Но  потом  бомба  уго¬
дила  в  одну  из  машин,
идущих  впереди,  колон¬
на  остановилась,  и  тут
их  обложили  кольцом
разрывов.
 Слева  от  машины
Алексея  взлетел  снеж¬
ный  гейзер,  а  бомбовые
осколки  просадили  двер¬
цу  и  вонзились  ему  в
живот...
 Машина  дымила.  Алек¬
сей  исходил  кровью  и
левой  рукой  пытался  от¬
крыть  дверь.
 А.  Лиханов
 Спустя  час  весь  рай¬
он  был  перекрыт  мили¬
цейскими  группами.  Мо¬
лодые  люди  в  штатском
держали  под  наблюде¬
нием  каждый  перекрес¬
ток.  В  ближних  пере¬
улочках  стояли  машины.
И  за  рулем  каждой,  от¬
кинувшись,  почти  разва¬
лясь,  вроде  бы  подре¬
мывал  водитель...
 Установка  была  одна:
брать  бандитов  сразу,
брать,  как  только  вый¬
дут  на  улицу.
 Ю.  Михайлин

БИБЛИОТЕКА
 ПРИЛОЖЕНИЕ  К  ЖУРНАЛУ
"СЕЛЬСКАЯ  МОЛОДЕЖЬ'
©«Молодая  гвардия»,  1981  г.

ИЗДАТЕЛЬСТВО  UR  ВЛНСМ
 "МОЛОДАЯ

ГВАРДИЯ"
 МОСКВА  1981

ГОЛГОФА
 ПОВЕСТЬ

Посвящаю  бабушке  моей  жены
Анне  Ивановне  Зыкиной,  сохранив¬
шей  в  тяжкие  годы  войны  трех
своих  внучек.
 Автор
 Горе  горькое  по  свету  шлялося
И  на  нас  невзначай  набрело.
 Н,  А,  Некрасов
 Глава  первая
 Раненый
 Он  отшатнулся,  уперся  спиной
в  госпитальную  дверь,  словно  за¬
хлебнулся  прозрачным  воздухом,
настоянным  пряностями  увядшей
травы,  и  солнце  ослепило  его,  такое
не  по-осеннему  яркое,  бьющее
в  упор,  и  он  отшатнулся,  будто  и
свежий  воздух  этот,  и  солнце  толк¬
нули  его  назад,  в  полумрак  госпи¬
тальной  палаты,  в  коридор,  пахну¬
щий  щами  и  хлоркой,  и  от  него
требовалось  усилие  —  не  так-то
просто  выйти  на  волю!  —  требова¬
лось  усилие,  чтобы  преодолеть  этот
толчок,  это  сопротивление  света  и
свежести,  и  только  тогда  по  праву
вступить  в  забытый  мир.
 Он  улыбнулся,  ощущая  кожей
лица  ласку  этого  странного  сопро¬
тивления,  улыбнулся  блаженно,
предчувствуя  небывалое  счастье,  и
словно  кинулся  в  воду  с  громад¬
ной  высоты:  вновь  глубоко  вздох¬
нул  и  снова  открыл  глаза.
 Все  существо  его  содрогнулось
от  такого  простого  и  такого  забы¬
того  желания:  жить.  Что-то  словно
ворвалось  в  его  вены,  какая-то  бе¬
совская,  веселящая  страсть,  и
кровь  от  этого,  кажется,  вскипела,
подкатывая  к  вискам  тугими,  тягу¬
чими  ударами,  и  все,  что  было,  что
оказалось  за  спиной,  вдруг  покры¬
лось  какой-то  туманной  дымкой,
стало  несущественным,  неважным,
6

и  только  то,  что  сейчас,  и  то,  что  станет  с  ним  дальше,  было
важным  и  интересным.
 Единственное  —  что  станет.
 Алексей  шагнул  вперед,  и  его  качнуло.  Он  улыбнулся  еще
и  снова  двинулся  —  пять  шагов  по  бетонной  площадке  перед
госпитальной  дверью  и  десять  шагов  по  ступенькам.  Внизу,  на
последней  приступке,  он  сел,  утишая  клекот  сердца  и  глухие
удары  крови  в  висках.
 Перед  ним  был  деревянный  сарай,  изъеденный  до  черноты
дождями,  снегом  и  солнцем,  слева  висели  на  петлях  похожие
на  крылья  усталой  птицы  госпитальные  ворота,  а  дальше  вид¬
нелась  улица  —  булыжная  мостовая  с  промоинами  коричневых
луж,  деревянные  тротуары  и  дома  —  рубленые,  совсем  дере¬
венские  на  вид;  городок  напоминал  громадную  деревню,  и  этот
вид  нравился  Алексею.
 Еще  в  госпитале,  с  высоты  третьего  этажа  бывшей  школы,
оглядывая  узкие  улочки  городка,  в  который  занесла  его  судьба,
Алексей  не  раз  думал,  что  таким  городкам  воевать  было  все  же
легче,  чем,  скажем,  Ленинграду.  Здесь  было  мало  каменных
громадин,  самостоятельных  и  надменных  лишь  на  первый  взгляд,
а  на  самом  деле  уязвимых,  неуютных,  делавших  людей  своими
жертвами  и  узниками.
 Там,  в  Ленинграде,  замерзала  вода  зимой  —  люди  ходили
к  проруби  на  реку,  замерзало  паровое  отопление  —  люди  уми¬
рали  от  холода  и  жгли  в  «буржуйках»  мебель,  у  кого,  конечно,
она  еще  была.  Замерзала  канализация  —  и  начинались  болезни.
 А  вот  такие  городки,  как  этот,  переносили  войну  легче  все-
таки,  что  ни  говори.  Печка  в  каждом  доме,  вода  в  колонке  или
колодце  и  не  за  тридевять  земель,  а  поблизости,  ну  и  до  ветру
в  дощатое  сооруженьице,  которое  при  каждом  дворе,  —  по¬
просту,  без  удобств,  но  надежно  и  понятно.  Ежели  дров  нет  —
заборов  в  городе  немало,  да  и  при  каждом  деревянном  доме  —
в  сарайке  где-нибудь  забытое  с  довоенных  пор  всегда  есть  что-
то,  способное  гореть  в  печи.  Ну  и  леса  возле  таких  деревянных
городов  тоже  имеются,  они  и  спасают...
 Да,  многое  переменилось  в  мире  с  тех  пор,  как  началась
война.  Сдвинулось.  До  войны  в  каменных  домах  жить  считалось
почетом,  а  в  войну  побежали  люди  из  тех  каменных  хором
в  деревянные  халупы.  И  это  только  частица  разных  перемен,
частица...
 Алексей  встрепенулся:  сзади  хлопнула  дверь,  на  площадке
появилась  тетя  Груня.  Торопливо  додумывая  начатое,  он  сказал
себе  еще  раз,  что  поступает  правильно,  оставаясь  в  этом  городке,
потому  что,  кроме  всего  прочего,  городок  этот  какой-то  теплый.
Видно,  от  деревянных  своих  домов,  что  ли...  Теплый  не  изнутри,
а  именно  что  снаружи  —  треснувшие  бревна  походят  на  мор¬
щины  человеческих  лиц,  а  потемневшие  кольца  срезов  на  торцах
бревен,  и  похожие  на  глаза  окна,  и  наличники,  все  больше  рез¬
ные,  узорчатые,  и  коньки  крыш,  то  прямые,  натянутые,  как
7

струны,  то  прогнувшиеся,  будто  спины  старых  собак,  —  все  это
живое,  теплое,  дышащее.
 —  Айда,  —  просто  сказала  тетя  Груня.
 Алексей  поднялся  и  двинулся  рядом  с  ней,  сжимая  за  гор¬
ловину  вещмешок  с  недельным  пайком.
 —  Констервов  дали?  —  спросила  тетя  Груня  и,  когда  Алек¬
сей  кивнул,  заговорила,  округляя  слова,  будто  сказку  ему  рас¬
сказывала  или  баюкала,  ко  сну  склоняя:  —  Поменяем,  вота-ка,
констервы  энти  на  одежку  какую,  а  одежку  какую  поменяем
у  крестьян  на  овес,  а  овес  проростим  до  зеленых  росточков  да
и  сварим  вырост  энтот  в  отвар,  вот  и  будет  ладом,  зарастут
твои  раны,  ныть  перестанут,  окрепнешь  и  дальше  жить  ста¬
нешь.
 Алексей  кивал  в  такт  тети  Груниным  словам,  соглашался
с  ней,  зная  наизусть  ее  речь,  и  чувствовал,  как  несет  его  по  те¬
чению  жизни,  и  с  течением  был  согласен,  доверял  себя  струе
этой,  несильной,  но  уверенной,  зовущей,  чего-то  обещающей.
И  слова  тети  Груни,  сердобольной  госпитальной  вахтерши,  ощу¬
щал  тоже  как  часть  этой  струи,  этого  течения,  влекущего  его
вперед,  в  новое  начало  —  смутное,  но  открывающее  перемены,
да  что  там  —  уже  и  дающее...  вот  хотя  бы  дающее  этот  воздух
пронзительно  прозрачный,  облегчающий,  и  солнце,  бьющее
в  упор,  и  булыжник,  издающий  под  сапогами  глухой  постук,
и  лужи  с  густой  грязной  водой  поздней  осени,  и  кленовый
лист  —  багровый,  с  желтыми  отметинами,  и  запах  прелой  тра¬
вы,  врывающийся  в  легкие...
 Алексей  вскинул  голову,  физически  ощущая,  как  силы  вли¬
ваются  в  него,  и  увидел  густо-синее  небо  с  седыми  перьями
легких  облаков.
 Он  вздрогнул  и  замедлил  шаг.
 Тогда  тоже  плыли  по  небу  такие  же  по-весеннему  легкие
облака,  только  была  зима...  Зима,  а  теперь  осень  —  вот  на
сколько  выбило  его  из  жизни  и  могло  бы  выбить  навовсе,  мог¬
ло  бы  вычеркнуть  из  списков  живых  тем  зимним  днем...
 Алексею  Пряхину  стукнуло  сорок  лет,  когда  ему  выдали
шинель,  а  в  части,  куда  он  прибыл,  —  полуторку.
 Был  Алексей  одинок  и  немолод,  с  первых  дней  войны  готовил
себя  к  худшему  без  особого  беспокойства:  ни  плакать,  ни  го¬
ревать  по  нему  некому,  и  если  уж  выдастся  доля,  уготованная
многим,  надо  принять  ее,  как  подобает  принять  судьбу  —  без
ропота  и  стона.  Так  ему  казалось  тогда.  А  казалось,  пожалуй,
потому,  что  готовил  он  себя  к  худшему  —  к  моментальной  и
легкой  смерти,  а  такую  смерть  одинокому  человеку  принять
легче:  схоронили  —  и  все!  Некому  плакать!
 Но,  оказалось,  худшее  не  всегда  худшее,  а  гораздо  страш¬
ней  страдания  на  полдороге  между  жизнью  и  смертью,  «фифти-
фифти»,  как  выражался  выздоравливающий  сосед-балагур,  по¬
ловина  на  половину,  когда  никто  не  знает,  куда  тебя  отнесет  —
8

к  тому  или  этому  берегу,  даже  врачи,  когда  маешься,  плача  от
боли,  когда  о  смерти  молишь  бога  как  об  избавлении  от  всех
страданий  —  вот  тогда  по-настоящему  понимаешь,  что  худшее  не
всегда  худшее.
 Многие  приплывали  к  своему  концу,  отмучившись  несколько
месяцев,  надеясь,  что  выберутся,  цепляясь  за  соломинки  на¬
дежд,  —  зачем  же  эти  надежды,  зачем  обманы  судьбы,  если  все
равно  смерть?..
 Так  вот,  Алексею  выдали  полуторку,  машину  загрузили  сна¬
рядами,  и  колонна  пошла  к  Новгороду.  Пряхин  объезжал  чер¬
ные  остовы  сгоревших  машин,  следил  за  впереди  идущим  гру¬
зовиком,  который  то  и  дело  скрывал  неожиданный  в  январе
волглый  туман.
 Погоду  для  рейсов  старались  выбирать  похуже,  нелетную,  и
до  Новгорода  по  туману  прошли  нормально;  по  туману  же
вышли  и  обратно,  но  на  полпути  дунул  сильный  ветер,  туман
как  языком  слизнуло,  и  небо  очистилось.
 По  нему  шли  легкие  перьевые  облака,  плыли  странной  це¬
почкой,  напоминая  ожерелье,  и  тут  из-под  того  ожерелья  выплы¬
ли  черные  точки,  превратились  в  самолеты.  Алексею  показалось,
что  он  гонит  машину  не  по  тверди,  а  по  воде:  земля  от  бом¬
бовых  разрывов  заколебалась  и  заходила  ходуном.
 О  зимних  бомбежках  среди  шоферов  ходили  тяжелые  слу¬
хи  —  ведь  в  сторону  с  зимника  не  свернешь,  —  и  Пряхин,  знав¬
ший  их,  поначалу,  в  первое  мгновение,  подумал,  что  слухи  эти,
как  всегда  бывает  в  таких  случаях,  все-таки  преувеличены.  Зем¬
ля  качалась,  но  прицелиться  с  высоты  по  узкой  дороге  было
тоже  непросто,  и  бомбы,  взметая  снег,  ложились  по  сторонам,
а  колонна  неслась  вперед.
 Но  потом  бомба  угодила  в  одну  из  машин,  идущих  впере¬
ди,  колонна  остановилась,  и  тут  их  обложили  кольцом  разрывов.
 Слева  от  машины  Алексея  взлетел  снежный  гейзер,  а  бом¬
бовые  осколки  просадили  дверцу  и  вонзились  ему  в  живот.
 Счастье,  что  в  кузове  не  было  людей,  на  этот  раз  погрузили
ящики  с  пустыми  артиллерийскими  гильзами,  —  счастье,  что
не  было  людей,  это  нельзя  представить,  окажись  в  кузове  люди...
 Машина  дымила.  Алексей  исходил  кровью  и  левой  рукой
пытался  открыть  дверь.  Ее  заклинило.  Тогда  он  нашел  силы
перебраться  на  правое  сиденье  и  вывалиться  в  снег.
 Последнее,  что  он  помнил:  правая  дверь  открылась  —  и
он  увидел  красный  снег.
 Его  заметили  в  этой  заварушке,  подобрали,  закинули  в  кузов
шедшей  следом  полуторки,  но  бог  миловал,  осколки  не  тронули
его  больше,  и  врачам  удалось  Алексея  спасти.  Но  та,  первая
операция  была,  как  оказалось,  только  началом  —  в  санитар¬
ном  поезде  Алексея  оперировали  второй  раз,  а  третий  —  в  этом
городке,  без  всякой,  в  общем,  надежды.
 Когда  его  резали  первый  раз,  это  было  все  же  естественно.
Но  потом...  Вся  его  жизнь  потом  превратилась  в  сплошную
боль  —  боль  днем,  боль  ночью,  боль  всегда.  Иногда  он  забы¬
9

вался,  ио  даже  в  забытьи  ему  было  больно,  и  он  приходил  в  себя
все  от  той  же  боли,  и  тогда  его  окружали  врачи,  щупали  жи¬
вот,  советовались,  приглушая  голоса,  впрочем,  голоса  они  могли
бы  и  не  приглушать  —  Пряхин  едва  ли  слышал  половину  их
слов,  пробивавшихся  сквозь  боль  к  его  сознанию,  а  потом  его
снова  везли  на  каталке  в  перевязочную,  и  он  снова  содрогался
от  боли,  которую  доставляли  всему  его  телу  четыре  скрипучих
колесика  этой  проклятой  каталки.
 Рядом  с  ним  —  в  полевом  госпитале,  в  санитарном  поезде,
здесь,  в  тыловой  палате,  —  мучились  такие  же,  как  он,  бедо¬
лаги,  мучились,  перенося  боль,  цепляясь  за  малую  надежду,
и  их  уносили  потом,  укрыв  с  головой  простынями,  не  дождав¬
шихся  своих  надежд,  мучившихся  напрасно  в  этом  положении
«фифти-фифти»,  половина  на  половину,  когда  до  жизни  так  же
близко,  как  и  до  конца,  и  так  же  далеко  тоже...  Рядом  с  ним
умирали  мужики  помоложе,  да,  пожалуй,  и  покрепче,  к  жизни
рвавшиеся  всей  душой  и  всеми  своими  силами,  —  у  них  были
близкие,  дорогие  люди,  было  для  кого  стараться,  а  вот  выбрался
он,  Пряхин,  хотя  стараться  ему  было  не  для  кого...
 Разве  вот  тетя  Груня.
 Она  возникла  перед  взглядом  Алексея  как-то  вечером,  в  час
бешеного  приступа  его  боли,  и  мимо  не  прошла,  задержалась.
Это  уж  потом  узнал  Пряхин,  что  работает  тетя  Груня  не  са¬
нитаркой,  не  медсестрой,  а  вахтершей,  сидит  при  входе,  а  после
смены  обходит  госпитальные  палаты,  чтобы  кому  водички  по¬
дать,  кому  подоткнуть  холодное  суконное  одеяльце,  хотя  никто
ее  об  этом  не  просил.  Только  разве  надо  просить,  когда  война,
когда  люди  нуждаются  в  сострадании  больше,  чем  в  хлебе;  и
неграмотная  старуха  бродила  вечерами  между  коек,  не  брезгуя
«утку»  подать,  взбивая  подушки,  кладя  компрессы  на  жаром
пышущие  лбы  и  приговаривая,  приговаривая  какие-то  словечки,
то  ли  убаюкивая  ими,  то  ли  сказку  какую  волшебную  расска¬
зывая.
 Вот  так  же  вошла  она  в  Алексеев  взгляд,  в  его  расширенные
болью  зрачки.
 За  спиной  тети  Груни  была  лампочка  на  длинном  шнуре
под  простой  железной  тарелкой,  которая  хоть  и  служила  аба¬
журом,  но  тени  не  давала,  —  ив  первый  раз  старуха  возникла
перед  Алексеем  в  розовом  нимбе,  заслонив  головой  лампочку.
 «Вот  уж  и  святая!»  —  подумал  Алексей,  а  святая  прило¬
жила  ладошку  к  щеке,  как-то  удобно  облокотилась,  постояла
минуточку,  вздохнула  и  наклонилась  к  Пряхину,  неожиданно
сильно,  но  аккуратно  приподняла  одной  рукой  его  голову,  а  дру¬
гой  взбила  подушку.
 Каждый  день  после  дежурства  усаживалась  теперь  тетя  Гру¬
ня  на  табурет  возле  Алексея,  смачивала  уголком  полотенца
ссохшиеся,  запекшиеся  его  губы,  обтирала  лицо,  подносила  во¬
дички,  гладила  его  холодную,  неживую  руку  и  приговаривала,
приговаривала,  не  жалея  слов,  мягких,  как  хорошая  повязка:
 —  Ох  ты  золотко,  солдатик,  Алешинька,  да  што  ты  маесся,
10

пронеси  господь,  третью  операцию  сделали  вить  удачно,  сам
прохессор,  бают,  зашивал,  а  раз  прохессор,  все  в  порядке  будет,
глянь-ко,  яблочко  тебе  я  принесла  —  бочок  золотой,  другой  ро¬
зовый,  все  кончается,  не  горюй,  вот  и  боль  твоя  кончится,  изой¬
дет  вся  до  капельки,  солнышко-колоколнышко  взойдет,  зачнется
в  тебе  новый  свет,  новая  заря.
 И  гладила  она  и  гладила  Алексея  по  холодной  руке  и  до-
билась-таки  своего.  Рука  порозовела,  стала  теплой,  и  однажды
Пряхин  посмотрел  на  тетю  Груню  осознанно  и  заплакал.
 Видно,  так  уж  устроен  человек,  что  когда  ему  трудно  —
он  держится,  все  в  себе  мобилизует,  все  свои  силы  —  душевные
и  физические.  А  минует  это  «фифти-фифти»,  минует  половина  на
половину,  когда  до  смерти  так  же  близко,  как  и  до  жизни,  ког¬
да  жизнь  свою  половинку  увеличит,  да  смерть  отступать  на¬
чнет  —  тут  срывается  человек.  Даже  сильный.
 Немолод  был  Алексей  Пряхин,  какая  же  молодость  в  сорок
лет,  и  прожил  непростую,  нелегкую  жизнь  он  до  этого  своего
личного  дня  победы,  и  не  слабый  вроде  мужик  был,  а  сорвался,
что-то  лопнуло  в  нем,  какая-то  зацепка,  какая-то  нить,  держав¬
шая  запоры,  и  заплакал  он  от  слов  тети  Груни  —  вроде  бы
глупеньких,  необязательных,  простых  словечек.
 И  она  заплакала  так  же.  Только  ее  слезы  легкие  были.  Зна¬
ла  тетя  Груня,  что  своего  добилась,  что  теперь  выживет  этот
желтый,  как  покойник,  солдат,  выживет,  потому  что  боль  свою
победил,  потому  что  «прохессор»  оказался  удачливым,  и  еще  за¬
плакала  она  оттого,  что  муж  ее  и  сын  —  оба  на  фронте,  и  дав¬
но  весточки  не  шлют,  и,  гляди-ка,  вдруг  вот  так  же,  как  этот
бедолага  Алексей  Пряхин,  в  госпитале  где-нибудь  маются,
вот  так  же  страдая  и  мучаясь...  Как  же  могла  она,  мать  и
жена,  не  ходить  в  палаты  после  дежурства,  как  могла
не  приговаривать  своих  глупых  слов,  как  могла  не  помочь
Алексею?
 Тети  Грунин  домик  был  невелик,  но  рублен  в  лапу,  а  оттого
па  вид  коренаст  и  прочен.  За  окнами  голубели  чистенькие  за¬
навески,  а  когда  Алексей  вошел  в  дом,  весь  он  оказался  под
стать  занавескам  —  чистенький  и  уютный:  при  входе  сундук,
застланный  холщовой  стираной  тряпицей,  между  окон  комод,
укрытый  кружевной  дорожкой,  на  кровати  гора  подушек  —
мал  мала  меньше,  под  столом  домотканый  половик.
 В  углу  за  занавеской  вроде  отдельной  комнатки,  четыре
шага  на  два,  и  тетя  Груня  кивнула  на  нее:
 —  Вон  твоя  кельюшка.
 —  Тетя  Груня,  как  с  тобой  рассчитываться-то  стану?  —  улыб¬
нулся  Пряхин.  —  Каким  златом-серебром?
 —  И-и,  милай,  —  ответила  тетя  Груня  сердито.  —  Кабы
люди  за  все  друг  с  дружкой  рассчитываться  принялись,  весь
бы  мир  в  магазин  превратили.  А!  Борони  нас  бог  от  этого
магазину!  —  Опа  платок  размотала,  присела  на  сундучок  и  при¬
11

бавила  серьезно:  —  Тогда  уж  добро  изничтожится!  Не  ста¬
нет  его.
 —  Почему?  —  удивился  Алексей.
 Тетя  Груня  строго  па  него  поглядела:
 —  Потому  как  добро  без  корысти.  Аль  не  знал?
 Алексей  головой  покачал,  крякнул  с  досады,  что  завел  не¬
ловкий  разговор.  В  тяжелое  время  она  перед  ним  возникла,
в  небескорыстное  время,  уж  он-то  знает,  а  ведь  вот  возникла
же  с  нимбом  над  головой,  хоть  и  от  электрической  лампочки.
 А  что?  Не  святая?  Последним  ломтем  поделиться  готова,
к  себе  привела  одинокого  солдата  —  и  вон,  занавесочка  в  углу:
отойди,  поживи,  попей  отвару  из  овсяного  пророста.
 Пряхин  прошел  к  комоду,  взглянул  в  зеркало.  Тяжелых
раненых  брил  в  госпитале  парикмахер,  и  давненько  Алексей  не
видал  себя  вблизи.  Сорок  лет,  а  уже  старик,  хотя  волос  еще
густ,  но  побит  инеем,  а  виски  уж  совсем  белы,  да  ладно,  лад¬
но  грех  горевать,  коли  выбрался  из  такой  беды,  такой
боли.
 —  Тетя  Груня!  —  сказал  весело,  комнатку  обходя.  —  Чего
тебе  подвезти  по  хозяйству?  Дровишек,  может?  Я  ведь  шофером
пойду  —  подскажи  только,  где  требуются.
 —  Да  где  не  требуются!  И  идти  надобно  на  военный  завод,
потому  как  нужна  рабочая  карточка,  там  и  хлеб,  и  жиры,  а
жиры  тебе  сейчас,  касатик,  во  как  нужны.
 Пряхин  облокотился  о  стол,  взял  голову  руками.
 —  И  то,  тетя  Груня,  —  ответил,  подумав,  —  на  военный
завод  один  путь,  коли  уж  списали  меня  подчистую.  Совесть
е?дь  заест  после  войны-то,  а?  Все  воевали  —  кто  жив,  кто
погиб,  один  я  только  и  сделал,  что  проехал  рейс  до  Новгорода
да  полдороги  обратно.  Сказать-то  стыдно  будет,  что  воевал.
Куда  же  мне,  как  не  на  военный?
 Все  эти  месяцы,  пока  лежал  он  в  госпитале,  пока  страдания
и  боль  терзали  его  тело  и  душу,  только  в  редкие  минуты  при¬
ходила  к  Алексею  эта  мысль:  повоевать  ведь  не  успел!  Жалел,
что  коли  помрет,  то  вроде  бы  и  зазря,  не  укокошив  ни  одного
фрица,  да  что  там  —  не  увидев  ни  одного.
 Война  как  бы  обходила  его,  отталкивала  от  себя,  что  ли...
Поначалу  оградила  броней,  а  когда  добился  своего  —  вывела
с  круга  в  первом  ясе  рейсе.
 Теперь,  спустя  много  месяцев,  пройдя  сквозь  боль,  Алексей
испытывал  странное  удовлетворение.  Все-таки  он  прав,  что
своего  добился,  хоть  и  с  отступлением  и  с  трусостью  —  да,  да,
теперь  можно  назвать  все  своими  именами.  Чем  же,  как  не
трусостью,  были  робкие  его  попытки  уйти  на  фронт?
 Дело  в  том,  что  до  войны  Алексей  возил  важного  человека
на  новенькой  «эмке»  —  Ивана  Федоровича.  Начальник  Пря¬
хина  командовал  серьезным  отделом  в  наркомате,  имевшем  отно¬
шение  к  обороне,  а  потому,  как  только  настала  война,  не  спра¬
шивая  Алексея,  наложил  на  него  броню.
 Уходили  на  фронт  соседи,  знакомые,  товарищи,  а  Пряхин
12

ездил  с  Иваном  Федоровичем,  и,  хотя  работы  было  много,  он
дежурил  один,  без  сменщика,  чуть  не  каждую  ночь  спал  в  га¬
раже,  ожидая  в  любую  секунду  вызова,  все-таки  он  был  обыкно¬
венным  тыловым  отиралой,  тыловой  крысой,  как  звали  тогда
тех,  кто  правдами  или  неправдами  уклонялся  от  фронта.
 Алексей  однажды  заикнулся  Ивану  Федоровичу  про  то,  что
чувствует  себя  по-дурацки,  но  тот,  добрый  б  общем-то  мужик,
выпучил  глаза,  заорал  про  воинскую  дисциплину  в  наркомате,
про  то,  что  Пряхин  является  отбывающим  воинскую  службу,  что
ему,  Алексею,  доверено  быть  важным  винтиком  в  правительствен¬
ном  аппарате,  и  Алексей  сробел,  вытянулся  перед  Иваном  Фе¬
доровичем.  Смолчал.
 Война  катилась  мимо  Алексея,  а  он  возил  Ивана  Федоровича
и,  когда  тот  убывал  в  командировки,  возил  других  начальни¬
ков  —  неразговорчивых  и  угрюмых,  как  и  его  «хозяин»,  чуть
ли  не  совсем  уж  перебрался  в  гараж,  только  здесь  чувствуя
себя  человеком  и  лишь  редко-редко  забегая  домой.
 Когда  он  шел  домой,  на  улице  и  дома,  в  коммуналке,  ноги
казались  ему  деревянными.  Он  стучал  ими  громко,  грохотал  са¬
погами,  коря  себя  за  эту  неловкость,  а  оттого  становился  еще
более  неловким.
 На  улице,  а  дома  уж  точно,  он  ловил  на  себе  взгляды  жен¬
щин  не  то  чтобы  осуждающие,  но  какие-то  холодные,  скользя¬
щие  по  нему,  точно  он  предмет,  вещь  какая-то,  а  не  человек.
 Ну,  там,  на  улице,  поди  разбери,  кто  ты  такой,  а  уж  в  квар-
тире-то  все  отлично  знали,  кто  есть  Алексей  Пряхин.  Шофер
в  наркомате.  Ведь  не  нарком.  Значит,  отирало,  тыловая  крыса,
вот  кто...
 До  войны  коридор  коммунальной  квартиры,  где  жил  Пря¬
хин,  всегда  был  оживленно  шумным.  Вдоль  узкого  прохода,
у  огромного  старинного  окна  стояли  столики  и  тумбочки,  со¬
ставившие  длинный-длинный  стол,  и  на  этих  тумбочках  и  сто¬
ликах,  выстроившись  неровной  штатской  шеренгой,  обретался
с  десяток  примусов,  и  наставали  часы,  когда  все  эти  примусы
сипели  бодрыми  голосами,  выбрасывали  синие  огоньки,  а  на
каждом  дымилась  кастрюля  или  щелкала  сковорода  горячитz
маслом.
 Когда  началась  война,  примусов  поубавилось  —  кто  эва¬
куировался,  кто  готовил  себе  на  плитке  прямо  в  комнате,  ко¬
ридор  приумолк,  женщин  в  нем  толкалось  мало.  Но  все  равно
они  были,  хорошие  Алексеевы  соседки,  только  вот  глядели  они
теперь  на  него  не  по-хорошему,  не  то  что  до  войны,  когда  он
был  гордостью  квартиры  в  своей  кожаной  скрипучей  униформе.
И  Алексей  проходил  мимо,  коротко,  сдержанно  здороваясь  и
убыстряя  шаг.
 Особенно  после  того  случая.
 Его  остановила  самая  добрая,  самая  интеллигентная  среди
всех  соседок  —  учительница  Мария  Сергеевна.  Алексей  почти
месяц  не  был  дома,  заскочил  на  минуту  по  какой-то  надобно¬
сти,  она  схватила  его  за  рукав  у  своей  керосинки.
 13

Алексей  остановился,  неуверенно  улыбаясь,  кивая  старуш¬
ке.  А  она  неожиданно  спросила,  часто  мигая:
 —  Я  получила  похоронку  на  сына,  на  Сережу,  да,  да.  —
И,  не  дав  ему  посочувствовать,  не  дав  ему  просто  опомниться,
без  перехода  спросила:  —  Он  погиб  на  фронте,  это  понятно,
все-таки  война,  а  вот  вы  почему  здесь?  Вы  почему?
 Всю  эту  фразу,  сообщение  это  и  этот  вопрос  она  сказала
очень  тихим  шепотом,  точно  даже  и  не  сказала  вовсе,  а  громко
подумала,  Алексею  пришлось  даже  напрягаться,  чтобы  услышать
ее,  но  ему  показалось,  будто  Мария  Сергеевна  прокричала  свои
слова.
 Он  стоял  перед  ней,  сначала  глядя  ей  в  глаза,  еще  по  инер¬
ции  глядя,  потом  опустив  взгляд.
 Затем  двинулся  к  выходу.
 Что  он  мог  ответить?  Проговорить  несколько  слов,  повто¬
рить  то,  что  сказал  Иван  Федорович?  Но  это  был  бы  пустой
звук  для  Марии  Сергеевны.  У  нее  —  Сережа...  А  он  —  здесь...
 В  тот  же  день  Алексей  снова  обратился  к  Ивану  Федоро¬
вичу,  начальник  кричал  опять,  но  теперь  Пряхина  еще  вызва¬
ли  в  кадры,  и  тамошний  начальник  кричал  ему  тоже  о  дис¬
циплине  военного  времени,  о  том,  что  наркомат  приравнен
к  воинскому  подразделению,  и  даже  о  трибунале.
 Несмотря  на  крик,  Алексей  подал  начальнику  кадров  заяв¬
ление.  Но  тот  закричал  еще  пуще,  даже  затопал  ногами  и
бумагу  порвал  прямо  на  глазах  у  Пряхина.
 —  Не  имеете  права!  —  выдавил  из  себя  Алексей  и  вышел.
 —  Имею!  —  крикнул  ему  вслед  начальник.
 Вначале  Пряхин  хотел  снова  писать  заявление,  но  ему  от¬
советовал  шофер  наркома,  худой,  туберкулезный  мужик.
 —  Будут  неприятности,  —  сказал  он.  И  добавил,  поду¬
мав:  —  Ты  же  знаешь,  где  мы.
 Алексей  сник,  еще  больше  ушел  в  себя,  ругая  за  нереши¬
тельность,  за  трусость  в  конце  концов.  Все  воюют,  а  он...  Ты¬
ловая  крыса...  Отирало.
 Все  ниже  держал  Пряхин  голову,  все  реже  появлялся  на
улице  пешком,  домой  перестал  заходить  вовсе,  да  и  характер
у  него  резко  переменился.  Раньше  с  Иваном  Федоровичем  пе¬
реговаривался,  обсуждал  то  или  другое,  конечно,  о  событиях
на  фронте  говорили,  а  тут  начались  салюты,  и  он  совсем  свял:
пройдет  война  без  него.
 Ездили  они  множество  —  и  по  Москве,  и  в  недальние,  и
даже  в  дальние  города.  И  вот  однажды  в  такой  поездке  про¬
изошло  у  Алексея  с  Иваном  Федоровичем  решительное  объ¬
яснение.
 Они  свернули  с  дороги,  остановились  подкрепиться,  Иван
Федорович  принял  по  маленькой  и,  видно,  чтоб  развеселить
сзоего  водителя,  начал  советовать  ему  поскорей  жениться.
 —  Мужики  на  войне,  Алеха,  баб  свободных  пруд  пруди.
 Алексей  задумался.  Впрочем,  это  Ивану  Федоровичу  только
показалось,  что  он  задумался.  Просто  Алексей  собирал  слова,
14

а  заодно  успокаивал  себя,  чтобы  не  брякнуть  начальнику  не¬
потребного.
 —  Вот  видите,  —  сказал  он,  **  даже  вы  меня  перестали
уважать.
 —  Ты  это  чего,  Алексей?  —«  вскинулся,  не  понимая,  на¬
чальник.
 —  Да  я  и  сам  на  себя  плюнул,  •—  махнул  рукой  Алек¬
сей.  —  Война  мимо  меня  катится,  а  я  за  вами,  выходит,  от¬
сиделся.
 Иван  Федорович  открыл  рот,  чтобы  что-то  сказать,  но
смолчал.  Потом  проговорил:
 —  Прости,  Алексей,  уж  больно  ты  угрюм,  хотел  пошутить,
да  по-дурацки  вышло.  Прости.
 Пряхин  отвернулся  в  сторону  и,  не  глядя  Ивану  Федоровичу
в  глаза,  сказал:
 —  Отпустите  на  фронт.
 Алексей  чувствовал,  знал  точно,  что  Иван  Федорович  вски¬
нул  кустистые  брови,  разглядывает  его  внимательно,  но  молчит.
 —  Не  могу  я  больше,  —  сказал  Алексей  хрипло.
 Тот  все  молчал,  и  Пряхин  вспомнил,  как  еще  в  первый
раз,  накричавшись,  Иван  Федорович  сказал  ему  неожиданно
спокойно,  словно  и  не  волновался  и  не  кричал  только  что:
«А  кроме  того,  жалко  тебя,  Пряхин,  ты  ведь  как  перст  оди¬
нокий,  сгинешь,  и  поплакать  будет  некому».  —  «Ну  и  хоро¬
шо!»  —  воскликнул  Алексей,  но  начальник  опять  заорал:
«От-ставить  разговоры».  Вот  он  такой,  Иван  Федорович,  старый
рубака,  комполка  Первой  Конной,  то  кричит,  то  жалеет,  то
вот  молчит,  как  теперь...
 Иван  Федорович  глотнул,  крякнул,  верно,  выпил  и,  еще
помолчав,  буркнул  сердито:
 —  Давай.
 Алексей  обернулся,  теперь  уже  он  разглядывал  начальника»
ловил  его  взгляд,  хотел  слово  какое-нибудь  придумать,  но  Иван
Федорович  сердито  жевал  колбасу  и  старательно  отворачи¬
вался.
 Через  несколько  дней,  когда  прощались,  начальник  облапал
его,  прижал  сильно  к  кожаному  наркоматовскому  пальто  и
сказал:
 —  Давай,  Алешка,  за  двоих!  Я  ведь  тоже...
 «За  двоих!»  Пряхин  вспомнил  слова  эти,  сказанные  дрог¬
нувшим  голосом,  и  криво  усмехнулся.  Хоть  бы  за  одного...  Убил
хоть  одного  фрица?  Шел  в  атаку?  Спас  товарища?  Сделал
хоть  что-нибудь  стоящее  там,  на  войне?
 Пришел  на  фронт  в  январе  сорок  четвертого,  при  первой  же
бомбежке  залетел  под  бомбу,  еле  выскребся  на  белый  свет  и
вот  теперь  спрятался  за  добрую  тетю  Груню,  за  свою  спаси¬
тельницу...
 «Давай,  Алешка!»
 Хреновый  из  него  вояка  вышел,  что  и  говорить.  Встреть  он
Ивана  Федоровича,  и  объяснить  нечего.  Ну  да  ладно.  Разве
15

лучше,  если  бы  отсиделся  в  наркомате?  И  так  стыдобушки
хлебнул.  Так  что  ранение  свое  рассматривал  Алексей  как  нака¬
зание  за  нерешительность,  за  трусость.
 Изумленно  приходя  в  себя,  Алексей  оглядел  голубые  зана¬
вески  на  окнах,  чистый  крашеный  пол,  покачал  головой,  раз¬
глядывая  тетю  Груню.
 —  Чего,  голубок,  затуманился?  —  улыбнулась  тетя  Груня,
наливая  в  стаканы  кипяток.  —  Иль  зазноба  вспомнилась.  Ай,
расскажи!  Никогда  мы  про  жизнь  твою  не  балакали,  сказал
только,  что  бобыль,  а  как  же  так  —  немолодой,  да  одинокий?
Иль  беда  какая  случилась,  так  скажи,  поплачь,  как  тогда,  в  пер¬
вый  раз,  гляди,  полегчает.
 Алексей  улыбнулся:
 —  Ну,  тетя  Груня,  и  мастерица  ты  уговаривать  да  приго¬
варивать!  А  балакать  тут  долго  нечего.  Была  жена-то,  была.  Да
сплыла.  К  другому  сбежала,  до  войны  еще.  Ну  и  бог  с  ней!
 Тетя  Груня  качнула  головой,  глаза  прикрыла  —  стала  по¬
хожа  на  грустную  птицу.
 —  Не  пожалела,  значит,  тебя,  себя  пожалела.
 —  Откуда  ты  знаешь?  —  встрепенулся  Алексей.
 —  И-и,  милай,  —  усмехнулась  тетя  Груня,  —  тут  и  знать
нечего,  все  люди  на  две  половинки  делятся:  на  тех,  кто  себя
жалеет,  да  па  тех,  кто  жалеет  других...  Пей  чаек-то!  С  ка¬
линкой!
 Алексей  пил  чай,  вглядывался  в  свое  отражение  на  медном
чайнике  и  снова  чувствовал  то,  что  было  с  ним  днем:  минув¬
шее  как  бы  отступает,  становится  незначительным,  и  тело  на¬
полняется  новым  желанием  жить  дальше,  начать  все  снова,  пусть
вокруг  война,  пусть  горе  и  беда  еще  носятся  по  улицам.  Его-то
они  уже  зацепили,  и  нечего  им  больше  делать  в  его  судьбе.
 Ну  ведь  может  же,  может  начаться  все  снова,  сначала!
И  не  в  Москве,  где  есть  у  него  комната  и  в  той  комнате  все  его
минувшее,  а  в  этом  дальнем  городке,  деревянном,  теплом,  с  доб¬
рой  тетей  Груней  —  спасительницей.
 Может  же  стать  так,  что  жизнь,  отмеренная  ему  без  удач,
очень  просто  и  незаметно  отчеркивается  жирной  чертой,  а  даль¬
ше  все  будет  другим  —  хорошим,  ярким,  светлым.
 А  то,  прошлое,  —  Москва,  неудачная  женитьба  и  побег
жены,  больно  ранивший  сердце,  служба  шофером  у  хорошего
человека  Ивана  Федоровича,  стыд  за  то,  что  он  не  на  фронте,
бомба  и  страдания  —  все  это  только  первая  попытка:  ничем  не
замечательная,  средняя,  но  ведь  первая  же,  только  первая!
 Над  синей  занавеской  загустело  сумеречное  небо,  и  они
сравнялись  цветом  —  занавеска  и  воздух  за  окном.
 Алексею  захотелось  запеть  или  крикнуть  во  весь  голос,  и
он  едва  сдержался,  поглядел  озорным  взглядом  на  тетю  Груню
и  засмеялся,  захохотал,  обнажив  крепкие,  сильные  зубы.
 —  Ты  чего,  соколик?  —  вскинула  брови  тетя  Груня.
 —  Да  так!..  Ничего...  Просто  так!..  —  ответил  он,  смеясь.
 16

А  все-таки  растревожила  тетя  Груня  Пряхина,  зацепила  сло¬
вами  своими.
 Пока  говорили,  чай  пили  —  ничего  не  чувствовал  он,  а  лег
на  прохладную  простыню,  утопил  голову  в  пуховой  подушке,  и
забытое,  вычеркнутое  из  жизни  в  глаза  к  нему  заглянуло,  из
тьмы  выступило.
 Была  у  него  жена,  была.  И  сам  он  во  всем  виноват.
 РСогда  взяли  его  в  наркомат  к  Ивану  Федоровичу,  какая-то
командировка  выпала  им  в  сторону  родного  сельца  Алексея,  и
начальник  отпустил  Пряхина  на  сутки  проведать  родных,  пока
он  будет  разбираться  со  своими  делами  в  ближнем  городе.  Вот
Алексей  и  явился  —  на  новой  «эмке»  и  во  всем  кожаном  —
хромовые  сапоги  московского  пошива,  кожаные  штаны,  куртка,
краги,  сверкающие  на  солнце.  Фуражка  и  та  кожаная.
 Отец  тогда  еще  долго  признать  его  не  мог,  стоял  в  воротах
во  фрупт  —  думал,  начальство  какое  подкатило.  Этот  его  при¬
езд  и  теперь,  поди-ка,  в  селе  помнят  —  все,  почитай,  у  дома
ихнего  побывали.  «Эмку»  щупали,  а  заодно  и  его,  Алексея,  по¬
тому  что  блистал  он  своей  кожей  навроде  «эмки».  Вот  тогда  и
заприметил  он  глазастую  Зинаиду.
 Как  у  них  тогда  все  вышло,  и  не  вспомнишь,  закрутилось
колесом:  днем  познакомились  —  Зинаида  руку  лодочкой  цере¬
монно  протянула,  вечером  целовались  взахлеб,  будто  после
дальнего  перегона  до  речки  добрались,  а  ночью,  в  баньке,  до¬
вели  начатое  до  конца  —  все  как  во  хмелю,  в  сумасшествии...
Через  сутки  вернулся  Алексей  к  Ивану  Федоровичу,  еще  через
сутки  прибыл  домой,  а  в  коридоре  коммунальной  квартиры  уже
сидит  Зинка:  сбежала  из  дому  к  нему.
 Не  зря,  видно,  говорят:  как  новогоднюю  ночь  встретишь,
так  и  весь  год  проживешь.  Первая  ночь,  хотя  и  не  новогодняя,
выпала  Алексею  с  Зинаидой  заполошпая,  бестолковая  —  так
они  и  жизнь  общую  прожили.
 Поперву  обнимались,  миловались,  Зинка  на  Москву  таращи¬
лась,  в  метро  часами  каталась.  Алексей  с  работы  придет,  а  хо¬
зяйки  дома  нет.  Явится.  «Где  была?»  —  «На  метро  ездила!»
Алексей  не  злился,  смеялся:  «Молода  больно  ты!»  Зинаида  оби¬
жалась,  надувала  губы,  но  быстро  отходила,  снова  принимались
они  за  любовь  —  неутомимо,  ненасытно.
 И  вдруг  Зинке  Москва  разонравилась.  Метро  надоело.  И  лю¬
бовь  Алексеева  вместе  с  метро.  Стала  приставать:  «Айда  на  Маг¬
нитку!  Или  на  Кузпецкстрой!»  Он  отмахивался:  «Дура!  Люди
в  Москву  рвутся,  а  ты  из  Москвы».  Зинка  поскучнела,  даже
круглые  глаза  ее  вроде  меньше  сделались.  Не  углядел  за  работой
Алексей,  когда  Зинаида  мимо  него  мелькнула.
 Пришел  однажды  домой  —  стол  праздничной  скатертью  на¬
крыт,  а  Зинаида  в  комнате  не  одна,  сидит  битюг  белобрысый,
глаза  синими  блюдцами,  как  у  нее.
 —Вино  красное  в  три  рюмочки  разлито,  но  до  него  не  пили.
 —  Познакомься,  —  говорит  Зинаида.  —  Это  Петро,  тоже
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 17

водитель.  Мы  с  ним  в  Кузнецк  едем,  а  ты,  Алексей,  не  оби¬
жайся.  Прощевай.
 Сперва  Пряхин  хотел  в  драку  полезть,  осатанел  от  злобы  и
от  такого  бесстыдства,  но  что-то  в  нем  дрогнуло,  он  сдержался,
подошел  к  двери,  открыл  ее:
 —  Скатертью  дорога!
 —  Зря,  —  сказала  Зинаида,  —  мы  хотели  по-хорошему.  Вой
и  вино  купили.
 Они  прошли  по  коридору  коммунальной  квартиры  под  взгля¬
дами  любопытных  жильцов  и  исчезли  из  его  сердца  и  его  па¬
мяти.  Так,  по  крайней  мере,  казалось  Пряхину.
 Да  так  оно  и  стало  в  конце  концов,  только  прошло  до  окон¬
чательного  исчезновения  Зинаиды  из  сердца  Пряхина,  как
у  каждого  мужика  в  таких  случаях,  немало  времени.  Пришел
он  к  выводу,  что  это  «эмка»  и  кожаное  обмундирование  сильно
подействовали  на  молодую  Зинку,  на  самом  же  деле  ничего
в  душе  ее  к  нему,  Алексею,  не  было.  Вот  и  весь  сказ.
 Мучительно  пережив  эту  драму,  Пряхин  дал  себе  слово  ни¬
когда  к  ней  не  возвращаться,  не  вспоминать  о  Зинаиде,  не  ду¬
мать  ни  при  каких  обстоятельствах  —  остался  в  его  душе  только
шрам  да  в  паспорте  штампик  химическими  чернилами.
 И,  твердо  дав  себе  слово  не  возвращаться  к  этому  прошлому,
Алексей  так  и  жил,  если  бы  не  тетя  Груня  с  ее  расспросами...
 Пряхин  шуранул  кулаком  подушку,  глубоко  вздохнул,  решив
спать,  но  тут  ему  пришла  в  голову  занятная  мысль.
 А  что,  если,  подумал  он,  тетя  Груня  не  просто  так  про  жену
спросила?  Что,  если  хотела  она  навести  его  мысли  на  жен¬
щин  —  ведь  может  же  быть  такая  военная  бабья  хитрость
или  нет?
 Сперва  больной  думает,  как  бы  выжить,  как  бы  выкарабкать¬
ся,  потом  —  как  бы  попить  да  поесть,  а  уж  потом  и  о  женщине
не  грех  поразмыслить.  И,  нарушив  свое  правило,  свое  твердое
слово,  неожиданно  простив  Зинке  ее  подлое  предательство,
вспомнил  Алексей  не  последний  горький  час,  а  первый:  баньку,
ядреное  Зинкино  тело,  белеющее  в  темноте,  ее  вкусный  рот,  ды¬
шащий  жаром,  и  свою  мужичью  дрожь...
 Он  крутанулся  на  другой  бок,  хихикнул  глупо,  приказал
себе  закрыть  глаза  и  глубоко  дышать.
 «А  что,  —  подумал  Алексей,  засыпая,  —  тетя  Груня  права?
не  так  уж  сложно  устроен  человек...»
 И  еще  об  одном  вновь  подумал  он,  засыпая.
 О  том,  что  желание  остаться  в  этом  городке  —  не  случайно.
В  сорок  лет  начинать  непросто.
 Но  он  начнет.
 Попробует  все  сызнова.
 Неделю  —  трижды  в  день  —  Алексей  пил  по  стакану  отва¬
ра,  изготовленного  тетей  Груней  из  невесть  откуда  взявшейся
сырой  пшеницы.  Жижица  была  мутноватая,  безвкусная,  клейко¬
18

ватая,  и  угощение  это  радости  не  доставляло,  но  уже  через  не¬
делю  Пряхин  ощущал  себя  совсем  не  таким,  как  в  день  выпис¬
ки  из  госпиталя.  По  утрам,  отцепив  ремень,  он  махал  топором,
рубил  дрова  —  сначала  понемногу,  потом  побольше  и,  намахав-
шись,  прислушивался  к  себе,  к  тому,  что  внутри.  Странное  дело,
никакие  боли,  даже  самые  слабенькие,  не  трогали  его.  Будто
склеила  его  накрепко  своим  отваром  добрая  тетя  Груня.
 В  перерывах  между  колкой  дров  Алексей  наведывался  в  от¬
дел  кадров  военного  завода  —  заполнял  бумажки,  приносил
недостававшие  документы  —  и  через  неделю  был  зачислен  во¬
дителем  в  транспортный  цех.
 Кадровик,-  однорукий  молодой  парень,  сказал  ему,  усмехаясь,
что  в  транспортном  цехе  на  балансе  шестьдесят  лошадей  и
столько  же  подвод,  двадцать  газогенераторных  машин  с  десятком
пильщиков  чурок  для  них,  а  кадры  почти  сплошь  женского
рода  —  мужиков  только  четверо:  два  старика  да  двое  после  ра¬
нений,  годные  к  управлению  машиной.
 —  Старики  не  в  счет,  так  что  посылаем  тебя  в  качестве  бу¬
тона  на  клумбу,  —  усмехнулся  парень.  —  Гляди  берегись.
 Насчет  того,  чтоб  беречься,  Алексей  поначалу  не  понял.
Разобрался  в  этом  через  полчаса,  когда  вошел  с  направлением
в  контору  транспортного  цеха.
 Открыв  дверь,  Пряхин  от  неожиданности  попятился  —  на
него  колыхнулась  стена  густого  дыма  и  визгливый  многоголо¬
сый  крик,  который  на  мгновение  стих,  но  когда  он  переступил
порог  и  сморщился,  непривычный  к  табачному  духу,  конторка
грохнула  хохотом.
 Слезящимися  от  махорочного  дыма  глазами  он  разглядывал
темноватое  помещеньице  и  все  больше  смущался  —  впрямь  по¬
пал  в  самый  центр  клумбы:  вдоль  стен  на  лавках  сидели  одни
бабы.  Старые  и  молодые,  они  в  упор  разглядывали  его,  и  под
этими  взглядами  он  растерялся  вконец  и  произнес  неуверенно:
 —  Мне  товарища  Сахно.
 Его  оглушил  новый  взрыв  смеха,  а  потом  из  угла  послы¬
шалась  певучая,  нежная  речь:
 —  Так  я  и  есть  Сахно!
 Из-за  столика  ему  улыбалась  чернобровая  молодайка  с  не¬
здоровым  румянцем  на  щеках.  Алексей  подошел  к  ней,  протя¬
нул  бумагу,  а  спина  у  него  прямо-таки  дымилась  от  бабьих
взглядов.  Он  отвечал  на  какие-то  вопросы  начальницы  транс¬
портного  цеха,  спрашивал  о  машине,  о  ее  состоянии,  а  сам  был
как  бы  разбираем  на  запчасти  этими  цепкими  взглядами  за  спи¬
ной.  И  вдруг  он  услышал  разговор...
 Это  не  был  разговор  двоих  или  троих  —  говорили,  кажется,
все,  кто  сидел  за  спиной,  —  все  разом,  хором,  и  не  было  в  этой
речи  фразы,  сказанной  без  отборного  мужичьего  мата.
 Пряхин  вспомнил  слово,  оброненное  одноруким  парнем  в  от¬
деле  кадров,  и  слово  это  —  берегись!  —  отдалось  в  нем  болью
и  непониманием.
 Мгновенно,  словно  трезвея  после  похмелья,  Алексей  обер¬
2+
 19

нулся  к  женщинам,  сидевшим  возле  стен,  и  с  тоской  удивлен¬
ного,  не  привыкшего  к  такому  обороту  дела  человека  спросил:
 —  Что  с  вами,  женщины?
 Сзади,  за  спиной,  стукнули  каблуки,  чернобровая  начальница
цеха  обошла  Алексея,  приблизилась  к  окну,  распахнула  створки,
дым,  как  вода,  потек  струей  на  улицу,  и  в  наступившей  тишине
Алексей  услышал  сиплый,  простуженный  голос:
 —  А  ты  похлебай  с  наше!
 Что-то  в  этом  голосе  показалось  Пряхину  сладко-знакомым,
он  вгляделся  в  худое  лицо,  по  самые  брови  повязанное  плат¬
ком,  и  колени  у  него  подогнулись.
 —  Господи!  Зинаида!  —  скорее  выдохнул,  чем  произнес
Алексей  и  снова,  как  тогда,  когда  пересек  он  госпитальный  по¬
рог,  что-то  толкнуло  его  к  стенке,  словно  это  сопротивлялась
сама  судьба  его  попытке  начать  все  сначала.
 Мгновение  тишины  оборвалось,  женщины  снова  наперегонки
заматюкались,  защелкали  зажигалками,  задымили  козьими  нож¬
ками,  а  начальница  цеха,  сменив  певучий  голос  свой  на  резкий
и  пронзительный,  закричала  неожиданно:
 —  На  погрузку,  бабы!  На  погрузку!
 Контора  быстро  опустела,  напоследок  кто-то  крикнул:
 —  Вот  и  Зинка  жениха  нашла!
 А  Пряхин  и  Зинаида,  напряженно  вглядываясь  друг  в  дру¬
га,  словно  пытались  в  изменившихся,  постаревших  лицах  узнать
свое  прошлое,  и  не  находили,  нет,  не  находили  ничего  такого,
что  могло  бы  напомнить  им  хорошее  и  дорогое.
 —  Ты  как  тут?  спросил  Алексей.
 Вместо  ответа  Зинаида  сказала:
 —  Петра  убили.
 Алексей  покачал  головой.  Значит,  так.  Значит,  Петра  убили.
 Он  попробовал  вызвать  в  себе  злорадство:  вот  Петра  убили,
а  он  жив,  прогадала  ты,  Зинаида,  но,  кроме  этой  сухой,  не  обла¬
ченной  чувством  мысли,  ничего  вызвать  в  себе  не  мог.
 —  А  ты?  —  спросила  Зинаида.
 —  Ранило.  Тут  в  госпитале  лежал,  —  ответил  он.
 —  Почему  не  в  Москве?
 Вот  он,  этот  вопрос,  самый  злой  и  самый  больной  вопрос,  ка¬
кой  только  могла  задать  Зинаида,  не  зная,  не  ведая,  какая  в  нем
для  Пряхина  таится  боль.  Вчера,  надо  же,  только  вчера  он  думал
о  второй  попытке,  о  втором  заходе,  и  все  ему  казалось  правиль¬
ным,  возможным,  во  всяком  случае,  вероятным,  и  он  был  полон
надежд.  А  сегодня?..
 Впрочем,  а  что  сегодня?  Ну,  встретил  он  Зинаиду.  Неверо¬
ятно,  неправдоподобно,  но  встретил,  жизнь,  значит,  может  под¬
строить  и  такую  ловушку.  Что  и  говорить,  неприятна  эта  встре¬
ча,  безрадостна,  но  в  общем-то  ничего  особенного.  Встретил  Зи¬
наиду,  ну  и  ладно.  Давно  он  эту  Зинаиду  вышвырнул  из  серд¬
ца.  Вон  даже  не  узнал  сразу.  Да  и  теперь  вглядывается  в  нее  —
и  ничто  его  не  тревожит,  ни  на  чуточку  даже,  хоть  и  вспоминал
он  ее  вчера,  перед  сном,  совсем  по-другому.
 20

Ничего  не  осталось  от  прежней  Зинаиды.  Голос  сиплый,  чу¬
жой.  Лицо  обветренное,  незнакомое.  Даже  губы  и  те  иные  —
ссохлись,  тоньше  стали.  Просто  знакомую  встретил,  вот  и  все.
Потому  он  и  не  в  Москве,  а  тут.  Все  начинает  сначала.
 Не-ет!  Не  так  просто  сбить  его  с  пути,  да  еще  с  такого,  ка¬
кой  он  прополз.  Довоенная  комната,  Зинаида  со  своим  Петром,
Иван  Федорович  с  «эмкой»,  фронтовой  зимник,  госпиталь,  боль
без  дня  и  без  ночи  —  как  непрерывающееся,  слепящее  северное
сияние.
 Слишком  густо  он  хлебнул  и  слишком  мало  корней  у  него
в  этой  жизни,  чтобы  отказался  он  от  своей  идеи,  от  второй
попытки,  от  надежды,  что  и  в  сорок  лет  можно  жизнь  начать,
встретить  в  ней  доброго  человека,  зажить  покойно  и  радостно,
чтобы  круг  свой,  отпущенный  природой,  очертить  как  надо  —
с  любовью,  с  продолжением  своим,  детьми,  с  мыслью,  что  про¬
жил  ты  не  напрасно.
 Так  что  Алексей  сжал  губы  и  ответил  Зинаиде  сухо:
 —  Временно.
 Он  шагнул  к  двери,  мельком  обернулся,  охватив  взглядом
всю  фигурку  Зинаиды  —  сжавшуюся,  усохшую  старуху  —  и
переступил  порог.
 —  Вот  едрит-твой!  —  прошептал  он  себе,  ощутив  какую-то
.опустошенность.
 Точно  кто-то  подслушал  его  мысли,  подкрался  сзади  на  цы¬
почках  и  дышит  тяжело  в  затылок.
 Не  кто-то,  не  кто-то...  Зинаида!
 Отчаянно  сопротивляясь  этому,  Алексей  чувствовал,  как  лег¬
кость,  с  которой  он  жил  неделю,  куда-то  уходит,  точно  выте¬
кает  из  него,  а  взамен  наливается  тяжесть.  Будто  шептала  ему
Зинаида  из-за  спины:  «А  вот  и  я,  вот  и  я».
 Алексей  махнул  рукой  и  двинулся  к  гаражу.  «Да  что  я,
не  сам  себе  хозяин?  Или  дитя  малое?!»  А  вслух  повторил,  кач¬
нув  головой:
 —  Вот  едрит-твой!
 По  утрам  натощак  Алексей  пил  отвар  то  из  сырой  пшеницы,
то  из  проросшего  овса,  ел  пайку  хлеба,  иногда  смазанного  непо¬
нятным  жирком,  похожим  скорее  на  вазелин,  и  шел  через  весь
город  на  работу.
 Стояла  затяжная  осень,  мороз  все  никак  не  прихватывал  зем¬
лю,  и  она  расползлась,  разведенная  нудными  дождями,  превра¬
тилась  в  жидкую  кашу,  по  которой  не  только  пешком  двигаться
было  трудно  и  склизко,  но  и  на  машине,  потому  что  по  глини¬
стой  грязи  слабосильная  газогенераторка  вихляла  и  застревала
в  первой  колдобине.
 За  день  Алексей  укатывался  так,  что,  возвращаясь,  раз-дру¬
гой  непременно  падал  —  ноги  едва  держали  его,  —  и  являлся
к  тете  Груне  грязнущий,  как  сам  черт.  Слава  богу,  хоть  старуха
задерживалась  в  госпитале  допоздна,  и  Пряхин  успевал  помыть¬
ся,  замыть  шинель  и  даже  подсушить  ее.
 21

Каждое  утро  начиналось  с  чистки  топки,  разжигания  круг¬
лой  печки  за  спиной  кабины,  и  во  время  езды  требовалось  не
забывать  о  дровах  и  воде,  часто  останавливаться,  да  тут  еще
эта  грязь...
 Пряхин  возил  снаряды  в  ящиках  с  завода  на  товарную  стан¬
цию,  весь  транспорт  грузили  и  разгружали  женщины,  но  рук
не  хватало,  и  им  помогали  ездовые.  Кроме  Алексея.
 Сердце  его  заходилось,  когда  он  видел  согбенные  фигуры,
которые  молча,  безропотно  передвигаются  в  сером  рассвете.  Ему
было  совестно  говорить  с  возчицами,  и  он  старался  обходить
их.  В  самом  деле,  о  чем  говорить?  Посочувствовать  —  как  тут
не  посочувствуешь,  того  и  гляди  вырвется  жалостное  слово,  а
чем  кончится?  Пошлют  куда  подальше,  хоть  и  раненый  фрон¬
товик.  Что  толку  от  пустого  сочувствия,  коли  помочь  не  мо¬
жешь,  коли  самому  тебе,  не  вполне  полноценному  мужику,  по¬
могают?
 Нет,  Алексей  обходил  возниц,  а  когда  те  собирались  в  кру¬
жок  покурить  и  поговорить,  слушал  их  незлую  ругань  уже  без
досады  и  непонимания.
 Присев  на  ступеньку  своей  машины,  он  думал  частенько  о
будущем  этих  женщин.  Ведь  кончится  же  когда-то  эта  война,  и
все  устроится,  может  быть,  у  этих  баб,  и  забудут  они  табак  и
матерщину  и  приступят  к  самому  главному  делу  в  своей  жиз¬
ни  —  к  любви  и  продолжению  потомства,  так  вот  получится
ли  у  них  это  непростое  дело  —  продолжение  потомства  —  после
того,  как  тонны,  да  что  тонны  —  тысячи  тонн  снарядов  перетя¬
гивают  они  на  себе,  на  своей  бабьей  плоти  за  войну?
 Однажды,  подумав  об  этом,  он  плюнул  в  грязь,  втоптал  пле¬
вок  каблуком,  подошел  к  возницам,  не  вступая  в  переговоры
с  ними,  схватил  ящик,  поднял  его  на  спину,  но  до  машины  едва
дотащил.
 Он  услышал,  как  громко  хрустнуло  что-то  в  животе,  острая
боль  расколола  тело.  Он  едва  добрался  до  подножки  своей  по¬
луторки,  лег  на  нее,  поджав  к  животу  ноги,  и  едва  отдышался.
 —  Ты  как  сухая  папироска,  —  обидела  его  какая-то  ба¬
ба.  —  Сгорел  быстро,  а  дыму  мало.
 Какая  уж  папироска!  Неизвестно,  что  он  теперь  такое,  не¬
понятно,  на  что  пригоден.  Слава  богу,  хоть  машину  вести  может.
 В  тот  день  его  без  конца  вбивало  в  пот,  горизонт  расплывал¬
ся.  Он  притормаживал  машину,  переводил  дыхание,  двигался
дальше,  а  на  заводе  и  на  станции  удивленно  разглядывал  жен¬
щин:  сколько  же  у  них  жил  —  и  волокут,  как  волы,  тяжелен¬
ные  ящики,  и  волокут  без  писку  и  стону  —  молча,  сгибаясь
только  сильней,  когда  уж  совсем,  видать,  невмоготу  станет.
 Бывало,  транспортный  цех  —  целиком  или  частично  —  бро¬
сали  и  на  другие  перевозки.  Случилось,  Пряхин  повез  работниц
в  подсобное  хозяйство  —  зима  хоть  и  задерживалась,  а  кар¬
тошку  убрать  не  успевали.
 Обратно  Алексей  мчал  порожняком.  Газогенераторка  разбрыз¬
гивала  грязь,  шлепала,  как  старуха,  по  лужам,  и  слово  «мчал»
22

к  этой  утлой  полуторке,  конечно,  никак  не  подходило.  Да  еще
Алексей  остановился  несколько  раз,  чтобы  подкочегарить  свою
топку,  подбросить  чурбачков.  Особенно  тяжко  давались  машине
подъемы,  мотор  верещал,  весь  корпус  вибрировал,  да  еще  сколь¬
зили,  проворачиваясь,  колеса,  и  Пряхин  каждый  раз,  взобрав¬
шись  на  горку,  утирал  рукавом  пот  со  лба  —  столько  пережи¬
ваний  выжимала  из  него  его  дохлая  машинешка.
 Взяв  самый  протяжный  и  крутой  подъем,  он  увидел  впереди
телегу,  развернутую  как-то  боком.  Лошадь  лежала,  а  рядом
с  ней  прямо  на  земле  сидел  возница.
 Алексей  остановился,  выпрыгнул  в  грязь,  подошел  к  вознице
и  потянул  его  за  рукав,  поднимая.  Из-под  капюшона  брезенто¬
вого  плаща  к  нему  повернулось  худое  лицо,  и  Алексей  неволь¬
но  передернулся:  опять  Зинаида!  Ее  била  крупная  дрожь,  губы
посинели,  сквозь  драные  перчатки  проглядывали  закостеневшие
пальцы.
 Лошадь  околела  прямо  в  упряжи,  и  огромный  мутный  глаз
ее  равнодушно  взирал  на  низкие  облака.  Телега  была  нагружена
мешками  с  картошкой,  видно,  Зинаиду  тоже  посылали  в  подсоб¬
ное  хозяйство.
 Пряхин  откинул  борт  своей  машины,  подошел  к  телеге,  взва¬
лил  на  плечо  мешок,  распрямился,  прислушиваясь  к  тому,  как
напряглось  у  него  что-то  в  животе.  Осторожно  переступая,  он
свалил  мешок  в  кузов.
 Сперва  Зинаида  стояла  безучастная,  прислонившись  спиной
к  черному  баллону  газогенераторной  установки,  но,  заметив,  как
пару  раз  тяжелый  мешок  качнул  Алексея,  стала  помогать  ему.
 Пряхину  было  трудно.  Не  остро,  как  в  прошлый  раз,  а  по¬
степенно,  точно  разгоняясь,  боль  нарастала  в  животе  тугим,
горячим  клубком.  Он  останавливался  на  минуту,  ждал,  когда
клубок  чуточку  поостынет,  но  Зинаида,  словно  заведенная,  во¬
локла  мешок  за  мешком  —  маленькая,  хрупкая,  готовая  вот-вот
сломаться,  и  Алексей  принуждал  себя  разгибаться  и  снова
взваливать  на  плечо  мешок.
 Когда  картошку  перегрузили,  Пряхин  распряг  мертвую  ло¬
шадь,  прицепил  телегу  к  машине.
 Медленно,  чтобы  телега  сзади  не  перевернулась,  он  поехал
к  заводу.
 В  кабине  Зинаида  вроде  немного  отошла,  дрожь  перестала
бить  ее,  она  потно  раскраснелась,  размотала  платок,  из-под  него
вылились  волосы,  единственно  знакомое  в  ней,  —  русая,  волни¬
стая  река.
 Не  говоря  ни  слова,  она  принялась  расчесывать,  а  потом
укладывать  их.  Краешком  глаза  Алексей  видел  эти  волны,  чув¬
ствовал  забытый  запах,  идущий  от  них.
 Он  отворачивался  налево,  вдумчиво  вглядывался  вперед,  ста¬
раясь  отвлечься  от  навязчиво-знакомого  запаха.
 Молча  они  доехали  до  завода,  у  столовой  грузчицы  сняли
мешки  с  кузова,  потом  появилась  Сахно,  устроилась  в  кабине
23

между  Алексеем  и  Зинаидой,  они  задымили  в  две  цигарки  мах¬
рой,  и  Пряхин  повел  машину  обратно.
 Мертвую  лошадь  полагалось  свезти,  кажется,  на  свалку,  но
втроем  поднять  им  ее  было  невозможно,  и  Сахно  принялась
составлять  акт.  Неудобно  склонившись  к  рулю,  начальница  ца¬
рапала  карандашом  бумагу,  спрашивая  у  Зинаиды  кличку  ло¬
шади,  обстоятельства  и  время  ее  гибели.  Потом  вынула  из  кар¬
мана  перочинный  ножик,  подобралась  к  лошадиному  уху  и  дело¬
вито  резанула  его.
 Алексей  вздрогнул,  Зинаида  отвернулась,  а  Сахно  показала
им  дюралевый  кругляш  с  номером  —  бирку,  которую  надле¬
жало  приложить  к  акту.
 Молча  они  вернулись  на  завод  —  лошади  часто  дохли  прямо
на  ходу,  от  старости  и  износу,  на  их  место  призывали  из  дере¬
вень  новых,  помоложе,  и  все  шло  своим  чередом,  так  что  никто
особенно  не  волновался.
 Выбираясь  из  машины,  Сахно  попросила  Алексея  остаться
еще  на  одну  смену:  сломались  две  газогенераторки,  да  несколь¬
ко  подвод,  посланных  в  подсобное  хозяйство,  еще  не  вернулись.
 Зинаида  была  все  такая  же  потная,  щеки  ее  покрылись  гус¬
тым  румянцем,  и,  пристально  взглянув  на  нее,  начальница  кив¬
нула:
 —  А  пока  отвези  ее  домой.  Да  и  сам  часок  отдохни.
 Машина  катила  по  городу,  расшлепывала  грязь.  Зинаида
молчала,  притянувшись  в  угол  кабины,  и  Пряхин  подумал,  что
она  уснула.  Поэтому,  когда  она  заговорила,  даже  вздрогнул  от
неожиданности.
 —  Давай  все  сначала,  —  сказала  Зинаида  хрипло.
 Алексей  взглянул  в  угол  и  увидел  горячечно  блестевшие
глаза.  «Видать,  простыла»,  —  отметил  он  про  себя,  не  прида¬
вая  значения  ее  словам.
 —  Ну  давай  все  сначала,  —  проговорила  хрипло  Зинаида.  —
Давай  уедем  в  Москву.  На  черта  все  это  надо!
 Алексей  ухмыльнулся.  «Все  сначала».  Как  и  он.  Только  он
хочет  начать  все  сначала  здесь,  вычеркнув  Москву  из  памяти,
а  она  —  вернувшись  в  Москву.
 Пряхин  почувствовал,  как  Зинаида  вцепилась  ему  в  рукав
шинели,  и  нерешительно  попробовал  освободиться.  Но  Зинаида
держалась  крепко.
 —  Понимаешь,  —  говорила  она  лихорадочно,  приблизившись
к  его  лицу,  —  я  от  тебя  ушла,  но  меня  ведь  судьба  наказала,
Петра  убили.  Так  что  меня  можно  простить,  верно?  Извинить.
Ведь  так?  Должны  же  люди  прощать  друг  друга?  А  я  тебе  нож¬
ки  стану  мыть!  Верной  до  гроба  буду  —  только  поверь.  А  здесь
мы  оба  подохнем,  понимаешь?  Надорвемся  и  подохнем,  как  эта
лошадь.  Надо  жить,  Алеша!  Понимаешь,  надо  жить!
 Тупая  и  тяжелая  боль  наполнила  живот  Алексея.  Он  вновь
дернул  рукой,  желая  освободиться,  и  снова  Зинаида  не  отпу¬
стила  его.
 Алексей  как  бы  пропустил  мимо  ее  слова.  Вся  его  жизнь  ка¬
24

залась  ему  решенной  и  понятной.  У  него  есть  смысл.  Он  знает,
как  жить.  А  эта  Зинаида  его  не  касается.  Лопочет  что-то.  Про¬
стыла,  видать,  окоченела,  бедняга.
 Пряхин  больше  не  дергал  рукой,  не  пытался  вырвать  рукав
из  Зинаидиных  пальцев  —  он  хотел  только  быстрей  добраться
до  ее  квартиры,  высадить  бывшую  жену,  а  потом  поскорей  до¬
браться  домой,  выпить  стакан  тети  Груниного  отвара,  полежать
часок,  подобрав  колени  к  животу,  —  в  таком  положении  боль
отступает  быстрее,  —  а  потом  ехать  на  работу.  Чтобы  стало  по¬
легче,  он  склонился  к  рулю,  почти  лег  на  него.
 Зинаида  замолчала,  но  Алексей  ощущал  ее  взгляд  на  сво¬
ем  виске.  «Неладно,  видать,  с  ней,  —  думал  он.  —  Потеряла
своего  Петра,  никак  опамятоваться  не  может,  вот  и  несет  че¬
пуху...  А  может,  и  впрямь  надеется,  жалеет,  что  ушла».
 Только  это  его  не  касалось,  никаким  боком  не  задевало.
 Он  негромко,  чтоб  не  сбить  наступившую  тишину,  спраши¬
вал  Зинаиду,  где  повернуть,  как  ехать  дальше,  у  которого  дома
затормозить,  и  они  остановились  перед  бараком.
 —  Идем,  —  повелительно  сказала  Зинаида,  и  Алексей  непо¬
нимающе  взглянул  на  нее.
 —  Вытряхивайся,  —  ответил  он,  прислушиваясь  к  звону  ка¬
ких-то  колокольчиков.  Что-то  защекотало  его  по  лбу,  он  про¬
вел  тыльной  стороной  ладони  и  удивленно  оглядел  ее:  рука
была  мокрой.
 —  На  тебе  лица  нет,  —  сказала  Зинаида.  —  Пойдем,  отды¬
шишься,  еще  целая  смена.
 Алексей  распрямился,  но  его  куда-то  повело,  а  вспомнил  он
себя  снова  уже  в  барачном  коридоре,  слева,  под  рукой,  Зи¬
наида,  подпирает  своими  плечами.  Брякнул  о  железо  ключ,
скрипнула  петля  на  двери.  Зинаида  расстегнула  крючки  на  ши¬
нели,  подвела  к  кровати.
 Он  забылся  снова,  будто  исчез  с  этой  земли,  но  тотчас  вер¬
нулся,  и  блюдечко  с  горячим  чаем  вздрагивало  перед  ним.  Алек¬
сей  хлебнул,  хмарь  отступила,  все  стало  на  свои  места:  узкая,
как  щель,  комнатенка,  фанерный  шкаф  в  углу,  Зинаида  с  рас¬
пущенными  волосами,  протягивающая,  точно  маленькому,  блю¬
дечко  с  чаем.
 Пряхин  дернулся,  стараясь  встать,  но  лицо  Зинаиды  прибли¬
зилось,  холодные  руки  взяли  его  за  виски,  поглаживая,  убаюки¬
вая,  и  он  задохнулся  от  ее  поцелуя.  Зинаида  целовала  его  как-
то  неумело,  словно  разучилась  или  не  умела  никогда,  а  в  нем
все  обрывалось  внутри,  все  рушилось.  В  смятении,  еще  как  сле¬
дует  не  выбравшись  из  забытья,  Алексей  рухнул  в  новое  за¬
бытье,  только  здешнее,  земное,  с  громом  сердца,  с  тем,  что  при¬
надлежало  ему  когда-то,  но  давным-давно  забыто  и  поэтому
вряд  ли  реально.
 Да,  вряд  ли  реально,  потому  что  забытое  стремительно  кон¬
чилось,  и,  отряхиваясь  от  бреда,  кляня  себя  за  случившееся,
он  понял,  что  невозвратное  невозвратимо  и  что  Зинаида  вот  та¬
ким  унизительным  способом  просила  его  забыть  о  прошлом,  про¬
25

сила  прощения,  то  есть  просила  невозможного,  а  значит,  не¬
реального.
 Его  прошиб  пот.
 Бывает,  мужчина  пользуется  слабостью  женщины,  а  вот
с  ним  вышло  наоборот:  Зинаида  воспользовалась  его  слабостью,
но  и  он  не  безгрешен,  не  без  сознания  же,  черт  возьми,  был  он
с  Зинаидой,  не  в  бреду,  так  что  нечего  клясть  ее,  надо  в  ней
разобраться.
 Но  как  же?  Какое  прощение,  при  чем  тут  прощение,  если
у  него  своя  жизнь,  а  у  нее  своя,  какое  прощение,  если  все,  что
было  между  ними,  давно  забыто,  вычеркнуто  из  их  памяти  —
и  его  и  ее?
 Но,  может,  дело  не  в  том?  Просто  она  боится  одиночества.
 А  он?
 Ведь  он  тоже  боится  этого  одиночества...  Нет,  не  так.  Он
много  лет  жил  один,  был  совсем  одинок.  Он  привык  к  одино¬
честву,  но  после  этого  ранения  не  хочет  возвращаться  в  свое
одиночество.  Хочет  избавиться  от  него.
 Он  хочет  избавиться  от  одиночества,  а  она  боится  остаться
одна.  Не  все  ли  одно,  в  сущности?
 Старые  жернова,  давно  не  моловшие  зерна  ненависти,  за¬
ворочались  внутри  Пряхина.  Он  вспомнил  тот  день  —  нарядный,
солнечный,  летний,  комнату,  залитую  светом  и  предназначен¬
ную  для  счастья,  и  стол  с  тремя  рюмками  —  для  него,  для
Зинаиды  и  для  неизвестно  откуда  взявшегося  Петра.
 Его  захлестнула  ненависть  —  сильная,  обновленная,  будто
все  то  было  вчера,  а  не  много  лет  назад.
 —  Зачем  тебе  это?  —  спросил  он  Зинаиду.
 Плечи  ее  вздрагивали.  Она  плакала.  И  плечи  снова  покры¬
лись  гусиной  кожей.
 Он  натянул  на  нее  одеяло.  Вид  этих  пупырышков,  этой  гу¬
синой  кожи  вызвал  в  нем  досаду.  Все  было  так  глупо...  Бедная
Зинка...  Она  мерила  только  свое  отчаяние,  не  желая  считаться
с  Алексеем.  Она  думала,  что  может  заставить  его...  Чего  заста¬
вить?
 Ах,  Зинка,  круглоглазая,  глупая,  забывшая,  что  время  и  по¬
ступки  навеки  разделяют  людей.  Но  ведь  той  Зинки  нет.  Даже
той-то,  виноватой,  нет.  Есть  чужая  женщина,  посторонняя  и
далекая,  полагающая  по  ошибке,  что  у  нее  есть  права  на  Алек¬
сея  Пряхина.
 Когда  Алексей  вышел  на  улицу,  погода  резко  изменилась.
Небо  прояснилось,  ярко  горела  лампа  круглой  луны,  и  это  сход¬
ство  с  лампой  довершал  ровный  белесый  круг,  четко,  словно
циркулем,  прочерченный  вокруг  нее.
 Воздух  казался  отлитым  из  стекла,  он  звенел,  далеко  пере¬
давая  городские  звуки:  свист  маневровой  кукушки  на  станции,
мальчишечий  выкрик  во  дворе,  глухой  кашель  прохожего,  храп
усталой  лошади.
 26

Чурбачки  в  газогенераторной  колонке  прогорели,  едва  теп¬
лились  красными  угольками,  и  Пряхину  пришлось  ждать,  пока
новая  порция  топлива  как  следует  разгорячит  двигатель.
 Едва  тронувшись,  Алексей  сразу  понял,  что  переменившаяся
погода  не  только  высветлила  небо  и  очистила  воздух.  Легкий
морозец  сковал  грязь,  покрыв  лужи  пока  еще  тонкой  коркой
льда.  Опытный  водитель,  он  знал,  что  это  гололед,  и  вел  маши¬
ну  осторожно.
 Всю  ночь  его  машина,  похожая  скорее  на  паровоз,  ползала
по  притихшим  городским  улицам,  высвечивая  фарами  путь,  встре¬
чая  такие  же  газогенераторки  и  подводы,  на  которых  сидели
возницы,  и  женщины,  сидевшие  за  рулем  машины  или  на  краю
телеги,  находили  силы  кивнуть  ему,  махнуть  рукой,  и  Алексей
кивал  им  в  ответ,  всякий  раз  прибавляя  до  возможного  предела
скорость.  Вид  этих  женщин,  усталых  и  похожих  от  усталости
одна  на  другую,  пожалуй  даже  неотличимых  друг  от  друга,  вы¬
зывал  в  нем  угрызения  совести.
 Вот  они  кажутся  ему  все  на  одно  лицо  —  это  просто  оттого,
что  он  еще  не  всех  хорошо  знает,  —  а  ведь  у  каждой  своя
жизнь,  своя  судьба,  каждая  ждет  кого-то  с  фронта,  а  может,  и
не  ждет  уж,  но  каждая  молча  тащит  свою  лямку,  покорно,  не
ропща,  прикрывая  грубой  бранью  боль  и  страдание.  Сколько  же
терпения  в  них,  этих  грубоватых  бабах,  и  у  каждой  боль  своя,
у  каждой  своя  беда  и  печаль.
 Он  попробовал  представить  первую  же  встречную  возницу
в  нарядном  платье,  в  туфлях  на  каблуках  и  в  тонких  чулках;  оп
силился  вообразить  это,  не  отрывая  взгляда  от  согбенной  фи¬
гуры  на  тележном  передке  в  замурзанной  телогрейке  и  чер¬
ном,  укрывшем  лоб  платке,  но  ничего  у  него  не  вышло:
телега  с  возницей  проплыла  мимо,  и  женщина  махнула  ему
рукой,  небрежно,  по  принятой  привычке,  словно  отгоняла  ко¬
мара.
 Нет,  не  выходило  у  него  волшебства,  не  мог  он  даже  пред¬
ставить  их,  своих  знакомых  по  транспортному  цеху,  в  ином,
обаятельном,  гожем  для  женщины  виде  —  даже  представить  себе
не  мог.
 Телеги  и  машины  двигались  навстречу,  а  Пряхин  двигался
навстречу  им,  зная,  что  он  тоже  в  этой  непрерывной  цепочке,
что  он  часть  колеса,  которое  медленно  кружится  по  городу,  до¬
ставляя  на  станцию  тяжелые  ящики,  до  изнеможения  оттянув¬
шие  руки,  а  потом  вертится  дальше,  назад,  за  новой  порцией,
и  так  круглые  сутки,  ночью  и  днем.
 Под  утро  мороз  окреп  и  гололед  усилился.  Лошади  выбива¬
лись  из  сил,  падали,  а  главным,  кто  раскатывал  дорогу,  были
все  же  машины,  и  Сахно  объявила  по  цепочке,  чтобы  водители
выбрали  себе  другой  маршрут,  оставив  старый  только  лошадям.
 Легко  сказать  —  другой  путь.  Все  дороги  превратились  в  ка¬
ток,  езда  стала  сплошным  мучением.  Но  шоферы  потораплива¬
лись.  Брезжил  рассвет,  скоро  на  улицах  появятся  пешеходы,  и
тогда  езда  станет  совсем  опасной.
 27

Рассветало.  Несколько  раз  Пряхин  ловил  себя  на  том,  что
засыпает.
 Он  останавливался,  бегом  огибал  машину,  приседал,  подпры¬
гивал,  глубоко  дышал,  чтобы  сбить  с  себя  сонливость,  и  на  пол¬
часа  этой  зарядки  хватало.
 В  синем  рассвете  неожиданно  повалил  густой  снег,  дунул
ветер,  ехать  стало  совсем  опасно:  снег  коварно  скрывал  лед.
 Сгрузив  очередную  партию  ящиков,  Пряхин  твердо  решил,
вернувшись  на  завод,  пойти  к  Сахно  и  потребовать  хотя  бы  цепи
для  колес,  хотя  цепи  больше  подходили  для  рыхлой  глубокой
колеи,  а  в  гололед  помогали  хуже.
 Он  ехал,  напряженно  тараща  глаза,  снова  чувствовал,  что
его  тянет  в  сон.  На  краю  пологой  горы  Алексей  тряхнул  голо¬
вой,  стряхивая  сонливость,  и  остановился,  осматривая  спуск,  —
это  был  опасный  и  скользкий  участок.  С  правой  стороны,  тоже
на  взгорке,  дымил  хлебозавод,  так  что  внизу  как  бы  была  не¬
большая  котловина,  куда  сходились  две  наклонные  дороги  —
крутая  улица,  по  которой  ехал  Алексей,  и  пологий  спуск  от  хле¬
бозавода.
 Алексей  глянул  на  заводскую  горку  —  там  было  пусто.  Он
осторожно  стронул  машину  вниз.
 На  скользком  склоне  лучше  всего  было  не  тормозить:  маши¬
ну  могло  развернуть,  а  того  хуже  —  опрокинуть,  и  ехать  здесь
можно  только  с  твердой  уверенностью,  что  никто  не  помешает.
 Машина  катилась,  мягко  поскрипывая  колесами  по  свежему
снежку,  и  вдруг  справа  от  Алексея  возникла  легкая  тень.
 В  первое  мгновение  он  даже  не  понял,  что  это  такое.
 Косые  стремительные  стрелы  снега  растушевывали  заводскую
горку  и  женщину  в  белом  халате  и  белом  платке.  Алексей  не
раз  видел  хлебовозчиц  —  во  всем  белом,  кроме  сапог,  они  тас¬
кали  по  городу  белые  тележки  с  хлебом,  упираясь  грудью  в  де¬
ревянную  перекладину.  Теперь,  ухватившись  за  эту  перекладину,
женщина  тормозила  ногами,  упиралась  сапогами  в  землю,  но
земля  покрылась  тонкой  коркой  льда,  сапоги  скользили,  и  тя¬
желая  тележка,  груженная  хлебом,  катилась  с  горки,  давила
сзади,  приближая  женщину  к  машине.
 Пряхин  уже  давно  до  упора  выжал  тормоз,  колеса  машины
замерли  неподвижно,  но  газогенераторка  скользила  по  льду,  на¬
встречу  тележке,  а  тележку  несло  навстречу  машине.
 Самое  мудрое,  что  можно  было  сделать  женщине  —  упасть,
отпустить  тележку  или  вывернуть  чуть  вбок  и  снова  упасть,
по  она  боялась  за  хлеб,  не  хотела  оторваться  от  перекладины,
а  машина  не  подчинялась  Алексею.
 Он  увидел  ее  лицо  —  раскрытый  рот,  наехавший  на  лоб  пла¬
ток.  И  две  черные  подробности  в  белом  месиве:  колеса  тележки
и  сапоги.
 В  тишине  хрустнула  фанера,  на  снег  брызнули  буханки  хлеба,
машина  проскользила  еще  десяток  метров,  накренилась,  земля
уплыла  набок,  и,  судорожно  сжимая  руль,  Пряхин  понял:  все,
конец!
 28

Выбираясь  из  кабины  упавшей  машины,  не  замечая  хлещу¬
щей  крови  из  рассеченной  брови,  он  еще  слышал  протяжный  и
жалобный  крик.
 Когда  он  подбежал  к  тележке,  женщина  уже  молчала.
 Алексей  повернул  ее.
 Губы  крепко  сомкнуты,  серые  глаза  открыты,  но  бессмыслен¬
ны.  Он  провел  рукой  по  теплым  векам,  и  женщина  перестала
смотреть  в  небо.
 Снежинки  падали  на  ее  лицо  и  таяли.  Потом  таять  пере¬
стали.
 Он  вглядывался  в  ее  обыкновенное,  худое  лицо  и  думал,
что  убитая  им  похожа  на  возчиц  с  его  завода.
 Только  теперь,  в  этот  миг,  понял  он,  чем  так  похожи  друг
на  друга  женщины,  которых  он  видел.  Худобой  и  синей  тенью
под  глазами.
 Пряхин  поднял  к  небу  лицо,  залитое  кровью,  и  глухой,  не¬
человеческий  вой  вырвался  из  его  горла.
 Хлестнула  тяжкая  мысль:  «Так  зачем  я  спасся?  Чтобы
убить?..»
 Он  был  невменяем  в  эти  мгновения,  он  был  лишь  обличьем
человека.
 Сознание  работало  прерывисто,  временами  он  только  видел
окружающее,  не  понимая  его.,  Он  путал  явь  с  видениями.
 В  какой-то  миг  Алексею  показалось,  что  он  тоже  умер,  —  и
белые  тени,  много  белых  теней  встали  в  кружок  возле  него.  Но
это  были  не  тени,  а  женщины,  возившие  хлеб  в  тележках,  одетые
в  белые  короткие  халаты.  Он  понял  это,  когда  тени  стали  подни¬
мать  убитую.
 Пряхин  пришел  в  себя,  отстранил  их  тяжелым  движением
окровавленных  рук  и  поднял  мертвую.
 Белые  тени  двигались  перед  ним,  указывая  дорогу,  открывая
двери,  и  с  каждым  шагом,  отдававшимся  в  голове  острой,  не¬
переносимой  болью,  Алексею  казалось,  что  предел  его  страданию,
тоске  и  вине  уже  настал  и  вот-вот  он  рухнет  вместе  со  своей
тяжкой  ношей.
 Дорога  оказалась  короткой,  открылась  последняя  дверь,  и
вся  его  собственная  боль  растворилась,  уступив  место  онеме¬
нию:  в  небольшой  комнате  в  одном  углу  он  увидел  глаза  ста¬
рухи  —  остановившиеся,  ставшие  блеклыми,  а  в  другом  —  лица
трех  девочек,  непонимающие,  удивленные.
 За  что  принес  он  сюда  такую  беду?
 Глава  вторая
Грешник
 Жил  ли  он  в  те  дни,  в  те  часы,  в  те  мгновения?  Можно  ли
назвать  это  жизнью?  Или  только  бредом,  только  сном,  только
выдумкой  безумца?..
 29

Временами  он  казался  вполне  успокоенным.  Отвечал  на  во¬
просы,  ел,  куда-то  ходил.  Но  говорил,  ел,  ходил  Алексей  словно
в  тумане:  руки,  ноги,  язык  действовали  как  бы  самостоятель¬
но,  не  управляемые  сознанием.
 А  сознание,  мозг,  весь  до  последней  клеточки,  были  заняты
только  одним  —  непоправимыми  картинами  того  дня.  Да,  не¬
поправимыми:  ничего,  ни  одного  жеста,  ни  одной  фигуры,  ни
одной  секунды  невозможно  исправить  в  тех  видениях,  которые
без  конца  проходят  перед  глазами,  повторяясь  снова  и  снова...
 Когда  он  вернулся  к  машине,  едва  переставляя  ноги,  ее  уже
окружила  толпа.  Чернобровая  Сахно,  вызванная,  наверное,  по
телефону,  о  чем-то  говорила  с  милицейским  капитаном,  старым,
сморщенным,  как  печеное  яблоко.  Гудел  разнобой  голосов.
 Окровавленное  лицо  Пряхина  точно  означало  его  винов¬
ность  —  перед  ним  смолкли  и  расступились.  Начальница  транс¬
портного  цеха  просила  его  объяснить,  рассказать  все,  как  было,
но  он  тупо  смотрел  на  милиционера.  Какая-то  мысль  никак  не
давала  ему  оторваться  от  этой  фигуры.
 Алексей  то  проваливался  в  забытье  —  и  его  сильно  шатало,
то  возвращался.
 —  Пьяный,  может?  —  спросил  милиционер,  и  Сахно  что-то
ответила,  мотнув  головой.
 Неожиданно  Пряхин  понял,  почему  так  пристально  разгляды¬
вал  старика  милиционера.  На  боку  у  него  висела  кобура  с  пис¬
толетом.
 То,  что  ему  нужно.
 Алексей  шагнул  вперед,  наклонился  и  вцепился  в  милицей¬
скую  кобуру.  Старик  растерялся,  несильно  дернулся,  Пряхин  су¬
нул  руку  за  пистолетом  и  весь  содрогнулся.
 Судьба  издевалась  над  ним.  Хохотала  просто.
 В  кобуре  вместо  пистолета  был  чулок.  Обыкновенный,  плотно
скатанный  чулок.
 Алексей  х/епонимающе  разглядывал  тряпку,  и  милиционер
спросил,  поняв  и  только  теперь,  запоздало,  отшатнувшись:
 —  Чего  ты  удумал?  Чего  удумал?..
 Мужики-доброхоты  перевернули  машину,  и  Сахно  кочега¬
рила  газогенераторную  установку.  Шел  дымок,  пахло  мирной
печкой,  топленной  березовыми  дровами.  Машина  завелась.
 —  Поезжайте,  поезжайте,  свидетели  есть,  замер  проведен,  —
говорил  Алексею  старик  милиционер,  но  до  Пряхина  его  слова
не  доходили.
 —  Куда  же  я?  Куда  мне?  —  спросил  он  бестолково.
 —  Домой.  Вызовут.  Ждите.
 —  Как  «ждите»?  Чего  ждать?  —  повторял  Алексей.
 Сахно  с  трудом  затолкала  его  в  кузов.
 Он  стоял  наверху,  оглядывал  толпу,  всматриваясь  в  морщи¬
нистое  лицо  милиционера,  и  снова,  снова  смотрел  на  гору,  не
понимая,  никак  не  понимая,  откуда  и  как  возникла  убитая  им
женщина.
 Милицейский  капитан  сказал  ему  только,  будто  гора,  по
 30

которой  он  ехал,  во  много  раз  длиннее  хлебозаводской  горки
и  женщина  вышла  с  хлебозавода,  когда  Пряхин  уже  ехал  и
нс  мог  ничего  поделать  с  машиной,  а  она  не  посмотрела  на
дорогу.  Это  многое  объясняло,  но  только  не  Пряхину.  Его  созна¬
ние  точно  остановилось  в  ту  невероятную  минуту:  как  приви¬
дение,  возникла  из  снежной  заверти  женщина  в  белом  халате
и  белая  ее  тележка.
 Машина  тронулась,  Алексей  сел  на  дно  кузова.  Потом  лег.
 Сахно  вела  машину  неаккуратно  —  об  аккуратности  ду¬
мать  не  приходилось,  —  Алексея  трясло  на  рытвинах,  но  он
ничего  не  чувствовал.  Вот  теперь  он  перешел  свой  предел.
В  глаза  падали  снежинки,  но  он  не  моргал.  Силы  оставили  его.
Он  все  видел  —  зрение  фиксировало  лица  и  предметы,  —  но
ничего  не  понимал,  ни  о  чем  не  думал:  отрешенность  как  бы
устранила  его  из  жизни.
 Сахно  привезла  Пряхина  домой,  он  выбрался  из  кузова  и
отпрянул  смятенно:  на  пороге  стояла  тетя  Груня.
 Она  отдежурила  в  ночь,  а  теперь  глядела,  ни  о  чем  не
зная,  приветливо  улыбаясь,  что-то  пришептывала  доброе,  едва
шевеля  губами.
 Ах,  тетя  Груня!  Не  там  ты  стоишь,  не  тому  говоришь  свои
золотые  слова!  К  старухе  бы  той,  к  трем  девчонкам,  тесно  при¬
жавшимся  друг  к  дружке  в  углу.  Там  бы  тебе  быть,  утеши¬
тельнице.  А  ты  словами  своими  разбрасываешься.  Говоришь
их  кому?  Убийце!
 —  Беда,  тетя  Груня,  —  выдохнул  Алексей,  упираясь  рукой
в  дверную  притолоку.
 Он  прошел  к  кровати,  грохнулся  на  нее  лицом  вниз.  В  гла¬
зах  темнота,  только  голос  тети  Груни  слышится.  Быстро  все
от  Сахно  узнала,  приговаривает  словечки,  будто  мягкие  по¬
душки  подтыкает  под  рваную  боль  Алексея.  Эти  слова  можно
и  не  слушать,  главное,  что  они  есть  —  убаюкивают,  успокаи¬
вают,  сыплются  камушками  по  чистым  половицам.  Провали¬
вался  Пряхин  куда-то,  вновь  возникал  в  старой,  теплой  из¬
бушке  —  ровно  был  и  не  был  он  на  этом  свете...
 Что-то  толкнуло  Алексея.
 В  тети  Грунином  несвязном  приговоре  возник  смысл.
 —  А  звали  эту  гору  страдания  Голгофой,  и  взошел  он  на
нее  без  страха...
 Алексей  повернулся  на  спину.
 Все  та  же  чистая  комнатка  с  низкими  потолками,  тетя  Гру¬
ня  в  позе  своей  обычной  —  подбородок  в  ладошку  спрятала.
Рассвет  синими  пятнами  в  избу  глядится.
 Тетя  Груня  вздохнула,  сказала  громко  и  внятно,  на  себя
непохоже,  будто  судила:
 —  Знаешь,  от  чего  не  спрятаться?
 Он  кивнул,  кто  ж  этого  не  знает  —  от  сумы  да  от  тюрьмы.
Только  тюрьма  бы  ему  спасением  стала.
 —  Нет,  не  знаешь,  —  покачала  головой  тетя  Груня.  —
От  креста.
 31

—  От  креста?
 —  Каждый  свой  крест  несет...  Идти  тебе  надо,  Алешенька,
хоронят  ее  сегодня.
 Пряхин  вскочил.  Натянул  шинель.  Посмотрел  на  тетю  Гру¬
ню.  Осознанно  посмотрел,  не  как  вчера.  Словно  тетя  Груня,
спасительница,  его  устыдила.
 Конечно,  идти.  Надо  идти.
 Что  ж,  выходит,  опять  старуха  эта,  премудрая  тетя  Груня,
права  по  всем  статьям?
 Взяла  вроде  бы  за  шкуру  его  да  встряхнула,  как  щенка.
 Застрелиться  хотел?  От  ответа  уйти?
 Нет,  ты  иди,  ступай  вперед,  да  глаза  пошире  открой,  не
прячь,  открой  глаза  и  посмотри,  что  ты,  хоть  и  не  по  злой
вине,  наделал.
 Кивнул  Алексей,  вздохнул  и  шагнул  к  порогу.
 Он  встретился  с  похоронной  процессией  в  воротах  уже  зна¬
комого  дома  и  отступил,  прижался  к  забору.
 С  тележек  сняли  фанерные  будки,  в  которых  эти  женщины
перевозили  хлеб,  и  две  тележки  соединили  между  собой.  Дере¬
вянные  ручки  с  перекладинами  торчали  в  разные  стороны,  по¬
средине  был  гроб.
 Хлебовозчицы  держались  за  ручки,  тихо  катили  некраше¬
ный  гроб,  и,  пересекая  черту  ворот,  каждая  смотрела  на
Алексея.
 Они  узнавали  его,  это  было  ясно  без  слов,  но  он  ждал
страшного  —  взгляда  старухи  и  трех  девочек.  Но  старуха  не
посмотрела  на  Пряхина:  она  шаталась,  голова  ее  безвольно
моталась,  сбоку  ее  поддерживали  две  женщины  в  белом.  Она
прошла  мимо,  и  Алексей  понял,  что  здесь  не  до  него:  здесь
горе  —  и  сейчас  не  время  разбираться,  виновен  он  или  нет.
 Девочки  шли  вслед  за  старухой.  Те,  что  постарше,  держали
за  руки  маленькую,  закутанную  в  белый,  видать,  материнский,
платок.
 Процессия  была  небольшой,  но  заметной:  ее  большинство
составляли  женщины  в  белых  халатах,  и  прохожие  останав¬
ливались,  зная,  хорошо  зная,  что  в  белых  халатах  подвозят  к
магазинам  хлеб.
 Алексей  все  еще  стоял  у  ворот.  Рядом  с  ним  возник  ста¬
рик,  сухонький,  сморщенный,  белый,  словно  упавший  с  неба
вместе  со  снегом,  перекрестил  удалявшуюся  процессию,  сказал
сам  себе:
 —  Повезли  кормилицу.  Осталися  три  сироты.  Да  и  четвер¬
тая  едва  ходит.
 Будто  старик  этот  вылез  нарочно  сказать  это  Алексею,  со¬
общить  подробности  беды.
 Пряхина  словно  стеганули  по  лицу,  он  отдернулся  от  за¬
бора  и  зашагал  вслед  за  процессией.
 Мороз  окреп,  на  дороге  было  по-прежнему  скользко,  и  те-
 32

лежки  с  гробом  двигались  медленно:  женщины  ступали  акку¬
ратно,  маленькими,  в  полступни,  шажочками.
 Алексей  падал  —  его  сапоги  разъезжались,  —  больно  сту¬
кался,  но  боли  не  чувствовал,  поднимался  и  шел  дальше.
Он  немного  отстал  от  женщин,  и  можно  было  подумать,  что
сзади  идет  виноватый  и  кается:  падает,  молча  встает  и  снова
падает.  Так  ведь  и  было...
 На  кладбище  процессия  надолго  встала.  Могилу  предстояло
только  выкопать  —  яма  не  была  готова,  и  Алексей  оказался
в  центре  тяжелого  внимания.  Женщины  посматривали  на  него
часто,  —  он  как  будто  мешал  им,  да  ведь  и  действительно  ме¬
шал,  но,  главное,  его  заметили  девочки.  Они  сбились  в  тесную
кучку.  Младшая  испуганно  таращила  глаза,  морщила  нос,  со¬
бираясь  заплакать,  но  раздумывала,  средняя  и  старшая,  не  от¬
рываясь,  разглядывали  Пряхина.  Старшей  было  лет  шестнадцать,
уже  девушка,  средней  лет  двенадцать,  младшей,  пожалуй,  семь.
Пряхин  отметил  это  каким-то  задним  сознанием,  сжигаемый
взглядами  этих  маленьких  женщин.
 Что  было  в  их  взглядах?  Ненависть?  Пожалуй,  у  старшей.
Средняя  и  маленькая  смотрели  скорей  с  удивлением.  С  непо¬
ниманием.  Как  тогда.  Но  тогда  они  смотрели  потрясенные.
Не  понявшие  как  следует,  что  произошло.  И  не  Пряхин  важен
был  им,  нет.  А  теперь  они  глядели  на  одного  него.  Глядели,
не  понимая,  почему  тут  этот  солдат  без  погон?  Как  он  может
быть  тут?
 А  старшая:  как  смеет?
 Принесли  лопаты,  и  женщины,  сменяя  друг  друга,  начали
рыть  могилу.  Алексей  подошел  к  одной  и  молча  взялся  за  чере¬
нок.  Он  ощутил  острый  взгляд  зеленых  глаз,  чиркнувших  его
поперек  лица,  —  женщина  выдернула  лопату  из  его  руки  и
отодвинулась.  Пряхин  стоял  с  протянутой  рукой,  непонимающий,
униженный.  Ему  не  давали  копать!
 Он  подумал,  что  это  случайность,  у  женщины  могут  быть  и
другие  причины,  чтобы  не  дать  ему  лопату,  и  подошел  к  другой.
Чернявая  худышка  отвернулась  и  отошла  с  лопатой  в  сторону.
Тогда  он  попробовал  отнять  лопату  силой.  Но  противница  его,
белобрысая,  с  пухлым,  пуговкой,  носом,  оказалась  цепкой  и
упрямой.  Она  ничего  не  сказала  ему,  только  зло  сжала  губы  и
всем  телом  потянула  черенок  в  свою  сторону.  Пряхин  отстал
от  нее,  отошел  в  сторону  и,  отшагивая,  уловил  шепот:
 —  Замолить  хочет!
 Замолить!  Да  уж  что  там...  Моли  не  моли,  словами  не  помо-
я:ешь  и  лопатой  не  отделаешься.  Ему  теперь  всю  жизнь  вину
свою  заглаживать  да  заравнивать,  а  как  ни  заравнивай  —  все
равно  вот  этот  холмик  навеки  останется.
 Разрывалось  сердце  Алексея,  лопалось  на  мелкие  кусочки,
не  было  лопаты  ему  тут,  возле  этой  могилы,  не  было  ему  места
рядом  с  этими  женщинами,  возле  их  горя,  не  может  убийца
стоять  подле  гроба  убитой  и  видом  своим  терзать  души  ее  доче¬
рей...  Не  может,  а  должен...
 Прилов.ейие  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 33

Вспомнил  Пряхин  утешительницу  свою,  спасительницу  свя¬
тую  тетю  Груню,  ее  жестокие,  неспасительные,  неутешающие
слова:  «Идти  тебе  надо!»
 Вот  он  здесь.
 Будь  тут,  хотя  тебе  показали  выход,  будь  тут  и  гляди  во
все  глаза,  что  ты  наделал...
 Женщины  отрыли  яму  —  неумелую,  неглубокую,  с  пока¬
тыми  краями.
 Открыли  гроб  —  проститься  с  покойницей.  Заплакали
нестройно,  взахлеб.  Алексей  вцепился  руками  в  березку  —
до  боли,  до  крови.  Будто  кожу  с  него  сдирали  —  вот  что  был
этот  плач.  Но  смотрел,  не  отворачивался.  Глаза  словно  в  ле¬
дышки  превратились.
 Навеки  запоминал.
 Кружок  женщин  в  белых  халатах.  Посреди  кружка  две  ста¬
ренькие  тележки.  Гроб.  Рядом  три  девчонки  —  не  нарочно  вы¬
строились  по  росту.  А  по  другую  сторону  тележки  —  старуха.
 Сухо  застучал  молоток  по  гвоздю,  потом  мягче  ударил  —
задел  дерево.  Еще  один.  Много  гвоздей  не  требуется  покойни¬
ку  —  только  два;  крепко  его  не  заколачивают.  На  веревках
съезжает  вниз  сосновая  хата  —  последнее  прибежище.  Мерзлые
комья  о  крышку  бьют.  Крик,  пронзительный,  как  на  казни:
 —  Мамочка!  Не  надо!
 Это  старшая.  Те,  что  помладше,  держатся  друг  за  дружку,
не  все  еще  понимают,  а  старшая  уже  девушка,  взрослый  че¬
ловек...
 Но  почему,  почему  так  бестолково  устроена  жизнь?
 Вот  он,  Алексей  Пряхин,  одинокий  несчастливец,  не  нуж¬
ный  никому  на  всем  свете,  стоит  тут  живой,  а  мать,  у  которой
трое  сирот,  уходит  в  землю.  И  убил  ее  не  кто  иной,  как  он,
Пряхин!
 Плачет  девочка,  а  ведь  ей  жить,  ей  в  жизнь  только  вступать,
ей  мать  ох  как  нужна,  и  младшим  нужна,  и  бабке  старой,  а
без  него  можно  обойтись,  невелика  потеря.
 Смотрит  Алексей,  ждет,  окоченелый,  и  вновь  мимо  него  про¬
ходят  женщины  —  цепочкой,  одна  за  другой.  Которая  шаг  за¬
медлит  и  посмотрит  открыто,  ненавистно,  которая  исподлобья,
а  которая  мельком,  только  коснется  взглядом  лица.  Старуха
снова  не  видит  его.  Старшая  не  хочет  видеть.  Две  другие  —
опять  удивленно,  все  не  понимая,  за  что  он  их  так...
 Вот  пришел  и  твой  черед,  Алексей  Пряхин.
 Все  ушли.  Остался  ты  один.  Перед  тобой  холмик,  который
всю  жизнь  заравнивать  придется.
 Прощайся.  Ступай  к  женщине,  у  которой  отнял  жизнь,  де¬
тей  которой  осиротил.
 Еле  передвигая  окоченевшие  ноги,  подошел  Алексей  к  хол¬
мику.
 Встал  на  колени.
 Прошептал  истово:
 —  Прости,  женщина!..  Крест  мой  при  мне!  Пока  жив!
 34

И  вспомнил  он  вдруг  госпиталь  и  то,  как,  мучаясь  и  стра-
дая  сам  и  зная,  что  рядом  мучаются  и  страдают  другие,  понял
постепенно,  что  худшее,  то  есть  смерть,  не  всегда  худшее  в
сравнении  с  болью  тяжких  ран.
 Теперь  же,  в  безысходный  свой  час,  пришла  ему  в  голову
мысль,  что  худшее,  то  есть  смерть,  не  всегда  худшее  в  срав¬
нении  и  с  жизнью.
 Если  жизнь  вот  так,  как  у  него,  повернет.
 С  кладбища  Пряхин  пришел  в  милицию.
 Старик  капитан  усадил  его  напротив  и,  не  выспрашивая  фа¬
милии,  имени,  года  рождения,  не  исполняя  тягостного  обряда,
который  предшествует  допросу,  стал  говорить  с  Алексеем  про
ту  ночь,  про  ту  тяжелую  смену,  и  как-то  так  незаметно  вышло,
что  скоро  они  говорили  друг  другу  «ты»,  точно  старые  зна¬
комые,  и  все-все,  кроме  разве  Зинаиды,  знал  старик  капитан
про  Алексея.
 Потом  он  велел  Пряхину  подождать,  придвинул  к  себе  бу¬
магу,  заскрипел,  разбрызгивая  чернила  пером,  и  дал  Алексею
подписаться.
 —  Вишь,  какая  пачка  про  тебя,  —  сказал  он,  придвигая
папку  бумаг  и  вкладывая  в  нее  еще  один  листочек.
 Капитан  вздохнул.
 —  Окончательный  вывод,  конечно,  не  за  мной  одним,  —
сказал  он,  —  но  и  свидетели,  и  результаты  замеров  показывают,
что  дело  будет  закрыто.  —  И  добавил,  помолчав:  —  Не  каз¬
нись,  солдат.
 —  Как  же  так?  —  проговорил  Алексей.
 —  Да  и  что  толку-то,  —  будто  не  услышал  его  капитан.  —
Тюрьмой  горю  не  поможешь..,
 Дома  Алексей  застал  Зинаиду,  и  это  его  теперь  не  удивило.
Удивила  тетя  Груня.  Она  смотрела  на  Пряхина  с  жалкой  по¬
луулыбкой,  ходила  чуть  ли  не  на  цыпочках,  заставила  сесть
за  стол  и  вынула  из-под  фартука  бутылку  самогона.
 Пряхин  выпил  стакан.  Он  не  ел  сутки  или  даже  больше  и
должен  был  бы  тотчас  уснуть  от  такого  количества  спиртного,
но  даже  не  запьянел.  На  столе  дымилась  рассыпчатая  картош¬
ка,  стояла  мисочка  аппетитных  огурцов  —  он  поглощал  еду,
не  замечая  ее  вкусов  и  запахов,  а  тетя  Груня  сказала:
 —  Прости  меня,  старую.
 Алексей  ничего  не  ответил,  посмотрел  не  понимая,  и  она
пояснила:
 —  Прости  язык  мой...
 Вот  почему  ходила  она  с  виноватой  полуулыбкой  в  своем
доме  на  цыпочках,  заглядывая  ему  в  лицо.  Ах,  добрая  душа
тетя  Груня.  Отправила  на  кладбище,  сказала  правду  —  разве
это  она  виноватая,  что  правда  у  Алексея  такая  вышла,  —  да
сама  же  и  застыдилась,  винить  себя  принялась.  Ах,  тетя
Груня!
 3*
 35

Он  выпил  еще,  но  самогон  не  принес  облегчения.  Вздохнул,
отложил  вилку.  Взялся  руками  за  голову.
 Ну  хорошо  —  «не  казнись»!  А  что  теперь?  Дальше  как?
 Тетя  Груня,  будто  и  впрямь  волшебница  какая,  мысли  уга¬
дывающая,  тотчас  ответила:
 —  Уехать  вам  надо.
 Пряхин  строго  оглядел  тетю  Груню  —  «уехать»?  Перемет¬
нул  взгляд  на  Зинаиду  —  «вам»?  Что-то  не  очень  словечки-?о
тети  Грунины.  Чужие  какие-то  словечки-то  получаются.
 Старуха  всплеснула  руками,  уловив  Алексеев  взгляд,  зата¬
раторила,  заприговаривала,  заутешала:
 —  Ой,  да  конешно,  чего  это  я,  старая!  Конешно,  рассказала
мне  Зинушка  про  случайность  эту  великую  вашу,  про  всю  вашу
жизнь,  правда-ка,  погляди,  хлобыстнуло  ее  как,  наказало,  да  и
тебя,  горемышного,  Алешенька;  это  судьба  вас  свела,  судьба
порушила,  она  и  свести  старается,  болести  ваши  залечить,  а
што  тебе  тутока  делать-то  теперь,  только  измаесся,  на  улицу
выйдешь  —  вспомнишь,  пойдешь  —  и  опять  вспомнишь,  изве¬
дешься  весь,  истаешь,  как  свечечка,  видно,  уж  богу  угодно  так,
беритесь-ка  с  Зинушкой  за  руки,  простите  прошлодавнее,  за¬
будьте  тяжелое,  возвертайтесь  в  Москву  дальше  жить...
 Пряхин  ухмыльнулся.  Спросил  устало  у  Зинаиды:
 —  Твои  труды?
 Что-то  знакомое,  то,  давнее,  мелькнуло  в  Зинаиде.  Как-то
глаза  испуганно  вскинула,  округлила  их.  Но  голосом  ответила
чужим,  сиплым,  так  и  неузнанным:
 —  Ох,  Алеша,  повенчаны  мы,  понимаешь,  повенчаны  друг
с  другом  несчастьями  нашими.
 Повенчаны!  Сказала!  Каждый  человек  только  со  своей  бедой
повенчан.  И  одному  ему  с  ней  расквитываться.  Когда  счастье,
иное  дело.  Счастьем  с  другим  человеком  поделиться  всенепре¬
менно  надо.  А  бедой  делиться  грех.  Беда  на  одного.  Пришла  —
расхлебывай,  а  другому  ложки  не  подавай:  горькое  это  хлебово.
Так  что  ему  за  свое  надо  расплачиваться.  Зинаида  ему  и  без
этой  тяжести,  без  этого  груза  безмерного  не  нужна  была,  ис¬
требовалась,  а  с  ним  и  подавно.
 Да  и  то!  Согласись  он  с  ней,  с  ее  словами,  что  же  получится?
Без  беды  своей  Зинаиду  отталкивал,  а  беда  пришла  —  и  при¬
нял...  Невелика  удаль,  небольшой  для  мужика  почет.
 Нет  и  нет,  нет  и  нет!
 Досиживали  застолье  молча.  Лицо  Алексея  посмурнело,  по¬
суровело.  Морщины  заострились,  черными  штрихами  по  лицу
расползлись.  Молчал  мужчина,  молчали  и  женщины.
 Потом  Зинаида  засобиралась.  Так  бы  и  ушла,  кабы  не  тетя
Груня.  Принудила:
 —  Проводи!
 Вышли  на  улицу,  Алексей  воздуха  хлебнул,  закашлялся:
все  крепче  и  крепче  мороз.  Горло  обжигает,  ознобом  бьет.
 Должен  бы  вроде  мороз  Алексея  протрезвить,  голову  очи¬
стить,  но  все  как-то  наоборот  теперь  шло.  Вроде  глотнул  Пря¬
36

хин  не  свежего  воздуха,  а  еще  самогону.  Повело  его,  зашатало.
Голова  кругом  идет,  как  в  тот  миг,  когда  небо  перед  кабинкой
вбок  двинулось.  Алексей  сжал  кулаки,  словно  держит  рулевое
колесо  и  от  этих  рук  только  зависит,  остановится  ли  машина.
Но  нет,  ведет  ее  боком  —  прямо  на  тележку,  покрашенную  для
гигиены  в  белый  цвет,  —  и  разлетаются,  сыплются  во  все  сто¬
роны  буханки  черного  хлеба.
 Идет  Алексей,  и  то  его  вправо  заносит,  то  влево.
 —  Господи,  —  шепчет  зло  Зинаида,  —  что  же  творится-то!  —
А  потом  другим,  ласковым  голосом:  —  Куда  ж  я  тебя  такого
пущу!
 Видит  Алексей  комнатку-пенал,  —  когда-то  как  будто  был
уже  здесь!  —  железную  койку,  узкую,  на  одного,  понимает,
куда  явился,  хочет  назад  повернуть,  но  словно  в  пропасть  па¬
дает...
 Пропасть  глубокая,  темная,  до  слепоты,  но  летит  он  одно
мгновение  в  какую-то  жару,  в  огненное  жерло,  и  все  в  нем
вскипает...
 Алексей  вскакивает.  Он  спал  прямо  в  шинели  на  той  узкой
кровати  —  ему  жарко,  нечем  дышать  и  пить  хочется,  будто  он
тысячу  лет  не  пил.
 —  Что?  Что?  —  шепчет  он  со  сна  и  при  свете  керосиновой
лампы  видит,  как  на  полу,  укрывшись  пальтишком,  лежит  Зи¬
наида.
 Она  повернулась  к  нему,  глаза  ясные  —  не  спала,  что  ли?  —
сказала:
 —  Спаси!
 Он  не  понял.  Подумал  —  ослышался.
 —  Спаси  нас,  —  повторила  Зинаида  внятно,  —  меня  и  себя.
Нет  у  нас  другой  дороги,  кроме  Москвы.
 Он  встал,  пригладил  волосы.  Опять  этот  разговор.  Взглянул
на  ходики.  Пора  на  работу.  Натянул  сапоги.  Застегнул  крючки
на  шинели.
 Зинаида  была  тоже  готова  —  лежала  одетая.
 По  улице  шли  молча,  и  пока  шли,  Алексей  не  думал  о  ра¬
боте.  В  голову  это  не  приходило.  Просто  он  двигался  туда,
куда  следовало  двигаться  утром,  вот  и  все.
 Только  там,  в  конторке  Сахно,  вернулась  к  нему  его  прав¬
да.  Чернобровая  начальница  встала  из-за  стола,  пошла  ему
навстречу,  старательно  улыбаясь,  и  вот  эта  старательность  ев
улыбки  и  растерянные  взгляды  возчиц,  притихших  враз,  верну¬
ли  ему  все  его  имущество.
 —  Вот  твои  права,  Пряхин,  машина  на  месте,  разжигай
топку.
 Алексей  внимательно  поглядел  на  начальницу.  Потом  по¬
вернулся  и  медленно  вышел.  Что-то  он  забыл  как  будто.  Что-то
не  довел  до  конца.  Что-то  не  доделал.
 Машина  была  разогрета:  то  ли  работала  ночную  смену,  то
ли  кто-то  уже  растопил  газогенераторную  установку.
 37

Все  еще  медля,  собираясь  с  мыслями,  вспоминая,  что  он  за-
был,  Алексей  открыл  дверцу  и  медленно  сел  за  руль.
 Вспомнил!  Даже  не  вспомнил  —  понял.  Он  взялся  руками
за  баранку  и  крепко  сжал  ее.  Хрустнули  пальцы.  Как  тогда,
там,  на  утренней  улице,  вырвался  из  него  стон  —  протяжный,
глухой,  безнадежный.
 Нет,  не  мог  он  больше  сидеть  за  рулем,  не  мог  крутить  ба¬
ранку.  Навеки  не  мог!
 Он  вздрогнул  —  дверка  открылась.  Внизу  стояла  Сахно.
 —  Может,  ты  не  понял,  Пряхин?  —  спросила  она.  —  Дело
закрыто,  звонили  из  милиции.
 —  Не  могу!  —  прохрипел  Алексей.  —  Понимаешь,  ехать
не  могу!
 Он  выбрался  из  кабины.  Сахно  стояла  в  пальто,  только  на¬
кинутом  на  плечи,  вздрагивала  от  холода  и  молчала.  Она  долж¬
на  сказать  ему  что-нибудь.  Обязана.  Но  она  молчала.
 —  Хорошо,  —  проговорила  наконец.  —  Иди  в  отдел  кадров.
Уволиться  трудно,  ты  знаешь.  Даже  невозможно.  Может,  тебя
на  другое  какое  дело  поставят?
 Алексей  выполз  из  кабины,  потоптался,  хотел  что-то  возра¬
зить,  попал  взглядом  на  полуторку  и  осекся.  За  рулем  он  не
может.  И  не  сможет  никогда.  Значит,  она  права,  эта  чернобро¬
вая  хохлушка.  Надо  идти  в  отдел  кадров.
 Он  шагнул  мимо  начальницы,  потом  неуклюже  обернулся.
Сахно  больше  не  улыбалась.  Глядела  на  него  жалеючи.  И  от
этого  Алексею  стало  чуточку  легче:  на  лице  начальницы  была
правда.
 Брел  по  улице  Алексей  Пряхин  —  пустой,  порожний  до  дна.
Единственное,  что  умел  он,  —  водить  машину.  И  не  так  мало
на  первый  взгляд,  но  и  не  много,  как  оказалось.
 Что  делать  теперь?  Куда  идти?  Чем  заняться?
 Работа  была  в  жизни  главной  подпоркой.  Когда  Зинаида
ушла,  в  работу  с  головой  спрятался,  не  достать,  по  две  смены
у  Ивана  Федоровича  баранку  крутил:  дорога,  дорога  мчалась
под  ноги  —  серый  асфальт,  шлифованный  до  блеска  булыж¬
ник,  пыльная  щебенка,  а  то  и  просто  грязь,  липкая,  вязкая,  —
по  такой  дороге  ехать  все  равно  что  землю  копать:  вымотаешь¬
ся  и  просолишь  потом  рубаху.
 Ну  а  если  работу  отнять?  Вообще  что  такое  человек  без  ра¬
боты?  Скотина,  жующая  хлеб?  Тварь,  глотающая  чужой  воздух,
мнущая  без  толку  траву,  топчущая  землю  напрасно?  Что  та¬
кое  —  праздный  человек,  как  не  паразит,  от  которого  миру  один
урон,  одна  мерзость?
 Так  что  была  у  Алексея  подпорка,  да  вот  выбил  он  ее  сам
и  зашатался.
 Пришел  домой,  отпер  дверь,  сел  за  стол  и  уставился  в  го¬
лубые  занавесочки.  Тепло  в  тети  Грунином  доме,  уютно,  душев¬
но.  Хоть  и  нет  хозяйки  —  на  дежурстве,  —  а  греет  Пряхина
ее  изба,  приветливая  и  добрая,  как  сама  хозяйка,
 38

Непонятно  все-таки  жизнь  устроена.  То  с  добром  к  тебе  —
из  могилы  вытянет,  пошлет  тетю  Груню  с  ее  приговорами  и
утешениями.  А  то  так  двинет  —  ложись  да  помирай...  Смотрит
Алексей  за  занавески,  и  мурашки  его  пробирают:  не  хочется
на  улицу  выходить,  страшит  его  теперь  деревянный  этот  горо¬
док.  Вот  только  тут,  в  тети  Груниной  избушке,  спасение  и
оттепель  для  души.  Весь  мир  для  Пряхина  здесь  замкнулся.
Вольный  он  человек,  а  как  в  тюрьме,  и  пусть  тепло  тут  и  уют¬
но,  пусть  тут  оттепель  и  спасение,  но  еще  и  четыре  стены  здесь,
и  конец  работе,  и  тоска.
 Тетя  Груня  с  Зинаидой  на  пороге  возникли  в  клубах  пара
враз.  Он  не  обрадовался,  не  огорчился.
 Посмотрел  на  Зинаиду  пустыми  глазами.
 Ну  и  Зинаида.  Упирался  он,  в  душу  дверь  на  замок  запирал,
а  для  нее  все  запоры  нипочем.  Вошла  к  нему  без  всякого  би¬
лета.  И  так  и  эдак  сопротивлялся  Алексей,  а  она  будто  и  не
заметила.
 Уселись  опять  за  стол.  Пряхин  посередке,  руки  вперед  про¬
тянул,  сомкнул  пальцы  костлявым  крепким  замком.  Справа  тетя
Груня,  слева  Зинаида.  По  глазам  видно  —  все  знают.
 Зинаида  как  будто  у  тети  Груни  выучку  прошла:  руки  Алек¬
сеевы  гладит,  в  глаза  ему  безотрывно  глядит.  Никаких  слов  не
произносит,  кроме  одного:
 —  Поехали...  —  и  через  минуту  опять:  —  Поехали...
 Что  бабы  делать  умеют:  голос  зараз  прежним  стал,  довоен¬
ным  —  мягким,  шелковым.  И  размыкает  пальцы  Алексея.  Гла¬
дит  их  как-то  тепло,  хорошо,  не  настойчиво  и  разнимает  схлест¬
нутые  намертво  пальцы.
 Тетя  Груня  кивает,  уперлась  удобно  о  ладошку,  улыбается
стеснительно,  будто  при  ней  таинство  какое  совершают,  объяс¬
няются,  мира  ищут  —  и  она  здесь  только  потому,  что  мир  при
ней  прочней  выйдет  и  таинство  при  ней  лучше  произойдет.
 Добилась  своего  Зинаида:  разомкнула  Алексеевы  пальцы,
руки  у  него  теперь  ладонями  вверх  на  скатерти  лежат.
 —  Ну-ка,  —  шепчет  Зинаида,  —  погадай,  тетя  Груня,  на¬
шему  Алешеньке,  его  судьбу  предскажи.
 Тетя  Груня  брови  вскидывает,  водит  пальцем  по  извилинам
ниточек  на  ладони,  приговаривает,  будто  Зинаида  ей  роль  за¬
дала:
 —  А  жить  тебе,  милочек  Алешенька,  до  глубокой  самой
старости,  и  будут  дети  у  тебя,  трое  девочек  и  мальчик,  а  по¬
мрешь  ты  с  любовью,  сердцем  утешившись...
 Алексей  вырвал  руку.  Резко  и  зло.
 Не  слишком  ли!  Знал,  что  тетя  Груня  —  добрая  душа,  но
доброта  перекидной  не  бывает.  Вчера  к  тебе  добрая,  сегодня  к
Зинаиде,  да  не  просто,  а  вон  как  —  подыгрывает  будто  по
заказу.
 И  тут  же  устыдился.  Тетя  Груня  смотрела  на  него,  улы¬
баясь,  а  слезы  из  глаз  так  и  капали  —  тук-тук,  тук-тук,  быст¬
рые,  светлые,  по-детски  чистые.
 39

Он  себя  обругал,  схватил  тети  Грунину  руку,  выкрикнул:
 —  Прости!  —  Потом  взглянул  на  Зинаиду:  —  Ты  меня  как
в  Москву-то  зовешь?  С  корыстью?  Потому  что  штампик  в  пас¬
порте?
 Пряхин  думал,  заплачет  Зинаида,  доказывать  примется,  что
все  это  не  так.  Но  она  молча  головой  покачала.
 —  Пряхин,  Пряхин!  —  горько  произнесла.  —  Ни  черта  ты
не  понял.  Ни  черта!
 Он  полез  в  карман  гимнастерки.
 —  Ну,  тогда!  Ну,  тогда!  —  вытащил  права  свои  шофер¬
ские,  старую,  потрепанную  книжечку,  которую  когда-то  любил
всем  сердцем,  дорожил  которой.  Рванул  поперек  —  коленкор
треснул,  силе  уступил.  Вот  и  только-то!  Горка  бумажных  ку¬
сочков.  —  Некуда  мне  деваться!  —  сказал  Пряхин  горько.  —
Нет  у  меня  дела!  Поехали  в  Москву!
 Все  равно  ему  было  с  кем  ехать.  Можно  и  с  Зинаидой,  раз
так  просит.  Раз  хочет  —  все  сначала.
 Все  —  сначала!
 Он  засмеялся  своей  этой  мысли,  и  Зинаида  и  тетя  Груня
испуганно  уставились  на  него.
 Вот  так  штука!  «Все  —  сначала!»
 Был  когда-то  солнечный  осенний  день,  и  небо,  глубокое,  как
чистый  омут,  когда-то  было,  а  он  шел  рядом  с  тетей  Груней,
держа  за  горловину  старенький  вещмешок  с  консервами,  и  меч¬
тал,  строил  планы!
 Жизнь  у  него  не  удалась,  остался  бобылем  при  живой  жене-
изменщице,  от  одиночества,  от  тоски  своей  устал  и  решил  жизнь
начать  по  новой.
 Начать  все  сначала!
 Наивный  седой  мужик!  Жизнь  невозможно  начать  сначала.
Ее  можно  только  продолжать.  И  если  уж  выпала  она  трудной,
дальше  будет  тяжкой,  так  и  знай!  Про  счастье  только  в  сказ¬
ках  говорят.
 Да  и  то!  Сколько  он  всего  ждал,  как  надеялся,  а  судьба  ему
в  ответ:  на-ка,  выкуси!  Жену  беглую  из  сердца  да  памяти  вы¬
бросил  —  на,  получи  ее  в  целости  и  сохранности  —  пусть  ста¬
рые  твои  раны  рвет  и  царапает.  Жизни  доброй  захотел?  А  ну-ка,
убей  человека,  прими  на  душу  грех!
 Нет,  ничего  просить  у  судьбы  не  надо.
 Не  надо  ни  на  что  надеяться.
 Живи,  как  жил,  человек.  И  помни  —  снова  начать  невоз¬
можно.  Эх,  Зинка,  да  кабы  знала  ты  это,  сама  от  затеи  своей
отказалась.
 Торопясь,  впопыхах,  захлебываясь,  оформляла  Зинаида
увольнения,  Алексеево  и  свое  —  «в  связи  с  отъездом  мужа  по
месту  постоянного  жительства»,  выбивала  пропуска  в  Москву,
еще  и  еще  какие-то  бумаги  и  разрешения,  и  Алексей  тоже  хо¬
дил  по  милициям  и  прочим  казенным  домам,  не  вспоминая,  не
задумываясь,  не  оборачиваясь,  —  вперед,  только  вперед.
 40

Он  словно  бежал  от  собственной  тени,  а  если  солнце  бьет
прямо  в  глаза,  в  упор,  то  может  показаться,  особенно  когда
торопишься,  что  она  отстала,  твоя  тень,  что  ее  больше  нет.
А  Зинаида  разжигала  это  солнце,  вовсю  кочегарила:  «Москва!
В  Москве!»  И  вспоминала  про  метро,  как  она  одурела  от  под¬
земной  красотищи,  про  улицы  и  дома  —  шапка  с  головы  падает.
Порой  под  неумолчный  Зинаидин  треск  ему  казалось,  что,  мо¬
жет  быть,  он  и  ошибался,  а  Зинаида  права.  Москва  большой,
хорошо  ему  знакомый  город,  и  там,  вдали,  быльем  порастет
его  беда,  будет  новая  жизнь,  новая  забота,  он  устроится  на  за¬
вод  токарем,  к  примеру,  освоит  через  полгода  новое  ремесло,
а  расстояние,  время  и  новые  люди  —  великая  вещь,  великое
лекарство,  и  он  заживет  дальше.
 Зинаида  даже  тетю  Груню  своим  этим  солнцем  ослепила.
«Вот  война  кончится,  да  мои  вернутся,  позовете  ли?»  —  спра¬
шивала  она,  покусывая  уголок  головного  своего  платочка  —
белого,  в  розовой  горошек.  «Хо!  —  кричала  Зинаида.  —  Какой
разговор...  Не  была  никогда?»  —  «Не!»  —  смущалась  тетя
Груня.  «Много  потеряла!»  —  кричала  Зинаида,  и  можно  было
подумать,  что  сама  она  стопроцентная  москвичка.
 На  поезд  садились  приступом:  хоть  в  Москву  пускали  пока
что  по  пропускам,  народищу  ехала  тьма.  Немец  скребся  уже  за
нашей  границей,  и  жизнь  у  народа  пошла  веселей.  Возвраща¬
лись,  видать  по  всему,  многие  эвакуированные,  да  и  солдатня
перла  через  столицу  к  фронту  —  все  по  виду  бывалый  народ,
похоже,  после  госпиталей:  им  еще  топать  да  топать,  и  многих
ждет  могилка  где-то  на  чужой  стороне,  а  пока  бегают  по  пер¬
рону  с  чайниками,  форсят,  бренчат  медалями,  пошучивают.
 Поезд  стоял  десяток  минут,  пожилая  проводница  висела  кре¬
стом  на  поручнях,  закрывая  собою  дверь  в  вагон,  грозно  орала,
что  мест  нету  и  никого  она  не  пустит,  но  тут  же  ухитрялась
пропустить  под  мышкой  симпатичного  солдатика,  шепнувшего
ей  на  ухо  заветное  словечко,  выпустить  на  перрон  матросика
в  шикарных  клешах  и  одном  тельнике,  с  лихо  надвинутой
бескозыркой,  да  еще  переметнуться  с  ним  шуткой.
 В  просящих,  умоляющих  позах  перед  ней  стояли  люди  —
военные  и  штатские,  наконец  кто-то  не  выдержал,  началась
атака,  проводница  отчаянно  заверещала,  но  прорыв  получился,
и  Пряхин  вскочил  в  тамбур  вместе  с  группкой  смельчаков.
Пробравшись  в  вагон,  он  с  трудом  открыл  окно,  свесился  из
него,  велел  Зинаиде  протянуть  руки.  Она  заойкала,  неважный,
понятное  дело,  получился  бы  у  нее  вид  снизу,  с  перрона,  но
стыд  тут  же  угас,  и  под  хохот  и  подначки  тотчас  собравшихся
солдат,  давно  не  видевших  дамских  туалетов,  Алексей  втянул
ее  в  вагон.
 Тетя  Груня!  Она  стояла  внизу,  кышкала,  как  цыплятам,  мо¬
лодым  солдатам,  разгоняя  их,  бесстыдников,  и  у  Алексея  сжа¬
лось  сердце.
 Вот  и  все,  выходит.  Возникла  в  его  полумертвом  взгляде
незнакомая  старуха  тетя  Груня,  а  теперь  вот  уходит  навсегда.
41

Гляди  не  гляди  Пряхин  вслед  ей,  оставшейся  на  перроне,  а  все
равно  исчезнет  она,  уйдет  из  яви  в  память.
 Махнула  ладошкой  —  и  все!
 Алексей  присел  в  уголок,  к  Зинаиде.  Боевая  баба,  не  узнать.
Раздвинула  военных,  место  высвободила  не  только  себе,  но  и
Алексею,  и  не  тычками,  не  криком,  а  улыбкой  да  приговором.
Ишь  научилась  у  тети  Груни.
 Научилась?  А  может,  обобрала?  Можно  же  вот  и  так  —  не
тряпку  отнять,  не  кусок  хлеба,  а  улыбку  и  мягкость.
 Алексей  провел  рукой  по  лицу.  Не  больно  ли  несправедлив
к  Зинаиде  он?  Улыбка  не  вещь  —  ее  не  отнимешь.  Не  умеешь
улыбаться  —  научись;  это  радость,  а  не  грех,  и  кража  тут  ни
при  чем.  Выдумал!
 Он  взглянул  утайкой  на  Зинаиду.  Ухмыльнулся.
 Кто  она  ему?
 По  бумагам  —  жена,  а  по-честному?  Вспомнил  Алексей
ездку  за  город,  в  подсобное  хозяйство,  околевшую  лошадь,  и
Зинаида  сидит  прямо  в  грязи.  И  то,  что  дальше  было,  вспомнил.
 Ох,  елки  зеленые!  Уговорила  в  Москву  ехать,  к  стенке  при¬
жала,  впрочем,  к  стенке  прижала  не  Зинаида,  а  жизнь  —  нель¬
зя  ему  больше  шофером,  нельзя.  В  общем,  едут  начинать  по
новой,  верней,  продолжать,  а  кто  они  друг  дружке,  неизвестно.
Муж  и  жена?
 Она-то  готова,  ясное  дело.  Уступил  ей  Пряхин,  и  Зинаида
в  долгу  не  останется.  Ну,  а  он?  Готов?..
 Алексей  представил,  как  приедут  они  в  Москву,  придут  в
комнату,  где  миловались  когда-то,  любили  взапой  и  откуда  по¬
том  ушла  Зинаида  вслед  за  своим  Петром  у  всех  на  глазах,
бесстыже  Алексея  унизив.  И  вот  они  снова  переступят  порог.
Войдут  в  ту  самую  комнату.  Мешки  свои  бросят.  Снимут,  он  —
шинель,  она  —  пальто.  Друг  к  другу  подойдут.  И  что  дальше?
Как  ни  в  чем  не  бывало  дальше  поедут?  Переступят  боль  и
позор?
 Вагон  шатало  на  стыках,  качало,  как  на  волнах.
 И  правда  ли,  правда,  что  они  шагнули  друг  к  другу?  Через
гибель  Петра  на  фронте?  Через  ревность,  ранение  и  беду
Алексея?
 Он  встрепенулся,  и  Зинаида  погладила  его  по  руке.  Алек¬
сей  не  ощутил  этой  ласки.  Полоснуло,  будто  ножом,  самое
главное.
 Вот  он  все  о  своей  беде.  И  уехать  —  это  тоже  повод.  Беда
да  беда,  его  да  его...  Да  при  чем  тут  он?  Тетя  Груня,  а  ведь
ты  соврала!  Сказала  правду  однажды,  потом  сама  же  и  испу¬
галась.  «Иди»,  —  сказала  она.  И  он  пошел.  Получается.  И  как
еще  получается!  Только  ведь  не  туда  идет,  не  туда  бежит.
 А  разве  от  себя  убежишь?
 Вот  он  в  вагоне,  вагон  покачивает  уютненько,  и  под  ручку
с  разлюбезной  Зинаидой  прибудет  он  в  столицу  нашей  Родины
город  Москву.
 Алексей  стер  пот  со  лба.
 42

—  Тебе  жарко?  —  спросила  Зинаида.  —  Разденься!
 Конечно,  что  скажет  она?  «Разденься!»  Но  ему  жарко  не
потому,  что  в  вагоне  тепло,  а  на  нем  шинель.  Вовсе  не  потому.
 Как  же  просьба  его  истовая,  там  на  могиле?  «Прости,  жен¬
щина!»  Ее  нет,  она  и  простить  может.  А  он?  Он-то  есть,  жив,
вот  тут,  в  вагоне,  потеет  —  натворил  и  бегом  от  этакой  беды...
 «Иди»,  —  сказала  тетя  Груня.  Иди!  И  он,  выходит,  пошел?
От  самого  себя  пошел...
 Алексей  выпрямился.  Четверо  —  старуха  и  три  девочки  —
стояли  перед  ним.  Стояли  и  смотрели  в  упор.
 Не  было  никогда  семьи  у  Пряхина,  и  не  знал,  что  таксе
забота  о  других,  —  о  себе  все  больше  промышлял,  а  много  ли
одному  надо.
 Нет,  не  было  у  него  семейных  забот,  но  была  совесть.
 —  Выйдем  в  тамбур!  —  сказал  он  Зинаиде.
 Она  пошла  охотно,  улыбаясь  военным,  расступившимся  пе¬
ред  ней,  поняв,  пожалуй,  приглашение  по-своему.
 —  Вот  что,  —  сказал  Алексей  глухим,  сдавленным  голо¬
сом.  —  Вот  послушай-ка.  Я  понимаю  тебя.  Тебе  назад  ходу  нет.
А  мне  —  вперед.  Вот  так...  Ключ  под  клеенкой,  на  кухонном
столике.
 Он  распахнул  дверь,  и  ветер  со  снегом  забил  тамбур,  закру¬
жился  волчком.  Зинаида  дико  закричала,  и  Пряхин,  уже  дер¬
жась  за  поручни,  крикнул  ей  отчаянно,  зло:
 —  Да  пойми  ты,  я  не  могу!
 Он  больно  ударился  о  мерзлую,  кочковатую  землю,  перевер¬
нулся  пару  раз,  потерял  ушанку,  однако  тут  же,  пока  еще
мелькали  по  снегу  желтые,  расплывчатые  пятна  света  из  вагон¬
ных  окон,  обнаружил  ее,  нахлобучил  на  голову,  ощутив  холод
железной  звездочки.
 Поезд  неторопливо  ушел  в  темень,  обозначился  красной  точ¬
кой  фонаря  на  заднем  вагоне  и  пропал.
 Пряхин  прислушался.
 Посвистывала  поземка  в  прутьях  ивняка,  ветер  поматывал
верхушки  сосен  —  и  все,  никаких  больше  звуков.  Он  был  один
на  один  с  природой  и  с  совестью.
 Виноват  он  теперь  перед  Зинаидой,  но  что  поделаешь.  Тут
просто  вина,  а  там...  Там  не  вина,  там  казнь  до  самой  его
смерти,  и  огромная  —  выше  людей,  выше  домов,  выше  неба
даже  —  беда,  от  которой  беги  не  беги  —  не  укроешься.  Нету
ему  на  земле  местечка  —  укромного  уголка  или  шумной  сто¬
лицы,  где  можно  спрятаться  от  казни  своей.  Потому  как  палач
всегда  с  ним.  Палач  самому  себе  он  сам,  Пряхин.
 Он  пошел  по  шпалам  в  сторону  городка.
 Поначалу  шагалось  легко  и  удобно  даже,  казалось,  шпалы
лежат  слишком  близко  друг  к  дружке  —  приходилось  сдержи¬
вать  шаг.  Но  скоро  —  то  ли  от  размеренности  ходьбы,  то  ли
оттого,  что  шаги  приходилось  делать  совершенно  одинаковые,  —
43

он  стал  сбиваться,  ступать  на  землю  между  шпал,  запинаться.
Дыхание  сбилось,  Алексей  устал.
 Ветер  дул  ему  в  спину,  парусил  шинель,  задувал  ее  полы,
подталкивал  Пряхина  вперед,  будто  торопил.  В  какое-то  мгно¬
вение  Алексею  послышался  сзади  шорох.  Он  обернулся,  но  ни¬
чего  не  увидел  и  ругнул  себя  за  осторожность:  кто  тут  мог
быть  в  кромешной  тьме,  посреди  голого  зимнего  поля?  Но  вскоре
Алексей  обернулся  вновь  —  с  дрогнувшим,  занывшим  сердцем:
сзади  кто-то  негромко  заскулил.
 Кто,  это  было  понятно,  волк.  Пряхин  присел  на  корточки,
вгляделся  вдоль  рельсов.  Небо  было  черно,  безлунно,  забито
тучами,  но  кое-где  просвечивали  звезды,  и  в  этом  звездном,
едва  уловимом  свечении  он  разглядел  прямо  на  шпалах  двух
волков.
 Алексей  крикнул,  и  волки  отпрянули.
 Он  повернулся  и  прибавил  шагу.  Конечно,  если  бы  волков
было  много,  они  давно  уже  напали.  И  еще:  зима  только  нача¬
лась,  они  не  спустили  летних  запасов,  не  осатанели  от  голода,
не  сбились  в  злобные  стаи,  готовые  к  любому  разбою.  Да  и
этим-то  двоим  за  человеком  идти  пока  не  стоило.
 Впрочем,  кто  их  знает?  Может,  волки  голодают  теперь,  как
люди?  И  летом  сытые  не  ходят?  И  нет  у  них  никакого  страха?
 Алексей  торопился,  часто  оборачивался  и  раза  два  видел,
как  полыхнули  зеленым  светом  волчьи  глаза.  Хотелось  побе¬
жать,  нэ  по  давнему  деревенскому  поверью  Пряхин  сдерживал
себя.  Далеко  ли  убежишь?  А  волки,  почуяв,  что  ты  прибавил
ходу,  побегут  тоже,  войдут  в  азарт  и  накинутся.
 Вполне  возможно,  рассуждения  эти  были  наивными,  но
Алексей  верил  им,  На  всякий  случай  он  снял  ремень,  намотал
его  на  руку,  пряжкой  вверх.  Это  было  последнее  оружие  сол¬
дата,  применявшееся,  правда,  не  на  войне,  а  в  драке.  Пряжка
при  сильном  ударе  оказывалась  штукой  опасной,  и  если  дрались
солдаты,  дело  непременно  кончалось  кровопролитием,  —  так  что
Алексей  сдаваться  за  так  просто  не  собирался.
 Да  и  не  мог  он  сдаваться!  Не  хватало  еще  такого  бесслав¬
ного  конца.  Ведь  и  следов  потом  не  найдут.  Но  не  в  том  дело
опять  же.
 Для  тети  Груни  в  Москву  уехал,  для  Зинаиды  обратно  вер¬
нулся,  для  обеих  вместе  растворился,  исчез,  смылся.  Но  и  не
это  опять  главное.  Долг  у  него  есть.  Неоплатный.  А  расплачи¬
ваться  надо,  надо.  И  тут  какие-то  волки,  бред,  черт  возьми...
 Алексей  оборачивался  все  чаще,  боясь  пропустить  начало
волчьей  атаки:  это  было  бы  самым  страшным.
 Когда  волки  подошли  совсем  близко,  Пряхин  остановился
п  повернулся  к  ним.  Звери  сели.
 Сердце  маятником  раскачивалось  в  Алексее.  Поначалу  ему
казалось,  что  пронесет,  он  даже  не  очень  испугался.  На  худой
конец  будет  же  какая-нибудь  железнодорожная  будка.  Можно
укрыться  в  ней.  Но  перегон  оказался  длинным,  и  ничего  вокруг,
кроме  леса,  обступившего  дорогу  черной,  непроглядной  стеной.
 44

Волки  внезапно  вскочили.  Звери  топтались  на  месте,  и
Алексей  решил,  что  сейчас  они  бросятся  на  него.  И  тут  же
услышал  далекий  шум  —  это  шел  поезд.
 Он  остановился,  радуясь  шуму,  который  приближался,  —
сейчас  волки  метнутся  в  сторону.  Но  они  топтались  неподалеку,
и  странное  дело:  чем  громче  был  шум  поезда,  тем  ближе  под¬
ступали  они  к  Алексею.
 Наконец  вспыхнул  луч  паровозного  прожектора.  Пряхин  при¬
крыл  рукавом  глаза,  взглянул  туда,  где  должны  быть  волки,  но
увидел  их  рядом  с  собою,  буквально  в  метре.  И  были  это  вовсе
не  волки,  а  дрожащие  от  страха  собаки.  Они  глядели  на  Алек¬
сея  какими-то  умоляющими  глазами.  Одичавшие,  потерявшие
хозяев  собаки.
 Больно  слепя  фарами,  пронесся  паровоз,  гугукнул  пронзи¬
тельно,  видимо,  машинист  решил  ободрить  одинокого  путника,
и  мощный  паровозный  гудок  сотряс  деревья  —  на  Пряхина  по¬
сыпалось  снежное  крошево.
 Состав  был  товарный,  и  Пряхин  разглядел  силуэты  танков
на  платформах.  Стволами  то  друг  к  другу,  то  в  разные  стороны,
машины  несли  в  себе  какую-то  подавляющую  тяжесть.  Поезд¬
ные  колеса  ухали  на  стыках  рельсов,  эшелон  все  шел  и  шел,
казалось,  что  он  никогда  не  кончится.
 Но  вот  шум  оборвался,  повисла  тишина.
 Алексей  свистнул,  собаки  подошли  вплотную.  Он  погладил
их,  поискал  по  карманам  чего-нибудь  съестного  и  ухмыльнулся
этому  непроизвольному  движению:  в  карманах  у  него  давно
ничего  не  было.
 Пряхин  пошел  дальше,  собаки  двигались  рядом.  Откуда  они
тут,  в  зимнем  лесу?  Коли  потеряли  хозяина,  должны  бы  жить
в  городке  или  в  какой  деревне...  Значит,  люди  обидели  их,  на¬
пугали?  А  все-таки  к  человеку  жмутся,  его  ищут.
 Лес  кончился,  мелькнули  огни  городка.  Страх  был  позади,
и  только  теперь,  избавившись  от  него,  Алексей  опять  вспомнил
эшелон.
 Танки  шли  на  фронт,  а  он,  комиссованный  подчистую,  в  об¬
ратную  от  войны  сторону.
 Им  —  сражаться,  ему  —  расплачиваться  за  свое...
 Железная  дорога  вползла  в  городок,  навстречу  двинулись
окраинные  домики,  укутанные  сугробами.  Разноцветно,  нарядно
светились  окошки.
 Собаки  остановились.
 Смотрели  на  Алексея,  но  не  трогались,  сидели  точно  при¬
шитые.  Алексей  свистнул  им,  ободряя,  и  собаки  дружно  зави¬
ляли  хвостами.
 «Вон  какое  дело,  —  подумал  он,  —  значит,  просто  попут¬
чиками  были,  а  теперь  прощаются.  Ясное  дело,  одним  по  лесу
и  собакам  страшновато».
 —  Ну,  давайте,  —  сказал  Пряхин,  и  собаки  словно  поняли
его.  Неторопливо  свернули  в  какой-то  переулок.
 45

Тети  Груни  не  было  дома,  он  нашарил  под  приступком
ключ,  вошел  в  дом,  разделся  и  уснул.
 Проснулся  среди  ночи,  разомкнул  глаза,  будто  прикрыл  их,
на  секунду  прервав  начатый  разговор,  увидел  хозяйку  свою,
облокотившуюся  на  ладонь,  и  вздохнул.
 —  Что  же  ты  делаешь  с  собой,  соколик,  —  спросила  тетя
Груня,  —  на  какие  муки  себя  обрекаешь?
 —  Что  ты  все  обо  мне  да  обо  мне?  —  ответил  Алексей.  —
А  им  каково?
 —  Горько  им,  —  сказала  тетя  Груня.  —  Ох  как  горько.
 Глава  третья
Горе  горькое
 Вот  и  пришел  Алексей  Пряхин  туда,  куда  стремился.  Знако¬
мый  забор,  тусклая  лампочка  в  подъезде,  грязная  лестница  на
второй  этаж.
 Каждая  ступенька  в  висках  отдается  —  что  скажет  он,  как
скажет?..
 Вот  и  дверь,  крашенная  когда-то  масляной  краской.  Облу¬
пилась,  пошла  темными  оспинами.  Алексей  постучал.  Осторож¬
но,  согнутым  пальцем.  Тишина.  Не  откликаются.  Должно  быть,
не  слышат.  Он  стучит  кулаком.
 Легкие,  летучие  шаги  слышатся  за  дверью,  щелкает  замок,
в  темной  щели  —  глаза.  Сперва  испуганные,  потом  недоуме¬
вающие,  наконец  —  ненавидящие.
 Пряхин  протягивает  две  краюхи  круглого  деревенского  хле¬
ба,  завернутые  в  бумагу,  —  выменял  на  сапоги.
 —  Это  вам.
 Дверь  хлопает.  Он  слышит  через  дверь  плачущий  голос  де¬
вушки:
 —  Не  нуждаемся!
 Алексей  прижался  лбом  к  двери.  Вот  и  пришел,  к  чему
стремился...
 Ну,  а  чего  ты  ждал?  Встретят  с  распростертыми  объятиями?
Обнимать  примутся?
 Он  тяжело  повернулся,  пошел  вниз  —  еще  тяжелей  каж¬
дая  ступенька.  Вроде  бы  под  горку  ведут,  а  идти  невозможно.
Ноги  одеревенели.  Куда  ему  теперь?  Как?
 Вышел  на  улицу,  во  дворе  старичок,  белый,  будто  со  снегом
с  неба  выпавший.  Говорит  о  чем-то  с  бабушкой.  Той  самой.
Она  стоит,  понурясь,  с  пустой  кошелкой,  без  интереса  старика
слушает,  мимо  Алексея  глядит,  будто  не  знает  его,  не  помнит,
а  голова  ее  трясется.
 Пряхин  к  старикам  подошел.  Так  подступил,  чтобы  бабуш¬
кин  взгляд  пересечь.  Протянул  опять  свой  сверток,  повторил:
 —  Возьмите.
 46

Старуха  на  него  смотрела  долго,  словно  постепенно,  по
шажочкам  вспоминая,  кто  он  такой.  Глаза  слезами  заполни*
лись.  Она  их  сморгнула  —  упали  на  пальто  два  стеклянных
шарика,  раскатились  бисером  и  застыли  на  крепком  морозце.
 —  Возьмите,  —  повторил  Алексей  и  почувствовал,  как  лицо
его  судорога  схватила  —  свело  какой-то  неведомой  силой.
 Старуха  протянула  руку,  не  отрывая  взгляда  от  Алексея,
приняла  хлеб,  положила  в  кошелку,  двинулась  мимо  Пряхина,
головой  тряся,  и  исчезла  в  подъезде.
 —  Эхма!  —  воскликнул  старичок  и  повторил:  —  Эхма!
 Алексей  шагал  быстро,  и  тень  улыбки  —  не  улыбка,  толь¬
ко  тень  —  бродила  по  его  лицу.  «Взяла!»  —  радовался  он  и
благодарил,  благодарил  про  себя  старуху.  Там,  у  двери,  когда
девочка,  почти  девушка,  отказалась  принять  хлеб,  его  ударило
будто.  Вспомнил  кладбище  и  те  горькие  похороны:  женщины  в
белых  халатах  не  дают  ему  лопату.  Они  не  могли,  не  хотели
простить  —  хоть  и  подруги,  но  ведь  чужие  же  люди,  —  а  дочка,
кровь  и  плоть,  —  разве  могла  простить  она...
 Спасибо  старухе,  спасибо  и  низкий  поклон.  Поняла  его?
 Он  остановился.  Поняла  ли?  Очень  хотелось  ему  так  думать,
но  остановился  Пряхин  от  неожиданной,  простой  и  убийствен¬
ной  мысли.
 А  может,  не  поняла,  да  есть  нечего  —  вот  и  взяла.
 Он  двинулся  дальше  не  так  бодро  и  быстро,  но  шаг  его
окреп.  Пусть.  Совсем  необязательно  понимать  его.  Не  тот  он
для  них  человек,  чтобы  разбираться  в  его  чувствах.  Приняла
старуха  хлеб,  и  на  том  спасибо:  не  оттолкнула.  Жизнь  теперь,
застывшая  прежде,  как  бы  дальше  двинулась,  сделала  поворот.
Есть  теперь  в  ней  Пряхину  цель  и  смысл.  Кормить  семью  эту.
Выкормить,  спасти,  не  дать  девочкам  и  старухе  совсем  поте¬
ряться.  Это  долг  его.  Затем  и  прыгал  из  вагона,  затем  воз¬
вращался.  А  что  прав  водительских  нет  у  него,  что  работы
нет  —  его  это  забота.
 Ноги  несли  в  сторону  рынка.  Только  что  тут  он  сапоги  про¬
дал,  присмотрев  взамен  тоненькие  ботинки,  но  зато  получил
две  краюхи  деревенского  хлеба:  сапоги  из  госпиталя  выдали
ему  неплохие,  офицерские.  Когда  возвращался  с  удачного  ме¬
на,  на  краю  рынка  задержался  у  карусели.
 Бессмысленно  и  чужеродно  выглядела  пестрая  карусель  сре¬
ди  грязного  льда  и  снега.  Красные,  синие,  желтые  деревянные
лошадки  торопились  куда-то,  оставаясь  неподвижными,  ветер
трепыхал  брезентовые,  тоже  разноцветные  края  круглой  крыши.
Между  лошадками  и  огромным  красным  барабаном,  в  котором
пряталось  устройство  карусели,  на  стуле  сидел  слепой  человек
в  темных  очках  и  наигрывал  веселую  довоенную  песенку:
 Крутится-вертится  шар  голубой,
Крутится-вертится  над  головой,
Крутится-вертится,  хочет  упасть,
Кавалер  барышню  хочет  украсть!
 47

Странно  и  несуразно  выглядела  эта  картина,  и  Пряхин
невольно  задержал  шаг.  Потом  остановился.
 Слепой  резко  перестал  играть  и  крикнул:
 —  Тут  кто-то  есть?
 —  Есть,  —  ответил  Алексей.
 —  Кто  ты?  —  тревожно  спросил  слепой,  снимая  ремень  гар¬
мошки.
 —  Да  так,  —  растерянно  сказал  Пряхин.  —  Человек.  Солдат.
 —  Едешь  на  фронт?  —  бодро  спросил  слепец.  В  руке  у  не¬
го  появилась  палочка,  постукивая  ею,  он  пробрался  мимо  цвет¬
ных  лошадок,  ступил  на  землю,  подошел  к  Алексею.  Теперь
не  требовалось  перекрикиваться.  —  А  я  вот,  видишь,  «чистый»,—
тихо  сказал  гармонист.  —  Списан  подчистую.  Закурить  есть?
 —  Некурящий,  —  ответил  Пряхин,  —  и  тоже  «чистый».
 —  Вот  оно  что!  —  Слепой  не  скрывал  радости,  даже  за¬
смеялся.  —  Свой,  значит,  инвалид.  Чего  у  тебя?  Ноги  вроде
на  месте,  по  шагам  слышал.  Руку  потерял?
 —  На  месте  и  руки.  Ранение  в  живот.
 Алексей  разглядывал  гармониста  —  невысокий,  бодрый,
вроде  даже  веселый.  Лицо  вот  усыпано  синими  пятнышками.
Он  знал,  что  это  такое.  Близкий  взрыв.
 —  А  по  мне,  —  говорил  слепой,  —  руку  и  ногу  поте¬
рять  —  плевое  дело.  Или,  как  у  тебя,  в  брюхо.  По  крайней
мере,  видишь  все  вокруг.  Жизнь  продолжается,  хоть,  может,
и  хреновая.  А  тут  —  будто  тебя  в  могилу  закопали.  Не  видно
ни  черта!  —  Он  засмеялся,  протянул  руку:  —  Давай  знако¬
миться,  братишка!  Меня  Анатолием  звать.
 Слепой  понравился  Пряхину  простотой,  откровением  и  бод¬
ростью.  Черт  возьми,  ему  вот  этого  как  раз  не  хватало,  осо¬
бенно  бодрости.
 —  Играю,  а  что  делать,  не  знаю,  —  опять  засмеялся  Ана¬
толий.  —  Карусель-то  не  двигается.
 —  Почему?  —  спросил  Пряхин.
 —  Двигатель  сбежал.  Не  подскажешь  ли  кого?
 Оказалось,  «двигатель»  —  это  просто  человек.  Ходит  внутри
цветного  барабана  и  толкает  бревно,  которое  в  ось  упирается.
 —  Дело  убыточное,  —  засмеялся  Анатолий,  —  но  держат,
карточки  дают,  правда,  не  рабочие,  а  для  служащих,  ну  и  зар¬
плату.  А  что  сверх  плана  —  можно  себе.  Подыщи  кого-нибудь.
 Алексей  обрадовался.
 —  Да  ты  возьми  меня.
 Анатолий  перестал  улыбаться,  приблизился  к  Пряхину,
ощупал  его,  сказал  обиженно:
 —  Кончай,  братишка,  руки-ноги  на  месте,  чего  тебе  тут  де¬
лать,  иди  на  завод.
 Алексей  вздохнул,  помотал  головой,  потом  сказал,  вспом¬
нив,  что  Анатолий  не  видит.
 —  Не  могу.
 —  Ну,  тогда  давай!  —  засмеялся  слепой.
 И  вот  Алексей  шел  к  карусели,  отдав  хлеб.  Возвращался
 48

к  Анатолию.  Когда  расставались,  тот  сразу  нахмурился.  Видно,
не  верил,  что  Пряхин  придет.  Думал,  утешил  человек,  вот  и  все.
 Когда  Пряхин  вернулся,  Анатолий  сидел  понурясь,  уронив
голову  на  гармошку.  Карусель  выглядела  печально  и  сирот¬
ливо,  несуразно  цветастая  в  унылом,  сером  снегу.
 —  Чего  горюешь,  гармонист!  —  крикнул  Алексей.  —  Дви¬
гатель  явился.  Играй!
 Анатолий  вскинул  голову,  засмеялся  обрадованно,  грянул
марш.
 Он  играл  и  играл,  но  народ  торопливо  проходил  мимо  кару¬
сели,  никто  не  обращал  на  нее  внимания.
 Стало  смеркаться,  Анатолий  замкнул  фанерную  дверцу  в
барабане,  чертыхнулся.
 —  Не  везет  сегодня!  Но  ты  не  горюй,  Пряхин.  Зарплата
идет.  Завтра  вот  только  оформим  тебя,  и  порядок.
 Алексей  заметил  возле  карусели  женскую  фигурку.  Слепой
постучал  палочкой,  пробрался  между  лошадок,  женщина  взяла
его  под  руку.  Они  неторопливо  двинулись  вдоль  улицы,  и  Пря¬
хин  долго  еще  слышал  громкий  голос  и  смех  слепого.
 Нет,  не  такое  уж  пустое  и  глупое  это  было  дело  —  поста¬
вить  рядом  с  рынком  карусель  в  те  тяжкие,  голодные,  горест¬
ные  дни.  Вовсе  даже  не  пустое  и  не  глупое.
 В  будни,  особенно  когда  выдавалась  плохая  погода,  Пряхин
с  Анатолием  скучали,  простаивали,  но  зато  по  субботам,  а  осо¬
бенно  по  воскресеньям  карусель  крутилась  до  позднего  вечера,
базар  оглашался  гармошкой  и  катились  по  площади  взрывы
смеха.
 Не  было  в  городке  других  развлечений,  кроме  карусели,
особенно  для  детей,  и  ребятня  —  мал  мала  меньше  —  с  мя¬
тыми  рублевками  в  кулаке  выстраивалась  очередью.
 Анатолий  брал  деньги,  отрывал  билетики  и,  когда  карусель
наполнялась  пассажирами,  давал  Алексею  знать,  отыгрывая  на¬
чало  туша.  Это  означало  —  пора  работать.  Пряхин  упирался
грудью  в  поперечину  и  начинал  раскручивать  карусель.
 Два  момента  были  самыми  трудными  в  этом  деле.  Разогнать
карусель,  а  потом,  в  конце,  остановить.  Напрягаясь  всем  те¬
лом,  упираясь  ногами  в  утоптанную  и  оттого  скользящую  зем¬
лю,  Пряхин  начинал  движение.  Ему  приходили  на  память  дет¬
ские  годы,  родная  деревня,  страда  и  обмолот,  когда  пара  зашо¬
ренных  лошадей  медленно  бредет  по  кругу.  Он  походил  на  этих
лошадей,  только  тут  медленно  не  годилось:  надо  было  стронуть
с  места  тяжелый,  отсырелый  круг  с  лошадками  и  детьми,  а  по¬
том,  разбегаясь,  разогнать  его  и  на  такой  скорости  дать  кругов
двадцать  —  двадцать  пять.  Одно  местечко  и  было  легким:
когда  карусель  раскручивалась,  он  мог,  ухватившись  за  скобы,
вбитые  в  бревно,  подскочить  и  посидеть  на  бревне  минутку-
ДРУгую.  Когда  же  карусель  замедляла  движение,  он  спрыгивал
на  землю  снова,  упирался  спиной  в  бревно  и  останавливал  его.
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 49

В  простые  дни  он  не  уставал  совершенно,  а  по  субботам  и  вос¬
кресеньям  Алексей  уматывался  так,  что  шел  домой,  едва  пере¬
двигая  ноги,  и  все  же  был  доволен  работой:  рядом,  за  тонкой
фанерной  стенкой,  беспрестанно  слышался  радостный,  беззабот¬
ный  ребячий  смех.  Смех  этот  пробуждал  в  нем  забытую  радость,
ощущение  счастья  и  еще  что-то,  какое-то  смутное  чувство  ожи¬
дания.  Он  не  понимал  точно,  что  значило  это  чувство,  но  ему
помог  Анатолий.
 Однажды,  когда  жена  его  уже  стояла  возле  карусели,  он
неожиданно  жарко  схватил  Пряхина  за  руку  и  сказал:
 —  Знаешь,  мне  что  кажется,  когда  они  смеются?  Что  война
кончилась!
 Алексей  вздрогнул,  пробормотал:  «Да,  да!»  Он  сразу  понял
Анатолия,  понял,  что  тот  угадал,  верней,  точнее  его  определил
свои  чувства.  Да,  когда  смеялись  дети  и  когда  он,  Алексей,
ничего  не  видел  вокруг,  потому  что  был  в  фанерном  барабане,
а  Анатолий  —  потому  что  был  слеп,  казалось,  будто  настала
победа.
 Их  свела  судьба  случайно,  Анатолия  и  Пряхина,  но,  видать,
у  многих  людей,  и  у  них  тоже,  представление  о  победе  связы¬
валось  с  детским  счастливым,  беззаботным  смехом.
 Смех  слышался  ему  и  ночью,  в  снах.  Причем  сон  виделся
взрослый,  обычный;  но  вдруг  он  рвался,  словно  наступал  про¬
свет  в  облачном,  мглистом  небе  и  голубизна  смотрелась  в  гла¬
за,  —  слышался  смех  и  звук  гармошки,  игравшей,  как  и  там,
на  карусели,  то  туш,  то  веселый  марш,  то  вальс,  —  Анатолий,
как  и  Пряхин,  наигрывался  по  субботам  и  воскресеньям  до  из¬
неможения,  и  руки  к  вечеру  у  него  дрожали  точно  так  же,
как  у  Алексея.
 Так  что  это  только  казалось,  будто  работать  на  карусели
одно  удовольствие.
 Однажды,  вконец  умотавшись,  Алексей  выбрался  подышать
из  своего  барабана.  Анатолий  ловко  отрывал  билетики,  ловко
собирал  рубли,  небрежно  совал  их  в  офицерский  планшет,  ви¬
севший  через  плечо,  дети  нетерпеливо  раскачивались  на  лошад¬
ках,  поодаль  толпились  женщины  —  видать,  матери.  Неожидан¬
но  в  этой  взрослой  толпе  Пряхин  увидел  девочку.  Ту,  младшую.
 Месяц,  вот  уже  месяц  прошел  с  тех  пор,  как  отдал  он  ста¬
рухе  два  хлебных  кругляша  и  ничего  больше  не  смог  достать
за  это  время.  Заработок  на  карусели  был  крохотный,  а  деньги
не  в  цене  —  буханка  хлеба  стоит  на  рынке  две  сотни.
 Алексей  вздохнул,  разглядывая  издалека  девочку,  потом
крикнул  Анатолию,  чтобы  тот  повременил  малость,  и  кинулся
на  рынок.  При  входе  там  толкались  бабки,  торговали  самодель¬
ными  сластями,  и  он  взял  три  красных  леденцовых  петушка
на  палочках.  Девочка  все  еще  стояла  среди  взрослых,  завист¬
ливо  поглядывая,  как  рассаживается  ребятня  на  лошадок.
 Алексей  наклонился  к  ней,  взяв  за  руку,  боясь,  что  девочка
убежит.
 —  Ты  помнишь  меня?  —  спросил  он  ее.
 50

Она  взглянула  на  него  мельком,  не  испугалась,  не  дерну¬
лась  —  кивнула.  И  петушков  взяла,  не  отказалась.  В  глазах  ее,
старушечьи  спокойных,  мелькнула,  но  тут  же  истаяла  радость.
 —  Тебя  как  же  зовут?  —  спросил  Алексей.
 —  Маша,  —  ответила  она  хрупким,  готовым  сломаться  го¬
лоском.
 —  А  сестер?
 —  Лиза  и  Катя.
 —  А  бабушку?
 —  Евдокия  Ивановна.
 'Пряхин  с  шумом  выдохнул  воздух.  Ну  вот  и  познакоми¬
лись.
 —  Хочешь,  Маша,  покататься?  —  спросил  он,  но  девочка
печально  покачала  головой.
 —  Не  хочешь?  —  удивился  Пряхин.
 —  Денег  у  нас  нету,  —  ответила  Маша,  и  Алексей  содрог¬
нулся:  столько  в  голосе  ее  и  словах  было  взрослой  заботы.
 —  Да  я  тут  работаю,  —  сказал  Пряхин,  —  бесплатно  про¬
качу  сколько  хочешь.  Пойдем!
 Он  взял  ее  за  руку,  и  снова  сердце  его  екнуло:  такая  то¬
ненькая,  истаявшая  ладошка  легла  в  его  ладонь.
 —  Ты  куда  бегал?  Ты  не  один?  —  спросил  его  встревоженно
Анатолий.  —  Пора  ехать.
 —  Пора,  пора,  —  бодро  ответил  ему  Пряхин,  —  и  я  не  один,
с  девочкой,  ее  зовут  Маша,  она  будет  кататься,  пока  ей  не  на¬
доест.  Ладно,  дядя  Толя?
 Анатолий  рванул  мехи,  поддержал  игру:
 —  А  ну,  Маш-ша,  поех-хали!
 Пряхин  усадил  девочку  на  свободную  лошадку,  спрыгнул
в  свой  барабан,  захлопнул  дверцу,  навалился  радостно  на  брев¬
но.  Гармонист  играл  вальсы,  марши,  какие-то  другие  непонят¬
ные  мелодии,  и  Пряхин  провернул  сгоряча  кругов  сорок,  не
меньше.  Он  сбился  со  счету,  как  было  положено,  и  Анатолий
не  мог  подать  ему  никакого  знака  —  сигнал  для  начала  у  них
был,  а  для  конца,  для  остановки  никогда  прежде  не  требо¬
вался.
 Алексей  крутил  колесо,  наслаждаясь  детским  смехом,  при¬
нимался  глупо  смеяться  сам,  радуясь,  что  Маша  не  убежала,
что  он  купил  ей  трех  красных  петушков,  что  он  узнал,  как  ее
зовут  и  как  зовут  ее  сестер  и  бабушку.
 Наконец  он  остановился,  пулей  выскочил  наверх,  к  лошад¬
кам,  в  гурьбе  ребятишек,  столпившихся  у  выхода,  разыски¬
вая  глазами  Машу.  Но  ее  не  было.  Испугавшись,  бросился  по
кругу.
 Маша  сидела,  навалившись  головкой  на  лошадиную  гриву,
и,  казалось,  спала.  Алексей  окликнул  ее,  девочка  не  отозва¬
лась.  Он  взял  ее  за  плечи  —  девочка  была  без  сознания.  Пря¬
хин  подхватил  ее  на  руки,  кинулся  к  Анатолию,  тот  испуганно
засуетился  —  что  они  могли,  два  мужика?  Помогла  какая-то
тетка.  Подсказала:
 4*
 51

—  Да  вы  на  нее  подуйте,  укачало,  слабенькая.  Или  лучше
снежком  височки-то.
 Пряхин  спрыгнул  с  карусели,  схватил  горсть  чистого  снега,
потер  Маше  виски.  Она  открыла  глаза,  непонимающе  поглядела
на  Алексея.  Потом  подняла  руку  и  посмотрела,  тут  ли  петуш¬
ки.  Встала  и  покачнулась,  как  стебелек.  Алексей  перевел  дыха¬
ние,  и  его  словно  прорвало:
 —  Машенька-голубушка,  да  что  же  такое  с  тобой,  какая
такая  беда-напасть  на  тебя  напала!  А  ну,  мы  ее  сейчас  прого¬
ним,  ух  ее,  проклятущую...
 Он  не  чувствовал,  не  понимал,  что  говорит  тети  Груниными
словами,  пока  Маша  его  не  оборвала:
 —  Что  вы,  дядя,  я  ведь  не  маленькая!  —  и  посмотрела  на
него  спокойными,  старушечьими  глазами.  —  Просто  я  не  ела
со  вчерашнего  дня.
 Алексей  присел  перед  ней  на  корточки,  схватил  тонкую
ручку,  сжал  ее,  наверное,  сильно  сжал  —  Маша  тихонько  ойк¬
нула.
 —  Пойдем!  —  приказал  он  повелительно,  и  Маша  послу¬
шалась,  сама  взяла  его  за  руку.
 Этот  жест,  это  движение  подкатили  к  горлу  Алексея  тяж¬
кий  ком.  Все,  что  угодно,  готов  он  был  сделать  для  этой  девочки.
Снять  шинель,  гимнастерку,  остаться  голым  —  только  накор¬
мить,  любой  правдой  накормить  ее  теперь  же,  тотчас.
 Подходя  к  карусели,  он  вытащил  из  кармана  деньги,  бро¬
сил  взгляд  на  жалкий,  мятый  комок,  сказал  Анатолию:
 —  Одолжи!
 Тот  безропотно  снял  планшет,  протянул  ребячьи  рубли,  ко¬
торые  сдавал  каждый  вечер  в  сберкассу:
 —  Бери!
 —  Нет,  —  сморщился  Пряхин,  —  только  не  это.
 Анатолий  полез  в  пистончик,  укромное  местечко  для  кар¬
манных  часов,  которые  давно  никто  не  носил,  но  пистончики
шьют,  вытащил  сложенную  во  много  раз  тридцатку.
 —  Больше  ничего.
 —  Подожди,  я  сейчас,  —  попросил  Алексей.
 Пряхин  так  и  не  выпускал  из  ладони  Машину  руку  —  теп¬
лую,  легкую  как  перышко:  он  протянул  ее,  девочка  послушно
двинулась  рядом.
 В  торговых  рядах  Алексей  взял  литровую  бутыль  молока,
выпросил  у  торговки  кружку,  усадил  Машу  на  чей-то  мешок,
купил  две  ватрушки  и  присел  рядом  с  девочкой,  глядя,  как
она  дует,  чтобы  согреть  холодное  молоко.
 —  Погоди-ка,  —  остановил  ее  Алексей,  торопясь,  волнуясь,
отчего-то  расстегнул  ворот  гимнастерки,  сунул  бутыль  под
мышку.
 Девочка  улыбнулась,  спросила:
 —  Холодно?
 —  Ничего,  —  ответил  Пряхин,  —  я  горячий.  Да  и  кару¬
сель  кручу,  тепла  у  меня  хоть  отбавляй.
 52

Маша  жадно  кусала  ватрушку,  смотрела  на  Алексея  в  упор,
и  Пряхин  почувствовал,  как  запершило  у  него  в  горле.  Он  от¬
вел  глаза.
 Не  было  у  него  детей  до  седых  лет.  Не  было,  что  поделаешь,
и  виноват  в  этом  он  сам,  не  Зинаиду  же  винить.  Мог  и  до
Зинаиды  своей  беспутной  давно  уж  семью  завести  и  детей,  ко¬
нечно  же,  —  о  детях  -  он  мечтал,  но  никогда  не  думал  об  этом
так  пронзительно  и  остро,  как  теперь,  разглядывая  Машу.
 Господи,  какую  же  беду  принес  он  этой  тоненькой,  прозрач¬
ной,  как  лепесток,  девчонке  —  всю  меру,  всю  глубину  беды
своей  она  еще,  пожалуй,  и  не  понимает.
 Она  не  понимает,  но  знает  и  понимает  он,  взрослый  чело¬
век,  виновный,  виновный,  виновный  в  том,  что  Маша  не  ела
со  вчерашнего  дня,  что  под  глазами  у  нее  темные,  как  спелые
вишни,  синие  полукружья,  а  ладони  просвечивают  на  свет.
 Весь  день  Пряхин  мучился,  не  зная,  как  ему  быть.
 Он  толкал  карусель,  шел  по  своему  бесконечному  кругу,
как  лошадь  на  току,  и  мысли  его  тоже  по  кругу  вертелись,  по
одному  и  тому  же  кругу  —  не  сворачивая  в  сторону,  не  оста¬
навливаясь.
 Дело  ясное:  карусель  неплохая  прибавка  к  пенсии  и  может
его  прокормить,  но  только  одного  его,  да  и  то  под  обрез.
 Что  же  делать?  Пойти  в  другое  место,  найти  работу  повы¬
годнее?  Можно  было  и  так,  и  работа  бы  ему  нашлась,  без  сом¬
нения,  но  как  же  тогда  Анатолий?
 Странное  дело,  как  быстро  сводит  жизнь  людей.  Давно  ли
Пряхин  и  понятия  не  имел  ни  о  каком  гармонисте?  И  вот  —
поди  ж  ты!  —  не  представляет  себя  без  Анатолия,  без  его
музыки,  без  веселого  голоса  и  непрестанного  смеха.
 Слепой  инвалид  обладал  какой-то  неясной  силой,  которая
незримо,  невидимо,  но  упорно  и  мощно  заставляла  Пряхина
жить  в  странно  оптимистическом  ритме.  Анатолию  было  тяж¬
ко,  он  мучился  слепотой,  с  трудом  переносил  темноту.  Но  ни  на
минуту  не  расслаблялся.  Смеялся  и  играл.  Играл  и  смеялся.
 —  Слыхал  радио?  —  кричал  каждое  утро  Пряхину  Анато¬
лий.  —  Ну,  немчура  пляшет!  А!  Здорово  наши  гнут!
 И  Алексей  заражался  его  радостью.  Анатолий  жал  кнопоч¬
ки  своей  гармошки,  музыка  разрывала  утреннюю  тишину,  а
Пряхину  хотелось  обнять  своего  гармониста:  ведь  тот  приучал
его  радоваться.  Сновт  радоваться  в  этой  жизни.
 А  теперь  получалось  —  его  надо  бросить?  Вот  и  ходил  Пря¬
хин  по  одному  кругу  —  что  же  делать,  как  быть?
 Под  вечер  гармошка  Анатолия  надолго  смолкла,  а  потом
в  проеме  фанерной  дверцы  возник  он  сам.
 —  Слышишь!  Братишка!  —  крикнул  он,  как  всегда,  уве¬
ренно  и  весело.  —  А  что  за  девочка?  Чего  ты  так  бросился?
Дочка  командира,  может?  Довоенных  друзей?
 Эх,  Анатолий,  как  и  сказать-то...
 63

—  Мать  я  ее  задавил,  понимаешь,  —  тихо  произнес  Алек¬
сей.  —  На  машине.  Две  сестры  у  нее  да  бабка.  —  Гармонист
молчал,  бессмысленно  стараясь  вглядеться  в  Пряхина.  Лицо  его
вытянулось  и  замерло.  —  Вот  такие-то  дела,  —  произнес  Пря¬
хин.  И  добавил:  —  Братишка...
 Анатолий  все  стоял  в  дверном  проеме,  неудобно  согнув¬
шись,  напряженно  повернув  лицо  к  Пряхину,  потом  выругался.
 —  И  молчит!  —  закричал  он.  —  Надо  же,  молчит!  Запер
в  себе!  На  замок!  —  И  оборвал  неожиданно:  —  Нюра!
 Послышались  шаги,  рядом  с  Анатолием  появилась  его  жена,
взяла  под  руку,  готовая  вести  домой,  но  он  сказал  громко:
 —  Надо  Алексея  на  хорошую  работу  устраивать,  чего  он  т>т
дурака  валяет!  Ему  жратва  нужна,  много  жратвы!  У  него,  ока¬
зывается,  семья  —  четыре  человека!
 —  Может,  к  нам,  —  поглядела  Нюра  на  Пряхина.
 —  Какая  у  вас  жратва,  —  не  согласился  Анатолий.  —  Уголь
да  бревна  разгружать,  представляешь?
 —  Иногда  приходят  вагоны  с  картошкой  и  капустой,  —  не
согласилась  Нюра.  —  И  ночью  можно.
 Вот!  Это  подходило  Пряхину.  Бросать  Анатолия  нельзя,  ни
за  что  нельзя,  а  подработать  ночью  —  милое  дело.
 Гармонист  шел,  ухватившись  за  Алексея  и  жену,  вел  его
домой,  не  отпуская  от  себя,  и  Пряхин  радовался,  что  теперь,
пожалуй,  порядок.
 После  ужина  Анатолий  поднялся  из-за  стола,  ощупывая  кон¬
чиками  пальцев  стенку,  подошел  к  комоду,  открыл  ящик,  по¬
вернул  лицо  к  Нюре:
 —  Не  возражаешь?
 —  Проживем,  —  бодро  ответила  Нюра,  и  Анатолий  обрадо¬
ванно  засмеялся,  крикнул:
 —  Конечно,  проживем.  Все  же  пенсия.  Да  и  карточки.
 Он  вернулся  за  стол,  прижимая  к  груди  красную  книжку,
протянул  ее  Пряхину.
 —  Держи,  Алеха!  —  крикнул  он.  —  Мы  от  этих  денег  не
разбогатеем,  а  ты  буханку  хлеба  возьмешь.  В  месяц  на  одну
наскребется.
 Алексей  ничего  не  понимал,  какую  такую  книжечку  сует
ему  гармонист,  потом  раскрыл  ее.  Орденская.  И  столько  тут
записано:  боевое  Красное  Знамя,  два  —  Отечественной  войны,
Звездочка,  медаль  «За  отвагу».
 —  Да  ты  герой!  —  растерянно  произнес  Пряхин.
 —  А  что?  —  охотно  согласился  Анатолий.  —  Глаза  свои
не  задаром  потерял.  Покрошили  мы  их  крепенько!
 Он  засмеялся.  Положил  перед  Пряхиным  стопку  купонов  —
за  ордена  платили.  Алексей  отодвинул  книжки:
 —  Не  возьму.  Нельзя.  Я  сам.
 —  Сам,  сам,  —  недовольно  передразнил  его  Анатолий.
И  вдруг  принялся  торопливо  уговаривать:  —  Бери,  Алеха,  бери,
я  тебя  понимаю,  ты  сам  должен,  сам,  но  и  эти  деньги  не  мои.
Получать  неудобно  как-то,  не  за  то  же  я  глаза  терял,  а  и  от¬
54

казаться  нехорошо.  Но  вот  детишкам  —  в  самый  аккурат.  Мы
же  за  них  воевали-то!  За  них!
 Не  все  понял  Пряхин  в  этой  сбивчивой  речи,  а  что  недопо¬
нял  —  почувствовал.  Бережно  положил  в  карман  денежные
купоны  за  ордена.  Поглядел  на  друга.  Эх,  Анатолий!  Ну  а  те¬
перь  на  разгрузку  пора.  Самому  пора.
 Нюра  повела  его  к  железнодорожному  тупичку  возле  реки.
При  тупичке  стояли  продовольственные  склады,  высились  шта¬
беля  бревен  и  горы  угля.  Дело  было  простое  —  уголь  требова¬
лось  выметывать  из  вагонов  совковой  лопатой  в  эти  горы,  брев¬
на  сгружать  в  штабеля,  а  продукты  относить  на  себе  в  склады.
 Нюра  подсобила  —  в  первый  же  вечер  устроила  Алексея
на  выгодную  разгрузку:  как  раз  пришли  вагоны  с  капустой.
 Алексей  набивал  мешок,  волок  капусту  до  склада,  ссыпал
там  в  груду  и  снова  шел  к  вагону.  Мимо  мелькали  молчаливые
тени  таких  же,  как  он,  грузчиков,  разного  роста,  безликих
в  темноте.  Только  раз  сумрак  отступил.  Свет  железнодорожного
фонаря,  в  котором  билось  пламя  свечи,  выхватил  измученное
лицо  со  впалыми,  небритыми  щеками  и  глазами,  вылезшими
из  орбит.  Человек  непонятного  возраста  расколол  капустный
кочан  и  жадно,  с  хрустом  выедал  мороженую  сердцевину.
У  мужчины  было  отрешенное  лицо,  сосредоточенный  взгляд,
тронутая  голодом  желтая  кожа...
 После  того  как  последний  вагон  опустел  —  не  раньше,  —
точно  по  молчаливому  уговору,  тени  кинулись  к  вагонам.  Ню¬
ра  предупредила  Алексея,  чтобы  не  зевал,  но  он  все-таки  про¬
зевал,  не  понял  сразу,  что  означал  этот  бег  теней,  и  долго  по¬
том  натыкался  на  короткое  и  злое:
 —  Занято-
 Наконец  он  нашел  вагон,  из  которого  ему  ничего  не  ска¬
зали,  забрался  вовнутрь  и  на  ощупь  стал  собирать  в  мешок  от¬
павшие  капустные  листья.  Ему  повезло,  за  ночь  он  набрал
полную  торбу  и  на  рассвете,  получив  к  тому  же  расчет  за  раз¬
грузку,  измотанный,  пошел  в  город.
 Дорога  от  тупичка  шла  круто  вверх,  и,  спотыкаясь,  поскаль¬
зываясь,  Алексей  видел,  что  впереди  него  спотыкаются  и  по¬
скальзываются  люди  с  мешками  и  авоськами  капустных  листь¬
ев  —  великой,  огромной  удачей.
 Старая,  обшарпанная  дверь  открылась  сразу,  точно  Пряхи¬
на  ждали.  На  пороге  стояла  бабушка,  трясла  головой.  Он  внес
мешок  с  листьями,  прислонил  его  к  стенке,  выпрямился  и  не¬
уверенно  улыбнулся.
 —  Спасибо,  солдатик,  —  прошептала  бабушка,  и  Алексей
покрылся  потом,  подумал  было,  старуха  издевается  над  его  под¬
ношением,  но  тотчас  понял,  что  ошибается,  что  она  всерьез.
 —  Молчи,  бабушка!  —  сказал  он  дрогнувшим  голосом.
 —  Молчу!  —  кивнула  Евдокия  Ивановна,  поняв  несказан¬
ное.  —  А  спасибо.
 Алексей  отер  со  лба  пот,  отступил  к  порогу,  чтобы  уйти,  но
старуха  остановила  его:
 65

—  Загляни.
 С  занявшимся  сердцем  он  вошел  в  комнату,  снял  ушанку,
на  цыпочках  подобрался  к  стулу,  сел.
 Комнатка  была  опрятная,  но  бедная  —  фанерный  шкаф,
железные  госпитальные  койки,  комод,  обычный  в  каждом  доме.
 В  тот  страшный  его  приход  он  ничего  не  заметил,  кроме
глаз,  устремленных  на  него.  И  сейчас,  разглядывая  комнату,
Пряхин  ощущал,  как  снова,  словно  тогда,  его  окатывает  горя¬
чий  туман,  а  сердце  замирает  и  останавливается.
 Неожиданно  он  вспомнил  московскую  соседку,  учительницу
Марью  Сергеевну.  Было  что-то  общее  с  ней  у  бабушки  Иванов¬
ны.  Такая  же  седая,  такое  же  лицо,  изможденное,  усохшее  от
голода  и  горя.  Нет,  конечно  же,  они  вовсе  не  были  похожи,
нет.  Просто  вроде  наваждения.  Точно  Марья  Сергеевна  пришла
сюда,  сидит  вот  в  этой  комнатке,  смотрит  на  него,  голова  у  нее
вздрагивает,  словно  после  контузии,  и  он  ждет,  что  она  сейчас
повторит  уже  сказанное  однажды:  «Вы  —  почему?*
 Но  седая  старуха,  сидевшая  на  железной  кровати,  показа¬
ла  пальцем  на  стенку:
 —  Вот  она,  сердешная.
 Над  комодом  висела  фотография  в  рамке:  военный  с  ром¬
биками  в  петлицах  и  женщина  с  короткой  завивкой.
 —  А  это  Ваня-соколик.  Командир,  пограничник.  В  июне  же
и  погиб.
 Алексей  опустил  голову.
 —  Вот  Аня  и  пошла  на  хлебозавод,  —  рассказывала  бабуш¬
ка  Ивановна  голосом  ровным,  спокойным,  словно  все  это  дав¬
ным-давно  было  и  к  ней  отношения  не  имело.  —  Глядишь,  раз¬
датчицы  ошибутся,  буханку  лишнюю  дадут,  а  может,  понарош¬
ку  подкладывали...  Вот  и  перебивались.  А  теперь  я  в  школу  уст¬
роилась.  Истопницей.  Много  ли?  Ну,  военкомат,  конечно,  по¬
могает.  Да  вот  ты.
 —  Девочки  в  школе?  —  спросил  Алексей.
 Старуха  как  будто  не  услышала.  Голова  у  нее  затряслась
сильнее.
 —  Предлагают  в  детдом  их  сдать...
 В  детдом?  Алексей  не  думал  о  таком.
 Старуха  заплакала,  как  тогда,  на  улице,  не  утирая  глаз.
Слезы  сыпались  светлыми  горошинами.
 —  Слышишь,  солдат,  вот  коли  я  помру,  тогда  сдай  их  в  дет¬
дом,  ладно?  Сказать  мне  об  этом  больше  некому.  Но  пока  я
жива...
 Не  помня  себя,  Алексей  поднялся,  ощущая,  как  озноб  ока¬
тил  его.
 —  Бабуш,  —  прошептал  он  горячо.  —  Ты  что,  бабуш!  Да  я...
Не  бойся,  не  бойся!  Помру,  но  этому  не  бывать...
 Онемевший,  застылый,  не  в  силах  более  ни  о  чем  думать,
Алексей  заскочил  домой,  отыскал  листок  бумаги,  принялся  за
спешное  письмо  Зинаиде.
 56

Ах,  Зинаида,  темная  твоя  душа!  Уехала  в  Москву  —  и  ни
звука.  Бог  с  ней,  пусть  живет,  как  ей  живется,  не  она  беспоко¬
ила  его  сейчас.  Были  в  комнате  Пряхина  кое-какие  вещи,  очень
бы  нужные  сейчас,  —  тот  кожаный  костюм  хотя  бы.  Его  же  на
рынке  можно  очень  даже  серьезно  выменять  на  муку,  да  и  мас¬
ло  в  придачу  взять,  крупы  или  еще  чего.  Вот  он  и  писал,  чтобы
выслала  Зинаида  его  кожаную  форму,  довоенный  костюм,  ру¬
бахи  —  в  общем,  все,  что  сможет  там  подсобрать,  да  и  сделала
бы  это  побыстрее.
 Между  делом,  не  очень  даже  соображая,  пересказывал  он  тете
Груне  о  своей  ночной  вахте,  о  лице  человеческом,  выхваченном
из  тьмы  мерцающим  железнодорожным  фонарем,  о  своей  вели¬
кой  удаче  —  целом  мешке  капустных  листьев,  которые  ведь  и  от¬
варить  можно  —  верно?  —  и  зажарить,  если,  конечно,  есть  жи¬
ры,  и  щи  сварить.  Потом  словно  споткнулся,  взглянул  осознанно
на  тетю  Груню:
 —  Девочек  в  детдом  предлагают.
 —  Господи,  борони  их!  —  выдохнула  в  ответ  тетя  Груня,  са¬
дясь  где  стояла.
 Тетя  Груня  умолкла,  разглядывала  Алексея  хмуро,  а  ко¬
гда  он  закончил  письмо,  подвинула  стакан  с  клейким  пшенич¬
ным  отваром,  спросила:
 —  Теперь  на  карусель?
 —  Куда  же?
 —  А  свалишься,  что  с  тобой  делать  прикажешь?
 Пряхин  вскочил,  запахивая  на  ходу  шинель,  озабоченно  на¬
щупывая  в  кармане  молоток  и  гвозди.  Не-ет,  его  не  проведешь,
не  на  того  напали.  Конечно,  днем  крутить  карусель,  а  ночью
вагоны  разгружать  —  недолго  протянешь,  но  ведь  есть  же
простои  у  них  с  Анатолием,  есть  целые  дни  даже,  когда  наяри¬
вает  гармонист  впустую,  а  никто  к  ним  не  идет.
 Он  кинулся  к  карусели.
 По  дороге  от  рыночного  забора  отодрал  Алексей  доски,  при¬
способил  между  бревен,  приколол  наглухо  —  получилась  ле¬
жанка:  если  простой,  можно  и  прикорнуть.
 Но  прикорнуть  не  удалось  —  погода  выпала  как  по  заказу:
легкий  морозец  и  чистое,  ясное  небо.  Ребята  толпились  у  кару¬
сели  —  сначала  поутру  вторая  смена,  а  после  обеда  —  первая,
и  Алексей  не  мог  даже  словечком  перекинуться  с  Анатолием.
А  вечером  побежал  в  тупичок.
 На  этот  раз  пришлось  выгружать  уголь,  и  вагон  по  цене
равнялся  половине  хлебной  буханки.
 Эта  половинка  буханки  маячила  перед  ним  целую  ночь  как
цель,  как  смысл  тяжелой  работы,  как  залог,  при  котором  де¬
вочки  останутся  с  бабушкой,  а  не  поедут  в  детдом,  —  хотя
что  такое  полбуханки?
 Вот-вот,  про  детский  дом  хотел  он  поговорить  с  Анатолием,
и  этот  детдом  стоял  весь  день  в  голове.  Их  же  и  разделить  мо¬
гут,  в  разные  города,  необязательно  вместе.  Конечно,  детдом  —
это  спасение  для  многих  и  многих,  для  сирот,  которых  оставила
 57

война,  но  если  есть  хоть  маленькая  возможность,  надо  быть  всем
вместе.  И  дома.  С  бабушкой.
 Алексей  с  трудом  метал  уголь  совковой  лопатой.  Поначалу
дело  шло  ходко,  тяжелые  черные  камни  веером  летели  на  зем¬
лю,  но  потом  спина  занемела,  да  сказалась,  конечно  же,  про¬
шлая  бессонная  ночь.
 Пряхина  бросало  то  в  пот,  то  в  дрожь,  глаза  слезились,  коле¬
ни  подгибались.  Он  все  чаще  останавливался  перевести  дыха¬
ние.  И  прислушаться  к  своему  нутру.  Боль  походила  на  живое
существо:  то  шевелилась,  колола  иглами,  ворочалась  недо¬
вольно,  даже,  казалось,  ворчала,  то  неожиданно  стихала,  хотя
Алексей  и  не  оставлял  работы.  Под  утро  задул  резкий,  пронзи¬
тельный  ветер.  В  первый  раз  он  пожалел  о  сапогах.  В  первый
раз  за  все  эти  дни  ноги  в  тонких  ботиночках  окоченели  до  по-
мертвения.
 Едва  живой,  Пряхин  доскреб  под  утро  последние  крохи  угля,
сдал  лопату,  получил  расчет  и  двинулся  в  гору.
 Вчера  он  поскальзывался  и  спотыкался,  поднимаясь  по  этой
горе.  Сегодня  падал.
 Навстречу  попалась  Нюра.  Разглядев  Алексея,  сказала:
 —  На  карусель  не  ходи.  Отоспись.
 —  Ладно,  —  кивнул  Пряхин,  а  про  себя  чертыхнулся:
♦Отоспишься  после  войны!»
 Пряхин  отправился  на  рынок:  там  торговали  горячим  чаем.
Вот  сейчас  он  хлебнет  кипяточку,  оттает,  придет  в  себя,  собе¬
рется  с  силами  и  дальше:  айда,  Анатолий,  марш,  или  вальс,
пли  плясовую,  играй  чего  хочешь,  двигатель  на  месте,  и  полный
порядок.  Не  зря  же  поставили  в  городке  карусель  —  единствен¬
ное  веселое  заведение.
 К  торговке  Алексей  подошел  со  спины,  поглядел,  как  в  кор¬
зине,  укутанной  тряпьем,  отдувается  горячий  чайник,  протянул
деньги,  приказал  устало:  «Лени!»  —  и  не  сразу  дошло  до  него,
почему  торговка  отскочила.
 Он  встрепенулся,  пришел  в  себя,  сделал  три  больших  шага,
взял  торговку  за  руку,  повернул  ее.
 —  Катя!
 Да,  перед  ним  стояла  Катя,  и  глаза  ее  в  упор  расстреливали
Пряхина.
 —  Торгуешь?..  Почему  не  в  школе?  —  спросил  он  расте¬
рянно.
 —  Какое  вам  дело?  —  зло  ответила  Катя.
 Он  покачал  головой,  по-прежнему  не  отпуская  Катю:  эта  не
младшая,  тотчас  задаст  стрекача.
 —  Хорошо,  —  сказал  он.  —  Тогда  налей  чаю.  Вот  деньги.
 Ее  глаза  горели,  каждой  своей  клеточкой  девушка  ненавиде¬
ла  Алексея.
 —  Вам  не  налью,  —  выпалила  она.
 Парок  из  чайника  струился  все  тише,  плохая  получалась  из
Кати  торговка;  вон  настоящие-то  торговки  стоят  с  керосинка-
58

ми,  у  них  чаи  не  остынет,  а  тут  —  на  много  ли  стаканов  хватит
домашнего  жару,  хоть  и  укрытого  тряпками?
 —  Ладно,  —  сказал  Алексей,  —  ступай.
 Он  отпустил  Катин  рукав,  девушка  тотчас  отбежала  в  сто¬
рону  и  остановилась  в  нерешительности.
 Изможденный,  грязный  солдат  с  черными  от  угля  руками
смотрел  на  нее  исподлобья  непонимающим,  омертвевшим
взглядом.
 Катя  повернулась  к  толпе,  крикнула  неумело:
 —  Кому  чаю?
 Голос  ее  сорвался,  она  заплакала,  покрылась  красными  пят¬
нами,  кинулась  с  рынка.  У  входа  поскользнулась  на  льду  и
упала.
 Загромыхала  крышка  чайника,  чай  пролился  в  снег.  Катя
поднялась  и  крикнула  Пряхину:
 —  Ненавижу!  Ненавижу!
 Медленно  крутилась  в  тот  день  карусель,  и  даже,  кажется,
тоскливо  играла  гармошка.
 Алексей  двигался  по  кругу  и  засыпал  на  ходу.  Дважды  он
упал,  сильно  ударившись.  В  первый  раз  он  тотчас  вскочил,  ис¬
пугавшись,  долго  не  мог  опамятоваться,  понять,  где  он;  пад  го¬
ловой  ходили  жерновами,  едва  поскрипывая,  поперечины,  на  ко¬
торых  держалась  карусель.
 Второй  раз  он  упал  под  вечер,  вконец  обессиленный,  и  теперь
ему  было  все  равно,  где  он  и  что  с  ним.  Пусть  крутится  что
угодно,  хотелось  спать,  тысячу  раз  спать.  Ударившись,  Пряхин
очнулся,  безразлично  подумал,  что  надо  бы  встать,  но  не  встал,
пока  не  оборвалась  музыка.
 Он  поднялся.
 Карусель  стояла.  В  дверцу  заглядывал  Анатолий  —  никак
не  мог  отделаться  от  зрячих  привычек.
 —  Что  с  тобой?
 —  Порядок,  братишка!  —  ответил  его  тоном  Алексей,  они
рассмеялись,  и  Анатолий  сказал:
 —  Значит,  ты  воинского  звания  —  рядовой?
 —  Так  точно,  товарищ  капитан,  —  ответил  шутливо  Пряхип.
 —  Мысль  понимаешь  правильно.  По  званию  я  тебя  старше.
И  намного.  Так  что  приказываю:  сегодня  ночью  спать.
 —  Эх,  капитан,  —  сказал  Алексей,  —  ты  меня  старше  по
званию,  я  тебя  старше  по  возрасту,  так  что  придется  мне  по¬
вкалывать  ночку  и  много-много  ночек  еще.
 —  Ты  это  брось,  —  рассердился  Анатолий,  —  сдох¬
нешь!  А  что  касается  возраста,  нас  война  всех  сравняла,  понял?
И  старых  и  молодых.  Все  мы  теперь  одного  года  рождения.
 —  Пожалуй,  верно,  —  согласился  Пряхин.  —  Все  равные,
все  седые,  кто  живые  —  все  раненые.  Только  ты  вот  ранен  ге¬
ройски,  а  я  глупо.  —  Алексей  выбрался  из  барабана,  присел  на
синюю  лошадку.  —  Пойми,  капитан,  ты  из  войны  с  победой  вы¬
шел,  хоть  победа  еще  не  пришла.  А  я-то!  С  поражением!
 59

—  Ты  это  брось,  брось,  —  заволновался  Анатолий.
 —  Да  нет,  бросать  нечего,  —  задумчиво  отозвался  Пря¬
хин.  —  Ты  с  победой,  а  я  с  виной.  Вроде  как  дезертир,  пони¬
маешь?  Дезертир  —  он  и  есть  дезертир.  Победа  придет,  а  не  для
него,  виниться  всегда  будет,  если,  конечно,  хоть  капля  стыда
есть.  Вот  и  я.  Человека  убил  во  время  войны.  Не  врага,  н^  фа¬
шиста  —  женщину.  Мать.  —  Он  вздохнул.  —  Да  что  там,  дезер¬
тир  со  своей  виной  счастливцем  против  меня  будет...  Так  что  не
держи  ты  меня,  капитан,  и  не  жалей...  Да  тут  еще  девочек-то.  —
испугался  он  снова,  —  в  детдом  предлагают,  представляешь?
 Он  поднялся  с  лошадки,  спросил:
 —  Ну,  я  пойду?
 Нюра  стояла  возле  карусели,  сказала,  что  привезли  кар¬
тошку.
 —  Слышишь!  —  обрадованно  крикнул  Пряхин  Анатолию.  —
Картошку  привезли!  А  ты  говоришь  —  спать!  Проспишь  тут
все  на  свете.
 Он  зашагал  к  тупику,  и  каждый  шаг  отдавался  болью  в  гру¬
ди.  Почему  в  груди?  Раньше  болела  голова,  бывало,  в  голове
отдавались  шаги,  а  теперь  почему-то  в  груди.  В  тупичке  шла
суета,  разгрузить  вагоны  с  чем-нибудь  съедобным  желающих
было  больше.
 Алексей  вошел  в  черед  теней  —  подходил  к  вагону,  стано¬
вился  спиной,  приседал  под  тяжестью  куля,  волок  его  к  складу,
садился  на  корточки  или  преклонял  колено  и  сваливал  мешок
с  плеча.
 Он  вспомнил  свой  круг  тогда  —  ночью,  когда  возил  снаряды
к  станции.  Навстречу  ему  двигались  подводы  с  окоченевшими,
безразличными  от  усталости  возницами,  но,  даже  изнемогавшие
от  работы,  они  обязательно  поднимали  руку  в  знак  приветст¬
вия,  и  он  махал  им  в  ответ.  Тот  круг  был  осмысленным,  хоть
бесконечным,  как  и  здесь.  Да,  тот  был  осмысленным,  там  под¬
нимали  руку,  чтобы  поддержать  друг  друга  в  бесконечном  своем
круге,  а  здесь  —  здесь  было  совсем  другое.  Люди  проходили
рядом,  но  не  говорили  друг  другу  ни  слова.  И  эта  тишина  не
была  пустой,  нет.  Вначале  Алексей  не  понимал  этого.  Потом
ощутил  с  физической  остротой.  Здесь  люди  были  враждебны
друг  другу,  вот  что.  Алексей  не  понимал  этого.  Почему?  Зачем?
Надо  бы  заговорить.  Но  он  не  заговорил.  Запел.  Хриплым,  про¬
стуженным  голосом  он  затянул:
 —  Э-эй,  ухнем,  еще-е  рази-ик,  еще  ра-аз!
 Над  ухом  кто-то  рыкнул:  «Заткнись!»  —  и  вот  тогда  он  по¬
чувствовал  это  отчуждение,  эту  враждебность.  Но  и  в  ту  минуту
оп  не  все  еще  знал  о  тенях,  мелькавших  у  вагонов.
 Когда  дело  шло  к  концу  и  многие  уже  получили  расчет,
его  остановил  придушенный  женский  крик.  Алексей  обернулся
и  скорей  услышал,  чем  увидел,  как  во  тьме  с  треском  рванули
мешок,  картошка  рассыпалась,  теки  кинулись  подбирать  ее  на
ощупь,  женщине  наступили  на  руку,  и  она  вскрикнула.
 60

Алексей  сбросил  свой  мешок,  подбежал  к  этим  согбенным
теням,  воскликнул:
 —  Что  вы!  За  это  судят!
 —  Пусть  судят,  —  исступленно  ответил  хриплый  голос,  не
поймешь,  мужской  или  женский.
 —  Опомнитесь!  —  снова  крикнул  Алексей.
 Ему  не  ответили,  нет.  Тихо,  без  звука,  без  единого  слова,
кто-то  ударил  его  в  живот,  в  спину,  в  лицо.  Тени  били  Алексея
куда  попало,  и  вот  в  эти  мгновения,  когда  темень  прорывали
вспышки  ударов,  он  понял  все  до  конца.
 Тут,  во  мраке  неосвещенного  двора,  при  бледных  бликах
лампочек  люди  зверели.
 Они  не  видели  лиц  друг  друга,  они  были  неизвестны  друг
другу  и  приходили  сюда,  чтобы  спастись  от  голода.  Вот.  От
голода  они  рванули  мешок,  другой,  от  голода  лупили  Алексея,
могли  бы  и  убить  —  от  голода,  потерявшие  человеческий  лик
в  темноте.
 Человек  оказывался  без  лица,  вот  в  чем  дело.  И  не  видел
других  лиц.  И  забывал,  что  он  человек...
 Алексей  закричал  что  было  сил:
 —  Стой,  стрелять  буду!
 Это  должно  было  подействовать.  И  подействовало:  они  мет¬
нулись  в  стороны,  двор  возле  склада  опустел.  Лишь  несколько
женщин  жались  у  дверей.
 —  Бедолага,  —  сказал  чей-то  жалеющий  голос.
 Алексей  только  теперь  почувствовал  боль.  Губа  опухла,
шатался  и  кровоточил  зуб.  Отплевываясь,  он  получил  расчет.
 —  Зря  ты  так,  —  сказала  тетка,  выдававшая  деньги.  —  Нет
вагона,  где  бы  не  порвался  мешок.  Это,  можно  сказать,  по  пра¬
вилам  положено.
 Пряхин  пожал  плечами:
 —  Зачем  же  тогда  рвать?
 —  Да  затем,  что  в  этот  раз  ни  один  сам  не  порвался.
 Алексей  пошел  к  выходу,  чуть  не  упал,  наступив  на  картош¬
ку,  и  обернулся.  Женщины  у  растворенного  склада  смотрели
ему  вслед.  Пряхин  махнул  рукой,  чертыхнулся,  наклонился  и
подобрал  несколько  картофелин.  Он  поднялся  в  отупелом,  тяже¬
лом  раздумье,  словно  медленно  решал  пустяковую  задачку,  по¬
том  вывернул  пустой  карман  галифе,  рванул  его  изо  всех  сил  и
стал  совать  картофелины  в  штаны.
 Они  скатывались  леденящими  кругляками  к  ногам,  напол¬
няли  штанину,  и  Алексей  шептал  самому  себе:  «Скотина!  Чест¬
ный  человек  называется,  а  сам,  сам...»  Наконец  он  выпрямил¬
ся.  Женщины  все  смотрели  на  него.  Он  повернулся  и  побежал
к  проходной.
 Алексей  брел  по  черным  улицам  один,  будто  он  всегда,  веч¬
но  был  один  в  этом  черном,  пустом  городе,  и  холодные  кар¬
тофелины  ударялись  о  ногу.  Он  много  узнал  сегодня.  Про  голод
и  про  людей,  которые  не  видят  лиц  друг  друга,  а  еще  про  себя
про  то,  что  он  такой  же,  как  все.
 61

Он  старался  не  думать  о  краже.  Точнее,  он  выбрасывал  из
головы  это  слово.  Что-то  давило  ему  на  спину,  на  плечи,  но  он
разгибался  и  шептал:
 —  Девочки  там!
 Дверь  открыла  Лиза,  средняя.  Только  с  ней  не  было  у  Пря¬
хина  никаких  отношений.  Держась  за  косяк,  не  переступая  по¬
рога,  покачиваясь  от  усталости,  Алексей  протянул  девочке  две
картофелины,  сунул  руку  в  карман,  достал  еще  две  и  так  до¬
ставал  их  по  две,  не  говоря  ни  слова.
 На  лестнице  его  качнуло,  он  снова  почувствовал  боль
в  груди,  прикрыл  глаза,  на  мгновение  остановился.  Через  секун¬
ду  он  двинулся  дальше,  собрав  в  кулак  остатки  сил,  обернулся
на  дверь  и  увидел  взгляд  —  встревоженный,  беспокойный.
 Это  было  последнее,  что  он  запомнил,  —  встревоженный,
беспокойный  взгляд,  и  эта  тревога  странно  успокаивала  его...
 Не  помня  себя,  Алексей  добрался  до  избушки  тети  Груни,
разделся,  лег  в  постель  и  провалился  в  беспамятство.
 Две  вещи  он  помнил  в  забытьи:  разговор  о  том,  что  девочек
отдадут  в  детдом,  и  этот  взгляд  •—  встревоженный  и  беспо¬
койный.
 Когда  Алексей  думал  про  детский  дом,  он  стонал  и  воро¬
чался,  когда  ему  мнился  Лизин  взгляд  —  утихал  и  успокаи¬
вался.
 Он  не  почувствовал  поначалу  глубину  бабушкиной  горечи.
Пряхин  разбирался  в  этом  известии  постепенно,  толчками.  Сна¬
чала  слова  про  детский  дом  показались  ему  напрасным  испугом.
Потом  он  стал  думать,  что  девочек  могут  разделить  —  отпра¬
вить  в  разные  города.  И  только  теперь,  в  беспамятстве,  до  него
доходило  главное:  ведь  детдом  —  это  все,  крах,  конец.  И  вся
вина  за  это  лежит  на  нем.  Сначала  принес  он  в  эту  комнатку
мертвую  мать,  а  теперь  развеет  семью  по  ветру.  Как  варвар,
как  какой-то  фашист...
 В  горячечном  бреду  он  являлся  сам  себе  угрюмой,  злой
силой.  Размахивал  руками,  что-то  кричал,  и  трое  девочек  и
бабушка  разбегались  от  него,  а  он  опять  орал  и  пугал  их...
 Потом  утихал.  Средняя,  Лиза,  смотрела  на  него  встревожен¬
но,  беспокойно,  и  он  понимал,  что  эта  тревога  и  это  беспокой¬
ство  относятся  к  нему:  не  он  боялся  за  девочку,  а  девочка
за  него.
 Когда  Пряхин  очнулся,  первым,  кого  он  увидел,  был  Ана¬
толий  —  его  темные  очки  в  железной  оправе  и  лицо,  посыпан¬
ное  синими  оспинами.  Алексей  встрепенулся,  ему  показалось,  что
он  проспал,  и  гармонист  пришел,  чтобы  устыдить  его.
 —  Сейчас!  Извини,  —  пробормотал  он,  пытаясь  сесть,  но  не
мог.  Руки  были  как  плети  и  не  слушались  его.
 —  Братишка!  —  обрадованно  зашумел  Анатолий.  —  Ожил!
То-то  же!  Нашего  брата  инвалида  не  так  легко  завалить!  Мо¬
лодец!
 62

Из-за  плеча  Анатолия  выглядывала  тетя  Груня,  и  тут  только
Алексей  понял,  что  он  не  спал,  а  прихворнул.
 —  Ха-ха!  —  радовался  Анатолий.  —  Ни  хрена  себе,  при¬
хворнул!  Три  дня  в  беспамятстве!
 Алексей  расстроился.  Представил  себе,  как  сидит  Анатолий
три  дня,  играет  на  гармошке,  а  все  без  толку,  потому  что  кру¬
тить  карусель  некому.
 —  Как  же  карусель?  Стояла?  —  спросил  Пряхин,  качая
головой,  виня  себя.
 —  Почему  стояла?  Работала!  Только  без  музыки!  И  зна¬
ешь,  ничего,  оказывается.  Можно  и  так.
 —  Как  же?  —  пробормотал  Пряхин.  —  Сам  крутил?
 Он  представил,  как  Анатолий,  собрав  рубли  и  выдав  биле¬
тики,  поднимается  со  стула,  находит  дверцу  в  барабан,  зале¬
зает  внутрь,  кладет  в  сторону  палочку  и,  навалясь,  толкает  пе¬
ред  собой  бревно.
 Пряхин  знал,  он  все  знал  про  карусель,  знал,  как  обязатель¬
но  надо  подпрыгивать  потом,  когда  колесо  раскрутилось,  уце¬
питься  за  бревно  и  прокатиться  на  нем,  пока  маховик  не  за¬
медлит  свой  ход.
 Анатолий  словно  угадал  его  мысли.
 —  А  я  приседал,  —  сказал  он.  —  Раскручу  —  и  при¬
сяду,  отдохну.  Пока  не  почувствую,  что  колесо  останавли¬
вается.
 Ах,  Анатолий,  боевой  геройский  капитан,  ах,  неунываха!
 —  Слушай,  —  спросил  Алексей,  —  а  почему  ты  на  карусель
пошел?
 Не  раз  ему  это  в  голову  приходило,  а  спросил  впервой.
 —  Да  предлагали  мне,  —  весело  ответил  Анатолий,  —  в  ар¬
тель  идти.  Какие-то  железки  штамповать.  Сиди  себе  и  штампуй.
Тепло,  дождик  не  капает.  Я  уж  было  согласился,  но  потом  по¬
думал  —  не  годится.  У  нас  в  артиллерии  дела  хорошо  идут,  ко¬
гда  вперед  движешься.  Как  засел,  окопался,  тут  к  тебе  против¬
ник  пристреляется,  и  пошло-поехало.  Сегодня  ездового  убьют,
завтра  расчет.  Нет,  в  артиллерии  жить  —  когда  движение  есть.
Вот  я  и  решил:  на  карусель  пойду.  Шум,  гам,  смех,  гармошка.
Движение.  Задумываться  некогда,  а  у  штампа  задумаешься  —
тут  тебя  и  прихлопнет.
 Он  опять  рассмеялся.  Из-за  плеча  Анатолия  вновь  вышла  те¬
тя  Груня,  показала  ему  что-то  блестящее.
 —  Ну-у!  —  обрадовался  Алексей.  Это  ведь  был  его  кожа¬
ный  костюм.  —  Никак  Зинаида  откликнулась?
 Тетя  Груня  пригорюнилась,  как  всегда,  подбородок  в  ла¬
донь  положила.
 —  Кабы  Зинаида!  Соседка  прислала.  Учительница  по  про¬
званию  Марья  Сергеевна!
 Марья  Сергеевна!  Жива,  значит.  Слава  богу.  А  он  ведь
вспоминал  ее,  эх,  Марья  Сергеевна.
 63

Что-то  трепыхнулось  тревожно  в  груди.  Зинаида  —  вот  что.
 —  С  командиром,  с  каким  в  поезде  познакомилась,  дальше
проехала,  —  сказал  он  зло.
 —  Немилостив  ты,  Алеша,  —  сказала  печально  тетя  Гру¬
ня,  —  понять  не  можешь  никак,  что  мир  держится  на  про¬
щении.
 Алексей  поперхнулся.  Правильно,  тетя  Груня!  По  щекам
ему  —  раз,  раз!  За  Зинаиду.  А  подумала  бы:  стоит  того  Зи¬
наида?  Готов  он  простить,  верно,  на  прощении  держится  мир,  и
простил  однажды  —  и  не  однажды  простил!  —  но  вот  же  при¬
мер:  прислала  костюм  не  она  —  соседка,  значит,  не  приехала.
А  не  приехать  могла  по  одной  причине  —  махнула  рукой  на
Пряхина.  Он  —  с  поезда,  она  —  поездом  —  в  другую  степь.
Ох,  тетя  Груня  святая  простота,  всем-то  ты  веришь,  всех  лю¬
бишь...
 Анатолий  ощупывал  кожаный  костюм  —  брюки,  фуражку,
прикидывал,  сколько  дадут  в  переводе  на  муку,  на  сало,  на
хлеб.  Выходило,  мешок  муки  —  если  на  муку.
 —  Давай  оклемывайся  да  пойдем  с  тобой  в  деревню,  —  шу¬
мел  Анатолий.  —  Ведь  мешок  —  это  в  городе  дадут,  а  деревня  и
того  больше  отвалит!  Возьмем  два  выходных,  запрем  кару¬
сель  —  и  айда  на  промысел!
 Гармонист  ушел,  тетя  Груня  подала  Алексею  похлебку.
 Опять  в  глаза  ему  заглядывает,  снова  винится.
 —  Не  беспокойся,  тетечка  Грунечка,  —  сказал  Пряхин  лас¬
ково.  —  Вот  поднимусь  —  в  милицию  пойду.  Объявлю  Зинке
розыск.
 Утешил  тетю  Груню,  хотя  Зинаиде  ни  на  мизинец  не  верил.
А  что,  действительно.  Зайдет,  заявит,  пусть  отыщут  следы,  но¬
вый  адрес.  Напишет  он  ей,  крепенькие  отыщет  словечки  за  то,
что  тетю  Груню  ни  разу  не  вспомнила,  слова  доброго  не  сооб¬
щила,  а  ведь  не  кто  иной  —  тетя  Груня  в  Москву  ей  выехать
помогла.
 —  А  меня  ты  прости,  —  сказал  тете  Груне,  глаза  отводя.  —
Может,  и  правда  с  Зинаидой  что  приключилось.
 В  дверь  постучали,  и  Алексей  часто-часто  заморгал,  не  да¬
вая  слезам  воли.  На  пороге  стояла  средняя,  Лиза,  а  в  руках
держала  маленький  узелок.
 —  Проходи,  раздевайся,  —  проговорила  тетя  Груня,  и  доб¬
рое  лицо  ее  цвело,  улыбалось.  —  Три  дня  приходит,  а  ты  в  бес¬
памятстве,  смотришь  на  нее,  не  узнаешь,  только  чего-то  про  дет¬
ский  дом  разговариваешь,  какой  еще  детдом  тебе  впал...
 Девочка  скинула  пальтишко,  присела  на  краешек  стула,
красными,  как  гусиные  лапки,  руками  стала  развязывать  узе¬
лок,  протянула  Алексею  мисочку  с  картофельными  оладьями:
 —  Еще  теплые.
 Алексей  порывисто  схватил  ее  руку,  стал  согревать  жаркими
ладонями.  Спросил,  сдерживая  себя,  поперхнувшись;
 —  Что  ж,  у  тебя  варежек  нет?
 64

Она  весело  мотнула  головой,  черные  шелковистые  волосы
взлетели  на  плечо  и  остались  там  сияющей  прядью.  Пряхин
с  любопытством  разглядывал  Лизу.  Сколько  ей?  Одиннадцать,
двенадцать...  Черные  вразлет  брови,  густые  кусты  ресниц,  нежно
и  женственно  прикрывающие  глаза  с  вишневыми,  ласковыми
зрачками,  губы  по-детски  пухлые,  ярко-розовые,  несмотря  на  го¬
лод,  смуглая  кожа,  тонкие  мочки  ушек,  прикрытые  волосами...
Фигурка  девочки  была  еще  детской,  несуразной.  Красные,  с  об¬
кусанными  ногтями  руки,  острые  коленки  в  прохудившихся
чулках,  сама  она  в  синей  кофточке  с  дырявыми  локтями  —  все
было  хрупким  каким-то,  наивным,  девчачьим,  но  лицо  —  лицо,
казалось,  не  могло  скрыть  ее  будущей  красоты  и  женствен¬
ности.
 Пряхину  пришла  в  голову  неожиданная  мысль:  он  должен
сохранить  эту  девочку!  Нет,  нет,  он  должен  спасти  и  бабушку,  и
Катю  с  Машей,  за  всех  он  отвечает  головой,  но  вот  эту,  сред¬
нюю,  спасти  непременно.
 Он  представил:  кончится  война,  и  жизнь  пойдет  дальше,  ста¬
нет  он,  коли  выживет,  глухим  стариком,  и  людям,  которые  те¬
перь  воюют,  голодают,  страдают,  придут  на  смену  другие  люди,
вот  эти,  как  Лиза,  и  уже  они  станут  взрослыми  людьми  —  жен¬
щинами,  мужчинами.  И  Лиза  будет  любить  —  непременно  креп¬
ко  и  верно!  —  ей  удастся  это  лучше  гораздо,  непременно  лучше,
чем  некоторым  из  предыдущих  людей.  И  эту,  теперь  пока  девоч¬
ку,  тоже  станут  крепко  любить  в  ответ,  и  у  Лизы  будут  дети,
непременно  красивые,  в  нее,  дети,  которым  война,  и  карусель,  и
картофелины,  принесенные  им,  Алексеем,  с  разгрузки  в  карма¬
не  шинели,  покажутся  чем-то  неправдоподобным,  далеким,  неве¬
роятным...
 Пряхин  вздрогнул.  Вот  когда  утихнет  по-настоящему  его
боль!
 Эта  мысль  поразила  его.  Да,  да,  только  тогда,  когда  у  Лизы
вырастут  собственные  дети,  а  его,  Алексея,  уже  не  будет  на
свете.  Ведь  боль,  она  живет  дольше  человека  и  со  смертью
Пряхина  не  умрет,  а  исчезнет  только  тогда,  когда  вырастет  у
Лизы  сын,  и  он,  этот  неизвестный,  неведомый  прекрасный
сын  —  только  он  не  будет  чувствовать  боли  шофера  Пря¬
хина  и  боли  своей  матери,  Лизы,  он  будет  знать,  но  чувство¬
вать  ему  дано  иное.  Совсем  иное...
 Алексей  откинулся  на  подушку,  отбросил  голову  к  стене  —
от  тяжести  невыносимой.  Но  тут  же  себя  одернул,  устыдил.  По¬
вернулся  к  девочке:  она-то  при  чем  тут?  Принялся  лепешки  же¬
вать:  действительно,  еще  теплые.
 Расспрашивал,  радостно  Лизу  разглядывая:
 —  Как  Катя?  Ходит  ли  в  школу?..  А  бабушка?..  Маше  —
поклон.
 Лиза  бойко  рассказывала  про  Машу,  про  бабушку,  бойко  и
про  Катю  сказала:
 —  Она  ничего  не  ест  из  того,  что  вы  приносите.  Худющая  —
страх  глядеть!
 5  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 65

—  А  чего  говорит?  —  спросил  Пряхин,  холодея.  «Опять
Катя!*
 —  Ничего.  Молчит  и  не  ест.
 Пряхину  подвез  случай.
 В  первый  же  вечер,  как  вышел  на  улицу,  увидел:  Катя  идет
рядом  с  парнишкой.
 Алексей  приструнил  шаг,  потом  перебежал  на  другую  сторо¬
ну,  чтоб  не  спугнуть  парочку,  брел  за  ними  следом,  не  замечая,
что  улыбается.
 Ах,  Катя,  Катя!  Как  же  тебе,  должно  быть,  нехорошо  на
рынке  с  чайником  стоять  —  волнуешься,  поди,  дрожишь  вся,
а  вдруг  ненароком  паренек  этот  или  кто  из  его  друзей.  Мало  ли,
дурной  он,  застыдится  вдруг,  или  приятели  дурные  —  задраз¬
нят  как-нибудь  паренька:  «торговкин  ухажер»  или  еще  как  по¬
больнее.  Известное  дело,  молодость  не  щадит,  рубит  сплеча,  не
подумав,  какие  боли  рубка  эта  приносит...
 Катя  с  пареньком  стояли  у  ворот  ее  дома,  а  Пряхин,  старый
дуралей,  топтался  наискосок,  прячась  за  ствол  дерева,  таясь  —
не  дай  бог,  увидит  Катя,  тогда  уж  ввек  не  простит.
 Снова  дул  пронзительный  ветер,  сдерживая  себя,  Пряхин  гул¬
ко  кашлял  в  кулак,  колотил  ботинками  друг  о  дружку,  а  моло¬
дым  никакой  ветер  не  страшен  —  стоят  в  воротах,  о  чем-то  бе¬
седуют.
 Наконец  простились.  Парень,  как  конь  вороной,  припустил
бегом,  и  Алексей  за  ним  погнался.  Была  у  него  одна  мыслишка
заветная,  пришла  в  голову  только  что,  неожиданно,  едва  узнал
со  спины  Катю  с  парнишечкой  этим.
 Парень  драпал,  то  ли  торопясь,  то  ли  согреваясь,  а  за  ним
шел  рысцой  старый  хриплый  конь  Пряхин,  сбиваясь  с  дыха¬
ния,  оскальзываясь  и  спотыкаясь.  Нет,  не  хватало  сил  у  него,
пришлось  применять  голос:
 —  Эй,  паренек!  Погоди!
 Мальчишка  остановился  —  лицо  курноссе,  простое,  но  чуб
кудрявый  из-под  ушанки  по  всем  правилам  ухажерского  ма¬
стерства.
 —  Вам  чо,  дядя?
 Пряхин  стоял  перед  ним,  запыхавшийся,  изнемогающий,  и
слова  не  мог  вымолвить.  Наконец  продышался,  спросил:
 —  Когда  завтра  с  Катей  встречаетесь?
 —  А  чего?  —  отступил  растерянно  парень,  готовый  опять
убежать.
 —  Да  ты  не  бойся!  Я  с  добром!  —  остановил  его  Пряхин.  —
Хочу  вот  попросить  тебя,  сделай  милость!  —  Он  полез  под  гим¬
настерку,  в  нагрудный  карман,  и  парень  снова  отступил  —  на
всякий  случай.
 Алексей  вынул  деньги,  протянул  ему,  сказал:
 —  Ты  же  к  ней  хорошо  относишься?
 —  Допустим,  —  настороженно  ответил  парень.  —  А  что?
 —  Что,  что!  —  рассердился  Алексей.  —  Видишь,  какая  сна
худющая!  Кожа  да  кости!  Вот  ты  ей  и  купи!  Да  не  сластей  —
66

что  с  них  проку,  —  а  ватрушку  покупай.  На  рынке,  у  торго¬
вок.  Как  на  свиданку-то  пойдешь,  так  и  купи.
 Парень  улыбнулся,  приблизился  к  Алексею.
 —  Это  точно!  —  сказал  он.  —  Худая,  как  скелет.  А  хо¬
рошая!
 —  Одно  с  другим  не  связано,  —  кивнул  Алексей.  —  Так
вот,  ты  ее  угощай.  Каждый  день,  слышишь.
 —  А  вы  ей  кто?  —  спросил  парнишка.
 —  Д-дядька,  —  неуверенно  заикнулся  Алексей.  —  Но  ты
про  меня  ей  ни  слова.  Понял?  —  Припугнул:  —  А  то  она  и  те¬
бя  прогонит.  —  Пояснил:  —  Обидчивая  очень.
 Парень  кивнул,  сдвинул  ушанку  на  ухо,  чуб  свис  ему  на
глаз,  —  это,  видно,  чтоб  повзрослей  казаться.
 —  Будет  сделано.  А  как  деньги  кончатся?
 —  Я  на  рынке  работаю,  на  карусели.  Алексеем  зовут.  При¬
дешь  —  спросишь.
 Паренек  оказался  правильный,  хороший.  Однажды  даже  про¬
вел  Катю  мимо  карусели:  она  ела  ватрушку,  бойко  говорила
о  чем-то  с  ухажером,  а  тот  косил  на  карусель  глазом,  давал
Пряхину  понять,  что  это  он  как  бы  отчитывается.
 В  эту  минуту  карусель  стояла,  Анатолий  сажал  новых  ре¬
бятишек,  и  Алексей  выбрался  наружу  продышаться.
 Действия  паренька  он  заметил,  понял  его  и  в  душе  побла¬
годарил.
 Побеспокоился:  только  бы  Катя  не  узнала.
 Попутными  подводами,  прямо  от  рынка,  двинулись  в  дерев¬
ню  Анатолий  и  Алексей.  За  спинами  надежно  приторочены  меш¬
ки  с  одеждой,  собранной  на  обмен,  начальство  извещено,  что
карусель  два  дня  будет  в  простое,  снег  скрипит  под  санями,
словно  кто-то  ест  свежие  яблоки.  Даже  дух  вроде  яблочный  —
чистый  и  бодрящий.  Солнце,  как  в  маленьких  зеркальцах,  от¬
ражается  в  каждой  снежинке,  и  лучи  его  острыми  иглами  колют
глаза.
 Анатолий  жадно  подставляет  лицо  свету,  спрашивает  Пря¬
хина  :
 —  Светло  вокруг,  а?  Светло?
 Алексей  отвечает  ему  в  тон,  бодро,  хотя  глядит  жалеючи:
 —  Светло!  Слепит!
 Другим  тоном  с  Анатолием  говорить  нельзя,  заругается,  за¬
кричит:  «Ты  чего  разнылся?!»  Нет,  ни  разу  еще  Пря¬
хин  не  видел  гармониста  невеселым,  угрюмым.  Вот  и  сейчас
кричит:
 —  Ну,  дер-ржись,  деревня!  Вынимай  натур-ральные  при¬
пасы!  Инвалидский  магазин  едет!  Шило  —  на  мыло,  штаны  —
на  сало!  —  И  сам  же  хохочет,  заливается.
 Когда  в  поход  этот  собрались,  Анатолий  гармошку  через
плечо  перекинул.  Пряхин  отговаривал  его,  даже  ругался:
 5х 	67

—  Какого  черта  —  в  такую  даль  тащиться.
 —  Эх,  темнота!  —  хохотал  Анатолий.  —  Не  понимаешь  ты,
братишка!  Да  гармонь  —  это  оружие  пролетариата!  И  в  деревню
надо  нести  песню  и  музыку,  кроме  нашего  барахла.  Не  улав¬
ливаешь  момента?
 Подвода  приостановилась,  выгрузила  менял,  и  Пряхин  с  Ана¬
толием  оказались  посреди  какой-то  деревни.
 —  Ну-ка,  дай  мне  обзор  местности!  —  велел  гармонист.
 Деревушка  была  симпатичная,  торопились,  взбирались  на
горку  избы,  закуржавелые  березы  украшали  деревенский  по¬
рядок  —  загляденье,  да  и  только!  Только  вот  ни  души
кругом.
 —  А  ну,  —  сказал  Анатолий,  разворачивая  мехи  гармош¬
ки,  —  оживим  пейзаж!
 Звонким  своим,  даже  чуточку  хулиганским,  голосом  запел
он  свою  любимую:
 Крутится-вертится  шар  голубой,
Крутится-вертится  над  головой,
Крутится-вертится,  хочет  упасть,
Кавалер  барышню  хочет  украсть!
 Анатолий  замолчал.  Улыбался,  поворачивал  очки  то  вправо,
то  влево,  потом  сказал  удивляясь:
 —  Никто  не  встречает?  Странно.
 Тощая  шавка  тявкала  на  них,  на  всякий  случай  пятясь  за¬
дом  и  помахивая  хвостом:  вроде,  с  одной  стороны,  чужие,
а  с  другой  —  вдруг  чего  поесть  перепадет.
 Они  пошли  по  деревне,  Алексей  на  полшага  впереди,  чуть
позади,  взяв  его  под  руку,  —  Анатолий.
 Окна  были  пусты,  теперь  и  собака  не  брехала  —  шла  за  го¬
стями,  поджав  хвост,  —  и  никто  их  не  встречал,  никому  не  бы¬
ли  они  нужны  со  своим  барахлом  и  даже  музыкой.
 В  одном  окне,  сквозь  кружево  инея,  выглядывало  на  них
испуганное  старушечье  лицо.
 —  Меняем  вещи  на  муку!  —  крикнул  Алексей,  и  старуше¬
чье  лицо  разгладилось,  успокоилось  —  она  помотала  головой.
<•  Испугалась,  —  подумал  Пряхин,  —  не  свой  ли  кто  с  фронта
слепым  пришел».
 —  Шил-ло  на  мыло!  Мыл-ло  на  шило!  —  закричал  Ана¬
толий.
 В  воротах  ограды  стояла  женщина  средних  лет,  укутанная
платком.
 —  Аники-воины!  —  окликнула  она.  —  Околели,  поди!  За¬
ходите  погреться!
 Они  вошли  в  избу,  наклонив  головы,  чтоб  не  расшибиться
о  низкую  притолоку,  чинно  сели  на  лавку,  и  хозяйка  предло¬
жила  :
 —  Товар-то  своп  раскладывайте.  Бабы  сейчас  подойдут.
 68

И  верно,  двери  поскрипывали,  по  ногам  прокатывались  хо¬
лодные  клубы  воздуха,  и  на  пороге  возникали  женщины.
 Алексей  разложил  на  лавке  целый  магазин:  кожаные  шта¬
ны,  куртку,  фуражку,  рубахи  Анатолия,  ношеные  брюки,  ста¬
рые  ботинки.
 Когда  набилась  полная  изба,  Анатолий  опять  растянул  мехи
и  ударил  вальс  «Амурские  волны».  «Чертяка,  —  подумал  Пря¬
хин,  —  по  чувствам  бьет».  Ему  стало  неловко  оттого;  что  они
так  действуют.  Коварно  получалось,  нехорошо.
 Анатолий  закончил  вальс,  трогательные  и  волнующие  зву¬
ки  стихли,  музыкант  чинно  кивнул  головой,  как  бы  давая  по¬
нять,  что  лирическая  часть  закончена  и  можно  приступать
к  делу.
 Бабы  потоптались  еще  у  двери,  потом  все  сразу  двинулись
вперед,  а  через  минуту  стоял  в  избе  магазинный  гомон.  Все  го¬
ворили  между  собой,  щупали  кожу  пиджака  и  штанов,  разгля¬
дывали  на  свет  рубахи,  подносили  их  к  окну,  где  поярче.
 —  Слышь,  братишка!  —  сказал  негромко  Анатолий.  —  Ка¬
жись,  попали  мы,  а?  Ноги-то  унесем?
 Пряхин  усмехнулся:  а  что,  может,  и  впрямь  выгорит  их  за¬
тея?  Но  бабы,  подробно  ощупав  каждую  вещь,  приутихли.
 —  Мыльца  у  вас,  родимые,  нет?  —  спросил  чей-то  тонкий
голосок.
 Его  поддержали:
 —  А  спичек?
 —  А  сольцы?
 —  Смилуйтесь,  гражданки,  —  засмеялся  Анатолий.  —  Мы
же  не  коробейники,  не  торгаши.  Обыкновенные  инвалиды!  Нам
бы  пожрать  чего,  чтобы  выжить,  чтобы  до  победы  нашей  до¬
браться!  —  Он  осекся.  Что-то  уж  очень  пламенная  получилась
речь.  Анатолий  похлопал  рукой  по  тряпкам,  спросил:  —  А  что,
не  нравится?
 Бабы  завздыхали,  загомонили  опять,  но  уже  тише.
 Хлопнула  дверь.  На  пороге  возникла  еще  одна  женщина,  и
изба  оживилась:
 —  Валя!  Бери  чего-нибудь  Сереге-то!
 —  Ведь  возвращается.
 —  Подарочек  какой!
 Валя  скинула  платок,  оказалась  молодой,  белозубой,  ве¬
селой.
 —  Глянь-ка,  штаны  какие  —  сносу  нет!
 Окна  задребезжали  от  хохота.
 —  А  пинжак-от,  пинжак!
 —  За  почем  кустюм  отдаете,  инвалиды?  —  перебила  всех
веселая  Валя.  —  И  впрямь  Сереге  подарочек!
 Алексей  молчал,  мялся,  не  зная,  как  и  сказать,  но  Анато¬
лий  в  тон  Вале  крикнул:
 —  Да  для  мужа  живого  ведь  ничего  не  жалко,  а?  Клади
два  мешка.
 В  избе  разом  стихло.
 69

—  Чего  —  два  мешка?  —  испуганно  спросила  Валя.
 —  Как  чего?  —  ответил  игриво  Анатолий.  —  Муки.
 Пряхин  разглядывал  крестьянок  и  обливался  потом.  Ана¬
толий  был  слепой,  это  женщины  понимали  и  смотрели  на  одного
Алексея,  только  на  него.  Смотрели  презрительно,  осуждающе,
удивленно.
 —  Пошли  отсюдова,  бабы,  —  сказал  чей-то  глухой  голос.
 —  Спекулянты  вы,  а  не  инвалиды,  —  добавил  другой.
 Женщины  враз  заговорили,  двинулись  к  двери,  уже  кто-то
вышел,  по  ногам  шибанули  морозные  клубы  воздуха,  и  тут
Анатолий  крикнул:
 —  Стой!
 Крикнул,  как  там,  на  войне,  командовал,  наверное,  своими
солдатами.
 —  Спекулянты?  —  спросил  он,  поднимаясь.  —  Какие  же
мы  спекулянты,  бабы?  Разве  похожие  мы  на  спекулянтов?  —
Голос  его  сел,  сломался.  —  Неужели  вы  думаете,  что  пришли
бы  мы,  мужики,  к  вам  свои  штаны  на  муку  менять,  коли  б
нужда  к  стенке  не  приперла,  а?  И  нужно  нам  за  эту  довоенную
кожу,  черт  бы  ее  побрал,  не  меньше  мешка  муки,  чтобы  малые
дети  с  голоду  не  передохли.  —  Анатолий  успокоился,  сел  снова
на  лавку.  —  И  вы  нас  не.  стыдите,  самим  стыдно.  Деваться  не¬
куда.
 Женщины  стояли  у  выхода,  повернувшись  к  слепому,  —  сто¬
яли  плотной  маленькой  кучкой,  и  лица  у  всех  были  точно  вы¬
точены  из  дерева.
 «Вот  после  войны,  —  подумал  неожиданно  Алексей,  —
памятник  такой  вырубить  надо  художникам.  Бабы.  Смотрят  на
тебя  и  будто  заплакать  хотят».
 Не  думал  он  никогда  в  жизни  ни  о  каких  памятниках,  а  тут
подумал  —  скорбно  и  тихо  стояли  бабы  у  двери,  словно  хотели
что-то  сказать  —  грубое,  стыдное,  да  сами  же  и  жалели.
 —  Не  суди  нас,  незрячий,  —  проговорила  Валя,  выходя  из
кучки.  —  Женщины  народ  известный.  Слово  обронили  нехоро¬
шее,  извини...  Ну,  а  если  по  делу,  то  могу  я  по  вашим  ценам  из
всего  этого  обмундирования  сменять  на  муку  для  Сереги  разве
что  только  фуражку.  А  ежели  весь  костюм,  то  сама  мужа  не
дождусь,  околею.  Так  что  ищите  деревню  богаче.
 Дверь  отворилась  опять,  и  холод  бил  по  ногам  теперь  дол¬
го  —  пока  все  женщины  не  ушли.
 —  Садитесь  за  стол,  —  приказала  хозяйка.  В  ухвате  держа¬
ла  она  черный  горшок.  —  Чем  бог  послал...
 Алексей  не  слушал  ее.  Рассовывал  тряпки  в  мешки,  зло  их
тискал,  уминая.  Анатолий  закуривал  цигарку,  и  руки  у  него
тряслись.
 Торопливо  поднялись  и  обедать  отказались,  как  ни  про¬
сила  хозяйка.
 На  пороге  Пряхин  протянул  ей  кожаный  картуз:
 —  Отдай  Вале  для  ее  Сергея!
 70

Хозяйка  запричитала,  что  надо  бы  отдать  в  руки  Вале,  да
она  ее  и  кликнет,  но  Пряхин  поморщился:
 —  Отдай  сама!
 И  плотно  притворил  за  собой  дверь.
 Они  шли  по  деревне  быстро,  почти  бегом,  не  сдерживая  шаг,
а  Анатолий  шипел  Пряхину  в  ухо:
 —  Да  быстрей,  черт  тебя  дери!  Быстрей!
 Только  в  низинке,  когда  закуржавелые  березы  и  домики,
взбегавшие  на  гору,  скрылись  за  ельником,  Алексей  рассла¬
бился,
 —  Дурак  же  я,  —  сказал  зло  гармонист.  —  Тащились,  еха¬
ли.  Надо  было  на  рынке.  У  кого  есть  что  сменять  да  продать  —
в  город  везут.  А  кто  сам  локоть  кусает  —  дома  сидит.
 Они  шли  молча,  досадуя  на  себя.
 —  Стыдобища  какая!  —  сказал  Алексей.
 —  А  чего  —  стыдобища!  —  не  согласился  Анатолий.  —  Не
менять  же  костюм  за  мешок  картошки?  У  всего  цена  есть.  Баб
жалко,  деревенька  бедная,  но  и  себя  пожалеть  надобно.  Война,
братишка,  война.
 Они  вздохнули  враз,  словно  сговорившись,  засмеялись  сво¬
ему  единодушию,  и  вроде  полегчало  тотчас:  ну,  ошиблись,  ну,
промашка  вышла,  да  ведь  не  трагедия,  поменяют  свое  барахло
на  рынке.
 —  Война,  война,  —  сказал  Анатолий  бодрым,  обычным  го¬
лосом.  —  Прямо-таки  почище  любого  романа  навертела.  Мужи¬
ки  барахло  меняют  да  карусель  крутят!  А  бабы  ишачат,  как
лошади,  в  деревне  вон,  говорят,  пашут  на  себе!  Но  вообще,  бра¬
тишка,  жить  хорошо,  а?  Слава  богу,  что  нас  не  кокнуло,  поду¬
май-ка.  Идем  вот  себе,  живехоньки,  хоть  не  больно-то  здорове¬
хоньки,  и  снег  под  ногами  скрипит,  солнышко  блестит!  Ну-ка,
рассказывай,  что  видишь!
 Пряхин  улыбнулся,  принялся  Анатолию  говорить,  что  ви¬
дит.
 —  Вот  елка,  темным,  вроде  как  морозом,  отдает,  но  боко¬
вые  лапы  зеленые  —  солнышко  их  развеселило.  О!  Красота
какая,  гляди-ко!  Рябина  ягоды  сохранила.  Оранжевые  гор¬
сточки  висят,  глаз  обжигают.  А  вон  синица  дорогу  перелетела  —
брюшко  желтым  огоньком  горит...
 —  Были  раньше  у  меня  глаза  молчащие,  —  рассмеялся
Анатолий.  —  А  теперь  есть  говорящие!..  Представляешь,  вижу
все,  о  чем  рассказываешь.
 Низкое  солнце  высвечивало  верхушки  деревьев,  золотило
сосны,  молодило  еловые  пики,  высветляло  березовую  кору.  Тени
густели,  сочились  синей  краской,  воздух  становился  звонче.
 Цокот  копыт  по  плотному  снегу  первым  услышал  Анатолий,
они  остановились,  повернулись  лицом  назад  к  попутной  подво¬
де,  может,  и  повезет,  подбросят  до  города.
 —  А  ну,  инвалиды,  влезай!  —  услышали  они  знакомый  го¬
71

лос.  Улыбалась  во  весь  рот  Валя,  помахивала  кнутом,  похлопы¬
вала  по  сенцу,  приглашая  устроиться  в  санях  по  всем  правилам,
с  удобствами.  Пока  Пряхин  и  Анатолий  устраивались,  объясня¬
ла:  —  Бабье  собрание  постановило:  доставить  вас  до  дому,  а  то
вечереет,  не  ровен  час.  У  нас  тут  пошаливают,  банда  какая-то  за¬
велась.
 Снег  опять  заскрипел  яблочным  вкусным  хрустом,  а  Валя
кричала  им,  оборачиваясь:
 —  Это  ж  надо,  а?  Хуже  фашистов  —  в  тылу  мародер¬
ствуют!..  А  за  фуражечку  спасибо!  Мы  вам  вон  полмешка  кар¬
тошек  собрали.  Всей  деревней!
 Анатолий  ткнул  Алексея  в  бок,  и  Пряхин  строго  отрезал:
 —  Картошку  за  фуражку  не  возьмем,  так  и  знай.  За  пода¬
рок  не  берут.
 —  Больно  я  тебя  спросила!  —  засмеялась  Валя.  —  Ты  мне
подарок,  я  тебе  подарок!
 —  Эхма-а!  —  весело  заорал  Анатолий.  Отстегнул  пуговку
на  гармошке,  рванул  свою  разлюбезную,  запел  озорным  го¬
лосом  :
 Крутится-вертится  шар  голубой,
 Крутится-вертится  над  головой...
Крутится-вертится,  хочет  упасть,
Кавалер  барышню  хочет  украсть!
 —  Валя,  —  крикнул  Пряхин,  заражаясь  весельем  гармони¬
ста,  —  мужа-то  заждалась,  а?
 —  Ага!  —  обернулась  она  надолго.
 Глаза  ее  светились  радостью,  самозабвенной,  отрешенной
улыбкой  горело  лицо,  и  в  этом  ее  «ага!»  было  столько  уверенно¬
сти  и  счастья,  что  Алексей  позавидовал  неизвестному  ему  Сер¬
гею.  Если  бы  кто-нибудь  где-нибудь,  пусть  в  самом  дальнем
уголке  земли,  ждал  его  так!  Да  он  бы  сломал  все  преграды  —
ринулся  туда,  чтоб  обнять,  чтоб  прижать  к  себе  ждущую,  тоску¬
ющую,  думающую  о  нем  женщину.  Ах,  если  бы!  Но  его  никто
не  ждал  на  всем  белом  свете.  Не  считая  тети  Груни,  конечно,
бабушки  Ивановны  да  ее  девочек,  кроме  Кати.  Но  то  было  другое
ожидание.  Так,  как  ждала  эта  счастливая  Валя,  его  не  ждал
никто.
 Зинаида!  Мысль  о  ней  кольнула  его.  Пропащая  душа.  Сразу
после  болезни  зашел  он  в  милицию,  к  тому  же  сморщенному
милиционеру,  похожему  на  печеное  яблоко,  написал  заявление
о  розыске,  справлялся  пару  раз,  но  бесполезно.  «Ждите!»  —
сказала  милиция,  и  то  верно!  Ждите,  если  дождетесь,  что  в  вой¬
ну  эту  проклятую,  когда  столько  горя,  столько  смятения  на  зем¬
ле,  когда  разнесло,  развеяло  по  белу  свету  столько  семей,  най¬
дут  следы  какой-то  Зинаиды.
 —  Ох,  Валя,  —  окликнул  Анатолий,  —  а  сладка  будет  пухо¬
вая  перина?  Целый  мужик-то?
 —  Целый!  —  весело  ответила  Валентина,  снова  радостно
72

обернувшись.  —  Всего  и  нет-то  одной  руки!  Это  ж  не  помеха!
 —  Не  помеха!  —  засмеялся  Анатолий.  —  Конечно,  не  по¬
меха!
 Лошадь  вывернула  из-за  поворота,  всхрапнула,  зажатая  натя¬
нутой  вожжой.
 —  Ну  вот,  мужики,  —  обернулась  Валя.  —  Говорила  я  вам!
Бандиты!
 Алексей  приподнялся:  на  краю  дороги  стояли  четверо  мужи¬
ков  с  поднятыми  воротниками.
 —  Ерунда!  —  сказал  он.  —  Бабьи  враки!  Какие  тут  могут
быть  бандиты?  Поехали!
 Валя  тронула  лошадь,  подхвостнула  ее  кнутом.  Снег  за¬
визжал  под  полозьями.  «Верно,  что  бабьи  враки»,  —  подумал
Алексей.  Лошадь  приближалась  к  мужикам,  а  они  все  стояли
в  тех  же  позах,  говорили  между  собой.
 В  следующее  мгновение  все  четверо  кинулись  к  лошади,  на¬
валились  на  оглоблю,  сани  прошли  несколько  метров  и  встали.
Один  схватил  лошадь  за  узду  и  накинул  ей  на  голову  холстину.
 —  Вы  чего,  мужики,  шалите?  —  крикнул  шутливым  тоном
Пряхин,  все  еще  надеясь,  что  Валя  ошиблась,  а  люди  эти  шу¬
тят,  мало  ли...
 —  Я  те  пошалю,  са-алдати-ик!  —  ответил  мордастый  парень,
подходя  к  саням.  Брови  у  него  были  насуплены,  казалось,  срос¬
лись  над  переносицей,  и  всем  своим  видом  старался  он  навести
на  окружающих  страх  и  ужас.
 Резким  рывком  мордастый  выдернул  из-под  ног  Алексея
мешок,  мигом  сдернул  с  горловины  лямку,  вывалил  в  снег
тряпье.
 —  Охо!  —  орал  он.  —  Братовья!  Защитник-то  отечества!  Ба¬
рахло  меняет!
 Бандиты  сдержанно  засмеялись.
 —  Постой-ка,  —  продолжал  мордастый,  вытаскивая  кожаные
штаны  и  пиджак.  —  Да  тут  солидное  имущество!  Как  батька
Махно  буду,  а?  Поменяем  ему?  Он  нам  костюмчик,  мы  ему  —
жизнь!
 Он  заржал,  и  тени  засмеялись  тоже.
 —  Погоди-ка,  —  сказал  Алексей,  сходя  с  саней  в  снег.  —
Ну  давай.  Поменяем.
 Эго  было  безрассудством  в  сущности  —  одному  драться
с  четверыми.  К  тому  же  у  бандитов  наверняка  есть  оружие.  Но
отдать  этот  костюм  было  немыслимо.  И  не  потому,  что  жалко.
Не  потому,  что  кожаная  одевка  дороже  жизни.  Просто  подумал
Пряхин  о  том,  что  значат  эти  штаны  и  пиджак  для  него,  для
троих  девочек  и  бабушки  Ивановны.  Подумал,  как  он  только
что,  в  деревне,  не  сумел  обменять  их  на  муку,  но  надеялся
сделать  это  на  рынке.  Костюм  стал  символом  жизни  —  тяжелой,
трудной  жизни  и  его  самого,  и  этих  вот  баб,  которые  выделили
лошадь,  чтобы  доставить  Пряхина  и  Анатолия  в  город.
 «Была  не  была»,  —  шепнул  себе  Алексей  и,  голодный,  ст-
73

чаявшийся,  ненавидящий,  пнул  изо  всех  сил  бандита  по  ноге,
целя  в  колено,  в  самую  косточку.
 Мордастый  взвыл,  завалился  в  снег,  заорал  своим  подма¬
стерьям  :
 —  Хватайте  его!  Да  я  счас!  Я  его!
 Прихрамывая,  подпрыгивая  на  одной  ноге,  он  приблизился
к  Пряхину  и  ударил  его  в  лицо.  Алексея  уже  держали.  Он  пы¬
тался  вырваться,  но  только  кости  в  плечах  хрустели.
 —  Сволочи!  —  выплевывал  Алексей  приговор  вместе  с  кро¬
вью.  —  Да  вас  к  стенке  поставят!  Предатели!  Фашисты!  Мы  на
фронте  кровь  проливали,  а  вы  тут  в  тылу  крохоборничаете!
 Толстомордый  молотил  Пряхина,  норовя  попасть  в  глаза,
в  нос,  в  зубы.  Его  жирная,  отвратительная  харя  плясала  перед
Алексеем  и  так  и  этак.  Пряхин  собрался  с  силами  и  пнул  бан¬
дита  в  самый  поддых.  Удар  получился  слабый,  рассчитывать
особо  не  приходилось,  бандит  спохватился,  словно  Пряхин  надо¬
умил  его,  и  стал  пинать  Алексея.
 —  Фашисты!  —  крикнул  Пряхин.  —  Эсэсовцы.
 —  Вот  тебе  за  фашиста,  —  злился  мордастый.  —  Бот  за
эсэсовца.
 Удары  становились  все  нестерпимей,  но  Пряхин  их  больше
не  чувствовал.
 И  тут  раздался  крик.  Кричала  Валя.  Алексей  увидел,  как
с  кнутом  в  руке  подбежала  Валя  к  мордастому  и  огрела  его  сы¬
ромятным  крепким  хлыстом.  На  лице  бандита  зажглась  красная
полоса,  он  дико  заорал,  а  Валя  хвостала  и  хвостала  его.  Алексей
почувствовал,  как  ослабла  хватка,  с  которой  держали  его,  две
тени  рванулись  к  Вале,  уронили  ее,  принялись  дубасить,  но  мор¬
дастый  остановил  их:
 —  Братовья!  Не  больно  уродуйте!  Мы  ее  еще  погреем  на  чет¬
верых!  —  Он  захохотал,  повернулся  к  Алексею  и  уже  замах¬
нулся,  чтобы  ударить.
 —  Эй!  —  услышал  Пряхин  голос  Анатолия  и  чуть  не  за¬
плакал.  Молчал  бы,  молчал,  черт  побери,  слепец!  Не  видишь,
что  тут  творится,  и  слава  богу  —  не  зря  толкуют:  нет  худа
без  добра.  Но  безумный  Анатолий  крикнул  снова:  —  Эй,  бра¬
товья!  А  меня  не  забыли?
 —  Ладно,  убогий,  сиди!  —  милостиво  разрешил  морда¬
стый.  —  Пока  и  тебя  не  шпокнули!  Моли  бога,  что  нас  не  ви¬
дишь!  Свидетелей  не  будет!
 -*  Так  ты  думаешь,  я  слепой,  сволочь!  —  крикнул  весело
Анатолий.  —  А  я  просто  хитрый!
 Алексей  увидел,  как  гармонист  бросает  в  сторону  палочку
и  достает  из  кармана  пистолет.  Это  только  трус  мог  подумать,
глядя  на  Анатолия,  что  слепой  в  самом  деле  не  слеп  и  целится
в  него:  пистолет  явно  направлялся  на  голоса.
 —  Ложись,  Алеха!  —  крикнул  Анатолий.  Пряхин  резко
упал,  точно  и  вовремя  выполнив  команду,  и  лес  пронзил  оглу¬
шающий  выстрел.  Один,  другой,  третий,  пятый.
 —  Полундра!  —  крикнул  мужской  хриплый  голос  за  спи¬
74

ной  у  Алексея,  кто-то  заорал  благим  матом,  затрещали  кусты.
 Пряхин  приподнялся,  пробежал,  согнувшись,  несколько  мет¬
ров,  отделявшие  его  от  Анатолия,  крикнул  ему:
 —  Это  я!  Не  стреляй!
 Спокойно,  точно  ничего  не  произошло,  Анатолий  передал
ему  пистолет  и  сказал:
 —  Жахни  на  шум.
 Руки  тряслись,  Алексей  приказал  себе  успокоиться,  сдержал
дыхание,  выстрелил  в  полумрак.
 Все  стихло.  Они  прислушались.  Пряхин  отер  лицо  снегом,
послушал  свое  тело.  В  груди,  под  ребрами,  живот,  ноги,  ли¬
цо  —  все  горело.
 —  Фашисты!  —  прошептал  он,  успокаиваясь.  —  А  ты,  ка¬
жется,  одного  зацепил,  —  похвалил  Анатолия.
 —  Едем  скорее!  —  приказал  гармонист.  Лицо  его  было  по¬
вернуто  к  лесу.  —  Слышу  шорохи,  —  сказал  он.  —  Подби¬
раются.
 Валя  подхватила  разбросанное  барахло,  вскочила  на  облу¬
чок,  лошадь,  храпящая,  напуганная  выстрелами,  рванула  гало¬
пом,  место  стычки  осталось  позади.
 Пряхин  вглядывался  в  темень:  вечер  стушевал  лес  в  единое
черное  пятно,  только  белая  дорога  светлела.
 Когда  отъехали  уже  далеко,  сзади  появились  тени.  Щелкнул
огонек.  Алексею  показалось,  что  кто-то  из  бандитов  закурил.
Но  тут  докатился  звук  выстрела.
 Стреляли  бандиты  впустую.
 От  злости.
 С  того  дня  их  словно  спаяло.  Анатолий  шутил:  «Сроднились
в  бою».  А  что?  И  сроднились.
 Бандитов  поймали  —  Валя  уехала  тогда  из  города  не  одна.
За  ее  санями  медленно  двигались  две  машины  с  милиционерами.
Пряхин  и  Анатолий  выступали  в  суде  свидетелями,  и  Алексей
с  удивлением  разглядывал  толстую  ряшку  главного  бандита:
на  что  они  рассчитывали  —  четверо  против  всех?  Шакалы,  и
только.  Четверо  против  одного,  четверо  против  женщины  и  двух
инвалидов  —  куда  ни  шло,  но  четверо  против  отряда  милици¬
онеров?..
 Озлобленными,  испуганными  глазами  оглядывали  бандиты
зал  суда,  валили  все  на  толстомордого,  тот  усмехался  безнадеж¬
но  и  отчаянно.  Выяснилось,  что  он  дезертир  и  дорога  ему  одна...
 Судили  бандитов,  а  досталось  и  Анатолию.  Тягали  в  мили¬
цию  не  раз  и  не  два,  допытывались,  откуда  оружие.  Он  дока¬
зывал,  что  получил  пистолет  за  храбрость,  называл  фамилию
генерала  и  часть,  но  разрешения  на  ношение,  бумаги,  у  него
не  было,  и  он  костерил  милицию  на  чем  свет.
 —  Да  поймите,  —  кричал  он,  —  если  бы  его  не  зг  хватил,
спать  нам  под  теми  кустами.  Вечным  сном.
 Милиционеры  кряхтели,  признавали  его  правоту,  по  пистолет
сдать  заставили.  Один  какой-то  даже  сказал:
 75

—  Незрячему  с  оружием  опасно.
 —  Туды  бы  их  в  качель!  —  кричал  Анатолий.  Он  опять  был
веселый,  жалел,  конечно,  пистолет,  но  как-то  легко:  «Что  было,
то  сплыло!»
 Приближалась  весна,  Пряхин  и  гармонист  в  обеденный  пе¬
рерыв  располагались  на  островках  просохшей  земли,  ели  свою
нехитрую  снедь,  захваченную  из  дому,  переговаривались  о  житье-
бытье,  но  всякий  раз  разговор  возвращался  к  бандитам.
 —  Будет  ли  когда  такое  время,  —  говорил  азартно  Анато¬
лий,  —  когда  все  люди  жить  станут  достойно?  Честно  чтоб!
Не  для  других  честно,  не  для  видимости,  а  для  самого  себя?
И  чтоб  высший  судья,  главный  прокурор  для  каждого  был  бы
он  сам?
 —  Да-а,  —  вздыхал  Пряхин.  —  Ну  подумал  бы  тот  толсто¬
мордый,  сколько  людей  от  него  страдает?  Ну  ладно,  девчонки
мои  ему  неизвестные,  что  с  голоду  еле  дышат  —  ему  напле¬
вать.  Но  подумал  бы  про  себя  —  попадется  же  все  одно!  Про
мать  бы  свою  подумал,  а?  Каково  ей  узнать,  что  сын  расстре¬
лян  как  дезертир  и  бандит?
 Анатолий  не  соглашался,  спорил:
 —  Какова  мать,  таков  и  сын.
 —  Это  ты  брось!  —  строжал  Пряхин.
 —  Ты  говоришь,  будто  в  церкви  служишь,  —  смеялся  Ана¬
толий.  —  Всех  простить  надо!  Всех  понять!
 —  Всех  простить  невозможно,  —  расстраивался  Алексей.
 Он  оглядывал  прозрачное  небо,  вдыхал  в  себя  весенний  воз¬
дух,  прерывал  спор  теперь  уже  привычньнм  для  них  рассказом:
 —  Лужа  блестит,  словно  начищенный  поднос.  Травка  под
рукой  колется  —  еще  не  зеленая,  желтенькая  какая-то,  блеклая.
Голубь  голубку  за  клюв  схватил,  целуются.  —  Потом  к  своей
мысли  возвращался:  —  А  вообще-то  только  тогда  красота  на¬
ступит,  когда  всех  простить  можно  будет.  —  Смеялись.  —  Не
ругайся,  я  не  из  церкви!  Это  значит,  что  грехи  люди  совершать
станут  только  прощаемые.  А  грабеж,  насилие,  предательство,
убийство,  измена  навсегда  исчезнут.
 Да,  да.  И  убийство.  И  измена.  Свой  грех  и  грех  Зинаиды  от¬
носил  Пряхин  сюда,  к  этому  миру,  далекому  до  совершенства,
а  там,  в  будущем,  ничего  такого  быть  не  должно,  не  может,  не
имеет  права...
 —  Ты  знаешь,  —  сказал  Анатолий,  —  я  хоть  и  слепой,  но
очень  хорошо  будущее  представляю.  Вот  многие  думают,  буду¬
щее  —  это  белые  города,  нарядные  люди,  сытые  все,  конечно.
Я  не  против  белых  городов  и  нарядной  одежды.  Я  против  тупой
сытости,  знаешь.  Ей-богу!  Мне  кажется,  сытый  сытого  хуже  по¬
нимает,  чем  голодный  голодного.  Шкура,  что  ли,  толще.  Дубеег
от  сала.  А  надо,  чтобы  люди  понимали  друг  дружку.  Всегда.  Ко¬
гда  поймут,  пиши:  настало  будущее.
 Алексей  хотел  посмеяться  над  капитаном,  но  очень  уж  серь¬
езно  тот  говорил.  Буркнул:
 75

—  Это  ты  хватил  —  против  сытости.  Выйди-ка  сейчас  на  ка¬
русель  нашу,  объяви:  «Я  против  сытости».  Изобьют.
 —  Изобьют!  —  согласился  Анатолий.  —  Потому  что  это
сейчас.  А  в  будущем  не  изобьют.  Задумаются.
 —  Слушай,  братишка,  —  закричал  Пряхин.  —  Это  кото¬
рый  же  тут  в  церкви  служит?
 Он  схватил  Анатолия  за  плечи,  прижал  его  к  груди,  тот  вы¬
вернулся,  Алексея  на  лопатки  повалил.  Мужики  катались  по
подсохшей  земле,  валяли  дурака,  и  хорошо  им  было,  как,  по¬
жалуй,  бывает  только  в  детстве.
 Первым  Пряхин  опомнился:
 —  Слушай,  неудобно,  а?  Люди  на  фронте,  а  мы  тут  с  то¬
бой  как  два  щенка!
 —  Я  уже  свое  отпогибал,  —  захохотал  Анатолий,  —  да  и  ты
тоже!  Хочу  как  щенок!  —  Он  толкнул  Пряхина  снова,  они  лег¬
ли,  подставляя  лица  солнышку.
 «Так  ты  думаешь,  я  слепой,  сволочь,  —  вспомнил  снова
Пряхин.  —  А  я  просто  хитрый!»
 Они  захохотали.
 —  .И  палочку  в  сторону.  Ну,  думаю,  сейчас  очки  снимет!  —
Анатолий  ржал,  как  молодой  жеребец.  —  И  трах-трах-трах!
Взял  ты  их  в  оборот!  Не  ожидали!
 —  Эффект  неожиданности  —  есть  такой  прием  в  армейской
тактике!
 —  Слышь!  —  спросил  Алексей.  —  А  ты  чего  ордена  нико¬
гда  не  надеваешь?  Да  если  б  у  меня  столько  —  ночью  бы  не
снимал.
 —  Неудобно,  братишка,  —  посерьезнел  Анатолий,  —  с  гар¬
мошкой,  у  карусели  —  с  орденами.  Подумают  —  слезу  выжи¬
мает.  А  так  —  слепой  мужичонка,  поди  разбери.
 Он  замолчал.  И  это  молчание  Пряхин  навсегда  запомнил.
Бывает  же  такое  —  мгновение  ли,  слово  ли,  жест  запоминаешь
на  всю  жизнь  неизвестно  почему.  Много  и  слов  сказано,  и  собы¬
тий  всяческих  немало,  вот  даже  стрельба,  но  эту  тишину  в  ве¬
сеннем  солнечном  блаженстве  Алексей  запомнил  отчетливо.
 И  слова  запомнил,  которые  Анатолий  потом  сказал:
 —  Вот  уж  в  День  Победы  все  награды  надену.  И  весь  день
играть  стану  эту  —  помнишь?  —  Он  запел  тихонько:  —  «Вста¬
вай,  страна  огромная,  встава-ай  на  смертный  бой...»
 Опять  помолчали.
 —  Ты  же  про  шар  любишь,  —  заметил  Алексей.
 —  Люблю!  —  улыбнулся  Анатолий.  —  Страсть  как  люблю!
Слушай,  давай  в  кино  сходим,  да  я  этот  фильм,  «Юность  Мак¬
сима»,  наизусть  помню.  Вот  увидишь,  тебе  же  еще  рассказывать
стану  —  где  он  с  крыши  спрыгнул,  где  вдоль  путей  бежит.  —
Гармонист  улыбался  и,  так  вот  улыбаясь,  добавил:  —  Ну
а  «Вставай,  страна»  в  День  Победы  играть  надо.  Понимаешь:
плакать  и  играть.  Чтобы  вспомнить  всех,  кто  встал  тогда  и  кто
никогда  уже  не  встанет...
 77

Нет,  не  любил  Анатолий  высокими  словами  разговаривать,
схватил  Пряхина  за  руку,  спросил:
 —  А  какого  ты  черта?  Чего  не  научишься  на  гармошке?
Легко  же!  И  пригодится.
 С  того  дня  учился  Пряхин  на  гармошке.
 Когда  народу  нет  —  сядет  на  стул  Анатолия,  тот  рядом
стоит,  указывает,  какую  кнопочку  когда  нажать.  Или  в  барабане
притулятся  на  полатях,  которые  Алексей  построил.  Или  вот
тут  —  на  лужайке,  которая  все  больше  становится,  все  зеленей.
 Слух,  конечно,  у  Алексея  нулевой  —  на  глаз  учится  кноп¬
ки  нажимать.  Анатолий  успокаивает  —  можно  и  на  глаз,  ни¬
чего  страшного,  потом  привыкнет  и  глядеть  не  надо  —  на
ощупь  жми.  Получается  как  будто  уже  первая  строчка:  «Кру-
тится-вертится  шар  голубой!»
 Вроде  бы  по  словам  вторая  строка  такая  же,  а  вот  по  му¬
зыке  —  нет,  другая.  Елозит  Пряхин  пальцами  по  кнопкам,  не
может  выучиться,  Вот  поди  ж  ты,  музыка  —  веселое  вроде  дело,
а  пот  выжимает,  будто  вагон  с  углем  разгружаешь.
 Вот  такого  —  потного,  с  гармошкой  в  руках  —  застала  Пря¬
хина  Маша.
 Возникла,  точно  тонкий  цветочек  из-под  земли  вырос.
 —  Машенька  пришла!  —  засмеялся  счастливый  Алексей  —
и  сразу:  —  Кушать  хочешь?
 —  Нет,  —  ответила  Машенька  и  заплакала.
 —  Что  случилось?  —  всполошился  Пряхин.
 —  Катя  тифом  заболела.  В  больницу  увезли.
 Алексей  вскочил,  отдал  гармошку  Анатолию,  ругнул  себя  по¬
следним  словом.
 Успокоился,  видите  ли!  Обменял  костюм  на  муку,  полмешка
картошки  принес  —  и  утешился.  Надолго  хватит.
 Алексей  мчался  к  знакомому  дому,  едва  шаг  сдерживая,
чтоб  Машу  не  оставить.  Тиф!  Страшней  пули  сыпной  тиф,  еще
в  мальчишестве,  когда  шла  гражданская,  усвоил  это.  Пуля  если
зацепит,  то  ничего,  не  убьет,  а  уж  тиф  коли  прицепился,  не  от¬
вяжется  просто  так,  и  мало  кто  выбирался  живой  из  страшных
тифозных  больниц.
 В  комнате  бабушки  Ивановны  тошнотворно  пахло  хлоркой,
матрасы  на  кроватях  свернуты  кулем,  да  и  сами  кровати  отче¬
го-то  на  боку  лежали.
 Бабушка  сидела  на  стуле,  руки  между  коленок  зажала,  голо¬
ва  тряслась  пуще  прежнего  —  будто  хочется  ей  заплакать,  а  не
может,  вот  и  заставляет  себя.  Сзади,  обняв  Ивановну  за  шею,  по¬
ложив  ей  голову  на  плечо,  стояла  Лиза,  и  Алексей  устыдил  се¬
бя,  что  давал  себе  слово  Лизу  спасти,  всех  их  вывести  из  этой
войны  целыми  и  невредимыми,  а  вот  поди  ж  ты:  успокоился,
не  пришел  всего  несколько  дней  —  и  Катя  уже  в  больнице.  Да
в  какой  больнице!  Сыпняк  —  дело  заразное,  не  ровен  час  —
и  девочки  с  бабушкой  заболеют.  Горе  тебе,  Пряхин!
 78

Бабушка  поглядела  на  Алексея,  погладила  Лизины  руки,
спросила:
 —  Неужто  конец  нам!  Где  справедливость-то?
 Тиф  косил  семьями,  об  этом  знали  все,  и  у  Пряхина  от  бес¬
силия  выступили  слезы.  Вот  увидел  он  бандитов,  не  раздумывая
в  драку  ввязался  —  без  всякой  надежды  для  себя,  потому  что
там  тоже  речь  шла  о  бабушке  и  девчонках.  А  здесь?  С  кем
здесь  драться  будешь?  Где-то  ползает  эта  вошь,  которая  укусила
Катю.  Может,  убили  ее  санитары  хлоркой.  А  может,  и  нет.  Где
увидишь  ее,  как  узнаешь?..
 —  Вся  надежда  теперь  на  него!  —  проговорила  бабушка,
поднимая  глаза  кверху,  и  медленно  перекрестилась.
 Алексея  будто  кто-то  толкнул.
 —  А  ну-ка,  —  приказывал  он.  —  Собирайтесь!
 Из  памяти  выплыл  госпиталь,  последние  перед  выпиской
дни,  когда  слонялся  он  по  коридору,  выглядывая,  тоскуя,
в  окошки,  читал  плакаты,  развешанные  по  стенам.  Забытое,  не¬
нужное  вроде  бы  выплыло  с  яркостью  и  силой.  При  сыпняке
обязательно  проходят  санпропускник,  сдают  в  обработку,  прожа¬
ривают  в  специальных  шкафах  всю  одежду,  все  белье.  И  сжи¬
гают  матрас,  где  лежал  больной.  Обязательно  сжигают.
 Придирчиво,  внимательно,  собрав  в  комок  волю  и  те  неболь¬
шие  знания,  которыми  он  располагал,  Пряхин  оглядывал  фанер¬
ный  шкаф,  опустевший  комод.  Ох,  как  бедно  жила  бабушка!
Все  имущество  семьи  было  на  девочках  и  старухе  да  уместилось
еще  в  небольшой  узел  —  вместе  с  оконными  шторами  и  тонки¬
ми  одеяльцами.
 Алексей  нес  его,  отмеривая  размашистыми  шагами  простран¬
ство  до  санпропускника,  и  бабушка  с  девочками  едва  поспевала
за  ним.  Он  слышал,  за  спиной  Лиза  спросила:
 —  А  как  это  нас  прожаривать  станут?
 —  Больно?  —  хныкнула  Маша.
 В  другой  раз  он,  может,  и  улыбнулся,  а  теперь  не  посмел,
чтоб  не  сглазить.  Вовсе  не  смешные  вопросы  были  у  девочек.
 Часа  два,  которые  ушли  у  бабушки  и  девочек  на  санобра¬
ботку,  Алексей  использовал  с  отчаянием  тонувшего  человека.
 Сбегал  в  госпиталь,  рассказал  тете  Груне  о  своей  беде,  но
охать  и  утешать  себя  не  дал  —  велел  достать  хлорки.  Во  дворе
бабушкиного  дома  развел  костер  и  швырнул  в  него  сухие  ват¬
ные  матрацы.  Вытащил  в  огонь  щелястый  фанерный  шкаф.  Ко¬
мод  он  оставил,  комод,  судя  по  всему,  был  единственным  воспо¬
минанием  бабушки  о  ее  молодости,  зато  достал  ящики  и  шуро¬
вал  по  дереву  раствором  хлорки  с  тщанием  прилежнейшей  домо¬
хозяйки.
 Он  промыл  все  стены,  пол  и  даже  потолок,  не  надеясь  на  ста¬
рание  казенных  санитаров,  продраил  каждую  щелочку,  каждый
уголок,  и  к  возвращению  бабушки  и  девочек  комната  их  похо¬
дила  на  голую  казарму,  нестерпимо  разящую  нежилым  духом.
 Алексей  радостно  улыбался,  а  бабушка  села  на  стул  возле
дверей  и  расплакалась.  Пряхин  удрученно  оглядел  результаты
79

своей  работы.  Ну  верно,  на  первый  взгляд  —  Мамай  по  горо¬
ду  прошел.  Кровати  топорщатся  голыми  железными  сетками,
с  потолка  свисает  на  проводе  тусклая  лампочка,  без  шкафа  ком¬
ната  опустела  —  сарай,  да  и  только!  Но  это  же  нужно!
 —  Барахло,  бабушка,  дело  наживное,  —  сказал  Алексей
бодрым  голосом.
 —  А  я  не  о  барахле,  —  ответила  Ивановна.  —  Катю  жалко.
Вроде  как  и  след  ее  вымели.
 Пряхин  опешил,  а  девочки  заплакали  тоже.  Он  потупился,
пристыдив  себя:  в  суете  этой  мысль  о  Кате  как-то  отошла.  То¬
ропливо  он  принялся  застегивать  крючки  на  шинели.  Мотнул
сердито  головой.
 —  Рано,  рано!  —  сказал  строго  бабушке.  —  Рано  плачете!
 Выходя,  потрепал  по  голове  Машу,  повернул  к  себе  за  под¬
бородок  Лизу.  Взглянул  в  ее  вишневые  глаза  и  неожиданно
улыбнулся,  словно  посмотрелся  в  чистое  зеркало.,Пообещал:
 —  Ждите  меня!  С  хорошими  вестями!
 Но  хороших  вестей  не  получилось.  В  больнице,  где  лежали
тифозные,  сведений  о  больных  не  давали,  а  в  маленькой  про¬
ходной  висел  лист,  куда  закосили  только  умерших.  Алексея  та¬
кое  правило  ударило.  Трясясь,  моля  всех  святых  о  пощаде,  он
прочитал  чужие  фамилии,  вышел  из  проходной,  успокаивая  пре¬
рывистое  дыхание  и  дрожащие  руки.
 Что  ж  получалось?  Или  человек  жив,  или  умер?  Никакой
середины?  Никаких  сведений?
 Что  же?  Выходило,  вот  тогда  Алексей  видел  Катю  в  послед¬
ний  раз.  Она  идет  с  чубатым  пареньком,  ест  ватрушку,  улы¬
бается,  говорит  о  чем-то  с  ухажером,  а  тот  косит  глаз  в  сторону
карусели...
 Пряхин  мотнул  головой,  отогнал  дурную  мысль,  обернулся
озадаченно  к  проходной  —  что  же  делать?  Как  помочь  Кате?
Как  выцарапать  ее  из  этого  барака,  страшного  не  только  своим
смыслом,  но  и  чернотой  его  стен,  клочком  бумаги  на  стене?..
 Из  проходной  вышел  высокий  мужчина  с  саквояжем  в  руке,
похожий  на  врача  или,  может,  санитара,  и  Пряхин  бросился
к  нему,  схватил  за  рукав.
 —  У  вас  девочка  там!  Школьница!  Катей  зовут!
 —  Отец?  —  спросил,  не  останавливаясь,  мужчина,  блеснул
холодными  стеклами  очков.
 —  Отец!  —  не  задумываясь,  ответил  Пряхин.
 —  Тяжкая  у  нас  больница,  —  ответил  мужчина.
 Пряхин  рванул  его  рукав,  материя  треснула.
 —  На  кой  же  хрен  ты!  —  крикнул  он  отчаянно,  свирепея,
теряя  над  собой  контроль,  и  прибавил  в  неистовстве:  —  Сак¬
вояж!
 Мужчина  коротко  рассмеялся,  ничуть  не  смутившись.  Пря¬
хин  отпустил  его,  они  пошли  рядом.
 —  Научи!  —  сказал  глухо  Алексей.  —  Что  сделать?
 —  Масло,  яйца,  сметана,  —  ответил  очкастый.
 80

—  Ты  помнишь  ее?  Худенькая  такая?  Сегодня  привезли,  —
добивался  Алексей.
 —  У  нас  все  худенькие,  —  хмыкнул  доктор.  —  Помню.  По¬
ка  плохо.
 Пряхин  остановился.  Вот  оно.  Плохо.  А  обещал  с  хорошими
новостями  вернуться.  И  масло,  яйца,  сметану  где  взять?
 —  А  насчет  саквояжа  —  это  смешно,  —  сказал  доктор,  не
улыбнувшись.
 Алексей  поежился  от  неловкости  и  побрел  к  карусели.
 На  фанерной  дверце  висел  замок.  Сердце  заныло:  значит,
опять  Анатолий  толкал  бревно.  Он  отправился  домой  к  гармо¬
нисту.  Капитан  возник  на  пороге,  обрадовался,  потащил  к  сто¬
лу.  Алексей  от  еды  отказался.
 —  Зашел  предупредить.  Я  с  утра  не  буду.  Пойду  кровь  сда¬
вать.
 Дома  он  бросил  шинель  на  сундук,  прошел  к  своей  постели,
вытащил  из-под  нее  мешок,  вытряхнул  свои  бога!ства  на  пол.
Шарф  и  портянки  —  вот  и  все,  что  осталось  там.  Нет,  продать
или  там  поменять  больше  нечего,  надеялся  до  весны  дотянуть,
да  так  оно  и  получалось,  если  бы  не  это  несчастье,  Катина  не¬
ожиданная  болезнь.
 Тетя  Груня  внимательно  разглядывала  Алексея,  сидела
в  обычной  своей  позе  —  одна  рука  поперек  груди,  поддерживает
локоть  другой  и  подбородок  в  ладони,  а  в  глазах  снова  жалость.
 Алексей  повесил  голову  над  пустым  мешком.  Тетя  Груня  буд¬
то  спохватилась.  Торопливым  шагом  подошла  к  сундуку  и  от¬
крыла  его.  Подбежала  к  комоду,  выдвинула  ящики.  Обернулась
к  Алексею.
 Он  улыбнулся,  подошел  к  благодетельнице  своей,  обнял  ее:
ох,  дорогая  душа!  Но  нет,  ничего  не  возьмет  он  из  этих  ящиков.
Грешно  брать.  В  сундуке,  знает  Алексей,  лежат  костюмы  да
пальто  с  шапками  мужа  и  сына  тети  Груни.  В  комоде  —  ее  соб¬
ственный  скарб:  платьишки  да  белье.
 —  Думаешь,  ничего  у  меня  не  осталось?  —  засмеялся  он.  —
Ошибаешься,  тетя  Груня!  Кое-что  еще  есть!
 Он  поднялся  спозаранку,  побрызгался  под  рукомойником,
съел  горбушку  хлеба,  основательно  заправился  кипятком:  это,
говорили,  в  таких  делах  помогает.
 По  странному  стечению  обстоятельств  донорский  пункт  и  ма¬
газин  для  доноров,  в  котором  по  особым  талонам  выдавали  про¬
дукты  сдавшим  кровь,  находились  в  одном  доме.  В  другое  время
это,  может,  кого-нибудь  задело:  что  ж,  выходит,  только  сдав
собственную  кровь,  можно  хорошо  отовариться?  Но  тех,  кто  сто¬
ял  в  очереди,  ничуть  не  смущало.  Да,  в  донорский  пункт  сто¬
яла  очередь  —  многие  надеялись  тут  же  получить  продукты,
близость  магазина  оказывалась  как  раз  порядочным  удоб¬
ством,  —  и  Пряхин  пристроился  за  высоким  мужчиной.
 Тот  стоял,  подняв  воротник,  потом  обернулся,  и  Алексей
узнал  вчерашнего  доктора.
 6  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 81

Пряхин  поздоровался.  Доктор  кивнул,  пару  раз  повернулся,
разглядывая  Алексея,  наконец  сказал:
 —  А!  Это  вы!
 —  Ничего  нового?  —  хмуро  осведомился  Пряхин.
 —  Еще  не  был  в  больнице,  —  ответил  врач.  И  добавил,  при¬
глушив  голос:  —  Значит,  Саквояж?
 Алексей  снова  поежился.
 —  Извините,  сгоряча.
 Но  врач  точно  и  не  слушал.  Пристально  разглядывал  Алек¬
сея  сквозь  отпотевшие  очки.
 —  Единственная  дочка?  —  спросил  он.
 —  Да  не  дочка  она,  —  ответил  Пряхин  и  тут  же  испугал¬
ся:  —  Единственная,  ага.
 —  Понятно,  понятно,  —  кивал  доктор  головой,  а  взгляд
Алексея  снова  остановился  на  его  саквояже.  Чего  ему  понятно?
 Вдруг  Пряхина  кольнуло:  а  почему  он  спросил,  единствен¬
ная  или  нет.  Что-то  случилось?
 —  Вы  правда  не  были  в  больнице?  —  проговорил  он  сдав*
ленно.
 —  Я  же  сказал.
 Сказал...  Мало  ли  что  сказал.  Врачи,  они  разве  спросят  что
просто  так.
 Алексей  подозрительно  оглядывал  доктора.
 —  Я  сейчас,  —  проговорил  он,  —  я  за  вами,  скажите,  я
сейчас.
 Пряхин  круто  повернулся  и  кинулся  к  больнице.  Он  бежал
по  улицам  городка,  задевая  прохожих,  подстегивая  и  проклиная
себя.  Ему  ли  не  знать  этого!  Сколько  провалялся  в  госпитале.
Сколько  видел  смертей  рядом  с  собой.  И  знал,  точно  знал,  не
только  по  госпитальным  разговорам  —  своими  глазами  видел,  —
что  люди  умирают  под  утро.
 Как  глупо!  Забрезжил  новый  день,  а  новый  день  —  всегда
надежда,  и  в  это  время  человек  умирает,  ослабев  от  ночной
борьбы.
 Пряхин  ворвался  в  проходную,  когда  медсестра,  почему-то
в  черном  халате  —  такого  Алексей  не  знал,  —  вывешивала  но¬
вый  список.  Он  пробежал  по  недлинному  столбцу  фамилий,  не
нашел  Катю  и  подумал,  что  ошибся.  Сдерживая  дыхание,  успо¬
каивая  себя,  он  перечитал  список  снова.  Вздохнул.  Тьфу!  Поне¬
многу  откатывало,  отлегало.  И  чего  ему  взбрендила  такая  чушь?
 Уже  не  бегом,  а  короткими  перебежками  Алексей  вернулся
к  донорскому  пункту.  За  Саквояжем  построился  длинный  хвост,
а  он  заметно  продвинулся  к  входу.
 Окончательно  успокаиваясь,  откашливаясь,  улыбаясь,  Пря¬
хин  встал  на  свое  место.
 —  Слушайте,  —  сказал  испуганно  врач,  —  я,  кажется,  что-то
не  то  спросил?  Не  так?
 —  Все  так!  —  Алексей  глупо  улыбался.  —  Все  так.  Будет
сегодня  масло.  А  через  денек  яйца.  Как  вы  велели,  доктор.
 Да  он  все  с  себя  снимет,  всю  кровь  отдаст,  если  только  за
 82

этим  стало  —  за  маслом,  за  яйцами,  за  сметаной.  Только  бы
Катя  поправилась,  только  бы  Катя!
 Алексей  ободрился,  стал  озираться  и  увидел  еще  одну  зна¬
комую  спину:  Анатолий!
 Ну  и  утро  выдалось  сегодня!  Сперва  этот  длинный  Саквояж.
Теперь  Анатолий.  Стоит  в  очереди  сдавать  кровь.  Это  надо  же!
 Он  подошел  к  приятелю,  спросил,  изменив  голос:
 —  Закурить  не  найдется?
 —  Некурящий,  —  ответил  бодро  Анатолий.
 —  И  непьющий?  —  в  тон  ему  справился  Алексей.
 Гармонист  узнал  его,  громогласно  захохотал,  ткнул  кулаком
в  живот.
 —  Что  это  значит?  —  поинтересовался  Пряхин.
 —  Понимаешь,  —  серьезно  заговорил  Анатолий,  —  ночью
я  прочитал,  что  кровь  сдавать  очень  полезно,  вырабатываются
новые  кровяные  тельца,  и  организм  молодеет.  —  Не  выдержал,
раскатился:  —  Хочу  помолодеть!
 —  Каким  местом  читал?  —  проворчал  Алексей,  но  подошла
очередь  Анатолия,  медсестра  крикнула:  «Следующий!»  —  как
в  парикмахерской,  —  и  гармонист  подтолкнул  Пряхина:
 —  Я  на  тебя  занимал!
 Из  донорского  пункта  Алексей  вышел,  поддерживая  капита¬
на,  ощущая  слабость  в  коленях.  В  голове  позвякивали  маленькие
колокольчики,  зато  думалось  как-то  легко,  словно  глотнул  из
баллона  чистого  кислорода.
 Магазин  для  доноров  был  чист,  даже  стерилен,  как  сам  до¬
норский  пункт,  народ  по  нему  прохаживался  неторопливо,  чинно,
не  то  что  в  обычном  продуктовом,  где  всегда  очередь  и  воздух
согрет  и  несвеж  от  человеческой  толпы.
 Алексей  получил  топленое  масло.  Анатолий  —  свежие  яйца.
Конечно,  неплохо  бы  попробовать  эти  забытые  лакомства,  отве¬
дать  на  зубок,  вспомнить,  какого  все  это  хотя  бы  вкуса.  Пряхин
сглотнул  слюну,  одернул  себя,  обложив  крепким  словцом,  акку¬
ратно  уложил  покупку  в  авоську.  Анатолий  попросил:
 —  Кинь  и  мое.
 Пряхин  сложил  пакет  Анатолия.
 —  Ты  в  больницу?  —  спросил  мирно  гармонист,  и  Пряхин
подтвердил.  —  Пойдем  вместе,  —  кивнул  Анатолий.
 В  эту  минуту  с  ними  поравнялся  длинноногий  врач,  и  Алек¬
сею  пришло  в  голову  послать  передачу  с  ним.
 —  Доктор!  —  окликнул  он.  —  Вы  в  больницу?
 Долговязый  охотно  остановился,  кивнул.
 —  Охо-хо-о,  —  протяжно  вздохнул  доктор,  опять  внима¬
тельно  поглядел  на  Пряхина,  —  у  меня  ведь  тоже  одна  дочка.
И  тоже  там.
 Вот  ведь  что...  И  вот  почему  он  так  спросил  про  Катю.  Док¬
торов,  значит,  тоже  не  жалует  этот  проклятый  тиф.
 Алексей  понурился,  ему  и  в  голову  не  пришло  спросить,  чего
это  доктор  кровь  сдавать  решил,  ведь  и  доктора  —  люди,  —
<>' 	83

мало  ли  что,  карточки  потерял  или  еще  какая  нужда,  —  а  вы-
ходит-то  вот  как!
 Доктор  вздохнул  еще  раз,  спросил:
 —  Чем  отоварились?
 —  Маслице!  —  улыбнулся  Пряхин.  —  Вот  Кате  передай¬
те,  а?
 Доктор  согласился,  раскрыл  свой  саквояж,  Алексей  сунул
туда  свое  масло,  Анатолий  протянул  пакет  с  яйцами.
 —  Ты  чего?  —  удивился  Пряхин.
 —  Ничего,  —  спокойно  ответил  Анатолий.
 —  Какого  черта!  —  зарычал  Алексей.
 —  Передайте  Кате  привет,  доктор!  —  кивал  головой  Анато¬
лий.  —  Да  и  дочке  своей.
 —  Ждать  надо,  —  вздохнул  врач  и  двинулся  своей  дорогой,
а  Алексей  костерил  гармониста  на  чем  свет  стоит.
 —  Это  мое  дело,  понимаешь!  —  крикнул  он.  —  И  больше
ничье!
 Анатолий  постукивал  палочкой  землю,  усмехался,  слушая
брань  и  крики  Пряхина,  но  когда  Алексей  сказал  это,  повернул
к  нему  усталое  лицо.
 —  Замолчи,  а?  —  попросил  капитан.
 Они  замолчали  оба.
 Алексей  думал  про  доктора,  про  его  вопрос,  единственная
ли  дочка  у  Пряхина,  и  про  его  собственную  дочку,  которую  не
пожалел  тиф,  не  захотел  считаться,  что  у  нее  отец  врач.  Про
Анатолия.  Вон  что  выходит.  Вчера  с  Нюрой  все  обрешили.  Разве
бы  Нюра  оставила  мужа  в  очереди,  не  знай  наверняка,  что
Алексей  придет  сюда  и  вернутся  они  вместе.  И  разве  бы  пустила
Нюра  Анатолия  сдавать  кровь,  если  бы  не  Катин  тиф?  Впрочем,
кто  мог  остановить  этого  неистового  капитана,  если  он  на  что-то
решился?  Скаженный  какой-то.
 Молча  подошли  к  карусели.
 —  Гармонь-то  у  меня  сегодня  дома,  —  сказал  Анатолий.  —
Сбегай,  братишка!
 —  Может,  и  так  сойдет,  —  поленился  Пряхин.
 —  Нет,  без  музыки  нельзя,  —  грустно  произнес  Анатолий
и  задумался.  —  Я  вот  думаю  иногда,  пустяками  мы  занимаемся,
может,  лучше  к  штампу,  все-таки  железки  там  для  войны  де¬
лают.  А  потом  думаю  —  нет.  Почитай,  во  всем  городе  музыка
и  веселье  только  у  нас,  на  карусели.
 Алексей  хлопнул  его  по  плечу,  получил  ключ,  отправился
к  Анатолию  домой.
 Чтобы  сократить  путь,  пошел  через  рынок.  И  нос  к  носу
столкнулся  с  тетей  Груней.
 Снова  занялось  болью  сердце:  тетя  Груня  плакала  в  три
ручья.  Это  какая  же  сволочь,  какой  мерзавец  посмел  обидеть
ее?  Алексея  аж  заколотило  от  злости.
 —  Кто?  Кто?  —  выдавил  он  из  себя,  а  тетя  Груня  все  пла¬
кала,  слова  связать  не  могла.  Потом  рукой  махнула  и  засмея¬
лась.  И  снова  заплакала.
 84

Черт  возьми,  да  что  же  такое?  Ничего  не  поймешь:  то  пла¬
чет,  то  смеется.  Не  успокаиваясь,  тетя  Груня  протянула  Пря¬
хину  сумку  —  в  ней  баночка  сметаны,  а  другой  рукой  за  па¬
зуху  полезла  и  достала  свиток  денег  —  все  сотенные,  целый
рулон.
 —  Ой,  Алешенька,  соколик,  продала  я  пальто  мужнее  и
сыновнее  пальто,  и  шапки  продала,  и  костюмы  оба,  никогда
столько  сразу  не  продавала,  а  денег-то,  гляди,  куча,  кабы  не
потерять,  и  чего  же  я  наде-елала,  —  снова  слезами  залилась.  —
Я  ведь  загадала,  как  продам,  так  уж  тому  и  конец,  не  вернутся.
 Пряхин  схватил  ее  за  руки.
 —  Чего  наделала!  —  крикнул  он.  —  Давай  обратно.  Покупа¬
телей  найдем,  вернем  все  назад!
 —  Не  воротишь,  —  причитала  тетя  Груня,  словно  на  могиле
слезы  свои  проливала,  —  не  найдешь,  да  и  то  ведь  уж,  навер¬
ное,  нет  соколиков  моих  дорогих,  писем  не  шлют,  значит,  про¬
пали  без  вести,  лежат  где-то  в  земле  сырой,  а  тут  девочка  поми¬
рает,  грех  это,  нельзя  так,  нелюдь  я,  что  ли...
 —  Так  и  ты  для  Кати?  —  спросил  ошарашенно  Пряхин.
И  закричал  отчаянно,  толкая  от  себя  тетю  Груню:  —  Ну  зачем
же!  Зачем!  Я  кровь  сдал,  купил  ей  чего  надо!
 —  Всю  кровь  не  отдашь,  —  сказала  тетя  Груня,  успокаиваясь
сама,  руку  Алексея  поглаживая.  Как  тогда  в  госпитале.  —  Всю
кровь  не  отдашь,  а  Катю  мы  спасем.
 Глава  четвертая
 Пой,  гармошка!
 Пой,  гармошка,  играй,  заливайся.  Людям  радость  неси,  ото¬
гревай  душу.
 Крутись,  карусель,  весели  детишек:  пусть  слышится  в  го¬
родке  ребячий  смех.
 Неизвестно,  сколько  там  до  победы  еще,  так  пусть  смех
детский  каждый  день  раздается.  Пусть  этот  смех  победу  скорей
принесет.
 Крутится-вертится  шар  голубой,
Крутится-вертится  над  головой...
 Слышит  Пряхин  бодрый,  озорной  голос  Анатолия,  сам  бревно
свое  толкает,  крутит  карусель  и,  закрытый  от  всех  фанерной
обшивкой,  плачет,  не  стесняется.
 Господи!  Ведь  счастлив  же  он!  Как  счастлив!  И  не  оттого,
что  живой  остался,  нет.  Счастлив,  что  не  один.  Что  тетя  Груня
с  ним,  Анатолий.  И  бабушка  Ивановна  с  тремя  девчонками  то¬
же  при  нем.
 Одинокий  он  был,  страдал,  когда  Зинаида  ушла,  и  чего,  ка¬
залось  ему,  от  войны  ждать  одинокому  человеку.  Смерти?
 85

Он  ее  не  хотел,  смерти,  не  жаждал,  но  готов  к  ней  был,  по¬
тому  что  смерть  —  это  доля  солдат,  а  война  ему  —  на-ка!  —
счастье  поднесла.  Через  горе  и  беду  —  счастье.  Да  с  чем  срав¬
нится,  с  каким  златом-серебром,  с  каким  несметным  богатством
то,  что  тетя  Груня  и  Анатолий  сделали?
 С  какими  такими  кладами?
 Верно  говорил  Анатолий  —  хорошо  все-таки  жить.  Просто
жить,  не  ожидая  от  судьбы  никаких  подарков.  Просто  крутить
карусель  эту,  слышать  ребячий  смех.  Знать,  что  ты  не  один,  что
ты  нужен  и  что  есть  на  земле  люди,  которые  нужны  тебе.
 Вот  говорят:  любовь,  любовь.  Конечно,  любовь  все  держит.
Но  не  та,  любовь  мужчины  к  женщине  и  женщины  к  мужчине,
а  любовь  человека  к  человеку.  Это  —  высшее.
 И  он,  Пряхин,  любил  женщину,  Зинаиду,  только  обманула
она  его,  и  удавил  Алексей  эту  любовь,  сжал  ее  в  кулак,  растер
в  прах  и  на  прах  дунул.  Что  и  говорить,  непросто  было  ему,
несладко,  но  перетерпел,  перемог,  сердце  свое  выжег.
 Выжег,  но  жив  остался.  А  без  этой  самой  главной  любви,  без
высшей  любви  человека  к  человеку,  разве  б  выжить  ему?
 Да  каждый  шаг  его  проверь  —  все  тому  подтверждение.
 Тетя  Груня,  утешительница,  спасла  его.  Анатолий,  гармонист
веселый,  силы  прибавил  и  бодрость  внушил.  Девочка  Маша  руку
ему  дала,  в  ладонь  его  свою  ладошку  хрупкую  положила.  Лиза,
средняя,  картофельных  лепешек  принесла.  Бабушка  Ивановна,
которой  он  такое  горе  принес,  —  и  та  простила...  Да  разве  ж
это  не  любовь  людская?
 Высшая  любовь.  Тут  не  близкий  близкого  любит  —  тут-то  бы
все  понятно,  —  а  чужой  чужого.  Мог  бы  и  спрятаться  от  вины,
возможности  открывались,  никто  и  слова  худого  не  сказал,  коли
уехал  бы  он  в  Москву:  мало  ли  чего  не  бывает,  каких  несча¬
стий,  а  все  выжить  хотят.  Но  чтобы  выжить,  надо  другому  по¬
мочь,  вот  какое  дело.  Не  себе  кусок  урвать,  а  другому  протя¬
нуть.  Тогда  и  выживешь.  Вот  какой  закон.  Странный  вроде,  непо¬
нятный  тому,  у  кого  души  нет,  но  зато  кто  душу  сохранил  —  то¬
му  очень  даже  понятный.
 Отдай  другому  —  и  сам  получишь,  вот  что  выходило  у  Пря¬
хина.  И  свои  мысли  проверяя,  словно  жизнь  перетряхивая,  пере¬
спрашивая  себя  —  а  верно  ли,  а  так  ли?  —  убеждался  он,  что
путь  это  единственный,  что  любовью  человеческой  жива  душа
любого  и  всякого,  что  жил  он  в  эти  трудные  дни  благодаря  дру¬
гим  —  их  теплу  и  сердцу,  а  на  сердце  и  тепло  отвечать  обязан
тем  же.
 Так  совесть  велела.
 Утром  и  вечером  заскакивал  Алексей  в  комнатку  бабушки
Ивановны,  недоверчиво  щупал  лбы  у  девочек,  справлялся,  не
поднялась  ли  температура,  не  появилась  ли  у  кого  сыпь,  потом
мчался  к  больнице,  в  роковое,  тягостное  место  —  проходную,
читал  списки,  сдерживая  дыхание.
 86

Каждое  утро  и  вечер  перед  глазами  Пряхина  возникал  ре¬
естр  незнакомых  фамилий,  через  горя  и  тоски,  и  дни  его  —•
с  гармошкой  и  веселым  ребячьим  смехом  —  как  бы  окаймля¬
лись  трауром  больничных  бед.
 О  Кате  не  было  ничего  известно.  И  все-таки  было.  Ведь  пе¬
редачи,  еду  для  нее  брали,  значит,  она  ела,  а  раз  ела,  то,  вы¬
ходит,  поправлялась.
 Однажды  Алексей  увидел  чубатого  паренька.  Тот  стоял  у  ка¬
русели,  глубоко  сунув  руки  в  карманы  брюк,  нахохлившийся,
грустный,  похожий  на  воробья.  Пряхин  подошел  к  нему,
и  парнишка  спросил,  не  меняя  позы,  не  выражая  никаких
чувств:
 —  Как  Катя?
 Алексей  пожал  плечами,  но  все-таки  улыбнулся.  Надежда,
пожалуй,  была,  хотя  ничегошеньки  не  знал  он  о  Кате.
 —  Тиф,  сам  понимаешь.  Заходи,  —  ответил  Пряхин.
 И  паренек  заходил.  Возникал  то  на  пригорке  возле  карусе¬
ли,  то  у  входа,  то  заглядывал  прямо  к  Алексею,  отворив  фанер¬
ную  дверь.
 Алексей  мотал  головой.  Или  вздыхал.  Или  просто  глядел
уставшим  от  ожидания  взглядом,  и  парнишка  опускал  голову.
Всякий  раз,  правда,  он  просил  прокатиться.  Конечно,  разве  жал¬
ко?  Алексей  кивал  Катиному  ухажеру  на  лошадок,  тот  вы¬
бирал  синюю  или  красную,  чаще  всего  усаживался  напротив
фанерной  дверцы,  и  Алексей,  не  закрыв  ее,  глядел  на  па¬
ренька.
 Ох,  молодо-зелено.  Только  что  паренек  печалился,  спраши¬
вая  о  Кате,  а  через  минуту  глаза  его  светились  детским  сча¬
стьем,  он  хохотал,  чуб  трепыхался  на  ветру,  и  ни  про  какую
Катю  он  уже  не  помнил,  весь,  до  последней  косточки,  отдавший¬
ся  стремительному  кружению.
 Пряхин  не  осуждал  паренька,  напротив,  ему  нравились
эти  мгновения  чужого  и  такого  простого,  такого  наивного
счастья.
 А  солнце  над  городком  поднималось  днем  все  выше,  и  ни¬
какого  дела  не  было  ему  до  войны,  до  беды,  до  голодухи.  Вы¬
бираясь  из  сумерек  фанерного  барабана,  Алексей  жмурился
в  солнечном  море,  непроизвольно  улыбался,  потом  строжал,
полагая,  что  бессмысленная  радость  его  неуместна,  ни  к  чему,
делился  этой  мыслью  с  Анатолием.
 Гармонист  обзывал  его  дураком.
 —  Если  хочешь  знать,  —  говорил  капитан,  —  солнышко  все
разумеет.  Почище  нас  с  тобой.  Война  идет,  а  оно  знает  —  скоро
войне  конец.  И  всем  об  этом  сообщает.  —  Смеялся.  —  Ему  же
с  высоты  виднее!
 —  Слушай,  мудрец,  —  спросил  его  однажды  Пряхин,  —
с  какого  ты  года?
 —  Родился  я,  —  ответил  гармонист,  —  седьмого  ноября
семнадцатого.  По  новому  стилю.  Человек  нового  мира.
 —  Что?  —  Пряхин  выкатил  глаза.
 87

Анатолий  всегда  вроде  как  пример  ему  подавал,  казался
Алексею  если  и  не  старше,  то  хотя  бы  ровесником,  а  ему  два¬
дцати  восьми  нет.
 Новым  взглядом  окинул  Пряхин  гармониста.  Это  верно  —
черные  очки  и  синие  оспины  на  лице  человека  калечат,  де¬
лают  старше,  но  не  может  быть,  чтоб  настолько.  Ну  и  доста¬
лось  тебе,  человек  нового  мира,  хлебнул,  видать,  а  ничего  не
говорит.  Молчит.  Орденов  полная  грудь,  и  хоть  бы  слово  про
войну,  про  фронт,  про  свое  ранение...
 —  Так  что  ты  на  солнышко  не  греши,  —  веселился  Анато¬
лий.  —  Рассказывай  лучше,  что  видишь.
 Алексей  присел  на  лошадку,  начал  свою  речь,  похожую  на
причитания  тети  Груни:
 —  Воробей  в  луже  купается,  перышки  распустил,  тополь
малиновые  сережки  развесил,  трава  зеленая,  —  и  споткнулся,
точно  ударили  его.
 Да  что  там  ударили  —  стукнули,  да  и  все,  простое  дело,  —
тут  не  ударили,  тут  нож  всадили.  В  спину!  По  самую  руко¬
ятку.
 —  Трава  зеленая,  это  точно,  это  я  и  без  тебя  знаю,  —  толкал
в  бок  Анатолий,  —  ты  расскажи,  какая  она  зеленая?  Чего
увидел?
 Чего  увидел?  Траву  зеленую  увидел,  а  на  ней  стоит  Зи¬
наида  и  пальчиком  его  манит,  а  за  Зинаидой  тетя  Груня  улы¬
бается.
 Приехала!  Улыбается!  Пальчиком  манит!  Но  не  это  удар
в  спину.
 Другое.  Никак  Пряхин  глаз  от  Зинаиды  отвести  не  может,
от  живота  ее.  Явилась  в  срамном  виде,  на  сносях.  К  нему  яви¬
лась.
 Ему  дыхания  не  хватало,  ловил  ртом  воздух,  наглотаться
не  мог.  Ну  есть  ли  подлости  людской  предел?  Нагулялась!  А  те¬
перь  заявилась!  И  пальчиком  еще  манит!
 Сам  не  понял  Алексей,  как  заскулил  он.  Не  плач
это  был,  не  смех,  а  именно  что  поскуливание  загнанной  в  угол
собаки.
 Анатолий  его  за  плечо  схватил:
 —  Что  ты?  Что  с  тобой?
 Пряхин  взглянул  мельком  на  гармониста.  Счастливый  чело¬
век  —  глаз  нет.  Не  видеть  бы  и  ему  собственного  своего  уни¬
жения,  оскорбления,  измывательства  над  собой.
 —  Ничего,  —  через  силу  ответил  Анатолию.  Не  говорит  гар¬
монист  ему  о  себе,  жалеет,  видно,  раз  не  говорит,  не  считает
нужным  распространяться  о  том,  что  было,  так  вот  и  он  по¬
молчит  о  том,  что  есть.  Повторил  уверенней:  —  Ничего.
 Остыл  взгляд  Алексея,  сделался  стеклянный.  Смотрит  он  на
Зинаиду  и  будто  не  видит  ее.  Будто  не  видит  тетю  Груню.  Точ¬
но  вымерзла  его  душа.  Минуту  назад  он  улыбался  блаженно,  да
уж,  видно,  так  устроена  эта  жизнь.  Из  огня  да  в  полымя.
88

Пришла  беда,  отворяй  ворота.  И  нет  —  верно  он  думал!  —  нет
любви  между  мужчиной  и  женщиной  —  между  мужчиной  и
женщиной  одна  гадость,  одна  грязь,  —  есть  только  любовь  чу¬
жих  людей,  единственное  и  высшее.  Все  прочее  —  бред,  выдум¬
ки,  прах,  от  которого  боль  непереносимая,  слезы  измен  и  уни¬
жений,  обида  и  ненависть...
 Молча,  неотрывным,  мертвым,  пустым  взором  глядел  он  на
зеленую,  нежную  траву,  которую  мяли,  топтали  ботинки  Зи¬
наиды.
 Ушла.  Исчезла  вместе  с  тетей  Груней,  сердобольной  до  не¬
справедливости.  Сгинула,  ранив  навсегда  своим  видом  глаза  и
голову  Алексея.
 —  А  все  же,  —  сказал  бодрым  своим  голосом  Анатолий,  —
сводил  бы  меня  в  кино,  братишка!  На  «Максима».  Сколько  про¬
шусь.  Говорят,  идет.
 —  Пойдем,  —  согласился  Алексей  не  своим  голосом.
 Но  Анатолий  словно  не  заметил.  Запел  тихонько:
 —  «Крутится-вертится,  хочет  упасть,  кавалер  барышню  хочет
украсть!»  Брось!  Не  горюй!  Все  образуется!  Солнышку  сверху
видней!
 Ох,  черт  побери.  Первый  раз  захотелось  Пряхину  послать
Анатолия  по  дальнему  адресу.  Ну  разве  не  понять?  Есть  мо¬
менты,  когда  шутка  колом  в  горле  встает.  Помолчать  лучше.
Или  напиться.
 Вот!  Настала  пора  напиться  ему,  в  самый  раз.  Алексей
вспомнил,  когда  последний  раз  пил.  Было  это  после  боль¬
шого  горя.  Достала  тетя  Груня  самогону  где-то,  и  он  пил  не
пьянея.
 —  Давай  выпьем,  —  предложил  зло  Алексей.
 —  С  радости?  Или  напротив?  —  засмеялся  Анатолий.
 —  С  радости,  —  крикнул  Пряхин,  торопясь  от  карусели.
Еще  с  какой  радости  —  слезы  душат.
 На  рынке  он  отыскал  что  хотел  —  стоило  только  приложить
старание,  как  самогон  на  рынке  находился,  вернулся  с  оттопы¬
ренным  карманом,  прямо  из  бутылки,  через  горлышко  отпил
половину.
 —  Ты  за  что?  —  спросил  Анатолий,  не  уставая  веселиться.
Они  забились  в  фанерный  барабан,  сидели  на  лежанке,  дверцу
прикрыв.
 —  Не  знаю!  —  ответил  Алексей.  —  Все  равно.
 —  А  я  знаешь  за  что?  За  детей.  Не  за  тех,  кто  на  карусели
нашей  катается,  —  эти  и  голодуху  знают,  и  все  другое,  что
война  принесла,  —  а  за  тех,  кто  после  войны  родится,  пони¬
маешь.  За  тех,  кто  про  такую  карусель,  как  наша,  и  'понятия
иметь  не  будет  —  достанет  им  хорошей,  настоящей  радости.
В  общем,  за  тех,  кто  не  будет  знать,  что  такое  война.
 Анатолий  опрокинул  бутылку,  отпил  свою  половину,  его  пе¬
редернуло.  Хлопнул  Пряхина  по  руке:
 —  Айда  в  кино!
 89

Точно  поменялись  они  местами.
 Когда  в  фойе  вошли,  билетерши  за  спиной  шушукались,  го¬
ловами  покачивали  —  как  их  не  понять:  слепой  в  кино  при¬
шел.  А  погас  свет,  и  Анатолий  с  Пряхиным  будто  глазами  по¬
менялись.
 Алексей  глядел  на  экран  и  ничего  не  видел.  Что-то  проис¬
ходило  там,  что-то  говорили  и  делали  артисты,  но,  спроси  его,
ничего  бы  не  вспомнил.  Зато  незрячий  Анатолий  улыбался  во
весь  рот,  шептал  Алексею:  «Теперь  побежал!  Теперь  остановил¬
ся!  Сейчас  песню  запоет!»  —  и  точно,  артист  пел  все  ту  же,  лю¬
бимую  Анатолия.  Единственно,  что  доходило  до  Алексея,  —
это  песня.  Да  и  то  не  потому,  что  он  слышал  ее  сейчас,  а  по¬
тому,  что  знал  раньше.
 Крутится-вертится,  хочет  упасть,
Кавалер  барышню  хочет  украсть!
 Вот  тебе  и  вертится-крутится!  Докрутился  шар  голубой!  До¬
вертелась  Зинаида!
 Она  не  выходила  из  головы  Алексея.  Волнами,  постепенно
захлестывая  его,  наплывало  новое  чувство  —  ненависть.
 Он  ненавидел  Зинаиду.  С  каждой  минутой  все  больше.  Яви¬
лась  полнехонька!  Ну  ладно,  ее  жизнь  —  ее  дело.  Как  она  там
и  что  у  нее  —  его  это  не  касается.  Все  для  Зинаиды  Пряхин
сцелал.  Поехала  в  Москву  как  жена.  Пропала?  Пошла  своей  до¬
рогой?  Все  —  ладно,  все  —  так.  Но  зачем  же  являться  сюда?
Зачем  сердце  чужое  рвать?  Зачем  измываться?  Живи
своей  жизнью,  отстань,  не  трогай,  подумай:  можешь  боль  при¬
чинить.
 Алексей  почувствовал  руку  Анатолия.  Тот  взял  Пряхина
за  запястье,  шепнул:
 —  Счастливец!
 Алексей  словно  проснулся.  Вроде  как  оголенным  проводом  его
задело  и  током  тряхнуло.  «Счастливец!»  Да  чем  же  он  счаст-
ливец-то?  Зинаидой,  может,  ха-ха!  Горем  своим  —  тем,  в  голо¬
лед?
 Но  Анатолий  повторил:
 —  Счастливец!  Все  видишь!
 Да  разве  же  этого  достаточно:  видеть,  дышать,  жить,  что¬
бы  быть  счастливым?  Мало  этого,  очень  мало!  Здоровый,
зрячий,  сытый  может  быть  последним  бедолагой,  разве  это  не
ясно?
 Когда  вышли  из  кинотеатра,  капитан  посоветовал:
 —  Только  лошадей  не  гони!
 Про  что  он?
 —  Решать  будешь  —  лошадей  не  гони!  Сплеча  не  руби!
 Вон  как.  И  впрямь  ведь  слепой,  а  все  видит.  А  лошадей  —
лошадей  гнал  не  он.  Не  он  и  виноватый.
 Вечером  тетя  Груня  подступиться  к  Алексею  взялась:
 —  Смягчись,  соколик,  смилуйся!
 90

—  Да  о  чем  ты  говоришь,  святая?  Зачем  и  правое  и  непра¬
вое  рядком  умащиваешь?
 Тетя  Груня  расстроилась:
 —  Даже  в  старое  время  говаривали:  не  вели  казнить,  дай
слово  молвить.
 —  Какое  еще  слово?  —  рассвирепел  Пряхин.
 Тетя  Груня  его  рассматривала  внимательно  так  —  голову
поворачивала  то  в  одну  сторону,  то  в  другую.  Словно  картинку.
И  картинка  та  отливает  на  свету,  блестит.  Уперлась  рукой
в  подбородок.
 —  А  такое,  —  сказала,  —  с  поезда  ее  сняли  перед  Мо¬
сквой,  далее  не  пустили,  потому  как  тебя,  мужа  то  есть,  не
оказалось,  и  застряла  она,  бедная,  на  какой-то  станции.  Спа¬
сибо,  люди  добрые  и  там  нашлись,  пригрели,  уголок  нашли,
на  работу  устроили,  пока  вот  не  радость  эта.
 —  Какая  радость!  —  задохнулся  Алексей.  —  Беда!
 Тетя  Груня  его  перекрестила  издалека,  как  тогда,  на  вок¬
зале,  когда  уезжали  Пряхин  и  Зинаида  в  Москву.
 —  Окстись!  —  прошептала.  —  Сглазишь!  И  так  боится  тебя,
к  подруге  ушла,  здесь  ночевать  не  согласилась.
 —  Тетя  Груня,  что  ты  мелешь!  —  Алексей  так  сжал  кула¬
ки,  что  костяшки  побелели.  —  Да  ведь  она  мне,  ведь  она...
 Он  задохнулся,  но  тетя  Груня  его  оборвала:
 —  Тебя  самого  беда  обидела.  Как  же  ты  другого  человека
понять  не  можешь?
 Пряхин  всю  ночь  не  спал.  Эти  слова  тети  Груни  как  бы
остановили  его.  Занес  он  меч  над  Зинаидой,  а  добрая  тетя  Груня
нашла  такое  словечко,  что  меч  застыл.  Совесть  в  палаче  про¬
будила.
 В  палаче?  Думал  Алексей  ночью  над  этим  страшным  сло¬
вечком,  и  по  всему  выходило,  что  это  он,  великий,  при  жизни
не  прощаемый  грешник,  вдруг  сам  же  становился  палачом  Зи¬
наиды.
 Какое  право  у  него  судить  другого,  коли  сам  осу¬
жденный?
 Наутро  он  поднялся  пи  свет  ни  заря  и  ушел  в  больницу.
В  проходной  висели  вчерашние  списки,  новых  еще  не  было,  и
он  топтался  на  улице.
 Утро  занималось  розовое,  нежное,  солнце  выкрасило  крыши
городка  неземными  красками.  Поверить  Анатолию,  так  здесь
рай,  а  не  жизнь  —  ведь  солнцу  виднее  с  высоты.  Розовые  дома
с  желтоватыми,  золотистыми  стенами.  Тополя  высеребрены  до¬
рогой  чеканкой.  А  зелень  отливает  голубым.  На  земле  такого  и
не  бывает.  Неправда  все  это  —  обман  зрения.  Картинка,  пока¬
занная  из  другого  мира.
 Вот  поднимется  солнце  чуть  выше  и  само  же  фантазию  свою
сотрет.  Будут  дощатые  бараки,  рубленые  избы  со  старыми,  про¬
текающими  от  дождей,  тесовыми  крышами,  грязные  тротуары  —
все  будет  как  есть  оно  в  самом  деле.
 ©1

И  никаких  иллюзий.
 В  больницу  шли  врачи,  санитары,  сестры  —  к  утренней,  ви¬
дать,  смене,  и  Алексей  увидел  того,  долговязого  с  саквояжем.
Длинноногий  доктор  кивнул  ему  издалека,  сказал  доброжела¬
тельно  :
 —  Катя-то  ваша  молодец!  Забирайте!
 Словно  плыл  Пряхин  по  волнистому  морю.  То  вниз  его  швы¬
ряло,  то  та  же  самая  волна  выкидывала  наверх.  Катя!  Поправи¬
лась!  Наконец-то!
 Он  кинулся  к  дому  бабушки  Ивановны.  Бежал  по  улице,
всматривался  в  лицо  городка  и  удивлялся  Анатолию.  А  ведь
он  прав,  веселый  гармонист.  Прав  снова!  Солнцу  с  высоты  вид¬
нее.  Городок  цвел  красками  неземной  красоты,  только  —  вот
беда!  —  не  все  замечали  это!  Шли,  понурясь,  на  работу,  брели
в  школу  и  даже  озирались  по  сторонам,  а  красоты  этой  не  ви¬
дели.  Нет!
 И  вот  Катя.
 Хлопает  глазами  —  они  как  будто  больше  стали  на  истаяв¬
шем,  исхудалом  лице.  Стоит  в  платьице  —  бабушке  школа  Ка¬
тина  помогла,  подарили  чужое  платье,  нарядное,  правда,  крас¬
ное  с  белыми  горошинами.  Ножки  тонкие  —  с  руками  сравня¬
лись.  Голова  под  нулевку  стрижена.
 Не  поймешь,  что  за  создание:  голова  мальчишки,  одежда
девочки.  Стоит  в  дверном  проеме  —  руки  по  швам,  лицо  к  Алек¬
сею.  Он  руки  к  ней  протягивает,  губы  зубами  прикусывает  —
чтоб  не  тряслись  и  чтоб  не  расплакаться.  Руки  протягивает,  а
сам  боится,  как  бы  Катя  назад  не  отступила,  не  сказала  опять:
«Не  нуждаюсь!»
 Но  Катя  стоит,  и  тогда  Алексей  подхватывает  ее  и  берет  как
маленькую  —  господи,  какая  пушинка!
 Он  поворачивается  и  показывает  Катю  на  вытянутых  ру¬
ках  бабушке,  Лизе  и  Маше.  Вот  она!  Жива.  И  все  слава
богу!
 Бабушка  справа,  Лиза  слева,  Маша  сзади  —  втроем  держат
Катю.  Йдут  медленно,  махонькими  шажочками.  Алексей  дви¬
жется  сзади.  Оглядывает  нелепую  кучку.  Сердце  сжимается
у  него.
 Что  ж,  выходит  —  обошлось?
 А  если  бы  пет!
 Сил  у  Пряхина  думать  о  таком  нет.  Да  и  солнце  не  дает:
палит  яростными  лучами,  размягчает.  Алексей  снова  настороже.
Сколько  раз  было:  только  радость  настанет,  как  снова  беда.
Вздрагивает,  озирается.  Они  мимо  госпиталя  идут.  Алексей
просит  остановиться,  бежит  за  тетей  Груней,  появляется
с  ней.
 Тетя  Груня  целует  Катю,  будто  не  видались  давно,  а  так  —
родные,  хорошо  знакомые,  и  вдруг  протягивает  ей  яблоко.  Надо
92

же,  чудо  какое!  В  городке  яблоки  вырастают  маленькие  да
кислые,  а  тут  золотое,  желто-розовое,  прозрачное,  кажется,  да¬
же  косточки  видны.
 —  Раненый  угостил!  —  говорит  тетя  Груня.  —  Южный  че¬
ловек.  Так  это  тебе,  деточка,  поправляйся  скорей!  —  А  сама
платочком  глаза  утирает.
 Они  идут  дальше.  И  вдруг  Пряхин  видит,  как  по  другой
стороне  чубатый  парнишечка  движется.  И  не  один  —  с  какой-то
девчонкой.  Не  в  обнимку,  ясное  дело,  даже  не  под  ручку,  но
идут,  весело  смеются  и  видят  Катю.
 Алексей  обрадовался,  думал,  парнишечка  дорогу  пере¬
бежит,  с  ними  двинется,  но  тот  только  кивнул,  и  Катя  ему
кивнула.
 Пряхин  заметил,  как  парнишечка  замедлил  шаг,  наверное,
поразил  Катин  стриженый  вид,  смутил,  что  ли,  ах,  глупый  чело¬
век!  По  Катиным  щекам  прополз  нездоровый,  пятнами,  румянец
и  исчез,  уступив  место  какой-то  просини!  Это  ж  надо!  Что  он
с  девчонкой  делает!
 Алексей  резко  повернулся,  побежал  за  парнишкой,  настиг
его,  схватил  за  руку:
 —  Но  ты  же  приходил,  спрашивал!
 —  Ну  и  что!  —  высвободился  тот,  но  покраснел,  до  кон¬
чиков  волос  покраснел.  —  Это  вы  ей  дядя,  а  я  ей  не  муж.
 Пряхин  хотел  было  хлобыстнуть  его:  щенок  ты  этакий,  как
можешь!  Но  рукав  мальчишки  отпустил.  Подумал,  к  паца¬
ну  этому  стараясь  прицепиться:  не  зря  он  на  карусели  ка¬
тался,  наверное,  покататься  и  приходил.  Но  тут  же  себя  одер¬
нул.
 Эх,  зелень!  Все  у  них  не  всерьез  еще,  все  по-детски.  Катю
только  жаль.  Да  еще  в  такой  день.
 Он  чертыхнулся,  пошел  вдогонку  за  бабушкой  и  девочками,
настиг  их  быстро.  Только  Катя  и  заметила,  кажется,  его  дей¬
ствия,  посмотрела  растерянно,  вспыхнув  при  этом,  он  не  выдер¬
жал,  глаза  спрятал.
 Катюша,  дорогая,  как  тебе  сказать?  Образуется  все,  пройдет.
Это  у  тебя  детское,  словно  корь.  А  ты  вон  тиф,  тяжелую  болезнь,
уже  перенесла.  Пройдет!  Только  сама  будь...  Он  подумал:  не  как
Зинаида,  и  плюнул  с  досады.  Опять  Зинаида!  Да  что  его  за¬
колодило  на  ней.
 Вечером  после  работы  Алексей  пришел  к  бабушке  с  Ана¬
толием.  Гармонист  развернул  свой  инструмент  и  по  случаю  та¬
кого  праздника  завел:
 Выходила  на  берег  Катюша,
На  высокий  берег,  на  крутой!
 Когда  шли  сюда,  Алексей  рассказал  ему  и  про  Катюшу,  и
про  того  парнишечку,  и  про  то,  как  он  опрометчиво,  пожалуй,
93

поступил  сегодня,  не  заставив  парня  хотя  бы  для  видимости
навестить  девочку.
 —  Правильно  и  сделал!  —  отрубил  Анатолий,  и  вот  теперь,
перед  праздничной  пшенкой  —  раздобыла  где-то  Ивановна,  —
наяривал  на  гармошке.
 Маша  и  Лиза  ему  подтягивали,  потом  запел  Пряхин,  не
устояла  и  бабушка.  Одна  Катя  молчала,  она  была  растерянна,
верно,  парнишечка  крепко  засел  ей  в  сердце,  но,  с  другой
стороны,  вышла  она  из  больницы,  а  это  праздник:,  да  еще
какой.
 Вот  и  она  подтянула,  запела,  улыбнулась  все-таки.  Алексей
словно  камень  с  сердца  свалил:  вздохнул  облегченно.  Верно,
Катюша,  только  одна  любовь  сильна  на  этом  свете  —  чужих
людей.
 Вот  они  сидят  тут  за  столом,  слепой  Анатолий  и  Пряхин,
чужие  люди  они  семье  Ивановны,  а  не  разведешь.
 Алексей  взглянул  на  Анатолия  и  будто  споткнулся.  Давала
трещину  его  теория.  Какой  же  Анатолий  ему  чужой?  И  разве
бабушка  Ивановна  с  девочками  —  чужие?
 —  А  ну-ка,  ученик!  —  закричал  Анатолий,  передавая  Пря¬
хину  гармонь.  —  Давай  теперь  ты.
 Алексей  взопрел  от  волнения,  но  все  же  не  отказался,  ско¬
сил  глаза  на  пуговки,  запел  хрипловатым  голосом:
 —  «Крутится-вертится  шар  голубой...»
 Не  выходило  у  него  так,  как  у  капитана,  —  ловко  и  легко,
но  все-таки  получалось  немножко.  А  сегодня  прямо-таки  здоро¬
во  выходило!
 Так  казалось  ему,  по  крайней  мере.
 Девочки,  бабушка,  Анатолий.  Все  вместе,  за  одним  столом.
И  он,  Пряхин,  их  гармошкой  веселит.  Все  улыбаются,  разгляды¬
вают  его,  будто  чудо  какое.
 А  бабушка  Ивановна  даже  головой  как  будто  меньше
трясет.
 В  ночь  под  Первое  мая  неожиданно  громыхнула  гроза.
 Приподнявшись  на  постели,  Алексей  вглядывался  в  заокон-
ную  сумятицу.  Крупные  капли  со  звоном  бились  в  стекло,  струи
соединились  в  плотный  занавес,  спрятавший  дома,  —  по  за¬
навесу  пробегали  острые,  ломаные  молнии.
 Пряхину  не  спалось,  и,  выглядывая  за  окно,  он  подумал,  что
на  душе  у  него  точно  на  улице  —  такая  же  неразбериха.  Сме¬
шались  тоска  и  радость,  но  ведь  радость,  известное  дело,  из-
бывпа,  коротка,  пройдет,  а  ее  место  заступят  заботы  и  тоска,
скрывшаяся  вроде  до  поры  в  тень,  выйдет  и  займет  всю  его
грудь  и  все  сердце.
 Алексей  лежал  с  широко  открытыми  глазами  и  думал  про
Зинаиду.  Вечером  тетя  Груня  сообщила,  что  ее  отправили  в  род¬
дом  и  надо  ждать  радости.  Он  ничего  не  ответил  старухе,  про¬
шел  за  свою  занавеску,  лег  на  кровать.
 94

Теперь,  когда  отступила  первая  боль,  пробовал  Алексей  разо¬
браться  в  Зинаиде.  Ведь  как  уговаривала  уехать.  К  кие  слова  вы¬
бирала.  Дескать,  нас  беда  снова  вместе  свела.  И  он  поверил.  Бы¬
вает  и  такое,  что  ж.  Счастье  и  благополучие  разводят,  а  беда
обратно  соединяет.  Зинаида  ведь  тогда  казалась  страдающей.
Настрадавшейся,  хлебнувшей  горя,  не  сердцем,  а  умом  решив¬
шей  вернуться  в  прошлое.
 Как  она  сказала  тогда?  «Все  —  сначала!»  И  он  ведь  эти
слова  знал,  тоже  их  выболел.  Хотел  начать  в  городке  —  уют¬
ном  и  теплом  —  всю  свою  жизнь  с  начала,  да  не  вышло,  нс
получилось.
 С  самого  начала  невозможно,  не  бывает  с  начала.  Жизнь
отмерена  человеку  раз,  вот  в  чем  дело.  Повернуть  да  попро¬
бовать  по  новой  —  так  нельзя,  против  правил.  Вот  он  и
остался.
 А  она  уехала.  Значит,  жизнь  Зинаиды  должна  была  про¬
должаться  по  той  дороге,  тем  поездом,  идущим  до  Москвы.  И  бот
вернулась,  хочет  повторить,  как  тогда:  Петро  погиб,  и
она  пришла  к  Алексею.  Но  сейчас-то  кто  погиб?  Какой  еще  там
Петро?
 О  чем  же  думала  она,  когда  возвращалась?  На  кого  рассчи¬
тывала?
 —  Что  Пряхин  —  Христос?  Все  прощающий,  все  сносящий.
Принимающий  страдания  как  должное,  как  то,  что  ему  отведе¬
но  на  роду.
 Нет,  он  не  такой.  Тетя  Груня  —  вот  она  умеет  это.  Все  про¬
стить  и  понять.  А  он  —  дай  бог  ему  со  своими  бедами  спра¬
виться,  нет  уж,  Зинаида,  уволь...
 Неожиданно,  словно  молния  озарила  память,  вспомнил  он
слякоть,  глину  на  склонах,  когда  машину  его  заносило,  околев¬
шую  прямо  в  оглоблях  лошадь  и  Зинаиду,  сидящую  в  грязи.
 Пряхина  словно  хлестнуло  —  а  может,  а  может...
 Вот  он  на  пороге  комнатки,  похожей  на  пенал.  В  углу  же¬
лезная  койка,  у  стенки  столик  и  табурет.  И  они...
 Пряхин  выругал  себя  за  этот  порыв,  за  эту  случайную  бли¬
зость  —  необъяснимую,  ненужную,  не  принесшую  радости:  все
случилось  точно  в  тумане,  в  полусне.
 Алексей  поглядел  в  окно.  Гроза  продолжалась.  И  в  душе
у  него  тоже  шла  гроза...
 Но  ведь  это  было!
 Пряхин  ударил  подушку  кулаком.  Мало  ли  что  было!  Он  ведь
взрослый  человек.  Вон  как  миловались  они  с  Зинаидой  тогда,
до  войны,  но  ведь  не  тронуло  это  ее,  не  задело.  При  чем  же
он  сейчас?
 Боль  снова  вцепилась  в  Алексея  —  въедливая,  неотступная,
злая.
 А  молнии  вспыхивали  одна  за  другой.
 Они  мелькали  беззвучно,  и,  чуть  переждав,  громыхал  гром.
Артиллерийской  канонадой  входила  в  городок  весна.
 95

Не  узнать  городок!  За  ночь  вымылся,  вычистил  грозой  свои
улочки,  до  желтого  влажного  блеска  промыл  булыжник,  дере¬
вянные  тротуары,  тесовые  крыши.  Сполоснул  и  карусель  возле
рынка.
 Да  что  карусель,  музыку  и  ту,  кажется,  помыл  —  звонче
поет  гармошка  Анатолия,  разливается  на  все  голоса.
 И  народ  на  гармошку  валом  валит:  еще  бы,  наши  войска
в  Берлине!  На  лужайке  возле  карусели  гулянье.  Гуд  стоит,
смешки  раздаются,  то  и  дело  под  гармошку  Анатолия  кто-нибудь
в  пляс  пустится  —  так  что  как  бы  на  два  фронта  играет:  для
карусели  и  для  плясунов.  А  к  лошадкам  —  голубым  и  крас¬
ным  —  очередь  петлей  вьется.  Сегодня  не  одна  малышня  —  и
взрослые  покататься  не  прочь.  Планшетка  на  боку  у  Анатолия
от  рублевок  распухла,  Алексей  гимнастерку  скинул,  майку
снял  —  голый  по  пояс  круги  свои  совершает,  пот  с  него  градом
катит,  и  галифе  у  ремня  мокрое,  хоть  выжимай.
 Вроде  как  можно  бы  и  перекур  устроить.  Или  выбраться  из
фанерного  барабана,  кликнуть  охотников  —  нашлись  бы,  что
говорить!  —  да  и  гармониста  сменили  —  отдохните,  инвалиды,
а  мы  сами  тут  повеселимся.  Можно  бы  и  так,  что  говорить.  Толь¬
ко  рот  открой,  но  неудобно,  нельзя.  Все  же  простои  у  них  есть
в  рабочие  дни.  Надо  наверстывать,  веселить  народ,  да  еще  се¬
годня,  в  Первомай,  когда  наши  там,  в  самом  фашистском  ло¬
гове!
 Вот  и  добрались  до  гадов!  Скоро,  скоро  победа!  Уж  не  ее  ли
дожидаясь,  помылся,  почистился  городок?  Уж  не  по  этой  ли
причине  люди  толпятся  у  карусели?  Точно  чего-то  ждут  не  до¬
ждутся.
 Время  от  времени  Пряхин,  мокрый  и  взлохмаченный,  при¬
открывал  фанерную  дверцу,  смотрел  в  щель  на  толпу,  высмат¬
ривал  знакомые  лица,  ждал  девочек.  Но  их  ждать  не  требова¬
лось  —  сами  пришли.  Все  втроем  возникли  в  дверном  проеме,
он  смутился  своего  вида,  особенно  шрамов  на  животе,  потом
махнул  рукой  —  вроде  как  рабочего  вида  не  стесняются,  —
усадил  их  на  полати.
 —  Тут  еще  интереснее!  —  сказала  Маша,  оглядывая  крутя¬
щийся  сумрачный  барабан.
 Алексей  ликовал,  глядя,  как  девочки  прижались  друг  к  друж¬
ке  на  его  лежанке,  словно  три  голенастых  птенца.  Катя  повя¬
зала  голову  косыночкой  —  под  стать  платью  —  красной,  кума¬
човая  вся,  даже,  кажется,  лицо  ее  порозовело  от  красного  цве¬
та  —  смущенно  отводит  глаза.  Маша  —  та  на  Алексея  зыркает
простодушно,  зрачки,  как  два  фонарика  —  то  туда,  то  сюда,  —
не  моргая,  разглядывают  мир,  ожидая  добра.  Лизины  глаза
смотрят  осторожно  и  ласково,  утопая  в  густых  ресницах.  Она
как  бы  посерединке  —  между  Катей  и  Машей.  Нет  еще  взросло¬
го  смущения  во  взгляде,  но  нет  и  детской  наивности  —  в  ее
возрасте  настало  благостное  равновесие,  полное  надежды  и
веры.
 Вот  сидят,  притулились  друг  к  дружке  три  девочки,  три  бу-
 96

дущие  женщины,  три  матери,  крутятся  вместе  с  каруселью  и
не  думают  о  своем  высоком  предназначении.  Страшно,  что  столь¬
ко  мужчин  погибло  в  войне,  но  страшнее,  если  вместо  мужчин
погибли  бы  женщины,  ведь  женщина  —  всему  начало  и  всему
продолжение  на  этом  свете.
 Алексей  остановился.  Музыка  стихла  —  Анатолий  собирал
рублевки,  впускал  на  карусель  частицу  очереди.
 —  Мы  не  знаем,  —  произнесла  охрипшим  от  волнения  голо¬
сом  Катя,  —  как  вас  называть...
 Пряхин  оторопело  взглянул  на  нее,  отвел  взгляд  и  усмех¬
нулся.  Действительно,  ни  бабушка,  ни  девочки  никак  не  назы¬
вали  его.  Он  был  для  них  просто  солдат.  Наверное,  даже,  пожа¬
луй,  имя  его  им  известно,  да  и  фамилия  тоже,  по  до  сих  пор
обходилось  без  этого.
 —  Алексеем  меня  кличут,  —  сказал  Пряхин  и  добавил:  —
Ивановичем.
 Катя  кивнула,  и  Маша  пискнула:
 —  А  можно  —  дядей  Лешей?
 Грянуло  начало  туша  —  знак,  что  пора  начинать.  Алексей
уперся  грудью  в  бревно,  карусель  неохотно  тронулась,  набирая
скорость,  разгоняясь,  и,  отвернув  голову,  чтобы  не  видели  девоч¬
ки  его  лица,  Алексей  крикнул:
 —  Можно!
 Дядя  Леша!
 Он  думал  весь  день,  как  скажет  об  этом  Анатолию.  Как  тот
засмеется,  ткнет  его  куда-нибудь  в  бок  или  в  живот,  скажет:
ну  вот,  видишь,  солнышку  сверху  виднее,  я  же  говорил  тебе,
Фома  неверующий,  —  закатится,  зальется  веселым  дребезжа¬
щим  смехом,  который  Алексея  жить  заново  научил.
 Ах,  кабы  знать  да  ведать!
 Остановил  бы  Алексей  карусель,  выбрался  к  Анатолию,  по¬
говорил  с  ним  на  прощание,  сказал  самые  главные  и  важные
слова,  которые  люди  друг  дружке  при  расставании  говорят.  Но
ничего  такого  не  сделал  Пряхин.  Крутил  карусель,  толкал  перед
собой  бревно  по  кругу,  потел,  как  лошадь  на  току,  радовался
своему  маленькому  счастью  —  «дядя  Леша»!  —  и  не  думал,  что
в  такой  умытый,  праздничный  день,  когда  и  крыши  блестят,
как  новые,  когда  люди  улыбаются,  праздника  ждут,  когда  тра¬
ва,  освеженная  грозой,  ударила  в  рост,  не  думал,  что  в  такой  вот
добрый  и  ласковый  день  может  случиться  беда.
 Карусель  крутилась  до  позднего  вечера,  а  вечер  в  мае  на¬
ступал  не  скоро,  и  допоздна  звучала  у  рынка  гармошка.  Потом
все  стихло.
 Пряхин  подождал  повой  команды  гармониста,  но  ее  не  было,
и  он  принялся  обтирать  мокрое,  потное  тело  майкой.  Не  спеша
причесался,  надел  гимнастерку,  подпоясался  ремнем,  сунул  май¬
ку  в  карман  галифе  и  вышел  к  лошадкам,  вдыхая  теплый,  по¬
поенный  весенними  ароматами  воздух.
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3 	97

Анатолий  сидел,  положив  голову  на  гармошку,  —  устал,
видно,  зверски,  ему  же  досталось  будь  здоров.
 —  Ну  и  денек  выдался,  а?  —  спросил  его  Алексей,  но  гар¬
монист  не  ответил.
 Пряхин  взглянул  в  его  сторону  и  ничего  не  понял.  Был  он
переполнен  своей  тихой  радостью,  этим  вечером  —  теплым
и  ласковым,  воздухом,  обдувавшим  разгоряченное,  усталое
тело.
 —  Братишка!  —  окликнул  он  Анатолия.  —  Ко  мне  девоч¬
ки  приходили  и...
 Ему  показалось,  что  Анатолий  сидит  как-то  неестественно  —
откинувшись  телом  на  спинку  стула.  Голова  неудобно  лежала
на  гармошке.
 Одним  прыжком  Пряхин  приблизился  к  гармонисту,  осто¬
рожно  положил  ему  ладонь  на  плечо,  хотел  спросить,  что  случи¬
лось,  и  отпрянул.  Рука  Анатолия  безжизненно  проехала  вниз,
растянула  мехи  гармошки,  и  та  издала  бессмысленный,  протяж¬
ный  звук.
 Анатолий!  Гармонист!  Капитан!
 Как  только  не  звал  Пряхин  друга,  каких  только  не
выкрикивал  слов  в  истерике,  в  плаче,  в  безумной,  нежданной
беде.
 Нет!  Это  было  невозможно,  невероятно!
 Анатолий?  Веселый  человек,  который  и  ему,  Алексею,  ве¬
селье  внушал?  С  чего  бы?  Почему?  Так?  Вдруг?
 Ведь  он  же  не  жаловался  никогда.  Никогда  ни  словечка  не
вымолвил  про  свое  здоровье.  Одним  он  тяготился  —  темнотой.
Видеть  он  хотел,  вот  и  все,  но  от  слепоты  не  умирают.  Слепые
живут.  А  он?
 —  Анатолий!  —  кричал  Алексей,  сходя  с  ума.  —  Братишка!
 Он  не  сдерживал  себя.
 Он  кричал,  как  ребенок.
 Нет,  в  это  нельзя  поверить!  Он  боялся  за  Катю,  и  только
что  беда  отступила  от  нее.  Он  боялся  за  бабушку  и  ее  девочек,
потому  что  был  в  ответе  за  них.  За  Анатолия  он  в  ответе  не
был.  Но  не  потому,,  что  не  боялся  за  него,  не  потому.
 Гармонист  смеялся!
 А  ведь  когда  человек  смеется,  у  него  должно  быть  все  б  по¬
рядке.
 Алексей  осторожно  положил  Анатолия  среди  лошадок  —
красных  и  синих,  —  сиял  черные  очки  и  заглянул  в  пустые,
страшные  глазницы.
 Мертвым  закрывают  глаза,  но  веселому  капитану  война  дав¬
но  их  закрыла.  Давно  увидел  он  черноту,  не  признавая  ее
своей  смертью.  Смеясь  над  ней.
 Алексей  замер  над  другом.  Рядом  стояла  гармошка.  Отра¬
ботал  честно  день,  выдержал  праздник  от  начала  и  до  конца,
сделал  свое  дело  и  умер.  Шаг  за  шагом,  точно  распутывая  клу¬
бок,  вспомнил  Пряхин  их  с  Анатолием  дни.
 98

Зимняя,  такая  странная  и  ненужная  карусель.  Голос  гар¬
мошки  и  веселая,  не  к  месту,  песня.  Первый  разговор  и  поездка
в  деревню.  Бандиты  на  дороге,  и  Анатолий,  стреляющий  на
голос.  «Ты  думал,  я  слепой,  а  я  хитрый!»  —  крикнул  он  тогда
толстомордому  и  начал  палить  в  сторону  бандитов.  Пистолет  был
подарен  ему  за  храбрость,  да  еще  куча  орденов  была  у  него  —
вот  и  все,  что  знал  Алексей  про  войну  Анатолия.  Не  хо¬
тел  он  говорить  о  фронте.  Не  желал  вспоминать,  и  все.  А  ведь
мог  бы  вспомнить,  хвастаясь.  Ордена  за  так  на  войне  не
дают.
 Но  он  не  вспоминал.  Все  смеялся.  Думал  о  будущем.  Пил
за  ребятишек,  которые  только  после  войны  родятся.  Говорил,
что  ордена  наденет  лишь  в  День  Победы,  —  боялся  ими
слезу  выжать.  Кровь  сдавал,  чтобы  Катю  спасти,  Алексею  по¬
мочь.
 —  Братишка!  —  крикнул  Пряхин.  —  Братишка!
 Из  тьмы  на  крик  вышла  Нюра.  Алексей  обернулся  к  ней,
подавил  стон:  ей  же  еще  тяжелее.
 Нюра  молча  припала  к  Анатолию,  а  когда  подняла  голову,
стояла  глухая  ночь.  Алексей  вгляделся  в  Нюрино  лицо,  но  слез
не  увидел.
 —  Каждый  день  ждала  этого,  —  сказала  Нюра.  —  Он  же
осколками  напичкан.  Один  был  у  сердца.
 Горе!  Да  отступишь  ли  ты  когда  от  людей!
 Будет  ли,  настанет  ли  когда  такое  время,  когда  лучшие  ста¬
нут  жить  вечно,  а  не  умирать  совсем  молодыми?!
 Почему  несправедливо  устроен  мир?
 Ходят  по  белу  свету  фашисты,  прячутся  дезертиры  —  толсто¬
мордые,  здоровые,  как  тот  бандит,  сносу  им  нет,  —  а  добрые,  хо¬
рошие,  настоящие  умирают  под  вражьей  пулей,  под  осколком,
который  у  сердца  притаился,  под  укусом  тифозной  вши,  под
тоскливой  хваткой  голода...  И  можно  ли  придумать  способ,  что¬
бы  справедливость  восстановить?
 Чтоб  в  мире  этом  новом  ходили  по  улицам  седые  добрые
старики  и  старухи,  чтоб  наставляли  они  молодых  па  чистый
путь,  чтобы  рядом  с  ними  жили  только  хорошие  люди  —  мужчи¬
ны  и  женщины,  —  верные  друг  другу,  любящие  стариков  и  де¬
тей,  почитающие  старость  и  детство,  всегда  и  ко  всем  —  без
разбора  —  справедливые.
 Ведь  тогда  же  настанет  благоденствие  и  покой  на  земле.
Исчезнут,  забудутся  навеки  войны.  Здоровые  и  красивые  люди
оберегут  своих  детей  не  просто  для  продолжения  рода,  но  для
продолжения  справедливости  и  чести?
 Нет,  не  сбила  Алексея  с  ног  война,  ранение,  беда,  которой
настиг  он  бабушку  Ивановну  и  девочек,  —  справился,  выдюжил,
хоть  и  с  болью,  с  трудом,  а  тут  не  выстоял.  Сбила  его  с  ног
смерть  Анатолия.
 Продал  шинель  и  запил.
 99

Умолкла  карусель,  пе  поет  гармошка  отчаянным,  веселым  го¬
лосом.  Грех  веселиться!  Ходит  по  рынку  Алексей  Пряхин  с  мут¬
ными  глазами.  Выйдет,  пошатываясь,  с  рынка  —  к  дому  ба¬
бушки  Ивановны  приблизится.  В  дом,  однако,  не  войдет,  дви¬
нется  к  госпиталю.  Постоит  бессмысленно  возле  лестницы,  на
которую,  в  эту  жизнь  возвращаясь,  вышел  когда-то.  Лучше  бы
не  выходил,  не  возвращался.  Потом  к  баракам  идет,  где  Катя
с  тифом  лежала.
 Умолк  Алексей.  Ни  с  кем  не  говорит,  ни  на  чьи  вопросы  не
отвечает.  Словно  застыл,  замер.  Бродит  по  городу,  точно  обхо¬
дит  места  счастья  своего  и  своих  испытаний.
 Проверял  —  правда  ли  вешки  эти  имеются?  Или  выдумал
кто  их?
 Когда  хмель  выветрит,  снова  на  рынок  идет.  Заправится  са¬
могоном  и  дальше  —  бродяга,  и  только.
 Бродяга?  У  бродяги  путь  бессмысленный  и  пустой,  а  дорога
Пряхина  к  точке  ведет.  Каждый  вечер  обрывает  он  лабиринт
своих  следов  возле  порога  Нюриного  дома.  Дома  Анатолия.
 Входит  молча,  берет  гармошку  капитана,  перебирает  кнопки,
потом  поет:
 —  «Крутится-вертится  шар  голубой».
 Дальше  первой  строчки  его  не  хватает,  долго  сидит  он,  по¬
весив  голову,  потом,  уже  ночью,  приходит  домой.  Замертво  па¬
дает  на  кровать.
 Эх,  житуха,  и  на  что  ты  нужна!  Все  минуло,  все  позади,  ка¬
жется  Алексею.
 Только  так  уж  устроен  мир:  жаждет  человек  жизни,
а  ему  —  смерть,  просит  смерти,  а  ему  —  жизнь.  Да  еще  и  ра¬
дость.
 Растолкала  тетя  Груня  под  утро  Алексея,  кричит  и  плачет,
плачет  и  кричит:
 —  Кончилась  война,  Алешенька!..  Войне  конец!..
 Он  вскочил,  обнял  тетю  Груню,  и  всего  его  затрясло:  подумал
про  Анатолия.  Это  ж  надо!  Неделю  и  не  дожил-то!  Неделю
всего!
 Смеялся  и  плакал  Пряхин,  будто  наперегонки  с  тетей  Груней
гнал  —  кто  кого  пересмеет  и  переплачет.  И  радость  и  беда  его
так  смешались  вместе,  что  не  знал  Алексей,  чего  в  нем  больше,
может,  поровну  того  и  другого,  а  все  смешалось,  и  оттого  нет
в  нем  ни  чистого  счастья  и  ни  чистого  горя.
 За  окном  раздавались  редкие  выстрелы  —  кто-то  палил  на
радостях  в  небо,  —  смех  и  оживленные  голоса.
 Алексей  надел  гимнастерку,  надраил  давно  не  чищенные  бо¬
тинки.  Смешно  он  выглядел,  начисто  списанный  солдат:  гим¬
настерка  без  погон  и  без  единой  медальки,  галифе,  носки,
прикрывавшие  низ  брюк,  и  ботинки.  Пугало  огородное,  а  не
солдат.
 Но  сегодня  это  не  мешало.  Он  торопился,  а  его  на  каждом
шагу  останавливали  женщины,  обнимали,  плакали,  говорили  ка¬
кие-то  добрые  слова,  ласково  называли  солдатиком.
 100

Солдатик!  Только  с  кем  воевал  ты,  солдатик?  С  врагом  или
с  собственным  горем?
 Пряхин  обнимал  в  ответ  незнакомых  женщин,  опять,  как
тогда,  в  начале  зимы,  все  ему  казались  на  одно  лицо,  продви¬
гался  на  несколько  шагов,  вновь  останавливался,  снова  кого-то
обнимал.
 В  одно  мгновение  взгляд  его  остановился  в  небе.  Снова
сияло  оно  небывалой  голубизной  и  свежестью,  солнце  вставало
из-за  крыш  —  медное  в  надземной  дымке,  нарочно,  кажется,
притушившее  свой  жар,  чтобы  в  это  утро  люди  могли  разгля¬
деть  его.  Анатолий!  Ведь  он  говорил,  что  солнышку  все  виднее
сверху,  значит,  оно  видит  Победу  лучше,  чем  люди.  Но  гармо¬
нист  не  видит  Победу,  не  дождался.  Убит.
 Да,  капитан  был  убит  застрявшим  у  сердца  осколком,  и
Пряхин  вспомнил  один  разговор  —  про  ордена,  про  то,  как  Ана¬
толий  собирался  надеть  их  в  День  Победы.
 Алексей  прибавил  шагу.  Нюра  как  будто  ждала  его.
 Поднялась  навстречу  Пряхину,  одетая,  готовая  идти.  Алек¬
сей  взял  гармошку,  они  вздохнули  враз,  точно  о  чем-то  сгова¬
ривались,  оглядели  комнату,  где  жил  Анатолий,  перешагнули
порог.
 На  карусели  Пряхин  прочно  уселся  на  стул  Анатолия.  Раз¬
вернул  мехи.  Он  пел  единственную  песню,  которой  научил  его
друг:
 Крутится-вертится  шар  голубой,
Крутится-вертится  над  головой,
Крутится-вертится,  хочет  упасть,
Кавалер  барышню  хочет  украсть.
 Нюра  стояла  перед  каруселью,  глядя  невидящими  глазами
на  гармошку,  на  Пряхина,  глядя  мимо  карусели,  мимо  городка
куда-то,  в  невидимые  отсюда  места,  на  фронт,  может,  на  войну,
где  ранило  Анатолия,  изрешетив  его  осколками,  отобрав  у  него
глаза  и  в  конце  концов  жизнь.
 Алексей  видел,  как  рядом  с  Нюрой  возникла  бабушка
Ивановна,  затрясла  седой  головой,  девочки,  молчаливые  и  угрю¬
мые,  совсем  непраздничные,  как  подошли  еще  какие-то  жен¬
щины,  послышался  смех,  точно  неделю  назад  —  на  Пер¬
вомай.
 Площадь  у  карусели  оживала,  гул  повис  над  ней,  чей-то
озорной  голос  крикнул:
 —  Эй,  гармонист,  сыграй  плясовую!
 Алексей  вспомнил,  как  Анатолий  хотел  играть  в  этот  день
«Вставай,  страна  огромная!».  Вот  бы  и  ему  сейчас  грянуть  эту
песню  —  торжественно  и  скорбно.  Но  он  не  умел  играть  ее.  Знал
одно  и  это  завел  снова:
 Крутится-вертится  шар  голубой,
Крутится-вертится  над  головой.
 И  тут  он  увидел,  как  сквозь  толпу  к  нему  пробирается  тетя
101

Груня.  В  одной  руке  у  нее  белеет  бумажка,  другой  она  машет
Алексею  —  отчаянно,  точно  тонет  и  надо  ее  спасти.
 Пряхин  поднялся,  поставил  гармошку  на  стул,  закрепил  ре¬
мешком  мехи.  Подошел  к  Нюре,  тронул  ее  за  плечо.
 Нюра  очнулась,  кивнула  ему,  а  тетя  Груня  его  уже  обни¬
мала.
 —  Гляди!  От  сына  письмо!
 От  сына!  Сколько  ждала  его  тетя  Груня,  вот  и  Алексея  гла¬
дила  по  руке,  утешала,  от  боли  освобождала,  а  думала  про  сына
своего,  который  вот  так  же,  может,  валяется,  зубами  от  боли
скрипит,  —  ждала  и  дождалась.
 Прижал  Алексей  к  себе  спасительницу  и  утешительницу  —
вот  наконец-то  долгожданная  справедливость!  За  добро  доб¬
ром  должна  отвечать  судьба,  и  тетя  Груня  давно  свое
заслужила.
 —  И  от  мужа  придет!  —  сказал  Алексей  тете  Груне,  она
отмахнулась,  крикнула,  срываясь  в  плач:
 —  Так  не  бывает!
 —  Будет!  —  серьезно  ответил  Пряхин.
 В  глазах  тети  Груни  мелькнула  надежда,  вера,  что  Алексей
знает  поболее  ее,  а  оттого,  может,  и  впрямь  все  сбудется.
 И  Пряхин  знал  —  сбудется.
 В  эту  секунду  ощутил  он  неожиданно  горячую  волну,  ко¬
торая  в  нем  взметнулась,  заполнила  все  его  существо.
Он  теперь  верил  в  себя.  Сила  жила  в  нем.  Сила  уверенности  и
правоты.
 Всем  он  тут,  на  этой  площадке,  предсказывал  облегчение.
И  бабушке  Ивановне  с  девочками.  И  тете  Груне.  И  себе.  Да,  и
себе.
 —  Пойдем-ка,  —  тащила  его  за  собой  тетя  Груня.  —  Это
не  все!
 Не  все?  Что  же  еще?
 Тетя  Груня  подвела  его  к  углу  дома  напротив  карусели.
Притиснула  зачем-то  к  стене.  Потом  перекрестила,  и  губы  ее
затряслись.  Сказала:
 —  Выгляни  за  угол!
 Алексей  выглянул  за  угол.  Прижавшись  к  стене,  сто¬
яла  возле  дома  Зинаида  с  большим  свертком,  в  которых  младен¬
цев  носят.
 —  Ну!  —  только  и  скаьал  он.
 Зинаида,  не  улыбаясь  и  не  говоря  ни  слова,  откинула  край
свертка,  и  на  Алексея  глянуло  его  светлыми  глазами  маленькое
существо.
 —  С  сыном  тебя,  Алешенька!  —  услышал  он  голос  тети
Груни,  но  ничего  не  ответил.
 Внимательно,  строго  глядел  он  в  глаза  Зинаиды,  и  та  взгляд
не  отвела,  кивнула  на  куль:
 —  К  празднику,  видать,  торопился...  Раньше  сроку.
 Она  протянула  ему  сверток,  протянула  розовое  существо,
чмокавшее  соской,  и  Алексей  растерянно  принял  эту  живую
102

плоть,  этот  кусочек  жизни.  Невесом  был  сверток,  легок,  как
пушинка,  казалось,  ничего  не  весила  новая  жизнь.
 Сзади,  на  площади,  заиграла  гармошка,  Алексей  встревожен¬
но  обернулся.  На  карусели,  возвышаясь  над  толпой,  стояла
Нюра  и  играла  вальс  «Амурские  волны».  Оказывается,  умеет
играть...
 Алексей  вздохнул,  шагнул  вдоль  дома.
 —  С  Победой,  Алешенька,  —  услышал  он  голос  Зинаиды  и
ткнулся  головой  в  стену.
 Плечи  его  тряслись,  а  слезы  капали  прямо  на  сверток  с  ре¬
бенком.
 Существо  безмятежно  улыбалось,  глядело  куда-то  вверх,  будто
норовило  заглянуть  выше  и  дальше,  в  свое  будущее,
 Дитя,  рожденное  не  любовью,  а  горем.
 И  все-таки  —  дитя.

Дождь  кончился  только  перед
утром,  и  сейчас  густая  сырость
стояла  в  воздухе.  Папироса,  каза¬
лось,  размокла  —  курилась  плохо.
Сержант  смял  ее  в  пальцах,  хотел
бросить  на  темную  щебенку  отко¬
са,  но  спохватился,  сунул  сломан¬
ную  папиросу  в  карман,  отряхнул
пальцы  от  налипших  табачных
крошек  и  снова  стал  глядеть  на
дорогу,  на  редкую  лесополосу,  над
которой  с  рассвета  горланили  во¬
роны.
 За  лесополосой  нарастал  шум
мотора.
 «Едут»,  —  подумал  сержант  и
поднялся  по  насыпи.  Тускло  по¬
блескивали  рельсы.  Вот  и  кончает¬
ся  это  жутковатое  дежурство.  С  ве¬
чера  заступил,  и  все  шло  нормаль¬
но,  пока  не  позвонил  обходчик...
 Сержант  немного  побаивался  —
вдруг  сделал  что-нибудь  не  так.
 Он  второй  год  служил  в  желез¬
нодорожной  милиции:  сразу  после
армии  оформился.  Унимал  пьяных
на  станции,  задерживал  хулиганов,
даже  воров  брать  приходилось.  Би¬
тых  видел  много,  а  убитого,  да  еще
так  близко  —  впервые  в  жизни.
Год  назад  на  станции  погиб  мили¬
ционер  —  машиной  сбило.  Сержант
вместе  с  другим  стоял  в  почетном
карауле  у  гроба.  Но  там  —  дело
другое.  А  тут,  посреди  степи,  под
откосом  железнодорожного  полот¬
на,  лежит  погибший.  И  ты  с  ним
рядом  всю  ночь.
 Машина  гудела  уже  совсем
близко.  Сейчас  приедут  люди,  а
ему  останется  только  доложить,
что  место  происшествий  обеспече¬
но.  Ну,  в  крайнем  случае,  сде¬
лать,  чего  прикажут.  Должны  же
понимать,  что  он  и  так  всю  ночь
под  дождем  простоял.
 Подкатила  серая  «Волга»
транспортного  отдела  милиции.  Во¬
лодя-шофер  приветственно  взмахнул
106

рукой.  Начальник  отдела,  толстый  лысый  майор,  боком  вылез
из  машины.  Вместе  с  ним  приехали  еще  трое.
 Шагах  в  трех  от  сержанта  майор  остановился,  задрал  голову.
Небо  оставалось  серым,  низким,  но  над  самым  горизонтом  в  раз-
рыве  дымчатых  туч  голубел  узенький  краешек,  его  пересекала
полоска  радуги.
 Майор  опустил  голову,  строго  глянул,  будто  прогоняя  от  се¬
бя  дорогу,  радугу,  все,  что  осталось  позади.
 —  Ну,  показывайте.
 Сергей  Сергеевич  Выборный  третий  день  не  мог  войти  в  го¬
родской  ритм  жизни:  отвык  за  отпуск.  В  деревне  вставали  позд¬
но,  тетка  не  будила  гостей.  Теперь  даже  будильник  не  помогал,
времени  едва  хватало,  чтобы  умыться  и  побриться.  Завтракал
в  управлении.
 Надя  с  дочерью  еще  оставались  в  деревне.  Жена  Выборного
работала  в  школе,  отпуск  был  у  нее  вдвое  больше,  чем  у  мужа.
В  деревне  на  Волге  жила  тетка  жены,  там  лес,  речушка  Волож¬
ка,  маленький  волжский  рукав  с  низкими  заливными  лугами,
там  парное  молоко  и  чистый  воздух.  Для  дочки,  которая  про¬
болела  ползимы,  лучше  не  придумаешь.
 Уже  на  ходу  Выборный  застегнул  пиджак,  хлопнул  дверью
и  сбежал  по  лестнице.  Надя,  конечно,  отругала  бы  —  и  про¬
спал,  и  не  завтракал,  и  дверь  на  второй  замок  не  закрыл.
 Они  уже  спорили  однажды:  могут  ли  обокрасть  квартиру
офицера  милиции?  Сергей  Сергеевич  смеялся:  конечно,  не  могут.
Ни  один  уважающий  себя  вор  не  полезет.  Во-первых,  нет  смыс¬
ла  —  что  ж  там  можно  украсть?  Во-вторых,  все-таки  повышен¬
ный  риск,  обидится  милиция,  нахальством  посчитает,  тут  уже
спуску  не  жди.  Так  что  по  всей  логике  быть  того  не  может.
 Надя  смеялась:  ты  переоцениваешь  своих  жуликов,  как  я
своих  учеников.  А  если  найдется  такой,  который  себя  не  ува¬
жает?
 —  Поймаем,  —  улыбался  Выборный.
 Но  двери  все  равно  закрывал  —  Надя  требовала.
 На  службу  Сергей  Сергеевич  ходил  пешком  —  минут  пят¬
надцать  по  утреннему  городу.
 Выборный  шел  над  морем,  по  бульварному  кольцу,  опоясы¬
вающему  прибрежные  склоны.  Здесь  было  тихо  по  утрам,  здесь
думалось  хорошо  —  точно  и  ясно.
 Сергей  Сергеевич  любил  свою  работу.  Двадцать  лет  назад,
когда  совсем  еще  мальчишкой  он  пришел  в  милицию,  с  первого
дня  вдруг  поверилось  ему,  что  это  его  дело,  что  вот  этим  и
будет  он  заниматься  всю  жизнь.  И  даже  обещал  себе  не  же¬
ниться,  семья  будет  делу  мешать.  Глупый  зарок,  конечно,  маль¬
чишеский,  но  женился  Выборный  уже  после  тридцати,  а  дочка
родилась,  когда  ему  стукнуло  тридцать  четыре.
 В  первые  годы  жизнь  с  Надей  не  слишком  складывалась.
Не  умели  уступать,  раздражали  друг  друга.  Вспыхивали  ссоры
мгновенно,  а  гасли  трудно,  медленно.  И  даже  рождение  ребен¬
107

ка,  на  которое  оба  они  втайне  друг  от  друга  рассчитывали,  не
помогло,  не  смягчило  их  жизни.  Помогло  другое.  Федор  Жуков¬
ский,  особо  опасный  рецидивист.  Да  и  то,  что  служба  сработала
тогда  из  рук  вон  плохо.
 Теперь  уж  можно  и  шутить  —  «помогло»,  а  тогда  было  не
до  шуток.  Несколько  дней  розыск  «водил»  вооруженного  бан¬
дита.  Выяснили,  где  скрывается,  узнали,  когда  должен  уйти
оттуда,  когда  вернуться.  И  решили  брать  засадой  на  квартире,
чтобы  избежать  риска  для  посторонних  людей.  Но,  когда  при¬
шли,  оказалось,  что  на  этой  же  квартире  скрывается,  таится
второй  —  матерый  грабитель,  убийца,  которого  искала  милиция
всей  страны.  Он  успел  выстрелить  трижды,  и  две  пули  достались
Выборному.  Два  часа  операции,  двое  суток  кризиса,  полтора  ме¬
сяца  госпиталя.  Надя  сидела  возле  Сергея  Сергеевича  и  расска¬
зывала  смешные  истории  про  дочку,  была  внимательной  и  неж¬
ной...  С  тех  пор  прошло  три  года,  и  ни  разу  они  не  поссори¬
лись.
 Выборный  шел  спокойно,  но  быстро.  Слева  внизу  шумел  порт,
там  чуть  погромыхивали  железнодорожные  вагоны,  неспешно
поворачивались  краны.
 Сергей  Сергеевич  давно  уже  отметил  для  себя  некий  рубеж
по  пути  на  работу.  Где-то  на  половине  пути  незаметно,  сами  по
себе  уходили  мысли  о  доме,  еще  минута,  другая,  и  Сергей  Сер¬
геевич  оказывался  мыслями  на  службе.  Как  и  почему  всякий
раз  это  происходило  на  одном  и  том  же  месте,  Выборный  не
понимал,  даже  собирался  спросить  об  этом  у  Строганова  —
старого  врача-криминалиста.
 В  управлении  последнее  время  было  сложно.  У  этой  слож¬
ности  было  звание  и  фамилия  —  подполковник  Горохов.  Полго¬
да  назад  его  назначили  заместителем  начальника  областного
управления.  И  как  всегда,  за  несколько  недель  до  назначения,
пошли  разговоры,  слухи,  гипотезы.  Горохов  работал  в  респуб¬
ликанском  Министерстве  внутренних  дел,  его  назначение  в  При¬
морск  не  было  понижением  по  службе.  Могло  быть  и  так  —  по¬
слали  на  практическую  работу  перед  повышением.  Так  бывало
частенько.  Но  все  упорно  поговаривали,  что  Горохов  —  претен¬
дент  на  должность  начальника,  с  тем,  мол,  и  прислан.  Выбор¬
ный  нынешнего  начальника  любил  и  уважал  за  точный  и  едкий
скептический  ум,  за  то,  что  в  каждом  работнике  умел  началь¬
ник  находить  свою  золотую  жилку,  за  молниеносное  оператив¬
ное  мышление.  В  общем,  он  был  профессионалом.  А  настоящий
профессионализм  Выборному  нравился.
 Когда  новый  зам  потребовал  к  себе  дела  по  розыску,  иные
говорили:  «Ищет  слабину».  Выборный  молчал.  Если  новый  за¬
меститель  курирует  розыск,  кому  же  знакомиться  с  делами?
Легкое  раздражение  вызвали  у  Выборного  манеры  Горохова  —
бесцеремонность,  добродушный  начальственный  маток,  которым
полковник  пересыпал  неофициальные  разговоры.  Потом  оказа¬
лось,  что  Горохов  не  любит  споров.  Встречая  несогласие,  пол¬
ковник  багровел,  сердито  выпячивал  губы,  официального  тона
108

он  долго  не  выдерживал,  срывался  на  крик,  был  категоричен
и  резок.  Начальник  управления*-  однажды  вынужден  был  оста¬
новить  его  публично.  Горохов  сразу  же  осекся  и  заявил  сухо,
что  никого  не  хотел  обидеть,  речь  идет  о  деле,  а  вообще  обид¬
чивым  в  милиции  делать  нечего,  пока  они  будут  свою  амбицию
беречь,  жулики  все  разбегутся.
 Выборный  ни  разу  никому  не  высказывал  своего  мнения  о
Горохове,  но  ощущал  к  нему  устойчивую  неприязнь,  даже  опа¬
сался,  что  она  не  позволяет  ему  быть  объективным.  В  конце
концов,  в  министерстве  Горохов  работал  с  очень  неглупыми
людьми,  Сергей  Сергеевич  многих  из  них  знал  и  высоко  ценил.
Не  может  быть,  чтобы,  проработав  с  ними  столько  лет,  полков¬
ник  ничего  не  приобрел...
 Сегодняшний  день  нужно  было  начинать  с  Горохова.  Черно¬
быльский,  непосредственный  начальник  Выборного,  был  в  коман¬
дировке,  а  дел,  требовавших  решения,  хватало.
 Проходя  по  коридору,  Выборный  отметил,  что  у  дверей  Игоря
Белова,  лейтенанта  из  того  же  отдела,  сидят  на  стульях  двое.
Сергей  Сергеевич  спешил,  но  вскользь,  боковым  зрением  заме¬
тил,  что  женщина  явно  чем-то  расстроена,  а  мужчина  показался
знакомым.
 Сергей  Сергеевич  на  минуту  зашел  к  себе,  взял  подготовлен¬
ные  накануне  папки,  снова  прошел  по  коридору.  Этих  двоих  уже
не  было.  Видимо,  Белов  позвал  к  себе.  У  дверей  Горохова  Вы¬
борный  постучал.
 —  Входите,  —  хрипловато  ответил  Горохов.  Он  был  невысок,
плечист,  когда  повернул  голову  к  вошедшему,  на  толстой  шее
обозначились  мясистые  складки.
 —  Я  вас  уже  пять  минут  жду.
 *  *  *
 Жизнь  была  прекрасна  и  удивительна!  Сорок  дней  моря,
незнакомых  заграничных  портов.  Шутка  ли  сказать  —  восемь
стран!  Виктор  шел,  едва  не  приплясывая  от  восторга.  Сегодня
утром  он  обнаружил  в  почтовом  ящике  блеклую  открытку:
«Ув.  тов.  Крюков!  Просим  вас  срочно  явиться  в  отдел  кадров
пароходства  по  вопросу  работы  на  судах  загранплавания...»
 По  дороге  в  «кадры»  Виктор  перечитал  эту  открытку  раз
пять.  Ему  нравилось  так  думать:  «в  кадры».  Было  что-то  в  этом
морское,  лихое,  бывалое.  Получилось,  все  получилось!
 В  отделе  кадров  Крюкову  сказали,  что  через  пять  дней  пас¬
сажирский  лайнер  «Серафимович»  начинает  круизные  плавания
по  Средиземному  морю.  Четыре  круиза  по  десять  дней,  что  он,
Крюков,  зачислен  пианистом  судового  оркестра.
 Летом  прошлого  года  Крюков  плавал  на  большом  пассажир¬
ском  судне,  играл  в  оркестрике.  Но  то  было  на  внутренней,  на
крымско-кавказской  линии,  а  тут  заграница.  Тогда  Виктор  и
подружился  с  Олегом  Шустровым,  с  Шустряком.  Ночью,  когда
кончали  работу,  они  вместе  бегали  в  бассейн!  Поздно,  все  уже
спят,  а  ты  переоденешься,  из  каюты  в  одних  плавках  промчишь¬
109

ся  по  длинным  коридорам  на  корму.  И  с  разбега  в  бассейн,  в
зеленоватую  соленую  воду.  И  плывешь,  опустив  голову,  чувствуя,
как  уходит  в  воду  музыка,  которой  ты  начинен,  все  эти  рваные
синкопированные  ритмы,  повторенные  уже  сто  тысяч  раз...  Потом
они  лениво  возвращались  в  каюты  и  валились  спать.  Конечно,
тут  будет  построже,  Олег  говорил,  что  на  заграничных  линиях
не  любят,  если  обслуживающий  персонал  без  дела  болтается
среди  пассажиров.  Но  все  равно  это  здорово.
 С  Олегом  Виктор  когда-то  учился  в  консерватории.  Но  там
они  почти  не  были  знакомы,  когда  Виктор  только  поступал,
Шустров  уже  заканчивал.  Познакомились  в  прошлом  году,  а
теперь  Олег,  который  был  приглашен  руководить  оркестром  на
«Серафимовиче»,  позвал  с  собой  Крюкова.
 Виктор  знал  про  себя,  что  он  неплохой  пианист.  А  мог  бы
стать  и  хорошим.  Ольга,  во  всяком  случае,  так  считала.  Но  тут
уже  ничего  не  поделаешь.  Уже  год  прошел,  как  Крюкова  отчис¬
лили  из  консерватории  за  систематический  пропуск  занятий.
С  тех  пор  он  и  Ольгу  не  видел.
 История  Виктора  Крюкова  была  чрезвычайно  ординарна.
Он  хорошо  учился  на  первом  курсе,  был  к  тому  же  неплохим
спортсменом,  а  в  консерватории,  среди  «мальчиков  со  скрипоч¬
ками»,  это  ценилось  высоко.  На  втором  курсе  Виктор  начал  за¬
ниматься  композицией,  написал  инструментальную  пьесу  для
студенческого  оркестра,  а  одну  его  песенку  на  стихи  местного
поэта  далее  исполняли  по  телевидению.  Виктор  стал  популяр¬
ным  в  консерватории.  Тогда-то  он  и  познакомился  с  Ольгой.
 Олечка  Синельникова  училась  вокалу  и  была  заметна  среди
консерваторских  девушек.  Она  хорошо  одевалась,  держалась
чуть  надменно,  ее  всегда  окружали  поклонники  —  ребята  со
старших  курсов.  Они  наперебой  приглашали  ее  танцевать  на  сту¬
денческих  вечерах,  носили  ей  билеты  в  концерты  гастролеров,
а  один  скрипач-пятикурсник  приходил  к  концу.  занятий  с  цве¬
тами  и  стоял  у  входа,  мужественно  выдерживая  взгляды  трех
факультетов,  шумно  вываливавшихся  на  улицу.
 И  вот  такая  девушка  обратила  внимание  на  Виктора.  Сама
подошла  и  заговорила,  лукаво  поглядывая  снизу  вверх.
 Ольга  жила  в  Приморске  одна,  отец  ее  работал  начальником
порта  в  Суворовске,  в  двухстах  километрах  от  Приморска,  а  мать
умерла  несколько  лет  назад  в  Индонезии,  где  в  те  годы  отец
представлял  Министерство  морского  флота  в  зарубежных  портах.
В  Приморске  у  отца  оставалась  большая  полутемная  квартира,
где  жили  Ольга  и  Марфуша,  старенькая  нянька,  воспитавшая
еще  мать  Ольги.  Марфуша  встретила  Виктора  неодобрительно  —
она  почти  не  разговаривала  с  Ольгой,  когда  приходил  Виктор.
А  Крюков  обижался.  Он  часто  обижался,  ему  казалось,  что
Ольга  хвастает  своим  отцом,  своим  домом,  книгами  и  картинами,
старинной  мебелью.  Сам  Виктор  жил  с  матерью  в  маленькой
комнатке,  где  только  и  помещались  две  кровати  и  фортепьяно.
Чтобы  купить  фортепьяно,  мать  —  мастер  швейной  фабрики  —
шила  еще  и  на  дому.  Виктор  никогда  не  приглашал  Ольгу  к
110

себе,  стеснялся.  Стеснялся  тесноты,  неудобства,  матери,  боль¬
ной,  издерганной  женщины,  которая  то  осыпала  сына  упреками,
то  нежничала  при  всех,  а  Виктор  морщился  и  недовольно  от¬
странял  ее.
 Летом  после  второго  курса  Ольга  уехала  к  отцу.  Виктор  ре¬
шил  подработать  в  оркестре  кинотеатра.  Через  месяц  знакомые
ребята  сманили  его  в  ресторанный  оркестр  —  там  и  платили
побольше,  да  был  и  немалый  приработок.  Ресторан  находился
возле  порта,  подгулявшие  морячки,  вернувшись  из  дальних  рей¬
сов,  не  скупились,  заказывая  любимые  песни.  Зарплату  Виктор
отдавал  матери,  но  у  него  еще  оставались  деньги,  он  впервые
почувствовал  себя  человеком  независимым.  За  лето  он  при¬
оделся,  у  него  появился  вкус  к  красивым  вещам.  Потом  пришла
осень,  нужно  было  возвращаться  в  консерваторию,  а  оркестр
бросать  не  хотелось.  Виктор  уходил  с  вечерних  занятий,  опаз¬
дывал  на  утренние  лекции  —  после  поздней  работы  так  хоте¬
лось  спать...
 Начались  и  ссоры  с  Ольгой.  Она  несколько  раз  бывала  в
ресторане,  где  играл  Крюков,  ей  не  нравились  его  новые  прия¬
тели,  она  сердилась:  Виктор  начал  выпивать.
 Поначалу  Виктор  оправдывался:
 —  Относись  к  этому  спокойно.  Это  просто  входит  в  условия
труда.  Я  же  не  напиваюсь.
 —  Разве  это  труд?  —  поджимала  губы  Ольга.  —  Ты,  я  уве¬
рена,  все  лето  не  садился  за  инструмент  всерьез.  Конечно,  зачем
тебе?  «Мясоедовскую»  ты  и  так  сыграешь.  А  большее  тут  и  не
нужно.  Насобираете  свои  рубли  за  «Мясоедовскую»,  выпьете  и
разбежались.
 Возражать  было  трудно.  Оставалось  одно  —  обидеть,  сказать
что-нибудь  злое  и  резкое  и  уйти,  жалея  себя.
 —  Да  где  уж  нам  уж,  ресторанным  тапёрам,  да  с  девуш¬
ками  из  высшего  общества.  Нам  чего-нибудь  попроще  бы...
 Однажды  такой  разговор  закончился  пощечиной.  Виктор  вы¬
ругался  и  ушел.  С  того  дня  он  перестал  бывать  в  консервато¬
рии,  объявив  себе:  не  хочу  ее  видеть,  страдаю,  но  терплю.
В  глубине  души  Виктор  знал  —  дело  не  в  Ольге,  просто  не
хочется  опять  зубрить  историю  музыки,  все  эти  бесконечные
сольфеджио.  Бог  с  ними,  пока  он  обойдется,  а  потом  соберет
деньги  да  махнет  в  Москву.  И  поступит  там.  И  еще  приедет
сюда  с  сольным  концертом,  а  они  будут  друг  у  друга  билетики
рвать...
 На  площади  Виктор  из  автомата  позвонил  Вале.  Занято.
В  двух  кварталах  жил  Шустров.  Зайти?  Надо  бы  зайти.
 Шустров  помял  плечи  Виктора,  поздравляя,  сунул  программ¬
ку  оркестра  —  репертуар.  Виктор  проглядел  его  мельком:  почти
все  знакомо.  Шустров  сказал,  чтобы  за  день  до  отхода  в  шесть
вечера  был  на  судне  —  репетиция.
 —  Ты  как?
 —  Я  в  норме.
 —  Тогда  порядок.
 111

Насвистывая,  Крюков  сбежал  по  лестнице,  вышел  на  жар¬
кую,  солнцем  облитую  улицу.  Нужно  еще  Вале  позвонить,  она
ведь  и  знать  ничего  не  знает.
 Вечером  Ольга  Синельникова  была  с  адвокатом  Селиховым  в
театре.  Едва  в  городе  появились  афиши  кубинского  балета,  как
она  подумала  —  позвонит  и  пригласит.  И  ждала  этого  звонка,
не  признаваясь  самой  себе,  что  ждет.  Он  позвонит  вечером  и
скажет,  как  всегда,  посмеиваясь,  что  в  его  общественной  жизни
образовалась  пауза  и  не  пойти  ли  им  по  этому  поводу  в  театр.
 Селихов  звонил  нечасто,  и  всегда  у  него  были  билеты  в  са¬
мые  соблазнительные  гастроли.  Игорь  Львович  говорил  об  этом
откровенно,  чуть  кокетничая:
 —  А  чем  же  я  еще  могу  приковать  к  себе  на  целый  вечер
такую  молодую  и  красивую  спутницу?
 Ольгу  смущала  странность  их  отношений  с  Селиховым.  Он  ей
нравился,  был  умен,  остер,  весел  и  красив  поздней  мужской
красотой  —  сединой,  несколькими  выразительными  морщинами,
устало-ироничным  выражением  глаз.
 Их  познакомил  отец  в  один  из  своих  приездов  в  Приморск.
Когда  приезжал  отец,  начинался  праздник,  необычная  жизнь.
Отец  рассказывал  Ольге  о  своих  делах,  потом,  они  шли  в  паро¬
ходство.  Отец  откровенно  хвастал  перед  друзьями  своей  до¬
черью  —  красивой  и  умной.  А  потом  они  отправлялись  обедать.
Отца  всюду  встречали  его  друзья  —  веселые,  легкие,  уверенные
и  «крупные»  люди.  Иногда  Ольге  даже  казалось,  что  это  особое
племя  —  больших,  сильных  и  уверенных  в  себе.  Перед  Ольгой
отец  хвастал  своими  друзьями,  рассказывая  необыкновен¬
ные  истории,  в  которых  они  были  главными,  выглядели  ге¬
роями.
 Моряки,  лоцманы,  портовики  —  где  они  только  не  были,
чего  только  не  видели!  Отец  не  любил  стихов,  но  эти  строчки
помнил  и  повторял  часто:  «Мы  еще  не  так  себе,  мы  еще  ничего
себе,  мы  еще  не  все  себе,  можем  и  судьбе».
 И  когда  он  начинал  читать  их,  это  означало,  что  все  идет
хорошо,  что  дело,  которое  он  «пробивал»,  «проколачивал»  в
пароходстве,  сдвинулось,  пошло  помалу.  Сколько  Ольга  себя
помнила,  отец  всегда  был  нужен  огромному  количеству  людей.
Ему  писали,  звонили  домой  по  ночам,  присылали  телеграммы  и
радиограммы  из  каких-то  далеких  портов.  И  у  него  всегда  не
было  ни  единой  свободной  минутки.
 —  Выйду  на  пенсию  и  умру,  —  смеялся  отец,  —  как  шах¬
терская  лошадь.
 Притчу  про  шахтерскую  лошадь  Ольга  тоже  помнила  с  дет¬
ства.  В  старину  уголь  из  шахт  поднимали  в  бадьях  деревянным
вращающимся  воротом.  А  ворот  крутили  лошади,  спущенные
под  землю.  *  Там,  в  темноте,  они  ходили  по  кругу,  слепли  без
света.  Совсем  уже  старых  лошадей  поднимали  наверх,  выпускали
на  зеленое  пастбище.  Но  и  на  поле  лошади  упрямо  ходили  по
112
кругу,  протаптывая  в  траве  серую  дорожку.  И  умирали  на  этом
кругу.
 Когда  отец  познакомил  Ольгу  с  Селиховым,  она  подумала,
что  Игорь  Львович  тоже  моряк.  Но  оказалось,  что  он  адвокат,
а  познакомился  с  отцом  после  войны  в  Констанце,  где  Синель¬
ников  был  начальником  лоцманского  поста,  а  Селихов,  тогда
молодой  юрист,  только  начинал  при  военной  прокуратуре.
 Селихов  был  моложе  отца  лет  на  десять,  но  для  Ольги  он
оставался  товарищем  отца.
 Когда  он  позвонил  впервые,  она  встревожилась.  Но  он  ни
разу  не  перешел  строго  очерченных  рамок  заботы,  был  снисхо¬
дителен,  любезен  и  внимателен.  И  хотя  Ольга  понимала,  что
не  заботой  о  дочери  товарища  продиктованы  эти  звонки,  ей  не
в  чем  было  упрекнуть  Игоря  Львовича.  Разговаривать  с  ним
легко  и  весело,  Ольга  рассказывала  Селихову  о  своих  консер¬
ваторских  делах,  вскоре  он  знал  ее  друзей  и  подружек  по  име¬
нам,  прекрасно  ориентировался  в  отношениях,  живо  ими  инте¬
ресовался.  Только  про  Крюкова  Ольга  никогда  не  рассказывала
Селихову.  И,  поссорившись  с  Виктором,  задумалась  однажды:
«Почему  никогда  прежде  я  не  сказала  ни  слова  о  нем  Сели¬
хову?»
 Задумалась  и  смутилась.
 Когда  Селихов  позвал  Ольгу  на  гастроль  кубинского  балета,
она  откровенно  обрадовалась,  не  стараясь  даже  скрыть  это
от  него.
 Они  шли  по  узенькой  улочке  в  центре  города,  а  Селихов
раскланивался  со  знакомыми,  отбивался,  когда  его  пытались
остановить  для  разговора.
 —  Трудно  это  —  быть  модным  адвокатом?  —  улыбнулась
Ольга.
 —  Ну,  я  как  раз  не  моден.  И  вообще  адвокат  не  роскошь,  а
средство  передвижения,  —  смеясь,  ответил  Селихов.
 Ольга  уже  привыкла  к  его  манере  выражаться,  и  ей  даже
нравилось  приноравливаться  к  ней:
 —  Куда?
 —  Подальше  от  уголовной  ответственности.  Или  поближе  к
справедливости.  В  общем,  кому  куда.
 После  спектакля  они  долго  бродили  по  городу.  Селихов  го¬
ворил.  Впервые,  пожалуй,  за  время  их  знакомства  Ольга  боль¬
ше  слушала,  а  он  говорил.  Обычно  слушал  он  и  был  прекрас¬
ным  слушателем  —  внимательным,  чутко  поддерживающим  нить
разговора.
 —  Я  вообще-то  занимаюсь  экономическими  преступлениями.
Сейчас  в  адвокатуре  нет  строгой  специализации,  но  какое-то
условное  деление  все  же  существует.  Скажем  так  —  по  привя¬
занностям,  по  интересам.  И  вообще  взгляд  на  адвокатуру  как
на  некий  жреческий  союз,  безусловно,  устарел.  Конечно,  и  сей¬
час  важно  умение  говорить,  убеждать,  и  тонкость,  и  парадок¬
сальность  мышления.  Но  это  все  уже  вторично.  Среди  моих
коллег  есть  люди,  говорить  не  умеющие,  ясностью  мышления  не
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 113

отличающиеся  и  тем  не  менее  преуспевающие.  И  все  мы  тоже
переходим  на  индустриальные  рельсы,  у  нас  свое  поточное  про¬
изводство,  свое  типовое  строительство.  Да  и  большинство  дел
стандартны,  типичны.  Возьмите  практику  любой  юридической
консультации.  Что  преобладает?  Бракоразводные  процессы  п
имущественные  споры.  Правда,  в  последние  годы  появилось  ещэ
много  дел,  связанных  с  дорожными  происшествиями.  Следствие
усиленной  автомобилизации,  так  сказать.  Ну  а  суды  из-за  иму¬
щества  и  разводы  —  вечные  темы,  как  говорят  поэты.  Любовь
и  голод  правят  миром.  И  почему-то  именно  посредством  суда,
в  чем  мне  приходится  убеждаться  на  собственном  опыте.
 Селихов  коротко  взглянул,  и  Ольга  поняла:  проверяет,
знает  ли  она.  Ольга  спокойно  поглядела  в  ответ.  Она  знала.
Отец  как-то  сказал  ей,  что  Селихов  разошелся  с  женой.  И  что
детей  у  них  не  было.
 Игорь  Львович  понял  —  она  знает.  И  кивнул  удовлетво¬
ренно.
 —  И  вот  что  особенно  любопытно,  —  легко  продолжал
он,  —  гражданские  и  уголовные  дела  поддаются  группированию
по  городским  районам.  В  новых  районах  особенно  много  брако¬
разводных  процессов.  Создается  впечатление,  что,  переезжая  на
новую  квартиру,  люди  везут  с  собой  мечту  о  какой-то  иной,
новой  жизни.  И  все,  с  чем  они  прежде  мирились,  объясняя  это
плохим  бытом,  неустроенностью,  все  это  в  новом  доме  стано¬
вится  особенно  невыносимым.  Множество  женщин,  приходивших
к  нам,  ревмя  ревело,  проклиная  день  и  час,  когда  они  получили
новую  квартиру.  Есть,  правда,  и  чисто  бытовое  объяснение,  да¬
лекое  от  всяких  психологических  изысканий,  —  с  ростом  числа
отдельных  квартир  возрастает  и  вероятность  супружеской  измены.
 А  пригороды  дают  наибольшее  число  имущественных  споров.
Это  тоже  понятно,  социально  объяснимо.  Пригород  —  уже  ие
село,  еще  не  город.  Этические  нормы  села,  где  все  знают  друг
друга,  где  велико  давление  общественного  мнения,  где  все  на
виду,  утрачены.  А  нормы  города,  его  мораль  еще  не  усвоены.
А  первой,  как  известно,  усваивается,  воспринимается  материаль¬
ная  культура,  ее  ценности.  Она  кажется  главным  признаком
новой  городской  жизни,  самым  ценным  в  ней,  ибо  у  нее  есть
нарицательная  стоимость.  Изменилось  многое:  в  селе  все  так,
а  в  городе  все  иначе.  А  вещи  стоят  тех  же  денег.  Значит,  это
прочно,  важно,  существенно.  Вот  и  делят  пополам  шкафы,  теле¬
визоры,  холодильники.
 Центр  дает,  конечно,  пик  хулиганских  происшествий.  Сюда
по  вечерам  стекаются  добры  молодцы  в  чистом  поле  погулять,
серых  уток  пострелять,  руку  правую  потешить.  Вот  уж  кого  я
вовсе  терпеть  не  могу  —  двести  шестую  статью.
 —  Кто  это?
 —  Хулиганы.  Часть  первая  —  полегче,  часть  вторая  —  по¬
страшнее.  А  дистанция  от  части  до  части  почти  неразличима.
 —  Но  вам  ведь  их  тоже  приходится  защищать?
 —  Конечно.  Но  только  по  назначению.  Тут  ничего  не  поде¬
114

лаешь  —  любой  обвиняемый  имеет  право  на  защиту.  Но  он  не
просто  имеет  право,  мы  обязаны  его  этой  защитой  обеспечить.
Вот  и  обеспечиваем.  Но  если  выбирать  между  хулиганами  и
жуликами,  я  лично  предпочитаю  жуликов.
 —  Не  знаю,  —  с  сомнением  покачала  головой  Ольга.  —
По-моему,  все  они  омерзительны.
 —  Ну,  нет,  —  возразил  Селихов.  —  Чисто  бытовой  пример:
вы  ведь  не  станете  общаться  с  хулиганами,  вам  это  будет  про¬
тивно.  А  с  жуликами,  я  думаю,  вы  общаетесь  без  особых  эмоций.
 —  Ничего  подобного,  —  возмутилась  Ольга.
 —  Ловлю  вас  на  слове,  —  весело  вскинулся  Селихов.  —
И  предлагаю  пари.
 —  Какое?
 —  Вы  утверждаете,  что  не  общаетесь  с  жуликами,  что  среди
ваших  знакомых  таковых  просто  нет.  Я  вас  верно  понял?
 —  Верно,  —  твердо  сказала  Ольга.
 —  Вот  и  прекрасно.  Пари  такое:  если  я  доказываю,  что
среди  ваших  знакомых  есть  по  меньшей  мере  один  жулик,  что
вы  не  считали  его  омерзительным  человеком,  мило  и  достаточно
часто  с  ним  общались,  значит,  я  выигрываю.  Если  нет  —  я  про¬
играл.  Тогда  вы  вправе  требовать  от  меня  все,  что  угодно.
 —  А  если  вам  удастся  выиграть?
 —  Тогда...  —  Селихов  улыбнулся.  —  Я  думаю,  что  мы  най¬
дем  выход  в  этой  ситуации.  Вероятнее  всего,  я  попрошу  вас
принять  одно  предложение.
 Ольга  замолчала.  На  какую-то  минуту  ей  показалось,  что
Селихов  слишком  всерьез  отнесся  к  разговору,  что  она  знает,
о  каком  предложении  идет  речь.  Но  потом  прогнала  эту  мысль  —
слишком  невероятную.  А  он  продолжал  все  так  же  весело:
 —  Какой  назначим  срок?  Месяца  хватит?
 —  Хорошо,  —  принужденно  согласилась  Ольга.
 —  Вот  и  все.  И,  кстати,  это  вовсе  не  стыдно  —  общаться
с  жуликами.  Среди  них  попадаются  вполне  приличные  люди.
Тем  более  с  моими  подопечными,  с  экономическими  жуликами,
дело  всегда  небесспорно.  Темна  вода  в  облацех.  Один  мой  кол¬
лега  шутя  утверждает,  что  статей  в  кодексе  хватит  на  всех.
Собрали  мг  гериал  —  вот  ты  и  преступник.  Не  собрали  —  чест¬
ный  человек.
 —  Ну  что  вы!  —  искренне  возмутилась  Ольга.  И  сама  за¬
смеялась  своей  непосредственной  реакции.  —  Так  все-таки  нель¬
зя.  А  то  я  уже  кажусь  себе  жуликом.
 —  Вы  вне  подозрений,  —  ответил  Игорь  Львович.  —  Но
привлечь  вас  можно,  если  задаться  такой  целью.
 —  За  что?
 —  Это  нужно  обдумать.  Но  вот  вы  гуляете  со  мной.  Я  адво¬
кат.  И  среди  тех,  кто  поздоровался  со  мной  по  пути  в  театр,
несомненно,  были  два  жулика.  Несомненно  —  это  не  значит
доказано.  Для  вас  они  милые  интеллигентные  люди.  И  я  не  вижу
поводов,  по  которым  вы  могли  бы  отказаться  от  знакомства
с  ними.
 8*
 115

—  Честно  говоря,  страшноватая  логика,  —  грустно  сказала
Ольга.  —  Мне  все-таки  кажется,  что  мир  устроен  по-другому.
 —  Он  просто  устроен  по-разному  для  разных  людей,  —  Се¬
лихов  взял  Ольгу  под  руку.  —  Вы  знаете  эту  улицу,  здесь  ваш
спортзал.  Еще  какие  ситуации  она  у  вас  вызывает?
 —  Теперь  будет  напоминать  об  этом  разговоре.
 —  Для  вас  это  улица,  по  которой  вы  ходите  на  тренировки.
Правильно?  А  в  мире,  где  делят  каждую  тряпку,  где  судятся
из-за  барахла,  где  мужья  избивают  своих  жен,  эта  улица  зна¬
менита  тем,  что  здесь  находится  судебно-медицинская  экспер¬
тиза.  Сюда  бегают  «снимать  побои».  Еще  недавно  по  этой  ули¬
це  мелкие  воришки  ходили  в  «Ветерок».  Тут  в  сквере  есть  стек¬
лянная  будка  с  таким  поэтическим  названием,  они  там  соби¬
рались  по  вечерам.  Милый  клуб.  Недавно  его  закрыли,  а  учре¬
дителей  в  большинстве  отправили  трудиться.  Мои  клиенты  —
расхитители  социалистической  собственности,  как  их  назы¬
вают,  —  по  этой  улице  стараются  просто  не  ходить.  Тут  живет
начальник  отдела  борьбы  с  хищениями,  и  они  просто  не  хотят
лишний  раз  попадаться  ему  на  глаза.
 Вот  вам  уже  четыре  улицы.  Вы  идете  рядом  с  человеком,
в  одном  и  том  же  направлении,  но  вы  идете  по  разным  улицам.
Непосвященному  трудно  проникнуть  в  чуждый  мир.  Может
быть,  вы  сто  раз  на  дню  встречаетесь  лицом  к  лицу  с  самыми
важными  событиями  в  чужом  мире  и  не  замечаете,  просто  не
ощущаете  их.  И,  уж  во  всяком  случае,  вы  никогда  не  сможете
их  понять.
 —  Это  плохо?
 —  Это  естественно  для  человека  обычной  профессии.
 —  Ну,  конечно,  а  самое  интересное  достается  всегда  людям
профессий  романтических!  —  съязвила  Ольга.
 —  Я  уж  никаким  образом  поэтизировать  свою  работу  не  со¬
бираюсь.  Работа  как  всякая  другая.  Просто  она  погранична,  она
вынуждает  нас  пересекать  рубежи  этих  мирочков.  Это  не  только
у  адвокатов.  Это  и  врачи,  судьи,  милиция.  На  Западе  подсчита¬
ли,  что  у  каждого  активно  живущего  человека  в  среднем  двести
знакомых.  Тех,  с  кем  он  более  или  менее  регулярно  общается.
Ну,  сделаем  скидку  па  то,  что  у  них  там  некоммуникабельность,
допустим,  у  нас  эта  цифра  равна  четырем  сотням.  Но  в  погра¬
ничных  профессиях  эта  цифра  больше  в  десять  раз.  Так  что
поневоле  у  каждого  из  нас  среди  знакомых  каждой  твари  по
паре.
 —  И  кто  среди  них  я?
 Селихов  остановился.  И  сказал,  четко  отделяя  каждое  слово:
 —  Вы  среди  них  один  из  самых  дорогих  мне  людей.
 —  Проводите  меня  домой.  Уже  поздно,  —  ответила  Ольга.
 *  *  *
 Занимаясь  множеством  дел,  захлестнувших  его  с  первых  же
минут  на  службе,  майор  Выборный  никак  не  мог  отделаться
от  ощущения,  будто  все  время  он  упускал  из  виду  что-то  суще¬
ственное.  Несколько  раз  майор  напрягал  память,  но  на  ум  при¬
116

ходили  вещи  смешные,  малозначительные,  связанные  с  недав¬
ним  отпуском,  с  дочкиной  беготней  по  лугу  возле  речки.
 И  только  к  исходу  дня  Сергей  Сергеевич  вдруг  вспомнил,  и
сразу  исчезло  мешающее  ощущение:  этот  человек  утром,  в  ко¬
ридоре,  у  дверей  Белова.
 Сергей  Сергеевич  прошел  к  Белову,  постучал.  Игорь  сразу
же  ответил:
 —  Прошу,  входите.
 Увидев  Выборного,  Белов  вытянулся  за  столом.
 —  Садитесь,  —  сказал  майор.  —  Скажите,  Игорь,  кто  те
двое,  что  были  у  вас  утром?
 Игорь  покивал  со  значительностью,  словно  выражал  пони¬
мание.
 —  ...Их  направили  из  Котовского  райотдела.  С  учетом  всех
обстоятельств,  —  рассказывал  Белов.  —  У  этой  женщины  муж
вроде  бы  пропал.  Не  то  чтобы  совсем  пропал,  уехал  в  Ташкент
и  завеялся  где-то  по  дороге.  Пенсионер.  К  сестре  поехал  пого¬
стить  на  несколько  дней.
 —  Может,  заболел  по  пути?
 —  Она  говорит,  что  у  них  условлено  —  телеграмма  там  или
что.  В  общем,  очень  беспокоится.
 —  А  кто  с  ней?  Что  это  за  человек?
 —  В  том-то  вся  и  штука.  Поэтому  райотдельцы  их  к  нам  и
направили.  Это  друг  ее  мужа.  Ковалев  его  фамилия.
 —  Михаил  Александрович  Ковалев?
 Белов  скосил  взгляд  на  бумаги,  лежащие  на  столе.
 —  Да,  он.  Вы  его  тоже  знаете?
 —  Встречались.  Так  почему  же  их  направили  к  нам?
 —  В  райотделе  его  узнали.  Они  там  приняли  у  них  заявле¬
ние,  все,  что  положено,  а  их  попросили  сходить  сюда.  И  позво¬
нили  —  предупредили.
 —  Ясно.  Друг,  значит?
 —  Друг.
 Выборный  отлично  помнил  дело,  в  котором  познакомился  с
Михаилом  Александровичем  Ковалевым.  Да  и  все  старые  работ¬
ники  управления  знали  это  дело.  Тогда  в  Приморске  была  аре¬
стована  крупная  шайка  валютчиков.  По  делу  проходило  две¬
надцать  человек,  трое  главарей  были  приговорены  к  расстрелу.
Михаил  Александрович  Ковалев  был  одним  из  оставшихся  де¬
вяти.  И  вот  пришел  в  милицию  искать  пропавшего  друга.  Инте¬
ресно.  Отбыл  срок  наказания,  вернулся  и  теперь  ищет  друга
через  милицию...
 —  Вы  с  Литваком  говорили,  Игорь?
 —  Нет  еще.  Хотел  просить  у  вас  разрешения.
 Выборный  несколько  раз  крутанул  диск  внутреннего  теле¬
фона,  и  мембрана  отозвалась  знакомым  скрипучим  голосом:
 —  Капитан  Литвак  слушает.
 —  Это  Выборный.  У  нас  тут  несколько  вопросов  возникло,
нельзя  ли  к  вам?
 —  Если  можно,  минут  через  пятнадцать,  товарищ  майор.
 117

Положив  трубку,  Выборный  попросил  у  Белова  его  запись
беседы  с  утренними  посетителями.
 Игорь,  склонив  голову,  с  интересом  наблюдал,  как  майор
внимательно  просматривал  страницы.  Белову  было  двадцать  три
года,  но  он  казался  много  старше  своих  лет  —  неторопливым,
основательным,  неспешным  в  мыслях  и  суждениях.  Да  и  весь
облик  его,  манера  держаться  свидетельствовали  о  внутренней
солидности.  Эта  солидность  в  сочетании  с  простотой  и  созда¬
вали  Игорю  Белову  стойкую  репутацию  человека  надежного.
Он  учился  в  педагогическом  институте,  собирался  вместе  с  же¬
ной  работать  в  сельской  школе,  когда  незадолго  до  государ¬
ственных  экзаменов  Белова  пригласили  в  институтский  партком.
Люди  там  сидели  все  знакомые  —  секретарь  парткома,  декан,
секретарь  комитета  комсомола,  с  которым  вместе  занимались
борьбой.  И  еще  один  —  высокий,  сухощавый,  с  залысинами.
 На  размышление  Игорю  дали  целую  неделю,  но  уже  через
два  дня  Игорь  пришел  и  сказал,  что  согласен.  И  через  полтора
месяца  был  зачислен  в  кадровый  состав  областного  управления
милиции.  Потом  курсы.  А  после  курсов  Белов  попал  в  угрозыск,
под  руку  Сергея  Сергеевича  Выборного.  Рука  эта  была  нелегкой,
начальник  нравился  Игорю,  хотя  спуска  не  давал,  в  работе  ни¬
каких  скидок  на  молодость  сотрудника  не  делал.
 Восемь  месяцев  службы  в  розыске  —  невеликий  срок.  Но  за
эти  восемь  месяцев  Игорь  и  здесь  сумел  подтвердить  репутацию
человека  надежного,  основательного,  отличающегося  добросо¬
вестностью.  Таким  считал  его  и  Выборный.  И  только  сам  Игорь
Белов  знал,  насколько  это  представление  неточно.  Да,  он  не  спе¬
шил  со  словами,  хотя  очень  хотелось  блеснуть  мгновенной  догад¬
кой.  Да,  он  терпеливо  и  деловито  слушал,  когда  так  хотелось
перебить,  возразить,  предложить  свое.  Да,  Игорь  был  лишен
развязности  и  скоропалительности,  но  как  хотелось  ему  слыть
не  простым  и  надежным,  а  ярким,  блестящим,  одаренным  сы¬
щиком,  человеком  «со  своим  почерком»  в  работе.  Он  пришел  в
милицию  с  мечтой  об  удаче.  С  яростной  мальчишеской  мечтой.
Потому  так  скоро  и  согласился  на  предложение  секретаря  парт¬
кома.  Ему  виделись  погони,  схватки,  смертельные  столкновения,
когда  от  тебя,  только  от  тебя  одного  зависит  успех  всей  опера¬
ции,  а  ты  бросаешься  первым,  стреляешь  первым,  ты  первым
выходишь  на  опасный  след...
 Восемь  месяцев  работы,  полтора  десятка  дел.  Ни  стрельбы,
ни  погони.  Нужно  было  ездить,  ходить,  собирать  факты,  фак¬
тики,  детали,  бесчисленное  количество  раз  систематизировать  их,
перебирать,  складывать  снова  и  снова,  пока  не  сойдутся  все
краешки.  Неизменным  оставался  путь  сыщика.  От  темноты,  неиз¬
вестности  к  первому  колеблющемуся  свету,  серией  проб  и  оши¬
бок  к  накоплению  фактов.  И  высший  этап  работы  —  трактовка.
Осмысление  фактов.  Всему  этому  и  учил  Белова  Выборный,  по¬
ражая  молодого  лейтенанта  тем,  что  умел  на  нескольких  фак¬
тах  построить  строгую  картину,  которая  была  детерминирована
в  деталях,  обусловлена  логикой  и  психологией.  В  общем,  каза¬
118

лась  единственно  верной  и  точной.  И  сам  же  майор  нескольки¬
ми  вопросами  рушил  возведенное  здание,  чтобы  построить  на  его
месте  новое,  еще  более  крепкое...
 —  Вот  это  наша  работа,  —  говорил  Сергей  Сергеевич,  груст¬
но  качая  головой.  —  Надо  искать  логику.  Не  логику  вообще,  а
конкретную  логику  человека,  совершившего  преступление.  А  она
может  быть  самой  неожиданной.  Старые  сыщики  говорят,  что
труднее  всего  раскрыть  преступление  сумасшедших  —  в  нем
нет  ключа.  Но  идеальных  преступлений,  преступлений  без  улик
не  бывает.  Даже  если  на  месте  преступления  нет  никаких  сле¬
дов.  Но  само  преступление  —  след.  Обстоятельства  его,  среда,
социальные  признаки  —  все  след.  Профессия  состоит  в  том,
чтобы  верно  его  прочесть.  И  еще  одно  —  люди.  Люди,  на  по¬
мощь  которых  всегда  можно  рассчитывать.  А  стрелять  можно
и  зайца  научить,  это  в  нашем  деле  идет  пятым  знаком  после
запятой.
 Выборный  перевернул  последнюю  страницу,  протянул  бума¬
ги  Белову.
 —  Возьмите  с  собой.  Пошли?
 Литвак  встретил  гостей  хмуро.  Он  вообще  был  неразговор¬
чив,  замкнут,  рыжая  щеточка  усов  топорщилась  сердито  над
верхней  губой.  Капитан  Литвак  работал  в  отделе  борьбы  с  хи¬
щениями  социалистической  собственности  и  слыл  одним  из  луч¬
ших  специалистов  в  управлении.  Причиной  тому  была  и  его  за¬
мечательная  память.  Прослужив  в  отделе  пятнадцать  лет,  он
назубок  знал  все  дела  отдела,  да  и  не  только  отдела,  но  и  боль¬
шинство  дел  управления.  Руководство  не  раз  ставило  его  в  при¬
мер,  требуя,  чтобы  работники  отделов  знакомились  с  закончен¬
ными  делами  коллег.  Не  все  любили  это  делать,  не  всегда  и
времени  хватало  на  это,  а  Литвак  не  раз  долгими  часами  про¬
сиживал  в  архивах.  То,  что  он  прочел,  он  запоминал  сразу  же
и  надолго.  И  с  годами  стал  ходячим  справочным  бюро  —  к  не¬
му  обращались  в  затруднительных  случаях,  ибо  у  него  в  мозгу
были  собраны  и  систематизированы  методики  преступлений,
даты,  связи,  даже  сроки  наказаний.
 —  Товарищ  капитан,  что  такое  Ковалев  Михаил  Александ¬
рович?  —  спросил  с  порога  Выборный.
 Литвак  только  считанные  секунды  потратил  на  то,  чтобы
удивиться  вопросу  и  передернуть  усами.
 —  Член  преступной  группы  спекулянтов-валютчиков.  Гла¬
вари  группы  Каролицкий,  Фрадин  и  Поварчук  были  приговорены
к  высшей  мере.  Ковалев  в  группе  занимался  связями,  был  при¬
говорен  к  восьми  годам  заключения,  отбыл  шесть,  по  отбытии
наказания  вернулся  в  Приморск  на  постоянное  жительство.
На  пенсии.  Лет  ему...  —  тут  впервые  Литвак  остановился,  заду¬
мался,  но  уверенно  сказал:  —  около  шестидесяти  шести.  Не  боль¬
ше.  Жена  —  пенсионерка.  Две  дочери  живут  в  других  городах.
 —  Александр  Васильевич,  а  что  сейчас  собой  представляет
Ковалев?
 Литвак  задумался.
 119

—  Точно  ответить  не  могу.  У  нас  он  со  времени  возврате^
ния  ни  разу  не  всплывал  ни  в  каком  качестве.  Но  фигура  весь¬
ма  интересная.  Вернее,  был  в  свое  время  весьма  интересной  фи¬
гурой:  занимался  золотой  контрабандой.  Эти  редко  меняют  про¬
филь,  хотя  такие  случаи  все  же  известны.  Но  он  был  судим,
проходил  по  громкому  процессу.  Маловероятно,  чтобы  после
отбытия  срока  Ковалев  мог  принимать  участие  в  какой-то  дру¬
гой  преступной  группе.  На  этот  счет  они  строги  —  одно  появ¬
ление  Ковалева  несет  с  собой  опасность  провала.  Так  что  веро¬
ятность  его  участия  в  новом  деле  сомнительна.  Я  сказал  бы,
весьма  сомнительна.  Но  не  исключена.  А  в  чем  дело?
 Выборный  в  двух  словах  обрисовал  ситуацию.
 —  Да-а,  —  протянул  Литвак.  —  Не  каждый  день  слу¬
чается.
 —  Вот-вот,  —  подхватил  Сергей  Сергеевич.  —  Предполо¬
жим,  пропал  человек.  Уехал,  на  место  назначения  в  свой  срок
не  прибыл,  сестра  дает  телеграмму,  беспокойство  и  так  далее.
Естественно,  жена  обращается  в  милицию.  Естественно,  что
этот  совет  ей  дает  друг  мужа.  Гражданин  Ковалев.  Но  гражда¬
нин  Ковалев  знает,  что  на  его  приход  в  милицию  обратят  вни¬
мание.  И  все  же  идет  вместе  с  ней.  Идет  в  райотдел.  Там,  как
и  предполагалось,  внимание  обращают  и  направляют  их  к  нам.
И  предупреждают  об  этом.  И  к  нам  Ковалев  является  вместе
с  женой,  как  его,  Игорь?
 —  Жалейка.  Григорий  Михайлович  Жалейка.
 —  Вот  именно.  Предположим,  что  райотдел  он  посетил  из
чисто  дружеских  побуждений.  Но  к  нам-то  ему  какой  резон  ид¬
ти?  Он  не  обязан,  она  может  явиться  и  одна.  Здесь  его,  без¬
условно,  кто-нибудь  да  узнает.  Встречи  и  возможные  разговоры
не  из  приятных.  Зачем  и  почему?  Только  из  беспокойства  о
пропавшем  Григории  Михайловиче?
 —  Не  исключено,  —  пожевал  губами  Литвак.
 —  Конечно,  не  исключено.  Может  быть,  продиктовано  стрем¬
лением  продемонстрировать  свою  чистоту  перед  законом.  Свое
отбыл,  никаких  дел  не  имею,  чист  как  стеклышко,  могу  явить¬
ся  в  управление  похлопотать,  как  человек  бывалый  и  юридиче¬
ски  грамотный.
 —  Возможный  вариант,  —  согласился  Литвак.
 —  Но  и  в  нем  что-то  есть.  С  чего  это  вдруг  понадобилась
такая  демонстрация?
 —  Так  мы  далеко  зайдем,  —  улыбнулся  Литвак.  —  С  этой
точки  зрения  любой  визит  в  управление  каждого  человека  наво¬
дит  на  размышления.
 —  Ковалев  —  не  каждый,  —  сухо  ответил  Выборный.
 —  Это  верно.  Очень  неординарный  гражданин,  —  сказал
Литвак.  —  И  есть  еще  одно  обстоятельство,  которое  любопытно
ложится  в  наш  пейзаж.
 —  Какое?
 —  Это  надо  будет  решать  с  начальством.
 120

—  Хорошо,  —  сказал  Выборный.  —  Давайте  перенесем  про¬
должение  разговора  к  начальству.
 Белов  чувствовал,  что  Сергея  Сергеевича  покоробили  послед¬
ние  слова  Литвака,  да  и  сам  он  удивился  неприветливости  ка¬
питана.  Литвака  Игорь  знал  мало,  сталкиваться  с  ним  по  делу
не  приходилось,  поэтому  уже  в  коридоре  Игорь  сказал  Выбор¬
ному:
 —  А  что  это  он  такой  казенный,  товарищ  майор?
 —  Нет,  Игорь,  Александр  Васильевич  не  казенный.  Он,  как
говорится,  закрытый  человек.  А  вам  я  могу  рассказать  одну
историю.  Служил  некогда  в  нашем  управлении  один  майор.
Фамилия  его  тут  ни  к  чему,  да  и  сам  давно  уже  работает  в
другом  городе.  Весьма  способный  человек,  я  сказал  бы,  блестя¬
щий  оперативный  работник.  Острый,  веселый,  иногда  до  дерзо¬
сти.  Стихи  писал  —  очень  смешные.  С  Литваком  весьма  не  ла¬
дил.  Что  значит  —  не  ладил.  Не  любил  его,  смеялся  над  ним,
♦  архивной  крысой»  прозвал,  эпиграммки  на  него  почитывал.
В  общем,  Литвак  и  так  человек,  как  видите,  не  компанейский,
и  все  это  любви  к  нему  не  добавляло,  тем  более  что  майор  поль¬
зовался  уважением  у  товарищей.  Повторяю  —  очень  способный
человек.  Но  случился  у  него  прокол  дома.  Разошелся  с  женой,
та  стала  жалобы  на  него  писать  в  инстанции.  А  тут  в  связи
со  всеми  семейными  делами  и  на  работе  не  слишком  пошло,
очень  серьезное  дело  сорвалось.  В  общем,  приехал  инспектор
из  министерства.’  указания  оттуда  были  самые  грозные,  и  все
считали,  что  решено  —  отчислят  из  кадров.  Жалели  его,  сочув¬
ствовали,  поругивали,  но  дело  считали  решенным.  И  вот  на  со¬
брании  посреди  всех  громов  и  молний  встает  Литвак.  Те,  кто
эпиграммки  слышал,  сразу  подумали  —  все,  тут  майору  конец.
А  Литвак  выступил  в  защиту.  Да,  как  ни  странно,  именно  в
защиту.  Память  у  него  дай  бог,  он  как  начал  рассказывать
обо  всех  операциях,  да  как  стал  припоминать  —  когда  и  как
этот  майор  отличился.  Да  как  выдал  цитату  из  Энгельса  о  семье
и  браке,  даю  голову  на  отрез,  что  инспектор  ее  не  знал.
 В  общем,  переломилось  собрание.  Выговор  ему,  конечно,  за¬
писали.  Дисциплинарно  наказали.  Но  на  службе  оставили.  По¬
том  подошел  он  к  Литваку  благодарить.  А  тот  ему  в  ответ:
 —  Выступил,  потому  что  считал  неверным  ваше  увольне¬
ние.  Уверен,  что  вы  нужный  и  способный  работник.  А  благодар¬
ности  принять  не  могу,  личной  симпатии  к  вам  не  испыты¬
ваю.
 Вот  как.  А  заметьте,  Игорь,  с  тех  пор  прошло  уже  восемь
лет.  И  все  восемь  лет  капитан  Литвак  бессменный  член  нашего
партийного  комитета.  Это  вам  что-нибудь  говорит?
 Белов  стоял  красный.
 —  Я  понял,  товарищ  майор.
 —  Вот  и  хорошо.  А  теперь  к  делу.  Всей  этой  историей  надо
будет  заняться.  Поищите  этого  Жалейку  —  по  приметам,  по  ли¬
нии  следования.
 121

4-  *
 В  маленькой  комнатке  на  окраине  города  человек  в  трусах
и  майке  воткнул  штепсель  телевизора  в  розетку.  Ящик  потрещал,
потом  густой  мягкий  баритон  заполнил  комнату:  «Мы  —  люди
большого  полета,  крылатое  племя  людей...*  На  экране  был  виден
военный  ансамбль,  и  солист,  вытянув  руки  по  швам  и  улыбаясь,
пел  про  крылатое  племя  людей,  летящее  по  вольному  свету.
 Костик  делал  зарядку.  Костик  дышал  свежим  воздухом  из
раскрытого  окна.  Костик  подпевал  солисту.  Вот  поспал  так  по¬
спал.  Лег  в  десять,  встал  в  десять.  Сколько  это  будет?  Минут
семьсот.  Не  зря  это  говорят  —  хорошо  поспать  минут  шестьсот.
Семьсот  даже  лучше.
 Костик  приседал  и  выпрямлялся,  радуясь  сам  себе:  соро¬
ковой  пошел  уже,  а  пуза  все  нет.  А  почему?  Режим.  Здесь
обычный,  там  строгий.  Там  сидим,  а  здесь  лежим,  получается
режим.  Сухая,  поджарая  его  фигура,  облитая  тонкими  жесткими
мышцами,  с  каждым  разгибом  утрачивала  ленивую  мягкость,
кровь  играла  в  теле.
 —  Летим  мы  по  вольному  свету!  —  мурлыкал  Костик,  пле¬
ща  в  лицо  холодной  водой  из  тазика.  Зубы  чистить  он  не  стал.
Выходной  так  выходной.
 Одевшись,  Костик  вышел  из  дому,  поел  в  маленьком  кафе
на  площади,  где,  звеня,  сбегались  красные  трамваи.  В  один  из
них  и  сел  Костик.  Трамвай  довез  его  до  парка.  В  киоске  у  входа
Костик  купил  газету,  уселся  на  ближней  скамеечке,  почитал,
покурил,  посвистел  сквозь  зубы,  поговорил  со  старичком,  кото¬
рый  разгадывал  кроссворд  в  журнале  «Огонек».  Облизывая  хи¬
мический  карандаш,  он  старательно  вписывал  слова  в  клеточки
кроссворда.
 —  Не  знаете:  страна  в  Африке  —  семь  букв?
 Костик  пожал  плечами,  встал.  Уже  уходя,  крикнул  старику:
 —  Их  там  столько  развелось  —  не  упомнишь!
 Костик  пересек  парк,  сел  в  троллейбус,  идущий  к  центру
города.  Вышел  на  улице  Карла  Маркса,  неспешно  прошел  не¬
сколько  кварталов.  Возле  кинотеатра  он  остановился  рядом  с
молодой  женщиной,  что-то  чепуховое  сказал  ей,  потом  деловито
зашагал  прочь.  Задержался  он  еще  через  несколько  кварталов
у  большой  фотовитрины,  подождал,  пока  рядом  не  остановился
человек,  буркнул  ему  несколько  слов  про  жару  и  снова  быстро
ушел.
 В  глубине  души  Костик  был  уверен,  что  все  это  ни  к  чему.
И  старик  в  парке  был  нормальный  любитель  кроссвордов,  и
сейчас  за  Костиком  никого  нет.  Он  давно  уже  научился  спиной,
затылком  чувствовать  чужой  взгляд.  Сейчас  никого  нет  и  быть
не  может.  Он  ведь  чист.  Но  Белый  требовал  максимальной  осто¬
рожности.  Вот  и  катался  Костик  по  городу,  сбивая  со  следа.
Кого?  Сбивать-то  некого.  Освободился  он  правильно,  бумажки
все  по  форме,  живет  тихо,  работает,  за  ним  ничего  нет.  Кто
станет  в  воскресенье  водить  по  городу  человека,  за  которым
ничего  нет?  Разве  только  Белый  мог  привести  на  след.  Но  если
122

он  правду  говорит,  за  ним  бы  не  следили,  его  бы  брали  сразу,
где  только  смогли  бы.  Так  что  и  тут  все  вроде  чисто.
 Сквозной  двор  —  два  выхода.  Даже  если  бы  они  Костика
водили,  так  надо  же  совесть  иметь.  Ну,  сколько  их  может  быть?
Троих-четверых  быть  не  должно.  Да  и  одного  не  должно,  если
всерьез.  Они  тоже  люди  занятые.  Но  если  кто  один  и  был,  так
давно  уже  оторвался.  За  той  бабой,  или  за  тем  мужиком,  или  вот
здесь,  на  «сквозняке».
 Костик  вышел  из  проходного  двора.  Прямо  на  него  катило
такси  —  зелененький  огонек.  Белый  говорил  —  в  первую  ма¬
шину  никогда  не  садись.  Ладно,  обойдемся  без  советов.  Костик
поднял  руку,  сел,  назвал  адрес.
 Доехали  быстро.  Он  расплатился,  взбежал  по  ступенькам,
хлопнул  дверью.  Через  минуту,  когда  машина  ушла,  и  сизый
дымок  рассеялся  в  переулке,  Костик  снова  вышел  на  улицу.
Еще  пять  минут  ходьбы,  потом  под  мост.  На  автобусной  оста¬
новке  было  пусто.  Автобус  довез  Костика  до  бельевой  фабрики,
там  Костик  перешел  улицу,  свернул  за  угол  длинной  желтой
фабричной  стены.  Позади  никого  не  было.
 ...Прожаренная  солнцем  пригородная  улочка,  тишина,  толь¬
ко  где-то  позвякивает  колокольчик  велосипеда.  Костик  прошел
вдоль  забора,  толкнул  калиточку,  по  узкой  тропе  зашагал  к
дому,  укрытому  в  глубине  сада.
 Дверь  словно  отворилась  сама,  впуская  Костика.  За  порогом
стоял  высокий  смугловатый  человек.
 —  Ну?
 —  Что  —  ну?  Бегаю  из-за  тебя  как  собака.
 —  Ничего!  Не  напрасно,  мальчик,  ходишь,  не  напрасно  нож¬
ки  бьешь,  все,  что  утром  заработал,  тем  же  вечером  пропьешь.
Слыхал  такие  стихи?
 —  Таракан,  что  ль,  сочинил?
 —  Нет,  Таракан  больше  про  баб  сочинял.  Это  кто-то  другой.
Ну,  говорил?
 —  Говорил.
 —  А  он?
 —  Да  вроде  перепугался.
 —  Нам  его  перепуг  ни  к  чему.  Нам  надо,  чтобы  он  смылся
теперь,  чтоб  и  духу  его  тут  не  было.  Или...  —  и  Белый  выра¬
зительно  шлепнул  пальцами  по  краешку  стола.
 —  Это  зря,  —  сказал  Костик  успокаивающе.  —  Он  и  так
уедет.
 —  Проверим.  Сам  и  сходишь,  если  так  уверен.
 —  И  схожу.
 Они  сидели  в  беленькой  светлой  комнате  среди  занавесок  и
салфеток  —  вышитые  занавески  на  окнах,  кружевные  салфетки
на  столе,  на  подушках,  на  тумбочке.
 —  Далыпе-то  что?
 Костик  спросил  тихо,  так  тихо,  что  самому  показалось  —
Белый  не  услышал.  Поэтому  он  повторил:
 —  А  что  дальше?
 123

—  Заладил,  —  улыбаясь,  ответил  Белый.  —  Дальше  то,  что
было  раньше.
 —  Я  все-таки  хочу  знать,  —  настаивал  Костик.  —  Ты  ска¬
жи,  из  чего  я  работаю.  Ты  все  темнишь,  а  втемную  я  не
играю.
 —  Ладно,  —  Белый  откинулся  на  стуле,  потянулся,  так  что
хрустнуло  в  плечах,  потом  перегнулся  к  Костику  и  зашептал
в  самое  ухо:
 —  Разговор  простой.  Ты  ножки  бьешь,  а  я  голову  ставлю.
Войдешь  в  треть.
 —  Сколько  это?  —  не  уступал  Костик.
 —  Да  что  ты  пристал  —  сколько,  сколько...  —  Белый  не
скрывал  раздражения.  —  Я  сам  не  знаю  —  сколько.  Если  я  все
правильно  думаю,  для  тебя  —  кусков  пятьдесят.  Хватит  тебе?
 —  Ух  ты!  —  не  удержался  Костик.
 —  Вот  так,  милый.  Ты  меня  знаешь,  я  по  мелочи  не  рабо¬
таю.  Но  запомни.  Если  ты  хоть  шаг  без  меня  сделаешь,  если
ты  хоть  пар  изо  рта  выпустишь  —  и  дело  пропало,  и  ты  на¬
крылся.  Я  тебе  этого  не  прощу.  Ой,  не  прощу!
 —  Да  ладно,  чего  болтать-то!  Договорились  уже.  Ты  меня
тоже  знаешь.
 —  Потому  и  позвал  с  собой,  —  Белый  удовлетворенно  отки¬
нулся.
 Увидев,  что  он  смягчился,  Костик  решился  на  другой  вопрос:
 —  А  если  ты  обсчитался,  что  тогда?
 —  Зря  со  мной  не  работают.  Кусков  тридцать  получишь  по
любому.  И  вот  что,  ты  свою  квартиру  бросай.  Живи  со  мной.
Так  надежней  будет.
 —  А  работа?
 —  Труженик!  Пойдешь  —  уволишься.
 —  Нюхать  начнут.
 —  Это  почему?  Нашел  другую  работу,  подал  заявление  —  и
всех  делов.
 —  Я  же  по  справке.
 —  Ну  и  что?  Пока  начнут  нюхать,  пока  кончат,  мы  уже  и
сделаемся.  Сейчас  пообедаем,  смотаешься  за  барахлом.  Много
не  бери  —  рубашки  там,  бритву.  Пусть  хозяйка  думает,  что  в
командировку  поехал.
 —  В  воскресенье  —  в  командировку?
 —  Да  наплевать  на  хозяйку,  она  подумает,  что  к  бабе  по¬
дался.  Так  пусть  думает.  А  на  работе  соври  чего-нибудь  покра¬
сивее,  чтобы  потом  не  удивлялись,  если  тебя  в  городе  увидят.
И  будем  начинать  с  богом.
 —  Уже?  —  Костик  знал,  что  начинать  придется  со  дня  на
день,  и  все-таки  поразился.
 —  А  чего  еще  ждать-то?  Времени  и  так  в  обрез,  —  Белый
повернулся  к  двери  и  крикнул  негромко:
 —  Анна!  Обедать  давай!
 В  комнату  заглянула  молодая  женщина,  кивнула  Костику
без  улыбки,  вопросительно  поглядела  на  высокого:
 121

—  Здесь  или  в  кухне?
 —  В  кухне.  И  достань  там,  —  Белый  подмигнул  Костику.  —
Обмоем  по  малости.  Сегодня  нам  еще  можно.
 Костик  повел  подбородком  в  сторону  двери:
 —  Она  знает?
 —  Еще  чего!  —  ощерился  Белый.  —  Она  свое  дело  знает,
а  больше  им  знать  ничего  и  не  положено.
 —  Ну,  ты  даешь,  Белый!  —  неодобрительно  хмыкнул  Ко¬
стик.  —  А  Лапоть?
 —  Что  Лапоть?  Лаптю  еще  три  года  сидеть.  Она  что  —
мертвая?
 —  Знаешь,  все-таки...
 —  Брось!  —  оборвал  его  Белый.  —  Толковищу  развел.  Если
хочешь  знать,  на  дело  меня  тоже  Лапоть  вывел.  Пацан  твой
Лапоть.  Знал  про  все  это,  думал,  а  сделать  не  решился.  Духу
не  хватило.  Тоже  скажешь  —  плохо.  А  что  делать?  Лаптя
ждать  три  года?  За  три  года  это  дело  лопнуло  бы  и  деньги
уплыли.  Мелюзга  вы  все.
 Белый  замолчал,  потом  словно  нехотя  сказал,  не  оборачи¬
ваясь  к  Костику:
 —  И  все  эти  ваши  воровские  законы  —  барахло.  По  этим
законам  только  вшивари  живут.  Повыдумывали.  Для  глупых  и
для  слабеньких.  А  сколько  я  видел  настоящих  людей,  они  пле¬
вать  хотели  на  законы.  На  любые  —  и  на  прокурорские,  и  на
воровские.  Помнишь  расстригу?  Во  второй  бригаде?  Так  он  мне
как-то  байку  рассказал.  Интересная  баечка.  Один  ихний  святой
грешить  начал.  Бог  ему  и  говорит:  ты  перестань,  а  я  тебе  все
святые  тайны  открою,  в  рай  возьму  и  пошлю  чистоту  сердца  и
непорочность  мысли.  Святой  подумал-подумал,  да  ответил:  валяй,
боженька,  посылай.  Только  не  сразу.  Не  спеши.  Лучше  завтра.
Вот  такой  был  святой.
 Белый  встал,  двинулся  к  дверям  и,  уже  выходя,  закончил:
 —  Все  еще  тебе  будет,  Костик!  Будет  такое,  что  и  про  баб
не  захочешь  думать.  А  пока  живи.  Всей-то  разницы,  что  Лапоть
на  нарах  спит,  а  про  баб  думает.  А  ты  спишь  с  бабой,  а  ду¬
маешь  про  нары.  Так  и  сочтетесь.  Пошли  обедать.
 *  *  *
 Звонок  Вареника  разрушил  все  воскресные  планы  Селихова.
Вчера  Игорь  Львович  договорился  с  одним  из  приятелей  уехать
за  город,  а  вечером  позвонил  Вареник.  Пришлось  идти,  пред¬
упреждать,  что  поездка  не  состоится  —  телефона  у  приятеля
не  было,  а  жил  он  далеко.  Теперь  Игорь  Львович  сидел  на  буль¬
варе,  досадливо  поглядывал  на  листву,  не  удерживающую  сол¬
нечного  потока.  Было  жарко.  Хорошо  бы  сейчас  за  город,  на
дачу.  А  тут  сиди  в  духоте.
 Отношения  с  Вареником  давно  тяготили  Игоря  Львовича,
но  сделать  он  ничего  не  мог.  Не  мог  отрезать  все  это,  потому
что  знал  —  Вареник  человек  опасный,  его  не  остановишь.
 Ко  всему  он  еще  и  опаздывал.  Не  было  случая,  чтобы  Варе¬
125

ник  пришел  вовремя.  И  что  это  за  манера  назначать  свидание
на  бульваре!  Как  влюбленные.
 —  Доброе  утро!  —  мягко  сказал  знакомый  голос.  Игорь
Львович  не  повернулся  и  не  встал.  Он  подождал,  пока  Вареник
сядет  рядом,  и  только  тогда  ответил  суховато:
 —  Доброе  утро.  Заставляете  себя  ждать.
 —  Что  поделаешь!  —  Вареник  не  обращал  внимания  на  от¬
кровенное  недовольство  собеседника.  —  Очень  много  забот.
И  вас  я  побеспокоил  по  важному  делу.  Вы  уж  извините,  что  в
воскресенье,  но  деваться  некуда,  только  к  вам...
 Варенику  было  около  сорока,  а  изъяснялся  он  с  Селиховым,
словно  разговаривал  с  человеком  гораздо  моложе  себя  —  чуть
снисходительно  и  иронично.
 —  В  чем  дело?  Я  очень  спешу.  —  Селихов  не  менял  тона.
 —  Не  торопитесь.  Это  разговор  неспешный.  —  В  голосе  Ва¬
реника  было  что-то  заставившее  Селихова  сжаться.  Их  отноше¬
ния  мелких  взаимных  услуг  в  последнее  время  ощутимо  меня¬
лись.  Игорь  Львович  и  прежде  побаивался  этого  человека,  а  те¬
перь...
 Вареник  откинулся  на  спинку  скамьи,  вытянул  ноги  и
негромко,  словно  мечтая,  начал  говорить.  На  лице  его  блуждала
рассеянная  улыбка  человека,  безмятежно  отдыхающего  в  тени
деревьев,  и  то,  что  он  говорил,  так  не  вязалось  с  этой  улыбкой,
со  спокойствием  и  безмятежностью  встречи.
 —  Насколько  я  знаю,  у  вас  есть  хорошие  знакомые  в  ми¬
лиции.  Конкретно  —  в  областном  управлении.  Я  хочу,  чтобы
вы  повидали  их.  Не  всех  сразу,  конечно.  Но  чтобы  вы  погово¬
рили  с  каждым.  Лучше  в  обстановке  служебной.  Найдите  удоб¬
ные  предлоги.  И  вот  в  милом  разговоре  юристов,  не  имеющем
никакого  касательства  к  делам  важным  и  серьезным,  ни  к  чему
мало-мальски  подозрительному,  вы  постаратесь  выяснить  судьбу
одного  человека.
 —  Он  что  —  арестован?  —  негромко  спросил  Селихов.
 —  Не  спешите  и  не  пугайтесь.  Сначала  о  методике  разгово¬
ра.  Мне  это  представляется  так:  вы  приходите  в  управление
по  делу.  Не  слишком  серьезному,  но  реальному.  На  случай  про¬
верки.  Вопросы  ваши  тоже  не  слишком  серьезны,  не  давайте  их
запомнить,  сосредоточить  на  них  внимание.  В  то  же  время  они
должны  быть  достаточно  занятны,  чтобы  объяснить  ваш  визит.
Дело  всем  называйте  одно.  Встречайте  знакомцев  —  ох,  ах,  что
слышно,  какие  новости...  И  мельком,  мимоходом,  осторожнень¬
ко,  не  придавая  значения...
 —  Это  все  понятно,  —  сказал  Игорь  Львович.  —  Меня  не
нужно  учить  таким  вещам.  Я  все-таки  юрист.  Что  это  за  че¬
ловек?
 —  Не  торопитесь,  —  в  голосе  Вареника  Селихову  снова  по¬
слышалась  угроза.  —  Этот  человек  —  мой  приятель.  Несколько
дней  назад  он  уехал  в  Ташкент.  Уехал,  но  не  приехал.
 —  Заболел  по  дороге,  —  бросил  Селихов.
 —  Нет,  —  сказал  Вареник.  —  Я  бы  знал.
 126

—  Решил  вместо  Ташкента  съездить  в  Сочи,  —  все  так  же
небрежно  сказал  Селихов.
 —  А  ведь  я  не  шучу,  —  заметил  Вареник,  не  меняя  поло¬
жения,  только  чуть  повернув  голову.  —  И  кроме  того,  вас  все
эти  варианты  не  касаются.  Я  прошу  вас  об  одном:  выяснить  —
знает  ли,  а  если  знает  —  что  именно  знает  милиция  об  этом
человеке.  И  нет  ли  его  тут,  в  Приморске,  в  областном  управ¬
лении  милиции.  Он  мог  быть  арестован.  Вот  о  чем  я  вас  прошу.
Само  собой  разумеется,  что  это  не  просто  просьба.  Вы  окажете
мне  очень  серьезную  услугу.  И  не  вздумайте  отказывать  мне,
я  могу  неправильно  это  понять.
 Селихов  задумался.  С  такой  просьбой  Вареник  обратился  к
нему  впервые.  Просьба  опаснейшая  со  всех  точек  зрения.  Если
Вареник  прав,  если  его  приятель  арестован,  то,  видимо,  это  бу¬
дет  угрожать  и  Варенику.  И  тогда...  У  Селихова  сомнений  не
было,  Вареник,  безусловно,  сделает  все,  чтобы  погубить  Игоря
Львовича.  Не  из  мести,  не  из  чувства  неприязни,  просто  потому,
что  иначе  он  и  не  мыслит.  И  не  выполнить  просьбу,  отказать
сейчас  Варенику  значило  поставить  себя  в  угрожающее  поло¬
жение.
 —  Когда  он  уехал?
 —  Интересуетесь  деталями?  —  Вареник  понял,  что  Селихов
уже  согласился,  все  остальное  будет  только  игрой,  только  де¬
монстрацией  нежелания.  —  Неделю  назад.
 —  Вы  точно  знаете,  что  он  не  приехал?
 —  Точно.
 —  А  не  мог  ваш  приятель  просто  изменить  маршрут.  И  по¬
ехать  по-английски,  не  прощаясь,  куда  глаза  глядят?
 —  Мог.  Но  я  считаю  это  маловероятным.  Слишком  многое
его  связывает.  У  него  есть  жена.  Он  пожилой  человек.
 —  Чего  уж  проще  —  спросить  у  жены.  Она  может  знать
что-нибудь.
 —  Вот  этого  я  делать  не  буду,  —  не  вдаваясь  в  подробности,
отрезал  Вареник.
 —  Насколько  вероятно,  что  он  арестован?
 —  Не  знаю.  Может  быть,  и  так.  Этот  вариант  и  предстоит
прощупать.
 Снова  замолчали.  Игорь  Львович  понимал,  что  выхода  в  этой
ситуации  нет.  Еще  год  назад,  когда  Вареник  впервые  пришел
к  нему  с  тем  злополучным  разговором,  Селихов  думал,  что  смо¬
жет  отделаться  мелкими  услугами.  Но  сейчас  было  ясно  —  по
счету  надо  платить  все.  Нынешняя  просьба  Вареника  была  не
только  опасной,  она  свидетельствовала,  что  Селихов  по  уши  увя¬
зает,  становится  полностью  зависим  от  этого  человека.
 —  Очень  большой  риск,  —  сказал  Селихов.
 —  Ну  что  вы!  —  деланно  удивился  Вареник.  —  Я  вам  га¬
рантирую  полную  тайну.
 —  Вы-то  гарантируете,  в  этом  я  не  сомневаюсь,  —  горько
согласился  Селихов.  —  Но  вы  ведь  судьбой  своего  приятеля  ин¬
тересуетесь  тоже  не  из  благотворительных  целей.  И  если  он  там,
 127

в  милиции,  то  выйдут  на  вас.  И  вспомнят  мой  интерес  к  этой
персоне.  Что  тогда?  Вы  же  знаете,  такие  вещи  в  нашей  профес¬
сии  не  прощаются.
 —  Насколько  я  помню,  в  вашей  профессии  не  прощаются
не  только  такие  вещи.  —  Вареник  говорил  негромко,  отрывисто,
злобно.  —  А  если  уж  они  выйдут  на  меня,  в  чем  я  весьма
сомневаюсь,  ибо  к  делам  моего  приятеля  никакого  отношения
не  имею,  то  вам,  милый  друг,  это  будет  уже  все  равно.  Я  по¬
нятно  выражаюсь?
 —  Вполне.
 —  Тогда  хватит  лирики.  Начинайте  завтра  с  утра.  Если
узнаете  что-нибудь,  звоните  мне  на  службу  и  договаривайтесь
о  встрече.  Если  нет  —  вечером  домой.  Каждый  день.
 —  Хорошо.
 —  Имейте  в  виду,  меня  интересует  в  этой  ситуации  не  толь¬
ко  судьба  моего  приятеля,  но  и  все,  что  вы  можете  там  услы¬
шать.  Обстановка,  атмосфера,  настроение.  Для  общего  развития
весьма'  полезно.
 —  С  кем  говорить?  С  каким  отделом?
 —  В  принципе  два  отдела:  уголовный  розыск  и  отдел  борь¬
бы  с  хищениями.  Но  вы  поговорите  со  всеми,  с  кем  можете.  За¬
действуйте  все  связи.
 —  Ладно,  —  хмуро  согласился  Селихов.  —  Как  его  фа¬
милия?
 —  Запомните:  Жалейка  Григорий  Михайлович.
 *  *  *
 В  понедельник  Игорь  Белов  разложил  перед  Выборным  мате¬
риалы  транспортного  отдела  милиции,  разосланные  для  ориен¬
тировки  в  областные  управления.
 В  три  часа  ночи  обходчик  станции  Красный  Кут  обнаружил
под  насыпью  труп.  Далее  шли  результаты  осмотра  места  проис¬
шествия,  акт  судебно-медицинской  экспертизы,  свидетельствую¬
щий,  что  смерть  наступила  в  результате  множественных  ране¬
ний  головы,  показания  обходчика,  график  движения  поездов.
 —  А  эти  материалы?
 —  По  вашему  запросу.  Вот  фотографии.
 Снимки  были  блеклые,  сделанные,  видимо,  кем-то  из  люби¬
телей,  привлеченных  милицией,  а  в  копиях  и  вовсе  невырази¬
тельные  и  нечеткие.
 За  долгие  годы  службы  в  уголовном  розыске  не  раз  и  не  два
майор  Выборный  видел  фотографии,  похожие  на  эти,  не  однаж¬
ды  сам  сталкивался  с  чужой  смертью.  И  все-таки  привыкнуть
к  этому  не  мог.  И  всякий  раз  чувствовал  холодок  под  сердцем,
будто  в  груди  возникала  тянущая  пустота.
 —  Вы  звонили  туда?
 —  Звонил.  Дали  официальный  запрос.  Вот  их  телеграмма.
 Транспортная  милиция  сообщала,  что  запросом  по  линии
установлено  исчезновение  пассажира  из  четвертого  вагона  ско¬
рого  поезда  Приморск  —  Ташкент.  Об  исчезновении  стало  из-
128

вестно  утром:  попутчики  по  купе  сообщили  проводникам  ваго¬
на,  что  их  сосед  отсутствует,  В  чемодане  пропавшего  находи¬
лись  только  носильные  вещи,  никаких  указаний  на  личность
владельца  обнаружить  не  удалось.  Пропавший  пассажир  сел  в
поезд  на  станции  отправления,  в  Приморске.  Допрос  соседей
по  купе,  произведенный  милиционером,  следовавшим  с  поездом,
добавил  немногое.  Ни  фамилии,  ни  имени-отчества  пропавшего
спутники  не  знали,  времени  исчезновения  его  назвать  не  могли.
Когда  в  одиннадцатом  часу  укладывались  спать,  пассажир  на¬
ходился  в  купе.  Сообщили  лишь,  что  у  пропавшего  была  дорож¬
ная  сумка  на  длинном  плечевом  ремне.
 Специальным  сообщением  подтверждалось,  что  при  погибшем
не  оказалось  никаких  документов  и  вещей.
 —  Что  за  сумка?  —  майор  посмотрел  на  Белова.
 —  Не  знаю.  Я  с  женой  его  еще  не  говорил.
 Выборный  позвонил  Литваку,  потом  отправился  к  началь¬
нику  уголовного  розыска  полковнику  Чернобыльскому.  Через
несколько  минут  в  кабинет  к  полковнику  зашли  начальник  от¬
дела  борьбы  с  хищениями  социалистической  собственности  и
капитан  Литвак.
 Вернувшись  к  себе,  майор  вызвал  Белова.
 —  Игорь,  будем  заниматься  этой  историей  вместе.  Вас  я  про¬
шу  пока  уточнить  у  транспортников  все,  что  касается  обстоя¬
тельств  гибели,  получить  повторные  снимки,  наше  участие  в
расследовании  уже  согласовано.  Они  будут  знать.  Я  вернусь  часа
через  два,  к  моему  возвращению  постарайтесь  обеспечить  пол¬
ную  картину.
 Поднявшись  на  третий  этаж,  Выборный  позвонил.  Из-за  две¬
ри  низкий  мужской  голос  спросил:
 —  Кто  нужен?
 —  Ковалев  Михаил  Александрович.
 —  Одну  минуту.
 Раздалось  лязганье  запоров,  потом  дверь  приоткрылась  на
длину  цепочки.  За  дверью  стоял  хозяин  —  небольшого  роста,
седоватый  полный  человек.  Выборного  он  узнал  сразу.
 —  Входите.  —  Ковалев  распахнул  дверь  и  посторонился,  про¬
пуская  майора.  —  Сюда,  пожалуйста.  У  нас  тут,  правда,  беспо¬
рядок,  так  что  извините...
 —  Нет,  это  вы  меня  извините  за  неожиданный  визит.
 Выборный  прошел  в  комнату,  где  сел  в  мягкое  кресло  у  сто¬
ла,  покрытого  красной  бархатной  скатертью.  Ковалев  вернулся
к  двери:
 —  Белла,  приготовь  нам  кофе.
 Сел  к  столу,  опустив  на  него  большие  пухлые  руки.
 —  Моя  фамилия  Выборный.  Я  майор  милиции.
 —  Знаю  вашу  фамилию.  Вот.  только  отчество,  извините,  за¬
памятовал.  Столько  лет  прошло...
 —  Сергей  Сергеевич.
 —  И  были  вы  тогда,  кажется,  капитаном.  А  теперь  майор.
Годы  идут,  люди  растут,  а  мы  стареем.  —  Ковалев  даже  не  пы-
 9  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  т.  3
 129

тался  скрыть,  что  вся  эта  болтовня  как-то  помогает  ему  освоить¬
ся  в  неожиданной  ситуации.
 —  Все  мы  не  молодеем,  —  поддакнул  Выборный.  —  Як
вам,  как  понимаете,  по  делу.  Вы  были  у  нас  в  управлении.
 —  Заходил,  заходил,  —  согласно  закивал  Ковалев.  —  Что-
то  случилось  с  моим  приятелем.  Узнали  что-нибудь?
 —  Кое-что  узнали.  И  от  вас  надеемся  кое-что  узнать.
 —  Это  зря,  —  Ковалев  сразу  стал  серьезным.  —  Если  бы  я
знал  что-нибудь,  я  бы  Марии  Яковлевне  сам  сказал.
 —  Мария  Яковлевна  —  жена  Жалейки?
 -  Да.  А  что  мне  было  известно,  я  вашим  товарищам  все
сообщил.  Уехал  Гриша  и  пропал.  В  Ташкенте  его  нет,  домой
никаких  вестей  не  прислал,  не  дай  бог  —  что  случилось!  Я  ре¬
шил,  что  лучше  уж  прямо  к  вам.
 Выборный  поднял  руку,  останавливая  Ковалева.
 —  Давайте  серьезно,  Михаил  Александрович!  Насколько  мы
вас  знаем,  человек  вы  неглупый,  тонкий,  зачем  нам  тут  юлить.
Дело  слишком  важное.
 Ковалев  не  принял  тона  майора.
 —  Серьезные  разговоры  обычно  ведутся  под  протокол.  Ну,  в
крайнем  случае  —  под  магнитофон.  Как  на  этот  счет?
 —  Если  желаете,  можно  и  под  протокол.
 —  Нет,  не  желаю.  Давайте,  что  вас  интересует?
 —  Только  одно:  что  в  жизни  и  деятельности  вашего  друга
Григория  Михайловича  Жалейки  тревожило  вас  так  серьезно,
что  заставило  лично  обратиться  в  милицию?
 —  Не  понимаю  вас,  —  Ковалев  стал  серьезен.  —  Я  сопро¬
вождал  жену  Жалейки.  На  этом  мои  функции  кончались.
 —  Мы  же  договорились,  Михаил  Александрович!  —  Выбор¬
ный  был  настойчив.  —  Вы  знали,  что  ваш  приход  привлечет  на¬
ше  внимание.  Вы  добивались  именно  этого.  Почему?
 —  Ну,  не  такая  уж  я  фигура,  чтобы  так  сразу  привлекать
внимание.  Я  беспокоился.  И  беспокоюсь,  кстати.  И  ваш  ви¬
зит  —  лишнее  подтверждение  тому,  что  беспокойство  мое  имеет
основания.  Разве  я  не  прав?
 —  Правы.  Поэтому  я  и  спрашиваю.  Давайте  начистоту.  Вы
пришли  к  нам.  Так  или  иначе  —  это  знак  для  нас.  Я  не  могу
и  не  стану  верить,  что  это  был  поступок  необдуманный,  слу¬
чайный.  Насколько  нам  известна  ваша  биография,  необдуман¬
ных  поступков  вы  не  совершаете.  Вы  подавали  милиции  сиг¬
нал  тревоги.  Почему?  Что  вас  беспокоило  в  исчезновении  Жа¬
лейки?
 —  А  что  с  ним?  —  спросил  Ковалев.
 —  Так  мы  ни  к  чему  не  придем,  —  ответил  Выборный.  —
Есть  такая  детская  присказка  про  речку,  в  которой  утром
рано...
 —  Утонули  два  барана,  —  закончил  Ковалев.  —  Но  вы  шу¬
тите,  значит,  дело  не  слишком  серьезно?
 —  Я  не  шучу,  —  ответил  майор.  —  И  дело  серьезнее,  чем
мы  хотели  бы.  Поэтому  еще  раз  прошу  вас  объясниться,
 130

—  Что  конкретно  вас  интересует?  Мне  легче  было  бы  отве¬
тить  на  конкретные  вопросы.
 —  Зачем  Григорий  Михайлович  поехал  в  Ташкент?
 —  В  гости  к  сестре.
 —  Но  жена  его  сказала  в  вашем  присутствии,  что  он  ездил
туда  несколько  раз  в  год.  Почему  и  зачем?
 —  Не  знаю.  Мы  с  ним  никогда  не  говорили  о  таких  вещах.
 Выборный  опустил  глаза.  Вот  и  все.  Гипотеза  подтверди¬
лась.  Это  канал.  Канал,  черт  его  побери!
 Майор  Выборный  жил  и  работал  в  большом  приморском  го¬
роде.  Не  раз  управление  милиции  сталкивалось  с  делами  о  ва¬
лютной  контрабанде.  Спекулянты  пытались  вывозить  за  рубеж
советские  деньги,  ввозить  золото,  иностранную  валюту.  Золотая
контрабанда  была  одним  из  самых  прибыльных  и  самых  вред¬
ных  ^видов  спекуляции.  Золото  перекупалось  за  рубежом  за  со¬
ветские  деньги,  нелегально  ввозилось  в  страну,  перепродава¬
лось  спекулянтам  и  жулью.  Миллионные  убытки,  утечка  со¬
ветской  валюты,  баснословные  прибыли  торгашам.
 Михаил  Александрович  Ковалев  некогда  был  участником  та¬
кой  группы  валютчиков.  После  процесса,  по  которому  проходил
и  Ковалев,  после  раскрытия  еще  нескольких  преступных  групп
золотая  контрабанда,  казалось,  сошла  на  нет.  Были  отдельные
случаи  провоза  золота,  но  это  уже  действовали  любители  из
иностранных  туристов.  Но  вот  уже  года  два,  как  снова  стали
обнаруживаться  следы  —  чуть  заметные,  почти  неуловимые
следы  золотой  пыльцы  на  рыльцах  жулья.  Вдруг  у  растратчика
в  дальней  области  страны  обнаружат  новенькие  золотые  моне¬
ты  иностранной  чеканки.  То  у  деятеля  «черного  рынка»,  взя¬
того  с  поличным,  при  обыске  найдут  в  угольном  сарае  само¬
дельный  слиток  золота,  добытого  не  на  отечественных  приисках.
Однажды  таможня  обнаружила  золотой  тайник  на  судне  загра¬
ничного  плавания.  Но  хозяина  тайника  найти  не  удалось,  он
почуял  опасность  и  не  пришел  за  кладом.
 Что  сказал  Ковалев?  «Мы  с  ним  никогда  не  говорили  о  та¬
ких  вещах».  Не  сказано  ничего.  И  все  сказано.  Если  Григорий
Михайлович  —  канал...  В  Среднеазиатских  республиках  ворье
скупает  золото  втридорога.  Жалейка  ездил  в  Ташкент  несколь¬
ко  раз  в  году.  И  золотая  контрабанда  —  куда  какой  повод  для
убийства.  Этот  вариант  был  просчитан  утром.  И  вот  первое  от¬
даленное,  косвенное  его  подтверждение.  Пора  идти  дальше.
 —  Михаил  Александрович,  мы  знаем,  что  человека,  кото¬
рый  «засвечен»,  обратно  в  золотой  бизнес  не  берут.  Но  может
быть,  Жалейка  советовался  с  вами,  рассказывал  что-нибудь?
 Ковалев  посмотрел  откровенно,  грустно  улыбнулся:
 —  Нет,  он  мне  никогда  ничего  не  рассказывал,  сам  я  не
спрашивал,  а  по  догадкам  говорить  о  таких  делах  смешно.
Так  что  вряд  ли  я  могу  вам  пригодиться.  Ищите  сами.
 Выборный  даже  удивился  легкости,  с  которой  Ковалев  при¬
нял  разговор.  Все-таки  расчет  оказался  верным  —  не  зря  Ми¬
хаил  Александрович  пришел  в  милицию.
 9*
 131

—  Не  могу  поверить,  чтобы  вы  с  вашим  прошлым  и  при
вашей  дружбе  с  Жалейкой,  а  как  вы  понимаете,  мы  проверили
степень  ваших  взаимоотношений,  все  же  никогда  не  касались
в  своих  разговорах  занятий  Григория  Михайловича.  Что-то  вы
ему  все  же  советовали.
 Ковалев  оставался  все  так  же  грустен  и  спокоен.  И  только
движения  пальцев,  чуть  поглаживающих  красный  бархат  на
столе,  выдавали  работу,  которая  шла  в  его  мозгу.  Ковалев  тоже
все  время  считал  варианты.
 Ему  было  крайне  важно  знать  —  что  же  установила  мили¬
ция.  Если  Григорий  Михайлович  арестован  —  один  разговор.
А  если  нет,  если  опасения  Гриши  оказались  верными?
 —  Что  я  мог  ему  говорить?  Он  со  мной  не  делился.  Я,  ко¬
нечно,  советовал  ему  бросить  это  занятие,  не  иметь  дела  с  ганг¬
стерами,  но  что  ему  мои  советы.  Принять  такой  совет  —  значит
раскрыть  себя.  А  он  не  мог  и  не  хотел  этого.  Да  и  я  не  соби¬
рался  настаивать.  Он  взрослый  человек,  он  уже  старый  человек,
а  я  не  Христос,  моя  биография  вам  известна  лучше,  чем  мне.
Какой  же  я  советчик?  Мы  и  дружить-то  старались  потихонеч¬
ку,  встречались  редко.
 Вот  еще  одно  подтверждение.  «Чем  пореже»  —  чтобы  не
вызывать  подозрений,  Ковалев  все  время  отпускает  такие  по¬
водки.  Вроде  бы  ничего  не  сказано.
 —  А  почему  вы  думали,  что  он  имел  дело  с  гангстерами?
 —  Не  ловите  меня,  Сергей  Сергеевич!  Я  к  этому  делу  от¬
ношения  не  имею,  да  и  вы  сами  так  думаете.  Вряд  ли  бы  вы
пришли  ко  мне  с  таким  разговором,  если  бы  считали  иначе.
Людей,  с  которыми  Гриша  работал,  я  не  знаю.  Я  не  спраши¬
вал,  он  мне  не  говорил.  Я  старый  человек,  свое  уже  отгулял
и  отсидел.  Сам  в  такую  компанию  уже  не  пойду,  да  и,  как  вы
верно  заметили,  никто  меня  и  не  взял  бы.  Болтать  просто  так,
наводить  тень  на  плетень  не  хочу,  сажать  кого-то  в  тюрьму
желания  не  имею  —  там  очень  несладко.  Что  я  вам  могу  еще
сказать?
 —  Самое  главное.  Почему  вы,  именно  вы,  пришли  с  женой
Жалейки  к  нам?  Что  означает  этот  приход?  Откуда  уверенность,
что  Жалейка  имел  дело  с  гангстерами?  Основания?
 —  Гриша  очень  опасался.  Я  это  чувствовал.
 —  Кого?  Чего?
 —  Не  знаю.  Действительно  не  знаю.
 —  Он  говорил  вам  об  этом?
 —  Только  вскользь  и  однажды.
 —  Когда?
 —  Перед  этим  отъездом...  Я  знал,  что  ему  берет  билет  один
проводник.  Он  всегда  брал  ему  билеты.  Гриша  назвал  его  как-то
Валетом.  Он  ездил  с  ним  в  его  вагоне.  И  в  этот  раз  Гриша
сказал:  когда  проводник  отдавал  билет,  у  него  было  ощущение,
что  он  кому-то  его  показывает,  наводит.  И  Валет  сказал,  что
в  этот  раз  не  едет,  перевели  на  другой  маршрут.
 —  Валет  был  из  группы?
 132

—  Не  знаю.  Этого  я  не  знаю.  По  Гриша  опасался  и  рань¬
ше  —  не  столько  вас,  сколько  своих.
 —  Теперь  ясно.  Когда  стало  известно,  что  Жалейка  в  Таш¬
кент  не  прибыл,  вы  посчитали:  если  он  арестован,  если  Валет
его  показывал  милиции,  то  неплохо  бы  вам  засвидетельствовать
свою  непричастность.  И  прийти  в  милицию  с  женой  Жалейки.
А  если  это  результат  деятельности  его  компаньонов,  то  и  в  этом
случае  первая  тень  падает  на  вас.  Все  же  ваши  отношения  с
Жалейкой  секрет  небольшой,  жена  его  раскроет  в  первые  же
минуты.  Попытка  остаться  в  стороне  только  навлечет  на  вас
подозрение.  Так?
 —  В  общем  так.
 —  А  если  Жалейка  просто  решил  исчезнуть?
 Ковалев  покачал  головой:
 —  В  это  я  не  верю.  Он  другой  человек  и  очень  привязан  к
дому,  к  жене.  Просто  сбежать  он  не  мог.
 —  Ну  а  если  заболел  в  дороге,  а  вы  своим  визитом  наво¬
дите  нас  на  подозрения?
 —  Мы  подождали  два  дня.  Больше  смысла  не  было.  У  него
в  бумажнике  на  этот  случай  всегда  был  домашний  адрес  —
сообщили  бы,  случись  что.
 —  Понятно.  Но  вернемся  к  нашим  гангстерам.  Если  я  не
ошибаюсь,  в  этом  деле  и  раньше  манеры  не  отличались  особой
деликатностью  или  рыцарским  благородством.  В  чем  же  раз¬
ница?
 —  Риск  всегда  был,  —  согласился  Ковалев.  —  Но  другой.
Могли,  конечно,  обмануть,  «крутануть  динаму»  при  случае,  как
вам  известно.  И  все  же  обходилось  без  эксцессов.
 —  Что  вы  называете  «эксцессами>?
 —  Эти  могут  просто  убить.  Во  всяком  случае,  так  я  пони¬
мал  Гришино  состояние.
 —  Любопытно,  —  майор  раздумывал:  показать  Ковалеву
фотографии  Жалейки  или  не  делать  этого?  Завтра  он  все  равно
узнает.  Милиция  обязана  известить  жену,  провести  опознание,
и  совершенно  ясно,  что  первым,  к  кому  обратится  жена,  будет
Ковалев.  Но  это  —  завтра.  А  сейчас?  Если  Ковалев  все  же
участник  группы  и  если  убийство  Жалейки  этой  группой  орга¬
низовано,  то  новой  информации  Выборный  Ковалеву  не  даст.
Кроме  одного  момента  —  милиция  уже  установила  личность
погибшего  и  ищет  след.  А  если  Ковалев  непосредственно  к  убий¬
ству  не  причастен,  но  с  группой  связан?  Тогда  факт  гибели
Жалейки  —  информация  ценнейшая.
 Да,  спекулянты  золотом  стремятся  не  брать  в  дело  людей,
известных  милиции.  Но  кто  поручится,  что  это  верно  во  всех
случаях?
 —  Итак,  по  вашему  мнению,  происходит  падение  нравов?
 —  Не  надо  иронизировать,  —  покачал  головой  Ковалев.  —
Гриша  как-то  сказал  мне,  что  эти  нынешние  крадут  так,  будто
завтра  уже  нечего  будет  украсть.  Как  будто  объявили  послед¬
ний  день.  Вот  что  я  имею  в  виду,  говоря  о  гангстерах.
 133

—  А  чем  же  привлекателен  гангстеризм?  —  Выборный  ре¬
шил  увести  разговор  к  вопросам  «общетеоретическим».  Перед
беседой  с  Ковалевым  майор  основательно  проконсультировался
у  Литвака.  Сейчас  ответы  Ковалева  означали  для  него  не  новые
сведения,  а  лишь  косвенно  подтверждали,  насколько  точен
Ковалев  в  беседе  с  майором  милиции.
 —  Выгоднее.  Он  приносит  большие  проценты.  Солидная  по¬
становка  дела  требует  солидных  расходов.
 —  Это  любопытно.  А  не  могли  бы  вы  меня  проконсультиро¬
вать.  как  эксперт  дилетанта?
 —  Ну,  какой  из  меня  эксперт.  Я  уже  лет  десять,  как  ото¬
шел  ото  всех  этих  дел.
 —  Отошли?  —  улыбнулся  Выборный.  Майор  не  мог  видеть
в  Ковалеве  только  неглупого  и  в  общем-то  вроде  бы  симпатич¬
ного  старика.  Десять  лет  назад  Ковалев  был  активным  участ¬
ником  шайки  валютчиков.  И  кто  знает,  чем  кончил  бы  он,  если
бы  десять  лет  назад  его  не  отвели  под  конвоем:  «Руки  за  спи¬
ну,  не  оглядываться...»
 —  Ладно.  Пока  оставим  это.  Предположим,  что  я  решил
заняться  золотой  контрабандой.  Как  у  вас  выражаются,  «войти
в  бранжу».  С  чего  я  начинаю?
 —  Сколько  у  вас  денег?
 —  Предположим,  что  мало.
 —  Тогда  нет  разговора.  Вы  ничего  не  сможете  начать.  Счи¬
тайте  так:  к  мысли  о  золоте  человек  приходит  не  сразу,  не  на
голом  месте.  Я  об  этом  много  думал,  так  что  могу  говорить
уверенно.  Человек  что-то  уже  делал,  в  какие-то  операции  вклю¬
чился,  почувствовал  вкус  к  деньгам,  понял,  что  риск  иногда
может  окупиться.  Из  тех,  кого  я  знаю,  никто  не  начинал  с  зо¬
лота.  И  боязно,  и  просто  невозможно.  Ведь  для  этого  нужны
доверенные  люди,  а  они  появляются  только  в  риске.  И  еще
одно  —  с  достаточно  большими  деньгами  человек  в  золото  не
пойдет.  Если  уж  есть  такие  деньги  —  какой  смысл  ими  риско¬
вать.  Так  что  к  золоту  приходит  человек  с  известным  опытом,
дерзостью,  своими  людьми  и  деньгами.  Достаточными  для  на¬
чала  и  не  слишком  большими,  чтобы  ими  можно  было  риск¬
нуть.  Кроме  того,  это  человек,  который  жаждет  сделать  деньги
быстро.  Как  правило,  набрать  определенную  сумму.  И  затем
выйти  из  дела.  Так  планируют  все,  и*  не  поступает  никто.  Хотя
тут  я  неточен  —  был  один,  сверкнул,  как  молния.  И  вышел
без  пяти  минут  двенадцать.  Когда  двери  захлопнулись,  его  и
след  простыл.  Думаю,  что  живет  где-нибудь  спокойно  и  по  сей
день  и  ни  в  какие  азартные  игры  не  играет.  Но  это  уже  мои
домыслы.  А  случай  этот  —  исключение,  которое  подтверждает
правило.  Остановиться  не  может  никто.
 В  дверь  негромко  постучали.
 —  Можно  кофе  принести?
 —  Давно  пора,  —  отозвался  Ковалев.
 —  Да  я  все  ждала,  а  вы  разговариваете,  не  хотела  ме¬
134

шать,  —  пришептывала  жена  Ковалева,  разливая  кофе.  Она  ис¬
чезла  так  же  тихо,  как  появилась.
 —  Продолжим?  —  спросил  Выборный.
 —  Я  не  вполне  понимаю  цель  моей  лекции,  —  сказал  Кова¬
лев.  —  Думаю,  что  вы  все  это  знаете  без  меня.
 —  Не  все,  —  ответил  майор.  —  Я  вас  слушаю.
 —  У  вас  есть  некоторый  опыт,  деньги,  люди.  Теперь  вам
нужен  способ  доставки.  Человек  или  несколько  —  со  сво¬
бодным  доступом  за  границу.  Лучше  всего  на  Ближний  Восток.
 —  Самое  дешевое  золото?
 —  Да.  Ну  а  еще  там  у  менял  имеют  хождение  золотые
монеты  царской  чеканки.  Эти  особенно  удобны  —  они  не  кри¬
чат  о  своем  происхождении.
 —  Какие  сейчас  цены?
 Ковалев  поморщился:
 —  Все  же  меня  не  оставляет  ощущение,  что  вы  меня  ло¬
вите,  Сергей  Сергеевич.  Я  действительно  не  знаю  нынешних
цен.  Они  и  раныпе-то  не  были  стабильными,  а  теперь  скачут
каждый  день.  Но  думаю,  что  при  сегодняшней  конъюнктуре  за
монету  вы  заплатите  от  тридцати  до  сорока  рублей.  Кроме  того,
важно,  постоянный  ли  вы  покупатель,  какую  партию  берете,
даже  какими  купюрами  платите.  Все  важно.
 —  Ав  каких  купюрах  дешевле?  —  Выборный  с  интересом
ждал  ответа.
 —  В  крупных,  конечно.  Деловых  людей  интересует  золото,
за  которое  заплачено  крупными.  Маклеры  снабжают  этими
деньгами  туристов,  едущих  к  нам.  Легче  везти,  спокойнее  раз¬
менивать  —  им  ведь  выдают  нашу  валюту  в  крупных.  Можно
замаскировать  происхождение  денег.
 —  Ну  а  мелкие?
 —  Вы  же  знаете,  —  замялся  Ковалев.
 —  И  все  же?
 —  Мелкие  —  для  разведки.  Для  снабжения  агентов.  И  так
далее.  А  что  делать?  Такова  се  ля  ви,  как  говаривал  покойный
Каролицкий.
 —  Тот  самый?
 -  Да.
 Каролицкий  был  главой  шайки  валютчиков,  в  которой  уча¬
ствовал  и  Ковалев.
 —  Хорошо.  Вернемся  к  нашей  операции.  Человек  есть,  допу¬
стим,  моряк,  совершающий  регулярные  рейсы  на  Ближний  Во¬
сток.  Как  он  там  завяжет  связи?
 —  На  любой  набережной,  в  любой  меняльной  лавчонке  его
порвут  на  части.  Лучше,  конечно,  идти  к  постоянному  продав¬
цу,  так  спокойнее,  меньше  риска  —  там  ведь  могут  и  обма¬
нуть.
 —  Ясно.  А  кому  я  сбываю  золото?
 —  Это  выгоднее  всего  на  востоке,  в  Средней  Азии.  У  спе¬
кулянтов  монета  стоит  там  от  ста  пятидесяти  до  двухсот  руб¬
лей.  Пятьсот  процентов  прибыли.
 135

—  Как  я  нахожу  покупателей?
 —  Это  уже  ваши  проблемы.  Рецептов  на  все  случаи  нет.
 —  Допустим.  Теперь  так  —  есть  связь  с  заграницей,  есть
постоянный  покупатель.  Сколько  человек  в  такой  группе?
 Ковалев  поднялся,  походил  вокруг  стола.
 —  Спина  болит.  Трудно  долго  сидеть,  —  и  сам  улыбнулся
двусмысленности  прозвучавшей  фразы.  —  Сколько  —  зависит
от  вас,  от  постановки  дела.  В  мое  время  это  был  довольно  ши¬
рокий  интерес.  По  делу,  как  вам  известно,  проходило  много
народу.  Чем  меньше  людей  в  деле,  тем  больше  чистая  прибыль.
Но  зато  сложнее  работать.
 —  Кто  в  этом  узком  кругу?
 —  Вы  сами.  Человек,  доставляющий  товар.  Человек,  отво¬
зящий  его,  —  курьер.  Желателен  еще  помощник.  Как  мини¬
мум  —  итого  четверо.  Меньше  нельзя  —  не  справитесь.
 —  Значит,  Жалейка  был  курьером?
 —  Не  знаю,  —  сказал  Ковалев.  —  Но,  судя  по  всему,  —  воз¬
можно.  А  почему  вы  сказали  —  был?
 —  Ну.  после  вашего  визита  трудно  думать,  что  он  сможет
продолжать  свою  деятельность,  —  вывернулся  Сергей  Сергеевич,
а  сам  подумал  —  сколько  раз  подводит  инерция  мышления.
А  может,  сказать  ему?
 —  Сестра  Жалейки  в  Ташкенте  —  реальное  лицо?
 —  И  очень  милое.  Найдина  Ирина  Борисовна.  Это  двоюрод¬
ная  сестра,  но  он  очень  ценит  родственников,  всегда  поддер¬
живает  связь.
 —  Особенно  в  Ташкенте?  —  уточнил  Выборный.
 —  Ну,  это  удобное  совпадение.  Она  тут  ни  при  чем,  она
достойная  женщина,  я  знаком  с  ней  —  приезжала  как-то  летом.
И  кроме  того,  в  золото  женщин  не  берут:  традиция.
 —  Спасибо,  Михаил  Александрович.  Вы  нам  помогли.  —
Выборный  поднялся.
 Но  Ковалев  еще  стоял  перед  дверьми.
 —  А  что  все-таки  с  Жалейкой,  товарищ  майор?
 Выборный  нахмурился:
 —  Завтра  вы  все  будете  знать.  Завтра  или  послезавтра.  И  вот
что  еще  —  запишите  мой  телефон.  Вдруг  вспомните  что-нибудь,
захотите  рассказать.  Звоните  сразу.
 —  Хорошо.  —  Ковалев  шагнул  от  двери.
 Майор  спускался  по  лестнице,  когда  услышал,  что  за  спи¬
ной  лязгнул  замок,  потом  дверная  цепочка  и  засов.
 •>  *  *
 Исчезновение  Жалейки  было  для  Вареника  ударом.  Послед¬
ние  месяцы  дела  шли  неровно,  со  сбоями.  Несколько  раз  по¬
думывал  Вареник  всерьез,  что  пришла  пора  кончать  всю  исто¬
рию.  Но  обидно  было  сворачивать  операцию,  не  дотянув  до
желанной  цели  совсем  немного.  Партия,  которую  повез  Жалей¬
ка,  была  последней  —  человек  Вареника  на  судне  сошел  в  от¬
пуск.  Предстоял  перерыв  в  операциях  по  меньшей  мере  на
136

полгода,  так  что  поездка  Жалейки  обретала  особенный  смысл.
И  вот  такая  история!  Когда  Хаджиев  позвонил,  что  Жалейка
в  Ташкент  не  приехал,  первой  мыслью  Вареника  было  пред¬
положение  о  бегстве.  Григорий  Михайлович,  по  мнению  Варе¬
ника,  был  человеком  надежным  и  разумным.  Надежность  вроде
бы  исключала  бегство  с  золотом,  но  вот  разумность...  Вареник
не  раз  задумывался  над  тем,  что  при  окончании  всех  операций
надо  было  бы  побеспокоиться  о  ликвидации  всех  возможных
последствий,  а  значит,  и  об  устранении  партнеров.  И  прежде
всего  —  Григория  Михайловича.  Тот  знал  всю  цепочку.  И  эта
мысль  была  для  Вареника  естественной  и  разумной.  Таким  же
разумным  шагом  считал  он  и  побег  Григория  Михайловича.
Захотел  выйти  из  дела,  естественно,  принял  меры,  чтобы  уход
принес  и  прибыль.  Гриша  тревожил  Вареника  и  тем,  что  не
раз  говаривал:  пора  кончать.  Вот  и  мог  кончить  таким  образом.
Против  варианта  с  побегом  было  лишь  одно,  но  серьезнейшее
обстоятельство:  гораздо  выгоднее  скрыться  на  обратном  пути.
Не  с  золотом,  а  с  деньгами.  Сам  Вареник  поступил  бы  именно
так.  А  поскольку  Григорий  Михайлович  человек  разумный  и
предусмотрительный,  вряд  ли  он  рискнет  уходить  с  таким
грузом.  Разве  только  в  том  случае,  если  у  него  уже  был  поку¬
патель?  Но  настоящую  цену  он  не  получил  бы  у  случайного
покупателя.  Так  что  в  этом  варианте  —  выгоднее  обратный  путь.
А  Гриша  пропал  по  дороге  туда.  Или  не  пропал?  Доехал,  был
встречен  и  только  после  этого  раздался  звонок  Хаджиева?
Но  смысл,  смысл?  Зачем  им  рвать  отлаженную  связь,  принося¬
щую  такие  барыши?  Если  они  почувствовали  запах  паленого,
решили  кончать  дело,  то  сомнительно,  чтобы  в  обстановке  тре¬
воги  они  затеяли  историю  с  пропажей  золотого  курьера.  И  здесь
что-то  не  сходится.
 Третий  вариант  был  самым  горьким  и  самым  вероятным.
Каким-то  образом  милиция  засекла  связь  и  сняла  Жалейку  с
поезда.  Вместе  с  товаром.  Тогда  тот  факт,  что  Вареник  еще  на
свободе,  означает,  что  Гриша  пока  молчит.  Но  если  так,  нужно
уезжать.  Сразу  же,  немедленно,  ибо  заговорить  он  может  в  лю¬
бой  момент.  Не  исключено,  что  именно  в  эту  минуту.
 С  удивлением  и  гордостью  отметил  Вареник,  что  страха  у
него  не  было.  Он  раздумывал  долго,  мучительно,  перебирая
каждый  вариант  вновь  и  вновь  во  всех  подробностях.  А  страха
не  было.  Было  напряжение  шахматиста,  который  в  жесточай
шем  цейтноте  ищет  единственный  спасительный  ход.
 Все,  что  предпринял  пока  Вареник,  —  отправил  жену  к  ро¬
дителям.  Как  бы  ни  повернулись  события,  жена  могла  лишь
мешать,  ибо  ничего  не  знала  о  главном  занятии  мужа.  Догады¬
ваться  могла,  но  знать  ничего  не  знала.  С  ее  отъездом  Вареник
подготовился  к  уходу,  к 	тому,  чтобы  скрыться 	в 	течение 	пят¬
надцати 	минут.  Все  его 	имущество  помещалось 	в 	одном  порт¬
 феле.  Остальное  просто  не  стоило  забот.  Верными  документами
Вареник 	запасся  еще  год 	назад,  и  старик,  который 	готовил 	ему
 паспорт, 	недавно  умер.  Так  что  и  тут  все  было 	в 	ажуре.
 137

Женя  Вареника  беспокоил  мало  —  Женя  з,чал  только  чело¬
века  с  судна  да  самого  Жалейку.  С  Ташкентом  он  никаких  дел
ие  имел.  Главное  —  Григорий  Михайлович.  Что  с  ним?  От  от¬
вета  на  этот  вопрос  зависело  все.
 Весь  понедельник  Вареник  ждал  звонка  Селихова.  Но  адво¬
кат  все  не  звонил:  то  ли  не  решился,  то  ли  ничего  выяснить
не  удалось.  Вместо  Селихова  позвонил  Женя.
 Вареник  не  хотел  с  ним  разговаривать,  но  Женя  настоял.
 Обычно  Женя  ставил  машину  за  углом,  метрах  в  тридцати
от  перекрестка,  Вареник  садился  сзади,  разговор  шел  при  вклю¬
ченном  двигателе.
 —  Ну,  что  стряслось?
 Женя  был  чем-то  весьма  доволен.  И  его  улыбка  чрезвычайно
раздражала  Вареника.
 —  Ничего  не  стряслось.  Помните  Валю?
 —  Какую  Валю?
 —  Рыженькую  такую.
 —  Ну  и  что?
 —  У  нее  хахаль  появился,  пианист  один.  Так  вот,  он  в  рейс
уходит,  в  круиз  на  «Серафимовиче».  По  Средиземному.
 —  Ну  и  что?
 —  Я  подумал,  может,  стоит  поговорить?
 —  А  что  за  парень?
 —  Играл  в  ресторане  «Приморский».  Я  так  кое-что  узнал.
Может  согласиться.  Уверен,  что  пойдет.
 —  Когда  они  уходят?
 —  Через  три  дня.
 Вареник  снова  задумался.  Жизнь  подкидывала  новые  задач¬
ки.  Женя  не  знал,  что  Жалейка  не  добрался  до  Ташкента.
Он  знал,  что  морячок  ушел  в  отпуск,  и  новая  возможность  за¬
работка  явно  прельщала  его.  И  старался,  подыскивая  замену,
не  хотел  лишаться  летом  своей  доли.  Женю  легко  понять,  у  него
никаких  проблем  —  деньги,  выпивка,  женщины,  автомобиль.
Мелочь,  в  общем.
 —  Ну  что  ж!  —  неожиданно  легко  согласился  Вареник,  —
поговори  с  ним.  Сам  понимаешь,  осторожно,  без  концов,  так  —
легкий,  ни  к  чему  не  обязывающий  разговор.  И  без  Вали.
Никаких  свидетелей.
 —  Постараюсь.  Сегодня  заеду  к  ней,  договорюсь.
 —  Но  только  чисто,  —  предупредил  снова  Вареник.
 —  Понятно,  —  лениво  протянул  Женя.  Ему  эти  предупреж¬
дения  были  не  нужны.
 Вареник  хлопнул  дверцей  и  вернулся  на  работу.
 —  Мне  никто  не  звонил?  —  осведомился  он  еще  от  дверей.
 —  Нет,  —  ответила  женщина-консультант.
 Легкость,  с  которой  Вареник  согласился  на  разговор  Жени
с  пианистом,  объяснялась  очень  просто  —  риска  почти  не  было.
За  три  дня  до  отхода  судна  все  должно  было  проясниться.
Если  Гриша  в  милиции,  то  уж  за  три  дня  он  заговорит  —  то¬
вар  заставит.  Нужно  как-то  объяснять  происхождение  четырех¬
138

сот  монет.  И  если  так,  то  скроется  ли  Вареник  или  будет  аре¬
стован,  разговор  с  парнем  ничего  не  изменит.  А  вот  если  ис¬
чезновение  Жалейки  —  второй  или  первый  вариант,  то  этот
парень  может  пригодиться.  Все-таки  хоть  как-то  покроются  по¬
тери,  вызванные  пропажей  курьера.
 *  *  *
 Заниматься  поисками  Валета  Выборный  поручил  Игорю  Бе¬
лову.  Дело  оказалось  самым  элементарным.  В  отделе  кадров
резерва  проводников  Белов  сразу  выяснил,  что  вагон,  в  котором
ехал  Жалейка,  сопровождали  Федор  Федорович  Акинфиев  и
Петр  Дмитриевич  Сургучев.  Акинфиев  —  ветеран  войны,  тан¬
кист  из  Тацинской  гвардейской  дивизии,  Сургучев  помоложе^
но  тоже  рекомендуют  его  хорошо.  Акинфиев  работал  на  этом
маршруте  полгода,  Сургучев  совершал  первый  рейс,  прежде  он
работал  в  новосибирском  экспрессе.  С  момента  отхода  поезда
и  до  утра  оба  они  ничего  особенного  не  замечали.  А  утром
спутники  пропавшего  пассажира  позвали  проводников,  те  при¬
гласили  бригадира  и  сопровождающего  милиционера.
 На  вопрос  о  Валете  приглашенный  в  отдел  кадров  секретарь
партийной  организации  ответил  сразу:
 —  Так  это  же  Сухарев,  наш  проводник.  Его  так  все  Вале¬
том  и  звали.  Он  Валерий,  а  Валет  —  прозвище  такое.  Я  ему
даже  говорил:  что  это  тебя,  как  собаку,  кличут.  Он  говорит  —
ничего,  пускай.
 —  Где  сейчас  Сухарев?  —  спросил  Белов.  —  В  поездке?
 —  Не-ет,  —  протянул  секретарь.  —  Он  же  уволился.
 —  Когда  уволился?  Почему?
 Через  час  Игорь  Белов  знал  все,  что  только  могли  ему  сооб¬
щить  о  Сухареве  в  резерве  проводников.  Валерий  Игнатьевич
Сухарев,  тридцати  восьми  лет,  работал  на  дороге  четыре  года,
был  замечен  в  мелкой  спекуляции,  когда  ездил  с  московским
поездом,  после  чего  его  и  отдали  в  напарники  к  Акинфиеву,
на  исправление.  Уволен  по  собственному  желанию  согласно  по¬
данному  заявлению.  Живет  на  улице  Хуторской,  не  женат,  но,
по  слухам,  сожительствует  с  хозяйкой  квартиры,  продавщицей
Светой.  Она  работает  поблизости  от  дома,  в  угловом  магазине
«  Бакалея-гастрономия  ».
 С  этими  данными  Белов  вернулся  в  управление.  Выслушав
его,  Выборный  распорядился  вызвать  участкового  милиционера
с  улицы  Хуторской.  Через  час  в  дверь  Сергея  Сергеевича  посту¬
чали,  и  Белов  доложил:
 —  Прибыл  участковый.
 —  Заходите.
 Пожилой  лейтенант  милиции  представился!
 —  Участковый  уполномоченный  Шендрик,
 Выборный  смутился.  Он  не  узнал  в  первую  минуту  Шенд-
рика,  а  когда-то  они  вместе  служили,  можно  сказать  —  начи¬
нали  в  милиции  вместе.  Правда,  в  последние  годы  встречаться
не  доводилось.
 139

—  Кто  это  —  Света?
 —  Степаненко  Светлана,  продавщица,  у  которой  он  живет.
Они,  правда,  не  расписаны.  Сначала  угол  снимал,  потом  стали
так  жить.  Она  раньше  тоже  на  дороге  работала,  в  вагоне-ресто¬
ране,  потом  пошла  в  магазин  —  ближе  к  дому,  спокойнее,
без  поездок.
 —  Что-нибудь  имеете  по  Сухареву?
 —  Особого  вроде  ничего  нет.  Пьет.  Не  алкоголик,  не  хули¬
ган,  но  попивает.  Света  ему  из  магазина  потаскивает.  По  мело¬
чам.  Других  женщин  вроде  бы  у  него  нету,  не  замечен,  мне
уж  наши  дамы  сказали  бы,  но  жениться  все  равно  не  женится
никак.  А  сейчас  они,  по-моему,  в  ссоре,  он  даже  уезжать  соби¬
рался.
 —  Как  уезжать?  —  поднялся  Выборный.
 Лейтенант  тоже  встал.
 —  Сидите,  пожалуйста.  Откуда  у  вас  такие  сведения?
 —  В  магазине  сказали.  Я  пару  дней  назад  зашел,  она  вся
зареванная,  покупателям  грубит.  Я  ей,  значит,  внушение  не¬
большое  сделал,  а  девчата  мне  и  говорят,  у  нее  домашние
неприятности,  муж  бросает.  Это  они  его,  Сухарева,  так  назы¬
вают,  хоть  он  фактически  и  не  муж.
 —  Юридически,  —  поправил  Белов.  —  Фактически,  может,
и  муж.
 Выборный  посмотрел  на  Игоря,  останавливая  его  взглядом.
Шендрик  замолчал.
 —  Ну  а  были  у  Сухарева  какие-нибудь  связи  с  преступ¬
ным  миром?  Осложнения  с  милицией?
 —  Нет.  Я,  во  всяком  случае,  не  в  курсе.  Дружочек  у  него
один  такой  был.  Вадимом  звали.  Не  с  нашего  района,  приходил
к  нему.  Я  еще  участковым  не  был,  в  опергруппе  работал,  в
райотделе.  И  тогда  на  стадионе  «Локомотив»  собиралась  шпана,
в  картишки  поигрывали.  В  основном  молодежь,  но  было  и  не¬
сколько  человек  постарше.
 Сухарев  туда,  на  стадион,  захаживал  вместе  с  этим  Вадимом,
откуда  я  и  знаю  про  него.  А  потом  Вадим  пропал.  Но  по  слу¬
хам  знаю  я,  что  был  осужден  за  грабеж.  Точных  сведений  не
имею,  но  был  такой  разговор  в  райотделе.  Было  это  года  два
назад.
 —  Скажите,  а  что  за  человек  Сухарев?  По  вашему  мне¬
нию,  мог  он  связаться  с  бандой,  пойти  на  серьезное  преступ¬
ление?
 Выборный  за  короткое  время  разговора  проникся  к  Шенд-
рику  симпатией  и  доверием.  Было  в  этом  немолодом  лейте¬
нанте  что-то  заставлявшее  принимать  его  слова  точно  и  одно¬
значно.  С  начальством  он  держался  как  человек,  который  не¬
смотря  на  свой  невысокий  чин  и  незавидную  должность,  цену
себе  как  работнику  знает,  достоинство  свое  бережет.
 —  Ручаться  трудно,  —  задумчиво  сказал  Шендрик.  —  Вся¬
кое  с  человеком  бывает.  Но,  по-моему,  Сухарев  не  из  тех.
Слишком  себя  любит  и  помнит,  слишком  труслив.  Маленький
140

человек,  мелкий.  Обидеть  кого  послабее,  пошуметь  —  вот  это
по  нему.  А  чтобы  сам  в  серьезное  дело  полез  —  не  думаю.
Поостерегся  бы.  Если  он  и  свяжется  с  бандитами,  то  только
под  угрозой,  только  спасая  свою  шкуру.  А  так  он  —  расчетлив,
сколько  помню,  всегда  старался,  чтоб  без  него  обошлось  —
любой  шум,  любой  скандал,  где  пахло  наказанием.
 —  Понятно.  А  как  нам  выяснить  —  уехал  ли  он  действи¬
тельно?
 —  Могу  спросить  у  Светланы.
 —  Но  только  так,  чтобы...
 —  Понятно,  —  сказал  Шендрик.  —  Постараюсь  не  напы¬
лить.
 —  Хорошо.  И  сразу  же  позвоните.
 —  Слушаюсь.  Могу  идти?
 —  Свободны.  Всего  доброго.
 Когда  Шендрик  ушел,  Выборный  удивил  Белова  вопросом:
 —  А  что  за  фамилия  такая  —  Жалейка?
 —  Украинец  по  национальности,  —  ответил  Белов.  —  На¬
верное,  был  Жалейко,  а  потом  букву  где-то  исправили.
 —  Может  быть...  —  задумчиво  протянул  майор.  —  Сейчас
с  фамилиями  разобраться  трудно.  Я  и  сам  Выборный.  Доставили
в  детприемник  в  сорок  первом.  Как  зовут?  Сережа.  Как  папу
зовут?  Папа.  Так  и  стал  Сергей  Сергеевич  Выборный.  Выбрали
фамилию.  Я  детдомовских  теперь  часто  узнаю  по  фамилиям.
Кто  Неизвестный,  кто  Найденов,  кто  Советский,  кто  Мамкин.
А  одному  парню  у  нас  дали  фамилию  Исполкомов.  Вот  удру¬
жили!  Тогда  он  маленький  был,  а  каково  ему  теперь?  Прямо
из  «Крокодила*  фамилия.  Ладно,  Игорь.  Давайте  думать  —
надо  ведь  вдове  Жалейки  сообщить,  опознание  проводить.  Свя¬
житесь  с  транспортниками.
 *  *  *
 Глаза  Виктор  открыл  с  трудом.  Он  слышал  голос  Вали,  чув¬
ствовал,  как  крупные  холодные  капли  падают  на  лицо,  стекают
по  щеке,  а  проснуться  не  мог.  Наконец  разлепил  веки,  сел  в
постели  мотая  головой:
 —  Вставай,  вставай.  Скоро  десять.  Ты  вчера  с  Женей  дого¬
ворился.
 Тогда  лишь  Виктор  вспомнил:
 —  Слушай,  а  ты  его  хорошо  знаешь?
 —  Женю?  Ну,  знаю.
 —  Кто  он  такой?
 —  Он  работает  каким-то  инструктором  в  обществе  не  то
слепых,  не  то  глухих.  Точно  я  не  знаю.  А  парень  веселый,
смешной.
 —  Ты  слышала,  о  чем  он  вчера  со  мной  говорил?
 —  Нет,  вы  же  так  серьезно  разговаривали,  я  не  хотела  ме¬
шать.
 —  А  откуда  ты  его  знаешь?
 141

—  Ну  вот,  так  ты  захочешь  меня  про  всех  знакомых  рас¬
спрашивать,  Просто  знаю.
 Вчера  вечером  Валя  повела  Виктора  в  гости.  Крюков  сна¬
чала  упирался,  идти  не  хотел,  а  потом  дал  себя  уговорить.
Пили,  слушали  музыку,  потом  поехали  в  ресторан,  там  снова
пили,  танцевали,  а  потом  —  уже  совсем  поздно  —  вернулись
к  Жене.  И  вот  там  уже  и  был  этот  дикий  разговор.
 —  Слушай,  Валь,  это  ты  ему  сказала,  что  я  в  рейс  иду?
 —  Я.  А  что?
 —  Нет,  ничего.
 —  А  чего  он  от  тебя  хочет?
 Виктор  посмотрел  на  Валю  внимательно.  Голова  разламыва¬
лась,  болели  глаза.  Все-таки  он.  здорово  перепил  вчера.  Инте¬
ресно,  она  действительно  ничего  не  знает  или  притворяется?
 —  Да  так,  ерунда.
 Они  завтракали,  когда  раздался  звонок.  Женя  немного  опоз¬
дал.  Когда  он  вошел,  в  комнате  сразу  будто  стало  теснее  —
большущий,  оплывший,  Женя  едва  помещался  в  ней,  Виктор
не  мог  пожаловаться  на  свой  рост,  но  рядом  с  Женей  казался
себе  маленьким  и  щуплым.
 —  Ну,  гуляки,  живы?
 —  Кое-как,  —  ответил  Виктор.  Валя  только  усмехнулась
в  ответ.
 —  Сейчас  наладим,  —  Женя  вытащил  из  кармана  куртки
бутылку  водки,  поставил  ее  на  стол.  —  Болит  голова?  И  у  ме¬
ня.  Сколько  раз  говорил  себе  —  не  смешивай  всякую  гадость,
а  вот  удержаться  не  могу.  Как  мальчишка.  Закусочку  найдешь,
Валя?
 —  Сейчас,  —  отозвалась  Валя  и  вышла  из  комнаты.
 И  тут  Крюков  решил  перехватить  инициативу.  В  конце  кон¬
цов,  вчерашний  разговор  проходил  несерьезно,  оба  были  вы¬
пивши,  мало  ли  кто  что  мог  сказать.
 —  Слушай,  вчера  что  мы  с  тобой  наболтали?
 Женя  внимательно  глянул,  покачал  головой,  но  ничего  не
ответил.  Прошелся  по  комнате,  поправил  край  одеяла,  свисаю¬
щего  с  кровати,  потом  по-хозяйски  уселся  на  кровать.
 —  Ну,  что  ты  молчишь?
 —  Слушаю,  —  наконец  отозвался  Женя.  —  Красиво  гово¬
ришь,  старик.  Ну,  давай  я  тебе  напомню.  Один  мой  приятель
мог  бы  попросить  тебя  об  одной  услуге.  Предложение  деловое
и  серьезное.  Нужен  такой  парень,  как  ты,  —  умный,  быстро
мыслящий  и  смелый.  Очень  приличное  вознаграждение.  Вот  и
все.  Вчера  ты  сказал,  что  согласен.  Но,  конечно,  ты  можешь
отказаться.  Я  бы  тебе  не  советовал.
 —  Это  что  —  угроза?
 —  Ну  что  ты!  Я  же  говорю  —  совет.  Заработаешь  хорошие
деньги.  А  так  их  получит  кто-нибудь  другой.  Я  беспокоюсь  о
тебе,  а  ты  думаешь,  я  тебе  грожу.  Мне-то  что?  Меня  попросили,
я  передал.  Нет  так  нет.  Скажу,  что  ты  отказался.
 142

Валя  внесла  поднос,  уставленный  тарелками,  захлопотала  у
стола.
 —  Ну  а  если...  —  начал  Виктор  и  остановился,  встретив
предупреждающий  взгляд  Жени.  Валя  тоже  перехватила  этот
взгляд  и  нахмурилась.
 —  Если  вам  нужно  поговорить,  я  могу  уйти,  у  меня  много
дел  сегодня.
 —  Ну,  Валечка,  что  у  нас  за  разговоры!  —  Виктор  хотел
как-то  успокоить  ее,  но  Женя  перебил  его  громко  и  властно:
 —  Ты  не  сердись,  Валя,  но  у  нас  тут  и  вправду  разговор
тет-а-тет.  Мы  быстренько,  минут  пятнадцать,  и  все.  Ты  нам  дай
стаканчики  только.
 Разливая  водку,  Женя  хихикнул:
 —  Такой  меркой  я  еще  никогда  не  пил  —  рюмки  явно  ма¬
ловаты.
 —  Это  хозяйкины,  —  уже  от  дверей  ответила  Валя.  —  Она
ликер  пьет.
 Когда  Валя  вышла,  Женя  прошамкал  полным  ртом:
 —  Задачку  на  сообразительность...
 —  Что?  —  не  понял  Крюков.
 —  Задачку  тебе  хочу  задать  на  сообразительность,  —  про¬
глотив,  продолжал:  —  Чисто  теоретически,  заметь.  Вот  мы  с
тобой  говорили.  Ты  вроде  согласился.  Потом  отказался.  Пред-
ложение-то  было  серьезное.  Это  не  баловство.  Дело,  конечно,  не
мое,  но  ведь  и  ты  понимаешь,  приятель  этот  —  не  мальчик.
А  ты  сразу  становишься  опасным  человеком.
 —  Это  почему?
 —  Ну  а  вдруг  трепанешься?  Или  вообще  ты  не  тот,  за  кого
я  тебя  принимаю.  Пойдешь  в  милицию,  тебе  показалось,  что  я
болтун,  несолидный  человек.  Милиция  тебя  внимательно  выслу¬
шивает,  говорит,  что  все  это  очень  интересно,  приходит  ко  мне.
Я,  естественно,  удивляюсь  и  говорю:  бред  собачий,  никогда  ни
о  чем  таком  с  ним  не  говорил.  Доказать  ты  ничего  не  можешь,
а  доказывать  должен  ты,  а  не  я.  В  итоге  я  оказываюсь  в
неловком,  положении,  за  мной  смотрят,  вынюхивают:  а  вдруг  я
и  впр’авду  что-то  такое  делал.  Мне  это  все  нужно!  Но  и  ты  в
глупейшей  ситуации.  Сразу  возникает  подозрение,  что  ты  все
это  выдумал,  чтобы  себе  репутацию  укрепить.  Это  тебе  тоже
не  очень  поможет  —  доказательств-то  никаких.  И  даже  если
ты  прав,  то  ведь  это  к  тебе  обратились  с  таким  предложением.
Почему-то  именно  тебя  выбрали.  Значит,  что-то  тут  есть...  И  при¬
вет  твоей  заграничной  визе.  Это  уж  ты  мне  поверь.
 —  Ну  и  что  из  этого  следует?
 —  Прежде  всего  —  не  трепись.
 —  Я  не  собирался,  —  ответил  Виктор.  —  В  любом  случае.
А  соглашаться,  даже  не  зная,  на  что  ты  толком  соглашаешься,
я  тоже  не  хочу.
 —  Это  разговор  неглупого  человека.  Прежде  всего  главное  —
риск  в  этом  деле  минимальный.  Во  всей  операции  по-настоящему
143

рискованных  двадцать  минут:  воити  на  судно  —  десять  минут  и
столько  же,  чтобы  сойти  с  него.  Остальное  все  —  повидло.  Прак¬
тически  ты  тут  ни  при  чем.  Если  —  во  что  я  не  верю  начи¬
сто  —  тебя  все-таки  задержат,  ты  можешь  получить  при  самом
строгом  приговоре  максимум  год-полтора.  Ты  впервые  это  де¬
лаешь.  Это  даже  доказывать  не  надо  —  ты  ведь  за  границу
впервые  идешь.  Ты  не  знал,  хотел  малость  заработать...  И  так
далее...  В  общем-то  такой  исход  практически  исключен,  ты
сам  в  это  поверишь,  когда  узнаешь  технику  дела.  Что  ты  по¬
лучишь?  Две  тысячи  рублей.  Ты  знаешь  кого-нибудь,  кто  бы
зарабатывал  две  тысячи  рублей  за  двадцать  минут?  Как  у  неф¬
тяных  королей,  он  спит  —  деньги  текут,  он  проснулся  —  день¬
ги  текут,  он  снова  лег  спать  —  а  они  все  текут.
 Теперь  возьми  и  подумай.  Двадцать  минут  риска  и  две  тыся¬
чи  рублей.  Или  никаких  денег  и  вся  жизнь  риска.  Я.имею  в  виду
всю  оставшуюся  жизнь.  Приятель  мой  —  человек  серьезный,
он  будет  очень  недоволен,  если  узнает,  что  ты  знаешь  и  отка¬
зался.  У  тебя  четыре  рейса?
 -  Да.
 —  Умножь  два  на  четыре.  Дважды  два  и  еще  раз  на  два.
 —  Скажи  своему  приятелю,  что  в  любом  случае  я  в  милицию
не  собираюсь,  меня  его  дела  не  касаются.
 —  Он  может  не  поверить.
 —  Что  я  ему  расписку  кровью,  что  ли,  должен  написать?
 —  В  некотором  роде.  Согласился  бы,  разок  привез  —  он  был
бы  уверен.  Там  понравится  тебе  —  вози  дальше,  не  понравит¬
ся  —  бросай,  претензий  к  тебе  никаких.  А  если  вздумал  бы  за¬
явить  —  себе  дороже,  сам  первый  сядешь.  Ему  ведь  тоже  нет
смысла  возиться  с  человеком,  который  своей  удачи  не  пони¬
мает.
 —  Чтобы  согласиться  или  отказаться,  я  должен  знать,  что
от  меня  требуется.
 —  Ну  вот,  сказочка  про  белого  бычка.  Если  согласишься  —
тебе  все  объяснят.
 —  Ну  да,  я  соглашаюсь,  а  ты  меня  просишь  капитану  гор¬
ло  перерезать.  Так?
 —  Ну  зачем  мне  твой  капитан  с  его  горлом.  И  кстати,  это
ведь  не  я  прошу.  А  один  мой  приятель.  И  все  гораздо  проще.
Ты  везешь  туда  небольшой  пакетик.  И  оттуда  чуть  побольше.  Как
спрятать,  тебе  объяснят.  Если  кто  и  найдет  —  на  тебя  не  по¬
думает.  Ты  будешь  таким  же,  как  и  вся  команда.  Вот  и  все  дела.
 Восемь  тысяч,  подумал  Виктор,  это  сумма.  С  такими  день¬
гами  можно  было  бы  махнуть  в  Москву,  жить  там  спокойно  два
года,  учиться.
 —  А  что  это  такое?  Наркотики?
 —  Ну  кто  же  станет  связываться  с  наркотиками.  С  порош¬
ком  везде  ловят  —  и  по  эту  сторону  границы,  и  по  ту.
 Виктор  чуть  пригнулся  к  столу  и  спросил  тихо,  неотрывно
глядя  на  Женю:
 —  Пленки?  Шпионаж?  Так  в  этом  я  не  участвую!
 144

Женя  просто  покатился  с  хохоту.  Он  откинулся  па  спинку
стула  и  залился  громким,  раскатистым  смехом.  Отсмеявшись,
он  долго  мотал  головой.
 —  Ну,  старик,  уморил!  И  это  у  тебя,  значит,  незаконченное
высшее?  Тебе  любой  пятиклассник  расскажет,  что  девяносто  про¬
центов  разведывательных  данных  можно  получить,  регулярно
читая  газеты.  Эх  ты,  умница!  —  Женя  встал,  придвинул  стул
к  Виктору,  сел  поближе,  обнял  его  за  плечи.
 —  Все  гораздо  проще.  Маленькая  торговая  операция.  Ту¬
да  —  деньги,  обратно  —  товар.
 —  Деньги  —  валюта?
 Женя  чуть  отстранился:
 —  Вопрос  надо  понимать  так,  что  ты  согласен?
 —  Пока  нет.  Валюта?
 —  Наша,  советская.  Родные  рубли.  Никаких  микрофильмов,
шифров,  никаких  планов  строительства  новой  бани,  никаких
славянских  шкафов.  Тебе  вредно  в  кино  ходить.  Отвезешь  день¬
ги,  привезешь  товар.  Тут  его  продадут.  Чистая  торговая  опера¬
ция.  Годится?
 —  Ладно.  Попробую,  если  все  действительно  так  чисто.
 —  А  это  ты  узнаешь.  Я  даже  согласен  так,  если  ты  решишь,
что  риск  слишком  велик  —  пусть  будет  один  раз.  Когда  твой
пароход  —  послезавтра?
 —  Послезавтра.
 —  А  во  сколько  отход?
 —  Вечером,  в  семь.  Но  я  там  должен  быть  с  восьми  утра.
 —  Тогда  завтра  встретимся.  Все  обговорим  детально.  Заодно
обмоем  это  дело.  Я  приглашаю.  Только  Вале  своей  —  ни  сло¬
вечка.  Она  в  эту  игру  не  играет.
 —  Понятно,  не  маленький.
 —  Хорошо,  что  не  маленький.  И  я  тебе  честно  скажу,  это
очень  славно,  что  мы  с  тобой  договорились,  а  то  мне  хлопоты,
тебе  неприятности  —  ну  их  к  черту.
 Женя  казался  искренним,  когда  говорил  это,  и  Крюков  по¬
думал:  а  что,  в  самом  деле,  чем  черт  не  шутит?  Деньги  при¬
личные,  а  кто  не  рискует,  тот  не  выигрывает.
 —  Ну,  я  пошел,  —  поднялся  Женя.  —  Значит,  завтра.  Вы
вечерком  с  Валечкой  заходите  ко  мне,  поговорим,  посидим,  вы¬
пьем.  Идет?
 От  Вали  Крюков  вернулся  домой  поздно  вечером.  Виктор
старался  не  думать  о  Жене  и  его  деле  —  что  гадать  понапрасну.
Единственное,  что  занимало  Крюкова  всерьез,  —  действительно
ли  Валя  не  знает  ничего,  действительно  ли  все  это  произошло
случайно?  Виктор  жил  в  портовом  городе,  до  него  доходили
разговоры  о  ловких  контрабандистах,  о  лихих  валютных  опера¬
циях.  Как-то  даже  в  оркестре  поспорили.  Трубач  Игорь  Соло¬
хов,  хихикнув,  сказал:
 —  А  вы  обратили  внимание,  что  мы  узнаем  о  таких  делах,
когда  их  раскрывают,  когда  жуликов  ловят  и  сажают?  Тут
им  уже  не  позавидуешь.
 10  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 145

—  Мы  узнаем  только  о  тех,  которых  ловят,  —  возразил
Виктор.
 И  вот  теперь  он  сам  —  один  из  тех,  о  которых  говорят,  если
только  их  ловят...
 Мать  встретила  Виктора  упреками.  Со  времени  знакомства
с  Валей  Виктор  все  чаще  не  ночевал  дома,  поначалу  врал,  что
остался  у  товарища,  а  потом  махнул  рукой,  просто  отмалчивался.
 Мать  узнала  о  Вале  от  каких-то  общих  знакомых,  видевших
ее  с  Виктором,  теперь  мать  устраивала  длинные  сцены,  прокли¬
ная  Виктора,  «эту  девку»,  час,  когда  родила  его  на  свет.
 Виктор  понимал  —  мать  боится,  что  он  женится,  не  доучив¬
шись,  не  получив  диплома,  но  жениться  он  не  собирался,  а
напрасные  скандалы  казались  ему  еще  несноснее.
 Виктор  укладывал  вещи.  Мать,  так  ничего  и  не  знавшая
о  рейсе,  решила,  что  он  уходит  из  дому,  крик  ее  стал  еще  гром¬
че,  еще  отчаяннее.  И  тогда  Крюков  сел  с  ней  рядом  и  попы¬
тался  хоть  как-то  успокоить.  Он  просто  идет  плавать,  заработает
денег,  вернется  в  консерваторию...  О  своих  намерениях  пере¬
браться  в  Москву  Крюков  не  сказал  матери,  понимал  —  это  вы¬
зовет  новые  слезы,  а  ему  сейчас  нужен  покой.  Спокойствие  —
самое  главное.  Без  него  в  таком  деле  нельзя.  Это  Женя  повто¬
рил  несколько  раз,  а  Виктор  хорошо  запомнил.
 С  Валей  Крюков  познакомился  в  «своем»  ресторане.  Опа  бы¬
ла  там  с  компанией  приятелей,  когда  Виктор  заметил  ее.  Через
несколько  дней  пришла  с  подружкой.  Было  еще  рано,  оркестран¬
ты  только  собирались.  Заметив  ее,  Виктор  сразу  же  подошел
и  заговорил.
 Они  несколько  раз  встречались,  вместе  ездили  на  гляж,  гу¬
ляли  в  те  редкие  вечера,  когда  Виктор  был  свободен.  Крюкову
было  спокойно  и  легко  с  неглупой,  хорошенькой  девушкой,  ко¬
торая  к  тому  же,  как  он  выразился  однажды,  была  лишена  пред¬
рассудков.  Только  временами  она  казалась  ему  старше  сво¬
их  лет.
 Валя  приехала  в  Приморск  по  назначению  —  из  Саратова,
где  закончила  медицинское  училище.  Но  работать  медсестрой
здесь  не  стала,  устроилась  секретаршей  в  большой  строительный
трест.  Она  снимала  комнату  у  толстой  сварливой  хозяйки.
С  хозяйкой  Виктор  познакомился  недели  через  две.  Тогда,  далеко
за  полночь,  проводив  Валю  домой,  он  спросил:
 —  Можно  к  тебе?
 —  Только  тихо.  Хозяйку  разбудишь.
 С  хозяйкой  Виктор  столкнулся  утром,  когда  уходил,  и,  за¬
хлопнув  дверь,  еще  слышал  ее  сердитое  ворчанье.  Но  за  два
месяца  он  привык  к  этому  ворчанью  за  спиной  и  уже  не  сму¬
щался,  встречаясь  с  хозяйкой  в  коридоре.  Да  и  Валя,  смеясь,
рассказывала,  что  толстуха  вовсе  не  сердится,  а  только  все  при¬
стает  к  Вале  с  расспросами...
 С  Валей  было  легко.  Она  охотно  слушала  Виктора,  не  ирони¬
зировала,  даже  когда  его  заносило,  его  мечты  о  славе,  краси¬
вой  и  богатой  жизни  в  общем-то  нравились  ей,  они  казались
146

Вале  свидетельством  незаурядности  Крюкова.  О  себе  Валя  го¬
ворила  мало,  хотя  Виктор  и  пытался  ее  расспрашивать.  И  ни¬
когда  прежде  она  не  вспоминала  про  Женю  до  того  вечера,  ког¬
да  привела  Виктора  в  гости  к  этому  толстяку.  Откуда  они  знали
друг  друга,  почему  Женя  считал,  что  может  спокойно  обра¬
титься  к  Виктору  с  такой  просьбой?  Все  эти  вопросы  всерьез
беспокоили  Крюкова,  хотя  для  себя  он  давно  уже  решил:  как
ни  славно  ему  с  Валей,  их  отношения  не  могут  и  не  должны
быть  для  него  чем-то  важным.
 *  Я:  *
 Шендрик  позвонил  уже  на  следующее  утро:  девочки  из  ма¬
газина  рассказали  ему,  что  муж  Светы  уехал,  бросил  ее,  даже
не  сказал,  куда  отправился.
 С  этим  известием  Белов  явился  к  Выборному.  Майор  немед¬
ля  позвонил  Литваку,  и  вскоре  все  трое  засели  в  кабинете  Вы¬
борного.  Предстоял  доклад  у  начальника  уголовного  розыска,
надо  было  готовить  свои  предложения.
 —  Давайте  подведем  предварительные  итоги,  —  сказал  Сер¬
гей  Сергеевич.  —  Что  же  мы  имеем  на  сегодняшний  день?  По  на¬
шему  порядку  событий  мы  имеем:  визит  вдовы  Жалейки  и  Ко¬
валева.  Затем  выход  на  труп  Жалейки,  поезд,  проводников  и
спутников.  По  материалам  транспортной  милиции  Жалейка  по¬
гиб  между  тремя  и  четырьмя  часами  утра,  ибо  именно  в  это
время  поезд  миновал  перегон,  гдв  был  обнаружен  труп.  Судеб¬
но-медицинская  экспертиза  не  может  точно  классифицировать
убийство,  ибо  смерть  могла  наступить  и  в  результате  падения
из  поезда.  Что  косвенно  свидетельствует  об  убийстве?  Полное
отсутствие  документов,  денег,  каких-либо  бумаг,  удостоверяющих
личность.
 —  И  сумки,  —  добавил  Белов.
 —  До  сумки  мы  еще  дойдем.  Что  есть  у  нас  еще?  Есть  раз¬
говор  с  Ковалевым.  Ковалев  считает  —  и  не  скрывает  этого,  —
что  Жалейка  был  связан  с  группой  спекулянтов-валютчиков,  что
именно  этим  объясняются  его  частые  поездки  в  Ташкент,  что
с  этим  связано  и  его  исчезновение.
 —  Теперь  можем  говорить  —  гибель,  —  вмешался  Литвак.  —
Ковалев  уже  знает,  что  Жалейка  погиб.
 —  Обыск  на  квартире  у  Жалейки  непосредственных  резуль¬
татов  не  дал.  Допрос  его  вдовы,  проведенный,  правда,  в  слож¬
ных  условиях,  непосредственно  перед  сообщением  ей  о  смерти
мужа,  тоже  никаких  дополнительных  данных  не  принес.  Она
подтвердила,  что  у  Жалейки  был  какой-то  знакомый  проводник,
но  кто  он  и  откуда  знаком  с  покойным,  ей  неизвестно.  О  второй
жизни  Жалейки  она  или  не  имеет  представления,  или  не  желает
говорить.  В  общем,  тут  пусто.  Сухарев  исчез,  его  связи  с  пре¬
ступным  миром  не  установлены,  куда  и  зачем  он  отправился  —
неизвестно.  Чем  же  мы  располагаем?
 —  Не  '•ак  мало,  —  сказал  Литвак.  —  Располагаем  почти  пол¬
ной  уверенностью  в  том,  что  Жалейка  —  золотой  курьер.
Ю* 	147

Про  сумку  жена  не  знала,  он  всегда  возил  ее  с  собой,  что  он
в  ней  возил  —  не  установлено.  Но  пропажа  сумки  позволяет  до¬
гадываться  —  Жалейка,  вероятно,  был  убит  или  выброшен  из
поезда  именно  из-за  своей  сумки.
 —  Это  не  факт,  —  сказал  Выборный.  —  Мало  ли  что.  Сумка
могла  остаться  на  площадке  и  быть  подобранной  или  выброшен¬
ной  кем-либо  другим.
 —  Но  если  строить  гипотезу...
 —  Мы  ведь  не  можем  ограничиться  одной,  пусть  самой  ве¬
роятной,  гипотезой.  Самое  вероятное  не  всегда  истинно.
 —  Меткое  замечание,  —  съязвил  Литвак.
 —  Ладно.  Пикироваться  сейчас  не  будем,  —  успокоил  его  и
себя  Выборный.  —  Есть  предложения?
 —  У  меня.  —  Белов  собрался  с  духом.
 —  Ну,  давайте.
 —  Я  считаю,  что  есть  смысл  поговорить  с  сожительницей
Сухарева,  со  Светланой.  Может  быть,  ей  что-нибудь  известно?
Если  Сухарев  исчез  именно  в  связи  с  делом  Жалейки,  она  мо¬
жет  нам  помочь.
 —  Резонно,  —  подтвердил  Литвак.
 —  Но  спешить  не  надо.  Подумаем  еще,  будем  держать  это
на  прицеле.  А  второй  путь  длиннее,  —  сказал  Выборный.
 —  Ташкент?  —  спросил  капитан.
 —  Да,  Ташкент.  Там  живет  сестра  Жалейки.  Трудно  пред¬
положить,  что  все  его  связи  в  Ташкенте  начисто  неизвестны  ей.
 —  Будем  запрашивать?
 —  Это  еще  предстоит  решить.  В  конце  концов,  пока  еще  не
определено,  что  именно  мы  ведем  это  дело.  Будем  докладывать,
а  там  пусть  решают.  Если  дело  отдадут  нам  —  запросим  или
съездим.
 —  И  третий  путь,  —  сказал  Литвак.  —  Спешно  собрать  све¬
дения  о  всплывающем  с  «черного  рынка»  золоте.  Об  источниках,
о  времени  появления.  Надо  знать  все,  что  фиксировалось  ми¬
лицией.  Может  быть,  пересечения  линий  что-нибудь  дадут.
 —  Верно.  Значит,  рабочей  версией  считаем  участие  Жалей¬
ки  в  группе  валютчиков  в  качестве  курьера  и  убийство,  связан¬
ное  именно  с  этим  фактом.  Здесь,  в  Приморске,  должны  быть
по  меньшей  мере  еще  трое  его  сообщников.  И  «контингент»
в  Ташкенте.  Или  группа  таковых.  Но  исключить  другие  варианты
пока  мы  не  можем,  поэтому  главным  считаем  сбор  фактов.  Ре¬
шили?
 —  Решили.
 —  Согласен.
 У  начальника  уголовного  розыска  полковника  Чернобыльско¬
го  сидел  Горохов.  Он  молчал  во  время  разговора,  только  сде¬
лал  несколько  пометок  в  рабочей  тетради.
 Чернобыльский  выслушал  все  соображения,  потом  сказал:
 —  Вопрос  о  принадлежности  дела  мы  решим  сегодня  же.
С  одной  стороны,  убийство  —  если  это  убийство  —  совершено
на  транспорте,  в  зоне  компетенции  транспортной  милиции,  но,
148

с  другой,  по  вашим  данным,  оно  связано  с  Приморском,  с  дея¬
тельностью  валютчиков.  И  тут  нам  никуда  не  деться.
 —  Ас  третьей,  —  вмешался  Горохов,  —  в  дело  входит  и
Ташкент.  А  это  уже  компетенция  Москвы.  Она  может  объеди¬
нить  и  транспортников,  и  Приморск,  и  Ташкент.  Кроме  того,
ситуация  не  шуточная.  Если  наши  подозрения  верны,  речь  идет
о  золотой  контрабанде.  Тут  все  карты  в  руки  москвичам.
 —  Не  понял  вас,  товарищ  полковник,  —  полуспросил,  полу-
возразил  Выборный.
 —  Ну  а  что  здесь  непонятно?  Если  ваши  подозрения  верны,
то  мы  вышли  на  дело  высшей  категории.  Ну  а  важность  высшей
категории  —  это  и  трудность  высшей  категории.  Дельце  непро¬
стое,  требующее  очень  серьезных  усилий  и  сулящее  немало  си¬
няков.  Давайте  смотреть  честно:  рамками  области  оно  не  огра¬
ничивается.  Мы  всю  эту  историю  обнаружили.  Транспортники
только  труп  нашли,  а  все  завязки  —  наша  работа.  За  это  нам
честь  и  слава.  И  не  разумнее  ли  будет  не  подгребать  эту  честь
и  славу  под  себя,  не  протягивать  ножки  по  своему  худому  оде¬
ялу,  а  взять  и  поднести  это  дело  с  поклоном  Москве.
 В  кабинете  наступила  тишина.  Сказанное  несколько  ошело¬
мило  майора  Выборного.  Ловко  все  завернуто.  И  доводы  все
такие,  что  в  любую  минуту  их  можно  повторить  в  беседе  на
любом  уровне:  дальние  контакты,  межобластные,  а  то  еще  и  за¬
граничные  связи,  неизвестно  еще,  где  это  все  варится.  При  та¬
ком  состоянии  дела,  когда  оно  только  завязывается,  надо  решать.
И  если  отдать  дело,  синяки  тебя  минуют,  а  пряники  ты  полу¬
чишь  при  любом  обороте  ситуации.  Раскроют  быстро  и  опера¬
тивно  —  честь  тебе  и  хвала,  как  хоккеисту,  отдавшему  четкий
пас.  Ты  участвовал  в  атаке,  ты  ее  создал.  А  если  у  них  застопо¬
рится,  начнутся  осложнения,  тут  тоже  ты  не  виноват.  Свое  дело
сделал,  ситуацию  усек,  а  уж  если  центральный  аппарат  набарах¬
лил,  с  тебя  спроса  нет.  Беспроигрышная  позиция.
 Первым  не  выдержал  молчания  Белов.
 —  Но  жалко  отдавать  такое  дело!  Может,  попробуем?
 —  Что  значит  «жалко»?  —  спросил  несколько  свысока  Го¬
рохов.  —  Мы  тут  не  играем,  лавров  не  добываем.  Это  работа.
Если  в  интересах  дела  нужно  отдать  ее  тому,  кто  быстрее  и
лучше  сделает,  надо  отдавать  не  раздумывая.
 Полковник  Чернобыльский  поспешил  вмешаться.
 —  Давайте  не  будем  спорить,  решение  от  нас  не  зависит.  Мы
доложим  ситуацию,  свои  соображения.  И  конечно,  попросим,
чтобы  нас  не  исключали  из  дела,  если  его  не  смогут  поручить
нам  полностью.  Вы  согласны  со  мной?
 Горохов  побагровел,  но  ничего  не  сказал.  Он  не  считал  воз¬
можным  спорить  с  начальником  уголовного  розыска  здесь,  в  при¬
сутствии  подчиненных,  но  Выборному  было  ясно,  что  позиция
Чернобыльского  для  него  оказалась  неожиданной  и  неприятной.
 —  Я  убежден  —  нужно  работать  по  делу,  —  сказал  май¬
ор.  —  А  прикажут  передать  —  передадим.
 —  Ну,  глядите,  —  поднялся  Горохов.  Все  остальные  тоже
149

встали.  —  Если  вам  дадут  это  дело,  а  вы  его  просвистите,  спус¬
ку  не  будет.  Я  вас  предупреждаю.  И  желаю  успеха.
 Последняя  фраза  была  сказана  весьма  язвительно,  даже  Иго¬
рю  Белову  было  понятно,  что  на  успех  полковник  Горохов  не
рассчитывает.
 *  *  4»
 Вареник  второй  день  ждал  звонка  от  Селихова.  Тот  позвонил:
в  понедельник  он  ничего  не  сумел  выяснить,  во  вторник  посчи¬
тал  неудобным  появляться  в  управлении,  чтобы  не  обращать  на
себя  внимания.  Он  ждал  вечера,  когда  мог  бы  «случайно»  по¬
встречать  знакомых  из  управления.  И  в  этот  момент  Женя  объ¬
явился  снова.  На  этот  раз  Вареник  не  стал  изменять  правилу,
он  сел  в  машину  Жени,  и  они  уехали  за  город.  По  дороге  Женя
изложил  свой  разговор  с  Крюковым.
 —  В  общем,  парень  неглупый,  он  для  формы  поломался,  но
я  ему  всю  ситуацию  объяснил  на  пальцах.  Он  понял.
 —  Когда  увидишь  его?
 —  Вечером.  У  него  завтра  отход.
 Вчера  Вареник  звонил  в  Ташкент.  Партнер  срочно  требовал
доставить  товар,  Вареник  только  и  смог  объяснить,  что  Гриша
заболел,  приехать  же  сможет  не  раньше  чем  через  две  недели.
Если  выздоровеет,  Вареник  сообщит  дополнительно.  Партнер  не¬
медля  высказал  готовность  приехать  за  товаром.  Но  этот  вари¬
ант  не  устраивал  уже  Вареника.  Договорились  на  том,  что  свя¬
жутся  дня  через  три.  В  ожидании  звонка  Селихова  Вареник  тща¬
тельно  продумал  все  варианты  игры  с  Хаджиевым.  Партнер
был  очень  настойчив,  может  быть,  маневрировал  он  для  отвода
глаз,  приложив  руку  к  исчезновению  Жалейки?  Для  игры  не¬
обходим  был  свободный  запас  товара.  И  время.  А  сколько  вре¬
мени  у  Вареника  было,  он  не  знал.  Может  быть,  милиция  сей¬
час  вышла  на  его  след.  Нужно  уходить,  скрываться,  а  он  еще
возится  с  Хаджиевым,  обсуждает  с  Женей  новые  идеи.  Запаса
товара  не  было  —  Жалейка  увез  с  собой  всю  партию.  И  тут
парнишка,  которого  нашел  Женя,  мог  оказаться  бесценным.  Если,
конечно,  он  не  подставлен.  Что-то  все  очень  подходяще  —  рейс
начинается  завтра,  парень  —  артист  оркестра,  играл  в  ресторане.
Не  слишком  ли  элементарно?  Соблазнительно,  конечно,  но  весьма
опасно.  И  с  Валечкой  познакомился  уже  сравнительно  давно.
Приманка?  Но  тогда  они  уже  два  месяца  как  минимум  знали
про  Жалейку,  про  Женю,  вышли  на  Женю  через  эту  Валечку  и
подставили  пианиста.
 —  Как  его  фамилия?
 —  Крюков.  Виктор  Крюков.
 Вполне  подходяще.  Лейтенант  Крюков.  Или  капитан?  Очень
красиво  сыграла  бы  милиция  —  убрали  морячка  под  предло¬
гом  отпуска,  подставили  Крюкова  и  задержали  Жалейку.  Но
слишком  красиво.  Или  парнишку  уговорили  помочь  уже  в  по¬
следний  момент?
 Женя  третий  раз  начинал  свой  разговор,  но  Вареник  обрывал
150

его.  Надо  было  снова  и  снова  думать.  А  если  все  же  попробо¬
вать?  Если  загрузить  парнишку  и  ждать  десять  дней?  И  когда  он
вернется,  вызвать  сюда  Хаджиева.  За  день  до  прихода  судна.
А  в  день  прихода  провернуть  все  дело  и  сразу  же  уходить?
 —  Позвонишь  мне  вечером.  Часов  в  одиннадцать  домой.  Но
из  автомата.  Скажешь  мне,  как  прошел  разговор,  все  ли  было
чисто  с  этим  парнем.  Я  скажу,  что  дальше.
 Выехали  на  автостраду,  миновали  зеленые  массивы  дач,  в  не¬
скольких  километрах  за  последним  пригородным  поселком  «Мо¬
сквич»  затормозил.  Внизу  под  обрывом  лежало  море.  С  берега
дул  несильный,  но  постоянный  ветер,  сбивавший  легкую  волну,
от  чего  море  казалось  выглаженным,  туго  натянутым.  Десяток
лодок  виднелось  возле  ставных  сетей.  А  слева  —  чуть  подаль¬
ше,  там,  где  над  зеленью  рисовались  крыши  домов,  ходили  в  мо¬
ре  яхты.
 —  Красиво?  —  спросил  Вареник.
 Женя  сидел  рядом  на  траве,  вытянув  ноги.  Он  щелчком  от¬
бросил  сигарету,  закинул  руки  за  голову,  лег.
 —  Ничего.  Жить  можно.
 Когда-то  Вареник  бывал  у  моря  часто.  Каждое  воскресенье
он  приезжал  на  побережье  с  мольбертом.  Писал  акварелью  ти¬
хие  морские  этюды.  Тогда  он  учился  на  экономическом,  а  мечтал
стать  художником.  И  вот  что  получилось  из  наивных  студенче¬
ских  мечтаний.  Нет,  Вареник  не  жалел  того  юношу  —  смешного,
глупого,  мечтательного.  Жизнь  есть  жизнь,  и  значит,  все  про¬
изошло  правильно.  Пять  лет  после  института  Вареник  работал
инженером-товароведом.  Все  началось,  когда  его  пригласил  домой
один  из  тогдашних  начальников.  Вареник  прежде  даже  не  пред¬
полагал,  что  люди  могут  жить  так  —  все  было  в  доме  у  скром¬
ного  начальника  отдела.  Все,  чего  может  пожелать  душа.  Так
тогда  казалось  Варенику.  Вскоре  он  стал  помогать  своему  шефу
в  несложных  операциях.  Это  было  очень  мелким  приработком,  и,
только  войдя  во  вкус,  Вареник  понял,  что  его  начальник  глуп  и
трусоват.  Понял,  порвал  с  ним,  перешел  на  другую  работу.  Там
он  быстро  выдвинулся,  стал  получать  самостоятельные  задания.
Но  ни  в  каких  махинациях  не  участвовал,  ждал  своего  часа.
Держался  года  два,  пока  не  понял  —  можно  начинать.  И  тогда
его  операции  стали  приобретать  размах.  Вареник  ощутил  в  себе
способность  умело  использовать  человеческие  слабости,  точно
находить  хозяйственные  прорехи,  в  которые  можно  было  бы  за¬
пустить  руку.
 Года  через  три  он  уразумел,  что  суетится  по  мелочам.  Риск
был  немалый,  а  выгода  незначительная.  К  этому  времени  он  был
заместителем  начальника  отдела  в  областной  конторе  «Кооп-
внешторга».  О  его  подпольной  деятельности  догадывались  лишь
немногие  крупные  дельцы,  с  которыми  Вареник  иногда  имел
дело.  Но  с  каждым  —  лишь  однажды.  Вареник  избегал  посто¬
янных  партнеров,  прочных  связей  и  зависимостей.  И  те,  кто
соприкасался  с  ним  в  его  второй  —  хищнической  —  сфере,  при¬
знавали  за  ним  главенство.  Человека,  который  был  бы  пол¬
151

ностью  сильнее  его,  Вареник  не  встретил,  и  это  еще  больше
укрепило  мысль  о  том,  что  пора  начинать  операции  серьезные
и  прибыльные.  Тогда  Вареник  обратился  к  золоту.  Сначала  он
собирался  заняться  вещевой  контрабандой,  по  она  требовала  раз¬
ветвленной  сети  доставщиков  и  покупателей,  а  соответственно
возрастал  и  риск.  Кроме  того,  она  сулила  не  больше  двухсот  про¬
центов  барыша,  а  Вареника  это  уже  не  устраивало.
 Ситуация  была  непривычной  для  Вареника  —  его  судьба  за¬
висела  сейчас  от  многих  других  людей,  которых  он  даже  и  знать
не  мог.  От  того,  как  быстро  повернется  милиция,  не  струсит  ли
парень  по  фамилии  Крюков  —  если  он  не  подстава,  решится  ли
приехать  Хаджиев  —  если  он  действительно  убрал  Жалейку,  и
так  далее,  и  так  далее.  Даже  Селихов,  которого  Вареник  совершен¬
но  не  уважал,  принимал  теперь  участие  в  решении  его  судьбы.
 Селихова  Вареник  заполучил  случайно.  От  одного  из  своих
партнеров  он  услыхал  как-то  любопытную  историю:  некогда
был  арестован  и  осужден  один  из  приятелей  рассказчика.  Защи¬
ту  его  принял  Селихов.  Подзащитный  руководил  небольшим  под¬
собным  производством  в  пригородном  колхозе.  Цех  изготавливал
малярные  кисти  и  приносил  немалый  доход.  Но  когда  его  «дея¬
тельность»  была  изучена  специалистами  из  милиции,  оказалось,
что  за  тысячными  оборотами  цеха  скрываются  миллионные
жульнические  операции.
 Подзащитный  Селихова  отрицал  все.  И  у  следствия  был  лишь
один  свидетель,  чьи  показания  серьезно  обвиняли  селиховского
клиента.
 —  Если  бы  не  это...  —  сказал  ему  Селихов.
 —  Игорь  Львович,  а  нельзя  ли  повлиять?  —  улыбнувшись,
спросил  клиент.
 —  На  свидетеля?  Вы  с  ума  сошли!
 —  Пока  нет.  Вот  если  не  удастся  выкарабкаться,  можно  сой¬
ти  с  ума.  А  если  получится,  я  уж  вам  докажу,  что  я  не  безу¬
мец  и  умею  быть  признательным.
 —  Не  знаю,  не  знаю...  —  с  сомнением  протянул  Селихов.
 Подход  к  свидетелю  он  все  же  нашел.  На  суде  это  даже  не
было  отказом  от  прежних  показаний,  просто  кое-что  свидетель
«уточнил».  Обнаружились  мелкие  несообразности.  К  ним  сразу
же  рванулась  адвокатура.  Сам  Селихов  не  принимал  активного
участия  в  суде,  он  лишь  следил  за  развитием  событий,  время  от
времени  чуть  подправляя  их  ловким  вопросом,  протестом,  уточ¬
нением.  Из  возведенного  обвинением  здания  тем  временем  сыпа¬
лись  кирпичики.  Прокурор  просил  для  селиховского  клиента  че¬
тырнадцать  лет.  Он  получил  лишь  семь.
 Зато  Селихов  убедился,  что  подзащитный  слов  на  ветер  не
бросает.  Спустя  месяц  он  получил  перевод  на  десять  тысяч.
Именно  эти  деньги  позволили  Игорю  Львовичу  осуществить  то,
чего  хотел  давно  —  разойтись  с  женой,  приобрести  кооператив¬
ную  квартиру  и  зажить  спокойно.
 Вареник  потихоньку  навел  справки  о  Селихове,  получил  са¬
мые  лучшие  отзывы  о  его  квалификации,  а  затем  пригласил
152

адвоката  консультировать  в  своей  конторе.  Селихов  отказывался,
объяснял,  что  не  знает  международного  права.  Вареник  льстил,
уговаривал,  наконец  адвокат  согласился.  Прошло  еще  полгода,
прежде  чем  Вареник  решился  на  прямой  разговор  с  Селиховым.
Он  вскользь  упомянул  историю  с  удачливым  клиентом.  Селихов
испугался.
 —  Чего  вы  хотите?
 — 	Ничего.  Просто  хочу  с  вами  дружить.  А  чтобы  дружить
с  человеком,  я  должен  быть  уверен,  что  он  способен  на  риско¬
ванные  поступки.
 Намек  был  ясен.  Но  еще  долго  Вареник  не  использовал  Се¬
лихова,  держал  его  про  запас.  Он  не  посвящал  Игоря  Львовича
в  свои  дела,  лишь  время  от  времени  просил  совета.  Совета  Варе¬
ник  просил  только  тогда,  когда  сам  точно  знал,  как  поступить.
Селиховское  мнение  нужно  было  лишь  для  проверки  решения,  а
заодно  и  для  проверки  самого  Селихова,  его  лояльности  к  патро¬
ну.  Был  у  этих  советов  и  еще  один  —  подводный  —  замысел:
Вареник  хотел,  чтобы  Селихов  помнил  о  своей  зависимости,  чтоб
был  наготове,  когда  понадобятся  его  услуги.
 Отношений  своих  вне  работы  они  не  афишировали.  Но  по¬
немногу  Селихов  становился  необходим  Варенику.  Необходим,
ибо  был  единственным  человеком,  с  которым  Вареник  откровен¬
ничал,  перед  которым  красовался.  Вареник  знал  —  Селихов
неглуп,  ироничен,  многое  из  сказанного  воспринимает  недо¬
верчиво,  но  знал  и  другое  —  он  будет  слушать  и  молчать.  Ибо
ои  зависим.  Эта  зависимость  радовала  Вареника,  она  позволяла
ему  выговориться...
 Перед  Селиховым  Вареник  распахивал  душу  с  нагловатым
цинизмом.  Селихов  и  презирал  Вареника,  и  боялся  его.  А  сам
Вареник  трусом  не  был,  и  трусость  умного  и  острого  адвоката
ощущал  как  свое  превосходство.  Делец  считал,  что  именно  сме¬
лость  и  позволяет  ему  с  успехом  выбираться  из  дел  в  самое
нужное  время.  Не  раньше  —  ибо  это  означало  финансовые  по¬
тери.  Не  позже  —  ибо  промедление  грозило  крахом.
 Вареник  был  моложе  своего  консультанта  на  пять  лет.  Но
в  отношениях  Селихова  и  Вареника  делец  был  старшим.  Его
сметка,  его  чутье  вызывали  удивление  у  Игоря  Львовича.  Од¬
нажды  он  сказал  со  всегдашней  улыбкой  —  то  ли  восхищаясь,
то  ли  издеваясь:
 —  В  вас'гибнет  финансовый  гений!
 Вареник  только  засмеялся  в  ответ:
 —  Вы  банальны,  уважаемый  Игорь  Львович!  Мне  это  уже  не
раз  говорили  и  всякий  раз  ошибались.  Просто  в  Библии  сказано:
есть  время  собирать  камни  и  есть  время  бросать  их.
 — 	Не  в  Библии,  а  в  Екклесиасте,  —  поправил  его  Сели¬
хов.  —  И  не  бросать,  а  разбрасывать.  А  то  получается,  что  Биб¬
лия  призывает  вас  бросаться  камнями.
 —  Между  прочим,  там  есть  вещи  и  пострашнее,  —  улыбнул¬
ся  Вареник.
 :—  Вы  что,  читали  Библию?
 153

—  Нет,  —  продолжал  смеяться  делец.  —  У  меня  нет  вре¬
мени.  Слышал  телепередачу  про  это.  Так  вот,  есть  люди,  при¬
званные  собирать  камни  и  призванные  их  разбрасывать.  Финан¬
совый  гений  —  это  тот,  кто  собирает,  создает.  Мое  призвание  —
разрушать.  Но  не  просто  разрушать,  а  впитывать  в  себя  плоды
своего  труда.  Если  хотите,  я  —  жучок-древоточец.  Снаружи  его
не  видно,  но  там,  под  гладкой,  блестящей,  полированной  по¬
верхностью  —  его  царство.  Он  знает,  где  твердый  сучок,  а  где
мягкая  древесина.  И  он  пройдет  всюду,  насквозь,  пропуская  через
себя  все,  что  стоит  на  его  пути.
 —  Есть  и  более  подходящие  аналогии,  из  того  же  животно¬
го  мира,  —  сказал  Селихов.
 —  Какие?  —  Вареника  забавлял  этот  разговор.  Он  видел,  что
Селихов  злится,  что  ему  неприятно,  но  Вареник  помнил  —  этот
человек  зажат  в  руке,  и  не  хотел  разжимать  пальцев.
 —  Другие  животные.  Тоже  скрытные.  Подпольные.
 —  А!  —  засмеялся  Вареник.  —  Я  понял.  Что  ж  вы  боитесь,
Игорь  Львович?  Меня  такая  параллель  не  испугает.  Вы  ведь  про
крыс?
 —  Да,  —  сухо  сказал  Селихов.
 —  А  они,  между  прочим,  как  я  слышал,  самые  умные  из  жи¬
вотных.  Самые  умные.  Так  что  напрасно  вы  думали  оскорбить
меня  такой  аналогией.  Да,  я  согласен.  Я  не  акула,  не  лев,  не
тигр.  Но  знаете,  слоны  боятся  крыс.  Не  только  крыс,  даже  мы¬
шей.  У  них  самое  уязвимое  место  —  подошва  ступни.  Если  мышь
прогрызет  там  дырку,  слон  гибнет.
 Селихов  испытывал  странное  двойственное  чувство,  будто
в  нем  самом  сейчас  жили  два  человека.  Один,  способный  и  пре¬
успевающий  адвокат,  презрительно  улыбался  дешевым  сентенци¬
ям  наглого  ворюги.  Сколько  он  слышал  уже  таких  речей,  сколь¬
ко  раз  он  видел,  какими  становились  эти  люди  потом,  в  след¬
ственной  камере,  как  открещивались  они  от  этой  сегодняшней,
торжественной  и  победительной  философии  хищника.  Но  другой
человечек,  маленький,  трусливый,  отваживался  лишь  на  слабую
иронию,  слушал,  улыбался,  поощрял  признания  Вареника.
II  проклинал  день  и  час,  когда  соблазнился  легкими  деньгами
и  оказался  на  крючке  у  этого  бесстыжего,  но  полного  угрозы
человека.
 —  Я  знаю,  вы  не  любите  крыс.  Я  и  сам  их  не  любил.  Моя
сила  именно  в  том,  что  я  знаю  все  про  всех,  а  про  меня  никто
и  ничего.  Я  знаю  жизнь  так  называемых  порядочных  людей
наизусть  —  от  восхода  до  заката.  Я  ведь  сам  жил  ею.  Она  даже
иногда  казалась  мне  прекрасной.  Казалась,  пока  я  не  понял,
что  у  нее  есть  один  существенный  недостаток.  Она  проходит.
И  это  очень  серьезно.  Когда  я  был  совсем  еще  сопляком,  я  меч¬
тал  накопить  тридцать  тысяч  рублей.  Почему  именно  тридцать?
И  как  может  их  накопить  блаженный  дурак,  инженер  с  окладом
в  сто  сорок  рублей  ежемесячно  плюс  квартальная  премия  сорок
процентов?  Я  не  знал  —  как.  Я  мечтал.  Накоплю,  положу  на
сберкнижку  и  буду  жить  на  проценты.  Три  процента  годовых.
 154

А  сам  буду  заниматься  живописью.  Прелестные  мечты!  Если
мне  теперь  удастся  сделать  то,  что  я  хочу,  я  закажу  какому-ни¬
будь  отличному  скульптору  бюст  мальчишки,  мечтавшего  стать
художником.  И  если  скульптор  запросит  тридцать  тысяч,  я  их
ему  заплачу.
 —  Но  это  ведь  тоже  бред,  —  сказал  Селихов.  —  Бюст  за
тридцать  тысяч.  Вас  арестуют.  И  кроме  того,  это  пошло.
 —  Нет,  милый  мой,  это  не  бред.  Это  шутка.  А  шутка  стои¬
мостью  в  тридцать  тысяч  рублей  не  может  быть  пошлой,  даже
если  становится  опасной.
 Так  они  поговорили  тогда.  Сегодня  Вареник  шутить  настроен
не  был.  И  вечернего  звонка  Селихова  ожидал  в  самом  черном
настроении.  Он  повернулся  к  Жене,  словно  отогнав  все,  что  не
связано  было  с  этим  единственным  моментом,  с  минутой  на  бе¬
регу  моря,
 —  Что  еще  у  тебя?  Кто  тебя  перепугал?
 Оказалось,  что  сегодня  утром  па  службу  к  Жене  явился  ка¬
кой-то  человек.  Вызвал  на  улицу  и  нагло,  в  открытую,  предло¬
жил  купить  у  него  золотые  монеты.  Женя,  конечно,  отказался.
А  человек  этот  сослался  на  Гришу.
 —  Стоп.  Давай  точно,  как  он  сказал.  Слово  в  слово.
 —  Сказал,  что  Гриша  назвал  меня  на  всякий  случай.  Он
Гришу  сейчас  не  застал,  а  ему  срочно  нужны  деньги.
 —  А  ты?
 —  Что  я?  Я  ему  говорю,  не  знаю  никакого  Гришу,  никаких
монет  не  покупаю,  он  ошибся.
 —  Дальше.
 —  Дальше  он  пожал  плечами  и  сказал,  что  если  я  наду¬
маю,  он  будет  ждать  меня  на  углу  Пушкинской  и  Чехова  зав¬
тра  вечером  в  семь  часов.  И  ушел.  Больше  я  его  не  видел.
 —  Когда  это  было?
 —  Часов  в  одиннадцать.
 Вареник  поглядел  на  часы.  Половина  второго.  Что  все  это
означает?
 Ситуация  становилась  просто  смешной.  Гриша  исчез.  Зато
объявился  парень-пианист,  этот  Крюков.  Хаджиев  требует  товар.
И  как  по  писаному  появляется  какой-то  загадочный  тип,  пред¬
лагающий  монеты.  Что  это  может  означать?  Во-первых,  Крюков.
Он  получил  предложение  и  проболтался.  Допустим,  что  этого
типа  подослала  милиция.  Но,  по  словам  Жени,  этот  тип  не
похож  на  моряка  загранплавания,  слишком  простовато  одет.
Это  первое  свидетельство  против.  Там  работать  умеют;  если  бы
все  это  затеяла  милиция,  он  был  бы  похож  на  моряка.  Прислали
бы  такого  —  один  в  один.  Или  просто  взяли  бы  активиста  из
флотских.  Так  что,  если  он  не  похож,  то  это  как  раз  в  его
пользу.  Но  есть  и  второй  аргумент,  не  позволяющий  думать,  что
он  пришел  от  милиции.  Они  не  стали  бы  подсылать  с  предло¬
жениями.  Это  уже  похоже  на  провокацию,  а  там  такие  действия
строжайше  запрещены.  Но  если  не  милиция,  то  кто?  Крюков?
155

Так  он  пока  не  знает  про  золото,  про  монеты.  Или  Женя  ему
разболтал?
 —  ...Да  не  говорил  я  ему  про  это  ни  слова.  Ни  единого  сло¬
ва.  Что  я,  не  знаю,  первый  раз  замужем,  что  ли?  —  возмутился
Женя.
 Что  же  тогда?  Хаджиев?  Бессмысленно.  Монеты  здесь  идут
значительно  дешевле.  Зачем  Хаджиеву  толкать  монеты  здесь,
когда  у  него  они  втрое  дороже?  Себе  в  убыток?  Нет,  это  не  он.
 Главное  —  неизвестно,  куда  делся.  Жалейка.  Может  быть,
это  он?  Скрылся  и  теперь  реализует  товар?  Снова  глупость,
в  Ташкенте  мог  продать  куда  дороже  и  скрыться  уже  с  день¬
гами.
 От  одного  неверного  шага  могло  обрушиться  все,  что  так  дол¬
го  выстраивал  Вареник.
 Ну  а  если  все  это  правда?  Если  морячок  действительно  во¬
зил  монеты  Грише?  Разве  не  мог  Жалейка  иметь  свое,  отдель¬
ное  дело,  свой,  отдельный  интерес?  Не  только  мог,  но  и  должен
был  бы.  Вот  в  чем  дело.  Ведь  и  раньше  Вареник  удивлялся,  что
такой  разумный  и  спокойный  человек,  как  Григорий  Михайло¬
вич,  довольствуется  своей  скромной  долей  курьера.  А  если  у  не¬
го  кроме  того  был  и  свой  сбытчик,  все  становится  на  свои  места.
Нет,  Гриша  не  таскал  для  других  каштаны  из  огня,  он  был
ловким  и  хитрым.  И  столько  раз  безотказно  ездил  в  такое
опасное  место,  как  Ташкент,  не  зря.
 А  если,  кроме  главного  груза,  у  Гриши  был  и  свой  соб¬
ственный,  то  все  становится  понятно.
 Вареник  воспринял  эту  мысль  как  естественную.  Сам  он,  во
всяком  случае,  поступил  бы  именно  так.  И  как  все  хорошо  ло¬
жится  —  Вареник  вспомнил,  что  однажды  хотел  послать  в  Таш¬
кент  Женю,  а  Жалейка  категорически  воспротивился  этому.
И  пришлось  задержать  отправку  товара,  ждать,  пока  Жалейка
не  выздоровеет  —  он  болел  тогда.  Если  у  него  был  свой  то¬
вар  —  тогда  все  понятно.
 Стоп.  Слишком  все  хорошо  сходится.  Зачем  же  тогда  Жалей¬
ка  дал  этому  типу  выход  на  Женю?  Разве  стал  бы  Вареник
упускать  из  рук  своего  собственного  сбытчика,  переадресовы¬
вать  его,  отдавать  свой  навар?  Нет,  не  стал  бы.  Что  же  тогда?
Допустим,  этот  тип  не  застал  Гришу,  своего  покупателя.  И  сам
вышел  на  Женю?  Каким  образом?
 Уже  не  сложнейшую  шахматную  партию  вел  Вареник,  он  да¬
вал  сеанс  одновременной  игры,  считая  сразу  два  десятка  вари¬
антов,  все  возможные  продолжения.  Забыть  хоть  один  ход,  зев¬
нуть  хоть  одну  фигуру  —  проиграть  не  одну  только  партию,  а
все  сразу.
 Предположим,  что  этот  тип  не  из  милиции.  Кто  и  откуда  —
непонятно,  но  милиция  так  его  бы  не  послала.  От  Хаджиева
тоже  вряд  ли.  От  Крюкова?  Или  все-таки  от  Жалейки?  Это  ве¬
роятнее  всего.  Встреча  завтра  в  семь.  Судно  уходит  в  пять.  Это
еще  один  аргумент,  что  подослан  он  не  милицией  и  не  Крюко¬
вым.  Иначе  время  было  бы  назначено  другое,  пораньше,  до  от¬
156

хода  судна.  Значит,  надо  идти  на  встречу.  И  запастись  товаром.
С  тем,  что  привезет  Крюков,  Вареник  будет  готов  на  любую
игру  с  Хаджиевым.  Но  что  с  Гришей?  Вот  вопрос  вопросов.  Если
бы  только  знать,  что  с  ним,  где  он?  И  Селихов  молчит.
 Вареник  верил,  что  Игорь  Львович  выполнит  его  поручение
в  точности.  Передернется,  плюнет,  изойдет  омерзением  к  себе,
но  сделает.
 А  если  он  ничего  не  узнает?  Если  и  узнавать  нечего?  Тогда
где  Гриша?  Куда  он  делся,  мерзавец,  с  деньгами?
 Давать  отбой  с  Крюковым  поздно.  Пусть  едет.  А  что  есть
у  этого  мужика  —  неизвестно.  Если  мало,  то  утрачивается  воз¬
можность  последней  игры  с  Хаджиевым.  Использовать  оба  на¬
правления,  не  зная,  что  с  Жалейкой?  Рисковать  вслепую?
 —  Поехали,  —  встал  Вареник.  —  Хватит  валяться.  Позво¬
нишь,  как  договорились.
 ♦  *  *
 Утром  Выборный  улетел  в  Ташкент.  Вчера  вечером  было  ре¬
шено,  что  дело  остается  за  Приморским  управлением  милиции,
руководителем  группы  назначили  майора,  в  группу  вошли  Лит¬
вак  и  Белов.  Капитану  Литваку  была  поручена  разработка  всех
возможных  связей  Жалейки  с  валютчиками  в  Приморске,  Белов
занимался  линией  Сухарева,  а  майор  Выборный  улетал  в  Таш¬
кент.  Майор  надеялся,  что  там,  у  сестры  Жалейки,  он  сможет
найти  связи  погибшего  с  ташкентскими  партнерами.  При  обсуж¬
дении  дела  эти  партнеры  выплывали  на  первый  план.  Отсутствие
фактажа  позволяло  строить  любые  теории  —  гибель  Жалейки
могла  стать  результатом  сведения  счетов  между  группами  валют¬
чиков,  случайностью,  еще  многими  и  многими  причинами  можно
было  ее  объяснить.  Но  поезд  —  обстоятельство  гибели  —  позво¬
лял  строить  гипотезу.  Здешним  партнерам  Жалейки,  по  Выбор¬
ному,  легче  было  расправиться  с  ним  в  городе.  Здесь,  в  конце
концов,  можно  было  бы  инсценировать  и  его  гибель  в  результате
несчастного  случая.  Убийство  в  поезде  —  если  это  убийство  —
означало  в  данном  случае  одно:  возникли  какие-то  обстоятель¬
ства,  требовавшие  срочного  устранения  Жалейки.  Может  быть,
его  убили  ташкентские  партнеры?  В  Приморске  Жалейка  нахо¬
дился  бы  в  постоянном  контакте  со  своей  группой.  В  Ташкенте
поступал  под  опеку  покупателей,  и  тем  трудно  было  бы  объяс¬
нить  его  гибель  или  исчезновение.  Поезд  был  своеобразной  ней¬
тральной  территорией.  Кроме  того,  убийство  в  поезде  обеспечи¬
вало  определенную  информационную  пустоту  для  приморских
сообщников  золотого  курьера.  Уехал  и  уехал.
 Выборный  распрощался  с  Беловым.  Лейтенанту  предстояло
провести  допрос  продавщицы  Светланы.  (Вечером  Выборный  дол¬
жен  был  звонить  в  управление.)
 С.  первых  минут  дела  Жалейки  Игоря  не  покидало  чувство  —
пришла  наконец  большая  удача.  Это  чувство  родилось  в  тот  мо¬
мент,  когда  Белов,  что  называется,  с  первого  прикосновения
прямо  вышел  на  пропавшего  Жалейку,  когда  безошибочно  уга¬
J57

дал  по  ориентировке  транспортников,  что  их  погибший  —  чело¬
век,  которого  он  ищет.  А  потом  всплыл  Сухарев.  И  исчез.
И  предложение  Белова  о  разговоре  с  его  бывшей  квартирной  хо¬
зяйкой  было  не  только  принято  майором,  но  вот  и  осуществлять
его  выпало  Игорю.
 Светлана  обедала,  когда  раздался  звонок.  Коренастый  сте¬
пенный  парень  назвал  ее  фамилию,  извинился,  что  помешал,
аккуратно  вытер  ноги  о  половичок  у  порога,  скромно  уселся
у  стола,  отказавшись  от  обеда.  Светлана  торопливо  доедала  вер¬
мишель,  встревоженно  поглядывая  на  гостя.  По  внешности  па¬
рень  напоминал  учителя  или  экономиста,  он  был  скромен,  за¬
стенчив  и  неповоротлив,  почти  не  поднимал  глаз,  пока  Светла¬
на  ела.
 —  Так  что?  —  почти  успокоенно  и  весело  спросила  она,  вы¬
тирая  руки  о  фартук.
 —  Из  милиции  я,  —  сказал  парень  и  протянул  удостове¬
рение.
 Светлана  уронила  руки,  удостоверение  не  взяла,  опустилась
на  стул,  поглядела  потерянно^
 —  С  Валерием  что-нибудь?
 —  Да  вы  не  беспокойтесь.  Я  спросить  пришел...
 Разговор  был  долгий,  сбивчивый,  сложный.  Светлана  то  при¬
нималась  обличать  Сухарева,  то  оправдывала  его.  Ясных  и  стро¬
гих  фактов,  важных  для  дела,  выяснилось  несколько.  Да,  у  Су¬
харева  был  приятель  Вадим,  который  несколько  лет  назад  су¬
дился  за  групповую  кражу,  отбывал  наказание.  И  около  года
назад  появился  в  Приморске.  Сухарев  рассказывал  Светлане
о  встрече  с  ним.  А  потом  пришел  как-то  и  сказал:  Вадима  опять
арестовали.  Что-то  он  там  украл  или  пытался  ограбить  кого-
то  —  точно  Светлана  не  знала.  Фамилию  Вадима  опа  тоже  не
знала.  Припомнила  лишь,  что  жил  он  где-то  в  пригороде,  был
женат.  Сухарев  про  него  говорил  плохо,  считал  его  глупым,  во¬
обще  к  ворам  относился  с  неуважением.
 —  Он  сам  не  вор.  Вы  не  думайте,  что  если  его  там  поймали
на  спекуляции,  так  он  жулик.  Нет,  он  просто  заработать  хотел,
а  воровать  он  никогда  не  стал  бы,  —  наивно  уговаривала  Белова
Светлана.
 Второй  момент,  всплывший  в  разговоре,  был  гораздо  интерес¬
нее.  За  день  до  отъезда  Сухарева  к  нему  приходил  какой-то  муж¬
чина.  Описать  его  толком  Светлана  не  могла.
 —  Обыкновенный.  Лет  сорок.  Не  больше.  Весь  такой  обыч¬
ный.  Пиджачок,  кажется,  коричневый.  Вот  карман  плохо  был
пришит,  нагрудный,  —  оторвался,  и  так  наскоро,  я  еще  поду¬
мала:  сам  пришивал.  Он  зашел,  они  о  чем-то  поговорили  и  ушли
вместе.  А  вернулся  Валерий  через  час.  А  вечером  мы  поссори¬
лись.  А  на  другой  день  с  утра  он  уезжать  собрался.  Я  пришла
домой  —  уже  ни  чемодана  нет,  ни  записки,  ничего.  Столько
прожили  вместе,  а  уехал,  слова  не  написал.
 Белову  предстояло  выяснить  еще  один  вопрос:  знала  ли  Свет¬
лана  о  существовании  Жалейки,  говорил  ли  ей  Сухарев  хоть
 158

что-нибудь  о  своем  постоянном  клиенте  и  пассажире.  Оказалось,
что  нет.  Хотя  и  вспоминал  когда-то,  что  есть  среди  его  пассажи¬
ров  люди  с  большими  деньгами...
 Разговор  уже  подходил  к  концу,  когда  раздался  звонок.  Свет¬
лана  подошла  к  дверям,  открыла  их,  о  чем-то  поговорила  с  маль¬
чишкой  лет  двенадцати.  Потом  вернулась  в  комнату.
 —  Кто  это?  —  спросил,  улыбаясь,  Белов.
 —  Да  мальчик  соседский,  Валерия  спрашивал.  Я  сказала,
что  он  уехал.
 Прощаясь,  Игорь  предупредил  Светлану:
 —  Если  приедет  Валерий  или  даст  о  себе  знать,  сразу  же
сообщите  нам.  Вот  телефон.  Ни  ему,  ни  кому-нибудь  другому
о  пашем  разговоре  рассказывать  не  надо.
 Светлана  кивнула  понимающе.
 Когда  за  Беловым  захлопнулась  дверь,  Светлана  бросилась
на  кровать  и  заплакала.
 Игорь  вышел  со  двора  и  увидел  па  улице  метрах  в  сорока
от  ворот  мальчишку  и  мужчину  среднего  роста.  Белов  осторож¬
но  прикрыл  калитку,  помедлил  и  выглянул.  Мальчик  остался  на
месте,  а  мужчина  уходил.  Он  был  уже  метрах  в  ста.  Белов
вдруг  услышал,  как  у  него  стучит  сердце.  По  улице  не  спеша
шел  невысокий  человек  в  коричневом  пиджаке  —  мальчик  про¬
вожал  его  взглядом.  Белов  подождал,  пока  мальчик  зашел  в  со¬
седний  двор,  потом  двинулся  следом  за  мужчиной.  Так  они  про¬
шли  до  магазина,  где  работала  Светлана.  Там,  у  киоска,  уходив¬
ший  стал  в  очередь  за  пивом.  Немного  погодя  в  очередь  при¬
строился  Белов.  Мужчину  он  уже  мог  разглядеть  подробно  —
невысок,  худощав,  светловолос.  И  коричневый  пиджачок.  Невы¬
сокого  отделяли  от  Игоря  трое.  Вот  он  взял  кружку  пива,  ото¬
шел  в  сторону,  нагнулся,  сдувая  пену.  Карман  пиджака  был
зашит  крупными  неровными  стежками.
 «Сошлось,  —  подумал  Белов.  —  Подвалило».  Вот  что  обещало
ему  радостное  чувство  удачи.  Господи,  да  мало  ли  в  городе  ко¬
ричневых  пиджаков,  да  мало  неровно  зашитых  карманов,  ты¬
сячи  невысоких  худощавых  мужчин.  Но  этот  разговаривал
с  мальчиком,  приходившим  к  Сухареву.  Посылал  его  туда  —
узнать?  Мальчика  надо  будет  найти  потом.  Но  Светлана  сказа¬
ла  —  сосед.  Знает  его,  наверное.  Шендрик  установит.  А  этого
уж  Белов  не  упустит.
 Невысокий  поставил  кружку  на  прилавок,  огляделся  и  по¬
шел  дальше.  Белов  был  уверен,  что  ни  разу  еще  не  попал  в  его
поле  зрения  и  ни  разу  не  был  замечен.  Отпустив  невысокого
шагов  на  пятьдесят,  лейтенант  двинулся  следом.  Когда  «корич¬
невый»  свернул  за  угол,  Игорь  заторопился.  Но  за  углом  сразу
сбавил  шаг  —  невысокий  стоял  на  автобусной  остановке,  заку¬
ривая.  Рядом  были  какой-то  мужчина  с  девочкой,  пожилая  жен¬
щина,  двое  юношей  —  длинноволосых,  высоких.  Все  в  порядке,
можно,  подойти.  Белов  остановился,  рассматривая  витрину  ма¬
газина.  В  стекло  было  отчетливо  видно  все,  что  делалось  за  его
спиной.  Медленно  подкатил  автобус  —  сто  двенадцатый.  «Корич¬
159

невый»  вошел  одним  из  первых.  Игорь  втиснулся,  когда  автобус
уже  отходил.  Белов  остался  на  задней  площадке,  устроился
в  углу  у  дверей.  Теперь  Игоря  беспокоило  только  одно:  не  «за¬
светиться»,  не  дать  невысокому  обнаружить  наблюдение.  Если
автобус  не  опустеет,  все  будет  в  порядке,  и  тогда...
 Белов  старался  не  думать  о  том,  ,как  он  будет  докладывать
Выборному.  Человек  в  коричневом  пиджаке  приходил  к  Сухаре¬
ву  за  день  до  отъезда.  И  сейчас  не  пришел  сам,  а  послал  маль¬
чика  справиться  —  есть  ли  Валерий.  Первая  ниточка,  первая
зацепка.
 Ехали  уже  минут  тридцать.  «Коричневый»  стоял  спокойно,
посматривая  в  окно,  Белов  не  глядел  на  него,  он  просто  ощущал
каждое  движение  в  автобусе.  Выходивших  Игорь  видел,  задняя
дверь  рядом,  всегда  можно  успеть  выпрыгнуть.  Только  чтобы
он  не  понял...  Если  ты  видишь  человека,  он  тебя  тоже  может
увидеть.  Закон  физики,  который  мешает  сыщику.
 Наконец  «коричневый»  двинулся  к  дверям.  Автобус  оста¬
новился  медленно,  двери  открылись  с  шипением  и  треском.
На  остановке  выходили  многие.  Белов  оставался  в  автобусе,  по¬
ка  «коричневый»  не  ступил  на  тротуар.  Только  тогда  лейтенант,
словно  спохватившись,  растолкал  входящих,  выпрыгнул,  едва
не  попав  под  колеса  трогавшейся  следом  за  автобусом  машины.
Скрипнули  тормоза,  позади  выругался  шофер,  но  Белов  даже  не
оглянулся.  Он  уже  шел  позади  старика  с  палкой.  «Коричневый»
маячил  метрах  в  пятидесяти.
 Он  шел  совершенно  спокойно,  явно  не  тревожась.  Белов  про¬
водил  его  до  поворота.  Дальше  сразу  стало  трудно.  «Коричневый»
шел  по  тропинке  вдоль  длинного  желтого  забора.  Улица  была
пустынна,  спрятаться,  скрыться  здесь  было  негде.  Сразу  же  обна¬
ружишь  себя.  Достаточно  только  «коричневому»  обернуться.  Бе¬
лов  замедлил  шаги.  Его  нагоняла  молодая  женщина  с  девоч¬
кой.  Игорь  подождал,  пока  они  поравняются  с  ним.
 —  Я  устала  тебя  таскать,  —  наставительно  говорила  жен¬
щина.  —  Тебе  уже  пять  лет,  а  все  на  ручки  просишься.
 —  А  я  устала...  —  канючила  маленькая.
 —  Давай  я  тебя  понесу!  —  предложил  Игорь.
 Девочка  вопросительно  глянула  на  мать,  та  с  сомнением  на
Игоря.  Женщина  нахмурилась,  но  все  же  согласилась  —  сра¬
ботала,  видимо,  снова  внешность  лейтенанта,  вызывавшая  до¬
верие  внешность  человека  надежного  и  основательного.
 —  Ну,  вот  видишь,  какой  дядя  добрый...
 Белов  подхватил  девочку  неумело,  под  коленки.  Она  ска¬
зала  :
 —  А  папа  меня  носит  на  плечах.
 —  Давай  на  плечах.  Алле-оп!  —  Игорь  подкинул  девочку
вверх  и  усадил  себе  на  плечи.  Там  впереди  «коричневый»  оста¬
новился,  нагнулся,  завязывая  шнурок  ботинка.  «Азбука,  —  по¬
думал  Игорь  Белов.  —  Проверяет,  чисто  ли.  Но  меня  он  уже
не  засечет.  С  таким  прикрытием  я  могу  его  вести  и  здесь».
 Чувство  радости  от  удачи,  которая  улыбнулась  ему  сего¬
160

дня,  от  детского  тепла,  ощущаемого  так  остро,  от  солнца,  за¬
ливающего  улицу,  заставило  Белова  едва  ли  не  подпрыгивать
в  такт  шагам,
 —  А  песни  ты  умеешь  петь?  —  спросила  девочка.
 —  Конечно,  —  радостно  сказал  Игорь.
 —  А  спой.
 Белов  засмеялся.  Они  шли  быстро,  мать  отстала.  Игорь  не
знал,  какие  песни  надо  петь  маленькой  девочке,  сидящей  на
плечах.  И  запел  первую,  какая  вспомнилась,  —  про  прожектор,
который  шарит  осторожно  по  пригорку.
 —  А  папа  тоже  поет  песни  про  войну.
 —  Ия,  —  охотно  согласился  Белов.
 «Коричневый»  повернул  за  поворот,  Белов  еще  прибавил
шагу.  Когда  Игорь  свернул  за  угол,  впереди  уже  никого  не
было,  только  качались  ветки  деревьев  над  калиточкой  одного
из  домов.  Там  за  верхушками  сада  виднелась  зеленая  крыша.
 —  Вы  не  устали?  —  спросила  женщина,  догоняя.
 —  Нет,  но  я  уже  пришел.
 —  Спасибо  вам  большое.
 Белов  осторожно  опустил  девочку  на  землю,  погладил  по  го¬
лове:
 —  Теперь  беги  сама.
 Он  пересек  улицу  несколькими  шагами,  осторожно  глянул
через  забор.  Никого.  Калитка  не  была  заперта,  Игорь  мягко
открыл  ее,  стараясь,  чтобы  не  скрипнула.  Тихо  скользнул  во
двор  и  остановился  за  кустами.  Тропинка  шла  к  дому,  там
у  крыльца  «коричневый»  разговаривал  с  какой-то  женщиной.
 «Похоже,  что  он  тут  не  живет,  —  подумал  Игорь.  —  Иначе
зашел  бы  в  дом.  Стоит  и  говорит,  как  гость.  Надо  выбираться
и  ждать  его  снаружи.  И  надо  сообщить  в  управление.  Жаль,
раныпе  не  подумал».
 Белов  пригнулся  и  начал  осторожный  поворот  —  медленный
и  спокойный.  Когда  он  приподнял  голову,  то  увидел  в  каком-то
метре  от  себя  пыльные  черные  ботинки,  обтрепанные  обшлага
брюк.  Кто-то  стоял  за  ним.  Белов  хотел  выпрямиться,  но  вне¬
запный  тяжелый  удар  оглушил  его.  Не  охнув,  Игорь  упал  лицом
в  траву  —  пыльную  и  жесткую.  Он  лежал,  судорожно  вдыхая
пыль,  ему  казалось,  что  кто-то  чужой  водит  пальцами  по  его
лицу,  а  он  никак  не  может  отстраниться,  повернуть  голову,
отодвинуться.  Последним  усилием  Белов  дотянулся  рукой  до
груди,  но  больше  ничего  не  было,  потому  что  стоявший  над
Игорем  мужчина  снова  опустил  руку  с  зажатым  в  ней  серым
булыжником.
 *  *  *
 —  Сволочь!  —  сказал  Белый.  —  Сволочь!
 И  ударил  Костика  по  лицу.  Костик  отшатнулся,  прикрыв  ли¬
цо  руками,  Белый  отошел  и  сел,  тяжело  дыша.
 —  Еще  чуть-чуть,  и  ты  все  дело  завалил  бы,  паскуда.  Черт
меня  дернул  связываться  с  тобой,  с  фрайером.
 И  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 161

Костик  молчал.
 —  Анна!  —  негромко  позвал  Белый.
 —  Что?  —  сдавленно  отозвался  рыдающий  голос.
 —  Дай  мешок.  Мы  его  пока  в  сараюшке  укроем.  А  вечером
покажешь  место  на  огороде.
 —  Нет,  —  тихо  сказала  Анна.  Руки  ее  тряслись,  губы  пры¬
гали.
 —  Да  не  реви  ты,  дурища.  Ночью  зароем,  ни  одна  душа  не
узнает.  Давай  мешок.
 —  Нет,  —  снова  сказала  она.  —  Хоть  убей,  не  дам  я  его
тут  зарывать.  Я  жить  не  смогу.  —  Она  спрятала  лицо  в  перед¬
ник,  стараясь  унять  захлебывающиеся  рыдания.
 —  Ну,  тихо,  тихо,  —  почти  ласково  сказал  Белый.  —  Ска¬
зано  тебе,  не  реви.  Ну,  придумаем  что-нибудь.  Иди  к  себе.
 Потом  Костик  и  Белый  молча  сидели  в  комнате.  Костик  все
вытирал  лицо,  ощупывал  подбородок.  Белый  ходил  от  двери
к  окну.
 —  Мелким  фрайером  ты  прошел,  —  повторял  он.  —  Я  тебе
сколько  раз  говорил  —  сразу  сюда  ехать  нельзя.  Смотри,  чисто
сзади  или  нет.  Отрывайся,  сквози,  а  ты  все  думал,  это  раз¬
говоры.  Вот  и  привел.  Он  ведь  за  тобой  еще  в  городе  уцепился.
Он  с  тобой  в  одном  автобусе  приехал.  А  ты  даже  глазом  ге
моргнул.  И  привел  как  миленького.  Хорошо,  что  я  прикрыл
тебя  сзади,  а  то  сейчас  бы  уже  все,  хана,  повязали  бы  нас,  как
дурачков,  в  один  момент.
 Костик  виновато  молчал.  Он  понимал,  что  Белый  прав  на
все  сто.
 —  Одного  я  понять  не  могу,  —  психовал  Белый.  —  Где  он
к  тебе  пришился?  Возле  пивной  будки  он  вывернулся  и  сразу
за  тобой.  Неужели  они  на  парня  вышли?
 —  Нет  парня.  Сказано  —  уехал.
 —  Это  они  тебе  могут  такую  травлю  заправлять  —  уехал.
А  если  он  после  того  разговора  прямо  к  ним  побежал?  А  если
он  уехал  в  КПЗ  —  в  камеру  предварительного  заключения,  что¬
бы  ты  его  там  не  достал?
 —  Он  перепугался  тогда.  Не  должен  бы.
 —  Должен  —  не  должен.  Вот  и  перепугался.  А  они  что-то
знают,  иначе  на  тебе  бы  этот  не  засекся  так  сразу.  Хорошо,
что  он  один  был.  Слушай!  —  Белый  остановился,  словно  вне¬
запная  мысль  осенила  его:  —  А  может,  это  ты  напылил?  Писк¬
нул  кому-то,  или  у  тебя  другое  дело  было,  а  ты  молчал?
 Костик  аж  взвился  от  таких  обвинений:
 —  Да  не  было  у  меня  никаких  дел.  Чистый  я  сижу.  Ничего
за  мной  нет.  И  никому  я  ни  слова  не  говорил,  что  я  —  баклан
какой?
 —  Кр-утишь,  гад.  А  почему  он  так  прямо  на  тебя  и  вышел?
 —  Не  знаю,  —  потупился  Костик.
 —  И  я  не  знаю.  Но  почему-то  вышел!  Засек  тебя.  Но  ты  те¬
перь  поимей  в  виду  —  мы  с  тобой  навек  повязаны.  Этого  мен¬
та  нам  не  простят.  Это  —  все.  До  вышки.
 162

—  Слушай,  Белый,  —  робко  сказал  Костик.  —  Может,  надо
смываться?
 —  Я  тебе  смоюсь!  —  прикрикнул  Белый.  —  Нет,  милый,  те¬
перь  уже  смываться  некуда.  Теперь  уже  до  конца.
 — 	А  Анна?  Не  продаст?  —  Костик  мотнул  головой  в  сто¬
рону  двери.
 — 	Яс  ней  поговорю  сегодня  вечерком.  Пока  мы  здесь  —
не  продаст.  Побоится.  А  потом  —  пусть  ищут.
 Белый  вновь  обретал  всегдашнюю  уверенность  в  себе.
 —  А  знаешь,  Костик,  это  все  даже  хорошо  получилось.  А  то
я  все  сомневался  —  как  это  ты  со  мной  на  расстрельное  дело
пошел?  У  меня  петелька  завязана,  мне  все  равно.  Но  ты-то
чистенький,  свой  срок  отсидел,  трудишься,  в  кино  ходишь,  на
собраниях  выступаешь.  Как  игрушечка,  полный  порядок.  И  ты
в  такое  дело  с  легким  сердцем  ахнулся?  Вот  теперь  будет  пол¬
ный  порядок.  Теперь  тебе  обратного  хода  тоже  нет,  раз  на  нас
кровь  висит.
 —  А  на  мне  почему?  Я  ж  его  не  трогал.
 —  Ты  скажи,  что  я.  А  я  скажу,  что  ты.  Это  за  мной  он
сюда  пришел.  А  ты  его  сзади  по  кумполу  и  шарахнул.  Ну,  иди,
беги,  признавайся.  Хочешь?  Скажешь  им:  «Это  не  я,  это  Белый
вашего  лейтенанта  пришил  камушком  по  головушке.  Готовый.  Док¬
тора  не  надо,  сразу  присылайте  морг».  Иди-иди!  —  Белый  под¬
толкнул  Костика,  словно  в  самом  деле  посылал  его  в  милицию.
Костик  чуть  отодвинулся.  —  А-а-а,  не  хочешь!  Знаешь,  что  бу¬
дет!  И  никто  тебя,  бедняжечку,  не  пожалеет.  Мне  за  этого  хмы¬
ря  в  поезде  все  равно  уже  полагается.  И  я  его  на  себя  приму.
А  вот  этого  —  нет.  Они  народ  башковитый,  смекнут,  если  я
одну  смерть  принимаю,  а  от  второй  отказываюсь,  значит  я  прав¬
ду  говорю.  Мое  со  мной,  а  чужого  мне  не  надо.  Все  равно  ж
расстрел!  Усек?  Вот  так,  миленький.  —  Белый  снова  остано¬
вился,  положил  руку  на  плечо  Костику,  тот  съежился  под  этой
рукой.  —  И  запомни.  Игрушки  кончились.  Теперь  —  до  конца.
И  вали  спать.  А  я  пойду  с  Анной  побеседую.  Ночью  надо  будет
что-нибудь  придумать  с  этим.  —  Он  мотнул  головой  в  сторону
сарая.
 Белый  вернулся  от  самых  дверей,  пригнувшись,  зашептал
в  ухо  Костику.
 —  А  теперь  смотри,  что  выходит.  Пистолетик.  И  плечевые
ремни.  И  все  честь  по  чести.  Карточку  в  ксиву  вклеил  и  гуляй.
Лейтенант  милиции,  гроза  воров.  Хочешь,  твою  вклеим?  Да  не
бойся,  не  бойся,  я  пошутил.  У  меня  даже  кличка  подходит.
Я  —  Белый,  он  —  Белов.  Не  дрейфь,  Костик,  что  случилось,  то
и  получилось.  Нельзя  нам  было  его  отпускать,  он  нам  бы  все
кино  испортил.  А  так,  пока  они  расчухают,  пока  то  да  се,  день¬
ка  три  у  нас  есть.  За  это  время  должны  обернуться.  А  как  пой¬
дешь  завтра  к  этому  толстому,  я  тебя  прикрою.
 Он  выпрямился,  щелкнул  пальцами:
 Будем  живы  —  не  помрем.  А  помрем  —  с  деньгами.
 11*
 163

♦  *  *
 Вечером  раздался  звонок  Селихова.  Вареник  был  готов  к  са¬
мому  худшему.  Но  то,  что  он  услышал,  все-таки  ошарашило  его.
 —  Повторите,  —  сказал  он.
 —  Вашего  приятеля  нет,  —  сказал  Селихов.
 —  Нет  у  ваших  знакомых?  Я  вас  правильно  понял?
 —  Неправильно,  —  Селихов  говорил  почти  по  слогам,  слов¬
но  объяснял  что-то  ребенку.  —  Его  нет  вообще.  Был  и  нет.
 —  Приезжайте  туда,  где  мы  виделись  последний  раз.
 —  Поздно.
 —  Ничего.  Приезжайте,  вы  мне  нужны.
 Они  вновь  встретились  на  бульваре,  снова  сидели  на  скамей¬
ке  над  морем,  глядели  на  залитое  вечерними  огнями  побережье,
на  разноцветные  огоньки  сигнальных  буев,  ограждающих  вхбд
в  порт.
 Селихов  рассказывал  Варенику,  как  в  разговоре  с  одним  из
работников  милиции  он  услышал  об  убийстве  в  поезде,  о  про¬
павшем  пенсионере.  Выяснить  фамилию  уже  не  составляло
труда.
 —  Вы  уверены,  что  милиция  не  знает  убийц?
 —  Ищут,  сказали.
 —  Что  при  нем  нашли?
 —  Ничего.  Никаких  документов.
 —  Как  же  они  так  быстро  установили  личность?
 —  Этого  я  вам  сказать  не  могу.
 —  Ну  что  ж,  и  на  том  спасибо.  —  Вареник  встал.  Следом
поднялся  и  Игорь  Львович.  —  Извините,  что  потревожил  вас
в  позднее  время.  Возьмите  вот  это.
 Вареник  сунул  Селихову  плотный  небольшой  сверток.
 —  Зачем?  —  деланно  удивился  Селихов.
 —  Бросьте.  У  меня  даром  не  работают.
 —  Нет,  —  сказал  Селихов.  —  Я  не  возьму.  Вы  превращаете
приятельскую  услугу  бог  весть  во  что.  Так  я  и  сам  подумаю,
что  работаю  на  неведомых  мне  гангстеров.
 —  Перестаньте  паясничать,  —  вдруг  зло  и  жестко  оборвал
Селихова  Вареник.  —  Вы  отлично  знали,  что  делали.  И  речь
не  шла  о  приятельских  услугах.  Сделали  дело,  получите  свое.
Все,  кто  имеет  дело  со  мной,  всегда  получают  свое.
 Селихов  понял,  что  это  угроза.  И  молча  взял  сверток.
 —  Вот  так-то  лучше,  —  сказал  Вареник.  —  Вы  мне  мо¬
жете  понадобиться  в  ближайшее  время.  Когда  вас  удобнее  за¬
стать  дома?
 —  Лучше  звонить  в  консультацию.  Если  меня  нет,  скажите,
что  из  Приморского  суда.  Я  буду  знать  и  позвоню  вам.
 —  Ладно,  —  бросил  Вареник  и,  не  прощаясь,  ушел.
 Теперь  все  оказывалось  и  проще  и  сложнее.  Проще  —  ибо
Жалейка  не  был  арестован.  Проще  —  Григорий  Михайлович  не
мог  назвать  имена  и  адреса.  Сложнее  —  ибо  по  его  следу  мог¬
ли  прийти.  След  горячий.  Убийство.  У  Вареника  не  было  сомне-
164

ний  относительно  того,  кто  убил  Жалейку.  Ясно  —  Хаджиев.
Если  в  поезде  —  именно  он.  Недаром  Хаджиев  звонил,  уточнял,
когда  выезжает  Григорий  Михайлович.  Обещал  встретить.  Вот
и  встретил.  Теперь  картина  была  ясной.  Все  дело  надлежало
кончать,  сворачивать,  и  не  потому,  что  Гриша  погиб,  а  потому,
что  партнер,  решившийся  на  такие  подлые  штуки,  уже  никуда
не  годится.  Оставалось  посчитаться  с  Хаджиевым.  И  здесь  па¬
рень  на  пароходе  и  этот  мужик,  пришедший  к  Жене,  становились
неожиданно  весьма  полезны.  Двойной  куш,  от  этого  Хаджиев
отказаться  не  сможет,  лопнет,  а  не  сможет.  И  приедет  как
миленький.  Остальное  надо  готовить  здесь.
 Снова  Вареник  обрел  привычное  хладнокровие.  Неопределен¬
ность  кончилась.  Если  удастся  игра  с  Хаджиевым,  все  останется
на  своих  местах  —  спокойная  жизнь,  дом,  порядок,  собственное
имя.  Нужно  будет  еще  только  развязаться  с  Женей,  но  это  осо¬
бенных  трудностей  не  составит.  Вареник  знал,  что  Женя  его
боится  и  потом,  после  окончания  деловых  отношений,  будет  об¬
ходить  десятой  дорогой.  Но  все  это  —  в  случае  удачи.  И  тут
требовался  расчет  тонкий,  па  микроны.  Хаджиев  тоже  не  маль¬
чик,  раз  пошел  на  такое.
 Женя  получил  от  Вареника  точные  и  краткие  инструкции.
 —  С  Крюковым  встречаешься  утром  перед  отходом  судна.
Передаешь  ему  деньги.  Объяснишь  все  про  Саида.  Тщательно
проинструктируешь:  как  и  где  прятать,  когда  лучше  вынимать.
Пусть  повторит  все  пять  раз,  не  меньше.  Объясни,  как  он  должен
себд  вести,  если  тайник  найдут.  Скажи,  что  мы  его  встретим
сразу  же  по  приходе  судна.  Все.  Теперь  этот  мужик.  Ты  идешь
на  встречу  с  ним  один.  Идешь,  нечего  на  меня  так  смотреть.
Берешь  у  него  одну,  только  одну  монету.  На  пробу.  Больше  чем
пятьдесят  не  бери.  Так  Гриша  платил,  так  мы  платим.  Дого¬
воришься  на  послезавтра.  Днем,  в  кинотеатре  «Победа»,  двена¬
дцатичасовой  сеанс.  Ты  знаешь.  Пусть  завтра  билетик  купит.
Спроси  у  него  завтра  —  сколько  есть,  мы  возьмем  все.  По  пять¬
десят.  Деньги  получишь  перед  встречей  послезавтра.
 —  Не  очень  мне  нравится  это  свидание  с  мужиком,  —  ска¬
зал  Женя.  —  Не  ходил  бы  я.
 —  Да?  —  удивился  Вареник.  —  А  коньяк  хлестать  нравится?
А  деньгами  швыряться  нравится?  Очень  капризен  стал  ты,  как
я  погляжу.  Имей  в  виду,  в  этот  раз  идет  пятьдесят  на  пятьде¬
сят.  За  риск,  так  сказать.  Все  понял?
 Женя  ушел,  раздумывая.  Если  честно  говорить,  то  в  этот
раз  надо  было  бы  делиться  шестьдесят  на  сорок.  Шестьдесят  ему.
Жене,  а  сорок  —  Варенику.  Вареник  только  деньги  дает,  а  вся
работа  достается  Жене.  Кто  рискует,  тот  и  получает,  так  пра¬
вильно.  А  если  все  это  липа,  если  завтра  Женю  сгребут  и  «руки
вверх»?  Что  тогда?  Шеф,  может,  и  успеет  сбежать,  а  Женя  куда
денется?  И  еще  покрикивает.  Интересно  было  бы  все-таки  взять
Вареника  за  горло,  да  поднять  вот  так,  на  вытянутой  руке,  да
врезать  пару  раз  по  морде.  Вот  он  тогда  заверещал  бы...
 165

Женя  знал,  что  не  сможет  он  взять  Вареника  за  горло.  Он
был  завязан  со  своим  шефом  намертво.  И  не  только  совместной
контрабандой.  Пару  лет  назад  было  у  Жени  одно  дело,  под¬
вернулась  под  пьяную  руку  девчонка,  и  девчонка-то  была  не
ахти  какая,  но  был  пьян,  себя  не  помнил.  Вырвалась  она  от
него  только  утром,  когда  заснул  Женя,  будто  сознание  потерял.
Забрали  его  через  четыре  часа  —  времени  девчонке  только  и
хватило,  что  домой  добежать  да  с  матерью  в  милицию  пойти.
И  сидел  Женя,  ждал  следователя,  суда  ждал.  А  вместо  этого
пришел  милиционер,  повел  к  дежурному,  там  вернули  вещи  под
расписку,  сказали:  иди,  твое  счастье.
 Что  за  счастье,  понял  Женя  только  вечером,  когда  встретил¬
ся  с  Вареником.  Оказалось,  что  тот  успел  через  Гришу  перего¬
ворить  с  матерью  девчонки,  посулить  ей  немаленькие  деньги,
объяснить,  что  случившегося  не  поправишь,  а  тюрьма  от  Жени
не  уйдет,  если  он  такой  подлец.  В  общем,  целый  день  шли  пере¬
говоры.  В  конце  концов  мать  деньги  взяла,  потом  с  дочерью  по¬
говорила.  Написали  заявление.  В  милиции  не  сразу  решились
закрыть  дело,  понимали  —  что-то  не  так,  беседовали  с  дочерью
отдельно.  Но,  видно,  материнские  наставления  пошли  впрок,
она  держалась  уговора:  насилия  не  было,  просто  испугалась
матери,  сказала,  что  так  было.  А  теперь  он  обещает  же¬
ниться.
 —  Как  он  обещает,  если  он  у  нас  сидит?
 В  конце  концов  в  отделении  махнули  рукой.  Нет  состава
преступления,  в  суд  идти  не  с  чем.  Мало  ли  глупых  девчонок!
Так  Женя  оказался  на  свободе.
 Вареник  сразу  же  дал  понять  —  история  эта  не  закрыта.  До¬
статочно  одного  письма  в  милицию  —  и  все  начнется  снова.
Есть  факты,  есть  сумма,  есть  Гриша,  наконец.  Теперь  Гриша
пропал,  но  и  Женя  был  завязан  крепко,  не  отцепишься.  Да  и
смысла  отцепляться  не  было  —  деньги  шли  немалые,  Женя
к  ним  привык.
*  *  *
 В  это  утро  в  управлении  стояла  пронзительная  тишина.  Горь¬
кая,  яростная,  прерываемая  только  резкими  телефонными  звон¬
ками.  Даже  шаги  в  коридорах  звучали  тише,  хоть  и  были  по¬
спешными,  торопливыми.
 У  начальника  управления  шло  оперативное  совещание.  Пер¬
вым  докладывал  старший  инспектор  ГАИ  лейтенант  Вародьев.
 Он  выехал  на  линию  в  пять  часов  утра.  Шофер  встречного
грузовика  сообщил  ему,  что  в  восьми  километрах  от  чугуноли¬
тейного  завода  в  лесополосе  у  дороги  лежит  мертвый  человек.
Инспектор  немедленно  сообщил  оперативному  дежурному  по  го¬
роду  и  выехал  на  место  происшествия  вместе  с  водителем.  Ва¬
родьев  был  первым  работником  милиции,  прибывшим  на  место.
При  убитом  не  оказалось  документов,  но  Вародьев  знал  лейте¬
нанта  Белова  в  лицо.
 Затем  докладывал  оперативный  дежурный,  капитан  Коло¬
166

миец.  Он  прибыл  на  место  происшествия  в  пять  часов  сорок  ми¬
нут  —  через  десять  минут  после  автоинспектора  —  вместе
с  оперативной  группой.
 Дежурный  показал  собравшимся  карту-схему  местности.  Чу¬
гунолитейный  завод  находился  далеко  за  городской  чертой,
в  десяти  километрах  от  контрольно-пропускного  пункта.  Еще  во¬
семь  километров  по  трассе  —  и  здесь,  у  лесопосадки,  отделяю¬
щей  от  дороги  баштан,  найден  убитый.  Сторож  баштана  видел,
как  перед  рассветом  возле  посадки  останавливался  грузовик,  но
марку  машины  назвать  не  мог.
 Труп  Белова  был  обнаружен  водителем  автомашины
ПРИ  19-72  Федором  Солощенко.  Он  направлялся  в  Приморск  из
райцентра  Залесье,  увидел  мешок  в  лесопосадке,  остановил  ма¬
шину,  осмотрел  и  развязал  мешок...
 Осмотр  места  происшествия  показал,  что,  вероятно,  относили
мешок  двое.  Обнаружены  нечеткие  следы,  которые  все  же  уда¬
лось  классифицировать.  Один  из  мужчин,  пребывавших  в  лесо¬
посадке,  был  обут  в  сандалии,  другой  —  в  туфли-полуботинки
на  стертых  резиновых  каблуках.  Мешок  старый,  рваный,  джу¬
товый,  без  характерного  запаха.  Прежде  в  нем  хранили  лук.
По  заключению  лаборатории,  Белов  был  убит  предположительно
за  двенадцать-четырнадцать  часов  до  момента  обнаружения  тру¬
па.  Убит  двумя  ударами,  нанесенными  камнем  средних  разме¬
ров.  Удар  по  затылку,  вероятно,  оглушил  лейтенанта.  Смертель¬
ным  оказался  второй  удар  —  в  висок.  Булыжник  —  окатыш
валунного  типа,  употребляемый  для  настила  мостовых.
 После  начальника  лаборатории  докладывал  полковник  Чер¬
нобыльский.
 —  Лейтенант  Белов  участвовал  в  следствии  по  делу  пропав¬
шего  гражданина  Жалейки  Григория  Михайловича.  Одна  из  вер¬
сий  следствия  привела  группу  майора  Выборного  к  проводнику
Сухареву,  уволившемуся  из  управления  дороги  за  несколько
дней  до  отхода  поезда,  в  котором  уезжал  Жалейка.  Сухарев
уехал  в  неизвестном  направлении.  Лейтенант  Белов  по  заданию
руководства  посетил  квартирную  хозяйку  и  близкую  знакомую
Сухарева,  продавщицу  Светлану  Степаненко,  провел  с  ней  бе¬
седу.  Затем  ушел.  С  этого  момента  никакой  связи  с  управлением
не  поддерживал.  Степаненко  пересказала  содержание  беседы
с  Беловым  и  сообщила  также,  что  в  конце  беседы  в  квартиру
звонил  соседский  мальчик,  интересовавшийся  местонахождением
Сухарева.  Мальчик,  Анатолий  Устинов,  был  допрошен  и  по¬
яснил,  что  его  попросил  зайти  к  Сухареву  и  вызвать  его  на  ули¬
цу  неизвестный  гражданин.  Узнав,  что  Сухарев  уехал,  Устинов
вышел  на  улицу  и  сообщил  гражданину,  что  Валерия  Сухарева
нет,  что  он  в  отъезде.  После  этого  неизвестный  ушел.  Лейтенанта
Белова  мальчик  не  видел,  больше  ничего  по  сути  дела  показать
не  мог.  Приметы  неизвестного,  сообщенные  Устиновым,  совпа¬
дают  с  приметами  человека,  посетившего  Сухарева  за  день  до
его  отъезда.  Они  представлены  в  письменном  рапорте.
 Начальник  управления  придвинул  лежавшие  на  столе  доку¬
167

менты  и  надел  очки.  Коротко  глянув  на  бумаги,  он  отложил
очки  и  кивнул  полковнику:  продолжайте.
 —  В  беседе  Степаненко  и  Белова  есть  несколько  моментов,
которые  не  могли  не  заинтересовать  лейтенанта.  Момент  пер¬
вый  —  Сухарев  намекал  Светлане  Степаненко,  что  с  ним  посто¬
янно  ездят  некоторые  пассажиры,  перевозящие  значительные
средства.  Он  не  называл  Жалейки,  который,  по  предположениям
группы  майора  Выборного,  является  «золотым  курьером»,  чле¬
ном  шайки  валютчиков,  но  не  исключено,  что  имел  в  виду  имен¬
но  его.  Другой  момент  —  встреча  Сухарева  с  Вадимом  Толка-
ченко,  отбывающим  сейчас  наказание  за  участие  в  грабеже.
Это  пока  единственный  известный  нам  контакт  Сухарева  с  пре¬
ступным  миром,  если  не  считать  его  встречи  с  неизвестным,  при¬
метами  которого  мы  располагаем.
 —  Дана  ли  ориентировка  по  розыску  Сухарева?
 —  Дана  сегодня.
 —  Какие  известия  от  майора  Выборного?
 —  Я  разговаривал  с  ним  сегодня  утром.  У  него  есть  данные
по  связям  Жалейки  в  Ташкенте.  Идет  разработка.
 —  Что-нибудь  конкретное?  —  заинтересовался  начальник
управления.
 —  Точно  пока  сказать  не  могу,  он  не  стал  сообщать  подроб¬
но,  потому  что  узнал  о  гибели  Белова.  Завтра  утром  он  вы¬
летает.
 —  Есть  еще  желающие  высказаться?
 Тяжело  поднялся  полковник  Горохов.
 —  Разрешите  мне?  Сегодня  дело  обстоит  так,  что  при  испол¬
нении  служебных  обязанностей  убит  наш  сотрудник.  Мало  того,
у  него  похищено  личное  оружие  и  документы,  которые  могут
быть  в  любой  момент  применены  опаснейшими  преступниками.
Можем  ли  мы  все  происшедшее  считать  случайностью?  Хотя
нас  тут  и  пытаются  уверить,  что  для  выводов  у  нас  пока  мало
фактов,  я  убежден,  что  главным  фактом  мы  все  же  располагаем.
Этот  факт  —  убийство  лейтенанта  милиции.  Как  это  могло  про¬
изойти?  Результатом  чего  стало  оно?  Есть  ответ  на  эти  вопросы?
Есть.  Оно  —  результат  легкомыслия  и  безответственности.  Мо¬
лодому  сотруднику  было  поручено  весьма  серьезное  дело,  кото¬
рое  оказалось  ему  не  по  силам.  А  руководитель  группы  в  это
время  пребывает  в  Ташкенте,  разрабатывая  версию,  основан¬
ную  на  предположениях.  Я  считаю,  что  майор  Выборный  от  дела
должен  быть  отстранен,  а  дисциплинарная  комиссия  должна
разобраться  в  действиях  группы  и  ее  руководителя.  Дело  же
Жалейки,  как  я  высказывался  и  раньше,  необходимо  передать
Киеву  или  Москве.  Только  прежде  мы  могли  бы  передать  его
с  чистым  сердцем,  а  сегодня...  —  он  махнул  рукой  и  сел.
 Начальник  управления  обвел  глазами  собравшихся,  выясняя,
не  хочет  ли  кто-нибудь  высказаться.  Все  молчали.  Чернобыль¬
ский  поднял  было  руку,  но  начальник  остановил  его  и  встал.
 —  Прежде  всего  разрешите  мне  представить  следователя  про¬
куратуры  по  особо  важным  делам  Владимира  Матвеевича  Куэ-
168

нецова.  Большинство  из  вас  его  знает.  Владимиру  Матвеевичу
поручено  прокуратурой  следствие  по  делу  об  убийстве  Белова.
 Вставший  при  первых  словах  представления  невысокий  лы¬
соватый  человек  коротко  поклонился  и  сел.
 —  Далее.  До  прибытия  майора  Выборного  из  Ташкента  ни¬
каких  комиссий  не  создавать.  Республиканское  и  союзное  ми¬
нистерства  информированы  о  происшедшем,  если  сочтут  нуж¬
ным  затребовать  дело,  сделают  это.  Сейчас  наш  долг  —  и  слу¬
жебный,  и  человеческий  —  предпринять  все  для  быстрейшего
обнаружения  и  задержания  убийц  нашего  товарища.  Час  назад
звонил  секретарь  обкома,  интересовался,  не  нужна  ли  нам  по¬
мощь.
 Начальник  управления  замолчал,  склонившись  над  столом,
протер  очки,  потом  продолжал  ровным  спокойным  голосом:
 —  Сегодня  в  девять  утра  мною  дано  распоряжение  вплоть
до  поимки  убийцы  или  убийц  в  службах  и  подразделениях  вве¬
сти  повышенную  готовность.  Усилить  патрулирование  в  ночное
время;  ввести  особый  режим  на  контрольно-пропускных  пунктах,
взять  под  тщательное  наблюдение  вокзалы,  все  выезды  из  го¬
рода,  места  скопления  людей.  Непосредственный  контроль  за  хо¬
дом  расследования  возлагается  на  начальника  уголовного  розыс¬
ка  полковника  Чернобыльского.
 ...Этого  не  могли  заметить  непосвященные.  На  оживленной,
залитой  солнцем,  людной  летней  улице  встречаются  два  мили¬
ционера,  два  человека,  несущих  службу.  Они  знают  друг  друга
много  лет,  вместе  проводили  и  трудные  дни,  и  долгие  ночи
дежурства.  Вот  они  идут  навстречу  друг  другу.  Они  знакомы,
как  только  могут  быть  знакомы  люди,  связанные  не  только
службой,  не  только  делом  —  жизнью  связанные.  И  знают  один
о  другом  все  —  где  живет,  как,  что  с  детьми,  чем  и  когда  они
болеют...
 Но  сегодня  эти  двое  сходятся  без  улыбки.  Четкое,  сухое  при¬
ветствие  по  всей  форме.  Краткий  обмен  несколькими  фразами,
произнесенными  без  улыбки.  И  расходятся  снова  —  каждый  не¬
сет  свою  службу.
 И  в  дежурках  отделений  сегодня  и  завтра  вы  не  услышите
веселых  побасенок,  интересных  случаев,  впечатлений  о  вчераш¬
нем  телефильме.  И  распоряжения  —  самые  незначительные,  са¬
мые  обычные  —  выполняются  с  подчеркнутой  точностью.
 Этого  не  могут  заметить  непосвященные.  Лишь  влюбленные
обращают  внимание,  недовольно  отводя  глаза  от  фар  мотоцикла,
прорезавшихся  сквозь  листву.
 Это  получается  само  собой  —  строгость,  точность  и  четкость
службы,  предельное  напряжение  сил,  внимательные  глаза.  «Эти»
где-то  здесь,  в  городе,  посреди  сотен  тысяч  людей  их  надо
узнать  и  обнаружить.
 В  эти  дни  худо  пришлось  тем  осколкам  воровского  подполья,
которые  еще  сохранялись  в  городе.  Мелкое  жулье,  «девочки»
припортовых  улиц,  воровские  «мамки»  в  недальних  пригородах
догадывались  —  что-то  случилось.  Об  этом  твердили  упрямые
169

глаза,  сдержанные  голоса  людей,  которых  они  хорошо  знали  и
боялись.
 А  в  управлении  шла  работа.  Молчаливая,  тщательная,  не  пре¬
рывавшаяся  ни  на  секунду.  Надо  было  выйти  «в  цвет».
«В  цвет»  —  безошибочно  и  точно.  Все,  кто  был  причастен
к  следствию,  дневали  и  ночевали  на  службе.  Не  было  никаких
распоряжений,  каждый  делал  это  сам.  И  ни  одна  жена  мили¬
ционера  —  постового,  инспектора,  розыскника  —  ни  разу  не
упрекнула  своего.  Милицейские  жены,  они  знают,  что  спраши¬
вать  не  положено,  если  нельзя  —  все  равно  не  скажут.  Они
только  догадываются.  И  знают  другое,  главное  —  случись  что
с  ним,  другие  люди  вот  так  же,  ночи  напролет,  сутками,  бессон¬
но,  беспощадно  будут  работать.  Сотни  людей  пойдут  на  любой
риск,  они  не  пожалеют  себя,  переберут  этот  город  по  камешку,
по  травинке,  выйдут  на  пистолет,  направленный  в  грудь,  на
нож,  предательски  упрятанный  в  руке  у  бедра,  и  справятся,  сло¬
мают,  скрутят,  наконец.  А  потом  придут  и  скажут,  опустив
глаза:  мы  их  нашли.
 Игорь  Белов  был  молодым  работником.  Совсем  еще  молодым.
И  многие  не  знали  его,  даже  фамилии  прежде  никогда  не  слы¬
хали.  Но  он  был  товарищем,  он  был  одним  из  сотен.  И  люди  ра¬
ботали  с  такой  яростью,  словно  он  был  личным  другом  каждого.
 *  *  *
 Виктор  поднялся  по  трапу.  Ему  казалось,  что  даже  стук
сердца  может  выдать  его.  Пакет,  переданный  Женей,  предатель¬
ски  похрустывал  под  пиджаком.  Длинным  коридором  Виктор
прошел  к  своей  каюте.  Его  сосед,  трубач  Славик,  еще  прощался
у  трапа  с  женой.
 Пакет  был  заклеен  наглухо  и  обтянут  целлофаном.  Под  плен¬
кой  отсвечивала  желтая  бумага,  которой  были  упакованы  день¬
ги.  Вновь  спрятав  пакет  под  пиджак,  Крюков  прошел  по  кори¬
дору.  Тайник,  указанный  Женей,  был  прост  и  остроумен.  Виктор
вернулся  в  каюту  и  вытер  мокрые  руки.  Ловко  они  это  приду¬
мали.  Догадаться  почти  невозможно.  Но  даже  если  пакет  и
обнаружат,  установить,  чей  он,  невозможно.
 Через  несколько  минут  Виктор  вышел  на  палубу.  На  причале
редела  толпа.  По  одному,  по  двое  члены  экипажа  поднимались
по  трапу,  подрагивавшему  в  такт  шагам.
 Виктор  знал,  что  Женя  сидит  на  открытой  веранде  кафе,  од¬
нако  высмотрел  толстяка  не  сразу.  Ага,  вот  он,  один  за  столи¬
ком.  Женя  лениво  поднял  руку,  согнул  в  локте,  поставил  на
стол  и  пошевелил  пальцами.
 В  кафе  сидело  еще  несколько  парочек.  Одна  из  девушек  из¬
дали  была  похожа  на  Ольгу.  Виктор  повернулся,  ушел  с  палубы.
Он  вдруг  почувствовал  себя  очень  усталым.  Спустился  в  каюту,
лег  не  раздеваясь,  закрыл  глаза.
 Девушка,  которая  показалась  Виктору  похожей  на  Ольгу,
была  Ольга.  Игорь  Львович,  сидевший  рядом,  грустно  улыбался.
 170

Похоже  было,  что  начинается  первая  в  их  отношениях  ссора.
 —  Оленька,  не  нужно  сердиться.  Я  совсем  не  хотел  вас  оби¬
деть,  мне  очень  жаль,  что  все  так  получилось.  Если  хотите,
я  возьму  свои  слова  обратно.  Я  пошутил,  просто  пошутил.
 —  Не  нужно  так  говорить,  Игорь  Львович.  Мне  тоже  очень
жаль.
 Несколько  минут  назад  Ольга  заметила  Крюкова  на  палубе
теплохода.
 —  Ой,  это  мой  знакомый.  Он  учился  у  нас,  очень  неплохой
был  пианист.  А  потом  ушел.  И  вот,  видимо,  плавает.
 Игорь  Львович  пригляделся.
 —  Этот  высокий,  темноволосый?
 —  Да,  да.
 Парень  на  палубе  «Серафимовича»  поглядывал  на  веранду
кафе,  расположенного  вровень  с  верхней  палубой,  почти  на  кры¬
ше  морского  вокзала.  Игорь  Львович  проследил  за  его  взглядом
и  увидел,  как  медленно  поднял  руку  большой  широкоплечий
человек,  одиноко  сидевший  за  столиком  невдалеке  от  Селихова.
Этого  человека  Игорь  Львович  знал,  он  не  раз  видел  его  с  Варе¬
ником,  тот  обращался  с  парнем  небрежно,  покрикивал  на  него.
Игорь  Львович  догадывался,  что  Женя  —  он  знал  имя  парня  —
на  посылках  у  Вареника.  Тут  Игорь  Львович  не  удержался.
 —  Ну  вот,  я  и  выиграл  наше  пари.  Один  знакомый  жулик,
Оля,  у  вас  уже  есть.  Я  о  вашем  знакомом.
 Ольга  нахмурилась:
 —  Он  сложный,  но  неплохой.
 —  Ваш  сложный  парень,  которого  вы  мне  только  что  пока¬
зали,  вероятнее  всего,  жулик.  И  уж  во  всяком  случае  связан
с  жуликами.
 —  Вы  его  впервые  видите,  а  такое  о  нем  говорите!  —  воз¬
мутилась  Ольга.
 —  Да,  впервые,  —  согласился  Селихов.  —  И  тем  не  менее
я  берусь  это  доказать.
 Чтобы  смягчить  смысл  сказанного,  Селихов  положил  руку
на  ладонь  Ольги,  но  она  не  приняла  этого  безмолвного  извине¬
ния  и  решительно  убрала  свою  руку.
 Селихова  понесло.
 —  Человек,  который  сидит  за  соседним  столиком,  подавал
знак  вашему  приятелю.  Этого  человека  я  знаю.  Он  —  подруч¬
ный  у  одного  очень  способного  и  весьма  арапистого  деятеля.
Если  я  прав,  этот  человек  за  столиком  будет  ждать  отхода  судна.
А  если  нет  —  он  сейчас  доест  свое  мороженое  и  просто  уйдет.
 Ольга  молчала.
 —  Оленька,  —  взмолился  Игорь  Львович,  —  уйдем  отсюда  и
забудем  этот  нелепый  разговор.  И  клянусь  вам,  я  сто  лет  не
стану  вспоминать  ни  о  каком  жулье.
 Они  направились  к  выходу  и  уже  подходили  к  дверям,  когда
человек,  сидевший  за  соседним  столиком,  обогнал  их.  Теперь
он  не  казался  толстым  —  просто  очень  большим  и  широкопле¬
171

чим.  Он  шел,  раскачивая  на  руке  брелок  с  ключами.  Когда  он
миновал  Селихова  и  Ольгу,  адвокат  шепнул  спутнице:
 —  К  тому  же  и  пари  я  проиграл.  Так  что  все  в  порядке.
 Парень  шел  впереди,  чуть  выдвинув  плечо  и  рассекая  толпу,
людей  на  вокзале  было  много,  продолжался  курортный  сезон.
Он  вышел  из  здания  первым.  На  площади  Ольга  поискала  его
глазами  и  увидела,  что  он  отошел  от  киоска,  вытащил  сигарету
из  пачки,  закурил  и  прислонился  к  барьеру,  ограждающему  пло¬
щадь  перед  вокзалом.  Он  стоял  так,  покуривая  и  глядя  на  суд¬
но,  где  махали  цветами  с  борта,  где,  поскрипывая,  поднимался
наверх  трап.
 По  дороге  Ольга  и  Игорь  Львович  почти  не  разговаривали.
И  на  прощанье  Селихов  не  сказал  Оле  своих  всегдашних  слов:
♦  С  вашего  разрешения,  я  позвоню...»
 Проводив  «Серафимовича»,  Женя  начал  звонить  Варенику.
Дозвонился  спустя  полчаса.  Эти  полчаса  Вареник  провел  на
бульваре,  где  сидел  у  парапета  с  большим  морским  биноклем.
Здесь  всегда  было  много  детей,  а  бинокль  был  безотказной  при¬
манкой.  С  одним  из  мальчиков  Вареник  вышел  на  смотровую
площадку,  откуда  прекрасно  виден  был  порт,  морской  вокзал,
стоящее  у  причала  большое  пассажирское  судно.  Так  они  и
смотрели  попеременно  —  мальчик  и  Вареник.  В  двенадцатикрат¬
ном  увеличении  прекрасно  виден  был  Женя,  направлявшийся
к  телефону-автомату.
 Женя  все  названивал,  когда  Вареник  добрался  наконец  домой.
 —  Вроде  все  в  порядке.
 —  Прекрасно.  Дальше  по  плану.
 В  семь  Жене  предстояло  свидание  с  тем  таинственным  му¬
жиком.  Его  «Москвич»  трижды  объехал  квартал,  прежде  чем
Женя  увидел  этого  человека  на  условленном  перекрестке.  Нет,
он  не  был  похож  на  моряка.  Скорее  на  мелкого  чиновника.
 Женя  остановил  машину  и  открыл  дверцу.  Человек  увидел
его,  но  с  места  не  тронулся,  он  явно  не  собирался  садиться
в  машину.  Женя  вышел,  закрыл  двери  ключом  и  пошел  вдоль
квартала,  сделав  пригласительный  жест.  Вскоре  мужик  до¬
гнал  его.
 —  Куда  ведешь-то?  —  спросил  он  негромко.
 —  А  чего  стоять?  Погуляем,  поговорим.
 —  Будешь  брать?
 —  Посмотреть  надо.
 —  Посмотри.
 —  И  поговорить  —  сколько  стоит.
 —  Можно  и  поговорить.
 Они  шли  рядом,  почти  касаясь  друг  друга.
 —  Я  сейчас  возьму  одну  на  пробу.
 —  Зуб  не  сломай,  —  тихо  сказал  мужик.
 —  Не  бойся,  не  сломаю.  Сколько  у  тебя  есть?
 —  Много.
 —  Ну  сколько?
 172

—  Четыреста.
 —  Ого!  —  не  удержался  Женя.  —  И  почем?
 —  Шестьдесят.
 —  Это  ты  загнул.  В  жизни  не  поверю,  что  ты  Грише  так
возил.
 — 	Не  поверишь  —  не  надо.  И  как  я  Грише  возил  —  его  де¬
ло.  А  тебе  —  шестьдесят.
 — 	Не  пойдет,  —  отрезал  Женя.  —  Так  не  пойдет.  Дорого.
 —  А  что  ты  дашь?
 —  По  пятьдесят  возьму  все.
 — 	Богатый,  —  сказал  мужик.  Непонятно  было,  то  ли  он
обрадован,  то  ли  издевается.
 —  Чьи  монеты?  —  спросил  Женя.
 —  Мои.
 —  Дурак,  я  не  про  то  спрашиваю.  Кто  чеканил?
 —  Поглядишь,  —  хмуро  сказал  мужик.  Наверное,  обиделся
за  «дурака».
 —•  Так  сговорились?
 —  Времени  у  меня  нет,  а  то  бы  другого  пашел.  Ладно,  что  .
болтать,  сговорились.  А  как  и  когда?
 —  Завтра  годится?
 —  Годится.
 —  Возьмешь  билет  в  кино  «Победа»  на  двенадцать  часов.
После  третьего  звонка  спускайся  в  туалет.
 —  Нашел  место!  —  фыркнул  мужик.
 Они  зашли  в  полутемный  подъезд.  И  там  мужик  вытащил
из  кармана  монету.  Женя  торопливо  спрятал  ее.
 —  А  деньги?  —  спросил  невысокий.
 — 	Эх  ты,  —  вздохнул  Женя.  —  Сколько  продаешь,  а  за
полсотней  жмешься.  Я  на  пробу  взял.  Понял?  Если  не  подой¬
дет  —  завтра  верну.
 —  Не  вернешь,  —  уверенно  сказал  мужик.  —  Давай  деньги
сейчас.
 Женя  вручил  ему  две  двадцатипятирублевые  бумажки.  Тот
молча  сунул  их  в  карман.
 «Странный  какой-то,  —  подумал  Женя.  —  Ни  на  кого  из
тех,  кого  знаю,  не  похож.  Но  Вареник  был  прав:  встреча  со¬
стоялась,  и  ничего  не  произошло».
 ♦  *  *
 Сергей  Сергеевич  вернулся  в  управление  в  середине  дня.
Литвак  был  на  месте.  Он,  не  говоря  ни  слова,  подвинул  майору
папку  с  делом  об  убийстве  Белова.  Сергей  Сергеевич  открыл  ее
и  увидел  фотографию.  Вот  и  кончилась  служба  Игоря  Белова,
едва  успев  начаться.  Вот  и  кончилась  жизнь  хорошего,  доброго
парня.
 Над  делом  Сергей  Сергееви.  провел  полтора  часа.  Он  вновь
и  вновь  перечитывал  протокол  допроса  Светланы  Степаненко.
173

Где-то  здесь  должна  найтись  ниточка.  Та  ниточка,  которая  вы¬
вела  Белова  прямо  к  гибели.  А  может  быть,  дело  не  в  том?
Может  быть,  Игорь  совершенно  случайно  наткнулся  на  них,  на
тех,  от  кого  не  смог  уйти?  Исключать  это  нельзя,  но  вероят¬
ность  чрезвычайно  мала:  он  занимался  делом  об  убийстве  и
вышел  на  убийц.
 Выборный  ушел  к  Чернобыльскому.  Затем  их  принял  началь¬
ник  управления.  Майор  доложил  о  результатах  поездки.  Сестра
Жалейки,  Найдина,  показала,  что  во  время  своих  приездов
в  Ташкент  ее  брат  действительно  систематически  встречался
с  одним  и  тем  же  человеком.  Она  сама  никогда  этого  человека
не  видела,  но  несколько  раз  говорила  с  ним  по  телефону.  В  раз¬
говорах  с  этим  человеком  Григорий  Михайлович  однажды  или
дважды  назвал  его  по  имени  —  Исмаил.
 Затем  вступили  в  действие  ташкентские  товарищи.  У  них
было  несколько  косвенных  доказательств  того,  что  человек  по
имени  Исмаил  поставлял  золотые  монеты  местному  жулью.  Один
арестованный  крупный  спекулянт,  у  которого  при  обыске  было
обнаружено  золото,  признался,  что  приобрел  золото  у  Исмаила.
Однако  ничем,  кроме  описания  внешности  торговца  золотом,
милиция  к  приезду  Выборного  не  располагала.  Серьезные  подо¬
зрения  у  милиции  вызывал  один  человек  —  Исмаил  Хаджиев.
Удалось  установить  круг  его  знакомых,  места,  где  он  бывает.
В  одном  из  ташкентских  ресторанов  официант,  постоянно  обслу¬
живавший  Хаджиева,  опознал  на  фотографии  Жалейку  и  сооб¬
щил,  что  Жалейка  бывал  в  их  ресторане  вместе  с  Хаджиевым.
 Так  же  точно  было  установлено,  что  в  дни,  предшествовав¬
шие  гибели  Жалейки,  в  самый  этот  день  и  еще  неделю  спустя
Хаджиев  находился  в  Ташкенте  безотлучно.  Значит,  он  не  мог
быть  непосредственным  участником  убийства.
 Выслушав  рапорт  Выборного,  начальник  управления  спросил:
 —  Считаете  возможным  для  себя  продолжать  руководство
группой?
 Выборный  промолчал.  Вместо  него  ответил  Чернобыльский.
 —  Ошибка  была.  Чья  и  какая  —  мы  пока  не  установили.
Нашу  точку  зрения  вы  знаете,  пусть  Выборный  работает  по
делу.
 —  Хорошо,  —  начальник  управления  кивнул.  —  Доклады¬
вайте  немедленно  каждое  изменение  в  состоянии  дела.  Каждое,
самое  мелкое.
 Вечером  Выборный  и  Литвак  снова  и  снова  перечитывали
дела  Жалейки  и  Белова.  К  концу  дня  забрезжила  еще  нечет¬
кая  мысль.  Ее  подсказали  данные  лаборатории  НТО,  протокол
осмотра  места  происшествия.  На  краю  дороги  и  на  внешней  сто¬
роне  мешка  были  обнаружены  несколько  пшеничных  остьев.
Остья  были  сравнительно  свежие,  и,  видимо,  на  дорогу  про¬
сыпались,  когда  мешок  снимали  с  грузовика.  Лабораторный  ана¬
лиз  и  консультация  со  специалистами  показали  —  пшеница
«эритроспермум»,  экспериментальная  пшеница,  не  утвержденная
еще  селекционным  институтом.
 174

—  Вот  это  и  интересно,  —  сказал  Литвак.  —  Если  она  не
районирована,  не  пошла  еще  широко  по  области  и  республике,
то,  вероятно,  число  хозяйств,  выращивающих  «эритро»,  все  же
ограничено.  А  машина...
 Утром  следующего  дня  Выборный  и  Литвак  уехали  в  селек¬
ционный  институт,  оттуда  —  в  управление  сельского  хозяй¬
ства.  Дело  осложнялось  тем,  что  «эритроспермум»  сеяли  не
только  в  хозяйствах,  которым  было  поручено  опробование  экс¬
периментального  сорта,  но  и  там,  где  поверили  в  новую  пше¬
ницу.
 Затем  Литвак  и  Выборный  засели  над  картой,  привезенной
из  института.  Специалисты  из  ГАИ  разбили  ее  на  зоны  притя¬
жения  к  шоссейным  дорогам.  Рядом  с  названиями  сел  были
обозначены  наименования  колхозов  и  цифры  о  ровных  желтых
квадратиках  —  площади  посева  «эритроспермума».  По  просьбе
милиции  один  из  работников  управления  сельского  хозяйства
обзванивал  элеваторы  области,  выясняя,  кто,  в  какие  сроки  и
на  каких  машинах  вывозил  «эритро»  на  элеваторы.
 —  Так.  Сколько  же  у  нас  получается  колхозов?
 —  В  зоне  притяжения  трассы,  на  которой  был  найден  труп
Белова,  таких  колхозов  семь,  —  ответил  Литвак.  —  Но  это
только  в  нашей  области.  Машина  могла  прийти  из  другой.
 —  Ис  другим  грузом.  Факт  лишь  один  —  позавчера  он
уехал  в  сторону  Сергачева.  Это  —  факт.  В  этих  семи  колхозах
надо  опросить  всех  водителей.  Не  только  выезжавших  в  При¬
морск.  Всех.
 —  Опасно,  —  возразил  Литвак.  —  Водитель  может  быть
сообщником.
 —  Не  верю,  —  Выборный  хлопнул  ладонью  по  карте.  —  Вот
где  они  оставили  труп.  Не  вывезли  к  морю,  не  зарыли  на  отда¬
ленной  проселочной  дороге,  не  упрятали  в  лесах  —  а  до  них
только  семьдесят  километров.  Нет,  они  не  располагали  машиной.
Вывезли  за  город  и  бросили,  веточками  прикрыли.  Спешили  вер¬
нуться  в  город.  А  машина,  судя  по  всему,  пошла  дальше.
 —  И  все  равно  осторожность  не  помешает.  —  Литвак  в  эти
два  дня  был  особенно  вежлив  с  Выборным.  —  Так  что  я,  с  ва¬
шего  разрешения,  проведу  инструктаж  с  людьми.
 —  Если  примут  наш  вариант,  —  заметил  Сергей  Сер¬
геевич.
 ♦  *  *
 Предстоящую  встречу  Белый  отрепетировал  «от»  и  «до».
Трижды  повторил  свои  действия:  шла  крупная  игра,  рисковать,
лезть  на  рожон  нельзя  было.  И  так  слишком  много  уже  остав¬
лено  следов,  слишком  многое  поставлено  на  единственную  карту.
 На  встречу  ехали  вместе.  После  убийства  милиционера  Го¬
лый  старался  не  разлучаться  со  своим  сообщником,  видимо,  бо¬
ялся,  что  Костик  может  скрыться.  А  в  такси  Белый  теперь  не
садился,  кто  знает  —  может,  таксистам  уже  раздали  их  фото¬
175

графин?  Автобус  всегда  надежнее.  Милиция  знает,  что  они  во¬
оружены,  пистолет-то  у  Белова  взяли.  Пропал.  Значит,  если
выйдут  на  след,  будут  рассчитывать  на  вооруженное  сопротив¬
ление.  Расчет  идет  один  к  одному  —  жизнь  за  жизнь.  Так  что
на  людях  брать  их  побоятся,  испугаются  стрельбы.
 Белый  стоял  в  автобусе,  ловил  отражение  в  отсвечивающих
подсиненных  стеклах.  Он  чувствовал,  что  силен,  еще  молод,  что
может  внушать  страх.  И  в  этом  тесном  автобусе,  где  люди  стоят
плечом  к  плечу,  Белый  все  равно  царь  и  бог.  Они-то  ведь  бо¬
ятся,  что  он  стрелять  начнет.  А  он  не  боится  ничего.  И  в  ту
минуту,  когда  почует  опасность,  будет  стрелять  без  колебаний.
Вон  сколько  их  вокруг  —  в  мундирах  и  без  мундиров.  Этот  не¬
бритый  работяга,  солдатик  глупенький  на  задней  площадке,  чин
какой-то  в  очках  и  в  галстуке.  У  них  законы,  у  них  судьи,
у  них  тюрьмы.  И  все  это  против  него,  против  Белого.  Но  они
его  боятся,  а  он  их  нет.  Ему  терять  нечего.
 Иногда  Белый  особенно  остро  чувствовал,  что  все  против  него.
Каждый  в  отдельности  и  все  вместе.  Белый  ненавидел  их.  Соп¬
ляков,  целующихся  в  скверах,  где  ему  приходилось  ночевать.
Идущих  с  работы,  несущих  свою  жалкую  зарплату,  которой
Белому  хватило  бы  на  один  загул.
 Когда  Белому  доводилось  слышать  по  радио,  что  где-то  пере¬
выполнили  план  на  сто  тысяч  рублей  или  освоили  на  строи¬
тельстве  пять  миллионов,  ему  хотелось  кричать  и  ругаться.
«Идиоты,  дайте  мне  эти  пять  миллионов,  я  вам  покажу,  как
жить,  я  вам  покажу,  что  с  ними  надо  делать!»
 Белый  ненавидел  их  за  то,  что  все  они  за  кого-то  боялись.
За  своих  детей,  за  свою  работу,  за  свой  дом.  А  ему  не  за  кого
было  бояться,  только  за  себя.
 Когда-то  в  тюрьме  была  у  Белого  одна  ночь,  в  которую  по¬
думалось:  ну  ладно,  украдешь  ты,  допустим,  миллион.  Что
дальше?  Ну,  смоешься,  спрячешься,  отсидишься,  следа  не  най¬
дут.  А  дальше?  Ну,  пять,  десять  лет  будешь  ждать,  дождешься,
забудут  про  тебя,  искать  перестанут,  высунешь  нос  на  свет.  А  что
тогда?  Водка?  Миллион  за  всю  жизнь  не  пропьешь.  Да  ведь
водка  есть  и  без  миллиона.  Бабы?  И  без  денег  были  у  Белого
бабы.  Только  другие,  не  те,  каких  он  хотел.  А  к  тем  не  подой¬
дешь  с  миллионом,  им  какая-то  другая  упаковка  нужна.  Им
еще  чего-то  требуется.  Ну,  что  еще?  Жениться,  дом  купить,  де¬
тей  растить?  Так  для  этого  воровать  и  не  надо.
 Но  это  была  лишь  одна  ночь.  Единственная  ночь  в  тюрьме,
пришедшая  как  раз  тогда,  когда  Белый  додумал  до  конца,  до¬
мучил  свое  самое  главное  дело.  Вот  это,  Белый  гордился  им,  оно
выросло  из  тихой  тюремной  побасенки,  какие  рассказывают  во
множестве  перед  отбоем  в  камере.  Выросло,  обзавелось  деталями,
чтобы  вызреть  теперь  в  дерзкий,  отчаянный  план.  И  все  пока
получается.
 А  сейчас  Костик  будет  ждать  в  кино.  Но  Белый  в  кино  не
пойдет.  Он  подстрахует  Костика  снаружи.
 176

...Еще  один  человек  ехал  в  эту  минуту  к  кинотеатру.  И  тоже
думал  о  том,  что  заходить  в  кино  он  не  станет.  Вареник  взял
такси  и  сидел,  как  всегда  сзади,  положив  на  колени  плоский  чер¬
ный  чемодан.  В  двух  кварталах  от  кинотеатра  «Победа»  он  оста¬
новил  машину  и  расплатился.  Женя  уже  был  на  месте.  Вареник
передал  ему  чемоданчик.
 — 	Здесь  все  по  счету.  Девятнадцать  девятьсот  пятьдесят.
Окошко  ты  знаешь.  Я  буду  там.  Если  что  —  выбрасывай  чемо¬
дан,  сразу  будешь  без  улик.  А  я  прикрою.
 Женя  отправился  к  кинотеатру,  а  Вареник  медленно  пошел
по  другой  стороне  улицы.  На  случай,  если  Женю  ждал  подвох,
Вареник  подготовил  жесткий  план.  Двор  за  кинотеатром  про¬
ходной.  Женя  выбрасывает  в  окно  чемодан.  Вареник  стреляет
в  Женю  и  уходит  с  чемоданом  проходным  двором  в  магазин
«Детский  мир».  Народу  там  полно  всегда,  есть  три  выхода.  Если
даже  Жене  не  удастся  выбросить  чемоданчик,  все  равно  нужно
стрелять  в  него.  Одним  свидетелем  меньше.
 Вареник  свернул  во  двор.  Маленькое  окошко  туалета  выхо¬
дило  во  двор  соседнего  дома  почти  на  уровне  асфальта.
 ...К  кинотеатру  Костик  и  Женя  подошли  одновремено.
Один  —  от  улицы  Гоголя,  провожаемый  внимательным  взгля¬
дом  Белого,  другой,  расставшись  с  Вареником,  от  улицы  Жанны
Лябурб.  Костик  был  с  сереньким  школьным  портфельчиком,  Же¬
ня  нес  плоский  черный  чемодан.  Они  встретились  у  входа,  и  Же¬
ня  почти  неприметно  кивнул:  проходи.
 Звенел  звонок,  контролеры  торопили  опоздавших.  В  туалете
было  пусто.  Женя  вошел  в  кабинку,  туда  же  втиснулся  за  ним
Костик.  Заперев  дверь,  Женя  бросил  взгляд  на  маленькое  око¬
шечко  вверху.
 — 	Все  здесь,  —  Костик  приподнял  портфель.  —  С  той  бу¬
дет  четыреста.
 Женя  уселся  на  сиденье  унитаза,  устроил  чемодан  на  ко¬
ленях:
 —  Куда  тебе?
 Костик  загнул  полу  пиджака:
 — 	Вали  сюда.
 Женя  бросал  пачки  денег,  оба  негромко  вели  счет.  Каждую
пачку  Костик  брал,  большим  пальцем  проходился  по  краям
купюр,  проверяя,  нет  ли  «куклы»,  не  заложена  ли  в  середине
нарезанная  бумага.  Бросив  последнюю  пачку,  Женя  спросил:
 —  Сошлось?
 —  Порядок.  Давай  теперь  я.
 Костик  открыл  портфель  одной  рукой,  другая  придерживала
полу  пиджака.
 — 	Таскай  сам.  Я  считать  буду.
 Женя  черпал  из  портфеля,  шевеля  губами.
 Длинные  кожаные  футлярчики,  в  которые  были  упакованы
монеты,  Белый  содрал.
 Через  пятнадцать  минут  все  было  закончено.  Костик  запц-
 12  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 177

хивал  в  портфель  последние  пачки,  Женя  закрывал  чемодан,  ко¬
торый  стал  дьявольски  тяжел.  Они  оба  глядели  друг  на  друга
с  некоторой  растерянностью,  будто  не  веря  еще,  что  все  обошлось
тихо  и  спокойно.
 Они  расстались  у  выхода  из  туалета.  Костик  еще  успел  за¬
метить,  как  Женя  нырнул  за  тяжелые  бархатные  занавеси  зри¬
тельного  зала.  Сам  же  Костик  пошел  к  выходной  двери.
 Белый  догнал  его  через  три  квартала.  Он  сразу  же  взял
портфель,  встряхнул  его.
 —  Есть?
 —  Есть.  Двадцать  кусков.
 —  Нормально.  Вот  теперь  мы  вышли  на  прямую,  Костик.
Теперь  мы  будем  с  тобой  короли,  если  все  пойдет  как  надо.
 И  тогда  Костик  выпалил  то,  о  чем  думал  всю  дорогу  от  ки¬
нотеатра:
 —  Слышь,  Белый,  а  может,  кончим?  С  таким  сармаком  мож¬
но  уже  и  сорваться.
 Белый  ласково  взял  его  за  локоток,  железные  его  пальцы  со¬
шлись  на  руке  Костика.
 —  Д-думать  забудь,  гад,  —  прошипел  Белый.  —  На  мне
два  трупа  висят,  и  я  с  тобой  баловаться  буду?  Я  что,  их  на  себя
за  пятнадцать  кусков  повесил?  Дешево  меня  ценишь,  Костик!
 Белый  шептал  эти  слова  возле  самого  уха  Костика,  он  вел
его  по  улице,  обняв,  как  друга.
 —  А  теперь  последнее  твое  слово.  Идешь  до  конца?
 —  Иду,  иду,  —  заторопился  Костик.  И  всю  дорогу  до  дома
он  объяснял  Белому,  что  ничего  такого  и  не  говорил,  что  на
дело  пошел,  потому  что  знает  —  с  Белым  можно,  он  по  мелочи
не  работает.
 *  *  ♦
 Саша  Пономаренко  сидел  в  курилке  с  двумя  шоферами,  ко¬
гда  бригадир  зашел  и  сказал,  что  вызывают  в  управление.
У  председателя  Саша  увидел  незнакомого  человека,  который
встал  при  виде  Саши,  протянул  руку.
 —  Давайте  знакомиться,  Сичкарез.
 Саша  по  просьбе  Сичкареза  подробно  рассказал  о  последних
днях  работы,  что  и  когда  возил,  куда  ездил.  Сичкарез  изредка
задавал  вопросы.  Последняя  поездка  в  Приморск  его  тоже  инте¬
ресовала.
 —  Да  очень  просто.  Рано  утром  выехал,  заправился  и  пошел
себе  домой  по  трассе.
 —  Подвозить  никто  не  просил?
 Сашка  подумал  —  говорить  или  нет?  А,  в  конце  концов,  ни¬
чего  страшного  он  не  сделал,  пятерка  —  не  такие  уж  деньги,  и
сказал:
 —  Попросились  двое.  Я  их  подвез.
 Спустя  двадцать  минут  Сичкарез  и  Пономаренко  сидели
178

в  машине,  идущей  к  Приморску.  В  управлении  милиции  Сашу
ждать  не  заставили  —  сразу  повели  по  начальству.
 Саша  растерялся,  войдя  в  комнату  и  увидев  полковника.
Он  вытянулся  в  трех  шагах,  только  раскрыл  рот  —  отрапорто¬
вать,  как  полковник  перебил  его:
 — 	Садитесь,  товарищ  Пономаренко.  И  расскажите  мне  все
по  порядку.
 —  Значит,  так.  —  Сашка  собрался  с  духом,  чтобы  чего-ни¬
будь  не  перепутать.  —  Сегодня  у  нас  четверг.  Значит,  в  поне¬
дельник  послали  меня  с  дынями  на  базар.  Поехали  замбригадира
Череда,  кассирша  Любаша  и  я.  Привез  я  их  на  базар,  дыни  ски¬
нул,  там  у  нас  ларек,  в  клетку  их  покидал  и  поехал,  они  торго¬
вать  остались.  А  я  в  Дом  колхозника,  занял  место  для  всех  —
переночевать.  Места  я  занял,  потом  поехал  на  троллейбусе
в  универмаг,  оттуда  в  кино,  из  кино  прямо  в  Дом  колхозника.
И  Череда  с  Любой  уже  были.  Поужинали,  я  лег  спать,  потому
что  мне  рано  утром  ехать  надо.  Встал  в  четыре  утра,  поехал
на  заправку.  Смотрю  —  двое  стоят  и  рукой  машут.  Я  притор¬
мозил.  Один  мне  говорит:
 —  С  грузом  подбросишь?
 Я  им:
 — 	Разве  что  по  дороге.  Мне  по  Сергачевскому  шоссе.
 —  Годится,  —  он  мне  говорит.  —  Нам  туда  и  надо.  На  два¬
дцатый  километр.
 Я  спрашиваю:
 —  А  где  груз?
 А  они  мне:
 — 	Ты  поезжай  заправляйся,  а  мы  тут  с  грузом  будем  че¬
рез  полчаса.
 Ну  я  поехал,  заправился,  подъезжаю  туда,  они  и  правда
стоят  —  один  стоит,  а  второй  мешок  из  подворотни  тащит.  Тя¬
желый.
 Саша  вспоминал  все  тщательно,  подробно.
 —  Мешок  они  сами  погрузили,  я  хотел  борт  открыть,  они  го¬
ворят,  не  надо.  Сели.  Который  повыше  —  ко  мне  в  кабину,
а  второй  в  кузове,  у  меня  там  доска  лежала.  Поехали.  Выбра¬
лись  за  город,  я  придавил  —  километров  восемьдесят.  Идем  нор¬
мально,  на  трассе  почти  никого  нет.  Потом  этот  высокий  в  каби¬
не  мне  говорит:  нам  на  бахчу  надо.  Показывает.  А  там  и  вправ¬
ду  бахча.  Вылез  он,  мешок  принял.  Тот  из  кузова  спрыгнул,
а  этот,  высокий,  дал  мне  пятерку.  Езжай,  говорит.  Ну,  я  по¬
ехал.
 Принесли  карту.  Саша  повторил  на  ней  весь  свой  маршрут.
Но  он  часто  путался  и  сбивался,  потому  что  плохо  знал  город¬
ские  улицы.  С  грехом  пополам  все  же  установили  путь  следо¬
вания.  Потом  стали  задавать  вопросы.  Саша  отвечал  обстоя¬
тельно,  припоминая  детали.  Да,  один  был  высокий,  смуглый,
волосы  темные,  глаза,  ну,  глаза  так,  средние  —  не  очень  боль¬
шие,  не  маленькие.  А  второй  —  поменьше,  худощавый.  И  одет
похуже.  И  слушался  высокого.
 12*
 179

Сашу  усадили  в  «Волгу*  и  повезли.  В  пути  повторили  мар¬
шрут.  От  Дома  колхозника  до  того  тихого  перекрестка,  где  оста¬
новили  Сашу  двое.  Потом  на  заправку.  Майор,  который  сидел
рядом  с  Сашей,  засекал  время.  Потом  вернулись,  постояли,
сколько  Саша  сказал,  снова  поехали  —  мимо  лесосклада,  мимо
макаронной  фабрики,  потом  пригородом,  мимо  завода,  вдоль
лесополосы...
 Миновали  переезд,  развилку,  где  от  шоссе  отходила  веточка
на  запад.  Саша  напрягся,  и  майор,  сидевший  рядом,  понял  это.
Он  выжидательно  посмотрел  на  Сашу  и  поднял  руку,  гото¬
вясь  остановить  водителя  «Волги».
 —  Вроде  здесь,  —  с  натугой  сказал  Саша.
 Машина  остановилась.  Саша  вышел,  походил  по  дороге.  Трое
сидели  в  машине.  Саша  вернулся,  сказал,  засовывая  голову
внутрь:
 —  Вроде  здесь.  А  может,  и  нет...
 Тогда  майор  вышел  из  машины,  хлопнул  дверью  и  стал,  не
глядя  на  Сашу.  Глядел  майор  на  дорогу,  по  которой  черной
точкой  приближался  грузовик.  На  Сашу  майор  внимания  не
обращал,  стоял  посреди  шоссе,  ожидал  накатывавшуюся  маши¬
ну.  Так  прошло  минуты  три.  Саша  напряженно  наблюдал  за
майором.  Когда  грузовик  приблизился,  тот  поднял  руку.  Маши¬
на  остановилась,  прижавшись  к  бровке  метрах  в  десяти  от
«Волги».  Майор  решительно  зашагал  туда.  Переговорил  с  води¬
телем,  который  уже  спрыгнул  на  землю,  потом  махнул  рукой
Саше.  Саша  подошел.
 —  Садись,  Саша,  за  руль,  —  сказал  майор.  —  Развернешь¬
ся,  метров  пятьсот  проедешь  и  давай  сюда.
 Через  полкилометра  Саша  развернулся  и  поехал,  поглядывая
в  боковое  стекло.  Места,  которые  в  «Волге»  Саша  вспоминал
с  трудом,  отсюда,  из  кабины  грузовика,  казались  знакомыми.
Вот  ветка  над  дорогой,  он  тогда  еще  подумал  —  чиркнет  или
нет.  Саша  уверенно  миновал  стоящую  на  обочине  «Волгу»,  про¬
ехал  еще  метров  тридцать  и  затормозил.
 —  Вот  здесь,  —  крикнул  он  людям,  шедшим  от  «Волги».
 Майор  подождал,  пока  все  подойдут,  и  спросил:
 —  Как  они  выгружались?
 Саша  показал.
 —  Ты  точно  помнишь,  Саша?  Сняли  мешок  или  скинули?
 —  Скинули.  Сперва  высокий  хотел  принять,  но  мешок,  вид¬
но,  был  тяжелый,  он  и  крикнул  тому,  в  кузове,  —  бросай,  ни¬
чего  не  будет.  Тот  и  бросил.
 Вернулись  быстро.  Уже  возле  управления  Саша  осмелился
нарушить  молчание  и  спросил:
 —  А  что,  товарищ  майор,  я  похожее  место  показал?
 —  Не  похожее,  Саша,  —  ответил  майор.  —  То  самое  место.
 *  *  ♦
 Валя  не  ходила  провожать  Виктора  —  он  не  позволил.
И  Валя  догадалась,  что  эгот  запрет  связан  как-то  с  таинствен¬
180

ными  делами,  объединившими  Виктора  е  Женей.  Тревога  не
оставляла  ее.  Чем  больше  она  узнавала  Крюкова,  тем  крепче
привязывалась  к  нему,  он  нравился  ей  —  веселый,  остроумный,
простой.  За  полтора  года  жизни  в  Приморске  у  Вали  было  не¬
сколько  романов,  она  легко  знакомилась,  легко  переносила  раз¬
рыв  отношений,  считая,  что  до  замужества  нужно  успеть  еще
и  погулять.  В  первое  время  Виктор  был  для  нее  просто  прият¬
ным  и  не  слишком  обременительным  знакомством,  он  был  занят
по  вечерам,  встречались  они  не  слишком  часто,  и  Валя  даже
успела  завести  еще  одно  знакомство.  Но  этот  парень  оказался
слишком  решителен  и  несдержан  в  разговоре,  сравнивая  его
с  Виктором,  Валя  понимала,  что  музыкант  «классом  выше*.
А  потом  как-то  оказалось,  что  день  состоит  из  ожидания  —
когда  же  наконец  появится  Виктор.
 А  потом  эта  злополучная  вечеринка  у  Жени...
 С  Женей  Валя  познакомилась  уже  давно,  ее  привел  к  нему
один  из  приятелей.  У  Жени  можно  было  послушать  хорошую
музыку,  выпить,  потанцевать.  Валя  видела,  что  у  него  всегда
есть  деньги,  и  догадывалась,  что  добывает  он  их  не  самыми
честными  способами.  Но  это  было  его  дело.  Валя  бывала  на  ве¬
черинках  у  Жени;  однажды,  подвыпив,  он  полез  к  ней  с  объя¬
тиями,  но  Валя  спокойно  отвела  его  руки:
 —  А  вот  у  нас  с  тобой  ничего  не  будет,  Женечка.
 Он  не  рассердился,  рассмеялся  в  ответ:
 —  А  вдруг?
 —  Нет,  —  тоже  смеясь,  сказала  она.  —  Я  это  сразу  по¬
нимаю.
 Ни  разу  с  тех  пор  Женя  не  пытался  за  ней  ухаживать,  Валя
встречала  у  него  нескольких  девушек,  все  они  были  хорошо  оде¬
ты,  молоды,  Женя  знал  в  этом  толк.
 В  разбитном,  веселом  Жене  —  любителе  выпить,  потанце¬
вать,  умеющем  при  случае  пустить  пыль  в  глаза,  —  Вале  чуди¬
лась  какая-то  странная  напряженность.  Будто  за  всем  этим  есть
еще  что-то  иное,  странное  и  страшноватое.  А  может  быть,  преж¬
де  не  чудилось,  а  начало  казаться  теперь,  когда  их  с  Виктором
объединило  таинственное  дело.
 Валя  испугалась.  Она  не  могла  объяснить,  что  напугало  ее,
но  не  зря  ведь  приходил  Женя,  не  зря  просил  оставить  их  вдво¬
ем  с  Виктором,  не  зря  так  переменился  Виктор.  И  провожать  за¬
претил  не  зря.
 Валя  мучилась  своей  тревогой  целый  день.  А  вечером  ре¬
шила  пойти  и  просто  поговорить  с  Женей.  Пусть  он  оставит
Виктора  в  покое.  В  конце  концов,  кое-что  Валя  все  же  знала.
Она  знала,  что  у  Жени  водятся  деньги,  которых  он  не  мог  зара¬
ботать,  она  даже  догадывалась,  что  встреченный  однажды  у  Же¬
ни  Георгий  Александрович  тоже  из  этой  компании.  Она  только
раз  видела  его,  но  заметила,  что  Женя  его  боится.  Тот  разгова¬
ривал  тихо,  спокойно,  медлительно,  а  Женя  ловил  каждое  слово.
 Валя  придет  и  скажет:  «Ты  оставишь  его  в  покое.  Я  не  знаю
181

ваших  дел,  я  их  и  знать  не  хочу,  но  Виктор  больше  с  тобой  не
увидится.  Ты  мне  это  обещаешь.  Иначе...*
 Что  «иначе»,  придумать  Валя  не  могла.  Пойти  в  милицию?
Но  ей  нечего  им  рассказа!  ь.  А  если  этот  Георгий  Александро¬
вич  просто  знакомый  и  все  ей  показалось?  А  если  Виктор  и
вправду  ввязался  во  что-нибудь  опасное,  и  тогда  Валя  подведет
его?  Но  просто  ждать  и  тревожиться  было  не  в  ее  характере.
 Женя  жил  в  трехэтажном  доме,  стоявшем  в  глубине  двора.
Света  в  окне  не  было.  Валя  походила  по  улице,  подождала.  Толь¬
ко  теперь  она  поняла,  как  глупо  она  все  придумала.  А  если
Женя  просто  не  придет  домой  ночевать?  Или  придет  под  утро?
Что  же  ей  делать?
 Она  вошла  во  двор.  В  подъезде  фасадного  здания  горел  свет.
Валя  поднялась  на  площадку  второго  этажа.  Окно  выходило
во  двор,  но  в  Жениной  квартире  было  темно.  Валя  присела  на
подоконник  и  задумалась.  Прямо  перед  ней  темнело  окно  Жени¬
ной  комнаты,  чуть  пониже  был  виден  кусочек  двора.
 Она  не  знала,  сколько  прошло  времени,  когда  в  подъезде
гулко  отдались  шаги.  Какие-то  люди  вошли  и  остановились  вни¬
зу  возле  дверей.  Раздались  приглушенные  голоса.  Валя  стала
напряженно  вслушиваться:  вдруг  это  Женя?
 —  ...Здесь  будем  ждать.  Ты  стой  за  дверью,  не  показывайся
на  глаза,  а  то  он  тебя  сразу  срисует.  Но  если  что  —  выскаки¬
вай.  Только  не  очень,  полегче,  он  нам  нужен.
 И  снова  после  молчания:
 —  Ничего,  не  беспокойся.  Придет,  никуда  не  денется.  Если
ты  правильно  запомнил.
 —  Да,  точно.
 —  Ну  все,  молчок.
 Еще  несколько  минут  внизу  топтались,  покашливали,  оттуда
тянулся  табачный  дым.  Валя  хотела  уйти,  но  боялась  спустить¬
ся,  ждала,  чтобы  ушли  те,  внизу.
 И  вот  снова  послышались  шаги  —  быстрые,  уверенные.
И  сразу  же:
 —  Стой.  Милиция.  Поднять  руки.
 Снизу  слышалась  негромкая  возня,  сопение,  какие-то  слова,
понять  которые  Валя  не  могла.  Потом  снова  шаги.  Валя  сползла
с  подоконника,  опасаясь,  что  ее  увидят  снизу,  и  осторожно  вы¬
глянула.  По  двору  шли  двое.  Вот  они  показались  под  лампочкой
у  Жениного  подъезда.  Так  и  есть  —  первым  шел  Женя,  а  чуть
впереди,  почти  вплотную,  высокий  милиционер  в  штатском.  Вто¬
рого  не  было  видно.
 Только  что  Валя  собралась  пугать  Женю  милицией,  а  теперь
сама  умирала  от  страха.  Все  кончено.  Если  милиция  пришла
к  Жене,  значит,  он  попался.  Попался  на  каком-то  своем  жуль¬
ничестве  и  теперь  расскажет  про  Виктора.  Валя  уже  не  сомне¬
валась,  что  он  втянул  Виктора  в  какую-то  аферу.  И  все  из-за
нее,  из-за  Вали.  Это  она  их  познакомила.  А  теперь  арестуют
Виктора.
 182

В  окне  напротив  вспыхнул  свет.  Там,  за  шторами,  двигались
неясные  тени,  но  разглядеть,  что  происходит,  Валя  не  могла:
шторы  в  этой  комнате  были  плотными,  тяжелыми,  Валя  по¬
мнила  их  сейчас  —  темно-коричневые  с  большими  цветами.
Цветы  были  чуть  светлее...
 Что  делать?  Уйти?  И  словно  услышав  эту  мысль,  внизу
затоптался  второй.  Он  там  ждет.  Уйти  нельзя,  нужно  переждать,
нужно  сидеть  тихонько...
 Костик  стоял,  прислонившись  к  стене,  и  покуривал  в  рукав.
Белый  велел  ждать,  и  он  ждал.  Белый  верил,  что  все  получит¬
ся,  и  Костик  начинал  в  это  верить.  Можно  было  уже  сто  раз
сгореть,  еще  на  Лапте,  а  потом  на  этом  мелком  Валете,  а  потом
этот  хмырь  в  поезде,  которого  Белый  наколол,  а  милиционер  —
это  была  просто  хана.  Но  пока  обошлось.  Сколько  хочешь,
столько  раз  можно  было  сгореть,  а  проскочило.  Если  масть  не
переменится,  все  будет  тип-топ.  Костик  вспомнил  Анну,  жену
Лаптя,  досадливо  поморщился.  Не  стал  бы  он,  Костик,  заводить
с  ней  шашни.  Но  Белому,  может,  потому  и  везет,  что  он  плевал
на  все,  на  всех  плевал,  на  любого  кореша.
 Наверху  маялся  Женя.  Когда  в  подъезде  собственного  дома
его  остановил  строгий  окрик,  Женя  даже  не  удивился.  Только
сердце  сжалось  и  словно  оторвалось:  вот  оно,  случилось.  Так
и  знал.  Так  и  знал,  что  этот  мужик  подстава,  говорил  ведь  Ва¬
ренику,  что  нельзя  идти.  Чуяло  сердце.  Женя  спокойно  поднял
руки,  дал  себя  обыскать,  потом,  повинуясь  негромкому  при¬
казу,  пошел  к  дому.  И  только  тут  почувствовал,  что  ноги  не
гнутся,  не  слушаются  его.  Почему-то  с  Женей  отправился  толь¬
ко  один.  Остальные  остались  там,  в  подъезде.  Их  было  несколь¬
ко  —  Женя  не  видел  всех,  но  ощущал  их  присутствие  за  спи¬
ной.
 Шагая  через  двор,  Женя  подумал:  а  что,  если  сейчас  вот
этого  с  разворота,  ребром  ладони  по  горлу,  —  ив  конец  двора.
Там  через  забор  —  и  ходу.  Но  милиционер  легонько  подтолкнул
его  в  бок  —  иди.  Женя  покорно  двинулся  дальше.  Ты  его  реб¬
ром,  а  он  тебе  пулю.
 Только  войдя  в  собственную  квартиру  и  включив  свет,  Женя
понял,  как  глупо  он  себя  ведет.  Ведь  еще  ничего  не  известно,
может,  они  и  не  знают  ничего.  Женя  повернулся  к  милиционе¬
ру  и  заговорил  громко,  вызывающе:
 —  Ав  чем,  собственно,  дело?  Почему  это  вы  меня  водите,
как  бандита?  И  кто  вы  такой?
 Милиционер  несколько  удивился  такому  обороту  дела  и  чуть
прикрикнул  в  ответ:
 —  Ну-ка,  садись!
 Но  Женя  вошел  в  роль.
 —  Нет  уж!  Это  я  вам  могу  предложить  сесть,  я  тут  хозя¬
ин.  Это  мой  дом.  И  попрошу  вас  обращаться  на  «вы».  И  предъ¬
явить  документы.
 —  Ах,  документы?  —  издевательски  переспросил  милицио¬
нер.  —  Ну  что  ж,  пожалуйста.  —  Он  легким  движением  руки
183

извлек  из  нагрудного  кармана  темно-красное  удостоверение  и
протянул  его  Жене:
 —  Прошу  вас.
 Женя  раскрыл  книжечку.  Прочел:  лейтенант  Белов  Игорь
Иванович,  сотрудник  уголовного  розыска.  Снова  мелькнуло:  ко¬
нец.  Но  заговорил  Женя  громко,  нахраписто.
 —  Так  в  чем  же  дело,  Игорь  Иванович?
 —  Садитесь,  садитесь,  —  повторил  лейтенант.  —  И  обра¬
щайтесь  ко  мне  «гражданин  лейтенант».  Или  «гражданин  на¬
чальник».  Как  вам  больше  нравится.  А  уж  спрашивать  буду  я.
 Женя  сел.  Лейтенант  придвинул  стул  ногой  и  тоже  сел,  не
спуская  глаз  с  Жени.  Потом  опустил  руку  в  карман  пиджака,
а  когда  вынул  ее,  в  руке  черным  отсвечивал  пистолет.
 «Хорошо,  что  не  побежал  там,  во  дворе»,  —  подумал  Женя.
 Лейтенант  молча,  спокойно  смотрел  на  Женю.  Тот  не  выдер¬
жал:
 —  Так  в  чем  дело?  Что  вам  нужно  от  меня?
 —  Очень  немногое,  —  мягко  ответил  лейтенант.  —  Нам  нуж¬
но,  чтобы  вы  прямо  и  честно  рассказали  о  своей  преступной
деятельности.
 —  Вы  ошиблись,  —  торопился  Женя.  —  Вы  меня  с  кем-то
путаете,  я  представления  не  имею...
 —  Хватит,  —  оборвал  его  лейтенант.  —  Это  вы  нас  с  кем-то
путаете,  Сташевский  Евгений  Аркадьевич.  Верно?
 —  Верно.
 —  Ну,  так  вот,  гражданин  Сташевский.  Где  золото?
 «Точно,  ихний  был  мужик,  —  подумал  Женя.  —  Они  его
прислали  или  следили  за  ним».
 —  Нет  у  меня  никакого  золота.
 —  Ну,  как  хотите,  —  все  так  же  спокойно  сказал  лейте¬
нант.  —  Сейчас  придет  машина,  произведем  обыск,  найдем  са¬
ми.  Я  вам  предлагаю  выдать  золото.  Чистосердечное  признание
учитывается  на  суде.
 —  Да  нет  у  меня  никакого  золота,  —  почти  закричал  Же¬
ня.  У  него  и  вправду  не  было  золота,  монеты  сразу  же  забрал
Вареник.
 —  Нет,  и  хорошо,  зачем  же  кричать?  —  спросил  лейтенант,
который  откровенно  наслаждался  своей  ролью.  —  А  ведь  было.
Причем  контрабандное  золото,  нелегально  перевезенное  через
государственную  границу.  И  много  было  золота.  Куда  вы  его
дели?
 —  Ничего  не  знаю  об  этом.
 —  Послушай,  ты!  —  лейтенант  встал  и  подошел  поближе.  —
Упираться  ты  не  будешь.
 Он  был  почти  такого  же  роста,  как  Женя,  только  в  плечах
чуть  поуже.  Пистолет  он  направил  прямо  в  живот  Сташевскому.
 —  Сегодня  в  туалете  кинотеатра  «Победа»  ты  купил  четы¬
реста  монет  сирийской  чеканки.  Где  они?
 —  Я  не  покупал»  —  стоял  на  своем  Женя.
 184

— 	Ладно,  дурачок.  Устроим  очную  ставку,  предъявим  фо¬
тографии,  сделанные  в  туалете,  приведем  гражданина,  у  кото¬
рого  ты  купил.  Суду  хватит  материала.  Только  срок  твой  будет
больше.  Где  золото?
 — 	Нет  его  у  меня.
 — 	А  где  оно?
 Женя  понимал,  что  это  провал,  и  провал  полный.  Но  что  де¬
лать?
 — 	Меня  попросили,  —  быстро  сказал  Женя.  —  Меня  по¬
просили  его  купить.
 — 	Кто?  —  напирал  лейтенант.
 — 	Человек  один.  Я  его  не  знаю.
 — 	Бросьте,  Сташевский,  —  лейтенант  отошел,  снова  сел,
поигрывая  пистолетом.  —  И  вы  его  знаете.  И  мы  его  знаем.
Более  того,  там  сейчас  находятся  наши  товарищи,  идет  обыск.
И  для  нас  во  всем  происшедшем  никаких  неясностей  нет.
Я  у  вас  хотел  получить  чистосердечное  признание.  Что  ж,  по¬
сидим,  подождем,  пока  придет  машина.
 Он  оставил  пистолет  на  коленях,  закурил,  затянулся,  выпу¬
стил  дым  тонкими  колечками.  На  Женю  он  уже  не  глядел.
 «Это  была  ловушка,  —  подумал  Женя.  —  Они  следили  за
нами,  видели  меня  с  Вареником.  Конечно,  тогда  запираться  бес¬
смысленно.  Он-то  молчать  не  будет.  А  если  это  игра,  если  они
ничего  не  знают,  а  я  признаюсь,  как  последний  дурак?»
 — 	Послушайте,  товарищ...
 — 	Я  вам  сказал,  как  нужно  ко  мне  обращаться.
 — 	Гражданин  лейтенант,  но  я  того  человека  действительно
не  знаю.
 — 	Бросьте.  Все  вы  знаете.  И  не  первый  день  знаете.  И  не
раз  обделывали  с  ним  делишки.  Вы  мне  еще  скажете,  что  Жа¬
лейку  тоже  не  знаете?  Григорий  Михайлович?  Первый  раз  слы¬
шите,  Правда?
 «Вот  почему  Вареник  про  Жалейку  молчал,  —  догадался  Же¬
ня.  —  Они  же  взяли  его.  А  Вареник,  сволочь  ненасытная,  знал,
что  Гриша  попался,  знал  и  все-таки  послал  меня  на  эту  встре¬
чу.  Ну,  гад.  И  я  должен  его  прикрывать?»
 —  Я  знаю  Жалейку.
 —  Уже  лучше.  Так  что  же  вы  мне  хотите  сказать?  Не  про
Жалейку,  он  нас  в  данном  случае  не  интересует.
 Женя  уже  не  думал.  Они  взяли  Жалейку  и  знают  все.  Все
знают  сами.  Надо  спасаться.  *
 — 	Ну?
 — 	Монеты,  которые  я  купил  сегодня,  я  отдал...  —  Женя
поднял  голову.  В  нем  нарастала  злоба.  Почему  он  должен,
в  конце  концов,  сам  себе  увеличивать  срок,  защищая  Вареника?
Он  и  так  получал  львиную  долю,  хотя  всю  работу  делал  Женя.
Почему?
 — 	...Варенику  Георгию  Александровичу.
 — 	Давайте  подробно,  —.  лейтенант  смотрел  скучающим
185

взглядом.  —  Ну,  знаете,  как  положено  —  кто  такой,  где  жи¬
вет,  чем  занимается.  Все  по  форме,  а  то  что  ж  это  за  при¬
знание.
 Женя  назвал  адрес  Вареника.
 —  Так.  Кем  работает?
 —  Старшим  товароведом  в  Коопвнешторге.
 —  Прекрасно.  Дальше.
 —  А  что  далыпе-то?  —  Женя  совсем  сломался.  Когда  он
прежде  думал  о  такой  минуте,  ему  казалось,  что  он  будет  гля¬
деть  в  глаза  и  говорить  смело:  нет,  не  знаю,  на  ваши  вопросы
отвечать  не  буду,  ничего  вы  от  меня  не  услышите.  Пусть  ищут,
пусть  доказывают,  если  смогут.  Но  вот  она  пришла,  эта  минута.
 Он  был  похож  на  пустой  мешок  —  большой,  толстый,  об¬
рюзгший  человек  с  красными,  воспаленными  глазами  и  отвисаю¬
щими  губами.
 Прошло  не  больше  получаса,  а  милиционер  знал  все.  Про
Виктора,  который  должен  вернуться  с  очередной  партией  това¬
ра,  про  Хаджиева,  про  Вареника  и  Валю,  в  общем,  все,  что  знал
сам  Женя.
 —  Все,  —  сказал  Женя.  —  Я  все  рассказал.
 —  Да,  —  задумчиво  протянул  лейтенант.  —  Дерьмецо  ты,
мальчик.
 Женя  понял,  что  допрос  окончен.  И  вдруг  что-то  беспокой¬
но  кольнуло  его.  Ах  да,  милиционер  говорил  про  машину,  а  ео
все  нет.  Где  же  она?  Почему?
 —  Должен  тебе  сказать,  что  ты  портишь  мое  впечатление
о  работе  нашей  милиции,  —  издевательски  продолжал  лейте¬
нант.  —  Уж  если  бы  я  и  вправду  был  милиционер,  ты  бы  у  меня
на  воле  не  гулял.
 Женя  слушал,  ничего  не  понимая.
 —  Считай,  фрайер,  что  твое  счастье  —  ты  на  меня,  попал.  —
Высокий  встал,  подошел  поближе  и  вдруг  коротким  слепящим
ударом  сшиб  Женю  со  стула.  Тот  ахнул  и  повалился  на  бок.
Острая  боль  заставила  его  согнуться,  переломиться  пополам  —
высокий  с  размаху  влепил  Жене  в  бок  носком  ботинка.  —
Встань,  падла.
 Женя  поднялся.  Кровь  текла  из  разбитой  губы.  Женя  раз¬
мазывал  ее  по  лицу,  всхлипывая:
 —  Вы  не  имеете  права,  я  все  рассказал.
 —  Замолкни,  сука!  Не  понял?
 Женя  не  успел  отшатнуться,  и  высокий  снова  ударил  его
по  лицу.  На  этот  раз  Женя  устоял  на  ногах.
 —  Сядь,  —  рявкнул  высокий.
 Женя  послушно  сел.
 —  Сиди  и  внимательно  слушай.  Если  хоть  на  минуту  раскро¬
ешь  пасть,  убью  как  собаку.  Понял?
 Женя  кивнул.
 —  Так  вот...  —  начал  Белый.
 Было  уже  далеко  за  полночь,  когда  Валя  вновь  услыхала
186

шаги  во  дворе.  Она  подняла  голову.  Человек  миновал  тусклый
круг  света  от  лампочки  над  входом,  прошел  через  двор  и  оста¬
новился  в  подъезде.
 —  Ты  здесь?  —  спросил  он.
 —  Тут.  Не  видишь?  —  отозвался  второй.  —  Ну,  что?
 —  Порядок.  Здоровый,  а  лапшистый.  Я  даже  не  думал,  что
он  так  запросто  ссучится.
 Они  ушли,  шаги  их  долго  еще  звучали  на  тихой  ночной
улице.  Потом  Валя,  с  трудом  переступая  затекшими  ногами,
вышла  из  подъезда.  Она  не  могла  понять  ровным  счетом  ничего.
Милиция  арестовала  Женю.  Но  ушли  они  без  него.  Отпустили?
Может,  он  их  подкупил?  Этот  сказал  —  ссучился.  Значит,  пре¬
дал?  Кого?  Виктора?  Виктор  теперь  попал  в  беду.  И  виновата
она,  Валя.
 *  *  *
 Все,  что  происходило  с  ним  в  этот  день,  было  так  необычно,
что  Саша  забывал  про  усталость.
 Когда  они  спустились  в  маленький  кинозал  и  там  погас
свет,  Сашка  вытянул  ноги  в  узеньком  проходе  между  рядами
стульев  и  почувствовал,  что  сейчас  уснет.  Просто  уснет.  Но
майор  тронул  его  за  плето:
 —  Давай  работать,  Саша.
 И  снова  Сашка  ожил,  завороженный  тем,  что  видел  на  экра¬
не.  Вокруг  него  сидело  человек  пять.  Один  из  них,  чуть  постар¬
ше,  расположился  за  маленьким  столиком,  на  поверхности  ко¬
торого  было  много  кнопок  и  ручек,  остальные  обсели  Сашку
со  всех  сторон.  На  экране  видно  было  безжизненное  лицо  —  липо
манекена,  лицо  робота,  вычерченное  с  математической  точностью.
Но  Саша  произносил  слово,  и  вдруг  подбородок  манекена  отъез¬
жал  куда-то  в  сторону,  вместо  него  приезжал  другой,  прилажи¬
вался  под  нижней  губой.  А  вот  и  губа  уехала,  появилась  дру¬
гая,  чуть  потоньше,  поджатая,  сердитая.  Саша  Пономаренко
описывал  своих  пассажиров  —  сперва  высокого,  потом  второго,
пониже.  Сашка  даже  не  заметил,  как  пронеслось  полтора  часа.
В  конце  концов  портреты  на  экране  стали  похожи  на  тех  двух
людей,  которых  подвозил  Сашка,  но  похожи  механически,  в  них
не  было  жизни,  не  было  выражения  глаз,  не  было  движения  —
того,  что  создает  индивидуальность  человека.
 —  Не  совсем  то...  —  сказал  Саша.  —  Они  все-таки  другие.
 И  снова  майор  упорно  добивался,  в  чем  же  другие.  А  по¬
няв,  сказал  грустно:
 —  Это  все,  что  она  может,  —  и  кивнул  на  стол,  за  которым
сидел  человек  постарше.
 Саша  понял  —  это  он  про  технику.
 —  Зафиксируйте  результат,  —  сказал  майор.  —  И  сразу  же
отпечатки,  сверку,  все,  как  положено,  только  аллюр  три  креста.
 —  Понятно,  —  ответил  человек  за  пультом.
 —  Ну,  спасибо,  Саша,  —  сказал  майор.  —  Устал?
 187

—  Ничего.  Я  три  месяца  как  из  армии,  а  там  приходилось
на  учениях  по  двое  суток  не  спать.
 —  Домой  мы  тебя  пока  не  отправим,  —  сказал  майор.  —
Поживешь  здесь.  Нужно,  чтобы  ты  под  рукой  был,  понимаешь?
 —  Понимаю.  Только  председателю  позвонить  бы,  а  то  ведь
там  мои  не  знают  ничего.
 —  Сообщим.  Иди  отдыхай.  Вот  товарищ  тебя  проводит.
 Поздно  вечером  Выборный  и  Литвак  засели  вдвоем  в  каби¬
нете  майора.
 —  Ну,  давайте  пройдем  еще  раз,  —  сказал  Сергей  Сергее¬
вич.  —  Что  у  нас  теперь  есть?  Картинка  возникает  такая:
у  Жалейки  появилось  опасение,  что  Сухарев  его  кому-то  пока¬
зал.  Курьер  был  встревожен  еще  и  тем,  что  Сухарев  сходит
с  маршрута.  В  этой  поездке  Жалейка  был  убит.  Сумка  пропала.
Дальше  —  в  Ташкенте  предположительно  установлен  возможный
партнер  приморских  валютчиков,  Хаджиев.  Но  в  день  убийства
он  был  в  Ташкенте.
 —  А  местным  компаньонам  Жалейки  его  показывать  не
надо  было—  вмешался  Литвак.  —  Они  сами  все  знали.  И  Жа¬
лейку,  и  поезд,  и  время  отправления.  Да  и  ташкентским  тоже
не  нужен  был  никакой  наводчик  —  Жалейку  знали  в  лицо,  мог¬
ли  сфотографировать.  Так  что  тут  что-то  не  играет.  Опасения
Жалейки  могли  бы  оказаться  липовыми,  искусственными.  Тем
более,  что  мы  о  них  узнали  от  Ковалева,  а  он  у  меня  доверия
не  вызывает.
 —  У  меня  тоже,  —  сказал  майор.  —  Но  вступает  в  действие
другой  факт.  Белов  погиб  именно  после  визита  к  Светлане  Сте¬
паненко.  Вот  расчет  времени:  труп  Белова  обнаружен  в  четыре
сорок.  В  пять  сорок  последовало  заключение  экспертизы  —  убит
за  двенадцать-четырнадцать  часов  до  момента  обнаружения.
Значит,  время  убийства  берем  предположительно  от  пятнадцати
до  семнадцати  часов.  В  магазине  Белов  был  около  тринадцати
часов.  Еще  пятнадцать  минут  на  то,  чтобы  дойти  до  дома  Сте¬
паненко.  Считаем,  ровно  тринадцать  часов.  Беседа,  по  словам
Степаненко,  продолжалось  около  часа.  Четырнадцать.  Затем
Белов  ушел.  От  дома  Степаненко  до  района,  где  пассажиры  Саши
Пономаренко  сели  к  нему  с  мешком,  сорок  минут  езды  автобу¬
сом.  Причем  этот  двенадцатый  останавливается  как  раз  у  мага¬
зина,  где  работает  Светлана.  Прибавляем  пятнадцать  минут,  не¬
обходимые  на  то,  чтобы  дойти  до  магазина.  Итого  —  пятнадцать
часов.  Что  отсюда  следует?
 —  По  расчету  следует,  что  Белов,  не  отклоняясь,  от  дома
Степаненко  направился  прямо  в  район,  где  потом  эти  двое  жда¬
ли  Пономаренко.  Так?  Вы  это  хотели  доказать?
 —  Это.
 —  Но  эксперты  дают  вилку  в  два  часа.  А  вы  выходите  толь¬
ко  на  нижний  ее  предел.  Что,  если  эти  два  часа  у  Белова  были?
И  тогда  связь  между  Сухаревым,  Степаненко  и  убийством  Белова
становится  гораздо  сомнительнее.
 188

—  И  здесь  есть  один  факт,  —  сказал  Выборный.  —  Белов  не
звонил  в  управление.  Не  звонил.  Игорь  был  достаточно  точным
и  исполнительным  работником.  Он  мог  не  позвонить,  если  бы  бе¬
седа  со  Светланой  Степаненко  не  дала  дополнительной  инфор¬
мации.  Но  мы  знаем  —  выяснились  важные  вещи.  Приходивший
к  Сухареву  неизвестный,  связь  с  Толкаченко,  отъезд  Сухарева  и,
наконец,  самое  важное  —  мальчишка:  он  спрашивал  Сухарева
по  просьбе  неизвестного.  Обо  всем  этом  Белов,  если  бы  возникли
отклоняющие  его  обстоятельства,  позвонил  и  сообщил  бы.  Не¬
пременно.  Он  не  мог  не  понять  важности  этих  факторов,  он  шел
за  ними.  А  он  не  звонил.  Почему?  Есть  объяснение?
 —  Есть,  —  ответил  Литвак.  —  Не  звонил,  ибо  не  мог  от¬
влечься  ни  на  минуту.
 —  Пошли  дальше.  Установлены  двое  —  высокий  и  невысо¬
кий.  И  предположительно,  высокий  —  лидер.  Он  ехал  в  каби¬
не,  он  сказал  «бросай»,  он  выбирал  место  остановки,  не  сове¬
туясь  с  сообщником.  Что  есть  еще?  Район,  откуда  вывозили
труп.  Тридцать  минут  —  вот  время  поездки  на  заправку.  Его
сообщил  Пономаренко,  его  подтвердила  проверка.  За  это  время
они  должны  были  доставить  мешок  к  перекрестку.
 —  Стоп!  —  вмешался  Литвак.  —  Когда  Пономаренко  подъ¬
ехал,  они  его  уже  ждали.  Так  что  время  можем  считать  мень¬
шим,  но  не  большим.
 —  И  еще  одно,  вернее,  даже  два  обстоятельства.  У  них  нет
своего  транспорта,  иначе  они  не  пошли  бы  на  риск  с  чужим,
пусть  иногородним,  водителем.  Маловероятно,  чтобы  они  реши¬
лись  даже  в  раннее  время  дважды  переносить  труп.  Слишком
опасно.  Опасно  и  ночью,  и  ранним  утром.  Гораздо  проще  сразу
попытаться  отделаться  от  него,  риск  вдвое  меньший.  Будем  ис¬
ходить  из  того,  что  труп  был  доставлен  к  перекрестку  от  места
убийства.  Это  подтверждается  и  расчетами  времени.  Радиус  —
от  нуля  до  двенадцати-пятнадцати  минут  ходьбы  взрослых  муж¬
чин.  С  учетом  ноши  —  семь-восемь  минут  туда,  десять-двена¬
дцать  обратно.  Они  возвращались  с  тяжелым  мешком  и  не  мог¬
ли  очень  спешить,  чтобы  не  обращать  на  себя  внимание.  Что  же
за  расстояние?
 —  Максимум  полтора  километра,  —  ответил  Литвак.  —
Больше  считать  нельзя.
 —  Допустим.  Но  это  все  —  пригород,  район  частных  домов.
И  почти  при  каждом  —  приусадебный  участок,  палисадник,  на¬
конец.  Почему  они  не  могли  закопать  труп?  Почему  они  выну¬
ждены  были  пойти  на  то,  чтобы  вывозить  его?
 —  Объяснение  только  одно,  —  сказал  капитан.  —  Они  не
располагают  верной  базой.  Их  база  временная.
 —  Ну  ладно,  пусть  так.  Но  тогда  возникает  еще  один  во¬
прос.  Совершено  убийство  милиционера.  Любому  ясно  —  это
поднимет  на  ноги  всех.  Убийце  выгоднее  всего  не  обнаруживать
труп,  не  показывать  его  нам,  а  укрыть,  спрятать.  Одно  дело  —
пропавший  милиционер,  а  другое  —  погибший.  Хорошо,  они  не
189

могли  закопать  труп.  А  вывезти  к  морю,  черт  побери,  сбросить
в  море?  Почему  они  этого  не  сделали?
 —  Вы  сами  сказали,  у  них  нет  транспорта.  Иногородний,
сельский  водитель  вряд  ли  согласится  на  такой  рейс.  А  город¬
ского  сравнительно  просто  найти  милиции.  Но  это  все  тоже
предположения.  Ясной  логики  мы  пока  не  установили.  Не  ис¬
ключено,  что  им  нужна  была  атмосфера  тревоги.  Не  знаю  —
зачем,  но  в  таком  случае  действия  их  были  бы  оправданны  —
подкинули  труп  на  дорогу,  встревожили  всех.  Есть  и  еще  один
вариант:  сразу  после  убийства  они  скрываются  из  города,
уходят.  Тут  им  все  равно  —  когда  и  кто  найдет  труп.
 —  Ладно.  Пошли  еще  дальше.  Предположим,  что  Белов  вы¬
шел  на  приморских  сообщников  Жалейки,  на  группу  валютчи¬
ков.  Под  угрозой  разоблачения  они  не  остановились  перед  убий¬
ством.  Вероятно?
 —  Нет,  —  покачал  головой  капитан.  —  Не  вяжется  никак
с  обстоятельствами.  Они  —  группа,  постоянно  действующая
в  Приморске.  У  них  есть,  должна  быть  достаточно  свободная
квартира,  база,  где  можно  было  хотя  бы  укрыть  труп  на
день  или  два.  А  Белова  вывезли  немедленно.  Кроме  того,  мето¬
дика  убийства  —  камнем,  булыжником  —  противоречит  этой
версии.  Не  похоже,  другой  стиль.  И,  наконец,  они  могли  бы  под¬
готовиться  к  вывозу  тела,  не  производить  его  экспромтом  —
найти  более  или  менее  верный  транспорт,  место  и  так  далее.
А  здесь  все  случайно.  Не  похоже  на  валютчиков,  нет.
 —  Но  был  же  Жалейка  «золотым  курьером».  Это  ведь  уже
не  просто  выдумка  Ковалева.  Есть  Хаджиев,  их  видели  вместе,
на  Хаджиева  выводят  и  другие  данные  в  Ташкенте.
 —  Не  знаю,  —  с  сомнением  покачал  головой  Литвак.  —  Тут
пока  судить  трудно.  «За»  —  факт  убийства,  сумка,  показания
Ковалева,  подозрения  по  поводу  Хаджиева.  «Против»  —  все,  что
угодно.  Обстоятельства  гибели  Белова  не  вяжутся  с  этим.
 —  Вяжутся,  —  упрямо  сказал  капитан.  —  Только  вот  эту
ниточку  мы  ухватить  не  можем.  А  должна  быть.
 —  Не  будем  спешить,  —  сказал  Литвак.  —  К  утру  обеща¬
ли  закончить  сверку  фоторобота  с  нашей  картотекой.  Может,
что-нибудь  появится.
 —  Я  приказал  вызвать  на  утро  мальчика  и  Светлану  Степа¬
ненко.  А  вдову  Жалейки  и  Ковалева  на  двенадцать  часов.  По¬
кажем  —  пусть  поглядят...
 *  *  *
 Дни  плавания  до  Бейрута  слились  для  Виктора  в  сплошную
яркую  пелену.  Оркестр  допоздна  играл  в  судовом  баре  на  верх¬
ней  палубе.  Расписание  круиза  было  составлено  так,  что  судно
двигалось  по  ночам,  а  днем  стояло  в  портах,  где  туристы  осмат¬
ривали  достопримечательности.  Оркестранты  редко  ездили  на
экскурсии:  нужно  было  рано  вставать.  Но  Виктор  ездил  и  по-
 190

тому  все  время  хотел  спать.  Он  очень  устал  за  первые  дни  рей¬
са  и  редко  вспоминал  о  поручении  Жени.  Изредка  у  Крюкова
появлялось  желание  заглянуть  в  тайник  —  на  месте  ли  пакет.
Но  тут  же  он  вспоминал  предупреждение  Жени:  если  начнешь
проверять  и  перепроверять,  считай,  что  попался.
 Между  собой  оркестранты  иногда  говорили  о  контрабанде.
Все  они  плавали  недолго,  среди  них  имели  хождение  романти¬
ческие  истории  об  иностранных  туристах,  глотавших  бриллиан¬
ты,  о  греке,  который  провез  через  таможню  какой-то  редкост¬
ный  камень  в  дупле  зуба,  о  том,  как  заплетают  валюту  в  кана¬
ты  и  опутывают  ими  огромные  кофры.  Виктор  смеялся.  Ему  ка¬
залось,  что,  если  не  засмеется,  его  сразу  же  заподозрят,  дога¬
даются...
 На  подходе  к  Бейруту  Виктор  пришел  записываться  «на  бе¬
рег».  Старпом  спросил  его:
 —  Впервые  в  Бейруте?..
 Они  вышли  с  судна  большой  группой.
 На  первом  же  квартале  отделились  официантки:  зашли  в  ма¬
газин.  Возле  кинотеатра  остались  матросы.  Штурман  и  несколь¬
ко  человек  из  экипажа  остановились  перед  мечетью.  Виктор  от¬
стал,  разглядывая  вязь  арабских  надписей,  украшающих  ворота,
а  там  укрылся  за  лепной  оградой  мечети.
 За  перекрестком  Виктор  легко  нашел  длинную,  пыльную
улицу.  На  тротуарах  толпился  народ.  Крюкова  сразу  же  стали
хватать  за  руки,  наперебой  заговаривая  на  смеси  английского,
русского,  французского  и  немецкого,  пересыпая  все  это  харак¬
терными  арабскими  жестами,  телодвижениями.  Виктор  шел,  вы¬
рываясь  и  отмахиваясь.  Он  считал  лавки.  Пятой  от  угла  была
маленькая  лавчонка,  похожая  на  все  другие,  —  единственное
окошко,  резная  дверь.  Виктор  толкнул  дверь:  в  глубине  мага¬
зина  зазвенел  колокольчик.  Духота,  сладковатый  запах,
сумрак.  В  этом  сумраке  Виктор  не  сразу  заметил  хозяина.  Смуг¬
лый  седой  старик  в  европейском  костюме  и  вышитой  золотой
феске.
 —  Сеид?  —  спросил  Виктор.
 —  Сеид,  Сеид.  —  Старик  успокаивающе  закивал  и  постучал
в  свою  грудь  длинным  темным  пальцем.
 —  Привет  привез,  —  сказал  Виктор.
 Старик  завертелся,  заюлил  вокруг,  демонстрируя  радость  и
дружелюбие.
 Он  усадил  гостя  в  пыльное  мягкое  кресло,  а  сам  остановился
напротив  и  выжидательно  скрестил  руки  на  груди.
 Виктор  сидел,  глядя  на  хозяина,  пока  не  понял,  чего  тот
ждет.  Крюков  похлопал  себя  по  груди,  пакет  отозвался  хрустом.
Виктор  достал  его  из-под  рубахи,  передал  Сеиду,  тот  ножичком
с  костяной  ручкой  ловко  вскрыл  пакет,  выложил  деньги  на  стол.
Аккуратные  пачки,  туго  заклеенные  бумажными  полосками.  Се¬
ид  рвал  упаковку,  быстро  считая  купюры.  Время  от  времени  он
вытаскивал  из  пачки  одну-две  бумажки,  смотрел  их  на  свет.
 191

Окончив  счет,  старик  расстегнул  ворот  рубахи,  выловил  клю¬
чик  на  тонкой  белой  цепочке  и  вышел.
 Виктору  было  не  по  себе,  казалось,  что  все  это  происходит
в  каком-то  старом,  давно  виденном  кинофильме.  И  в  том  кино¬
фильме  сейчас  должно  случиться  что-то  страшное,  и  тогда  он,
Виктор,  очнется.  Из-за  занавески  вышел  улыбчивый  старик,  по¬
ложил  на  стол  четыре  длинные  кожаные  колбаски.  Распечатал
одну,  поддел  ногтем,  выщелкнул  на  стол  первую  монету,
остальные  он  просто  вытряс  и  стал  выкладывать  столбиками  по
десять  штук.
 Затем,  удостоверясь,  что  Крюков  пересчитал  монеты,  одним
круговым  движением  Сеид  смел  их  в  кучу  и  втиснул  в  узенькие
кожаные  чехольчики,  аппетитно  прищелкивая  каждую  монету.
Когда  на  столе  остались  только  туго  набитые  колбаски,  Сеид
все  тем  же  круговым  движением  убрал  деньги  со  стола.  Приго¬
варивая  все  на  той  же  немыслимой  вавилонской  смеси  языков,
Сеид  достал  длинный  целлофановый  пакет,  опустил  туда  кол¬
баски,  туго  обернул.  Край  пакета  вставил  в  черный  металличе¬
ский  зажим,  придавил,  подержал.  Снял  зажим  —  пакет  был
заклеен  намертво.  Виктор  снова  сунул  его  под  рубаху  —  пакет
был  тяжел,  пиджак  оттопыривался.  Старик  осмотрел  Крюкова
критически,  потом  сделал  жест  рукой.  Виктор  понял  его  —  нуж¬
но  передвинуть  пакет  на  бок  так,  чтобы  он  пришелся  под  рукой.
Пока  он  этим  занимался,  Сеид  достал  зажигалку  и  протянул
Крюкову:
 —  Презент.
 Виктор  неловко  взял  ее,  сунул  в  карман  и  пошел  к  выходу.
Старик  словно  стал  меньше  ростом,  он  провожал  Крюкова,  се¬
меня  чуть  впереди,  изгибаясь  и  отвешивая  поклоны.
 Крюков  шагнул  на  улицу.  За  спиной  услышал:
 —  Привет  Панченко.
 Панченко  был  начальником  пароходства  в  Приморске,  ему
передавали  привет  при  встрече  с  русскими  моряками  грузчики
и  лоцманы,  морские  агенты  и  торговцы.  Панченко  ушел  на
пенсию,  однако  шутка  бытовала  по-прежнему  в  заграничных
портах.
 От  знакомой  мечети  Виктор  направился  к  кинотеатру.
В  ожидании  конца  сеанса  Виктор  потолкался  у  лотков,  выбрал
темные  очки  в  тяжелой  оправе.  При  виде  первых  зрителей  Вик¬
тор  стал  у  входа,  прикуривая.  Пропустив  своих  вперед,  он  по¬
шел  следом.  Его  заметили  не  сразу.
 —  А  где  ты  был?  —  спросил  один  из  матросов.
 —  Да  вот  очки  покупал.  —  Виктор  похвалил  себя  за  такой
ответ.  Вроде  бы  был  со  всеми  в  кино  и  только  отстал,  покупая
очки.  А  может,  и  не  был.
 —  Покажи.
 Покупку  одобрили.  В  припортовом  магазинчике,  куда  зашли
все  вместе,  Виктор  потратил  остаток  валюты  на  дамскую  су¬
мочку  из  крокодиловой  кожи  и  пустяковые  сувениры.
 192

По  трапу  Крюков  поднимался,  ощущая  не  страх,  а  усталость
и  неудобство.
 В  каюту  Виктор  не  пошел,  сначала  отделался  от  пакета.  Ко¬
гда  он  оставил  его  в  тайнике  и  вдруг  прошла  усталость,  стало
легко,  свободно,  он  понял  —  ему  было  страшно.  Теперь  предсто¬
яло  переждать  таможенный  досмотр  в  Приморске  и  вынести  па¬
кет  с  судна.
 Вечером  «Серафимович»  отходил  от  пассажирского  причала
Бейрута.  Сотни  горожан,  гулявших  по  набережной,  смотрели,
как  от  моря  огней  отделяется  пылающий  краешек,  как  он  тихо
отплывает  в  темноту,  становясь  все  резче,  рельефнее.  Тихая  му¬
зыка  звучала  над  морем.  Запоздалые  яхты,  входящие  в  порт,
лавировали,  подходя  поближе  к  черной  стене  борта,  которая  вы¬
соко  над  ними  окаймлялась  огнями  и  музыкой.
 Пассажиры  «Серафимовича»  глядели  на  берег,  где  вдоль  на¬
бережной  крутой  дугой  выгибалась  светлая  от  огней  вода.  На
белом  крыле  мостика,  едва  различимые  в  темноте,  двигались  фи¬
гурки,  вспыхивали  огоньки  сигарет,  звучали  команды  —  они
слышались  на  баке,  чуть  усиленные  трансляцией.  На  мостике
колдовали:  судно  выходило  из  порта.
 ♦  *  «
 Литвак  открыл  сейф,  вынул  оттуда  несколько  ленточек  фо¬
тографий  в  узеньких  белых  конвертах.  Это  были  стандартные
фото,  сделанные  в  тюрьме:  анфас,  левый  профиль,  правый  про¬
филь.  Капитан  вынул  ленточки  из  конвертов,  перетасовал  их,
как  тасуют  карточную  колоду,  развернул  веером  на  столе.
 —  Это  уже  что-то,  —  сказал  Выборный.  —  Очень  похоже,
что  он.
 Вчера  ночью,  вернувшись  домой,  Выборный  никак  не  мог  за¬
снуть.  Ворочаясь  на  тахте,  сминая  подушку,  Сергей  Сергеевич
снова  и  снова  перебирал  факты.  Вроде  бы  пересмотрел  все.  И  не
нашли  в  городе  никакой  организованной  преступной  среды,  спо¬
собной  на  убийство.  Во  всяком  случае,  никаких  следов  такой
среды.  Но  ведь  убийство  Белова  —  самый  крайний  случай  для
любой  преступной  группы.  Они  знают,  что  это  значит  —  убий¬
ство  милиционера.  И  даже  под  угрозой  ареста  далеко  не  каж¬
дый,  даже  озлобленный,  преступник  пойдет  на  такое.  Тут  верная
высшая  мера.  Нет,  тут  не  угроза  ареста,  тут  другое.  На  это  мож¬
но  решиться,  готовясь  к  огромному  «делу».  И  «дело»  может
быть  очень  значительным  —  ведь  примешано  золото.  Примеша¬
но,  хоть  явных  фактических  связен  между  гибелью  Жалейки  и
Белова  пока  не  установлено.  И  эта  смесь  стилей  —  странная,
нелогичная...  Литвак  знает  своих  валютчиков  лучше  всех  и
утверждает,  что  убийство  Белова  не  вписывается  в  их  стиль.
До  сих  пор  контрабанда,  фарцовка,  спекуляция  в  Приморске,
как  правило,  не  смыкались  с  профессиональным  преступньш
миром.  А  в  деле  Жалейки  —  Белова  налицо  элементы  того  и
другого.  И  что  такое  Сухарев?  Как  трактовать  его  роль?  Если
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
193

бы  речь  шла  о  грабеже,  Выборный  не  задумался  бы.  Типичный
наводчик.  Так  исчезают  наводчики.  Человек,  который  дал  мате¬
риал  по  объекту  хищения  и  должен  замолчать,  пропасть,  испа¬
риться.  Это  у  рецидивистов.  Но  в  случае  с  золотой  контрабан¬
дой  —  что  это?  Как  соединить  фрагменты?  А  если  предполо¬
жить,  что  Сухарев  именно  наводчик?  Ведь  Ковалев  считал  имен¬
но  так.
 Утром  в  управлении  поджидал  Литвак.
 —  Есть  материалы  сверки.  Кое-что  любопытное.
 Первым  позвали  Сашу  Пономаренко.
 —  Саша,  смотри  внимательно:  они  здесь  не  совсем  такие,
какие  в  жизни.
 Саша  сложил  карточки  в  стопку,  брал  сверху  по  одной,  гля¬
дел.  Закончил,  покачивая  головой:
 —  Моих  пассажиров  среди  этих  нет.
 Пришлось  повторить  все  еще  раз.  И  с  тем  же  результатом.
 Пригласили  Светлану  Степаненко.  Литвак  перетасовал
снимки.
 Она  остановилась  на  третьей  ленточке.  С  сомнением  сказала:
 —  Мне  кажется,  что  вот  этот  приходил.  Немножко  похож...
Только  здесь,  он  бритый,  а  сейчас  у  него  волосы  длинные,  назад
зачесаны  и  бачки  такие  косые,  длинные.
 Светлана  переглядела  всю  стопку.  Затем  прошли  в  демонстра¬
ционный  зал.  По  сигналу  Выборного  погас  свет,  на  экране  по¬
явилось  лицо  человека,  узнанного  Светланой.  Потом  на  фото  на¬
ложилась  новая  прическа  —  длинные  волосы,  косые  бакенбарды.
 —  Этот,  —  уверенно  сказала  Светлана.  —  Точно,  это  он  был.
 Литвак  ушел  оформлять  протокол  опознания,  Выборный  по¬
слал  сержанта  за  Сашей.
 —  Ну,  Александр,  взгляни!
 Снова  засветился  экран.
 —  Стойте!  —  ахнул  Сашка.  —  Это  же  второй,  низенький!
 —  Спасибо,  Саша,  —  сказал  Сергей  Сергеевич.  —  Спасибо.
 —  ...Ну  вот  мы  и  возле  дома,  —  сказал  Литвак.  —  Кон¬
стантин  Петрович  Приходько.  1936  года  рождения,  украинец,
образование  девять  классов,  арестован  впервые  в  1956  году  при
попытке  совершить  квартирную  кражу.  Освобожден  условно-до¬
срочно  в  1958  году.  Арестован  в  1959  году  в  Ростове-на-Дону
за  участие  в  ограблении  магазина.  Освобожден  по  отбытии  срока
наказания.  Прибыл  на  постоянное  жительство  в  Приморск
в  1970  году.  По  данным  райотдела  милиции  ни  в  чем  не  заме¬
чен.  Сейчас  уволился,  новое  место  работы  неизвестно.  По  месту
прописки  не  проживает  пять  дней.  Квартирная  хозяйка  сообщи¬
ла,  что  выехал  на  несколько  дней  в  служебную  командировку.
 —  Фотографию  Приходько  размножить.  —  Чернобыльский
слушал  доклад  Выборного  и  Литвака.  Рядом  с  полковником  си¬
дел  следователь  прокуратуры.  —  За  его  квартирой  установить
наблюдение.  И  где  связь?  Где  связь  между  Приходько  и  делом
Жалейки?  Кто  второй?  Приходько  —  рецидивист,  вор-профес¬
сионал,  он  признает  старшим  над  собой  только  своего,  да  и  не
194

просто  своего,  а  с  авторитетом.  Отклонения,  конечно,  не  исклю¬
чены,  но  в  принципе  дело  обстоит  именно  так.  Ищите  второго.
И  где  Приходько?
 Они  вернулись  к  Выборному.  Сергей  Сергеевич  прошел  к  сто¬
лу  и  не  успел  еще  сесть,  как  Литвак  сказал:
 —  А  связь-то  есть.
 Выборный  вопросительно  поглядел  на  него.
 —  Есть  связь  между  Приходько  и  Жалейкой.  Это  мы  про¬
сто  слепые  были.
 —  Пошли  по  связям.
 Выборный  поднял  раскрытую  ладонь.
 —  Жалейка.
 -  Да.
 —  Сухарев.
 —  Так.
 —  Приходько.
 —  Ну!
 —  Высокий.
 —  Дальше.
 —  Все.
 —  Так  и  не  будет  связи.  Есть  ведь  у  Сухарева  выход  на  пре¬
ступный  мир.  Толкаченко.
 —  Вот.  И  тогда  другой  порядок.  Еще  раз.
 —  Жалейка,  —  сказал  Выборный.
 —  Сухарев,  —  отозвался  Литвак.
 —  Толкаченко.
 —  Высокий,  —  вдруг  сказал  капитан.
 —  Приходько,  —  закончил  Выборный.
 —  Ну  а  как  мы  это  проверим?
 —  Очень  просто,  —  сказал  Выборный.  —  Дело  Толкачен¬
ко,  места  отбытия  наказания,  адреса  и  связи  в  Приморске.
Все,  что  есть  по  нему.
 Через  десять  минут  они  вернулись  к  разговору.
 —  А  теперь  еще  один  фактик,  —  сказал  Литвак.  —  Вы  де¬
ло  Метаксы  помните?
 —  Это  на  «Кожзаменителе»?
 ~  Да.
 —  Смутно.
 —  Ия  смутно.  А  вчера  вспомнил  хорошо.  Он  работал  в  ар¬
тели.  А  к  жене  днем  пришел  человек  с  запиской  —  муж  аре¬
стован,  через  пятнадцать  минут  нагрянут  с  обыском.  Она  собра¬
ла  все,  что  могла,  —  деньги,  ценности,  —  вышла,  а  в  подъезде
ее  остановили.  Сумку  забрали,  сами  скрылись.  Мы  узнали  об
этом  только  спустя  два  дня,  когда  Метакса  был  действительно
арестован  за  хищения.  Тогда  он  в  милицию  не  обратился.
 —  Параллель?
 —  Предположительная.  Приходько  —  уголовник,  рециди¬
вист.  Я  не  знаю  в  практике  такой  группы  фарцовщиков,  кото¬
рая  решилась  бы  использовать  рецидивистов.  Во-первых,  у  ник
13*
 195

есть  правило  —  человек,  известный  милиции,  в  дело  входить
не  должен.  Второе  —  есть  опасность  шантажа.  Я  не  верю,  что
валютчики  могли  привлечь  уголовников  для  убийства  Жалейки
или  Белова:  и  в  том  и  в  другом  случае  для  них  гораздо  надеж¬
нее,  если  исполнителем  будет  человек,  который  у  нас  не  заре¬
гистрирован.
 —  Верно.  Но  теперь  по  связям  группы.  С  другого  конца.
 —  Жалейка.
 —  Есть.
 —  Хаджиев  в  Ташкенте.
 —  Возможно.
 —  Шеф,  его  помощник,  их  человек  на  судне  —  здесь.
 —  На  них  у  нас  никаких  выходов  пока  не  возникло.
 —  Должно  замкнуть.
 —  Это  еще  вилами  по  воде  писано.  Тут  может  быть  сорок
девять  вариантов.  А  есть  Приходько  —  реальный.  И  район  убий¬
ства  предположительный.  И  Толкаченко.
 ♦  *  ♦
 <Засуетился  Белый»,  —  подумал  Костик,  глядя,  как  ко¬
реш  метит  комнату  длинными  шагами.  Эту  привычку  Белого
Костик  знал  еще  по  тюрьме,  ничего  хорошего  она  не  обещала.
 —  Что  ты  ходишь,  в  чем  дело?
 —  Не  заладилось  что-то  у  нас,  —  сказал  Белый.  —  Я  думал
быстро  сделаться  и  смыться.  А  они  ждут  двадцать  седьмого  —
еще  один  парень  должен  приехать.  И  тогда  же  приедет  сюда
один  фрайер  из  Ташкента.  Это  очень  большие  деньги.  И  если  уж
брать,  так  и  их.  А  времени  ждать  у  нас  нет.  До  двадцать  седь¬
мого  мы  сгорим.  Эта  хата  уже  пылает,  как  соломенная.  Время
идет,  менты  работают.  Я  не  я  буду,  если  они  нас  уже  не  обло¬
жили.  Чую.
 —  А  почему  они  нас  должны  обкладывать?  —  спросил  Ко¬
стик.  —  Следа  нет,  все  тихо.
 —  Тихо?  —  яростно  сорвался  Белый.  —  А  пьяный  вчера  под
забором?  Тихо?
 —  Так  пьяный  же.  Я  сам  нюхал,  —  сказал  Костик.
 —  Это  для  тебя  он  был  пьяный.  Часа  четыре  лежал.  Может,
и  не  пьяный.  Ты  думаешь,  они  там  зря  зарплату  получают?  На¬
до  смываться,  Костик.  Надо  когти  рвать  отсюда.
 Костик  не  разделял  опасений  Белого,  они  казались  ему  обык¬
новенным  психозом.  Вчера  еще  у  Белого  было  отличное  настро¬
ение  —  все  так  хорошо  получилось,  а  сегодня  запсиховал.
 —  Ну  хорошо,  можем  ко  мне  перебраться,  я  хозяйке  ска¬
жу,  что  брат  приехал.
 Белый  взялся  за  голову.
 —  Господи,  какой  идиот!  Если  уж  эта  хата  горит,  то  от  тво¬
ей  ямы  даже  угольков  уже  не  осталось.  Ты  и  адрес  забудь,  нет
ее  у  тебя.
 196

—  Там  вещи  остались,  —  сказал  Костик.
 —  Вещи!  Твое-то  барахло?  Выгорит  дело  —  купишь  все,  что
захочешь.  А  не  выгорит  —  выдадут  тебе  одежду  деревянную,
носить  —  не  сносить.  О  вещах  забеспокоился.
 —  Да  не  в  этом  дело.  —  Костик  и  сам  разозлился.  —  Ну  где
мы  наследили?
 —  А  шофер?  А  ты  у  Валета  своего  два  раза  был?  А  поезд?
Я  что,  прозрачный?
 —  Шофера  еще  найти  надо.
 —  Найдут.  Ты  не  будь  такой  умный.  Все  умные  давно  уже
срок  мотают.  Умники  твои  сидят  и  думают:  почему  это  деревья
так  странно  растут,  что  снизу  толсто,  а  сверху  тощсо?  Почему
не  наоборот  —  пилить  легче  было  бы?  Понял?  Ты  не  будь  такой
уверенный.  Тебе  сколько  жить?  Ты  знаешь?  И  я  не  знаю.
 Белый  кидался  от  стены  к  стене.  На  кухне  звякала  посудой
Анна.
 —  Вот  портфельчик  лежит.  Тут,  будь  уверен,  двадцать  кус¬
ков.  Они  их  вынули  и  дали  не  моргнув.  Дело  миллионом  пах¬
нет.  Бросить  нельзя  и  рисковать  почем  зря  нельзя.  А  хату  надо
менять.  И  к  толстому  нельзя  идти,  застучит,  сволочь.
 Костик  предложил  несмело:
 —  Есть  одна  «малина».
 И  снова  Белый  кинулся  к  нему,  как  к  лютому  врагу:
 —  Забудь,  падла.  Ты  мента  на  дороге  выбросил  и  хочешь
на  «малину»  подаваться.  Все  твои  «малины»  сейчас  насквозь
просвечивают.  Хату  надо  искать  чистую,  без  сучка,  без  задо¬
ринки.  Только  некогда.
 —  Может,  Анна?
 —  Что  —  Анна?  А  завтра  к  ней  менты  придут,  она  им  ад¬
ресок  сразу  и  подкинет.  С  Анной  все  завязано.  Я  ей  денег
дал,  пусть  сидит  ждет  своего  Лаптя.
 —  Заложит,  —  с  опаской  сказал  Костик.
 —  Что?  Про  мента?  Они  и  так  знают.  —  Белый  поднял
портфельчик,  словно  взвесил  его  в  руке.  Бросил  Костику.
 —  Не  опасно  с  ним?  —  Костик  кивнул  на  портфель.
 Белый  засмеялся.
 —  Все  сейчас  опасно.  Если  дело  у  нас  выгорит,  нам  с  тобой
вообще  по  земле  ходить  опасно  станет.  Кто  узнает,  сколько
у  нас  денег,  тот  и  прирежет.
 —  Ну  уж  и  прирежет?  —  с  сомнением  сказал  Костик.
 Белый  посмотрел  на  него  повнимательнее.
 —  Чем  больше  с  тобой  работаю,  тем  больше  убеждаюсь:  ты,
Костик,  не  просто  фрайер,  ты  интеллигент,  ты  чистюля.  Тебе
кажется,  что  ты  плохой,  а  все  люди  хорошие.  Знаешь  почему?
Потому  что  на  тебе  мокрого  дела  нет.  Если  б  ты  хоть  одного
сам  даванул,  понял  бы  тогда,  что  значит  жизнь  человеческая.
И  что  за  сволочь  —  человек.
 —  Ну  а  ты?
 —  Что  —  я?  —  не  понял  Белый.
 197

—  Если  тебя  даванут?
 Белый  словно  озверел.
 —  А  ты  этого  не  узнаешь.
 —  Это  почему?  —  Костик  не  понимал,  что  с  ним  произошло.
Просто  на  какую-то  минуту  он  перестал  бояться  Белого.  Пере¬
стал  —  и  все  тут.
 —  А  потому,  что  ты  раньше  умрешь.  Такие,  как  ты,  все¬
гда  раньше  умирают.  Понял?  И  заруби  себе  на  носу  и  везде,
где  только  можешь,  заруби  себе.  —  Белый  придвинулся  вплот¬
ную  и  шипел  в  лицо  Костику:  —  Ты  не  услышишь  и  не  уви¬
дишь.  Уже  будешь  землю  жрать.
 —  Там  посмотрим,  —  ответил  Костик.
 И  тут  Белый  опомнился.
 —  Два  дурака.  Нашли  время  друг  другу  глотки  рвать.  Да¬
вай  собираться.
 ♦  *  ♦
 К  середине  дня  в  управление  поступило  два  сообщения.
Первое  из  колонии,  где  отбывал  наказание  Вадим  Толкаченко.
Начальник  колонии  сообщил,  что  на  имя  заключенного  Толка¬
ченко  регулярно  поступают  переводы  и  посылки  из  Приморска.
Отправитель  —  Анна  Трифонова,  проживающая  на  улице  Тени¬
стой,  дом  сорок  шесть.
 Второе  сообщение  пришло  из  Ташкента.  По  сведениям,  полу¬
ченным  милицией,  Исмаил  Хаджиев  дважды  заказывал  между¬
городный  разговор  с  Приморском.  Вызывал  по  служебному  но¬
меру  треста  Коопвнешторг  Георгия  Александровича  Вареника.
 С  первым  сообщением  Чернобыльский  пришел  к  начальнику
управления.
 —  Сходится  адрес,  —  сказал  он.  —  Тенистая,  сорок  шесть,
предположительный  район  убийства  Белова.
 Начальник  управления  поднял  трубку  внутреннего  телефо¬
на.  Когда  ему  ответили,  он  сказал  лишь  Два  слова:
 —  Ко  мне.
 Спустя  час  весь  район  был  перекрыт  милицейскими  группа¬
ми.  Молодые  люди  в  штатском  держали  под  наблюдением  каж¬
дый  перекресток.  В  ближних  переулочках  стояли  машины.  И  за
рулем  каждой,  откинувшись,  почти  развалясь,  вроде  бы  подре¬
мывал  водитель.  Они  лениво  поглядывали  на  улицу,  но  в  на¬
рочитой  этой  небрежности  таились  тревога  и  готовность  по  пер¬
вому  сигналу  рвануться  вперед.
 Установка  была  одна:  брать  бандитов  сразу,  брать,  как  толь¬
ко  выйдут  на  улицу.  Если  же  не  выйдут,  если  досидят  дома
до  темноты,  тогда  вперед  пойдет  группа  захвата.
 Машина  Чернобыльского  стояла  в  двух  кварталах  от  дома
Трифоновой.  Запищал  вызывной  сигнал  телефона,  полковник
взял  трубку  и  нажал  клапан:
 198

—  Слушаю.
 Начальник  управления  спросил:
 —  Как  состояние?
 —  Плюс  пятнадцать.
 «Плюс  пятнадцать»  означало,  что  с  момента  выхода  преступ¬
ников  из  дому,  с  момента  их  появления  в  поле  зрения  группы
захвата  до  непосредственного  задержания  должно  пройти  пят¬
надцать  минут.
 —  Многовато.  Можно  довести  до  плюс  пяти?
 —  Трудно.  Улица  широкая,  днем  обычно  пустая.  Засвечи¬
ваемся.
 —  Сколько  у  них  может  быть  патронов?
 —  В  пистолете  Белова  —  обойма.  Если  нет  другого  оружия.
 Чернобыльский  понимал  волнение  начальника  управления.
И  сам  в  душе  просил  судьбу  сделать  так,  чтобы  бандиты  не  вы¬
лезали  на  улицу  днем,  чтобы  дождались  темноты,  досидели  в  до¬
ме  до  вечера.  Днем  трудно  будет  брать  их  без  перестрелки.
 Сергей  Сергеевич  участия  в  операции  не  принимал.  Он  было
попросился  в  группу  захвата,  но  неожиданно  получил  отказ.
 —  Занимайтесь  Ташкентом,  —  отрезал  Горохов.
 Выборный  поговорил  о  том  же  с  Чернобыльским,  но  началь¬
ник  уголовного  розыска,  к  удивлению  майора,  поддержал  Го¬
рохова.
 —  Ведите  разработку.  Группа  захвата  уже  сформирована,
менять  решение  поздно.
 Сергей  Сергеевич  не  знал,  что  вопрос  о  его  участии  в  задер¬
жании  преступников  решался  у  начальника  управления.  Черно¬
быльский  рекомендовал  его  старшим  группы  захвата,  но  Горо¬
хов  сразу  же  возразил:
 —  Я  категорически  против.  Кто  угодно,  только  не  Выборный.
Слишком  серьезное  дело,  чтобы  давать  человеку  свое  честолюбие
тешить.  Вот,  мол,  лично  возьму,  так  про  гибель  Белова  уже  и
забудут.
 Чернобыльский  едва  не  вспылил,  но  начальник  управления
предостерегающе  поднял  руку:
 —  Я  думаю,  что  тут  несколько  смещены  акценты.  Выборно¬
го  мы  знаем  хорошо,  речь  идет  не  о  том,  чтобы  снять  с  себя  от¬
ветственность,  прикрыться  удачной  операцией.  Конечно,  майор
помнит  о  Белове.  Конечно,  хочет  лично  брать  его  убийц.  И  тут
появляются  основания  для  сомнений  —  не  помешает  ли  эта  на¬
стройка  «на  подвиг».  Спокойствие  старшему  группы  нужно  аб¬
солютное,  насколько  это  возможно  в  такой  операции.  Так  что
пусть  майор  ведет  свою  разработку.  Она  тоже  и  нужна  и  важна.
 *  *  *
 Дело  шло  к  вечеру.  Костик  видел,  как  теряет  последние
остатки  спокойствия  Белый.  Он  метался  по  комнате,  отводил  за¬
навесочки  на  окнах,  подолгу  застывал,  глядя  на  улочку.
 Позвал:
 199

—  Пошли  на  чердак!
 Чердачное  окно  было  густо  заплетено  паутиной.  Костик  хо¬
тел  было  смести  ее  движением  руки,  но  Белый  с  силой  рванул
его  назад:
 —  Не  вылазь.  Сиди  тихо.
 Сверху  было  видно  немного  лучше.  Тихая,  безлюдная  улица,
часть  длинного  фабричного  забора,  верхушки  деревьев.  Белый
внимательно  оглядывал  соседние  дома.  Костик  тоже  присматри¬
вался,  стоя  за  его  спиной.  Волнение  напарника  передалось  и  ему.
Но  все  вокруг  было  тихо  и  спокойно.  В  соседнем  дворе  за  забо¬
ром  мальчик  играл  со  щенком.  Кудлатый  белый  щенок  высоко
подпрыгивал,  стараясь  достать  палку,  смешно  переворачивался
в  воздухе,  шлепался  на  лапы  и  снова  прыгал.
 —  Так,  —  протянул  Белый.  —  Есть  одна  мыслишка.
 *  *  *
 —  Они  выходят.
 Чернобыльский,  чуть  склонясь  вперед,  слушал  сообщение.
Не  дождались  темноты  все-таки.  Не  дождались.
 Докладывающий  вдруг  замолчал.  В  молчании  его  чувствова¬
лись  и  тревога,  и  испуг,  и  удивление.
 —  Ну,  что  там  у  вас?  —  грубо  спросил  полковник.
 —  Ребенок  с  ними.
 —  Какой  ребенок?  —  ничего  не  понимая  и  свирепея  от  это¬
го,  рявкнул  Чернобыльский.  —  Говорите  толком.
 —  Они  вышли  вдвоем.  С  ними  мальчик  лет  восьми.  Ведут
за  руки.  Идут  быстро.  Через  минуту  выходят  на  первую  пару.
Что  делать?
 —  Ах,  черт!  —  Чернобыльский  повернулся  к  шоферу.  —  Да¬
вай  туда.
 Они  вышли  в  начале  седьмого.  Августовское  горячее  солнце
уходило,  проваливалось  между  крышами  домов.  Позади  щелк¬
нул  замок.  Анна  не  произнесла  ни  слова  с  той  минуты,  как  при¬
вела  мальчишку.  Белый  велел  его  позвать,  дескать,  спросить
кое-что.  И  она  позвала.  Мальчик  пришел  сразу,  Анне  он  всегда
нравился  —  тихий  и  вежливый  мальчик.  Он  пришел.  И  только
тогда  она  догадалась  по  выражению  глаз  Белого:  ничего  у  него
спрашивать  не  будут.  И  замерла.
 Нет,  ничего  не  случилось,  Белый  пригнулся,  положил  руку
на  плечо  мальчишки:
 —  Проводишь  нас.  А  то  мы  сами  не  дойдем.  —  И  за¬
смеялся.
 Так  они  вышли  втроем:  Белый,  Костик  и  мальчик  между
ними.  Костик  нес  портфель.  Другой  рукой  он  сжимал  потную
ладошку  пацана.  Белый  свободную  руку  засунул  в  карман  пид¬
жака.  Он  не  верил,  что  теперь  придется  стрелять.  Ну  а  если  уж
не  выдержат,  полезут...
 Он  шел,  чуть  пригнув  голову,  почти  не  глядя  по  сторонам.  Но
на  самом  деле  он  чувствовал  себя  локатором,  точно  фиксирую¬
200

щим  любое  движение,  любой  звук,  который  мог  бы  отнести
к  себе.
 Улица  была  пуста.  Все  трое  прошли  спокойно  вдоль  забора,
свернули  к  автобусной  остановке.  И  здесь  все  было  тихо.  Сзади
тоже  никто  не  объявился.  Костик  вопросительно  глянул  на  Бе¬
лого  —  умный,  умный,  а  дурной.  Говорил  же,  зря  запсиховал  —
все  тихо.  Ничего  и  никого.  И  автобус  идет.
 Автобус  вывернул  из-за  угла  и  покатил  к  остановке,  притор¬
маживая.
 Костик  уже  сделал  шаг  вперед,  отпуская  руку  мальчишки,
когда  услышал  позади  бешеное  шипение:
 —  Назад!
 Он  обернулся,  недоумевая  и  досадуя.  Белый  стоял,  чуть  при¬
гнувшись,  словно  укрываясь  за  мальчишкой.  Костик  увидел  ис¬
каженное  лицо  мальчика,  готового  заплакать,  пальцы  Белого,
стиснутые  на  плече  у  мальчишки...  Он  повернул  голову.  Води¬
тель  автобуса  недоуменно  поглядел  на  стоящих  у  остановки
мужчин.  Двери  медленно  закрылись,  автобус  покатил  дальше.
 Они  снова  стояли  на  остановке  одни.
 —  Ты  что?  —  спросил  Костик.
 Белый  глядел  вслед  автобусу  и  беззвучно  ругался.
 —  Ничего,  —  ответил  он  Костику.  —  В  автобусе-то  одни
мужики.
 —  Ну  и  что?
 —  Стой  тихо,  дурак.
 Костик  поглядел  по  сторонам.  Улица,  по  которой  они  пришли,
была  все  так  же  пуста.  Однако  что-то  двинулось,  шевельнулось
в  конце  ее.  Двое  мужчин  показались  на  углу.  Еще  далеко  —
метров  сто  пятьдесят.  Вот  и  оттуда  идут  трое.
 Белый  коротко  взглянул  на  Костика.
 —  Положи  руку  в  карман.  Обложили  они  нас,  а  подойти
не  могут.
 —  Думаешь,  менты?
 Белый  выругался:
 —  Пошли.
 Он  решительно  шагнул  и  поволок  мальчишку  за  собой.  Тот
впервые  за  все  время  уперся.  Костик  услышал:
 —  Я  домой  хочу.
 Белый  не  ответил,  только  крепче  сжал  пальцы.  Костик  дви¬
нулся  следом,  все  еще  не  понимая,  почему  Белый  ведет  его  пря¬
мо  на  тех  троих.  Прав  был  Белый  —  обложили.  Это  понял  Ко¬
стик,  едва  увидел  троих.  Они  замешкались,  почти  остановились.
Потом  выровнялись  и  снова  пошли,  но  уже  медленнее,  нереши¬
тельнее.  Прав  Белый.  Идущие  сближались.  Те  двое,  что  шли
вдоль  забора,  уже  бежали  к  ним,  не  скрываясь,  не  маскируясь.
На  противоположной  стороне  улицы  появился  еще  один.
 —  Ну!  —  окрик  Белого  словно  подстегнул  Костика.
 Они  поравнялись  с  калиточкой  в  деревянных  крашеных  во¬
ротах.
 201

—  Быстро!
 Белый  втолкнул  мальчишку  в  калитку  и  влетел  за  ним  сам.
Костик  был  уже  впереди  —  во  дворе.  Отшвырнув  мальчика,  Бе¬
лый  бросился  догонять  напарника.  Наискосок  через  двор  —  ни¬
зенькие  сараи.  Через  сараи  по  толевой  крыше,  пробивая  ее  каб¬
луками,  через  стену  в  другой  двор.  Прыжок.  Всполошенно  заме¬
тались,  закричали  куры,  женщина  в  палисадничке  замерла,  изум¬
ленно  глядя  на  бегущих.  Ворота.  Здесь  Белый  замер.  Медленно,
осторожно  выглянул.  Катил  по  улице  грузовик.  Махнул  рукой
Костику  —  быстро!  Выскочил  на  улицу,  сразу  же  кинулся,
ухватился  за  борт,  повис.  Костик  догонял  из  последних  сил.  Ки¬
нул  портфель  в  кузов,  схватился  за  стенку  заднего  борта,  по¬
вис  рядом.
 —  Влезай!  —  обливаясь  потом,  хрипло  сказал  Белый.  —  Вле¬
зай  и  ложись.
 Они  лежали  на  деревянном  дне  кузова,  дыша  пылью.  Пыль
оседала  во  рту,  слоем  лежала  на  мокрых  лицах.  Костик  хотел
приподняться,  выглянуть.
 —  Лежи,  сука!  —  хрипло  крикнул  Белый.
 Ехали  долго.  Наконец  Белый  поднял  голову,  коротко  глянул
над  бортом  машины.  И  сказал  почти  спокойно:
 —  Прыгаем.
 *  *  *
 Сквер,  за  сквером  базарчик.  От  базарчика  отходит  автобус  —
набитый  битком,  родненький.  Белый  заплясал  перед  радиатором,
шофер,  сжалившись,  открыл  двери.
 —  Давай!  —  втиснулись,  стояли,  стремясь  удерживать  рас¬
паленное,  рвущееся  дыхание,  чувствуя,  как  поднимается  к  гор¬
лу,  —  ушли,  оторвались,  сумели.  Вот  везуха!  Костик  погладил
Белого  по  рукаву,  тот  дернулся  испуганно,  но  увидел  лицо  ко¬
реша  —  благодарное  лицо  Костика,  подмигнул.
 —  Портфель  держи  крепче,  —  радостно  шепнул  Белый.  —
А  то  сопрут.
 К  Костику  вернулась  вера  в  удачу.  Если  сегодня  они  из  та¬
кого  переплета  ушли,  то  должно  же  получиться.  Костик  ждал
удачи,  как  ждет  ее  всякий  вор.  Придет  такая  —  одна  на  всю
жизнь,  отломится  от  золотой  скалы  здоровенный  кусище.  Риск?
Конечно,  риск.  Но  вот  Белый  двоих  пришил  на  этом  деле,  еще
ничего  и  не  знал,  только  надеялся.  Зря  под  расстрел  не  ходят,
зря  со  смертью  не  играют  —  ждет  фарта,  верит.  Удачливый,  гад.
 Автобус  приближался  к  центру  города.
 —  Ничего,  Костик,  еще  не  вечер,  —  сказал  Белый.
 Вышли  в  центре.  Эту  тактику  Костик  знал.  Если  тебя  ловят,
а  ты  с  оружием,  избегай  пустых  мест,  лезь  к  людям,  будь  к  ним
поближе.  Побоятся  брать  тебя  в  толпе,  вдруг  ты  кого  пришьешь
ненароком.  Будут  водить,  пока  не  выйдут  лоб  в  лоб.
 —  На  вокзал?
 202

—  Не.  Вокзал  они  прикрыли  плотно.  Поищем  другую  дырку.
 В  центре  они  пересели  на  другой  автобус,  вышли  на  оста¬
новку  до  автовокзала.
 —  И  туда  нам  нельзя,  сказал  Белый.  —  Единственный
расчет  —  междугороднее  такси.  И  не  всякое,  а  свеженькое.
 Возле  стоянки  такси  они  вошли  во  двор.  Из  подъезда  смотре¬
ли,  как  подходят  машины.  Вот  еще  одна.  Номерные  знаки  горо¬
да  Бегунова.
 —  Двести  километров  тебе  подойдет?
 —  Маловато,  —  засмеялся  Костик.
 —  Сойдет.  —  Белый  смело  вышел  со  двора.
 Костик  не  успел  сказать  ни  слова,  а  Белый  уже  подошел
к  водителю.
 —  Поедем?
 —  Сколько  вас?
 —  Двое.
 —  Еще  двоих  подождать  бы.
 —  Обойдутся,  —  уверенно  сказал  Белый.  —  Мы  спешим.  Так
что  все  будет  в  порядке.  Фирма  платит.
 —  Ну  поехали,  —  не  очень  уверенно  сказал  шофер.
 —  Заправки  хватит?
 —  Хватит.
 Выкручивая  по  городу,  шофер  такси  поглядывал  в  зеркаль¬
це  —  пассажиры  попались  веселые.
 —  Гуляем?  —  спросил  он.
 —  Еще  как!  —  ответил  высокий.
 Уже  где-то  посредине  пути  Костик  сказал  тихонечко:
 —  А  жалко,  что  сорвалось.  Хорошее  дело  было.
 —  А  кто  сказал,  что  сорвалось?  —  удивился  Белый.  —  По¬
гуляем  пару  дней,  а  потом  нагрянем.  Не  боись,  милый,  все  в  по¬
рядке.  Туда  ходу  четыре  часа.  Послезавтра  мы  туточки.  На  все
дела  пять  часов.  И  снова  тамочки.
 *  *  *
 Отец  приехал  неожиданно,  рано  утром,  когда  Ольга  еще  спа¬
ла.  В  доме  стало  весело  и  шумно,  словно  включили  репродуктор
в  праздничный  день.
 За  завтраком  он  расспрашивал  Ольгу  о  консерваторских  де¬
лах,  об  оперной  студии,  в  которую  ее  недавно  приняли.  И  вдруг
спросил  о  Викторе.
 —  Полная  отставка?
 —  В  общем,  полная.  Он  плавает  сейчас.
 —  Эй,  милая,  что  ты,  дочь  моряка,  обижаешь  водоплаваю¬
щих!  Так  не  годится.  Парень  был  вроде  ничего...
 Ольга  внезапно  для  самой  себя  рассказала  отцу  о  встрече  на
вокзале,  о  разговоре  с  Селиховым,  о  его  подозрениях  и  пари.
 Отец  выслушал  все  очень  серьезно.  Потом  сказал:
 —  Удивила  меня  ты.  Вот  уж  не  ждал  от  Игоря.  Ну  ладно,
ты  не  огорчайся,  это  дело  я  выясню.
 203

—  Нет!  —  возразила  Ольга.  —  Тут  ты  не  вмешивайся.
 —  Это  как  не  вмешивайся?  —  удивился  отец.  —  Крюков
этот  —  твой  знакомый,  Селихов  мой,  можно  сказать,  товарищ.
А  сам  я,  между  прочим,  моряк  и  начальник  порта.  Как  же  я  не
должен  вмешиваться?
 —  Ты  еще,  между  прочим,  и  отец,  —  сказала  Ольга.  —  Ия,
твоя  дочь,  тебе  не  разрешаю.  Получается,  что  я  сплетница,  бол¬
тунья.  Мы  с  ним  просто  шутили.
 —  Глупости,  —  сказал  отец.  —  Поставим  вопрос  иначе:  ес¬
ли  он  шутил,  то  что  это  за  шутки,  в  результате  которых  человек
оказывается  вымазанным  в  грязи?  Если  он  не  шутил,  то  что
это  за  поведение  для  юриста?  Он-то  знает,  что  жулик  на  судне
загранплавания  —  опасность.
 —  Папа,  он  адвокат,  а  не  следователь.  Обвинение  не  его
функция,  —  попробовала  отшутиться  Ольга.
 —  Это  любопытная  мысль.  Интересно,  от  кого  ты  ее  услы¬
шала?  Не  от  Игоря  ли?
 Отец  не  взял  Ольгу  в  пароходство,  как  делал  обычно,  отго¬
ворился  заседанием,  которое  будет  долгим,  и  ушел.
 Часа  через  три  Синельников  отыскал  Селихова.
 Адвокат  встретил  приятеля  радостно,  но  Синельников  сразу
остановил  его:
 —  Игорь,  что  за  история  с  парнем  на  морвокзале?
 Селихов  нахмурился.
 —  Да  в  общем-то  ерунда.
 —  Что  ерунда?  Как  прикажешь  это  понимать?
 —  Ольга  тебе,  вероятно,  рассказала,  что  у  нас  с  ней  было
пари.  Ну,  когда  она  мне  показала  этого  парня  на  судне,  я  и
сымпровизировал.
 —  Да?  —  недоверчиво  поднял  брови  Синельников.
 —  Что  ты  хочешь  от  меня?  —  возмутился  Селихов.  —  А  ес¬
ли  бы  не  сымпровизировал,  если  бы  знал,  но  не  располагал  фак¬
тами.  Что  прикажешь  делать?
 —  Ну,  ты  знаешь,  как  поступают  в  таком  случае.
 —  Знаю.  Есть  такая  статья  в  кодексе  —  недоносительство.
Знать  о  готовящемся  преступлении  и  смолчать.  Но  я-то  ни  о  ка¬
ком  преступлении  не  знаю,  ничего,  кроме  догадок,  у  меня  нет,
они  возможны  только  в  частном  разговоре,  а  для  мало-мальски
официального  недопустимы.  И,  кроме  того,  как  тебе  нравится
термин  «доносительство»?  Что  ты  лично  предпочитаешь  —  недо¬
носительство  или  доносительство?
 —  Вот-вот,  —  заметил  Синельников.  —  Скажи  еще,  что  ты
адвокат,  а  не  следователь.  Это  я  уже  слышал  сегодня.
 —  Правильно  слышал.  Нет  у  меня  никаких  фактов.  Догадка
моя  может  оказаться  просто  выдумкой.  Зачем  же  тень  на  пле¬
тень  наводить?
 —  Вот  я  и  спрашиваю  —  зачем?  Зачем  же  на  честного  пар¬
ня  такую  напраслину  возводить?  Речь  уже  не  столько  об  этом
парне,  сколько  о  тебе.
 Селихов  выпрямился.
 201

—  Я  понимаю,  в  чем  дело.  Тебе  неприятно,  что  я  вижусь
с  Ольгой?
 Синельников  покраснел.
 —  Про  это  я  не  хотел  говорить.  Это  дело  Ольги,  она  взрос¬
лый  человек.
 —  Ну,  если  ты  настаиваешь,  я  не  стану  с  ней  видеться.  Но
ты  мог  бы  понять  и  меня.  Я  еще  не  стар  и,  честно  говоря,  уве¬
рен,  что  смогу  быть  для  нее  лучшим  мужем,  чем  сотня  ее  ро¬
весников.
 —  Ты  уже  говорил  с  ней  об  этом?  —  спросил  Синельников.
 —  Ну  что  ты?  —  удивился  Селихов.  —  И  никогда  не  стал
бы,  не  поговорив  прежде  с  тобой.
 —  Ладно,  хватит,  —  оборвал  его  Синельников.  —  Про  этого
парня  я  скажу  в  кадрах,  пусть  присмотрятся  на  всякий  случай.
Нам  ворья  в  пароходстве  не  надо.  А  что  до  твоих  встреч  с  Оль¬
гой,  я  с  ней  поговорю  сегодня  же.
 —  Послушай,  —  остановил  уходящего  Синельникова  Игорь
Львович.  —  Я  все  же  не  хотел  бы  выступать  в  этой  истории
в  качестве  героя.
 —  Хорошо,  —  сказал  Синельников.  —  Я  тебя  не  стану  на¬
зывать.  Ты  ведь  этого  хочешь?
 -  Да.
 Синельников  покачал  головой  и  ушел.
 Селихов  стоял  потрясенный.  Кто  же  знал,  что  из  легкого
развлечения  возникнет  такая  история?  Нет  сомнения,  Синельни¬
ков  сдержит  слово.  За  мальчишкой  начнут  смотреть.  Если  ока¬
жется,  что  подозрения  Селихова  верны,  заинтересуются  Женей.
А  через  него  —  Вареником.  А  если  они  доберутся  до  Вареника,
тот  не  упустит  возможности  потянуть  за  собой  Селихова.  Самому
себе  преподнести  такой  подарок!  Что  делать?  Просить  Ольгу,
чтобы  поговорила  с  отцом?  Глупо.  Он  опытный  человек,  это  его
еще  больше  укрепит  в  подозрениях.  Сообщить  Варенику?  О  чем?
О  том,  что  сам  проболтался?  О  том,  что  отец  девушки,  за  кото¬
рой  ты  ухаживаешь,  желает  информировать  отдел  кадров
о  Крюкове?  И,  кроме  того,  что  все  это  изменит  в  реальной  си¬
туации?  И  опасно.  Очень  опасно  прежде  всего  для  самого  Се¬
лихова.  Вареник  может  отреагировать  самым  неожиданным  об¬
разом.  Нет,  это  все  не  годится.  Но  должен  быть  хоть  какой-ни¬
будь  выход?
 *  *  *
 —  Ну  вот,  —  грустно  улыбнулся  Чернобыльский.  —  А  ты
жаловался,  что  тебя  отстранили  от  захвата.
 Выборный  сочувственно  поглядел  на  начальника.  Давно  не
видел  он  полковника  в  таком  состоянии.  Можно  понять  —  про¬
вал.  Жестокий,  откровенный  провал.  Двое  вооруженных
бандитов,  двое  убийц,  ушли  на  глазах  оперативников.  И  след
потерян.  Ушли  двое  с  оружием,  наглые,  дерзкие,  готовые  на
все.
 Чернобыльский  только  что  вернулся  с  разбора.  Да,  было
206

мало  времени  на  подготовку,  основная  операция  по  захвату  пла¬
нировалась  на  ночное  время.  Никто  не  предвидел,  никто  не  уга¬
дал  хода  с  мальчиком.  Боялись  спугнуть,  поэтому  ближние  под¬
ходы  к  дому  перекрыты  не  были.  А  те  не  просто  вышли  из  дому,
они  знали,  что  их  ждут,  они  учитывали  такую  возможность,  они
шли  на  прорыв.  И  почуяли  ловушку  с  автобусом,  не  пошли  на
соприкосновение  с  группой  захвата.  На  сближении  можно  были
избежать  риска  для  мальчика.  Но  ближе  четырех  шагов  бан¬
диты  никого  не  подпустили.  Старший  группы  в  этих  условиях
сигнала  захвата  не  подал.  Его  действия  были  оценены  как  пра¬
вильные.  Нельзя  было  идти  на  риск  огневого  контакта.  Теоре¬
тически  верно.  Но  кто  теперь  скажет  —  в  каких  условиях  при¬
дется  брать  их  снова,  сколько  людей  может  при  этом  постра¬
дать,  да  и  когда  еще  это  будет?
 Единственным  практическим  итогом  операции  было  то,  что
удалось  точно  установить  —  именно  эти  двое  убили  Белова.  Эти
двое  —  Приходько  и  Скобцов.  Вернее,  Скобцов  и  Приходько.  Чер¬
нобыльский  опустил  глаза.  Все  данные  по  Скобцову  лежали
у  него  на  столе.
 «Скобцов  Алексей  Никанорович.  Ранее  судимый.  Был  приго¬
ворен  к  восьми  годам  заключения  с  отбытием  наказания  в  коло¬
нии  строгого  режима  за  участие  в  вооруженном  нападении  на  ин¬
кассатора.  Судимость  первая,  хотя  по  данным  следствия  до  это¬
го  одиннадцать  лет  принимал  участие  в  уголовных  преступле¬
ниях.  Возраст  —  тридцать  девять  лет.  Клички  —  Тонечка,  Со¬
сед,  Белый.  Рост  —  187  сантиметров,  сложение  нормальное,  ат¬
летическое,  волосы  темные,  стрижет  обычно  коротко,  цвет  ли¬
ца  —  смуглый,  глаза  —  голубые,  нос  —  прямой,  средней  вели¬
чины,  ноздри  ровные,  с  правой  стороны  верхней  челюсти  не¬
достает  двух  зубов.  На  большом  пальце  правой  руки  имеется
малозаметный  шрам  длиной  в  полтора  сантиметра  в  виде  буквы
ас».  Особых  примет  нет,  не  татуирован,  речь  правильная,  вне
преступного  мира  блатными  выражениями  не  злоупотребляет».
 Аяна  Трифонова  не  скрывала  ничего.  Она  подробно  рассказа¬
ла,  как  появился  у  нее  с  приветом  от  мужа  Скобцов  —  Белый.
Прожил  в  доме  несколько  дней,  иногда  выходя  в  город.  Затем
исчез,  ничего  не  объясняя.  И  снова  вернулся  через  два  дня.
А  вскоре  появился  Костик.  Она  уже  понимала,  что  они  затевают
преступление,  но  связь  с  Белым  и  смертельный  ужас  перед  ним
сделали  ее  послушной  и  безмолвной.  О  гибели  лейтенанта  Бело¬
ва  Анна  не  могла  говорить  —  ее  сразу  начинали  душить  слезы.
Трифонова  показала  место  убийства,  сарай,  где  преступники
укрывали  труп  Белова.
 В  доме  Трифоновой  были  оставлены  два  работника  милиции,
хотя  шансы  на  возвращение  Скобцова  и  Приходько  были  ни¬
чтожны,  практически  равны  нулю.
 —  Вот  так  обстоит  дело,  —  закончил  Чернобыльский.  —
Так  что,  Сергей  Сергеевич,  можешь  считать,  что  тебе  повезло.
Если  бы  и  ты  еще  был  включен  в  операцию,  уж  будь  уверен,
206

Горохов  бы  опять  за  тебя  взялся.  Но  дело  не  в  этом.  Все  нужно
начинать  сначала.  Где  они?  Куда  делись?  Где  объявятся?
 —  А  когда  он  уезжал?
 —  Кто?  —  не  сразу  оторвался  от  раздумий  Чернобыльский.
 —  Скобцов.  Трифонова  сообщила,  что  он  уехал  и  вернулся.
Чернобыльский  назвал  дату.  Выборный  аккуратно  вырисовал
цифру  на  листе  бумаги,  лежащем  перед  ним,  обвел  кружочком.
 —  Жалейка?  —  спросил  полковник.
 —  Даты  совпадают.
 —  Это  я  заметил.  Но  тут  что-то  не  пляшет...
 —  Правильно,  —  согласился  Выборный.  —  Это  не  все  дело.
Не  все.  Иначе  они  не  пошли  бы  на  убийство  Белова.  Они  его
оглушили.  Первым  ударом  только  оглушили.  Если  дело  все  —
этого  хватит.  Скрывайтесь,  уходите,  пока  он  оглушен.  А  они  до¬
били  его.  Сознательно.  Не  хотели  бежать,  уходить  не  хотели.
Им  нужно  было  остаться  здесь.  Они  еще  не  сделали  дела.
 —  Ты  считаешь,  что  Жалейка  не  все.  Пусть  так.  Но  теперь
они  могут  отказаться  от  дела.  Вероятнее  всего,  откажутся.  Мы
ведь  вышли  прямо  на  них.  Есть  чего  испугаться.  Слишком  боль¬
шой  риск.
 -  Да,  —  согласился  Выборный.  —  Риска  многовато.  Но
если  за  ними  два  убийства...  Игра  крупная.
 —  Куда  уж  крупнее,  —  грустно  усмехнулся  полковник.  —
А  данных  у  нас  нет.
 —  Это  они  так  думают,  —  сказал  майор.  —  Они  вправе  счи¬
тать  —  да  так  оно  и  есть,  —  что  мы  вышли  на  них  в  связи
с  Беловым.  А  о  втором  деле  мы  можем  и  не  знать.
 —  А  что  мы  знаем?
 —  Кое-что  все-таки  можем  предполагать.  И  есть  шансы  най¬
ти  соучастников  Жалейки.  Этот  Георгий  Александрович  Варе¬
ник,  которому  дважды  звонил  Хаджиев,  —  возможная  ниточка.
 —  Шансы  маленькие.  Упускать,  конечно,  нельзя,  но  и  на¬
деяться  особенно  пока  не  стоит.  У  нас  даже  нет  окончательной
уверенности,  что  Жалейка  курьер  фарцовщиков.  За  это  пока  сам
факт  его  убийства  и  слова  Ковалева.  А  у  того  тоже  может  быть
своя  игра,  свой  смысл  в  этих  обвинениях.
 —  Вот  еще  один  факт.  Исчезновение  Скобцова  из  дома  Тро¬
фимовой  именно  в  дни  гибели  Жалейки.  И  неоспоримая  связь
Приходько  с  Сухаревым.  И  эта  связь  косвенно  подтверждает  сло¬
ва  Ковалева.  Он  ведь  тоже  ссылается  на  Валета.
 —  Ну,  что  предполагается  конкретно?
 —  Идти  по  двум  направлениям.  Взять  в  поле  зрения  линию
Хаджиев  —  Вареник.  И  искать  Скобцова  —  Приходько.  Эти  два
направления,  если  наша  гипотеза  верна,  должны  пересечься.
 —  Ты  убежден,  что  «дело»,  которое  они  планируют,  в  выхо¬
де  на  группу  фарцовщиков?
 —  Судя  по  всему,  так.  За  это  методика,  за  это  стиль  поведе¬
ния.  Они  не  остановились  перед  двумя  убийствами.  «Дело»  боль¬
шое.  Они  сидели  здесь  после  гибели  Белова  —  «дело»  еще  не
207

сделано.  На  что  они  могут  рассчитывать?  Только  на  одно  —
мы  не  знаем  их  «дела*.  Жалейка  вообще  погиб  не  в  Приморс¬
ке.  Почему  милиция  обязательно  должна  связать  убийство
Белова  и  Жалейки?  И  стиль.  Наглые,  отчаянные.  Нет,  непохо¬
же,  чтобы  они  остановились  на  этом.
 —  А  если  их  «дело»  что-нибудь  другое?
 —  Не  верю  в  это.  Их  надо  ждать  возле  линии  Хаджиев  —
Вареник.  И  эту  линию  разрабатывать.  И  вести  поиск  по  ним
самим.
 —  Ну  а  как  же  с  Сухаревым  при  такой  версии?
 —  С  установлением  личности  Скобцова  ситуация  с  Сухаре¬
вым  упростилась.  Скобцов  пришел  к  Трифоновой  с  приветом  от
мужа  —  он  отбывал  наказание  вместе  с  Толкаченко.  Линия  Тол-
каченко  —  Сухарев  у  нас  зафиксирована  твердо.  Вот  так  Скоб¬
цов  вышел  на  Сухарева.  Сухарев  при  таком  раскладе  типичный
наводчик.  Только  не  валютный  —  там  он,  как  мне  кажется,
был  просто  неинформированным  платным  пособником,  —  а  уго¬
ловный  наводчик.  И  в  соответствии  со  своей  ролью  должен  был
исчезнуть  перед  крупным  делом.  Должен  был  исчезнуть.  Пото¬
му  что  связь  Сухарева  и  Жалейки  довольно  просто  устанавли¬
валась  нами,  в  случае  гибели  Жалейки  Сухарев  мог  привести
к  убийцам.  И  рассчитывать,  что  наводчик  будет  молчать  по  рас¬
стрельному  делу,  они,  конечно,  не  могли.  Запугали  —  и  он
исчез.
 —  Или  не  запугали...
 —  Вы  предполагаете  третье  убийство?  —  быстро  спросил
майор.
 —  Не  исключено...  Хотя  зачем  тогда  Приходько  проверял
факт  отъезда?  Зачем  посылал  мальчишку?
 —  В  том-то  и  дело,  —  подхватил  Выборный.  —  Сухарев  ис¬
чез  сам.  И  они  были  уже  спокойней.
 —  Ну  ладно,  допустим.  Тогда  после  убийства  и  ограбления
Жалейки  складывается  промежуточная  ситуация.
 —  Да.  Если  Жалейка  курьер,  то  в  Ташкент  он  ехал  не
с  деньгами,  а  с  товаром  для  реализации.  При  ограблении  у  него
был  взят  товар.  Золото,  а  не  деньги.  Товар  надо  реализовать.
Где?  Через  кого?  И  все  это  крайне  опасно.  Мы  знаем:  у  них  нет
в  городе  базы,  нет  постоянных  и  крепких  контактов.  Им  даже
негде  было  укрыть  труп  Белова  на  несколько  дней.  Естественный
в  этой  ситуации  ход  мыслей  —  использовать  Жалейкин  товар
для  продажи  его  же  компаньонам.
 —  Не  исключено.  Совсем  не  исключено,  —  задумчиво  про¬
тянул  Чернобыльский.
 —  Вот  это  их  большая  игра.  Они  выходят  на  компаньонов.
В  таком  случае  они  могут  рассчитывать  на  большой  барыш.
 —  Резон  есть,  —  согласился  полковник.  —  Есть,  и  немалый.
Но  пока  это  все  умозрительно.  Нужны  факты.
 —  Будут  факты,  —  упрямо  и  тихо  сказал  Выборный.  —
Будут.
 208

*  *  +
 Капитан  Литвак  выходил  из  управления,  когда  услышал
в  приемной  дежурного  обрывок  разговора:
 —  Нет,  девушка,  так  не  поступают.  Надо  записаться  зара¬
нее,  оставить  свой  адрес,  вам  сообщат  о  дне  приема.  Начальник
управления  не  может  принимать  всех,  кто  захочет.  И  вы  не  хо¬
тите  даже  сказать,  по  какому  делу.  Может,  вам  вовсе  не  к  на¬
чальнику,  а  к  своему  участковому  нужно  обратиться.  —  Де¬
журный,  видимо,  говорил  это  уже  не  в  первый  раз,  голос  его
звучал  равнодушно  и  утомленно.
 Литвак  вышел  из  подъезда.  Прикрывая  дверь,  он  едва  не
ушиб  ею  девушку,  выходившую  вслед  за  капитаном.  Видимо,  ей
и  объяснял  дежурный  правила  приема  у  начальника  управле¬
ния.  Девушка  медленно  спустилась  по  ступенькам  и  пошла,  при¬
держивая  сумку  на  длинном  ремне.
 Литвак  остановился.  Девушка  переходила  улицу.  Пронзи¬
тельно  прозвучал  сигнал  трамвая,  затормозившего  в  двух  шагах
от  нее.  Водитель  что-то  крикнул,  высунувшись  в  окно,  но  де¬
вушка  не  подняла  головы.  И  тогда  Литвак  решительно  двинул¬
ся  следом.  Он  нагнал  ее  уже  в  конце  квартала  и  окликнул:
 —  Одну  минутку?
 Она  обернулась  сердито:
 —  Что  вам  нужно?
 Литвак  шагнул  ближе.  Девушка  оглянулась  по  сторонам,  она
явно  искала  защиты.
 —  Не  бойтесь,  —  попытался  улыбнуться  Литвак.  —  Я  ра¬
ботник  областного  управления  милиции.  Я  слышал  ваш  разговор
с  дежурным.
 —  Ну  и  что?  —  еще  испуганнее  спросила  она.
 —  У  вас  есть  очень  важное  дело?  —  как  можно  мягче  спро¬
сил  капитан.  —  Вы  уверены,  что  у  вас  очень  важное  дело?
 —  Да,  —  сказала  она  тихо,  почти  неслышно.
 —  Идемте.
 Проходя  мимо  удивленного  дежурного,  Литвак  только  махнул
рукой,  показывая:  это  со  мной.
 Они  поднялись  на  второй  этаж,  и  капитан  попросил  секретаря
доложить  о  себе.  Через  несколько  минут  селектор  отозвался.
Худенькая  седая  секретарша  выслушала  распоряжение,  подняла
глаза  на  Литвака.
 —  Пожалуйста.
 Еще  через  несколько  минут  секретарша  пригласила  девушку.
 Из-за  стола  навстречу  ей  поднялся  невысокий  широкоплечий
человек  в  легком  сером  костюме.
 —  Здравствуйте.  Давайте  знакомиться.  Меня  зовут  Вячеслав
Андреевич.  А  вас?
 —  Валя,  —  тихо  сказала  девушка.
 —  Вы  садитесь,  садитесь,  Валя.  Что  вы  хотели  мне  расска¬
зать?
 14  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  г.  3 	209

Валя  заговорила  тихо,  сбивчиво,  не  глядя  на  начальника.
Сначала  она  сама  не  понимала,  что  говорит,  слова  казались  ей
пустыми,  глупыми,  бессмысленными.  Но  ее  никто  не  перебивал,
и  она  не  заметила,  как  набрал  силу  ее  голос,  как  отпустило  что-
то  внутри.  Она  почти  кричала:  она  говорила  о  Викторе,  который
в  общем-то  совершенно  не  виноват,  это  она  виновата,  только  она,
потому  что  все  произошло  из-за  нее.  А  этот  их  сотрудник  тоже
хорош,  он  ведь  поймал  Женю,  выследил  и  поймал,  а  потом  взял
и  отпустил.  Женя,  наверное,  откупился,  у  них  много  денег,  ко¬
нечно,  много,  и  теперь  они  снова  будут  втягивать  других  лю¬
дей  во  всякие  грязные  делишки,  разве  им  все  можно,  если  у  них
есть  деньги,  разве  нет  на  них  никаких  законов,  если  милицио¬
нер  ловит  их,  а  потом  отпускает?  Что  же  это  такое?  Да,  она  ви¬
новата,  Виктор  оказался  втянутым  в  это  дело  из-за  нее,  но  это¬
му  милиционеру  и  вовсе  непростительно...
 И  ее  слушали,  не  перебивая  и  не  задавая  вопросов,  хотя  сло¬
ва  ее  были  непонятны.  Сорок  лет  служил  в  милиции  начальник
областного  управления,  немало  всякого  видел  за  эти  годы.  И  сей¬
час,  глядя  на  эту  девушку,  слушая  ее,  он  думал,  что  ради  вот
таких  минут  и  стоит  все  это  пережить  и  выдержать.  Ради  не¬
скольких  минут,  в  которые  человек  очищается  от  страха,  от  гря¬
зи,  становится  человеком  с  болью  за  других  людей.
 Валя  вдруг  остановилась,  замолчала,  оборвав  фразу  на  полу¬
слове.  Непонимающими  глазами  глядела  она  на  дубовые  панели,
на  седого  мужчину  перед  ней.
 Начальник  управления  нажал  кнопку  селектора  и,  чуть  на¬
клонившись,  сказал:
 —  Два  чая,  пожалуйста.  И  я  буду  очень  занят.
 ...Спустя  полчаса  начальник  управления  вызвал  Чернобыль¬
ского,  Выборного  и  Литвака.
 —  Валя,  скажите-ка  этим  товарищам,  как  зовут  знакомого
вашего  Жени.
 —  Георгий  Александрович,  —  недоуменно  ответила  Валя.
 —  Вот  так,  —  удовлетворенно  отметил  начальник,  видя  ре¬
акцию  Чернобыльского  и  Выборного.  —  Садитесь,  товарищи.
Есть  новости.  И  мне  даже  трудно  сказать  вам,  Валя,  как  вы  вер¬
но  поступили,  придя  ко  мне.  Вы  нам  чрезвычайно  помогли.
 *  *  ♦
 В  общем  план  у  Вареника  был  готов.  Хаджиева  нужно  звать
на  двадцать  седьмое.  Именно  в  этот  день  возвращается  из  рейса
«Серафимович».  Если  Хаджиев  прибудет  утренним  самолетом,
все  будет  в  порядке.  С  монетами  Жениного,  вернее  даже  Гриши¬
ного,  мужика,  да  и  с  тем,  что  привезет  Крюков,  вся  эта  история
обретает  смысл.
 Расчет  Вареника  был  прост.  Ситуация  после  гибели  Жалейки
становилась  недвусмысленной.  Нужно  было  практически  строить
новый  дом  —  Гриша  выбыл  из  игры,  прежний  морячок  тоже.
Крюков,  даже  если  он  согласится  повозить  еще  три  рейса,  толь-
 210

ко  временный  и  ненадежный  человек.  Кто  останется?  Женя?  Но
ему  доверять  роль  курьера  нельзя,  он  хорош  только  на  подхва¬
те,  на  выполнении  поручений,  за  которыми  стоит  сам  Вареник.
Селихова  ни  в  какой  из  этих  ролей  использовать  невозможно,
трус,  да  и  слишком  хитер,  начнет  крутить.  Но  кончать  нужно  все
с  максимальным  эффектом.
 Вареник  обдумывал  каждую  мелочь.  Допустим,  Хаджиева
легко  позвать.  Сказать  ему,  что  есть  двойная  партия  товара.  Он
привезет  и  двойную  сумму.  А  тут  все  разом  закончить.  Хаджи¬
ев  —  чужой.  Пока  найдут,  пока  установят  личность,  у  Варени¬
ка  будет  время  испариться.  Смываться  нужно  все  равно.
 Но  Хаджиев  человек  серьезный.  Его  нельзя  выпускать  из  ви¬
ду,  за  ним  нужен  постоянный  глаз.  А  предстояло  еще  и  встре¬
тить  Крюкова.  Для  этого  необходим  Женя.  Женю  нужно  при¬
крывать  и  контролировать  на  встрече.  А  оставлять  Хаджиева  од¬
ного  нельзя.  И  куда  его  девать  на  это  время?  В  гостиницу  нель¬
зя.  К  себе  тоже,  если  за  ним  есть  след,  тогда  сразу  же  конец.
Только  квартира.  Утром  прилетел,  вечером  по  дороге  на  аэродром
получил  товар  и  отдал  деньги.  И  убыл.  В  тайнике  у  Вареника
вместе  с  верными  документами  давно  лежал  маленький  черный
пистолет.
 И  тут  Вареника  как  осенило.  Валя.  Он  же  восточный  чело¬
век  —  Исмаил  Хаджиев.  Женя  встречает  его  и  отвозит  к  Вале.
В  обществе  молодой  и  симпатичной  этот  красавец  спокойно  про¬
сидит  день.  Нужно  ведь  совсем  немного.  Судно  приходит  в  семь.
Ж.еия  встречает  Крюкова  и  привозит  товар  к  Варенику.  Сам  от¬
правляется  к  Вале.  Восемь.  В  девять  Хаджиев  и  Женя  отправ¬
ляются  на  аэродром.  Вареник  подсаживается  к  ним.  Самолет
в  десять  пятьдесят.  Все  прекрасно.  Но  с  Валей  должен  догово¬
риться  Женя.  Вот  пусть  немедленно  и  договаривается.  Он  извест¬
ный  сердцеед,  а  тут  нужно  уговорить  девушку  заработать  день¬
ги.  Больше  от  нее  ничего  и  не  требуется.  И  главное  —  Вареник
там  не  показывается.  Она  его  видела  лишь  однажды.  Женя?  Ей
он  ничего  не  расскажет,  а  другим  и  подавно  не  успеет.
 Нет,  мысль  с  девчонкой  явно  понравилась  Варенику.  Что
с  ней  нужно  делать  потом?  Потом,  когда  будут  зачищены  кон¬
цы.  Вареник  думал  долго,  решил  наконец:  особой  опасности
девчонка  представлять  не  может.  Знать  она  про  него  ничего  не
знает,  расскажет  про  Женю-толстого.  Варенику  это  уже  не  по¬
вредит.
 —  Есть  дело,  —  сказал  Вареник,  встретившись  со  своим  по¬
дручным.  Вареник  в  общих  чертах  познакомил  Женю  со  своим
планом  размещения  Хаджиева.
 —  Не  согласится,  —  твердо  ответил  Женя.  —  Зачем  это  ей?
 —  Дашь  денег.
 —  Опа  же  работает.  Как  она  с  ним  будет  целый  день  си¬
деть?
 —  На  один  день  отпроситься  несложно.
 —  А  сколько  ей  дать?
 —  Ну,  сотню.  Хватит  за  глаза.
 211
 14*

—  Ладно,  —  сказал  Женя.  —  А  если  не  согласится?
 —  Надо,  чтоб  согласилась,  —  ответил  Вареник.  —  Очень
надо.  Начнет  торговаться,  накинь  ей  еще  полета.  И  смотри,
тут  прокола  не  должно  быть.
 *  *  *
 Валя  испугалась,  увидев  Женю.
 —  Ты?
 —  Ну  я,  а  что  тут  страшного?  —  Женя  был  несколько  оша¬
рашен  таким  приемом.  —  Знаю,  что  ты  ждешь,  Лизавета,  от
друга  привета,  вот  и  решил  навестить.  Скоро  ведь  приходит  твой!
 Женя  прошел  в  комнату,  уселся,  как  всегда,  прямо  на  кро¬
вати.
 Валя  остановилась  у  двери.
 —  Садись,  —  сказал  Женя.  —  Дело  к  тебе  есть.  Заработок
неплохой,  а  работа  пустяковая.
 —  Говори.
 —  Двадцать  седьмого  утром  сюда  приедет  один  мой  при¬
ятель.  Ему  только  перебыть  день  до  вечера.  Он  даже  ночевать
не  будет  —  утром  прилетит,  вечером  улетит.  В  гостиницу  его
совать  смысла  нет,  он  даже  ночевать  в  городе  не  станет,  человек
он  тихий,  не  обидит.  Все,  что  от  тебя  требуется,  это  приютить
его  на  несколько  часов.  Чтоб  человеку  не  скучно  было.  Я  обес¬
печу  всякий  там  коньячок-балычок.  А  ты  с  ним  побудешь.
 —  Нет,  —  сказала  Валя.  —  Это  неудобно.  Ты  знаешь,  что
у  меня  хозяйка.  И  потом,  это  в  такой  день...
 —  Ну  в  какой  день?  —  Женя  старался  разговаривать  по¬
мягче,  поубедительнее.  —  Что  Виктор  приходит,  ты  об  этом?
 —  Об  этом.
 —  Встречать  его  тебе  не  надо,  я  сам  встречу.  А  потом  к  ве¬
черу  твой  гость  уедет,  развлекайся  со  своим  Виктором  сколько
хочешь.
 —  Неудобно  перед  хозяйкой.
 —  Да  брось.  Ну  что  ты  начинаешь!  Виктор  у  тебя  ночевал,
так  это  было  удобно.
 —  А  это  уж  мое  дело,  —  отрезала  Валя,  —  кто  у  меня  но¬
чует.
 —  Вот  я  и  говорю.  Я  понимаю,  беспокойство,  на  работу  не
пойдешь  в  этот  день,  я  тебе  все  это  компенсирую.  Полсотни  по¬
лучишь.
 Валя  слушала  Сташевского  и  не  знала,  что  ему  ответить.
Она  понимала,  что  этот  «гость»  связан  с  таинственными  делами
Жени,  что  он  был  бы  интересен  для  милиции,  а  значит,  ее  со¬
гласие  необходимо.  Но  в  предложении  Жени-толстого  она  чув¬
ствовала  опасность.  Вдруг  они  каким-то  образом  узнали,  что  она
была  в  милиции.
 Толстяк  был  добродушен,  он  словно  излучал  хорошее  на¬
строение.  Но  все  это  могло  быть  игрой.
 Женя  видел,  что  она  колеблется.
 212

—  Понимаешь,  очень  нужный  мужик,  хочется,  чтоб  он  по¬
лучше  провел  время.  Тебе  совсем  не  обязательно  заводить  с  ним
роман,  просто  будь  несколько  часов  любезной  хозяйкой.  Ладно,
бог  с  ним,  не  полета,  сотня.  Подумай  —  сто  рублей  за  полдня.
 —  Но  до  вечера  он  уйдет?  —  переспросила  Валя.
 —  У  него  самолет  вечером.  Часов  в  восемь  я  его  заберу.  Так
что  не  беспокойся.  Идет?
 Валя  с  сомнением  уступила.
 *  *  *
 К  концу  рабочего  дня  в  комнате,  где  сидел  Вареник,  телефон
зазвонил  длинно,  настойчиво  —  так  звонит  междугородная.  Ва¬
реник  узнал  голос  Хаджиева.
 —  Дорогой,  это  ты?..  Объясни  —  случилось  что-нибудь?
 —  Ничего  не  случилось.  Заболел  мой  приятель.  Простудился,
получилась  задержка.
 —  Что  же  теперь?
 —  А  все  в  порядке.  Только  он  еще  болеет,  не  сможет  объ¬
явиться.  Хорошо  было  бы,  если  бы  ты  сам  приехал,  а  то  все  де¬
ло  стынет.
 Наступило  молчание.  Хаджиев  обдумывал  предложение.
 —  Дорогой,  а  может,  ты  приедешь?  —  прервал  он  наконец
паузу.
 —  Хотел  бы,  но  не  могу.  И  я  тебя  очень  прошу,  возьми  с  со¬
бой  два  чемодана.  Я  тут  подарки  семье  купил,  так  что  бери  два.
 —  Понял,  дорогой,  два  чемодана.  Поэтому  не  можешь?
 —  Да,  много  работы.
 —  Хорошо.  Я  подумаю.
 —  Времени  у  меня  мало,  —  сказал  Вареник  настойчиво.  —
Двадцать  седьмого  жду  тебя.  Утренним  рейсом.  А  к  вечеру
управимся.
 —  Так,  —  видимо,  взвешивая  все,  сказал  Хаджиев.  —  Встре¬
чай.  Готовь  шашлык-коньяк.  Только  помни,  я  не  болею,  я  чело¬
век  здоровый.
 Это  была  угроза.  Или  намек?  Но  зачем  Хаджиеву  намекать
на  то,  в  чем  он  совсем  не  желал  бы  признаваться?  Вареник  был
сбит  с  панталыку.
 —  Жду  тебя  утром.  Будь  здоров.
 —  До  свидания,  дорогой,  до  встречи.
 Оставалось  полтора  дня.  Полтора  дня  сравнительно  спокой¬
ной  привычной  жизни.  Затем  один  день  работы.  А  там  все  по-
другому.  Вареник  оглядел  комнату,  где  просидел  несколько  лет.
Со  всем  этим  придется  проститься.  Страна  велика,  где-нибудь  да
укроется  немолодой  одинокий  мужчина  с  хорошими  докумен¬
тами.  Отсидеться  в  тишине,  понемногу  реализовать  ценности,  пе¬
ревести  деньги  в  иностранную  валюту,  а  потом,  на  досуге,  по¬
искать  щелочку.  Есть  же  они,  эти  щели!  Не  может  их  не  быть  —
десять  тысяч  километров  границы.  Или  сколько  их  там,  этих
тысяч.  Где-нибудь  да  можно  и  просквозить.  Только  бы  полу¬
чилось  сейчас,  это  главное.
 213

♦  *  *
 Полковник  Чернобыльский  встретился  с  подполковником
Лариным,  старым  своим  товарищем  и  сослуживцем,  который
прежде  долго  работал  в  областном  управлении.  Не  виделись  уже
с  полгода,  служба  закручивала,  не  оставляла  времени  на
дружбу.
 После  первых  приветственных  слов  Ларин  усадил  Чернобыль¬
ского,  поглядел,  улыбаясь,  и  сказал:
 —  Выкладывай!  Я  ведь  знаю,  что  ты  приехал  по  делу.
 —  Ладно.  Давай  по  делу.  Есть  у  нас  один  сигнал  по  твоему
ведомству.
 —  По  берегу  или  по  судну?
 —  По  судну.  «Серафимович».
 —  Вот  напасть!  —  удивился  Ларин.  —  Что  это  все  за  него
взялись!
 —  А  что?  Есть  уже  по  нему  что-то?
 —  Так  тебе  все  и  скажи!  —  засмеялся  Ларин.  —  Это  по
нашим  каналам  пришло.
 —  Давай,  давай,  не  жадничай,  —  прикрикнул  шутливо  Чер¬
нобыльский,  но  Ларин  понял  его  —  в  шутке  были  и  требова¬
тельность  и  нетерпение.
 —  Один  парень  на  судне  есть.  Начальник  Суворовского
порта  попросил  отдел  кадров  проверить.
 —  Слушай,  —  сказал  Чернобыльский.  —  Сядь  и  напиши
на  листочке  фамилию  парня.  И  я  напишу.  А  то  слишком  уж
это  совпадает.
 —  Серьезно?
 Обменяться  листочками  было  мгновенным  делом.
 —  Ну  вот,  —  сказал  Ларин.  —  И  сошлись.  А  что  у  вас
есть  по  Крюкову?
 —  Пока  только  подозрения.  К  нему,  возможно,  обратились
с  просьбой  люди,  которых  мы  считаем  связанными  с  золотой
контрабандой.
 —  Ого!  —  помотал  головой  Ларин.  —  Давно  не  слышал!
 —  Вот  так.  А  поскольку  обратились  с  просьбой  к  нему  пе¬
ред  его  выходом  в  рейс,  а  он,  вероятнее  всего,  не  отказался,  то
хотелось  бы  знать,  а  не  связаны  ли  эти  просьбы...
 —  Ясно.  Нет,  у  нас  пока  ничего  определенного  не  было.
Отдел  кадров  сообщил  мнение  начальника  порта,  мы  решили  на
всякий  случай  проверить.  Когда  экипаж  будет  сходить  на  бе¬
рег,  попросим  таможенников  провести  выборочную  проверку.
В  том  числе  и  Крюкова  проверим.  Если  все  в  порядке,  он  не
будет  в  обиде.
 Чернобыльский  встал,  протянул  руку.
 —  А  если  у  нас  возникнут  другие  предложения,  мы  со¬
общим.
 —  Лады.
 —  Будь  здоров.
 —  А  поговорить  опять  не  успели,  —  вздохнул  Ларин.
 —  На  пенсии  будем  уже  разговаривать,  в  скверике.
 214

*  *
 День  заканчивался,  в  окна  управления  глядело  уходящее  к
западу  солнце.
 —  Ну  давайте  посмотрим,  чем  же  мы  располагаем  на  сего¬
дняшний  день?  —  Начальник  управления  обвел  взглядом  со¬
бравшихся.  —  Кто  первый?
 —  Разрешите?  —  Чернобыльский  встал,  по  привычке  одер¬
нув  китель.  —  Систематические  поиски  Скобцова  и  Приходько
в  городе  результата  пока  не  дали.  Не  исключено,  что  им  уда¬
лось  покинуть  Приморск.  Республика,  Москва,  транспортная
милиция  в  курсе  дела.
 —  Ясно.  По  второй  линии?
 —  Получено  сообщение  из  Ташкента.  Хаджиев  приобрел  би¬
лет  на  самолет  Ташкент  —  Приморск,  прибывающий  к  нам  в
десять  утра  двадцать  седьмого  числа.  За  последние  два  дня
дважды  вызывал  Приморск,  Георгия  Александровича  Вареника.
 —  Что  еще?
 —  Сташевский  был  у  девушки.  Он  предложил  ей  приютить
на  несколько  часов  важного  гостя,  человека,  который  улетает
вечером  в  тот  же  день.
 —  В  какой  день?
 —  Двадцать  седьмого.  Предложил  сто  рублей  в  качестве  воз¬
награждения.
 —  Согласилась?
 -  Да.
 —  Это  правильно.  Вы  убеждены,  что  Сташевский  за  это
время  не  имел  контактов  со  Скобцовым  и  Приходько?
 —  Насколько  это  возможно  —  убеждены.  Сташевского  мы
держим  плотно.
 —  Что  по  Крюкову?
 —  Судно  приходит  двадцать  седьмого.  Так  что  все  сходится
к  одному.  Вероятнее  всего,  Крюкова  будут  встречать.  Поэтому
предлагается  выслать  сотрудников  на  борт  судна  еще  до  при¬
хода  к  порту.  Произвести  тщательный  досмотр,  обнаружить
крюковский  товар  и  заменить  его.  Изымать  Крюкова  все  же
нецелесообразно  —  мы  ведь  не  знаем,  на  каком  этапе  могут
подключиться  Скобцов  и  Приходько.  Спугнуть  их  тоже  нельзя,
 —  Если  они  вообще  появятся,  —  подал  голос  Горохов.  —
Тут  тоже  уверенности  нет.
 —  Окончательной  нет,  —  согласился  Чернобыльский.  —
Хотя  пока  факты  складываются  в  пользу  рабочей  гипотезы.
 —  Складываются,  складываются,  а  потом  как  посыплются!  —
раздраженно  проворчал  Горохов.  —  Что  это  за  идеи  с  подменой
контрабанды?  Крюков  ее  на  себе  везти  не  будет.  Такое  судно
как  следует  осмотреть  —  суток  трое  надо,  не  меньше.  Времени
такого  нам  никто  не  даст.  Что  будет,  если  до  подхода  к  при¬
чалу  мы  посылку  крюковскую  не  найдем?  Надо  брать  Крюкова.
И  сведения  получать  от  него.
 215

—  Разрешите?  —  Выборный  встал.
 —  Прошу.
 —  Я  согласен  с  полковником  Гороховым.  —  Выборный  знал,
что  при  этих  словах  все  головы  повернутся  к  нему.  —  Но,  ко¬
нечно,  в  той  части,  где  речь  идет  об  обнаружении  посылки.
Найти  тайник  контрабандистов  на  судне  за  столь  ограниченный
срок  будет  трудно.  И  группа  поиска  должна  будет  работать
скрытно,  мы  не  можем  переполошить  весь  экипаж.  Так  что,
вероятнее  всего,  сведения  о  тайнике  надо  получать  от  Крю¬
кова.  Но  без  ареста.
 —  Как?  —  удивился  Горохов.
 —  Спросить  у  Крюкова,  —  спокойно  ответил  майор.
 —  Так  он  вам  и  скажет,  —  сразу  же  отреагировал  Го¬
рохов.
 —  Погодите!  —  остановил  его  начальник  управления.  —
Что  вы  предлагаете,  товарищ  майор?  Продолжайте.
 —  Я  исхожу  из  того,  что  мы  знаем  о  Крюкове.  Это  его
первый  заграничный  рейс...
 —  И  последний,  —  не  удержался  кто-то.
 —  Мы  еще  не  нашли  контрабанды,  провозимой  Крюковым,—
сухо  заметил  Выборный.  —  Я  продолжаю.  Первый  рейс.  Исполь¬
зовать  его  прежде  в  качестве  перевозчика  Вареник  или  Ста-
шевский  не  могли.  Нам  известно,  что  прежде  он  контактов  с
ними  не  имел,  а  познакомился  со  Сташевским  непосредственно
перед  рейсом.  С  Вареником  он  и  вовсе  незнаком.
 —  Это  так  вам  Валя  говорит,  —  вставил  Горохов.
 —  Я  этому  верю,  —  все  так  же  сухо  и  строго  ответил  Вы¬
борный.  —  По  данным,  которые  мы  собрали,  Виктор  Крюков
человек  легкомысленный.  Да,  у  него  слабый  характер,  парень
склонен  к  опрометчивым,  импульсивным  поступкам.  Он  принял
предложение  преступников  и  стал  участником  валютной  сделки.
Но  почему  мы  уже  должны  расценивать  его  как  заядлого  фар¬
цовщика  и  контрабандиста?
 —  Я  что-то  не  понимаю,  —  тихо  сказал  Горохов.  —  Чем  мы
занимаемся?
 Он  сидел,  уставившись  в  блестящую  поверхность  стола,  он
не  поворачивал  головы  к  Выборному,  но  все  видели:  слова  пол¬
ковника  адресованы  именно  ему.
 —  Мы  ведем  розыск  по  делу,  в  котором  зафиксировано  два
убийства,  в  котором  предположительно  выявлена  систематиче¬
ская  валютная  контрабанда.  И  в  этом  деле  вы  предлагаете  побе¬
седовать  по  душам  с  преступником,  а  потом  действовать,  исходя
из  его  показаний?  Что  это  —  наивность?  Благодушие?
 Набрав  воздуха,  Горохов  наконец  обернулся  к  Выборному
и  яростно  обрушился  на  него:
 —  Мы  гипотезы  строим,  складываем  головоломки.  А  пре¬
ступники  уходят  между  пальцев.  И  кто?  Убийцы  уходят.  Ка¬
ковы  гарантии,  что  ваша  версия  верна?  Откуда  уверенность,
что  Хаджиев  с  Вареником  не  просто  приятели,  пусть  даже  со
спекулятивным  душком,  а  ваши  ископаемые  фарцовщики?  Где
216

гарантии,  что  именно  Скобцов  и  Приходько  приходили  к  Ста-
шевскому  под  видом  милиции?  Нет  таких  гарантий.  И  откуда
уверенность,  что  именно  Крюков  везет  контрабанду?  Вы  сами
только  что  сказали  —  ее  еще  не  нашли.  Все  из  допусков  и
предположений,  все  из  области  гипотез.  И  на  этом  основании
мы  должны  поднять  на  ноги  всю  милицию  области?  Предполо¬
жительно  ловить  предполагаемых  преступников?  А  два  настоя¬
щих  убийцы  ушли.
 —  Что  конкретно  вы  предлагаете?  —  тихо  спросил  началь¬
ник  управления.
 —  Я  предлагал  передать  дело  Москве.  Тогда  мы  бы  так  не
опростоволосились,  —  парировал  Горохов.  —  А  теперь  что
предлагать?  Крюкова  надо  брать  на  выходе  с  судна.  Допросить,
получить  факты.  По  фактам  брать  возможных  соучастников.
И  отказаться  от  всякого  либерализма,  помнить,  что  мы  уже
испортили  это  дело.  Если  мы  его  и  сейчас  прошляпим,  нас
надо  гнать  отсюда.
 Было  ясно,  что  гнать  надо  не  Горохова.
 —  Предлагаю  также,  —  продолжал  полковник,  —  задер¬
жать  Хаджиева  в  момент  прилета,  одновременно  задержав  Ва¬
реника.  Если  это  действительно  валютчики,  у  них  должен  быть
товар.  А  с  товаром  молчать  они  не  смогут.
 —  Другие  предложения  есть?
 Выборный  встал,  а  Горохов  снова  уставился  в  стол.  Всем
своим  видом  он  показывал,  что  заранее  не  согласен  со  всем,
что  скажет  майор.
 Сергей  Сергеевич  говорил  негромко:
 —  Полковник  Горохов  прав.  Произошло  два  убийства,  судя
•по  всему,  мы  вышли  на  законспирированную  и  длительно  дей¬
ствующую  группу  фарцовщиков.  Мы  еще  не  имеем  полного
представления  о  деле,  и  выводы  о  связях  Скобцова  и  Приходь¬
ко  с  этой  группой  основаны  на  предположениях.  Но  если  мы
завтра  задержим  Хаджиева  и  Вареника,  задержим  Крюкова;
мы  тем  самым  перекроем  все  пути,  на  которых  возможна  встре¬
ча  со  Скобцовым  и  Приходько.  Тогда  уже  на  их  появление  мы
рассчитывать  не  сможем,  их  нужно  будет  искать  в  темноте.
Что  же  касается  Крюкова  —  это  отдельный  разговор.  Мы  со¬
брали  о  нем  сведения,  мы  разговаривали  со  многими  людьми.
Этот  парень  еще  не  потерян.  Задержи  мы  его  завтра  с  конт¬
рабандой  —  он  садится  на  скамью  подсудимых,  как  участник
преступной  группы.  И  мы  получим  еще  одного  обвиняемого.
Если  пойти  на  разговор  с  ним,  если  получить  результат,  если
парень  поймет,  в  чем  оказался  замешан,  кому  стал  пособни¬
ком,  —  мы  получим  человека.  Не  обвиняемого,  а  человека,
осознавшего  всю  меру  своей  вины  и  ответственности.  Что  же
касается  линии  Сташевский  —  Вареник,  то  мы  имеем  возмож¬
ность  перекрыть  ее  дополнительно.
 Чернобыльский  кивнул  начальнику  управления,  давая  по¬
нять,  что  он  знает  о  такой  возможности,  сна  реальна.
 217

—  Мы  предлагаем  также  не  ждать  здесь  Хаджиева.  Не  ждать
здесь,  а  снять  его  еще  в  Ташкенте.  И  дать  Варенику  теле¬
грамму:  «Встречай  как  условлено.  Сам  прибыть  не  могу.  Вы¬
сылаю  человека».  Утренним  рейсом  вместо  Хаджиева  прилетит
капитан  Багиров  из  Ташкентского  уголовного  розыска.  Това¬
рищи  там  сориентированы.  Тогда  именно  Багирова  Сташевский
приведет  к  Вале,  именно  с  ним  станут  вести  переговоры  и  дела
Вареник  и  Сташевский.  Это  даст  нам  дополнительное  пере¬
крытие.
 —  Допустим,  —  сказал  начальник.  —  Допустим,  что  тут
все  будет  нормально,  хотя  я  не  вполне  понимаю,  как  вы  обес¬
печите  безопасность  Вали  и  Багирова.  А  наблюдение  за  Ста-
шевским?
 —  Все  передвижения  Сташевского  мы  фиксируем  жестко,  —
ответил  Выборный.  —  Мероприятия  по  обеспечению  безопасности
подготовлены.  По  нашим  расчетам,  Скобцов  и  Приходько  могут
появиться  в  поле  зрения  около  семи  —  к  моменту  прихода
судна,  а  начать  активные  действия  или  перед  отлетом  само¬
лета  с  Багировым,  или  сразу  же  после  отлета.  У  них  нет  вре¬
мени;  они  должны  быстро  нанести  только  один  удар.
Если  они  знают  подробности  валютной  операции,  а,  судя  по  их
визиту  к  Сташевскому,  они  их  знают,  они  постараются  загре¬
сти  все.
 —  Это  тоже  предположения,  —  вставил  Горохов.
 —  Мы  учитываем  возможности  других  действий  Скобцова
и  Приходько,  —  сказал  Сергей  Сергеевич,  —  предусмотрено  их
появление  на  ранних  этапах.
 —  Понятно.  —  Начальник  управления  поглядел  на  Горо¬
хова,  который  порывался  сказать  еще  что-то,  провел  взглядом
по  лицам  сотрудников  и  встал:  —  Я  не  случайно  дал  сегодня
разгореться  страстям.  Завтра  пойдет  операция.  Противник  опа¬
сен,  ловок,  инициативен.  Стремление  к  надежности  наших  дей¬
ствий  —  непременное  условие  работы.  Но  риск  остается.  К  со-
жалейию,  остается,  он  тоже  условие  нашей  работы.  Версию,  по
которой  работает  группа,  считаю  обоснованной.  Но  не  более.
За  нее  говорит  то,  что  все  вновь  поступающие  факты  подтверж¬
дают  ее.  Надеюсь,  что  завтра  они  будут  поступать  в  таком  ко¬
личестве,  что  дай  нам  бог  успевать  их  быстро  и  точно  осмыс¬
ливать.  Права  на  неудачу  завтра  у  нас  нет.  Что  касается  Крю¬
кова  —  майор  прав.  Прав  целиком  и  полностью.  Мы  ловим
очень  опасных  преступников.  Опасных  не  только  потому,  что
они  воруют  и  убивают,  но  и  потому,  что  ломают  жизнь  других
людей.  И  уберечь  человека  от  них  —  наш  долг.  Насколько  ви¬
новен  Крюков  —  я  судить  не  берусь.  И  рано  еще,  и  дело  это
не  наше.  Суд  определит.  Если  наши  предположения  верны,  он
совершает  противоправные  действия.  Он  должен  отвечать  за  них.
Но  и  мы  кое-что  должны.  Должны  помочь  ему  совершить  иные
поступки.  Признание  —  это  поступок.  Раскаяние  тоже  посту¬
пок.  Помощь  следствию,  участие  в  изобличении  преступников
218

тоже  поступок.  И  если  в  человеке  может  проснуться  желание
исправить  содеянное,  искупить  свою  вину,  наш  долг  —  будить
такое  желание.  Я  понимаю  полковника  Горохова,  мне  близко
его  стремление  задержать  наконец  преступников.  Но  эта  цель
не  должна  заслонять  все  другое.
 Вам,  товарищ  майор,  надлежит  прибыть  на  судно  вместе  с
пограничниками  еще  до  подхода  к  причалу.  Проведете  личную
беседу  с  Крюковым.  Я  верю  в  успех,  но  продумайте  действия
на  случай  неудачи.  Операцию  с  Багировым  запускайте.  Главное
замечание  и  главное  опасение  —  нет  уверенности  и  определен¬
ности  во  встрече  Скобцова  и  Приходько.  Их  нельзя  брать  на¬
обум,  это  волки,  варианты  захвата  необходимо  просчитать  до
шестого  знака.
 «  *  *
 Вареник  приехал  в  аэропорт  за  час  до  прилета.  Он  сел  за
столиком  в  ресторане,  прямо  перед  ним  в  огромном  окне  сно¬
вали  бензозаправщики,  выруливали  самолеты.  Внизу  видны  бы¬
ли  встречающие.  Где-то  среди  них  был  и  Женя.  Вареник  преду¬
предил  его:  прежде  чем  ехать  с  гостем  к  Вале,  Женя  должен
зайти  с  ним  в  ресторан.  Варенику  хотелось  поглядеть  на  по¬
сланца  Хаджиева  издали,  оценить  его.
 Вчерашняя  телеграмма  Хаджиева  очень  обеспокоила  Варе¬
ника.  Она,  конечно,  означала  только  одно  —  ташкентский  парт¬
нер  действительно  причастен  к  гибели  Жалейки,  знает,  чем  вы¬
звана  задержка  с  доставкой  товара,  догадывается  о  возможных
планах  расчета.  Он  присылает  другого.  Наверное,  с  деньгами.
Потому  что  приморские  поставщики  могут  даже  и  с  гибелью
сообщника  смириться,  продолжать  контакты.  Слишком  вели¬
ка  прибыль.  Есть  двойная  партия  товара,  перед  этим  це
устоишь.
 Значит,  в  принципе  не  меняется  ничего.  Хаджиев  ускользает
от  Вареника,  но  не  в  нем  дело.  Важно  одним  ударом  удвоить
сумму  и  уйти.  План  операции  оставался  прежним.
 Вареник  с  раннего  утра  находился  в  приподнятом  состоя¬
нии.  Сегодня  решающий  день.  В  такие  дни  мозг  его  работал
особенно  ясно  и  быстро.  Сейчас  Вареник  верил  в  свои  силы,
он  знал,  что  довольно  будет  приглядеться  к  посланцу  Хаджи¬
ева,  чтобы  понять,  кто  он  и  на  что  способен.
 Когда  приземлился  ташкентский  самолет,  Вареник  неспешно
откинулся  в  кресле.
 Он  ждал  кофе.
 Через  десять  минут  следом  за  Женей  в  ресторан  вошел
невысокий,  тоненький,  восточного  типа  человек.  Он  был  хорошо
одет,  в  руках  держал  плоский  чемодан  коричневой  кожи.  Женя
нес  большую  дорожную  сумку.  Вареник  скользнул  равнодуш¬
ным  взглядом  по  чемоданчику  —  именно  его  содержимое  и  бы¬
ло  важно  в  этой  игре.
 Вошедшие  расположились  за  недальним  столиком.  Офи¬
219

циантка  подошла,  постояла,  выслушивая  заказ,  коротко  черк¬
нула  карандашом  в  блокноте  и  удалилась.
 Двое  за  столиком  откровенно  разглядывали  друг  друга.  Пер¬
вым  нарушил  тишину  Женя:
 —  Как  поживает  уважаемый  Исмаил?
 —  Спасибо,  —  почти  без  акцента  ответил  гость.  —  Он  чув¬
ствует  себя  неплохо.  Меня  вы  можете  называть  Садык.  Вы,  ко¬
нечно,  Женя.
 —  Хорошо  долетели,  Садык?
 —  Спокойно,  —  ответил  гость.  —  А  как  дела  тут,  у  вас?
 —  Тоже  спокойно.
 Женя  чувствовал  себя  дипломатом,  принимающим  иностран¬
ного  посла.  Ему  нравилась  эта  роль.
 —  Исмаил  хотел  узнать,  почему  же  все-такй  Гриша  не  при¬
ехал?
 Этих  вопросов  Вареник  ждал,  поэтому  Женя  был  готов
к  ним.
 —  Заминочка  вышла.  Он  выехал  и  заболел  в  дороге.  Ста¬
рый  человек,  ничего  странного.  Мы  сами  тут  перепугались,  а
потом  оказалось,  все  в  порядке.  —  Женя  и  сам  не  заметил,  что
начал  говорить  с  легким  восточным  акцентом  и  фразы  строить,
подражая  гостю.
 —  Пневмония?  —  улыбаясь,  спросил  Садык.
 —  И  сердце,  —  быстро  ответил  Женя,  —  У  него  давно  уже
сердце  шалит.
 —  Он  что,  в  больнице?
 —  Да.  Прикован  к  постели.
 —  Очень  жалко,  —  сказал  Садык.  —  Такой  хороший  чело¬
век.  Навестить  надо,  фрукты,  виноград  передать  надо.  Куда  ему
фрукты  послать?
 —  Не  принимают,  —  улыбаясь,  объяснил  Женя.  —  Никаких
фруктов,  никаких  цветов.  Не  принимают  передач.  Сейчас  в  боль¬
ницах  строго.
 —  Да,  —  согласился  гость.  —  Очень  строго  стало  в  боль¬
ницах.  Но  хочу  повидать  его.
 К  тому,  что  посланец  Хаджиева  будет  настаивать  на  встрече
с  Жалейкой,  приморские  валютчики  тоже  были  готовы.
 —  Это  наши  дела,  —  ласково  сказал  Женя.  —  У  нас  тут
такой  климат.  Одни  болеют,  другие  выздоравливают.  Главное,
чтобы  был  порядок.
 —  Когда  хороший  человек  заболевает,  это  непорядок,  —
наставительно  заметил  гость.  —  Исмаил  сказал,  что  это  нехо¬
рошо.  Главное  —  здоровье.  Когда  здоровье  плохое,  все  дела  ста¬
новятся  плохими.
 Женя  был  почти  вдвое  выше  и  шире  гостя,  но  при  этих
словах  он  почти  физически  ощутил  опасность,  исходив
шую  от  стройного  худощавого  человека,  сидевшего  с  ним
за  столом.
 —  Так  куда  ехать  будем?
 220

—  К  одной  девочке.  Валя  зовут.  Там  остановитесь,  подо¬
ждете  до  вечера,  а  к  вечеру  полный  расчет.  Билет  на  самолет
у  вас?
 —  У  меня.  А  какой  расчет?
 —  Две  порции.  Все  как  всегда.
 —  Исмаил  сказал,  что  трудно,  как  всегда:  тут  у  вас  люди
болеют...
 —  Тем  более,  —  нашелся  Женя.  —  Расходы  большие.
 —  Ну,  посмотрим,  —  сказал  Садык.  —  Но  только  сегодня.
Успеете?
 —  Успеем.  Мы  часам  к  девяти  придем.  У  нас  все  будет  го¬
тово.
 —  Отлично.
 Вареник  глядел  в  окно,  где  с  ревом  разворачивался  огром¬
ный  Ту.  Ему  было  ясно:  этот  мальчик  —  порученец.  Ловок,
неглуп,  хорошо  проинструктирован,  но  справиться  с  ним  будет
несложно.
 *  *  *
 На  рейд  Приморска  «Серафимович»  подошел  раньше  назна¬
ченного  времени  —  в  двенадцать  часов.  Через  несколько  минут
спустился  трап,  и  с  борта  портового  катера  на  судно  поднялись
пограничники,  таможенники,  портовые  власти.  Все  они  сразу
же  пошли  к  капитану,  и  вскоре  по  судовой  трансляции
объявили,  что  экипажу  нужно  готовиться  к  таможенному  до¬
смотру.
 Судно  между  тем  медленно  двигалось  вдоль  берега.
 Крюков  снова  заволновался.  Он  проснулся  очень  рано,  все
ждал,  когда  впереди  по  курсу  откроется  берег.  Сначала  на  го¬
ризонте  возникла  дымчатая  синеватая  полоска,  потом  она  стала
четче,  резче,  а  потом  словно  берег  рванулся  навстречу  судну  —
стал  таким  близким,  что  уже  различимы  были  высокие  желтые
и  зеленые  склоны,  лодочные  станции,  массивы  парков,  а  потом
и  квадраты  домов  над  обрывом.  И  тут  Крюков  почувствовал,
что  его  охватывает  страх.  Никогда  в  жизни  он  еще  не  боялся
так.  Страшны  ему  были  голоса  людей  поблизости,  пустынные
палубы  судна.  Он  уговаривал  себя  —  держись,  дурачок,  если
ты  не  возьмешь  себя  в  руки,  все  пропало.  Держись,  никто  ни¬
чего  не  знает.  Даже  если  таможенники  обнаружат  тайник,  что
тебе  от  этого,  какое  твое  дело?  Ты  ни  о  чем  не  знаешь,  никто
не  заподозрит  тебя.  Почему,  в  конце  концов,  из  трехсот  членов
экипажа  заподозрить  должны  именно  тебя?  Он  говорил  все  это
и  ждал,  что  в  эту  минуту  чьи-то  крепкие  руки  схватят  его  за
локти...
 Сверху  долетела  команда,  которую  тотчас  отрепетировал  боц¬
ман  на  баке:  «Отдать  якорь!»  —  «Есть  отдать  якорь!»  С  грохотом
посыпались  в  клюз  тяжелые  звенья  якорной  цепи.  Команда  эта
означала,  что  судно  становится  на  рейде,  начинается  таможен¬
ный  досмотр.
 221

Виктор  сидел  в  каюте  один.  Славика  зачем-то  вызвал  стар¬
ший  пассажирский  помощник.  Виктор  ждал,  когда  придут  тамо¬
женники,  а  вместо  них  в  каюту  зашел  человек  в  штатском,
не  говоря  ни  слова,  сел  и  уставился  на  Виктора.  Крюков  похо¬
лодел.  Он  едва  выдавил  из  себя:
 —  Вы  ко  мне?
 —  Да,  —  сказал  человек.  —  Як  вам.  Вы  Виктор  Крюков?
Давайте  знакомиться.  Я  майор  милиции  Выборный.  Зовут  меня
Сергей  Сергеевич.  Вот  мое  удостоверение.
 —  Да  не  нужно,  —г  только  и  выговорил  Виктор,  рассмат¬
ривая  удостоверение  майора.  Мыслей  не  было  никаких.  И  даже
страха  не  было,  а  только  усталость,  будто  все  эти  дни,  все
время  рейса  тяжко  работал  Виктор,  а  сейчас  нашел  минутку
для  отдыха.
 —  Я  слушаю  вас,  —  криво  улыбнулся  Крюков.
 —  Это  хорошо,  Витя.  Ты  послушай  меня  внимательно,  —
мягко  сказал  Выборный.  —  Несколько  дней  назад  вместе  со
мной  работал  лейтенант  Игорь  Белов.  Он  был,  в  общем-то,  твой
ровесник.  Чуть  старше...
 Сергей  Сергеевич  рассказывал  Крюкову  про  Игоря  Белова,  а
тот  сидел  ошеломленный,  не  понимая,  о  чем  это  он,  зачем?
«Зачем  сейчас  мне,  Виктору  Крюкову,  про  какого-то  Белова,
когда  я  сам  вижу:  ты  же  пришел  меня  брать,  сажать  меня  в
тюрьму,  моя  жизнь  тоже  кончилась,  тоже...»
 —  Ты  слышишь  меня?  —  спросил  майор.
 Крюков  взял  себя  в  руки.
 —  Я  слушаю,  слушаю.
 —  И  они  ушли  от  нас.  Но  мы  думаем,  что  они  придут.
У  них  есть  дело  к  тем,  кто  дал  тебе  поручение  в  этом  рейсе.
 —  Какое  поручение?
 —  Они  придут  за  тем,  что  ты  должен  привезти  Сташевскому.
Понимаешь?  Они  —  убийцы.  И  я  прошу  тебя  о  помощи.
 Вот  оно  что.  Теперь  Крюков  понял.  Его  берут  на  простей¬
ший  прием.  «Они  не  знают,  где  спрятаны  монеты,  они  не  могут
найти  посылку  от  Саида.  И  хотят,  чтобы  я  сам,  сам...  А  может,
знают,  а  может,  уже  нашли?»
 —  Я  не  обещаю  тебе  ничего  —  ни  снисхождения,  ни  по¬
слабления,  ничего  не  могу  тебе  обещать.  Это  решит  суд.  Я  хо¬
чу,  чтобы  ты  знал:  суд  учитывает  все  обстоятельства.  И  чисто¬
сердечное  признание,  и  оказание  помощи  следствию.  Но  я  не
торговаться  к  тебе  пришел.  Это  твои  дружки  пусть  торгуются.
У  нас  с  тобой  разговор  о  другом.  Как  ты  понимаешь,  мы  знаем
многое.  И  пришли  к  тебе.  Если  ты  сейчас  промолчишь,  мы  все
равно  найдем  твою  посылку,  ты  будешь  арестован.  Поскольку
ты  впервые  участвуешь  в  золотой  контрабанде,  срок  твой  не
будет  большим.  Большим  не  будет,  даже  если  ты  не  захочешь
нам  помочь.  Я  говорю  тебе  все  это,  чтобы  ты  не  от  страха,  не
с  перепугу  согласился  нам  помочь,  чтобы  ты  принял  решение
с  открытыми  глазами.  Нам  нужна  твоя  помощь,  потому  что  мы
 222

ловим  убийц.  И  каждый  человек,  если  это  стоящий  человек,
должен  помочь  в  таком  случае.  Должен  не  по  обязанности,  это
наша  служба,  наша  обязанность.  Должен  по  совести.
 Крюков  смотрел  на  сидящего  перед  ним  человека  и  чув¬
ствовал,  как  подступает  к  горлу  страх  —  горький,  отчаянный,
не  находящий  выхода.
 —  Я  пришел  к  тебе,  потому  что  верю  тебе.  Верю,  что  ты
поймешь  —  иногда  нужно  думать  не  только  о  себе.
 —  А  про  меня,  значит,  вы  подумаете,  да?  А  я  про  других?
 —  Да.  Представь  себе,  что  именно  так.  Представь,  что  я  уже
несколько  дней  думаю  только  про  тебя.  Я  думаю  —  как  же
случилось,  что  хороший  парень,  ну  легкомысленный,  ну  не
очень  стойкий,  но  хороший  же,  и  добрый,  и  нежадный,  и  неглу¬
пый  —  и  вдруг  вот  так  легко,  так  бездумно  принимает  пред¬
ложение  подонка  и  ввязывается  в  преступную  шайку?  Деньги?
Но  все  твои  друзья,  все,  с  кем  я  говорил,  считают,  что  для
тебя  деньги  не  главное.  Романтика  —  но  ты  же  неглупый  па¬
рень,  должен  знать  цену  воровской  романтике.  Что  же?
 —  Ну  и  что  вы  решили?
 —  Ничего  я  не  решил.  Это  ты  теперь  решай.  А  то  привык,
что  решают  за  тебя.  Вот  твоя  очередь.  Только  помни,  что  ты
не  одну  свою  жизнь  решаешь.  От  твоего  решения  зависит  еще,
как  скоро  будут  пойманы  убийцы.  Убийцы,  понимаешь?
 —  Чего  вы  от  меня  хотите?  —  устало  сказал  Крюков.
 —  Я  хочу,  чтобы  ты  сам  достал  то,  что  ты  везешь  Сташев-
скому.  Достал,  принес  и  дал  мне.  Минут  на  пятнадцать.  Потом,
когда  судно  подойдет  к  причалу,  ты  сойдешь  на  берег.  Нужно,
чтобы  ты  встретился  со  Сташевским.  Как  вы  договорились?
 —  Никак,  —  сказал  Виктор.  —  Он  сказал,  что  найдет  меня.
 —  Значит,  встретит  в  порту,  или  по  дороге  домой,  или  дома.
В  любом  случае  ты  передашь  ему  посылку,  и  все.
 —  И  все?  А  потом?
 —  А  потом  будет  все,  что  положено.  Арест,  суд.
 —  Понятно.  Только  я  не  знаю,  о  чем  вы  говорите.  —  Крю¬
ков  встал,  всем  своим  видом  выражая  готовность  к  аресту:  он
опустил  голову,  сложил  руки  за  спиной.
 —  Жаль.  —  Выборный  тоже  встал.  —  Ну,  как  хочешь.  А  я,
значит,  ошибся.
 Он  взялся  за  ручку  двери,  когда  его  остановил  вопрос  Крю¬
кова:
 —  Если  вы  все  знаете,  зачем  вам  я?
 Выборный  устало  повернулся.
 —  Мы  не  все  знаем.  И  у  нас  нет  времени.  Если  мы  сейчас
будем  искать  твою  посылку  по  всему  судну,  мы  спугнем  тех,
убийц.  Спугнем,  и  они  уйдут.  И  смогут  убивать  снова.  Не  бой¬
ся,  не  тебя.  Других.  Других  людей.  Вот  зачем  нам  ты.  А  кроме
того,  ты  нам  нужен,  потому  что  из  тебя  человек  может  полу¬
читься.  Не  отребье,  не  подонок,  не  трус,  а  человек.  Так  мне
казалось.  Ну  ладно,  береги  здоровье.
 Выборный  снова  повернулся  к  дверям.
 •223

—  Погодите,  —  хрипло  сказал  Крюков.  —  Нельзя  же  так,
сразу.
 —  Можно.  У  нас  с  тобой  нет  времени.
 —  Я  сейчас.  Я  быстро,  —  сказал  Крюков.
 Он  двинулся  к  двери,  обходя  Выборного,  потом  остано¬
вился  :
 —  Пойдете  со  мной?
 Выборный  посмотрел  на  него  внимательно.
 —  Иди  сам.  Только  быстренько.  Я  жду  тебя  здесь.
 *  *  *
 Судно  медленно  двигалось  к  причалу,  по  судовому  радио
объявили  уже  порядок  увольнения  на  берег.  Оркестранты  были
свободны  сразу  же  после  открытия  границы.  Берег  плыл  на¬
встречу,  палубы  судна  заполнились  людьми  —  все  свободные
от  вахты  стояли  на  левом  борту,  откуда  виден  был  морской
вокзал,  густая  толпа  встречающих  на  причале.
 Виктор  задернул  шторку  иллюминатора,  положил  пакет  в
чемодан,  сверху  бросил  полотенце,  электробритву,  пакетик  с
зубной  щеткой  и  пастой.  Он  все  еще  не  мог  в  полной  мере
осознать  происшедшее.
 Швартовались  минут  двадцать.  Потом  ждали  подачи  трапа,
толпа  на  причале  густела,  звенела  детскими  голосами,  махала
руками,  узнавая  и  окликая  родных  на  судне.
 С  палубы,  куда  вышел  Виктор  с  чемоданом,  было  видно,  как
возникли  в  толпе  встречающих  два  ручейка.  Те,  кто  уже  встре¬
тил  своих,  стремились  выбраться  от  ограждения,  а  навстречу
лился  другой  ручей  —  спешащих  обнять  близких...
 Виктор  подхватил  чемодан  и  ступил  на  скрипучий  трап.
Ступеньки  заиграли  под  ногами.  На  причале  Крюков  огляделся,
никого  не  увидел,  пошел  к  стоянке  такси.  Там  уже  была  оче¬
редь.  В  другое  время  Виктор  повернулся  бы,  ушел  на  троллей¬
бус,  но  майор  сказал  точно:  ждать  такси.  Домой  ехать  только
на  такси.
 Крюков  подождал  минут  пять.
 —  Привет.  —  Голос  заставил  Виктора  вздрогнуть.  За  спиной
стоял  Женя.  Лицо  его  не  выражало  ни  радости,  ни  оживления.
Ок  был  хмур.
 —  Все  в  порядке?
 —  Должно  быть  четыреста,  —  ответил  Женя,  не  отрываясь
от  дороги  взглядом.
 —  Ладно.  Костик,  дай  портфель.
 Сзади  передали  неказистый  школьный  портфельчик,  куда
второй  бросил  небрежно  колбаски,  щелкнул  замочком.
 —  Куда  теперь?  —  спросил  Женя.
 —  Во  сколько  вы  идете  к  Садыку?
 —  Часов  в  девять.
 —  Сейчас  шесть.  Как  раз  успеем.  Давай  к  твоему.
 —  Уже?  —  испуганно  спросил  Женя.
 224

—  Уже,  —  с  нажимом  подтвердил  его  сосед.
 Виктор  сидел  молча.
 —  Ты  где  выйдешь?  —  спросил  его  Женя.
 —  Домой  подвезете?
 —  Еще  чего?  —  удивился  Женин  сосед.  —  Валяй  тут.
 —  А  деньги?  —  спросил  Виктор.
 —  Женя  рассчитается  вечером,  —  снова  ответил  сидящий
впереди.
 Едва  за  Виктором  захлопнулась  дверь,  как  «Москвич»  на¬
брал  скорость  и  скрылся  из  виду.  Виктор  еще  смотрел  вслед,
когда  его  окликнули:
 —  Крюков?
 —  Я.  —  Виктор  знал,  что  это  будет,  но  все  же  напрягся.
 Молодой  человек  в  джинсах  и  цветной  косынке  на  шее  под
спортивной  курткой  взял  Виктора  под  руку  и  провел  к  машине,
стоявшей  неподалеку.
 —  Проедем  в  управление,  —  сказал  он.
 ♦  *  *
 «Москвич»  Жени  направился  к  дому  Вареника.  Белый  спо¬
койно  п  методично  наставлял  своих  спутников.
 —  Мы  —  милиция.  И  веди  себя  соответственно,  Костик.
Решительно,  быстро  и  четко.  Понял?  Четкость  в  нашей  работе
главное.  Заходим  сразу  за  барки,  обыскали,  взяли  все,  что
есть,  потом  переключились  на  Садыка.
 —  А  ты,  —  Белый  положил  руку  на  Женино  плечо,  —
запомни.  Никаких  фокусов.  Пристрелю  на  месте  как  собаку.
Две  штуки  в  пузо,  и  хорош.  Будешь  три  часа  ногами  сучить,
потом  сдохнешь.  Понял?  —  Для  большей  убедительности  он
вытащил  пистолет  из  кармана  и  ткнул  Женю  в  бок  дулом.
 —  Понял,  —  сказал  Женя.
 —  Ив  квартире  у  твоего  хозяина  ни  слова.  Молчишь.  Все
твои  дела:  молчишь  и  делаешь,  что  скажу.
 ♦  *  ♦
 Руководство  операцией  вел  Чернобыльский.  Сташевский  и
Вареник  находились  под  наблюдением  уже  вторые  сутки,  но
Скобцов  и  Приходько  в  поле  зрения  не  появлялись.  Оператив¬
ные  работники  наглухо  перекрыли  вокзалы,  все  адреса,  однако
нигде  не  было  отмечено  появление  двух  бандитов,  фотографиями
которых  были  снабжены  участники  операции.  Время  летело
быстро,  вот-вот  к  причалу  должен  был  подойти  «Серафимович».
Женя  уже  возился  с  машиной,  судя  по  всему,  готовился  к  по¬
ездке.  А  доклады  групп  оставались  однотипными:  никаких
перемен.
 Сташевский  выехал  наконец.  И  вот  здесь  произошло  неожи¬
данное.  Возле  большого  «Гастронома»  Сташевский  на  минуту
остановился,  зашел  внутрь  и  почти  сразу  же  вышел  с  двумя
мужчинами.  Их  опознали  мгновенно:  Скобцов  и  Приходько.
 Чернобыльский  получил  сообщение  в  ту  же  минуту.
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  3
 225

—  Оба  сели  в  машину  —  Скобцов  рядом  с  водителем,  вто¬
рой  сзади.  Оба  держат  руки  в  карманах  пиджаков.  Машина
движется  к  морскому  вокзалу.  Продолжаем  наблюдение.
 Дверь  скрипнула.  Чернобыльский  обернулся  и  встал.  Но  на¬
чальник  управления  махнул  рукой  —  садитесь,  продолжайте.
Прошел  к  столу  и  присел  сбоку.
 —  Группа-три.  Вызываю  группу-три,  —  сказал  в  микрофон
Чернобыльский.
 —  Группа-три  слушает.
 —  Принимайте  наблюдение.
 —  Есть.
 —  Вызываю  группу-шесть.
 —  Группа-шесть.
 —  Будьте  готовы  встретить.
 Группа-шесть  ждала  у  дома  Крюкова  на  тот  случай,  если
Сташевский  не  выйдет  на  контакт  с  Крюковым  на  морском  вок¬
зале.
 Начальник  управления  подвинул  к  себе  последнее  сообщение,
прочел,  кивнул  одобрительно,  отложил  очки  и  потянулся  к
пластмассовому  стакану,  в  котором  стояли  карандаши.  Он  вы¬
тряхнул  из  стакана  лезвие  безопасной  бритвы,  взял  один  из
карандашей,  повертел  в  пальцах,  начал  медленно,  аккуратно
затачивать  его,  стряхивая  стружки  на  лист  бумаги.  Закончив
один,  начальник  полюбовался,  потом  отложил  его,  взялся  за
второй.
 —  Группа-три  вызывает  пульт.
 —  Я  —  пульт,  —  отозвался  Чернобыльский.
 —  Наблюдение  приняли.  Двое  в  машине.  Хозяин  гуляет,
ждет.
 —  Понял  вас.  Продолжайте  по  плану.
 «Москвич»  со  Сташевским,  Скобцовым  и  Приходько  стоял
возле  морского  вокзала.  Затем  последовал  доклад  о  встрече
Сташевского  и  Крюкова.
 После  этого  Чернобыльский  включил  динамик.  Разговор
Крюкова  с  преступниками  в  машине  транслировался  и  одно¬
временно  записывался  на  магнитофон.  Начальник  управления
молча  слушал.  Он  ни  единым  словом  не  вмешивался  в  ход
операции.
 —  Пульт,  я  группа-два.  Они  остановились  на  углу  улиц
Розы  Люксембург  и  Советской.  Выходят  все  трое,  запирают  ма¬
шину.
 Одновременно  из  транслятора  послышался  характерный  звук
лязгающего  металла.
 Начальник  управления  поднял  глаза  на  репродуктор  и  ко¬
ротко  усмехнулся  —  хорошая  чувствительность  у  этого  микро¬
фона...
 —  Розы  Люксембург,  40,  —  докладывала  группа.  —  Все
трое  вошли  в  подъезд.
 —  Готовность  —  раз,  —  сказал  Чернобыльский.  —  Группе-
один,  группе-два,  группе-семь  первая  готовность.  Как  поняли?
 226

*  *  *
 Вареник  аккуратно  упаковал  портфель.  В  плотных  пачках
там  лежали  деньги  —  тысяча  рублей  в  каждой.  В  металличе¬
ских  капсулах  из-под  валидола  Вареник  держал  «камушки»  —
бриллианты.  Драгоценности  он  поместил  в  четырех  конфетных
коробках.
 Портфель  был  тяжеловат.  Подумав,  Вареник  вынул  из
портфеля  пистолет  и  упрятал  его  во  внутренний  карман  пид¬
жака.
 Вареник  ждал  Женю.  Четыреста  монет  должен  доставить
Женя.  Четыреста  крюковских  монет.  Вместе  с  купленными  у
того  типа  —  восемьсот.  Полтораста  рублей  за  штуку  —  сто
двадцать  тысяч.  Если  Садык  начнет  торговаться  —  уступить.
Сразу  же  уступить.  И  получить  все  наличными.  Женя  привезет
Садыка  к  повороту  на  аэродром.  Там  подсядет  Вареник.  С  трас¬
сы  есть  поворот  за  лесополосу  —  очень  удобный  тупичок,  и  уже
почти  совсем  темно.  Остальное  —  дело  техники.  Для  монет
Вареник  приготовил  плотный  холщовый  мешок,  уложил  туда
несколько  тряпок  —  потом  нужно  будет  завернуть  как  следует,
чтоб  не  звякнуло  нигде.  В  конце  концов,  он  только  уравнивает
счет.  Убили  же  они  Жалейку.  Женя  не  в  счет  —  это  личные
хлопоты  Вареника.  Помощи  от  него  теперь  ждать  нельзя,  брать
его  с  собой  глупо.  Все  спланировано  точно  —  поездка,  оста¬
новка,  расчет  на  месте.  С  деньгами  и  монетами  прямо  в  аэро¬
порт.  По  билету  Садыка.  Лететь  до  Ташкента  Вареник  не  со¬
бирался.  Есть  промежуточная  посадка.  Вот  там  уже  пойдет  в
дело  новый  паспорт.  И  уходить  без  оглядки.
 В  дверь  позвонили.  Вареник  торопливо  пошел  открывать.
 —  Кто?
 —  Я,  —  тихо  ответил  Женя.
 —  Ну,  что  же  ты,  —  начал  Вареник,  открывая  дверь,  п
осекся.  Дверь  распахнулась  от  толчка,  в  коридор  прямо  на  Ва¬
реника  почти  упал  Женя,  а  следом  за  ним  ворвались  еще  двое.
Дверь  хлопнула,  закрылся  английский  замок.  Вареник  не  успел
опомниться,  как  оказался  прижатым  к  стене.  В  грудь  больно
упиралось  дуло  пистолета.
 —  Не  двигаться.  Милиция.
 Вошедший  быстро  и  ловко  обшарил  карманы  Вареника.
Извлек  спрятанный  Вареником  пистолет.
 —  О!  —  сказал  он  с  уважением.  —  Такие  новости!
 Он  отдал  пистолет  Вареника  второму,  чуть  пониже.
 —  Сними  с  предохранителя,  —  сказал  он.
 «Это  не  милиция,  —  подумал  Вареник.  —  Это  люди  Хад¬
жиева.  Я  их  прозевал.  А  они  вышли  на  Женю,  и  он  продал».
 —  Кто  есть  в  доме?  —  спросил  высокий,  упирая  пистолет
еще  больнее.  Он  продолжал  шарить  по  карманам.  Вынул  бу¬
мажник  и  кинул  его  второму.
 —  Посмотри  —  никого  нет?
 Тот  прошел  по  комнатам,  быстро  вернулся.
 —  Никого.
 15*
 227

—  Прекрасно,  —  сказал  высокий.  —  Иди  туда.
 Он  толкнул  Вареника  пистолетом  в  сторону  первой  комнаты.
Вареник  боком  вошел  в  свой  кабинет,  высокий  втиснулся  вме¬
сте  с  ним,  не  отнимая  пистолета  от  груди.  Следом  вошли  и  те
двое.
 —  Где  храните  ценности?  —  спросил  высокий.
 Вареник  пожал  плечами.
 —  У  меня  нет  ценностей.
 —  Откуда  у  вас  оружие?  —  снова  быстро  спросил  высокий.
 —  Я  не  буду  отвечать,  —  сказал  Вареник.  —  Вы  не  ’ми¬
лиция.
 —  Умный,  —  осклабился  высокий  и  повернулся  к  Жене.  —
Вот  он  умный,  а  ты  дурак.
 Пистолет  он  упирал  под  ребро  Варенику.
 —  Ну  что,  умный,  давай  разговаривать.  Откуда  у  тебя  писто¬
лет  —  не  мое  дело.  Был  у  тебя,  стал  у  нас.  А  где  твои  деньги,
ты  сейчас  скажешь.
 —  Не  скажу,  —  сквозь  зубы  выдавил  Вареник.
 —  Скажешь,  —  уверенно  возразил  высокий.  —  Ну-ка,  Ко¬
стик,  подержи  его  на  мушке.
 Второй  поднял  оружие.  Черный  ствол  остановился  на  уров¬
не  груди  Вареника  и  замер.
 Высокий  шагнул  назад.
 —  Ты,  —  это  было  сказано  Жене,  —  стань  вот  сюда,  к  сте¬
не.  Повернись  к  стенке  лицом.  Упрись  руками.  Нет,  повыше.
И  стой  так,  пока  я  не  скажу,  а  то  умрешь.
 Вареник  не  заметил  движения  высокого,  он  только  ощутил
резкую  боль  и  сразу  же  упал.  Высокий  не  стал  поднимать  его.
Он  нагнулся  и  продолжал  бить  Вареника  —  коротко,  почти  не
размахиваясь.
 —  Скажешь!  —  приговаривал  он  с  каждым  ударом.
 Вареник,  ослепленный  болью,  понимал,  что  этот  высокий  ис¬
калечит  его.  Искалечит  сейчас  же,  в  эту  минуту,  если  только
Вареник  не  отдаст  все,  не  скажет.  Но  отдать  деньги  —  тоже
гибель.  Они  тут  же  убьют  его.  Взгляд  его  пополз  по  ковру,
где  свертывались  алые  капли,  добрался  до  порога.  И  замер.
Дверь  была  прикрыта  неплотно.  Вареник,  откинув  голову  в  мо¬
мент  очередного  удара,  чуть  поднял  глаза.  Ключа  в  замке  не
было.  Значит,  ключ  с  той  стороны  двери.
 —  Не  бейте  меня,  —  сказал  Вареник  опухшим  ртом.  Опи¬
раясь  на  руки,  он  с  трудом  поднимался  с  пола.
 —  Давай  деньги!  —  тяжело  дыша,  приказал  высокий.
 Вареник,  все  еще  согнувшись,  шагнул  к  шкафу.  Открыл  его,
вынул  портфель,  поставил  на  стол.  Теперь  чуть  в  сторону.  Порт¬
фель  наклонился,  высокий  рванулся  к  нему  —  подхватить.
И  в  этот  момент  Вареник  бросился  к  двери.  Высокий,  изогнув¬
шись,  попытался  перехватить  его"  в  прыжке,  но  Вареник  был
уже  на  пороге.  Захлопнув  дверь  и  налегая  на  нее  всем  телом,
он  повернул  ключ.  Мгновение  Вареник  стоял,  прижавшись  к
двери,  затем  отпрянул  в  сторону.  Из  окна  не  уйдут.  Третий
228

этаж,  высоко,  окна  выходят  на  улицу.  Балкона  здесь  нет.
Что  они  еще  могут  сделать?  Взломать  дверь?  Не  получится.
Вареник  знал,  что  дверь  выдержит  любые  удары,  а  топора  у
них  нет.  Замок  они  не  откроют  —  это  был  финский  патенто¬
ванный  замок  из  каленой  стали  на  четырех  пластинах,  врезан¬
ный  в  дубовую  дверь.  Стрелять  они  не  посмеют.  Сразу  же  при
влекут  внимание»  Что  же  теперь?
 Уходить?  Это  безумие,  уходить,  потеряв  все  —  и  деньги  и
документы.  Вызвать  милицию  —  идиотизм.  Звать  на  помощь
некого.  Что  же  делать,  что  делать?
 Там,  за  дверью,  глухо  разговаривали.  Затем  послышались
удары  —  они  все-таки  надеялись  выбить  дверь.  Но  они  быстро
поняли,  что  это  не  удастся.  И  снова  наступила  тишина.  Вареник
понемногу  приходил  в  себя.  Осторожно,  тихонько  ступая,  он
отошел  от  двери,  опрометью  бросился  в  соседнюю  комнату,
где  на  ковре  под  диваном  висело  охотничье  ружье.  Это  было
дорогое  бельгийское  ружье,  чтобы  купить  его,  Вареник  вступил
в  общество  охотников.  Женя  знал,  что  у  Вареника  есть  ружье.
Он  не  знал  другого  —  патронов  к  нему  нет.  Нет  ни  единого.
 —  Предупреждаю,  —  сказал  Вареник  погромче,  чтобы  услы¬
шали  за  дверью.  —  Я  вооружен.
 В  кабинете  высокий  вопросительно  посмотрел  на  Женю.  Тот
сразу  же  вспомнил  ружье.
 —  Охотничье,  —  сказал  он.
 Белый  плюнул.  Женя  уже  отошел  от  стены  и  стоял  в  углу
комнаты.  Костик  держался  возле  портфеля.  Оба  они  смотрели
на  Белого,  еще  не  понимая  безвыходности  ситуации.
 Вареник  стоял  у  дверей  с  ружьем  —  дорогой,  красивой  и
бесполезной  игрушкой.  Они  не  знают,  что  у  него  нет  патронов.
А  если  бы  и  были?  Выстрел  услышат.  Стрелять  он  может  толь¬
ко  в  крайнем  случае.  Там,  в  кабинете,  осталось  все,  что  у  него
есть.  Выбраться  сами  они  не  смогут.  А  выпустить  их  Вареник
не  рискнет.  И  времени  в  обрез.
 Там,  в  кабинете,  видимо,  тоже  поняли  ситуацию.  В  тонень¬
кую  щель  под  дверью  прополз  обрывок  бумаги.  Вареник  подо¬
шел  сбоку,  все  еще  опасаясь  выстрела  сквозь  дверь,  поднял  и
прочел:  «Как  будем  делиться?»
 Вареник  схватил  с  телефонного  столика  в  коридоре  каран¬
даш,  торопливо  написал:  «Никак.  Предлагаю  сдаться».
 Ответ  последовал  тут  же:  «Дурак.  Как  сдаться?»
 Вареник,  спеша,  жирно  начертил:  «Звоню  в  милицию  и
ухожу».
 Прочитав  послание  Вареника,  Белый  посмотрел  на  Костика
и  выразительно  постучал  пальцем  по  лбу:  что  ж  ты  телефон
не  оборвал,  сказано  же  было?
 Женя  стоял  в  углу.  Он  не  принимал  участия  в  совещаниях
бандитов,  а  они,  казалось,  забыли  про  него.  За  эти  минуты  сто
раз  проклял  себя  Женя,  что  связался  с  ними,  испугался,  под¬
дался.  А  ведь  он-то  знал  своего  шефа,  знал,  что  v  от  вывер¬
нется  из  любых  обстоятельств.  Вот  и  теперь...  Да  и  сам  Женя
229

мог  вывернуться  тогда,  мог,  если  бы  не  испугался.  Ведь  он  же
сильнее  этого  Белого,  сильнее,  не  то,  что  Вареник.  Но  он  на¬
шелся,  гад,  казалось,  все  уже,  конец,  валялся  на  полу,  кровью
плевал,  а  теперь  снова  хозяин  положения.  И  неизвестно,  чем
это  кончится.  Женя  понимал,  что  Вареник  не  простит  ему  из¬
мены.
 Белый  тоже  был  растерян,  хотя  старался  не  подавать  вида.
Нужно  договариваться.  На  все  остальное  нет  времени.  Надо
договариваться.
 Белый  поднял  руку,  словно  просил  слова,  и  сказал  внятно:
 —  Слышишь  меня?
 —  Слышу,  не  ори,  —  ответили  из  коридора.
 —  Твоя  взяла.  Как  мне  выйти?
 Вареник  думал.  Чтобы  кто-то  мог  выйти,  нужно  открыть
дверь.  Открыть  дверь  и  оказаться  безоружным  против  двух
пистолетов.  Потребовать,  чтобы  выкатили  патроны  под  дверь?
И  не  пролезут  они,  да  и  как  он  сможет  узнать,  все  ли  они  от¬
дали?  А  для  него  хватит  одного.
 —  Предупреждаю,  —  сказал  Вареник.  —  У  меня  два  ствола.
 За  дверью  молчали.
 Вареник  тоже  молчал.
 —  Ну,  что  ты  там,  умер?  Мы  сдаемся.
 —  А  как?  —  раздраженно  спросил  Вареник.
 Белый  нахмурился.  Костик  стоял  рядом  и  смотрел  ему  в
лицо  как  побитая  собака.  Белый  злобно  отвернулся.
 —  Я  выйду  спиной  и  брошу  оружие.  И  мы  уйдем.
 —  А  деньги?
 —  Твоего  не  тронем.
 —  А  монеты  с  судна?
 —  Пополам.
 —  Кто  выйдет?
 —  Женя.
 —  Нет,  —  ответил  Вареник.  —  Выйдешь  ты,  высокий.  Вый¬
дешь  спиной,  обе  руки  держать  высоко  над  головой,  оба  писто¬
лета  в  одной  руке.  Сразу  же  бросаешь  оружие  на  пол,  за  спи¬
ну.  Потом  сам  закрываешь  дверь  на  ключ.  Те  двое  остаются  в
комнате.  Предупреждаю  —  в  стволах  картечь.  Стреляю  при  ма¬
лейшем  движении.  Понял?
 —  Понял.
 —  Согласен?
 Белый  еще  раз  лихорадочно  огляделся.  Прыгать  нельзя.  Вы¬
браться  в  соседнее  окно  тоже  нельзя  —  большие  простенки,
да  и  увидят  с  улицы.  И  главное  —  времени  нет.
 —  Согласен,  —  сказал  Белый,  не  глядя  на  Костика.
 —  Повторяю  еще  раз:  стреляю  при  малейшем  движении.
 —  Да  слышал  уже,  —  сказал  Белый.  —  Открывай.
 Ключ  повернулся  в  замке.  Белый  принял  пистолет  у  Кости¬
ка,  поднял  оба  в  левой  руке  и  сделал  шаг  назад.  В  спину  ему
уперся  ствол  ружья.  Белый  разжал  руку,  и  оружие  твердо
грохнуло  об  пол.  Вареник  хрипло  сказал:
 230

—  Закрой  дверь.
 Белый  повернул  ключ.
 —  Ключ  оставь  в  замке.
 Белый  опустил  руку.  Он  стоял  спокойно.
 —  Далыпе-то  что?
 —  Скажи  своему,  чтобы  собрал  все,  что  было  в  портфеле.
Все.  И  закрыл  портфель.
 —  А  он  и  был  закрыт.
 —  Повтори  ему  мои  слова.
 Белый  крикнул  Костику.  Тот  из-за  двери  ответил:
 —  Сейчас.
 Когда  Костик  сказал,  что  готово,  Вареник  снова  ткнул  Бело¬
го  ружьем:
 —  Пусть  поставит  портфель  у  двери.
 Снова  Белый  повторил  слова  Вареника.  Он  искал  возмож¬
ности  отвлечь  внимание  Вареника,  но  тот  двумя  стволами  упер¬
ся  чуть  выше  поясницы.  Белый  словно  чувствовал,  где  войдет
в  него  картечь.
 —  Теперь  открой  дверь.  Возьми  портфель  и  поставь  на  пол.
И  снова  закрой  дверь.
 Белый  исполнил  все.  Костик  даже  не  сделал  попытки  рва¬
нуться  ему  на  помощь.
 —  Теперь  повернись,  —  сказал  Вареник.  Он  стоял  с  писто¬
летом  в  руке  и  улыбался  презрительно.  —  Иди  в  ту  комнату,  —
не  сводя  глаз  с  Белого,  сказал  он.
 Белый  сделал  шаг  и  увидел  рядом  с  собой  прислоненное  к
стене  ружье.  Одним  скользящим  движением  он  подхватил  его,
вскинул.  Вареник  даже  не  шелохнулся.  Он  только  чуть  повыше
поднял  пистолет:
 —  У  меня  патронов  к  нему  нет.
 Белый,  как  будто  ничего  не  случилось,  аккуратно  поставил
ружье  у  стены.  Войдя  в  другую  комнату,  он  сел  на  стул,  как
указал  ему  Вареник.  В  проигрыш  Белый  не  верил.  Шансы  еще
есть.  Вареник  не  может  позвать  на  помощь,  иначе  позвал  бы.
Управиться  с  ними  тоже  не  в  состоянии.  Не  стрелять  же  ему
в  своем  доме.  Значит,  Белый  может  поторговаться.
 Вареник  был  в  ярости.  Ледяная,  страшная  ярость  пришла
на  смену  недавнему  отчаянию  и  испугу.  Больше  всего  он  хотел
пристрелить  этого  гада  на  месте.  Или  избить,  изувечить.  Но  для
этого  нужно  было  приблизиться  к  нему,  а  рисковать  своим
преимуществом  Вареник  не  хотел.  Даже  с  пистолетом  прибли¬
жаться  к  такому  опасно.  Да  и  не  время  сейчас  было  для  эмо¬
ций.  Поэтому  Вареник  остановился  в  трех  шагах,  поднял  писто¬
лет  и  спросил:
 —  Ты  кто  такой?
 —  Белый.  Так  меня  кличут.
 —  Кто  тебя  нанял?
 Белый  удивленно  вскинул  глаза.  Потом  понял  —  он  думает,
что  меня  наняли  эти,  из  Ташкента.  Белый  быстро  прикинул:
выгодна  ли  ему  такая  игра?  Нет,  невыгодна.  Времени  мало.
 231

—  Я  сам  по  себе.
 —  Брось,  —  сказал  Вареник.  Сейчас  ему  нужно  было  боль¬
ше  всего  понять  расстановку  сил.  Если  это  от  Хаджиева,  от
Садыка,  значит,  нужно  уходить  сразу.  —  Брось.  Не  ври.  Откуда
же  ты  Женю  взял?
 —  Нашел,  —  ответил  Белый.  —  Я  и  Жалейку  твоего  нашел.
 —  Что?  —  пришла  пора  удивиться  Варенику.
 —  Вот  то,  —  ответил  Белый  и  выругался.  —  Не  понял  еще?
 Вареник  был  ошеломлен.  В  игру  вмешивались  третьи  силы,
он  не  мог  их  учесть.  Белый  решил  полностью  использовать
момент.
 —  Ты  думаешь,  что  если  у  тебя  пушка  в  руках,  так  ты  са¬
мый  главный?  Убить  не  можешь  и  отпустить  не  можешь.
Если  ты  нас  сейчас  обчистишь,  так  тебе  вся  спокойная  жизнь  —
пока  я  до  телефона  доберусь.  А  там  сразу  к  тебе  менты  на¬
грянут.
 Вареник  слушал  не  прерывая.  Но  пистолет  в  его  руке  гля¬
дел  прямо  в  грудь  Белого.  Белый  словно  не  замечал  этого:
 —  Рад-радехонек,  можешь  ободрать  еще  двоих.  Но  нам  те¬
рять  нечего.  Смотри  сам,  что  выгоднее.
 —  Значит,  монеты  Жене  продавали  вы?  —  догадался  Ва¬
реник.
 —  Ну  а  кто  же?
 —  Значит,  двадцать  тысяч  уже  ваши.
 —  Смеешься,  —  ответил  Белый.  —  А  за  что  же  мы  рабо¬
тали?  Тебе  этот  парень  сегодня  еще  четыре  сотни  монет  при¬
вез.  Да  весь  твой  портфель!  Это  сколько  же  тысяч?-
 —  Это  мои  деньги,  —  твердо  сказал  Вареник.  —  Вам  тут
ничего  не  положено.
 —  Так  не  договоримся.
 Вареник  быстро  прикидывал:  а  если  использовать  их  в
своем  плане?  Опасно?  Очень  опасно!  Но  ведь  выхода  нет.
 —  Сколько  ты  хочешь?  —  спросил  он.
 —  Надо  прикинуть,  —  сказал  Белый.  —  Портфельчик  у
тебя  густой.  С  монетами  нам  нет  резона  возиться,  они  пойдут
тебе.  Ты  их  продашь  за  полторы  сотни.  Так  Женя  сказал  —
правильно?  Значит,  шестьдесят  кусков.  Сорок  нам,  двадцать
тебе.  И  мы  уходим  тихо.
 —  Тридцать,  —  сказал  Вареник.  —  Если  вы  уходите  тихо,
то  получаете  тридцать.  Деньги  за  монеты  пополам.  Я  даю  вам
тридцать,  и  вы  уходите.  Женя  остается.  С  ним  особый  расчет.
 —  Это  конечно,  —  согласился  Белый.  —  Нам  он  ни  к  чему.
 —  Но  есть  другой  разговор,  —  Вареник  прищурился.  —
Можешь  взять  больше.
 —  Как?
 —  Один  человек  есть...
 —  Садык?  —  перебил  Белый.
 Вареник  утвердительно  кивнул.
 —  И  что  с  ним?
 232

—  Он  привез  деньги  за  монеты.  Помогите  мне,  получите
семьдесят!
 —  С  него?  —  спросил  Белый.
 —  В  общем,  с  него.
 —  Считай,  что  договорились.  —  Белый  почувствовал,  что
выиграл.  Что  бы  ни  предложил  сейчас  Вареник,  он  согласился
бы  сразу,  потому  что  был  уверен  —  он  сможет  найти  свой  мо¬
мент.  Слишком  дорого  время.  Белый  помнил  —  долго  оставать¬
ся  в  городе  им  с  Костиком  нельзя.
 —  Если  договорились,  сделаем  так.  —  Вареник  поглядел  на
часы.  —  Он  остановился  у  одной  девки.  Взять  Женю  и  пойти
туда.  И...  —  Вареник  сделал  выразительный  жест,  означавший
«убрать».
 —  Садыка?
 —  Троих,  —  сказал  Вареник.
 —  Идем  все  вместе?  —  спросил  Белый.
 —  Да,  —  сказал  Вареник.  —  Но  работа  ваша.
 —  А  ты  шустряк,  —  засмеялся  Белый.  —  Так  не  будет.
Мужики  мои,  но  девку  возьмешь  на  себя.  Кровью  повяжешься.
Иначе  и  разговора  нет.
 И  тут  грянул  телефон  в  коридоре.  Оба  испуганно  повернули
головы  —  им  показалось,  что  звонят  в  дверь.  Телефон  зазвонил
снова,  и  Вареник  махнул  пистолетом  в  сторону  коридора.  Белый
послушно  поднялся,  вышел  и  стал  лицом  к  стене.  Вареник  снял
трубку,  не  отрывая  взгляда  от  Белого.
 —  Слушаю.
 —  Вы  меня  узнаете?  —  Это  был  голос  Игоря  Львовича
Селихова.
 —  Да.  Говорите,  —  ответил  он,  стараясь  быть  спокойным
и  уверенным.
 То,  что  сообщил  в  следующий  миг  Селихов,  не  добавило
Варенику  спокойствия.
 —  Ваш  парень  на  пароходе  наследил.
 —  Откуда  у  вас  сведения?
 —  Знаю.
 —  Точно?
 —  Процентов  на  девяносто.
 Селихов  долго  думал,  как  поступить.  Потом  решил,  что  са¬
мое  лучшее  —  проверить,  действительно  ли  Синельников  обра¬
тил  внимание  на  Крюкова.  Селихов  встречал  судно,  сидя  все  в
том  же  кафе  и  поглядывая  по  сторонам.  Он  видел,  как  Виктор
сходил  с  парохода,  как  встречал  его  Женя  с  какими-то  людьми.
Они,  конечно,  были  работниками  милиции.  Селихову  все  стало
ясно.  Он  звонил  Варенику,  ожидая,  что  ответит  чужой  голос  —
он  думал,  что  Вареник,  возможно,  уже  арестован.  Расчет  был
простой:  если  Вареник  еще  дома,  если  он  узнает,  что  Крюков
под  наблюдением,  он  решит  скрыться.  А  это  для  Селихова  был
бы  самый  лучший  оборот  дела.
 Вареник  думал.  Если  Крюков  действительно  наследил,  то
Женя  уже  на  заметке.  Может  быть,  милиция  ждет  у  дверей.
 233

Что  теперь?  Идти  к  Садыку,  да  еще  такой  компанией,  нельзя.
Взять  свой  портфель  и  скрыться?  А  если  и  вправду  ждут  внизу?
Сразу  же  арестуют.  Белый  все  же  с  оружием,  с  убийством  за
спиной  —  он  не  дастся  так  просто.  Надо  выйти  с  ним.
 Вареник  снова  оценивающе  поглядел  на  Белого:  парень  явно
неглуп,  отчаянный.  Да,  конечно,  готов  на  все,  в  этом  уж  Варе¬
ник  убедился  на  собственном  опыте.
 —  Алло!  Вы  слушаете?  —  кричал  в  трубку  Селихов.
 —  Слышу,  не  суетитесь,  —  медленно  ответил  Вареник.  —
Меня  это  не  касается.  Это  дело  Жени.  Но  спасибо.  Желаю  вам
успехов.
 Последняя  фраза  была  той,  которую  ждал  Селихов.  Вареник
попрощался.  Игорь  Львович  повесил  трубку  с  чувством  огром¬
ного  облегчения.  Наконец-то  он  избавился  от  этого  человека,
молено  жить  спокойно,  дышать  легко.
 Вареник  положил  трубку  совсем  с  другим  ощущением.  Он
только  поднял  глаза,  и  Белый  понял,  что  произошло  нечто
неожиданное.
 Белый  подошел  почти  вплотную  к  Варенику,  тот  поднял
опущенный  было  пистолет.
 —  Да  брось  ты!  —  грубо  сказал  Белый.  —  Что  случилось?
 —  Ничего  не  случилось,  —  отрезал  Вареник.  —  Иди  в  ком¬
нату.
 Белый  вернулся  в  комнату,  сел,  вытянув  ноги,  и  пригото¬
вился  слушать.
 —  Твой  парень  надежный  человек?
 —  В  чем  дело?
 —  Кое-что  переиграем.  К  девке  мы  не  пойдем.  Нужно,  что¬
бы  туда  сходили  Женя  и  этот  твой...  И  привезли  Садыка  к  де¬
вяти,  до  половины  десятого,  на  остановку  автобуса  «Загород».
Это  возле  аэропорта.
 —  А  если  испугается?  Не  приедет?
 —  Приедет.  У  него  самолет,  он  побоится  вернуться  с  пу¬
стыми  руками.  Там  его  тоже  за  это  по  головке  не  погладят.
 —  А  здесь  уж  мы  погладим,  —  пошутил  Белый.
 Но  Вареник  не  настроен  был  шутить.
 —  Женя  и  Костик  привезут  его.  Умеешь  водить  машину?
 Белый  ответил  не  сразу.  Он  думал  —  выгодней  ему  не
уметь?  Нет,  не  выгоднее.
 —  Умею.
 —  Хорошо.  Тогда  возьмем  Женину  машину.
 Что-то  Белый  начинал  понимать.  Вероятно,  Вареник  полу¬
чил  какой-то  сигнал  опасности.  Ну  что  ж,  Белого  такое  реше¬
ние  тоже  устраивало.
 —  Тебя  Жорой  зовут?  —  неожиданно  спросил  Белый.
 —  Лучше  Георгий,  —  поморщился  Вареник.
 —  Так  вот  что,  Георгий  Победоносец,  ты  как  хочешь,  а  без
оружия  я  на  улицу  не  пойду.  Это  мое  твердое  слово.
 —  Получишь  на  месте.
 —  Нет.  Мне  без  пистолета  нельзя  даже  носа  совать  на  улицу.
 234

—  Почему?
 —  По  кочану!  Ты  думаешь,  на  мне  только  твой  Жалейка?
 —  А  кто  еще?  —  медленно  спросил  Вареник.
 —  Был  один  мент...
 Вареник  оценивал  новость.  Слишком  много  новостей  за  та¬
кое  короткое  время.  Значит,  могли  прийти  не  только  по  Жени¬
мым  следам,  но  и  по  следам  этого  Белого.  Все  прекрасно,  лучше
уже  и  придумать  нельзя.  И  так  плохо,  а  так  еще  хуже.  Не  дать
пистолет  —  себя  же  подвергнуть  опасности.  В  случае  чего,  он
хоть  начнет  палить,  можно  будет  постараться  скрыться  в  сума¬
тохе.  Дать  пистолет  —  никаких  гарантий,  что  при  первом  же
удобном  случае  он  тебя  не  пристрелит.  Вернее,  есть  гарантии,
что  постарается  пристрелить.  Вот  черт!  Одному  не  выйти,  не
уйти.  А  с  этим...
 —  Что  ты  смотришь!  —  взорвался  Белый.  —  Что  ты  пя¬
лишься,  как  нищий  на  вошь!  Сказано  уже  —  договорились.
 —  Ладно,  —  сказал  Вареник.  —  Будет  тебе  оружие.  Иди
выпускай  этих.
 Когда  Костик  и  Женя  вышли  из  своего  заточения,  они  уже
ровно  ничего  не  могли  понять.  К  Белому  вернулась  его  всег¬
дашняя  уверенность,  хотя  командовал  и  даже  покрикивал  Ва¬
реник,  а  Белый  молча  признавал  его  главенство.
 Суть  дела  объяснял  Жене  и  Костику  Белый.  Вареник  молча
сидел  рядом.  Он  успел  умыться,  но  лицо  его  набрякло,  разби¬
тые  губы  обнесло  корочкой.  Костик  воспринял  новый  план  с
явным  недоверием.  Женя  покорно  слушал.  Белый  подмигнул
Костику:  все  в  порядке.
 —  Бы  идете  прямо  сейчас.  Мы  едем  следом.  Ждем  вас  на
трассе,  у  поворота,  где  лесополоса.  Возьмете  такси,  метров  за
пятьдесят  отпустите  машину,  подойдете  пешком.
 —  А  портфель?  —  спросил  Костик.
 —  Будет  в  машине.  Не  боись,  Костик,  не  похудеет.
 Женя  и  Костик  вышли.  Вареник  стоял  у  дверей,  прислуши¬
вался.  В  подъезде  было  тихо.  Тогда  Вареник  кинулся  к  окнам,
выходящим  на  улицу.  Белый  наблюдал  за  этой  беготней  с  по¬
ниманием.  Вареник  коротко  глянул  на  него  сбоку,  увидел  чуть
впалый  висок  и  подумал:  хорошо,  что  он  будет  за  рулем.  Чуть
что  —  и  сразу  в  затылок.
 *  *  *
 Костик  торопился  и  поторапливал  Женю.  Эта  разлука  с
Белым  не  нравилась  ему.  Он  знал  привы  ки  своего  сообщника
и  понимал,  что  Белый  своего  момента  не  упустит,  если  нужно
Судет  отрываться,  уйдет  один,  не  станет  дожидаться  Костика.
II  портфель  остался  у  Белого.  Но  Костик  видел,  из  какой  чер¬
товой  западни  только  что  выбрались  они,  понимал,  что  Белый
как-то  сторговался  с  этим  вертким  гадом,  понимал,  что  Женю
одного  ни  с  каким  делом  сейчас  посылать  нельзя.  А  предстояло
привезти  «барашка».  Привезти  и  постричь  наголо.
 Они  дошли  спокойно.  У  дверей  Вали  Женя  остановился,  прл-
235

слушался.  Убедившись,  что  все  тихо,  позвонил.  В  коридоре  за¬
стучали  каблучки.
 —  Женя!  —  удивилась  Валя,  открывая  дверь.  —  Ты  рань¬
ше...  —  И  осеклась,  увидев  рядом  с  Женей  неизвестного.
 —  Это  со  мной,  —  успокоил  ее  Женя.  —  Все  в  порядке?
 —  Да,  а  что?  —  Валя  была  весела.
 —  Не  помешал?  —  пошутил  Женя.
 —  Ну  что  ты!  —  Она  остановилась  у  дверей  комнаты,  про¬
пуская  гостей.
 Навстречу  им  поднялся  невысокий  изящный  человек,  кото¬
рого  Костик  в  первую  минуту  принял  за  подростка.
 —  Надо  ехать,  Садык!  —  сказал  Женя  с  порога.
 —  Уже?  —  спросил  гость,  показывая  на  стол,  где  были
расставлены  яства,  предусмотрительно  запасенные  Женей  к  при¬
езду  хаджиевского  посланца.
 Женя  оглянулся.  Валя  поняла  его  взгляд  и  вышла  из  ком¬
наты.
 —  Надо  ехать,  —  повторил  Женя.  —  Шеф  сюда  не  придет,
он  ждет  на  дороге  в  аэропорт.  Возьмем  такси  и  покатим.
 —  А  твоя  машина?  —  спросил  Садык.  —  Сломалась?
 —  Она  нужна  шефу,  —  сухо  сказал  Женя.  —  Там  пере¬
сядем.
 —  Где  там?  —  насторожился  Садык.
 —  Перед  аэропортом,  там  такой  поворот  есть  за  автобусным
кольцом.  Он  нас  ждет.
 —  Все  как  договорились?  —  спросил  Садык.  Видимо,  его
нисколько  не  смущало  присутствие  неизвестного  ему  второго.
 —  Все  так  же.
 —  Тогда  вперед!  —  Садык  подхватил  свой  чемодан  и  дви¬
нулся  к  дверям.  В  коридоре  он  протянул  руку,  словно  пытаясь
обнять  Балю  за  плечи:
 —  Ах,  красивая,  никогда  бы  от  тебя  не  уезжал.  Спасибо,
хозяйка.
 Валя  увернулась  от  его  руки,  отпрянула  назад.  Первым  вы¬
шел  Женя.  И  сразу  же  перед  ним  возникли  двое:
 —  Руки  вверх,  не  двигаться.
 Костик  рванулся,  как  подброшенный  пружиной.  Он  толкнул
Женю  вперед,  на  загораживающих  дорогу  мужчин,  пригнулся
и  проскочил  на  лестницу.  Шарахаясь  от  перил  к  стене,  Костик
посыпался  по  ступенькам,  он  знал,  что  внизу  могут  ждать,  но
помнил,  что  на  площадке  второго  этажа  есть  низкое  окно,  если
успеть,  если  выпрыгнуть...
 В  эту  минуту  кто-то  бросился  ему  на  спину.  Он  был  слиш¬
ком  легок,  чтобы  сбить  Костика,  даже  не  остановил  его  движе¬
ния,  но  висящий  на  спине  ключом  —  локтевым  сгибом  ру¬
ки  —  перехватил  горло,  нажал,  и  Костик  захрипел,  запроки¬
дываясь  на  лестнице.  Барахтаясь,  он  увидел  лицо  нагнав¬
шего  —  это  и  был  похожий  на  мальчишку  смуглый  человек,
тонкие  пальцы  которого  железным  захватом  заводили  за  спину
руку  Костика.  Подоспел  другой,  ухватил  вторую  руку.
 236

—  Хана,  —  прохрипел  Костик.  —  Пустите,  все.
 Его  подняли,  не  отпуская  рук.  Потом  щелкнули  холодные
браслеты  наручников.  Сверху  вели  Женю.  Невесть  откуда  взяв¬
шийся  капитан  милиции,  седоватый,  немолодой,  с  торчащими
усами,  коротко  приказал:
 —  Доставляйте  этих.  Времени  на  разговоры  нет.  Главное
известно.
 ♦  *  *
 «Москвич»  спешил.  Белый  сидел  за  рулем,  косясь  на  Варе¬
ника.  Тот  хотел  сесть  позади,  но  Белый  воспротивился.  Ни  в
подъезде,  ни  на  улице  никто  их  не  встретил,  и  Вареник  немного
успокоился.  Спокойнее  стал  и  Белый.  Он  не  собирался  ждать
приезда  Садыка.  Появится  —  хорошо,  не  успеет  —  хрен  с  ним.
Хватит  с  Белого  Вареника  с  его  портфелем.  Так  ведь  и  плани¬
ровалось.  Золотишко?  Найдем,  где  продать  золотишко.  Зато  де¬
литься  не  надо  будет.  Костика  Белый  уже  списал  со  счетов.
Ждать  его  Белый  не  собирается.  Уходить  надо  одному  —  ищут-
то  двоих.  Одному  легче  будет  укрыться.
 Вареник  только  в  машине  остро  и  тоскливо  понял,  что
прежняя  жизнь  кончена.  Он  не  раз  думал  об  этом  моменте,
знал,  что  может  прийти  минута,  когда  все  нужно  начинать
сначала.  И  вот  она  пришла.  Первый  страх  перед  арестом  угас,
спрятался  поглубже,  теперь  Вареник  затосковал.  Что  за  черт?
Что  это  за  жизнь?  Едешь  в  чужой  машине  рядом  с  убийцей
и  бандитом,  куда?  Зачем?  И  что  будет  дальше?
 Усилием  воли  Вареник  заставил  себя  отогнать  эти  мысли.
Слишком  многое  предстояло  еще  сегодня.  Садык.  Потом  Женя.
И  нужно  что-то  делать  с  этим  —  он  снова  посмотрел  на  води¬
теля.  А  может,  ничего  не  нужно  делать,  а  уходить  вместе  с  ним?
Он-то  знает,  как  уходить?  И  снова  Вареник  оборвал  себя:  ни¬
чего  он  не  знает,  если  ты  сам  мог  вывернуться  у  него  из  рук.
Почему  нужно  думать,  что  он  хитрее,  умнее,  опытнее?  Сколько
раз  тебе  еще  убеждаться,  что  все  зависит  именно  от  тебя,
только  от  тебя  и  ни  от  кого  другого.  Нет,  уходить  надо  одному,
тем  более  что  этого  разыскивают  за  убийство.  Связываться  с
ним  на  дорогу  —  обречь  все  на  заведомую  неудачу.
 ...Они  сделали  несколько  крутых  поворотов  —  Белый  все
еще  проверял:  не  прилип  ли  кто  позади?  Но  вроде  бы  все  было
спокойно.
 Быстро  темнело.  По  городу  они  ехали  еще  днем,  а  спустя
десять  минут,  на  окраине,  уже  сгущался  сумрак,  огни  на  ули¬
цах  становились  желтее,  только  в  просветах  между  домами,
когда  виднелся  недальний  горизонт,  возникала  голубая  поло¬
сочка  неба.
 На  выезде  из  города  Белый  включил  фары.  Дорога  была
плохой,  попадались  выбоины,  и  рисковать  машиной  Белый  не
хотел.  Изредка  проносились  встречные  автомобили.  Белый  ухо¬
дил  к  краю  дороги,  он  не  желал  никаких  случайностей.
 237

Они  ехали  по  маршруту  автобуса  «Центр  —  аэропорт»,  они
катили  навстречу  своей  судьбе,  знали  это  и  об  этом  думали.
 Им  оставалось  еще  километра  полтора,  когда  машины  груп¬
пы  захвата  уже  были  на  месте.
 —  На  точке,  —  доложил  Выборный.
 —  Будьте  готовы,  —  ответил  Чернобыльский.  —  По  нашим
расчетам  они  должны  быть  в  пределах  пяти-семи  минут.
 —  У  нас  все  в  порядке,  —  сказал  майор.  Он  хотел  успо¬
коить  Чернобыльского.
 Этот  день  был  отчаянно  напряженным  для  всех,  кто  уча¬
ствовал  в  операции.  И  сейчас  близилась  завершающая  фаза.
С  самого  начала  никто  не  мог  предугадать  действий  Скобцова
и  Приходько.  Общая  ситуация  была  смоделирована,  главные
в?ки  известны  —  бандиты  выходят  на  Вареника.  А  затем?  Что
происходит  после  этого?  И  как?  Где  они  встретятся?
 Когда  Скобцов  и  Приходько  явились  домой  к  Варенику,  при¬
хватив  с  собой  толстяка  Сташевского,  Выборный  несколько  ото¬
ропел  от  их  наглости.  Так  просто?  Среди  бела  дня?  Затем  со¬
бытия  получили  неожиданный  оборот.  Костик  и  Женя  отправи¬
лись  вдвоем.  Их  сообщение,  переданное  Садыку,  разъяснило  и
облегчило  ситуацию.  Точка  встречи  за  городом  позволяла  брать
преступников  с  надеждой  на  то,  что  в  возможной  перестрелке
нс  пострадают  посторонние  люди.  Да  и  разделение  группы  шло
на  руку  —  все  же  не  четверо,  а  двое.
 По  сигналу  Чернобыльского  три  машины  устремились  к
точке  встречи.  Они  шли  из  разных  концов  города,  водители  не
включали  сирены,  на  крышах  машин  не  было  синих  мигалок,
но  так  четки  и  отточены  были  действия  шоферов,  что  другие
водители  уступали  им  дорогу,  шоферским  своим  чутьем  пони¬
мая  —  этот  знает,  куда  спешит.  Сейчас  все  три  автомобиля
были  укрыты  за  лесополосой,  там  был  въезд  на  трассу.  Люди,
приехавшие  в  них,  заняли  свои  места,  они  знали,  кого  пред¬
стоит  задержать  им  через  несколько  минут.
 На  дороге  вдали  покачнулись,  вспыхнули  и  стали  увеличи¬
ваться,  приближаясь,  фары  «Москвича».
 —  Едут,  —  сказал  Литвак.  Он  прибыл  со  второй  машиной
и  сейчас  сидел  на  корточках  рядом  с  Выборным.
 «Москвич»  поравнялся  с  крытым  навесом  автобусной  оста¬
новки  и  затормозил.  Было  темно  и  тихо.
 —  Надо  съехать  с  дороги,  —  сказал  Вареник.
 Белый  не  ответил,  он  тихонько  опустил  стекло  и  прислу¬
шался.  Где-то  за  полем  урчал  трактор,  с  недальнего  аэродрома
доносился  гул  самолетных  двигателей.
 —  Съедем,  —  повторил  Вареник,  но  уже  тише,  словно  и
ему  передалась  тревога  Белого.  Белый  потаенным  звериным
чутьем  ощущал  опасность.  Опасность  жила  в  этой  тишине,  в
темноте  ночной  дороги,  только  самым  краешком  своим  освещен¬
ной  подфарниками.  Вареник  повернулся  к  двери,  словно  хотел
приоткрыть  ее.  И  в  эту  минуту  Белый  решился.  Правой  наот¬
машь  он  ударил  зажатым  пистолетом.  Удар  получился  слабым,
238

размахнуться  не  давала  теснота  кабины.  Но  цели  все  же  удар
достиг  —  Вареник  был  не  столько  оглушен,  сколько  ошеломлен
неожиданным  нападением,  он  ткнулся  в  дверь,  и  она  откры¬
лась  под  тяжестью  его  тела.  Белый,  удерживая  его,  старался
вновь  ударить.  Вареник  перехватывал  его  руку,  вырываясь  на¬
ружу.  Портфель  Вареника  стоял  внизу,  под  самым  сиденьем.
 Борьба  была  короткой.  Белый  все  же  вырвал  руку,  щелкнул
предохранителем.  И  в  эту  минуту  в  темноте  вспыхнули  фонари.
Десяток  фонарей  ударил  по  стеклам  машины,  по  лицам  людей,
сцепившихся  в  распахнутых  дверях.  Крикнули:  «Бросай
оружие!»
 Белый  рывком  вышвырнул  Вареника  из  машины  и  нажал
на  педаль  газа.  «Москвич»  сорвался  с  места.  Кто-то  бросился
в  сторону,  мелькнул  еще  один,  стреляющий  вниз  —  по  скатам.
Но,  хлопая  раскрытой  дверцей,  прыгая  и  юля  по  дороге,  «Мо¬
сквич»  уходил  все  дальше  и  дальше.
 Здесь,  у  автобусной  остановки,  двое  поднимали  с  земли  Ва¬
реника.  Он  обмяк  в  их  руках,  один  из  милиционеров  даже  по¬
думал,  что  он  потерял  сознание,  но  в  эту  минуту  Вареник  про¬
мычал  :
 —  Ушел.  Это  убийца.
 —  Мы  знаем,  что  это  убийца,  —  спокойно  ответили  ему.  —
Вы  гражданин  Вареник  Георгий  Александрович?
 —  Да,  —  еще  держась  за  голову,  ответил  Вареник.
 —  Вы  арестованы.
 —  Хорошо,  —  сказал  Вареник,  не  понимая,  что  говорит,
чувствуя  только,  что  он  спасся  от  смерти,  от  верной  смерти.
И  снова  обмяк  в  руках  милиционеров.
 Серенький  «Москвич»  удирал  по  шоссе.  Белому  на  ходу  уда¬
лось  дотянуться  и  закрыть  хлопающую  дверцу  и  выровнять
машину.  Внизу,  на  полу,  лежал  портфель  Вареника.  На  боко¬
вом  сиденье  —  пистолет.  Белый  не  знал,  сколько  осталось  пат¬
ронов  в  обойме.  Если  это  тот,  милицейский,  то  семь.  Он  ведь
стрелял  в  квартире  по  дверям.  Если  варениковский  —  может,
все  девять.  Просто  его  не  возьмешь!  А  может,  еще  удастся  уйти,
вырваться?
 Машину  кидало  из  стороны  в  сторону,  она  высоко  взлетала
на  выбоинах.  То  ли  покрытие  стало  получше,  то  ли  Белый  по¬
тверже  взялся  за  руль,  но  за  очередным  поворотом  «Москвич»
выровнялся  и  пошел  как  стрела.
 «Так  пройти  километров  восемьдесят,  —  подумал  Белый.  —*
Не  найдут  потом.  Смоюсь».
 Он  знал,  что  так  пройти  не  получится.  Они  ведь  предупре¬
дят  всех,  ему  навстречу  выйдут,  перегородят  дорогу  грузови¬
ками,  поставят  шлагбаумы.  Нет,  так  пройти  не  получится.
 Следом  за  «Москвичом»  по  шоссе  шли  три  милицейские
«Волги».  Три  машины  с  форсированными  двигателями,  мили¬
цейские,  от  которых  на  трассе  не  уйти.  И  не  знал  Белый,  что
в  эту  минуту  поднимается  на  аэродроме  вертолет.  И  не  знал,
что,  пока  лежит  в  портфеле  пакет,  полученный  от  Крюкова,  он
239

сам,  сам  Белый,  будет  сообщать  милиции  о  всех  своих  пере¬
движениях.
 Следом  за  «Москвичом»  шла  машина,  в  которую  успел  вско¬
чить  майор  Выборный.  Когда  «Москвич»  Белого  рассек  группу
окруживших  машину  людей,  водитель  Слава  Гуржий  вырулил
на  трассу.  Он  задержался  лишь  на  несколько  мгновений,  пока
в  машину  кинулись  двое.  Выборный  не  знал,  кто  успел  вско¬
чить  вслед  за  ним.  Они  догоняли  Белого,  его  «Москвич»  имел
минут  пять  форы,  и  теперь  они  настигали  его.
 —  Упустили  снова,  —  буркнул  сидящий  рядом  с  майором.
 По  голосу  Выборный  узнал  говорящего,  но  еще  не  пригля¬
делся,  чтобы  удостовериться.  Вот  подкидывает  подарки  судьба.
Рядом  с  ним  в  машине  сидел,  напряженно  согнувшись,  глядя
вперед,  полковник  Горохов.  Выборный  ничего  не  знал  о  его
участии  в  операции,  видимо,  тот  в  последний  момент  уговорил
начальника  разрешить  ему  выезд  на  место  встречи.
 —  Быстрей!  —  сказал  Горохов.  Гуржий  и  так  выжимал  из
машины  все.  Белый  шел  впереди  метрах  в  трехстах.  Он  вклю¬
чил  свет.  Где-то  здесь  должен  быть  поворот.  К  надсадному
гудению  «Москвича»  примешался  еще  какой-то  звук.  Белый  не
мог  понять,  откуда  он  идет.  Быстро  глянул  по  сторонам  —
темно.  Сзади  горели  фары  погони.  И  вдруг  прямо  перед  маши¬
ной  на  дорогу  упал  сноп  света.  Над  дорогой,  клювом  вперед,
чуть  наклонясь,  низко  летел  вертолет.  Он  быстро  нашел  «Моск¬
вича»,  летчику  хорошо  было  видно  все  происходящее.  Вот  эта
машина  уходит,  три  сзади  догоняют.
 Белый  продолжал  гнать  машину,  понимая  уже,  что  так  он
не  вырвется.  Этот  вертолет  сверху  его  уже  поймал,  от  него  не
скрыться.  Поворот.  Еще  поворот.  Белый  затормозил  резко,  ма¬
шину  развернуло  поперек  шоссе.  Сзади  настигала  первая  ма¬
шина  милиции.  Белый  схватил  портфель,  оружие  и  выскольз¬
нул  из  «Москвича».  Пригнувшись,  бросился  по  насыпи  в  поле.
 Гуржий  увидел  «Москвич»  поперек  дороги  и  едва  успел  за¬
тормозить.  Обоих  его  пассажиров  бросило  вперед.  В  следующий
миг  они  были  на  дороге.
 —  Майор?  Куда  он  побежал?
 —  Где-то  здесь  должен  быть,  —  сказал  Выборный.  —  Дол¬
жен  быть  где-то  здесь.  А  ну,  Слава,  свети  в  поле!
 Гуржий  начал  медленно  разворачивать  машину  на  дороге,
обшаривая  фарами  темное  поле.  Фары  били  далеко.  Выборный,
напрягая  зрение,  следил  за  ними,  когда  вдруг  увидел,  что  по¬
зади,  в  темном  прямоугольнике  пашни,  будто  что-то  метнулось,
подпрыгнуло  —  какой-то  бугорок  в  рассеянном  свете  фар.
 —  Вот  он,  —  ахнул  рядом  полковник.  И  побежал  в  поле.
Выборный  догнал  его,  думая  легко  обойти,  но  Горохов  при  всей
тяжести  своей  и  внешней  неповоротливости  бежал  быстро,  хва¬
тая  воздух  полной  грудью.
 Гуржий  тоже  увидел  бандита.  Машина  перевалила  кювет  и
пошла  в  поле,  вскидываясь  на  комьях  земли.
 240

Белый  не  выдержал.  Пуля  тонко  пропела  в  стороне.  Во  тьме
полыхнул  язычок  огня.
 «Не  в  нас  стреляет,  —  понял  майор.  —  Бьет  по  фарам».
 Выборный  побежал  на  выстрел,  чуть  огибая  свет  фар.  Бан¬
дит  стрелял  на  бегу,  словно  огрызаясь.  Но  Гуржий  уже  нащу¬
пал  его  лучом,  повел.
 С  дороги  ударили  в  поле  фары  подошедших  машин.  Белый
прыгнул  в  сторону,  упал,  задыхаясь,  перехватывая  распален¬
ное  дыхание,  прицелился  и  выстрелил.  И  снова  бросился  бежать.
Белый  знал,  что  выдержит  еще  пять,  ну  десять  минут  такого
бега.  А  что  потом?  И  сколько,  сколько  же  патронов  было  в
обойме?  Чей  это  пистолет,  Вареника  или  того,  Белова?
 Машина  шла  по  полю,  светя,  фары  приближались  —  огром¬
ные,  слепящие.  Словно  большой  жук,  гудел  над  полем  вертолет.
Все.  Бежать  больше  сил  нет.  Оставалось  только  одно.  Белый
снова  упал  на  поле  за  каким-то  бугорком,  выставил  руку  с  пи¬
столетом  и  снова  выстрелил.  И  услышал  звон  стекла.  Машина
остановилась.  Для  верности  Скобцов  пальнул  еще  чуть  ниже  и
левее,  туда,  где  сейчас  должны  были  рвать  ручку  двери,  стре¬
мясь  вылезти  из  машины.  Выстрелив,  Скобцов  ужом  распла¬
стался  на  поле,  переползая  в  сторону.
 Выборный  услышал,  как  впереди  из  тьмы  снова  ударил  вы¬
стрел,  затем  другой.  Звон  стекла.  Попал?
 —  Вперед!  —  прохрипел  где-то  рядом  Горохов.  Майор  не  ви¬
дел  его,  но  чувствовал,  что  он  тут,  близко.  В  эту  минуту  прямо
в  лицо  гулко  грохнул  выстрел.
 «Успел  переползти»,  —  подумал  майор.  Выборный  вновь  от¬
прыгнул  в  сторону.  Над  головой  прошел  вертолет,  перекрывая
все  звуки  своим  гуденьем.  Слева  кто-то  полз.  От  дороги  в  свете
фар  бежали  люди.  Выборный  пополз  вперед,  подминая  под  себя
реденькую  траву,  успевшую  взойти  на  пашне.  Сбоку  выстрелил
Белый.  Сколько  у  него  патронов?
 Белый  понял,  что  пришел  конец.  Теперь  не  уйти.  Вертолет
наверху.  Патроны  кончаются.  Он  отбросил  в  сторону  портфель
Вареника.  Белый  лежал  на  черной  земле  за  бугорком,  оперев
на  него  руку  с  пистолетом  и  глядя  в  поле,  где  горели  фары
машин  и  откуда  двигались  на  него  люди.  «На  кой  черт  мне
все  эти  деньги?  Зачем  они  здесь,  сейчас?  Вот  встать,  сказать:
возьмите  все  это,  дайте  мне  уйти.  Мне  ничего  не  надо,  только
дайте  уйти.  Жить  дайте.  Не  дадут.  Не  отпустят.  Что  ж  теперь?
Ведь  расстреляют,  точно  расстреляют,  не  помилуют».  Белый
лежал  и  плакал:  «Гады,  отпустите,  дайте  уйти.  Ведь  жить-то
как  хочется.  Я  буду  иначе  жить.  Совсем  иначе.  Я  никого  не
трону.  Я  пустой  весь.  Возьмите  все,  только  отпустите».
 Люди  от  дороги  приближались.  Вертолет  обшаривал  поле
прожектором.  Злая,  смертельная  жадность  к  жизни  охватила
Белого.  «Врете  все,  ведь  уйду,  все  равно  уйду.  Меня  вы  не  возь¬
мете,  я  вам  всем  покажу!»  Он  пополз,  потом  вскочил  и  побе¬
жал  открыто,  не  таясь.  Навстречу  ему  бежал  человек.  Белый
 16  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  т.  3
241

поднял  руку  с  пистолетом.  Когда  ему  бросились  в  ноги,  Белый
упал,  вскочил.
 —  Стой!  Стреляю!  —  крикнули  прямо  за  ним.
 Белый  пальнул,  не  оборачиваясь,  и  побежал  дальше.
 В  этот  момент  сверху  ударил  свет.  Вертолетчик  засек  нако¬
нец  его,  завис  над  ним.  Белый  замер.  Посмотрел  на  руку  с
пистолетом.  Все,  хана.  Один-то  патрон  остался?  Сейчас  поднять
руку,  пальнуть  в  лоб,  и  готово.  Он  медленно  поднял  пистолет,
приблизил  к  лицу.  «Только  крючок  нажать,  и  все,  нет  меня,  нет
меня  больше,  ничего  и  никого  нет».
 ...Он  стоял  недвижимо,  глядя  в  ствол  пистолета,  когда  набе¬
жали,  вышибли  оружие,  рванули  руки,  заламывая  за  спину.
Белый  не  сопротивлялся.  Он  клял  себя  за  трусость,  но  одно¬
временно  снизу,  от  живота,  поднималась  в  нем  отчаянная,  гу¬
стым  киселем,  сладким  и  горячим,  радость:  «Жив,  еще  жив,
хоть  немножко  еще  да  поживу».
 Выборный  стоял,  стараясь  унять  дыхание.  Вертолет  светил
сверху,  хотя  все  уже  кончилось,  свет  раздражал  Сергея  Сер¬
геевича,  ему  казалось,  что  в  темноте  он  быстрее  отдышался  бы.
Кто-то  шагнул  вплотную,  поднял  руки,  Выборный  отстранился,
испуганный  этим  движением,  —  он  был  еще  весь  напряжен.
Человек  дотянулся  и  обнял  Сергея  Сергеевича  за  шею  руками.
 —  Век  не  забуду,  —  сказал  человек  хрипло.  —  Вот  здесь
тебе  говорю  —  век  не  забуду.
 Выборный  недоуменно  поглядел  на  Горохова.  И  полковник
догадался.
 —  Не  знаешь  за  что?  —  сказал  хрипло  Горохов.  —  Он  бы
меня  шлепнул  тут,  если  бы  ты  его  не  подсек.  Что  хочешь  ду¬
май,  вернее  человека  у  тебя  не  будет.  Это  я  тебе  здесь  говорю.

Голгофа  Алексея  Пряхина
 Вряд  ли  нужно  представлять
писателя  Альберта  Лиханова.  В  по¬
следние  годы  вышло  несколько  его
книг,  издан  двухтомник  избранных
произведений.  Репутация  серьезно¬
го,  вдумчивого  исследователя  слож¬
ного  мира  детства  и  отрочества
уже  давно  завоевана  им  и  ежегод¬
но  подкрепляется  с  выходом  каж¬
дой  новой  книги.  Они  читаются,
обсуждаются  на  многочисленных
читательских  конференциях.  Без
них  сегодня  уже  нельзя  предста¬
вить  себе  обширную  библиотеку
так  называемой  «детской  литерату¬
ры».
 Беря  в  кавычки  это  определение,
я  хотел  бы  тем  самым  подчеркнуть
его  относительность  или,  точнее,
условность.  Детская  литература,
взрослая  литература...  Есть  какой-
то  странный,  извинительный,  что
ли,  оттенок,  когда  речь  заходит  о
творчестве  писателей,  пишущих  о
детях  и  для  детей.  И  хотя  суще¬
ствует  немало  авторитетных  попра¬
вок  на  сей  счет,  спрос  с  подобной
литературы  вроде  бы  меньший,  а
шкала  оценок  соответственно  скуд¬
нее.
 А.  Лиханов,  и  я  бы  хотел  ска¬
зать  это  со  всей  определенностью,
относится  к  числу  тех,  кто  не  нуж¬
дается  ни  в  каких  скидках  на  воз¬
растную  специфику  своих  героев.
Он  обращается  своими  книгами
равно  к  подросткам  и  взрослым,  и
в  этом,  как  мне  представляется,
одна  из  характерных  и  сильных
сторон  его  творчества.  «Хорошо  это
243

или  плохо?»  —  могут  спросить  у  меня  сторонники  четких  клас¬
сификаций.  А  разве  можно,  наверное,  ответил  бы  я,  провести
водораздел  между  миром  взрослых  и  миром  детства,  если  живут
и  те  и  другие  одной  жизнью,  далеко  не  всегда  праздничной,  ес¬
ли  все  здесь  так  переплетено,  так  спутано,  что  ни  развязать,  ни
разрубить?  Если  в  этой  общей  жизни  семейные  обстоятельства
оказываются  зачастую  одинаково  разрушительными  для
обоих  миров,  меняя  ее  течение  невозвратно  и  для  тех,  и  для
других?
 Иные  конфликты  и  способы  их  разрешения,  разная  филосо¬
фия  бытия?  Но  так  ли,  если  взрослые,  все  испытавшие,  каза¬
лось  бы,  люди,  подчас  по-детски  не  способны  предвидеть  послед¬
ствий  неразумных  шагов  своих,  а  дети  в  один  день  постигают
всю  сложность  этого  бытия  и  как  бы  перепрыгивают  в  своем
случайном  постижении  через  целую  жизнь?  Вот  ведь  говорит
подросток  своему  отцу-фронтовику  беспощадно  убежденно:  «Луч¬
ше  бы  ты  не  вернулся  с  войны...»  Кощунственно,  дерзко,  неправ¬
доподобно!  Но  надо  увидеть,  что  стоит  за  этими  словами,  какая
недетская  борьба,  какое  недетское  унижение  и  недетские  стра¬
дания,  чтобы  признать  за  подростком  недетское  же  право  про¬
изнести  их.  Они,  слова,  —  последнее  его  оружие  в  отчаянной
борьбе  за  свое  детство,  обкраденное  сначала  войной,  а  потом  об¬
крадываемое  вернувшимся  с  войны  отцом.
 Я  предложил  бы  своему  возможному  оппоненту  подумать  над
названиями  основных  произведений  А.  Лиханова,  в  которых  не
только  сконцентрированы  идеи  их,  но  и  суть  жизненных  драм,
в  водовороте  которых  оказываются  и  взрослые  и  дети.
 Это  о  повестях  из  цикла  «Семейные  обстоятельства».  Их  ге¬
рои  живут  в  мирном  времени,  и  различного  рода  тягостные  кол¬
лизии  ограничиваются  рамками  одной-двух  семей,  затрагивают
судьбы  в  общем-то  незначительного  числа  лиц.
 Что  же  тогда  говорить  об  иной  поре,  когда  слепой  каток  войны
беспощадно  прокатился  по  многим  миллионам  жизней,  разметал
миллионы  семей,  сломал,  изуродовал  немеренное  число  челове¬
ческих  судеб?
 Повесть  «Голгофа»  о  той  поре,  о  людях  последнего  года  вой¬
ны,  уже  не  стреляющих  по  врагу,  но  борющихся  с  разрухой,  го¬
лодом,  с  ранениями  и  болезнями,  с  людской  ожесточенностью  и
равнодушием.
 А.  Лиханов  описывает  время  своего  детства.  Это  не  из  про¬
читанного.  Это  из  пережитого,  прочувствованного,  из  того,  что
горьким  рубцом  навсегда  легло  на  память.  Дети  той  поры,  мы,
читая,  узнаем  ее  по  самым  крохотным  приметам.  Нам  не  надо
объяснять,  что  такое  хлебные  карточки,  бессонные  очереди,  слад¬
кий  донорский  паек.  Что  такое  работа  после  работы,  когда  и
несколько  счастливо  найденных  на  чужом  поле  мерзлых  карто¬
фелин  почти  лакомство.  Мы  помним  безлюдье  наших  городов,
заметаемых  сугробами  под  самые  крыши,  огороды  вместо  скве¬
ров,  жалкие  рынки-толкучки,  где  отдавалось  последнее  за  кусок
хлеба...
 И  вдруг  посреди  этого  леденящего  душу  быта  —  праздничная
карусель,  радостный  детский  смех,  веселая  песенка  «Крутится-
вертится  шар  голубой...».
 Эта  поразительная  по  своей  яркости  и  значимости  деталь  —
244

детская  карусель  и  двое  взрослых,  обслуживающих  ее,  изувечен¬
ных  войной,  многое  в  жизни  потерявших  безвозвратно  и  все-таки
нашедших  себя  в  таком  неприбыльном,  казалось  бы,  никчемном,
странном  деле!
 Деталь  эта  как  камертон  ко  всей  повести.  Она  придает  ей,
трагичной  по  сути  своей,  высокое  оптимистичное  звучание.  И  что
бы  ни  происходило  на  страницах  книги  —  смерть  одних  и  стра¬
дания  других,  жестокая  борьба  за  выживание,  —  все  как  бы
освещено  дерзким  светом  неистребимой  жизнерадостности  дет¬
ской  карусели,  у  которой  дети  возвращались  к  своему  детству.
 Однажды  в  разговоре  с  автором  я  заметил,  что  повесть  «Гол¬
гофа»  представляется  мне  своеобразным  ключом  ко  всему  его
творчеству,  к  пониманию  опорных,  так  сказать,  идей.  А.  Лиха¬
нов  весьма  скептически  отнесся  к  моим  словам,  но  спорить  не
стал:  «Тебе  видней...»
 Что  я  имел  тогда  в  виду?
 Сопоставляя  все  предыдущие  вещи  с  этой  повестью,  вставшей
как  бы  особняком  и  по  замыслу,  и  по  способу  решения  конф¬
ликта,  и  по  общей  тональности,  я  обратил  внимание  прежде  все¬
го  на  то,  как  остропублицистична  здесь  мысль  писателя.  В  преж¬
них  работах  он  не  был  столь  открыт  как  автор.  Он  предпочитал
быть  где-то  за  своими  героями  или  рядом  с  ними,  хотя  справед¬
ливости  ради  отметим:  и  тогда  избегал  занимать  место  в  суфлер¬
ской  будке,  чтобы  подсказывать  оттуда  в  нужное  время  необ¬
ходимые  реплики.  И  герои  его  совсем  не  выглядели  людьми,  не¬
сущими  идею,  по  словам  М.  Светлова,  не  в  себе,  а  на  себе,  как
заплечный  мешок.  Нет,  они  действовали  сообразно  своим  харак¬
терам  —  ошибались,  побеждали  и  оказывались  побежденными,
радовались  и  страдали,  словом,  жили,  как  умели,  как  подсказы¬
вала  им  их  совесть.
 Не  изменяя  избранной  творческой  манере,  А.  Лиханов  тем  не
менее  в  этой  повести  словно  бы  переходит  на  новый  регистр.
Герой  его  часто  говорит  голосом  автора,  размышляя  с  той  муд¬
ростью,  которую  дают  годы  неустанных  раздумий  над  жизнью,
многотрудных  нравственных  поисков.  Ведущая,  опорная  мысль,
или  та  самая  идея,  которая  движет  сюжет,  обнажена.  Она  декла¬
рируется  откровенно  с  первых  страниц  до  последней,  пронизы¬
вая  собой  всю  художественную  ткань.  Отчетливо  проступает  и
сюжетный  каркас:  Голгофа,  на  которую  взбирается  Пряхин  и
которую  он  еще  не  представляет  во  всем  ее  мрачном  объеме,
нам,  читателям,  открывается  раньше.  Мы  уже  знаем,  что
его  ждет.  Мы  уже  подозреваем,  что  автор  всемерно  будет
затруднять  его  добровольное  восхождение  —  зачем  иначе  было
прибегать  к  такому  сильному  библейскому  символу,  как  Гол¬
гофа?
 Но  вот  что  интересно.  Подобное  провидение  наверняка  разру¬
шило  бы  наше  читательское  впечатление,  имей  мы  дело  с  чисто
детективной  историей.  В  данном  же  случае  внимание  наше  не
рассеивается,  а,  наоборот,  концентрируется  на  том,  на  чем,  соб¬
ственно,  и  хотел  заострить  его  автор  —  на  психологии  поступ¬
ка  человека,  особо  мужественным  характером  вроде  бы  и  не  от¬
личающегося.
 В  самом  деле.  Рядовой,  ничем  не  примечательный  человек,
проживший  незаметную,  серенькую  даже  жизнь,  ничего  толком
не  добившийся,  ничего  не  сумевший  —  ни  семьи  сохранить,  ни
245

жены  удержать,  до  фронта  не  доехавший,  застрявший  в  чужом
городке  после  госпиталя  у  сердобольной  больничной  вахтерши  да
еще  умудрившийся  осиротить  трех  детей...  Так  уж  у  него,  не¬
везучего,  все  складывается,  что  даже  добрые  намерения  если  и
не  оборачиваются  прямым  злом  к  кому-то  другому,  то  и  проку
от  них  тоже  немного.
 И  вот  такого  человека  избирает  А.  Лиханов  в  качестве  глав¬
ного  героя  своей  повести,  чтобы  утвердить  выношенную,  видимо,
годами  творчества  мысль  о  том,  что  есть  такое  высшая  любовь
на  земле,  что  есть  истинное  добро:  «Вот  говорят:  любовь,  лю¬
бовь.  Конечно,  любовь  все  держит.  Но  не  та,  не  любовь  мужчи¬
ны  к  женщине  и  женщины  к  мужчине,  а  любовь  человека  к  че¬
ловеку.  Это  —  высшее...  Высшая  любовь.  Тут  не  близкий  близ¬
кого  любит  —  тут-то  бы  все  понятно  —  а  чужой  чужого.  Мог
бы  спрятаться  от  вины,  возможности  открывались,  никто  и  сле¬
ва  худого  не  сказал,  коли  уехал  бы  он  в  Москву:  мало  ли  чего
не  бывает,  каких  несчастий,  а  все  выжить  хотят.  Но  чтобы  вы¬
жить,  надо  другому  помочь,  вот  какое  дело.  Не  себе  кусок
урвать,  а  другому  протянуть.  Тогда  и  выживешь.  Вот  какой  за¬
кон».
 Делая  столь  пространную  выписку,  понимаю,  что  не  всем  эта
мысль  может  показаться  оригинальной.  И  вправду  —  мысль  оче¬
видная.  На  длинном  человеческом  веку  над  ней  уже  успели  по¬
иронизировать,  сказав  однажды:  «Все  человечество  любить  не
трудно,  соседа  полюбить  трудней».  К  тому  же  и  в  самой  повести
мысль  эта  варьируется,  уточняется  по  мере  того,  как  нравствен¬
но  и  духовно  прозревает  Алексей  Пряхин,  как  поднимается  он
над  своей  невольной  виной,  над  самим  собой.  Он  гнется,  усту¬
пает,  сомневается,  но,  значит,  есть  в  нем  нечто  такое,  что  и  сам
он  о  себе  не  знает,  если  вдруг  уперся,  вывалился  буквально  из
поезда,  в  котором  поехал  было  от  беды  начинать  новую  жизнь.
И  там,  в  вагоне,  только  и  понял,  что  нельзя  ее  перекроить,  что
вся  она  —  твоя,  с  плохим  и  хорошим,  с  бедами  и  радостями,
сцепленная  с  жизнью  других  людей  такими  прочными  узами,
которые  и  разорвать  иначе,  как  вместе  со  своей  душой,  невоз¬
можно.  Решение  остаться,  искупить  вину  перед  сиротами  любой
ценой  приходит  к  нему  в  пути,  когда,  казалось,  уже  все  было
правильно  решено  и  виден  был  просвет  там,  впереди.
 Так  что  дело  вовсе  не  в  том,  что  повторяет  Пряхин  очевидную
для  нас,  читателей,  истину.  Как  известно,  от  признания  ее  до
ее  реализации  поступком  —  дистанция  огромная.  Жизни  иному
не  хватает,  чтобы  успеть  и  понять,  и  признать,  и  поступить  со¬
ответственно.  А  вот  герой  А.  Лиханова  успел,  и  не  только  сде¬
лать  так,  как  совесть  повелела,  но  и  самого  в  себе  открыть  и  по¬
верить  в  то,  что  иного  пути  не  дано.
 И  здесь  нельзя  не  отметить  мастерство,  с  каким  писатель  раз¬
решает  естественные  для  столь  небольшой  по  объему  повести
трудности.  Жизненное  пространство,  отведенное  для  ее  герое?,
предельно  сжато.  Для  знакомства  с  прошлым  Алексея  Пряхина,
прошлым,  без  которого  мы  не  смогли  бы,  вероятно,  понять  и
правильно  объяснить  последующие  поступки  его,  отводится  всего
лишь  несколько  страниц.  Но  обратите  внимание  на  то,  как  эко¬
номен  здесь  автор  на  слова  и  как  объемно  рисует  он  своего
героя,  стремительно  подводя  его  к  той  грани,  за  которой  пред
нами  предстанет  уже  совсем  другой  человек.
 246

Автор  сжимает  экспозицию  до  масштабов  беглого  конспекта,
делая  акцент  на  отдельных  деталях  (один  образ  госпитальной
вахтерши  тети  Груни,  возникшей  перед  раненым  Пряхиным  с
розовым  нимбом  над  головой,  чего  стоит!);  по  мере  разверты¬
вания  сюжета  роль  этих  деталей  в  повести  все  более  возраста¬
ет.  Они  оказываются  своеобразными  опорными  точками,  на  ко¬
торых  строится  вся  конструкция  повести.
 Вот  Пряхин  за  рулем  за  мгновение  до  катастрофы  —  грузо¬
вик  скользит  по  ледяной  колее,  и  ничего  не  может  сделать  че¬
ловек  —  даже  ценой  своей  жизни  не  может  остановить  он  ги¬
бельный  исход,  предотвратить  трагедию.
 Вот  Пряхин,  потрясенный  случившимся,  пытается  покончить
с  собой.  Он  вцепляется  в  кобуру  старика  милиционера,  но  вме¬
сто  пистолета  вытаскивает  скомканный  дамский  чулок.  «Судь¬
ба,  —  пишет  А.  Лиханов,  —  издевалась  над  ним.  Хохотала
просто».
 Вот  он  выпрыгивает  из  вагона  поезда,  чтобы  вернуться,  взять
на  свои  плечи  тяжкий  крест  искупления  случайной  вины,  и  идет,
преследуемый  волчьей  стаей,  и  останавливается,  чтобы  биться
за  свою,  теперь  не  только  ему  одному  принадлежащую  жизнь  до
последнего...  Волки  оказываются  бродячими  собаками  —  «А  все-
таки  к  человеку  жмутся,  его  ищут...».
 Вот  он  крутит  с  утра  до  вечера  детскую  карусель.  Он  —  дви¬
житель,  без  него  погаснет  этот  единственный  огонек  радости,
и  он,  напрягая  все  силы,  раскручивает  тяжелое  бревно,  чтобы
звучал  «радостный,  беззаботный  ребячий  смех».
 Таких  деталей-сцен  множество,  но  —  боюсь!  —  одним  их
упоминанием  перескажу  в  подробностях  сюжет  и  тем  самым  ли¬
шу  читателя  удовольствия  первознакомства.  Значимые  сами  по
себе,  они  как  бы  обозначают  и  путь,  которым  движется  мысль
автора.
 А.  Лиханов  словно  препарирует  понятие  «добро»,  показывая
различные  его  грани.  Фанатично  добра  духовная  наставница
Пряхина  тетя  Груня,  но  это  доброта  незрячая,  всепрощающая,
навязываемая  и  внушаемая  («перекидная»,  как  говорит  о  ней
сам  Пряхин).  Смысл  ее  в  том,  чтобы  смиренно  нести  свой  крест,
не  жалуясь  на  судьбу,  не  пытаясь  изменить  ее.  Она,  замечает
А.  Лиханов,  «сердобольна  до  несправедливости»,  и  это  суще¬
ственная  оговорка.  Открыв  многое  Пряхину  своим  светлым,  не
замутненным  завистью  и  корыстью  взглядом  на  жизнь,  она  по¬
буждает  его  к  действию,  но  учит  действовать  его  Анатолий  —
удивительной  чистоты  и  духовной  зрелости  двадцатичетырехлет¬
ний  парень:  «Слепой  инвалид  обладал  какой-то  неясной  силой,
которая  незримо,  невидимо,  но  упорно  и  мощно  заставляла  Пря¬
хина  жить  в  странно  оптимистическом  ритме».
 Эта  сила  —  сила  духа,  сила  характера,  не  умеющего  и  не  же¬
лающего  ничего  уступать  жизненным  обстоятельствам.  И  умира¬
ет  он  хотя  и  неожиданно,  но  только  после  того,  как  «отработал
честно  день,  выдержал  праздник  от  начала  и  до  конца.  Сделал
свое  дело  и  умер».
 Вообще  следует  сказать,  что  Пряхину  весьма  и  весьма  повез¬
ло  на  людей.  Поверхностное  чтение  повести  может  даже  поро¬
дить  ощущение  некоторой  заданности,  словно  автор,  ставя  на
пути  своего  героя  препятствия,  тут  же  спохватывается:  «А  не
загнал  ли  я  его  совсем  в  угол?»  В  самые  сложные  моменты  жиз¬
ни  на  помощь  Пряхину  приходят  чуткие  и  отзывчивые  люди,  и
247

на  этом  фоне  контрастно,  но  не  очень  обязательно  присутству¬
ют,  так  сказать,  их  антиподы.
 Если  в  этом  и  есть  некоторый  просчет  автора,  то  отнесем
его  за  счет  нетерпеливого  стремления  писателя  как  можно  до¬
ходчивее  донести  до  читателя  свои  мысли.  Хотя,  вероятно,  дело
обстоит  здесь  и  сложнее.  Не  с  обстоятельствами  только  борется
Пряхин,  но  с  самим  собою  прежде  всего,  со  своей  слабостью,
нерешительностью,  неверием  в  собственные  силы.  И  лишь  пре¬
одолев  в  себе  нечто,  он  может  полностью  исполнить
взятый  на  себя  долг  перед  детьми  —  не  временно,  а  на  всю
жизнь.
 А.  Лиханов  достаточно  искушен  в  сюжетных  тонкостях,  что¬
бы  устоять  перед  соблазном  еще  более  драматизировать  и  без
того  драматическую  ситуацию.  Думается,  свою  задачу  он  видел
все-таки  в  другом.  В  том-то  и  вопрос  весь,  как  бы  говорит
писатель,  что  не  одиночное  добро  спасало  и  спасает  человече¬
ство.  Зла  и  жестока  военная  пора.  Ожесточение  людей  не  от
того,  что  они  от  природы  такие  —  не  все  способны  выдержать
грозные  испытания  духа  и  совести.  Были  и  такие,  которые  ло¬
мались.  И  не  случайно  рядом  с  Пряхиным  оказались  люди,  рань¬
ше  его  постигшие  ту  самую  очевидную,  прописную  истину,  что
в  одиночку  нельзя  побороть  большую  беду.  Они  помогли  ему  мно¬
гое  понять,  они  научили  его  доброте,  но  делать  добро  —  каждо¬
дневно,  сиюминутно,  трезво  сознавая  и  то,  ради  чего  это  добро
и  какая  цена  за  него  заплачена,  —  делать  это  добро  он  должен
был  научиться  сам.
 Он  выстрадал  право  на  добро.
 И  выстрадал  обязанность  творить  добро.
 Ведь  он  не  просто  взял  вину  на  себя  —  добивался,  чтобы  ви¬
ну  эту  признали.  Не  просто  помогал,  чем  мог,  —  бился,  чтобы
помощь  эту  приняли.  До  Голгофы  Пряхина  был  еще  и  терни¬
стый  путь  на  Голгофу,  и  именно  на  этом  пути  вырастал  и  вы¬
прямлялся  в  нем  человек,  который  мог  с  полным  правом  ска¬
зать  себе  и  другим:  «Отдай  другому  и  сам  получишь».  «И  свои
мысли  проверяя,  словно  жизнь  перетряхивая,  переспрашивая
себя  —  а  верно  ли,  так  ли?  —  убеждался  он,  что  путь  это  един¬
ственный,  что  любовью  человеческой  жива  душа  любого  и  всяко¬
го,  что  жил  он  в  эти  трудные  дни  благодаря  другим  —  их  теплу
и  сердцу,  а  на  сердце  и  тепло  отвечать  обязан  тем  же.  Так  со¬
весть  велела».
 Много  разного  произойдет  еще  в  повести  после  этого  при¬
знания  Пряхина.  И  жизнь  будет  продолжать  проверять  проч¬
ность  обретенной  им  истины  с  той  же  неумолимостью,  что  и
прежде.
 В  радостный  День  Победы  ему,  исстрадавшемуся,  смертельно
уставшему,  потрясенному  потерей  друга,  когда  «и  радость  и  бе¬
да  его  так  смешались  вместе,  что  не  знал  Алексей,  чего  в  нем
больше,  может,  поровну  того  и  другого»,  —  в  этот  день  ему
предстояло  развязать  еще  один  тугой  житейский  узелок,  еще
раз  заплатить  жизни  за  минутную  слабость...
 На  грустной  и  торжественной  ноте  заканчивается  эта  поучи¬
тельная  повесть  об  Алексее  Пряхине,  ничем  не  примечательном,
в  общем-то,  человеке:
 «Плечи  его  тряслись,  а  слезы  капали  прямо  на  сверток  с  ре¬
бенком.  Существо  безмятежно  улыбалось,  глядело  куда-то  вверх,
будто  норовило  заглянуть  выше  и  дальше,  в  свое  будущее.
 248

Дитя,  рожденное  не  любовью,  а  горем.
 И  все-таки  —  дитя».
 Нет,  не  могут  даже  война  и  самые  жестокие  испытания  сло¬
мать  настоящую  человеческую  душу,  иссушить  ее  сомнениями  и
страданиями.  И  только  так,  оборачивая  добро  к  другому  челове¬
ку,  согреешься  и  в  тепле  его  души,  и  цепная  реакция  добра  —
та  сила,  которую  не  способно  преодолеть  никакое  зло.
 Об  этом  повесть  А.  Лиханова  «Голгофа».
 Юрий  Поройков
 249

Врата  жизни
 Юрий  Михайлик  —  поэт.
 Но  я  бы  даже  сказал,  что  не  эта  профессиональная  аттеста¬
ция  Юрия  Михайлика  есть  самая  точная.  Юра  Михайлик  к  то¬
му  же  коренной  одессит.  Из  тех  самых  одесситов,  которые  пат¬
риотичны  до  безумия,  которые  ироничны  и  восторженны,  кото¬
рые  пропитаны  запахом  моря  и  для  коих  романтика  почти  как
мировоззрение,  структура  чувствования,  нестареющий  мир  идеа¬
лов,  которым  они  верны  всю  жизнь.
 Когда  поэт  пишет  прозу  —  это  всегда  чуточку  настораживает.
Ты  ничего  не  можешь  с  собой  поделать,  читаешь  прозаический
текст,  а  перед  глазами  стихи  поэта.
 Ты  гонишь  от  себя  наваждение,  а  бес  сомнения  где-то  скачег
за  твоей  спиной  и  нашептывает,  нашептывает:  «Я  же  предуп¬
реждал.  В  стихах  он  лучше,  индивидуальнее,  самобытнее.  Он  ведь
поэт.  Ну  зачем  ему  это?»
 Что  верно,  то  верно  —  переучиваться  всегда  сложнее,  чем
учиться.  А  тут  еще  не  просто  повесть  —  детектив.  Не  хочешь,
а  сам  себе  скажешь:  «Ну  право  же,  к  чему  эти  шараханья?»
Такие  чувства,  сложные  и  сумбурные,  переживал  и  я  до  того  мо¬
мента,  пока  не  раскрыл  повесть  «Ложный  след»,  ибо  потом
чувствам  моим  нашлось  занятие  достойное:  сострадать  героям,
опровергать  и  спорить  с  истинами,  ими  декларируемыми,  удив¬
ляться  точности  оборотов  и,  прямо  скажу,  захватывающей  интри¬
ге  повествования.
 О  чем  эта  повесть?
 О  работниках  милиции  одного  из  южных  городов?  Да,  дей¬
ствительно  —  дело  происходит  в  южном  городе.  Совершено
преступление,  и,  как  полагается  в  таких  случаях,  по  крупице
собирается  суть  этого  странного,  загадочного  дела,  где  никем  но
опознанный  мертвый  человек  мог  оказаться  жертвой  собственной
безалаберности,  случайного  стечения  обстоятельств.  Но  малое  не
всегда  есть  малое,  порой  простота  и  очевидность  есть  удачно
скрытые  непростоты.  Объем  дела  каждый  определяет  для  себя
сам  мерой  своего  понимания  дела  и  отношения  к  нему.  Посте¬
пенно  начинают  проявляться  контуры  серьезного  и  многослой¬
ного  преступления.  В  повести  нет  сверхумной,  все  угадывающей
милиции.  Есть  работа.  Есть  будни.  Есть  удачи  и  просчеты  в
этой  работе.  И  люди,  творящие  эти  удачи  и  просчеты,  не  лише¬
ны  человеческого  совершенства  и  человеческих  слабостей.  Их  лю¬
бят,  их  ценят,  как  принято  ценить  добрых  и  порядочных  людей.
От  них  уходят,  с  ними  конфликтуют,  как  положено  уходить  и
конфликтовать  с  людьми  неуютными,  неудобными,  которые  по¬
нятливы  только  по  делу,  но  всегда  забывчивы,  когда  речь  идет  о
них  самих,  об  их  благополучности.
 Майор  Выборный,  лейтенант  Белов,  капитан  Литвак,  полков¬
ник  Чернобыльский,  полковник  Горохов,  —  так  сказать,  люди
при  службе.  А  напротив,  по  ту  сторону  линии  добра:  Вареник,
Григорий  Жалейка,  адвокат  Селихов,  Костик  и  Женя,  уголовни¬
ки  Белый,  Сташевский  —  так  сказать,  «другая  команда».  Пира¬
мида  преступного  мира.  И  опять  это  авторская  особенность  —  ни¬
какого  нагнетения,  никакого  гротеска.  Казалось  бы,  люди  как
люди.  Работают,  получают  зарплату,  просыпаются  утром,  съеда¬
250

ют  приготовленные  женами  завтраки,  читают  газеты,  смотрят
кино,  посещают  премьеры,  ораторствуют  о  проблемах  нравствен¬
ности.
 Преступник  страшен  тем,  что  он  внешне  обычен,  зло  коварно,
оно  рядится  под  добро  и  устремляется  в  те  же  коридоры.  Пре¬
ступник  тот  же  человек,  но  со  знаком  «минус».  Он  изменяется
вместе  с  социальными  процессами,  которые  происходят  в  обще¬
стве.  Мы  заблуждаемся,  если  думаем,  что  наши  социальные  за¬
воевания  распространяются  только  на  положительное,  только  на
деятельную  часть  нашего  общества.  Увы,  это  не  так.  Подлец,  не¬
годяй,  вор,  валютчик,  хапуга  не  изживаются  одним  днем.
Они  приспосабливаются  и  плодоносят,  исходя  из  условий  окру¬
жающей  жизни.  Они  берут  на  вооружение  наши  права,  так  как
привыкли  считать,  что  это  их  права.  Они  оседлали  наш  созида¬
ющий  гуманизм  и  рассчитывают  на  нашу  жалость.  А  мы  бываем
недопустимо  жалостливы.  В  этом  смысле  бесспорной  авторской
удачей  является  образ  Вареника  —  главаря  преступного  клана,
сумевшего  оснастить  свои  операции  не  только  глубокими  зна¬
ниями  человеческого  порока,  но  и  знаниями  как  таковыми.  Ва¬
реник  постигает  объемность  мира  как  бы  по  горизонтали.  «Лю¬
ди  не  ангелы.  Вне  порока  людей  нет.  А  значит,  побудить  к  лег¬
кой  наживе  можно  всякого.  Кому-то  всегда  что-то  нужно.  День¬
ги  нужны  всем.  И  лишних  денег  ни  у  кого  не  бывает».
 Он  не  скупится.  Он  хорошо  платит  за  услуги.  Только  отсчет
у  него  обратный.
 Привыкать  проще,  чем  отвыкать.  Привыкший  получать  боль¬
шие  деньги  не  согласится  получать  малые.  И  еще  одна  заповедь
Вареника:  «Большие  деньги  всегда  рядом  с  большим  страхом  их
потерять».
 В  откровенности  убедительность.  Как,  впрочем,  и  в  банально¬
сти  тоже.  Не  наоборот,  а  именно  так.  Просто  ресторан,  просто
застолье,  просто  потребность  нравиться  окружающим.  Не  взятка,
упаси  бог.  А  просто  желание  быть  благодарным,  проявить  свою
воспитанность.
 «Талант  таланту  рознь.  Изворотливость  порока,  изобретатель¬
ность  его,  продуманность  есть  тоже  грань  таланта  людей,  порок
исповедующих.  Но  то  человеческая  незаурядность  с  печатью  зла.
Пойми  это  и  проникнись  к  ней  ненавистью».  Автор  не  говорит
этих  слов,  но  они  слышатся  нам,  они  в  нашей  памяти.
 И  еще  об  одном.
 Всякий  жанр  как  таковой  не  только  следует  каким-либо  зако¬
нам,  отличающим  этот  жанр,  но  и  сам  создает  эти  законы,  нор¬
мы,  принципы.  И  может  быть,  бурная  полемика,  которая  нет-нет
и  вспыхнет  вокруг  детектива,  ниспровергая  или  взбадривая  его
литературные  достоинства,  была  бы  не  столь  бурной,  если  бы  не¬
которые  авторы  современных  детективных  романов,  повестей  бы¬
ли  придирчивы  не  только  к  сюжетным  тайнам,  не  только  нара¬
батывали  коэффициент  интриги,  но  так  же  вдохновенно  созида¬
ли  бы  язык,  образ,  стиль  повествования.  Работнику  милиции,
прокурору,  чекисту  крайне  потребно  умение  убеждать,  а  зна¬
чит,  потребен  язык,  емкий,  насыщенный,  который  и  есть  суть,
создатель  нашей  культуры.
 Меня  пугает  читатель,  который  в  силу  своих  профессиональ¬
ных  обязанностей  работает  в  той  структуре,  на  материале  кото¬
рой  создается  приключенческий  роман.  Прочтет  и  скажет  нази¬
дательно:  «У  нас  так  не  говорят»  —  и  сыпанет  специальной
251

терминологией  и  еще  что-нибудь  вроде:  «Резолюцию  наклады¬
вают  наискосок,  а  не  поперек  страницы»  и  т.  д.  и  т.  п.
 Профессиональная  терминология  не  может  пренебрегаться  ав¬
тором  —  это  истина,  но  она,  эта  терминология,  не  может  и  не
имеет  права  заменять  настоящий  литературный  язык.  Пренебре¬
жение  этим  святым  правилом  превращает  образ  в  схему,  произ
ведение  литературы  в  чтиво.
 Я  рад,  что  Юрий  Михайлик  сумел  этой  опасности  избежать.
Вы  прочтете  повесть  Михай  лика  и  будете  еще  долго  помнить,  не
только  как  действовали  герои  повести,  но  и  как  они  говорили,
смеялись,  двигались.  А  это  и  есть  настоящая  литература.
 Олег  Попцов

СОДЕРЖАНИЕ
 А.  Лиханов.  Голгофа 	  5
 Ю.  Михайлин.  Ложный  след  .  . 	.  106
 Об  авторах 	 .... 	243

Под  редакцией
 О.  ПОПЦОВА,  Б.  ГУРНОВА

А.  Лиханов.  Голгофа.  Повесть.  Новая  повесть  лауреата  Госу¬
дарственной  премии  РСФСР  и  премии  имени  Ленинского  комсо¬
мола  Альберта  Лиханова  своей  философской  сутью  остроссврс-
менна.  Высшим  судом,  судом  совести,  поверяет  свои  поступки
ее  герой  Алексей  Пряхин,  человек  нелегкой  судьбы,  но  чисто¬
го  сердца.
 Ю.  Михайлик.  Ложный  след.  Повесть.  Ее  герои  —  работники
советской  милиции,  раскрывающие  с  риском  для  жизни  трудное
преступление.

Редактор  Б.  Гурнов
 Обложка  В.  Фекляева
 Рисунки  К.  Фадина  и  В.  Фекляева
 Оформление  А.  Шипова
 Художественный  редактор  А.  Ким
Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  03.08.81.  Подписано  к  печати  19.10.81.  А01447.
Формат  84X108732.  Бумага  типографская  №  1.  Гарнитура
«Школьная».  Печать  высокая.  Усл.  печ.  л.  13,44.  Уч.-изд.  л.  17,9.
Тираж  303  000  экз.  (150  001  —  303  000  экз.).  Цена  1  руб.
Зак.  1341.
 Типография  ордена  Трудового  Красного  Знамени  издательства
ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Адрес  издательства  и  типогра¬
фии:  103030,  Москва,  К-30,  Сущевская,  21.

г  ЧИТАЙТЕ
 В  СЛЕДУЮЩЕМ  ТОМЕ
ПРИЛОЖЕНИЯ
'ПОДВИГ
произведения  зарубежных
писателей:
 Ж.  Арно.
«Сожгите  всех!»
 М,  Мванги.
 ^^«Тени  в  апельсиновой  роще».^4