Глаза  Мириам  при¬
стально  уперлись  в
блеск  звезды,  и  вдруг
она  ахнула  и  приподня¬
лась  на  локте.  На  месте
звезды  заколыхалась  го¬
лова  в  смешной  урус-
ской  шапке,  из-под  ко¬
торой  пепельными  спи¬
ралями  вились  тугие
кольца  и  полой  зеленой
водой  играли  веселые
добрые  глаза.
 Б.  ЛАВРЕНЕВ
 Ударила  артиллерия.
Зафукали  из  снега  эрэ-
сы.  Вытащив  пистолет
со  сношенной  воронью,
метнулся  к  оврагам  ком-
роты  Филькин.  Бойцы
поднялись  из  снега,  дви¬
нулись  следом  за  ним.
Возле  оврагов  танки  и
самоходки  застопорили,
открыли  огонь  из  пушек.
От  хутора  jc  воем  поле¬
тели  мины...
 В.  АСТАФЬЕВ
 Неожиданно  трейлер
окутался  сизым  облаком
и  с  ужасающим  ревом
начал  двигаться  задним
ходом,  с  каждым  мгнове¬
нием  набирая  скорость.
Описывая  большую  дугу,
грузовик  мчался  к  ров¬
ной  шеренге  таких  же
гигантов,  выстроившихся
у  стены  автобазы.  Я  со
страхом  втянул  голову  в
плечи  —  столкновение
было  неизбежно.
 А.  ВАЙНЕР,
Г.  ВАЙНЕР

БИБЛИОТЕКА
 ПРИЛОЖЕНИЕ  К  ЖУРНАЛУ
'СЕЛЬСКАЯ  МОЛОДЕЖЬ'
 ©  «Сельская  молодежь»,  1981  г.

1
 ИЗДАТЕЛЬСТВО  ЦК  ВЛКСМ
 "МОЛОДАЯ

ГВАРДИЯ
 МОСКВА  1981

Когда  изумрудом  зальется  пе-
редзорное  небо  над  двумя  горбами
Большого  Чимгана  и  заплещут  по
нему  чуть  зримые  розовые  светы,
гора  становится  темно-синей,  рез¬
кой,  огромной  и  нависает  над  мяг¬
кой  шелковистой  тишиной  долины.
 Ледяной  ветер  с  фирнов  *  за¬
кружится  над  ветками  садов,  на¬
бухшими  серыми  сердечками  по¬
чек,  сорвет  пыльный  вихор  с  рас¬
трескавшегося  дувала,  со  свистом
пронесется  по  краснокаменному
ложу  Чимганки,  где  по  круглым
валунам  с  грохотом  катается  сталь¬
ная  льдистая  вода.
 Шарахнется  с  визгом  под  ша¬
тучий  мост  й,  вырвавшись,  ударит
в  низкую  стенку  чайханы.
 Вздрогнут  лайковые  стволы  то¬
полей,  взнесется  яркоцветная  бах¬
рома  паласа  на  перилах,  и  откроет
воспаленные  от  анаши  глаза  зеле¬
нобородый  чайханщик  Ширмамед.
 Плотнее  запахнет  на  сморщен¬
ной  волосатой  груди  вылинявший
халат.  Из  его  дыр  клочками  торчит
побуревшая  вата.
 И  пошевелит  железным  крюч¬
ком  потухающие  уголья  в  мангале.
 Холоден  и  зол  фирновый  ветер
перед  рассветом.  Аллах  насылает
его  напомнить  старым  костям  ды¬
хание  ангела  смерти,  живущего
там,  на  горе,  между  двумя  горбами
Чимгана.
 Но  аллах  всемилостив,  и  не
успеет  пронестись  холодный  порыв,
как  слепительной  полосой  заблещут
снега  на  острой  грани  хребта,  и  над
ней,  круглясь,  торжествуя,  уже  пы¬
лает  низкое  огромное  солнце.
 Звонко  орут  петухи,  а  из  глу¬
бины  долины,  где  бьет  пенными  гу¬
бами  в  черные  берега  неукроти¬
мый  Чирчик,  вздымается  теп¬
лый  пар.
 ♦  Фирн  —  зернистый  лед  вы¬
сокогорных  областей.
 6

Зима  доживает  последние  дни.
 Ширмамед  садится  на  коврик  лицом  к  солнцу  и  долго  раска¬
чивается,  склонясь  к  земле  и  шепча  белыми  сухими  губами  мо¬
литвы.
 —  Итька!
 —  Що?
 —  Сидлай  коней!  По  фураж  поидемо!
 —  Зараз!
 Из  глиняного  короба  курганчи  *  вылазит,  зевая,  Митька.
 Под  приплюснутой  богатыркой  пепельными  спиралями  Мить¬
кины  кудри  над  бронзово-черным  загаром  лица.
 Глаза  у  Митьки  весенней  полой  водой  днепровской  играют,
губы  налитые,  и  широченной  щелью  расплылась  над  хлястиком
шинель  на  гранитной  спине.
 Митька,  щурясь,  идет  к  коновязям,  где  шуршат  клевером
в  мягких  и  влажных  губах  сытые  кони.
 Лет  Митьке  двадцать  три,  из-под  Белой  Церкви  родом,  и  зо¬
вут  его  Дмитрий  Литвиненко.
 Так  дома  звала  ненька  и  даже  не  так,  а  Митро,  и  так  же  кли¬
кали  крутогрудые,  крепкотелые  девчата  на  вечерницах.
 За  два  года  забыл  это  Митро,  и  теперь  зовут  его:  Девятого
кавалерийского  полка  второго  эскадрона  красноармеец  Лит¬
виненко.
 И  не  родные  степи  с  золотыми  нивами,  с  запахами  полыни,
чабра,  с  серебряными  венка±ми  ковыля  вокруг  курганов,  а  ры¬
жие  срывы  скал,  облепленные  сахаром  вечного  снега,  гудящие
по  камням  потоки  и  загадочные  молчаливые  люди,  говорящие
на  ином  языке.
 Древняя  вотчина  Тимура,  сердце  Азии,  перекресток  путей,
приютившая  в  горячих  песках  черных  пустынь  кости  всех  на¬
родов,  ходивших  по  этим  путям.
 От  железных  фаланг  Искандера  до  апшеронских  стрелков
Скобелева.
 Но  над  этим  Дмитрию  не  думать.
 Дело  его  простое.
 Конь,  винтовка,  занятия  и  по  временам  лихие  стычки  с  бас¬
мачами  в  теснинах  долин  Ангрена  и  Чирчика.
 Дмитрий  седлает  двух  коней,  затягивает  подпруги,  ласково
хлопает  по  гулким  брюхам  животин.
 —  Но-но,  балуй!..  Стий.  смирно!..  Расскакався!..  Выедем,  то-
ди  и  поскачешь.
 Кони  оседланы  и  занузданы.  Дмитрий  садится  на  одного,
на  другого  карабкается  неуклюжий  Ковальчук.
 С  места  кони  берут  рысью,  и,  желтея  в  солнечном  свете,  пол¬
зет  по  кишлачной  улице  за  копытами  тяжелая  белая  лессовая
пыль.
 *  Курганча  —  глинобитная  постройка.
 7

Вспыхивает  красками  базарная  площадь.  Сегодня  четверг.
День  базарный,  и  народу  тьма  со  всех  окрестных  кишлаков.
 Большой  базар  в  Аджикенте.  Сквозь  толпу  протолкаться
трудно.
 Кони  пошли  шагом,  и  Дмитрию  слепит  глаза  водоворот  цвет¬
ного  полыханья.
 Вот  лавка,  пестреющая  коврами,  шелками,  вышивками,  ме¬
дью,  золотом,  серебром,  горящими  колпачками  тюбетеек,  свер¬
кающими  полосами  халатов.
 В  глубине  лавки  полумрак.  Сквозь  дыру  в  крыше  скользя¬
щей  стрелой  падает  солнечный  луч  на  мохнатый  ворс  карате-
ке  *,  и  сквозь  полумглу  горит  домокрашеная  шерсть  алым  жи¬
вым  кровяным  пятном.
 На  пороге,  поджав  ноги  в  вышитых  туфлях,  сидит  чернобо¬
родый  в  белой,  легче  пуха,  кашемирской  чалме.
 Пухлые  щеки  бриты,  и  сквозь  темное  золото  кожи  бьет  гу¬
стая  синева.  Глаза  полузакрыты,  спокойны,  бесстрастны,  и  что-
то  в  них  такое,  чего  никогда  ни  в  Белой  Церкви,  ни  в  Фастове,
ни  в  самом  Киеве,  ни  даже  в  кацапской  веселой  Москве.
 Страшно  и  жутковато  смотреть  в  такие  глаза,  как  в  ведьмин
омут,  и  никак  за  два  года  не  может  привыкнуть  к  ним
Дмитрий.
 Даже  у  мертвых  сохраняют  глаза  это  выражение  непонятной
простым  русским  парням  тайны.
 Видел  как-то  Дмитрий  убитого  басмаческого  курбаши  **.
 Лежал  он,  подвернув  руку  под  голову,  в  траве  под  орешиной
у  горной  тропинки,  откуда  сняла  его  красноармейская  пуля.
Халат  раскрылся  на  выпуклой  груди,  белые  зубы  закусили  ниж¬
нюю  губу,  а  глаза,  широко  распяленные  смертной  мукой,  вце¬
пились  цепко  в  корень  орешины,  вздувшийся  горбом  у  щеки.
 В  черных  зеркальных,  подернутых  уже  мутью  глазах  была
та  же  спокойная  тайна  всезнания.
 И  этого  никак  не  мог  понять  Дмитрий.
 Базар  кончился.
 Закрутились  змеями,  завились  меж  высоких  дувалов  узкие
улочки.
 Черт  их  знает,  кто  их  настроил  так,  но  везде  и  всюду,  от  ма¬
лого  кишлака  до  ханской  столицы  Иски-Маракенда,  вьются  они
ужами,  срываются  вниз  к  желтой  воде  арыков,  вползают  курбе¬
тами  на  гору,  ломаются,  корчатся,  гнутся,  врываются  в  стены,
проскальзывают  •  под  кирпичными  арками  ворот  и  сами  не
знают,  куда  заведет  их  бестолковый  бег.
 И  всегда  мертва,  пустынна  и  безжизненна  глиняная  полоса
дувалов,  как  глухая  стенка  тюрьмы.
 Ни  окна,  ни  домика  на  улицу,  только  глубоко  врезанные
*  Каратеке  —  сорт  текинских  ковров,  очень  ценящийся.
 **  Курбаши  —  начальник.
 8

в  стену  чинаровые  низенькие  двери,  исполосованные  узорами,
совместной  работой  резца  мастера  и  челюстей  червя-древоточца.
 Не  любят  правоверные  чужого  глаза.
 Чужой  глаз  —  дурной  глаз,  и  от  чужого  глаза  хранит  трех¬
тысячелетний  уют  глиняные  толщи  дувалов.
 Лениво  и  вразвалку  ехали  Дмитрий  и  Ковальчук  по  улочке.
Дмитрий  свернул  козью  ножку,  пыхнул  синеватым  дымком.
—  Ну  и  земля  ж,  матери  ни  кавынька!
 —  А  що?  —  отозвался  Ковальчук.
 —  Що?  Двое  рокив  живем,  як  в  домовину  похованные.  Пы-
люка  та  забор.  А  жара  яка...  А  народ...
 Дмитрий  замолчал  и  глянул  вперед.
 Из-за  угла  дувала  бесшумно  выплыло  на  дорогу  синевато-
серое  пягно,  бесформенное  и  жалкое  в  сверкающем  весеннем  све¬
те,  с  черным  квадратом  наверху.
 Увидело  едущих  и  прижалось  к  стенке.
 Когда  красноармейцы  ехали  мимо,  пятно  совсем  влипло
в  стену,  и  только  колыхалось  и  билось  пугливой  дрожью  тело
под  вислыми  складками  глухой  паранджи,  и  сквозь  черную  сет¬
ку  чимбета  *  полыхали  бликами  испуга  черные  зрачки  глаз,  рас¬
ширенных  и  остановившихся.
 Дмитрий  яростно  сплюнул.
 —  Бачив?..  Чи  це  ж  тоби  людына?  Можно  казаты,  у  нас  до¬
ма  баба,  вона,  мабуть,  и  не  зовсим  людына,  а  все  ж  баба,  —
более  ясно  выразить  свою  мысль  Дмитрий  не  смог,  но  Коваль¬
чук  сочувственно  кивнул  головой.  —  А  це  що?  Чурбан  не  чур¬
бан,  торба  не  торба,  на  мордяке,  як  решетка  в  острози,  —  не
дай  бог  парубок  загляне.  А  забалакай  з  ей,  так  сама  с  переляку
лужу  налье,  а  тут  ця  чертовня,  як  побигне  з  ножами,  так  тильки
тикай  во  все  четыре  ноги,  щоб  кишок  не  оставить.
 —  Необразованность,  —  лениво  сказал  Ковальчук,  —  у  их
трохи  кто  грамоте  знае,  а  кто  и  знае,  так  тильки  билып  молит¬
вы  алле  писать.
 Улочки  оборвались,  дорога  расширилась  и  шла  между  ряда¬
ми  талов,  уже  опушавшихся  зеленым  пухом.
 За  талами  лиловела,  синела,  розовела,  поблескивала  снегами
громада  Чимганского  хребта.
 Журчал  у  дороги,  бурля  и  пенясь,  арык.
 В  таловых  ветках  чирикала  весенняя  птаха.
 За  поворотом  дороги  открылась  фуражная  делянка,  где  сто¬
яли  копны  прошлогоднего  клевера.
 —  Злизай,  Трохим,  приихалы!
 Соскочили  с  седел,  привязали  лошадей  к  придорожному  об¬
рубку  тала  и  пошли  вязать  снопы  для  нагрузки.
 Большой  бай  Абду-Гаме.
 *  Чи  м  бет  —  волосяная  сетка,  чадра  на  лице.
 9

Самая  большая,  самая  богатая  лавка  в  Аджикенте  у  Абду-
Гаме,  та  самая,  мимо  которой  проезжали  Дмитрий  с  Ковальчу¬
ком  и  где  в  глубине  горел  от  солнечной  стрелы  кровяным  живым
пятном  каратеке.
 Большой  бай  Абду-Гаме  и  ходжа.  В  молодости  с  караваном
паломников  ходил  Абду-Гаме  в  Мекку  и  Медину  поклониться
Каабе  и  гробу  пророка.
 С  тех  пор  надел  чалму  —  знак  своего  достоинства.
 В  тот  день,  как  вернулся  он  в  родной  Аджикент,  отец  моло¬
дого  ходжи  позвал  самых  уважаемых  жителей  на  роскошный
достархан  *.
 Дымился  янтарем  и  шипел  в  котлах  жирный  плов,  высились
на  блюдах  груды  яств.
 Сушеный  урюк,  оранжевое  золото  прозрачной  кураги,  хри¬
золитовые  капли  бухарского  кишмиша,  крупные  медовые  ком¬
ки  катта-курганского  и  каршинского,  терпкие  рубиновые  зерна
граната,  мелкие  белые  лодочки  фисташек  с  масляным  зеленым
содержимым,  грецкие  орехи,  виноградный,  ореховый,  белый,  ро¬
зоватый,  желтый  мед,  вяленая  прозрачная  дыня,  засахаренные
арбузы,  леденцы,  дешевые  московские  конфеты  в  цветных  бумаж¬
ках,  и  в  тазах  пенилась  густая  снежная  масса  мишалды  **.
 Абду-Гаме  сидел,  сосредоточенный  и  важный,  на  почетном
месте,  справа  от  отца,  и  сам  угощал  гостей  в  этот  день,  отъедая
из  каждой  передаваемой  гостю  пиалы  плов  и  отпивая  чай.
 В  промежутках  важно  и  медлительно  рассказывал  о  своем
путешествии,  о  городах  с  бирюзовыми  куполами  и  золотыми
мостовыми,  о  розовых  садах  долины  Евфрата,  где  на  ветках
поют  бриллиантовые  птицы  с  сапфирными  хвостами  и  в  гротах
живут  крылатые  девы,  прекрасные,  как  гурии.
 О  мертвых  пустынях,  где  гнев  аллаха  засыпал  миллион  мил¬
лионов  гяуров,  где  по  ночам  гиены  откапывают  трупы  мертвых
и  утаскивают  их  в  царство  Иблиса  и  на  идущие  караваны  на¬
падают  дикие  люди  с  собачьими  головами  и  железными  телами.
 Гости  жадно  пожирали  плов,  чавкали,  рыгали,  ссорились  из-
за  лучших  кусков,  но  слушали  внимательно,  качая  головами  и
приговаривая  с  изумленным  почтением.
 —  Уй-бай?!  Ала  экбер!
 А  вскоре  отец  Абду-Гаме  отошел  в  обитель  верных,  и  ходжа
остался  обладателем  лучших  кусков  земли  под  Аджикентом  и
самой  богатой  лавки.
 Жил  он  сурово  и  скромно.  Не  тратил  отцовских  денег  на
страстные  пляски  нежнобедрых  бачей,  на  птичьи  бои,  на  закла¬
ды  и  все  копил  и  копил.
 Двенадцать  четок  перебрала  рука  аллаха  на  ожерелье  лет.
 Дважды  брал  жену  Абду-Гаме,  рождались  смуглые  коричне¬
вые  звереныши,  крепкие,  как  орехи,  плоды  горячих  ночей,  ко¬
*  Достархан  —  угощение  из  восточных  сладостей.
 **  Мишалда  —  особое  лакомство  из  сбитых  белков  с  са¬
харом.
 10

гда,  по  словам  писания,  «переходило  крепчайшее  семя  в  чи¬
стейшее  лоно».
 Крепка  была  рука  и  воля  Абду-Гаме  над  Аджикентом,  и  сот¬
ни  мардекеров  и  чайрикеров  *  работали  на  его  землях,  приносив¬
ших  тучные  урожаи  риса  и  хлопка,  и  в  его  садах,  клонивших
ветви  к  горячей  пахучей  азийской  земле  под  сладкою  тяжестью
плодов.
 И  когда  в  городах  сероглазые  урусы  затеяли  тамашу,  свергли
с  престола  владыку  полумира  Ак-Падишаха,  а  потом,  осенью,
под  гул  пушек  и  рокот  шайтан-машинок,  власть  захватили  бай-
гуши-оборванцы,  объявившие  войну  богачам  и  сильным,  и  раз¬
бежались  с  земель  Абду-Гаме  батраки  и  самые  земли  отняли
у  Абду-Гаме  страшные  люди  в  кожаных  куртках,  признававшие
только  одно  право,  висевшее  у  них  в  кобурах  на  поясе,  молча
перенес  несчастье  ходжа.
 Остались  у  него  сад  и  лавка.  С  этим  можно  было  жить  без¬
бедно.
 Жизнь  в  руке  аллаха,  и  если  отнял  аллах  землю  —  да  бла¬
гословен  будет  его  праведный  суд.
 Абду-Гаме  не  верил  в  долгое  царство  оборванцев.
 Часто  сидел  со  старым  муллой  у  себя  в  лавке,  и  однажды
мулла  рассказал  ему  мудрую  сказку.
 —  Жила  в  благословенной  столице  Тимура,  Самарканде,  глу¬
пая  мышь,  которую  очень  хотелось  съесть  кошке.  Но  как  ни
глупа  была  мышь,  она  была  ловка  и  увертлива.  Кошка  стала
раздумывать,  как  бы  ей  справиться  с  мышью.  И  однажды  мышь,
высунув  нос  из  норки  в  амбаре,  увидала  кошку,  сидящую  на
мешке  с  зерном,  в  парчовом  халате  и  чалме.  Мышь  удивилась.
 ♦ 	Уй-бай!  —  сказала  она.  —  Уважаемая  кошка,  родная  пле¬
мянница  мудрости,  скажи,  что  значит  этот  твой  костюм?»
 Кошка  повела  усом  и  подняла  глаза  к  небу.
 ♦ 	Я  теперь  ходжа,  —  сказала  ohj,  —  скоро  уйду  в  медресе,
где  буду  проводить  время  в  молитвах  о  грешном  мире  перед  ал¬
лахом.  И  мне  уже  больше  нельзя  есть  мяса,  а  ты  можешь  ска¬
зать  всем  мышам,  что  я  их  больше  не  трогаю».
 Глупая  мышь  обезумела  от  радости,  заплясала  по  амбару,
крича:  «Ура!  Ура!  Яшасын  адалет!»  **  И,  скача,  она  приблизи¬
лась  к  кошке.  Одно  мгновение  на  весах  вечности  —  и  кости
мыши  захрустели  на  зубах  хитрой  кошки.  Я  сказал  —  правед¬
ные  да  разумеют.
 И  Абду-Гаме  уразумел.
 Когда  приезжали  из  города  люди  в  кожаных  куртках,  соби¬
рали  народ  на  митинг  на  базарной  площади  и  хлестали  воздух
резкими,  пронзительными  словами  о  борьбе*  и  мести,  о  будущем
счастье,  Абду-Гаме  сидел  в  лавке,  смотрел  неподвижными  гла¬
зами  на  оратора  и  на  толпу  и  едва  заметно  усмехался.
 «Одно  мгновение  на  весах  вечности...  Праведные  ла  раз¬
умеют...»
 *  Мардекеры  и  чайрикеры  —  наемные  батраки.
 **  Да  здравствует  свобода!
 ,11

За  горами  великий  афганский  эмир,  и  ему  помогает  другой
Ак-Падишах,  инглиз,  пушками,  ружьями,  офицерами,  и  в  бу¬
харских  горах  собирает  рать  верных  доблестный  зять  калифа,
Энвер.
 Мышь  бегает,  мышь  кричит:  «Яшасын  адалет!»
 Миг  —  и  нет  мыши.
 Абду-Гаме  спокоен,  и  только  от  пережитого  прошла  зме¬
истая  складка  по  лбу,  и  стал  он  молчалив  с  домашними.
 Суровый  приходил  с  базара  и  лишнего  слова  не  говорил
с  женами,  а  когда  слышал  в  доме  трескотню  женщин  и  писк
детей,  хмурил  брови.
 Мгновенно  все  умолкало,  и  на  приветствие  жен  всегда  одно
отвечал  Абду-Гаме:
 —  Меньше  слов!..  Язык  женщины  что  колокол  при  дороге.
Звонил  от  всякого  ветра.
 В  прошедшем  году  взял  Абду-Гаме  третью  жену.
 Надоели  две  первые:  состарились,  сморщились,  согнулись,
как  корявые  стволы  саксаула.
 А  у  соседа  Карима  подросла  дочь  Мириам.
 Еще  маленькой  девчонкой  бегала  она  по  базару,  и  видел  Аб¬
ду-Гаме  детскую  рожицу  с  двумя  круглыми  блюдами  глаз,  опу¬
шенных  мехом  загнутых  ресниц;  рот  —  цветок  граната  и  смуг¬
ло-розовые  щеки.
 А  предыдущей  весной  исполнился  Мириам  возраст  зрелости,
и  лег  на  лицо  вечной  тенью  черный  чимбет.
 И  от  этого  стала  сразу  таинственной  и  желанной.
 Абду-Гаме  послал  сватов.  Карим,  бедняк  и  неудачник,  обез¬
умел  от  радости  породниться  с  самым  богатым  баем  Аджикен-
та,  с  ходжой.  Скоро  условились  о  калыме,  и  вошла  Мириам  ма¬
ленькими  ножками  в  дом  Абду-Гаме.
 Было  Абду-Гаме  тридцать  шесть  лет,  невесте  —  тринадцать.
 И  в  ночь  к  испуганной  и  трепещущей  пришел  Абду-Гаме,  муж
и  владыка.
 Долго  рыдала  Мириам,  и  ласково  утешали  ее  старые  жены
Апль  и  Зарра,  сидя  по  сторонам  и  гладя  тоненькие  плечи,  по¬
крытые  синяками  и  укусами.
 Не  знали  они  ревности,  нет  ее  в  этой  стране,  и  по  сморщен¬
ным  щекам  их  сбегали  слезы.  Может  быть,  вспоминали  такие  же
ночи,  испытанные  в  дни,  когда  входили  они  женами  в  дом  Аб¬
ду-Гаме.
 Так  же  плакали  и  покорялись.
 Но  Мириам  не  покорилась.
 И  хотя  каждой  ночью  приходил  Абду-Гаме  и  каждой  ночью
горело  воспаленное  тело  Мириам,  она  возненавидела  Абду-Гаме
твердо  и  неистово.
 Но  Абду-Гаме  ничего  не  нужно  было,  кроме  тела,  которое
можно  было  ощущать  под  крепкими  пальцами,  щипать,  мять,
12

кусать,  вжимать  в  него  свое  тело  и  отдавать  ему  избытки  муж¬
ского  хотения.
 В  полдень  Дмитрий  вышел  из  огороженного  двора  курганчи
на  улицу.
 —  Куда  собрался,  —  спросил  его  стоявший  у  ворот  отде¬
ленный.
 —  До  базару.  Кишмишу  купить,  халвы.
 —  Разве  разбогател?
 —  Вчора  почту  привезли  с  Ташкента.  Батька  грошей  при¬
слав  трохи.
 —  Что  ж,  угощаешь?
 —  А  як  же,  товарищ  отделенный.  Чайку  выпьем.
 —  Ну,  катись!
 Дмитрий  пошел  к  базару,  насвистывая  и  загребая  сапогами
пыль.
 Перешел  базарную  площадь  и  направился  к  лавке  Абду-
Гаме.
 Кроме  халвы  и  кишмишу,  ему  хотелось  купить  вышитую  зо¬
лотом  тюбетейку,  к  которой  давно  он  приглядывался.
 —  Отслужу,  вернусь  в  Ольшанку,  напялю  дивчатам  на  за¬
видки,  —  не  хуже  попа  в  камилавци.
 Абду-Гаме  сидел,  как  всегда,  поджав  ноги,  и  курил  чилим.
Булькала  в  медном,  горящем  на  солнце  кувшине  вода,  хрипел
чубук,  и  клокотал  дым  в  горле  курильщика.
 Дмитрий  подошел.
 —  Здорово,  бай.  Як  живешь?
 Абду-Гаме  не  спеша  выпустил  дым.
 —  Здравствуй,  джигит.
 —  Вот,  бачишь,  хочу  тюбетейку  купувать.
 —  Красивый  хочешь  сделаться?  Жена  бирать  задумал?
 —  Ну,  бай,  це  ты  заврався.  Де  тут  жинку  знайти?  Хиба
на  овце  жениться?
 —  Уй-бай!  Такой  джигит  всякий  красавица  пойдет.
 —  Добре...  Ты  меня  срсватай,  а  поки  давай  тюбетейку.
 —  Какой  хочешь?
 —  Самую  гарную,  щоб  в  золоти.
 Абду-Гаме  достал  откуда-то  из-за  спины  расшитую  бухар¬
скую  парчовую  тюбетейку,  засверкавшую  золотыми,  зелеными,
апельсиновыми  переплесками  так,  что  Дмитрий  даже  зажму¬
рился.
 —  Чок-якши,  —  сказал  Абду-Гаме,  чуть  улыбнувшись.
 Дмитрий  напялил  тюбетейку  на  голову  и  достал  из  кармана
осколок  зеркальца.  Улыбнулся  довольно  и  гордо.
 —  Гарно!  Чистый  курбаши!
 Абду-Гаме  кивнул  головой.
 —  Ну  ты,  бай,  кажи,  скильки  грошей,  та  кажи  по-божески.
 13

—  Егерма-бишь  мин  сомм  *,  —  ответил  Абду-Гаме,  повладив
бороду.
 —  Чи  ты  сказився?...  Егерма-бишь.  Ун  мин  сомм  **  —
бильш  не  дам.
 Абду-Гаме  протянул  руку,  стащил  тюбетейку  с  головы  Дмит¬
рия  и  молча  отправил  ее  за  спину.
 —  Да  ты  кажи  толком,  чертяка,  скильки?  —  обозлился
Литвиненко.
 —  Моя  сказал.
 —  Казав!..  Языку  б  твоему  отсохнуть!  Ун  ики  мин  дам,
больше  не  проси.
 —  Ун  ики?  Твоя  мала-мала  давал.  Абду-Гаме  баранчук,  же¬
на.  Кушать  надо.
 —  Кушать,  брат,  каждому  треба,  —  наставительно  ответил
Дмитрий.  —  Скильки  хочешь,  кажи  зараз?
 —  Такой  джигит  —  егерма  ики  отдам.
 —  Пшел  ты...  Сам  ты  егерма  ики  не  стоишь!
 Дмитрий  повернулся  и  пошел  от  лавки.
 —  Длсигит!..  Джигит!..  Егерма  мин!..
 —  Ун  беш  мин,  и  ни  одного  гроша...
 —  Егерма!
 —  Ун  беш!
 Солнце  палило.  Пять  раз  уходил  Дмитрий,  и  пять  раз  воз¬
вращал  его  Абду-Гаме.  Наконец,  тюбетейка  перешла  к  Дмитрию
за  семнадцать  тысяч.
 Он  свернул  богатырку,  сунул  ее  в  карман,  а  тюбетейку  на¬
хлобучил  на  затылок.
 —  Зачем  так  надевал?..  Так  наш  не  носил.  Надвигай  вперед.
 —  Добре,  и  так  гарно.  Бувай  здоров,  бай.
 Дмитрий  пошел  за  кишмишом.
 Абду-Гаме  проводил  его  взглядом  и  задумался.
 Наставала  пора  приводить  в  порядок  сад  и  виноградник.
Одному  Абду-Гаме  не  справиться.  Жены  слабосильны,  дети  малы
еще.
 Нужен  один-другой  сильный  работник.
 Но  возьмешь  работников,  тут  как  раз  тебе  налоги  и  другие
неприятности  с  союзом  кошчи  и  уездным  Советом.  А  этот  джи¬
гит  здоровенный  малый.  Ишь  какая  спина!
 Абду-Гаме  с  удовольствием  взглянул  на  распиравшую  гим¬
настерку  спину  Дмитрия,  пробующего  у  торговца  сладостями
халву.
 Предложить  ему  поработать  в  саду  и  пообещать  фруктов,  ко¬
гда  поспеют.  Урус-джигит  голодный,  на  рисовой  каше  сидит,  он
за  черешни  и  урюк  пойдет  возиться  над  садом.
 Дмитрий  расплатился  за  сласти  и  шел  обратно,  придержи¬
вая  мешочки  с  кишмишом  и  халвой.
 *  Двадцать  пять  тысяч  рублей.
 **  Десять  тысяч.
 14

—  Эй-эй!..  Джигит!  —  позвал  Абду-Гаме.
 —  Що?
 —  Иди,  пожалуста...  Разговаривать  будем.
 —  Ну,  якого  биса  ты  балачку  завел?
 —  Пожалуйста,  слушай.  Моя  сад  есть,  виноград  есть.  Весна
идет,  ветки  подрезать  надо,  виноград  палки  ставить...  Хочешь
сад  работать?..  Когда  фрукта  поспеет,  кушать  будешь  даром...
черешня,  урюк,  персик,  груш,  яблок,  виноград.  Товарищ  до¬
стархан  давать  будешь.
 Дмитрий  задумался.
 —  Того...  я,  брат,  дюже  занятой.  Ось  чуешь,  джигиту  много
дила.  Винтовка,  коняка,  ще  политчас,  про  Конституцию,  про
буржуазные  препятствия...
 Абду-Гаме  не  понял  ни  про  политчас,  ни  про  буржуазные
препятствия,  но  сказал  спокойно:
 —  Днем  занят  —  вечером  свободна.  Времени  нимнога.  На
два  час  придешь  —  многа  поможешь.  Товарищ  зови  один.  Вдво¬
ем  работай.  Урюк  харош,  виноград  харош.
 Дмитрий  полузакрыл  глаза.
 Ему  вспомнилась  Ольшанка,  тихая  речка  за  левадами,  че¬
решневый  садок  в  цвету,  звенящая  песня  под  вечер,  и  крестьян¬
ское  черноземное  сердце  сжалось  и  гулко  дрогнуло.
 Нестерпимо  захотелось  покопаться  в  земле,  раздавить  между
пальцами  пахучие  земляные  комья  хотя  бы  этой  чужой  желтой
земли,  врезать  в  нее,  податливую,  готовую  рожать,  острое  лез¬
вие  лопаты.
 Он  усмехнулся  и  сказал  мечтательно:
 —  Гарно!..  Подумаю!
 —  Завтра  приходи,  ответ  говори.
 —  Добре!
 После  чаю  с  халвой  Дмитрий  лежал  на  нарах  и  мечтал  об
Ольшанке,  о  леваде,  о  земле.
 Подошел  Ковальчук,  задававший  корм  лошадям.
 —  Що,  Митька,  засумовав?
 Дмитрий  быстро  повернулся  на  нарах.
 —  Стривай,  Трохим.  Зараз  куповав  я  тюбетейку  у  бая,  и
вин  предложив,  щоб  у  его  в  саду  поработать.  Ветки  там  подри-
зать,  лунки  окопать,  виноград  пидставить.  Каже  —  ввечори
часа  два  с  товарищем  поработаешь,  а  затем,  як  фрукты  поспи-
ють,  то  кушай  задарма.  Яка  твоя  думка?  Дюже  хочется  в  зем¬
лице  покопаться.
 И  его  губы  смялись  в  застенчивую  и  робкую  улыбку.
 Ковальчук  похлопал  ладонью  по  толстому  колену  и  нетороп¬
ливо  ответил:
 —  Що  э!..  Воно  гарно  бы!..  Я  пийшов  бы...  Тильки  як  эскад¬
ронный?
 —  А  що?  Спросимся!  Все  одно  —  по  вечерам  задарма  си¬
дим.  Книжок  нема;  чим  нары  протирать,  то  гарнише  на  працю.
 —  Ну  що  ж!
 15

—  Так  зараз  пидем  до  эскадронного.  А  то  моготы  нема!..
Дмитрий  не  кончил.
 С  начала  этой  весны  он  затосковал  и  не  мог  отдать  себе  от¬
чета,  откуда  пришла  тоска,  странное  безразличие  п  лень.
 Часто  сидел  на  завалинке  курганчи  и  смотрел  на  небо  —
синее,  тяжелое,  почти  чувствуемое  на  ощупь,  на  горы,  на  реч¬
ку,  на  долину  пустыми  светлыми  глазами.
 Чего  ему  не  хватало,  он  не  мог  понять.
 Не  то  родных  тихих  полей  и  хаты  под  вишняком,  не  то  ве¬
селых  гулянок  с  гармоникой  и  песнями,  не  то  ласковых  карих
глаз,  цветной  ленты  в  волосах,  певучего  смеха  и  близкого,
с  нежностью  прижимающегося  тела.
 Но  чего-то  не  хватало...
 —  Ну,  гайда  до  эскадронного!
 Они  вышли  из  курганчи  и  пошли  в  чайхану,  на  балконе  ко¬
торой  жил,  как  скворец  в  скворечне,  эскадронный,  товарищ
Шляпников.
 Товарищ  Шляпников  сидел  на  террасе  чайханы  и  строгал
из  палочек  клетку  для  перепела,  которого  подарил  ему  чай¬
ханщик  Ширмамед.
 Он  выслушал  просьбу  Дмитрия  и  Ковальчука  и  немедленно
разрешил.
 —  Только,  ребята,  чтоб  без  озорства!  Избави  чего  стянуть
или  хозяина  обидеть.  Сами  знаете  —  народ  чужой,  у  него  свои
обычаи,  и  мы  должны  их  уважать.  В  чужой  монастырь  со  сво¬
им  уставом  не  лезь.  Приказ  по  фронту  читали?
 —  На  вищо  забижать?  —  ответил  Дмитрий.  —  Мы,  това¬
рищ  начальник,  розумием.  А  поработать  на  земле  хочется.
 —  Хорошо...  идите!  Да  когда  будут  фрукты,  так  меня  не  за¬
будьте.
 —  Спасиби,  товарищ  начальник!
 —  Скажите  отделенному,  что  я  вам  разрешил,  чтоб  он  не
препятствовал.
 Возвращаясь  в  курганчу,  Ковальчук  взглянул  на  потемнев¬
шее  небо,  потянулся  и  сказал:
 —  А  гарнесенько  в  садочку!
 На  следующий  день  после  обеда  Дмитрий  с  Ковальчуком
пошли  к  Абду-Гаме.
 Хозяин  встретил  их  на  улице  и  провел  в  парадную  полови¬
ну,  где  шипел  в  котле  плов  и  стояли  сласти.
 —  Садись,  джигит...  Покушать  надо.
 —  Дякуем...  сыты.
 —  Садись,  садись.  Отказать  нельзя  —  хозяину  обида!
 После  казенной  похлебки  жирный  плов  был  особенно  вку¬
сен  и  приятен.
 Ковальчук  уплел  три  пиалы  и  налился  по  горло  чаем.
 После  чая  Абду-Гаме  повел  работников  в  сад,  показал
 16

им  кетмени  *  и  научил,  как  окапывать  землю  вокруг  де¬
ревьев.
 —  Теперь  ямка  копал,  потом  ветки  резал,  виноград  палки
сажал.
 В  другом  углу  сада  копались  в  земле  три  женские  фигуры,
закрытые  с  ног  до  головы  паранджами  и  чимбетами.
 Абду-Гаме  сам  взял  кетмень,  и  работа  закипела.
 Ковальчук  любопытно  поглядывал  в  угол,  где  работали  жен¬
щины.
 —  Бай,  а  бай!
 —  Что?
 —  Кажи,  будь  ласков,  чого  не  у  вас  баба  в  наморднике
ходыть?
 Абду-Гаме,  продолжая  копать,  неохотно  бросил:
 —  Закон...  Пророк  сказал...  Женщина  должен  быть  закрыт
от  чужой  глаз.  Соблазн  нет.
 Ковальчук  рассмеялся.
 —  Да...  де  тут  до  соблазну?  Черь  его  разбери,  що  воно  в  тым
мишке?  Може,  баба  як  баба,  и  молода,  а  може,  стара  карга,
якой  не  приведи  пид  ночь  побачить.  Пузо  расстроишь.
 Дмитрий  отозвался  из-за  дерева.
 —  Це  воны  с  того  придумалы,  що  у  них  бабе  двадцать
стукнуло  —  вона  як  твоя  ведьмачка.  Спеклась,  сморщилась,  не-
наче  яблок  печено.  Ось  их  и  завешують,  щоб  замуж  сдать.  Под
намордником  муж  не  разбере,  яка  харя,  а  женився  —  терпи.
 Замолчали.  С  гор  тянул  легкий  ветерок,  шуршали  нетки  то-,
полей  вдоль  дувала.
 Прожужжал  между  деревьями  ранний  жук.
 Кончили  работать,  когда  смеркалось.
 Абду-Гаме  проводил  работников  на  улицу,  пожал  руки.
 —  Якши  работал.  Большой  спасибо  говорил.  Якши  адам,
джигит!
 —  До  зобачения,  бай.
 —  До  свиданья.  Приходи  завтра,  пожалуйста.
 Ночь  оседала  над  кишлаком  прозрачной  ультрамариновой
холодной  пленкой.
 Абду-Гаме  вернулся  из  мечеги  с  молитвы  и  прошел  к  Ми¬
риам.
 Нашел  ее  спокойно  спящей  под  одеялом,  сбросил  халат,  по¬
ставил  рядом  ичиги  и  полез  под  одеяло.
 Толкнул,  разбудил  и  прилип  к  влажным  губам.
 Мириам  покорно,  безвольно  раскрылась  мужниному  же¬
ланию.
 Но  сегодня  больше,  чем  всегда,  была  чужой  и  равнодушной.
 —  Чего  ты,  как  бревно,  лежишь?  —  шепнул  зло  Абду-Гаме,
толкнув  ее  в  грудь.
 *  Кетмень  —  сапа,  орудие  для  вспахивания  земли.
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  ] 	17

—  Я  больна  сегодня,  —  тихо  ответила  ohs
 —  Что  с  тобой?
 —  Не  знаю...  Горит  тело  и  какая-то  сыпь.
 Абду-Гаме  испугался.  Подумал,  что  у  нее,  может  быть,  чер¬
ная  оспа  и  она  может  заразить  его.  Грубо  пнул  коленом  в  живот.
 —  Ты  что  ж  раньше  не  сказала?
 —  Я  не  успела...
 Абду  Гаме  зло  вылез  из-под  одеяла  и  надел  ичиги.
 Но  тело  женщины  раздразнило  его.  Он  не  был  удовлетворен
и,  постояв  в  раздумье,  перешел  через  дворик  в  комнату  Зарры.
 Он  уже  три  года  не  приходил  к  ней,  и  женщина  тупо  изуми¬
лась,  когда,  не  успев  проснуться,  почувствовала  себя  взятой.
 Мириам  же  после  ухода  мужа  заложила  руки  под  голову  и
стала  смотреть  в  дверь  на  синевший  квадратик  ночного  неба.
Золотой  каплей  дрожала  на  нем  звезда  Железный  Гвоздь.
 Глаза  Мириам  пристально  уперлись  в  блеск  звезды,  и  вдруг
она  ахнула  и  приподнялась  на  локте.  На  месте  звезды  заколыха¬
лась  голова  в  смешной  урусской  шапке,  из-под  которой  пе¬
пельными  спиралями  вились  тугие  кольца  и  полой  зеленой  во¬
дой  играли  веселые  добрые  глаза.
 Звезда  Железный  Гвоздь  продолжала  гореть  на  шапке,  но
стала  четкой,  пятилучевой  и  ярко-алой.
 Мириам  испуганно  закрыла  глаза,  почувствовала  душные,
частые  и  полные  удары  сердца.
 По  телу  прошла  томительная  и  нежная  дрожь,  как  будто  кто-
то  коснулся  его  упругой  теплоты  мягкими,  ласковыми  и  желан¬
ными  руками.
 Женщина  простонала,  заломила  руки  и  потянулась  телом
к  золотой  капле  звезды.
 Губы  прошептали  бесконечно  нежное,  бесконечно  трогатель¬
ное  название.
 Потом  она  откинулась  назад,  вытянулась  в  счастливой  исто¬
ме,  повернулась  на  бок,  съежилась  в  комочек  и  крепко  заснула.
 По  дворам  перекликались  предутренние  петухи.
 Дмитрий  и  Ковальчук  вторую  неделю  работали  в  саду.
 Деревья  были  подстрижены,  окопаны  лунками,  стволы  пони¬
зу  обмазаны  смесью  дегтя  и  извести.
 Нужно  было  окопать,  подрезать  и  привязать  к  дугам  вино¬
градные  лозы.
 Над  разбухшими  почками  урюка  и  черешен  уже  розовели
полураскрытые  чашечки  цветов.
 Кончая  работу,  Абду-Гаме  сказал,  положив  кетмень:
 —  Завтра  аллах  даст  хороший  день,  урюк  цветет,  черешня
цветет.  Красиво  будет.
 Утром  сад  залился  нежно-розовой,  воздушной,  тающей  пе¬
ной  цветов.
 Было  воскресенье.  Дмитрий  пришел  с  утра  один.  Ковальчук
18

отправился  на  пасеку,  которую  держал  в  трех  верстах  бывший
военнопленный  мадьяр,  за  медом.
 Абду-Гаме  уже  работал  и  приветливо  кивнул  Дмитрию.
 Он  сделал  выгодное  дело.  Урусы-джигиты  оказались  хороши¬
ми  и  непритязательными  работниками.
 —  Якши!..  Скоро  фрукта  кушать  будем.  Бери  кетмень,  Дп-
митра!
 Дмитрий  вслед  за  хозяином  стал  прокапывать  канавку  для
арыка.
 Женщины  возились  над  виноградом.
 Мириам  прилежно  обрезала  ножом  сухие  лозы  и  изредка
мельком  взглядывала  в  сторону,  где  алела  звезда  на  приплюс¬
нутой  богатырке  Дмитрия.
 Внезапно  ощутила  резкий  прилив  крови  к  голове.
 Поднялась,  ухватилась  за  палку,  подпиравшую  виноград,  и
помутившимися  глазами  обвела  сад.
 Розовая  пена  кипела  всюду,  и  вдруг  Мириам  показалось,
что  на  ветках  урюка  и  черешен,  давно  знакомых  и  простых,
не  цветы,  а  алые  звезды.
 Весь  сад  ослепительно  расцвел  алым  звездным  цветом.
 Мириам  зашаталась,  выронила  нож.
 Абду-Гаме  что-то  крикнул  ей.  Дмитрий  поднял  голову.
 Мириам  не  ответила.
 Абду-Гаме  шагнул  к  жене  и  опять  крикнул  повелительно  и
грубо.  Она  опять  не  ответила.
 Тогда  Абду-Гаме  поднял  руку  и  с  силой  толкнул  ее.  Она  ах¬
нула,  опрокинулась  на  палку,  сломала  ее  телом  и  упала  на¬
взничь.
 Абду-Гаме  выругался.
 Дмитрий  вступился.
 —  Бай,  за  що  бьешь?  Не  бачишь  —  баба  зомлила  вид  сон-
ця.  Нездорова!
 —  Баба  должен  быть  здоров.  Баба  болен  —  выгнать  надо.
Баба  сволочь!
 —  На  вищо  так?  Баба  —  вона  помощныця,  треба  бабу  жалеть
и  поважать.  Поднять  треба  та  побрызгать  водицею.
 Дмитрий  забыл,  что  он  в  Аджикенте,  а  не  в  Ольшанке,
и,  зачерпнув  в  богатырку  воды  из  арыка,  направился  к  лежа¬
щей.
 Абду-Гаме  схватил  его  за  руку.
 —  Нельзя,  джигит!  Пророк  не  велел!..  Бросай,  пожалуста.
Бабы  поднимут.
 Он  крикнул  на  жен,  те  подбежали  и  подняли  Мириам,  по¬
несли  ее  к  дому.
 Дмитрий  высвободил  руку  и  с  презрением  посмотрел  в  гла¬
за  Абду-Гаме.
 —  Сволочной  вы  народ,  я  тоби  скажу.  Кто  бабы  не  поважае,
той  сам  хуже  собаки!  Баба,  вона  нас  рожала,  мучилась,  всю
жизнь  на  нас  работав.  Хиба  ж  можно  над  бабою  глузовать?
 Абду-Гаме  пожал  плечами.
 2*
 19

Через  два  дня  подрезали  виноград.
 По  одну  сторону  длинного  ряда  лоз  работали  мужчины,  по
другую  женщины.
 Проходя  по  ряду,  Дмитрий  видел  с  другой  стороны  сквозь
ветки  мелькавшую  паранджу,  видел  маленькие  руки,  твердо  и
уверенно  работавшие  ножом.
 «Мабуть,  та  сама,  що  зомлила  вчора»,  —  подумал  он.
 Разобрать  их  Дмитрий  до  сих  пор  не  мог.  Рост  одинаковый,
паранджи  одинаковые,  у  всех  намордники.  Кто  их  знает,  ко¬
торая?
 Ряд  кончался.
 Дмитрий  отрезал  кончик  сухой  лозы,  поднял  глаза  и  обо¬
млел.  Сквозь  редкие  веточки  сквозило  смуглое,  залитое  нежным
румянцем  лицо  невиданной  красоты.
 Солнцами  сияли  влажные  миндалевидные  глаза,  и  улыбались
полные,  полумесяцем  вырезанные,  прекрасные  губы.
 Протянулась  тоненькая  рука  и  трепетно  коснулась,  как  пла¬
мя,  здоровенной  лапы  Дмитрия.
 Потом  палец  прижался  к  губам,  метнулся  чимбет,  упал  на
лицо,  и  все  кончилось.
 Дмитрий  поднялся,  воткнул  нож  в  палку  и  долго  простоял
неподвижный,  изумленный,  обрадованный.
 —  Что  не  работал,  джигит?  —  спросил  его  подошедший
Абду-Гаме.
 Дмитрий  помолчал.
 —  Устав  трошки...  Солнышко  дюже  грие.  Гарно!
 —  Солнце  якши.  Солнце  аллах  сделал.  Солнце  —  добрый,
злой  одинако  греет.
 Дмитрий  неожиданно  зло  взглянул  на  хозяина.
 «Да,  и  тебе,  черта,  грие...  Ишь  раздувся,  бабу  соби  заца¬
пав,  неначе  розочку.  Тебе  б  ще  не  грило,  сукина  сына»,  —  по¬
думал  он.
 Потом  схватил  нож  и  до  конца  работы  резал  яростно,  со¬
средоточенно  и  молча.
 В  эту  ночь  на  жестких  нарах  в  курганче  в  духоте  и  храпе
товарищей  Дмитрий  долго  не  мог  заснуть  и  все  вспоминал  чуд¬
ное  лицо.
 —  Така  маненька,  тоненька,  ясочка.  Як  барвиночек,  або
вьюночек  полевой.  И  досталась  черту  черноцапому.  Вье  небось
бидолагу.
 И  чудное  лицо  улыбалось  ему  зовуще  и  любовно.
 Работа  близилась  к  концу.
 Еще  день  —  и  виноградник  готов.
 Дмитрию  жаль  было  расставаться  с  садом.
 Все  время,  подрезая  виноград,  он  украдкой  смотрел  в  сторо¬
ну  женщин  —  не  покажется  ли  опять  незабываемая  улыбка.
 Но  по  винограднику  двигались  смешные  живые  мешки,  за¬
крытые  глухими  сетками  чимбетов,  и  сквозь  них  ничего  нельзя
было  рассмотреть.
 20

Уже  под  вечер  Дмитрий  очутился  в  конце  виноградника  и
присел  отдохнуть  и  завернуть  цигарку.
 Пока  зажигал  спичку,  почувствовал  легкое  прикосновение
на  плече  и  увидел  просунувшуюся  руку.  Быстро  повернулся,  но
чимбет  был  закрыт.
 Только  слышал  легкий  шепот,  смешно  коверкавший  слова
чужого  языка.
 —  Молльши,  джигит!..  Ночи  петух  кукурек...  Дувал  знай-
ишь?  —  Она  быстро  показала  пальцем  в  сторону  пролома  в  ду-
вале,  выходившего  на  пустырь.  —  Ммойя  жжидал  будит.  Джигит
жжидал...  Абду-Гаме  ярамаз  шайтан  *!..  Джигит  якши!..  Мириам
джигит  марджя.
 Рука  слетела  с  плеча,  и  Мириам  скрылась.
 Дмитрий  даже  ахнуть  не  успел.
 Посмотрел  вслед,  покачал  головой.
 —  Загвоздочка,  елки-палки!  Неначе  на  кохания  зове.  Цика-
ва  дивчина!  Як  бы  не  влопалась!  На  це  халява  тут.  Тыкнуть
ножом  в  пузо  —  и  все.
 Он  отбросил  цигарку  и  встал.
 Подошел  Ковальчук,  за  ним  Абду-Гаме.
 —  Ну,  кончили,  хозяин!
 —  Спасибо.  Якши  джигит,  работник  джигит.  Приходи  урюк
кушать,  груша  кушать.  Джигит  гость!
 Абду-Гаме  пожал  руки  красноармейцам  и  проводил  до  вы¬
хода.
 Красное  солнце  глотало  верхушки  далеких  тополей  на
полях.
 Дмитрий  шел  молча,  смотрел  в  землю  и  раздумывал.
 —  Митро!  Ты  опять  засумовав?
 Дмитрий  поднял  голову,  пожал  плечом.
 —  Бачь,  яка  загвоздка  вышла.  Баева  жинка  мени  кохания
назначила  о  пивночи.
 Ковальчук  стал  пнем  посреди  дороги,  икнул  от  неожидан¬
ности.
 —  Не  врешь?  Як  так?
 —  А  так.  —  И  Дмитрий  коротко  рассказал.
 —  Так,  так...  Що  ж  ты?
 —  А  сам  не  знаю  ще,  що  робить?
 —  Опасно  з  ими!  Проклятущий  народец!  Без  башки  можно
остаться.
 —  Ну  того  я  не  боюсь.  Може,  сам  кому  голову  сдыбаю.
Тильки  б  ей  не  було  худо.  А  пийти  —  пиду,  бо  вона  духе  про-
хала.  Надоив  ей,  амбуть,  черный  черт,  хуже  редьки.  Треба  ба¬
бу  уважить.
 —  Что  ж,  дай  тебе  успеха  да  любви.
 —  А  ты,  Ковальчук,  не  смийся,  бо  тут  не  жарт  який-не-
будь.  Чуяв  я,  що  замучилась  баба  у  бая,  вроде  скота.  Чоло-
вичьей  мовы  ей  треба,  щоб  побалакать  з  ей  по  душам.
 *  Паршивый  черт.
 21

—  Так  як  же  ты  з  ей  балакать  станешь?  Она  по-русски  ни
бе  ни  ме,  а  ты  —  по-ихнему.
 Дмитрий  тряхнул  плечом,  свистнул  и,  как  бы  отгоняя  не¬
нужную  мысль,  сказал:
 —  Колы  кохання,  то  и  слов  не  треба.  Душа  душу  розумие...
 После  ужина  Дмитрий  полежал  на  нарах,  покурил,  реши¬
тельно  поднялся  и  подошел  к  взводному.
 —  Товарищ  Лукин,  одолжи  на  сегодня  наган.
 —  Тебе  зачем?
 —  Та  позвав  мене  тут  бай  один  на  свадьбу.  Так  зараз  пусти
мене  погулять,  а  наган  на  всякий  случай,  бо  вин  за  кишлаком
в  саду  живе,  ночью  вертаться  с  оружьем  способней.
 —  А  если  что  случится?
 —  Так  коли  наган  буде,  то  ничого  и  не  случится.  А  тилько
що  ж  случиться  може,  басмачей  кругом  нема,  народ  мирный.
 —  Ну,  бери,  леший  с  тобой!
 Взводный  вытянул  из  кобуры  потрепанный  наган  и  сунул
Дмитрию.
 Дмитрий  посмотрел  в  барабан,  повертел  и  положил  в  карман.
 В  одиннадцать  часов  он  вышел  из  курганчи  и  побрел  по
улице.
 Стоял  легкий  туман,  а  в  нем  плавала  и  колыхалась  боль¬
шая,  кривобокая  и  мутная  луна,  клонившаяся  к  закату.
 До  свидания  оставалось  ждать  добрых  два  часа.
 Дмитрий  спустился  по  узкой  улочке  к  мосту  через  Чимганку
и  сел  на  большом  плоском  камне  у  самой  воды.
 Речка  бурлила  и  кипела  полой  ледяной  водой,  хлестала  пе¬
ной  в  жерди  моста;  в  воздухе  стояли  брызги,  и  было  мокро  и
душно  от  сырости.
 Зеленоватым  жемчугом  переливались  снега  на  Чимганском
хребте.
 Дмитрий  долго  сидел,  всматриваясь  в  бегучее  кружево  водя¬
ных  струй  между  камнями,  вертевшихся  и  летевших  с  неимовер¬
ной  быстротой,  пока  у  него  не  закружилась  голова.
 Далеко  из  глубины  кишлака  кукарекнул  первый  петух.
 Дмитрий  встал  с  камня,  потянулся  и  пошел  в  гору.  Пере¬
шел  вымерший  базар.  Возле  лавок  к  нему  подошла  какая-то
лошадь,  бродившая  по  площади,  ткнулась  теплым  носом  в  пле¬
чо,  обдала  пахнущим  сеном  дыханием  и  тихо  и  ласково  за¬
ржала.
 Дмитрий  потрепал  ее  по  шее,  свернул  в  знакомую  улочку
и  быстро  двинулся  к  саду.
 Сердце  с  каждым  шагом  билось  гулче  и  чаще,  и  в  висках
стучала  кровь,  а  пересохший  язык  с  трудом  ворочался  во  рту.
 Пустырь  развернулся  справа,  темный  и  таинственный.
 Дмитрий  шагнул  через  развалившийся  дувал  и  вдоль  линии
тополей  стал  бесшумно  пробираться  к  пролому  в  сад  Абду-
Гаме.  Пролом  зачернел  на  серой  линии  дувала  рваным  пятном.
 22

Против  пролома  торчал  срубленный  тополевый  пень.  Дмитрий
уселся  на  нем,  чувствуя  странную  дрожь  во  всем  теле  и  сжав
в  кармане  нагревшуюся  сталь  револьвера.
 Опять  заорали  петухи.  Луна  совсем  ушла  за  горы,  потемне¬
ло  вокруг,  и  потянуло  холодом.
 Шуршали  в  вершинах  деревьев  тонкие  веточки,  и  пряно  пах¬
ли  сочные,  липкие  почки.
 Хрустнуло  за  дувалом.  Дмитрий  вжался  в  пень  и  подался
вперед.
 Летучая  тень  метнулась  по  глине  и  выросла  в  проломе.
 Оглянулась  по  сторонам,  легко  прыгнула  на  пустырь.
 —  Джигит?..  —  расслышал  Дмитрий  дрогнувший  шепот.
 —  Здесь!  —  ответил  он,  поднимаясь,  и  не  узнал  своего  сло¬
мавшегося  голоса.
 Женщина  бросилась  вперед,  и  в  руках  Дмитрия  затрепетало
дрогнувшее,  обжегшее  пальцы  тело.
 Он  растерянно,  недоумевающе  и  неумело  прижал  ее  к  себе.
 Зашептал  бессвязно:
 —  Ясочка  моя,  коханая,  Дивчина  моя  любая!
 Мириам  отклонила  голову,  взглянула  ему  в  лицо  черными,
бездонными  жаркими  колодцами,  потом  обвила  шею  руками,
приникла  щекой  к  щеке  и,  захлебываясь,  забормотала  какие-то
нежные,  трепетные,  волнующие  слова.
 Три  ночи  сгорели,  как  отблеск  зари  на  чимганских  снегах.
 Дмитрий  ходил  ошалелый,  рассеянный,  возбуждая  крепкий
хохот  красноармейцев,  кое  о  чем  догадывавшихся.
 Но  ему  не  было  ни  до  чего  дела,  и  даже  днем,  когда  он  чи¬
стил  коней,  упражнялся  в  рубке  прутьев  или  слушал  рассказ
политрука,  как  умирали  люди  в  далеком  Париже,  защищая  пер¬
вую  Коммуну,  перед  ним  вставали  бездонные  глаза  и  рубином
расцветшие  губы  и  заслоняли  все  и  заглушали  все.
 А  ночью  знакомая  дорога,  пустырь  и  сладкое  ожидание.
 И  каждой  ночью  до  полуночи,  покорная,  принимала  нена¬
вистные  ласки  мужа  Мириам,  закусив  до  крови  в  темноте  губы.
 А  когда,  насытившийся,  уходил  Абду-Гаме  на  балахану  и
скоро  колыхал  камышовые  маты  его  храп,  она  бесшумно  вста¬
вала,  пробиралась  невидимой  тенью  через  виноградник  к  ары¬
ку,  тщательно  смывала  с  губ,  со  щек,  с  груди,  со  всего  тела  сле¬
ды  мужниных  объятий.
 Набрасывала  на  освеженное  холодной  водой,  воскрешенное
тело  тонкую  рубашку  из  маты  и  бежала  к  пролому.
 И  там  пила  без  страха,  без  сомнений  свое  ночное  счастье
с  белокурым  джигитом,  крепким,  стыдливым  и  нежным,  шептав¬
шим  ей  такие  же  непонятные  трогательные  слова,  какие  она
шептала  ему.
 Когда  кончилась  третья  ночь  и  Мириам  пробиралась  обратно,
проснулась  у  себя  Зарра  и  вышла  в  сад  за  обычной  нуждою.
 И  между  деревьями  увидела  скользящий  легкий  призрак.
 23

Испугалась  сначала  —  не  злой  ли  джинн  бродит  по  саду,
чтобы  наброситься  на  нее  и  унести  к  Иблису,  —  но  в  ту  же
минуту  узнала  Мириам.
 Покачала  головой,  вернулась  к  себе  и  снова  зарылась  в  сде-
яло.
 А  утром  рассказала  Абду-Гаме  о  странной  встрече.
 Не  из  ревности.  Любила  и  жалела  маленькую  Мириам,  но
непорядок.  Не  должна  добрая  жена  ходить  ночью  по  саду  неиз¬
вестно  куда.
 Налился  кровью  Абду-Гаме,  свел  брови  и  сказал:
 —  Молчи!
 Спустилась  четвертая  ночь.
 Как  всегда,  ушел  к  себе  на  балахану  Абду-Гаме  и  поднялась
Мириам.
 Но  вслед  за  ней  тихо  слез  с  балаханы  Абду-Гаме  и  пополз
по  винограднику.
 Видел,  как  омывалась  Мириам  в  арыке,  как  пробежала
к  пролому  и  исчезла  в  нем.
 Подполз  вплотную  и  заглянул  в  пролом.
 Кровь  ударила  в  голову,  задрожали  ноги.  Схватился  в  яро¬
сти  за  печак  *,  но  вовремя  сообразил,  что  с  джигитом  дело
иметь  опасно.  У  джигита,  наверно,  есть  пистолет,  и  он  убьет
Абду-Гаме  прежде,  чем  он  успеет  добежать  до  изменницы.
 Вгрызся  зубами  в  сухую  глину  дувала,  и  по  губам  просту¬
пила  пена.  Но  молчал,  застыв  в  напряженном  внимании  взбе¬
шенного  хозяина.
 Видел,  как  прощалась  Мириам  с  джигитом  Димитрой,  как
целовала  его,  как  Димитра  пошел  по  улочке  к  кишлаку  и  Мири¬
ам  смотрела  ему  вслед.
 Грустно  опустила  голову  и  тихо,  легко  переступая  босыми
ногами,  пошла  обратно.
 Коротко  крикнула  Мириам,  но  жесткая  ладонь  зажала  ей  рот.
 —  Вот  ты  какая  жена!..  К  неверному  урусу  ходишь,  про¬
клятая  тварь...  Ты*  изменила  слову  пророка...  Пусть  же  будет
с  тобой  по  закону  пророка...  Завтра...
 Но  Мириам  с  кошачьей  упругостью  вырвалась  из  дубо¬
вых  рук.
 В  темноте  белыми  пятнами  засверкали  обезумевшие  от  зло¬
бы  глаза.
 —  Черт!..  Собака!..  Верблюжий  ублюдок,  чтоб  пропало  семя
твое  и  детей  твоих,  чтобы  на  него  мочились  свиньи!..  Ненавижу
тебя...  проклятого,  ненавижу!..  Люблю  джигита!..  Убей  меня  —
пока  я  тебя  не  убила...
 Абду-Гаме  отшатнулся  в  ужасе.  В  первый  раз  он  слыхал  та¬
кие  слова  от  женщины.  Ни  он,  ни  отец  его,  ни  отец  отца  не
слыхали  никогда  ничего  подобного.  Земля  поплыла  под  ногами.
 Он  беспомощно  оглянулся  и  увидел  рядом  суковатую  длин¬
ную  пялку,  подпиравшую  виноградные  лозы.
 *  Печак  —  нож.
 24

Хрипнув,  вырвал  ее  из  земли  и  с  размаху  ударил  женщину
в  бок.
 Мириам  упала,  и  тогда  Абду-Гаме,  замычав  быком,  стал  хле¬
стать  ее  палкой  сверху  мерными  и  размашистыми  ударами.
 Она  сначала  стонала,  потом  затихла.
 Абду-Гаме  бросил  палку  и  нагнулся  к  неподвижному  телу.
 —  Довольна,  собака?
 Но  жалко  свернувшееся  тело  вдруг  выпрямилось,  перевер¬
нулось,  и  Абду-Гаме  почувствовал  режущую  нестерпимую  боль
в  сухожилье,  над  пяткой  левой  ноги,  куда  с  неистовой  силой
врезались  зубы  Мириам.
 Тогда  он,  охнув  от  боли,  вырвал  из-за  пояса  печак  и  наот¬
машь  ударил  Мириам  под  грудь.  Кровь  брызнула  ему  на  руку,
тело  дрогнуло  и  забило  ногами.
 Несколько  стонов,  и  тишина.
 Абду-Гаме  вытер  печак  о  полу  халата.
 —  Лежи,  падаль!..  Завтра  я  вытащу  тебя  в  овраг,  и  пусть
тебя  пожрут  псы,  как  негодное  мясо!..
 Он  толкнул  тело  ногой  и,  прихрамывая,  поплелся  к  дому.
 Уже  легкие  зеленые  узоры  выткала  заря  по  синему  ковру
ночи  над  горами.  Резче  чернеет  массив,  глуше  шумит  река.
 У  ворот  курганчи  веселый  часовой,  побрякивая  карабином,
поет  про  молодость,  про  борьбу,  про  мужицкую  правду  —  впол¬
голоса  и  проникновенно.
 Поет  и  ходит  взад  и  вперед.  Час  назад  вернулся  со  свидания
Дмитрий,  хмельной  и  светлый.  Поговорил  в  воротах  с  часовым,
поделился  своим  счастьем,  И  часовому  грустно  и  весело.
 Он  зевнул,  пощупал  рукой  деревянный  столб  ворот  и  снова
пошел  в  сторону  кишлака,  но  резко  остановился,  перегнувшись
вперед,  и  быстрым  движением  вскинул  карабин.
 ЕЗму  показалось,  что  под  дузалом  на  противоположной  сто¬
роне  что-то  ползет.
 Ду  вал  в  тени,  темно,  но,  кажется,  к  нему  прижалось  какое-
то  серое  пятно.
 —  Хто  иде?
 Жадно  лязгнул  затвор.
 Молчание...  Тяжелое,  сырое  предрассветное  молчание.
 —  Хто  иде?  —  И  голос  часового  дрогнул  и  надорвался.  Мол¬
чание.  Но  ужо  часовому  ясно  видно,  что  вдоль  дувала  медленно
и  низко  ползет...  собака  не  собака  и  не  человек,  а  нечто  бес¬
форменное,  расплывающееся  на  фоне  стены.
 —  Стой!  Стрелять  буду!  —  крикнул  часовой,  нервно  ловя
пятно  на  мушку,  еле  видную  в  серой  мути.
 Палео  его  уже  почувствовал  упругий  упор  спуска,  как  от  за¬
бора  донесло  с  ветерком  явственный  стон.
 Он  опустил  карабин.
 —  Что  за  хреновина,  язви  его  в  душу?..  Як  бы  стонет?..
 Держась  настороже,  он  двинулся  к  дувалу  и,  подходя,  раз¬
25

личил  очертания  человеческого  тела,  прижавшегося  полусидя
к  забору.
 —  Хто  такой?
 Нет  ответа.
 Часовой  нагнулся  и  увидел  белое,  точно  мелом  намалеван¬
ное,  лицо  с  ввалившимися  глазами  и  в  разрезе  рубашки,  сполз¬
шей  с  плеча  и  залитой  чем-то  черным,  маленькую  женскую
грудь.
 —  Баба!..  Вот  так  оказия!..  Ах  ты  ж  сволочи!
 Он  выпрямился.
 В  воздухе,  задыхаясь  и  трепеща,  забилась  яростная  трель
свистка.
 В  курганче  зашевелились  люди,  заговорили,  вспыхнул  свет,
и  на  улицу  высыпали  красноармейцы  без  рубах,  в  подштанни¬
ках,  но  с  винтовками  и  подвязанными  патронными  сумками.
 —  Что?..  Чего  свистел?..  Где?..  Кто?..
 —  Товарищ  взводный,  идить  сюды.  Тут  баба  мертвая!..
 Взводный  побежал  к  дувалу,  но  уже,  опережая  его,  летел
Дмитрий,  добежал,  взглянул  и  крепко  сжал  кулаки...
 —  Заризав-таки,  шайтан  черногузый,  —  тихо  и  взволнован¬
но  сказал  взводному.
 —  А  кто  такая?  Чья  она?
 —  Моя,  товарищ  взводный!  Тая  самая,  с  которою  я  кохався.
 Взводный  вгляделся  в  мертвенно-бледное  личико  у  дувала  и
перевел  глаза  на  твердое  лицо  Дмитрия.
 И  у  рта  взводного,  прошедшего  германскую  войну  и  трудные
годы  борьбы,  дрогнула  складка  растерянной  жалости.
 —  Ну!..  Что  стали...  мощи  китайские?..  Нужно  отнести  ее
в  курганчу.  Может,  жива  еще...  Жаль,  фершала  нету,  уехал,
черт  полосатый,  за  медикаментом...  Ну  ладно,  политрук  ма¬
ракует.  Подымай!
 Привыкшие  к  винтовкам  железные  руки,  как  перышко,  под¬
хватили  Мириам  и  понесли  через  дорогу.
 В  курганче  ее  уложили  на  койку  взводного.
 —  Беги  кто  за  политруком!  Буди,  скажи,  нужно  раненого
перевязать!
 Сразу  трое  бросились  за  политруком.
 —  Ребята,  расходись,  не  толпись...  Воздуху  надо  больше!..
Ах,  черти!  —  сказал  взводный,  нагибаясь  с  коптилкой  над  Ми¬
риам,  и  отвернул  рубаху  на  груди.
 —  Ишь  как  распорота,  —  он  проследил  глазом  глубокую
рану,  тянувшуюся  из-под  правой  груди  до  ключицы,  —  промах¬
нулся,  мерзавец,  немного.
 —  Не  помрет,  товарищ  взводный?  —  вздрогнув,  спросил
Дмитрий.
 —  Зачем  помрет?..  Типун  на  язык!  Помереть  не  помрет,
а  поболеет.  Натворил  ты,  братец,  делов.  Теперь  насыпет  нам
товарищ  Шляпников  соли  на  хвост  чище,  чем  своей  перепелке.
 Дмитрий  вздохнул,  как,  мех  кузнечный  выдавил.
 —  Что,  али  любил,  парень?
 26

—  Так  як  же,  товарищ  взводный?  Я  ж  не  жартував,  не  сил¬
ком  узяв,  а  як  побачив  первый  раз,  як  вона  мучится  у  того
черта,  бая  толстобрюхого,  то  мене  у  сердце  вдарило.  Така  ма-
ненька,  така  гарненька,  неначе  пташка  в  клетке.  Жалко  стало,
и  вона  меня  як  жинка,  дарма  що  я  ни  слова  не  понимав,  що
вона  казала,  ни  война  —  що  я...
 —  Где?  Кого  ранили,  какую  женщину?  —  спросил,  подхо¬
дя,  политрук.  —  Что  за  вздор?
 —  Не,  брат,  не  вздор,  а,  можно  сказать,  приключение.  Ты,
Фома  Иваныч,  кое-что  смыслишь  в  костоломии,  так  я  тебя  при¬
казал  позвать,  потому  фершала  нет.  Помоги  бабе!  А  то  Дмит¬
рий  с  горя  помрет!  —  подмигнул  взводный.
 —  Девчонка  совсем!  —  сказал  политрук,  наклоняясь  над
Мириам.  —  Ребята,  несите  сюда  воды,  лучше  кипяченой  из  ку¬
ба,  пару  чистых  полотенец  да  иголку...  Ну,  ворочайтесь  скорей!..
 —  Что  такое?..  Что  здесь  происходит?..
 Эти  сказал  уже  сам  эскадронный,  товарищ  Шляпников,  раз¬
буженный  кем-то  из  красноармейцев.
 Взводный  вытянулся  и  взял  под  козырек.
 —  Товарищ  начальник,  разрешите  доложить...
 Товарищ  Шляпников  молча  выслушал,  смотря  исподлобья
на  взводного,  погладил  пальцем  ус  и  сказал  спокойно:
 —  Литвиненко,  на  пять  суток  под  арест  за  ночные  отлучки
без  моего  ведома.  Вам,  товарищ  Лукин,  объявляю  выговор  за
распущенность  взвода  и  неумение  дисциплинировать  людей.
 Потом  товарищ  Шляпников  повернулся  и  пошел  к  выходу.
 —  Товарищ  командир!  —  окликнул  политрук.  —  А  как  быть
с  женщиной?
 Шляпников  повернулся  и  задумался.
 —  Перевяжите  и  перенесите  в  околоток.  И  потом  зайдите
ко  мне  утром.  Нужно  будет  поговорить.  Знаете,  какая  история
может  выйти?  Неприятностей  не  оберешься.  И  так  жизнь  каторж¬
ная.
 Утром  кишлак  взволновался.
 Красноармейцы  разболтали  на  базаре  о  ночном  происше¬
ствии.
 Узбеки  качали  головами,  мрачнели  и  сходились  к  мечети.
 Около  полудня  из  мечети  вышел  мулла  в  сопровождении
толпы  народа  и  двинулся  к  чайхане.
 В  чайхане  с  утра  сидели  Шляпников  и  политрук.
 Политрук  долго  и  горячо  убеждал  Шляпникова,  что  нельзя
отдавать  Мириам  мужу.
 —  Товарищ  Шляпников!  Это  против  всех  наших  принципов,
против  коммунистической  этики.  Раз  женщина  захотела  уйти  от
мужа,  раз  она  полюбила  другого,  наш  долг  встать  на  ее  защи¬
ту,  особенно  здесь.  Ведь  отдать  ее  —  это  значит  послать  на
смерть.  Он  просто  прирежет  ее  опять.  Вы  возьмете  на  свою  душу
это  дело?
 —  Я  знаю...  А  вы  знаете,  что,  если  мы  ее  удержим,  это
возбудит  население  на  сто  верст  в  окружности?  Знаете,  какая
27

история  начнется?  Нас  с  вами  загонят  куда  Макар  телят  ке  го¬
нял.  Знаете,  что  такое  восточная  политика?
 —  Слушайте,  товарищ  Шляпников.  Я  беру  эго  на  себя.  Я  сам
отчитаюсь  перед  партийными  организациями,  но  пустить  женщи¬
ну  на  зарез  я  не  могу.  А  потом  я  говорил  сегодня  с  Литвинен¬
ко.  Он  хороший  парень,  и  тут  не  простая  шутка,  не  забава  от
скуки.  Он  ее  любит...
 —  Как  же  он,  к  черту,  ее  любить  может,  когда  он  ни  слова
по-узбекски,  а  она  ни  слова  по-русски?
 Политрук  усмехнулся.
 —  Ну,  для  любви  слов  не  нужно!
 —  Да  что  он  с  ней  делать  будет  потом?
 —  А  он  просит  ее  отправить  в  Ташкент.  Я  ему  пообещал
устроить,  чтоб  ее  женотдел  под  свою  руку  принял,  поместят
пока  в  интернат,  обучат  по-русски.  А  Литвиненко  скоро  в  бес¬
срочный,  и  он  говорит,  что  женится,  потому  что  очень  она  ему
полюбилась.
 —  Чудеса!  Делайте  как  знаете!  Черт  с  вами!  Я  с  себя  вся¬
кую  ответственность  снимаю.
 —  Товарищ  командир!  Вас  мулла  спрашивает,  —  сказал,
входя,  дежурный.
 —  Во!..  Начинается.  Выкручивайтесь  теперь,  гвоздь  в  седло
вашей  бабушке!  —  фыркнул  эскадронный.
 —  Выкручусь!..  Не  впервой...  Зовите  его  преподобие,  —  ска¬
зал,  почесав  в  вихрастом  затылке,  политрук.
 Мулла  вошел  степенно  и  чинно,  погладил  бороду  и  покло¬
нился.
 —  Селям  алейкюм.  Твоя  начальник?
 —  Вот  с  ним  говори,  —  ответил  эскадронный,  ткнув  паль¬
цем  в  политрука.
 —  Алла  экбер...  Твоя,  товарищ,  отдай  женщина!
 Политрук  откинулся  на  табурете  спиной  к  стене  и  ирониче¬
ски  взглянул  в  глаза  мулле.
 —  Почему  отдать?
 —  Закон  такой...  Пророк  сказал...  Жена  —  мужу..  Муж  хо¬
зяин.  Муж  мусульман  —  жена  мусульман.  Твоя  джигит  нехо¬
рошо  делал,  жена  у  муж  отнимал.  Ай,  нехорошо!  Твоя  большак
закон  —  наш  мусульман  закон  живет.
 —  А  мы,  что  же,  без  закона  живем?  —  спросил  политрук,
не  меняя  позы...
 —  Зачем  так  говоришь?..  Мусульман  своя  закон  —  большак
своя  закон.  Твоя  большак  закон  живет,  моя  своя  закон.  Отдай
женщина.
 —  А  ты  в  какой  стране  живешь  —  в  Советской  или  какой?
Или  для  тебя  советский  закон  необязателен?
 —  Советский  закон  —  урус,  мусульман  пророк  закон.  Шари¬
ат  живет.
 —  Что  ж,  это  по  шариагу  ясен  можно  по  ночам,  как  бара¬
нов,  резать?
 28

—  Зачем  баран?..  Жена  мужа  менял...  Муж  убить  может.
Пророк  сказал.
 —  Заладила  сорока  про  пророка.  Слушай,  мулла!  Женщи¬
на  любит  нашего  красноармейца.  Она  сама  об  этом  сказала.
У  нас  такой  закон  советский  —  кого  женщина  любит,  с  тем  и
живет.  А  заставить  ее  жить  насильно  с  нелюбимым  никто  не  мо¬
жет.  Женщину  мы  не  отдадим  и  отправим  в  Ташкент.  Это  мое
последнее  слово.  Больше  можешь  не  приходить.
 —  Мусульман  обидишь...  Мусульман  сердит  будет!  Народ
басмач  уйдет!
 Политрук  открыл  рот  ответить,  но  товарищ  Шляпников  пе¬
ребил.
 При  ответе  муллы  он  забыл,  что  не  хотел  впутываться  в  де¬
ло.  Скулы  его  сжались,  он  подошел  к  мулле  вплотную  и  сказал,
цедя  слова,  тяжело  и  властно:
 —  Ты  что  ж  это...  басмачеством  пугать  задумал?  Я  тебе
попугаю.  Если  хоть  один  человек  из  кишлака  к  басмачам  уйдет,
я  буду  считать,  что  это  ты  их  подбиваешь.  А  там  разговор  коро¬
ток.  Мулла  не  мулла  —  пожалуй  к  стенке.  Отправляйся  в  ки¬
битку  и  всем  закажи  меня  пугать.  И  если  хоть  одного  красноар¬
мейца  пальцем  тронут  —  камня  на  камне  от  кишлака  не  остав¬
лю.  Марш!
 Мулла  ушел.  Шляпников  разозленно  ходил  по  балахане.  По¬
литрук  расхохотался.
 —  Что,  не  выдержала  душа?
 —  Выдержишь  с  ними!..  Слизни!  Трудно  тут  работать.
Косность  анафемская  и  тупость.  Всех  скрутили,  всех  заставили
головы  склонить:  генералов,  адмиралов,  Антанту,  даже  махнов¬
ское  кулачье,  —  а  этих?..  Сами  под  их  дудку  пляшем...  Противно
даже!
 —  Да,  придется  еще  поработать.  Тут  много  времени  надо,
чтобы  раскачать,  вспахать  перегной  предрассудков  и  суеверий.
Теперь  придется  держать  ухо  востро.
 Пять  суток  высидел  Дмитрий  в  хлевушке,  где  пахло  коровь¬
им  навозом  и  пылью.
 На  шестые  его  освободили.
 Помывшись  и  почистившись,  он  пошел  к  эскадронному.
 —  Товарищ  командир!  Дозвольте  побачить  Машу!
 Шляпников  усмехнулся.
 —  Что  ж,  ты  ее  так  любишь?..
 —  Мабуть,  що  так,  —  застенчиво  улыбнулся  Дмитрий.
 —  Ну,  валяй!  Но  по  ночам  больше  не  шляться,  а  то  под  суд
отдам!
 Дмитрий  отправился  в  курганчу,  где  помещался  эскадронный
околоток.
 На  пороге  сидел  приехавший  из  Ташкента  фельдшер.
 —  Товарищ  фершал!  Мне  Машу  побачить.  Эскадронный  до¬
зволил.
 —Соскучился,  рыкарь  Личарда?  Иди,  иди,  она  тебя  тоже
спрашивала.
 29

Дмитрий  взволнованно  перешагнул  порог  и  остановился,
 Мириам  сидела  на  постели  похудевшая,  тоненькая,  прозрач¬
ная.  Ресницы  ее  вздрогнули,  распахнулись  бабочкиными  крыль¬
ями,  глаза  просияли  горячим  светом,  и  она  протянула  Дмитрию
здоровую  руку.
 —  Димитра!..  Джан!..
 Дмитрий  неловко  подошел  к  постели,  опустился  на  колени  и
уткнулся  головой  в  одеяло.
 Мириам  тихо  провела  пальцами  по  его  волосам  и  прошептала
несколько  ласковых  слов.
 И  не  знал  Дмитрий  как,  но  сползла  и  повисла  на  его  кир¬
пичной  щеке  радостная  горячая  капелька.
 Мириам  выздоравливала  и  уже  выходила  греться  на  солнце
на  дворик  околотка.
 Дмитрий  каждый  день  приходил  в  околоток,  приносил  цветы,
набранные  в  долине  Чимганки,  сплетал  ей  венки.
 Он  привозил  с  собой  красноармейца  Уразбая,  киргиза,  и
с  его  помощью  разговаривал  с  Мириам.
 Она  охотно  согласилась  ехать  в  Ташкент,  охотно  согласилась
уехать  с  Дмитрием  на  родину.
 И  с  каждым  днем  радостнее  темнели  ее  глаза  и  звонче  ста¬
новился  смех.
 Эскадрон  весь  был  под  знаком  любовной  истории,  и  красно¬
армейцы  бродили  рассеянные,  мечтательные  и  рассказывали  друг
другу  романтические  приключения.
 Абду-Гаме  сидел  по-прежнему  в  своей  лавке,  суровый  и
молчаливый,  замкнувшийся,  и  не  обращал  внимания  на  пере¬
шептывание  соседей.
 Вечером  в  воскресенье  Мириам  проводила  Дмитрия  до  ка¬
зармы  и  вернулась  в  околоток.
 Ночь  наступала  горячая,  душная,  тяжелая.  Над  горбами
Чимгана  ползли  черные  круглые  тучи  и  полыхали  зарницы.
Собиралась  весенняя  гулкая  гроза.
 Около  полуночи  Мириам  проснулась.  В  комнате  было  душ¬
но,  пахло  лекарствами.  Ей  захотелось  подышать  воздухом.
 Тихонько  приподнявшись  с  кровати,  она  вышла  наружу,  пе¬
решагнула  через  спящего  на  пороге  фельдшера  и  перешла  двор.
 (Свежий  ветерок  взвихрил  пыль  и  приятно  прошелестел  по
разгоряченному  телу.
 Мириам  вышла  за  ворота  и  прислонилась  к  дувалу,  смотря
на  горы,  которые  виделЬ  в  последний  раз.  Завтра  с  почтой  она
должна  была  уехать  в  далекий  Ташкент,  а  оттуда  с  Димитрой
еще  дальше.
 Зарницы  полыхали  чаще,  медленно  катался  по  скалам  лас¬
ковый  гром.
 Мириам  вдохнула  воздух  полной  грудью  и  повернулась,  что¬
бы  идти  обратно,  но  сразу  что-то  жестко  заткнуло  ей  рот,  сверк¬
нула  в  воздухе  узкая  полоска  и  впилась  в  горло.
 30

Сдавило  грудь,  забулькала  в  гортани  хлынувшая  черной  вол<
ной  кровь,  и  она  сползла  по  стенке  дувала  в  пыль.
 В  глазах  поплыли  оранжевые  круги,  и  вдруг  земля,  небо,
дувалы,  деревья  сразу  зацвели  ослепительным  алым  звездным
цветом,  как  в  ту  ночь,  когда  она  впервые  увидела  Дмитрия,  но
только  неизмеримо  прекраснее,  неизмеримо  пышнее.
 Потом  потоком  хлынула  тьма.
 Разбуженный  хрипом  фельдшер  бросился  к  воротам  и  поднял
тревогу.
 Сбежались  красноармейцы,  пришел  товарищ  Шляпников.
 Мириам  уже  не  нужна  была  помощь.
 Нож  перерезал  шею  до  позвоночника.
 Товарищ  Шляпников  не  зевал.
 Патрули  немедленно  бросились  в  дом  Абду-Гаме  и  муллы.
 Муллу  привели.  Абду-Гаме  исчез...
 Жены  рассказали,  что  с  вечера  к  нему  пришел  отец  Мири¬
ам,  они  оседлали  лошадей  и  ночью  ушли.
 Вернулись,  сели  на  лошадей  и  умчались,  куда  —  неизвестно.
 Муллу  пришлось  отпустить.
 На  следующий  день  похоронили  Мириам  за  окраиной  киш¬
лака.
 Дмитрий  осунулся,  побледнел  и  ходил  как  незрячий.
 Но,  когда  взгорбатился  глиняный  холмик  над  телом,  он  вы¬
прямился  и,  стиснув  зубы,  молча  погрозил  кулаком  пр  направ¬
лению  к  горам.
 Через  неделю  в  долине  Ангрена  завозились  басмачи.
 От  эскадрона  пошла  в  горы  разведка.  Один  разъезд  на  юг,
другой  на  восток.
 Во  втором  разъезде  пошли  Ковальчук,  Дмитрий,  Уразбай  и
еще  два  человека.
 Они  прошли  по  горным  тропинкам,  среди  цветущих  эремру-
сов  и  полыхающих  огнем  маков,  тридцать  верст,  не  встретив
противника,  заночевали  в  кишлаке  Сой-Тюбе  у  знакомого  уз¬
бека.
 Утром  двинулись  в  обратный  путь.
 На  спуске  у  Ангрена  пришлось  вытянуться  в  длинную  це¬
почку.
 Лошади  осторожно  скользили  по  круглым  голышам,  фырка¬
ли  и  оступались.
 Уразбай  лениво  качался  в  седле,  тянул  унылую  долгую  кир¬
гизскую  песню,  застревавшую  в  скалах.
 Дмитрий  ехал  понуро  и  равнодушно  и  два  раза  чуть  не  вы¬
летел  из  седла,  когда  конь  споткнулся.
 —  Митро,  очухайся!  —  крикнул  Ковальчук.
 Дмитрий  только  махнул  рукой.
 А  на  другом  берегу  Ангрена,  над  серо-зеленым  обвалом  гра¬
нита,  упершимся  в  тропинку,  высокое  солнце  вспыхивало  блес¬
31

ком  на  маленьком  сияющем  колечке,  и  колечко  шевелилось,
вздрагивало  и  неуклонно  поворачивалось  за  лошадью  Дмитрия.
 И  когда  лошадь  вступила  на  трясущийся  мост,  сияющее  ко¬
лечко  на  сотую  долю  секунды  застлалось  синеватой  пленкой.
 Стозьучным  отгульем  запрыгал  по  горам  выстрел.
 Дмитрий  поднял  руку  к  шее,  выронил  поводья  и  ссунулся
с  седла  на  доски  моста.  Ноги  его  повисли  над  бешеным  ревом
Ангрена.
 Но  Уразбай  одним  скачком  подлетел  и,  перегнувшись  с  сед¬
ла,  оттащил  от  края  моста.
 Повернулся  и  крикнул  Ковальчуку:
 —  Давай  скачка!
 Огретая  камчой  лошадь  Уразбая  птицей  перелетела  мост,
но  сейчас  же  хлопнул  второй  выстрел,  и  лошадь  уткнулась  го¬
ловой  в  щебень,  а  Уразбай  выкатился  комком  в  сторону.
 Ковальчук  вынесся  вперед,  крепко  зажав  шашку.
 Он  увидел,  как  из-за  камня  карабкается  вверх  от  тропинки,
к  отвесным  скалам,  человек  в  полосатом  халате,  с  винтовкой.
 Лошадь,  тяжело  дыша,  карабкалась  скачками  в  гору.
 «Догоню,  не  догоню?»  —  подумал  Ковальчук  и  свирепо
всадил  шпоры.
 Расстояние  между  человеком  и  лошадью  сокращалось  бы¬
стрее,  чем  между  человеком  и  скалами.
 Человек  понял,  обернулся  и  вскинул  винтовку.
 Ковальчук  зажмурился.
 Бах...  мимо.
 Лошадь  в  два  маха  донесла  Ковальчука  до  человека  в  халате.
 Красноармеец  сразу  узнал  откормленное  лоснящееся  лицо
бая,  его  черную  бороду.
 Абду-Гаме  лихорадочно  защелкивал  затвор.
 Но  поднять  вторично  винтовку  не  успел,  Ковальчук  был  уже
совсем  рядом.
 Шашка  метнулась  кверху,  Ковальчук  перегнулся  и  крикнул:
 —  Получай!..  За  Митро!..  За  Машку!..
 И  свистнувшая  сталь  застряла  в  зубах  Абду-Гаме.
 Дмитрия  положили  на  винтовочных  ремнях  между  двумя
лошадьми  и  повезли  в  Аджикент.
 Приехали  вечером,  и  Ковальчук  отправился  с  рапортом  к  то¬
варищу  Шляпникову.
 —  Молодец!  —  сказал  эскадронный.
 Дмитрия  утром  на  арбе  отправили  в  госпиталь  в  Ташкент
с  простреленным  легким  и  без  сознания.
 Сурова  и  крепка  земля  железного  хромца  Тимура.
 Десятки  веков  не  тают  снега  на  упирающихся  в  небо  пиках,
десятки  веков  горячей  смертью  душат  пески  неосторожных  пут¬
ников  в  черных  пустынях.
 И  десятки  веков  лежат  камни  на  горных  тропинках,  над  ре¬
вущими  ложами  горных  потоков.
 32

И  люди  в  стране  Тимура  как  камни  —  недвижимы  и  крепки.
 И  в  глазах  у  них,  даже  после  смерти,  кам  энная  неразгадан¬
ная  тайна.
 Как  три  тысячи  лет  назад,  стоит  над  краснокамениым  рус¬
лом  Чимганки  приземистая  чайхана,  и  заря,  зеленеющая  над
двумя  горбами  Большого  Чимгана,  золотит  вековую  глину.
 И  тот  же  зеленобородый  чайханщик  Ширмамед  кутается
по  утрам  в  рваный  халат  от  ледяного  ветра,  ползущего  с  фирпов.
И  только  сады  в  долинах  шестой  год  процветают  по  весне  осле¬
пительным  алым  звездным  цветом,  ширятся,  разрастаются,  за¬
хватывают  горные  склоны  и  камни.
 И  па  тучном  лессе,  удобренном  костями  всех  народов  —  от
железных  фаланг  Искандера  до  апшеронских  стрелков  Скобе¬
лева,  —  пышен  и  победен  звездный  ослепительный  цвет.
 Таш  кеш,  1923  г.
 3  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь».  т.  1
 33

Любовь  моя  в  том  мире  давнем,
Где  бездны,  кущи,  купола,  —
Я  птицей  был,  цветком  и  камнем,
И  перлом  —  всем,  чем  ты  была!
 Теофил  Готье
 И  брела  она  по  дикому  полю,
непаханому,  нехоженому,  косы  не
знавшему.  В  сандалии  ее  сыпались
семена  трав,  и  колючки  цеплялись
за  пальто  старомодного  покроя,  от¬
деланного  сереньким  мехом  на  ру¬
кавах.
 Оступаясь,  соскальзывая,  по  об¬
леденелой  щебенке  поднялась  на
железнодорожную  линию,  зачасти¬
ла  по  шпалам,  и  шаг  ее  был  сует¬
ливый,  сбивающийся.
 Насколько  охватывал  взгляд  —
немая  степь  кругом,  предзимно
взявшаяся  рыжеватой  шерсткой.
Солончаки  накрапом  пятнали  ее,  и
в  небе,  над  степью  тяжелым  облач¬
ным  бредом  проступал  хребет  Ура¬
ла.  Людей  не  было.  Птиц  не  слыш
но.  Скот  отогнали  к  предгорьям.
Поезда  проходили  редко.
 Ничего  не  тревожило  пустынной
тишины.
 В  глазах  ее  стояли  слезы,  отто¬
го  все  плыло  перед  нею  и  качалось
морем,  и  где  начиналось  небо,  где
кончалось  море  —  она  не  разли¬
чала.  Хвостатыми  водорослями  ше¬
велились  рельсы.  Волнами  накаты¬
вали  шпалы.  К  вечеру  ниже  опу¬
стившиеся,  молчаливо  подступив¬
шие  к  земле  громады  хребта  дави¬
ли  ее  своей  призрачной  тяжестью.
Дышать  ей  становилось  все  труд¬
нее,  горло  спаивало  сухостью,  серд¬
це  то  частило,  то  отваливалось  в
беззвучье,  и  казалось,  что  подни¬
малась  она  по  бесконечной  шаткой
лестнице.
 У  карликового  километрового
столба  она  остановилась,  поды¬
шала  холодом,  реющим  над  степью,
86

вытерла  глаза  рукой.  Полосатый  столбик  порябил,  порябил  и
утвердился  перед  нею.  Шевеля  губами,  она  повторила  цифру,  зна¬
чащуюся  на  столбике,  опустилась  с  линии  и  на  сигналы-:ом
кургане,  сделанном  пожарными  или  в  древнюю  пору  кочевии-
ками,  отыскала  могилу  с  пирамидкой.  Была  когда-то  на  пира¬
мидке  звездочка,  но,  видно,  отопрела.
 Могилу  затянуло  полынью  и  травою  —  проволочником  Та¬
тарник  занимался  рядом  с  пирамидкой,  несмело  цепляясь  заусен¬
цами  колючек  за  выветренный  столбик,  и  почти  невнятный  звук
рвущейся  струны  ровно  бы  проскабливался  из-под  замершей
травы.
 Она  опустилась  на  колени  перед  могилой.
 —  Как  долго  я  искала  тебя!
 Вегер  шевелил  полынь  на  могиле,  вытряхивал  пыль  и  пух
из  жестяно  бренчащих  наперстков  татарника,  которые  летом
хранили  в  себе  нити  жаркого,  игольчатого  цветка.  И  сыпучие
семена  чернобыла,  и  трава,  замершая,  сухая,  что  лежала  в  бурых
щелях  старчески  потрескавшейся  земли,  и  жестяной  звук  почти
уже  пустых  наперстков  татарника,  царапанье  колючек  о  дере¬
вянный  столбик  пирамидки  рождали  в  душе  мелодию  беспре¬
дельной,  веяной,  всегда  заново  переживаемой,  никогда  и  никем
до  конца  не  испитой  и  не  разгаданной  человеческой  печали,  а
пепельным  тленом  отливающая  степь  и  угрюмо  нависающий  над
нею  древний  хребет,  устало  и  глубоко  вдавшийся  в  "равнину,
и  бельма  солончаков,  все  так  ясе  холодно  и  немо  отсвечиваю¬
щие  вдали,  делали  эту  печаль  еще  пространственней,  запре¬
дельней,  так  что  уж  ни  краю,  ни  дна.  в  ней  не  ждалось  и  не
виделось.
 Скорбно  шелестели  немощные  травы,  похрустывал  костлявый
татарник,  звучало  вечное  утешение  над  вечным  покоем,  и  ни
время,  ни  люди  были  не  властны  над  этим.
 Она  развязала  платок,  прижалась  лицом  к  могиле  и  ощутила
лицом  еще  не  остывшую  плоть  земли,  хотя  над  нею  все  более
ощутимо  реял  надвинувшийся  с  хребта  холод.
 —  Почему  ты  лежишь  один  посреди  России?
 Больше  она  ничего  не  спрашивала.
 Думала.
 Вспоминала.
 Рядом  с  ее  лицом  качалась,  шелестела  сухая,  немощная
травинка.  Все  бури  мира,  все  буйство  земли  вобрала  она
в  себя,  утишила  их  собою,  боязно  храня  в  бледной  луковке
корешка,  стиснутого  землею,  надежды  на  пробуждение  свое  и
наше.
 37

ЧАСТЬ  ПЕРВАЯ
 Бой
 «Есть  упоение  в  бою!»  —  какие
красивые  и  устарелые  слова!..
 Из  разговора,  услышанного  в
санпосзде,  который  вез  с
фронта  раненых
 Орудийный  гул  опрокинул  и  смял  ночную  тишину.  Просекая
тучи  снега  и  тьму,  мелькали  вспышки  орудий,  и  под  ногами  ка¬
чалась,  дрожала,  шевелилась  растревоженно  земля  вместе  со
снегом,  с  людьми,  приникшими  к  ней  грудью.
 В  тревоге  и  смятении  проходила  ночь.
 Наши  войска  добивали  почти  уже  задушенную  группировку
немецких  войск,  командование  которой,  как  и  под  Сталинградом,
отказалось  принять  ультиматум  о  безоговорочной  капитуляции.
 Взвод  Бориса  Костяева  вместе  с  другими  взводами,  ротами,
батальонами  и  полками  ждал  удара  противника  на  прорыв.  Ма¬
шины,  танки,  кавалерия  весь  день  метались  по  фронту.  Вечером
по  прорытым  в  снегу  рытвинам  выкатились  на  взгорок  «катюш-
ки»,  поизервали  телефонные  провода.  Связисты,  хватаясь  за  ка¬
рабины,  зверски  ругались  с  эрэсовцами  —  так  называли  на  фрон¬
те  минометчиков  с  реактивных  установок  —  «катюшек».  На  за¬
чехленные  установки  толсто  навалило  снегу.  Сами  машины  как
бы  приосели  на  лапах  перед  прыжком.  Но  не  только  прыгнуть,
дайсе  уйти  назад  они  уже  не  могли  —  рытвины,  прорытые  на
взгорок,  тут  же  занесло  и  под  одно  сровняло  с  белым  голоземьем.
 Часто  и  нервно  вспыхивали  ракеты,  ломано  обозначая  пере¬
довые  линии  окопов  прогивника.  И  тогда  видно  делалось  стволы
наших  пушчонок,  торчащих  из  снега,  длинные  спички  пэтээров,
щитки  пулеметов,  за  которые  намело  бугорки,  и,  как  немытые
картошки,  насыпанные  на  снег,  солдатские  головы  в  касках  и
шапках.
 В  полночь  злая  и  упрямая  тыловая  команда  принесла  пехоте
супу  и  пэ  сто  боевых  граммов.  В  траншеях  началось  оживление.
Бодря  себя  говором  и  смехом,  пехотинцы  пугали  тыловую  коман¬
ду  :  глухая,  мол,  метельная  тишина,  а  враг,  вот  он,  ползет  —
подбирается...  Тыловики  отругивались  и  торопились  с  едой,  что¬
бы  поскорее  заполучить  термосы,  без  которых  они  теряли  всякое
свое  значение,  да  и  старшина  шкуру  сдерет.  Храбро  сулились
тыловики  к  утру  принести  гречневой  каши  с  сальцем  и,  если
выгорит,  водчонки.
 Эрэсовцам  еды  и  выпивки  не  доставили  —  у  них  тыловики
балованные,  пешком  ходить  разучились.  Пехота  по  такой  погоде
оказалась  пробойней.  Благодушные  пехотинцы  дали  похлебать
супу  и  эрзеовцам.  «Только  чтобы  по  нас  не  палить!»  —  ставили
условие.
 Гул  боя  возникал  то  справа,  то  слева,  то  далеко,  то  близко.
88

А  на  участке  взвода  лейтенанта  Костяева  тихо,  тревожно.  Кон¬
чилось  терпение,  у  молодых  солдат  не  выдерживали  нервы,  хо¬
телось  им  ринуться  в  кромешную  темноту,  разрешить  неведомое
пальбой,  боем.  Бойцы  постарше,  натерпевшиеся  от  войны,  стойче
переносили  холод,  секущую  метель  и  неизвестность,  надеялись:
пронесет  на  этот  раз.  Но  в  предутренний  уже  час,  в  километре,  а
может,  в  двух  правее  взвода  лейтенанта  Костяева,  послышалась
большая  стрельба.  Сзади,  из  снега  ударили  полугорасотки-гауби-
цы,  и  снаряды,  шамкая  и  шипя,  полетели  над  пехотинцами,  за¬
ставляя  утягивать  головы  в  воротники  оснеженных  мерзлых
шинелей.
 Стрельба  стала  разрастаться,  густеть,  накатываться.  Завывали
мины,  немазано  скрежетнули  эрэсы,  и  озарились  окопы  грозными
всполохами.  Впереди,  чуть  левее,  часто  и  заполошно  тявкала  ба¬
тарея  полковых  пушек  —  в  этом  ночном  бою  все  было  рас¬
ставлено  и  распределено  непривычно,  не  по  уставу,  и  орудия,
завязшие  в  снегу,  приговоренные  стрелять  до  последнего  сна¬
ряда,  прикрывали  пехоту  со  всех  сторон,  а  пехота  подвижными
группами  должна  была  поспевать  туда,  где  она  всего  нужнее  бу¬
дет,  где  противнику  удастся  пробиться,  чтобы  закрыть  собою
брешь...
 Борис  вынул  пистолет  из  кобуры,  поспешил  по  окопу,  то
и  дело  проваливаясь.  Траншею  хотя  и  чистили  лопатами  всю
ночь  и  набросали  высокий  бруствер  из  снега,  но  все  равно
ходы  сообщения  забило  местами  вровень  со  срезами.
 —  О-о-од!  Приготовиться!  —  кричал  Борис,  точнее,  пытался
кричать.  Губы  у  него  состылись,  и  команда  получалась  не¬
внятная.
 Помкомвзвода  старшина  Мохнаков  поймал  Бориса  за  полу
шинели,  уронил  рядом  с  собой,  и  в  это  время  ударило  из  снега
струями  трассирующих  пуль,  мерзло  застучал  пулемет,  у  которо¬
го  расчетом  воевали  Карышев  и  Малышев,  ореховой  скорлупой
посыпали  автоматы,  отрывисто  захлопали  винтовки  и  карабины.
 Из  круговерти  снега  возникла  и  покатилась  на  траншею  твхМ-
ная  масса  людей.  С  кашлем,  криками  и  визгом  ринулась  она  в
траншею,  проваливалась,  завязла,  закопошилась  в  ней.
 Началась  рукопашная.
 Оголодалые,  деморализованные  окружением  и  стужею,  немцы
лезли  вперед  безумно  и  слепо.  Их  быстро  прикончили  штыками
и  лопатами.  Но  за  этой  волной  накатилась  другая,  третья.  Все
перемешалось  в  ночи:  рев,  стрельба,  матюки,  крик  раненых,
дрожь  земли,  мерзлые,  с  визгом  откаты  пушек,  которые  били
теперь  и  по  своим,  и  по  немцам,  не  разбираясь,  кто  где.  Да  и
разобрать  уж  ничего  было  нельзя.
 Борис  и  старшина  держались  вместе.  Старшина  —  лезша,  и
в  сильной  левой  руке  он  держал  лопатку,  а  в  правой  —  трофей¬
ный  пистолет.  Он  не  палил  куда  попало,  не  суетился.  Ом  и  в
снегу,  в  темноте  видел,  где  ему  надо  быть.  Он  падал  в  сугроб,
зарывался,  потом  вскакивал  и  делал  короткий  бросок,  рубил  ло¬
патой,  стрелял  и  отбрасывал  что-то  с  пути.
 39

—  Не  психуй!  Пропадешь!  —  кричал  он  Борису.
 Дивясь  его  собранности,  этому  жестокому  и  верному  рас¬
чету,  Борис  и  сам  стал  видеть  бой  отчетливей  и  понимать,  что
взвод  его  жив  и  дерется,  но  каждый  боец  дерется  поодиночке,  и
нужно  знать  солдатам,  что  он  с  ними.
 —  Ребя-а-а-ата-а-а-а!  Бе-е-ей!  —  кричал  он,  взрыдывая.
 На  крик  его  густо  сыпали  немцы,  чтобы  заткнуть  ему  глотку.
Но  на  пути  ко  взводному  все  время  оказывался  Мохнаков  и
оборонял  его,  оборонял  себя  и  взвод.  Пистолет  у  старшины  вы¬
били  или  обойма  кончилась.  Он  выхватил  у  раненого  немца  ав¬
томат,  расстрелял  патроны  и  остался  с  одной  лопаткой.  Огоптав
место  возле  траншеи,  Мохнаков  бросил  через  себя  одного,  другого
тощего  немца,  но  тут  выбился  из  тьмы  еще  один,  с  визгом,  по-
собачьи  впился  зубами  в  ногу  старшины,  и  они  клубком  покати¬
лись  в  траншею,  где  копошились  в  снегу  и  комках  земли  ране¬
ные,  от  боли  п  слепой  ярости  воя  и  бросаясь  друг  на  друга.
 Ракеты,  много  ракет  взмывало  в  небо.  В  коротком,  полощу¬
щем  свете  проблесками  возникали  лоскутья  боя,  и  н  столпотворе¬
нии  этом  то  сближались,  то  проваливались  во  тьму,  зияющую  за
огнем,  тени  людей,  табуны  людей,  кучи  людей,  закрученных  во¬
доворотом  боя.  Вдруг  возникало  на  миг  черное  лицо  с  ощерен¬
ными  белыми  зубами,  и  снеговая  пороша  в  свете  делалась  чер¬
ной,  пахла  порохом.  Ею  секло  лицо,  забивало  горло,  и  черная
злоба,  черная  ненависть,  черная  кровь  задушили,  залили  все
вокруг:  ночь,  снег,  землю,  время  и  пространство.
 Огромный  человек,  шевеля  огромной  тенью  и  развевающимся
за  спиной  факелом,  двигался,  летел  на  огненных  крыльях  к
окопу,  крушил  все  на  своем  пути  железным  ломом.  Сыпались
люди  С'  разваленными  черепами,  слышались  вопли.  Казалось,
что  пророк  небесный  с  карающим  копьем  низвергся  на  землю,
чтобы  наказать  за  варварство  людей,  образумить  их.  У  Бориса
даже  дух  захватило  от  такой  догадки.  Но  скоро  опомнился,
стал  стрелять  из  пистолета,  да  не  мог  попасть  и  попятился  по
траншее,  уперся  спиною  в  стену,  перебирал  ногами  на  месте,  как
во  сне,  не  понимая,  почему  ои  не  может  убежать  и  что  ему  ме¬
шает?
 —  Бей  его?  Бей!  —  придушенно,  сипло  взывал  Борис.
 Страшен  был  тот,  горящий,  с  ломом.  Тень  его  металась,  то
увеличиваясь  на  версту,  то  исчезая  вовсе,  и  сам  он,  как  выходец
из  преисподней,  то  разгорался  каким-то  ослепительным,  вулкани¬
ческим  огнем,  то  темнел,  проваливался  в  тряпичном  чаду  и
копоти.  Он  дико  выл,  оскаливая  зубы,  хрипел  в  удушье,  и  чуди¬
лись  на  нем  густые  волосы,  и  лом  в  его  лапах  был  уже  не  ломом,
а  выдранным  в  темном  лесу  дубьем.  Руки  его  длинные,  с  когтя¬
ми,  ноздри  зверино  вывернуты,  а  полыхающий  за  спиною  фа¬
кел  —  будто  отсвет  тех  огненных  бурь,  из  которых  возникло
этакое  чудище,  поднялось  с  четверенек  и  дошло  до  наших  времен
с  неизменившимся  обликом  пещерного  обитателя.
 Мохнаков  рванулся  из  траншеи,  побрел,  загребая  валенками
снег,  сошелся  с  тем,  что  горел  уже  весь,  обхватил  его,  накрыл
40

собою,  —  гасил  на  кем  огонь  или  вдавливал  его  еще  глубже  в
пламя.
 —  Старшина-а-а-а!  Мохнако-о-ов!  —  Борис  пытался  забить
новую  обойму  в  рукоятку  пистолета  и  выпрыгнуть  из  траншеи,
но  кто-то  держал  лейтенанта  сзади  за  шинель  и  вел  тонко,  на
последнем  издыхе:
 —  Карау-у-у-ул!  —  это  Шкалик,  ординарец  Бориса,  самый
молодой  во  взводе  боец.  Он  не  отпускал  от  себя  командира,
пытался  стащить  его  в  снежную  норку.  Борис  отбросил  Шкалика
и  ждал,  подняв  пистолет,  когда  вспыхнет  ракета.  Рука  его  отвер¬
дела,  не  качалась,  и  все  в  нем  вдруг  закостенело,  сцепилось
в  твердый  комок  —  теперь  он  попадет,  твердо  знал  —  по¬
падет.
 Ракета.  Другая.  Пучком  всплеснулись  ракеты,  и  Борис  увидел
старшину.  Он  топтал  что-то  горящее.  Клубок  огня  катился  из-
под  ног  Мохнакова,  ошметки  разлетались  по  сторонам.
 Погасло.
 Старшина  грузно  свалился  в  траншею.
 —  Живой!  Ты  живой!  —  Борис  хватал  старшину,  ощупывал.
 —  Все!  Все!  Рехнулся  фриц!  С  катушек  сошел...  —  втыкая
лопату  в  снег,  вытирая  ее  о  землю,  задышливо  выкрикивал
старшина.  —  Простыня  на  нем  вспыхнула...  Страсть!..
 Черная  пороша  вертелась  над  головой,  ахали  гранаты,  сыпа¬
лась  стрельба,  грохотали  орудия.  Казалось,  вся  война  'была  сей¬
час  здесь,  в  этом  месте,  кипела  в  растоптанной  яме  траншеи,
исходя  удушливым  дымом,  ревом,  визгом  осколков,  звериным  ры¬
чанием  людей.
 И  вдруг  на  мгновение  все  опало,  остановилось.  Усилился  вой
метели.
 —  Танки!  —  разноголосо  завопила  траншея.
 Из  темноты  несло  удушливой  гарью.  Танки  безглазо  на¬
двигались  из  ночи.  Скрежетали  гусеницы  на  морозе  и  тут  же
буксовали,  немея  в  глубоком  снегу.  Снег  пузырился,  плавился
под  танками  и  на  танках.
 Танкам  не  было  ходу  назад,  и  все,  что  попадало  на  пути,
они  крушили  и  переламывали.  Пушки  полковые,  две  уже  толь¬
ко  развернувшись,  хлестали  им  вдогон.  С  вкрадчивым  курлы¬
каньем,  от  которого  заходилось  сердце,  обрушился  на  танки  залп
тяжелых  эрэсов,  адским  огнем  озарив  поле  боя,  качнув  окоп,
как  люльку,  оплавляя  все,  что  было  на  нем:  снег,  землю,  броню,
живых  и  мертвых.  И  наши  и  чужие  солдаты  попадали  влежку,
жались  друг  к  другу,  затискивали  головы  в  снег,  срывая  ногти,
по-собачьи  рыли  руками  мерзлую  землю,  утягивали  под  себя
ноги,  стараясь  быть  меньше,  —  и  все  это  молчком,  лишь  загнан¬
ный  хрип  слышался  отовсюду.
 Гул  нарастал.
 Возле  переднего  танка  ткнулся  и  хокнул  огнем  снаряд
тяжелой  гаубицы.  Танк  содрогнулся,  звякнул  железом  и  забегал
влево-вправо,  качнул  орудием,  уронил  набалдашник  дульного
41

тормоза  в  снег  и,  буровя  перед  собой  ворох  снега,  слепо  ринул¬
ся  на  траншею.  От  него,  уже  неуправляемого,  в  панике  рассы¬
пались  и  немцы  и  русские.
 Танк,  рыча  мотором,  брякая  железом,  зашевелился,  навис
грузной  тушей  над  траншеей,  над  комочками  людей,  вжавшихся
в  землю.  Повисев  над  ними  как  бы  в  раздумье,  танк  лязгнул
траками,  повернулся  с  визгом,  бросив  на  старшину  и  Бориса
комья  грязного  снега,  обдал  их  горячим  дымом  выхлопной  тру¬
бы  и,  завалившись  одной  гусеницей  в  траншею,  буксуя,  рванулся
вдоль  нее.
 Надсаженно,  на  пределе  завыл  мотор,  рубили  и  переламы¬
вали  мерзлую  землю  гусеницы,  что-то  ныло  в  утробе  танка  и  в
щели,  из-под  брони  выбрасывало  белые  и  острые  струйки  газа,
пара  или  дыма  от  стреляных  гильз.
 —  Да  что  же  это  такое?!  Что  же  это  такое?!  —  Борис,  ломая
пальцы,  вжимался  в  твердую  земную  щель.
 Старшина  тряс  его,  выдергивал,  как  суслика  из  норы,  но
лейтенант  вырывался  от  него  и  снова  лез,  казалось  ему,  в  глубь
земли,  а  на  самом  деле  барахтался  в  снежном  намете,  потому
что  щель  с  верхом  завалили  собой  убежавшие  от  танка  сол¬
даты.
 —  Гранату!  Где  гранаты?
 Борис  перестал  биться  в  снегу,  вспомнил:  под  шинелью  на
поясе  у  него  висели  две  противотанковые  гранаты.  Он  всем
раздал  с  вечера  по  две  и  себе  взял,  да  вот  забыл  про  них,  а
старшина  или  утерял  свои,  или  использовал  уже.  Сдернув  зуба¬
ми  рукавицу,  лейтенант  сунул  руку  под  шинель  —  граната  на
поясе  висела  уже  одна.  Он  выхватил  ее,  начал  взводить  чеку.
Мохнакбв  шарил  по  рукаву  Бориса,  пытался  отнять  гранату,  но
взводный,  только  что  вырывавшийся  из  рук  старшины,  теперь
яростно  отталкивал  его  и  нелепо  на  карачках  лез  вслед  за  тан¬
ком,  который  медленно,  метр  за  метром,  прогрызал  землю,  за¬
пахивал  траншею,  укрывая  пашенным  пластом  не  злаки,  не  зер¬
на,  а  рассеянные  по  дну  окопа  человеческие  тела.
 —  Постой!  Постой,  курва!  Сейчас!  Я  тебя...  сейчас!..  —  Лей¬
тенант  бросал  себя  за  танком,  который  никак  не  находил  опоры
для  второй  гусеницы,  пытался  встать  на  ноги,  чтобы  сделать
бросок  вдогон,  но  ноги,  ровно  бы  вывернутые  в  суставах,  не  дер¬
жали  его,  и  он  снова  падал,  гребся  в  снегу,  натыкаясь  на  раздав¬
ленных,  еще  теплых  людей.
 Борис  утерял  рукавицы,  наелся  земли,  однако  держал  грана¬
ту,  как  рюмку,  боясь  расплескать  ее,  и  уже  не  кричал,  а  только
плакал,  слизывая  с  губ  соленую  грязь,  неловко  шоркаясь  лицом
о  плечо,  жестким  ворсом  шинели  срывая  настывшее  мокро,  чтобы
не  утерять  из  виду  танк,  который  он  никак  не  мог  настичь  и
настичь  который  обязан  был,  потому  что  все:  и  жизнь,  и  про¬
странство,  и  мысль,  да  не  было  ее,  никакой  мысли-то,  было  лишь
мстительное  стремление  рубануть  гранатою  танк,  рубануть,  и
все,  —  за  этим  и  до  этого  ничего  пе  было  —  ни  жизни,  ни
смерти,  ни  боя,  ни  мира,  ни  людей,  остались  только  они  и  ма-
42

шчка,  и  миг  для  схватки  с  нею,  который  надлежало  уловить
лейтенанту.
 Танк  ухнул  в  глубокую  воронку,  задергался  в  судорогах.
Борис  завопил,  завизжал  ликующе,  выпростался  из  снега,  при¬
поднялся  и,  ровно  в  чику  играя,  метнул  под  сизый  еыхлэп  ма¬
шины  гранату.  Его  обдало  пламенем  и  снегом,  ударило  в  лицо
комками,  забило  все  еще  вопящий  рот  землею,  катану?ю  по
траншее,  будто  зайчонка.  Как  жахнула  граната,  он  уже  не  слы¬
шал,  восприняв  взрыв  боязно  сжавшимся  нутром  и  сердцем,  чуть
было  не  разорвавшимся  от  напряжения.
 Танк  дернулся,  осе-л  и  смолк.  Потекла  с  роликов  и  опала  реб¬
ристая  гусеница,  раскатилась  по  снегу  драной  солдатской  обмот¬
кой.  По  броне,  па  которой  с  шипением  таял  свет,  густо  зачирка¬
ло  пулями,  и  еще  кто-то  фуганул  в  танк  гранату.  Остервенело  лу¬
пили  по  башне  ожившие  бронебойщики,  высекая  синие  всплески
пламени  из  брони.  Почему-то  угадывалась  своя  и  чужая  досада,
что  танк  не  загорается,  не  корчит  его,  не  сжирает  пламенем.
Возник  немец  без  каски,  стриженый,  в  разорванном  мундире,  с
привязанной  на  шею  простыней.  Он  с  живота  строчил  из  ав¬
томата  ко  танку,  что-то  крича  и  подпрыгивая.  Когда  в  рожке
кончились  патроны,  немец  отбросил  автомат  и,  обдирая  кожу,
начал  колотить  голыми  кулаками  по  цементированной  броне
танка.  Тут  его  и  подсекло  пулей.  Он  сполз  под  гусеницу,  подер¬
гался  и  успокоенно  затих.  Простыня,  надетая  вместо  маскхалата,
пометалась  на  ветру  и  накрыла  его  точно  саваном.
 Бой  откатился  куда-то  в  сторону,  в  ночь.  Гаубицы  перемес¬
ти  in  огонь,  тяжелые  эрэсы,  содрогаясь  и  хрипя,  поливали  пла¬
менем  уже  другие  окопы  и  поля,  а  те  «катюши»,  что  стояли  с
вечера  возле  траншей,  горели,  завязшие  в  снегу.  Оставшиеся  в
живых  эрэсовцы  смешались  с  пехотою,  бились  и  погибали  возле
своих  отстрелявшихся  машин.
 Впереди  тявкала  полковая  пушчонка,  уже  одна.  Смятая,  рас¬
терзанная  траншея  пехотинцев  вела  редкий  ружейный  огонь,  да
булькал  батальонный  миномет  трубою,  и  вскоре  еще  две  трубы
начали  бросать  мины;  затрещал  припоздало  и  обрадованно  руч¬
ной  пулемет,  а  станковый  молчал,  и  бронебойщики  выдохлись.
Из  окопов  то  тут,  то  там  выскакивали  темные  фигуры  чужих
солдат,  от  низко  севших  плоских  касок  казавшиеся  безголовыми,
и  бросались  во  тьму,  вдогон  своим,  с  криками  и  плачем.
 По  ним  редко  стреляли,  и  никто  их  не  догонял.
 Заполыхали  в  отдалении  скирды  соломы,  выплескивались  н
небо  неуместно  ярким,  праздничным  фейерверком  разноцветные
ракеты.  И  чьи-то  жизни  ломало  там  и  уродовало.  А  здесь  все
стихло.  Воронки,  следы  гусениц,  развороченные  окопы,  убитых,
людей  заносило  снегом.  На  догорающих  машинах  эрэсовцев  тре¬
щали,  рвались  патроны  и  гранаты;  горячие  гильзы  высыпались
из  коптящих  машин,  дымились  и  шипели  в  снегу.  Подбитый  танк
остывшей  тушей  темнел  над  траншеей.  К  нему  тянулись,  ползли
уьпеные,  чтобы  укрыться  от  ветра  и  пуль.  Незнакомая  девушка  с
подвешенной  на  груди  санитарной  сумкой  делала  перевязки.
43

Шапку  сна  обронила  и  рукавицы  тоже,  дула  на  коченеющие  ру¬
ки.  Снегом  запорошило  короткое  хрижевые  волосы  деьушки.
 Девушка  исполняла  свою  работу.  И  всем  надо  было  ее  ис¬
полнять,  преодолевая  себя  и  ту  расслабленность,  которую  давала
передышка,  расслабленность,  особенно  опасную  в  ночном  бою,  нэ
разорванном  и  ломаном  участке  фронта.  Надо  было  проверять
взвод,  готовиться  к  отражению  новой  атаки,  если  она  возникнет,
налаживать  связь.
 Старшина  уже  успел  закурить.  Он  тянул  из  кулака  цигарку,
потому  что  табак  выдувало  из  заверти  ветром,  и  все  посматривал
аа  тушу  танка,  угрюмую,  недвижную,  забитую  уже  по  щелям
и  в  дуле  орудия  мякотью  снега.
 —  Дай  мне!  —  протянул  Борис  руку.
 Старшина  не  дал  окурка  лейтенанту,  достал  сначала  рукавицы
взводного  из-за  пазухи,  а  потом  уж  кисет  и  бумагу,  не  глядя,
сунул.  Борис  долго  колдовал  над  цигаркой,  лепил  ее,  мусолил,
наконец,  неумело  скрученную,  мокрую,  прижег  с  трудом  и  за¬
кашлялся.
 —  Ладно  ты  его!  —  кивнул  головой  старшина  Мохнаков  на
танк.
 Борис  недоверчиво  смотрел  на  усмиренную  громаду  машины:
такую  силищу  —  такой  маленькой  гранатой!  Такой  маленький
человек!  Слышал  взводный  еще  плохо.  Во  рту  у  него  хрустела
земля,  да  еще  табаку  полон  рот  набился.  Он  кашлял,  отплевы¬
вался,  в  голову  его  ударяло,  и  вроде  нимба  возникали  над  старой
хиапкой  круги,  из  глаз  сыпались  искры.
 —  Раненых...  —  Борис  почистил  в  ухе.  —  Раненых  собирать!
Замерзнут.
 —  Давай!  —  отобрал  у  него  цигарку  Мохнаков.  —  Нс  умеешь
дурить,  так  не  балуйся!  —  Он  кинул  окурок  в  снег,  притянул  за
ухо  шапки  взводного  к  себе,  —  Идти  надо.
 Борис  снова  стал  чистить  пальцем  в  ухе,  выковыривать  зем
дю,  потому  что  хоть  близко  орал  старшина,  а  все  как  из  воды
мль  из  глубокой  я?лы  будто.
 —  Что-то...  Тут  что-то...
 —  Хорошо,  цел  остался!  Кто  ж  так  гранаты  бросает!
 Спина  Мохнакова,  погоны  его  были  обляпаны  грязным  сне¬
гом.  Ворот  полушубка,  наполовину  с  мясом  оторванный,  хлопа  л
ся  на  ветру.  Все  качалось  перед  Борисом,  и  этот  неслышно  хло¬
пающий  воротник  тоже  бил  по  голове,  плоско,  будто  доскою.  Бо
рис  на  ходу  черпал  снег.  его,  гарью  и  порохом  засоренный,  —
живот  не  остужало,  лишь  остро  пронзало  все  нутро,  и  клубив¬
шаяся  там  тошнота  ненадолго  обмирала,  свертывалась  в  комо¬
чек  под  грудью.  Лейтенант  начинал  дышать  часто,  глубоко,
радостно,  так  что  холод  обдавал,  кажется,  даже  кишки,  начинали
ощущать  звуки  вокруг:  вой  ветра,  крики  раненых,  раскаты  да¬
лекого  боя;  сонным  туманом  окутанная  явь  подступала  ближе,
отчетливей,  и  он  видел  все  вокруг  осознанней,  не  спутанно.
 Над  открытым  люком  подбитого  танка  воронкой  завинчивало
снег.  Танк  остыл,  обмерз,  по  решетке  мотора  густо  ьзошли  белые
41

иглы.  Позванивало,  трескаясь,  железо,  больно  стреляло  в  зубы  и
в  уши.  Занесенная  уже  до  половины  снегом,  машина  сделалась
бесформенной  и  нестрашной.  Старшина  увидел  девушку-сан¬
инструктора  без  шапки,  снял  свою,  небрежно  насунул  ей  на
голову  и  прихлопнул  по  макушке.  Девушка  даже  не  взглянула
на  Мохнакова,  лишь  на  секунду  приостановилась,  погрела  руки,
сунув  их  под  скоробленную  холодом  телогрейку,  в  расстегнутую
гимнастерку,  к  груди.
 Карышев  и  Малышев  —  бойцы  взвода  Бориса  Костяева,  под¬
таскивали  к  танку,  в  заветрие,  раненых.
 —  Живы!  —  вскинулся  Борис.
 —  И  вы  живы!  —  тоже  обрадовался  Карышев  и  потянул  воз¬
дух  носищем  так,  что  тесемка  развязанной  лапки  влетела  в
ноздрю.
 —  А  пулемет  наш  разбило,  —  не  то  доложил,  не  то  пови¬
нился  Малышев.
 Мохнаков  влез  на  танк,  столкнул  в  люк  перевесившегося,  еще
вялого  офицера,  и  тот  загремел,  будто  в  бочке.  На  всякий  слу¬
чай  старшина  дал  в  нутро  танка  очередь  из  автомата,  который
успел  где-то  раздобыть,  посветил  ф>шариком  и,  спрыгнув  в  снег,
сообщил:
 —  Офицерья  наглушило!  Полна  утроба!  Ишь  как  ловко:  сол¬
дат  вперед,  на  мясо,  сами  под  броню...  —  Он  склонился  к  сан-
инструкторше:  —  Как  с  пакетами,  доктор?
 Девушка  отмахнулась  от  него.  Взводный  и  старшина  откопа¬
ли  провод,  двинулись  по  нему,  но  скоро  из  снега  вытащили
оборвыш  и  добирались  до  ячейки  связиста  уже  наугад.  Связиста
раздавило  в  ячейке  гусеницей.  Вместе  с  ним  задавлен  немецкий
унтер-офицер.  В  щепки  растерт  ящичек  телефона.  Старшина  по¬
добрал  шапку  связиста,  выбил  из  нее  снег  о  колено,  натянул  на
голову.  Шапка  оказалась  мала,  туго,  до  бледности  стянула  глы¬
бистый  лоб  старшины.  Шапка  была  насквозь  пропитана  потом,
искусственный  мех  на  ней  скатался,  раскрошился  в  серый  шлак,
и,  может,  оттого  на  ней,  темной,  холодной,  заношенной,  особен¬
но  ярко  и  празднично  светилась  капля  звезды  —  совсем  не¬
давно,  с  неделю  назад  всей  пехотной  роте  выдали  новые,  «на¬
стоящие»  звездочки  взамен  жестяных,  своеручно  вырезанных
бойцами  из  консервных  банок.
 В  единственной  уцелевшей  руке  связиста  был  зажат  алюми¬
ниевый  штырек  —  они  употреблялись  немцами  для  закрепления
палаток,  а  нашими  телефонистами  —  на  заземлители.  Немцам
выдавали  кривые  связистские  ножи,  заземлители,  кусачки  и
прочий  набор.  Наши  бойцы  все  это  заменяли  руками,  зубами  и
мужицкой  смекалкой.  Штырьком  связист  долбил  унтера,  когда
тот  прыгнул  на  него  сверху.  Тут  их  обоих  и  размичкало  гусе¬
ницей.
 Лейтенант  отвернулся,  заморгал  на  ветер,  пытаясь  остано¬
вить  дрожь  губ  я  вспомнить  фамилию  связиста.  Но  не  вспо¬
мнил,  оттого  что  связист  был  прислан  из  роты,  а  ротных  разве
всех  упомнишь!  Их  там  много,  да  и  не  держатся  в  пехоте  свя-
45

зксты,  выбивают  их  скоро.  Лейтенант  покашлял,  обернулся  и
уг-идел  бугорок  на  том  месте,  где  лежали  раздавленные  танком
связист  и  унтер-офицер,  —  старшина  валенком  нагреб  на  них
снег,  смешанный  с  комками  земли,  и  теперь  отдыхивался,  вы¬
тирая  лицо  о  ворот  полушубка,  сплевывая  лезущие  в  рот  во-
лосья  и  в  то  же  время  зорко  все  вокруг  оглядывая.
 Четыре  танка  остались  на  позициях  взвода,  а  вокруг  них
валялись  полузанесенные  снегом  трупы.  Торчали  из  суметов  ру¬
ки,  ноги,  винтовки,  термосы,  противогазные  коробки,  разбитые
пулеметы,  все  еще  густо  чадили  сгоревшие  «катюши»,  по  засне¬
женным  полям  гоняло  хлопья  сажи.
 —  Связь!  —  хрипло  выкрикнул  полуглухой  лейтенант  и  вы¬
тер  нос  рукавицей,  заледенелой  на  пальце.
 Махнув  рукавицей  у  виска  —  понятно,  дескать,  —  старшина
кивком  головы  указал  лейтенанту  на  подбитый  танк,  где  прибав¬
лялось  и  прибавлялось  народу,  сам  пошел  собирать  тех,  кто
остался  живым  во  взводе,  велел  откапывать  ящики  с  патронами
из  забитой  снегом  щели,  чистить  лопатами  ячейки  и  огневые
гнезда,  бойца,  что  казался  поживей  и  посмекалистей,  отрядил  к
командиру  роты,  а  если  же  не  сыщет  ротного,  то  и  к  самому
комбату  топать  —  доложить  обстановку,  получить  распоряже¬
ния  и,  может,  едой  иль  согревающим  чем  разжиться.
 Из  подбитого  танка  добыли  бензина,  плескали  его  на  снег,
жгли,  сбрасывая  в  костер  приклады  разбитых  винтовок  и  ав¬
томатов,  трофейное  барахло.
 Санинструкторша  отогрела  руки,  прибралась.  Старшина  при¬
нес  ей  меховые  офицерские  рукавицы,  дал  закурить.  Сидя  у
костра  на  связистской  катушке,  санинструкторша  неторопливо
курила,  за'крыв  глаза,  и  не  то  думала  о  чем-то,  не  то  накоротко
отключилась  от  всего  и  дремала.  Не  открывая  глаз,  она  попро¬
сила  свернуть  ей  еще  цигарку,  прикурила  и,  снова  погружаясь  в
оцепенение  или  столбняк,  тихо  о  чем-то  перемолвилась  со  стар¬
шиной.
 Старшина  полез  в  танк,  освещая  уже  могильно  студеное  нут¬
ро  его  фонариком,  Борис  подивился  еще  раз  тому,  как  бывалые
фронтовики  быстро  сходятся  и  понимают  друг  друга  не  то  что  с
полуслова,  а  как  бы  даже  и  без  слов  вовсе,  по  какому-то  внут¬
реннему  знаку  или  наитию.  Такие  же  они  люди-человеки,  с  нога¬
ми,  с  руками,  мерзнут,  мучаются,  страдают,  но  вот  ровно  бы  все
же  из  другого  они  племени,  которое  живет  своей  особой,  очень
сложной  моралью  и  пользуется  каким-то  своим,  труднодоступным
для  других  людей  языком,  в  котором  мало  слов,  но  бездна  не¬
обходимого  на  войне  и,  по  окопным  меркам,  высочайшего  смыс¬
ла.  Вот  в  понимании  этого  смысла,  в  постижении  чего-то  просто¬
го  и  главного  на  войне  все  эти  —  битые  и  перебиты?  кровью
умытые  —  воины  и  были  родственны  друг  другу.  Неловко  даже
было  не  то  что  сказать  о  них7  но  и  подумать,  что  вот-де  «за  од¬
ного  битого  двух  небитых...».  Нет-нет!  Борис  это  прошел,  отмел
он  это  давно:  люди  не  игральные  карты  —  дама  бита  королем,  а
король  —  тузом!  Ваша  не  пляшет!..  Настигали,  и  не  раз,  его  та¬
46

кие  моменты  на  войне,  такими  чувствами  он  проникался,  что,
если  бы  время,  место  да  возможность,  он  бы  шапку  снял  и  по¬
клонился  всем  старым,  третий  год  войну  ломающим  бойцам,  ко¬
гда  и  машины-то  уж  износились,  сломались,  в  переплавку  по¬
шли.  В  первую  голову  он  поклонился  бы  вот  этой  смертельно
уставшей  девушке  с  мужицкими  прокуренными  пальцами,  с
грязью  в  ушах,  с  синяками,  наплывшими  под  глазами,  с  желтуш¬
ными  от  табака  губами,  —  девушке,  которой  и  возрасг-то  нельзя
было  определить  —  может,  девятнадцать,  а  может,  все  тридцать.
 —  Е-э-э-эсть!  —  заорал  из  танка,  как  из  преисподней,  стар¬
шина,  и  Борис  даже  вздрогнул,  а  девушка  сидела  все  так  же
недвижно  и  только  ниже,  ниже  клонилась  к  затухающему
костру.
 Булькая  алюминиевой  флягой,  Мохнаков  вылез  из  танка,  и
все  глаза  устремились  на  него.
 —  По  глотку  раненым!  —  обрезал  Мохнаков.  —  И...  немнож¬
ко  доктору,  —  подмигнул  он  санинструкторше.
 Она  приняла  флягу,  отвинтила  колпачок,  налила  в  него  жид¬
кости,  понюхала,  попробовала  на  язык  и  только  после  этого
прямо  из  горлышка  фляги  влила  в  готовно,  по-птичьи  широко
открываемые  рты  раненых  несколько  согревающих  глотков  шнап¬
са.  Кричал  и  ничего  не  видел  побелевшими  глазами  обгорелый
водитель  «катюши».  Девушка  осторожно  полила  шнапса  в  кро¬
венящие,  вздувшиеся  от  ожогов  губы  водителя,  и  когда  он  по¬
перхнулся,  брызнул  шнапсом  изо  рта,  она  сожалеюще  покачала
головой,  на  мгновение  замерла  над  ним.  Крик  водителя,  стиски¬
вающий  душу,  снова  взвился  ввысь,  из  растрескавшихся  губ  гу¬
ще  брызнуло  кровью,  сестра  накрыла  его  с  головой  плащ-па¬
латкой.
 Раненный  в  ногу  сержант  попросил  девушку  убрать  мертвого
немца,  который  оказался  под  ним.  Выкатили  на  верх  траншеи
окоченелого  фашиста,  растолкали  на  стороны,  повытаскивали  из
траншеи  и  все  другие  трупы,  соорудили  над  ранеными  козырек
из  плащ-палаток,  прикрепив  углы  к  дулам  винтовок,  согре¬
лись  немного  в  работе.  Хлопались  железно  плащ-палатки  под
ветром,  стучали  зубами  раненые,  гудел  чугунно  и  утробно  в
люке  танка  ветер,  и,  то  затихая  в  бессилии,  то  вознося  отчаян¬
ный  крик  до  неизвестно  куда  девшегося  неба,  мучился  водитель.
«Ну,  что  ты,  что  ты,  браток?  —  не  зная,  чем  его  утешить,  го¬
ворили  водителю  солдаты.  —  Крпком-то  разве  поможешь  себе?»
Но  он  не  слышал  никого,  и  солдаты  старались  делать  вид,  будто
тоже  ничего  не  слышат.
 Одного  за  другим  посылали  бойцов  в  батальон,  но  никто  из
них  не  возвращался.  Санинструкторша  отозвала  Бориса  в  сторо¬
ну.  Пряча  нос  в  спекшемся  от  мороза  воротнике  телогрейки,
она  стукала  валенком  о  валенок  и  смотрела  на  потрепанные  ру¬
кавицы  лейтенанта.  Помедлив,  Борис  снял  рукавицы  и,  накло¬
нившись  к  одному  из  раненых,  натянул  их  на  охотно  подставлен¬
ные  руки.
 —  Раненые  замерзнут.  —  Девушка  снова  прикрыла  распух¬
47

шими  веками  глаза.  Лицо  ее,  губы  тоже  распухли,  багровые
щеки  ровно  бы  присыпаны  отрубями  —  потрескалась  кожа  от
ветра,  холода  и  грязи.
 Уже  невнятно,  будто  засыпая  с  соской  во  рту,  всхлипывал
обожженный  водитель,  все  гудел  в  утробе  танка  ветер,  и  совсем
захирел,  едва  шевелился  в  натаявшей  яме  огонь  костерка.
 Борис  засунул  руки  в  рукава  и  виновато  потупился.
 —  Где  ваш  санинструктор?  —  не  открывая  глаз,  спросила
девушка.
 —  Убило.
 Вод  и  1  ель  смолк.  Девушка  трудно  расклеила  веки.  Под  ними
слоились,  затемняя  взгляд,  недвижные  слезы.  Напрягшись,  она
ждала  —  не  закричит  ли  водитель,  —  догадался  Борис  и  боялся,
что  и  сама  она  вот.-вот  закричит,  забьется.  Но  она  не  закричала,
не  забилась,  и  слезы  из  ее  глаз  откатывались  туда,  откуда  под¬
нялись.
 —  Я  должна  идти.  —  Девушка  поежилась,  постояла  еще
секунду-другую,  вслушиваясь.  —  Нужно  идти,  —  взбадривая
себя,  прибавила  она  и  стала  карабкаться  на  бруствер  траншеи.
 —  Бойца...  Я  вам  дам  бойца.
 —  Не  надо,  —  донеслось  уже  издали.  Мало  народу.
Вдруг  что.
 Борис  тоже  выбрался  на  верх  траншеи.  Срывая  с  глаз  дро¬
жащей  ладонью  настывшее  мокро,  он  пытался  увидеть  во  тьме
девушку,  фигурку  девушки  в  кургузой,  насквозь  продуваемой
телогрейке,  но  нигде  никого  уже  видно  не  было.
 Косыми  полосами  шел  снег.  Хлопья  сделались  липучей,  в
Борис  решил,  что  метель  скоро  кончится:  густо  повалило  —
ветру  ие  пробиться.  Он  возвратился  к  танку,  постоял,  опершись
на  гусеницу  спиной.
 —  Карышев,  собирайте  все  в  костер!  --  угрюмо  распорядил¬
ся  лейтенант  и  тише  добавил:  —  Раздевайте  убитых,  чтобы  на
крыть,  —  показал  он  взглядом  на  раненых,  —  и  рукавицы  мне
где-нибудь  найдите.  Старшина,  боевое  охранение  как?
 —  Выставил.
 —  К  артиллеристам  надо  сходить.  Может,  у  них  связь  ра¬
ботает?  Ящики  из-под  снарядов  раздобыть  бы...
 Старшина  нехотя  поднялся,  затянул  туже  голушубок  и  гю
волокся  к  пушчонкам,  которые  так  стойке,  сражались  ночью
Вернулся  скоро.
 —  Одна  пушка  осталась  и  четыре  человека.  Тоже  раненые.
Снарядов  нет.  Ящиков  много.  —  Мохнаков  охлопал  снег  с  ворот¬
ника  полушубка  и  только  сейчас  удивленно  заметил,  что  он
оторван.  —  Прикажете  артиллеристов  сюда?  —  прихватывая  во¬
рот  булавкой,  спросил  он.
 Борис  кивнул.  Те  же  Малышев  и  Карышев,  которым  износу
не  было,  двинулись  за  старшиной,  а  за  ними  потащились  все,
кто  мог  шевелиться,  чтобы  натаскать  ящиков  в  огонь.  Раненых
артиллеристов  перенесли  в  граншею.  Они  обрадовались  огню,  шо-
 48

дям,  но  командир  орудия  не  ушел  с  огневой  позиции,  попросил
поднести  ему  снарядов  от  разбитых  пушек.
 Так  без  связи,  на  слухе  и  нюхе  продержались  до  утра.  Как
привидения,  как  нежити,  появлялись  из  тьмы  раздерганными
группами  заблудившиеся  немцы,  но,  завидев  русских,  побитые
танки,  чадящие  машины,  укатывались  куда-то,  пропадали  навеч¬
но  в  сонно  окутывающей  все  вокруг  снежной  мгле.
 Утром,  .уже  часов  около  восьми,  перестали  ухать  сзади  га¬
убицы.  Смолкли  орудия  слева  и  справа.  И  впереди  унялась
пушчонка,  звонко  ударив  последний  раз.  Командир  орудия  или
расстрелял  все  снаряды,  или  умер  у  своей  пушки.  Внизу,  вроде
бы  под  самыми  ногами,  в  оврагах  стало  быть,  никак  не  уни¬
маясь,  харкались  огнем,  бухали  два  миномета,  а  вечером  торчало
их  там  из  снега,  что  пеньев  на  вырубке;  отрывисто  рыкали
крупнокалиберные  пулеметы;  смешанно  постукивали,  щелкали,
поахивали,  соря  искрами,  высевая  зерна  трассирующих  пуль,
сподручные  пехоте  огневые  средства.  Но  вот  куда-то  в  недоступ¬
ную  взгляду  даль,  по  невидимым  целям  начали  бить  громогласно
и  весомо  орудия  большой  мощности.
 Пехота  разом  уважительно  примолкла;  огневые  точки  перед¬
него  края  начали  смущенно  свертывать  стрельбу.  Далее  два  ми¬
номета,  трахнув  минами  во  что-то  мерзлое,  прекратили  пальбу,
уяснив,  видать,  что,  когда  кузнец  кует,  лягушка  лапу  не  сует.
 Рявкнув  на  всю  усталую  ночную  округу  бравым,  отлаженным
залпом,  редкостные  орудия  —  знатоки  уверяли,  что  в'дуло  их
может  запросто  влезть  человек!  —  тратящие  больше  горючего
в  пути,  чем  пороху  и  снарядов  в  боях,  высокомерно  замолчали,
но  издалека  еще  долго  докатывались  толчки  земли  и  позвякива¬
ли  на  солдатских  поясах  котелки,  порожние  со  вчерашнего  ве^
чера.
 Вот  перестало  встряхивать  и  воздух  и  снег.  Дрожь  под  нога¬
ми  и  в  ногах  тоже  унялась.  Снег  оседал,  лепился  уже  без  ша¬
раханья.  Валил  обрадованно,  сплошно,  будто  он  висел  над  землей
и  копился,  дожидаясь,  когда  тут,  внизу,  уймется  военная
стихия.
 Тихо  сделалось.  Так  тихо,  что  солдаты  начали  выпрастывать
головы  из  снега,  оглядываясь  недоверчиво  вокруг.
 —  Все?!
 «Все!»  —  хотел  закричать  лейтенант,  набирая  воздуху  в
грудь,  но  издали  снова  долетала  дробь  пулеметов,  рассеивающих
по  неоглядной  пашне  черной  ночи  светлячки  семян,  и  жахнули
из  оврагов  нацеленно  минометы;  а  далеко-далеко,  за  кромкой
неба,  в  другой,  вроде  бы  еще  более  черной  и  бездонной  ночи
всплыл  и  начал  шириться  в  небе  огонь  огромного  взрыва  —  в
состав  с  горючим  или  в  склад  с  боеприпасами  угодили,  видать,
дальнобойные  орудия.
 —  Вот  вам  и  все!  —  прошептал  лейтенант,  когда  толкнулась
под  ним  земля,  донесло  не  круглый,  а  протяжный,  плоский  гул
взрыва,  и  огонь  с  неба  начал  опадать  в  ту,  другую  ночь.  —
Всем  быть  на  месте!  Проверить  оружие!..  —  неожиданно  для  всех
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 49

и  для  себя  тоже  закричал  лейтенант,  все  еще  не  отрывая  взгляда
от  низко  севшего  к  земле  огня,  который  пробивало  по  всей
длине  белыми  брызгающими  всполохами,  будто  бросал  кто  в
огненный  омут  булыжины.
 —  А-а-а-аев!  А-я-я-чев!  —  услышал  лейтенант  и  вздрогнул.
 Голос  приближался.
 —  А-ан...  Ая-я-я-яев...
 —  Вроде  вас  кличут!  —  навострил  тонкое  и  уловчивое  ухо
бывший  начальник  пожарной  команды  сибирского  зерносовхоза,
а  ныне  рядовой  пехотного  взвода,  стрелок  Пафнутьев,  и  заорал,
не  дожидаясь  разрешения:  —  О-го-го-ооо!  —  грелся  Пафнутьев
ревом.
 И  только  он  кончил  орать  и  прыгать,  как  из  снега  выва¬
лился  солдат  с  карабином,  плюхнулся  возле  танка,  занесенного
снегом  до  башни.  Посидел  малость,  отдышался,  нащупал  под
собой  уже  остывшего  водителя,  отодвинулся,  вытирая  исподом
шапки  мокро  с  лица.
 —  У-уф!  Ищу,  ищу!  Чего  же  не  откликаетесь-то?
 —  Ты  бы  хоть  доложился...  —  Борис  поджал  губы,  вынимая
руки  из  карманов.
 —  А  я  думал,  вы  меня  знаете!  Связной  ротного,  —  вытряхи¬
вая  снег  из  рукавицы,  удивился  посыльный.
 —  С  этого  бы  и  начинал.
 —  Немцев  расхолопали,  а  вы  тут  сидите  и  ничего  не  знае¬
те!  —  забивая  неловкость,  допущенную  им,  затараторил  солдат.
 —  Кончай  травить!  —  одернул  его  старшина  Мохнаксв.  —
Угсщай  трофейной,  коли  так.
 —  Значит,  вас,  товарищ  лейтенант,  вызывают.  Ротным  вас,
видать,'  назначат.  Ротного  убило  у  соседей.
 — 	А 	мы, 	значит,  тут, 	— 	насупился  Мохиаков.
 — 	А 	вы, 	значит,  тут. 	— 	Связной  протянул  Мохнакову  ки¬
 сет:  —  Во!  Наш  саморуб-мордоворот!  Лучше  трофейной  греет...
 — 	Я 	ему 	про  вино,  а 	он 	—  про  кино!  —  плюнул  старши-
 1на. 	— 	Нам 	тут  так  дали  прикурить,  что  долго  никакого  таба¬
 ку  не  захочется...  Ты  девку  не  видел?  —  все  же  принимая  кисет
и  делая  самокрутку,  поинтересовался  он.
 —  Не.  А  че,  сбегла?
 —  Сбегла,  сбегла...  Замерзла  небось  девка...  —  Мохнаков
скользнул  по  Борису  укоризненным  взглядом.  —  Отпустили
одну...
 Натягивая  узкие  мазутные  рукавицы,  должно  быть  с  покой¬
ного  водителя,  плотнее  подпоясываясь,  Борис  сдавленно  про¬
говорил  :
 —  Как  доберусь  до  батальона,  первым  делом  пришлю  за  ра¬
неными.  —  И,  стыдясь  открытой  своей  радости  оттого,  что  он
уходит  отсюда,  Борис  громче  добавил,  приподняв  плащ-палатку,
которой  были  накрыты  раненые:  —  Держитесь,  ребята!
 —  Ради  бога,  похлопочи,  товарищ  лейтенант.  Холодно,  мочи
нет...
 Борис  и  Шкалик  брели  по  снегу  без  пути  и  дороги,  полагаясь
50

на  нюх  связного.  Нюх  у  него  оказался  никудышным.  Они  сби¬
лись,  долго  кружили  в  полях,  попали  в  овраги  к  минометчикам,
и  те  чуть  их  было  не  перестреляли,  приняв  за  плутающих
немцев.
 Связной  оправдывался,  досадовал:
 —  Ить  вот  же  близко,  рядом  совсем...  Это  кружит  нас.  Он
кружит!..
 —  Кто  он?  —  Осененный  нелепой  догадкой,  Борис  даже
приостановился  от  неожиданности.  —  Нечистый,  что  ли?
 —  А  кто  жа  еще?  —  перешел  на  шепот  связной.  —  Он,  он,
собака!...
 Борис,  не  раз  и  не  два  собиравшийся  заорать  на  связного,
даже  застрелить  его,  если  тот  заведет  их  к  немцам,  вдруг  рас¬
слабленно  улыбнулся:  ну,  это  уж  черт  знает  что!  Это  уж  надо
быть  воистину  чалдоном  суеверным,  чтоб  в  таком  столпотворе¬
нии  не  утратить  веры  в  нечистую  силу,  которая  отсюда,  из  эта¬
кой  бойни,  казалась  совсем  забавной,  детской  игрушкой.
 —  Ты  вот  что,  шалопут  и  вещатель,  припомни  лучше,  куда
ветер  тебе  бил:  в  спину,  в  щеку,  в  нос?
 Связной  задумался.
 —  Навроде  бы  из  заустенья  дуло?..  Навроде  в  затылок.
А  так-то  кто  ее  знает?  Закружало,  и  все!..
 —  Из  заустенья,  с  реки?  Из  оврагов?  От  лесу?
 —  Навроде  бы  каг;  от  лесу.  Мягко  навроде  бы  дуло,  хвойно.
И  так  вот:  ш-ши-ши-шы-ы,  лес,  может,  шерохтал,  а'  может,
и  он?..
 —  Да  кто  он-то?
 —  Ну,  кто,  кто?  Говорено  жа?  Повторяй  чаще  да  погромче,
дак  он  те...
 —  Тьфу  ты!  Там  же  раненые  остались!  Погибают!  А  ты?!
 Шкалик  чуть  в  снег  не  упал,  услышав,  как  руганулся  лейте¬
нант,  —  полная  для  него  неожиданность.
 —  Сам  говорил:  немцев  побили,  турнули,  никакой  тут  не¬
чистой  силы  не  осталось!..  —  сдерживаясь  изо  всех  сил,  про¬
должал  Борис.
 «Э-эге-е!  Сказывай!  —  не  соглашался  с  лейтенантом  связ¬
ной.  —  Молод  больно  и  прыток,  а  я  от  них,  от  нечпстых-то,  на¬
терпелся  за  жись  страсти  всякой...»  Однако  ругань  подействова¬
ла  на  чалдона  так  же,  как  на  чалдонского  коня  действует,  —
успокаивающе,  он  начал  кое-что  соображать,  и  не  вдруг,  не  сра¬
зу,  но  попали  они  все  же  в  расположение  роты.  Но  там  уже
никого  не  было,  кроме  сердитого  связиста  с  обмороженным  от
телефонной  трубки  ухом.  Он  сидел,  укрывшись  плащ-палаткой,
как  бедуин  в  пустыне,  и  крыл  боевыми  словами  войну,  Гитлера
и  особенно  напарника,  который  уснул  на  промежуточной  точке,
телефонист  посадил  уж  батарейки  в  аппарате,  пытаясь  разбудить
его  зуммером.
 —  Во!  Еще  лунатики  объявились!  —  со  злобной  торжествен¬
ностью  приветствовал  свиту  Бориса  связист,  не  отнимающий  паль¬
ца  от  осой  гудящего  зуммера.  —  Лейтенант  Костяев,  что  ль?  —
4*
 51

И,  получив  утвердительный  ответ,  проворчал:  —  Чего  же  не  до
полдня  бродили?!  —  И  нажал  клапан  трубки:  —  Я  сматываюсь!
Доложи  ротному.  Код?  Пошел  ты  со  своим  кодом!  Я  околел  до
смерти...  —  Продолжая  ругаться,  связист  отключил  аппарат.  —
Ну,  я  ему  дам!  Ну,  я  ему  дам?  —  повторял  он  и,  вынув  из-под
зада  котелок,  на  котором  сидел,  охнув,  ковыльнул  по  снегу  от¬
сиженными  ногами.  —  За  мной!
 Резво  треща  катушкой,  то  и  дело  продергивая  в  зазор  катуш¬
ки  ощетиненные  сростки  проводов,  связист  сматывал  провод  и
озверело  пер  вперед,  на  промежуточную,  чтобы  насладиться
местью:  пнуть  напарника,  если  тот  вовсе  не  замерз.
 Командир  роты  разместился  за  речкой,  на  окраине  хутора,
в  бане.  Баня  излажена  по-черному,  с  каменкой,  —  совсем  уж
редкость  на  Украине.  Родом  из  семиреченских  казаков,  однокаш¬
ник  Бориса  по  полковой  школе  комроты  Филькин,  фамилия  ко¬
торого  была  притчей  во  языпех  и  не  соответствовала  его  боевому
характеру,  приветливо  и  даже  чересчур  привет  ли  во  встретил  свое¬
го  взводного.
 —  Здесь  русский  дух!  —  весело  гаркнул  он.  —  Здесь  баней
пахнет!  Помоемся,  Боря,  попаримся!..  —  Был  он  сильно  возбуж¬
ден  боевыми  успехами,  а  может,  хватил  маленько  горячитель¬
ного.
 —  Во,  война,  Боря!  Не  война,  а  хреновина  одна.  Немцев  сда¬
лось  —  тучи.  Прямо  тучи!  А  у  нас?  —  прищелкнул  он  пальца¬
ми.  —  Вторая  рота  почти  без  потерь,  человек  пятнадцать,  да  и
те  блудят  небось  либо  дрыхнут  у  хохлуш,  окаянные.  Ротного  нет,
а  за  славянами  глаз  да  глаз  нужен...
 —  Зато  нас  напарили!  Половина  взвода  смята.  Раненых  надо
вывозить.
 —  А  я  думал,  вас  миновало...  В  стороне  были...  —  смешал¬
ся  Филькин.  —  Но  отбился  же!  —  тут  же  воспрянул  он  духом
и  приложился  к  глиняному  жбану  с  горлышком.  У  него  переби¬
ло  дыхание.  Он  покрутил  головой:  —  Во  напиток!  Стенолаз!
Тебе  не  дам,  хоть  ты  и  замерз.  Раненых  выносить  будем.  Обоз  не
знаю  где.  Я  им  морды  набью!  А  ты,  Боря,  на  время  пойдешь...
Знаю,  знаю,  что  обожаешь  свой  взвод.  Скромный,  знаю.  Но  ком¬
бат  приказал  —  и  все,  не  ломайся!  Во,  гляди  сюда!  —  Филькин
раскрыл  планшетку  и  начал  тыкать  пальцем  в  карту.  С  отмо¬
роженного  брюшка  пальца  сходила  кожа,  и  кончик  его  был
красненький  и  круглый,  как  редиска.  —  Значит,  так:  хутор  на¬
шими  занят,  но  за  хутором,  в  оврагах  и  на  поле  между  хутором
и  селом  —  большое  скопление  противника.  Предстоит  добавить.
Без  техники  немец,  почти  без  боеприпасов  и  полудохлый,  а  черт
его  знает!  Отчаялись.  Значит,  пусть  Мохнаков  снимает  взвод,  а
сам  крой  выбирать  место  для  воинства.  Я  пошукаю  вторую  роту.
А  пока  воюй  с  теми,  что  остались  у  тебя.  Может,  вся  эта  зава¬
руха  кончится  скорей,  чем  тебя  в  чине  повысят,  и  ты  останешь¬
ся  со  своим  любимым  взводом...
 62

—  Тебе  все  шуточки!  —  не  принимая  тона  ротного,  устало
буркнул  Борис.  —  Раненых  убери!  Врача  пошли.  Самогонку  от¬
дай,  —  показал  Борис  на  жбан  с  горлышком.
 —  Ладно-ладно,  —  отмахнулся  ком  роты.  —  Возьму  раненых,
возьму.  —  И  начал  звонить  куда-то  по  телефону.  Борис  под  шу¬
мок  решительно  забрал  посудину  с  самогонкой  и,  неловко  при¬
жимая  ее  к  груди,  вышел  из  бани,  Посудину  он  передал  Шкали¬
ку  и  приказал  быстро  идти  за  взводом.
 —  Возле  раненых  оставьте  кого-нибудь,  костер  жгите,  —  на¬
казывал  он.  —  Да  не  заблудись.
 Шкалик  засунул  в  мешок  посудину,  надел  винтовку  за  спи¬
ну,  помедлил,  повздыхал  —  побаивался  один  идти  на  передовую,
но,  не  дождавшись  никаких  больше  слов  от  командира  взвода,
махнул  рукой  у  виска  и  нехотя  побрел  через  огороды.
 Занималось  утро,  а  может,  сделалось  светлое  оттого,  что
обвяла  метель.  Еще  нанимался  где-то  в  полях  вал-другой  снега,
и  какое-то  время  катило  его  по  равнине,  но  катило  нехотя,  без
напора  и  там  же,  в  полях,  рассеивало  белую  сыпь,  перемерзлую,
перетертую  в  стекло,  и  через  овраги  к  хутору  долетал  уже  обес¬
силенный  и  вялый  порыв,  качал  дымы,  поднимал  сажу  над  пе¬
пелищами,  но  не  выл  он,  не  швырял  ошметья  огня,  не  валил
крыши.
 Хутор  занесен  снегом  по  самые  трубы.  Возле  домов  стояли  с
открытыми  люками  немецкие  тапки,  бронетранспортеры.  Иные  не
густо,  но  все  еще  удушливо  дымились.  Болотной  лягушкой  рас-
шеперилась  середь  дороги  разжулькнутая  легковая  машина,  из
нее  расплывалось  грязное  пятно  со  сгустками  бурой  крови,  Всю¬
ду  воронки,  комья  земли,  раскиданные  взрывами.  Даже  на  кры¬
ши  набросана  земля.  Плетни  свалены,  ха-ы  и  сарая  развороче-
чены  танками,  побиты  снарядами.  По  огородам,  возле  сгорев¬
ших  хат  неприютная,  какая-то  нищенски  голая  вытаяла  земля,  и
на  ней  редко,  будто  в  старом  мертвом  рту,  зубами  торчали  тупые
кочерыжки.  Воронье,  молчаливое,  сосредоточенное,  черными  лох-
мем  и  возникало  п  кружилось  над  оврагами,  над  хутором,  над;
все  еще  мглистыми  и  оттого  все  такими  же  отчужденными  по¬
лями.
 Воинская  команда  ь  заношенном  обмундировании,  подвывая,
будто  на  сплаве:  «Ой,  да  еще  разок!»  —  сталкивала  вагами
машины  с  дороги.  Тут  же  суетился,  бойко  хлопал  грубой,  дре¬
безжал  всеми  своими  железными  членами  колхозный  тракториш-
ко,  помогая  воинству  очищать  от  трофейной  техника  дорогу,  под¬
хватывая  буксующие  машины,  услужливо  подталкивая  рыльцем
подводы,  и  самый  веселый,  самый  бравый  был  тут  тракторист
Хведор  Хвомич,  которого  по  причине  порока  сердца  не  взяли  па
войну,  но  он  тут  сам  воевал,  не  жалея  сердца,  был  связным  у
партизан  и  заверял,  что  сердце  его  и  вовсе  перестало  болеть,  а
трактор  он  прятал  в  лесу,  твердо  веруя,  что  наши  придут  и  ма¬
шина  еще  послужит  фронту  и  колхозу.
 Хведор  Хвомпч,  как  его  машина,  тоже  вроте  бы  побрякивал
всеми  частями.  Драпая  телогренчишка  была  надета  прямо  на
53

нижнюю  рубаху,  к  ногам  его  были  прикручены  опорки  онучами,
блестевшими  от  мазута,  да  и  губы  у  Хведора  Хвомича  флолею-
вые,  воздух  он  сглатывал  судорожно,  и  скоро  пришлось  его  из
кабины  вынать,  покормить  маленько,  а  главное  —  приодеть.
Выяснилось:  семью  его  немцы  истребили,  хата  сожжена,  напя¬
ливать  же  что-либо  фрицевское  на  себя  он  решительно  не  хотел.
Тыловики  выдали  ему  подшитые  валенки,  гимнастерку,  зашитую
на  животе,  онучи,  шапку,  старую  шинель.  Хведор  Хвомич  так
обрадовался,  что  от  волнения  сердце  у  него  зашлось,  и  он  стал
есть  снег,  потом  переобулся,  переоделся  во  все  «наше»,  ском¬
канное  старье  сунул  в  кабину  трактора,  предстал  перед  нестрое¬
виками.  «Ну,  як  воно?  Хлопцы?..»  «Хлопцы»  —  все  под  пол¬
сотню  лет  —  сказали:  «Добро!»  И  Хведор  Хвомич,  так  хорошо  и
бойко  державшийся,  заморгал  вдруг,  посеменил  за  трактором,
всплакнул  там  и  виновато  молвил,  отирая  с  лица  слезы  пальца¬
ми:  «Бильш  пэ  нэ  повториться...»
 Горел  костерок  возле  одной  хаты,  и  у  костерка  грелись  по¬
жилые  солдаты  из  тыловой  трофейной  команды.  И  пленные  тут
же  у  огня  сидели,  несмело  тянули  руки  к  теплу.  На  дороге,  ве¬
дущей  к  хутору,  темной  ломаной  лентой  стояли  танки  и  маши¬
ны,  возле  них  прыгали,  толкались  экипажи.  Хвост  колонн  терял¬
ся  в  еще  не  осевшей  снежной  мути.  Хведор  Хвомич,  проезжая
мимо  пленных,  плевался,  показывая  кулачишко,  и  неодобритель¬
но  говорил  нашим  солдатам,  мирно  сосуществующим  с  недавним
врагом,  «шо  вин  такой  полытики  нэ  можэ  понять...».
 Взвод  прибыл  в  хутор  быстро.  Солдаты  потянулись  к  огонь¬
кам  и  хатам.  Отвечая  на  немой  вопрос  Бориса,  старшина  живо
доложил:
 —  Девка-то,  санинструкторша-то,  трофейные  повозки  где-то
надыбала,  раненых  всех  увезла.  Эрэсовцы  не  пехота  —  нар^т
союзный.
 —  Ладно.  Хорошо.  Ели?
 —  Че?  Снег?
 —  Ладно.  Хорошо.  Скоро  тылы  подтянутся.
 Согревшиеся  в  быстром  марше  солдаты  уже  смекали  насчет
еды.  Варили  картошку  в  касках,  хрумкали  трофейные  галеты,
иные  и  разговелись  маленько.  Заглядывали  в  баню,  принюхи¬
вались.  Но  пришел  Филькин  и  прогнал  всех,  а  Борису  дал  на¬
гоняй  ни  за  что  ни  про  что.  Впрочем,  тут  же  выяснилось,  отчего
он  вдруг  озверел.
 —  За  баней  был?
 —  Нет.
 —  Сходи.
 За  давно  не  топленной,  но  все  же  угарно  пахнущей  баней,
при  виде  которой  сразу  зачесалось  тело,  возле  картофельной  ямы,
покрытой  шалашиком  из  будылья,  лежали  убитые  старик  и  ста¬
руха.  Они  спешили  из  дому  к  яме,  где,  по  всем  видам,  спасались
уже  не  раз  и  просиживали  подолгу,  потому  что  старуха  прихва¬
54

тила  с  собой  мочальную  сумку  с  едой  и  клубок  толсто  напряден¬
ной  пестрой  шерсти.  Залп  артподготовки  прижал  стариков  за
баней  —  тут  их  и  убило.
 Они  лежали,  прикрывая  друг  друга.  Старуха  спрятала  лицо
под  мышку  старику.  И  мертвых  било  их  осколками,  посекло
одежонку,  выдрало  серую  вату  из  латаных  телогреек,  в  которые
оба  они  были  одеты.
 Из  мочальной  сумки  выкатился  клубок,  вытащив  резинку
начатого  носка  со  спицами  из  ржавой  проволоки.  Носки  из  пе¬
строй  шерсти  на  старухе,  и  эти  она  начала,  должно  быть,  для
старика.  Обута  старуха  в  калоши,  подвязанные  веревками,  ста¬
рик  —  в  неровно  обрезанные  немецкие  сапоги.  Борис  подумал:
старик  обрезал  их  потому,  что  взъемы  у  немецких  сапог  низки
и  сапоги  не  налезали  на  его  больные  ноги.  Но  потом  догадался:
старик,  срезая  лоскутья  с  голенищ,  чинил  низы  сапог  и  посте¬
пенно  добрался  до  взъема.
 —  Не  могу...  Не  могу  видеть  убитых  стариков  и  детей,  —
тихо  уронил  подошедший  Филькин.  —  Солдату  вроде  бы  как
положено,  а  перед  детьми  и  стариками...
 Угрюмо  смотрели  военные  на  старика  и  старуху,  наверное,
живших  по-всякому:  и  в  ругани,  и  в  житейских  дрязгах,  но  об¬
нявшихся  преданно  в  смертный  час.
 Все  тот  же  вездесущий  Хведор  Хвомич  успел  сообщить,  что
старики  эти  приехали  сюда  с  Поволжья  в  голодный  год.  Они  пас¬
ли  колхозный  табун.  Пастух  и  пастушка.
 —  В  сумке  лепехи  из  мерзлых  картошек,  —  объявил  связ¬
ной  комроты,  отнявши  сумку  из  мертвых  рук  старухи,  и  начал
сматывать  нитки  на  клубок.  Смотал,  остановился,  не  зная,  куда
девать  сумку.
 —  Дужэ  тыхи  та  добры  людыны  булы,  —  вздохнул  Хведор
Хвомич  длинно  и  устало.  —  Воны  богу  молылись,  а  ции  гады
«з  намы  бог»  на  рэмню  написалы  и  ось  як  божьих  людын...  Цэ
ж...  —  Голос  Хведора  Хвомича  стал  набирать  высоту,  зазвенел,
и  он,  услышав  себя,  деликатно  смолк.
 Филькин  тоже  длинно  вздохнул,  поискал  глазами  лопату  и
начал  копать  могилу.  Борис  взял  лопату.  Но  подошли  бойцы,
больше  всего  не  любящие  копать  землю,  возненавидевшие  за  вой¬
ну  эту  работу,  отобрали  лопаты  у  командиров.
 Щель  вырыли  быстро.
 Хведор  Хвомич  пробовал  разнять  руки  пастуха  и  пастушки,
да  не  с?лог  и  сказал,  что  так  тому  и  быть,  так  даже  лучше  —
вместе  на  веки  вечные,  а  он  вот...  Положили  головами  на  восход
пастуха  и  пастушку,  закрыли  их  горестные,  потухшие  лица:  ста¬
рухино  —  ее  же  полушалком  с  реденькими  висюльками  кисточек,
старика  —  ссохшейся,  что  слива,  кожаной  шапчонкой.  Связ¬
ной  бросил  сумку  с  едой  в  щель  и  принялся  лопатой  кидать
землю.
 Зарыли  безвестных  стариков,  бугорок  лопатами  прихлопа  ли,
кто-ю  из  солдат  сказал,  что  могила  весной  просядет  —  земля-то
мерзлая,  со  снегом,  а  Хведор  Хвомич  заверил,  чти  как  соберутся
55

все  селяне  «до  хутора»,  то  и  перехоронят  старика  со  старухой  и
«всих  братыв  до  миста  свого  определят».  Пожилой,  долговязый
боец  Ланцов  прочел  над  могилой  складную,  тихую  молитву,  и
никто  не  осудил  его  за  это:  покойники-то  старики.  Лишь  Хве-
дор  Хвомич  удивленно  уставился  на  Ланцова  —  червоноармеец,
а  знает  молитвы!  Сам  Хведор  Хвомич  давно  их  забыл,  в  моло¬
дости  в  безбожниках  хаживал  и  стариков  этих  —  пастуха  и  па¬
стушку  —  все  агитировал  иконы  ликвидировать.  Но  они  его  не
послушались...
 ЧАСТЬ  ВТОРАЯ
 Свидание
 И  ты  пришла,  заслышав  ожиданье...
 Я.  Смеляков
 Солдаты  пили  самогонку.
 Пили  торопливо  и  молча,  не  дожидаясь,  когда  сварится  кар¬
тошка.
 Пальцами  доставали  перекисшую  капусту  из  глечика,  хрусте¬
ли,  крякали  и  не  смотрели  друг  па  друга.
 Хозяйка  дома  по  имени  Люся  пугливо  смотрела  в  сторону
солдат,  подкладывала  сухие  ветви  акаций  и  жгуты  соломы  в
печь,  торопилась  доварить  картошку.  Корней  Аркадьевич  Ланцов,
расстилавший  солому  на  полу,  выпрямился,  отряхнул  ладонями
штаны  и  боком  подсел  к  столу:
 —  Налейте  и  мне.
 Борис  сидел  у  печки,  грелся  и  отводил  глаза  от  хозяйки,  во¬
зившейся  рядом.  Старшина  Мохнаков  поднял  с  полу  немецкую  ка¬
нистру,  налил  полную  кружку,  подсунул  ее  Ланцову  и  криво  ше¬
вельнул  углом  рта:
 —  Запыживай,  паря!
 Корней  Аркадьевич  суетливо  оправил  гимнастерку,  будто  ны¬
рять  в  прорубь  собрался.  Судорожно  дергаясь  и  всхлипывая,  вытя¬
нул  самогонку  и  какое-то  время  сидел  оглушенный.  Наконец  на¬
ладилось  дыхание,  и  он  жалко  пролепетал,  убирая  пальцем  слезу:
 —  Ах,  господи!
 Скоро,  однако,  он  приглушил  застенчивость,  оживился,  пы¬
таясь  заговорить  с  солдатами,  со  старшиной.  Но  те  упорно  мол¬
чали  и  глушили  самогонку.  В  избе  делалось  все  труднее  дышать
от  табачного  дыма,  стойкою  запаха  буряковой  самогонки  и  гне¬
тущего  ожидания  чего-то  худого.
 «Хоть  бы  сваливались  скорее,  —  с  беспокойством  думал
взводный,  —  а  то  уж  и  жутко  даже...»
 —  Вы  тоже  выпили  бы,  —  обратился  к  нему  Корней  Ар¬
кадьевич,  —  право,  выпили  бы...  Оказывается,  помогает...
 —  Я  дождусь  еды,  —  отвернулся  к  печи  Борис  и  стал  греть
56

руки  над  задымленным  шестком.  Труба  тянула  плохо,  выбрасы¬
вала  дым  —  видать,  нет  мужика  в  доме.
 Неустойчиво  все  во  взводном,  в  голове  покачивается  и  звенит
еще  с  ночи.  Разбил  он  однажды  сапоги  до  того,  что  остались
передки  с  голенищами.  Подвязал  их  проволокой,  а  когда  хо¬
дить  вовсе  не  в  чем  сделалось,  стянул  сапоги  с  такого  же,  как
он,  молоденького  лейтенанта,  полегшего  со  взводом  в  балке.  Стя¬
нул,  надел  —  и  у  него  начали  стыть  ноги  в  этих  сапогах.  Он
поскорее  сменял  их.  Теперь  вот  такое  ощущение,  будто  весь
он  в  сапоге,  снятом  с  убитого  человека.
 —  Промерзли?  —  спросила  хозяйка.
 Борис  потер  виски  ладонью,  приостановил  в  себе  обморочную
качку  и  взглянул  на  нее  осмысленно.  «Есть  маленько»,  —  хоте¬
лось  сказать  ему,  но  он  ничего  не  сказал,  сосредоточил  разбитое
внимание  на  огне  под  таганком.  По  освещенному  огнем  лицу
хозяйки  пробегали  тени.  И  было  в  ее  маленьком  лице  что-то  как
будто  недорисованное,  подкопчено  лампадками  или  лучиной  де¬
ревенской  было  оно,  и  проступали  отдельные  лишь  черты  лица.
Хозяйка  чувствовала  на  себе  пристальный  и  в  то  же  время
украдчивый  взгляд,  покусывала  припухшую  нижнюю  губу.  Нос
ее  ровный,  с  узенькими  раскрылками,  припачкан  сажей.  Овся¬
ные,  как  определяют  в  народе,  глаза,  вызревшие  в  форме  овся¬
ного  зерна,  прикрыты  загнутыми  ресницами.  Когда  хозяйка  от¬
крывала  глаза,  из-под  ресниц  этих  кукольных  обнажались  тем¬
ные,  вроде  бы  тоже  вытянутые,  зрачки.  По  лицу  хозяйки  метал¬
ся  отсвет  огня,  и  оттого  глаза  делались  загадочно-переменчивы¬
ми,  то  темнея,  то  высветляясь,  и  жили  как  бы  отдельно  от  лица.
Но  из  странных,  как  бы  перенесенных  с  другого,  более  крупного
липа  глаз  этих  не  исчезало  выражение  вечной  печали,  какую
умели  увидеть  и  остановить  на  картинах  древние  художники,  и
оттого  женщины,  ими  созданные,  переживали  себя,  свое  время,
пронзая  душу  человеческую  своей  якобы  загадочностью,  а  на  са¬
мом-то  деле  —  точно  схваченным  умением  достойно  нести  в  себе
страдание  и  как  бы  охранять  остальных  людей  от  него  —  и  все
это  миру  невидимо,  незаметно,  —  лишь  избранным  удалось  по¬
стичь  глубину  женской  печали.
 Борис  умел  верить  в  красивую  выдумку,  но  хозяйка  рушила
картинный  образ,  возникший  в  нем,  своей  обыденностью,  ну
хотя  бы  этим  мазком  сажи  и  особенно  беспокойными  руками.
Она  все  время  пыталась  и  не  могла  найти  им  место.
 Солома  прогорела.  Веточки  акаций  лежали  горсткой  раска¬
ленных  гвоздиков,  и  от  них  шел  сухой  струйный  жар.  Рот  хо¬
зяйки  чуть  приотворился,  руки  успокоились,  глаза  смотрели
устремленно  куда-то  в  пустоту.  Казалось:  тронь  ее  —  и  она,
вздрогнув,  испугается,  закричит,  и  с  нею  даже  дурно  может  слу¬
читься.
 —  Может  быть,  сварилась?  —  сказал  Борис  и  осторожно  до¬
тронулся  до  ее  локтя.
 •—  А?  —  Хозяйка  резко  отступила  в  сторону.  —  Да-да,  сва¬
рилась.  Пожалуй,  сварилась,  —  спохватилась  она.  —  Сейчас  по¬
57

пробуем.  —  Произношение  не  украинское.  И  ничего  в  Люсе  не
напоминало  украинку,  разве  что  платок,  глухо  завязанный,  да
передник,  расшитый  тесьмою.  Но  немцы  научили  здесь  женщин
глухо  повязываться,  прятаться  и  бояться.
 Выдвинув  кочергой  ведерный  чугун  на  край  припечка,  Люся
ткнула  пальцем  в  картофелину,  затрясла  рукою  и  сунула  палец
в  рот.
 Борис  притаенно  улыбнулся  ей,  покачал  головой,  как  бы  про¬
щая  эту  малую  ее  неловкость,  а  на  самом-то  деле  отметив,  что
птица  она  и  впрямь,  видать,  здесь  залетная  —  возле  печи  хозяй¬
ничать  не  обученная.  Прихватив  чугун  солдатской  портянкой,
Борис  отлил  воду  в  лохань,  стоявшую  в  углу  под  рукомойником.
Из  лохани  ударило  тяжелым  паром  прелого  дерева.  Хозяйка  вы¬
нула  палец  изо  рта,  спрятала  руку  под  передник,  потерянно  на¬
блюдая  за  Борисом.
 —  Вот  теперь  налейте  и  мне,  —  поставив  чугун  на  стол,
произнес  лейтенант.
 —  Да  ну-у-у?!  —  громко  удивился  Мохнаков.  —  К  концу
войны,  глядишь,  и  вы  с  Корнеем  обстреляетесь!  —  И  опять  ше¬
вельнулся  угол  рта  старшины,  будто  подкова  одним  концом  разо¬
гнулась.
 Борис  даже  не  посмотрел  на  своего  помкомвзвода.
 —  Подвинься-ка!  —  двинул  он  в  бок  Шкалика.
 Шкалик  ужаленно  подскочил  и  чуть  не  упал  со  скамейки.
 —  Напоили  мальчишку!  —  буркнул  Борис,  не  обращаясь  ни
к  кому.  —  Садитесь,  пожалуйста,  —  позвал  он  Люсю,  прижав¬
шуюся  спиной  к  остывающему  шестку  и  все  еще  прячущую  руку
под  передником.
 —  Ой,  да  что  вы!  Кушайте,  кушайте!  —  почему-то  испуга¬
лась  хозяйка,  суетливо  шаря  по  платку  и  по  груди.
 —  Н-не,  девка,  не  отказывайся!  —  распевно  завел  Паф-
нутьев.  —  Садись,  не  моргуй  солдатской  едой.  Мы  худого  тебе
не  сделаем.  Мы...
 —  Да  хватит  тебе!  —  Борис  похлопал  рукой  по  скамейке,  с
которой  услужливо  сошел  Пафнутьев.  —  Я  вас  прошу.
 —  Хорошо,  хороню!  —  Люся  застыдилась,  что  ее  упраши¬
вают  и  лейтенант  вроде  бы  даже  на  солдата  рассердился.  —
Я  сейчас,  одну  минутку...
 Она  исчезла  в  чистой  половине,  прикрытой  створчатой  дверью,
и  скоро  возвратилась  оттуда  без  платка  и  передника.  У  нее  была
коса,  уложенная  на  затылке.  Легкий  румянец  выступил  на  блед¬
ном  лице  ее.  Не  ко  времени  и  не  к  месту  она  тут,  среди  грязных,
мятых  и  сердитых  солдат,  думалось  ей,  и  она  стеснялась  себя.
 —  Напрасно  вы  здесь  расположились,  —  скованно  загово¬
рила  Люся  и  пояснила  Борису:  —  Просила,  просила,  чтоб  про¬
ходили  туда,  —  махнула  она  на  дверь  в  чистую  половину.
 —  Давно  не  мылись  мы,  —  сказал  Карышев,  а  его  односель¬
чанин  и  кум  Малышев  добавил:
 —  Наоставляем  трофеев.
 Старшина  налил  всем  и  Люсе  тоже.  Стали  чокаться.  Зазве¬
68

нели  кружки,  банки,  звякнул  стакан,  из  деликатности  остав¬
ленный  Люсе.  Она  подолгда"а  с  поднятым  стаканом  —  не  ска¬
жет  ли  чего  командир.  Он  ничего  не  говорил,  и  Люся,  потупив¬
шись,  вымолвила  сама:
 —  С  возвращением  вас...  —  Отвернулась  к  кечке.  —  Мы  так
вас  долго  ждали.  Так  долго...  —  Она  говорила  тихо,  почти
шепотом,  и  потому,  хможеа  быть,  угадывалась  глубоко  затаенная
горесть  и  даже  виноватость  в  чем-то.  Она  смолкла  на  полуслове,
и  военные  ждали,  что  сейчас  вот  она  и  облегчит  свою  душу,  все
им  обскажет.  Но  Люся,  отвернувшись,  покусала  губу,  переборов
что-то  в  себе  и  отчаянно,  в  один  дух  выпила  самогонку.
 —  Вот  это  по-нашенски’  Вот  видно,  что  рада!  —  как  бы  во¬
все  закрывая  пути  к  тяжести,  которая  поднималась  со  дна
Люсиной  души  и  которой  все  тут  не  хотели  знать,  опасались
ее,  потому  что  и  сами  хотели  забыть  о  тяжестях,  отдохнуть  от
них,  загудел  добродушно  и  освобожденно  Карышев,  протягивая
комок  американской  колбасы  на  кончике  складешка  и  наспех
ободранную  картофелину.  Шкалик  хотел  опередить  Карышева  и
допрежь  его  услужить  молодой  хозяйке,  да  уронил  картошку.
Ему  в  ширинку  накрошилось  горячее,  он  забился  было,  но  тут
же  испуганно  сжался.  Взводный  с  досадою  отвернулся.  Шкалик
стряхнул  горячее  в  штанину,  и  ему  сделалось  лучше.
 Человек  этот,  Шкалик,  был  непьющий.  Еще  Борис  и  Корней
Аркадьевич  непьющие,  оттого  чувствовали  они  себя  иной  раз
бросовыми  людьми  и  не  такими  прочными  бойцами,  4  как  все
остальное  воинство,  которое  большей  частью  тоже  пило  «для  суг¬
рева»,  ко  умело  как-то  внушить  свою  полную  отчаянность  и  за-
бубенносгь.  Русский  мужик  очень  любит  нагонять  на  себя  от¬
чаянность,  и  посему  и  привирает  подчас  совершенно  безгрешно
насчет  баб  и  выпивки.  Пил  сильно,  но  пе  пьянел  лишь  старши¬
на,  добывая  где-то  даже  в  безлюдных  местах  горячку  всяких
видов,  и  возле  него  всегда  крутился  услужливый,  падкий  на  дар¬
мовщину  кум-пожаркик  Пафнутьев.  Малышев  и  Карышев  пива¬
ли  редко,  зато  уж  обстоятельно.  Получая  сбои  сто  граммов,  они
сливали  их  во  флягу  и,  накопив  литр,  а  то  и  более,  дождавшись
благой,  затишной  [ушнуты,  устраивались  па  поляне  либо  в  хате
какой,  неторопливо  пили,  чокаясь  друг  с  другом,  и  ударялись  в
воспоминания,  «советовались»,  как  объясняли  они  эти  свои
беседы.  Потом  пели:  Карышев  басом,  Малышев  —  дискантом.
 За  ле-е-сом  солнце  вы-ва-сия-а-ало,
 Гы-де  черы-най  во-ера-а-ан  про-кы-рпча-а-ал,
 Пы-рашли  ча-сы,  пы-рашли-иуи  ми-ину-у-уты-ы-ы,
Кавды-ы  зы  девчо-е-енкой  я-а-а  гу-ля-а-а-ал...
 —  Откуль  будешь,  дочка?  —  лез  с  вопросом  к  Люсе  любя¬
щий  всех  людей  на  свете  Карышев,  раскрасневшийся  от  выпис¬
ки.  —  По  обличью  и  говору  навроде  русская?
 И  Малышев  собирался  вступить  в  разговор,  но  взводный  упре¬
дил  его:
 —  Дайте  человеку  поесть!
 —  Да  я  могу  и  есть  и  говорить.  —  Люся  радовалась,  что
59

солдаты  сделались  ближе  и  доступней,  что  разговор  принял  обыч¬
ное  застольное  направление.  Один  лишь  старшина  ощупывал
ее  потаенным  взглядом.  О  г  этого  всепонимающего,  налитого  тя¬
жестью  взгляда  ей  становилось  не  по  себе.  —  Я  не  здешняя.
 —  Л-а.  То-то  я  и  гляжу:  обличье...  Не  чалдонка,  случаем?  —
все  больше  мягчея  лицом,  продолжал  расспрашивать  Карышев.
 —  Не  знаю.
 —  Вот  ге  раз!  Безродная,  что  ли?
 —  Ага.
 —  A-а.  Тогда  иное  дело.  Тогда,  конечно...  Судьба,  она,  брат,
такое  может  с  человеком  сотворить...
 Взводный  души  не  чаял  в  этих  двух  алтайцах-кумовьях,  ко¬
торые  родились,  жили  и  работали  в  самой  красивой  на  свете,  по
их  заверению,  алтайской  деревне  Ключи.  Не  сразу  понял  и  при¬
нял  этих  солдат  Борис.  Поначалу,  когда  пришел  во  взвод,  каза¬
лись  они  ему  тупицами,  он  даже  раздражался,  слушая  подко¬
вырки  и  насмешки  их  друг  над  другом.  Карышев  был  рыжий.
Малышев  лысый.  Эти-то  два  отличия  они  и  использовали  предме¬
тами  для  шуток.  Стоило  снять  Карышеву  пилотку,  как  Малышев
начинал  зудеть:  «Чего  разболокся?  Взбредет  в  башку  германцу,
что  русский  солдат  картошку  варит  на  костре,  —  и  зафитплит
из  орудья!о
 Карышев,  при  всем  своем  добродушии  и  совершенной  вроде
бы  неспособности  к  шуткам,  не  отказывал  себе,  однако,  в  удо¬
вольствии  разыграть  любимого  кума.  Он  срывал  пучок  травы  и
бросал  на  лысину  Малышеву:  «Блестишь  на  всю  округу!  Фриц
подумает  —  миномет  тута  —  и  накроет!»
 Солдаты  впокат  валились,  слушая  перебранку  первого  и  вто¬
рого  пулеметных  ноглеров.  А  Борис  думал:  «До  чего  же  отупеть
надо,  чтобы  радоваться  таким  плоским  да  и  неловким  для  пожи¬
лых  людей  насмешкам».  Но  постепенно  привык  он  к  людям,  к
войне  и  стал  их  видеть  и  понимать  по-другому  и  ничего  уж  не¬
ловкого  в  солдатских  шутках  не  находил.
 Воевали  алтайцы,  как  работали,  без  суеты  и  злобы.  Воевали
по  необходимости,  да  основательно.  В  «умственные  разговоры»
встревали  редко,  но  уж  если  встревали  —  слушай!
 Как-то  Карышев  срубил  под  корень  Ланцова  Корнея  Аркадь¬
евича,  впавшего  в  рассуждения  насчет  рода  людского.  «Всем  ты
девицам  по  серьгам  отвесил:  и  ученым,  и  интеллигентам,  и  ра¬
бочим  в  особенности,  потому  как  сам  из  рабочих  и  главнее  всех
сам  себе  кажешься.  А  всех  главнее  на  земле  крестьянин-хлебо¬
пашец!  У  него  есть  все:  земля!  У  него  и  будни,  и  праздники
в  ней.  Отбирать  ему  ни  у  кого  ничего  не  надобно.  А  вот  у
крестьянина  от  веку  норовят  отнять  хлеб.  Германец,  к  слову,
отчего  воюет  и  воюет?  Да  оттого,  что  крестьянствовать  разучил¬
ся  и  одичал  без  земляной  работы.  Рабочий  класс  у  него  машины
делает  и  порох.  А  машины  и  порох  жрать  не  будешь!  Вот  он  и
лезет  везде,  зорит  крестьянство,  землю  топчет  и  жгет,  потому
как  не  знает  цену  ей.  Его  бьют,  а  он  лезет!  Его  бьют,  а  он
лезет!»
 60

Карышев  сидел  нынче  за  столом  широко,  ел  опрятно  и  с  хит¬
роватой  мудрецой  поглядывал  на  Корнея  Аркадьевича.  Гимна¬
стерку  пулеметчик  расстегнул,  пояс  отвязал,  был  широк  и  домо¬
вит.  Картошку  он  чистил  брюшками  пальцев  и,  раздев  ее,
безмундирную,  незаметно  подсовывал  Люсе  и  Шкалику,  все  при
этом  видя  за  столом,  соблюдая  порядок,  не  упуская  нити  раз¬
говора  и  колебаний  настроения  среди  застолья.  Совсем  опьянел
Шкалик,  шатался  на  скамейке  и  ничего  не  ел.  Нес  капусту  в
рот,  да  не  донес,  всю  на  гимнастерку  развесил.  Карышев  трях¬
нул  на  нем  гимнастерку,  ленточки  капусты  сбросил  на  пол.
Шкалик  тупо  следил  за  его  действиями  и  вдруг  ляпнул:
 —  А  я  из  Чердынского  району!..
 —  Ложился  бы  ты  спать,  из  Чердынского  району,  —  завор¬
чал  отечески  Карышев  и  показал  Шкалику  на  солому.
 —  Не  верите?  —  Шкалик  жалко,  по-ребячьи  лупил  глаза.
Да  и  был  он  еще  парнишкой  —  прибавил  себе  два  года,  чтобы
поступить  в  ремесленное  училище  и  получать  бесплатное  пита¬
ние,  а  его  в  армию  забрали  —  и  оказался  Шкалик  на  фронте,
в  пехоте.
 — 	Есть  такое  место  на  Урале,  —  продолжал  настаивать  Шка¬
лик,  готовый  вспылить  или  заплакать.  —  Там  знаете  какие
дома?!
 —  Большие!  —  хмыкнул  Пафнутьев  —  мужичонка  прицепи-
стый,  всем  недовольный.
 — 	Ры-разные,  а  не  большие,  —  поправил  его  Шкалик,  —  и
что  тебе  наличники,  и  что  тебе  ворота  —  все  из...  изрезанные,
изукрашенные...  И  еще  там  купец  жил  —  рябчиками  торговал...
ми...  мильены  нажил...
 —  Он  не  дядей  тебе,  случайно,  приходится?  —  продолжал
расспрашивать  Пафнутьев,  и  Люся  чувствовала  —  не  по-хоро¬
шему  он  парнишку  подъедает.  Шкалик  ничего  разобрать  не  мог,
охотно  беседовал.
 —  Не-е,  мой  дядя  конюхом  состоит.
 —  А  тетя  конюшихой?
 —  Тетя?  Тетя  —  конюшихой.  Смеетесь,  да?  —  Шкалик  про¬
шелся  по  застолью  налитыми  горем  глазами,  захлопал  прямыми
и  белыми,  как  у  поросенка,  ресницами.  —  У  нас  писатель  Ре¬
шетников  жил!  —  звонко  закричал  Шкалик  и  стукнул  кулачиш¬
ком  по  столу.  —  «Подлиповцы»  читали?  Это  про  нас...
 —  Читали-читали...  —  начал  успокаивать  его  Корней  Ар¬
кадьевич.  —  Пила  и  Сысойка,  девка  Улька,  которую  живьем  в
землю  закопали...  Все  читали.  Пойдем-ка  спать.  Пойдем  баинь¬
ки.  —  Он  подхватил  Шкалика,  поволок  его  в  угол,  на  солому,
а  Пафнутьеву  бросил:  —  До  чего  ты  ржавый  крючок!
 —  Во!  —  кричал  Шкалик.  —  А  они  не  верят!  У  нас  еще
копей  разводили!..  Графья  Строгановы  ..
 —  И  откуль  в  таком  маленьком  человеке  столь  памяти?  —
развел  руками  Пафнутьев.
 —  Хватит!  —  прикрикнул  Борис.  —  Дался  он  вам...
 —  Я  сурьезно...
 61

Все  в  Борисе  одрябло,  даже  голос.  В  паутинистом  сознании
путались  предметы,  лица  солдат,  ровно  бы  выцветшие,  подер¬
нутые  зыбкой  пеленой.  Сонная  тяжесть  давила  на  веки,  рас¬
слабляла  мускулы,  даже  руками  двигать  было  тяжело.  «Ухо¬
дился!  —  вяло  подумал  Борис.  —  Больше  не  надо  выпивать...»
Он  начал  есть  капусту,  попил  холодной  воды  и  почувствовал
себя  тверже.
 Старшина  покуривал,  пуская  дым  в  потолок,  и  все  так  же
отдаленно  улыбался,  кривя  угол  рта.
 —  Извините!  —  сказал  хозяйке  Борис,  как  бы  проснувшись,
и  пододвинул  к  ней  банку  с  американской  колбасой.  Он  все
время  ловил  на  себе  убегающий  взгляд  до  невзаправдашности
красивых  глаз.  Будто  с  экрана,  издалека  глядела  она,  и  то  тем¬
нело,  то  прояснялось  ее  лицо.  —  Держу  при  себе,  как  ординар¬
ца,  хотя  мне  он  и  не  положен,  —  пояснил  Борис  насчет  Шка¬
лика,  чтобы  хоть  о  чем-то  говорить  и  не  пялиться  на  хозяйку.—
Горе  мне  с  ним:  ни  починиться,  ни  сварить...  и  все  теряет..«
В  запасном  полку  отощал,  куриной  слепотой  заболел.
 —  Зато  мягкосердный,  добренький,  —  неожиданно  вставил
Мохнаков,  глядя  в  потолок  и  как  бы  ни  к  кому  не  обращаясь.
Взгляд  и  лицо  Мохнакова  совсем  затяжелели,  в  горле  его  ржа
появилась.  Помкомвзвода  почему-то  недобро  подъедал  взводного.
Солдаты  насторожились  —  никогда  такого  не  было.  Старшина,
как  родимый  тятя,  опекал  и  берег  лейтенанта.  И  вот  что-то  про¬
изошло  между  ними.  Ну,  произошло  и  произошло,  разбирайтесь
потом,  а  сейчас,  в  этой  хате,  при  такой  молодой  и  ладной  хо¬
зяйке,  после  ночного  побоища  всем  хотелось  быть  добрыми  и
хорошими.  Ланцов,  Карышев,  Малышев,  даже  Пафнутьев  укор-
но  поглядели  на  своих  командиров  и  отвернулись  хмурые,  пот¬
чуя  друг  дружку  и  как  бы  не  замечая  помкомвзвода.
 Борис  не  отозвался  на  выпад  старшины  и  не  прикасался
больше  к  кружке  с  самогонкой.  Солдаты  за  это  сразу  его  при¬
ветили,  по  опыту  жизни  ведая  —  чарка  была  и  остается  пока
самым  надежным  оружием  в  примирении  людей.  Даже  Ланцов
разошелся  и  пьяно  лип  к  лейтенанту  с  просьбой  выпить.
 Родом  Ланцов  из  Москвы.  В  детстве  на  клиросе  пел,  а  потом
к  атеистически  настроенному  пролетариату  присоединился,  ра¬
ботал  в  крупном  издательстве,  где,  не  жалея  времени  и  головы,
прочел  без  разбора  множество  всякой  литературы,  отчего  при¬
вержен  сделался  к  пространным  рассуждениям.
 —  Ах,  Люся,  Люся!  —  схватившись  за  голову,  долговязно
раскачивался  Ланцов  и  артистично  замирал,  прикрыв  глаза.  —
Что  мы  повидали!  Одной  ночи  на  всю  жизнь  хватит...
 «Прямо  как  на  сцене!  —  морщился  Борис.  —  Будто  он  один
насмотрелся».
 Пересиливая  раздражение,  Борис  положил  руку  на  плечо
солдата:
 —  Корней  Аркадьевич,  ну  что  вы,  ей-богу!  Давайте  о  чем-
нибудь  другом.  Споемте?  —  нашелся  взводный.
 Звенит  зва-ано-ок  насче-о-от  поверки,
 62

Ланцов  из  за-я-амка  у-ю  божа-а-а-ал...  —
охотно  откликнувшись,  заорал  Пафнутьев.
 Но  Корней  Аркадьевич  прикрыл  рот  тощей  ладонью:
 —  Насчет  Ланцова  потом.  Говорить  хочу.  Я  долго  молчал,
Я  все  думал,  думал  и  молчал.  —  Взводный  чуть  заметно  улыб¬
нулся  солдатам,  пусть,  мол,  потешится  человек.  —  Я  сегодня
думал.  Вчера  думал.  Ночью,  лежа  в  снегу,  думал:  неужели  та¬
кое  кровопролитие  ничему  не  научит  людей?  Эта  война  должна
быть  последней!  Послед-ней!  Или  люди  не  достойны  называться
людьми!  Недостойны  жить  на  земле!  Недостойны  пользоваться
се  дарами,  жрать  хлеб,  картошку,  мясо,  рыбу,  коптить  небо.
Прав  Карышев,  сто  раз  прав  —  одна  истина  свята  на  земле:
материнство,  рождающее  жизнь,  и  труд  хлебопашца,  вскармли¬
вающий  ее.  Все  остальное  —  вымысел  дармоедов...
 —  Стоп,  военный!  —  хлопнул  по  столу  рукой  Мохнаков  и
поймал  на  лету  ложку.  —  Хорошо  ты  говоришь,  да  под  окно*!
дежурный  с  колотушкой  ходит...  —  Мохнаков  со  значением  гля¬
нул  на  Пафнутьева,  сунул  ложку  за  валенок.  —  Иди  на  улку,
прохладись  да  пописать  не  забудь  —  оттуда  умственность  oi  ка¬
нет,  —  похлопал  ои  себя  по  лбу.
 Люся  очнулась,  перевела  взгляд  на  Ланцова,  на  старшину,
и  видно  было,  как  ей  жаль  солдата,  которого  зачем-то  так  грубо
оборвал  старшина  и  обидно  подковыривал  лейтенант.
 —  Простите!  —  склонился  в  ее  сторону  Корней  Аркадьевич.
Он-то  чувствовал  отзывчивую  душу.  —  Простите!  —  церемонна
поклонился  застолью  Ланцов  и,  хватаясь  за  стены,  вышел
хаты.
 —  Во,  артист!  Ему  б  комедь  представлять  в  тиятре,  я  ож
в  пехоте!  —  засмеялся  Пафнутьев.
 Большеголовый,  узкогрудый,  с  тонкими  длинными  ногами,
бывший  пожарник  походил  на  гриб,  растущий  в  наземе.  Злой,
хитрый,  ловкий  солдат  Пафнутьев.  И  ссе-таки  лучше  б  его  вс
взводе  не  было.
 Мохнаков  выпил  самогона,  налил  Пафнутьеву,  дождался.,
когда  тот  выпьет,  и  показал  ему  желтую  от  табака  дулю.
 —  Запыжь  ноздрю!  —  Старшина  прищурился  и,  словно  кашку
скармливал  дитяте,  поинтересовался:  —  Ты  ведь  не  слышал?
миленочек-псжарничек,  чего  тут  баял  чернокнижник?  Не  слы
шал,  правда?
 —  Ни  звука.  Я  ж  песню  пел,  —  подмигнул  старшине  бестия
Пафнутьев  и  как  ни  в  чем  не  бывало  грянул  дальше:
 Ра-яа-аеой  с  трав-вы-ы-ы-ы-и  ин  ую-умывался-а-а-а-а,
Ма-лп-илнллся-а  бо-о-огу  на-а-а  васто-о-о-ок...
 Неожиданно  зашевелился  Шкалик,  взнялся  на  корточки,  кв’
редохнул  и  с  трудом  проделал  следующую  операцию:  сел  на  со-’
лсме,  севши,  он  поморгал,  покачался  и,  высмотрев,  чего  ему
надо,  потянулся  к  банке.
 —  Не  цапай  чужую  посудину!  —  рыкнул  на  него  старшина
и  сунул  ему  чью-то  кружку.  —  Нажрись  да  сии!
 Шкалик  понес  ко  рту  кружку  и  не  донес,  повело  его.
 63

—  Марш  на  улицу!  —  звонко  скомандовал  Борис  и,  когда
Шкалик,  зажав  рот,  хватил  лбом  в  дверь  и  вывалился  наружу,
прошипел:  —  Свинство  какое!  —  Он  покраснел,  отвернулся  от
хозяйки,  уставился  на  старшину.  Тот  ухмыльнулся,  затем  скучно
зевнул,  стал  царапать  ледок  на  стекле  и  опять  чему-то  зага¬
дочно  заулыбался.
 —  Чего  тут  смешного,  не  понимаю?!  —  раздраженно  пожал
плечами  Борис.
 —  Да  что  вы?  Если  из-за  меня,  так  я  всякого  навидалась...  —
пыталась  направить  все  на  прежний  застольный  лад  и  ликвиди¬
ровать  неловкую  заминку,  заговорила  Люся.  —  Подотру.  Не  сер¬
дитесь  на  мальчика.  —  Она  хотела  идти  за  тряпкой,  но  Кары-
шев  придержал  ее,  подтер  на  полу  соломою.  Выбросив  на  улицу
клок  соломы,  привел  Шкалика,  умыл  его  под  рукомойником,
пристроил  к  стене  на  подстилку,  укрыл  шинелью  и,  когда  Шка¬
лик  с  мучительным  облегчением,  простонав,  уснул  снова,  Кары-
шев  водворился  за  стол,  прибрал  на  нем  маленько:  пустую  по¬
суду,  очистки  смел  в  порожний  котелок,  мокро  пришлепал  тря¬
пицей,  калил  себе,  товарищам  и  молча,  как  самому  балованному
дитю,  подсунул  локтем  «незаметно»  Люсе  нарядную  банку  с
американской  колбасой  и  нашу  голую  банку  с  повидлом,  про¬
шептав  при  этом  поощрительно:
 —  Ты  ешь  знай,  ешь...
 И  Люся  стала  есть  колбасу,  а  солдаты,  которые  могли  и  хо¬
тели,  снова  выпили,  и  старшина  выпил,  но  не  закусил  ничем.
 —  А  у  меня  сало  есть!  —  обрадованно  вспомнила  Люся.  —
Хотите  сала?
 —  Хотим  сала!  —  быстро  повернулся  к  ней  старшина,  на¬
гловато  щурясь.  —  И  еще  кое-чего  хотим,  —  бросил  он  с  ухмыл¬
кой  вдогонку  быстро  снявшейся  с  места  Люсе.
 Пафнутьев,  подпершись  ладонью,  тянул  тоненько  песню  про
Ланцова,  который  из  замка  убежал.  Немало  унижали  в  жизни
Пафнутьева,  особенно  в  тыловой  части.  Кукиш  старшины  поч
нос  вроде  бы  и  пустяк,  да  все  же  царапнул  душу.  Раскисли
глаза  у  бывшего  начальника  пожарной  дружины.
 —  Жалостливость  наша,  —  промямлил  Пафнутьев.  И  все  по¬
няли  —  это  он  не  только  о  себе,  но  и  о  Корнее  Аркадьевиче.  —
Вот  я...  обутый,  одетый,  в  тепле  был,  при  должности  и  ужасти
никакой  не  знал...
 Мохнаков  навис  глыбою  над  столом,  начал  шарить  по  кар¬
манам,  чего-то  отыскивая.  Вытащил  железную  пуговицу,  под¬
бросил  ее,  поймал  и  решительно  вышел  из  избы,  тяжелее  обыч¬
ного  косолапя.  Как-то  подшибленно  стал  ходить  старшина  —
заметили  солдаты,  и  чаще  подбрасывал  пуговицу  или  монету,
и  не  ловил  ее  игриво,  а  прямо  гаки  выхватывал  из  пространства.
Одно  время  начал  старшина  вместо  обыкновенных  игрушечных
предметов  синенькой  немецкой  гранатой  баловаться.  Граната  на¬
подобие  пасхального  яичка  —  веселенькая  такая  штука.  Войны
зароптали  и  дали  отпор  старшине:  если,  дескать,  тсб°  охота,
чтоб  поотрывало  кой  чего,  так  жонглируй  вдали,  а  нам  все,  что
 64

с  собой  носим,  —  до  дому  сохранить  желательно  и  бабам  в
целости  доставить.
 В  хату  возвратился  Ланцов  и  мотнул  головой  Борису.
 Взводный  подпрыгнул,  уронил  скамью  и,  разбежавшись,  пнул
дверь.
 В  потеках  сеней  наткнулся  на  Малышева.  Тот  не  мог  найти
скобу  и  пьяненько  бормотал:  «Эк,  эк,  затворилась!  Я  те  все  окна
перешшэлкаю,  пере-шшеэл-каю!  Че  ты  думаешь?!»
 Борис  втолкнул  Малышева  в  хату,  прислушался.  В  темном
углу  сеней  слышалась  возня,  хрипел  кто-то  задушенно,  и  слы¬
шался  срывающийся  голос:  «Не  нужно!  Да  не  надо  же!  Да  что
вы?!  Товарищ  старшина...  Товарищ...»
 —  Мохнаков!
 Стихло.  Из  темноты  возник  старшина,  придвинулся,  тяжело
и  смрадно  дыша.
 —  Выйдем  на  улицу!
 Старшина  помедлил  и  нехотя  шагнул  впереди  Бориса,  не  за¬
быв  пригнуться  у  притолоки.  Они  стояли  один  против  другого.
Ноздри  старшины  посапывали,  вбирая  студеный  воздух.  Борис
подождал,  пока  стукнет  дверь  хаты.
 —  Чем  могу  служить!  —  придвинулся  к  лейтенанту  Мохна¬
ков.  Он  уже  не  сипел  ноздрями,  но  дыхание  его  все  еще  сби¬
валось.
 —  Вот  что,  Мохнаков!  Если  ты...  Я  тебя  убью!  Пристрелю.
Понял?
 Старшина  отступил  на  шаг,  смерил  лейтенанта  взглядом  с
ног  до  головы:
 —  Стрелок  какой  нашелся!
 —  Какой  есть.
 —  Оконтузило  тебя  гранатой,  вот  ты  и  лезешь  на  стены,  —
вяло  и  укоризненно  молвил  старшина,  явно  стараясь  сменить
и  тон  и  тему  разговора.  Но  уйти  в  сторону  не  давал  настырным
вдруг  сделавшийся  лейтенант:
 —  Ты  знаешь,  что  меня  оконтузило.
 Старшина  запахнул  полушубок,  осветил  взводного  фонари¬
ком.  Тот  не  зажмурился,  не  отвел  взгляда.  Изветренные  губы
лейтенанта  кривило  судорогой.  В  подглазьях  темень  от  земли
и  бессонницы.  Глаза  в  красных  прожильях,  шея  скособочилась  —
натер  шею  воротом  шинели,  а  может,  старая  рана  воспалилась.
Стоит,  пялит  зенки  школьные,  непорочные.
 —  По-нят-но!  Спа-си-бо!  —  Мохнаков  понял  —  этот  лупо¬
глазый  Боречка,  землячок  его  родимый,  которым  он  верховодил
и  за  которого  хозяйничал  во  взводе,  убьет!  Никто  не  осмелится
поднять  руку  на  старшину,  а  этот...
 —  Х-хэ,  стрелок  какой!  —  повторил  старшина  и  нервно  рас¬
смеялся,  не  зная,  что  еще  добавить  такое  дерзкое.  В  руке  был
фонарик,  и  он  подбросил  его.  Светлое  пятнышко  взвилось,  уда¬
рилось  в  ладонь  и  погасло.  Старшина  поколотил  фонарик  о  ко¬
лено.  Фонарик  поморгал,  загорелся.  Мохнаков  еще  раз  придви¬
нул  огонек  к  Лицу  Бориса,  будто  подпалить  хотел  едва  наметив-
 5  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 65

шуюся  бороденку.  «Ну,  смотри,  паря!»  —  предупреждали  глаза
старшины  .из  темноты,  а  вслух  он  громко,  с  вызовом  бросил:  —
Я  ночую  в  другой  избе.  Пооблевались  все  вы  тут,  пообдела-
лись...  —  И  пошел,  освещая  себе  дорогу  пятнышком.  —'  Кати¬
тесь  все  вы...  —  донеслось  уже  издали  зло  и  одиноко.
 Борис  прислонился  спиной  к  косяку  двери.  Его  подтачивало
изнутри.  Губы  свело,  в  теле  слабость,  давило  на  уши  и  пузыри-
лрсь,  лопалось  что-то  а  них.  «Кто  же  так  гранату  бросает?»  —
вспомнилось  Борису.  Он  сглотнул  слюну.  В  ушах  прохрустело
и  отворилось.  Два  острых  тополя,  стоявших  против  дома,  в  скве¬
рике,  отчетливо  виделись.  Голые,  в  веник  собранные,  они  были
недвижны,  угольно-черны.  Подрост  за  ними  —  вишенник  или
терновые  кусты  —  клубился  немыми  и  тоже  угольно-черными
взрывами.  Звезды  на  небе  расколоты,  рассыпаны,  сколки  звезд
светились  беспокойно,  мерзло.  По  улицам  метались  огни  ма¬
шины,  вякали  гармошки,  всплескивался  хохот,  скрип  подвод
слышался  —  работал  похоронный  обоз,  где-то  безостановочно  и
напуганно  лаяла  уже  охрипшая  собака.
 «Ах  ты,  Мохнаков,  Мохнаков!»  —  Борис  опустился  на  поро¬
жек  сеней,  засунул  руки  меж  коленей,  мертво  уронил  голову.
 Лай  собаки  отдалился...
 —  Вы  же  закоченели,  товарищ  лейтенант!  —  послышался
голос  Люси.  Она  нащупала  Бориса  на  порожке  и  мягко  провела
ладонью  по  его  затылку.  —  Шли  бы  в  хату.
 Борис  передернул  плечами,  открыл  глаза.  Поле  в  язвах  воро¬
нок;  старик  и  старуха  возле  картофельной  ямы;  огромный  че¬
ловек  в  пламени;  хрип  танков  и  людей;  лязг  осколков;  огнен¬
ные  вспышки;  крики  —  все  это  скомкалось,  отлетело,  и  дер¬
гающееся  возле  самого  горла  сердце,  постояв  на  мертвой  точке,
опало  на  свое  место.
 —  Меня  Борисом  зовут,  —  возвращаясь  к  самому  себе,  вы¬
дохнул  с  облегчением  взводный,  —  какой  я  вам  товарищ  лей¬
тенант!
 Он  отстранился  от  двери,  не  понимая,  отчего  колотится  в
нем  и  сознание  все  еще  наклонное  какое-то,  скользкое,  точно
по  ледяной  катушке,  катятся  по  нему  обрывки  видений  и  опа¬
дают  за  остро  отточенную,  но  неуловимую  грань.  С  трудом  еще
воспринималась  явь  —  эта  ночь,  наполненная  треском  мороза,
шумом  отвоевавшихся  людей,  скрипом  подвод  похоронного  обо¬
за,  и  эта  женщина  с  театральными,  неправдашними  глазами,
зябко  прижавшаяся  к  косяку  двери.
 —  Как  тихо!  Все  остановилось.  Прямо  и  не  верится...  Вам
принести  шинель?
 —  Нет,  к  чему?  —  не  сразу  отозвался  Борис.  Он  старался
не  встречаться  с  нею  взглядом.  —  Пойдемте  в  избу,  а  то  бол¬
товни  не  оберешься...
 —  Да  уж  свалились  почти  все.  Вы  долго  сидели.  Я  уж  бес¬
покоиться  начала...  —  Люся  прервалась,  перехватила  воротни¬
66

чок  у  горла.  —  Корней  Аркадьевич  все  разговаривает  сам  с  со¬
бой.  Занятный  человек!..  —  Она  хотела  и  не  решалась  о  чем-то
спросить.  —  А  старшина.,,  вернется?
 —  Нет!  —  преодолевая  замешательство,  коротко  ответил
взводный,  и  Люся  сразу  оживилась,  заспешила.
 —  В  избу!  —  нашаривая  скобу,  смеялась  она.  —  Я  уж  от¬
выкла.  Все  хата,  хата,  хата...  —  Она  отчего-то  не  открывала
дверь  сразу.  Борис  уперся  в  ее  спину  руками  —  под  тонким
ситцевым  халатом  почувствовал  неожиданно  сильные  лопатки,
что-то  еще  кругленькое  под  пальцы  угодило  —  пуговка!  —  дога¬
дался  он  и  смешался.  Люся  поежилась,  заскочила  в  хату.  Борис
вошел  следом  и  сразу  рванулся  к  печи,  охватил  ее,  прижался
грудью  к  нагретому  боку  и  скоро  ощутил  слабость  в  коленях,
тело  тоже  стало  обмякать,  он  опустился  на  приступок  печи,  на¬
чал  сдирать  присохшие  к  ногам  сапоги.
 В  хате  жарко  и  душно.  Подтопок  резво  потрескивал.  Горели
в  нем  сосновые  добрые  поленья,  раздобытые  где-то  солдатами.
Сзади  подтопка,  вмурованный  в  кирпичи,  сипел  по-самоварному
бак  с  водою.  Взводный,  с  треском  выдрав  из  сапог  портянки,
искал,  куда  бы  их  пристроить  посушить,  но  все  уже  было  заве¬
шано  пожитками  солдат,  по  кухне  расплылась  хомутная  прель.
Люся  мимоходом  отняла  у  Бориса  портянки,  приладила  их  на
поленья  возле  дверцы  подтопка.
 Ланцов  качался  за  столом,  клевал  носом.
 —  Ложились  бы  вы,  Корней  Аркадьевич!  —  Борис  повер¬
нулся  спиной  к  подтопку,  чтобы  не  видеть  возившуюся  у  двер¬
цы  хозяйку,  и  ощущал,  как  распускается,  вянет  его  нутро  от
прокаленных  кирпичей.  —  Все  уж  спят,  и  вам  пора.
 —  Варварство!  Идиотство!  Дичь!  —  будто  не  слыша  Бориса,
философствовал  Ланцов.  —  Глухой  Бетховен  для  светлых  душ
творил,  а  фюрер  под  его  музыку  заставил  маршировать  своих
пустоголовых  убийц!  Нищий  Рембрандт  кровью  своей  писал
бессмертные  картины.  Геринг  шедевры  уворовал.  Когда  при¬
прет  —  он  их  в  печку...  И  откуда  это?!  Чем  гениальнее  про¬
изведение  искусства,  тем  сильнее  тянутся  к  нему  головорезы!
Так  вот  и  к  женщине!  Чем  она  прекраснее,  тем  больше  хочется
лапать  ее  насильникам...
 «Как  бы  он  чего  не  ляпнул?!»  —  всполошился  Борис  и  по¬
спешно  оборвал  Корнея  Аркадьевича:
 —  Может,  все-таки  хватит?  Хозяйке  отдыхать  надо.  Мы  и
так  обеспокоили.
 —  Что  вы,  что  вы?  —  появилась  из-за  печки  Люся,  вытря¬
хивая  какую-то  тряпку.  —  Даже  и  не  представляете,  как  ра¬
достно  видеть  и  слышать  своих!  Да  и  говорит  Корней  Аркадье¬
вич  человеческое.  Мы  тут  отучились  уж  от  людских-то  слов.
 Корней  Аркадьевич  поднял  голову,  с  натужным  вниманием
уставился  на  Люсю.
 —  Простите  старика.  —  Он  потискал  костлявыми  пальцами
обросшее  лицо.  —  Напился,  как  свинья!  И  вы,  Борис,  простите.
Ради  бога!  —  уронив  голову  на  стол,  он  пьяненько  всхлипнул.
5*
 67

Борис  подхватил  его  под  мышки,  свалил  на  солому.  Люся  при¬
мчала  подушку  из  чистой  половины,  подсунула  ее  под  голову
Корнея  Аркадьевича.  Услышав  мягкое  под  щекою,  он  хлюпнул
носом:  —  Подушка!  Ах  вы.  дети!  В  какое  время  уродились!..
Как  мне  вас  жалко...  —  Ланцов  тут  же  свистнул  прощально
носом,  отчалил  от  этих  берегов,  задышав  сочно,  с  пришлепом.
 —  Пал  последний  мой  гренадер!  —  качая  головой,  усмех¬
нулся  Борис.
 Люся  убирала  со  стола.  Взявшись  за  посудину  с  самогоном,
она  вопросительно  глянула  на  лейтенанта.
 —  Нет-нет!  —  поспешно  отмахнулся  он.  —  Запах  от  нее...
впору  тараканов  морить!
 Люся  поставила  канистру  на  подоконник,  смела  со  стола
объедь,  вытряхнула  тряпку  над  лоханкой.  Борис  отыскивал  ме
сто  среди  разметавшихся,  убитых  сном  солдат.  Шкалика  —  мел¬
кую  рыбешку  выдавили  наверх  матерые  осетры-алтайцы.  Он  ле¬
жал  поперек  народа,  хватал  воздух  распахнутым  ртом.  Похоже
было  —  кричал  что-то  во  сне.  Квасил  губы  Ланцов,  обняв  по¬
душку.  Храпел  Малышев,  и  солому  возле  его  рта  трепало  будто
в  буран.  Взлетали  планки  пяти  медалей  на  булыжной  груди
Карышева.  Сами  медали  у  него  в  кармане:  колечки  соедини¬
тельные,  говорит,  слабы  —  могут  отцепиться.  Прибауточник
Пафнутьев  певал  частушку:  «Коли  валенок  не  дали,  значит,
выдадут  медали...»
 Борис  швырнул  мокрую  шинель  к  ногам  солдат,  пригорш¬
нями  надергал  из-под  них  ворошок  соломы,  скомкал  в  головах
телогрейку,  сунул  под  нее  планшетку,  сквозь  целлофановое
оконце  которой  виднелись  углы  писем  и  серое,  затасканное  по¬
лотенце.
 Люся  смотрела-смотрела  и,  на  что-то  решившись,  взяла  с
пола  шинель,  телогрейку  лейтенанта,  забросила  их  на  печь.
Приподнявшись  на  припечек,  расстелила  одежду,  чтобы  лучше
просыхала,  и,  управившись  с  делом,  легко  спрыгнула  на  пол.
 —  Ну,  зачем  вы?  Я  бы  сам...
 —  Идите  сюда,  —  позвала  Люся.
 Стараясь  ступать  тихо,  лейтенант  боязливо  и  послушно  по¬
волокся  за  нею.
 В  передней  горел  свет.  Борис  зажмурился  —  так  резануло
его  по  глазам,  затем  осмотрелся.  Широкая  скамья  в  простенке,
на  ней  половичок,  расшитый  украинским  орнаментом.  В  даль¬
нем  углу  пузатая  рыжая  скрыня,  тоже  заброшенная  полович¬
ком.  Среди  комнаты,  в  деревянном  ящике  —  раскидистый  цве¬
ток  с  двумя  яркими  бутонами.  На  подоконнике  тоже  стояли
цветы  в  ящиках  и  старых  горшках.  Пол  в  комнате  земляной,
гладко,  без  щелей  мазанный.  Скудная  опрятность  кругом,  и  все
же  после  кухонного  густолюдья  и  спертого  духа  отдавало  здесь
нежилым,  парником  вроде  бы  отдавало.
 Борис  переступил  на  холодном,  щекочущем  пятки  полу,
стыдясь  грязных  ног,  и  с  подчеркнутым  интересом  глядел  на
лампочку  нерусского  образца  —  приплюснутую  снизу.
 68

Люся,  тоже  вроде  бы  потерявшись  в  этой  просторной,  вывет¬
ренной  комнате,  говорила,  что  селение  у  них  везучее.  За  рекой
вон  хутор  поразбили,  а  здесь  все  цело,  хотя  именно  здесь  стоял
целый  месяц  немецкий  штаб.  Но  наши  летчики,  видать,  не  зна¬
ли  об  этом.  Локомобиль  немцы  поставили.  В  хате  квартировал
важный  генерал,  для  него  и  свет  провели,  да  ночевать-то  ему
здесь  почти  не  доводилось,  в  штабе  и  спал.
 Отступали  немцы  за  реку  бегом,  про  локомобиль  забыли,
вот  и  остался  он  на  полном  ходу.
 Сбивчиво  объясняя  все  это,  хозяйка  раздвинула  холщовые
занавески  с  аппликациями.  За  узенькой  фанерной  дверью  обна¬
ружилась  еще  одна  небольшая  комнатка.  В  ней  был  деревян¬
ный,  неровно  пригнанный  пол,  застланный  пестрой  ряднинкой,
этажерка  с  книгами,  поломанный  гребень  на  этажерке,  напер¬
сток,  ножницы,  толстая  хомутная  игла,  воткнутая  в  вышитую
салфетку.  У  глухой  стены  против  окна  —  чистая  кровать  с  од¬
ной  подушкой.  Другую  подушку  —  догадался  Борис  —  хозяйка
унесла  Корнею  Аркадьевичу.
 —  Вот  тут  и  ложитесь,  —  показала  Люся  на  кровать.
 —  Нет!  —  испугался  взводный.  —  Я  такой...  —  пошарил  он
себя  по  гимнастерке  и  ощутимее  почувствовал  под  нею  давно
не  мытое,  очерествелое  тело.
 —  Вам  ведь  спать  негде.
 —  Может  быть,  там,  —  помявшись,  указал  Борис  на  дверь.—
Ну,  на  скамье.  Да  и  то...  —  Он  отвернулся.  —  Зима,  знаете.
Летом  не  так.  Летом  почему-то  меньше  бывает...
 Хозяйке  передалось  его  смущение,  и  она  не  знала,  как  все
уладить.  Она  смотрела  на  свои  руки.  Борис  заметил  уже,  как
часто  она  смотрит  на  руки,  будто  пытается  понять  —  зачем
они  ей  и  куда  их  девать.  Неловкость  затягивалась.  Люся  поку¬
сала  губу  и  решительно  шагнула  в  переднюю.  Вернулась  с  сит¬
цевым  халатом  и  протянула  его.
 —  Сейчас  же  снимайте  с  себя  все!  —  скомандовала  она.  —
Я  вам  поставлю  корыто,  и  вы  немножко  побанитесь.  Да  смелей,
смелей!  Я  всего  навидалась...  —  Она  говорила  бойко,  напористо,
даже  подмигнула  ему:  не  робей,  мол,  гвардеец!  Но  тут  же  за¬
рделась  сама  и  выскользнула  из  комнаты.
 Раскинув  халат,  Борис  обнаружил  на  нем  разнокалиберные
пуговицы.  Одна  была  оловянная,  солдатская,  а  сзади  пришит
поясок.  Смешно  сделалось  Борису.  Он  даже  что-то  веселое  за¬
бормотал,  да  опомнился,  скомкал  халат,  толкнул  дверь,  чтобы
выкинуть  дамскую  эту  принадлежность.
 —  Я  вас  не  выпущу!  —  Люся  держала  фанерную  дверь.  —
Если  хотите,  чтобы  высохло  к  утру,  —  раздевайтесь!
 Борис  опешил:
 —  Во-о  дела-а!  —  Почесал  затылок.  —  А,  да  что  я  на  са¬
мом  деле  —  вояка  или  не  вояка?!  —  решительно  сбросил  с  себя
все,  надел  халат,  застегнулся  и,  собрав  в  беремя  манатки,  вы¬
шел  к  хозяйке,  да  еще  и  повернулся  лихо  перед  нею,  отчего
пола  халата  закинулась,  обнажив  колено  с  крупной  чашечкой.
 69

Люся  прикрыла  рот  ладонью.  Поглядывая  украдкой  на  лей¬
тенанта,  она  вытащила  из  кармана  гимнастерки  документы,  бу¬
маги,  отвинтила  орден  Красной  Звезды,  гвардейский  значок,  от¬
цепила  медаль  «За  боевые  заслуги».  Осторожно  отпорола  жел¬
тенькую  нашивку  —  знак  тяжелого  ранения.
 Борис  щупал  листья  цветка,  нюхал  красный  бутон  и  дивил¬
ся  —  ничем  не  пахнут.  Вдруг  обнаружил  —  цветок-то  из  стру¬
жек!  Червонный  цветок  напоминал  сырую  рану,  и  занудило
опять  нутро  взводного.
 —  Это  что?  —  Люся  показала  нашивку.
 —  Ранение,  —  отозвался  Борис  и  почему-то  поспешно  со¬
врал:  —  Легкое.
 —  Куда?
 —  Да  вот,  —  ткнул  он  пальцем  себя  в  шею.  —  Пулей  чир-
кануло.  Пустяки.
 Люся  внимательно  поглядела,  куда  он  показал,  чуть  выше
ключицы  фасолиной  изогнулся  синеватый  шрам.  В  ушах  лейте¬
нанта  земля,  воспаленные  глаза  в  угольно-темном  ободке.  Колю¬
чий  ворот  мокрой  шинели  натер  шею  лейтенанту,  и  он  словно
бы  в  галстуке.  Кожей  своей  ощутила  женщина,  как  саднит  шея
и  как  все  в  человеке  устало  от  пота,  грязи  и  пропитанной  сы¬
ростью  и  запахом  гари  военной  одежды.
 —  Пустяки,  —  покачала  она  головой.  —  Все-то  у  вас  пустя¬
ки!..  Все  лежит  на  столе,  —  сказала  она  и  снялась  с  места.  —
Немножко  еще  помучайтесь,  а  я  вас  побаню.
 «Побаню!»  —  подхватил  взводный  тутошнее  слово.
 —  Возьмите  книжку,  что  ли,  —  приоткрыв  дверь,  посовето¬
вала  Люся.
 —  Книжку!  Какую  книжку?  Ах,  книжку!
 В  маленькой  комнатке  Борис  присел  перед  этажеркой.  Халат
скрипнул  на  спине.  Он  скорее  выпрямился,  распахнул  полы,
оглядел  себя  воровато  и  остался  недоволен:  мосласт,  кожа  в
пупырышках  от  холода  или  страха,  бесцветные  волоски  раз-
бродно  росли  на  ногах  и  на  груди.
 Книжки  касались  все  больше  непонятных  ему  юридических
дел.  «Вот  уж  не  подумал  бы,  что  она  какое-то  отношение  имеет
к  судам!»-  Среди  учебников  и  наставлений  по  законодательству
обнаружилась  тонехонькая,  зачитанная  книжка  в  самодельной
обложке.
 —  «Старые  годы»,  —  вслух  прочел  Борис.  Прочел  и  как-то
даже  сам  себе  не  поверил,  что  вот  стоит  он  в  беленькой,  одно¬
оконной  комнатке,  на  нем  халат  с  пояском.  От  халата  и  от  кро¬
вати  исходит  дразнящий  запах.  Ну,  может,  и  нет  никакого  за¬
паха,  может,  блазнится  он.  Тело  не  чувствовало  халата  после
многослойной  зимней  одежды,  как  бы  сросшейся  с  кожей,  и  Бо¬
рис  нет-нет  да  и  пошевеливал  плечами.
 Все  еще  позванивало  в  голове,  давило  на  уши,  нудило  внутри.
♦Поспать  бы  минуток  двести-триста,  а  лучше  —  четыреста!  —
глядя  па  манящую  чистоту  кровати,  зевнул  Борис  и  скользнул
глазами  по  книжке.  —  «Довелось  мне  раз  побывать  в  большом
70

селе  Заборье.  Стоит  оно  на  Волге.  Место  тут  привольное...»  —
Борис  изумленно  уставился  на  буквы  и  уже  с  наслаждением,
вслух  повторил  начало  этой  странной,  по-русски  жестокой  и  по-
русски  же  слезливой  истории.
 Музыка  слов,  даже  шорэх  бумаги  так  его  обрадовали,  что  он
в  третий  раз  повторил  начальную  фразу,  дабы  услышать  себя
и  удостовериться,  что  все  так  оно  и  есть:  он  живой,  по  телу  его
пробегает  холодок,  пупырит  кожу,  в  руках  книжка,  которую
можно  читать  и  слушать  самого  себя.  Как  будто  опасаясь,  что
его  оторвут,  Борис  торопливо  читал  слова  из  книжки  и  не  пони¬
мал  их,  а  только  слушал,  слушал.
 —  С  кем  это  вы  тут?
 Лейтенант  смотрел  на  Люсю  издалека.
 —  Да  вот  на  Мельникова-Печерского  напал...  —  отозвался
он  наконец,  —  хорошая  какая  книжка.
 —  Я  ее  тоже  очень  люблю.  —  Люся,  вытирала  руки  холщо¬
вой  тряпкой.  —  Идите,  мойтесь.  —  Повязанная  платком,  она
снова  сделалась  старше,  глаза  ее  отдалились  и  руки  успокои¬
лись  обыденной  работой.  Беда  этих  рук  была  не  бедой,  а  всего
лишь  бабьей  тоской  по  делу,  хоть  какому-нибудь,  но  делу  —  без
дела  они  становились  лишними,  искали  себе  месте/.
 За  русской  печкой,  в  закутке,  как  и  во  множестве  украин¬
ских  хат,  была  лежанка.  На  ней-то  и  приспособила  Люся  дере¬
вянное  корыто,  оставила  баночку  со  своедельным  жидким  мы¬
лом,  мочалку,  ведро  и  ковшик.
 —  Крещайся,  раб  божий!  —  сказал  Борис,  дождавшись,  ког¬
да  Люся  прикроет  дверь  в  переднюю,  и,  едва  не  опрокинув  ко¬
рыто,  с  трудом  уселся  в  него.  Он  мылся,  подогнув  под  себя
ноги,  и  чувствовал,  как  сходит  с  него  не  грязь,  а  толстая  шер¬
шавая  кожа.  Из-под  кожи,  из-под  сыромятины  этой,  грубой,  по¬
том  просоленной,  обнажается  молодое,  ссудороженное  усталостью
тело,  и  так  оно  высветляется,  что  даже  кости  слышны  делаются,
душа  жить  начинает,  по  телу  расплывается  истома,  качает  ко¬
рыто,  будто  корабль  на  волне,  и  несет,  несет  лейтенантишку  в
убаюкивающе  сладостную  даль.
 Он  старался  не  плескать  на  пол,  не  обшлепать  стену  и  печку.
И  все  же  обшлепал  и  стену,  и  печку,  и  наплескал  на  пол.
 В  запечье  сделалось  вовсе  душно,  потянуло  отсыревшей  гли¬
ной,  наземом,  в  носу  щекотно  сделалось,  на  чих  позывало.
Вспомнилось  Борису,  как  глянулась  ему,  когда  дома  переклады¬
вали  печь.  Все  перевернуто,  разгромлено  в  дому  —  как  жилье
дом  без  печки  терял  смысл  и  облик,  дичал  дом,  дичала  и  раз¬
валивалась  налаженная  жизнь,  наступала  вольность:  бегай
сколько  хочешь,  ночуй  у  соседей,  ешь  чего  придется  и  когда
придется.  Мать,  явившись  с  уроков,  брезгливо  корчила  губы,
гусиным  шагом  ступала  по  мокрой  глине,  ломи  кирпича.  Весь
ее  вид  выражал  презрение  и  досаду.  Разя  отца  взыскующе  суро¬
вым  взглядом,  она  скрывалась  в  горнице,  чего-то  там  побрасы¬
вала  и  простуженно  кашляла,  хотя,  сколь  помнил  Борис,  пере¬
кладывание  печи  всегда  производилось  летом.
 71

Отец,  тоже  умаянный  в  школе,  виновато  подвязывался  меш¬
ком  и  включался  в  работу.  Печник  одобрял  его,  говоря,  вот,
мол,  интеллигент,  а  грязного  дела  не  чуждается.  Отец  же  погля¬
дывал  на  дверь  горницы  и  заискивающе  предлагал:  «Детка,  ты,
может  быть,  в  столовой  покушаешь?..»
 Ответом  ему  было  мстительное  молчание.
 Борис  таскал  кирпичи,  месил  глину,  путался  под  ногами  у
мужиков  и,  грязный,  мокрый,  возбужденно  звал:  «Мама,  смотри,
уж  печка  получается!»
 И  в  самом  деле  из  ничего  вроде  бы,  из  груды  кирпичей,  из
глины,  железяк,  прокладок  вырастало  сооружение,  обретая  при¬
вычную  форму  печи  —  зевастое  чело,  глазки  печурок,  даже  бор¬
дюрчик  возле  трубы.
 Наконец  печку  затопляли.  Работники  праздно  рассаживались
кто  на  что  и  сосредоточенно  ждали  —  чего  будет?  Нехотя  с  си¬
пом  выбрасывая  поначалу  дым  в  широкую  ноздрю,  разгоралась
печка.  Еще  темная,  чужая,  она  постепенно  оживлялась,  начи
нала  шипеть,  пощелкивать,  стрелять  искрами  на  шесток  и  обсы
хать  с  чела,  делалась  пестрой  и  большой,  вроде  коровы,  такой
необходимой  и  привычной  в  дому.
 На  кухонном  столе  отец  с  печником  распивали  поллитров¬
ку  —  для  подогрева  и  разгона  печи.  «Эй,  хозяйка!  Примай  ра¬
боту!»  —  требовал  печник.
 Хозяйка  на  призыв  не  откликалась.  Печник  обиженно  совал
в  карман  скомканные  деньги,  прощался  с  хозяином  за  руку,
сочувствуя  ему  и  поощряя  в  то  же  время,  кивал  на  плотно  за¬
творенную  дверь  горницы:  «Я  б  с  такой  бабой  дня  не  стал
жить!»
 В  какой-то  далекой,  но  вдруг  приблизившейся  жизни  все
это  было.  Борис  подтирал  за  печкой  пол  и  не  торопился  ухо¬
дить,  желая  продлить  нахлынувшее  —  этот  кусочек  из  прошлого,
в  котором  все  теперь  было  исполнено  особого  смысла  и  зна¬
чения.
 Отжав  тряпку  под  рукомойником,  он  сполоснул  руки  и  во¬
шел  в  комнату.
 Люся  сидела  на  скамье,  отпарывала  подворотничок,  спаяв¬
шийся  с  гимнастеркой  плесенно-серыми  наплывами.
 —  Воскрес  раб  божий!  —  с  деланной  лихостью  отрапортовал
Борис,  слабо  надеясь,  что  в  подворотничке  гимнастерки  ничего
нету,  никаких  таких  зверей.
 Отложив  гимнастерку,  Люся  теперь  уже  открытым  взглядом,
по-матерински  близко  и  ласково  смотрела  на  него.  Русые  воло¬
сы  лейтенанта,  волнистые  от  природы,  взялись  кучерявинками.
Глаза  ровно  бы  тоже  отмылись.  Ярче  алела  натертая  ссадина
на  худой  шее.  Весь  этот  парень,  без  единого  пятнышка  на  лице,
с  безгрешным  взглядом,  в  ситцевом  халате,  по-мальчишески,
по-школьному  смущенный,  был  перед  нею,  совсем  не  угадывал¬
ся  в  нем  окопный  командир.
 —  Ох,  товарищ  лейтенант!  На  погибель  женского  рода  мама
вас  родила!  Сколько  дурочек  голову  из-за  вас  потеряют!..
 72

—  Глупости  какие!  —  отбился  лейтенант  и  тут  же  быстро
спросил:  —  Почему  это?
 —  Потому  что  потому,  —  заявила  Люся,  поднимаясь.  —
Девчонки,  особенно  романтические,  начитанные,  таких  вот  маль¬
чиков  чувствуют  и  любят,  а  замуж  идут  за  скотов.  Ну,  я  ис¬
чезла!  Ложитесь  с  богом!  —  Люся  мимоходом  погладила  его
по  щеке,  и  были  в  ласке  ее,  в  насмешливых  словах  снисходи¬
тельность  и  неуловимое  над  ним  превосходство.
 Никак  она  не  постигалась,  эта  женщина  или  девушка,  не
улавливался  ни  характер  ее,  ни  ход  мыслей,  ни  даже  настрое¬
ние  —  все  в  ней  вроде  бы  и  близко,  а  не  схватишь,  все  вроде
бы  доступно  —  просто,  но  и  одного  взгляда  хватало,  чтоб  убе¬
диться,  как  пугающе  глубоко  и  далеко  что-то  скрыто  в  ней,  ведь
даже  когда  она  смеялась  —  в  глазах  ее  стояла  недвижная  пе¬
чаль,  и  глаза  ее  так  отдельно  и  жили  на  лице  своей  строгой,
сосредоточенной  и  всепонимающей  жизнью.
 «А  ведь  она  моложе  меня  или  одногодок?  —  уважительно
подумал  Борис.  —  Пережила  и  передумала,  видать,  ой  сколь¬
ко...»  Он  хотел  бы  и  еще  думать  о  Люсе,  приятные  это  были
думы,  но  юркнул  в  постель  и  дальше  думать  ничего  не  сумел.
Веки  сами  собой  налились  тяжестью,  сон  медведем  навалился
на  него.
 Ординарец  комроты  Филькина,  наглый  парень,  гордящийся
тем,  что  сидел  два  года  в  тюрьме  за  хулиганство,  ныне  пододев-
шийся  в  комсоставский  полушубок,  в  чесанки  и  белую  шапку,
злорадно  растолкал  Бориса  и  других  командиров  задолго  до  рас¬
света.
 —  Ой,  а  я  выстирать-то  не  успела!  Побоялась  идти  ночью
по  воду  на  речку.  Утром,  думала...  —  виновато  сказала  хозяй¬
ка  и,  присклонившись  к  печи,  ждала,  пока  Борис  переоденется
в  комнате.  —  Вы  приходите  еще,  —  все  так  же  виновато  доба¬
вила  она,  когда  Борис  явился  на  кухню.  —  Я  и  выстираю  тог¬
да...  И  подворотничок  новый  пришью.  —  Вид  у  Люси  был  не
только  виноватый,  но  и  усталый,  она  так  и  не  ложилась  —
должно  быть,  сушила  одежонку  постояльцев,  сторожила  их,  при¬
бирала  в  хате.
 —  Спасибо.  Если  удастся,  —  сонно  отозвался  Борис  и  про¬
кашлялся,  подумав,  что  старшины  она  боялась,  оттого  и  не
ложилась  и  по  воду  не  пошла.  С  завистью  глянув  па  мертво  спя¬
щих  солдат,  он  кивнул  Люсе  головой,  еще  раз  поблагодарил  ее
и  вышел  из  хаты.
 —  Заспались,  заспались,  прапоры!  —  такими  словами  встре¬
тил  своих  командиров  Филькин.  Он,  когда  бывал  не  в  духе,  всег¬
да  так  обидно  называл  взводных.  Иные  из  них  сердились,  в
пререкания  вступали.  Но  в  это  утро  и  языком-то  ворочать  не
хотелось.
 Комвзводы  хохлились  на  стуже,  пряча  лица  в  поднятые  во¬
ротники  шинелей.
 73

—  Э-эх,  прапоры,  прапоры!  —  хрипло  рассмеялся  Филькин
и  повел  их  за  собой  из  уютного  украинского  местечка  к  разби¬
тому  хутору,  навстречу  рассвету,  мутно  проступающему  в  за¬
снеженных  полях,  сталисто  отсвечивающему  на  дальнем  краю
неба.
 Комроты  курил  уже  не  сигареты,  а  крупную  махру.  Он,  долж¬
но  быть,  так  и  не  спал  ни  часу.  Убивал  крепким  табаком  сон.
Он  вообще  ничего  мужик,  вспыхивает,  как  береста,  трещит,  ко¬
поть  поднимать  любит.  Но  и  остывает  быстро.  Не  его  же  вина,
что  немец  не  сдается.  Засел  по  оврагам  да  в  полях  и  держится.
А  чего  держится?  Зачем?  Сдавался  бы  и  не  дрог  на  холоду...
И  комроты  спал  бы,  и  прапорам  своим  спать  бы  дал,  а  хозяйка
постирала  бы  имущество.  Какая-то  она  странная...
 —  Кемаришь,  Боря?
 Борис  вскинулся.  Надо  же!  Научился  на  ходу  дрыхать...
Как  это  у  Чехова?  Если  зайца  долго  лупить,  он  спички  зажигать
научится...
 Совсем  светло  сделалось.  И  вроде  бы  еще  холоднее.  Все  нутро
от  дрожи  вот-вот  рассыплется.  «Душа  скулит  и  просится  в  сан¬
часть!..»  —  рыдающими  голосами  пели  когда-то  земляки-блат-
няги,  всегда  изобильно  водившиеся  в  родном  сибирском  городке.
 —  Видишь  поле  за  оврагом  и  село?  —  спросил  Филькин  и
сунул  Борису  бинокль  со  словами:  —  Пора  бы  уж  своим  обза¬
вестись...  Последний  опорный  пункт  фашистов,  товарищи  коман¬
диры,  —  показывая  рукой  на  село  за  полем,  уже  строго  и  по¬
чему-то  приподнято  продолжал  комроты.  Борис  ждал,  чего  он
еще  скажет,  держа  на  отлете  бинокль  с  холодными  ободками.  —
По  сигналу  ракет  —  с  двух  сторон!..
 —  Опять  мы?!  —  зароптали  взводные.
 —  И  мы!  —  выпадая  из  высокого  тона,  взъелся  комроты
Филькин.  —  Нас,  что,  сюда  рыжики  собирать  послали?  У  меня
чтоб  через  час  все  на  исходных  были!  И  никаких  соплей!  —
Филькин  сурово  поглядел  на  Бориса.  —  Бить  фрица,  чтоб  у  него
зубы  крошились!..  Чтоб  охота  воевать  отпала.  —  Выхватив  у
Бориса  бинокль,  Филькин  поспешил  куда-то,  выбрасывая  из  пе¬
ремерзлого  снега  кривые  казачьи  ноги  и  на  ходу  все  еще  пору¬
гиваясь  уже  просто  так,  для  себя,  для  душеуспокоения.
 Взводные  вернулись  в  проснувшееся  уже  местечко  и  энер¬
гично,  как  велел  командир  роты,  выжили  солдат  из  тепла  во
чисто  поле.
 Солдаты  сперва  ворчали,  но,  когда  залегли  в  снегу,  попри-
молкли,  пробуя  еще  дремать,  кляня  про  себя  немцев  —  чего  еще
ждут,  проклятые?  Чего  вынюхивают?  Богу  своему  окаянному
о  спасении  молятся?  Да  какой  же  тут  бог  поможет,  когда  окру¬
жение  и  силы  военной  столько,  что  и  мышь  не  проскочит  из
кольца...
 По  цепи  ходил  насупленный  старшина  Мохнаков  и  изо  всей
силы  молча  пинал  тех,  которые  навовсе  засыпали,  —  в  такое
74

утро  поморозиться  дважды  два.  Борис  избегал  встречаться  с
Мохнаковым,  да  и  тот  вроде  бы  ненароком  сторонился  его,  за¬
рылся  вон  в  снег  на  другом  конце  пехотной,  зябко  рассыпанной
цепочки,  курит  и  сорванным  голосом  время  от  времени  дает
о  себе  знать  солдатам:  «Не  спа-а-ать!  Не  спа-а-ать!»
 За  оврагом  взвилась  красная  ракета,  затем  серия  зеленых.
По  всему  хутору  зарычали  танки,  машины.  Колонна  на  дороге
рассыпалась,  зашевелилась.  Сначала  медленно,  ломая  остатки
плетней  и  худенькие  сады  по  склонам  оврагов,  врассыпную
позли  танки  и  самоходки.  Затем,  будто  сбросив  путы,  рвану¬
лись,  пустив  черные  дымы,  заваливаясь  в  воронках,  поныривая
в  сугробах.
 Ударила  артиллерия.  Зафукали  из  снега  эрэсы.  Вытащив
пистолет  со  сношенной  воронью,  метнулся  к  оврагам  комроты
Филькин.  Бойцы  поднялись  из  снега,  двинулись  следом  за  ним.
Возле  оврагов  танки  и  самоходки  застопорили,  открыли  огонь
из  пушек.  От  хутора  с  воем  полетели  мины,  и  Филькин  осадил
пехотинцев,  велел  ложиться.  Обстановка  все  еще  неясная.  Мно¬
гие  огневые  не  перемещены.  Связь  снегом  похоронило.  Мино¬
метчики  и  артиллеристы  запросто  лупанут  по  башкам,  после
каяться  будут,  магарыча  ставить,  чтоб  жалобу  на  них  не  пи¬
сали.
 И  в  самом  деле  вскоре  чуть  не  попало.  Те  же  гаубицы-по¬
луторасотки,  которые  в  ночном  бою  бухали  за  спиной  пехоты,
начали  месить  овраги  и  раза  два  угодили  поверху.  Бойцы  от¬
ползли  к  огородам,  к  уроненным  плетням,  заработали  лопатами,
окапываясь.  Мерзло  визжа  гусеницами,  танки  начали  обтекать
овраги,  выползли  к  полю,  охватывая  его  с  двух  сторон.  Пехота
раздробленно  постреливала  из  винтовок  и  пулеметов.  Значит,
не  наступила  ее  пора.  Пехота,  она  умная,  тут  всякий  солдат
себе  стратег.  Борис,  как  и  многие  молодые,  но  прыткие  коман¬
диры,  прибывшие  из  полковой  школы  на  фронт,  этого  долго  не
понимал  и  понимать  не  желал.  Немец  в  ту  пору  спешно  ка¬
тился  с  Северного  Кавказа  и  Кубани,  наши  его  догоняли,  меся
сначала  кубанский  чернозем,  затем  песок  со  снегом,  и  никак
не  могли  догнать.  А  Борису  так  хотелось  скорее  настичь  врага
и  сразиться!
 «Успеешь,  младший  лейтенант,  успеешь!  Немца  хватит  на
всех  и  на  тебя  тоже!»  —  рассудительно  успокаивали  его  нето¬
ропливо  топающие,  покуривающие  табачок  бойцы.  В  мешкова¬
тых  шинелях,  с  флягами  и  котелками  на  боку,  с  рюкзаками,
гсрбато  дыбящимися  за  спиной,  они  совсем  не  походили  на  того
бойца,  какого  мечтал  вести  на  врага  молодой,  энергичный
командир.  Они  и  двигались-то  неторопливо,  но  так  ловко,  что
к  вечеру  неизменно  оказывались  в  селе  или  в  станице,  мало
побитых  врагом,  и  располагались  на  ночевку  удобно,  обстоя-
тельно>  иные  на  пару  с  черноокими  игривыми  казачками.
 ♦Вот,  понимаешь,  безобразие!  —  негодовал  младший  лейте¬
нант.  —  Враг  топчет  нашу  священную  землю,  а  они,  пони¬
маешь!..»
 75

Сам  он  до  того  изнервничался,  до  того  избегался  и  наголо-
довался  в  придонских  степях,  что  появились  у  него  мозоли  на
ногах  и  на  руках,  по  телу  пошли  чирьи.  Его  особенно  поражали
мозоли  па  руках  —  земли  не  копал,  все  только  суетился,  кри¬
чал,  бегал  —  и  вот  тебе  на!..
 Врага  настигли  в  Харьковской  области.  Дождался-таки  боя
молодой  командир.  Дрожало  все  в  нем  от  нетерпеливой  жажды
схватки.  Запотела  даже  ручка  нагана,  заранее  вынутого  из  кир¬
зовой  кобуры  и  заложенного  за  борт  телогрейки.  Он  неистово
сжимал  ручку,  готовый  расстреливать  врага  в  упор,  если  пона¬
добится,  и  рукояткой  долбануть  по  башке.  Обидно  было  немнож¬
ко,  что  не  дали  ему  настоящий  пистолет  —  из  нагана  какая
стрельба!  Но  в  руках  умелого  и  целеустремленного  воина  древ¬
ний,  семизарядный  наган  тоже  мог  стать  грозным  оружием.
 И  не  успели  еще  разорваться  последние  заряды  нашего  арт¬
налета,  еще  и  ракеты,  свистнувшие  над  окопами  и  каплями
опадающие  вниз,  не  погасли,  как  выскочил  Борис  из  траншеи,
громогласно,  как  ему  показалось,  на  самом  же  деле  сорванно  и
визгливо  закричал:  «За  мно-о-ой!  У  р-ра!»  —  грозя  наганом,
хватил  вперед  и  отчего-то  не  слышал  за  собой  грозного  топота
и  героических  возгласов.  Оглянулся:  солдаты  шли  в  атаку  пе¬
ребежками,  неторопливо,  деловито,  словно  не  в  бою,  на  работе
были  они  и  выполняли  ее  расчетливо,  обстоятельно,  не  обращая
вроде  бы  никакого  внимания  друг  на  друга  и  на  своего  коман¬
дира.
 «Трусы!  Негодяи!  Вперед!..»  —  заорал  пуще  прежнего  млад¬
ший  лейтенант,  но  никто  вперед  не  бросился,  кроме  двух-трех
молоденьких  солдатиков,  которых  тут  же  подсекло  пулями.
И  пришло  решение:  пристрелить  для  примера  одного  из  этих
молчаливых  бойцов  с  лицом,  отстраненным  от  боя,  от  мира  и  от
всего  на  свете,  с  фигурой  совсем  не  боевой...  И,  как  на  грех,
плюхнулся  рядом  с  ним  дядька,  плюхнулся  и  начал  проворно
орудовать  лопаткой,  закапывая  сначала  голову,  а  потом  всего
себя.  И  так  у  него  ловко  все  выходило,  будто  имел  он  не  одну
малую  лопатку,  а  три  больших,  —  вмиг  зарылся  и  давай  куда-то
палить.
 Борис  заорал  на  солдата,  даже  затопал  и  собрался,  нет,  не
застрелить  —  боязно  все  же  стрелять-то.  —  стукнуть  подлеца
наганом,  как  вдруг  солдат  этот,  с  двухцветной  щетиной  на
лице,  каурой  и  седой,  бесцеремонно  рванул  лейтенанта  за  сапог,
уронил  рядом  с  собой  да  еще  и  подгреб  под  себя,  будто  кубан¬
скую  молодуху.  «Убьют  ведь,  дура!»  —  продолжая  палить  из
винтовки,  закричал  солдат  и,  тут  же  вскочив,  невообразимо  про¬
ворно  для  его  возраста,  ринулся  куда-то  и  вроде  бы  как  в  воду
занырнул,  крикнув  напоследок:  «За  мной  следи!..»
 Смеяться  над  Борисом  особо  не  смеялись,  но  так,  между
прочим,  подъелдыкивали  после:  «Нам  че?  Мы  за  нашим  коман¬
диром,  как  за  каменной  стеной!..  Он  как  побежит  да  как  всех
наганом  застрелит!..  Нам  токо  трофеи  собирать...»
 После  многих  боев,  после  ранения,  после  госпиталя  засты¬
76

дился  себя  Борис,  такого  разудалого  и  несуразного,  дошел  голо¬
вой  своей,  что  не  солдаты  за  ним  —  он  за  солдатами!  Солдат
и  без  него  знает,  что  надо  делать  на  войне,  и  лучше  всего,
и  тверже  всего  он  знает,  что,  пока  в  землю  закопан,  ему  сам
черт  не  брат,  а  вот  когда  выскочит  из  земли  наверх  —  так  неиз¬
вестно  чего  будет:  могут  и  убить,  и  пока  возможно,  он  не  вы¬
берется  оттудова  и  за  всяким-яким  в  атаку  не  пойдет,  будет
ждать,  когда  свой  ванька-взводный  даст  команду  вылазить  из
окопа  и  идти  вперед.  Уж  если  свой  взводный  пошел,  значит,  все
возможности  к  тому,  чтобы  не  идти,  исчерпаны.  Но  и  тогда,
когда,  поминая  всех  богов,  попа,  Гитлера  и  многих  других  лю¬
дей  и  святых,  вылезет  взводный  наверх  и  даст  кому-либо  пинка-
другого,  зовя  в  сраженье,  старый  вояка  еще  секунду-другую
перебудет  в  окопе,  замешкается  с  каким-либо  делом  —  дело  же,
не  пускающее  его  наверх,  всегда  найдется  и  всегда  в  вояке  теп¬
лится  надежда:  может,  все  обойдется,  может,  и  вылезать-то  во¬
все  не  надо  —  артиллерия,  может,  лупанет,  может,  самолеты
его  или  наши  налетят  и  начнут  без  разбору  своих  и  чужих  бом¬
бить,  может,  немец  сам  убежит  либо  что  еще  случится...
 Так  как  на  войне  много  чего  случается  —  глядишь,  эта  вот
секунда-другая  и  продлит  жизнь  солдата  на  целый  век,  в  это
время,  может,  и  пролетит  его  пуля.
 Но  прошел  всякий  срок.  Дальше  оставаться  в  окопе  непри¬
лично,  дальше  уж  подло  в  нем  оставаться,  зная,  что  товарищи
твои  начали  свое  тяжкое,  смертное  дело  и  любой  из  них  в  любое
мгновение  может  погибнуть.  Распаляя  себя  матом,  разом  отри¬
нув  все  земное  и  постороннее,  собранный  в  комок,  все  слыша¬
щий,  все  видящий,  вымахнет  боец  из  окопа  и  сделает  бросок  к
той  точке,  к  пню,  к  забору,  к  убитой  лошади,  к  опрокинутой
повозке,  а  то  и  к  закоченелому  фашисту  —  словом,  к  заранее
намеченной  позиции,  падет  и,  если  возможно,  сразу  палить  на¬
чинает  из  оружия,  какое  у  него  имеется.  Если  его  при  броске
зацепило,  но  рана  не  смертельная  —  боец  палит  пуще  прежнего,
подползет  к  нему  свой  брат  солдат  помочь  перевязкой,  он  его
отгонит.  Сейчас  главное  —  закрепиться,  сейчас  главное  —  па¬
лить,  биться,  чтоб  враг  не  очухался.  Бейся,  вояка,  и  не  метусись,
намечай  себе  путь  и  позицию  для  следующего  броска  —  боже
упаси  ослабить  огонь,  боже  упаси  покатиться  обратно!  Вот  тогда
солдатики  сами  не  свои,  тогда  они  ничего  не  видят  и  не  слы¬
шат,  забудут  не  только  про  раненых,  но  и  про  себя  и  выложат
их  за  один  бой  столько,  сколько,  может,  за  десяток  не  вы¬
ложат...
 Но  закрепились  бойцы  и  на  следующий  рубеж  перекину¬
лись  —  вздохнул  раненый  солдат,  ощупал  себя  и  начал  прини¬
мать  решение:  закурить  ему  сейчас  и  потом  себя  перевязывать
или  же  наоборот?  Санитара  ждать  или  самостоятельно  двигать¬
ся  назад,  к  окопу?  Лучше  двигаться.  Живой  останешься  —
хоть  его  ешь,  табак-то,  а  перевязывать  себя  ловко  в  запасном
полку,  под  наблюдением  ротного  санитара.  Лежа  под  огнем,
охваченного  болью  и  страхом,  перевязывать  себя  совсем  неспод¬
77

ручно,  да  и  индпакета  не  хватит.  Санитары  же,  большей  частью
кучерявые  девицы,  шибко  бойко  лазят  по  полю  боя  в  кинокар¬
тинах,  раненых  из-под  огня  прут  на  себе,  невзирая  на  мужиц¬
кий  вес.  Но  тут  не  кино...
 Ползет  солдат  туда,  где  обжит  им  уголок  окопа.  Короток
был  путь  от  него  навстречу  пуле  или  осколку,  долог  путь  об¬
ратный.  Ползет,  облизывая  ссохшиеся  губы,  зажав  булькающую
рану  под  ребром,  облегчить  себя  ничем  не  может,  даже  матю-
ком.  Никакой  ругани,  никакого  богохульства  позволить  себе
сейчас  солдат  не  может  —  он  между  жизнью  и  смертью.  Какова
нить,  их  связующая?  Может,  она  так  тонка,  что  оборвется  от
худого  слова.  Ни-ни!  Ни  боже  мой!  Солдат  разом  сделается  суе¬
верен.  Солдат  даже  заискивающе  просительный  сделается:  «Бо¬
женька,  миленький,  помоги  мне!  Помоги,  а!  Никогда  в  тебя
больше  материться  не  буду!»
 И  вот  он,  окоп,  вот  он,  родимый!  Скатись  в  него,  солдат,
скатись,  не  робей!  Война  ведь,  беспощадная  война,  брат!..  Будет
больно,  очень  больно,  молонья  сверкнет  в  глазах,  ровно  огло¬
ушит  тебя  кто  поленом  по  башке.  Но  это  своя  боль,  земная,  че¬
ловеческая.  Что  же  ты  хотел,  чтобы  при  ранении  и  никакой
боли?!  Ишь  ты  какой,  немазаный  —  сухой!..
 Бултых  в  окопную  яму,  аж  круги  красные  пошли,  аж  трес¬
нуло  что-то  в  теле  и  одежда  горячее  от  крови  сделалась.  Но  все
это  уже  ничего,  терпимо  уже.  В  окопе  не  дострелят,  здесь  воис¬
тину  как  за  каменной  стеной!  Сзади  наступающих  и  санитары
скорее  натыкаются  на  раненого,  надо  только  орать,  сколь  силы
есть,  и  надеяться  на  лучшее.  Бывает,  здесь,  в  окопе,  и  умрет
солдатик,  беспомощно  огорчившись  под  конец,  —  все  вот  вынес,
вытерпел,  из  боя  благополучно  вышел,  до  окопа  добрался,  в  гос¬
питаль  бы  теперь  и  жить  да  жить...
 Он  даже  не  помрет,  а  просто  обессилеет,  истечет  кровью,
ослабнет  телом,  но  сознание  его  до  конца  будет  недоумевать,
не  соглашаться  —  все  ведь  вынес,  вытерпел,  ему  бы  лечиться  и
жить  да  жить  —  он  заслужил  жизнь...
 Он  не  помрет,  нет  —  просто  очень  одиноко,  холодно  ему
сделается,  сожмется  он  в  земляной  ячейке,  а  сердце  сожмется
в  нем,  и  больше  не  разожмется,  не  вдохнет,  закроются  глаза,
заткнет  тишиною  уши,  до  последнего  мгновения  ловившие  шаги
санитаров,  и  грустно  утихнет  нехитрый  разум.
 Ну  а  если  по-другому?  По-счастливому  если?  Дотянул  до
госпиталя  солдат,  вынес  операцию,  перемаял  бредовые,  горячие
ночи,  огляделся,  поел  уже  щей,  напился  чаю  с  сахаром,  кото¬
рого  накопилась  аж  целая  банка,  пока  он  перебарывал  в  себе
смертушку.  Письма  бодрые  домой  и  в  часть  послал  солдат,  гля¬
дишь,  держась  за  койку,  поднялся  и  слезно  умилился  жизни,
свету,  соседям  по  палате,  сестрице,  которая  поддерживала  его
мослы,  сплющенные  лежанием  на  казенной  койке.  И  случалось,
случалось  —  с  передовой,  из  родной  части  газету  присылали
с  каким-нибудь  диковинно-устрашающим  названием  «Смерть
врагу»,  «Сокрушительный  удар»  или  просто  «Прорыв»,  и  в
78

«Прорыве»  там  выразительно  описано,  как  солдат  бился  до  кон¬
ца,  не  уходил  с  поля  боя,  будучи  раненным,  «заражал  своим
примером...».
 Удивляясь  на  самого  себя,  пораженный  словами:  «бился  до
конца»,  «заражал  своим  примером»,  —  солдат  совершенно  уве¬
рует  —  так  оно  и  было.  Он  ведь  и  в  самом  деле  «заражал»,  и
такая  в  нем  явится  бодрость  духа,  такое  героическое  отчаяние,
что  закрутит  он  любовь  с  той  самой  сестрицей,  которая  подняла
его  с  койки  и  учила  ходить,  —  целый  месяц,  а  то  и  полтора
продлится  эта  испепеляющая  любовь.  И  когда  снова  вернется
солдат  в  родную  роту  —  станет  сохнуть  по  нему  сестрица,  пись¬
ма  слать  еженедельно,  и  мучение  любовное  продлится  до  тех
пор,  пока  не  дрогнет  ее  сострадальное  сердце  перед  другим  ге¬
роем,  —  день  грядущий  затемнит  все  вчерашнее,  ибо  живет
человек  на  войне  только  одним  днем.  Выжил  сегодня  —  хорошо,
глядишь,  завтра  выживешь,  там  еще  день,  еще  —  месяц  набе¬
рется,  год,  —  смотришь,  и  войне  конец!
 Нет,  не  сразу,  не  вдруг  уразумел  Борис  —  долго  воевать,
уверенно  могут  только  очень  умные  люди,  и  будь  ты  хоть  разге-
рой  —  командир  или  обыкновенный  ушлый  солдат  в  обмот¬
ках,  —  когда  вымахнете  из  окопа,  оба  вы:  и  он  —  солдат,  и
ты  —  командир  —  становитесь  перед  смертью  равны,  один  на
один  с  нею  останетесь,  и  тут  уж  кто  кого...
 Ветер  вовсе  утих.  Снег  не  кружило.  На  небе  с  одной  сто¬
роны  объявилась  луна,  мутная,  тоже  как  будто  издолбленная
осколками,  а  с  другой  пробилось  сквозь  небесную  муть  заинде¬
велое,  сумрачное  солнце.
 «И  почему  это  в  самые  лихие  для  людей  часы  в  природе  что-
нибудь...»  Борис  не  успел  довершить  эту  мысль.  Филькин  совал
ему  бунокль.  Совал  молча.  Но  лейтенант  уже  и  без  бинокля
видел  все.
 Из  села,  что  было  за  оврагами  и  полем,  на  плоскую  высот¬
ку,  изрезанную  оврагами,  помеченную  редкими  деревцами,  вы¬
сыпала  туча  народа  —  не  стало  видно  снега.  Из  оврагов  тоже
вываливали  и  вываливали  волна  за  волною  толпы  людей  и  кати¬
лись  навстречу  тем,  что  взлохмоченным  прибоем  наплывали  из
села.  Между  ними  сужалось  и  сужалось  белое  пространство.
С  двух  сторон  на  всех  скоростях  катили  танки,  стискивая  все
плотнее  в  кучу  людей,  закруживая  их  водоворотом,  разметывая
на  стороны  грудью,  прорубая  пулеметами  просеки,  вбивая  в  тол¬
пы  бегущих  снаряды,  и  ни  один  снаряд  не  падал  попусту,  каж¬
дый  подымал  вверх  лохмотья,  оставлял  на  поле  золотушную
ранкз\  вокруг  которой  копошилось  серое  месиво.  Вдруг  ослепи¬
тельно  сверкнуло  что-то,  покатилось  по  полю  стремительно,
взбивая  клубы  снега.  У  Бориса  подпрыгнуло,  задергалось  серд¬
це,  как  в  детстве,  когда  он  видел  стремительную  атаку  конницы
в  кино.  Не  доводилось  ему  видеть  конных  атак  наяву,  конники
в  этой  войне  атаковали  спешившись.  «Значит,  совсем  плохи  де¬
79

ла  у  немцев»,  —  подумал  он,  не  испытывая  при  этом  ни  зло¬
радства,  ни  радости.
 Закружило,  завертело  на  поле.  Снег  запылил,  поднялся.
Дымно  от  танков  было.  Топот  коней,  рокот  танков,  людские
вопли  доносились  до  хутора.  Пехотинцы  сначала  кричали,  яри¬
лись,  даже  рвались  к  оврагам,  но  унялись  и  они.
 И  за  оврагами  на  поле  тоже  все  унялось.  Танки  ворвались
в  селе.  Две  машины  кострами  горели  в  поле,  пустив  большой
дым  в  небо,  к  солнцу,  все  больше  яснеющему.  Кавалерия  насти¬
гала  разбегающиеся  табуны  противника.  Сыпалась  пальба,  уже
торопливая,  бестолковая,  словно  бы  на  охоте  по  ныряющему
подранку.
 —  Вот  и  все!  —  почему-то  шепотом  сказал  комроты  Филь¬
кин.  Сказал,  удивился,  должно  быть,  своему  шепоту  и  зычно
гаркнул:  —  Все,  товарищи!  Капут  группировке!
 Пафнутьев  услужливо  застрочил  из  автомата  в  небо,  запры¬
гал  и  простуженным  дискантом  выдал  «ура!».  Но  солдаты  не
поддержали  его.
 —  Че  вы?  Охренели?!  Победа  же!  Наголову  фашист!..
 Бойцы  подавленно  смотрели  на  поле  за  оврагами,  уже  ис¬
терзанное,  испятнанное,  черное.  Народ  возле  хутора  был  все
больше  пеший,  рядовой,  и  каждый  из  них  думал:  «Не  дай  бог
попасть  в  такое  вот...»
 Филькин  начал  угощать  всех  без  разбора  душистыми  тро
фейными  сигаретами,  балагурил,  развлекая  народ,  молотил  кула¬
ком  по  спинам,  сулился  прислать  кухню,  полную  каши,  и  водки
раздобыть  не  по  наличию  боевых  единиц,  а  по  списочному  со¬
ставу,  и  к  орденам  представить  всех  до  единого  —  герои!  Он  бы
еще  много  чего  наобещал,  но  его  позвали  к  телефону.
 Вернулся  Филькин  из  бани  не  такой  уж  веселый.  Выгрызая
из  обгорелой  кожуры  картофельную  мякость,  он  повернулся  кар¬
маном  к  Борису  и,  когда  тог  достал  себе  обугленную  картофе¬
лину,  усмехнулся:
 —  Вместо  обещанной  каши.  Оставь  Мохнакова  за  себя.  Пой¬
дем  получать  указания.  Нет  нам  покоя  и  скоро,  видимо,  не  бу¬
дет.  —  Он  вытер  руки  о  полушубок,  полез  за  кисетом.  —  Возь¬
ми  Корнея  или  пузырька  своего.  Мой  кавалер  опять  куда-то  за-
нырнул!  Ну  он  у  меня  дофорсит!  Я  его  отфутболю  к  вам.  Ты  ему
лопату  повострее,  ружье  подлиннее,  котелок  поменьше...
 —  Это  мы  всегда  пожалуйста!..
 Борис  взял  и  Корнея  Аркадьевича,  и  Шкалика.  Он  хотел
обойти  овраги,  двинулся  было  на  окраину  хутора,  но  Филькин
ухнул  до  пояса  в  овраг  и,  уже  выбравшись  в  поле,  выбирая  снег
из  карманов,  вяло  ругался:
 —  Войну  на  войне  все  равно  не  обойдешь...
 На  поле  в  ложках,  в  воронках  и  особенно  густо  возле  из¬
увеченных  деревцев  лежали  убитые,  изрубленные,  подавленные
немцы.  Попадались  еще  живые,  изо  рта  их  шел  пар.  Они  хвата¬
лись  за  ноги,  ползли  следом  по  истолченному  снегу,  опятнан-
ному  комками  земли  и  кровью,  взывали  о  помощи.
 80

Обороняясь  от  жалости  и  жути,  Борис  зажмурил  глаза:  «За¬
чем  пришли  сюда?..  Зачем?  Это  наша  земля!  Это  наша  ро-
дина!  Где  ваша?»
 Остановились  передохнуть.  Перешибленно  согнувшись  в  по¬
яснице,  Корней  Аркадьевич  оперся  на  винтовку.
 —  Неужели  еще  повторится  такое?  Неужели  это  ничему  их
не  научит?  Достойны  тогда  своей  участи...
 —  Нашел  время  и  место  вякать,  мудрец  вшивый!  —  про¬
шипел  зло,  но  тихо,  будто  в  покойницкой,  командир  роты  Филь¬
кин.  Борис  черпал  рукавицею  снег,  кормил  им  позеленевшего
Шкалика.  —  Боец!  —  скривился  и  уже  не  прошипел,  а  бурк¬
нул  себе  под  нос  Филькин.  —  Ему  бы  рожок  с  молочком!
 На  окраине  села,  возле  издолбленной  осколками,  пробитой
снарядами  колхозной  клуни,  крытой  соломой,  толпился  народ.
У  широко  распахнутого  входа  в  клуню  нервно  перебирали  но¬
гами  тонконогие  кавалерийские  лошади,  запряженные  в  кресть¬
янские  дровни.  Приблизившись,  пехотинцы  различили  —  нар<*д
тут  непростой:  несколько  генералов,  много  офицеров,  и  вдруг
обнаружился  командующий  фронтом.
 У  Бориса  похолодело  в  животе  и  потную  спину  скоробило:
командующего,  да  еще  так  близко,  он  никогда  не  видел.  Взвод¬
ный  начал  торопливо  поправлять  ремень,  развязывать  тесемки
шапки.  Пальцы  не  слушались  его,  дернул  за  тесемку  и  с  мясом
оторвал  ее.  Не  успел  он  заправить  шапку,  как  подлетел  к  ним
майор  в  желтом  полушубке,  с  портупеей  через  оба  плеча,  поин¬
тересовался  —  кто  такие?
 Комроты  Филькин  доложил.
 —  Следуйте  за  мной!  —  приказал  майор.
 Командующий  и  его  свита  посторонились,  пропуская  мимо
себя  окопников.  Командующий  прошелся  по  ним  быстрым  взгля¬
дом  и  отвел  глаза.  Сам  он,  хотя  и  был  в  чистой  долгополой  ши¬
нели,  в  папахе  и  поглаженном  шарфе,  выглядел  среди  своего
окружения  не  лучше  солдат,  только  что  вылезших  с  переднего
края.  Глубокие  горестные  складки  отвесно  падали  от  носа  к
строго  сжатым  губам.  Немолодое  лицо  его  воскового  цвета  под¬
сечено  усталостью  со  всех  сторон,  особенно  под  глазами,  и  хотя
он  был  еще  не  старик,  далеко  не  старик,  древняя  молчаливая
горесть  стояла  в  его  глазах,  охваченных  красной  паутинкой,
из-под  век  высекало  мелкое  мокро  и  сгоняло  капли  в  уголки
глаз,  в  корешками  свитые  морщины.  Командующий  все  время
тыкал  однопалой  солдатской  рукавицей  то  под  один,  то  под
другой  глаз,  рукавицей  же  проводил  под  носом,  и  столько  дав¬
него,  мужиковатого,  деревенского,  мирного  было  и  в  этих  же¬
стах,  и  во  всей  неосанистой  фигуре  полководца,  что  защемило-
защемило  у  Бориса  внутри,  и  только  сейчас  он  отчетливо  уяс¬
нил:  есть  люди,  которым  победы  и  все  на  войне  достается  во  сто
крат  тяжелее,  чем  ему,  ваньке-взводному.
 В  свите  командующего  слышался  оживленный  говор,  смех,
но  сам  он  был  сосредоточен  на  какой-то  своей,  по  всем  видам,
невеселой  мысли  и  не  обращал  внимания  на  окружение.  По  фрон-
 6  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 81

ту  ходили  всякого  рода  легенды  о  прошлом  и  настоящем  коман¬
дующего,  которым  солдаты  охотно  верили,  особенно  одной  из
них.  Однажды  он  якобы  напоролся  на  взвод  пьяных  автоматчи¬
ков  и  не  отправил  их  в  штрафную,  а  так  вразумлял:
 —  Вы  поднимитесь  на  цыпочки  —  ведь  Берлин  уж  видно!
И  я  вам  обещаю:  как  возьмем  его  —  пейте  сколько  влезет!  А  мы,
генералы,  вокруг  вас  караулом  стоять  будем!  Заслужили!  Только
дюжьте,  дюжьте...
 Следом  за  майором  стрелки  вошли  в  клуню,  проморгались
со  свету.
 На  снопах  блеклой  кукурузы,  засыпанной  трухой  соломы  и
глиняной  пылью,  лежал  мертвый  немецкий  генерал  в  мундире  с
яркими  колодками  орденов,  тусклым  серебряным  шитьем  на  по¬
гонах  и  на  воротнике.  В  углу  клуни,  на  опрокинутой  веялке,
накрытой  ковром,  стояли  телефоны,  походный  термос,  малень¬
кая  рация  с  наушниками.  К  веялке  придвинуто  глубокое  крес¬
ло  с  просевшими  пружинами,  и  на  нем  —  скомканный  клетча¬
тый  плед,  похожий  на  русскую  бабью  шаль.
 Возле  мертвого  генерала  стоял  на  коленях  немчик  в  каст¬
рюльного  цвета  шинели,  в  старомодных,  антрацитно  сверкающих
ботфортах,  в  пилотке,  какую  носил  еще  Швейк,  только  с  при¬
шитыми  меховыми  наушниками.  Он  плакал,  ладонью  стирая
пыль  с  лица  и  мундира  генерала.
 Здесь  же  толклась  переводчица  в  красиво  сидящем  на  ней
полушубке,  в  меховой  шапке,  из-под  которой  выбивались  круп¬
ные  завитки  кудрей.  Она  что-то  говорила  старенькому  солдату
по-немецки,  но,  судя  по  всему,  слова  не  доходили  до  него.
 В  разжавшейся,  уже  синей  руке  генерала,  на  скрюченном
пальце  висел  пистолет.  И  не  пистолет,  а  этакая  дамская  штуч¬
ка,  из  которой  вроде  бы  только  мух  и  стрелять.  И  кобура  на
поясе  была  игрушечная,  с  гербовым  тиснением.  Однако  из  этого
вот  пистолета  генерал  застрелил  себя.  На  груди  его,  под  орден¬
скими  колодками  давленой  клюквой  расплылось  пятнышко.
Генерал  был  худ,  в  очках,  с  серым,  будто  инеем  взявшимся  ли¬
цом.  В  полуоткрытом  рту  его  виднелась  вставная  челюсть.  Очки
не  снялись  после  того,  как  он  упал.  Седую  щетку  усов  под  но¬
сом  прочертила  полоска  крови,  тоже  припорошенная  пылью.
Косицы  на  лбу  генерала  провалились,  обнажив  угловатый  череп
с  глубокими  залысинами.  Шея  выше  стоячего  воротничка  мун¬
дира  была  в  ромбиках  морщин  и  очерченных  смертью  жилок.
Клещом  впился  в  кадык  стальной  крючок.
 —  Командующий  группировкой,  —  подсказал  майор,  —  не
захотел  бросать  своих  солдат,  а  рейхскомиссар  с  высшим  офи¬
церьем  удрал,  сволочь!  Разорвали  кольцо  на  минуты  и  в  танках
по  своим  солдатам,  подлецы!..  Неслыханно!
 —  Таранили  и  нас  —  не  вышло!  —  похвастался  компоты
Филькин  и  смешался.
 Майор  с  интересом  посмотрел  на  него,  собираясь  что-то  спро¬
сить,  но  в  это  время  за  клуней  загрохотал  танк  и  просигналила
машина.
 82

Майор  велел  нести  генерала.  Комроты  Филькин  из-подо  лба
глянул  на  него,  щеголевато  одетого,  чисто  выбритого.
«Фронтовой  барин!  Замараться  опасается!  Всю  грязную  работу
нам...»
 Он  вывернул  пистолет  из  закостеневшей  руки  генерала  так,
что  хрустнули  пальцы  покойного,  и  протянул  его  майору.  Глаза
майора  забегали:  ему  хотелось  взять  пистолетик  генерала  и
похвастаться  штабным  девицам  редкостным  трофеем,  но  момент
был  совсем  неподходящий  —  истуканом  стоял  хмурый,  костля¬
вый  солдат,  щенком  дрожал  зеленый  парнишка  в  горбатой  ши¬
нели,  с  откровенной  неприязнью  глядел  комроты,  и  этот  моло¬
дец  с  оторванной  тесемкой  тоже  волчился  —  голодные,  надса¬
женные,  злые  окопники,  лучше  с  ними  не  связываться.
 —  Да  на  кой  мне  такая  орудья?  —  небрежно  отмахнулся
майор.  —  Отдай  вон  ему  —  в  память  о  благодетеле.  —  Майор
брезгливо  сморщился,  помогая  старикашке  немцу  подняться  с
колен  и  обращая  все  дело  в  благородство  и  непринужденность.
 Со  щелком  вынув  обойму  из  пистолета,  Филькин  запустил
ее  в  угол,  за  веялку,  вспугнув  оттуда  стайку  затаившихся  во¬
робьев,  и  подкинул  пугач  к  ногам  старика  немца.  Тот  попятил¬
ся,  стал  открещиваться  руками,  и  тогда  девушка  сказала  ему
что-то  бархатисто-чувствительное.  Старик  замер,  недоверчиво
вслушался  и  вдруг  проворно  цапнул  сухими  лапками  пистолетик,
прижал  к  груди,  будто  икону,  и  клюнул  носом  в  сторону  де¬
вушки:  «Данке!  Данке  шен,  фройляйн!  Данке  шен,  герр  офи-
цире!»  —  поклонился  он  спине  майора  и  тут  же  спохватился,
проворно  догнал  пехотинцев,  неловко  тащивших  деревянное  тело
генерала,  стянул  с  головы  швейковскую  пилотку  и  распахнул
сорванную  с  петли  половину  воротцев  клуни.  Волосы  на  немце
росли  клочковато,  весь  он  —  как  старинная  плюшевая  вещица,
побитая  молью,  а  суетился  вокруг,  ворковал,  пытался  помочь
нести  своего  господина.  По  рыхлым  щекам  старичка  катились,
прыгали  на  рытвинах  складок  слезы.
 Смекалистые,  бесстрашные  фронтовые  воробьи  вспорхнули
на  веялку  и  нырнули  в  нее,  как  только  люди  удалились.
 Возле  клуни  ждал  «студебеккер»  с  открытым  бортом,  прицеп¬
ленный  к  танку.  Солдаты  прицелились  затолкнуть  покойника  в
кузов,  но  старенький  немец,  петушком  подпрыгивая  и  ловясь
за  доски,  лез  в  машину.  Майор  подсадил  его,  и  солдатик  снова
забормотал  что-то  благодарственное,  заискивающее.  Приняв  бе¬
режно  голову  генерала  в  руки,  он  волоком  подтащил  покойника
к  кабине,  ногою  раскатал  пустые  артиллерийские  гильзы  и,  под¬
сунув  свою  пилотку,  опустил  на  нее  голову  генерала.  Девушка-
переводчица  бросила  высокий  нарядный  картуз.  Солдат,  как  вра¬
тарь,  упав  на  одно  колено,  ловко  его  изловил.
 —  Данке  шен,  фройляйн!  —  не  забыл  он  и  на  этот  раз  учти¬
во  поклониться  переводчице  и  надел  картуз  на  генерала.  Тот  из
жалкого,  оледенело  гремящего  старикашки  сразу  же  превратил¬
ся  в  важного,  сановитого  покойника.
 Командующий  фронтом  был  уже  возле  саней,  в  головке  ко¬
6*
 83

торых  на  коленях  стоял  пожилой  автоматчик,  туго  намотав  вож¬
жи  на  кулак.
 —  Разумовский!  —  позвал  командующий.
 Майор,  руководивший  погрузкой  генерала,  метнулся  к  саням:
 —  Су-шусь,  та-рищ  рал!  —  как  на  параде,  рявкнул  он.  Ста¬
рикашка  немец  поднял  голову,  сложив  птичьи  лапки  под  грудью,
закатил  глаза  в  небо,  слезливо  моля  тишины.
 Командующий  с  досадой  шмыгнул  носом  и  повелительно
приказал:
 —  Схоронить  генерала,  павшего  на  поле  боя,  со  всеми  воин¬
скими  почестями:  домовину,  салют  и  прочее...  Хотя  прочего  не
можем.  —  Командующий  отвернулся,  опять  пошмыгал  носом.  —
Попов  на  фронте  не  держим.  Панихиду  по  нему  в  Ге|  мании  спра¬
вят.  Много  панихид.
 Кругом  сдержанно  посмеялись.
 Борису  нравилось,  что  сам  командующий  фронтом,  от  кото¬
рого  веяло  спокойной,  устоявшейся  силой,  давал  такой  пример
поведения.  Однако  в  последних  словах  командующего  проскво¬
зило  давнее,  накипевшее  зло  или  все  та  же  умело  и  глубоко
скрытая  усталость,  —  и  понял  Борис:  какая-либо  игра  в  благо¬
родство  после  того,  что  произошло  вчера  ночью  и  сегодня  ут¬
ром  в  поле,  за  этим  селом,  неуместна.  Командующий  давно  от¬
учен  войной  притворяться,  и  выполнял  он  чей-то  приказ,  и  все
это  было  ему  не  по  нутру  —  много  других  забот  й  неотложных
дел  ждало  его,  и  он  досадовал,  что  его  оторвали  от  этих  дел.
Мертвых  и  пленных  генералов  он  уже  навидался  вдосталь,  на¬
доело  ему  на  них  смотреть  и  разговаривать  с  ними  и  о  них,
блюдя  дипломатическую  вежливость.
 Чего  он  приволокся,  этот  чужеземный  генерал,  в  заснежен¬
ную  Россию?  В  эту  колхозную  клуню,  на  кукурузные  снопы?
Почему  не  принял  капитуляцию?  Стратег!  Душа  его,  видать,
настолько  уж  отутовела,  что  он  разучился  ценить  человеческую
жизнь.  Долг?  Страх?  Равнодушие?  Что  руководило  им?  Почему
он  не  застрелился  раньше?  Человек  свободен  в  выборе  смерти.
Может  быть,  в  этом  только  и  свободен.  Если  этот  сановитый  не¬
мец  не  мог  достойно  жить,  то  мог  бы  ради  солдат-соотечествен¬
ников  своих,  ради  детей  их,  наконец,  умереть  раньше,  умереть
лучше.  Он  же  знал,  старый  вояка,  что  группировка  обречена,
что  надеяться  на  чудо  и  на  бога  —  дело  темное,  что  у  побеж-
денныу  завоевателей  не  бывает  даже  могил,  и  все,  что  ненавист
но  людям,  будет  стерто  с  земли.  Чему  он  служил?  Ради  чего
умер?  И  кто  он  такой,  чтобы  решать  за  людей  —  жить  им  или
умирать?
 Переводчица  охотно,  даже  с  умилением  перевела  приказ
командующего  о  погребении  генерала  с  почестями.  Старенький
солдат  поднялся  в  кузове,  начал  подобострастно  кланяться  коман¬
дующему,  все  так  же  молитвенно  прижимая  под  грудью  птичьи
лапки,  и  твердить  все  ту  же  фразу,  намертво  засевшую  в  холуй¬
ской  голове:
 —  Данке!  Данке  шен,  герр  генерал...
 84

Командующий  что-то  буркнул,  резко  отвернулся,  натянул
папаху  на  уши  и,  по-крестьянски  бережно  подоткнув  полы  ши¬
нели  под  колени,  устроился  в  санях.  Что-то  взъерошенное  и  в  то
же  время  бесконечно  скорбное  было  в  узкой,  совсем  не  воин¬
ственной  спине  командующего,  а  в  том,  как  оп  смаргивал  мокро
с  изветренных  глаз  и  вытирал  однопалой  солдатской  рукавицей
простуженный  нос,  угадывалась  человеческая  незащищенность.
Так  и  не  обернувшись  больше,  оп  поехал  по  полю.  Сани  качало
и  подбрасывало  на  бугорках,  из-под  полозьев  обнажались  трупы
и  остатки  трупов.
 Кони  вынесли  пепельно-серую  фигуру  командующего  на  тан¬
ковый  след,  побежали  бойчее  к  селу,  где  уже  рычали,  налажи¬
вая  дорогу,  танки,  машины,  тыловые  хозяйственники  и  трактор
Хведора  Хвомича.  Отчего-то  все  подавленно  молчали,  пока  за
сугробами  не  скрылись  лошади  и  тоскливая  фигура  коман¬
дующего.
 —  С  ординарцем-то  что  делать,  не  спросили?  —  прервала
молчание  переводчица  и  округлила  красиво  подведенные  глаза.
 —  A-а,  пусть  остается  при  своем  хозяине,  —  раздраженно
уронил  майор  Разумовский  и  закрыл  борт  кузова.  —  Не  мне  же
обмывать  этого  красавца!  —  и  повернулся  к  пехотинцам.  —
Можете  быть  свободны,  ребята!  Спасибо!
 —  Не  на  чем!  —  ответил  за  всех  Филькин  и  потопал  со
своим  воинством  отыскивать  командира  полка.
 Танк  с  прицепленной  к  нему  машиной  скоро  ихч  обогнал.
Шофер  машины,  которого,  видать,  сорвали  с  рейса,  рывками
крутил  руль,  закусивши  в  углу  рта  мокрую  цигарку,  чего-то
сердито  говорил  майору  Разумовскому,  мотая  головой  на  кузэз,
где  громыхали,  катались  медные  артиллерийские  гильзы  и  ста¬
рикашка  немец  оборонял  от  них  покойного  господина.  Майор
коротко  и  резко  ответил  шоферу,  приветливо  поднял  руку  в  ко¬
жаной  перчатке,  прощаясь  с  пехотинцами,  сошедшими  в  цели  к.
Переводчица,  стоявшая  в  кузове,  даже  глазочком  за  них  не  за¬
цепилась.
 —  Лахудра!  —  звучно  плюнул  Филькин  вслед  машине,  вы¬
бираясь  из  целика  в  колею,  пробитую  танком.  —  Вонь  от  этог  >
генерала  или  от  денщика!  —  брезгливо  скривился  комроты.  —
В  штаны  они  все  понаклали,  что  ли?
 Никто  не  поддержал  разговора.  Усталость,  всегда  накаливаю
щаяся  после  боя,  клонила  всех  в  забытье  и  сон.  Неодолимо  хо-
тел  ось  лечь  тут  же  на  снег,  скорчиться,  закрыть  ухо  воротни¬
ком  шинели  и  выключиться  из  этой  жизни,  из  стужи,  из  себя
выключиться.
 Пока  бродили  по  избитому  полю  да  с  покойником  возились,
командир  полка  сам  прибыл  в  хутор,  поздравил  с  победой  своих
людей,  приказал  определяться  на  отдых  и  спешно  укатил  в  штаб
дивизии.  Проплутав  понапрасну  часа  два,  Филькин  со  своей
командой  был  вынужден  вернуться  в  хутор.  А  в  хуторе  людно,
85

тесно.  Набились  туда  толпы  пленных.  Среди  них  сновал  Мохна-
ков  со  сдвинутой  на  затылок  шапкой.
 —  Старшина!  —  звонко  крикнул  Борис.
 Мохнаков  неохотно  вылез  из  гущи  пленных.
 —  Ну,  что  ты  орешь?  —  зашипел  он.  —  Перемерзли  все,
как  псы!
 —  Отставить!
 —  Отставить  так  отставить,  —  потащился  за  ним  старшина
и,  думая,  что  у  лейтенанта  все  еще  со  слухом  не  в  порядке,
выругался:  —  Мямля!  Откуль  и  взялся  на  нашу  голову?!
 Одно  желание  было  у  Бориса:  скорей  уйти  из  этого  рас-
хлопанного  хутора,  от  поля,  изуродованного,  заваленного  тру¬
пами,  подальше  и  увести  с  собой  остатки  взвода.
 Но  не  все  еще  перевидел  он  сегодня.
 Из  оврага  выбрался  солдат  в  маскхалате,  измазанный  гли¬
ной.  Лицо  у  него  было  будто  из  чугуна  отлито  —  черно,  кост¬
ляво,  с  воспаленными  глазами.  Он  стремительно  шел  улицей,
не  меняя  шага,  свернул  в  огород,  где  сидели  вокруг  подожжен¬
ного  сарая  пленные,  жевали  что-то  и  грелись.
 —  Отдыхаете  культурно!  —  пророкотал  солдат  и  начал
срывать  через  голову  ремень  автомата.  Сбил  шапку  на  снег,  ав¬
томат  запутался  в  башлыке  маскхалата,  он  рванул  его,  пряж¬
кою  расцарапал  ухо.
 Немцы  отвалились  от  костра,  парализованно  наблюдая  за  сол¬
датом.
 —  Греетесь,  живодеры!  Я  вас  нагрею!  Сейчас,  сейчас...  —
Солдат  поднимал  затвор  автомата  срывающимися  пальцами.
 Борис  кинулся  к  нему  и  не  успел.  Брызнули  пули  по  снегу,
и  один  простреленный  немец  забился  у  костра,  выгибаясь  дугой,
а  другой  рухнул  в  огонь.  Вспугнутым  вороньем  загорготали  плен¬
ные,  бросаясь  врассыпную,  иные  почему-то  удирали  на  четве¬
реньках.  Солдат  в  маскхалате  подпрыгивал  так.  будто  подбрасы¬
вало  его  землею,  скаля  зубы,  что-то  дико  орал  и  слепо  жарил
куда  попало  очередями.
 —  Ложись!  —  Борис  упал  на  одного  из  пленных,  вдавил  его
в  снег.
 Патроны  в  диске  кончились.  Солдат  все  давил  и  давил  на
спуск,  не  переставая  кричать  и  подпрыгивать.  Пленные  бежали
за  дома,  лезли  в  хлев,  падали,  проваливаясь  в  снегу.
 Откуда-то  на  беду  взялся  Хведор  Хвомич,  выворотил  тыни-
ну  и,  матерясь,  лупцевал  пленных  направо  и  налево.  За  ним
гонялся  конвойный,  пытался  отобрать  у  него  дрын,  но  Хведор
Хвомич  ловко  от  него  ускользал.  Борис  вырвал  из  рук  солдата
автомат,  схватился  с  ним,  оба  упали.  Солдат  шарил  по  поясу,
искал  гранату  —  не  нашел,  разодрал  маскхалат  на  груди.
 —  Маришку  сожгли-и-и!  Селян  всех...  всех  загнали  в  цер¬
ковь.  Всех  сожгли-и-и!  Мамку!  Крестную!  Всех!..  Всю  деревню!..
Я  их  тыщу...  Тыщу  кончу!  Резать  буду,  грызть!..
 —  Ав  мэни  тэж  усих  пид  корэнь?!  Це  як  я?  За  це  их,
гадов,  годуваты?!  —  подбавлял  шуму  и  горя  Хведор  Хвомич,
86

до  того  тощий,  что  дырка  белела  на  ниточном  ремне  чуть  не  в
полметра  от  кожаного  наконечника  и  шинель  на  нем  была,  как
плиссированная  юбка,  сплошь  в  сборках.
 Мохнаков  прикрикнул  на  Хведора  Хвомича,  а  солдата  прида¬
вил  коленом,  тер  ему  лицо,  уши,  греб  снег  рукавицей  в  переко¬
шенный  рот.  Солдат  плевался,  пинал  старшину.
 —  Тиха,  друг,  тиха!
 Солдат  перестал  биться,  сел  на  снегу,  озираясь,  сверкал  гла¬
зами,  все  еще  накаленными.  Разжал  кулаки,  так  сильно  стис¬
нутые,  что  от  ногтей  остались  красные  вмятины  на  ладонях,
облизал  искусанные  губы,  схватился  за  голову,  уткнулся  в  снег
и  зашелся  в  беззвучном  плаче.  Хведор  Хвомич  принял  шапку
из  чьих-то  рук,  натянул  ее  на  голову  солдата,  похлопал  его  по
спине  утешительно,  но  не  удержался  и  тоже  заплакал  молча
да  с  такой  горестью,  что  смотреть  на  его  больное,  нескладное,
залитое  слезами  лицо  не  было  никакой  мочи,  —  так  плачут
только  бесконечно  добрые  люди  и  малые  дети.
 В  ближайшей  полуразбитой  хате  военный  врач  с  засучен¬
ными  рукавами  бурого  халата  перевязывал  раненых,  не  спра¬
шивая  и  не  глядя:  свой  это  или  чужой.
 И  лежали  раненые  вповалку:  и  наши,  и  чужие,  стонали,
вскрикивали,  иные  курили,  ожидая  отправки.  Старший  сержант
с  наискось  перевязанным  лицом  и  наплывающими  под  глаза
синяками,  послюнявил  цигарку,  прижег  и  засунул  ее  в  рот  непо¬
движно  глядевшему  в  пробитый  потолок  пожилому  немцу.
 —  Как  теперь  работать-то  будешь,  голова?  —  невнятно  из-за
бинтов  бубнил  старший  сержант,  кивая  на  руки  немца,  замотан¬
ные  бинтами  и  портянками.  —  Познобился  весь.  Кто  тебя  кор-
мить-то  будет  и  семью  твою?  Хюрер?  Хюреры,  они  накормят!..
 В  избу  клубами  вкатывали  холод,  сбегались  и  вползали  ра¬
неные.  Они  тряслись,  размазывали  слезы  и  сажу  по  озноблен¬
ным  лицам.
 А  бойца  в  маскхалате  увели.  Брел  он,  спотыкаясь,  низко  опу¬
стив  голову,  и  все  так  же  затяжно,  беззвучно  плакал.  За  ним
с  винтовкой  наперевес  шел,  насупив  седые  брови,  солдат  из  ты¬
ловой  команды,  в  серых  обмотках,  в  короткой  прожженной  ши¬
нели,  и,  то  забегая  вперед  солдата,  то  отставая  otz  него  и  обра¬
щаясь  ко  встречным  бойцам,  доказывал  что-то  Хведор  Хвомич,
грозя  пальцем  кому-то,  бия  себя  в  грудь  костлявым  кулаком.
Лицо  его,  все  еще  мокрое  от  слез,  было  растерянное  и  недоуме¬
вающее.
 Санитар,  помогавший  врачу,  не  успевал  раздевать  раненых,
пластать  на  них  одежду,  подавать  бинты  и  инструменты.  Корней
Аркадьевич  включился  в  дело,  и  легко  раненный  немец,  должно
быть  из  медиков,  тоже  услужливо  и  сноровисто  начал  обихажи¬
вать  раненых.
 Рябоватый,  кривой  на  один  глаз  врач  молча  протягивал  руку
за  инструментом,  нетерпеливо  сжимал  и  разжимал  пальцы,  если
ему  не  успевали  подать  нужное,  и  одинаково  угрюмо  бросал
раненому:  «Не  ори!  Не  дергайся!  Ладом  сиди!  Кому  я  ска¬
87

зал,  ладом!»  И  раненые,  хоть  наши,  хоть  чужие,  понимали  его,
слушались,  как  в  парикмахерской,  замирали,  сносили  боль,  за¬
кусывая  губы.
 Время  от  времени  врач  прекращал  работу,  вытирал  руки  о
бязевую  онучу,  висевшую  у  припечка  на  черенке  ухвата,  и  де¬
лал  козью  ножку  из  легкого  табака.  Он  выкуривал  ее  над
деревянным  стиральным  корытом,  полным  потемневших  бинтов,
драных  обуток,  клочков  одежды,  осколков  и  пуль.  В  корыте
смешалась  и  загустела  брусничным  киселем  кровь  разных  людей.
 Топилась  щелястая,  давно  не  мазанная  печка.  Горели  в  ней
обломки  частокола  и  ящики  из-под  снарядов.  Дымно  было  в  из¬
бе  и  людно.
 Врач  —  из  тех  вечных  «фершалов»,  что  несут  службу  в  лес¬
ных  деревушках  или  по  старым  российским  городишкам,  полу¬
чая  малую  зарплату,  множество  нагоняев  от  начальства  и  благо¬
дарностей  от  простолюдья,  коему  он  вырезал  грыжи,  драл  зубы,
спасал  баб  после  самоабортов,  боролся  с  чесоткой  и  трахомой,  —
врач  этот  высился  над  распластавшимися  у  его  ног  людьми,  ку¬
рил,  помаргивая  от  дыма,  безразлично  глядя  в  окно,  и  ничего
его  тут  вроде  бы  не  касалось.
 Корнея  Аркадьевича  трясло,  постукивали  у  него  зубы,  и  когда
вышли  из  избы,  он,  вытирая  снегом  руки,  завел:
 —  Вот  чем  она  страшна!  Вот  чем!  В  крови  по  шею  стоит
человек  и  глазом  не  моргнет...
 —  Ничего  вы  не  поняли!  Зудите,  зудите...  —  Борис  чуть  было
не  сказал:  врачу,  мол,  этому  потруднее,  чем  тебе,  Ланцов.  Ты
свою  боль  по  ветру  пускаешь,  и  цепляется  она  репьем  за  другие
души.  Но  он  вспомнил  и  сказал  совсем  о  другом:  —  Мохна-
ков  где?
 —  Умотал  куда-то,  —  пряча  глаза,  отозвался  Шкалик.
 «Вот  еще  беда!»  —  Борис  вытер  мокрые  руки  о  полу  ши¬
нели,  потащил  из  кармана  рукавицы.
 —  Идите  в  местечко,  во  вчерашнюю  избу,  а  то  ее  займут.
Я  скоро...
 В  оврагах,  сверху  похожих  на  сваленные  ветвистые  ели,  все
изрыто,  искромсано  бомбами  и  снарядами.  В  перемешанной  гли¬
не  и  в  снегу  валялись  убитые  кони  и  люди.  Оружие,  колеса,
банки,  кружки,  фотокарточки,  книжки,  обрывки  газет  и  листо¬
вок,  противогазы,  очки,  шлемы,  каски,  тряпки,  одеяла,  котлы  и
котелки,  даже  пузатый  тульский  самовар  лежал  на  боку,  иконы
с  русскими  угодниками  и  подушки  в  деревенских  латаных  наво¬
лочках  —  все  разорвано,  раздавлено,  побито  точно  после  свето¬
преставления.  Дно  оврагов  походило  на  свежую  лесосеку,  где
лес  порублен,  увезен,  остались  ломь,  пенья,  обрубки.
 К  убитому  немецкому  офицеру  вел  след  новых,  внутрь
стоптанных  валенок.  Борис  загреб  снегом  лицо  покойного  и  пьяно
побежал  вниз  по  оврагу,  уже  не  останавливаясь  возле  выкорче¬
ванных  трупов.
 В  глубине  оврага,  забросанная  комьями  глины,  лежала  уби¬
тая  лошадь.  Во  чреве  ее  рылась  собака,  вжимая  хвост  меж  об¬
88

лезлых  холок.  Рядом  прыгала  хромая  ворона.  Собака  бросалась
на  нее,  по-щенячьи  тявкала.  Ворона  отлетала  в  сторону  и  ждала.
 Взгляд  собаки  неведомой  породы,  почти  голотелой,  с  набор¬
ным,  вяло  болтающимся  дорогим  ошейником,  был  смутен  и  дик.
Собака  дрожала  от  холода  и  алчности.  Длинными,  похожими
на  примороженные  капустные  листья,  ушами  да  дорогим  ошей¬
ником  она  еще  напоминала  пса  редких  кровей  из  какого-нибудь
благопристойного  европейского  замка.
 —  Пошла!  Цыть!  Пошла!  —  затопал  Борис  и  расстегнул  ко¬
буру.
 Собака  отскочила,  вжав  хвост  еще  глубже  в  провалившийся
зад,  и  уже  не  по-щенячьи  затявкала,  а  раскатисто  зарычала,
обнажив  источенные  зубы.  Она  щерилась  и  в  то  же  время  сли¬
зывала  сукровицу  с  редких  седых  колючек,  обметавших  морду,
дрожа  обвислой  голой  кожей,  под  которой  было  когда-то  барски
холеное  тело.  Ворона,  сидя  на  козырьке  оврага,  чистила  в  снегу
клюв.
 Борис  опасливо  обошел  собаку  и,  не  переставая  оглядывать¬
ся,  поспешил  в  глубь  оврага.  Ворона  проводила  его  поворотом
головы  и  спорхнула  вниз.  Борис  облегченно  снял  руку  с  писто¬
лета.
 На  Мохнакова  лейтенант  наткнулся  за  ближним  поворотом
оврага,  хотел  закричать,  но  сведенные  губы  шевелились  беззвуч¬
но.  Старшина  резко  обернулся.  Лицо  его  начало  бледнеть.  Он  сле¬
дил  за  рукой  лейтенанта  —  не  полезет  ли  тот  в  кобуру".  Но  Бо¬
рис  не  двигался,  даже  не  моргал.  Все  так  же  резиново  шевели¬
лись  его  обескровленные  губы  да  дергалось  линялое  горло  в
птичьих  пупырышках,  зачерненных  потом  и  грязью.
 —  Что  ты,  что  ты?  —  подошел  и  похлопал  Бориса  по  груди
старшина.
 —  Не  прикасайся  ко  мне!
 —  Не  прикасаюсь,  не  прикасаюсь,  —  отступил  старшина,
прикрывая  будничностью  тона  неловкость  и  страх.  —  Откуда
тебя  черти  взяли!  Бродишь,  понимаешь...
 Взводный  переломился  в  пояснице  и,  волоча  ноги,  почти  ка¬
саясь  руками  снега,  подошел  к  урезу  оврага,  привалился  к  мерз¬
лой,  пресно  пахнущей  земле.  Горло  его  порезанно  дергалось,  вы¬
жимая  клейкую  слюну.  С  теменью  в  глазах  стоял  он  и  отходил
от  оморочи,  вытирая  рукавом  губы.  Глянул  почему-то  на  небо,
различил  свет  и  пошел  на  него.  Все  колыхалось  перед  лейте¬
нантом,  и  под  ногами  убродно  было.  Он  брел,  брел,  упал  в  во¬
ронку,  стукнулся  о  мерзлый  ком,  от  боли  очнулся.
 Два  окоченевших  эсэсовца,  прижавшись  друг  к  другу,  сидели
в  воронке  и  в  упор  смотрели  на  него  судачьими  глазами.  Мохна¬
ков  выволок  Бориса  из  воронки,  плеснул  из  фляги  что-то  горя¬
чее  и  этим  горячим  словно  бы  пробил  дыру  в  обмерзшем  нутре
Бориса.  Лейтенант  начал  слышать  и  даже  соображать  маленько.
Что-то  скребло  его  по  груди,  отдавалось  в  ушах.  Лейтенант  опу¬
стил  голову,  смотрел,  как  старшина  ножом  очищал  его  шинель,
наконец  сообразил,  что  тот  делает.
 89

—  Не...  не...  не...
 —  Me...  ые...  —  как  маленького,  передразнил  Мохнаков.  —
Акой  ты,  ей-богу  какой!  —  старшина  с  досадою  щелкнул  тро¬
фейным  ножом.  —  Война  ведь  это,  не  кино!  Тут,  видал?  Голый
голого...  и  кричит:  «Рубашку  не  порви!»  —  принюхавшись  по-
собачьи,  старшина  совсем  уж  обыденно  закончил:  —  Славяне
борова  палят!  Пищу  варят,  бани  топят...  Живой  о  живом...  А  ты
понять  этого  не  умеешь.  —  Он  громко  высморкался,  достал  ки¬
сет.  Кисета  у  неги  оказалось  два:  один  красный,  из  парашют¬
ного  шелка,  другой  —  холщовый,  с  кисточками,  вышитый  кри¬
выми  буквами.  Какие-то  далекие  и  милые  девчушки  посылали
такие  кисеты  на  фронт  с  трогательными  вышитыми  надписями:
«Давай  закурим!»,  «На  вечную  память  и  верную  любовь!»,  «Лю¬
бовь  моя  хранит  тебя...»
 ...—  Тебе  уже  двадцатый,  —  напрягся  слухом  Борис,  —  но
ты  еще  ни  шиша  в  бабах  не  тямлишь.  Немцам  и  бордели  и  от¬
пуска...  А  у  нас...
 ♦Чего  это  он?  —  снова  заставил  себя  слушать  Борис.  —  А-а,
про  баб  опять...»
 ...—  Путные-то  не  дают...  Потаскушки.  Им  все  одно  —  не¬
мец  ли,  русский  ли...
 —  К  потаскушкам  и  приставал  бы!  Зачем  же  к  честной  жен¬
щине  лезешь?  Совсем  озверел?
 —  Напился.  Затмилось  в  башке...  Столько  поубито,  сведено
народу,  тут  какая-то  бабенка...  А  ты  бы  вправду  застрелил  ме¬
ня?  —  испытующе,  уже  с  интересом  глядел  Мохнаков  на  лей¬
тенанта  сбоку.
 ~  Да!
 Старшина  скрипуче  крякнул,  затянулся  цигаркой,  выпустил
себе  на  глаза  дым.
 —  Светлый  ты  парень!  Почитаю  я  тебя.  —  Мохнаков  паль¬
цами  раздавил  цигарку,  вытер  руку  о  валенок.  —  За  то  почи¬
таю,  чего  сам  не  имею...  Я  весь  истратился  на  войну.  Весь!
Сердце  истратил...  Не  жаль  мне  никого.  Меня  бы  палачом  над
немецкими  преступниками,  я  бы  их!..
 Чувствуя  себя  в  чем-то  виноватым,  Борис  сдавленно  про¬
изнес:
 —  Ты  вот  что...  тебе  бы  подлечиться.  Может,  попросить  пол¬
кового  врача?..
 —  Не  суйся  уж,  куда  тебя  не  просят!
 —  Пойдем  отсюда,  Мохнаков,  а?
 По  слепому  отростку  оврага,  до  краев  забитому  ярко-белым,
рыхлым  снегом.,  пер  старшина  с  выпущенными  поверх  валенок
брюками,  торил  дорогу,  и  во  всей  его  с  размаху  рубленной  фи¬
гуре,  в  спине,  тугой,  как  мешок  с  мукою,  в  крутом  медвежьем
загривке  было  что-то  мрачное.  Не  верилось,  не  хотелось  привы¬
кать  к  мысли,  что  такого,  диковинной  силы  и  стойкости,  чело¬
века  может  источить  худая,  чужеземцами  занесенная  болезнь  —
богатырю  и  смерть  богатырская!  Старшина  начал  отступать  со
старой  границы,  из-под  Шепетовки,  не  единожды  валялся  в  гос¬
90

питалях,  знал  и  голод,  и  холод,  и  окружения,  и  прорывы,  но
в  плен  ни  разу  не  угодил.  Везло,  говорит.  Оттого  везло,  позднее
догадался  Борис,  что  Мохнаков  придерживался  старинного  за¬
вета  русских  воинов  —  лучше  смерть,  чем  неволя.
 Старшина  вжился  в  войну,  и  не  она  уже  им,  а  он  ею  пра¬
вил,  умея  переступить  те  мелочи,  которые  часто  бывают  на  вой¬
не  не  нужны,  обременительны  во  фронтовой  жизни.  Он  никогда
не  вступал  в  такие  частые  средь  бойцов  разговоры  о  том,  как
станет  жить  после  войны.  Он  мог  быть  только  военным,  умел
биться,  стрелять,  и  больше  ничего.
 Борис  уткнулся  в  жестяную  твердь  полушубка  старшины,  от¬
крыл  глаза.
 Мохнаков  остановился  у  среза  оврага,  отирая  рукавом  пот
с  лица,  упершись  во  что-то  взглядом.  Лейтенант  проследил  за
этим  взглядом  и  вздрогнул.  Втиснувшись  задом  в  норку,  выдолб¬
ленную  в  рыжей  глине  оврага,  толсто  заваленный  снегом,  сидел
немец.  Лишь  рукавица  с  кроликовой  оторочкой  высунута  из
снега.  На  рукавице  часы  с  живой  секундной  стрелкой.  Дешевень¬
кие  штампованные  часы  швейцарской  фирмы,  за  которые  боль¬
ше  литра  самогона  не  давали  ни  в  каком  селении.
 Старшина  валенком  разгреб  немца.  Сверху  снег  был  чист,
липуч,  как  вата,  а  под  ним  заледенелые  багровые  комки.  Ноги
немца,  игрушечно  повернутые  носками  сапог  в  разные  стороны,
покоились  ровно  бы  отдельно  от  человека.
 Немец  дернулся  к  старшине,  но  тут  же  перевел  'тусклый
взгляд  на  Бориса,  шевельнул  обметанным  щетиной  ртом:
 —  Хильфе!..
 ’Под  недавней  щетиной,  остренькой,  но  уже  седой,  шелуши¬
лись  коросты,  впалые  щеки  чернели  земельно,  из  носа  немца
натекло  и  застыло.
 —  Хильфе!  Хильфе!..  Зи  мир  битте...  реттен  зи...  мих...
 —  Чего  он  говорит?
 —  Просит  спасти.
 —  Спасти?!  С  двумя-то  перебитыми  лапами?  —  старшина
отхаркнулся  в  снег.  —  Своих  с  этакими  ранениями  хоронить  бу¬
дем  по  сгуже  такой.
 Борис  начал  без  надобности  заправлять  шинель,  шарить  ру¬
ками  по  поясу.
 Немец  ловил  его  взгляд.
 —  Геноссе!..  Реттен  зи  виллен...  Хильфе...
 —  За  мной,  старшина!  —  Борис  ухнул  в  снег,  заторопился.
 Сзади  слышался  голос,  испеченный  морозом.  Он  ломил  уши.
Немец  вывалился  из  норки,  дергался  живым  до  пояса  тулови¬
щем,  пытаясь  ползти,  и  все  протягивал  руки.  Он  еще  надеялся
выкупить  свою  жизнь  такими  крохотными,  такими  дешевенькими
часами.
 —  Ну!  —  гаркнул  взводный  и,  рванувшись  вверх,  приступил
полу  шинели,  упал  и  начал  выбиваться  из  оврага  по  снегу
вплавь.
 Под  ясным  и  холодным  солнцем,  окольцованным  стужей.
91

укатывающимся  за  пологие,  пусто  мерцающие  поля,  двигались
по  дорогам  люди.  Снежно  и  тихо  вокруг,  до  звона  в  ушах.
 Мохнаксв  велел  Борису  вытряхнуть  снег  из  валенок.  При¬
севши  на  опрокинутую  повозку,  лейтенант  послушно  перевернул
портянки  сухим  концом,  а  в  голове  его  само  собой  повторялось
и  повторялось:  «Больную  птицу  и  в  стае  клюют...»
 От  хутора  к  местечку  тянулись  колонны  пленных.  В  кюветах,
запорошенные  снегом,  валялись  убитые  кони.  За  хутором,  в  по¬
лях,  возле  дороги  скопища  распотрошенных  танков,  скелеты  ма¬
шин.  Всюду  дымились  кухни,  и  уже  налажены  были  прожарки:
бочки  из-под  бензина,  под  которыми  пластал  огонь,  в  глухо  на
крытых  бочках,  на  деревянном  решетье  прожаривалось  белье,
гимнастерки  и  штаны.  Солдатня  в  валенках,  в  шапках  и  шине
лях  плясала  вокруг  костров.  Так  будет  полчаса.  Затем  белье  и
гимнастерки  на  себя,  шинели,  валенки  и  шапки  —  в  бочку.
 Миротворно  постукивали  движки,  буксовали  машины.  В  по
лях  чернели  кляксы  сгоревших  скирд  соломы.  Возле  тихого  сос¬
нового  бора,  вздымающегося  по  склону  некрутого  косолобка,
стояли  закрытые  машины  и  палатки  санрот.  Здесь  же  показы¬
вали  кино  на  простыне,  прикрепленной  к  стволам  сосен.  Лейте¬
нант  и  старшина  немного  задержались,  посмотрели,  как  разве¬
селый  парень  Антоша  Рыбкин,  напевая  песенки,  запросто  дура¬
чил  затурканных,  суетливых  врагов.
 Зрители  чистосердечно  радовались  удачам  киношного  вояки.
Сами  они  находились  на  совсем  другой  войне.
 Скрипели  и  скрипели  шаги  по  снегу.  Тянулись  и  тянулись
колонны  пленных  по  дороге,  отмеченной  реденькими  столбами,
провода  на  которых  обкусаны,  да  и  столбы  где  пошатнулись  на¬
бок,  где'и  вовсе  спилены  на  дрова.
 Старшину  и  Бориса  согнали  на  обочину  дороги  «студебек¬
керы».  В  машинах  плотно,  один  к  одному,  сидели  замотанные
шарфами,  подшлемниками,  тряпьем  пленные.  Все  с  засунутыми
в  рукава  руками,  все  согбенные,  все  одинаково  бесцветные  и
немые...
 —  Ишь!  —  ругался  Мохнаков.  —  Фрицев  на  машинах,  а  мы
пешком!  Хочть  дома,  хочть  в  плену,  хочть  бы  и  на  том  свете...
 —  Часы-то  взял?
 —  Нет,  выбросил.
 Вечер  медленно  опускался.  Синь  проступала  по  оврагам.  И  жи¬
листой  сделалась  белая  земля.  Тени  от  столбов  длинно  легли  в
поля,  возле  деревьев  в  глуби  бора  тени  сипе  загустели,  смеша¬
лись.  Даже  в  кювете  настоялась  синь.  Ходили  саперы  со  щу¬
пами  и  тоже  были  синие,  бесплотные.  Поля  перепоясаны  рем¬
нями  танковых  и  машинных  следов.  Снег  из  края  в  край  ис¬
крился.  Радио  по  лесу  слышалось.  Тихими  сумерками  накры¬
вало  израненную,  безропотную  старуху  землю.
 Солдаты  спали  впокат  на  измятой  соломе.  Дневалил  Паф-
нутьев.  Морда  у  него  подозрительно  раскраснелась,  ушлые  глаз-
92

кп  сняли  возбужденно  и  лучезарно.  Ему  хотелось  беседовать  и
даже  петь,  но  Борис  приказал  Пафнутьеву  ложиться  спать,  а
сам  примостился  у  припечка,  да  так  и  сидел,  весь  остывший
изнутри,  на  последнем  пределе  усталости  и  время  от  времени
облизывал  губы,  будто  еловую  шишку  в  шелухе.  Ни  двигаться,
пи  думать  не  хотелось,  согреться  бы  только  и  забыть  обо  всем
на  свете.  Жалким,  одиноким  казался  себе  Борис  и  рад  был,
что  никто  его  сейчас  не  видит  —  старшина  снова  отчалил  в  дру¬
гую  избу,  хозяйка  по  делам  куда-то  ушла.  Кто  она?  И  какие
у  нее  могут  быть  дела,  у  этой  одинокой  нездешней  женщины.
 Дрема  накатывает,  костенит  холодом  тело  взводного.  Чувство
гнетущего,  нелегкого  покоя  наваливается  на  него.  Не  познанная
еще,  вялая  мысль  о  смерти  начинает  шевелиться  в  голове  и  не
пугаёт,  а,  наоборот,  как  бы  пробуждает  любопытство  внезапной
простотой  —  заснуть  в  безвестном  местечке,  в  чьей-то  безвест¬
ной  хате  и  от  всего  безбольно  отрешиться.  Разом  и  навсегда...
 Так  вышло  бы  хорошо...  разом  и  навсегда.
 ♦  Что  это  я?  Что  за  блажь?  Какая  дурь  опять  в  голову  ле¬
зет?»  —  очнулся  Борис  и,  придерживаясь  за  стены,  ощупью
пробрался  в  маленькую,  дальнюю  комнатку.  Не  открывая  глаз,
он  медленно  разделся,  роняяя  амуницию  куда-то  во  тьму,  мимо
табуретки,  и  рухнул,  уже  сонный,  на  низкую  кровать.
 Никакие  потрясения  не  могли  еще  отнять  стремления  моло¬
дого  тела  к  отдыху  и  восполнению  сил,  никакое  страдание  не
могло  еще  сломать  в  нем  сна:  бессонница  —  удел  людей  ста¬
рых,  утомленных  болезнями,  тоской  по  прожитому  и  предчув¬
ствием  грустного  конца.
 Длинный  виделся  лейтенанту  сон:  земля,  залитая  водою,
без  волн,  без  морщин  и  даже  без  ряби.  Чистая-чистая  вода,  и
над  нею  чистое  небо.  И  небо  и  вода  оплеснуты  солнцем.  По  воде
идет  паровоз  и  тянет  вагоны,  целый  состав,  и  след,  расходясь
на  стороны,  растворяется  вдали.  Море  без  конца  и  края,  и  небо,
неизвестно  где  сливающееся  с  морем.  И  нет  конца  свету.  И  нет
ничего  на  свете.  Все  утопло,  покрылось  толщей  воды.  Паровоз
вот-вот  ухнет  в  глубину,  зашипит  головешкою,  и  коробочки  ваго¬
нов,  пощелкивая,  ссыплются  вместе  с  людьми,  с  печами,  с  на¬
рами  и  солдатскими  пожитками.  Вода  сомкнется,  покроет  гладью
то  место,  где  шел  состав.  И  тогда  мир  этот,  залитый  солнцем,
вовсе  успокоится.  И  будет  вода,  небо,  солнце  —  и  ничего  боль¬
ше!  Зыбкий  мир,  без  земли,  без  леса,  без  травы.  Хочется  под¬
няться  и  лететь,  лететь  к  какому-нибудь  берегу,  к  какой-нибудь
жизни.
 Но  тело  приросло  к  чему-то,  вкоренилось.  Ощущением  безна¬
дежности  и  пустоты  наполнено  все  вокруг.  Усталые  птицы,  изне¬
могая  в  беспрерывном  полете,  падали  на  крыши  вагонов,  громко
бухали  крыльями  по  железу.  Их  закруживало,  бросало  в  двери,
и  они  шарахались  по  вагону.  Старшина  Мохнаков  гонялся  за
птицами,  свертывал  им  головы,  бросал  под  нары.  ^Хильфе!
93

Хильфе!»  —  кричали  птицы.  Борис  хватал  Мохнакова  за  руки.
«Жрать  чего-то  надо?!  —  отбивался  от  него  старшина.  —  При¬
варок  сам  в  руки  валит!..»  —  «Хильфе!  Хильфе!»  —  хрипели
птицы  и,  выскальзывая  из  вагона,  беззвучно  хлопали  крыльями
по  воде,  взбивая  тяжелые,  свинцовые  брызги...
 Сон  крутился  на  одном  месте,  жутко  было  ожидание:  вот
произойдет  что-то.  Борис  занес  ногу,  чтобы  выпрыгнуть  из  бе¬
шено  мчавшегося  вагона,  и  замер  над  пустотой,  повис  в  ней.
Почувствовал  на  себе  пристальный  взгляд.  Поезд  укатывался  по
воде,  исчезал,  растворялся.  Лейтенант  хотел  погнаться  за  ним,
но  что-то  мешало  ему,  удерживало  его  на  месте,  тревожило.
Он  вздрогнул  вдруг,  вскрикнул  и  сел,  схватившись  за  спинку
кровати.
 Рядом  стояла  Люся.
 —  У  вас  горел  свет,  —  поспешно  заговорила  она.  —  Я  вы¬
стирала  верхнее.  Белье  бы  еще  постирать...  Я  думала,  вы  не
спите...
 Он  ничего  не  понимал,  не  вышел  из  сна.  Когда  ложился
спать,  света  не  было,  хозяйки  не  было.  Он  разомкнул  наконец
сырые  ресницы  и  взглядом  в  упор  спрашивал:  «Я  где?»
 —  Я  думала,  вы...  —  начала  Люся  и  остановилась  в  заме¬
шательстве.  Долго  стояла  она  над  ним,  склонившись,  смотрела
на  него,  досмотрелась  вот!  Мешая  русские  и  украинские  слова,
не  давая  себе  остановиться,  она  зачастила:  как  хорошо,  что
пришли  снова  те  же  военные  ночевать,  уж  привыкла  к  ним.
Жалко  вот,  не  смогла  их  уговорить  лечь  в  чистую  половину.
На  кухне  снова  устроились...  на  улице  морозно...  хорошо,  что
бои  кончились...  еще  лучше  если  б  вовсе  война  кончилась...
А  солдаты  где-то  раздобыли  сухих  дров.  Неразговорчивые  они
сегодня,  какие-то  угрюмые.  Сразу  спать  легли,  и  выпил  только
этот,  пожарник-кум...
 —  Какой  я  сон  видел!
 —  Страшный,  да?  Других  снов  сейчас  не  бывает...  —  Люся
поникла  головой.  —  Я  думала,  вы  больше  не  придете...
 —  Почему  же?
 —  Я  думала,  вдруг  вас  убьют...  Стрельба  такая  была  за
рекой.
 —  Это  разве  стрельба!  —  отозвался  он,  протер  глаза  тыль¬
ной  стороной  руки  и  внезапно  увидел  ее  совсем  близко.  В  раз¬
резе  халата  начинался  исток  грудей.  Живой  ручеек  стремитель¬
но  катился  вниз  и  делался  потоком.  Далеко  где-то,  отененное
округлостями,  таинственно  мерцало  ясное  женское  тело.  Оттуда
ударило  жаром.  А  рядом  было  ее  лицо,  с  вытянутыми  смятен¬
ными  глазами.  Борис  явственно  слышал  —  кисточки  кукольно
загнутых  ресниц  щекочут  кожу  на  его  щеке.  Прямо  наваждение
какое-то  —  эти  ресницы!  Они  ж  не  касаются  его,  но  он  их  слы¬
шит,  мягонькие  такие...  Он  слышит  их,  а  вот  себя  ощущать  и
слышать  перестает.  Сердце  взводного  укатывается  под  гору.
Приглушая  разрастающееся  в  груди  стучание  и  все  ускоряю-
 94

щийся  бег,  он  сглотнул  слюну,  чтобы  услышать  себя,  почувство¬
вать,  пролепетал:
 —  Какая...  ночь...  тихая...  —  И  минуту  спустя,  уже  ровнее,
будничнее:  —  Снилось,  как  мы  по  Барабинской  степи  на  войну
ехали...  Степь,  —  надо  говорить,  говорить  и  не  смотреть  больше
туда.  Нехорошо  это,  стыдно.  Человек  забылся,  а  он  уже  и  запод-
глядывал,  и  задрожал  весь!  —  Какая  ночь.  Глупый  сон...  какая
ночь...  тихая...  —  Голос  пересох,  ломался,  все  в  нем  ломалось:
дыхание,  тело,  рассудок.
 —  Война,  —  тоже  с  усилием  выдохнула  Люся.  Что-то  слома¬
лось  и  в  ней.  Слабым  движением  руки  она  показала  —  война
откатилась,  ушла  дальше.
 Глаза  плохо  видели  ее,  все  мутилось,  скользило  и  укатыва¬
лось  куда-то  на  стучащих  колесах.  Женщина  качалась  безликой
тенью  в  жарком,  все  сгущающемся  пале,  который  клубился  во¬
круг,  испепеляя  даже  воздух  в  комнате.  Дышать  нечем.  Все  ве¬
щее  вокруг  и  в  нем  сгорело.  Одна  всесильная  осталась  власть,
и,  подавленный  ею,  Борис  беззащитно  прошептал:
 —  Мне...  хорошо...  здесь...  —  И,  думая,  что  она  не  поймет
его,  раздавленный  постыдностью  намека,  он  показал  рукой:  ему
хорошо  здесь,  в  этом  дому,  в  этой  постели.
 —  Я  рада...  —  донеслось  издали,  и  он  также  издалека,  не
слыша  себя,  откликнулся:
 —  Я  тоже...  рад...  —  И,  не  владея  уже  собой,  сопротивляясь
и  слабея  от  этого  сопротивления  еще  больше,  протян-ул  к  ней
руку,  чтобы  поблагодарить  за  ласку,  за  приют,  удостовериться,
что  эта  задернутая  жарким  туманом  тень,  качающаяся  в  мерк¬
лом  и  как  бы  бредовом  свету,  есть  та,  у  которой  стремительно
катится  вниз  исток  грудей,  кружит  он  кровь  и  гремящее  наба¬
том  сердце  под  ослепительно  мерцающим  загадочным  телом.
Женщина!  Так  вот  что  такое  женщина!  Что  же  это  она  с  ним
сделала?  Сорвала,  точно  лист  с  дерева,  закружила  и  понесла,
понесла  над  землею  —  нет  в  нем  веса,  нет  под.  ним  тверди...
Ничего  нет.  И  не  было.  Есть  только  она,  женщина,  которой  он
принадлежит  весь  до  последней  кровинки,  до  остатнего  вздоха,
и  ничего  уж  с  этим  никто  поделать  не  сможет!
 Далеко-далеко,  где-то  в  глухом  пространстве  он  нашел  ее
руку  и  почувствовал  пупырышками  под  пальцами  каждую,  неви¬
димую  даже  глазом,  пушинку  тела  почувствовал,  будто  не  было
или  не  стало  на  его  пальцах  кожи  и  он  прикоснулся  голым  нер¬
вом  к  ее  руке.  Дыхание  в  нем  вовсе  пресеклось.  Сердце  зашлось
в  яростном  бое.  В  совсем  уж  бредовую  темень,  в  горячий,  испе¬
пеляющий  огненный  вал  опрокинуло  взводного.
 Дальше  он  ничего  не  помнил.
 Обжигающий  просверк  света  ударил  его  по  глазам,  и  он  за¬
гнанно  упал  лицом  в  подушку.
 Не  сразу  он  осознал  себя,  не  вдруг  воспринял  яркий  свет
лампочки.  Но  женщину,  прикрывшую  рукой  лицо,  увидел  отчет¬
ливо  и  в  страхе  сжался.  Ему  тут  же  захотелось  провалиться
сквозь  землю,  сдохнуть  или  убежать  к  солдатам  в  кухню.
 95

«Так  вот  оно  как!  И  зачем  это?»  —  Борис  закусил  до  боли
губу,  ощущая,  как  отходит  загнанное  сердце  и  выравнивается
разорванное  дыхание.  Никакого  такого  наслаждения  он  как  буд¬
то  и  не  испытывал,  помнил  лишь,  что  женщина  в  объятиях
почему-то  кажется  маленькой,  и  от  этого  еще  больше  страху  и
стыда.  Вот  если  б  забыть  все,  сделать  так,  будто  ничего  не  было,
тогда  бы  он  не  посмел  больше  обижать  женщину  глупостями
всякими  —  без  них  вполне  можно  обойтись,  не  нужны  они...
 Так  думал  лейтенант  и  в  то  же  время  с  изумлением  ощущал,
как  давно  копившийся  в  теле,  навязчивый,  всегдашний  груз  сва¬
ливался  с  него,  тело  высветлялось  и  торжествовало,  познав  плот¬
скую  радость.
 «Скотина!  Животное!»  —  ругал  себя  Борис,  но  ругань  шла
мимо  куда-то.  В  уме  —  стыд  и  смятение,  а  в  тело  льется  бла¬
гостное,  сонное  успокоение.
 —  Вот  и  помогла  я  фронту.
 Борис  покорно  ждал,  как  после  этих  слов,  внятно  уронен¬
ных  в  тишину,  женщина  влепит  ему  пощечину,  будет  рыдать,
кататься  по  постели  и  рвать  на  себе  волосы.  Но  она  лежала
мертво,  недвижно,  и  от  переносицы  к  губе  ее  катилась  слеза.
 На  него  обрушилась  неведомая  доселе  слабость  и  вина.
Не  знал  он,  как  облегчить  страдание  женщины,  которое  так  вот
грубо,  воспользовавшись  ее  кротостью,  причинил  ей.  А  она  хло¬
потала  о  нем,  кормила,  поила,  помыться  дала,  с  портянками
ого  вонючими  возилась...  И,  глядя  в  стену,  Борис  повинился  тем
признанием,  какое  всем  мужчинам  почему-то  кажется  по¬
стыдным:
 —  У'меня...  первый  раз  это...  —  И,  подождав  немного,  совсем
уме  тихо:  —  Простите,  если  можете.
 Люся  не  отзывалась,  ждала  как  будто  от  него  еще  слов  или
привыкала  к  нему,  к  его  дыханию,  запаху  й  теплу.  Для  нее  он
был  теперь  не  отдаленный  и  чужой  человек.  Раздавленный  сты¬
дом  и  виною,  которая  была  ей  особенно  приятна,  он  пробуждал
женскую  привязанность  и  всепрощение.  Люся  убрала  щепотью
слезу,  повернулась  к  нему,  сказала  печально  и  просто:
 —  Я  знаю,  Боря...  —  ис  проскользнувшей  усмешкой  доба¬
вила:  —  Без  фокусов  да  без  слез  наш  брат  как  без  хлеба...  —
Легонько  дотронулась  до  него,  ободряя  и  успокаивая.  —  Вы¬
ключи  свет.  —  В  тоне  ее  почудился  намек.
 Все  еще  не  веря,  что  не  постигнет  его  кара  за  содеянное,
Борис  послушно  встал,  прихватив  одеяло  и  заплетаясь  в  нем,
прошлепал  к  табуретке,  поднялся,  повернул  лампочку.  Стоял  в
темноте,  не  зная,  как  быть  теперь.  Она  его  не  звала  и  не  шеве¬
лилась.  Борис  поправил  на  себе  одеяло,  покашлял  и  мешковато
присел  на  краешек  кровати.
 Над  домом  протрещал  ночной  самолетик,  и  окно  прочертило
зеленым  пятнышком.  Низко  прошел  самолетик,  не  боится,  ле¬
тает.  За  маленьким  самолетиком  тащились  тяжелые,  транспорт¬
ные,  с  полным  грузом  бомб.  А  может,  раненых  вывозили.  Одыш-
 96

ливо,  как  лошадиное  сердце  на  подъеме,  работали  моторы  само¬
летов,  «везу-везу»  выговаривали.
 Синеватый,  рассеянный  дальностью  луч  запорошился  в  окне,
и  сразу,  как  нарисованная,  возникла  криволапая  яблоня  на  стек¬
лах,  в  комнате  сделалось  видно  этажерку,  белое  что-то,  ском¬
канное  на  табуретке,  и  темные  глаза,  прямо  и  укорно  глядящие
на  взводного.
 «Что  же  ты?»
 Нет,  уйти  к  солдатам  на  кухню  нельзя.  А  так  хотелось  ему
сбежать,  скрыться.
 —  Ложись,  —  обиженно  и  угнетенно,  как  ему  показалось,
произнесла  Люся.  —  Ногам  от  пола  холодно.
 Он  почувствовал,  что  ногам  и  в  самом  деле  от  пола  холод¬
но,  и  послушно,  стараясь  не  коснуться  женщины,  пополз  к  стене.
Долго  полз,  притаился  у  стены.  Да  ведь  надо  ж  было  говорить
какие-то  слова,  каяться  надо,  виниться,  и  он  собрался  уж  было
что-нибудь  вымучить  из  себя,  как  услышал:
 —  Повернись  ко  мне...
 Она  не  возненавидела  его,  нет  в  ее  голосе  боли  и  раскаяния
нет.  Умело  упрятанная  нежность  угадывалась  в  ее  голосе.
 «Как  же  это?..»  —  смятенно  думал  Борис,  и,  не  доверяясь
совсем  тону  и  словам,  он  медленно  повернулся  к  ней,  стараясь
при  этом  не  коснуться  ее,  и  скорее  спрятал  руки,  притаился  за
подушкой,  словно  за  бруствером  окопа,  считая,  что  надо  лежать
неподвижно,  дышать  как  можно  тише,  и  тогда  его,  может  быть,
не  заметят,  забудут  о  нем.
 —  Какой  ты  еще...  —  услышал  Борис,  и  его  насквозь  про¬
хватило  жаром  —  она  придвигалась  к  нему.  Подув  Борису
в  ухо,  Люся  потрепала  пальцем  эго  же  ухо  и,  уткнувшись  лицом
в  шею,  попросила:  —  Разреши  мне  тут,  —  точно  показала  она
рубец  на  шее,  —  разреши  поцеловать  тут.  —  И,  боясь,  видно,  что
он  откажет,  поспешно  припала  губами  к  неровно  заросшей  ра¬
не.  —  Я  дура?
 —  Нет,  почему  же?  —  не  сразу  нашелся  Борис  и  тут  же
понял  —  глупость  брякнул.  Рубец  раны,  казалось  ему,  неприятен
для  губ,  и  вообще  это  блажь  какая-то.  Но  уступать  надо  —
виноват  кругом.  —  Если  хочешь...  —  обмирая,  молвил  лейте¬
нант,  —  можно  еще...
 Она  тронула  губами  его  ключицу,  губами  же  нашла  рубец
и  прикоснулась  к  старой  ране  еще  раз,  еле  ощутимо,  трепетно.
 Дыхание  Бориса  вновь  пресеклось.  Кровь  прилила  к  вискам,
надавила  на  уши  и  усилила  все  еще  не  унявшийся  шум.  Го¬
рячий  туман  снова  начал  наплывать,  шелест  слов  обезоружи¬
вал  его,  ввергал  в  гулкую  пустоту.
 —  Мальчик  ты  мой...  Кровушка  твоя  лилась,  а  меня  не
было  рядом...  Милый  мой  мальчик...  Бедный  мальчик...  —  Оца
целовала  его  вдруг  занывшую  рану.  Удивительное  дело:  слова
ее  не  казались  глупыми  и  смешными,  хотя  какой-то  частицей
сознания  Борис  понимал,  что  они  и  глупы  и  смешны.
 Захлестнутый  ответной  нежностью,  Борис  неуверенно  тронул
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 97

рукой  ее  волосы  —  она  когда-то  успела  расплести  косу,  —  за¬
рылся  в  них  лицом  ошеломленно:
 —  Что  это?
 —  Я  не  знаю.  —  Люся  блуждала  губами  по  лицу  Бориса,
нашла  его  губы  и  уже  невнятно,  как  бы  проваливаясь  куда-то,
повторяла:  —  Я  не  знаю...
 Горячее,  срывающееся  дыхание  ее  отдавалось  неровными
толчками  в  нем,  и,  неожиданно  для  себя,  он  припал  к  ее  уху  и
сказал  слово,  которое  пришло  само  собою  из  его  расслабленного
и  отдалившегося  рассудка:
 —  Милая...
 Он  не  произнес,  он  простонал  это  слово  и  почувствовал,  как
оно  током  ударило  женщину  и  гут  же  размягчило  ее,  сделало
совсем  близкой,  готовой  быть  им  самим,  и,  сам  уже  готовый
быть  ею,  он  отрешенно  и  счастливо  выдохнул:
 —  Моя...
 Снова  было  тихо  и  неловко.  Но  они  уже  не  отстранялись  друг
от  друга,  и  их  тела,  только  что  оцепенелые  от  тяжести,  как
бы  налитые  раскаленным  металлом,  остывали.
 Наступило  короткое  забытье,  но  они  помнили  один  о  дру¬
гом  и  в  этом  забытьи  и  потому  скоро  проснулись.
 —  Я  всю  жизнь,  с  семи  лет,  может,  даже  раньше,  любила
вот  такого  худенького  лупоглазенького  мальчика  и  всю  жизнь
ждала  его,  —  ласкаясь  к  Борису,  складно,  будто  по  книжке,
говорила  Люся.  —  И  вот  он  пришел!
 Люся  твердила,  что  она  не  знала  мужчины  до  него,  что  ей
бывало  только  противно.  И  верила  в  это.  Она  клялась,  что  бу¬
дет  помнить  его  всю  жизнь.  И  он  отвечал  ей  тем  же.  Он  уверял
ее  и  себя,  что  из  всех  когда-либо  слышанных  женских  имен  ему
было  памятно  лишь  одно,  какое-то  цветочное,  какое-то  китай¬
ское  или  японское  имя  —  Люся.  Он  тоже  мальчишкой,  да  что
там  мальчишкой,  совсем  клопом,  с  семи  лет  —  тоже  с  семи!  —
слышал  ее  имя  и  видел,  точно  видел,  много-много  раз  Люсю
во  сне  и  называл  своей  милой.
 —  Повтори  еще,  повтори!
 Он  целовал  ее  соленое  от  слез  лицо:
 —  Милая!  Милая!  Моя!  Моя!
 —  Господи!  —  отпрянув,  воскликнула  Люся.  —  Умереть  бы
сейчас!
 И  в  нем  что-то  оборвалось.  В  памяти  отчетливо  возникли  ста¬
рик  и  старуха,  седой  генерал  на  серых  снопах  кукурузы,  обго¬
релый  водитель  «катюши»,  убитые  лошади,  одичавшая  собака,
раздавленные  танками  люди  —  мертвецы,  мертвецы...
 —  Что  с  тобой?  Ты  устал  или...  —  Люся  приподнялась  на
локте  и  пораженно  уставилась  на  него:  —  Или  ты...  смерти  бо¬
ишься?!
 —  На  смерть,  как  на  солнце,  во  все  глаза  не  поглядишь...
слышал  я.  Беда  не  в  этом,  —  тихо  отозвался  Борис  и,  отвер¬
нувшись,  как  бы  сам  с  собою  вслух  рассуждал:  —  Страшнее
привыкнуть  к  смерти,  примириться  с  нею...  Страшно,  когда
98

слово  «смерть»  делается  обиходным,  как  слова:  есть,  пить,
спать,  любить...
 —  Ты  устал.  Отдохни.  Отдохни.  —  Люся  не  могла  поймать
его  взгляд.  Он  отводил  глаза.  Тогда  она  легла  щекой  на  его
грудь.  —  Ох,  как  сердчишко-то!  —  придавила  ладонью  то  место,
где  сердце:  —  Тихонько,  тихонько,  тихонько...  Вот  та-ак,  вот
та-а-ак.
 —  Не  надо  говорить  больше  о  смерти.
 Люся  отдернула  руку,  потерла  ладонью  висок  и  повини¬
лась:
 —  Прости...  Я  забыла  про  войну.
 Опять  самолетик  затрещал  над  хатою,  чиркнул  огоньком  по
стеклу  и  замолк  вдали.  Сделалось  слышно  улицу.
 Не  спала  улица.
 За  стеной  хаты  жили,  шевелились  войска.  Доносило  песню:
 Суровый  голос  раздается:
 Клянемся  землякам  —
Покуда  сердце  бьется,
Пощады  нет  врагам!
 Завыла  машина.  Свет  фар  закачался  в  окне,  и  зашевелилось
деревце.  Оно  то  прибивалось  к  окну,  почти  касгясь  ветками
стекла,  то  опадало  в  снеговую  темень.  На  стеклах  вспыхивали  и
гасли  морозные  искры,  и  обостренно  чувствовалось,  как  хорошо
и  тепло  в  избе.  Загрохотал  танк  или  трактор.  Рявкнул,  остано¬
вился,  и  мотор  забухал  обузданно,  на  холостых  оборотах.
 —  Взяли!  Взяли!  Взяли!  —  разнобойно  кричали  за  окном,
и  голоса  начали  удаляться.
 «К  фронту.  Фронт  догоняют»,  —  отметил  Борис.
 На  кухне  кто-то  громко  стал  отплевываться,  сморкаться.
«Карышев,  —  догадался  лейтенант,  —  закаленный  табакур.  Он
и  ночами  встает  жечь  махорку».  Заскрипела,  хлопнула  дверь  —
вернулся  Карышев,  брякнул  ковшом,  выпил  холодной  воды,  по¬
кашлял  еще  и  стих.
 Где-то  за  рекой  в  оврагах  ударил  взрыв,  брякнуло  будто  по
тазу,  раскатился  гул  в  морозной  ночи,  задребезжало  окно,  с  де¬
ревца  порхнул  снежок,  на  кухне  вскрикнул  Шкалик  и  замычал,
успокаиваясь.
 —  Еще  чьей-то  жизни  не  стало...  —  послушав,  не  повторится
ли  взрыв,  проговорил  Борис.
 Люся  прикрыла  ладонью  его  рот,  и  так  они  лежали,  вслу¬
шиваясь  в  ночь,  пугливо  чего-то  ожидая.  Борис  признательно
тронул  губами  ее  ладонь,  пахнущую  щелоком  и  мылом,  про¬
стым  мылом.  И  такой  доступный,  домашний  запах,  вошедший
в  него  с  детства,  что-то  снова  стронул  в  нем.  Досадуя  на  самого
себя  за  возникшее  отчуждение,  Борис  опять  по-ребячьи  зарылся
в  ее  волосы  и  с  удивлением  вспомнил,  что  брезговал  когда-то
волосами,  оставленными  в  гребешке.  И,  смешно  вспоминать,
брезговал  еще  споротыми  пуговицами.
 7*
 99

—  Я  думала,  ты  на  меня  сердишься,  —  чутко  откликнулась
Люся  на  ласку  и  обняла  его  за  шею  уже  уверенно.  —  Не  надо
сердиться.  Нет  у  нас  на  это  времени.
 В  какой-то  миг  они  потеряли  стыдливость.  Жарко  дышали
раскрытые  губы  Люси,  грешно  темнели  гнездышки  грудей,  спу¬
тались  вокруг  шеи  ее  длинные  волосы.  Опустошенная,  она  устало
ткнулась  лицом  в  его  плечо,  задремала.
 —  Ты  все-таки  уснул  бы,  уснул...
 «Не  спи.  Побудь  еще  со  мною.  Не  спи!»  —  слышалось  ему,
и,  чтобы  угодить  ей,  а  угождать  ей  было  приятно,  он  просунул
руку  под  ее  голову:
 —  Ты  знаешь,  когда  я  был  маленький,  мы  ездили  с  мамой
в  Москву.  Помню  я  только  старый  дом  на  Арбате  и  старую  те¬
тушку.  Она  уверяла,  что  каменный  пол  в  этом  доме,  из  рыжих
и  белых  плиток  выложенный,  сохранился  еще  от  пожара,  при
Наполеоне  который  был...  —  Он  прервался,  думая,  что  Люся
уснула,  но  она  тряхнула  головой,  давая  понять,  что  слушает.  —
Еще  я  помню  театр  с  колоннами  и  музыку.  Знаешь,  музыка  была
сиреневая...  Простенькая  такая,  понятная  и  сиреневая...  Я  по¬
чему-то  услышал  сейчас  ту  музыку  и  как  танцевали  двое  —  он
и  она,  пастух  и  пастушка  —  вспомнил.  Лужайка  зеленая.  Овеч¬
ки  белые.  Пастух  и  пастушка  в  шкурах.  Они  любили  друг  дру¬
га,  не  стыдились  любви  и  не  боялись  за  нее.  В  доверчивости  они
были  беззащитны.  Беззащитные  не  доступны  злу  —  казалось
мне  прежде...
 Люся  слушала,  боялась  дохнуть,  знала  она,  что  никому  и
никогда  он  этого  не  расскажет,  не  сможет  рассказать,  потому
что  ночь  такая  уже  не  повторится.
 —  И  ты  знаешь,  —  усмехнулся  Борис,  и  Люся  обрадовалась,
что  он  все-таки  помнит  о  ней,  —  знаешь,  с  тех  пор  я  начал
чего-то  ждать.  Раньше  бы  это  порчей  назвали,  бесовским  на¬
важдением.  —  Он  прервался,  вздохнул,  как  бы  осуждая  себя.  —
Видишь  вот...
 —  Мы  рождены  друг  для  друга,  как  писалось  в  старинных
романах,  —  не  сразу  отозвалась  Люся.  —  Если  тебе  хочется,
я  расскажу  о  себе.  Потом.  А  сейчас  мне  хорошо.  Я  слышу  твою
музыку.  Между  прочим,  я  училась  в  музыкальном  училище.  Да-
да!  —  Она  тронула  пальцем  удивленно  открывшийся  рот  Бори¬
са.  —  Я  уж  и  сама  этому  мало  верю.  Да  и  какое  это  имеет  зна¬
чение,  —  дремотно  приваливаясь  к  нему,  тихо  вздохнула  она.  —
Я  слышу  тебя...
 Уходила  куда-то  старая  дорога,  заросшая  травой,  и  на  ней
два  путника  —  он  и  она.  Бесконечной  была  дорога,  далекими
были  путники,  и  чуть  слышна,  почти  невнятна  сиреневая  му¬
зыка...
 Борис  вскинулся,  сел,  стиснул  руками  лоб.
 —  Я,  кажется,  опять  заснул?
 —  Ты  так  забился,  гак  забился...  Тебе  опять  снилась  война?
Обрадованный  тем,  что  он  смог  пересилить  себя,  отогнать
100

сон,  что  рядом  живой,  бесконечно  уже  дорогой  ему  человек,
Борис  притиснул  к  себе  настывшее  тело  Люси.
 —  У  меня  голова  кружится...
 —  Я  принесу  тебе  поесть  и  выпить.  Ты  ведь  вечером  не  ел.
 —  Откуда  знаешь?  Тебя  и  дома  не  было.
 —  Я  все  знаю.  Вот  поешь  и  отдыхай.
 —  Наотдыхаюсь  еще.  Без  тебя...  А  поесть  не  мешало  бы.  Ни¬
кого  не  разбудим?
 —  Не-е.  Я  сторожкая!  —  Люся  лукаво  улыбнулась,  погро¬
зила  ему  пальцем:  —  Не  смотри  на  меня!  —  Но  он  смотрел
на  нее.  Люся  взяла  обеими  руками  его  голову  и  отвернула  ли¬
цом  к  стене.  —  Не  смотри,  говорю!
 Они  дурачились,  позабыв  о  том,  что  шуметь-то  особенно  и
не  надо  бы.
 —  У-у,  какой!  Нельзя  так!  Я  тоже  проголодалась,  —  шлеп¬
нула  она  его  и,  схватив  халат,  выскользнула,  зашуршала  за
дверью  одеждой.
 —  Эй,  человек!
 —  Борька,  не  балуй!  —  просунула  она  лицо  меж  занавесок,
и  было  в  ее  быстрых,  совсем  уж  приблизившихся  глазах  столько
всего,  что  Борис  не  выдержал,  ринулся  к  ней,  но  она  сомкнула
перед  ним  занавески  и,  когда  он  уткнулся  лицом  в  ее  лицо
сквозь  жесткую  занавеску,  выпалила:  —  Я  тебя  люблю!
 Мальчишество  напало  на  него.  Он  ударил  в  подушку  кула¬
ком,  подбросил,  упал  на  подушку  грудью,  будто  rfa  теплую
смятую  птицу,  и  увидел  на  простыне,  как  в  гипсе,  слепок  ев
тела...
 Он  осторожно  дотронулся  до  слепка.
 Под  ладонью  пустота.
 Люся  объявилась  в  дверях  с  посудою,  с  хлебом  и  картош¬
кой,  хотела  сказать,  что,  слава  богу,  кум-пожарник  не  всю  са¬
могонку  выпил,  и  замерла,  заметив  растерянность  на  лице  Бо¬
риса.  Он  будто  не  узнавал  ее,  нет,  узнавал,  видел,  но  видел
как  бы  уже  со  стороны.
 —  Ты  чго?
 К  глазам  Бориса  подкатывали  слезы,  лицо  его  страдальче¬
ски  заострилось.
 —  Я  здесь!  —  тронула  она  его.
 Он  передернулся,  до  хруста  сжал  ее  руку.
 Люся  рывком  притиснула  к  себе  Бориса,  тут  же  резко  от¬
толкнула  и  принялась  налаживать  еду.  Они  молча  пили  само¬
гонку  из  одной  кружки  и,  выпив,  всякий  раз  целовались.  Молча
же  закусывали  картошкой  с  салом;  и  он  чистил  картошку  для
нее,  а  она  для  него.
 Поели,  и  сделалось  нечем  заняться,  не  о  чем  вроде  бы  и  го¬
ворить.  Молча  смотрели  они  перед  собой  в  пустоту  идущей  на
убыль  ночи.
 «Ну,  вот  и  все  —  кончилась  обедня.  Время  бабушке  отды¬
хать...»  —  собралась  сказать  Люся,  но  Борис,  ровно  угадывая
101

это,  виновато  погладил  ее  руку.  Люся  признательно  сжала  его
пальцы,  проморгалась,  глядя  на  окно,  и  с  привычной  уже  сни¬
сходительностью  притронулась  маленькой  ладонью  к  его  щеке.
 —  Умница  ты  у  меня,  товарищ  командир!
 И  так  это  было  сказано,  что  до  кишок  пробрало  болью,  и  от
растерянности,  от  неумения  владеть  собой  он  вдруг  обратил
все  в  дурашливость,  схватил  ее  диковато,  прижал  к  кровати:
 —  Смерти  или  живота?!
 —  Ах,  какой  ты!  —  изможденно  прикрыла  Люся  завлаж-
невшие  глаза.
 —  Дурной?  —  все  еще  делая  вид,  будто  не  понимает,  о  чем
это  она,  простовато  вопросил  лейтенант.
 —  Хуже!  Псих!  И  я  псих...  Кругом  психи...
 —  Пьяный  я,  а  не  псих,  —  подрубленно  навалился  он  на  нее.
 —  Нельзя  так  много,  —  увернулась  Люся.
 —  Можно!  —  дрожа  от  вымученной  настойчивости,  пьянень¬
ко  заявил  он.  —  Сегодня  все  можно.
 —  Ты  слушайся  меня.  Мне  двадцать  первый  год!
 —  Поду-умаешь!  Мне  самому  двадцатый!
 —  Вот  видишь!  Я  старше  тебя  на  сто  лет!  —  Люся  осторож¬
но,  как  ребенка,  уложила  его  на  подушку.  —  А  времени-то  тре¬
тий  час!..
 Кто-то  из  солдат  опять  зашевелился  на  кухне,  пошел,  за¬
пнулся  за  корыто,  выругался  хрипло.  И  они  опять  пережидали,
притихнув.  От  окна  падал  рассеянный  полумрак,  высветляя  пле¬
чи  Люси,  пробегая  искристыми  светляками  по  стеклу,  взблески¬
вая  снежно  в  ее  волосах.  Накаленно  светились  ядрышки  ее
зрачков.  Под  ресницами  и  под  маленьким  вздернутым  подбород¬
ком  притёмнилось.
 И  все  время  мучительно  вспоминавший:  чьи,  ну  чьи  глаза
напоминают  Люсины  глаза,  он  внезапно  сделал  открытие  и  ото¬
ропел  от  него,  —  глаза  лошадки,  которую  он  когда-то,  давно-
давно,  в  тридевятом  царстве,  в  зимнем  государстве,  парном  в
тихом,  пахнущем  сеном,  овсом  и  дегтем,  гладил  по  храпу,  со¬
вал  кусочек  хлеба  во  вздрагивающие,  влажные  губы,  деликатно
шарящие  по  его  детской  руке,  в  полутьме  стойла,  совершенно  ни¬
чем  не  прикрытые,  умные,  беззащитные,  светились  и  жили  своей
отдельной,  все  понимающей  жизнью  печальные  глаза.  И  маль¬
чик,  словно  бы  винясь  перед  ними  за  что-то,  прошептал  тогда:
«Лошадка!  Милая  лошадка!..»
 Воспоминание  растрогало  и  напугало  почему-то  его,  он  при¬
крыл  ее  глаза  ладошкой.  Люся,  почувствовав,  что  он  ее  за  что-то
жалеет,  вся  подалась  к  нему,  припала  доверительно,  растроган¬
ная  тем,  что  вот  появилась  на  свете  душа,  которая  может  чув¬
ствовать  ее  печаль,  жалеть  ее  и  слышать  все-все,  что  есть  в  ее
душе...
 Предчувствуя  утро  и  разлуку,  прижавшись  друг  к  другу,  си¬
дели  они,  соединенные  этой  душевной  тягой,  и  ничего  им  больше
не  хотелось:  ни  говорить,  ни  думать,  а  только  сидеть  так  вот,
вдвоем,  в  полудремном  забытьи,  ощущать  друг  друга  живыми,
102

откровенными  телами,  испытывать  то,  что  в  старину  звалось
блаженством.  От  него  душа  делалась  податливой,  мягкой,  жа¬
лостной,  плюшевой  делалась  душа.
 ЧАСТЬ  ТРЕТЬЯ
 Прощание
 Горькие  слезы  застлали  мой  взор,
Хмурое  утро  крадется,  как  вор,
 ночи  вослед.
Проклято  будь,  наступление  дня!
Время  уводит  тебя  и  меня
 в  серый  рассвет.
 Из  лирики  вагантов
 Окно  засветилось,  и  комната  стала  наливаться  красным
светом.
 Одноголосо  зарыдала  соседская  дворняга  в  переулке,  мороз¬
но  дребезжа,  звякнул  колокол.  Яблонька  за  окном  начала  дер¬
гаться,  шевелиться,  приближаясь  к  окну.  Все  в  комнате  сдела¬
лось  живое,  задвигалось  тенями,  замельтешили  кресты  от  рам
на  полу  и  на  стене.
 Люся  больно  вцепилась  ногтями  в  Бориса.  Он  прижал  ее
к  себе:  «Ну,  что  ты,  что  ты,  маленькая!  Не  бойся...»  Бояться
нечего  —  опасность  лейтенант  сразу  бы  почувствовал  —  нюх
у  него  вышколен  войною.
 По  ту  сторону  узких  топольков,  стеной  стоявших  за  огородом
в  проулке,  яро,  резво  горела  хата,  заваливаясь  шапкой  крыши
набок,  соря  ошметками  пламени  по  городу.
 «Высушили  славяне  портянки!»  —  ухмыльнулся  Борис  —
уж  очень  весело  пластала  хата.  Борис  знал,  что  в  хатах  этих
матица  —  она  же  дымоход.  Пока  топят  соломой  —  ничего,  а
как  запалят  дрова  или  скамейки  да  еще  бензинчику  плеснут
солдаты  —  ни  жилья  тогда,  ни  портянок.
 —  Полицая  жарят!  —  глухо  произнесла  Люся  и  стала  к  у*
таться  в  одеяло,  кинутое  на  плечи.  —  Шкура  продажная!..
На  пересылке  служил,  на  подхвате  у  фашистов.  Как  утильсырье,
там  людей  сортировал...  кого  в  Германию,  кого  в  Криворожье  —
на  рудники,  кого  куда...  —  Голос  Люси  дрожал.  Блики  метались
по  лицу  ее  и  по  груди.  Лицо  делалось  то  бледным,  то  серело,  за¬
валивалось  в  тень,  и  лишь  глаза,  зачерненные  ресницами,  све¬
тились  накаленно.  —  Как  заняли  они  местечко,  на  постой  к  нам
определился  фриц.  Барственный  фриц,  вальяжный.  С  собакой  в
Россию  пожаловал!  На  собаке  ошейник  позолоченный.  Скользкая,
пучеглазая  собака.  Лягушка  и  лягушка...  Бр-р-р!  —  Люся  поежи¬
лась.  —  Фашист  этот  культурный  приводил  с  пересылки  деву¬
103

шек  —  упитанных  выбирал...  съедобных!  Что  он  с  ними  делал!
Что  делал!  Все  показывал  им  какую-то  парижскую  любовь.  Одна
девушка  выпорола  фрицу  глаз  за  парижскую-то  любовь...  вилкой.
Один  успела.  Собака  загрызла...  —  Люся  закрыла  лицо  руками
и  так  его  сдавила,  что  из-под  пальцев  полосами  выступила  блед¬
ность,  —  на  человека  псина  притравлена...  Перекусила  девочке
горло,  будто  птичке...  облизнулась  и  легла...  там!..  Там...  —  по¬
казывала  Люся  на  дверь  одной  рукой,  другою  все  зажимая
глаза.
 Борис  чувствовал,  как  холодеет  у  него  спина,  темя,  кожа  на
всем  теле.
 —  Что?..  На  твоих  глазах?!
 Она  кивнула  головой  раз,  другой,  третий  и  не  могла  уж  оста¬
новиться,  припадочно  трясла  головой,  закатившись  в  сухих  ры¬
даниях.
 Он  крепко  притиснул  Люсю  к  себе,  гладил  по  волосам,  успо¬
каивая.  «Бить!  Бить  так,  чтобы  зубы  крошились!  Правильно,
Филькин,  правильно!»  —  Вспомнив  слова  командира  роты,  Бо¬
рис  тут  же  вспомнил  овраги  и  собаку  с  дорогим  ошейником,
рвущую  убитого  коня:  «Она!  Надо  было  пристрелить...»
 —  Поймали  его  партизаны,  —  немного  успокоившись,  боль¬
ным  и  тихим  голосом  продолжала  Люся.  —  Повесили  на  сосен¬
ку  сушиться.  Псина  выла  в  лесу...  грызла  ноги...  До  колен  съела
хозяина...  Выше  достать  не  могла!  Висит  вражина  в  темном
бору,  стучит  костями,  и  пока  не  вымрет  наше  поколение  —  все
им  будут  детей  пугать,  все  его  слышно  будет...
 Собака  в  переулке  уже  не  рыдала,  а  хрипела,  задохшись  нэ
привязи,.и  больше  никаких  голосов  не  слышалось,  и  колокол  не
звонил.
 —  Всех  бы  их!  —  стиснув  зубы,  процедила  Люся.  —  Всех
подчистую...
 Борис  не  узнавал  ту  Люсю,  восторженную,  переменчивую  на¬
строением  и  во  взгляде,  истовую  и  преданную  в  страсти,  что  при¬
шла  к  нему  в  далекий-далекий  вечерний  час.  Усталую,  тяжело
обвисшую  всем  телом  женщину  отвел  он  на  кровать,  укрыл
одеялом,  приложил  ладонь  к  гладкому,  покатистому  лбу.  Она
притихла  под  его  рукою,  постепенно  перестала  трястись  ее  голова
и  дрожь  унялась.
 Люся  собрала  рассыпанные  волосы  в  горсть,  крутнула  их
в  рыхлый  узел  и  засунула  под  голову.
 —  Раскосматилась,  как  ведьма,  —  подавленно,  словно  оправ¬
дываясь,  блекло  улыбнулась  она  и,  о  чем-то  подумав,  неожидан¬
но  попросила:  —  Боря!  Расскажи  мне  об  отце  и  матери.  Рас¬
скажи,  а?  Я  хочу  все  знать  о  тебе.
 Борис  разгадал  ее  хитрость:  хочется  ей  сейчас  больше  все¬
го  забыться,  и  он  едва  сдержался,  чтоб  не  разжалобиться,
не  прилипнуть  к  ней  с  вопросом:  «Что  так  мучает,  гнет  тебя,
маленькая?..»
 —  Учителя,  —  не  сразу,  не  по-школьному  бодро  повел  рас¬
104

сказ  Борис.  —  Отец  завуч  теперь,  а  мать  преподает  русский  и
литературу.  Школа  наша  в  бывшей  гимназии.  Мать  училась  еще
в  ней,  как  в  гимназии.  —  Борис  прервался,  и  Люся  женским
чутьем,  особенно  обострившимся  в  эту  ночь,  уловила  —  он  про¬
тив  своей  воли  снова  отдаляется  от  нее.  —  Когда-то  в  наш  горо¬
док  был  сослан  декабрист  Фонвизин.  С  его  жены,  генеральши
Фонвизиной,  Пушкин  будто  бы  свою  Татьяну  писал.  Мама  там
десятая  или  двадцатая  вода  на  киселе,  но  все  равно  гордится
своим  происхождением.  Я,  идиот,  не  запомнил  родословную  ма¬
мы.  —  Он  улыбнулся  чему-то  своему,  опустился  на  подушку,
закинул  руки  за  голову,  глядя  в  неведомую  ей  даль.  —  Улицы
и  переулки  в  нашем  городишке  зарастают  топтун-травою.  На¬
бережная  деревянная,  так  бурьян  меж  бревен  растет,  в  щелях
птички  гнезда  вьют  —  прячут.  На  угреве,  прямо  середь  улиц
веснами  медуница  цветет,  потом  курослеп,  сурепка,  сорочья  лап¬
ка  и  богородская  травка.  Березы  по  всему  городу  —  старые-
старые.  А  церквей!..  Золотишники-чалдоны  ушлые  были,  поша-
калят  в  тайге,  пограбят,  а  потом  на  свои  средства  храм!  И  грехи
искуплены!  Простодушны  все-таки  наши  люди!  Ну  а  теперь
в  церквях  гаражи,  пекарни,  мастерские.  По  церквям  кусты  по¬
шли.  стрижи  в  колокольнях  живут.  Как  вылетят  перед  грозой  —
все  небо  в  крестиках!  И  крику!..  Крику!..  Ты  спишь?
 —  Что  ты,  что  ты!  —  ворохнулась  Люся.  —  Скажи...  Мама
твоя  косы  носит?
 —  Косы?  При  чем  тут  косы?  —  не  понял  Борис-.  —  У  нее
челка.  Косы  у  молодой  были.  Я  у  них  поздныш,  вроде  как  бы
сын  и  внук  сразу...  —  Он  поправил  подушку,  перевернулся,  на¬
валился  на  нее  грудью,  и  Люся  отметила  про  себя,  что  это,  ви¬
дать,  такая  манера  у  него  —  валяться  на  кровати  и  почитывать
книжечки  либо  мечтать  о  чем,  —  была  такая  манера...
 Борис  вдруг  услышал  запах  утра  в  родном  городишке.  Разве
перескажешь,  как  пахнет  утро  в  родном  городишке?  Себя  разве
перескажешь?  Воспоминания  его  —  это  ж  он  сам  и  есть!  Все,
что  было,  растворилось  в  крови,  прикипело  к  сердцу,  жило
в  нем,  волнуя,  утешая  и  радуя!  Оказывается,  жизнь  его  была
полна  радостями,  она  просто  из  сплошных  радостей  и  состояла.
Но  неужели  надо  на  войне  побывать,  чтоб  узнать  об  этом?!  Од¬
нако  чем  же  все-таки  пахнет  утро  в  родном  городишке?  Чем?
РоСЪй  и  туманом  —  вот  чем!  Травянистыми  росами,  речным  ту¬
маном.  Туман  даже  губами  слышно  было.  Как  тополиный  пух,
вот  они,  какие  густые  были  туманы,  они  скапливались  под  за¬
валившимся  срубом  набережной,  конопатили  щели  меж  бревен,
заячьими  шапками  надевались  на  купола  церквей.  С  реки  на¬
носило  прелой  корой,  пахло  убитым  лесом,  а  от  города,  из  ста¬
рых  печных  труб  yfrapoM  перло.  Но  туманы  вбирали  в  себя  все
запахи  и  звуки,  глушили  их  своей  мякотью,  умиротворенностью
и  покоем.  Так  спалось  в  родном  городишке,  так  спалось...  Борис
только  теперь  понял,  отчего  он  никогда  не  высыпался  —  из-за
туманов!
 Река  укатывалась  в  берега,  и  под  дамбой  оказывалось  столь¬
105

ко  таинственного  добра:  бутылочных  стекол,  консервных  банок,
черепушек,  озеленелых  от  плесени  монет,  костяных  бабок,  мед¬
ных  крестиков.  В  лужах  под  дамбой  бедовала  прозевавшая  отход
реки  рыбья  мелочь.  Вороны  прыгали  вдоль  дамбы,  распертой
землею  и  корнями  тополей,  хищно  совали  головы  под'бревна,  за¬
глатывая  рыбешек  с  жадным  клекотом.
 Ребятишки  били  ворон  камнями,  вытаскивали  рыбешек  из
луж,  засоренных  гнильем.  Рыбешки  измученно  шевелились  в  теп¬
лых  руках,  лезли  меж  пальцев.  Опущенные,  лежали  они  поверх
воды,  пошептывая  судорожными  ртами,  и,  пьяно  качаясь,  уходили
ненадолго  в  глубину.  Но  их  крутило,  как  сухие  ивовые  листья,
и  подымало  наверх.  Набравшись  сил,  малявки  с  уже  осознанным
страхом  шильцами  втыкались  вглубь,  припадали  ко  дну,  высмат¬
ривая  корм  и  клубящуюся  в  воде  родную  стайку.
 Осенью  к  дамбе  скатывали  бочки,  торцами  прислоняли  их
к  стене,  и  туманы  в  эту  пору,  да  и  весь  городишко,  пахли  ры¬
бой,  овчиной,  потными  рубахами  и  плесенью  выпариваемых  ка¬
док.  Штабеля  бочек  поленницами  росли  выше  и  выше,  парохо¬
дов  и  барж  приставлено  к  берегу  все  больше  и  больше.  Обветрен¬
ного,  истосковавшегося  по  обществу,  полуодичавшего  народа  —
северных  рыбаков  людно  и  густо  делалось.  Играли  гармошки  на
берегу,  повизгивали  за  омулевыми  и  муксуньими  бочками  жен¬
щины,  ребятишки  подсматривали  стыдное.  Ночи  делались  шат¬
кие,  неспокойные,  и  все  в  городишке  пело  и  гуляло,  как  при
древних  золотишниках,  вернувшихся  из  темной,  гнусом  забитой
тайги  с  фартом.
 —  Пареваны  и  девки  любят  у  нас  встречать  пароходы.  Каж¬
дый  пассажирский  встречают.  Парят  себя  ветками  —  комары  и
мошка  заедают,  —  улыбаясь,  заговорил  Борис.
 И  Люся  догадалась,  что  перед  ним  прошли  какие-то  лишь
ему  известные  картины,  и  он  продолжает  их  видеть  отдельно
от  нее.
 Она  поджала  губы,  отодвинулась,  но  Борис  и  не  заметил  это¬
го,  он  все  так  же  глядел  куда-то  в  темень,  блаженно  улыбаясь.
 —  Гонобобелью  —  это  у  нас  так  голубику-пьянику  называ¬
ют,  —  или  черницей,  или  орехами  потчуют  дезок  пареваны.  Рты
у  всех  черные.  Городишко  засыпан  ореховой  скорлупой...  Да  что
это  я  про  комаров  да  про  ягоды?!  —  спохватился  Борис.  —  Да¬
вай  лучше  мамины  письма  почитаем.
 Люся  не  без  грусти  отметила,  что  он  решился  на  это  не
сразу.  Еще  не  привык  свое  делить  пополам,  и  время  нужно,  что¬
бы  все  у  них  стало  едино:  и  жизнь  и  мысли.
 —  Только  тебе  опять  придется  идти.  Письма  в  сумке.
 Она  поднялась,  ввернула  лампочку  и,  зажмурившись  от  све¬
та,  подумала,  что  он  всю  жизнь  будет  вот  так  посылать  ее,  и  она
не  устанет  быть  у  него  на  побегушках.
 —  Этому...  пузырьку-то  вашему  плохо.  Со  вчерашней  гулян¬
ки  никак  не  отойдет.  Мучается.  Зачем  такого  мальчика  поить?  —
выговаривала  лейтенанту  Люся,  вернувшись  с  сумкой.  —  Ох,
Борька!  —  она  погрозила  ему  пальцем.  —  Балованный  ты!
 106

—  В  самом  деле?  Это  мама...  Знаешь,  —  улыбнулся  он,  —
папа  меня  в  секцию  бокса  отдал  в  лесокомбинатовский  клуб.
И  мне  там  сразу  нос  расквасили.  В  секцию  мама  больше  не  пус¬
тила,  но  папа  везде  с  собой  меня  брал:  на  рыбалку,  на  охоту,
орехи  бить.  Однако  пигь  никогда  не  позволял.  А  этот,  чердын-
ский,  надрался...
 Люся  развела  складки  на  его  переносице,  пальцем  прошлась
по  бровям,  которые  начинались  тонко  и,  взлетев  к  вискам,  круто
опадали  вниз.
 —  Ты  на  маму  похож?
 Не  понимая,  какая  приятность  для  женщины  открывать  муж¬
чину  —  иногда  на  такое  занятие  уходит  вся  жизнь  и  считает¬
ся,  что  это  и  было  истинной  любовью,  —  он  отбился  сконфу¬
женно:
 —  Не  стоит  заниматься  моей  персоной...
 —  Какой  ты  воспитанный  мальчик!  —  толкнула  его  Лю*
ся.  —  Читай.  Только  я  растянусь.  Читай-читай!
 Он  заметил  темные  полукружья  под  ее  глазами  и  пожалел
непривычной,  мужицкой  жалостью:
 —  Утомилась?
 —  Читай-читай!
 Писем  была  большая  пачка.  Борис  выбрал  одно,  расправил
уголки,  погладил  и,  как  во  вспышке  зарницы,  увидел  мать  с  бе¬
лым  полушалком  на  покатых  плечах,  с  желтой  деревянной  руч¬
кой  в  припачканных  чернилами  пальцах,  почудилось  даже  —
услышал,  как  скрипит  перо,  вывязывая  мелкие  строчки:
 «Родной  мой!
 Ты  знаешь  своего  отца.  Он  притесняет  меня,  говорит,  чтобы
я  часто  тебе  не  писала  —  ты  вынужден  отвечать  и  станешь  от¬
рывать  время  ог  сна.  А  я  не  могу  не  писать  тебе  каждый  день.
 Вот  проверила  тетради  и  пишу.  Отец  чинит  мережу  на  кухне
и  думает  о  тебе.  Я-то  читаю  его,  как  ученическую  тетрадку,  и
вижу  каждую  пропущенную  запятую,  и  эти  вечные  ошибки  на
«а»  и  «о».  Отец  твой  переживает  —  был  сдержан  и  сух  с  тобою,
недолюбил,  как  ему  кажется,  недосказал  чего-то.  Он  чинит  ме¬
режу,  думая,  что  ты  вернешься  к  весне.  Он.  до  того  изменился,
что  иногда  называет  меня  «девочка  моя».  Так  он  называл  меня
еще  в  молодости,  когда  мы  встречались.  Смешно.  Нам  ведь  и
тогда  уже  за  тридцать  было...
 Я  писала  тебе,  как  трудно  нынче  в  школе.  Удивляться  только
приходится,  что  в  самые  тяжелые  дни  войны  школы  не  закрыты
и  мы  учим  детей,  готовим  к  будущему,  значит,  не  теряем  веры
в  него,  в  это  будущее...
 ...Боренька!  Вот  снова  вечер.  Письма  от  тебя  и  сегодня  нет.
Я  подожду.  Я  хитрая  стала  ужас  какая!  Пишу  тебе  каждый
день,  а  отправляю  письма  раз  в  неделю.  Прочесть-то  письмо,  на¬
деюсь,  найдется  у  тебя  время.  А  может,  нет?  Никак  не  могу
представить  тебя  на  войне.  Как  ты  там?  Где?
 У  нас  печка  топится,  чайник  крышкой  бренчит.  Отца  нет.
Он  взялся  еще  математику  вести  в  вечерней  школе.  Почему  ты,
107

Боренька,  вскользь  написал  о  том,  что  тебя  наградили  орденом?
Даже  не  сообщил  —  каким?  Ты  же  знаешь  своего  отца,  его  по¬
нятия  о  долге  и  чести.  Он  был  бы  рад  узнать,  за  что  тебя  на¬
градили.  Да  и  я  тоже.  Мы  оба  гордимся  тобою.
 Между  прочим,  отец  твой  рассказывал  мне,  как  по-спартан¬
ски  воспитывал  тебя,  готовил  ко  всякого  рода  испытаниям,  как
учил  плавать,  лазить  по  кедрам,  ходить  в  лодке  с  шестом.  Я  так
отчетливо  увидела  тебя,  в  трусишках,  худенького,  с  выступав¬
шими  ребрами.  Лодка  большая,  а  ты  бьешься  в  подпорожье.
Отец  же  ловит  этих  несчастных  пескарей  и  «не  видит»,  как  тебя
развернуло  и  понесло.  Ты  почти  добрался  до  каменного  бычка,
прибился  в  улов,  снова  развернуло  лодку  и  понесло...  Пять  раз
ты  поднимался  в  порог,  и  пять  раз  тебя  сносило.  У  тебя  вспо¬
тел  нос  (всегда  у  тебя  потел  нос!).  На  шестой  раз  ты  все  же  одо¬
лел  преграду  и  с  ликованием:  «Папа!  Я  лодку  привел!»  А  он:
«Ну  что  ж,  хорошо!  Привяжи  ее  и  принимайся  удить  пескарей  —
надо  успеть  дотемна  наживить  перемет».
 Что  за  комиссия,  создатель,  —  быть  ребенком  педагогов!  Веч¬
но  они  дают  ему  уроки.  И  вырастают  у  них,  как  правило,  обол¬
тусы  (ты  —  исключение,  не  куксись,  пожалуйста!).
 Ах,  Боренька,  Боренька!  Если  б  ты  знал,  как  я  сожалею,  что
не  была  с  вами  в  подпорожье,  на  рыбалке,  не  шлялась  вместе
по  тайге,  не  ночевала  у  костра...  Не  думалось,  не  гадалось  ведь,
что  наступит  такая  разлука.  А  то  бы  всюду  таскалась  за  вами,
запоминала  каждый  твой  шаг,  ловила  бы  каждый  взгляд  и  не
утесняла  бы  отца  за  «жестокое»  к  тебе  отношение.  Он  все-таки
сумел  больше,  чем  я,  сделать  для  тебя,  и  я  благодарна  ему  за
это,  но  немножко,  совсем  чуть-чуть  ревную...
 Беда  с*  ним,  твоим  отцом.  Он  сделался  еще  более  сдержан,
прямолинеен  и  строг.  Этакий  унтер  в  школе  и  на  дому.  Но  я
ему  оказываю  сопротивление!  Как  он  переживал,  когда  в  армии
ввели  погоны!  Мы,  говорит,  срывали  погоны,  а  детям  нашим  их
навесили!  А  я  радовалась,  про  себя,  конечно.  Я  радуюсь  всему,
что  разумно  и  не  отрицает  русского  достоинства.  Может  быть,
во  мне  говорит  кровь  моих  предков?
 Закругляюсь.  Раз  вспомнила  о  предках,  значит,  пора.  Это  как
у  твоего  отца:  если  он  выпивший  пошел  танцевать,  значит,  са¬
мое  время  отправляться  ему  в  постель.  Танцевать  он  не  умеет.
Это  между  нами,  хотя  ты  знаешь.
 Родной  мой!  У  нас  глухая  ночь.  Морозно.  Может,  там,  где
ты  воюешь,  уже  день  и  теплее?  Всю  географию  перезабыла,  по¬
тому  что  рядом  я  тебя  чувствую.
 Вот  как  кончать  письмо,  так  и  расклеюсь.  Прости  меня.  Сла¬
бая  я  женщина  и  больше  жизни  тебя  люблю.  Ты  вот  тут  —  я
дотронусь  до  сердца  рукою...  Прости  меня,  прости.  Надо  бы  ка¬
кие-то  другие  слова,  бодрые,  что  ли,  написать,  а  я  не  умею.  По¬
молюсь  лучше  за  тебя.  Не  брани  меня  за  это.  Все  матери  сума¬
сшедшие...  Жизнь  готовы  отдать  за  своих  детей.  Ах,  если  бы
это  было  возможно!..
 Отец  твой  придет,  утешит  меня.  А  тебя  кто?  Ну,  не  буду,  не
108

буду!  Трудно  с  вами,  с  мужиками:  ни  поплакать,  ни  пожало¬
ваться.  Я  как-то  тайком  шепчу  молитву,  думая,  отец  твой  спит.
А  он  вдруг:  не  таись,  говорит,  если  тебе  и  Боре  поможет...  Я  за¬
плакала.  «Девочка  моя!»  —  вздохнул  он...  Да  ты  знаешь  своего
отца.  Он  считает,  что  у  него  не  один,  а  двое  детей:  ты  и  я.
 Благославляю  тебя,  мой  дорогой.  Спокойной  ночи  тебе,  если
она  возможна  на  войне.  Вечная  твоя  мать  —  Ираида  Фонвизина-
Костяева».
 Письмо  кончилось,  но  Борис  все  еще  держал  его  перед  со¬
бой,  не  отрываясь,  смотрел  на  бегучую  подпись  матери  и  яв¬
ственно  видел  ее:  носатенькую,  с  оттопыренными  ушами,  в  бе¬
лом  полушалке,  сползшем  с  покатых  плеч;  и  по-старомодному
заколотые  на  затылке  волосы  видел,  и  реденькую  челку  надо
лбом,  которая  всегда  вызывала  ухмылки  учеников.  Мать  убрала
письмо,  закуталась  в  полушалок,  раздвинула  занавески  на  окне,
пытясь  мысленным  взором  покрыть  пространство,  отделяющее  ее
от  сына.
 За  окном  дробятся  негустые  огни  старенького  города,  а  за
ними  угадывается  темный  провал  реки,  заторошенной  льдами,
и  дальше  —  мерклые  очертания  гор  с  мрачной  темнотой  тайги
на  склонах,  с  колдовской  жутью  в  обвально-глубоких  распадках.
Тесно  сомкнулось  пространство  вокруг  городка,  вокруг  дома  и
самой  матери.  Где-то  по  другую  сторону  непроглядной,  обрываю¬
щейся  за  рекой  земли  —  он,  и  отделенная  окопами,  тысячами
верст  расстояния,  меж  двумя  враждующими  мирами  —  она,
мать.
 Борис  спохватился,  свернул  письмо  в  треугольник,  изношен¬
ный  по  краям.
 —  Старомодная  у  меня  мать,  —  сказал  он  нарочито  громким
голосом.  —  И  слог  у  нее  старомодный...
 Люся  не  отозвалась.
 Борис  повернулся  и  обнаружил:  все  лицо  ее  залито  слезами,
и  почему-то  не  решился  расспрашивать  ее  и  утешать.
 Люся  схватила  жбан  с  этажерки,  расплескивая  на  грудь  са¬
могон,  глотнула  из  горлышка  и  прерывисто,  обиженно  произ¬
несла:
 —  Я  должна  о  себе...  Чтоб  не  было  между  нами...
 Борис  поднял  руку,  чтобы  остановить  ее.
 —  Хорошо.  Не  буду,  —  так  же  неожиданно  и  быстро  согла¬
силась  она.  —  Не  надо.  Не  к  месту.  Психопатка  я,  в  самом  деле
психопатка!  —  будто  омывая  лицо  ладонями,  добавила  она.
Борис  укутал  ее  плечи  и  грудь  одеялом.  —  Какой  ты  ласковый!
Ты  в  мать.  Я  ее  теперь  знаю.  Вижу.  Правда-правда.  Не  веришь?..
И  отца  тоже.  Не  веришь?..  —  Губы  ее  задрожали.  Она  в  упор
смотрела,  ждала  подтверждения,  и  Борис,  прижмурив  глаза,  кив¬
нул  ей  —  верю.
 —  Зачем?  Зачем  так  мучаются  люди?  Войны  зачем?  Смер¬
ти?  —  Голос  Люси  зазвенел.  Она  приостановилась  и  уже  опа¬
дающим  голосом,  тихо,  но  внятно  молвила:  —  За  одно  только
горе  матери...  Ах,  господи!  Как  бы  это  выразить?..
 109

—  Я  понимаю.  До  фронта.  Да  что  там  до  фронта,  до  вче¬
рашней  ночи,  можно  сказать,  полностью  не  понимал...
 ...Матери,  матери!  Зачем  вы  покорились  дикой  человеческой
памяти,  примирились  с  насилием  и  смертью?  Ведь  больше  всех,
мужественней  всех  страдаете  вы  в  своем  первобытном  одиноче¬
стве,  в  своей  священной  и  звериной  тоске  по  детям.  Нельзя  же
тысячи  лет  очищаться  страданием,  откупаться  им  и  надеяться
на  чудо.  Бога  нет!  Веры  нет.  Над  миром  властвует  смерть.  Кто
оплатит  ваши  муки?  Чем  оплатит?  Когда?  И  на  что  нам-то  на¬
деяться,  матери?
 А  за  окном  кончалась  ночь.  Земля  неторопливо  поворачива¬
лась  тем  боком  к  солнцу  и  дню,  где  чужое  и  наше  войско  спало
в  снегах.
 Хага  догорела,  обвалилась.  Куча  уже  хиреющего  огня  пере-
кормленно  дожевывала  остатки  балок,  реденько  выплескиваясь
огоньком,  пробегая  юркой  красноватой  зверушкой  по  пепелищу
и  порская  в  обтаявшую  яму.
 Люся  распластанно  лежала  на  кровати,  остановившимся
взглядом  уставившись  в  потолок.  И  хотя  в  окне  красным  жуч¬
ком  шевелился  еще  отсвет  пожарища,  комната  налилась  темно¬
тою,  предрассветной,  густой,  особенно  плотной  после  яркого  света
пожара.  Темнота  эта  не  сближала,  не  рождала  таинства.  Она
наваливалась  гнетущим  ожиданием,  недобрыми  предчувствиями.
 —  Я  бы  закурила.
 Не  удивляясь  и  опять  же  не  спрашивая  ни  о  чем,  Борис  наша¬
рил  на  этажерке,  в  деревянной  шкатулке  пакетик  с  табаком  и,
как  умел,  скрутил  цигарку.  Люся  сунула  руку  под  матрас,  вы¬
нула  зажигалку.  Усмехнувшись,  она  переделала  цигарку,  склеен¬
ную  наподобие  пельменя,  свернула  ее  туже  и,  прикурив,  осветила
лицо  Бориса  огоньком.
 —  Зажигалка  того  самого  фрица.  —  Усмешка  все  не  сходила
с  ее  губ.  Люся  звонко  щелкнула  по  зажигалке  ногтем,  загасила
огонек,  не  то  дунув,  не  то  плюнув  на  него.  —  Хозяин  сушится
на  деревце,  а  зажигалочка  горит...  иностранная  зажигалочка,
костяная,  ценная  вещь...  —  Люся  затягивалась  дымом  по-мужиц¬
ки  умело  и  жадно.  —  Девок  он,  между  прочим,  потрошил  на
этой  самой  кровати...
 —  Зачем  ты  так?
 —  О-ох,  Борька!  —  бросив  на  пол  цигарку,  срубленно  упала
Люся  на  него.—  Где  же  ты  раньше  шлялся?  Неужели  войне  надо
было  случиться,  чтобы  мы  встретились?  Милый  ты  мой!  Чистый,
хороший!  Страшно-то  как  жить!..  —  Она  тут  же  укротила  себя,
промокнула  лицо  простыней.  —  Все!  Бее!  Не  буду!  Прости!  —
Борис  молчал.  —  Не  буду  больше...  Ну,  свинья.  Ну,  психопатка!
Ну,  гресни  меня,  тресни!  Заслужила...
 Берне  не  отзывался  и  не  шевелился.  Его  опять  неудержимо
потянуло  на  кухню,  к  солдатам  —  проще  там  все,  ближе,  по¬
нятней.  Тут  черт-те  какие  страсти-ужасы...  Люся  то  ласковая,  то
бешеная  какая-то...  Неужели  все  они  такие?  Неужели  и  в  самом
деле  загадка  природы?..  Эта  вот,  с  глазищами  лошадки,  —  уж  за¬
110

гадка  так  загадка!  Вовсе  его  уму  неподсильная.  Да-а,  хорошо
бы  к  солдатам,  умотать  и...  право  слово,  хорошо  бы...
 —  Чого  сыдышь  тай  думаешь?  Чого  нейдэшь,  не  гуляешь?  —
словно  услышав,  о  чем  он  думает,  спросила  Люся,  запуская  руки
в  волосы  лейтенанта.  —  Так  и  не  причесался?  Волосы  у  тебя
мягкие-мягкие!..  У-у,  как  надулся!  —  тренькнула  она  пальцем
по  его  губе.  —  Не  умеешь  ты  еще  притворяться,  Борька!  —  без
сожаления,  отходчиво  уже  и  легко  вздохнула  она.
 —  А  ты...  Ты  все  умеешь?  —  Борис  пугливо  замер.
 —  Я-то?  —  Люся  опять  глядела  на  свои  руки.  —  Я  ж  тебе
говорила,  что  старше  тебя  на  сто  лет!  Кроме  того,  я  женщина.
А  женщинам,  Боря,  живется  на  этом  свете  труднее,  чем  мужчи¬
нам,  и  потому  иногда  им  нужно  верить.  Ну,  чего  уставился?  Че¬
го  губы  квасишь?  —  Она  покатала  голову  по  подушке.  —  Ах,
разрази  меня  гром,  до  чего  я  умная!..  —  треснуто  рассмеялась.  —
Ты  чувствуешь,  у  нас  дело  к  ссоре  пцет?  Все,  как  у  добрых
людей...
 —  Не  будет  ссоры.  Вон  уже  светает.
 Окно  и  в  самом  деле  обрисовалось  квадратом,  в  комнату  про¬
сочился  рассеянный,  невнятный  еще  свет.
 —  На  заре  ты  ее  не  буди...  —  Люся  поникла  головой,  замер¬
ла  на  целую  вечность,  затем  откинула  с  лица  волосы  и,  медлен¬
но  опустив  обе  руки  на  плечи  Борису,  глянула  в  глаза  долгим-
долгим  взглядом.  —  Спасибо  тебе,  солнышко  ты  мое!  Взошло,
обогрело...  Ради  одной  этой  ночи  стоило  жить  и  все  вынести.
Да-да,  стоило!  Налей  выпить  и  ничего-ничего  не  говори.  Ничего!
Пожалуйста!..
 Борис  поднялся,  налил  в  кружку  самогона.  Люся  передерну¬
лась,  отпив  глоток,  подождала,  когда  выпьет  он,  и  легко,  нако¬
ротке  приникла  к  нему.
 —  Ты  меня  еще  чуть-чуть  потерпи.  Чуть-чуть...
 Борис  дотронулся  губами  до  ее  лба.  Она  дрогнула  веками,
признательно  ему  улыбнулась.  И  снова  захлестнуло  его  неж¬
ностью,  снова  размягчилась  его  душа.  Хотелось  сделать  чего-
нибудь  ей  хорошее.  И  он  вдруг  вспомнил,  что  полагается  делать,
когда  случается  любовь.  Подхватив  Люсю  в  беремя,  как  сноп,
он  ловко  стал  носить  ее  по  комнате.
 Люся  чувствовала,  как  ему  тяжело,  несподручно  это  заня¬
тие,  но  раз  начитался  благородных  романов  —  пусть  носит  жен¬
щину  на  руках.  Она  держалась  за  его  тонкую  шею,  с  ухмылкой
на  губах,  однако,  млея  в  душе,  слушала  несбыточную,  приятную
чушь.  Война  кончилась.  Он  приехал  за  нею,  взял  ее  на  руки,  не¬
сет  на  станцию...  «Сколько  до  нее  километров?  Три?»  Все  три
тысячи  шагов,  на  глазах  у  честного  народа  прет  ее,  понимаешь,
и  не  устает,  потому  как  своя  ноша  рук  не  тянет...
 «Ах  ты,  лейтенантик,  лейтенантик!»  —  пожалела  его  и  себя
Люся.
 —  Нет,  не  так!  —  тронув  губами  напрягшуюся  жилку  на  шее
Бориса,  возразила  она.  —  Я  сама  примчусь  на  вокзал.  Нарву
большой  букет  роз.  Белых-белых!  Надену  новое  платье.  Белое-
111

белое.  Будет  музыка.  Будет  много  цветов.  Будет  много  народу.
Будут  все  счастливые...  —  Люся  прервалась  и  почти  неслышно
выдохнула:  —  Ничего  этого  не  будет...  —  Она  разжала  его  руки,
сползла  к  ногам,  обхватила  лейтенанта  за  колени.  —  Возьми  ты
меня  с  собой,  товарищ  командир,  —  прижимаясь  к  ногам  Бо¬
риса  щекою,  попросила  она.  —  Возьми!  Я  буду  стирать  и  ва¬
рить.  Перевязывать  научусь,  лечить.  Я  понятливая.  Возьми.
Воюют  ведь  женщины...
 —  Да,  воюют.  Не  смогли  обойтись  без  женщин,  —  отвернув¬
шись  к  окну,  произнес  взводный  отрывисто.  —  Славим  их  за  это.
И  не  конфузимся.  А  надо  бы...
 На  кухне  ходили  солдаты,  переговаривались.  Кто-то  хлопал
шинелью  о  дверь.
 —  Жутко  умный  ты  у  меня,  товарищ  командир!  —  Люся
поднялась  с  пола,  чмокнула  взводного  в  щеку  и  ушла,  завязывая
на  ходу  поясок  халата.
 Борис  постоял  в  нерешительности  возле  кровати,  подумал,  что
ничего  не  случится,  если  он  приляжет  на  минутку.  И  только
коснулся  щекой  подушки  —  мгновенно  провалился  в  сон,  будто
в  подполье,  глубокое-глубокое,  тихое-тихое.
 Так  легко  и  так  сладко,  что  выкатилась  слюнка  на  подушку,
он  спал  разве  что  в  детстве,  вернувшись  с  реки  или  из  леса.
 Часа  через  два  Люся  на  цыпочках  вошла  в  комнату,  глянула
на  Бориса  и  покачала  головой.  Улыбаясь  и  все  не  спуская  взгля¬
да  с  лейтенанта,  она  пристроила  на  спинку  кровати  гимнастерку,
отглаженную,  с  уже  привинченным  орденом,  с  прилепленной  ме¬
далью,  брюки,  портянки,  постиранные,  но  еще  волглые,  положи¬
ла  на  сапоги  и  осторожно  присела  на  постель.
 Борис  не  слышал  ее,  не  просыпался.  Она  пошатала  пальцами
его  заострившийся  нос:
 —  Э-эй,  товарищ  командир,  проспишь  войско-то!..
 Он  проснулся,  но,  не  открывая  глаз,  нежился,  улыбаясь,  на¬
шаривал  ее  руку.
 —  Вот!  —  убирая  под  платок  волосы,  проговорила  Люся.  —
Ухаживать  за  любимым  мужчиной,  оказывается,  такая  прият¬
ность!  —  и  сокрушенно  покачала  головой.  —  Баба  все-таки  есть
баба!  Никакое  равноправие  ей  не  поможет...
 Борис  открыл  один  глаз.
 Румяная,  разгоревшаяся  от  утюга,  очень  домашняя  и  очень
уютная  была  Люся.  Он  ладонью  утер  с  лица  ее  пот,  щекотнул
под  мышкой.  Она  шлепнула  его  по  руке,  он  ее.  Схватка  началась,
молчаливая,  веселая.  Он  потянул  ее  к  себе  с  уже  отмякшей,  вос¬
ковой  страстью.
 —  Нельзя!  —  уперлась  она  в  его  грудь  руками.  —  Все
встали.
 Борце  не  выпускал  ее.
 —  А  если  узнают?
 —  Солдаты  хоть  о  немецком,  хоть  о  нашем  наступлении  рань¬
ше  главного  командования  узнают,  а  уж  про  такое...
 112

Борис  одевался.  Люся  заплетала  косу,  когда  за  занавеской
послышалось  деликатное  покашливание.
 —  Товарищ  лейтенант,  я  насчет  винишка!  —  раздался  бой¬
кий  голос  Пафяутьева.  —  Если  осталось,  конечно...
 —  Есть-есть.
 —  Че,  без  горючего-то  зажиганье  не  срабатывало?!
 —  Болтаешь  много!  —  с  напускной  строгостью  отозвался
Борис.
 Ох,  не  оберешься  теперь  разговоров!  Одобрять  будут  солдаты:
«Взводный-то  парень  не  промах,  хотя  с  виду  интеллигентный!»
Все  происшедшее  истолкуют  солдаты  как  ратное,  боевое  по¬
хождение  лейтенанта,  и  он  не  сможет  ничего  поправить  и  дол¬
жен  будет  соглашаться,  потакать  такому  настроению.  Расспросы
пойдут,  как  да  чего  оно  было?  И  ох  трудно,  невозможно  будет
отвертеться  от  проницательных  вояк!
 Борис  просунул  меж  занавесок  жбан,  кружку.
 —  Шкалику  не  давать.  Тебе  и  остальным  тоже  не  ковшом!
 —  Ясненько!  —  Пафнутьев  подморгнул  взводному.
 —  Чего  все  мигаешь?  Окривеешь  ведь!
 Люся  нарядилась  в  желтое  платье.  Черные  цыганские  ленты
скатывались  по  ее  груди,  коса  перекинута  через  плечо.  Рукава
платья  тоже  отделаны  черным.  На  ногах  мало  надеванные  туфли
на  твердом  каблуке.  Все  было  на  ней  в  обтяжку,  платье  корот¬
ковато,  но  отчего-то  походила  Люся  на  девочку-воструху,  которая
тайком  добралась  до  маминого  сундука  и  натянула  йа  себя  чу¬
жие  наряды.
 —  Какая  вы  красивая,  мадам!
 За  спиной  Люси,  на  стеклах  переливалась  изморозь,  росли
белые  волшебные  кущи,  папоротники,  цветы,  пальмы.  Она  тере¬
била  ленточку,  наматывала  ее  на  палец.  Этакая  девица-сестрица
на  выданье!  Н-ну,  женщины!  Ну,  женщины!  Так  уметь  преобра¬
жаться?!
 —  Я  сама,  еще  в  девчонках,  это  платье  шила...
 —  Да  ну-у-у!  Шикарное  платье!  Шикарное.
 —  Просмешник!  Ладно,  все  равно  другого  нет.  —  Люся
уткнулась  носом  в  мятый,  будто  коровой  жеванный  погон  лей¬
тенанта  и  дрогнула:  стойкий  запах  гари,  земли,  пота  не  истре¬
било  стиркой.  —  Мне  хочется  сделать  что-нибудь  такое...  —  по¬
давляя  в  себе  тревогу,  повертела  она  в  воздухе  рукой,  —  сыграть
бы  что-нибудь  старинное  и...  поплакать.  Да  нет  инструмента,  и
играть  я,  пожалуй,  разучилась.  —  Она  шевельнула  раз-другой
кисточками  ресниц  и  отвернулась.  —  Поплыла,  баба!..  Как  все-
таки  легко  свести  с  ума  нашего  брата!..
 Борис  трогал  косу,  шею,  платье  —  уносило  от  него  только
чго  мелькнувшую  там,  на  белом  сказочном  фоне,  девицу-красу,
уносило  такой,  какой  она  была  когда-то  или  могла  быть,  уносило
в  народившийся  день,  в  обыденную  жизнь,  а  он  хотел  удержать
ее,  налюбоваться  ею  такой,  какая  она  ему  открылась,  однако
видение  оказалось  мимолетное,  то  самое  видение,  которое  яви-
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 113

лось  и  вознесло  однажды  поэта  на  такую  высоту,  что  он  задох¬
нулся  от  восторга...
 Она  тоже  ловила  его  руку,  прижимала  к  себе,  напоминала,
что  вот  здесь  она,  рядом,  молодая  и  прекрасная,  все  в  том  же
желтеньком  платье,  с  тою  же  пышной  косой,  но  не  знала  она,
что  глаза  ее  опять  были  отдаленно-глубоки  и  на  всем  бессонной
ночью  обсеченном  лике  лежала  вековечная  печаль  и  усталость
русской  женщины.
 Завтракали  на  кухне.  Люся  хоть  и  прятала  глаза,  но  распоря¬
жалась  за  столом  бойчее,  чем  прежде.  Солдаты  многозначитель¬
но  и  незлобиво  подшучивали,  утверждая,  что  лейтенант  шибко
сдал  после  тяжелых  боев,  один  на  один  выдерживая  натиск  про¬
тивника,  а  они  вот,  растяпы,  дрыхли  и  не  исполнили  того,  чему
их  учили  в  школе,  —  на  выручку  командиру  не  пришли.  А  тоже
ведь  пели  когда-то:  «Вот  идет  наш  командир  со  своим  отрядом.
Эх,  эх,  эх-ха-ха,  со  своим  отрядом!»  Отряд-то  спать  только  и  го¬
разд!  Нехорошо!  Запущена  политико-воспитательная  работа  во
взводе,  запущена,  и  надо  ее  подтянуть,  чтобы  юный  командир  за
всех  один  не  отдувался!
 Шкалик  ничего  понять  не  мог.  Выжатый,  мятый,  дрожал  он
фиолетовыми  губами,  сидя  за  столом  смирненьким  стриженым  по¬
слушником,  подавленный  мирскими  грехами.  Поднесли  опохме¬
литься  —  Шкалик  замахал  руками,  будто  отпугивая  нечистую
силу.  Тогда  дали  ему  капустного  рассолу  с  увещеванием:
«Не  умеешь,  так  не  пей!»
 Люся  убрала  посуду,  поворошила  в  столе.  Среди  пуговиц,  ни¬
ток  и  ржавых  наперстков  отыскала  тюбик  губной  помады.  При¬
крыв  за  собою  дверь  в  переднюю,  она  послюнявила  засохшую  по¬
маду  и,  подкрасив  стертые,  побаливающие  губы,  выскользнула  из
дому  с  жестяным  бидоном.
 Солдаты  изготавливались  стирать,  бриться,  чистили  одежон¬
ку»  обувь,  нещадно  дымили  махоркой,  переговаривались  лениво,
донимали  Шкалика  юмором.  Лейтенант  слушал  их  неторопли¬
вую  болтовню  и  радовался,  что  к  ротному  пока  не  вызывают,
никаких  команд  не  дают,  глядишь,  задержатся  здесь.
 Разговор  вращался  вокруг  одной  вечной  темы,  к  которой
русский  мужик,  особенно  солдат,  как  только  отделается  от  испу¬
га,  отдохнет  немного,  неизменно  приступает.
 —  Отобедали,  —  повествовал  Пафнутьев,  правя  бритву,  по¬
сасывая  цигарку  и  щуря  глаз  от  дыма.  —  Ребятишек  дома  нету.
Тятя  и  мама  уже  померли  в  те  поры.  Зойка  со  стола  убирает,  а
я  курю  да  поглядываю,  как  она  по  избе  бегает,  ногами  круглыми
вертит.  Окна  открыты,  занавески  шевелятся,  наземом  со  двора
пахнет.  Тихо.  И,  главное  дело,  —  ни  души!  Убрала  Зойка  посуду.
Я  и  говорю:  «А  че,  старушонка,  не  побаловаться  ли  нам?»  Зой¬
ка  пуще  прежнего  забегала,  зашумела:  «У  вас,  у  кобелей,  одно
только  на  уме!  Огород  вон  не  полотый,  в  избе  не  прибрато,  ре¬
бятишки  где-то  носятся...»  —  «Ну  —  к  че,  говорю.  Огород,  ко-
 114

нечно,  штука  важная.  Поли.  А  я,  пожалуй,  к  девкам  подамся!»
В  силах  я  еще  тогда  был,  на  гармошке  пилил.  Вот  убегла  моя
Зойка.  Минуту  нету,  другу,  пяту...  Я  табак  курю,  мечтаю...
Пых  —  пара  кривых!  Влетает  моя  Зойка  уж  на  изготовке,  плюх¬
нулась  поперек  кровати  и  кричит:  «Подавися,  злодей!..»
 Хата  качнулась  от  гогота,  и  сам  Пафнутьев  закатился,  при¬
крыв  замаслившиеся  от  сладостных  воспоминаний  глаза,  едва
ремень  бритвою  не  перехватил.  Шкалик  капусту  ел,  так  чуть
не  подавился.  Малышев  завез  ему  по  спине  кулаком  —  слетел
солдатик  со  скамейки  и  капусту  незаметно  проглотил.  Карышев
моторно  фыркнул  ноздрями  —  со  стола  спорхнула  и  закружи¬
лась  луковая  шелуха.  Даже  застенчиво  помалкивающий  и  боль¬
ной  с  похмелья  Корней  Аркадьевич  смял  в  улыбке  блеклые
губы.
 Возвратилась  Люся,  потаенно  улыбаясь,  стала  манить  Бориса
в  переднюю.  Там  она  сунула  ему  бидон  и  заставила  пить  пар¬
ное  молоко.  Не  переставая  многозначительно  улыбаться,  вытерла
его  наметившиеся  усы,  смоченные  молоком,  и  с  придыхом  со¬
общила  ему:
 —  Я  узнала  военную  тайну!
 У  лейтенанта  от  удивления  открылся  рот,  лицо  сделалось  не¬
доверчиво-глуповатое.
 —  Ваша  часть  еще  день  или  два  простоит  здесь!
 Взводный  издал  гортанный  звук,  схватил  Люсю  и  закружил
по  комнате,  да  и  смахнул  с  окна  зеркальце.
 —  Ой!  —  вскрикнула  Люся.  —  Это  к  несчастью!
 —  Какое  несчастье?!  —  рассмеялся  Борис.  —  Ты  веришь
в  приметы?  Суеверная  ты!  Отсталая!  Двое  суток!  Это,  что  ли,
мало?!
 Люся  молча  собирала  осколки  зеркала.  Борис  помогал  ей  и
пересказывал  байку  Пафнутьева.  Громко  стукнула  дверь.  Люся
сунула  стекла  в  кадку  с  цветком  и  поспешила  на  кухню.
 —  В  ружье,  военные!  —  наигранно  бодрясь,  хриплым  голосом
гаркнул  старшина  и,  стукнув  валенком  о  валенок,  доложил  Бо¬
рису:  —  Товарищ  лейтенант,  приказано  явиться  на  площадь.  По¬
дают  машины.
 —  Машины!  Какие  машины?  Двое  ж  суток...
 —  Кто  натрепал?  —  Мохнаков  буравил  народ  окровенелыми
глазами.  Солдаты  пожимали  плечами.  Пафнутьев  сверлил  паль¬
цем  у  виска  и  подмигивал  старшине.  Мохнаков  собрался  отко¬
лоть  что-нибудь  по  этому  поводу,  но  очень  уж  слиняло  лицо
взводного.  —  Колонна!  —  пояснил  старшина.  —  Та  самая  ко¬
лонна,  что  перевозила  пленных,  отряжена  полку.  Пехом  и  за
зиму  фронт  не  догнать.
 Люся  прижалась  спиной  к  двери.  Белый  платок  разошелся,
сделались  видны  на  груди  черные  ленты  и  вырез  платья.  Борис
пеньком  торчал  посреди  кухни.  «Что  это  вы?»  —  вопрошал
взгляд  Мохнакова.
 Солдаты  ворчали  друг  на  друга,  ругали  войну,  собирая  по¬
житки,  толкали  лейтенанта.  Шкалик  рылся  в  соломе  —  ремень
8* 	115

искал.  Старшина  поворошил  валенком  солому,  зацепил  ремень,
похожий  на  избитую  камнями  змею,  и  валенком  ж-е  закинул  его
на  голову  Шкалику.
 —  Няньку  тебе?!
 Невелик  скарб  при  солдате.  Как  ни  волынили,  все  же  собра¬
лись.  Прощаться  начали,  разом  заговорили,  пожимая  руку  хо¬
зяйке.  Привычное  дело:  тысячу,  если  не  две  сменили  они  ноче¬
вок,  двигаясь  по  фронту.
 —  Запыживай,  запыживай,  славяне!  —  чем-то  недовольный,
подбрасывал  монету  старшина.  —  Машина  не  конь  —  ждать  не
любит!
 Солдаты  закурили  и  потянулись  на  улицу,  растащив  вален¬
ками  солому  по  кухне.  В  хате  сделалось  пусто,  выстуженно.
Люся  двинула  спиной  дверь  и  провалилась  в  комнату.
 —  Мне  извиняться  или  как?
 Заталкивая  в  полевую  сумку  пачку  писем  и  полотенце,  Бо¬
рис  пустоглазо  уставился  на  Мохнакова.
 Старшина  что-то  бормотнул,  прихлопнув  шапку  на  ухе,  под¬
кинул  монету  до  потолка,  но  не  сумел  ее  поймать  и,  саданув
дверью,  вышел.
 Борис  проводил  взглядом  воинство,  выжитое  из  теплого
жилья,  и,  прежде  чем  войти  в  переднюю,  постоял,  будто  у  обры¬
ва,  затем  рывком  надел  сумку,  поправил  ворот  шинели  и  толк¬
нул  дверь.
 Люся  сидела  на  скамье,  отвернувшись  к  окну.  Подбородок  она
устроила  на  руках,  кинутых  на  подоконник.  Она  смотрела
в  окно.  Петелька  на  рукаве  платья  соскользнула  с  пуговки,  и
черные  крылья  отделки  разлетелись  на  стороны.  Борис  застег¬
нул  пуговку,  соединил  крылышки  и  тронул  руку  Люси.  Надо
было  что-то  говорить,  а  лучше  бы  всего  шутку  какую  выдать.  Но
на  ум  не  приходило  никаких  шуток.
 —  Тебя  ведь  ждут!  —  Голос  Люси  был  буднично  спокоен.
 -  Да.
 —  Так  иди!  Я  провожать  не  буду.  Не  могу.  —  Она  сильнее
притиснула  к  рукам  подбородок  со  вдавленной  в  него  ямочкой.
В  позе  Люси,  в  плотно  сомкнутых  губах,  в  мелко  подрагиваю¬
щих  ресницах  было  что-то  трогательное  и  смешное.  Школьницу,
раскапризничавшуюся  на  выпускном  вечере,  напоминала  она.
 Время  шло.
 —  Что  же  делать-то?  —  Борис  переступил  с  ноги  на  ногу,
поправил  сумку  на  боку.  —  Мне  пора.  —  Он  еще  переступил,
еще  раз  поправил  сумку.  Люся  не  отзывалась.  Подбородочек  ее
совсем  смялся,  щеки  сместились  кверху  и  сделались  пухленьки¬
ми,  нос  —  курносеньким,  крылышки  его  сердито  расширились  и
все  чаще  подрагивали  детски  острые  ресницы.  Снова  расстегнул¬
ся  рукав;  хвостик  косы  как-то  попал  в  мокрый  желобок  рамы.
 «Ах  ты!  Ах  ты!  Что  делать-то?»  —  Борис  отжал  смокшиеся
волосы,  бережно  опустил  косу  на  круто  выгнутую  спину  Люси.
 —  Я  же  не  виноват...  —  сказал  Борис,  задержав  руку  выше
выреза  платья.  Пушистое  тепло  скопилось  под  косой,  словно
116

в  птичьем  гнездышке,  пальцы  слышали  боязливую  кожу.  «Ми¬
лая  ты  моя!»  —  Борис  большим  усилием  воли  заставил  себя  сдер¬
жаться,  чтобы  не  припасть  губами  к  этой  нежной  и  теплой  коже.
 —  Конечно,  —  почувствовав,  что  он  пересилил  себя,  сказала
Люся,  глядя  на  свои  руки,  и  тут  же  начала  ими  суетиться:  по¬
правила  ленты,  нащупала  горло,  сдавила  его  до  белизны  сосре¬
доточенными  пальцами.  —  Виноватых  нет.
 —  Прощай  тогда...  —  Борис  неуклюже,  точно  новобранец  на
учениях,  повернулся  кругом,  осторожно  притворил  дверь  в  пе¬
реднюю,  постоял  возле  нее,  чего-то  ожидая,  обшаривая  кухню
глазами.
 Никто  ничего  не  забыл.
 «Солому  не  убрали.  Насвинячили  и  ушли.  Вечно  так...  Ладно,
чего  уж...  Долгие  проводы  —  лишние  слезы...»  Борис  подпкнал
солому  в  угол  кухни  и  отправился  догонять  взвод.
 Отовсюду  тянулись  к  площади  бойцы.  Снег  капустой  хрупал
под  ботинками.  Беловатые  дымы  —  топят  соломой  —  облаком
стояли  над  местечком.  Располагалось  оно  меж  двух  лесистых
холмов,  в  широкой  пойме  раздвоившегося  ручья,  который  впадал
в  речку  пошире.  За  речкой  вдоль  берега  тянулись  хаты  и  сады
с  церковкой  посредине.
 Борис  подивился  —  этой  церковки  он  почему-то  прежде  не  за¬
метил.  Сшиблен  купол  церкви.  Деревянный  гужевой-  мост  со¬
жжен,  перила  обвалились,  лед  темнел  лоскутьями,  парило  из
пробоин.  В  хуторе  тоже  топились  печи,  дымы  оттуда  тянуло
на  две  стороны:  вдоль  реки  и  к  оврагам,  к  памятным  и  страш¬
ным  оврагам,  санную  дорогу  проторили  похоронные  обозы  в  овра¬
ги,  заглот  которых  начинался  от  реки.
 Почему,  отчего  не  оборонялись  немцы  по  эту  сторону  реки,
а  подались  в  голоземье,  забрались  в  овраги  и  решили  проры¬
ваться  оттуда?  У  войны  особый  норов,  своя  какая-то  арифме¬
тика.  Иной  раз  выбьют  взвод,  роту,  но  один  или  два  человека
останутся  даже  непоцарапанными.  Или  расщепает  снарядами,
бомбами  селение,  а  в  середине  его  хата  белеет.  Вокруг  нее  голые
руины,  в  ней  же  и  окна  целы!
 Ротный  командир  Филькин,  получивший  в  свое  распоряжение
технику,  чувствовал  себя  полководцем  и  сразу  зафорсил.  Он
глядел  на  Бориса  как  бы  уже  издалека,  будто  выявлял  в  нем
и  в  себе  значительность  перемены.  Рукою,  туго-натуго  обтянутой
хромовой  перчаткой,  по  всем  видам  дамской,  Филькин  повели¬
тельно  указывал:  кому  на  каких  машинах  ехать,  какую  дистан¬
цию  держать.
 Весело,  с  прибаутками  военные  рассаживались  по  машинам.
Нет  народа  благодушнее  выспавшихся,  поевших  горячей  пищи
солдат,  да  еще  к  тому  же  узнавших,  что  не  топать  им  ножками,
а  ехать.
 Откуда-то  взялись  две  хохлушки  в  одинаковых  желтых  кожуш¬
117

ках  с  меховым  подбоем,  в  цветастых  платках.  Белозубые,  спелые,
словно  бы  они  выпорхнули  с  довоенных  выставочных  плакатов.
 Ни  один  солдат  не  проходил  мимо  дивчин  просто  так.  Каж¬
дый  оделял  их  вниманием:  кто  слово  подходящее  бросал,  ктс
похлопывал,  а  кто  норовил  и  под  кожушок  рукою  влезть.
 Хохлушки  повизгивали,  отражая  атаки  пехоты:  «Гэть,  мос¬
каль,  гэть!»;  «Та  шо  ж  ты,  скаженный,  робышь?!»;  «Ну  ж,
ну  ж!  Ой,  лихо  мэни!»;  «Та  ихайтэ  скорийше!»  Однако  ясно
было  —  не  хотелось  дивчинам  отпускать  москалей,  нравилась  им
вся  эта  веселая  колготня  вокруг  них.
 Никакого  душевного  потрясения  Борис  еще  не  испытывал,
лишь  чувствовал,  как  непросохший,  затвердевший  на  морозе  во¬
ротник  обручем  сдавил  шею,  и  от  холода,  от  закостеневшего  во¬
ротника  было  трудно  дышать;  мысли  загустели  в  голове,  почти
не  шевелились,  соображалось  тупо,  со  скрипом,  а  вот  глаза,  нюх,
слух  и  особенно  сердце,  пущенные  в  эту  ночь  на  большую  ско¬
рость,  двигались,  лихорадочно  работали  сами  по  себе.  Глаза
вырвали  еще  чадящую  хату  полицая,  топольки,  скорченные  ог¬
нем,  нос  уловил  душный  запах  иалянины  —  сожгли  селяне  иуду
вместе  с  боровом,  птицами,  коровой  и  всей  худобой:  если  уж
озлятся  смирные  и  добродушные  люди,  бойся  —  сердятся  укра¬
инцы  редко,  да  тяжело.  Сдавленный,  без  причитаний  плач  до¬
носился  с  пепелища  —  жена  и  дети  полицая  уцелели,  и  то  слава
богу,  но  плакать  в  голос,  жаловаться  словами  не  смели.
 Так  вот,  глаза,  нюх,  слух  жили  и  напряженно  отыскивали
что-то,  а  что  отыскивали,  что  ловили,  слушали  —  непонятно.
И  сердце  все  жалось,  жалось  куда-то,  казалось,  вот-вот  оборвется
оно,  остановится.  Но  до  остановки  было  еще  далеко,  а  вот  до
горя  и  тоски  чуть  ближе,  да  лейтенант  пока  не  понимал  этого.
Он  суетно  бегал  вокруг  машины,  возбуждался  с  каждой  минутой
все  больше,  даже  потрепал  одну  из  девиц  за  румяную  щеку.
«Ну  и  яблоко!»  —  воскликнул.  Прежде  не  только  дотрагиваться,
но  и  взглянуть  вожделенно  на  дивчину  он  не  решился  бы,  и,  до
глубины  души  пораженный  переменами,  происшедшими  со  взвод¬
ным  за  такой  короткий  срок,  комроты  Филькин  воскликнул  па¬
тетически  :
 —  Мужаешь,  Боря!
 Лейтенант  собрался  ответить  другу  своему  по  военному  учи¬
лищу  и  войне  шуткой.  Да  так  и  не  ответил,  не  успел  —  от  ста¬
рой,  прогнувшейся  хаты,  в  наспех  наброшенном  на  голову  шер¬
стяном  платке,  в  тех  самых  черных  туфлях  летела  к  колонне
Люся,  и  коса  моталась  за  ее  спиной.  Налетела  и  давай  принарод¬
но  целовать  Бориса,  затем  в  машину  полезла,  солдаты  подхва¬
тили  ее,  нарядное  желтое  платьишко  затрещало  под  мышками,
туфля  свалилась...  И  солдат,  ночевавших  в  ее  доме,  всех  пере¬
целовала  Люся,  какие  они  ей  сделались  родные  —  звонко  гово¬
рила;  чтоб  лейтенанта  берегли  —  наказывала  и  сорванно  смея¬
лась;  чтобы  Шкалику  больше  пить  не  давали...
 Солдаты,  ночевавшие  в  других  хатах,  завистливо  ахали  и  на¬
стойчиво  требовали,  чтобы  им  тоже  было  уделено  внимание.  Кор¬
118

ней  Аркадьевич  сиял  с  Люси  туфлю,  вытряхнул  снег.  Опираясь
на  плечо  Малышева,  Люся  стояла  на  одной  ноге,  отшучивалась
от  солдатни,  то  теряла,  то  находила  взглядом  Бориса  и  говорила,
говорила,  сама  себя  не  слыша.
 —  Храни  тебя  бог,  дочка!  —  надев  на  Люсю  туфлю,  сказал
Корней  Аркадьевич,  Карышев  поправил  на  ней  платок  и  вскользь
погладил  по  голове.
 Машины  двинулись  резво,  будто  застоявшиеся  кони.  Борис
притиснул  Люсю  к  груди,  расплющил  пряжкою  полевой  сумки  ее
нос,  и  она  только  и  чувствовала,  как  больно  нос.
 —  Лейтенант!  Лейтенант!  —  торопил  взводного  шофер,  сдер¬
живая  машину.  —  Колонна  уходит,  а  я  маршрута  не  знаю.
 Что-то  с  хохотом  кричали  солдаты  с  проходивших  машин.
 —  Раньше  бы  хоть  помолились,  —  сказала  Люся,  теребя  от¬
вороты  его  шинели.  —  Но  мы  же  не  верующие.  Атеисты  мы...
Завыть  бы,  как  в  старину,  по-бабьи,  во  весь  голос...  Но  мы  же
в  школе  учились.  Нельзя!..
 —  Вот-вот!  Только  этого  еще  и  недоставало!  —  оглядываясь
на  машины,  пробормотал  Борис,  несильно  отстраняя  ее  от  се¬
бя.  —  Завыть?  Озябла!  Ступай!
 Он  запрыгнул  в  кабину,  саданул  железной  дверцей  и  тут  же
открыл  ее,  готовый  повиниться  за  неуклюжесть  прощания,  навер¬
ное,  обидел...  конечно...  разве  такие  слова...  Но  «студебеккер»,
сыто  заурчав,  рванулся  с  места  в  карьер  —  взводного  вдавило
в  спинку  сиденья,  а  Люсю  отбросило  назад,  заволокло*дымом,  и
она  осталась  в  его  памяти  —  потерянная  и  недоумевающая.
 На  машинах  пели,  ухали  и  подсвистывали  сами  себе  солдаты.
В  истоптанном  снегу  еще  дымились  окурки,  кружился  над  до¬
рогой  синеватый  бус,  а  колонна  уже  взнималась  за  местечком
на  косогор,  и  голова  ее  подползла  к  лесу.
 —  Адрес!  —  сорвалась  и  побежала  Люся.  —  Батюшки!  Ад-
рес-то!..
 Оглушенная,  растерянная,  она  мчалась  следом  за  колонной.
Да  разве  машины  догонишь...
 На  опушке  соснового  бора,  равнодушно  тихого,  в  глуби  мрач¬
ного,  того  самого,  где  повесили  партизаны  чужеземца,  так  увле¬
кавшегося  любовью,  тупорылая  заморская  машина  задела  ка¬
биной  ветку  сосны,  другую,  третью  —  и  снег  театральным  за¬
навесом  упал  сверху,  закрыв  живое  и  сущее.
 Люся  остановилась.
 Что  мог  значить  адрес?  Зачем  он?  Время  помедлило,  остано¬
вилось  на  одну  ночь  и  снова  побежало,  неудержимо  ведя  отсчет
минутахм  и  часахМ  человеческой  жизни.  Ночь  прошла,  укатилась
за  кромку  народившегося  дня.  Ничего  невозможно  было  попра¬
вить  и  вернуть.
 Все  было,  и  все  минуло.
 Мимо  двигалась  другая  колонна.  Бойцы  показывали  на  снег,
на  хаты,  на  ноги  женщины.  Не  в  силах  поднять  руку,  помахать
им,  Люся  качалась  всем  телом  в  поклоне,  твердила  одно  и
то  же:
 11S

—  Живые  все  будьте...  Живые  все  будьте...  Живые  все
будьте...
 Вернулась  она  домой  полузамерзшая,  совсем  обессиленная.
Туфли  на  ней  каменело  стучали.  На  волосах  лежал  снег.  Коней
намокшей  косы  намерз  и  свинцовым  грузилом  бился  в  спину.
Не  раздеваясь,  по-щенячьи  подвывая,  Люся  залезла  в  постель,
неосознанно  надеясь,  что  там  еще  с  ночи  хранится  тепло.
 Хату  заняли  солдаты  тыловой  части.  Пожилой,  но  молодце¬
ватый  сержант,  постучав  в  дверь  комнаты,  вошел  и  начал  оправ*
дываться:
 —  Было  открыто.  Мы  думали:  хата  брошена...
 —  Живите.
 Стряхивая  туфли  с  ног,  Люся  пыталась  натянуть  на  себя
одеяло,  прижаться  к  чему-нибудь,  зубы  у  нее  стучали,  все  про¬
тяжней,  тоньше  и  придавленней  завывала  она  отверделым  ртом.
В  глазах  ее,  отдаленно  темных,  возник  переменчивый  блеск,  из¬
морозь  искрила  по  сухим  зрачкам,  выело  из  них  зерно,  сделались
они  пустотелыми.
 ЧАСТЬ  ЧЕТВЕРТАЯ
 Успение
 И  жизни  нет  конца
И  мукам  —  краю.
 Петрарка
 Подбирая  изодранный  белый  подол,  зима  поспешно  отступала
с  фронта  в  северные  края.  Обнажалась  земля,  избитая  войною,
и  лечила  самое  себя  солнцем,  талой  водой,  затягивала  рубцы  и
пробоины  ворсом  зеленой  травы.  Распускались  вербы,  брызнули
по  косогорам  фиалки,  заискрилась  мать-и-мачеха,  подснежники
острой  пулей  пробивались  наверх.  Потянули  через  окопы  отряды
птиц,  замолкая  над  фронтом  и  сбивая  строй.  Скот  выгнали  на
пастбища.  Коровы,  козы,  овечки  выстригали  зубами  еще  мелкую
и  низкую  траву.  И  не  было  возле  скотины  пастухов,  а  все  пас¬
тушки  школьного  и  престарелого  возраста.
 Ветры  дули  теплые  и  мокрые.  Тоска  настигала  солдат  в  око¬
пах,  катилась  к  ним  в  траншеи  вместе  с  талой  водой.
 В  эту  пору  и  отвели  побитый  в  зимних  боях  стрелковый  полк
на  формировку.  И  как  только  отвели  и  поставили  его  в  резерв,
к  замполиту  полка  явился  выветренный,  что  вобла,  лейтенантиш-
ка  —  проситься  в  отпуск.
 Замполиту  помстилось  —  лейтенант  шутку  какую-то  приду¬
мал,  розыгрыш  —  и  хотел  прогнать,  однако  бездонная  горечь  в  об¬
лике  парня  или  что  другое  удерживало  замполита  от  кру¬
тых  мер.
 120

Разговор  повел  с  лейтенантом  замполит,  поговоривши,  и  сам
впал  в  печаль.
 —  Та-ак,  —  после  долгого  молчания  протянул  он,  дымя  де¬
ревянной  люлькой.  И  еще  протяжней  повторил,  хмурясь:  —
Та-а-а-ак.  —  «Лейтенантишка  как  лейтенантишка,  окопный
командир,  и  награды  соответственные:  две  Красных  Звезды,  одна
уж  с  отбитой  глазурью  на  луче,  медаль  «За  боевые  заслуги».
И  все-таки  было  в  этом  лейтенантишке  что-то  такое  и  этакое...
Мечтательность  в  нем  угадывалась,  романтичность.  Романтики  —
народ  порывистый!  Они  и  гибнут  в  первую  голову.  Этот  вот
юный  рыцарь  печального  образа,  совершенно  уверенный  —  любят
только  раз  в  жизни  и  лучше  той  женщины,  с  которой  он  был,
нет  на  свете  и  не  будет,  —  возьмет  да  и  задаст  тягу  без  спросу,
чтобы  омыть  слезами  грудь  своей  единственной...  Н-нда-а-а-а-а!
Умотает  ведь,  нечистый  дух!»  —  горевал  замполит,  жалея  лейте¬
нанта  и  в  то  же  время  радуясь,  что  не  выбило  в  человеке  чело¬
веческое.  Успел  вот  когда-то  втюриться,  мучается,  тоскует,  сча¬
стья  своего  хочет.  А  если  потом  в  штрафную...
 Смутно  на  душе  замполита  сделалось,  нехорошо.  Он  поерзал
на  скрипучей  табуретке  и  еще  раз  крепкой  листовухой  набил
люльку.  Набил,  прижег,  раскочегарил  трубку  и  совсем  уж  не
по-командирски  сказал:
 —  Ты  вот  что,  парень,  не  дури-ка!
 Тоска  прожигала  глаза  лейтенанта.  Никакие  слова  ничего
не  могли  повернуть  в  нем.  Он  что-то  уже  твердо  решил,  а  что
он  решил  —  замполит  не  знал,  и  повел  разговор  дальше:  про
дом,  про  войну,  про  второй  фронт,  надеясь,  что  по  ходу  дела  сы¬
щется  выход  какой-нибудь  из  этого  так  называемого  щекотливо¬
го  положения.  Так  оно  и  получилось.
 —  Стоп!  —  замполит  даже  подпрыгнул  и  по-футбольному
пнул  табуретку.  —  Ты  в  рубашке  родился,  Костяев!  И  тебе  ве¬
зет!  Значит,  в  карты  не  играй,  раз  в  любви  везет!..  —  Он  вспо¬
мнил,  что  политуправление  фронта  собирает  на  краткосрочные
курсы  молодых  политруков.  Поскольку  многих  политруков  в  пол¬
ку  выбило  за  время  наступления,  замполит  решил  своей  властью
отрядить  на  курсы  лейтенанта  Костяева,  затем  назначить  его
политруком  в  батальоне  —  парень  молодой,  начитанный,  порох
нюхал.
 —  Сделаешь  крюк,  но  к  началу  занятий  чтобы,  как  штык!  Су¬
ток  тебе  там  хватит?
 —  Мне  часа  хватит.  —  Лейтенант  как  будто  и  не  обрадо¬
вался.  Терпел  он  долго,  минуты  своей  ждал.  И  чего  сколько
в  нем  за  это  время  перегорело...
 —  Давай  адрес,  надо  же  документы  выписать.
 —  А  я  не  знаю  адреса.
 —  Не  зна-а-ае-ешь?!
 —  Фамилию  тоже  не  знаю.  —  Лейтенант  опустил  глаза,  при¬
задумался.  —  Мне  иной  раз  кажется  —  приснилось  все...  А  иной
раз  нет...
 121

—  Ну  ты  силе-о-о-он!  —  с  еще  большим  интересом  всмотрелся
в  лейтенанта  замполит.  —  Как  дальше  жить-то  будешь?
 —  Проживу  как-нибудь.
 —  Иди  давай,  антропос!  —  безнадежно  махнул  рукой  зам¬
полит.  —  Чтобы  вечером  за  пайком  явился.  Помрешь  еще  с  го¬
лодухи...
 О  чем  он  думал?  На  что  надеялся?  Какие  мечты  у  него  были?
Встречу  придумал  —  как  все  получится,  какой  она  будет,  эта
встреча?
 Приедет  он  в  местечко,  сядет  на  скамейку,  что  неподалеку  от
ее  дома  стоит,  меж  двух  тополей,  похожих  на  веретешки.  Ска¬
мейку  и  тополя  он  запомнил,  потому  что  возле  них  видел  Люсю
в  последний  раз.  Он  будет  сидеть  на  скамейке  до  тех  пор,  пока
не  выйдет  она  из  хаты.  И  если  пройдет  мимо...  Он  тут  же  вста¬
нет,  отправится  на  станцию  и  уедет.  Но  он  все-таки  уверял  се¬
бя  —  она  не  пройдет.  Остановится.  Она  спросит:  «Борька!  Ты
удрал  с  фронта?»  И  чтобы  попугать  ее,  он  скажет:  «Да,  удрал!
Ради  тебя  сдезертировал!..»
 Так  вот  все  и  вышло:  сидел  он  на  скамейке  под  тополями,
выбросившими  концы  клейких  беловатых  листочков,  запыленный
от  сапог  до  пилотки,  и  ждал.  Люся  объявилась  с  хозяйственной
сумкой,  надетой  на  руку,  закрыла  дверь  хаты  на  замок.  Он  не
отрываясь  смотрел,  а  она  приближалась  к  нему.  Диво  дивное:
в  том  же  платьишке  желтеньком,  в  тех  же  туфлях.  Только  стоп¬
тались  и  сбились  на  носках  туфли,  на  платье  уже  нет  черных
лент,  нарукавнички  отлиняли,  крылья  их  мертво  обвисли.  Тень
лежала  на  глазах  Люси,  лицо  похудело,  глаза  удалились,  сами
в  себя  ушли,  коса  была  все  так  же  старомодно  уложена  на  за¬
тылке,  Люся  старше,  строже  сделалась.
 И  прошла  мимо,  в  чем-то  неуловимо  чужая,  строгая  эта  жен¬
щина.
 Ничего  не  оставалось  более,  как  подаваться  на  станцию,  ско¬
рее  вернуться  в  часть,  отправиться  на  передовую  и  погибнуть
в  бою...
 Но  Люся  замедлила  шаги  и  осторожно,  будто  у  нее  болела
шея,  повернула  голову:
 —  Борька?!
 Она  дотронулась  до  него,  ощупала  лицо,  гимнастерку  на  гру¬
ди,  тонкими  и  холодными  пальцами  нашла  рубец  старой  раны
под  воротничком,  задержала  на  мгновение  там  пальцы,  затем
обеими  руками  обхватила  его  лицо,  услышала  ладонями  корот¬
кие  колючки  уже  крепнущей,  мужицкой  щетины  и  сказала:
 —  В  самом  деле  Борька!
 Так  и  не  снявши  сумку  с  руки,  она  сползла  к  ногам  лейте¬
нанта  и  древним,  самым  что  ни  на  есть  языческим  манером
припала  к  его  обуви,  исступленно  целуя  пыльные,  разбитые
в  дороге  сапоги...
 Нс  ничего  этого  не  было  и  быть  не  могло.  Стрелковый  полк
не  отводили  на  переформировку,  его  пополняли  на  ходу,  и  Бо¬
рис  терял  людей,  не  успевая  к  иным  солдатам  даже  и  привык¬
122

нуть,  топал  и  топал  вперед  со  своим  взводом  и  оказался  уже
в  Западной  Украине.
 По  весне  снова  заболел  куриной  слепотой  Шкалик,  отослан
был  на  излечение  и  оставлен  работать  при  госпитале,  чему
взводный  радовался.  Да  вот  днями  прибыл  на  передовую  Шка¬
лик,  сияет  —  к  своим,  видите  ли,  попал.
 Недавно  появился  на  передовой  капитан  из  какого-то  штаб¬
ного  отдела,  молодой  еще,  но  важный,  родом  из  города  Ростова.
Он  принес  ведомость  на  жалованье.  Солдаты  шумно  изумля¬
лись  —  им,  оказывается,  идет  жалованье!  Расписались  сразу  за
прошедшие  зимние  месяцы,  жертвуя  деньги  в  Фонд  обороны.
 Капитан  пострелял  из  снайперской  винтовки  по  противнику
и  даже  в  легкую  атаку  на  село  сходил,  занявши  которое  солда¬
ты  подшибли  гуся,  якобы  отбившегося  от  перелетной  стаи.
 Пафнутьев  попотчевал  и  капитана  гусятинкой.  Он  притирался
к  капитану,  таскал  его  багажишко,  выкопал  для  него  отдель¬
ную  щель,  принес  туда  соломки  и  вовремя  поинтересовался:
♦Может,  еще  покушаете,  товарищ  капитан?  Может,  вам  умыться
наладить?»  Отведавший  тыловой  жизни,  кум-пожарник  норовил
с  передовой  убраться,  а  то  еще,  чего  доброго,  ненароком  убьют,
хоть  он  и  ловок  и  хитер,  да  пуля-то  дурная.  И  не  устоял  капи¬
тан,  увел  с  собой  Пафнутьева.  «Кума  с  возу  —  кобыле  легче!»  —
сказали  во  взводе.
 Во  время  затиший  Пафнутьев  навещал  родную  пехоту,  уго-
щал  солдат  папиросами  из  военторга.  Поболтав  о  том  х>  сем,  по¬
стиравшись  на  переднем  крае,  он  уволакивал  узел  с  немецкими
одеялами,  плащ-палатками,  сапогами.  Трофейное  барахлишко  —
догадывались  солдаты  —  Пафнутьев  менял  и  загонял  мирному
населению.
 Однажды  Мохнаков  мрачно  бухал  Пафнутьеву:
 —  Ты  вот  что,  хитрован!  Или  выписывайся  из  взвода,  или
бери  лопату  и  вкалывай  до  победного  конца!  Уж  двадцать  лет,
как  у  нас  холуев  нет!
 —  Холуев,  конечно,  уж  двадцать  лет  как  нет,  —  охотно  со¬
гласился  Пафнутьев  и,  не  вступая  в  пререкания  со  старшиной,
поучительно  продолжал:  —  Но  вот  товарищ  капитан  не  умеют
ни  стирать,  ни  варить.  Антиллигент  они.  Кто  им  должон  прино¬
равливать?  —  Докурив  папироску,  Пафнутьев  поглядел  на  ней¬
тральную  полосу,  за  которой  темнели  немецкие  окопы  —  нака¬
нуне  ночью  здесь  была  разведка  боем.  —  Штрафников-то,  штраф*
ников-то  полегло!  —  заохал  Пафнутьев.  —  Грех  да  беда  не  по
лесу  ходят,  все  по  народу...  Хуже  нет  разведки  боем.  Все  по  тебе
палят,  как  по  зайцу...
 Мохнаков  собрал  в  горсть  гимнастерку  на  груди  Пафнутьева,
придавил  его  к  стене  траншеи  так,  что  у  кума-пожарника  глаза
на  лоб  полезли.
 —  Намек  твой  понял,  —  старшина  подкинул  вверх,  поймал
гранату-лимонку  и  дал  ее  понюхать  Пафнутьеву.  —  А  ты  мой?
 —  Как  не  понять!  Ты  так  выразительно  все  объяснил...
 —  Тогда  запыживай  отсюдова!
 123

Пафнутьев  мял  папироску  суетными  пальцами.  Закурив,  ту¬
по  уставился  на  трофейную  зажигалку,  излаженную  в  виде  голой
бабы  со  всеми  ее  предметами  и  подробностями.  Огонь  у  нее  вы¬
секался  промеж  ног.
 —  Я-то  запыжу.  Да  еще  как  запыжу!  —  убирая  зажигалку
в  нагрудный  карман,  нудил  Пафнутьев.  —  Кабы  ты  вот  вместе
с  лейтенантиком  не  запыжил  того,  в  обратную  сторону,  тудг
вон...  —  кивнул  он  головой  на  нейтралку,  где  мокли  под  дождем
наши  убитые  бойцы.
 На  другой  же  день  в  расположение  взвода  лейтенанта  Костя-
ева,  сопровождаемый  неприступно  важным  ординарцем,  пожа¬
ловал  ростовский  капитан.  Опять  он  был  общителен,  заботлив,
выспрашивал  о  нуждах,  сулился  их  ликвидировать  и  между  про¬
чим,  как  бы  невзначай,  интересовался:  не  состояли  ли  командир
взвода  и  старшина  Мохнаков  в  связи  с  женщиной,  которая  была
под  оккупацией,  держала  квартиранта  фашиста  и  даже  с  гене¬
ралом  у  нее  будто  бы  шашни  водились.
 ♦  Пафнутьев,  стервоза,  обработку  переднего  края  начал!  —  от¬
метил  старшина.  —  Ну  я  продолжу  с  ним  беседу  наедине,  еще
выразительней  объясню  обстановку...»
 Но  объяснение  в  том  виде,  в  каком  намечал  его  Мохнаков,
не  состоялось.  Война  вносила  свои  объяснения  и  поправки  в  каж¬
дую  минуту  жизни  на  фронте  и  по-сьоему  распоряжалась  судь¬
бами  людей.
 Наступление,  начатое  зимой,  продолжалось,  но  войско  уже
катилось  вперед  только  по  инерции,  напор  его  ослаб,  движение
замедлялось,  шаг  сбился.  Части  переднего  края  вели  бои  мест¬
ного  значения,  улучшали  позиции  перед  тем,  как  стать  в  долгую
оборону.
 Из  штаба  полка  было  приказано  взводу  Костяева  разведать
хутор  с  разоренным  и  одичало  заросшим  птичником  за  околицей
и,  если  возможно,  захватить  высотку  справа  от  хутора,  господ¬
ствующую,  как  говорится  в  военных  донесениях,  над  местностью.
Мохнаков  весь  день  торчал  в  ячейке  боевого  охранения,  с  бинок¬
лем  —  высматривал,  вынюхивал  —  и  ночью,  тихонько  ликви¬
дировав  ракетчиков  и  боевое  охранение  немцев,  пробрался  с  от¬
делением  автоматчиков  в  хутор,  поднял  пальбу,  грохот,  гам  та¬
кой,  будто  хуторской  птичник  ожил,  захлопались,  заорали  на
нем  безнаказанно  съеденные  немцами  индюки  и  индюшки.  Сло¬
вом,  хутор  фрицы  в  панике  бросили.
 Автоматчики  забрались  в  избы,  из  которых  тянулись  ходы
сообщения  на  высотку;  шарились  в  брошенных  ранцах,  говори¬
ли:  «Вот  Пафнутьеву  будет  нажива!»,  дружно  радовались  тому,
что  копать  не  надо.  На  высотке  брошен  живехонький  наблюда¬
тельный  пункт,  даже  печка  топилась  в  блиндаже,  и  телефон  ока¬
зался  неотъединенным.  «Гитлер  —  капут!»  —  орали  в  трубку
ликующие  от  удачи  бойцы.  С  другой  стороны  им  отвечали:  «Рус-
сиш  швайне!»  Вырывая  друг  у  дружки  трубку,  автоматчики
лаяли  немцев,  дразнили  их,  пробовали  петь  похабные  песни
с  политическим  уклоном.
 124

Противник  не  выдержал  полемики,  отцепил  телефон,  пообещав
сделать  «еванам»  «гросс-капут».  Тут  как  тут  явились  на  отвоеван¬
ный  НП  артиллеристы  и  выперли  веселую  пехоту  из  уютного
блиндажа.  Коря  артиллеристов  —  вечно,  мордоплюи,  лезут  на
готовенькое,  —  автоматчики  подались  в  хутор  и  начали  варить
картошку,  сожалея,  что  не  осталось  ни  одного  индюка  на  фер¬
ме  —  всех  сожрал  вражина  оккупант,  —  возбужденно  рассказы¬
вая  друг  другу  о  том,  как  остроумно  беседовали  они  с  фрицем
по  телефону.
 Для  взаимодействия  и  связи  с  артиллеристами  на  высотке
остались  Мохнаков  и  Карышев.  Утром  установлено  было,  что
весь  скат  высоты,  низина  за  огородами  хутора,  да  и  сами  ого¬
роды  с  зимы  минированы,  даже  полуразвалившийся  индюшат¬
ник  и  тот  минирован  —  еще  один  оборонительный  вал  сооружа¬
ли  немцы.
 Около  полудня  появился  в  поле  боец  и  попер  к  высоте  на¬
пропалую,  по  минированной  заболоченной  низинке,  среди  ко¬
торой  бодро  светился  неглубокий  тай  в  кляксах  раскисших
кочек.
 —  Кого  это  черти  волокут?  —  Карышев  приложил  ко  лбу
руку  козырьком.
 Старшина  повернул  стереотрубу,  припал  к  окулярам.
 —  Сапер  запыживает!  —  почему-то  недобро  усмехнулся  он
и  еще  что-то  хотел  добавить,  но  в  низине  хлопнуло  вроде  бы
как  дверью  в  пустой  избе,  подпрыгнула  и  ошметками  развали¬
лась  кочка,  выплеснулся  желтый  дымок.
 —  А-а-ай!  Мамочка-а-а!  —  донеслось  до  окопа.
 Карышев,  тужась  слухом,  всполошенно  хлопнул  себя  по
смятым  галифе:
 —  Тошно  мне!  Это  ведь  Пафнутьев!  —  И  заругался:  —  Ка¬
кие  тебя  лешаки  сюда  ташшыли,  окаянного?  Трофеи  унюхал,
трофеи?!
 —  А-а-ай!  А-а-а-а-ай!  Помоги-и-и-те-е-е-е!  Помоги-и-и-ите-е-е!
 Карышев  перестал  ругаться,  засопел  и  мешковато  полез
из  окопа.  Старшина  схватил  его  за  ремень,  сдернул  в  окоп:
 —  Куда  прешь,  орясина!  Жить  надоело?
 Старшина  обшарил  в  артиллерийскую  стереотрубу  всю  низи¬
ну.  Была  она  в  плесневелых  листьях,  на  кочках  серели  расчесы
прошлогоднего  вейника,  колоски  щучки  и  белоуса;  всходы  ка-
лужника  белыми  зубьями  прогрызались  вокруг  тая,  всю  низину
прокололи  иголки  свежезеленеющего  резуна.  В  кочках,  раз¬
брызгивая  воду  и  грязь,  бился  Пафнутьев  и  все  кричал,  кри¬
чал,  а  над  ним  крутился  заполошно,  свистел  и  кыркал  болотный
кулик-носарь.
 —  Будь  здесь!  —  наказал  старшина  Карышеву,  а  сам  юрко,
приплюснуто  вылез  из  окопа,  погребся  вперед,  коротко  выбра¬
сывая  согнутые  руки.  Отполз  за  высотку,  поднялся  и,  расчетли¬
во  осматриваясь,  выверяя  каждый  шаг,  будто  на  глухарином
току,  двинулся  к  болоту.  Его  атаковали  чибисы,  стонали,  вихля¬
лись  возле  лица.
 125

—  Кшить,  дураки!  Кшить!  —  старшина  утирал  рукавом  пот
с  лица.  —  Рванет,  так  узнаете!
 Он  добрался  до  Пафнутьева,  вытянул  его  из  размешанной
грязи.  Ноги  Пафнутьева  до  пахов  были  изорваны  противопехот¬
ной  миной.  Трава  от  взрыва  побелела,  пахла  порченым  чесно¬
ком.  Мохнаков  неожиданно  вспомнил,  как  дочка  его,  теперь  уже
невеста,  отведавши  первый  раз  в  жизни  колбасы,  всех  потом
уверяла:  чеснок  пахнет  колбасой.  Дети,  семья  так  редко  и  все¬
гда  почему-то  внезапно  вспоминались  Мохнакову,  что  он  непро¬
извольно  улыбнулся  драгоценному  озарению.  Пафнутьев  пере¬
стал  кричать,  испугавшись  загадочной  улыбки  Мохнакова.
 —  Не  бойсь!  —  буркнул  старшина.  —  На  вот,  кури!  —  За¬
сунув  сигарету  в  рот  солдата,  старшина  похлопал  себя  по  кар¬
манам  —  спички  где-то  обронил.  Пафнутьев  суетливо  полез
в  нагрудный  карман  —  там  у  него  хранилась  заветная  зажи¬
галка.
 —  Возьми  зажигалку  —  на  память.
 —  Упаси  нас  бог  от  тебя  и  от  твоей  памяти...
 —  Прощенья  прошу,  Николай  Василич,  —  запричитал  Паф¬
нутьев.  —  Гадюка  я,  гадюка!  Наклепал  на  товарища  лейтенан¬
та  и...  на  тебя...
 —  Его-то  зачем?  Ну  я,  скажем,  злодей.  А  его-то?..
 Перевязывать  было  много  и  неловко.  Старшина  вынул  из
кармана  еще  один  пакет,  разорвал  зубами.  Пафнутьев  все  при¬
читал,  каялся.
 —  Не  ори!  В  ушах  аж  сверлит!  —  прикрикнул  старшина.  —
Люди  на  войне  братством  живы,  так-то...
 —  Выташшы,  Николай  Василич!  Ребятишки  у  меня,  Зойка!
Сам  семейный.  Всю  жизнь...  молить  всю  жизнь...  —  Пафнутьев
пискнул,  захлебнулся  и  умолк:  старшина  туго-натуго  притянул
к  паху  его  порванную  мошонку  —  частое  и  самое  опасное  по¬
вреждение  от  пехотной  мины.  «Чтобы  не  укатилось  чего  ку¬
да...»  —  мрачно  пошутил  про  себя  Мохнаков,  взваливая  на  за¬
горбок  податливо-разваренную  тушу  солдата.
 В  траншее  наладили  носилки  из  жердей  и  плащ-палатки.  Пе¬
ред  тем  как  нести  Пафнутьева,  влили  ему  в  рот  глоток  водки.
Он  поперхнулся,  открыл  захлестнутые  плывущим  жаром  глаза,
узнал  Бориса,  Карышева  и  Малышева.
 —  Простите,  братцы!  —  Пафнутьев  отвалился,  прикрыл  лицо
рукой.  Кадык  его,  редко  утыканный  рыжей  щетиной,  заходил
челноком.
 Карышев  и  Малышев  подняли  носилки.  Борис  проводил  их
взглядом.  Старшина  чего-то  недовольно  бубнил,  оттирая  гимна¬
стерку  и  штаны.
 Досадный  был  кум-пожарник  Пафнутьев,  притчеватый,  как
называли  его  алтайцы,  и  пострадали  за  него,  притчеватого.
 Доставив  Пафнутьева  живым  до  санбага,  они  возвращались
 126

на  передовую  и  уже  подходили  к  хутору,  утомленные  ношей,
утратившие  осторожность,  как  вдруг,  без  эха,  ударил  выстрел.
 Карышев  сделал  шаг,  второй,  все  с  тем  же  ощущением
в  душе  благости  деревенского  вечера.  И  не  выстрел,  нет,  воспри¬
нял  он,  а  с  оттяжкой  щелкнувший  бич  —  деревенский  пастух
гнал  из-за  поскотины,  с  первой  травки  залежавшихся  в  зимних
парных  стойлах  коров  и  с  наслаждением,  с  удовольствием  хло¬
пал  на  всю  деревню  бичом,  который  саморучно  сплел  он  зимой
и  в  конец  щетину  вставил,  чтоб  ахало,  как  из  ружья.
 Ноги  солдата  уже  подламывались  в  коленях,  а  он  все  еще
видел  избы,  тополя,  резко  очерченные  в  предсумерье,  жидень¬
кую,  еще  ненаспелую  вечерницу-зорьку  с  прозеленью,  полоска¬
ющуюся  в  светлом  тае,  замершего  на  одной  ножке  кулика,  чер¬
неющего  на  кочке,  увеличенно  отраженного  в  воде  тая,  дальше
лес,  тайга  должна  быть,  и  за  нею  горы.  Но  взгляду  было  воль¬
но,  взгляд  ни  во  что  не  уперся  —  черной  полосой  перепоясало
землю  впереди,  и  взгляд  не  смог  преодолеть  этой  узкой  и  черной
полоски.  Она  ремнем  стеганула  по  глазам  Карышева  и,  как  в  за¬
пасном  полку  когда-то,  туго  стянула  ремнем  его  полное,  кре¬
стьянское,  к  мундирам  и  застежкам  непривычное  тело.  Он  утя¬
гивал  живот,  уж  за  последнюю  дырку  дело  пошло,  но  его  все
стягивало,  и  не  в  поясе,  а  по  груди,  и  так  стягивало,  так  стяги¬
вало,  что  хрустнули  кости  груди,  дыхание  сперло.  Карышев
пробовал  глубоко  вдохнуть  воздуху,  распрямить  смятую  грудь,
но  вместо  воздуха  ощутимо  полетело  на  него  и  в  него  ч  небо,  на¬
чала  опрокидываться  земля,  ссыпая  на  голову  дома,  деревья...
Карышев  невольно  загородился  руками...
 —  Ку-у-у-ум!  —  дико  закричал  Малышев,  подхватывая  рух¬
нувшего  земляка.
 —  Западите!  Западите!  —  по  траншее  спешил  Мохнаков.
 Карышев  и  Малышев  —  опытные  вояки,  поняли  его,  запали
в  кочках,  чтобы  снайпер  не  добил.
 Пуля  угодила  Карышеву  под  правый  сосок,  искорежив  угол
гвардейского  значка.  Он  был  еще  жив,  когда  его  выволокли  из
болотца,  доставили  в  придел  хуторского  индюшника,  но  нести
себя  в  санбат  не  разрешил.
 —  Уби-тый  я,  —  прерывисто  схлебывая  воздух,  произнес  он.
 Малышев  старался  подложить  под  голову  и  спину  Карыше¬
ва  чего-нибудь  помягче,  чтобы  легче  было  дышать  земляку,  вы¬
тирал  ладонью  вспыхивающую  на  губах  друга  красную  пену
и  все  насылался:
 —  Попьешь,  может,  кум?  Может,  чего  надо?  Ты  не  терпи,
ты  спрашивай...  —  Губы  Малышева  разводило,  и  лицо  его  было
серое,  а  лысина  почему-то  грязная.  Весь  он  сузился,  исхудал
разом,  сделалось  заметно,  какой  он  пожилой  человек.
 Борис  махнул  рукой,  чтобы  бойцы  уходили  из  помещения,
и  все  понуро  ушли.  Встав  на  колени  перед  Карышевым,  взвод¬
ный  поправил  солому  под  ним  и  затих,  не  зная,  что  сказать,
что  сделать.  Тонкий,  протяжный  звук  донесся  словно  из  теле¬
фонного  зуммера  —  это  Малышев  зашелся  и,  стараясь  прида¬
127

вить  в  себе  плач,  сверлил  уши  и  сердце  этим  пронзительным,
осиным  звуком.
 Карышев  отходил.  Он  прижмурил  глаза  с  уже  округливши¬
мися  глазницами,  открыл  их,  сказал  этим  лейтенанту  «прощай»
и  перевел  взгляд  на  кума.  Борис  понял:  ему  надо  уходить.
Взводный  распрямился  и  не  услышал  под  собою  ног.
 —  Моих-то...
 —  Да  об  чем  ты,  об  чем!..  —  перебил  Карышева  его  друг.  —
Не  сумлевайся  ты  в  смертный  час!  —  И,  по-деревенски  причи¬
тая,  как  бы  выкашливая  слова,  горько  и  деловито  продолжал:  —
Твоя  семья  —  моя  семья...  Да  как  же  мне  жить-то  теперича-а-а!
Зачем  мне  жить-то?..  —  сорвался  он  вдруг  с  заботливо-делового
тона.
 Борис  шагнул  в  темноту,  нащупан  перед  собою  стойку  или
столб,  уперся  лбом  в  его  холодную  твердь  и,  ровно  бы  грозя  ко¬
му,  повторял:  «Вот  так  умеют  умирать  русские  люди!  Вот
так!..»
 В  хуторе  тихо.  За  развалинами  индюшатника  реденько  и  ме¬
ланхолично  всплывали  ракеты,  выхватывая  мертвым  светом  из
темноты  кипы  садов,  белые  затаившиеся  хатки  и  уткнувшиеся
в  небо  утесами  придорожные  тополя.
 —  Преставился.
 Борис  прижал  Малышева  к  себе  и  почему-то  начал  гладить
его  по  голой,  прохладной  голове.  Шумно  работая  носом,  Малы¬
шев  рассказывал,  как  жили  они  душа  в  душу  с  кумом  до  фрон¬
та;  женились  в  один  день;  в  колхоз  записались  разом.  Бывало,
гуляют,  так  кум  домой  утайкой  волокется,  а  он,  Малышев,  ду¬
рак  такой  орет  на  всю  улицу:  «Отворяйте  ворота,  да  по-
ширше!..»'
 Ночью  без  шума,  без  лишней  возни,  под  звездами  схоронили
Карышева,  сделали  крест  из  жердей,  и  последний  приют  алтай¬
ского  крестьянина  впору  пришелся  на  одичалом  хуторском  по¬
госте,  реденько  заселенном  разномастными  крестами  и  каменья¬
ми  с  непонятной  вязыо  слов,  придавившими  чьи-то  древние  мо¬
гилы.  Кусты  базуны  клубились  па  закрайках  погоста,  низкий
колючий  терновник,  уже  набравший  цвет,  окаймлял  его  вместо
ограды.  С  единственного  старого  дерева,  стоявшего  средь  мо¬
гил,  шарахнулась  в  темноту  зловещая  птица.
 На  этом  же  кладбище  были  три  свежих  креста  с  надетыми
на  них  рогатыми  касками.  Малышев,  возвращаясь  в  хутор,
с  глухим  рычанием  бросился  на  тополевые  кресты,  пустившие
побеги,  выворотил  их  и  побросал  за  ограду,  туда  же  запустил
и  ржавые  каски.  Они  громко  звякнули  в  темноте,  высекли  искры
из  каменьев.
 Замкнулся,  умолк,  совсем  отделился  от  людей  Мохнаков.
От  висков,  из-за  ушей  прострелили  его  лицо  пучки  морщин.  Рог
стянуло,  губы  потрескались.  Ходил  он  неловко,  будто  прихвати¬
ло  морозом  мокрые  втоки.  Спал  мало,  ел  плохо,  не  пил  совсем,
128

курил  только  беспрестанно  да  военное  дело  выполнял  с  люто¬
стью  —  искал  смерти.
 Но  и  смерть  его  сторонилась.
 Раздобыл  Мохнаков  чистое  белье  и  новый  вещмешок.  Белье
надел,  а  вещмешок  упрятал  в  ячейке.  В  мешке  было  что-то
круглое,  похожее  на  домашний  каравай  хлеба,  но  солдаты  раз¬
нюхали  —  в  мешке  противотанковая  мина.  Зачем  она  старши¬
не  —  гадали.
 Не  отбив  сгоряча  дуриком  занятую  высотку  и  хутор,  немцы
бросили  в  атаку  танки.  Артиллеристы  ударили  по  танкам,  один
повредили,  а  остальные  рванули  к  окопам  и  достигли  высотки.
Пэтээрщики,  побухав  из  ружей  по  лобовой  броне  танков,  пали
на  дно  ячеек,  носом  в  грязную  землю.
 Танки  навалились  утюжить  траншею.  Старшина  Мохнаков
не  отрывался  от  стереотрубы.
 Окутанный  пылью,  резво  бренча  левой,  ослабевшей  гусени¬
цей  и  покачивая  пушкой  с  надульником,  лез  к  наблюдательно¬
му  пункту,  в  коростах  и  швах  сварки,  тяжелый  танк.  На  лобо¬
вой  броне  его  взблескивали  царапины,  краска  отливалась  лос¬
кутьями,  будто  годовалая  шкура  с  пестрой  змеи.
 Давно  воюет  машина,  умелый  в  ней  водитель,  маневрирует
смело,  в  пыль  прячется,  боков  не  подставляет.  Такой  за  десяток
наработает...
 Мохнаков  надел  вещмешок  за  спину,  затянулся  в'последний
раз  от  толстой  цигарки,  притоптал  окурок,  прощально  оглядел¬
ся  вокруг  из-подо  лба,  секунду  постоял,  не  отрывая  взгляда
от  бруствера  окопа,  словно  наблюдая,  как,  потревоженные,
сыплются  с  него  комья  и  струится  все  гуще  серый  прах,  или
вслушиваясь  в  землю,  во  все  нарастающий  из  нее  гул.  «Запы-
живай,  паря!»  —  встряхнулся  Мохнаков  и  резко  выскочил  из
окопа.
 Он  подпустил  машину  так  близко,  что  водитель  отшатнулся,
увидев  в  открытый  люк  вынырнувшего  из  дыма  и  пыли  чело¬
века.  Старшина  тоже  увидел  оплавленное  лицо  врага  —  голое,
в  детской  розовой  кожице,  без  бровей,  без  ресниц,  с  красно  вы¬
вернутым  веком,  отчего  глаза  казались  ошкуренными  и  косыми.
Горел  водитель,  и  не  раз  горел.
 Они  смотрели  друг  на  друга  всего  лишь  мгновение,  но  по
предсмертному  ужасу,  мелькнувшему  в  изуродованном  глазу
водителя,  Мохнаков  угадал  —  немец  понял  все,  опытные  тем  и
отличаются  от  неопытных,  что  лучше  умеют  угадать  меру  опас¬
ности,  грозящей  им.
 Танк  дернулся,  затормозил,  визжа  железом.  Но  его  несло,
неумолимо  тащило  вперед,  и  русский,  загородив  руками  лицо,
зажав  глаза  пальцами,  что-то  прошептав,  упал  под  гусеницу.
Его  вмяло  в  прошлогоднюю  запыленную  стерню.  От  взрыва  про¬
тивотанковой  мины  старая  боевая  машина  треснула  по  недавно
сделанному  шву.  Траки  гусеницы  забросило  аж  в  траншею.
 А  там,  где  ложился  под  танк  старшина  Мохнаков,  осталась
воронка  с  испепеленной  по  краям  землею  и  черными  стержень¬
9  При'южение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 129

ками  стерни.  Тело  старшины  вместе  с  выгоревшим  на  войне
сердцем  разнесло  по  высотке,  туманящейся  с  солнечного  бока
зеленью.
 В  полевой  сумке  старшины,  оставленной  на  НП,  обнаружи¬
лись  награды,  приколотые  к  бязевой  тряпочке,  и  записка  коман¬
диру  взвода.  Просил  его  старшина  позаботиться  о  жене  и  де^
тях.  Адрес:  «Райцентр  Мотыгино,  улица  Мыльная,  номер
дома...»
 Но  в  тот  же  день  командира  взвода,  Бориса  Костяева,  самого
ранило  в  правое  плечо  осколком  мины.  Он  почти  сутки  еще  про¬
сидел  в  земляной  норке  на  изопревшей  соломе,  баюкая  прибин¬
тованную  к  туловищу  руку,  налитую  синенькой  краской  и
клейковато  заблестевшую.  Замениться  некем  —  помкомвзвода
не  стало,  младших  командиров  выбило  за  весеннее  наступление,
Ланцова  Корнея  Аркадьевича  забрали  в  армейскую  газету»  Из
старых  солдат  остались  во  взводе  Малышев  да  Шкалик.
 Усталые,  издерганные  боями,  вымазанные  окопной  глиной,
солдаты,  большей  частью  вернувшиеся  из  госпиталей  или  со¬
бранные  по  украинским  селам,  из-за  распутицы  питающиеся  чем
попало,  привычно  и  безропотно  вели  свои  будничные  фронтовые
дела,  изредка  заглядывая  ко  взводном  в  порку,  и  не  за  распо¬
ряжениями,  а  просто  узнать  —  не  надо  ли  чего  ему?
 Вечером  дежурный  по  взводу  сунул  в  щель  котелок,  оста¬
вил  на  тряпочке  ржаную  лепешку  собственной  выпечки.  Борис
прилепился  к  теплому  ободку  котелка,  частыми  глотками  от¬
хлебывал  кипяток,  заправленный  лежалыми  буряками.  Лепеш¬
ка  хрустела  на  зубах.  Солдаты  толкли  прикладами  прошлогод¬
нее  зерно  и  пекли  лепехи  на  саперных  лопатках.  Через  силу
доламывал  Борис  зубами  затхловатое,  крупнодробленое,  скле¬
енное  в  лепешку  зерно,  заставляя  себя  изжевать  ее  всю,  до  кро¬
шечки  —  солдаты  от  себя  последнее  оторвали,  —  что-что,  а  ува¬
жать  фронтовое  братство  он  выучился.
 Промочив  спекшееся  горло  остатками  свекольного  чая,  Бо’
рис  свернулся  в  сырой  щели.  Трудился  какой-то  жук-землерой
после  холодов.  Комочки  сыпались  Борису  на  лицо,  закатывались
в  ухо.
 Наутро  неистребимый,  заросший  малопородистой  бородою,
командир  роты  Филькин  привел  во  взвод  пополнение  —  чело¬
век  пятнадцать  солдатиков  двадцать  пятого  года  рождения,  и
с  ними  младшего  лейтенанта,  только  что  прибывшего  из  ураль¬
ского  военного  училища.
 Борис  распрощался  со  взводотл,  пожелал  новому  командиру,
с  комсомольским  значком  на  гимнастерке,  долгой  жизни  и  друж¬
бы  с  солдатами.
 Филькин  бережно  обнял  взводного,  по  спине  похлопал:
 —  Я  буду  ждать  тебя,  Боря!
 В  дороге  лейтенанта  нагнала  повозка.  На  ней  стоял,  бойко
мотая  вожжами,  Шкалик,  отъевшийся  в  госпитале,  очень  всем
довольный,  особенно  тем,  что  сумели  солдаты  раздобыть  повоз¬
130

ку  —  выбросили  пустые  ящики,  столкнули  наземь  ездового  и
велели  догонять  раненого  товарища  командира  взвода.
 С  радостью  забрался  лейтенант  в  повозку,  ткнулся  лицом
в  мышами  пахнущую  солому.  Его  подбрасывало  на  выбоинах
и  катало  по  повозке,  когда  она  заваливалась  в  глубокие,  тан¬
ками  прорытые  колдобины,  но  он  все  равно  дремал,  отупев
от  боли  и  усталости.
 Шкалик,  чмокая  губами,  шлепал  кривоногую  лошадь  вож¬
жами  по  бокам  и  все  рассказывал,  как  они  ловко  заполучили
иовозку,  как  повозочный  хватался  за  оружие,  но  потом,  когда
ему  дали  лепешек  и  чаю  из  буряков,  а  товарищ  командир  ро¬
ты  угостил  легким  табаком,  повозочный  утешился.
 В  грязном,  размешанном  логу  повозка  завязла.  Борис  про’
бовал  помочь  Шкалику,  да  силенок  у  того  и  у  другого  оказа^
лось  маловато.  Шкалик  крикнул:  «Я  чичас,  товарищ  лейто*
нант!»  —  и  прытко  побежал  впереди  лошади,  дергая  ее  за  узду»
 Лошадь,  скрипя  колесами,  пошла  в  объезд,  миновала  обра¬
зовавшуюся  середь  лога  бочажину,  утыканную  ломью  жердей,
засоренную  раскрошенным,  растертым  деревом.  Уронив  голову,
Борис  сидел  по  другую  сторону  лога,  спиною  привалившись
к  стволу  ветлы,  изорванной  колесами,  слушал,  как  трещит  ку¬
стами  лошадь,  как  Шкалик  понукает  ее,  кричит  громко:  «Н-но,
гадина  такая!»  —  и  сорит  матюками  вполголоса,  полагая,  что
товарищ  лейтенант  его  не  слышит.
 Из  леса  сквозило  оттаявшей  корой,  соком  почек,  и  лицо
овевало  едва  ощутимым,  неуверенным  еще  теплом,  а  по  логу  и
по  земле  реял  холодный  полумрак.  От  мерцающих  в  глуби
леса,  посеревших  снегов  настаивался  этот  морок  и  холодный
туман,  и  было  в  лесу  сыро,  непролазно  и  покойно,  а  вверху,  где
уже  царствовало  тепло,  тренькали  птички,  жужжал  крыльями
бекас.
 Внезапно  лесную  полутемь  разорвало  пламенем,  настоявшую¬
ся  тишину  развалило  грохотом,  пэ  логу  заклубился  желтый,
кислый  дым.  Кашляя,  давясь  удушьем,  взводный  слепо  ринулся
в  лог.  Перед  ним,  ломая  чащу,  рухнуло  и  покатилось  колесо
от  телеги,  из  редеющего  дыма  выпадывало  и  шлепалось  в  грязь
что-то  мягкое,  ударяя  в  голову  запахом  парной  крови  и  взрыв¬
чатки.
 Шкалик  был  всегда  беспечен.  Но  он-то,  окопный  командир,
аанька-взводный,  с  собачьим  уже  чутьем,  почему  позволил  себе
расслабиться  и  не  почувствовал  опасности?  Вон  же  они,  рядом
стоят  дощечки  с  намалеванным  черепом  —  ограждение  мине-
ров.  Что  это  с  ним?  Отчего  и  притупилось  в  нем  все,  чем  дер¬
жится  человек  в  этой  жизни?
 —  Бедный,  бедный  мальчик!  —  сказал,  а  может,  только  по¬
думал  Борис  и  потер  распухшие,  зудящие  веки.  Не  зная,  что
делать,  он  постоял  еще,  оглядываясь  по  сторонам,  словно  бы
запоминая  это  безлюдное,  неприметное  место,  истерзанное  гу¬
сеницами,  колесами,  изрытое  воронками,  и  побрел  мерклым  ле¬
сом,  в  гуще  которого,  умолкшие  на  время,  снова  зачулюкали,
Я*
 131

запели  весенние  птахи,  к  санбату,  полуглухой,  надсаженный.
 Больно  ему  было  от  раны,  ело  глаза  окисью  взрывчатки,
а  страдания  в  сердце  не  было.  Только  там,  в  выветренном,  поч¬
ти  уже  пустом  нутре  поднялось  что-то,  толкнулось  в  грудь  и
оборвалось  в  устоявшуюся  боль  и  дополнило  ее  свинцовой
каплей.
 Нести  свою  душу  Борису  сделалось  еще  тяжелее.
 В  санбате  оказалось  народу  густо.  Офицеров  на  перевязку
вызывали  вперед.  Но  Борис  по  окопной  привычке  —  везде
быть  с  солдатами,  забрался  в  общую  очередь  и  все  пропускал
тех  солдат,  которые  казались  ему  тяжелее  его  раненными.
 На  стол  он  попал  спустя  сутки.
 Неповоротливая  и  молчаливая  медсестра  не  стала  отмачи¬
вать  толщу  рыжих  бинтов  на  плече  Бориса,  отодрала  их,  ссох¬
шиеся  в  фанеру,  со  скрипом,  промокнула  тампоном  ударив¬
шую  кровь  из  раны,  дала  ему  белую  таблетку,  оглянулась  во¬
ровато  и  сама  съела  такую  же.  Бориса  начало  укутывать  ку¬
дельно-волокнистым  сном,  у  сестры  тоже  затуманились  глаза.
 Врач  в  старомодных  очках  с  позолоченной  оправой,  за  кото¬
рой  остро  и  сердито  мерцали  влажные  глаза,  расшевелил  Бори¬
са,  постукав  его  по  плечу  кулаком,  спросил,  где  отдается  боль.
«Не  знаю»,  —  вяло  и  отдаленно  отозвался  лейтенант,  потому
что  боль  эхом  отозвалась  во  всем  теле.  Врач  озадаченно  гля¬
нул  на  больного.
 —  Наклюкаться-то  где  успел,  сердечный?!  —  потыкал  в  ра¬
ну  зондом.'
 Кровь  потекла  бойчее,  защекотала  струйкой  спину,  живот.
Бориса  понесло  со  стола.  Ему  сделали  укол,  потерли  виски
нашатырным  спиртом  и  разрезали  плечо  крест-накрест.
 Через  неделю,  от  силы  через  две,  заверила  лейтенанта  стар¬
шая  сестра  санбата,  он  снова  будет  в  строю.  «Что-то  тут  не
так,  —  подумалось  Борису,  —  ранение  в  плечо  привередливо,
при  нем  ни  тряхнуться,  ни  ворохнуться,  и  заживает  трудно  от¬
того,  что  суставное  место  —  плечо,  —  но  подумалось  тоже  вяло  и
как-то  безразлично:  —  Не  все  ли  равно,  где  валяться,  лишь
бы  покойно  было».  Борис  не  горлопанил,  не  ругался,  эвакуации
не  требовал.  Привыкнув  к  боли,  просто  лежал  в  палатке  или
ехал  в  санбатовской  машине,  глядел  на  все,  чаще  всего  в  небо,
на  мешанину  облаков,  и  жалостный,  устойчивый  покой  пеленал
его  младенческою  полудремою.
 В  солнечный  незнойный  день,  когда  из  лесу  тянуло  уже  со¬
всем  явственно  и  густо  треснувшими  почками,  боровыми  под¬
снежниками,  а  из  логов,  где  еще  серели  обмылки  сугробов,  —
талой  водой  и  горьковато-медовым  запахом  цветущей  ивы,  Бо¬
рис  выполз  из  палатки,  в  бельишке,  зашитом  вниз  по  животу,
и,  бросив  чиненое  одеяло,  опустился  на  него.  Он  сидел,  присло¬
нившись  к  чешуйчатому  стволу  дерева,  названия  которого  не
знал,  и  хорошо  ему  было.  Деловито  жужжа,  вспыхивая  крылья¬
132

ми  на  солнце,  полосами  тянули  пчелы,  оседая  на  распустивший¬
ся  ивняк.  Ивы  гудели  и  шевелились  от  пчел,  казалось,  они  ку¬
рились,  разбрасывая  искры  по  сторонам.  Под  хмельное  гуде¬
ние  пчел,  переклич  пичужек,  возившихся  над  головой,  под  тре¬
щание  аиста,  который  ходил  по  полю,  пьяно  качаясь,  замирая
на  одной  ноге,  пуская  клювом  автоматные  очереди  в  небо,  под
умиротворенный  весенний  шум,  совсем  непохожий  на  буйство
вешней  Сибири,  Борис  задремал.
 Он  слышал  все  звуки,  чувствовал,  как  холодит  сквозь  оде¬
яло  еще  только  сверху  отмякшая  земля,  токи  ее  слышал,  рост
нарождающейся  травы,  и  в  то  же  время  ровно  бы  ничего  не
слышал,  ровно  бы  все,  что  происходило  вокруг,  откликалось  не
в  нем,  а  в  другом  каком-то  человеке.
 Что-то  коснулось  руки,  защекотало  ее.  Борис  разлепил  гла¬
за.  По  запястью  ползла  узорчатая  бабочка  и  с  серьезностью
молодого  фельдшера  ощупывала  усиками  зашелушившуюся
от  мыла  кожу.
 Борис  глядел-глядел  на  сторожкую  бабочку  —  и  увидел  чер¬
ные  крылышки  на  рукавах  желтого  платья,  окно  в  морозных
узорах...
 —  Лю-у-у-уся-а-а-а!
 Бабочка  сорвалась  с  руки,  села  на  синеватую  былку  нерас-
пустившегося  цветка.
 —  Лю-у-у-уся-а-а-а-а!
 Бабочка  прилипла  к  голотелому  стеблю,  похожему  на  бес¬
кровную  человеческую  жилу,  дышала  крыльями,  готовая  вот-
вот  взлететь.
 —  Больной,  ты  не  видел  Люсю?
 Борис,  глупенько  улыбаясь,  уставился  на  коротконогую  жен¬
щину  с  новым  цинковым  ведром  на  сгибе  руки.
 —  Повариху  не  видел,  спрашиваю?
 Он  силился  что-то  понять.
 —  Ты  что?  Совсем  уж  того?  —  посверлила  женщина  пальцем
висок.  —  Повариху  не  помнишь,  которая  тебя  каждый  день  по
три  раза  столует?
 Бабочка  успела  улететь.
 —  Ничего  я  не  помню,  —  с  досадой  отвернулся  лейтенант.
 —  Оно  и  видно!  —  Женщина  покатилась  на  коротких  ногах
к  ручью,  заорала  еще  громче.  —  Лю-у-у-у-уся-а-а-а-а!  Куда  тебя
черти  унесли?
 —  Люся,  куда  тебя  черти  унесли?  —  Борис  ткнулся  лицом
в  пахнущее  больницей  одеяло.  —  Лю-у-у-уся-а-а!  Да  была  ли  ты,
Люся?  Была  ли?..
 Он  грудью  ощущал,  как  из  земли  равнодушно  текло  в  него
едва  ощутимое  ее  дыхание,  и  тоска  его,  и  слабый  бунт  —  ни
помеха,  ни  помога  земле.  Она  занята  своим  вековечным  делом.
Она  на  сносях,  готовится  рожать  и,  как  всякая  роженица,  вслу¬
шивается  только  в  себя,  в  жизнь,  шевелящуюся  в  недре,  и  до
него,  выдохшегося  человечишки,  нет  ей  никакого  дела  —  она
вечна,  а  он  мимолетный  гость  на  ней.
 133

На  очередном  обходе  главный  врач  санбата  осмотрел  Бори¬
са,  поворачивая  его  то  передом,  то  задом,  постучал  кулаком  под
правой  лопаткой  и,  заметив,  что  лейтенант  сморщился,  сурово
спросил:
 —  Болит?
 Борис  опустил  голову:
 —  Болит.
 Врач  через  очки  бодуче  смотрел  на  него,  неторопливо  свер¬
тывая  кровянисто-багровые  жилы  фонендоскопа  на  руку:
 —  Подзадержались  вы  у  нас,  подзадержались...
 Борис  уловил  в  голосе  врача  неприязнь  и  плохо  спрятанное
подозрение.  Послышалось  угодливое  хихиканье  той  самой  корот¬
коногой  санитарки,  что  искала  повариху  Люсю.
 —  У  нас  тут  не  курорт,  а  санбат!  У  нас  каждое  место  на
счету...  —  напористо  заговорила  старшая  сестра,  святоликая
женщина  с  милосердными  глазами,  так  опрометчиво  определив¬
шая  лейтенанту  две  недели  на  излечение,  а  он  вот  не  оправдал
ее  надежд,  лежит  и  лежит  себе.
 Распятый  на  казенной  койке,  лейтенант  беспомощно  улы¬
бался.  На  его  глазах  однажды  сибирский  веселый  пареван  до¬
бивал  гаечным  ключом  подраненную  утку.  Захлебываясь  кро¬
вью,  бурля  вопящим  горлом,  угка  судорожно  царапалась  о  дно
лодки,  а  пареван  долбил  и  долбил  ее  железом  по  голове.  Даже
тупой  звук  удара  по  кости,  обтянутой  пером,  вспомнился  Бо¬
рису.
 Да-а,  выходит,  он  занимает  чье-то  место,  понапрасну  жрет
чей-то  хлеб,  дышит  чьим-то  воздухом  и  так  вот  увальнем  ле¬
жит,  тогда  как  они  вот,  настоящие  люди,  сражаются  в  это  вре¬
мя  за  него.
 Сдерживая  занявшуюся  ярость,  Борис  негромко  сказал:
 —  Так  выбросьте...  на  помойку...
 Сестру,  избалованную  лестью,  властью  и  мужицким  внима¬
нием,  передернуло.  У  врача  смятенно  забегали  глаза.  Немоло¬
дой,  заезженный  войною,  врач  этот  побаивался  старшей  сестры
по  известным  всему  санбату  причинам.  Не  одного  еще  такого
вот  мямлю-мужика  обратает  такая  вот  святоликая  боевая  по¬
друга.  Удобно  устраиваясь  на  жительство,  разведет  его  с  семь¬
ей,  увезет  с  собою  после  войны  в  южный  городок,  где  сытно  и
тепло,  да  и  помыкать  простофилей  будет  лет  еще  десять-два¬
дцать,  пока  тот  не  помрет  с  надсады.
 —  Я  не  хочу  вашего  двоедушного  милосердия!  —  глядя
прямо  в  надменный  лик  сестры,  резко  бросил  Борис  п,  вовсе
уж  задушенный  яростью,  добавил:  —  Уходите!  Иначе  я  сорву
с  себя  ваши  бинты...
 —  Попробуй!  —  начала  старшая  сестра.
 —  Уходите!..
 Врач,  умоляюще  глядя  на  старшую  сестру,  теснил  следовав¬
шую  за  ним  челядь  к  дверям.
 —  Успокойтесь,  успокойтесь!..
 —  Привязать  героя  к  койке!  Сделать  укол!  —  громко,  что¬
134

бы  слышно  было  раненым  в  других  палатках,  объявила  стар¬
шая  сестра.
 «И  это  тоже  женщина?!»  —  чувствуя,  как  опадает  гнев,  опу¬
стошенно  спрашивал  себя  Борис.
 —  Вот,  достукался!..  —  проворчал  кто-то  из  раненых.  —
Через  тебя  и  нам  жизни  не  даст,  зажратая  пэпэжэ.  Поискать  та¬
кую  змеищу!..
 —  А  ну,  герой!
 С  Бориса  сдернули  одеяло.  Дежурная  сестра  наполненным
шприцем  целилась  в  него,  сжимая  в  пальцах  левой  руки  смо¬
ченную  ватку.  Лейтенант  покорно  подставил  себя  под  укол,
 —  Не  надо  привязывать.  Пожалуйста...
 Украдкой  прикрыв  его  одеялом,  дежурная  сестра  громко  ска¬
зала  в  приемной  палатке,  что  все  она  исполнила,  как  велено
было.  Так-то,  мол,  оно  надежней.  Распустились,  понимаешь,  эти
раненые,  спасу  нет.
 Отмякший  от  укола,  уже  слипающимся  сознанием  Борис  от¬
метил:  «Да,  и  это  вот  тоже  женщина...»
 Проснулся  он  вялый,  совсем  обессиленный.  На  улице  крапал
дождь,  цыпушкою  поклевывая  палатку.  Дальний  шум  леса  слы¬
шался,  шуршание  ползущего  по  оврагам  снега,  голос  ку¬
кушки...
 Поздней  ночью  в  палатку  завернул  главный  врач  медсан¬
бата.  Был  он  в  шинели,  в  пилотке,  осевшей  до  ушейе  Голенища
сапог  на  нем  глянцевито  блестели,  к  мокрым  передкам  приста¬
ли  прошлогодние,  истлевшие  листья.  Видать,  по  лесу  гулял  че¬
ловек,  обдумывал  семейную  жизнь.  После  нервной  вспышки  Бо¬
риса  виделось,  слышалось  и  чувствовалось  обостренней.
 —  Не  спите?  —  Убрав  полу  сырой  шинели,  врач  присел  на
кровать  лейтенанта,  протер  очки  и  объявил  сухо:  —  Я  назна¬
чил  вас  на  эвакуацию.  —  После  долгой  паузы  он  покривил  гу¬
бы  в  беловатых  шрамах:  —  Души  и  остеомиелиты  в  походных
условиях  не  лечат.  —  И  грустно  добавил:  —  А  милосердие,  на¬
до  вам  заметить,  всегда  двоедушно!  На  войне  особенно...
 Врачу  хотелось  поговорить,  но  Борис  отчужденно  молчал,
дожидаясь,  когда  он  уйдет.  Дождь  сгущался,  стучал  по  палатке
монотонно,  однозвучно,  усыпляюще.
 —  Развезет  дорогу  совсем,  —  вслух  подумал  врач  и  встал,
горбясь  в  низкой  палатке.  —  Вот  что  я  вам  посоветую:  не  от¬
даляйтесь  от  людей  и  принимайте  мир  таким,  каков  пока  он
есть,  иначе  вас  раздавит  одиночество.  Оно  пострашней  войны...
 На  улице  врач  постоял.  Донесло  щелчок  фонарика,  затем
вздох,  и  вот  уже  мягкие,  расползающиеся  шаги  поглотила  ночь.
 Покойно  в  палатке.  Дождь  и  дыхание  раненых  уплотняли
этот  покой.  Борис  смежил  глаза  и  притих  в  себе,  довольный  тем,
что  все  его  оставили  и  он  может  лежать,  ни  о  чем  не  думая,
ничем  не  томясь,  а  главное,  не  напрягая  себя,  свою  волю,  силу,
чтобы  жить  дальше.  Здесь?  Для  чего?  Убивать  или  быть  уби¬
тым?  Не-ет,  не-ет,  нет!  Хватит!  Чтобы  победить  и  вернуться  до¬
мой?  Но  победят  и  без  него,  это  уж  теперь  совершенно  ясно,
135

да  не  скоро  победят.  А  у  него  нет  ни  сил,  ни  духу,  весь  пар
из  него  вышел,  душа  и  тело  выболели,  устали...
 Ну  а  отец  с  матерью?  И  это:  «Вот  так  умеют  умирать  русские
люди!..»  «Да,  конечно,  папа  с  мамой.  Им  будет  тяжело.  Очень.
Но  поздно  или  рано  я  ж  все  равно  ушел  бы  от  них,  отделился  б
для  другой  жизни.  Так  не  все  ли  равно...»  Тут  же,  настойчиво,
четко,  словно  высвеченное  праздничными  огнями,  всплывало
короткое,  всего  из  двух  слогов  состоящее  —  Лю-ся!  —  и  Борис
какое-то  время  просто  держал  перед  собою  эти  два  высвеченных
слога,  не  оправдываясь  перед  ними,  но  и  не  вникая  в  их  смысл,
не  пуская  себя,  мысль  свою  дальше  этой,  празднично  высве¬
ченной  вывески...
 И  ему  удалось  защититься,  приучить  себя  к  тому,  что  имя
это  виделось  ему  с  детства,  в  дивном  сне,  и  сон  продолжает¬
ся,  тихий,  уютный  сон,  которому  не  обязательно  сбываться,  ибо
он  и  так  прекрасен...
 Ну  а  что  касается  «так  умеют...»  —  так  мало  ли  кто  как
умеет!  И  мало  ли  слов  он  в  жизни  извел  пустых  и  красивых!
«Смерть,  как  и  жизнь,  у  каждого  своя.  Человек  свободен  в  вы¬
боре  смерти,  может  быть,  в  этом  только  и  свободен...»  Это  еще
откуда?  Где  это  слышал  Борис?  По  какому  поводу  сказаны
были  эти  слова?  А-а...
 «Да  ну  их,  слова,  мысли,  —  мученье  от  них  одно.  Не  хочу
ничего  вспоминать,  ни  о  чем  думать  не  хочу!»  И  ему  все  чаще
удавалось  затаиться  в  себе,  жить  отдельно  ото  всех,  как  бы  в  не¬
весомости:  куда  его  тащило,  туда  и  тянулся,  что  с  ним  де¬
лалось,  с  тем  он  и  соглашался,  даже  с  медперсоналом  он  боль¬
ше  никогда  не  ссорился,  никому  не  перечил.  Зачем?  Для  чего1
 Жажда  жизни  рождает  неслыханную  стойкость  —  человек
может  перебороть  неволю,  голод,  увечье,  смерть,  поднять  тя¬
жесть  выше  сил  своих.
 Но  если  ее  нет,  тогда  все  —  остался  от  человека  мешок
с  костями.  Потому  и  на  передовой  бывало:  сильный  человек  ни
с  того  вроде  бы,  ни  с  сего  начинал  зарываться  в  молчание,  как
ящерица  в  песок,  становился  одиноким  среди  людей.  И  однажды
с  обезоруживающей  уверенностью  объявлял:  «А  меня  скоро
убьют».  Иной  даже  и  срок  определял  себе:  «Сегодня  или  зав¬
тра».  И  никогда,  почти  никогда  фронтовики  не  ошибались...
 В  вагоне  санпоезда  Борису  досталась  средняя  боковая  пол¬
ка,  против  купе  сестры  и  няни,  занавешенного  латаной  про¬
стыней.  Сестра  и  няня  —  две  заезженные  санпоездом  девушки  —
ставили  градусники  утром  и  вечером,  разливали  в  своем  купе
похлебку,  накладывали  кашу,  делили  хлеб,  разносили  посуду
с  горлышками  и  утешали  раненых,  как  могли.  Общительная,  не¬
обидчивая  и  терпеливая  ко  всему  няня  по  имени  Арина  пыта¬
лась  разговорить  и  Бориса,  но  он  отвечал  односложно,  выжимая
при  этом  извинительную  улыбку,  и  Арина  отступилась  от  него,
переметнувшись  на  более  разговорчивых  раненых.
 136

Когда  дрема  покидала  Бориса,  он  поворачивал  голову  к  ок¬
ну  и  видел,  как  пашут  на  быках  и  коровах  женщины,  как  они
сеют  по-старинному,  из  лукошка,  певучим  взмахом  руки  раз¬
брасывая  зерно.  Трубы  печей  и  скелеты  домов  виднелись  среди
пашен  и  перелесков.  Потом  пошли  среднерусские  деревни  с  се¬
рыми  крышами,  серой  низкой  городьбой  из  тонкого  частокола
и  неровного  камня.  Лоскутья  озими  подступали  к  стенам  скосо¬
боченных  изб.  Здесь  уже  кое-где  бегали  тракторы  с  сеялками,
лошади,  опустив  головы  до  борозды,  тянули  плуги  и  бороны.
 Вечный  груд  шел  на  вечной  и  терпеливой  земле.  Борису
вспомнилось  где-то  и  когда-то  услышанное:  «Только  одна  исти¬
на  свята  на  земле  —  истина  матери,  рождающей  жизнь,  и  хле¬
бопашца,  вскармливающего  ее...»
 Внизу  под  Борисом  лежал  худющий  пожилой  дядька,  обер¬
нутый  бинтами  наподобие  революционного  моряка,  перепоясан¬
ного  пулеметными  лентами.  Он  закоптил  лейтенанта  табаком,
кашлял  беспрестанно  и  с  треском  сморкался  в  подол  казенной
рубахи.  Измаявшись  лежать  на  брюхе,  попросил  дядька  перевер¬
нуть  его  на  бок.  Арина  перекатила  мослы  раненого  на  полке.
Он  отстонался,  глянул  в  окно  и  ахнул:
 —  Весна-а-а!  Батюшки,  тра-авка!  А  земля-то,  земля!  В  чаду
вся!  Преет!  Гриб  в  наземе  завелся!..  Ой,  пигалица,  пигалица!
Летит,  вертухается!  Батюшки!  И  грач!  И  грач!  По  борозде
шкандыбает,  черва  ишшет  да  сурьезный  такой!..  Нашел!  На*
ше-ол!  Рубай  его,  рубай!  Х-хосподи...
 Дядька  затрясся,  заплакал  и  сделался  с  этого  дня  малохоль-
неньким.  Суп  ел  торопливо,  проливал  на  подушку  и  простыню,
остатки  выпивал  через  край.  Кашу  и  хлеб  заглатывал  заживо
и  снова  прилипал  к  окну,  хохотал,  высказывался.
 —  И  тут  на  коровах  пашут!  Захудала  Расея,  захудала!  Вши¬
вец  Гитлер  до  чего  нас  довел,  мать  его  и  размать!..
 —  Оте-ец!  Оте-е-е-ец!  —  остепеняли  дядьку  соседи.  —  Се¬
стра  и  няня  здесь,  женщины  все-таки.
 —  А  я  че?  Рази  изругался?  Вот  мать  твою...
 Потешались  над  мужиком  раненые.  Он  не  обижался,  а  бала¬
болил,  вертелся  на  полке,  кадил  махоркой  и  заметно  шел  на
поправку.
 —  Скоро  я,  скоро,  бабоньки!  —  кричал  дядька  в  окно  ва¬
гона,  будто  бабы,  согнувшиеся  над  плугом,  могли  его  слы¬
шать.  —  Вот  оклемаюся  в  лазарете,  и  на  пашню,  на  па-а-аш-
ню-у!  —  Слово  «пашня»  он  прямо-таки  выстанывал.  Дядька  и
Борису  давал  бодрый  совет:  —  Ты,  парень,  не  скисай!  Имайся
за  травку-то,  имайся  за  вешнюю!  Она  выташшыт.  В  ей  знаешь
какая  сила!  Камень  колет!  А  это  хто  же,  а?  Хто  же  это?  Клюв-
от  кочергою?
 —  Кроншнеп  это.
 —  Зачем  птицу  немецким  словом  обозвали?  Кулик  это!  Ку¬
лик,  и  все!
 —  Ну,  кулик,  кулик.  Не  лайся,  ради  бс.га!
 137

—  А  я  рази?!  Все!  Все!  Теленок-от!  Взбрыкивает!  Женить
бы  тебя,  окаянного!..
 Так  вот  и  ехали  под  стук  колес,  под  говор  дядьки.  Затемнен¬
ные  станции  остались  за  Москвою.  Реденько  прокалывали  ночь
огоньки  российских  деревень,  набегали  россыпью  станционные  фо¬
нари,  и  вспышки  их  за  окном  были  похожи  на  разрывы  зенит¬
ных  снарядов.  Стук  колес  напоминал  перестрелку,  буханье  ва¬
гонов  по  стыкам  —  разрывы  бомб.
 К  звуку  колес,  к  стуку,  к  гулу  и  бряк5т  лейтенант  скоро
привык,  и  поезд  для  него  тоже  онемел.  Он  смотрел  на  мир  как
бы  уже  со  стороны,
 «Ну,  что  он,  вот  этот  мужичонка,  радующийся  воскресению
своему?  Какое  такое  счастье  ждет  его?  Будет  вечно  копаться
в  земле  и  однажды  сунется  носом  в  эту  же  землю.  А  может,
в  самом  воскресении  есть  уже  счастье?  Может,  дорога  к  нему,
надежда  на  лучшее  и  есть  то,  что  дает  силу  таким  вот  мужи¬
кам,  миллионам  таких  мужиков».
 Но  тут  же  Борис  вяло  отмахнулся  от  противоречивых,  бес¬
покоящих  этих  мыслей  —  лучше  было  смотреть  и  смотреть  за
окно  просто  так.  ни  во  что  не  вникая,  и  все  время  оставаться
с  самим  собой  и  в  самом  себе,  а  себя  и  пожалеть  можно.  Жди
в  этой  жизни,  когда  другие  пожалеют?!
 Слезливость  напала  на  лейтенанта.  Он  жалел  и  себя,  и  ра¬
неных  соседей,  бабочку,  расклеенную  ветром  по  стеклу,  сруб¬
ленное  дерево,  худых  коров  на  полях,  испитых  детишек  на  стан¬
циях;  жалел  свои  воспоминания,  жалел  женщину,  оставшуюся
на  пустынной  площади  украинского  местечка,  там  еще  тополь¬
ки  такие  голые  и  сиротливые  были,  а  из  снега  торчали  пень¬
ки,  и  он  позднее  догадался,  что  пеньки  эти  от  спиленной  на
Дрова  праздничной  трибуны;  он  плакал  сухими  слезами  о  ста¬
рике  и  старухе,  которых  закопали  в  огороде.  Лиц  пас¬
туха  и  пастушки  он  уже  не  помнил,  и  выходило:  похожи
они  на  мать,  на  отца,  на  всех  людей,  которых  он  знал
когда-то...
 Лейтенант  вообще  приспособился  и  всего  себя  приспособил
жить  так,  чтобы  ему  что  хотелось,  то  и  вспоминалось,  о  чем  хо¬
телось,  о  том  и  думалось,  и  только  со  слезами  совладать  он  не
мог  —  они  подкатывали  без  спросу  и  не  было  сил  заглушить  их
в  себе  и  остановить.
 Но  скоро  воспоминания  иссякли,  кончились,  и  думать  стало
не  о  чем,  вернее,  не  хотелось  думать  ни  о  чем,  утруждать  себя
и  тревожить,  ибо  воспоминания,  думы  сплошь  какие-то  неспо¬
койные.  Жизнь,  что  ли,  такой  была?  И  вообще,  бывает  ли  она
спокойной?  Нет,  не  бывает,  к  сожалению...
 И  это  он  преодолел.  Лежал  с  закрытыми  или  открытыми  гла¬
вами  и  случайно  задерживался  на  чем-то  взглядом,  случайно
цеплялся  за  что-то  мыслью,  и  катил  дальше,  дальше,  вместе
с  поездом  и  народом,  временно  его  населившим.  Движение  поез¬
да  как  бы  вобрало  его  в  себя,  и  они  сделались  едиными  —  ма¬
138

шина  и  человек,  мчались  вместе  к  заветной  остановке,  где
сделается  еще  лучше,  вдруг  остановится  поезд,  утихнут  колеса
под  полом  вагона,  умолкнет  гудок,  перестанет  шипеть  и  бесно¬
ваться  в  утробе  машины  пар,  будет  тихо  тихо,  покойно-покой¬
но,  и  эи  останется  совсем  один!  Останется  с  самим  собою!  Да¬
же  машина  уйдет  от  него,  утихнет  в  нем.  Как  это  здорово,  как
замечательно  —  остаться  наедине  с  самим  собой...
 Лейтенант,  молодой,  войною  измятый,  кровопролитием  по¬
давленный,  сидя  в  безвестной  украинской  хате,  возле  теплой
печки,  помнится,  впервые  ощутил  соблазн  отъединения  ст  мира
и  людей,  захотел  навсегда  остаться  с  самим  собою  и...  испугал¬
ся.  И  напрасно!  Совсем  напрасно!  Это  совсем  не  страшно  и  ни¬
каких  усилий  не  требует,  все  равно  как  первый  раз  закурить:
боязно,  удушливо,  слезы  текут,  кашель  бьет,  в  голове  кру¬
женье,  пьяненькое,  чуть  тошнотное,  но  уже  знаешь  —  не  ото-
рватся  от  такой  горькой  отравы,  не  преодолеть  соблазна.  Мо¬
жет,  это  похоже  на  первое  прикосновение  к  женщине?  Ждешь
его,  знаешь,  что  оно  неизбежно,  знаешь,  что  надо  пройти  сквозь
стыд,  унижение,  сквозь  страх  и  робость,  веруя,  что  впереди  тебя
ждет  наслаждение,  счастье,  радость?  Какие  они  —  неизвестно.
Но  в  любопытстве,  в  стремлении  скорее  прикоснуться  к  неизве¬
данному,  в  секрете  этом  и  есть  уже  само  чудо.  И  правильно,
верно  делает  он,  Борис,  что  не  говорит  э  том,  как  он  при¬
шел  к  этакому  открытию.  Ох  и  хитрый  же  он  Хтал!  Ох  и
хитрый!..
 Раз  Борис  опомнился,  очнулся,  услышав  под  окном  вагона
осмотрщика  вагонов,  который  крыл  кого-то,  не  выбирая  выраже¬
ний.  Стучал  молотком  по  крышке  буксы  и  крыл,  по-чалдонски
растягивая  букву  «е».  Нахлынуло:  пристань,  пропахшая  соле¬
ным  омулем,  старая  дамба,  березы  над  нею,  церкви  с  кустами
на  куполах  и  крестики  стрижей  в  небе.
 —  Земля-ак!  Землячо-о-к!  —  сипло  позвал  Борис.
 Арина,  спавшая  в  купе,  отодрала  голову  от  стола,  вытерла
губы  косынкой,  поспешила  к  Борису.
 Губы  лейтенанта  светились,  будто  наляпанные  алой  краской
па  желтом  картоне;  глаза  начищенно  блестели,  горя  последним
накалом;  и  никак  он  не  мог  согреться,  хотя  температура  дер¬
жалась  у  него  высокая.
 —  Ты  кого  звал-то?!  —  спросила  Арина  и  положила  ладонь
на  его  лоб.  —  Меня?  А  чем  же  я  тебе  помогу?  —  Что-то  наду¬
мав,  она  засуетилась,  сбегала  в  топку  вагона,  налила  в  грелку
воды,  услужливо  присунула  ее  к  ногам.  —  Вот,  может,  согреешь¬
ся  маленько.  Тебе  до  госпиталя  бы  додюжить...  Дня  еще  три-че¬
тыре  пути...  —  Она  отвернулась,  простодушно,  по-бабьи  громко
вздохнула.  —  Додюжишь  ли?..  Злосчастным  ты,  видать,  уродил¬
ся.  Все  люди  как  люди,  а  тебя  что-то  гнетет...  —  Арина  похлопа¬
ла  по  одеялу,  баюкала  его,  как  малое  дитя,  но  убаюкалась  сама.
Губы  её  приоткрылись,  а  веки  беспокойно  подрагивали  и  во  сне.
Доверчивостью  веяло  от  этой  девушки  с  приплюснутым  носом,
 139

с  соломенно-прямыми  волосами,  выбившимися  из-под  косынки
на  лоб.
 Ничем  не  походила  на  Люсю  эта  девушка,  по-деревенски  про¬
стенько  повязанная  белым  платком,  хотя  и  звался  он  косынкой,
и  все-таки  она,  хоть  ненадолго,  но  приблизила  к  нему  образ  той
женщины,  которую  память  не  удержала,  не  сохранила.  В  памяти
отдельно  от  всех  и  от  всего  отпечатались  лишь  невзаправдашна
красивые  и  печальные  глаза,  «как  у  лошадки»,  —  и  сколько  он
ни  отвергал  в  себе  это  сравнение,  все  же  женщина,  девушка,
пусть  до  конца  не  увиденная,  совсем  не  понятая,  —  но  ничего
он  с  собой  поделать  не  мог,  да  и  не  делал  уже,  не  сопротивлял¬
ся  всему  тому,  что  свершалось  в  нем,  лишь  испугался  той  тоски,
которая  жгла  его  жаркой  красной  корью  после  краткой,  зарни¬
цей  вспыхнувшей  и  погасшей  радости,  но  и  на  тоску  уже  не
хватало  сил,  и  она,  даже  она  вроде  бы  обескровилась,  устала
в  нем.
 Выпростав  руку  из-под  одеяла,  Борис  просто  так,  из  пустого
уже  любопытства  притронулся  к  Арине.
 Она  вздрогнула  и  отпрянула  испуганно.
 —  Вот  уходилась  —  стоя  сплю!  —  напряженно  рассмеялась
она  спустя  время  и  поправила  на  голове  платок.
 —  Ты  разве  спала?..
 —  Конечно.  Как  птичка  божья  —  ткнулась,  и  готово.  —  Она
опять  рассмеялась  и  сочувственным  тоном  продолжала  уже  при¬
вычно:  —  Ты,  оказывается,  разговаривать  умеешь?!  Что  гнетет-
то  тебя?  Какая  печаль-кручина?
 —  Не  знаю?  Ничего  не  знаю,  —  не  дослушав  складную  речь
Арины,  сказал  Борис.  —  Тут,  —  показал  он  на  грудь,  —  выбо¬
лело...  —  Мелкий  кашель  встряхнул  его,  защекотало  нутро.
 Арина  попоила  лейтенанта  из  кружки.  Кашель  унялся,  но
дыхание  его  рвалось.
 —  Ладно  Молчи  уж,  молчи,  —  сказала  няня,  укрывая  лей¬
тенанта.  —  Кашель-то  какой  нехороший.
 На  большой,  дымной  станции,  где  работники  санпоезда  сда¬
вали  белье,  запасались  продуктами,  топливом  и  разным  другим
снаряжением,  Борис  вышел  из  забытья,  оживился,  услышав  му¬
зыку.  доносившуюся  с  крыши  насупленного,  темного  от  копоти,
вокзала.  Он  напрягся.  Чумазый  вокзал  с  облупленными  стена¬
ми,  черные,  грязные  пути,  и  грачи  на  черных  тополях,  и  ваго¬
ны,  и  дома  незнакомого  города,  раскиданные  по  пригоркам,  и
люди  с  голодной  томительностью  в  глазах  —  все  начало  окра¬
шиваться  в  сиреневый  цвет.  Погружаясь  в  него,  молодел,  обнов¬
лялся,  делался  приглядней  мир,  а  из  станционного  дыма  вдруг
явилась  женщина  с  фанерным  баулом,  та  единственная  женщи¬
на,  которую  он  уже  с  трудом,  по  глазам  только  и  узнавал,  хотя
прежде  думал,  что  в  любой  толпе,  среди  всех  женщин  мира
узнает  ее  сразу.
 Женщина  смотрела  в  окно  санпоезда,  встретилась  взглядом
с  его  глазами.  Дрогнуло  ее  лицо  —  она  шагнула  к  поезду,  но  тут
140

же  отступила  назад  и  уже  без  интереса  пробегала  взглядом  по
другим  окнам,  другим  поездам.
 Сила,  ему  уже  не  принадлежавшая,  подбросила  Бориса.  Арина
о  чем-то  спрашивала  лейтенанта,  трясла  его,  а  он  тянулся  к  окну
вагона,  мычал  и  от  усилия  закашлялся.  Музыки  он  уже  не
слышал  —  перед  ним  лишь  клубился  сиреневый  дым,  и  в  загу¬
стевшей  глубине  его  плыла,  качалась,  погружаясь  в  небытие,
женщина  с  иконописными  глазами.
 Очнулся  Борис  от  прохладно  и  бойко  гуляющего  по  вагону
ветра.  Окно  вагона  открыто,  а  в  пологих  полях,  по  которым  ка¬
тил  поезд,  гуляла  весенняя  гроза.  Она  не  шла,  не  катилась,  она
именно  гуляла,  соря  соломки  молний  по  всему  небу,  ломая  их
над  самой  землей,  дробя  небо  громами,  катая  по  нему  каменья,
словно  по  железной  крыше,  прыская  дождем,  коротким,  пля¬
шущим  по  земле,  оплесневелой  с  зимы,  вымывая  из  нее  травку,
помогая  ей  дышать.
 И  Борису  тоже  дышалось  свободно,  легко,  будто  выдувало
из  груди  золу,  и  делалось  сквозно,  совсем  свободно  внутри,  а  ве¬
сенняя  гроза  все  гналась  за  поездом.  Самые  длинные  молнии  до¬
ставали  его,  втыкались  в  крыши  вагонов,  пузыристый  дождь
омывал  стекла.  Впереди  по-ребячьи  бесшабашно  кричал  паровоз,
в  пристанционных  скверах,  мелькавших  мимо,  беззвучно  крича¬
ли  грачи,  скворцы  шевелили  клювами.
 Бее  встрепенулось  в  лейтенанте,  грудь  его  потеплела,  с  глаз
сошла  пелена  слез,  сделавшаяся  уже  ровно  бы  клейкой,  все
предстало  перед  ним  в  обновленном,  вешнем  сиянии.  Гроза
взволновала  его.  Он  улыбнулся  тому  давнему,  радостному  вол¬
нению,  которое  бывало  у  него  когда-то  и  от  которого  он  отвык;
захотелось  еще  и  еще  так  же  волноваться,  так  же  видеть  грозу
освобожденными  глазами,  и  думать,  что  же  там,  дальше,  за  этой
грозой  и  озаряемой  огнем  молний  плоской  землей?  Узнать  и
рассказать  об  этом  Арине,  соседям  по  вагону,  с  которыми  он  так
и  не  сумел  не  только  сойтись,  но  даже  запомнить  их  не  удосу¬
жился.  Но  это  потом,  завтра.  А  сейчас  так  хочется  спать,  так
хочется...
 И  он,  все  продолжая  улыбаться,  прикрыл  глаза  вздрагиваю¬
щими  веками,  прикрыл  и  ощутил  вдруг,  что  сердце,  встрепенув¬
шееся  от  грозы,  тоже  успокаивается,  засыпает,  бьется  все  тише
и  реже,  тише  и  реже...  И  поезд  оторвался  от  земли,  от  рельсов,
тоже  уходил,  нет,  плыл  за  край  плоской  земли,  в  тихий  мрак.
Борис  понял  вдруг  —  я  небытие.
 Сердце  не  желало  останавливаться,  сильно  ударилось  в  ис-
чахлую  жестяную  грудь.  Но  больше  его  ни  на  что  не  хватило.
Оно  сжалось,  подпрыгнуло  и  выкатилось  за  окно,  булькнуло
в  бездонном  омуте  земною  пространства.  Тело  Бориса,  было  на¬
пружинившееся,  выпрямилось  и  замерло.  Под  опустившимися  ве¬
ками  еще  какое-то  время  теплилась  багровая  и  широкая  заря,
возникшая  из-под  грозовых  туч.  Свет  зари  постепенно  сузился
в  щелочку,  потом  и  заря  остыла  в  остекленевших  зешшах  лей¬
тенанта.
 141

Утрьм  Арина  подошла  умывать  Бориса,  а  он  лежит,  сморщив
рот  в  потаенной  улыбке.  Попятилась,  закричала  Арина,  урони¬
ла  кувшин  с  водой,  бросилась  бежать  по  вагону  и  торнулась
в  тамбурное  стекло,  забыв  повернуть  ручку  двери.
 Покойного  перенесли  в  хозвагон,  поместили  в  холодильное
помещение.  Прикрытый  палаткою,  среди  вороха  дров,  среди  ящи¬
ков,  старых  носилок  и  прочего  скарба  ехал  он  целую  ночь  по
степи.  В  безлесом  южном  Приуралье  кто-то  вынул  из  букс  паклю
на  растопку.  Буксы  загорелись,  ось  заклинило,  и  осмотрщик
вагонов  мелом  написал:  «Больной».  Вагон  отцепили  на  малень¬
ком  полустанке.
 При  вагоне  оставили  Арину,  чтобы  она  похоронила  здесь  по¬
койного  лейтенанта  и  с  отремонтированным  вагоном  дожида¬
лась  бы  санпоезда  из  обратного  рейса.
 Покойник  оказался  несуразным:  остался  в  таком  месте,  где
нет  кладбища.  Если  кто  умирал  на  полустанке,  его  отвозили
в  большое  степное  село.  Начальник  полустанка  сказал,  что  зем¬
ля  й  1^ссии  всюду  своя,  сделал  домовину  из  досок,  снятых
с  кр&шш  сарая,  пирамидку  заострил  из  старого  сигнального
столбика,  и  двое  мужчин  —  начальник  полустанка  и  дежур¬
ный  стрелочник  —  да  Арина  отвезли  лейтенанта  на  багажной
тележке  в  степь  и  предали  земле.
 Закончив  погребение,  мужчины  стянули  фуражки  и  скорбно
помолчали  над  могилой  фронтовика.  Арина,  или  винясь  за  что-
то  перед  ним,  или  пронзенная  печальной  минутой  и  бедным  по¬
хоронным  обрядом,  горестно  покачала  головой:
 —  Такое  легкое  ранение,  а  он  умер...
 Они  собрали  лопаты  и  ушли,  толкая  впереди  себя  тележку.
 Арина  все  оглядывалась,  ровно  бы  на  что  еще  надеялась,  и
утирала  глаза  рукой,  измазанной  землей.
 Могильный  холм  скоро  окропило  травою,  и  в  одно  дождливое
утро  размокшие  комки  просек  тюльпан,  подрожал  каплею  на
клюве  и  открыл  розовый  рот.  Корни  жилистых  степных  трав  и
цветов  ползли  в  глубь  земли,  нащупывали  мертвое  тело,  уве¬
ренно  оплетали  его,  росли  из  него  и  цвели  над  ним.
 ...И,  послушав  землю,  засыпанную  пухом  ковыля,  семе¬
нами  степных  трав  и  никотинной  полыни,  она  виновато
сказала:
 —  А  я  вот  живу.  Ем  хлеб,  веселюсь  по  праздникам.  —  Низ¬
ко  склонившуюся  над  землею  женщину  с  уже  отцветающими
древними  глазами  засыпало  порошей  семян.  Солнце  катилось
за  горбину  степи,  все  так  же  калила  небо  заря,  и,  слушая  степь,
она  почему-то  решила,  что  умер  он  вечером.  Вечером  так  хоро¬
шо  умирать.
 Закат  неторопливо  погас.  Сок  его  по  жилам  трав  скатился
в  землю.  Сухо  и  чисто  зашелестела  степь.  Скакало  что-то  на
мохнатых  лапах,  то  западая,  то  выпрыгивая  на  чуть  уже  замет-
 142

ный  свет.  Это  вырвало  и  гнало  ветром  чертополох,  гнало  до  тех
пор,  пока  он  не  упал  в  дотлевающий  костерок  зари.
 —  Господи!  —  вздохнула  женщина  и  дотронулась  губами
до  того,  что  было  могилой,  но  уже  срослось  с  большим  телом
земли.
 Костлявый  татарник  робкой  мышью  скребся  о  пирамидку.
Покой-  окутывал  степь.
 —  Спи.  Я  пойду.  Но  я  вернусь  к  тебе.  Скоро.  Совсем  скоро
мы  будем  вместе...  Там  уж  никто  не  в  силах  разлучить  нас.
 Она  шла  и  видела  не  ночную,  благостно  шелестящую  степь,
а  море,  в  бескрайности  которого  одиноким  бакеном  качалась
пирамидка,  и  зыбко  было  все  в  этом  мире.
 А  он  или  то,  что  было  им  когда-то,  остался  в  безмолвной
земле,  опутанной  корнями  трав  и  цветов,  утихших  до  весны.
 Остался  один  —  посреди  России.
 1967  —  1971—1974

ji)  При'штопие  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т  1

«Разследователь  —  человек,  раз-
следовавпп’й  что-либо.
 Разследывать  —  изследовать,
разыскать,  обследовать,  разузнать
хорошо,  верно,  разобрать  следы
зверя,  распутать  их  и  выследить
его».
 Толковый  словарь  живаго  велико-
русскаго  языка  Владимира  Даля
 КРЫМ
 Лист  дела  1
 Я  давно  приметил  забавную  осо¬
бенность:  в  какую  бы  длинную  оче¬
редь  я  ни  встал,  после  меня  уже
никто  не  занимает.  Нельзя  даже
отойти,  сказав  следующему:  ♦  Пре¬
дупредите,  что  я  здесь  стою».  На¬
верное,  это  случайность.  Беда  толь¬
ко,  что  на  работе  у  меня  получает¬
ся  то  же  самое.  Стоит  появиться
какому-нибудь  нудному,  запутанно¬
му  делу,  как  сразу  же  выясняется,
что  вести  его,  кроме  меня,  некому.
У  Якова  Мироныча  своих  цел  пол¬
но,  Коля  Лавров  уходит  в  отпуск,
а  у  Ларисы  Гореловой  малень¬
кий  ребенок...  Сколько  я  ее  знаю,
у  нее  всегда  маленький  ребенок.
Поэтому  все  противные  дела  попа¬
дают  ко  мне.  Все  это,  само  собой,
относительно,  поскольку  приятных
дел  у  нас  как-то  не  случается.
А  уж  у  меня  —  тем  более...
 Но  самые  интересные  вещи  про¬
исходят  с  моими  отпусками.  Заяв¬
ление  я  ухитряюсь  подать  послед
ним,  и  тут  начинается  всякая  чер¬
товщина:  Коля  Лавров  еще  не  вер¬
нулся  из  отпуска,  Яков  Мироныч
уезжает  в  санаторий,  а  у  Ларисы...
у  Ларисы  маленький  ребенок.  Ко¬
роче  говоря,  сейчас  уходить  ’нель¬
зя.  И  пошла  волынка  —  до  ноября.
Однако  на  сей  раз  все  вышло  про¬
146

сто.  Написал  рапорт  и  сразу  получил  резолюцию:  «В  приказ
снятого  сентября».
 А  четвертого  утром  меня  разбудил  телефонный  звонок.  Еще
не  совсем  проснувшись,  я  мятым  голосом  отвечал:  «Да,  да,  по¬
нял,  да,  буду,  высылайте...»  И  только  положив  трубку,  сообра¬
зил,  что  завтра  должен  уезжать  в  отпуск.  Но  радиограмма  уже
пришла...
 РАДИОГРАММА
 4  сентября  в  8  часов  05  минут  жителями  поселка  Солнечный
Гай  на  тридцать  восьмом  километре  шоссе  Ялта  —  Карадаг  в
придорожном  кустарнике  обнаружен  труп  мужчины  с  огне¬
стрельными  ранениями  головы.
 До  прибытия  опергруппы  организованы  неотложные  меро¬
приятия  и  охрана  места  происшествия...
 Лист  дела  2
 Оперативная  машина  уже  приехала,  и  шофер  сигналил  на¬
шим  позывным:  «та-та,  та-та-та».  Я  разозлился  —  чего  сн  там,
дурак,  разгуделся!  Подавать  сигналы  в  городе  вообще  нельзя.
И  Наташа  прекрасно  знает  этот  сигнал  —  «та-та,  та-та-та».  Он
значит  —  тревога,  он  значит  —  отпуска  не  будет.
 Я  как-то  глупо  суетился,  без  толку  слоняясь  из  кухни  в  сто¬
ловую  и  обратно.  Потом  сказал  неуверенно:
 —  Нат,  может,  это  ненадолго...  Понимаешь,  министерство
посылает...  На  несколько  дней,  ну?..  Специалист,  видишь,  им
нужен...  Я  откручусь...
 Она  чиркнула  зажигалкой,  нервно  затянулась  и  сухо  ска¬
зала  :
 —  А  мне  это  совершенно  безразлично.  Нигде  не  сказано,  что
муж  с  женой  обязательно  должны  ездить  в  отпуск  вместе.  Уве¬
ряю  тебя  —  я  и  одна  не  умру  от  скуки.
 —  Нат,  не  заводись!  Ведь  это  работа...
 Она  обернулась  и  яростно  посмотрела  мне  в  глаза:
 —  Ах,  рабо-ота?!  Позволь  напомнить  тебе,  мой  дорогой,  что,
помимо  высокой  чести  быть  твоей  супругой,  я  ведь  тоже  рабо¬
таю!  И  отлично  знаю,  что  такое  работа!  А  твой  цирк  мне  на¬
доел!  Все!
 Ой,  как  мне  не  хотелось  ругаться!  И  ужасно  обидно  —  даже
она  не  хочет  этого  понять.  Я  пожал  плечами:
 —  Ладно.  Почему-то  у  меня  в  жизни  так  получается,  что  я
никогда  не  могу  оплатить  всех  долгов.
 —  Об  этом  надо  думать  перед  тем,  как  женишься!
 Наверное,  все  жены  рано  или  поздно  говорят  такие  вещи.
Надо  бы  промолчать,  но  я  уже  втянулся  в  свару:
 —  Хорошо,  в  следующий  раз  обязательно  подумаю!
 10*
 147

—  Советую  поторопиться.  Со  «следующим  разом»!..  —  На¬
таша  смотрела  на  меня  сухими  злыми  глазами,  и  я  понял,  что
она  сейчас  заплачет.  Я  испугался,  потому  что  не  могу  видеть,
как  она  плачет.  Она  почти  никогда  не  плачет.  И  чтобы  опере¬
дить  ее,  сказал:
 —  Если  не  смогу  поехать,  позвоню  —  сдай  мой  билет.
 —  Обойдешься!  Не  сможешь  —  поезжай  сам  в  аэропорт  и
сдавай...
 Шофер  на  улице  снова  загудел:  «та-та,  та-та-та».  Я  отворил
дверь  и,  обернувшись,  сказал:
 —  Глупо.  И  грубо.  Там  ведь  человека  убили
 ПОСТАНОВЛЕНИЕ
 о  возбуждении  уголовного  дела
 4  сентября 	пос.  Солнечный  Гай
 Я,  следователь,  рассмотрев  материалы  обнаружения  4  сен¬
тября  в  районе  поселка  Солнечный  Гай  трупа  неизвестного  муж¬
чины  с  признаками  насильственной  смерчи  и  принимая  со  вни¬
мание  необходимость  производства  по  данному  факту  предвари¬
тельного  следствия,  —
постановил:
 Возбудить  уголовное  дело  об  убийстве  и  приступить  к  рас¬
следованию.
 Копию  постановления  направить  прокурору  области...
 Лист  дела  3
 Тучи  обложили  солнце  влажными  компрессами,  и  свет  был
тихий,  слепой,  испуганный.  Иногда  дымящиеся  солнечные  стол¬
бы  прорывались  сквозь  облака,  но  все  равно  не  проходило  ощу¬
щение,  что  это  временно,  что  сейчас  начнется  дождь,  и  будет
идти  он  долго-долго,  и  никто  не  знает,  когда  будет  настоящее
солнце.
 Слабо  шуршала  под  ногами  высохшая  трава,  глухо  звучали
голоса  людей  вокруг,  и  меня  охватила  тоска.  Я  почувствовал,
что  вся  эта  история  надолго.  И  есть  что-то  более  глубокое,
важное  в  том,  что  мы  не  можем  с  Наташей  понять  друг  друга.
Сколько  семейных  людей  проводят  отпуска  врозь!  Из-за  этого  не
разводятся.
 Убитому  было  на  вид  лет  тридцать.  Он  лежал  ничком  в  за¬
рослях  кустарника,  недалеко  от  дороги.  Руки  мучительно  при¬
жаты  к  груди.  И  в  затылке  три  небольшие  дырочки,  располо¬
женные  почти  правильным  треугольником.
 Эксперт  Халецкий  неодобрительно  похмыкал:
 148

—  Три  пули  в  затылок.  Заголовок  для  американского  бое¬
вика.  Неинтеллигибельно!
 Халецкий  любит  редкие  слова.  Мне  кажется,  что  иногда  он
придумывает  их  сам.  Оперативник  Климов  сказал:
 —  Уж  куда  как!  Парень-то,  похоже,  иностранец.
 —  Почему?  —  спросил  я.
 —  Да  на  нем  вся  одежда  заграничная.  Вон  даже  на  рубаш¬
ке  этикетка  с  импортными  буквами.
 —  С  импортными  буквами  говорите?  —  переспросил  Халец¬
кий.  —  Ну-ну.  Все-таки,  несмотря  на  эти  самые  буквы,  полагаю,
что  он  не  иностранец.
 —  Почему?  —  снова  спросил  я.
 Халецкий  пожал  плечами:
 —  Думаю,  и  все.  Лицо  у  него  русское.
 —  А  вы  уверены,  что  отличите  финна  от  чеха,  а  чеха  от
русского?
 —  Нет,  не  уверен.  Поэтому  я  не  утверждаю,  а  высказываюсь
гипотетически.
 —  На  фронте  у  всех...  убитых...  лица  были  одинаковые...  —
неожиданно  сказал  Климов.
 Около  тела  торчала  небольшая  лопатка,  вогнанная  в  землю
почти  на  половину  штыка.  Рядом  с  вывернутыми  карманами
брюк  жалобно  блестела  в  траве  мелочь  —  пятиалтынный,  гри¬
венник,  три  двушки.  Ограбление?  Почему  же  hq  сняли  с  руки
золотые  часы?..
 ПРОТОКОЛ
осмотра  места  происшествия,  4  сентября,
пос.  Солнечный  Гай
 ...В  заднем  кармане  брюк  убитого  обнаружена  пластмассовая
расческа  коричневого  цвета  со  штампом  и  обрывок  рецепта  от
20  августа  сего  года  с  малоразборчивыми  надписями  и  неясным
оттиском  круглой  печати.
 На  расстоянии  120  сантиметров  от  обочины  шоссе  трава  хра¬
нит  контуры  человеческого  тела.  На  листьях  и  почве  на  этом
участке  обнаружены  множественные  брызги  темного  цвета,  по-
видимому  крови.  Отсюда  и  далее,  в  направлении  убитого,  —
четкие  следы  волочения  тела  до  места  его  нахождения:  смятая
в  направлении  волочения  трава,  на  почве  —  борозды  от  обуви
потерпевшего.
 При  тщательном  осмотре  этого  участка,  в  двух  метрах  от
контуров  тела,  в  траве  обнаружены  три  стреляные  гильзы  писто¬
летных  патронов  типа  ТТ.  Здесь  же  находится  обломок  сигареты
с  фильтром,  с  надписью  латинским  шрифтом  «Люкс».  Прямо
на  обочине  найден  окурок  такой  же  сигареты  с  четким  следом
прикуса.
 Непосредственно  на  обочине  шоссе,  в  25  сантиметрах  от  ас¬
149

фальтового  покрытия,  обнаружен  след  автомобильного  протектора
длиной  70  см,  шириной  16  см.  В  тридцати  шести  метрах  ст  этого
места  по  шоссе,  в  сторону  Судака,  на  той  же  обо  tune  обнару¬
жены  два  следа  автопротектора  аналогичного  вида  длиной  62
и  20  см,  шириной  16  см.
 В  окружающем  здесь  обочину  кустарнике  найдены  и  изъяты
еще  три  окурка  сигарет  с  фильтром,  имеющим  характерный  след
прикуса.
 Следы  протекторов  сфотографированы,  с  них  сделаны  гипсо¬
вые  слепки.  Неподалеку  от  тела,  а  также  вдоль  обочины  шоссе
лежат  многочисленные  бухгалтерские  документы,  из  которых
усматривается,  что  они  принадлежат  тресту  «Крымспецстрой».
 Произведена  фотосъемка  тела:  общего  вида,  лица  в  фас  и
профиль,  раненых  частей  головы:  труп  дактилоскопирован  и  на¬
правлен  на  судебно-медицинскую  экспертизу.
 Обнаруженные  в  ходе  осмотра  предметы,  имеющие  значение
вещественных  доказательств,  обозначены  в  схематическом  плане,
упакованы,  опечатаны  и  изъяты.
 Осмотр  окончен  в  16  часов  50  минут...
 ...К  концу  осмотра  места  происшествия  дождь  пошел.  II  по¬
том  все  долгие  трудные  дни  и  ночи,  шел  дождь,  дождь,  и  не
было  просвета...
 Лист  дела  4
 Надо  узнать:  кто  такой  убитый?  Хорошенькое  выраженьице
есть  для  этого  —  «установление  личности  потерпевшего».  Без  это¬
го  дальше  делать  нечего.
 Я  приехал  в  райотдел  милиции,  где  мне  дали  обшарпанный
маленький  кабинет  с  ржавой  решеткой  на  окне  и  тусклой,  без
абажура  лампой.  На  стареньком  замызганном  столе,  сильно  по¬
резанном  перочинным  ножом,  кто-то  написал  фиолетовыми  чер¬
нилами:  «Косякин  дурак».  Мне  подумалось,  что  пока  дурак  во¬
все  я,  а  не  этот  самый  Косякин.  По  делу  не  видно  перспекти¬
вы  —  неизвестно  не  только  кто  убил,  но  и  кого  убили.  Очень
может  быть,  что  убитый  был  прекрасным  парнем,  а  может
быть  —  последней  сволочью.  Но,  если  честно  говорить,  меня
это  тогда  совсем  не  интересовало.  Мне  надо  было  знать  только
его  имя,  отчество,  фамилию,  место  жительства  и  работы.  Иначе
дело  стопорилось  намертво.  Ничего  не  попишешь  —  профессия
подавляет  чувствительность.
 Я  постоял  у  окна,  глядя,  как  солнце  проваливается  в  дым¬
ные  дождевые  облака,  и  подумал:  «Дело  —  табак.  Я  от  своей
работы  помаленьку  зверею...»
 Климов  деликатно  кашлянул.  Я  обернулся.
 —  Фотографии  убитого,  наверное,  уже  готовы?
 Климов  кивнул.
 150

—  Вам  предстоит  трудная  работа.  Надо  обойти  каждый  дом
в  поселке...
 СПРАВКА
 Опросом  местных  жителей  установлено,  что  обнаруженный  на
шоссе  убитый  мужчина  ни  в  Солнечном  Гае,  ни  в  окрестных
населенных  пунктах  не  проживал  и  никому  здесь  не  известен.
Инспектор  Климов
 Лист  дела  5
 Мне  часто  приходит  в  голову,  что  запутанные  дела  похожи
на  книги  без  конца  и  без  начала.  Происходили  какие-то  значи¬
тельные  события,  кипели  страсти,  сталкивались  характеры,  меч¬
тали  и  страдали  люди,  а  разрешилось  все  это  драмой.  У  меня
в  руках  всего  несколько  страниц,  и  в  них  написано  только,  что
убили  человека.  Почему?  Кто?  Когда?1  И  наконец,  кого?  Кто  он
сам-то  —  убитый?
 Мне  надо  все  дописать  до  конца.  Но  для  этого  нужно  разы¬
скать  все  странички  начала.  Тогда  начнут  появляться  фамилии,
за  которыми  для  меня  никто  не  стоит,  и  люди,  которых  я  увижу
впервые,  и  события,  о  которых  никто  не  должен  был  знать.  Все
это  загадки.  И  чтобы  дописать  конец  книги  правильно,  надо
отгадать  их  точно.  Но  даже  найденные  страницы  не  имеют  нуме¬
рации,  хотя  сложить  их  нужно  по  порядку.  И  главное,  чтобы
сюда  не  попали  страницы  из  другой  книги...
 Я  думал  об  этом,  когда  пришел  Климов.
 —  На  негативе  проявляются  первые  лица,  —  сказал  он  зна¬
чительно.  Видимо,  сказывалось  общение  с  Халецким.
 —  Что  же  это  за  лица?
 —  Юрка  Прокудин.  Гультепа,  хулиганье...
 СЛЕДОВАТЕЛЮ
 СЛУЖЕБНАЯ  ЗАПИСКА
 Докладываю,  что  житель  поселка  Солнечный  Гай  —  Проку¬
дин  Юрий  Иванович,  по  сообщению  односельчан,  продал  вчера
на  ялтинском  рынке  новые  заграничные  вещи:  светлого  цвета
пиджак  и  коричневую  спортивную  куртку.
 Прокудин  характеризуется  отрицательно:  прогуливает  работу,
пьет,  хулиганиг.По  непроверенным  данным,  может  иметь  оружие.
 Полагал  бы:  задержать  Прокудина  по  подозрению  в  убий¬
стве.
 Инспектор  Климов
 4  сентября
 151

Лист  дела  6
 «Без  умения  строить  версии,  то  есть  способности  воспроиз¬
водить  точные  картины  уже  минувших  событий  из  осколков
фактов,  нет  следователя,  поскольку  следователь  должен  быть
сподобен  этому  искусству  от  природы.  Следователю  нужна  высо¬
кая  требовательность  в  отборе  материала,  трезвая  критичность  в
его  оценке  и  свобоцное  пространственное  воображение».  Это  я
записал  много  лет  назад  на  лекции  профессора  криминалистики
Адамовича.  Тогда  я  относился  к  себе  гораздо  строже,  чем  сей¬
час,  и,  естественно,  не  сомневался,  что  я  «сподобен  от  природы».
 Но,  видимо,  как  следователя  меня  сейчас  все-таки  нет.  Ника¬
ких  версий  у  меня  нет.  Как  сказала  бы  моя  жена  —  гиперфунк¬
ция  требовательности  и  полное  отсутствие  «свободного  простран¬
ственного  воображени  я  ».
 Просто  я  запомнил,  что  убитый  был  в  одной  рубашке,  без
пиджака.  И  одет  только  в  импортные  вещи.  И  еще  —  неизвест¬
ный  мне  Юрий  Иванович  Прокудин  продавал  заграничный  пид¬
жак  и  куртку.
 А  потом  подкинули  анонимку.  Подкинули  буквально  —  в  ка¬
бинет  через  окно,  когда  я  вышел  на  пару  минут.  На  полу  лежал
грязный  конверт  без  марки  с  надписью:
 СЛЕДОВАТЕЛЮ
 Вы  не  там  ищити!  Хочу  вам  помочь.  Федька  Асташев  поза¬
вчера  в  павилъени  в  месте  пили  с  парнем,  у  парня  денег  куча.
Потом  на  шосе  обое  пошли  Федька  его  и  обчистил.  Денежки
с  Нонкой  в  Коктебле  прогуляит?  Фамилие  свое  не  пишу,  узна¬
ет  —  убьет  Федька.
 Лист  дела  7
 Шелестел  в  листьях  дождь,  остро  пахло  осенними  цветами
и  перезрелыми  дынями.  Против  моего  окна,  на  скамейке  под  ста¬
рой  раскидистой  акацией,  растворяясь  в  дымных  сиреневых
сумерках,  сидели  две  девушки  и  парень.  Девушки  взволнованно
хихикали,  а  парень  снисходительно  предлагал:  «Чего  хотите,  то
и  сыграю!»
 Я  стоял  у  окна,  положив  подбородок  на  ржавую  перекла¬
дину  решетки,  думал  о  Наташе,  о  себе,  смотрел  на  ребят  и  остро
завидовал  им.  Одна  из  девушек  заметила  меня  и  толкнула  по¬
другу  в  бок:
 —  Гляди,  вон  в  окне  арестант  за  решеткой!
 Та  засмеялась;
 152

—  Скажешь  тоже!  Это  какой-то  начальник  из  города.  Сама
видела,  как  он  утром  на  черной  «Волге»  приехал.
 Я  отошел  от  окна,  а  они  сразу  забыли  обо  мне,  потому  что
парень  заиграл  на  гитаре  и  запел  теплым  голосом:
 Стоит  камень  в  степи,
 Под  него  вода  течет,
 А  на  камне  написано  слово:
 Кто  налево  пойдет  —  ничего  не  найдет,
 Кто  направо  пойдет  —  никуда  не  придет,
А  кто  прямо  пойдет  —  ни  за  грош  пропадет...
 Да-а,  неплохая  перспектива.  Юрий  Иванович  Прокудин,  кото¬
рый  торгует  на  рынке  заграничными  пиджаками  и  которого
Климов  до  сих  пор  не  может  разыскать,  Федька  Асташев,  ко¬
торый  «пил  в  павильени  в  месте  с  парнем»  и  за  которым  уже
поехал  участковый.  И  бухгалтерские  документы  треста  «Крым-
спецстрой»,  разбросанные  на  месте  убийства.  Кто  же  писал  ано¬
нимку?  Помочь  хотел  или  сбить  с  толку?  Или  просто  кляузник,
анонимщик-профессионал?  Ой.  не  люблю  я  анонимки,  не  люб¬
лю.  Но,  может  быть,  все-таки  это  след?
 А  гитара  звенела  за  окном:
 Перед  камнем  стоят
 Без  коней  и  без  мечей
 И  решают:  идти  иль  не  надо...
 ВЕСЬМА  СРОЧНО
 СЛУЖЕБНАЯ  ОРИЕНТИРОВКА
 Всем  городским  и  районным  органам  внутренних  дел  об¬
ласти.
 ...4  сентября  в  8  час.  5  минут  на  тридцать  восьмом  километ¬
ре  шоссе  Ялта  —  Карадаг  обнаружен  труп  неизвестного  муж¬
чины  с  тремя  огнестрельными  ранениями  головы.
 Приметы  убитого:  возраст  28—30  лет,  рост  181  см.  телосло¬
жение  среднее,  волосы  темно-русые,  волнистые,  густые.  Одежда
импортная:  рубашка  и  брюки  серого  цвета,  полуботинки  черные,
остроносые,  золотые  часы  «Докса».
 К  месту  происшествия  потерпевший  и  убийца  прибыли,  по-
видимому,  на  автомашине,  судя  по  следам  протекторов  —  «Вол¬
ге».  Убийство  совершено  из  пистолета  ТТ.
 Используя  перечисленные  данные  и  прилагаемую  фотогра¬
фию  убитого,  примите  все  меры  к  срочному  установлению  его
личности.  Организуйте  поиск  преступника,  в  частности,  активи¬
зируйте  выявление  лиц,  имеющих  огнестрельное  оружие...
 153

Лист  дела  8
 Асташева  привели  около  девяти  часов  вечера.  Это  был  пер¬
вый  допрос  по  делу.  И  когда  я  услышал  шаги  в  коридоре  —  его
и  участкового,  —  я  быстро  перекрестил  пальцы  на  правой  руке,
закрыл  глаза  и  загадал:  «Если  у  Асташева  морда  противная,
то  все  кончится  хорошо,  дело  быстро  раскрутим.  А  если...»  Дверь
заскрипела,  я  зыркнул  на  Асташева  —  морда  у  него  была  вели¬
колепная.  И  ужасно  злая.
 Я  еще  пытался  обмануть  себя  —  лицо,  мол,  грубое,  дикое
очень.  Потом  присмотрелся  —  чего  там:  хорошее,  четкое,  толь¬
ко  очень  рассерженное  лицо.
 Он  вошел  и  вместо  «здрасте»  сказал:
 —  Чего  пристаете?  Я,  начальник,  завязал.  Все.  И  навсегда...
 ПРОТОКОЛ  ДОПРОСА
 Я,  следователь,  4  сентября,  в  21  час  10  мин.  допросил  Аста¬
шева  Федора  Ивановича.
 ...Вопрос.  Почему  вы  не  были  на  работе  третьего  и  четвер¬
того  сентября?
 Ответ.  Третьего  —  это  мой  выходной  день,  а  потом  у  меня
был  отгул.
 Вопрос.  Как  вы  провели  день  второго  сентября?
 Ответ.  До  пяти  я  работал.  Потом  дома  пообедал,  переодел¬
ся  и  пошел  на  танцы  в  клуб.  Часов  в  двенадцать  вернулся  до¬
мой  и  лег  спать.
 Вопрос.  Выпивали  ли  вы  в  этот  день?
 Ответ.  Да,  немного.
 Вопрос.  Точнее:  когда,  где,  сколько,  с  кем,  на  чей  счет?
 Ответ.  Часов  в  семь  вечера,  в  «Голубом  Дунае».  Выпили  мы
с  приятелем  из  Симферополя  бутылку  водки  и  две  кружки  пива.
Он  и  платил.
 Вопрос.  Кто  он,  ваш  приятель?
 Ответ.  Рожков  Константин,  из  геологической  партии...
 ...—  Опишите  его  подробней,  —  сказал  я  Асташеву.  Видно
было,  как  он  весь  сосредоточился,  собрался.  Говорил  медленно,
осторожно,  будто  сначала  взвешивал  слова  на  языке.
 —  Выше  среднего  роста.  Серый  костюм  у  него.  Рубашка,  ру¬
башка...  не  обратил  внимания.  Туфли,  по-моему,  коричневые.
А  может  быть,  и  черные.  Я  точно  не  помню.
 —  Деньги  и  часы  у  него  были?
 —  Были  деньги,  рублей  двести,  а  то  и  больше.  Часы,  по-мо¬
ему,  золотые.
 Мы  помолчали.  Потом  я  спросил:
 —  Вы  уже  были  судимы,  Асташев?
 Он  зло  посмотрел  на  меня  и  сказал:
 —  Был,  ну  и  что?
 154

—  Нет,  ничего.  Я  просто  поинтересовался.
 —  А  вы  не  поинтересовались,  что  я  сейчас  лучше  всех  в
совхозе  работаю?
 —  Еще  поинтересуюсь.  Скажите-ка,  а  где  сейчас  Рожков?
 —  Не  знаю.  Костя  мне  говорил,  что  поедет  в  Симферополь.
Когда  я  утром  уходил  из  дома,  он  еще  спал.
 —  А  вы  очень  спешили?
 —  Да,  спешил.
 —  Позвольте  узнать,  куда?  —  быстро  спросил  я.
 —  В  Коктебель,  —  так  же  быстро  ответил  Асташев.
 —  Что  вы  там  делали?
 Асташев  сбросил  темп  разговора,  подумал.
 —  Со  знакомой  встречался.  А  что,  нельзя?
 —  Можно,  даже  нужно,  —  сказал  я  невозмутимо.  —  Имя,
фамилия  вашей  знакомой?
 —  Это  неважно.
 Вот  тут  притормозил  я.  Посидели,  помолчали,  потом  я  спо¬
койно  сказал:
 —  Вы  уж  мне  отвечайте  на  вопросы-то,  гражданин  Асташев.
Разговор  у  нас  серьезный.  А  Нонна,  вас  не  осудит  за  то,  что
говорили  о  ней.
 Асташев  этого  никак  не  ожидал.  Лицо  у  него  стало  расте¬
рянное,  беззащитное:
 —  А  откуда  вы  знаете?..
 —  Как  видите,  знаю.
 —  Хорошо.  Конькова  Нонна.  Вечером  мы  ходили  на  танцы
в  Литфонд,  а  потом  еще  погуляли.
 —  Когда  вы  расстались?
 —  В  общем...  мы  до  утра  гуляли.  В  семь  она  на  работу  по¬
бежала,  а  я  пошел  к  морю,  хотел  поспать  на  пляже.  Часа  в  три
пришла  Нонна,  мы  пообедали,  позагорали,  а  потом  она  прово¬
дила  меня  до  шоссе,  и  я  уехал  домой.
 —  У  вас  деньги  есть?
 —  Где?  —  сказал  он  удивленно.
 Я  хмыкнул:
 —  Вам  виднее,  где  могут  быть  ваши  деньги.
 —  Ну,  при  себе  у  меня  копеек  тридцать...  —  неуверенно  за¬
явил  Асташев.
 —  А  остальные?
 —  Остальные  я  в  Коктебеле  истратил.
 —  Сколько  же  вы  истратили?
 —  Рубля  три  примерно.  Больше  у  меня  не  было.
 —  Вы  в  Коктебеле  выпивали?
 —  Что  вы!  Я  при  Нонне  в  рот  не  беру,  она  этого  не  при¬
знает...
 ...Вопрос.  Что  вам  известно  про  убийство  на  шоссе?
 Ответ.  Про  этот  случай  я  от  людей  слышал.  Даже  беспо¬
коюсь:  не  Костю  ли  убили?
 Вопрос.  Почему  вы  так  думаете?
 155

Ответ,  Да  я  ничего  не  думаю,  просто  опасаюсь.
 Вопрос.  Вам  предъявляется  фотография  убитого.  Не  Рож¬
ков  ли  это?
 Ответ.  Нет.  Я  этого  человека  впервые  вижу.
 Вопрос.  Есть  ли  у  вас  в  поселке  враги?
 Ответ.  Враги?!  По-моему,  нет.  Не  должно  быть:  я  вроде
бы  никого  не  обижал,  а  меня  самого  не  оченъ-то  тронешь.
 Протокол  допроса  мною  прочитан,  записано  с  моих  слов  пра¬
вильно.  Асташев
 Допросил  следователь
 Я  сказал  ему:
 —  Если  вы,  Асташев,  действительно  не  имеете  отношения
к  убийству  на  шоссе,  почему  вы  так  напряженно  держитесь?
 —  Ха!  У  вас  тут  не  цирк  небось,  веселиться  нечего...
 Лист  дела  9
 Когда  Асташев  вышел  из  комнаты,  участковый  Городнян-
ский,  молодой,  толстощекий,  старательный,  протянул  мне  испи¬
санный  лист.  Я  пробежал  его  глазами  и  разозлился:
 —  Что  же  вы,  сержант,  до  сих  пор  молчали?
 —  Та  вы  же  заняты  разговором  были!
 —  Неужели  вы  не  соображаете,  что  это  очень  важно?
 —  Та  допрос  же!
 —  Ладно,  —  махнул  я  рукой.  —  Поезжайте  за  этим  парнем...
 СЛЕДОВАТЕЛЮ
 РАПОРТ
 По  Вашему  поручению  произвел  проверку.  Установил,  что  за
последние  три  дня  в  нашем  районе  было  одно  происшествие:
 Позавчера,  2  сентября,  шофер  Нигматуллин  из  треста  «Крым-
спецстрой»  ехал  в  Судак  и  на  повороте  у  сорок  третьего  кило¬
метра  увидел  в  зеркало,  как  из  кузова  его  машины,  где  он  вез
инструменты  и  бухгалтерию,  выпрыгнул  человек.  Шофер  оста¬
новил  машину  и  догнал  его.  Оказался  —  Дахно  Михаил  из  Сол¬
нечного  Гая,  сказал,  что  в  кузов  залез  просто  так,  доехать.  Ниг¬
матуллин  заметил,  что  пиджак  у  Дахно  был  вымазан  в  крови.
 Дахно  —  тунеядец,  собутыльник  Прокудина  Юрия.  Мною
дважды  предупреждался,  чтобы  шел  работать.
 Участковый  инспектор  старший
сержант  Городнянский
 ...Это  уже  на  что-то  похоже.  До  сообщения  участкового  я
никак  не  мог  составить  хоть  какую-нибудь,  пускай  рваную,  це¬
156

почку:  похожий  на  иностранца  убитый  парень,  бухгалтерские
документы  треста  «Крымспецстрой»,  пьяница  Прокудин,  продаю¬
щий  на  рынке  заграничные  вещи.  А  теперь  появился  Дахно  в
перепачканном  кровью  пиджаке,  приятель  Прокудина.
 Климов  привел  Прокудина  в  половине  двенадцатого  ночи.
 Лист  дела  10
 Вид  у  Прокудина  был  какой-то  неуверенно-залихватский:  эх¬
ма,  давай  вали,  где  наша  не  пропадала!  Плевать  —  совесть  чи¬
ста,  бояться  нечего!  И  говорил  он  быстро-быстро  и  все  время
шарил  глазами  по  стенам,  смотрел  в  забрызганное  дождем  окно,
и  я  никак  не  мог  поймать  его  взгляд.  Ну  никак!  От  этого  я
злился  и  старался  говорить  еще  медленнее  и  спокойнее.  И  все
время  хотелось  забросить  в  разрез  между  двумя  нейтральными
вопросами  (как  говорится,  «не  для  протокола»):  «Вещички-то
убитого  парня  загнал?  А?»
 Но  идет  допрос.  Наводящие  вопросы  задавать  нельзя.  А  этот—
уж  совсем  провокационный.  Да  и  не  умею  я  давить  на  под¬
следственных  Хотя  это  иногда,  наверное,  надо?..  Не  умею  я  и
не  люблю.  И  все.  А  он  спокойно  врет  тебе  в  глаза...
 ПРОТОКОЛ  ДОПРОСА
 Я,  следователь,  4  сентября  допросил  Прокудина  Юрия  Ива¬
новича  в  качестве  подозреваемого.
 ...Вопрос.  Что  вам  известно  об  убийстве  на  шоссе,  около  по¬
селка?
 Ответ.  Об  убийстве?  Ничего  не  известно,  первый  раз  от  вас
слышу.
 Вопрос.  Но  ведь  это  общеизвестный  факт?
 Ответ.  Возможно.  Но  я  ни  с  кем  не  виделся.  Только  к  дому
подъехал,  слез  с  велосипеда,  а  меня  уже  оперативник  встречает.
«Пойдем,  —  говорит,  —  к  следователю,  на  допрос».
 Вопрос.  В  каких  отношениях  вы  находитесь  с  Михаилом
Дахно  и  встречались  ли  с  ним  с  позавчерашнего  дня?
 Ответ.  Ни  в  каких.  Знаю,  что  живет  такой  в  поселке,  а  дел
у  меня  с  ним  нету.  Не  встречался  я  с  ним.
 Вопрос,  По  официальным  сведениям,  вы  часто  встречаетесь
с  Дахно,  вместе  выпиваете.  Почему  вы  скрываете  это?
 Ответ.  По  злобе  на  меня  наговаривают.  Ни  с  кем  я  не  выпи¬
ваю.  Я  —  сам  по  себе.  Нечего  мне  скрывать,  я  весь  на  виду...
 Я  отложил  ручку  и  снова  постарался  поймать  его  взгляд.
Но  Прокудин  смотрел  в  угол,  будто  его  больше  всего  интере¬
совало,  заест  ли  паук  насмерть  тонко  звеневшую  в  паутине  муху.
 Монотонным  голосом  я  спокойно  сказал  Прокудину:
 157

—  Следствие  располагает  данными  о  том,  что  вчера  вы  были
на  ялтинском  рынке  и  продавали  там  кое-какие  вещи.  Расска¬
жите  об  этом.
 Не  отрывая  глаз  от  паука,  Прокудин  ответил:
 —  Я  уже  сказал,  где  я  вчера  был.  А  в  Ялте  я  не  был,  и
продавать  мне  там  нечего  было.  Нет  у  меня  ничего  для  про¬
дажи.
 Я  кивнул  и  с  упорством  трактора  повторил:
 —  Напоминаю  вам  о  том,  что  следствию  надо  показывать
правду.
 Он  сразу  же  согласился:
 —  Я  и  говорю,  что  был  на  полевом  стане.  Не  торговал  я  на
рынке.  Так  можете  и  записать.
 Я  записал.  Помолчали  немного,  и  мне  стало  казаться,  что
это  звенит  не  муха,  а  тишина.
 —  Скажите,  Прокудин,  есть  ли  у  вас  оружие?
 —  Есть.  Ружье-централка.  Нож-секач  для  рыбы.  Все.
 —  А  нарезное  оружие?  Пистолет,  например?
 Он  усмехнулся  и  в  первый  раз  быстро,  прострелом,  взглянул
па  меня:
 —  Нет.  Был  когда-то  пугач  немецкий,  «вальтер»,  что  ли.
Но  я  его  давно  выбросил.  Мне  лишних  приключений  не  надо.
 Я  повернул  на  сто  восемьдесят  градусов  и  «поехал»  назад:
 —  Расскажите  снова,  где  вы  были  и  чем  занимались  со  вто¬
рого  до  четвертого  сентября?
 —  Второго,  то  есть  позавчера,  я  весь  день  был  на  седьмом
полевом  стане  —  ладил  столовую  для  рабочих.  Там  и  ночевал.
Это  видел  тракторист  Тоценко  Василий,  и  он  может  подтвердить.
Утром  третьего  числа  я  на  велосипеде  уехал  к  девятому  вагон¬
чику  —  это  самый  дальний  наш  стан  —  чинил  там  стенки  и
крыльцо.  Там  же  обедал  и  ночевал.  Сегодня  продолжал  там  ра¬
ботать  п  в  поселок  приехал  часа  полтора  назад.
 —  Кто  может  подтвердить  ваше  пребывание  в  девятом  ва¬
гончике?
 —  Сегодня  там  был  наш  бригадир  Тришин,  он  принимал
мою  работу.
 —  А  вчера?
 —  Вчера  гам  никого  не  было,  ведь  стан  отдаленный,  а  ра¬
бот  никаких  пока  не  ведется.
 —  Где  же  вы  обедали  вчера  и  сегодня?
 —  С  собой  были  помидоры  и  хлеб.  А  вода  там  есть...
 Лист  дела  11
 Не  спеша,  лениво  истекала  ночь,  как  смола  из  перевернутой
бочки,  звенели  на  жестяном  карнизе  окна  дождевые  капли,
тусклым  пятном  маячила  над  головой  мутная  лампа.  Я  смотрел
в  лицо  Прокудину,  а  он  уставился  в  пол  и  уже  не  хорохорился...
 Когда  перелистываешь  уголовное  дело,  возникает  ощущение,
 158

будто  без  спросу  открыл  дверь  в  чужой  дом.  В  дом,  где  посели¬
лось  горе.  И  много  людей,  которых  это  горе  свело  вместе.  Одни
люди  это  горе  сотворили,  другие  —  претерпели,  третьи  его  уви¬
дели.  И  хотя  вся  моя  работа  связана  с  человеческим  горем,  я
никогда  не  видел  в  уголовных  делах  таких  уместных  слов,  как
добрый  или  злой  человек.  Нет  таких  процессуальных  фигур.
Есть  обвиняемые,  потерпевшие,  свидетели.  И  еще  есть  подозре¬
ваемые.
 Вот  если  сто  раз  повторить  какое-нибудь  слово,  оно  потеряет
форму,  смысл,  расплавится,  как  воск  в  ладонях.  А  с  этим  сло¬
вом  —  «подозреваемый»  —  беда.  Я  часто  пользуюсь  им,  но  по¬
чему-то  оно  не  деформируется  от  этого,  не  теряет  своей  жест¬
кости  и  злобности.  Когда  мне  приходится  говорить  кому-то:  «Вы
являетесь  подозреваемым  по  делу...»  —  я  боюсь,  чтобы  он  не
заметил,  как  я  внутренне  вздрагиваю.
 Ну,  с  обвиняемым  —  понятно.  Этому  уже  наступили  на  жало.
А  если  подозреваемый  подозревается  напрасно?  Тяжело,  против¬
но  подозревать.  Даже  подонка...
 Прокудин  врет  все.  Или  почти  все.  Он  отрицает  даже  обще¬
известные  факты.  С  ним  надо  разобраться  глубже.
 САНКЦИОНИРУЮ
 Прокурор  Верхне-Крымского  района
Крымской  области
 ПОСТАНОВЛЕНИЕ
 о  производстве  обыска
 Я,  следователь,  рассмотрев  материалы  уголовного  дела
№  4212,  нашел:
 Житель  поселка  Солнечный  Гай  —  Прокудин  Ю.  И.  —  3  сен¬
тября  продал  на  рынке  новую  одежду  импортного  производства,
которой  у  него  ранее  не  было  —  пиджак  и  куртку.
 Из  протокола  осмотра  места  происшествия  усматривается,  что
у  погибшего,  одетого  в  новые  заграничные  вещи,  отсутствует
пиджак.
 Указанное  обстоятельство,  с  учетом  крайне  отрицательной
характеристики  личности  Прокудина,  дает  основания  для  подо¬
зрения  его  в  причастности  к  убийству  на  шоссе.
 Принимая  во  внимание,  что  в  квартире  Прокудина  могут  на¬
ходиться  предметы,  имеющие  значение  вещественных  доказа¬
тельств  по  делу,
 постановил:
 Произвести  обыск  в  квартире  гр-на  Прокудина  Юрия  Ивано¬
вича,  проживающего  по  адресу:  поселок  Солнечный  Гай,  дом  41.
 Следователь
 159

...Если  бы  у  Прокудина  нашли  какие-то  вещи  убитого,  это
могло  бы  пролить  свет  на  многие  обстоятельства...
 Лист  дела  12
 Участковый  Городнянский  пошел  к  Прокудину  домой  —  де¬
лать  обыск.
 За  окном  давно  замолкла  гитара,  из  дежурки  приглушенно
доносились  голоса  милиционеров,  неразборчивые  слова,  бесфор¬
менные,  неузнаваемые.  Я  сидел,  откинувшись  на  стуле,  прикрыв
глаза,  и  пытался  построить  какую-то  схему.  Но  все  рассыпа¬
лось,  сочилось  между  пальцами,  как  белый  речной  песок.  Все  это
похоже  на  домики,  которые  дети  строят  поутру  в  песочнице.
К  обеду  домики  рассыпаются.
 Прокудин  ведет  себя  непонятно.  И  приятель  его,  Дахно,  ви¬
димо,  тот  еще  гусь.  Но  какая  может  быть  связь  между  ними  и
убитым?  Завтра  Наташа  улетит.  В  два  часа  дня...  А  может,  по¬
гибший  все-таки  иностранец?  Возможно,  возможно.  Но  там  была
машина.  Его  машина?  Или  чья?  Катал  он  их,  что  ли?  Да  нет,
ерунда  все  это.  А  может  быть,  он  остановился  на  обочине,  эти
деятели  подошли  и  ограбили,  а  потом  убили?  Вряд  ли,  чепуха.
Хорошо  бы  позвонить  сейчас  Наташе.  Спит  уже.  Говорить  не
захочет.  Ладно,  поеду  завтра,  провожу,  постараюсь  объяснить.
 Отворилась  дверь,  и  вошел  Климов.  Ему  было  неудобно  уйти
сейчас  домой  и  очень  хотелось  спать,  а  по  набрякшему  лицу
с  мешками  под  глазами  было  видно,  что  он  чертовски  устал
и  вообще  эта  петрушка  ему  совсем  ни  к  чему.  Я  искренне  сочув¬
ствовал  Климову  —  в  этом  тихом  месте  сроду  не  бывало  пре¬
ступлений  тяжелее,  чем  пьяная  потасовка  двух  подгулявших
курортников.
 Я  хотел  ему  сказать,  чтобы  он  шел  домой,  но  Климов  опе¬
редил  меня:
 —  Совсем  замаялись?
 —  Ничего,  я  привычный.
 —  Давно  такого  не  бывало.  Отвыкли  мы  здесь  от  такого.
А  борцы  мои  по  молодости  и  вовсе  не  слыхивали.
 —  Какие  борцы?
 —  Да  работнички  мои.  Они  же  все  время  борются:  первую
половину  дня  —  с  аппетитом,  а  вторую  —  со  сном.  —  И,  до¬
вольный  своей  шуткой,  Климов  засмеялся,  тяжело  колыша  жи¬
вотом.  Потом,  посерьезнев,  грустно  сказал:  —  Вот  только  с
пьяницами  плохо.  Никак  мы  это  родимое  пятно  не  выведем.
Я  слыхал,  что  в  Москве  указ  против  них  готовят.  Как  там  у  вас,
ничего  об  этом  не  слышно?
 По  коридору  затопали  шаги,  и  в  комнату  ввалился  Дахно,
за  ним  вошел  Городнянский.
 Климов  сказал:
 —  Вот  он.  Полюбуйтесь  на  него,  пьяница  проклятущий,  без-
 160

дельник!  Ты  у  меня,  Дахно,  отгулял  свое!  Все!  Отпелись  твои
песенки!  Вот  разберутся  с  тобой  сейчас  —  или  в  тюрьму  отсюда
пойдешь,  или  работать.  Другой  дороги  у  тебя  нету!
 Лицо  у  Дахно  было  острое,  наглое  и  испуганное.  Косясь  на
меня,  он  одним  духом,  на  высокой  ноте,  заблажил:
 —  За  все  оскорбления  за  ваши,  дорогой  начальник  синих
шинелей,  я  на  вас  не  жалуюсь  в  высшие  органы  только  потому,
что  люблю  вас  больше  папы  родного,  поскольку  я  с  детства
круглый  сирота!
 —  Нахал  ты  и  пьяница,  а  не  сирота!  —  крикнул  Климов.  —
Давно  пора  самому  детей  кормить  на  свои  трудовые  денежки,
а  не  захребетничать!
 В  их  перебранке  было  что-то  домашнее,  семейное,  и  я  видел,
что  Климов  искренне  переживает  из-за  того,  что  Дахно  бездель¬
ник  и  пьянчуга,  что  так  и  не  сумел  он  заставить  Дахно  идти  ра¬
ботать,  а  теперь  Дахно  может  попасть  в  тюрьму,  и  что  он  не
верит  в  его  причастность  к  убийству  на  шоссе.  Тогда  я  сказал
отчетливо  и  негромко:
 —  Расскажите,  Дахно,  откуда  на  вашем  пиджаке  кровь.
 Климов  сердито  сопел  и  от  волнения  все  время  расстегивал
и  опять  застегивал  пуговицы  пиджака.  Дахно  торжественно  под¬
нял  перевязанную  грязным  бинтом  ладонь  и  сказал  голосом  тра¬
гическим,  но  нежным:
 —  Из  руки.  Из  моей  руки  эта  кровь...
 —  Точнее?
 Дахно  воздел  другую  руку  и  на  мгновенье  замер,  а  затем
бросил  их  вниз,  как  дирижер  в  заключительном  пассаже.  Огром¬
ный,  остро  выпирающий  кадык  прыгнул  на  худой  грязной  шее.
 —  Точнее  некуда,  —  сказал  он  с  искренней  жалостью  к  се¬
бе.  —  На  грузовике  руку  поранил.  О  грубый  железный  засов
на  борту.  В  момент  перелезания  через  вышеуказанный  борт  в
кузов.  Во  время  движения  вышеупомянутого  грузовика  по  шоссе.
И  брызнула  кровушка  на  мой  красивый  пинжачок,
 —  Вышеуказанного  перелезания...  —  пробормотал  я.  —  А  по¬
чему  на  ходу?
 Дахно  повернулся  ко  мне,  скривил  губы:
 —  Ас  кем,  простите,  имею  честь?..
 —  Ты  отвечай,  когда  спрашивают,  —  сказал  грозно  Кли¬
мов.  —  Небось  не  в  гостях  расселся.  Объясняй  по-человечески!
 —  Объясняю,  —  сказал  Дахно  высокомерно.  —  Не  имею
обыкновения  отвлекать  от  работы  водителей  попутного  транс¬
порта.  Пользую  их  без  отрыва,  так  сказать,  от  производства.
 —  Вон  что...  —  Ия  пододвинул  к  себе  лист  бумаги.  —  Как
вы  думаете,  Дахно,  зачем  я  вас  об  этом  спрашиваю?
 —  А  я  об  этом  не  думаю,  —  быстро  сказал  Дахно.  —  Не  бы¬
ло  такого  указания.
 Признаться,  манера  Дахно  вести  себя  и  смешила  и  злила
меня.
 —  Тогда  считайте,  что  указание  есть.  Думайте!  —  сказал
я  ему.
 П  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 161

Дахно  сдвинул  выгоревшие  брови,  собрал  морщинки  на  узком
загорелом  лбу,  прищурил  глаза  и  открыл  рот  —  изобразил  пол¬
ную  сосредоточенность.  Помолчав  немного,  вдруг  выкрикнул:
 —  А-а-а!
 —  Ну?!  —  подался  к  нему  Климов.
 —  Па-а-нятия  не  имею,  —  ухмыльнулся  донельзя  довольный
Дахно.
 —  Что  ж  ты  врешь!  —  взорвался  Климов.  —  Весь  поселок
об  этом  говорит!
 Дахно  пожал  плечами,  сокрушенно  покачал  головой:
 —  Делать  им  нечего...
 —  Это  им-то  нечего  делать,  —  сквозь  зубы  сказал  я,  ощу¬
щая  прилив  недостойных  чувств.  —  Это  им-то  нечего  делать?
А  ну-ка  снимайте  пиджак!
 У  Дахно  округлились  глаза,  он  быстро  вскочил  и  закричал
визгливо:
 —  Не  имеете  права!  Телесные  наказания  запрещены!
 С  трудом  подавив  смех,  я  серьезно  сказал  ему:
 —  И  зря.  —  И,  помолчав,  добавил:  —  Мы  ваш  пиджак  на
экспертизу  пошлем.
 Дахно  сделал  вид,  будто  до  него  только  сейчас  дошло,  о  чем
речь.  Он  хитро  посмотрел  на  меня:
 —  Понял.  Это  вы  насчет  убийства  спрашиваете.  Так  вот  —
еслгГ  вы  думаете,  что  я  к  тому  убийству  причастен,  то  ошибае¬
тесь.  Моя  кровь  на  пиджаке,  можете  ее  проверить,  сами  убе¬
дитесь.  А  покойничка-то  я  и  в  глаза  не  видел...
 ПРОТОКОЛ
 допроса  Михаила  Дахно
 ...Вопрос.  Что  вам,  известно  об  убийстве  на  шоссе?
 Ответ.  Да,  наверное,  то  же  самое,  что  и  вам:  убили  пар¬
ня,  а  за  что  да  кто  —  неизвестно.  Болтают,  правда,  что  Аста¬
шева  Федьки  это  работа...
 Вопрос.  Кто  именно  это  говорит?
 Ответ.  Да  в  павильоне  кто-то  брякнул,  будто  Федька  споил
парня  и  ограбил  его  потом.  Только  навряд  ли  это.
 Вопрос.  Почему?
 Ответ.  Да  ведь  Асташев  позавчера  в  павильоне  рядом  со
мной  выпивал  со  своим  дружком,  из  Симферополя.  Когда  ж  ему
было  того  парня  спаивать?  Нет,  болтают  просто.  Может,  зуб  на
Федьку  кто  имеет,  вот  и  пустили  слух.  А  в  народе,  известно,
слух  держится  как  песок  на  вилах.
 Вопрос.  Расскажите  подробно,  где  вы  были  и  что  делали
позавчера,  второго  сентября?
 Ответ.  У  меня  в  дому  живут  курортники.  Первого  сентября
они  заплатили  мене  за  жилье  сорок  рублей.  Я  пошел  к  павиль¬
ону,  встретил  там  Юрку  Прокудина,  и  мы  с  ним  распили  бу¬
162

тылку  и  еще  по  две  кружки  пива.  Потом  еще  дочку  с  мамой
и  сколько-то  пива,  я  уже  не  помню...
 Я  удивился:
 —  Что  значит  «дочку  с  мамой»?
 Дахно  снисходительно  пояснил:
 —  Бутылку,  значит,  с  четвертинкой.  Платил  за  выпивку  я.
Потом  Прокудин  ушел,  а  я  выпивал  еще  с  другими  несколько
раз.  На  другой  день  я  спал  до  обеда,  потом  пришел  в  столовую,
сообразил  на  троих.  Опохмелился  и  решил  поехать  к  бригадиру
Тришину,  на  сорок  третий  километр,  —  он  обещал  меня  на  ра¬
боту  взять.  А  то  участковый  уже  раза  три  грозился  меня  за
тунеядство  оформить.  Хотя  я  всего  три  месяца  не  работаю.  Так
вот,  вышел  я  на  шоссе,  гляжу  —  грузовик  едет.  Дай,  думаю,
чем  пешком  пять  километров  чапать,  доеду.  Прыгнул  на  зад¬
ний  борт,  перевалился  в  кузов,  д£  неудачно  —  левую  руку  в
кровь  о  скобу  разбил.  Доехал  до  сорок  третьего  километра  —
там  подъем  крутой,  с  поворотом,  машины  медленно  идут,  —
выпрыгнул  из  машины.  А  шофер  вдруг  остановился  и  бегом  за
мной.  «Зачем,  —  говорит,  —  в  машину  лазил?»  В  общем,  запихал
он  меня  в  кабину  и  в  отделение  отвез.  Пока  суд  да  дело,  заснул
я  там,  на  лавке  прямо.  А  наутро,  третьего,  значит,  оштрафовали
меня  и  выпустили.  Вернулся  я  домой,  выпил  с  горя  бутылку  и
снова  весь  день  спал.
 —  А  вечер?
 —  Вечером  я  к  Юрке  Прокудину  зашел.  Он  как  раз  с  Ялты
приехал.  Большой  человек  —.  при  деньгах  был.  Он  чего-то,
говорил,  на  базаре  продал.  Мы  с  ним,  конечно,  понемногу  вы¬
пили  и  тихо-мирно  разошлись  по  домам.
 Я  остановил  Дахно:
 —  Вы  это  точно  помните?
 —  Точно.  Выпили-то  красного,  да  и  того  по  полбутылки...
 ...Вопрос.  А  что  Прокудин  продал  в  Ялте?
 Ответ.  Не  знаю.  Он  только  сказал,  что  был  на  барахолке,
а  чем  торговал  —  не  говорил.
 Вопрос.  Есть  ли  у  вас  оружие?
 Ответ.  Нет,  и  не  было  никогда.  Удочек  штук  пять  да  са¬
чок  —  это  держу,  а  оружие  мне  ни  к  чему.  Я  человек  мирный...
 Я  отодвинул  протокол  допроса:
 —  Ну  то  ж,  мы  это  все  проверим...
 —  Тогда  я  пойду  пока?  —  оживился  Дахно.
 —  Не  стоит,  —  ласково  сказал  я.  —  Пока  воздержитесь...
Вот  такие  пироги.  А  Прокудин  утверждает,  что  он  ни  с  кем
не  выпивал  и  с  Дахно  почти  незнаком.
 11* 	163

Лист  дела  13
 Я  отправил  Дахно  на  судебно-медицинскую  экспертизу.  Необ¬
ходимо  было,  во-первых,  выяснить  группу  крови  на  его  пиджаке
и  сравнить  с  группой  крови  убитого.  Во-вторых,  хотя  бы  прибли¬
зительно  установить  время,  когда  он  порезал  ладонь.
 Конечно,  не  скажу,  чтобы  этот  Дахно  вызвал  во  мне  бурю
гражданского  негодования.  Не  было  бури  в  моей  душе.  Да  и
устал  я  уже  к  тому  времени  здорово.  Но  вот  чувство  досады
он  у  меня  вызвал,  это  точно.
 Меня  иногда  упрекают  в  нетерпимости,  но  я  считаю,  что  с
такими  барбосами  возиться  надо  поменьше.  И  никто  меня  в  этом
не  переубедит.  Вот  мы  боремся  с  преступностью.  Боремся  орга¬
низованно.  Причем  начинаем  борьбу  грамотно  —  с  изучения
причин,  порождающих  преступность.  Даже  институт  такой  спе¬
циальный  есть.
 А  вот  этому  Дахно  наплевать  и  на  институт,  и  на  всю  нашу
борьбу.  Он  сам,  может  быть,  не  совершил  еще  преступления.
Но  такие  ребята  —  прекрасная  среда  для  возникновения  пре¬
ступности.
 —  Ну-у  фрукт,  —  сказал  я  Климову.  —  Слушайте,  а  чего
вы  в  самом  деле  с  ним  тут  чикаетесь?  Он  же  форменный  туне¬
ядец!
 —  Оно  конечно,  —  согласился  Климов.  Потом  сказал  осто¬
рожно:  —  Глупый  он  еще...
 Я  удивленно  посмотрел  на  Климова.  А  он  продолжил:
 —  Двадцать  пять  лет  мужику,  а  все  с  пацанами  запруды
на  речке  ставит...
 —  Ну  и  что?
 —  Безобидный  он.  И  все  же  действительно  сирота,  —  тихо
сказал  Климов.
 —  Да  что  вы  такое  говорите,  Климов?  —  сказал  я  с  ис¬
кренним  недоумением.
 Климов  как-то  испуганно,  торопливо  стал  объяснять:
 —  Нет,  я  что?  Я  ничего...  Конечно,  они,  пьяницы,  это  самое,
родимые  пятна...  значит.  Позор...  Да-а...  Выводить  надо...  —
И,  помолчав  немного,  совсем  неожиданно  и  растерянно:  —  Роди¬
мые...  То-то  и  оно,  родимые,  ножиком  не  срежешь...
 —  Что-то  я  вас  не  пойму,  Климов.
 —  Мы  с  его  отцом  почти  до  Кенигсберга  дошли...  Я  вот  вер¬
нулся...
 Потом  приехал  Городнянский.  Он  вошел  со  свертком  в  ру¬
ках,  а  за  ним  в  косой  раме  дверного  проема  маячило  бледное
запавшее  лицо  Прокудина  на  фоне  красных  милицейских  око¬
лышей...
 164

ПРОТОКОЛ  ОБЫСКА
 пос.  Солнечный  Гай,  5  сентября.
Обыск  начат  в  0  час.  15  мин.,
окончен  в  2  час.  10  мин.
 Участковый  инспектор  Городнянский  на  основании  постанов¬
ления  следователя  от  4  сентября  о  производстве  обыска  у  гр-на
Прокудина  Ю.  И.,  в  присутствии  приглашенных  в  качестве  по¬
нятых  Николаева  М.  П.  и  Грибова  В.  С.,  произвел  обыск  в  квар¬
тире  Прокудина.
 При  обыске  обнаружено  и  изъято:
 1. 	Импортного  производства  свитер  новый,  синтетический,  бе¬
лый,  с  ярко-красным  прямоугольным  рисунком,  размер  52,  фир¬
мы  «Текса  де  люкс».
 2. 	Импортного  производства  брюки  новые,  дакроновые,  свет¬
ло-серого  цвета,  размер  52,  в  импортном  целлофановом  пакете.
 Других  вещей  импортного  производства,  а  также  каких-либо
предметов,  имеющих  значение  для  уголовного  дела,  н  е  обна¬
ружено.
 Жалоб  и  заявлений  при  обыске  не  поступило.
 Лист  дела  14
 Все,  больше  никаких  дел  сегодня  не  будет.  Прокудин  сказал,
что  разговаривать  со  мной  не  желает.  Теперь  надо  ждать  до
завтра.  То  есть  уже  до  сегодня,  до  утра.  Если  хоть  один  пере¬
мет  я  забросил  правильно,  то  ответы  на  мои  запросы  как  раз
придут  часов  через  десять.
 Спать  расхотелось.  Я  вышел  на  улицу  и,  запрокинув  голову,
подставил  лицо  под  струйки  дождя.  Нет,  дождь  все-таки  был
еще  летний.  Теплым  был  этот  ночной  дождь,  такие  идут  долго.
И  я  поймал  себя  на  мысли,  что  надеюсь  —  дождь  задержит  са¬
молет  и  я  смогу  по-хорошему  поговорить  с  Наташей.  Глупо.
Глупо  вообще  что-то  объяснять  словами.  Слова  почти  всегда  мало
стоят.  Цену  имеют  только  наши  поступки.
 Наташа  завтра  улетит,  а  я  буду  здесь.  Буду  шелушить  зерна
правды.  Красота!
 Я  вернулся  в  кабинет,  сел  за  стол  и  стал  с  самого  начала
читать  накопившиеся  за  долгий  сегодняшний  день  бумажки.
Было  три  часа  ночи.  А  потом  я  уснул,  внезапно,  как  будто  на
меня  накинули  сзади  черный  мешок.  Я  спал  сидя,  упершись
локтями  о  стол,  закинув  голову  назад.  Наташа  стояла  передо
мной  в  белом  халате,  смеялась  и  показывала  мне  большой  влаж¬
ный  букет  роз:
 —  Этим  цветам  восемь  лет,  ты  их  подарил  мне  на  свадьбу.
А  я  их  сохранила...
 165

Я  хотел  спросить,  как  она  ухитрилась  это  сделать,  но  не  мог
и  только  улыбался.  А  она  сказала;
 —  Когда  ты  спишь  за  столом,  ты  похож  на  статую  Коман¬
дора...  Командора...  ора...  ора...  ора...
 Я  проснулся.  Какая-то  женщина  кричала  в  коридоре:
 —  Пропустите  меня  к  вашему  начальнику!..
 ПРОТОКОЛ
допроса  Раисы  Колесовой
 ...По  существу  заданных  мне  вопросов  могу  показать  сле¬
дующее:
 Я  —  родная  сестра  Юрия  Прокудина.  Сегодня,  вернувшись
с  работы,  я  узнала,  что  у  нас  в  доме  был  обыск,  во  время  ко¬
торого  изъяли  мои  вещи,  вернее,  вещи  моего  мужа  —  Колесова
Алексея  Николаевича:  свитер  и  брюки.  Мне  разъяснили,  что
Юрия  подозревают  в  причастности  к  убийству  на  шоссе.  Я  счи¬
таю  это  невероятным,  так  как  Юрий  вообще  не  способен  на  та¬
кое  преступление.  Кроме  того,  он  вчера  рано  уехал  по  моей
просьбе  в  Ялту,  чтобы  продать  ненужные  нам  вещи  моего  му¬
жа  —  замшевую  куртку  и  пиджак.  Обе  эти  вещи  муж  приоб¬
рел  в  заграничной  командировке,  но  не  пользовался  ими,  так
как  они  оказались  ему  малы.  Кстати,  брюки,  изъятые  в  нашем
доме,  составляли  вместе  с  пиджаком  целый  костюм,  но  Алексей
решил  брюки  оставить,  поскольку  они  ему  нравятся.  Весь  день
Юрий  пробыл  в  Ялте  и  вечером  привез  мне  деньги.  Отлучался
он  ненадолго  и  вскоре  вернулся,  ночевал  дома.
 Юрий  це  очень  хорошо  ведет  себя:  выпивает,  недисциплини¬
рован  на  работе,  и  нас,  его  родных,  это  огорчает,  мы  все  де¬
лаем  для  того,  чтобы  он  исправился.  Но,  несмотря  на  свои  от¬
рицательные  качества,  он  в  глубине  души  хороший  парень  и
преступления  совершить  не  мог.  Поэтому  я.  прошу  отпустить  его
под  мое  поручительство,  а  также  возвратить  мои  вещи,  которые
наверняка  никакого  отношения  к  делу  не  имеют.
 Записано  собственноручно.  Колесова.
 Допрос  произвел  следователь.
 Натруженными,  усталыми  руками  с  большими  синими  узла¬
ми  вен  она  мучительно  мяла  край  платка  и  все  время  старалась
заглянуть  мне  в  глаза,  а  я  смотрел  в  угол,  как  это  делал  недав¬
но  Прокудин.  Потом  мягко  спросил:
 —  Раиса  Ивановна,  деньги,  которые  отдал  Юрий,  у  вас  с
собой?
 Она  растерянно  сказала:
 Нет.  —  Подумала,  помолчала:  —  Дома  они.
 —  А  сколько  он  вам  отдал?
 Колесова  стала  заливаться  тяжелой,  как  свинцовый  сурик,
краской,  долго  молчала,  потом,  опустив  глаза,  торопливо  про¬
говорила:
 166

— 	Двадцать  три  рубля.
 — 	Это  за  пиджак  и  замшевую  куртку?..
 Лист  дела  15
 Наталья  —  человек  удивительный.  И  самое  удивительное  в
ней,  что  она  никогда  не  врет.  А  ведь  это  очень,  очень  труд¬
но  —  говорить  всегда  только  правду.  Огромное  большинство  без¬
условно  честных  людей  достаточно  часто  вступает  с  правдой  в  на¬
пряженные  отношения.  И  для  этого  вовсе  не  обязательно  сотво¬
рять  ложь,  потому  что  правда  и  так  штука  очень  хрупкая.
Можно  промолчать,  можно  не  сделать  ударения  или  позабыть
всего  лишь  одну  деталь  —  и  правды  не  станет.
 Только  много  времени  спустя  я  понял,  как  трудно  жить  че¬
ловеку,  если  он  всегда  говорит  правду  —  начальству  и  детям,
друзьям  и  врагам.  И  меня  больше  не  смешило,  когда  Наталья
говорила  мне  строго,  если  я  просил  сказать  каким-то  докучли¬
вым  людям  по  телефону,  что  меня  нет  дома:
 .—  Не  учись  врать!  —  Это  мне,  старому  сыщику,  жизнь  кото¬
рого  проходит  в  узких  коридорах  лабиринта  лжи.
 И,  может  быть,  не  только  своей  работе,  где  я  сталкиваюсь
с  людьми  неожиданно,  как  с  вынырнувшим  из-за  угл$  ночным
прохожим,  где  я  должен  быстро  знакомиться  с  ними,  узнавать
в  них  добро  и  зло  и  сразу  принимать  решения,  —  я  обязан
сильно  развитым  чувством  правды.  Этим  все-таки  я  обязан  и
Наташиным  сентенциям.
 Как  всякое  чувство,  так  и  это,  шестое,  благоприобретенное
на  службе,  несовершенно.  Часто  оно  дает  пронзительный  сигнал:
«Ложь!»  Но  я  не  могу  сообразить,  зачем  эта  ложь,  в  чем  -она
и  где  правда.  Ведь  мне  нужна  правда.  И  только  правда!  А  я  си¬
жу  лишь  с  одной  стороны  стола...
 И  все-таки  именно  работа  убедила  меня  в  том,  что  бывает
ложь,  которую  нет  смысла  реставрировать  в  правду.  Никому  та¬
кая  правда  не  принесет  счастья,  не  даст  удовлетворения.  Тогда
я  говорю  своему  чувству:  «Заткнись,  тебя  не  спрашивали!»
 Так  я  и  сказал  ему,  когда  слушал  показания  Колесовой.
Потому  что  Прокудин  врал,  а  Колесова  не  хотела  говорить  прав¬
ды.  Не  давала  она  Прокудину  никаких  вещей  для  продажи.
Он  их  попросту  украл  у  сестры...
 ПРОТОКОЛ  ОЧНОЙ  СТАВКИ
 Л,  следователь,  усматривая  существенные  противоречия  в  по¬
казаниях  Прокудина  Ю.  И.  и  Колесовой  Р.  И.,  произвел  между
ними  очную  ставку.
 Общий  вопрос.  Каковы  отношения  между  вами?
 Прокудин.  Колесова  —  моя  сестра,  и  она  меня  очень  любит.
 167

Колесова»  Я  подтверждаю  показания  Прокудина.
 Вопрос  Колесовой.  Расскажите,  пожалуйста,  как  провел  день
третьего  сентября  ваш  брат,  Прокудин  Юрий?
 Колесова.  Он  поднялся  в  семь  утра.  Я  накормила  его  завт¬
раком,  дала  деньги  на  автобус,  и  он  поехал  в  Ялту,  чтобы  про¬
дать  вещи  моего  мужа  —  куртку  и  пиджак.
 Вернулся  он  вечером,  часов  в  шесть,  и  отдал  мне  деньги.
Из  этих  денег  я  ему  дала  десять  рублей.
 Вскоре  к  нам  зашел  его  приятель  —  Миша  Дахно,  и  они
вместе  ушли,  однако  ненадолго:  минут  через  сорок  Юрий  вер¬
нулся,  сказав  мне  мимоходом,  что  они  с  Мишей  выпили  бутыл¬
ку  вина.
 После  ужина  Юрий  лег  спать  и  до  самого  утра  из  дома  не
выходил.
 Вопрос  Прокудину.  Вы  слышали  показания  вашей  сестры?
Подтверждаете  ли  их?
 Прокудин  (после  длительной  паузы).  Выслушав  показания
своей  сестры,  я  должен  признать,  что  на  предыдущем  допросе
говорил  неправду.  Сегодня  утром  я,  как  и  все  жители  нашего
поселка,  узнал  о  происшествии  на  шоссе.  А  вчера  вечером  Дах¬
но  рассказал  мне,  как  его  накануне,  в  окровавленном  пиджаке,
поймал  шофер  на  сорок  третьем  километре.
 Так  как  люди  говорили,  что  тот  парень,  на  шоссе,  ограблен,
я  и  подумал,  что  в  первую  очередь  могут  заподозрить  меня.
 Почему?  Потому  что,  во-первых,  у  меня  с  милицией  отноше¬
ния  плохие,  я  у  них  вообще  на  подозрении.  Во-вторых,  дружок
мой  —  Мишка  Дахно  —  был  пойман  в  окровавленном  пиджаке
недалеко  от  того  места,  где  нашли  убитого.  И,  как  на  грех,  я
в  тот  же  день  мужские  вещи  в  Ялте  продаю.  На  месте  милиции
я  бы  первый  сам  себя  посадил.  Поэтому  я  и  врал  огулом,  на¬
деялся,  что  пронесет:  мол,  и  в  Ялте  я  не  был,  и  Дахно  не  знаю,
и  я  —  не  я.
 Но  поскольку  сестра  говорит  правду,  то  и  я  не  хочу  больше
обманывать  следствие.
 При  всем  том  заявляю  категорически:  к  убийству  я  ника¬
кого  отношения  не  имею,  убитого  никогда  не  знал  и  не  видел,
за  что  и  кем  он  убит  —  мне  неизвестно.
 Следователь.  Имеете  ли  вы  вопросы  друг  к  другу?
 Вопрос  Колесовой  к  Прокудину.  Скажи,  Юрий,  вот  здесь,  пе¬
ред  следователем,  когда  ты  станешь  человеком,  когда  возьмешь¬
ся  за  ум?
 Следователь.  Вопрос  отводится,  так  как  не  имеет  отношения
к  расследуемому  делу...
 ...Уголовное  дело  —  штука  строгая.  Следователь  не  вправе
заниматься  вопросами,  не  имеющими  прямого  отношения  к  делу.
Эти  вопросы  отводятся.  Но  ведь  из  жизни  их  не  отведешь,  эти
вопросы  проклятые!..
 168

Лист  дела  16
 Пытаться  найти  убийцу,  не  зная  даже  имени  убитого,  так  же
наивно,  как  прикурить  от  зажигалки,  заправленной  томатным
соком.
 Ведь  почти  никогда  не  бывает,  чтобы  один  человек  подошел
к  другому  и  убил  его  просто  так.  Что-то  важное,  очень  важное
происходило  до  этого,  и  только  потом  один*  был  убит.  Но  чтобы
узнать,  что  происходило,  надо  хотя  бы  выяснить,  кого  убили.
Кто  он  такой,  убитый?  Надо,  надо  узнать.  Иначе  дело  умрет
на  корню.
 А  ведь  прошло  больше  суток  после  убийства.  Уходит  самый
благоприятный  для  следствия  момент  розыска  —  «по  горячим
следам»,  момент,  который  мне  никогда  не  удастся  восстановить.
 Часов  в  девять  привезли  протокол  допроса  того  парня,  с  ко¬
торым,  по  сообщению  анонимщика,  «Федька  Асташев  позавчера
в  павильени  в  месте  пили...».
 ...Л,  Рожков  К.  П.,  второго  сентября  с.  г.  был  выходной,  в
около  двенадцати  часов  дня  приехал  в  Солнечный  Гай  —  иску¬
паться  и  навестить  своего  приятеля  —  Федора  Асташева.
 Асташева  я  знаю  три  года.  Он  работал  у  меня  в  геологораз¬
ведочной  партии  в  Саянах.  Парень  он,  несомненно,  честный  и
очень  добрый.  То,  что  было  у  него  в  молодости,  давно  прошло
и  позабыто.  Как  я  знаю,  сейчас  он  работает  отлично...
 Начальник  отдела  «Горгеотреста»  Рожков  полностью  подтвер¬
дил  показания  Асташева:
 ...Вечером  Асташев  мне  сказал,  что  у  него  два  отгула  и  завт¬
ра  он  собирается  съездить  к  своей  девушке  в  Коктебель.  Имя
этой  девушки  —  Нонна.
 Когда  утром  третьего  сентября  я  проснулся,  Федора  уже  не
было,  и  соседка  сказала  мне,  что  он  часа  полтора  назад  уехал
в  Коктебель.  Было  около  девяти  часов.  Я  выпил  молока  и  от¬
правился  домой.
 О  происшествии  на  шоссе  я  ничего  не  слышал  и  не  знаю.
Ни  у  меня,  ни  у  Федора  огнестрельного  оружия  нет.  В  павиль¬
оне  и  на  танцах  нас  видело  много  народу,  и  я  не  сомневаюсь,
что  люди  это  подтвердят.
 Записано  собственноручно.  Рожков
 Теперь  надо  было  узнать,  когда  Асташев  вернулся  из  Кок¬
тебеля.
 169

Лист  дела  17
 Я  позвонил  домой  по  междугородной  и  сказал  Наташе,  что
приеду  ее  проводить  прямо  в  аэропорт.
 —  Зачем?  —  сухо  спросила  она.
 —  Натка,  я  хотел  поговорить  с  тобой...
 —  Ну  и  говори.
 —  Нат,  это  не  телефонный  разговор.
 —  A-а!  У  нас  все  разговоры  —  телефонные!  —  и  положила
трубку.
 Да,  похоже,  моя  семейная  жизнь  дала  приличную  трещину.
Я  снова  заказал  разговор.  Наташа  долго  не  снимала  трубку,  по¬
том  звонки  ей,  видимо,  надоели,  и  она  сказала  сердито:
 —  Слушаю!
 —  Вот  ты  и  слушай,  а  не  бросай  трубку,  —  сказал  я  при¬
творно  веселым  голосом.
 —  Слушаю,  —  сказала  она  грустно.
 —  Натка<  ты  зря  сердишься.  Я  ведь  не  бездельничаю  и  не
развлекаюсь.  Дело  паршивое  попалось,  —  и  торопливо  доба¬
вил:  —  Но  я  все-таки  надеюсь  управиться  с  ним  побыстрее  и
догнать  тебя  в  Гагре.
 Наташа  молчала.
 —  Я  прилечу  на  самолете,  ты  будешь  встречать  меня,  и  мы
с  тобой  будем  гулять  и  потрясающе  развлекаться.
 Наташа  молчала.
 —  Ну  что  ты  молчишь?  —  не  выдержал  я.  —  Скажи  хоть
одно  человеческое  слово!
 —  А  что  я  тебе  скажу?  —  спросила  она  тихо,  и  я  услышал,
даже  не  услышал,  а  почувствовал,  что  она  плачет.
 —  Наточка,  Натка,  ну  зачем  ты  так?  Ведь  ничего  же  не
произошло.  Ну  плюнь.  Я  же  через  несколько  дней  прилечу.
 —  Брось,  —  сказала  она  незло,  как-то  очень  устало.  —  Тебе,
наверное,  легче,  когда  ты  считаешь  меня  дурой.  У  жен-дур  и
капризы  дурацкие,  поэтому  с  ними  считаться  необязательно.
 —  Не  пойму  я,  Наташа,  о  чем  ты?  Разве  это  так  серьезно?
 —  Зто  серьезно.  Очень  серьезно.  А  разговор  у  нас  несерь¬
езный.
 —  Почему?
 —  Не  знаю.  Ведь  это  от  тебя  зависит.  А  ты  почему-то  все
время  делаешь  вид,  будто  разговор  идет  только  об  отпуске...
 —  А  о  чем  же?
 —  О  том,  что  мы,  наверное,  устали  друг  от  друга.
 —  Прости,  не  понял?
 —  Понимать  нечего,  —  сказала  она  тихо.  И  не  сразу,  слов¬
но  собираясь  с  духом:  —Я  тебе  давно  уже  хотела  сказать.  Нам
надо  разойтись.
 У  меня  было  такое  ощущение,  будто  я  с  разбегу  налетел  на
бетонную  стену.
 —  Так...
 170

—  Поверь  мне,  будет  лучше,  —  сказала  Наташа.
 —  Так,  —  повторил  я,  стараясь  понять  ее  слова.  Сначала
удивление,  а  потом  пробуждающаяся  боль  хлынула  на  меня,  как
вода  из  размытой  плотины.  И  я  заорал  в  черную  равнодушную
решеточку  микрофона:  —  Но  почему,  почему?
 А  телефонный  диск  десятью  дырочками-зрачками  смотрел  на
меня  ехидно,  и  в  ушах  звенели  слова:  «У  нас  все  разговоры  —
телефонные».
 —  Потому  что  людям,  которые  не  любят  друг  друга,  жить
вместе  —  глупо  и  пошло.
 —  Но  я-то  люблю  тебя!
 —  Любил.  Привычка  сожрала  твою  любовь.  И,  пожалуйста,
не  думай,  что  я  истеричка.  Дело  не  в  отпуске.
 —  Ав  чем  ясе,  если  не  в  отпуске?
 Она  вздохнула.
 —  Миллионы  супругов  проводят  отпуск  отдельно,  и  ничего
не  происходит.  Дело  не  в  этом.  Дело  в  том,  что  ты  перестал
замечать  меня  дома.
 —  Что  ты  говоришь,  Наташа!  Ты  же  не  девочка,  ты  же
взрослая  женщина!
 —  Да.  Обычная  женщина.  Поэтому  мне  нужно,  чтобы  мой
муж  был  обычным  человеком,  а  не  майором  Прониным.  Чтобы
он  ходил  со  мной  в  кино  и  в  гости.  Чтобы  к  нам  домой  тоже
приводил  гостей.  А  не  прокрадывался  со  своими  оперативниками
поздно  ночью  на  кухню  пить  потихоньку  водку  и  есть  холодные
пельмени.
 —  Но  мы  же  боимся  тебя  разбудить...
 —  А  ты  не  бойся!  —  сказала  она  сердито.  —  Ты  приходи
с  приятелями  в  такое  время,  когда  нормальные  люди  развлека¬
ются,  а  не  спят.
 —  Но  ведь  с  работы...
 —  Да,  с  работы,  —  перебила  она.  —  Если  бы  ты  был  эгои¬
стом,  я,  наверное,  возненавидела  бы  тебя.  Но  ты  ведь  и  себя
не  любишь.  Для  тебя  есть  один  сумасшедший  фетиш  —  работа.
 —  Это  же  неправда!  Просто  на  моей  работе  нельзя  по-дру¬
гому!
 —  Может  быть.  Но  я  устала,  —  сказала,  Наташа  грустно.  —
А  ты  по-другому  не  можешь.  И  претензии  у  меня,  может  быть,
глупые,  но  я  бы  хотела,  чтобы  ты  хоть  иногда  приносил  мне
цветы.  Но  ты  всегда  возвращаешься  поздно.  Цветов  уже  не  про¬
дают.  А  украсть  из  чужого  сада  ты  себе  не  позволишь.  Это  про¬
тиворечит  твоим  принципам...
 —  Это  разве  плохо?
 —  Нет,  хорошо.  Но  с  каждым  годом  ты  становишься  скучнее.
 Я  подумал  и  сказал:
 —  Ив  театре  мы  с  тобой  недавно  были...
 —  Были,  —  горько  засмеялась  Наташа.  —  Ты  честно  отму¬
чился  три  часа.
 —  Ну?
 171

—  Да  нет,  ничего.  О  спектакле  мы  словом  не  обмолвились.
Да  что  говорить...  Здесь  ничего  не  изменишь.
 —  Подожди,  Наташа,  не  горячись,  —  сказал  я  торопливо.  —
Пьеса  ведь  была  никудышная.  Я  тебя  предупреждал.  Да  ты  и
сама  знаешь...  подожди.  Я  приеду  в  аэропорт,  и  мы  еще  пого¬
ворим.
 —  Как  знаешь...  —  и  положила  трубку.
 И  сразу  же  из  Коктебеля  позвонил  Климов.  Он  разговаривал
с  Нонной  Коньковой.  «А  денежки  с  Нонкой  в  Коктебле  прогу-
ляит?»  Девушка  полностью  подтвердила  алиби  Асташева.  Федор
уехал  из  Коктебеля  утром  третьего  сентября.  Похоже,  что  ано¬
нимщик  пытался  сбить  меня  со  следа.  Или  просто  сволочь.  Аста¬
шев  явно  выходил  из  игры.
 От  всех  этих  дел  и  разговоров  у  меня  дико  заболела  голова.
Но  я  по  натуре  оптимист.  Оптимист  мрачного  склада,  по  прин¬
ципу  «сейчас  хорошо,  потому  что  потом  будет  хуже».  И  все-таки
я  верил,  что  сегодня  мне  удастся  сделать  все  —  сдвинуть  нако¬
нец  с  места  тяжелую  машину  следствия  и  успеть  хотя  бы  зама¬
зать  трещины  в  личной  жизни.
 Вот  тут  позвонил  судебно-медицинский  эксперт  Халецкий  и
сказал,  что  есть  важные  сведения.  Я  работаю  с  ним  давно  и  от¬
лично  знаю,  что  не  важных  сведений  у  него  не  бывает.  Поэтому
я  сказал:
 —  Ну  и  говорите!
 Он  похмыкал  в  трубку  и  сказал:
 —  Да.  но  это  не  телефонный  разговор.
 —  У  нас  все  разговоры  —  телефонные,  черт  возьми,  —  ска¬
зал  я  раздраженно.
 —  Хорошо,  —  ответил  он  флегматично.  —  Слушайте...
 СРОЧНО!
 СЛЕДОВАТЕЛЮ
 Направляю  по  Вашему  запросу  справку  о  результатах  судеб¬
но-медицинского  и  биологического  исследования.
 1. 	Смерть  неизвестного  мужчины,  обнаруженного  утром  4  сен¬
тября  с/г  на  тридцать  восьмом  километре  Ялтинского  шоссе,  на¬
ступила  не  более  чем  за  восемь-десять  часов  до  момента  его  су¬
дебно-медицинского  исследования,  т.  е.  не  ранее  24  часов  треть¬
его  —  2  часов  четвертого  сентября.
 2. 	Порез  на  ладони  левой  руки  гр-на  Дахно  М.  С.  возник
1—2  сентября  в  результате  воздействия  предмета  с  острым  режу¬
щим  краем.
 3  Кровь  человека,  убитого  на  шоссе,  относится  к  группе
Оаб  (I).
 Кровь  гр-на  Дахно,  равно  как  и  кровь,  обнаруженная  на  его
пиджаке,  относится  к  группе  Аб  (II)  и  не  принадлежит  уби¬
тому.
 172

Полное  экспертное  заключение  будет  Вам  направлено  после
его  оформления,
 5  сентября.
 Эксперт
 кандидат  медицинских  наук  Халецкий
 Лист  дела  18
 Эх,  каких  только  не  было  на  рынке  цветов!  Гладиолусы,  хри¬
зантемы,  гортензии,  пионы!  А  роз  не  было.  Я  дважды  прошел
вдоль  цветочного  ряда  —  роз  не  было.  Можно,  конечно,  купить
гладиолусов.  Но  мне  нужны  были  розы.  Наверное,  поэтому  их
и  не  было.  Ведь  даже  в  очередь  за  мной  никто  не  становится.
 И  тут  передо  мной  вырос  Мишка  Копыто.  Мы  не  виделись
‘много  лет,  с  тех  пор,  как  я  сдал  его  конвою  Бутырской  тюрьмы.
Но  к  каждому  Новому  году  он  присылал  мне  поздравительные
открытки  и  благодарил  за  разговоры  «душа  в  душу,  глаз  в  глаз»,
писал,  что  «завязал»  навсегда.  Когда-то,  несмотря  на  сильную
хромоту,  Миша  был  выдающимся  карманником.  В  блатном  мире
его  уважительно  называли  «этот  человек  с  гибкими  пальцами».
И  мне  здорово  пришлось  с  ним  повозиться...
 —  Товарищ  начальник!  —  заорал  Мишка  и  —  доверительно,
тихо:  —  Лопни  мои  глаза  —  вы  здесь  кого-то  «пасете»!
 —  Поберегите  глаза,  Миша.  Я  ищу  розы.
 —  У  кого-то  взяли  «розы»?  —  деловито  осведомился  Мишка.
 Я  захохотал,  сообразив,  что  Мишка  меня  неправильно  по¬
нял  —  на  «фене»,  блатном  языке,  «розы»  означают  драгоценные
камни.  Потом  сказал:
 —  А  я  думал,  Миша,  что  вы  уже  забыли  блатную  «феню».
 Мишка  подошел  вплотную,  сильно  приволакивая  ногу:
 —  Забывать  ничего  не  надо.  Кто  легко  забывает,  тот  быстро
снова  повторяет.  Хорошая  память  еще  никому  не  сделала  плохо.
 —  Это  вы  правильно  сказали,  Миша.  Но  я  ищу  обычные  про¬
стые  розы.  Можно  чайные.
 —  Идите  себе  к  воротам  и  ждите.
 Минут  через  десять  Миша  пришел  с  огромным  букетом,  за¬
вернутым  в  какую-то  афишу.  Я  откинул  край  бумаги  —  и  ахнул!
Далеко  было  моему  свадебному  букету  до  этого.  Я  полез  в  кар¬
ман  за  бумажником.  Мишка  крепко  взял  меня  за  руки  и,  глядя
в  глаза,  сказал:
 —  Вы  за  свои  подарки  тоже  берете  деньги?
 —  Да,  но...  это...
 Мишка,  видимо,  уловил  мои  сомнения:
 —  Можете  спокойно  дарить  этот  букет.  Миша  Копыто  чужо¬
го  без  спроса  не  берет.
 —  Спасибо,  Миша.  Вы  меня  совсем  обяжете,  если  достанете
пачку  сигарет  «Люкс»...
 173

ПОСТАНОВЛЕНИЕ
о  назначении  криминалистической  экспертизы
 Я,  следователь,  рассмотрев  материалы  уголовного  дела,
 установил:
 При  осмотре  места  происшествия  обнаружен  обрывок  меди¬
цинского  рецепта,  на  котором  сохранился  оттиск  с  неразличи¬
мым  текстом.  В  кармане  убитого  находилась  расческа,  на  кото¬
рой  имеется  малоразборчивое  фабричное  клеймо.
 Установлению  личности  убитого  может  способствовать  текст
оттиска  печати  на  рецепте  и  выявление  фабрики-изготовителя
расчески.
 Принимая  во  внимание,  что  по  делу  необходимо  получить  за¬
ключение  специалистов,
 постановил:
 1.  Назначить  криминалистическую  экспертизу,  которой  пору¬
чить:
 а) 	восстановить  текст  оттиска  печати  на  рецепте:
 б) 	восстановить  буквы  или  знаки,  составляющие  фабричное
клеймо  на  расческе.
 Следователь
 Лист  дела  19
 Если  графически  изобразить  динамику  расследования,  то  по¬
лучится  спираль,  центр  которой  в  самом  преступлении.  Следова¬
тель  всегда  старается  охватить  первым  витком  самые  реальные
версии  и  бросающиеся  в  глаза  факты.
 Только  замкнув  виток  в  кольцо  и  убедившись,  что  оно  пу¬
стое,  следователь  расширяет  орбиту  поиска.  Мое  первое  кольцо
замкнулось  пятого  сентября  в  три  часа  дня.  Нарочный  привез
справку  из  «Крымспецстроя»  —  моя  сеть  была  пуста,  как  кар¬
маны  накануне  получки...
 В  СЛЕДСТВЕННЫЙ  ОТДЕЛ
 СПРАВКА
 треста  «Крымспецстрой»
 На  Ваш  запрос  сообщаем,  что  второго  сентября  с/г  шофер
Нигматуллин  А.  перевозил  в  Судак  инструменты  (лопаты,  кель¬
мы  слесарные)  и  архивные  бухгалтерские  документы,  списанные
в  связи  с  истечением  срока  их  хранения.
 174

В  пути  следования  одна  из  пачек  развязалась,  и  ветром  сду¬
ло  почти  половину  документов.
 Никакой  ценности  для  треста  эти  документы  не  представ¬
ляют.
 Старший  бухгалтер  Судакского
 отделения  треста  «Крымспецстрой»  Яшина
 Лист  дела  20
 Климов  шумно  вздохнул:
 —  Выходит,  что  ничего  мы  по  делу  и  не  раскопали?
 —  Так-таки  уж  и  ничего,  —  слабо  улыбнулся  я.
 —  Да  что  там!  —  махнул  рукой  Климов.  —  Чует  мое  серд¬
це:  это  дело  безнадега.  Мертвое.  Никаких  концов,  никаких
свидетелей.  Трудно  даже  представить,  что  там  у  них,  на  шоссе»
произошло.
 Я  поиграл  карандашом,  потом  не  спеша  сказал:
 —  ’Ну  при  чем  здесь  ваше  сердце,  Климов?  Давайте  лучше
проявим  немного  больше...  —  я  запнулся,  потому  что  не  мог
сразу  припомнить,  —  «свободного  пространственного  воображе¬
ния».  Вот  так!
 —  Чего-о?  —  обиделся  Климов.
 —  Свободного  пространственного  воображения,  —  повторил
я.  —  Вот  возьмите  протокол  осмотра  и  план  места  происшествия.
Теперь  я  буду  рассказывать,  что  произошло  на  шоссе,  а  вы  при¬
готовьтесь  возражать.  Если  найдется  чего  возразить.
 —  Хорошо,  —  недоверчиво  глядя  на  меня,  сказал  он.
 —  Третьего  сентября,  около  полуночи,  невдалеке  от  поселка
Солнечный  Гай  остановилась  машина.  Из  нее  вышли  двое.  Они
беседовали  около  минуты  и  оба  курили.  Потом,  когда  один  от¬
вернулся,  второй  выстрелил  ему  в  затылок.  Убийца  наверняка
в  этих  местах  человек  чужой...  Когда  убитый  упал,  убийца  еще
несколько  минут  стоял  неподвижно,  прислушиваясь.  Потом  взял
труп  и  оттащил  его  в  кусты.  Вернулся  назад,  достал  из  машины
лопату  и  собрался  труп  закопать  или  хотя  бы  присыпать  землей.
В  этот  момент  его  кто-то  спугнул.  Он  с  размаху  воткнул  лопату
в  грунт,  быстро  сел  в  машину  и  уехал.
 —  Все?  —  спросил  терпеливо  Климов.
 —  Нет,  не  все.  Вскоре  он  вернулся  на  место  преступления.
Климов  хотел  перебить,  но  я  предостерегающе  поднял  руку.
—  Да,  да,  Климов,  он  вернулся.  Он  хотел  закопать  труп.
Но  из-за  темноты  и  вполне  понятного  волнения  он  перепутал
место,  где  незадолго  до  этого  убил  свою  жертву.  И  остановился
в  тридцати  шести  метрах  дальше.  Пробродил  по  кустам  не  мень¬
ше  двадцати  минут  и,  опасаясь,  что  скоро  рассветет  и  его  могут
увидеть,  уехал.  На  этот  раз  совсем.
 175

Я  победно  посмотрел  на  Климова,  достал  из  стола  пачку  си¬
гарет,  закурил  одну  и  положил  ее  в  пепельницу.
 —  Интересно,  откуда  вы  это  все  знаете?  —  ехидно  сказал
Климов.
 —  А  я  этого  не  знаю.  Я  свободно  пространственно  вообра¬
жаю.  На  базе  критически  отобранных  фактов.
 —  Ах,  воображаете...  —  протянул  Климов.  —  Это,  конечно,
другое  дело.
 Я  возмутился:
 —  Климов,  вы  что,  мне  не  верите?
 —  Почему  же,  —  рассудительно  сказал  Климов.  —  Верю^
Что  убийца  приезжий  —  это  точно.  Местный  бы  за  полкилометра
от  поселка  стрелять  не  стал  —  услыхать  ведь  могут.  А  убийца
не  знал,  что  рядом  поселок...  Я  даже  добавить  могу:  разговари¬
вали-™  они  меж  собой  вполне  мирно,  по-приятельски.
 —  По-приятельски?  —  усомнился  я.  —  Это  почему  же?
 —  Да  потому,  что  скандалят-то  лицом  к  лицу,  а  убитый  к
нему  спокойно  спиной  повернулся,  —  пояснил  он.
 —  А  ведь  верно!
 —  Ну  дак...  Можно  и  еще  повоображать:  этот  убийца  —
вдо-о-ровый  парень!  И  рослый.
 —  Вы  так  думаете?
 —  Так  ведь  ясни  же!  Убитый  сам  был  высокого  роста  —■
сто  восемьдесят  один  сантиметр.  Так?
 —  Так.
 —  Выстрелы  сделаны  в  упор.  Если  бы  стрелял  человек  невы¬
сокий,  то  выходные  отверстия  от  пуль  были  бы  гораздо  выше
входных.  А,  они  на  одном  уровне.  Так  что  убийца,  может,  и  по¬
выше  этого  парня  был.  Будь  здоров  росточек!  Да  к  тому  же  тело
он  оттащил  в  кусты  почти  на  весу  —  по  земле  волочились  толь¬
ко  ноги.  Сильный  мужик,  значит.
 —  Это  вы  здорово  рассудили,  Климов.
 —  Да  уж  как  есть.  Но  вы  сказали,  что  он  вернулся  еще  раз?
 —  Правильно.  Скажите,  вы  не  заметили  разве,  что  я  не
курю?
 —  Заметил.  Ну  и  что?
 —  Вас  не  удивляет,  что  я  закурил?
 Климов  пожал  плечами:
 —  Мало  ли!  Может  быть,  от  волнения?
 Я  покачал  головой.
 —  Нет,  не  от  волнения.  —  Я  достал  из  стола  картонную  ко¬
робочку  и  извлек  из  нее  пять  окурков  разной  длины.  Потом
взял  из  пепельницы  окурок  своей  сигареты,  сгоревшей  до  самого
фильтра.  Серебристо-серый  столбик  пепла  отвалился  и  рассы¬
пался.  —  Смотрите,  Климов.  Все  это  окурки  сигарет  «Люкс»,
которые  были  у  нас  в  продаже.  Это  сигареты  сорта  «Кинг  сайз»,
то  есть  «Королевский  размер».  Фильтры  из  пробкового  папируса,
виргинский  табак,  и  набиты  они  в  гильзы  из  бумаги,-  пропитан¬
ной  селитрой.  Поэтому,  если  закурить  сигарету  и  больше  не  за¬
тягиваться,  то  она  все  равно  сгорит  до  самого  фильтра.  Это  про¬
176

должается  девять  минут.  Я  обратил  внимание,  что  четыре  сига¬
реты  из  найденных  на  месте  убийства  сгорели  до  фильтра,  а
одна  —  меньше  чем  наполовину.  Когда  я  присмотрелся  к  ней,
то  увидел,  что  она  сломана  и  на  фильтре  нет  характерного  при¬
куса.  Это  была  последняя  сигарета,  которую  закурил  в  своей
жизни  убитый.  Но  не  докурил.  Он  выпустил  ее  из  рук,  только
упав  на  землю.  При  этом  сигарета  переломилась,  потому  она
не  сгорела.  А  лежащий  от  нее  в  двух  метрах  окурок  убийцы
сгорел  до  фильтра,  на  котором  еще  держался  трехсантиметровый
столбик  пепла.
 Когда  убийца  вернулся,  он  в  темноте  проскочил  это  место
и  шарил  по  кустам,  все  время  нервно  куря.  Мы  нашли  там  три
окурка.  Даже  если  он  прикуривал  одну  сигарету  от  другой,  то
провел  в  этих  кустах  не  меньше  двадцати  минут,  а  может  быть,
и  все  полчаса.
 —  Если  он  действительно  возвращался,  то  непонятно,  как  он
не  наткнулся  все-таки  на  труп  —  это  же  буквально  рядом,  —
сказал  Климов.
 Я  прищурился:
 —  В  соседней  комнате,  я  заметил,  нет  окон.  Зайдите  туда,
Климов,  бросьте  свою  фуражку  на  пол,  обернитесь  трижды  во-
круг  себя  и  ищите  ее.  Посмотрим,  когда  вы  вернетесь  сюда,
А  лучше  проведем  этот  эксперимент  в  другое  время.
 —  Да-а,  —  задумчиво  почесал  затылок  Климов.  —  Это  все
похоже  на  правду.  И  давно  вы  знаете  об  этом?
 —  Я  уже  вам  сказал,  Климов,  что  я  ничего  не  знаю.  Я  толь*
ко  предполагаю.  Причем  эти  предположения  окончательно  сфо{>>
мировались  в  разговоре  с  вами.  Так  что  вы  являетесь  их  соавн
тором.  А  сейчас  мне  нужны  доказательства,  что  наши  предпо¬
ложения  верны.  Это  может  определить  ход  расследования.
Поэтому  поезжайте  в  газету  «Советский  Крым»,  найдите  там  от¬
ветственного  секретаря  Владимира  Петровича  Шустова.  Скажите
ему,  что  этот  пакет  от  меня.
 ...Приятно  все-таки  быть  старшим  —  ответственность  иногда
стимулирует  движение  мысли...
 Газетная  публикация  («Советский  Крым»9
№  202,  от  7.  X)
 УБИЙЦА  БУДЕТ  НАЙДЕН
 В  ночь  с  третьего  на  четвертое  сентября  около  поселка  Сол¬
нечный  Гай  на  шоссе  Ялта  —  Карадаг  остановилась  легковая
автомашина.  Из  нее  вышли  двое.  Постояли  на  обочине,  поку¬
рили,  потом  один  из  них  неожиданно  трижды  выстрелил  в  заты¬
лок  другому  и  уехал,  бросив  около  тела  своего  спутника  неболь¬
шую  лопату.  Убитый  —  молодой  человек  лет  28—30,  выше  сред¬
него  роста,  среднего  телосложения,  с  волнистыми  темно-русыми
 Г2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
177

волосами,  в  рубашке  и  брюках  темно-серого  цвета,  в  черных  по¬
луботинках.
 Следствие  активно  разыскивает  убийцу.  Однако  он  пока  не
обнаружен,  хотя  нет  сомнения  в  том,  что  преступник  будет
найден  и  понесет  заслуженное  наказание.
 Следствие  обращается  к  населению  с  просьбой  о  помощи:
любые,  даже  самые  незначительные  данные,  так  или  иначе  ка¬
сающиеся  убийства,  интересуют  следователя  и  могут  оказаться
полезными,  равно  как  и  соображения  граждан  относительно  лич¬
ности  убитого  и  убийцы,  а  также  мотивов  убийства.
 Если  вы  располагаете  какими-либо  сведениями  о  происше¬
ствии  на  Ялтинском  шоссе,  обратитесь  лично  или  по  почте  в
управление  милиции  либо  прокуратуру  Крымской  области.
О  своих  наблюдениях  и  соображениях  по  этому  вопросу  можно
также  сообщить  в  любое  отделение  милиции,  расположенное  по¬
близости  от  вашего  дома  или  места  работы.  Вас  внимательно
выслушают  и  будут  вам  благодарны  за  помощь.
 Лист  дела  21
 6  сентября
Исх.  №  239—255
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
криминалистической  экспертизы  по  делу
 №  4212
 Об  уголовной  ответственности  за  дачу  заведомо  ложного  за¬
ключения  предупрежден  —  эксперт-криминалист
 Леонтьев  В.  М.
 (образование  высшее,  стаж  работы  в  качестве  эксперта-крими¬
налиста  одиннадцать  лет).
 Для  исследования  представлены:  1)  Обрывок  рецепта  с  мало¬
разборчивыми  надписями  и  слабовидимым  оттиском  круглой  пе¬
чати;  2)  Расческа  с  плохо  различимым  клеймом.
 Экспертизе  дано  задание:  восстановить  текст  оттиска  печати
на  рецепте  и  буквы  либо  знаки,  составляющие  фабричное  клей¬
мо  на  расческе.
 I
 Исследование  печати  произведено  путем  фотографирования
оттиска  инфракрасной  люминесценцией.
 Для  исследования  клейма  метка  его  также  подверглась  фото¬
графированию  с  двенадцатикратным  увеличением.
 II
 В  результате  исследования  восстановлена  часть  букв  в  отти¬
ске  печати  и  фабричное  клеймо.
 178

1. 	Текст  оттиска  печати  (взамен  букв,  которые  восстановить
не  удалось,  проставлен  знак  «  +  »):
 а) 	В  центре: 	рецеп-j-  +  в*.
 б) 	По  окружности:  «4-+  +лин  +  а+  +  +и  +  +  +  ая  +  п  +  +  +  кл»
 2. 	Клеймо  на  расческе  представляет  собой  углубление  оваль¬
ной  формы,  в  котором  выдавлены  буквы  «Т.  П.  К.».
 Вещественные  доказательства  и  фототаблицы  прилагаются  к
настоящему  заключению.
 Эксперт-криминалист  Леонтьев
 Я  вышел  на  вторую  спираль  поисков,  получив  заключение
криминалистической  экспертизы.  Вот  тогда-то  и  вспомнил,  как
однажды  Генка  Санаев,  размотав  невероятной  сложности  дело
о  фальшивомонетчиках,  на  радостях  напился  и  провозгласил:
«Сыщики!  Любите  и  уважайте  Шерлока  Холмса!  Этот  старый
дилетант  кое-что  умел!»
 Мне  довелось  многое  повидать,  но  разгадывать  шарады  с  пля-
щущими  человечками  еще  не  приходилось...
 Лист  дела  22
 Я  послал  в  Москву  в  Министерство  торговли  запрос  о  клейме
на  расческе.  На  интересный  ответ  особенно  не  рассчитывал  —
ведь  расческа  могла  дать  только  географическое  направление  по-
иска.  Вот  рецепт  —  штука  сугубо  индивидуальная,  и  если  бы
нам  удалось  его  расшифровать,  то  очень  многое  сразу  бы  стало
на  свои  места.
 Я  приехал  в  управление  и  поднялся  на  третий  этаж,  в
НТО  —  Научно-технический  отдел.  Эксперты,  которых  мы  назы¬
ваем  «халдеями»,  занимали  две  комнаты,  заставленные  какой-то
совершенно  немыслимой  аппаратурой  и  громоздким  оборудова
нием.  Сознавая  свое  превосходство  над  нами,  непосвященными,
«халдеи»  ведут  себя  чрезвычайно  покровительственно,  когда  при¬
нимают  нас  в  своих  владениях.  При  всем  том  эксперт  Леонтьев
встретил  меня  радушно,  хотя  сразу  же  потребовал  отчета:
 —  Какие  можете  дать  показания?
 —  Я,  наоборот,  хотел  у  вас  чего-нибудь  дополнительно  узнать
насчет  рецепта.
 —  То-то,  —  иронически  прищурился  Леонтьев.  —  Может
быть,  хоть  теперь  вы  поймете:  эпоха  сыска  умирает.  Будущее
криминалистики  —  это  наука  и  техника.
 —  Ага.  Точно.  Математики  будут  вычислять  фармазонщиков,
а  физики  —  хватать  ширмачей.
 —  Цинизм  без  юмора  —  это  ужасно,  —  схватился  за  голову
Леонтьев.
 —  Да?  Может  быть,  —  согласился  я.  —  А  все-таки  что  мож¬
но  узнать  насчет  моего  рецепта?
 12* 	179

—  Вы  дитя  своего  времени.  Этот  типичный  сиюминутный
практицизм.  Возмутительно!  С  вами  нельзя  поговорить  серьезно.
 —  Почему  же  нельзя?  Можно.  Даже  нужно,  —  робко  ска¬
зал  я.  —  Только  покороче.
 Леонтьев,  безнадежно  махнув  рукой,  нажал  кнопку  —  на  ок¬
не  опустилась  темная  штора,  и  к  экрану  протянулся  дымящий¬
ся  луч  от  проектора.  Изображение  рецепта,  который  я  недавно
держал  в  руках  —  маленькую  замызганную  бумажку,  —  воз¬
никло  на  белом  полотне.
 —  Вот  ваш  рецепт,  обработанный  люминофорами  и  сфотогра¬
фированный  в  ультрафиолетовом  косопадающем  освещении.  Об¬
щий  вид.  Нравится?
 —  М-да.  Изумительно,  —  сказал  я.  —  И  что?
 —  А  вот  что.  —  Леонтьев  уперся  световым  лучом  указки
в  верхний  край  рецепта.  —  Эта  часть,  где  были  штамп  поли¬
клиники  и  фамилия  пациента,  оторвана.  Вот  здесь  мы  видим
хорошо  сохранившуюся  пропись  латинскими  буквами...  Латынь
вечна,  —  назидательно  добавил  он.
 —  Еще  бы,  —  поспешил  я  согласиться.  —  Язык  цезарей  и
фармацевтов.
 —  Внизу  полустертая  печать  и  неразборчивая  подпись,  —
игнорируя  мое  замечание,  сказал  Леонтьев.  —  Дата  —  20  ав¬
густа.
 —  Значит,  рецепт  пролежал  в  кармане  две  недели,  —  пред¬
положил  я.  —  Но  эта  дата  и  подпись  врача  без  печати  нам  ни¬
чего  не  говорят.  Нам  нужна  печать.
 —  Вот  вам  печать,  —  сказал  Леонтьев  и  сменил  диапози¬
тив.  В  центре  печати  отчетливо  была  видна  надпись:  «4-4-я  ре-
цеп4-  4-в».
 —  Ну,  это  понятно,  —  сказал  я.  —  «Для  рецептов».  Дальше.
 —  Пожалуйста.  —  Леонтьев  показал  следующий  кадр  —
круг  рецепта  с  надписью  «  4-+  4-лин4-а4-+  4-И4-  +4-ая4-п
+  +  +  кл».
 Я  удрученно  промолчал.  Леонтьев  неуверенно  спросил:
 —  Вам  что-нибудь  говорят  эти  плящущие  человечки?
 —  С  человечками  было  проще  —  они  ведь  все  разные...
А  больше  ничего  нельзя  из  ваших  люминофоров  выжать?
 Леонтьев  развел  руками:
 —  Двадцать  лет  назад  и  это  было  невозможно...
 —  Утешительно...  —  пробормотал  я.  —  Какие  же  тут  могут
быть  слова?
 —  Наверное,  характер  учреждения?
 Я  стал  перечислять:
 —  Амбулатория,  поликлиника,  клиника,  больница,  медсан¬
часть...  В  печати  есть  буквы  «п»  и  «кл»...
 —  Поликлиника,  —  уверенно  сказал  Леонтьев.
 —  А  если  клиника?  А?  —  безнадежно  махнул  рукой  я.  —
Теперь  —  «лин».
 —  Это  из  названия.  Впрочем,  в  системе  здравоохранения  этих
названий  тысяч  десять...
 180

—  Или  сто,  —  сказал  я  с  добродушным  ехидством,  —  Вот
она,  ваша  косопадающая  наука.
 —  Не  ёрничайте,  —  обиженно  сказал  Леонтьев.  —  Вы  же
прекрасно  знаете,  что  наука  не  всемогуща.
 —  Да  я  шучу,  —  улыбнулся  я.  —  Ведь  наука  —  это  же
будущее  криминалистики.  А  пока  придется  заняться  личным
сыском...
 Да-а,  это  задача  скорее  для  вычислительной  машины,  чем
для  следствия.
 ВЕЩЕСТВЕННОЕ  ДОКАЗАТЕЛЬСТВО  ПО  ДЕЛУ
 Обрывок  рецепта,  обнаруженного  на  месте  происшествия.
 Лист  дела  23
 У  меня  бы  совсем  испортилось  настроение,  не  получи  я  в  тот
день  доказательство,  что  не  такой  уж  я  дуб,  как  это  можно  было
предположить  сначала.  Из  областного  управления  мне  переслали
письмо  шофера  Парамонова.
 В  Крымское  областное
управление  милиции
от  шофера  Феодосийской
базы  механизации  №  2
Парамонова  Сергея  Ивановича
 В  газете  «Советский  Крым*  за  7  сентября  я  прочитал  за¬
метку  «Убийца  будет  найден*  и  хочу  сообщить,  что  я  видел,
хотя  и  не  знаю,  будет  это  вам  полезно  для  следствия  или  нет.
Но  на  всякий  случай  напишу.
 Третьего  сентября  я  возвращался  из  Ялты  в  Феодосию  на
своей  служебной  автомашине  ГАЗ-51,  дело  было  к  ночи,  часов
после  одиннадцати.  Смотрю  на  масляный  манометр,  а  он  дав¬
ления  не  показывает.  Думаю,  с  маслом  что-то  плохо.  Прижался
я  к  обочине,  встал.  А  как  раз  передо  мною,  метров  за  пятьдесят,
тоже  на  обочине,  «Волга*  стоит.  Я,  конечно,  никакого  внимания
на  нее,  мало  ли  машин?  Открыл  свой  капот,  гляжу  —  провод
с  масляного  датчика  соскочил.  Я  провод  наладил,  закрыл  капот.
Смотрю,  а  «Волга»  уехала.  Но  я  ничего  плохого  не  подумал,
сел  в  кабину,  завелся.  Манометр  —  в  норме.  Я  и  поехал  даль¬
ше.  Было  это  немного  не  доезжая  тридцать  восьмого  километ¬
ра—  я  с  дальним  светом  ехал,  табличку  хорошо  было  видно.
Какой  номер  у  этой  «Волги*  —  я  не  знаю,  не  обратил  внимания.
Цвета  она  наверняка  светлого,  я  еще,  когда  подъезжал,  осветил
ее  фарами.  Но  точно  цвет  сказать  не  могу  —  ни  к  чему  мне
181

это  было.  Однако  скорей  всего  серый  или  голубой,  так  мне  за¬
помнилось.  Водителя  или  пассажиров  этой  «Волги»  я  не  видел,
разговоров  или  шума  какого-нибудь  —  не  слышал.  Вот  и  все,
что  могу  сообщить.
 Парамонов  Сергей
 Лист  дела  24
 Вы  никогда  не  видели,  как  заряжают  на  свету  фотопленку
в  кассету?  Делается  это  так:  берут  пиджак,  полы  складывают
кульком,  через  рукава  просовывают  внутрь  руки,  держа  в  пра¬
вой  пакетик  с  пленкой,  а  в  левой  —  кассету,  крышка  которой
зажата  между  мизинцем  и  безымянным  пальцем.  Потом  катуш¬
ку  достают  из  пакетика,  снимают  сначала  черную  защитную
бумагу,  затем  серебряную  фольгу.  После  этого  катушку  встав¬
ляют  в  кассету  так,  чтобы  конец  пленки  попал  в  боковую  про¬
резь  кассеты.  Потом  правой  рукой  берут  из  левой  крышечку,
закрывают  кассету  и  продергивают  кончик  пленки  наружу.
 И  делается  это  на  ощупь.  Все!  Кассету  можно  доставать  на
свет,  вставлять  в  аппарат  и  снимать  в  свое  удовольствие.
 Когда  из  Министерства  торговли  пришло  официальное  пись¬
мо  насчет  расчески,  я  почувствовал,  что  пленка  продернута.
Можно  доставать  на  свет...
 Министерство  торговли
СССР
Ассортиментный  отдел
 6  сентября
Исх.  №  321  /ао
 СРОЧНО  АВИАПОЧТОЙ
В  СЛЕДСТВЕННЫЙ
ОТДЕЛ
 (На  ваш  телеграфный  за¬
прос  от  5  сентября)
 Ассортиментным  отделом  МТ  СССР  изучено  изображение  то¬
варного  знака  «Т.  П.  К.»,  полученное  по  фототелеграфу.
 Сообщаем,  что  фабрика  —  изготовитель  расчески  с  указанным
клеймом  в  наших  документах  не  зарегистрирована.  Это  не  ис¬
ключает,  однако,  что  фабрика  может  быть  зарегистрирована  в
Министерстве  торговли  одной  из  республик,  если  она  относится
к  числу  предприятий  местной  промышленности.
 Для  сведения  сообщаем  неофициальное  мнение  одного  из
опытных  товароведов  отдела:  интересующее  вас  клеймо  может
принадлежать  Тамбовскому  либо  Таллинскому  промкомбинатам,
имеющим  в  своем  ассортименте  ширпотреба  подобные  расчески.
 182

Лист  дела  25
 Честно  говоря,  я  даже  не  хотел  думать,  что  могу  ошибить¬
ся.  Это  было  бы  несправедливо.  Ведь  я  и  так  почти  никогда  не
рассчитываю  на  помощь  счастливых  случайностей.  Хотя  бы  по¬
тому,  что  нет  в  них  прочности,  нет  никакого  запаса  надежности.
Я  верю  только  в  одно  —  в  логику.  Потому  что  вся  моя  рабо¬
та  —  это  борьба  с  загадкой,  которая  бывает  порой  разложена
на  плечи  десятков  людей  и  сотни  событий.  Поэтому  победить  за¬
гадку  можно  только  логикой  и  доброй  помощью  людей.  Моей
логике  противостоит  логика  преступника.  Но  сильнее,  преду¬
смотрительнее  должна  быть  моя  логика,  потому  что  мне  нуж¬
но  —  позарез  —  узнать,  кто  этот  парень,  убитый  на  шоссе.
 И  мне  не  хотелось  думать  ни  о  чем  другом.  Хотя  это  для
профессионала  непростительно.  Но  как  только  я  прочитал  слово
«Таллин»,  я  вспомйил,  что  это  большой  порт.  В  портах  моря¬
ков  обслуживают  бассейновые  поликлиники.  И  эти  «бассейно¬
вые»  здорово  ложились  в  полустертую  печать...
 Фототелеграмма
 Отделу  милиции  Таллинского  горисполкома.
 Чрезвычайно  срочно!  СЛЕДСТВЕННАЯ!
 Прошу  проверить,  не  принадлежит  ли  Таллинскому
промкомбинату  клеймо,  изображенное  слева  с  увеличени¬
ем  в  двенадцать  раз.  В  положительном  случае  —  выпус¬
кает  ли  промкомбинат  мужские  расчески  с  таким
клеймом.
 Сообщите  также,  есть  ли  в  Таллине
бассейновая  поликлиника,  кого  она
обслуживает  и  где  она  находится.
 Следователь
 ...Климов  проводил  меня  до  машины.  Я  возвращался  домой.
 Климов  смущенно  протянул  мне  старую  авоську  с  ябло¬
ками  :
 —  Вот...  значит...  яблочков...  У  них  там,  у  литовцев...  таких
не  покушаешь...
 —  У  эстонцев,  —  улыбнулся  я.
 Климов,  помолчав,  вдруг  сказал:
 —  Вот  мы  и  расстаемся...
 Я  взглянул  на  него  и  понял,  что  он  огорчен  этим.  И  мне
вдруг  стало  стыдно.  Мы  были  знакомы  всего  три  дня.  Целых
три  дня.  И  я  даже  не  спросил  его  имени.  Он  добросовестно  вы¬
полнял  мои  поручения,  переживал  вместе  со  мной,  мы  совето¬
вались,  шутили,  огорчались,  и,  если  бы  он  не  сказал  —  «вот
мы  и  расстаемся»,  —  я  уехал  бы,  не  узнав  его  имени.  Какая
183

глупость!  Как  бессовестно  мы  обкрадываем  самих  себя.  И  я  по¬
думал,  что  Наташа  за  три  дня  узнала  бы  не  только  имя  чело¬
века,  который  был  все  время  рядом.  Она  знала  бы  о  нем  все.
Как  она  знает  обо  мне.  Видно,  настоящей  доброте  научиться
нельзя.  И  учиться  опасно  —  есть  риск  стать  лицемером.  Все-таки
я  спросил  нерешительно:
 —  Послушайте,  Климов,  а...  как  вас  зовут?
 Климов  кашлянул,  прикрыв  рот  ладонью,  и  сказал  с  до¬
стоинством  :
 —  Андреем  Степанычем  кличут.
 Я  отворил  дверцу,  козырнул  ему  и  сказал:
 —  Мы  еще  увидимся...
 Климов  пожал  плечами:
 —  Кто  его  знает...  Мне  ведь  на  пенсию  скоро.  —  Он  неожи¬
данно  улыбнулся  и  подтолкнул  меня.  —  Ну,  садись,  садись  да¬
вай.  А  то  опоздаешь...
 Мы  пожали  друг  другу  руки,  «Волга»  плавно  тронулась.
И  тогда  я  не  выдержал,  высунулся  из  окошка  и  заорал:
 —  Мы  еще  увидимся...  увидимся,  Андрей  Степаныч!..
 Он,  улыбаясь,  стоял  на  дороге  и  махал  мне  вслед  своей  ли¬
нялой,  выгоревшей  фуражкой.  Дождь  крупными  блестящими
каплями  застревал  в  его  коротко  подстриженных,  с  густой  про¬
седью  волосах...
 Лист  дела  26
 ...Девушка  в  голубой  шинельке  и  платочке,  повязанном  по¬
верх  кокетливой  пилотки,  остановила  меня  у  выхода  на  взлет¬
ное  поле.
 —  Это  бессмысленно.  Уже  откатили  трап...
 Я  еще  спорил  с  ней,  хотя  тоже  понимал,  что  это  бессмыс¬
ленно.  И  почему-то  вспомнил,  что  двери  в  самолетах  запирают¬
ся  герметически.  Дождь  ударил  сильнее,  и  холодные  струйки
противно  потекли  за  воротник.  Да.  в  век  технического  про¬
гресса  дождь  самолетам  не  помеха.  И  вовсе  не  помощник  он
двум  бестолковым  людям,  которые  любят  друг  друга  и  не  могут
никак  договориться.  На  самолете  и  в  дождь  работают  всякие
там  радары,  автопилоты  и  разные  другие  диковины.  Эх,  если  бы
кто-то  сконструировал  автопилот  в  любви.  А  впрочем...  Ну  его
к  черту!..
 Я  стоял  под  дождем,  бездумно  приглаживая  мокрые  воло¬
сы,  и  смотрел,  как  винты  Ила  скручивают  из  водяных  капель
сверкающие  дрожащие  диски.  Потом  как-то  безразлично  поду¬
мал:  «Интересно,  Наташа  меня  видит?»  Вспыхнули  факелы  у
выхлопных  труб,  моторы  оглушительно  завыли,  и  самолет  по¬
ехал  в  другой  конец  поля,  уменьшаясь  и  тая  в  дождевой  пе¬
лене.  Потом,  уже  еле  видный,  он  остановился,  развернулся,
184

заревел  еще  громче  и  очень  быстро  побежал  мне  навстречу,  и
я  был  уверен,  что  около  меня  он  затормозит.  Но  на  середине
полосы  он  легко  подпрыгнул  и,  прошив  низкую  ветошь  серых
облаков,  исчез  из  глаз.  И  я  испугался,  что  больше  никогда  не
увижу  Наташку...
 В  зале  Внуковского  аэропорта  было  людно,  суетились  но¬
сильщики,  в  очереди  у  буфета  ругались  —  не  было  бутербро¬
дов.  Я  прижимал  к  себе  свой  необыкновенной  красоты  букет  и
тоскливо  думал,  что  надо  возвращаться  в  Крым  и  снова  допра¬
шивать,  посылать  запросы,  читать  ответы.  Расследовать.
 Динамик  загрохотал  прямо  над  ухом:  «Самолет  Ту-104,  сле¬
дующий  рейсом  718  из  Свердловска,  прибывает  через  десять
минут...»
 Молодой  человек,  слушавший  сообщение  с  напряженным  бес¬
смысленным  лицом,  сорвался  с  места  и  побежал  на  перрон.  Когда
он  пробегал  мимо,  я  поймал  его  за  руку:
 —  Простите,  вы  встречаете  девушку?
 —  Нет,  маму.  А  что?
 —  Подарите  эти  цветы  вашей  маме.  Ей  будет  приятно.
 —  Спасибо,  —  сказал  он  растерянно.  —  Но  откуда  вы
узнали...
 —  Я  даже  этого  не  узнал,  —  сказал  я  и  вышел  на  улицу...
 Я  посидел  в  кресле,  бездумно  глазея  в  окно,  потом  пошел  на
кухню  ■  стал  варить  пельмени.  На  столе,  придавленная  стака¬
ном,  лежала  записка:  «Еда  —  в  холодильнике.  Белье  и  рубаш¬
ки  —  на  второй  полке  в  шкафу».  И  точка.
 Последний  раз  я  был  дома  утром  того  дня,  когда  все  завари¬
лось.  Сейчас  уеду  и,  видимо,  не  скоро  попаду  сюда  снова.  На¬
таша  как-то  сказала:  «Стоило  мне  так  добиваться  отдельной
квартиры...  Ведь  твой  идеал  домашнего  очага  —  это  четырехме¬
стный  номер  в  гостинице».
 Она  очень  хотела  быть  счастливой  со  мной.  Да  вот  не  полу¬
чилось.  Или  я  допоздна  на  работе,  или  не  прихожу  совсем,  а
прихожу  —  сил  хватает  только  добраться  до  постели.
 И  вдруг  понял,  что  последний  скандал  действительно  был
последним.  Наталья  больше  жить  со  мной  не  будет.  Ну  и  пускай!
Мне  это  тоже  надоело.  Обидно  только,  что  все  так  глупо  по¬
лучается.  Да  еще  и  стыдно,  когда  жена  уходит.  Всегда  как-то
неловко,  если  жена  бросает  мужа.  «Идея  женского  равноправия
еще  не  до  конца  проникла  в  наше  сознание»,  —  сказал  я  и  по¬
грозил  половником  своему  отражению  в  зеркале.  Потом  стал  вы¬
валивать  пельмени  в  тарелку  и  обжег  руку.  На  черта  оно  нужно
в  семье,  это  равноправие!  И  пельменей  готовых  с  ним  толком  не
поешь...
 Зазвонил  телефон.  Какой-нибудь  знакомый?  Я  снял  трубку  и
сказал  противным  гнусавым  голосом:
 —  Алье!
 Но  это  не  был  знакомый.  Звонил  дежурный  —  из  Таллина
пришла  телефонограмма.
 185

В  СЛЕДСТВЕННЫЙ  ОТДЕЛ
Ваш  №  0472с
№  38/сл
 ЗАПИСКА  ПО  «ВЧ»
 Сообщаю,  что  Таллинский  промкомбинат  имеет  товарное
клеймо,  переданное  Вами  по  фототелеграфу.  Фабрика  подтверждает
факт  изготовления  расчесок,  подобных  обнаруженной  Вами.
 Сообщаю  также,  что  в  Таллине  имеется  бассейновая  поли¬
клиника,  обслуживающая  работников  морского  пароходства.
Адрес:  улица  Пикк,  дом  3.
 Зам.  нач.  отдела  внутренних  дел
Таллинского  горисполкома
подполковник  милиции  Т.  Энге
 ...Я  достал  из-под  кровати  чемоданчик  и  стал  бросать  в  него
рубашки,  майки,  носки...
 ТАЛЛИН
 Лист  дела  27
 Не  люблю  я  на  самолетах  летать.  Стыдно  признаться  —  по¬
баиваюсь.  Конечно,  знаю,  что  жертв  в  авиакатастрофах  меньше,
чем  на  железных  дорогах,  и  в  поезде  тебе  не  принесет  лимонада
с  конфетами  стройненькая  стюардесса.  И  все-таки  в  тот  момент,
::огда  самолет,  напряженно  содрогаясь,  отрывается  от  надежной
бетонной  земли,  у  меня  всегда  холодными  капельками  сочится
мыслишка:  а  вдруг  сейчас  клюнет  носом?  Чушь,  конечно.  Паро¬
воз  тоже  может  свалиться  с  рельсов.  Но  вот  в  поезде  спокой¬
но,  А  здесь  нет.  Единственное,  что  меня  утешает,  —  это  не¬
естественно  веселые,  возбужденные  или  нарочито  сосредоточенные
лица  соседей.  Они  наверняка  думают  о  том  же,  но,  конечно,
стараются  не  подавать  виду.  И  мне  легче  хотя  бы  от  того,  что
не  один  я  такой  трусишка.
 И  когда  я  спустился  по  трапу  на  поле  Таллинского  аэродрома,
мне  как-то  стало  веселей.  Хотя  впереди  была  тьма  беспросвет¬
ная  —  начиная  от  гостиницы  и  кончая  делами,  которые  привели
меня  в  этот  город.
 Было  три  часа  дня,  шел  дождь  и  дул  сильный,  пахнущий
рыбой  ветер  с  моря.  Я  поехал  в  гостиницу  «Тоом».  Мне  нравит¬
ся  этот  старый  дом  с  полутемными  лестницами  и  крошечными
холлами,  с  деревянными  панелями  и  резными  филенками  дверей.
Здесь  всегда  как  в  коммунальном  многоквартирном  доме.  По  ча¬
сти  вкуса  я  ретроград.  Не  по  душе  мне  весь  этот  домашний  мо¬
дерн,  смешные  геометрические  комнаты,  по  сантиметрам  застав¬
186

ленные  микроскопической  мебелью.  Мне  всегда  хочется  в  кварти¬
рах  чего-нибудь  старого,  нелепого  —  часы  с  боем,  рассохшийся
буфет.  А  лучше  всего  —  фикус.
 Магда  —  администратор  в  «Тооме»,  —  моя  старая  знакомая.
Она  радостно  заулыбалась  мне,  светясь  всеми  своими  белыми
длинными  зубами.
 —  Оставьте  чемодан,  приходите  к  вечеру  —  номер  будет,  —
шепнула  Магда.
 Мне  стало  совестно  перед  терпеливой  очередью,  покорно  взи¬
равшей  на  типографски  отпечатанный  трафарет  «Мест  нет».
 Но  Магда  одна  из  немногих  женщин,  которым  я  нравлюсь.
Было  бы  просто  преступно  не  воспользоваться  ее  симпатиями  и
не  утвердиться  в  своем  мужском  самосознании.
 —  Так  давайте  чемодан.;.
 —  Нет  уж,  —  сказал  я.  Мысль  оставить  чемодан  с  уголов¬
ным  делом  в  вестибюле  гостиницы  меня  рассмешила.  —  Чемо¬
данчик  пускай  будет  при  мне.
 Магда  удивленно  посмотрела  на  меня.  Я  пояснил:
 —  У  меня  здесь  любовная  переписка.
 —  А...  Ну,  пожалуйста,  —  разрешила  Магда.  —  У  вас,
как  всегда,  много  дел?
 —  Не  слишком.  Часиков  до  двенадцати  ночи.
 Магда  ласково  посмотрела  на  меня:
 —  Я  вас  устрою  на  втором  этаже.
 —  Спасибо.  —  Я  вспомнил  про  климовскую  авоську  и  про¬
тянул  ее  Магде.  —  Вот,  погрызите  пока.  У  вас  таких  нету...
 —  Ой,  откуда  такие  красивые?  —  обрадовалась  Магда.
 —  Это  вам  Климов  передал.
 —  Климов?  Какой  Климов?!
 —  Есть  такой  человек,  —  сказал  я  и  пошел  к  выходу.
Один  из  командированных,  кивнув  в  мою  сторону,  сварливо
сказал  соседу:
 —  Небось  этому  гусю  койка  найдется...
 —  А  тут  по  делу  приедешь  —  и  сиди...  —  охотно  отозвался
сосед.
 Я  вышел  на  улицу  и  пешком  отправился  в  бассейновую  по¬
ликлинику.  Ветер  складывал  лужи  в  изящные  гофре,  дождь  на¬
крывал  серой  вуалью  кирпичные  стены  и  башни,  и  здесь  уже
по-настоящему  жила  осень.
 В  порту  было  холодно,  водяная  пыль  садилась  на  лицо.
Круизный  белый  теплоход  отваливал  от  стенки,  и  люди  на
борту  отсюда,  с  причала,  казались  крошечными,  и  эти  крошеч¬
ные  люди  все  время  махали  провожающим  платками,  будто  пере¬
давали  на  разные  лады  один  и  тот  же  семафор:  «Все  наши  дела
в  порядке,  мы  отправились  немного  отдохнуть,  а  вы  уж  тут  по¬
старайтесь  получше,  так  что  —  большой  привет...»  И  хоть  среди
отъезжающих  никого  знакомых  у  меня  не  было,  да  и  быть  fp
могло,  я  им  тоже  на  всякий  случай  помахал.
 По  серой  вспененной  воде  гавани  медленно  двигался,  по¬
степенно  сбрасывая  с  себя  паруса,  шведский  барк.  И  я  остро
пожалел,  что  совсем  не  умею  рисовать.  А  ведь  как  здорово  было
187

бы  нарисовать  этот  серый  задымленный  порт,  и  свинцовую  в
радужных  нефтяных  разводах  воду,  и  четырехмачтовый  красно¬
брюхий  парусник.  И  повесить  у  себя  дома  на  стене  —  это  же
ведь  ужасно  здорово,  знать,  что  на  свете  еще  —  ты  это  точно
знаешь,  ты  это  сам  видел,  сам  рисовал  —  бегают  по  морям
парусники,  а  коли  существуют  парусники,  значит,  и  мечтать  еще
можно,  и  любить,  и  надеяться.
 Сердитые  влажные  порывы  ветра  раскачивали  на  стропах
огромные  контейнеры,  их  несли  по  воздуху  плавно  горбатые
желтые  краны,  протяжно  гудели,  требуя  дороги,  маневровые  мото¬
возы,  и  сухо  щелкали  колесами  на  стрелках  железнодорожные
вагоны,  от  рыбного  причала  мчались  серебристые  коробки  авто¬
рефрижераторов.
 Я  бы  охотно  проболтался  весь  день  на  причалах  —  смотрел
бы  на  тяжелые  сухогрузы  под  разноцветными  флагами,  охотно
помог  бы  такелажникам  подтягивать  крючьями  к  кузовам  ящики
с  пугающей  надписью  «не  кантовать*,  а  потом  напросился  бы  в
гости  на  парусник.  Но  в  кармане  у  меня  лежали  снимки  убитого
молодого  парня  и  обрывок  рецепта.  Надо  идти  в  поликлинику.
Там  сразу  исчезнет  запах  соли,  водорослей  и  рыбы,  весь  этот
добрый  гул  и  суета,  там  будет  чистота,  тишина,  запах  йода,
коллодия  и  хлороформа,  запах  беды  и  боли.
 В  регистратуре  поликлиники  я  показал  фотоснимок  подписи
на  рецепте,  и  мне  сразу  сказали:
 —  Это  хирург  Аар...
 Хирург  Тийт  Аар,  старый,  элегантный,  невыразимо  чистый,  с
опущенной  на  подбородок  маской,  курил,  держа  сигарету  нике¬
лированным  пинцетом.  Я  показал  ему  свое  удостоверение.  Аар
ирснически  глянул  на  меня  светлыми  умными  глазами  из-под
золотых  дужек  очков,  сказал:
 —  К  вашим  услугам...
 Я  попросил  его  осмотреть  рецепт  и  попытаться  определить,
кому  он  был  выдан.  Аар  сказал  что-то  медсестре  и  та,  раскрыв
застекленный  шкафчик,  достала  толстый  канцелярский  журнал.
Быстро  полистала  страницы  п  положила  журнал  перед  хирургом.
Я  заглянул  в  журнал  через  его  плечо.  Аар,  вежливо  отодвинув¬
шись  от  меня,  стал  перечислять:
 —  Двадцатого  августа  такой  рецепт  получили...
 ПРОТОКОЛ  ДОПРОСА
 Тийта  Аара
 ...Осмотрев  предъявленный  мне  обрывок  рецепта,  заявляю:  он
написан  и  выдан  мною,  подпись  на  нем  —  моя.  Поскольку  ре¬
цепт  выписан  на  лекарство,  являющееся  сильнодействующим
средством,  он  должен  быть  зарегиетри  роелн  в  специальном  жур¬
нале,  Из  записей  в  этом  журнале  за  20  августа  видно,  что  ре
цепты  с  аналогичной  прописью  были  выданы  мною  трем  боль¬
ным:  Пярт  су  А.  А.,  Корецкому  Е.  К.  и  Пименову  А  Б.  ...
 188

— 	А  как  мне  разыскать  этих  больных?
 Аар  поправил  указательным  пальцем  дужку  очков,  пожал
плечами:
 —  Их  адреса  можно  получить  в  регистратуре.  —  Подумал  и
нерешительно  спросил:  —  А  почему  вас  заинтересовал  этот
рецепт?
 Я  достал  из  кармана  несколько  фотографий  убитого,  пано¬
рамный  обзорный  снимок  места  происшествия  и  протянул  врачу.
 —  Мы  обнаружили  ваш  рецепт  здесь.
 Нервным  движением  Аар  пригладил  серебристые  белые  воло¬
сы,  скрипуче  проговорил:
 —  Господи,  несправедливость  какая!  Сколько  иногда  мы  за¬
трачиваем  сил  и  нервов,  чтобы  вытянуть  больного.  А  потом  по¬
является  какой-то  мерзавец  —  раз-раз  —  и  нет  человека...
 Я  негромко  сказал:
 —  По  отношению  к  убитому  это  еще  большая  несправедли¬
вость.
 Аар  непонимающе  посмотрел  на  меня  своими  яркими  голу¬
быми  глазами  и  досадливо  сказал:
 —  Да  я  разве  о  себе  говорю!  Родить  человека,  воспитать  его,
научить,  вылечить  —  это  же  все  такой  громадный  труд,  сколько
лет!  А  убить  —  одно  мгновенье!  И  в  этом  есть  какая-то  ужасная
несправедливость,  что  человек  —  такая  хрупкая  тонкая  штука.
Обидно!
 —  Да,  —  согласился  я.  —  Но  природа  не  могла  предвидеть,
что  со  временем  люди  придумают  для  себя  пистолеты  и  будут  из
них  стрелять  в  затылок  венцу  творения.
 —  Разве  в  пистолетах  дело?  —  как-то  устало  спросил  Аар.  —
Злая  рука  и  камнем  может  сделать  то  же  самое.
 Я  придвинул  к  нему  фото  и  попросил:
 — 	...Доктор,  посмотрите,  пожалуйста,  еще  раз.  Не  был  ли
этот  молодой  человек  среди  ваших  больных?
 Хирург  взял  фото,  внимательно  всмотрелся,  покачал  головой:
 —  Не  помню.  Быть  может.  —  И,  будто  оправдываясь,  доба¬
вил:  —  У  меня  ведь  на  приеме  до  двадцати  человек  бывает.
Ежедневно...
 Лист  дела  28
 Я  не  верю  в  случайные  совпадения.  И  не  зря.  Обычно
они  играют  против  меня.  Так  было  и  сейчас.  Из  истории  болезни
я  узнал,  что  Пименову  —  двадцать  семь  лет,  Корецкому  —  два¬
дцать  девять,  Пяртсу  —  тридцать  два.  И  если  убитый  на  шоссе
парень  —  один  из  этих  троих,  то  по  возрасту  они  подходят  все.
Ну  что  стоило  бы  случайности  свести  в  тот  день  пациентов  так,
чтобы  Пименову  было  девятнадцать  лет,  а  Корецкому  —  пятьде¬
сят  шесть?  Искать  пришлось  бы  только  Пяртса.
 189

Но  случай  всегда  играет  в  другой  команде.  Поэтому  мне
надо  было  объехать  всех  их  по  очереди,  потом  побывать
в  аптеках.
 Пименов  жил  в  центре,  в  переулке  рядом  с  улицей  Пикк.
Я  поднялся  по  железной  гремящей  лестнице  на  третий  этаж  и
долго  звонил  в  дребезжащий  медный  звонок  на  тяжелой  крепо¬
стной  двери.  Наконец  мне  отворили,  и  толстая  старуха  объяс¬
нила,  что  ее  сына  нет  дома  —  он  на  работе.  Говорить  старухе,
кто  я  такой,  не  имело  смысла  —  она  бы  попросту  испугалась  за
сына,  и  ничего  толкового  я  бы  у  нее  не  узнал.  Вечером  пришлось
бы  приходить  снова.  Поэтому  я  сказал,  что  проверяю  работу  ап¬
тек,  и  хочу  узнать,  помогло  ли  Пименову  лекарство,  которое  ему
выписали  в  прошлом  месяце.  В  этом  вопросе  старуха  проявила
полную  осведомленность,  пожаловалась  на  массу  собственных  бо¬
лезней  и  неэффективность  современных  лекарств.  Уходил  я,  держа
в  руке  аптечную  сигнатуру  с  той  же  прописью,  которая  сохрани¬
лась  на  моем  рецепте.
 Пяртса  я  застал  дома,  и  он  мне  сразу  же  предъявил  лекарство
и  аптечную  сигнатуру,  объяснив,  что  сам  рецепт  оставил  в  апте¬
ке.  На  обоих  сигнатурах  было  написано:  «Аптека  №  1».  Я  решил
зайти  в  эту  аптеку,  благо  она  была  рядом,  неподалеку  от  церкви
Пюхаваиму,  проверить  сигнатуры,  а  уж  потом  искать  Корецкого.
 В  аптеке  было  малолюдно,  тихо.  Желтые  бронзовые  лампы
отодвигали  к  стенам  сумрак.  Провизор,  белокурая  красивая  де¬
вушка,  искала  в  толстой  пачке  нужные  мне  рецепты  и  весело
болтала  со  мной.
 —  У  нйс,  наверное,  самая  старая  аптека  в  мире,  —  говори¬
ла  она.
 —  И  лекарства,  наверное,  самые  лучшие?
 —  Не  знаю,  были  ли  они  самыми  лучшими,  но  самыми
необычными  —  наверняка.
 —  Излечивали,  например,  от  рака?
 —  Тогда  еще  не  было  таких  грустных  болезней,  —  улыба¬
лась  девушка.  —  А  лекарства  от  трусости  были  —  настойка  из
желчи  дикого  козла  и  крови  черной  кошки...
 —  Б-р-р!  —  помотал  я  головой.  —  А  от  неразделенной
любви?
 —  Пожалуйста  —  экстракт  лунного  света  и  цветов  черемухи.
 —  А  что-нибудь  для  укрепления  сообразительности  и  разви¬
тия  мудрости?
 —  И  это  можно  —  толченые  кости  жабы.
 —  Дайте,  пожалуйста,  двенадцать  порций.
 —  Боюсь,  что  от  старости  эти  лекарства  утратили  свое
действие.  А  вот  и  ваши  рецепты...
 Итак,  рецепт  получил  Корецкий.  Но  сейчас  его,  как  я
узнал  в  пароходстве,  и  в  городе-то  не  было...
 190

СПРАВКА
 Больной,  получивший  интересующий  следствие  рецепт,  —
Корецкий  Е.  К.,  —  по  данным  регистратуры,  проживает  не  в
Таллине,  а  в  Ленинграде  и  служит  в  Таллинском  морском  паро¬
хода  ее.
 Зам.  начальника  пароходства  Линнамяги  Ф.  К,  в  разговоре
по  телефону  №  47-45  сообщил,  что  Корецкий  является  штурма¬
ном  рыболовецкого  сейнера  РС-4.  Вчера,  т.  е.  11  сентября,  в
19  час.  10  мин.  сейнер  РС-4  с  полным  составом  команды  вышел
в  море  после  ремонта  двигателя.
 12  сентября.
 г.  Таллин
 Следователь
 Лист  дела  29
 Перед  вечером  в  клочьях  сизых  дымных  облаков  мелькнуло
багровое  воспаленное  солнце,  но  дождь  не  угомонился,  и  весь
Таллин  погрузился  в  фиолетовый  мягкий  сумрак.  Я  шел  по  Ра¬
тушной  площади,  слушая,  как  цокают  на  тяжелых,  влажно  мер¬
цающих  булыжниках  подковки,  заглядывал  в  теплые  желтые  ок¬
на,  заштрихованные  дождем,  как  на  старых  гравюрах,  и  напря¬
женно  думал.
 Зашел  в  небольшое  кафе.  Всего  несколько  человек  сидели  за
дубовыми  столами  на  широких  деревянных  скамьях.  Яростно  гу¬
дел  камин.  Я  сел  поближе  к  огню,  взял  густого  ароматного  кофе
и  стал  прикидывать  варианты.
 Надо  было  сосредоточиться,  собраться  с  мыслями,  как  гово¬
рят  акробаты  —  сгруппироваться.  Я  вдруг  почувствовал  себя
муравьем,  суматошно  бегающим  по  столу.  У  детей  есть  такое  злое
развлечение:  муравей  уже  почти  добежал  до  края  стола,  сейчас
нырнет  вниз  —  и  свободен!  Но  упрямая  рука  ставит  перед  ним
спичечный  коробок,  который  превращается  в  непреодолимую  сте¬
ну.  И  муравей  покорно  бежит  в  другую  сторону.  Но  там  снова
препятствие,  и  так  без  конца.  В  книжках  эта  роль  всегда  отво¬
дится  преступнику,  обложенному  со  всех  сторон  сыщиками.  Но
убийца,  которого  искал  я,  мог  покуда  не  волноваться.  Пока  я
сам  бегал,  как  муравей,  пытаясь  установить  хотя  бы  имя  уби¬
того...
 Похоже,  я  снова  зашел  в  тупик.  Пименов  и  Пярте  преспо¬
койно  отдыхали  дома,  Корецкий  вчера  ушел  в  плавание.  Ре¬
цепты,  выданные  Пименову  и  Пяртсу,  лежали  передо  мной  на
столе.  Оставалась  последняя  крошечная  лазейка:  Корецкий  мог
помнить,  кому  и  зачем  он  отдал  свой  рецепт.
 Я  положил  на  стол  блестящий  новенький  полтинник  и  вышел.
Из  первого  же  автомата  позвонил  в  пароходство  и  продиктовал
радиограмму...
 191

ТАЛЛИНСКОЕ  МОРСКОЕ  ПАРОХОДСТВО
 РАДИОГРАММА
 Таллина  7/12.  9.19.  15
 Сейнер  РС-4.  Первому  штурману
КОРЕЦКОМУ
 Связи  уголовным  делом  срочно  сообщите  в  адрес  таллинского
горотдела  милиции  кому  зпт  при  каких  обстоятельствах  вы  пере¬
дали  рецепт  зпт  полученный  вами  двадцатого  августа  бассейно¬
вой  поликлинике  хирурга  Аар  тчк
 Следователь
 Лист  дела  30
 Я  проснулся  рано  и  удивился,  что  из  горотдела  милиции  еще
не  звонили.  Радиограмма  с  сейнера  должна  была  прийти  давным-
давно.  Я  набрал  номер  дежурного.
 —  Нет,  нет,  ничего  не  передавали.  У  меня  записан  ваш  те¬
лефон  —  как  только  что-нибудь  будет,  сразу  извещу.
 Тогда  я  позвонил  заместителю  начальника  пароходства.  Он
был  очень  вежлив,  но  мне  показалось,  будто  он  чего-то  не  дого¬
варивает  и  старается  поскорее  от  меня  отделаться.  А  может  быть,
показалось.  Связь,  мол,  ночью  была  плохая.  Тогда  я  сказал
железобетонным  голосом:
 —  Попрошу  вас  ускорить  это  дело.  Оно  не  терпит  отлагатель¬
ства.  А  если  с  сейнером  плохая  связь,  можно  запросить  через
базовое  судно...
 На  улице  по-прежнему  шел  холодный  дождь.  Делать  мне  было
нечего.  Я  завалился  на  диван,  взял  забытую  кем-то  в  номере
книжку  о  Фламмарионе  и  стал  читать.  «Искать  звезды  работа
поприятней,  чем  искать  убийц.  Поспокойнее.  А  главное  —  почи¬
ще»,  —  завистливо  подумал  я.  И  заснул.  А  в  четверть  двена¬
дцатого  меня  разбудил  звонок:
 —  Говорит  дежурный  горотдела  милиции  капитан  Антсон.
На  ваше  имя  поступила  телефонограмма.
 —  Читайте,  —  сказал  я,  и  мне  казалось,  что  сон  все  еще
продолжается...
 ТЕЛЕФОНОГРАММА
 13.9  11.00.  Исх.  АГо  76-з
 Сообщаю,  что  первоначальные  сведения  о  выходе  сейнера
РС-4  в  рейс  с  полным  составом  команды  оказались  ошибочными
по  вине  капитана  судна.
 192

Сегодня  капитан  РС-4  сообщил,  что  первый  штурман  Корец¬
кий  Е.  К.  находился  в  отпуске  до  восьмого  сентября  и  по  неиз¬
вестной  причине  из  отпуска  не  возвратился,  в  связи  с  чем  судно
вышло  в  море  без  него.  Местонахождение  Корецкого  в  настоящее
время  неизвестно.
 Подписал:  Зам.  нач.  пароходства  Линнамяги
Передала:  Секретарь  А.  Г  аваре
Принял:  Дежурный  Антсон
 Лист  дела  31
 —  Включите  сирену!  —  сказал  я  шоферу,  и  хриплый  визг
располосовал  дождливую  туманную  тишину.  Машины  впереди
удивленно,  неуклюже  отворачивали  в  сторону,  пропуская  нас.
 —  Если  можно,  то  еще  быстрее,  —  сказал  я.
 Шофер  кивнул,  Энге  покосился  на  меня.
 —  Не  правда  ли,  Томас,  в  этом  городе  неуместны  подобные
звуки?  —  сказал  я  ему.
 Он  еще  раз  глянул  на  меня  из-под  своих  белесых  ресниц,  по¬
том  серьезно  сказал:
 —  Это  звуки  беды.  А  беда  везде  неуместна.
 —  Значит,  и  мы,  Томас,  везде  неуместны?  —  усмехнулся  я.
 —  Не-ет.  —  Энге  снял  фуражку  и  пригладил  соломенные
волосы.  —  Ведь  мы  не  беда.  Просто  мы  ее  встречаем  первыми.
 —  Вторыми,  —  сказал  я.  —  Первыми  ее  встречают  те,  к
кому  мы  не  поспели...
 Машина  со  скрежетом  затормозила  около  пароходства.
Я  взбежал  на  второй  этаж,  в  приемную  заместителя  начальника.
 Секретарша  —  вся  любопытство  —  сказала:
 —  Заходите,  вас  ждут...
 СПРАВКА
 г.  Таллин
 Заместитель  начальника  Таллинского  морского  пароходства
Линнамяги,  а  также  вызванные  им  сотрудники  пароходства
Баранов,  Талсепп,  Гурвич  и  Колокольникова,  осмотрев  предъяв¬
ленную  им  фотографию  мужчины,  погибшего  четвертого  сентября
на  38-м  километре  Ялтинского  шоссе,  категорически  и  безуслов¬
но  опознали  в  убитом  штурмана  рыболовецкого  сейнера  РС-4
Корецкого  Е.  К.
 Следователь
 13  Приложение  к  журналх  <Сельская  .молодежь»,  т.  1
 193

Лист  дела  32
 —  Как  мне  допросить  капитана  сейнера?
 Линнамяги  понимал,  что  они  попали  в  неприятную  историю.
Он  растерянно  развел  руками:
 —  Мы  можем  вызвать  сейнер  в  Таллин.  Но  сейчас  самая
путина  —  план  не  выполнят.  Да  и  люди  ничего  не  заработают  —
и  так  месяц  на  ремонте  простояли.  Вот  если  бы...
 —  Что  если  бы?
 —  Вас  не  затруднит  добраться  до  плавбазы  на  вертолете?
А  капитан  Астафьев  прибудет  туда  катером.
 —  Не  затруднит.
 Линнамяги  обрадовался:
 —  Тогда  мы  это  мигом  организуем.  А  капитану  я  дам!..
 —  Подождите  давать.  Надо  выяснить  сначала,  в  чем  там
дело...
 ...Энге  сочувственно  похлопал  меня  по  спине:
 —  Ничего,  ничего,  дружок.  Облачность  низкая  —  качать  бу¬
дет  не  слишком.
 Энге  не  выговаривал  шипящих,  и  слова  у  него  получались  со¬
всем  смешные:  ницего,  облачность,  кацать  будет  не  слиском.
Я  хотел  сказать,  что  как  раз  самая  сильная  болтанка  при  низ¬
ких  облаках,  но  раздумал  и  пошел  к  вертолету.  Какая  разница?
Энге  же  не  подымет  облака  выше.
 Вертолетчики  были  молодые,  смешливые  ребята.  Старший  из
них  подмигнул:
 —  Ну  поболтает  в  крайнем  случае  маленько.  Землю  потом
больше  ценить  станете.
 Я  усмехнулся:
 —  А  я  что?  Я  ничего,  я  ведь  не  то  чтобы  сильно  по  воздуху
стосковался...
 —  Тогда  полетели?
 —  Полетели.
 Энге  пожал  мне  руку  и  на  прощанье  сказал:
 —  Когда  прилетите,  ты  с  трапа  не  прыгай  на  палубу,  пока
не  застопорят  машину.
 Я  уже  отошел  на  несколько  шагов,  но  обернулся:
 —  А  тебе  доводилось?
 —  Всякое  бывало,  —  сверкнул  своей  ласковой  улыбкой  Эн¬
ге.  —  Ну  счастливо...
 Где-то  над  головой  густо  заревел  мотор,  и  по  все  усиливаю¬
щейся  вибрации  я  понял,  что  огромный  винт  вертолета  набирает
скорость.  В  круглое  окошечко  я  видел  Энге,  который  стоял,  опер¬
шись  локтем  на  капот  «Волги».  Струи  ветра  от  винта
били  ему  в  лицо,  и  он  придерживал  фуражку.  Потом  я
почувствовал  легкий  толчок  —  вертолет  пошел  на  подъем,  но
не  покидало  ощущение,  будто  мы  замерли  неподвижно,  а  это
машущий  фуражкой  Энге  и  неожиданно  вытянувшийся  корпус
191

автомобиля  проваливаются  куда-то  вниз,  в  тартарары.  Через  не¬
сколько  минут  их  уже  нельзя  было  различить,  а  весь  зубчато¬
острый  силуэт  Таллина  мне  видно  было  из  окошка,  и  город
подо  мной  лежал  удивительно  красивый,  фиолетово-синий,  с  дым¬
но-серым  заливом.  Пилот  развернул  вертолет,  и  город  исчез  из
поля  зрения.  Впереди  было  только  мутное  вспененное  море.
 Я  сел  в  кресло  и  подумал,  что  с  меня  достаточно.  Таких
приключений  хватит  для  двухсерийного  вестерна.  Но  я  ведь  не
Юл  Бриннер.  Я  не  герой  и  не  искатель  приключений.  Если  го¬
ворить  честно,  то  я  и  стрелять  из  пистолета  толком  не  умею.
А  после  того  как  один  барбос  умудрился  прострелить  мне  правое
легкое,  врачи  предписали  мне  «щадящий  режим».  Это  же  надо!
Слово  какое  красивое  —  «щадящий»!  Короче  говоря,  ко  всем
моим  замечательным  победам  —  чует  мое  сердце  —  я,  вернув¬
шись  домой,  смогу  говорить  знакомым:  «От  меня  жена  ушла!»
И  никто  даже  не  скажет:  «От  всех  жена  ушла»,  потому  что  от
нормальных  мужей  жены  не  уходят.
 Я  еще  долго  забавлял  себя  этими  размышлениями,  стараясь
не  думать  о  разговоре  с  капитаном.  А  потом  мне  стало  по-на¬
стоящему  плохо.  Я  сидел,  вытянув  ноги  и  закинув  голову  на
спинку  кресла,  и  смотрел  в  белый  потолок.  Как  только  я  бросал
взгляд  в  иллюминатор  на  кипящие  внизу  буруны  волн,  к  горлу
подкатывала  тошнота.  Наверное,  на  служебных  вертолетах  не
возят  «героев»  вроде  меня,  поэтому  здесь  и  не  предусмотрены
для  таких  случаев  пакеты.  И  это  было  ужасно.  Особенно  когда
вертолет  проваливался  в  воздушные  ямы.  Я  закрыл  глаза  и  стал
считать  до  тысячи,  потом  до  двух,  до  трех,  потом  в  обратном
порядке...
 С  трудом  разжимая  сведенные  скулы,  я  спросил  у  пилота:
 —  Скоро?
 Он  не  услышал  за  грохотом  мотора,  но,  видимо,  по  выраже¬
нию  лица  понял  и  ободряюще  подмигнул:
 —  Скоро...
 Плавбаза  сверху  казалась  крошечной,  как  детский  кораблик,
свернутый  из  газеты.  Только  плавал  он  не  в  луже,  а  в  настоя¬
щем  море,  свинцово-сером,  с  белыми  барашками,  от  одного  вида
которых  меня  воротило  с  души.  Я  себе  не  представлял,  как
вертолет  сядет  на  эту  скорлупку.  Поэтому  я  просто  закрыл
глаза  и  снова  стал  считать  до  тысячи.
 Потом  вертолет  подпрыгнул,  и  сразу  смолк  двигатель,  только
кабина  еще  слабо  дрожала  —  винт  медленно  крутился  по  инер¬
ции.  Я  выпрыгнул  на  палубу  и  удивился,  как  огромна  была  база.
Но  раскачивало  ее  сильно.  А  может  быть,  это  у  меня  ноги  под¬
гибались.  На  шкафуте  стояли  несколько  морякэв  в  клеенчатых
регланах.  Я  направился  было  к  ним,  потом  понял,  что  мне  не
продержаться.  Я  добрел  до  борта,  нагнулся  над  леером,  и  меня
долго  мучительно  рвало.  В  общем,  пролог  для  беседы  был  заме¬
чательный...
 Капитан  Астафьев  смотрел  на  меня  красными  запавшими  гла¬
зами.  Радиограмму  он  получил  двадцать  часов  назад.
 ГТ 	195

—  Если  меня  собираются  освободить  от  должности,  предупре¬
дите  сразу.  Мне  надо  сделать  кое-какие  распоряжения  на  судне...
 Я  вытер  лицо  платком  и  сказал  хмуро:
 —  Этот  вопрос  в  мою  компетенцию  не  входит...  Вы  мне  луч¬
ше  скажите,  куда  поехал  Корецкий?
 Астафьев  отвернулся  и  неприязненно  сказал:
 —  Вы  со  мной,  гражданин  следователь,  в  кошки-мышки  не
играйте...
 —  Простите?!
 —  Как  я  понимаю,  штурман  Корецкий  у  вас.  Так  вот:
ничего  плохого  о  нем  я  вам  сказать  не  могу...
 ПРОТОКОЛ  ДОПРОСА
капитана  Астафьева
 ...Вопрос.  Почему  вы  не  сообщили  в  управление  о  том,  что
Корецкий  не  вернулся  из  отпуска  и  судно  выходит  в  море  без
него?
 Ответ.  Когда  Корецкий  не  явился  из  отпуска,  я  очень  забес¬
покоился.  Ведь  если  бы  он  даже  заболел,  то  в  этом  случае  мог
бы  меня  известить  телеграммой.  Так  как  он  этого  не  сделал,  я
предположил,  что  с  ним  что-то  случилось.  При  этом  я  не  ис¬
ключал,  что  Женя  по  молодости  попал  в  какую-нибудь  историю,
которая  его  и  задержала  Я  ждал  его  возвращения  до  самого
момента  отхода  судна,  но  он  не  явился,  а  сообщать  об  этом
было  уже  поздно  —  я  должен  был  это  сделать  заранее,  —  да
мне  и  не  хотелось.  Я  все  надеялся,  что  Корецкий  перехватит  нас
где-нибудь  в  плавании.  Я  полностью  осознаю  свою  вину  и  готов
нести  ответственность.
 Вопрос.  Куда,  зачем  собирался  Корецкий  в  отпуск?
 Ответ.  В  Ленинграде  у  Евгения  подошла  очередь  на  автома¬
шину,  о  которой  он  давно  мечтал.  Он  терпеливо  копил  деньги,
отказывал  себе  во  многом.  Правда,  у  него  все  равно  их  не  хвати¬
ло,  и  я  ему  добавил  необходимую  сумму.
 Вопрос.  Какую?
 Ответ.  Тысячу  шестьсот  рублей.  Кроме  того,  он,  наверное,
хотел  повидаться  и  со  своей  девушкой,  хотя  я,  к  сожалению,  о
ней  почти  ничего  не  знаю.  Женя  не  любил  говорить  на  эту  тему.
 Вопрос.  Координаты  этой  девушки?
 Ответ.  Я  знаю  только,  что  она  студентка-географичка  и  ее
зовут  Тамара.  Больше  ничего...
 ...Я  задал  ему  традиционный  следственный  вопрос:
 —  В  каких  отношениях  вы  находились  с  Корецким?
 Астафьев  сильно  волновался  и  все  время  говорил  каким-то
казенным  протокольным  языком.  Так  говорят  на  собраниях.  Так
пишут  производственные  реляции  и  служебные  характеристики.
 —  Отношения  между  нами  очень  хорошие  и  выходят  за  рам¬
ки  чисто  служебных.  Корецкий  —  хороший  человек  и  спе¬
166

циалист.  За  короткий  срок  службы  на  моем  судне  он  вырос
от  рядового  члена  команды  до  должности  первого  моего  помощ¬
ника.  Помимо  четкого  служебного  взаимодействия,  мы  связаны
личной  дружбой.
 Еще  не  зная  толком  Астафьева,  я  не  мог  сказать  ему,  что
Женя  Корецкий  погиб.  А  капитан,  видимо,  и  не  помышлял  об
этом.  И  мне  было  очень  важно  узнать  многое  о  мертвом  Корец¬
ком  из  уст  человека,  уверенного,  что  Женя  жив,  но  попал  в
♦  какую-то  историю».  Люди  крепко  проверяются  в  таких  си¬
туациях.
 ...Вопрос.  Прошу  подробно  охарактеризовать  Корецкого.  Нас
интересуют  мельчайшие  детали  личности  Евгения,  его  образа
жизни,  круг  его  интересов,  связей,  друзей  и  врагов.
 Ответ.  Да,  я  понимаю.  Я  постараюсь  вспомнить  все,  что  я
знаю  о  Жене.  Если  я  упущу  что-нибудь,  прошу  поставить  мне
дополнительные  вопросы.  Прежде  всего,  Женя  очень  хороший
парень,  добрый  и  доверчивый  человек.  Он  ведь  прекрасный  ра¬
ботник.  Все  время  что-нибудь  узнает,  никогда  не  стесняется  спра¬
шивать:  у  меня  ли,  у  боцмана,  у  простого  матроса  —  все  равно.
За  свой  авторитет  не  боится  —  он  вообще,  по-моему,  об  этом  не
думает.  Под  любую  тяжесть  первый  руки  свои  подставляет.  Ха¬
рактер  у  него  легкий,  на  жизнь  он  смотрит  весело,  быстро  схо¬
дится  с  людьми.  Врагов  в  команде  у  него  нет,  хотя,  „когда  тре¬
буется,  он  службу  спрашивает  по  всей  строгости.
 Вопрос  С  кем,  кроме  вас,  особенно  дружен  Корецкий?
 Ответ.  На  этот  вопрос  я  затрудняюсь  ответить.  Корецкий  теп¬
ло  и  ровно  относится  к  большинству  членов  команды.  И  они  его
любят...
 Я  спросил  Астафьева,  как  случилось,  что  Корецкий  получил
отпуск  в  разгар  путины.  Капитан  сумрачно  пояснил:
 —  В  середине  августа  у  нас  вышел  из  строя  двигатель.  Ре¬
монт  планировали  недели  на  три,  не  менее.  Женя  попросил  дать
ему  отпуск.  Он  много  трудился  перед  этим,  а  работ  по  его
специальности  фактически  не  предвиделось.  Поэтому  я  дал  ему
отпуск  с  21  августа  по  10  сентября...
 ...Вопрос.  Ваши  соображения  о  том,  как  мог  Корецкий  ока¬
заться  в  Крыму?
 Ответ.  Абсолютно  не  представляю  себе.  Корецкий,  по-
видимому,  выехал  туда  неожиданно,  иначе  я  бы  знал,  что  он
собирается  в  Крым.  В  лучшем  случае  об  этом  знает  Тамара  или
кто-нибудь  из  чех,  с  кем  он  встречался  в  Ленинграде.
 Вопрос  А  с  кем  он  мог  встречаться  в  Ленинграде?
 Ответ.  Этого  я  не  знаю.  Но  знакомые  у  него  там,  безусловно,
были...
 —  Послушайте,  капитан,  —  сказал  я.  —  Как  же  это  вы  ни¬
чего  не  знаете  о  Тамаре?  Ведь  вы  же  сами  говорили,  что  Женя
ваш  друг?
 197

—  Друг»  —  твердо  сказал  Астафьев  и  добавил:  —  Ну  и  что?
Штурман  Корецкий  о  своих  личных  делах  болтать  не  любит...  —
Неожиданно  капитану  изменила  выдержка  и,  отвернувшись  от
меня,  он  хрипло  спросил:  —  Что  произошло?  Почему  вы  меня
обо  всем  этом  спрашиваете?
 Я  молча  положил  на  стол  фотографию.  Астафьев  долго  смот¬
рел  на  нее,  что-то  шептал,  потом  накрыл  карточку  огромной
ладонью  и  тяжело  поднялся.  Красное  обветренное  лицо  его  было
жестко,  тяжелые  желваки  у  скул  бледны,  запавшие  воспаленные
глаза  слепы...
 ЛЕНИНГРАД
 Лист  дела  33
 Еще  не  открыв  глаза,  я  с  нежностью  прислушался  к  стуку
колес.  Слава  богу,  что  все  это  наконец  окончилось!  Не  будет
раскачивающейся  под  ногами  палубы,  проваливающегося  в  тарта¬
рары  вертолета  и  воспаленных,  налитых  болью  глаз  капитана
Астафьева.
 Глухо  и  часто  пыхтел  впереди  тепловоз,  под  ногами  выстуки¬
вали  дробь  на  стрелках  колеса.  Поезд  подходил  к  Ленинграду.
И  все,  что  бы-ло  еще  только  вчера,  казалось  мне  далеким,  почти
забытым  прошлым.  Лишь  ладонь  хранила  крепкое  пожатие  Энге,
невозмутимо  мокнувшего  вчера  ночью  на  ослизлом  холодном
перроне,  и  его  ласково-детское:
 —  Ницего,  сейчас  ты  на  церной  полосе.  Пройдет.
 —  На  какой  полосе?  —  переспросил  я.
 —  На  церной.  Жизнь  как  матрос  —  вся  полосами...
 А  потом  экспресс  помчал  меня  в  Ленинград.  На  площади  у
Балтийского  вокзала  я  сел  в  такси  и  сказал  сонному  шоферу:
 —  Петроградская  сторона.
 Я  ехал  на  квартиру  Жени  Корецкого,,  в  дом,  оставшийся  те¬
перь  навсегда  без  хозяина...
 Дверь  открыла  старушка  с  забинтованной  рукой.  Она  строго
спросила:
 —  Кого  надо?
 Я  вдвинул  ногу  в  дверную  щель  и  беззаботно  сказал:
 —  К  Жене  Корецкому,  по  делу.  А  что  с  рукой-то?
 —  Да  старая  я,  видать,  совсем  стала  —  руки  трясутся.  На¬
медни  кастрюлю  с  горячим  молоком  на  себя  вертанула.  Дегтем
бы  намазать,  да  где  его  сейчас  в  городе  возьмешь-то,  деготь?
198

Вот  докторша  прописала  мазь  какую-то,  да  толку  с  нее  —  как  с
козла  молока.
 —  С  докторши?  —  механически  переспросил  я.
 —  Да  не-е,  докторша  у  нас  хорошая.  Мазь  не  помогает.  А  чего
это  я  тебя  ране  у  Женьки  никогда  не  видела?  Друзья  новые  вы,
что  ль?  У  него  ж  каждый  день  новые  приятели.  Полгорода  к
нему  таскаются.  И  жрать  все  здоровы.  Мне-то,  соседке,  это,  ко¬
нечно,  без  дела,  но  очень  он  уж  легкий  человек.
 —  Как  это  —  легкий?  Легкомысленный?
 —  Не-е!  Ты  что,  милый!  Женька  —  парень  с  серьезностью
большой,  толк  в  нем  человеческий  на  троих  заложен.  Только
доверие  у  него  к  людям  легкое,  как  у  мальца  мелкого.  А  люди-
то,  сам  знаешь,  разные  бывают.  Один  —  на,  а  двое  —  дай.  Вот  и
денег  у  него  всегда  —  «тетя  Катя,  десятку  бы  до  получки».
У  меня-то  пенсия  —  пятьдесят  два  рубля,  а  у  него  —  три  тыся¬
чи.  Но  даю,  потому  как  он  гордый:  брюхо  у  него  подведет,  а  у
чужого  не  попросит.  Я-то  ему  все  как  мать.  Своя-то  у  него
в  блокаду  погибла.  Отец  —  на  фронте,  а  мать  здесь,  в
блокаду...
 —  А  давно  Жени  нет  дома?
 —  Да  числа  с  тридцать  первого,  а  то  первого.  Примчался  из
Таллина,  купил  машину  в  магазине,  покрутился  два  дня  и  ука¬
тил  куда-то.  Да  вот  записку  мне  на  кухонном  столе  оставил...
 ВЕЩЕСТВЕННОЕ  ДОКАЗАТЕЛЬСТВО
 Тетя  Катя!  Мы  поехали  на  Кавказ,  обкатывать  мою  технику.
Числа  9-го  вернусь,  не  беспокойся.  Уплати  за  квартиру,  приеду  —
отдам.  Целую.
 Женька
 —  Вот  те  на!  А  что,  он  заранее  не  говорил,  что  на  юг  соби¬
рается?
 —  Не.  —  Старуха,  видимо  истомленная  одиночеством,  беседо¬
вала  со  мной  все  охотнее.  Она  даже  впустила  меня  в  коридор.  —
Я  чаю,  он  и  ехать-то  решил  в  одночасье,  а  то  бы  знала  я.  Сказал
бы  он  мне  об  этом  непременно,  как  есть  сказал  бы.
 —  Так  вы  не  знаете  и  с  кем  он  поехал9
 —  То-то  и  оно,  —  пожала  старуха  плечами.  —  Отобьется
парень  от  рук,  боюсь.  Это  ж  надо!  Даже  не  сказал,  что  едет  в
даль  такую!  Оттуда,  от  Кавказа,  почитай  и  до  Турции  рукой  по¬
дать?  Ты  как  думаешь?
 —  Думаю,  что  так  оно  и  есть,  —  кивнул  я.
 —  Вот  про  то  я  и  говорю!  В  такую  даль  укатил,  а  я  об
этом  от  Зинки-дворничихи  узнавать  должна!
 —  А  Зинка-то  откуда  знает?
 —  А  ей  как  не  знать  —  убирает  она  утром  участок,  ьот  и
видела,  как  он  со  двора  подался...
 199

Лист  дела  34
 Когда  я  учился  на  четвертом  курсе  университета,  нас  по¬
слали  на  производственную  практику.  Я,  естественно,  опоздал  к
распределению,  и  все  хорошие  места  —  в  следственном  управле¬
нии,  в  МУРе,  в  УБХСС  —  были  розданы.  И  послали  меня  прак¬
тиковаться  в  группу  розыска,  ту,  что  ищет  алиментщиков,  про¬
павших  родственников  и  так  далее.  Пришел  я  в  полнейшем
уиынии  к  начальнику  группы.  Толстый  такой,  седоватый  дядя  с
с  кабаньими  глазками  —  только  сапог  бутылками  не  хватает.
Повертел  он  в  руках  мое  направление,  похмыкал,  говорит:
 —  Следователем,  наверное,  собираешься  стать?
 —  Собираюсь,  —  сказал  я.
 —  А  работать  как  будешь,  следователь?
 —  Ну,  как  у  вас  тут,  «собирать  факты  по  крупицам»,  —
откровенно  нагло  заявил  я.
 —  Ну  и  дурак,  —  спокойно  сказал  он.  —  Много  ты  по
крупицам  насобираешь  в  нашей  колготе.  По  молекулам  собирать
надо,  атомам  отдельным  радоваться!  Скидавай  свой  пиджачок,
иди  сюда...
 Это  был  мой  первый  настоящий  учитель  следственного  по¬
иска...
 ПРОТОКОЛ  ДОПРОСА
дворника  Кузьминой  3.  В.
 ...В  конце  августа  или  начале  сентября  —  даты  точно  не  по¬
мню  —  я  вышла  убирать  территорию.  Времени  было  около  шести
утра.  Через  несколько  минут  во  двор  вышел  Женя  Корецкий  и
подошел  к  своей  машине,  которую  держал  во  дворе  под  окном.
В  руках  у  него  был  большой  портфель.  Он  кинул  его  в  машину,
завел  мотор  и  поехал.  Проезжая  мимо  меня,  поздоровался.  Я  еще
спросила:  далеко  ль,  мол,  в  такую  рань  собрался?  Он  ответил:
«Далеко,  семь  тысяч  верст...»,  махнул  рукой  и  умчался.
 Никого  в  машине  его  не  было,  и  около  дома  его  никто  не
ждал.  В  этот  его  приезд  в  Ленинград  я  его  видела  два  раза,  и
оба  раза  он  был  один.  Некоторых  его  знакомых  я  знаю  в  лицо,
но  как  их  зовут  и  где  они  проживают  —  мне  неизвестно...
 Так.  В  шесть  часов  утра,  с  портфелем,  один  —  и  за  «семь
тысяч  верст».  Я  должен  радоваться  и  этим  атомам.  Сложатся  ли
они  в  молекулу,  и  в  какую?..
 Лист  дела  35
 В  помощь  мне  выделили  инспектора  Ленинградского  уголов¬
ного  розыска  Леонидова.  Маленький,  круглолицый,  все  время
200

улыбающийся,  Леонидов  был  заряжен  гигантским  оптимизмом.
Коротко  разъяснив  ситуацию,  я  сказал  ему:
 —  В  деканате  возьмете  списки  студентов  всех  курсов  и  пря¬
мо  подряд  прорабатывайте.  Впрочем,  первый  курс  можете  не
смотреть.  Запомните:  ее  зовут  Тамара.  Больше  ничего  я  не
знаю.  Сколько  вам  понадобится  времени?
 —  А  кто  его  знает?  —  развел  руками  Леонидов.  —  Допу¬
стим,  что  всех  Тамар  я  отберу  за  час.  А  ведь  потом  с  ними  со
всеми  поговорить  надо.  Но  к  вечеру,  думаю,  управлюсь.
 —  Из  ваших  уст  да  богу  в  уши...
 Вот  действительно  задачка  на  сообразительность:  сколько
Тамар  может  оказаться  на  одном  факультете  университета?
Имечко  ходовое.  Царица  в  свое  время  не  погнушалась.  И  еще:
ведь  многие  называют  себя  иначе,  чем  в  паспорте,  —  Асей,  ска¬
жем,  вместо  Насти.  А  ведь  Леонидов  по  документам  смотреть  бу¬
дет.  Но  о  таком  варианте  мне  даже  думать  не  хотелось...
 Хорошо  хоть,  что  первый  курс  можно  отбросить.  Ведь  послед¬
ний  раз  Тамару  видели  с  Корецким  летом.  И  уже  тогда  было
известно,  что  она  учится  на  географическом  факультете.,.
 Эх,  забыл  подсказать  Леонидову:  по  адресам  тех  Тамар,  ко¬
торых  он  не  застанет  в  университете,  надо  ездить  не  по  очереди,
а  составить  единый  маршрут.
 Тамара,  которую  мы  искали,  оказалась  в  списке  шестой.
А  всего  их  было...
 СЛЕДОВАТЕЛЮ
 СПРАВКА
 По  вашему  заданию  мною  установлены  четырнадцать  сту¬
денток  географического  факультета  Ленинградского  университета
по  имени  Тамара.
 В  результате  бесед  с  ними  выяснилось,  что  знакомой  Корец¬
кого  является  студентка  IV  курса  Ратанова  Тамара  Иосифовна.
 Ратанова  явится  к  вам  для  допроса  сегодня  в  18  часов.
 Инспектор  Ленинградского
уголовного  розыска  Леонидов
 Лист  дела  36
 В  кабинете  напротив  моего  стола  висели  на  стене  электриче¬
ские  часы.  Каждую  минуту  в  них  что-то  негромко  щелкало,  и
стрелка  прыгала  на  деление  вперед.  Вот  еще  тридцать  раз  тихо
щелкнет,  и  придет  Тамара  Ратанова.  И  мне  надо  будет  расска¬
зать,  что  ее  любимого  человека  убили.  Сообщать  такие  вещи  то¬
же  входит  в  мои  обязанности.
 201

Я  часто  думаю  о  том,  что  же  является  настоящим  профес¬
сионализмом.  Как-то  написали  обо  мне  статью  в  газете.  Пришел
к  нам  домой  корреспондент,  хороший  веселый  парень,  и  мы  с
ним  здорово  и  очень  откровенно  говорили  целый  вечер.  Бутыл¬
ку  коньяку  выпили.  А  через  несколько  дней  появилась  статья.
Я  прямо  зубами  скрипел  от  злости.  И  все  не  мог  понять:  то  ли  я
неправильно  говорил,  то  ли  он  неправильно  понял.  Получился  я
у  него  этаким  горластым  чахоточным  стражем  закона.  «Сердце,
пылающее  ненавистью  ко  всякой  нечисти,  смысл  и  содержание
жизни  —  в  борьбе  с  преступностью...»  В  общем  —  гражданин  на¬
чальник  Данко.  И  было  мне  очень  неприятно,  потому  что  все
это  неправда.  Не  может  сердце  пылать  по  поводу  всякой  нечисти,
поскольку  нечисти  много  еще,  и  сердце,  попылав-попылав,  попро¬
сту  перегорит.  Вовсе  не  это  составляет  профессиональную  черту
людей  закона.  Ведь  всякий  человек,  даже  если  сердце  у  него  и
не  пылает,  бросится,  например,  защитить  женщину  от  хулигана.
Но  это  эпизод,  мгновенный  нервный  толчок,  почти  эмоциональ¬
ный  порыв.  А  вот  каждый  день,  каждую  неделю,  месяцы,  годы
идти  вброд  через  поток  человеческих  страданий,  боли,  крови,
обид,  разбитых  мечтаний  и  нечистот  —  вот  это  действительно
трудно.  Потому  что  при  всем  при  том  надо  сохранить  веру  в
человека.  Иначе  утонешь  в  потоке.
 Наташа  часто  упрекает  меня  в  черствости.  Я  с  ней  не  спорю,
хотя  и  не  согласен  с  этим.  Неделю  назад  человек,  толкнувший  на
моих  глазах  старика,  вызывал  у  меня  гораздо  более  сильные  чув¬
ства,  чем  убийца  Жени  Корецкого.  Потому  что  убийца  был  злом
беспредметным,  отвлеченным,  для  меня  практически  бесплотным.
И  сейчас  он  где-то  ходит  в  несметном  человеческом  сонмище,
возможно,  отделенный  от  меня  сотнями  километров,  тысячами
событий,  миллионами  людей.  И  вся  эта  цифирь  называется  за¬
гадкой.  Но  загадку  нельзя  ненавидеть,  даже  если  она  убивает
людей.  Ненавидеть  можно  конкретного  человека.  А  этого  челове¬
ка  нет.  Пока  нет.  Из  атомов,  из  слов,  из  случайных  встреч  я
должен  воссоздать  этого  человека,  как  бог  сотворил  Адама  из
праха.  А  для  этого  не  нужно  «пылающее»  сердце.  Просто  надо
помнить,  что  тебе  люди  поручили  сказать  «Аз  воздам».  А  воздать
ему  я  должен  и  за  себя  тоже.  За  то,  что,  осматривая  тело  Жени
Корецкого,  я  больше  думал  о  пригодных  для  розыска  следах,  чем
о  том,  что  убит  молодой  парень  и  для  него  не  будет  больше  вес¬
ны,  травы,  нежности,  что  кто-то  далеко  отсюда  уже  стал  несча¬
стен  и  еще  не  знает  об  этом.  Меня  убийца  тоже  обделил  в  жиз¬
ни,  потому  что  такие,  как  он,  сделали  меня  профессионалом  в
человеческом  горе.
 Профессионализм  многолик.  Но  в  одном  он  всеобъемлющ:
все  не  имеющее  отношения  к  работе  уходит  на  второй  план.
Недавно  на  фотовыставке  я  видел  снимок,  показавшийся  мне
символом  профессионализма:  за  кулисами  ночного  клуба  со
стриптизом  два  молодых  актера  о  чем-то  говорят  с  обнаженной
балериной.  Их  лица  озабочены,  позы  утомленно-свободны,  напря¬
женно  выразительны  руки  в  энергичных  жестах.  И  никому  нет
202

дела  до  того,  что  женщина  голая.  Это  не  распущенность,  это  не
пресыщенность  и  не  тупость.  Это  —  профессионализм...
 Мое  сердце  не  имеет  права  пылать.  Оно  должно  стучать  ров¬
но  и  сильно.  И  долго.  Чтобы  я,  покуда  оно  стучит,  мог  превра¬
щать  фантомы  в  реальное  зло  и  карать  его.  Потому  что  мое  серд¬
це  —  сердце  профессионала  —  тоже  ломает  свой  ритм  и  вбивает
молотом  кровь  в  виски,  когда  я  говорю  чуть  слышно:
 —  Тамара,  Женя  Корецкий  погиб...
 Она  кивнула,  как  будто  давно  уже  знала  об  этом,  и  закусила
до  крови  нижнюю  губу.
 Она  смотрела  мне  прямо  в  переносицу,  и  я  хотел  влезть  под
стол,  провалиться  сквозь  землю,  испариться  на  стене  —  только
бы  не  чувствовать  на  себе  этот  слепой,  обращенный  внутрь
взгляд.  А  еще  мне  хотелось  подойти  к  ней,  обнять  ее  за
плечи,  чтобы  она  уткнулась  мне  лицом  в  грудь,  и  сказать  ше¬
потом:
 —  Ну  поплачь,  маленькая,  поплачь.  От  слез  становится  лег¬
че.  Поплачь,  я  буду  рядом  и  буду  ждать.  Потому  что  у  меня
это,одна  ночь.  А  у  тебя  их  будет  много,  таких  горьких,  пустых
ночей.  От  слез  становится  легче.
 Но  она  не  плакала.  Сидела  на  стуле  очень  прямо,  серая,
холодная,  как  давно  сгоревшая  в  печке  зола.  Так  мы  и  сидели
молча.  Долго-долго.  Я  боялся  шевельнуться,  чтобы  она  не  слома¬
лась,  не  рассыпалась,  не  превратилась  в  пыль.
 Потом  она  вдруг  сказала  растерянно:
 —  А  сн  мне  говорил,  что  мы  проживем  сто  лет  и  умрем  в
один  день...
 Я  вздрогнул  от  неожиданности,  и  она  по-прежнему  смотрела
прямо  на  меня  и  видела,  как  в  камере-обскуре,  только  то,  что
происходило  внутри  ее  вчера,  месяц  назад,  давно.
 —  Когда  я  осталась  у  него  дома,  то  среди  ночи  проснулась.
Женя  не  спал,  он  смотрел  мне  в  лицо.  Я  погладила  его  по  голове
и  спросила:  «Это  очень  плохо,  что  я  не  плачу?»  —  «А  зачем
тебе  плакать,  родная?»  —  «Говорят,  что  в  эту  ночь  девушка
должна  плакать».  —  «А  тебе  хочется  плакать?»  —  «Мне  хочет¬
ся  петь.  Мы  ведь  проживем  сто  лет...»
 ...Я  стоял  у  окна,  ухватившись  за  железную  решетку,  и  смот¬
рел  на  улицу.  По  широкому  шумному  проспекту  уходила  от
меня  Тамара,  я  видел  только  ее  одну,  бредущую  бессильной  по¬
ходкой,  с  опущенной  головой  —  без  направления,  без  мыслей,
без  цели.  И,  может  быть,  потому,  что  еще  несколько  часов  назад
Леонидов  нашел  ее  весело  хохочущей  с  подругами  в  коридо¬
ре  университета,  эго  было  особенно  страшно.  Я  отошел  от
окна.
 —  Наверное,  я  никогда  не  стану  профессионалом,  —  подумал
я  вслух.
 —  Что-о?  —  удивленно  переспросила  пухленькая  розовая
203

девушка-машинистка,  сидевшая  за  маленьким  столиком  в  углу
кабинета.
 —  А-а-а!  Ничего!  —  Я  резко  обернулся  к  ней.  —  Пишите!
«Лист  дела  тридцать  шесть».
 Машинистка,  обиженно  поджав  губы,  начала  печатать  про¬
токол.
 ПРОТОКОЛ  ДОПРОСА
 Тамары  Ратановой
 ...Вопрос.  Когда  вы  виделись  с  Корецким  в  последний  раз?
 Ответ.  Мы  не  виделись  с  июня,  и  встреча  не  предвиделась  до
октября,  разве  что  я  приехала  бы  в  Таллин.  Но  в  двадцатых
числах  августа  я  получила  телеграмму,  в  которой  Женя  сооб¬
щил  о  неожиданном  отпуске.  Он  приехал  21  августа.  Перед  этим
ему  прислали  из  автомагазина  открытку  на  «Волгу»,  за  которой
долго  стоял  в  очереди.  На  другой  день  мы  поехали  в  автомагазин
и  выбрали  машину  голубого  цвета...
 Стрекот  машинки  прекратился  —  девушка  подняла  на  меня
глаза  и  иронически  ухмыльнулась.  Я  отвернулся  со  злостью,  и
машинка  застучала  снова.
 ...Потом  в  ГАИ  ему  выдали  номер  на  машину.  Какой  но¬
мер  —  я  не  помню.
 Вскоре  из  Москвы  приехал  друг  Жени,  с  которым  они  вместе
служили  в  армии.  Друга  зовут  Отари,  фамилию  его  я  не  знаю.
Он  грузин,  живет  в  Москве...
 Девушка  опять  подняла  голову,  иронически,  понимающе
кивнула,  явно  желая  что-то  сказать.
 —  Леночка...  —  едва  сдерживаясь,  прошипел  я.  —  Леночка,
я  вас  очень  прошу  не  отвлекаться...
 Яростный  стрекот  машинки:
 ...работает  где-то  стоматологом.  Видела  я  его  всего  два  раза.
Женя  говорил,  что  он  хороший  товарищ  и  у  него  с  ним  связаны
самые  лучшие  воспоминания.  Останавливался  Отари  в  гостинице
«Астория».
 Числа  двадцать  пятого  мы  втроем  —  Женя,  Отари  и  я  —
были  в  ресторане  при  этой  гостинице,  отмечая  приезд  Отари  и
покупку  машины.  А  еще  через  несколько  дней  —  по-моему,  это
было  тридцатого  августа  —  Женя  заехал  ко  мне  домой  поздно
вечером  (у  меня  нет  телефона)  и  сказал,  что  уезжает  с  Отари  на
несколько  дней  в  Грузию,  чтобы  обкатать  машину.  Я  с  ним  по¬
ехать  не  могла,  потому  что  у  меня  начинались  занятия  в  универ¬
ситете.  Больше  я  его  не  видела...
 204

Лист  дела  37
 Тамара  вернулась  в  половине  десятого.
 —  Постарайтесь,  —  взмолился  я.  —  Напрягите  память,  это
очень  важно.  Вспомните  все,  абсолютно  все,  что  касается  Отари.
 Тамара  доверчиво  посмотрела  на  меня:
 —  Я...  мне  трудно...  Понимаете,  он  мне  сразу  не  понравился,
честно...  Легкомысленный  какой-то.  И  потом...  Женя-то  всего  на
несколько  дней  вырвался...  Мы  столько  не  виделись!  И  вдруг
этот  Отари...
 Она  опустила  голову  и  надолго  задумалась.  Потом  вдруг  зло,
с  неожиданной  ненавистью  сказала:
 —  Деньгами,  как  миллионер,  швырялся.  И  каждый  раз  на
меня  оглядывался:  вот,  мол,  я  каков!  А  потом  заманил  Женю,
и...  и  все...  —  Тамара  закусила  губу,  устремив  сквозь  меня  не¬
видящий  взгляд.
 Я  неуклюже  положил  руку  на  ее  ладонь:
 —  Тамара,  я  понимаю,  что  вам  сейчас  очень  тяжело.  Но  вы
должны  мне  помочь.
 Она  посмотрела  на  меня.
 —  Мне  надо  поехать  с  вами  в  ресторан  «Астория»  —  может
быть,  вы  вспомните  официантку,  которая  вас  обслуживала.
 —  Нас  обслуживал  официант  —  молодой  парень.
 —  Вы  сможете  его  вспомнить?
 Тамара  подумала,  потом  кивнула:
 —  Наверное,  смогу...
 ...Ресторанный  зал  был  переполнен.  Оглушительно  гремел
джаз.  Крохотный  трубач  так  надувал  щеки,  что  я  боялся,  как  бы
он  не  лопнул,  упав  на  пол  комочком  посиневшей  кожи.  Мы  стоя¬
ли  у  дверей,  и  Тамара  сказала  безжизненным  голосом:
 —  Мы  сидели  вон  в  том  углу...
 Сейчас  там  шумно  и  весело  гуляла  большая  компания.
Я  некстати  подумал:  «Где  стол  был  яств...»  И  почему-то  меня
охватило  злое,  несправедливое  и  от  этого  еще  более  острое  чув¬
ство  по  отношению  к  этим  веселым,  подвыпившим,  ни  в  чем  не
повинным  людям.  Развевая  фалды  смокинга,  иноходью  бежал
мимо  метрдотель.
 —  Одну  минуточку...  —  остановил  я  его.
 Он  мгновенно  выдал  мне  порцию  казенной  любезности:
 —  Дорогой  мой,  ничем  не  могу  быть  полезен  —  сегодня
много  гостей...
 —  Это  я  решу  сам,  можете  ли  вы  быть  мне  полезным,  —
грубо  сказал  я.  —  У  вас  есть  официант  —  маленького  роста,
блондинчик?  Молодой?
 —  Как  же!  Поленин  Валерий.  А  что  случилось?
 —  Ничего.  Посадите  нас  к  нему  за  отдельный  стол.
 Он  посмотрел  на  меня  внимательно,  и  лицо  его  озарилось
догадкой.
 —  Ах,  вы  оттуда?  —  Он  махнул  большим  пальцем  куда-то
себе  за  плечо.
 205

—  Нет,  отсюда.  —  Ия  показал  пальцем  за  свое  плечо.
 —  Сейчас,  сейчас  накроем!
 Поленин  принес  графинчик  вина  и  кофе  почти  мгновенно.
Когда  он  отошел,  я  спросил  Тамару:
 —  Вы  уверены,  что  это  тот?
 -  Да.
 Через  некоторое  время  Поленин  подошел  к  нашему  столу
снова:
 —  Что-нибудь  желаете  еще?
 —  Да.  Присядьте.
 —  Простите,  по  служебной  инструкции  не  полагается.
 —  Инструкции  создают  для  того,  чтобы  их  нарушали.  Са¬
дитесь,  мне  надо  поговорить  с  вами.
 Он  присел,  лицо  его  выражало  крайнее  удивление.  Спиной  он
загораживал  от  меня  зал.  Я  протянул  ему  мое  удостоверение.
 —  Понятно,  —  кивнул  Поленин.
 —  Вы  не  помните  эту  девушку?  —  показал  я  глазами  на
Тамару.
 —  Да,  помню,  конечно.  Я  просто  не  подал  виду,  потому  что
у  нас  своя  этика.
 —  Вы  помните  ее  спутников?
 —  Да,  естественно.
 —  Почему  естественно?
 —  Ну,  во-первых,  они  были  в  ресторане  всего  недели  две
назад,  а  во-вторых,  у  меня  профессиональная  память  на  лица.
 Снова  о  профессиональном!  Видно,  никуда  мне  не  уйти  сего¬
дня  от  этого.  Я  повернулся  к  Тамаре  боком  —  так,  чтобы  она
не  видела,  —  и  показал  официанту  фотографию  убитого  Корец¬
кого.  Он  сильно  побледнел  и  механически  кивнул.
 —  Опишите  внешность  второго  мужчины.
 —  Высокий,  такого  же  роста,  как  он,  —  Поленин  указал  на
фотографию,  —  и  как  тот,  что  был  во  второй  раз,  по  выговору
кавказец,  хотя  сам  светлый...
 Я  насторожился:
 —  В  какой  второй  раз?
 —  Ну,  через  день-два  после  того,  как  они  были  с  этой  де¬
вушкой.
 —  Так,  так...
 —  Они  были  втроем.  Третий  парень,  такой  же  высокий,  как
они,  только,  видать,  гораздо  здоровее.
 —  Постарайтесь  припомнить  что-нибудь  приметное  в  его  внеш¬
ности.
 —  Приметное?  —  задумался  официант.  —  Черт  его  знает!
Обычный  человек  вроде  бы,  только  здоровенный  больно.  Да,  вот
глаза  у  него  интересные  —  сам  он  черный,  а  глаза  очень  голу¬
бые,  думаю,  что  днем  у  него  зрачки  совсем  бесцветные.  И  черные
точки  посредине.
 —  Вы  это  хорошо  помните?
 —  Да,  конечно.  Он  расплачивался  со  мной  еще  до  того,  как
они  собрались  уходить.  Когда  я  ушел  за  кофе,  он  догнал  меня  в
206

буфете  и  попросил  дать  счет.  Я  быстро  посчитал,  и  тут  он  вдруг
взял  меня  очень  сильно  за  руку  повыше  локтя  и  сказал  не  то
шутя,  не  то  всерьез:  «Ну,  математик,  намного  обжал?»  При  этом
он  смотрел  на  меня  в  упор,  и  я  запомнил  его  глаза.  Я  хотел
обидеться  и  ответить  ему  как  следует,  но  он  вдруг  засмеялся  и
сказал:  «Живи,  нам  такие  люди  тоже  нужны»,  —  протянул  мне
полсотни  и  вернулся  за  стол.
 —  А  какой  был  счет?
 —  На  сорок  три  рубля  шестьдесят  копеек.  Если  нужно,  я
могу  вам  показать  копию.  —  Поленин  вынул  из  кармана  тол¬
стый  блокнот,  быстро  перелистал  и  протянул  его  мне.  Да,  счет
был  именно  на  сорок  три  шестьдесят,  и  наверху  стояла  дата  —
тридцатое  августа.
 Я  взял  у  Поленина  счет  и  спросил:
 —  Вы  не  слышали  случайно  что-нибудь  из  их  разговора?
 Поленин  развел  руками:
 —  Да  нет,  мне  как-то  ни  к  чему  было.  Вот  только  в  самом
конце  они  заказали  шампанское,  и  я  открывал  бутылку  возле
стола.  Разлил  по  фужерам,  и  этот  —  третий  —  поднял  тост:
«За  счастливое  плавание!..»
 Ресторан  «АСТОРИЯ»
 30  августа
 СЧЕТ
 Салат  «Астория»
 3
 2-40
 Осетрина  залив.
 3
 2-70
 Мясное  ассорти
 2
 2-40
 Лимон
 0-60
 Бифштекс
 2
 2-20
 Шашлык
 1
 1-40
 Коньяк  арм.  3*
 1
 6-15
 Киндзмараули
 1
 3-95
 Коньяк  груз.  4*
 2
 16-90
 Кофе
 3
 0-45
 Мороженое
 3
 0-90
 Шампанское
 1
 3-55
 4360
 ...Да,  их  было,  несомненно,  трое  —  три  салата,  три  осетри¬
ны,  три  горячих,  три  кофе,  три  мороженых.
 Это  было  для  меня  полной  неожиданностью.  Почему-то  я
все  время  был  уверен,  что  в  автомобиле  ехало  только  два  че¬
ловека.  И  вдруг  выплыл  третий.  Да,  это  удар  по  всем  моим
версиям.  Если  об  одном  хоть  что-то  известно  —  имя,  служба  в
армии  вместе  с  Корецким,  то  второй  появился  вообще  как  черт
из  машины.  Хорошо,  начнем  с  Отари.  Я  позвонил  в  гостиницу,
попросил  поднять  списки  проживающих  и  найти  паспортные
207

данные  всех  людей  по  имени  Отари,  которые  были  прописаны  в
гостинице  в  последнюю  декаду  августа.  Паспортистка  попросила
номер  моего  телефона,  чтобы  перезвонить  позже  —  необходимо
было  посмотреть  архив.
 Через  полчаса  позвонила  какая-то  женщина  и  представилась
густым  басом:
 —  Старший  администратор  гостиницы  «Астория»  Каджан
говорит!
 —  Слушаю.
 —  Вы  просили  навести  справку...
 —  Да-да-да!
 —  Так  вот.  С  20  по  30  августа  в  гостинице  лицо  по  имени
Отари  не  проживало.
 Лист  дела  38
 Меня  охватило  некоторое  остервенение.  Такого  фокуса  я  не
ожидал.  Ощущение  унизительного  бессилия  давило  меня  не  пото¬
му,  что  преступники  аккуратно  зачищали  за  собой  следы.  Было
бы  глупо  ожидать,  что  они  специально  для  меня  раскидают
свои  визитные  карточки  с  указанием  часов  приема.  Бесило,  что  я
никак  не  могу  понять  механизма,  внутренней  динамики,  логики
этого  преступления.  Завладеть  чужой  «Волгой»?  Но  для  этого
не  надо  убивать  хозяина.  В  конечном  счете  проще  угнать...
 Оперативник  Леонидов  получил  в  Госавтоинспекции  справку,
что  21  августа  Корецкий  зарегистрировал  автомашину  «Волга»
голубого  цвета,  получив  номерной  знак  «ЛЕВ  78—10».
 Но  Корецкий  убит  и  больше  никогда  ничего  не  скажет.
Преступники  не  оставили  никаких  концов.  Почти  не  оставили.
Но  ведь  «Волга»  не  могла  исчезнуть!  Она  же  должна  где-то
ездить  сейчас!
 Я  связался  с  Москвой  и  попросил  объявить  пропавший  авто¬
мобиль  во  всесоюзный  розыск...
 Управление  уголовного  розыска
Министерства  внутренних  дел  СССР.
 21  сентября  Л?  89
 ВСЕМ  ГОРОДСКИМ  И  РАЙОННЫМ
ОРГАНАМ  ВНУТРЕННИХ  ДЕЛ
 В  ночь  с  третьего  на  четвертое  сентября  сего  года  в  районе
поселка  Солнечный  Гай  Крымской  обл.  неизвестным  преступником
убит  Корецкий  Е.  К.
 С  места  преступления  угнана  принадлежавшая  Корецкому  ав¬
томашина  «Волга»  голубого  цвета,  государственный  номерной
знак  «ЛЕВ  78—10»,  кузов  1134834,  шасси  3789612,  двигатель
0187362.
 208

Примите  все  необходимые  меры  к  срочному  розыску  автомаши¬
ны  и  установлению  преступника.
 Лист  дела  39
 Теперь,  бесспорно,  фигурой  номер  один  стал  Отари.  И  если  он
только  не  подался  в  бега,  то  разыщем  мы  его  довольно  скоро.
Тамара  говорит,  что  он  служил  вместе  с  Корецким  в  армии,  что
живет  он  в  Москве  и  работает  там  стоматологом.  А  если  он
служил  с  Корецким  в  армии  так  же,  как  проживал  в  «Асто¬
рии»?  А?
 ...Гвардии  полковник,  как  все  люди,  нечасто  встречающиеся  с
такими  делами,  был  явно  заинтересован.
 —  Выяснилось,  что  в  августе  ни  один  человек  с  именем  Отари
в  «Астории»  прописан  не  был,  —  продолжал  я  свой  рассказ.  —
Теперь  у  меня  всего  лишь  две  микроскопические  зацепки:  то,  что
Отари  служил  в  армии  вместе  с  Корецким  и  что  сейчас  он,  ве¬
роятно,  живет  в  Москве...
 —  А  если  он  служил  в  армии  так  же,  как  проживал  в  «Асто¬
рии»?  —  словно  угадал  мои  мысли  полковник.
 —  Нет,  —  твердо  сказал  я,  —  об  этом  Тамаре  говорил  сам
Корецкий,  так  что  скорее  всего  это  правда.
 —  А  по  имени  его  трудно  найти?  Ведь  имя-то  довольно
редкое?
 Я  усмехнулся:
 —  В  Москве,  не  считая  детей,  прописано  больше  пяти  мил¬
лионов  человек.  Половина  —  женщины.  Значит,  года  за  три  я  бы
проверил  остальные  два  с  половиной  миллиона...  А  мне  Отари
нужен  скорее.  Лучше  всего...  завтра.
 Зазвонил  телефон.  Полковник  снял  трубку:
 —  Райвоенком  полковник  Ковалев  слушает.  Да.  Да-да,  я  в
курсе...  Но  поймите  же,  у  нас  райвоенкомат,  а  не  собес.  Нет.  Нет,
никак  не  могу...  В  приемные  часы,  пожалуйста...  —  Положил
трубку,  повернулся  ко  мне:  —  Да-a,  сложненькая  задачка.
 —  Простые  я  сам  решаю,  —  невесело  улыбнулся  я.
 —  Но  чем  же  я-то  могу  вам  помочь?  —  озадаченно  спросил
военком.
 —  Полагаю,  что  можете.  Я  тут  вот  какую  штуку  надумал.
Вы  можете  связаться  с  Министерством  обороны  и  выяснить  по  их
спискам,  кого  звали  Отари  в  части,  где  служил  Корецкий.
 —  Слушайте,  а  ведь  это  идея!  —  радостно  возгласил  военком.
 —  Я  же  говорил,  что  две  головы  лучше,  —  заметил  я.
 —  Конечно,  —  спокойно,  с  лукавым  прищуром  неожиданно
молодых,  весело-искристых  глаз  согласился  полковник.  —  Вы
оставьте  мне  официальную  бумагу.  А  сами  зайдите  завтра.
 —  Нет,  завтра  я  уже  буду  в  Москве,  —  покачал  я  головой.  —
Вы  уж,  пожалуйста,  телеграфируйте  мне  туда:  Москва,  Петров¬
ка,  38,  МУР...
 14  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 209

Я  вернулся  к  себе  и  написал  два  запроса  —  военкому  и  в
Московский  уголовный  розыск  —  и  злорадно  усмехнулся:  «Ни¬
чего,  возьмем  в  клещи!»  МУР  я  просил  срочно  предпринять  ро¬
зыск  проживающего  в  Москве  и  работающего  стоматологом  чело¬
века  по  имени  Отари.  «...Возраст  двадцать  восемь  —  тридцать
лет,  высокого  роста,  широкоплечий,  русоволосый,  глаза  ка¬
рие,  лицо  белое,  привлекательное...»  Не  помешает  на  всякий
случай...
 В  ПЕТРОГРАДСКИЙ  РАЙВОЕНКОМАТ
 г.  ЛЕНИНГРАДА
 В  связи  с  расследованием  уголовного  дела  об  убийстве  Корец¬
кого  Евгения  Константиновича,  призывавшегося  на  действитель¬
ную  службу  в  Советскую  Армию  вашим  военкоматом,  прошу
оказать  содействие  в  срочном  установлении  и  розыске  сослужив¬
ца  Корецкого  по  армии,  имя  которого  ОТАР  или  ОТАРИ.
 О  результатах  прошу  сообщить  в  Московский  уголовный  ро¬
зыск:  Москва,  К-6,  Петровка,  38.
 ,..В  ту  же  ночь  я  выехал  в  Москву...
 МОСКВА
 Лист  дела  40
 На  Комсомольской  площади  тоже  шел  дождь,  кипела  людская
толчея,  и  на  стоянке  такси  вилась  длинная  очередь.  Размахивая
своим  чемоданчиком,  я  прошел  через  площадь  и  направился  по
Домннковке  к  Садовому  кольцу.  Все  равно  еще  рано.  На  углу
Ананьевского  переулка  я  зашел  в  маленький  кафетерий.  У  при¬
лавка  стояло  несколько  человек,  и  пожилая,  очень  разговорчи¬
вая  продавщица  беседовала  сразу  со  всеми.  Очередь  двигалась,  и
каждому  вместе  со  стаканом  кофе  и  дымящейся  сарделькой
доставалась  своя  порция  разговора.  Парень  в  спецовке,  стоявший
передо  мной,  узнал  о  босяке-зяте,  который  выпил  за  ужином
пять  бутылок  пива,  а  мне  она  поведала  об  Анне  Карениной  —
не  очень  порядочной,  но  все-таки  хорошей  женщине.
 Я  пил  невкусный  кофе,  обжигался  раскаленными  кусками
сардельки,  и  настроение  у  меня  было  хорошее.  Я  был  уверен,
что  сегодня  придут  важные  вести.  Потом  вышел  на  Сретенку,  на
родной  мой  Рождественский  бульвар,  на  Трубную  площадь,  и  по
Колобовскому  пришел  на  Петровку.  Шел  и  ни  о  чем,  ни  о  чем
210

не  думал,  размахивал  чемоданчиком  и  улыбался  дождю,  листо¬
паду,  встречным  машинам  и  прохожим.
 И  когда  я  затопал  по  бесконечным  муровским  коридорам,  то
понял  —  я  дома.  И  окончательно  поверил,  что  новости  будут.
Пришли  они  в  полдень...
 В  МОСКОВСКИЙ  УГОЛОВНЫЙ  РОЗЫСК
 Москва,  К-6,  Петровка  38.
 На  Ваш  запрос  сообщаю,  что  одновременно  с  Е.  К.  Корецким,
в  одном  подразделении  с  ним,  проходил  службу  Абуладзе  Отари
Георгиевич,  уроженец  гор.  Москвы.  По  окончании  службы  Абу¬
ладзе  О.  Г.  уволен  в  запас  и  выбыл  в  город  Москву.
 Военком  Петроградского  района
г.  Ленинграда
 Лист  дела  41
 Я  очень  уважительно  отношусь  к  справкам.  Во-первых,  они
сообщают  массу  полезных  сведений,  а  во-вторых,  из-за  одной-
единственной  справки  я  схлопотал  ровно  через  месяц  после
окончания  университета  пять  суток  гауптвахты.
 Меня  распределили  тогда  следователем  в  отделение  милиции,
и  жизнь  моя  была  голубой  и  беззаботной,  как  большое  поле
незабудок.  В  одно  из  первых  ночных  дежурсугв  я  сидел,  скучал
и  проклинал  себя  за  то,  что  не  захватил  какую-нибудь  книжку.
Дежурство  было  удивительно  спокойным  —  ни  одного  проис¬
шествия  за  всю  ночь.  Лишь  одинокий  пьяница  со  вкусом  хра¬
пел  на  скамейке  —  за  ним  еще  не  пришла  машина  из  вытрез¬
вителя.
 Часов  около  двух  ночи  в  дежурку  вдруг  вошел  решительным
шагом  какой-то  пожилой  джентльмен  в  кавалерийской  шинели  и
сбмотках.  Проходя  мимо  пьяницы,  он  похлопал  его  по  плечу  и
строго  сказал:
 — 	Активизируйтесь,  товарищ!
 Перегнувшись  через  барьер,  пришедший  протянул  мне  руку:
 —  Здравствуйте!  Меня  зовут  Михаил  Петрович  Черепанов.
 —  Здравствуйте,  Михаил  Петрович,  —  радушно  сказал  я.
 —  Я  хотел  бы  обсудить  с  вами  один  вопрос.  Дело  в  том,  что
я  обладаю  фантастической  особенностью  перемножать  в  уме  лю¬
бые  многозначные  цифры.
 Я  недоверчиво  покосился  на  него.
 —  Извольте  проверить.  Назовите  две  трехзначные  цифры.
 — 	387  и  284.
 Он  на  мгновение  мучительно  зажмурился,  кожа  заходила  у
него  на  голове.  Даже  уши  шевелились.  Затем  сказал:
 — 	109  908.  Проверьте  на  бумаге.
 14*
 211

Я  взял  ручку  и  считал,  наверное,  минут  пять.  Получилось
точно.
 —  Точно?  —  торжествующе  спросил  он.  —  А  теперь  назовите
две  четырехзначные.
 И  четырехзначные  он  перемножил  поразительно  быстро  и
тсчно.
 —  Убедились?
 —  Факт.
 —  Теперь  скажите,  может  ли  человек,  обладающий  такими
способностями,  быть  сумасшедшим?
 —  Никогда!  —  искренне  заверил  я.
 —  Тогда  не  откажите  в  любезности  выдать  мне  об  этом
справку.
 Я  расхохотался,  взял  ручку  и  написал  на  клочке  бумаги:
«Справка.  Я,  имярек,  побеседовав  с  Михаилом  Петровичем  Чере¬
пановым,  и  мысли  не  допускаю,  что  он  может  быть  сумасшед¬
шим.  К  сему  —  с  уважением»,  —  и  расписался.
 Михаил  Петрович  чопорно  откланялся  и  ушел,  напомнив  по
дороге  спящему  пьянице:
 —  Сохраняйте  достоинство!
 Через  два  дня  Михаила  Петровича  разыскали  сотрудники
психбольницы  Кащенко,  откуда  он  бежал  в  ту  злополучную  ночь.
Он  доказывал  им,  что  обладает  дипломатическим  иммунитетом,
засвидетельствованным  моей  справкой.  Об  этом  и  сообщил  глав¬
врач  больницы  начальнику  райотдела.
 —  Так  ведь  это  же  ерунда,  я  ведь  от  своего  имени,  без  долж¬
ности  написал  ему  эту  справку,  —  слабо  оправдывался  я.
 —  Когда  ты  на  дежурстве  —  нет  у  тебя  никакого  своего
имени.  У  тебя  одно  есть  имя  —  следователь,  —  сказал  началь¬
ник  райотдела.  —  Иди  подумай  об  этом  на  гауптвахте...
 СПРАВКА
 Центральное  адресное  бюро  сообщает,  что  гражданин  АБУ¬
ЛАДЗЕ  Отари  Георгиевич,  уроженец  гор.  Москвы,  проживает  в
Москве  по  Трехпрудному  переулку,  дом  №  11113,  кв.  89  (108  от¬
деление  милиции),  работает  врачом-стоматологом  в  зубоврачебной
поликлинике  №  2  Киевского  райздравотдела.
 Лист  дела  42
 Поликлиника  №  2  находится  в  районе  Кутузовки.  Я  поехал
туда  на  метро,  чтобы  успеть  все  не  спеша  обдумать.  Вообще-то
мне  не  нравится  метро,  потому  что  я  всегда  чувствую  себя  в  пере¬
полненных  вагонах  подземки  бесконечно  одиноким.
 Может  быть,  оттого,  что  за  окнами  коричневая  мгла  тун¬
неля,  рассеченного  пунктиром  редких  фонарей,  или  ровный  гро¬
хочущий  гул  поезда  давит  на  уши,  может  быть,  потому,  что
212

здесь  нет  времени  и  не  бывает  ни  весны,  ни  утра,  а  только  есть
график  движения,  но  именно  в  метро  люди  всегда  погружены  в
себя  до  предела,  и  меня  пугают  их  ничего  не  выражающие  лица.
И  как  оживают,  словно  просыпаются  эти  лица,  когда  поезд  с
веселым  тарахтеньем  вдруг  вылетает  на  мост  или  наземный  пере¬
гон.  И  люди  улыбаются  обычному  солнечному  свету  и  небу  так,
будто  видят  все  это  впервые.
 Вот  поэтому  я  люблю  садиться  в  вагон  на  станции  Калинин¬
ская,  куда  поезда  приходят  не  из  безвременья,  а  с  настоящей
живой  земли.  Зимой  на  Калининской  вагоны  тяжело  дышат  и
мелко  дрожат,  холодные,  запотевшие,  покрытые  узорной  измо¬
розью.  Летом  они  запыленные,  ласково  теплые,  и  по  полу  летает
тополиный  пух.  А  сейчас  они  были  просто  мокрые,  и  струйки  ка¬
тились  по  стеклам  в  резиновым  прокладкам  дверей,  обещая  на¬
стоящую  дорогу.
 Я  сошел  на  Студенческой  и  увидел,  что  напротив  станции,
рядом  с  поликлиникой,  открылся  новый  магазин.  Огромная  вы¬
веска  —  «Магазин  «Рассвет».  Все  для  слепых».  Эта  вывеска  ме¬
ня  ужасно  расстроила.  Было  в  ней  что-то  бездумное,  и  мне  вдруг
стало  обидно  за  слепых  и  за  тех  хороших  людей,  которые  при¬
думали  для  них  специальные  приборы,  книги  и  таблицы,  и  доб¬
рый  труд  которых  осквернила  плоская  фантазия  чинуши,  ответ¬
ственного  за  социальный  прогресс  среди  обездоленных  людей.  Это
же  ведь  надо  придумать  такое  —  магазин  для  слепых  назвать
«Рассветом»!  Я  плюнул  от  досады  и  вошел  в  подъезд  поликли¬
ники.
 Потом  я  разговаривал  с  медицинским  регистратором  Князевой,
подсчитывал,  прикидывал  и  понял,  что  должен  чувствовать  еле
пой  в  магазине  «Рассвет»...
 ПРОТОКОЛ  ДОПРОСА
 Евдокии  Князевой
 ...Вопрос.  Скажите,  кто  из  врачей  отсутствовал  на  работе
30  августа?
 Ответ.  Осмотрев  журнал  учета  выхода  на  работу,  могу  пока¬
зать  —  30  августа  на  работе  не  было:  доктора  Кузнецовой,  заме¬
стителя  заведующего  зубопротезным  отделением:  доктора  Пилец-
кой,  стоматолога;  доктора  Абуладзе,  стоматолога;  доктора  Иван¬
цова,  рентгенолога.
 Вопрос.  По  каким  причинам  они  отсутствовали?
 Ответ.  Кузнецова  и  Иванцов  были  больны.  Пилецкая  с  деся¬
того  мая  в  декретном  отпуске.  Абуладзе  с  четвертого  августа  по
второе  сентября  был  в  очередном  отпуске,..
 Допросил  следователь
 213

Лист  дела  43
 Ряды  стульев  в  -длинном  коридоре  зубоврачебной  поликлиники
были  пусты.  Из  кабинета  с  табличкой  «Стоматолог  О.  Абуладзе»,
держась  за  щеку,  вышла  женщина.  Я  выключил  пропагандист¬
ский  стенд  с  рекламой  своевременного  зубоврачевания  и  пошел  в
кабинет.
 Абуладзе  разговаривал  с  кем-то  по  телефону.
 —  Гаумарджос,  гаумарджос,  шенн...  Хо,  батоно!  —  кричал  он
в  трубку  и  весело  хохотал.  Прикрыв  микрофон  ладонью,  он  спро¬
сил  меня:  —  Вы  от  Воскресенского?
 —  Дело  в  том,  что  я...
 —  Садитесь,  дорогой,  садитесь,  —  он  указал  на  зубоврачеб¬
ное  кресло.  —  Я  сейчас...
 В  зубоврачебном  кресле  мне  делать  было  нечего  —  зубы  у
меня  все  здоровые.  Но,  оглядевшись,  я  стула  не  нашел  и  обре¬
ченно  уселся  в  кресло.  А  он  все  разговаривал  по-грузински  и  все
время  смеялся,  синкопируя  гортанную  речь  постоянным  возгла¬
сом:  «ара,  ара!»  —  отрицательно  качая  головой  —  видимо,  ему
предлагали  что-то  очень  смешное  и  совсем  ненужное,  а  он  все
время  отказывался.
 Наконец  он  положил  трубку  и,  направляясь  к  умывальнику,
сказал  нараспев,  как  давным-давно  кричали  во  дворах  старьев¬
щики  :
 —  Зубы  выдираем  —  починяем  —  заменяем!  Доставайте
свои  зубы,  мой  дорогой,  смотреть  будем...  —  И  стал  намыливать
смуглые  красивые  пальцы.
 —  Видите  ли...  —  начал  я,  но  Абуладзе  снова  перебил  меня:
 —  Знаю,  знаю,  дорогой.  Николай  Иванович  уже  говорил  мне,
что  вы  трусишка.  Но  вы  не  бойтесь,  я  только  посмотрю.
 Абуладзе  говорил  почти  без  акцента,  и  лишь  манера  разговора
да  некоторая  гортанность  выдавали  в  нем  кавказца.  Я  смотрел
на  него,  машинально  покручивая  бесчисленные  рукоятки  и  ры¬
чажки  зубоврачебного  механизма,  и  решал  —  воспользоваться
мне  возникшим  недоразумением  пли  не  стоит.
 Наконец  я  сказал  осторожно:
 —  Як  вам  заходил  в  начале  месяца...
 —  В  начале  месяца  я  был  в  отпуске,  —  довольно  сказал
Абуладзе,  размял  сигарету,  прочно  уселся  на  белую  тарелку
вращающегося  табурета,  закурил,  явно  расположенный  к  неспеш¬
ной  беседе  со  знакомым  какого-то  мне  неизвестного,  но,  по-види¬
мому,  значительного  Николая  Ивановича.
 —  Хорошо  отдохнули?  —  вежливо  поинтересовался  я.
 —  О,  замечательно!  И  в  доме  отдыха  побывал,  и  друга  в
Ленинграде  навестил.  Погуляли-п...  —  мечтательно  прикрыл  гла¬
за  пушистыми,  длинными,  просто  девичьими  ресницами  Абуладзе.
И  пояснил  доверительно:  —  Он  как  раз  «Волгу»  получил...
 —  Ну-у!  —  пощупал  я  почву.  —  «Голга»  —  это  вещь!
 214

—  Ах,  какая  вещь!  —  с  восторгом  закричал  Абуладзе.  —
До  Москвы  за  восемь  часов  доехали!
 Я  переспросил  с  сомнением:
 —  За  восемь?  Что-то  больно  скоро?
 —  Пожалуйста,  не  удивляйтесь,  дорогой.  На  сто  сорок  шли,  —
с  горделивой  скромностью  сказал  Абуладзе.
 —  Неужели  сто  сорок?  —  все-таки  «удивился»  я.
 —  Именно,  —  подтвердил  Абуладзе.  —  Это  все  Алеша:  по¬
ковырялся  полчаса  в  моторе  —  как  зверь  тянуть  стала.  —  И  до¬
бавил  с  нескрываемым  восхищением:  —  Вот  что  значит  класс¬
ный  автомеханик!
 Легко  дававшаяся  игра  уже  захватила  меня,  и  я  сказал  меч¬
тательно  :
 —  Я  бы  тоже  в  Ленинград  съездил.  Остановиться,  жаль,  не¬
где.  У  вас-то  друзья...
 —  Друзья  ни  при  чем.  Я,  как  князь,  в  «Астории»  жил,  —
сказал  Абуладзе  хвастливо  и  взял  с  инструментального  столика
шпадель.
 —  Одну  минутку...
 —  Я  же  сказал  вам  —  не  бойтесь.  Открывайте  рот!
 —  Я  не  боюсь.  Я  хочу  вас  спросить...
 —  Ничего  не  надо  спрашивать.  Я  только  посмотрю...
 Все-таки  я  спросил:
 —  Вы  почему  не  были  прописаны  в  «Астории»?
 —  Что-что?  —  Абуладзе  был  явно  озадачен.
 —  Я  спрашиваю,  почему  вы  в  «Астории»  не  прописались?
 Он  некоторое  время  оглушенно  смотрел  на  меня,  потом  на¬
щупал  вопрос-ответ:
 —  Простите,  но  Николай  Иванович...  Вы  ведь  от  Николая
Ивановича?
 —  Нет,  Отар  Георгиевич.  Это  недоразумение...  —  спокойно
сказал  я.
 —  Тогда  я  не  понимаю,  что  вам  нужно...
 —  Мне  нужно  узнать,  почему  вы  не  прописались  в  «Астории».
 —  Ничего  не  понимаю,  —  растерянно  развел  руками  Абу¬
ладзе.  —  А  кто  вы  такой?
 Я  сказал  с  нажимом:
 —  Я  следователь.
 —  И  вы  —  ко  мне?!  —  не  удержался  от  нелепого  вопроса
Абуладзе.
 Я  промолчал.  Абуладзе  вдруг  взорвался:
 —  В  чем  дело,  не  понимаю?!  Что  у  вас  там,  в  «Астории»,
случилось?  Пальму  из  кадки  украли?
 —  Там  много  чего  случилось,  —  сказал  я  задумчиво.
 Абуладзе  пожал  плечами:
 —  Ну  что  же,  могу  объяснить.  В  «Астории»,  как  всегда,  не
было  мест.  Но  там  занимая  отдельный  номер  друг  моего  отца.
Вот  у  него  —  на  диване  —  я  и  жил.
 —  Как  князь?  —  зло  ухмыльнулся  я,  ощущая  вместе  с  тем
215

убедительность  объяснения  Абуладзе.  Но  самое  главное  сейчас  —
где  он  был  в  день  убийства...  —  Когда  приступили  к  работе?
 —  Третьего  сентября.
 —  Я  хотел  бы  в  этом  убедиться.
 —  Это  очень  просто,  —  сухо  сказал  Абуладзе,  и  по  его
лицу  было  видно,  что  он  начинает  отдавать  себе  отчет  в  том,  что
я  действительно  следователь  и  что  он  попал  в  какую-то  стран¬
ную  историю.  —  А  что  все-таки  случилось,  почему  вы  меня  об
этом  спрашиваете?
 —  Потому,  что  мне  все  это  интересно  знать,  —  холодно  ска¬
зал  я,  давая  понять,  что  мой  «интерес»  —  вещь  официальная,
обязательная  и  бесспорная.
 —  Пожалуйста,  —  смирился  Абуладзе.  —  Вот  карточки  моих
больных  за  третье  сентября...  —  Он  лихорадочно  выдернул  из
картотеки  несколько  карточек,  в  которых  были  видны  записи,
четко  датированные  «3.  IX»,  «3.  IX»,  «3.  IX»...  Глядя  на  меня,  он
сказал  обиженно:  —  Если  вам  это  нужно  —  спросите  у  них...
И  еще  сто  человек  подтвердят.
 Значит,  когда  Женя  Корецкий  подъезжал  где-то  к  Симферо¬
полю,  Отари  Абуладзе  вел  прием  пациентов.  В  Москве,  за  полто¬
ры  тысячи  километров  от  места  убийства.
 —  Это  —  алиби...  —  бормотал  я,  глядя  на  этого  большого  че¬
ловека  с  ласковыми  синими  глазами,  с  таким  милым,  добрым,
немного  наивным  лицом,  ощущая  неожиданную  радость  оттого,
что  он  непричастен  к  убийству.  «Не  он,  не  он,  не  он!»  —  говорил
я  себе  обрадованно,  и  хотя  вся  моя  постройка  уже  с  грохотом
рушилась,  я  почему-то  не  досадовал.  Потом  пришла  на  память,
вроде  совсем  некстати,  американская  пословица:  «Не  меняйте
ваших  лошадей  посреди  реки»,  но  я  не  успел  додумать,  потому
что  Абуладзе  переспросил:
 —  Алиби?  Алиби?!  Вы  меня  в  чем-то  подозреваете?
 —  Нет!  Я  ни  в  чем  вас  не  подозреваю,  Отари  Георгиевич,  —
сказал  я  с  удовольствием.  —  Но  кое-что  вы  мне  сейчас  рас¬
скажете...
 ПРОТОКОЛ  ДОПРОСА
 Отари  Абуладзе
 Вопрос.  Расскажите,  как  вы  провели  отпуск.
 Ответ.  Третьего  августа,  после  работы,  я  выехал  в  Лугу.  Око¬
ло  трех  недель  я  пробыл  там  в  доме  отдыха,  а  потом  решил  съез¬
дить  в  Ленинград,  побродить  по  городу,  сходить  в  музеи,  наве¬
стить  своего  друга  —  Женю  Корецкого.  Если  бы  удалось  его  за¬
стать  —  он  не  всегда  бывал  в  Ленинграде.  Так  я  и  сделал.  В  Ле¬
нинграде  пробыл  до  30  августа  и  вместе  с  Женей,  которого  я  все-
таки  застал,  и  еще  с  одним  товарищем  на  машине  Жени  приехал
в  Москву.  Ребята  уехали  дальше,  на  юг,  а  я  остался  в  Москве  и
через  два  дня  пошел  на  работу.
 Вопрос.  Как  протекала  дальнейшая  поездка  Ваших  друзей?
 216

Ответ.  Я  не  знаю.  Женя  обещал  написать  мне  по  возвраще¬
нии.  Но  я  от  него  так  ничего  и  не  получил.
 Вопрос.  А  как  зовут  Вашего  второго  товарища?
 Ответ.  Алексей  Сабуров.  Он  из  Тбилиси.
 Вопрос.  Что  представляет  собой  Алексей  Сабуров?
 Ответ.  Он  немного  выше  меня,  брюнет,  со  светлыми  глазами,
светло-серыми  или  голубыми  —  точно  не  помню.  Лет  ему  три¬
дцать  —  тридцать  два.  Видимо,  очень  сильный:  уж  на  что  Же¬
ня  силен,  а  когда  они  мерились  силой  —  кто  кому  положит  ру¬
ку  на  столе,  —  Алексей  свободно  уложил  его  на  локоть.  И  это
несмотря  на  то,  что  у  него  нет  двух  пальцев  на  правой  руке.
 Вопрос.  Каких  пальцев  нет  у  Сабурова?
 Ответ.  Полностью  мизинца  и  двух  фаланг  безымянного.
На  это  сразу  обращаешь  внимание  при  рукопожатии.
 Вопрос.  Где  останавливался  Алексей  в  Ленинграде?
 Ответ.  У  своей  тетки,  которая  живет  на  улице  Маяковского,
дом  10,  квартира  26.  Я  хорошо  запомнил  адрес,  потому  что  сам
записывал  его  накануне  отъезда  —  мы  договорились  утром  за¬
ехать  за  ним.  Мы  подъехали  в  шесть  утра,  дважды  просигналили,
и  Алексей  буквально  минуту  спустя  вышел  с  чемоданчиком.
 Вопрос.  Почему  Вы  не  были  прописаны  в  гостинице
«Астория»  ?
 Ответ.  В  гостинице,  как  всегда,  не  было  свободных  номеров.
К  счастью,  прямо  в  вестибюле  я  встретил  старого  друга  своего
отца  —  Соломатина  Сергея  Евсеевича,  который  приехал  в  Ле¬
нинград  по  делам.  Он  мне  сразу  предложил  разделить  с  ним  его
номер  и  расходы  на  него.  А  прописывать  в  номере  второго  чело¬
века  администратор  не  желала,  номер  значится  одноместным,  хо¬
тя  там,  кроме  кровати,  был  диван-кровать,  на  котором  я  и  спал.
 —  Расскажите  подробно  о  встрече  с  Корецким,  с  первого  до
последнего  момента,  —  попросил  я  Отари...
 ...—  Я  приехал  в  Ленинград  числа  двадцать  четвертого  и  в
тот  же  день,  узнав,  что  Женя  в  Ленинграде,  пришел  к  нему  до¬
мой.  У  Евгения  была  большая  радость  —  он  только  что  получил
новенькую  «Волгу»,  о  которой  давно  мечтал.  Мы  много  времени
проводили  вместе,  я  познакомился  с  невестой  Жени  —  Тамарой.
Однажды  Женя  затащил  меня  на  автомоторынок,  около  клуба
Капранова,  который  служит  как  бы  своеобразным  клубом  авто¬
мобилистов.  Женя  мечтал  оснастить  машину  никелированными
.еркальцами  и  желтыми  фарами.
 На  стоянке  рядом  с  нами  стояла  «Волга»  с  тбилисским  номе¬
ром.  Ее  владелец  —  молодой  общительный  парень  —  разговорил¬
ся  с  нами,  рассказал  между  прочим,  что  хочет  продать  свою
машину.  Я  удивился,  зная,  что  автомобили  можно  продавать  толь¬
ко  через  комиссионный  магазин.  Однако  парень  объяснил,  что
имеет  официальное  разрешение  ГАИ  на  прямую  продажу  маши¬
ны.  Мы  познакомились.  Это  и  был  Алексей  Сабуров.
 Около  полудня,  когда  Женя  купил  себе  красивую  желтую
217

фару  и  мы  уже  собирались  уезжать,  нашелся  покупатель  на  ма¬
шину  Алексея.  Они  договорились  о  цене  и  уехали  оформлять
передачу  машины.  Перед  этим  Алексей  взял  у  Жени  номер  его
телефона.
 Через  несколько  дней  Жене  позвонил  Алексей,  и  они  дого¬
ворились  встретиться.  Это  было  тридцатого.  Я  поехал  с  Женей,
и  мы  встретили  Алексея  на  Большом  проспекте,  около  кино.
Алексей  порадовал  Женю  сюрпризом:  небрежно  вытащил  из
кармана  пиджака  и  бросил  на  переднее  сиденье  сверточек.  К  вос¬
торгу  Жени,  которого  может  понять  только  автомобилист,  в  сверт¬
ке  оказалось  великолепное  зеркало,  новенькое,  никелированное,  с
рефлектором  и  приспособлением  для  моментальной  установки  на
дверь.  О  плате  за  зеркало  Алексей  и  слышать  не  хотел,  обиделся
и  сказал,  что  в  Тбилиси  с  друзей  денег  не  берут.  Больше  того,
показав  толстую  пачку  денег,  он  заявил,  что  намерен  как  следует
отметить  продажу  машины  и  поэтому  приглашает  нас  в  ресто¬
ран.  Мы  с  удовольствием  приняли  приглашение  этого  славного
парня,  при  этом  мы  с  Женей  договорились  принять  участие  в
расчете  за  ужин  в  ресторане.
 Мы  пришли  в  «Асторию».  Настроение  у  всех  было  прекрасное,
и  мы  сами  не  заметили,  как  немножко  перепили.  В  разгар  ужи¬
на,  когда  все  мы  были  уже  навеселе,  Алексей  встал  и  провоз¬
гласил  тост  за  знаменитое  кавказское  гостеприимство.  Мы  искрен¬
не  поддержали  этот  тост.  Тогда  Алексей  торжественно  пригласил
нас  на  несколько  дней  к  себе  в  Тбилиси,  обещая  отличный  празд¬
ник  в  нашу  честь.  При  этом  он,  смеясь,  сказал,  что  сэкономит  на
самолете,  а  мы  —  взамен  —  прекрасно  обкатаем  новую  машину
и  совершим  великолепное  путешествие.  Поскольку  мы  с  Женей
были  в  отпуске,  мы  без  особых  колебаний  согласились.  Только
наутро  я  сообразил,  что  мой  отпуск  заканчивается  через  три  дня
и  я  никак  не  смогу  участвовать  в  этой  поездке.  Короче,  мы  до¬
говорились  выехать  завтра  в  шесть  утра.
 Так  как  я  объяснил  ребятам,  что  не  могу  ехать  с  ними  в
Тбилиси,  было  решено  отвезти  меня  в  Москву  и  уже  оттуда  про¬
должать  путь  на  Кавказ.  Алексей  все  еще  смеялся  надо  мной,
называл  «арбатским  грузином»  и  говорил,  что  он  сам  в  сто  раз
больше  грузин,  чем  я.  Часов  в  пять  дня  мы  уже  были  в  Москве.
Я  предложил  переночевать  у  меня,  но  Алексей  сказал,  что  это
нецелесообразно:  они  еще  сегодня  доедут  до  Орла.  Поскольку  у
Жени  времени  было  тоже  в  обрез,  он  согласился  с  Алексеем,  мы
распрощались  около  моего  дома,  и  они  уехали.  По  дороге  Алексей
рассказал  нам,  что  работает  механиком  в  большом  автохозяй
стве.  Нас  привлекли  его  открытый  общительный  характер,  широ¬
та.  Видно  было,  что  он  человек  опытный,  бывалый.  Алексей  не
только  артистически  водил  машину,  но  и  блестяще  в  ней  разби¬
рался  —  буквально  на  ощупь,  не  глядя,  он  находил  в  ней  ми¬
лейший  недостаток  и  тут  же  его  устранял.  Например,  после  того
как  он  отрегулировал  карбюратор  на  Жениной  машине,  она  бук¬
вально  удвоила  свою  мощность.  Да  и  вообще  Алексеи  весьма
обаятельный  человек...
 218

Все  запуталось  окончательно.  Надо,  наверное,  не  суетиться
сейчас,  подумать,  куда  какие  ведут  пути.  «Волга»,  проданная
Сабуровым  в  Ленинграде.  Так-так-так.  Все  равно  непонятно...
 —  Скажите,  Абуладзе,  какой  номер  имела  «Волга»  Алексея?
 —  Я  не  знаю.  Помню  только,  это  это  был  номер  из  Грузии  —
«ГФ»  или  «ГХ».
 —  А  какого  цвета  была  эта  машина?
 —  Кофейного.  Вернее,  низ  —  белый,  а  верх  —  кофейный.
 —  Сообщил  ли  вам  Алексей  свой  тбилисский  адрес?
 —  Нет.  Это  было  ни  к  чему,  раз  он  сам  ехал  с  нами.
 —  А  откуда  был  покупатель  «Волги»  Сабурова?
 —  К  сожалению,  я  не  знаю  и  этого.  Я  лишь  слышал  краем
уха,  как  он  говорил,  что  у  него  есть  срочные  дела  в  облисполко¬
ме.  И  еще  —  что  ему  ехать  до  дома  на  машине  часа  три-четыре.
Да,  вспомнил:  они  с  Алексеем  обсуждали  вопрос  —  открыта  ли
областная  госавтоинспекция,  чтобы  еще  сегодня  оформить  пере¬
дачу  автомашины...
 Я  подошел  к  окну.  Оно  выходило  на  открытую  линию  Киев¬
ской  ветки  метро,  внизу  с  шумом  мчались  электропоезда.  В  ка¬
бинете  повисло  длинное  молчание,  только  доносилось  звяканье
инструментов,  которые  перебирал  на  столике  около  кресла  Абу¬
ладзе.  Прокашлявшись,  он  сказал  неуверенно  и  тревожно:
 —  Можно  мне...  спросить?..
 Я  молча  смотрел  в  окно.
 —  Слушайте!  —  резко  сказал  Абуладзе.  —  Что  с  ними  слу¬
чилось?  Почему  вы  молчите?
 Не  оборачиваясь,  я  сказал:
 —  Отари...  Женю  Корецкого...  убили...
 В  окно  ворвался,  занеистовствовал,  поднявшись  до  невыноси¬
мой  пронзительности,  визг  колес  встречных  поездов.  Я  посмот¬
рел  на  Отари  —  и  испугался:  кровь  отливала  от  его  лица  так
стремительно,  будто  я  ударил  его  ножом  в  живот...
 Лист  дела  44
 Ошибки  в  конечном  итоге  возможны.  В  общем-то,  по  боль¬
шому  счету  вся  история  человечества  —  это  цепь  преодоленных
ошибок.  Но  я  не  работаю  в  Институте  всеобщей  истории.  Я  —
следователь,  и  каждая  ошибка  —  это  торпеда  по  моему  судну.
А  оно  и  так  перегружено  и  сильно  черпает  бортами.  Но  как
увернуться  от  торпед,  как  проложить  правильный  курс?
 Ведь  ошибки  бывают  самыми  неожиданными.  Вот  как  случи¬
лось  с  одним  моим  приятелем,  молодым  летчиком,  впервые  по¬
павшим  в  Уэллен.  Накрыл  его  там  снеговой  заряд,  и  целую  не¬
делю  подряд  томился  он  в  местной  гостинице,  дожидаясь  на
Чукотке  погоды.  Пока  не  высмотрел  там  хорошенькую  девушку-
219

чукчанку.  Девушка  была  закутана  в  элегантные  меха,  чрезвы»
чайно  молчалива  и  все  время  важно  курила  трубку  с  длинным
чубуком.  Подкатился  к  ней  летчик,  сел  рядом  —  и  давай  соловьем
разливаться,  рассказывать  о  своей  гордой  работе.  Девушка  только
щурила  от  удовольствия  глаза  и  снисходительно  кивала  головой.
Потом  выпили  спирту,  закусили  шоколадом.  И  заиграла  в  моем
приятеле  молодая  кровь  —  полез  к  ней  целоваться.  Девушка  спо¬
койно  встала,  отпихнула  полярного  аса  и  невозмутимо  сказала:
«С  ума  сосел?  Я  —  не  девка,  я  —  охотник!»
 Может  быть,  и  я  две  недели  подряд  ухаживаю  за  охотником?
Отпал  Отари  Абуладзе,  появились  серьезные  сомнения  в  том,  что
к  убийству  причастен  Сабуров.
 ...Но  так  или  иначе  Сабуров  —  единственный  известный  мне
человек,  который  был  с  Корецким  на  участке  маршрута  Моск¬
ва  —  Крым.  Найти,  срочно  надо  найти  Сабурова.  У  меня  есть
несколько  путей,  ближайший  —  его  тетка  в  Ленинграде,  на  ул.
Маяковского...
 В  ЛЕНИНГРАДСКИЙ  УГОЛОВНЫЙ  РОЗЫСК
 22  сентября  К?  35/с
 Прошу  срочно  установить  жильцов  квартиры  26  дома  10  по
улице  Маяковского.
 Под  благовидным  предлогом  необходимо  проверить,  какое  от¬
ношение  к  ним  имеет  некий  Алексей  Сабуров.
 Прошу  также  выяснить  по  дому,  не  проживал  ли  в  указан¬
ной  квартире  в  период  с  25  по  30  августа  высокий  черноволосый
мужчина  лет  30—32  (приметы  Сабурова),  не  держал  ли  этот  муж¬
чина  во  дворе  дома  или  около  него  «Волгу»  кофейно-белого  цвета
с  грузинским  номером  («ГХ»  либо  «ГФ»).
 Справка:  Сабуров  подозревается  в  причастности  к  убий¬
ству  Корецкого  Е.  К.  Имеются  сведения,  что  по  указанному  адре¬
су  проживает  тетка  Сабурова.
 Следователь
 Лист  дела  4S
 В  коридоре  я  встретил  знакомого  оперативника  —  Сашку  Са¬
вельева.  Его  рыжие  вихры,  как  всегда,  стояли  дыбом.
 —  Ты  чего  сгорбился,  как  верблюд?  —  заорал  он  мне  издали.
 Я  пожал  плечами...
 —  Дела...
 —  Ха!  Удивил!  А  у  кого  их  нет?  Я  вон  сам  весь  в  заботах.
 С  утра  до  ночи  ношусь...
 —  Нам  с  тобой  легко  носиться  —  мы  же  тощие.  А  тощие  —
они  жилистые,  живут  долго.
 —  Это  не  скажи!  Пока  толстый  похудеет,  тощий  сдохнет!
 220

—  Да  иу  гебя!  —  Я  махнул  рукой  и  пошел.
 —  Постой,  постой!  —  остановил  меня  Сашка.  —  Ты  что,  с
женой  поругался?
 —  А  что?  —  удивился  я.
 —  Я  ее  неделю  назад  в  Гаграх  видел.  Побеседовали  за  то,  за
это,  а  про  тебя  она  —  ни  мур-мур.
 —  Да  нет,  не  ругались.  Просто  она  у  меня  сознательная:
знает,  что  я  весь  при  исполнении  служебных  и  говорить  об  этом
с  посторонними  нельзя.
 —  Какой  же  я  посторонний?  —  обиделся  Сашка.
 —  Ты  мне  вот  скажи  лучше  —  ругается  на  тебя  жена,  когда
ты  поздно  домой  приходишь?
 —  Так  она  же  у  меня  сейчас  в  деревне!
 —  А  зачем  ты  тогда  поздно  приходишь?
 Сашка  очумело  посмотрел  на  меня.  Я  прищемил  двумя  паль¬
цами  его  мясистый,  картошкой,  нос,  сказал:
 —  Пишите  письма,  —  и  пошел  в  аппаратную.
 ...Мне  просто  позарез  нужен  этот  Сабуров.  Он  должен  много
знать,  он  был  где-то  близко-близко  у  финиша.  Надо  обязательно
найти  его.  Пожалуй,  скорее  всего  —  через  госавтоинспекцию  Там
обязательно  регистрируют  все  операции  с  машинами.
 Исх.  Л®  7Цс 	ЧРЕЗВЫЧАЙНО  СРОЧНО
 22  сентября 	СЛЕДСТВЕННОЕ
 ЗАПИСКА  ПО  iB4>
 В  два  адреса:  1.  ГАИ  гор.  Тбилиси.
 2.  ГАИ  Ленинградской  обл.
 Прошу  срочно  проверить  по  учетам  госавтоинспекции  факт
продажи  в  гор.  Ленинграде  *Волги»  комбинированной  окраски
(верх  —  кофейный,  низ  —  белый)  жителем  города  Тбилиси  Алек¬
сеем  Сабуровым  (предположительно)  в  период  с  двадцать  шестого
по  тридцатое  августа  сего  года.  По  ориентировочным  данным,  ма¬
шину  приобрел  житель  Ленинградской  области.  В  положитель¬
ном  случае  сообщите  установочные  данные  Сабурова.
 Следователь
 Лист  дела  46
 С  утра  дождь  немного  угомонился.  Я  шел  не  спеша  по  Стра¬
стному  бульвару  н  смотрел,  как  все  больше  редеют  кроны  де¬
ревьев,  все  толще  красно-желтый  ковер  на  земле.  В  конце  буль¬
вара,  на  детской  площадке,  где  с  визгом  бегали  и  боролись  малы¬
ши,  я  присел  на  скамейку.  Худенькая,  прямо  прозрачная  девочка
хотела  отнять  у  толстого  лобастого  пацана  его  ведерко.  Парень
ухватился  за  дужку  обеими  руками,  сопел,  пускал  носом  пузыри.
22J

но  ведро  не  давал.  Поняв,  что  ведра  ей  не  получить,  девочка
горько  заплакала.  К  ней  подбежала  молодая  женщина,  обняла
девчушку  и  сказала:
 —  Людочка,  ну  почему  ты  плачешь?  Ты  же  не  права!  Это
ведь  его  ведерко.  Правда?
 —  Я  же  не  насовсем...  Я  просто  хотела  немножко  тоже  по¬
носить  ведро...
 Женщина  усмехнулась:
 —  Но  ведь  у  тебя  дома  есть  ведерко.  А  каждый  ребенок  дол¬
жен  носить  свое  ведро.  Правда?
 Потом  помолчала  и  задумчиво  сказала:
 —  Вообще  каждый  должен  в  жизни  носить  только  свое
ведро.
 Я  встал  и  пошел  на  Петровку.  Ведь  каждый  должен  носить
свое  ведро...
 Hex.  №  03/сл  МОСКВА,  СЛЕДСТВЕННОЕ  УПРАВЛЕНИЕ
23  сентября
 На  ваш  №  711с  от  22  сен¬
тября
 ЗАПИСКА  ПО  «ВЧ»
 Сообщаю,  что  с  26  августа  по  настоящее  время  Ленинградской,
госавтоинспекцией  официальных  сделок  по  продаже  автомашины
«Волга»  из  Тбилиси  в  Ленинградскую  область  не  оформлялось.
 Старший  инспектор  госавтоинспекции
Ленинградской  области
майор  милиции  Перегудов
 Лист  дела  47
 Теперь  у  меня  болтались  без  адресов  уже  две  машины.  Полу¬
чилась  неплохая  задачка  из  серии  анекдотов  про  психов:  «Пер¬
вый  автомобиль  выехал  из  пункта  А  в  пункт  Б.  Второй  поехал
ему  навстречу  —  из  Б  в  А.  Поскольку  они  никуда  не  прибыли,
спрашивается  вопрос  —  какого  черта  они  вообще  поехали?»
 Непонятно,  непонятно.  Как  много  непонятного!  Когда  я  окон¬
чил  университет,  моя  мать,  считавшая,  что  лучше  старых  вещей
не  бывает  («Разве  сейчас  такое  где-нибудь  купишь?»),  перелице¬
вала  для  меня  отцовский  бостоновый  костюм.  Я  пришел  в  нем
на  работу,  гордый  до  невозможности.  Старый  оперативник  Па¬
нов  хмуро  сказал:
 —  Дай-ка  посмотреть  товарец...
 Я  заалел  от  удовольствия,  но  Панову  сказал  небрежно,  с  до¬
стоинством:
 222

—  Да  что  там,  пустяки...
 Панов  потер  между  пальцами  материал,  ковырнул  ногтем
верхний  карманчик  на  правой  стороне  пиджака,  поцокал  языком
п  завистливо  сказал:
 —  Хорош  костюмец.  Послушай,  а  третьей  стороны  у  него
нет?
 Я  вспомнил  об  этом  потому,  что,  читая  сообщения  из  Тбили¬
си,  понял:  у  моей  версии  может  быть  еще  одна  сторона...
 Исх.  № 	16/сл  МОСКВА,  СЛЕДСТВЕННОЕ  УПРАВЛЕНИЕ
 23  сентября
 На  ваш  №  71/с  от  22  сентября
 ЗАПИСКА  ПО  «ВЧ»
 Алексей  Сабуров  в  числе  владельцев  личных  автомашин  не
значится.  В  указанный  Вами  период  сделок  по  продаже  автома¬
шин  из  Тбилиси  в  Ленинград  не  зарегистрировано.
 Для  сведения  сообщаю,  что  Тбилисской  милицией  разыски¬
вается  кофейная  «Волга»  №  ГХ-34-52,  похищенная  22  августа
с.  г.  с  техталоном  №  ГХ  765354  на  имя  БАБАЕВА  М.  С.
 ...Нет,  этот  квант  информации  ничего  не  разъяснял  в  моей
проблеме.  Наоборот,  не  решив  мои  задачи,  он  добавил  к  ним
свою  —  задачу  о  кофейной  «Волге»  Рабаева.  Хотя,  как  говорит
один  мой  ученый  друг,  появление  непредвиденных  вопросов  при
исследовании  проблемы  —  прогрессивно.  Даже  несмотря  на
усложнение  поиска.  Ну-ну...
 Лист  дела  48
 Оставалась  еще  малюсенькая  зацепка  —адрес  тетки  Алексея
Сабурова,  у  которой  он  жил  в  Ленинграде.  Правда,  рассчитывать
на  такие  точки  опоры  так  же  рискованно,  как  на  горной  осыпи
ставить  ноги  куда  попало.  Вмиг  можно  загреметь  вниз.
 А  была  ли  тетка?  Будь  на  свете  такая  тетка,  многое  сразу
бы  стало  на  свои  места.  Но  если  Корецкого  действительно  убил
Алексей,  то  вряд  ли  он  оставлял  бы  за  собой  такие  маршрутные
стрелы.
 Я  сидел  в  кабинете  и  раздумывал  над  всем  этим,  когда  вошел
Сашка  Савельев  и  протянул  бланк:
 —  Тебе  телеграмма  из  Питера.
 Я  читал  сообщение,  а  Сашка  сидел  на  стуле  верхом  и  раз¬
глагольствовал  :
 —  Старик,  я  вот  слышал  в  передаче  по  радио,  что  если  чело¬
век  от  злости  краснеет,  то  он  становится  сильнее,  а  если  блед¬
неет  —  то  слабее.  Как  ты  думаешь...
 223

Я  заглянул  в  маленькое  зеркальце  на  стене.  Белый  я  был.
Белый  с  синевой,  как  прокисшее  снятое  молоко...
 ТЕЛЕГРАММА
 Сообщаю  что  по  адресу  Ленинград,  ул.  Маяковского  десять
квартира  двадцать  шесть  проживают  Демидов  Павел  Григорьевич
семидесяти  двух  лет  и  его  внучка  Ира  четырнадцати  лет  тчк
Сабуров  родстве  не  состоит  им  неизвестен  тчк
 Человека  названными  приметами  также  «Волги*  грузинским
номером  дома  никто  не  видел  тчк
 Инспектор  Ленугрозыска  Леонидов
 Лист  дела  49
 Вот  и  все.  Замкнулось  следующее  кольцо  поиска.  Эх,  мне  бы
своего  Вергилия  на  этих  дьявольских  кругах!  Тем  более  что  с
таким  экскурсоводом  легче  оправдываться  у  начальства.  Ладно,
спасибо  хоть,  что  я,  как  тот  пассажир,  не  еду  вообще  в  другую
сторону.
 Человеку  без  интуиции  работать  следователем  нельзя.  Я,  на¬
пример,  в  это  искренне  верю.  Потому  что  по-своему  толкую  это
слово.  Интуиция  —  вовсе  не  внутренний  голос,  безотчетно  дик¬
тующий  нам  поступки.  Интуитивность  —  это  способность  мгно¬
венно  произвести  в  микроминиатюре  анализ  обстановки  и  при¬
нять  решение.  А  хороша  у  человека  или  плоха  интуиция  —  про¬
сто  определяется  его  способностью  быстро  анализировать  инфор¬
мацию.
 Следователь  должен  уметь  мгновенно,  буквально  в  одно  каса¬
ние,  оценивать  факты  —  как  пилот  сверхзвукового  истребителя
на  ощупь  управляет  всеми  бесчисленными  кнопками,  ручками  и
рычажками  в  своей  кабине.  Иначе  достаточно  будет  один  раз
ошибиться,  и  дело  свалится  в  необратимый  штопор.  Вот  эта  бы¬
строта  и  точность  оценки  —  по-моему,  и  есть  интуиция.  А  раз¬
говоры  насчет  внутренних  голосов  и  подсознательных  настрое¬
ний  —  бред  сивой  кобылы  в  ясный  день.  Если  нечего  анализиро¬
вать,  то  и  никаких  голосов  внутренних  не  будет.  Поэтому,  когда
такие  голоса  появляются  во  мне,  я  стараюсь  извлечь  их  наружу
и  распотрошить,  как  студент  лягушку.
 Вот  и  сейчас  я  уже  вроде  точно  знаю,  что  Сабуров  продал
машину  в  Ленинграде,  —  а  ГАИ  утверждает,  что  не  было  этого;
знаю,  что  Сабуров  останавливался  у  тетки  в  Ленинграде,  —  а
Леонидов-  телеграфирует,  что  тетки  в  природе  не  существует  и
«тчк»;  знаю,  что  Сабуров  —  обаятельный  парень,  а  Женя  Ко¬
рецкий  —  убит!..  Внутренний  голос  начинает  твердить  мне,  что
без  Сабурова  здесь  не  обошлось.
 Но  чтобы  не  вводить  свою  замечательную  интуицию  в  искуше-
 224

ние,  я  предпочитаю  надежную  информацию.  Мне  нужно  знать
точно:  кто  он  такой,  этот  Сабуров?..
 Исх.  Л®  81/с 	В  ТБИЛИССКИЙ  УГОЛОВНЫЙ  РОЗЫСК
 23  сентября
 СПЕЦТЕЛЕГРАММА
 Связи  делом  убийстве  Корецкого  срочно  установите  Тбилиси
личность  Алексея  Сабурова  зпт  возможно  работающего  механи¬
ком  автохозяйства  тчк  Приметы  Сабурова  рост  186—188  см  брю¬
нет  зпт  глаза  светлые  зпт  серые  или  голубые  с  отчетливым  тем¬
ным  зрачком  зпт  на  правой  кисти  нет  мизинца  части  безымян¬
ного  пальца  тчк
 При  обнаружении  Сабурова  немедленно  сообщите  его  коорди¬
наты  зпт  компрометирующие  материалы  зпт  данные  о  продаже
им  автомашины  тчк
 Случае  установления  лица  другой  фамилии  зпт  по  вышеука¬
занными  приметами  также  информируйте  нас  тчк
 Следователь
 Лист  дела  50
 Вечером  заглянул  Сашка  Савельев,  уже  в  кепке,  в  плаще  —
собрался  домой.  Я  сказал  ему:
 —  Садись,  Сашка,  может  быть,  вместе  чего-нибудь  надумаем.
 Видно,  очень  уж  не  хотелось  ему  торчать  здесь  еще  неизвестно
сколько.  Но  он  браво  тряхнул  рыжим  чубом:
 —  Давай.  Может  быть,  надумаем.  Мне  эта  работа  непривычна,
поэтому  особенно  приятна.  Что-нибудь  в  стиле  покойного
В.  Я.  Кляцкина?
 —  Какого  Кляцкина?  —  не  понял  я.
 —  Это  сидел  я  как-то  в  одной  веселой  квартирке  три  дня.
Да-a.  В  засаде,  значит,  сидел  и  помирал  эти  три  дня  от  тоски,
потому  что  во  всем  доме  смог  найти  одну-единственную  книж¬
ку  —  сборник  шахматных  этюдов.  Ну,  я  и  стал  ее  прорабатывать,
хотя  в  шахматы  играть  не  умею.  Сплошь  цифры  и  латинские
буквы  —  ничего  не  понятно.  И  во  всей  этой  абракадабре  вдруг
нахожу  такую  фразу:  «Этот  совершенный  по  своему  остроумию
и  изяществу  этюд  решен  в  стиле  покойного  В.  Я.  Кляцкина».
И  —  восклицательный  знак  после  цифири.  Вот  тут  меня  охвати¬
ла  жуткая  зависть  к  покойному  В.  Я.  Кляцкину,  который  умел
из  одних  цифр  и  букв  составлять  «совершенные  по  своему  остро¬
умию  и  изяществу  этюды»...
 ...В  начале  восьмого  пришла  телеграмма  из  Тбилиси.  Я  про¬
читал  ее  и  растерялся.  У  меня  появилось  такое  ощущение,  будто
все  вокруг  меня  стали  говорить  в  десять  раз  быстрее  обычного,  и
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1 	225

слова,  события  слились  в  какой-то  мелькающий,  бормочущий  не¬
понятный  бизг-вой.  Я  пытался  остановить,  затормозить  их  нелепый
ненормальный  бег,  чтобы  рассмотреть,  понять,  как-то  объяснить.
 №  29-с  л
 23  сентября
19-05
 ТЕЛЕГРАММА
 Нами  установлен  Сабуров  Алексей  Степанович  зпт  1927  года
рождения  зпт  инженер  зпт  проживает  Руставели  пятнадцать
квартира  четыре  тчк  Автомобиля  не  имеет  тчк  Сообщенным  при¬
метам  не  соответствует  тчк  Материалы  задержания  Сабурова
Риге  зпт  объяснения  Сабурова  зпт  письмо  Косова  высылаю  авиа¬
почтой  тчк
 Замначотдела  угрозыска  МанЧад^с
 ...Телеграмма  эта  была  словно  опечатанный  сургучом  пакет.
Там,  за  печатями,  для  меня  была  еще  тайна,  которая  умрет  сра¬
зу  же,  как  только  я  сломаю  эти  хрупкие  коричневые  нашлепки.
А  может  быть,  тайна  и  умерев  не  скажет,  почему  Сабурова  за¬
держали  в  Риге?  И  почему  не  совпадают  приметы?  И  кто  такой
Косов?  И  о  чем  он  пишет  Сабурову?..  Нераспечатанное  письмо
всегда  наполнено  большими  ожиданиями...
 —  Ну,  что  ты?  —  недоуменно  спросил  Сашка,  заглянув  в
телеграмму.  —  Подумаешь,  приметы...  Главное,  что  он  нашелся,
этот  твой  Сабуров!  Пошлешь  туда  следственное  поручение  —
пусть  товарищи  его  допросят  хорошенько...
 —  Да  ты  что,  Савельев?  —  взвился  я  и  покрутил  пальцем
около  виска.  —  Совсем  того?  Кто  же  это  может,  не  зная  дела,
его  допрашивать?  Его  так  там  допросят...
 В  каком-то  неистовом  возбуждении  я  носился  по  кабинету,
лихорадочно  бормоча:
 —  Сабуров!..  Сабуров!..  Его  я  должен  допрашивать  сам!..
Так...  Только  так...  Исключительно  так!..  И  никаких  посредни¬
ков!  Жамэ,  что  означает  черта  с  два,  дорогой  мой  Савельев...
 Исх,  Л?  82/с 	В  ТБИЛИССКИЙ  УГОЛОВНЫЙ  РОЗЫСК
 23  сентября
20-50
 ТЕЛЕГРАММА
 Высылки  материалов  воздержитесь  вылетаю
 Следователь
 226

ТБИЛИСИ
 Лист  дела  51
 Девушка-стюардесса  легко  потрепала  меня  за  плечо,  и  я,
дернувшись  спросонья,  схватился  за  свой  чемоданчик,  который
прижимал  к  стенке  рукой  и  боком.  Салон  самолета  был  уже
пуст.
 —  Просыпайтесь,  товарищ,  —  сказала  девушка.  —  Тбилиси.
 —  А  я  не  спал,  —  сказал  я  неуверенно.
 Девушка  усмехнулась:
 —  Я  это  заметила.
 Мне  стало  неловко,  и  я  сообщил  доверительно:
 —  Совестно  признаться,  но  это  у  меня  от  страха.
 Стюардесса  подняла  палец  и  сказала  тренированным  «радио-
голосом»  :
 —  В  автокатастрофах  ежегодно  погибает...
 —  Знаю,  знаю,  —  перебил  я.  —  В  двенадцать  раз  больше...
И  еще  —  паровоз  гоже  может  с  рельсов  свалиться...  Я  вот  насчет
того,  чтобы  без  жертв  совсем,  пешком  бы,  а?
 —  Ну,  попробуйте  на  обратном  пути,  —  обиженно-лукаво
сказала  девушка.
 —  Если  будет  время...  —  Ия  засмеялся.
 Я  вышел  на  трап  и  стал  спускаться.  Неподалеку  громадный
автотягач  с  натужным  ревом  тащил  к  старту  длинную  серебри¬
стую  рыбину-самолет,  и  я  было  загляделся  на  эту  мощную
впечатляющую  процессию,  но  траповодитель  закричал  мне
снизу:
 —  Эй,  пассажир  дорогой,  товарищ,  пешком  пойдешь  или  на
трапе  хочешь  ехать,  э?
 Прыгая  через  ступеньку,  я  спустился  на  поле  и  направился  к
аэровокзалу.
 Транспортный  двор  автокомбината  был  огромен.  Такой  же,
наверное,  как  летное  поле.  Повсюду,  увеличивая  сходство,  манев¬
рировали  огромные  тяжеловозы,  и  в  воздухе  плавал  неумолчный
надсадный  грохот,  из  рупоров  неслись  радиоуказания  диспетчера,
и  для  полноты  картины,  кажется,  не  хватало  только  самолетов.
 Я  остановил  пробегавшего  мимо  меня  шофера  и  спросил,  где
найти  Сабурова.  Шофер  сразу  указал  на  рослого  человека  в  спе¬
цовке,  который,  держась  правой  рукой  за  руль  гигантского  трей¬
лера,  стоял  на  подножке  кабины.  Я  направился  к  нему,  напря¬
женно  вглядываясь  в  мощную  кисть  его  руки,  но  пальцев,  кроме
большого,  не  было  видно  —  ладонь  плотно  обхватила  баранку
руля.
 Неожиданно  трейлер  окутался  сизым  облаком  выхлопа  и  с
ужасающим  ревом  начал  двигаться  задним  ходом,  с  каждым
15* 	227

мгновением  набирая  скорость.  Описывая  большую  дугу,  грузовик
мчался  к  ровной  шеренге  таких  же  гигантов,  выстроившихся  у
стены  автобазы.  Я  со  страхом  втянул  голову  в  плечи  —  столк¬
новение  было  неизбежно.  Но  в  последний  момент  трейлер  акку¬
ратно,  как  затвор  в  пистолет,  влетел  в  крохотный  промежуток
между  двумя  машинами,  еще  раз  окутался  сизым  дымом  и  за¬
тих.  Сабуров  соскочил  с  подножки.
 ♦  Вот  он,  «классный  автомеханик  Сабуров»,  —  подумал  я,
вспомнив  искаженное  ужасом,  бумажно-белое  лицо  Отари  Абу¬
ладзе,  мучительный  визг  колес  вагонов  метро  за  его  окном,  сло¬
ва:  «...этот  обаятельный  парень  артистически  водил  машину...»
 ♦Артист...»  —  пробормотал  я  и  ощутил,  как  рубчатая  насечка
пистолетной  рукоятки  греег  ладонь.  «Артист»...  Я  подошел  бли¬
же  и  тихо  окликнул:
 —  Сабуров!..
 ...—  Мне  это  уже  надоело,  черт  побери!  Да,  я  Сабуров,  Алек¬
сей  Степанович!  —  Сабуров  в  ярости  метался  по  тесной  застек¬
ленной  клетушке  диспетчерской.  —  Я  уже  уплатил  штраф!  Так
нет  же:  раз  допрашивают,  другой  раз,  третий...  —  Сабуров  оста¬
новился  и  начал  загибать  пальцы  на  своей  огромной  руке.  Сидя
за  столом,  я  еще  раз  внимательно  посмотрел  на  его  пальцы  —
все  они  были  на  месте.
 ...—  Вы  понимаете,  что  это  не  преступление!  —  продолжал
кричать  Сабуров.  —  Это  нарушение  в  худшем  случае!  И,  может
быть,  за  это  вовсе  вы  должны  отвечать,  а  не  я!  Может  быть,  и  не
потерял  я  вовсе,  а  их  украли!..
 —  Да  вы  успокойтесь.
 —  А  чего  мне  успокаиваться!  Один  раз  опозорили  на  весь
автокомбинат,  так  нет  —  снова  вызывают!..  А  теперь  вы  яви¬
лись...
 Я  выжидал,  не  хотел  переходить  в  атаку,  поэтому  флегма¬
тично  бросил:
 —  Первый  раз  прощается,  второй  —  запрещается,  а  на  тре¬
тий  —  навсегда...
 —  Что-о?  —  очумело  переспросил  Сабуров.
 —  Да  так,  считалочка  есть  такая  детская,  —  миролюбиво
сказал  я.  —  Вы  мне  лучше  расскажите  все  с  самого  начала,  а  я
постараюсь,  чтобы  вам  больше  не  морочили  голову.
 Сабуров  присел  на  край  стола.
 —  Вызывают  меня,  значит,  в  отделение  милиции  и  говорят:
♦Вы  что  же  это  по  ресторанам  хулиганите?»  Я,  конечно,  боль¬
шие  глаза:  да  вы  что,  товарищи  дорогие?  «Нечего  ягненком  при¬
кидываться,  —  говорят,  —  знаем  про  ваши  художества  в  Риге».
В  какой  Риге?  Я  сроду  там  не  был.  Смеются:  «Умеете  хулига¬
нить  на  расстоянии?»  И  дают  «телегу»  из  Риги,  из  тамошней
милиции...
 228

№  2232/3  14  сентября
 В  УПРАВЛЕНИЕ  МИЛИЦИИ  ТБИЛИССКОГО
ГОРИСПОЛКОМА
 Сообщаем,  что  механик  Сабуров  Алексей  Степанович,  житель
гор.  Тбилиси  (ул.  Руставели,  15,  кв.  4),  находясь  13  сентября  с/г
в  рижском  ресторане  «ПЕРЛЕ»  и  будучи  в  нетрезвом  состоянии,
совместно  с  гражданином  Ивановым  П.  К.  учинил  пьяный  дебош:
громко  скандалил,  выражался  нецензурными  словами,  замахи¬
вался  на  Иванова  бутылкой.
 При  доставлении  в  милицию  Сабуров  успокоился,  заявил,  что
осознал  свои  неправильные  действия,  в  связи  с  чем  мы  сочли
возможным  на  первый  раз  ограничиться  штрафом.  Сообщаем  об
изложенном  для  принятия  к  Сабурову  мер  общественного  воз¬
действия  по  месту  его  работы.
 Заместитель  начальника  7-го  отделения  милиции
гор.  Риги  капитан  милиции
Касюлайтис
 Лист  дела  52
 Сабуров  размял  папиросу,  прикурил,  пустил  в  окошко  толстую
струю  синего  табачного  дыма.  Как  будто  снова  свой  трейлер  за¬
вел,  подумал  я,  а  он  сказал  устало:
 —  Ну  и  вот,  общественные  меры.  Я  им  тогда  говорю:  недо¬
разумение  все  это,  вы  уж  подождите  с  общественными-то  мера¬
ми.  Вы,  говорю,  лучше  выясните,  может,  это  какой-то  жулик  с
моими  документами  фокусничает...
 —  А  почему  с  вашими  документами?
 —  Да  у  меня  в  августе  все  документы  пропали,  вместе  с  бу¬
мажником.  Не  то  потерял,  не  то  в  автобусе  сперли...  Ну,  запла¬
тил  я,  значит,  штраф  и  получил  новый  паспорт.  А  со  старым,
наверное,  разгуливает  какой-то  проходимец.  Вы  бы  нашли  его
поскорее,  а  то  он  снова  где-нибудь  напьется...  меня  же  опять  в
милицию  потащат.
 —  Постараемся,  —  заверил  я.
 —  Постарайтесь,  —  попросил  Сабуров  и  вдруг  спохватил¬
ся:  —  Да,  чуть  не  забыл,  черт...  Мне  теперь  какой-то  шизофре¬
ник  письма  шлет.  Требует,  чтобы  я  отдал  ему  какие-то  докумен¬
ты.  На  проданную  машину.  Черт-те  что:  у  меня,  кроме  сотни
вот  этих  громил,  —  Сабуров  кивнул  в  окно  на  шеренгу  трейле¬
ров,  —  других  никогда  не  было.  А  уж  «Волги»  и  подавно...
 —  Простите,  —  перебил  я.  —  Я  не  совсем  вас  понял...
 —  А  тут  и  понять  ничего  нельзя.  —  Сабуров  достал  из  кар¬
мана  два  смятых  листка  бумаги.  —  Просит,  чтобы  я  выслал  ему
технический  nacnopi.  Одно  слово  —  чудеса!..
 229

Уважаемый  Алексей  Степанович!
 Машина  моя  в  полном  порядке,  и  я  ею  доволен.  Однако  мне
препятствует  ее  использовать  то,  что  она  до  сих  пор  не  оформле¬
на.  Ведь  Вы  обещали  прислать  техпаспорт  с  оформлением  не  поз¬
же  пятого  сентября,  сегодня  уже  пятнадцатое  сентября,  а  от
Вас  ничего  нет.  Я  тем  более  тороплюсь,  что  собираюсь  в  отпуск.
Поэтому  прошу  не  медлить,  а  сразу  же  оформить  на  меня  маши¬
ну  и  выслать  мне  бумаги.  Очень  прошу  не  задерживать,  ведь
мы  же  обо  всем  договорились!
 15  сентября.  Косов
 —  Ага,  —  пробормотал  я.  —  Кое-что  проясняется.  Алексей
Степанович,  а  конверт  от  письма  где?
 —  А  что  —  надо?  —  смутился  Сабуров.  —  Вот  чертовщина!
Я  его  выбросил  —  на  кой  он  мне?
 Видимо,  на  моем  лице  было  написано  огорчение  столь  явное,
что  Сабуров  смутился  еще  больше,  широко  развел  огромные
ручищи  и  сказал  виновато:
 —  Я  ж  не  знал...  Я  бы  сберег,  ей-богу...
 Лист  дела  S3
 Мой  школьный  учитель  Коростылев  говорил:  «Не  употребляй¬
те  всуе  слово  «итак».  Это  важное  слово,  ибо  содержит  в  себе  мо¬
ральные  обязательства  —  оно  всегда  должно  свидетельствовать
об  окончании  существенного  жизненного,  трудового  или  оратор¬
ского  периода...»
 Я  не  могу  сказать  «итак»...  Никакого  существенного  периода
я  не  закончил.  И  ничего  существенного  не  узнал.  Просто  человек,
который,  по-видимому,  убил  Женю  Корецкого,  снова  стал  бес¬
плотным,  исчезнув,  как  дождевая  капля  в  реке.  Я  уже  было
стал  привыкать  к  нему,  охотно  называл  его  Сабуровым,  представ¬
лял  себе  часто  его  внешность,  чтобы  он  стал  телесным,  объем¬
ным,  чтобы  он  превратился  в  реального  врага,  с  которым  можно
бороться,  которого  можно  ненавидеть.  Ведь  сейчас  возникает
странная  коллизия  —  если  он  убил  впервые  и  больше  не  наме¬
рен  этим  заниматься,  то  он  может  навсегда  исчезнуть  из  поля
зрения.  Если  он  пойдет  на  новые  преступления,  то  обязательно
оставит  следы,  и  мы  скорее  всего  его  поймаем  и  воздадим  пол¬
ной  мерой.  Но  ценой  этого  возмездия  станут  еще  несколько  че¬
ловеческих  жизней.  Умрут  несколько  безвинных  людей,  которые
сейчас,  наверное,  весело  смеются,  о  чем-то  мечтают,  кого-то  лю¬
бят.  И  не  знают,  что  смерть  пустыми  мертвыми  глазами  уже
смотрит  им  в  затылок...
 В  горотдел  милиции  я  пришел  вечером.
 —  Боюсь,  что  этому  Косову  не  видать  техпаспорта,  —  сказал
я  начальнику  угрозыска,  пожилому  подполковнику  с  иссиня  вы¬
230

бритыми  щеками  и  маленькими  щегольскими  усиками.  —  После
того  как  ваш  Сабуров  остался  без  документов,  в  Ленинграде
всплыл  его  двойник.  Он-то  и  продал  Косову  машину  от  имени
Сабурова.
 —  Но  ведь  у  Сабурова  никогда  не  было  машины,  —  резонно
возразил  полковник.
 —  Об  этом  и  речь.  Значит,  «двойник»  продал  чужую  ма¬
шину:  кофейно-белую  «Волгу».
 —  Кофейную  «Волгу»  украли  двадцать  второго  августа  у  до¬
цента  Рабаева,  —  задумчиво  сказал  подполковник.  —  Помните,
вам  сообщали?  И  до  сих  пор  она  не  разыскана.
 —  Да-да.  Возможно,  что  «двойник»  продал  Косову  именно
эту  машину.  Возьмем  ее  на  заметку.  Но  главное  начинается  даль¬
ше.  «Двойник»  выезжает  с  Корецким  из  Ленинграда.  Вскоре  Ко¬
рецкого  находят  убитым,  а  его  машина  бесследно  исчезает.  Ещ»
через  несколько  дней  дебошир,  задержанный  в  рижском  рестора
не,  предъявляет  паспорт...  на  имя  Сабурова.  Вот,  пожалуй,  и  все.
А  с  общественным  порицанием  Сабурову  вы  поторопились,  мне
кажется.
 —  Так  ведь  из  Риги  бумага  пришла,  —  сделал  слабую  попыт¬
ку  оправдаться  подполковник...
 —  Бумага...  —  сказал  я  без  особого  сочувствия.  —  Бумага...
Человек  главнее  бумаги...
 Все,  больше  никакого  Сабурова  для  меня  нет.  Есть  Бандит,  ко¬
торый  здорово  «засветился»  в  Риге  и  которому  написал  письмо
Косов  в  наивной  надежде  получить  документы  ворованной  «Вол¬
ги».  Сейчас  у  меня  два  пути:  искать  Косова  или  ехать  в  Ригу.
Но  Косов,  даже  если  я  его  разыщу,  даст  очень  мало.  Косов  —
этап  пройденный,  больше  этого  липового  «Сабурова»  он  и  в  глаза
не  увидит.  Нет,  надо  ехать  в  Ригу.  Там  наверняка  что-нибудь
еще  можно  найти.
 Я  заполнил  бланк  телефонограммы  и  побежал  на  четвертый
этаж.  Перескакивая  по  серым  бетонным  ступенькам,  я  вспомнил
одну  и?,  мрачноватых  сентенций  учителя  Коростылева:  «Не  ка¬
тайтесь  на  перилах,  деги,  берегите  их,  ибо  это  сооружение  де¬
та  ет  наше  падение  с  лестницы  проблематичным...»  Эх,  где  бы
достать  перила  для  своей  жизненной  лестницы?..
 В  ЛЕНИНГРАДСКИЙ  ОБЛУГРОЗЫСК
ТЕЛЕФОНОГРАММА
 А?  90/с
 Из  новых  материалов  следствия  усматривается,  что  фамилия
разыскиваемого  нами  покупателя  кофейно-белой  «Волги»  весьма
вероятно  Косов.
 При  установлении  этого  лица  прошу:
 1. 	Подробно  допросить  его  о  всех  обстоятельствах  покупки
«Волги*.
 231

2. 	При  наличии  у  покупателя  каких-либо  документов  на  эту
машину  —  срочно  подвергнуть  их  криминалистической  эксперти¬
зе  на  предмет  установления  подлинности.
 3. 	Осмотреть  купленную  им  машину  и  зафиксировать  номера
двигателя,  кузова  и  шасси,  а  также  государственный  регистра¬
ционный  номер.
 Ответ  шлите  в  адрес  городского  отдела  милиции  Риги.
 Следователь
 ...Значит,  решено  —  еду  в  Ригу.  Интересно,  сколько  же  мне
мотаться  еще?  Конца  и  края  не  видно.  И  почему-то  вспомнил
слова  Сашки  Савельева:  «А  про  тебя  жена  —  ни  мур-мур...»
 Я  вышел  на  улицу,  постоял,  раздумывая,  куда  бы  мне  по¬
даться  в  последний  вечер.
 Стоял,  думал-думал,  пока  не  понял,  что  идти  мне  некуда.
У  входа  в  метро,  несмотря  на  дождь,  ждали  своих  девушек  моло¬
дые  люди  с  грустными  осенними  букетами.  А  самим  им  было
весело,  они  так  много  ждали  от  сегодняшнего  вечера!  Где-то  в
парке  играла  негромко  музыка,  шаркали  шинами  по  лужам
такси.  Неоновые  огни  отсвечивали  в  низких  облаках,  и  облака
от  этих  огней  были  красные,  угрожающие.
 Я  дошел  до  почтового  отделения,  взял  бланк  телеграммы  и
написал:  «Наташа,  закончу  дела,  пошлю  все  к  чертям.  Без  тебя
мне  очень  худо.  Хочу  быть  всегда  с  тобой.  Все  еще  будет  пре«
красно.  Напиши  мне  письмо  в  Ригу,  горотдел  милиции».
 Девушка-телеграфистка  посмотрела  мельком  бланк.
 —  Ругаться  по  телеграфу  нельзя,  —  сказала  она.
 —  А  я  и  не  ругаюсь.
 —  Вы  написали  «все  к  чертям».
 —  Разве?  Это  я  про  плохих  людей.
 —  Я  их  не  знаю,  и  все  равно  нельзя.
 —  Я  их  тоже  не  знаю,  —  покачал  я  головой.
 Девушка  взглянула  на  меня,  как  на  сумасшедшего.  Я  взял  из
ее  рук  бланк  и  почти  все  вычеркнул.  Осталось:  «Наташа,  без
тебя  мне  очень  худо.  Напиши  мне  в  Ригу».
 —  С  ьас  пятьдесят  пять  копеек.
 —  За  любовные  послания  надо  брать  дороже.  Как  за  «мол¬
нии»...
 РИГА
 Лист  дела  54
 Я  открыл  глаза  и  снова  зажмурил  веки»,  ^подумав,  что  сон  все
еще  продолжается.  Потом  приоткрыл  один  глаз.  На  нижней
полке  сидел  поп.  Ну  да,  самый  обычный  священник  —  в  черной
232

рясе,  с  красивыми  длинными  волосами  и  серебряным  наперс¬
ным  крестом.
 Поп  взглянул  на  меня  и,  увидев  мой  приоткрытый  глаз,  за¬
улыбался:
 —  Крепкий  сон  —  признак  чистой  совести  и  нормальной
физиологии,  —  весело  сказал  он.  —  Когда  я  сел  в  Ржеве,  вы  уже
сладко  почивали.
 Я  пробурчал  ехидно:
 —  А  разве  церковь  признает  физиологию?
 Священник  улыбался  добродушно-снисходительно:
 —  Мой  друг,  у  вас  на  лице  написано,  что  сейчас  вы  спросите
меня,  почем  опиум  для  народа  и  почему  факты  из  Бытия  не  со¬
ответствуют  фактам  из  Экклесиаста.
 Это  меня  рассмешило,  но  все  равно  я  настроился  к  нему
враждебно.  Потому  что  есть  такая  примета:  если  встретил  по¬
па  —  дороги  не  будет.  А  в  плохие  приметы  я  не  то  чтобы  верю,
но  отношусь  к  ним  с  опаской.  Тем  более  что  мне  очень  нужна
была  хорошая  дорога.  Обязательно.  Поэтому  я  промолчал.  И  по¬
трогал  задний  карман  —  на  месте  ли  пистолет.  Черт  их  знает,
этих  попов  —  темные  люди,  обманом  живут.  И  лицо  у  меня  при
этом,  наверное,  было  злобно-глупым.
 Потому  что  он  сказал:
 —  К  людям  надо  добро  относиться,  с  верой,  и  они  возвра¬
щают  добро  и  веру  сторицей.  —  И  стал  прихлебывать  из  стакана
горячий  чай.
 Свесив  сверху  голову,  я  задиристо  спросил:
 —  По  вашему  выходит,  что  люди  только  у  вас  могут  полу¬
чить  добро  и  веру.  Так,  что  ли?
 —  Это  слишком  вольное  толкование  моих  слов.  Безразлично,
где  человек  может  получить  добро  и  веру  —  в  храме  господнем
или  в  агитпункте.  Важно,  чтобы  получил  и  с  благостью  упот¬
ребил.
 - 	Ну,  эти  сказки  я  слышал,  —  махнул  я  рукой.  —  Добро  и
вера  не  бакалейные  товары  и  где  попало  их  не  получишь.
 —  Между  прочим,  и  бакалею  где  попало  не  получишь,  —
сказал  поп.
 —  Чего-чего?  —  Я  стремительно  привстал  на  полке  и  уда¬
рился  затылком  о  потолок.
 Священник  еле  заметно  ухмыльнулся  и  снова  кивнул:
 —  Да-да.  Рис  в  керосиновой  лавке  не  получишь.  А  если  по¬
лучишь,  то  рис  будет  с  запашком.
 Потирая  охотно  набухавшую  шишку,  я  торжественно  воздел
руку:
 —  Вот  именно!  Добро  и  вера  с  душком  —  кому  они  нужны?
 Священник  пожал  плечами:
 — 	Есть  же  общечеловеческие  представления  о  добре.
О  добре  без  запаха.  Потому  что  человек  вообще  добр.  И  сказано
в  писании:  «Зло  сердца  человеческого  от  юности  его».
 Спор  был  какой-то  бессмысленный,  без  точных  позиций.  Да  и
233

понимаем  мы  с  ним  все  по-разному.  Мне  стало  досадно,  что  поп,
как  в  теплой  ванне,  купается  в  струях  своего  альтруизма,  а  я,
получается,  какой-то  бес  злобный,  нелюдь.  И  я  сказал:
 —  Чтобы  рассуждать  о  добре,  надо  узнать  полную  меру  зла.
Вы  ведь  грехи  людские  созерцаете  и  отпускаете.  Вам-то  что  —
ке  жалко.  А  мне  за  них  карать  приходится,  если  есть  состав  пре¬
ступления.  Потому  что  я  считаю,  если  один  другого  ударил  по
левой  щеке,  то  не  надо  подставлять  правую,  а  надо  дать  хули¬
гану  два  года.  А  вам  ведь  не  жалко,  если  он  врежет  ближнему
своему  по  правой  и  добавит  еще  ногой  по  заднице,  то  есть,  прошу
прощения,  по  чреслам.  Первому  вы  грех  отпустите,  а  второго  уте¬
шите.  Поэтому  вы  —  добрый,  а  я  —  злой.  Вот  и  получается  —
у  вас  десять  заповедей,  а  у  меня  —  уголовный  кодекс.
 —  Хм,  у  вас  же  есть  это,  как  его,  моральный  кодекс...
 —  Да,  есть.  У  нас  есть,  —  и  подчеркнул  «у  нас».  —  Но  он
адресован  людям  по-настоящему  добрым  или  тем,  которые  еще
могут  стать  добрыми.  А  есть  среди  людей  такие,  что  их  уже
ничем  не  убедишь  и  никак  не  перевоспитаешь.  Вот  они-то,  а  но
какой-то  мифический  диавол,  и  есть  враги  человеческие.  И  уж,
конечно,  мы  им  пощады  не  даем.
 —  Как  я  понимаю,  вы,  молодой  человек,  —  юриспрудент?
 Я  кивнул,  усмехнувшись  про  себя:  «Сашку  Савельева  буду
теперь  называть  юриспрудентом».  Поп  грустно  посмотрел  на
меня:
 —  Характер  работы  в  известной  мере  ожесточил  вас  против
людей...
 —  Опять  двадцать  пять!  Да  почему  же  против  людей?!
 —  Потому  что  только  всевышний  может  понять  и  простить
человеческие  прегрешения,  ибо  сам  есть  источник  доброты!
 —  Враки!  —  взбеленился  я.  —  Человек!  Человек  —  источник
доброты!  Поэтому  для  человека  нетерпимо,  когда  доброту  и  веру
топчут  в  грязь  и  кровь...
 Поезд  подходил  к  Риге.
 Господи,  неужели  я  действительно  ожесточился  против
людей?..
 В  помещении  дежурной  части  седьмого  отделения  милиции
было  тихо,  лишь  в  открытую  форточку  окна  врывался  частый
монотонный  шепот  дождя  да  из  ленинской  комнаты  доносилась
фраза  песни,  которую  кто-то  разучивал  на  аккордеоне:  «Пусть
всегда  будет  солнце...  Пусть  всегда  будет...  Пусть  всегда...»
 Дежурный  внимательно  смотрел  на  меня,  прижмурив  один
глаз,  и  я  не  мог  понять,  слушает  он  меня  или  аккордеон.  Был
он  невозмутимо  спокоен,  чрезвычайно  толст,  и  казалось,  будто
китель  не  лопается  на  нем  только  потому,  что  дежурный  никогда
не  двигается  с  места.
 —  Помните?  —  спросил  я  нетерпеливо.
 —  Помню,  —  кивнул  дежурный  и,  наклонив  голову,  прислу¬
шался  к  аккордеону.  —  Снова  наврал.  Эх,  артисты...
 234

Аккордеонист  старался  изо  всех  сил.  «Пусть  всегда  будет...»
Дежурный  с  неожиданной  легкостью  поднялся,  подошел  к
шкафу,  присел  около  него  на  корточки  и  мгновенно,  как  фокус¬
ник,  выдернул  из  пачки  бумаг  тощенькую  желтую  папочку.
 —  Она,  —  сказал  он  флегматично.  —  Здесь  будете  смотреть
или...
 Но  я,  облокотившись  о  барьер,  уже  раскрыл  обложку...
 ДЕЖУРНОМУ  7-ГО  ОТДЕЛЕНИЯ  МИЛИЦИИ
ГОР.  РИГИ
 Постового  милиционера  сержанта  милиции
Скраба  И.  А.
 РАПОРТ
 Докладываю,  что  сегодня,  13  сентября,  в  23  часа,  я  был
вызван  в  ресторан  Шерле»,  где  граждане,  оказавшиеся  Ивано¬
вым  П.  К.  и  Сабуровым  А.  С.,  учинили  скандал:  громко  кричали,
сквернословили  и  затеяли  драку.
 Дебоширы  доставлены  мною  в  отделение  милиции.
 О  чем  и  докладываю  на  Ваше  распоряжение.
 Сержант  милиции  Скраб
 Лист  дела  S5
 Дебошир  Иванов  вошел  в  кабинет  боком,  сел  на  край  стула,
с  ожесточением  мял  в  руках  свою  шляпу  и  вообще  был  очень
мало  похож  на  драчуна  и  скандалиста.
 —  Все  водка  проклятая,  —  сказал  он  огорченно.  —  На  работе
стыдуха  жуткая,  жена  чуть  из  дома  не  выгнала...
 —  Но  теперь-то  небось  зарок  дали?  —  усмехнулся  я.
 Иванов  прижал  шляпу  к  груди,  как  спортивный  кубок.
 —  Да  чтоб  я  теперь!..
 —  Вы  в  районном  медпросвете  попросите  пару  муляжей,  —
сказал  я  сочувственно.
 —  Каких  муляжей?  —  удивился  Иванов.
 —  Из  папье-маше:  печень  здорового  человека  и  печень  алко¬
голика.  Тоже  очень  помогает.
 Он  не  понял  —  всерьез  ли  я  говорю,  и  на  всякий  случай
сказал:
 —  Обязательно.
 —  Вот  и  прекрасно.  Расскажите  теперь,  что  произошло  тем
вечером  в  ресторане.
 Он  снова  начал  мяться:
 —  Ох,  прямо  вспоминать  неудобно...
 235

—  Неудобно  зонтик  в  кармане  раскрывать.  И  в  пьяном  виде
в  ресторанах  безобразничать.  Давайте  рассказывайте.  И  попод¬
робнее...
 ПРОТОКОЛ  ДОПРОСА
 Павла  Иванова
 ...По  существу  заданных  мне  вопросов  могу  показать  сле¬
дующее:
 13  сентября  я  пришел  в  ресторан  «Перле».  В  середине  вечера,
когда  я  уже  выпил  бутылку  коньяка  и  был  основательно  пьян,  я
решил  потанцевать.  С  этой  целью  я  подошел  к  одному  из  столи¬
ков,  за  которым  сидели  неизвестные  мне  мужчина  и  женщина.
Я  пригласил  женщину  танцевать,  но  она  засмеялась  и,  как  мне
тогда  показалось,  сказала  что-то  обидное  или  оскорбительное.
Тогда  я  сел  за  их  столик  и  начал  «выяснять  отношения».  Муж¬
чина  стал  меня  гнать,  оскорблял  нецензурными  словами.  Я  разо¬
злился  и  сказал,  что  я  —  чемпион  города  по  боксу.  В  ответ  он
прошипел:  «Я  тебя  сейчас  убью,  сволочь...»  Тогда  я  схватил
стул  и  хотел  им  замахнуться,  громко  кричал  что-то  при  этом.
Мужчина  встал  и  взял  в  руку  бутылку  шампанского,  намере¬
ваясь  меня  ударить.  Но  тут  подбежали  люди,  схватили  нас  обоих
за  руки,  а  вскоре  подоспела  и  милиция...
 —  ...А  вы  что,  действительно  чемпион  по  боксу?  —  спросил  я.
 —  Нет,  —  грустно  покачал  головой  дебошир  Иванов.  —
Сам  даже  не  знаю,  почему  я  это  сказал...
 Я  посмотрел  на  него  с  каким-то  сочувствием.
 —  А  вы  знаете,  Иванов,  что  он  вас  действительно  мог  убить?
 —  Шутите?  —  побледнел  Иванов.
 —  Нет,  не  шучу.  Я  серьезно  говорю.  Вы  запомнили  его  внеш¬
ность?
 Иванов  неопределенно  развел  руками:
 —  Высокий  такой,  черный,  а  глаза,  по-моему,  наоборот,  свет¬
лые.  Больше  не  помню  ничего.
 —  Он  вам  говорил  что-нибудь  после  прибытия  милиции?
 Иванов  задумался:
 —  Не  помню.  Вроде  ничего.  Он  только  очень  бледный  был  и
все  время  шипел  сквозь  зубы:  «Фрайер,  фрайер  проклятый,
фрайерюга».
 Лист  дела  56
 Смешно,  но  дебошир  Иванов  стал  своеобразным  водоразделом
в  расследовании  дела.  Для  меня  он  был  первым  человеком,
столкнувшимся  с  убийцей  уже  после  смерти  Жени  Корецкого.
236

Ведь  до  этого  момента  я  говорил  только  с  людьми,  видевшими
«Сабурова»,  когда  Корецкий  был  еще  жив.  Дебошир  Иванов  даже
приблизительно  не  представлял  себе,  какой  реальной  опасности
подвергался...
 Ну  вот,  значит,  и  всплыл.  Произошло  это  почти  две  недели
назад,  и  вряд  ли  Бандит  сидит  и  дожидается  меня  здесь.  Но
здесь  его  видели  люди,  много  людей,  и  какие-то  зацепки  должны
остаться.  Надо  карабкаться,  как  это  делают  альпинисты  —  ис¬
пользуя  малейшие  уступы,  выбоинки,  трещины.  Такую  зацепку  я
нащупал,  читая  вновь  протокол  о  скандале  в  «Перле».  В  нем
упоминалось  об  официантке  Э.  Э.  Смилдзине.  Эта  женщина  за¬
интересовала  меня.
 Машина  мчалась  на  взморье.  Мокрый  ветер  бросал  в  лобовое
стекло  опавшие  листья,  серое,  в  белесых  полосах  море  тускло
светило  справа  между  деревьями.  Потом  машина  юркнула  в  ка¬
кую-то  аллею  и  выскочила  прямо  на  берег.  С  холма  над  морем
нависал  сияющей  огромной  линзой  ресторан  «Перле».
 У  стеклянных  дверей  толпился  народ.  Я  обошел  вокруг  ре¬
сторана  и  нашел  дверь  с  табличкой  «Служебный  вход».  Я
нырнул  в  нее,  и  в  лицо  ударило  тягучим,  как  резина,  запахом
сырого  мяса,  жирного  пара,  подгоревшего  масла.  Над  ухом
заорали:
 —  Посторони-ись!
 Я  шарахнулся  в  сторону  —  мимо  на  большой  тележке  везли
несколько  говяжьих  туш  и  длинных,  острых,  как  торпеды,  осет¬
ров.  Мне  пришел  на  память  рисунок  из  «Занимательной  арифме¬
тики»  —  человек-гора  широко  раскрыл  рот-туннель,  в  котором  ис¬
чезает  железнодорожный  состав  с  продуктами.  Это,  мол,  к  во¬
просу  о  том,  сколько  за  свою  жизнь  поедает  разного  один  сред¬
ний  человек.  Хорошо  хоть,  что  платить  за  все  это  надо  не  сразу!
 Какая-то  женщина  в  высоком  белом  колпаке  преградила  мне
дорогу:
 —  Вы  что  здесь  делаете,  гражданин?
 Не  моргнув  глазом,  я  соврал:
 —  Ищу  директора.  Я  новый  санитарный  врач.
 —  Он  в  зале.  Пройдите  по  коридору  и  там  направо.
 Я  шел  по  коридору  и  лениво  раздумывал  о  том,  что  какая-то
доля  правды  в  моей  лжи  есть.  С  точки  зрения  социальной  —  я
и  впрямь  санитарный  врач.  «Очищаем  общество  от  отбросов».  Че¬
пуха!  Насколько  все  сложнее  в  жизни...
 Я  все  шел  по  этому  нескончаемому  душному  коридору  и  меч¬
тал  только  об  одном:  чтобы  завтра  утром  было  солнце,  хрустя¬
щий  ветер  разорвал  белые  облака  и  унес  за  далекое  далеко
дождь,  осень  и  все  мои  проклятущие  дела,  и  чтобы  желтые  сос¬
ны  гудели,  как  струны  огромного  контрабаса,  и  я  не  ходил  бы
по  этим  сумрачным  кухням  с  мерзким  запахом  горелого  марга¬
рина,  а  лежал  на  белом  песке,  спал,  читал  Экзюпери  и  ни  о  чем
не  думал  бы.  Я  очень  устал  думать...
 Потом  я  сидел  за  столиком  в  дымном,  до  железной  арматуры
237

прокуренном  зале,  смотрел  на  длинный  плакат  «Пьянству  —
бой!»,  ковырял  вилкой  чуть  теплый  «цеппелин»  и  думал  о  пред¬
стоящем  разговоре  со  Смилдзиней.  Она  прибежала,  запыхав¬
шись:
 —  Вы  хотели  поговорить  со  мной?
 —  Да,  —  сказал  я  и  отодвинул  тарелку...
 ПРОТОКОЛ  ДОПРОСА
 Элги  Смилдзини
 Вопрос.  Что  произошло  вечером  тринадцатого  сентября  в  ре¬
сторане  «Перле»?
 Ответ.  В  этот  день  я  работала  в  вечернюю  смену.  За  мой
столик  сели  мужчина  и  женщина.  Через  некоторое  время  я  уви¬
дела,  что  к  ним  подошел  какой-то  мужчина,  сильно  пьяный,  что-
то  сказал  моим  клиентам,  а  потом  подсел  к  ним.  Вскоре  я  поня¬
ла,  что  они  ругаются,  и  пошла  к  столику.  В  этот  момент  подо¬
шедший  вскочил  и  схватился  за  свой  стул.  Мой  клиент  тоже
вскочил  и  взял  со  стола  бутылку.  Поднялся  крик,  и  обоих  муж¬
чин  схватили  за  руки  подбежавшие  с  разных  сторон  люди.  Кто-
то  вызвал  милицию,  и  дебоширов  забрали.  Меня  пригласили,
составили  протокол,  записали  мое  объяснение,  и  я  ушла.  Что  бы¬
ло  дальше  —  я  не  знаю...
 ...Красивая  девушка  эта  Элга.  Я  и  не  знал  раньше,  что  у
латышек  бывают  такие  черные  волосы.  А  глаза  —  огромные,
серые,  со  смешинкой.  Ее,  видимо,  сильно  удивил  мой  визит:
расспрашивать  спустя  две  недели  о  какой-то  пустяковой  пьяной
сваре!  Она  ведь  не  знала,  кто  в  действительности  участвовал  в
скандале.  Поэтому  ничего  особенного  и  не  запомнила.  Я  сказал:
 —  Вы  помните,  как  выглядел  ваш  клиент?
 —  Да,  приблизительно.  Он  —  высокий,  темный,  по-моему,
черноволосый.  На  какой-то  руке  —  не  помню  —  не  хватает
пальца  или  двух.
 Я  подумал  и  спросил  —  на  всякий  случай:
 —  А  где  была  в  это  время  его  спутница?
 Элга  удивилась:
 —  Как  —  где?  Она  тоже  пошла  в  милицию.  Но  ее,  по-моему,
не  допрашивали,  разобрались  без  нее.  Кстати,  пока  мы  там  си¬
дели  в  коридоре,  мы  с  ней  разговорились.
 —  Так-так.  И  что  она  о  себе  сказала?
 —  Зовут  ее  Ванда,  она  выступает  с  эстрадными  песнями  в
каком-то  кафе  или  ресторане  на  взморье.
 —  А  где  она  живет?
 Элга  пожала  плечами.
 238

—  Мы  об  этом  не  говорили...
 Я  не  сдержался  и  ударил  кулаком  по  столу:
 —  Ах,  черт,  досада  какая!
 Элга  иронически  подняла  бровь:
 —  Можно  подумать,  что  вы  послали  меня  с  заданием,  а  я
его  не  выполнила...
 Я  сообразил,  что  веду  себя  нелепо,  и  сказал  тихо:
 —  Не  обижайтесь,  Элга.  Просто  мне  сейчас  очень  нужна  эта
Ванда.  •
 Элга  сочувственно  улыбнулась:
 —  Она  очень  красивая  женщина...
 —  Мне  на  это  наплевать!  Тысячу  раз  наплевать!  Мне  не  смот¬
реть  на  нее,  мне  поговорить  с  ней  надо!  Вы  себе  не  представляе¬
те,  как  это  важно!
 —  Я  действительно  этого  себе  не  представляю,  —  с
нажимом  сказала  Элга.  ,—  Вы  ведь  только  спрашиваете,  а  я
только  отвечаю.
 Я  оценивающе  посмотрел  на  нее  и,  еще  не  решаясь  быть  до
конца  откровенным,  попытался  отшутиться:
 —  Я  воюю  вот  под  этим  лозунгом.  —  И  указал  на  плакат
«Пьянству  —  бой!».
 Элга  без  улыбки  сказала:
 —  И  стоит  кому-нибудь  подраться  в  ресторане,  как  вы  при¬
езжаете  за  тридевять  земель?..
 Я  внимательно  посмотрел  на  нее  и  решился:
 —  Скандал,  который  здесь  произошел,  затеял  ваш  городской
чемпион-алкоголик,  так?
 —  Так.
 —  Спутник  Ванды  в  нем  не  виноват?..
 —  Так.
 —  Так  вот,  он  человек  тихий.  Ему  скандалы  не  нужны.  По¬
тому  что  он  бандит  и  убийца.  За  ним  я  и  приехал  за  триде¬
вять  земель...  Послушайте,  Элга,  вы  могли  бы  при  встрече  узнать
эту  Ванду?
 —  Конечно...  —  тихо  сказала  девушка.
 Я  шел  в  гостиницу  пешком  и  раздумывал,  как  бы  мне  оты¬
скать  эту  самую  Ванду.  Запрос  давать  бессмысленно.  В  Риге  мо¬
жет  быть  тысяча  Ванд,  высоких  полных  блондинок,  до  30  лет.
Певица?  Но  они  не  нанимаются  через  концертное  объединение.
В  трест  общественного  питания?  А  если  кафе  не  относится  к  го¬
родскому  тресту?  Голова  кругом  идет.  Остается  только  один
путь.  Я  зашел  в  автомат  и  позвонил  Элге...
 Ветер  с  моря  нес  косой  холодный  дождь.  Сонно  кряхтели,
встряхиваясь  время  от  времени,  два  черных  лебедя  в  городском
пруду.  Вот  дураки,  мокнут  и  мерзнут  здесь,  когда  могли  бы
давно  уже  лететь  на  юг,  к  солнышку.  Ведь  у  них  нет  на  руках
безнадежного  уголовного  дела.  И  не  надо  искать  Ванду...
 239

Лист  дела  57
 Я  проснулся  оттого,  что  было  очень  светло  и  очень  холодно.
Вскочил  с  кровати  и  подбежал  к  открытому  окну.  Еще  не  обле¬
тевшие  деревья,  крыши  автомобилей,  тротуары,  подоконник  были
покрыты  снегом,  плотным,  тяжелым,  как  мороженое.  И  я  вдруг
с  тоской  подумал  о  черных  лебедях,  которых  видел  вчера.
 Подошел  к  зеркалу,  посмотрел  на  свои  худые  плечи,  посинев¬
шую  от  холода  кожу  в  пупырышках,  рваный  багровый  шрам  по¬
перек  груди  и  плюнул  от  досады  на  блестящий  паркетный  пол.
До  чего  же  глупо  устроен  мир!  Ведь  красивый  человек  с  самого
рождения  имеет  фору  перед  всеми  остальными.  А  вот  что  делать
нам,  если,  особенно  по  утрам,  противно  на  себя  в  зеркало  смот¬
реть?  Но  все-таки  я  смотрел,  наклоняя  во  все  стороны  голову.
Спасибо,  хоть  не  лысею  и  не  седею.  Я  вспомнил,  что  в  книжках
у  следователей  почему-то  «седеющие  виски».  Это  такой  же  обя¬
зательный  атрибут,  как  две  руки,  штаны  и  пистолет.  Непременно
седеющие  виски,  на  худой  конец  —  совсем  седые!  Вот  уж  ерун¬
да.  Большинство  следователей  —  люди  довольно  молодые.  Само¬
му  старому  из  знакомых  мне  следователей  —  Пашке  Каргину  —
сорок  два  года.  И  виски  у  него  не  «седеющие».  Может  быть,
правда,  потому,  что  он  совсем  лысый?
 В  девять  часов  пришел  мой  старинный  приятель,  следователь
рижской  милиции  Янис  Круминь.  Тоже  молодой,  но  степенный,
немногословный,  добро-голубоглазый,  он  уселся  в  глубокое  гости¬
ничное  кресло  и  погрузился  в  сосредоточенное  молчание.
 Я  включил  радио,  взял  из  тумбочки  электробритву  и  начал
скоблить  физиономию.  Диктор  радостно  вещал:  «По  сведениям
синоптиков,  столь  раннего  сентябрьского  снегопада  в  Риге  не
наблюдалось  последние  восемьдесят  два  года...»
 Я  сказал  меланхолически:
 —  Просто  это  я  к  вам  не  приезжал  в  сентябре  последние
восемьдесят  два  года...  Ведь  за  мной  и  в  очередь  никто  не  ста¬
новится.
 —  Да,  этот  снег  тебе  совсем  ни  к  чему,  —  подумав,  серьезно
отозвался  Круминь.
 —  Из-за  этой  погоды  все  курортники  разбегутся,  —  сказал
я.  —  Тогда  и  кафе,  где  поет  эта  самая  Ванда,  могут  прикрыть  ко
всем  чертям...  Ищи-свищи  потом.  Мно-ого  их,  девушек  с  пре¬
красным  именем  Ванда...  Слушай,  Янис,  а  что  будет  с  лебе¬
дями?
 —  С  какими  лебедями?  —  деловито  спросил  Круминь.
 Я  махнул  рукой:
 —  A-а,  это  я  так...  Ах,  как  мне  нужна  эта  Ванда!
 —  Понимаю,  —  кивнул  головой  Круминь.
 —  Я  вожделею  к  ней  сейчас  куда  больше,  чем  дебошир
Иванов.
 —  Не  понимаю,  —  сказал  Круминь,  не  обнаруживая  чувства
юмора.
 240

Я  походил  по  комнате,  потом  взял  справочник  и  уселся  на
подоконник.  На  улице  суетливо  носились  машины,  деловито  то¬
пали  прохожие,  размешивая  снег  в  жидкую  коричневую  грязь,
«  мне  было  очень  жалко  этого  треклятого  снега.  Тем  более  что
курортников  грязь  устраивает  не  больше,  чем  снег.
 —  Не  понимаешь?  —  сказал  я.  ~~  Тогда  слушай,  что  напи¬
сано  в  справочнике:  «Юрмала.  По  праву  снискал  этот  курорт¬
ный  город  на  взморье  славу  жемчужины  Прибалтики.  В  вели¬
колепных  санаториях,  прекрасных  дома  отдыха,  комфортабель¬
ных  гостиницах  ежегодно  отдыхают  десятки  тысяч  трудящихся.
На  много  километров  протянулись...»  На  много  километров  —
это  ты  понимаешь?  Сколько  там  может  быть  кафе  и  ресторанов?
Понимаешь?
 —  Понимаю...  —  спокойно  кивнул  Круминь.
 Честно  говоря,  в  этот  момент  достижения  соцстраха  у  меня
не  вызвали  восторга.
 —  Я  бы  предпочел,  чтобы  Юрмала  была  поменьше...  —
сказал  я  мечтательно.  —  ...Или  хотя  бы  чтобы  Ванда  пела  в
другом  месте.
 —  Правила  игры  не  выбирают,  —  флегматично  отозвался
Круминь.  —  Ты  же  не  хочешь  спрашивать  в  тресте  ресторанов?
 —  Хочу,  —  сказал  я  уныло.  —  Но  нельзя,  Янис.  Представ¬
ляешь,  если  кто-нибудь  шепнет  Ванде,  что  ее  ищет  милиция?!
Нет...  Не  стоит.  Рискованно...
 Зазвонил  телефон.  Я  схватил  трубку.  Элга.
 —  Сегодня  мы  начнем  наше  турне,  Элга.  Вы  готовы?
 —  Да.  Но  вот  как  на  работе?
 —  Я  уже  договорился  с  директором  ресторана.  Право,  мне
совестно,  что  вы  теряете  в  заработке,  но  нам  очень  важно  найти
эту  девушку.
 Элга  сказала  неуверенно:
 —  Хорошо...  Я  буду  вас  ждать  в  шесть  часов  около  универ¬
ситета...
 Я  сказал  торопливо:
 —  Кроме  того,  мы  очень  интересно  проведем  это  время  —
будем  ходить  из  кафе  в  кафе,  танцевать,  пить  вино,  есть  миног  и
говорить  всякие  умные  вещи.  Прямо  сладкая  жизнь,  как  в  тол
картине...
 Я  почувствовал,  что  она  улыбнулась.
 —  Хорошо...  —  И  гудки  отбоя  забормотали,  застучали  в  труб¬
ке  апрельской  капелью.
 Я  положил  трубку  и  с  облегчением  сказал:
 —  Еще  никогда  не  ждал  звонка  от  девушки  с  таким  нетер¬
пением...
 —  Что,  такая  красивая?  —  невозмутимо  пошутил  Круминь.
 Я  задумался:
 —  Красивая?  Пожалуй...
 —  Ну  вот,  а  все  жалуешься  на  невезение...  —  Круминь  до¬
стал  из  внутреннего  кармана  кителя  аккуратно  разграфленный
и  исписанный  в  несколько  столбцов  лист.  —  С  красивой  девуш-
 16  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 241

кой  вот  это  тебе  покажется  не  таким  страшным...  —  И  Круминь
протянул  мне  бумагу.
 —  Это  что?
 —  Это  список  всех  кафе  на  взморье.
 Я  схватился  за  голову...
 В  дверях  нас  остановил  телефонный  звонок:
 —  Дежурный  горотдела  милиции  капитан  Пельдт.  На  ваше
имя  из  Ленинградского  уголовного  розыска  поступила  записка
по  «ВЧ».
 —  Прочтите,  пожалуйста...
 Ленинградским  уголовным  розыском  установлен  покупатель
«Волги»  кофейно-белого  цвета  из  Тбилиси.
 Это  —  КОСОВ  Виктор  Михайлович,  житель  гор.  Луги  Ленин¬
градской  области.  Номер  «Волги»  ГХ  89-35.  На  машину  Косов
предъявил  техталон  Л?  ГХ  765354  на  имя  Сабурова  Алексея  Сте¬
пановича.  Документ  направлен  на  криминалистическую  экспер¬
тизу.  Заключение  экспертизы  и  протокол  допроса  Косова  вышлем
авиапочтой.
 Инспектор  Ленугрозыска  Леонидов
 Лист  дела  58
 Никогда  еще  я  не  был  таким  прожигателем  жизни.  Мы  ездили
с  Элгой  Смилдзиней  от  кафе  к  кафе,  танцевали  один-другой  та¬
нец  —  чтобы  она  лучше  присмотрелась  к  певице,  —  пили  кофе,
вино,  ели  угрей,  миног  и  все  время  весело  болтали.  И  я  чувство¬
вал  себя  настоящим  прожигателем,  потому  что  все  это  —  как
настоящему  прожигателю  —  было  мне  утомительно,  скучно,  и  я
хотел  только,  чтобы  оно  скорее  закончилось.  И  боялся,  что  это
надоест  и  Элге,  и  поэтому  рассказывал  ей  бесчисленное  множе¬
ство  смешных  и  грустных  историй  и  оттого  уставал  еще  больше.
А  во  всем  остальном  это  было  невероятно  «красиво»,  тем  более
что  мы  разъезжали  на  серой  оперативной  «Волге».  Прямо  выс¬
ший  свет  —  шампанское,  анчоусы,  семечки!
 В  Булдури  было  только  одно  вечернее  кафе  —  маленькое,
уютное.  В  ожидании  выхода  певицы  мы  танцевали  под  негром¬
кие  звуки  модного  в  том  сезоне  шлягера.  Наклонившись  к  Элге,
я  сказал:
 —  Если  Ванда  поет  здесь,  то  ее  спутник  может  оказаться
рядом...
 Элга  подняла  на  меня  глаза:
 —  Но  он  же  вас  не  знает?
 —  Зато  он  знает  вас.  Поэтому  упаси  бог  показать,  что  вы
его  заметили.
 —  А  как  же?
 242

—  Из  автомата  в  гардеробе  позвоните  Еруминю:  он  все  вре¬
мя  на  месте.  Пусть  выезжает.
 —  Понятно,  —  кивнула  Элга.
 Я  протянул  ей  ключ:
 —  Ко  мне  в  этом  случае  не  возвращайтесь,  ждите  в  ма¬
шине...
 —  Но...
 —  Без  «но»,  Элга.  Мы  на  работе.
 Элга  пожала  плечами  и  сразу  же,  будто  забыв  обо  всем
па  свете,  упоенно  отдалась  танцу.  А  на  эстраде  появилась  певи¬
ца  —  высокая,  гибкая,  красивая,  немолодая.  Ее  низкий,  чуть
хрипловатый  голос  сразу  же  вплелся  в  причудливую  ткань  ме¬
лодии.
 Я  нетерпеливо  сжал  ладонь  Элги,  указал  глазами  на  певицу.
 —  A-а,  эта...  —  Элга  улыбнулась,  покачала  головой.  —  Ван¬
да  моложе...  —  И  продолжала,  полузакрыв  глаза,  танцевать  с
видимым  удовольствием.  Я  посмотрел  на  часы.
 —  Имейте  совесть,  —  засмеялась  Элга.  —  Уходить  во  время
танца  неконспиративно!
 Я  принужденно  улыбнулся  и  стал  рассказывать  Элге  зара¬
нее  приготовленную  забавную  историю  о  том,  как  один  вор  сде¬
лал  подкоп  под  магазин,  влез  туда,  а  узкий  земляной  лаз  вдруг
обвалился  и  он,  испугавшись  до  чертиков,  стал  звать  на  помощь
сторожа:  «Спасите,  засыпался!»  И  думал  все  время  об  этом  Ко¬
сове,  купившем  ворованную  «Волгу»,  и  что-то  у  меня  в  мозгу  не
контачило,  цепь  не  замыкалась,  что-то  не  срабатывало.
 Элга  спросила:
 —  Вы  женаты?
 —  Да,  —  сказал  я  хмуро  и  почему-то  добавил:  —  Но  жена
хочет  меня  бросить.
 —  Шутите,  —  засмеялась  Элга.  —  Вы  очень  забавный  че¬
ловек...
 —  В  том-то  и  дело,  —  покачал  я  головой.  —  Клоун  дома  и
злодей  на  службе.
 —  А  вы  давно  женаты?
 —  Давно.  Восемь  лет.
 —  Ну,  тогда  все  ваши  ссоры  —  пустяки!  —  уверенно  ска¬
зала  Элга.
 —  Разве?  —  удивился  я.
 —  Люди  расходятся  после  первого  года  жизни  и  после  семи
лет.  А  кто  уже  перевалил  —  те  живут.  Это  точно.
 Я  пожал  плечами:
 —  Может  быть,  не  знаю.  А  вы-то  откуда  это  взяли?
 —  Знаю,  и  все.  Так  оно  и  есть...
 Я  посмотрел  на  нее  и  снова  подумал,  что  она  красивая  де¬
вушка.  А  она  вдруг  сказала:
 —  Вы  хорошо  танцуете.
 —  Да?  Это  единственная  штука,  которой  я  прилежно  учился
в  школе  милиции.
 —  А  там  и  этому  учат?
 16f:
 243

—  Да-а...  Там  учат  многому.
 Мы  вышли  на  улицу.  Снег  уже  весь  растаял,  только  грязь
хлюпала  под  ногами  и  моросил  мелкий  дождь.  Сегодня  надо
было  побывать  еще  в  шести  кафе.  Рядом  с  нашей  «Волгой»  на
стоянке  стояла  точно  такого  же  цвета  машина.  Я  еще  присмат¬
ривался  к  номеру,  отыскивая  нашу.  И  тут  в  мозгу  ослепительно,
как  магний,  полыхнуло:  ведь  номер  «Волги»,  украденной  у  Ря-
баева,  —  ГХ  34-52.  А  Косов  купил  машину  ГХ  89-35?..
 ТЕЛЕГРАММА
 Госавтоинспекции  гор.  Тбилиси
 Прошу  проверить  судьбу  автомашины  госзнак  ГХ  89-35  тчк
Результаты  сообщите  рижскую  гормилицию  тчк
 Следователь
 Лист  дела  59
 И  на  следуютций  вечер  мы  ездили  по  всем  кафе  Юрмалы  и
искали  Ванду.  У  меня  был  с  собой  длинный  список  этих  кафе,
составленный  Круминем,  и  я  по  очереди  вычеркивал  из  него  те,
где  мы  побывали.
 Когда  мы  ехали  в  Дзинтари,  Элга  сказала:
 —  А  вы  не  хотите  написать  своей  жене  письмо?  Знаете,  та¬
кое,  чтобы  за  душу  брало...
 Я  усмехнулся  и  покачал  головой:
 —  Я  так  не  умею.  Чтобы  за  душу  брало.  Да  и  вообще  сло¬
вами  ничего  тут  не  скажешь.
 —  А  вы  считаете,  что  она  не  права?
 —  Нет.  Права.
 —  Значит,  вы  сами  виноваты?
 —  Нет.  В  жизни,  Элга,  все  сложнее.
 —  Ненавижу,  когда  говорят  эти  мерзкие  взрослые  слова  «все
сложнее»,  «не  поле  перейти»,  «ты  этого  не  поймешь»...
 Я  засмеялся:
 —  А  что  делать?  Действительно,  все  гораздо  сложнее.  Я  вам
постараюсь  объяснить  это,  хотя  не  уверен,  что  получится.  Моя
жена  —  врач-онколог.  Как-то  я  прочитал  ее  научную  статью  и
нашел  там  такие  фразы:  «выживаемость  облученных  больных»,
«полупериод  жизни  пациентов»  и  всякую  другую  подобную  пет¬
рушку.  Жизнь  и  смерть  в  клинике  —  это  в  первую  очередь  ра¬
бота.  Научный  поиск,  победы,  неудачи,  методики  лечения,  диаг¬
ностика  —  там  все,  чтобы  через  смерть  утвердить  жизнь.  И  при¬
ходят  к  ним  тяжелобольные,  зачастую  обреченные  люди,  кото¬
рые  если  не  в  клинике,  то  у  себя  дома  все  равно  умрут.  Поэтому
там  и  смерть  не  такая  бессмысленно-жестокая,  не  такая  трагич¬
ная  и  нелепая,  как  та  смерть,  с  которой  приходится  встречаться
мне.  Ведь  у  них  и  смерть  когда-нибудь  даст  жизнь  многим.
 244

А  моя  работа  никого  к  жизни  не  вернет.  Я  только  обязан  не  до¬
пустить  новую  смерть.
 Я  замолчал.  Щетки  на  стекле  с  тихим  стуком  разбрасывали
брызги,  лучи  фар  шарили  по  мокрому  черному  шоссе.
 —  Ну?..  —  сказала  Элга.
 —  Баранки  гну!  —  сказал  я.  —  Вот  Наташа  и  не  понимает,
как  из-за  такой  малости  можно  неделями  не  бывать  дома,  при¬
езжать  на  рассвете  и  в  отпуске  бывать  только  порознь...
 —  Но  ведь  это  же  совсем  не  мало  —  сторожить  смерть!  —
тихо  сказала  Элга.
 Я  посмотрел  на  нее  и  подмигнул:
 —  Элга,  веселее!  Своей  выспренностью  я  вверг  вас  в  возвы¬
шенно-трагический  тон.  Я  не  смерть,  я  живых  стерегу  от  смерти.
Вот  какой  я  стерегущий.
 Она  долго  смотрела  в  ночь  перед  собой,  потом  сказала:
 —  Бросьте  фанфаронить!  Вам  сейчас  совсем  не  весело,  и  со¬
всем  вы  не  такой  гусар,  каким  хотите  казаться.  И  вообще  вся
это,  наверное,  очень  трудно...
 Я  промолчал.  Элга  сказала:
 —  А  ведь  когда-то  всех  преступников  ликвидируют  и  вы
останетесь  без  работы.  Что  будете  делать?
 —  Вступлю  в  садовый  кооператив,  выращу  сад  и  буду  про¬
давать  на  рынке  яблоки.
 Элга  засмеялась:
 —  Но  ведь  это,  наверное,  не  скоро  будет.
 —  Почему  же?  Один  друг  сказал  мне  как-то:  «Мир  разумен
и  добр».
 —  Это  не  ваш  друг  придумал,  —  задиристо  возразила  Элга.
 —  Да,  но  он  это  сказал,  когда  мы  шли  брать  вооруженного
бандита.  Я  часто  вспоминаю  его  слова  и  все  больше  убеждаюсь,
что  он  прав,  этот  мой  друг.
 Элга  упрямо  покачала  головой:
 —  Нет,  не  скоро  еще...
 —  Ну,  конечно,  не  завтра  и  не  через  год,  но  ведь  ликвиди¬
руют!  Вот,  обратите  внимание:  сейчас  почти  не  встретишь  рябо¬
го  человека.  А  ведь  еще  недавно  засмеялись  бы,  скажи  кому-ни¬
будь,  что  рябых  не  будет,  А  вот  нет!  Нет  оспы  —  и  нет  рябых.
И  преступников  не  будет...
 Мы  возвращались  в  Ригу  около  двух  часов  ночи.  Не  нашли
мы  Ванду,  и  завтра  надо  будет  искать  вновь.  Элга  уснула.  Она
спала,  прижавшись  ко  мне  и  положив  голову  на  мое  плечо.
На  поворотах  я  крутил  руль  осторожно,  чтобы  не  разбудить  ее.
Лицо  девушки  было  ясно,  улыбчиво.  Около  дома  Элги,  рядом  с
университетом,  я  затормозил,  выключил  мотор  и  долго  сидел  не¬
подвижно,  не  решаясь  ее  будить.  Потом  она  открыла  глаза,
огляделась  и  удивленно  сказала:
 —  А  я  уже  дома!
 Мы  сидели  молча,  лицо  Элги  мягко  высвечивали  крохотные
лампочки  приборного  щитка,  и  я  сказал  вдруг:
 —  Вы  хороший  человек,  Элга...
 245

Она  улыбнулась:
 —  Конечно...
 —  Только  хорошие  люди  во  сне  поют  и  смеются...  —  сказал
я  серьезно.
 —  А  я  не  спала...  —  лукаво  сказала  Элга.'—  Завтра  тоже
поедем?
 —  Обязательно...  —  Я  смотрел  на  прилипший  к  ветровому
стеклу  желтый  осенний  лист.  —  Обязательно...
 —  Вот  и  хорошо,  —  сказала  Элга  радостно.  —  До  завтра...  —
Она  кивнула  мне  и  вышла  из  машины.  Я  завел  мотор  и  ждал,
пока  Элга  дойдет  до  парадного.  Но  на  середине  тротуара  она
остановилась,  повернула  назад  и,  обогнув  капот  автомобиля,
подошла  ко  мне.  Я  опустил  стекло,  подумав,  что  она  забыла
что-то.
 —  Можно  я  вас  поцелую?  —  сказала  Элга.
 Я  растерялся  и  сказал  дурацким  каменным  голосом:
 —  Что?  Ну,  конечно,  если  это  надо...
 Она  тихо  засмеялась:
 —  Конечно,  надо...  —  И  поцеловала  меня  в  лоб,  в  шеки,  а
потом  в  нос.  И  побежала  к  подъезду.
 —  Спокойной  ночи!  —  крикнула  она  уже  у  дверей.
 Опомнившись,  я  закричал:
 —  Элга!
 Девушка  обернулась.
 —  Элга!  —  сказал  я.  —  Элга,  меня  впервые  целует  свиде¬
тельница  по  расследуемому  делу...
 Элга  сердито  посмотрела  на  меня,  круто  повернулась  и  ушла.
Несколько  секунд  я  сидел  неподвижно,  потом  резко  включил
скорость  и  дал  полный  газ.
 В  кабинете  Круминя  было  темно.  Я  включил  свет,  и  дремав¬
ший  на  диване  Круминь  проснулся.
 —  Это  ты  так  со  мной  оперативный  контакт  держишь,
Янис?  —  сварливо  сказал  я.
 —  У  тебя  помада  на  щеке,  —  флегматично  отозвался  Кру¬
минь,  сонно  щурясь.
 —  Ну  и  что?  —  сказал  я  задиристо.  —  Может,  меня  девушки
жалеют...
 —  Открой  шкаф,  там  зеркало.
 Я  открыл  дверцу  шкафа,  достал  носовой  платок  и,  глядя  в
зеркало,  начал  ожесточенно  тереть  щеку.
 —  Сегодняшний  вечер  опять  запишем  в  убытки,  —  сказал
я.  —  И  чтобы  обойти  остальные  кафе,  потребуется  еще  вечеров
пять  минимум.
 Круминь  потер  глаза:
 —  Может  быть,  завтра  в  первом  же  к<тфе  ты  встретишь  эту
Ванду.
 —  Ну  что  ты,  Янис.  За  мной  ведь  очередь  не  занимают.
Я  найду  ее  в  последнем.
 246

—  Ты  тогда  прямо  с  последнего  и  начни,  —  невозмутимо
сказал  Круминь.  —  А  пока  почитай  телеграмму  из  Тбилиси...
 а  Волга»  ГХ  89  35  сообщению  владельца  Пелевина  П.  М.  нахо¬
дится  на  консервации  тчк  При  проверке  обнаружено  хищение
с  машины  номерного  знака  тчк  При  обнаружении  этого  знака
информируйте  нас  тчк
 Лист  дела  60
 Теперь  мне  стало  ясно,  как  убийца  на  «Волге»,  угнанной  из
Тбилиси,  беспрепятственно  проехал  три  тысячи  километров  до
Ленинграда.  Просто  он  на  нее  поставил  номер,  который  украл  с
другой  машины,  стоящей  на  консервации,  о  чем  ее  хозяин  узнал
только  вчера.  И  где-то  успел  перекрасить  низ  «Волги»  в  белый
цвет.  А  пока  он  преспокойно  ехал  в  кофейно-белой  машине  под
номером  ГФ  89-35,  милиция  искала  кофейную  «Волгу»  номер
ГХ  31-52.
 Вот  известные  мне  точки  его  маршрута:  Тбилиси  —  Ленин¬
град  —  Москва  —  Крым.  Потом  в  моих  сведениях  провал,  и
Бандит  появляется  в  Риге.  И  снова  тьма.  Чтобы  ее  рассеять,
нужно  найти  Ванду.  Во  что  бы  то  ни  стало.  Других  выходов  на
него  нет.
 И  мы  снова  поехали  с  Элгой  на  взморье.  Снова  эти  осточер¬
тевшие  мне  прекрасные  уютные  кафе,  каких  ни  в  Москве,  ни  в
Крыму  не  бывает.  Снова  дождь  и  мокрое,  дымящееся  холодныгд
паром  шоссе  —  от  одного  до  следующего  кафе.  Элга  весь  вечер
молчала  и  ’©коло  Кемери,  часов  в  десять,  спросила:
 —  А  вы  любите  свою  жену?
 Я  не  знал,  как  ответить,  потому  что  теперь  не  был  уверен  —
люблю  ли  я  Наташу.  Элга  спросила:
 —  Это  бестактный  вопрос?
 Я  пожал  плечами:
 —  Почему  же?  Люблю...
 Она  помолчала,  потом  твердо,  как  о  чем-то  нами  давно  ого¬
воренном  и  решенном,  сказала:
 —  Давайте  заедем  сейчас  на  почту  и  напишем  ей  письмо.
Вместе.
 —  И  подпишем  вместе?  —  усмехнулся  я.
 —  Нет.  Подпишете  вы  один.  Да  можно  и  вообще  не  подписы¬
вать.  Просто  письмо  надо  написать  так,  как  никто  бы  ей,  кроме
вас,  не  написал.
 —  Так  вы  же  предлагаете  вместе  писать?
 Элга  заметила,  что  я  улыбаюсь,  и  строго  сказала:
 —  Я  буду  караулить  вас.  Чтобы  не  передумали.
 —  Но  я  ведь  так  писать  не  умею.  Я  ведь  больше  по  протоко¬
лам  специалист.
 —  Этого  уметь  нельзя,  —  сказала  Элга  и  сжала  тонкие  ку¬
247

лачки.  —  Это  надо  чувствовать,  тогда  сможете  написать.  Пони¬
маете?  Чувства  иногда  придумывают,  но  они  тогда  чахлые,  не¬
живые.  Понимаете?
 Я  кивнул.
 —  Вы  и  о  любви  ничего  не  пишите.  Не  надо  о  любви  вслух
говорить.  Вы  напишите  о  чем-нибудь  таком,  чтобы  она  сразу
вспомнила  все  самое  светлое.
 Я  вздохнул.
 —  Об  этом  и  говорить-то  трудно,  а  уж  написать!..
 Она  грустно  сказала:
 —  Беда  в  том,  что  мужчины  мало  знают  о  настоящей  неж¬
ности.
 —  Чего-о?
 —  Я  говорю,  что  женщинам  очень  нужна  настоящая  муж¬
ская  нежность.
 Ох,  какой  же  я  кретин!  Вечно  встреваю  в  разговоры,  из
которых  сам  не  знаю  как  выпутаться.  Да  и  толку  от  них  мало,
от  этих  разговоров.  Поэтому  я  уже  приготовился  отпустить  ка¬
кую-нибудь  банальную  шуточку,  чтобы  взорвать  этот  серьезный
разговор  изнутри.  Но  Элга  сказала:
 —  Вы  только  не  думайте,  что  я  за  розовые  слюни.  Или  когда
мужики  каждой  встречной  юбке  —  «сю-сю-сю,  кисонька  и  лапоч¬
ка».  Слышите  —  не  думайте!
 —  Не  буду  думать,  —  сказал  я  серьезно  и  подумал,  что  у
женщин  какое-то  поразительное  чутье:  они  точно  знают,  каким
мужчинам  когда  можно  начинать  приказывать.  Мне  обычно  жен¬
щины  начинают  давать  указания  на  второй  день.
 Элга  вдруг  неожиданно,  легко  и  быстро  провела  ладонью  по
моему  рукаву  и  сказала  тихо:
 —  Никогда  не  думайте  обо  мне  плохо.  У  меня  трудная  ра¬
бота.
 Я  сказал  противным  сытым  голосом:
 —  Еще  бы!  Пелый  день  побегай  с  подносами!
 Она  нервно  дернула  головой:
 —  Да  нет!  Я  не  об  этом!  В  ресторане  ведь  не  только  едят,  но
и  пьют.  А  напившись,  пытаются  вольничать...
 Я  подумал  —  какое  неуклюжее  и  плохое  слово  —  вольни¬
чать.
 —  Мне  кажется,  Элга,  что  с  вами  не  очень-то  много  папозг.о-
ляешь.  Вмиг  получишь  по  лапам.
 Она  сказала  сквозь  зубы:
 —  Случается.  Но  это  противно...
 —  Послушайте,  Элга,  а  почему  вы  не  займетесь  какой-ни¬
будь  другой  работой?
 —  У  меня  мама  и  две  младших  сестрички.  А  я  зарабатываю
почти  сто  пятьдесят  рублей.  Это  же  ведь  немало?
 —  Конечно,  немало,  —  сказал  я  неуверенно.
 Она  снова  долго  молчала,  разглядывая  мелькающие  за  окном
фонари,  потом  сказала,  не  заботясь  о  связи  с  предыдущим:
 —  Поэтому  я  знаю,  какой  должна  быть  настоящая  нежность..,
 248

—  Какой?
 —  Как  первый  лед  на  ручье  —  прозрачной,  хрупкой,  чтобы
никто  не  смел  лапами...
 И  я  сильно  испугался,  что  мог  позволить  себе  тогда  шуточку.
Испугался  так,  будто  уронил  и  поймал  у  самой  земли  любимую
елочную  игрушку.
 Элга  сказала:
 —  Если  любишь  человека,  то  хоть  изредка  испытываешь  к
нему  такое  щемящее  чувство  нежности,  будто  он  маленький  бес¬
помощный  ребенок.  Твой  собственный  ребенок.  И  уже  сильнее
этой  нежности  не  может  быть  ничего  на  свете.
 —  Да,  не  может,  —  сказал  я  и  удивился,  что  мне  это  не  при¬
ходило  в  голову  раньше.
 —  Вот  вспомните  об  этой  минуте  нежности  и  напишите  жене,
и  она  все  поймет  тогда.
 ...О  чем  я  мог  написать  Наташе?  Как  мы  слушали  «Прощаль¬
ную»  симфонию  Гайдна?  Гасли  свечи  на  пюпитрах,  уходили,  за¬
кончив  партию,  музыканты,  и  ласковость  виолончелей  утешала
печаль  скрипок,  и  тогда  был  слышен  шум  близкого  прибоя,  а  я,
закрыв  глаза,  сидел  рядом  с  ней  и  держал  ее  руку  в  своей,  и
мечтал,  чтобы  музыканты  сошли  с  ума,  вернулись  на  сцену,  пе¬
ревернули  ноты  и  снова  играли,  играли  до  полуночи,  до  утра,
чтобы  никогда  это  не  кончилось  и  не  погасла  последняя  свеча...
Или  написать  ей,  как  мы  шли  на  рассвете  по  Сретенке,  и  все
было  серебряно  и  сине,  и  луна,  огромная,  желтая,  как  пшенич¬
ный  каравай,  катилась  к  Самотеке,  и  тишина  звенела  далекими
курантами?  И  я  сказал  осторожно:
 —  Наталья,  а  ты  не  хочешь  выйти  за  меня  замуж?
 А  она  весело  засмеялась:
 —  При  одном  условии:  ты  сделаешь  что-нибудь  такое,  чего
никто  больше  не  сможет.
 Я  растерянно  улыбнулся  и  грустно  сказал:
 —  Я  заурядный  человек.  Но,  знаешь  ли,  в  этом  есть  и  свои
прелести.
 И  тут  меня  осенила  счастливая  идея.  Я  возгласил:
 —  Впрочем,  ради  тебя  я  ненадолго  готов  переквалифици¬
роваться  в  волшебника.  Просто  я  зажгу  воду.
 Наталья  расхохоталась.  Я  подошел  к  большой  луже,  покры¬
той  густым  слоем  тополиного  пуха,  чиркнул  спичкой,  и  весь  этот
белый  летучий  ковер  вспыхнул.  Несколько  секунд  пламя  быстро
и  яростно  лизало  лужу.  Наталья  обняла  меня  и  сказала:
 —  Придется  стать  женой  заурядного  волшебника...
 ...Я  думал  обо  всем  этом,  и  меня  охватило  отчаяние  —  разве
можно  об  этом  написать?  Элга  сказала:
 —  Вот  почта.  Давайте  остановимся.
 Я  дал  прогазовку  и  включил  третью  скорость.  Элга  сказала:
 —  Вы  делаете  ошибку...
 И  я  неожиданно  для  себя  самого  заорал:
 249

—  Да  вам-то  что  за  дело  до  всего  этого?  И  вообще»  мы  сюда
приехали  искать  эту  чертову  девку  Ванду!  Да,  да!
 Элга  помолчала,  потом  сказала  тихо:
 — 	Простите.  Я  очень  хотела...  —  И  замолчала.
 А  через  десять  минут  в  Кемери,  в  кафе  «Селга»  Элга  показа¬
ла  мне  высокую  красивую  блондин;-:?:
 — 	Вот  Ванда...
 ПРОТОКОЛ  допроса
 Ванды  Линаре
 ...Вопрос.  Знакомы  ли  Вы  с  Алексеем  Сабуровым?
 Ответ.  Да.
 Вопрос.  Где  он  сейчас?
 Ответ.  Мне  это  неизвестно.
 Вопрос.  Что  Вы  можете  о  нем  сказать?
 Ответ.  Я  его  довольно  мало  знаю.  Он  инженер,  приехал  в
Ригу  по  делам  из  Тбилиси,  где  живет  постоянно.
 Вопрос.  Как,  когда,  где  Вы  познакомились  с  Сабуровым?
 Ответ.  В  течение  летнего  сезона  я  выступаю  с  эстрадными
песнями  в  кафе  «Селга»,  в  Кемери.  Две  недели  назад  один  из
посетителей  —  это  был  Сабуров  —  поднес  мне  роскошный  букет
цветов,  сказал,  что  очарован  моим  талантом  и  пригласил  по
ужинать  с  ним.  Алексей  мне  понравился,  чувствовалось,  что  это
сильный,  мужественный  и  в  то  же  время  очень  любезный  чело¬
век.  После  моего  выступления  мы  поехали  в  город,  поужинали  в
ресторане,  это  был  отличный  вечер.  Затем  мы  стали  встречаться
каждый  день.  Сабуров  был  предупредителен,  старался  доставить
мне  максимум  удовольствий,  и  я  охотно  проводила  с  ним  время.
 Вопрос.  Видимо,  Сабуров  располагал  деньгами?
 Ответ.  Да,  и  немалыми.  Во  всяком  случае,  он  не  останавли¬
вался  ни  перед  какими  тратами,  вплоть  до  того,  что,  когда  я  вы¬
разила  желание  побывать  в  Таллине.  Алексей  нанял  такси  туда
и  обратно.  Это  стоило  очень  дорого.  Но  Алексей  сказал,  что  он
много  зарабатывает.
 Вопрос.  Где  жил  Сабуров?
 Ответ.  Алексей  сказал,  что  очень  трудно  достать  номер  в
гостинице.  А  у  меня  —  отдельная  квартирка.  Одним  словом,  мне
неудобно  было  гнать  его  на  улицу,  и  он  остался  у  меня...
 Ванда  облокотилась  на  мой  стол.  Крупная  красивая  блондин¬
ка,  она  наверняка  должна  нравиться  многим,  и  видно  было,  что
она  это  сознает.  С  самого  начала  Ванда  дала  мне  понять,  что  ее
раздражает  этот  допрос.
 —  И  какое  же  вы  составили  себе  впечатление  о  нем?  —
спросил  я,  глядя  в  сторону.
 Демонстрируя  сдержанное  достоинство,  Ванда  бросила  не
брежно:
 250

—  Прохвост.  Обыкновенный  командировочный  врун.
 —  Врун?  —  удивился  я.  —  Он  вам  обещал  что-нибудь?
 —  Яхту.  И  все  прочее,  что  обещают  дамам  в  таких  случаях.
Обычные  бредни.  Я  на  них  не  обращала  внимания.  Впрочем...
денег  он  и  в  самом  деле  не  жалел...  говорил,  что  не  привык  себе
отказывать.  Ни  в  чем.  А  потом  он  просто  сбежал...
 Я  насторожился:
 —  Когда  это  произошло?
 —  Погодите,  сейчас  я  припомню...  Я  еще  зарплату  получила
перед  этим...  Ага,  это  было  восемнадцатого  сентября:  я  как  раз
на  репетиции  разучивала  новую  песню.  Он  сказал,  что  у  него
какие-то  дела  в  городе,  и  со  мной  в  кафе  не  поехал.  Я  вернулась
около  полуночи  домой  —  его  еще  не  было.  Ни  утром,  ни  на
следующий  день  Сабуров  не  появился.  Позже  я  заметила,  что  нет
большого  коричневого  портфеля,  в  котором  находились  его  вещи.
В  общем,  я  поняла,  что  он  меня  бросил...  Самая  заурядная  исто¬
рия.  Не  понимаю,  почему  это  вас  так  интересует...
 Вот  как,  оказывается,  это  было.  Интересно,  что  же  он  возил
с  собой...
 Вопрос.  Что  находилось  в  портфеле  Сабурова?
 Ответ.  Пара  белья,  нейлоновая  рубашка,  несколько  пар  носков.
А  в  основном  —  всякие  железки.
 Вопрос.  Какие?  Постарайтесь  поточнее  это  припомнить.
 Ответ.  Была  какая-то  толстая  железная  трубка,  большой  же¬
лезный  брусок,  целая  связка  маленьких  ключей,  баночка  с
краской...  Да,  я.  помню,  еще  удивилась:  в  портфеле  лежал  ав¬
томобильный  номер.
 Вопрос.  Какой?
 Ответ.  Этого  я  не  помню.  Кажется,  там  были  буквы  Г
и  X.
 Вопрос.  Что  еще  было  в  портфеле?
 Ответ.  Еще  был  какой-то  непонятный  прибор,  похожий  на
револьвер,  но  с  большим  набалдашником  наверху.
 Вопрос.  Вы  могли  бы  нарисовать  этот  прибор?
 Ответ.  Я  могу  попробовать.
 Вопрос.  Пожалуйста,  изобразите  его  прямо  в  протоколе.
 Рисунок  прибора,  который  я  видела  в  портфеле  у  Алексея
Сабурова.
 Рисунок  выполнен  мною  собственноручно  (В.  Линаре).
 Вопрос.  В  связи  с  чем  Вы  осматривали  портфель  Сабурова?
 Ответ.  Я  его  не  осматривала.  Но,  поскольку  Алексей  жил  у
меня,  я  решила  его  носильные  вещи  переложить  в  платяной
шкаф.  Вот  тогда  я  и  видела  остальные  предметы.
 Вопрос.  Документы  Сабурова  Вы  видели?
 Ответ.  Я  видела  у  него  паспорт,  но  не  рассматривала  его.
 Вопрос.  Не  заметили  ли  Вы  каких-нибудь  особенностей  в  по¬
ведении  Сабурова,  чего-либо,  показавшегося  Вам  необычным  или
странным?
 Ответ.  Может  быть,  мне  это  стало  казаться  в  связи  с  настоя¬
251

щим  допросом,  но  я  припоминаю,  что  у  Алексея  была  привычка
вдруг  очень  резко,  неожиданно  оглядываться  по  сторонам.  А  ко¬
гда  он  выпивал,  то  часто  говорил  всякие  жаргонные  словечки,
мне  непонятные.  В  остальном  он  был  совершенно  нормальным,
обычным  человеком.
 Вопрос.  Какие  дела  были  у  Сабурова  в  Риге,  с  кем  он  встре¬
чался?
 Ответ.  Делами  его  я  не  интересовалась,  с  кем  он  встречался  —
я  не  знаю.
 Вопрос.  Была  ли  у  Сабурова  какая-либо  переписка?
 Ответ.  Я  не  видела,  чтобы  Алексей  отправлял  кому-либо  или
получал  от  кого-либо  корреспонденцию.
 Вопрос.  Вел  ли  Сабуров  с  кем-нибудь  переговоры  по  телефо¬
ну,  если  да,  то  с  кем  и  какие?
 Ответ.  Нет,  Алексей  ни  с  кем  по  телефону  не  разговаривал  и
вообще  к  аппарату  не  подходил.  Впрочем,  однажды,  незадолго  до
отъезда,  Алексей  говорил  по  междугородному  телефону  с  каким-
то  приятелем.  Я  обратила  внимание  только  на  то,  что  Алексей
просил  у  своего  собеседника  грибов.  Я  вспомнила,  что  засмеялась
тогда  и  переспросила  его  об  этом.  Сабуров  тоже  посмеялся  и
сказал,  что  очень  любит  грибы.  Буквально  на  следующее  утро  я
сбегала  на  рынок  и  накупила  целую  кучу  грибов,  которые
сама  приготовила  и  подала  на  обед.  Алексей  был  очень  доволен...
 Я  спросил  ее  вяло:
 —  О  грибах?..  О  грибах?..  Гм...  О  каких  грибах?
 —  Я  представляла  себе  подобные  допросы  иначе,  —  раздра¬
женно  сказала  Ванда.  —  Не  помню,  о  каких  грибах!  Какое-то
русское  название.  Я-то  купила  белых...
 Я  поднялся,  обошел  стол  и  встал  за  спиной  Ванды:
 —  Я  перечислю  вам  названия  грибов.  А  вы  припомните,  нет
ли  среди  них  тех,  о  которых  говорил  Сабуров.
 Ванда  повернула  ко  мне  лицо.
 —  Подберезовики,  волнушки,  подосиновики,  маслята,  —  на¬
чал  монотонно  я,  —  сыроежки,  волнушки,  лисички...
 —  Маслятки,  —  неожиданно  сказала  Ванда.  —  Я  вспомнила:
маслятки.
 —  Маслята?  —  уточнил  я.
 Ванда  кивнула.
 —  Может  быть,  лисички?  —  «подстраховался»  я.
 —  Да  нет,  маслята,  я  точно  помню,  —  сказала  Ванда  нетер¬
пеливо.  —  Послушайте,  если  у  вас  нет  ко  мне  других  вопросов,
кроме...  подобных...  То  уже  поздно...  и  надо  еще  доехать...
 —  У  меня  есть  и  другие  вопросы...
 Вопрос.  В  какое  время  говорил  Сабуров,  с  каким  городом  и
как  он  называл  собеседника?
 Ответ.  Разговор  состоялся  часов  в  одиннадцать  вечера,  а  с
каким  городом  —  я  не  знаю.  Собеседника  он  называл  Петей.
 Вопрос.  О  чем  был  разговор,  кроме  грибов?
 252

Ответ.  Так,  о  жизни,  о  здоровье,  об  охоте.  Вообще-то  я  не
очень  прислушивалась,  я  в  это  время  делала  прическу.
 Протокол  мною  прочитан,  записано  верно.  В  Линаре
 Допрос  произвел  следователь
 Лист  дела  61
 Я  долго  смотрел  на  Линаре  —  хорошо  ухоженную,  вкусно
кормленную  самку,  и  ненависть  поднималась  во  мне  желтой
булькающей  волной.  За  то,  что,  когда  я  носился,  как  чумной,  из
города  в  город,  Бандит  уютно  устроился  в  ее  квартирке-постели,
за  то,  что  Бандит  был  «внимательный  и  щедрый»  человек  и  ей
нужно  было  именно  это,  и  совсем  не  нужна  настоящая  неж¬
ность  —  прозрачная  и  хрупкая.
 Ванда  сидела  напротив,  положив  ногу  на  ногу  так,  что  мне
были  видны  блестящие  застежки  на  чулках.  Я  молчал,  как  чело¬
век,  вошедший  в  холодную  воду,  и  только  глубоко  вдыхал  воз¬
дух,  чтобы  остановить  барабанный  бой  сердца.  Потом  я  негромко
сказал:
 —  У  меня  вопрос  к  вам.  Сугубо  личный.
 Ванда  посмотрела  на  меня  с  любопытством.
 —  Что  вы  можете  мне  лично,  без  протокола,  рассказать  о
Сабурове  как  о  человеке?  Просто  как  о  человеке?
 Ванда  кокетливо  улыбнулась:
 —  Ну,  я  уже  говорила  —  это  любезный  и  в  то  же  время
мужественный  человек...
 Я  напряженно  смотрел  ей  прямо  в  глаза,  но  голое  ее  стирал¬
ся,  пропадал  куда-то,  его  перебивал  жидкий  тенорок  Халецкого:
«Три  пули  в  затылок!  Прямо  название  для  американского  бое¬
вика...  Неинтеллигибельно!..»
 — 	...Я  уверена,  что  он  пользовался  успехом  у  женщин...  Впро¬
чем,  он  это  и  не  скрывал...  —  вешало  хорошо  поставленное  конт¬
ральто  Ванды,  а  я  слышал  жесткий  скрипучий  голос  капитана
Астафьева:  «...Штурман  Корецкий  о  своих  личных  делах  болтать
не  любит...»
 — 	...Он  знал,  как  угодить  женщине,  и  делал  это  с  большим
вкусом  и  тактом...  —  продолжала  Ванда,  довольная  собой  и
своим  кавалером.  «...Женя  как-то  сказал  мне,  что  мы  проживем
сто  лет  и  умрем  в  один  день...»  —  сквозь  рыдания  прорвался  го¬
лос  Тамары.
 Я  потер  ладонями  виски,  тряхнул  головой  и  неожиданно
спросил:
 —  А  вы  знаете,  почему  ваш  друг  всем  грибам  предпочитает
маслята?
 Сна  кокетливо  стрельнула  глазами:
 —  Ах,  у  мужчин  всегда  такие  неожиданные  странности...
 —  Нет,  у  вашего  друга  это  не  странность.  И  ее  вполне  можно
253

было  ожидать.  «Маслята»  на  блатном  языке  означают  патроны
для  пистолета.
 Ванда  растерянно  сказала:
 —  Так,  понятно.  Но  зачем  они  ему?
 —  Затем,  что  человек,  которому  вы  грели  постель  эти  дни,
ваш  любезный,  мужественный,  галантный  и  щедрый  друг,  скры¬
вался  у  вас  от  закона.
 —  То  есть  как?  —  высокомерно  подняла  брови  Линаре.
 —  А  вот  так!  Он  бандит  и  убийца.
 —  Банди-и-ит?  —  проговорила  Ванда  медленно.  —  ...Он  со¬
всем  не  похож...  Я  думала...  в  командировках  часто  растрачи¬
вают...  ну...  лишние  деньги...  Но  —  бандит?!  —  Голос  ее  вне¬
запно  осекся:  —  Так,  значит,  он  мог  и  меня...
 —  Ну,  вас-то  вряд  ли,  —  сказал  я  с  отвращением.  —  Вы
немало  помогли  ему.
 —  Я?  Я?  —  переспросила  Ванда  и  вдруг,  сжав  кулаки,  злоб¬
но  закричала:  —  Я-то  здесь  при  чем?  Какое  мне-то  дело?!  До
всего  этого?!  Я  —  сама  по  себе.  Плевать  я  на  него  хотела!  Бан-
ди-ит,  подумаешь!!  Я  за  него  не  отвечаю.  Я  же  не  знала...
 Я  перебил  ее:
 —  Если  бы  вы  это  знали,  я  бы  вас  сейчас  же  арестовал.
Идите.  И  впредь  будьте  разборчивее  в  своих  любовных  увлече¬
ниях.  Иначе,  при  повторении  подобного,  мы  усмотрим  в  ваших
действиях  систему...
 Она  закрыла  за  собой  дверь.  Я  походил  по  комнате.  Злость  и
отчаяние  душили  меня.  Бандит  снова  исчез.  Оставалась  только
надежда  на  междугородный  телефонный  разговор.  Мне  хотелось
сесть  за  стол  и  заплакать.  Я  швырнул  в  дверь,  за  которой  ис¬
чезла  Линаре,  стакан,  крикнув:
 —  Сволочь!  Мразь!  Проститутка!..
 В  РИЖСКИЙ  ТЕЛЕФОННЫЙ  УЗЕЛ
 Прошу  срочно  проверить,  установить  и  сообщить  мне,  с  ка¬
ким  населенным  пунктом  и  каким  абонентом  состоялся  между¬
городный  телефонный  разговор  с  индивидуального  телефона
№  3-99-89  (абонент  Линаре  В.)  в  период  с  10—18  сентября,  время
вечернее.
 Основание:  уголовное  дело  №  4212.
 Следователь
 Лист  дела  62
 Я  взял  лист  бумаги  и  стал  вычерчивать  схему.  Бандит  исчез
восемнадцатого  числа.  Есть  альтернатива  —  или  он  почему-то
скрылся  из  Риги,  или  ему  просто  надоела  Ванда,  и  он,  бросив  ее,
по-прежнему  пасется  здесь.  Каждый  из  этих  вариантов  имеет
свои  «за»  и  «против».  Но  мне  думается,  что  он  скрылся  из
 254

Риги  вообще.  Счастливо  выкрутившись  из  скандального  проис¬
шествия  в  ресторане,  он  понял,  что  его  легализация  на  имени
Сабурова  дала  сильную  течь.  В  любой  момент  мог  прийти  ответ
из  Тбилиси,  который  получил  я,  —  Сабуров  никогда  в  Риге  не
был.  Тогда  уже  начали  бы  искать  его  самого,  Бандита.  Нет,  надо
докопаться,  куда  и  кому  он  звонил  по  междугородке.  Это  наибо¬
лее  вероятный  маршрут.
 Теперь  его  портфель.  Судя  по  тому,  как  ограничен  был  его
гардероб,  несомненно,  что  лишних  вещей,  про  запас,  он  в  порт¬
феле  не  возил.  Там  была  какая-то  труба,  пистолет  с  набалдаш¬
ником  и  номер  с  индексами  «ГХ».  Вероятнее  всего,  это  был
номер  машины  Бабаева.  Но  если  он  украл  для  маскировки  номер
с  машины  Пелевина,  то  непонятно,  почему  он  рабаевский  номер
не  уничтожил,  а  возит  с  собой.  Еще  одно  непонятное  обстоятель¬
ство:  «Волга»,  проданная  Бандитом  Косову,  была  комбинирован¬
ной  окраски  —  кофейная  с  белым.  Украл  он  ее  у  Рабаева  22  ав¬
густа,  а  продал  25  августа.  От  Тбилиси  до  Ленинграда  —  три
тысячи  километров.  Даже  для  хорошего  шофера  это  трое  суток
езды.  Поэтому  непонятно,  где  и  когда  он  мог  перекрасить  полови¬
ну  машины.  И,  наконец,  непонятно  —  как  у  него  оказался  тех¬
талон  машины  Рабаева,  заполненный  на  имя  Сабурова?
 Утром  из  Ленинграда  доставили  заключение  криминалистиче¬
ской  экспертизы,  а  немного  позже  приехал  и  Косов.
 ЗАКЛЮЧЕНИЕ
криминалистической  экспертизы
 Я,  эксперт-криминалист  научно-технического  отдела  Управле¬
ния  внутренних  дел  Ленинградского  облисполкома  Гусева  А.  С.,
образование  —  высшее,  стаж  работы  по  специальности  —  семь
лет,  об  уголовной  ответственности  за  дачу  заведомо  ложного  за¬
ключения  предупреждена.
 В  соответствии  с  постановлением  следователя  провела  экспер¬
тизу  технического  талона  автомобиля  за  №  ГХ  765354  на  имя
САБУРОВА  Алексея  Степановича.
 I
 Исследуемый  документ  —  это  типографский  бланк  талона
технического  паспорта,  в  котором  от  руки  заполняется  вид  и
цвет  автотранспорта,  фамилия  и  инициалы  владельца,  номера
кузова,  шасси,  двигателя  и  государственный  номерной  знак.
 В  данном  случае  бланк  заполнен  чернилами  синего  цвета.
 При  воздействии  на  рукописный  текст  азотнокислым  серебром
в  графах  «фамилия,  инициалы»  и  «государственный  номерной
знак»  были  выявлены  ионы  хлора  и  кальция.
 II
 Вывод:  Первоначальный  текст  в  указанных  графах  вытрав¬
лен  при  помощи  хлорной  извести  и  заменен  новым.
 255

Установить  первоначальный  текст  не  представилось  возмож-
н  ым.
 Эксперт-криминалист  Гусева
 Лист  дела  63
 Утро  было  сырое,  и  небо  хмурилось  низкими  клочковатыми
облаками,  словно  готовясь  сбросить  на  город  новый  заряд  снега
с  дождем,  и  старый  монтажник  Косов,  пригнавший  вчера  куплен¬
ную  у  Сабурова  «Волгу»,  был  угрюм  и  растерян.
 Сын  Косова,  худенький  высокий  парень  в  очках,  стоял  рядо?4
и  зачарованно  смотрел  мне  в  рот,  пока  я  объяснял  его  отцу,  что
произошло  с  машиной.
 Нервно  теребя  ворот  темной  заношенной  ковбойки,  Косов
спросил:
 —  А  что  же  теперь  будет  с  машиной?
 Не  решаясь  взглянуть  ему  в  глаза,  я  негромко  сказал:
 —  Машину  я  должен  вернуть  законному  владельцу.  За  вами
сохраняется  право  вчинить  гражданский  иск  преступнику  в  рам¬
ках  уголовного  судопроизводства...
 —  Но  мы  же  заплатили  за  нее  полностью...  —  с  недоумением
пробормотал  сын  Косова;  он  был  не  в  силах  сейчас  осмыслить
юридическую  премудрость  их  положения  и  только  пожал  плеча¬
ми:  —  Мы  же  не  знали...
 —  Машины  продаются  только  через  комиссионный  мага¬
зин,  —  официальным  тоном  сказал  я,  глядя  в  сторону.
 —  Он  показал  отцу  бумажку...  —  сказал  юноша,  а  губы  его
дрожали,  голос  прыгал.  —  Документ,  что  могкет  ее  продавать
прямо  так...  Вы  понимаете?...  Документ...  —  цеплялся  парень  за
«официальное»  слово.
 —  Она  ведь  совсем  старая,  сколько  мы  с  ней  наломались,
пока  в  порядок  привели...  —  сказал  Косов.
 Я  по-прежнему  смотрел  в  сторону,  избегая  умоляющего,  еще
на  что-то  надеющегося  взгляда  старого  рабочего.
 Косов  долго  тоскливо  смотрел  на  машину,  поглаживая  ее  ка¬
пот  громадной  ладонью  с  въевшимся  в  поры  машинным  маслом.
Потом  он  перевел  взгляд  на  меня  и,  видимо,  осознав  наконец
все,  поднял  над  головою  кулаки  и  закричал:
 —  А  где  он?  Где  преступник?!  Я  хочу  вам...  гражданский
иск!..  Верните  мне...  Верните  нам...  —  Голос  Косова  осекся,  он
помолчал  несколько  секунд  и  сказал  почти  шепотом:  —  Разве
вы  не  знаете,  как  трудно  нам  было  заработать  эти  деньги?..
 А  я  стоял  перед  ним,  низко  опустив  голову...
 256

ПРОТОКОЛ  ДОПРОСА
Виктора  Косова
 ...Вопрос.  Расскажите  подробно  о  всех  обстоятельствах  покуп¬
ки  Вами  автомашины.
 Ответ.  Мы  с  сыном  давно  хотели  приобрести  подержанную
автомашину,  и  с  этой  целью  всей  семьей  в  течение  нескольких
лет  копили  деньги.  25  августа  я  приехал  в  Ленинград.  На  авто¬
мобильном  рынке  я  познакомился  с  Сабуровым,  который  объяс¬
нил  мне,  что  имеет  право  на  продажу  машины  помимо  комис¬
сионного  магазина.  Поскольку  он  не  собирался  продавать  машину
в  этот  приезд  в  Ленинград,  то  не  снял  ее  с  учета  в  Тбилисском
ГАИ.  Мы  договорились,  что  Сабуров  передает  мне  машину  и  тех¬
талон  к  ней,  а  я  задержу  выдачу  ему  пятисот  рублей.  Он  приез¬
жает  в  Тбилиси,  снимает  машину  с  учета,  ставит  отметку  об  этом
в  техническом  паспорте  машины  и  высылает  его  мне,  а  я  пере¬
сылаю  ему  оставшиеся  пятьсот  рублей,  которые  являются  залогом
за  техпаспорт.  Мы  обменялись  адресами,  и  Сабуров  обещал  не
позже  пятого  сентября  прислать  мне  техпаспорт.  Однако  он  не
спешил  с  этим,  поэтому  числа  пятнадцатого  я  написал  ему  пись¬
мо  с  просьбой  срочно  выслать  документ,  без  которого  я  не  мог
пользоваться  машиной.  До  вызова  в  милицию  машина  стояла  во
дворе  моего  дома,  я  пока  приводил  ее  в  полный  порядок,  в  част¬
ности  —  устанавливал  новый  дверной  замок,  так  как  старый,  по
словам  Сабурова,  нестандартный  замок,  сломался  и  он  его  вы¬
кинул.
 Вопрос.  Каковы  приметы  Сабурова?
 Ответ.  Врюнет  высокого  роста,  со  светло-голубыми  глазами,
лицо  обыкновенное,  на  правой  руке  нет  двух  пальцев.  При  встре¬
че  я  его,  безусловно,  опознаю.
 Мною  прочитано,  все  записано  правильно.  Косов.
 Допрос  произвел  следователь
 Когда  я  перечитал  протокол  допроса  Косова,  то  невольно  по¬
думал:  вот  еще  одна  жертва  Бандита.
 Косов  вместе  с  Рабаевым,  по  существу,  уже  вышли  из  этой
кровавой  истории.  Но  по  гражданским  законам  краденая  «Вол¬
га»,  за  которую  ничего  не  подозревавший  рабочий-монтажник
Косов  уплатил  столько  трудно  заработанных  денег,  будет  возвра¬
щена  Рабаеву.  За  Косовым  сохраняется  право  вчинить  Бандиту
иск  на  эту  сумму  в  рамках  уголовного  судопроизводства.  И  я
знаю,  что  вчера  еще  незнакомый  мне  Косов  теперь  тоже  будет
требовательно  спрашивать  меня:  «Где  Бандит?  Кто  он?  Как  его
имя?  Я  хочу  вчинить  ему  иск  в  рамках  уголовного  судопроиз¬
водства!  Я  требую,  чтобы  мне  вернули  мой  честный  трудовой
достаток!  Разве  вы  не  знаете,  как  тяжело  мне  было  скопить  эти
деньги!..»
 17  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1 	257

Лист  дела  64
 Позвонила  по  телефону  Элга.  Поговорили  о  том  о  сем.
 —  Вам  эта  Линаре  помогла?  —  спросила  Элга.
 —  Так,  кое  в  чем.  Но  пока  что  никакой  ясности  все  равно
нет.
 Она  помолчала,  и  я  слышал  в  трубке  ее  дыхание.
 —  У  вас  много  дел?
 —  Хватает.  А  что?
 —  Может  быть,  вы  вечером  придете  к  нам  домой?  Мама  на¬
кормит  вас  вкусным  обедом.  Вы  ведь  по-человечески  уже  месяц,
наверное,  не  ели.  —  И  добавила  быстро:  —  А  меня  не  будет,  я
сегодня  вечером  работаю.
 Я  подумал,  потом  не  спеша  сказал:
 —  Элга,  я  сегодня  допоздна  буду  сидеть  у  себя.  Если  хотите,
позЕоните  после  работы,  я  вас  провожу  домой,  поболтаем...
 —  Хорошо.
 Я  положил  на  рычаг  трубку,  достал  из  стола  свою  схему  и
стал  раздумывать.  Мне  все  не  давало  покоя  —  когда  Бандит
успел  перекрасить  машину?  И  почему  в  ней  не  было  замка?  Мо¬
жет  быть,  вскрывая  машину  Бабаева,  Бандит  сломал  замок  и  по¬
этому  выбросил  его  потом?  Может  быть.  Это  все  может  быть.
Но  для  того  чтобы  перекрасить  машину,  нужно  иметь  помеще¬
ние  и  время.  Непонятно.  А  может  быть,  тут  какая-то  ошибка?..
 ТЕЛЕГРАММА
 Госавтоинспекции  гор.  Тбилиси
 Похищенная  Рабаева  «Волга»  техталон  ГХ  765354  обнаружена
с  госномерным  знаком  ГХ  89-35  зпт  похищенным  у  Пелевина
тчк  Сообщите  зпт  перекрашивал  ли  Рабаев  низ  машины  белый
цеет  зпт  вставлял  ли  особой  конструкции  замок  и  как  был  по¬
хищен  его  техталон  тчк
 Следователь
 Лист  дела  65
 Элга  сказала:
 —  Вы  все  усложняете.  Самый  короткий  путь  между  двумя
точками  —  прямая.
 —  Нет.  Я  это  понял,  когда  отправил  сегодня  письмо.  От¬
вета  я  не  получу.  Да  ладно,  не  будем  говорить  об  этом.
 Действительно,  что  тут  еще  говорить?  Я  вспомнил,  как  много-
много  лет  назад  мы  катались  с  Наташей  на  речном  трамвае.  Это
был  последний  рейс  —  от  Парка  культуры  до  Киевского  вокзала.
258

Кроме  нас,  никого  не  было  на  открытой  кормовой  террасе,  слабо
шипела  внизу  у  борта  вода,  монотонно  пыхтел  судовой  дизель,
безмолвно  перемаргивались  на  берегу  огоньки.  Река  дышала  сы¬
рой  свежестью.  Наташа  вздрогнула  от  холода,  я  накинул  ей  на
плечи  свой  пиджак  и  легонько  обнял.  Она  засмеялась:
 —  Мы  с  тобой  сейчас  совсем  как  на  деревенской  гулянке.
 —  Мне  все  равно,  —  сказал  я.  —  Только  бы  тебе  было
тепло.
 Наташа  посмотрела  мне  в  глаза,  ласково  провела  ладонью  по
моим  волосам,  спросила  тихо:
 —  Ты  веришь,  что  двоим  для  счастья  может  хватить  одной
любви?
 Я  оглох  от  ее  слов,  будто  она  своей  легкой  ласковой  рукой  не
погладила  меня,  а  мучительно  больно  ударила.  Я  молчал  не¬
сколько  мгновений,  а  потом  как  можно  бодрее  сказал:
 —  Если  очень  большая  любовь,  то  хватит  на  двоих.  —  И
принужденно  засмеялся:  —  Любовь  —  это  штука  заразитель¬
ная...
 И  совсем  не  хотелось  мне  тогда  смеяться,  а  хотелось  запла¬
кать,  и  я  все  сидел  неподвижно  на  влажной  от  ночной  росы
скамейке  речного  трамвайчика,  дожидаясь,  что  Наташа  скажет
что-нибудь  еще  и  мой  страх  развеется  сам  собой,  потому  что
станет  сразу  ясно,  что  ее  вопрос  к  нам  не  относится.  Но  она
ничего  не  сказала.  Просто  промолчала.  А  я  изо  всех  сил  ста¬
рался  все  эти  годы  забыть  про  тот  вечер,  и  это  мне  почти  уда¬
лось  —  ведь  прошло  немало  лет,  пока  я  сегодня  вспомнил  о
ночной  поездке  на  речном  трамвае.
 Значит,  я  ошибался  тогда,  полагая,  что  одной  любви  может
хватить  для  счастья  двум  непохожим  людям?  Но  ведь  тогда  На¬
таша  скорее  всего  не  поверила  мне?  Или  она  обманула  тогда
себя?  И  никогда  не  обманывать  других  —  плата  за  то,  что  она
много  лет  обманывала  себя?  И  если  я  сам  не  понимал  этого
столько  лет,  то  разве  может  мне  что-нибудь  сказать  и  посовето¬
вать  Элга?..
 Мы  шли  по  пустому  ночному  городу,  ржавый  листопад  шар¬
кал  по  тротуарам,  и  зеленые  огоньки  светофоров  заманивали  на
далекие  перекрестки.
 Мы  долго  молчали,  потом  Элга  вдруг  спросила:
 —  Почему  вы  такой  сегодня?
 —  Какой  —  такой?
 —  Ну,  хмурый  какой-то,  рассеянный.  У  вас  что-то  случилось?
 —  Нового  ничего  не  случилось.  Просто  у  меня  в  жизни  все
как-то  так  выходит,  что...  эх!..  —  Я  удрученно  махнул  рукой.
 —  Вы  сильно  устали,  —  тихо  сказала  Элга.
 —  Нет.  —  Я  помолчал,  подумал,  потом  сказал:  —  Виндика¬
ция.  Есть  такое  слово  —  виндикация.  Это  когда  у  добросо¬
вестного  покупателя  отбирают  краденую  вещь.  По  закону.
 —  И  что?
 17*
 259

—  Сегодня  утром  я  отобрал  у  монтажника  Косова  машину,
которую  Бандит  украл  у  доцента  Рабаева.
 —  Но  ведь  это  по  закону?
 —  Да.  По  закону.  И  это  хорошо.  Но  перед  Косовым  за  Бан¬
дита  отвечаю  я.
 Элга  внимательно  посмотрела  на  меня,  потом  сказала:
 —  Так  Косов,  значит,  еще  одна  жертва  Бандита?
 Я  зло  дернул  плечом:
 —  И  еще  какая!..
 —  Не  понимаю  я  этого.  Ну  зачем,  зачем  ему  столько  денег,
если  они  стоят  крови?
 Я  усмехнулся.
 —  Но  я  действительно  этого  не  могу  понять,  —  горячо
сказала  Элга.  —  Голодный  злой  человек  —  это  как-то  можно
представить.  Но  сытый  злой  человек  приводит  в  отчаяние...  Ведь,
в  конце  концов,  деньги  —  это  только  бумажки!
 —  Эх,  Элга,  милая,  не  упрощайте.  Деньги  —  это  деньги.
И  в  первую  очередь  они  символы  различных  благ,  которые  мож¬
но  получить  за  определенный  труд...
 —  Не  понимаю...  —  удивленно  сказала  Элга.
 Я  рассердился:
 —  Что  же  здесь  непонятного?  Бандит,  возможно,  сам  того  не
сознавая  —  носитель  целой  философии.  Он  совсем  не  хочет  тру¬
диться  и  не  хочет  отказывать  себе  ни  в  каких  благах.  Ни  в  ка¬
ких.  Заурядного  человека  подобное  мировоззрение  делает  мелким
уголовником.  А  когда  между  нежеланием  трудиться  и  потреб¬
ностью  в  любых,  во  всех  благах  становится  личность  сильная,  по-
своему  умная  и  беспощадная,  —  тогда  возникает  Бандит.  И  ради
этих  благ,  которые  он  хочет  взять  даром,  он  не  остановится  ни
перед  чем...
 —  Тогда  его  надо  поймать  любой  ценой!  Он  ведь  уже  давно
волк,  а  не  человек?..
 —  Вот  это  мы  с  вами,  Элга,  и  пытаемся  сделать...
 Капли  дождя  серебрили  черные  волосы  Элги,  текли  по  ее
щекам,  и  иногда  мне  казалось,  что  это  слезы.  Не  знаю  почему,
но  казалось.
 Около  подъезда  она  спросила:
 —  Вы  сейчас  в  гостиницу?
 —  Нет,  мне  надо  зайти  еще  в  горотдел  милиции.  Там  для
меня  должна  быть  телеграмма.
 Элга  пожала  мне  руку,  и  я  ужасно  захотел,  чтобы  она  поце¬
ловала  меня,  как  тогда,  в  первый  раз.  Но  она  сказала  только:
 —  Вы  скоро  уедете.  Напишите  мне  тогда  письмо.  Хоть  не¬
сколько  слов.
 —  Обязательно.
 —  Прощайте,  —  сказала  она.  —  Желаю  вам  счастья...
 Я  уже  прошел  несколько  шагов,  оглянулся  и  увидел,  что  она
стоит  в  дверях.  И  тогда  я  крикнул:
 —  Элга,  математики  доказали  —  никаких  прямых  вообще
нет!
 260

Она  засмеялась:
 —  А  как  же  без  прямых?
 —  Это  просто  совокупности  незримых  кривых...
 ТЕЛЕГРАММА
 Рига  гормилиция  ваш  №  153с
 Из  Тбилисского  ГАИ
 Благодарим  помощь  розыске  машины  тчк  Бабаев  «Волгу>
не  перекрашивал  и  замок  не  менял  тчк  Техталон  лежал  перча¬
точном  ящике  зпт  был  похищен  вместе  машиной  тчк
 Лист  дела  66
 Я  проснулся  поздно,  но  не  было  бодрости,  легкости,  желания
работать.  Очень  хотелось  повернуться  на  другой  бок,  накрыться
повыше  одеялом  и  спать,  спать  до  вечера.  А  потом  сесть  в  поезд,
устроиться  поудобнее  на  верхней  полке  и  проспать  до  самого
дома.  И  там,  проснувшись,  понять,  что  все  эти  дни  были  просто
сном.  И  ничего,  ничего  не  было.  Что  можно  встать,  пойти  на
службу,  оформить  отпуск  и  ехать  на  море,  лежать  на  песке  и
слушать,  как  скрипят  старые  скалы  и  густо  поют  сосны,  а  вече¬
ром  ходить  на  набережную  пить  молодое  кислое  вино  из  пивных
кружек,  которые  почему-то  называются  в  Коктебеле  «бокалами».
А  транзисторы  накаляются  от  бешеных  ритмов  шейков  и  твистов,
и  острые  девичьи  колени  светятся  из-под  мини-юбок,  и  вся  жизнь
прекрасна  и  легка.
 Я  вспомнил  вечер,  когда  сидел  в  тусклом  кабинетике  солнеч¬
ногайской  милиции,  а  за  окном  парень  пел  под  гитару:
 Кто  направо  пойдет  —  ничего  не  найдет,
Кто  налево  пойдет  —  никуда  не  придет,
А  кто  прямо  пойдет  —  ни  за  грош  пропадет...
 Показалось  мне  это  бесконечно  далеким,  будто  все  происходи¬
ло  не  три  недели  назад,  а  в  какой-то  другой  моей  жизни.  И  вот
сейчас  я  стою  «без  коня  и  без  меча»  и  решаю  —  идти  или
не  надо...
 Враки  это.  И  нечего  мне  решать  —  и  идти  мне  пока  просто
некуда.  Все  равно  надо  ждать  ответа  междугородной.  Я  повер¬
нулся  на  другой  бок  и  решил  спать  дальше.
 Я  уже  почти  заснул,  но  какая-то  бодрствующая  мыслишка
все  барабанила  в  висок,  как  назойливый  госгь.  Я  сел  на  кровати,
поджал  под  себя  ноги  и  стал  думать  о  том,  что  мне  мешает
спать.  Решение  проблемы  было  где-то  рядом,  оно  кружилось  в
261

мозгу  подобно  случайно  забытому  слову.  Я  представил  себе,  что
формирование  идей  в  мозгу  похоже  на  движение  электронов  в
атоме  вещества.  Если  электрон  перескакивает  на  новую  орбиту  —
появляется  вещество  с  новыми  свойствами.  Но  для  этого  необ¬
ходим  импульс  энергии,  иначе  электрон  не  перескочит,  и  ничего
нового  не  будет,  не  преобразуется  идея.  А  пока  все  идеи  обра¬
щаются  по  старым  орбитам.  Их  держит  невидимая  плотная  пре¬
града.  Нет  импульса...
 Так  я  и  сидел  на  кровати.  Долго  сидел.  Как  йог,  накрыв¬
шись  одеялом,  поджав  под  себя  ноги,  зажав  лицо  руками  и  мед¬
ленно  раскачиваясь  —  вперед-назад,  вперед-назад.  Пока  не
уснул.
 И  когда  я  проснулся,  то  понял,  что  есть  еще  одна  дорога.
Должна  быть!  Обязательно  должна  быть!  И  если  она  есть,  то  это
не  просто  дорога,  а  целая  автомагистраль.
 Я  судорожно  одевался,  не  попадая  ногами  в  брюки.  Выскочил
из  гостиницы  и  через  десять  минут  был  в  горотдсле  милиции.
 —  Да,  альтернатива  у  нас  жесткая,  —  недовольно  сказал
Круминь.  —  Или  Бандит  восемнадцатого  числа  сбежал  из  Риги...
 —  Или?..
 —  Или  ему  просто  надоела  Ванда  и  он  по-прежнему  рыщет
здесь.
 Я  покосился  на  Круминя:
 —  А  если  он  Ванду  и  не  думал  бросать?
 —  Спокойно,  —  ухмыльнулся  Круминь.  —  Я  позаботился:
она  не  останется  без  присмотра...
 Я  покачал  головой:
 —  Нет,  Янис.  Все-таки  я  думаю,  что  его  здесь  нет.  Посуди
сам  —  хоть  он  и  выкрутился  из  милиции  после  скандала,  оста¬
ваться  в  городе  под  именем  Сабурова  стало  опасно.
 —  Это  верно,  —  согласился  Круминь.  —  В  любой  момент  из
Тбилиси  могли  сообщить,  что  он  самозванец.
 —  В  том-то  и  дело:  милиция  начала  бы  искать  его  самого.
 —  Может  быть,  именно  поэтому  он  и  сбежал  тайком  от
Ванды?  —  наморщил  лоб  Круминь.
 Я  помолчал,  потом  медленно,  прощупывая  опорные  точки
своей  мысли,  стал  рассуждать:
 —  Нет,  Янис,  нет,  дорогой  мой...  Тут  что-то  не  то...  Пони¬
маешь,  Янис,  я  ведь  не  первый  день  иду  за  ним...  И  мне  кажет¬
ся,  что  я  его  уже  неплохо  знаю.  Это  не  просто  оголтелый  убийца.
Он  страшен  тем,  что  продумывает  каждый  свой  шаг.  И  намного
вперед.  Поэтому  до  сих  пор  у  него  все  так  точно  получается...
Понимаешь,  он  по-своему  талантлив...  И  его  роман  с  Вандой  —
вовсе  не  командировочные  радости...
 Круминь  перебил  меня:
 —  Постой.  Ты  говоришь,  что  после  скандала  в  ресторане  он
испугался...  Однако  он  спокойно  жил  у  Ванды  еще  несколько
дней.  Это  раз.  А  во-вторых,  если  он  такой  умник,  как  ты  пола¬
262

гаешь,  то  зачем  ему  надо  было  уезжать  от  Ванды  тайно:  ведь  он
же  командировочный,  сказал,  что  дела  закончились,  и  —  с  при¬
ветом,  пишите  письма!
 —  Тайно...  —  повторил  я.  —  Тайно...  А  почему  тайно?  Это
Ванда  считает,  что  тайно.  Янис,  мы  послушно  тащимся  за  ее
дурацкой  бабьей  версией.  Тайно  —  потому  что  не  распрощался  с
поцелуями!  А  может,  поцелуев  не  было  потому,  что  он  очень
спешил?  А?  Почему  же  он  заспешил?  Почему  восемнадцатого,  а
не  тринадцатого,  скажем?!
 Я  повернулся  к  дежурному  горотдела:
 —  Включите  нам  сводку  за  восемнадцатое...
 Дежурный  нажал  кнопку  на  оперативном  пульте,  в  который
был  вмонтирован  магнитофон,  и  из  динамика  послышалось:
 ОПЕРАТИВНАЯ  СВОДКА  О  ПРОИСШЕСТВИЯХ
ПО  ГОРОДУ  ЗА  18  СЕНТЯБРЯ...
 Первое.  Пропажа  ребенка...
 —  Дальше!  —  сказал  нетерпеливо  Круминь.
 Дежурный  нажал  клавишу,  прокручивая  ленту  магнитофона.
...Мошенник  под  видом  золотых  колец  продал...
 —  Дальше!
 ...Из  ларька  похищено  семь  бутылок  портвейна  «Алабашлы*...
 —  Дальше!
 ...Преступник  дважды  выстрелил...
 —  Стоп!  —  закричали  мы  с  Круминем  в  один  голос.  —
Обратно!
 Дежурный  отмотал  ленту  магнитофона:
 ...И  двадцать  пачек  папирос  «Беломорканал».  Розыск  ведет
десятое  отделение  милиции.  —  Четвертое:  Разбойное  нападение.
В  19  часов  50  минут  при  инкассации  продовольственного  магази¬
на  №  17  Рижского  горпищеторга  (улица  Суворова,  дом  32)  со¬
вершено  вооруженное  нападение  на  инкассатора  с  денежной  сум¬
кой.  При  выходе  охранника  и  инкассатора  из  магазина  преступ¬
ник  дважды  выстрелил  в  них  из  пистолета,  тяжело  ранив  обоих.
После  этого  стал  вырывать  денежную  сумку  из  рук  инкассатора.
В  этот  момент  охраннику  удалось  достать  оружие  и  открыть
огонь  по  нападающему.
 Преступник  перебежал  через  улицу  и  скрылся  в  расположен¬
ном  против  магазина  проходном  дворе  дома  №  29.  Данных  о  ра¬
нении  преступника  нет.
 С  места  происшествия  изъяты  две  стреляные  гильзы  пистоле¬
та  ТТ.  Приметы  нападавшего  устанавливаются.
 Поиск  преступника  ведет  уголовный  розыск  горотдела  ми¬
лиции...
 Пятое:  кража  голубей...
 —  Вот  почему  он  заспешил,  —  сказал  Круминь  и  выключил
магнитофон.

Лист  дела  67
 Инкассатор  Валдис  Балодис  —  маленький,  желтый,  с  остро
торчащим  вверх  носом  —  был  укрыт  простыней  до  подбородка.
На  голове  накручен  огромный  марлевый  тюрбан,  будто  он  соби¬
рался  на  маскарад  и  попал  вдруг  случайно  в  больницу.  Он  не
мог  повернуть  голову  в  мою  сторону  и  поэтому  все  время  скаши¬
вал  на  меня  огромный  фиолетовый,  затекший  сгустком  крови
глаз.  И  от  этого  мне  становилось  жутко,  потому  что  я  все  время
боялся,  что  он  сейчас  умрет.  Лопнувшие  от  жара,  запекшиеся
губы  еле  шевелились,  и,  чтобы  расслышать  его  шепот,  я  все
время  наклонялся  к  нему,  и  передо  мной  страшно  мерцал  фиоле¬
товый  глаз.
 —  Ритуся  только  первый  год  в  институт  пошла,  а  Янис  —  в
школе,  в  восьмом  классе.  Я  ведь  так  мечтал  их  в  люди  вывести.
 Потом  он  что-то  шептал  по-латышски.  Я  погладил  простыню
там,  где  была  очерчена  его  рука,  и  сказал:
 —  Не  волнуйтесь.  Все  страшное  уже  позади,  вы  скоро  выздо¬
ровеете,  и  все  будет  по-прежнему.
 Он  прикрыл  веки  и  чуть  слышно  прошептал:
 —  Нет,  не  будет.  Я  и  так  был  больной,  с  фронта  два  тяжелых
ранения  привез.  А  этот  фашист  проклятый...
 Балодис  долго  молчал,  потом  зашептал,  но  так,  будто  сове¬
товался  сам  с  собой:
 —  Я  же  ведь  не  мог  отдать  эти  деньги,  они  чужие.  Там  много
денег,  я  бы  за  всю  жизнь  их  не  выплатил.
 Он  скосил  на  меня  налитый  кровью  глаз:
 —  Я  не  знаю,  как  удержал  сумку.  Я  ведь  совсем  слабый,  и
он  уже  выстрелил  в  меня.  Этот  бандит  был  такой  сильный,  и
все  дергал  и  дергал  из-под  меня  сумку,  когда  я  упал.  А  я  дер¬
жал  ее,  и  он  бил  меня  по  голове,  пока  я  не  потерял  сознаня?.
Он  был  ужасно  сильный...
 Большие  мутные  слезы  текли  у  него  по  щекам.  И  я  вдруг
почувствовал,  что  если  бы  встретил  сейчас  Бандита,  то  просто
застрелил  бы  его.  Пускай  меня  потом  судят.  Балодис  сказал  —
фашист.  Хуже  фашиста,  потому  что  эта  гадина  жрала  все  время
наш  хлеб!..
 Я  приехал  в  милицию  и  спросил,  не  пытались  ли  найти  отпе¬
чатки  пальцев  ка  инкассаторской  сумке.  Пытались,  но  пригодных
к  идентификации  не  нашли.
 Я  смотрел  на  порванную,  лопнувшую  по  швам  брезентовую
сумку,  всю  в  черных  пятнах  засохшей  крови,  и  думал  о  том,  ка¬
кая  неожиданная  сила  отчаяния  и  долга  вдруг  пробудилась  в
маленьком  тщедушном  Балодисе,  если  Бандит  не  смог  ее  вы¬
рвать.  К  делу  была  приложена  фотография  изъятых  из  разорван¬
ной  сумки  и  заактированных  денег.
 Я  смотрел  на  эти  мятые  пачки  разноцветных  бумажек  и  не
мог  понять,  как  можно  за  них  убить  человека.  На  них  можно
купить  автомобиль,  за  них  будет  ласкать  Линаре,  за  них  можно
264

не  ходить  на  работу,  за  них  можно  целый  год  жрать  одну  чер¬
ную  икру.  Что  еще?  Пожалуй,  все.  Больше  ничего  не  приду¬
маешь.  За  них  убили  молодого  веселого  парня  Женю  Корецкого,
за  них  лежит  под  простыней,  похожей  на  саван,  усохший,  кро¬
шечный  Валдис  Балодис  и  шепчет:  «Когда  я  упал,  он  все  бил
меня  по  голове...  Он  был  ужасно  сильный...»  А  в  соседней  палате
стоит  пустая  койка,  на  которой  лежал  умерший  позавчера  охран¬
ник  Миронов.
 И  все  из-за  листочков  плотной  разноцветной  бумаги,  которые
могут  дать  так  немного.  Ведь  деньги  сами  по  себе  становятся  си¬
лой  лишь  тогда,  когда  люди  уславливаются,  что  именно  вот  эти
конкретные  бумажки  имеют  силу.  Я  вспомнил,  как  пару  лет
назад  известный  в  Москве  валютчик  Коротов  за  минуту  до  обы¬
ска  —  когда  уже  позвонили  в  дверь  —  выбросил  в  мусоропровод
большой  сверток  с  долларами  и  фунтами.  Мы  сбились  с  ног,  ра¬
зыскивая  этот  сверток,  потому  что,  по  нашим  расчетам,  валюта  у
него  должна  была  быть  дома.  А  тем  временем  семилетний  сын
дворничихи  добыл  из  мусорного  бака  этот  сверток,  раздал  прия¬
телям  ассигнации,  и  они  устроились  играть  на  них  в  «пьяницу»
и  «акулину».
 —  А  мы  думали,  что  это  древние  деньги,  —  объяснили  потом
пацаны.
 То,  что  для  нас  старое,  для  них  уже  древнее...
 Я  приобщил  к  делу  вещественные  доказательства  —  инкасса¬
торскую  сумку  и  фотоснимок  находившихся  в  ней  денег.
 Лист  дела  68
 Патроны  от  пистолета  ТТ.  Они  все  время  удерживали  мое
внимание.  И  о  них  я  думал,  слушая  протокол  допроса  охранника
Миронова.  Я  опоздал  на  два  дня.  Если  бы  я  успел  с  ним  погово¬
рить,  он  наверняка  рассказал  бы  мне  много,  много  важного.  Но
он  позавчера  умер.  Осталась  только  магнитофонная  запись  его
допроса.
 ПРОТОКОЛ  ДОПРОСА
охранника  Миронова
 (магнитофонная  запись  в  присутствии  работников
2  й  городской  больницы  гор.  Риги  3,  Силиня  и
М.  Перконса).
 ...Я,  охранник  инкассаторской  машины  Николай  Миронов,
смеете  с  инкассатором  Валдисом  Балодисом  приехал  в  магазин
номер  семнадцать  перед  самым  закрытием...
 ...Медленно  крутились  кассеты  магнитофона,  еле  доносился  до
меня  тихий  прерывистый  голос.  Я  напряженно  вглядывался  в
265

прозрачные  диски,  как  будто  сквозь  голос  умершего  человека  хо¬
тел  прорваться  в  реальные  события,  уже  ушедшие  в  прошлое.
 А  диски  крутились,  крутились,  сливаясь  в  косой  осенний
дождь,  вечерний  сумрак  на  малолюдной  улице,  в  освещенный
вход  магазина,  из  которого  появились  Балдис  и  Миронов...
 ...Прохожих  было  мало,  слева  от  нас  шла  по  тротуару  какая-
то  женщина,  а  справа  —  молодой  высокий  мужчина...  когда  он
поравнялся  с  нами,  то  неожиданно  поднял  руку,  и  я  услыхал
два  выстрела...  Валдис  сразу  же  упал  лицом  вниз  и  подмял  под
себя  сумку...  меня  очень  сильно  ударило  в  живот...  я  упал...  по¬
том  что  было  —  помню  плохо...  Я  только  видел,  что  он  бросился
к  Балодису  и  стал  тащить  из-под  него  сумку...  а  Валдис  ее  не
отпускал...  он  бил  его  пистолетом  по  голове...  Я  уже  был  почти
без  памяти,  но  все-таки  вытащил  свой  пистолет  из  кобуры...  стал
стрелять  в  него  с  левой  руки...  правая  отнялась  совсем...  Граби¬
тель  повернулся  ко  мне  и  навел  пистолет...  Я  подумал:  вот  моя
смерть  пришла...  но  его  пистолет  только  щелкнул,  а  выстрела  не
было...  я  еще  раз  в  него  выстрелил...  он  повернулся  и  побежал
через  улицу...
 Голос  Миронова  затих  совсем,  потом  в  шипящую  тишину
пленки  ворвались  крики:  «...Кислород?  Дайте  кислород!..»
 Я  тряхнул  головой.  Кассеты  магнитофона  крутились  с  тихим
шипением,  я  задумчиво  смотрел  на  них.
 —  Это  все.  Больше  он  в  сознание  не  приходил,  —  сказал
Круминь.
 Лист  дела  69
 У  Бандита,  видимо,  кончались  деньги.  Сознавая  безнадеж¬
ность  этого  занятия,  я  все  время  пытался  прикинуть,  сколько  у
него  денег  было  и  сколько  он  потратил.  Как  только  деньги  кон¬
чатся,  он  кого-нибудь  убьет.  Теперь  дорога  каждая  минута.  Каж¬
дая  минута  может  стать  непоправимой.  Среди  людей  бродит  бе¬
шеный  волк.  Загнать  его  в  капкан  мне  пока  не  удается.
 Я  вспомнил,  как  старый  следователь  Вадим  Иванович  Маш¬
кин  однажды  сильно  удивил  меня.  Он  протянул  зажженную
спичку  Панову  и  Синицину,  те  прикурили,  и  Машкин  задул
огонь.  Потом  зажег  новую  спичку  и  прикурил  сам.  Я  рассмеялся.
Машкин  покосился  на  меня  и  сказал:
 —  Мог  бы  и  не  ржать.  От  одной  спички  третьему  прикури¬
вать  не  дают.
 —  Это  почему  же?  Спички  дешевые?
 —  Дуралей.  С  фронта  обычай.  Пока  двое  прикуривают,  можно
успеть  прицелиться.  Вот  третьего-то  и  убивают...
 266

...На  инкассаторов,  конечно,  напал  Бандит.  «Почерк»  его.
Способ  нападения,  приметы,  вид  оружия  —  пистолет  ТТ,  исклю¬
чительная  дерзость  —  все  говорит  за  то,  что  здесь  побывал  Бан¬
дит.
 Ну  а  вдруг  я  ошибаюсь?  Вдруг  я  помчусь  по  следу  другого
преступника,  руководствуясь  старыми  представлениями  о  «своем»
Бандите?  Тогда  я  неизбежно  окажусь  в  тупике.  И  нового  не  пой¬
маю  и  старого  упущу.
 Нет.  Мне  нужны  непреложные  доказательства  того,  что  я  не
попал  на  чужой  след.  Надо  сравнить  патроны,  найденные  в
Крыму  и  в  Риге.
 Надо  спешить.  Бандит  прикурил  уже  дважды.  Я  обязан  успеть
прицелиться  первым...
 ПОСТАНОВЛЕНИЕ
о  назначении  баллистической  экспертизы
гор.  Рига
 Я,  следователь,  рассмотрев  материалы  уголовного  дела
№  4212  по  факту  убийства  Е.  К.  Корецкого  и  уголовного  дела
№  781  о  разбойном  нападении  на  инкассатора,
 установил:
 В  обоих  случаях  преступник  применил,  судя  по  стреляный
гильзам,  обнаруженным  на  местах  преступлений,  огнестрельное
оружие  типа  пистолета  ТТ.
 В  связи  с  этим  необходимо  проверить,  не  совершены  ли  оба
преступления  при  помощи  одного  и  того  же  оружия.
 Принимая  во  внимание,  что  по  делу  необходимо  получить  за¬
ключение  специалистов,
 постановил:
 Назначить  по  настоящему  делу  баллистическую  экспертизу,
на  разрешение  которой  поставить  вопрос:  «Из  одного  и  того  же
либо  разного  оружия  стреляны  пули  и  гильзы,  изъятые  с  мест
преступлений  в  Крыму  и  в  Риге?»
 Следователь
 Лист  дела  70
 Янис  Круминь  сказал:
 —  Не  знаю,  утверждать  не  могу,  но,  судя  по  тому,  как  ловко
он  воспользовался  проходным  двором,  похоже,  что  работал  ме¬
стный...
 Я  почти  не  слушал  его,  стоя  у  окна,  иссеченного  дождевыми
каплями,  и  все  время  раздумывая  об  убийце.  Я  вспоминал  рас¬
простертое  на  траве  тело  Жени  Корецкого,  красные  глаза  капита¬
на  Астафьева,  окаменевшую  Тамару  Ратанову,  маленького  Бало-
267

диса  с  залитым  кровью  лицом  и  судорожно  зажатой  в  руках
инкассаторской  сумкой.  Я  пытался  представить  себе  ползущего
по  грязному  тротуару  Миронова,  с  пистолетом,  пляшущим  в  левой
руке,  с  отнявшимися  уже  ногами.  И  никак  не  мог  увидеть  его
лица,  и  от  этого  не  мог  больше  ни  о  чем  думать.  4  лицо  Миро¬
нова  все  никак  не  появлялось,  расплывалось,  крошилось,  будто  я
лепил  его  из  застывающего  гипса.  От  этого  было  так  тяжело,
что  я  негромко  застонал.
 —  Что  с  тобой?  —  спросил  Круминь.
 —  Ничего.  Сердце  немного  колет.
 —  Возьми  таблетку  валидола,  помогает.
 —  Спасибо,  не  надо.  Уже  прошло.  У  тебя  фотография  Ми¬
ронова  есть?
 —  Есть.  А  зачем  тебе?
 —  Дай-ка  посмотреть...
 Он  протянул  мне  фотоснимок  —  курносое  лопоухое  лицо  на
потрескавшейся  тусклой  бумаге.  Таких  на  каждой  улице  —  тыся¬
ча.  А  теперь  будет  999.  Убили  человека.
 Круминь  сказал:
 —  Ты  допрос  дворника  лучше  прочитай...
 ПРОТОКОЛ  ДОПРОСА
 Густава  Крастыньша
(Копая  из  уголовного  дела  №  781)
 ...Дом  №  29  по  улице  Суворова,  который  я  обслуживаю  и  в
котором  живу  со  своей  семьей,  имеет  проходной  двор,  выходя¬
щий  на  улицу  Раценис.  Восемнадцатого  сентября,  примерно  в
половине  восьмого  вечера,  после  ужина,  я  вышел  на  улицу  Суво¬
рова,  прогулялся  до  угла  и  вернулся  к  своему  дому  уже  по  ули¬
це  Раценис.  У  ворот  я  встретил  знакомого  —  Черницкого  Сигиз¬
мунда,  который  шел  из  бани.  Мы  остановились  и  несколько  ми¬
нут  разговаривали.  Я  заметил,  что  около  тротуара  рядом  с  на¬
шим  домом,  стояла  светлого  цвета  «Волга».  В  ней  никого  не  бы¬
ло,  но  мотор  работал.  Я  еще  подумал,  что,  наверное,  шофер  ото¬
шел  к  киоску  за  сигаретами.  Мы  с  Черницким  поговорили  и
разошлись.
 Я  вошел  во  двор  и  почти  сразу  же  услышал  два  выстрела,  а
следом  за  ними  —  еще  три  или  четыре.  Они  доносились  с  улицы
Суворова.  В  ту  же  секунду  во  двор  с  улицы
Суворова  вбежал  мужчина  высокого  роста  в  сером  костюме.  В  ру¬
ках  у  него  был  пистолет.  Он  пересек  двор  и,  не  обратив  на  меня
внимания,  выбежал  на  улицу  Раценис.  Через  несколько  секунд  я
услышал  шум  отъезжающей  машины.
 Я  побежал  за  ним  на  улицу  и,  выглянув  из  ворот,  увидел  уда¬
ляющуюся  «Волгу».  Ту  самую,  что  стояла  около  нашего  дома.
Машина  скрылась  в  направлении  вокзала.  Я  вернулся  во  двор,
268

куда  уже  подоспели  работники  милиции.  От  них  я  узнал,  что
бандит  напал  на  инкассаторов.  Я  рассказал  им  все,  что  видел.
 Номер  той  машины  я  не  запомнил.  Цвет  ее  был  светлый,  а
точнее  сказать  не  могу,  не  приглядывался.
 Записано  с  моих  слов  правильно.  Крастыныи
 Допрос  произвел  следователь  Перконс
 Лист  дела  71
 Бандит  просил  по  телефону  «маслят».  Значит,  патроны  у  него
на  исходе.  Неизвестно  только,  что  ответил  ему  иногородний  або¬
нент.  Но  самое  непонятное  —  откуда  взялась  «Волга»?  Сначала
я  подумал  о  машине  Корецкого,  но  потом  отбросил  эту  мысль.
Линаре  категорически  утверждала,  что  никакой  машины  у  ее
замечательного  кавалера  не  было.  Нет,  машина  Жени  осталась
где-то  между  Крымом  и  Ригой.
 И  вдруг  я  вспомнил  про  автомобильный  номер,  который  Бан¬
дит  возил  с  собой  в  портфеле.  Я  набрал  телефон  уголовного  ро¬
зыска:
 —  Пришлите  мне  текст  сводки  о  происшествиях  по  городу
за  17  и  18  сентября...
 ОТДЕЛ  МИЛИЦИИ  РИЖСКОГО  ГОРИСПОЛКОМА
СВОДКА
 О  происшествиях  по  городу  за  18  сентября...
 п.  6.  Угон  автомашины
 Между  14  и  18  часами  от  дома  №  7  по  Первомайской  улице
с  места  постоянной  стоянки  неизвестным  лицом  угнана  автомаши¬
на  «Волга»,  государственный  номерной  знак  №  ЛА  96-75,  светло¬
серого  цвета,  принадлежащая  гражданину  Дулицкому  Н.  В.,
проживающему  в  квартире  21  по  указанному  адресу.
 Розыск  ведет  городской  отдел  милиции...
 Лист  дела  72
 Я  чувствовал,  как  меня  душит  время.  Его  почти  совсем  не
осталось.  Надо  было  успеть,  надо  опередить  Бандита.
 Позвонил  начальнику  телефонной  станции  и  устроил  ему
жуткий  скандал.  В  научно-техническом  отделе  обещали  до  вечера
закончить  экспертизу  патронов.  Успеть,  успеть!  Как  писал  Лист
на  партитуре:  «Играть  быстро.  Еще  быстрее.  Как  только  можно
быстро!  И  еще  быстрее...»
 269

ЗАКЛЮЧЕНИЕ  ЭКСПЕРТИЗЫ
 ...В  результате  исследования  экспертиза  установила:
 1. 	Три  стреляные  гильзы  из  коробки  с  надписью  «Солнечный
Гай»  и  две  стреляные  гильзы  из  коробки  с  надписью  «Рига»  —
однотипны  и  представляют  собой  гильзы  от  пистолетных  патронов
типа  'ТТ.
 Сказанное  в  равной  мере  относится  и  к  пулям.
 2. 	Совокупность  особенностей  следов,  обнаруженных  на  тех  и
других  боеприпасах  и  совпадающих  между  собой,  дает  основания
для  категорического  вывода  о  том,  что  боеприпасы,  изъятые  с
места  происшествия  в  Солнечном  Гае  и  в  Ригс,  стреляны  из
одного  и  7озо  же  оружия,  а  именно  —  пистолета  ТТ...
 Лист  дела  73
 Все  совпадало.  Больше  сомнений  нет  —  это  дела  Бандита.
Но  я  очень  удивился,  когда  узнал,  что  «Волгу»,  угнанную  им
перед  нападением  на  инкассатора,  нашли  на  следующий  день.
Бандит  почему-то  бросил  ее  в  Олайне  —  в  двадцати  пяти  кило¬
метрах  от  Риги.
 Я  позвонил  хозяину  «Волги»  Дулицкому,  попросил  срочно
приехать  ко  мне.
 Он  оказался  чопорным  сухопарым  человеком  в  больших  ро¬
говых  очках.  Прямо  с  порога  Дулицкий  напористо  сказал:
 —  В  чем  дело?  Ведь  моя  машина  уже  найдена?
 —  Здравствуйте,  Николай  Васильевич,  —  сказал  я  вежли¬
во.  —  У  меня  есть  к  вам  важный  вопрос...
 —  Да-да,  —  небрежно  ответил  Дулицкий,  и  я  заметил  удив¬
ление  и  неудовольствие  в  спокойных  глазах  Круминя.
 Дулицкий  сказал:
 —  Я  ведь  обычно  держу  мою  машину  в  моем  гараже...  —
И  стал  многословно,  с  большим  достоинством  объяснять  мне,  кто
он  такой  и  как  возмутительно  было  со  стороны  «этих  мошенни¬
ков»  угонять  именно  его,  Дулицкого,  личную  автомашину.  Он
все  время  говорил  «в  гараже»,  «из  гаража»,  «около  гаража»,  и
меня  это  почему-то  злило,  может  быть,  еще  и  оттого,  что  он  не¬
прерывно  употреблял  слово  «мое»  в  сочетании  с  разными  суще¬
ствительными.  Дулицкий  умудрился  вмонтировать  это  слово  даже
в  шутку:  «Я,  видите  ли,  возражаю,  когда  в  моей  машине  ездят
без  меня».  Не  знаю  почему,  но  он  произвел  на  меня  впечатление
человека,  который  носит  в  кармане  две  пачки  сигарет  —  хорошие
для  себя,  а  плохие  —  для  «стрелков».  Может  быть,  поэтому  я
сказал  неприязненно:
 —  Шутка  неплоха,  но  если  бы  вы,  Николай  Васильевич,  луч¬
ше  позаботились  о  замке  на  руле...
 Дулицкий  сразу  перебил  меня:
 —  О  замке  должен  заботиться  автозавод.  А  ваша  забэга  —
270

простите  меня,  конечно,  —  чтобы  мошенники  оставили  этот  за¬
мок  в  покое.
 Неудовольствие,  накопившееся  в  Крумине  за  время  разгово¬
ра,  вылилось,  как  это  обычно  и  случается,  не  в  самую  лучшую
форму.
 —  Ку,  знаете,  —  сказал  он  возмущенно.  —  При  таком  отно¬
шении...  мы  вашу  машину  в  следующий  раз  искать  не  станем!
 Дулицкий  окинул  его  презрительным  взглядом  и  с  уверен¬
ностью,  с  сознанием  своего  «полного  права»  сказал:
 —  Что  значит  «не  станете»?!  Вы  за  это  зарплату  получаете!
Как  это  «не  станете»?  —  И,  угрожающе  подняв  палец,  отчека¬
нил:  —  Станете?..
 Отвернувшись  в  сторону,  я  пробормотал  себе  под  нос:
 —  Станем,  станем...
 ПРОТОКОЛ  ДОПРОСА
 Н.  В.  Дулицкого
 ...Восемнадцатого  сентября  я,  как  всегда,  был  на  работе,  где
пользуюсь  служебной  автомашиной.  Моя  «Волга»  в  связи  с  ре¬
монтом  гаража  стояла  на  улице  рядом  с  моим  домом.
 Мой  рабочий  день  заканчивается  в  семнадцать  тридцать,  и  в
восемнадцать  часов  я  уже  был  возле  своего  дома.  Здесь  я  сразу
обнаружил  отсутствие  моей  машины.  Последний  раз  я  ее  видел  в
четырнадцать  часов,  когда  уезжал  из  дома  после  обеда.  Значит,
ее  угнали  между  четырнадцатью  и  восемнадцатью  часами,  о  чем
я  и  заявил  в  милицию.
 Утром  девятнадцатого  сентября  в  Олайне.  недалеко  от  желез¬
нодорожной  станции,  нашли  «Волгу».  Меня  сразу  же  вызвали
туда,  и  я  увидел  свою  машину.  Однако  номер  с  нее  был  украден,
а  сама  она,  к  моему  удивлению,  была  сверху  —  всяе  крыша  и
боковые  обводы  —  перекрашена  в  белый  цвет.  Причем  сделано
это  было  явно  на  скорую  руку,  небрежно  и  в  один  слой.  Это  все
для  меня  совершенно  непостижимо  —  зачем  надо  было  перекра¬
шивать  мою  машину  и  похищать  с  нее  номер.
 Подозрений  против  кого-либо  я  не  имею.  Я  вообще  не  мог
предположить,  что  кто-нибудь  сможет  угнать  мой  автомобиль:
помимо  электрической  «секретки»,  она  была  снабжена  великолеп¬
ным  нестандартным  замком.  Однако  вор  непонятным  мне  спо¬
собом  вырубил  замок,  а  секрет  в  электрической  схеме  каким  то
образом  обошел.
 Вопрос.  Не  обратили  ли  Вы  внимания  на  спидометр?  След¬
ствию  важно  знать,  сколько  наездил  угонщик.
 Ответ.  Да,  естественно,  сразу  же.  Угонщик  проехал  всего
около  ста  километров.
 Проюкол  мною  прочитан,  дополнений  и  замечаний  не  имею,
Дулицкий.
 Допрос  произвел  следователь
 271

Лист  дела  74
 Я  вышел  с  Дулицкпм  на  улицу  и  внимательно  осмотрел  его
машину.  Белая  краска  была  грубо  нанесена  на  верхнюю  часть
кузова,  кое-где  она  уже  лупилась,  в  отдельных  местах  смазалась
или  засохла  потеками.  Личинка  замка  была  вырублена  аккурат¬
но,  и  размер  отверстия  в  двери  был  больше  ее  диаметра  всего  на
миллиметр.
 —  У  вас  ничего  не  пропало  из  машины?
 —  Вроде  бы  ничего.  Ах,  да!  Исчезла  из  багажника  моя  новая
камера,  которую  я  купил  для  запасного  колеса.
 По  лицу  Дулицкого  было  видно,  что  он  хочет  вернуться  со
мной  в  кабинет,  чтобы  я  внес  в  протокол  его  заявление  о  пропа
же  камеры.  А  я  долго  ходил  вокруг  машины,  пытаясь  сообра
зить,  где  Бандит  успел,  пускай  плохо,  но  все-таки  покрасить
машину.
 —  Бы  говорите,  что  пропала  камера?
 —  Да.  Бесследно  пропала  моя  новая  камера.
 Вот  тут-то  я  наконец  понял.  Пропавшая  камера,  пистолет  с
набалдашником  и  баночка  с  краской  в  портфеле  Бандита,  пере¬
крашенная  машина  —  как  бетонные  шпалы  легли  под  рельсы
моей  догадки.  Пистолет  был,  видимо,  кустарно  изготовленным,
но  очень  эффективным  пульверизатором.  Шлангом  с  двумя  шту¬
церами  он  соединял  его  с  вентилем  туго  накачанной  камеры,
заливал  краску  в  «набалдашник»  —  и  краскопульт  готов.  По¬
жалуйте  бриться!  Жидко  разводя  краску  и  покрывая  ею  автомо¬
биль  в  один  слой,  Бандит  за  час-полтора  перекрашивал  машину.
 Теперь  все  ясно.  Он  загонял  краденый  автомобиль  в  ближай¬
ший  лес,  ставил  краденый  номер,  быстро  красил  низ  или  верх
машины,  че?л  разительно  менял  ее  внешний  вид.  А  дальше  ехал
уже  совершенно  спокойно.  Точно  так  же  он  поступил  с  машиной
Дулицкого.  Он,  наверное,  давно  высмотрел,  когда  приезжают  в
магазин  за  выручкой,  и  поэтому  сразу  после  обеда  угнал  «Вол¬
гу».  До  Олайне  двадцать  пять  километров,  а  он  наездил  около
ста.  Значит,  угнав  машину,  он  выехал  за  город,  перекрасил  ее  и
вернулся  к  вечеру  в  Ригу.  Краска,  судя  по  прилипшим  песчин¬
кам  и  пыли,  даже  не  успела  высохнуть.  Но  ему  было  наплевать:
на  этой  машине  Бандиту  нужно  было  проехать  всего  один  раз.
 Проходной  двор  он  тоже  присмотрел  заранее.  Очень  возмож¬
но,  что  его  выбор  поэтому  и  пал  на  магазин  номер  семнадцать.
Он  оставил  машину  на  улице  Раценис  с  работающим  мотором  и,
когда  вырвать  сумку  не  удалось,  пробежал  через  двор,  сел  в  нее
и  удрал  в  Олайне.  Но  если  он  просто  хотел  скрыться,  то  ведь
ехать  в  Олайне  глупо!  Проще  было  бросить  машину  где-нибудь
на  соседней  улице  или  в  любом  переулке.  Ведь  просто  глупо  же
было  мчаться  в  Олайне!
 —  Не  понял?  —  строго  спросил  Дулицкий.
 Я  не  заметил,  как  последние  слова  произнес  вслух.
 —  Это  я  не  вам,  —  попрощался  с  Дулицким  и  дошел  к  себе.
 272

—  Может  быть,  усилим  оперативный  поиск  в  районе  Олай-
не?  —  предложил  Круминь.  —  Может,  он  там  где-то  окопался?
 —  Не-ет...  —  покачал  я  головой.  —  Оставлять  нам  такие
маршрутные  стрелы  —  это  не  в  его  стиле...  Кстати,  мы  получим
когда-нибудь  ответ  с  телефонной  станции?  Надо  же  узнать  нако¬
нец,  куда  он  звонил!
 Круминь  снял  трубку,  набрал  номер  и  с  невозмутимым  лицом
сказал  что-то  по-латышски.  В  жесткой  отчетливости  его  фраз  я
почувствовал  недвусмысленную  угрозу.  Положил  трубку.
 —  Сейчас  нам  позвонит  сам  начальник,  —  сказал  он  спо¬
койно.
 —  Не  пройдет  и  трех  суток?  —  съехидничал  я.
 —  Я  думаю,  не  пройдет  и  пяти  минут,  —  ласково  заверил
Круминь.
 Я  достал  из  чемоданчика  уголовное  дело,  раскрыл  его  на
заключении  баллистической  экспертизы,  снова  прочитал:  «...бое¬
припасы  из  Крыма  и  из  Риги  идентичны».  Сказал  Круминю:
 —  Это  не  осечка.  У  него  кончились  патроны,  Янис...  Только
поэтому  он  не  застрелил  на  месте  Миронова.  И  по  телефону  он
просил  «маслят»...
 —  И  ты  думаешь...
 —  Я  думаю,  что  у  нас  совсем  мало  времени,  Янис.  Как
только  он  достанет  патроны,  он  снова  кого-нибудь  убьет...
 Зазвонил  телефон.  Круминь  снял  трубку,  ответил  что-то  по-
латышски,  показал  мне  глазами  на  селектор  и  включил  его.
В  динамике  раздался  громкий  голос:  «...разговор  по  талону  е
абонентом  в  городе  Львове...»
 В  ГОРОТДЕЛ  МИЛИЦИИ,  СЛЕДОВАТЕЛЮ
На  Ваш  запрос  №  147с
 Рижская  между  городная  телефонная  станция  сообщает,  что
17  сентября  в  22  час.  30  мин.  с  индивидуального  телефона  номер
3-99-89  состоялся  междугородный  разговор  в  кредит  по  льгот¬
ному  тарифу  с  абонентом  в  городе  Львове  гр.  Верезко  (индиви¬
дуальный  номер  5-37-54).
 Зам.  начальника  Рижского  телефонного  узла
 Верниекс
 Лист  дела  75
 Я  сразу  же  позвонил  в  центральную  билетную  кассу:
 —  Скажите,  на  железнодорожной  станции  Олайне  останавли¬
ваются  поезда  дальнего  следования  на  Львов?
 В  трубке  на  мгновение  раздался  шорох  и  сухое  потрескивание,
затем  девушка  там,  далеко,  на  другом  конце  провода,  почему-то
вздохнув,  сказала:
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 273

—  Да.  По  вторникам,  четвергам  и  субботам  в  21.15  останав¬
ливается  поезд  №  12  Ленинград  —  Рига  —  Львов.
 Я  посмотрел  календарь:  18  сентября  был  четверг.  Вот  так!
 Оказывается,  был  смысл  мчаться  в  Олайне!..  Сегодня  —  суб¬
бота.  Надо  ехать  в  Олайне,  а  оттуда,  по-видимому,  во  Львов.
В  Риге  мне  больше  делать  нечего.  Здесь  я  опоздал.  Надо  успеть
хотя  бы  во  Львов.
 Я  отправил  телеграмму  начальству,  чтобы  высылали  деньги  во
Львов,  у  меня  уже  почти  ничего  не  осталось.  Круминя  я  по¬
просил  пересылать  мою  почту  в  львовскую  милицию:
 —  Может  быть,  придет  письмо  из  Гагры.  Не  потеряй,  пожа¬
луйста,  —  сказал  я  ему.
 —  Как  можно!  Если  будет,  сразу  отправлю  авиапочтой...
 Я  заехал  в  гостиницу,  заплатил  по  счету,  поднялся  в  номер,
собрал  вещи  и  присел  на  свой  маленький  чемоданчик  —  перед
дорогой.  Мне  нужна  была  удача.
 Вроде  бы  все.
 Встал,  подошел  к  двери,  но  все-таки  вернулся  и  быстро  на¬
брал  нс-мер.
 —  Элга?  Здравствуйте,  это  я.  Да-да.  И  до  свидания.  Я  уезжаю
во  Львов.  Пока  ничего.  Ну  ладно.  Спасибо  вам  за  все.  Я  буду  вас
очень  долго  помнить.  —  И,  не  дожидаясь  ответа,  аккуратно  по¬
ложил  трубку  на  рычаг.
 Вышел  из  комнаты,  бегом  спустился  по  лестнице  и  сказал
себе:  «Это  тоже  этап  жизни.  И  он  пройден  навсегда».
 У  подъезда  гостиницы  разбитная  старушонка,  лихо  крутанув
вертушку  с  лотерейными  билетами,  предложила:
 —  Купите  билетик.  Поставите  тридцать  копеек,  а  выиграть
можете  «Волгу»  за  шесть  тысяч...
 —  Я  в  азартные  игры  не  играю,  —  сел  в  машину  и  помчался
в  Олайне...
 ПРОТОКОЛ  ДОПРОСА
Ядвиги  Стасюнене
 ...По  существу  заданных  мне  вопросов  могу  показать  сле¬
дующее:
 Я  работаю  старшим  билетным  кассиром  станции  Олайне  по
12  часов  в  смену  через  день.  В  частности,  я  работала  с  20  ча¬
сов  18  сентября  сего  года  до  8  часов  утра  19  сентября.  В  21  час
15  мин.  по  четным  дням  на  нашей  станции  останавливается  ча
две  минуты  пассажирский  поезд  №  12  Ленинград  —  Рига  —
Львов.
 Осмотрев  кассовую  ведомость  по  продаже  билетов  на  поезда
дальнего  следования,  могу  заявить,  что  18  сентября  на  поезд
Л?  12  были  проданы  5  билетов  до  Львова:  один  —  в  мягкий  ва¬
гон,  один  —  в  плацкартный  и  к  нему  три  детских.
 Теперь  я  вспомнила  обстоятельства  продажи  этих  билетов.
Станция  у  нас  маленькая,  пассажиров  дальнего  следования  бы¬
274

вает  немного.  Незадолго  до  прихода  поезда  к  кассе  подошел
мужчина  и  спросил  билет  до  Львова.  Я  уже  взяла  билетную
книжку,  но  в  этот  момент  к  окошку  кассы  приблизилась  женщи¬
на  с  тремя  детьми  и  стала  просить  мужчину  пропустить  ее  без
очереди,  так  как  сна  боится  опоздать  с  детьми  на  поезд.  Муж¬
чина  сердито  сказал,  что  до  прихода  поезда  еще  15  минут,  она,
мол,  вполне  успеет,  а  он  и  сам  торопится.  Мне  пришлось  офор¬
мить  билет  ему,  а  уж  потом  женщине  с  детьми.  Вот  он-то  и  взял
билет  в  мягкий  вагон,  а  женщина  —  в  плацкартный.
 Вопрос.  Не  помните  ли  Вы,  как  выглядел  этот  мужчина,  ка¬
кие  у  него  были  вещи?
 Ответ.  Я  запомнила,  что  он  взял  билет  одной  рукой,  а  когда
протянул  в  окошечко  другую  руку  за  сдачей,  то  я  заметила:  у
него  нет  двух  пальцев.  Каких-либо  вещей  у  него  я  не  видела...
 ЛЬВОВ
 Лист  дела  76
 В  эти  последние  дни  во  мне  будто  что-то  умерло.  Я  носился  по
городу,  разговаривал  с  разными  людьми,  распоряжался,  получал
от  начальства  указания,  исполнял  их,  иногда  нарушал,  что-то
организовывал,  но  все  это  происходило  будто  с  кем-то  другим,  а  я
просто  сопровождал  этого  другого  человека.  Я  устал.  Устал  даже
ненавидеть  Бандита,  и  он  существовал  для  меня  как  изначальная
данность  —  его  надо  взять,  и  точка.
 Биология  точно  выяснила  размеры  допустимых  для  человека
физических  перегрузок.  Обычный  человек  спокойно  выдерживает
до  4  q.  Сверхзвуковые  пилоты  могут  вынести  до  12  q.  А  кто
посчитал  допустимые  для  человека  моральные  перегрузки?  И  во¬
обще,  сколько  может  выдержать  следователь?..
 Я  утратил  даже  свое  шестое  чувство  —  чувство  правды,  и
когда  разговаривал  с  людьми,  то,  смотря  им  в  глаза,  меланхо¬
лично  раздумывал:  врет  или  нет?  А  чувство  правды  молчало.
И  еще  —  яс  удивлением  заметил,  что  меня  не  радует,  если
человек  явно  говорил  правду.  Может  быть,  потому,  что  за  по¬
следние  дни  я  видел  слишком  много  хитростей  и  горя,  правда  ка¬
залась  мне  слишком  примитивно  придуманной  легендой.  И  от
этого  я  был  противен  самому  себе  и,  закрыв  глаза,  долго  бормо¬
тал:  «Это  пройдет,  обязательно  пройдет.  Ведь  и  водолазов  подни¬
мают  со  дна  не  враз».
 И,  может  быть,  именно  поэтому,  не  желая  доверять  своему  по¬
шатнувшемуся  чувству  правды,  я  решил  встретить  львовского
абонента  Бандита  —  Петра  Березко  —  особенно  подготовлен¬
ным.  Слишком  ответственный  разговор  нам  предстоял.  Мне  надо
было  хорошо  познакомиться  с  ним  —  пока  заочно.  Во  время  до¬
проса  знакомиться  с  ним  будет  поздно...
 13*
 275

РАПОРТ
 Докладываю,  что  по  сообщению  Львовского  телефонного  узла
абонентом  №  5-37-54  является  гр-н  БЕРЕЗКО  Петр  Моисеевич,
проживающий  по  улице  Костюшко,  дом  №  26,  квартира  5.
 В  результате  тщательной  проверки  личности  Березко  уста¬
новлено:
 Березко  П.  М.,  1929  г.  р.,  уроженец  гор.  Рахова,  живет  во
Львове  с  194S  года,  женат,  имеет  двоих  малолетних  детей,  рабо¬
тает  начальником  караула  отдела  военизированной  охраны  Львов¬
ского  железнодорожного  узла.
 По  службе  характеризуется  очень  хорошо.  Имеет  ряд  наград
за  высокие  показатели  в  работе  и  за  смелые,  инициативные  дей¬
ствия  при  охране  государственного  имущества.
 По  месту  жительства  пользуется  авторитетом  как  человек
серьезный,  положительный.  Общителен,  дружелюбен,  живет  от¬
крыто,  скромно,  в  пределах  средств  получаемой  зарплаты.  В  свя¬
зях  с  подозрительными  лицами  не  замечен.  Каких-либо  компро¬
метирующих  данных  о  нем  не  имеется.
 По  роду  службы  имеет  свободный  доступ  к  огнестрельному
оружию  и  боеприпасам.  В  частности,  в  распоряжении  Березко  на¬
ходятся  патроны  к  револьверу  «наган»,  пистолету  ТТ,  трехлиней¬
ной  винтовке,  малокалиберные  патроны.  Согласно  учетным  дан¬
ным  ни  излишков,  ни  недостач  патронов,  вверенных  Березко,  при
ревизиях  не  обнаруживалось.
 Лейтенант  милиции  Кандауров
 Лист  дела  Л
 —  Он  весь  на  виду,  Березко  этот,  —  сказал  инспектор  Львов¬
ского  уголовного  розыска  Кандауров,  ладный  сухощавый  парень
с  острым  подвижным  лицом.  —  Всю  жизнь  здесь  прожил.  Серьез¬
ный  человек,  положительный...  Начальником  караула  военизиро¬
ванной  охраны  кого  попало  не  назначат,  —  убежденно  заве¬
рил  он.
 Я  улыбнулся:
 —  То-то  у  него  Бандит  «маслят»  просил...
 —  Да  нет,  серьезно,  —  горячо  сказал  Кандауров.  —  Порядоч¬
ный,  заслуженный  человек  в  полном  смысле  этого  слова...  Ума  не
приложу,  что  у  него  общего  с  вашим  Бандитом?!
 —  Это  я  сейчас  у  него  самого  узнаю.
 Я  сидел  в  маленькой  комнате  Березко  за  столом,  накрытым
вышитым  рушником,  и  дожидался  хозяина.  Складывал  домиком
рассыпанные  спички,  но  пальцы  дрожали,  и  домик  каждый  раз
разваливался,  и  я  с  тупым  упорством  начинал  складывать  его
вновь.  Потом  подумал:  «Если  успею  сложить,  то  поймаю.
А  если...»
 276

За  тонкой  дощатой  стеной,  у  соседей,  кто-то  лениво  переру¬
гивался.  Мужской  жирный  голос  вползал  в  щели,  как  замазка:
 —  Ляля,  ты  не  стоишь  тех  денег,  которые  ты  мне  стоишь...
 Ляля  бранчливо  отвечала:
 —  Помолчал  бы!  Сам  хорош  больно!  Хоть  бы  букет  цветов
принес!  Семьянин  называется!  От  тебя,  кроме  едкого  лука,  ни¬
чего  не  дождешься...
 Мужчина  удивился:
 —  А  что?  Зеленый  лук  —  это,  может  быть,  мои  самые  лю¬
бимые  цветы.  Чем  я  буду  закусывать  —  тюльпанами?..
 Жена  Березко  сказала  за  спиной:
 —  А  вон  Петро  по  грязюке  чапает.
 Я  посмотрел  в  окно.  Коренастый  невысокий  мужчина  в  вох-
ровской  форме  шел  через  дорогу  к  дому...
 Я  аккуратно  взял  две  последние  спички,  положил  на  домик
одну,  потом  стал  укладывать  другую.  Хлопнула  дверь,  и  пальцы
в  последний  момент  дрогнули.  Домик  снова  развалился...
 ПРОТОКОЛ  ДОПРОСА
 Петра  Верезко
 ...Вопрос.  Вечером  семнадцатого  Вы  говорили  по  телефону  с
Ригой.  Расскажите  об  этом  максимально  подробно.
 Ответ.  Недели  две  назад,  возможно,  что  это  было  семнадцато¬
го  сентября,  мне  позвонил  из  Риги  знакомый  —  Прохоров  Ва¬
силий.  Мы  с  ним  давно  не  виделись,  и  он  сказал,  что  собирается
побывать  во  Львове,  поохотиться.  Разговор,  в  общем,  был  недол¬
гий.  А  четыре  дня  назад  он  приехал  ко  мне,  как  и  собирался.
Мы  с  ним  посидели,  поговорили,  жена  собрала  нам  ужин.  Часов
в  двенадцать  Прохоров  ушел,  договорились,  что  мы  с  ним  созво¬
нимся.
 Вопрос.  Полное  имя  Прохорова,  отчество,  год  и  место  рожде¬
ния,  нынешнее  место  жительства  и  работы?
 Ответ.  Василий  Иванович.  Год  рождения  —  1934-й.  Родился  он
и  живет  в  Киеве,  там  же  он  и  работает  —  разъездным  механи¬
ком  Киевской  дальнорейсовой  автобазы.  Все  это  мне  известно  с
его  слов.  А  точного  адреса  я  не  знаю,  мы  не  переписывались,  и  в
Киев  я  не  собирался.
 Вопрос.  Расскажите  о  вашем  знакомстве  с  Прохоровым...
 ...Березко  задумался.  Он  не  выглядел  ни  испуганным,  ни
встревоженным,  а  только  очень  удивленным.  И  вообще  он  вы¬
глядел  очень  простым,  очень  честным  человеком.  Васильковой
синевы  глаза  на  красном  обветренном  лице  смотрели  на  меня
доверчиво-недоуменно  —  «чего  это  о  глупостях  каких-то  расспра¬
шивают?».  Но  ведь  именно  ему  звонил  Бандит,  именно  у  него
просил  «маслят»!  Что  их  в  принципе-то  может  связывать,  таких
разных,  совсем  непохожих?
 277

Березко  кашлянул.
 —  Так  вот.  Было  это  года  четыре  назад,  в  осень.  Жинка  моя
была  тяжелая  тогда  и  жила  у  матери  в  деревне  Голованевке,
километрах  в  сорока  от  Львова.  Ну,  зная,  что  у  нее  скоро  роды
будут,  я  взял  отпуск  на  три  дня  и  приехал  в  Голованевку  за  нею.
Только  приехал  —  часу  не  прошло  —  начались  у  нее  прежде¬
временные  схватки.  А  в  это  время  голованевский  зоотехник,
«Москвич»  у  него  собственный,  собирается  в  город.  Вот  мы  и  по¬
ехали  с  ним.  До  Львова  уже  оставалось  километров  двадцать  —
мотор  у  машины  испортился.  Вот  и  сели  мы  куковать  —  на  шос¬
се  живой  души  не  видно.  Водитель  наш,  видать,  только  по  коро¬
вам  техник  —  никак  таратайку  свою  починить  не  может.  А  жене
уж  совсем  некуда  стало.  Тут-то,  на  наше  счастье,  и  является
Прохоров  —  на  мотоцикле  чешет.  Ну,  естественное  дело,  голосую
я  ему,  остановился.  Упрашиваю  его  посмотреть  машину.  Нет,  го¬
ворит,  спешу  я,  давай,  говорит,  из  ближнего  села  позвоню  тебе
на  работу,  чтобы  машину  прислали.  Я  ему  объясняю,  что  рабо¬
таю,  мол,  в  охране,  и  сроду  у  нас  машин  никогда  не  было.  Черт
с  тобой,  говорит  Прохоров,  посмотрю.  Посмотрел.  Лопнула,  гово¬
рит,  пружина  молоточка.  Потом  задумался  ненадолго,  но  глубоко
так  задумался,  бормотнул,  что  долг,  мол,  платежом  красен,  а
потом  снял  со  своей  мотоциклетки  какую-то  штуку,  достал  ин¬
струменты  и  за  несколько  минут  починил  колымагу.  А  жена
уже  в  крик  заходится.  Я  ему  пятерку  протягиваю,  а  он  стлеет-
ся  —  не  надо,  мол,  дружбой  сочтемся,  в  гости  к  крестнику  приду.
Так  вот  и  познакомились.
 Лист  дела  78
 В  кабинетике  Кандаурова  было  сумрачно,  прохладно,  тихо.
Я  достал  из  сейфа  небольшую  картонную  коробку,  опрокинул  ее
над  столом.  С  медным  звоном  посыпались  зло-тупорылые,  жирно
поблескивающие  патроны.
 —  Эти?  —  спросил  я.
 Березко  молчал.
 —  Ну,  Березко?!  —  каким-то  свистящим  шепотом  повто¬
рил  я.
 —  Эти,  —  сдавленно  сказал  Березко.
 —  Сколько?
 —  Я  дал  ему  штук  шесть...  —  тихо  ответил  Березко.
 ПРОДОЛЖЕНИЕ  ПРОТОКОЛА  ДОПРОСА
Березко  П.  М.
 ...Вопрос.  Просил  ли  он  у  Вас  что-нибудь  во  время  разговора
по  телефону  из  Риги,  а  затем  когда  приехал  во  Львов?
 Ответ.  Единственное,  что  Прохоров  у  меня  спросил,  это  не
могу  ли  я  дать  ему  «маслят»,  так  он  называет  патроны.  Они  ему
278

были  нужны  для  охоты,  у  него  есть  нарезное  ружье.  Я  сказал,
что  подумаю.  Когда  Василий  приехал  ко  мне,  он  вернулся  к
этому  разговору.  Правда,  у  меня  дома  было  только  шесть  или
семь  патронов,  я  ему  их  и  отдал.
 Вопрос.  Каких  патронов?
 Ответ.  Автоматных.
 Вопрос.  Где  остановился  Прохоров  во  Львове?
 Ответ.  К  себе  я  его  пригласить  не  мог,  так  как  у  нас  одна
комната,  но  Василий  сказал,  что  для  него  это  не  проблема,  ему
есть  где  устроиться.  А  я,  честно  говоря,  впоследствии  даже  забыл
его  спросить  об  этом...
 —  Ваш  приятель,  так  называемый  Василий  Иванович  Про¬
хоров,  —  бандит  и  убийца!  —  сдерживая  ярость,  сказал  я
съежившемуся,  помертвевшему  от  ужаса  Березко.  —  В  Риге  он
последними  патронами  убил  человека.  А  вы,  Березко,  вооружили
его  снова!
 Вдавившись  в  кресло  около  моего  стола,  Березко  загипнотизи-
рованно  смотрел  на  меня  своими  васильково-синими  глазами,  он
разводил  руками,  судорожно  и  безмолвно  открывал  рот,  будто
хотел  сказать:  «Не  может  этого  быть!»  Но  так  ничего  и  не
сказал.
 —  За  безответственное  отношение  к  боеприпасам  я  должен
буду  отдать  вас  под  суд.  Ваши  автоматные  патроны  подходят  для
его  пистолета.  Все,  —  сказал  я  хмуро.  —  А  теперь  посидите  в
коридоре,  постарайтесь  припомнить  все  —  слышите,  все!  —  что
говорил  вам  Прохоров...  Понимаете?  С  первого  до  последнего
словечка  все  его  разговоры...
 Березко  поднялся,  согнувшись,  шаркая  ногами,  пошел  к  две¬
ри.  Уже  открыв  ее,  он  вдруг  повернулся  ко  мне,  рванул  рукой
форменную  тужурку  у  ворота,  отчаянно,  с  горестным  недоуме¬
нием  сказал:
 —  Он  же  был  добрый...  Жену  спас...  Как  отказать-то  ему?..
Как  же  я  не  понял,  что  эти  патроны  нужны  не  для  охоты?..
И  ведь  помочь-то  он  согласился,  когда  узнал,  что  я  в  охране...
вооруженной!..  Так  мне  и  надо,  дураку...  —  сказал  Березко  и  с
размаху  ударил  себя  кулаком  по  голове.  —  Так  тебе,  дураку,  и
надо...
 ПРОТОКОЛ  ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО  ДОПРОСА
Березко  П.  М.
 Вопрос.  О  чем  Вы  разговаривали  при  последней  встрече?  По¬
старайтесь  припомнить  вопросы,  которые  задавал  Вам  Прохоров.
 Ответ.  Трудно  ответить  на  этот  вопрос,  разговор  у  нас  был
обычный,  приятельский,  о  том  о  сем,  о  жизни.  Вспоминали  раз¬
ные  интересные  случаи.  Потом  зашел  разговор  об  автомобилях,  и
Василий  сказал,  что  хочет  купить  в  львовском  автомагазине
«Волгу».  В  связи  с  этим  он  попросил,  чтобы  я  сказал  ему,  когда
279

на  товарную  станцию  поступят  машины  для  автомагазина,  по¬
скольку  там  у  него  есть  блат  и  он  сможет  заблаговременно  дого¬
вориться  о  покупке  машины  без  очереди.  Я  согласился.  Вчера  на
станцию  пришло  тридцать  пять  «Волг»,  и  вечером,  когда  Василий
звонил,  я  ему  сказал  об  этом...
 Я  сгреб  патроны  на  столе  в  кучу  и  сказал:  Петр  Моисеевич,
я  уверен,  что  вы  сделали  это  без  злого  умысла.
 Березко  горько  пожал  плечами.
 —  Я  попрошу  вас  сообщить  нам,  если  Прохоров  появится...
...Снова  ушел  от  меня  Бандит.  И  где  он  сейчас  —  неизвестно.
 Адрес  его  киевский,  безусловно,  липа.  Но  не  проверить  его  я  не
имею  права...
 КИЕВ
ГОРОДСКОЙ  УГОЛОВНЫЙ  РОЗЫСК
 ТЕЛЕГРАММА
 Срочно  телеграфируйте  факт  проживания  Киеве  Прохорова
Василия  Ивановича  зпт  1934  года  рождения  зпт  уроженца  Киева
зпт  работающего  автобазе  междугородных  перевозок  тчк  Ответ
на  львовскую  гормилицию  тчк
 Следователь
 Лист  дела  79
 Я  был  уверен,  что  никакого  Прохорова  в  Киеве  не  окажется.
То  есть  Прохоров  окажется,  и  даже  не  один,  но  это  будут  люди,
не  имеющие  никакого  отношения  к  делу.
 Я  вспомнил  слова  попа,  с  которым  мы  ехали  в  Ригу:  «В  пи¬
сании  сказано,  что  змей  был  хитрее  всех  зверей  полевых.  И  по¬
велел  ему  за  это  господь  ходить  на  чреве  его».  То  есть,  попросту
говоря,  ползать  на  пузе.  Бандит  тоже  всю  жизнь  ползает  на  пузе
за  хитрость,  за  подлость,  за  жестокость  свою.  Он  как  чума:
где  побывал,  там  убил,  ограбил,  обманул.  И  не  г  у  него  ничего,
кроме  краденых,  награбленных  денег.  Даже  имени  нет,  потому
что  если  носишь  много  имен,  значит,  нет  своего.  Его  имя  можно
установить  только  по  дактилоскопической  карте.  Разве  могла
мать,  нарекая  его  Сашей,  Васей,  Петей,  подумать,  что  его  имя
люди  будут  узнавать  по  отпечаткам  пальцев?  Он  сам  вычеркнул
себя  из  людей,  стал  просто  номером  в  картотеке.  Ничего  у  него
нет.  И  не  будет.  Кроме  пули...
 ЛЬВОВ,  ГОРМИЛИЦИЯ
СЛЕДОВАТЕЛЮ
 Прохоров  Василий  Иванович  зпт  1934  года  рождения  зпт
уроженец  Киева  зпт  проживающим  настоящее  время  Киеве  не
280

значится  тчк  На  центральной  автобазе  междугородных  перевозок
работает  диспетчером  Прохоров  Василий  Иванович  зпт  1898  года
рождения  зпт  уроженец  Хабаровска  зпт  проживает  улица  Пехот¬
ная  6  зпт  квартира  1  тчк
 Замнач  угрозыска  При  липко
 Лист  дела  80
 Впервые  за  все  это  время  я  знал,,  что  Бандит  —  рядом.
Я  разослал  на  него  ориентировки  со  словесным  портретом  по  всем
близлежащим  железнодорожным  станциям,  в  аэропорт,  автовок¬
зал,  всем  участковым  и  инспекторам  уголовного  розыска.  Где-то
в  городе  бродила  смерть,  ее  надо  было  вовремя  схватить,  мне  на¬
до  прицелиться  первым.
 Этот  Бандит  —  наверняка  травленый  волк  и  попусту  бол¬
таться  в  городе  не  станет.  Я  даже  допускал,  что  он  и  в  самом-то
городе  не  живет,  а  снимает  где-либо  поблизости  в  курортном  ме¬
стечке  комнату.  Хозяйки,  чтобы  не  платить  налог,  иногда  держат
квартирантов  без  прописки.
 Но  что  ему  здесь  надо?  Я  чувствовал,  что  он  здесь  не  просто
так,  что  он  к  чему-то  готовится.  А  к  чему  —  так  и  не  мог  по¬
нять.  Пока  не  пришло  сообщение  о  судьбе  машины  Корецкого...
 РИГА,  ГОРМИЛИЦИЯ
СЛЕДОВАТЕЛЮ
 Исх.  №  611!сл
 ЗАПИСКА  ПО  «ВЧ>
 Обнаружена  «Волга»  номер  ЛЕВ  78-10,  объявленная  во  все¬
союзный  розыск  циркуляром  за  №  89.  Обстоятельства  дела:
 В  госавтоинспекцию  гор.  Тбилиси  обратился  гр-н  Кохиани
Леон  Борисович  с  заявлением  о  том,  что  6  сентября  он  купил  у
человека,  назвавшегося  Корецким,  автомашину  «Волга»,  горзнак
ЛЕВ  78-10,  комбинированного  цвета  (верх  —  голубой,  низ  —  бе¬
лый).  При  этом  владелец  машины  передал  покупателю  вместе  с
«Волгой»  техталон  на  нее,  а  технический  паспорт  обещал  вы¬
слать  по  почте  после  снятия  машины  с  учета  в  Ленинграде.  Од¬
нако  обещания  своего  он  не  выполнил,  в  связи  с  чем  Кохиани  и
обратился  в  госавтоинспекцию.
 Заявление  Кохиани  и  техталон  высылаем,  автомашина  при¬
нята  на  хранение  до  Вашего  распоряжения.
 281

Лист  дела  81
 Машина  Корецкого,  перекрашенная  до  половины,  была  прода¬
на  Бандитом  в  Тбилиси.  Последний  кирпичик  стал  на  место.  Те¬
перь  понятно,  где  он  был  между  Крымом  и  Ригой.  Его  маршрут,
сверенный  по  датам,  был  очевиден:  Тбилиси  —  Ленинград  —
Москва  —  Крым  —  Тбилиси  —  Рига  —  Львов.  В  каждохм  месте,
где  он  побывал,  Бандит  убил,  ограбил,  обманул.  Во  Львове  его
надо  остановить.  Но  для  этого  нужно  угадать,  что  он  собирается
сделать.  Вот  она  —  война  с  загадкой.  Только  сейчас  это  уже
была  не  абстрактная  академическая  загадка,  а  живой  бешеный
волк.  Я  столько  думал  о  нем,  столько  раз  слышал  о  нем  и  столь¬
ко  раз  представлял  его,  что,  встретив  на  улице,  наверняка  сразу
же  узнал  бы.
 Я  позвонил  дежурному  по  городу  и  попросил  незамедлительно
информировать  меня  о  всех  происшествиях.
 В  четверть  девятого  он  сообщил,  что  угнали  машину.  Бандит
пошел  в  атаку...
 СВОДКА
 о  происшествиях  по  гор.  Львову  за  29  сентября
 П.  1.  Угон  автомашины.  В  период  от  18  час.  30  мин.  до  20  час.
от  кинотеатра  «Прогресс»  угнана  автомашина  «Волга»  коричне¬
вого  цвета,  государственный  номерной  знак  ЛВА  09-74,  принадле¬
жащая  второй  колонне  городского  автотреста.  На  месте  угона  об¬
наружена  вырубленная  из  дверного  замка  личинка.  Розыск  ве¬
дет  3-е  отделение  милиции...
 Лист  дела  82
 Я  уперся  лицом  в  ладони,  боясь  пошевелить  головой,  чтобы  не
выплеснуть,  как  из  переполненной  чаши,  самую  главную  мысль.
 Так,  Бандит  убил  Корецкого,  чтобы  надолго  получить  маши¬
ну,  которую  много  времени  никто  не  будет  искать.  Но  не  успел
спрятать  труп  и  понял,  что  на  машине  ездить  рискованно.  Про¬
дал  ее  Кохиани.  Это  раз.
 Дальше.  Во  всех  машинах,  угнанных  в  Тбилиси,  Риге  и  Льво¬
ве,  одинаковым  способом  вырублены  замки.  Я  вспомнил  слова
Линаре  о  том,  что  Бандит  возил  в  портфеле  какую-то  тяжелую
трубу.  Наверно,  это  и  было  приспособление  для  вырубания
замков.
 Следующее  —  машины  Бабаева,  Дулицкого  и  Корецкого  были
перекрашены  с  целью  маскировки  и  на  первых  двух  заменены
номера.  Скорее  всего  «Волга»,  которую  угнали  сегодня,  будет
282

ночью  перекрашена,  и  номер  на  ней  заменен.  У  Бандита  есть
номер  с  машины  Дулицкого.  Расчет  ясный  —  сейчас  во  Львове
проходит  чемпионат  страны  по  стрельбе,  и  сюда  приехало  мно¬
жество  спортсменов  на  машинах  с  иногородними  номерами.
Украденная  сегодня  «Волга»  завтра,  с  рижским  номером,  пере¬
крашенная,  будет  неузнаваема.
 Угон  машины  в  Риге  предшествовал  нападению  на  инкасса¬
тора.  Что  он  хочет  сделать  сейчас?  Почему  он  расспрашивал
Березко  об  автомагазине?
 Догадка  пришла  неожиданно.  Я  хлопнул  себя  ладонью  по
лбу!  Идиот!  Как  же  сразу  не  сообразил!  Я  стал  лихорадочно
звонить  по  телефону.  Дежурный  по  городу  невозмутимо  сказал:
 —  Да  вы  не  волнуйтесь.  Я  сейчас  позвоню  директору  автома¬
газина  домой  и  сразу  же  перезвоню  вам...
 Я  бегал  по  комнате  в  ожидании  его  звонка  и  думал  о  словах
учителя  Коростылева,  казалось,  забытых  и  сейчас  вдруг  отчет¬
ливо  всплывших  в  памяти:  «Не  понимая  —  нельзя  отрицать.
Ведь  немые  тоже  рассказывают  друг  другу  анекдоты  —  мимикой
и  жестами.  И  весело  смеются  при  этом  вслух,  хотя  нам  от  такого
зрелища  грустно».
 Дежурный  позвонил  минут  через  пять.  Директор  сказал  ему,
что  сегодня  в  магазине  было  вывешено  объявление  —  двадцати
пяти  очередникам  предлагалось  завтра  внести  деньги  за  «Волги».
 Все  стало  на  свои  места.  Ясно.  Завтра  Бандит  пойдет  брать
инкассаторов  у  автомагазина.  Инкассаторы  понесут  сумку,  в  ко¬
торой  будет  больше  ста  тысяч  рублей.  По-старому  —  больше
миллиона.
 Все  стало  на  свои  места.  Для  меня.  Теперь  я  должен  по¬
ставить  все  на  свои  места  для  закона...
 ПОСТАНОВЛЕНИЕ
 Я,  следователь,  рассмотрев  материалы  уголовного  дела
4212,
 установил:
 1. 	22  августа  с!г  неизвестный  преступник  похитил  в  гор,  Тби¬
лиси  автомашину  «Волга»,  принадлежащую  гр.  Рабаеву  (номер
ГХ  34-52),  которую  26  августа  продал  в  Ленинграде  гр-ну  Ко¬
сову.
 2. 	В  ночь  с  3-го  на  4  сентября  с/г  в  районе  поселка  Солнеч¬
ный  Гай  Крымской  области  неизвестным  преступником  был  убит
гр-н  Корецкий  Е.  К.
 С  места  убийства  преступник  угнал  автомашину  Корецкого  и
в  сентября  продал  эту  машину  жителю  гор.  Тбилиси  Кохиани.
 3. 	18  сентября  с/г  в  гор.  Риге  неизвестный  преступник  угнал
автомашину  «Волга»,  принадлежащую  гр-ну  Дулицкому,  и  в  тот
же  день,  используя  машину,  совершил  разбойное  нападение  на
инкассатора,  тяжело  ранив  его  при  этом  и  убив  из  пистолета
охранника.
 283

4. 	29  сентября  cl  г  в  гор.  Львове  неизвестным  преступником
угнана  автомашина  «Волга»  номер  ЛВА  09-74,  принадлежавшая
горавтотресту.
 С  учетом  показаний  свидетелей  и  других  материалов  след¬
ствия  (сходство  примет  преступника,  характер  способов  соверше¬
ния  преступлений,  тождественность  боеприпасов)  имеются
основания  полагать,  что  вышеуказанные  преступления  соверше¬
ны  одним  и  тем  же  лицом.
 В  силу  изложенного  и  руководствуясь  законом,
 постановил:
 У  головные  дела  о  всех  перечисленных  в  настоящем  постанов¬
лении  преступлениях  соединить  с  уголовным  делом  №  4212,
возбужденным  по  факту  убийства  гр.  Корецкого  Е.  К.
 Следователь
 Лист  дела  83
 Совещание  закончилось  в  четыре  часа  утра  —  отрабатывали
план  операции.  Начальник  уголовного  розыска  сказал  мне:
 —  Я  бы  на  вашем  месте  все-таки  не  рвался  туда.  Черт  его
знает,  как  там  получится!  Наши  ребята  его  п  сами  возьмут.
 Я  усмехнулся:
 —  А  я  и  не  слишком  рвусь.  Но  я  его  раньше  всех  узнаю.
 —  Ну,  до  завтра.  Вернее,  до  сегодня...
 Он  довез  меня  на  машине  до  гостиницы.  Я  поднялся  в  свой
номер,  не  раздеваясь  прилег  на  диван  и  мгновенно  уснул.  И  поч¬
ти  сразу  же  приснился  странный  сон.  А  может  быть,  мне  пока¬
залось,  что  сразу.
 ...Я  сложил  руки  лодочкой,  и  в  них  плещется  какая-то  густая
жидкость,  просачиваясь  между  пальцами.  Рассматриваю  эту
жидкость  и  не  могу  понять,  что  это  такое.  И  ужасно  жалко  мне
видеть,  как  она  стекает  по  рукам,  капает  на  пол  и  сразу  исче¬
зает.  Только  когда  ее  осталось  совсем  мало,  понял  —  в  моих  ру¬
ках  плещется  время,  когда  упадет  последняя  капля  —  я  умру.
 Я  закричал,  рванулся  и  тогда  сообразил  —  это  сон.  Посмот¬
рел  на  ладони  —  они  были  мокрые.  Провел  ими  по  лицу  и  по¬
чувствовал,  что  щеки  тоже  мокрые.  Наверное,  впервые  в  жизни  я
плакал  во  сне.
 ...А  телефонные  провода  и  радиоволны  милицейской  связи  нес¬
ли  дежурным  спокойно-деловитые  строчки  циркуляра:
 «Всем...  всем...  всем...»
 284

...ВСЕМ  ПОДРАЗДЕЛЕНИЯМ
ОПЕРАТИВНОЙ,  НАРУЖНОЙ  И  ПАТРУЛЬНОЙ
СЛУЖБЫ  МИЛИЦИИ  ГОРОДА  ЛЬВОВА
 ЦИРКУЛЯР
 По  имеющимся  данным,  в  городе  Львове  находится  особо
опасный  преступник,  готовящийся  совершить  новое  тяжкое  пре¬
ступление.
 С  целью  обеспечения  оперативно-следственных  мероприятий  по
задержанию  преступника  —
приказываю:
 1. 	Принять  все  меры  к  обнаружению  разыскиваемого  по  при¬
метам  словесного  портрета.
 2. 	Преступник  может  быть  на  автомашине  —  «Волге»  корич¬
невого  либо  комбинированного  (коричневого  с  белым)  цвета,
 — 	дверной  замок  вырублен;
 — 	номер  машины  —  либо  «ЛА  96-73»,  либо  с  буквами  «ГХ».
 3. 	В  случае  обнаружения  преступника  иметь  в  виду,  что  он
вооружен  пистолетом  ТТ,  которым  безусловно  воспользуется
при  задержании.  Поэтому  задержание  должно  быть  внезапным  и
обеспечивающим  безопасность  сотрудников  милиции  и  окружаю¬
щих  граждан.
 Если  преступник  будет  в  машине  —  немедленно,  по  радио  или
телефону,  сообщить  о  его  местопребывании  и  направлении  дви¬
жения  дежурному  по  городу.
 4. 	Все  авто-  и  мотопатрульные  машины  несут  службу  на  ули¬
цах  города.  Радиосвязь  —  по  утвержденной  схеме...
 Лист  дела  84
 В  десяти  метрах  от  дверей  автомагазина  —  подворотня.  Она
выходит  в  длинный,  идущий  зигзагами  двор.  В  глубине  двора  са¬
раи,  с  которых  можно  перепрыгнуть  на  старый  брандмауэр.  С  не¬
го  есть  переход  на  крышу  соседнего  дома.  Через  чердачное  окно
попадаешь  на  лестничную  клетку,  спускаешься  вниз  и  выходишь
на  соседнюю  улицу  Коперника.
 Около  этого  подъезда  и  остановилась  в  четверть  седьмого
двухцветная  —  коричнево-белая  —  «Волга»  с  рижским  номером
ЛА  96-73.
 Я  этого  не  видел,  потому  что  с  трех  часов  торчал  в  самом  ма¬
газине,  напряженно  вглядываясь  в  каждого  входящего.  Здесь
же  —  праздными  зеваками  и  фанатиками  автолюбителями  —  хо¬
дили  несколько  инспекторов  уголовного  розыска.
 В  половине  седьмого  ко  мне  подошел  Кандауров:
 —  Ну?..
 Я  пожал  плечами.  Кандауров  повернулся  к  витрине,  уставив¬
285

шись  на  совершенно  ненужные  ему  генераторы,  карбюраторы  и
реле.  Хлопнула  дверь,  и  в  ее  стеклянном  проеме  показалась  вы¬
сокая  фигура.  Не  тот.  Кандауров  достал  пачку  сигарет.  Я  пока¬
чал  головой:
 —  Здесь  курить  нельзя...
 Кандауров  зло  сморщился  и  спрятал  пачку  в  карман.  Хлоп¬
нула  дверь,  и  Кандауров  вздрогнул,  выворачивая  голову.  Не  тот.
Еще  раз.  Опять  не  тот.  Кандауров  как-то  облегченно  вздохнул.
 —  Вы  в  отпуске  уже  были,  Кандауров?  —  спросил  я.
 —  Бы-ыл,  —  удивленно  ответил  Кандауров  и  вдруг  широко,
довольно  ухмыльнулся:  —  У  меня  дом  есть  в  деревне...
 Хлопнула  дверь,  и  мы  оба  сделали  стойку.  Не  тот.  Я  серьез¬
но  сказал:
 —  Это  хорошо,  когда  дом  в  деревне...
 Снова  хлопнула  дверь,  и  мы  уже  не  могли  оторвать  взглядов
от  стеклянного  прямоугольника,  в  котором,  как  в  раме,  фикси¬
ровались  все  входящие.  И  каждый  раз  стук  двери  заново  ударял
по  оголенным  нервам.
 —  Слушайте,  Кандауров,  а  вы...  боитесь?  —  неожиданно
спросил  я.
 Хлопнула  дверь.  Кандауров  стер  со  лба  пот:
 —  Как  вам  сказать?..
 Хлопнула  дверь.  Не  тот.  Кандауров  пожал  плечами:
 —  Боюсь  —  не  боюсь,  а  что  поделаешь:  взять-то  его  надо!
 Кандауров  посмотрел  через  мое  плечо,  потом  крепко  взял
меня  за  локоть  —  чтоб  не  дернулся,  не  привлек  внимания:
 —  Вот  он...  —  И  показал  в  сторону  глазами.
 Я  посмотрел  туда.  Бандит  стоял  у  прилавка  и  спокойно  рас¬
сматривал  какие-то  запчасти.  Да,  это  был  он.  Конечно,  он.  Я  бы
узнал  его  из  тысячи  тысяч  людей.
 Я  старался  не  смотреть  на  него,  но  не  мог.  Голову,  как  маг¬
нитом,  разворачивало.  Я  стоял,  сжав  в  карманах  кулаки,  и  чув¬
ствовал  противную  мучительную  слабость.  По  спине  текли  теп¬
лые  липкие  струйки  пота.  Я  понял,  что  сил  у  меня  больше  не
осталось.
 —  Все...  Я  пошел...  Ни  пуха...  —  сдавленно  сказал  я.
 —  К  черту,  к  черту,  к  черту...  —  почти  весело  ответил  смер¬
тельно  бледный  Кандауров.
 Я  повернулся  и  впервые  увидел  лицом  к  лицу  Бандита.  Я  шел
мимо  него  деревянным  шагом,  а  он,  скользнув  по  моему  лицу
равнодушным  взглядом,  спокойно  отвернулся  к  прилавку.  Ему  и
невдомек  было,  что  я  сотворил  его  из  ничего.  Почти  из  ничего.
Он  ведь  и  не  подозревает  о  моем  существовании...
 Я  перешел  через  дорогу,  сел  в  машину,  на  заднее  сиденье  в
угол,  и  меня  охватил  такой  колотун,  что  я  придерживал  че¬
люсть  рукой,  чтобы  не  стучали  зубы.
 Начальник  уголовного  розыска  негромко  говорил  в  микрофон.
 —  Замкнуть  оцепление.  Шестому  переместиться  на  пункт  два.
Закрыть  улицу  Коперника.  Вызываю  к  себе  патрульную  машину
12,  вызываю  к  себе...  Блокируйте  выход...
 286

Потом  обернулся  ко  мне,  достал  из  заднего  кармана  брюк
плоскую  фляжку  и  отвинтил  пробку:
 —  Глотните.  Вы  сильно  устали...
 Все  произошло  мгновенно.  Бандит  вышел  на  улицу,  оглядел¬
ся,  и  в  это  время  от  стены  отделились  двое.  Сзади  подъехала  се¬
рая  «Волга»,  и  я  лишь  увидел,  как  Бандит  присел  и  сразу  же
упал  в  распахнутую  дверь  машины,  куда  следом  прыгнул  опера¬
тивник.  Машина,  с  ревом  набирая  скорость,  пролетела  мимо  нас,
и  через  окно  я  видел  белые  глаза  Бандита  с  черными  точками
посередине...
 Лист  дела  85
 —  Ничего  говорить  не  буду...  —  Бандит  равнодушно  смотрел
на  меня  белыми,  пустыми,  чуть  прищуренными  глазами.
 —  А  я  вас  ни  о  чем  не  спрашиваю.  Через  час  мне  сообщат
ваше  имя.  Но  ведь  не  в  этом  дело...  Я  знаю  о  вас  вполне  до¬
статочно.
 Я  подшил  в  дело  последнюю  страницу,  с  удовольствием  раз¬
гладил  папку,  отложил  ее  в  сторону.  Бандит  молча  сидел  напро¬
тив,  а  я  просто  рассматривал  его.  Высокий,  темноволосый,  с  чер¬
ными,  длинными,  как  у  кота,  зрачками.  Все-таки  мне  удалось
материализовать  фантом.  Вот  теперь  —  аз  воздам.  Я  прочитал
книгу  от  начала  до  конца...
 Лист  дела  86
 Начальник  уголовного  розыска  сказал:
 —  Получено  указание  этапировать  его  завтра  в  Москву.
Дальнейшее  следствие  будет  вести  Прокуратура  Союза.
 Я  пожал  плечами:
 —  Им  виднее...
 —  Вас  подвезти  до  гостиницы?
 —  Нет,  спасибо,  лучше  пройдусь.  Людям  кабинетного  труда
надо  больше  гулять  перед  сном...
 Я  вышел  на  улицу.  Дождь  кончился.  Ветер  расшвырял  обла¬
ка.  Над  головой  висели  звезды,  тяжелые,  яркие.  А  я  уже  совсем
отвык  от  звезд.  Шуршали  под  ногами  подсохшие  листья  плата¬
нов,  ветер  подхватывал  их  и  с  треском  гнал  по  мостовой.  В  косте¬
ле  часы  пробили  три.
 Я  шел  по  длинной  пустынной  улице,  полого  опускавшейся
вниз,  и  думал  о  том,  что  хорошо  бы  приехать  сюда  вновь.  Не  ло¬
вить  Бандита,  а  просто  гулять  по  этим  тенистым  улицам  и  воз¬
вращаться  ночью  в  гостиницу  не  из  тюрьмы,  а  из  ресторана.  Или
из  театра.  Мне  все  равно.  Только  бы  не  из  милиции  и  не  из
287

тюрьмы.  И  ходить  по  магазинам,  чтобы  покупать  гуцульские  без¬
делицы,  а  пе  поджидать  в  них  бандитов.
 Я  ведь  совсем  не  герой,  и  приключения  Джеймса  Бонда  не  по
мне.  Наверное,  беда  в  том,  что  у  меня  совсем  нет  честолюбия,  и
следователем  я  стал  случайно.  Когда  все  мои  приятели-пацаны
мечтали  быть  летчиками,  пожарными  и  пограничниками,  я  меч¬
тал  стать  дворником.  Честное  слово!  Мечтал  стоять  по  утрам  у
дверей  нашего  дома,  в  белом  фартуке  с  красивой  бляхой,  и  пер¬
вым,  самым  первым  в  этот  день  говорить  всем  жильцам:  «Доб¬
рое  утро!»  Просто  я  хотел  говорить  всем  людям  «Доброе  утро!».
А  получилось  совсем  наоборот.  И  когда  я  могу  сказать  людям
«Спокойной  ночи!»  —  во  мне  теплится  глупая  детская  радость,
что  и  я  не  зря  живу  на  земле.
 Завтра  я  уеду  из  этого  прекрасного  города  к  себе  домой,  и
кто  знает,  попаду  ли  когда-нибудь  сюда  снова.  Потом  подумал,
что,  наверное,  у  меня  уже  и  дома  никакого  нет.  Не  ответила  На¬
таша.  Не  смог  я  сказать  ей  про  настоящую  нежность.  Да  и  не  в
этом  дело.  Не  может,  видно,  одной  любви  хватить  для  счастья
двум  совсем  непохожим  людям...
 И  тут  вспомнил,  что  сегодня  у  меня  день  рождения.  Да-да,
день  рождения  —  1  октября!  А  не  29  февраля  или  8  марта,  что
было  бы  по  отношению  ко  мне  правильнее.  И  я  почему-то  ужасно
обрадовался,  что  у  меня  день  рождения.  Что  сегодня  мне  испол¬
нилось  двадцать  девять  лет!  Хорошо  было  бы  выпить  по  этому
поводу,  да  в  три  часа  ночи  нигде  не  выпьешь.  Прекрасно,  что  об¬
щепит  так  принципиально  борется  за  мое  здоровье  и  нравствен¬
ность.
 —  Ура  общепиту!  —  сказал  я  и  пошел  в  гостиницу.  И  на¬
строение  у  меня  было  великолепное.
 Я  бегом  поднялся  на  второй  этаж  и  вдруг  увидел  напротив
своей  двери  фигуру.  Инстинктивно  бросив  руку  на  карман,  спро¬
сил  строго:
 —  Это  кто  тут  ходит?  —  И  сделал  еще  шаг.  —  Элга?  Как  вы
сюда  попали?
 Она  подошла  ко  мне  вплотную  и  уткнулась  лицом  в  грудь.
 —  Мне  надо  было  хоть  еще  один  раз  вас  увидеть...
 Я  обнял  ее  за  плечи  и  почувствовал  себя  необычайно  муже¬
ственным  и  сильным.
 —  А  почему  вы  ждали  в  коридоре,  а  не  в  номере?
 —  Потому  что  посторонних  людей  в  номер  не  пускают.
 —  Ну,  уж  это  дудки!  Я  сам  разберусь,  кто  мне  посторонний...
 И  я  понял,  что  жизнь  замечательна,  даже  если  ты  в  детстве
мечтаешь  быть  дворником  и  за  тобой  никто  не  хочет  стоять  в
очереди.
 Москва,  январь  1968  г.

Звездные  маршруты  революции
 Когда  в  апрельской  книжке
журнала  «Звезда»  за  1924  год  по-
явился  рассказ  Бориса  Лавренева
«Звездный  цвет»,  эта  небольшая  по
объему  вещь  молодого  писателя
воспринималась  с  неподдельным  ин¬
тересом,  открывала  неведомый  ра¬
нее,  а  если  и  ведомый,  то  скорее
с  экзотической  стороны,  мир  Вос¬
тока,  где  особо  яростно,  жестоко  и
круто  шла  битва  за  новую  жизнь,
за  новые  человеческие  отношения,
Трагическая  история  любви  Ма¬
риам,  проданной  в  тринадцать  лет
нищим  отцом  в  жены  Абду-Гаме,  и
красноармейца  Дмитрия  Литвинен¬
ко,  где  есть  и  элементы  таинственной
романтичности  и  мягкой  лирично¬
сти,  несла  в  себе  жестокую  правду
сложностей  жизни,  которые  следо¬
вало  одолеть  в  результате  револю¬
ционной  перестройки  мира.
 Рассказ  вобрал  в  себя  многие
характерные  приметы  прозы  Бори¬
са  Лавренева  тех  лет  —  яркость
красок,  четкую  организованность
острого  сюжета,  романтическую
приподнятость  повествования  при
всей  реалистичности,  почти  доку¬
ментальности  материала,  положен¬
ного  в  основу  изображаемых  собы¬
тий,  свидетелем  или  участником  ко¬
торых  довелось  быть  писателю
в  Ташкенте,  куда  привели  его
звездные  маршруты  революции  и
где  он  служил  в  рядах  Красной
Армии.
 Путь  в  революцию  Бориса  Анд¬
реевича  Лавренева  был  характерен
для  выходцев  из  интеллигентных
 19  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  1
 289

семей,  где  царил  дух  исконного  демократизма,  воспитанный  на
традициях  русской  классики.
 Будущий  писатель  родился  в  Херсоне  в  1891  году  в  семье
учителей.
 Детство  и  юность  писателя  прошли  среди  разбитных  и  разбой¬
ных  ребят  —  питомцев  сиротского  дома.  Их  мир  был  жесток  и
справедлив.  В  нем-то  и  вырабатывались  сильные  черты  харак¬
тера  у  самого  Бориса  Лавренева,  о  чем  он  с  благодарностью  не
раз  будет  вспоминать.  Еще  мальчиком  полюбил  море,  книги,
театр.
 В  1901  году  он  становится  гимназистом.  Учился  посредствен¬
но.  И  прежде  всего  потому,  что  много  уже  узнал  из  книг  и
жизни,  а  занятия  мало  что  добавляли  к  известному.  Получив
з  пятом  классе  «неуд»  по  математике  и  переэкзаменовку  на
осень,  а  также  смертельно  обидевшись  на  отца  за  слова:  «Бу¬
дешь  босяком  наподобие  деда!»,  Борис  решил  уйти  из  дому  и
осуществил  задуманное.  Хитростями  пробрался  на  пароход
«Афон»,  который  из  Одессы  отправился  в  заграничный  рейс.  Но
его  странствия  закончились  возвращением  в  Россию,  где  он,
успешно  окончив  седьмой  класс,  упросил  родителей  разрешить
ему  поступить  в  морской  корпус.  Плаванье  на  «Афоне»  пород¬
нило  его  с  морем,  и  судьбу  свою  он  видел  лишь  в  морской  служ¬
бе.  Однако  поступить  не  удалось  —  забраковали  по  зрению.  Вер¬
нулся  в  гимназию.  Вместе  с  гимназическим  курсом  за  год  одо¬
лел  многие  морские  науки,  проплавав  лето  на  учебной  шхуне.
 Поступив  в  1909  году  на  юридический  факультет  в  Москов¬
ский  университет,  Лавренев  успешно  закончил  его  в  1915-м.  Во¬
преки  желанию  матери,  которая  видела  сына  в  будущем  «круп¬
ным  общественным  деятелем»,  он,  по  его  словам,  «движимый  не
слишком  продуманным  патриотизмом»,  уходит  на  фронт  в  артил¬
лерию.
 «Время,  проведенное  на  войне,  стало  для  меня  высшей  жиз¬
ненной  академией,  —  писал  он  в  «Короткой  повести  о  себе».  —
Там  я  впервые  вошел  в  тесное  соприкосновение  с  русским  сол¬
датом,  с  полным  внутреннего  благородства,  теплым,  сердечным,
простым  русским  человеком,  мучеником  и  страстотерпцем  удуш¬
ливого  и  несправедливого  строя  царской  России.  Этот  простой  ду¬
шевный  человек  в  замызганной  солдатской  шинельке,  подбитой
ветром,  в  сапогах  на  картонной  подошве,  доблестно  ходивший
без  снарядов  и  патронов  в  безнадежные  атаки  на  вооруженную
до  зубов  кайзеровскую  машину,  устилая  поля  боев  тысячами
бесполезно  загубленных  жизней,  продаваемый  и  предаваемый
прохвостами  всех  мастей,  стал  для  меня  лучшим  учителем  жиз¬
ни  и  правды».
 Великий  Октябрь  несколько  озадачил  адъютанта  коменданта
Москвы,  в  должности  которого  к  этому  времени  находился  Бо¬
рис  Лавренев.  Ему  казалось,  что  случилось  нечто  непоправи¬
мое  —  демобилизация  армии  при  незаконченной  войне,  немецкое
наступление  на  Украину,  Брестский  мир,  трагическая  гибель  Чер¬
номорского  флота.  Растерянным  и  потрясенным  он  уезжает
в  1918  году  в  Херсон  и  делится  с  отцсм  своими  сомнениями.
В  ответ  на  вопрос,  что  делать,  не  поехать  ли  за  границу,  отец
сказал  ему  такие  слова,  которые  навсегда  определили  поведение
Лавренева:
 «—  Мы  русские  люди!..  Нельзя  нагл  покидать  родную  землю.
Тебе  сейчас  кажется,  что  все  рушится,  что  народ  пошел  не  по
290

тому  пути?..  Вздор!  Народ  всегда  находит  правильный  путь.  Если
тебе  даже  покажется,  что  твой  народ  сошел  с  ума  и  несется
в  пропасть,  никогда  не  становись  у  него  на  дороге  и  не  подымай
на  него  руку.  Народ  удержится  хоть  на  краю  бездны  и  тебя  еще
удержит...»
 Так  определился  окончательный  путь  будущего  писателя  в  ре¬
волюцию,  звездные  маршруты  которой  увели  его  в  бой  за  Со¬
ветскую  власть.  Воевал  на  Украине,  в  Крыму.  В  1919-м  участво¬
вал  в  ликвидации  банды  атамана  Зеленого,  был  ранен.  Попра¬
вившись,  уехал  на  Туркфронт,  где  занимался  политработой,  был
заместителем  редактора  фронтовой  газеты  и  одновременно  заве¬
довал  литературным  отделом  в  «Туркестанской  правде».  Именно
здесь,  в  Средней  Азии,  им  было  написано  немало  газетных  но¬
велл,  рассказ  «Звездный  цвет»,  повести  «Ветер»  и  «Сорок  пер¬
вый»,  героям  которых,  как  и  последующих  произведений,  пред¬
стояло  пройти  по  дорогам  революционных  боев,  по  каким  прошел
сам  автор.
 Повести  «Ветер»  и  «Сорок  первый»  принесли  Борису  Лаврене¬
ву  широкую  литературную  известность.  За  его  плечами  была  уже
определенная  литературная  практика.
 А  писать  прозу  он  начал  еще  до  революции.  .В  частности,
в  1916  году  он,  будучи  поручиком  царской  армии,  написал  рас¬
сказ  «Гала-Петер»,  который  считает  началом  своего  писательского
пути.  Рассказ  увидел  свет  только  в  1924  году,  так  как  бы  запре¬
щен  цензурой,  усмотревшей  в  нем  «недопустимое  направление»
авторских  мыслей.  Цензор  сообщил  об  авторе  в  штаб  фронта,  и
Лавренев  был  направлен  в  артиллерийскую  часть,  составленную
из  штрафованных  моряков.  Там-то  и  началась,  по  свидетельству
писателя,  его  настоящая  дружба  с  людьми  флота.
 Подтверждая  высказанную  мысль  о  реальности  материала
в  его  произведениях,  сам  писатель  в  1930  году  писал,  в  частно¬
сти,  о  повести  «Бетер»:  «Я  провел  среди  матросов  первые  годы
гражданской  войны,  жил  с  ними  дружно  и  тепло,  и  психология
матроса  17-го  года  не  была  для  меня  загадочной».  Ее-то  во  всем
противоречии,  во  всей  открытой  им  в  жизни  правде  он  воспроиз¬
вел  в  образе  центрального  героя  повести  «Вегер»  —  матросе  Ва¬
силии  Гулявине.
 В  повести,  однако,  ощутимы  не  только  жизненные  реалии,  но
и  литературные  тенденции  20-х  годов.  Если  по  жизни  Гулявин
предстает  фигурой  исторически  обусловленной,  выявляя  в  своих
поступках  и  исконную  доброту,  и  безудержную  резкость,  то
художественная  реализация  этой  фигуры  вобрала  в  себя  «орна¬
ментализм»  литературного  освоения  стихии  революции,  наиболее
откровенно  выразившийся  в  образе  ветра  в  «Двенадцати»  Блока,
в  «Цветных  ветрах»  Вс.  Иванова,  в  бурной  стихийности  произве¬
дений  В.  Шишкова,  Б.  Пильняка,  Н.  Никитина  и  др.
 А  вот  повесть  «Сорок  первый»  была  уже  свободной  от  лите¬
ратурных  веяний.  Написана  она  просто,  ясно  по  рисунку,  психо¬
логически  выразительно  и  пластически  точно  в  описании  фигур
главных  героев  —  астраханской  рыбачки  Марютки,  которая,  воюя
за  Советскую  власть,  из  своей  винтовки  сняла  с  седел  и  вывела
из  строя  сорок  офицеров,  и  Говорухи-Отрока,  которого  теперь
вела  на  аркане  как  пленника  их  отряда,  тающего  на  глазах  от
жары,  жажды  и  голода  в  песках  Каракумов.  А  потом  черная
буря  Аральского  моря  смывает  волной  оставшихся  бойцов,  пе¬
19*
 291

реворачивает  бот,  и  пленник  со  стражницей  оказываются  на  пес¬
чаном  берегу  неведомого  и  необитаемого  острова.
 И  вот  она,  дочь  народа,  грубоватая  и  жесткая  в  своем  пра¬
ведном  гневе  против  тех,  кто  хочет  помешать  людям  строить
царство  свободы,  лавреневская  Марютка  испытывает  первое  кра¬
сивое  чувство  любви.  «Сорок  первым  должен  был  стать  на  Марют-
кином  счету  гвардии  поручик  Говоруха-Отрок.  А  стал  первым  на
счету  девичьей  радости».
 Героика  гражданской  войны  в  ее  бравурной  и  трагической
музыке  звучит  и  в  таких  произведениях  Б.  Лавренева  20-х  го¬
дов,  как  «Происшествие»  (о  борьбе  с  анархическими  бандами  на
Украине),  «Полынь-трава»  (о  жестокости  классовой  борьбы)  и  др.
Привлек  к  себе  внимание  его  «Рассказ  о  простой  вещи».  О  нем
писал  Горький  в  письме  к  Федину:  «Интересен  Лавренев,  но  хао¬
тичен  и  форсист,  щеголяет,  пишет  с  кокетливым  росчерком  и
небрежно,  в  разных  тональностях».
 Действительно,  этот  рассказ  не  был  отмечен  той  четкостью
и  ясностью,  какой  отличалась  повесть  «Сорок  первый».  И  дело
не  только  в  том,  что  писатель  увлекся  приключенческим  сюже¬
том,  но  еще  более  в  том,  что  в  отличие  от  матроса  Гулявина
(а  в  «Ветре»  тоже  приключенческий  сюжет),  которого  он  хорошо
знал,  образ  революционера  Орлова  был  ему  неясен,  в  нем  много
придуманного,  не  согласующегося  с  логикой  возникающих  по
ходу  действия  ситуаций.  Видимо,  отсюда  и  «разная  тональность»,
и  «хаотичность».
 Чтобы  конкретнее  представить  отмеченные  «издержки»
в  «Рассказе»,  напомню,  о  чем  в  нем  идет  речь.
 Профессиональный  революционер  Орлов,  скрываясь  от  белых,
уходит  в  подполье.  И  вдруг  узнает,  что  белыми  арестован  чело¬
век,  которого  приняли  ча  него.  В  духе  рыцарского  благородства
Орлов  хочет  освободить  невиновного,  выдав  себя.  Товарищи  по
подполью  справедливо  говорят,  что  такой  поступок  при  всей  сво¬
ей  гуманности  наивен:  спасти  не  только  человека,  а  миллионы
людей  может  только  победа  революции,  которой  служат  они,  ее
солдаты,  в  том  числе  и  Орлов.  Как  видим,  в  центре  «Рассказа»
оказывается  действительно  сложный,  обусловленный  самой
жизнью  конфликт  —  столкновение  между  гуманностью  в  отно¬
шении  к  отдельной  личности  и  революционным  долгом.  Это  было
настоящим  трагическим  противоречием  эпохи  революции,  к  кото¬
рому  не  раз  обращалась  и  обращается  советская  литература.
 Однако  в  разрешении  сложного  конфликта  Лавренев  исполь¬
зует  приключенческий  сюжетный  ход  и  тем  самым  облегчает
себе  задачу  социально-психологического  исследования  противоре¬
чий  эпохи.
 И  тем  не  менее  «Рассказ  о  простой  вещи»  еще  раз  подчерк¬
нул  непреходящий  интерес  писателя  к  судьбе  человека,  связан¬
ной  с  революцией,  к  личности,  проверяющейся  на  истинность  и
цельность  соотнесенностью  с  идеалами  борьбы  за  народное  сча¬
стье.  Лавренев  не  случайно  говорил  о  себе  в  1930  году:  «Люблю
здоровую  и  крепкую  слаженность.  Не  люблю  нашей  «словесно¬
сти».  Народнические  традицийки,  психологическая  размазня,  ...при¬
готовленная  лисой  для  угощения  журавля.  Жидко,  тягуче,  прес¬
но,  не  ухватишь  с  тарелки.  Мистическое  копание  в  собственном
пупе...  Литература  должна  взвинчивать  и  захватывать.  Читаться
запоем».  И  добавлял:  «Литература  должна  владеть  прежде  все¬
292

го  сжетом:  сюжетом  я  владею.  Овладеть  остальным  —  задача
на  будущие  годы».
 Конечно,  нельзя  буквально  понимать  сказанное,  в  котором
слышится  и  максимализм  молодости,  и  ощущение  силы  творче¬
ской  радости,  и  осознание  себя  участником  переделки  мира.  Нет,
русскому  писателю,  как  то  подтвердила  практика  советской  лите¬
ратуры,  нельзя  было  обойтись  без  великого  и  бессмертного  опыта
русской  «словесности».  К  ней  не  раз  позднее  обращался  и  сам
Лавренев.
 Тогда  же  сказанное  было  подтверждено  многими  рассказами
и  повестями  20-х  годов,  где  едко,  иронично  и  гротескно  писатель
выставлял  на  обозрение  духовный  «хлам»  прошлого,  вызванный
временем  нэпа  из  затхлых  щелей  и  углов,  куда  этот  «хлам»  смела
революция.  Сами  названия  («Моль»,  «Таракан»,  «Мир  в  стек¬
лышке»)  говорили  об  идейном  замысле  художника.  И  как  бы  ни
иронизировал  Лавренев  по  поводу  изображаемых  «тараканов»  и
«моли»,  его  не  минули  горькие  ноты  сомнения:  а  не  всерьез  ли
выползли  на  свет  божий  эти  «тени»  прошлого,  не  захлестнет  ли
нэповщина  романтику  революционного  обновления  мира?  Вот  по¬
чему  в  повести  «Таласса»,  построенной  на  анекдотическом  случае
(мелкий  чиновник,  выиграв  солидную  сумму  по  лотерейному  би¬
лету,  бежит  от  злой  супруги  на  юг,  к  морю,  где  чуть  ли  не  ста¬
новится  контрабандистом,  оказывается  найденным  женой  и  вновь
водворенным  в  мещанский  угол  захолустья),  слышится  нота  не¬
поддельной  тоски  по  той  романтической  вольности  ветра,  кото¬
рая  должна  размести  окончательно  мусор  обыденности,  вырвать
человека  из  тенет  душевного  захолустья.  А  эти  тенета,  чудовищ¬
но  отравленные  ядом  чистогана,  наживы,  губят,  высасывают
кровь  людскую,  ведут  к  физической  гибели.  Вот  о  чем  говорил
один  из  лучших  рассказов  Лавренева  этих  лет  —  «Срочный
фрахт»,  ставший  буквально  хрестоматийным  в  ряду  таких  из¬
вестных  произведений  русской  классики,  как  «Максимка»  Ста¬
нюковича,  «Белый  пудель»  Куприна,  «Ванька  Жуков»  Чехова,
«Дед  Архип  и  Ленька»  Горького.
 В  1925  году  Лавренев  пишет  роман  «Крушение  республики
Итль»,  где  в  условно-сатирической  форме  развенчивает  принципы
буржуазной  демократии,  вскрывает  истинное  лицо  политики  им¬
периалистических  держав.  Сегодня,  пожалуй,  отчетливее,  чем
прежде,  видно,  что  рассказы,  повести  и  роман,  созданные  писате¬
лем  с  1923  по  1926  год,  были  своеобразным  прологом  к  «перело¬
му»  в  его  творчестве,  который  приходится  на  год  1927-й,  когда
появились  такие  его  значительные  произведения,  как  повесть
«Седьмой  спутник»  и  пьеса  «Разлом».
 При  всей  взаимосвязи  с  предшествующим  творчеством,  что
выражалась  в  строгом  следовании  острой  драматической  колли¬
зии,  напряженном  сюжете,  мастерском  владении  диалогом,  Лав¬
ренев  здесь  неузнаваемо  строг  и  экономен  в  красках,  графически
четок  в  рисунке  и  предельно  лаконичен  в  описаниях  лиц  и  собы¬
тий.  Но  зато  как  усилился  его  пафос  исследования  главнейшей
темы,  рожденной  революцией  и  обеспеченной  его  личным  опытом,
темы  интеллигенции  и  народа  в  революции.
 В  сферу  острой  и  актуальной  темы  в  конце  20-х  годов  вторг¬
лись  новые  злободневные  вопросы,  связанные  с  идеологической
борьбой  в  области  искусства  и  культуры  в  целом,  когда  уже  ста¬
ла  очевидной  несостоятельность  литературных  группировок  и  на
повестку  дня  встала  задача  объединения  работников  культуры
293

в  единые  творческие  союзы  на  базе  вызревшего  в  недрах  совет¬
ского  искусства  нового  метода,  названного  методом  социалистиче¬
ского  реализма.  Свои  художественные  принципы,  в  основе  кото¬
рых  —  жизнеутверждающий  пафос  революционной  эпохи,  снаб¬
жающий  оптимизмом  искусство  общества  строителей  социализма,
Лавренев  выразил  в  повести  «Гравюра  на  дереве»  (1928).  Худож¬
ник  Кудрин  —  главный  герой  повести  —  в  своем  понимании
творчества  и  в  творческой  практике  во  многом  представляется
своеобразным  «двойником»  писателя,  вчерашнего  интеллигента,
связавшего  судьбу  с  революцией  и  посвятившего  талант  утверж¬
дению  красоты  героизма  защитников  и  строителей  нового  мира.
 Но  более  по  душе  Лавреневу  был  образ  бойца  революции,  во¬
енная  тематика  в  ее  общезначимом  преломлении  и  выражении.
Он  обращается  и  к  героике  гражданской  войны  и  к  недавнему
историческому  прошлому,  которое  для  него  оставалось  современ¬
ностью,  ибо  было  его  личным  опытом.  Такими  предстали  роман
«Синее  и  белое»  (1933)  и  повесть  «Стратегическая  ошибка»
(1934),  посвященные  трагическим  событиям  1914  года.
 И  вместе  с  тем  грозовая  атмосфера  современной  Европы,  ко¬
торую  Лавренев  засвидетельствовал  сам  во  время  пребывания
в  Берлине,  заставляла  его  обращаться  к  современности,  в  ней
искать  и  находить  образы  героев,  в  делах  и  поступках  которых
выявлялась  бы  сущность  характера  нового,  советского  человека,
страстного  патриота  своей  Родины  и  интернационалиста.  Сама
действительность  дарила  Лавреневу  таких  героев  времени  в  ис¬
тинном  понимании  героического  как  существа  их  характеров.
Челюскинская  эпопея  позволила  писателю  вернуться  к  аркти¬
ческой  теме,  представленнох!  в  его  повести  1928  года  «Белая  ги¬
бель»,  где  он  рассказал  историю  крушения  дирижабля  Нобиле
и  гибели  Амундсена.  В  1934  году  он  создает  героическую  повесть
«Большая  земля»,  полную  крылатого  пафоса  жизни  Страны  Со¬
ветов  времени  первых  пятилеток.  Эти  же  героические  черты  в  ха¬
рактере  современника  запечатлены  в  образах  таких  значитель¬
ных  его  произведений  30-х  годов,  как  повесть  «Чертеж  Архиме¬
да»  и  пьеса  «Начало  пути»,  посвященных  борьбе  республиканцев
Испании  с  фашизмом.  В  них  страстно  звучал  голос  писателя-ин¬
тернационалиста  и  сына  Отечества,  взывающий  к  духовной  мо¬
билизации  советских  людей  накануне  грозных  испытаний.
 И  когда  огненный  вал  войны  накатился  на  нашу  землю,  вме¬
сте  со  всей  советской  литературой  Борис  Лавренев  разделил  судь¬
бу  сражающегося  народа.  С  первых  дней  Великой  Отечественной
в  центральной  и  фронтовой  периодике  публикуются  его  статьи,
очерки  и  рассказы  о  героизме  народа,  подвигах  солдат,  полные
веры  в  неминуемый  крах  фашизма  и  победу  Красной  Армии.  Рас¬
сказы  и  очерки  1941  —1943  годов  были  как  бы  заготовками
художника  к  драме  «Песнь  о  черноморцах»  (1943),  посеяшснной
мужественным  защитникам  Севастополя.
 Принципиально  важной  не  только  для  творчества  Лавпенев?,
и  для  всей  послевоенной  литературы  яьилась  пьеса  «За  тех,
кто  в  море»,  написанная  в  год  окончания  войны  и  вновь  расска¬
зывающая  о  героических  буднях  военных  моряков.  Принципиаль¬
ность  эта  была  обусловлена  качественно  новой  постановкой  нрав-
гтвенных  проблем,  возникших  в  ходе  войны,  особенно  в  победный
€е  период.  Если  в  «Песке  о  черноморцах»  звучит  мотив  веры
в  грядущую  победу,  в  светлый  мир,  за  который  отд?»  ют  свои
жизни  защитники  Родины,  то  в  пьесе  «За  тех,  кто  в  ?vicpc»  черед
294

нами  люди,  которым  надлежит  войти  в  этот  мир,  завоеванный
невосполнимой  ценой.  Какими  они  войдут  в  него?  Что  принесут
с  собой?  Вот  вопросы,  волнующие  писателя.  Подвиг  отныне  не
просто  категория  бесстрашного  деяния,  но  и  морально-этическая.
Писателю  чрезвычайно  важно  проследить  причины,  выведшие
человека  к  подвигу.  Внешнее  геройство  людей  долга  далеко  не
уравнивает  их,  идущих  на  боевое  задание  с  разной  нравственной
установкой.  Один  идет  на  подвиг,  не  заботясь  о  славе  и  карьере,
а  другой...  Забота  о  личной  славе  и  карьере  может  обратиться
бедой,  катастрофой,  привести  к  гибели  товарищей.
 Проблема  уже  явно  не  совпадала  с  сугубо  военными  обстоя¬
тельствами  и  вбирала  в  себя  тенденции  послепобедных  лет,  вклю¬
чая  и  день  нынешний.  Не  случайно,  думается,  нравственная  кол¬
лизия,  на  которой  строится  пьеса  «За  тех,  кто  в  море»  и  выра¬
жается  в  столкновении  между  морскими  командирами  —  стро¬
гим  и  скромным  в  своем  мужестве  Максимовым  и  блестящим,
парадным  в  своем  героизме  Боровским,  —  нередко  встречается
в  произведениях  о  войне  и  современной  армии.
 В  послепобедные  годы  Борис  Лавренев  работает  над  рома¬
ном  о  моряках  Великой  Отечественной  войны,  не  забывая  при
этом  важности  активного  вторжения  в  современность,  проверки
ее  опытом  истории.  И  потому  он  в  разгар  «холодной  войны*  со¬
здает  пьесу  «Голос  Америки»  (1949).  В  те  же  годы  он  пишет
пьесу  «Лермонтов»,  собиранию  материалов  для  которой  отдал
почти  пятнадцать  лет  жизни.  Она  как  бы  органично  выросла  из
его  предшествующих  произведений  о  декабристах,  среди  которых
пьеса  «Кинжал»,  сценарий  «Южное  общество»  и  новелла  «Ло¬
терея  мыса  Адлер».  И  это  естественно,  так  как  в  представлении
Лавренева  великий  поэт  был  непосредственным  преемником  де
кабристов,  сраженных  в  своем  мятежном  бунте  против  царизма
безжалостной  рукой  самодержавия.
 Все  в  творчестве  яркого  и  самобытного  художника  Бориса
Лавренева,  как,  собственно,  и  в  лучших  достижениях  советской
литературы,  среди  зачинателей  которых  был  и  он,  отмечено  ре¬
волюционным  пафосом  героики  самой  справедливой  битвы  на
земле  —  битвы  за  освобождение  человечества.  Любое  событие
в  его  разножанровых  произведениях,  в  которых  выявляли  свою
натуру  герои  писателя,  соотнесено  с  революцией.  И  это  соот¬
несение  было  главным  критерием  истинности  происходящего  и
героя,  того  самого  бойца  революции,  кому  отдал  навсегда  свое
сердце  патриота  и  интернационалиста  Борис  Лавренев.
 Борис  Леонов
 Смерть  и  бессмертие  Бориса  Костяева
 Есть  безусловная  закономерность  в  том,  что  многие  большие
русские  писатели  начинали  свой  путь  в  литературе  с  произведе¬
ний  о  ратном  подвиге  своего  народа.  Более  того,  если  обратиться
к  давним  фольклорным  традициям,  то  и  здесь  придется  вспо¬
мнить  «Слово  о  полку  Игореве»,  «Задэнщину»,  «Сказание  о  Ма¬
маевом  побоище»  и  многие  другие  былины,  сказания,  повести.
Объяснение  простое:  слишком  уж  часто  нашему  народу  прихо¬
дилось  защищаться  то  от  орд  кочевников,  то  от  нашествий  ци¬
295

вилизованных  иноземцев,  то  от  покушений  со  стороны  воинствен¬
ных  соседей.  Но  при  всем  том  русская  литература  —  необычайно
искренняя,  нравственная,  в  чем-то  исповедальная  —  никогда  не
соглашалась  с  тем,  что  война,  убийство  могут  быть  поняты  как
действие  нормальное,  чуть  ли  не  обыденное.
 Вспомните  удивительный  образ  матери-земли  в  «Сказании
о  Мамаевом  побоище».  Мать-земля  накануне  битвы  плачет  на
два  голоса  о  детях  своих,  и  о  русских  и  о  татарах,  обо  всех,  кто
не  вернется  с  поля  боя:  «Одна  сторона  плачет,  как  некая  старая
мать  причитает  о  детях  своих  на  чужом  языке,  а  другая  сторона
рыдает,  как  некая  девица,  словно  жалобная  свирель...».  Орду
надо  было  сокрушить.  Это  отчетливо  понимал  летописец.  И  во¬
обще,  тот,  кто  приходил  на  Русь  с  мечом,  от  меча  и  погибал.
S  словах  Александра  Невского  скрыто  многое:  «Кто  к  нам  с  ме¬
чом  придет!»  Приходи  другом  —  и  будешь  жить  рядом.
 Каждая  страна  как  человек.  У  нее  собственный,  историче¬
ски  сложившийся  характер,  свой  облик.  Сами  русские  никогда
не  ходили  с  мечами  за  три  моря,  не  захватывали  ничьих  земель
на  дальних  континентах,  но  и  не  терпели  нашествий.  Пережив
первые  минуты  растерянности,  искреннего  удивления  перед  са¬
мим  фактом  агрессии,  наш  народ  затем  отвечал  достойно.  По¬
тому  Русь  и  выстояла  —  миролюбивая  и  непобедимая.
 Возвращаясь  к  сказаниям,  надо  бы  задуматься,  случайно  ли,
что  не  упоение  победой,  а  искреннюю  грусть  испытывает  летопи¬
сец  оттого,  что  сотни  тысяч  людей  полегли  на  поле  брани.  Слу¬
чайно  ли  именно  в  наших  сказаниях  и  былинах  присутствовала
эта  щемящая  тоска  от  сознания  невозможности  остановить  кро¬
вопролитие?
 Вспомните  Николая  Ростова  и  его  удивление  в  первом  бою
по  поводу  того,  что  французский  солдат,  такой  же  человек,  как
он  сам,  хочет  его  убить...  Вспомните  раздумья  рядового  из  «Че¬
тырех  дней»  Всеволода  Гаршина,  того  самого  рядового,  который
не  забывает,  что  убитого  врага  где-то  ждет  мать.  Наконец,  атаку,
в  которой  участвовал  Григорий  Мелехов,  успевший  многое  по¬
чувствовать  и  о  многом  подумать  в  те  короткие  мгновения,  в  ко¬
торые  конь  нес  его  навстречу  неприятелю.
 Вы  прочитали  повесть  одного  из  самых  замечательных  наших
писателей  —  Виктора  Петровича  Астафьева  «Пастух  и  пастуш¬
ка».  Есть  у  нее  и  подзаголовок  —  «Современная  пастораль».  Как
вы  знаете,  пасторалью  называли  в  старину  стихотворение,  дра¬
матическую  сцену  или  рассказ,  изображающие  якобы  беззабот¬
ную,  полную  бездумных  радостей  и  удовольствии  пастушескую
жизнь.  Так,  вероятно,  эта  жизнь  виделась  тем.  кто  был  от  нее
бесконечно  далек.
 Вряд  ли  кому-то  покажется  картинной.  красивой  лишь
в  фейерверке  салютов  и  бравом  грохоте  канонады  минувшая  вой¬
на  —  самая  кровопролитная  из  войн.  Повесть  В.  Астафьева  —
еще  одно  предостережение  и  напоминание  о  том,  что  далеко  не
пасторальными  были  события  сорокалетней  давности.
 «Пастух  и  пастушка»  —  о  жизни,  смерти  и  о  любви.  Дру¬
гими  словами,  о  бытие.  Но  о  бытие  в  годину  для  всех  тяжелую.
 Есть  в  повести  и  настоящие  пастух  с  пастушкой  —  убитые
у  сельской  бани  старик  и  старуха,  которые,  может  быть,  про¬
жили  свой  век  в  дрязгах  и  ругани,  но  погибли,  прикрывая  друг
друга  от  осколков.  Как  рассказали  односельчане  солдатам,  при¬
ехали  старики  на  Украину  в  голодный  гсд  с  Поволжья,  пасли
296

колхозный  скот.  Один  из  бойцов  взвода  Бориса  Костяева  (это
главный  герой  повести)  сказал:  «Не  могу  видеть  убитых  стари¬
ков  и  детей.  Солдату  вроде  бы  так  положено,  а  перед  детьми
и  стариками...»
 Никогда,  ни  разу  больше  не  будут  помянуты  пастух  с  пас¬
тушкой.  Но  мы  не  забудем  их.  Где-то  там,  вдали,  на  втором
плане  будут  присутствовать  старый  пастух  и  старая  пастушка,
когда  Люся  и  Борис  поймут,  что  любовь  —  это  не  дар  небес,  не
нечаянная  радость,  не  минутное  озарение.  Любовь  для  челове¬
ка  —  необходимость,  самое  естественное  из  всех  естественных
состояний.  Без  любви  у  человека  нет  будущего.  Более  того,  без
любви  нет  и  человека  самого.  Есть  лишь  робот,  биологическая
машина,  столь  же  бездуховная,  как  и  ее  механический  собрат.
 В  перерыве  между  тяжелыми  боями  встретил  Борис  свою
Люсю.  А  сами  бои  эти  —  повседневная  работа  Бориса,  такая  же,
как  для  старшины  Мохнакова,  для  нежного  Шкалика,  интелли¬
гентного  Корнея  Аркадьевича,  для  двух  земляков-антиподов  —
Карышева  и  Малышева.  Но  какая  это  «работа»!  Со  спокойной
беспощадностью  описан  В.  Астафьевым  тот  бой,  в  котором  лей¬
тенант  в  истерике  пытался  подорвать  вражеский  танк,  спокой¬
ные  действия  уже  ничего  не  боящегося  Мохнакова  п  раздавлен¬
ного  гусеницами  связиста  с  алюминиевым  штырком  в  руке
(этим  штырком  он  отбивался  от  немца,  пока  обоих  не  подмял
танк).  Никого  не  унизил  жалостью  или  состраданием  писатель:
на  войне  как  на  войне,  и  другого  на  ней  не  увидишь  —  «немно¬
гие  вернутся  с  поля».
 Не  вернется  и  Борис  Костяев.  Его  могилу  отыщет  пожилая
женщина  —  та,  что  когда-то  была  Люсей.  Женщина,  за  спиной
которой  уже  долгая  жизнь.  Возможно,  дети  и  внуки,  с  кем-то
(не  с  Борисом!)  разделенные  радости  и  печали.  Но  она  всю  жизнь
будет  искать  своего  Бориса,  чтобы  у  могилы  спросить:  «Почему
ты  лежишь  один  посреди  России?»  Не  пасторальный  это  финал.
Ведь  старик  пастух  со  своей  женой  даже  в  последнюю  минуту
оказались  рядом.  Вместе  и  были  похоронены.
 Отчего  умер  Борис  Костяев?  От  разлуки  с  любимой,  надорвав¬
шей  ему  душу?  От  ран?  Вряд  ли  есть  смысл  строить  догадки,
пытаться  поставить  точный  диагноз.  Бориса  убила  война.  Хотя
сам  Борис  победил  войну,  но  и  она  в  ответ  убила  его.
 Точно  так  же,  как  убила  и  столь  непохожего  на  Бориса  стар¬
шину  Мохнакова.
 Невнимательному  глазу  старшина  может  показаться  сухова¬
тым,  суровым  или  даже  циничным.  Но  не  спешите  выносить  ему
приговор.  Хотя  бы  потому,  что  Мохнаков  вынес  его  себе  сам.
Отдав  войне  все,  что  можно  было  отдать  —  собственную  душу,  —
Мохнаков  понял,  что  человек,  внутренне  изживший  себя,  обязан
уйти  из  мира  и  физически.  Внутренне  мертвый  не  имеет  права
оставаться  среди  тех,  кому  еще  предстоит  строить  дома  и  сеять
хлеб,  растить  детей  и  слагать  песни.  И  Мохнаков  вершит  суд  над
самим  собой  —  суровый,  но  апелляции  не  подлежащий.  Долго  он
носит  в  своем  вещмешке  противотанковую  мину,  ожидая  того  боя,
когда  ценой  своей  гибели  сможет  спасти  товарищей  и  хоть  на
час,  на  минуту  добавить  жизни,  кому  еще  суждено  жить.  Вни¬
мательно  прочитайте  строки,  посвященные  гибели  Мохнакова:
вот  старшина  надел  вещмешок  с  миной  на  спину,  затянулся  в  по¬
следний  раз,  по-хозяйски  притоптал  окурок  (это  в  огне  боя!)  и
прощально  огляделся  вокруг.  Мохнаков  не  отказал  себе  в  удо-
297

вольсгвяи  подпустить  танк  так  близко,  чтобы  увидеть  лицо  вра¬
га.  «Они  смотрели  друг  на  друга  всего  лишь  мгновение,  но  по
предсмертному  ужасу,  мелькнувшему  в  изуродованном  глазу  во¬
дителя,  Мохнаков  угадал  —  немец  понял  все;  опытные  тем  и
отличаются  от  неопытных,  что  лучше  умеют  угадать  меру  опас¬
ности,  грозящей  им...  там,  где  ложился  под  танк  старшина  Мох-
накоз,  осталась  воронка  с  испепеленной  по  краям  землею  и  чер¬
ными  стерженьками  стерни.  Тело  старшины  вместе  с  выгоревшим
на  войне  сердцем  разнесло  по  высотке...»
 Семь  лет  писал  эту  небольшую  повесть  Виктор  Астафьев.  Семь
лег  и  всю  жизнь.
 А  жизнь  у  В.  П.  Астафьева  складывалась  нелегко.  Родился
он  в  1924  году  в  селе  Овсянка,  что  в  Красноярском  крае.  Сирот¬
ское  детство.  Юность,  украденная  войной.  Тяжелое  ранение
в  боях.  После  окончания  войны  работа  сторожем,  районным  га¬
зетчиком,  а  ранее  —  сцепщиком  вагонов.  Серьезные  жизненные
университеты,  которые  довелось  пройти  многим  писателям.  Позд¬
нее  были  Литературный  институт  имени  Горького  и  Высшие  кур-,
сы  при  Союзе  писателей.  Первый  рассказ  —  «Гражданский  че¬
ловек»  —  был  опубликован  еще  в  1951  году.  Он  посвящен
войне.  Но  это  в  значительной  степени  лишь  проба  пера.  Да  и
пора  по-настоящему,  глубинно  осмысливать  события  тех  грозных
лет  еще  не  пришла.  Нужна  была  временная  дистанция,  чтобы  на
иной  ноте  заговорить  о  том,  какого  напряжения  сил,  каких  лич¬
ных  жертв  от  каждого  требовалось  для  того,  чтобы  выстоять.
 Те,  кто  читал  глагные  произведения  Виктора  Петровича  Ас¬
тафьева  (сборник  рассказов  «До  будущей  весны»,  вышедший
в  свет  еще  в  1951  году,  повести  «Перевал»,  «Стародуб»,  «Звездо¬
пад»,  написанные  более  двадцати  лет  назад,  «Где-то  гремит  вой¬
на»,  «Последний  поклон»,  вышедшие  в  свет  в  1967  году,  нако¬
нец,  «Царь-рыба»  —  недавняя  книга),  безусловно,  почувствовали,
что  созданы  они  писателем,  много  и  честно  думающим  о  самой
сути  бытия.  Они  философичны  в  подлинном  значении  слова.  Те
пронзительная  боль  и  сострадание  к  каждому,  присущие  всей  на¬
шей  литературе  от  древнейших  времен,  четко  звучат  и  в  каждой
строке,  написанной  Виктором  Петровичем  Астафьевым.
 Не  сразу,  не  вдруг  произведения  Астафьева  стали  всенародно
признанными  —  удел  высокий,  который  достается  лишь  немно¬
гим  авторам.  Но  сегодня  это  имя  делает  честь  нашей  литературе.
Будучи  писателем  абсолютно  сегодняшним,  смелым,  ищущим
своих  путей  анализа  человека  и  рискующим  отходить  от  при¬
вычно  выстроенного  сюжета,  В.  П.  Астафьев  в  то  же  время  во
многом  традиционен.  Но  это  та  традиционность,  которую  точнее
будет  назвать  преемственностью.  И  восходит  она  к  лучшим,  са¬
мым  высоким  образцам  нашей  культуры.
 «Пастух  и  пастушка»  —  яркое  тому  свидетельство.
 Эта  вещь  требует  внимательного  прочтения,  неспешного,  не¬
суетного.  Есть  в  ней  страницы  пронзительные,  вещие,  и  все  же
как  бы  не  имеющие  прямого  отношения  к  сюжету.  Да  и  сам  сю¬
жет  для  В.  Астафьева  не  закон.  Когда  надо,  писатель  идет
на  прямые  публицистические  отступления,  говорит  от  первого
лица.  Приведу  лишь  один  пример.  Боец  Карышев  однажды  обо¬
рвал  склонного  к  абстрактным  философствованиям  Корнея  Ар¬
кадьевича  Ланцова:  «Всем  ты  девицам  по  серьгам  отвесил;  и
ученым,  и  интеллигентам,  и  рабочим  в  особенности,  петому  как
298

сам  из  рабочих  и  главнее  всех  сам  себе  кажешься.  А  всех  глав¬
нее  на  земле  крестьянин-хлебопашец!  У  него  есть  все:  земля!
У  него  и  будни  и  праздники  в  ней.  Отбирать  ему  ни  у  кого  ни¬
чего  не  надобно.  А  вот  у  крестьянина  от  веку  норовят  отнять
хлеб.  Германец,  к  слову,  отчего  воюет  и  воюет?  Да  оттого,  что
крестьянствовать  разучился  и  одичал  без  земляной  работы.  Ра¬
бочий  класс  у  него  машины  делает  и  порох.  А  машины  и  порох
жрать  не  будешь!  Вот  он  и  лезет  везде,  зорит  крестьянство,  зем¬
лю  топчет  и  жгет,  потому  как  не  знает  цену  ей.  Его  бьют,  а  он
лезет!  Его  бьют,  а  он  лезет!»
 Над  этими  словами  многие  задумаются.  Как  задумаются  над
жизнью,  смертью  и  конечным  бессмертием  Бориса  Костяева,  ко¬
торый  остался  лежать  один  —  посреди  России.
 Глядит  он,  мертвый,  в  небо,  веря  в  мудрость  живых.
 Но  есть  на  земле  высшая  справедливость.  Ведь  нашла  Бори¬
са  наконец  его  пастушка  —  уже  старая  женщина  с  отцветаю¬
щими  древними  глазами.
 И  навсегда  запомним  его  мы  —  этого  известного  каждому
неизвестного  солдата.
 Николай  Самвелян
 Преддверие  эры  милосердия
 Он  очень  добрый,  этот  герой  романа  братьев  Вайнер  Михаил
Михайлович  Бомзе.  Добрый,  наивный  и  трогательный.  Он  пере¬
жил  своих  близких  —  их  унесла  война,  и  остался  один  дожи¬
вать,  стараясь  хоть  чем-то  помочь  людям.
 Б  тяжелое  время  живут  персонажи  романа  «Эра  милосердия».
Неустроенный  послевоенный  быт.  Скудное  питание.  Но  все  же
добрый  и  мудрый  Михаил  Михайлович  говорит  молодым  героям
Шарапову  и  Жеглову:  «У  одного  из  африканских  племен  отлич¬
ная  от  нас  система  летосчисления.  По  их  календарю  на  Земле
сейчас  Эра  Милосердия.  И  кто  знает,  может  быть,  именно  они
правы,  и  сейчас  в  бедности,  крови  и  насилии  занимается  у  нас
радостная  заря  великой  человеческой  эпохи  —  Эры  Милосердия,
в  расцвете  которой  мы  все  сможем  искренне  ощутить  себя  друзья¬
ми,  товарищами  и  братьями...»
 Как  и  авторы  романа,  я  в  те  далекие  годы  был  мальчишкой
и  жил  в  ожидании  чуда  и  счастья.  Ведь  только  что  кончилась
война.  Пусть  паек  по  карточкам  был  еще  скуден  и  картошка,
посыпанная  мелкой,  как  сахарный  песок,  солью  «Экстра»,  счи¬
талась  для  нас  отменным  лакомством.  Мы  ждали  счастья,  жда¬
ли  добра,  надеясь  на  их  немедленный  приход.
 Читая  роман  «Эра  милосердия»,  я  вспоминаю  то  далекое,
трудное,  но  счастливое  время  нашей  юности.  Нам  повезло:  мы
увидели  добро,  и  пришествию  его  помогли  люди,  о  которых  на¬
писали  в  своем  романе  братья  Вайнер.
 Вот  он.  главный  герой  романа  Володя  Шарапов.  Обыкновен¬
ный  московский  парень,  ставший  офицером,  командовавший  раз-
ведротой  на  фронте.  Он  не  просто  приходит  служить  в  уголовный
розыск.  Он  приносит  с  собой  те  понятия  о  дружбе,  порядочно¬
сти,  долге,  которые  после  четырех  лет  войны  стали  его  натурой,
сделали  его  добрым  и  справедливым.
 Как  кажется  странно  —  доброта  и  борьба  с  бандитизмом.
Нет,  это  не  странно,  потому  что  настоящий  солдат  должен  быть
добр,  иначе  он  не  солдат,  а  наемник.
 299

Авторы  пишут  своего  героя  душевно  щедрым  и  мягким  че¬
ловеком.  Поэтому  читатель  и  верит  Шарапову  во  всем:  в  том,
как  он  защищает  Груздева,  в  том,  как  он  любит  Варю,  в  том,
как  он  идет  почти  на  верную  смерть  в  логово  банды.
 Есть  в  романе  и  еще  один  герой.  Когда  мы  говорим  об
остросюжетной  литературе,  мы  всегда  ищем  у  писателей  либо
поворот  темы,  либо  нечто  новое  во  взаимоотношениях  героев,  ли¬
бо  невероятный  сюжетный  ход.
 Я  не  буду  здесь  вспоминать  о  том,  как  и  о  чем  пишут  наши
коллеги.  Я  хотел  бы  сказать  о  другом.  Впервые  в  нашей  лите¬
ратуре  появился  такой  герой,  как  Глеб  Жеглов.  Он  не  просто
литературный  герой,  он  порождение  той  далекой  эпохи,  за  ко¬
торой  последовала  Эра  Милосердия.
 Ах,  как  он  необычен!  Интересен,  обаятелен,  неглуп.  И  все-то
Глеб  Жеглов  умоет  делать  лучше  всех.  Стрелять,  танцевать,  иг¬
рать  на  бильярде.  Он  мужествен  и  делу  служил  правильному.
Только  вопрос  в  том,  как  он  ему  служил.
 Взят  уголовник  Кирпич,  и  Жеглов  засовывает  ему  под
пальто  краденую  сумку.  Кажется,  все  верно,  он  ее  украл.  Да,  вор
украл,  а  офицер  нарушил  закон.  В  романе  «Отверженные»,  го¬
воря  о  полицейском  чиновнике,  Гюго  пишет:  «Охотник  и  дичь  —
одно  и  то  же».  Почему-то  я  вспомнил  это,  прочтя,  как  Жеглов
наступил  в  б  гльярдной  на  ногу  вору  Копченому.  Наступил
просто  так,  давая  понять  свое  превосходство  над  ним.  Или  сце¬
на  допроса  Груздева,  когда  он  тем  же  сапогом  прижимает  к  сту¬
лу  его  пальто.
 Читатель  может  поспорить  со  мной.  Напомнить  много  хоро¬
шего,  сделанного  Жегловым  на  страницах  романа.  Конечно,  это
все  правильно.  Он  очень  умелый  и  отважный  офицер  милиции.
Да  и  человеческие  проявления  его  прекрасны.  Глеб  отдает  свою
продовольственную  карточку  семье,  потерявшей  ее,  он  распахнут
для  друга,  как  собственное  горе  переживает  предательство  Со¬
ловьева.  Но  все  же  в  середине  романа  он  начинает  вызывать
неосознанную  настороженность.  Эта  настороженность  вызвана
всем,  даже  тем,  как  чистит  сапоги  Глеб  Жеглов.  Старание  стать
первым,  показать  свое  превосходство  любой  ценой  заставляет
Жеглова  потерять  уважение  товарищей.
 Если  в  других  романах  Аркадия  и  Георгия  Вайнер  мы  вновь
сталкиваемся  с  Шараповым,  как  бы  прослеживая  его  нравствен¬
ную  эволюцию,  то  Жеглов  для  авторов  ясен.  Он  должен  уйти
ВхМесте  с  тем  временем,  которое  породило  его.
 Есть  в  романе  и  еще  один  герой.  Город.  Москва  тех  далеких
лет.  Необыкновенно  точно  по  деталям  выписывают  ее  писатели.
Военный  быт  того  времени,  будь  то  лампочка,  горящая  вполнака¬
ла,  или  проездной  билет  «литер  Б»,  старые  забытые  названия
переулков,  милые  сердцу  каждого  москвича.  Некоторых  уже  и
нет  в  помине  на  карте  Москвы.  Точность  этих  деталей  заставляет
нас  верить  героям  романа.
 Здесь  нет  ничего  удивительного.  Писатели  родились  в  Москве
и,  вполне  естественно,  как  и  каждый  москвич,  любят  свой
город.
 Аркадий  Вайнер  родился  в  1931  году.  Кончил  Московский
юридический  институт,  работал  старшим  следователем  в  Москов¬
ском  управлении  внутренних  дел.
 Брат  его,  Георгий,  родился  в  1938  году,  кончил  юридический
300

факультет  МГУ,  но  выбрал  дорогу  иную.  Его  привлекла  журна¬
листика.
 В  1965  году  я  ехал  в  командировку,  купил  в  киоске  на  Ле¬
нинградском  вокзале  журнал  «Наш  современник».  В  нем  была
напечатана  первая  повесть  Аркадия  и  Георгия  Вайнер  «Часы
для  мистера  Келли».  Я  прочитал  ее  залпом.  Потом  дома  вновь
открыл  журнал  и  снова  попал  в  мир  их  героев.  Мир,  понятный
мне,  потому  что  я  сам  ходил  по  улицам,  на  которых  происходи¬
ло  действие  повести,  и  по  роду  своей  журналистской  работы
иногда  сталкивался  с  людьми,  послужившими  прототипами  геро¬
ев  произведения.  Откровенно  говоря,  мне  было  жаль  расставаться
с  веселым  и  умным  парнем  Стасом  Тихоновым.  Так  бывает  час¬
то  —  читаешь  понравившуюся  книгу  и  хочешь  узнать  о  герое
еще  больше.
 И  я  узнал  впоследствии  много  о  Станиславе  Тихонове,  пото¬
му  что  именно  его  сделали  своим  главным  героем  Аркадий  и  Ге¬
оргий  Вайнер.
 Если  в  «Часах  для  мистера  Келли»  Станислав  Тихонов  бо¬
рется  с  бандой  расхитителей  народного  добра,  то  в  новой  по¬
вести,  «Ощупью  в  полдень»,  у  Тихонова  враг  опаснее.
 Логунов  не  уголовный  преступник.  Он  убивает  журналистку
Аксенову  только  потому,  что  она  узнала  то,  что  усиленно  скры¬
вал  бывший  фашистский  палач.  Выстрел  из  окна  гостиницы
«Байкал»  —  это  эхо  расстрелов  в  Хатыни  и  Бабьем  Яру  и  мно¬
гих  других  безымянных  рвах  и  деревнях.
 «Часы  для  мистера  Келли»,  «Ощупью  в  полдень»,  «Визит
к  Минотавру»,  «Гонки  по  вертикали»,  «Лекарство  против  страха»,
♦  Город  принял»  —  во  всех  этих  книгах  действует  офицер  ми¬
лиции  Станислав  Тихонов.  Он  достойный  преемник  своего  стар¬
шего  товарища,  а  ныне  начальника  Шарапова.  Тихонов  не  прос¬
то  действует,  он  приближает  для  людей  Эру  Милосердия,  в  ко¬
торой  нет  места  лжи,  убийствам,  оскорблению  людей.
 Он  любит  жизнь,  молодой  герой  братьев  Вайнер.  Любит  и
видит  ее  необычайно  интересно  и  красиво.  Казалось  бы,  он  жи¬
вет  и  работает  там,  где  совершаются  преступления.  Там  звучат
выстрелы,  там  грязь  и  кровь.  Но  Тихонов  не  озлобился,  не
очерствел  душой,  потому  что  из  мира  преступлений  и  лжи  он
уходит  в  мир  радости  и  красоты.
 И  снова  в  этом  ему  помогает  родной  город.  Он  словно  качает
его  на  своих  могучих  руках,  рассказывает  герою  что-то  извест¬
ное  только  им  двоим.
 Это  очень  страшно  увидеть  —  горе  великого  музыканта,  у  ко¬
торого  украли  редчайший  инструмент,  потому  что  это  горе  не
только  его,  а  сотен  тысяч  поклонников  великого  таланта.  Кража
скрипки  —  это  не  просто  преступление,  это  преступление  перед
величием  мировой  культуры.
 Роман  «Визит  к  Минотавру»  стал  как  бы  поворотом  в  творче¬
стве  Аркадия  и  Георгия  Вайнер.  Впервые  в  нем  был  применен
прием  многослойности.  Действие  его  развивается  в  двух  разных
эпохах.  Сегодня,  когда  украдена  скрипка,  и  в  том  далеке,  когда
Страдивари  создавал  свой  шедевр.  И  они  поразительно  слились,
эти  две  разные  эпохи.  Слияние  это  было  возможно  только  пото¬
му,  что  писатели  удивительно  четко  провели  нравственную  ли¬
нию,  объединившую  великого  мастера  с  человеком,  живущим
в  наше  время.
 В  этой  работе  Аркадий  и  Георгий  Вайнер  проявили  себя  не
301

только  мастерами  остросюжетной  прозы,  но  и  прекрасными  эссе¬
истами-историками.
 О  чем  же  все-таки  их  книги?  О  сыщиках  и  ворах?  О  пре¬
ступлениях?  Нет,  они  пишут  о  добре.  И  доброе  начало  олицетво¬
ряют  люди,  которые  его  защищают.  Да,  добро  должно  быть  во¬
оруженным,  иначе  оно  не  сможет  противостоять  злу.
 Романы  и  повести  Аркадия  и  Георгия  Вайнер  не  просто  при¬
ключенческие  произведения.  Розыск  преступника  в  них  не  са¬
моцель,  а  своеобразный  инструмент,  с  помощью  которого  писа¬
тели  вскрывают  социальные  конфликты  и  изучают  человеческие
характеры.
 В  романе  «Гонки  по  вертикали»  Станислав  Тихонов  дает  сло¬
во,  что  он  заставит  понять  «ушлого»  вора  Леху  Дедушкина
по  кличке  Батон,  что  воровать  плохо.  И  он  делает  это,  чуть
ли  не  ценой  жизни.  Но  вместе  с  тем  в  нем  нет  ненависти  к  Ба¬
тону,  ему  где-то  даже  жалко  этого  по-своему  способного  чело¬
века,  так  глупо  разменявшего  жизнь.
 Но  есть  люди,  которых  герой  ненавидит.  Например,  профессор
Панафиндин  из  романа  «Лекарство  против  страха».  Он  окружен
почетом,  умен,  элегантен,  эрудирован.  Он  примерный  гражданин.
Но...  Живет  на  свете  добрый  человек  Лыжин,  который  изобрел
лекарство,  помогающее  людям  справиться  со  страхом,  и  его  хо¬
чет  обокрасть  карьерист  от  науки  Панафиндин.  И  на  защиту
Лыжина,  человека,  творящего  добро,  встает  Станислав  Тихонов.
 Аркадий  и  Георгий  Вайнер  создали  образ  подлинного  совре¬
менного  офицера  милиции.  Человека,  глубоко  преданного  своей
нелегкой  службе.
 Из  романа  в  роман,  из  повести  в  повесть  он  приходит,  чтобы
творить  добро,  приближая  людям  замечательную  Эру  Мило¬
сердия.
 Сегодня  читатель  познакомится  с  одной  из  ранних  повестей
писателей,  «Я,  следователь...».  Повесть  впервые  увидела  свет
в  1972  году  в  издательстве  «Советская  Россия».  В  повести  у  ге¬
роя  нет  имени.  Его  зовут  просто  —  Следователь.  Именно  поэтому
и  применен,  как  мне  кажется,  оригинальный  ход  —  нумерация
глав  совпадает  с  нумерацией  листов  уголовного  дела.
 У  героя  нет  имени,  но  вместе  с  тем  оно  есть.  Его  зовут  —
Закон.  Читая  повесть,  мы  видим  главное  —  неотвратимость  на¬
казания.
 Как  бы  ни  были  хитры  и  изворотливы  преступники,  им  не
уйти  от  расплаты.
 И  они  не  уходят.  Будь  то  Фокс  и  Карп  из  «Эры  милосердия»,
или  Крест  из  «Визита  к  Минотавру»,  или  Чебаков  из  «Лекар¬
ства  против  страха».
 А  все  это  потому,  что  для  героев  Аркадия  и  Георгия  Вайнер
закон  не  только  юридическая,  а  прежде  всего  нравственная  ка¬
тегория.  А  подлинная  нравственность  предполагает  чистоту  че¬
ловеческого  духа.
 Можно  еще  много  рассказать  о  писателях.  Например,  о  том,
что  почти  все  их  книги  переведены  на  язык  кино,  об  их  пьесах,
идущих  на  сценах  театров.  Главное  не  это.  Главное,  что,  закры¬
вая  каждую  новую  книгу  братьев  Вайнер,  лично  я  жалею,  что
.расстаюсь  с  ее  героями,  хотя  точно  верю  в  новые  интересные
встречи  на  страницах  будущего  романа.
 Эдуард  Хруцкий
 302

СОДЕРЖАНИЕ
 Б.  Лавренев.  Звездный  цвет  .... 	4
 В.  Астафьев.  Пастух  и  пастушка  ... 	34
 А.  Ваннер,  Г.  Вайнер,  Я,  следователь... 	144
 303

Под  редакцией
 О.  ПОПЦОВА,  Б.  ГУРНОВА
 Б.  Лавренев.  Звездный  цвет.  Повесть  известного  советского
писателя  рассказывает  о  любви  молодого  красноармейца  и
узбекской  девушки.  Действие  произведения  разворачивается  в
далекие  20-е  годы,  в  период  острой  классовой  борьбы  на  южных
окраинах  нашей  Родины.
 В.  Астафьев.  Пастух  и  пастушка.  Действие  повествования
лауреата  Государственной  премии  СССР  Виктора  Астафье¬
ва  разворачивается  в  годы  Великой  Отечественной  войны.  Ее  ге¬
рои  —  советские  солдаты,  чья  героическая  и  высокая  судьба
воплощена  автором  в  образе  лейтенанта  Бориса  Костяева.
 А.  Вайнер,  Г.  Вайнер.  Я,  следователь...  Повесть  братьев
Вайнер  посвящена  работникам  уголовного  розыска,  раскрываю¬
щим  трудное,  хитроумно  исполненное  преступление.
 Редактор  Б.  Гурнов
 Обложка  И.  Данилевич
 Рисунки  В.  Федорова  и  И.  Данилевич
 Оформление  А.  Шипова
 Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Художественный  редактор  В.  Федоров
 Сдано  в  набор  10.04.81.  Подписано  к  печати  11.06.81.  А01376.
Формат  84  X  IO8V32.  Бумага  типографская  №  1.  Гарнитура
«Школьная  >.  Печать  высокая.  Усл.  печ.  л.  15,96.  Уч.-изд.  л.  20,6.
Тираж  303  000  экз.  Цена  1  руб.  Зак.  573.
 Типография  ордена  Трудового  Красного  Знамени  издательства
ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Адрес  издательства  и  типогра¬
фии:  103030,  Москва,  К-30,  Сущевская,  21.
 304

Г  ЧИТАЙТЕ  1
 В  СЛЕДУЮЩЕМ  ТОМЕ
ПРИЛОЖЕНИЯ
'ПОДВИГ"
произведения  советских
писателей:
 П.  Шестаков,
«Взрыв»,
 В.  Быков,
 к.  «Пойти  и  не  вернуться».  Л