и отправил
домой в Каркассон. Пусть лечится. Мы будем на море до тех пор,
пока это возможно. Роберт должен написать нам, когда нужно
вернуться. Тадзио только что принялся за Цезаря и кропотливо
читает по слогам. Сказал, что если у него легко пойдет, “я закажу за тебя мессу с хором”. Тадзио и правда похож на щегла.
27.8.40
Вообще-то, человек всегда должен быть, как белый лист бумаги, на котором есть место для всего. А на самом деле люди
очень быстро становятся тетрадкой в клеточку или в линейку,

1. “Крестьяне” (фр.).

или вообще бухгалтерской книгой. Пишут о себе, только чтобы “лучше” выглядеть.
Часто мне кажется, что так называемый здравый смысл является наиболее обманчивым уголком человеческой души. Рас[131]
садник бактерий самого пагубного лицемерия. Очень часто.
ИЛ 6/2021
Вера во что-то — не что иное, как подпорка, поддерживающая хромые мысли. Расставание с тем, кто нравится или кого
любишь, часто потому так печально и сложно, что это расставание с самим собой.
Почему в качестве примера культуры народа всегда (как
правило) приводится та культура, в которой этот народ распался? Неправда, что культуры распадаются под воздействием ударов извне. Они сначала сами распадаются. Удар извне — всего лишь удар варварского “sica”1.
Культура и цивилизация нашего времени напоминают мне
сумасшедшего, который изрезал на кусочки кучу старых газет,
написал “миллион долларов” на каждом из них, сложил все в
кошелек и сказал с большой уверенностью в себе: я богат.
Я сидел на песке, ел маринованные оливки с хлебом. Обжирался нечеловечески. Оливки приведут меня к банкротству.
Тадзио вертелся около меня и собирал ракушки “для Яночки”2.
Некоторые просто прекрасны. Подбегал ко мне и показывал
самые красивые из них. Внезапно рядом с ним возник маленький мальчик и стал с любопытством заглядывать в его банку.
Тадзио с гордостью показывает ему все ракушки, высыпает на
песок, говорит “жоли”3, но малыша они не радуют. Наконец
мальчик махнул рукой с презрением, посмотрел на Тадзио как
4
на ребенка и сказал сухо: “C’est pas bon pour manger” . После чего, смеясь, начал кружиться на пятке. Тадеуш понял, побледнел, потом вдруг покраснел, он искал французские слова, бормотал и в конце концов разразился по-польски: “Ах ты,
улиткожор, мелкий винохлеб, недоделанная малолетка французская — “па бон пур манже” — червеобразный отросток; если
нельзя жрать, то это уже для тебя ничто, шантрапа ты, кыш отсюда, раз не понимаешь, что красиво, не то я тебя, голодранец,
не то я...” Мальчишка в ужасе сбежал, я давился от смеха, а разволновавшийся Тадзио посмотрел на меня и закончил свое
“попурри”: “Ну скажи, разве эти оборванцы могут хоть кем-ни-

1. Сика (лат.) — короткий меч или кинжал, который использовали древние
фракийцы и даки, а также гладиаторы в Древнем Риме. Изготавливался из
меди, бронзы и, позднее, из железа.
2. Янина (Яночка) — жена Тадзио в Варшаве.
3. Транслитерация фр. joli — красивые.
4. “Это несъедобно” (фр.).

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

***

[132]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

будь стать, если они с детства только о жратве думают? Ну скажи...”
Пнул банку в море, лег рядом со мной и уставился в даль.
Я не знал, что ему сказать. Он говорил вполголоса, как бы самому себе: “Если бы я думал только о беконе и о том, как
улечься в тепленькую постель к жене, не был бы я здесь сегодня... Румыны, цыгане и французы — все одинаковые”.
— Тадеуш, — начал я, — ты должен, однако, учитывать,
что... — я говорил, может, час, может, больше. Карл Великий,
Орлеанская дева (он читал о ней), Людовик XIV, Декарт, революция, Наполеон, XIX век — это век, о котором можно было бы говорить все двадцать веков, такой он был большой и
плодовитый, Великая война...
Тадеуш слушал внимательно, пересыпая песок из горсти в
горсть. Через некоторое время в ладонях не оставалось ничего. А я говорил, наблюдая за этой игрой... В конце концов Тадзио перебил меня: “Хорошо, но ты постоянно говоришь ‘было’, ‘были’, Наполеон, Орлеанская дева. Какое мне до них
дело? Я знаю то, что есть: шлюха, мой дорогой король, а никакая не дева!”
28.8.40
Дни плывут, как сон (естественно). Мы с Тадзио купили в
Нарбонне крохотные шахматы и по вечерам, переодевшись в
белые шорты, ходим в кафе на канале и играем, потягивая белое вино со льдом. Сегодня с нами произошло очень показательное приключение. Мы сидели, как обычно, спокойно
играли и пили. За столиком напротив нас сидела группа французских офицеров. Они приехали на машине поужинать. Пили
в темпе и становились все более шумными. Вдруг один из них
встал и петушиным шагом подошел ко мне.
— Вы меня знаете? — спрашивает он.
— Не имею чести... а в чем дело?
— Я спрашиваю, вы меня знаете? Eh bien, rеpondez!1 — и
повышает голос. Кричит.
Тадзио сжался и спросил вполголоса:
— Как, отец, лупить?
— Нет, пока нет.
Тадеуш выпрямился.
Офицер крикнул:
— Alors2, вы меня знаете?
Абсолютно спокойным и тихим голосом, я ответил:
— Не имею чести, в чем дело?

1. Ну, отвечайте! (фр.)
2. Итак (фр.).

29.8.40
Тадзио часто задает совершенно неожиданные вопросы и
требует конкретного ответа. Наши разговоры, как партия
фехтования, в которой я — опытный рапирист; знаю все выпады, терции, кварты, октавы, в то время как мой противник
схватил рапиру, машет ею и после того, как хлестанет по лицу, улыбается снисходительно и говорит: ха-ха, красиво у тебя это выходит, но ты все равно получил, хоть и не по правилам. Иногда он напоминает мне девушку из рассказа
4
Святопелка Карпиньского : у отца был сын, который света

1. “Какие они все чувствительные стали” (фр.).
2. С удовольствием, месье (фр.).
3. “Потоп” — исторический роман-эпопея Генрика Сенкевича о шведском
нашествии на Речь Посполитую, известном как Шведский потоп.
4. Святопелк Карпиньский (1909—1940) — польский поэт и сатирик.

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

— В том, что вы как-то странно улыбались, глядя на нас.
Вы немец? Или француз? Кто вы по национальности?
1
(“Qu’ils sont chatouilleux, maintenant” , — подумал я). Тадзио сгреб с доски все фигуры и стал медленно складывать их
[133]
в коробку.
ИЛ 6/2021
— Если я и смеялся, то не над вами. Это слишком грустно...
Я не немец и не француз. Я всего лишь поляк. — Это “всего
лишь” я выговорил с ироничной улыбкой. Офицер замолчал
и, сильно смутившись, тихо сказал:
— Простите, я не хотел... мне показалось, что вы немец, и
я не мог допустить...
Я сухо прервал его:
— Сейчас уже слишком поздно! В следующий раз...
Он подхватил:
— Да, в следующий раз мы вместе их проводим до Берлина.
— Avec plaisir, monsieur2, — поклонился я, уже не глядя на
него, и высыпал шахматы из коробки. Он ушел, пошептался с
друзьями, и они продолжили пить. Тадеуш смотрел на меня,
и я видел, что ему было обидно. Разыгравшаяся шляхетская
фантазия проглядывала в его голубых глазках. Руби, братва!
— Тадзио, откуда ты знаешь выражение “Как, отец, лупить?” — спросил я.
3
— Из “Потопа” , Анджейка. В тех двух фильмах Кемличи
всегда так отца спрашивали, когда кто-то начинал цепляться,
как этот отставной козы барабанщик.
Задание на полчаса перед сном: осмыслить влияние “Трилогии” на Польшу.
— Белые начинают!

[134]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

божьего из-за учебы не видел. И однажды отец решил, что
нужно его как-то расшевелить. Отправил, значит, к сыночку в
комнату красивую девушку. Парень был очарован: “У тебя лицо красивое, как эллипс, глаза как два фокуса эллипса”, и так
далее в том же духе, вплоть до уравнения эллипса. А девушка
говорит ему на это: “Ладно, ладно, но эллипс стоит дороже”.
Сегодня мы лежали на песке. Тишина полная. Солнце было густое и сочилось с неба медленно и тяжело, как абрикосовое варенье из банки. Тадеуш вдруг сел, откинул выгоревшие
волосы и выпалил:
— Нет, правда, скажи, что происходит в этом мире?
Так вот, сразу, сходу. Для него мир как двигатель внутреннего сгорания, который до сих пор работал, а теперь вдруг
“стал барахлить”. Ему кажется, что я могу сразу ответить, так
запросто: засорился карбюратор, надо его продуть и будет
все в порядке. Нет, не могу, хотя знаю, что проще всего было
бы именно таким образом; по-шоферски, как меня учили на
Баштовой в Кракове: капитализм, дорогой Тадеуш! Нет, капитализм — только один из самых очевидных факторов того,
“что происходит в этом мире”. Мне кажется, что в такого рода процессах именно то, что очевидно, несущественно. “Очевидное”, скорее, лишь показатель определенных важных процессов, обычно неочевидных.
Некоторое время я думал, а потом начал. Это были долгие
часы “ажурной работы” рапирой. Тадеуш слушал с интересом, но в конце концов нетерпеливо приподнялся на локтях:
— Ендрусь1, ей-богу! Я не хочу тебя оскорбить, но все это о
Египте, о Греции, о римлянах, о Средних веках и об этом Ресенансе или как его там, интересно, но ты сваливаешься в
штопор.
Вот они, блестящие интуитивные определения Тадеуша.
Не знаю, можно ли лучше передать суть интеллектуального
перехлеста, чем вот именно таким определением, которое он
подхватил на службе в авиации: ты сваливаешься в штопор.
Действительно, сваливаюсь. Необходимо выровнять. Я сел.
Признал его правоту, спросив, однако, понял ли он меня в целом и интересно ли это ему.
— Конечно, я же не совсем темный, но дело в том, мой дорогой король, что Гитлер пришел, х...м попугал, и внезапно
все вокруг рухнуло. Весь этот мир, понимаешь?
Смешно. В этих беседах он обычно думает, что я его недостаточно понимаю, а у меня такое впечатление, что он — меня. А
между тем мы понимаем друг друга гораздо лучше, чем думаем.
Теперь я привстал на колени, протянул над ним руку и начал:

1. Уменьшительно-ласкательная форма имени Анджей.

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

— Слушай, все то, о чем я так долго говорил, тебе придется соединить с тем, что я скажу сейчас. Это очень просто. Ну,
когда компания начинает играть в карты, то, как ты знаешь,
каждый вносит что-то в кубышку.
[135]
— То есть в банк, — поправил меня Тадзио.
ИЛ 6/2021
— Пусть будет в банк. Так вот, весь этот мир, который ты
имеешь в виду, начал игру почти в одно и то же время. В банк
внесли взносы три партнера — каждый значительную сумму.
Это были греческие, римские и христианские взносы. Но все
эти взносы, одинаковые по стоимости, были внесены в разных
валютах. Внимание: греки внесли концепцию человека и разума, обычного человеческого разума как меру всего. Разум и человек были для них тем, чем для тебя является складной метр.
Благодаря этому они создали теорию. Что такое теория, тебе
понятно (“О как!”). Римляне внедрили практику, а в ней, главным образом, право и науку о его соблюдении. А теперь для
разнообразия представь себе этот мир в виде термометра со
шкалой. Греки и римляне оплатили ставки ниже нуля. Повсюду мороз. Все замерзло, несмотря на усилия великих философов, которые чувствовали холод, но не могли от него избавиться и поднять температуру мира, потому что им не хватало,
кроме прочего, чувства человечности. Человек был для них думающим куском мяса.
И вдруг в том месте, где на термометре красная черта, рождается Христос. Температура сразу поднимается, потому
что только с Его рождением рождается настоящий человек.
Он и Его ученики несут слово о новом человеке, о его земной
жизни, о жизни души, о вечности. Только в этом человеке
циркулирует настоящая горячая кровь, иногда даже слишком
горячая. Только у этого человека проявляется реальное чувство человеческого достоинства. Короче говоря, Христос обнаруживает и поднимает цену человека на человеческой ярмарке, находящейся на нулевой отметке. Понимаешь ты это?
Тадзио смотрит на меня своими голубыми глазами и кивает:
— Это легко! Дай мне табак и чеши дальше.
Я резюмирую:
— Греция вносит в банк мудрость, поиск истины, борьбу с
предрассудками, суевериями и фанатизмом. Это позволяет
людям найти общий язык, вести дискуссию. Рим добавляет закон, изучение прав и обязанностей; христианство — отличие
земной жизни от жизни вечной, понятие человеческого достоинства, его ценность не только с точки зрения полезности.
Наконец, он определяет границы власти государства над человеком. С нуля, начиная с красной линии, начинается игра.
Эти три депозита находятся на столе истории нашего мира.
Первые игроки умирают, приходят следующие. Конечно, каждый что-то платит или теряет капитал, внесенный предше-

[136]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

ственниками. Платежи зачастую небольшие, порой вообще
нулевые, а в других случаях значительные. Одни увеличивают или уменьшают христианский платеж, другие — греческий, третьи — римский. Эта игра иногда не совсем честная,
иногда честнее, но ясно одно: никто не ставит под сомнение
огромного и, наверное, неоценимого значения — да, и заруби
себе на носу — неоценимого значения греческих, римских и
христианских взносов. Они обсуждаются, курс их меняется,
но и речи нет о выводе их из обращения, из игры. В мире творится плохое, это правда, но пока никто не теряет веры в эти
три больших взноса, есть надежда, что с их помощью удастся
решить многие проблемы. Многие уже решены, и ценность
их никогда не оспаривалась, когда старались их умело перемешивать. Получались худшие или лучшие смеси, но, повторяю, никогда до сих пор не было сомнения в ценности основных компонентов: Греции, Рима и Христа. Между тем
ситуация в мире становится все тяжелее. Это я объясню тебе
потом, чтобы не затемнить образ. (Здесь будет место для капитализма.) И вот приходит сначала фашизм, а потом Гитлер. Вроде как лекарство.
Я чувствую, как во мне что-то начинает подниматься.
Раньше я не думал об этом. В последнее время я сознательно
превратился только в приемник с очень ограниченным диапазоном. А теперь началось... я уже говорю не для Тадеуша; я
знаю, что говорю прежде всего для себя. Суммирую для себя,
чтобы сложение не оказалось слишком длинным.
Характерной особенностью этого лекарства является то,
что называется тоталитаризмом, то есть, в общем, абсолютным и полным отрицанием значения трех больших депозитов. Для тоталитаризма нет ничего неприкосновенного, а ты
как человек, в зависимости от способностей, уже не Тадеуш,
а всего лишь лопата, кирка, отвертка, напильник и так далее.
Такие люди, как я, всего лишь перо, кисть, граммофонная
пластинка или (и чаще всего) шарманка. Можно с ними делать все, что угодно. Их судьба, их жизнь зависят от центральной диаграммы, и эта диаграмма показывает, будут люди
жить хуже или лучше. Ртуть, с таким трудом поднявшаяся выше нуля, резко падает вниз. Снова наступает холод языческого мира, возникает языческое “восхваление государства”, из
которого по тем или иным причинам изгоняются Эйнштейн,
Манны и Верфели, как прежде изгонялся Анаксагор, Овидий, а других вынудили покончить жизнь самоубийством,
как, например, Сократа. Ужасно и безнадежно. Что из этого
получится?
Я почти кричу. Какое мне дело до того, что Тадеуш не знает, кем они были. Я говорю для себя. Об этом нельзя забывать. Мысли плавятся. Как этот горячий песок. Что делать,

30.8.40
Мы распланировали маршрут возвращения. Каркассон—
Ницца: 570 км. Все время по берегу моря. В Бандоле мне хочется заехать на виллу “Полин”, проведать тень Кэтрин Мэнс1
филд . Я многое бы отдал сейчас за ее “Письма”. Из Ниццы
мы поедем через Альпы.
А пока отдыхаем и едим с утра до вечера. Я съел уже, наверное, полкадки оливок, стоящей в углу у моей колдуньи.
Под вечер мы ездим на тренировки — разминать ноги. Кроме
того, Тадзио задает мне сотни вопросов, а я стараюсь ему на
них отвечать. Я рассказываю ему о строительстве пирамид, о
храме в Карнаке, о Парфеноне. Больше всего его интересуют
технические детали, и он не перестает удивляться различным вещам. На примере нашей бутылки с водой объясняю
ему, как египтяне устанавливали обелиски с помощью песка.
На примере двух бутылок, одной на фоне пледа, а другой на
фоне неба, открываю ему секреты архитектурной гармонии
Парфенона и разной толщины колонн храма. Это вызывает у
него еще вопросы: на сколько градусов был отклонен первый
ряд колонн? На сколько сантиметров толще колонны на фоне неба? Как велико было отклонение от прямой, более длинной стороны Парфенона? А как звали архитектора? А в каком
году? И так далее, и так далее...
В конце концов мне всегда хочется кричать “полцарства
за малого Ларусса2”, потому что, конечно, я не помню таких
подробностей. На десерт я всегда рассказываю ему о Наполеоне. Эту эпопею он может слушать часами. Радуется, что увидит Тулон, что поедет по дороге Наполеона из Ниццы. Мы
все, наверное, рождаемся с определенной симпатией к Наполеону. Я обещаю ему, что после возвращения в Париж мы поедем смотреть Мальмезон3. И — болезненный укол: Боже, ТЕПЕРЬ ТАМ НЕМЦЫ. Постоянно о них забываю. Что думает
тень Наполеона о Франции, сидя сейчас в летнем павильоне
среди отцветших роз? В этом павильоне он радел о ее величии.

1. Кэтрин Мэнсфилд (1888—1923) — английская писательница-новеллистка.
2. Малый Ларусс — французский энциклопедический словарь издательства
“Ларусс”, впервые изданный в 1905 г.
3. Мальмезон — резиденция Наполеона Бонапарта и Жозефины Богарне в
20 км от Парижа.

[137]
ИЛ 6/2021

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

что делать? Не забывать ни на минуту. Я чувствовал, что на
этот раз Тадзио смотрел на меня с настоящим уважением. Он
ничего не говорил и только, сидя с поджатыми ногами, время
от времени плевал в воду.

[138]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

Что мне с того, что я все это знаю? Сегодня я жалею, что у
меня нет никакой специальности; если бы я был фрезеровщиком, токарем или сварщиком, я бы знал, что я что-то собой
представляю. А так? Люди моего типа — в некоторой степени
пережиток, независимо от результатов войны. Мир рухнет в
любом случае, и придется идти в ногу с ним. Надо будет создавать новый порядок и забыть, что ты был воспитан для поддержания старого. В лучшем случае мне исполнится тридцать лет,
когда можно будет начать новую жизнь. Очень интересно, как
ее начинать и с чего. Если бы... Нет. Больше всего злят меня
мысли в условном наклонении. Они способны самого здорового человека загнать в могилу. В такие минуты лучше всего ис1
пользовать систему Скарлетт : “Подумаю об этом завтра!”.
После обеда меня позвала хозяйка кафе: “Monsieur Bon2
bonski, une dеpgche pour vous” . Ага, телеграмма от Роберта. Я
вскрыл ее — нужно возвращаться, фабрику ликвидируют. Мы
уселись с Тадеушем на веранде и грустно уставились в небо. Мы
оба, еще будучи здесь, уже стали скучать по Грюиссану. Тоска
про запас. И погода установилась замечательная. Солнце и легкий ветерок с моря. Но ничего не поделаешь; сегодня не имеет
смысла ехать, а завтра воскресенье, наша контора и так закрыта. Завтра прощальные визиты, пакуем манатки.
Сегодня отсюда уезжали последние бельгийцы. Супруги
Г. уехали десять дней назад, но у меня есть их адрес. Они сейчас в Монпелье, он руководит местным отделением бельгийского Красного Креста. У бельгийцев есть отличная пословица
о французском гостеприимстве, что-то типа “очаровательная
встреча, кислое прощание”. Согласен, на этот раз пословица
снова подтвердилась. Я много с ними разговаривал, оттого,
что я хорошо знаю Бельгию с тех времен, когда “паныч ездил
за границу”, беседовать было еще проще. Как правило, бельгийцы оправдывают капитуляцию Леопольда (у Тадзио есть к
нему не совсем конкретные претензии, и он постоянно называет его “этот бельгийчик Польди”). Они утверждают, что у него не было другого выхода; он видел, что французская армия —
вообще ничто, а англичане собирались на войну так, будто
речь шла об охоте на тигров в Бенгалии. Может, просто он не
был... романтиком. Но нам, мыслящим в таких случаях категориями “Редута Ордона”3, сложно это понять. Хотя для меня не
так уж и сложно. Вспоминаю о том, как мой отец, начальник

1. Героиня романа “Унесенные ветром” Маргарет Митчелл (1900—1949).
2. “Месье Бонбонский, вам телеграмма” (фр.).
3. Романтическое стихотворение Адама Мицкевича “Редут Ордона”.
Юлиан Константы Ордон командовал артиллерией одного из редутов при
обороне Варшавы от царских войск в сентябре 1831 г.

1.9.40
Днем прощальный визит у барышень П. Пришлось идти в
шортах, у меня нет с собой брюк. Они живут в маленьком домике, на одной из извилистых и очаровательных улочек, на которой полно кошек, запах рыбы, смолы и которая вибрирует от
равномерного писка комаров. На пляже, возле моря, их нет;
здесь же в течение минуты мои ноги покрылись волдырями.
Барышни П. угощали меня кофе и песочным печеньем.
Они забавные. Все время смотрят друг на друга, будто постоянно друг за другом следят. Когда первая начинает фразу, вторая ее заканчивает. Их мать, милая и седая старушка в черном
платье, все время сидела в кресле. Черная бархатка на шее и
золотая цепочка с лорнетом, который время от времени повисает на руке и раскачивается как маятник. Ни с того ни с сего в разговоре о Польше она сказала мне: “Около Белостока
много евреев — n’est-ce pas?2”. Она вычитала эту деталь в статье о Польше, прочитанной еще в XIX веке. Потом она говорила обиняками, и я наконец понял, что она имеет в виду, когда она выпалила: “Eh bien, vous savez, je n’aime pas les Juifs”3.
Обе барышни перекинулись острыми взглядами и хором закричали: “Maman, pourquoi tu parles toujours de tes Juifs?

1. Речь идет о Радзыминской битве (1920) во время Советско-польской
войны (1919—1921).
2. Не так ли? (фр.)
3. “Вы же знаете, я не люблю евреев” (фр.).

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

штаба 11й пехотной дивизии, во время большевистской войны попал в окружение вместе со всем штабом и генералом (не
помню фамилию) во время известного отступления1. Он рассказывал мне, что они сидели за каким-то холмом и генерал начал
совещание словами: “Господа, мы должны сейчас умереть” и [139]
ИЛ 6/2021
так далее. Мой отец посмел тогда заметить, что “поскольку выход из ситуации, предложенный господином генералом, самый простой, то, может, стоит попробовать более сложный
способ спастись”. В итоге они, естественно, выбрались. Я представляю себе, что генерал до конца жизни вспоминал не то,
что они выбрались, а полную пафоса речь, в которой “все были готовы умереть”. Нет, не все. Например, мне нужно очень
многое, чтобы я был полностью “готов”. И, наверное, не мне
одному. Но у нас не принято говорить об этом прямо, без эдакого абсолютно специфического лицемерия. Кажется, нам
легче умереть, чем ответить на письмо или отдать взятые взаймы “до завтра” пять злотых.
Вечером прощальный ром и прощальная партия в шахматы в кафе на берегу канала.

[140]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

Monsieur n’est pas curieux de conna{tre tes opinions l`-dessus”1.
Я видел, что им было ужасно стыдно. Старушка умолкла, закрыла рот и больше почти ничего не говорила. Я чувствовал,
что ее антисемитизм является чем-то вроде нюхательного табака, и дочери постоянно запрещают ей его нюхать. Интересно, но с антисемитизмом так часто бывает. Некоторые нуждаются в нем, как в сигарете, черном кофе или алкоголе. У нас,
особенно среди старшего поколения, он имел, прежде всего,
характер вредной привычки. К сожалению, у молодых он часто приобретал форму наркотика.
Барышни П. спросили меня, возвращаюсь ли я в Польшу.
Нет, они действительно не понимают, ЧТО случилось... У меня не было никакого желания объяснять им, “что на самом деле происходит в этом мире”. Они были очень удивлены, что
я добровольно покидаю “свободную Францию” и прусь к немцам. Очень осторожно, но недвусмысленно я объяснил им,
что “свободная Франция” вовсе не свободна, во-вторых, у меня там жена, а в-третьих, я не хочу сидеть в концлагере в “свободной Франции”. Там, по крайней мере, ситуация имеет то
преимущество, что все ясно. Впрочем, я всегда могу сюда вернуться. Они со мной согласились.
Целая стена в гостиной заставлена коробками, в которых
под стеклом прекрасные бабочки из пяти частей света. Кстати, бразильские бабочки выглядят так, будто они вообще не
из этого мира. Образцы, которых я никогда не видел. Барышни насчитали мне совершенно фантастическую сумму, за которую можно было бы их продать. Оценивали поштучно. Ах,
эти длинные недоверчивые взгляды, бросаемые друг на друга
со страхом, что одна могла бы ляпнуть то, чего другая не думает, что могла бы выразиться по-другому. Когда я смотрел
на них, у меня сразу возникало желание делать заметки, писать, немедленно записать несколько точных определений,
которые вдруг приходят в голову и тут же безвозвратно исчезают. На самом деле всякая писанина имеет значение только
тогда, когда “невозможно терпеть”.
Когда я ел песочное печенье, у меня возникло стойкое ощущение, что я глотаю не печенье, а страницы рассказа, который
я о них написал и который я, вероятно, не напишу. Я смотрю на
них и ужасно мучаюсь, потому что нужно разговаривать, а в то
же время у меня в голове строятся целые предложения, ситуации. Взаимная тирания, абсолютно одинаковая с обеих сторон:
как в тирании, так и в подчинении ей. Напор и страх прекрасно сочетаются и проявляются одновременно. Моя “колдунья”

1. “Мама, почему ты постоянно говоришь о своих евреях? Месье не интересно знать твое мнение на этот счет” (фр.).

3.9.40
На фабрике нам сегодня выдали справки об увольнении и
выплатили остаток денег. Я получил около 800 франков, и
сейчас у меня 1600. С третьего июля мне выплатили здесь
4353 фр., т. е. 2126,50 фр. в месяц за катание на велосипеде,
морские купания и так далее. Франция начинает платить контрибуцию за проигрыш в войне не только немцам, но и своему народу. Все-таки в этом есть какая-то несовременная честность и материнское отношение к нации. Мне все время
кажется, что Франция с печальной улыбкой пытается успокоить своих детей: “Что поделать, не получилось, примите хотя
бы это”. Когда мне выплачивали деньги, мне хотелось долго
целовать руку — Франции. Целовать так, как целуешь привлекательную, красивую и иногда несносную пожилую женщину.
Потом я бегал по городу, что в Каркассоне напоминает бег
по комнате. Купил по случаю легкую палатку за 150 франков и
много еды. Переоделся к ужину — в столовой пустовато, из старых знакомых никого. Ощущение конца каникул и начала нового учебного года. Сегодня, как обычно, была месса, любимый
отец Ц. обращался ко всем “дорогая молодежь во Христе”, пре1. Но все очень сложно (фр.).
2. Да, это красивый город… (фр.)
3. Муцио Клементи (1752—1832) — итальянский композитор, пианист, педагог.

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

рассказала, что одна из них влюблена в доктора, mais c’est trfs
1
compliquе . Представляю себе... Они рассказывают мне о Риоде-Жанейро (естественно, отец взял их обеих) как о рынке в
Нарбонне. “Oui, c’est une belle ville2... папа купил тогда эту бабочку, нет — эту! Вспомнила...” Затем мы поговорили о скор- [141]
ИЛ 6/2021
пионах, которых здесь много. Они ласковые, и укус их не опасен. Но тот же вид по другую сторону Средиземного моря
ядовитый. Они удивились, когда я сказал им, что скорпионы
красивые. Я всегда смотрю на них как на произведение искусства. Затем мы перелистали ноты, в которых, естественно, не
могло не быть тетради с сонатинами Клементи3 и множества
вальсов в обложках с орнаментом, арабесками, танцующими парами — она в корсете, у него — усы. Но на пианино нельзя сыграть, “ведь в таком климате его сложно сохранить в хорошем
состоянии”.
Я ушел от них под вечер, совершенно выпав из времени и
эпохи. Они, их дом, старая мать, полдник, запах в квартире —
идеальны, во всем чувствовалась завершенность, свойственная французам, которую только и можно назвать “praesens
plusquamperfecti”. Настоящее время более чем совершенного
вида.

[142]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

красно зная, что мы вовсе не “во Христе” и что большинство из
нас будет в Нем только с возрастом. Во всяком случае это точно
будут те, кто сейчас, во время мессы, объедался сливами и во
время звонков при алтаре говорил с мрачным, как у Пшибы1
шевского , оттенком в голосе: “Эх, все червивые, заразы!”. Невозможно понять глубину великой и истинной мысли, не отбив
ее несколько раз, как мяч. А понять ее (ее масштаб) можно хотя
бы потому, что она позволяет себя отбить, позволяет делать это
в радиусе своего действия. С этой точки зрения, нацизм и многие другие “измы”, не допускающие такой игры, будут рано или
поздно повержены. Сидя за столом, засмотревшись в бокал
красного вина, я задавался вопросом, кто, например, будет преподавать греческий. Неужели опять Шнайдер2? Хорошенькое
дело — в таком случае мне каюк. Потом пришел Тадзио, выпил
“ведро” вина и доложил, что он тщательно проверил велосипеды. Они в отличном состоянии и не стоит их трогать. Поэтому
завтра на рассвете в путь. Первый этап: Каркассон — МонтеКарло через Безье, Монпелье, Арль, Марсель, а потом все чудеса Ривьеры. Как мы все это уложим?
5.9.40
Вчера утром Тадеуш сказал, что без шведского ключа он
никуда не поедет. Поэтому мы пошли в город искать шведский ключ. Когда мы начали поиски, то вспомнили, что у нас
нет никаких документов, разрешавших вернуться. Нужен
sauf-conduit, без которого нельзя пересечь демаркационную
линию. Пришлось заниматься и этим. Мы собирались ехать
сегодня, как и все, каждый, естественно, в свою сторону. А
это совершенно невозможно: вся “общая комната” ходит пьяная. Теперь сижу и думаю — о ЛОГИКЕ в целом. Это меня
ужасно беспокоит. Тадзио с утра поет, и мы натощак, чтобы
прийти в форму, пошли выпить рома. И пришли в такую форму, что я смотрю на Каркассон, как на лошадок на карусели.
Ездим по кругу с музыкой. Вчера было примерно так:
Все нарядно оделись к ужину и даже повязали “интеллигенцию”, то есть галстуки (определение Тадеуша). Съев ужин, стали пить. Я предложил пить только “mousseux”3. Предложение
было принято — бутылка 18 франков. Не стоит пить ничего
другого. И началось. После шести бутылок Сеньорита (и ее
пригласили) уже достаточно нагрузилась и пошла в нашу комнату полежать. Потом я все время приносил новые бутылки.
Хозяйка сидела в воротах, так как ночь была теплая, и караули1. Станислав Пшибышевский (1868—1927) — польский писатель.
2. Учитель греческого языка в краковской гимназии, где учился
Бобковский.
3. “Муссо” — французское игристое вино.

1. У поляков радость всегда сопровождается криками и грохотом (лат.;
реплика Заглобы из романа “Пан Володыевский” Генрика Сенкевича).
2. Хорошо, хорошо (фр.).
3. Казимеж Пшерва-Тетмайер (1865—1940) — польский поэт, прозаик, драматург.
4. “Мы первая бригада” — песня Польских легионов, военного формирования, созданного по инициативе Юзефа Пилсудского в 1914 г. Считалась
неофициальным гимном Польши.
5. Марш “гусаров смерти” — особых подразделений прусской армии, существовавших в 1741—1919 гг.
6. Популярная до войны львовская “Баллада о панне Францишке”.
7. Ядвига Мария Мигова (псевдоним Камиль Норден; 1891—1942) — польская журналистка и писательница еврейского происхождения.

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

ла нас. Просила не шуметь. Да, конечно, — но я сказал ей, что
1
apud Polonos nunquam sine clamore et strepitu gaudia fiunt .
2
Она кивнула: »a va, »a va , дала мне ключ от холодильника и велела носить бутылки самому, ей не хотелось вставать лишний
3
раз. Потом С. декламировал патриотический стих Тетмайера , [143]
ИЛ 6/2021
и все плакали. Потом встал Тадзио и произнес длинную речь,
начинавшуюся словами: “Когда старый помещик Будрыс провожал трех своих сыновей в путешествие, он сказал им: ‘Чтоб
вас холера забрала, плывите и привезите мне много разных
штук’. Теперь и мы едем в путешествие, но нашим мамам привезем г..., дай бог, чтобы себя привезли...”. Он говорил много и
долго, я упал от смеха под стол. Подобное случается послушать, наверное, только раз в жизни. Потом мы пели “Первую
бригаду”4 и снова расплакались (?), хотя я утверждал, что здесь
нечего плакать, это просто мелодия “Totenkopfhuzarenmarsch”5, а они теперь гестапо. “Да, гестапо, гестапо”, — заорал
Тадзио. Во всех спорах Тадзио всегда принимает мою сторону.
Возник спор об “оскорблении святыни”, и только Й. разрешил
его, запев “Панну Францишку”6. Потом я произносил речь, но
о чем говорил, уже абсолютно не помню. Пели “Марсельезу” и
“Еще Польша...” и опять плакали, но Тадеуш выступил с польским танго “Бандитом Стасек был...”, пел с чувством, а я вспоминал произведения Камиля Нордена7. Когда он пел “Если ты
меня обманешь, сука, кулаков моих отведаешь, гадюка”, я сполз
на пол и хохотал. А пустые бутылки все прибавлялись и прибавлялись. Потом С. пел цыганские романсы, конечно, по-русски, и декламировал Пушкина. Я запомнил одну строфу, и теперь она не дает мне покоя: “Москва, спаленная пожаром,
французам отдана”. Я попросил его почитать “Евгения Онегина”, целые главы из которого он знает наизусть. Он нас очаровал. Да, русский язык действительно живой, убаюкивающий,
он чарует и восхищает, особенно под влиянием алкоголя. Этот
язык, как квашеный огурец: по-настоящему вкусен “под градусом”. Потом я не помню, что еще было, но было прекрасно.
Помнится еще, что у нас в номере было невероятно весело.

[144]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

Сеньорита была в отключке и спала совершенно голая на одной из кроватей. Я знал, что С. уже несколько дней клеился к
ней и сейчас мог бы ее “изнасиловать”. Ее нужно было спрятать, потому что С. ей всегда был противен, что грозило дракой. В комнате было темно, Тадзио выключил в коридоре свет,
“чтобы не курили” (?). С. заметил Сеньориту в темноте и готовился к действию. Тогда мы с Тадеушем тихонько перенесли ее
на нашу кровать. С. стал искать Сеньориту, началась игра в
прятки. Как только он подходил к кровати, на которой она лежала, мы с Тадеушем переносили ее на другую; в темноте и сопровождаемые матом отупевшего С. Семь кроватей, на каждой
кто-то спит в одиночку или вдвоем, и Сеньорита перебрасывается с кровати на кровать. В конце концов С. так запутался, что
начал приставать к Й. Тадеуш визжал, щипал меня, потому что
Й. встал и стал дубасить С. Повалил его на кровать, и С., измученный, заснул. Наш подкидыш остался на чьей-то кровати, и
все успокоилось.
Мне жаль расставаться с отелем, с Каркассоном, со всем
этим. Я сижу на скамейке в сквере, чудесный день, тепло и
спокойно. Прошел еще один период жизни и молодости —
красивый, необузданный и свободный. Именно тогда, когда
миллионы людей страдают, когда каждую ночь на Лондон обрушивается ливень бомб и в мире идет война. Здесь, на скамейке, под этим солнцем, я не могу в это поверить. Помню,
как мы пошли на Шпитальную улицу покупать книги. У трех
1
поколений Taффетов в это время дела шли наилучшим образом. Мы входим к деду Таффету и спрашиваем: “Пан Таффет,
есть логика?” Старик походил по магазину, шепча: “Логика,
логика?”, и вернулся: “Нет, логика ушла, может, будет потом”.
Нет, дорогой дедушка Таффет, не будет ее и потом. Она и из
жизни “ушла”, как из твоего любимого магазина на Шпитальной, куда приходили, чтобы покупать и — что еще приятнее —
продавать книги за сигареты и водку и, говоря сатанинское
“хе-хе”, читать Ренана и “Закат Европы” Шпенглера, изучать
“Манифест” Энгельса и загонять в угол священника на занятии этики к удовольствию профессора истории. После чего
мне не удалось сдать экзамен на аттестат зрелости... Пока все
было логично. Потом уже ничего.
Я пережил здесь период винно-виноградной ультра-юности,
освещенной солнцем и залитой синим морем; я играл с золотым
песком, серебром лунной воды, горячим ветром. Никогда у меня не будет угрызений совести, что я недооценил молодые годы
и отсутствие логики. По кронам запыленных деревьев пролетел

1. Речь идет о краковском букинистическом магазине на ул. Шпитальной.
Шая Таффет был последним евреем-букинистом в Кракове.

6.9.40
Мы отправились в путь. Вчера после обеда мы почти все сложили. Сегодня встали в шесть утра и закончили приготовления.
Соседи, у которых поезд на Тулузу был в семь с минутами, ушли.
Мы с Тадзио остались в комнате одни, как на побоище. Неприятное ощущение. Мы привязались уже к этому отелю, к комнате,
к людям, ко всему. И теперь бросай все это. С тяжелым сердцем
мы сносили наши пожитки в гараж. Началась комедия погрузки.
В течение двух часов мы закрепляли вещи, и велосипеды превратились в двугорбых верблюдов. На заднем багажнике у меня
полный рюкзак, на нем одеяло, завернутое в резиновый плащ,
сверху большой вещевой мешок с едой, к нему, то есть к “кладовке”, прицеплен комплект котелков. На переднем багажнике —
вещевой мешок со всей одеждой и бутылкой вина. Весь багаж весил около 30 килограммов. На велосипеде Тадеуша было немного меньше, но по весу почти столько же, потому что его рюкзак
был набит консервами. Когда мы попробовали оторвать велосипеды от стены, у нас волосы на голове встали дыбом. С трудом
получается вести, а как ехать? Мы пошли к хозяйке бистро на
прощальную чашку кофе. Уже вся улица, славная rue du PontVieux знала, что мы уезжаем. Лавочница дала нам килограмм макарон без карточек, шоколад и прощалась с нами, как с сыновьями. У хозяйки бистро, подающей нам сегодня кофе, слезы
наворачивались на глаза. После кофе мы пошли попрощаться с

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

жаркий ветер, а из бистро рядом доносится хруст измельчаемого в ведерке льда. Тишина обедающего южного города. Шуршат
шторы из бусин, нанизанных на длинные шнурки, будто тихо перебираются четки в молитве о мире. Иногда, когда первая бусина в нижней части шнурка порвет узелок, они все сыплются на [145]
ИЛ 6/2021
тротуар, скачут весело и наперекор, как дети, выбегающие из
школы; спешат и толкаются. Они свободны и рады этому. У меня несколько бусин в кармане на память. Может, я сам такая бусина, сорвавшаяся со шнурка? Подошел Тадзио. Я пишу, глядя
на него, и говорю о том, о чем я пишу:
— Тадеуш, я — бусинка. Мне удалось сорваться со шнурка,
на который меня когда-то нанизали... И больше не хочу...
— Ты пьян, король! Я попросил охладить нам две бутылки
“Виши”. Будем отрезвляться. Я уже три раза харчами хвастал
(так Тадзио определяет разноцветное расстройство желудка
после перепоя), и мне хорошо...
Жара. Я предпочел бы весь обложиться льдом. Тадзио:
“Ну и белая горячка сегодня на улице”. Парень развивается —
и говорить нечего. Он прав — жара белая. Я положил ему голову на плечо и вижу только его губы с огромной сигаретой.
Дым выползает из его рта спокойно, растекается и после нескольких конвульсий вдруг уплывает с ветром. Как всё.

[146]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

хозяйкой отеля. Я поблагодарил ее за все, попросил прощения
за то, что, возможно, ее не “устраивало”, и сердечно поцеловал
руку. Она минуту качала головой — и давай плакать. Прижала меня к своей пышной груди и расцеловала в обе щеки. Тогда и я ее
расцеловал и сам чуть не расплакался. Тадеуш кое-как улыбался
и говорил: “Анджей, ей-богу, разревусь”. Когда, в свою очередь,
она поцеловала и его, действительно чуть не разревелся. Мадам
Витрак все время всхлипывала. Не думал никогда, что нам так
трудно будет расстаться. Мы вывели велосипеды на улицу. Она
стояла в воротах, за стеклом бистро в слезах улыбалась хозяйка,
Сеньорита высунулась в окно в халатике и, махая рукой, кокетливо открывала желобок между грудями, а издалека, стоя у сво1
его магазина, махала нам рукой “эписьерка” .
Было десять часов. Из-за облаков выглянуло солнце и пообещало хороший день. Мы вывели велосипеды за поворот,
потому что боялись на них садиться. Наконец я отважился первый. Тадзио за мной. Ужасно! Меня охватил страх. Мне казалось, что велосипед гнется, что рама качается и в любой момент что-нибудь треснет. Тадеуш побледнел и выдохнул: “Не
проедем и двадцати километров”. Мы оба, трясясь от волнения, сосредоточили все внимание на руле и через пятнадцать
минут езды по городу выкатились на шоссе, как два тяжелых
танка. Здесь уже стало полегче. Медленно, медленно набираем
обороты. Через пятнадцать километров прекратились вибрации в руле, велосипед перестал “гнуться”. Тадзио утверждает
то же самое. Мы приободрились, к нам вернулось хорошее настроение. Едем на Нарбонн — по старой трассе. Погода прекрасная, жара. В Лезиньяне остановились. Я купил хлеба, молока и помидоров, кусок сыра. Около двух мы съехали на
обочину под несколько пиний и принялись за обед, вытянувшись на сухой траве в тени. Неописуемый восторг. Мы говорим, едим и, куря, рассуждаем о том, когда можно будет добраться до Парижа. Напрямую до Парижа 1600 километров.
Может, в конце месяца? Выдержат ли велосипеды? Вспомнили
первую поездку. Теперь комфорт: у нас есть палатка, и нам не
нужно искать ночлег на фермах, а вечером горячую еду. К сожалению, нигде нельзя купить спирт для спиртовки и приходится готовить на огне. Нас снова охватывает чудесное чувство бродяжничества и свободы.
Около четырех мы в Нарбонне. Тадзио остался у велосипедов, а я пошел в магазин с удочками купить две бамбуковые палки для палатки, так как у нас нет палок. В городе царит послеобеденная сонливость, я иду по улицам и дремлю. Мне кажется,
что все это сон. Я купил два бамбука, привязал их к раме, едем
1. Лавочница — от фр. еpicifre.

Монпелье, 7.9.40
Мы спали так, как только спится в этом возрасте и при таких обстоятельствах. Жестковато после замечательных кроватей отеля в Каркассоне. Велосипеды мы положили рядом с палаткой и закрыли на замок. Тадзио, не зная Франции, не может
привыкнуть к тому, что здесь спящим в палатке ничего не угрожает; что здесь нет деревенских или пригородных “разбойников” с ножами, которые ищут приключений или выслеживают,
кого бы ограбить и т. д. Вы можете спать в 200 метрах от деревни и в 10 метрах от дороги, и никто не обратит на это внимания. Нет пьяных дебошей, ЛЮБОПЫТНЫХ (отдельная категория) и т. п. польских развлечений. Тадзио качает головой и
говорит: “Культура и цивилизация”. Я тоже качаю головой и
говорю, что, прежде всего, богатство. Наверное, в этом довольно много культуры и цивилизации, но если речь идет о воровстве и грабеже, я — последователь крайнего материализма.
Человек, у которого есть еда, что-то свое, пусть даже совсем немного, менее склонен к воровству, чем бедняк. У француза, по
крайней мере, раньше всегда ЧТО-ТО было. И он тоже ворует,
только на другом уровне; на высшем. Он не нападает с ножом
на кого попало, а делает это, заполняя налоговую декларацию,
обдирая клиентов, обманывая близких родственников в финансовых делах и обходя закон везде, где только можно. Все

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

дальше. Направление: Безье. Мы прощаемся с городом; с тем,
что было. Теперь мы уж точно отдаляемся от “наших” мест. Когда я снова их увижу? Дорога на Безье отличная. Велосипеды
едут все лучше и лучше, и мы смело берем несколько подъемов.
При съезде с горы шины поют на асфальте, а весь велосипед ле- [147]
ИЛ 6/2021
тит как свинцовая пуля. До Безье 27 километров. Преодолеваем
их за час с небольшим и доезжаем до города. Город расположен
на холме. Наступает вечер. С усилием взбираемся на гору по извилистой улице. Город окружен виноградниками и пропитан
особым очарованием городков юга.
Люди гуляют, выпивают в бистро, и видно, что им хорошо.
Мы не остановились здесь, незачем. Через несколько километров за городом стали искать место для ночлега. Съехали влево
к песчаным дюнам, под зонтики нескольких сосен. Небо серело. Тадзио собирал дрова для костра, я ставил палатку. Палатка отличная и удобная. Наступила жаркая ночь. Мы разожгли
костер и приготовили еду. После 90 километров и небольшого
перекуса в полдень не могли дождаться, когда все сварится.
Поэтому я писал, а Тадзио пошел нарвать винограда на десерт.
Объелись кошмарно. Потом лежа курили, блуждая взглядом по
звездному небу, и чувствовали неописуемое счастье. Какое-то
звериное удовлетворение жизнью. Сегодня здесь, завтра в другом месте, солнечные дни и звездные ночи.

[148]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

мягко, тонко, невидимо. Не знаю, может, КУЛЬТУРА характеризуется более мягким протеканием определенных заболеваний этики и морали, врожденных и извечных болезней в каждом человеке и народе, развитие которых зависит только от
экономического климата. Есть малярийные места, отчасти малярийные и полностью свободные от малярии; но там царят
другие болезни, не менее опасные. Я не верю, когда мне кто-то
говорит, что там и там не воруют. Не воруют в смысле, принятом у нас, но воруют ПО-ДРУГОМУ. Здесь не воруют так, как
Тадзио себе представляет; что вовсе не значит, что вообще не
воруют и что “культура и цивилизация”. Убийца, бандит, грабитель, авантюрист, вор, воришка, Фигаро, синяя птица, “Скупой”, Гобсек и Нусинген — это только градация. Культура играет только роль лестницы, по которой одна и та же врожденная
человеческая черта поднимается наверх и на каждой ступеньке меняет наряд в зависимости от содержимого кошелька. Тадзио это прекрасно понял и определил намного короче, чем я.
Он оперся на колышек от палатки и сказал: “То бишь всегда
х..., только наряд другой”. Конечно! Я даже обнял его. А он с
барским апломбом сказал: “В таком случае прошу это записать”. О. Уайльд был прав: жизнь подражает искусству. Тадеуш
1
говорил, как Ярач в “Семье” Слонимского . Я присел от удивления; Тадзио никогда о нем не слышал и только гордился тем,
что я “все записываю”, в том числе про него. Я смеялся до слез,
достал тетрадь и сразу все записал. “Вот, смотри, ‘Х’ как ‘хлеб’,
‘хабит’2 и, главное, ‘хохма’. Действительно, хохма”.
На завтрак мы выпили по “бадейке” кофе со сгущенным молоком (вкуснотища!) и съели невероятное количество хлеба с
джемом; после чего довольно долго возились, потому что еще
не приспособились к грузу. Много его, и все нужное. Солнце
уже пригревало, когда мы вывели свои танки на шоссе. Ехать
все приятней, и мы преодолеваем почти все возвышенности,
не останавливаясь. К сожалению, на наших велосипедах нет
переключения передач. Во Франции, плоской только на севере, это почти необходимо. Около полудня пересекаем реку
Эро. Перед въездом в Монпелье решаем искупаться. Мы съехали с дороги, спрятали велосипеды среди винограда и, взяв мыло, полотенца и приборы для бритья, пошли к берегу. Виноградник подходил вплотную к реке. Сначала сорвали немного
винограда, огромного и сладкого, и стали есть. Лежим на траве, сквозь листья деревьев просвечивает белое солнце, ко рту
подносишь всю гроздь и грызешь ее, как яблоко. Это такое удо-

1. Антоний Слонимский (1895—1976) — польский поэт, драматург, литературный критик.
2. Повседневное облачение у католических монахов.

1. Лови момент (лат.).
2. После нас хоть потоп (фр.).

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

вольствие; я мог бы написать о нем страниц двадцать. Но не
знаю, можно ли передать блаженство этих мгновений, — их надо самому пережить, чтобы понять. И при таких, именно при
таких обстоятельствах, а не каких-либо других. Например, во
время отпуска или каникул, в обычное время, каждая приятная [149]
ИЛ 6/2021
минута отравлена, пусть подсознательно, тем, что будет после
возвращения: нужно будет заплатить за то и за это, господин
Х — свинья, но с ним следует поддерживать отношения, потому что он “многое может” и т. д., и т. п. Весь балласт мыслей в
нормальных условиях, балласт будущего, исчез. Идет война, я
пытаюсь вернуться в Париж, что будет завтра или через месяц,
совершенно неизвестно, и мне все равно. Будущее может быть
таким и сяким, но точно не тем, что я мог бы себе представить.
Так что я о нем не думаю — то, что находится вне поля зрения,
не играет никакой роли. Вся эта цивилизация немногого стоит, но одну важную вещь на большинстве континентов ей сделать удалось: в наше время меньше людей умирает от голода.
Если и это пропадет к чертям собачьим, тогда привет. Пока же
это не грозит, и я ем виноград. Самое главное — СЕЙЧАС, и не
надо бояться наслаждаться этим СЕЙЧАС по полной, а потом
все отвергнуть и подумать, как лучше всего использовать сле1
дующее СЕЙЧАС. Интересно только одно: это не carpe diem
2
Горация и не aprfs nous le dеluge . В первом случае необходим
покой, во втором — скука или усталость. Не знаю.
Я лежу, смотрю на солнце сквозь темно-зеленые очки листьев и ем виноград. Чудесный. Потом закуриваем. В южной
жаре дым стелется низко и цепляется за каждую травинку.
Бреемся как следует, заходим в воду, моем друг другу спины и
потом выплываем на середину реки, оставляя за собой полосу мыла. Течения почти нет, вода глубокая и теплая. Купаемся, естественно, голышом, несмотря на то, что в ста метрах
находится мост. Можно — здесь нет ЛЮБОПЫТНЫХ, можно раствориться в общем безразличии. Разве что кого-нибудь
остановишь и о чем-нибудь спросишь. Тогда человек ответит
с улыбкой, скажет что-нибудь веселое, спросит, как поездка,
и пойдет своей дорогой. Старые люди любят поговорить, и
тогда я с ними разговариваю. Тадзио качает головой и говорит: “Одни безразличники”. Едем.
До Монпелье еще далеко. Дорога пустая, время от времени
обгоняем большую телегу на двух колесах. Жарко, и нас так
размаривает, что мы едва крутим колеса. Бензина нет, так что
нет машин, и дорога, как тихая аллея. Это тоже исключительное обстоятельство, которое уже не повторится. Мы утопаем в

[150]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

виноградниках; слева и справа, куда ни глянь, сплошные виноградники. Время от времени проезжаем через какую-нибудь деревню и видим здание кооператива виноделов. Это всегда самое большое и внушительное здание любого муниципалитета.
Владельцы виноградников на самом деле не особо перетруждаются. Виноград растет, а трудятся на винограднике за гроши
испанские, итальянские или польские работники. Хозяин приходит и наблюдает, а потом идет в бистро выпить. При сборе
винограда бывают хлопоты, потом кооператив покупает весь
урожай или вино, хозяин получает деньги или вексель и живет
на это до следующего урожая. Солнце светит, птички щебечут,
сапфировое небо, желтый пастис. Простая жизнь, устоявшая1
ся за многие годы. Говорят, филлоксера здесь большее событие, чем вся эта война.
Около пяти часов вечера мы въезжаем в Монпелье. Сразу
видно, что город красивый. Находим улицу, на которой расположен бельгийский Красный Крест, мне хочется повидаться с дром Г. К сожалению, вышел, но скоро вернется. Прислоняем велосипеды к стене и осматриваемся. Несколько бельгийских
солдат в обшарпанной форме болтаются неподалеку. Ждут, когда им выдадут гражданскую одежду и запишут на реэвакуационный поезд. Тадеуш говорит: “Анджей, нужно будет немного пограбить Красный Крестик; пусть нам что-нибудь дадут, мы тоже
несчастные жертвы войны”. Как раз возвращаются супруги Г. Я
подхожу и здороваюсь. Они обрадовались, начали осматривать
наши велосипеды и спрашивать, куда мы едем. В Париж? А еды
у вас на дорогу достаточно? Замечательно — в Париж, через
Монте-Карло — c’est formidable!2 (Через Пекин в Отвоцк, как говорила служанка в “Бездомном враче” Слонимского.) Д-р Г. настоял на том, чтобы мы поставили велосипеды в холле, позвал
жену и заперся с нами в одной из комнат. Потом открыл дверь в
другую комнату, и началось ограбление Красного Крестика. Я
отказывался, у нас на велосипедах не было места, но Тадзио бил
меня ногой по голени и шептал: “Да замолчи ты уже”. Они давали нам в руки, а мы носились и складывали все в углу. Сардины,
паштет в консервах, сахар, сухое молоко, сыр, шоколад, мыло,
коробка кексов, футболки, кальсоны, носки, эспадрильи. Д-р
Г. бегал, искал, чем нас еще одарить, и наконец велел нам все
упаковать, потому что ему нужно уходить. Извинялся за то, что
вечером не сможет с нами встретиться, но завтра утром мы обязаны прийти к ним на завтрак. Велосипеды можем оставить
здесь, а напротив есть множество дешевых гостиниц. Д-р

1. Филлоксера виноградная — микроскопическая тля, способная за несколько лет полностью уничтожить растение.
2. Это замечательно! (фр.)

1. “Бордель” (нем.).
2. Резкое (фр.).
3. Константин Гюйс (1802—1892) — французский художник. Участвовал в
греческой революции.
4. Роман “Девка Элиза” Эдмона де Гонкура (1822—1896), французского писателя-натуралиста.

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

Г. ушел, а мы стали решать проблему, как это все уложить. Я сделал коробки из картона, и мы постепенно как-то все разместили.
Потом сняли шорты, надели брюки. И в город.
Мы сняли номер в живописном почасовом отеле, перенесли
туда наши мелочи, и опять в город. Ужинать было рановато. Ря- [151]
ИЛ 6/2021
дом с нами остановился маленький зеленый трамвай, похожий
на краковскую “единицу”. Садимся и едем. Потом обратно. Ездим
и смотрим в окно. Ходим, осматриваем витрины. Замечательные
спортивные магазины. На улицах полно молодых девушек и юношей. Наступает теплый вечер, мы очень проголодались. Завтра
Монпелье перестанет существовать, будет какой-то другой город. Время отсутствует, оно не важно. Я смотрю во все глаза, впитываю, глотаю и не думаю, не могу думать. Любая глупость очаровательна, и даже сигарета приятнее, чем обычно. На ужин суп,
фасоль с мясом (cassoulet), макароны с томатным соусом, персики. Потом кофе в освещенном красным светом бистро, полном
размалеванных распутниц. (Обожаю это слово.) Уже темно, слоняемся из угла в угол. Наконец мы забрели на улицу с публичными домами. Из каждой двери, из каждого окна долетают смех, пение, звуки пианолы или гармони, снимаемой с ног обуви, звон
стаканов, стук посуды, слив воды в туалетах... На освещенных
занавесках в открытых окнах заметны тени, здесь свет гаснет,
там зажигается. Внезапно наступает тишина, потом опять шум.
Вспоминается одно из лучших стихотворений О. Уайльда в хорошем немецком переводе — “Hurenhaus”1. Все стихотворение
скрипучее, cassant2, рифмы типа “Grotesken”, “Arabesken”, сухие,
искусственные и душные. Опять тишина, внезапная и неожиданная, слышны резкий кашель и хрип в легких, в которых не хватает воздуха. Легочная икота. Весь угол производит впечатление
затхлого подвала, полного искусственно выращенных цветов, ядовито пахнущих, с выцветшими змеиными стеблями, расползающимися по стенам, как аскариды — интересные, по-своему очаровательные и отталкивающие, липкие и слизкие. И в то же время
привлекательные. Я думаю об абсенте, о рисунках Константина
Гюйса3, “Fille Elisa”4 Гонкуров. У меня непреодолимое желание
зайти внутрь, заглянуть, увидеть цвета, уколоться побольнее чемто острым, что чувствуется во всей этой атмосфере. Но Тадзио
тянет меня: “Анджей, линяем отсюда”. Уходим. Я сижу за столом
и пишу. Окно нашей комнаты выходит в маленький дворик, и в
доме напротив еще один “Hurenhaus”. Мы смеемся. Ночь душ-

[152]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

ная, потная. Из окна над нами доносится пение. Теплый глубокий женский альт поет по-испански грустную песню. Даже Тадзио заслушался и прервал рассказ о своем шурине, который у него “стибрил целый комплект инструментов, продал его, а потом
был избит до потери сознания”. Слушаем. Мелодия скользит по
крышам и плывет лениво, блуждает в липком мраке двора, тускнеет и вдруг взрывается в словах с большим количеством “р”. Затем другой женский голос, хриплый и затертый (старая грампластинка), начал кого-то отчитывать, и пение прекратилось.
Тадзио выругался и стал раздеваться. Сейчас он уже громко сопит. В такую жару мне кажется, что свет лампочки сыплется с горы, как песок. Только сейчас чувствую, как я устал.
В пустыне Камарг, 8.9.40
Проснулись около восьми. На окне лежал виноград, и Тадзио встал с кровати, чтобы мне его подать. Он остановился у
окна и неподвижно замер, как легавая при охоте на куропатку.
Машет рукой, чтобы я тихо подошел. Встаю с кровати, подхожу и... это трудно описать. Темный двор, освещенный сверху
солнцем, доносится скрежет циркулярной пилы, режущей доски. Этажом ниже, напротив, открытое окно; похожая на пещеру темная комната, в которой не видно темной мебели, видна
только кровать, покрытая чем-то бурым — тоже темная. На
этом фоне огромные женские бедра, разложенные; ближе к
лодыжкам странно переплетенные. Остальная часть тела, в чудовищной позе, с расползшимися по бокам грудями и конус задранной вверх бороды. Где-то неподалеку скрипит циркулярка, время от времени выдавая пронзительно высокие “ц”
(наверное, на сучках). Тело светится в темноте, притягивает
взгляд, завораживает. Я тихо шепчу: “Тадзио, это Шиле1” (кажется, так его звали). Тадеуш, конечно, не понимает. Я помню,
что когда несколько лет назад Франек показывал мне альбом с
рисунками австрийского художника, до меня не “доходил” пронизывающий до костей реализм ужасных тел проституток, гениально нарисованных в еще более ужасных позах. Я сказал
тогда, что это “перебор” и “выглядит неправдоподобно”. Как
это было гениально! У меня перехватывает горло от сожаления, что я не умею рисовать. Нет, только Шиле мог бы это хорошо “жахнуть”. Куча уродства, отталкивающего и притягивающего своей невероятностью. И поза эта чудовищная.
Тадзио невыносим.
— Я бы ее, конечно, того, но под наркозом. А теперь подъем, пролетариат любви! — И начинает обстреливать ее ягода-

1. Эгон Шиле (1890—1918) — художник, ярчайший представитель австрийского экспрессионизма.

1. “Нарцисс и Златоуст” — философский роман немецкого писателя
Германа Гессе (1877—1962).
2. Каменные розы — круглые окна с витражами в архитектуре готического
стиля.
3. Пожалуйста, угощайтесь (фр.).

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

ми винограда. В нем самом просыпается жестокость толпы. Я
оттолкнул его от окна. Не знаю почему, но мой рефлекс был
продиктован тем самым импульсом, который заставил бы меня защищать священный образ от святотатства.
Было еще слишком рано для визита к супругам Г. Мы выбе- [153]
ИЛ 6/2021
жали в город. Солнечное и свежее утро, но уже чувствовалось,
что жара тихо подкрадывается и вот-вот выскочит вместе с
солнцем из-за крыш. На улице, рядом с отелем, большой рынок. Бродим между лотками в поисках шведского ключа, но его
нет. Торговки орали, резкий запах сыра смешивался с ароматом больших персиков. Монпелье заполонили люди из всех
уголков Франции и Бельгии. На улицах большие двухколесные
телеги фермеров из северной Франции и привязанный к ним
живой скот: коровы, быки, кобылы с жеребятами, несколько
овец. Бока телег обвешаны клетками с птицей: куры, утки, гуси, индюки, — а в самой телеге вся семья, расположившаяся на
грудах белья и одежды. Они проехали так сотни километров и
теперь будут возвращаться. Переселение народов. В суете старого города, в путанице и безвременности всего этого я чувствую себя, будто в средневековье. Путешествие “Нарцисса и
Злотоуста”1 по миру, который исчез, в поисках... Пестро и
мрачно, как на витраже в каменной оконной розе2.
Около девяти часов мы пришли к супругам Г. Нас уже ждали; стол красиво накрыт, а на столе МАСЛО. После отъезда из
Парижа я не видел сливочного масла. Госпожа Г. внесла огромный ковш дымящегося шоколада на молоке. (Записать в блокноте: запах горячего шоколада в солнечной комнате в девять
утра, открытые окна, в окна струится та особая свежесть, которая бывает только перед жарой.) Мы принялись есть и устроили с Тадеушем концерт под аккомпанемент улыбающихся бельгийцев: prenez, je vous en prie3. Мы много говорили о нашем и
их возвращении, о том, какие будут отношения, и вообще обо
всем. Они радуются, поскольку два дня назад получили сообщение, что оба их ребенка живы и нашлись. В начале мая они отправили детей в лагерь отдыха, а потом все рухнуло; у родителей не было возможности добраться до них, пришлось бежать
вместе с волной бельгийских беженцев. С мая по настоящее
время они не знали, что происходит с детьми. Наверное, самое
ужасное в этой войне, что она разбрасывает людей в разные
стороны и невозможно найти друг друга. Началось это в Польше, продолжилось во всей Европе.

[154]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

В дверь постучали, и бельгийский служащий сообщил д-ру
Г., что несколько демобилизованных французских солдат
просят вспоможения.
1
— Французских? Tiens, tiens .
Мы выглянули в окно. Их было шестеро, ободранных, грязных, почти босых. Д-р Г., указывая мне на них рукой, сказал:
— Видите, вот так каждый день, а ведь у них свой французский Красный Крест, только оттуда их прогоняют и не хотят
ничего давать. Везде у них беспорядок и кошмарная бюрократия. Перед здешним французским Красным Крестом стоит
задача помогать мирному населению, поэтому о солдатах они
не заботятся вообще. С какой стати мы, бельгийцы, должны
помогать еще и французам?
Госпожа Г. стала настаивать на том, чтобы им ничего не
давать. Rien! Почему женщины, начинающие работать в социальных организациях, зачастую превращаются в антипатичных бессердечных обезьян? Из премилой, мягкой, пофламандски пухлой женщины в один момент вылезли
резкость и беспощадность. Большинство бельгийцев говорит
о французах как о низшей категории людей. Еще у моря д-р
Г. часто говорил мне, что так называемое величие французской нации, гений народа — это построенное прошлыми поколениями здание, за которым тщательно следят и постоянно подкрашивают все более яркой и все более дешевой
краской. А сейчас им не хватило даже краски.
Тем временем французы внизу с упорством добивались своего. Тадеуш посмотрел на них и тоже с презрением заявил:
“Надо дать им что-нибудь, зачем отыгрываться на улиткожорах”. Д-р Г. спросил меня, что говорит Тадзио, и я перевел. Определение улиткожор ему понравилось, он приказал выдать им
по паре обуви на веревочной подошве, носки, рубашки и свитера. Они просили еще мыла, но мыла им не дали. “Pourquoi
du savon? Ils se lavent si peu...”2 Солдаты ушли. Вся сцена натолкнула меня на размышления. Как много в мире зависит просто
от чьего-либо хорошего или плохого настроения, от чьей-либо
реплики? Мы все ходим со шляпами, полными лотерейных билетов и одной рукой протягиваем свою шляпу кому-то, а другой — вытаскиваем билетик у кого-то. Когда я делаю человеку
что-нибудь хорошее, не означает ли это, что он вытащил у меня удачный билет, что ему повезло? Ну и какие чувства могут
существовать между народами? Пожалуй, только более или менее доброжелательное презрение. Когда взаимное презрение
достигает равной интенсивности, народы начинают друг друга

1. Ну, ну (фр.).
2. “Зачем им мыло? Они и так редко моются…” (фр.)

1. Район Варшавы.
2. Джеймс Хопвуд Джинс (1877—1946) — британский физик-теоретик, астроном, математик.

Анджей Бобковский. Наброски пером (Франция 1940–1944)

взаимно терпеть, сохраняя при этом правила хорошего тона,
навязанные им общей культурой и родителями. Немцы, несмотря ни на что, вероятно, были воспитаны другими родителями, чем остальная часть Запада, и всегда ведут себя по-хамски. Я ненавижу их не только из-за войны, а из-за [155]
ИЛ 6/2021
предательства семьи и родителей. Эта война — уже не драка за
общим столом за то, чтобы получить больше шоколадного крема, а драка взрослых за наследство, за все наследство и все достижения. Война 1870 года была дракой за крем. В 1914—1918
немцы начали судебный процесс по факту наследования, проиграли его в первой инстанции и сейчас подали апелляцию.
Но, ради бога, ведь есть же еще справедливость. (Я смотрю в
звездное небо и молюсь о ней.) Стоп! — система Скарлетт
О’Хары — подумаю об этом завтра.
Была уже почти половина одиннадцатого, когда мы начали
готовиться к отъезду. Госпожа Г. всунула нам еще огромный
пакет сухого молока (снова стала мягкой и пухлой, и молоко
подала мне таким движением, будто давала его из своей большой груди), еще положила сыр и мыло. Мы укрепили груз на
велосипедах с учетом прибавившихся запасов. Добавилось в
общей сложности несколько килограммов, а при такой перегрузке каждые сто граммов как центнер. Примерно в одиннадцать мы стали прощаться. Может, еще когда-нибудь увидимся.
Направление на Арль. Небо облачное, тепло. Город Ним оставляем слева и едем по шоссе второй категории. Так мы избегаем патрулей жандармерии, которым трудно объяснить, что по
этой дороге мы едем в Париж. Иногда падает несколько капель
дождя. Едем не спеша. Лиственные островки лесов между прудами, везде плоско. Тадеуш говорит: “Совсем как Вавер1”. В СенЖиле пьем пиво с лимонадом на веранде большого бистро. Тадзио меня тиранит: “Почему ты не пишешь, черт возьми? Потом
будешь калякать до поздней ночи, и все наши свечи сожжешь”.
Настроение сонного воскресенья в маленьком городке. По улицам слонялось несколько расквартированных здесь летчиков,
гуляющих с девушками или группами стоящих возле домов, и
всем не хватало солнца. Здесь день без солнца, как салат без
оливкового масла и обед без вина: трудно проглотить. Было
мрачно, а серые каменные дома выглядели так, будто были построены из пыли. Совершенно бесцветные, безнадежно однообразные. Рев мотоцикла здесь как стук молотка в пустой комнате.
Дж. Джинс2 пишет, что солнце в сутки излучает несколько тысяч килограммов света. Здесь, на юге, день без солнца действи-

[156]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

тельно “недовешенный”, и это весовое мошенничество отчетливо чувствуется. Просто хочется с негодованием вернуть день
обратно. Я засыпал на стуле. После просмотра карты мы решили, что еще сегодня нам нужно отъехать на приличное расстояние от Арля, чтобы завтра быть в Марселе. Мы взяли быстрый
темп и мигом проскочили Арль. Все время серый день, тупой и
половинчатый. Иначе его нельзя назвать. Мне не хотелось даже
идти смотреть римскую арену. Зато я купил яиц.
Поворачиваем на юг и въезжаем в пустыню Камарг. Переход от зоны зелени к бескрайней рыжей и каменной равнине
совершенно внезапный. Под вечер погода улучшается, и только на северной стороне неподвижно замерла масса черных облаков. Камарг — действительно пустыня: хорошо асфальтированная дорога, и больше ничего. По сторонам, куда ни глянь,
коричневая плоскость, усеянная камнями. Иногда какое-нибудь
карликовое деревце или колючий куст. Нас беспокоит, что нигде нет воды. Проезжаем пять километров пустыни — ничего.
Проезжаем десять, и тоже ничего. Уже поздно, и медленно наступает темнота. Через пятнадцать километров — пусто. Как
обычно в таких случаях, нам хочется пить вдвойне. Но тут я
кричу Тадеушу: “Есть!” — “Что?” — спрашивает он сзади. “Оазис!” У дороги виднеется черная купа кустов и деревьев, а дальше, почти на горизонте, очертания фермы. Подъезжаем к оазису, это большая электрическая скважина. В здании, где
находится скважина, с тихим журчанием работает электрический мотор, насосы качают воду и наполняют ею каменное корыто, откуда она стекает в канавы, распределяющие ее дальше.
Рядом со скважиной полоса травы и кустов, дальше виноградник и небольшая молодая рощица. Зелено только в пределах
ирригационных рвов, за наружным рвом — пустыня. Пучок волосков на лысине, тщательно сохраняемых с помощью “Силвикрина”1. Конечно, при виде воды нам расхотелось пить. Я
быстро ставлю палатку, Тадзио собирает дрова. Место для ночлега отличное. Мы готовим ритуальный бульон с лапшой, яичницу с помидорами, измельченные в молоке кексы с виноградом, вино. Вышла луна и светит ослепительно. На севере, в
черной массе туч, сверкают молнии. Выпадает такая густая роса, что мы влезаем в палатку, чтобы не промокнуть. Чудесная
ночь. Тадзио, как обычно, засыпает с горящей сигаретой во
рту. Тишина абсолютная, даже скважина перестала постукивать. Ее отключили на ночь. В угасающем огне иногда что-то зашипит, треснет, появится маленькое пламя и скроется. “Отче
наш, сущий на небесах...”

1. “Силвикрин” — фирменное название бриллиантина компании “Бичам”.

Ханна Кралль
[157]
ИЛ 6/2021

Правнук
Рассказ
Перевод Светланы Панич

1
НА живет на Фарной1, на первом этаже, вместе с отцом. Дом у них основательный, из неоштукатуренного
красного кирпича. Через сто лет домом завладеет внучка Хая. Хая выйдет замуж за купца Мотла; он будет поставлять
из России собольи меха, разбогатеет и купит еще несколько таких же солидных домов на Фарной. Меха будут пересыпать
нафталином. Сто пятьдесят лет спустя ее правнук, профессор
медицины Натан Б., будет вспоминать, как от деда Мотла пахло смесью одеколона, нафталина и собольих шкурок.
А пока на дворе первая половина XIX века. Есть еще и улица Фарная, и двухэтажный кирпичный дом на углу. Она живет
с отцом. Мать умерла пару лет назад. Хая родилась поздно.
Отец уже совсем потерял терпение и стал помышлять о раз-

О

© Hanna Krall
© Светлана Панич. Перевод, 2021
Публикуется с любезного разрешения автора.
1. От польск. Fara — второй по значимости после кафедрального собора главный храм города. “Фарной” было принято называть улицу, которая вела к
этому храму. (Здесь и далее — прим. перев.)

[158]
ИЛ 6/2021

воде, но мать вымолила у него последний шанс. Поехала в
Чернобыль. Получила благословение чернобыльского цадика Мордехая1 — и через год на свет появилась Хана-Рахиль.
После смерти матери она подолгу сидела на кладбище.
Как-то возвращалась в потемках, споткнулась о чье-то надгробье — и упала. Нашли ее только на следующее утро. Несколько недель она пролежала в забытьи (“И наверное, с воспалением мозга”, — скажет сто пятьдесят лет спустя профессор
медицины, ее правнук).
На сей раз в Чернобыль поехал отец.
— Возвращайся домой, — сказал цадик. — Твоя Хана-Рахиль здорова. Много радости и горя она тебе принесет.
Отец нашел девочку в полном сознании, добром настроении и без температуры.
С каждым днем у нее прибавлялось сил.
А когда наконец она встала, оказалось, что знает наизусть
все Пятикнижие.

2

“Память, говори”

Живет она уединенно. От сверстниц — одни насмешки. Избегает разговоров, изучает книги. Молится. На молитву, как мужчина, покрывается талесом. Начинает толковать Писание — и
все вокруг дивятся глубине ее суждений. К ней стекаются люди. Она разъясняет, советует, изгоняет демонов. Кто-то из посетителей просит вернуть ему слух. Она сначала колеблется,
потом робко прикасается к ушам больного — ручки у нее нежные, маленькие, с пухлыми, как у ребенка, пальцами, — и глухой вскрикивает: “Я слышу!”. К ней начинают привозить больных. Приводят заблудших. Едут с Волыни, из Люблина, даже из
Львова. Ее величают Ludmere Moid, Людмирской девой2. Людмиром евреи называли Владимир-Волынский.
В доме на Фарной становится тесно, и отец неподалеку от
дома, на Сокальской, строит для нее бейт-мидраш3. Там, в отдельной комнате, она принимает последователей и размышля1. Цадик Мордехай Тверский (ок. 1770—1837) — сын основателя династии
чернобыльских хасидов Менахема Нахума Тверского, известный как
Чернобыльский Магид.
2. Людмирской девой называли Хану-Рахиль Вербермахер (ок. 1806 —
ок. 1888) — единственную женщину-цадика в истории хасидизма. Хасидское
предание о ее судьбе легло в основу знаменитой пьесы еврейского писателя, драматурга и этнографа Ан-ского (Семена Раппопорта, 1863—1920)
“Дибук”, а также послужило одним из источнков романа И. БашевисаЗингера (1902—1991) “Шоша”.
3. Бейт-мидраш — дом учения. В иудейской традиции так называется место
для постоянного изучения Торы.

ет. Очень устает, бледнеет с каждым днем. Страдает от головных болей и все больше напоминает тех пылких существ, тех
охваченных жаждой разговоров с Богом, просящих о знаках
евреек, о которых через сто лет после Людмирской девы узна[159]
ет весь мир.
ИЛ 6/2021
“Когда мы всем естеством чувствуем потребность в необходимой нам вести, когда взываем об ответе, а он не дается, в
эти минуты мы прикасаемся к молчанию Бога”, — напишет одна из них1, а другая будет молить Бога о том, чтобы Он принял ее жизнь в жертву умилостивления, сокрушил сатану и не
допустил новой войны. “Я хотела бы, — добавляет она нетерпеливо, — отдать себя еще сегодня, потому что часы уже бьют
полночь...”2 Наивная... Она будет верить, что только ее жертвы не хватает Богу. Тому самому, Которому ничего не стоит
заполучить в жертву шесть миллионов. В том числе Хаю,
внучку Людмирской девы, и сыновей Хаи, их жен, детей и
всех прочих жителей улицы Фарной.

Но, к счастью, на дворе все еще XIX век.
В бейт-мидраше Людмирской девы появляется цадик Мордехай из Чернобыля. Тот самый, который благословил ее мать
и некогда вернул к жизни саму деву. Он — самый почитаемый из
ныне живущих цадиков, первый из тех тридцати шести разбросанных по всему миру праведников, на которых держится мир.
Это он в лесу, на глухой поляне, встречается с Мессией, Сыном
Давидовым. Ему предстоит сообщить Мессии, что настало время прийти к людям.
Цадик из Чернобыля убеждает Людмирскую деву вернуться к обычной жизни.
Он говорит о святости. Человек, который ищет святости,
должен познать грех и соблазн.
— Не гаси в себе человеческих страстей, — наставляет, прощаясь, цадик. — Живи, как любая женщина. Падай, смиренно
поднимайся и помогай подняться другим.
Хана-Рахиль выходит из уединения.
Благосклонно принимает первого из представленных ей
ученых и благочестивых мужей.
Становится с ним под свадебный балдахин.

1. Речь идет о французском философе Симоне Вейль (1909—1943).
2. Имеется в виду монахиня-кармелитка, еврейка по происхождению, Эдит
Штайн (1891—1942), погибшая в Аушвице.

Ханна Кралль. Правнук

3

[160]
ИЛ 6/2021

Ей обрезают русую косу и надевают парик. Маленькими,
нежными ручками она прикасается к искусственным волосам. Не взглянув в зеркало, идет в супружескую спальню.
Она просыпается перед рассветом.
С тревогой и недоумением вдруг осознает, что не знает
ничего. Ни иврита, ни Торы.
И, забыв об обязанности смиренно подниматься после падений, гневно кричит:
— Так вот что Ты выдумал? Так вот он, Твой знак?!

4

“Память, говори”

Сто лет спустя дом на улице Фарной станет собственностью
Хаи, которая выйдет замуж за купца Мотла. О Людмирской
деве — со страхом, смешанным с обожанием, — она будет рассказывать своим детям и внукам.
В бывшей комнате Ханы-Рахили поселится нотариус. Первый этаж займет аптека. Смуглую, черноволосую жену аптекаря признают самой красивой дамой во Владимире-Волынском.
Второй красавицей прослывет жена директора гимназии.
Жена аптекаря будет моложе мужа на двадцать лет и влюбится в местного доктора, ничем не примечательного блондина. Доктор бросит ее ради Цили, студентки юридического
факультета, внучки Хаи и правнучки Ханы-Рахили.
Правнучка Циля не захочет возрастать в святости. Свободно, даже вызывающе свободно, с точки зрения владимиро-волынских блюстителей нравов, будет разъезжать она по всему
городу с новым женихом, да еще в открытых дрожках. Летом,
в субботу после обеда, они уезжают подальше, по дороге, что
ведет к Устьлугу. Доктор, несмотря на жару, поднимет верх
дрожек — и Циля увидит будущего профессора медицины Натана Б. Он примостился сзади, на поперечине между колесами.
Что он там делает? Во-первых, будущий профессор просто обожает так ездить. А во-вторых, ему хотелось бы знать, чем это занимается его племянница Циля на долгих прогулках.
К сожалению, племянница быстро прогонит его с любимого места.
Так будущий профессор и не узнает, чем занимаются эти
двое в закрытых дрожках на проезжем тракте среди запахов
сена, конского помета и прогретых солнцем сосен.

5
Последнее лето будет совсем обычным летом для жителей
Фарной.

1. Здесь и далее курсив автора.

Ханна Кралль. Правнук

Отец Цили, Моисей Б., займет пост вице-бургомистра и
каждое утро будет добросовестно отправляться на службу. Заезжать за ним будет двуконный магистратский фаэтон с извозчиком-украинцем.
[161]
Циля бросит доктора, выйдет замуж за университетского ИЛ 6/2021
приятеля и привезет его в родной город. С гордостью покажет
бейт-мидраш на Сокальской. “Слышал о Ludmere Moid? Так
это моя прабабка, Хана-Рахиль. Здесь она молилась...” А над Лугой скажет: “Смотри, как медленно течет... Тут даже против течения легко плыть”. Покажет ему и леса в Пятиднях, по дороге
на Устьлуг, покажет сосны и лещину: “Тут мы каждое лето собирали орехи. Целые корзины приносили домой. На Новый
год бабушка Хая пекла с ними пироги, а на Пурим толкла с маком и медом...”
Марек Б., зубной врач, брат вице-бургомистра и отец будущего профессора медицины, будет принимать пациентов, а
вечером засядет за преферанс в мужской компании. С комиссаром полиции, который погибнет в Катыни. С бывшим графом, которому чудом удастся убежать из лагеря. С хозяином
книжной лавки, украинцем, который при советской власти
станет председателем горсовета1.
Отыля, жена зубного врача, увлечется дамским журналом
“Ева”. По “личным причинам” ее заинтересуют беседы с современным цадиком — женщиной, живущей в Иерусалиме. Цадик
Сура Шлоймца горит желанием просвещать евреек, чтобы те
не оправдывались, как наша праматерь Ева. “Не знала, дескать,
что нельзя срывать яблоко”, — пыталась она уверить Творца.
Ей, видите ли, лично об этом не сообщили. “Так станем же
учиться, — призывала женщина-цадик, — чтобы нам не выдумывать глупые отговорки, когда предстанем перед Всевышним...”
На рассвете Сура Шлоймца молится о приходе Мессии. Потом
принимает страждущих. Дает им травы, которые в Святую
Землю из Перемышля присылает дедушка цадика Суры.
Отыля Б. дочитает статью — и посвятит один час занятиям с точильщиком Хаимом. Хаим будет наводить страх на
весь город. Но однажды сын Отыли, будущий профессор медицины Натан Б., вытащит из реки тонущую сестру Хаима
Двойру — и точильщик станет его лучшим другом. Мадам
Отыля проникнется сочувствием к хулигану, начнет учить
его польскому, а также иностранным языкам, станет убеждать, что он способный мальчик и должен-таки сдать выпускные экзамены. Но поскольку все это произойдет в последнее

[162]
ИЛ 6/2021

лето, до экзаменов дело не дойдет. А Отыля Б. так и не подпишется в будущем году на дамский журнал “Ева”.
Но пока что лето. Молодежь с утра до ночи над Лугой, на
пляже. У Шлёмы, крепкого мужчины с седой бородой по
грудь и голосом пророка, они возьмут лодки, переправятся на
другой берег и пойдут по лугам далеко-далеко, вверх по течению.
Бейби, правый нападающиий “Аматоров”, будет ловко
прыгать в воду (“Аматоры” в то лето выиграют у команды
“Вперед” из Яновой Долины и даже у “Стрельца” из Луцка).
Рая, дочь фармацевта и невеста Бубы, будет позировать
пред “лейкой”. “Вы готовы? — спросит приятель-фотограф. —
Два снимочка за пятьдесят грошей”. — “Ах, будьте так любезны”, — улыбнется Рая, поправит жакетик с вырезом и кокетливо прищурит зеленые глаза.
Брошенный Цилей одинокий доктор погрузится в чтение
медицинского журнала.
Будущий профессор медицины Натан Б. уляжется на одеяле со своей любимой Тавочкой, дочкой продавца цветов Айзика.
А помощник аптекаря Ёня запоет самый модный в то лето
шлягер:

“Память, говори”

Утомленное солнце
Нежно с морем прощалось,
В этот час ты призналась,
Что нет любви...

Вечером все они усядутся на скамейке перед ларьком с мороженым. Купят по стакану воды с малиновым сиропом, которая дешевле мороженого, и заведут беседу на серьезные темы.
О евреях: опять их где-то зарезали.
О войне: все о ней говорят, а они считают, что войны не
будет.
О мире: какой он — злой или добрый?
О коммунизме: это он защитит евреев от ножей, войн и
недоброго мира.
Путь молодых владимиро-волынских евреев к коммунизму
начнется на улице Фарной. По соседству с домом Ханы-Рахили, перед деревянным ларьком с мороженым и газировкой.
А на дворе будет стоять последнее лето перед войной, которую Бог не пожелает отвратить — несмотря на все пылкие
просьбы о жертве умилостивления.

6
В сентябре Владимир-Волынский займет Красная армия — и
сразу на станции появятся товарные вагоны. С каждым
[163]
днем — все больше и больше. В конце концов вагонами заста- ИЛ 6/2021
вят все подъездные пути.
Морозной декабрьской ночью уйдет на восток первый
транспорт. Начнется депортация “врагов народа”. Тогда закончится вера Натана Б. в коммунистические идеалы. Начнется страх перед ними.
Будущий профессор Натан Б. вернется во Владимир-Волынский после непродолжительной службы в Красной армии.
После смертного приговора за саботаж, замененного потом
десятью годами. После лагеря на Колыме.
Прочитает на вокзале написанное кириллицей — “ВЛАДИМИР-ВОЛЫНСКИЙ”. Пойдет на Фарную и остановится
перед домом бабушки Хаи и деда Мотла.
Увидит на улице, перед домом, гору коробок с надписью “Наробраз”. Теперь путь к дому шел через народное образование.
Он поднимется на второй этаж. Увидит, что комната бабушки и деда открыта и совершенно пуста. Ни мебели, ни домашней утвари, даже запахов никаких — ни одеколона, ни
нафталина, ни собольих шкурок.
Комната справа, дяди Мотла, тоже пуста.
В гостиной и спальне родителей, Отыли и Марка, он увидит чужих людей за чужими конторками. Из кабинета отца будет доноситься громкий стук. Он приоткроет дверь. Увидит
стоящего на стремянке молодого человека с молотком и картиной в руках. На картине — золотое пшеничное поле, по полю
идет Сталин и ведет двоих детей — девочку и мальчика. За Сталиным — тракторы, дальше — подъемные краны и новые дома.
За домами светит солнце, и от него в разные стороны расходятся длинные золотые лучи...
Молодой человек повесит картину и обернется к Натану Б.:
— Вы кто?
— Я? — задумается Натан. — Я никто... Я так просто...
Повернется, выйдет на улицу Фарную и пойдет куда глаза
глядят.

8
Он будет идти в сторону Луги.
Не останавливаясь, пройдет мимо места, где причаливал
свои лодки бородатый Шлёма.

Ханна Кралль. Правнук

7

[164]
ИЛ 6/2021

Пойдет вверх по течению и присядет на пень напротив
пляжа.
Пляжа не будет. Берег зарастет тростником и густым кустарником.
Он станет вглядываться в заросший берег и склоны, но
так ничего и не увидит. Ни Бубы, ни Раи. Ни Двойры, ни точильщика Хаима. Ни Ёни, ни фотографа с “лейкой”, ни лекаря, ни аптекаря с женой-красавицей. Ни родителей, ни дядьки, вице-бургомистра. Ни племяницы Цили, ни своей
семнадцатилетней сестры Рахильки, ни Тавочки, ни ребят,
что сидели тогда перед ларьком.
Он знает, где они. В Пятиднях, по дороге, что ведет к
Устьлугу.
Все там.
В одном, общем рву, в сосновом лесу, недалеко от лещины.
Откуда каждую осень привозили они бабушке Хае полные
корзины орехов.
Все.
И все же он будет сидеть и всматриваться в противоположный берег. В сумерках вернется на вокзал. В поезде он задремлет и услышит голос, который с тех пор будет появляться в его снах до конца жизни:
— Не надо туда ходить. Там больше нет никакой реки.

“Память, говори”

9
Он перестанет быть Натаном. Оставит Натана под Лугой, речкой, которой больше нет. С тех пор будет Янушем Б. Закончит
медицинский. Станет исправлять промахи Господа Бога.
Создавая очередного человека, Бог время от времени задумывается, устает, начинает скучать или решает пойти
пройтись. И тогда человек рождается недоделанным — без
носа, уха, щеки или губ. Януш Б. обязан изъян исправить.
Хрящик он возьмет из ребер, между шестым и седьмым, там,
где их больше всего, кожу — со лба и с живота. Смастерит из
кожи и хрящиков недостающую часть — и пришьет ее пациенту. Он лечит младенцев, которые рождались без нёба. Их
нежные ткани — строительный материал, из которого он соорудит что-то совсем новое. Созданные им носы, уши, нёбо
будут утверждать, что они — настоящие. Будут по-настоящему
расти и радовать хозяев. Фотографии пациентов Януша
Б. появятся в учебниках хирургии. Американская клиника
предложит господину профессору кафедру. Американские
студенты будут сосредоточенно следить за его руками — маленькими, нежными, с пухлыми, как у ребенка, пальцами.

10

1. Яблоки такие сладкие (англ.).
2. Daniel Weissbort. Inscription. — New York, 1993.

Ханна Кралль. Правнук

Он поселится в маленьком, тихом городке, где-то в центральных штатах. Состарится и примется описывать свою жизнь:
[165]
Колыма, медицина и Владимир-Волынский. Под крылышком ИЛ 6/2021
бодрой и энергичной американской жены. В часе езды от реки Миссисипи.
— Apples are so sweet1. — Жена внесет фрукты в гостиную и
радостной, белозубой улыбкой постарается выразить всю
сладость яблок. — So sweet... — А он почувствует сладость осенних яблок из их сада. Осенние яблоки съедали, антоновку и
ранет укладывали в сундук и пересыпали соломой. Через некоторое время сундук открывали и выбрасывали испорченные плоды. Всю зиму в доме стоял запах яблок.
(Эти запахи — дома бабушки и родительского дома — слились в неповторимую смесь из собольих шкурок, одеколона и
прелых яблок. В гостиной профессорской виллы. В часе езды
от реки Миссисипи).
Всю важность того, что неважно — запахов, лиц соседей,
что жили на Фарной, праздничного платья бабушки Хаи, темно-синего, бархатного с гипюровым воротничком... — он
осознает, слушая стихи своего приятеля и пациента, профессора английской литературы.
Приятель, сын евреев из Варшавы и Сосновца, никогда не
расспрашивал родителей о мире, из которого они пришли. О
той, ушедшей, цивилизации. Жил несчастной любовью и писал о ней длинные, никому не нужные стихи.
Когда родители умерли, он начал писать стихи о незаданных вопросах. Просил профессора рассказать об улице, о доме напротив, о лицах соседей и бабушкином платье. “Мама...
Не говори о великом, расскажи мне о малом...”2
Не успевший расспросить приятель попадет в клинику
профессора Б. с раком щеки. По вечерам они будут слушать
еврейские песни. Приятель расскажет об отце из Сосновца,
который не пропустил ни одного дня на своей трикотажной
фабрике в лондонском East End’e. Даже на смерть не взял отгул — умер во время отпуска. Прочитает стихи о его последних словах. Слова были такие: “Ой-вэй...”, что в английском
написании выглядит как oy vay. Профессор Б. задумается:
“Вздыхают ли еще oy vay евреи в Сосновце?”

[166]

“Память, говори”

ИЛ 6/2021

— Американские евреи стали американцами, — скажет на
прощанье приятель, избавленный профессором от рака щеки. — Я американцем не стал. Не стал и англичанином, хоть
закончил Кембридж. Надеялся, что приеду в Сосновец — и почувствую себя польским евреем. Не почувствовал. Возможно,
моя родина — стихи о незаданных вопросах.
Беседу об этих пустяках прервет глухой удар о стеклянную
стену, отделяющую комнату от сада. О стену разобьется птица, большая, вызывающе красивая, с голубыми крыльями.
Примет прозрачное стекло за воздух, врежется в него — и упадет на землю.
— Потеряла сознание, — поставит диагноз профессор Б. —
Оставим ее в покое.
Посмеется над предположением, мол, за ним прислали.
Он не будет верить ни во что — ни в знаки, ни в птичьих
посланцев, ни в души.
“Душа — это наши мысли, наши дела, наша совесть и любовь, и она умирает вместе с нами”, — напишет он в своей
книжке.
Людмирская дева не обрадовалась бы, узнав, что ее правнук не верит в души.
Зато верит в Колыму и в Пятидни.
А также в гены, благодаря которым руки даже через сто
пятьдесят лет передаются по наследству.
Он первым заметит, как зашевелится голубое крыло, и
птица за стеклянной стеной откроет глаза.
Равнодушно проводит ее взглядом.
— Это хищница, blue jay1. Небось высмотрела белочку и нацелилась. Ну ничего, еще где-нибудь поймает, на поздний
ужин.

1. Голубая сойка (англ.).

Польша—Россия

Юзеф Чапский

[167]
ИЛ 6/2021

Блок и тайная свобода1
Эссе
Перевод Анастасии Векшиной

...что слову если не хватает воздуха...2

Французские журналы сообщили новость от 12 января из Москвы: советские литераторы Симонов, Фадеев (председатель
Союза писателей), Эренбург, Федин и Макаров подверглись
нападкам со стороны большевистской партийной газеты
“Культура и жизнь”; их критиковали за идеологические отклонения. Симонов провинился в “Дыме отечества” тем, что “это
произведение недостаточно показывает превосходство социалистического строя над современными буржуазными системами”, а Фадеев — тем, что, рассказывая в “Молодой гвардии” ис-

© Jоzef Czapski
© Анастасия Векшина. Перевод, 2021
Переводчик выражает огромную благодарность за консультацию проф.
Дине Махмудовне Магомедовой.
1. Впервые это эссе под названием “Swoboda tajemna” (“Тайная свобода”)
Чапский опубликовал под псевдонимом Марек Сенный в парижской
“Культуре” (см.: Kultura, 4, 1948, s. 93—99). (Здесь и на стр. 170 — прим. ред.;
далее — прим. перев.)
2. Строка из стихотворения “Cacka” (“Безделица”) Циприана Норвида в
переводе Анастасии Векшиной.

[168]

Польша—Россия

ИЛ 6/2021

торию российской деревушки, оккупированной немцами, описал панику, охватившую жителей, и не подчеркнул, что это мог
быть лишь исключительный случай. Ведь известно, что русский и советский крестьянин — всегда герой, а страха в государстве большевиков не существует.
Так значит, уже не Ахматову, не Зощенко, а подневольных
из подневольных, тех, кто при любой возможности воспевает в своих речах величие советской культуры и ее превосходство над Западом, сегодня жестоко наказывают за то, что они
пишут о Советском союзе недостаточно “патриотично”, недостаточно хвалебно.
Русская литература, всего за 150 лет превратившаяся в одну из крупнейших в мире, усыхает, подрезанная на корню
тридцатилетней советской культурной политикой. Книги, издающиеся сегодня в Советской России, невозможно даже
сравнить с тем, что мы привыкли считать русской литературой, покорившей земной шар. Нет на свете ни одной болееменее крупной библиотеки или книжного магазина, где мы
не нашли бы, например, Толстого, Достоевского, Чехова и
Горького, нет ни одной страны, так или иначе не ощутившей
влияние русской литературы. Она ослепительно сияет повсюду, но лишь как звезды, которые на самом деле давно погасли, и только их свет долетает до земли, а нам кажется, что
светила еще живы.
Количество издаваемых за границами России переводов с
русского, исследований о русской литературе, о русской жизни, о русской истории, о современной ситуации в России растет лавинообразно. После эпохи огромной популярности Толстого (еще до 1900 года), которая, впрочем, вовсе не прошла,
началось “открытие” и узнавание Достоевского, чему способствовала, прежде всего, книга Андре Жида1 и его лекции о Достоевском, прочитанные в театре “Вье Коломбье” около 1908
года. После той войны2 русская политическая проблема, русская революция и огромная волна русской эмиграции на Западе
во стократ усилили интерес к русской литературе. Для Жида,
Мальро, Мориака и целой плеяды менее известных писателей
Ставрогин и Шатов, братья Карамазовы, даже Смердяков и
Лебядкин стали персонажами, которых цитировали в разговорах, как близких знакомых. Весь Достоевский был переведен
заново, его “Записки из подполья” вышли тогда на французском в двух крупных издательствах в двух разных переводах.

1. Andrе Gide. Dostoevsky. — Paris, 1949.
2. Имеется в виду Первая мировая война.

1. Жан Геенно (1890—1978) — французский эссеист, педагог, литературный
критик. Участник Сопротивления. Хроника, которую он вел в годы нацистской оккупации, после Второй мировой войны была издана под названием
“Дневник темных лет”.
2. Здесь и далее курсив автора.
3. Романы-эпопеи (фр.).
4. Nina Berberova. Alexandre Blok et son temps, suivi d’un choix de pofmes. —
Paris: Еdition du Chgne, 1947.

Юзеф Чапский. Блок и тайная свобода

“Feux Croisеs” издали “Апокалипсис нашего времени” и “Уединенное” Розанова с замечательной статьей об авторе, Геенно1
цитировал лекции Блока, Арагон, тогда еще сюрреалист, прекрасно переводил Маяковского, не говоря уже о том, что Горь[169]
кий и Чехов продавались в каждом книжном. Шла волна пере- ИЛ 6/2021
водов всей2 русской литературы. Гоголь с иллюстрациями
Шагала, Щедрин, ну и плеяда советских писателей, например
позднее расстрелянный, но в свое время ультрасоветский
Пильняк, вплоть до авторов второго и третьего ряда. В то же
время писатели-эмигранты — Мережковский, Бердяев, Ремизов, Бунин — издавались на всех языках. Бунин получил Нобелевскую премию.
Сегодня погасло пламя русской литературы на советской
земле. Русские писатели так или иначе уничтожены или попросту поумирали. Те, кто еще жив, молчат; публикуются и
шумят, в основном, “лакеи и временщики”, которых, несмотря на их старания и слепое следование “культурной политике”, все равно распекает партийная верхушка. Количество
писателей-эмигрантов несоизмеримо уменьшилось, некоторые уже пишут сразу по-французски.
И все равно интерес к русской литературе и влияние классической русской литературы не убывает. Здесь, в Париже,
готовятся новые французские переводы Пушкина, все чаще
выходят новые издания Достоевского. Одна за другой сыплются биографии того же Пушкина, того же Достоевского,
получают награды romans fleuves3 о русской жизни, вышедшие
из-под пера офранцузившихся русских.
Среди этого половодья публикаций отдельного внимания
заслуживает книга о Блоке, недавно появившаяся на прилавках книжных магазинов. Нас, поляков, она должна особенно
заинтересовать, потому что судьба трагического поэта показывает, что будет со всяким искусством, достойным так называться, в атмосфере советской или похожей на советскую “культурной политики”.
Книгу написала по-французски русская поэтесса Нина
Берберова, вдова поэта Ходасевича4. Это не только воспоминания о литературной эпохе, которая могла бы показаться

[170]

Польша—Россия

ИЛ 6/2021

нам неактуальной или нас не касающейся. Судьба величайшего поэта предреволюционной России, с 1907 года предрекавшего катаклизм и с болезненным энтузиазмом воспринявшего русскую революцию, история его короткого “романа” с
советской властью слишком мало известна, о ней слишком
упрощенно судит общественное мнение, а тем более искажают советские источники. Замечательная книга Берберовой
освещает судьбу поэта с разных сторон.
Мы, нерусские, знаем Блока, прежде всего, как символиста, автора стихов о Прекрасной Даме, поверх линии поэтов“общественников” второй половины XIX века связанного с
великой поэзией Пушкина, Тютчева и Лермонтова (даже его
поэма “Возмездие”, в которой много полонофильских акцентов, нам мало известна), а главное — как автора “Двенадцати”.
Эта поэма выросла непосредственно из русской народной
песни, частушки1, из голодной революционной улицы Петрограда в январе 1918 года, так же непосредственно, как некогда “Свадьба”2 выросла из деревни под Краковом. Итак, мы
знаем, что поэма “Двенадцать” якобы воспевала правоту октябрьской революции, была проникнута надеждой на то, что
из сегодняшних боев, из крови, преступлений и голода родится новый мир. Во главе двенадцати большевиков с винтовками легко идет сквозь снежную вьюгу по темным улицам
Петрограда бледный Христос “в белом венчике из роз”.
Уже с 1908 года Блок предсказывал гибель Европы. Он пытался осмыслить взаимоотношения интеллигенции с народом и не раз утверждал, что российскую интеллигенцию и
“простой люд” разделяет пропасть, что на современную
цивилизацию надвигается природная катастрофа, а в России
народ уничтожит чуждую ему культуру, как землетрясение
уничтожило Мессину. После революции, а именно после октябрьской, большевистской революции, Блок видит в Советах, в советской власти выражение торжества задавленных в
прежней России стихийных сил и в своей статье 1918 года
“Интеллигенция и революция” пишет: “Мы любили эти диссонансы, эти ревы, эти звоны, эти неожиданные переходы...
в оркестре. Но, если мы их действительно любили, а не только
щекотали свои нервы в людном театральном зале после обеда, мы должны слушать и любить те же звуки теперь, когда

1. В оригинале по-русски латиницей.
2. Имеется в виду пьеса Станислава Выспянского “Свадьба”, написанная
под впечатлением о свадебном празднестве в деревне Броновице под
Краковом. (Прим. ред.)

они вылетают из мирового оркестра”. В другой статье, написанной уже после революции, он выдвигает четкий тезис:
русская интеллигенция хотела уничтожить царскую власть,
хотела переворота, поэтому, следуя логике, должна теперь
[171]
встать на сторону советской власти. В том же январе, вслед за ИЛ 6/2021
поэмой “Двенадцать”1, Блок создает стихотворение “Скифы”.
В нем поэт воспевает слепую стихию, зовет Европу на братский совет и грозит, что, если она не откликнется на этот
призыв,

В ту зиму с 1917 на 1918 год Блок верил в разрушительную,
но возрождающую силу разгулявшейся стихии.
Обожествление этой стихийной силы, соединенное с гениальным предчувствием надвигающихся катаклизмов, обостренный внутренний слух (“во время и после окончания
‘Двенадцати’ я несколько дней ощущал физически, слухом,
большой шум вокруг — шум слитный (вероятно, шум от крушения старого мира)”)3 — это Блок тех лет.
Для русской интеллигенции, в огромном большинстве
враждебно относившейся к октябрьскому перевороту, “Двенадцать”, “Скифы”, некоторые статьи поэта были присягой
на верность революции, были предательством. Что означает
этот Христос, этот символ, словно прославляющий гражданскую войну и кровопролитие? — возмущенно спрашивали в
антисоветском лагере.
Но и победители вовсе не были в восторге от поэмы. Христос во главе отряда большевиков?

1. Эта поэма была конгениально переведена Балиньским. Только после
сравнения с французским переводом в книге Берберовой, где я не смог
найти и тени блоковской музыки стиха, мы можем оценить достижение
Балиньского. (Прим. автора.) Станислав Балиньский (1899—1984) — поэт,
новеллист, переводчик.
2. В польском переводе дословно: “Увидишь ты, окутанное трауром крови, /
Наше подлинное лицо Азиата…”
3. “Записка о ‘Двенадцати’”, 1 апреля 1920 г., цит. по: А. А. Блок. Собрание
сочинений: в 8-ми тт. — М.-Л.: Художественная литература, 1960—1963. —
Т. 3. — С. 474.

Юзеф Чапский. Блок и тайная свобода

<...> Мы обернемся к вам
2
Своею азиатской рожей!
<...>
Не сдвинемся, когда свирепый гунн
В карманах трупов будет шарить,
Жечь города, и в церковь гнать табун,
И мясо белых братьев жарить!..

[172]

Польша—Россия

ИЛ 6/2021

Луначарского, народного комиссара просвещения, этот
символ, “женственный и устаревший”1, раздражает. Каменев
говорит Блоку: “...вы восхваляете то, чего мы, старые социалисты, больше всего боимся”2. Троцкий советует заменить Христа... Лениным. Но как бы там ни было, Блок — величайший
или, по крайней мере, один из величайших поэтов эпохи, выступающий за власть большевиков, — пока что ценный союзник, которым надо дорожить.
Но есть и другая сторона его личности, о которой мы узнаем из книги Берберовой. После 1918 года воодушевление хаосом и революцией, иллюзия полета длится недолго. Слепая преданность сменяется горечью пробуждения. Крыльев нет. Из
горящего здания России поэт не улетел на крыльях высоко и далеко, а рухнул на мостовую. По обрывкам его высказываний, по
коротким заметкам видно, что уже зимой 1920 года он, окровавленный, лежит на этой мостовой. В те дни Блок пишет о “Двенадцати”: “В январе 1918 года я в последний раз слепо отдался
стихии”3. “Те, кто видит в ‘Двенадцати’ политические стихи,
или очень слепы к искусству, или сидят по уши в политической
грязи”4... “Сам я теперь могу говорить об этом (о ‘Двенадцати’)
только с иронией”5. О политике как таковой поэт пишет более
чем с иронией — с презрением и отвращением.
В январе того же 1920 года он отмечает у себя в дневнике: “Искусство с воздействиями какой-либо власти несовместимо”6. В
январе 1921 года записывает: “Мой будущий сборник стихов бу1. Здесь Чапский контаминирует два фрагмента из книги Берберовой. По русскому изданию 1999 г. (с. 218): “И впереди ‘Двенадцати’ он видел ‘женственный призрак’, столь же реальный, как они сами. Блок не понимает, что значит этот призрак. Он закрывает глаза, но по-прежнему видит его. Правые
называют это богохульством и люто его ненавидят. ‘Левые’ — Луначарский,
Каменев — не одобряют этот ‘устаревший символ’. Каменев говорит ему, что
эти стихи не следует читать вслух, поскольку он якобы освятил то, чего больше всего опасаются они, старые социалисты”. При этом переводчики книги
на русский язык делают ошибку: в дневнике Блока речь идет не о Каменеве, а
о его жене, О. Д. Каменевой, которая и пересказывает ему Луначарского.
Слова о “женственном призраке” принадлежат Блоку, а не Луначарскому.
2. Запись в записной книжке Блока от 9 марта 1918 г.: “О. Д. Каменева (комиссар Театрального отдела) сказала Любе: ‘Стихи Александра Александровича
(‘Двенадцать’) — очень талантливое, почти гениальное изображение действительности. Анатолий Васильевич (Луначарский) будет о них писать, но
читать их не надо (вслух), потому что в них восхваляется то, чего мы, старые
социалисты, больше всего боимся’”. Цит. по: А. А. Блок. Полное собрание
сочинений и писем: в 20-ти тт. — М.: Наука, 1999. — Т. 5. — С. 313.
3. В оригинале: “В январе 1918 года я в последний раз отдался стихии не
менее слепо, чем в январе 1907 или в марте 1914” (“Записка о ‘Двенадцати’,
с. 474).
4. Там же.
5. Там же.
6. Запись в дневнике от 13 декабря 1920 г. (А. А. Блок. Собрание сочинений, т. 7, с. 335).

1. Запись в дневнике 1921 г. от 6 февраля: “Следующий сборник стихов,
если будет: ‘Черный день’” (т. 7, с. 403). Здесь у Чапского ошибка в дате, но
вина больше на книжке Берберовой (с. 242): она приводит ряд дневниковых цитат, датируя их 1920 годом (не январем, а просто годом).
2. А. А. Блок. Собрание сочинений: в 8 тт. — Т. 7. — С. 415—416.
3. А. А. Блок. О назначении поэта. Речь, произнесенная в Доме литераторов на торжественном собрании в 84-летнюю годовщину смерти Пушкина.
(Указ. изд. Т. 6. — С. 162).
4. Там же, с. 167.

Юзеф Чапский. Блок и тайная свобода

дет называться ‘Черные дни’”1. А в апреле, всего за пару месяцев
до смерти: “...вошь победила весь свет, это уже совершившееся
дело, и все теперь будет меняться только в другую сторону,
а не в ту, которой жили мы, которую любили мы”2.
[173]
В феврале 1921 года Блок выступает в Петрограде на тор- ИЛ 6/2021
жествах в годовщину смерти Пушкина. Ему приходится повторять свою речь трижды. Зал не может вместить всех желающих, поэт очень похудел, поседел, лицо в красных пятнах,
взгляд тяжелый и погасший. Он всегда в одном и том же белом
свитере и черной куртке.
“Поэт — сын гармонии; и ему дана какая-то роль в мировой
культуре, — говорит Блок. — Три дела возложены на него: вопервых — освободить звуки из родной безначальной стихии, в
которой они пребывают; во-вторых — привести эти звуки в гармонию, дать им форму; в-третьих — внести эту гармонию во
внешний мир”3. Поэт размышляет о Пушкине, но весь зал чувствует, что он хочет сказать. Он говорит уже не о Пушкине, а о
себе: “Поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем; жизнь
потеряла смысл. <...> Пускай же остерегутся [от худшей клички] те чиновники, которые собираются направлять поэзию по
каким-то собственным руслам, посягая на ее тайную свободу и
препятствуя ей выполнять ее таинственное назначение”4.
Когда на одном из последних выступлений публика просит
Блока прочесть “Двенадцать”, его лицо искажает гримаса, это
стихотворение поэт читать не хочет. Что делают тем временем
русские поэты, писатели — его современники? Один, Брюсов,
вступает в большевистскую партию и становится советской
persona grata. Гиппиус и Мережковский уже в 1920 году бегут в
Польшу, в те же дни Сологуб вместе с женой изводится в ожидании выездной визы. В последний момент им велят остаться в
России, и жена Сологуба с горя бросается в Неву, поэт находит
ее останки через год, весной. Розанов, “русский Ницше”, совсем
обнищавший, умирает в еще не закрытом тогда монастыре. Даже Белый, который в 1917 году писал вдохновенные стихи о
России-Мессии, покидает страну революции, чтобы вернуться

[174]

Польша—Россия

ИЛ 6/2021

спустя годы. Гумилев, предводитель акмеистов и муж Ахматовой, расстрелян 3 августа 1921 года.
Через четыре дня после него умирает Блок. Умирает, потому
что ему нечем дышать. На сцене остаются поэты, полностью
присвоенные революцией. Есенин и Маяковский. Оба покончат жизнь самоубийством. Им тоже не хватило воздуха? С тех
пор, со смерти Блока, Советы систематически и последовательно обрубают живые побеги, которые пытаются вырасти на старом пне русской литературы. Доклад Жданова, заставивший замолчать Ахматову и Зощенко, — это уже этап чисток последних
лет. Все, что за этим последует — грубые, плоские статьи в “Известиях” о литературе, о русских писателях, об их обязанностях,
волна словес, воспевающих речь Жданова как веху в истории
русской словесности, море оптимистической риторики о расцвете советского искусства слова, — все это показывает, до чего
докатилось то, что сегодня имеет смелость называться русской
литературой. И это касается не только русских писателей. Корнейчук и еще один украинский советский поэт пишут нашпигованные доносами статьи, в которых с восторгом уверяют, насколько проще и легче пишется после замечательных докладов
товарища Жданова. К общей радости, вновь присоединенные
республики — Эстонская, Литовская и Латвийская — тоже спешат это подтвердить. На писательском съезде ответственный
секретарь Союза советских писателей Латвии восхваляет историческое решение Центрального комитета ЦК ВКП(б) о журналах “Звезда” и “Ленинград” (постановление, которое разгромило эти журналы и наложило запрет на публикации Ахматовой и
Зощенко) и заверяет, что это решение, это постановление “способствует идейному росту латвийских писателей”; литовский советский автор тоже рассуждает о благотворных последствиях
решения ЦК ВКП(б), а делегат от эстонских писателей утверждает, что оно “сыграло огромную роль в развитии эстонской и
советской литературы”. Что общего это имеет с литературой?
Разве то, что становится признаком ее уничтожения, поскольку
дело происходит в государстве, где никакая другая литература,
кроме официальной, существовать не может. Когда читаешь эти
сообщения, можно подумать, что перед нами — “Мы строим канал” Ольшевского1. Но, по правде говоря, смеяться над речами
1. Изданный в Риме в 1947 г. роман Витольда Ольшевского (псевдоним
Ростислава Кемпинского) “Мы строим канал. Воспоминания начальника
отдела планирования” — ироническая антиутопия о вымышленном мире, в
котором главенствует СССР, а другие страны “с восторгом перестраивают
свою психику и все уверенней становятся на рельсы советского пути”.
Основу романа составляет авторское свидетельство о двух годах, проведенных в ГУЛАГе.

1. Ежи Борейша (1905—1952) — польский публицист прокоммунистических
взглядов, создатель газеты Польской объединенной рабочей партии.
2. Стефан Жулкевский (1911—1991) — польский историк литературы и
литературный критик, один из основателей Польской рабочей партии.

Юзеф Чапский. Блок и тайная свобода

запуганных, подкупленных или до крайности наивных писателей не хочется.
Ситуация в Польше иная, и этапы сегодняшней “культурной политики” у нас, может быть, больше напоминают то,
[175]
что происходило с культурой в Советской России 20 лет на- ИЛ 6/2021
зад. В польских журналах выходит много переводов Блока,
можно встретить интересные критические статьи о нем. Борейша1 тоже цитирует Блока, разумеется, его “гордое” стихотворение 1918 года “Скифы”, когда в “Пшекруе”, бросая вызов польскому читателю, пишет: “Да, мы агенты Москвы”.
Стефан Жулкевский2 на Генеральном съезде делегатов
профсоюза польских литераторов во Вроцлаве представляет
тезисы об актуальной проблематике современной литературы, простеганные цитатами из Ленина, Фейербаха и Горького, словно целиком скопированные с Востока. Те же дела, что
после смерти Блока, те же методы, те же цитаты.
“Социальная литература, полезная в современном смысле, — это литература, сознательно связанная с общими ориентирами культурной политики страны”, — так Жулкевский
начинает свое программное выступление. Эти “общие ориентиры”, это “оптимистическое направление” в литературе, необходимость которого подчеркивает Жулкевский и все сторонники режима, указания, что искусство должно быть
прежде всего понятным, поучения не только о том, что писать, рисовать или сочинять, но и как, — все это нам знакомо,
даже слишком хорошо знакомо по нашим соседям. Если среди
этих идеологов и правда есть наивные люди, а вероятно такие
есть, пусть внимательно почитают раздел современной критики в “Литературной газете”, пусть убедятся, до какого уровня дискуссии и литературной культуры доводит этот метод. В
большой издевательской статье о Достоевском, опубликованной в номере 66 от 24 декабря, ведущий критик Ермашов
обвиняет писателя в том, что “его произведения широко и
всесторонне используются в диком, яростном походе на человека, затеянном литературой лакеев Уолл-стрит”.
Как тут не вспомнить Блока и его слова из предсмертного
дневника:
“Искусство с воздействиями какой-либо власти несовместимо”.

[176]

Польша—Россия

ИЛ 6/2021

Когда в России уже не только Ахматову, но и Фадеева с Симоновым ставят в угол, а в Польше Борейша и все Жулкевские
последовательно взялись методом кнута и пряника реформировать отечественную литературу, называя фашистами и реакционерами всех, кто не хочет плыть в русле их инструкций, — трагическая фигура Блока и его слова встают перед
нами, как грозное memento.
“Пускай же остерегутся <...> те чиновники, которые собираются направлять поэзию по каким-то собственным руслам,
посягая на ее тайную свободу и препятствуя ей выполнять ее
таинственное назначение”1.

1. А. А. Блок. Собрание сочинений: в 8 тт. — Т. 6. — С. 167.

Анна Бернхардт
[177]
ИЛ 6/2021

Бездонный архив парижской
“Культуры ”: русские следы
Перевод Светланы Панич

“Для организации Издательского Института в Риме назначаю...” — командный тон, лаконичные фразы, фамилия “Гедройц” — с этого приказа, подписанного семьдесят пять лет
назад генералом Владиславом Андерсом1, началось приключение, которое впоследствии назовут “парижская “‘Культура’” или Мезон-Лаффит”. Такой была первая строка в истории будущего Литературного института, сыгравшего очень
важную роль в жизни не только послевоенной Польши, но
всей Центральной и Восточной Европы.
В 1946 году Институт создается в Риме, но уже год спустя
переезжает в парижский пригород Мезон-Лаффит. Усадьба,
в которой он обосновался, с тех пор почти не изменилась.
Здесь на своих прежних местах остались книги, картины,
предметы, принадлежавшие Ежи Гедройцу и его сотрудникам, а также хранится архив, образовавшийся за полвека дея-

© Светлана Панич. Перевод, 2021
Публикуется с любезного разрешения автора.
1. Приказ генерала Андерса от 11 февраля 1946 г. хранится в архиве
Литературного института (см.: https://staticnowyportal.kulturaparyska.
com/photoimageweb/79/23/jpg-60240b100636d.jpeg). (Здесь и далее — прим.
перев.)

[178]

Польша—Россия

ИЛ 6/2021

тельности Литературного института. В 2009 году ЮНЕСКО
признала этот архив объектом всемирного наследия.
Собранные в нем документы прямо или опосредованно относятся к событиям, определившим историю Центральной и
Восточной Европы второй половины ХХ века. В отчетах, размышлениях, частных записях, в переписке и художественных
текстах запечатлелась общественная жизнь бурного столетия,
судьбы вождей, политических элит и отдельных людей; это своего рода хроника, позволяющая проследить, как под влиянием
идей, у истоков которых стоял Ежи Гедройц, складывалась новая геополитическая концепция и политическая мысль.
Путешествовать по архиву, собрание которого заняло бы
более ста восьмидесяти квадратных метров, можно разными
тропами. Одну из самых интересных подсказывают “русские
следы”; не так давно по ним прошли авторы великолепного,
обстоятельного исследования “Культура-Россия”, вышедшего
под редакцией Петра Мицнера1.
“...Для меня исключительно важен вопрос нормализации
польско-русских отношений, причем не только в политическом
измерении — здесь всегда могут оставаться те или иные разногласия, — но в области культурного сотрудничества. Меня всегда привлекало это дело. Еще до войны я начал бороться с коммунизмом, продолжал эту борьбу в эмиграции, но вместе с тем
мне очень близка русская литература, даже в каком-то смысле
ближе, чем польская”, — рассказывал Ежи Гедройц в 1991 году.
Выстраивать добрососедские отношения с Россией в круге
“Культуры” стремились всегда, тем более что все сотрудники
Литературного института знали русский язык и это явно благоприятствовало многообразным дружеским связям. Одним из
постоянных и незаменимых “собеседников” с русской культурой был сооснователь Института, художник и писатель Юзеф
Чапский. Автор созданных в 1943 году “Старобельских воспоминаний”, рукопись которых хранится в архиве2, увлекательно
рассказывал о русской словесности на страницах “Культуры”.
Писали о ней и многие другие, назовем лишь некоторые имена:
Густав Герлинг-Грудзинский, Ежи Стемповский, Юзеф Лободовский, Чеслав Милош, Ежи Карпинский...

1. См.: “Культура-Россия” (“Kultura-Rosja”), т. 1 “Русская литература в круге
‘Культуры’. В поисках утраченной солидарности” (“Literatura rosyjska w
krkgu ‘Kultury’. W poszukiwaniu zatraconej solidarnoёci”), т. 2 “‘Культура и
русская эмиграция’” (“‘Kultura’ i emigracja rosyjska”). — Instytut Literacki
Kultura, Instytut Ksiaμki, 2016.
2. Рукопись под шифром PoJCz 09, в том же фонде под шифром PoJCz 12
находятся принадлежащие Чапскому русскоязычные материалы о Мустафе
Чокаеве.

1. “Исторические тетради” (“Zeszyty Historyczne”) — ежеквартальник, издававшийся Литературным институтом с 1962-го по 2010 г. В нем публиковались разножанровые материалы о новейшей истории Польши.
2. Так в круге “Культуры” называли Ежи Гедройца.
3. Вацлав Ледницкий (1891—1967) — польский литературовед и литературный критик, входил в круг “Культуры”.
4. Рышард Врага (1902—1968) — псевдоним польского советолога и писателя Ежи Незбжицкого.

Анна Бернхардт. Бездонный архив парижской “Культуры”: русские следы

В архиве Литературного института собрано немало красноречивых свидетельств о том, как выстраивались отношения с русской культурой. Чтобы в этом убедиться, достаточно
хотя бы бегло взглянуть на полки.
[179]
От входа тянутся стеллажи с редакционными папками ИЛ 6/2021
[выделено автором. — Прим. перев.]. В них — почти полное, с
1955 по 2000 год, собрание рукописных и машинописных текстов, вошедших во все номера “Культуры”, “Исторических
тетрадей”1 или опубликованных в серии “Библиотека ‘Культуры’”. Эти материалы — их легко найти по вертикальной полосе на папках — хранятся в том виде, в каком они готовились
в печать, благодаря чему можно проследить, как менялся исходный авторский текст, обнаружить пропуски, понять, что
вычеркивал Редактор2, а что терялось из-за типографских
ошибок. Неудивительно, что эти папки вызывают огромный
интерес у исследователей польской истории и литературы.
В нескольких редакционных папках хранятся материалы,
повествующие об истории русских номеров “Культуры”. Еще
в 1947 году Ежи Гедройц писал Вацлаву Ледницкому3: “Русский номер, над которым работаем сейчас с сотрудниками и
друзьями Юзефом Чапским и Рышардом Врагой4, готовить
сложнее всего, особенно если не хочешь удариться в пропаганду или в пустозвонство...” О трудностях, кроме прочего,
свидетельствует календарный факт: первый русский номер
“Культуры” вышел только тринадцать лет спустя, в 1960 году,
а два последующих — с интервалом еще в десять лет, в 1971м
и 1981м. В первой по хронологии папке русского номера
можно найти материалы с русскоязычными приписками, сделанными рукой Гедройца, во второй и третьей папках, кроме
материалов, полностью подготовленных к печати, — несколько рукописей, так и не вошедших ни в один из номеров. Появление “Культуры” на русском языке вызвало немало откликов в польской и русскоязычной прессе, все они — как
восторженные, так и недоброжелательные, — хранятся в другой части архива, в коллекции газетных вырезок, которые
Редактор кропотливо собирал с 1946-го по 2000 год. Эта коллекция (часть ее доступна на электронном портале “Культу-

[180]

Польша—Россия

ИЛ 6/2021

ры”) — не менее ценный исторический источник, чем ежедневники 1940—2000 годов, в которые Гедройц записывал назначенные встречи и неотложные дела (из этих записей мы
узнаем, например, что 2 ноября 1949 года в “Cafе de la
Tourelle” он встречался с Керенским).
Ежи Гедройц видел в литературе средство для достижения политических целей — и не скрывал этого. “Удастся ли
уговорить тебя на переводы из Ахматовой? — писал он в 1946
году Чеславу Милошу. — Если бы ты перевел несколько ее вещей плюс кое-что из Мандельштама и Цветаевой, можно бы
составить из этого небольшую книжку. Она могла бы сыграть
существенную роль в польско-русских отношениях именно
потому, что вызовет не политический, а общекультурный резонанс”.
Для Ежи Гедройца — “политического животного”, как он
себя называл, — особую ценность приобретало каждое конкретное действие, приближающее к значимым для него целям. Например, он очень радовался, когда узнал, что часть
русской эмиграции подписала “Декларацию об украинском
деле”1. Накал полемики вокруг этого документа позволяет
представить сохранившаяся в архиве обширная переписка.
Это особенно видно в письмах Густава Герлинга-Грудзинского — у него было множество знакомых среди русских эмигрантов (о его тесных связях с русской культурой свидетельствует, в частности, найденное недавно, во время оцифровки
хранящихся в Мезон-Лаффите магнитофонных пленок, интервью, которое он в 1971 году дал по-русски на радио “Свобода”)2.
Но вернемся к стеллажу с редакционными папками, где
хранятся также рукописи книг, изданных Литературным институтом. Среди них — проза Пастернака, Александра Солженицына, Синявского, Ремизова, работы Сахарова и Геллера,
который под псевдонимом Адам Кручек с 1969 года вел в
“Культуре” раздел “В советской прессе”. Подробное представление о тиражах этих изданий, расходах на них, о том, кому и
в каком количестве пересылались книги, дают сохранившиеся в архиве административно-финансовые документы разных
лет. Захватывающие истории о том, как рукописи и машино-

1. Декларацию, опубликованную в пятом номере “Культуры” за 1977 г., подписали Андрей Амальрик, Владимир Буковский, Наталья Горбаневская,
Владимир Максимов, Виктор Некрасов (см.: Deklaracja w sprawie ukraiґskiej. — Kultura, nr 5, 1977).
2. Интервью можно послушать по ссылке: https://kulturaparyska.com/pl/
collection/media/show/gustaw-herling-grudzinski.

1. Под таким псевдонимом публиковался Андрей Ремезов — филолог, в
1970-е гг. научный сотрудник Библиотеки иностранной литературы. Друг
А. Синявского и Ю. Даниэля.
2. Константы Еленский (1922—1987) — польский эссеист, критик и публицист, после Второй мировой войны живший в Париже, постоянный автор
“Культуры”.
3. Рассказы А. Ремизова “На каторге” и “Крысиная порция” в переводе
Юзефа Лободовского были опубликованы в "Культуре", 1951, № 10. См.:
Kiltura, 1951, 10/48, s. 79–84.

Анна Бернхардт. Бездонный архив парижской “Культуры”: русские следы

пись переправляли из СССР на Запад, найденные в переписке
Гедройца с Элен и Августом Замойскими, ждут своих исследователей.
Это было двустороннее движение: из-за железного занавеса
[181]
в Мезон-Лаффит тайными путями передавали машинописные ИЛ 6/2021
тексты, а в другую сторону “забрасывали” издания Литературного института. Несмотря на финансовые трудности, которые
неотступно преследовали Мезон-Лаффит, в 1959 году Гедройц
предпринимает заведомо неприбыльную попытку издавать
книги на иностранных языках. Целесообразность этой идеи
он обосновывает в “Обращении к читателям и подписчикам”:
“...мы работаем в эмиграции и, прежде всего, для эмиграции,
поэтому убеждены, что мысль, выраженная по-польски, будь
то в оригинальных или переводных произведениях, составляет целое, и наша задача — заполнять существующие бреши...
Однако нас беспокоит, что наши ближайшие соседи ничего не
знают о польской проблематике, а мы живем в неведении о
том, что происходит у них. Поэтому мы начинаем, пока что
время от времени, выпускать издания на иностранных языках...” По-русски вышли только три книги: в 1961 году увидели
свет “Фантастические повести” Андрея Синявского, опублико1
ванные под псевдонимом “Абрам Терц”, и пьеса И. Иванова
“Есть ли жизнь на Марсе”, в 1974 году была опубликована “Всеобщая декларация прав человека”. Однако, основываясь на переписке Редактора, можно составить довольно большой список русских книг, которые он намеревался издать. Среди них —
фрагменты его любимых “Братьев Карамазовых”, “Колымские
рассказы” Шаламова, воспоминания Надежды Мандельштам,
проза Алексея Ремизова, о котором Гедройц писал Константы
2
Еленскому : “В отдельном конверте посылаю Вам рукопись Ремизова по-французски. Мы с Юзефом Чапским в него попросту влюблены. Несомненно, это выдающийся, самый интересный современный русский писатель...” Ремизов появился на
3
страницах “Культуры” как автор двух рассказов , но Гедройц
не оставлял мысль познакомить с его творчеством польских
читателей. Среди личных документов Редактор хранил папку

[182]

Польша—Россия

ИЛ 6/2021

списком произведений Ремизова в библиотеке Мезон-Лаффита. Однако найти деньги на польскоязычное издание этих
книг, равно как и на “советскую серию”, ему так и не удалось.
Еще одна достопримечательность архива — коллекция из
149 фондов, которую Ежи Гедройц собирал в течение многих
лет и сам придумал ей название — “Обломки истории”. В нее вошли не только тексты, опубликованные в “Культуре” и “Исторических тетрадях”, но также документы, предназначенные “для
потомков”. Самые старшие относятся к восстанию Тадеуша
Костюшки, однако большинство материалов (многие из них
малоизвестны) связаны с событиями XX века. Это документы
(в том числе копии из советских архивов), сообщения и письма
о Катыни, сведения и воспоминания о судьбах поляков в Советской России с 1920 по 1990 год, а также свидетельства о происходящем в СССР послевоенного периода, вплоть до 1985 года.
С “Обломками истории” соседствует насчитывающий более 3000 листов фонд “УЛБ” — Украина, Литва, Беларусь — акроним созданной Юлиушем Мерошевским1 и заявленной на
страницах “Культуры” новой концепции отношений Польши
со своими восточноевропейскими соседями. Здесь также немало русскоязычных материалов об СССР, главным образом,
о деятельности демократической оппозиции и нарушениях
прав человека в 1970е годы.
Историк-любитель, Ежи Гедройц очень бережно собирал
всевозможные, разными путями попадавшие к нему архивные материалы, в том числе фрагменты литературного и философского наследия друзей “Культуры”, воспоминания, свидетельства, документы по истории XX века, которые, по
мнению их авторов или владельцев, стоило сохранить для
свободной Польши. Впоследствии они составили фонд “Мелкие переданные материалы”, где также есть русскоязычные
тексты — не только анонимные стихотворения (их большинство), но и тетрадь с переписанной от руки в свое время нашумевшей поэмой Твардовского “Теркин в раю”2.
Наконец, один из самых интересных и востребованных
фондов — “Переписка Редакции”. В нем собраны более ста пятидесяти тысяч писем — почти вся редакционная корреспонденция, точнее переписка, которую вел Ежи Гедройц. Этот
фонд уникален не только по впечатляющему количеству документов, их разнообразию (более двадцати тысяч адресатов),

1. Юлиуш Мерошевский (1906—1976) — польский журналист и политический мыслитель, один из ближайших сподвижников Ежи Гедройца.
2. Syg. DmatPow 010.

1. Nagranie na taёmie dІwikkowej, syg. N 02.02.

Анна Бернхардт. Бездонный архив парижской “Культуры”: русские следы

но и потому, что с ними очень удобно работать: у Ежи Гедройца была привычка сохранять копии отправленных писем,
благодаря чему нетрудно проследить, как развивались те или
иные эпистолярные сюжеты. В последние годы эта коррес[183]
понденция постепенно издается в польской книжной серии ИЛ 6/2021
“Архив ‘Культуры’”, возможно, через некоторое время будет
опубликована и переписка Гедройца с русскими адресатами.
Не меньшего исследовательского внимания заслуживают
материалы о сотрудничестве “Культуры” с русскоязычными изданиями, прежде всего с “Русской мыслью” (особенно в те годы,
когда ее главным редактором была Ирина Иловайская-Альберти) и с “Континентом” Владимира Максимова, пригласившего
Гедройца, Чапского и Герлинга-Грудзинского в редакционный
совет журнала. Еще одно имя — Наталья Горбаневская. Она была близким другом Мезон-Лаффита, а ее стихотворение на
смерть Ежи Гедройца вошло в завершающий номер “Культуры”.
Ежи Гедройц, Юзеф Чапский и его сестра Мария, Зофья и
Зигмунт Херцы, а в последние годы жизни — младший брат Редактора, Генрик Гедройц, не только работали, но и жили в Мезон-Лаффите. В архиве можно найти личные документы, в том
числе частную переписку Ежи Гедройца с женой, Татьяной
Швецовой. Сохранилась также огромная личная библиотека
Гедройца, в которой немало русских изданий. Интересно, что
одной из первых книг, купленных им в Лондоне в 1945 году,
была “Война и мир” Толстого. Среди подарков дому “Культуры” — кассеты и диски, на которых звучат голоса русских исполнителей, в том числе запись парижского концерта Окуджавы, организованного в 1967 году советским посольством1.
История этой записи известна из письма Гедройца к польской
писательнице Алиции Иванской от 11 декабря 1967 года: “Оказывается, приезжал Окуджава. К сожалению, ненадолго и как
раз в те дни, когда я был в Лондоне. Его пригласила французская компартия, устроили ему концерт в маленьком зале, переводчик все перевирал. К счастью, там был один из моих русских друзей, записал его песенки (сами по себе невероятные, к
тому же с мощным полит[ическим] подтекстом) и поговорил с
ним. Невообразимо, сколько отваги и горечи в его словах. Хочет приехать сюда через пару месяцев. Рассказывал, что Солженицын попросту умирает от голода. У него отняли все заработки, выгнали из школы, где он преподавал математику и т. д.
Бродского снова арестовали...”. Гедройц не раз говорил, что

[184]

Польша—Россия

ИЛ 6/2021

ему “слон наступил на ухо”, но этой записью он особенно дорожил.
Прошло несколько лет после смерти Редактора, прежде
чем удалось упорядочить и описать архив “Культуры”. Сейчас
он располагается в отдельном здании, а его каталог доступен
онлайн.
Дом “Культуры” верно хранит обычай своих жильцов, стоявших у истоков Литературного института, — он открыт для
всех, кто приезжает сюда поработать, здесь по-прежнему рады гостям. А пока приехать невозможно; тем, кто хотел бы
побольше узнать о “Культуре”, стоит отправиться в виртуальное путешествие по порталу kulturaparyska.com, заглянуть на
полки, где хранятся оцифрованные номера “Культуры”, “Исторических тетрадей”, а также книги из “Библиотеки ‘Культуры’”, полистать фотографии, посмотреть фильмы. Пока что
по-русски существует лишь малая часть собрания, но надеемся, по мере возможности, она будет разрастаться.
Закончить рассказ о русских следах в архиве “Культуры”
мне бы хотелось одной из последних записей Ежи Гедройца:
“Важной, если не важнейшей задачей для нас остается выстраивание отношений с россиянами. Здесь огромное невежество с обеих сторон. Мы Россию знаем лишь со стороны
нанесенных нам обид, у нее тоже искаженный образ нашей
страны. Изменить такое положение можно только упорным
трудом, прежде всего в пространстве культуры, убеждая россиян в том, что демократия, свобода и безопасность — наши
общие цели...”1

1. Заметки редактора, письмо к участникам международной конференции в
Вильнюсе. — Kultrura, 1997, nr. 10, s. 123—125.

“Париж — город польский”

“...сотрудничество
с ‘Культурой ’ для меня
огромная радость и честь...”
Из переписки Томаса Венцловы и Ежи Гедройца
Перевод и комментарии Светланы Панич
Вступление Томаса Венцловы

Польские эмигранты после Второй мировой войны — особенно группа, связанная с парижским ежемесячником “Культура” (1947—2000) — сыграли
огромную роль в истории Польши, да и всей Восточной Европы. Эта роль
вполне сопоставима с ролью так называемой Великой эмиграции в ХIX веке
(после восстания 1831 года). Люди “Культуры” — не только ее основатель и
редактор Ежи Гедройц (1906—2000), но также Юлиуш Мерошевский, Юзеф
Чапский, Чеслав Милош и другие — создали концепцию восточноевропейского будущего, которая во многом осуществилась после 1990—1991 годов.
В частности, в ней предусматривались новые отношения Польши и Литвы и
отказ от польских территориальных претензий на Вильнюс.

© Светлана Панич. Перевод, комментарии, 2021
© Tomas Venclova. Вступление, 2021
Публикуется с любезного разрешения Томаса Венцловы.
Переписка Томаса Венцловы и Ежи Гедройца хранится в архиве Литературного института “Культуры” (Korespondencja Redakcji t.857 KOR RED
Venclova). Публикуется с любезного разрешения Литературного института
“Культуры” (Мезон-Лаффит, Франция).

[185]
ИЛ 6/2021

[186]
ИЛ 6/2021

Экземпляры “Культуры” проникали и в тогдашний Советский Союз. С некоторыми из них мне удалось познакомиться, а в 1973 году в ежемесячнике появилось мое стихотворение “Разговор зимой”, переведенное Милошем. В начале 1977 года я эмигрировал из СССР. Поначалу оказался в Париже. Там моя
давняя приятельница Наташа Горбаневская, уехавшая несколько ранее, сводила меня в дом “Культуры” в Мезон-Лаффит, километрах в двадцати от центра
города. Гедройц и его сотрудники, как они сами говорили, там жили “колхозом”, деля кров и пищу. Наташа, прекрасно знавшая польский, поддерживала с
ними очень близкую связь. За ужином мы встретили не только Гедройца и его
друзей, но и Адама Михника, с которым я был немного знаком, и Владимира Буковского — о нем, разумеется, слышал, но увидел впервые. Именно об этом
ужине идет речь в моем первом письме из публикуемых в данной подборке.
Гедройц весьма интересовался литовскими, а также украинскими, белорусскими и русскими делами. Он предвидел крах советского режима в
этих странах и стремился способствать будущим добрососедским отношениям между ними (включая Россию). В “Культуре” появлялись литовские
материалы. Так сложилось, что я — отчасти благодаря тому, что знал польский, — в 1970—1980-е годы стал своего рода связным между “Культурой” и теми литовскими эмигрантскими кругами, которые придерживались
сходной с Гедройцем позиции. Виделись мы редко, так как жили на разных
континентах, но в “Культуре” я сотрудничал: увы, далеко не все начинания,
предлагаемые Гедройцем, тогда осуществились. След этого сотрудничества
сохранился в публикуемых текстах (по правде говоря, то, что они нашлись,
было для меня приятной неожиданностью).

«Париж — город польский»

То м а с В е нц ло в а

От переводчика
Летом 2019 года, в последний день перед отъездом из Литературного института парижской “Культуры” в Мезон-Лаффите, среди редакционной корреспонденции мне случайно попалась переписка бессменного редактора парижской “Культуры” Ежи Гедройца и литовского поэта Томаса Венцловы.
Небольшая (около 60 писем, три открытки и одна телеграмма) по сравнению с другими фондами этого поистине бездонного архива, она позволяет
не только представить многие литературные и политические события конца
1970-х — начала 1980-х, но почувствовать “воздух времени”, его умонастроения, расслышать его голоса. Кроме прочего, эти письма поражают
стилевой индивидуальностью, которая редко встречается в деловом эпистолярии, поэтому при подготовке текстов мне показалось нужным передать не только очевидные особенности эпистолярной манеры собеседников, но и графические особенности их писем, например, свойственную
Гедройцу привычку выделять название журнала прописными буквами и авторские подчеркивания в письмах Венцловы. В квадратных скобках приводятся необходимые для понимания смысла уточняющие вставки.

1977.X.29
Многоуважаемый и дорогой пан,
возможно, Вы помните нашу встречу в Мезон-Лаффите, мне
[
]
она доставила очень много радости. Нынче я преподаю в уни- ИЛ187
6/2021
верситете Лос-Анджелеса, и живется мне в общем неплохо.
Пишу Вам по поводу статьи в последнем номере “Культуры”1:
вот письмо, точнее реприманд, который я хотел бы в “Культуре” опубликовать. Если мой реприманд покажется Вам
слишком суровым, пожалуйста, напишите мне, и я его подправлю. Перед “Культурой” я преклоняюсь и убежден, что
она занимает очень достойную позицию в литовских делах,
однако в этой статье есть явные несуразности.
С искренним уважением,
Томас Венцлова.
Поклон всем.
11 ноября 1977 г.
благодарю Вас за письмо от 29.10 с.г. Ваше обращение в редакцию опубликую в декабрьском номере2.
Очень рад, что Вы обосновываетесь в Соединенных Штатах, и очень надеюсь, что Вы найдете немного времени для
сотрудничества с “Культурой”. Я несколько раз просил Милоша, чтобы он с Вами об этом поговорил, но у него — тяжкие
домашние заботы, не говоря уже о том, что перевес белорусской крови явно сказывается на его оперативности.
Пользуясь случаем, хочу попросить у Вас совета. Поляки,
как правило, не знают литовского языка. Я подумываю, не учредить ли стипендию для польского студента, который хотел
бы учить литовский. Может быть, в каком-нибудь американском или канадском университете есть кафедра литуанистики? Очень рассчитываю на Вашу помощь.
С надеждой, что буду иметь удовольствие публиковать Ваши тексты в “Культуре”, шлю наилучшие пожелания.
Ежи Гедройц.

1. Речь идет о статье Здислава Семачко “Вильнюс нынешних времен” (Zdisѓaw
Siemaсzko “Wilno czasоw obecnych”; см.: Kultura, 9 (360), 1977, s. 27—34).
2. Письмо Томаса Венцловы см. в: Kultura, 1977, 12 (363), s. 135—136.

“…сотрудничество с ‘Культурой’ для меня огромная радость и честь”

Многоуважаемый и дорогой пан,

11.XI.19771
Многоуважаемый и дорогой пан,

[188]
ИЛ 6/2021

благодарю Вас за письмо и обещание поместить мой текст в
“Культуре”. В своем владении польским языком я не уверен,
поэтому, конечно, правьте все, что нужно.
Предложение сотрудничать с “Культурой” для меня воистину честь. Сейчас я обдумываю эссе “Поляки и литовцы” (уже
опубликовал статьи “Евреи и литовцы”, “Русские и литовцы”,
так что получился бы этакий триптих). Первые два текста вызвали у литовцев разные чувства (именно этого я и хотел), ибо
критикую не столько других, сколько своих. Третье эссе, возможно, покажется литовцам самым спорным. Не выношу глупого литовского национализма, о чем и пишу без обиняков. На
мой взгляд, мы нормальный, взрослый народ и не можем позволять себе выходки вроде некоторых эмигрантских статей в
“непреклонном” антипольском духе. Но и от соседей ждем той
зрелости, которая часто находит выражение на страницах
“Культуры”.
Написать об этом я мог бы после Нового года — сейчас
ужасно занят, а потом, вероятней всего, уеду на месяц в Австралию.
Кафедры литуанистики в Штатах на самом деле нет (существует что-то в Чикаго, но это несерьезно). Конечно, я бы сам
с радостью преподавал литовский поляку или даже двум.
С наилучшими пожеланиями,
Томас Венцлова.
28 ноября 1977 года

«Париж — город польский»

Дорогой пан,
меня очень порадовало Ваше письмо от 11 ноября и обещание [прислать] эссе. Буду терпеливо ждать.
По приезде в Австралию, может быть, Вы найдете минутку, чтобы связаться с господином Эдмундом Якубовским (69
The Boulevarde, FAIRFIELD N.S.W. 2165), который пишет в
“КУЛЬТУРЕ” под псевдонимом Э. ЖАГЕЛЛ о литовских делах. К сожалению, это не лучшие наши материалы, но Якубовский — один из тех немногих поляков, что знают литовский, однако в Австралии он получает литовскую прессу с
1. Возможно, ошибка в указании даты письма, поскольку предыдущее письмо Ежи Гедройца и ответ на него Томаса Венцловы датируются одним и
тем же днем.

большим опозданием, да и литовская колония отчасти лишена вестей с родины.
Огромное спасибо за предложение заниматься литовским
языком с польским студентом. Сейчас я озабочен самым важным
[189]
и самым трудным делом, то есть сбором денег на стипендию.
ИЛ 6/2021
С наилучшими пожеланиями,
Гедройц.

11 апреля 1978 года
Вы так давно не подаете никаких признаков жизни и не отвечаете на мои неотступные уговоры написать для “Культуры”,
что я начинаю сомневаться, нет ли у Вас каких-либо принципиальных возражений против нас. Однако, как и обязывает литовское происхождение, я человек упрямый, поэтому, не отказываясь от прежних предложений (и Ваших обещаний),
обращаюсь с новым. Дело в том, что “Le Monde” начала сегодня
публиковать цикл статей “Les pays baltes entre le fiertе et la
resignation”1. Не согласитесь ли дать обзор этого цикла? В таком
случае я прислал бы вырезки.
Второе дело, несомненно, более важное. Ян Новак,
бывш[ий] директор польской секции “Свободной Европы” (он
живет сейчас в Вашингтоне) выступил с инициативой создать
Институт защиты прав человека. Дело это продвинулось настолько, что его начинают слушать в Конгрессе. Хотят выделить
Институту 10 миллионов долларов. Существуют серьезные опасения, что либеральные американские круги захотят вложить
их, главным образом, в Южную Америку, Африку — и обделить
Восточную Европу. К сожалению, Восточная Европа плохо
представлена в США известными именами (если не считать русских). Я написал Новаку, чтобы он как можно скорее связался с
Вами и вовлек Вас в эту работу. На мой взгляд, Вы тут наиболее
представительная фигура не только по причине Вашего прошлого, но и потому, что принадлежите к новой эмиграции.
Я позволил себе послать ему [Новаку. — Прим. перев.] Ваш
адрес. Адрес Новака: 3815 Forest Grove, Annandale, Va 22003,
телефон 033540747.
Хочу обратить Ваше внимание на майский и июньский номера “Культуры”, где будем публиковать статьи о положении Като-

1. Страны Балтии между достоинством и покорностью (фр.).

“…сотрудничество с ‘Культурой’ для меня огромная радость и честь”

Дорогой и многоуважаемый пан,

[190]
ИЛ 6/2021

лической церкви в СССР и республиках. Эти материалы прислали польские священники, которые многие годы приезжают туда
легально или подпольно.
Пользуясь случаем, обращаюсь с еще одной просьбой. Вы не
могли бы мне объяснить, почему многие литовцы с литовским
упорством переиначивают мою фамилию на Гедрайтис, хотя
все исторические источники с начала XIV века содержат “Гедройц” (в разных формах).
К сожалению, я слишком поздно узнал о Вашем приезде в
Европу. Был бы очень рад в Ваш ближайший визит встретиться с Вами.
С наилучшими пожеланиями,
Ежи Гедройц.

20 апреля 1978 г.

«Париж — город польский»

Многоуважаемый и дорогой пан,
благодарю за письмо и хотел бы как можно решительней заверить, что у меня нет никаких возражений против “Культуры”, наротив, ее линия очень близка мне и чтение этого журнала составляет одно из самых больших удовольствий моей повседневной
жизни. Не пишу Вам исключительно потому, что ужасно, ужасно
занят. Восемь раз в неделю лекции, к тому же на английском, который я знаю в общем слабо. Зимой уже думал, что совсем с ума
сойду, но сейчас дело как-то движется, и в целом я счастлив. Написал несколько статей, тоже по-английски, в том числе эссе о
Милоше для “World Literature Today”1. Очень прошу Вас немного подождать, пока мое положение в здешнем мире как-то не прояснится. В данную минуту оно намного лучше, чем у большинства эмигрантов, но непонятно, будет ли так и впредь.
Пришлите, пожалуйста, вырезки из “Le Monde”, хоть я и
не могу стопроцентно обещать, что напишу, — это будет зависеть от характера текстов. Как Вам такой обзор видится —
сколько страниц и т. д.
Дело Института защиты прав человека меня очень интересует, так что жду вестей от пана Новака.
Что же до фамилии “Гедройц”, это типичная литовская мания реконструировать архаические формы: Гедройц — Гедрайтис, Норвид — Нарвидас, Милош — Милашюс и т. д. Я это не
поддерживаю. Как Вы наверняка знаете, эту фамилию носили
1. “Всемирная литература сегодня” (англ.) — основанный в 1927 г. один из
самых влиятельных американских литературных журналов.

двое наших епископов, вошедших в историю литовской культуры (XVI и XIX века), а кроме того, под Вильно есть деревня
Гедрайчяй, известная тем, что именно там происходили стычки между поляками и литовцами в 1920 году. Этимология фа[191]
милии литовская, giedras означает “ясный”.
ИЛ 6/2021
Летом я, вероятней всего, окажусь в Европе, только не
знаю, буду ли в Париже.
С наилучшими пожеланиями,
Т. Венцлова.

26 апреля 1978 года
Дорогой пан,
благодарю Вас за признаки жизни и теперь буду терпеливо
ждать, когда у Вас появится немного больше времени.
Посылаю вырезки, о которых писал. Думаю, это интересная
оценка ситуации в балтийских странах. Если Вы захотите в связи
с этими статьями написать что-то для КУЛЬТУРЫ — разумеется;
тема такая широкая, что я не ставлю никаких ограничений.
С наилучшими пожеланиями,
Гедройц.
Без даты, 1978
Дорогой пан,
спасибо за присланные вырезки, но, видимо, я ничего об этом
не напишу потому, что совсем нет времени. В конце концов, на
мой взгляд, неимоверных глупостей там нет. Так или иначе, 15
июня вылетаю в Париж, где был бы рад встретиться с Вами и,
может быть, выполнить некоторые обещания (летом, разумеется, буду посвободней). Пан Новак, к сожалению, со мной до
сих пор не связался, а дело интересное.
С сердечным приветом,
Т. Венцлова.
26.X.1978
Дорогой пан Ежи,
благодарю Вас за присланные материалы и посылаю свою часть
диалога с Милошем о Вильно (для ознакомления). Он должен

“…сотрудничество с ‘Культурой’ для меня огромная радость и честь”

[Открытка с видом на Тихий океан]

[192]
ИЛ 6/2021

быть опубликован в журнале “Запис”1, думаю, они это уже получили. Начиная со стр. 21, это, по сути, обещанная статья “Поляки и литовцы”, естественно, в сокращенном варианте, но, надеюсь, со временем напишу и другой диалог, более пространный.
С искренним уважением,
Т. Венцлова.
У меня новый адрес, но только до декабря.

5 декабря 1978
Дорогой пан,
благодарю за текст диалога2. Очень интересный. Жаль только, что первый, кому Вы его отдаете, — “Запис”, а не “Культура”. Тем не менее я хочу дать его в январской “Культуре”, разумеется, с пометкой, что скоро он появится в “Записе”, и
журнал об этом предупрежу — мы тесно связаны. У меня тоже
немало литовского упрямства, поэтому я не теряю надежды,
что Вы начнете писать для “Культуры”.
Передал ли Вам Чеслав [Милош. — Прим. перев.] стихи
кардинала Войтылы? Может, стоило бы их перевести и Вы
предложили бы фрагмент в литовскую прессу? Настоятельно
об этом прошу.
С наилучшими пожеланиями,
Гедройц.

1979.I.19
Многоуважаемый и дорогой пан,

«Париж — город польский»

сердечно благодарю Вас за письмо. Конечно, мне будет очень
приятно увидеть свой текст в “Культуре”. Я “Культуру” выписываю, но очень просил бы прислать еще пару экземпляров

1. “Zapis” (“Запрет”) — подпольный литературный журнал, который издавался в Польше и перепечатывался в Лондоне с 1977-го по 1980 г.
2. Речь идет о диалоге Томаса Венцловы и Чеслава Милоша “Вильнюс как
форма духовной жизни”, инициатором которого выступил главный редактор журнала Виктор Ворошильский. Милош послал обе части — свою и
Венцловы — в Париж Ежи Гедройцу, чтобы тот передал их Ворошильскому,
но Гедройцу диалог настолько понравился, что он решил сперва опубликовать его в “Культуре”, о чем и сообщает в этом письме.

этого номера1. Лучше пересылать первым классом, конечно,
за мой счет.
Мой новый адрес: Т. Venclova, 10824 Lindbrook, apt. 308,
Los Angeles, Ca. 90024 USA.
[193]
Шлю всем вам наилучшие пожелания в Новом году,
ИЛ 6/2021
Т. Венцлова.

1980.V.4
Многоуважаемый и дорогой пан Ежи,
летом (в июле) почти наверняка буду в Париже и хотел бы
увидеться. Литовский журнал “Akiraјiai”2, с которым я сотрудничаю, просил записать с Вами интервью о “Культуре” в целом и о польско-литовских отношениях. Я был бы счастлив,
если бы Вы согласились на такую беседу. Можно поговорить
об этом при встрече, или (если не смогу приехать в Париж) я
прислал бы Вам вопросы в письме. Будьте добры, напишите
пару слов, удастся ли это устроить. 6 июня выезжаю в Европу,
так что успел бы получить Ваше письмо, если оно уйдет до
24—25 мая.

19 мая 1980
Дорогой пан,
благодарю за письмо от 4 числа этого месяца. Охотнейше соглашаюсь на интервью, однако был бы рад, если бы его можно было сделать при личной встрече. Все-таки рассчитываю
на Ваш приезд в Париж.
С наилучшими пожеланиями,
Гедройц.

1. Диалог между Чеславом Милошем и Томасом Венцловой под названием
“Диалог о Вильнюсе” был опубликован в первом номере “Культуры” за 1979 г.
См.: Kultura, 1979, 01(376)-02(377), s. 3—35.
2. “Akiraјiai” (“Кругозор”) — ежемесячный общественно-политический и
литературный журнал литовской диаспоры, издававшийся эмигрантами
либеральных взглядов с 1968-го по 2005 г.

“…сотрудничество с ‘Культурой’ для меня огромная радость и честь”

Искренне преданный Вам
Томас Венцлова.

21 августа 1980 г.
Дорогой пан Ежи,

[194]
ИЛ 6/2021

спасибо за присланные вырезки. Перевод Ворошильского, на
мой взгляд, довольно точный, хотя местами немного “младопольский”1. Я ему написал. <...>
Интервью с Вами переписал и отдал в печать. Если Вы сочтете это необходимым, я мог бы вскоре прислать Вам польский
текст, чтобы Вы его посмотрели (это будет нелегко — сейчас у
меня множество занятий). В любом случае, ручаюсь честью, Ваши слова были переданы с величайшим пиететом.
С тревогой и огромным интересом слежу за событиями в
Польше. К тому времени, как придет это письмо, вероятней
всего, что-то сдвинется — надеюсь, в должном направлении.
Преданный Вам
Т. Венцлова.
9 сентября 1980 г.
Дорогой пан,
благодарю Вас за письмо от 21 августа с.г. Буду признателен, если сообщите свой точный адрес. Разумеется, утруждать себя
переводом интервью на польский не стоит. Это сделает п.
Э. Якубовский, который пишет в “Культуре” о литовских делах
под псевдонимом Жагелл; он хорошо знает литовский язык.
Буду также признателен, если Вы перешлете ему номер, в котором напечатано интервью. Буду крайне благодарен, если Вы
поручите отправлять ему Ваш журнал, начиная с января с.г.,
счет за подписку пусть администрация перешлет на мой адрес.
С надеждой, что Вы будете помнить о “КУЛЬТУРЕ” и писать нам, шлю наилучшие пожелания.
Ежи Гедройц.

«Париж — город польский»

28 ноября 1980 г.
Дорогой пан Ежи,
посылаю копии литовского журнала “Akiraјiai”, в котором
было опубликовано интервью с Вами. Благодарю за присланную мне статью “Город Вильнюс”. Правда, пани

1. Речь идет о польской поэтике и стилистике начала ХХ в.

Строньска (не знаю, кто это) пишет несколько витиевато и
претенциозно, но всегда приятно что-то почитать о своих
родных местах.
С наилучшими пожеланиями,
Томас Венцлова.

[195]
ИЛ 6/2021

2 декабря 1980 г.
Дорогой пан,
должен пожаловаться: до сих пор не получил номер
“Akiraјiai” с интервью. Не будете ли Вы так любезны передать
им [редакции. — Прим. перев.] мою просьбу о подписке для
Якубовского (пишет под псевдонимом Э. Жагелл) в Австралию; счет прошу прислать мне.
Несмотря на печальный опыт, не теряю надежды, что Вы
не забудете о “Культуре” и напишете для нас.
С наилучшими пожеланиями,
Е. Гедройц.

4 декабря 1980 г.
только отправил Вам письмо, как пришел номер “Akiraјiai” с
моим интервью. Огромное спасибо. Мне переводит его Жагелл.
Не знаете ли Вы, случайно, адрес Бродского? Он обещал
перевести несколько стихотворений Милоша и написать статью о нем1, но молчит как заколдованный. Отправил ему письмо на нью-йоркский адрес, который у меня был, однако оно
вернулось — видимо, пришлось ему из Нью-Йорка уехать. Милош сейчас без сил, так что его вмешательства не допросишься. Но и, конечно, снова повторяю свою просьбу, раз уж зашла речь о “Культуре”.

1. С самого начала Ежи Гедройц задумывал “Культуру” как встречное движение: он стремился не только показать польским читателям многообразие
неподцензурной словесности в “краях советского двоедушия”, но и представить мысль и этос “Культуры” странам, с которыми Польшу связывали многовековые противоречия.

“…сотрудничество с ‘Культурой’ для меня огромная радость и честь”

Дорогой пан,

[196]
ИЛ 6/2021

Наташа Горбаневская говорила, что вроде бы Вы согласились помочь с переводами на русский язык для специального
номера1. Если это правда, я буду очень признателен и начну в
ближайшее время Вам докучать.
С наилучшими пожеланиями,
Е. Гедройц.

2 января 1981 года
Уважаемый пан Редактор,
спасибо за письмо. Бродский действительно уезжает или уже
уехал в Рим — получил так называемую “римскую стипендию”.
Пробудет там до мая. Его римского адреса у меня нет, но, скорее всего, узнать о его местонахождении можно через Наташу Горбаневскую.
Сейчас я готовлю посвященные Милошу номера разных
литовских журналов. Для “Akiraјiai” он дал нам любопытное
интервью.
Что же касается переводов — может, смогу что-то сделать.
Шлю вам новогодние поздравления,
Т. Венцлова.

23 февраля 1981 г.

«Париж — город польский»

Дорогой пан,
наконец-то настиг Бродского в Риме. К сожалению, с ним вышло недоразумение. Он прислал переводы нескольких стихотворений Милоша, но категорически отказывается писать о
нем для русского номера. Раздумываю, не попросить ли Вас.
Был бы Вам признателен — номер почти готов и недостает
только этого текста.
Не выберетесь ли в этом году в Европу? Есть несколько
дел, которыми хотел бы Вас заинтересовать.
С наилучшими пожеланиями,
Е. Гедройц.
1. Имеется в виду специальный русскоязычный номер “Культуры”, который
вышел в марте 1981 г. См.: Kultura, 1981, 3. Первый русскоязычный номер
“Культуры”, посвященный польско-российским отношениям, вышел в 1960 г.
Также в 1980-е гг. готовились к изданию специальные номера “Культуры” на
литовском и украинском языках.

[Без даты, на открытке с изображением церкви Христа
в Филадельфии]
Дорогой пан,
поскольку прямо сейчас уезжаю в Мексику, отвечаю кратко. К
сожалению, написать о Милоше не смогу, поскольку уже писал о нем для “World Literature Today” (текст вышел также в
“Der Monat”), и там есть все, что могу об этих делах сказать.
Разве что эту статью перевести?
Буду ли в Европе летом — вряд ли, хотя полностью не исключено.
С наилучшими пожеланиями,

[197]
ИЛ 6/2021

Томас.
19 июля 1981 года
Дорогой пан,

Е. Гедройц.
1981 VIII 10
Дорогой пан Ежи,
спасибо за письмо и сообщение о награде. Конечно, я согласен на публикацию моей фамилии. Думаю даже, что это дело
стоило бы немного прорекламировать не ради моего тщеславия (хотя я, конечно, тщеславен), но в связи с общей ситуацией. Был бы также Вам обязан, если бы “Культура” опубликовала мое заявление следующего содержания:
“Награду ‘Polcul Foundation’ я принимаю как огромную и
незаслуженную честь. Однако, думаю, что мог бы ее оправдать, продолжая и впредь трудиться для сближения Польши
и Литвы. Это особенно важно сейчас, когда Литва смотрит на
Польшу с уважением и надеждой”.
Томас Венцлова.

“…сотрудничество с ‘Культурой’ для меня огромная радость и честь”

мне очень приятно сообщить, что “Polcul Foundation” (независимый фонд поддержки польской культуры) в Австралии,
точнее его жюри, в котором я состою, присвоило Вам награду в размере 1000 долл.
Пожалуйста, сообщите, как переслать деньги.
В ближайшее время Вы получите официальное сообщение от фонда.
Согласны ли Вы, чтобы фонд опубликовал Вашу фамилию?
С наилучшими пожеланиями,

3 сентября 1982
Дорогой пан Ежи,

[198]
ИЛ 6/2021

прошу Вас опубликовать в “Культуре” письмо, которое я прилагаю. Огромное спасибо за пересланные материалы. Конечно, я
присоединяюсь к тем, кто поддерживает кандидатуру Валенсы
на Нобелевскую премию. Если Вы сочтете это уместным, можете использовать для такого дела мое имя. Постараюсь также
подготовить какое-никакое письмо литовцев, чтобы переслать
в Осло, хотя сейчас, наверное, слишком поздно.
Письмо Юргелы1 о Барбаре Радзивилл2 очень интересно.
Юргела — литовский националист старой закалки, с ним я
почти ни в чем не согласен, но в данном случае думаю, он
прав. Намерены ли Вы это [письмо] опубликовать? Вот только не исключено, что вся история3 — журналистская утка (хотя кто знает...). В Литве очень почитают Барбару, и, если бы
ее прах перенесли, литовцы восприняли бы это как национальное оскорбление, к тому же нанесенное поляками, а этого надо бы избегать, как огня.
Искренне преданный Вам
Томас Венцлова.
NB! Прошу присылать “Культуру” и всю корреспонденцию на адрес, указанный в этом письме (я купил домик).
9.2.1984
Дорогой пан Ежи,

«Париж — город польский»

к сожалению, не смогу написать о покойном Лозорайтисе4 не
только потому, что совершенно измотан своим докторатом и
не пишу сейчас ничего, кроме диссертации (продлится это,
пожалуй, больше года), но и потому, что я не знаток этих дел.
Бесспорно, покойный Лозорайтис — символ стойкости неза-

1. Костас Юргела (1904—1988) — литовский историк и журналист, в 1951—
1974 гг. возглавлял литовскую редакцию “Голоса Америки”.
2. Барбара Радзивилл (1520—1551) — королева Польская и великая княгиня
Литовская, жена Сигизмунда II Августа. Ее прах захоронен в Вильнюсском
соборе Св. Станислава.
3. Имеются в виду споры о переносе праха Барбары Радзивилл из Литвы в
Польшу.
4. Стасис Лозорайтис (1898—1983) — литовский дипломат, государственный деятель. В 1934—1938 гг. был министром иностранных дел Литовской
республики, с 1940 г. — глава дипломатической службы Литвы, добивался
восстановления литовской независимости.

висимой Литвы, но я никогда не был ему представлен и мало
что знаю о его деятельности (в которой были, кажется, также
неоднозначные стороны). Полагаю, о нем мог бы написать
проф. Александр Штромас1 (Hoover Institute, Stanford
[199]
University, Stanford, Calif.), ибо он политолог и знал покойно- ИЛ 6/2021
го. Не обратиться ли “Культуре” к нему (можно сослаться на
меня)? Штромас не пишет по-польски (хотя читает), он написал бы по-русски или по-английски; думаю, публикацию в
“Культуре” почел бы за честь.
Так что от всего сердца прошу меня простить и заверяю в
огромнейшем уважении.
Преданный Вам
Томас Венцлова.
16 ноября 1988 г.
в телефонном разговоре Чеслав Милош рассказал мне, что
его диалог с Вами о Вильно перевели на литовский и опубликовали в одном из литовских изданий в США. Буду крайне
признателен, если пришлете этот перевод и заручитесь согласием редакции на перепечатку его в нашем специальном
номере2.
Меня очень беспокоит Ваше молчание и отсутствие ответа на мое предложение участвовать в этом номере, для меня
исключительно важном. Вместе с тем, независимо от специального номера, повторяю просьбу о статье, посвященной современной литовской литературе, а также о советах, что
стоило бы издать в переводах на польский.
Заранее благодарю и очень прошу поскорее ответить.
С наилучшими пожеланиями,
Ежи Гедройц.

1. Александр Штромас (1931—1999) — литовский политолог, историк, публицист. В 1973 г. эмигрировал из СССР, с 1989 г. — профессор политологии
в США. Автор исследований о тоталитаризме и национальных движениях
в странах Балтии.
2. Речь идет о специальном, посвященном Литве и литовско-польским
отношениям номере “Культуры”, который должен был выйти по-литовски.
Его подготовка началась в середине 1988 г.

“…сотрудничество с ‘Культурой’ для меня огромная радость и честь”

Дорогой пан,

30 ноября [19]88
Уважаемый и дорогой пан Ежи,

[200]
ИЛ 6/2021

очень прошу простить меня за то, что несколько раз не ответил: дело в том, что я совершенно невозможно занят (лекции,
диссертация, статьи, конференции и т. д. ad nauseam1). Писать
что-либо серьезное, кроме строго научных работ, удается исключительно летом, да и то не всегда. Безусловно, сотрудничество с “Культурой” для меня огромная радость и честь, но увы,
уже несколько лет никак не могу найти для него место в своем
(кошмарном) расписании занятий. Надеюсь (может быть,
зря), что со временем положение изменится, особенно когда
(и если) у меня появится так называемая “постоянная должность”. Спасибо за присланные вырезки из польских газет,
очень пригодились. Статья о современной литовской литературе в этом году, к сожалению, в мои планы не входит, разве
что летом, но не хочу кормить Вас обещаниями.
Переслал Милошу литовскую версию диалога с ним, а также его Нобелевскую речь в своем переводе. Разумеется, я согласен на перепечатку этих текстов в специальном номере.
Однако несколько дней назад меня попросили опубликовать
этот диалог... в Вильнюсе. Просьба пришла от одного из моих
давних друзей, который всегда активно участвовал в неофициальной жизни. Я считаю, что такая перепечатка была бы
очень нужна (политическая и культурная ситуация в Литве
совершенно невероятна и смахивает на чудо Божье, неизвестно только, как долго это продлится). Думаю, одна перепечатка другой не помешает, хотя, возможно, я не прав. В любом случае, вильнюсская публикация для меня была бы очень
важна.
С искренним уважением,
преданный Вам
Томас Венцлова.

«Париж — город польский»

7 декабря 1988
Дорогой пан,
благодарю за письмо от 30 ноября с.г. Очень огорчительно,
что Вы так основательно заняты. Сейчас оживились наши от-

1. До тошноты (лат.).

ношения с Вильно. Я постоянно перезваниваюсь с представителями оппозиции, и под влиянием этих разговоров готовлю
специальный номер КУЛЬТУРЫ на литовском языке. Думаю,
Вам будет интересно узнать, что мои собеседники очень кри[201]
тически и недоверчиво относятся к литовской эмиграции и ИЛ 6/2021
упорно подчеркивают, что я должен иметь дело только с Вами.
Несомненно, публикация Вашего с Милошем диалога в
Литве — огромное событие. В такой ситуации я вынужден отказаться от идеи поместить его в нашем литовском номере.
Было бы очень обидно, если бы номер вышел без Вашего текста. Но при Вашей занятости...
С наилучшими пожеланиями,
Ежи Гедройц.

19 декабря [19]88
спасибо за доброе письмо. Мне тоже было бы страшно жаль,
если бы литовский номер “Культуры” вышел бы без моего
текста. Может быть, пригодится какое-то из моих эссе о Милоше? Одно из них было опубликовано в “World Literature
Today”, другое — в “Polish Review”1. Литовские тексты готов
прислать в любую минуту.
С рождественскими и новогодними пожеланиями,
преданный Вам
Томас Венцлова.

28 декабря 1988
Дорогой пан,
из типично литовских черт я сохранил одну — упертость. Поэтому Ваше молчание меня не останавливает, и я снова пишу,
на сей раз по делу, которое представляется крайне важным и
срочным. Как Вы, должно быть, знаете, сейчас в Литве существует опасность польско-литовских дрязг, вызванных предстоящим признанием литовского в качестве единственного

1. “Polish Review” (“Польское обозрение”) — посвященный польской культуре академический ежеквартальник. Издается в США с 1956 г.

“…сотрудничество с ‘Культурой’ для меня огромная радость и честь”

Уважаемый и дорогой пан Ежи,

[202]
ИЛ 6/2021

государственного языка. Эти языковые споры приводят к тому, что [польская] молодежь пойдет, скорее, в школы с русским языком обучения. Но поводов для беспокойства гораздо
больше с польской стороны: взять хотя бы не самые здравые
националистические тенденции, которые вносят никому не
нужное напряжение. В связи с этим огромная просьба: не
могли бы Вы написать “Открытое письмо к полякам в Литве”? Я поместил бы его в “Культуре” и в специальном литовском номере “Культуры”, который сейчас готовим. Очень
жаль, что “оттепель” в Вильне лишила нас возможности опубликовать Ваш диалог с Милошем. Искренне рад, что он вышел официально, однако для меня это потеря. Если у Вас есть
другие тексты или предложения для литовского номера,
очень прошу о них.
<...> Шлю Вам сердечный привет и новогодние пожелания,
Ежи Гедройц.

3 февраля 1989
Дорогой пан,
огромное спасибо за невероятно захватывающее обращение
к полякам и литовцам. Публикую его в мартовской КУЛЬТУРЕ (польское издание)1, а литовский текст пойдет в специальный литовский номер. Этот номер продвигается довольно тяжело, трудности с переводами и типографией, но, надеюсь,
что к середине нынешнего года он выйдет2.
Еще раз благодарю Вас за превосходный текст.
С сердечной приязнью,

«Париж — город польский»

Ежи Гедройц.

1. См.: T. Venclova. List otwarty do Litwinоw i Polakоw na Litwie. — Kultura,
1989, 3, s. 56—58.
2. К сожалению, литовский номер так и не вышел. Относящиеся к нему
материалы и переписка хранятся в архиве Литературного института
“Культуры” (cр. прим. 2 на с. 199).

Лео Липский
[203]
ИЛ 6/2021

Люди из Мезон-Лаффита
Отрывки из воспоминаний, 1975
Перевод Владимира Окуня

Париж. Не очень верится. Едем из Орли в город, рондо Этуаль, совсем не впечатляет. В отель. Странный отель, на котором настаивает Луция1, похожий на декорацию из “Процесса” Кафки.
Я впервые в Западной Европе, с хроническим заболеванием, после недавней операции на бедренной кости, со всеми
штифтами, заметными на рентгене. Первый раз после войны
я летел самолетом.
Я обижен на Париж, на Европу, которая меня не принимает, вот и я не принимаю ее. Как бесстыже они здесь живут. Милош говорит, что происходящее в Индии или в России могло
бы твориться и тут, ибо мир — система сообщающихся сосудов;
это уже не обусловленный цикличностью “Untergang”2 Шпенглера, а самоубийство Запада, тяжкое преступление правящих
нами людей, сиречь идиотов.
© Владимир Окунь. Перевод, 2021
Эссе публикуется с любезного разрешения Мирослава Супруника и других
наследников Лео Липского.
1. Луция Гликсман — многолетняя помощница Л. Липского. (Здесь и далее,
кроме оговоренных случаев, — прим. перев.)
2. “Закат” (нем.). Речь идет о философском сочинении Освальда Шпенглера
“Закат Европы” (“Der Untergang des Abendlandes”), опубликованном в 1918 г.

[204]

«Париж — город польский»

ИЛ 6/2021

Я твержу Луции, что хочу вернуться домой, она пусть остается, а я вернусь в осажденный город.
Если теперь я тепло думаю о Париже, это заслуга людей.
Наутро Луция садится за телефон: она застает Ежи Гедройца, Чапских и многих других. Гедройц и Чапский говорят, что
приедут ко мне, полагаю, по причине моего состояния, из-за
которого поездка в Мезон-Лаффит весьма затруднительна.
После обеда ждем Юзефа Чапского; за последнее время он и
для меня стал Юзей. Я никогда его не видел, знаю только по фотографии, которую показывал мне покойный Янек1. Позднее, после публикации “Пётруся”2, Чапский мне написал. Наше сближение происходило не так уж гладко и легко. Янек прислал мне “На
бесчеловечной земле”3, он же рассказал о незаурядности этой
книги. С Юзей я знакомился зигзагами, волнами. Потом самоубийство Янека в Нью-Йорке. Шок, который пережили мы оба,
хотя и вдалеке друг от друга, сблизил нас. Мы были его друзьями.
Янек, который нас соединял и соединяет. Он покинул Польшу маленьким мальчиком. Львовская консерватория в советские времена. Его единственного направили в Московскую консерваторию, к знаменитому педагогу Гольденвейзеру. Начало
войны между Германией и Советским Союзом. Консерваторию
эвакуируют в Ташкент. Там, блуждая по городу, голодный и неприкаянный, он встречается с Чапским. Впоследствии этой
встрече Чапский посвятил главу “Фортепиано Шопена” из воспоминаний “На бесчеловечной земле”.
Янек. Наружность крысы, кобольда, а после нескольких
минут разговора — очарование. И так до самого конца. Чертовщинка соседствует с прекрасным: с верностью, с потребностью обо всем досконально знать, с ренессансным умом. И
при этом — безжалостность к себе и другим. В Нью-Йорке, куда Янек попал благодаря Млынарскому4, г-же Трумэн, Рубинштейну, он быстро, стремительно поднимается все выше, как
будто знает, что у него мало времени. Появляется на страницах журнала “Тайм”, и кажется, все ему удалось. Постоянное
сотрудничество с “Сатердей ревью”. Он публикуется в “Джул-

1. Ян Хольцман (1922—1963) — польско-американский пианист и музыковед.
2. Роман Лео Липского, вышедший в библиотеке парижской “Культуры” в
1960 г. Опубликован в ИЛ, 2015, № 10. (Прим. ред.)
3. “На бесчеловечной земле” — воспоминания Ю. Чапского о годах, проведенных в СССР, в частности о Старобельском лагере для польских военнопленных и интернированных, куда Чапский попал как польский офицер в
1939 г. (Прим. ред.)
4. Речь идет о семье польского дирижера и композитора Эмиля Млынарского (1870—1935), дочь которого была женой композитора Артура
Рубинштейна. (Прим. ред.)

лиард ревью”, “Этюд”, “Хай Фид”, “Харпер Мэгэзин”, в “Культуре”, “Ведомостях”1. Поражает безошибочной, очень тонкой оценкой музыкальных произведений, их исполнения,
блестящими, виртуозными формулировками, отличавшими
[205]
все, что он писал — гибким, точным, метким словом. А вот ве- ИЛ 6/2021
сомое мнение — слова Юзефа Хофмана2: “Тот, кто это сделал
(подготовил пластинку Хофмана с сонатой b-moll Шопена), —
гениальный человек”. Для нас Янек был неповторим. Я стал
намного богаче от того, что смог вместить эту дружбу.
Итак, ждем Юзю. Его сестра Марыня3 сообщила по телефону, что он, скорее всего, опоздает. Полное ощущение нереальности. Иначе это трудно было бы пережить. Наконец Луция спускается на лифте за Юзей, я подхожу к лифту и не
могу сдержать слез. Целую его лицо и руки. Он в пальто, с
портфелем, как большинство тех, кто меня навещал. Кажется, будто я давно его знаю. “Вы тут не мерзнете? — Руки на батарее. — Кого вы хотите увидеть?” И сразу, без паузы: “Марыня после операции, к тому же у нее опоясывающий лишай”.
Устраивает поездку в Мезон-Лаффит. Юзя, любимый с первой секунды, вернее, намного раньше, исподволь. Мы с Луцией любим его каждый по-своему. Каждым жестом, каждым
словом. Он привез том из трехсотстраничного письма Янека.
У жизненных невзгод вырваны три недели покоя, вечности. Такое чувство, будто у меня есть семья, словно я чудом
вернулся в несуществующий Краков-Париж.
Юзя говорит, что старается каждый день рисовать. Как он
прав. Мы целуем его, передаем привет Марыне. Я провожаю
его до лифта, Луция спускается с ним. Вообще, здесь завелся
такой аристократический обычай: сначала звонок от портье,
потом спускается Луция и привозит гостя или гостей. Я все
больше обживаюсь в отеле, отель превращается в дом.
Спустя несколько дней мы ждем Ежи Гедройца. Я очень напряженно ожидаю этой беседы, поскольку знаю, с кем предстоит говорить. Покойный Михал Хмелёвец4 писал мне: “Радует, что ты

1. “Wiadomoёci” (“Ведомости”) — польский еженедельник, выходивший в
Лондоне в 1946—1981 гг. (Прим. ред.)
2. Юзеф (Джозеф) Хофман (1876—1957) — американский пианист и композитор польского происхождения.
3. Мария Чапская (1894—1981) — историк, литератор, постоянный автор
парижской “Культуры”. (Прим. ред.)
4. Михал Хмелёвец (литературный псевдоним Михал Самбор, 1918—1974) —
литературный критик, редактор, поэт и прозаик, представитель польской
эмиграции. (Прим. ред.)

Лео Липский. Люди из Мезон-Лаффита

***

[206]

«Париж — город польский»

ИЛ 6/2021

познакомился с Юзефом Чапским; считаю его совестью эмиграции”. Мудростью и движущей силой эмиграции я считаю Ежи
Гедройца. Умный, загадочный, вокруг него сходятся дела и писатели — те кто живет в Польше, эмигрантские, иностранные,
особенно связанные с политикой. Он и меня ввел в литературу.
Его интерес к Восточной Европе и России в высшей степени
оправдан, ибо ключ лежит там. Гедройц всегда знал об этом. Он
как-то сказал мне: “Мы маленькая компания; в этом наша слабость и сила”. Это великая истина.
Покойный Флеминг1 рассказывал, какое впечатление произвел на него, казалось бы, второстепенный факт: Ежи до поздней ночи отвечает почти на все письма. Через его руки проходят тысячи дел, от важнейших до пустяковых.
Я был смущен и взволнован. В любом случае встретились мы
сердечно. Я не ожидал, что он так красив, хотя слышал об этом
от д-ра Марголина2. Ярко-синие глаза. Мы беседуем о Брюссельце. Я говорю, что речь идет не о евреях, “олим” из России, о которых писал Брюсселец (о Брюссельце, то есть прекрасном
публицисте Леопольде Унгере, я не рассказываю подробно, потому что лично познакомился с ним значительно позже)3, а о
чем-то куда более важном: о национальной и внешней политике Советов. Размышляю о книге Милоша4, при всех достоинствах, довольно узкой по тематике, о том, что такую книгу следовало бы написать о Советском Союзе именно поляку, по
причине особого, порой амбивалентного отношения к Советам. Это должен быть не “профессионал”, а умный, открытый,
смелый человек, который рассмотрит все возможности и не будет ничего домысливать наперед.
Вспоминаю, конечно, как Гедройц воодушевлял меня, когда я писал “Пётруся”, как убеждал, что при всех влияниях
других авторов, при всех попытках подражать (тогда мне казалось, что моя Батья будет Лолитой) мои персонажи выглядят совсем иначе.
1. Джордж Дж. Флеминг — псевдоним польского журналиста Ежи Дзялака
(1921—1973), автора книги “Что там на самом деле, или Добрые советы для
реэмигрантов и туристов”, выпущенной в 1966 г. Литературным институтом. (Прим. ред.)
2. Юлий Марголин (1900—1971) — писатель, публицист, историк. В 1940 г.
был арестован НКВД, в 1946-м репатриировался в Польшу, оттуда — в
Израиль. Автор книги “Путешествие в страну зе-ка” (1947). (Прим. ред.)
3. Речь идет об опубликованном в мартовском номере “Культуры” за 1973 г.
аналитическом обзоре Брюссельца (Леопольда Унгера) “Увидено из
Брюсселя”, посвященном положению репатриантов из Советского Союза в
Израиле. (Прим. ред.)
4. Имеется в виду книга Чеслава Милоша “Семейная Европа” (“Rodzinna
Europa”), вышедшая в серии “Библиотека ‘Культуры’” в 1950 г. (т. 50).
(Прим. ред.)

Мы встаем, я благодарю за помощь, за многие десятилетия заботы, переписки, невидимого, но ощутимого присутствия. Кажется, его это растрогало. Прощаемся. Теперь мне
предстоит увидеться с ним в Мезон-Лаффите. Дарю ему кри[207]
вой нож, имитацию дамасского клинка, Гедройц вынимает ИЛ 6/2021
его из ножен и тут же ранит руку. Смеясь, говорит, что у него
целая коллекция ножей, и обещает ее показать.
Он несет на себе всю тяжесть “Культуры”, всю тяжесть ее
издания (журнал выходит без малого тридцать лет), всю тяжесть библиотеки Литературного института1, которая насчитывает несколько сотен наименований, наконец, всю тяжесть дел, о каких я не знаю.
***

1. Имеется в виду книжная серия “Библиотека ‘Культуры’”, которую с 1946 г.
издавал Литературный институт. (Прим. ред.)
2. Речь идет о книге Густава Герлинга-Грудзинского “Иной мир. Советские
записки” (“Inny ёwiat. Zapiski sowieckie”), к первому польскому изданию
которой, вышедшему в Лондоне в 1953 г., предисловие написал Бертран
Рассел. (Прим. ред.)
3. Средневековой Липский называет повесть Герлинга-Грудзинского
“Башня” (“Wieμa”) из сборника “Крылья алтаря” (“Skrzydѓa oѓtarza”), изданного в “Библиотеке ‘Культуры’” в 1960 г. (Прим. ред.)
4. Краковские Планты (Planty от польск. Plantacja) — парк, разбитый в 1822—
1830 гг. в Кракове на месте крепостных стен, окружавших Старый город.
(Прим. ред.)

Лео Липский. Люди из Мезон-Лаффита

Мы идем на прогулку, осенние листья, золотые, кровавые.
В нашем районе на каждом шагу табачный киоск или кафе.
Есть и аптека в американском духе. Вроде бы я здесь осваиваюсь.
Возвращаемся в отель и ждем визита Герлинга-Грудзинского. При встрече я чувствую больше, чем выказываю: его
проза притягательна, великолепно точна, хорошо выстроена. Мои любимые произведения — “Мост”, эссе о Камю и Бабеле, ну и “Час теней”, который все это объединяет. Отличные “Призраки революции” и “Дневник, написанный
ночью”. Наконец, книга о советских лагерях с предисловием
Рассела2. Он превосходно, до мелочей, знает все советские
дела. В его средневековой повести3 есть что-то от манновского “Избранника”. Он неброский, но в нем видна сила. Беседуем увлекательно, сердечно. Он передал мне через Юзю свой
“Дневник”.
Прощается, ему скоро уезжать домой, в Италию.
Позже, когда я обедал, перед глазами у меня стояли краковские Планты4, весной, в пору цветения сирени, с большими каштанами, с озерцом, с мостками и белыми лебедями.

***

[208]
ИЛ 6/2021

Снова приходит Юзя. Говорит, что сначала хочет уладить
прозаические дела, вынимает из портфеля богато иллюстрированную книгу о себе (M. Werner-Gagnebin. Czapski. —
Lausanne, 1974), дневник Жана Колина1. Сюжет истории —
внешний — знаю от Луции. Жан Колин (друг Юзи) познакомился с Эльжбетой, будучи уже безнадежно больным. Они полюбили друг друга. Несмотря на трудности, смогли пожениться, и Эльжбета пережила счастливые, особенные
полтора года. Поначалу Жан еще мог рисовать, позднее диктовал свои воспоминания и письма. Потом умер. Эльжбета —
Юзина племянница.
И вновь полный нежности разговор. Договариваемся о
том, когда посетим Лувр и Мезон-Лаффит. Юзя спрашивает:
“Ты можешь о себе позаботиться?” И тут же: “Я продал картины, так что как-нибудь справимся”. Прощаемся, но, как всегда, остается чувство, будто не насытился. Скучаешь по человеку, с которым разговаривал.

«Париж — город польский»

***

Я не буду описывать ни Париж, ни Лувр. Париж — город, исключительно хорошо описанный, с самых давних времен, например “Собор Парижской Богоматери” Гюго, Бальзак,
Пруст, наши писатели; бесчисленные путеводители по Парижу и его музеям. Взять хотя бы “Paris, tel qu’on aime”2, с предисловием Кокто, с текстами авторов такой величины, как
Моруа, Ромен. Нет смысла соперничать. Ни с ними, ни с
польскими писателями, включая Жеромского, Збышевского3, ни со старым Котом4, который великолепно показывал
Луции Париж, ни с такими поляками, как Юзя, с которым не
сравниться в знании города. Так что я постеснялся бы писать
о Париже.
Смутно припоминаю, что в “Голосах безмолвия” Мальро
описывает изображение, кажется, в одном из итальянских городков — Христос, невероятно убедительный, похож на лагерника. Суровое было время. Я решил посмотреть в Лувре эту
эпоху. В последний момент что-то во мне переменилось, и я подумал, что хочу увидеть поздний Ренессанс. Приходит Юзя.
Он ехал пригородным поездом и метро, поэтому в Лувр — на

1. Жан Колин (1911—1982) — французский график и плакатист.
2. “Париж, каким мы его любим” (фр.).
3. Вацлав Збышевский (1903—1985) — польский журналист и эссеист, ведущий радиопрограмм на Би-би-си и на “Свободе”.
4. Кот — прозвище Константы Еленского.

такси. И вот Юзя раздобывает кресло на колесах, мы поднимаемся в старинном лифте. Толкая коляску, Юзя везет меня через огромные, тянущиеся километрами залы с монументальными Рубенсами и показывает самые интересные картины.
[209]
Воспринимаю вяло, запоминаю не очень хорошо. Помню ком- ИЛ 6/2021
ментарии Юзи: “Моя любимая картина” или “Эта висела совсем в другом месте”. Чувствую себя немного стесненно, но это
не тяготит. Наверняка все дело в сопровождающем.
Мне очень приятно, когда специально для нас чернокожая смотрительница открывает маленькую галерею, и мы
спокойно любуемся картинами великих мастеров, итальянцев, голландцев. Мадонны, святые, сцены из повседневной
жизни, автопортреты. Испытываю огромную признательность.
На обратном пути, минуя один за другим залы, мы идем
обедать, это можно сделать прямо в Лувре. Еще помню: японцы фотографируют все подряд, другие посетители тоже с фотоаппаратами. Через массивные, великолепные двери люди
выходят, чтобы посмотреть парк, окружающий Лувр. Когда
мы спускаемся вниз, Луция пытается показать мне Нику, но я
слишком устал. Мы благодарим Юзю, прощаемся с ним.
Возвращаемся парижскими улицами. Тот, кто не был в Париже, не знает, что такое парижские улицы; они бывают то
чарующе-печальными, то очаровательно-веселыми, то скорбными, под настроение, а вот безликими — никогда.
Ежедневная прогулка до банка, до “Prix unique”1, до аптеки. Я
покупаю будильник, смотреть на него — одно удовольствие.
Дешевый, покрытый эмалью, с легким, серебряным звоном,
циферблат обтянут шелком.
Сегодня с особой торжественностью совершаем покупки — завтра едем в Мезон-Лаффит. Для Марыни покупаем
черничные пирожные, цветы, для пана Гедройца — вишню в
шоколаде.
Утром приезжает Юзя со знакомым водителем. Настаивает, что заплатит за такси. День стоит солнечный, едем через
дивной красоты пригороды, мимо ухоженных домиков с
красной черепицей, вокруг — разноцветье листвы, от золотистой до темной, почти синей, желтые, багряные, охряные
краски, ведь осень, а кое-где все еще пенится зелень. Наконец
Мезон-Лаффит.

1. Магазин фиксированных цен (фр.).

Лео Липский. Люди из Мезон-Лаффита

***

[210]

«Париж — город польский»

ИЛ 6/2021

Я вспоминаю статью Юзи, открывавшую юбилейный номер “Культуры” — о том, как он возвращается ночью в МезонЛаффит, видит свет в окнах и склоненные головы — кто читает, кто пишет.
Сколько раз я бездумно, механически писал на конвертах
“Мезон-Лаффит”, мифическим “Ежи Гедройцу” и “Юзефу Чапскому”, ни на миг не предполагая, что все это увижу. Мы входим в особняк, окруженный розовыми кустами, плодовыми деревьями, залитый солнцем. Нас встречает пан Хенрик, брат
Редактора, потом дама, которая говорит: “Я не пани Герц1”. Семейство Герцев в отъезде, так что я не познакомился ни с пани
Зосей, ни с паном Зигмунтом2. Меня радушно приветствует Редактор. Он показывает гостиную, свой кабинет, книги, французский номер “Континента”, где недурно отозвались о “Культуре”. Гостиная с большим ковром, светлая. Получаю в
подарок Шульца в прекрасном издании — рисунки и письма.
Ненадолго прощаюсь, чтобы навестить Марыню.
Такое ощущение, будто я хорошо знаком с ней, похоже на
дежа-вю. Оказывается, здесь не только Марыня, но и ее сестра, пани Роза Плятер, мать Эльжбеты, живущая в Польше; сестры худощавые, с серебряными волосами, несравненно изысканные. Показывают мне цветную фотографию Эльжбеты и
ее дочки Вероники. Я целую Марыню и пани Розу, с которыми только что познакомился, как близких, которых давно не
видел. У них я чувствую себя совсем как среди родных.
На обед, на малом столике, — ветчина, которую жестом,
знакомым мне с детства, проверяют на свежесть, картофель
и черничные пирожные. Вся поездка, все пребывание здесь
проходят под знаком “как недолго, как мало”. В двух небольших комнатах — книги вдоль стен. Нахожу Чарнышевича3,
Юзя его пришлет.
Юзя показывает мне свои работы. Мир прикровенного,
мир лишь отчасти явленного, мир интерьеров. На каждой

1. Речь идет о Зофье Герц (1910—2003), которая работала в редакции
“Культуры” с первого дня ее основания, вела дом в Мезон-Лаффите, а после
смерти Гедройца взяла на себя ответственность за Литературный институт. В октябре 2000 г. издала последний номер “Культуры”. (Прим. ред.)
2. Зигмунт Герц (1908—1979) — один из основателей Литературного института и парижской “Культуры”. В Литературном институте выполнял всю
административную работу, отвечал за библиотеку, а также готовил подборки газетных вырезок. Он замечательно умел соединять разных людей и
вошел в историю Мезон-Лаффита как “министр людских сердец”. (Прим.
ред.)
3. Флориан Чарнышевич (1900—1964) — польский прозаик, автор романов
о польско-белорусском пограничье начала XX в. С 1924 г. жил в Аргентине.
(Прим. ред.)

картине — замкнутое, как будто почти завершенное мироздание. Мир красок, на первый взгляд бесстрастных и вдруг лукаво вспыхивающих сиянием. Добротная, словно старинная
живопись. И в то же время современная.
[211]
“Помни, что ты не можешь быть объективным, потому ИЛ 6/2021
что меня любишь”, — говорит Юзя. Холст за холстом, холст
за холстом. Вдруг я замечаю (осознал это лишь по возвращении в Париж), что при всем спокойствии, “обыденности”,
цепкости они устремлены к чему-то иному. Написаны “вместо”: вместо чего-то необычайно важного. Можно бы сказать
так: вечная живопись.
О маленькой акварели, подаренной Луции, я могу говорить лишь сейчас, после того как разглядывал ее несколько
месяцев. На первый взгляд, ничего особенного. Букет цветов,
подаренный даме. И только потом замечаешь: цветы выписаны филигранно, почти как у японцев. Белый фон постепенно
голубеет, как порой снег, такое впечатление, что отсвечивают
фиалки. Сами же они выглядят очень одиноко. И — просится
сравнение — тоскующие цветы. Под конец начинает казаться,
будто листья и цветы стремятся ввысь, словно они не на своем месте. И это намеренное, видимо, задуманное воздействие
картины.
***

Я ошеломлен. Все у меня смешалось, от радушия — комок в
горле. Нас провожают пан Ежи и Юзя. Такими они запомнятся мне навсегда — на фоне сада, высокие, чуть улыбающиеся — представители эмиграции, как будто не только нашей,
но и той, Великой.
Мы возвращаемся в Париж мимо домиков с красной черепицей, утопающих в зелени, буйной и обильной.

Адам Водницкий
[212]
ИЛ 6/2021

Август и Элен
Глава из книги Воспоминания
Перевод Елены Барзовой и Гаянэ Мурадян

«Париж — город польский»

Об Августе Замойском я знал немного. Но хорошо, хоть так.
В начале пятидесятых если на университетских лекциях по
истории искусства и заходила речь о футуризме, европейском авангарде, познаньском салоне “Бунт” и группе формистов — Леоне Хвистеке, Титусе Чижевском, Станиславе Игнации Виткевиче, — то, произнося фамилию одного из
создателей этого движения, Августа Замойского, лектор понижал голос и украдкой обводил взглядом аудиторию. О творчестве Замойского — как и о творчестве Юзефа Чапского, Чеслава Милоша, Витольда Гомбровича и Анджея Пануфника —
знать не полагалось, их внесли в список запрещенных деятелей искусства, вытеснили в небытие. Trompettes de la
renommеe1 звучали серебром для покорных. Главной фигурой среди польских скульпторов того времени был Ксаверий

© Елена Барзова, Гаянэ Мурадян. Перевод, 2021
Печатается с любезного разрешения издательства "Wydawnictwo Austeria",
которому принадлежат эксклюзивные права на книгу. © Wydawnictwo
Austeria
1. Медные трубы (фр.). (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, — прим. переводчиков.)

1. Цитата из поэмы Мицкевича “Конрад Валленрод”, Песнь Вайделота.
(Перевод Н. Семенова.)
2. Речь идет о варшавском кафе “Мала Земянска”, где в 1920—1930-е гг. собиралась артистическая и литературная богема, в том числе поэты, принадлежащие к группе “Скамандр”. (Прим. ред.)
3. “Qui pro Quo” — театр-кабаре в Варшаве (1919—1931). Основным автором
текстов для этого театра был Юлиан Тувим. (Прим. ред.)
4. “Zachkta” — одна из самых известных варшавских художественных галерей. (Прим. ред.)

Адам Водницкий. Август и Элен

Дуниковский — несомненно, выдающийся талант, но за славу
и почет он расплачивался той покорностью коммунистическим властям, понять которую сегодня нелегко.
Вычеркнуть Августа из истории искусства получалось с тру[213]
дом, зато ничто не мешало его представить — что и делали — ИЛ 6/2021
как декадента, человека, классово чуждого, эксплуататора, врага социалистической родины: родился во дворце, помещик с
графским титулом, дарованным его предкам императрицей
Марией Терезией, потомок Яна Замойского — великого гетмана коронного Королевства Польского и Великого княжества
Литовского, советника королей Сигизмунда Августа и Стефана Батория.
Осуществить на практике оруэлловское стирание памяти
оказалось тем легче, что война сожгла множество мостов, разорвала “единенье давно отжившего с живым”1. Молодое поколение художников, усиленно подвергавшееся промывке
мозгов, утратило преемственность и память о корнях. Уже в
первые послевоенные годы Август Замойский казался реликтом минувшей эпохи, легендой довоенной богемы, эстетом в
мире, полном показного блеска, мишуры, горячечных фантасмагорий, который — с перспективы тех лет — уходил в забвение. Он появлялся как мираж — в воспоминаниях о столике
в “Земянской”2, театрике “Qui pro Quo”3, рассказах о скандалах в “Захенте”4, в экзотическом закопанском фольклоре и
его полумифических фигурах: Яне “Сабале” Кшептовском,
Станиславе Пшибышевском, Зофье и Кароле Стрыенских,
Виткации, Яне Лехоне, Кароле Шимановском... Но воспоминания тускнели, размывались, гасли, словно огни рампы после спектакля.
Август Замойский вошел в великую легенду Закопане. Уже
в двадцатых годах, когда неординарным личностям, казалось
бы, несть числа, он представал яркой, эксцентричной фигурой в ауре амурных скандалов, художественных провокаций
и спортивных достижений.
Из-за мезальянса (брак с итальянской танцовщицей Ритой Саккетто) отец лишил его финансовой поддержки — до-

[214]

«Париж — город польский»

ИЛ 6/2021

ходов с родового имения Яблонь, — и Замойскому поневоле
пришлось распрощаться с жизнью художника-бонвивана. Он
избавился от мастерской на Гогенцоллерн-штрассе, 47 в
Мюнхене, купил дом в Закопане на Скибувках, обустроился,
обрел некую стабильность, начал интенсивно работать... Между 1918 и 1924 годами им было создано много работ, упрочивших его растущую — не только на родине — славу, прежде
всего как ваятеля человеческого тела с непроработанными,
лишенными индивидуальности линиями; конструкция
скульптуры, уравновешенность формы, чувство материала,
нарочитая деформация, оставаясь в рамках революционных
достижений формизма первой четверти двадцатого века, в
то же время отдаленно что-то напоминали. Их эстетика как
бы стихийно вырастала из той потребности, что в пятом или
шестом тысячелетии до нашей эры заставляла анонимных
скульпторов Египта, архаической Греции, а может и раньше — периода палеолита, — создавать скульптуры людей и
животных, которые не только выполняли изобразительную
функцию, но и словно несли в себе некое сакральное, мистическое послание.
Впрочем, период стабильности вскоре закончился. В 1920
году Август Замойский съездил в Нью-Йорк, снял по возвращении большую мастерскую на рю де Ренн и переехал жить в
Париж, однако сохранил связи с закопанской богемой (но
расстался с женой). Он отказался от ваяния в “мягких” материалах, решив, что отныне единственные материалы для его
работ — мрамор и гранит. Французская художественная критика не замедлила оценить новый талант. Обсуждая работы
Августа Замойского, арт-рецензенты ставили их в один ряд с
творениями Аристида Майоля, Константина Бранкузи, Осипа Цадкина, Анри Лорана...
Его жизненная сила, энергия, мощь таланта, аппетит к
жизни не переставали удивлять друзей и поклонников. Он
прославился в парижских салонах своими экстравагантными
выходками, победами в дамских спальнях и спортивными успехами.
Летом 1925 года Замойский поспорил на крупную сумму с
богатым аргентинским fazendeiro1, что преодолеет на велосипеде путь от Парижа до Закопане за двадцать один день
(около ста тридцати километров в сутки)! И выиграл пари.
Его триумфальный въезд в польскую горную столицу 28 августа 1925 года зафиксировали все европейские информацион-

1. Фермер (португ.).

Адам Водницкий. Август и Элен

ные агентства. В том же году он завоевал золотую медаль в
лыжном забеге на тридцать километров.
Август Замойский много раз возвращался на родину, но
никогда там долго не задерживался. Даже когда после смерти
[215]
отца в 1935 году унаследовал родовое гнездо — имение и дво- ИЛ 6/2021
рец в Яблони. Нет, он не мог жить в провинции, время еще
не пришло — рано, слишком рано. Не мог отказаться от суеты, шуршания шелковых юбок, огней, жизненной лихорадки,
красивых женщин, дружеской лести... Лишь в противостоянии такому окружению он мог сосредоточиться, обрести ту
особую отстраненность, ту внутреннюю тишину, что позволяла ему творить.
Начало войны застало Августа в Париже. В последнюю —
в буквальном смысле последнюю — минуту 3 сентября 1939 года он приехал в Яблонь. Оставленные там скульптуры утопил
в дворцовом пруду и через Будапешт вернулся в Париж. Но
тут шутки кончились, огни рампы погасли, актеры и зрители
куда-то исчезли — возврата к прежней жизни не было.
После капитуляции Франции 22 июня 1940 года он вслед
за многими художниками, интеллектуалами и писателями —
сделав короткую остановку в Лиссабоне — отправился из оккупированной Европы за океан, в Новый Свет. Мечтал обосноваться в Нью-Йорке, но неожиданно высадился в Бразилии. Замойский был известным художником — его знали, им
восхищались. Через пару месяцев после приезда президент
страны Жетулиу Дорнелис Варгас пригласил его на должность профессора Школы изящных искусств в Рио-де-Жанейро. Сбылась многолетняя мечта Августа: работать с выбранными им самим учениками, передавать свое мастерство,
уважение к материалу, понимание искусства.
Август Замойский любил говорить, что он цеховой мастер,
старейшина цеха каменщиков. “Тот, кто хочет быть скульптором, должен прежде стать кузнецом. Тот, кто хочет работать
по камню, должен два года провести в каменоломне и познать
свой материал”, — писал он. Подобно Compagnons du Devoir —
анонимным создателям скульптур на порталах в Шартре, Арле, Везле, — он понимал работу скульптора как совершенствование в ремесле, неотделимое от духовного совершенствования и ведущее по ступеням мистического приобщения к
тайне. “Hormis la saintetе, il n’y a rien de plus grand, rien de plus
difficile que d’gtre un artiste” (“Если не считать святости, нет
ничего более великого, ничего более трудного, чем быть художником”) — напишет он в книге Au-del` du formisme.
В 1955 году, после пятнадцати лет отсутствия, Август Замойский возвращается во Францию. Ему шестьдесят два года,

[216]

«Париж — город польский»

ИЛ 6/2021

он устал. Потребность в одиночестве, тишине, саморефлексии, потребность в духовном опыте, удовлетворить которую
возможно лишь в условиях известного из монашеской традиции habitare secum1 — пребывать, общаться с собой или даже
терпеть самого себя, но при этом устанавливать с собой обновленные отношения, свободные от мифов и вымысла, —
побудила его искать убежища в монастыре. Он удалился туда
на три года. Провел, как сам сказал, “три с половиной года в
затворе и молчании”. Он даже подумывал вступить в орден. К
счастью, по-прежнему живая потребность творить, высказаться до конца единственным способом, каким он мог и
умел, — через искусство, — оказалась сильнее. В 1959 году он
оставил монастырь, вскоре после этого женился на Элен
Пельтье, русистке из тулузского университета Ле Мирей, выдающейся переводчице русской литературы, доброй знакомой Бориса Пастернака и Александра Солженицына, купил в
тридцати пяти километрах от Тулузы, в деревне Сен-Клар-деРивьер, ферму XVIII века, сложенную из дикого камня, поселился там, оборудовал мастерскую и понял, что обрел ту пристань, которую давно искал, о которой мечтал долгие годы, —
лучшее из возможных место для работы и жизни.
На этом я мог бы считать свой долг биографа исполненным. Бесплодный долг, ибо что может рассказать биограф о
реальной жизни, которая течет между фактами. Биограф трудится с наивной верой в то, что следы деятельности человека
и есть само его живое присутствие. “Никогда нельзя упускать
из виду рисунок человеческой жизни, — пишет Маргерит Юрсенар в ‘Заметках к роману’, — который, что бы там ни говорили, представляет собой не горизонталь и два перпендикуляра
к ней, а скорее три извилистые, уходящие в бесконечность линии, непрестанно сближающиеся и расходящиеся: каким человек считал себя, каким ему хотелось быть и каким он был в
действительности”2. Это биографическое вступление служит
единственно тому, чтобы несколькими грубыми штрихами набросать силуэт человека и, быть может, чуть более ясно увидеть, как в один октябрьский день, после полудня, он выходит
в поношенной куртке из толстого сукна и холщовой кепке из
краковского отеля “Под розой” на Флорианской улице, и, наконец, чтобы рассказать, как — неожиданным, я бы даже сказал, необычным образом — пересеклись наши пути.
1. Жить с самим собой (лат.).
2. Маргарет Юрсенар. Воспоминания Адриана. Заметки к роману. Перевод
Е. Леоновой // Юрсенар Маргерит. Избранные сочинения: в 3-х тт. / Пер.
с фр. — СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2004. — Т. 2 — С. 305.

1. Г. Герлинг-Грудзинский. Иной мир: Советские записки / Перевод
Н. Е. Горбаневской. — СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2019. — С. 145.

Адам Водницкий. Август и Элен

Август Замойский с женой Элен приехали в Краков в октябре 1964 года на старом “ситроене 2CV”, и уже на следующий день — помню, это была суббота — мы встретились в нашей чердачной студии на улице, носившей в то время
[217]
название 18 января. Одной из основных причин приезда Ав- ИЛ 6/2021
густа в Краков было желание лично познакомиться с выбранной им кандидаткой на годовую стажировку в мастерской в
Сен-Клар-де-Ривьер. Избранницей стала Мария, моя молодая
жена, окончившая с отличием факультет скульптуры краковской Академии изящных искусств, ученица Ксаверия Дуниковского.
Августу было интересно, кто она, но он, наверное, боялся
этой встречи. Ничего удивительного: работа художника —
очень интимный акт; мастерская — словно очерченный мелом магический круг. Когда в нее вступаешь, отношения с
жизнью неизбежно изменяются, становятся не столь очевидными, не столь явными. Разделять это магическое пространство с кем-то другим, с кем-то чужим — пусть даже его присутствие ненавязчиво — всегда огромный риск. Одиночество —
первая, экзистенциальная потребность художника. Лишь
одиночество позволяет ему измерить собственные границы,
обрести внутреннее спокойствие, дает возможность творить.
“Только во всепоглощающей пустоте одиночества, — пишет
Герлинг-Грудзинский — в темноте, стирающей контуры внешнего мира, можно почувствовать, что ты есть ты, вплоть до
пределов сомнения, которое внезапно порождается нашим
ничтожеством перед страшно нарастающей безграничностью вселенной”1.
Август Замойский был не настолько ортодоксален. В отношениях мастер — ученик, как понимал их “старейшина цеха каменщиков”, оставалось и — по его мнению — должно оставаться много отсылок к цеховым обычаям Средневековья
и Ренессанса. Принятый в мастерскую ученик из помощника превращается в соработника, разделяет победы и поражения мастера, становится членом семьи. Лишь в таких условиях происходит не только обучение мастерству, но и
нечто гораздо более важное — формирование творческой
личности.
Вот почему первая встреча мастера с избранной им ученицей была так важна для обоих. Они знали друг друга по нескольким коротким письмам. Август писать не любил, чаще

[218]

«Париж — город польский»

ИЛ 6/2021

всего его выручала жена. По-польски она не говорила, но проблема-то не в языке, а зачастую в непонимании условий жизни в Польше и иной раз гротескных различий, вызванных
нашей цивилизационной отсталостью. Элен, преподавательница русистики, часто ездила в Россию, и ее страшно раздражал перенос в нашу страну образа жизни, поведения, свойственных обществу, сформированному пятьюдесятью годами
советской диктатуры, нетерпимости, и, наконец, самой
обычной глупости.
Вечер при свечах в студии на улице 18 января получился теплый и приятный. На коленях у Элен сидел черно-белый терьерчик, и она подкармливала его из тарелки, Август говорил о том
о сем: о французской деревне, о тысячелетии крещения Польши, к которому он хотел изваять фигуру Мешко I1. С горящими
от возбуждения глазами он рассказывал, как поедет в Каррару,
и говорил обо всех грядущих сложностях доставки на лангедокскую ферму шеститонной мраморной глыбы.
Расстались мы только за полночь. Назавтра Элен на несколько дней улетала в Москву и попросила проводить ее в
аэропорт. На следующий день, в чудесную осеннюю погоду, я
отвез Элен в Балице. Светловолосая, в куртке на овечьем меху (в Москве уже выпал первый снег), с маленьким черным
дорожным несессером в руке и перекинутой через плечо сумкой “Air France”, среди стоящих в очереди на паспортный
контроль чиновников, партийных деятелей с картофельными, опухшими от алкоголя лицами, она казалась существом из
какого-то другого, светлого мира. Еще в такси она дала мне адрес гостиницы на Кутузовском проспекте, где МГУ забронировал ей номер. Так, на всякий случай. Я и не ожидал, что мне
этот адрес так скоро пригодится.
С Августом мы должны были встретиться два дня спустя в
холле отеля. Но когда мы появились там в условленное время, еще с порога стало ясно: случилось что-то нехорошее. Перепуганный портье пробормотал, что ночью у Августа сильно
поднялась температура.
— Весь красный был, а хрипел так, что аж слышать страшно.
“Скорая” забрала его почти без сознания и отвезла в университетскую больницу на улице Коперника. Консилиум диагностировал двухстороннее воспаление легких. Вечером

1. Мешко I (Мечислав I, ок. 235—992) — первый исторически достоверный
польский князь, родоначальник династии Пястов, “отец Речи Посполитой”. В его правление Польша принимает христианство. (Прим. ред.)

Адам Водницкий. Август и Элен

больной пришел в себя, но был очень слаб; пока он в таком
состоянии, увидеться с ним невозможно. Наступила ночь,
почтовые отделения закрыты. Единственная работающая
почта — на железнодорожном вокзале. Скучающая, сонная
[219]
служащая терпеливо ждала, пока я заполнял телеграфный ИЛ 6/2021
бланк в тусклом свете свисающей с потолка лампочки. Я писал и рвал один за другим все новые варианты; боялся перепугать Элен. Наконец телеграмма была отправлена. Ответ пришел на следующее утро. Текст был лаконичный:
“Вернусь завтра. Проблемы с билетом”.
Я ждал в аэропорту среди немногих встречающих. Самолет — Ил-18 — опаздывал почти на два часа. Наконец он приземлился. Медленно вырулил к самому зданию аэропорта.
Досмотр пассажиров тянулся до бесконечности. Сквозь полуоткрытые двери зала прилетов, куда вход запрещен, я наблюдал дотошную проверку паспортов, смотрел на роющихся в
открытых чемоданах таможенников и шныряющих повсюду
вооруженных до зубов пограничников. Наконец я увидел
Элен. Она стояла у барьера таможенного контроля и говорила с каким-то чиновником в военной форме. Та же куртка на
меховой подкладке, та же сумка “Air France” через плечо, но
теперь Элен приехала с большим коричневым чемоданом искусственной кожи. Когда мы сели в такси, она сказала:
— Адам, ты не мог бы пока оставить этот чемодан у вас на
чердаке?
Я до сих пор ощущаю в руках необычный, слегка интригующий груз, который тащил тогда по лестнице на пятый
этаж. Этот чемодан стоял у стены в прихожей все время, пока Элен и Август были в Кракове.
Через несколько дней интенсивного больничного лечения Август Замойский почувствовал себя лучше. Настолько,
что они оба решили вернуться во Францию. Мы прощались —
казалось бы — ненадолго. Мария собиралась приехать в СенКлар-де-Ривьер в конце весны. Август неплохо ориентировался в польской ситуации и у него имелись кое-какие знакомства в Министерстве культуры, так что он обещал помочь, если
возникнут сложности.
К сожалению, он не учел, что власти на дух не переносят
его инициативы, да и его самого. В родной стране Август был
persona non grata. Поэтому после многих месяцев проволочек, отсрочек, уклончивых ответов, словом — изощренной
бюрократической волокиты, отъезд Марии был так же далек,
как полет на луну. Нетрудно было догадаться, в чем дело. На
нас лежало (в силу коллективной ответственности) несмываемое пятно, клеймо позора: семь лет назад моя первая жена

[220]
ИЛ 6/2021

Кристин после годичной стипендии в Париже не вернулась
на родину.
Время шло, из Сен-Клар-де-Ривьер приходили все более
тревожные письма. К Августу после поездки в Краков так и не
вернулись былое здоровье, былая энергия, он часто уставал,
плохо себя чувствовал. Однажды сказал Элен, что начал работу над собственным надгробным памятником. Первые эскизы
“Воскресения” появились в 1967 году. Это был образ человека, который, мучительно выгнувшись в дугу, освобождается
от сковывающих его земных уз. Вскоре после этого появились первые признаки приближающейся неизлечимой болезни.
“Его желание владеть своим телом никогда не ослабевало, — писала Элен в ‘Портрете художника’. — В последний год
его воля к жизни не угасла. Когда измученный онкологическим заболеванием он не может больше стоять на опухших
ногах, чудом воли заканчивает еще две большие статуи. Ложится на полчаса, работает десять минут, потом снова отдыхает, и так до конца”1.
***

«Париж — город польский»

Август Замойский умер 19 мая 1979 года. Он похоронен в своем саду. На могильной насыпи — согласно его желанию — установлена скульптура “Воскресение”.

Могила Августа Замойского в саду его дома в Сен-Клар-де-Ривьер

1. Auguste Zamoyski, Helene Zamoyska. Au-del` du formisme, [prеcfdе de]
Portrait d’un artiste. — Lausanne, 1975.

***

***

Впрочем, один сюжет в этой истории еще не завершен, одна
тайна не раскрыта. Загадка эта не из тех, что по прошествии
времени все так же интригует, не давая спать по ночам и требуя ответа. А потому она по сю пору так и оставалась неразгаданной. Так, пустячок, ерунда, ничего не значащая деталька,

Адам Водницкий. Август и Элен

И это, казалось бы, конец истории; то, что в ней недосказано,
досказано уже не будет, что не произошло, не произойдет. Ну
что ж, с этим надо смириться. Смерть обрывает на полуслове,
[221]
завершает все начатые когда-то сюжеты. В образовавшейся ИЛ 6/2021
пустоте кроется то, что могло бы случиться, но не случилось
и не случится никогда. Смерть Августа нарушила в Польше заговор молчания, злобные голоса критики затихли. Теперь гонители и недоброжелатели, идеологи и завистники не могли
отрицать, что ушел великий художник, а вместе с ним — целая
эпоха, что он, недооцененный, нежелательный, оставил после себя след, который для грядущих поколений станет — наравне с поэзией Сергея Есенина, живописью Амадео Модильяни, театром Всеволода Мейерхольда, музыкой Кароля
Шимановского и архитектурными грезами Ле Корбюзье —
одним из знамений времени.
Но жизнь продолжается. Разворачиваются следующие сюжеты; слова, жесты, встречи инициируют новые цепочки событий. Меняется все, но, в сущности, ничего не меняется. Декорации те же, лишь другие акценты, иные обстоятельства,
персонажи. Мастерская Августа в Сен-Клар-де-Ривьер превратилась в музей его имени, место каждодневной схватки с камнем и с самим собой стало пустой скорлупой, мертвым пространством, парадной экспозицией оконченных и
неоконченных работ. Когда в один весенний день, многомного лет спустя, я вошел туда, едва дыша от волнения, то
увидел его мастерскую такой, какой и представлял себе тогда,
в Кракове, много лет назад.
Напротив входа, на тяжелом вращающемся скульптурном
столе — кусок мрамора, из которого проступают — не столько
зримые, сколько неявные — очертания женской фигуры. Рядом, на деревянном столике — сделанные собственными руками инструменты для обработки камня: скарпели из высокопрочной стали, зубила, долота; дальше — защитные очки, а на
вбитом в стену гвозде — фартук. Над дверью в мастерскую — декоративный картуш и три переплетенных буквы: PKZ. Элен
объяснила мне их значение: “Поляк. Католик. Замойский” —
жест гордости и утверждения собственной идентичности.

[222]

«Париж — город польский»

ИЛ 6/2021

на которую мог бы обратить внимание разве что Эркюль Пуаро или комиссар Мегрэ.
Итак, в тот осенний день 1964 года, провожая в аэропорт
улетавшую в Москву Элен, я заметил, что из всего багажа у нее
с собой были маленький дорожный несессер и синяя сумка
“Air France”, перекинутая через плечо. Но когда три дня спустя
мы снова встретились в том же аэропорту на выходе из зала таможенного контроля, я увидел у нее, кроме синей сумки, большой коричневый чемодан из искусственной кожи. Чемодан
был тяжелый (я до сих пор ощущаю в руках его вес), но я ни о
чем ее не спросил. Да и просьба Элен оставить чемодан у нас в
студии до ее отъезда из Польши меня не слишком заинтриговала. Он стоял в прихожей до той самой минуты, когда к дому
подъехал старый “ситроен 2CV” с Августом — уже выздоровевшим — и Элен за рулем. Мы загрузили чемодан в багажник —
это оказалось довольно непросто, Элен прикрыла его свитерами и пальто, а сверху — что меня безмерно удивило — водрузила картонную коробку с несколькими бутылками марочного
коньяка. Сцену прощания наблюдали из окон соседи и ненавязчиво маячивший за газетным киоском милиционер. Мы тогда
и помыслить не могли, что видим Августа в последний раз.
Ведь Марии предстояло встретиться с ним всего через несколько месяцев. Мы были молоды, осеннее утро — прекрасно,
все вокруг окутано легкой прозрачной дымкой, на кленах пламенеют последние листья, а жизнь полна обещаний.
Разгадки тайны коричневого чемодана пришлось ждать
более тридцати лет.
В конце девяностых годов меня пригласили на должность
professeur invitе1 в Высшей школе изящных искусств в Тулузе. Я
должен был читать лекции и вести семинары на факультете социальной коммуникации и средств массовой информации.
Через несколько дней после приезда, освоившись в городе и капитально устроившись в отеле “Le Grand Balcon”2
(бывшем отеле “Аэропостали”) на углу улицы Ромигьер и площади Капитоль, я позвонил с рецепции Элен.
Хотя мы годами поддерживали связь лишь от случая к случаю — поздравлениями на именины, открытками на Рождество и Новый год, Элен обрадовалась так, словно вдруг много
лет спустя встретила кого-то близкого.

1. Приглашенный профессор (фр.).
2. См.: Адам Водницкий. Провансальский триптих. часть II: Зарисовки из
страны Ок. (Прим. автора). (Водницкий Адам. Провансальский триптих /
Пер. с польск. К. Я. Старосельской; Предисл. Мариуша Вилька; Послесл.
Дариуша Чаи. — СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2016. — С. 304—330.)

— Ах, Адам, как же я рада! Ты надолго в Тулузе? C’est
formidable!1 Ближайший уик-энд у тебя занят? Нет? Отлично!
Я отвезу тебя в Сен-Клар-де-Ривьер. Ну что ты, никаких проблем, напротив, я буду очень рада. Заеду на машине в пятни[223]
цу, в четыре. Не слишком рано? Ну, значит, договорились. Я ИЛ 6/2021
правда рада...
И только положив трубку, я осознал, что Элен говорила
по-польски.
Царивший в холле хозяин отеля господин Жан Брусс посмотрел на меня слезящимися глазами поверх очков-половинок.
— Вы уезжаете на уик-энд? К madame Элен Замойски в СенКлар-де-Ривьер? Ах, вы с ней знакомы? Невероятно! Она
гранд-дама, настоящая гранд-дама!..
В пятницу, без нескольких минут четыре, я ждал на тротуаре перед отелем с сумкой на плече. Позади меня выстроились почти все служащие отеля “Le Grand Balcon” во главе с
господином Жаном Бруссом и всматривались вдаль, в сторону Гаронны. В пять или десять минут пятого появился старый, ржавый “ситроен 2CV” — я мог бы поклясться, тот самый, на котором Элен с Августом уезжали из Кракова. Когда
Элен вышла из машины, раздались аплодисменты.
В Сен-Клар-де-Ривьер мы приехали в сумерки. Когда шли к дому, ненадолго задержались в саду. Близилась весна, но здесь,
у подножия Пиренеев, она еще не ощущалась. На безлистных
деревьях не было птиц, в воздухе — насекомых. Я зажег на могиле Августа две привезенные из Польши лампадки.
Каменные стены дома, различимые сквозь голые ветви садового кустарника, мерцали лунным светом. На столе в столовой горели свечи в серебряных подсвечниках. Сюзанна, служанка Элен, сменила в гостевой комнате белье, приготовила
ужин, принесла из подвала вино, подождала, пока займутся
толстые бревна в камине, после чего села на велосипед и вернулась в деревню. Кроме нас с Элен в доме никого не осталось. Мы сидели за овальным столом орехового дерева. Ужин
был скромным, но изысканным: салат, террин, тушеная баранина, tarte aux pommes2, и к этому — превосходное “Шато ОБрион” 1991 года.

1. Это замечательно! (фр.)
2. Открытый пирог с яблоками (фр.).

Адам Водницкий. Август и Элен

***

[224]

«Париж — город польский»

ИЛ 6/2021

Тишину нарушали лишь далекое урчание холодильника из
кухни да шорох древоточца в потолочных балках. Пахло смолой и дымом от поленьев плодовых деревьев. Отблески пламени отражались в полированной столешнице и в зеркале на
противоположной стене, играли на потолке и стенах.
После ужина мы долго сидели в молчании у камина, смотрели на огонь и грели в ладонях старый арманьяк “Маркиз де
Коссад”. Знали, что думаем об одном и том же. Наконец Элен
сказала:
“А помнишь, Адам, тот коричневый чемодан из искусственной кожи, который ты так самоотверженно таскал тридцать
лет назад, а потом, ни о чем не спрашивая, хранил у себя в квартире? Я по сей день тебе за это благодарна. Тогда — чтобы не
подвергать опасности ни вас, ни себя — я не могла тебе ничего
сказать. Столько отважных людей — и русских, и поляков — рисковали жизнью, чтобы благополучно переправить его на Запад.
И вот смотри — получилось! Больше всего я боялась ехать через
Чехословакию. Помнишь ту коробку коньяка в багажнике? Способ вульгарный, но, как оказалось, действенный.
Не знаю, дошли ли до тебя отголоски той истории. В чемодане были рукописи Андрея Донатовича Синявского, политзаключенного, писателя, диссидента, осужденного на
семь лет лагерей за “антисоветские произведения”, и еще одного писателя — Юлия Марковича Даниэля, осужденного на
том же процессе.
Публикация этих документов во Франции вызвала настоящее землетрясение. Наделала много шума и даже привела к
тому, что изменился баланс сил в лагере власти. Вслед за “Архипелагом ГУЛАГ” Александра Солженицына эти рукописи
нанесли болезненный удар по французской компартии, традиционно русофильской, идеализировавшей “родину пролетариата”. А для меня это, вдобавок к докучливой славе, — ты
сам сегодня у отеля стал тому свидетелем — повлекло за собой
запрет пересекать границы Советского Союза. Поскольку в
то время я руководила кафедрой русистики в университете
Ле Мирей, такой запрет означал, что мы прекращаем сотрудничать с МГУ. Меня это очень расстроило. Представь себе,
Советского Союза больше нет, а запрет по-прежнему остается в силе.
Я оставлю тебе ключи от мастерской Августа. Вход снаружи, с другой стороны дома. Завтра утром — несмотря на субботу — я должна быть в магистрате. Знаешь, меня выбрали мэром коммуны Сен-Клар-де-Ривьер! Это уже третий срок.
Боже, как бежит время! Сюзанна приготовит тебе завтрак.
После обеда повезу тебя на экскурсию по окрестностям. По-

едем в Тарб, а может, и в По. В это время года Пиренеи невероятно красивы. А теперь — спать. Спокойной ночи”.
Вот на этом я и должен закончить. Потому что добавить мне
действительно больше нечего. Сен-Клар-де-Ривьер осталась
где-то далеко — за лесами, горами, морями, — призрачная и почти нереальная. Все изменилось. Мир, еще столь недавно бывший нашим миром — темный, душный, абсурдный, — развалился как карточный домик, сделался неправдоподобным даже для
тех, кто в нем жил. Но время меняет знаки, всё искажает, белое
становится не совсем белым, черное не таким уж черным. Всего нескольких лет, и никто уже не понимает, почему молодой,
талантливой женщине-скульптору, которой судьба подарила
возможность учиться у величайшего мастера эпохи, не разрешили выехать из страны, и никто не поверит, что выдающиеся
российские писатели, чье творчество не понравилось властям,
были осуждены на многие годы тюрем и лагерей.
После отъезда из Тулузы я встречался с Элен еще дважды: в
Кракове на выставке работ Августа в Национальном музее и
три года спустя — в коллеже Арля1 на презентации книги Августа “Au-del` du formisme” и Элен “Portrait d’un artiste”. Тогда я
увидел ту Элен, которой не знал: героическая, собранная, охваченная одним-единственным неодолимым желанием — показать работы своего великого мужа всему миру. Она ездила с лекциями, организовывала выставки, публикации — неутомимо
следила за всем, что касалось его творчества. В Сен-Клар-деРивьер наведывалась от случая к случаю. После того, как в
Сильванесе был создан музей Августа Замойского, его дом большую часть года пугал темными окнами. Заброшенное, остывшее гнездо. Не знаю почему, но когда бы я о ней ни думал, в воображении представали жены декабристов — верные до конца,
они оставили дворцы, прислугу, благополучную жизнь и последовали за мужьями в Сибирь...
В Сен-Клар-де-Ривьер живут ныне чужие люди. Остается
Горациево non omnis moriar2. Что ж, утешимся этим, если
иного утешения не дано.

1. Международный коллеж литературных переводчиков в Арле (Collfge
International de traducteurs littеraires).
2. Весь я не умру (лат.). Строка из стихотворения Горация “Exegi monumentum”.

[225]
ИЛ 6/2021

Адам Водницкий. Август и Элен

***

Solidarnoёc" / Солидарность
[226]

Юзеф Мария Рушар

ИЛ 6/2021

“Солидарность ”
Это случилось со мной
Перевод Никиты Кузнецова

Предыстория
Забастовка на Гданьской судоверфи началась не на пустом месте. Точнее говоря, ее течение, очень сильно отличавшееся от
хода предыдущих волнений, стало результатом нескольких лет
напряженной работы Церкви, оппозиции и политической
эмиграции. Пожалуй, на августовские события 1980 года сильнее всего повлияли предшествовавшие им пять лет, когда в мире распространялся коммунизм, в то время как “Польша укреплялась, а люди жили зажиточнее”, — таков был лозунг Эдварда
Герека, первого секретаря ЦК ПОРП, принявшего бразды
правления после отставки Владислава Гомулки.

© Jоzef Maria Ruszar, 2021
© Никита Кузнецов. Перевод, 2021
Публикуется с любезного разрешения автора и при поддержке Института
литературы (Краков, Польша).

1. Польский комитет национального освобождения — временный орган
исполнительной власти в Польше, действовавший с 22 июля по 31 декабря
1944 г. на территории, занятой Красной армией. Теоретически учрежден в
первом «освобожденном» польском городе Хелме, но на самом деле это
«правительство» было сформировано в Москве, а затем доставлено в
Польшу 28 или 29 июля. 22 июля было национальным праздником ПНР.
(Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, — прим. автора.)

Юзеф Мария Рушар. “Солидарность”. Это случилось со мной

В 1974 году в Польше праздновали 30-летие ПНР.
Приехал даже Брежнев. Положение было ужасным: коммунистическая идеология побеждала на всем земном шаре, Герек
неуклонно усиливал подчиненность Польши Советскому Сою[227]
зу, а Запад принимал это к сведению. “Холодная война” окон- ИЛ 6/2021
чательно завершилась. Воцарилась “политика разрядки” — за
счет порабощенных стран.
После 1974 года значение коммунистических властей ПНР
на международной арене неуклонно росло. Эдвард Герек совершил официальный визит в США. В Варшаву прибыл архиепископ Агостино Казароли (секретарь Совета по общественным
делам Католической Церкви, по сути министр иностранных
дел), а в Ватикан отправился министр иностранных дел
ПНР. Дипломатические отношения между двумя государствами еще не были установлены, но появились рабочие группы,
обеспечивавшие нечто вроде постоянных отношений низшего
уровня. Спустя год Варшава принимала президентов США,
Франции, Португалии и Югославии, премьер-министров Австрии и Бельгии, а также нескольких членов царствующей фамилии Великобритании во главе с принцем Филиппом. В 1977 году Польшу посетил (уже в третий раз за несколько лет)
президент Соединенных Штатов Джимми Картер.
В середине десятилетия Герек, пресытившись успехами,
начал усиливать идеологическую, правовую, административную и полицейскую структуру ПНР. Тезисы ЦК ПОРП к 30летию Польской Народной Республики гласили, что коммунисты и “патриотические левые силы” выполнили заветы
манифеста ПКНО1, общество морально и политически сплотилось вокруг идеалов социализма, поэтому пришло время “укреплять руководящую роль марксистско-ленинской партии”.
Были внесены изменения в положение о выборах (теперь
оно еще четче поясняло, что кандидатов выдвигает Фронт
единства народа — показушная структура под руководством
ПОРП), но прежде всего в конституцию, зафиксировавшую
подчинение Советскому Союзу, социализм и “руководящую
роль ПОРП”. Правда, после протестов гражданские права не
были поставлены в зависимость от выполнения обязанностей
(был такой проект, законодательно лишавший конституцион-

[228]

Solidarnoёc" / Солидарность

ИЛ 6/2021

ных прав!), а “руководящую роль ПОРП” заменили формулировкой о ПОРП как “ведущей политической силе общества”.
Упоминание о неразрывном польско-советском союзе заменили “неразрывными узами польско-советской дружбы”, которые ПНР должна укреплять.
Новое административное деление предусматривало ликвидацию поветов и создание 49 небольших воеводств — слишком слабых, чтобы создать потенциальный противовес центру (прежде
всего речь шла о том, чтобы не появился человек, подобный Гереку, в прошлом партсекретарю Силезии, который бросил вызов Гомулке и занял его место в декабре 1970 года). Каждый гражданин обязан был прописаться, если намеревался находиться
где-либо больше трех дней. В паспорта внесли сведения о постоянной прописке, месте работы и датах приема на работу и увольнения, что облегчало борьбу с “прогульщиками” и “тунеядцами”.
Кроме того, была создана программа “Магистр”, регистрировавшая людей с высшим образованием, в том числе данные, касавшиеся их взглядов. Сермяжная Служба безопасности начала набор образованных сотрудников, а увеличение ее численности
сопровождалось закупкой нового оборудования, которое поставлялось из ГДР и западных стран, и совершенствованием оперативных методов. Расходы на безопасность неуклонно росли.
Как это ни парадоксально, укрепление международной позиции коммунистов и консолидация власти внутри страны
привели не к усмирению граждан, а к созданию и активизации различных групп сопротивления.
Первым на поправки к конституции отреагировал
епископат.
В начале 1974 года, еще до появления проектов поправок к конституции, примас Польши читал в варшавской церкви Св. Креста ежегодный цикл проповедей, названных “Святокрестовыми”. Волею судеб их тема стала необычайно актуальной.
Первый цикл, посвященный энциклике Иоанна XXIII
“Pacem in Terris”, подчеркивал право на труд и хозяйственную
деятельность в духе ответственности. С одной стороны, это был
ответ на этическую эксплуатацию труда при социализме, на принудительное участие в безумном расточительстве и производстве неходовых товаров, с другой — осуждение экономической несвободы (немногочисленные исключения, такие как крестьяне,
ремесленники и садоводы, подвергались государственной травле), не говоря уже об элементарных правах человека. Примас
Вышинский доказывал, что граждане имеют право

Непосредственно о проекте поправок к конституции высказался Главный совет Конференции епископов, который заявил, что в проекте содержатся формулировки, “свидетельствующие о тоталитаризме марксистско-ленинской партии и
государственной власти”.
Спустя несколько дней начали появляться открытые протестные письма, названные по числу подписантов. Самое знаменитое первое письмо с подписями известных писателей и интеллектуалов было написано еще в начале декабря: “письмо
59-ти”1 было отправлено маршалу сейма ПНР, примасу Польши, а также в Госсовет и редакции СМИ2. Авторы письма убеждали, что “руководящая роль” партии несовместима со свободой
совести, слова, труда, науки и вероисповедания. В конституционную комиссию были направлены протесты Конференции
епископов, движения “Знак”, подписантов “письма 101-го”3 (его
инициаторами стали Виктор Ворошильский и Яцек Бохенский), а также неизвестное число индивидуальных и групповых
протестов, не получивших широкого распространения.
Последним важным событием в ходе дискуссии о поправках
к конституции было возникновение ПНОС — Польского национально-освободительного соглашения4. В мае 1976 года была обнародована политическая программа ПНОС, основной целью
которого стало обретение Польшей суверенитета и независимости. В области международной политики программа предполагала полную независимость от СССР и выход из Варшавского
договора, во внутренних делах — установление демократического строя (в том числе восстановление гражданских прав, отмену
цензуры, обеспечение свободы слова и ассоциаций), а в эконо1. Инициатором письма стал Ян Ольшевский, впоследствии премьер-министр свободной Польши, а в редактировании текста приняли участие
Яцек Куронь и Якуб Карпинский.
2. Разумеется, цензура не допустила публикации письма, но его текст можно было услышать по радио “Свободная Европа”.
3. Письмо 101-‑го подписали прежде всего писатели.
4. Основанное Здиславом Найдером ПНОС не занималось организационной работой, а вело интеллектуальную деятельность. С ним постоянно
сотрудничали, в частности, Владислав Бартошевский, Густав ГерлингГрудзинский, Лешек Колаковский, Станислав Лем, Тадеуш Мазовецкий.

[229]
ИЛ 6/2021

Юзеф Мария Рушар. “Солидарность”. Это случилось со мной

смело отстаивать свою свободу, объединяться ради достижения
своих целей, а также имеют право на свободу печати, общественного мнения, издательств, дискуссии, суждения и научных исследований. Без этих элементов невозможна разнородность культурной,
общественной, национальной и политической жизни. Не пристало
втискивать Народ со столь богатым культурным прошлым в ограниченные, убогие по своей сути общественные структуры.

[230]

Solidarnoёc" / Солидарность

ИЛ 6/2021

мике — равноправие частного сектора. В момент публикации
эти требования казались нереальными, авторы были неизвестны, и их даже подозревали в провокации (понадобилось свидетельство эмигрантских деятелей, что тайная группа действует в
Польше и что это не дело рук Службы безопасности). Однако
принципиальная постановка “польского вопроса” произвела невероятное впечатление. В течение нескольких следующих лет
ПНОС публиковало добросовестные труды, посвященные геополитическому и общественному положению Польши.
Самой читаемой публикацией ПНОС стала инструкция “Гражданин и Служба безопасности” (1977) авторства адвоката Яна
Ольшевского, который рассказывал о правах допрашиваемогозадержанного-обыскиваемого и советовал, как вести себя с сотрудниками СБ. Благодаря этой брошюре ширившиеся ряды оппозиционеров узнали о главных ловушках и методах шантажа на
допросах, а также поняли, как выпутываться из двусмысленных
ситуаций (например, после подписания протокола допроса, обязательства сотрудничества или обязательства неразглашения
подробностей допроса). Брошюра существенно повлияла на
уменьшение числа случаев, когда людей “ломали” в ходе следствия, и затруднила работу СБ. Программа ПНОС была опубликована 3 мая 1976 года на страницах лондонского еженедельника
“Тыгодник польский”. Уже спустя два месяца ситуация в стране
коренным образом изменилась.
Июньское повышение цен в 1976 году привело к существенной смене общественных настроений и стало катализатором
гражданского сопротивления.
В Радоме забастовка на Механическом заводе “Лучник” перекинулась на другие заводы и фабрики, после чего демонстранты отправились к Воеводскому комитету ПОРП. Взбунтовавшиеся рабочие ворвались в здание, а обнаружив в нем
большие запасы продовольствия (особенное впечатление произвели банки с консервированной ветчиной) и придя в ярость
от роскоши, которой окружили себя партийные бонзы, стали
выбрасывать из окон мебель и подожгли комитет. Днем и вечером организованные группы били витрины магазинов на главной улице города, а люди грабили выброшенный оттуда товар.
Частично это была милицейская провокация, которая должна
была обосновать последовавшие массовые аресты как рабочих,
так и известных милиции уголовников, чтобы представить волнения как результат действий люмпен-пролетариата, а не “здорового рабочего класса”.
Теоретически милиция была готова к забастовкам, но она
не смогла предусмотреть, что волнения вспыхнут именно в

1. К срокам от 8 до 10 лет были приговорены восемь человек, от 5 до 6 лет —
одиннадцать человек, от 2 до 4 лет — шесть человек. Среди осужденных к самым длительным срокам были приговорены уголовники, которых 25-26 июня
не было в Радоме, но которые «подходили» к истории об уголовном характере столкновений и невиновности рабочего класса. В июле в Варшаве
семеро рабочих «Урсуса» были приговорены к срокам от 3 до 5 лет, а в
декабре суд приговорил еще троих рабочих к срокам от одного года до
трех лет. Варшавские рабочие были освобождены досрочно по амнистии,
объявленной в июле 1977 г.

Юзеф Мария Рушар. “Солидарность”. Это случилось со мной

Радоме. Поэтому механизированные части Гражданской милиции (Zmechanizowane Odwody Milicji Obywatelskiej, ЗОМО)
прибыли на место происшествия лишь днем и оказались лицом к лицу с приблизительно двадцатитысячной толпой. Бы[231]
ло задержано более 600 человек, почти 200 демонстрантов ИЛ 6/2021
получили ранения, а двое погибли (под грузовиком, который
они хотели использовать для строительства баррикады).
Свыше тысячи рабочих были уволены, а 170 получили приговоры коллегий по делам о правонарушениях.
Рабочие варшавского завода “Урсус”, дирекция которого не
пошла на переговоры с бастующими, демонтировали близлежащие железнодорожные пути, остановив движение поездов из
Варшавы в направлении Познани и Лодзи, чтобы об их борьбе
узнала вся страна. Вечером их атаковали отряды ЗОМО.
И в Радоме, и в Варшаве рабочих пропускали сквозь строй
милиционеров, вооруженных резиновыми дубинками (в
Польше эта пытка получила название “тропа здоровья”).
Власть продемонстрировала жестокость и силу, однако еще
вечером того же дня премьер-министр Ярошевич отменил повышение цен. В течение нескольких дней по всей стране на
предприятиях проходили “стихийные” манифестации, осуждавшие “смутьянов”, “подстрекателей” и “хулиганов”. В июле в
Радоме к многолетним тюремным срокам были приговорены
1
25 “главарей” волнений . В августе погиб замученный “неизвестными лицами” священник Роман Котляж, духовный отец
радомских рабочих.
Уже 28 июня, в годовщину июньских событий в Познани в
1956 году, было обнародовано письмо юристов, выразивших
протест против жестокой расправы с рабочими (его инициатором стал Ян Ольшевский). В июле, еще до завершения судебных процессов, была организована акция помощи в Урсусе, а
затем, в сентябре, — в Радоме. Активисты собирали деньги для
уволенных и членов их семей, отыскивали в Варшаве смелых
адвокатов и врачей, поскольку многие репрессированные были жестоко избиты. 22 сентября было опубликовано “Обращение к обществу и властям ПНР”, а на следующий день возник

[232]

Solidarnoёc" / Солидарность

ИЛ 6/2021

Комитет защиты рабочих (Komitet Obrony Robotnikоw, КОР).
Документ требовал амнистии для приговоренных к тюремным
срокам за участие в демонстрациях, возвращения на работу
уволенных, обнародования истинных масштабов репрессий и
наказания ответственных за нарушение закона по отношению
к демонстрантам.
“Старики” и “молодой” КОР
В защиту молодых активистов выступили так называемые
“старики”, в частности Ежи Анджеевский (писатель, автор
прокоммунистического романа “Пепел и алмаз”), Людвик
Кон (довоенный адвокат и деятель Польской социалистической партии, сталинский узник), Эдвард Липинский (экономист, социалист, в 1956—1962 годах заместитель председателя Экономического совета при Совете министров), Ян Юзеф
Липский (историк литературы, варшавский повстанец, награжденный Крестом Храбрых), Адам Щипёрский (член
ППС с 1913 года, ушедший добровольцем на польско-советскую войну, в межвоенный период член Верховного совета
ППС, депутат сейма, пилсудчик, во время Варшавского восстания был заключен в концлагерь Заксенхаузен, в Польшу из
эмиграции вернулся в 1955 году), а также свящ. Ян Зея (участник польско-советской войны 1920 года и сентябрьских боев
с немцами в 1939 году, во время войны капеллан подпольной
харцерской организации “Серые шеренги” и Армии Крайовой, участник Варшавского восстания). Социалистическое
прошлое (а в некоторых случаях даже заслуги перед ПНР)
этих людей затрудняло выпады властей против них.
Из молодежи членами КОРа стали прежде всего организаторы помощи рабочим Антоний Мацеревич (харцерский лидер) и Петр Наимский, а также Станислав Баранчак (поэт,
член ПОРП, сотрудник Познанского университета), Яцек Куронь (в 1940—1950 годах коммунистический деятель, а затем
“ревизионист”, приговоренный к трем годам тюрьмы за
“троцкистский уклон”; следующий срок получил после мартовских протестов 1968 года). Осенью к ним присоединились
Богдан Борусевич (в Гданьске) и Мирослав Хоецкий.
Следующий год стал переломным для гражданской самоорганизации. После амнистирования всех рабочих КОР был
переименован в Комитет общественной самообороны “КОР”
(КОС-КОР). Ранее появились новые оппозиционные движения и организации, такие как Движение в защиту прав человека и гражданина (Ruch Obrony Praw Czѓowieka i Obywatela,
РОПЧиО), в котором выделялись Анджей Чума и Лешек Мочульский или Чрезвычайное бюро, основанное Зофьей и

Опорой “Солидарности” стал университетский мир, представители которого были членами различных оппозиционных организаций.
После загадочной гибели в мае 1977 года студента Ягеллонского университета и активиста оппозиции Сташека Пыяса в
Кракове прошли так называемые “черные ювеналии”2, то есть
массовые траурные торжества вместо студенческого праздника,
завершившиеся созданием Студенческого комитета солидарности. Подобные комитеты возникли и в других университетских
центрах: во Вроцлаве, Познани, Гданьске, Щецине и Варшаве.
Особенно развито было студенческое движение в Кракове и
Вроцлаве, где у него не было конкурентов в виде “взрослых” организаций вроде КОР или РОПЧиО.
Многотысячные демонстрации, прошедшие в Кракове в мае
1977 года, стали первыми публичными протестами после октября 1956 года, которые не разогнала милиция. И хотя после майских демонстраций нескольких членов КОРа ненадолго арестовали, все же протестные письма, направленные в сейм, и
голодовка в варшавской церкви Св. Мартина заставили власти
временно отступить. В Кракове студенты собрали 516 подписей,
во Вроцлаве — 215. Учитывая то обстоятельство, что подпись под
таким письмом была фактически самодоносом, это было огромное число. По амнистии были освобождены не только молодые
активисты КОРа, но и последние осужденные рабочие из Радома
и Урсуса. Познанский СКС, помимо деятельности, связанной с
самообразованием, занимался также защитой своего духовного
лидера Станислава Баранчака, уволенного из университета, и актеров Театра Восьмого дня. В течение следующих лет студенческих активистов задерживали на 48 часов, с них взымались высокие штрафы (например, за “замусоривание улиц” листовками), а
несколько человек было отчислено из вузов.
1. КНП, обращавшаяся к традициям пилсудчиков, была основана 1 сентября 1979 г. Мочульский представил программу «Революция без революции»,
в которой прогнозировал стихийный общественный взрыв в результате
экономического кризиса. При этом он считал, что советское вмешательство невозможно по политическим и экономическим причинам, и рассчитывал на бескровное обретение независимости.
2. В завершение «черного марша» у подножия Вавельского холма была
зачитана учредительная декларация комитета, которую подписали девять
студентов ЯУ и студентка краковской Академии художеств (в частности,
Лилиана Батко, Богуслав Соник, Юзеф Рушар).

[233]
ИЛ 6/2021

Юзеф Мария Рушар. “Солидарность”. Это случилось со мной

Збигневом Ромашевскими. Особый путь выбрал Лешек Мочульский, объявивший о создании первой за несколько десятилетий независимой политической партии Конфедерация
независимой Польши (КНП1).

[234]

Solidarnoёc" / Солидарность

ИЛ 6/2021

Во всех вузах действия студентов были похожими. В частности, они протестовали против запрета на чтение книг, которые
не выдавались им, хотя были в библиотеках. Кроме того, создавались собственные тайные библиотеки, в которых можно было читать журналы и книги, изданные подпольными неподцензурными издательствами или привезенные из-за границы.
Проводились также “информационные дежурства”, оппозиционные встречи и независимые семинары в рамках кружков самообразования. После возникновения Товарищества научных
курсов (ТНК) в частных квартирах проходили независимые
лекции и семинары. ТНК возродило идею действовавшего в
XIX веке “летучего университета”, описанного в книге Богдана
Цивинского “Генеалогия непокорных”, библии тогдашних молодых оппозиционеров. Тайное обучение, известное в Польше
со времен разделов и гитлеровской оккупации, было приспособлено к нуждам 70-х годов ХХ века. Несмотря на обыски,
штрафы, облавы на квартиры, в которых проходили лекции и
семинары, и даже избиение участников подручными СБ, подпольные занятия продолжались до лета 1980 года. После августовских забастовок 1980 года студенческие активисты стали
организаторами или деятелями “Солидарности”, а многие профессора ТНК — экспертами и советниками независимого
профсоюза.
Оппозиционную деятельность дополняла и поддерживала
образовательная работа Церкви, особенно среди молодой интеллигенции. Политическая полиция отдавала себе отчет в
пастырской активности Церкви среди студентов после 1968 года, что подтверждают заказанные властями анализы и проекты по противодействию. В декабре 1974 года в Польше было
226 студенческих пастырских центров и 289 священников,
окормлявших студентов. Некоторые монашеские ордена (в частности, доминиканцы и иезуиты) заботились о том, чтобы молодежь из разных вузов встречалась друг с другом в летних лагерях, преодолевая тем самым общественную изоляцию.
Многие активисты (сначала оппозиции, а затем “Солидарности”) воспитывались в студенческих пастырских центрах и
других церковных общинах.
В Гданьске возникло Движение Молодой Польши — единственная организация, обратившаяся к политической мысли
национал-демократов, особенно Романа Дмовского. По всей
Польше создавались независимые газеты, связанные с новыми
организациями, — политические, студенческие, католические
и даже литературные. Самым крупным изданием был “Роботник” (“Рабочий”), выходивший в 1980 году многотысячными
тиражами.

1. Важным психологическим моментом стало то, что сотрудники газеты
указывали свои адреса и телефоны, — так сделали Ян Литынский, Януш
Онышкевич и Юзеф Сренёвский (Лодзь), затем Богдан Борусевич
(Тригород), Юзеф Рушар и Францишек Грабчик (Краков), а также
Владислав Сулецкий (Силезия).

Юзеф Мария Рушар. “Солидарность”. Это случилось со мной

Название “Роботник” отсылает к газете ППС, которую редактировал Пилсудский, то есть к традиции соединения
борьбы за права рабочих с независимостью Польши.
В те времена это название вовсе не было очевидным и вызы[235]
вало опасения даже у самих сотрудников газеты: считалось, что ИЛ 6/2021
оно может отпугивать, поскольку, вопреки официальным громким словам, рабочий часто рассматривался как безвольный примитивный “работяга” или кто-то вроде батрака. Между тем идея
заключалась в том, чтобы побудить разобщенных рабочих к самоорганизации в защиту своих прав, особенно касавшихся условий и продолжительности труда, социального и жилищного положения, а также к созданию своего представительства на
предприятиях1. Трафаретная печать дала возможность быстрого роста тиража (до нескольких тысяч), а со времени избрания
кардинала Войтылы Папой газета выходила тиражом 10 тыс. экземпляров. Рекорд был побит летом 1980 года, когда номер, посвященный августовским забастовкам, был напечатан в 70 тыс.
экземплярах.
Газета носила практический характер, пользовалась простым языком, доступно описывала забастовки и попытки независимой деятельности рабочих, ужасающие условия труда, бесхозяйственность на предприятиях, объясняла причины
дефицита и скрытого повышения цен. Эффективным орудием
защиты репрессированных были статьи о репрессиях. Важным
фактором организации сопротивления стало разъяснение рабочим, что проводимые ими акции законны, ибо основаны на положениях международных пактов о правах человека ООН и
конвенции Международной организации труда, подписанных
Польшей. Надо сказать, что рабочие придавали законности
больше значения, чем интеллигенция и студенты, поэтому тот
факт, что подписанные конвенции нарушают не они, а власти,
давал им серьезное психологическое преимущество. В 1979 году
“Роботник” опубликовал “Хартию прав рабочих” — инструкцию
и призыв к созданию независимых профсоюзов на предприятиях, где были организованные группы рабочих, которые могли
рассчитывать на поддержку коллектива. Летом 1980 года требования, касавшиеся зарплат, продолжительности и безопасности
труда, а также создания независимых профсоюзов, легли в основу требований бастующих рабочих (в том числе речь шла о га-

[236]

Solidarnoёc" / Солидарность

ИЛ 6/2021

рантиях неприкосновенности при участии в забастовке и создании на предприятиях рабочих представительств).
Первый Учредительный комитет Свободных профсоюзов
был создан в начале 1978 года в Силезии Казимежем Свитонем,
однако основатель УКСП был арестован, и репрессии не позволили ему действовать. Долгое время шла борьба за его освобождение, а шахтер Влодзимеж Сулецкий, чьи дети были несколько
раз избиты, вынужден был покинуть страну. Репрессии были
многочисленными, но в защиту активистов проводились акции
поддержки. Краковских сотрудников “Роботника” просто призвали в армию — на месте остались только инженер Грабчик и
студенты из СКС. Весной 1978 года были созданы Свободные
профсоюзы Побережья, а спустя год — СП Западного Поморья.
Самый сильный профсоюзный центр, Гданьск, издавал газету
“Роботник Выбжежа”, в редколлегии которого работали Богдан
Борусевич, Иоанна и Анджей Гвязды, Анна Валентинович и Лех
Валенса. Впоследствии все они стали лидерами забастовки. Лекции по трудовому праву и истории ПНР в свободных профсоюзах читал Лех Качинский, в дальнейшем близкий сотрудник Валенсы. Варшавские редакторы “Роботника” Збигнев Буяк и
Збигнев Янас руководили забастовкой на “Урсусе”, а затем стали
главными профсоюзными лидерами в Мазовии (Янас — руководителем “Солидарности” “Урсуса”, а Буяк — председателем региональных профсоюзов).
Действия оппозиционных кругов стали испытанием для
организационных структур.
В конце 1970-х в Польше появились редакции газет и журналов, дискуссионные клубы, публиковавшие отчеты о состоянии государства (например, “Опыт и будущее”), нелегальные
издательства, независимые библиотеки и лекции, комитеты,
неформальные группы, “движения” со свободными структурами, студенческие общества, профсоюзы и даже политические
партии (Конфедерация независимой Польши). Оппозиция испытывала средства и способы борьбы, формулировала требования к власти. И хотя в августе 1980 года всех активных деятелей оппозиции было не больше двух тысяч, а помогали им в
лучшем случае несколько тысяч сочувствующих (тайно, благодаря чему иногда они не состояли на учете у политической полиции), у хорошо сориентированной Службы безопасности не
было иллюзий, и она верно указывала на реальную опасность:
...Сила воздействия этих [антигосударственных] групп — не в их
нынешнем влиянии. Их потенциальная сила — в преобладающем
среди широких народных масс безразличии к системе. В минуты

Анализ, подготовленный для властей на осторожном бюрократическом языке (разумеется, автор не мог прямо написать об общественном неприятии коммунизма и потому воспользовался формулировкой “идеологическое безразличие”),
метко подмечает основное отличие ситуации от прежних
взрывов недовольства. В 1956 году у истощенного бедностью
и сталинизмом общества, в котором было не только подавлено сопротивление, но и физически уничтожены лидеры, не
было никакой альтернативы руководству Гомулки. Стихийные протесты 1970го и 1976 годов было легко задушить насилием и изоляцией.
Аналитик СБ был прав. Связи на общепольском уровне,
возникшие во второй половине герековского десятилетия,
осознание прав, гарантированных международными конвенциями, появление конкретных программ, а также образование и опыт активных лидеров, не связанных с партией, были
чем-то принципиально новым, невиданным начиная с 1940-х
годов. Еще одним важным событием стало избрание архиепископа краковского главой Католической Церкви. Ситуацию в
обществе изменил не только сам факт избрания и вытекающее из него чувство гордости, но и, прежде всего, первый визит нового Папы в Польшу. Иоанн Павел II вселил надежду в
миллионы польских католиков и открыто призывал их к отваге. Слова “не бойтесь!”, произнесенные на площади Победы (ныне Пилсудского), прозвучали как выстрел “Авроры”.
Миллионные толпы, собиравшиеся в местах встреч с Папой,
переживали невероятный праздник общности, но в то же
время у них появилась возможность встать как бы перед зеркалом: это стоим МЫ. Как ни пытались телевизионщики
скрыть в репортажах истинное число протестующих, люди
увидели, что их много.
Судоверфь, Ленин и сухой закон
Когда утром я садился в поезд, в Варшаве свирепствовал террор.

[237]
ИЛ 6/2021

Юзеф Мария Рушар. “Солидарность”. Это случилось со мной

кризиса эти безразличные массы легко становятся активными и отрицательно настроенными. Именно эти недовольные [и] безразличные элементы массово выступали во время беспорядков в ПНР.
Оппозиции и ее нынешних лидеров не было ни в октябре [1956],
ни в декабре [1970], ни в июне [1976]. Теоретически допуская, что
в будущем может случиться какая-то конфликтная ситуация, следует учитывать, что явление внезапной активизации масс впервые
совпадет по времени с существованием уже сформировавшихся антисоциалистических групп.

[238]

Solidarnoёc" / Солидарность

ИЛ 6/2021

Сидел не только “молодой КОР”1, но и известный историк
литературы Ян Юзеф Липский. Чаще всего власти ограничивались тем, что сажали в обезьянник бывших “вальтеровцев”,
то есть Адама Михника и других воспитанников Яцека Куроня (они оказались там и сейчас), а также бывших харцеров из
“Черной единицы” — Антека Мацеревича и Петра Наимского. Но на этот раз всё серьезнее: в одной только Варшаве арестовано несколько десятков человек, а в Гданьске и Кракове
задержаны мои краковские товарищи из Студенческого комитета солидарности2, в том числе Бронек Вильдштейн и
Анджей Метковский. Я даже не знаю, кто на свободе, а кого
уже взяли, — если проверять по домам, можно нарваться на
засаду. Всюду царят неуверенность и страх.
За день до этого, вечером, в Клубе католической интеллигенции “на Коперника”3 меня подозвал к себе председатель,
вручил мне три листка бумаги и сказал, что это — устав независимого профсоюза. На Судоверфи им. Ленина правительство
ведет переговоры с рабочими — Межзаводским забастовочным комитетом, — а наш шеф, Тадеуш Мазовецкий4, возглавля-

1. Комитет защиты рабочих (КОР), впоследствии Комитет общественной
самообороны “КОР”.
2. Студенческий комитет солидарности (СКС) был основан в мае 1977 г.
3. Варшавский Клуб католической интеллигенции был создан в 1956 г. на
волне “октябрьской оттепели”.
4. Тадеуш Мазовецкий (1927—2013) — католический общественный и политический деятель, поначалу член общества ПАКС (1948—1955), где он исполнял обязанности заместителя главного редактора еженедельника “Слово
повшехне” (1950—1952). На рубеже 1955 и 1956 гг. вышел из общества. В
1957 г. стал одним из основателей варшавского Клуба католической интеллигенции. Был главным редактором ежемесячного журнала “Вензь” (“Узы”).
В 1961—1972 гг. — депутат сейма ПНР от католической группы “Знак”. В
1976 г. подписал письмо движения “Знак” против поправок к конституции
ПНР. В 1977 г. был доверенным лицом участников голодовки в варшавской
церкви Св. Мартина, протестовавших против арестов членов КОР и продолжавшегося на тот момент тюремного заключения рабочих, приговоренных
по делам Радома и Урсуса. С 1978 г. член программного совета Товарищества
научных курсов и дискуссионного клуба “Опыт и будущее”. В августе 1980 г.
возглавил Комиссию экспертов на Гданьской судоверфи. После завершения
забастовки был главным советником Леха Валенсы и Всепольской согласительной комиссии “Солидарности”, в январе 1981 г. стал главным редактором “Тыгодника Солидарность”. 13 декабря 1981 г. был интернирован. Был
одним из ближайших советников Леха Валенсы и в 1988 г. стал членом
Гражданского комитета при председателе НСПС “Солидарность”.
Участвовал в переговорах с партийно-правительственной верхушкой в
Магдаленке, на которых была достигнута договоренность по проведению
Круглого стола. Был одним из главных авторов соглашения, в соответствии
с которым 4 июня 1989 г. прошли частично свободные выборы. 12 сентября
1989 г. стал первым некоммунистическим премьер-министром Польши.
Конфликт, именуемый в польской историографии “войной в верхах”, привел к тому, что на президентских выборах 1990 г. Мазовецкий выставил свою
кандидатуру против Леха Валенсы, однако не вошел во второй тур. Несмотря
на то, что впоследствии он был председателем нескольких партий, уже не
сыграл существенной роли в польской политике.

1. Тригород (от польск. Trоjmiasto) — традиционное название агломерации,
в которую входят Гданьск, Сопот и Гдыня. (Прим. перев.)

Юзеф Мария Рушар. “Солидарность”. Это случилось со мной

ет группу советников, варшавских интеллектуалов. Из нашего
клуба там еще Богдан Цивинский и Бронек Геремек (историк).
Вместе с другими советниками они входят в Комиссию экспертов. На переговоры приехал вице-премьер Ягельский со своей
[239]
командой, и, может быть, что-нибудь из этого выйдет. Прави- ИЛ 6/2021
тельственная сторона требует приблизительный проект устава профсоюза, ведь создание профсоюза — главное требование
бастующих. Но никто уже не помнит, как такой устав должен
выглядеть, поскольку последние независимые от коммунистов
профсоюзы исчезли еще в 40е годы. Варшавские юристы перерыли архивы, что-то подготовили, и теперь я должен отвезти их предложение на судоверфь. Гданьск отрезан от мира, но
мы знаем, что там происходит, — телефоны уже работают.
О том, что бастует все Побережье, я знал из передач “Свободной Европы”, которую мы слушали в горах во время подпольной редколлегии “Споткань” (“Встреч”), независимого журнала
молодых католиков. Потом мы разъехались по Польше, а я оказался в Варшаве.
Дома я не ночевал.
Утром засунул бумаги в свои ботинки-трапперы и осторожно двинулся к вокзалу. Прихожу, оглядываюсь по сторонам —
вокруг полно гэбэшников. Некоторых легко узнать, особенно
мужчин. Конечно, ни у кого из них на лице не написано, что он
из Службы безопасности, но... лето в разгаре, все легко одеты, а
радиотелефоны — размером с кирпич. Поэтому, если человек
не тащит большой чемодан или набитый рюкзак, а ходит с
портфелем, да еще и говорит в него, то он наверняка оттуда.
Никто меня не останавливает, и я спокойно покупаю билет. В
вагоне вроде бы отпускная атмосфера, но чувствуется нервозность. Люди молчат. В вагоне-ресторане “Варс” можно заказать
пиво и даже съесть яичницу. Народу много, а это значит, что
меня не возьмут потихоньку, и я успею выкрикнуть свою фамилию. Чем дальше от Варшавы, тем свободнее становятся разговоры, и вот уже кто-то упомянул о забастовке. В вагоне царят
уныние и неуверенность — ведь едут в основном жители Тригорода1, которые помнят, что делалось десять лет назад, в декабре 1970го: танки на улицах, милицейские облавы, избиение до
потери сознания и несколько сот убитых.
После того как мы переехали через Вислу недалеко от
Тчева, внезапно происходит что-то невероятное. Буфетчик
громко объявляет: “Уважаемые пассажиры, мы въехали на

[240]

Solidarnoёc" / Солидарность

ИЛ 6/2021

территорию Гданьского воеводства! По распоряжению Межзаводского забастовочного комитета объявляю запрет на
продажу алкоголя!” И закрывает бар.
У меня на глаза наворачиваются слезы. Люди вокруг мгновенно преображаются. Никто уже не отворачивается, не пытается делать отсутствующий вид. Наоборот, на радостных лицах горят глаза, ищущие других взглядов. Доброжелательная
улыбка, которую я так редко видел в свои юношеские годы,
вдруг становится чем-то обычным. Приходит кондуктор и сообщает последние новости: рабочие судоверфи выдвинули
21 требование, бастуют 600 фабрик и заводов, власти вынуждены идти на переговоры. За пределами Тригорода, от Эльблонга до Щецина, стоит почти все — около трехсот предприятий.
Получается, что я приехал в свободную Польшу? Моя мама рассказывала, как была счастлива в 1944м, когда шла в повстанческий госпиталь, как дерзко она смотрела вокруг после пяти лет
хождения с опущенной головой. Значит, теперь мой черед?
Правда, ей тогда было восемнадцать, а мне уже двадцать девять, и последние три года я бдительно озираюсь по сторонам.
Я отдаю Богдану Цивинскому немного помятый устав, а
вскоре после этого уже шагаю с группой экспертов к проходной судоверфи. Цветы на решетках, портрет Папы, Ченстоховская Божья Матерь, национальные флаги. Перед проходной толпа. В дежурке я дожидаюсь Анджея Гвязду, который
приносит мне пропуск, позволяющий войти на территорию
и даже в зал техники безопасности. В зале толпа делегатов с
предприятий, вокруг них вьются зарубежные журналисты и
девушки, владеющие иностранными языками. Мир внимательно следит за Гданьском и болеет за бастующих. То и дело кто-нибудь зачитывает телеграммы от иностранных
профсоюзов со словами поддержки или телексы с предприятий, подключающихся к забастовке. Большинство коллективов заявляет о подчинении гданьскому МЗК. Польша пробуждается.
На площади молитвы, которые ведут девушки из Движения молодой Польши — Магда Модзелевская и Боженка Рыбицкая. Вдруг ворота открываются, и в них въезжает крестьянская телега. Никто не спешит набрасываться на еду, а
спустя несколько минут приходят дежурные и уносят в столовую хлеб, мешки с морковью, кочаны капусты и что-то еще,
чего я не могу разглядеть. За порядком следят рабочие судоверфи с нарукавными повязками. Все прекрасно организовано. Я стою перед доской объявлений, на которой висят газеты со всего мира. Есть статья по-шведски или по-норвежски —
я не в состоянии отличить. Мое знание английского не позво-

1. Одним из требований бастующих была установка памятника рабочим
судоверфи, погибшим в декабре 1970 г. Проект предполагал четыре креста,
соприкасающихся перекладинами. В окончательном виде крестов три.
2. Власти хотели, чтобы в документе была формулировка из конституции
1976 г.: “руководящая роль ПОРП в строительстве социалистического
общества”. МЗК возражал. В конце концов была принята формулировка,
предложенная Тадеушем Мазовецким: “...руководящая роль ПОРП в государстве” (читай: в государстве, но не в обществе, а это подразумевало, что
руководящая роль партии не распространяется на деятельность новых
профсоюзов). Подобным образом дело обстояло и с союзом с СССР. Эта
тема еще вернется во время так называемого “регистрационного кризиса”.

Юзеф Мария Рушар. “Солидарность”. Это случилось со мной

ляет прочитать “Вашингтон пост”, но какая-то девушка читает вслух и переводит рабочим, что мир опасается, не слишком ли далеко они заходят. Каковы границы требований?
Мир не знает? Мы тоже не знаем. По громкоговорителям пе[241]
редают трансляцию из зала техники безопасности, переме- ИЛ 6/2021
жающуюся выступлениями вновь прибывших делегатов.
Ящик для сбора пожертвований на памятник рабочим судоверфи, погибшим в декабре 1970го, наполняется купюрами.
Макет памятника у стола президиума рвется ввысь четырьмя
крестами — очевидное требование1.
30 августа. Кризис. Утром в Щецине подписали соглашение, и забастовка щецинских рабочих закончилась — без нас.
Зато со вчерашнего или позавчерашнего дня бастует Силезия,
которую все ругали за медлительность. В конце концов она
проснулась, так что наша сила растет. Стоят шахты и металлургический комбинат “Катовице”, а на шахте “Июльский манифест” заседает МЗК. Шахтеры важны еще и в символическом
плане, поскольку на них рассчитывает Герек, “силезский секретарь”, который десять лет назад воспользовался падением
Гомулки после расстрела протестующих рабочих Тригорода.
Герек теряет почву под ногами. Богдан говорит мне, что правительство согласилось выполнить уже почти все требования,
а наши готовы принять “руководящую роль партии” и так называемые “союзы”, что было условием легализации свободных
профсоюзов2. Между тем опять аресты — кажется, посадили
оппозиционеров и делегатов из отдаленных районов Польши.
Вести об этом смутные и, возможно, запоздавшие: говорят, облава была раньше. Ягельский уклоняется от прямого ответа,
говорит, что он ничего не знает об арестованных, что он наш,
“сын рабочего и крестьянина”. Общее веселье немного разряжает обстановку, однако растет неуверенность в результатах
переговоров. Зато уже нет опасений “введут — не введут”, хотя
по-прежнему ходят какие-то слухи о передвижении войск.

[242]

Solidarnoёc" / Солидарность

ИЛ 6/2021

Я собираю старые номера “Забастовочного информационного бюллетеня ‘Солидарность’”, однако самые первые достать трудно. Кшись Вышковский настоял на этом названии, но
ведь это мы в Кракове первыми употребили слово, которое затем сделало невероятную карьеру: “солидарность”. Меня распирает от гордости.
В пять часов дня снова молитвы — на этот раз за узников.
Без освобождения задержанных продолжения переговоров
не будет. Непонятно, где граница компромисса. Мир этого не
знает, мы тоже не знаем, а знает ли Москва? Функционеры из
Варшавы — лишь пешки. И снова какие-то новости из большого мира от иностранных корреспондентов, порой забавные.
ТАСС сообщает, что лидер американских коммунистов раскритиковал в московской прессе руководителей ПОРП, обвинив их в потакании антикоммунистическим силам. Кто-то
объясняет, что все было наоборот — он поддержал польские
забастовки. Что он сказал на самом деле, неизвестно, но переводчица одного американца успокаивает группу рабочих: в
США коммунистов меньше, чем бастующих на судоверфи.
30 августа не приносит никаких переломных решений. Говорят, Ягельский полетел в Варшаву консультироваться с политбюро.
Вечером какие-то артисты читают стихи на импровизированной сцене. Больше всего меня трогает песня “Дочери”.
Мы спим где попало — к счастью, ночь не холодная, хотя и
не жарко. От Богдана я знаю, что переговоры идут успешно,
но все может разбиться о вопрос политзаключенных. Это огромная дилемма — ставка самая высокая. Ягельский не хочет
вписывать в соглашение пункт об освобождении арестованных. Наша нравственная обязанность ясна, но что делать, если он упрется? Подписать соглашение важнее — ведь с тех
пор как существует коммунизм, ничего подобного еще не случалось.
Воскресенье, утро 31 августа. Месса, а перед ней исповедь.
Исповедален нет, поэтому очередь тактично стоит на почтительном расстоянии. Исповедуются немногие — литургия совершается уже не в первый раз. Кто-то даже рассказывал мне,
что на шахте “Парижская коммуна” священник отпустил всем
грехи in articulo mortis1: сначала была покаянная молитва
“Confiteor”, потом общее сокрушение о грехах, полное их от1. Перед лицом смерти (лат.). В Католической Церкви так называется отпущение грехов на смертном одре или в условиях угрозы смерти. Иногда оно
бывает общим, если смерть угрожает какой-либо группе людей (например,
солдатам на фронте). (Прим. перев.)

Как рождается солидарность
В сентябрьской Варшаве кипит работа. Встречи — исключительно организационные. Клуб католической интеллигенции напоминает улей. Встреча с экспертами выливается на
улицу, потому что весь этаж и даже лестница забиты людьми. На окне стоит громкоговоритель, так что снаружи все
слышно.
Появляется консультационный пункт. Полтора десятка
девушек отвечают на основной вопрос: как организовать
профсоюз? Разумеется, независимый и самоуправляющийся.
Люди приезжают из нескольких ближайших воеводств и даже из более дальних, потому что ККИ — католический, и настоятель посоветовал, а кроме того, многие видели по телевизору Тадеуша Мазовецкого, главного эксперта, и теперь
стекаются в возглавляемый им клуб. Все очень хотят действовать, но не знают как, а может, и не вполне понимают, чего
хотят. Поэтому девушки раздают всем листовки, копии устава
и инструкции по самоорганизации. Инструкция проста и схематична: нужно создать учредительный комитет, собирать
подписи в трудовом коллективе, назначить кого-нибудь ответственным за контакты с другими предприятиями в городе, а потом узнать, не организуется ли воеводский комитет, в
который входят делегаты самых крупных предприятий.

Юзеф Мария Рушар. “Солидарность”. Это случилось со мной

пущение и в конце Евхаристия. Сколько хватает глаз, сплошные синие комбинезоны. На их фоне выделяются немногочисленные разноцветные платья наших девушек и клетчатые
фланелевые рубашки. Я стою возле красного креста, санитар[243]
ного пункта медсестер. Днем — пленарный зал. В соглашении ИЛ 6/2021
ничего не говорится об арестованных, но Ягельский дает слово, что их выпустят на следующий день. Зал набит битком. Камеры, микрофоны и вспышки. Валенса вытащил какую-то гигантскую ручку, которой водит по бумаге, словно у него в руке
булава. Изящный макет памятника жертвам декабря 70го,
над ним большой белый орел. В левом углу крест. В правом —
отворачивается в сторону Ленин. Только сейчас я замечаю,
что скульптор изваял вождя без ног. И что фигура гипсовая.
Выйти удается не сразу, потому что перед проходной, наверное, не меньше людей, чем на территории судоверфи. Вечером кто-то приводит меня в гости. Большая квартира
XIX века, каждая комната — не меньше 40 метров. Мы танцуем, разговариваем. Толчея. Все пьяны от счастья. Без алкоголя, ибо сухого закона никто не отменял, или же мы об этом
просто не знаем.

[244]

Solidarnoёc" / Солидарность

ИЛ 6/2021

Профсоюзы не должны быть отраслевыми, потому что некоторые отрасли слабы, а другие обладают большей пробивной
силой. Поэтому организация территориальная.
За соседними столиками работает Межзаводской учредительный комитет Мазовии, которому выделят небольшое
помещение для правления только в октябре. Кроме того, в
Варшаве активисты с некоторых предприятий не могут собраться на заводе, и учредительные собрания проходят на
ул. Коперника. Например, внезапно в клуб является делега1
ция Завода легковых автомобилей (FSO) в Жерани . Труднее
всего приходится крестьянам, поэтому их учредительные собрания тоже проходят здесь. В середине октября съезжаются подписанты обращения интеллектуалов от 20 августа, положившего начало Комиссии экспертов, — их около двухсот.
Основной спор идет вокруг того, действовать ли методом
свершившихся фактов, то есть максимально самоорганизовываться без оглядки на власти и цензуру (Яцек Куронь), или
по возможности строить правовое государство без столкновений, по принципу компромисса, разве что власть не будет
соблюдать соглашения (Анджей Велёвейский). Спор касается тактики и будет продолжаться, в сущности, до 13 декабря
1981 года.
Все происходит одновременно. Толпа посетителей очень
пестрая. Консультационный пункт обслуживает несколько
сот делегаций со всей страны. Вроде бы царят хаос и лихорадочность, но в них угадывается какая-то удивительная внутренняя направленность. Интуитивно все понимают, в чем
суть дела, поэтому, несмотря на тесноту, чувствуется атмосфера согласия. Спорных ситуаций больше, чем это вытекает
из обычной возбужденности, поскольку власть дезорганизует
работу, запугивает активистов, не дает действовать стихийным лидерам. Часто директора говорят, что Гданьские соглашения действуют только в Тригороде. Поэтому нарастает
волна забастовок, непродолжительных, ибо их главная
цель — признание права на самоорганизацию. А при подготовке к проведению забастовок организаторы просят, чтобы
кто-нибудь приехал и выступил. Необходим внешний авторитет, кто-то от Валенсы или, по крайней мере, от экспертов.
ККИ тоже подойдет. Люди приезжают на разбитых “малюхах” или “больших фиатах” и тащат кого-нибудь из нас в Ломжу, Пшасныш или Соколув.

1. Жерань — район Варшавы. (Прим. перев.)

1. Армия Крайова — действовавшие в подполье вооруженные силы
Польши, подчинявшиеся польскому правительству в изгнании, во времена
немецкой оккупации 1939—1945 гг. (Прим. перев.)
2. “Якорь” в виде соединенных букв P и W означал сражающуюся Польшу
(Polska walcz”ca) и был одним из самых распространенных символов польского сопротивления во время Второй мировой войны. (Прим. перев.)

Юзеф Мария Рушар. “Солидарность”. Это случилось со мной

Там, на местах, почти всегда одно и то же: самый большой
цех, сосредоточенные лица, служба порядка с бело-красными
нарукавными повязками — разве что кто-то уже побывал на судоверфи и привез оттуда характерную надпись, состоящую из
[245]
букв-человечков, несущих флаг “Солидарность”. Когда я расска- ИЛ 6/2021
зываю о событиях на судоверфи, женщины плачут, мужчины
стараются держать себя в руках. Потом настает время конкретных вопросов: что делать? Как правило, встречи организовывала молодежь, но к старым рабочим она относилась с уважением — особенно если среди них попадались порядочные
бригадиры. Им часто предлагают войти в правление. Иногда
можно встретить пользующегося авторитетом инженера —
приличный человек, а кроме того, хороший специалист. Он тоже присоединяется — ему осточертели некомпетентность, глупость и бездарное управление заводом. Откровенно говоря, он
лучше знает, насколько все прогнило, — в его распоряжении
больше фактов. Рабочие, которым под пятьдесят, менее разгоряченные. Возможно, у них больше опасений, они более скованные. Им надо кормить семью, они потрепаны жизнью, но,
прежде всего, многие из них еще помнят сталинизм. Воспоминания о пятидесятых парализуют волю: террор может вернуться, а родившиеся всего двадцать пять лет назад не понимают
этого. Помимо молодежи, самое эйфорическое состояние переживают старики, особенно бывшие бойцы Армии Крайовой1. Для них важнее всего не прибавки к зарплате, а национальные символы и сопротивление партии. Это они чаще всего
говорят о злоупотреблениях заводского парторга или партбюро, изображают на бело-красных повязках знак “Якоря”2 и выдвигают явно политические требования. Иногда это вызывает
некоторые затруднения — ведь мы делаем вид, что наши требования “чисто профсоюзные”. Наивное лицемерие организаторов “профсоюза всех поляков” должно как-то маскироваться.
Кроме того, вся пропагандистская махина бьет тревогу: действуют “антисоциалистические силы” — это по-прежнему вызывает подозрения и страх.
Середина сентября. Нужно менять название, потому что
старые коммунистические отраслевые профсоюзы преобразуются в “независимые и самоуправляющиеся”. Это вносит

[246]
ИЛ 6/2021

неясность, дезориентирует людей и ведет к сохранению отраслевого принципа. Поэтому в названии появляется слово
“Солидарность”, и теперь полное название звучит так: Независимый самоуправляющийся профсоюз “Солидарность”.
17 сентября в Гданьск съезжаются делегаты МЗК со всей
Польши, а адвокат Ян Ольшевский предлагает зарегистрировать один всепольский профсоюз. Что такое солидарность?
“Носите бремена друг друга”, — когда свящ. Юзеф Тишнер говорит это, каждый рабочий прекрасно понимает, о чем речь.
Это библейско-церковный язык, язык экзистенциальной
серьезности и значимости. Никого не смущает, что это выражение отдает стариной, что надо быть “современнее”. Наоборот — такая формулировка освящает идею.

Solidarnoёc" / Солидарность

***

Интеллектуальное влияние Тишнера было огромным, особенно если учесть, что до него вопросом эксплуатации труда
в ПНР никто всерьез не занимался. Благодаря своим пастырским контактам и попыткам вести полемику с марксистами
священник-философ начиная с 1970-х годов осуществлял специфический, одновременно этический и экономический анализ труда в условиях коммунизма. Размышления Тишнера на
эту тему были собраны его учениками и опубликованы в самиздатской книге “Польская форма диалога” (1979). В октябре
1980 года в вавельском кафедральном соборе в Кракове Тишнер произнес проповедь на мессе для профсоюзных лидеров,
которая стала известна всей Польше благодаря публикации в
“Тыгоднике повшехном”. Так началась серия очерков, изданных впоследствии под общим названием “Этика солидарности” (1981), в которых пастырь размышлял об этическом и
антропологическом измерениях событий того времени. Его
проповедь на I Съезде “Солидарности” стала одним из официальных документов съезда.
Возникшее в те годы в Польше народное движение удивительным образом напоминало Первую Речь Посполитую.
Традиции 300летней давности проявлялись в непрестанных
обсуждениях, в “согласовании взглядов”, в “перетягивании
нерешительных” на свою сторону, в подчеркивании отдельности и уникальности завода, отрасли или региона и в то же
время в страхе нарушить единство профсоюза и межзаводскую солидарность. У делегатов часто были “инструкции” от
их заводов для высших инстанций — прямо как у шляхетских
депутатов, ехавших на Вальный сейм с обязательствами, которых они должны были придерживаться. Если же представители предприятий уступали под давлением Всепольской

Юзеф Мария Рушар. “Солидарность”. Это случилось со мной

комиссии, то после возвращения домой им приходилось подробно объяснять причины этого. Впрочем, за заседаниями в
Гданьске все напряженно следили, а участники посылали на
места телексы. Даже названия регионов приобрели старо[247]
польский оттенок — такие названия не использовались, по ИЛ 6/2021
меньшей мере, несколько десятилетий. При Гереке в Польше
было 49 воеводств, названия которых были производными от
названий их столиц. Но “Солидарность” провела свое собственное “административное деление” — как правило, на более
крупные регионы, предпочитая сильную команду местничеству. И внезапно возродились Мазовия, Малопольша, Нижняя, Верхняя и Опольская Силезия, появились старые, как
правило, не используемые названия (Серадская земля, Подляшье) и даже Сандомирская земля, отделенная от Малопольши в XII веке по завещанию Болеслава Кривоустого!
До конца 1980 года продолжалась борьба за возможность
создавать профсоюзы на предприятиях, хотя уже в конце октября, когда Лех Валенса триумфально ездил по южной Польше, основная структура “Солидарности” была готова. Правда,
она была географически неравномерной, и не везде профсоюз
организовывался сразу после подписания Гданьских соглашений. Забастовки в Силезии продолжались до начала сентября:
они начались позже, чем на Побережье, а уступки рабочим стали возможны только после смещения Герека — “силезского
красного князя”. Чем глубже в провинции, тем труднее: предприятия там меньше, а значит, и слабее в противостоянии государственно-партийному аппарату, который более неуступчив и сильнее напуган. Провинциальные функционеры ближе
к людям, поэтому их “делишки” более заметны и менее анонимны. В результате они уступали только хорошо организованной
силе. Чаще всего споры касались непризнания заводских
профсоюзных лидеров дирекцией (избранный в руководство
профсоюза деятель должен был получать свою обычную зарплату, кроме того, его нужно было освободить от работы), отказов выделить помещение, пишущую машинку, телефон и телекс. Спустя несколько месяцев, колеся по Польше в качестве
журналиста “Тыгодника Солидарность”, я заметил, что в глубинке отношения между властью и активистами намного хуже,
чем в Гданьске или Варшаве.
Вдобавок центральная власть постоянно провоцировала
рабочих своими внутренними конфликтами — у партийных
“реформаторов” был временный перевес, но, кажется, небольшой. Рабочих борьба между партийными фракциями не слишком интересовала, и даже политизированные интеллигенты
были слишком заняты, чтобы заниматься “диванной полити-

[248]

Solidarnoёc" / Солидарность

ИЛ 6/2021

кой”, рассуждая, что делают “голуби”, а что “ястребы” в Центральном комитете ПОРП (тут назывались фамилии, которые
сегодня ничего не говорят, а впрочем, никто их и не помнит).
У партии были свои заботы, а у “Солидарности” — свои. ПОРП
тоже занималась собой, поскольку находилась в состоянии кипения: треть “партийных низов” записалась в “Солидарность”,
а несколько сот тысяч рядовых членов сдали партбилеты1.
Если серьезные конфликты и случались, то их причиной
были манипуляции власти при регистрации профсоюза (изменение устава и так называемый “регистрационный кризис”)
или же попытки заблокировать независимые публикации. Несмотря на утрудненный доступ к полиграфическим мощностям, появилось великое множество всевозможных бюллетеней, заводских и региональных газет. Отчасти это произошло
благодаря тому, что с Запада начали поступать печатные машины, которые присылали тамошние профсоюзы. Но хотя многие польские журналисты и поддерживали “Солидарность”, у
нее по-прежнему не было доступа к официальным СМИ — вопреки гарантиям, прописанным в Гданьских соглашениях. В
конце ноября всю Польшу взбудоражило “дело Нарожняка”,
печатника, которого арестовали за незаконное использование
полиграфического оборудования. Если говорить точно, причиной ареста стали печать и распространение инструкции генерального прокурора с рекомендациями, как бороться с “Солидарностью”. Обе стороны подошли к делу серьезно, поэтому
конфликт местного значения, затронувший полиграфическую
базу региона Мазовия, поставил на ноги всю страну.
Для молодого профсоюза это было важное организационное испытание, которое прошло более чем успешно. Забастовка была “предупредительной”, всего лишь четырехчасовой, но к ней подготовились как к продолжительной осаде.
Правления регионов переехали на это время на крупные
предприятия, были подготовлены запасы, спальные места и
спальники, разработаны инструкции на случай атаки милиции и ЗОМО. Самыми боевыми были настроения на механических заводах, где скапливалось много железного лома, годного для самообороны. Я работал тогда в “Урсусе” в качестве
советника ККИ по вопросам просвещения и культуры (кон-

1. По тогдашним расчетам, из 3 млн членов ПОРП 700 тыс. вступили в
“Солидарность”, а сама партия после введения военного положения потеряла 850 тыс. членов, треть из которых составляли рабочие (режим доступа: https://pl.wikipedia.org/wiki/Polska_Zjednoczona_Partia_Robotnicza,
дата обращения: 17.02.2020). Разумеется, в то время не было данных, которые можно было бы проверить.

Непродолжительное перемирие
Вопреки коммунистическим обвинениям в “экстремизме”,
профсоюзная сторона стремилась к компромиссу — как в случае с изменениями в уставе.
Конфликт начался с того, что профсоюз зарегистрировали, но с “приписками”, самовольно сделанными судьей. После этого вся Польша закипела, была объявлена предупредительная забастовка... Наконец новое соглашение: Верховный
суд спрятал ссылки на “руководящую роль партии” и “союзы”,
а также на “соблюдение социалистической собственности на
средства производства” в приложение к уставу. Это было согласовано юристами правительства и профсоюза1. “Никто не
проиграл, никто не выиграл”, — заявил Валенса. Это было повторение высказывания после подписания Гданьских соглашений, и, таким образом, очередная победа профсоюза была
затушевана. При этом незамеченным остался тот факт, что
10 ноября 1980 года из тактических соображений было дано
формальное согласие на зависимость страны от СССР и
власть коммунистов как гарантов советского невмешательства. Это случилось за день до Праздника независимости (годовщины возрождения польского государства в 1918 году).
Такое самоотречение прошло незамеченным, поскольку согласие на “коллективную лояльность” было практически повсеместным: все мыслили “рационально”. Вопреки истерии,
которую устроили партийно-правительственные СМИ, никто не хотел скандала и лобового столкновения. “Солидарность” ограничивала себя, а термин “самоограничивающаяся
революция” произвел фурор среди иностранных корреспондентов и в западных правительственных кабинетах.

1. Разумеется, “независимый” Верховный суд ничего не решал — важен был
компромисс между “Солидарностью” и правительственной стороной.

Юзеф Мария Рушар. “Солидарность”. Это случилось со мной

кретно — занимался организацией рабочего университета,
встреч с представителями культуры и политиками), поэтому
видел, как Янека Нарожняка в конце концов привезли из СИЗО. Ощущение силы было невероятным. А еще — самоиденти[249]
фикации, национальной и поколенческой. Не подлежало со- ИЛ 6/2021
мнению, что “Солидарность” — двигатель общественного
движения, что именно она формирует критерии и обозначает
цели, а партия лишь пытается найти ответ. Во главе этого движения стояли двадцати-тридцатилетние. Помимо молодых рабочих самыми активными были молодые инженеры.

[250]
ИЛ 6/2021

После регистрации профсоюза делегаты поехали за благословением к Интеррексу1. Примас Вышинский дал всем (в
том числе и атеистам) по Библии, сообщил о “полной поддержке гражданского движения Папой”, а вечером состоялось празднование в Большом театре, ознаменовавшееся
премьерой песни Яна Петшака “Чтобы Польша была Польшей” — самого популярного шлягера нескольких следующих
лет. Вот два ее первых куплета:
Наши корни в древнем мраке,
В чистом поле, в чаще леса,
Род ведем свой мы, поляки,
Аж от Пяста, Крака, Леха.
Цепь людских существований
Мысль одна связала в прошлом:
Чтобы Польша, чтобы Польша,
Чтобы Польша была Польшей.
Темный жребий в чуждых странах
Разбросал нас в целом свете,
И чужих орлов на флагах
Рвал над нами чуждый ветер,
У костров бивачных грелись
Песней наших нив и пожней...
Чтобы Польша, чтобы Польша,
Чтобы Польша была Польшей.
Перевод Владимира Британишского

Solidarnoёc" / Солидарность

На следующий день, 11 ноября, я впервые в жизни официально и беспрепятственно праздновал День независимости. А
ведь еще за год до этого я уводил с Замковой площади полуслепого Людека Дорна2, который в столкновении с гэбэшниками
лишился очков, потерял ориентацию и шел прямо на мили1. Интеррекс (лат. interrex — букв. “междуцарь”) — временный глава Речи
Посполитой в периоды междуцарствия. Традиционно интеррексом был
примас Польши. В коммунистические времена такая неформальная роль
полушутя приписывалась примасу Стефану Вышинскому (1901—1981).
(Прим. перев.)
2. Людвик Дорн (р. 1954) в описываемые времена был активистом
Студенческого комитета солидарности и деятелем КОРа, связанным с
Антонием Мацеревичем. В свободной Польше депутат сейма нескольких
созывов, многолетний сотрудник Ярослава Качинского, впоследствии
ставший заклятым врагом его партии “Право и справедливость”. 11 ноября
1979 г. демонстрация в честь Дня независимости была атакована милицией
на площади Победы. За “нарушение порядка” к трем месяцам тюрьмы были
приговорены Анджей Чума и Бронислав Коморовский.

1. Мочульский еще в 1970-е пошел своим путем, сначала организуя конкурирующее с КОРом Движение в защиту прав человека и гражданина, а
затем Конфедерацию независимой Польши, которая официально именовала себя политической партией и открыто требовала независимости! Он
был освобожден лишь 6 июня 1981 г. в результате акции Комитета защиты
узников совести и личного вмешательства примаса Вышинского.

Юзеф Мария Рушар. “Солидарность”. Это случилось со мной

цейские дубинки. Но теперь Польша была уже другой страной.
Тысячи человек перед Могилой неизвестного солдата, ряды
делегатов с венками, какая-то молодежь в конфедератках, речи
о независимости, Катыни и пакте Молотова — Риббентропа. И
[251]
никто их не прерывает! Милиция никого не бьет, а стоит в сто- ИЛ 6/2021
ронке и делает вид, что следит за порядком. И главное, кто-то
упоминает о сидящем в тюрьме Мочульском1.
Следующим важным мероприятием стало открытие памятника жертвам декабря 70го. В воскресенье накануне
17 декабря во всех храмах люди молились о национальном
единстве, мире и суверенности Отечества. В те дни слухи о
планируемом советском вторжении казались вполне реальными, а президент Рейган публично предостерег Советский
Союз от интервенции в Польшу.
17 декабря исполнилось 10 лет со дня расстрела рабочих в
1970 году, а днем раньше состоялось открытие памятника.
Спектакль у подножия памятника, поставленный Анджеем
Вайдой (тогдашним лидером бунта артистов театра и кино),
по-разному переживался на месте и во всей остальной Польше. Перед проходной судоверфи — по-прежнему носившей
имя Ленина! — стоят три огромных креста, а внизу проходит
торжество “национального примирения”. Здесь “вся Польша”: рабочие, интеллигенция, крестьяне, студенты, ученики,
священнослужители, жители Тригорода и делегаты из всех
уголков страны, а также коммунисты и Народное войско
польское. Кшиштоф Пендерецкий написал специальный хорал “Lacrimosa”, а Даниэль Ольбрыхский читает список
27 убитых рабочих, и после каждого имени 150 тысяч человек
скандируют: “Он с нами!”.
Стоя в толпе, я вижу не слишком много. Главным образом,
слышны голоса из громкоговорителей. И лишь в телевизионной трансляции я увижу самое странное событие этого дня:
кардинал Махарский служит мессу, в которой, слегка смущаясь, принимают участие председатель Госсовета, воеводский
партсекретарь и воевода, а также какие-то адмиралы — представители Народного войска польского, которое 10 лет назад
перед этой самой проходной стреляло в рабочих. Воеводский первый секретарь Тадеуш Фишбах, кажется, довольно

[252]
ИЛ 6/2021

искренне говорит, что трагедия должна объединять, а не разделять нас, чтобы декабрьские события 1970 года не могли
повториться. Он вызывает доверие. Я помню, что в августе
он высказывался в очень примирительном духе и не хотел,
чтобы армия подавляла забастовки и стреляла в людей1. Но
относительно “народного” войска у меня нет никаких иллюзий — я знаю его слишком хорошо, причем изнутри2.

Solidarnoёc" / Солидарность

Таран и пехота
Мощная рабочая “Солидарность” ползла вперед, как танк, а
за ней шла пехота: крупные и малые общественные, профессиональные, региональные, религиозные, творческие инициативы... С сентября 1980 до лета 1981 года в обществе идет
брожение, но победы приходят очень поздно, спустя многие
месяцы.
В конце сентября 1980 года собирается Учредительный
комитет Независимого самоуправляющегося профсоюза
крестьян — его борьба за регистрацию будет самой долгой, а
партийное сопротивление, оказываемое крестьянской самоорганизации, — самым отчаянным. С конца 1970-х крестьяне
организуются с трудом, поскольку они разобщены, однако
некогда мощное, ликвидированное коммунистами крестьянское движение возрождается. Ожесточенная борьба за признание права на объединение будет важной частью спора в
течение ближайшего полугода, вплоть до регистрации в июне 1981 года. Съезды и забастовки в Быдгоще, Познани и Жешуве завершились победой: 6 мая сейм принял закон о профсоюзах индивидуальных сельскохозяйственных рабочих, а
12 мая Независимый самоуправляющийся профсоюз индивидуальных сельскохозяйственных рабочих “Солидарность”
был зарегистрирован. Спустя месяц удалось зарегистрировать также НСПС индивидуальных ремесленников “Солидарность”.

1. Тадеуш Фишбах попал в опалу и перестал быть первым секретарем
ПОРП в Гданьске, поскольку не поддержал введения военного положения.
Он был отправлен в посольство ПНР в Хельсинки и вернулся в политику
после 1989 г.
2. “После окончания университета меня призвали в армию в звании подхорунжего, затем разжаловали в рядовые, и в 1978—1979 гг. я служил в 36-м полку
мотострелковой пехоты в Тшебятове” (см.: Jоzef Ruszar. Czerwone paj”ki.
Dziennik μoѓnierza LWP. — Warszawa: IPN, 2017).

Еще август. В конце месяца я вернулся из Болгарии. В училище на
столе меня ждал правительственный проект закона о высшем образовании. Первый сигнал об осенней битве за вузы. Проект был провокационно перекроен. Работа над ним шла с декабря 1980го — я
был в кодификационной комиссии. В апреле после многочисленных консультаций закон был готов. 11 июня его передали тогдашнему министру Гурскому. В конце августа правительство предложило свой вариант автономии — без выборов ректора (по крайней
мере, неугодного ректора), без забастовок, зато с социализмом. Без
множественности мировоззрений, зато с увеличенными полномочиями министра. “Я хватил этими бумажками о стол”, — как сказал
я потом секретарю политбюро Кубяку. Трудно было поверить, что

Юзеф Мария Рушар. “Солидарность”. Это случилось со мной

Первыми организовались студенты, а за ними и профессора. Там, где с 1977 года существовали Студенческие комитеты
солидарности, уже в сентябре возникло Независимое объединение студентов (НОС), хотя учебный год еще даже не начал[253]
ся. В октябре учредительные комитеты были готовы, и в се- ИЛ 6/2021
редине месяца в Варшавском политехникуме делегаты
избрали Всепольский учредительный комитет НОС. Борьба
продолжалась несколько месяцев. Поскольку в ноябре
1980 года суд отклонил заявку о регистрации, в январе 1981го
началась забастовка студентов в Лодзи, завершившаяся соглашением с министерством высшего образования лишь 17 февраля. Процесс формирования НОС закончился избранием
центрального руководства.
В то же время в вузах оживает студенческое движение за самоуправление (прежде всего это касается Варшавского университета), а ученые вспоминают о традициях независимости университетов. Весной 1981 года по всей Польше проходят
первые с 1939 года выборы ректоров вузов. В большинстве случаев восставшие сенаты избирают беспартийных кандидатов.
Их уже не назначает сверху ПОРП, как это было раньше. Партия побеждает только там, где вузовская “Солидарность” не заключает с ней соглашение, или же независимые кандидаты отводят свои кандидатуры под давлением. Новое руководство
(сенаты и ректоры) приступает к работе после каникул. В сентябре 1981 года возникает Конференция ректоров высших
учебных заведений, которая будет бороться с попытками правительства отказаться от согласованного весной проекта нового закона. Поведение властей носило провокационный характер, как при регистрации “Солидарности”. Вот что написал об
этом знаменитый актер и преподаватель (а впоследствии и
ректор) Государственного высшего театрального училища в
Варшаве Анджей Лапицкий:

[254]
ИЛ 6/2021

власть могла так пренебречь мнением всей среды. Это был нехороший знак, начались протесты. Краков возмутился первым и пригрозил забастовкой. Другие крупные университетские центры еще
на каникулах — трудно было организовать противодействие. Видимо, это им и было нужно. “Солидарность” заявила протест. Напря1
жение нарастало .

Solidarnoёc" / Солидарность

Вскоре происходят новые провокации. 25 ноября 1981 года студенты Высшего офицерского пожарного училища
начали оккупационную забастовку в знак протеста против
применения к их вузу положений закона о военном образовании. Переговоры с Межведомственной комиссией были
приостановлены. 2 декабря на крышу здания училища высадились из вертолета спецназовцы, а на территорию училища
ворвались бойцы ЗОМО. Бастующих пожарных схватили и
вывели наружу, затем часть из них принудили разъехаться
по домам. Отчасти это были учения перед введением военного положения.
Общество самоорганизовалось не только по профсоюзной линии. В этом смысле характерно бурное развитие Клубов католической интеллигенции. На волне “октябрьской
оттепели” 1956 года ККИ основывали люди, известные
своими литературными, публицистическими, научными, а
впоследствии и политическими достижениями — такие как
Яцек Возняковский, Стефан Киселевский, Тадеуш Мазовецкий, Стефан Свежавский, Станислав Стомма, Ежи Турович,
Богдан Цивинский и первый многолетний председатель
ККИ Ежи Завейский. Люди пытались создавать клубы по
всей Польше, но Гомулка согласился только на пять (помимо столицы — в Кракове, Познани, Вроцлаве и Торуне).
Краковская среда католической интеллигенции получила
право основать издательство “Знак” и еженедельник
“Тыгодник повшехный” (главный редактор Ежи Турович), а
также ежемесячный журнал “Знак”. В Варшаве издавался
журнал “Вензь” (главный редактор Тадеуш Мазовецкий).
Политическим представительством этой среды была парламентская фракция “Знак”, поддержавшая Гомулку, а Ежи Завейский стал членом Госсовета. Главные идеологи движения — Станислав Стомма и Стефан Киселевский —

1. Andrzej „apicki “Ze wspomnieґ rektora” (режим доступа: http://www. teatrpismo.pl/czytelnia/299/notatki_rektora/, дата обращения: 17.02.2020).

В середине 1980 года был основан Согласительный комитет творческих и научных обществ, что не могло удивлять
с учетом требования ослабить тиски цензуры. Требование
это было выполнено лишь 31 июля 1981 года, когда сейм принял соответствующий закон. Цензура впервые стала легальной! Ранее не было никаких правовых актов, а лишь практика
тоталитарного государства. Согласованный с “Солидарностью” и творческими кругами закон предусматривал составление перечня причин, по которым возможно вмешательство цензуры в текст, а также давал право в судебном порядке
оспаривать решения цензора и обозначать в публикуемом
тексте удаленные места. Эти правила применялись во время
военного положения, а католические газеты и журналы обозначали вмешательство цензоров вплоть до 1989 года (другие
делали это редко или не делали совсем).
В годовщину начала гданьской забастовки “Солидарность”
объявила “день без прессы”: печатники приостановили печать, а распространители (здесь монополистом был “Рух”) —
продажу ежедневных газет.
Поскольку документальный фильм о судоверфи “Рабочие80” не получил разрешения на прокат в кинотеатрах, по всей
стране он демонстрировался без разрешения (как правило, в

Юзеф Мария Рушар. “Солидарность”. Это случилось со мной

провозглашали программу так называемого “неопозитивизма”, который предполагал прагматический подход к существующему государственному устройству и геополитическому
положению.
[255]
В марте 1968 года начались существенные расхождения ИЛ 6/2021
среды ККИ с властями ПНР после запроса фракции об избиениях студентов и арестах. После хамских нападок в сейме
11 апреля 1968 года Завейский отказался от членства в Госсовете. В 1976 году Станислав Стомма воздержался во время голосования за поправки к конституции, что стало символическим завершением деятельности его среды в сейме.
После августа 1980 года стихийно возникали новые клубы. Состоялось несколько всепольских съездов. Проблемой
нового движения была значительная интеллектуальная “потеря крови”, поскольку почти все лидеры ККИ, особенно
варшавские, заняли различные посты в “Солидарности”, а
молодежь тоже участвовала в создании структур профсоюза.
После 13 декабря власти закрыли 12 клубов, однако около
40 новых клубов начали свою деятельность, а во многих местностях они действовали как неформальные группы при
приходах.

[256]

Solidarnoёc" / Солидарность

ИЛ 6/2021

заводских кинотеатрах и домах культуры)1. Рейтинг фильма
был внушительным, а его просмотр в группе для многих стал
важным коллективным переживанием. Исключительность
этих сеансов заключалась отчасти в том, что фильм смотрели
неслучайные зрители и видели они... себя. В Каннах на международном кинофестивале Анджей Вайда получает гранпри, “Золотую пальмовую ветвь”, за фильм “Человек из железа”. Фильм снимался быстро, его герой — закомплексованный
горе-журналист, сотрудничающий с госбезопасностью, но
действие происходит на Гданьской судоверфи во время августовской забастовки, а эпизодические роли исполняют Валенса и Анна Валентинович — отсюда успех, в том числе и в
кинотеатрах2. Артисты театра восхищаются рабочим классом и принимают участие в важных годовщинах — июня
1976 года в Радоме или июня 1956 года в Познани. Председателем Общественного комитета по сооружению памятника в
честь событий июня 1956 года становится выдающийся познанский поэт Роман Брандштеттер, а на открытие этого памятника приезжают сливки художественно-литературного
общества Польши во главе со Збигневом Хербертом. Подобные мероприятия дают возможность продемонстрировать
отсутствие классовых разделений и становятся праздниками
национального единства.
В октябре 1980 года Чеслав Милош получает Нобелевскую
премию по литературе. И хотя это событие не было политическим в полном смысле слова, оно имело огромное символическое, общественное и политическое значение. Вычеркнутый из учебников (даже университетских!) поэт, не
упоминавшийся в Польше на протяжении тридцати лет и издававшийся только в эмиграции и в самиздате, внезапно стал
общенациональным достоянием. Его триумфальное турне по
Польше в июне 1981 года стало демонстрацией независимости польской литературы и в то же время аргументом против
цензуры и партийного контроля над культурой. С середины
1970-х творческие, особенно литературные круги перестают
быть визитной карточкой партии, а мировое признание укрепляет дух, подавленный серостью коммунизма. Закомплексованное общество находит повод для гордости в успехе сооте-

1. “Рабочие-80” — фильм режиссеров Анджея Ходаковского и Анджея
Зайончковского об августовских забастовках и переговорах МЗК с правительственной комиссией в 1980 г.
2. На фестивале польских художественных фильмов в Гдыне “Человек из
железа” получил премию “Солидарности”.

Голодные марши и финальное противостояние
Одной из самых больших проблем 1981 года был экономический коллапс.
Повышение цен, приведшее к забастовкам в 1980 году, было отменено, вдобавок правительство согласилось на нерабочие субботы. Последовавший вскоре односторонний отказ
правительства от этого пункта привел к конфликту, и лишь в
конце января удалось согласовать, сколько должно быть выходных суббот с учетом сложной экономической ситуации в
стране. В феврале премьер-министром стал генерал Ярузельский, попросивший 90 дней спокойствия, а вице-премьером
по делам профсоюзов — “либерал”, главный редактор журнала
“Политика” Мечислав Раковский. Впрочем, спокойствия быть
не могло, потому что в стране то и дело вспыхивали забастовки. Например, после двух недель протестов и оккупации Лодзинского университета студенты добились регистрации
НОСа, в другой раз коммунисты не хотели регистрировать
крестьянские профсоюзы.

Юзеф Мария Рушар. “Солидарность”. Это случилось со мной

чественника, а июньский визит нобелиата проходит очень
удачно, хотя плотная программа утомляет семидесятилетнего поэта, к которому каждый хочет прикоснуться или хотя бы
увидеть его.
[257]
Незадолго до нового 1981 года съезд Союза польских лите- ИЛ 6/2021
раторов избирает новое руководство, а его председателем
становится Ян Юзеф Щепанский, бывший партизан Армии
Крайовой, католический писатель, связанный с “Тыгодником повшехным”, один из основателей Польского национально-освободительного соглашения и Товарищества научных
курсов. Спустя год, 11 декабря, в варшавском Драматическом
театре начинается трехдневный Конгресс польской культуры, организованный Согласительным комитетом творческих
и научных обществ. На конгрессе выступает, в частности,
Анджей Вайда: “Когда вчера здесь рисовали апокалиптическую картину потерь и упущенных возможностей польской
культуры, я подумал, что в создании этой картины принимали участие польские интеллектуалы, польская интеллигенция. Ведь это не рабочий написал “Кантату о Сталине” и не
рабочий создал к ней музыку. Не рабочий придумал Дворец
культуры и науки и не рабочий перекроил энциклопедию”.
Заседания были прерваны введением военного положения. Работа конгресса, как и всех творческих и научных союзов и обществ, была формально “временно приостановлена”,
а некоторые его участники были интернированы.

[258]

Solidarnoёc" / Солидарность

ИЛ 6/2021

Самым серьезным конфликтом стал так называемый “быдгощский кризис”, когда были избиты деятели “Солидарности”, включая председателя региона Яна Рулевского. “Солидарность” была хорошо подготовлена к всеобщей забастовке
и даже к силовому противостоянию с милицией, но в последний момент, 30 марта, столкновения удалось избежать. Это
была высшая точка напряженности между властью и профсоюзом. В дальнейшем “Солидарность” отступила, а оценка
этого факта разделила активистов. Больше всего претензий
было к советникам, которые стремились к компромиссу. Одни считали, что можно было поставить коммунистов на колени, а уступки лишь разочаровали профсоюзные массы. Другие
обращали внимание на проходившие в то время учения войск
Варшавского договора и на множество возможных жертв.
Этот спор невозможно оценить объективно, поскольку трудно высказываться об альтернативной истории. Дальнейший
ход событий подтверждает только то, что в марте уже были
готовы списки интернированных активистов. Была ли мобилизация армии и милиции полной? Этого не знает никто.
Май изобиловал гнетущими новостями в символической
сфере. Сначала покушение на Иоанна Павла II, затем смерть
Примаса Тысячелетия. Преемником кардинала Вышинского
стал никому не известный епископ Юзеф Глемп, личный секретарь покойного. Между тем партия провела внутренние выборы и IX съезд. По мнению большинства наблюдателей, эти
события были использованы для устранения “крайних делегатов”, в том числе сторонников “горизонтальных структур”
внутри ПОРП. Еще в конце октября 1980 года в Торуне возникло внутрипартийное движение, которое планировало создать Консультационно-согласительную комиссию партийных
организаций и добивалось демократизации ПОРП. Спустя месяц из партии был исключен основатель этого движения Збигнев Иванов. Тем не менее по всей стране либерально настроенные коммунисты стремились к внутренней демократизации
и влиянию на выборы властей. На съезде они потерпели поражение.
Ярузельский дисциплинировал собственные ряды и назначил на ключевые посты нескольких военных. Впрочем,
рассыпающаяся партия была для него не помощью, а угрозой. Чтобы сосредоточить власть в своих руках, он готовил
силовые структуры: армию, милицию, политическую полицию (СБ), прокуратуру и суды. Он возглавил ПОРП лишь в
октябре и именно тогда формально получил всю полноту
партийно-правительственной власти. С милицией ему тоже
приходилось спешить: 1 июня возник Учредительный коми-

1. “Делегаты, собравшиеся в Гданьске на первый съезд Независимого самоуправляющегося профсоюза “Солидарность”, приветствуют трудящихся
Албании, Болгарии, Венгрии, Германской Демократической Республики,
Румынии, Чехословакии и всех народов Советского Союза и выражают им
свою поддержку. Как первый независимый профсоюз в нашей послевоенной
истории, мы глубоко ощущаем единство наших судеб. Заверяем вас, что мы —
подлинная 10-миллионная организация трудящихся, возникшая в результате
забастовок. Наша цель — борьба за улучшение жизни всех трудящихся. Мы
поддерживаем тех из вас, кто решился вступить на трудный путь борьбы за
свободные профсоюзы. Верим, что уже скоро ваши и наши представители
смогут встретиться, чтобы обменяться профсоюзным опытом”.

Юзеф Мария Рушар. “Солидарность”. Это случилось со мной

тет профсоюза сотрудников Гражданской милиции, который действовал в 35 воеводствах. Одна из теорий, обосновывавших необходимость введения военного положения (вместо внешней интервенции), гласила, что подготовку к
[259]
расправе с “Солидарностью” ускорил не столько страх перед ИЛ 6/2021
ней, сколько опасения, что партия и другие властные структуры начнут распадаться.
Но главным событием в тот период стали “голодные марши”. Снабжение продуктами питания нарушилось в июле, и
на улицы вышли десятки тысяч отчаявшихся людей. В Варшаве шествие во главе с колонной автомобилей было остановлено на площади, соединяющей Иерусалимские аллеи с улицей
Маршалковской (ныне это площадь Дмовского), и три дня через центр города нельзя было проехать. Возник стихийный
Гайд-парк с речами и художественными выступлениями, однако столкновений удалось избежать. Переговоры были трудными. Никто не знал, было ли отсутствие продовольствия результатом катастрофической ситуации с поставками и
всеобщей неразберихи, или же это был еще и элемент партийной игры, заключавшейся в том, чтобы подогреть атмосферу и разозлить людей.
“Солидарность” тоже организовала свой съезд и в сентябре избрала свое — уже постоянное — руководство. Наибольшую известность получили политические резолюции, такие
как “Послание к народам Восточной Европы”1, однако самым
срочным вопросом было предложение помощи в проведении
непопулярных экономических реформ. Произошел существенный политический и идейный поворот: профсоюзному
движению в традиционной форме, то есть движению, выдвигающему требования по улучшению условий жизни, пришло
на смену нечто новое. Хотя прежняя позиция казалась рациональной, поскольку трудно брать на себя ответственность за
сферу, на которую невозможно повлиять, “Солидарность”
уже не могла игнорировать катастрофическую ситуацию со

[260]

Solidarnoёc" / Солидарность

ИЛ 6/2021

снабжением. Голодные марши, демонстрации и постоянно
уменьшающиеся поставки вынудили профсоюз переориентироваться и взять на себя ответственность за экономическую
ситуацию. Уже несколько месяцев мясо, масло, мука, рис и каши продавались по карточкам, но правительство все равно не
могло обеспечить необходимое количество этих продуктов.
Общество ожидало, что “Солидарность” поможет найти выход из сложившегося положения.
Под давлением “низов” Всепольская комиссия предложила создать Общественный совет по национальной экономике, в который входили бы представители профсоюза, Церкви, Польской академии наук, коллегии ректоров высших
учебных заведений и творческих объединений. Состав совета подразумевал широкий общественный консенсус, чтобы
успокоить настроения в обществе, а не только разрабатывать
совместно с правительством краткосрочные и долгосрочные
программы по восстановлению экономики. “Солидарность”
была готова даже поддержать непопулярное повышение цен
ради экономических реформ. Она требовала лишь доступа к
информации о состоянии экономики. Вопреки намерениям
Всепольской комиссии, коммунисты представили эту инициативу как попытку захвата власти и создания “альтернативного правительства”. Впрочем, они уже были готовы к введению военного положения.

Яцек Качмарский
[261]
ИЛ 6/2021

Баллады о времени и свободе
Перевод и вступление Игоря Белова

Легендарного польского поэта, певца и композитора Яцека Качмарского
(1957—2004) часто называют “бардом ‘Солидарности’”. Это, конечно,
правда, но лишь отчасти. Да, его песни возникали не на пустом месте, их
ритм, интонацию и содержание, казалось, нашептывает само время — время, когда поляки боролись с тоталитарным коммунистическим режимом,
годы побед и поражений, надежд и разочарований. Однако талант Качмарского оказался куда шире прокрустова ложа политики и долговечнее своей эпохи. Эпоха закончилась, а стихи и песни остались. Более того — удивительным образом не потеряли своей актуальности и в политическом
плане. Хорошо это или плохо — другой вопрос.
Как поэт и бард Качмарский сформировался в середине 1970-х, в годы
“польского застоя” — у поляков был свой Брежнев, и звали его Эдвард Герек. Кризис социалистической системы ощущался все отчетливее, польская интеллигенция зачитывалась самиздатом, а молодежь изнывала от
полного отсутствия жизненных перспектив. При этом сил на полноценный
протест у людей не было, общество находилось чуть ли не в спячке, и официальная пропаганда умело поддерживала это состояние полусна, уверяя,
что все и так прекрасно, поэтому менять ничего не нужно. Влачить растительное существование Качмарскому не хотелось — об этом желании вырваться из оцепенения, чтобы потом, по словам советского классика, “не
© Jacek Kaczmarskii, 1975—1987
© Игорь Белов. Перевод, вступление, 2021
Публикуется при поддержке Института литературы (Краков, Польша).

[262]

Solidarnoёc" / Солидарность

ИЛ 6/2021

было мучительно больно за бесцельно прожитые годы”, написана его ранняя песня “Зал ожидания” (“Poczekalnia”). Ее герои боятся покинуть вокзальное тепло, верят успокаивающему голосу из мегафона (читай — госпропаганде), который уверяет, что их поезд еще не пришел, и впустую
растрачивают лучшие годы, так и не отважившись выйти на холодный, продуваемый всеми ветрами перрон, чтобы уехать прочь из уютных, но бесцветных будней. Как это часто бывало у Качмарского, песня “Зал ожидания” оказалась универсальной метафорой человеческого бытия.
Взяться за гитару и перо Качмарского сподвигла встреча с Владимиром
Высоцким, которого юный поляк увидел в 1974 году в Варшаве на “квартирнике” у режиссера Ежи Гофмана. Впечатление, которое произвел на
Качмарского автор “Охоты на волков”, было сродни ожогу. Они никогда не
общались лично — слишком велика была разница в возрасте и статусе, —
однако Качмарский заочно научился у Высоцкого многому: экспрессии,
умению раскрыть тему с разных, порой неожиданных сторон, мастерству
рассказывания историй... Качмарский перевел на польский около двух десятков песен Высоцкого и ввел их в свой бардовский репертуар. Точнее, не
перевел, а творчески переосмыслил, переработал, перенес в польский
культурный контекст. “В молодости Высоцкий был для меня источником
неустанного вдохновения”, — признавался Качмарский годы спустя. Высоцкий, как известно, постоянно менял лирические маски, и этой актерской
мимикрии Качмарский тоже научился у него — он заводит речь то от лица
польского повстанца-аристократа, возвращающегося в Польшу из сибирской ссылки, то от лица писателя и художника Виткация... Впрочем, чаще
всего Качмарский предпочитал говорить от своего имени. А рассказать ему
было о чем.
Яцек Качмарский великолепно знал историю, и многие его песни —
своеобразные лирические иллюстрации к важнейшим (и, как правило, трагическим) событиям польской истории. У него есть произведения о польских восстаниях XIX века, Катыни, сентябрьской катастрофе 1939 года...
Одна из самых известных и значительных его песен — “Ялта” (“Jaѓta”) —
дает исчерпывающий ответ на вопрос, почему поляки считают себя проигравшей стороной во Второй мировой войне. В Польше, к слову, до сих пор
не утихают споры об итогах Ялтинской конференции: одни обвиняют союзников, согласившихся отдать Польшу в сферу советского влияния, в предательстве, другие утверждают, что Черчилль и Рузвельт были обмануты
Сталиным (Качмарский склонялся ко второй версии).
Интересно, что своими “историческими” песнями Качмарский оказался во многом близок Яну Матейко, знаменитому польскому живописцу XIX
века, чьи полотна, посвященные ключевым событиям польской истории,
были призваны укрепить национальный дух поляков в то время, когда
Польша отсутствовала на карте Европы. Кстати, Качмарский в каком-то
смысле тоже был лишен родины — когда в 1981 году он записывал во
Франции альбом своих песен, в ПНР было введено военное положение.
Качмарский выбрал эмиграцию и вернулся домой только спустя девять лет.

1. Прямой и намеренной аллюзией на созданную в 1983 г. песню “Одноклассники” стала написанная в 2008 г., в контексте споров об исторической
ответственности поляков, пьеса Тадеуша Слободзянека “Одноклассники.
История в XIV уроках”, посвященная трагедии в польском местечке
Едвабне, где в июле 1941 г. практически все еврейское население было уничтожено руками польских соседей. См. Тадеуш Слободзянек.
Одноклассники. История в XIV уроках. — ИЛ, 2011, № 10. (Прим. ред.)

[263]
ИЛ 6/2021

Яцек Качмарский. Баллады о времени и свободе

“Визитной карточкой” и — как это часто бывает — проклятием Качмарского стала песня “Стены” (“Mury”). На ее создание Качмарского вдохновила песня каталонского оппозиционного певца и поэта Луиса Льяха
“L’Estaca” (“Столб”), в которой говорилось о том, что люди, подобно овцам,
привязаны к столбу (под которым Льях подразумевал диктатуру Франко),
ходят вокруг него кругами, и, чтобы обрести свободу, этот столб надо
срыть. Качмарский не стал переводить песню Льяха дословно, но написал
на ее мотив собственный текст о стенах и решетках, которые лишают человека свободы. Песня мгновенно стала популярной, а поскольку появилась
она во время забастовок польской “Солидарности”, нет ничего удивительного в том, что она сделалась неформальным гимном польской антикоммунистической оппозиции. Люди, певшие “Стены” на митингах и подпольных
концертах, в автозаках и лагерях для интернированных, не сомневались,
что в песне речь идет о стенах, возведенных тоталитарным режимом. И по
сей день песня “Стены” звучит там, где люди борются за политическую свободу и человеческое достоинство, — например в Беларуси, где участники
акций протеста летом и осенью 2020 года пели белорусскоязычную версию
“Стен”, выполненную замечательным белорусским поэтом и переводчиком
Андреем Хадановичем.
Впрочем, сам Качмарский вкладывал в песню “Стены” куда более широкий смысл. Впоследствии он не без раздражения замечал, что его не до конца поняли, что песня говорит об экзистенциальном одиночестве поэта (недаром там есть строчка “Певец же был сам по себе”) и о том, что мало победить
тоталитаризм — нужно разрушить стены предрассудков, ненависти и лжи,
которые люди зачастую возводят по собственной инициативе. Справиться с
этими стенами оказалось намного сложнее. Возможно, поэтому Качмарский
быстро разочаровался в переменах, произошедших в новой, независимой
Польше, и снова эмигрировал. В его песнях — таких, как “Одноклассники”
1
(“Nasza klasa”) и “Эпитафия Бобу Дилану” (“Epitafium dla Boba Dylana”),
оказавшейся преждевременной, но тем не менее пророческой эпитафией самому себе — все чаще была слышна нотка горечи. И все-таки гораздо отчетливей звучит в них голос надежды. Надежды на то, что современный человек, разучившись ходить в ногу со всеми и по первой команде сверху
сбиваться в стаю, сможет наконец-то обрести любовь и свободу.

Стены
[264]
ИЛ 6/2021

Он гениален и молод был.
Имя им было — народ.
Песня его придавала им сил,
пел он, что солнце встает.
Сотни свечей светили ему,
и сквозь струящийся дым
пел он: “Пора разрушить тюрьму!”
Пели они вместе с ним:
“Разбей оковы — сгинет мгла,
тюрьмы и плахи жги дотла,
пусть стены рухнут, рухнут, рухнут,
и похоронят царство зла!”
Вскоре подхватывал песню любой,
даже не выучив слов.
Взвился мотив путеводной звездой
над океаном голов.
Пели и хлопали в такт они,
слышал их каждый квартал,
цепи гремели, гасли огни,
а он всё пел и играл:
“Разбей оковы — сгинет мгла,
тюрьмы и плахи жги дотла,
пусть стены рухнут, рухнут, рухнут,
и похоронят царство зла!”

Solidarnoёc" / Солидарность

Люди увидели, сколько их,
силу почувствовав вдруг,
идолам прошлого дали под дых
тысячи крепких рук.
Все тяжелей была поступь масс,
ропот бродил по толпе:
“Кто не с нами — тот против нас!”
Певец же был сам по себе.
Он видел, как идет толпа,
слышал напор в ее шагах.
А стены делались все выше,
цепи звенели на ногах...
Он смотрит, как идет толпа,
слышит напор в ее шагах.

А стены все выше, выше, выше,
лязгают цепи на ногах...
1978

[265]
ИЛ 6/2021

Одноклассники
Расскажи мне, как там наши —
пишет мне Адам из Хайфы.
Время на галерах пашет,
никакого в этом кайфа.
Войтек крутит мягким местом
где-то в Швеции, в порнухе,
и приятное с полезным
совмещает, ходят слухи.

Замуж выскочив со свистом,
Магда нежится в Париже.
Павла грохнули чекисты,
чтобы вел себя потише.
Став врачом, везунчик Янек
счастлив необыкновенно.
Жаль, что брат его по пьяни
вскрыл себе однажды вены.
Марек парился на нарах
за отказ стрелять в рабочих.
Я по фотоснимкам старым
путешествую полночи.
Завтра Юлиуш, скучая,
позвонит мне из России —
мол, его на рюмку чая
к Горбачеву пригласили.
В эмиграции, в больнице,
тот в гробу, а тот на зоне —
рок плевал в родные лица

Яцек Качмарский. Баллады о времени и свободе

Кася с Генриком в Канаде,
Сташек пьет в нью-йоркских барах,
Яцек просит Христа ради
на мадридских тротуарах.
А у Зоси с Лехом — дочка
и белья тяжелый запах,
но их бренным оболочкам
тоже хочется на Запад.

[266]
ИЛ 6/2021

без малейших церемоний.
Возмужали, постарели,
словно выцвели местами —
наша юность еле-еле
ковыляет вслед за нами.
Вместо мальчиков — папаши.
Вместо девочек — матроны.
Песня молодости нашей
станет маршем похоронным.
Не играя с жизнью в прятки,
мы в глаза ей смотрим смело.
Вроде всё у нас в порядке —
только разве в этом дело?
И идем мы, руки в брюки,
спрятав детскую улыбку
за железной маской скуки,
как последнюю улику.
Смерть стоит себе в воротах,
и все тоньше нить сюжета,
словно мне знакомый кто-то
мяч пасует с того света.
Потому живи и помни,
что, куда бы ни приплыли,
мы везде пускаем корни,
даже в собственной могиле.
Вверх и вниз, зимой и летом,
прорастаем, кто как может,
забывая, что все это —
дерево одно и то же...
1983/1987

Solidarnoёc" / Солидарность

Ялта
Ливадия в кольце охраны —
не просочится и комар.
Здесь перекраивают страны,
подальше выселив татар.
Но стенам слышно, окнам видно,
как давится сигарой Лев,
как дремлет в кресле инвалидном
Калека-демократ, сомлев.

Чем занят Горец крымской ночью,
не знает ни одна душа,
лишь дыма голубые клочья
плывут из трубки не спеша.

[267]
ИЛ 6/2021

Не нужно Сталина винить,
ведь он и правда не повинен,
что у него такая прыть,
а Рузвельт в Ялте был бессилен.
Границы заново творя,
газетного не слыша гвалта,
один из трех играл Царя —
вот что такое эта Ялта.
Мигает, точно глаз циклопа,
сигары огонек в дыму.
Лев ропщет: — Бедная Европа,
ей столько государств к чему?
— Поляки? Нет загвоздки большей.
Где жить, не все ли им равно?
Одни проблемы с этой Польшей, —
Калека цедит ледяно.

Не нужно Черчилля винить,
они беседовали мило,
чтоб Сталин мог заполучить
все, что душе угодно было.
Кто робок, не глядит в прицел,
не бьет по глобусу кувалдой.
А тот, кто смел, полмира съел —
вот что такое эта Ялта.
Лев обращается к Калеке
и шепчет, подтянув живот:
— Я верю Сталину, коллега,
своих солдат он бережет.
Калека, верный страж свободы,
ему поддакивает вмиг:

Яцек Качмарский. Баллады о времени и свободе

Но всех спокойнее хозяин,
сощуривший лукавый взгляд.
— Я помогу им, — молвит Сталин, —
а там пусть правят, как хотят.

— О да, ведь он — отец народов,
и заблуждаться не привык.

[268]
ИЛ 6/2021

Союз держав — не сговор бабий,
а демократии оплот,
при нем спасется даже слабый,
конечно, если повезет.
Не нужно Рузвельта винить,
ему и так пришлось несладко:
сигарный дым, беседы нить,
коньяк и черчиллева хватка.
Сплелись в объятьях три империи
для политического сальто.
В деталях же скрывался Берия —
вот что такое эта Ялта!
Еще гремит ожесточенно,
на Западе орудий гром,
а на Восток ползут вагоны,
людьми набитые битком.
Затем — победа, блеск салюта
и президента вечный сон.
А там — по страшному маршруту
уходит новый эшелон.

Solidarnoёc" / Солидарность

Отправился в отставку Черчилль,
восходит алая заря.
А там — страданьем путь прочерчен,
а там — Сибирь и лагеря.
“Большую тройку” не вините,
она — истории урок.
Не понял Рузвельт суть событий,
и Черчилль ошибаться мог.
Ошиблись, сберегая нервы.
Что им поляки и прибалты?
Не ошибаются лишь жертвы —
вот что такое эта Ялта!
1984

Зал ожидания
Мы сидели в зале, грелись, ведь снаружи — неуют,
а до поезда, казалось, вечность с гаком.
[269]
Здесь буфет, и пахнет кофе, а еще пожрать дают
ИЛ 6/2021
и студентам, и ментам, и работягам.
Вдруг — гудки, шипенье, скрежет, в общем, полный
ералаш,
быстро бросились мы в сторону перрона,
но услышали, что поезд прибывающий — не наш.
“Не спешите”, — раздалось из мегафона.
Был вежлив голос в мегафоне,
убедил нас тут же он:
что толку мокнуть на перроне,
если времени — вагон?
Одолела скукотища и закончилась жратва,
замечталось о халате и постели.
Кто-то тренькал на гитаре и мычал, забыв слова,
наши головы, склоняясь, тяжелели.
Вдруг — гудки, шипенье, скрежет! Похватали мы
багаж
и рванули на перрон не без резона,
но сказали нам, что поезд прибывающий — не наш.
“Ожидайте”, — раздалось из мегафона.

После песен кто-то вспомнил: надо выпить по сто
грамм!
Девки скрасили бесхитростность загула.
А за окнами светало, и тогда впервые нам
показалось, что судьба нас обманула.
Вдруг — гудки, шипенье, скрежет! Мы решили — всё,
шабаш!
Но почти уже допрыгав до перрона,
вновь услышали, что поезд прибывающий — не наш.
“Не спешите”, — раздалось из мегафона.
Внушил нам голос в мегафоне,
что здесь уютней и теплей,
что глупо мерзнуть на перроне
под злыми розгами дождей.

Яцек Качмарский. Баллады о времени и свободе

Был вежлив голос в мегафоне,
да и зачем он будет врать?
Что толку мокнуть на перроне,
коль можно в кресле подремать?

[270]
ИЛ 6/2021

Нас ударило, как громом, посмотрели мы кругом:
сколько лет прошло, уму непостижимо!
Наши головы — седые, руки ходят ходуном...
Неужели наша жизнь промчалась мимо?
Выбегаем на платформу — а повсюду хлябь болот,
рельсы в ржавчине, разрушены перроны.
Ни один на свете поезд нас с собой не заберет,
и давно уж замолчали мегафоны...
Стоим одной ногой в могиле,
а осознали лишь сейчас,
что мегафоны обдурили
слепых и легковерных нас.
1975

Эпитафия Бобу Дилану
Дремлет в нас океан,
горизонт в стельку пьян,
бьется оземь волна слишком круто.
Рейс ты выберешь сам,
и к другим берегам
будешь плыть незнакомым маршрутом.

Solidarnoёc" / Солидарность

Там, куда ты бежал,
бесполезен штурвал,
попрощаться пора с экипажем.
Не размечен твой путь,
и куда повернуть —
даже солнце тебе не подскажет.
Как же много вокруг
эпигонов и слуг,
по ошибке шагнувших в пророки.
Ты привел их туда,
где был нужен всегда,
но остался стоять на пороге.
Им бы видеть в гробу
свою злую судьбу,
что гуляет пока без конвоя,
но прикончит их вдруг
роща поднятых рук
в трескотне барабанного боя.

Они хлещут давно
твою кровь, как вино,
а от строк тяжелеют ресницы,
но не видеть им снов,
хоть понятно без слов —
нет на свете того, что не снится.

[271]
ИЛ 6/2021

На поминках своих
ты свободен, как стих —
пусть другие сбиваются в стаю.
Будь как рыба в воде
на своей широте,
где огней маяков не бывает.
И пускай говорят
про неверный твой взгляд
и измены клеймо золотое —
но в дороге одну
ты поймаешь волну,
так, что сам обернешься волною.
1985

БиблиофИЛ
[272]

Среди книг

ИЛ 6/2021

с Ольгой Балла

Ка п ля вре ме ни та ит в се бе веч ность.
Три поль ских по эта-мыс ли те ля
в рус ских пе ре во дах
Войцех Венцель Imago mundi / Перевод с польского
В. Окуня [составление антологии, предисловие и послесловие Д. Хек]. — М.: Балтрус, 2020. — 126 с.: илл.; Ян Польковский Беседы с Ружевичем / Перевод с польского А. Ройтмана
[предисловие и послесловие Ю. М. Рушара; перевод с польского Е. Стародворской]. — М.: Балтрус, 2019. — 199 с.: илл.;
Януш Шубер Круглый глаз погоды и другие стихи / Перевод
с польского А. Векшиной и Н. Кузнецова [предисловие и послесловие А. Суликовского; составление Н. Кузнецова]. — М.:
Балтрус, 2020. — 114 с.: илл.
Три книги поэтической серии
“Лирика и метафизика”, вышедшие за последние два года в
издательстве “Балтрус”, представляют трех польских авторов, очень разных и тем не менее связанных между собой не
только формальными рамками
издательской серии, но более
глубоко: принадлежностью к
одному, что ли, смысловому материку. В самом первом приближении Януша Шубера, Яна
Польковского и Войцеха Венцеля объединяет то, что каждый из них, при всех различиях между ними, развивающими
разные линии польской поэтической традиции, занимает одно из ключевых мест в поэтическом и общекультурном самосознании своей страны. Но
в данном случае гораздо важнее, что работа каждого прин-

ципиальна для тенденции, обозначенной самим названием
серии: объединением в поле
одного взгляда лирики и метафизики — как родственных
друг другу и взаимодействующих между собой способов мировосприятия и мышления.
Все они, представители разных поколений, обладающие
разным
интеллектуальным
темпераментом, выполняющие вполне различно устроенную смысловую работу, — поэты-мыслители, причем в этом
определении оба слова важны
в равной мере. Насколько можно понять, такой тип позиции,
у нас довольно редкий, для
польской поэзии — один из характерных. Через эти три, по
видимости произвольно (на самом деле нет) взятые точки,
можно провести как минимум

внятную линию — а то и целую
плоскость.
Общность их становится
видна уже из статей, сопровождающих каждый сборник, —
корпус поэтических текстов в
каждом заключен в теоретическую рамку: предисловие и послесловие. Эти сопроводительные тексты, особенно взятые вместе, напрашиваются
на название мини-монографий, поскольку, рассказывая о
жизни и работе авторов,
встраивают их в большие исторические и культурные контексты, не только польские,
но и мировые. (Кстати, предисловия были написаны специально для русских изданий, поскольку русскому читателю далеко не все в обстоятельствах
авторов книг известно и понятно так же, как их польским
соотечественникам.)
Задачу соединения лирики
с метафизикой, повседневного бытового опыта — с корнями существования и локального мышления — с общемировым масштабом восприятия
три поэта решают с разных
сторон и разными средствами, но движутся в одном направлении. Поэтому троекнижие “Балтруса” имеет полное
право быть рассмотренным в
целости — как адресованная
русскому читателю трехтомная хрестоматия современного польского поэтического
мышления.
Попробуем же — на основе
этих трех точечных (зато насыщенных) проб из моря
польской метафизической поэзии — выследить некоторую
тенденцию в ее движении, хотя бы что-то похожее на нее,
если возможно.

Самый старший из поэтов,
Януш Шубер (родившийся в
1947м и, к сожалению, умерший в прошлом году), — гений
места, выявитель и создатель
смыслов своего родного города — подкарпатского Санока. В
этом смысле он сопоставим с
другим великим поляком, genius
loci (неподалеку, кстати, расположенного) Дрогобыча — Бруно
Шульцем. Только Шуберу в некоторых отношениях было гораздо труднее (читатель вскоре
увидит почему), зато судьба его
оказалась существенно более
счастливой: в последние двадцать лет жизни он обрел и собеседников, и известность, и
всепольскую аудиторию.
Вообще, по всем приметам,
Шубер, человек совершенно
свой собственный, должен
был бы стоять особняком, потому что до конца прошлого
века оставался безвестным. Из
Санока он с молодости не выезжал вообще, поскольку, начиная с двадцати двух лет, передвигался на инвалидной коляске из-за болезни. “Псориатический артрит, неизлечимая болезнь, имеющая ревматическую природу”. Зато у него были такие пространства
свободы и силы, какие большинству разъезжающих по свету и не снились, — не говоря
уже об образовании и кругозоре, которые он себе наработал
за время затворничества. (Уже
сама его биография, практически целиком внутренняя, имеет все основания быть прочитанной как осмысленное, весомое высказывание.)
Особняком Шубер, на самом
деле, не стоял: даже будучи
провинциальным затворни-

[273]
ИЛ 6/2021

[274]

БиблиофИЛ

ИЛ 6/2021

ком, он прекрасно знал польскую и мировую культуру вообще и поэзию с философией в
частности и прокладывал в ней
собственный путь совершенно
осознанно. Так и не получив
из-за болезни формального
высшего образования, он, пишет в предисловии Анджей Суликовский, “продолжал много
читать, знакомился с современной прозой и поэзией, с
философией (в частности, с
трудами Романа Ингардена,
Симоны Вейль, Эриха Фромма), теорией и историей культуры (с работами Эрнста Кассирера, Джеймса Джорджа
Фрезера) и писал, кроме стихов, внимательные комментарии к прочитанному”.
С другой стороны, Шубер
стал чуть ли не первооткрывателем, первовыговаривателем
лемковской и русинской поэзии польского юго-востока на
уровне высокой, сложной, интеллектуально прорефлектированной культуры.
Выслеживатель и собиратель локальных повседневных
смыслов и предсмыслий, Шубер доращивал их до общечеловеческой значимости — выявлял ее в них. Превращал местные обстоятельства в инструменты для рассматривания основ человеческого существования, в прямой путь к ним. Он
нарабатывал родному городу
(за пределами Польши известному, надо думать, немногим, —
но теперь у этого есть все основания измениться) и его окрестностям не только и не столько мифологию, сколько — что
гораздо реже и тем ценнее —
собственную метафизику. Шубер — один из тех пишущих и
думающих людей, на ярком

примере которых мы вообще
имеем возможность рассмотреть и понять, как такое делается. Он показывал, что между
повседневными чувственными впечатлениями: бытовыми
предметами и соприкосновением с ними человека, переменой
погоды и сменой времен года —
нет вообще никакой дистанции, путь тут не только прямой,
но и кратчайший: достаточно
переключить ракурс взгляда.
Для такого видения ничто не
мелко, а “невнимательность —
грех, и нет ей прощенья”, потому что она — намеренная метафизическая слепота. Все исполнено предельных значений, и
варящееся повидло — в ближайшем родстве с веществом бытия, с мирообразующей магмой:
Деревянная ложка для мешанья
повидла
Вся измазана сладкой смолой, а
в кастрюле
Пузырится и булькает сливовая
магма,
И того, кто не может объять всё
в целом,
Худо-бедно спасает память
о деталях.
Но в конце концов, что же я
о них знал?
Ведь подлинное, подобно
бриллианту,
Свершиться должно в некоем
смутном
Грядущем, и, как мне казалось,
всё былое
Лишь это предвещало. Глупец!
Теперь я знаю:
Невнимательность — грех, и нет
ей прощенья,
А любая капля времени таит
в себе вечность.
Перевод Никиты Кузнецова

Ян Польковский, родившийся в 1953м, на первый и
поверхностный взгляд может
быть воспринят как чуть ли не
противоположность Шуберу:
с юных лет он был включен в
политические процессы как
их активнейший участник.
Он, поясняет в предисловии к
сборнику Юзеф Мария Рушар, — “одна из самых деятельных и бескомпромиссных фигур, чей литературный и общественный вклад в польские метаморфозы последнего времени трудно переоценить”. Дебютировавший в самиздате в
1977м и ни единого разу не
“запятнавший” себя, как выражается тот же Рушар, публикациями в подцензурных изданиях социалистической Польши, принадлежавший к зарождавшейся тогда в стране оппозиции, Польковский “активно
участвовал в подпольном издательском движении”, во время
военного положения (1981—
1982) сидел в тюрьме (где продолжал писать стихи), а после
падения режима в 1989м занялся созданием новой культуры независимого государства:
издавал журнал и ежедневник,
был пресс-секретарем польского правительства... и двадцать лет — до 2009го — не писал художественных текстов.
Казалось бы, у человека,
как нельзя более далекого от
вечности, были заботы поважнее. Но вот уж точно не стоит
торопиться с выводами — тем
более, что первой в серии “Лирика и метафизика” неслучайно стала именно книга Польковского.
Вся она — поэтический
диалог-спор с польским классиком Тадеушем Ружевичем,

занимавшим в отношении
коммунистического режима
(категорически чуждую Польковскому) принимающую позицию. Таким образом, сборник, будучи целиком польскоязычным (и теперь, соответственно, целиком же переведенным на русский), — оборачивается своего рода билингвой: в
нем как бы сталкиваются два
языка описания мира и социального пространства, два угла зрения на него. Поэтический разговор, в котором на
каждое стихотворение собеседника-оппонента поэт отвечает собственным, — форма,
столь же хорошо освоенная
польской литературой, сколь
нова для нашей, — и вот бы
оказалась она у нас укоренена
и продолжена. Здесь ведь важно то, что инаковидящий, инакопонимающий собеседник
получает точно столько же
места в книге, что и отвечающий ему автор, прочитывается как равноправный с ним.
Как способствовала бы такая
организация текстов развитию диалогичности мировосприятия!
Так, стихотворению Ружевича “Не клади мне руки на
сердце” — памяти активиста,
участвовавшего в коллективизации и убитого крестьянами
(“В населённом пункте Чёнженец / палками насмерть забили / Леона Мачеевского /
коммуниста”) — поэт отвечает
от имени жертв коммунистического режима — изнутри их
опыта:
На землю кладу голову
в камере замыкаю будущее
под чужою могилою рою
под мерзлотой молчанья

[275]
ИЛ 6/2021

[276]

БиблиофИЛ

ИЛ 6/2021

ищу пуговицы и зубы
из которых построю дом
<...>
Ничто кладёт кость на кость
из кости выпадает пуля
нежит мечты палача
в поисках нового мира

Говоря о смысле и оценке
новейшей, еще кровоточащей
истории, Польковский говорит
напрямую о природе зла, о связи слова (особенно — поэтического) с истиной, о смысле существования, о человеческой
сущности, — в точности как Шубер, размышляя о своем Саноке, видит в его облике мир в целом. В поэтическом диалоге с
оппонентом он проясняет и
выговаривает своё понимание
общечеловеческих координат.
Не говоря уже о том, что в основе всей его лирики — глубокая “убежденность в религиозном смысле собственной жизни и присутствие Бога в человеческой истории” (Рушар), и его
политическая активность тоже
может быть понята как служение предельным ценностям и
Тому, Кому они обязаны своим
существованием.
Самый младший из поэтовмыслителей — Войцех Венцель, родившийся в 1972м
(подобно Шуберу, провинциальный житель, по доброй воле не выезжающий из Гданьска, даже из одного его района — Матарни; из провинции
вообще многое виднее), — с
одной стороны, известный в
своей стране эссеист и фельетонист (эта сторона его работы в книге не представлена), с
другой — продолжатель традиций польского неоклассицизма, встраивающий современную ему поэзию в глубокие ис-

торические связи. Венцель-поэт мыслит архетипами и образами мировой культуры, в
единстве которой совершенно уверен, и этим символическим языком говорит напрямую об истоках и устройстве
мироздания. Его стихи, по
словам комментатора книги
Дороты Хек, утоляют “тоску
по надежности” и предлагают
живую, наглядную, переживаемую читателем в непосредственном опыте “модель порядка”, причем такого, который далеко превосходит человека и как таковой от человеческого произвола не зависит.
При этом — и тут снова вспоминается санокский отшельник Шубер, чей взгляд, казалось бы, устроен был совершенно иначе, — в этот универсальный, космический, сакральный в своих основах порядок Венцель вписывает повседневность как его воплощение и продолжение. “В поэме
‘Святая земля’, занимающей
центральное место в творчестве Венцеля, — говорит Дорота
Хек, — родительская спальня
становится эквивалентом вифлеемского вертепа”.
Эта поэма в сборник не вошла, зато включена сюда другая поэма Венцеля, именем которой названа вся книга, —
“Imago mundi”, “Образ мира”.
Начинаясь с сотворения мира,
она уводит читателя в глухие
задворки родной автору Матарни — и чем они глуше, тем
виднее оттуда основы существования:
так столетьями длится общенье
усопших
на погосте в Матарне под небом
свинцовым

и веками живые общаются рядом
зихурийские липы легко
подтвердят вам
но способны ль святые слова
стать картиной
и раскрыть через зримое то что
незримо
приглядись-ка к старинным
холстам — не обманут
хруст костей различи что гниют
где-то рядом
и поймёшь что ещё не готова
работа
и Создателя перст в нашу
сторону смотрит
я и сам объяснил бы тебе всё
и сразу

если б не был сейчас элементом
пейзажа

Итак, вот он, корень и
смысл поэтического действия,
общего всем трем авторам серии: прочитывание ближайших к человеку событий: бытовых ли практик и обстоятельств, социальных ли процессов и политических споров, глухих ли окраин провинциального города — как одного из языков (может быть, наиболее внятного из них!), которыми говорит крупное, общечеловеческое и вечное.

[277]
ИЛ 6/2021

Библиография
[278]
ИЛ 6/2021

Польская литература на
страницах “ИЛ”
2011—2021
2011
Специальный номер. Польша: литература
факта
Антчак Яцек Надежда на развалинах Всемирного торгового центра. Перевод Дениса Вирена [10]
ГРОМ: Сила и честь. С генералом Славомиром
Петелицким беседует Михаил Комар. Фрагменты
книги. Перевод Марины Болевской [10]
Молинский Лех dokument.pl. Перевод Дениса Вирена [10]
Новак Влодзимеж Окружность головы. Перевод Ирины Подчищаевой [10]
Поморский Адам Мандельштам в Польше. Перевод и вступление
Натальи Горбаневской [10]
Радзивон Марек Ивашкевич. Писатель на фоне катастроф. Глава из
книги. Перевод и вступление В. Хорева [10]
Слободзянек Тадеуш Одноклассники. Пьеса. Перевод Ирины Адельгейм.
Вступление Виктории Мочаловой [10]
Тохман Войцех Бешеный пес. Перевод Полины Козеренко [10]
Черский Петр Отец уходит. Минироман. Перевод К. Старосельской
[10]
Шабловский Убийца из города абрикосов. Перевод Мадины
Витольд Алексеевой [10]
Шейнерт Малгожата Польский репортаж и китайская кухня. Перевод
К. Старосельской [10]

2012
Шимборская
Вислава
Щигел Мариуш
Видеман Адам,
Хонет Роман

Карта. Перевод и вступление К. Старосельской [4]
Вера Саудкова — племянница Кафки. Перевод Полины
Козеренко [6]
Стихи. Перевод и вступление Анастасии Векшиной [8]

2013
Тулли Магдалена
Шимборская
Вислава
Конколевский
Кшиштоф
Тулли Магдалена
Беньчик Марек
Гёрке Наташа
Хюлле Павел

Бегство лис. Рассказ. Перевод Ирины Адельгейм [1]
Довольно. Книга стихов. Перевод К. Старосельской [1]
Из книги “Документальные сказки”. Вступление
Павла Голобурды. Перевод Л. Бухова [5]
Бронек. Рассказ. Перевод Ирины Адельгейм [5]
Последний пенальти. Перевод Ирины Адельгейм [7]
Футбол и польский вопрос (unplugged). Перевод
Дениса Вирена [7]
Пан Янек. Перевод Елены Губиной [7]

[279]
ИЛ 6/2021

2014

Заганчик Марек
Водницкий Адам

Орлось Казимеж
Гловацкий Януш
Островская
Бронислава

“Кафе-Шкафе”. Главы из книги. Перевод Полины
Козеренко [1]
Первая улыбка мира. Фрагмент эссе. Перевод
К. Старосельской [1]
Главы из книг “Заметки из Прованса” и “Зарисовки
из страны Ок”. Документальная проза. Перевод
К. Старосельской [4]
Конкурс “Ружевич 2013”. Стихи Тадеуша Ружевича.
Переводы [6]
Людек. Перевод Софии Равва [7]
Фельетоны. Перевод К. Старосельской [8]
Геройский Мишка, или Приключения плюшевого
медвежонка на войне. Для детей от десяти до ста лет.
Фрагменты повести. Перевод Виктора Костевича [8]
Серая пехота. Солдатские песни Великой войны.
Перевод Виктора Костевича [8]
Венгры. Повесть. Перевод Виктора Костевича [9]

Ставинский Ежи
Стефан
Войцеховский Петр Два рассказа. Переводы Ксении Старосельской, Ольги
Чеховой [10]
Денель Яцек Сатурн. Главы из романа. Перевод и вступление Ольги
Лободзинской [12]

2015
БеньчикМарек
Ворцель Генрик
Лебёда Дариуш
Томаш

Полцарства за красное словцо. Перевод Христины
Сурты [2]
Вотан уедет на поезде. Рассказ. Перевод
К. Старосельской [5]
Могила немецких солдат, найденная в городе
Бромберг. Стихотворение. Перевод Владимира Штокмана
[5]

Польская литература на страницах “ИЛ”. 2011—2021

ДембскийЛукаш

[280]
ИЛ 6/2021

Тулли Магдалена
Твардовский Ян
Липский Лео

Четыре голоса. Стихи современных польских поэтов.
Переводы Игоря Белова, Владимира Окуня, Евгении
Добровой [6]
Шум. Повесть. Перевод Ирины Адельгейм [8]
Стихи. Переводы. Вступление Игоря Баранова [9]
Пётрусь. Апокриф. Микророман. Перевод и вступление
Владимира Окуня [10]

2016
Кралль Ханна
Шимборская
Вислава
Пильх Ежи
Занусси Кшиштоф

Из книги “К востоку от Арбата”. Перевод
К. Старосельской. Вступление Мариуша Щигела [8]
Стихи. Переводы. Вступление Игоря Белова [8]
Зуза, или Время воздержания. Повесть. Перевод
К. Старосельской [9]
Жизненные стратегии, или Как съесть пирожок,
чтобы он остался цел. Глава из книги. Перевод и вступление Дениса Вирена [10]

2017
Мушинский Анджей Пагубное. Повесть. Перевод Ольги Лободзинской [5]
Мицнер Петр Стихи из разных книг. Перевод Игоря Белова [8]
Слонёвская Жанна Дом с витражом. Роман. Перевод Мадины Алексеевой
[9]
Вендзягольский Воспоминания. Фрагменты. Перевод, вступление
Кароль и комментарии К. Старосельской [11]

2018
Писажевская
Катажина
Кашуба-Дембская
Анна
Аугустыняк Анна

Библиография

Кориэлл Анджей

Шоу лжецов. Повесть. Перевод Елены Барзовой и Гаянэ
Мурадян [1]
Жанетт Сухестов. Из книги Женщины и Шульц.
Перевод и вступление Елены Барзовой и Гаянэ Мурадян
[4]
Официантка из Майами. Рассказ. Перевод Владимира
Окуня [5]
Афоризмы из сборника “Точнейшие из неточностей”.
Перевод Владимира Окуня [5]
Третья Гданьская встреча переводчиков художественной литературы “Обретено в переводе”. Подготовлено
и переведено К. Старосельской [6]

2019
Загаевский Адам
Осталовская Лидия
Аугустыняк Анна
Котт Ян

Стихи. Перевод и вступление Ксении Дьяконовой [1]
Гулянка в трансе. Документальная проза. Перевод и
вступление Дениса Вирена [2]
Стихи из книги “Без тебя”. Перевод и вступление
Владимира Окуня [5]
Кадиш. Страницы о Тадеуше Канторе. Перевод
Натэллы Башинджагян [12]

2020
Твардох Щепан
Милош Чеслав
Феткевич-Пашек
Изабелла
Шубер Януш
Адамович Анна
Хцюк Анджей

Вечный Грюнвальд. Повесть вневременных лет.
Перевод Сергея Морейно [5, 6]
Стихотворения из сборника “Хроники”. Перевод
Никиты Кузнецова [6]
Стихи из книги “Июль в Беларуси”. Перевод и
вступление Владимира Окуня [6]
“Ничему не удивляюсь...”. Стихи. Переводы Никиты
Кузнецова, Анастасии Векшиной [6]
Стихи из книг “Нутро” и “Animalia”. Перевод и
вступление Владимира Окуня [9]
Воспоминания о Бруно Шульце. Перевод Владимира
Окуня [12]

2021
Гловацкий Януш

Два рассказа. Перевод и вступление Регины Ковенацкой
[2]

[281]
ИЛ 6/2021

Авторы номера
[282]
ИЛ 6/2021

Светлана
Панич
Переводчик с польского
и английского языков.
Консультант и редактор
польской поэтической
серии издательства Балтрус. Член Гильдии Мастера литературного перевода.

Юзеф Виттлин
Jоzef Wittlin
[1896—1976]. Прозаик,
эссеист, переводчик. Закончил философский
факультет Венского университета. Был близок к
литературному объединению Скамандр.

Тимотеуш
Карпович
Tymoteusz
Karpowicz
[1921—2005].
Поэт,
прозаик, драматург, переводчик. Лауреат премий Альфреда Юржиковского и Совета искусств Иллинойса.

Сергей
Морейно
Sergejs Moreino
[р. 1964]. Прозаик, поэт
и переводчик. Лауреат
Русской премии [2008].
Ведет
литературные
мастерские Matris Lingua и Scenae Interpretatione. Переводит с латышского, немецкого,
польского на русский и
латышский.

Ян
Польковский
Jan Polkowski
[р. 1953]. Поэт, журналист, в 1980е гг. актив-

Среди ее переводов с польского эссе А. Загаевского, поэзия и проза Р. Брандштеттера, проза
Х. Кралль.

Его роман Соль земли [Sоl ziemi,1935] номинировался на Нобелевскую премию. Перевел Эпос о
Гильгамеше, Одиссею Гомера [премия польского
ПЕН-клуба], роман Г. Гессе Степной волк, стихи
американских поэтов, а также У. Х. Одена.
Перевод публикуемой повести выполнен по изданию Мой Львов [Moj Lwow. Warszawa:
Czytelnik, 1991].
.
Автор сборников Живые измерения [Z ywe
wymiary, 1948], Горькие истоки [Gorzkie Іrоdѓa,
1957], Каменная музыка [Kamienna muzyka,
1958], Знаки равенства [Znaki rоwnania, 1960], Во
имя смысла [W imik znaczenia, 1962], Трудный лес
[Trudny las, 1964], Обращенный свет [Odwrоcone
ёwiatѓo, 1972], Подкорные слои [Sѓoje zadrzewne,
1999].
Публикуемые стихи взяты из Cобрания сочинений
в 4-х тт. [Dzieѓa zedrane. T. 1—4. Wrocѓaw:
Biuro Literackie, 2011—2013].
Автор 50 книг и аудиодисков. Совместно с В. Месяцем готовит к публикации серии Брат Гримм и География перевода в издательстве Русский Гулливер.
В его переводе публиковались произведения Ч. Милоша, П. Целана, Х. Чеховски, Г. Бенна, К. Кролова,
Г. Айха, Х. М. Энценсбергера, Щ. Твардоха и др.
Составитель и переводчик номера, посвященного
латышской литературе [2019, № 3]. Неоднократно
публиковался в ИЛ.

Автор пятнадцати поэтических и четырех прозаических сборников. Публикуемые стихи взяты
из разных сборников.

ный деятель Солидарности. Лауреат премий
Польского союза журналистов За заслуги в
утверждении свободы и
красоты печатного слова [2015], имени Константы
Идельфонса
Галчинского [2013]. Обладатель золотой медали Gloria Artis [2018].

[283]
ИЛ 6/2021

Игорь Белов

Перевел с польского стихи М. Светлицкого,
С. Баранчака, Б. Задуры, Я. Качмарского, М. Беджицкого, Ю. Чеховича, Ю. Тувима, Т. Гайцы,
Д. Фокса, М. Сендецкого, С. Сташевского, Д. Сосницкого, М. Бялошевского, С. Пентака, Я. Джевуцкого, В. Шленгеля, Э. Ткачишина-Дыцкого и
др., с украинского — С. Жадана, Ю. Андруховича
и др., с белорусского — А. Хаданович и др. В его
переводе опубликована книга М. Светлицкого
Сто стихотворений о водке и сигаретах [2015]. В
ИЛ опубликованы его переводы стихов В. Шимборской [2016, № 8] и П. Мицнера [2017, № 8].

Кшиштоф
Шатравский

Автор многочисленных публикаций в литературных журналах и научных сборниках, в том числе
на английском, французском, немецком и русском языках.
Публикуемые стихи взяты из сборников Новый
век [Wiek nowy. Olsztyn, 2014] и Так тихо поет
полночь [Tak cicho ёpiewa pоѓnoc. Olsztyn, 1997].

[р. 1975]. Поэт, переводчик.

Krzysztof Dariusz
Szatrawski
[р.1961]. Поэт, переводчик, профессор Варминско-Мазурского
университета в Ольштыне. Лауреат премий губернатора Вармии и Мазур в области
культуры, мэра Ольштына, Международной волошинской премии. Обладатель статуэтки святого Иакова за
достижения в культуре.

Станислав
Винценц
Stanisѓaw Vincenz
[1888—1971]. Прозаик,
эссеист, переводчик. Редактировал в Варшаве
ежемесячник
Дорога
[1920е]. В 1939 г. арестован советскими властями, после освобождения
в 1940 г. эмигрировал в
Венгрию, в годы Второй
мировой войны спасал
евреев от нацистов.

Перевод публикуемого текста выполнен по изданию На высокой полонине. Ч. 1. Правда старовека
[Na wysokiej poѓonine I. Prawda Starowieku.
Warszawa: Instytut Wydawniczy PAX,
1979].

Анджей
Бобковский

[284]
ИЛ 6/2021

Andrzej Bobkowski
[1913—1961]. Прозаик,
эссеист, предприниматель С 1939 г. жил в
эмиграции.

Ханна Кралль
Hanna Krall
Писательница и журналистка. Награждена католическим орденом Ессе Homo [2003]. Лауреат
Лейпцигской книжной
премии за вклад в европейское взаимопонимание [2000], премии Гердера за вклад в развитие
европейской культуры
[2005], польской литературной премии Нике
[2005], литературной
премии имени Юлиана
Тувима [2014] и др.

Автор рассказов, пьес, очерков. Центральное место в его творчестве занимает дневник Наброски
пером [Szkice piоrkiem].
Перевод фрагментов дневника выполнен по из.данию Szkice piоrkiem (Francja 1940—1944) [Paryz:
Instytut literacki, 1957].
Автор книг Жиличка [Sublokatorka, 1985], Танец
на чужой свадьбе [Taniec na cudzym weselu, 1993],
На редкость длинная линия [Wyj”tkowo dѓuga linia,
2004], Королю червонному — дорога дальняя [Krоl
kier znоw na wylocie, 2006; рус. перев. 2013], Портрет с пулей в челюсти и другие истории [Portret z
kul” w szczkce i inne historie, 2008; рус. перев. 2017],
Белая Мария [Biaѓa Maria, 2011; рус. перев. 2014]
и др. В ИЛ опубликованы ее книга Опередить Господа Бога [1988, № 4] и документальная проза Из
книги “К востоку от Арбата” [2016, № 8].
Публикуемый рассказ Правнук [Prawnuk] взят из
сборника Там уже нет никакой реки [Tam juμ nie
ma μadnej rzeki. Warszawa: Wydawnictwo a ,
2001].

Jоzef Czapski
[1896—1993]. Художник,
писатель, сооснователь
издательства Литературного института в МезонЛаффите и парижского
журнала Культура.

Автор статей о русской словесности, книг Старобельские воспоминания [Wspomnienia starobielskie,
1944], На бесчеловечной земле [Na nieludzkiej ziemi,
1949], лекций о Прусте, а также эссе о французском искусстве.
Публикуемое эссе взято из книги Смятение и призраки [Tumult i widma. Krakоw: Wydawnictwo Znak, 2017].

Анна Бернхардт

В ИЛ публикуется впервые.

Юзеф Чапский

Anna Bernhardt
Хранитель архива Литературного института
в Мезон-Лаффите. Живет во Франции.

Ежи Гедройц
Jerzy Giedroyc
[1906—2000].
Публицист, общественный деятель, основатель и главный редактор парижского журнала Культура,
еженедельника Бунт молодых, в дальнейшем —
Политика, книжной серии Библиотека “Культуры”, издавал журнал Исторические тетради. Сооснователь Литературного института в Мезон-

Автор воспоминаний Автобиография в четыре
руки [Autobiografia na cztery rkc, 1994].
Публикуемые письма взяты из архива Литературного института в Мезон-Лаффите.
[Фонд Korespondencja Redakcji t.857 KOR RED
Venclova].

Лаффите. Кавалер ордена Почетного легиона,
Ордена Белого орла и
др., почетный доктор пяти польских университетов, почетный гражданин Литвы.

Томас
Венцлова
Tomas Venclova
[р. 1937]. Литовский поэт, переводчик, литературовед, эссеист, правозащитник. Один из основателей Литовской
Хельсинской группы.
Профессор Йельского
университета. Лауреат
многих литовских и международных премий. В
1977м эмигрировал, лишен советского гражданства. Живет в США.

Лео Липский
Leo Lipski
[1917—1997]. Писатель.
Лауреат премии издававшегося в Париже
журнала
польской
эмиграции Культура
[1955]. По окончании
Второй мировой войны жил в Израиле.

Адам
Водницкий
Adam Wodnicki
[р. 1930]. Искусствовед
и литератор, переводчик с французского,
лауреат ряда литературных премий за переводы французской поэзии.

Юзеф Мария
Рушар
Jоzef Maria
Ruszar
[р. 1951]. Журналист,
один из создателей Студенческого комитета Солидарности. Директор
Варшавского фестиваля

[285]
ИЛ 6/2021

В ИЛ опубликованы его стихи и интервью [2015,
№ 3], а также ряд статей и рецензий.
Публикуемые письма взяты из архива Литературного института в Мезон-Лаффите.
[Фонд Korespondencja Redakcji t.857 KOR RED
Venclova].

Автор романа Неспокойные [Niespokojni, 1952],
сборников рассказов День и ночь [Dzieґ i noc, 1957],
Смерть и девушка [Ѕmierс i dziewczyna, 1991], Париж
из золота [Paryμ ze zѓota, 2002]. На русском языке
опубликованы рассказы Ваади, Косуленок [2013],
Смерть и девушка [2014]. В ИЛ опубликован его
микророман Пётрусь [2015, № 10].
Перевод выполнен по публикации в Ежеквартальном художественном журнале [Kwartalnik
Artystyczny,1995, № 3].
Автор трех книг: Заметки из Прованса [Notatki z
Prowansji, 2011], Зарисовки из страны Ок [Obrazki
z krainy d’Oc, 2012] и Арелат. Картинки из ниоткуда [Arelate. Obrazki z niemiejsca, 2013; премия
Краковская книга месяца]. В ИЛ опубликованы
фрагменты из его книг Заметки из Прованса и
Зарисовки из страны Ок [2014, № 4].
Публикуемое эссе Август и Элен [August i Helena]
взято из книги Воспоминания [Anamnezy.
Krakоw, Budapeszt: Wydawnictwo Austeria, 2015].
Автор книг Сторож брату своему: основания ответственности в лирике Збигнева Херберта [Strоμ
brata swego: zasada odpowiedzialnoёci w liryce Zbignewa
Herberta, 2004], Мане, текел, фарес. Образы Бога в
творчестве Тадеуша Ружевича [Mane, tekel, fares.
Obrazy Boga w twоrczoёci Tadeusza Rоμewicza, 2019].
Публикуемый текст подготовлен специально для
данного номера.

[286]
ИЛ 6/2021

поэзии имени Збигнева
Херберта, основатель литературного журнала Новое написание, возглавляет Институт литературы
[Краков, с. 2020 г.]. Награжден Офицерским
Крестом ордена Возрождения Польши [2007].

Яцек
Качмарский
Jacek Kaczmarski
[1955—2004].
Поэт,
прозаик, один из наиболее ярких представителей польской авторской песни.

Ольга
Анатольевна
Балла
Журналист, литературный критик. Заведующая отделом философии и культурологии
журнала Знание-Сила.
Лауреат премии журнала Новый мир [2010] в
номинации Критика.

В 1980е гг. был голосом движения Солидарность.
Автор популярных баллад Стены [Mury, 1978],
Наш класс [Nasza klasa, 1990], а также Эпитафии
Владимиру Высоцкому [Epitafium dla Wѓodzimierza
Wysockiego, 1980].
Публикуемые баллады взяты из разных сборников.
Автор более тысячи статей и эссе, опубликованных в журналах Новый мир, Знамя, Октябрь,
Дружба народов, Вопросы философии, Новое литературное обозрение, ИЛ и др., на сайтах радио Свобода, Гефтер.ру, а также сборника эссе в 3-х тт.
Примечания к ненаписанному [USA, Franc-Tireur,
2010]. В ИЛ напечатано ее эссе Роман прояснения. Художественная антропология Петера Надаша в рубрике Среди книг [2016, № 1], статья
Техника многожития: метафизический кинематограф Миленко Ерговича [2020, № 5].

Пе ре во дчи ки
Вла ди мир
Ле о нар до вич
Шток ман
[р.1960]. Переводчик с
польского. Финалист конкурса Польского института
книги на лучший перевод
стихов и прозы Чеслава Милоша [2011].

Ев ге ния
Доб ро ва
Поэт, прозаик, литературный
критик, переводчик. Лауреат
Пушкинского фестиваля искусств в номинации Поэзия
[1999]. Награждена ценным
призом конкурса переводчиков с польского Слово в слово
за перевод В. Кучека [2013].
Член международного ПЕНклуба.

В его переводах публиковались стихотворения классиков
польской литературы Л. Стаффа, К. Иллакович, К. Вежинского, Ю. Чеховича, К. И. Галчинского, Р. Брандштеттера,
Ч. Милоша, К. К. Бачинского, С. Лема, Т. Ружевича, Э. Стахуры, Р. Воячека и др., а также современных польских поэтов. В ИЛ в его переводе опубликованы стихи Д. Т. Лебёды [2015, № 5].

Автор книг Мари-Лиз [1999], Маленький Моцарт [2007],
Розовые дома [2008] и др.
В ИЛ в ее переводе опубликованы стихи Л. Яроша [2015,
№ 6].

Ири на Ви таль ев на
Ки се ле ва
Cлавист, переводчик с польского и немецкого языков,
кандидат филологических
наук.

Ана ста сия
Ге ор ги ев на
Век ши на
Филолог, поэт, переводчик с
польского и французского
языков.

Вла ди мир
Бо ри со вич Окунь
[р. 1955]. Переводчик с
английского и польского
языков. Лауреат конкурса
на лучший перевод поэзии
прерафаэлитов, Ч. Милоша
[2011], Т. Ружевича [2013],
В. Шимборской [2015].

Еле на
Алек сан д ров на
Бар зо ва,
Гая нэ Ген ри ков на
Му ра дян
Переводчики с польского и
английского языков, работают в соавторстве.

Ни ки та Куз не цов
[р. 1973]. Переводчик с
польского, редактор, сотрудник польского Института литературы, с 2018 г. посол неформальной вильнюсской Республики Ужупис в Кракове. Обладатель
нагрудного знака За заслуги перед польской культурой. Живет в Кракове.

Переводила произведения Ст. Баранчака, А. Бобковского,
Р. Капущинского, Ст. Лема, А. Поморского, Т. Ружевича,
О. Токарчук, И. Финк и др. В ИЛ в ее переводе опубликованы фрагменты эссе Ст. Баранчака Малый, но максималистский манифест переводчика [2004, № 8].

[287]
ИЛ 6/2021

В ее переводе с французского вышла книга Ю. Чапского
Лекции о Прусте [2019], с польского — несколько книг
для детей. Переводила стихи Ч. Милоша, В. Шимборской,
Т. Ружевича, З. Гинчанки, М. Светлицкого, А. Видеманна,
А. Сосновского, Р. Хонета и др., прозу И. Финк, Л. Липского, пьесы Л. Амейко, М. Пшеслюги, А. Палыги. Публиковалась в журналах Воздух, Новая Польша, Транслит. В ИЛ
опубликованы ее переводы стихов А. Видеманна, Р. Хонета [2012, № 8], Т. Ружевича [2014, № 6], В. Шимборской
[2016, № 8], Я. Шубера [2020, № 6], пьесы Л. Амейко Фарраго [2017, № 12] и др.
Переведенные им стихотворения включены в сборники Поэтический мир прерафаэлитов, Милош по-русски, Ружевич
по-русски, Вислава Шимборская. На Вавилонской башне.
Также в его переводе вышел сборник поэзии В. Венцеля
Imago Mundi. В ИЛ напечатаны его переводы стихов У. Морриса [2013, № 5], Т. Ружевича [2014, № 6], Р. Брука [2014,
№ 8], А. Пивковской, Г. Квятковского [2015, № 6], В. Шимборской [2016, № 8], И. Феткевич-Пашек [2020, № 6], А. Адамович [2020, № 9], документальной прозы Д. Гранна Предсказанное убийство [2015, № 6], микроромана Л. Липского
Пётрусь [2015, № 10], рассказа [2018, № 5] и стихов [2019,
№ 5] А. Аугустыняк, документальной прозы А. Хцюка Воспоминания О Бруно Шульце [2020, № 12].
В их переводах публиковались воспоминания Р. Фейнмана,
эссе и рассказы К. Филиповича, С. Лема, О. Токарчук,
И. Хмелевской, А. Сапковского, Я. Л. Вишневского, М. Гретковской, М. Вроньского и др., а также книга Е. Фицовского
Регионы великой ереси и окрестности. Бруно Шульц и его
мифология.
В ИЛ в их переводе напечатаны рассказы Я. Рудницкого
[2006, № 8], повесть К. Писажевской Шоу лжецов [2018,
№ 1], фрагменты книги А. Кашубы-Дембской Женщины и
Шульц [2018, № 4].
Перевел книги св. Терезы из Лизье, А. Вайды, Ю. Чапского. В его переводе вышли роман Долина Иссы [2012], интеллектуальная автобиография в форме энциклопедического словаря Азбука [2014], сборники стихов На берегу
реки [2018] и Хроники [2020], философская исповедь Земля Ульро [2018] Ч. Милоша. В ИЛ опубликованы его переводы стихов Я. Шубера и Ч. Милоша [2020, № 6].

[ 7 ] 2021
СПЕЦИАЛЬНЫЙ НОМЕР:

14 ИЮЛЯ
НОМЕР ПОСВЯЩЕН ФРАНЦУЗСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины польской и
американской художницы
Тамары Лемпицкой
[1898—1980]
Кизетт в польской шали
(Польская девушка) [1929].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в киоске “Лингвистика” (ВГБИЛ им. М. И. Рудомино,
Николоямская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10; наб. реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (наб. реки Фонтанки,
д. 49А, 3-й этаж, новая сцена Александринского
театра);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д.57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
в интернет-магазине “Ozon”
(https://www.ozon.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.05.21
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 8454.
Тираж 2000 экз.

Отпечатано в
ПАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, Россия, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.