Ю.  Т  у  у  л  и  к
 Он  тут  же  поднялся  и,
шатаясь,  двинулся  к  сле¬
дующему  камню,  остав¬
ляя  за  собой  красную
полосу,  и  упал  ничком
на  камень,  правый  бок
онемел.  Левой  рукой  он
нащупал  гранаты,  дикая
злоба  кипела  в  нем,  он
рвался  на  землю,  он
знал,  что  осталось  ему
лишь  десяток  шагов,
последние  в  жизни...
 Скуратов  подошел  к  бу¬
фету,  открыл  дверцу.
Марину  показалось,  что
контрразведчик  хорошо
его  видит.  Было  мгнове¬
ние,  когда  Марину  снова
захотелось  опрокинуть
буфет  и  разом  покон¬
чить  со  всем,  но  он
сдержался.
 А.  Нагорный,
Г.  Рябов

БИБЛИОТЕКА

ИЗДАТЕЛЬСТВО  ЦК  ВЛКСМ
 МОЛОДАЯ

ГВАРДИЯ"
 МОСКВА  1981

МОЖЖЕВЕЛЬНИК
 ВЫСТОИТ
 РОМАН
 N  В  СУШЬ
.  л

МАТЕРИ
 Тот,  кто  избавился  от  боли,
не  смеет  думать,  что  он  теперь
свободен  и  может  снова  жить,  как
прежде.  Теперь,  когда  он  познал,
что  такое  боль  и  страх,  он  должен
помочь  бороться  против  боли  и
страха...
 Альберт  Швейцер
 Нас  вели  ночью.
 Под  холодной  луной  немец  ка¬
тил  по  глинистой  дороге  расша¬
танную  тачку.
 Следом  за  немцем  шли  отец
с  матерью,  неся  по  очереди  полу¬
торагодовалого  братишку,  сестра
торопилась  за  ними  с  узелком
в  руках.
 Дорога  светилась  между  мож¬
жевеловым  леском  и  валунами,
будто  успокаивая,  что  сбиться
с  пути  невозможно,  что  ведет  она
прямо  на  Сырвеский  мыс,  а  там
ждут  пароходы.
 Это  было  27  октября  1944  года.
 Когда  я  теперь,  спустя  почти
тридцать  лет,  пытаюсь  все  заново
вспомнить,  перед  глазами  стоит
лишь  ясная  лунная  дорога,  мы
с  братом  Юри  сидим  в  тачке,  по¬
догнув  под  себя  ноги,  и  со  стра¬
хом  следим,  как  бы  отец  с  ма¬
терью  не  отстали  от  чужого  чело¬
века,  который  толкает  тачку.
 Ничего  другого  я  не  помню.
 Только  через  полгода  мне  ис¬
полнилось  пять  лет.  Это  было
в  бывшем  «Польском  коридоре»,
в  лагере  Клейн-Лубс.  Врач-немец
осмотрел  меня  и  брата,  двух  свет¬
ловолосых  голодноглазых  мальчи¬
шек,  и  сказал  нашему  отцу:
 —  Zwei  Soldaten  fiir  die  deutsche
Armee  ”.
 *  Два  солдата  для  немецкой
армии.
 6

Близорукие  отцовы  глаза  за  стеклами  очков  не  выражали
ни  согласия,  ни  протеста  —  в  глазах  людей  военного  времени
чаще  всего  за  беспомощностью,  непониманием,  даже  равноду¬
шием  скрывались  истинные  чувства,  —  отец  ничего  не  от¬
ветил.
 Но  я  и  этого  не  помню:  об  этом,  кажется,  сразу  после  войны
отец  рассказывал  на  Сааремаа  незнакомому  человеку,  с  кото¬
рым  они  пили  водку,  потому  что  человек  сделал  нам  лампу.  Он
ввернул  белый  жесткий  фитиль  в  найденную  в  развалинах  го¬
релку  и  надел  ее  на  четырехгранную  бутылку  с  керосином.
Стекла  не  было.  Бегать  нам  не  разрешали,  чтобы  не  погасить
огня.
 Мой  отец  был  учителем.  Он  свободно  читал  и  говорил  по-
немецки.  По  сей  день  хранится  его  немецкая  энциклопедия  без
обложек.
 Я  снова  вспоминаю  освещенную  холодным  лунным  светом
дорогу,  редкий  перелесок,  груду  камней,  белое  облако  —  дав¬
нюю  осеннюю  ночь,  —  вслушиваюсь  в  себя,  надеясь  на  пробу¬
ждение  угасших  голосов  и  звуков,  и,  честное  слово,  ничего,  кро¬
ме  колесного  скрипа,  не  слышу.  Отец  и  немец  не  разговаривают.
 На  страницах  этой  книги  есть  следы  выбора  между  правдой
и  правдоподобием:  я  искал  подлинную  правду,  самую  началь¬
ную,  самую  жестокую,  самую  честную,  иногда  даже  неприят¬
ную  в  своей  обнаженности,  и  старался  эту  правду  защитить
от  правдоподобия,  которое  частенько  казалось  вернее,  прекрас¬
нее  и  гуманнее.  Так  я  пытался  защитить  человечность  и  муже¬
ственность,  не  возводя  их  в  исключительность  и  геройство.
 Из  длинной  ночи  27  октября  1944  года  я  помню  полную  лу¬
ну,  занемевшие  ноги  и  страх  перед  освещенной  дорогой:  по¬
спеют  ли  следом  отец  и  мать...
 Это  мое  собственное  воспоминание.
 Но  я  не  могу  сказать:  я  помню  —  мой  отец  и  немец  не  раз¬
говаривали.
 Я  могу  сказать:  я  действительно  не  помню,  чтобы  мой  отец  и
солдат  разговаривали  между  собой  на  чужом  языке.
 Я  думаю,  чтобы  достигнуть  подлинности  в  описании  такой
войны,  когда  народы  страдают,  сопротивляются,  гибнут,  необ¬
ходимо  писать  sine  ira  *.
 Почему  я  выбираю  вариант  с  молчанием?
 Молчание  рядом  с  чужаком  означает  или  ненависть,  или
превосходство.  Что  означает  молчание  отца?
 До  того  как  я  написал  фразу  «Нас  вели  ночью»,  я  в  течение
нескольких  лет  читал  всевозможную  литературу  о  минувшей
войне.  Я  побывал  в  тех  местах,  куда  нас  тогда  вывезли.  Запи¬
сал  рассказы  жителей  полуострова  Сырве  об  их  мытарствах.
Разыскивал  дневники,  документы  и  фотографии.  Читал  еще  и
еще.  Разговаривал  с  историками,  философами  и  военными.  Сно¬
*  Без  гнева  (латин.).
 7

ва  читал:  выискивал  параллели,  от  которых  следовало  отказать¬
ся,  и  проверял  свои  мысли,  чтобы  они  не  оказались  чужими.
Особенно  понравилась  мне  изданная  в  оккупированном  Па¬
риже  новелла  Веркора  «Молчание  моря».  Образованного  и  ин¬
теллигентного,  приятного  в  обхождении  немецкого  офицера  посе¬
ляют  в  доме,  который  принадлежит  старому  французу  и  его
племяннице.  В  течение  всего  времени  девушка  ни  слова  не  го¬
ворит  офицеру.  Хотя  этот  завоеватель  нравится  ей.  Однако  не¬
нависть,  если  это  душевное  состояние  всего  народа,  гасит  даже
любовь.  Девушка  молчит.
 Я  немного  боюсь  влияния  этой  новеллы.
 У  отца  я  уже  ничего  не  могу  спросить.
 Что  же  тогда  дает  мне  право  думать,  что  на  всем  семики¬
лометровом  пути  от  школы  в  деревне  Карусте  до  причаливших
к  мысу  Сырве  судов,  в  которые  нас  запихали,  мой  отец  ни  од¬
ного  слова  не  сказал  немецкому  солдату,  который  все  же  сам
взял  тачку  и  показал  отцу,  что  этих  двух  малышей,  которые
в  ночное  время  не  смогут  пройти  такую  дорогу,  он  посадит
в  тачку  и  доставит  туда,  куда  и  велено  доставить?
 В  нескольких  шагах  впереди  отца  и  матери,  которые  попе¬
ременно  несли  на  руках  маленького  Энно,  немецкий  солдат  тол¬
кал  по  чужой  земле  тачку  с  двумя  малышами,  светила  ночная
луна,  которая  всегда  заставляет  тревожно  биться  сердце.  Дети
в  тачке  были  перед  глазами,  ни  устать,  ни  потеряться  они  не
могли,  и  чужеземец  был  сейчас  лишь  человеком,  который  взял¬
ся  добровольно  помочь  в  тяжелом  пути.
 Я  думаю,  что  мой  отец  все  же  с  ним  не  разговаривал.
 27  октября,  в  короткий  по-осеннему  день,  отец  прибирал
школьный  чердак.  Мусора  и  бумаги  было  не  так  много,  но  убор¬
ка  заняла  порядочное  время:  кое-какие  давние  письма,  школь¬
ные  дневники  или  ненужные  книги  он  просматривал  заново.
 Требовалось  очистить  все  чердаки  по  эту  сторону  линии
фронта,  все  чердачные  помещения  на  полуострове  Сырве,  кото¬
рый  находился  в  руках  немцев,  потому  что  огонь  тяжелых  бата¬
рей  и  корабельных  пушек  наступающей  Советской  Армии  гудел
над  землей.
 Только  под  вечер  отец  навел  порядок  на  чердаке.
 Сумерки  заглядывали  в  окно,  уже  медленно  и  нехотя  подни¬
малась  луна,  время  завершало  свой  круг.
 В  предвечерний  час,  когда  еще  не  зажжен  огонь  и  дети  ле¬
зут  на  руки  родителей  или  жмутся  к  открытой  печурке,
а  взрослые  устали  от  дневных  забот  и  думают  о  спокойном  от¬
дыхе,  в  этот  час  учитель  Каарел  Туулик  пошел  открывать
дверь  двум  мужчинам,  которые,  как  он  видел,  вошли  в  калитку.
 Люди  в  немецкой  военной  форме  переступили  порог  комна¬
ты  и  вежливо  поздоровались.
 Один  из  них  был  офицером,  другой  —  моложе  и  в  очках  —
переводчиком.  Офицер  через  переводчика  приказал:  через  два
часа  дом  должен  быть  очищен!
 8

Оба  говорили  спокойно  и  твердо,  как  о  деле,  которое  само
собой  разумеется.
 Это  приказ  высшего  военного  •  командования  Германии.
 Военные  действия  обостряются,  фронт  может  приблизиться,
немецкое  командование  оберегает  жизнь  всего  гражданского  на¬
селения  на  территории,  которой  оно  управляет.  Поэтому  немец¬
кое  командование  приказывает  всем  в  течение  двух  часов  поки¬
нуть  свои  дома  и  направиться  на  мыс  Сырве,  где  ожидают  суда,
чтобы  перевезти  жителей  в  самое  безопасное  место,  в  «великую
Германию»,  откуда  их  в  самое  ближайшее  время  —  по  всей  ве¬
роятности,  к  рождеству  —  доставят  обратно  на  освобожденную
от  русских  землю.
 Мой  отец  выслушал  слова  немецкого  офицера  и  перевод  не¬
мецкого  солдата,  эстонца.
 Немецкий  язык  будто  создан  для  приказаний,  отметил  про
себя  отец,  и  даже  попытка  логически  объяснить  нам  подобное
стремление  к  «гуманности»  —  даже  это  звучит  как  приказ.
 Отец  смотрел  через  очки  в  стекла  очков  другого  эстонца,  и
это  было  богом  данное  облегчение  —  их  взгляды  разделяло
стекло,  стекло  скрывало  чувства.  Много  читавший  и  слушав¬
ший  на  разных  языках  радиопередачи,  отец  в  тот  момент  ду¬
мал  о  многозначности  языка,  не  зная,  что  нацистам  было  кате¬
горически  запрещено  называть  своими  словами  все  их  «дей¬
ствия  безопасности».  Согласно  военным  приказам  и  инструкци¬
ям  велась  гуманная  война,  где  отсутствовали  такие  понятия,
как  расстрел,  виселица,  убийство  в  газовых  камерах.  Были  дру¬
гие  обозначения:  особое  обращение,  окончательное  разрешение
вопроса,  а  также  переселение.
 Мы  держались  за  маму,  потому  что  пришельцы  были  чужими
и  при  оружии.
 Отец  ничего  не  сказал.
 Сестра  —  девятнадцатилетняя  девушка  —  подступила  на
шаг  к  переводчику  и  спросила:
 — 	А  если  мы  не  уйдем?
 Офицер  спросил:
 — 	Was  hat  das  Fraulein  gefragt?
 Он  получил  быстрый  и  точный  перевод.
 —  Немецкое  командование  распорядилось,  чтобы  все  поки¬
нули  свои  дома,  —  сказал  офицер.
 Он  повторил  это  как  нечто  простое  и  общепонятное,  и  в  го¬
лосе  его  даже  прозвучало  некоторое  удивление.
 —  Почему  мы  на  ночь  глядя  должны  уходить  с  маленьки¬
ми  детьми  из  своего  дома?  —  еще  спросила  сестра.
 Солдат  в  очках  снова  перевел,  и  немец  все  с  тем  же  удивле¬
нием  спокойно  и  ясно  ответил:
 —  Высшее  немецкое  командование  распорядилось:  всех,  кто
будет  обнаружен  в  доме  на  рассвете,  расстреливать  на  месте.
 Они  ушли,  вежливо  попрощавшись,  и  солдат  в  очках  мягко
 *  Что  спросила  девушка?
9

и  бесшумно  прикрыл  за  собой  дверь,  словно  он  был  хозяином
дома  или  человеком  мастеровым,  который  знает,  что  приличная
дверь  должна  быть  всегда  закрыта  и  что  ручка  для  того  и  су¬
ществует,  чтобы  не  громыхать  дверью.
 Я  могу  предположить,  что  первым  чувством  отца  было  со¬
жаление.
 Сколько  раз  местные  лодочники  и  родители  его  учеников  из
ближайших  сел  спрашивали,  не  собирается  ли  учитель  со  сво¬
ими  маленькими  детьми  уйти  от  надвигающейся  войны,  отпра¬
виться  вместе  с  ними  в  Швецию,  потому  что  туда  уходили  ты¬
сячами.
 Распространялись  слухи  о  жестокости  русских,  и  уходили
люди,  у  которых  не  было  и  малейшей  причины  для  этого,  пото¬
му  что  они  только  ловили  рыбу  и  обрабатывали  землю,  не  со¬
стояли  они  ни  в  Омакайтсе  * *,  ни  в  Кайтселийте  **  и  на  все  про¬
исходящее  смотрели  как  на  большую  войну  русских  и  немцев,
в  которой  арийская  раса  получала  сполна.
 Учитель  не  пошел  с  ними.
 Было  у  него  больше  житейской  мудрости  или  он  настолько
любил  свою  землю,  этот  бедный,  обездоленный  полуостров  Сыр-
ве,  что  душа  не  позволила  ему  уйти;  всем,  кто  звал  его,  он  от¬
вечал:  «Нет!»
 Только  теперь,  когда  выселение  в  чужую  страну  стало  не¬
отвратимым,  сожаление  вскипело  в  нем:
 —  Черт  возьми,  неужто  эти  уехавшие  и  в  самом  деле  знали
все  наперед!..
 Он  по  привычке  зашагал  из  угла  в  угол  кухни:  трубка  во  рту,
руки  за  спиной.
 —  Что  будем  делать,  жена?  —  спросил  он,  памятуя  о  том,
что  жены  зачастую  лучше  мужей  решают  житейские  дела.
 Но  не  стал  ждать  ответа,  взял  с  полки  колоду  карт.  Что-то
надо  было  ему  делать  в  этот  момент,  чтобы  отодвинуть  еще  хоть
на  миг  необходимость  повиноваться.
 —  Посмотрим,  —  сказал  он.
 Он  раскидал  карты  на  столе  так  же,  как  это  теперь  делает
моя  жена,  над  которой  я  смеюсь,  и  все  перекладывал  их,  отыс¬
кивая  пророческий  смысл.  Весь  стол  был  занят  картами,  пестро¬
та  которых  оставалась  полнейшей  тайной  для  непосвященных.
 Отец  сказал:
 —  Через  пять  месяцев  вернемся.
 Теперь,  по  прошествии  времени,  это  раскладывание  пасьянса
не  вызывает  у  меня  удивления.
 Я  знаю,  что  одна  уже  немолодая  сырвеская  женщина,  кото¬
рой  также  дали  два  часа  на  сборы  —  двадцать  килограммов
на  человека,  —  эта  женщина  никак  не  могла  взять  в  толк,  по
* 	Реакционная  полувоенная  организация  в  буржуазной
Эстонии.
 * 	Фашистская  вооруженная  организация  в  оккупированной
 Эстонии.
 10

какому  в  мире  праву  ее  гонят  из  собственного  дома,  из  этих
четырех  стен,  где  жили  и  умерли  ее  прадеды.  Жена  рыбака,
она  понимала,  что  с  мыса  Сырве  их  повезут  прямо  в  пекло  вой¬
ны,  и  целый  час  смотрела  через  окно  на  поросшие  мохом  камен¬
ные  заборы,  скрипучие  деревянные  ворота,  столбы  вешал,  на
обтрепанные  западным  ветром  сосны  и  на  пестревшую  камнями
пашню,  где  через  каждые  двадцать  шагов  приходится  поднимать
плуг  перед  гранитным  валуном  или  куском  плитняка,  а  когда
она  поняла,  что  без  всего  этого  нет  смысла  в  ее  жизни,  то
в  течение  всего  следующего  часа  вспоминала,  что  же  в  этой
вечной,  от  зари  до  зари,  суете  было  прекрасного.  И  оказалось,
что  был  только  труд  и  единственный  праздник  —  день  конфир¬
мации  в  церкви  Ямал,  где  она  была  в  белом  платье  и  новых
туфлях,  купленных  на  заработанные  летом  деньги,  где  было
много  людей  и  песнопений,  да  еще  был  летний  вечер  под  Иванов
день,  светлый  и  прекрасный;  и  женщина  достала  из  сундука,
из-под  домотканого  половика  и  столетней  тяжелой  Библии  свои
конфирмационные  туфли  и  снова  уселась  под  окошком,  пока
не  явились  за  ней;  и  она  не  пролила  ни  слезинки,  шагая  под
топот  солдатских  сапог  и  рычание  овчарок  по  деревенской  доро¬
ге,  покрытой  сырой  прелой  листвой,  туда,  куда  указывали  шты¬
ком,  сжимая  скрюченными,  ревматическими  пальцами,  которые
и  спиц-то  уже  не  удерживали,  тонкие  шнурочки  конфирмацион¬
ных  туфель.  Теперь,  по  прошествии  времени,  когда  я  знаю,  что
уходили  так,  —  теперь  отцовский  пасьянс  уже  не  кажется  мне
смешным  или  необъяснимым.
 Мама  выпрямилась  у  плиты,  всхлипнула  и  пошла  в  заднюю,
большую  комнату.
 Спокойно  и  деловито,  как  в  душный  июльский  день,  когда
на  берегу  моря  она  промывала  овечью  шерсть,  тонкую,  белую  и
волнистую,  распушая  один  клок  за  другим,  чтобы  солнышко  бы¬
стрее  просушило,  стояла  мама  перед  шкафом  и  бросала  на  пол
белое  крахмальное  белье.  Она  отложила  девять  больших  просты¬
ней,  чтобы  сшить  ребятишкам  белье,  когда  все  износится.  Шкаф
был  уже  пустой,  и  она  протянула  руку,  чтобы  выбросить  послед¬
ние  вещи,  но  рука  дрогнула,  и  мама,  прислонившись  к  дверце,
безутешно  заплакала.  А  на  полке  так  и  остались  мухумский  че¬
пец  и  мухумская  юбка  —  мамино  приданое.
 В  большой  чемодан  положили  четыре  хлеба.
 Из  подвала  принесли  две  банки  варенья.
 Ножи,  вилки,  ложки.
 Кусок  говядины,  которая  варилась,  пока  не  пришли  за  нами.
Мясо  не  доварилось  —  мясо  старой  скотины  нужно  держать  на
огне  несколько  часов.
 За  два  часа  при  обычном  жизненном  ритме  человек  успевает
сделать  гораздо  больше.  За  воротами  уже  загромыхали  телеги  —
многие  из  угоняемых  в  порт  людей,  те,  у  кого  была  в  стойле
своя  лошадь,  заворачивали  к  школе,  чтобы  узнать,  как  там
учитель  с  семейством,  —  за  воротами  загромыхали  телеги,
а  в  доме  все  было  еще  разбросано,  и  люди  остались  ждать.
 11

Вместе  с  детьми  они  направились  в  пустой  класс,  откуда
вскоре  донеслась  многоголосая  песня.
 Когда  «Титаник»  врезался  в  айсберг  и  быстро  пошел  на  дно,
дольше  всех  присутствие  духа  сохраняли  оркестранты:  уже  по
пояс  в  воде,  как  рассказывали  сырвесцам,  они  все  еще  играли.
 На  нижнем  этаже  карустеской  школы,  когда  наверху  еще
наспех  укладывали  вещи,  сырвесцы  затянули  ту  же  самую
песню,  под  звуки  которой  уходил  под  воду  «Титаник»:
 О  боже,  к  тебе
 стремится  мой  дух...
 Ясная,  двухголосая,  давно  отрепетированная  молитва,  кото¬
рую  пели  в  церкви  и  на  кладбище  взрослые  и  учившие  закон
божий  дети.
 Путь  этот  скорбный,
что  мне  предстоит,  —
 пели  они,  и  было  слышно,  как  отдельные  голоса  начали  дро¬
жать  и  совсем  оборвались,  дальше  все  перекрылось  мужскими
голосами:
 ...все  ж  приведет
ближе  к  тебе.
 Молитва  эта  должна  была  дойти  прямо  до  бога.  Не  помогли
дома  плач  и  моления,  отдельный  голос  слишком  слаб,  чтобы
услышал  бог.  Теперь  стояли  бок  о  бок,  и  голоса  звучали  гром¬
че  и  мощнее.
 Как  же  трудно  было  в  тот  день  богу!  Ведь  он  слышал  горячие
просьбы  людей,  которые  привыкли  гнуться  над  самой  тяжкой
работой  и  сидеть  за  самым  скудным  столом,  слышал  их  моль¬
бы,  видел,  что  этих  его  людей  гнали  из  домов  другие,  в  мун¬
дирах  и  сапогах,  гнали  с  собаками  и  на  лошадях  даже  тех,  кто
нарыл  себе  в  чащобах  ямины,  чтобы  укрыться  там;  вытаскива¬
ли  из  логовищ  детишек,  родители  которых  ушли  в  деревню  за
едой,  и  гнали  их  ночью  к  причалу,  так  что  на  много  верст
окрест  стоял  плач,  безнадежный,  безутешный  и  неумолчный,  и
ветер  не  заглушал  его,  а  словно  бы  усиливал  и  разносил  под
яркой  и  зловещей  луной,  плач  этот  сразу  же  доходил  до  бога,
и,  повнимательнее  приглядевшись,  тот  мог  видеть,  что  люди,  ко¬
торые  держали  в  руках  оружие  или  поводки  рычащих  собак,
эти  люди  делали  все  его,  бога,  именем,  потому  что  на  солдат¬
ских  пряжках  было  отчеканено:  «Gott  mit  tins»  *.  Бог  видел,
как  в  деревне  Мэсса  хозяйка,  за  юбку  которой  держались  пя¬
теро  детишек,  просила  гонителей  потерпеть  еще  полчаса  —
у  нее  в  печи  хлебы,  а  другого  ей  с  собой  взять  нечего,  пусть
подождут  полчаса,  —  но  те  схватили  ее  детей,  швырнули  их
в  дожидавшуюся  у  дверей  черную  военную  машину  так,  что
*  Бог  с  нами.
 12

у  девочки  с  ноги  слетела  тряпочная  тапочка,  и  ее  не  подняли,
потому  что  двое  солдат  тащили  уже  из  дома  и  мать,  которая
лишь  тихо  повторяла:  «Aletsalised,  metsalised»  *  —  и  бог  видел,
как  зафырчала  машина  и  как  через  полчаса  подрумянились  в
печи  хлебы,  пять  продолговатых  больших  караваев  и  один  ма¬
ленький  кругленький  колобск-соскребыш,  который  мать  сделала
для  самой  малой,  едва  начавшей  говорить  дочурки,  той,  что  поте¬
ряла  тапочку  и  сидела  в  грязном  кузове  автомашины  в  одном  носке,
и  он  видел,  как  хлебы  затем  все  больше  чернели,  маленький
колобок  прежде  всего,  и  потом  обуглились.  Тогда  бог  должен
был  закрыть  глаза,  чтобы  не  видеть  такого  кощунства  над  хле¬
бом,  и  все-таки,  слыша  крики,  он  опять  взглянул  на  землю  и
опять  увидел,  как  в  деревнях  правая  рука  продолжала  крушить
работу,  которую  начинала  левая:  один  солдат  развязывал
в  дверях  амбара  мешки  и  высыпал  муку  на  траву,  другой  стоял,
расставив  ноги,  в  закроме  и  лил  на  сухую  рожь  керосин.  В  Лы-
упыллу  тащили  на  одеяле  в  машину  старого  убогого  человека,
который  уже  седьмой  год  был  прикован  к  постели,  и  было
хорошо,  что  взяли  с  собой  одеяло:  бог  знал  наперед,  что
старая  тряпка  сгодится,  когда  покойника  спустят  через  борт
в  воду.
 В  Тюрью  женщина  объясняла  немцу,  что  ее  пятнадцатилет¬
ний  сын  слабоумный  —  куда  ты  с  таким  отправишься?  —  но
солдат  сказал,  что  распоряжение  немецкого  командования  ка¬
сается  без  исключения  всех,  кто  пребывает  в  живых  на  полу¬
острове  Сырве.
 В  деревне  Мынту  шестидесятилетняя  хозяйка  вышла  вслед
за  солдатами  на  крыльцо,  но  там  остановилась,  вцепившись
в  дверную  ручку,  старые  скрюченные  пальцы  приросли  к  ско¬
бе  будто  можжевеловые  корни,  и  два  молодых  здоровых  солда¬
та,  матюкаясь  по-своему,  стали  оттаскивать  старуху,  но  она  ни
за  что  не  отпускала  дверь,  втянула  голову  в  плечи.  «Не  пойду,
вот  ни  за  что  не  пойду,  —  говорила  она,  —  вас  самих  вышибут
отсюда  в  море,  ни  за  что  не  уйду»;  они  схватили  старую  за
ноги  и  потащили,  но  руки  ее  не  отпускали  дверь  своего  дома,
пока  солдаты  не  вывернули  старуху  точно  так,  как  выжимают
мокрую  простыню.  И  пока  они  волокли  ее  в  машину,  она  все
еще  повторяла:  «Никуда,  ну  никуда  не  пойду...»
 Ясный  и  звучный  голос  несся  из  школы  в  Карусте:
 И  когда  с  этой  скорбной  земли
ты  меня  призовешь  туда,
где  навеки  тебя  обрету  я...
 Тихим  голосом  подпевала  мама  и  искала  наши  пальто,  ва¬
режки  и  обувь.
 В  тот  же  самый  час  на  другом  дворе  садился  в  телегу  пяти¬
летний  сопливый  мальчонка,  но  ему  нечего  было  обуть.  Износи¬
лась  напрочь  последняя  обувка,  правда,  парнишке  обещали  сра¬
зу  же,  как  только  выкопают  картошку,  сшить  тапочки,  сказали,
*  Звери,  звери  (эст.).
 13

пусть  пока  посидит  дома,  и  он  сидел  вместе  со  слепой  бабуш¬
кой,  и,  когда  бабушка  начинала  дремать,  он  выскакивал  боси¬
ком  во  двор,  забирался  на  лестницу  —  тогда  ноги  не  чувство¬
вали  сырости,  —  и  смотрел  на  лес  и  море,  и  слышал  странный
грохот,  который  то  усиливался,  то  притихал...
 Отец  сидел  возле  письменного  стола  и  думал,  что  книги  при¬
дется  бросить.  Никогда  уж  ему  не  получить  их,  книги  вытащат
из  шкафа  и  с  полок,  и  это  здесь,  на  Сааремаа,  где  до  сих  пор
не  воровали  и  не  запирали  двери  на  замок.
 Отец  усмехнулся,  вспомнив  крестьянина  из  соседней  дерев¬
ни,  который  в  1941  году,  когда  советские  войска  не  успели  вы¬
везти  с  Сааремаа  свои  склады,  сказал:  «Неплохая  война!»
 Бог  не  помешал  увезти  и  этого  человека.
 В  школьном  классе  готовились  запеть  новую  молитву.  Отец
решил,  что  это  будет  «Ох,  возьми  меня,  господь,  с  собою»,  по¬
тому  что  жалобой  и  безнадежностью  завершилась  прежняя
песнь,  а  желание  воссоединиться  с  богом  требовало  дальнейших
молений,  ведь  бога  не  просят  впопыхах,  лишь  бы  скорее  отде¬
латься,  к  богу  обращаются  не  спеша  и  основательно,  чтобы  он
понял:  для  бога  у  человека  всегда  найдется  время.  Больше  не
к  кому  было  обратиться  в  этой  беде.
 Отец  ошибся:  песня  оказалась  другой.  Она  уже  не  поднима¬
лась  к  облакам  и  не  уходила  к  богу,  может,  там  застыдились
тщетных  усилий  и  дали  знать,  что  больше  не  нужно,  и  песня
вернулась  на  земную  твердь,  к  можжевельнику  и  пням,  на  дво¬
ры,  к  сушилу  и  загону,  на  камни:
 Отчизна  родная,
где  я  родилась,
тебя  я  все  больше  люблю...
 Чем  им  была  так  дорога  эта  земля,  по  крайней  мере  в  тот
момент,  они  еще  не  сознавали,  потому  что  были  еще  живой  ча¬
стью  земли,  веткой  от  дерева,  ростком  из  почвы.  Только  спустя
многие  месяцы,  голодные  оборвыши  в  Польше,  или  на  острове
Рюген,  или  на  границе  с  Голландией,  или  в  Чехословакии  в  ба¬
раках  военных  заводов,  они  стали  —  сперва  друг  с  другом,  а  по¬
том  все  чаще  наедине  с  собой  —  вспоминать  о  том,  чего  им
больше  всего  не  хватает,  —  полуострова  Сырве.  Как  мираж
вставал  он  у  них  перед  глазами.  Неодолимая  сила  влекла  их
домой.
 Твоей  заботе  себя  отдаю,
верной  тебе  останусь,
пока  однажды  я  не  умру
и  в  могилу  свою  не  сойду.
 Забарабанили  в  двери.
 Время  вышло.
 Те,  которые  явились,  были  не  вестниками,  а  исполнителями.
 14

Они  приводили  в  исполнение  «гуманное»  распоряжение  не¬
мецкого  военного  командования:  «эвакуировать»  все  граждан¬
ское  население  с  арены  предстоящих  гигантских  сражений,
«чтобы  ни  одна  жизнь  не  подверглась  опасности  в  военном
хаосе».
 Они  идут,  выставив  дула,  солдатам  некогда,  позднее  можно
будет  взвесить  гуманность  происходящего,  а  сейчас  нет  уже  ни
минуты  времени.
 Вон!
 И  наши  вещи  —  чемодан  и  два  узла  —  оказываются  где-то
на  задке  телеги,  ужасно,  ужасно  некогда,  немецкий  солдат  сам
выводит  первую  лошадь  под  уздцы  за  ворота,  животина  пря¬
дает  ушами  и  вскидывает  голову,  другие  лошади  должны  тро¬
гаться  следом,  свет  в  доме  остался  непогашенным,  двери  не  за¬
перты,  но  вот  сестра  Сальме  бежит  назад,  и  вслед  ей  сверкает
штык  и  несется  острое,  как  игла,  режущее  слово:
 —  Zurdck!*
 —  Мы  забыли,  мы  забыли,  —  говорит  сестра  и  шмыгает
в  дверь.
 —  Zum  Teufel!  **
 Солдат  сердито  топает  за  ней.
 Лошадей  никто  не  останавливает,  они  идут  дальше  по  осве¬
щенной  дороге.
 Другой  солдат,  возмущенный,  стоит  возле  нас:  зачем  пустили
девчонку  в  дом?
 Но  они  быстро  возвращаются:  Сальме  впереди,  в  руках  дет¬
ский  желтый  ночной  горшок,  сзади,  сверкая  штыком,  солдат.
 «Siehst  du,  wir  haben  ja  Kinder»  ***.  —  говорит  взгляд  се¬
стры,  а  на  лице  полыхает  гнев,  который  рождается  из-за  лю¬
бой  несправедливости  в  молодой  душе,  не  умеющей  еще  многое
объяснить,  понять  или  просто  стерпеть.
 Теперь  мы  в  ночи,  при  лунном  свете,  взрослые  и  дети.  Сол¬
даты  и  лошади  идут  впереди.
 Один  из  немцев  подгоняет  нас:  быстрее,  быстрее,  отстаем...
 Солдаты  о  чем-то  говорят  между  собой.
 Прикатывают  из  соседнего  двора  тачку  —  нам  с  Юри  велят
лезть  в  нее.
 Я  помню  только  то,  как  мы  сидим,  подогнув  под  себя  ноги,
человек  в  чужом  мундире  толкает  тачку,  и  за  ним  идут  отец,
мать,  маленький  Энно  и  сестра  Сальме.
 Светит  яркая  луна,  так  что  дорога  видна  далеко,  где-то  про¬
блескивает  даже  море,  но  все  это  не  имеет  значения,  у  нас  одна
забота:  не  отстают  ли  родители?
 И  теперь  я  снова  спрашиваю  себя:  говорил  ли  мой  отец
с  немцем?
 Чтобы  ответить,  я  должен  поставить  себя  на  место  отца  и
*  Назад!
 **  Черт  побери!
 ***  Видишь,  у  нас  ведь  дети.
 15

представить,  что  это  меня  самого  на  ночь  глядя  выгнали  из
дому,  погнали  с  маленькими  детишками  под  холодной  луной
неизвестно  куда.  Рождается  глухая  тревога:  дети  пока  еще  сыты,
их  еще  не  сморил  сон,  только  где  и  что  они  будут  есть  в  сле¬
дующий  раз?  Тогда  мой  отец  еще  не  знал,  что  местом  этим  ста¬
нет  трюм  десантного  судна,  в  углах  которого  лежит  еще  теплый
конский  навоз,  но  зато  отец  уже  понимал,  что  любое  немецкое
судно  окажется  в  море  хорошей  мишенью  для  советских  само¬
летов,  которые  с  начала  октября  полностью  господствуют  в  не¬
бе,  и  не  сомневался,  что  немцы  на  пороге  разгрома  Германии
не  станут  заботиться  о  беженцах,  по-человечески  с  ними  обхо¬
диться,  весь  ход  войны  достаточно  доказал,  что  фашисты  толь¬
ко  себя  считают  людьми.  Так,  наверное,  размышлял  мой  отец...
 И  неведомая  ранее  боль  теснит  и  гнетет  его  сердце,  когда
за  спиной,  слева  и  справа,  остаются  молчаливые,  в  лунных  те¬
нях  места,  не  имеющие  никакого  значения  для  пришельца,  но
дорогие  тем,  кто  здесь  родился  и  вырастил  детей.
 Что  ждет  нас?
 Отец  знал,  что  до  мыса  Сырве  идти  всего  семь  километров,
но  оттуда...  От  его  размеренных  шагов  ребенок  на  руках  уснул,
дышит  в  лицо  теплом.  Он  посмотрел,  не  потерял  ли  сынишка
варежки,  потом  глянул  на  человека,  катившего  перед  ним  тач¬
ку,  вернее,  на  облаченную  в  мундир  спину  этого  человека,  и
снова  его  начали  давить  тяжкие  предчувствия,  страх  и  беспо¬
мощность,  которые  за  эти  несколько  часов  сделали  из  него  ма¬
ленького  и  беззащитного  человека;  он,  кормилец  семьи,  ничего
не  мог  сделать,  его  уводят  в  неизвестность,  под  власть  чужих
законов.  Слушая  в  тихой  ночи  голоса  людей,  и  рев  скотины,  и
гул  военных  машин,  он  думал  о  том,  что  их  гонят  как  скот  и
как  скот  они  не  знают,  куда  и  зачем  их  гонят.
 Ему  не  о  чем  было  говорить  с  солдатом,  сапоги  которого  по¬
пирали  эту  землю,  который  катил  тачку  и  думал,  что  совершает
великую  миссию.
 Видимо,  отец  мой  не  сказал  ни  слова.
 О  возникновении,  характере  и  ходе  этой  войны  подробно  на¬
писано.  Я  свободен  от  наивной  надежды  добавить  в  историю
войны  что-то  новое.
 Да  и  писать  я  начал  не  столько  о  войне,  сколько  о  той  стран¬
ной,  надрывающей  душу  боли,  от  которой  мне  уже  не  освобо¬
диться.
 Я  не  могу  объяснить  эту  боль  или  пересказать  ее.  Быть  мо¬
жет,  поэтому  единственная  моя  возможность  —  воссоздать  кар¬
тину  лунной  ночи  подробно,  постепенно  приблизить  ее  к  глазам
людей,  чтобы  они  не  могли  отвести  взгляда  от  происходящего.
 Лошади  ржали,  упирались,  прядали  ушами.  Их  сводили  под
уздцы  с  пришвартовавшегося  носом  к  причалу  судна.
 Все  смотрели,  как  сходят  на  землю  лошади.
 От  них  шел  пар,  они  тянулись  друг  к  друг  мордами,  точно
 16

явившиеся  с  другой  планеты  разумные  существа,  все  вокруг  бы¬
ло  сковано  тенями  и  тревогой,  полночной  луной,  слишком  тем¬
ной,  чтобы  можно  было  двигаться  дальше,  и  слишком  светлой,
чтобы  укрыться.
 Осенняя  тяжелая  волна  откатывала  к  берегу  по  мелководью
дохлых  лошадей.
 Лошади  были  всюду.
 В  темноте  казалось,  что  околевшие  лошади  на  миг  улеглись
в  воду  отдохнуть.  В  каких-нибудь  ста  метрах  от  причала  чер¬
ные  птицы  клевали  недвижную  животину.  Лошадь  лежала  на
боку,  вытянув  длинные  ноги,  птицы,  переваливаясь,  ступали
по  крупу,  гибкой  шее,  выпуклой  спине  и  тюкали  клювами  —
животное  не  шевелилось,  не  отмахивалось  хвостом;  вороны  по¬
клевывали,  оглядывались  и  каркали.  Работы  тут  было  много,  то¬
ропиться  было  некуда.
 Едкий  конский  пот  перемешивался  с  запахом  навоза.
 Нас  гнали  между  лошадьми  на  судно.
 Лийне  Хююдма  записала  в  дневнике:
 «Под  вечер  судно  ушло  из  порта.  Увидят  ли  еще  когда-нибудь
наши  глаза  землю,  или...  Рука  противится  писать  это.  Пока,
правда,  все  шло  хорошо,  самолеты  не  налетали  на  нас.  Судно
идет  медленно,  тут,  внизу,  в  глубоком  трюме,  качки  почти  не
чувствуется.  К  счастью,  мое  самочувствие  более  или  менее  нор¬
мальное,  но  глаз  сомкнуть  не  могу  всю  ночь.  Все  время  меша¬
ют  голоса,  кого-то  тошнит,  кто-то  ходит  между  нарами,  стонут
раненые.
 Маленькая  зарешеченная  электрическая  лампочка  под  по¬
толком  едва  освещает  тетрадь  на  моих  коленях...  Жаль,  что  не
умею  сочинять  стихи,  такие,  как  Анна  Хаава:
 О  Родина!
 Лишь  крышу  над  головой  и  работу  рукам,
кусочек  хлеба,  шажок  земли  —
 о  Родина!
 Как  больно  уходить  на  чужбину,
 вдали  в  одиночестве  сгинуть,
 оставив  сердце  и  душу  на  Родине!..
 Наверное,  теперь  так  вздыхают  и  думают  все  эти  измучен¬
ные  и  истерзанные  люди,  которых  затолкали  в  железную  клет¬
ку  под  названием  пароход  «Ингрид».
 День  спустя:
 «Долго  стояла  на  палубе,  опершись  на  поручень.  В  море
двигался  целый  караван  —  девять  судов.  Они  были  от  нас
справа  и  слева,  спереди  и  сзади.  По  левую  руку  виднелся  город.
Говорят,  Данциг.
 Вдруг  появились  самолеты.  Людей  тут  же  согнали  вниз.  На¬
чалась  паника.  Никто  не  знал,  что  делать,  куда  укрыться.  В  этой
страшной  суматохе  и  давке  кое-кто  пытался  обвязаться  спаса¬
тельным  поясом,  одни  кричали,  молили  выпустить  их  на  палубу,
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5

другие  тихо  сидели  на  нарах  и  только  посылали  к  небу  отчаян¬
ные  вздохи,..»
 Необъяснимая  сила  тянет  человека  к  проруби.
 Зная  об  опасности  оружия,  парнишка  наперекор  разуму  хо¬
чет  быть  ближе  к  оружию,  потрогать  рукой,  ощутить  близость
опасности.
 Летом  1964  года  я  видел  в  Берлине  следы  войны.
 В  центре  города,  совсем  рядом  с  Александерплац,  где  под¬
нялся  светлый  и  воздушный  жилой  блок  на  Лениналлее,  а  напро¬
тив  телевизионная  мачта  будто  огромный  цветной  карандаш,  —
там  солнце  согревало  неровную,  обгоревшую  дочерна  каменную
стену,  на  внутреннем  дворе  возле  груды  развалин  буйно  разрос¬
лась  лебеда,  зеленая  и  мясистая,  навязчиво  напоминавшая
что-то.
 В  тот  раз  я  направился  по  Унтер-ден-Линден  —  липы  и
впрямь  благоухали!  —  к  Бранденбургским  воротам,  уже  охва¬
ченный  каким-то  тягостным  чувством,  и,  рассматривая  мрачное
здание  рейхстага  на  открытой,  обнесенной  низкой  металличе¬
ской  оградой  площади,  я  лишь  думал:  скорее  прочь  отсюда!
 Мощные  колонны  триумфальной  арки  —  будто  декорация
к  возвышенно-давящей  музыке  Вагнера,  которую  так  любят
немцы,  а  где-то  рядом  звучит  то  громко,  то  затихая  немецкая
речь.
 Здесь  была  черта,  которую  провели  после  войны,  —  я  стоял
на  сверкающем  острие  ножа,  я,  видевший  когда-то  сам,  в  каком
огне  плавилось  железо,  слышавший,  какие  обстоятельства  его
закаляли,  и  долгое  время  наблюдавший,  как  противостоящие
страсти  настолько  заточили  острие,  что  пришлось  поставить  сол¬
дат,  чтобы  охранять  его.
 На  открытой  площади  перед  Бранденбургскими  воротами  мне
казалось,  что  на  меня  направлено  дуло,  меня  оценивающе  огля¬
дывают  в  оптический  прицел.  Кто  я  такой?  О  чем  я  думаю?
 Но  я  почти  и  не  думал,  я  только  хотел  немедленно  уйти  от¬
сюда.
 Кровь  гудела  в  голове,  связывая  сегодняшнее  с  давним,  я
увидел  своих  погодков,  молодых,  здоровых  и  радостно  вышаги¬
вающих  среднеевропейцев:  серыми  ровными  рядами  стояли  они
передо  мной,  ритмично  и  с  жаром  повторяя  воинский  приказ,
который  стал  для  них  истиной  и  смыслом  второй  мировой
войны:
 1. 	Утром,  днем,  ночью  —  всегда  думай  о  фюрере,  пусть  дру¬
гие  мысли  не  тревожат  тебя,  знай:  он  думает  и  делает  за  тебя.
Ты  должен  только  действовать,  ничего  не  бояться,  ты,  немецкий
солдат,  неуязвим.  Ни  одна  пуля,  ни  один  штык  не  коснутся
тебя.  Нет  нервов,  сердца  и  жалости  —  ты  сделан  из  немецкого
железа.  После  войны  ты  опять  обретешь  новую  душу,  ясное
сердце  —  для  детей  твоих,  для  жены,  для  великой  Германии.
 2. 	Германец  не  может  быть  трусом.  Когда  тебе  станет  тяже¬
ло,  думай  о  фюрере.  Ты  почувствуешь  радость  и  облегчение.
 18

Когда  на  тебя  нападут  русские  варвары,  ты  думай  о  фюрере  и
действуй  решительно.  Они  все  погибнут  от  твоих  ударов.  По¬
мни  о  величии,  о  победе  Германии.  Для  твоей  личной  славы  ты
должен  убить  ровно  сто  русских,  это  справедливейшее  соотно¬
шение  —  один  немец  равен  ста  русским.  У  тебя  нет  сердца  и
нервов,  на  войне  они  не  нужны.  Уничтожь  в  себе  жалость  и  со¬
страдание,  убивай  всякого  русского,  советского,  не  останавли¬
вайся,  если  перед  тобой  старик  или  женщина,  девочка  или
мальчик.  Убивай,  этим  ты  спасешь  себя  от  гибели,  обеспечишь
будущее  твоей  семьи  и  прославишься  навеки.
 3. 	Ни  одна  мировая  сила  не  устоит  перед  германским  напо¬
ром.  Мы  поставим  на  колени  весь  мир.  Германец  —  абсолютный
хозяин  мира.  Ты  будешь  решать  судьбы  Англии,  России,  Амери¬
ки.  Ты,  германец,  как  подобает  германцу,  уничтожай  все  живое,
сопротивляющееся  на  твоем  пути,  думай  всегда  о  возвышенном,
о  фюрере  —  ты  победишь.  Тебя  не  возылет  ни  пуля,  ни  штык.
Завтра  перед  тобой  на  коленях  будет  стоять  весь  мир.
 Из  дневника  Лийне  Хююдма:
 «Вечером,  около  семи  часов,  мы  прибыли  в  Готенхафен.  На¬
чалась  выгрузка.  Прежде  всего  сошли  немцы.  Нас  оставили  еще
на  ночь  на  пароходе.
 В  12  часов  дня  за  нами  приехали  на  машине  и  отвезли  в
бараки.  Мы  получили  карточки  и  первую  лагерную  пищу...
 В  полпятого  разбудила  воздушная  тревога,  она  продолжалась
час  или  полтора...
 После  обеда,  когда  мы  ходили  ставить  на  карточки  печати,
нам  сказали,  что  нас  уже  сегодня  отправят  дальше.  Собрали
узлы  и  в  пять  часов  были  в  поезде.  Вечером  должны  были  вы¬
ехать.  Но  тут  началась  воздушная  тревога.  В  давке  бросились
из  вагонов.  Идти  было  некуда.  Скорчились  у  стены  какого-то
большого  белого  дома.  В  ночном  небе  горели  осветительные  ра¬
кеты,  гудели  самолеты.  И  тут  же  завыли  и  стали  рваться  бом¬
бы.  Мы  прижались  еще  плотнее  к  сотрясавшейся  каменной  сте¬
не.  Сверху  на  головы  сыпалась  штукатурка.  Казалось,  что  за
дом  ухватился  великан,  который  хочет  его  свалить  на  нас».
 Из  дневника  старого  сырвеского  рыбака  Юри  Пярна*:
 «1944  г.  30  октября  ночью  дошли  до  порта  Готенафен  и  там
нас  привезли  в  лагерь  где  нас  согнали  в  один  деревянный  барак
который  был  грязный  как  хлев  холодный  и  нетопленый  где
были  большие  двойные  деревянные  нары  которые  были  усеяны
вшами  и  клопами  утром  когда  я  встал  не  видел  ничего  кроме
грязного  и  вонючего  лагеря  не  было  места  где  справить
нужду  доски  в  уборной  были  в  таком  дерьме  что  не  знал  куда
ногу  поставить  даже  стены  в  большой  кухне  были  уляпаны
*  Дневники  Юри  Пярны  и  Юхана  Саара  представлены  в  том
виде,  в  каком  они  были  когда-то  написаны,  в  том  числе  и  геогра¬
фические  названия.
 2*
 19

людским  дерьмом  каждый  день  прибывали  сюда  люди  и  каждый
день  их  транспортировали  дальше  в  другие  лагеря  других  горо¬
дов  оттуда  тогда  немецкие  власти  распределяли  людей  по  ра¬
ботам.
 Когда  увидел  эту  страшную  картину  и  вонючий  лагерь  то
это  было  и  впрямь  противно  и  я  подумал  вот  она  значит  эта
великая  хваленая  Германия  о  которой  столько  писали.
 Из  Готенафена  переехали  вместе  с  латышами  в  Стардгард
этот  лагерь  был  чуть  чище  но  грязи  и  тут  хватало.  Там  нас  по¬
гнали  в  баню  под  теплый  душ  но  перед  мытьем  все  волосяные
места  нужно  было  смочить  водой  мыльного  камня  такой  был
приказ  и  указ  и  тогда  скорее  под  теплую  воду.
 Дело  делали  в  общем  помещении  где  не  было  времени  му¬
жику  стыдиться  бабы  а  бабе  и  девке  парня  или  мужика  все  это
был  немецкий  рай  только  с  той  разницей  что  вместо  яблока
была  жгучая  протрава  из  мыльного  камня  если  какая-нибудь
девка  взвизгивала  ей  давали  коленкой  под  зад  и  гнали  в  моеч¬
ную  спешно  смывать  протраву.
 И  все  это  была  немецкая  забава  еда  была  скверной  кормо¬
вая  свекла  и  гнилая  картошка  и  морковка  там  приделали  нам
и  новые  немецкие  паспорта  каждому  навесили  на  грудь  по  бе¬
лому  куску  картона  на  котором  были  написаны  большие  номера
в  точности  как  скотине  которую  на  родине  отправляли  на  экс¬
порт  только  здесь  нас  припечатали  в  рабочую  скотину  которая
должна  была  без  слова  подчиняться  каждому  немецкому
болвану».
 В  1964  году  стоял  я  у  Бранденбургских  ворот,  будто  радар,
лицом  к  войне.
 Я  был  так  запрограммирован.
 Требовалась  лишь  самая  маленькая  информация,  чтобы
включился  механизм  памяти,  рождая  давнее  ощущение,  щелк¬
нули  сигнальные  лампочки,  сомкнулись  каналы  из  прошлого
в  настоящее,  связались  линии  для  новых  производных.
 Память  крови  и  память  времени  соединились.
 Прошлое  было  рядом.
 В  ночь,  когда  нас  увозили,  фашистская  военная  машина  гро¬
мыхала  уже  четвертый  год  подряд.
 Вокруг  Ленинграда,  под  Москвой,  у  Сталинграда  на  Волге  и
в  степях  под  Курском  эта  машина  работала  на  полных  оборо¬
тах,  так  что  плавилась  и  горела  перемешанная  земля,  а  машина
все  неистовствовала,  под  конец  громыхая  уже  на  холостом  ходу,
будто  закованный  голодный  зверь,  который  уже  никого  не  смо¬
жет  задрать.
 Под  Москвой  и  Сталинградом  немецкая  военная  машина
включила  задний  ход.  Schwung  *  кончился.
 Солдат  терзал  мороз,  офицеры  читали  мемуары  Коленкура
об  отступлении  Наполеона.
 *  Порыв.
 20

История  повторялась.
 Зимой  1944  года  Восточный  фронт  был  уже  под  Нарвой.
В  ближайшие  месяцы  готовились  освободить  материковую  часть
Эстонии.  Тогда  мы  не  думали,  что  освобождение  островов  зай¬
мет  много  времени.  В  июле  1944-го  бог  войны  Марс  трижды  пы¬
тался  спасти  жителей  полуострова  Сырве.
 Он  дал  возможность  командованию  сражавшейся  в  Прибал¬
тике  группировки  «Норд»  трезво  оценить  создавшееся  поло¬
жение.
 В  первую  неделю  июля  командующий  армейской  группиров¬
кой  генерал  Линдеман  доложил  Гитлеру,  что  необходимо  в  сроч¬
ном  порядке  отвести  войска  из  Эстонии  и  северной  Латвии  и  со¬
здать  новый  оборонительный  рубеж  на  линии  Даугавы.
 Гитлер  понял  положение  по-своему,  он  снял  Линдемана
с  должности  командующего.
 Вновь  назначенный  генерал  Фриснер  решил,  что  одно  и  то
же  место  дважды  не  рвется,  и  во  вторую  половину  июля  уди¬
вил  Гитлера  еще  более  «дезертирской»  мыслью:  войска  сле¬
дует  отвести  на  юг  от  Мемеля  (Клайпеды).
 В  руках  Гитлера  рвалось  и  дважды:  Фриснер  следует  доро¬
гой  Линдемана  —  «Нордом»  теперь  командует  генерал  Шёрнер.
 Последнюю  попытку  образумить  Гитлера  делает  20  июля
1944  года  в  «Волчьей  яме»  в  Растенбурге  начальник  оператив¬
ного  управления  генерального  штаба  сухопутных  войск  генерал
Адольф  Хойзингер.
 Он  начинает  так:
 «Западнее  Даугавы  русские  предприняли  большими  силами
наступление  в  северном  направлении.  Их  передовые  соединения
атакуют  уже  Даугавпилс.  Если  мы  не  выведем  армейскую
группу,  которая  сейчас  находится  у  Чудского  озера,  то  ката¬
строфа...»
 Но  в  этот  момент  стрелка  часов  достигла  цифры  12.42  и  под¬
ложенная  Штауффенбергом  бомба  с  часовым  механизмом  раз¬
несла  стол  Гитлера.  «Норд»  продолжал  воевать  в  Прибалтике.
Судьба  сырвесцев  была  решена.
 В  августе  в  Тарту  горела  библиотека  —  многовековая  книж¬
ная  мудрость.
 Не  прошло  и  месяца,  как  был  освобожден  Таллин.  8-я  армия
Ленинградского  фронта  и  Эстонский  стрелковый  корпус  подка¬
тили  пушки  к  Моонзунду.  Пролив  форсировали  в  ночь  на
5  октября.
 7  октября  после  полудня  солдат  Эстонского  стрелкового  кор¬
пуса  видели  уже  в  дворцовом  парке  Курессааре.
 Со  взятием  города  остров  считали  освобожденным.
 Оставалось  очистить  еще  самую  малую  и  самую  узкую  кром¬
ку  земли  —  полуостров  Сырве,  который,  сужаясь  от  деревни
Сальме,  тянется  на  юго-запад  на  каких-нибудь  сорок  километ¬
ров.  —  ветреная,  каменистая,  приморская  и  лесистая  равнина.
Первые  пятнадцать  километров  —  от  Сальме  до  Лыпе  и  Кайм-
ри  —  суша  тянется  всего  трех-четырехкилометровой  полосой,
21

а  затем,  словно  бы  испугавшись,  что  нельзя  такой  малостью  про¬
тивостоять  осенним  штормам,  вдруг  поворачивает  от  деревни
Лыпе  на  запад,  образуя  просторный  залив  Лыу,  после  чего  ши¬
риной  в  десять  километров  утверждается  дальше  на  юго-запад
еще  на  двадцать  пять  километров.
 Для  закаленного  в  сражениях  полка  это  была  дорога  в  одни
сутки:  полуостров  Сырве  настолько  мал,  что,  отправляясь
на  дальний  конец  коротать  с  девушками  зори,  парни  полагаются
только  на  свои  ноги.
 Не  сочли  фашисты  знаком  судьбы  и  неслыханно  кровавую
бсйню  возле  деревни  Техумарди  в  полночь  на  9  октября.
 Накануне  в  четыре  часа,  после  обеда,  офицер  Эстонского
стрелкового  корпуса  майор  Миллер  получил  в  деревне  Кярла
приказ  двигаться  через  Когула  и  Таттерселья,  потом  через  Те¬
хумарди  на  полуостров  Сырве.
 В  отряде,  который  отправлялся  в  путь,  было  370  человек,
14  танкеток,  8  самоходных  артиллерийских  установок  и  8  про¬
тивотанковых  пушек.
 Под  вечер  отряд  дошел  до  Техумарди.  Позднее  к  нему  при¬
соединился  первый  батальон  917-го  стрелкового  полка.
 Простирался  скудный  сааремааский  ландшафт:  бугристый,
с  гравистой  почвой,  с  редкими,  иссеченными  ветром  кустами
можжевельника,  море  шумело,  шел  мелкий  дождь.  Со  стороны
находившейся  впереди  деревни  Сальме  взлетели  осветительные
ракеты,  затрещали  немецкие  пулеметы.
 Еще  дальше,  с  Сырве,  загромыхали  пушки  и  тяжелые  ми¬
нометы.
 Наши  тяжелые  орудия  ответили  огнем,  давая  знать,  что  мо¬
лот  войны  и  тут  под  рукой.  Танкетки  заняли  выгодные  пози¬
ции.  Затем  огонь  вдруг  прекратился,  будто  и  оружию  требова¬
лось  перевести  дух,  и  сквозь  густевшую  ночную  тишину  на  шос¬
се  со  стороны  Курессааре  донесся  мерный  и  спокойный  моно¬
тонный  гул.  Советские  солдаты  видели,  как  вместе  с  усилива¬
ющимся  грохотом  машин  приближается  светящаяся  и  теплая
полоска  неба  —  отблеск  автомобильных  фар.  Майор  Миллер
знал,  что  Курессааре  наши  войска  заняли  накануне,  и  поэтому
с  той  стороны  могут  идти  только  свои.
 Однако  это  направлялся  под  прикрытием  ночи  на  полуостров
Сырве  67-й  пехотный  полк  немцев,  которым  командовал  граф
Ойленбург,  они  должны  были  соединиться  с  частями,  удерживав¬
шими  позицию  возле  деревни  Сальме,  и  под  покровом  ночи  лик¬
видировать  в  Техумарди  оказавшуюся  в  клещах  советскую  груп¬
пировку.
 Когда  вы  сейчас  едете  на  Сырве,  вам  приходится  проезжать
мимо  возвышающегося  на  поле  Техумарди  меча  возмездия,  сде¬
ланного  из  белого  сааремааского  мрамора.  В  ясный  и  погожий
день  этот  памятник  войне  виден  далеко  в  море.  В  братской  мо¬
гиле  вокруг  ручки  меча  спят  вечным  сном  эстонские  воины,  ко¬
торые  слышали  спокойный  и  ровный,  временами  нарастающий
22

машинный  гул  под  светлевшей  теплой  полоской  неба,  он  при¬
ближался  со  стороны  древнего  сааремааского  города,  где  должны
были  находиться  свои.
 Ночь  была  теплой  и  тихой.
 Смысл  все  усиливающегося  гула  обнажила  осветительная
ракета:  в  каких-нибудь  ста  шагах  на  затянутой  дымкой  дороге
стояли  танки  со  свастикой  в  сопровождении  самоходных  орудий,
шеренги  автомашин  и  транспортеров.
 Плотный  и  ожесточенный  встречный  огонь  разразился  мгно¬
венно.  Все  последующее  в  истории  войны  обозначено  как  ночной
бой  в  Техумарди.
 Первыми  же  выстрелами  подбили  головной  вражеский  танк,
который  застрял  поперек  дороги  перед  надвигавшимися  на
полном  ходу  транспортерами.  Скрежет  металла  и  крики  солдат
в  багровом  тумане  были  началом  сражения,  в  котором  ни  одна
сторона  не  отступила  ни  на  шаг.
 В  тихое  и  теплое  осеннее  утро  9  октября  все  огромное,  вы¬
ходившее  к  морю  поле  возле  Техумарди  сочилось  кровью  —  сол¬
даты  лежали  друг  на  дружке,  эстонцы  и  немцы  вперемежку,
еще  горели  танки,  тлели  едким  дымом  автомобильные  покрыш¬
ки;  здесь  убивали  орудийным,  пулеметным  и  автоматным  огнем,
наконец,  кололи  штыками,  били  лопатами,  прикладами  и  но¬
жами  и  во  многих  местах  дрались  кулаками,  хватали  друг  друга
за  горло.
 Ножи  и  лопаты  пошли  в  ход  не  от  недостатка  боеприпасов.
Ночь  была  такой  темной,  а  свои  настолько  смешались  с  чужи¬
ми,  что,  нажав  на  спусковой  крючок,  можно  было  убить  своего.
 На  поле  у  Техумарди  в  ту  октябрьскую  ночь  солдат  солдата
узнавал  ощупью.  Владельцы  более  длинных  волос  были  фаши¬
стами  Ойленбурга,  и  их  следовало  душить.
 Немцы  потеряли  более  400  человек.  И  братская  могила  наших
воинов  была  не  маленькой...
 Поле  возле  Техумарди  расчистили.  Мертвых  похоронили.
Женщина  родом  из  деревни  Сальме,  в  доме  которой  в  ту  осень
1944  года  были  на  постое  семеро  немцев,  спустя  многие  годы
рассказывала  мне,  как  на  следующее  утро  после  битвы  трое
вернувшихся  немцев  вспоминали  своих  товарищей  и  латали  ра¬
зодранные  мундиры.  Старший  из  них  сказал:
 —  Видно,  что  эта  война  проиграна.
 Графу  же  Ойленбургу,  солдатами  которого  они  действитель¬
но  были,  графу  Ойленбургу  в  то  утро  стало  ясно,  что  проис¬
шедшее  —  лишь  небольшая  репетиция  предстоящих  еще  более
тяжких  испытаний.  Он  и  его  солдаты  уже  дали  подписку,  что,
если  они  туг,  на  этом  узком  перешейке,  без  приказа  покинут
позиции  или  сдадутся  в  плен,  их  близких  в  Германии  расстре¬
ляют.  Лишь  смерть  давала  право  прекратить  сопротивление.
 То  же  самое  знали  и  немецкие  солдаты  в  Латвии,  служив¬
шие  в  войсковом  соединении  «Норд».  10  октября  войска  1-го  Бал¬
тийского  фронта  прорвались  в  районе  Клайпеды  к  Балтийскому
морю,  это  означало,  что  дорога  в  Восточную  Пруссию  для  нэ-
23

мецкого  отступления  или  пополнения  закрыта.  Так  возник  кур¬
ляндский  «котел».  Немцы  должны  были  любой  ценой  удер¬
жать  единственно  возможный  путь  снабжения  —  Ирбенский
пролив.
 Находившаяся  под  командованием  генерал-майора  Ланга
218-я  немецкая  пехотная  дивизия  знала  о  своем  тяжком  долге
защищать  «последние  бастионы».
 Подчиненных  генерал-майора  нельзя  было  считать  горсткой
морально  сломленных  солдат,  которые  должны  были  здесь,
в  своих  далеких  Фермопилах,  ценой  жизни  прикрыть  отступле¬
ние  более  крупных  армейских  группировок.
 Эти  люди  догадывались,  что  большая  война  пошла  стороной,
однако  здесь,  на  западноэстонских  островах,  они  готовились  по¬
лучить  крупные  пополнения  войск  и  оружия,  они  обязаны  дер¬
жаться  хоть  до  самого  снега.  Где-то  в  другом  месте  могли  те¬
рять  более  крупные  фронтовые  позиции  и  проигрывать  более
крупные  сражения,  но  тут  должны  выстоять  до  конца.
 10  октября  1944  года  наши  войска  были  на  линии  деревень
У  игру  и  Пагила,  откуда  до  мыса  Сырве  оставалось  всего  три¬
дцать  пять  километров.
 Прорвать  требовалось  самое  узкое  место  полуострова  —  пере¬
шеек  шириной  в  два  с  половиной  километра.
 Этот  прорыв  мы  и  начали  готовить,  думая,  что  предстоит
самая  обычная  воинская  работа  —  трудная,  опасная,  но,  не¬
сомненно,  быстроразрешимая,  ибо  явно  имели  дело  с  оборони¬
тельной  позицией  немцев.
 Между  Унгру  и  Пагилой  полоску  земли  в  два  с  половиной
километра  защищала  целая  немецкая  дивизия.
 Полковник  Олав  Муллас,  командир  921-го  полка  Эстонского
корпуса,  солдаты  которого  должны  были  прорвать  оборону,  мог
после  тяжких  усилий  лишь  удивляться,  какое  адское  препят¬
ствие  они  преодолели.
 «На  защитном  рубеже  Унгру  —  Пагила  были  возведены  три
полного  профиля  линии  окопов,  которые  соединялись  между  со¬
бой  ходами  сообщения.  Окопы  имели  гнезда  для  пулеметов  и
противотанковых  орудий.  Напротив  деревни  Алливики  окопы
располагались  за  каменными  оградами,  с  бойницами  в  них.
На  перекрестке  возле  Унгру...  два  укрытых  сверху  пулеметных
гнезда.  Перед  окопами  были  проволочные  заграждения,  у  пер¬
вой  линии  окопов,  кроме  того,  минное  поле.  Примерно  в  200—
260  метрах  перед  первой  линией  окопов  находился  противотан¬
ковый  ров,  а  на  скрещении  дорог  возле  Унгру  —  противотанко¬
вые  заграждения.  Передний  край  на  протяжении  300—400  мет¬
ров  был  открытый  и  ровный  и  простреливался  вдоль  и  поперек
стрелковым  оружием.  Обороне  благоприятствовало  то,  что  оба
ее  фланга  упирались  в  море.
 Советские  войска  прорвали  эту  оборону  только  19  октября.
 А  пока  два  дня  пробовали  атаковать  и,  не  достигнув  успеха,
все  равно  торопились  —  конец  войны  в  Эстонии  был  ведь  так
близок;  было  принято  решение,  которое  в  благоприятном  случае
24

могло  предотвратить  трагедию  гражданских  жителей,  голод  и
смерть  сотен  детей  и  стариков  в  лагерях  великой  Германии».
 В  ночь  на  12  октября  1944  года  300-й  полк  (командир  —
полковник  Ильмар  Пауль)  7-й  дивизии  Эстонского  стрелкового
корпуса  погрузился  в  порту  Роомассааре  на  десантные  суда,
чтобы  высадиться  у  деревни  Винтри,  создать  там  плацдарм,  за¬
хватить  стратегически  очень  важный  перекресток  Лыу,  под¬
везти  морем  подкрепление  и  атаковать  фашистов  с  тыла  на  ли¬
нии  Унгру  —  Пагила.
 В  тот  день  на  остававшемся  в  руках  немцев  полуострове
Сырве  шестнадцатилетний  паренек  Херман  Теху  из  деревни
Каави  был  уже  расстрелян.
 Для  него  десант  уже  ничего  не  мог  сделать.
 Для  мертвых  никогда  нельзя  ничего  сделать,  это  лишь  мерт¬
вые  могут  снова  и  снова  что-то  делать  для  нас:  мертвые  за¬
ставляют  живых  думать  о  жизни.
 Даже  вмятая  солдатскими  сапогами  осенняя  подмороженная
трава,  когда  немцы  прошагали  с  поля  и  шагали  по  мягкой  сы¬
рой  земле  к  большой  дороге,  —  даже  эта  трава  снова  поднялась,
так  что  следы  остались  только  на  пашне,  на  которой  лежал
парнишка.
 Я  не  знаю,  о  чем  он  мечтал  или  что  он  собирался  делать
взрослым.
 Об  очень  многих  людях,  чья  жизнь  стала  основой  этой  кни¬
ги,  я  не  знаю  столько,  чтобы  с  достоверностью  рассказать  об  их
надеждах,  желаниях,  и  я  зачастую  довольствовался  лишь  дета¬
лями,  которые  мне  казались  характерными  и  которые,  на  мой
взгляд,  складывались  в  целое.  Ведь  иногда  самые  короткие  све¬
дения  открывают  в  происшедшем  несравненно  больше,  чем  длин¬
ное  обстоятельное  выяснение.
 Описанию  страданий  одной  семьи  я  предпочитаю  мозаику,
в  которой  будут  сходиться  нужда  и  горе  из  разных  деревень,  —
так  видишь  на  пустом  берегу  покатые  камни,  которые  высту¬
пают  в  темноте  монолитной  грудой.
 Херман  Теху  стал  для  меня  одним  из  символов  войны.  Для
меня  он  остается  юношей,  чью  судьбу,  когда  я  впервые  услышал
о  ней,  мне  как  ножом  в  душу  вбили,  и  я  хочу  вспоминать
о  нем,  снова  и  снова  поворачивать  нож,  причиняющий  боль;  во¬
преки  войне  и  смерти  говорить  о  нем  как  о  живом,  а  не  ушед¬
шем  безвозвратно,  говорить  наперекор  тем,  кто  расстрелял  его  и
решил,  что  на  этом  конец;  я  хочу  этого  погибшего  в  войну  не¬
знакомого  мне  парня  видеть  рядом  с  живыми,  ибо  ничто  не
должно  исчезнуть.
 Когда  война  уже  кончилась,  Альбер  Камю  писал:
 «У  каждого  из  нас  есть  несколько  близких  сердцу  идей.  Со¬
прикасаясь  с  миром  и  с  другими  людьми,  мы  их  отшлифовываем
и  преобразуем.  Нужно  лет  десять,  чтобы  выработать  действи¬
тельно  свежую  идею  —  идею,  о  которой  стоило  бы  говорить.  Ко¬
нечно,  это  слегка  обескураживает.  Но  это  позволяет  человеку
25

приглядеться  к  прекрасному  лику  мира.  До  сих  пор  он  смот¬
рел  на  него  в  упор.  Теперь  ему  надо  отступить  в  сторону,  чтобы
увидеть  его  в  профиль.  Молодой  человек  смотрит  на  мир
в  упор.  Он  не  успел  еще  отшлифовать  идею  смерти  или  небы¬
тия,  но  она  вселяет  в  него  ужас.  Быть  может,  этот  жестокий
тет-а-тет  со  смертью,  этот  животный  страх  солнцелюбивого
существа  и  есть  молодость».
 Взять  в  руки  пистолет  для  Хермана  Теху  было  решением  од¬
ного  мгновения.  Или  просто  любопытством.  Он  не  собирался
кого-либо  убивать  или  защищать.  Его  интересовало  оружие,  ибо
оружие  всегда  возбуждает  и  требует  мужества:  когда  юноша
взял  в  руки  пистолет,  его  душу  мог  впервые  охватить  страх
смерти.
 Но  он  смотрел  на  мир  все  же  в  упор.
 Он  не  отошел  в  сторону,  чтобы  поразмыслить  обо  всем,  и  он
был  слишком  юн  для  того,  чтобы  задаться  четкой  идеей.
 Когда  он  стоял  на  пашне  в  окружении  немцев,  он  ощутил
ужас  происходящего;  никто  не  знает,  успел  ли  он  вскрикнуть;
я  думаю,  что  в  него  стреляли  сзади,  возможно,  совсем  рядом
с  дорогой,  второпях,  чтобы  отделаться,  ибо  для  фашистов  чем
меньше  остается  в  живых  людей,  тем  больше  возможность  вы¬
жить  самим.
 Советские  солдаты,  садившиеся  12  октября  в  0.30  в  Роомас-
сааре  на  десантные  суда,  ничего  не  знали  о  Хермане  Теху.
 Не  знали  они  и  того,  что  вдоль  всего  берега  от  Каймри  до
Винтри  их  ждали  с  оружием  наготове  —  ждали  остатки  того
же  битого  в  Техумарди  67-го  пехотного  полка  под  командова¬
нием  графа  Ойленбурга  и  графу  были  в  точности  известны  не
только  время  и  место  высадки  советских  солдат,  но  даже  номер
полка,  который  сюда  направляется...
 Маловетреной,  темной  и  пасмурной  ночью  в  деревне  Сооде-
вахе  еще  оставалась  и  жена  Прууля  Хиндрика  со  своими  двумя
детишками.  Война  здесь  не  проходила,  дома  стояли  в  целости.
Дети  в  ту  ночь  спали  спокойно,  и  их  мать  была  дома.
 Она  еще  не  кинулась  в  огонь.  Можно  быть  совершенно  уве¬
ренным,  что  она  даже  не  слыхала  о  существовании  гигантского
судна  «Бремерхавен»  и  не  могла  представить  себе,  что  сама
возьмет  своих  маленьких  детей  и  понесет  их  в  огонь.
 Теперь,  спустя  время,  я  не  знаю,  произошло  ли  в  тот  мо¬
мент  нервное  потрясение  или  живой  огонь  вдруг  показался  ей
теплее,  надежнее,  чем  темное  море,  конские  храпы,  крики  ра¬
неных  на  палубе  и  несшиеся  с  капитанского  мостика  короткие
приказания  немцев  —  те  пытались  погасить  панику  на  заго¬
ревшемся  судне.  У  нее  были  дети,  она  должна  была  спасти  их,
матери  всегда  это  делают  сами,  не  надеясь  на  других.
 Она  бросилась  в  огонь  с  детьми  на  руках.
 Когда  в  ночь  на  12  октября  в  Роомассааре  началась  погруз¬
ка  десанта,  жена  Хиндрика  Прууля  была  еще  жива  и  у  себя
дома.  В  ту  ночь,  когда  десантники  приближались  к  песчаному  и
26

мелководному  берегу  Сырве,  чтобы  высадиться,  овладеть  пере¬
крестком  Лыу  и  напасть  на  немцев  с  тыла,  в  ту  ночь  мы  все
были  еще  у  себя  дома.
 Проповедник  методистской  церкви  Эдуард  Суурханс  взял
с  собой  в  Германию  медицинский  справочник  и  восемь  томов
«Эстонской  энциклопедии».
 На  пароходе  выяснилось,  что  он  забыл  взять  ложку.
 Еву  Оэсельг,  средних  лет  женщину,  чей  сын  Мартин  воевал
в  Красной  Армии,  увезли  вместе  с  дочерью  и  внучатами.
 Она  тащила  чемодан  и  аккордеон.
 Сын  Мартин  в  молодости  плавал  на  лесовозе  «Курессааре»  и
купил  в  Осло  аккордеон  «Royal  Standard»  за  сто  крон.  Это  были
большие  деньги.
 Сын  играл  на  своем  инструменте  в  Италии  и  Голландии,  Фин¬
ляндии  и  Швеции,  на  деревенских  праздниках  на  Сырве  и  даже
в  Африке.
 В  чемодан  Ева  сложила  одежду  сына.
 Ева  Оэсельг  умерла  от  тифа  —  не  в  лагере  в  Германии,  а  уже
на  обратном  пути,  в  поезде.  Два  дня  ехала  она  мертвой  в  сто¬
рону  дома,  но  проводники  вагона  узнали  об  этом  и  дочь  похо¬
ронила  ее  на  рижском  кладбище.  Ева  умерла  с  мыслью,  что  не
смогла  уберечь  инструмент:  во  время  возвращения  через  Поль¬
шу,  когда  она  уже  ослабела  от  голода  и  болезни,  аккордеон
украли  у  нее  из-под  изголовья.
 Полковник  рассказывал  мне  о  смысле,  планах  и  целесообраз¬
ности  десанта.  Он  был  одет  по-военному  аккуратно,  при  галсту¬
ке,  хотя  и  в  домашней  куртке,  в  тапочках,  седой  и  невысокий,
очень  внимательный,  спокойный  и  готовый  помочь.
 В  большой  комнате  я  увидел  много  книг,  это  расходилось
с  моим  представлением  о  пребывающем  в  запасе  командире  пол¬
ка,  кадровом  офицере,  но  о  книгах  я  уже  слышал  от  сына  пол¬
ковника  —  эстонского  студента-искусствоведа,  с  которым  встре¬
тился  в  Лейпциге,  в  погребке  Ауэрбаха,  где  в  холодный  пред¬
весенний  день  1971  года  медленно  попивал  в  одиночестве  свет¬
лое  пиво.
 Я  наслаждался  сознанием  близости  великого  Гёте  и  после¬
обеденным  отдыхом,  и  встреча  с  сыном  полковника  и  беседа
с  ним  казались  столь  же  объяснимыми,  нужными  и  существен¬
ными,  какими  были  мои  другие  дела  в  Берлине,  Лейпциге  и
Дрездене,  связанные  с  изучением  мытарств,  выпавших  на  долю
сырвесцев.
 В  погребке  Ауэрбаха,  смакуя  золотистое  светлое  пиво,  сын
полковника  поведал  мне  много  существенного  о  немцах,  того,
что  нередко  остается  непознанным,  даже  если  ты  своими  глаза¬
ми  видел  страну,  знаешь  немного  язык  и  успел  прочесть  до
Брехта  Томаса  Манна,  Мартина  Лютера,  Гриммельсхаузена,
братьев  Гримм,  Курте-Малер  и  бог  знает  еще  кого,  не  говоря
уже  о  Лессинге,  Гейне  и  Гёте,  великих  философов  и  не  называя.
 27

Сырвесцев  начали  окружать  люди  из  плоти  и  крови  —  немцы.
Правдоподобие  превращалось  в  правду.
 Я  спросил  также  о  полковнике,  отце  юноши,  с  ним  я  дол¬
жен  был  обязательно  поговорить.
 — 	Ах  отец,  —  сказал  он.  —  Отец  сидит  над  своими  книгами
и  бумагами  в  архивах.  Копается  в  рукописях  и  протоколах.  Все
эти  старые  военные  дела...
 Во  взмахе  его  руки  было  безразличие  и  светлое  убеждение
молодости  в  абсолютной  значимости  деяний  лишь  своих  сверст¬
ников.  Меня  покорила  его  заразительная  искренность  и  жизне¬
радостность.
 Теперь,  миновав  комнату  с  приоткрытой  дверью,  где  в  мол¬
чаливом  ожидании  застыли  длинные  полки  с  сотнями  книг,  мы
уселись  с  полковником  в  мягкие  кресла  квадратной  уютной  ком¬
наты,  чистой,  светлой  и  удобной,  и  я  задал  свой  вопрос:
 — 	Был  ли  смысл  в  десанте  и  сколько  потеряли  людей?
 Теперь  —  после  совместных  анализов  с  военными  —  мне
было  уже  совершенно  ясно,  что  удачная  высадка  десанта,
вклинивание  в  расположение  вражеских  войск  на  полуострове
Сырве  избавили  бы  сырвесцев  от  увоза  и  привели  бы  наши
войска  на  Сырве  на  несколько  недель  раньше.
 —  Десант  —  это  всегда  риск,  —  сказал  полковник.
 Мое  вопросительное  молчание  полковник  принял  за  право
и  самому  помолчать.  И  я  понял,  что  полковник  ни  в  коем  слу¬
чае  не  станет  обсуждать  правоту  приказа,  обсуждению  подлежат
лишь  возникшие  в  данный  боевой  момент  возможности  развить
успех...
 До  Курессааре  дошли  неожиданно  быстро.
 Ночную  бойню  в  Техумарди  посчитали  последней  отчаянной
попыткой  немцев  выдержать  наш  удар.  Наши  войска  вдохнов¬
ляло  известие,  что  почти  вся  Эстония  уже  свободна.
 Неудавшаяся  попытка  10  октября  прорвать  оборону  на  линии
У  игру  —  Пагила  усилила  нетерпение  освободителей.
 Стремительный  и  неожиданный  десант  оставался  единствен¬
ным,  что  могло  быстро  решить  задачу.  Требовалось  захватить
береговую  линию  у  деревни  Винтри  и  создать  плацдарм  на
стратегически  удобном  перекрестке  Лыу,  подвезти  морским  пу¬
тем  из  Роомассааре  свежие  подкрепления  и  затем  при  поддерж¬
ке  авиации  и  корабельных  орудий  как  тисками  сжать  против¬
ника  на  узкой  полоске  полуострова...  Большая,  на  ватманской
бумаге  карта,  которую  полковник  сам  вычертил,  лежала  перед
нами  на  столе.
 Разноцветные  стрелы,  даты,  названия  и  цифры  обозначали
войсковые  соединения  и  деревни,  леса  и  равнины.  На  большом
листе  бумаги  все  происшедшее  было  четко  и  точно  обозначено,
логически,  задним  числом,  когда  все  уже  минуло  и  рождаются
мемуары,  воспроизведено.  Здесь  не  было  обозначений  поспеш¬
ности  и  нетерпения,  крови  и  смерти,  отчаяния,  а  также  возвы¬
шенности  или  безнадежности  замысла.
 Тут  был  итог,  бесстрастная  статистика,  отчет  о  победе.
 28

Я  понял  вдруг,  что  в  Фермопилах  значение  имело  не  коли¬
чество  павших  спартанцев,  а  то,  почему  и  как  они  умерли,  о  чем
думали,  что  видели  и  чувствовали,  погибая.
 И  я  понял,  что  мне  не  нужно  ни  логического  объяснения,
ни  цифр,  нужно  лишь  одно:  как  все  происходило?  Только  это.
Только  приближения  картины  к  глазам.
 —  Расскажите  обо  всем,  —  попросил  я,  —  с  самого  начала.
 По  первоначальному  плану  десант  предполагалось  высадить
в  ночь  на  11  октября.
 10 	октября  после  обеда  солдаты  300-го  полка  7-й  дивизии
Эстонского  стрелкового  корпуса  направились  из  Курессааре
в  Роомассааре.
 Тендеров  не  хватило.
 Солдаты  прошли  три  километра  из  порта  назад  в  город.
 Когда  войсковое  соединение  в  полном  вооружении  направ¬
ляется  в  порт,  то  каждому  постороннему  ясно,  что  солдат  соби¬
раются  куда-то  везти  по  морю.
 В  военное  время  во  всех  без  исключения  странах  живут  не¬
приметные  люди,  они  собирают  сведения,  которые  нередко  ста¬
новятся  роковыми.
 Из  дневника  Юхана  Саара:
 «Это  было  11  ноября  этот  день  никогда  не  уйдет  из  памяти
очень  печальный  день  когда  приказали  чтобы  мы  уходили  из
дома  в  Германию  ох  не  могу  думать  об  этом  глаза  заливает
слезами  что  пришлось  оставить  родной  кров  под  лютым  принуж¬
дением  немецкого  солдата  по  приказу  немецкого  начальника  рус¬
ские  пленные  подъехали  к  дверям  нас  загнали  на  телегу  и  на¬
чалась  дорога  в  порт  Мынту  был  дождливый  день  и  уже
довольно  темно  было  когда  прибыли  в  Мынту  в  рыбацкий  сарай
ночевали  там  было  холодно  но  что  поделаешь  настало  утро  ветер
был  такой  сильный  что  ни  одно  судно  выйти  в  море  не  могло
отдыхали  этот  день  и  ночь  тоже  домой  больше  не  пустили
немецкий  цепной  кобель  был  у  двери  и  их  было  полно  во  всех
местах  тогда  нас  вечером  отвезли  13  ноября  в  деревню  Пыллу
в  дом  к  Прийту  Рехе  постелили  постель  и  на  молитву  встали
вдруг  пришел  приказ  чтобы  выносить  вещи  и  в  Мынту  и  маши¬
ны  скоро  были  на  месте  старые  люди  находились  в  доме  и  моя
старая  Мать  тоже  напихали  в  кузов  сколько  только  пошло  мы
на  этот  раз  остались  Мать  была  уже  в  машине  я  ее  оттуда  снял
но  немец  увидел  это  рассердился  взял  Мать  и  кинул  ее  в  другую
машину  так  что  Мать  закричала  повезли  их  в  порт  машины  вер¬
нулись  снова  за  остальными  и  нас  отвезли  в  Мынту  но  пароходы
были  уже  забиты  мы  не  поместились  Мать  отправилась  а  нас
повезли  назад  переспали  ночь  подошло  утро  14  ноября  снова
дали  приказ  уходить  отсюда  в  дом  Эдуарда  Сиймона  и  тут
застрелили  любимую  собаку  Сийма  ох  и  горевало  дите  и  плакало
жалобно  у  нас  да  больше  не  было  никакого  права  увезли  нас  в
Кяяну  день  прошел  настал  вечер  снова  дали  приказ  выходить
с  вещами  потому  что  отправляемся  в  порт  молодые  должны  ид¬
29

ти  пешком  старые  поедут  на  машине  и  мы  забрались  на  маши¬
ну  приехали  в  порт  там  уже  шла  вовсю  погрузка  стоял  похо¬
жий  на  паром  пароход  на  который  нас  погнали  и  трюм  был  как
огромный  гроб  обитый  разок  железом  печально  сидели  каждый
на  своем  добре  одни  жалостно  плакали  другие  затянули  какую-
то  песню  потому  что  мы  уже  покинули  родную  землю  потому
что  не  знаем  когда-нибудь  ступим  еще  ногой  сюда  на  эту  доро¬
гую  нам  землю  судьба  была  горькой  и  темной  отдали  концы  и
вышли  в  море  погода  была  довольно  тихой  и  прекрасной  спели
еще  некоторые  жалобные  песни  прощальные  и  отдали  себя  во
власть  самого  всевышнего  потому  что  никто  не  знает  увидим
еще  землю  или  придется  тут  в  железном  ящике  покоиться  на
дне  глубокого  моря  благодарения  богу  рейс  закончился  хорошо
утром  это  15  ноября  пришли  в  порт  Винндави  оттуда  нас  напра¬
вили  в  одну  школу  где  уже  были  остальные  и  моя  старая  Мать
которая  находилась  в  тяжелом  состоянии  в  холодной  комнате
возле  стены  скорченная  на  жестком  каменном  полу  там  нас
переписали  и  распорядились  снова  отправляться  с  вещами  в
порт  потому  что  должны  плыть  дальше  в  Германию  отвезли  ве¬
щи  в  порт  и  приставили  людей  караулить  потому  что  народу  бы¬
ло  много  погрузили  вещи  и  после  обеда  пустили  людей  женщин
и  детей  раньше  потом  мужиков  это  был  громадный  океанский  па¬
роход  куда  поместились  тысячи  людей  вечером  отплыли  в  сто¬
рону  Готенафена  поо  караулом  военных  кораблей  потому  что
предыдущий  пароход  был  подожжен  самолетом  что  унесло  много
человеческих  жизней  из  Сырве  тоже  семь  человек  пошло  на  дно
вместе  с  пароходом  мы  плыли  всю  ночь  красивые  были  каюты
все  время  играло  радио  ну  совсем  как  в  какой-нибудь  гостинице  на
суше  и  погода  тоже  стояла  хорошая  время  шло  к  утру  пошел
посмотреть  Мать  потому  что  они  были  на  корме  там  было  све¬
жее  и  Ева  Пруулъ  была  там  и  Вийю  Мику  Мать  сказала  что
ей  холодно  я  позвал  одного  матроса  он  отвел  Мать  в  теплое  по¬
мещение  тогда  я  был  все  время  возле  нее  и  помогал  ей  она  сильно
кашляла  и  харкала  гнойной  мокротой  потом  она  захотела  сесть
я  помог  спросил  тепло  ей  теперь  она  сказала  да  тогда  она  за¬
хотела  снова  лечь  спросил  на  какой  бок  она  сказала  мне  тогда
снова  успокоилась  я  спросил  может  ей  плохо  она  ответила
да  уж  нехорошо  мне  и  уснула  но  дышала  с  трудом  и  грудь  под¬
нималась  высоко  посидел  немного  скорбно  возле  нее  взял  ее
носовой  платок  простирнуть  чтобы  пошел  и  простирал  вернулся
назад  сказали  Мать  умерла  подошел  к  ней  и  Мать  больше  не
отвечала  покинула  этот  злой  мир  было  это  16  ноября  около
восьми  утра  были  еще  в  море  и  не  хотел  никому  говорить  об
этом  вдруг  выкинут  в  море  было  часа  2  обеда  когда  прибыли
в  порт  тогда  я  позвал  пароходного  доктора  который  посмотрел
что  она  уже  застыла  спросил  смогу  ли  я  похоронить  ее  сказа¬
ли  что  народ  тут  тебе  чужой  и  язык  тоже  что  ты  с  этим  не
справишься  мы  сами  похороним  и  скажем  тебе  чтобы  пришел
посмотреть  я  понятно  ждал  но  вести  этой  не  получил  так  и  не
знаю  где  и  как  ее  зарыли».
 30

11 	октября  1944  года  старшего  сержанта  Вальтера  Тоодо
вызвали  к  начальнику  связи  7-й  стрелковой  дивизии  капитану
Нийлусу.
 Всю  войну  Вальтер  Тоодо  прошел  начальником  маленькой
радиостанции:  держал  связь  и  передавал  боевые  приказы.  Спо¬
койный  и  уравновешенный,  он  словно  стал  составной  частью
своей  аппаратуры,  действуя  так  же  невозмутимо  и  четко,  как
его  переносная  рация.  Нийлус  вызвал  его  из  ближней  деревни,
где  солдаты  отдыхали  после  освобождения  большей  части  Са¬
аремаа  и  рассуждали,  за  сколько  же  дней  пройдут  оставшую¬
ся  часть  острова.  Стояла  удивительно  теплая  предосенняя  по¬
года,  положенные  порции  водки  подкрепили  душу  и  тело,  да
еще  жители  подносили  ребятам  крепкое  сааремааское  пиво.
Казалось,  что  война  на  сей  раз  и  впрямь  уже  близка  к  концу.
 Капитан  Нийлус  сообщил  старшему  сержанту  Тоодо,  что
следующий  боевой  приказ  —  десант  на  полуостров  Сырве.  Вы¬
ход  из  Роомассааре  в  полночь  12  октября.
 Разговор  был  конкретный  и  ясный,  расспрашивать  было  не
о  чем.
 Возвращаясь  в  деревню,  сержант  Вальтер  Тоодо  размышлял
над  последними  словами  начальника  связи:  «Позывные  стан¬
ции  заучите  наизусть.  Все  документы  сдайте  мне».
 Из  дневника  Юхана  Саара:
 «...нас  согнали  в  помещение  портового  склада  спать  было
очень  холодно  вещи  сгрузили  мы  тоже  пошли  туда  другие  ве¬
щи  получили  но  мой  чемодан  пропал  вместе  со  всем  моим  до¬
рогим  бельем  и  ценным  добром  утром  17  ноября  женщин  и  де¬
тей  увезли  на  машине  мужики  остались  с  вещами  после  обеда
и  нас  отвезли  с  вещами  в  барак  прибыли  мы  туда  но  все  места
были  забиты  ездили  туда-сюда  уже  темно  стало  куда  теперь
деваться  велели  сложить  вещи  оставайся  где  хочешь  на  счастье
встретили  йыеские  и  пыллуские  позвали  к  себе  помогли  и  вещи
перенести  и  отправились  в  лагерь  Коолсе  где  было  уже  много
людей  дали  нам  лагерной  еды  которая  была  очень  скверная  и
водянистая  это  было  тяжело  17  ноября  пошли  в  лагерь  там
пробыли  1}12  недели  25  ноября  поездом  поехали  дальше  в  город
Фалькенбург  где  два  дня  и  две  ночи  проживали  в  большой
школе  27  ноября  разъехались  оттуда  по  деревням  мы  проехали
8  километров  от  города  в  деревню  Стёвен  в  старый  общинный
дом  который  был  могилой  для  здоровья  холодный  и  сырой
стариков  и  старух  тоже  привезли  в  тот  вечер  туда  в  другой  са¬
рай  13  старых  людей  из  Сырве  Вийю  Мику  и  Хиндрик  Теепыллу
и  другие  были  из  Винтри  из  Инду  и  Лыу  и  тоже  в  две  недели
перемерзли  от  холода  и  голода  Выйю  Мику  и  Хиндрик  Теепыллу
умерли  30  ноября  каждое  утро  было  2—3  человека  мертвых
не  мог  я  ничего  делать  кроме  как  рыть  могилы  в  мерзлой  земле
так  в  один  месяц  в  декабре  там  умерло  17  человек  14  стариков
и  3  маленьких  ребенка».
 31

12 	октября  1971  года,  спустя  двадцать  семь  лет  после  вы¬
садки  десанта,  я  летел  из  Таллина  в  Кингисепп.  Над  проливом,
который  Вальтер  Тоодо  пересек  в  туманной  дымке  ранним  утром
5  октября,  самолет  повернул  к  берегу  Сааремаа.  Мы  летели  те¬
перь  на  запад,  под  крылом  —  море,  солнечное,  ясное  и  зеленое.
Не  было  ни  одной  воздушной  ямы:  охлаждавшаяся  земля  дыша¬
ла  ровно  и  спокойно,  море  не  парило.
 Я  прошел  по  приморским  улицам  в  парк  Курессааре  и  за¬
брался  на  развалины.  Отсюда,  с  высоты,  море  так  слепило,  что
пришлось  прикрыть  рукой  глаза.  Вода  синела  ультрамарином.
Я  долго  сидел  в  парке,  где  после  обеда  7  октября  1944  года
спокойным  сном  спал  не  один  освободитель  города  на  желтых
мягких  листьях,  привалившись  спиной  к  дереву,  не  выпуская
оружия.  Возле  одного  из  них  на  расстоянии  руки,  говорят,  сто¬
яла  пустая  бутылка  из-под  водки  и  половина  торта...
 Все  вокруг  лучилось  и  было  светло-желтым,  успокаивало  ду¬
шу,  вселяло  глубокую  надежду;  в  отдалении  сквозь  желтизну
кленов  краснели  липы,  готовые  вспыхнуть  в  этом  раскаленном
солнечном  дне.  Эта  последняя  пышность  красок  перед  увядани¬
ем,  перед  тем  как  обратиться  в  тлен,  рождала  тревожное  пред¬
чувствие.
 Я  искал  краски  лета,  жизни  и  видел,  что  у  пожелтевших
сверху  каштанов  нижние  листья  еще  зеленели,  как  в  разгар
цветения.
 И  только  бузина  стояла  помертвевшая:  черно-синие  ягоды
клонили  жидкие  ветви,  ветки  ломкие  и  ягоды  негодные.
 В  такую  же  осеннюю  пору  вечером  11  октября  1944  года
шагали  солдаты  300-го  полка  7-й  дивизии  Эстонского  стрелково¬
го  корпуса  в  порт  Роомассааре,  где  наконец  погрузились  со  всем
снаряжением  на  катера  и  тендеры,  принадлежавшие  морскому
соединению  Ленинградского  фронта.
 В  0.30  отдали  швартовые.
 Десантная  операция  в  Рижском  заливе  началась.
 Когда  писарь  300-го  полка  младший  сержант  Эйно  Тали
в  ночной  мгле  глянул  с  мостков  порта  Роомассааре  вниз,  на
притиснувшиеся  к  причальной  стенке  катера  и  тендеры,  не
зная,  на  какую  посудину  прыгать,  он  услышал  голос  капитана
Роовика:
 —  Не  ходи!  Не  ходи  с  нами!
 Тали  все  же  прыгнул,  но  на  другой  тендер.  Он  увидел  сре¬
ди  солдат  майоров  Вольта  и  Вельтмандера,  начальника  разведки
капитана  Эйнало,  на  соседнем  судне  замполита  Феликса  Пяр-
тельпоэга.
 Тут  были  связисты  с  катушками  кабеля  и  аппаратурой,  раз¬
ведчики  вместе  со  своим  ротным  командиром.
 Проплыв  часа  два  в  тихой  ночи,  бойцы  услышали,  как  по
борту  тендера  шарахнуло,  будто  горстью  гороха  швырнули.  От¬
крылся  люк,  и  сидевшие  внизу  в  темноте  люди  увидели  при
32

первом  робком  осеннем  свете  окровавленного,  стонущего  чело¬
века.
 Раненого  спустили  вниз,  люки  захлопнули,  плаванье  про¬
должалось.
 Остановка.
 Был  странный,  удушливый  туман,  совершенно  гладкая  вода  и
какое-то  настороженное  безмолвие,  которое,  казалось,  висело
над  всей  землей.
 Их  тендер  шел  среди  дряблого  мглистого  тумана,  русский
матрос  шестом  мерил  глубину,  и  тихо  стонал  внизу  раненый,
с  которым  приглушенно,  хотя  все  же  довольно  слышно  разгова¬
ривал  кто-то  из  бойцов.
 И  тут  из  белесого  тумана,  словно  призрак,  возник  катер,  на
котором  Эйно  Тали  увидел  полковника  и  других  офицеров.
 —  Вельтмандер,  поведешь  людей  на  берег!
 Приказ  этот  словно  повис  в  тумане,  потому  что  катер  на
полном  ходу  развернулся  и  исчез,  снова  остался  лишь  тендер,
на  палубу  которого  из  трюма  сейчас  поднимались  бойцы.
 Поблизости  не  было  ни  одного  судна.
 Удар  необходимо  было  нанести  быстро,  неожиданно,  единым
рывком,  врезаться  в  сушу  несокрушимым  клином.  «Вельтман¬
дер,  поведешь  людей  на  берег!»
 Глубину  определили:  воды  было  по  грудь.
 —  Быстро,  быстро!
 В  этот  момент  Вольт  и  Вельтмандер  обменялись  нескольки¬
ми  словами,  будто  взвешивая  или  колеблясь.  Вольт  не  спеша
оглядывал  моряков,  словно  оценивая  их:
 —  Быстро,  быстро!
 —  Ну,  ребята,  пойдем,  —  сказал  Вельтмандер.
 Спустились  в  воду.
 На  дне  был  мягкий  песок.
 Глубина  уменьшилась.
 —  Ребята,  мы  же  идем  в  море!
 В  отдалении  на  высоком  гребне  моря  грудилось  судно.
 Повернулись  кругом  и  пошли  по  приказу  Вельтмандера  ра¬
зомкнутым  строем.  Снова  стало  глубже.  Из-за  тумана  встретили
ровным  плотным  огнем.  Внезапным  десант  уже  не  был.
 Вельтмандер  приказал:
 —  Не  стрелять!
 Время  от  времени  дно  уходило  из-под  ног,  так  что  приходи¬
лось  подскакивать  или  плыть  с  десяток  метров.
 Пуля  задела  Эйно  Тали,  и  он  осел  в  воду.  Чувствовал,  что
левая  рука  и  нога  не  двигаются.  Шедший  рядом  связист  на¬
спех  обвязал  белой  шершавой  повязкой  голову  Тали.  Они  вместе
достигли  камня,  где  вода  была  по  пояс.  Теперь  уже  смутно  вид¬
нелась  линия  берега.  Поблизости  от  Тали  молодой  солдат  дер¬
жался  за  камень  и  кричал:
 —  Санитар!  Санитар!
 Вода  вокруг  него  пенилась  кровью.
 Ни  одного  ответного  выстрела  они  еще  не  сделали.  До  бере-
 3  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5 	33

га  оставалось  пятьдесят  метров.  Оттуда  стреляли  из  всех  видов
оружия.  Миг,  один  лишь  миг  тишины,  будто  вздох.
 Такой  белый  туман,  а  вода  вокруг  красная.
 —  Что  дальше?  —  спросил  Тали.
 —  Ничего,  —  сказал  капитан  Эйнало.  —  Мы  останемся
здесь.
 Огонь  сгущался,  стреляли  с  земли,  где  они  родились;  у  них
было  исконное  право  ступить  здесь  на  сушу,  но  как  пробиться
сквозь  огневую  стену,  ведь  так  мало  их  уже  оставалось.
 Полковник,  который  отдал  приказ  о  высадке  и  умчался
на  своем  катере,  связался  по  радио  с  генералом  и  доложил,  что
из-за  несогласованных  действий  морского  соединения  и  отсут¬
ствия  радиосвязи  между  судами  300-й  полк  оказался  слишком
разбросанным  по  прибрежной  полосе,  отсутствует  возможность
достижения  успеха,  с  суши  ведется  интенсивный  встречный
огонь,  из-за  чего...
 Высадку  десанта  решено  было  продолжать.
 В  двух  милях  от  солдат  капитана  Эйнало  находился  отряд
крупнее.  Трупы  в  серых  шинелях  покачивались  на  волнах,  от¬
давая  холодной  воде  последнюю  кровь,  но  здесь  яростно  отвеча¬
ли  на  стрельбу  с  берега  и  упорно  продвигались  вперед,  от  од¬
ного  камня  к  другому,  к  белому  песку,  которым  начиналась
суша.  Не  умолкал  ручной  пулемет,  и  вскоре  через  высокую  на¬
сыпь  полетели  гранаты.
 С  двумя  гранатами  на  поясе,  с  автоматом  на  груди  ломился
вперед  боец,  который  хорошо  знал  эти  края:  за  насыпью  сле¬
ва  есть  одинокий  хутор,  а  у  леса  —  старый  сарай,  когда-то,  ра¬
ботая  в  лесу,  солдат  сушил  здесь,  на  хуторе,  мокрую  от  снега
одежду  и  теперь,  закоченев  в  осенней  воде,  вспомнил  теплую
печку  и  то,  как  он  грел  возле  нее  ноги.
 Воспоминания  не  мешали  ему  нажимать  на  спусковой
крючок.
 Встречный  огонь  не  прекращался  ни  на  миг.
 Боец  высматривал  камни  покрупнее,  что  вели  к  берегу.
 Десять  шагов  —  до  первого  камня.  До  следующего  едва  ли
две  сажени...
 Он  крикнул  привалившемуся  рядом  раненому  пулеметчику:
 —  Попробуй  еще  разок  нажать!
 Боец  за  пулеметом  мог  двигать  только  правой  рукой,  глаза
заливало  кровью,  но  пулемет  застрочил.
 Неповоротливый  в  своей  мокрой  одежде,  солдат  все  же  успел
прыгнуть  за  камень,  но  почувствовал  обжигающую  боль  в  пра¬
вом  боку.
 —  Сволота  чертова!
 Он  тут  же  поднялся  и,  шатаясь,  двинулся  к  следующему
камню,  оставляя  за  собой  красную  полосу,  и  упал  ничком  на  ка¬
мень,  правый  бок  онемел.  Левой  рукой  он  нащупал  гранаты,
дикая  злоба  кипела  в  нем,  он  рвался  на  землю,  он  знал,  что
осталось  ему  лишь  десяток  шагов,  последние  в  жизни,  но  впе¬
34

реди  была  его,  только  его  земля,  и  раз  уж  ничего  другого,  то
хоть  на  одно  он  имеет  право  —  рухнуть  на  сухую  землю,  вы¬
браться  из  кровавого  моря,  доволочить  уже  парализованное  те¬
ло  и  одеревеневшие  ноги  до  суши,  и  пусть  там  придет  смерть,
ибо  смерть  не  страшна  мужчине,  а  мертвого  его  уже  ничто  не
разлучит  с  этой  землей,  даже  немцы.
 Левой  рукой  он  бросил  обе  гранаты,  поднялся  в  рост  и  успел
сделать  эти  последние  оставшиеся  до  суши  десять  шагов.
 Вальтер  Тоодо  нес  антенну  радиостанции,  Куускюлль  тащил
аккумуляторы,  а  плечи  Вайксаара  оттягивала  рация.  Они  брели
почти  рядом  в  огненном  тумане.
 Страшный  удар  саданул  Вальтера  в  спину,  такой  сильный,  что
он  даже  не  почувствовал  боли,  а  медленно,  как  падает  подпи¬
ленное  дерево,  повалился  в  воду.
 Товарищи  вытащили  его  из  воды,  уложили  в  пустой  ящик
из-под  снарядов,  в  котором  он  остался  качаться  на  целые  пять
часов.  Когда  туман  немного  рассеялся,  он  увидел  на  миг  Пяр-
тельпоэга,  который,  размахивая  пистолетом,  кричал:
 —  Вперед,  ребята,  вперед!
 Потом  услышал  Вайксаара:
 —  Куускюллю  угодило  прямо  в  голову.
 Рация  была  на  дне  моря.
 В  какой-го  час  поглядев,  он  не  увидел  поблизости  ни  души:
огонь  продолжался,  он  раскачивался  в  своем  ящике,  а  рядом
были  лишь  трупы.
 Когда  Феликс  Пяртельпоэг,  перевалившись  через  борт  тен¬
дера,  соскользнул  в  холодную  воду,  судно  уже  застряло  на  пес¬
чаной  мели.  Двумя  палками  и  толстой  жердиной,  которые  ока¬
зались  под  рукой,  матросы  пытались  сдвинуть  тендер,  но  плоско¬
донная  посудина  села  прочно.  Уже  шла  стрельба.
 Молодой  русский  матрос,  считая,  что  оставаться  на  месте
бессмысленно,  спрыгнул  в  воду  рядом  с  Пяртельпоэгом.
 —  Я  тоже  пойду,  —  сказал  он.  —  Холодно...  твою  мать!
 Почти  в  тот  же  миг  пуля  пробила  парню  легкое.  Матрос
далее  не  охнул,  только  прижал  к  груди  обе  руки  и,  чувствуя,
что  начинает  падать,  тихо  шепнул  Пяртельпоэгу:
 —  Подними.
 Пяртельпоэг  поднял  его,  взвалил  на  спину,  ощутив  на  щеке
его  теплое  дыхание.  Сделал  всего  несколько  шагов,  удивляясь,
что  вовсе  нетрудно  нести  взрослого  человека  по  песчаному  дну,
как  вдруг  невидимая  сила  рванула  у  него  с  плеча  ослабевшего
от  потери  крови  матроса:  пуля  попала  парню  в  голову.
 Пяртельпоэг  осторожно,  словно  в  этом  был  еще  какой-то
смысл,  опустил  матроса  в  воду;  вытащил  из  кобуры  пистолет.
 —  Вперед,  ребята,  вперед!
 Вторая  рота,  командование  которой  принял  на  себя  лейте¬
нант  Лейбре,  так  как  предыдущий  командир  истек  в  море  кро¬
35

вью,  —  эта  рота  вырвалась  к  шоссе  Курессааре  —  Сырве.  Доро¬
гу  от  берега  к  шоссе  бойцы  пробили  штыками  и  руками.  И  все
же  на  шоссе  они  не  ступили:  немцы  подтянули  свежие  силы.
Одной  смелости  было  мало  —  кончились  боеприпасы;  но  бойцы
вырывали  оружие  у  врага  и  продолжали  воевать.
 Подобрали  брошенный  пулемет  и  ленты,  расстреляли  и  их
по  немцам.  Спасения  не  было,  молодой  лейтенант  Лейбре  пони¬
мал  это,  но  воля  к  победе  оказалась  сильнее,  вело  сознание,
что  ребята  верны  воинскому  долгу.
 У  бойцов  были  еще  гранаты,  и  лейтенант  крикнул:
 —  Будем  стрелять,  пока  есть  патроны!  Последняя  граната
для  себя!
 Предстоящее  не  пугало  его  —  он  был  офицер.  И  он  испол¬
нил  свой  долг.
 Юхан  Саар  пишет:
 «8  февраля  1945  выехали  из  Стёвена  в  деревню  Волтенсдорф
в  большую  мызу  где  пробыли  одну  ночь  в  немецкой  комнате  на
другой  день  нам  оттуда  велели  убираться  вниз  в  подвал  который
был  залит  водой  русским  заключенным  приказали  вычерпать
воду  и  очистить  подвал  мы  запротивились  сказали  что  не  пой¬
дем  туда  пусть  раньше  расстреляют  потому  как  там  все  равно
перемрем  тут  оказалась  одна  старая  эстонская  госпожа  что
здесь  давно  жила  и  спросила  почему  это  немецкая  фрау  так
кричит  та  ответила  что  они  ведь  не  понимают  а  если  мол  я
сержусь  то  они  все  же  боятся  эстонская  госпожа  сказала  что
мы  эстонцы  и  тоже  люди  можно  тише  говорить  тогда  мы  попро¬
сили  одну  комнату  которая  была  у  них  для  сушки  белья  и
глаженья  и  нам  разрешили  поселиться  были  там  одну  неделю
снова  нас  выгнали  потому  что  сюда  пришло  немецкое  войско
тут  ушли  русские  заключенные  и  нас  определили  вместо  них
чистили  три  дня  этот  тюремный  лагерь  и  сделали  его  пригодным
только  кончили  с  приборкой  опять  пришел  немецкий  солдат  с
толпой  французских  заключенных  и  выгнал  нас  мы  сказали  что
сами  не  знаем  куда  идти  ответил  что  если  мы  сами  не  уйдем  то
он  велит  пленным  нас  выкинуть  вытащили  свои  пожитки  по¬
тому  что  уже  вошли  заключенные  был  холодный  ветер  и  детям
стало  холодно  17  февраля  нас  увезли  в  город  Драмбург  в  обще¬
ственную  помощь  там  определили  на  ночлег  и  утром  пришло
снова  приказание  отправляться  на  вокзал  но  без  вещей  18  февра¬
ля  нас  привозят  на  вокзал  где  встретили  других  эстонцев  из
Ярее  ехали  всю  ночь  к  утру  прибыли  на  станцию  Хаген  19  фев¬
раля  были  на  станции  Хаген  целый  день  перед  вечером  нас
отвезли  на  8  километров  дальше  в  деревню  Себина  где  нас
определили  в  конюшню  провели  там  3  суток  опять  велели  уби¬
раться  указали  на  старый  заброшенный  коровник  должны  туда
уходить  начали  возражать  что  там  холодно  лучше  пусть  оставят
нас  в  конюшне  тут  теплее  на  другое  утро  подъезжает  телега  на
резиновом  ходу  к  конюшне  мол  грузите  вещи  спросили  куда  нас
повезут  сказали  что  из  этой  деревни  в  другую  сложили  вещи  и
36

повезли  нас  к  старому  разваленному  коровнику  а  не  в  другую
деревню  велели  сгружаться  мы  упирались  конечно  но  ничего
не  помогло  сложили  пожитки  к  стене  где  они  лежали  весь  день
но  под  вечер  внесли  вещи  в  коровник  постелили  себе  соломы  и
были  как  скот...
 ...настал  вечер  все  стали  варить  себе  на  дворе  еду  сделали
из  кирпича  маленькую  плиту  где  умещался  горшок  варили
некоторые  уже  сготовили  другие  ждали  когда  закипит  тут  при¬
шел  полицейский  загасил  огонь  и  сказал  что  здесь  варить  нельзя
что  у  домов  соломенные  крыши  могут  загореться  сказал  чтобы
шли  подальше  в  поле  и  варили  я  спросил  а  как  быть  если
снег  пойдет  или  ветер  будет  тогда  куда  идти  повели  нас  в  один
сарай  где  прачечная  чтобы  там  все  вместе  варили  в  заделанном
котле  но  мы  с  этим  не  справились  сняли  котел  и  варили  на
огне  каждый  в  своем  горшке  варка  эта  была  никудышной
23  февраля  загнали  нас  в  коровник  где  мы  были  всеми  брошен¬
ные  и  никому  не  было  до  нас  никакого  дела  не  дали  нам  ни
одной  картофелины  их  мы  воровали  сами  из  буртов  так  что
жизнь  была  хуже  некуда  многие  там  занедужили  потому  что
было  холодно  и  ни  одного  теплого  места  куда  пойти  обогреться*.
 Известный  своей  храбростью  капитан  Альфред  Райг  рвался
вперед  —  он  должен  своими  ногами  ступить  на  берег.
 Рядовой  Зоганов,  который  от  Великих  Лук  прошел  вместе
с  ним  сквозь  огонь  и  смерть,  бесстрашный  и  надежный,  старал¬
ся  идти  в  ногу  с  капитаном  или  держаться  впереди  него,  и  они
продвигались  быстро,  будто  натренированная  парная  упряжка.
 Капитан  Райг  никаких  команд  не  подавал:  если  командир
идет  впереди,  бойцам  без  слов  ясно,  что  нужно  делать.  Не  ска¬
зав  ни  слова,  не  охнув,  словно  стыдясь  того,  что  случилось,  Зо¬
ганов  зашатался,  приостановился,  будто  задумавшись,  наклонил¬
ся  к  воде,  чтобы  приглушить  боль,  попытался  снова  выпрямить¬
ся,  но  вода  вокруг  него  уже  порозовела  и  руки,  которыми  он  за¬
крыл  рану,  залило  кровью...
 Капитан  поднял  его  и  понес  к  берегу,  к  прибрежным  валу¬
нам:  один  из  них  укроет  раненого  солдата.
 Капитан  Райг  с  вестовым  на  руках  встал  под  защиту  отшли¬
фованного  волнами,  обросшего  грязным  и  липким  мхом  гранит¬
ного  валуна,  вода  была  по  грудь,  капитан  стоял  четыре  часа
под  непрерывными  пулями,  среди  побоища,  в  котором  одна  чело¬
веческая  жизнь  ничего  не  значила,  стоял,  поддерживая  Зогано-
ва,  чтобы  он  не  ушел  под  воду,  пока  в  конце  четвертого  часа
тело  Зоганова  не  застыло.
 При  анализе  причин  неудачи  десантной  операции  было  кон¬
статировано,  что  десант  высаживали  практически  без  всякой
разведки,  без  знания  силы  и  расположения  противника;  не  поза¬
ботились  о  поддерживающем  огне,  корабли  не  знали  донного
рельефа  в  месте  высадки.  Из-за  тумана  суда  оказались  разбро¬
санными,  солдаты  направились  к  берегу  разобщенными  груп¬
37

пами,  между  судами  отсутствовала  связь  для  общего  руковод¬
ства  операцией  с  моря.  Были  отмечены  самоотверженность  и  ге¬
роизм  достигших  суши  отрядов.
 Эйно  Тали  помнит  разговор  с  капитаном  Эйнало  за  шишко¬
ватым  камнем.
 Впереди  под  защитой  большого  камня  стояли  штабной  офи¬
цер  связи  Каськ  и  майоры  Вельтмандер  и  Вольт.  Тали  знал,  что
семья  Вольта  погибла  в  блокадном  Ленинграде.
 Капитан  Эйнало  говорил:
 —  Ты  молодой,  Эйно.  У  тебя  еще  жизнь  впереди.  Я  уже  все
перевидел,  и  я  останусь  тут,  за  камнем.
 Тали  понимал,  что  это  косвенное  разрешение  поступать
в  дальнейшем  по  собственному  разумению.
 —  Я  в  живых  не  останусь,  —  сказал  Эйнало.  —  Я  умру  тут.
 Это  был  седьмой  час  пребывания  в  воде,  и  многие  признава¬
лись,  что  именно  тогда  холод  начал  вносить  в  душу  спокойствие
и  безразличие.
 Мощный  огневой  вал  гудел  над  головами.
 —  Возьми...  На  всякий  случай.  —  Эйнало  что-то  протянул
Тали.
 Тали  сказал:
 —  Не  надо.
 Он  не  знал,  что  ему  предлагали.  Через  несколько  минут  он
увидел,  что  вода  начинает  относить  капитана.  Он  громко  за¬
кричал:
 —  Эйнало!  Эйнало!
 Но  увидел  сердитый  взгляд  Вольта.
 —  Что  ты  кричишь?
 —  Эйнало  убит.
 Волна  относила  Эйнало  к  стоявшим  впереди  у  камня  людям.
Тали  услышал  голос  Вольта:
 —  Нет,  он  не  убит.
 Плотно  прижимаясь  к  камню,  майор  Вольт  удерживал  бес¬
чувственно  покачивающегося  в  воде  капитана  Эйнало,  пока
в  его  одеревеневшем  теле  теплилась  жизнь.
 Еще  целый  час  Вольт  укрывался  за  камнем.  Силы  покинули
майора.  Никто  не  ждал  его  на  земле.  От  голода  в  блокадном
Ленинграде  умерла  его  семья.  Он  был  офицером  и  честно  про¬
воевал  всю  долгую  войну.  Руки  уже  плохо  слушались  и  паль¬
цы  еле  шевелились,  когда  он  расстегнул  кобуру,  уткнул  писто¬
лет  в  грудь  и  нажал  на  спусковой  крючок.
 Вечернее  солнце  постепенно  остывало  в  сумерках  осеннего
дня,  когда  со  стороны  моря,  сзади,  налетели  вражеские  катера.
Немецкие  матросы  могли  сказать,  что  в  этот  день  они  убивали
врагов,  которые  как  телом,  так  и  душой  были  красными,  ибо
разбегавшаяся  перед  носом  судна  вода,  так  же  как  и  пенящийся
вихрь  за  винтом,  розовато  отсвечивала  человеческой  кровью.  Од¬
нако  им  было  не  до  торжества:  море  отстреливалось  до  послед¬
него  патрона.
 38

Вальтера  Тоодо  вытащили  из  снарядного  ящика,  но  он  тут
же,  не  устояв  на  ногах,  упал  лицом  в  покрытый  бурыми  водо¬
рослями  песок.  Немецкий  солдат  дцинул  его  прикладом,  но
у  Тоодо  не  было  сил  повернуться.
 Другой  раз  саданули  в  спину.
 Он  очнулся,  когда  его  взяли  под  мышки  и  поволокли.  Боясь
потерять  сознание,  Тоодо  старался  разглядеть,  кто  его  тащит...
 В  пяти  шагах  от  берега,  в  двадцати  от  выжидавших  немцев
Феликс  Пяртельпоэг  глянул  на  часы.  Прошло  десять  с  полови¬
ной  часов  с  того  момента,  когда  он  спрыгнул  с  тендера  в  воду.
 12  октября  утром,  когда  ночь  уже  отступила  перед  светом,
местный  житель  Хиндрик  Клепп  вышел  возле  хутора  Тээзу
к  берегу  моря.  От  первых  петухов  до  глубокого  вечера  он  слы¬
шал  неослабный  грохот  войны.  В  тихом  осеннем  предутреннем
часе  раздавались  пушечные  выстрелы,  доносился  стрекот  пу¬
леметов,  слышалась  размеренная  дробь  автоматов  и  резкие  гул¬
кие  взрывы  гранат.  Даже  крики  и  возгласы  доходили.
 Первые  трупы  он  увидел  довольно  далеко  от  моря.  Валялось
оружие.  Застывшие  тела  лежали  на  всем  пути  до  самой  воды.
Больше  всего  их  было  между  прибрежными  камнями.
 Сейчас  стояла  полная  тишина.
 Клепп  пересчитал  убитых.  Оказалось  сорок  эстонцев  и  семь¬
десят  немцев.
 Он  рассматривал  оружие,  которое  лежало  возле  наших  солдат
или  было  судорожно  зажато  в  руках.  Пулеметные  ленты  и  ав¬
томатные  диски  были  пусты.  Ни  одной  гранаты  он  не  нашел.
 Среди  убитых  он  разглядел  красивого  парня,  который  лежал
в  окружении  трех  немцев,  безмятежный,  будто  спал  с  устатку,
лишь  острое  лезвие  ножа  в  смертной  судороге  было  сжато  в  пра¬
вой  руке.
 На  мой  вопрос  о  дальнейших  событиях  12  октября  1944  года
полковник  Пауль  в  письме  от  18  февраля  1973  года  написал:
 «В  13.00  я  по  собственной  инициативе  вернулся  в  порт  Ро-
омассааре,  где  доложил  обо  всем,  что  видел  в  море  и  что  про¬
изошло.
 В  15.30  я  снова  вышел  в  море,  с  тем  чтобы  найти  высадив¬
шихся  на  полуостров  Сырве  солдат  (место  десанта),  отыскать
оставшихся  в  море  людей,  вывести  их  на  берег  и  продолжить
выполнение  боевого  задания.  (Потребовал  для  этого  согласия
командующего  армией,  доложив  ему  об  обстановке,  и  получил
от  командира  дивизии  соответствующее  приказание.)
 В  15.30  вышел  с  командирами  2-го  и  3-го  батальонов
8-й  стрелковой  роты  (130  человек),  минометными  расчетами  и
противотанковыми  ружьями  в  море.
 В  море,  достигнув  района  полуострова  Сырве,  мы  присту¬
пили  к  систематическим  поискам,  чтобы  обнаружить  оставших¬
ся  в  живых  десантников,  высылая  для  этого  неоднократно  раз¬
ведку  на  лодках.  Повсюду  с  берега  противник  встречал  нас  ог¬
89

нем,  и  в  море  никого  ив  своих  не  обнаружили.  Было  13  октяб¬
ря,  под  утро,  когда  поступил  приказ  прекратить  операцию».
 В  этот  час  была  решена  также  судьба  сырвесцев.
 С  кровью  и  смертью  пришло  в  отделения,  роты,  полки  и  ди¬
визии  отрезвляющее  сознание:  война  продолжается.
 Для  освобождения  Сааремаа  нашим  войскам  пришлось  по¬
терять  еще  немало  людей.
 Утром  13  октября  наши  части  немцев  не  атаковали.  Готовил¬
ся  более  мощный  удар  по  прорыву  линии  Унгру  —  Пагила.
 Немцам  потребовался  весь  рано  смеркавшийся  день,  чтобы
свезти  раненых  в  лыускую  школу  и  похоронить  мертвых.
 В  другой  мир  вместе  со  своими  подчиненными  отправился  и
командующий  соединением,  которое  обороняло  берег  от  десант¬
ников.
 На  открытом  поле  Техумарди  и  под  огнем  вышедших  из  ноч¬
ного  моря  бойцов  погибла  тысяча  немцев.
 «Бремерхавен»,  имея  на  борту  более  пяти  тысяч  человек,  ото¬
шел  от  причала  Вентспилса  29  октября  1944  года  в  3  часа  дня.
Гигантское  судно  сопровождали  два  маленьких  сторожевика.
 «Бремерхавен»  был  огромным  и  вместительным  судном,  но
откатывающаяся  телега  войны  требовала  все  более  спешной
транспортировки,  поэтому  на  палубах  были  возведены  новые  де¬
ревянные  надстройки,  которые  сделали  сложную  палубную  и
траповую  систему  парохода  еще  сложнее,  но  зато  дали  место
новым  сотням  раненых,  бегущих  и  увозимых.
 На  этом  пароходе  нас  должны  доставить  в  Данциг.
 Весь  предыдущий  день,  который  мы  провели  под  крышей
пакгауза,  шла  погрузка  судна.  На  разные  уровни  —  от  уютных
кают  верхней  палубы  до  удушливых  трюмов,  находившихся  на
десяток  метров  ниже  ватерлинии,  —  набилось  народу  всякого
сорта:  латышские  коллаборационисты,  которые  убегали,  латы¬
ши,  которые  терпеливо  ждали  поражения  немцев  и  не  собира¬
лись  уходить  из  родного  дома;  литовцы,  которые  бежали  на
запад  от  «восточных  варваров»,  и  литовцы,  которых  теснимые
Красной  Армией  немцы  варварски  гнали  из  отчего  дома;  эстон¬
цы,  которые  боялись  возмездия,  и  эстонцы,  которых,  будто
скот,  гнали  из  своих  домов;  немецкие  оккупационные  служа¬
щие,  балтийские  немцы  и  по  крайней  мере  тысяча  тяжело  ра¬
ненных  немецких  солдат.
 В  воскресенье,  29  октября,  с  утра  у  борта  «Бремерхавена»
выстроилась  новая  очередь  людей  с  вещами.  Дважды,  словно
отлив,  всех  отбрасывало  назад  —  люди  оставляли  вещи  и  сломя
голову  бросались  искать  убежища  между  толстыми  стенами.
Проносилось  звено  советских  штурмовиков.  Стихал  гул,  и  при¬
ливная  волна  беженцев  снова  устремлялась  на  борт  парохода.
 Первые  сырвесцы  взошли  на  палубу  лишь  в  полдень,  когда
свободные  места  оставались  только  в  самых  нижних  трюмных
каютах.  На  гигантское  судно  нельзя  было  поместить  больше  ни
40

одного  человека.  Мать,  отец  и  сестра  взяли  вещи,  и  мы  пошли
назад  в  каменный  пакгауз.  Пришлось  ждать  следующего  судна.
 «Бремерхавен»  в  сопровождении  двух  крошечных  сторожеви¬
ков  направился  в  устье  гавани.  Погода  была  хорошая,  море
зеркальное,  и  высокая  палубная  надстройка  виднелась  еще  дол¬
го.  «Эту  посудину  ждет  бомба»,  —  думали  многие,  провожая
взглядом  пароход.
 30  октября,  когда  до  Данцига  оставалось  три  часа  ходу,  из-
за  белых  осенних  облаков,  которые  медленно  плыли  над  спо¬
койным  морем,  спикировали  самолеты,  обстреляли  пароход  и
сбросили  бомбы.
 Это  было  вражеское  судно  без  всяких  охранных  знаков,
огромный  пароход,  могущий  быть  лишь  военным  транспортом,  и
его  следовало  уничтожить.
 Глубоко  в  трюмных  каютах  не  слышали  даже  гула  самоле¬
тов.  Ощутили  только,  как  вздрогнуло  судно.  Затем  погас  свет.
Спустя  четверть  часа  свет  загорелся  снова,  но  лишь  на  несколь¬
ко  минут.
 Машины  застопорили.
 Кто-то  сумел  отыскать  свечу.  В  мерцающем  свете  смотрели
сырвесцы  друг  на  друга,  безмолвно  спрашивая,  какой  еще  ждать
беды.
 Пожилой  мужчина,  плававший  в  молодости  на  судах,  ощупью
пробрался  к  двери,  что  вела  на  первую  палубу,  но  там  его  оста¬
новил  вооруженный  солдат:
 —  Ни  шагу  дальше,  или  буду  стрелять!
 За  спиной  солдата  металась  стена  огня,  гудящая  и  рокочу¬
щая  подобно  огненному  смерчу.
 Снизу,  из  трюма,  никого  не  выпускали.  На  первых  порах
тут  было  безопаснее  всего.
 Стало  так  жарко,  что  начала  оплывать  свеча.  Проникала
гарь,  давило  удушье.  Все  лишнее  было  снято,  пуговицы  рас¬
стегнуты,  тело  от  жары  и  страха  покрылось  липким  потом.
 Через  три  часа  после  воздушной  атаки  очередь  на  спасение
дошла  до  трюма.
 Только  бы  на  воздух!  Только  бы  остаться  в  живых!
 Старый  парализованный  человек  хватался  за  подол  молодой
женщины,  страх  и  жажда  жизни  гнали  женщину  наверх,  старик
стаскивал  ее  назад,  она  стряхивала  с  себя  его  руки  и  била  по
ним,  она  хватала  ртом  чадящий  воздух,  с  верхней  палубы  доно¬
сился  рокот  огня,  слышались  крики  и  команды,  становилось  все
жарче,  но  старик  не  отпускал  ее  платья,  так  сильно  хотелось
ему  жить,  и  руки  судорожно  цеплялись  за  женщину.  Парали¬
зованный  и  беспомощный,  Трийн  Пыльд  из  Мяэбе  так  и  остался
в  трюме  —  ни  у  кого  не  было  времени  вынести  его  наверх.
 Анна  Ыунаппу  из  Ийдекюла  задохнулась  там  же.  У  Эммы
Лепик  из  деревни  Лябара  был  большой  чемодан,  и  она  не  по¬
шла  наверх,  потому  что  тогда  чемодан  остался  бы  в  трюме.
Она  сгорела  вместе  с  чемоданом.  В  огне  осталась  и  Рээт  Тим-
мерманн  из  Мяэбе.
 41

Когда  жена  Хиндрика  Прууля  с  дрожащими  и  плачущими
детьми  на  руках  добралась  до  палубы,  все  горело  и  трещало.
Слышались  приказы  немцев.
 Человеческие  следы  шли  по  крови,  сверху  на  кровь  оседал
мелкий  серый  пепел.
 Раненный  в  ногу  солдат,  простоволосый,  в  распахнутом  мун¬
дире,  сидя  тащил  себя  к  другому  борту,  он  двигался  спиной  впе¬
ред,  отталкиваясь  руками,  стонал  и  скрежетал  зубами,  от  ноги
тянулась  кровавая  полоса.  Люди  в  панике  бежали  мимо,  кто-
то  с  чемоданом,  отпрянув  от  внезапно  вспыхнувшего  рядом
пламени,  наступил  на  его  негнущуюся,  окровавленную  ногу.
Солдат  вскрикнул,  будто  свалился  в  пропасть;  каким-то  немыс¬
лимым  чудом  вытянув  туловище,  он  кулаком  ударил  мужчину
в  живот  изо  всей  силы,  так  что  тот  ничком  свалился  на  окро¬
вавленную  железную  палубу.
 Женщина  с  детьми  не  знала,  где  спасение.
 Оба  ребенка  плакали.
 У  другого  борта  рядом  с  бушующей  огненной  стеной  сновали
люди.
 На  палубе  горели  чемоданы.
 Тлел  одинокий  костыль.
 В  крови  валялась  женская  туфля.
 Надо  было  достичь  противоположного  борта,  туда,  наверное,
подошло  спасательное  судно,  однако  на  пути  через  палубу,  где
еще  можно  было  пройти,  лежал  солдат  с  окровавленной  головой
и  обгоревшими  руками.
 С  верхней  палубы  неслись  немецкие  команды.  Они  предна¬
значались  не  для  нее,  она  не  понимала  их.
 —  Я  боюсь!  Я  боюсь!  Я  боюсь!  —  кричал  ребенок.  Он  так
прижимался  к  матери,  что  толкал  ее.  —  Мама!  Мама!
 Она  уже  собиралась  переступить  через  солдата,  но  тут  на
грудь  ему  упал  факел,  какой-то  горящий  кусок  дерева,  и  пы¬
лал  там  тихо  и  ярко.
 Что-то  рушилось,  кто-то  кричал,  но  не  было  ни  одного  че¬
ловека,  кто  бы  ей  помог.
 Сверху  все  еще  раздавались  ясные  и  спокойные  распоряже¬
ния,  но  она  не  понимала  их.
 —  Я  боюсь,  мама!  —  дрожал  ребенок.
 Младший  еще  не  разговаривал.
 Она  все  же  должна  была  перебраться  через  палубу  к  друго¬
му  борту.
 Гарь  перехватывала  дыхание,  слезились  глаза,  стеной  при¬
ближался  огонь,  оставляя  ее  в  туннеле,  посреди  которого  лежал
солдат  с  головней  на  груди;  и  вдруг  она  испугалась  смерти.  Она
теперь  не  верила,  что  там,  за  огнем  и  дымом,  кто-то  есть.
 —  Мама!  Я  горю!  Мама!  Мама!  Я  горю!
 Она  схватила  кричащего  ребенка  под  мышку.
 На  что-то  надо  было  решиться!
 Она  не  видела  никого,  кроме  лежащего  солдата.
 Была  только  теплая  и  пылающе-розовая  стена,  к  которой
42

можно  было  прислониться,  и  она  пошла  к  этой  стене  —  один
ребенок  на  руках,  другой  под  мышкой;  она  метнулась  сквозь
стену  и  потом  еще  дальше,  запнулась  обо  что-то  и  упала,  и  было
так  нестерпимо  больно,  что  она  подтиснула  детей  под  себя,  на
пахнувшую  кровью,  раскаленную  палубу,  и  прикрыла  их,  сама
уже  охваченная  огнем.
 19  октября  1944  года  был  ясный,  безоблачный  день.  Солнце
из-за  прозрачного  осеннего  воздуха  казалось  по-летнему  ярко
слепящим.  Начиналось  свежее,  тихое  утро.
 Лежавшие  в  окопах  и  защитных  рвах  на  линии  Унгру  —
Пагила  немцы  щурились,  глядя  на  восток.
 Солнце  поднялось  еще  выше  и  повисло  над  окопами
249-й  Эстонской  стрелковой  дивизии  —  чистое  и  скорбное.
 И  в  тот  же  миг  разверзлась  вселенная;  земля  раскалыва¬
лась,  содрогалась,  и  крошился  камень,  солнца  не  было,  лишь  ка¬
кие-то  желтоватые  сумерки  просачивались  сквозь  плотный  воз¬
дух,  которым  невозможно  было  дышать  —  он  состоял  из  дыма,
ядовитых  взрывных  газов,  —  гул  все  усиливался,  словно  начал
действовать  давно  потухший  вулкан,  который  разорвал  земную
кору  и  родил  огненный  вихрь  смерти.
 Тут  был  ад,  но  тех,  кто  очутился  в  этом  аду,  не  мучили,  не
жгли,  им  не  показывали  ужасы,  их  сразу  же  оглушали  и  заво¬
рачивали  навечно  в  раскаленную  окровавленную  землю,  затем
оомпю  крошили  вместе  с  людьми.
 На  отрезке  фронта  в  два  с  половиной  километра  между  де¬
ревнями  Унгру  и  Пагила  перед  обедом  19  октября  1944  года
по  фашистам  каждую  минуту  выпускали  1600  снарядов  и  мин,
и  так  все  сорок  минут.  Пушки  и  минометы  стояли  через  шесть-
семь  метров.
 Затем  взлетела  ракета,  и  двинулись  пехота  и  танки.  Они  шли
через  сгоревшую  землю,  где  валялось  лишь  странно  перекоре¬
женное  оружие  и  жалкие  обрывки  колючей  проволоки  возле
одиночных  уцелевших  столбов.  Сгоревшая  земля  еще  отстрели¬
валась,  еще  погибали  наши,  и  пленные,  которых  мы  брали,  дол¬
го  не  могли  прийти  в  себя  от  ужаса.
 Небо  было  ясное,  солнце  палило  в  зените,  по  узкому  пере¬
шейку  в  сторону  Сырве  двигались  войска,  чтобы  на  линии  Лы-
пе  —  Каймри  снова  надолго  задержаться.  На  подступах  к  Лыу,
где  десант  намеревался  создать  опорный  пункт,  взяли  в  плен
тысячу  гитлеровцев.
 На  линии  Лыпе  —  Каймри  войска  находились  с  24  октября
по  18  ноября  1944  года.  Перед  столь  долгим  перерывом  в  боевых
действиях  с  положением  знакомились  представители  Ленинград¬
ского  фронта  генерал-полковники  М.  Попов  и  Г.  Одинцов.  Им  ста¬
ло  ясно,  что  противник  был  в  несколько  раз  сильнее,  чем  дума¬
ли  вначале.  Верховному  Главнокомандующему  Сталину  доло¬
жили  о  необходимости  более  длительной  подготовки.  Соответ¬
ствующее  согласие  было  получено.
 43

В  этот  отрезок  времени  и  вмещается  высылка  сырвесцев.
Немцы  получили  подкрепление,  оружие,  боеприпасы  и  очистили
полуостров  от  гражданского  населения.  В  начале  ноября  на
Сырве  находилось  почти  12  тысяч  немецких  солдат,  500  пу¬
леметов,  300  орудий  и  минометов,  11  реактивных  установок,
12  танков,  в  достаточном  количестве  горючее  и  продовольствие.
Тут  предполагали  защищаться  до  зимы.
 Сырвесцы  были  уже  в  «великой  Германии»,  за  колючей  про¬
волокой,  когда  на  линии  Лыпе  —  Каймри  сконцентрировалась
нужная  для  сокрушения  фашистской  силы  огневая  мощь.  На
каждый  километр  прорыва  приходилось  250  стволов,  или  в  об¬
щей  сложности  такая  колонна  вооружения,  что  если  бы  ее  вы¬
строить  в  ряд,  то  она  протянулась  бы  от  Сырве  по  всему  Сааре¬
маа  до  самого  Муху.
 Война  не  кончилась.  Война  становилась  все  ожесточеннее.
Цена  победы  была  уже  неимоверно  дорогой  и  поднималась  все
выше.
 Черная  нитка  еле  держит  порванную  клетчатую  обложку
дневника.  Тетрадь  подмокла,  она  была  свернута  в  трубку  и  ку¬
да-то  засунута.  Часть  страниц  пожелтела.
 К  счастью,  у  того,  кто  писал,  был  химический  карандаш,  он
сохранил  текст.  Вела  дневник  молодая  сырвеская  девушка  Лий-
не  Хююдма.
 21  апреля  1945  года  между  записями  о  голодном  существова¬
нии  в  дневнике  Лийне  Хююдма  читаем:
 «Моим  наибольшим  отличием  остается  мой  характер,  так  не¬
схожий  с  другими,  я  страдаю  из-за  него.  Не  с  кем  поделиться,
да  и  кто  поймет,  что  у  другого  на  душе.  Ох,  эта  душевная  боль
совсем  не  то,  что  привычное,  видимое  глазом  страдание  из-за
голода  или  бомбежки.  Когда  опять  придет  время,  чтобы  стать
равной  со  всеми?  Когда  исчезнет  это  чувство  собственного  уни¬
жения?*
 Она  освободилась  от  голода  и  унижения,  вернулась  на  Сыр¬
ве,  и  тут  последние  силы,  которые  держат  нас  среди  живых,  по¬
кинули  ее.
 На  первой  странице  дневника  записаны  слова,  которые,  оче¬
видно,  больше  всего  требовались  в  лагерном  обиходе:
 «Nichts  zu  machen—ничего  не  поделаешь
schwer  —тяжело
gestorben  —  умер
пиг  —только
wenig  —мало
schlecht  —плохо».
 Этими  словами  можно  было  все  сказать.
 Зная,  что  Лийне  Хююдма  вела  дневник,  я  отправился  в  де¬
ревню  Мэсса  к  матери  Лийне  —  Анне  Усин.
 44

День  был  весенний,  но  дул  пронизывающий  ветер.  С  высо¬
кого  неба  от  стылых  белых  облаков  веяло  каленым  холодом  схо¬
дящего  льда.  Мы  разговаривали  со  старой  женщиной  о  мытар¬
ствах  в  Германии,  и  я  записывал  услышанное  на  маленьких
листочках.  Я  сказал:
 —  Мучительно  вспоминать  все  заново.  Если  бы  тогда  кто-ни¬
будь  все  записал,  не  понадобилось  бы  сейчас  вас  расспрашивать.
 —  Да  что  там  голодный  человек  напишет!
 —  Знакомые  вашей  дочери  вспоминают,  что  Лийне  время
от  времени  что-то  писала.
 —  Тетрадки  у  нее  какие-то  были...
 —  Может,  случайно  сохранились?
 Она  сказала:
 —  Долгое  время  валялись  тут  у  меня  на  шкафу,  все  жаль
было  выкидывать,  а  на  прошлой  неделе  стала  прибираться,  му¬
сора  набралось  столько,  большая  часть  пошла  в  печку.
 —  Ничего  не  осталось?
 —  Нет,  ничего.
 Я  опоздал  на  неделю!
 Какой  ничтожно  малой  была  эта  неделя  рядом  с  десятками
лет,  которые  они  пылились  на  шкафу.
 —  Вдруг  случайно  завалялся  хоть  листок?
 —  Могу  еще  посмотреть,  —  сказала  она,  подставляя  та¬
бурет.
 Стоя  на  нем,  она  шарила  среди  всякого  барахла.  Запыленные
куски  обоев,  ситцевые  узелки,  коробка  с  елочными  игрушка¬
ми,  газеты,  оберточная  бумага,  деревянные  колодки.
 —  Нет  тут  ничего.
 Я  спросил,  не  сохранились  ли  у  нее  какие-нибудь  снимки  или
выданные  при  немцах  удостоверения.  Она  показала  мне  фотогра¬
фию  дочери.
 Я  сказал:
 —  Жаль,  что  тетрадки  эти  пропали.  Поездив  по  Эстонии,  я
все-таки  несколько  дневников  отыскал,  вот  только  самого  нуж¬
ного  вроде  бы  нет.  Люди  вначале  не  хотят  доверять  другим  свои
записи,  а  некоторые  словно  боятся.  Я  всем  объяснял,  что  бояться
здесь  нечего:  не  по  доброй  воле  переселились  в  эту  Германию,
поэтому  пора  освободиться  от  тогдашнего  страха.
 Анна  поворошила  в  плите.  Суковатые  сосновые  дрова  тре¬
щали  и  жарко  горели.
 Я  сказал:
 —  Я  вернул  все  дневники  в  целости  и  сохранности.  Это
ведь  память  и  собственность  людей.  Я  только  читаю.  Я  хочу
написать  о  том  времени.  Наша  семья  тоже  прошла  тот  крест¬
ный  путь,  но  я  был  такой  маленький,  что  ничего  не  помню.
 Она  смотрела  на  огонь.
 Я  спросил:
 —  Где  ваша  дочь  похоронена?
 —  На  кладбище  в  Ансекюле.
 —  В  какой  стороне  могила...  если  искать  вздумаю?
 45

Она  сказала.
 Складывая  свои  записи,  я  спросил,  могу  ли  взять  с  собой
фотографию  ее  дочери,  чтобы  переснять.  О  юной,  круглолицей,
доверчиво  смотревшей  в  объектив  девушке  я  посмел  предпо¬
ложить  :
 —  Не  очень,  видимо,  и  изменилась,  когда...  ушла?..
 —  Такое  детское  лицо  у  нее  было  всегда...  и  тогда  тоже...
я  три  года  плакала  и  ходила  по  дороге  и  в  голос  звала...
 Я  сложил  маленькие  белые  листочки  и  почувствовал,  как  за¬
пали  мне  в  душу  последние  слова  матери.  Безнадежность  пу¬
стынных  дорог,  сумерки,  в  которых  дорога  и  вовсе  теряется,  или
ослепительно  белая,  росистая  и  светлая  тропка,  по  которой  то¬
ропливо  идет  молодая  девушка.  Я  видел  мать,  которая  всюду  зо¬
вет  дочку  с  ямочками  на  щечках,  хотя  та  никогда  уже  не  при¬
дет,  а  только  будет  уходить  все  дальше.  Я  понимал,  как  трудно
найти  такие  слова,  чтобы  переда!ь  всю  боль,  ничего,  кроме  бо¬
ли.  Чтобы  человек  прочел  и  почувствовал,  как  отходит  на  вто¬
рой  план  его  собственная  жизнь,  давая  место  чувству,  из  кото¬
рого  рождается  возмездие.  Мне  казался  этот  зов  матери  сим¬
волом,  криком  в  наше  сегодня,  ибо  как  можно  жить,  не  зная,
что  бывают  времена,  настолько  переполненные  отчаянием,  что
оно  уже  не  вмещается  в  нас,  и  в  наши  комнаты,  и  под  нашими
крышами,  его  нужно  выкричать  на  пустынных  дорогах...
 —  Тяжкие  и  неправедные  времена,  —  сказал  я,  вставая.
Почему-то  попросил:  —  Извините.
 Женщина  взяла  табурет.
 —  Постойте,  я  гляну  еще  разок.
 С  левого  угла  на  шкафу  она  взяла  тетрадь  в  клетчатой  об¬
трепанной  обложке  и  подала  мне.
 Она  ничего  не  сказала.
 На  дворе,  не  утерпев  даже  куда-нибудь  завернуть,  я  посмот¬
рел,  все  ли  страницы  сохранились.  На  первой  было  написано:
 «Nichts  zu  machen—ничего  не  поделаешь
schwer  —  тяжело
gestorben  —  умер
лиг  —только
wenig  —мало
schlecht  —  плохо».
 Все  страницы  целы,  текст  разборчивый.  Девичий  аккурат¬
ный,  спокойный  почерк.  Внизу  на  последней  странице  увидел
корявые  и  пляшущие  буквы,  выведенные  старческой  рукой:
 «30  марта  1955  года
 Сиводня  халодная  пагода
Дует  и  дымит
Всюду  пално  снега
Пагода  халодная
Я  одна».
 И  ее  собственные  инициалы:  А.  и  У.
 46

В  Готенхафене  сырвесцев  встречали  представители  немецкого
Красного  Креста.  Один  из  них  произнес  речь.  Он  объяснял  нам,
кто  мы  такие.  Мы  были  несчастными  военными  беженцами,  ко¬
торые,  спасаясь  от  красных,  вынуждены  покинуть  свою  зем¬
лю,  свои  дома  и  имущество,  отправиться  на  чужбину  искать
убежища,  и.  «великая  Германия»  не  оставит  нас  в  беде.
 Несчастье  простого  человека  часто  происходит  оттого,  что  он
не  получил  дипломатического  образования.  Он  не  знает,  что
справедливости  можно  требовать  и  окольным  путем,  и  за  глаза,
а  вначале  надо  просто  терпеть  и  кивать.
 Пээтер  Аннус  и  Лаас  Сээми,  едва  лишь  немец  кончил  свою
речь,  ответили  ему  от  чистого  сердца  и  напрямик:  никакие  мы
не  военные  беженцы  и  не  пугались  мы  красных,  сами  вы  гоня¬
лись  за  нами  с  собаками  и  ружьями  и  из  домов  нас  выгнали  вы,
немцы.
 На  этом  разговор  был  кончен,  и  нас  загнали  в  сарай.
 Поезд  тут  долго  стоять  не  должен,  потому  что  пути  свобод¬
ные  и  рельсы  целые.
 Но  сейчас  поезд  стоял.
 Парнишка  хотел  по-большому.
 Это  был  тот  самый  едва  достигший  конфирмационного  воз¬
раста  слабоумный,  ради  которого  мать  просила  оставить  ее  на
Сырве,  но  вынуждена  была  подчиниться  немецкому  пунктуаль¬
ному  гуманизму,  который  ни  одного  человека  не  оставлял  на
произвол  войны.  Он,  глупый  парнишка,  действительно  мог  бла¬
годарить  немцев,  что  те  во  имя  гуманности  оказались  столь
пунктуальными,  ибо  только  в  одном  случае  из  миллиона  ему
показали  бы  чужие  страны,  везли  бы  на  пароходах  и  поездах,
дозволили  бы  переваривать  скотскую  еду  и  палили  бы  на  гла¬
зах  у  него  из  разного  оружия.
 Он  всюду  глазел  по  сторонам,  втянув  голову  и  открыв  рот,
поразительно  напоминая  сверстников  из  гитлерюгенда,  когда
они,  выстроившись,  слушали  благословения  больших  или  мень¬
ших  фюреров.
 Но  сейчас  он  и  впрямь  хотел  в  уборную,  и  его  по-настоящему
подпирало,  так  что  он  уже  в  тамбуре  теребил  пуговицы,  с  ра¬
достным  лицом  поглядывая  на  стоявшего  перед  вокзалом  часо¬
вого,  который  должен  ведь  понимать,  что  парню  очень  нужно,
и  поезд  стоит,  и  нет  никакого  грохота.  Немец  грозил  пальцем,
видать,  он  шутник,  иначе  с  какой  стати  ему  грозить  чужому
человеку  пальцем,  если  сам  стоит  перед  вокзалом  и  всю  нужду
справил.
 Парнишка  уже  совсем  было  приготовился  заняться  своим  де¬
лом,  когда  мать  тоже  выбралась  из  забитого  вагона  и  сказала,
что  на  станции  для  такой  надобности  должно  быть  отведено
особое  место  где-то  рядом,  чтобы  человек,  если  тронется  поезд,
не  отстал  от  него.  Они  отправились  искать  уборную,  по  дороге
парнишка  несколько  раз,  широко  улыбаясь,  оглядывался  на  сто¬
явшего  перед  вокзалом  немца,  того,  что  грозил  ему  пальцем.
 47

Уборная  находилась  в  двадцати  шагах  —  загаженная  как
внутри,  так  и  снаружи.  Возле  задней  стенки  деревянной  раз¬
валюхи  мать  велела  сыну  опуститься  на  корточки.  Она  велела
сделать  все  быстро,  пока  поезд  не  тронулся.  Поезд  не  спраши¬
вает  о  человеческой  нужде,  это  человек  обязан  свою  нужду
приноравливать  к  поезду.
 Видишь,  мать,  он  справился  мигом,  остается  только  штаны
подтянуть  и  застегнуть  пуговицы  —  и  можно  бежать  назад.
Пальцы  уже  нащупывают  петли,  и  тут  из-за  угла  от  станцион¬
ного  здания,  выставив  штык,  появляется  честь  по  чести  обмун¬
дированный,  в  начищенных  сапогах  солдат  рейха.  Он  должен
был  бы  отвернуть  лицо  —  так  ужасно  пахнет,  парнишка  беспо¬
мощными  от  торопливости  пальцами  застегивает  штаны.  Немец
утыкает  штык  в  пупок  парнишке  и  указывает  на  землю:
 — 	Du?
 Ему  надо  с  чего-то  начать,  потому  что  его  душа  переполнена
гневом  из-за  этой  непостижимой  гадости,  из-за  грязи  вокруг
будки  вопреки  всем  жизненным  правилам  и  предписаниям.
 — 	Du?  —  спрашивает  он  еще  раз  и  показывает  на  землю,
на  всю  эту  зловонную  сотню  кучек.  —  Du?
 Вопрос  этот  не  требует  ответа,  это  просто  обращенное  на  во¬
прос  презрение,  которое  освобождает  вояку  от  излишних  объяс¬
нений.  Эта  загаженная  уборная  не  умещается  в  порядок  жизни
SS,  тем  самым  является  запретной,  противозаконной  и  наказу¬
емой.
 В  мире  все  должно  быть  прекрасно,  чисто  и  ясно  —  нации,
государственные  устройства  и  идеалы.  Что  не  отвечает  этому,
уничтожается  —  нации,  государственные  устройства  и  идеалы.
Должен  господствовать  порядок.  Ради  существования  прекрас¬
ного,  чистого  и  ясного  и  божьей  справедливости  должен  господ¬
ствовать  порядок.
 —  Сейчас  же  уберешь!  —  гаркает  солдат,  уткнув  штык  в  пу¬
пок  дурачка  и  держа  палец  на  спусковом  крючке.  Так  сражают¬
ся  за  чистоту  идей  «великой  Германии».
 —  Он  больной...  слабоумный,  —  говорит  женщина  солда¬
ту,  —  глупый...  мой  сын.
 Пусть  они  не  думают,  пусть  и  не  пытаются  думать,  что  арий¬
ское  требование  порядка  признает  исключения!
 Женщина  тычет  себе  пальцем  в  висок,  вертит,  словно  заво¬
рачивает  разболтавшийся  винтик,  и  показывает  на  сына.
 —  Слабоумный...  —  объясняет  женщина.
 Парнишка  застегивает  пуговицы,  штык  ему  не  мешает,  штык
уткнулся  выше  ширинки,  прямо  у  пупа.
 —  Немедленно!  —  снова  гаркает  солдат,  и  это  не  его  дело,
чем  они  будут  убирать,  не  станет  же  он  доставлять  сюда  лопа¬
ты  или  вилы,  его  дело  соблюдать  порядок.
 —  Zug...  —  Женщина  показывает  на  поезд.  —  Беженцы,  —
говорит  она,  —  из  Эстонии,  —  говорит  она,  —  слабоумный,  —
говорит  женщина,  —  nicht  normal...  Zug
 Это,  конечно,  ясно,  что  они  с  этого  поезда  и  поезд  действи-
 48

тельно  не  останется  тут,  но  какое  ему  дело,  откуда  они  едут  и
куда  направляются,  пусть  будет  порядок.  Эсэсовец  тысячу  раз
прав.  Раз  по  отношению  к  дураку  был  проявлен  гуманизм  уже
тем,  что  дурака  угнали  с  Сырве,  то  он  должен  подчиниться  эсэ¬
совскому  порядку...
 Паровоз  дал  гудок.
 —  Zug...  —  вздрагивает  женщина.  —  Zug...  —  Она  вся  обра¬
щается  в  этот  один-единственный  Zug,  который  сейчас  двинется
со  всем  их  барахлом  и  голодными  сырвесцами,  уйдет  совсем,
а  они  останутся  здесь,  за  уборной,  где  происходит  беспощадное
сражение  за  арийскую  чистоту,  и  женщина  опускается  на  ко¬
лени,  скрестив  руки,  уткнувшись  головой  в  налощенные  сапоги,
и  снова  повторяет:  —  Bitte,  Zug,  aus  Estland,  слабоумный...
мой  сын...  nicht  normal...  слабоумный.
 —  Nicht  unnormal,  —  говорит  немец.  —  Schwein.  —  И  по¬
казывает  штыком  на  обоих.  —  Du!  Und  du!  Schwein!
 Они  должны  понять  —  они  оба.  Оба  свиньи.  Но  мать  и  сын
бегут  уже  как  угорелые  к  двинувшемуся  поезду,  который  увезет
их  отсюда,  и  на  поезд  они  успевают  —  на  поезд  войны,  который
увозит  их  на  новые  муки.
 24  ноября  1944  года  бургомистр  Нойман  после  обеда,  когда
уже  смеркалось,  произнес  перед  сырвесцами,  прибывшими  со
станции  Нойдорф  на  лошадях  в  деревню  Нойенкирхен,  короткую
речь.
 На  полу  Gasthaus’a*  была  уже  расстелена  солома,  и  длинный
стол  тянулся  через  помещение.  Бургомистр  выразил  сожаление
и  сочувствие  в  связи  с  тем,  что  беспомощные  младенцы  и  не¬
мощные  старики  вынуждены  были  оставить  свои  родные  дома,
но  и  они,  жители  Нойенкирхена,  не  имеют  возможности  ока¬
зать  приехавшим  полное  гостеприимство,  слишком  много  своих
военных  беженцев.  Но,  сказал  он,  поднимая  подбородок  и  глядя
вверх  и  вдаль,  после  победного  окончания  войны  наш  фюрер
вновь  отстроит  ваши  утраченные  очаги!
 Выступил  также  вахмистр  полиции.  Пусть  сырвесцы  ничего
не  боятся,  мир  и  покой  им  гарантированы,  и  пусть  постараются
общими  усилиями  выйти  из  беды.
 Методистский  проповедник  Эдуард  Суурханс  из  деревни  Ля-
бара  обратился  к  властям  с  вопросом:  можно  ли  возблагодарить
бога  молитвой,  потому  что  среди  сырвесцев  много  пожилых  ве¬
рующих?
 —  Препятствий  не  имеется,  —  сказал  бургомистр.
 Тут  же  прочли  небольшое  благодарствие  небу  и  всевышнему
и  пропели:
 Ох,  обретем  бога...
 Когда  немецкие  солдаты  на  Сырве  тащили  из  хуторских  дво¬
ров  на  солдатскую  кухню  свиней  и  телят,  некоторым  протесту-
 *  Гостиница.
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5
 49

ющим  выдавали  бумагу  с  подписью  и  печатью,  которая  должна
была  гарантировать  оплату  реквизированной  живности.  Сырвесцы
принимали  это  за  насмешку  и  расписки  выбрасывали.  Работав¬
ший  фельдшером  методистский  проповедник  Эдуард  Суурханс
взял  данное  ему  ручательство  с  собой  в  Германию.  Так  как  он
владел  еще  и  немецким  языком,  то  в  первую  же  неделю  обра¬
тился  в  комендатуру  города  Бергена.  То,  что  произошло  дальше,
удивило  его  самого:  ему  выложили  сумму.  Теперь  он  был  при
деньгах,  только  деньги  в  то  время  ничего  не  стоили,  поэтому
ими  так  щедро  и  оделяли.
 В  Бергене  за  деньги  можно  было  купить  лишь  искусственные
воротники,  эрзац-мыло  и  пряности.  Все  остальное  было  норми¬
ровано.  Даже  на  покупку  ложки  требовалось  разрешение  бурго¬
мистра.  Тогда  Суурханс  сам  выписал  рецепты  и  отправился  в  ап¬
теку  покупать  витамины.  Не  было  на  рецептах  ни  печати,  ни  от¬
печатанного  типографским  способом  имени,  но  латинские  слова
и  деловой  вид  пришельца  убедили.  Витамины  все  же  витамины.
Не  эрзац.
 У  других  тоже  нашлось  немного  денег,  и,  собравшись,  добы¬
ли  разрешение  и  купили  телка.  Из  ближнего  прибрежья  достава¬
ли  рыбу.  Хватало  картошки,  капусты  и  моркови.  Дети  получали
по  карточкам  цельное  молоко.  Для  благодарственных  молитв
разрешали  использовать  даже  деревенскую  церковь.  Беженцы
пребывали  на  чужбине  и  были  бездомны,  но  оставались  сытыми,
а  надежда,  получающая  телесное  подкрепление,  живет  дольше
голодного  упования.
 Когда  в  1964  году  я  возвращался  из  Берлина  (Варшава  дав¬
но  уже  осталась  позади,  да  и  Брест  тоже),  то  вскоре  —  навер¬
ное,  это  было  уже  в  Литве,  —  поезд  вошел  в  туннель.  Времена¬
ми  в  купе  гас  свет  на  какую-то  секунду,  но  я  всегда  вздраги¬
вал.  Я  не  знал,  чего  я  боюсь,  то  ли  что  в  середине  темного  тун¬
неля  на  нас  наскочит  другой  поезд,  что  мы  застрянем  в  кромеш¬
ной  темноте  или  еще  что-то  случится.  Позднее,  проезжая  из  Ли¬
она  в  Гренобль,  во  Французских  Альпах,  я  ощущал  то  же  са¬
мое.  Я  спрашивал  себя:  откуда  этот  глупый  страх?
 Я  успокаивал  себя:  никто  ведь  по  доброй  воле  не  пойдет
в  темноту  или  под  землю,  вот  и  возникает  чувство  сопротивле¬
ния.  Я  не  знаю,  какой  длины  туннель,  сколько  времени  ехать
по  нему.  Если  бы  я  все  это  знал,  то  не  вздрагивал  бы.  Если  ко¬
гда-нибудь  еще  мне  придется  проезжать  туннель,  надо  заранее
выяснить  его  длину,  чтобы  точно  знать,  сколько  продлится  до¬
рога  в  темноте.
 В  1970  году  я  возвращался  из  Варшавы.
 Впереди  был  тот  же  туннель.
 Я  был  очень  спокоен,  когда  локомотив  исчез  в  темной  глот¬
ке  земли.  Затем  темный  зев  заглотнул  весь  состав,  стук  колес
усилился,  свет  погас,  я  сказал  себе:  это  на  мгновение,  свет  за¬
горится  снова;  так  повторялось  несколько  раз.  Когда  мы  поеха¬
ли  дальше  по  долине,  я  долго  чувствовал,  как  колотится  сердце.
 50

Не  скачуще  и  с  болью,  а  с  ослабевающей,  уходящей  тревогой.
 В  Харьюмаа,  в  деревне  Набала  потомственный  железнодо¬
рожник  Андреас  Тоодо  получил  перед  рождеством  1944  года
письмо.  Последнюю  почтовую  весточку  в  этот  дом  принесли  не¬
сколько  месяцев  назад,  в  самом  начале  октября,  когда  сражав¬
шийся  в  Эстонском  стрелковом  корпусе  сын  Вальтер  написал  из
Виртсу,  что  на  следующее  утро  они  направляются  на  Сааремаа
и  через  две  недели  он  будет  дома.
 Младший  сын  Андреаса  Харальд  подпал  под  оккупационную
мобилизацию  и  теперь  может  где-нибудь  повернуть  свою  винтов¬
ку  в  сторону  родного  брата.  Правда,  никто  не  знал,  жив  ли  Ха¬
ральд,  —  многие  погибли  в  этом  ошалелом  отступлении,  кото¬
рое  сейчас  катилось  на  запад.
 Но  Вальтер  был  на  родной  земле,  и  стояла  теплая  осень,  и
старый  человек  думал  о  разных  делах,  которыми  они  с  Валь¬
тером  займутся.  Надо  добыть  пиломатериалы,  чтобы  отремонти¬
ровать  дом,  и  привезти  их,  да  и  картошку  за  это  время  надо  бы
выкопать.
 А  на  Сааремаа  тем  временем  шло  сражение.  Лишь  в  конце
ноября  пришла  весть  об  освобождении  Сырве  —  последние  нем¬
цы  будто  бы  отстреливались,  находясь  по  грудь  в  воде,  пока  их
всех  поодиночке  не  перещелкали.
 В  семье  Тоодо  продолжали  ждать  сына  и  когда  наконец
узнали,  что  корпус  отправился  в  Латвию,  то  решили,  что  и
Вальтер  там.  Война  —  где  найти  время  для  писем,  и  военная
почта  —  она  теряет  письма.
 Уже  снег  выпал,  когда  перед  рождеством  наконец  пришло
письмо.  Было  оно  на  имя  Андреаса  Тоодо,  короткое  и  ясное:
 «Ваш  сын,  начальник  радиостанции,  младший  сержант  Тоодо
Вальтер  Андреасович,  родом  из  волости  Сауэ,  Харьюмаа,  ЭССР,
в  бою  за  социалистическую  Родину,  оставаясь  верным  воинскому
долгу,  проявив  геройство  и  мужество,  погиб  12  октября  1944  го¬
да  при  осуществлении  десантной  операции  из  Рижского  залива
на  полуостров  Сырве.  Его  тело  осталось  в  море.
 Настоящая  справка  является  документом  для  ходатайства
о  назначении  пенсии».
 Внизу  стояла  подпись  харьюмааского  военного  комиссара
старшего  лейтенанта  Плукка.
 В  то  же  самое  время  в  Хемнице  Лийне  Хююдма  записала
в  клетчатой  тетради:
 «20  декабря,  среда.
 Со  станции  пришлось  идти  в  лагерь  пешком.
 Барак  был  холодным,  как  подвал.
 21 	декабря,  четверг.
 Когда  нас  утром  около  шести  разбудили,  в  комнате  снова
было  холодно.
 После  скудного  завтрака  пошли  на  кухню  чистить  картошку.
 22 	декабря,  пятница.
 4*
 61

Сегодня  прошли  «вошебойку».
 24  декабря,  воскресенье.
 Ради  рождества  на  ужин  к  кофе  дали  сахару.
 На  краю  верхних  нар  зажгли  три  свечки.
 Сидели  вдевятером.  Бабушка  читала  вслух  Евангелие.  Вся
жизнь,  кажется,  стала  руинами...»
 На  острове  Рюген,  в  Нойенкирхене,  в  деревенском  Gasthaus’e,
методистский  проповедник  Эдуард  Суурханс  читал  сырвесцам
утешительную  проповедь.  Они  молились  вместе,  чтобы  скорее
кончилась  война  и  они  вернулись  на  Сырве.  По  сути,  они  молили
бога,  чтобы  он  скорее  покончил  с  Гитлером.
 В  нашем  лагере  —  в  находившейся  в  «Польском  коридоре»
деревне  Клейн-Лубс  —  справляли  елку.  В  больших  белых  кор¬
зинах  немки  принесли  пряники  и  яичные  булочки.  Елка  была
украшена,  свечи  сияли.  Было  как  на  настоящем  рождестве.  Хо¬
ром  пели:
 Как  мило  елочка  сияет...
 Потом  пели  по-немецки:
 О  Tannenbaum,  о  Tannenbaum...  *.
 Было  как  на  настоящем  рождестве.  Благоговейно,  свято  и
безутешно.
 Тоска  усиливалась  и  оборачивалась  гневом,  потому  что
в  этот  вечер  впервые  за  два  месяца,  проведенных  на  чужбине,
нам  показали,  чего  нас  лишили.  Почему  эта  елка  должна  го¬
реть  далеко  от  Родины?
 Почему  в  недели  с  кониной,  обратом  и  свекольным  супом
втиснули  один  вечер  с  булочками?
 Луизе  Ааслайд  думала  в  рождественский  вечер  в  лагере
Дрейхвитц  о  своем  отчиме  Юхане  Муньте.  После  первого  репо¬
вого  супа  он  занедужил  и  больше  не  встал,  его  зарыли  на  клад¬
бище  в  Самтенсе,  прямо  против  ворот,  под  большой  елью.
 Не  угодил,  думала  Луизе  Ааслайд.  Теперь  она  осталась  с  де¬
тишками  совсем  одна.  Лайне  было  семь,  Айме  —  пять,  Юри  —
два  года.  Четвертый,  у  которого  еще  не  было  имени,  уже  напо¬
минал  о  себе  —  все  сильнее  шевелился  он  под  сердцем.  Этот  рос¬
ший  в  материнском  лоне  человек  ничего  не  хотел  знать  о  том,
что  мир  воюет  и  хоронит,  голодает  и  бьет  вшей,  —  его  время
уже  подошло.  «Когда?»  —  думала  Луизе  Ааслайд  в  рождест¬
венский  вечер,  лежа  на  полу  в  бараке  на  соломенной  трухе.
 О  страхе.
 Об  этом  случае  я  все  же  должен  поговорить,  ибо  он  подтвер¬
ждает  мои  мысли  о  природе  трагического.
 *  О  елочка,  о  елочка.
 52

Над  морем  стояла  августовская,  предосенняя  прохладная  и
ясная  тишина,  когда  мы  отправились  ставить  сети.  Были  мы
вдвоем,  потому  что  настоящий  сетестав  еще  не  начался;  прошел
сенокос  и  жали  первые  снопы  хлеба.  Погода  стояла  хорошая,  и
мы  отправились  вдвоем  —  я  и  поселившийся  недавно  на  остро¬
ве  латыш.  Под  ярким  закатным  и  спокойным  солнцем  мы  про¬
плыли  с  десяток  миль  от  берега  в  открытое  море.  Тогда  я  еще
не  собирался  писать  о  войне.  Только  что  вернувшись  из  боль¬
ницы,  я  поправлялся  после  воспаления  легких  и  не  мог  выно¬
сить  солнечного  света,  козырек  кепки  все  время  был  надвинут
на  глаза.  Мне  еще  не  было  двадцати.
 Поставили  сети  и  остались  в  открытом  море  на  ночь  —
брезент  сверху,  ритмично  плескавшаяся  волна  под  боком.
 Под  утро  потянуло  ветром,  бившаяся  о  лодку  волна  уже  не
дала  заснуть,  мы  принялись  выбирать  сети  раньше  намечен¬
ного.  Первую  грядку  выбрали  просто:  рыбы  было  мало  и  сети
легкие.  Время  от  времени  латыш  подбавлял  оборотов.  И  снова
мы  тянули  тяжелую  лодку  вдоль  сети  навстречу  волне.
 Руки  содраны  в  кровь.
 Третью  сеть  затаскивали  в  лодку  насквозь  промокшие,  обес¬
силенные  и  потные.
 Погода  оставалась  бодрой  и  свежей,  солнце  переливалось
на  зеленых  волнах,  ветер  тащил  космы  облаков,  будто  овечьи
хвосты.  Грузила  последней  сети  уже  стукались  о  борт,  когда
крутая  волна  перекинулась  через  корму,  —  мотор  зачихал,  за¬
дымил,  засипел  и  заглох.
 Когда  спустя  десять  лет,  замышляя  книгу  о  войне,  я  думал
о  боли  и  страхе,  когда  я  искал  сходную  ситуацию  для  вживания
в  материал,  я  вновь  и  вновь  вспоминал  эту  рыбалку...
 Якорь  с  грохотом  полетел  через  борт,  лодка  стояла  носом
к  ветру.  Я  стал  выкачивать  воду.  Латыш  вывернул  свечи,  про¬
тер  их  и  прокалил,  зачистил  получше  концы  проводки,  прове¬
рил  карбюратор  и  снова  стал  крутить  маховик.  Мотор  злобно
фырчал  и  сипел  подобно  промокшему  человеку,  металлические
части  клацали,  будто  зубы  на  холоде.
 Волна  поднималась.
 Был  рассветный  час,  ветер  свежий  и  порывистый.
 Латыш  снова  вывернул  свечи,  опять  прокалил  их,  снова  под¬
сосал.
 Мотор  сипел.
 В  нашем  положении  не  было  ничего  особого  или  исключи¬
тельного:  и  до  этого  приходилось  в  открытом  море  прокали¬
вать  свечи  и  оживлять  мотор.  Особенным  было  лишь  то,  что
латыш  очень  плохо  знал  мотор.  До  этого  он  ни  разу  своими  ру¬
ками  не  разбирал  полностью  мотора  и  не  собирал  его.
 Ветер  сильнее  подавал  голос.
 Латыш  как  безумный  крутил  маховик.
 Куча  металла  сопротивлялась.  Латыш  вытирал  рукавом  пот,
волосы  кудлатые,  рубашка  на  груди  расстегнута,  штаны  заса¬
ленные,  руки  красные  и  распухшие.
 53

—  Должен  бы  завестись,  но  не  заводится,  —  сказал  он.
 Гребни  волн  взмывали  все  круче  и  выше.  Ветер  уносил  одни
тучи  и  приносил  новые.
 Если  возникшую  картину  на  мгновение  остановить  и  при¬
близить  к  глазам,  то  увидим  высокие  грузные  волны,  взметнув¬
шиеся  дугой  брызги  —  это  разбивается  гребень  волны,  бурый  от¬
блеск  воды,  —  ведь  солнце  скрыто  за  тучами;  груда  мокрых
сетей  на  дне  лодки,  бледный  после  болезни  юноша,  сидящий  на
передней  банке  за  тяжелыми,  на  два  мужика,  веслами  и  удер¬
живающий  лодку  против  волны,  посреди  лодки  средних  лет
тяжело  дышащий  человек  с  растрепанными  волосами,  безмолв¬
ный  мотор.  Ветер  задувает  с  суши,  время  еще  раннее,  гребни
волн  вздымаются  все  выше.
 Картину  эту  можно  счесть  тревожной,  но  не  трагичной.  Про¬
исшедшее  даже  можно  назвать  величественным,  потому  что
в  необъятности  моря  всегда  есть  величие,  особенно  перед  гро¬
зой  или  штормом.
 Но  тут  латыш  перестает  метаться,  копошится  окоченевшими
пальцами  возле  ширинки  и  справляет  в  море  малую  нужду.
 Я  вижу  это  словно  сегодня:  матово  отсвечивающее,  уже
остро  пахнущее  предштормовое  море,  человек  брызжет  по  ветру
подпиравшую,  теснившую  его  струйку.  Ветер  треплет  волосы,
и  ворот  рубашки  полощется,  море  давит  на  тяжелые  весла
в  моих  руках,  груда  сетей  на  дне  лодки,  в  высоких  резиновых
сапогах  хлюпает  вода,  безмолвный  мотор,  но  человек  удовлет¬
воряет  свою  нужду  —  и  это  снижает  трагичность,  делает  все
обыденным.
 Через  несколько  часов  вдали,  из  горбатого,  временами  уже
злобно  вскидывавшегося  моря  появится  другая  лодка  —  и  снова
четко,  будто  сейчас,  вижу  еще  издали  белозубый  рот  на  смуг¬
лом,  обветренном,  блестевшем  от  воды  лице.  С  той  лодки  —  ее
мотор  стучит  ритмично  —  спрыгивает  в  нашу  сама  уверенность.
«Пошел  дальше!»  —  кричит  молодой  мужчина  своим  товари¬
щам  и  склоняется  над  нашим  заглохшим  мотором,  абсолютно
убежденный,  что  он  заведется,  и  товарищи  его  отваливают,  лод¬
ка  исчезает  между  волнами...  Гаечным  ключом  он  что-то  отвер¬
тывает,  сушит,  прокаливает  и  соскребывает,  руки  мои  на  веслах
онемели,  бессильные  и  бескровные,  и  тут  мотор  заговаривает:
фыркает,  чихает  и  начинает  ритмично,  охотно  и  радостно  ту¬
кать.  Лодка  разворачивается  навстречу  шторму,  все  прошло,
обыденность  отвергает  предшествующее  —  ничего  не  случилось.
 Мужчину,  который  прыгнул  в  нашу  лодку,  зовут  Арни  Юр¬
генс.  Рыбак,  сейчас  сорокапятилетний  человек.
 14  февраля  1945  года,  в  день,  когда  начало  закаляться  его
мужество,  Арни  Юргенсу  было  всего  четырнадцать  лет.
В  Штеттинском  уезде,  по  скользкому  льду  озера,  закинув  на
спину  полтеленка,  несколько  километров  он  шел  против  ветра
на  скотоводческую  мызу,  где  дожидались  голодные  сырвесцы.
Ноша  была  парнишке  не  под  силу,  лед  скользкий,  зимний  ветер
бил  прямо  в  лицо.
 54

Утром  они  —  трое  сырвесцев  —  получили  приказ  перегнать
скот  на  соседнюю  мызу.  Без  лишних  слов  решили,  что  одну  жи¬
вотину  оставят  себе.  В  частом  ельнике  недалеко  от  дороги  кус¬
ком  веревки  и  двумя  брючными  ремнями  привязали  телка  к  де¬
реву.
 Они  знали,  что  это  опасно.
 Но  в  животах  урчало.
 Когда  они  торопливо  возвращались  назад,  у  них  перехва¬
тило  дух  —  навстречу  им  по  лесной  дороге  шел  телок  с  обрыв¬
ками  ремней  на  шее.
 Они  потащили  его  за  собой  на  берег  озера.
 Заклание  свершилось  быстро.
 И  вот  Арни  Юргенс  тащит  мясо.
 Временами  ползет,  волоча  за  собой  полтуши,  затем  шагает
согнувшись,  защищая  лицо  от  ветра;  нужно  спешить,  то,  что
он  делает,  запрещено  и  наказуемо;  нельзя  остановиться  —  его
ждут,  тяжело,  а  мясо  не  бросишь,  Арни  пытается  толкать  мясо
перед  собой  по  скользкому  льду,  но  не  во  что  упереться,  и  он
снова  взваливает  ношу  на  плечи,  горбится  под  тяжестью  на¬
встречу  непогоде,  а  шея  ноет,  и  глаза  слезятся,  и  нужно  быть
начеку,  чтобы  никто  не  увидел;  молодой  и  голодный  волк  бежит
с  овцой,  оскалив  зубы,  настороженный  и  злой.
 И  все  же  в  этой  картине  нет  трагического.  Есть  лишь  об¬
остренная  голодом  жажда  жизни.
 Правда,  за  уступку  первозданному  инстинкту  —  есть,  чтобы
не  умереть,  —  можно  получить  пулю.  Тут  же,  без  долгих  слов,
так  что  и  разогнуться  не  успеешь.  Кому  какое  дело,  что
он  ребенок  и  голоден?
 Война  есть  война.
 Так,  постепенно  я  начинаю  видеть  и  понимать,  что  нет  надоб¬
ности  философствовать  о  смерти,  голоде  и  трагическом,  хотя  не¬
которые  философы  и  заверяют,  что  именно  смерть  придает  жиз¬
ни  возвышенный  смысл.
 Есть  ситуации,  когда  о  жизни  и  о  смерти  следует  говорить
самыми  простыми  словами.
 Сон  пришел  только  за  полночь.  Около  одиннадцати  Сента
еще  кормила  своего  грудного  ребенка  и  меняла  ему  пеленки,  и
Линда  слышала  тихий  детский  лепет  перед  сном,  он  и  усы¬
пил  ее.
 Утром  не  успели  отхлебнуть  и  кофейной  жижицы,  как  всех
выгнали  из  холодного,  затхлого,  пропахшего  кислятиной  поме¬
щения  в  поле,  делать  им  там  было  нечего,  кроме  как  жаться  на
сыром  и  стылом  ветру  и  смотреть,  как  двое  мужчин  роют  лопа¬
тами  ямы.
 Говорили,  что  один  из  них  поляк,  другой  француз.  Они  не
выполнили  какой-то  приказ.  Их  должны  были  расстрелять.  Всех
остальных  согнали  смотреть,  как  люди  сами  рыли  себе  могилу.
Пусть  посмотрят,  тогда,  может,  не  будут  дураками.
 55

Семидесятилетняя,  сгорбленная  Линдина  мать,  которая  почти
ничего  не  видела  и  уже  десять  лет  ходила  согнутая,  как  рыбо¬
ловный  крючок,  спросила  у  дочери,  зачем  они  сюда  пришли,  по¬
жаловалась,  что  по  дороге  промочила  ноги  и  они  теперь  на  вет¬
ру  сильно  мерзнут,  она  хочет  домой  —  стоять  тут  больше  не
может.
 Мужчины,  оба  коренастые,  невысокие,  рыли  молча,  ни  на
кого  не  глядя,  серая  земля  с  легким  шорохом  скатывалась
с  краев  глубоких  ям,  земля  тут  была  хорошая,  камней  мало,  и
особого  труда  выкопать  ямы  не  составляло.  Никто  не  шелох¬
нулся,  только  сын  Сейи,  паренек  лет  шестнадцати,  пару  раз
высморкался.  Когда  ямы  были  вырыты,  всем  велели  уходить,
но  поляк  с  французом  и  каратели  остались  на  месте.  Немцы  за¬
курили,  разговаривая  между  собой,  поляк  смотрел  по  сторонам
и  вверх,  француз,  руки  в  карманах,  стоял  возле  лопаты  и  кучи
земли.
 Ноги  у  матери  были  холодные  и  красные,  и  Линде  пришлось
долго  растирать  их,  прежде  чем  старая  кровь  разогрелась,  и
мать  снова  спросила,  зачем  они  ходили  туда,  на  поле.
 Ну  и  пойло  же  им  принесли  на  обед.  В  тарелке  она  выловила
два  маленьких  картофельных  ломтика,  а  крупинки  не  попалось
ни  одной.  От  выданного  вчера  хлеба  осталось  сто  граммов,  Лин¬
да  съела  его,  живот  начал  болеть,  и  она  зачерпнула  несколько
ложек  суповой  водички,  чувствуя,  что  и  эта  малость  готова  вы¬
плеснуться  из  желудка;  Сента  как  раз  меняла  запачканные  пе¬
ленки,  ребенок  болтал  розовыми  морщинистыми  ножками,  и
Сента  ему  что-то  говорила,  в  чем  только  она  сама  и  ребенок  мог¬
ли  разобраться.  После  обеда  мать  заснула,  и  Линда  раза  два
тихонько  щупала,  не  горят  ли  у  матери  щеки.
 На  ужин  дали  вареную  свеклу.
 Съев  свою  долю,  Линда  села  к  окну  и  увидела  на  дворе
немцев,  тех,  что  остались  утром  в  поле.  Она  так  и  просидела
до  ночи,  прислонившись  спиной  к  чуть  теплой  печи,  ничего  не
делая,  почти  ни  о  чем  не  думая.
 Август,  муж  ее,  улегся  на  солому  около  десяти,  он  курил  и
молча  смотрел  в  потолок.  Она  думала  о  том,  как  много  камней
было  у  них  на  полях.  Видела  латаные  штаны  француза.  Было
уже  за  полночь,  когда  она  стала  засыпать.
 В  полусне  почувствовала,  как  муж  тихонько  положил  ей  на
ноги  свою  руку  —  у  Августа  на  правой  руке  не  было  мизинца.
Он  гладил  ее  ногу,  рука  его  продвигалась  все  выше,  она  откры¬
ла  глаза  и  посмотрела  на  Августа.  В  темноте  почувствовала
взгляд  мужа  и  услышала  тяжелый  свистящий  храп  людей  и  ти¬
хое  оханье  в  другом  конце  барака.
 —  Чего  тебе,  Август?  —  спросила  она  непонимающе.
 Схватки  начались  6  января  перед  обедом.  Она  рожала  чет¬
вертого  ребенка  и  не  боялась.  До  сих  пор  она  была  здоровой  и
теперь,  благодарение  богу,  находилась  под  больничной  крышей.
Ребенок  появился  на  свет  без  четверти  шесть.  Крупный  красно¬
66

ватый  мальчик,  сморщенный,  как  все  они.  Она  лежала  с  откры¬
тыми  глазами,  думая  о  том,  как  начнут  разглядывать  малыш¬
ку  старшие  дети.
 День  медленно  угасал,  скромный  и  спокойный  крещенский
день.
 Сирена  воздушной  тревоги  завыла  в  восемь.
 По  коридору  бежали  с  носилками,  легкобольные  поднима¬
лись  и  сами  шли  в  убежище.
 Луизе  Ааслайд  осталась  в  палате  одна.  Сирена  выла  не¬
прерывно  и  тревожно,  грохотали  зенитки,  от  взрывов  звенели
стекла  в  окнах.
 Она  не  боялась  смерти,  но  беспокоилась  о  детях.
 Села  на  кровати.
 Перед  глазами  зарябило.
 Прислонившись  боком  к  стене,  она  подождала,  пока  глаза
начали  ясно  различать  дверь.
 Спустила  ноги  на  пол.
 От  слабости  кружилась  голова,  Луизе  чувствовала  себя  как
на  сумеречном  море  —  все  раскачивалось  и  раскачивалось.
 Ясно  различала  белую  дверь  палаты.
 Вот  она  уже  и  ухватилась  за  никелированный  набалдашник
и  дотянулась  до  другой  кровати.  К  следующей  кровати  можно
ненадолго  прислониться.
 Сирена  резала  слух,  видно,  от  этой  сирены  и  кружилась  го¬
лова.
 Зазвенели  стекла,  будто  в  окно  бросили  камнем.
 Вот  и  пальто  ее  висит  ближе  всех.
 Она  протянула  руку  за  пальто,  ее  зашатало,  но,  слава  богу,
в  палате  столько  кроватей,  за  какую-нибудь  все  равно  ухва¬
тишься.
 Теперь  можно  сунуть  в  рукав  правую  руку.
 Ну  вот,  в  руках-то  сила  есть,  а  ноги  не  держат.
 Теперь  еще  левую  руку.
 Детей,  конечно,  сразу  же  отнесли  вниз.
 Доберется  и  она.
 Так,  попробуем  встать.
 Попробуем  разок  еще,  с  первого  раза  и  не  должно  получить¬
ся.  Хоть  бы  эта  сирена  замолчала,  вон  как  гудит  голова  и  перед
глазами  черно.
 Она  шагнула  к  двери,  не  осмеливаясь  отнять  руку  от  спин¬
ки  кровати,  как  хорошо,  что  дверь  рядом,  только  бы  выйти  за
дверь,  ничего  другого  и  не  надо,  может,  потом  кто-нибудь  под¬
собит.
 Только  нажать  на  ручку.
 Три  шага,  не  больше.  Ну  вот,  ручка  уже  и  поворачивается,
только  опять  кружится  голова,  боже  мой,  сердце  тоже  коло¬
тится.
 Вот  теперь  и  человек  является  в  белом  халате,  смотрит  на  нее
и  открывает  вовсю  рот,  только  ни  слова  сказать  не  может.
 Что-то  он  все  же  кричит,  наверно,  в  коридор.
 57

Два  солдата  появляются  с  носилками.  Слава  тебе,  боже...
 Из  дневника  Лийне  Хююдма:
 «5  января.
 ...настроение  сегодня  упало.  Пока  сидишь  дома  вместе  со
своими,  все  же  лучше,  но  стоит  выйти  на  улицу  и  посмотреть
вокруг,  как  настроение  сразу  падает.  Все  эти  чудесные  окрест¬
ности  и  все  эти  люди  не  могут  привлечь  человека,  душа  которо¬
го  пребывает  в  родных  краях.
 Чужое  глазу  —  и  сердцу  тоже.  Не  могу,  не  могу  принять  и
чувствовать  себя  свободной.
 11  января.
 Работа  началась  примерно  в  половине  седьмого.  И  нетрудно
было,  только  день  скучный,  нельзя  поговорить,  потому  что  рабо¬
таю  рядом  с  чехом,  военнопленным.  Ни  он,  ни  я  не  знаем  не¬
мецкого  языка,  только  свой,  поэтому  вынуждены  молчать.
 25  января.
 Работала  больше  чем  полдня  одна  у  машины,  взгляд  застыв¬
ший,  ни  одного  слова,  за  многие  часы  ни  одной  улыбки.  И  имен¬
но  в  эти  минуты  мысли  уносятся  к  дорогой  Родине.  Сжимаю
зубы,  еле  удерживаю  слезы,  но,  несмотря  на  это,  глаза  то  и  де¬
ло  влажнеют.  Я  отворачиваю  лицо,  вытираю  грязными  руками
слезы  и  стараюсь  думать  о  другом,  хотя  и  не  получается».
 Вблизи  Дрездена,  в  Кёнигсбрюке,  в  каменном  бараке  жили
пятьдесят  сырвесцев.  Недельная  норма  хлеба  составляла  шесть¬
сот  граммов.  Тут  хозяйничала  Дора,  жена  фанатичного  гитлеров¬
ца.  Говорила,  что  с  ее  мужем,  который  сражался  за  великую
Германию,  случилось  какое-то  несчастье  и  нужно  устроить  не¬
большую  складчину,  чтобы  помочь  ему.
 Складчину  устроили.
 Через  две  недели  выяснилось,  что  никакого  несчастья  не  слу¬
чалось.  Немцы  привязали  Дору  к  жаркой  печи  и  били  ее  брюч¬
ными  ремнями,  кнутами  и  палками.  Видно,  и  перед  ними  она
провинилась...
 Июль  был  на  исходе,  когда  я  в  1970  году  приехал  в  Познань.
Помню,  в  кино  показывали  сентиментальную  ленту  «Золотой
октябрь»  с  Джиной  Лоллобриджидой  в  заглавной  роли.  На  одной
из  тенистых  улиц  в  самом  центре  города  я  долго  разглядывал
рекламу.  Смотрел  на  Джину  и  прикидывал,  сколько  ей  может
быть  уже  лет,  и  думал  о  быстро  меняющейся  моде.
 Город  был  пустынным.
 Едва  ли  он  был  таким  пустынным  в  войну.
 Однажды  субботним  утром  я  поспешил  спозаранку  из  гости¬
ницы  в  центр  города.  Сделал  на  трамвае  длинный  крюк  —  не
мог  поверить,  что  огромный  ярмарочный  город  может  быть  та¬
ким  пустынным.
 У  первого  встречного  пожилого  человека  я  спросил  по-немец¬
ки,  почему  этот  большой  город  такой  тихий.  Он  ответил  мне,
обильно  употребляя  в  разговоре  идиш,  что  по  случаю  воскресенья
58

все  выехали  на  природу  и,  гляньте,  показал  он  на  башенные  ча¬
сы,  сейчас  время  богослужения.
 Я  направился  в  костел  и  просидел  там  всю  долгую  службу.
 Вера  отделена  от  жизни,  обычно  думаю  я,  вера  сама  по  себе
ничего  не  значит  для  тех,  кто  не  придает  ей  значения.
 Я  рассматривал  белую  церковную  стену  рядом  со  своей  ска¬
мейкой.  На  ней  было  написано,  сколько  духовных  лиц  убили  фа¬
шисты  в  Познани  и  ее  окрестностях.  Тут  же,  на  церковной  сте¬
не,  висела  фотография,  на  которой  священник  стоял  перед  дула¬
ми  винтовок.  Он  был  поляк,  и  его  убили  в  тот  самый  миг,  когда
фотограф  щелкнул  аппаратом.
 Тот  человек,  который  стоял  на  снимке  среди  живых,  по  су¬
ществу,  был  уже  мертв,  он  стоял  еще  на  ногах  лишь  затем,  что¬
бы  те  трое,  которые  убивали,  могли  увековечить  себя.
 Я  не  думал  даже  о  несправедливости.
 Я  не  хотел,  чтобы  меня  считали  чужим,  я  слушал  на  чужом
языке  молитву,  которую  читал  пожилой,  лысеющий,  но  с  цве¬
тущим  лицом  мужчина,  которого  также  поставили  бы  перед  ду¬
лами  винтовок,  окажись  он  тут  в  годы  оккупации.
 «Человек  не  связан  с  землей,  если  в  ней  не  лежит  ушедший
от  него»,  —  всплыла  в  сознании  вычитанная  где-то  фраза.
 В  Польше  покоится  много  сырвесцев.  Стариков  и  детей.  Они
умерли  тут  с  голоду.
 Я  бы  не  приехал  сюда,  если  бы  они  не  покоились  в  здешней
земле.  Когда-нибудь  я,  конечно,  приехал  бы,  но  уже  иначе.
 Я  связан  с  Польшей,  потому  что  тут  покоятся  ушедшие
от  меня.
 Язык,  на  котором  велась  служба,  славянский.  Стараюсь  уло¬
вить  значение  отдельных  слов,  но  предшествующее  уже  не  соче¬
тается  с  последующим.  Я  связан  с  этой  землей.  На  этой  земле
угрожали  сырвесцам,  когда  им  удавалось  выбраться  за  колю¬
чую  проволоку,  чтобы  попросить  на  каком-нибудь  хуторе  кар¬
тошки  или  хлеба;  в  этой  земле  искали,  из  этой  земли  выковыри¬
вали  картофелины  и  мерзлую  свеклу.
 Я  связан  с  этой  землей.
 Но,  может,  я  и  теперь,  по  прошествии  лет,  услышу  те  же  сло¬
ва,  то  же  божье  благословение,  которое  слышал  едва  волочив¬
ший  ноги  в  деревянных  башмаках  арестант  с  ввалившимися  гла¬
зами,  когда  польская  мать,  не  понимая  ни  одного  слова,  резала
пополам  последний  в  доме  хлеб?
 И  вот  снова  Познань,  Позен,  как  и  сейчас  еще  говорят  сыр-
весцы.  Почти  всех  их,  кто  не  распростился  с  душой  в  море  или
в  Гданьске,  везли  через  Познань.
 Католический  священник  с  фотографии  был  тогда  уже  рас¬
стрелян.  Его  расстреляли  в  1942  году.  Он  просто  был  одним  из
шести  миллионов  людей  «низшей  расы»,  человеком,  которого  не¬
обходимо  было  умертвить  в  Польше,  у  него  была  порочная
кровь,  он  был  такой  ничтожный,  что  убийство  можно  было  за¬
печатлеть  на  фотографии  —  убийство  во  имя  порядка,  такое
обычное,  что  об  угрызении  совести  не  могло  быть  и  речи.
 59

Еще  накануне  я  присмотрел,  что  в  летней  гостинице  «Аль-
матури»  есть  интересный  полутемный  дансинг  и  привлекатель¬
ный  бар  возле  него.  Вернувшись  из  церкви,  я  пообедал  и  пошел
наверх  в  свой  номер.  Хотел  после  обеда  немного  полежать  и  по¬
думать,  чуточку  даже  поспать,  а  вечером  посидеть  в  баре.
 Я  хотел  свести  воедино  свои  мысли.  Какие-то  новые  суждения
родились  в  то  утро,  я  знал,  что  внешние  впечатления  просочи¬
лись  глубже,  и  вновь  подумал,  что  эта  боль  не  напрасна,  ибо  ес¬
ли  не  сразу,  если  не  через  год,  не  через  десять  лет,  то  через  два¬
дцать  непременно  эта  боль  пройдет  через  чью-нибудь  душу  и  об¬
наружит  в  людях  удивительные  ценности.
 Я  долго  взвешивал:  память  войны,  злая  судьба  сырвесцев  —
должен  ли  я  и  теперь,  спустя  три  десятилетия,  думать  только
о  страданиях  и  смерти?
 Я  спросил  себя:  нужно  ли  это  мертвым?
 Нет,  не  нужно.  Мертвые  ни  в  чем  не  нуждаются.
 Это  во  мне  живут  их  страх,  их  муки,  это  я  полон  сочув¬
ствия,  скорби  и  гордости  за  них.
 Так  мы  связаны  с  теми,  кто  ушел  от  нас.
 Может,  отсюда  начинается  чувство  нации,  родства  со  своим
народом  —  неистребимое  чувство.
 Логические  размышления  всегда  ослабляют  остроту  страда¬
ния.  Стало  как  будто  легче.  Но  тут  же  до  меня  дошло:  именно
с  сегодняшнего  дня  та  далекая  война  будет  всегда  неразрывна
с  моей  жизнью.
 Вечером  я  пошел  в  бар.  В  дансинге  играл  оркестр,  и  в  четы¬
рех  углах  чуть  приподнятой  над  полом  эстрады  вокруг  музыкан¬
тов  кружились  разноцветные  огни.  Позднее,  когда  было  уже  мно¬
го  народу,  добавился  здоровый  запах  пота.  Погасли  лампочки,
светились  только  вращающиеся  огни,  музыка  выбивала  ритм  за
ритмом,  зовя  за  собой.
 Стало  легко  и  просто.
 Я  сидел  в  баре,  стойку  плотно  обступали  молодые  люди,  ко¬
торые  на  разных  языках  заказывали  водку  выборову,  рислинг,
польское  пиво,  коньяк  в  маленьких  рюмочках,  а  музыка  все  иг¬
рала,  пока  не  расслабились  мускулы  и  не  притупился  самоконт¬
роль  и  ты  почувствовал  себя  легким,  невесомым  и  естествен¬
ным,  не  принадлежащим  ни  вчерашнему,  ни  завтрашнему  дню.
Девушки  сидели  вдоль  стен  на  скамейках,  некоторые  стояли  —
белые  юбочки  выше  коленей,  ноги  загорелые,  коричневые  колени
высоко  обнажены,  на  ногах  открытые  босоножки.
 Народу  было  много,  танец  ритмичный,  я  повел  свою  партнер¬
шу  к  бару,  держась  за  руки,  мы  протиснулись  сквозь  толпу
к  стойке,  и  я  заказал  две  стопки  русской  водки  и  какую-то  во¬
ду,  мы  пили,  и  не  могли  отдышаться,  и,  улыбаясь,  смотрели
друг  на  друга.
 Я  предложил  ей  на  выбор  свои  наполовину  выученные  ино¬
странные  языки,  она  выбрала  английский,  и  я  рассказал  ей,  что
я  из  Таллина,  что  бывал  в  Польше  и  раньше,  во  время  войны,
что  это  было  страшно,  много  людей  умерло  и  они  похоронены
60

тут,  в  Польше,  и  вот  теперь  я  снова  здесь,  чтобы  написа!ь  об
этом  книгу.
 Мы  допили  водку,  потому  что  начался  новый  танец,  новый
ритм  захватил  всех,  закружил  в  вихре  огней,  все  мы  —  юноши
и  девушки  из  многих  стран  —  были  притиснуты  друг  к  другу,
грохотавший  оркестр  кружил  гигантский  улей.  Полька  расска¬
зала  мне,  что  она  студентка,  биолог,  ей  еще  год  учиться,  летом
она  работает  в  городе,  так  как  осенью  нужны  деньги,  живет  она
неподалеку  от  Познани,  в  нескольких  десятках  километров  от¬
сюда.
 Я  спросил,  выпьет  ли  она  еще.  Она  сказала,  что  здесь,  в  ба¬
ре,  это  дорого,  и  тогда  мы,  взявшись  за  руки,  снова  пошли
к  стойке  и  снова  танцевали  под  эту  чертовски  хорошую  музыку,
народу  стало  еще  больше,  нас  все  стискивали,  так  что  девушка
оказалась  совершенно  прижатой  ко  мне,  горячая  и  напрягшаяся,
огни  притушили,  я  чувствовал  на  лице  у  себя  ее  волосы  и  ощу¬
щал  одновременно  ее  порывистое  дыхание,  инстинктивно  нашел
ее  губы,  она  ответила  —  жадно,  будто  только  этого  и  ждала,
пахнувшие  вином  губы  были  большими  и  жаркими,  жаждущи¬
ми  после  долгого  лета.
 «Они  сказали  мне,  что  там,  в  ящике,  возле  которого  без¬
участно  стояли  двое  польских  военнопленных,  таких  же  бездом¬
ных  и  обтрепанных,  как  и  мы,  что  в  белом  четырехугольном  за¬
крытом  ящике  лежит  моя  дочь.  Вокруг  застывшие  кресты,  и
плиты,  и  неубранная  от  весеннего  тлена  земля  —  Позерицкое
кладбище  на  Рюгене;  священник  подошел  ко  мне  и  моему  му¬
жу,  лицо  серьезное,  может,  даже  печальное,  глаза,  по  крайней
мере,  набожные,  он  что-то  говорил  нам,  что  могло  быть  только
сочувствием  —  что  еще  можно  сказать  на  кладбище,  мы  стояли
молча,  когда  он  говорил,  потому  что  мы  ничего  не  понимали.
 Он  взял  молитвенник  и  стал  читать.
 Потом  он  опять  подошел  к  нам  и  показал,  чтобы  мы  уходи¬
ли,  и,  когда  мы  все  же  продолжали  стоять,  уставившись  на  ящик
и  лопаты,  он  опять  заговорил  на  своем  языке  и  все  показывал,
что  этот  ящик  больше  не  откроют,  а  закопают  в  землю  —  для
того  здесь  и  стоят  эти  два  поляка.
 Мы  пошли  к  воротам  кладбища,  но  я  все  оглядывалась.  Там,
в  ящике,  находилась  моя  Леа,  а  я  не  видела  ее  мертвой,  и  я  ни¬
как  не  могла  поверить,  что  это  правда.
 Я  смотрела  сквозь  ржавые  прутья  ограды,  как  священник
спокойным  шагом  пошел  в  другой  конец  маленького  кладбища.
 Я  вернулась  назад.
 Поляки  копали  яму,  они  не  сказали  ни  слова,  и  я  открыла
крышку  гроба.
 Это  был  мой  ребенок.
 Мне  сразу  стало  легче.
 Теперь  я  знала,  что  все  это  правда».
 Женщина  бороздила  картошку,  когда  я  пришел.  Спросил,  не
она  ли  хозяйка  Мелита  Мяги,  и  получил  ответ,  что  так  оно  и
61

есть.  Извинился,  что  помешал  работе,  но  это  была  последняя  бо¬
розда,  так  что  она  могла  пустить  лошадь  пастись  и  часок  поси¬
деть  поговорить  со  мной.
 —  Хотя  что  я  там  помню,  —  сказала  она,  —  прошло  боль¬
ше  двадцати  пяти  лет,  муж  с  трактором  в  деревне  Мэсса,  вот  он
все  хорошо  помнит,  все  имена  и  места,  и  вернее  будет,  если  вы
спросите  там  Косту.
 Мы  шли  с  ней  почти  рядом,  она,  полная,  маленькая,  на  пол¬
шага  впереди,  я  с  портфелем  следом.  Я  оглянулся  назад,  на  по¬
ле,  потому  что  небо  в  тот  день  было  таким  же  высоким  и  ра¬
достно-ветреным,  каким  себе  представлял  его  в  тот  весенний  па¬
хотный  день  1948  года,  когда  рядом,  в  деревне  Мяэбе,  провали¬
лась  лошадь,  и  ей  пришлось,  барахтаясь  в  оглоблях,  напрячься,
чтобы  выбраться  из  ямы,  и  пахарь,  отметив  это  место,  начал  рас¬
капывать  землю  и  нашел  человеческие  останки.  Послал  со
школьниками  весточку  в  деревню  Каави,  вспомнив  почему-то
младшего  Теху  —  Хермана,  который  пропал  в  1944  году  и  кото¬
рого  считали  все  еще  блуждавшим  где-то  в  послевоенной  Ев¬
ропе.  Когда  пришла  мать  Хермана  Теху,  то  уже  больше  не  нужно
было  ни  гадать,  ни  ждать  —  брючный  ремень  и  ботинки  при¬
надлежали  ее  сыну.
 С  того  самого  мгновения,  когда  я  узнал  об  этой  истории,  мне
хотелось  увидеть  лицо  юноши.  У  матери  фотографии  не  было  —
в  войну  все  потерялось,  —  и  я  написал  в  Хаапсалу  Альме  Пя-
яр,  которая  знала  его  по  конфирмации.
 «Весной  1944  года  мы  три  недели  готовились  вместе  к  кон¬
фирмации  в  церкви  Ямал.  Он  был  среднего  роста.  С  темно-каш¬
тановыми  вьющимися  волосами,  белым  лицом  и  голубыми  гла¬
зами.  Вообще  он  был  красивый,  и  чудный  парень,  и  веселый
тоже».
 9  октября  1944  года  его  отвели  в  Мяэбе  и  на  последующие
расспросы  отвечали,  что  отправили  в  Германию.
 Никто  не  знает,  на  каком  месте  один  из  сопровождавших  ука¬
зал,  что  следует  свернуть  с  дороги.  Его  расстреляли  вполне
практичные  вояки,  ибо  где  проще  всего  рыть  яму,  как  не  на  па¬
хотном  поле.
 —  Другой  ребенок  умер  через  месяц.  Тогда  ему  было  два
года.  Скарлатина  и  дифтерит,  и  есть  было  нечего.  Мы  спали
на  полове,  которая  быстро  перетиралась  в  труху,  так  что  пер¬
шило  в  носу  и  ребенок  вдыхал  и  глотал  этот  воздух.  Однажды
утром  в  дверях  появился  хозяин  в  хромовых  сапогах  и  приказал:
«На  работу!»  Я  сказала,  что  ребенок  больной.  «Всё  больной?
Разве  он  еще  не  умер?»  —  «Нет».  —  «Тогда  придется  идти  на
работу».  Но  я  не  пошла.  Подумала,  пусть  бьет,  ну  куда  ты  пой¬
дешь  от  своего  больного  ребенка.  Да  и  недолго  он  тянул,  скоро
умер.  В  мае  пришли  русские  и  освободили  нас.  Возвращались
на  телеге  через  Польшу.  Еще  в  Куйвасту  узнали,  что  дом  наш
сгорел.  Только  черная  труба  осталась...  Муж  ходил  вокруг  и  смот¬
рел,  а  я  стала  кормить  ребенка...
 62

—  Какого  ребенка?  —  спрашиваю  я  и  пугаюсь,  что  она  пу¬
тает  что-то.
 —  Майе.
 —  Майе?
 —  Майе  родилась  по  дороге  домой.  Мы  так  часто  ночевали
под  открытым  небом,  и  я  все  боялась,  что  вдруг  ребенок  и  ро¬
дится  без  крыши  над  головой.  На  счастье,  в  тот  вечер  мы  были
в  какой-то  старой  мызе.  Но  утром  остальные  поехали  дальше,
каждому  хотелось  домой,  у  кого  есть  время  ждать  из-за  какой-
то  крошки,  выживет  ли  еще?  —  и  мы  с  мужем  остались.  Страх
брал,  что  останемся  одни  на  чужбине,  никого  своего  рядом,  и  ни¬
какой  поддержки.  Но  потом  нагнали  уехавших.  После  войны  дви¬
гались  ведь  так  медленно,  дороги  были  забиты  войсками  или
разворочены.
 Я  думал,  что  вряд  ли  у  них  были  с  собой  лопаты.  Они  рас¬
стреляли  Хермана  Теху,  и  он  остался  лежать  ничком  на  осеннем
картофельном  поле,  пока  кто-нибудь  из  них  не  вернулся,  не  вы¬
рыл  яму  и  затем  поволок  или  просто  столкнул  парнишку  сапо¬
гами  и  завалил  землей.  Почему  из  сотен  смертей  именно  эта
приходит  на  память?  —  спрашиваю  я  себя  в  доме  Мелиты  Мяги.
Разве  не  все  смерти  одинаковые?
 Это  было  в  декабре,  когда  я  побывал  у  матери  Хермана  Теху.
 День  был  облачный,  машина  застряла  на  узкой  и  нерасчи¬
щенной  дороге,  а  дом  стоял  возле  моря,  одинокий,  в  стороне
от  других  домов:  серые  стены,  крытая  тростником  крыша,  на
стене  скрипучие  часы,  кухонный  стол,  возле  которого  мы  сидели,
я  все  беспокоился,  удастся  ли  вытащить  машину,  и  тут  вдруг
эта  смерть,  мучительная  и  безысходная,  и  я  совершенно  забыл
спросить  —  позднее  себя  не  раз  упрекал,  —  каким  был  тот  ре¬
мень  и  как  выглядели  ботинки.  Может,  тогда  я  бы  представил
себе  этот  первый  после  дороги  шаг  по  мягкому  и  сырому  полю.
Осень,  по  рассказам,  была  теплой  и  безоблачной,  картошку  ко¬
пали  в  одних  рубашках,  леса  пожелтели  поздно,  и  парнишка  хо¬
дил  смотреть  на  шагавших  по  дороге  солдат,  и  кто  знает,  где
он  нашел  пистолет.
 Женщина  за  столом  сказала:
 —  Долго  помнились  они  мне,  эти  двое  погибших.  Все  вста¬
вали  перед  глазами.  Потом  друг  за  дружкой  пошли  другие.  Они
тоже  были  дороги.  Восемь  ртов...
 —  Так  что  забот  хватало...
 —  Я  люблю  детей,  но  забот  хватает...  Теперь-то  и  горя  мало,
старшие  уже  при  деле,  да  и  сами  с  мужем  хорошо  зарабатываем,
но  бывало,  что  и  руки  опускались.  В  ту  самую  первую,  самую
скудную  послевоенную  колхозную  пору,  когда  все  они  были  ма¬
ленькими,  случалось,  что  иногда  и  хлеба  на  стол  положить  не
было.  Сперва  нам  разрешили  держать  двух  коров,  но,  видно,  кто-
то  в  деревне  пожаловался  и  другую  велели  свести.  Я,  правда,
спросила,  что  это  за  порядок  такой,  но  мне  сказали:  как  я  смею
вести  такие  враждебные  разговоры?  Только  разве  то  моя  вина
63

была,  что  война  начисто  спалила  землю  и  колхоз  поначалу  был
просто  сходом  бедняков,  где  ты  только  ломил  работу,  а  платы  не
получал.  Детишки,  те  находились  в  интернате,  но  в  одежде  ну¬
ждались  все,  и  слава  богу,  теперь  выросли.  Что  же  до  этих  воен¬
ных  дел,  так  спросите  у  мужа,  он  на  тракторе  в  Мэсса,  поди,
найдете  его,  других  там  тарахтелыциков  нет.
 Направляюсь  по  глинистой  дороге  между  елями  в  сторону
Мэсса.
 Там  живет  Лео  Саар.
 Изгнание  сделало  его  инвалидом.
 Но  на  самом  деле  меня  еще  больше  гнетет  судьба  другого  че¬
ловека,  женщины,  которая  пришла  с  материка  на  остров,  жила
в  деревне  Соодевахе  и  была  женой  Хиндрика  Прууля.
 Деревня  Соодевахе  осенью  1944  года  сгорела  дотла.  Ни  одного
дома  не  осталось,  ни  один  человек  не  живет  там  сейчас.  Жену
Хиндрика  Прууля  угнали  с  двумя  детьми  в  Германию.  Сам
Хиндрик  уже  с  пристани  кинулся  домой,  чтобы  взять  что-ни¬
будь  еще,  но  в  это  время  судно  отчалило.  За  сотню  миль  до  ко¬
нечного  пункта  —  Данцига  —  пароход  бомбили  самолеты.  Суд¬
но  загорелось.  Женщина  из  Соодевахе,  имени  которой  я  не
знаю,  металась  по  палубе  с  детьми  на  руках,  всюду  она  видела
лишь  огонь  и  панику,  была  ночь,  вокруг  темное  море,  шла  вой¬
на,  где-то  в  пекле  ее  остался  муж.  Ничего  хорошего  не  было  и
там,  куда  их  гнали,  она  чувствовала,  как  накалялось  пламя,  —
женщина  из  Соодевахе  бросилась  в  огонь  вместе  с  двумя  детьми.
 Она  хотела,  чтобы  все  скорее  кончилось.
 Она  так  и  не  узнала,  как  все  было  дальше.
 Я  устал  от  войны.
 Иногда  чувствую,  что  готов  бросить  все  на  половине,  не  пи¬
сать  больше  ни  строчки.
 Такое  случалось  и  на  войне,  однако  войну  не  оставляют  на
половине  или  фронт  открытым...
 Когда  я  еще  только  собирался  писать  о  сырвесцах,  я  однаж¬
ды  пришел  домой  позднее  обычного.
 В  тот  день  уже  с  самого  утра,  особенно  в  переполненной  и
дергающейся  электричке,  меня  тянуло  к  столу,  именно  сегодня
я  должен  записать  некоторые  мысли  о  войне  непременно,  чтобы
они  не  забылись,  чтобы  я  знал,  что  они  уже  на  бумаге  и  дают
подкрепление  новым  размышлениям.
 Повесил  плащ  в  прихожей  и  вошел  в  комнату.
 Жили  мы  уже  четвертый  год  вчетвером  в  одной  комнате.
Дети  спали.
 —  Маленькая  только  что  уснула,  —  сказала  жена.
 —  Хорошо,  —  откликнулся  я,  но  думал  только  о  том,  чтобы
записать  свои  мысли.  —  Я  включу  верхний  свет.
 —  Что  ты  сказал?  —  не  поняла  жена.
 —  Мне  надо  зажечь  верхний  свет.
 —  Сейчас?
 —  Сейчас.  Именно  сейчас.
 —  Ты  же  видишь,  что  нельзя,  —  ответила  жена.
 64

На  кухне  соседка  мыла  посуду.
 Этажом  выше  громко  играло  радио.
 Усталой  жене  некуда  было  деться:  в  нашей  единственной
комнатке,  маленькой  и  сумеречной,  она  и  ночью  оберегала  сон
детей.
 Я  отодвинул  войну.
 Поел  на  кухне  и  постирал  пеленки.
 Но,  стирая  в  горячей  воде  марлю,  я  думал  только  о  войне.
 Мне  было  негде  писать,  и  я  отодвинул  войну  дальше  еще  на
несколько  лет,  пока  росли  дети;  в  это  время  я  начал  понимать:
если  у  тебя  дети,  то  меняются,  становятся  глубже  представле¬
ния  о  войне.
 Мой  знакомый  писатель  и  любитель  выпить  говорил  мне  в  те
годы:  ты  пишешь  свой  короткий  военный  роман  столько  вре¬
мени,  что  он  стал  уже  легендой.  И  поведал  мне,  за  какое  время,
по  его  расчетам,  можно  накатать  роман  в  четыреста  страниц.
 Несколько  дней  спустя  —  был  август  —  мы  с  дочкой  шли
с  моря.  Я  рассказывал  ей  о  своих  дядьях,  о  каждом  самое
важное.
 —  Один  мой  дядя  остался  на  войне,  когда  был  еще  молодым
человеком,  еще  моложе  твоего  отца,  —  сказал  я.
 —*  А  как  он  остался  на  войне?  —  спросил  ребенок.
 —  Он  погиб.
 А  как  погибают?
 —*  В  него  попала  пуля.
 —  А  разве  те,  кто  стрелял,  не  видели,  что  перед  ними  дядя?
 Я  сказал  ей:  на  войне  как  раз  и  хотят,  чтобы  в  человека  по¬
пала  пуля.
 Я  писал  свой  роман  дальше.
 Мои  дети  росли,  и  все  труднее  было  оставлять  тех  детей,  де¬
тей  военной  поры,  под  пятой  войны,  морить  голодом,  отнимать
у  них  родителей,  позволять  им  теряться  в  чудовищном  хаосе
войны  и  хоронить  их.
 Я  уже  не  писал  о  далекой  войне:  я  писал  о  себе  и  оберегал
своих  детей.
 Я  уже  больше  не  думал  о  логичности,  фатальности,  абсурд¬
ности  и  неизбежности  на  войне  —  я  был  голодным,  хотел  есть
и  боялся  смерти.
 Все  мучительнее  писал  о  боли.  Недооценить  чью-то  радость  —
просто  ошибка,  уменьшить  боль  —  не  понять  человека,  прини¬
зить  его.
 Я  не  мог  спросить  у  матерей,  которые  лишились  своих  де¬
тей:  какой  была  ваша  боль?
 Я  спросил  себя:  что  ты  почувствуешь,  если  из  дому  выгонят
твоих  детей  и  уморят  их  голодом?
 Я  никогда  не  думал  так.  Я  не  умел  так  думать,  потому  что
так  не  бывает.  Так  не  может  быть.
 Несколько  дней  я  пытался  приучить  себя  к  мысли,  что  у  ме-
 5  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5 	65

ня  больше  нет  детей,  но  я  не  мог  с  этим  свыкнуться,  потому  что
у  меня  есть  дети,  без  детей  я  ничто.
 Я  был  на  войне  и  уже  не  мог  оттуда  выбраться,  теперь  я  был
там  уже  вместе  с  детьми;  держа  девочек  за  руки,  я  вырвался
из  хаоса,  но  детям  все  время  нужно  было  помогать,  приходилось
выпрашивать  для  них  еду,  давать  им  отдохнуть,  нести  на  ру¬
ках,  оберегать  от  пуль,  и  мы  шли  медленно-медленно,  тащились
по  пылающей  земле.
 Его  могли  звать  Лаас,  или  Тидрик,  или  Прийду.  Особого  вы¬
бора  и  не  было,  потому  что  эти  имена  носило  большинство  муж¬
чин  на  Сырве,  родившихся  во  второй  половине  прошлого  ве¬
ка,  —  они  были  работниками  моря,  копали  канавы  или  корчева¬
ли  можжевельник.
 Он  умер  в  1945  году  в  январе,  или  феврале,  или  марте,  не¬
взгоды  предыдущей  жизни  скрутили  его,  нарушилось  пищева¬
рение,  и  опухли  ноги.
 Он  знал  уже  тогда,  что  умрет  тут,  что  день  этот  уже  неда¬
лек,  но  все  еще  жил,  и  его  везли  из  одного  барака  в  другой,
с  одного  каменного  пола  на  другой  —  на  солому  или  навоз,  —
везли  поездом,  на  лошади  или  на  тачке,  везли  потому,  что  не
могли  оставить  —  он  еще  дышал,  жизнь  еще  теплилась.  Про¬
стая  народная  мудрость  на  Сырве  гласила:  кто  больше  не  хочет
есть  картошку,  тот  скоро  умрет.  К  такой  мудрости  на  Сырве
прийти  было  довольно  просто  —  кроме  картошки  и  кильки,  тут
особо  и  есть  было  нечего.
 В  Германии  картошки  и  в  глаза  не  видели.
 Каждое  утро,  просыпаясь,  он  удивлялся,  что  все  еще  жив.
 Отец  его  остался  в  море.  Ловили  салаку  на  весельной  лодке
на  далекой  морской  банке,  налетел  сильный  западный  шторм  —
ветер,  дождь  и  высокая  волна  разом,  —  так  что  даже  здоровые
мужики  не  могли  удержать  лодку.
 Теперь  он  умрет  в  этой  далекой  и  чужой  стране,  но  ему,
по  крайней  мере,  уготованы  могила  и  крест.
 В  городе  Столпи,  где  мерли  дети,  негде  было  взять  досок  на
гроб.  Тогда  он  еще  мог  сам  вбить  в  доску  гвоздь,  в  гробу  уме¬
стились  три  ребенка  —  десятилетний  мальчик,  трехлетняя  девоч¬
ка  с  Сырве  и  совсем  крошечный  литовский  ребенок.  Так  их  и
свезли  в  могилу,  уморенных  голодом  и  болезнью.  Когда  умрет
он,  еще  хватит  сырвесцев,  чтобы  не  оставить  его  где-нибудь  ва¬
ляться.  Это  они  ему  обещали,  а  если  бы  и  не  обещали,  то  он  все
равно  знал,  что  крест  над  его  могилой  поставят.  Так  и  останутся
они  с  отцом  вдали  от  родины,  забытые  в  чужом  краю,  будто
богу  было  не  по  душе,  чтобы  они  стали  землей  на  кладбище
в  Ансекюле.
 Его  отец  знал  еще  колдовские  слова,  умел  отводить  телесные
недуги  и  навораживать  нужный  ветер.  Отец  не  раз  ходил  на¬
правлять  ветер,  чтобы  лучше  надувались  паруса.  Для  этого  при¬
ходилось  поворачивать  кресты  на  кладбище.
 Не  каждый  это.  мог,  но  отец  умел.
 66

Молено  было  также  в  лесу  связать  макушки  деревьев,  чтобы
ветер  повернулся,  но  опять  надо  знать,  какие  деревья  связы¬
вать.
 Он  помнил  из  рассказа  отца:  отправился  в  Ригу  с  Сырве
на  своей  лодке  рухнувец,  связал  перед  тем  макушки  двух  де¬
ревьев.  Сказал  сырвесцу  —  развяжи,  когда  буду  в  Риге.  Сыр-
весец  сделал  это  слишком  рано.  На  полпути  ветер  повернул  рух-
нувцу  прямо  в  лицо,  и  он  вернулся  назад.  Рухнувец  снова  свя¬
зал  макушки  и  наказал  сырвесцу  быть  более  понятливым.  Назад
он  не  вернулся,  знать,  доплыл  до  Риги.
 Умер  он  после  обеда.  Глоток  горячего  чая  согрел  его,  и  он
спокойно  и  глубоко  уснул,  и  дыхание  угасло  разом,  незаметно,
как  исчезает  последнее  дуновение  ветерка  над  замерзшей  водой.
 Доски  были  неоструганные,  но  гроб  из  них  получился.
 Покойника  не  хотели  оставлять  на  ночь  в  помещении  рядом
с  живыми  и  в  тот  же  вечер  свезли  на  деревенское  кладбище.
В  изголовье  оставили  место  для  креста,  поставить  же  крест  со¬
бирались  на  следующее  утро,  так  как  человек,  владевший  сто¬
лярным  ремеслом,  хотел  обстругать  крест  и  даже  имя  написать,
а  сделать  это  лучше,  когда  рассветет.
 Вечером,  в  девять  часов,  когда  меньшие  ребятишки  уже  спа¬
ли,  барак  подняли  на  ноги  и  приказали  собирать  вещи.  Сырвес-
цев  отправили  на  станцию,  чтобы  увезти  их  от  надвигающейся
войны  на  запад.
 Так  остался  и  он  без  креста.
 Зимой  1971  года  я  искал  на  деревенском  кладбище  вблизи
Лейпцига  могилы  сырвесцев.  В  мягкие  солнечные  дни  я  ходил
среди  крестов  и  мрамора.
 Читал  надписи:
 «FleiB  und  Liebc  war  sein  Leben»,  «Der  Glaube  trostet,  wo  die
Liebe  weint»,  «Nach  und  Miihe  und  Arbeit  zum  ewigen  Frieden»,  *Es
ist  nur  ein  Schritt  zwischen  wir  und  dem  Tod»  *.
 Отыскал  несколько  безымянных  крестов  и  пару  холмиков,
которые  могли  быть  некогда  могилами.
 Я  знал,  что  они  похоронены  здесь,  но  не  осталось  никаких
следов...
 Меня  не  тронуло  и  не  потрясло  отсутствие  даже  малейшего
знака.  Мне  вспомнился  Цвейг.
 Из  маленького  и  уютного  австрийского  городка  Зальцбурга
Стефан  Цвейг  отправился  в  1928  году  в  красную  Россию.  Невзи¬
рая  на  трудности  и  голод,  молодое  государство  отмечало  столе¬
тие  со  дня  рождения  Льва  Толстого.
 В  «мистическом  Востоке»  Цвейга  поразили  широта,  искрен¬
ность  и  простота  русских,  его  покорила  ненасытная  тяга  бывшей
голытьбы  к  культуре  и  знаниям.
 Но  больше  всего  потрясла  его  могила  Льва  Толстого.
 *  «Усердие  и  любовь  были  его  жизнью»,  «Вера  утешает  там,
где  плачет  любовь»,  «После  горя  и  труда  приходит  вечный  по¬
кой»,  «Всего  лишь  шаг  отделяет  меня  от  смерти».
 67
 5*

Nulla  crux,  nulla  corona  *,  говорит  он  себе.  Он  видел  саркофаг
Наполеона  под  мраморными  колоннами  церкви  Инвалидов,  по-
герцогски  отделанное  место  последнего  отдохновения  Гёте,  свя¬
щенные  захоронения  в  Вестминстерском  аббатстве,  и  все  же  он
пишет,  что  ни  одно  из  них  не  вызывает  такого  потрясения,  как
эта  «затерявшаяся  в  лесу  поразительно  тихая,  трогательно  безы¬
мянная  могила;  только  ветер  шумит  над  ней  —  ни  слов,  ни
славы».
 Безвестность  никогда  не  стала  бы  уделом  Толстого,  даже  если
бы  его  могила  и  вовсе  исчезла.
 Его  боль  за  истину,  мечта  о  справедливости  и  муки  о  том,
чтобы  с  честью  прожить  свою  жизнь,  вечно  будут  известны
миру.
 Надежды  и  страдания  простого  хлебопашца  и  рыбака,  их
доброта  и  доставшаяся  им  в  удел  несправедливость  известны
только  близким,  и  постепенно  след  их  исчезает.
 Именно  поэтому  должны  бы  все  они,  самый  беспомощный
ребенок  и  самый  дряхлый  старец,  эти  сотни  сырвесцев,  умерших
на  чужбине,  лежать  под  крестами  с  надписями  и  фамилиями  на
родном  языке,  и  это  было  бы  вечным  укором,  необходимым,  пока
еще  идут  войны  и  существует  опасность  повторения  всего.
 «Tot  ist  nur  wer  vergessen  ist»**,  —  читаю  я  на  одном  кресте.
 Долго  сижу  на  скамейке  рядом  с  этим  крестом,  может,  це¬
лый  час,  на  меня,  чужого  человека,  начинает  поглядывать  не¬
молодая  немка,  она  следит  за  мной,  когда  я  время  от  времени
что-нибудь  записываю  и  потом  просто  сижу,  не  смотрю  даже
по  сторонам,  захваченный  своими  мыслями,  она  хлопочет  возле
своего  креста,  пепельно-серого,  искрящегося  каменного  креста,
который  будет  стоять  здесь  вечно.
 В  этот  миг  я  не  нахожу  своим  мыслям  ясного  выражения.
 Я  сижу  на  чужой  земле,  в  которой  покоятся  ушедшие  от  ме¬
ня  люди.
 Юхан  Саар:
 «Наступил  конец  месяца  когда  выдали  новые  карточки  нем¬
цам  дали  одни  карточки  а  нам  другие  где  вместо  свинины  и
говядины  была  помечена  конина  муки  не  было  и  всего  другого
меньше  мы  были  недовольны  этими  карточками  отправились  с
нурменийдуским  Пээтером  к  бургомистру  потребовали  другие
карточки  бургомистр  обозлился  хотел  нас  вышвырнуть  Пээтера
вытолкнули  за  дверь  меня  хотели  тоже  выкинуть  я  пробрался
дальше  сел  на  скамейку  и  сказал  что  не  уйду  пока  новые
карточки  не  дадите  тогда  он  вышел  взял  велосипед  и  сказал
что  поедет  в  полицию  тогда  я  тоже  вышел  на  улицу  к  другим
тут  вернулся  бургомистр  и  сказал  что  мы  должны  идти  в  город
Гамин  в  сельскохозяйственный  отдел  и  там  требовать  себе  кар¬
точки  4  марта  весь  немецкий  эвакуир  убрался  из  деревни  вече¬
*  Ни  креста,  ни  венка  (латин.).
 **  Мертвый  лишь  тот,  кто  забыт  (нем.).
 68

ром  опять  пошел  к  бургомистру  спросить  что  надо  ли  нам  тоже
уходить  он  ответил  что  никакого  распоряжения  насчет  нас  нет
но  полицейский  сказал  что  ни  одно  гражданское  лицо  не  смеет
оставаться  тут  все  должны  убраться  из  деревни  что  сюда  придет
войско  но  мы  все  же  хотели  сходить  в  Гамин  узнать  что  там
скажут  5  марта  утром  рано  мы  с  Юханом  Одером  отправились
14  километров  пути  туда  было  чтобы  получить  новые  хлебные
карточки  дошли  хорошо  сразу  отправились  в  wause  *  оттуда
нас  послали  в  другое  вспомоществование  там  было  полно  наро¬
ду  посередине  комнаты  стоял  большой  круглый  стол  девки  за¬
полняли  длинные  листы  бумаги  получали  и  уходили  дошел  к
столу  и  наш  черед  спросили  чего  угодно  сказал  что  хочу  обме¬
нять  хлебные  карточки  велели  пойти  в  сельский  отдел  по  этому
делу  спросил  также  хлеба  дали  тоже  клочок  бумаги  сказали  что
в  одном  ресторане  можем  поесть  пошли  сперва  в  сельский  отдел
оттуда  все  уже  ушли  взять  там  было  нечего  пошли  в  ресторан
поесть  только  подобрались  к  столу  где  раздавали  суп  впереди
мужчина  еще  получил  на  нас  кончился  снова  —  ничего  взял
тогда  капельку  молока  Юхан  Одер  ничего  не  взял  и  все  мага¬
зины  и  службы  были  закрыты  весь  город  тащился  к  порту  схо¬
дили  и  мы  туда  там  стояли  три  парома  которые  перевозили
людей  на  другой  берег  пошли  снова  в  wause  теперь  приступили
с  другого  конца  стола  там  дали  хлебные  карточки  взяли  на
23  человека  пошли  тогда  за  хлебом  за  колбасой  и  маслом  яви¬
лись  туда  сказали  что  хлеб  кончился  и  часа  через  два  будет
снова  решили  подождать  уже  время  подошло  уже  должны  были
выдавать  колбасу  и  масло  но  тут  явился  человек  и  запретил
сказал  что  пока  не  будет  хлеба  другого  ничего  не  выдавать
оставалось  еще  четверть  часа  когда  получили  бы  хлеб  вдруг
приходит  один  с  вестью  что  русские  танки  прорвались  к  городу
все  вскочили  выбежали  из  дома  мы  тоже  кинулись  бежать
чтобы  попасть  еще  к  своим  а  русские  танки  уже  стреляли  по
городу  и  его  окраинам  несколько  домов  уже  горело  и  горела
станция  и  народ  бежал  в  панике  кто  куда  но  вот  беда  никого
не  пускают  все  солдаты  в  окопах  и  нам  велят  скорчиться  в
канаве  пробыли  там  уже  час  но  один  парень  немецкий  и  девка
тоже  были  там  с  нами  они  поговорили  с  солдатами  что  раз¬
решите  нам  уйти  по  берегу  реки  домой  русские  тут  не  увидят
и  солдат  разрешил  и  мы  пошли  тоже  с  ними  вместе  где  полз¬
ком  где  пригнувшись  выбрались  из  зоны  обстрела...  так  мы  к
вечеру  добрались  к  своим  были  уставшие  и  ноги  мои  очень
болели  и  сердце  болело  увидим  ли  еще  своих  родных  или  их
увезли  ну  и  радость  была  когда  узнали  что  люди  еще  в  ко¬
ровнике».
 Это  была  одна  из  многих  смертей.
 ...Чувствую,  как  пахнет  сено.
 Боже,  значит,  еще  не  все  кончено.
 *  Искаженное  от  «Haus»  —  дом.
 69

Смотри-ка,  рожь  высится,  и  пыльца  пылит,  будто  низкий  ту¬
ман  пережмешивается  с  легким  холодным  дымом.
 Я  чувствую,  как  это  пьянит  голову  —  запахи,  и  краски,  и
вкус  хлеба.
 Почему  это  вспоминается?
 Что  в  этом  общего  с  голодом?
 Низкий  и  серый  клеверок,  такой  мягкий,  что  хочется  погла¬
дить.
 Видишь,  пчелы  облепили  лиловый  шишкарник.
 Послушай,  как  все  гудит.
 Водосбор  со  своим  синим  кубком.  Вдруг  вспоминается  дождь,
синий  дождь.
 Свиной  горох  и  мышиный  горох  *,  будто  для  каждой  живно¬
сти  должен  расти  свой  горох.
 Но  у  лошади  нет  гороха,  видно,  лошадь  посчитали  слишком
большой:  у  нее  есть  лошадиный  подмаренник  с  таким  прият¬
ным  запахом.
 Но  почему  пахнет  сено?
 Откуда  сейчас  этот  сенный  дух?
 Я  же  знаю,  что  так  пахнет  душистый  колосок.
 Хочу  пить,  дайте  мне  пить,  такое  знойное  лето,  как  мне  жар¬
ко,  прикройте,  прикройте  мне  голову.
 У  меня  уже  нет  лица.
 Я  умер.
 Я  словно  морская  трава,  что  при  отливе,  ссохнув,  становится
белесой,  тонкой,  как  папиросная  бумага,  так  что  уже  и  не  на¬
поминает  растение.
 Был  бы  я  хоть  железной  травой  **  —  ей  нипочем  раскаленная
земля  и  сушь.
 Но  я  не  мог  тут  быть  даже  бледной,  низкой  и  невзрачной
очанкой,  которая  всегда  словно  бы  стыдится  пышности  других
растений  и  цветет  крохотными,  притаившимися  под  листьями,
неприметными  цветочками  с  совершенно  невидимыми  для  гла¬
за  желтыми  сердечками.
 Я  будто  морская  трава,  тонюсенькая,  как  папиросная  бумага,
совсем  непохожая  на  живой  росток.
 Неужели  вы  так  и  не  дадите  мне  пить?
 У  воловика  лиловый  цветок,  дети  вытаскивают  и  сосут  его
сладкие  стебли.
 Не  тяните  меня,  оставьте,  ради  бога,  во  мне  уже  ничего
нет,  поверьте  —  одна  морская  трава.
 Нас  роняли  на  свалку  и  обочины  дорог.
 Кипрей!
 Да,  лиловые  цветки  кипрея,  они  словно  ищут  мусор.
 Значит,  я  кипрей?
 Никогда  я  не  был  кипреем.
 Марьянник.  Иван-да-марья.  Фиолетовые  и  рдеющие  в  июне.
 *  Речь  идет  о  чине  и  вике.
 **  Тысячелистник.
 70

Режет  глаза  —  такое  лиловое  это  низкое  поле.  Не  обвивай¬
тесь  вокруг  меня,  не  скручивайтесь!
 Будто  желчь  во  рту.
 Такая  горькая.
 Ой,  я  совсем  помешался.  Такой  короткий  и  нежный  он,
глянь,  какой  маленький  цветок,  видишь,  там,  на  лугу,  возле
берега,  неужели  не  видишь,  какой  низкий,  низенький  золототы¬
сячник?
 Видишь,  там  же  и  луговой  ленок,  цветы  у  него  белые.
 И  материнский  корень  *.
 Не  правда  ли,  красивое  название?
 Его  нам  всегда  мало,  материнского  корня.
 Как  мало  и  дома,  и  родного  края,  и  Родины...
 Только  один,  одно,  одна.
 Дайте  пить!
 Я  горю.
 Горячие  склоны  взгорков.  Песчаная  дорога  пустоши.
 Пить,  пить!
 Как  пахнет  сеном,  так  терпко,  и  сухо,  и  остро,  мне  так  душ¬
но,  я  весь  в  сене.
 Воздуху,  воздуху!
 Почему  возле  меня  сейчас  нет  никого?
 Куда  вы  уходите?
 Не  ходите  в  клевер,  его  сейчас  будут  косить!
 Вернитесь!
 Вы  не  видите,  как  уже  замахнулась  коса.
 Наточенная,  кроваво-острая  коса!
 Видишь,  как  срезается  мягкая  трава,  и  не  больно,  зеленая,
зеленая  трава.
 13  апреля  1971  года  я  шел  из  деревни  Мэсса  с  дневником
Лийне  Хююдма  в  портфеле.
 Чуть  стершиеся  на  первой  странице  слова  «schwers
«gestorben»,  «schlecht»  связывались  в  моем  сознании  с  мучитель¬
ным  представлением  о  матери,  зовущей  на  стылой,  темной  до¬
роге  свою  дочь.
 Я  стоял  на  дороге,  ждал  машину,  чтобы  ехать  в  Сымера,  и
подумать  не  мог,  что  через  два  часа  узнаю  о  смерти  Юхана
Смуула.
 В  Сымера  в  туберкулезном  санатории  ждала  меня  мать.
 Болезнь  матери  —  это,  наверное,  результат  военных  мы¬
тарств.
 Голод  и  мучения,  нервное  напряжение...
 Самого  маленького  она  еще  кормила  грудью.
 Голое  поле.  Три  дня  беспрерывно  проливной  дождь.  Нас,  де¬
тей,  укрывает  хотя  бы  ватное  одеяло.  Через  каждые  два  часа
отец  с  матерью  выжимают  его  досуха.  Сами  они  спят  под  дож¬
дем.
 *  Горечавка.
 71

Не  здесь  ли  начался  туберкулез?
 Целую  неделю  под  открытым  небом  на  пограничном  пункте
в  Бресте  —  всех  надо  было  проверить,  поставить  печати  на  до¬
кументах  или  выдать  новые.
 Сидели  вдвоем  в  маленькой  палате,  мать  и  сын.  Месяц  тому
назад  я  вернулся  из  Берлина.  Рассказываю,  как  там  сейчас.
 —  На  вокзале  в  Берлине  нам  давали  гороховый  суп,  —  вспо¬
мнила  мама.  —  Всюду  были  развалины.  Тогда  я  подумала:  вот
она,  эта  гордая  и  богатая  Германия.
 Мама  спросила  о  моих  детях.  Сказала,  что  ей  хорошо  и
покойно,  температуры  больше  нет.  Но  не  хочет  больше  оста¬
ваться  в  санатории.
 Наши  военные  мучения  были  толчком  к  зарождению  или
обострению  болезни  в  изнуренном  организме,  но  прошло  все  же
двадцать  семь  лет,  могла  быть  и  другая  причина:  долгие  сырые
весны  и  осени  на  острове,  да  и  годы.
 Я  чувствовал:  война  настолько  завладела  мною,  что  я  счи¬
таю  началом  и  первопричиной  всего  только  войну.
 В  декабре  1956  года  ни  одно  лекарство  не  могло  сбить  у
меня  температуру  и  ни  один  стетоскоп  не  находил  ничего  подо¬
зрительного  у  меня  в  легких  или  сердце.  Страшнее  температуры
мучили  неведенье  и  беспокойство:  время  шло,  а  мне  требовалось
бегать,  тренироваться,  потому  что  я  гонялся  за  рекордами.
 За  неделю  до  Нового  года  меня  отправили  на  рентген,  обна¬
ружили  затемнение  в  легком  и  сделали  пневмоторакс.
 Четыре  года  лечения.
 Я  уже  не  мечтал  о  рекордах:  был  больным  человеком,  кото¬
рый  должен  себя  беречь,  нельзя  танцевать  в  пыльных  помеще¬
ниях,  нельзя  ухаживать  за  девушками,  нельзя  долго  быть  на
ногах.
 Стояло  утомительно  сухое  лето,  улитки  забрались  поглубже
в  свои  ракушки,  отрешились  от  остального  мира,  остались  на¬
едине  с  собой.
 Бесконечное  раздумье:  почему?  где  начало?  может,  там?
 Начало  июня  3  945  года.
 В  этот  вечер  мы  вернулись  назад.
 Я  помню  дамбу  на  проливе,  клонившееся  солнце  и  разговор
о  рыбе.
 Это  еще  не  родной  дом.  Мы  направляемся  во  временное
жилье:  мы  ростки,  которые  могут  вновь  распустить  листья,  по
не  смеют  пускать  корни.
 Дети  в  тот  вечер  попадают  к  дядюшкам  и  бабушке.
 —  Скоро  поедите  рыбы,  —  говорит  мама.
 Расхлябанная  телега.
 Пятую  неделю  в  дороге.
 Сестра  Сальме  уже  четвертую  неделю  ходит  в  носках.
Ни  одна  обувь  не  налезает  —  ноги  до  самых  коленей  будто
ступицы.  Началось  это  после  желтухи.
 72

Спустя  несколько  месяцев  вызовут  врача.
 Сестра  лежит  в  амбаре,  потому  что  там  прохладнее.
 Мы  ждем  на  крыльце  дома.  Доктор,  выходя  из  амбара,  за¬
крывает  за  собой  дверь.
 Он  отзывает  отца  в  сторону,  и  они  медленно  шагают,  разго¬
варивая.
 Мне  не  хватит  слов,  чтобы  передать  мучения  отца,  в  ушах
которого  звучало:  «Надежды  нет...»
 Из  дневника  Лийне  Хююдма:
 «11  марта,  воскресенье.
 Урезают  все,  не  знаю,  будут  ли  после  такой  еды  носить  но¬
ги.  Сегодня  еще  была  возможность  сварить  мучную  кашу  —
удалось  снова  поесть.  А  что  делать  военнопленным,  которые  не
могут  выйти  за  колючую  проволоку?  Сегодня  какой-то  парниш¬
ка  копался  на  свалке,  выискивал  картофельную  кожуру  и  тут
же  съедал  ее.  Мы  с  мамой  отослали  ему  свою  вечернюю  порцию
хлеба.
 13 	марта.
 Говорят,  что  теперь  будем  получать  наполовину  меньше  хле¬
ба.  Всего  2]  /2  кг  в  неделю.
 14 	марта.
 ...даже  утром  не  удалось  поспать  дольше,  потому  что  вторая
смена  встает  в  обычное  время.  Поднялись  и  мы.  Взяли  немного
хлеба.  Голод  не  стал  меньше,  но  остатки  хлеба  убрали  со  стола,
что  поделаешь,  вечером  тоже  надо  что-то  поесть*.
 «—  Что  вы  пихаетесь  так,  видите,  никому  нет  места.  Это  не
узел,  это  мой  ребенок,  я  же  не  брошу  его.
 —  Вы  бы  отдали  своего  ребенка  на  руки  тем,  кто  сидит  в
вагоне!
 —  Может,  и  отдала  бы,  но  он  такой  маленький,  кто  захочет
взять  чужого  ребенка,  мне  никто  не  предложил  сесть,  а  вагон
набит  так,  что  и  дохнуть  нечем.  Простоим,  крошка,  эту  ночь  на
ногах.
 К  утру  мы  должны  быть  в  городе  Креуц,  только  что  ты
смыслишь  в  этом,  ты  же  такая  маленькая.
 Ты  и  не  знаешь,  что  мама  твоя  —  как  рыба,  кинутая  на
берег:  и  жарко,  и  воздуху  нет  совсем,  только  хватаешь  ртом
темноту,  да  оно  и  лучше,  что  не  знаешь,  в  одеяльце  тебе  хоро¬
шо,  этой  духоты  и  тесноты  ты  не  чувствуешь.
 Вон  через  головы  смотрит  в  мою  сторону  обросший  щетиной
мужик  такими  глазами,  будто  он  понимает  и  хочет  помочь,  не
иначе  есть  свои  дети,  но  здесь  нам,  крошка,  никто  не  поможет,
дите,  конечно,  не  проспит  ночь  так,  чтобы  не  обмочиться  и  гла¬
за  у  этого  человека  будто  спрашивают:  что  будешь  делать,  ког¬
да  ребенок  жалобно  заплачет  и  захочет,  чтобы  его  завернули  в
сухое?
 Они  же  не  знают,  что  ты  не  заплачешь.
 Когда  нас  привезли  в  Данциг  и  мы  приютились  на  складе
73

военных  припасов,  на  сквозняке,  в  одном  конце  дети,  в  другом
торпеды,  тогда  ты  проплакала  всю  ночь  и  не  дала  мне  спать,  да
я  бы  и  не  заснула  —  так  было  холодно  и  так  болело  сердце.
Видать,  тогда  ты  эту  боль  в  себя  и  впитала  вместе  с  материн¬
ским  молоком,  и  не  была  ты  мокрой,  а  все  хныкала.
 В  Позени  пришлось  целый  день  пробыть  в  бане,  там-то  тебя
и  прохватило,  сразу  в  жар  бросило,  и  такие  красные  и  горячие
были  у  тебя  щечки,  и  ты  все  махала  маленькими  ручонками.
Ты  же  видела,  какой  Берлин  был  разбомбленный.  Большой  го¬
род,  но  совсем  некогда  было  оглядеться,  только  возле  вокзала
немного  и  походили,  да  еще  дали  порцию  супа  из  ржаных  отру¬
бей  с  простоквашей.  Ты  и  не  знаешь,  что  такое  суп,  но  подумай,
и  я  уже  не  помню,  когда  ела  настоящий  суп.
 В  Ольденбурге,  возле  голландской  границы,  куда  нас  внача¬
ле  привезли,  еще  по  ту  сторону  Люненбургских  пустошей,  там
давали  суп  из  силоса,  и  каждый  божий  день  в  нем  были  черви,
Еще  были  у  всех  номера  на  спинах,  какое  дело  немцу  до
сырвесцев,  все  это  маленькие  и  пронумерованные  люди,  которых
сгоняют  за  колючую  проволоку.
 Словно  ты  уже  не  человек,  а  дикарь,  и,  может,  на  Сырве  те¬
бя  и  не  окрестили  бы,  потому  что  многие  уже  не  делают  этого,
но  мы-то  ведь  не  язычники,  вот  я  и  велела  Раавелю,  торгускохму
пастору,  окрестить  тебя.
 Негде  было  в  том  Ольденбурге  взять  даже  картошки,  и  мы
ходили  побираться.
 Ох  как  же  это  стыдно  —  идти  за  подаянием,  ни  за  что
бы  не  пошла,  лучше  смерть,  но  хочется  жить,  не  знаю,  отчего
это  человеку  так  жизнь  люба,  кругом  столько  горя  и  смерти,  да
и  кончится  ли  все  когда,  но  все  равно  хочется  назад,  на  Сырве,
хоть  там  и  не  осталось  ничего,  все  голо,  но  там  мое  горе  не  было
бы  таким  страшным,  каждый  уголок  знакомый  и  каждое  дере¬
во,  под  которым  можно  укрыться,  все  свое,  родное,  и  жила  бы
на  первых  порах  хоть  в  землянке,  все  лучше,  чем  тут,  помалень¬
ку  бы  снова  окрепли...  Теперь  люди  опять  с  такой  силой  прут,
говорят,  человек  упал  в  обморок,  ты,  крошка,  не  видишь  ничего,
вон  они  поднимают  на  руках  этого  обмякшего  человека  головой
к  окну,  ближе  к  свежему  воздуху,  женщина  какая-то,  смотри,
жизнь  еще  не  оставила  ее.
 И  смотри-ка,  заросший  бородой  мужик  опять  глядит  сюда,
будто  хочет  сказать  мне:  постарайся  все-таки  устоять,  у  тебя
дите  на  руках,  и,  если  с  тобой  что-нибудь  станется,  могут  ребен¬
ка  затоптать.
 Не  знаю,  кто  этот  чужой  человек,  только  не  эстонец,  но  будто
давний  знакомый,  и  когда  он  смотрит,  то  становится  немножко
легче.
 Ты  такая  кроха,  и  голоса-то  не  подаешь,  но  все  будто  кто
рядом,  и  ничего-то  ты  не  понимаешь,  но  это  и  хорошо,  человек
ведь  не  родится,  чтобы  с  ним,  как  со  скотиной,  обходились,  нам
ведь  здесь  дают  скотскую  еду  и  полову  на  подстилку,  какая
тут  разница,  осталось  только  цепь  на  шею.  И  чего  я  только  не
74

напридумала  для  тебя,  кровинка,  а  теперь  не  надо  уже  ничего»
Ни  одного  платьица  не  успела  я  сшить  для  тебя.  И  видишь,
как  вышло,  что  больше  и  не  надо.
 Доведись  мне  так  всю  ночь  держать  на  руках  что  другое,
отекли  бы  руки,  но  тебя  я  никуда  не  дену.  Всего  еще  эту  ночь
и  смогу  тебя  держать  на  руках  и  боюсь  рассвета,  когда  Все
снова  проснутся  и  заметят,  но  тогда  должна  быть  станция,  и
мы  пойдем,  и  купим  в  городе  маленький  гробик,  и  зароем  тебя
в  землю».
 Со  станции  Креуц  их  сразу  же  отвезли  в  деревню  Грое-
Лубс.
 Мария  Каю  все  еще  держала  ребенка  на  руках,  а  в  боль¬
шом  барачном  помещении  остальные  уже  вовсю  хлопотали,
устраивали  постели  и  искали  еду.
 Староста  лагеря  сказал,  что  ребенка  нужно  похоронить.  Он
принес  со  двора  ящик  из-под  гвоздей.
 —  Не  положу,  —  сказала  Мария  Каю.  —  Сюда  не  по¬
ложу.
 На  ночь  глядя  вместе  с  Лийной  Куузик  они  отправились
назад  в  Креуц,  чтобы  найти  мастерскую,  где,  по  слухам,  делали
гробы.
 Они  бродили  в  чужом  темном  городе  несколько  часов,  преж¬
де  чем  пришли  к  нужному  месту.
 Тут  работали  не  покладая  рук,  чтобы  успеть  за  смертью.
 Нет,  сказали  женщинам,  никакого  гроба.  Тут  делают  гробы
только  для  немцев.
 Это  был  ясный  разговор.  Они  не  были  немцами,  и  ребенок,
что  умер,  тоже  не  был  арийцем.
 Но  ведь  гроб  нужен.
 Ее  ребенок  был  не  хуже  других.  Жизнь  у  всех  одна.
 Мария  села  на  груду  досок  и  сказала,  что  никуда  отсюда  не
уйдет.  Люди  стругали,  заколачивали  гвозди  и  приклеивали
украшения.  Смерть  —  аргумент  окончательный.  Рядом  со  смер¬
тью  не  имеет  никакого  значения  запрет,  убеждение  или  угроза.
 Наконец  все  же  сколотили  эти  шесть  коротких  обструганных
дощечек.  Много  ли  нужно  младенцу...
 Заведение  это  называлось  «Плентервальд».  Располагалось
оно  не  рядом  с  центром,  но  аллея,  которая  проходила  мимо,  бы¬
ла  по-берлински  прямой  и  широкой.
 Я  много  раз  был  в  Берлине  и  каждый  раз  думал,  что  город  с
длинными,  удобными  для  движения  улицами  не  рождает  ощу¬
щения  уюта,  зато  какой  простор,  какая  устремленность!
 Как  здорово  было  солдатам  маршировать  по  Берлину!
 Вечером  в  «Плентервальде»  играл  оркестр,  и  на  просторной
четырехугольной  площадке  танцевали.  В  «Плентервальде»  тан¬
цевали  молодые  немецкие  солдаты,  предварительно  сдав  в  гар¬
дероб  свои  широкие  ремни  и  черные  портфели.
 Солдаты  пили  пиво,  ничего  другого  —  немец  не  алкоголик
75

какой-нибудь!  —  и  танцевали  с  Madchen*.  Мне  особенно  понра¬
вилась  одна  стройная,  с  приметно  интеллигентным  лицом  де¬
вушка  лет  двадцати,  пленительная,  голенастая,  она  энергично,  с
жаром  и  с  чувством  твистовала,  и  все  только  с  солдатами,  хотя
тут  были  и  штатские  юноши,  которые  приглашали  ее.
 Солдат  и  девушка.  Неисчерпаемая  тема.
 Долгое,  нетерпеливое  ожидание,  которое  кончается  возвраще¬
нием  домой  или  вестью  о  смерти.
 Любовь  в  сарае,  в  вагоне,  горячее,  трепетное  тело  перед
жестоким  сражением;  безрукий  или  безногий  калека  в  воротах
дома,  откуда  отправился  в  путь  молодой  и  здоровый  мужчина.
 В  1964  году  в  деревне  вблизи  Кехры  мне  показали  планшет
сбитого  в  1944  году  немецкого  летчика.  Планшет  только  что  на¬
шли  на  краю  болота  под  обломками  самолета.  Болотная  земля
законсервировала  историю:  в  планшете  были  полетное  задание,
офицерское  удостоверение,  карточка  публичного  дома  и  письма
невесты.
 В  одно  из  писем  был  вложен  высохший  летний  цветок.
 «У  нас  прекрасная  погода,  —  писала  девушка,  —  все  цветет
и  зеленеет.  Тепло.  В  этом  году  будет  хороший  урожай».
 Когда  молодого  офицера  сбили,  он  знал,  что  дома  зреет  уро¬
жай.  стоит  тепло  и  все  в  зелени...
 Я  ел  и  разглядывал  танцующих.  Запивал  хорошим  пивом.
Откусил  хлеб  и  удивился,  насколько  совершенна  человеческая
память  —  сохраняются  даже  вкусовые  ощущения.
 Во  время  боев  за  освобождение  Сырве  осенью  1944  года  не¬
подалеку  от  острова  Абрука  село  на  мель  немецкое  транспорт¬
ное  судно;  несколько  дней  волны  выносили  на  берег  бочонки  с
маслом  и  ящики  с  хлебом.
 Когда  наша  семья  спустя  два  года  поселилась  на  острове
Абрука,  в  некоторых  домах  еще  оставался  этот  хлеб.
 Приготовленный  для  войска,  завернутый  в  свинцовую  или
серебряную  фольгу,  хлеб  этот  мог  храниться  годами.
 У  него  был  особый,  запоминающийся  вкус.
 И  теперь  здесь,  в  берлинском  «Плентервальде»,  спустя  два¬
дцать  семь  лет  я  вздрогнул  от  воспоминания.
 Можно  долго  сохранять  хлеб.  И  он  будет  просто  хлебом,  но
военный  хлеб  имеет  особый  вкус,  который  входит  в  кровь  и
остается  там  навечно,  вспоминаясь  вместе  с  отзвуком  далекого
грома,  стоном  беспамятного  больного  и  доносящимся  со  двора
треском  игрушечного  автомата.
 Военного  хлеба  дожидались  видевшие  смерть  глаза  и  про¬
пахшие  порохом  пальцы.  Зерно  зрело  для  поддержания  смерти,
страшась  смерти  и  упорствуя  перед  ней.  В  «Плентервальде»  был
мирный  хлеб,  и  все  же  он  напомнил  мне  тот,  далекий.
 Где-то  пушкой  рокотал  барабан,  военные  фанфары  звучали  в
высоких  нотах  аккордеона,  в  литургическом  грохоте  ударных
инструментов  рушились  стены.
 *  Девушками.
 76

Солдаты  танцевали.  Красивая  девочка  с  косичками  лихо
твистовала.
 И  вдруг  я  увидел  тех,  других,  они  не  были  солдатами,  не
носили  хромовых  сапог  и  не  снимали  с  пояса  узких  ремешков.
 Длинноволосые  и  неопрятные,  они  вяло  танцевали  под  рит¬
мичную  музыку,  равнодушно  и  небрежно  держа  своих  партнерш,
всем  своим  видом  подчеркивая  пренебрежение  и  безраз¬
личие  к  любым  ценностям;  они  просто  пошатывались,  показы¬
вая  презрение  к  музыке  и  превосходство  над  тем,  что  им  пред¬
лагали...
 Я  снова  оглядел  стройную  выправку  танцевавших  солдат,  их
водянисто-серые  мундиры,  аккуратно  подстриженные  волосы.  Я
видел  здоровых  молодых  парней,  которым  надо  было  общаться  с
молодыми,  жизнерадостными  девушками.
 Я  сидел  среди  людей,  для  которых  вытекающие  из  войны
проблемы  морали  и  совести  были  повседневной  жизнью.  Я  понял
тяжесть  ситуации,  когда  вкус  военного  хлеба  ощущает  весь
народ.
 12  апреля  1945  года  входившая  в  состав  союзнических  войск
3-я  американская  армия  вступила  в  лагерь  Ордурф.
 То,  что  американцы  увидели  там,  не  могло  сравниться  с  са¬
мыми  жуткими  картинами  на  всем  военном  пути  от  Кале  до
границ  рейха.  Американцы  сохраняли  иллюзию,  думали,  что
воюют  с  европейцами,  которые,  правда,  позволяли  себе  звер¬
ства,  но  лишь  по  отношению  к  евреям  и  не  имеющим  прав  на
военные  нормы  партизанам.
 Командующий  3-й  армией  генерал  Джордж  С.  Паттон,  по  всей
вероятности  самый  смелый  и  самый  своенравный  старший  офи¬
цер  в  сражавшихся  в  Европе  американских  войсках,  человек,
который  ни  во  что  не  ставил  обстрелы,  смерть  и  даже  стоградус¬
ные  горячительные  напитки,  отправился  лично  посмотреть  на
смертные  камеры  лагеря  Ордурф,  о  которых  ему  доложили
штабные  офицеры.
 Возле  последнего  выхода  генерал  с  мокрым  от  слез  липом
склонился  над  землей,  и  его  вырвало.  На  следующий  день  он
распорядился  послать  жителей  самой  ближайшей  к  лагерю  де¬
ревни,  утверждавших,  что  они  ничего  не  знали  о  происходящем
там,  поглядеть  на  все  своими  глазами.  Кто  отказывался,  того
приводили  в  Ордурф  силой.  Наутро  местный  сельский  старшина
и  его  жена  повесились.
 Вошь  не  спрашивает,  русский  ты,  немец  или  эстонец.  Вошь
не  делает  никакого  различия  между  группами  крови.  Скучен¬
ность,  необмытость  и  неухоженность  людей  придают  силу  вши-
ному  миру.
 Особенно  хорошо  чувствовали  себя  вши  на  немцах,  которые
защищали  линию  Лыпе  —  Каймри.
 Тут  было  столько  солдат,  и  красные  поддавали  им  дни  и
ночи  такого  жару,  что  у  них  постоянно  глаза  оставались  немы¬
тые,  рубашки  потные  и  портянки  вонючие.
 77

Солдатам  выдавали  от  вшей  липкую  жидкость,  которой  надо
было  смазывать  голову.  Вошь  следовало  уничтожать.
 Однако  тут  немецкий  солдат  нарушал  предписания.
 Он  не  вмазывал  жидкость  в  голову.
 По  крайней  мере,  эти  четверо  обросших,  с  воспаленными  гла¬
зами  и  в  грязной  одежде  солдат,  которые  на  пару  дней  были
отведены  с  передовой  в  деревню  Лыупыллу,  чтобы  прийти  в  че¬
ловеческий  образ.
 Их  уши  оглушены  грохотом  тяжелых  орудий,  им  кажется,
что  «катюши»  все  еще  завывают,  прочеркивая,  как  нечистый
дух,  небо  огненными  хвостами.
 Табурет  ставят  посреди  комнаты,  на  табурет  кладут  пустую
железную  крышку.
 На  крышку  наливают  липкую  противовшиную  жидкость.
 Затем  солдаты  начинают  искать  друг  у  друга  в  голове  и
каждую  найденную  вошь  суют  в  жидкость.
 Как  же  они  там  семенят  ножками  и  дергаются!
 Тварь,  а  подыхать  никак  не  хочет.
 Ну  и  потеха!
 И  каждая  новая  вошь  повторяет  прежнюю  забаву,  так  что
возникает  долгая  радость,  громкий  смех  стоит  под  сааремааской
тростниковой  крышей,  все  не  смолкающий,  ибо  немца  возвы¬
шает  не  простое  сознание,  что  смерть  настигает  врагов  рейха;
занятие  это  столь  святое  и  значительное,  что  необходимо  свои¬
ми  глазами  увидеть,  как  происходит  смерть.
 Я  не  хочу  писать  от  имени  этой  женщины  еще  одну  стра¬
ницу  в  подтверждение  истины,  что  война  страшна.
 Но  я  обманул  бы  себя  в  своем  стремлении  быть  во  всем  до¬
кументальным,  если  бы  не  рассказал  о  ней.
 Потому  что  именно  она  заправляла  лагерной  голодной  кух¬
ней,  сытая  и  сознающая  свою  значимость,  родом  с  Сырве,  как  и
все  другие,  и  в  ответ  на  ропот,  что  пища,  наверное,  идет  на
сторону,  да  и  готовиться  могла  бы  лучше,  она  сказала:
 —  Я  положу  вам  на  стол  дерьмо  —  и  вы  его  тоже  съедите.
 Это  был  почти  что  единственный  случай  среди  своих,  среди
державшихся  друг  дружки  в  беде  и  нужде  сырвесцев,  которые
в  согласии  общими  усилиями  противостояли  судьбе.
 А  противостояние  это  было  нелегким,  и  «меню»  изо  дня  в
день  оставалось  неизменным.
 Завтрак:  125  граммов  хлеба,  кофе.
 Обед:  пол-литра  холодного  репового  супа.
 Ужин:  разбавленное  водой  и  засыпанное  отрубями  снятое
молоко.
 Женщина  эта  жива  и  сейчас,  однако  после  войны  она  ни
разу  не  бывала  на  Сырве.
 Среди  голодающих,  за  чей  счет  она  сытно  кормилась,  была
ее  родственница  с  четырьмя  маленькими  детишками,  один  из
них  слепой.
 Эта  женщина  просила  детишкам  еды  получше.
 78

Бесполезно.
 —  Есть,  есть,  —  ныли  дети  до  позднего  вечера,  и  мать  пы¬
талась  уложить  их,  и  когда  бледные  малыши  засыпали,.  она
каждую  ночь  плакала  над  ними,  потому  что  точно  такой  же
день  стоял  впереди.
 Та,  другая,  снюхалась  с  фашистами.
 Она  чувствовала  себя  исключением.
 Когда  наши  войска  пришли  в  лагерь,  им  рассказали  и  О  той
женщине.
 Ее  под  дулами  винтовок  вывели  во  двор  для  расстрела,
 Гуманность  должна  быть  разумной  и  справедливой:  мужчи¬
ны  с  Сырве  сказали  солдатам  —  оставьте  ее,  мы  сами  рассчи¬
таемся  с  ней.
 Я  долго  думал,  искать  мне  ее  или  нет.  Что-то  протестует  во
мне  против  злорадства,  которое  возникло  бы  при  такой  встрече.
Она  уже  стареющая  женщина,  война  осталась  позади...
 Но  справедливость  протестует  против  такого  рода  гуманности,
против  прощения,  и  почему-то  мне  не  столько  слышится  ее  фра¬
за,  сколько  гнетет  мысль  о  младенце  на  полу,  о  маленьком  сле¬
пом  ребенке,  что  лежит  на  пыльной  соломенной  трухе  и  просит
у  матери  есть.  О  ручках,  о  ротике,  что  ищут  еды.
 В  то  утро  я  поднялся  очень  рано.  Не  было  еще  шести,  но
солнце  в  комнате  отсвечивало  зеленью  высоких  раскидистых  де¬
ревьев;  я  знал,  что  море  где-то  рядом.
 Я  лежал  на  мягкой  узкой  кровати  в  польском  порту  Гданьск.
Меня  разбудила  забота.
 Я  собирался  ехать  в  Штутхоф.
 Мне  нужно  было  непременно  побывать  там,  ибо  то,  что  слу¬
чилось  с  сырвесцами,  несравнимо  с  массовыми  ужасами  Штут-
хофа,  история  сырвесцев  —  это  перевернувшаяся  на  мелководной
речушке  лодчонка  рядом  с  гибелью  сотен  «Титаников»  в  Штут-
хофе;  я  уже  договорился,  с  кем  и  когда  отправиться  в  дорогу,  я
должен  был  ехать,  а  сам  лежал  с  открытыми  глазами,  раз¬
глядывая  светлое  чистое  небо  июльского  утра,  надеясь,  что  у
меня  температура  или  я  так  подвернул  ногу,  что  и  шагу  сту¬
пить  не  могу.  Я  поднялся  и  остановился  у  окна,  глянул  на  зе¬
леные  клены  и  на  стариков,  разговаривавших  на  скамейке  возле
киоска.
 Зачем?  —  спросил  я  себя.  Я  же  знаю  все:  видел  в  кино  и
читал  в  книгах.
 Зачем?
 Почему  бы  вместо  этого  не  отправиться  в  одиночестве  в  кафе
на  Длуги  Тарг,  маленькое  и  уютное,  сесть  за  угловой  столик  с
мягкими  красными  стульями,  прислониться  спиной  к  теплым
занавесям,  чтобы  видеть  всех  завсегдатаев  и  дружелюбно  хлопо¬
чущего  хозяина,  немного  выпить  и  просто  подумать  на  свободе
от  домашней  повседневности,  просто  быть,  как  мы  зачастую
мечтаем,  но  никогда  не  находим  для  этого  времени.
 Что  мне  нужно  в  жизни?  —  спрашивал  я  себя  как  раз  в
79

таких  уличных  кафе  в  Москве,  Берлине,  Варшаве,  Хельсинки,
Париже,  а  теперь  здесь,  в  красивом  Гданьске,  и  всегда  находил,
что,  помимо  всего  прочего,  нуждаюсь  именно  в  этих  одиноких
часах,  мгновениях  —  иллюзии  полной  свободы.
 Зачем  мне  Штутхоф?  —  спрашивал  я  себя.
 Я  устал  от  войны,  пестрая,  искренняя  Польша  окружала  меня
романтической  жаждой  жизни;  я  любил  эту  страну  той  же
любовью,  с  какой  я  всегда  хочу  еще  раз  увидеть  Париж;  тут  я
не  мог  думать  о  смерти.  Было  очень  раннее  и  светлое  утро.
Я  помню  это,  словно  все  было  только  вчера.
 Я  стоял  у  окна,  скрытый  большими  кленами,  я  любил  эту
страну  и  хотел  вернуться  сюда,  и  мне  было  так  трудно  заста¬
вить  себя  одеться,  сесть  в  машину  и  пуститься  в  дорогу  —  я
делал  все  против  воли...
 Из  дневника  Юхана  Саара:
 марта  шло  очищение  деревни  все  гражданские  лица  ухо¬
дили  мы  не  знали  что  делать  никто  на  нас  внимания  не  об¬
ращал  у  каждого  хватало  своей  заботы  уводили  коней  и  волов
попросил  у  бога  совета  что  делать  и  куда  идти  пусть  объявит¬
ся  мне  во  сне  и  увидел  я  ночью  во  сне  что  нельзя  идти  туда
где  вода  надо  оставаться  там  где  молоко  рассказал  утром  это
другим  и  решили  оставаться  в  старом  коровнике  господь  может
нас  здесь  чудом  сохранить  если  захочет.
 7 	марта  началась  сильная  пальба  в  деревне  и  кругом  нее
русские  подошли  к  деревне  и  стреляли  вовсю  в  разные  стороны
страх  брал  не  знали  куда  деваться  лежали  все  уткнувшись  в
солому  вдруг  один  снаряд  разорвался  прямо  перед  входом  в
коровник  поднял  внутри  сор  и  пыль  осколки  пробили  дверь  и
Элли  Одер  закричала  ее  ранило  в  правую  щеку  страх  взял
оставаться  на  месте  побежали  все  в  подвал  одного  дома  где
были  толстые  стены  но  очень  холодно  переспали  ночь  только  я
не  мог  соснуть  и  тесно  было  тоже  все  хотели  ближе  друг  к
дружке  думали  что  тут  нам  и  будет  общая  могила  всю  ночь
провели  в  молитвах  к  богу  и  говорили  в  мыслях  с  ним  чтобы
он  уберег  нас  потому  как  снаряды  все  громыхали  вокруг  дома
и  разлетались  стекла.
 8 	марта  ночь  была  снова  очень  трудной  все  мы  притихли
зак  что  и  кашлянуть  не  смели  потому  что  боялись  немецких
солдат  кто  знает  что  они  подумают  о  нас  потому  как  в  деревне
ни  одно  гражданское  лицо  оставаться  не  смело  а  мы  тут  настало
утро  и  пришел  новый  день  но  это  был  самый  трудный  день
потому  что  немец  ночью  подвел  новое  войско  и  установил  много
пушек  и  пошла  пальба  с  той  и  другой  стороны  прямо  пушеч¬
ная  дуэль  страшный  был  день  кругом  горели  дома  к  полудню
утихло  вдруг  слышим  кто-то  стучится  в  закрытую  дверь  и  кри¬
чит  по-русски  открой  кто  такие  тут  раздаются  два  выстрела  и
русский  ойкает  и  валится  наземь  в  другой  комнате  был  немец¬
кий  солдат  он  и  стрельнул  ему  в  спину  снова  немного  стихло
никого  на  виду  не  было  все  попрятались  кинулись  мы  в  свой
 80

старый  коровник  за  хлебом  и  кое-чем  немецкий  солдат  тут  же  с
ружьем  навстречу  чуть  было  не  пристрелил  нас  спросил  кто
мы  такие  и  еще  спросил  где  русские  я  сказал  что  не  знаю
таимся  в  подвале  и  ничего  не  ведаем  явились  сюда  чтобы  взять
детишкам  хлеба  взяли  узлы  и  опять  пошли  в  свой  подвал  все
было  тихо  часть  русских  солдат  прорвалась  в  деревню  но  немцы
видать  окружили  их  и  постреляли  потому  что  вдруг  пошла
страшная  пальба  и  снова  стало  тихо  настал  вечер  все  стихло
опять  улеглись  в  подвале  на  пол  уже  две  ночи  не  спал  был
уставший  и  заснул  только  жена  все  равно  разбудила  сказала
что  очень  громко  храпел  но  вдруг  в  полночь  просыпаюсь  все
кричат  Эстония  Эстония  это  русские  солдаты  ворвались  в  под¬
вал  горящая  газета  в  одной  руке  в  другой  автомат  спросили
Kio  мы  такие  ответили  Эстланд  еще  спросили  есть  ли  немцы
сказали  что  нет  потом  спросили  документы  мы  показали  тогда
всем  мужикам  велели  выйти  из  подвала  подумал  что  теперь  нас
наверно  постреляют  потому  что  на  улице  было  темно  но  солдаты
сказали  ничего  не  бойтесь  идите  пошли  за  солдатом  идти  было
очень  трудно  все  было  завалено  деревьями  и  сучьями  осторож¬
но  прошли  по  двору  мызы  к  одному  дому  все  окликали  кто
идет  вошли  в  дом  там  собралось  начальство  один  был  у  телефо¬
на  перед  другими  лежала  карта  поздоровались  с  ними  по-русски
они  спросили  кто  мы  такие  и  когда  объявились  в  Германии  и
что  мы  тут  делали  проверили  наши  документы  дали  каждому
по  сигаре  и  сказали  что  теперь  вы  свободные  завтра  можем
отправляться  домой  все  радовались  солдат  отвел  нас  назад  в
подвал  к  другим  и  тут  они  стали  очищать  деревню  от  немцев
вся  деревня  охватилась  белым  огненным  морем  загорелся  и  наш
старый  коровник  где  лежало  наше  добро  но  спасти  его  было
нельзя  ох  и  жалко  было  смотреть  как  гибнет  добро  какое  мы
везли  с  собой  из  дома  но  выйти  нельзя  стояла  сплошная  пальба
и  русские  солдаты  сказали  кто  выйдет  того  убьют  так  вот  и
рассвело  и  пришло  утро.
 9 	марта  утром  русская  батарея  молчит  но  теперь  сильно
бьют  немецкие  батареи  дома  кругом  горят  наш  дом  огонь  еще
не  тронул  горький  и  тяжелый  день  его  приходится  еще  провести
тут  в  холодном  подвале  может  ночью  нам  позволят  уйти  отсюда
только  и  выйти  даже  не  смеешь  иду  в  коридор  там  лежит  мерт¬
вый  русский  солдат  крупный  здоровый  мужик  и  за  углом  дома
двое  мертвых  и  во  многих  местах  немцы  нужно  бы  выйти  пото¬
му  что  дети  плачут  и  хотят  пить  но  немецкие  солдаты  очень
зоркие  чуть  кто  покажется  на  улице  сразу  получит  пулю  никто
не  осмеливается  сходить  за  водой.  Юхан  Одер  пробует  бежит
бегом  к  колодцу  но  тут  бухает  и  Юхан  летит  с  пустым  ведром
назад  ничего  не  выходит  снаряд  рванул  совсем  рядом  и  оско¬
лок  залетел  в  штанину  возле  колена  ничего  не  поделаешь  при¬
дется  терпеть  жажду.
 10 	марта  пришло  ночь  была  спокойной  мы  все  еще  в  подвале
временами  к  нам  заглядывают  русские  парни  и  один  сказал  что¬
бы  вечером  уходили  отсюда  тут  оставаться  нельзя  пойдет  еще
 6  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5 	81

такая  ли  стрельба  с  нетерпением  ждем  часа  когда  вырвемся
отсюда  подошел  уже  вечер  вдруг  приходит  парнишка  в  солдат¬
ской  одежде  и  говорит  чтобы  мы  за  полчаса  убрались  отсюда
откуда  взять  нам  сейчас  телегу  и  коня  нигде  не  возьмешь  колы¬
мага  для  свозки  мертвецов  еще  осталась  да  и  та  наполовину
обгорелая  взяли  сложили  вещи  чтобы  уйти  двинулись  в  дорогу
но  ох  ты  горе  беда  нет  мочи  везти  в  страхе  смертном  напрягали
всю  свою  силушку  и  все  равно  невмоготу  нашли  тогда  старую
конягу  впрягли  и  начали  двигаться  но  лошадь  была  жалкая  и
старая  еле  тащила  но  все  же  выбрались  из  деревни  за  пригорок
но  сердце  немного  успокоилось  выбрались  на  полтора  километра
из  деревни  тут  пошла  очень  плохая  дорога  конь  был  не  в  силах
больше  везти  выхода  нет  кроме  как  искать  другую  лошадь  одни
пошли  назад  в  деревню  за  лошадью  я  и  Юхан  Одер  остались  у
телеги  и  еще  три  ребенка  и  две  больные  матери  Манни  Нурме-
нийду  и  жена  Одера  ждем  и  ждем  никто  не  приходит  уже  тем¬
но  стало  ох  ты  горюшко  нет  мужиков  из  деревни  знать  не  раз¬
решают  двигаться  в  темноте  и  тут  открывается  страшная  паль¬
ба  немец  бьет  с  трех  боков  по  деревне  откуда  мы  ушли  сброси¬
ли  световые  бомбы  вся  деревня  и  округа  осветились  огнем  го¬
рят  дома  которые  еще  остались  сквозь  огонь  еще  виднелась
церковная  башня  временами  находил  страх  что  вдруг  и  нас
заметят  и  станут  стрелять  целую  ночь  провели  с  Юханом  Оде¬
ром  на  дороге  дул  холодный  ветер  и  лошадь  тревожилась  всю
ночь  водил  ее  по  дороге  взад  и  вперед»,
 Элли  Одер  11  марта  умирает.  Четыре  дня  тому  назад
полученная  рана,  нервное  напряжение,  холод  по  дороге,  голод  и
жажда  отнимают  жизнь.  Она  умирает  в  страшных  муках,  так
что  Юхан  Одер,  муж  ее,  опасается  и  преждевременных  родов,
но  жизни  в  материнской  утробе  не  суждено  было  увидеть  воен¬
ное  лихо  —  Элли  Одер  умирает  вместе  с  ребенком,  на  седьмом
месяце  беременности.  После  нее  остается  пятеро  детей,  стар¬
шему  одиннадцать  лет,  младшему  два  года.  Элли  Одер  похоро¬
нили  в  Германии  в  деревне  Вустермитц,  под  вишневым  де¬
ревом...
 Утром  18  марта  перед  общим  наступлением  на  мызу  Блидене,
которое  планировалось  на  более  поздний  час,  в  атаку  пошла
первая  рота  1-го  батальона.
 Предстояло  завладеть  ближайшим  дзотом,  исключительно  вы¬
годное  расположение  которого  позволяло  противнику  плотным
и  прицельным  огнем  удерживать  подступы  ко  всем  остальным
долговременным  укреплениям.
 Яростный  огонь  задержал  роту,  атака  захлебнулась.
 А  идти  вперед  нужно  было  во  что  бы  то  ни  стало  —  перед
общим  наступлением  дзот  необходимо  было  захватить.
 Командир  второго  отделения  лейтенант  Якоб  Кундер  взял
командование  на  себя.  По  пути  к  дзоту  его  тяжело  ранило,  и
он  ничком  свалился  в  снег.  Товарищи  по  отделению  считали  его
мертвым.
 82

Придя  в  себя,  лейтенант,  истекая  кровью,  ползет  к  дзоту,
потом  поднимается  во  весь  рост.
 Не  раздается  ни  одного  выстрела:  свои  и  враги  не  верят
глазам,  ни  одного  выстрела  не  сделано,  до  дзота  остается  всего
несколько  длинных  шагов;  и  тут  ожесточенный  треск  немецкого
пулемета  разрывает  тишину.  Кундер  приостанавливается,  живое
человеческое  тело  стало  изрешеченной  мишенью,  но  лейтенант
продолжает  идти,  словно  нет  в  мире  силы,  способной  остановить
человека,  если  ему  надо  спасти  тех,  кто  идет  за  ним;  он  подхо¬
дит  к  самому  дзоту,  длинный,  весь  в  крови,  и  падает,  закрывая
своим  телом  амбразуру.
 Сражение  за  Клейн-Лубс  началось  с  первыми  вечерними  су¬
мерками.  Gasthaus  опустел:  все  ринулись  в  убежище.
 Наверху  оставались  только  наша  семья,  старушка  из  дерев¬
ни  Таммуна  и  жена  пастора  Раавеля.
 Этот  вечер  я  помню  сам.
 Проснулся,  во  рту  горький  и  едкий  привкус  —  последствие
взрыва.  Рот  стал  ватным  и  смрадным.  Ядовито-зеленый  вкус.
Позднее  он  всегда  связывался  у  меня  .с  окраской  гранаты  и
противогаза.  Смрадный  привкус  во  рту,  перекосившиеся  нары  и
белые  щепки  на  полу  —  одно  из  немногих  моих  собственных
воспоминаний.
 Наши  бойцы  пришли  на  следующее  утро.
 Их  ждали  и  боялись.
 Они  были  освободителями  и  военными.  Они  пришли  в  барак,
десятки  стариков  и  детей  разглядывали  их  оружие.
 Как  раз  пекли  лепешки,  и  первые  гости,  два  солдата,  вды¬
хали  домашний  аромат  съестного.
 Один  из  бойцов  спросил  что-то  на  ломаном  немецком  языке.
 Ему  ответили  на  хорошем  русском  языке,  выученном  в  цар¬
ское  время  в  эстонской  деревенской  школе.
 Бойцы  присели  за  пустой  стол  и  выслушали  нашу  историю.
 Иногда  покачивали  головой,  иногда  кивали.
 Они  сказали:  не  выходите  на  улицу,  пока  это  опасно.
 Женщины  пригласили  солдат  прийти  попозже  поесть  ле¬
пешек.
 .Они  пришли  через  два  часа,  прихватив  с  собой  десять  кило¬
граммов  сахара.
 Молодые  здоровые  парни  с  аппетитом  ели  испеченные  сыр-
вескими  женщинами  румяные  лепешки,  рассказывали  о  боях  и
даже  шутили.
 Вечером  полыхала  в  огне  деревня:  польские  невольники  от¬
платили  за  унижение.
 Однажды  под  вечер  в  Gasthaus  с  гармошкой  на  плече  зашли
три  веселых  бойца,  молодые  и  пригожие  русские  парни,  и  спро¬
сили,  где  тут  девчата.
 Девушки  все  попрятались  в  яслях  коровника.
 Только  сестра  Сальме  все  еще  температурила,  началось  тя¬
желое  воспаление  легких,  и  лежала  на  нарах.
 6': 	83

Один  солдат  сел  на  краешек  нар,  растянул  гармошку  и  начал
петь.  Это  были  мелодичные  и  печальные  русские  песни,  так  что
Сальме  растрогалась  и  заплакала...
 На  четвертый  день  к  нам  наведался  советский  офицер  со
смуглым  лицом,  в  белоснежных  перчатках.  Он  сказал:
 —  Если  кто-то  будет  беспокоить  вас,  то  немедленно  приходи¬
те  ко  мне,  я  комендант  деревни.  Если  нужно,  приходите  хоть
ночью.  Наш  долг  поддерживать  здесь  порядок.
 Он  выделялся  своей  корректностью,  опрятностью  и  предло¬
женной  нам  защитой.
 Его  миссия  была  трудной:  по  разному  поводу  приходилось
ему  на  стук  в  окошко  вставать  среди  Ночи.
 Шла  война.
 Из  ближайшего  лагеря  на  военных  машинах  в  деревню  Клей-
Лубс  привезли  молодых  евреек.
 Ни  одной  из  них  не  было  и  двадцати  пяти.  Но  все  они  были
седыми,  глаза  по-старчески  осторожные,  все  они  забыли  и  смех,
и  громкий  разговор.
 Немцы  оставили  их  в  живых  как  трудовую  силу  рейха.
 Родителей  и  младших  сестер  и  братьев  расстреляли  у  них  на
глазах.
 Девушек  привезли  в  село  присматривать  за  голодной  ско¬
тиной.
 Одна  из  них  каждый  день  приходила  в  наш  Gasthaus  и  при¬
саживалась  на  краешек  нар  возле  матери.
 Она  брала  на  руки  маленького  Энно,  качала  его  и  пела  ему
песни.  Говорила,  что  маленький  эстонский  мальчик  очень  похож
на  ее  расстрелянного  брата.
 Из  дневника  Юхана  Саара:
 «...Мария  тоже  тяжело  заболела  в  деревне  нет  никаких  жи¬
телей  всюду  полно  околевшей  скотины  свиней  овец  и  коров  ло¬
шадей  и  бродят  они  кругом  тоже  и  орут  нет  людей  кто  бы  им
дал  поесть  коровы  ходят  в  поле  на  зеленя  лошадей  собирают
военные  свиньи  бегают  по  дворам  и  очень  сильно  визжат  им
пропитания  взять  неоткуда  мебель  в  комнатах  вся  переворочена
и  перебита  неведомо  где  родители  дети  бегают  из  дома  в  дом
всюду  пусто  только  в  одной  маленькой  каморе  находят  одну
старую  мать  в  постели  под  одеялом  иду  вместе  с  ребятишками
тоже  туда  смотрю  и  вижу  что  она  живая  но  не  говорит  руками
что-то  еле  показывает  но  я  не  понимаю  и  так  она  там  пребыва¬
ла  то  будто  как  мертвая  а  то  опять  душа  в  теле  а  через  неделю
нахожу  в  том  доме  еще  и  молодую  женщину  она  спросила  чего
я  желаю  я  спросил  кто  вы  будете  она  ответила  что  хозяйка  в
этом  доме  я  спросил  а  эта  старая  мать  приходится  ей  матерью
она  ответила  да  но  тогда  я  не  понял  была  она  уже  мертвой  или
живой  пошел  вечером  снова  туда  дом  был  пуст  снова  только  ста¬
рушка  полумертвая  помоложе  женщина  исчезла  да  так  и  оста¬
лась  пропавшей  и  деревня  была  совсем  обезлюдевшей  толыср
обоз  русских  беженцев  был  в  одном  доме  в  конце  деревни  все  4
84

домах  было  переворошено  и  всякая  вещь  понежней  и  поценней
была  перебита  свиньи  шастали  из  одной  комнаты  в  другую  под¬
бирали  что  съедобное  а  некоторые  околевали  в  свинюшниках
заходили  с  голоду  в  дом  и  там  оставались  всюду  была  околев¬
шая  скотина  и  всюду  стояла  вонь  так  что  не  хочется  никуда
идти  и  смотреть  на  эту  страсть».
 Эта  женщина  схоронила  грудного  младенца  в  чужой  земле.
 Я  спросил:
 —  Было  ли  у  вас  желание  отомстить  кому-нибудь?
 Она  посмотрела  на  меня:
 —  Каким  образом?
 —  Хотели  ли  вы  отплатить  как-нибудь  за  обиду?
 Она  провела  рукой  по  старому,  но  чистому  и  старательно  вы¬
глаженному  переднику.
 —  Когда  вошли  русские,  все  село  опустело...  Немцы  бежали
на  запад.  Нам  велели  самим  искать  в  деревне  еду  и  добывать
одежду,  смотреть  за  оставшейся  скотиной.  Дом  тот  стоял  как
раз  на  краю  деревни,  я  помню,  был  пустой,  но  по  виду  в  поряд¬
ке...  Когда  я  вошла,  меня  вдруг  охватило  такое  странное  чув¬
ство,  что  я  все  там  разметала.  Перебила  посуду  и  окна,  в  под¬
вале  перевернула  бочку  с  огурцами  и  разбила  бутылки  с  ви¬
ном,  черенком  половой  щетки  перебила  светильники,  разодрала
альбомы,  рассыпала  соль  по  полу.  Боже  мой,  даже  вспоминать
не  хочу,  что  делает  глупый  человек...  Стыдно  вам  рассказывать.
Не  записывайте  этого.  Я,  видно,  все-таки  немного  помешалась.
Когда  я  вдруг  услышала  в  другом  конце  дома  жалостное  мыча¬
ние,  то  вернулся  разум  —  я  села  в  уголок  дивана  вся  в  поту  и
тяжело  дышала,  и  в  голове  стучало,  будто  я  спустилась  с  бан¬
ного  полка.  Пошла  в  коровник,  задала  коровам  сена  и  натаскала
воды,  и  это  было  опять  так,  как  бывает  в  нормальной  жизни...
Голодную  скотину  было  так  жалко,  что  я  плакала.  Она-то  не¬
повинна  в  войне.
 Не  у  всех  появлялось  желание  устраивать  в  домах  погром.
Со  знанием  дела  рылись  в  шкафах  женщины,  и  многие  —  едва
душа  в  теле,  очерствевшие  и  отощавшие  —  вдруг  почувствова¬
ли,  что  на  этом  свете  живут  не  хлебом  единым.  Сколько  тряпья!
Какой  выбор!
 Некоторые  —  это  известно  —  привезли  домой  по  двадцать
платьев.
 А  вот  идет  мой  отец  —  среднего  роста,  в  очках,  с  маленьки¬
ми  усиками,  он  ухаживал  за  скотиной,  потому  что  это  было
вверено  ему  и  жене  пастора  Раавеля,  он  возвращается  из  дерев¬
ни  с  немецкой  энциклопедией  под  мышкой.
 И  ничего  другого.
 Однажды  мать  попросила  отца:  пусть  принесет  ей  из  дерев¬
ни  передник.  Всего  один  передник.  Дети  хватаются  за  подол,  ру¬
ки  грязные,  а  передник  было  бы  легче  стирать.
 —  Пропади  она,  корысть!  —  сердито  сказал  отец.
 85

Когда  в  нашей  семье  иногда  вспоминают  «путешествие»  в
Германию,  я  всегда  слышу  эту  короткую  фразу.
 Энциклопедию  отец  читал  долгие  годы,  почти  каждый  вс-
чер.  Ему  нравились  справочники  и  кроссворды.
 —  Пропади  она,  корысть!  —  говорил  отец  резко.
 Теперь  двигались  только  на  восток.
 Хоть  всего  по  нескольку  километров  в  день,  но  зато  в  сто¬
рону  далекого  дома.
 Так  возвращаются  в  старые  гнездовища  перелетные  птицы,
выходят  сквозь  буран  к  родным  воротам  кони,  выплывает  па
открытую  воду  зашедшая  в  половодье  в  пойменные  травы  рыба.
 В  поездах,  на  автомашинах,  на  лошадях,  зачастую  просто
пешком,  толкая  перед  собой  тележку  на  резиновом  ходу,  сложив
туда  жалкое  барахло,  оставшееся  после  «гостевания»  в  гитлеров¬
ском  тысячелетнем  рейхе,  возвращались  назад  сырвесцы.
 По-прежнему  на  поля  «великой  Германии»  двигались  наши
войска,  в  Польшу  из  рабства  стекалась  «низшая  раса»,  и  на  до¬
рогах  мельтешило  несчетное  число  мешочников,  бездомных  бро¬
дяг,  дезертиров  из  немецкой  армии,  которые  могли  в  любой  мо¬
мент  выхватить  из  обоих  внутренних  карманов  по  пистолету,
спекулянтов,  которые  пировали  во  время  чумы,  и  множество
просто  несчастных  людей.
 Дым  сражения  рассеялся,  и  оружие  молчало,  но  людей  про¬
должала  пугать  война,  жестокость  еще  жила  в  крови,  легко
было  поддаться  желанию  отомстить,  гуманность,  конечно,  не
погибла  в  войне,  но  все  еще  робела  перед  военной  силой.  Раны
все  еще  кровоточили,  и  сердца  были  ожесточены.  Человек  смот¬
рел  на  оскверненную  землю  выплаканными,  сухими  глазами.
 Кто  воевал  и  победил  в  войне,  тот  свои  преимущества  оплатил
кровью.  Сырвесцы  возвращались  на  угольных  платформах  и  в
вагонах  для  перевозки  скота,  на  крышах  и  подножках.  На  по¬
езд  попадали  только  тогда,  когда  почехму-то  не  оказывалось  тех,
кто  должен  был  ехать.  С  острова  Рюген  до  пристани  Куйва-
сту  на  острове  Муху  Эдуард  Суурханс  ехал  со  своей  семьей
пятьдесят  девять  дней:  четырнадцать  дней  езды  и  сорок  пять
дней  ожидания.
 Утром  2  мая  1945  года  в  сторону  Ростока  двигалась  колонна
едва  тащивших  ноги  советских  военнопленных  офицеров.  Молча¬
ливо  колыхавшийся  строй  удерживали  на  дороге  и  на  ногах
пятьдесят  конвойных  и  овчарок.  Чтобы  людская  цепь  не  обо¬
рвалась,  дула  автоматов  были  нацелены  в  каждую  двенадцатую
шеренгу.
 Только  очень  близкий  человек  мог  бы  признать  в  бледном,
остроскулом  пленном  в  залатанной  шинели  Феликса  Пяртельпоэ-
га.  На  шее  у  него  висела  жестянка  С  лагерным  номером,  на
спине  были  выведены  буквы  «SU»,  голова  зудела,  болтающиеся
штаны  были  подвязаны  веревкой.
 Вчера  под  вечер  их  гнали  через  деревушку,  где  из  окон  уже
86

свисали  белые  флаги,  но  при  виде  колонны  пленных  жители  вы¬
шли  на  улицу,  плевались,  кидали  камни  и  смеялись,  когда  по¬
падали  в  кого-нибудь.
 Соседу  угодило  в  висок,  он  зашатался,  но  Пяртельпоэг  успел
ухватить  его  под  руку,  потому  что  упасть  было  нельзя,  сразу
бы  пристрелили...
 Возле  деревни  Винтри,  когда  Феликс  Пяртельпоэг  выбирался
из  холодного  кровавого  моря,  его  взяли  в  плен  и  отправили  в
лагерь.  Никакой  вербовки  или  агитации  не  было,  весь  предыду¬
щий  опыт  неопровержимо  показал,  что  советского  офицера  «ис¬
правляет»  только  могила.  К  его  приходу  таким  образом  было
уже  «исправлено»  шесть  с  половиной  тысяч  человек.
 В  конце  марта  они  отправились  в  путь:  от  голландской  гра¬
ницы  по  сто  человек  в  группе,  по  четыре  в  ряд,  за  каждой  груп¬
пой  конвой  и  собаки,  всего  тысяча  двести  человек.
 На  ночь  их  запирали  в  огороженные  колючей  проволокой
летние  загоны  для  скота  и  приказывали  ложиться.  Каждый  дол¬
жен  был  лечь  точно  там,  где  он  в  этот  момент  оказывался.
 Ели  траву,  древесную  кору,  щавель,  сырую  картошку,  в
редкие  дни  конину.
 Воду  пили  из  канав  и  луж.
 Едва  волочили  ноги.
 В  эту  неделю  они  не  получили  и  крошки  хлеба.
 Пленный  из  Минска  вывернул  карман,  но  ничего  не  обнару¬
жил.
 Сзади  раздался  выстрел.
 Пяртельпоэг  оглянулся  и  тут  же  почувствовал  между  ребер
дуло  автомата.
 Цепь  тянулась,  длинная  и  безмолвная,  все  ее  звенья  были
слабыми,  но  цепь  не  рвалась.
 Им  осталось  идти  всего  один  день.  В  Ростоке,  как  было  из¬
вестно  конвою,  их  ожидали  баркасы.  Военнопленных  вывезут  в
море  и  утопят.
 Впереди  послышался  гул,  который  перерос  в  грохот  и  затем
в  лязг  танковых  гусениц.  Грохот  и  лязг  надвигался  на  них  с
такой  быстротой  и  мощью,  что  конвой  растерялся.
 Краснозвездные  машины  перекрыли  дорогу.
 Не  было  сделано  ни  одного  выстрела.
 Военнопленные  смотрели  друг  на  друга,  не  веря.
 Пленные  падали  на  колени,  прерывалось  дыхание,  растирали
грудь  и  быстро-быстро  хватали  ртом  воздух.
 Овчарки  рвались  вперед,  потому  что  они  привыкли  сразу  ки¬
даться  на  людей,  которые  нарушали  строй,  и  конвойные  напря¬
гали  все  силы,  чтобы  удержать  собак.
 Капитан-артиллерист  с  обгоревшим  лицом,  попавший  в
окружение  в  Белоруссии  в  начале  войны,  навзничь  упал  на
асфальт  и,  уставившись  в  небо  синими  глазами,  плакал  навзрыд.
 С  поднятыми  руками  конвойные  шли  к  головному  танку.
 Оружие  бросали  в  кучу.
 У  немцев  ничего  не  спрашивали:  все  было  ясно.
 87

Полевой  суд  состоялся  тут  же,  под  дулами  направленных  на
запад  танковых  пушек.
 Пленным  дано  было  право  решить  судьбу  пятидесяти  врагов.
Всех  их  повесили.
 Вальтера  Тоодо  вытащили  из  ящика,  но  он  тут  же  упал
ничком  на  устланную  водорослями  кромку  песка.
 Немецкий  солдат  двинул  его  прикладом,  но  Вальтер  не  смог
даже  повернуться.  Он  закоченел.
 Получил  второй  удар  в  спину.
 Тогда  его  подняли  и  потащили,  и,  боясь  потерять  сознание,
он  старался  рассмотреть,  кто  же  его  тащил...
 2  мая  1945  года,  когда  Пяртельпоэг  и  его  товарищи  по  плену
сидели  на  обочине  дороги,  а  над  головами  медленно  покачива¬
лись  в  мундирах  вермахта  повешенные,  Вальтер  Тоодо  стоял
тоже  неподалеку  от  Ростока,  в  двадцати  километрах  к  западу,
и  смеялся.  Он  был  свободен  уже  целые  сутки.  А  еще  вчера  он
шел  в  большой  колонне  военнопленных  к  Ростоку,  не  подозре¬
вая,  что  должен  быть  утоплен  там  вместе  с  тремя  тысячами
французов  и  ста  пятьюдесятью  советскими  военнопленными.
 Из  Штеттина  к  Ростоку  они  шли  пешком,  ноги  были  стерты
до  крови.
 Тщедушный  рябой  конвойный  постоянно  напоминал,  что
свинца  хватит  на  всех.
 На  десять  человек  через  каждые  два  дня  давали  буханку
хлеба.  1  мая  их  освободила  танковая  колонна.  Весь  конвой
взяли  в  плен,  только  рябого  бывшие  пленные  забили  насмерть  и
еще  мертвого  мочалили,  так  как  решили,  что  такую  харю  не
сахочет  видеть  даже  немецкий  бог.
 Было  2  мая,  прошли  целые  сутки,  и  Вальтер  Тоодо,  свобод¬
ный  человек,  бродил  по  небольшой  немецкой  деревушке.
 Во  время  десанта  его  ранило.  Осколки  впились  в  опасной
близости  от  позвоночника,  были  затронуты  нервы  ног,  но  ре¬
мень  стянул  рану  и  холодная  вода  уменьшила  ток  крови.  Ра¬
ненного,  его  отправили  в  тюрьму  неподалеку  от  лиепайского
порта.  В  ране  завелись  черви.
 Порт  постоянно  бомбили,  гибли  лошади,  конину  давали  даже
пленным.
 Бывали  дни,  когда  наедались  досыта.  Это  и  спасло.
 Осколки  вынули,  и  здоровый  организм  Вальтера  выдюжил.
 Из  Лиепаи  его  отправили  в  Северную  Латвию,  а  в  феврале
погнали  в  Штеттин,  откуда  в  апреле  немцы  начали  уходить  от
наступающих  советских  войск  к  Ростоку.
 Теперь  все  это  позади.
 Ноги  в  деревянных  башмаках  были  стерты  в  кровь,  желудок
болел,  но  парень  смеялся  —  что-то  изменилось  в  воздухе,  в  лю¬
дях  и  в  цвете  неба.
 В  деревне  Набала  у  Андреаса  Тоодо  в  тот  день  не  было
никакого  предчувствия.  Он  не  знал,  жив  ли  мобилизованный  в
88

немецкую  армию  младший  сын  —  Харальд.  Время  от  времени
перечитывал  последнее  письмо  старшего,  Вальтера,  и  сообще¬
ние  о  его  гибели.  Время  заглушило  первую  боль,  и  что-то  под¬
катывало  к  горлу  лишь  тогда,  когда  он  получал  пенсию  за
сына.
 Из  дневника  Лийне  Хююдма:
 *21  апреля.
 Вечером  слышала  небольшую  историю.  Бургомистр  вместе  с
жителями  вывесил  белые  флаги  и  сдал  город  без  боя.  Потом
прошли  английские  танки,  но  власть  в  городе  не  была  пере¬
строена.  Тогда  прежние  партийные  деятели  арестовали  город¬
ского  голову  и  казнили  его  на  рыночной  площади.
 26  апреля.
 После  обеда  шестерых  послали  сажать  картошку.  Сперва
делали  борозды,  потом  русские  пленные  раскладывали  там  на¬
воз,  и  мы  сажали  картошку.  Как  же  злила  и  эта  работа.  По  пя¬
там  ходил  лагерный  надсмотрщик  и  заново  перекладывал  каж¬
дую  картофелину,  которая  не  была  в  ряду  по  ниточке».
 Этот  вагон  воришка  явно  оставил  бы  без  внимания,  если
бы  не  услышал  непонятного  для  него  разговора  на  чужом
языке.
 Приглядевшись,  он  увидел  свертки,  узлы  и  чемоданы  и  по¬
нял,  что  терпение  может  окупиться.
 Он  разглядел  одинокую  молодую  женщину  в  глубине  вагона
и  стал  следить  за  ней.
 С  котелком  в  руках  она  вышла  на  перрон  к  насосному  ко¬
лодцу.
 Воришка  тут  же  прошмыгнул  в  вагон,  но  именно  в  этот
момент  из  другого  конца  вагона  к  выходу  медленно  направился
плечистый  старик.  Никакого  выбора  не  оставалось,  парнишка
схватил  первый  попавший  узел  и  стремглав  выскочил  на  пер¬
рон.  Он  несся  во  все  лопатки,  а  в  ушах  стоял  писк  младенца.
 Детский  писк  ни  на  метр  не  отставал  от  него.
 Он  слышал  за  собой  шаги  и  угрозы  на  чужом  языке.
 Он  бежал  дальше,  был  он  молодым  и  быстрым.  И  вдруг  по¬
чувствовал,  что  узел  зашевелился!
 В  него  бросали  камнями.  Женщина  с  котелком  в  руках  нес¬
лась  к  нему  очертя  голову.
 Воришка  кинул  узел  с  ребенком  на  перрон.
 Ребенок  стал  сегодня  взрослым  человеком,  зовут  его  Прите
Либлик.
 Они  были  совсем  пропащие  —  голодные,  изнуренные  болез¬
нями,  но  босыми  они  не  были.
 Когда  нечего  было  обуть,  шили  самодельные  тапки.  За  по¬
следние  копейки  или  лохмотки  доставали  еду,  а  также  обувку.
 Нет,  ни  при  каких  обстоятельствах  они  не  оставались  бо¬
сыми.
 Но  на  перрон  в  Петсери  они  все  же  вышли  босиком  и  сту-
89

ппли  на  сырую  землю,  которая  была  уже  частью  той  самой
исконной  эстонской  земли,  что  простиралась  отсюда,  с  восточ¬
ных  рубежей,  на  самый  дальний  запад,  до  их  узкого  и  ветре¬
ного  мыса  Сырве.
 Из  соседнего  вагона  крикнули  пареньку  конфирмационного
возраста,  что  на  его  месте  христианин  ни  за  что  бы  не  пока¬
зался  на  люди  с  такими  грязными  ногами.
 Звали  молодого  человека  Имант  Лембер.  Эта  бессовестная
женщина  была  не  первой,  кто  советовал  ему  вымыть  ноги.
Он  молчал.
 Когда  по  весне  умерла  мать,  он  остался  сиротой.  Выплакав
за  два  дня  слезы,  он  обрел  в  душе  прочную  ненависть.  На  этой
земле  мыть  свои  ноги  я  больше  не  стану,  сказал  он  в  Герма¬
нии,  это  поганая  земля,  проклятие  я  смою  в  Эмайыги  *.
 О  реке  Эмайыги  он  знал  по  карте.
 До  Эмайыги  оставались  считанные  версты.
 —  Парень,  ты  глухой  или  немой?  —  не  отставала  жен¬
щина.
 —  Заткнись  ты,  старая,  —  сказал  он  по-взрослому,  возвра¬
щаясь  к  вагону.
 Глупые  речи  ему  не  нравились.
 Четыре  раза  у  них  отбирали  по  дороге  лошадь  и  давали
другую  —  похуже.
 За  первого,  красивого  вороного  коня,  которого  стреножили
на  пригорке  возле  леса  и  который,  по  сути,  никому  не  принад¬
лежал,  отдали  золотое  кольцо  и  длинный  вязаный  шарф.
 Они  пустились  в  дорогу  всемером,  и  все  их  пожитки  умести¬
лись  на  телеге  и  еще  восьмидесятилетняя  Рээт  и  шестимесячный
сосунок  на  задке.  Они  готовы  были  идти  пешком  следом  за  ло¬
шадью  хоть  через  всю  Польшу,  лишь  бы  поближе  к  родному
дому.
 Но  уже  через  два  часа  выпрягли  из  оглобель  их  хорошего
коня  и  дали  взамен  другого.
 И  эту  лошадь  грех  было  хаять.  Дали  ей  напиться  и  пощи¬
пать  часок  травку,  и  пошагала  она  дальше  без  понукания.
 А  теперь,  в  этой  тихой  долине  между  рекой  и  лесом,  забра¬
ли  и  последнюю  конягу  —  взяли  молодые  вооруженные  ребята,
поляки,  и  никакой  животины  взамен,  только  перекинулись  меж¬
ду  собой  несколькими  словами  да  громко  посмеялись.  Когда
они  под  стук  копыт  и  гиканье  исчезли,  Тийдрик  взялся  за  од¬
ну  оглоблю,  а  Лаас  за  другую,  бабы  подталкивали  сбоку,  и,  ни
слова  не  говоря,  потащились  по  дороге  дальше  на  восток.
 Сидевшая  на  задке  телеги  старая  Рээт  начала  слезать  —
дорога  шла  в  гору  и  она  видела,  как  напряглись  у  мужиков
на  шее  жилы  и  скрючились  спины,  будто  они  против  волны  за¬
таскивали  в  лодку  сети,  —  и  Роози  окликнула  мужиков:
 —  Придержите  чуток!  Рээт  хочет  сходить  до  ветру.
 *  Самая  большая  река  в  Эстонии.  Дословно  Мать-река.
 90

Старая  женщина  сползла  с  телеги  и  осталась  стоять  возле
заднего  колеса,  ухватившись  сморщенной  и  высохшей  рукой  за
грядку.
 —  Ну  давайте.
 Старческая  бессильная  рука  толкала  телегу  в  гору  в  сторо¬
ну  востока.
 —  Давайте  снова  потихоньку.
 Лаас,  невысокий,  кряжистый  и  сильный,  обросший  черной
бородой,  грохнул  оглоблю  оземь:
 —  Ты,  Рээт,  хочешь,  чтобы  тебя  перед  смертью  отходили
еще  вожжами!
 Он  поднял  старуху  на  телегу  и  опять  взялся  за  оглоблю.
 —  Старые  люди  сходят  с  ума,  —  бурчал  он,  таща  телегу.
 Под  вечер  они  достигли  полусгоревшей  польской  деревни.
 Остановились  возле  первого  двора,  где  все  четыре  кирпичные
постройки  были  в  целости.
 На  дворе  соседнего  дома  сидели  советские  солдаты.  Играла
гармошка.  Сырвесцы  объяснили  хозяину,  что  хотели  бы  пере¬
ночевать.
 Тот  ответил,  что  негде.
 —  У  нас  грудной  ребенок  и  слабая  старая  женщина,  —  по¬
казали  они  на  телегу.
 —  Нет  места,  не  могу  взять.
 —  Куда  же  мы  пойдем?.
 Хозяин  сердито  что-то  сказал  по-своему  и  распахнул  двери
сарая,  где  хранился  полевой  инвентарь.  Указал  рукой:  распола¬
гайтесь.
 В  сарае,  одна  половина  которого  была  пуста,  сквозняк  кру¬
жил  на  земляном  полу  мусор,  обдавало  сыростью  и  плесенью.
 Сидевший  возле  гармониста  солдат  в  пилотке  поднялся  и  мед¬
ленно  подошел.  Он  слышал  весь  разговор  и  видел  беспомощность
беженцев.
 Ребенок  на  телеге  плакал,  старая  Рээт  куталась  на  вечернем
холодном  ветру  в  одеяло.
 —  Мы  безбожники,  —  сказал  русский,  —  а  у  вас  есть  вели¬
кий  бог.  Ваш  бог  прощает  вам  ваши  дела,  а  нас  никто  не  про¬
щает,  поэтому  у  нас  никогда  не  оставляют  детей  и  стариков  в
сарае.
 Он  сказал  поляку:
 —  Войдем!
 Солдат  осмотрел  все  пять  комнат  двухэтажного  дома  и
сказал:
 —  Внизу  освободишь  одну  комнату.  И  вскипяти  чай.
 Он  сказал  также  сырвесцам,  что  станция  отсюда  недалеко  и
через  несколько  дней  должен  быть  эшелон.
 На  другой  день  он  пришел  поглядеть  на  малыша.  Качал  его
на  руках  и  говорил  что-то  на  своем  языке.
 Лаас  предложил  русскому  водки,  которая  еще  у  него  оста¬
валась,  но  тот  отказался,  сказал:  «Вам  она  больше  нужна».
 Потом  сырвесцы  направились  на  станцию.
 91

Собственно,  это  была  не  станция,  а  груда  развалин,  которые
были  некогда  станцией.
 Три  дня  и  три  ночи  дожидались  они  под  открытым  небом
поезда;  почти  все  дни  шел  дождь,  но  уйти  было  нельзя,  поезда
ждали  с  минуты  на  минуту.
 Наконец  поезд  —  уголь  на  открытых  платформах  —  при¬
шел,  и  они  забрались  со  своими  узлами  прямо  на  уголь,  но
□шелон  еще  целый  день  не  трогался  с  места,  и  они  не  осмели¬
вались  сойти  с  угля:  вдруг  поезд  двинется.
 Ребенок  кашлял  и  метался  в  жару.
 Старая  Рээт  больше  не  разговаривала.
 Под  вечер  сквозь  белую  стену  проливного  дождя  они,  к
удивлению,  увидели  своего  солдата.
 Он  сказал,  что  отведет  Роози  с  ребенком  в  конец  поезда,
там  прицепили  дополнительный  вагон.  Они  двинулись  под  дож¬
дем  вдоль  липкого  полотна:  дождь,  мазут,  кривые  шпалы.
И  вдруг  Роози  охватил  страх,  она  боялась  мундиров,  любых  мун¬
диров,  чем  дальше  они  уходили  к  концу  эшелона,  тем  сильнее
становился  страх,  и  она  повернулась  кругом  и  сломя  голову
бросилась  бежать  назад  через  скользкие  рельсы,  только  бы  к
своим,  ведь  ни  в  чем  нельзя  быть  уверенным  на  послевоенной
земле,  и  она  снова  забралась  на  черную  груду  угля  и  плакала,
дрожа  от  холода  и  страха.
 Но  русский  вернулся  и  сказал:  «Ну  иди  же,  не  то  посадят
других».  Он  сказал,  пусть  Роози  возьмет  с  собой  сестру,  и  они
пошли,  а  Роози  все  плакала,  пока  тепло  вагона  не  уняло  дрожь
и  ребенок  не  уснул.
 Русский  ушел,  еще  раз  глянув  на  малютку,  будто  вспоминая
что-то.
 Его  они  больше  никогда  не  видели.  Никто  даже  не  спросил,
как  его  зовут.  Лишь  говорили  после:  ребенок  ему  приглянулся,
этот  маленький  мальчик.  Они  вспоминали  этого  солдата  и  тог¬
да,  когда  через  неделю  мальчик  умер.
 Ребенка  похоронили  под  вишнями  в  найденной  где-то  дет¬
ской  коляске.
 Поездом  ехали  двое  суток.  И  тут  возвращавшаяся  в  Литву
старуха  из  немок  сказала:  этот  поезд,  видно,  не  туда  едет.  Они
все  сошли.  Четверо  суток  сидели  под  открытым  небом.  На  чет¬
вертый  вечер  вернулся  тот  же  эшелон.  Они  напрасно  слезли,  но
теперь  могли  снова  сесть  —  поезд  и  в  самом  деле  шел  туда,
куда  надо.
 На  этот  раз  Роози  помог  перенести  вещи  в  вагон  эстонец.
Позднее  он  вернулся  и  принес  буханку  хлеба.
 Сидел  в  пустом  стылом  вагоне  напротив  и  сочувственно  слу¬
шал  ее  рассказ.  Роози  впервые  не  боялась  человека  в  мундире,
потому  что  он  говорил  на  своем,  эстонском  языке.  Потом  он  сел
на  скамейку  рядом  с  ней  и,  задышав  прерывисто,  обхватил  Роо¬
зи.  Он  оттеснил  ее  в  угол,  крепко  прижал  к  себе  и  начал  шарить
рукой.  Она  сопротивлялась,  впилась  зубами  в  его  руку.  Он  при¬
грозил  ей  пистолетом.
 92

—  Стреляйте,  —  сказала  Роози,  —  это  вы  умеете.
 Обозленный  парень  сказал:
 —  Пойду  позову  ораву  мужиков  и  полюбуюсь  тогда,  что  они
с  тобой  сделают.
 «Эстонец,  —  думала  Роози,  —  зверь».
 В  один  из  дней  мужчин  гонят  ремонтировать  дорогу.
 Поляки  заверяют  —  поезд  дальше  не  пойдет,  пусть  женщи¬
ны  и  дети  сидят  в  вагонах,  а  мужская  помощь  нужна  до  заре¬
зу,  быстрее  справимся.  В  душе  у  сырвесцев  сомнение;  такое  и
раньше  случалось.  В  один  хороший  момент  паровоз  запыхтит,  и
кто  не  успеет  сесть,  останется  стоять  в  одиночестве,  как  возле
Иерихонской  дороги.  Сырвесец  не  хочет  идти.
 Но  сопротивление  может  выйти  боком.
 И  отрезок  полотна,  который  велят  убрать,  находится  тут
же,  перед  глазами,  рукой  подать.
 Ай,  черт,  и  все  равно,  поди  знай...
 Четверо  мужиков,  которые  ничем  не  могут  отговориться,
идут  туда,  где  лежит  на  путях  всякий  хлам,  поляк  с  помощью
рук  и  ног  объясняет,  что  надо  очистить,  откатить,  и  сырвесцы
идут  и  откатывают,  полдня  катают  пустые  помятые  бочки  из-
под  керосина  к  опушке  леса.  Без  устали.  Серьезно  и  с  охоткой.
Прилежно,  как  вообще  присуще  островитянам.
 Никто  им  не  мешает.
 Мужики  продолжают  усиленно  работать,  временами  перево¬
дят  дух  и  смахивают  пот,  и  бочки  знай  грохочут  по  рельсам.
 Ева  Оэсельг  ехала  домой  мертвой.
 Голод  и  тиф  свалили  ее.
 Внукам  нужно  было  есть,  и  она  отдавала  им  свой  кусок:
ребенок  ведь  не  знает,  что  нет  еды,  и  знать  не  должен.  Он  чув¬
ствует  только  пустой  желудок  и  просит  у  матери  есть.
 Она  умерла  от  тифа,  но  продолжала  ехать  в  сторону  дома.
 Все,  кто  умирает  вдали  от  дома,  возвращаются  в  свои  края:
воспоминание  о  них  рождается  вместе  с  вестью  о  смерти.
 Всю  войну  возвращались  со  всех  фронтов  домой  мертвые
мужчины:  под  крыши  своих  домов  и  на  свои  поля,  только  они
уже  не  работали,  а  бродили  окрест;  будто  дом  вдруг  стал  чу¬
жим,  они  прятались,  о  них  лишь  говорили,  а  сами  они  являлись
поговорить  с  живыми  во  сне,  когда  никто  не  видел  и  не  мешал
им.  Так  они  жили  годами,  молодые,  здоровые  и  невидимые,  —
в  шкафах  хранили  их  одежду,  в  изголовье  кроватей  ставили
полевые  цветы  и  за  столом  держали  свободным  место,  пока
постепенно  не  свыклись,  что  никогда  больше  они  не  сядут  за
стол,  не  попросят  чистую  рубашку.
 Ева  Оэсельг  лежала  мертвая  на  вагонной  лавке  и  ехала  в
сторону  дома.
 Когда  сказали,  что  так  нельзя,  что  поезд  для  живых  и  что
это  антисанитарно,  ее  похоронили  в  Риге.
 Так  что  и  она  явилась  домой  невидимой.
 93

В  начале  августа  проповедник  Эдуард  Суурханс  был  в  Ку¬
рессааре.  На  Сырве  никакой  регулярный  транспорт  не  ходил,  а
ему  надо  было  добраться  в  находившуюся  рядом  с  Сырве  дерев¬
ню  Лябара.  Он  знал,  что  дом  его  цел,  но  занят  военными.  Часть
пути  он  проехал  на  случайных  машинах,  а  там  дошагал  пешком.
Спелый  августовский  день  стоял  на  Сырве  как  образ  спокойного
счастья  —  все  уже  поспело,  но  еще  ничто  не  увяло.  День  сиял,
а  на  Сырве  была  безутешная  для  человеческого  глаза  картина:
развалины,  поля  и  леса-  полны  военного  хлама,  вокруг  бывших
жилищ  братские  могилы  и  разросшиеся  сорняки.  Эдуард  думал
о  боге,  который  должен  дать  людям  новые  силы  и  терпение  все
начать  сначала,  в  муках  и  не  зная  устали.
 Так  шел  Эдуард  Суурханс  к  своему  дому,  привычно  огибая
поворот  за  поворотом,  будто  он  и  не  отсутствовал  столько  меся¬
цев,  словно  идет  из  молельни  или  с  покоса  домой,  где  его
ждет  семья.
 Перед  домом  прохаживался  солдат  с  винтовкой.
 Ворота  были  распахнуты  настежь,  открывать  их  и  не  потре¬
бовалось,  и  он  сразу  же  ступил  на  двор.
 Из  дома  вышел  майор  и  вопросительно  посмотрел  на  него.
 Эдуард  Суурханс  почувствовал  себя  здесь  чужим,  ничего  не
значило,  что  его  трудом  и  заботой  возведен  этот  дом,  и  от  этого
вдруг  сдавило  дыхание,  сердце  начало  колотиться.
 —  Это  мой  дом,  —  сказал  он  по-русски.
 Ему  казалось,  что  эти  три  слова  должны  были  все  объяснить
офицеру.  Ничего  большего  он  не  хотел  сказать  и  ответа  не  тре¬
бовал,  понимал:  где  войско  стоит,  там  оно  и  будет  стоять.
 —  Это  был  ваш  дом?  —  спросил  офицер.
 —  Да,  я  тут  жил.
 —  Ясно,  —  сказал  офицер,  и  больше  ему  тоже  нечего  было
говорить.  Определили  штаб  военной  части  в  пустующий  дом,  не
он  это  решал,  и  не  его  дело  было  теперь  объясняться.
 Суурханс  не  собирался  возвращаться  сюда  с  семьей.  У  него
было  намерение  обосноваться  в  Тарту.  Он  сказал  офицеру,  что
это  его  дом,  с  тихой  надеждой,  что  если  офицер  и  не  станет
сочувствовать,  то  хотя  бы  скажет:  такая  уж  она,  война.
 Но  офицер  очень  много  перевидел,  какая  она,  эта  война,  и
молча  курил.
 Эдуард  Суурханс  сказал  офицеру,  что  сегодня  он  уже  не
успеет  обратно  в  Курессааре  —  нет  транспорта,  а  утром  можно
и  пешком  отправиться.  Может,  позволят  ему  где-нибудь  в  уго¬
лочке  переночевать?
 —  Нельзя,  —  сказал  майор.  —  Это  запрещено.
 Суурханс  ждал,  что  он  скажет:  «Но...»
 Офицер  ничего  не  сказал.
 —  Тут  штаб,  —  проговорил  офицер  и  вошел  в  дом  Эдуарда
Суурханса.
 Солдат  с  винтовкой  смотрел  на  него  безучастно,  ибо  его  все
это  не  касалось,  раз  никакого  приказания  ему  не  дано  было.
 Суурханс  повернулся  к  воротам.
 94

Из  дома  торопливо  вышел  молодой  лейтенант.  Ок  сидел  пе¬
ред  открытым  окном  и  слышал  разговор  Суурханса  и  майора.
 —  Приходите  сюда  вечером  в  десять,  —  сказал  лейтенант.  —
Точно  в  десять.
 Суурханс  вопросительно  смотрел  на  лейтенанта.
 —  Да-да,  —  повторил  лейтенант.  —  Тогда  темно,  не  увидят.
 Эдуард  Суурханс  поблагодарил  лейтенанта.
 Бродя  вокруг,  он  не  переставал  удивляться,  какой  голой  и
пустынной  была  эта  земля,  бывшая  многолюдная  волость,  как
грустно  выглядело  все  в  надвигавшихся  сумерках,  какими  при¬
зрачными  становились  кричащие  остовы  труб.  Люди  жили  в
банях,  сараях  и  хлевах.
 На  всю  землю  распростерся  вечер,  удивительно  спокойный  и
ясный,  будто  данный  на  то,  чтобы  еще  острее  стала  боль  и  ост¬
рее  робкое  горькое  счастье,  что  цела  сама  земля,  потому  что
землю  невозможно  уничтожить,  земля  останется,  перетерпит,
выждет  и  вновь  готова  родить,  растить  хлеба  и  травы...
 Было  минута  в  минуту  десять,  когда  молодой  русский  лей¬
тенант  провел  его  на  чердак.
 Сено  было  прошлогоднее,  сухое,  пылящее  и  с  лежалым  за¬
пахом.
 Сперва  Суурханс  просто  сидел  на  трухе,  привыкая  к  полу¬
тьме,  потом  разровнял  сено  и  лег,  натянув  на  себя  пиджак.
 Было  так  тихо,  что  сердце  начало  стучать  и  колотилось  все
сильнее.
 Он  был  у  себя  дома.
 ♦  Это  мой  дом»,  —  повторял  он  мысленно  и  не  думал  ни  о
чем  другом.
 Он  чувствовал,  как  сильно  колотится  сердце,  как  жарко  под¬
ступает  к  вискам  кровь  и  проносятся  в  мозгу  русские  слова:
♦  Это  мой  дом».
 И  тут  он  ясно  услышал  разговор.
 Майор  объяснял  часовому:
 —  Не  вздумай  дремать,  правда,  тепло  и  война  кончилась,  но
глаз  не  смыкай,  на  посту  никогда  не  спят,  к  тому  же  сегодня
тут  ходил  прежний  хозяин  дома,  и  тебе  надо  быть  особо  бди¬
тельным.  Знаем  мы  этих  собственников.  Десятью  пальцами  цеп¬
ляются  за  свое  добро.  Такие  могут  поднять  в  воздух  дом  или
поджечь  его.  Ясно?  —  спросил  майор  у  солдата.
 —  Так  точно,  товарищ  майор!
 Вера  объясняла  все  происходящее  волей  божьей,  и  только
бог  мог  карать,  если  что  было  не  так.
 Суурханс  от  роду  был  человеком  мирного  и  тихого  склада.
 Он  не  знал  внезапного  гнева.
 Но  сейчас,  здесь,  когда  боль  бездомья,  и  невзгоды  Рюгена,
и  долгая  голодная  обратная  дорога  остались  позади,  он  пережил
ярость,  не  требовавшую  никакого  объяснения  или  утешения,
злость  и  вызывающее  зубовный  скрежет  чувство  отчаянной  оби¬
ды  против  немцев.  Против  фашистов  —  это  они  виноваты  в  том,
95

что  в  его  доме  сейчас  находились  военные,  что  ему,  хозяину,
не  могли  дать  ночлега.
 Он  даже  сочувствовал  майору  и  лейтенанту,  потому  что  его
приход  заставил  их  выбирать  между  совестью  и  непреложными
военными  законами.
 Пыль  сдавливала  дыхание,  и  сердце  бешено  колотилось.
С  первыми  же  проблесками  зари  Эдуард  Суурханс  слез  с  чер¬
дака.
 Ничего  не  сказал  часовому,  только  кивнул  ему,  сложив  на
груди  руки.  Часовой  тихонько  спросил,  нет  ли  закурить,  но  у
него  и  впрямь  не  было.  Он  не  сделал  в  жизни  ни  одной  за¬
тяжки.
 Он  прикрыл  за  собой  калитку  и  свернул  на  большую  дорогу,
которая  была  видна  в  сочившемся  о  востока  холодном  рассве¬
те  —  пустая,  длинная  и  стылая.
 Старая  женщина  была  такой  слабой,  что  дальше  Курессааре
идти  не  могла:  больные  ноги  не  держали.
 Да  и  не  имело  смысла  тащиться  на  Сырве.
 Там  уже  никого  не  было.
 Пусть  дочка  сходит,  если  уж  она  так  рвется  туда,  по  край¬
ности  поглядит  своими  глазами  как  и  что...
 Так  дочь  и  пошла,  хоть  и  она  не  очень  молодая  и  не  слиш¬
ком  здоровая,  дети  в  чужой  земле,  муж  еще  воюет  —  дождется
ли  она  его?
 Дочь  знала,  что  в  родной  стороне  она  увидит  пепелище  трех
сгоревших  построек.
 И  вот  она  стоит  на  прежнем  своем  дворе  —  это  был  дей¬
ствительно  их  родной  двор,  даже  часть  забора  цела,  но  вместо
построек  —  омытые  дождем  черно-серые  головешки,  обгорелый
камень  и  лопухи.
 Но  цвели  лилии.
 Какое  чудо  сохранило  их,  цветы  нежно  рдели  под  защитой
каменного  фундамента  совсем  как  год  назад,  в  последнее  воен¬
ное  лето.
 Да,  да,  да,  повторяла  мать,  когда  дочь  рассказывала  ей  об
этом.
 Да,  да...
 Когда-то  давно,  когда  мы  шли  по  Ориссаареской  дамбе  и
солнце  клонилось  к  западу,  —  у  сестры  ноги  будто  колесные
ступицы,  —  моя  мама  еще  ничего  не  знала  о  случившемся.
 Мы,  ослабевшие  и  голодные,  направлялись  в  дом  к  ее  брату^
где  нам,  детям,  предстояло  увидеть  и  нашу  бабушку.
 С  того  вечера  прошло  лет  тридцать,  и  мы  с  мамой  опять
идем  по  мягкой  луговой  тропке.
 Стоит  полное  безветрие.
 Удивительно  тонкая,  но  плотная  облачность  закрывает  солн¬
це,  не  предвещая  дождя.
 —  Ну  и  жара,  —  сказала  мама.
 —  Мама,  —  спросил  я,  —  как  это  было  с  бабушкой?
 96

Безветренная  жара  наполняла  воздух  тяжестью;  над  выго¬
ревшей  от  долгой  засухи  землей  застыло  розовое  марево.
 —  Ну,  это  было...  Это  было  так,  —  говорила  она,  идя
передо  мной.  —  Это  случилось  еще  до  того,  как  нас  вывезли  с
Сырве.
 —  Тогда,  в  октябре?
 —  Да,  в  октябре...  фронт  проходил  рядом  с  нами.  Матери
было  уже  за  восемьдесят.  В  постели...  Читала  еще  без  очков.
Третий  раз  перечитывала  Библию...
 Дом  наш  выходил  на  пролив  Вяйке-Вяйн.
 В  начале  октября  1944  года  через  пролив  пришли  бойцы-
освободители  Эстонского  стрелкового  корпуса.
 Немцы  возвели  вблизи  дома  защитный  рубеж.
 Тут  можно  было  ожидать  ожесточенной  перестрелки.
 Сыновья  устроили  для  бабушки  в  подполе  нары  из  новых
досок.  Застелили  мягкими  и  теплыми  шубами.
 —  Когда  начнется  стрельба,  мы  поможем  отнести  старуху
вниз,  —  сказали  немцы.
 Когда  просвистели  первые  пули,  время  это  пришло,  мамин
брат  Яан  пошел  в  подпол  глянуть,  все  ли  там  в  порядке.  Немец¬
кий  солдат  лежал  на  бабушкиных  нарах  и  дымил.
 И  тут  разразился  частый  сплошной  огонь.  Стреляли  с  суши  и
с  моря.
 Колодезное  ведро,  когда  после  посмотрели,  было  как  решето.
 Загорелись  постройки.
 Все  было  охвачено  огнем  и  дымом.
 —  ...руки  были  сложены  на  груди,  будто  она  спокойно
умерла...
 На  высоких  местах  вытоптанная  до  земли  тропка  обжигала
ноги.
 Мы  с  мамой  отправились  поливать  возле  леса  грядки.  Все
сохло.  Приходилось  каждый  вечер  черпать  воду  и  поить  землю,
которая  глотала  и  глотала  влагу,  подобно  пожару,  который  все
не  затухал.
 Я  долго  искал  на  Сырве  деревню  Карусте,  чтобы  своими  гла¬
зами  увидеть  школьное  здание,  откуда  нас  увозили,  и  уходив¬
шую  к  мысу  полоску  дороги,  которая  в  ту  ночь,  при  ясной
холодной  луне,  светилась  далеко-далеко.  У  меня  была  с  собой
карта,  и  я  шел  пешком.  По  карте  я  уже  должен  был  быть  в
деревне,  но  тут  нет  ни  одного  дома.  У  встречных  спрашивать
было  неудобно:  молодой  человек  с  картой  в  руках,  сырвесец  к
тому  же,  и  не  может  найти  деревню  Карусте!
 Я  снова  вышел  на  шоссе  и  сверил  карту.  Все  было  правиль¬
но  —  направление  и  расстояние.
 И  я  снова  пошел:  деревни  Карусте  больше  не  существовало.
 Оставалась  только  земля  —  Сырвемаа  *.
 Война  отняла  у  меня  отчий  дом,  который,  как  я  знал,  на-
 *  Дословно:  земля  Сырве.
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  т  5 	97

ходился  где-то  здесь,  на  Сырве,  и  где  я  хотел  бы  тихо  постоять
и  подумать  обо  всем  том,  что  меня  связывает  с  этим  местом.
 У  меня  отняли,  сровняли  с  землей  детство,  годы,  когда  чело¬
веческая  память  начинает  что-то  копить  для  будущих  времен.
 Тут  моей  памяти  не  было  пищи,  кроме  частицы  обычной
сырвеской  земли,  неровной,  гравистой  приморской  земли,  кото¬
рая  питала  ольшаники,  сосны  и  редкий  можжевельник.
 В  деревню  Соодевахе  я  пошел  из-за  жены  Хиндрика  Прууля
и  ее  сгоревших  детей,  чтобы  увидеть  деревенскую  картину,  ко¬
торая,  может  быть,  в  самый  страшный  миг  мелькнула  в  созна¬
нии  молодой  женщины  как  последняя  поддержка.  И  снова  я
стоял  в  пункте,  с  абсолютной  точностью  обозначенном  на  карте
как  деревня  Соодевахе,  и  смотрел  на  безмолвную  стену  леса,  за¬
росшие  дороги,  и  пригорки,  и  пологие  склоны,  которые,  каза¬
лось,  природой  подарены  человеку  для  возведения  очага.  Жен¬
щина  из  Соодевахе  никогда  не  узнает,  что  ее,  детей  и  деревню
постигла  одна  судьба  —  они  сгорели  в  огне  войны.
 В  моей  записной  книжке  значится:
 из  деревни  Сальме  угнали  Лийне  Мейстер  с  четырьмя  детьми
и  матерью;
 в  Берлине  умерли  ее  дети:
 Альвина  —  11  лет,
 Леонард  —  13  лет,
 Яак  —  6  лет,
 Лейде  —  5  лёт;
 из  деревни  Мяэбе  вывезен  брат  Лийне  Мейстер  —  Прийт;
 в  Германии  умерли  его  дети:
 Велле  —  восьмимесячный,
 Майе  —  пятилетняя  (умерла  в  хлеву  на  навозе),
 Вийви  —  четырехлетняя,
 Юку  —  семилетний  (от  воспаления  мозга  сразу  после  возвра¬
щения  на  Сааремаа);
 три  брата  Лийне  и  Прийта  сражались  в  Эстонском  стрелко¬
вом  корпусе,  все  они  погибли  от  немецких  пуль:
 Аугуст  —  в  Великих  Луках,
 Андреас  —  в  Великих  Луках,
 Юлиус  —  в  Латвии.
 Их  мать  возила  с  собой  в  Германию  чемодан  с  одеждой  трех
сыновей,  чтобы  у  молодых  ребят,  когда  они  вернутся  домой,
было  что  надеть.  Не  ведая  о  гибели  сыновей,  она  умерла  от
тифа  в  Гродно  на  обратном  пути,  ее  последней  заботой  было  —
довезти  чемодан.
 Немецкий  уголовный  закон  различает  две  категории  убий¬
ства  —  Tctschlag  и  Mord.  Totschlag  —  уничтожение  партизан,
саботажников,  диверсантов  и  членов  подпольных  групп  —  за
давностью  уже  потерял  в  ФРГ  силу  для  предъявления  юридиче¬
ского  обвинения.  Mord  —  это  убийство,  которое  совершено  в
целях  своекорыстия  или  под  воздействием  низменных  инстинк¬
тов,  или  особо  изуверские  убийства.
 98

Эти  преступления  не  устаревают.
 Я  не  предъявляю  юридического  обвинения,  потому  что  в  этол
книге  не  напечатаны  документы,  тем  не  менее  я  старался  писать
исключительно  о  достоверных  фактах,  и  меня  интересует,  к  ка¬
кой  категории  убийств  относится  тотальное  уничтожение  сыр¬
весцев.  Я  хочу  это  знать,  потому  что  свалить  все  на  судьбу  —
значит,  просто  забыть.  Когда  из  домов  гонят  слабоумных  и  убо¬
гих,  а  молодые,  полные  сил  люди  бросаются  в  огонь  или  остают¬
ся  навеки  инвалидами,  старики  угасают  в  сырых  ветреных  хле¬
вах,  детей  же  морят  голодом,  и  это  называют  спасением  от
красных  варваров,  мы  имеем  дело  с  особо  изуверским  убий¬
ством.  Эту  картину  я  медленно  приближаю  к  глазам,  навожу
фокус,  чтобы  все  было  ясно  и  точно:
 Morel:  vorsatzliche  Tolling  eincs  Menschen  unter  bestimmten  cr-
schwerenden  Umstandcn,  zum  Beispiel  aus  Habgier,  Heimtiicke,  Grau-
samkeit,  zur  Ermoglichung  oder  Verdeckung  einer  anderen  Straftat,
zur  Befriedigung  des  Geschlechtstriebs;  wird  in  der  DDR  mit  dem
Tode  oder  mit  lebenslangem  Zuchthaus,  in  der  Bundesrepublik  mit
lebcnslangem  Zuchthaus  bestraft  *.
 7 	мая  Лийне  Хююдма  записывает  в  дневнике:
 «Кто  сегодня  еще  живой,  может,  того  пуля  войны  уже  не
у  бьет.
 8 	мая.
 Ох,  какое  чувство.  Мир.
 ...но  неизвестно,  что  он  нам  принес.  Странно,  раньше  бы  не
поверила,  что  в  последний  день  войны  на  душе  будет  еще
тяжело.  Раньше  я  представляла  это  себе  только  радостью».
 В  1945—1948  годах,  судя  по  архивным  документам,  на  Сыр¬
ве  вернулось  2908  человек.  Это  чуть  больше  половины  уве¬
зенных.
 Говорят,  что  нет  таких  мест,  которые  мы  покидали  бы  без
сожаления,  что  даже  тех  людей  и  те  места,  которые  сделали  нас
несчастными,  мы  оставляем  с  болью  в  сердце.
 Отчаливая  на  маленьком  белом  катере  с  пассажирской  при¬
стани  в  Гданьске  в  сторону  Вестерплатте,  где  началась  вторая
мировая  война,  я  сидел  в  плетеном  кресле  на  корме  катера,
чтобы  видеть  все  причалы,  с  которых  в  осенней  стылости
1944  года  сырвесцы  смотрели  на  «обетованную  землю».  Отыски¬
вая  взглядом  старые  каменные  сараи,  где  тогда  спали,  я  тер¬
пеливо  ожидал,  что  меня  охватит  внутреннее  волнение,  стресс,
*  Убийство:  преднамеренное  убийство  человека  при  опре¬
деленных  отягчающих  обстоятельствах,  например  жажде  нажи¬
вы,  вероломстве,  жестокости,  для  сокрытия  или  осуществления
другого  преступления,  удовлетворения  телесной  похоти;  нака¬
зывается  в  ГДР  смертной  казнью  или  пожизненным  заключе¬
нием,  в  ФРГ  —  пожизненным  заключением.
 7*
 99

трепет,  —  я  не  ощущал  ничего,  кроме  сырости  воды  и  прохлады
северо-восточного  ветра.
 Я  не  знал,  под  какой  крышей  простудился  ребенок  Марии
Каю,  я  знаю  только,  что  в  другом  конце  сарая  были  сложены
торпеды.
 Кто  может  сказать  задним  числом,  что  именно  между  этими
стенами  мой  отец  помогал  по  вечерам  снимать  со  стула  на  ко¬
лесах  и  укладывать  на  солому  старого  латыша,  который  бредил
и  без  конца  звал  своих  сыновей.
 Я  проплывал  в  акватории  большого  порта  между  множеством
судов  из  различных  стран.  Ждал  какого-то  особого  душевного  со¬
стояния,  но  ощущал  лишь  сырость  и  прохладу  северо-восточного
ветра.
 Я  спустился  с  кормовой  палубы  в  салон,  купил  бутылку
пива  и  уселся  боком  к  четырехугольному  иллюминатору.
 Тут  было  тепло,  пиво  умиротворяло,  за  стеклом  проплывали
длинные  причалы  и  большие  суда.  Было  приятно  и  хорошо,  и
вдруг  я  почувствовал  фальшь  в  своем  стремлении  во  что  бы  то
ни  стало  ощутить  себя  участником  тех  далеких  событий,  из
которых  я  помню  лишь  ясную  лунную  дорогу  и  ядовитую  зелень
снарядного  взрыва  —  ничего  другого.
 Здесь  мне,  укрытому  от  ветра  и  защищенному  от  сырости,
было  хорошо.
 Я  был  в  Гданьске,  в  красивом  портовом  городе,  где  на  Длуги
Тарг  есть  кафе  с  теплыми  красными  занавесями.
 Ничто  не  напоминало  о  войне.
 Вдали  прогудел  пароход,  и  сирена,  прорвав  на  мгновение  над
рейдом  воздух,  растворилась  и  угасла,  будто  ее  и  не  было.
 В  тот  день  Хермана  Теху  и  жены  Хиндрика  Прууля  уже  не
было  в  живых.
 Похоронные  на  майора  Вольта,  капитана  Эйнало  и  рядового
Зоганова  отосланы.
 Лийне  Хююдма  еще  жива  и  ведет  дневник.
 Юхан  Саар  оставил  в  немецкой  земле  восьмилетнего  сына
Сиймеона.
 Полковник  со  своими  солдатами  шагает  через  Латвию  в  сто¬
рону  Эстонии.
 Капитуляция  в  Карлсхорсте  подписана.
 Все  должно  бы  остаться  уже  позади,  но  и  в  этот  бесконечно
долгий  майский  день  женщина  идет  все  дальше  на  восток.
 Она  вышла  с  острова  Рюген.  Середина  мая,  на  Сааремаа  она
попадет  28  августа,  но  сейчас  она  об  этом  не  знает,  и  особое
удовольствие,  получаемое  от  движения,  лишь  подстегивает  ее.
 Она  идет  позади  сидевших  на  телеге  сырвесцев,  она  ступает
босиком  по  обжигающему  асфальту  и  не  может  сойти  на  обо¬
чину,  потому  что  катит  перед  собой  детскую  коляску.  Асфальт
просто  плавится  под  палящим  майским  солнцем,  так  что  даже
легкая  детская  коляска  оставляет  за  собой  следы,  но  подо¬
швы  ног  привыкли,  потому  что  не  первый  день  так  идут  и  не
последний,  и  хотя  порой  ей  хочется  попроситься  на  попутную
100

машину,  но  нельзя  —  машины  не  задерживаются,  а  ей  нужно
молоко:  выпросить,  выменять  или  подоить  бездомную  корову  —
что  дашь  другого  двухнедельному  младенцу,  грудью  не  накор¬
мишь,  не  ее  это  ребенок.  Ее  сын  уже  взрослый  человек  и  воюет
в  Советской  Армии,  а  этот  здесь  только  народился,  малый  и
слабый,  все  время  хочет  есть.
 Стоит  середина  мая,  обоз  сырвесцев  движется  на  восток,
лишь  28  августа  они  будут  дома,  где  их  ждут  последние  изве¬
стия  этой  большой  войны.  Итак,  в  этот  день  Мария  Тийтсон
еще  не  знает,  что  родного  сына  у  нее  нет,  он  погиб  под  Велики¬
ми  Луками.  Он  остался  лежать  лицом  в  снег,  головой  на  запад,
там  был  его  дом,  там,  за  огненной  стеной,  которую  надо  было
прорвать,  чтобы  попасть  на  Сырве.
 Война  берет  где  только  может,  но  в  тот  день  Мария  Тийтсон
не  знает,  что  пройдет  еще  несколько  асфальтно-огненных  сол¬
нечных  кругов  и  перед  глазами  уже  встанет  лежащий  в  руинах
Штеттин,  когда  она  схоронит  на  окраине  города  чужого  ребенка
Пээтера,  которого  хотела  довезти  до  Сырве  и  вырастить.  Его  за¬
роют  на  окраине  большого  дымящегося  города...
 Сейчас  полыхает  ясный  высокий  майский  день,  война  окон¬
чилась,  мертвые  пересчитаны,  и  бездомные  спешат  к  покину¬
тым  очагам.  Мария  Тийтсон  не  может  сказать,  к  какой  нации
причислить  этого  крошечного  ребенка.  Она,  мать  и  кормили¬
ца,  —  эстонка,  кругом  эстонцы  и  говорят  на  своем  островном
наречии,  и  разве  не  правильно  было  бы  считать  его  сырвес-
цем  —  что  из  того,  что  настоящая  мать  —  украинка  и  отец  —
поляк...
 Он  —  ребенок  вывезенных  на  чужбину  родителей.
 Молоденькой  украинке  понравился  одногодок  —  польский
парень,  обоим  меньше  двадцати,  оба  без  родителей,  оба  рабочая
сила  рейха.
 Чужой  эстонской  женщине  доверилась  девушка.
 —  Мария,  ты  моя  мать,  —  сказала  она.
 Со  слезами  явилась  она  к  матери,  когда  прошел  слух,  что
девушек,  наживших  в  Германии  детей,  на  родине  больше  не
ждут.
 Как  опа  объяснит,  что  ребенок  нажит  не  с  немцем,  а  с  по¬
ляком?
 Кто  ей  поверит?
 Говорит,  и  плачет,  и  смотрит  на  Марию,  говорит,  и  плачет,  и
смотрит  на  мать...
 И  вот  теперь  она  идет  на  восток  по  раскаленному  асфальту;
день  рождает  впереди  марево,  казалось,  будто  на  черной  ленте
дороги  вдали  сверкали  лужи.
 Была  середина  мая,  домой,  на  Сырве,  Мария  попадет  28  ав¬
густа,  и  откуда  ей  было  знать,  что  дом  сгорел,  она  катит  дет¬
скую  коляску  и  приближается  к  дому...
 Перевел  с  эстонского  А.  ТАММ

РАЗВЕДКИ
 ИЗКОНТР-
 ГО  4  ПОВЕСТЬ

ЧАСТЬ  ПЕРВАЯ.
 Особая  инспекция
 Только  теперь  начинаешь  пони¬
мать,  что  это  были  за  удивитель¬
ные  легендарные  годы,  18—19—
20-й!  Им  не  повториться  дважды,
дважды  никто  не  родится,  в  том
числе  и  пролетарское  государство.
 Дмитрий  Фурманов
 Порыв  ветра  донес  унылый
бой  курантов:  ровно  четыре  удара.
Струве  стряхнул  зонт:  над  Пари¬
жем  висели  низкие  серо-коричне¬
вые  облака  и  лил  унылый,  совсем
русский  дождь.  Вытащил  хроно¬
метр  на  массивной  золотой  цепоч¬
ке  —  подарок  воронежских  земцев.
Кажется,  это  было  в  904-м?  Да,
верно.  Тогда  он  еще  ходил  в  марк¬
систах  либерального  толка  и  был
очень  популярен  у  этих  брюхатень¬
ких  сытых  мужчин,  мечтающих  о
думской  карьере  и  будуаре  Кше-
синской.  Сластолюбцы,  черт  бы  их
всех  побрал.  Проговорили  Россию,
проклятые  болтуны,  и  вот,  кажет¬
ся,  финиш...
 Нажал  репетир.  Часы  мелодич¬
но  вызвонили  десять  раз,  и  Струве
нервно  и  зло  сунул  их  в  карман.
Время  обеда,  а  он  торчит  здесь,  па
кладбище  Пер-Лашез.  Все  разла¬
дилось,  все!  И  наладится  ли  те¬
перь?  Ох,  уж  нет...  Слава  богу,  он
не  на  трибуне  и  врать  незачем.
 Вокруг  чернели  мраморные
кресты  надгробий.  С  них  стекала
вода.  Аллею  замыкал  пилон  в  ду¬
хе  древнеегипетских,  с  барелье¬
104

фом:  вереница  людей  медленно  уходила  в  ворота  небытия.
«Ничего,  —  подумал  Струве,  —  и  это  пройдет.  Мудрый  Соло¬
мон  тысячу  раз  прав:  в  радости  мы  всегда  ждем  печали,  в  го¬
ре  —  томимся  ожиданием  избавления.  Таков  вечный  круговорот
жизни.  Его  никто  и  никогда  не  мог  изменить:  ни  халдеи,  ни
Маркс,  не  изменит  и  господин  Ульянов,  ибо  все  суета...»  Он
вдруг  почувствовал,  что  за  спиной  кто-то  стоит,  и  оглянулся.
Это  был  человек  лет  сорока  в  поношенном  пальто,  со  шляпой  в
руке.  По  длинному  носу  стекала  дождевая  вода,  смешно  отде¬
ляясь  капельками  от  изогнутого  кончика:  кап,  кап,  кап.  Карие,
глубоко  посаженные  глаза  неторопливо  ощупывали,  словно  фо¬
тографировали.  «Явился,  —  подумал  Струве.  —  А  куда  ему
деваться?  Денег  нет.  Вряд  ли  ел  сегодня.  Озлоблен  и  недовер¬
чив.  —  Он  присмотрелся  к  незнакомцу.  —  Интеллект  мини¬
мальный...  Впрочем,  в  письме  Врангеля  много  красивых  слов.
А  нужен  ему  прозаический  костолом.  И  если  так,  то  этот  упырь
вполне  сойдет».
 —  Господин  Крупенский,  —  приподнял  Струве  шляпу,  —
у  вас  должно  быть  мое  письмо.
 —  Вот  оно.  Чему,  собственно,  обязан?  —  Тог,  кого  Струве
назвал  Крупенским,  протянул  мятый  конверт.
 —  Меня  зовут  Петр  Бернгардович,  —  слегка  наклонил  го¬
лову  Струве.  —  Я  бы  хотел  иметь  с  вами  разговор  доверитель¬
ный  и  вместе  с  тем  вполне  официальный.  —  И,  заметив,  как  со¬
беседник  едва  заметно  пожал  плечами,  продолжал:  —  Вы  сын
кишиневского  предводителя  дворянства?
 —  Младший,  если  вам  угодно.
 —  Служили  в  департаменте  полиции?
 —  Прежде  я  окончил  Петербургскую  академию  художеств,  —
мрачно  заметил  Крупенский.
 —  О-о-о,  —  насмешливо  прищурился  Струве.  —  Как  вы  на¬
ходите  этот  памятник?  —  Он  повел  головой  в  сторону  пилона.
 —  Бартоломе  —  художник  гениальной  минуты.  Эта  минута
перед  вами.  —  Крупенский  снова  пожал  плечами.  Видимо,  во¬
прос  показался  ему  тривиальным.
 —  О-о  о...  —  уже  другим  тоном  протянул  Струве  и  с  не¬
скрываемым  любопытством  посмотрел  на  собеседника.  —  Вы
знаете  мое  официальное  положение  здесь,  в  Париже?
 —  Не  знал  бы,  не  болтал  бы  с  вами,  —  резко  сказал  Кру¬
пенский.  —  Говорите  наконец,  в  чем  дело?
 —  Ta-aKz  —  помедлил  Струве,  слегка  смущенный  такой  не¬
зависимостью  и  таким  напором.  —  Вас  рекомендовал  Павел
Григорьевич  Курлов...  Вы  понимаете?
 —  Благодарите  генерала  Курлова.  Что  ему  угодно?
 —  Курлов  —  это  здесь,  в  Париже,  —  невозмутимо  продол¬
жал  Струве.  —  Там,  у  Врангеля,  вас  хорошо  знает  по  отзывам
в  послужном  списке  генерал  Климович.  Вот  письмо  его  превос¬
ходительства  генерал-лейтенанта  барона  Петра  Николаевича
Врангеля...  —  Струве  подтянулся  и  вскинул  голову.  —  Прави¬
тель  юга  России  и  главнокомандующий  русской  армии  поручает
105

мне  официально  просить  вас,  Владимир  Александрович,  отбыть
в  Крым,  в  Севастополь,  и  взять  на  себя  миссию  помощника  Кли¬
мовича.
 —  Генерал  не  справляется...  —  насмешливо  хмыкнул  Кру-
пенский.  —  Ай-я-яй,  какой  пассаж...
 —  Владимир  Александрович,  —  Струве  подошел  к  памятни¬
ку,  —  вы  видите:  все  обречены.  Еще  мгновение,  и  последние
скроются  в  этих  вратах,  откуда  нет  возврата.  Но  взгляните:
среди  всеобщего  уныния,  скорби  и  отчаяния  есть  все  же  чело¬
век,  который  думает  не  только  о  себе.  —  Струве  театрально
протянул  руку  к  барельефу.  Там,  на  краю  пилона,  у  лестницы,
могучий  мужчина  бережно  поддерживал  изнемогающую,  гото¬
вую  упасть  женщину.
 —  Кто  же  этот  герой?  —  Крупенский  смотрел  Струве  прямо
в  глаза,  и  было  непонятно,  насмехается  он  или  спрашивает
вполне  серьезно.
 —  Этот  герой  —  Врангель,  —  сказал  Струве.  —  Это  вы.
если  угодно,  это  мы  все,  несчастные  русские  люди.
 —  Скажите,  —  вдруг  оживился  Крупенский,  —  кто  приду¬
мал  этот  текст:  «Русский  пролетариат  сбросит  с  себя  ярмо  са¬
модержавия,  чтобы  с  тем  большей  энергией  продолжать  борь¬
бу  с  капитализмом  и  буржуазией  до  полной  победы  социализ¬
ма»?  Это,  кажется,  на  Первом  съезде  РСДРП  сказано?
 Струве  молчал.  Крупенский  взял  его  за  руку  и  подвел  к
центру  памятника:
 —  Взгляните  сюда...  Этот  старик  уже  мертв,  но  еще  цепляет¬
ся  за  край  гробового  входа.  Кто  он?  Молчите?  Тогда  слушайте.
Двадцать  два  года  назад  вы  и  такие,  как  вы,  следуя  моде  и
непомерному  честолюбию,  написали  только  что  процитирован¬
ные  мною  слова.  Вы  и  такие,  как  вы,  сделали  все,  чтобы  Рос¬
сия  исчезла  с  лица  земли,  а  ее  вождь,  ее  государь  мученически
умер  в  подвале  Ипатьевского  дома  в  Екатеринбурге,  и  вот  те¬
перь,  когда  все  кончено,  вы  предлагаете  мне  работать  с  генера¬
лом  Климовичем...  Нет,  милостивый  государь...  Измену  надо  бы¬
ло  давить  в  зародыше.  А  теперь  добровольческие  армии  отдали
свои  жизни  за  мираж...
 Ст  руве  раскрыл  зонтик:
 —  Я  вас  так  понять  должен,  что  вы  отказываете  его  превос¬
ходительству...  Хорошо.  Встретимся  на  площади  Согласия  через
два  часа.  Вы  все  же  подумайте...
 Крупенский  натянул  котелок  на  уши  и  поднял  воротник
пальто:
 —  Я  ничего  не  обещаю.  —  Он  повернулся  к  Струве  спиной  и
четким  военным  шагом  двинулся  к  воротам  кладбища.
 Струве  долго  смотрел  ему  вслед,  пока  он  не  скрылся  за  по¬
воротом  кладбищенской  дорожки.  «Что  ж,  —  думал  Струве,  —
как  ни  крути,  а  он  прав.  Белое  дело  обречено,  оно  доживает
последние  дни.  Пусть  Запад  признал  правительство  Врангеля,
пусть  в  Крым  еще  поступают  последние  транспорты  с  оружием,
патронами  и  снарядами,  но  армии  красных  у  ворот  Крыма,  у
106

Перекопа.  Англичане  отвернулись,  американцам  нет  больше  ни¬
какой  выгоды,  а  без  выгоды  они  пальцем  не  пошевелят.  На  то
они  и  янки-дудль.  И  черт  бы  их  всех  побрал,  жадных,  расчет¬
ливых  иудушек,  готовых  выдернуть  из-под  головы  умирающей
матери  подушку,  дабы  тут  же  ее  выгодно  продать.  Орава  смрад¬
ных  подонков  в  смокингах  и  цилиндрах,  с  дежурными  улыб¬
ками,  с  дежурными  словами.  Прав  Крупенский:  продали,  промо¬
тали  Россию,  и  теперь  тысячелетний,  истомившийся  жаждой
крови  и  разгула  хам,  его  величество  пролетарий  «окажет»  себя
во  всей  красе,  пустит  юшку  либеральствующим  идиотам,  сюсю¬
кающим  интеллигентам  в  пенсне,  пропади  они  все  пропадом...»
Он  смачно  плюнул  и  растер  плевок  ногой  и  тут  же  удивленно
подумал  про  себя,  что  безнадежно  утрачивает  и  лоск  и  манеры
и  помешать  этому  бессилен  даже  Париж.
 Он  вышел  из  ворот  кладбища  и  взмахнул  зонтиком,  чтобы
подозвать  экипаж.  Зацокали  подковы,  с  козел  свесился  изящ¬
ный  кучер:  «Мсье?»
 —  Проваливай,  —  вдруг  хмуро,  по-русски  сказал  Струве.  Он
подумал,  что  денег  осталось  в  обрез,  а  еще  предстоит  дать
прием  по  случаю  дня  рождения  главы  русской  миссии  в  Па¬
риже  Маклакова  и  пригласить  на  этот  прием  весь  дипломатиче¬
ский  корпус.  И  хотя  конец  от  Пер-Лашез  до  резиденции  русско¬
го  представительства  всего  ничего  —  один  франк,  тем  не  менее
копейка  рубль  бережет,  как  любиди  повторять  умные  люди  в
России.  Может  быть,  еще  и  один  франк  что-то  решит,  что-то  из¬
менит...  Он  рассмеялся:  какая  глупость.  Встретил  изумленный
взгляд  кучера,  пожал  плечами:  —  Я  либерал,  братец,  и  предпо¬
читаю  муниципальный  транспорт.  Ты  уж  извини  меня,  стари¬
ка,  —  и  легко  взлетел  на  империал  —  второй  этаж  конки,  бла¬
го  вагон  затормозил  перед  самым  носом.  Опустился  на  жесткое
сиденье,  поморщился  —  костистым  стал  зад,  стариковским...
Эх,  с  ярмарки  едем,  с  ярмарки...  И  чего  уж  там  —  к  вечному
своему  дому  подъезжаем...  Тренькнул  звонок,  мысли  приняли
другое  направление.  Согласится  или  не  согласится  Крупенский?
В  сущности,  ему,  Струве,  было  все  равно.  После  разговора  с
этим  странным  человеком,  не  то  знатоком  искусства,  не  то  по¬
лицейским  шпиком,  он  как-то  вдруг  ощутил,  что  жизнь  из  него,
Петра  Бернгардовича  Струве,  вытекает  уже  не  стопочками,  не
стаканами,  а  целыми  самоварами  и  теперь  эта  жизнь  так,  чуть
плещется  на  самом  донышке.  И  все-таки  —  согласится  или  нет...
Честолюбив,  это  видно.  Умен,  это  понятно.
 Струве  рассмеялся:  это  теперь,  так  сказать,  апостерио¬
ри,  понятно.  Черт  знает  что!  Вроде  бы  претендуешь  на  знание
физиогномистики  и  считаешь,  что  накопил  в  этом  далеко  не
простом  деле  огромный  опыт,  а  на  поверку  получается  реникса
какая-то!  Физиономия  трактирного  полового,  а  мыслит  забавно.
Диалектически  мыслит.  Ах,  Крупенский,  Крупенский...  Жаль
тебя...  Шансов  на  успех  в  Крыму  мало  —  один  на  миллион.
Ну  а  с  другой  стороны,  здесь,  во  Франции,  и  этого  шанса  нет.
А  там,  в  Крыму,  он,  глядишь,  взметнется  з  последнем  полете  и
107

обретет  себя  и,  уж  если  придется  уходить  из  жизни,  уйдет  на
крыльях.  Конечно,  это  будут  черные  крылья.  Скольких  он  успеет
замордовать,  запороть,  повесить  и  расстрелять.  Рабочих  и  вся¬
ких  прочих...  Струве  подумал  было,  что  ему  хотя  и  бывшему,
но  марксисту,  такие  мысли  не  к  лицу,  но  потом  вздохнул  и
сказал  вслух:  «Химера,  все  химера.  Сами  себе  придумываем
всякую  чушь,  и  верим  в  нее,  и  повторяем,  как  молитву,  а  ведь
нет  ничего  на  самом  деле:  ни  чести,  ни  совести,  ни  долга.  Вы¬
года  есть.  Сиюминутная,  как  правило,  а  у  тех,  кто  похитрее,  —
однодневная  и  редко  у  кого  более  долгая.  Вчера  он,  Струве,
был  марксистом,  и  за  ним  следили  люди  начальника  русской
заграничной  агентуры  Гартинга,  сегодня  он  верный  пес  генерала
Врангеля  и  сам  следит  за  марксистами  и  немарксистами,  за  все¬
ми  врагами  издыхающего  режима.  Диалектика!  Увы...»
 Рядом  покачивался  старик  с  вислыми  усами  и  прямой  спи¬
ной  отставного  военного.  Он  брезгливо  отодвинулся  от  Струве  и
сказал:
 —  Эти  русские  —  выродившиеся  психопаты,  они  поедают
наших  цыплят  и  свежую  баранину.  Все  дорожает  по  вине  Чи¬
черина  и  Ленина.  Вот  что  я  думаю.
 У  Крупенского  денег  не  было  даже  на  конку.  От  Пер-Лашез
до  улицы  Кювье,  где  он  снимал  мансарду  в  старом  полуразва-
лившемся  доме  напротив  зоологического  сада,  он  шел  пешком.
Он  шел  и  думал  о  том,  как  переменчива  жизнь  и  судьба  и  как
она,  в  сущности,  зла  и  своенравна.  Ему  теперь  сорок  лет.  Он
родился  в  восьмидесятом  в  Кишиневе.  Его  отец,  предводитель
дворянства  и  камергер,  дал  ему  вполне  пристойное  воспитание,
определил  в  Академию  художеств.  Матушка  любила  живопись
и  была  убеждена,  что  акварельки  десятилетнего  Вовы  —  верх
совершенства,  а  он  и  в  самом  деле  любил  краски,  он  понимал  их
язык,  он  умел  с  их  помощью  выражать  свои  самые,  как  ему
казалось,  сокровенные  мысли.  Казалось...  Позже,  в  академии,
он  понял,  что  если  и  отпустил  ему  господь  бог  нечто,  то  уж  ни¬
как  не  талант,  а  в  лучшем  случае  то,  что  именуется  скромным
словом  «способности».  Он  это  скоро  понял.  Ведь  рядом  с  ним
однокашники  расплескивали  по  холстам  удивительные  краски.
Да  вот  хотя  бы  Сережа  Марин  —  друг  детства  и  юности,  кото¬
рого  так  любил  и  ценил  профессор  Ефим  Ефимович  Волков.  Все
отпустила  природа  Марину:  верный  глаз,  твердую  руку  и  то,
изначальное,  от  бога,  чем  обладали,  наверное,  самые  великие  —
от  Леонардо  до  Сурикова  и  Врубеля.  Сгинул  Сережа,  исчез  пос¬
ле  громкой  выставки  здесь,  на  Монмартре.  Сплетничали,  что  Ма¬
рин  замешан  в  какой-то  афере  большевиков,  но  в  это  было  труд¬
но  поверить.  Марин  и  политика...  Нет,  невозможно...
 Крупенский  кивнул  консьержке,  торопливо  поднялся  наверх.
Комнату  свою  он  не  запирал,  красть  у  него  было  нечего.  Вы¬
тащил  из  тумбочки  початую  бутылку  самого  дешевого  коньяка
и  кусок  засохшего  сыра,  налил  в  давно  не  мытый  стакан...
За  успех...  А  будет  ли  он?  И  ехать  ли  к  Врангелю?  А  если  это
108

последний  шанс?  Нет,  единственный!  Он  вспомнил:  в  Петер¬
бурге,  в  909-м,  осенью,  он  шел  по  Астраханской,  на  Выборгской
стороне,  шел  на  Сахарный,  к  любовнице.  Она  была  простая  швея,
но  красивая  и  ядреная,  а  он  в  женщинах  больше  всего  ценил
страсть  и  умение,  не  страдал  в  этом  смысле  сословными  пред¬
рассудками.  У  дома  №  25  его  остановил  сильный  взрыв  в  одной
из  квартир  второго  этажа.  Через  минуту  на  улицу  выскочил
молодой  человек  с  опрокинутым  лицом  и  полоумными  глазами.
Крупенский  подставил  ему  ножку  —  так,  по  инерции,  чисто  ин¬
туитивно  догадываясь,  что  стал  свидетелем  террористического
акта  или,  как  это  тогда  называли,  «акта  революционного  право¬
судия».  Террорист  грохнулся  на  булыжную  мостовую  лицом
вниз  и  остался  лежать.  Из-под  головы  растеклась  лужа  крови...
Через  два  часа  Крупенский  узнал,  что  этим  взрывом  был  убит
начальник  Санкт-петербургского  отделения  по  охране  обще¬
ственного  порядка  и  безопасности  полковник  Сергей  Юрьевич
Карпов.  А  задержал  он,  Крупенский,  члена  партии  эсеров
Александра  Ивановича  Петрова.  Все  эти  подробности  ему  выло¬
жил,  улыбаясь  не  к  месту  и  не  ко  времени,  благообразный,
похожий  на  преуспевающего  финансиста  Курлов,  товарищ  ми¬
нистра  внутренних  дел  и  командир  отдельного  корпуса  жан¬
дармов.
 —  Знаете,  молодой  человек,  —  сказал  Курлов,  —  отчего  это
все  произошло?  Если  хотите,  от  бездарности  нашего  аппарата.
Мало  толковых  людей,  еще  меньше  образованных.  Вы  худож¬
ник?
 —  Да-a,  ваше  превосходительство.
 —  Идите  служить  к  нам.
 —  Н-не  понимаю,  —  растерялся  Крупенский.  —  Как  же
это?
 —  Да  уж  так...  У  вас  рефлекс,  реакция...  Как  Петрова-то?
А?  Тут  и  опытный  филер  спасовал  бы.  Пока  то,  пока  се.  А  вы  —
р-раз.  Плюс  образование,  воображение,  нюансы...  Так  что  же?
 Может  быть,  он  был  авантюристом?  Он  согласился.
 ...Выпил  коньяк,  откусил  сыр  и  тут  же,  сморщившись,  вы¬
плюнул.  Когда  приходил  к  Нюре  —  так  звали  швею,  —  она  его
водкой  угощала  и  сама  пила,  чтобы  не  было  стыдно.  Потом  раз¬
девала  его,  а  сама  оставалась  в  чулках  и  туфлях.  Не  лишена
была  своеобразной  эстетики.  А  еще  говорят,  что  женщины  из
народа  в  любви  как  утюги  чугунные.  Это  неправда,  это  поклеп
на  женщин  из  народа.  Уж  он-то  знает...
 Он  снова  выпил.  Что  же  делать?  Соглашаться?  Подумай,  по¬
думай,  подумай...  Главную  роль  играть  не  дадут.  Смешно.  Кли¬
мович  и  сам  с  усам.  Значит,  вторые  роли.  Но  разве  на  вторых
ролях  не  может  умный  человек  обеспечить  себе  главное  в  жиз¬
ни?  А  что  оно,  главное?  Да  деньги,  черт  побери.  Все  осталь¬
ное  —  поток  мутных  слов.  И  те  и  эти  произносят  слова  о  роди¬
не,  свободе,  вере  и  верности,  а  все  упирается  только  в  деньги.
Дензнаки:  фунты,  доллары,  франки,  динары,  песеты,  кроны  и
 109

как  их  там  еще...  Чем  больше,  тем  лучше,  остальное  —  для
идиотов.  А  так  ли  это?
 25  июля  1918  года  Екатеринбург  был  взят  от  большевиков
войсками  Сибирской  армии  и  чехами.  Он  встретил  эти  войска  у
дома  инженера  Ипатьева.  Он  сказал  казачьему  офицеру,  кото¬
рый  спрыгнул  с  взмыленной  лошади:  «Государь  император  и
вся  августейшая  семья  расстреляны  здесь,  в  ночь  на  семнадца¬
тое.  Мы  пытались  их  спасти,  мы  не  смогли».
 В  комнате  первого  этажа,  у  восточной  степы,  они  преклони¬
ли  колени,  и  он  негромко  начал:  «Упокой,  Христе  боже,  души
раб  твоих».  Все  подхватили.  Под  сводчатым  потолком  глухо  раз¬
неслась  «Вечная  память».
 Господи,  зачем  же  это  все,  если  нет  чести,  нет  верности,  нет
долга  и  нет  любви?  Он  сжал  голову  руками,  опа  лопалась,  она
раскалывалась  на  куски,  его  несчастная  голова.  Он  застонал,
потом  закричал,  как  раненый  зверь,  словно  этим  криком  хотел
выплеснуть  из  себя  мутную  жижу,  которая  душила  его.
 В  назначенное  время  он  подошел  к  обелиску  на  площади  Со¬
гласия  и  осмотрелся.  У  ворот  сада  Тюильри  стоял  Струве.  Он
играл  тростью  и  провожал  явно  заинтересованным  взглядом
каждую  проходившую  мимо  женщину.
 «Галант  чертов,  —  лениво,  без  раздражения  подумал  Кру-
пенский.  —  Кто  их,  этих  рамоликов,  этих  мастурбаторов  восьми¬
десятилетних,  поймет.  То  они  долдонят  об  умирающей  отчизне,
т)  с  трудом  удерживают  в  брюках  прыгающую  плоть».  Он  подо¬
шел  к  профессору  и  снял  котелок:
 —  Я  тщательно  все  обдумал.  Я  согласен.  У  кого  я  должен
получить  директивы?
 —  Вот  пятьсот  франков.  —  Струве  протянул  конверт.  —
Считать  не  трудитесь.  Конверт  запечатан.  Сегодня  же  выедете  в
Гельсингфорс.  Вас  встретят  и  переправят  в  Петроград  надеж¬
ным  путем.  Все  инструкции  вы  получите  на  месте  у  нашего  ре¬
зидента.
 —  Не  проще  ли  сначала  в  Константинополь,  а  оттуда  в
Крым?  —  удивился  Крупенский.
 —  Такова  воля  правителя,  —  сказал  Струве.  —  Эта  «шел-
ковка»  удостоверит  вашу  личность,  цель  вашей  миссии.  —  Стру¬
ге  протянул  Крупенскому  лоскуток  материи.  —  Подписана  Мак¬
лаковым,  вы  знаете,  это  полномочный  представитель  крымского
правительства.  И  Ладыженским,  это  начальник  разведки.  Если
у  вас  нет  вопросов,  честь  имею.  —  Он  приподнял  шляпу  и  за¬
шагал  не  оглядываясь.
 Дома  он  вынул  из  сейфа  и  еще  раз  перечитал  личное  по¬
слание  Врангеля:
 «Милостивый  государь,  Петр  Бернгардович,  —  стояло  в
нем.  —  Ссылаясь  на  генерала  Курлова,  Климович  настойчиво
рекомендует  разыскать  подполковника  Крупенского,  младшего
сына  кишиневского  предводителя  и  камергера  Александра  Нико¬
лаевича.  Прошу  вас  встретиться  с  Курловым  и  просить  его  от
110

моего  имени  способствовать  прибытию  младшего  Крупеиского  в
Севастополь.  Трудно  признавать  собственные  ошибки,  но  старая
русская  мудрость  утверждает,  что  лучше  это  сделать  поздно,
нежели  не  сделать  совсем.  Я  —  боевой  генерал  и  всегда  был
чужд  жандармских  и  прочих  проблем  такого  рода.  К  сожале¬
нию,  в  нашем  положении  дело  разведки  и  контрразведки  едва
ли  не  одно  из  самых  важных.  Между  тем  оно  в  руках  совер¬
шенно  случайных,  невежественных  и  алчных  людей.  Грабежи,
убийства  на  денежной  почве,  наветы,  и  грязь,  и  кровь  без  смыс¬
ла  и  цели  —  вот  то,  чем  живет  у  нас  проклятый  наследник  сек¬
ретного  отдела  Освага  *  —  нынешняя  контрразведка.  Нужен,
крайне  нужен  свежий,  умный  и  знающий  человек,  который  смо¬
жет  помочь  талантливому,  но  измотанному  Климовичу  поставить
дело,  если  уже  не  слишком  поздно».
 Струве  смял  письмо,  скривил  губы  не  то  в  улыбке,  не  то  в
гримасе  осуждения.  «Поздно,  ваше  превосходительство,  —  тихо
сказал  он.  —  Как  это  выразился  господин  Крупенский?  «Доб¬
ровольческие  армии  отдали  жизнь  за  мираж»?  Именно  так  и
есть».
 К  вечерне  Крупенский  пошел  на  улицу  Дарю,  в  русскую
церковь.  Молящихся  было  мало,  шел  дождь,  и  голодные,  плохо
одетые  эмигранты  предпочитали  отсиживаться  по  обжоркам  и
распивочным,  как  их  там  ни  называли  на  французский  манер,
а  для  русского  человека  они  были  именно  обжорками,  желан¬
ным  пристанищем,  в  котором  можно  было  без  помех  выпить  и
закусить.  На  паперти  Крупенский  увидел  обрюзгшего,  лет  пя¬
тидесяти  генерала  в  русской  форме  без  погон,  и  с  трудом  узнал
бывшего  дворцового  коменданта  Воейкова.  Тот  тоже  заметил
Крупеиского  и  бросился  к  нему,  раскрыв  объятия.
 —  Ваше  превосходительство,  —  растерянно  сказал  Крупен¬
ский,  нерешительно  отвечая  на  мокрый  поцелуй,  —  с  благопо¬
лучным  прибытием,  с  избавлением  от  рэ-сэ-фэ-сэ-эр!
 —  Чего  уж  там,  —  горько  махнул  рукой  Воейков.  —
Знаешь,  в  чем  меня  обвиняют?  В  том,  что  я  его  бросил,  бросил
еще  там,  в  Могилеве,  в  ставке,  веришь  ли?  —  Он  зарыдал.
 —  Владимир  Николаевич,  по  чести  сказать,  я  и  сам  так
думал,  —  не  удержался  Крупенский.  —  Да  дело-то  ведь  про¬
шлое...  Успокойтесь.  Чего  уж  там...
 —  Кто  и  что  знает,  —  тихо  сказал  Воейков.  —  Никто  и
ничего!  Вот,  все  теперь  говорят,  что  он  от  престола  отрекся,
как  эскадрон  сдал.  Равнодушный,  тупой...  Ах,  Володя!  Он  меня
в  свое  купе  вызвал  и  у  меня  на  плече  зарыдал.  Измена,  говорит,
кругом,  и  трусость,  и  подлость.  Так-то...  Ты-то  как?  Отец?
 —  Он  умер.  А  мне  жить  здесь  не  на  что...  Так  что  я  те¬
перь...  в  Америку  уезжаю,  —  соврал  Крупенский.  —  Открою
там  трактир  русский.  Назову  «Подвал».  Столы  поставлю,  стулья
*  О  с  в  а  г  —  Осведомительное  агентство  при  А.  И.  Деникине.
 111

с  кандалами,  и  все  это  в  подвале  каком-нибудь  устрою.  Стану
богат...  Давайте  со  мной?  Вместе  щами  торговать  станем.
 —  Стар  я,  Володя.  —  Воейков  вытер  покрасневшие  глаза.  —
Жалко  царя.  Всех  жалко.  А  может  быть,  неправда  это?  —
Он  с  тоской  вгляделся  в  лицо  Крупенского.
 —  Увы!  —  развел  тот  руками.  —  Расстреляны  все.
 —  Ка-ак?..  —  опешил  Воейков.
 —  Наш  человек  из  охраны  Дома  особого  назначения  —
это  так  большевики  дом  Ипатьева  именовали  —  предупредил
меня  за  два  часа  до  акции,  в  десять  часов  вечера...  Я  задами
пробрался  к  самому  дому.
 —  Там,  в  охране,  был  наш?  —  переспросил  Воейков.
 —  Был.
 —  Кто  же?  Офицер?
 —  Нет.  рабочий.  Сочувствовал  семье,  —  искривил  губы
Крупенский.
 Из  открытых  дверей  храма  повалила  публика.  Крупенский
перекрестился  и  сошел  по  ступенькам  паперти  вниз  на  мосто¬
вую.  Оглянулся:  Воейков  смотрел  ему  вслед  ошеломленно  и
осуждающе.
 На  территорию  РСФСР  Крупенского  переправили  из  Фин¬
ляндии.  Границу  он  перешел  около  Белоострова.  Через  час  он
уже  шагал  по  пустынным  улицам  Сестрорецка,  а  еще  через  два
часа  на  попутном  извозчике  добрался  до  Новой  деревни  и  сел
на  трамвай.  В  Петрограде  светило  не  по-осеннему  яркое  солнце.
Обычно  в  это  время  с  утра  и  до  вечера  шли  унылые  моросящие
дожди,  они  выматывали  душу  и  наполняли  сердца  городских
обывателей  безысходной  тоской.  Под  стук  трамвайных  колес
мысли  легко  уносились  в  прошлое.  Шесть  лет  назад,  в  канун
войны  четырнадцатого  года,  Крупенский  стал  посещать  бар  Ев¬
ропейской  гостиницы.  Он  зачастил  туда  по  делам  охраны.  В  ре¬
сторане  веселились  иностранцы,  изредка  попадались  и  функ¬
ционеры  революционных  партий,  а  то  и  просто  шпионы.  Обна¬
ружить  их  среди  праздничной  нарядной  толпы  было  далеко  ие
простым  делом.  За  стойкой  с  уверенностью  профессионального
жонглера  манипулировал  стаканами  и  бокалами  черный  бар¬
мен,  выписанный  из  Кентукки,  румынские  скрипачи  в  крас¬
ных  фраках  рыдали  у  столика  великого  князя  Александра  Ми¬
хайловича,  женщины  с  огромными  глазами  кокаинисток  предла¬
гали  тьму  восторгов  затянутым  в  ремни  французским  офицерам
и  чопорным  англичанам  в  смокингах.  Все  это  ушло  в  невозврат¬
ную  даль.  Он  вдруг  вспомнил  Новороссийск,  вопящую  толпу,
трапы,  с  которых  падали  в  море  никому  не  нужные  эмигрант¬
ские  дети,  и  разбитое  в  кровавый  ошметок  лицо  кавалерийского
офицера  —  он  выстрелил  в  себя  из  охотничьей  двустволки.
И  гроб  с  телом  отца...  Его  нужно  было  погрузить  на  пароход,
чтобы  потом  похоронить  в  Вилафранке,  неподалеку  от  Ниццы.
Там  на  небольшом  русском  кладбище  покоился  прадед,  русский
посол  —  Евгений  Крупенский.  Гроб  не  удалось  поднять  по  тра-
 112

пу,  путь  преградили  зуавы,  черные  французские  пехотинцы  с
бурнусами  на  головах.  Их  офицер,  черненький,  с  порнографиче¬
скими  усиками  и  гнилыми  зубами,  улыбнулся  и  сказал:  «Мсье,
слишком  много  живых  трупов.  Пардон».  Гроб  так  и  остался  на
набережной.  Крупенский  видел  его  еще  два  часа,  пока  отвали¬
вали,  пока  выходили  на  рейд.  Он  видел  его  и  потом,  в  кошмар¬
ных  предутренних  снах:  сосновый,  некрашеный,  с  дворянской
фуражкой  на  верхней  крышке.  Под  ней  лежал  отец,  предводи¬
тель  бессарабского  дворянства  и  камергер.  Черт  возьми!  Стоило
уехать  тогда,  и  так  уехать,  чтобы  возвращаться  теперь,  и  так
возвращаться...
 Трамвай  миновал  Сампсониевский  мост  и,  звякнув,  остано¬
вился  на  углу  Финляндского  и  Астраханской.
 «Вот  судьба,  —  вяло  подумал  Крупенский.  —  Бог  хочет,
чтобы  я  навестил  Нюру.  Или  этого  хочу  я  сам?  Все  равно.  Пой¬
ду...»  Одиннадцать  лет  назад  этот  путь  привел  его  на  службу  в
полицию.  Вот  дом  25,  вот  окно,  из  которого  выплеснулось  пла¬
мя,  вот  парадное,  из  которого  выскочил  насмерть  перепуганный
террорист,  а  вот  и  ее  окно...  Вход  в  квартиру  был  со  двора.
Крупенский  вошел  в  подворотню  и  вдруг  услышал  чей-то  звон¬
кий  срывающийся  голос.  Во  дворе  стояла  плотная  толпа,  все
внимательно  слушали  женщину  в  красной  косынке.
 —  Вот  почему  я  шлю  проклятье  царскому  режиму!  —  кри¬
чала  женщина.  —  Вот  почему  я  приветствую  всей  своей  моло¬
дой  душой  Октябрьскую  революцию,  ту  единственную  и  верную,
которая  вырвала  нас,  женщин,  из  рук  капитала  и  превратила  из
игрушки  похотливых  скотов  в  активных  борцов  за  новую
жизнь!
 Толпа  начала  рукоплескать.  Женщина  легко  спрыгнула  со
стола,  который  служил  импровизированной  трибуной,  и  стала
пробираться  сквозь  ряды  собравшихся.  С  нею  шутили,  поздрав¬
ляли,  подбадривали.  Крупенский  оказался  на  ее  пути,  они
встретились  взглядами.
 —  Нюра,  —  сказал  Крупенский,  —  здравствуй!
 —  A-а,  художничек,  —  небрежно  проронила  она.  —  Слы¬
хал,  как  я  вас?  Я  тебе,  милый,  боле  не  цацка,  а  вообще  куда
ты  пропал?
 —  Я  долго  болел,  товарищ,  —  грустно  сказал  Крупенский.  —
Если  займешь  значительный  пост,  не  забудь,  как  я  страстно
любил  тебя...
 —  Развратники  вы,  —  сказала  Нюра.  —  Мне  объяснили,
что  так,  как  вы  с  нами  это  делали,  в  новой  жизни  делать  не
годится.  Это  все  для  обреченной  буржуазии.  А  мы  должны  со¬
здать  здоровую  семью.  Ясно  тебе?
 —  Куда  яснее,  —  вздохнул  он.  —  Конечно,  так  оно,  для
обреченной,  но...  приятно  было...  Прощай,  —  он  зашагал  к  во¬
ротам  потом  остановился  и  обернулся.  Она  о  чем-то  весело  пе¬
реговаривалась  с  другими  женщинами  в  красных  косынках.
 Он  вышел  на  набережную.  Вдалеке,  на  той  стороне  Невы,
терялись  в  дымке  великокняжеские  дворцы,  над  гаванью  шли
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5
 113

облака.  Зачем  он  вообще  приехал  сюда,  зачем  он  вообще  при¬
нял  это  предложение?  Все  это  похоже  на  фарс  или  скорее  на
дурной  сон,  в  котором  в  самый  последний  перед  спасением  мо¬
мент  набрасывают  на  вздувшуюся  Щею  намыленную  веревку.
А  может  быть,  он  не  прав?  Сколько  русских  людей  на  малень¬
ком  пятачке  земли  —  последнем  оплоте  чести,  совести  и  дол¬
га  —  противостоят  озверелым  ордам  большевиков?  Разве  не  его
долг  —  дворянина  и  русского  патриота  —  быть  там,  вместе  с  ни¬
ми,  последними?  Там,  в  Крыму?  Он  подумал,  что  все  сплелось
в  слишком  сложный  клубок,  чтобы  можно  было  вот  так  сразу
все  разложить  по  полочкам,  понять,  разобраться.  Озверелые  орды
большевиков...  Что  это  такое?  Если  быть  честным  до  конца,
это  русский  народ.  Да,  русский,  точнее,  российский  народ,  под¬
нявшийся  весь,  как  один  человек,  против  подлости,  против  ве¬
ковой  несправедливости.  Народ...  А  народ  всегда  прав.  Это  ста¬
рая  истина.  Так  что  же  он,  Владимир  Крупенский,  защищает?
И  кого?  Или  та  свинская  мыслишка,  которая  вдруг  мелькнула
у  него  тогда,  в  Париже,  во  время  разговора  со  Струве,  она  и
есть  «парижский  метр»,  эталон,  точка  отсчета?  Вот,  тебе  дают
последний  шанс.  Нет,  не  родину  спасти,  чего  уж  там  лицеме¬
рить,  ханжить...  Тебе  дают  шанс  нахапать,  набить  карманы,
обеспечить  бренные  дни  где-нибудь  на  лоне  Ривьеры  или  Мона¬
ко.  Так  что  же,  поехал  бы  ты  в  Крым  только  ради  одной  идеи,
белой  идеи,  монархической  идеи?  Господи,  сколько  вопросов,  и
нет  на  них  ответа...  Нет,  потому  что  истину  терпеть  не  могут
не  одни  только  политики,  ее  не  терпим  и  мы  сами,  и  вся  наша
жизнь  —  это  безнадежное  и  бесконечное  состязание  нашего  про¬
дажного  и  лживого  «я»  с  великой  и  неподкупной  истиной.
«Нет,  вы  мне  покажите  того,  кто  хоть  однажды  это  состязание
выиграл,  —  злорадно  подумал  Крупенский.  —  Вы  мне  его  по¬
кажите  —  и  мы  посмотрим!»  Он  успокоился.  Так  выходило,  что
он,  дворянин  и  подполковник  отдельного  корпуса  жандармов
Владимир  Крупенский,  далеко  не  самый  плохой,  не  самый
подлый  житель  этой  бренной  земли.
 Резидент  в  Гельсингфорсе  дал  ему  явку  на  Фурштадскую,
в  дом,  который  находился  неподалеку  от  Таврического  сада.
Там  проживал  ротмистр  —  кирасирский  офицер  фон  Раабен.
Этот  жеребцовый,  судя  по  фотографии,  мужчина  должен  был
служить  Крупенскому,  помощником  и  личным  телохраните¬
лем  от  Петербурга  до  Севастополя.  Такова  была  идея  рези¬
дента.
 —  Я  знал  Алексея  фон  Раабена,  —  заметил  Крупенский.  —
Он  был  профессором  Академии  генерального  штаба  в  Екате¬
ринбурге.  Академию  туда  временно  эвакуировали,  и  она  там
застряла.
 —  Думаете,  брат?  Я  не  знаю  таких  подробностей,  —  сказал
резидент.  —  Одно  вам  скажу:  надежен,  силен,  глуп.  И,  слава
богу,  отнюдь  не  интеллигент,  как,  возможно,  этот  профессор
академии.
 114

—  Полагаете  интеллигентность  недостатком?  —  холодно
осведомился  Крупенский.
 —  Почему  «полагаю»?  Убежден!  Интеллигенция  —  ржа,  пле¬
сень,  грибок!  Если  что-либо  подтачивает  государственную  власть,
безразлично  что,  лишь  бы  подтачивало,  —  интеллигенция  исте¬
кает  потоком  одобрительных  речей.  Опа  сама  ничего  и  никогда
не  подтачивает,  она  только  истекает  потоком.  Ко  всему  же  про¬
чему  она  равнодушна  вполне.
 —  Хм,  в  чем-то  вы  правы.
 —  Во  всем!  Эти  писатели,  эти  зубные  врачи,  эти  гинекологи
не  понимают  главного.  Они  по  недомыслию  служат  революции,
которая  есть  всплеск  иудомасонства.  И  цель  имеет  одну:  вос¬
становить  всемирный  иудаизм  на  развалинах  христианского
мира.
 —  Эк  вас  куда,  —  вздохнул  Крупенский.  —  Полагаете,  что
во  всем  виноваты  евреи?
 —  Не  евреи  вообще,  а  евреи-интеллигенты.  Возьмите  бли¬
жайшее  окружение  Ленина.
 —  Да  ведь  там  и  русские  есть,  —  не  удержался  Крупен¬
ский.  —  Ну,  Луначарский,  например...  Да  и  у  нас,  откровенно
говоря,  не  одни  только  великороссы  подвизались...  Вы  Гартинга
помните?
 —  Заведующего  заграничной  агентурой?
 —  Да,  отдельного  корпуса  жандармов  генерал-майора,  между
прочим...  Его  настоящее  имя  —  Авраам  Гекельман.  Так  что  не
обвиняйте  большевиков...
 —  Оставим  это,  —  махнул  рукой  резидент.  —  Вам  не  по¬
нять  истинно  русского  человека.  Вы  ведь,  кажется,  бессарабец?
 —  Я  —  русский,  —  спокойно  сказал  Крупенский.  —  Предки
действительно  из  Бессарабии,  а  вы,  судя  по  фамилии,  из  ост¬
зейских  немцев?
 —  Думаете,  стану  спорить?  Нет!  Немцы  в  России  всегда  бы¬
ли  самыми  русскими.  Фанатично  русскими.  Немец  —  это  все
для  русского  человека:  отец,  брат,  учитель,  старшин  друг.
 Крупенский  улыбнулся:
 —  Нам  тяжело  будет  работать  вместе.  Ведь  как-никак  вы
отныне  мой  подчиненный.
 —  Уверяю  вас,  это  совсем  ненадолго,  —  улыбнулся  рези¬
дент.  —  Теперь  сентябрь...  В  ноябре  снова  увидимся.  В  Париже.
А  пока  что  я  хочу  вам  сделать  подарок.  —  Он  выдвинул  ящик
письменного  стола  и  протянул  Крупенскому  пистолет  с  необыч¬
но  длинным  стволом.  —  Последняя  бельгийская  новинка.  Бьет
бесшумно,  мне  не  нужен,  а  вам...  вам  он  поможет  выжить.  Мы
ведь  должны  решить  наш  спор.  Не  так  ли?
 ...Крупенский  снова  и  снова  вспоминал  об  этом  разговоре.
С  Астраханской,  от  Нюры,  он  пошел  пешком  через  мост  Алек¬
сандра  II,  или,  как  его  запросто  именовали  городские  обыватели,
«Литейный».
 —  Подлец,  чертов  сосисочник!  —  В  глазах  стояло  сытое  и
гладкое  лицо  резидента.  —  Ладно,  придет  время,  вспомним  и
8Л 	115

это.  —  Он  остановился  и  рассмеялся.  —  Придет  вре-емя...  вспо¬
мним...  Пустые  слова,  за  которыми  только  неудовлетворенная
жажда  мести.  Ничего  и  никогда  не  придет,  ничего  и  никогда  не
вспомним,  потому  что  впереди  страдания  и  гибель  и  больше  ни¬
чего,  ни-че-го.
 Трамваи  по  Литейному  проспекту  не  ходили.  Вход  в  Сергиев¬
ский  всей  артиллерии  собор  был  накрест  заколочен  досками,  а
в  Преображенском  служили.  Крупенский  миновал  ограду  из
турецких  пушек,  вошел  в  храм  и  опустился  на  колени  напро¬
тив  царских  врат.
 —  Я  плохой  христианин,  господи,  —  печально  и  тихо  на¬
чал  он,  —  я  плохой  человек,  я  дерьмо,  всплывшее  в  пене  ре¬
волюции  и  анархии,  но  я  хочу  сделать  последнее  усилие  над
собой  и  послужить  правому  делу.  Прими  мя,  господи,  ибо  путь
мой  во  мраке  и  нет  у  меня  сил.
 Потом  он  вернулся  на  два  квартала  назад  и  свернул  на¬
право,  на  Фурштадскую.  Нужный  дом  был  почти  у  самого  Тав¬
рического  сада,  на  правой  стороне.  Крупенский  скользнул  взгля¬
дом  по  особняку  напротив  и  увидел  балкон  и  вспомнил  —  горько
и  болезненно,  что  этот  балкон  ведет  в  квартиру  Павла  Гри¬
горьевича  Курлова  —  благодетеля  и  отца-командира.  Здесь  ре¬
волюционеры  арестовали  Курлова,  отсюда  его  доставили  в  Госу¬
дарственную  думу.  Ах,  сколько  же  раз  в  невозвратно  счастливые
времена  в  уютном  кабинете  хозяина  приходилось  бывать,  ча¬
сами  беседовать  и  строить  планы!  Нет,  они,  конечно,  не  меч¬
тали  повторить  грандиозный  замысел  Судейкина  и  Дегаева,  они
не  собирались  «организовать»  революцию,  а  потом  подавить  ее
и  взойти  по  трупам  казненных  к  вершинам  славы.  Но,  видно,
приснопамятный  Зубатов,  хотя  этого  и  не  признавали,  что-то
все  же  перевернул  в  душах  даже  самых  заскорузлых  розыскни¬
ков.  Его  опыт  с  рабочими  сообществами,  его  метод  внедрения
полиции  в  общественные  и  революционные  движения  был  как
высверк  молнии  во  мраке  тупой  полицейской  ночи.  Зубатов  по¬
гиб,  но  семена  пали  на  благодатную  почву.
 —  Знаешь,  Володя,  —  сказал  как-то  Курлов,  —  вот  уйдем
мы,  старики,  придет  черед  молодых...  При  вас  сменится  власть.—
И,  поймав  изумленный  взгляд  Крупенского,  добавил:  —  Я  не
оговорился,  Володя,  трон  в  России  не  вечен,  революция  на  носу,
и  она  будет,  хотим  мы  того  или  не  хотим.  Ты  слушай:  все  прой¬
дет,  а  тайный  политический  розыск  пребудет  вовеки!  Несть  вла¬
стей  без  оного!
 ...Крупенский  вошел  в  парадное  и  поднялся  на  третий  этаж.
Постучал.  Открыл  небритый,  похожий  на  вышибалу  третьераз-»
рядного  парижского  борделя  человек  в  засаленном  халате,  с  чу¬
буком  в  кулаке,  сказал  хриплым  басом:
 —  Ежели  насчет  расчету  за  вывоз  помойки,  то  я  сполна.
Извольте  справиться  в  домкоме.
 —  Моя  фамилия  Русаков,  —  назвал  Крупенский  свой  слу¬
жебный  псевдоним,  сразу  же  узнав  Раабена.
 —  Входи,  товарищ,  —  сказал  Раабен  и  захлопнул  дверь.  —•
116

Значит,  мы  с  вами,  товарищ  Русаков,  поедем  в  столицу  Рес¬
публики  Советов  —  город  Москву,  где  теперь  обитает  наше  род¬
ное  Советское  правительство,  то  есть  Сов-нар-ком.  Предвку¬
шаю  —  и  потому  счастлив.  —  Он  яростно  потер  ладонь  о  ла¬
донь.
 —  Может  быть,  гаерничать  не  стоит?  —  хмуро  спросил  Кру¬
пенский,  вешая  пальто  на  оленьи  рога.
 —  Ладно,  давайте  серьезно,  —  кивнул  Раабен.  —  Деньги
у  вас  есть?  А  то  второй  день  не  пимши,  не  жрамши.  Жуть!
 —  Вот  сто  рублей,  —  сказал  Крупенский.  —  Отправляйтесь
на  вокзал  и  купите  два  билета  во  втором  классе  до  Москвы.
На  обратном  пути  достаньте  перекусить  и  водки.  Я  подожду
здесь.  Как  у  вас  отношения  с  соседями?  С  властью?
 —  Тихие...  Пару  раз  сажали,  да  улик  нет:  выпустили.
 —  Значит,  у  них  закон?
 —  В  горячие  моменты  они  не  церемонятся...  —  поежился
Раабен.  —  Вон  Леня  Канигиссер  прибил  Урицкого,  председателя
губчека.  Так  они  человек  сто  в  одночасье  порешили.
 —  Почему  вы  так  разговариваете?  —  не  выдержал  Крупен¬
ский.  —  Вы  офицер  или  извозчик?
 —  Извините,  привык,  —  развел  руками  Раабен.  —  А  знаете,
Канигиссер  зря  погиб...  Я  ведь  обеспечивал  теракт.  Накануне
беседовал  с  мальчиком.  Ему  всего  двадцать  лет  было.  Он  стихи
писал:  «Балтийское  море  дымилось  и  словно  рвалось  на  закат,
балтийское  солнце  садилось  за  синий  и  дальний  Кронштадт».
Погиб  Урицкий  —  невелика  потеря  для  России,  а  тут,  может
быть,  новый  Лермонтов  погиб...  Ну,  я  пошел.  Вернусь  —  постучу
два  раза,  вот  так...  Не  перепутайте.  Документы  у  вас  в  порядке?
 —  Подлинные,  —  коротко  сказал  Крупенский.  —  Я  был
знаком  с  вашим  братом  Алексеем.  Ведь  ваш  брат  служил  в  Ака¬
демии  генерального  штаба?
 —  Господи,  —  прослезился  Раабен,  —  хоть  один  человек
вспомнил...  Какой  был  брат!  Ученый,  умный...  и  сгинул...  Убили
вместе  с  Колчаком  в  Иркутске.  —  Он  перекрестился.
 —  Се  ля  ви,  —  вздохнул  Крупенский.  —  Я  думаю,  мы  по¬
дружимся.  Ступайте.
 ...Раабен  принес  билеты  через  час.  У  него  на  Николаевском
была  знакомая  кассирша.  До  вокзала  добрались  на  трамвае.
Улицы  были  полупусты,  и  после  парижского  многолюдья  с  на¬
рядными  женщинами  и  затянутыми  в  элегантные  сюртуки  муж¬
чинами  Крупенскому  Петроград  не  понравился.  Последний  раз
он  был  здесь  в  канун  войны,  в  июле  1914  года.  В  Петроград
приехал  Пуанкаре,  ему  назначили  почетный  эскорт:  сотню
уральских  казаков,  его  встречали  восторженные  толпы,  и  эк¬
зальтированные  дамы  бросали  под  колеса  его  экипажа  букеты
цветов.  Потом  —  прием  в  Зимнем,  на  который  пригласили  и  дво¬
рян,  депутатов  дворянской  Думы.  Это  было  ошибкой.  Вышел
грандиозный  скандал.  Большинство  депутатов,  эпатируя  режим
и  его  главу  Николая  II,  явились  во  дворец  в  домашних  тапочках
и  спортивных  костюмах  для  езды  на  велосипедах.  Когда  про¬
117

ходили  через  Гербовый  зал,  в  котором  стояли  придворные  дамы
в  старинных  русских  костюмах,  кто-то  громко  спросил:  «Госпо¬
да,  мы  случайно  не  в  зоопарке?»  Вызвали  дворцовую  полицию
и  выволокли  разбушевавшихся  дворян  вон.  Все  это  кануло  в  Ле¬
ту  —  скандалы,  сплетни  и  дворяне.  Через  весь  фасад  Нико¬
лаевского  вокзала  тянулся  огромный  черно-красный  плакат:
«Очередь  за  Врангелем!»  Бешено  мчащийся  конноармеец  нанизы¬
вал  на  пику  всех  врагов  Советской  власти:  от  Николая  II  до
Пилсудского.  Крупенского  вдруг  захлестнула  тоска.  Нет,  он  со¬
всем  не  жалел  этих  смешных  карикатурных  человечков,  которые
корчились  на  пике,  истекая  черной  кровью.  Он  не  жалел
о  прошлом  вообще,  об  этих  навсегда  ушедших  бомондах,  рюмоч¬
ных  с  неграми  за  стойкой,  публичных  домах  высокого  класса
с  изощренными  проститутками  в  строгих  английских  костюмах
с  жемчужными  серьгами  в  ушах.  Он  ни  о  ком  и  ни  о  чем  не
жалел.  И  все  же...  Увидит  ли  он  когда-нибудь  еще  этот  прямой,
как  удар  хлыста,  проспект  и  золотеющий  шпиль  Адмиралтей¬
ства  с  кораблем  на  вершине,  эту  церковь  о  пяти  куполах  на
углу  площади  и  Знаменской  улицы,  этот  странный  памятник  им¬
ператору  Александру  III,  на  котором  неряшливым  почерком  ка¬
кого-то  неведомого  остроумца  из  «товарищей»  было  начертано
белыми  огромными  буквами:  «Стоит  комод,  на  комоде  —  беге¬
мот,  на  бегемоте  —  идиот».  Надпись  была  совершенно  безгра¬
мотная,  и  это  обстоятельство  почему-то  особенно  огорчило  Кру¬
пенского.  И  вообще,  вернется  ли  он  сюда?  Что-то  подсказывало
ему:  все,  что  он  видит  теперь,  он  видит  в  последний  раз...
От  размышлений  его  отвлек  Раабен.  Ткнул  пальцем  в  сторону
плаката  и  сказал  сквозь  зубы:
 —  Завихряются  «товарищи».  Замечаете?  Все  у  них  просто,
все  за  раз-два.
 —  Идемте  в  вагон,  —  сухо  отозвался  Крупенский.
 Он  не  был  согласен  со  своим  попутчиком.  Чутьем  опытного
полицейского,  привыкшего  профессионально,  по  едва  ощутимым
нюансам  улавливать  настроение  толпы,  он  с  ужасом  понял,  что
это  «раз-два»  во  многом,  вероятно,  опирается  на  самый  искрен¬
ний,  самый  восторженный  и  поэтому  самый  действенный  порыв
всего  народа.
 —  Дай  бог,  чтобы  я  ошибся,  —  сказал  он  вслух  и,  натолк¬
нувшись  на  изумленный  взгляд  Раабена,  добавил:  —  Я  по¬
думал,  что  вы,  мэй  друг,  не  запаслись  «жратвой».  Кажется,
это  теперь  так  именуется?
 —  Вы  ошиблись,  —  торжествующе  произнес  Раабен  и  по¬
качал  перед  носом  Крупенского  полотняным  узелком.  —  Это
мне  презентовала  любимая  женщина,  она  знает,  что  я  гурман.
Так  что  предвкушайте.  Правда,  она  всего  лишь  кассирша,  по
нам,  изнеженным  дворянам,  нужно  иногда  переходить  на  здо¬
ровую  пищу  низов.
 Вошли  в  купе.  На  верхних  полках  устраивались  два  коман¬
дира  Красной  Армии.  Они  сухо  сообщили,  что  направляются
в  Москву  и  дальше,  в  Харьков,  на  врангелевский  фронт.
118

По  внешнему  виду,  манере  разговаривать  и  держать  себя  от
обоих  за  версту  несло  офицерами  довоенного  кадрового  выпуска.
 —  А  еще  говорят,  в  одну  телегу  впрячь  не  можно,  —  заме¬
тил  Крупенский.
 —  Это  смотря  кого,  —  поддержал  Раабен,  —  ив  какую
телегу.
 Младший  командир  со  значком  комроты  па  длинной  кава¬
лерийской  шинели  внимательно  посмотрел  на  Крупенского.
 —  А  вы  какое  оканчивали?  Константиновское?
 —  Нет,  нет,  —  улыбнулся  Крупенский.  —  Я  —  художник,
всего  лишь  художник,  вполне  частное  лицо,  обыватель,  не  бо¬
лее  того.  Вот  мой  товарищ...  Представьтесь,  мой  друг.  Вы  ведь
бывший  офицер.
 Это  было  настолько  неожиданно,  что  Раабен  ошалел,  и  за¬
моргал,  и  сипло,  не  своим  голосом,  промямлил:
 —  Э-э-э...  шутить  изволите?  Мы...  э-э-э,  из  простых.
 —  У  моего  товарища  всегда  была  склонность  к  лицедей¬
ству,  —  упрямо  улыбнулся  Крупенский.  —  Ротмистр  вы,  —
повернулся  он  к  Раабену,  —  лейб-гвардии  кирасирского  ее  ве¬
личества  полка,  не  правда  ли?
 Наверно,  это  было  озорство,  рискованное  и  дурацкое.  Но  как
и  всегда  в  подобных  случаях,  а  они  бывали  в  его  полицейском
прошлом,  и  бывали  не  раз,  он  захотел  проверить  и  себя,  и  сво¬
его  подчиненного  и  сыграл  для  этой  проверки  почти  ва-банк.
Оба  краскома  смотрели  недоверчиво,  словно  сами  боялись  на¬
пороться  па  провокацию  или  на  что-нибудь  похуже.
 —  Господа,  господа,  —  продолжал  Крупенский,  —  мы  с  ва¬
ми  можем  находиться  по  разную  сторону  баррикад,  но  это
по  случаю.  Не  так  ли?  А  по  рождению,  воспитанию,  убежде¬
ниям  —  мы  вместе,  мы  всегда  вместе.  Я  уверен.  Мы  ведь  рус¬
ские  дворяне.
 Он  рассуждал  просто:  если  эти  двое  с  потрохами  продались
красным,  он  посмотрит  на  поведение  Раабена  и,  если  что,  при¬
стрелит  всех  троих  и  прыгнет  с  поезда  —  чего  уж  проще.  Если
же  они  надели  красную  шкуру  вынужденно,  от  безысходности
и  отчаяния,  тогда  другое  дело.  Он  установит  с  ними  контакт,  он
склонит  их  на  свою  сторону,  и  вот,  глядишь,  образовались  два
новых  агента  у  его  превосходительства  барона  Врангеля.  Разве
не  эта  задача  —  создание  плотной  агентурной  сети  в  войсках
Южного  фронта  —  легла  на  его  плечи  с  того  самого  момента,  как
он  принял  предложение  Струве?
 Старший  краском  —  плечистый,  с  выпуклой  грудью,  обтя¬
нутой  шерстяной  офицерской  гимнастеркой,  с  кривыми  ногами
профессионального  кавалериста,  смерил  Крупенского  презритель¬
ным  взглядом:
 —  Вам  ли,  шпаку-интеллигенту,  об  этом  рассуждать?  Импе¬
раторская  Россия  рухнула  по  вашей  вине,  чего  же  вы  теперь
хотите  от  нас?
 —  Я?  Помилуй  бог,  ничего!  —  искренне  удивился  Крупен¬
ский.  —  Мы  просто  разговариваем.  С  кем  имею  честь?
 119

—  Васильев,  Юрий  Константинович,  —  представился
красном.
 —  Заболоцкий,  —  сухо  кивнул  второй.  —  Будем  пить
водку?
 —  Моя  фамилия  Русаков,  —  сказал  Крупенский.  —  Рекомен¬
дуйтесь,  Женя,  —  посмотрел  он  на  Раабена.
 —  М-м-м...  Меня  зовут  Евгений  Климентьевич,  —  сказал
Раабен.
 —  Право,  —  усмехнулся  Васильев,  —  вы,  очевидно,  кон¬
спирируете.  Секретная  миссия?  Я  угадал?  Куда,  к  кому?  —  он
явно  насмехался.
 Раабен  вытаращил  глаза,  с  отчаянием  посмотрел  на  Кру-
пенского.  А  тот  как  ни  в  чем  не  бывало  разлил  водку  по  ста¬
канам  и  сказал:
 —  А  вы  угадали,  миссия  у  нас  секретная.  Мы  идем  через
территорию  красных  к  барону  Врангелю,  и  я  прошу  оказать
нам  в  этом  всемерное  содействие...
 Раабен  молча  хватал  воздух  ртом.  Казалось,  он  сейчас  упа¬
дет  в  обморок.
 —  А  нервы  у  Жени  слабые,  —  вздохнул  Заболоцкий.  —
За  что  выпьем?
 —  За  успех,  —  сказал  Крупенский.
 Осушили  стаканы,  со  стуком  поставили  на  стол  и  молча
уставились  друг  на  друга.
 —  Какого  же  содействия  вы  ожидаете?  —  вдруг  спросил
Васильев.
 —  Я  вам  дам  несколько  адресов.  Когда  вы  вступите  в  долж¬
ность  и  у  вас  появится  информация,  вы  сообщите  ее  тем  ли¬
цам,  которых  я  вам  укажу.
 —  Почему  мы  вам  должны  верить?  —  спросил  Василь¬
ев.  —  А  если  вы  чекист?
 —  Ерунда,  —  грубо  сказал  Крупенский.  —  Слишком  при¬
митивно  для  провокации,  да  и  кто  вы  такие,  чтобы  тратить
время  на  вашу  проверку?  Фронтом  вы  командовать  не  будете,
армией  тоже.  Сядете  в  штаб,  максимум  полка.  Или  я  не  прав?
 —  Та-ак,  —  сказал  Заболоцкий.  —  Но  мы  оба  дали  Совет¬
ской  власти  слово,  слово  чести.
 —  Вы  дали  присягу  государю  императору,  —  хмуро  заме¬
тил  Крупенский.
 —  А  его  больше  нет,  —  развел  руками  Заболоцкий.
 —  Это  обстоятельство  еще  более  обязывает  вас,  —  улыбнул¬
ся  Крупенский.  —  В  славе  и  почестях  нетрудно  стать  другом...
Ты  им  останься  в  беде...
 —  Кроме  данного  нами  слова,  —  вмешался  Васильев,  —
существует  еще  и  голова  на  плечах.  Неужели  вы  не  видите,  что
возврата  к  старому  не  будет?  Неужели  лучше  служить  офици¬
антом  в  Париже,  нежели  командиром  в  Красной  Армии?
 —  Вы  тоже  так  думаете?  —  помедлив,  спросил  Крупенский
у  Заболоцкого.
 Тот  молча  кивнул.
 120

—  Вот  что,  господа,  —  сказал  Васильев.  —  На  ближайшей
станции  вы  сойдете,  мы  не  станем  вам  препятствовать.  Если  вы
на  самом  деле  пробираетесь  к  Врангелю,  мы  не  желаем  вам
успеха,  но  и  губить  вас  не  станем.  Пусть  наш  спор  решит
жизнь.
 —  Жизнь,  —  тихо  повторил  Крупенский.  —  В  97-м  я  ви¬
дел  на  академической  выставке  картину  Юлия  Юльевича  Кле¬
вера.  Принято  думать,  что  это  пошлый  художник,  а  это  не
так.  Там  был  изображен  пруд,  раннее  утро...  Над  лесом  —  тя¬
желые  облака,  мокрая  трава  под  деревьями.  А  у  горизонта  —
светлое  небо  и  голубая  прозрачная  вода.  Я  бы  хотел  пройти
по  этой  траве.  —  Крупенский  смотрел  прямо  перед  собой.  —
Босиком,  —  добавил  он.  —  Пройти  и  умереть...  Давайте  спать.
 Крупенский  защелкнул  замок  на  дверях  купе,  встал  спи¬
ной  к  зеркалу:  слева  сидели  оба  краскома  и  смотрели  на  него
с  тревогой  и  недоумением,  справа  вытянулся  на  полке  Раабен.
Крупенский  выдернул  из  бокового  кармана  пистолет  —  подарок
резидента  в  Гельсингфорсе.  Краскомы  переглянулись.
 —  А  зачем?  —  спросил  Васильев.  —  Сбегутся  люди,  вас
неизбежно  схватят.  Глупо.
 —  Ваше  последнее  слово?  —  Крупенский  щелкнул  предохра¬
нителем.
 Краскомы  молчали.  Крупенский  дважды  нажал  собачку,  оба
рухнули,  не  вскрикнув.  Выстрелы  прозвучали  совсем  негромко.
 —  Ну  и  ну,  —  только  и  сказал  Раабен.  —  Как  пробка  от
шампанского...
 Трупы  уложили  на  полки,  отвернули  к  перегородке,  накрыли
одеялами.  Все  делали  молча.  Поезд  замедлил  ход.
 •  -  Бологое,  —  послышался  из  коридора  голос  проводника.  —
По^эд  стоит  десять  минут.
 —  Уходим.  —  Раабен  взялся  за  ручку  двери.
 —  Нам  надо  в  Москву,  —  холодно  отозвался  Крупенский.  —-
Вы  что  же,  намерены  идти  пешком?
 —  А  вы  намерены  ехать  с  покойниками?  —  в  ужасе  по¬
смотрел  на  него  Раабен.
 Крупенский  сунул  пистолет  в  карман:
 —  Мы  едем  в  Москву,  и  поверьте  мне  на  слово:  пока  их
обнаружат,  пока  все  выяснят,  мы  уже  в  Харькове  будем.  Да¬
вайте  выпьем  за  упокой  их  душ.  —  Он  разлил  водку  по  ста¬
канам.
 —  Нет,  —  покачал  головой  Раабен,  —  нет,  вы  уж  без  ме¬
ня,  я,  знаете  ли,  не  палач,  увольте.  Свои  все  же...
 Крупенский  поставил  стакан,  схватил  Раабепа  за  лацканы
пиджака,  притянул  к  себе:
 —  А  ты  как  думал,  ублюдок?  Думал,  гражданская  вой¬
на  —  это  рыцарский  турнир,  игра  в  благородство?  А  они  бы
тебя  пощадили?  Эти  «свои»?  Вот  что,  милый:  или  ты  поймешь,
что  мы  идем  по  трупам,  или  трупом  станешь  ты  сам.  Пошел
вон!  —  Он  отшвырнул  его  и  отряхнул  руки.
 —  Но...  но  ведь  они  офицеры,  —  жалко  улыбаясь,  лепетал
121

Раабен,  не  сводя  глаз  с  покойников.  —  Они  такие  же,  как  мы.
Нельзя  же  так,  за  здорово  живешь...
 —  Можно,  —  дружелюбно  улыбнулся  Крупенский.  —  Все
можно,  дорогой  мой  ротмистр.  Очень  прошу:  верьте  мне,  и  мы
с  вами  еще  погарцуем  в  белых  лосинах  по  Марсову  полю.  Пей¬
те...  —  Крупенский  лихо  опрокинул  стакан  и  осушил  его  одним
глотком.
 Он  больше  не  верил  Раабепу,  не  верил  самому  себе.  Во  вся¬
ком  случае,  тем  словам,  которые  только  что  произнес  про  Мар¬
сово  поле  и  парад.
 Что  ж...  Наверное,  убийство  краскомов  было  глупостью.  На¬
верное,  так  поступать  не  следовало.  Наверное,  и  даже  навер¬
няка.  И  тем  не  менее  он  не  только  не  жалел  о  случившемся,  не
только  не  волновался,  оказавшись,  мягко  говоря,  в  «провальной»
ситуации,  а  скорее  наоборот:  успокоился,  расслабился  и  даже
задремал.  И,  уже  совсем  засыпая,  подумал:  «Я  вышел  на  суд
божий,  я  бросил  перчатку...  Схватят  и  расстреляют?  Ну  и  слава
богу.  Ему  решать».
 ...В  Москву  приехали  в  шесть  утра.  Крупенский  выглянул
в  окно.  Встречающих  на  перроне  не  было,  и  это  значительно
упрощало  дело.  Купе  заперли.  Раабен  рукояткой  нагана  закли¬
нил  замок,  благо  проводник  торчал  у  входа  и  ничего  услышать
не  мог.  А  пассажиры  уже  разошлись.
 Вышли  на  привокзальную  площадь.  В  былые  годы  здесь
кипел  людской  водоворот,  вызванивала  конка,  ни  на  секунду
не  умолкали  крики  носильщиков  и  мелких  торговцев.  Теперь
же  царила  мертвая  тишина,  не  нарушаемая  даже  трамваями.
Или  это  только  показалось  Крупенскому?
 —  Нам  нужно  обрести  пристанище.  —  Он  с  трудом  отвлек¬
ся  от  своих  мыслей.  —  У  меня  была  здесь...,  —  Он  не  договорил,
не  знал,  как  ее  назвать:  знакомая,  любовница,  агент.  Пять
лет  назад,  в  разгар  войны,  он  приехал  в  Москву  для  разработ¬
ки  адреса  —  по  делу  транспортировки  оружия  из  Швейцарии.
По  агентурным  данным  было  известно,  что  перевалочной  базой
па  пути  в  Петербург  служила  квартира  какою-то  музейного
смотрителя.  Ящики  с  оружием,  оформленные  под  обыкновенные
чемоданы,  как  доносил  «сотрудник»,  оставляли  на  одну,  редко
на  две  ночи  в  этой  квартире.  Агент  не  знал  ни  имени,  ни  фа¬
милии  смотрителя,  ни  его  адреса.  Крупенский  обошел  все  мос¬
ковские  музеи  и  в  конце  концов  установил  функционера  боль¬
шевиков.  Им  оказался  смешной  старичок,  заведующий  залом
восточного  оружия  в  Историческом  музее.  Крупенского  навела
на  него  Матильда  Улыбченкова,  библиотекарь  музея.  Когда
Крупенский  назвал  приметы  чемоданов,  Матильда  заявила,  что
видела  точно  такие  в  подсобке  зала  восточного  оружия.
За  стариком  установили  круглосуточное  наблюдение.  По  зада¬
нию  Крупенского  Матильда  начала  бывать  у  него,  поила  его
чаем,  приносила  свежие  калачи  и  однажды  сообщила  Крупен¬
скому:  «Чемоданы  в  кладовке».  Старика  арестовали,  судили
122

военно-полевым  судом  и  повесили.  Какая  у  него  была  фамилия?
Лень  вспоминать...  Сколько  их  было,  этих  фамилий...  Сотни...
А  вот  Матильда,  ярко-рыжая,  с  маленьким  носом-пуговкой  и
жирно  накрашенными  губами,  внешне  очень  пошлая,  очень  зо¬
вущая,  она  оправдала  все  его  самые  смелые  ожидания.  Три
дня  и  три  ночи  прошли  в  сплошном  угаре,  словно  час  единый.
А  что  же  теперь,  спустя  пять  лет?
 —  Поехали  к  Матильде,  —  предложил  Крупенский.  —  У  нее
есть  подруги,  так  что  внакладе  не  останешься.  —  Он  умыш¬
ленно  перешел  с  Раабеном  на  «ты»,  хотел  представить  его  Ма¬
тильде  как  давнего  задушевного  друга.
 —  Так  мы  сюда  работать  приехали  или...  борделировать?  —
хмуро  спросил  Раабен.  —  Что-то  я  не  пойму  вас,  товарищ  Ру¬
саков.
 —  Тебя,  милый  Женя,  тебя,  —  уточнил  Крупенский.  —  Ко¬
нечно,  работать.  Что  касается  Матильды...  Знаешь,  в  апостоль¬
ском  послании  к  коринфянам  сказано:  «Любовь  никогда  не
иссякает,  хотя  и  пророчества  прекратятся,  и  языки  умолкнут,  и
знания  упразднятся».
 —  Весьма  оригинальное  толкование  святого  апостола  Пав¬
ла,  —  отозвался  Раабен.  —  Однако  наше  дело  солдатское.  При¬
казано  —  понято,  сделано.  Поехали...  Володя.
 Тряслись  на  трамвае  до  Петровских  ворот,  оттуда  пешком
добрались  до  трехэтажного  дома  в  начале  Малой  Дмитровки,  на¬
искосок  от  Путинковского  переулка.  Вошли  в  парадное.  Одна
створка  двери  была  сорвана  с  петель,  на  второй  кто-то  разма¬
шисто  написал  мелом:  «Никто  не  даст  нам  ис  бавленья».  Осмот¬
релись.  Все  было  спокойно.  Поднялись  на  второй  этаж.  Уве¬
ренно,  словно  приходил  сюда  каждый  день,  Крупенский  толкнул
дверь,  и  она  послушно  поддалась:  оказалась  не  заперта.
 —  Не  боятся,  —  заметил  Раабен.  —  Наверное,  нечего  терять.
 Прошли  по  коридору,  он  был  заставлен  сундуками,  чемода¬
нами  и  разобранными  кроватями.  Крупенский  осторожно  по¬
стучал.
 —  Входите,  —  послышался  низкий  женский  голос.
 Они  вошли.  Комната  была  маленькая,  уютная,  в  окне  по¬
блескивали  купола  Покрова-Богородицы  и  золотые  кресты  над
ними.  Около  подоконника,  опершись  на  него,  стояла  женщина
лет  сорока.  У  нее  были  нечесаные  волосы,  припухшие  от  сна
веки,  бледные,  сливающиеся  с  лицом  губы,  словно  рта  вообще
не  существовало.
 «Эк  ее»,  —  едва  не  сказал  вслух  Крупенский.
 Она  явно  не  узнавала  его,  и  он  растерялся.  Раабен  это
понял.
 —  Наверное,  когда  к  заутрене  трезвонят,  мешают  вам?  —  Он
попытался  разрядить  обстановку.
 —  Я  верующая,  —  сказала  она.  —  А  что  влм,  товарищи?
Кто  вы?
 —  Матильда,  —  со  слезой  в  голосе  произнес  Крупенский,  —
неужели  я  так  изменился?
 123

—  Боже  мой!  —  едва  заметно  шевельнула  она  вдруг  побе¬
левшими  губами.  —  Вы-ы...  Эт-то  вы-ы...  —  Глаза  ее  остеклене¬
ли.  Она  медленно  приближалась  к  Крупенскому  и  все  смотрела,
смотрела  на  него,  словно  не  в  силах  была  закрыть  глаза.  —
Гад!  —  вдруг  выкрикнула  она  пронзительно.  —  Сволочь,
христопродавец,  убийца  мерзкий!
 —  Подожди,  Матильда,  —  попятился  Крупенский.  —  Не  ты
ли  страстно  лобзала  меня  на  этой  кушетке?  —  Он  ткнул  паль¬
цем  куда-то  в  угол  и  подумал,  что  нужно  немедленно  все  обра¬
тить  в  шутку.  Он  с  трудом  соображал,  что  для  этого  нужно
сделать,  что  сказать.  —  За  что  же  ты  так?  Ты  меня  не  путаешь
с  кем-нибудь  из  «чрезвычайки»?  Убийцы,  между  прочим,  там!  —
нервно  продолжал  он.
 Она  сдавила  пальцами  прыгающий  рот,  зубы  у  нее  сту¬
чали.
 —  Повесили  Анисима  Федоровича,  —  вдруг  очень  тихо  и
очень  спокойно  сказала  она.  —  Как  увели,  так  через  день  и
повесили.  Когда  мы  с  вами...  на  этой...  кушетке  любовь  крутили.
 —  Мадам,  —  вмешался  Раабен.  —  Знаете,  я  видел  как-то
почтовую  открытку:  арестанты  смотрят  из  вагонной  решетки  на
голубей,  которые,  как  ни  странно,  воркуют  на  платформе.  На¬
зывается  «Всюду  жизнь».  Вот  мы  с  вами  беседуем,  а  на  другом
конце  Москвы  кто-то  умирает  от  чахотки.  А  жизнь  идет.  Кто
ее  остановит?
 —  Дурак!  —  крикнула  она.
 —  Помилуйте,  —  пожал  плечами  Раабен.  —  Вы  что  же,  не
знали,  что  делали?  Девочка  наивная?  Позвольте  не  поверить.
 Крупенскому  надоела  эта  сцена.  Он  щелкнул  портсигаром,
закурил.
 —  Женя,  ты  ее  не  агитируй,  она  тогда  больше  кушеткой
интересовалась...  Пардон.  Судьба  этого,  как  его  бишь,  Аниси¬
ма  —  она  ее  тогда  мало  волновала,  эта  судьба...
 —  Что  ж,  господин  жандарм,  —  Матильда  вымученно  улыб¬
нулась,  —  вы  правы,  смерть  Анисима  Федоровича  на  мне.
Бог  меня  покарал,  а  вы  уходите,  но  только  знайте:  бог  и  вас
покарает.  Убийцы  вы,  будьте  вы  прокляты!
 Раабен  открыл  двери.
 —  Погуляли,  —  хмыкнул  он.  —  Оревуар,  мадам.
 —  А  зря,  —  поддержал  Крупенский,  —  так  и  так  соседи
все  слышали,  теперь  проходу  не  дадут,  в  домком  донесут,  а
у  пас  —  водка,  консервы...  Не  передумаешь?
 Она  молчала,  тупо  уставившись  в  одну  точку,  потом  ска¬
зала  :
 —  Соседей  нет.  Уходите.
 Крупенский  пожал  плечами,  взял  Раабена  за  рукав  и  вы¬
вел  в  коридор,  потом  тщательно  прикрыл  за  собой  дверь.
 —  Проверь,  есть  ли  кто.  Быстро!
 —  Она  ведь  сказала,  что  никого,  —  возразил  Раабен.
 Крупенский  молча  сжал  губы,  и  Раабен  послушно  двинулся
вдоль  дверей:  их  было  четыре,  все  были  заперты.
 124

—  Пусто,  —  вернулся  Раабен.  —  Да  зачем  все  это?
 —  Я  буду  ждать  на  улице,  —  сказал  Крупенский.  —  Зай¬
дешь  к  ней  и...  тихо!  Тихо  и  быстро.  Понял?
 —  Да  она  ничего...  —  вяло  возразил  Раабен.  —  Не  надо,
а?  —  Он  начал  бледнеть,  губы  и  у  него  запрыгали.
 —  Ступай!  —  Крупенский  направился  к  выходу.
 Когда  спускался  по  лестнице,  откуда-то  сверху  донесся  сла¬
бый  приглушенный  вскрик,  и  Крупенский  подумал,  что,  навер¬
ное,  Раабен  повалил  Матильду  и  накрыл  ей  лицо  подушкой.
«Сквозь  подушку  он  ее  не  добьет,  —  шевельнулось  в  голове.  —
Надо  было  сначала  рукояткой  нагана,  а  уж  потом  подуш¬
ку  на  лицо,  а  сверху  буфет.  Тогда,  как  говорят  блатные,  «вер¬
няк».
 Он  вышел  на  улицу.  Из  церкви  тащились  прихожане,  он
услышал  раскатистый  бас  протодьякона:  «Ныне  и  присно  и  во
веки  веко-ов».  Нервно  потирая  руки,  из  парадного  выскочил
Раабен.
 —  Что?  —  спросил  Крупенский.
 —  Я  ей  говорю:  «Перчатки  на  подоконнике  забыл...»
 —  Излагайте  только  суть  дела,  —  отчеканил  Крупенский.
 —  Ну,  она  повернулась...  я  наганом,  потом  подушку  на  ли¬
цо,  сверху  буфет  повалил.  Не  пискнула.
 —  Еще  бы...  Крикнула?
 —  Да-а,  —  сознался  Раабен.  —  Когда  ударил  —  крикнула.
Не  рассчитал,  слабо  ударил.
 —  Все,  пошли  отсюда.
 Крупенский  взял  Раабена  под  руку  и  повел.
 —  У  меня  документы  надежные  и  связь  в  гостинице  «Бо¬
ярский  двор».  Но  вместе  нам  туда  нельзя.  У  вас  кто-нибудь
есть  в  городе?
 —  Никого.
 —  Тогда  идите  к  любой  церкви,  к  любой  часовне.  Там  всегда
полно  старух.  Приклейтесь  к  какой-нибудь.  Московские  это  лю¬
бят  —  странников  принимать.  Устроитесь,  придете  ко  мне  в  гос¬
тиницу.  Там  служитель  есть,  Петром  зовут,  он  все  сделает.
И  будьте  осторожны.  Если  что,  меня  за  собой  потянете.
 —  Не  потяну,  —  перебил  Раабен.  —  У  меня  в  воротничке
циан.
 Их  уже  начали  разыскивать.  Проводник  сообщил  приметы
в  милицию.  Но  они  не  знали  об  этом.  До  Малой  Дмитровки  они
успели  добраться  в  ранний  час  и  не  обратили  на  себя  внима¬
ния.  Теперь  же  они  решили  идти  порознь:  Крупенский  напра¬
вился  в  Китай-город,  Раабен  —  к  Страстному  монастырю.  Но
сочувствующих  старушек  у  монастыря  не  оказалось,  и  Раабен,
покрутившись  у  входа,  решил  идти  на  Красную  площадь,  к  Ивер¬
ской  часовне.  Было  восемь  часов  утра...
 Сергей  Марин  пришел  на  службу  в  девять  часов  утра  и  по
устоявшейся  привычке  заглянул  в  дежурную  часть.  Новостей,
которые  могли  бы  его  заинтересовать,  не  было,  и  он  повернулся,
125

чтобы  уйти,  но  в  это  время  зазвонил  один  из  многочисленных
телефонов  на  столе  у  дежурного.
 —  Какой  еще  священник?  —  раздраженно  заорал  дежурный
в  трубку.  —  Да  нам-то  что?  Вы  там  трехнулись  от  подозритель¬
ности.  Да  понял,  понял  я:  умер  поп,  ну  и  хороните  его.
Без  нас!  —  Он  что-то  записал  и  швырнул  трубку  на  рычаг.  —
Докатились,  —  сказал  он,  встретив  удивленный  взгляд  Мари¬
на,  —  просят  приехать,  осмотреть  дом  и  вещи  покойного.  Поп,
понимаешь,  дуба  дал.  Пользовался  у  крестьян  авторитетом,  так
боятся:  нет  ли  здесь  чего.  В  Воронцове,  пятнадцать  верст  киселя
хлебать,  а  зачем?
 —  В  Воронцове?  —  медленно  повторил  Марин.  —  А  как  фа¬
милия  священника?
 —  Отец  Ни-ко-дим,  —  дежурный  заглянул  в  блокнот  и  удив¬
ленно  посмотрел  на  Марина.  —  Да  вы  что,  знали  его?
 Марин  молча  вышел  из  кабинета.
 «Знал»...  Глагол  в  прошедшем  времени...  Сколько  раз  рас¬
сказывал  ему  Никодим  о  своем  сельце,  старинной  барской  под¬
московной  Воронцовых  и  Репниных,  с  усадьбой  в  запущенном
парке,  с  остатками  служб  и  готическими  белокаменными  воро¬
тами  вроде  тех,  что  соорудил  великий  Баженов  в  Царицыне  для
матушки  императрицы  Екатерины,  про  низенькую  церковь  и
кладбище  при  ней,  про  пыльные,  но  такие  уютные  проселки,  про
своих  прихожан-острословов,  которым  пальца  в  рот  не  клади...
Было  это  в  Париже,  в  909-м  году.  Марин  тогда  выполнял  пар¬
тийное  задание  и  жил  неподалеку  от  Монмартра,  на  1ихой  и
скромной  улочке  Сосюр,  оттуда  было  рукой  подать  до  кафе,  из¬
любленных  всеми  поколениями  художников,  до  самочинных  вы¬
ставок,  которые  он  всегда  так  любил  и  считал  их  главным  здесь
и  самым  интересным.  Задание  у  него  было  трудным:  загранич¬
ная  агентура  департамента  полиции  нащупала  конспиративные
квартиры  большевиков.  Были  сведения,  что  среди  эмигрантов
в  партийной  среде  есть  провокатор.  Марину  поручили  выяснить
это.  А  он  был  художник,  художник,  несмотря  ни  на  что!  Это
внутреннее  чувство  профессиональной  причастности  жило  в  нем
всегда,  что  бы  он  ни  делал,  чем  бы  ни  занимался.  В  коротких
предутренних  снах  он  часто  видел  ослепительно  белый  холст,
на  который  выплескивалось  целое  море  пронзительно  ярких,
сверкающих  красок.  Теперь  же,  когда  у  него  и  на  самом  деле
появилась  возможность,  пусть  для  прикрытия  основного  занятия,
побродить  с  этюдником  по  Парижу,  оп  воспользовался  ею  со
всей  страстью,  на  какую  только  был  способен.  В  течение  двух
недель  он  написал  серию  этюдов  и  выставил  их  здесь  же,  в  од¬
ном  из  кафе  на  Монмартре.  Этюды  вызвали  сенсацию,  длинно¬
волосые  рапены  устроили  Марину  овацию.  Писал  он  странно.
Наверное,  в  этих  экспрессивных,  нервных  мазках,  в  необъяс¬
нимых  наслоениях  краски  непосвященному  вовсе  не  виделись
ни  строгий  абрис  Триумфальной  арки,  ии  перспектива  Елисей¬
ских  полей,  но  дух  этих  парижских  доминант,  их  сущность,  их
неуловимое  обаяние  жили  на  этюдах  и  производили  совершен¬
 ие

но  неотразимое  впечатление.  Над  Мариным  смеялись,  сравнива¬
ли  довольно  неудачно  с  унылым  искусством  какого-то  Ван-Гога,
мало  кому  известного  и  совсем  никому  не  нужного.  Живопись
Марина  была  нетрадиционной,  и  это  раздражало,  особенно  то¬
варищей  по  партии.
 —  Уж  писал  бы  как  Репин  или  Суриков,  —  говорили  Ма¬
рину.  —  Твое  искусство  непонятно  народу.
 —  А  я  думаю,  что  задача  художника  не  в  том,  чтобы
опускаться  до  народа,  а  скорее  в  том,  чтобы  поднимать  народ
до  собственного  уровня.  Не  согласны?  —  возражал  Марин.
 Нет,  с  ним  не  соглашались.  Между  тем  вернисажи,  совмест¬
ная  работа  во  время  этюдов  расширили  круг  его  знакомств.
И  вот  настал  день,  он  «вышел»  на  провокатора.  Им  оказался
один  из  партийных  курьеров.  На  него  Марина  вывел  худож¬
ник-француз,  в  доме  которого  этот  курьер  снимал  комнату.
И  вот  здесь  чуть  было  не  произошло  непоправимое.  «Заведую¬
щий»  заграничной  агентурой  Гартинг  обратился  в  Сюрте  же-
нераль.  И  однажды  утром  Марин  обнаружил  наблюдение.  Пы¬
таясь  уйти  от  агентов  Сюрте,  он  забрел  на  улицу  Дарю  и
оказался  в  русской  церкви.  Сухо  потрескивали  свечи.  Две  де¬
вушки,  «мединетки»,  как  их  полуласково-полупрезрительно  на¬
зывали  парижане,  удивленно  обводили  глазами  непривычный
интерьер  православного  храма.  Марин  подошел  к  царским  вра¬
там,  опустился  на  колени.  Он  размышлял,  как  поступить.  Пока
агенты  не  зашли  в  храм,  но  они  могли  сделать  это  каждую  ми¬
нуту,  и  тогда...  Тогда  —  Тулон,  каторга  и  в  лучшем  случае
принудительная  служба  в  иностранном  легионе  где-нибудь  в  Ал¬
жире  или  Марокко.
 Вышел  священник,  поправил  свечи,  бросил  на  Марина  при¬
стальный  взгляд:
 —  Русский,  недавно  приехали?
 —  Да,  батюшка,  —  встал  Марин.  —  А  вы  давно  здесь?
 —  Третий  год  служу,  скучаю,  милый,  пора  бы  и  домой,
в  Москву.
 —  И  мне  пора,  —  искренне  сказал  Марин.  —  В  Россию.
 Священник  скинул  Марина  внимательным  взглядом:
 —  Случилось  что?  Ты  не  бойся,  говори.
 —  Да  вот,  —  решился  Марин,  —  ссора  у  меня,  святой
отец,  —  недруги  на  улице  ждут,  не  чаю,  как  и  выйти  от¬
сюда.
 —  М-м-м,  —  протянул  священник.  —  Все  поправимо.  Пой¬
дем  со  мной.  Чайку  русского  попьем  с  сухариками.  Глядишь,
уляжется  все,  тогда  и  уйдешь.  Меня  зовут  отец  Никодим.
 Они  сидели  за  самоваром  часа  два.  Говорили  об  искусстве,
о  строителе  русского  православного  храма  в  Париже  Кузьмине,
о  том,  что  церковь  эта  не  самая  большая  его  удача,  как,  впро¬
чем,  и  часовня  у  ворот  Летнего  сада  в  Петербурге  в  память
о  «чудесном»  избавлении  Александра  II  от  пуль  нигилиста  Ка¬
ракозова.
 Никодим  сказал:
 127

—  Человек  думает,  что  он  конечен,  смертен,  оттого  и  узок
его  ум.  «От*  и  «до*  —  воспринимает,  а  что  сверх  того  —  по¬
читает  от  лукавого.  А  господь  устроил  все  иначе,  но  не  ведаем
того;  несть  у  человецев  конца  и  начала,  и  знай  они  о  сем,  из¬
менилась  бы  их  жизнь.  Возьмем  твое  искусство.  В  незапамятные
времена  начали  писать  иконы  плоско,  а  потом  Симон  Ушаков
поломал  традицию  и  начал  писать  объемно,  и  как  же  его  про¬
клинали!  А  ведь  он  шел  вперед,  дерзал.  Или,  скажем,  картины.
То  восковой  портрет  из  египетских  далей,  то  наш  Крамской,
а  через  сто  лет  даже  Пикассо  какой-нибудь  будет  казаться  со¬
всем  старомодным,  совсем,  как  бы  это  выразиться,  обыкновен¬
ным.  А  как  сегодня  о  нем  спорят?  Говорят:  удар  грома,  блеск
молнии.  Да  не-ет...  Просто  рвется  человек  из  тесной  своей  обо¬
лочки,  и  все.  Ну  да  бог  даст,  и  вырвется.  А  ты  как  думаешь?
 Они  расстались  друзьями,  и  вот  нет  больше  Никодима...
 —  Я  съезжу  туда,  —  сказал  Марин  дежурному.
 Тот  пожал  плечами,  но  машину  для  Марина  вызвал.  Когда
последние  мощенные  булыгой  улицы  Москвы  остались  позади,
за  автомобилем  потянулся  вязкий  шлейф  пыли.  Он  возник  сра¬
зу  же  за  Калужской  заставой  и  сопровождал  Марина  до  са¬
мого  Воронцова.  В  парк  въехали  со  стороны  старого  Калуж¬
ского  шоссе,  через  готические  ворота.  Пыль  улеглась,  и  яркие
лучи  солнца,  дробясь  в  пожелтевшей  листве,  померкли.  Насту¬
пила  странная,  непривычная,  ничем  не  нарушаемая  тишина.
Фырканье  и  треск  автомобильного  мотора  только  подчеркивали
ее.  Свернули  направо,  к  церкви  и  кладбищу.  За  вековыми  де¬
ревьями  стало  еще  тише,  еще  сумрачнее,  и  Марин  вдруг  по¬
нял,  что  приехал  слишком  поздно,  похороны  уже  окончились.
И  в  самом  деле,  когда  автомобиль  остановился  неподалеку  от
алтарной  апсиды,  Марин  увидел  свежевыкрашенную  ограду  и  за
ней  усеченную  пирамиду  из  черного  мрамора  с  крестом  и  зо¬
лотую  надпись,  которую  почему-то  не  прочитал,  а  увидел  в  ней
всего  лишь  несколько  слов,  вдруг  поразивших  воображение:
«...а  служения  его  при  сём  храме  было  55  лет».
 —  Служения,  —  вслух  повторил  Марин  и  вернулся  к  авто¬
мобилю.  —  Как  же  это  просто  и  величественно  сказано...  В  кон¬
це  концов  мы  ведь  тоже  служим,  и  каким  грандиозным  замыс¬
лам?  Мы  служим,  чтобы  человек  «вырвался»,  кажется,  так  го¬
ворил  отец  Никодим?
 Подошел  милиционер  в  пыльной  поношенной  форме,  спросил:
 —  Вы  откуда,  товарищ?
 —  Из  ВЧК,  —  сказал  Марин.  —  Вы  звонили?
 —  Не-е-ет,  —  протянул  милиционер.  —  Это  предсельсовета.
От  глупости,  должно,  вы  уж  его  простите.
 Марин  с  интересом  посмотрел  на  милиционера,  сказал:
 —  Пусть  живет  спокойно  ваш  председатель.  Отец  Никодим
прожил  хорошую  жизнь,  и  нам  ее  ревизовать  незачем.
 Марин  откозырял  и  сел  в  машину.  Через  час  он  уже  входил
в  кабинет  Артузова.
 Начальник  оперативного  отдела  ВЧК  Артур  Христианович
 128

Артузов  выглядел  очень  молодо,  гораздо  моложе  Марина.  Раз¬
говаривал  он  с  Мариным  всегда  подчеркнуто  уважительно,  лю¬
бил  его,  ценил  серьезный  маринский  опыт,  еще  дореволюцион¬
ный.  Мало  у  кого  в  ВЧК  был  такой  опыт  в  ту  пору.
 —  Садитесь,  Сергей  Георгиевич,  —  предложил  Артузов,  за¬
куривая.  —  Мне  звонили  только  что.
 Марин  улыбнулся:
 —  Председатель  сельсовета  из  Воронцова?
 —  Он.  Жаловался.  Говорит:  «Ваш  работник  поощряет  опиум
для  парода».  Отец  Никодим,  это  что  же,  тот  самый?  Из  Па¬
рижа?
 —  Тот  самый.  Удивительный  был  старик.  Мир  его  праху.
 —  От  меня  только  что  ушел  начальник  иностранного  от¬
дела,  —  сказал  Артузов.  —  Сообщение  из  Парижа  вы  потом
прочтете.  Там  множество  интереснейших  подробностей  о  бли¬
жайших  планах  Врангеля.  Пока  главное:  в  Крым  направлен
бывший  жандармский  офицер,  фамилия  неизвестна.  Офицер  этот
идет  через  нашу  территорию.  Смысл  задания  неясен.  Мы  при¬
кидывали,  похоже,  что  убийство  двух  краскомов  в  петроград¬
ском  поезде  —  его  рук  дело,  во  всяком  случае,  исключить  этого
пока  что  нельзя.  Вам  нужно  незамедлительно  встретиться  с  ва¬
шими  людьми  и  дать  задание  на  розыск.
 —  Есть.  —  Марин  встал.  —  Я  пойду  распоряжусь.
 —  Как  тетушка?  Спорим  потихоньку?  —  улыбнулся  Ар¬
тузов.
 —  Нет,  —  рассмеялся  Марин.  —  Мечем  громы  и  молнии.
 —  Если  бы  все  наши  политические  противники  вели  с  нами
только  диалог,  как  ваша  тетушка,  —  вздохнул  Артузов,  —  мы
бы  занимались  совсем  другими  делами.  Вы  бы,  например,  уди¬
вили  мир  какой-нибудь  новой  картиной,  не  правда  ли?
 —  А  вы?
 —  А  я  бы  растирал  вам  краски,  —  улыбнулся  Артузов.  —
Держите  меня  в  курсе  событий,  нужно  спешить.
 Раабен  вышел  на  Красную  площадь.  Над  главным  куполом
Василия  Блаженного  с  криком  кружили  бесчисленные  стаи  во¬
рон.  Купол  был  разбит  во  время  октябрьских  боев  17-го  года
прямым  попаданием  артиллерийского  снаряда,  и  с  тех  пор  среди
его  стропил  и  перекрытий  обретались  огромные  московские  во¬
роны.  Им  теперь  плохо  жилось:  не  было  лошадей,  не  было
навоза.  Раабен  пожалел  ворон  и  подумал,  что  автомобилей  у  Со¬
ветской  власти  тоже  нет.  За  те  пятнадцать  минут,  что  простоял
он  у  памятника  Минину  и  Пожарскому  в  центре  площади,  ее
пересек  лишь  один  обшарпанный  лимузин,  затем  прошла  ко¬
лонна  рабочих  с  красным  транспарантом  «Бей  наймитов  импе¬
риализма!»,  потом  прошагала  рота  красноармейцев,  они  пели:
«Кто  поцелован  свободой^  не  будет  рабом  никогда».
 Осень  была  теплой,  деревья  у  кремлевских  стен  шелестели
красно-желтой  листвой,  над  потертым  куполом  Ивана  Великого
висело  низкое,  удивительно  синее  небо,  а  на  верхушках  башен
 9  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т  5
 129

распростерли  бронзовые  крылья  императорские  орлы.  Два  года
жила  Россия  без  императора,  а  вот  орлы  пока  еще  оставались.
Советской  власти  было  пока  не  до  них.  «Доброе  предзнаменова¬
ние,  —  подумал  Раабен.  —  Вернется  царь  —  и  снова  будут
полковые  праздники,  трубачи  играть  станут,  и  подойдет  к  цар¬
скому  креслу  Дёжка  Плевицкая  и  запоет,  как  бывало:  «Не  бе¬
лы  снеги...»  Раабен  даже  прослезился  от  вдруг  нахлынувших
воспоминаний.
 У  часовни  Иверской  божьей  матери,  что  притулилась  слева
от  кирпичного  музея  императора  Александра  III,  молились  ста¬
рухи.  Безногий  солдат  на  тележке  стучал  по  брусчатке  деревян¬
ной  толкалкой  и  хрипел,  закатывая  ошалелые  от  спирта  глаза:
«Православные,  не  верьте  жидам-комиссарам,  не  верьте  дворя¬
нам,  потому  —  они  продали  царя-батюшку  временному  прави¬
телю  Сашке!  Не  верьте  попам,  они  царствие  божие  под  перины
своих  попадьев  пораспихали!  Подходи,  православные,  записы¬
вайся  в  мою  ватагу,  мать-перемать!  Ноги  поотрубаем,  на  те¬
лежки  поместимся!  В  атаку  —  марш,  марш,  весь  мир  в  полон
возьмем  и  водкой  зальемся!»  —  и  плакал,  растирая  по  гряз¬
ному  лицу  обильные  пьяные  слезы.
 Раабен  подошел  к  часовне  и  купил  желтую  восковую  свечу
у  монахини,  отдал  ей  свой  последний  николаевский  рубль.  При¬
близился  к  иконе,  укрепил  свечу  на  шандале,  в  нем  уже  до¬
горал  десяток  таких  же  свечей,  и,  крестясь,  пробормотал:  «По¬
шли  удачи  и  добра,  господи,  пошли  справедливости».  Впереди
лежала  залитая  солнцем  Красная  площадь.  Недавнего  солдата-
калеку  волокли  —  вели  под  руки  двое  в  кожаных  куртках.  Сол¬
дат  плакал  и  визгливо  выкрикивал  проклятия.  Раабен  угрюмо
посмотрел  ему  вслед.
 —  Отвезут  в  подвал  и  шлепнут  бедолагу,  —  с  сожалением
сказала  старуха  в  лисьем  салопе.  —  Нынче  не  церемонятся.
Мандат  у  них  нынче.  Тьфу!
 —  Как  вы  сказали?  —  переспросил  Раабен,  вглядываясь
в  ее  лицо.
 —  Ман-дат...  На  редкость  неприличное  слово,  —  поморщи¬
лась  старуха.  На  вид  ей  было  лет  шестьдесят.  «Немыта,  нечеса¬
на,  обозлена,  —  подумал  Раабен.  —  Стара,  конечно,  ну  и  черт
с  ней.  Мне  приказано  найти  пристанище.  Любовница  мне  не
нужна».
 —  Неприличное?  —  переспросил  он.  —  Хамское,  скажите
лучше.  Мат,  самый  настоящий,  я  полагаю.  Позвольте  предста¬
виться:  Раабен.  Бывший  дворянин,  бывший  ротмистр.
 —  Аносова,  —  кивнула  старуха.  —  Знаете,  за  один  прошлый
год  ЧК  расстреляла  десять,  нет,  одиннадцать  человек.  Вери¬
те  мне?
 —  Конечно,  военных,  дворян?  —  горько  усмехнулся  Раабен.
 —  О  да,  —  кивнула  Аносова,  —  некоторые  из  них  были
в  форме.  Да,  да,  в  форме.  Они,  знаете  ли,  отбирали  вещи  и  день¬
ги  у  этих...  зарвавшихся  красных  мещан,  и  их  поймали,  увы!
 130

Вы  петербуржец,  чувствую  по  вашему  выговору.  Надолго  в  пер¬
вопрестольную?
 —  Проездом,  мадам.  К  сожалению,  вокруг  так  небезопас¬
но,  а  мне  предстоит  долгий  путь.  Понимаете?
 —  Так  вы...  —  Она  приложила  палец  к  губам  и  сказала  ше¬
потом:  —  Понимаю,  понимаю,  молчу.  Не  угодно  ли  ко  мне?
Правда,  мне  нечем  угостить.  Впрочем,  у  Василия,  кажется,  есть
это...  как  ее...  с  дурным  запахом.
 —  Самогон,  —  подсказал  Раабен.
 —  Именно!  —  обрадовалась  Аносова.  —  Так  не  желаете  ли?
 —  Сочту  за  честь,  мадам.
 —  Меня  зовут  Нелли  Ивановна,  —  улыбнулась  старуха.
 —  Евгений  Климентьевич,  —  поклонился  Раабен.
 Она  жила  совсем  рядом,  па  Никольской.  Дом  был  в  стиле
модерн,  в  пять  этажей.  Аносова  толкнула  парадную  дверь,  она
подалась  с  трудом,  скрипя.  Из  верхней  филенки  вывалились
остатки  стекла,  нижние  словно  и  родились  без  стекол.  Старуха
зло  пнула  осколок,  и  он  со  звоном  врезался  в  ступеньку  лест¬
ницы.
 —  Вот,  не  угодно  ли?  По  утрам  в  этих  дырах  так  страшно
завывает  ветер,  когда  это  только  кончится?  Господи...  —  Она
торопливо  перекрестилась.
 На  лестничной  площадке  валялись  грязные  тряпки  и  обго¬
релые  бумаги.
 —  Анархия,  —  развела  руками  Аносова.  —  Мы  с  мужем
продали  наше  имение  в  Туле,  знаете,  там  в  Епифанском  уезде
есть  село  Буйцы.  Может,  изволили  слышать?
 —  Сожалею.  Не  довелось.
 —  Ну  не  суть,  —  поморщилась  она.  —  Мы  имение  прода¬
ли,  а  этот  доходный  дом  купили.  —  Она  обвела  глазами  мра¬
морную  лестницу.  —  Думали,  сами  поживем  и  других  облаго¬
детельствуем.  Так  нет  же!  Революция,  изволите  ли  видеть.  Ну
и  в  позапрошлый  год  моего  Егора  сгноили  в  тюрьме!
 —  За  что  же?
 —  Какая-то  еврейка  стреляла  в  ихнего  Ленина.  Так,  вери¬
те  ли,  они  объявили  красный  террор.
 —  Какой?  —  изумился  Раабен.
 —  Красный,  —  повторила  она.  —  Так  говорили  между  со¬
бой  комиссары  при  аресте  несчастного  Егора  Францевича.
Я  слышала  собственными  ушами.  —  Она  приложила  к  глазам
мятый  платочек.  —  А  теперь  мой  дом  эк-спро-приировали...
И  я  живу  вместе  с  дворником  в  его  каморке.  Прошу.  —  Она
распахнула  двери  квартиры  и  крикнула:  —  Василий,  голубчик,
выйди,  у  нас  гость.
 —  Дворник?  —  вопросительно  взметнул  брови  Раабен.  —
Но-о-о...  Как  же  так...  Удобно  ли  мне?
 —  А  вы  предпочитаете  чекиста?  —  кольнула  его  сузивши¬
мися  зрачками  Аносова.  —  Знаете,  что  я  вам  скажу?  На  мой
вкус  старорежимный  дворник  куда  как  лучше  советского  «то¬
варища».  Верьте  мне  на  слово!
 9*
 131

—  А-ах,  мадам,  —  поморщился  Раабен.  Его  совсем  не  при¬
влекало  пить  с  дворником.  Но,  в  конце  концов,  она  была  хо¬
зяйкой  и  могла  делать  что  хотела.  Да  и  время  теперь  черт-те
какое...  Он  передернул  плечами  и  добавил:  —  Я  буду  счастлив
познакомиться  со  старорежимным  дворником  «товарищем»  Ва¬
силием.  Чего  уж  там...  Дворники  всегда  были  опорой  режима.
Не  так  ли?
 Если  бы  бедный  Раабен  только  догадывался,  если  бы  оп
только  подумать  мог,  как  недалека  от  истины  его  не  слишком
веселая  шутка.
 Вышел  бородач  лет  пятидесяти,  в  потертой  ливрейной  курт¬
ке  с  галунами,  с  красными,  воспаленными  не  то  от  бессонницы,
не  то  от  пьянства  глазами;  сказал  хриплым  басом:
 —  Наше  почтение,  господа.  Прикажете  очищенной?
 —  Да  ведь  у  нас  самогон,  —  удивилась  старуха.
 -  Отчего  же,  —  улыбнулся  Василий.  —  Для  хорошего
человека  можем  и...  очищенную  представить.  Только  сбегать
надо.
 —  Далеко  ли?  —  спросил  Раабен.
 —  Недалече,  ваше  благородие,  —  сощурился  Василий,  —
напротив,  там  деверь  мой  проживает.  Так  он  еще  дореволюци¬
онный  запас  имеет.  Вам,  как  человеку  надежному,  могу  дове¬
рительно  сообщить.
 —  Откуда?  Помилуй  бог,  —  наивно  изумился  Раабен.
 —  А  видите  ли,  он  торговлишку  ставил,  а  тут  царя-ба¬
тюшку  и  поперли,  —  сказал  дворник,  —  а  запасец
остался.
 —  Ты,  братец,  священное  имя  государя  всуе  не  поминай,  —
строго  сказал  Раабен.  —  Ступай,  у  меня  мало  времени.
 —  Ступай,  ступай,  —  подтвердила  Аносова,  —  а  я  пока
закусочку  приготовлю.  Вы  как  насчет  соленых  грибков?  Правда,
дрянь  одна  на  дне  банки  осталась,  но  все  же...
 —  Господи,  —  прослезился  Раабен,  —  грибочки...  Я  по¬
мню,  во  время  коронации  государя,  на  торжественном  обеде
в  Кремле...
 —  Неужто  вы,  голубчик,  сподобились9  —  изумленно  пере¬
била  старуха.  —  Неужто  и  коронацию  видели?
 —  Мадам,  —  закатил  глаза  Раабен,  —  как  сейчас  вижу:
через  всю  Красную  площадь  —  огромный  помост!  По  нему  де¬
филирует  вся  августейшая  семья!  Потом  —  собор!  Митрополит
петербургский  вручает  государю  корону!  Государь  возлагает  ее
на  себя!  Вторую  корону  возлагает  па  императрицу  сам  митро¬
полит!  А  потом  я  стою  в  Грановитой  палате  в  карауле  и  после
торжественного  обеда,  когда  августейшие  особы  удалились,
гофмаршал  приглашает  охрану  к  столу.  Какие  были  грибочки,
мадам!  Во  мне  пела  каждая  струна  сердца.  Мы  были  великой
державой,  мадам,  а  что  теперь?
 —  Вы  ели  за  одним  столом  со  шпиками  охранки...  Фи!  —
сказала  она.  —  Впрочем,  каких  только  сюрпризов  не  подносит
нам  жизнь...
 132

—  Ас  кем  мы  теперь  сплошь  и  рядом  едим  за  одним  сто¬
лам...  —  вздохнул  Раабен.
 —  Вы  правы,  —  кивнула  она  и  улыбнулась,  —  вы  даже
не  представляете,  насколько  вы  правы,  Евгений  Климентьевич.
 Раабен  молча  улыбнулся  в  ответ  и  подумал,  что  приказ
Крупенского  устроиться  он  выполнил  как  нельзя  лучше.
 Василий  тем  временем  вышел  из  парадного  и  пересек  Ни¬
кольскую.  В  доме  напротив  он  поднялся  на  третий  этаж,  по¬
звонил  в  дверь,  на  которой  была  укреплена  металлическая  таб¬
личка  «Присяжный  поверенный  Нахамкес  Я.  И.».  Дверь  откры¬
ла  горничная  в  кружевном  фартуке.  Василий  кивнул  ей  и  про¬
шел  коридором  в  дверь  налево.  Там  за  письменным  столом,  на
котором  стоял  вычурный  телефонный  аппарат,  сидел  полный
молодой  человек.
 —  Нелли  привела  офицера,  —  подобрался  Василий,  —  на
вид  лет  пятьдесят,  выправка,  гвардейский  жаргон  и  прононс.
Не  исключено,  что  это  один  из  тех  двоих  с  петроградского  по¬
езда...
 —  Утром  было  еще  одно  убийство,  на  Малой  Дмитровке,  —
сказал  молодой  человек.  —  Я  позвоню,  вызову  наряд.  Когда
он  отойдет  от  квартиры,  мы  его  возьмем.  Полагаю,  на  допросе
он  выложит  все.
 —  Предлагаю  другой  вариант,  —  сказал  Василий.  —  Я  за
ним  посмотрю.  Он  сейчас  подопьет  и  станет  менее  зорким,
а  там  решим.
 —  А  я  уже  решил,  —  спокойно  возразил  молодой  чело¬
век,  —  будет,  как  я  сказал.
 —  Товарищ  Нахамкес!
 —  Товарищ  Васильев!  Запомните:  моя  фамилия  Ивченков,
а  во-вторых,  своих  решений  я  не  отменяю  никогда.
 —  Товарищ  Нахамкес,  —  упрямо  повторил  Васильев,  —
я  настаиваю  на  своем  предложении.  Офицер  перспективный,  а
главное,  нам  нужен  его  сообщник.  Ваше  упрямство  может  все
испортить,  вы  же  знаете.  Если  я  настаиваю  —  решаем  мы  вме¬
сте.  Таков  приказ  руководства.
 —  Я  доложу  товарищу  Артузову,  —  покраснел  Ивченков-
Пахамкес.  —  Я  не  могу  работать  с  неинтеллигентным  человеком.
Кто  вы?  Вы  даже  не  рабочий,  я  даже  не  зпаю,  кто  вы  такой,
в  конце  концов.
 —  Катя,  дайте  мне  бутылку  «Смирновской»,  —  крикнул
Василий.  —  Товарищ  Ивченков,  я  всю  жизнь  рабочий  и
в  ВЧК  нахожусь  по  личной  инициативе  товарища  Артузова.
И  в  партии  с  октября  пятого  года.  Мое  прошлое  безупречно.
 —  А  мне  ваше  прошлое  внушает  сомнение.  Мы  посовету¬
емся...
 —  Со-оветуйтесь.  Я  работал  для  революции  еще  тогда,  когда
вас  на  свете  не  было.
 —  Вот  ваша  водка.  —  Горничная  протянула  Васильеву  за¬
вернутую  в  газету  бутылку.  —  Товарищи,  сейчас  не  время,
прошу  вас!
 133

Ивченко  снял  трубку  телефона.
 —  Коммутатор  Главтопа,  —  сказал  он  негромко.  —  Кто
это?  Это  ты,  Грязнов?  Это  Ивченко.  —  Он  засмеялся  и  посмот¬
рел  на  Васильева.  —  Есть  партия  сырых  березовых.  Я  предла¬
гаю  законтрактовать,  а  вот  Васильев  против.  Что  говорит?  Го¬
ворит,  что  надо,  мол,  подумать,  то-се...  Что?  Понял...  —  Он  уби¬
то  опустил  трубку  на  рычаг.
 —  Что  решили?  —  Васильев  сунул  бутылку  в  боковой
карман.
 —  По-твоему  решили,  —  буркнул  Ивченков,  —  в  авторите¬
те  ты.
 В  ВЧК  Марин  работал  с  декабря  18-го.  С  революцией  его
связывали  не  только  личные  убеждения,  но  и  семейные  тради¬
ции:  отец  Марина  —  военный  врач,  статский  советник  по  чи¬
ну  —  был  большевиком,  с  первых  дней  войны  находился  в  во¬
енно-полевых  госпиталях,  на  фронте.  Врачебную  работу  он  ак¬
тивно  сочетал  с  пропагандой  среди  солдат.  В  16-м  контрразведка
арестовала  его.  Он  был  обвинен  в  шпионаже  в  пользу  немцев
и  приговорен  военно-полевым  судом  к  расстрелу.  Приговор  при¬
вели  в  исполнение  через  час  после  вынесения.  Марин  даже  не
знал,  где  могила  отца...
 С  самого  утра  он  внимательнейшим  образом  анализировал
сообщение  из  Парижа.  Оно  содержало  массу  удивительнейших
подробностей,  некоторые  из  них  просто-напросто  ошеломляли.
Находясь  на  краю  гибели,  будучи  блокированным  красными  ар¬
миями  в  Крыму  и  прилегающих  территориях,  уже  не  представ¬
ляя  долговременной  угрозы  для  Советской  власти,  Врангель
тем  не  менее  планировал  именно  долговременную,  рассчитан¬
ную  на  десятилетия  внутреннюю  и  внешнюю  политику  своего
правительства.  Это  было  нелогично  и  необъяснимо.  Законы  о
земле  и  о  порядке  государственного  управления,  привлечение
к  работе  в  госаппарате  наиболее  значительных,  авторитетных
деятелей  прежнего  режима,  концессии  западным  монополиям
на  право  разработки  природных  богатств  Крыма  на  много  лет
вперед,  оживленная  торговля  и  обмен  с  Турцией,  Францией,  Со¬
единенными  Штатами  Америки  —  все  это  было  совершенно  не¬
понятно.  Марин  пошел  к  Артузову  и  поделился  своими  сомне¬
ниями.
 —  Думаю,  не  так  все  просто,  —  прищурился  Артузов.  —
Вам  кажется,  что  он  агонизирует,  а  он  намерен  жить  еще  сто
лет...
 Артузов  долго  молчал.
 —  Я  вот  что  скажу,  Сергей  Георгиевич.  Вы  видите,  и  это
правильно,  что  барон  на  краю  пропасти,  но  вы  забываете  о  на¬
ших  собственных  трудностях.  Смотрите:  гражданская  война
продолжается  четвертый  год.  Народ  устал.  Всюду  недостатки,
недохватки,  а  то  и  просто  голод.  Пилсудский,  слава  богу,
только  что  отпустил  тиски,  а  если  он  снова  возьмет  нас  за
горло?  И  Врангель  снова  двинется  в  наступление?  И  мы  не
134

успеем  покончить  с  ним  до  зимы?  Мы  выдержим  еще  одну
зиму?  То-то...  Не  так  все  радужно  и  у  нас,  не  так  все  безна¬
дежно  и  у  него...  Вы  проверили  сообщение  Васильева  и  На-
хамкеса?  Кто  такой  этот  Раабен?
 —  Бывший  кирасирский  офицер.  В  контрреволюционной
деятельности  не  замечен,  выехал  вчера  из  Петрограда  в  Москву
дневным  поездом.
 —  Один?
 —  У  него  был  попутчик.
 —  Ага,  значит,  это  они...  И  в  поезде,  и  на  Малой  Дмит¬
ровке  они...  Мне  звонил  начальник  уголовного  розыска,  оба
убиты  из  одного  и  того  же  револьвера.  О  Раабене  все?
 —  Нет.  Я  тщательно  проверил.  Такая  фамилия  встречается
в  связи  с  екатеринбургскими  событиями  18-го  года.  Некий
Раабен  Алексей  —  преподаватель  Академии  генштаба  (она  в  тот
год  находилась  в  Екатеринбурге),  принимал  активное  участие
в  подготовке  освобождения  бывшего  царя  и  его  семьи.
 —  А  какое  отношение  имеет  этот  Алексей  к  нашему  Ра-
абену?
 —  Они  оба  Климентьевичи.
 —  Братья?
 —  Думаю,  что  да.  И  в  связи  с  этим  еще  кое-что.  Заговор
был  организован  военным  контролем  так  называемой  Сибир¬
ской  армии.
 —  Что  это  такое?
 —  Псевдоним  контрразведки.  Она  себя  скомпрометировала
зверствами  и  грабежами.  И  командующий  армией  приказал
именовать  ее  впредь  военным  контролем.  Заговор  этот  лопнул.
Комендатура  Дома  особого  назначения  его  вовремя  раскрыла  и
ликвидировала.  В  списках  участников  я  нашел  своего  однокаш¬
ника  по  Академии  художеств  —  Крупенский  Владимир  Алек¬
сандрович.  Мы  с  ним  росли  вместе.
 —  Почему  вы  о  нем  вспомнили?  К  делу  он  вряд  ли  имеет
отношение,  слишком  опосредствованные  связи.
 —  Вы  никогда  не  интересовались  проблемами  предчувствия,
интуиции?
 —  Проблемами?  По-моему,  это  из  области  мистики.  Нет?
 —  Артур  Христианович,  поштудируйте  Фрейда,  это  австрий¬
ский  психиатр.  Вы  читаете  по-немецки?  Я  вам  дам.
 —  И  что  же  Фрейд?
 —  Принципиально  он  не  отрицает  предчувствия.  Это  сверх¬
подсознание,  темные,  неконтролируемые  глубины  мозга.  Знаете,
говорят  иногда:  «Меня  что-то  гнетет,  я  что-то  предчувствую».
 —  Очень  попятно  объяснил.  Спасибо.
 —  Напрасно  улыбаетесь.  Я  предчувствую...
 —  Что?
 —  Свою  встречу  с  Крупенским.
 —  Ага!  —  обрадовался  Артузов.  —  Ну  раз  так  —  возьми
руководство  операцией  на  себя.  Рад,  что  наши  желания  со¬
впали.
 135

В  дежурной  части  Марина  ожидало  сообщение  Нахамкеса  и
Васильева,  которые  вели  наблюдение  за  Раабеном.  Он  только
что  вошел  в  гостиницу  «Боярский  двор».  Она  помещалась  со¬
всем  рядом  с  Лубянкой,  на  Старой  площади,  возле  церкви  Гру¬
зинской  божьей  матери.  Марин  позвонил  в  комендантский  отдел
и  вызвал  к  подъезду  дежурный  наряд  для  задержания  Раабена
и  второго  агента,  буде  он  окажется.  Сели  в  мощный  трехтон¬
ный  «фиат»  —  единственный  грузовик  ВЧК,  который  мог  вме¬
стить  сразу  всю  команду  —  двадцать  пять  человек.  Предстояла
перестрелка.  Опыт  свидетельствовал,  что  белогвардейские  эмис¬
сары,  как  правило,  не  сдаются  без  боя.  Кроме  того,  нужно  было
надежно  перекрыть  все  пути  отхода,  а  для  этого,  по  условиям
местности,  двадцати  пяти  человек  было,  что  называется,  в  об¬
рез.  И  тем  не  менее  Марин  был  уверен  в  успехе.  В  свое  время,
когда  он  учился  в  Академии  художеств  в  классе  Ефима  Ефи¬
мовича  Волкова,  он  часто  ловил  себя  на  мысли,  что  вершины
профессии  все  время  ускользают  от  него.  Он  горячился,  про¬
клинал  свои  не  слишком  зоркие  глаза  и  не  очень  умелые  ру¬
ки  —  так  ему  казалось.  Он  свято  исповедовал  только  одну
истину:  в  любом  деле  надо  достигать  вершин.  Он  бесконечно
штудировал  натуру,  ночи  напролет  просиживал  в  академиче¬
ской  библиотеке,  стремясь  постичь  секреты  мастеров  Возрож¬
дения,  голландцев  XVII  века  и  новые  веяния  барбизонцев  и
импрессионистов.  Он  выходил  из  библиотеки  с  распухшей  го¬
ловой,  с  красными  глазами,  перебирал  свои  этюды  и  с  ужасом
думал,  что  дальше  провинциального  учителя  рисования  никогда
не  двинется.  Его  работами  давно  уже  восхищались  и  профессо¬
ра,  и  ученики  академии,  а  ему  все  казалось  плохо,  слабо.  Ефим
Ефимович,  видя  его  мучения,  говорил:  «У  вас  блистательная
рука,  мой  милый.  Вы  чувствуете  цвет  и  тон  как  никто,  и  вы
однажды  подниметесь  до  высот  Рюисдаля  или  Коро,  а  может
быть,  и  гораздо  выше  их».
 Несколько  дней  назад  пришло  письмо  из  Петрограда.  Быв¬
ший  однокашник  сообщал,  что  Ефим  Ефимович  Волков  скон¬
чался  от  голода  и  болезни  и  похоронен  по  церковному  обряду
на  болотистом  Смоленском  кладбище.  Мы  все  уходим  поне¬
многу...
 ...«Фиат»  миновал  памятник  гренадерам  Плевны.  Сквозь
грязные  стекла  часовни  пробивались  красноватые  отблески
лампад.  Через  минуту  остановились  у  Владимирских  ворот  Ки¬
тай-города.  Дальше  нужно  было  идти  пешком.  Марин  распре¬
делил  обязанности,  и  люди  разошлись.  Двоих  он  взял  с  собой.
Один  из  них,  усатый  матрос  с  маузером-раскладкой  через  пле¬
чо,  вдруг  спросил:
 —  Товарищ  Марин,  а  как  вы  понимаете  те-екущий  момент?
Одергивать  товарища  матроса  было  совершенно  бесполезно.
Время  митингов  еще  не  прошло.  Марин  не  раз  убеждался,  что
эти  митинги  начинались  подчас  в  самые  неподходящие  момен¬
ты.  Вот  и  теперь  заберется  матрос  на  подоконник  первого  эта¬
жа  в  ближайшем  доме  и  заорет,  закатывая  глаза:  «То-ова-ри-
136

щи!»  И,  не  задумываясь  о  том,  что  крайне  важная  операция
может  быть  безнадежно  провалена,  произнесет  страстную  речь
о  текущем  моменте.  Марин  не  раз  говорил  об  этих  странностях
становления  с  руководителями  ВЧК.  Дзержинский  сказал:  «Это,
конечно,  плохо,  но  у  нас  в  основном  работают  преданные  ре¬
волюции  люди,  которых  мы  сами  воспитываем.  По-моему,  здесь
нужен  такт,  выдержка  и  время.  Лишняя  романтика  уйдет  сама
по  себе,  а  неорганизованность  должны  изжить  мы  с  вами.  Со¬
гласны?»  Марин  тогда  согласился  и  поэтому  теперь  не  стал  от¬
читывать  матроса,  а  только  спросил  на  ходу:
 —  А  вы  как  его  понимаете,  этот  текущий  момент?
 —  А  я  так  понимаю,  —  остановился  матрос,  поглаживая
полированную  кобуру  маузера,  —  что  Парижская  коммуна  по¬
гибла  только  потому,  что  рабочие  французы  не  создали  по  на¬
шему  образцу  карающий  орган  диктатуры  пролетариата.  Бур¬
жуазию  надо  было  передушить  всю  поголовно.  ЧК  им  надо
было  сделать,  вот  что.
 Марин  тоже  остановился  и  с  интересом  посмотрел  на  собе¬
седника  :
 —  Одной  диктатурой  удержать  власть  нельзя,  необходим
высокий  опыт,  лучший  опыт  прошлого,  понимаете?
 —  Ка-ак?  —  опешил  матрос.
 —  А  вот  так,  —  помрачнел  Марин.  —  Учиться  нам  всем
надо,  дорогой  товарищ,  и  вам,  и  мне,  и  всем  остальным.  Если
перестать  учиться,  безнадежная  отсталость  грозит  любому  чело¬
веку,  особенно  политическому  деятелю,  вождю,  потому  что
в  этом  случае  он  привыкнет  повторять  одни  и  те  же  слова  и
в  конечном  счете  за  этими  словами  окажется  пустота.
 —  Ага,  —  кивнул  матрос.  По  его  вытаращенным,  изумлен¬
ным  глазам  Марин  понял,  что  семя  упало  не  на  благодатную
почву.  —  Ладно,  —  сказал  матрос,  —  я  в  бюре  поговорю,  чтобы
с  тобой  провели  беседу.  Я  слыхал,  что  ты  оперативник  что  надо,
а  вот  в  смысле  политики  и  текущего  момента  у  тебя  в  голове
труха.  И  пусть  тебе  вправят  мозги.  Это  надо  же!  —  Он  хлопнул
себя  по  ляжкам.
 Марин  только  рукой  махнул.  Что  поделаешь,  таков  этот
пресловутый  «текущий  момент».  Матрос,  конечно,  предан  ре¬
волюции  до  мозга  костей,  но  он  безграмотен,  увы...  А  что  же
тогда  сказать  не  о  тупых,  не  о  безграмотных?  О  тех,  которые
рвутся  к  власти,  расталкивая  всех  вокруг  себя  локтями,  и  не
только  локтями?  О  тех,  кто,  достигнув  желаемого  положения,
заняв  вожделенный  пост,  сразу  же  забывает  не  только  о  том,
что  нужно  учиться,  учиться  и  учиться,  но  и  о  самых  простых
заповедях  коммуниста  и  человека,  о  тех  бесконечных  карьери¬
стах  и  проходимцах,  которые  лезут  в  правительственную  партию,
как  мухи  па  мед,  и  заслуживают  только  одного  —  немедлен¬
ного  расстрела?!
 Доказательно  и  четко  сказал  об  этом  Ленин...
 Впереди  со  звоном  хлопнула  огромная  стеклянная  дверь.
 137

Это  был  вход  в  гостиницу  «Боярский  двор».  До  революции  во
всех  московских  справочниках  она  фигурировала  на  первом
месте  как  самая  дорогая,  комфортабельная.  Номера  заливал
электрический  свет,  в  ванных  плескалась  горячая  вода,  и  сто¬
ила  эта  райская  жизнь  от  двух  рублей  и  выше.  Теперь  же  вы¬
битые  стекла  в  парадном  были  заменены  грязной  фанерой,  и
рукописный  плакат  извещал  всех  жаждущих  о  том,  что  «местов
нет».  Поднялись  на  третий  этаж.  Старший  наряда  доложил
вполголоса:
 —  Оне  занимают  321-й  нумер.  Который  его  снял  —  Руса¬
ков  фамилия  —  никуда  не  выходил.  Второй  пришел  час  назад.
По  концам  коридора  и  на  черной  лестнице  я  поставил  людей,
а  под  окнами  два  человека:  мало  ли  что...
 —  Хорошо,  —  одобрил  Марин.  —  Нужно  войти  в  номер.  Как
это  сделать?  —  Он  всегда  вовлекал  сотрудников  в  обсуждение
творческой  стороны  любой  операции.  Это  нравилось.  Марина  за
это  любили  все,  кому  хоть  раз  довелось  с  ним  работать.
 —  Можно,  конечно,  и  вломиться,  —  старший  с  сомнением
оглядел  массивную  дверь  321-го  номера,  —  но  лучше  войти
тихо.
 —  Допустим,  —  сказал  Марин,  —  вы  добудете  у  портье  вто¬
рые  ключи,  станете  открывать.  Они  все  равно  услышат,  откроют
стрельбу.
 —  Верно,  —  кивнул  старший.  —  Тогда  я  спущусь  вниз
и  протелефонирую  в  нумер.  Скажу,  мол,  так  и  так,  техник,  мол,
с  телефонной  станции.  Проверка,  мол,  необходимо  посмотреть
аппарат.
 —  Лучше  найти  щитовую,  —  сказал  матрос,  —  и  вырубить
свет  на  этаже.  Они  выскочат,  тут  мы  их  и  цап-царап.
 —  Выскочат  и  другие,  —  возразил  Марин.  —  В  перестрел¬
ке  могут  пострадать  посторонние  люди.
 —  Ав  нумерах  никого  нет,  —  сказал  старший.  —  Я  про¬
верял.
 —  Ищите  щитовую,  —  сказал  Марин.
 Через  минуту  свет  на  этаже  погас,  а  еще  через  несколько
секунд  в  дверях  321-го  номера  щелкнул  замок  и  послышался
раздраженный  голос  Раабена:
 —  Черт  знает  что  такое,  тьма  египетская.  Человек!  Че-ло-
ве-ек!  —  заорал  он.  —  Лампу!  Хозяина  сюда,  черт  бы  вас
всех  побрал!  Товарищ  Русаков,  я  спущусь  вниз,  здесь  нико¬
го  нет.
 —  Вернитесь  в  номер,  —  услышал  Марин  и  вздрогнул:  го¬
лос  говорившего  был  удивительно  знаком  —  низкий,  глухова¬
тый,  бархатистый.  «Сахарный  баритон»,  —  вдруг  вспомнил
Марин.  Это  был  голос  Крупенского,  Володьки  Крупенского  —
сердцееда  и  дамского  угодника...  «Вот  тебе  и  предчувствие...  —
ошалело  подумал  Марин.  —  Не  может  быть...»
 —  Товарищ  Русаков,  тогда  я  найду  кого-нибудь  здесь,  на
этаже,  или  разживусь  хотя  бы  свечой,  —  возразил  Раабен.
 Он  двинулся  по  коридору.  Марин  сделал  знак  своим.  Когда
138

Гаабен  проходил  мимо  холла,  в  спину  ему  уперлось  дуло  мау¬
зера.
 —  Стоять!  —  шепотом  приказал  матрос.  —  ЧК!
 Раабен  сделал  было  движение,  но  матрос  надавил  ему  ство¬
лом  между  лопаток,  и  Раабен  сник.
 —  Вернитесь  и  скажите  товарищу  Русакову,  что  свечи  вы
не  нашли,  —  предложил  Марин.
 Раабен  послушно  двинулся  назад  и  в  дверях  номера  обер¬
нулся  :
 —  Хамы-ы,  —  простонал  он  и  начал  оседать.
 Марин  подхватил  его  сразу  же  обмякшее  тело,  остальные
ворвались  в  номер.  Русаков  стоял  у  огромного  окна  и  смотрел
с  недоумением.
 —  Сопротивление  бесполезно,  —  сказал  Марин.  —  Здрав¬
ствуй,  Володя.
 Матрос  так  вытаращил  глаза,  что  Марину  захотелось  ткнуть
в  них  пальцами,  чтобы  вернуть  на  место.
 —  Это  как  же?  —  только  и  спросил  матрос.
 —  Мы  были  знакомы  до  революции,  —  объяснил  Марин.
 —  Да-а,  —  протянул  Крупенский.  —  Значит,  ты  теперь
в  «чрезвычайке»?..
 —  А  ты  —  в  белой  контрразведке?
 —  Этот  готов.  —  Старший  наряда  кивнул  в  сторону  Раабена.
Вспыхнула  лампочка  под  потолком,  и  Марин  увидел,  что
Раабен  лежит  на  спине,  раскинув  руки,  закусив  уголок  ворот¬
ничка  рубашки.
 —  У  него  там  циан,  —  сказал  Крупенский.  —  Оружия
у  меня  нет.  Та-ак  ты  теперь  в  «чрезвычайке»?  —  снова  про¬
тянул  он,  и  было  видно,  что  он  никак  не  может  не  только  по¬
нять,  но  и  просто  осмыслить  этот  факт.
 Артузов  с  трудом  скрывал  изумление:  Раабен  вышел  на
связь  с  Крупенским!
 —  Знаете,  Сергей  Георгиевич,  я  начинаю  верить  в  пред¬
чувствие,  предопределение  и  переселение  душ.  Факт  налицо.
 —  Попробуем  осмыслить  этот  факт,  —  сказал  Марин.  —  Вот
что  дал  обыск.  —  Марин  положил  на  стол  шелковку  Крупеп-
ского.
 —  «Крупенский  Владимир  Александрович...  —  начал  читать
Артузов,  разглаживая  лоскуток  на  стекле  сюла,  —  состоит  на
службе  в  ассоциации  бывших  офицеров  императорской  гвар¬
дии,  что  подписями  и  печатью  удостоверяется.  Маклаков,  Лады¬
женский».  —  Артузов  поднял  голову.  —  Это  служба  разведки
Врангеля,  ее  центр  на  набережной  Вольтера,  у  моста  Дизар.
Руководит  этой  организацией  очень  серьезный  человек,  в  недав¬
нем  прошлом  сотрудник  особого  отдела  департамента  полиции,
создатель  порнографической  картотеки.  В  ней  он  собрал  все  —
от  акварелей  екатерининского  времени  до  новейших  скрытых
снимков,  сделанных  в  лучших  публичных  домах  Москвы,  Киева
и  Петербурга.
 139

—  Не  понимаю,  в  чем  тут  серьезность?  —  усмехнулся
Марин.
 —  А  вы  подумайте,  —  спокойно  сказал  Артузов.  —  Дело
Ладыженский  затеял  новое,  архизавлекательное,  особенно  для
начальства,  приобрел  этим  особую  у  него  популярность  и  быстро
начал  продвигаться  по  служебной  лестнице.  А  использовалась
картотека  самым  примитивным  образом:  лицо,  которое  намеча¬
лось  для  вербовки,  обрабатывалось  агентом  с  помощью  этих
открыток.  Возникало  желание  осуществить  увиденное  на  прак¬
тике.  Агент  вел  ничего  не  подозревающего  человека  кутить,  там
его  скрыто  фотографировали,  а  потом  следовал  обычный  шан¬
таж:  либо  мы  ваше  «художество»  покажем  жене  и  детям,  а
также  начальству,  либо  вы  будете  нам  «освещать»  интересующее
нас  лицо.
 —  И  все  же  в  чем  его  серьезность?  —  Марин  закурил.
 —  Ладыженский  работал  с  Малиновским,  —  хмуро  сказал
Артузов,  —  этот  мерзавец  был  его  личным  агентом.
 Теперь  Марин  понял  все.  У  эсеров  был  Евно  Азеф  —  двой¬
ник,  служивший  и  революции  и  полиции,  у  большевиков  —  Ма¬
линовский.  Возглавляя  думскую  фракцию  большевиков,  Мали¬
новский  состоял  одновременно  секретным  сотрудником  особого
отдела  департамента  полиции.  «Портной»  —  так  он  подписывал
свои  агентурные  донесения.
 —  Расскажите  о  Крупенском,  —  попросил  Артузов.
 —  В  свое  время  мой  отец  служил  врачом  в  лейб-гвардии  Во¬
лынском  полку,  —  начал  Марин.  —  Командиром  одной  из  рот
был  капитан  Крупенский  Александр  Петрович,  бессарабский  по¬
мещик,  крупный  землевладелец.  Человек  широких  взглядов,
умный,  добрый,  он  близко  сошелся  с  отцом.  Выйдя  в  отставку,
уговорил  отца  уехать  в  Бессарабию,  всегда  помогал  нашей
семье.  В  восемьдесят  пятом  году  отец  женился  и  купил  дом
в  Бельцах,  на  самом  берегу  Днестра.  Деньги  на  покупку  также
ссудил  Александр  Петрович.  Что  касается  Владимира...  мы  ро¬
дились  в  одно  лето,  росли  вместе.  Практически  я  жил  все  время
в  Кишиневе,  в  доме  Крупенских.  Учили  нас  одни  и  те  же  учи¬
теля,  потом  мы  ходили  в  одну  гимназию,  она  была  на  Александ¬
ровской  улице  —  лучшая  гимназия  города.  Владимир  хорошо
рисовал,  у  меня  тоже  получалось.  Было  решено  отправить  пас
в  Петербург,  в  Академию  художеств.
 —  А  ваша  мать?
 —  Я  никогда  ее  не  видел.  Она  умерла  сразу  после  родов.
Она  была  молдаванка,  ее  звали  Мария  Негруце.
 —  Вы  не  похожи  на  молдаванина,  хотя  мне  не  раз  казалось,
что,  когда  вы  волнуетесь,  у  вас  появляется  небольшой  акцент.
 —  Это  так.  Я  вырос  среди  молдаван.
 —  Сергей  Георгиевич,  займитесь  Крупенским  вплотную.
Для  начала  нужно  восстановить  его  путь  от  границы,  выяснить,
не  он  ли  убил  двух  краскомов  и  Улыбченкову  с  помощью  Раабе-
на,  тогда  он  станет  разговорчивей.  Я  уверен.
 140

Крупенского  поместили  здесь  же,  па  Лубянке,  в  одиночную
камеру  внутренней  тюрьмы  ВЧК.  Марин  решил  побеседовать
с  ним  в  камере,  не  вызывая  в  кабинет.  Когда  начальник  кара¬
ула  открыл  окованную  дверь,  Марин  увидел,  что  Крупенский
безмятежно  спит.
 —  Свободны,  —  отпустил  Марин  начальника  караула  и,
дождавшись,  пока  Крупенский  сел  на  койке  и  начал  тереть  по¬
красневшие  глаза,  сказал:  —  У  тебя  отменные  нервы,  Влади¬
мир,  ты  и  в  самом  деле  спал?
 —  Придуривался,  —  буркнул  Крупенский.  —  Ты  же  зна¬
ешь:  нервы  у  меня  ни  к  черту.  Не  будь  садистом,  Сергей.
 —  Я  просто  хотел  проверить,  не  закалился  ли  ты  в  аппа¬
рате  господина  Ладыженского,  —  пожал  плечами  Марин.  —
Вижу,  что  нет.
 —  Некогда  было  закаляться,  ибо  в  аппарате  Ладыженского
я  никогда  не  работал  и  даже  ни  разу  не  видел  его.  Меня  за¬
требовал  Врангель  и  послал  сюда  Струве.  Это  все.
 —  Так  уж  и  все?  Да  ты  просто  ангел,  мой  друг.
 —  Ты  тоже  не  переменился,  —  нахмурился  Крупенский.
 —  Возможно.  По-прежнему  веруешь  искренне  и  горячо?
 —  А  ты  по-прежнему  нигилист  и  декадент?
 —  Мы  все  выяснили,  ну  и  слава  богу.  Теперь  по  существу.
Двоих  в  поезде  и  даму  на  Дмитровке  ты  уложил,  или  Раабен,
или  вы  оба  вместе?
 —  Раабена  больше  нет,  так  что  отвечаю  я  один.
 —  Итак,  тебя  затребовал  Врангель,  а  почему  ты  идешь  че¬
рез  нашу  территорию?  Через  Босфор  ближе,  это  знает  любой
гимназист.
 —  Потому  что  я  должен  был  кое-что  проверить,  кое  с  кем
встретиться,  кое-что  наладить,  —  прищурился  Крупенский.
 —  Точнее?
 —  Долго  рассказывать.  Ты  прикажи  выдать  мне  бумагу  и
чернила,  я  все  подробно  напишу.
 —  Хорошо.  Ты  получишь  пачку  прекрасной  мелованной  бу¬
маги  и  самые  лучшие  фиолетовые  чернила  из  секретариата  то¬
варища  Дзержинского.  А  теперь  объясни  мне,  чем  вызвана  твоя
откровенность?
 —  А  черт  его  знает,  —  вздохнул  Крупенский.  —  Устал,  все
надоело,  все  равно  расстреляют.  Не  веришь?  Тогда  слушай.  В  пи¬
сании  сказано:  «Не  мечите  бисер  перед  свиньями,  да  не  попрут
они  его  ногами,  и,  обратившись,  не  растерзают  вас».  Перевожу
библейскую  мудрость  на  язык  фактов.  Тебя,  сына  земского  вра¬
ча  и  крестьянки,  приблизили,  сделали  равным  Крупенские.
А  ты  как  жид  крещеный,  как  вор  прощеный...  —  Теперь  Кру¬
пенский  говорил  напористо  и  зло.
 —  Пусть  так,  —  согласился  Марин.  —  Если  ты  убежден,
что  к  красным  меня  привел  голос  крови,  не  буду  тебя  разоча¬
ровывать.  Хотя  уверен,  что  тебя  к  белым  привели  более  праг¬
матические  побуждения.
 141

—  Мой  маршрут  через  Харьков,  —  сказал  Крупенский.  —
Дерзай,  Сергей,  и  помни:  возмездие  впереди.
 —  Ас  чего  ты,  собственно,  взял...  —  Марин  с  трудом  скрыл
смущение.  Он  вдруг  отчетливо  представил  себе  ситуацию  и  по¬
нял,  что  Крупенский  прав:  идти  к  Врангелю  теперь  придется
ему,  Марину.
 —  Не  нужно,  «товарищ»,  —  тихо  сказал  Крупенский.  —  Нет
ни  одной  контрразведки  в  мире,  которая  не  воспользовалась  бы
аналогичной  ситуацией,  чтобы  подставить  противнику  своего
человека.  Тебя  пошлют  вместо  меня.  Я  настолько  горячо  желаю
этого,  что  не  скрою  ничего,  даже  самой  незначительной  мелочи.
Я  расскажу  все,  и  расскажу  честно.  И  только  для  того,  чтобы
у  товарища  Дзержинского  после  тщательного  анализа  материала
не  возникло  и  тени  сомнения  и  он  тебя  послал  вместо  меня.
 —  Договаривай,  я  не  совсем  понимаю,  чего  ты  добиваешься.
 —  А  все  просто,  как  апельсин.  Тебя  разоблачат  и  шлепнут.
По-моему,  так  у  вас  именуется  расстрел?  И  я  буду  отомщен.
 —  Наивно,  господин  Крупенский.
 —  Не  так  наивно,  как  вам  кажется,  товарищ  Марин...  Вы
ведь  здесь  думаете,  что  наша  контрразведка  держится  исклю¬
чительно  на  терроре,  не  так  ли?  Тебя  разубедят,  мой  милый.
Тебе  предстоят  очень  интересные  встречи  с  очень  интересными
людьми.  А  теперь  оставь  меня,  я  должен  молиться.
 —  Прощай,  —  направился  к  дверям  камеры  Марин.
 —  Я  близок  к  падению,  и  скорбь  моя  всегда  передо
мной,  —  забормотал  Крупенский,  —  а  враги  мои  живут,  укреп¬
ляются  и  воздают  мне  злом  за  добро.  Не  оставь  меня,  господи
боже  мой,  не  оставь...
 Марин  жил  в  одной  квартире  со  своей  теткой  по  отцу  —
Алевтиной  Ивановной.  Было  ей  далеко  за  шестьдесят.  В  свое
время  она  окончила  Бестужевские  курсы  и  поддерживала  связь
с  либералами  из  окружения  Сытина,  но  после  октября  17-го  го¬
да  резко  изменила  свое  отношение  к  революции  и  все  время
язвительно  бурчала.  Ей  казалось,  что  большевики  не  только
узурпировали  государственную  власть,  но  и  развязали  самые
темные  инстинкты  масс,  вывели  на  поверхность  всю  накипь,  и
не  просто  вывели,  а  дали  ей,  этой  накипи,  простор  и  волю  и
благословили  на  самые  мерзкие  дела.  Марин,  прекрасно  пони¬
мая,  что  ни  взглядов  Алевтины  Ивановны,  ни  убеждений  ему
не  изменить,  тем  не  менее  горячо  спорил  с  теткой.  Во-первых,
потому  что  считал  своим  долгом  большевика  всегда  давать  от¬
пор  любым  нападкам  на  его  партию  и  ее  программу,  а  во-вто¬
рых,  потому  что  горячо  и  искренне  любил  Алевтину  Ивановну
и  в  глубине  души  все  еще  надеялся  на  чудо:  а  вдруг  он  най-
дет-таки  тот  решительно  неотразимый  довод,  который  собьет
ее  с  позиций  и  заставит  взглянуть  на  события  совсем  с  иной
точки  зрения.  Она  была  единственной  его  родственницей,  един¬
ственным  родным  человеком.  Так  уж  сложилось,  что  не  было
у  него  жены  —  той  неповторимой  и  единственной  женщины,
142

как  он  думал,  которая  встречается  только  раз  в  жизни  и  осве¬
щает  эту  жизнь  ярким  и  негасимым  светом.  Не  было  у  него
такой  женщины,  не  встретилась  она  ему.
 —  Я  приготовила  пирог,  —  сказала  Алевтина  Ивановна,  —
из  ржаных  корок,  отрубей  и  мучной  пыли.  Я  вытряхнула  ларь.
 —  А  как  вы  его  подняли?  —  наивно  спросил  Марин.
 —  А  я  его  разбила  топором  на  дрова,  —  объяснила  Алев¬
тина  Ивановна.  —  Там  на  дне  образовался  слой  лежалой  муки,
я  его  соскребла  ложкой.  Чувствуешь  запах?  —  она  потянула
носом.
 —  Что-то  горит?  —  спросил  Марин.
 —  Фи,  вы  совершеннейший  моветон,  мон  шер...  Как  только
тебя  терпели  в  обществе?  Это  дореволюционный  запах  ржаного
хлеба,  дурачок.  —  Она  ушла  на  кухню  и  тут  же  вернулась,
неся  на  подносе  огромную  лепешку  почти  черного  цвета.  —
Сейчас  мы  отправимся  в  прошлое.  Там  были  магазины,  ману¬
фактура  и  обилие  «жратвы»,  как  это  теперь  называют...  Счастли¬
вое  время.
 —  Под  влиянием  вашей  сентенции,  тетя,  я  нахожу,  что
эта  чернота,  —  он  ткнул  вилкой  лепешку,  —  пахнет  трюфе¬
лями.
 —  Не  юродствуй,  мой  друг,  ты  помнишь  у  Блока,  в  «Две¬
надцати»?  «Большевики  загонят  в  гроб»!  Он  великий  поэт,  не
чета  этому  вашему,  как  его?  Босой,  грязной,  нищий...  О  гос¬
поди!
 —  Бедный,  тетя,  Демьян  Бедный,  —  уточнил  Марин.
 —  Вот,  вот!  Не  забыл?  «Роняет  лес  багряный  свой  убор...»
А  теперь?  «Ой,  Ванюша,  ой,  Ванёк,  ой,  куда  ты?»  Я  тебе  вот
что  скажу:  этические  начала,  как  учит  Платон,  необходимы
любому  государству,  иначе  воцарятся  произвол  и  беззаконие.
Что  и  видим.  Твоя  «чрезвычайка»...
 —  Доводы  должны  быть  не  от  эмоций,  а  от  разума,  —
вздохнул  Марин.  —  Организация,  в  которой  я  работаю,  назы¬
вается  «Всероссийская  Чрезвычайная  Комиссия  по  борьбе
с  контрреволюцией,  саботажем,  спекуляцией  и  преступлениями
по  должности».
 —  Ешь,  христопродавец,  —  почти  ласково  сказала  Алев¬
тина  Ивановна.  —  Твоя  «организация»  «ликвидирует»  лучших
людей  России.
 —  Факты?
 —  О  «ликвидации»?
 —  О  «лучших  людях»,  —  уточнил  Марин.
 —  Изволь.  Лучший  русский  историк  последнего  време¬
ни  —  Николай  Михайлович  Романов.  Еще?
 —  Тетя,  это  несерьезно.  Романовых  нужно  было  вырвать
с  корнем,  и  мы  их  вырвали.  А  какой  Романов  историк,  изви¬
ните,  это  спорно,  тетя.
 Алевтина  Ивановна  взметнула  сухонькие  ручки:
 —  У  вас,  конечно,  будут  лучшие  историки,  художники,  по¬
эты.  Они  со  временем  расскажут  такое,  что  нам,  современни¬
ка

кам,  и  не  снилось.  Бог  с  тобой,  Сережа.  Я  сшила  тебе  первые
в  твоей  жизни  короткие  штанишки.  И  если  бы  я  знала,  кем  ты
станешь...  А  отец  мечтал...  Ладно,  пустой  у  нас  разговор.  Зна¬
ешь,  я  давно  уже  тебя  спросить  хотела...  Ты  о  Володе  Кру-
пенском  ничего  не  имеешь?  Ты  бы  навел  справки  о  нем.  Все-
таки  это  твой  товарищ.  Может  быть,  ему  трудно  и  плохо  теперь
и  ты  бы  мог  ему  помочь.  Ты  же  добрый,  Сережа.  Зачем  ты  на¬
пускаешь  на  себя  эту  черствость,  этот  революционный  пафос,
употребляешь  какие-то  жуткие  слова?
 —  Тетя,  —  Марин  встал  из-за  стола,  —  пирог  из  остатков
прежней  жизни  был  прекрасен.  Что  касается  Володи  Крупен-
ского  —  идет  борьба,  тетя,  уж  простите  за  банальность.  В  этой
борьбе  не  будет  победителей,  и  побежденных  тоже  не  будет.  Кто-
то  просто  исчезнет:  либо  мы,  либо  они.  Надеюсь,  что  они.
Белые.
 —  Значит,  Володя...  —  Алевтина  Ивановна  не  договорила.
 —  Я  думаю,  что  он  у  белых,  тетя.  Это  все,  что  я  могу  вам
сказать.  И  заметьте:  это  только  мое  предположение.
 —  В  ту  минуту,  когда  тебе  придется  решать  его  судьбу,
вспомни,  что  он  твой  брат,  —  сказала  она  упрямо,  и  голос  ее
дрогнул.
 —  Во  Христе?
 —  Не  юродствуй.  Ты  обязан  их  семье  всем.  Если  он...
 —  Если  он  попросит  кусок  хлеба,  —  холодно  перебил  ее
Марин,  —  я  ему  отдам  свой.  Если  он  выступит  с  оружием
в  руках  против  революции,  я  его  расстреляю.
 Она  ничего  не  ответила  и  молча  вышла  из  комнаты.  Марин
долго  еще  сидел  у  стола  и  сосредоточенно  мял  в  пепельнице
давно  погасший  окурок.  Он  думал  о  том,  что  Россия  расколо¬
лась;  не  разделилась  на  два  враждующих  лагеря,  а  раскололась,
безнадежно  и  безвозвратно.  Брат  поднял  меч  на  брата,  и  отец
проклял  сына.  Что  ж...  Он  был  уверен  в  своей  правоте,  в  своей
правде,  но  как  заставить  поверить  в  эту  правду  других?  Мно¬
гих  и  многих  других?
 Фотиева  подошла  к  письменному  столу  и  аккуратно  поста¬
вила  на  край  белую  чашку  с  выщербленным  краем.  На  блюдце
серели  два  невзрачных  кусочка  сахара.
 —  А  вы  уже,  конечно,  пили  чай?  —  с  едва  заметной  иро¬
нией  спросил  Ленин.
 —  Конечно,  Владимир  Ильич,  —  серьезно  ответила  Фотие¬
ва,  —  пока  у  вас  сидел  господин  Уэллс,  я  выпила  ровно  одну
чашку.  Мне  передали  из  секретариата  письмо  с  Украины,  оно
с  грифом  «секретно»  и  адресовано  лично  вам.  Слово  «лично»
дважды  подчеркнуто.  Вскроете  сами?
 —  Принесите,  пожалуйста,  —  кивнул  Ленин.
 Двадцать  минут  назад  ушел  Герберт  Уэллс.  Он  был  добро¬
желательно  настроен  к  России,  к  русской  революции.  Он  не
лицемерил,  когда  сказал,  что  во  всех  нынешних  бедах  страны
виноваты  отнюдь  не  коммунисты,  а  Врангель,  Колчак  и  прочие
 144

бандиты  —  так  он  их  назвал,  —  прочие  бандиты  и  тупые
буржуа.  Что  ж...  Многое  Уэллс  подметил  очень  верно.  Например,
то,  что  сегодня  Россией  управляет  самое  бесхитростное  и  самое
дилетантское  правительство  в  мире.  Конечно,  откуда  взять  ума,
когда  все  с  нуля,  все  заново.  А  вот,  пожалуй,  о  самом  непри¬
ятном  Уэллс  сказал  вскользь:  делопроизводство  в  учреждениях
ведется  плохо  и  расхлябанно,  живое  дело  повсюду  тонет  в  гру¬
дах  окурков.  Образно,  но  поверхностно.  А  в  чем  главное?  —
Лепин  задумчиво  помешивал  остывший  чай.  Сахар  таял  медлен¬
но.  Наверное,  в  нем  было  много  примесей.  Вдруг  вспомнилась
большая  и  светлая  столовая  в  симбирском  доме,  традиционное
вечернее  чаепитие:  чай  разливала  мама.  Иногда  к  приезду  Саши
из  Петербурга  на  середину  стола  ставили  большую,  ослепитель¬
но  белую  сахарную  голову:  Саша  очень  любил  чай  именно
с  таким  сахаром.  Это  было  почти  сорок  лет  назад...  —  Так
в  чем  же  главное?  Бесконечные  ошибки  в  выборе  лиц.  Огромное
количество  прекрасных  революционеров,  но  совершенно  негод¬
ных  администраторов,  совершенно  негодных...  Дело  подменяется
болтовней.  Язык  у  большинства  подвешен  очень  хорошо.  Имен¬
но  поэтому  уже  успели  сделать  тысячи  ошибок  и  потерпеть
тысячи  крахов.  И  самое  страшное:  огромное  количество  сладень¬
кого  коммунистического  вранья,  комвранья.  Тошнехонько  от  это¬
го,  убийственно!  А  ведь  если  это  не  прекратить,  партия  может
попасть  в  очень  опасное  положение,  положение  зазнавшейся
партии.  Это  положение  глупое,  позорное  и  смешное.  Неудачам
и  упадкам  многих  политических  партий  предшествовало  такое
состояние  зазнайства.  Этого  нельзя  допустить.  Нет,  не  по¬
становления  и  приказы  —  умелые  работники...  Только  они  ре¬
шат  исход  дела.  Все  остальное:  и  декреты,  и  ведомства  —
просто-напросто  дерьмо.
 —  Вот  письмо,  —  напомнила  Фотиева.
 Ленин  вскрыл  конверт.  На  листке,  вырванном  из  учениче¬
ской  тетрадки,  разбежались  торопливо  выведенные  слова:  «То¬
варищ  Ленин!  Мы,  группа  коммунистов,  сотрудников  особого
отдела  Южной  армии,  считаем  своим  партийным  долгом  сооб¬
щить  вам,  что  начальник  особого  отдела  Рюн  разложился  и
не  имеет  права  долее  оставаться  на  своем  ответственном  посту.
Рюн  пьянствует,  нарушает  революционную  законность,  без  про¬
верки  и  следствия  расстреливает  арестованных.  Просим  принять
срочные  меры.  Аналогичное  письмо  нами  направлено  товарищу
Дзержинскому.  По  поручению  коммунистов  отдела  —  Онопри¬
енко».
 —  Товарищ  Фотиева,  попросите  товарища  Дзержинского
немедленно  приехать  ко  мне,  —  сдерживая  волнение,  сказал
Ленин.  Он  помрачнел,  сощурил  глаза,  через  лоб  пролегла  рез¬
кая  складка.
 Фотиева  направилась  в  соседнюю  комнату.  Там  были  теле¬
фоны  и  коммутатор.
 —  Лидия  Александровна,  —  остановил  ее  Ленин,  —  когда
я  был  в  ссылке  в  Шуше,  я  удивлялся  весьма  низким  урожаям
 10  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5
 145

в  этом  краю.  Оказывается,  крестьяне  никогда,  заметьте,  со  вре¬
мен  царя  Гороха,  ни  разу  не  вывозили  навоз  на  поля.  Они  не
знали,  что  навоз  —  удобрение.  Они  были  искренне  убеждены,
что  такая  дрянь  уже  ни  на  что  не  годна.  И  вот  навоз  столе¬
тиями  выбрасывался  за  околицу  и  образовал  вокруг  села  топ¬
кий  и  непроходимый  ров.  Как  научить  наших  людей  вообще  и
наших  администраторов  в  частности  самым  элементарным
вещам?
 —  Я  думаю,  что  здесь  нужна  разъяснительная  работа,  —
сказала  Фотиева,  —  меры  воспитательные,  я  думаю.
 —  Воспитательные...  —  подхватил  Ленин.  —  Прекрасная
мысль,  но  при  наших  проклятых  обломовских  нравах  нужно
все  время  следить,  подгонять,  проверять  и  бить  в  три  кнута.
Глаз  себе  не  засоряя  и  фразами  не  отговариваясь.  Знаете,  ува¬
жаемая  Лидия  Александровна,  по  моему  глубочайшему  убеж¬
дению,  любое  зло  нужно  разоблачить  и  выставить  на  позор!
Нужно  вызывать  мысль,  волю,  энергию  для  борьбы  со  злом.
Ошибки  нельзя  скрывать.  Кто  их  скрывает  —  тот  не  рево¬
люционер.
 Дзержинский  приехал  через  тридцать  минут.  Ленин  тепло
и  дружески  поздоровался  с  ним,  подвел  к  карте:
 —  Феликс  Эдмундович,  вы  были  начальником  тыла  на  юге.
Ваше  мнение  о  состоянии  дел.
 —  Дела  не  блестящи,  Владимир  Ильич.  Фронты  захлест¬
нула  стихия.  Может  быть,  теперь,  когда  комфронтом  назначен
Михаил  Васильевич  Фрунзе...
 —  Уверен,  —  перебил  Ленин.  —  В  армии  Фрунзе  наведет
должный  порядок,  и  если  нам  суждено  разбить  Врангеля,  это
сделают  наши  южные  армии  под  командованием  Фрунзе.
На  врангелевском  фронте  умирают  теперь  десятки  тысяч  рабо¬
чих  и  крестьян.  Там  разыгрывается  последняя  отчаянная  борьба.
 —  Враг  вооружен  гораздо  лучше  нас,  Владимир  Ильич.
 —  Это  так,  но  на  нашей  стороне  порыв  масс,  беззаветная
вера  в  революцию.  Только  учтите:  она  не  вечна,  товарищ  Дзер¬
жинский,  эта  вера.  Ее  нужно  постоянно  питать  и  поддержи¬
вать,  и  не  словами,  заметьте,  а  делами,  делами  прежде  всего.
Вот  читайте,  —  он  протянул  Дзержинскому  письмо  армейских
чекистов.  Дзержинский  прочитал  и  положил  листок  на  стол.
 —  Я  не  получил  такого  письма,  но  это  и  понятно:  думаю,
что  товарищи  послали  его  по  каналам  ВЧК,  а  Рюн,  судя  по  все¬
му,  не  дремлет.
 —  В  прошлом  году  мы  обменялись  письмами  с  товарищем
Лацисом.  —  Ленин  открыл  ящик  письменного  стола  и  достал
конверт.  —  Он  написал  мне,  что  на  Украине,  к  сожалению,  со¬
бралось  немало  не  очень  надежных  и  не  очень  способных  со¬
трудников.  Он  утверждает,  что  забирать  при  аресте  что-либо,
кроме  вещественных  доказательств,  запрещено,  но  наш  человек
рассуждает:  я  разве  не  заслужил  тех  брюк  и  ботинок,  которые
до  сих  пор  носили  буржуа?  Ведь  это  моим  трудом  добыто,  зна¬
146

чит,  я  беру  свое  и  греха  тут  нет.  Отсюда  частые  поползновения,
не  пугают  даже  расстрелы.  Смерть  стала  слишком  обыкновен¬
ным  явлением.  —  Ленин  опустил  листок  и  посмотрел  на  Дзер¬
жинского.  —  Вы  знаете,  что  я  ему  ответил?  Я  ответил,  что  чрез¬
вычайные  комиссии  на  Украине  были  созданы  слишком  рано.
Они  впустили  немало  примазавшихся,  попутчиков  и  просто
случайных  людей.  Вы  отлично  понимаете,  что  это  значит,  и  я
вам  вот  что  скажу:  если  по  такому  делу  виновные  не  будут
раскрыты  и  расстреляны,  неслыханный  позор  падет  не  только
на  вашу  комиссию,  товарищ  Дзержинский,  он  падет  на  всех
нас,  большевиков.
 Дзержинский  снял  трубку  телефона:
 —  Я  должен  распорядиться.
 —  Конечно,  —  кивнул  Лепин.  —  Отдайте  необходимые  рас¬
поряжения  немедленно!
 —  Коммутатор  ВЧК,  начальника  кадров,  —  попросил  Дзер¬
жинский.  —  Товарищ  Голиков,  здесь  Дзержинский.  Приготовьте
все  о  начальнике  особого  отдела  Южной  армии  Рюне  и  про¬
верьте,  не  поступало  ли  на  мое  имя  письмо  из  этого  отдела.
 —  Мы  говорили  о  Фрунзе.  —  Ленин  прошел  по  кабинету
и  сел  на  стул  рядом  с  Дзержинским.  —  Все  согласны,  что  нуж¬
но  незамедлительно  подготовить  и  провести  самое  широкое  на¬
ступление  против  Врангеля.  С  ним  нужно  покончить  до  зимы.
Мы  не  имеем  права  обрекать  народ  на  ужас  и  страдания  еще
одной  зимней  кампании.  Между  тем  вам  не  хуже,  чем  мне,  из¬
вестно,  что  территория,  занятая  на  Украине  Красной  Армией,
засорена  бандитами,  врангелевские  агенты  почти  открыто  фор¬
мируют  так  называемые  повстанческие  отряды.  Все  это  озна¬
чает  только  одно:  особый  отдел  ВЧК  не  выполняет  прямых
своих  функций.
 И  снова  снял  трубку  телефона  Дзержинский:
 —  Коммутатор  ВЧК...  Начальника  оперативного  отдела.  Ар¬
тур  Христианович,  здесь  Дзержинский.  Пожалуйста,  и  как  мож¬
но  скорее:  офицер,  отличное  реноме,  это  для  легенды.  Канди¬
датуру  нашего  товарища  согласуйте  с  Голиковым  и  Менжин¬
ским.  —  Дзержинский  положил  трубку.  —  История  с  Рюном,
если  толковать  ее  широко,  это  важнейший  практический  во¬
прос,  —  продолжал  он.  —  Речь  идет  о  нашей  чести,  нашей  чи¬
стоте.  Владимир  Ильич,  вы  можете  не  сомневаться:  мы  примем
все  зависящие  от  нас  меры.
 Дзержинский  ушел.  Ленин  долго  стоял  у  карты.  Фотиевой,
которая  вошла  в  кабинет  и  остановилась  на  пороге,  показалось,
что  Ленин  изучает  положение  на  фронтах.  А  он  думал  совсем
о  другом...  Что  дело,  которому  он  отдал  всю  жизнь  целиком,
без  остатка,  только  начинает  набирать  силы  и  темп  и  набирает
оно  эту  силу  и  этот  темп  очень  медленно  и  очень  трудно.
Сколько  препятствий,  сколько  самых  неожиданных  подводных
камней,  а  ведь  для  того,  чтобы  их  обойти  или  уничтожить,
нужна  не  просто  сила,  которой  пока  не  так  уж  и  много,  нужен
опыт,  совершенно  невероятный  объем  знаний  и  практики.
10* 	147

Со  вторым  легче,  а  вот  знаний...  Пока  они  у  очень  и  очень
немногих.  И  пока  у  очень  и  очень  немногих  из  числа  руково¬
дящих  работников  есть  искреннее  стремление  эти  знания  по¬
полнять.  Большинство,  к  сожалению,  талдычит  о  революцион¬
ном  опыте,  о  том,  что  нужно  учиться  у  революции...  Верно,
конечно,  н(о  только  при  одном  непременном  условии:  изучить
и  взять  на  вооружение  лучший,  передовой  опыт  и  знания  ста
рого  мира,  весь  запас,  обогатить  себя  всем  запасом  знаний,  ко¬
торые  выработало  человечество.  Только  тогда  ты  коммунист,
только  тогда  ты  можешь  вести  за  собой  массы,  без  этого  же  вес
твои  призывы  —  только  лозунги,  говорильня,  пустые  закли¬
нания,  как  и  деньги,  не  поддержанные,  не  обеспеченные  эконо¬
микой,  суть  грязные  разноцветные  бумажки...  Ленин  повернул¬
ся,  увидел  Фотиеву:
 —  Лидия  Александровна,  сколько  у  нас  в  аппарате  Совнар¬
кома  и  ЦК  коммунистов  с  высшим  образованием?
 —  Я  никогда  не  считала,  —  смутилась  Фотиева,  —  думаю,
что  очень  и  очень  мало,  Владимир  Ильич.
 —  Я  тоже  так  думаю.  Выясните,  пожалуйста,  сколько.
 —  Хорошо,  —  Фотиева  ушла.
 Умер  Свердлов.  Давно  уже  нет  Бабушкина,  Баумана  и  де¬
сятков,  десятков  других  верных  товарищей,  неповторимых  дру¬
зей.  Не  за  горами  расставание.  Кто  поведет  этот  корабль  даль¬
ше?  Партию  уже  сейчас  раздирают  противоречия  и  неурядицы,
поднимает  голову  оппозиция  и  просто  всякая  нечисть.  Сколько
раз  бывало  так,  что  последователи,  отказавшись  от  революци¬
онной  сущности  учения,  самому  мыслителю  пели  бесконечную
и  нудную  аллилуйю,  превращали  его  в  безвредную,  никому  не
нужную  икону.  Подобной  метаморфозы  может  избежать  толь¬
ко  идейно  крепкая,  монолитная  партия  единомышленников,  не
безликий  коллектив,  ведомый  сильной  личностью,  а  гранитный
конгломерат  борцов,  в  котором  личность  —  каждый.  Право¬
мерны  ли  эти  сомнения?  Любые  сомнения  правомерны.  Но  нуж¬
ны  они  только  для  одного:  проверять  ими  текущую  работу,
исправлять  огрехи  и  недостатки,  прямые  упущения  и  даже  про¬
валы  политики,  ибо,  если  эти  провалы  вовремя  вскрыты  и  не
затушевываются  ради  дешевого  престижа,  они  не  страшны.
 На  заседании  коллегии  ВЧК  решался  вопрос  о  принятии
самых  срочных,  самых  неотложных  мер  в  связи  с  резкой  ак¬
тивизацией  антоновских  банд  в  Тамбове.  Пользуясь  слабостью
местного  чекистского  аппарата,  а  подчас  и  прямым  бездействием
властей,  антоновцы  захватили  несколько  фабрик  и  усилили  тер¬
рор  против  местного  населения.  После  доклада  командующего
внутренними  войсками  республики  Корнева  выступил  Дзержин¬
ский.  Он  отметил  слабость  советских  войск  на  антоновском
фронте,  особенно  слабость  кавалерии,  и  зачитал  записку  Лени¬
на,  в  которой  тот  предлагал  незамедлительно  направить  на  ан¬
тоновский  фронт  архиэнергичных  людей.  Мог  ли  кто  из  при¬
сутствующих  думать  тогда,  что  до  полной  и  окончательной  лик¬
148

видации  аптоновщины  пройдет  еще  долгих  два  года.  Потом  пе¬
решли  ко  второму  вопросу  и  рассмотрели  доклад  особоуполномо¬
ченного  ВЧК  Лукашова  о  положении  на  Северном  Кавказе.  Лу¬
кашов  доносил,  что  руководство  Кавказского  бюро  ЦК  личные
взаимоотношения  сплошь  и  рядом  ставит  выше  интересов  дела,
а  в  борьбе  с  инакомыслящими  товарищами  пользуется  недо¬
зволенными  методами.  Дзержинский  зачитал  доклад  Лукашова,
потохМ  —  опровержение  Сталина,  который  требовал  предать  Лу¬
кашова  суду  за  дезинформацию,  и,  наконец,  выводы  специаль¬
ной  комиссии,  которая  признавала  оценки  Лукашова  справед¬
ливыми.
 —  От  этого  вопроса  только  один  шаг  до  его  обратной  сто¬
роны,  —  сказал  Дзержинский.  —  Я  имею  в  виду  кадровый
вопрос.  В  центральном  аппарате  ВЧК  и  его  периферийных  орга¬
нах  есть  примазавшиеся  и  просто  откровенные  карьеристы  и
проходимцы.  Я  хочу  предупредить  членов  коллегии,  что  чистка
должна  быть  беспощадной,  а  реакция  на  любое  беззаконие  —
незамедлительной.  И  так  называемых  мелочей  в  этом  вопро¬
се  нет.  С  завтрашнего  дня  я  предлагаю  в  те  часы,  когда
население  обращается  в  нашу  приемную,  посадить  у  окоше¬
чек  начальников  отделов  и  их  заместителей  —  все  руко¬
водство.
 —  Есть  элементарная  логика,  расчет,  —  возразил  кто-то.  —
Часы,  потраченные  руководителем  на  сидение  у  окошечка,  обер¬
нутся  невосполнимыми  потерями  на  незримом  фронте,  на
фронте  борьбы.
 —  Сказано  красиво,  —  кивнул  Дзержинский.  —  Но  тогда
потрудитесь  подсчитать  дивиденды  от  несомненного  укрепления
престижа  Советской  власти,  в  случае  если  коллегия  примет  мое
предложение.  Или  никто  из  присутствующих  не  слышал  о  бон¬
зах?  «Зажравшихся»  советских  вельможах?  Почитайте  сводки
по  этому  вопросу,  и  все  это  вы  увидите.  Мы  должны  дорожить
чистотой  и  незапятнанностью  наших  рядов...  И  мнением  народа
о  нашем  руководстве,  а  стало  быть,  мы  должны  поднимать  пре¬
стиж  руководства,  и  не  словами,  а  делом.
 Заседание  окончилось.  Все  разошлись,  только  начальник  осо¬
бого  отдела  Менжинский  и  начальник  оперативного  отдела  Ар-
тузов  остались  в  кабинете  Дзержинского.  Вечерело.  Откуда-то
издалека  донесся  звонок  трамвая,  и,  вторя  ему,  затянул  свою
бесконечную  песню  басистый  заводской  гудок.
 —  Это  у  Гужона,  —  сказал  Менжинский.
 —  Да  бог  с  вами,  Вячеслав  Рудольфович,  —  улыбнулся  Ар-
тузов.  —  Это  гораздо  ближе,  это  «Трехгорка».
 —  Вы  несомненный  знаток  Москвы,  —  без  тени  иронии  про¬
изнес  Менжинский.  —  Где  Гужон,  а  где  «Трехгорка»?  —  Ко¬
роткими  жестами  он  обозначил  точное  местонахождение  обоих
предприятий.
 —  Помиритесь,  —  предложил  Дзержинский,  —  скажем,  на
том,  что  это  на  электрической  станции.
 Погас  свет.  Все  рассмеялись.  Дзержинский  пожал  плечами:
 149

—  Все  очень  просто,  вы  забыли  взглянуть  на  часы.  До  окон¬
чания  заводских  смен  час  с  лишним.  Что-то  на  станции.
 Секретарь  внес  керосиновую  лампу.
 —  Давайте  посумерничаем,  —  предложил  Артузов.
 Лампу  погасили.  Дзержинский  спросил:
 —  Ваше  мнение  о  письме  из  Харькова?
 —  Это  серьезно,  —  сказал  Артузов.
 —  Я  знаю  Оноприенко,  —  поддержал  Менжинский.  —  Впол¬
не  уравновешенный  и  здравомыслящий  человек,  преданный  то¬
варищ,  проверен  ь  деле.  Нужно  принимать  меры  решительные,
самые  решительные...
 —  Давайте  подумаем,  —  сказал  Дзержинский.  —  Ситуация
достаточно  деликатная.  Украинская  республика  формально  не
входит  в  состав  РСФСР.  По  соглашению  с  украинским  прави¬
тельством  мы  должны  известить  их  о  предстоящей  проверке,  то
есть  предать  все  дело  огласке.  Между  тем  я  ознакомился  с  лич¬
ным  делом  Рюна.  —  Дзержинский  начал  перелистывать  пап¬
ку.  —  Только  на  протяжении  19-го  года  его  работу  трижды  про¬
веряли  специальные  комиссии,  один  раз  по  жалобе  арестован¬
ных  —  и  все  впустую.  О  чем  это  говорит?  —  Дзержинский
начал  говорить  торопливо:  слова  обгоняли  слова,  словно  он
боялся,  что  вдруг  не  успеет  высказать  главную  свою  мысль  —
это  случалось  с  ним  всегда,  когда  он  начинал  волноваться  и
любой  ценой  стремился  подавить  это  волнение.  —  Только  о  том,
что  либо  Рюн  и  в  самом  деле  невиновен,  либо  он  умело  прячет
концы  в  воду.
 —  Я  верю  Оноприенко,  —  повторил  Менжинский.
 —  Я  тоже,  —  кивнул  Дзержинский,  —  но  нам  нужны  до¬
казательства.  Уверен,  что  официально  мы  их  не  получим.  Рюн
хитер,  изворотлив,  в  конце  концов,  он  профессионал.
 —  Проведем  особую  инспекцию,  —  предложил  Артузов.
 —  Иного  выхода  все  равно  нет,  —  поддержал  Менжин¬
ский.  —  Командование  Южного  фронта  в  стадии  формирования,
партийные  организации  только  налаживают  работу,  да  и  прав
Феликс  Эдмундович:  в  этом  деле  нужен  специалист.
 —  И  политически  зрелый  работник,  —  сказал  Дзержин¬
ский.  —  Предлагаю  обсудить  кандидатуру  товарища  Марина.
Мои  доводы:  огромный  стаж  конспиративной  работы,  прекрасно
разбирается  в  людях,  авторитетен,  заслуживает  стопроцентного
доверия.
 —  По-моему,  его  лучше  направить  к  Врангелю  вместо  Кру¬
пенского,  —  сказал  Артузов.  —  Опытен,  смел,  находчив.  А  для
проверки  Рюна  мы  подумаем  о  другом  человеке.
 —  Дорогой  Артур  Христианович...  —  вздохнул  Менжин¬
ский.  —  А  ведь  нет  «другого».  Есть  только  Марин  на  таком
уровне.  Пока  он.  Можно  сказать,  один.  Потом  появятся  не
хуже.  Но  пока...  —  Он  развел  руками.
 —  Что  вы  предлагаете?  —  спросил  Дзержинский.
 —  К  Врангелю  путь  один  —  через  Харьков.  Там  Марин  про¬
ведет  проверку  Рюна  и  двинется  в  Севастополь.  Я  понимаю  —
150

для  одного  человека  много,  —  улыбнулся  Менжинский.  —  Но
у  нас  нет  другого  выхода.  Ведь  мы  решили,  что  и  Рюн  не  лы¬
ком  шит.  Об  этом  говорят  факты.  —  Он  постучал  пальцем  по
обложке  личного  дела  Рюна.
 —  Марин  справится,  —  уверенно  сказал  Артузов,  —  он
и  профессионал  и  политик.  Если  хотите,  мы  можем  устроить
ему  экзамен.
 —  Хм,  хотим,  —  сказал  Дзержинский.  —  Вызовите  его,  рас¬
скажем  ему  о  предложениях  шведов  и  американцев.
 С  точки  зрения  Запада  Россия  агонизировала:  бездействую¬
щий  транспорт,  минимум  работающих  электростанций,  заводы,
на  которых  кустарным  способом  изготавливали  зажигалки  и
горелки  для  примусов,  разоренное  сельское  хозяйство  и  несколь¬
ко  поутихший,  но  все  еще  свирепый  и  крайне  опасный  полити¬
ческий  и  уголовный  бандитизм,  и  голод,  голод,  которому  не
предвиделось  конца.  По  Христовым  заповедям,  России  следова¬
ло  протянуть  руку  дружбы  и  помощи.  Вместо  этого  ее  границы
пересекали  бесконечные  потоки  террористов  и  диверсантов.  «Есть
ли  между  вами  такой  человек,  который,  когда  сын  его  попро¬
сит  у  него  хлеба,  подал  бы  ему  камень,  и  когда  попросит
рыбы  —  подал  бы  ему  змею?»  В  России  умирали  от  голода  дети
и  старики.  А  там,  на  Западе,  до  них  никому  не  было  дела,  ибо
там,  на  Западе,  уже  устали  повторять,  что  все  люди  мира  —
братья  во  Христе.  А  в  многочисленных  залах  и  хранилищах
Московского  Кремля  и  Эрмитажа  лежат  несметные  сокровища:
Рубенс,  Ван-Дейк,  Рублев,  Леонардо  да  Винчи,  золото  и  сереб¬
ро  величайших  мастеров  готики  и  Возрождения,  драгоценные
камни,  равных  которым  не  знали  ни  августейшие  особы,  ни
сталелитейные  и  нефтяные  магнаты.  Почему  бы  все  это  не
прибрать  к  рукам  всего  лишь  за  кусок  хлеба?  Какие-то  второ¬
степенные  вещи  в  самые  трудные  месяцы  18-го  и  19-го  Совет¬
ское  правительство  все  же  вынуждено  было  обменять  на  хлеб
и  консервы.  Высокопоставленные  барышники  из  Лондона  и
Вашингтона  не  сомневались  в  успехе  и  теперь,  осенью  20-го
года...
 Марин  вошел  в  кабинет  Дзержинского.  Он  был  уверен,  что
речь  пойдет  о  плане  проникновения  в  ставку  Врангеля,  а  раз¬
говор  пошел  совсем  о  другом.
 —  Сергей  Георгиевич,  —  сказал  Дзержинский,  —  у  респуб¬
лики  нет  самого  необходимого:  от  сахара  и  соли  до  станков  и
паровозов,  нет  хлеба...
 —  Все  эю  можно  получить  на  Западе.  Шведы  и  американ¬
цы  предлагают  обмен,  —  сказал  Менжинский.  —  Нужно  учесть,
что  мы  готовим  наступление  на  Врангеля.
 Дзержинский  подошел  к  Марину  вплотную.
 —  Переброска  войск  потребует  огромного  количества  по¬
движного  состава,  особенно  паровозов,  а  их-то...  у  нас  в  обрез.
 —  Что  они  хотят  взамен?  —  спросил  Марин.
 —  Рубенса,  Ван-Дейка,  английское  серебро  XVI  века  из
 151

Оружейной  палаты  и  многое  другое.  Вы  специалист,  вы  окон¬
чили  Академию  художеств,  ваше  мнение?
 —  Нет.
 —  Почему?
 —  Вы  же  сами  сказали,  что  я  специалист.  Какой  же  рус¬
ский  художник  согласится  на  грабеж?  Феликс  Эдмундович,
здесь  должен  решать  не  специалист,  а  политик.
 —  Ну  вот  и  решайте.
 —  Трижды  нет.
 —  Аргументируйте.
 —  Врангель  —  противник  очень  серьезный:  боевой  генерал,
стратег,  политик,  популярен  в  армии,  пользуется  поддержкой
Антанты,  однако  лично  у  меня  нет  сомнения:  до  зимы  Вран¬
геля  не  станет.
 —  А  если  нет?  —  спросил  Менжинский.
 —  А  если  нет,  —  повторил  Марин,  —  он  получит  сокро¬
вища  Кремля  и  Эрмитажа  без  нашей  с  вами  помощи.  Повто¬
ряю:  я  лично  такой  поворот  исключаю.  Революция  —  факт
необратимый,  Вячеслав  Рудольфович.  Ни  Колчак,  ни  Деникин
ничего  не  изменили,  ничего  не  изменит  и  Врангель,  а  если  так,
не  позднее  тридцатого  года  у  нас  будут  тысячи  паровозов  и
миллионы  тонн  собственного  хлеба.  К  сожалению,  ни  Рубенс,  ни
Вак-Дейк  не  родятся  заново,  чтобы  заново  наполнить  наши  му¬
зеи  шедеврами.  Разрешите  вопрос?
 Дзержинский  молча  кивнул,  и  Марин  спросил:
 —  Какова  цель  этого  экзамена,  Феликс  Эдмундович?
 —  Просьба  Владимира  Ильича  Ленина,  —  сказал  Дзержин¬
ский,  —  он  дал  ВЧК  личное  поручение.  Это  задание  мы  решили
доверить  вам.  Расскажите  о  Крупенском.
 —  Он  учился  в  мастерской  Бруни,  только  не  Федора  Ан¬
тоновича  —  автора  медного  змея,  а...
 —  ...а  Николая  Александровича,  —  перебил  Менжинский.  —
Эти  подробности  вы,  пожалуйста,  опустите.  Человеческая  и  по¬
литическая  сущность  Крупеиского?
 Марин  с  трудом  скрыл  удивление.  Об  эрудиции  Менжинского
ходили  легенды.  Начальник  особого  отдела  ВЧК  изучал  древних
философов  на  китайском  и  японском,  свободно  читал,  писал  и
разговаривал  еще  на  семнадцати  языках  европейских  и  азиат¬
ских.
 —  Мм...  был  близок  к  известному  монархисту  Пуришкевичу,
это  знакомый  Крупенских  еще  по  Кишиневу,  не  чурался  обще¬
ния  с  Прониным  и  Крушеваном  —  это  вообще  мракобесы.
 —  А  Пуришкевпч,  по-вашему,  не  совсем  мракобес?  —  спро¬
сил  Менжинский.
 —  К  сожалению,  я  о  нем  ничего  не  знаю.  Кажется,  он  вме
сте  с  Юсуповым  участвовал  в  убийстве  Распутина?  —  смутился
Марин.
 —  Владимир  Митрофанович  Пуришкевич,  к  счастью,  уже
умер,  —  сказал  Менжинский,  —  это  правый  депутат  Думы
ярый  монархист,  наш  лютый  враг.  Это  его  маска.  Под  маской
152

же  —  секретный  агент  дворцовой  охраны,  секретный  агент  де¬
партамента  полиции,  получал  от  тех  и  других  по  пятнадцать
тысяч  ежегодно  на  поддержание  «Союза  Михаила  Архангела»
и  прочих  «борцов»  за  Россию.
 —  Тогда  мне  понятны  и  показная  религиозность  Крупенско¬
го,  и  его  фанатизм,  —  сказал  Марин.  —  Я  считал  это  блажью
обычного  белоподкладочника.
 —  Что  вы  можете  сказать  о  его  чисто  личных  качествах?
 —  Смел,  настойчив,  тщеславен.
 —  Это  интересно,  —  заметил  Артузов.  —  Приведите  факты.
 —  Извольте.  Президентом  Академии  художеств  был  дядя
царя,  великий  князь  Владимир  Александрович.  Это  знаток  ис¬
кусства,  он  поддерживал  журнал  «Мир  искусства»  и  все  балет¬
ные  затеи  Дягилева.  По  натуре  человек  весьма  добрый.
 —  Великий  князь?  —  подчеркнуто  спросил  Артузов.
 —  Великий  князь,  —  спокойно  подтвердил  Марин.  —
В  906-м  году  президент  изъявил  желание  сфотографироваться
с  советом  академии.  Пригласили  и  лучших  учеников-медалистов.
Крупенский  плохой  художник,  но  хороший  психолог.  Он  подо¬
шел  к  Владимиру  и  сказал:  «Ваше  высочество,  я  прошу  раз¬
решения  осмотреть  вашу  коллекцию  икон.  Я  попытаюсь  пере¬
вести  их  в  мозаику».  Владимир  считал  свою  коллекцию  лучшей
в  России  и  согласился.  Крупенский  походя  попал  на  фото¬
графию.
 Артузов  и  Дзержинский  переглянулись.
 —  А  где  эта  фотография?  —  спросил  Артузов.
 —  Она  опубликована  в  юбилейном  издании  академии,  —  ска¬
зал  Марин.  —  Крупенский  третий  слева,  во  втором  ряду  снизу,
как  раз  под  великим  князем.
 —  Это  меняет  дело,  —  покачал  головой  Артузов.  —  Это
улика.
 —  Отнюдь,  —  возразил  Менжинский.  —  Издание  редчайшее,
всего  тысяча  нумерованных  экземпляров.  Предназначалось  для
подарков.  В  библиотеках  его  нет,  разве  что  в  Румянцевской.
Мы  подумаем,  что  тут  можно  сделать.  Теперь  о  вашем  задании.
Южная  армия  и  предполагаемый  район  ее  наступления  —
основное  звено  в  плане  комфронта.  К  началу  наступления  этот
район  должен  быть  свободен  от  бандитских  формирований.
Необходимо  также  максимально  очистить  тылы  армий  от  вран¬
гелевской  агентуры.  Для  этого  должен  в  полную  силу  работать
особый  отдел.
 —  По  нашим  данным,  —  вступил  в  разговор  Дзержинский,—
начальник  особого  отдела  Рюн  разложился,  обстановка  в  отделе
нездоровая,  выполнять  свои  функции  нормально  отдел  не  может.
Конечно,  честных,  преданных  революции  товарищей,  партийных
и  беспартийных,  в  отделе  достаточно,  они-то  и  станут  вашей
опорой  на  первых  порах.  К  сожалению,  многие  из  них  запутаны
Рюном.  Вам  будет  трудно.
 —  Официальная  проверка  Рюна,  как  вы  понимаете,  нецеле¬
153

сообразна,  —  сказал  Менжинский.  —  Вам  поручается  особая
инспекция.  Артур  Христианович,  покорнейше  прошу  продол¬
жить.
 —  Это  первая  часть  вашего  задания,  —  сказал  Артузов.  —
Теперь  о  второй.  Задача  Крупенского  состояла  в  том,  чтобы
помочь  генералу  Климовичу,  начальнику  контрразведки  Вран¬
геля,  поставить  дело  на  широкую  ногу.  Крупенский  дал  развер¬
нутые  показания.  Планируются  самые  широкие  акции:  убийства
активистов,  поджоги,  взрывы  складов,  порча  подвижного  состава.
Словом,  цель  одна:  любой  ценой  сорвать  или  хотя  бы  оттянуть
до  зимы  начало  наступления  товарища  Фрунзе.
 —  Что  абсолютно  исключается,  —  вмешался  Дзержинский.—
Абсолютно.
 —  Для  реализации  этих  планов  Крупенский  должен  был
занять  соответствующий  пост  в  контрразведке  Врангеля,  —  улыб¬
нулся  Марин.  —  Теперь  этот  пост  займу  я.
 —  Юмор  —  это  прекрасно,  —  заметил  Артузов,  —  но  не
преждевременно  ли?
 —  По-моему,  все  совпало  с  тем,  что  вы  предполагали,  Сер¬
гей  Георгиевич,  я  не  ошибся?  —  спросил  Дзержинский.
 —  Не  ошиблись,  Феликс  Эдмундович,  —  сказал  Марин.  —
Крупенский  мне  это  назначение  предсказал  еще  при  первой
встрече.
 —  Проницателен,  —  заметил  Дзержинский.  —  Постарайтесь
сыграть  его  роль  достоверно.
 Марин  кивнул  в  знак  согласия  и  подумал  про  себя,  что,
наверное,  не  стоит  говорить  Дзержинскому  и  всем  остальным
о  том,  что  проницательность  Крупенского,  да  и  его  чистосердеч¬
ное  признание  не  более  чем  дьявольская  уловка,  преследующая
только  одну  цель:  отправить  его,  Марина,  в  пекло  и  наверняка
погубить  и  тем  самым  отомстить  разом  за  все.  Не  стоит  об  этом
говорить,  да  и  просто  нельзя,  потому  что  могут  подумать:  Ма¬
рин  испугался.  И  отменят  задание,  пошлют  другого.  «А  почему
должен  идти  другой,  почему  не  я?  —  думал  Марин.  —  Другому,
поди,  будет  куда  как  труднее...»
 —  Я  постараюсь,  товарищ  Дзержинский,  —  сказал  Марин.
 —  Насколько  мы  смогли  выяснить,  —  сказал  Артузов,  —
в  ближайшем  окружении  Врангеля  у  Крупенского  знакомых  нет.
Что  касается  более  отдаленных  связей,  в  Бессарабии,  их  трудно
проверить  и  господину  Врангелю,  и  нам:  Бессарабия  у  румын.
В  общем,  с  этой  стороны  все  более  или  менее  пристойно,  я  счи¬
таю.  И  последнее.  Мы  дадим  вам  определенный  срок,  чтобы
вжиться  в  шкуру  Крупенского.  Имейте  в  виду:  он  отлично
стреляет,  он  религиозный  фанатик,  он  участник  екатеринбург¬
ского  заговора.  Все  эти  обстоятельства  должны  быть  включены
в  вашу  легенду.
 —  Побольше  сладких  воспоминаний  детства,  —  посоветовал
Менжинский.  —  Быт,  семья,  дом,  связи  —  в  этом  ваша  главная
опора.
 154

Марин  вернулся  домой  поздно  вечером.  Пока  он  мыл  руки,
Алевтина  Ивановна  стояла  в  дверях  ванной  и  держала  поло¬
тенце.
 —  Ты  что-нибудь  узнал  о  Володе  Крупенском?  —  она  за¬
глянула  ему  в  глаза.
 «Черт  знает  что,  —  раздраженно  подумал  Марин.  —  Мисти¬
ка  какая-то.  Откуда  она  взяла?  Или  чувствует?..  Чистая  попов¬
щина,  как  бы  сказал  Артузов».
 —  Тетя,  —  он  старался  сдерживаться,  —  я  знаю  о  Володе
не  более  вашего,  и  вообще  я  очень  устал,  завтра  у  меня  труд¬
ный  день.  Я  уезжаю,  между  прочим.
 —  На  фронт?  —  Она  побелела  и  покачнулась.  Марин  под¬
держал  ее,  и  вдруг  волна  горячей  нежности  и  любви  к  этой
старой  и  взбалмошной,  но  бесконечно  прекрасной  женщине  на¬
хлынула  на  него,  и  он  поцеловал  ее  руку  и  сказал:
 —  Нет,  тетя,  нет,  в  Петроград.  Там  нужно  помочь.
 Она  успокоенно  кивнула  и  погладила  его  по  голове:
 —  Садись  ужинать,  стол  накрыт.
 «И  слава  богу,  —  подумал  Марин,  —  поверила,  хотя  наврал
я  ей  очень  и  очень  глупо».  «Помочь»  в  Петрограде,  это  значило
практически  не  выходить  из-под  огня  бандитских  револьверов,
это  значило  сутками  сидеть  в  засадах  и  каждую  секунду  под¬
ставлять  свою  спину  под  удар  ножа  или  выстрел  из-за  угла.
Оперативная  обстановка  в  Петрограде  была  гораздо  напряжен¬
нее,  чем  в  Москве,  и  хорошо,  что  Алевтина  Ивановна  не  имела
об  этом  ни  малейшего  представления.  Но  поужинать  Марину  в
этот  вечер  не  пришлось:  пронзительно  зазвенел  дверной  звонок,
послышался  мужской  голос:  «Я  к  товарищу  Марину.  Моя  фа¬
милия  Юровский».
 Марин  вышел  в  коридор.  У  вешалки  стоял  высокий  плечи¬
стый  человек  в  простой  косоворотке  под  поношенным  пиджа¬
ком,  коротко  стриженный,  с  усами,  черными  нависшими  бро¬
вями  и  острым  взглядом  больших  коричневых  глаз.
 —  Меня  к  вам  направил  товарищ  Артузов,  —  сказал  Юров¬
ский.  —  Предупредил,  что  срочно,  да,  признаться,  я  и  сам
завтра  уезжаю  из  Москвы,  так  что  не  обессудьте  за  столь  позд¬
ний  визит.
 —  Чем  могу  служить?  —  Марин  пропустил  Юровского  в
столовую.  —  Тетя,  дайте  нам  чаю.
 Алевтина  Ивановна  ушла  на  кухню.
 —  Меня  зовут  Яков  Михайлович,  —  сказал  Юровский.  —
Служить  вы  мне  не  можете.  Скорее  наоборот.  Я  —  председа¬
тель  Уральской  губчека.  Так  что,  Сергей  Георгиевич,  задавайте
вопросы.
 —  Все  понял,  —  рассмеялся  Марин.  —  Спасибо,  что  пришли.
 Алевтина  Ивановна  принесла  чай  в  подстаканнике  и,  неприяз¬
ненно  взглянув  на  Юровского,  ушла.
 —  Не  понравился  я  вашей  маме,  —  сказал  Юровский.  —
Мое0  матери  примерно  столько  же  лет...
 Дело  не  в  этом,  —  улыбнулся  Марин,  —  тетя  с  трудом
155

воспринимает  перемены,  а  вы  слишком  очевидно  принадлежите
к  тем,  кто  «был  ничем».  Она  знает  «Интернационал»  наизусть
и  на  дух  его  не  принимает.  Ну,  о  тете  все.  Теперь  вопросы.
Фамилия  Крупенский  вам  что-нибудь  говорит?
 —  Да.  Летом  восемнадцатого  мы  вышли  на  группу  заговор¬
щиков  —  офицеров  Академии  генерального  штаба.  Эта  акаде¬
мия  случайно  застряла  в  Екатеринбурге  и  вынуждена  была
существовать  там  уже  при  Советской  власти.  Так  вот,  среди  этих
гадов  был  и  Крупенский.  Владимир,  если  не  ошибаюсь.
 —  Он.  Какова  его  роль  в  заговоре?
 —  Была?  —  уточнил  Юровский.  —  Через  монахинь  мона¬
стыря  он  выходил  на  связь  с  Романовыми,  дирижировал  этим
делом.  Так  можно  сказать...
 —  Яков  Михайлович,  подумайте:  перед  вами  Крупенский,
но  вы  не  очень  уверены  в  этом,  хотите  уточнить.  О  чем  вы  его
спросите,  чтобы  убедиться?  С  позиций  екатеринбургских  собы¬
тий,  разумеется.
 Юровский  задумался,  потом  сказал:
 —  Я  бы  вот  о  чем  спросил:  «Как  выглядела  та  комната  в
доме  инженера  Ипатьева,  в  которой  были  расстреляны  Рома¬
новы?  Что  было  написано  на  обоях  над  тем  местом,  где  упала
после  выстрела  служанка  Демидова?»  Вполне  достаточно,  я  ду¬
маю...  Крупенский  был  в  этой  комнате.  Сразу  же,  как  войска
Колчака  взяли  Екатеринбург,  он  оказался  в  следственной  ко¬
миссии  Соколова  и  Дитерихса.  Все  видел  собственными  глазами,
так  что  на  такой  вопрос  настоящий  Крупенский  просто  обязан
ответить...
 Юровский  положил  на  стол  ученическую  тетрадку:
 —  Товарищ  Артузов  попросил  меня  все  записать.  Здесь  вы
найдете  даже  мелочи.  Если  в  нашем  деле  они  вообще  суще¬
ствуют.  —  Едва  заметная  усмешка  тронула  губы  под  усами.  —
Сергей  Георгиевич,  поздно,  я  должен  идти.  —  Он  встал  и  на¬
правился  к  дверям.  От  его  плотной  тяжеловатой  фигуры  исхо¬
дила  какая-то  странная  сила  и  уверенность.
 —  Скажите,  —  остановил  его  Марин,  —  расстрел  Романо¬
вых  произвели  вы?  Поймите  правильно,  это  не  праздное  любо¬
пытство,  это  психология.  Если  вам  неприятно  почему-либо  гово¬
рить,  считайте,  что  я  не  задавал  этого  вопроса.
 Юровский  молча  и  не  мигая  смотрел  Марину  прямо  в  глаза.
 —  Знаете,  вы  все  это  неверно  себе  представляете.  Да,  Рома¬
новых  расстрелял  лично  я.  Вы  говорите  «психология»,  и  я  так
понять  должен,  не  испытываю  ли  я  угрызений  совести  или  мук
души?  Нет,  не  испытываю.  Двое  из  команды  тогда  отказались
стрелять.  Мы  их  отпустили.  А  я?  —  Он  пожал  плечами.  —
Попробую  вам  сформулировать.  Вот  товарищ  Ленин,  например,
как  он  говорит?  «Диктатура  пролетариата  есть  власть,  никакими
законами  не  ограниченная,  и  опирается  эта  власть  на  насилие».
Это  первое.  Второе.  Романовы  триста  лет  давили  народ  и  пили
его  кровь.  Они  исторически  были  обречены:  и  государственно
и  лично.  Это  вроде  бы  оправдание?  Нет,  разъяснение.  Я  дей¬
156

ствовал  по  убеждению,  во  имя  революции,  для  блага  народа  и
государства.  Знаете,  пройдет  время,  улягутся  страсти,  потомки
рассудят,  кто  есть  кто.  Кто  казнил  по  воле  народа,  кто  казнен...
 Он  надел  фуражку.  Лицо  его  стало  жестким,  и  взгляд  непри¬
миримо  блеснувших  глаз  кольнул  Марина.
 —  Стыдиться  и  скрывать  здесь  нечего  и  незачем.  Хочу  ве¬
рить,  что  и  те  счастливцы,  которые  будут  жить  после  нас,  бу¬
дут  исповедовать  эту  простую  истину:  мы  пролили  черную
кровь,  мы  с  корнем  вырвали  самую  мысль  о  возврате  самодер¬
жавия.  Не-ет,  нам  нечего  стыдиться  и  нечего  скрывать.  —  Он
вдруг  улыбнулся  и  тронул  Марина  за  плечо.  —  Знаешь,  браток,
в  нашем  с  тобой  деле,  в  нашей  профессии  слюнтяйство  никак
не  уместно.  Вот  некоторые  слюнтяи  из  Уралсовета  не  разре¬
шили  мне  сразу  же  по  моем  вступлении  в  должность  комен¬
данта  обыскать  Романовых.  И  в  итоге  республика  лишилась
колоссальных  ценностей.  Ты  можешь  мне  верить.  Я  в  этом  деле
знаю  толк,  я  ведь  был  и  ювелиром  тоже.
 —  Но  ведь  у  них  все  было  отобрано  Временным  правитель¬
ством?  —  спросил  Марин.
 —  После  расстрела  я  обнаружил  полпуда  бриллиантов,  —
сказал  Юровский.  —  Это  восемь  килограммов,  это  восемь  ты¬
сяч  граммов,  это  сорок  тысяч  каратов  первоклассных  камней.
А  сколько  они  успели  рассовать  по  надежным  людям,  спрятать?
Нет,  друг,  ты  меня  еще  вспомнишь.  Придет  день,  и  мы,  ЧК,
вынуждены  будем  заняться  этой  историей.  Она  еще  не  кон¬
чена.  —  Он  крепко,  до  боли  стиснул  ладонь  Марина.  Громых¬
нула  входная  дверь.
 Алевтина  Ивановна  выглянула  с  кухни,  спросила:
 —  Ушел?  Ну  и  слава  богу.
 —  Но  понравился?
 —  Не  приведи  господь.  От  этого  человека  веет  преисподней.
 —  Нет,  тетя,  —  жестко  сказал  Марин.  —  Вы  не  правы.
На  долю  этого  человека  выпала  не  самая  легкая  работа  в  рево¬
люции.  Не  каждый  бы  это  смог  на  его  месте.
 Зазвонил  телефон.  Марину  ни  с  кем  разговаривать  не  хоте¬
лось,  и  он  жестом  предложил  взять  трубку  Алевтине  Ивановне.
Она  долго  слушала,  потом  сказала:
 —  Хорошо,  я  ему  передам.  Сейчас  его  нет  дома.
 —  Кто  это?
 —  Дежурный.  —  Она  посмотрела  Марину  прямо  в  глаза.  —
Он  сказал,  что  тебя  срочно  желает  видеть  задержанный  «бе¬
ляк».  Кто  это?
 —  Еду.  —  Марин  натянул  куртку.  —  Спокойной  ночи,
тетя.
 —  Сережа,  кто  этот  «беляк»?
 —  Тетя,  ваши  мистические  прозрения  мне  совершенно  ни  к
чему,  —  едва  сдерживаясь,  сказал  Марин.  —  Заприте  дверь,
я  буду  через  час.
 Его  и  в  самом  деле  хотел  видеть  Крупенский,  об  этом  сооб¬
щил  дежурный  прямо  с  порога.
 157

—  Что  у  него  за  пожар,  —  вздохнул  Марин,  —  утро  вечера
мудренее,  а  я  устал.
 —  Не  мудренее,  —  сказал  дежурный.  —  У  Крупенского
утра  не  будет.
 —  Когда  постановили?
 —  Только  что.  Ему  уже  объявлено.
 И  снова  он  застал  Крупенского  лежащим  на  койке.
 —  Отдаю  должное  твоим  нервам.
 —  А  я  снова  заявляю:  они  у  меня  ни  к  черту!
 —  Я  слушаю  тебя.
 —  Что?!  Ах  да...  Ты  так  понял,  что  подполковник  Крупен¬
ский  перед  казнью  желает  сделать  важное  признание.
 —  А  разве  нет?
 —  Да!  Но  не  в  том  смысле,  в  каком  ты  думаешь.  Слушай
меня  внимательно:  тебя  решено  послать  вместо  меня.
 —  Решено.
 —  У-у...  откровенно.  Впрочем,  я  ведь  уже  труп.  Неважно,
я  продолжаю.  В  прошлый  раз  я  пообещал  тебе  тьму  восторгов
с  того  момента,  как  ты  станешь  Крупенским.  Так  вот,  хочу
добавить:  я  сказал  почти  все.  Но...  есть  одна  маленькая  деталь.
Она  лежит  на  пове-ерхности,  Сережа...  Ни  ты,  ни  твои  началь¬
ники  не  догадаетесь  о  ней,  и  не  потому,  что  вы  дураки.  Просто
невозможно  догадаться,  понимаешь?  Я  выражаю  твердую  уве¬
ренность  в  том,  что  эта  деталь  приведет  тебя  туда  же,  куда
уйду  через  час-другой  и  я.  Желаю  удачи,  господин  Крупенский.
 —  Прощай.  —  Марин  вышел  из  камеры.
 По  пути  в  дежурную  часть  он  размышлял  над  поступком
Крупенского,  но  ни  к  каким  выводам  не  пришел  и  только  в
машине,  по  дороге  домой  понял:  Крупенский  хотел  выбить  его
из  колеи  и,  кажется,  достиг  этого,  потому  что  наверняка  знал:
об  этом  разговоре  Марин  не  скажет  руководству  ВЧК  ни  слова.
Нельзя  сказать,  ибо  все  построено  на  весьма  тонком  и  деликат¬
ном  обстоятельстве  и  состоит  оно  в  том,  что  заявление  Марина
может  быть  воспринято  как  сомнение,  или  даже  трусость,  или
даже  ложь,  кто  знает...  А  не  хочет  ли  Марин  отвертеться  от
выполнения  безнадежного  задания?  И  в  самом  деле,  что  сказать
Дзержинскому?  «Крупенский  умолчал  о  некой  детали,  которая
приведет  меня  на  плаху».  Ах,  как  точно  все  рассчитал  этот
мерзавец...  Ну,  допустим,  он,  Марин,  сейчас,  немедленно  изве¬
стит  Дзержинского.  Привезут  Крупенского  на  допрос,  и  скажет
Крупенский,  улыбаясь  и  пожимая  плечами:  «Помилуйте,  гос¬
подин  Дзержинский,  о  чем  речь,  какая  «деталь»?  Вам  не  ка¬
жется,  что  ваш  сотрудник  просто  трусит?»  Нет,  Крупенскому,
конечно,  не  поверят,  но  и  его,  Марина,  конечно  же,  не  пошлют.
Пойдет  другой,  пойдет  на  верную  гибель...  «Если  я  не  за  себя,
то  кто  же  за  меня?  Но  если  я  только  для  себя,  тогда  зачем  я?»
 Утром  Менжинский  вызвал  Марина  на  служебную  дачу  в
Нескучный.  Моросил  дождь.  Серая  гладь  Москвы-реки  подерну¬
лась  серебряной  рябью.
 158

—  Плохо  себя  чувствую,  —  смущенно  улыбнулся  Менжин¬
ский,  —  одышка,  слабость.  Покорнейше  прошу  простить,  что
заставил  вас  тащиться  в  такую  даль.  Как  настроение?
 —  Бодрое,  —  отшутился  Марин.
 —  Да?  —  с  сомнением  спросил  Менжинский.  —  Этой  бод¬
рости,  я  чувствую,  добавил  вам  сегодня  ночью  Крупенский.
 —  Мне  бы  не  хотелось  об  этом  говорить,  Вячеслав  Рудоль¬
фович,  —  сказал  Марин.  —  Изменить  уже  ничего  нельзя.
 —  Ну  что  ж,  —  сказал  Менжинский.  —  Понимаю,  что  о
чем-то  достоверно  важном  вы  бы  не  умолчали.
 —  Я  уверен  в  успехе.
 —  М-м-м...  Примите  совет.  Вы  думаете,  что  знаете  Крупен¬
ского,  знаете  его  прошлое?
 —  Полагаю,  что  да.
 —  Так  вот,  вы  ничего  не  знаете.  С  этих  позиций  вы  все
время  будете  начеку.  Вы  изучили  тетрадь,  которую  я  вам  дал,
и  тетрадь  Юровского?
 —  Спасибо,  с  большим  интересом.
 —  Хочу  на  словах  уточнить  два  обстоятельства,  —  сказал
Менжинский.  —  Первое.  Рюн  арестовал  некую  Лохвицкую,  она
торговка  из  Курска,  но  есть  данные,  что  это  прикрытие.  Оноп¬
риенко  считает,  что  эта  женщина  связана  с  генералом  Климо¬
вичем  —  вашим  будущим  шефом.  Мы  подумали,  что  вам  сле¬
дует  попытаться  войти  в  контакт  с  этой  дамой.  Если,  конечно,
сведения  в  отношении  ее  подтвердятся.  Кстати,  два  обстоя¬
тельства  окончательно  все  решили.
 —  Что  именно?
 —  Были  сомнения,  правомерно  ли  нагружать  вас  двумя  за¬
даниями.  Но  уж  коль  скоро  эта  Лохвицкая  сидит  у  Рюна  и,
весьма  вероятно,  окажется  вам  полезной,  кому,  как  не  вам,
заняться  и  самим  Рюном  тоже?  К  тому  же  вы  уже  бывали  в
Харькове,  знаете  город.
 —  Я  понял.
 —  И  второе.  Мы  длительное  время  перехватывали  радиошиф¬
ровки  из  Парижа.  Они  идут  транзитом  через  многие  радиостан¬
ции.  Смысл  их  неясен,  но  все  они  адресованы  некоему  Викторову.
Он  тоже  из  аппарата  Климовича.  Нас  интересует  этот  Викторов,
попытайтесь  его  установить.
 —  Есть.
 —  Теперь  о  самом  Климовиче.  Вы  знаете,  он  бывший  дирек¬
тор  департамента  полиции,  сенатор,  генерал...  Один  из  столпов
политического  розыска,  знаток  подполья,  методов  и  способов
нелегальной  борьбы.  Будьте  с  ним  предельно  осторожны.
 —  Ревтрибунал  в  восемнадцатом  году  в  Петрограде  не  нашел
за  ним  вины  и  освободил  от  наказания,  —  сказал  Марин.  —
Вряд  ли  это  было  разумно.  Показная  мягкость  дорого  нам  обо¬
шлась.  Это  палач.
 —  Вот  и  помните  о  том,  что  Климович  мягкости  не  про¬
явит,  —  улыбнулся  Менжинский.  —  Феликс  Эдмундович  видел¬
ся  с  товарищем  Лениным.  Вам  просили  передать:  вы  выпол¬
159

няете  не  просто  ответственное  задание  ВЧК,  вы  выполняете  лич¬
ное  поручение  Председателя  Совнаркома  республики.  Прощайте,
Сергей  Георгиевич.  Вернее,  до  свидания.
 В  поезде  он  уснул  мертвым  сном  впервые  за  два  года.
По  сути  дела,  за  эти  два  года  он  просто  отвык,  разучился  спать
нормально  и  перестал  различать  день  и  ночь.  Не  было  у  него
утра,  дня,  вечера,  ночи,  были  просто  сутки  и  в  них  двадцать
четыре  часа.  Когда  удавалось,  он  выкраивал  из  этих  двадцати
четырех  пять-шесть  часов  для  сна,  а  то  и  меньше.  От  хрониче¬
ской  бессонницы  белки  глаз  у  него  покрылись  сеткой  красного
кракелюра,  словно  живописный  холст  столетней  давности.  Веки
опухли  и  воспалились.  И  вот  мерный  стук  колес,  перезвон  ги¬
тары,  негромкий,  баюкающий  разговор  мешочников  о  селедочно¬
самогонных  проблемах,  и  он  расслабился,  уснул  мертвым  сном.
Он  забыл,  пусть  всего  лишь  на  мгновение,  что  в  подобной  си¬
туации  вожжи  отпускать  нельзя,  это  чревато.  Что  ж,  шел  только
второй  год  революции,  и  он  ехал  по  своей  территории.  Десять
лет  спустя,  во  Франции,  уходя  от  кутеповских  агентов,  он  уже
не  позволит  себе  спать  в  аналогичных  обстоятельствах,  он  ста¬
нет  старше  и  профессиональнее  ровно  на  десять  лет.  А  теперь
позволил  всего  лишь  на  мгновение,  и  это  мгновение  обошлось
ему  очень  и  очень  дорого...
 Поезд  прибыл  в  Харьков  на  рассвете.  Вдоль  перрона  тускло
светили  грязные  фонари,  цепь  красноармейцев,  вытянувшись
вдоль  вагонов,  преграждала  выход  в  город.  Крича  и  ругаясь,
пассажиры  хлынули  на  перрон,  мелькали  мешки  и  чемоданы,
баулы  и  свертки  —  обычная  вокзальная  суета.  Марин  дождался,
пока  вагон  опустел,  и  неторопливо  зашагал  к  выходу;  с  минуты
на  минуту  должен  был  появиться  Оноприенко.  Перрон  опустел.
Из  дверей  вокзала  вывалились  трое  в  кожаных  куртках  с  мау¬
зерами-раскладками  в  деревянных  кобурах  через  плечо.  «Сей¬
час  начнут  проверять  вагоны,  —  понял  Марин.  —  Черт  возьми,
где  же  Оноприенко?»  Марин  забеспокоился.  «Обычная  наша
нераспорядительность  и  неразбериха,  —  с  раздражением  поду¬
мал  он.  —  Конечно  же,  собрался  Оноприенко  на  вокзал,  а  на¬
чальничек  —  ключик-чайничек  и  скажи  ему:  «Ты,  мол,  друг,
вчерашнюю  «бамагу»  написал?»  —  «Нет».  —  «Ступай  дописы¬
вай.  Что?  Встреча  с  человеком  у  тебя?  Подождет  человек...»
 Патруль  скрылся  в  последнем  вагоне.  Марин  находился  где-
то  в  середине  состава.  Через  пять  минут  они  будут  здесь.  Марин
полез  в  карман,  чтобы  приготовить  бумажник  с  документами
на  имя  Русакова.  Было  решено  еще  в  Москве,  что  он  использует
те,  которые  отобрали  у  Крупеиского  при  аресте.  Это  были  внеш¬
не  вполне  добротные  советские  документы,  «липа»  высокого
класса.  Бумажника  не  оказалось  на  месте,  в  подкладке  пид¬
жака  зияла  огромная  дыра.  «Бритвой,  когда  я  спал»,  —  сооб¬
разил  Марин  и  смачно  выругался  в  сердцах.  Бросился  в  кори¬
дор,  в  тамбур,  подергал  ручку  дверей.  Заперто.  Это  был  самый
настоящий  капкан.  С  другого  конца  коридора  уже  слышались
 160

неторопливые  шаги  проверяющих.  «Что  же  делать?  Что?  —  ли¬
хорадочно  соображал  Марин.  —  Документов  нет,  никто  не  встре¬
тил.  В  подкладке  рукава  —  шелковка.  Найдут  —  и,  чем  черт
не  шутит,  в  ажиотаже  такой  удачи  шлепнут  на  рассвете,  и  вся
недолга.  Назваться?  А  личное  поручение?  А  особая  инспекция?
Все  к  чертям  собачьим?  Пока  еще  новый  товарищ  войдет  в  курс
дела,  приедет,  сколько  этот  Рюн  успеет  дел  понаделать,  да  и
Врангель  ждать  не  станет,  он  пошлет  в  Париж  курьеров  и  за¬
просит  Маклакова  по  радио,  и  все  —  лопнула  операция,  как
мыльный  пузырь.  И  виноват  я,  Марин,  чекист  с  двухгодичным
стажем,  большевик  с  подпольным  стажем,  опытный  конспира¬
тор  и  абсолютный  лопух.  Увы!»
 —  Почему  задержались?  —  послышалось  позади.  —  Доку¬
менты?
 —  Нету...  —  вздохнул  Марин.  —  Вот.  —  Он  показал  выре¬
занную  подкладку  пиджака.
 —  Та-ак.  —  Чекисты  обвели  его  подозрительным  взгля¬
дом.  —  Кто,  куда,  зачем?
 —  Русаков,  художник,  ищу  работу.
 —  Ав  Москве  нет  ее?
 —  Есть,  да  мне  не  подходит.
 —  Ах  ты  господи,  —  сочувственно  улыбнулся  чекист.  —
Вы-то  хоть  сами  понимаете,  что  врете  плохо  и  поверить  вам
никак  нельзя?
 Марин  молча  пожал  плечами,  что,  наверное,  должно  было
означать  «воля  ваша».
 —  Идите,  —  приказал  чекист.
 В  вокзальном  вестибюле  он  подозвал  молоденького  мили¬
ционера  с  винтовкой  и  сказал:
 —  Значит,  так,  тип  сильно  подозрительный.  Утверждает,  что
обокраден  в  поезде.  Доставь  в  район,  пусть  им  займутся  ваши.
 —  Так  он  же,  гад,  вылитый  ахвицер,  —  сказал  милицио¬
нер,  ощупывая  Марина  цепким  взглядом,  —  стало  быть,  он  не
по  нашей,  а  по  вашей  части.
 —  Так.  —  Чекист  почесал  затылок.  —  Ты  прав,  но  ты  не
совсем...  прав.  Похож  еще  не  значит  и  в  самом  деле  офицер.
Пока  он  просто  обокраденный  гражданин  РСФСР.  Так?  А  стало
быть,  вам  и  заниматься,  милиции.  А  вот  докопаетесь,  что  он
белый,  милости  просим  к  нам,  в  ЧК.
 —  Пошел  за  мной,  —  хмуро  приказал  милиционер  и  пере¬
весил  винтовку  с  левого  плеча  на  правое.  Чувствовалось,  что  он
крайне  недоволен  таким  решением  чекиста.
 Вышли  на  привокзальную  площадь.  На  ней  торговали  съест¬
ным,  старой  одеждой,  шныряли  подозрительного  вида  молодые
люди,  здание  Южного  вокзала,  когда-то  выкрашенное  в  краси¬
вый  желтый  цвет,  поблекло,  загрязнилось  и  словно  вросло  в
землю,  не  спасал  даже  ренессансный  купол,  все  смотрелось
уныло  и  безнадежно.
 —  Хитрые  они,  —  вдруг  сказал  милиционер,  —  ты  сам  no¬
 li  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь',  а.  5

суди:  у  нас  задержанных  за  день  три  сотни  набегает,  а  у  их  —
десяток,  наших  пять  человек,  а  у  их  —  сотня.  Где  ж  справед¬
ливость?  Дело-то,  поди,  общее,  так  нет  же,  они  не  кто-нибудь,
ЧК,  и  все  спихивают  нам,  милиции.  Вот  ты,  например,  бывший
ахвицер?
 —  Художник  я.
 —  Ну  и  врешь!  От  тебя  за  версту  прет  золотопогонником!
 «И  прекрасно,  —  думал  между  тем  Марин.  —  Если  прет,
значит,  и  у  Врангеля  легче  будет  ходить,  хотя...  по  чести  ска¬
зать  —  там  экзаменаторы  посерьезнее.  Что  же  теперь  делать?
Адрес  явки  —  Сумская,  25.  Значит,  задача  одна...»  Марин  по¬
вернулся  к  милиционеру:
 —  Хочу  по  нужде.
 —  Не  положено.
 —  А  я  не  могу  больше  терпеть.  —  Марин  обвел  глазами
улицу,  она  была  пустынна.
 —  Ну  и  не  терпи,  —  равнодушно  сказал  милиционер.  —
Не  положено  и  не  положено.
 —  Однако,  —  протянул  Марин,  —  что  же  мне  теперь,  лоп¬
нуть?
 —  А  это  как  хочешь...
 Марин  повернулся  к  милиционеру  и,  придав  своему  лицу
самое  злобное  выражение,  на  какое  только  был  способен,
крикнул:
 —  Даешь  сортир!
 —  Ну,  ты,  —  милиционер  сорвал  с  плеча  винтовку  и  взял
ее  наперевес.  —  Отходи,  ваше  благородие,  а  то  с  дыркой  бу¬
дешь.
 Марин  схватил  винтовку  за  ствол,  потянул  на  себя  и  одно¬
временно  сделал  шаг  в  сторону.  Милиционер  растянулся  на  бу-
лыге  лицом  вниз.
 —  Я  твое  «ружо»  вон  в  том  парадном  оставлю,  —  миролю¬
биво  сообщил  Марин,  —  считай  до  трехсот,  потом  встанешь  и
заберешь  «ружо».  Все  понял?
 —  Так  ведь  меня  засудят,  —  жалобно  сказал  милиционер.  —
Как  же  это?
 —  А  так:  вернешься  через  час  на  вокзал  и  доложишь  тому,
в  кожаной  куртке:  задержанного,  мол,  благополучно  сдал.
Расписки  никакой  не  надо?
 —  Не-е,  некогда  расписки  писать.  А  ты  голова,  —  восхи¬
тился  милиционер,  —  даже  жалко.
 —  Чего  же  тебе  жалко?
 —  Так  ведь  спымают  тебя  и  к  стенке  прислонят.  Так  на  так,
куда  ты  денешься,  ваше  благородие?
 «Прав,  подлец,  —  грустно  подумал  Марин.  —  Выкрутиться
из  этой  ситуации  ох  как  непросто;  если,  конечно,  Оноприенко
опоздал  по  дурости  и  разгильдяйству,  тогда  шанс  есть».  Он  вдруг
вспомнил  текст  послания  к  Ленину,  подписанный  Оноприенко,
и  понял  окончательно,  бесповоротно  и  безнадежно,  что  задер¬
162

жался  Оноприенко  отнюдь  не  по  расхлябанности,  что-то  с  ним
случилось,  и  дай  бог,  если  это  «что-то»  еще  удастся  поправить.
 Оставалась  последняя  возможность:  идти  на  явку  самостоя¬
тельно.  Марин  подозвал  извозчика  и  коротко  бросил:
 —  На  Сумскую.
 Извозчик  прицокнул,  лошадь  взяла  хорошей  рысью,  выехали
на  Чеботарскую,  потом  по  Бурсацкому  спуску  на  Рымарскую  и
вывернули  на  Сумскую.  Она  изменилась.  В  19-м,  когда  Харьков
занимали  белые,  по  Сумской  с  утра  и  до  позднего  вечера  фла¬
нировали  подтянутые  офицеры  с  нарядными  дамами  под  руку,
проносились  лихачи,  серые  в  яблоках  лошади  стремительно
несли  лакированные  экипажи.  Кто-то  из  местных  дам  рассказал
тогда  Марину,  что  при  белых  Харьков  вообще  преобразился:
былой  губернский,  даже  университетский,  но  все  равно  ужасно
провинциальный  городишко  вдруг  превратился  чуть  ли  не  в  сто¬
лицу.  Правда,  было  много  пьяных,  а  в  связи  с  этим  драки,
скандалы  и  поножовщина.  Полиция  едва  справлялась.  Погова¬
ривали,  что  виной  тому  командующий  армией  генерал  Май-
Маевский.  Толстый,  обрюзгший,  с  огромным  животом,  в  кителе
мешком  и  пенсне,  повисшем  на  кончике  красного  от  спирта
носа,  он  являл  собой  жалкое  зрелище.  Рыба  гниет  с  головы  —
старая  истина.  Май,  как  его  называли  в  армии,  пил,  и  пил
подчас  без  просыпу.  А  Деникин  почему-то  с  ним  не  желал  рас¬
статься,  может  быть,  потому,  что  Май  знал  свое  место:  не  ин¬
триговал  и  не  лез  в  правители.  У  добровольцев  было  три  таких
командира.  Кроме  Мая,  знаменитый  Мамонтов,  белый  «товарищ
Буденный  >,  как  его  здесь  язвительно  именовали  за  огромные
усы,  трус,  авантюрист  и  пустое  место  с  военной  точки  зрения.
Буржуазная  пресса  много  писала  о  знаменитом  рейде  Мамон¬
това  по  тылам  красных,  а  ведь  вся  эта  писанина,  как,  впрочем,
и  сам  рейд,  были  сплошным  фарсом.  Орды  мамонтовцев  гра¬
били  магазины,  церкви,  обывателей,  но  в  бой  с  красными  ни
разу  не  вступили.  Зато  каждый  участник  рейда  обеспечил  себя
барахлом  по  гроб  жизни.  Третьей  знаменитостью  добровольче¬
ской  армии  был  генерал  Шкуро,  пьяница  и  скандалист.  Все  эти
подробности  невольно  вспоминались  Марину,  когда  он  проезжал
мимо  офицерского  собрания,  в  котором  был  несколько  раз,  мимо
штаба  Май-Маевского.
 Теперь  улицы  Харькова  стали  иными.  Не  было  больше  на¬
рядной  толпы,  только  редкие  прохожие  и  воинские  части  на
марше.  Одна  из  них  преградила  путь  коляске  Марина  совсем
неподалеку  от  дома  25.  Шел  полк  Красной  Армии  тремя  поход¬
ными  колоннами,  с  оркестром  и  развернутым  знаменем.  На  ку¬
мачовом  полотнище  топорщились  не  слишком  умело  нашитые
литеры  из  белой  материи:  «Смерть  Врангелю!»,  и  штыки  колы¬
хались  вразнобой,  и  одежда  была  поношенной,  а  усталые  лица
были  еще  черны  от  безжалостного  степного  солнца  и  словно
присыпаны  едучей  пылью  пройденных  шляхов.  Но  медь  орке¬
стра  сверкала  так  ярко,  так  яростно,  и  зов  трубы  был  неумо¬
11
 163

лим:  «На  бой  кровавый,  святой  и  правый...»  Рядом  с  коляской
остановился  прохожий  в  потертом  офицерском  кителе,  с  уси¬
ками  под  мясистым  носом.  Бросил  на  Марина  равнодушный
взгляд  и  кивнул  в  сторону  красноармейцев:
 —  Сила!
 Марин  промолчал,  а  усатый  продолжал:
 —  Только  против  генерала  Слащева  им  не  устоять.
 Марин  не  отвечал,  и  усатый  раздраженно  произнес:
 —  Он-то  уж  из  них  требуху  выбьет.  Или  нет?
 —  Вы  желаете  знать  мое  мнение  о  генерале  Слащеве?  —
холодно  спросил  Марин  и  подумал  про  себя:  «Гнида  чертова,
пристанет  же  вот  так  ни  с  того  ни  с  сего  скучающий  кретин,
а  ты  изволь  вести  с  ним  полемику.  Однако  с  чего  он  ко  мне
привязался?»  —  Извольте,  я  скажу,  —  продолжал  Марин.  —
Наркоман  и  забулдыга  ваш  Слащев.  И  ни  из  кого  он  требухи
не  выбьет.  Из  него  —  другое  дело.
 —  Я  понял,  —  кивнул  усатый.  —  Вы  бывший  офицер.  —
Он  подчеркнул  слово  «бывший».  —  Вы  теперь  за  них.  —  О  я
ткнул  пальцем  в  сторону  мерно  шагавших  колонн.  —  Честь
имею.  —  Он  поднес  ладонь  к  козырьку  фуражки.  —  Надолго
к  нам?
 «Чего  он  ко  мне  привязался?  —  окончательно  встревожил¬
ся  Марин.  —  Что  ему  нужно?»
 —  Ненадолго.  —  Марин  вышел  из  коляски.  —  Я  приехал
похоронить  двоюродную  тетю.  Похороны  уже  состоялись,  и  че¬
рез  час  я  отбываю.
 —  Куда,  если  не  секрет?
 —  В  сторону.
 —  В  какую?
 —  В  противоположную.  У  вас  еще  есть  вопросы?  Вы  ес
стесняйтесь,  я  разъясню.
 Усатый  улыбнулся  и  ушел.  Провожая  взглядом  его  увеси¬
стую  фигуру,  Марин  подумал:  «Нет,  он  далеко  не  кретин,  и
любопытство  его  не  было  праздным.  У  него  была  четкая  и  яс¬
ная  цель,  только  какая?»
 Колонна  войск  прошла.  Марин  пересек  улицу.  Вот  он,  дом  25,
одноэтажный,  с  крыльцом  в  четыре  ступеньки,  с  навесом  па
кованых  ажурных  кронштейнах,  все  ставни  закрыты,  на  две¬
рях  огромный  амбарный  замок.
 Этот  дом  принадлежал  профессору  харьковского  ветеринар¬
ного  института  Косякову.  При  белых  он  служил  явкой  город¬
ского  подполья,  теперь  же  им  решили  воспользоваться  потому,
что  к  ЧК  он  не  имел  отношения  и  Рюн  о  нем  ничего  не  знал.
Так,  во  всяком  случае,  утверждал  Оноприенко,  когда  готови¬
лась  операция.
 Марин  подошел  к  дверям,  на  замке  была  ржавчина,  и  не
та,  застарелая,  которая  бывает  на  таких  вещах  словно  изна¬
чально,  от  рождения,  а  хрупкая,  нежная,  возникшая  всего  ни¬
чего,  два-три  дня  назад.  «Значит,  Оноприенко  здесь  тоже  не
был,  ибо  что-то  случилось  из  ряда  вон...»  Если  до  сих  пор  у
1ъ4

Марина  еще  теплилась  слабая  надежда,  то  теперь  она  угасла
окончательно.  Игра  его  величества  случая  поставила  его  на  край
пропасти.
 Он  сошел  с  крыльца  и  перешел  на  другую  сторону  улицы.
Снова  и  снова  он  перебирал  в  уме  возможные  решения.  Прийти
в  ЧК  нельзя,  это  ясно.  Тогда  отбросить  первую  часть  задания
и  двинуться  в  Севастополь,  к  Врангелю?  Но  обеспечить  проход
через  бандитские  места,  через  фронт  должны  были  местные
чекисты.  Сможет  ли  он  пройти  сам?  Не  берет  ли  на  себя  слиш¬
ком  много?  А  «если  что»,  как  шутливо  любил  повторять  Арту¬
зов?  Тогда  не  выполнена  первая  часть  задания,  не  выполнена
и  вторая.  И  как  тогда  поступить  с  ним,  Мариным?  A-а,  дело
не  в  нем,  плевать  на  него.  Сколько  мертвых  здесь,  в  Харькове,
по  его  вине;  сколько  мертвых  там,  на  последнем  фронте  граж¬
данской  войны,  —  и  тоже  по  его  вине.  Черт  возьми,  ведь  не
бывает  безвыходных  положений...  Томимый  неясным  предчув¬
ствием,  он  поднял  глаза  и  посмотрел  на  противоположную  сто¬
рону  Сумской.  Там  стоял  его  недавний  собеседник,  усатый.
Рядом  с  ним  молча  покуривали  еще  два  человека.  Марин  за¬
шагал  к  центру  города.  Трое  на  той  стороне  неторопливо  дви¬
нулись  следом.  Так  шли  до  площади,  с  нее  Марин  свернул  в
переулок,  но  едва  он  успел  сделать  несколько  шагов,  впереди
послышались  трели  милицейских  свистков,  и  выход  из  пере¬
улка  преградил  грузовой  автомобиль.  Из  него  высыпали  мили¬
ционеры  и,  развернувшись  в  цепь,  двинулись  навстречу  Марину.
Прохожие  вокруг  бросились  бежать  сломя  голову,  они  падали,
снова  вставали,  стремясь  скрыться  в  парадных,  в  подворотнях.
В  воздухе  звенело  от  криков,  но  Марин  слышал  только  одно
слово:  «облава».  Он  подумал,  что  нужно  вернуться  на  площадь,
оглянулся  и  понял,  что  опоздал:  площадь  уже  пересекал  усатый
с  попутчиками.  «Милицейская  облава  —  это  просто  совпаде¬
ние,  —  лихорадочно  соображал  Марин.  —  А  эти,  они  явно  по
мою  душу,  явно,  и  мне  теперь  не  уйти...»  Он  огляделся.  Взгляд
выхватил  среди  множества  каких-то  вывесок  одну:  «Трактир
Хлопунова».  Марин  бегом  пересек  мостовую  и  влетел  в  гар¬
деробную.  Бородач  швейцар  окинул  его  цепким  профессиональ¬
ным  взглядом:
 —  Пообедать  или  от  облавы?
 —  По-о-бе-дать,  —  с  трудом  выговорил  Марин.
 Ему  вдруг  показалось,  что  все  происходящее  с  ним  —  кош¬
марный  сон.  Руки  и  ноги  отяжелели,  с  трудом  ворочался  язык.
Ведь  не  могло  же  быть  так,  что  все  случившееся  подстроено,
что  все  эти  события  —  результат  чьей-то  злой  воли,  что  цель
всего  этого  —  он,  Марин.  «Чушь,  —  метался  он,  —  ерунда,  вос¬
паленное  воображение.  Рюн?  Ну  допустим,  а  откуда  он  узнал
о  моем  приезде?  Выдал  Оноприенко?  Нет,  нет!  Значит,  Рюн  сам
догадался,  сопоставил  какие-то  факты,  какие-то  обстоятельства,
понял,  что  в  четвертый  раз  его  открыто  проверять  не  станут,  и
принял  свои  меры,  организовал  с  помощью  своих  многочислен¬
ных  приверженцев  и  прихлебателей  наблюдение  за  вокзалом,  об¬
165

наружил  подозрительного  Марина,  сразу  не  взял,  решил,  пусть
погуляет,  выявит  связи,  намерения,  а  там  —  ив  сачок».
 —  А  если  я  от  облавы?  —  с  трудом  улыбнулся  Марин.
 —  А  если  «от»,  —  зыркнул  глазами  швейцар,  —  мне  на
лапу  пятьсот  николаевскими  и  золотишко,  если  имеется,  и  в
лучшем  виде  через  эту  дверь  в  подвал  и  на  соседнюю  улицу.  —
Он  не  спускал  с  Марина  настороженного  взгляда.
 «Он  ведь,  гад,  и  выйти  теперь  не  даст»,  —  подумал  Марин.
 Решения  все  еще  не  было,  он  не  знал,  что  ему  делать.  Молча
прошел  в  зал.  Столики  торопливо  разбежались  под  сводчатым
потолком,  посетителей  не  было.  Марин  взял  карточку,  начал
изучать  меню  и  тут  же  поймал  себя  на  мысли,  что  не  пони¬
мает  ни  названий  блюд,  ни  цен  —  ни-че-го.  Скрипнула  дверь,
в  зал  заглянул  милиционер,  подозвал  кого-то,  и  тут  же  появи¬
лась  приземистая  фигура  усатого.  Он  неторопливо  пересек  зал
и  остановился  у  столика  Марина.
 —  Комендант  особотдела  Южной  армии  Терпигорев,  —  пред¬
ставился  он,  откозыряв.  —  Попрошу  предъявить  документы.
 Марин  встал:
 —  У  меня  нет  документов.
 —  Офицер?
 -  Да.
 —  Что  и  требовалось  доказать,  —  добродушно  улыбнулся
Терпигорев,  —  стоило  ли  играть  в  прятки,  ваше  благородие...
 Он  крикнул,  вызывая  караульных.  Марину  защелкнули  на
запястьях  стальные  наручники  английского  образца,  посадили  в
крытый  грузовичок,  запахнули  полог  позади  и  повезли.  Куда?
Он  ничего  не  видел  и  мог  ориентироваться  только  тогда,  когда
на  поворотах  его  резко  прижимало  то  вправо,  то  влево.  Авто¬
мобиль  кружился  по  центру  города,  конвойные  сидели  молча,
всем  своим  видом  давая  понять,  что  вступать  в  какие  бы  то
ни  было  разговоры  они  не  намерены.  Молодые  ребята,  лет  по
двадцать  каждому,  комсомольцы,  наверное...  И  сидит  под  ду¬
лами  их  винтовок  член  РКП(б)  с  1909  года,  сотрудник  цент¬
рального  аппарата  ВЧК  Сергей  Марин,  а  у  него  в  рукаве  под
подкладкой  —  шелковка,  и  получается  так,  так  все  склады¬
вается,  что  уже  не  в  роли  белого  офицера  Марин,  а  в  шкуре
врага,  и  шкура  эта  наглухо  зашита  и  вылезти  из  нее  невоз¬
можно...
 Автомобиль  остановился,  спрыгнули  конвойные,  откинули
полог:
 —  Выходи!
 Терпигорев  потягивался  у  входа  в  двухэтажный  особняк,
разминал  отекшие  ноги.  Вывески  не  было,  но  у  ступенек  про¬
хаживались  часовые,  и  Марин  понял,  что  здесь  помещается
особый  отдел,  цель  его  путешествия.  Только  пришел  он  к  этой
цели  не  тем  путем,  каким  хотелось,  и  войти  ему  в  этот  дом
сейчас  придется  не  в  том  качестве,  в  каком  поначалу  предпо¬
лагалось.  Дежурная  часть  отдела  —  бывший  вестибюль  особ¬
няка  —  была  просторной,  светлой,  даже  решетки  на  окнах  не
166

портили  впечатления.  За  деревянным  барьером  у  многочислен¬
ных  телефонов  сидел  чекист,  белобрысый,  голубоглазый,  с  пол¬
ным  добродушным  лицом.  Он  окинул  Марина  внимательным
взглядом  и  повернулся  к  Терпигореву:
 —  Спымал-таки.
 —  Поймал,  —  подчеркнуто  правильно  ответил  Терпигорев.—
Ты  что  же,  Зотов,  искажаешь  великий,  могучий  и  свободный
русский  язык?
 —  Который  был  тебе  опорой  во  дни  сомнения  и  раздумий,—
подхватил  Зотов,  —  если  они  у  тебя,  Василий  Павлович,  вообще
когда-нибудь  бывали  —  сомнения  и  раздумья.  Кремень  ты.
 —  Служим  революции,  —  скромно  сказал  Василий  Павло¬
вич  и  дружелюбно  улыбнулся  Марину:  —  Чин?
 —  Подполковник.
 —  Последнее  место  службы?
 По  легенде  Крупеиского,  Русаков  был  командиром  3-го  ба¬
тальона  214-го  пехотного  полка  бывшей  императорской  армии.
Марин  так  и  ответил  на  вопрос  Терпигорева,  а  потом  рассказал,
что  с  ним  произошло  в  поезде,  и  объяснил,  что  в  Харьков  по¬
пал,  так  как  пробирается  в  Бессарабию,  в  Кишинев,  к  матери.
 —  Я  не  враг  Советской  власти,  —  примирительно  закончил
Марин.  —  Я  обыкновенный  окопный  офицер,  фронтовик,  я  устал,
и  давайте  быстрее  со  всем  этим  покончим.  Судите,  если  есть  за
что,  или  отпустите.
 —  Да  ведь  мы  бы  и  отпустили,  —  доброжелательно  сказал
Терпигорев,  —  только  где  гарантия,  что  вы,  ваше  благородие,
к  Врангелю  не  уйдете?
 —  Ваше  высокоблагородие,  —  уточнил  Марин.  —  Это  на
тот  случай,  если  и  впредь  вы  намерены  меня  титуловать  по
уставу.  Что  касается  Врангеля,  то  я  дам  вам  свое  честное
слово.
 Терпигорев  и  дежурный  переглянулись,  и  Марин  заметил,
что  своими  словами  он  до  крайности  изумил  обоих.
 —  Слово-о?  —  переспросил  дежурный.  —  А  чего  оно  стоит
теперь,  это  слово?
 —  Я  дворянин,  —  улыбнулся  Марин.  —  Мое  слово,  слово
дворянское,  неизменно.
 —  Да  будет  вам,  —  лениво  протянул  Терпигорев.  —  Сколь¬
ким  мы  вначале  поверили  и  как  за  это  поплатились?  Дудки
теперь!  Советская  власть  отныне  никому  из  вас  не  верит,  по¬
скольку  все  вы  —  белогвардейцы,  дворяне  и  прочие  —  цепные
кобели  царизма.  Ясно?
 —  А  среди  вас  нет  нечестных?  —  поинтересовался  Марин.—
Своим  вы  всем  верите?
 —  Кончим  дискуссию.  Зотов,  запри  его  пока  в  кладовку,
а  там  поглядим.
 Дежурный  сверился  с  каким-то  списком:
 —  В  кладовку  так  в  кладовку.  Но  там  уже  сидят  три  офи¬
цера.
 —  Потеснятся.  Кстати,  Зотов,  ты  доложил  Рюну,  что  аре¬
167

стованные  поступают  ежедневно,  а  помещения  для  КПЗ  у  нас
неприспособленные.  Случится  побег,  кто  будет  в  ответе?
 —  Сами  и  докладывайте.
 —  Ну  и  дурак.  Случится  побег,  с  дежурного  спросят.  Я  тебе
дело  говорю,  доложи.  Он  хоть  усечет,  что  ты  об  деле  болеешь.
Понял?  Давай  ключи.
 —  Держите.  —  Зотов  подал  Терпигореву  связку  ключей  и
продолжал:  —  У  меня  к  вам  вопрос,  товарищ  комендант...  —
Зотов  метнул  на  Марина  странный  взгляд.  —  Вы  мне  тут  вещи
Оноприенко  сунули...
 Марин  напрягся.  «Вот  оно,  сейчас  все  разъяснится...»
 —  Мыло,  бритву,  помазок,  кусок  рафинаду,  денег  сто  руб¬
лей,  —  нудно  перечислял  Зотов.  —  Я  опечатал,  опись  составил,
а  дальше  что?  Родным  отправить?
 Марину  стало  жарко,  на  лбу  выступили  крупные  капли
пота.  Он  сдерживал  себя  из  последних  сил.  Перехватив  взгляд
Терпигорева,  уловил  недоумение  и  сказал,  чтобы  разрядить
обстановку:
 —  Однако  жарко  тут  у  вас,  господа...  Вы  уж  меня  от¬
правьте,  а  служебные  ваши  дела  и  в  другое  время  решить
можно.
 —  А  вы  нас  не  учите,  —  хмуро  сказал  Зотов,  —  мы  про
себя  сами  знаем.
 —  Это  во-первых,  —  поддержал  Терпигорев,  —  а  во-вторых,
«господа»  уже  два  года  в  земле  гниют.
 —  А  «товарищи»?  —  не  удержался  Марин.
 —'  Ты  же  самая  махровая  контра,  —  удивленно  протянул
Терпигорев.  —  Мил  человек,  я  тебе  вот  что  скажу:  по  долж¬
ности  своей  я  вашего  брата  в  расход  вывожу  лично,  ты  готовь¬
ся,  ваше  благородие...
 —  Высокоблагородие,  —  сказал  Марин.  —  А  этого  Оноп¬
риенко  или  как  бишь  его!..  Вы  тоже  лично  «вывели»?
 —  Лично,  —  сказал  Терпигорев.  —  Пшел  вперед...
 Они  двинулись  по  бесконечному  длинному  коридору.  Глухо
звучали  шаги  на  каменных  плитах  пола,  и  стучало  в  висках,
и  навязчиво  кружилось  в  мозгу,  словно  заезженная  пластинка,
несколько  фраз,  последних,  перед  самым  расставанием  сказан¬
ных  Артузовым:  «На  вокзале  тебя  встретит  Оноприенко,  а  если
что...  иди  на  явку.  Там  будут  ждать...  Ждать».  Много  ли  нуж¬
но  Рюну  времени,  чтобы  Марин  был  осужден  и  расстрелян?
Сутки,  двое,  трое...  Итог  все  равно  предрешен.
 Открылась  и  закрылась  еще  одна  дверь,  и  они  оказались
в  небольшом  квадратном  дворе,  замощенном  булыгой.  Сквозь
неплотно  пригнанные  камни  кое-где  пробивалась  по-осеннему
пожухлая  трава,  вовсю  распевали  птицы,  синело  низкое,  но
странно  бездонное  небо.  Марин  запрокинул  голову,  зажмурился
и  глубоко  вздохнул.  Терпигорев  заметил  и  сказал  с  иронией:
 —  Перед  смертью  не  надышишься,  ваше  высокоблагородие.
 Марин  не  успел  ответить.  За  массивными,  обитыми  железом
воротами  послышался  бешеный  топот  подков  и  грохот  колес.
 168

Ворота  распахнулись,  часовые  придержали  створки,  и  во  двор
на  всем  скаку  влетела  чумацкая  колымага  с  решетчатыми  бор¬
тами.  Двух  взмыленных  лошадей  погонял  парнишка  лет  восем¬
надцати,  в  буденовке,  которая  каким-то  чудом  держалась  на
его  затылке.  Парень  осадил  лошадей,  сдернул  буденовку  и  кри¬
кнул  хрипло,  с  надрывом:
 —  Товарищи!
 И  Марин  увидел,  что  в  окнах  особняка,  который  замыкал
двор,  появились  люди.  Потом  они  появились  и  во  дворе,  окру¬
жив  колымагу  плотным  молчаливым  кольцом.  Только  теперь
Марин  увидел,  что  колымага  от  борта  до  борта  покрыта  гряз¬
ным  брезентом,  под  которым  топорщится  что-то  вроде  дров.
Возница  сдернул  брезент.  Над  собравшимися  пронесся  не  то
вздох,  не  то  стон.  Колымага  была  наполнена  трупами  —  голы¬
ми,  в  потеках  крови,  со  следами  сабельных  ударов  и  пулевых
ранений.  Нескольких  женщин  можно  было  отличить  от  осталь¬
ных  по  длинным  распущенным  волосам.
 Марин  посмотрел  на  Терпигорева.  Тот  снял  фуражку  и  нерв¬
ным  быстрым  движением  приглаживал  на  висках  реденькие  во¬
лосы.  Заметил  взгляд  Марина,  сказал:
 —  Торопись,  офицер.  Тебе  теперь  лучше  уйти  отсюда.
 Когда  за  спиной  громыхнула  дверь  со  двора,  Марин  оста¬
новился  и  спросил:
 —  Кто  эти  люди?..  В  колымаге?
 —  Ах  ты  господи,  —  прищурился  Терпигорев,  —  не  допер,
бедолага,  образования  не  хватает?  Наши,  из  ЧК....  Были  на  за¬
дании.  А  вот  ваши...  Ваши,  офицер,  порубили  их...  По¬
нял  теперь?
 —  Зачем  вы  все  время  придуриваетесь?  —  спокойно  спро¬
сил  Марин.
 —  Не  понял?
 —  У  меня  ощущение,  что  вы  постоянно  выгадываете  время
для  точного  ответа,  —  жестко  сказал  Марин.
 —  Офицер,  —  остановился  Терпигорев,  —  ты  знаешь,  что
тебя  ждет?
 —  Иллюзий  не  строю.
 —  Ну  и  молодец,  —  одобрил  Терпигорев,  —  я  хочу  сказать
тебе  чистую  правду:  надеяться  тебе  не  на  что.
 С  лязгом  распахнулась  дверь  камеры.  Это  была  обыкновен¬
ная  деревянная  дверь,  ведущая  в  бывшую  кладовку,  теперь  ее
обили  железными  полосами,  проделали  примитивный  глазок  и
навесили  амбарный  засов  —  получилась  камера.  Марин  вошел.
Сквозь  маленькое  вентиляционное  окошечко  под  потолком  струи¬
лись,  словно  рисованные,  лучики  света.  У  стены  напротив  были
построены  нары,  на  нижних  играли  в  кости  из  хлебного  мя¬
киша  два  человека  в  потертой  военной  форме  без  погон,  с  верх¬
них  доносился  храп.
 —  Здравствуйте,  господа.  —  Марин  снял  фуражку,  поискал
глазами  икону  в  красном  углу,  не  нашел  и  перекрестился.  За¬
хлопнулись  двери,  громыхнул  засов.  Игроки  перестали  швырять
169

мякиш  и  с  интересом  посмотрели  на  Марина.  Более  молодой,
на  вид  ему  было  лет  двадцать  пять,  спросил:
 —  С  кем  имеем  честь?
 Постарше,  в  кавалерийских  чикчирах,  потянулся  с  хрустом
п  сладко  зевнул:
 —  Давно  с  воли?
 —  Только  что.  —  Марин  повернулся  лицом  к  свету  и  опу¬
стился  на  колени.
 «Им  надо  дать  пищу  для  размышления,  ошеломить,  отвлечь
от  конкретных  подозрений»,  —  подумал  он.
 —  Господи!  —  завопил  Марин  и,  скосив  краешек  глаза,  за¬
метил,  как  вздрогнули  офицеры.  —  Приидет  час,  да  всяк  иже
оубиет  вы,  возмнится  службу  приносити  богу  и  сия  сотворят,
яко  не  познаша  отца,  ни  мене,  но  аз  истину  вам  глаголю:  оуне
есть  вам,  да  аз  иду.  Ащэ  бо  не  иду  аз,  оутешитель  не  приидет
к  вам:  аще  ли  же  иду,  послю  его  к  вам...
 Офицеры  переглянулись,  храп  наверху  прекратился,  третий
обитатель  камеры  спрыгнул  вниз.  Был  он  тучен,  лыс,  с  наглыми
немигающими  глазами  и  мокрым  ртом.  Он  все  время  причмо¬
кивал,  словно  слюна  поступала  к  нему  в  рот  явно  в  излишке,
а  сплевывать  мешала  природная  деликатность.
 —  Если  мы  ему  поможем  уйти,  он  пришлет  нам  помощь,  —
иронически  улыбаясь,  перевел  толстяк  и  посмотрел  на  Мари¬
на.  —  Хотите  дать  нам  избавление,  —  причмокнул  он,  —  бра¬
во,  благодарим.  Только  мы,  мил  сдарь,  в  этом  доме  живем  по
большевистскому  гимну.
 —  Не  понял...  —  Марин  встал  и  тщательно  отряхнул  колени.
 —  Добьемся  мы  освобожденья  своею  собственной  рукой,  —
процитировал  толстяк.  —  Товарищ  Терпигорев  —  местный  па¬
лач—  иногда  поет  «своею».  А  вы  как  предпочитаете?
 — 	Подполковник  Крупенский,  Владимир  Александрович.  —
Марин  щелкнул  каблуками.
 — 	Жабов,  ротмистр,  —  представился  толстяк.  —  Господа,
назовите  свои  имена.
 — 	Момент,  —  прервал  Марин.  —  Господа,  я  открыл  закон
движения  и  заката  России:  итог  многолетних  раздумий.  Слу¬
шайте:  Россию  погубят  иудеи.
 —  Господи,  —  ухмыльнулся  Жабов.  —  Вот  новость!  Да  об
этом  еще  Достоевский  предупреждал.
 —  Браво,  ротмистр,  —  обрадовался  Марин.  —  В  каком  охран¬
ном  отделении  вы  служили?  В  Киевском?
 —  Откуда,  собственно...  —  мрачно  начал  Жабов.
 Но  Марин  прервал  его:
 —  В  десятом  году  в  Киеве  особый  отдел  проводил  семинар
для  чинов  охранных  отделений.  С  докладом  выступал  генерал
Курлов.  Излагая  тенденции  революционной  пропаганды,  он  от¬
метил  усилившийся  приток  евреев  в  революцию  и  привел  эти
слова  Достоевского.  Я  был  на  этом  совещании,  а  вы?
 —  Я  тоже  был,  но  я  вас  не  помню.
 — 	А  я  —  вас.  Ну  и  что?  Кто  из  нас  провокатор?
 170

—  Господа,  господа,  —  вмешался  молодой  офицер.  —  Вре¬
мя  ли?  Моя  фамилия  Якин,  —  поклонился  он,  —  поручик.
 —  Очень  приятно,  —  кивнул  Марин.  —  Хочется  есть.  Здесь
кормят?
 —  Вот.  —  Третий  офицер  достал  с  нар  сверток  и  протянул
Марину.  —  Сало  с  чесноком  и  перцем  —  чертовски  вкусго.
Хлеба  хотите?
 —  Конечно.  —  Марин  с  хрустом  откусил  кусок  сала.  —
Откуда  такая  прелесть?
 —  Военный  запас,  —  скромно  улыбнулся  офицер.  —  Выез¬
жали  в  село  на  карательную  акцию,  я  срубил  одной  болыго-
вичке  голову,  а  это  сало  я  нашел  в  ее  хате.  Позвольте  рекэ-
мендоваться:  прапорщик  Гвоздев.  —  Он  улыбнулся,  обнажив
два  ряда  удивительно  ровных  и  белых  зубов.  —  Много  ли  жен¬
щин  на  воле,  господин  Крупенский?
 —  В  каком  смысле?
 —  В  прямом:  груди,  ляжки,  ножки.  Ах,  как  хочется,  как
хочется  здорового  женского  тела.  —  Он  закатил  глаза  и  хруст¬
нул  пальцами.
 Марин  едва  не  подавился.  Уже  не  хватало  ни  сил,  ни  выдерж¬
ки.  Он  понял,  что  его  психологическая  атака  напоролась  па
контратаку  и,  если  он  сейчас,  сию  минуту  не  убедит  этих  типов
в  своей  полной  и  безусловной  лояльности,  они  свернут  ему  шею.
«Прекрасная  компания,  —  подумал  он,  стараясь  проглотить  оче¬
редной  кусок  с  видимым  удовольствием.  —  Милые,  добрые,  ин¬
теллигентные  люди,  пока  еще  не  убили,  но  ведь  в  любую  се¬
кунду  могут  эту  оплошность  исправить.  Если  это  начало  тех
встреч,  которые  мне  обещал  Крупенский,  я  себя  от  души  по¬
здравляю...»
 —  Ну  ладно,  —  сказал  Якин,  —  хватит.  Можете  предста¬
вить  гарантии?
 —  По  поводу  чего?  —  невинно  осведомился  Марин.
 —  Гвоздев,  давай,  —  распорядился  Якин.
 В  руке  Гвоздева,  словно  по  волшебству,  возник  нож.  Держал
он  его  профессионально,  слегка  сжимая  рукоятку,  лезвие  шло
от  большого  пальца.  «Ударит  снизу  вверх»,  —  сообразил  Ма¬
рин.  И  тут  же  подумал  о  том,  что  нет,  не  ударит.  Демонстрация,
психическая  атака.  Хотели  бы  убить,  поступили  бы  иначе,  за¬
ставили  бы  поверить  себе,  расслабиться  и  в  самый  вроде  бы
неподходящий  момент  —  раз,  и  ваших  нет.  Нет,  тут  что-то  не
то,  так  не  убивают.
 —  Уж  не  взыщите,  —  насмешливо  улыбнулся  Жабов,  —
здесь  камера  смертников,  терять  нам  нечего.  —  Он  помолчал  и
добавил:  —  Господин  Крупенский...
 Марин  сел  на  нары:
 —  Убивайте.  Я  к  матери  хотел  вернуться.  С  фронта  —  к
матери.  Дерьмо  вы...  —  Он  лег  и  вытянулся.
 Гвоздев  с  беспокойством  взглянул  на  своих.  Якин  пожал
плечами:
 —  Конечно,  мы  переживаем  ужасающий  «текущий  момент»,
171

как  выражаются  товарищи.  ЧК  убивает  наших,  мы  —  своих.
Необъяснимый,  черт  побери,  парадокс.
 —  Зачем  нам  здесь  чужой  подозрительный  человек?  —
спросил  Гвоздев.  —  На  вопросы  не  отвечает,  выкобенивается...
Как  хотите,  господа,  а  я  бы  его  ликвиднул.
 —  Хорошо,  —  сказал  Жабов,  —  вы  намекали  на  то,  что
имеете  отношение  к  полиции?
 —  Я  не  намекал,  я  утверждаю,  —  хмуро  сказал  Марин.
 —  Тогда  при  чем  тут  фронт?
 —  При  том,  что  на  фронте  я  командовал  батальоном.
 —  Жандармы  батальонами  не  командуют,  —  развеселился
Жабов.  —  Врете  вы  все.
 —  А  я,  знаете,  еще  и  патриот,  еще  и  русский,  —  сказал
Марин.
 —  Черноваты  вы  для  русского,  —  с  сомнением  сказал
Гвоздев.
 —  Представьте  доказательства  национальности  и  служебной
принадлежности,  —  мягко  улыбнулся  Жабов.
 Марин  обвел  их  глазами.  Все  трое  смотрели  напряженно,
враждебно.  «А  вот  сейчас  я  вас  и  куплю,  —  с  удовольствием
подумал  Марин.  —  Вот  он,  момент  торжества,  господа  офи¬
церы.  Итак,  музыка,  встречный  марш».  Он  рассудил  просто.
Один  из  троих  —  агент  Рюна.  Не  зря  же  Рюн  распорядился
посадить  его,  Марина,  именно  в  эту  камеру.  Узнав  о  шелковке,
агент  немедленно  донесет.  Марина  вызовут  на  допрос,  выяснит¬
ся,  что  он  эмиссар  из  Парижа.  В  этом  случае  Рюн  расстрелять
его  не  решится,  да  и  не  нужно  это  ему.  Эмиссар  из  Парижа  —
это  успех.  Такое  не  каждый  день  случается.  Не-ет,  не  расстре¬
ляет,  скорее  затеет  какую-нибудь  игру,  начнет  конструировать
комбинацию.  Значит,  выиграцо  время,  значит,  пойдут  круги  ин¬
формации,  как...  вот  от  камушка,  упавшего  в  воду.  Значит,  будет
осведомлен  не  только  Рюн,  но  и  другие  сотрудники  отдела.
Если  среди  них  окажется  тот,  кто  должен  был  работать  в  паре
с  Оноприенко,  —  спасение...
 Марин  встал.
 «Кажется,  все  правильно.  А  если?..  А  если  нет  в  камере
никакого  агента,  если  Оноприенко  был  один?  Что  ж,  терять
нечего.  В  этом  случае  шелковка  просто-напросто  укрепит  авто¬
ритет,  вернее,  создаст  его...»
 —  Господа,  дайте  нож.  —  Марин  распорол  подкладку  левого
рукава  и  протянул  Жабову  шелковку.  —  Господа,  я  верю  вам
и  в  случае  чего  надеюсь  на  вас.  —  Он  вернул  нож  Гвоздеву.
 Жабов  прочитал  текст  шелковки  вслух:
 —  «Крупенский  Владимир  Александрович  состоит  на  служ¬
бе  в  ассоциации  бывших  офицеров  императорской  гвардии.  Что
подписями  и  печатью  удостоверяется.  Маклаков,  Ладыженский».
 Жабов  обвел  офицеров  взглядом:
 —  Смысл  мне  неясен,  но  убедительно.  Тем  более  все  мы
знаем,  кто  такой  Маклаков,  а  я  могу  удостоверить  и  личность
господина  Ладыженского.
 172

—  Ну  и  чудно,  —  сказал  Гвоздев,  пряча  нож.  —  Я  рад,
господа...
 —  А  я  нет,  —  с  вызовом  заявил  Якин.
 Все  удивленно  посмотрели  на  него,  а  он  продолжал:
 —  Шпики,  жандармы,  охранка...  Фи,  господа.  Мы  —  рус¬
ские  офицеры,  право  слово.  Нет,  я  верю  господину  Крупенскому,
но,  господа,  офицеры  и  охранка...  Фи,  господа...
 —  Я  вам  вот  что  скажу,  господин  чистоплюй,  —  тихо  на¬
чал  Марин,  —  из-за  таких,  как  вы,  а  вас  слишком  много  рас¬
плодилось,  у  государя  появились  сомнения  в  этичности  нашем
службы.  Дело  дошло  до  того,  что  покойный  император  запретил
содержать  в  армии  осведомительную  агентуру!  Под  влиянием
безмозглых  моралистов  он  оставил  нас  без  глаз  и  ушей,  и  где?
В  основной  опоре  престола,  а  результат?  В  первый  же  день
февральской  смуты  полки  гвардии  перешли  на  сторону  так  на¬
зываемого  народа.
 —  Почему  «так  называемого»?  —  спокойно  возразил  Якин.—
Народ  есть  народ,  богоносец  и  гегемон  духа.
 —  А  вы,  мой  друг,  не  так  просты,  как  стараетесь  казаться.—
улыбнулся  Марин.  —  Простите  меня,  я  оговорился.  Да,  народ
есть  народ,  и  лучшая  его  часть  действительно  гегемон  духа,  вы
правы.  А  революцию  мы  проспали.  Да  и  что  вы  хотите,  гос¬
пода...  О  настроении  в  войсках  мы,  охрана,  осведомлялись  с
помощью  лотошников,  коробейников  и  проституток.  Каково?
 —  Вы  монархист?  —  спросил  Жабов.
 —  Убежденный.
 —  А  я  за  Учредительное  собрание,  —  сказал  Гвоздев.
 —  Ия  тоже,  —  кивнул  Якин.
 —  А  я  —  за  диктатуру  сильной  личности,  —  сказал  Жа¬
бов.  —  России  исторически  нужен  не  монарх-символ,  а  лич¬
ность,  человек,  который  загнет  нашу  родину  в  рогульку.  Рос¬
сию,  знаете  ли,  чем  больше  мочить  кровью  и  гнуть  в  три  поги¬
бели,  тем  занятнее  выходит.  Но  кончили  болтовню,  господа.
Я  полагаю,  господин  полковник  ждет  от  нас  какой-то  реальной
помощи.
 «Полковник,  —  отметил  про  себя  Марин.  —  Еще  одна  мел¬
кая  проверка:  знаю  ли  я  офицерский  этикет?»  *.
 —  Меня  интересует  Лохвицкая...  Зинаида  Павловна,  —  ска¬
зал  Марин.  —  По  моим  сведениям,  она  содержится  где-то
здесь.  —  Марин  грустно  улыбнулся.  —  А  за  то,  что  назвали
полковником  и  тем  самым  сделали  попытку  восстановить  наши
добрые  войсковые  традиции,  от  души  благодарю.
 Громыхнул  засов,  на  пороге  появился  Терпигорев,  обвел
офицеров  веселым  взглядом,  вздохнул:
 —  Прощайте,  ваше  благородие,  пробил  час  роковой.
 Марин  взял  с  нар  пальто,  шагнул  к  выходу,  но  Терпигорез
остановил  его:
 *  По  традициям  русской  императорской  армии  приставки
к  офицерским  чинам  «под»,  «штабе»  и  т.  п.  в  беседе  опуска¬
лись.
 173

—  Вас  пока  не  касается,  остальные  —  за  мной,  на  испол¬
нение.
 —  На  какое  еще  «исполнение»?  —  побелел  Гвоздев.
 —  Полно  вам,  —  одернул  его  Жабов,  —  вы  же  мужчина.
 —  Прощайте,  господа,  —  улыбнулся  Якин.
 Офицеры  обнялись.  Двери  захлопнулись.  Некоторое  время
Марин  еще  слышал  удалявшиеся  шаги,  потом  смолкли  и  они.
 За  долгие  годы  работы  в  подполье  Марин  хорошо  усвоил
одну  простую  истину:  то,  что  в  обыденной  жизни  легко  плани¬
руется  и  легко  обретает  плоть  и  кровь,  в  условиях  конспира¬
тивных  вырастает  подчас  в  огромную  проблему,  требует  двой¬
ных,  тройных  тылов,  тщательно  обдуманных  и  подготовленных
запасных  вариантов  на  тот  весьма  вероятный  случай,  если
основной  вариант  провалится.  Вот  и  теперь  его  затея  с  предъ¬
явлением  шелковки  лопнула,  как  мыльный  пузырь,  едва  начав¬
шись.  Судя  по  всему,  ни  один  из  трех  офицеров  не  был  осве¬
домителем.  Есть  жесткие  правила,  которыми  руководствуются
в  таких  случаях:  агента  никогда  не  уведут  из  камеры  первым,
всегда  сначала  того,  с  кем  ведется  работа,  в  противном  случае
догадливый  «объект»  начнет  ломать  голову,  строить  предполо¬
жения  и  может  случайно  открыть  истину.  Нет,  среди  этих  тро¬
их  агента  не  было,  но  как  теперь  быть,  что  делать?
 На  этот  раз  дверь  камеры  открылась  бесшумно,  словно  пет¬
ли  были  заранее  смазаны.  Вошел  дежурный,  который  принимал
Марина.
 —  Моя  фамилия  Зотов,  не  забыли?  —  спросил  он,  тщатель¬
но  прикрыв  за  собой  дверь.
 —  Не  забыл.  Чему  обязан?
 —  Товарищ  Марин,  я  пришел,  чтобы  вам  все  объяснить  и
вместе  подумать,  как  быть  дальше.  Дело  обстоит  так...
 —  Ничего  не  понял,  —  перебил  Марин.  —  Извольте  выра¬
жаться  точнее.  —  Он  с  трудом  сдерживал  вдруг  вспыхнувшую
радость.  Опытный  психолог,  он  почувствовал,  что  никакой  про¬
вокации  в  приходе  Зотова  нет  и  говорит  он  вполне  искренне.
 —  Я  постараюсь,  —  сказал  Зотов,  —  только  времени  у  меня
в  обрез.  Так  вот:  Оноприенко  собрал  по  поводу  грязных  дели¬
шек  Рюна  хороший  материал,  хранил  его  в  своем  личном  сей¬
фе,  в  папке.  Думаю,  что  Рюн  заподозрил  неладное  и  сумел
сейф  вскрыть.  Дело,  в  общем,  нехитрое.  У  нас  ведь  не  банков¬
ские  сейфы.  Честно  сказать,  это  догадки,  не  более.  Исхожу  из
того,  что  папка  лежала  на  месте  вплоть  до  ареста  Оноприенко,
а  потом  исчезла.
 —  Какие  обвинения  предъявил  ему  Рюн?
 —  Шпионаж  в  пользу  Врангеля.
 —  Это  же  несерьезно.
 —  Напрасно  вы  так  думаете.  Комиссия  изъяла  в  сейфе
Оноприенко  расписки  некоего  Гамзаева  на  две  тысячи  рублей
для  врангелевского  резидента  и  очередное  донесение.  Там  была
структура  отдела,  данные  наших  сотрудников,  а  на  донесении
личные  пометки  Оноприенко.
 174

—  Он  признался?
 —  Все  отрицал,  требовал  экспертизы,  да  где  же  взять  экс-
пертов-то?
 —  И  комиссия  поверила  без  экспертизы?
 —  А  что  ей  было  делать?  Факты  —  вещь  упрямая,  а  время
горячее.  Было  бы  поспокойнее,  может,  и  разобрались  бы.  Гам-
заев  этот  давно  был  на  подозрении,  правда,  как  взяточник,
не  как  шпион.  О  вас  Оноприенко  сообщил  в  последний  момент,
его  уже  уводили  из  камеры.  Что  будем  делать,  товарищ  Марин?
 —  На  кого  вы  можете  опереться  здесь,  в  отделе?  Есть  на¬
дежные  ребята?
 —  К  сожалению,  мало,  и  все  рядовые...  Люди  запуганы,
сдали  позиции.  На  партийных  собраниях  у  нас  в  основном  при¬
ветствуют  руководство  и  принимают  трескучие  постановления,
а  когда  надо  о  деле  поговорить,  коммунисты  нелегально  соби¬
раются.  Рюн  несколько  раз  разгонял  нас,  предупредил:  «Еще
одно  подпольное  собрание,  и  будут  приняты  более  жесткие
меры  ».
 —  К  Фрунзе  обращались?
 —  Комфронта  готовит  наступление,  ему  не  до  нас.  Да  вы
знаете,  бумажная  отчетность  у  Рюна  —  на  «ять».  Сунется  оче¬
редная  комиссия  и  уйдет  не  солоно  хлебавши.  Товарищ  Марин,
вы  просто  обязаны  приступить  к  проверке  Рюна.
 —  Ничего  себе,  —  протянул  Марин.  —  А  как?
 —  Я  поговорю  с  ребятами,  придумаем  что-нибудь.
 —  Фамилия  Лохвицкая  вам  ни  о  чем  не  говорит?
 —  Ну  как  же,  любовница  Рюна.
 —  То  есть?
 —  Он  к  пей  в  камеру  три  раза  на  дню  шастает.  Как  идет,
удаляет  всех  часовых  из  коридоров.  Правда,  у  нее  с  ним  теперь
нелады.
 —  Что  именно?
 —  Да  знаете,  как  другой  раз  бывает?  Повздорили,  она  ему
по  морде  дала.  Смачно!  Я  в  глазок  лично  видел.  Обычно  он
глазок  бумажкой  залепляет,  а  тут,  видать,  заволновался,  забыл.
Я  и  подсмотрел.  Красивая  баба,  даже  жаль  ее  по-человечески.
 —  В  чем  ее  обвиняют?
 —  Спекулянтка.  Да  дело  не  в  этом.  Коль  она  Рюна  шанда¬
рахнула,  он  ее  шлепнет.  Месяца  два  назад  он  познакомился
в  ресторане  с  одной  врачихой  зубной,  ну,  слово  за  слово  —
пошла  любовь,  потом  смотрим,  врачиха  та  в  камере  и  обви¬
няется  в  связях  с  зелеными.  А  тут  как-то  прихожу  на  дежур¬
ство  —  готово  дело...  Приказала  долго  жить.
 —  Умерла?
 —  К  стенке,  —  поднял  глаза  Зотов.  —  Шлепнул  ее  Терпи¬
горев.  Кстати,  сложный  этот  гад,  товарищ  Марин.  Вы  его  опа¬
сайтесь.
 —  А  Рюн?  Не  сложный?
 —  А  вы  сейчас  с  ним  познакомитесь.  —  Зотов  вытащил  из
кармана  часы.  —  Я  ведь  за  вами  пришел.  Будьте  осторожны.
 175

Не  понравитесь  —  он  всадит  вам  пулю  прямо  на  месте,  имейте
в  виду.
 Рюн  сидел  за  огромным  письменным  столом  в  глубине  каби¬
нета,  спиной  к  окну.  Это  был  простой  и  точно  рассчитанный
прием:  входящий  видел  только  силуэт,  зато  сам  был  освещен
с  ног  до  головы.  Марин,  когда  вошел,  увидел  все  поэтапно:  сна¬
чала  кабинет,  очень  большой,  с  высоким  лепным  потолком  и
старинной  люстрой  в  стиле  ампир,  под  ногами  пушистый  и  не
очень  затертый  ковер,  настоящий  «хоросан»,  правда,  поздний,
как  легко  определил  Марин.  Видно  было,  что  товарищ  начальник
не  пренебрегает  уютом.  Справа  у  стены  было  нечто  вроде  уголка
отдыха:  три  дивана  «Бедермейер»,  на  торцах  двух  боковых  вы¬
сокие  колонки  с  китайскими  вазами  из  зеленоватого  фарфора
«селадон»,  над  средним,  замыкающим  диваном  —  портрет  вель¬
можи  в  костюме  XVIII  века;  кактусы  в  горшках,  пальма.  Потом
Марин  обратил  внимание  на  владельца  кабинета:  Рюн  был  ми¬
ниатюрный  мужчина  с  усиками  и  тщательно  расчесанным  про¬
бором.  Не  будь  на  нем  сложной  системы  ремней,  его  легко  мож¬
но  было  бы  принять  за  официанта  какого-нибудь  солидного
ресторана.  Он,  не  мигая,  смотрел  на  Марина  и  выстукивал  по
краю  стола  какой-то  марш.
 —  Здравствуйте,  —  наклонил  голову  Марин.  —  Что  вам
угодно?
 —  Садитесь,  —  сдержанно  улыбнулся  Рюн.  —  Приятно
иметь  дело  с  интеллигентным  человеком.
 —  Я  —  офицер,  —  заметил  Марин.
 —  А  для  меня  интеллигентность  —  не  социальная  принад¬
лежность,  —  сказал  Рюн,  —  а  состояние  души.  Я  хочу  построить
нашу  беседу  на  абсолютно  реальной  основе.  —  Он  взял  со  стола
колокольчик  и  позвонил.
 Вошел  Терпигорев,  под  мышкой  он  держал  сверток.
 —  Докладывайте,  —  приказал  Рюн.
 Терпигорев  неторопливо  развернул  сверток  и  тщательно
сложил  упаковочную  бумагу  вчетверо,  потом  сделал  шаг  в  сто¬
рону,  и  Марин  увидел  три  офицерские  гимнастерки.
 —  Это  Жабов,  —  комендант  встряхнул  гимнастерку.  —  Рас¬
стрелян.  Это  Гвоздев  —  тоже  расстрелян.  Это  Якин  —  туда  же...
 —  Желаете  убедиться?  —  Рюн  повернулся  к  Марину.
 —  В  чем?
 —  Да  вот...  в  каждой  гимнастерке  —  дырка,  кровь.
 —  Я  верю  вам  на  слово,  —  улыбнулся  Марин.
 —  Свободны,  —  кивнул  Рюн  Терпигореву.  И  тот,  четко  по¬
вернувшись  налево  кругом,  вышел  из  кабинета.  Гимнастерки
расстрелянных  офицеров  остались  на  столе.
 —  Как  видите,  я  не  шучу,  —  сказал  Рюн  и,  помедля,  до¬
бавил:  —  Владимир  Александрович,  мы  с  вами  по  разную  сто¬
рону  баррикад,  но  я  не  напрасно  упомянул  слово  «интеллигент».
По  какую  бы  сторону  друг  от  друга  ни  находились  интелли¬
гентные  люди,  они  всегда  договорятся.  Ведь  они  говорят  на
языке  Гёте  и  Гегеля.
 176

—  А  народ,  которым  вы  руководите,  он  на  каком  языке
говорит?  —  спросил  Марин.
 —  На  матерном  в  основном,  —  улыбнулся  Рюн.  —  Вы  шли
на  связь  к  Врангелю?
 «Он  знает  о  шелковке,  —  сообразил  Марин.  —  Значит,  я
ошибся,  значит,  агент  в  камере  был.  Кто?  Жабов?  Якин?  Гвоз¬
дев?  Сработано  тонко.  Не  знаю,  кто  из  них...»
 —  Это  вопрос  пли  утверждение?  —  улыбнулся  Марин.
 —  У  вас  в  рукаве  и  ответ  на  мой  вопрос,  и  подтверждение
моего  утверждения.  Смотрите  сюда.  —  Рюн  вышел  из-за  стола,
подошел  к  дивану  и  отодвинул  портрет.  За  ним  оказалась  двер¬
ка  сейфа.  Рюн  открыл  сейф  и,  перебрав  несколько  папок,  вер¬
нулся  к  столу.  —  Вот  я  беру  ручку  с  пером,  макаю  перо  в  чер¬
нила  и  пишу  на  обложке:  «Расстрелять».  И  подписываю  —
Рюн.  Вопросы  есть?
 —  Что  это  за  папка?
 —  Ваше  «дело».
 —  А  почему  вы  не  поставили  сегодняшнее  число?
 —  Блестяще,  —  обрадовался  Рюн.  —  Мы  договоримся,  я
это  сразу  понял.  Если  вы  согласитесь  на  мое  предложение,  числа
вообще  не  будет,  а  если  нет...  Догадываетесь?
 —  Вы  его  поставите  в  тот  день,  когда  меня  расстреляют,  —
сказал  Марин.
 —  Умница,  —  одобрил  Рюн.  —  Вы  должны  меня  понять.
Слушайте.  —  Он  вышел  из-за  стола  и  снова  подошел  к  дивану.
Сел,  жестом  пригласил  Марина  сесть  напротив,  потом  продол¬
жал:  —  Революция  номер  три,  Октябрьская,  как  ее  называют,
была  совершенно  бескровной:  пять-шесть  убитых  с  обеих  сто¬
пин,  это  же  не  разговор,  но  бескровная  революция  переросла  в
величайшее  сражение:  тысячи,  сотни  тысяч  убитых,  миллионы
изгнанников,  гражданская  война...  В  ней  нет  победителей,  нет
побежденных.  Кто-то  должен  исчезнуть.  Мы  считаем  —  белые,
они  имеют  в  виду  нас.  А  вы  как  думаете?
 Марин  пожал  плечами:
 —  Вы  полагаете,  лучше  приспособиться  к  новой  России,  не¬
жели  сгнить  за  старую?
 —  А  вы  как  полагаете?
 —  Хотите  сделать  меня  предателем?
 —  Демагогия.  Да  или  нет?  Минута  на  размышление.
 —  Согласие,  вырванное  таким  способом,  вряд  ли  надежно,
вам  не  кажется?
 —  Нет,  не  кажется.  Вы  уже  дали  ваше  согласие,  остальное  —
формальности.
 —  Я  ничего  вам  не  давал,  уж  простите...
 —  Разве?  —  удивился  Рюн.  —  А  мне  казалось,  что,  когда
интеллигент  начинает  обсуждать  альтернативу  подобного  рода,
он  уже  все  решил...  —  Рюн  сжал  губы.  —  А  ведь  альтерна¬
тивы  нет.
 Марин  долго  молчал.  Этот  далеко  не  глупый  Рюн  должен
 12  Приложение  к  ж?  риалу  еСсльская  молодежь»  .  т
 177

был  увериться  до  конца;  он  сумел  задавить  офицера,  загнать
его  в  угол...
 —  Что  я  должен  делать?  —  словно  борясь  с  собой  и  не
все  еще  решив  окончательно,  спросил  Марин.
 —  Мы  задержали  одну  дамочку,  —  начал  Рюн,  вставая  и
прохаживаясь  по  кабинету,  —  доказательства  ее  преступной
деятельности  налицо,  она  матерая  спекулянтка,  и  мы  можем  ее
расстрелять  в  любую  секунду,  но  есть  детали,  не  будем  сейчас
о  них  говорить,  чтобы  они  не  повлияли  на  вашу  объектив¬
ность,  эти  детали  приводят  меня  к  мысли,  что  дело  этой  да¬
мочки  куда  как  глубже,  чем  может  показаться  на  первый
взгляд.  Вот  вы  и  займитесь  этим,  мой  новый  и  верный  друг.
 —  Интересно,  каким  же  это  образом?  —  не  удержался  Ма¬
рин  от  усмешки.
 Рюн  почувствовал  иронию,  но  не  рассердился:
 —  Отдел  занимает  случайное  здание,  —  сказал  он  серьез¬
но.  —  Приспособленных  камер  нет,  все  вверх  дном.  Я  это  го¬
ворю  к  тому,  что  в  образцовой  тюрьме  я  вряд  ли  сумел  бы
выполнить  задуманное,  а  здесь  сумею  —  если,  конечно,  вы
мне  поможете.
 —  Подсадите  меня  к  мадам,  —  догадался  Марин.
 —  Я  же  говорил,  что  вы  умница,  —  серьезно  сказал  Рюн.  —
Именно  так.  Размотайте  ее  любой  ценой.  Если  удастся  доказать,
и  доказать  серьезно,  что  она  нечто  из  ряда  вон,  скажем  так,
будет  хорошо  и  вам  и  мне.
 —  Вы  получите  орден  Красного  Знамени.  —  Марин  смотрел
Рюну  прямо  в  глаза.
 —  А  вы  —  жизнь  и  свободу.  —  Рюн  не  отвел  взгляда.
 —  Гарантии?
 —  Мое  честное  слово.
 Марин  молча  улыбнулся.
 —  У  вас  есть  другой  выход?  —  мягко  спросил  Рюн.  —  Ее
зовут  Зинаида  Павловна  Лохвицкая.
 Зотов  прикрыл  дверь  камеры  и  внимательно  посмотрел  на
Марина.
 —  Трудно  пришлось?
 —  Узнайте,  что  произошло  с  офицерами  из  моей  камеры,  —
сказал  Марин.
 —  Все  расстреляны.
 —  Нет.  Один  из  них  агент  Рюна.  Уточните  кто.  Агент  жив.
 —  Сделаю.
 —  У  вас  никогда  не  возникало  ощущение,  что  в  отделе
работает  агент  белогвардейской  разведки?  —  спросил  Марин.
 —  Есть  факты?
 —  Я  сказал  «ощущение»,  —  жестко  повторил  Марин.
 —  Не  знаю,  не  думал  об  этом.
 —  Подумайте.
 —  Может,  сам  Рюн,  —  предположил  Зотов.
 —  Не-ет,  Рюн  не  работает  на  Врангеля.  Рюн  просто  мерза¬
178

вец,  примазавшийся.  Мы  обязаны  добыть  доказательства  его
преступной  деятельности,  товарищ  Зотов.
 —  Зачем?
 —  Эти  доказательства  мы  предъявим  коллегии  ВЧК  или
трибуналу.  Уж  как  получится.  Рюн  —  опаснейший  враг.  Чем
дольше  он  останется  у  руководства,  тем  хуже.  Его  надо  бы
расстрелять,  и  немедленно!  Нужно  вскрыть  и  тщательно  прове¬
рить  сейф  Рюна.  Сможете  вывести  меня  ночью  из  камеры?
 —  Не...  знаю.  Я  просто  не  уверен,  что  нужно  рисковать
головой.
 —  Прекрасно.  Предложите  другой  выход.
 —  Хм...  Скомандуйте,  и  я  его  застрелю.  Вот  и  все.
 —  Мы  не  бандиты.
 —  А  он?  Между  прочим,  ЧК  —  карающий  меч  диктатуры
пролетариата,  и  нечего  разводить  антимонии,  слюни  распускать.
Убить  гада  —  и  точка.
 —  Мы  все  решили,  товарищ  Зотов,  —  спокойно  сказал  Ма¬
рин.  —  Я  проверю  сейф.  Сейчас  это  главное.
 —  Хорошо,  только  с  небольшой  поправкой:  сейф  буду  про¬
верять  я.  Если  застукают  —  пуля  на  месте,  а  ваша  жизнь  до¬
роже.  Идемте,  Лохвицкая  ждет.
 —  Где  она?
 —  Через  две  камеры  отсюда.
 —  Заходите.  —  Зотов  распахнул  дверь  одной  из  камер,
в  конце  коридора.  —  Дамочки  сейчас  нет,  располагайтесь.
 —  Где  она?
 —  На  допросе  у  Рюна,  —  многозначительно  посмотрел  Зо¬
тов.  —  Я  вас  все  спросить  хотел:  вы  из  каких  будете,  товарищ
Марин?
 —  Я  художник,  в  прошлом  дворянин.
 —  Ну  да?
 —  Да.  А  что?
 —  А  как  же  вы  против...  своих?
 —  Это  сложный  вопрос,  Зотов.  Ты  рабочий?
 —  Деповский.  Я  воюю  за  свое.
 —  Как  ты  думаешь,  для  чего  революция?
 —  Для  равенства  и  братства,  чтобы  всем  было  хорошо.
 —  Верно.  Ты  это  понял  по  рождению,  а  я  —  по  убеждению.
Понимаешь?  Однажды  любой  человек  остается  один  на  один
с  собственной  совестью,  и  тогда  он  делит  мир  не  на  своих  и...
чужих,  а  на  тех,  кто  за  справедливость,  и  тех,  кто  против  нее...
 —  Я  подумаю.  —  Зотов  ушел.
 Марин  лег  на  нары  и  закрыл  глаза.  Третий  год  содрогается
Россия  в  конвульсиях  революционного  катаклизма,  идет  не
переставая  гражданская  война,  гибнут  люди,  страна  отброшена
назад  на  десятки  лет.  Что  по  сравнению  с  этим  кровавая  Фран¬
ция  девяносто  третьего  года,  уставленная  гильотинами?  Год-
другой  повоюем,  невесты  будут  выть  до  старости  —  не  оста¬
нется  женихов.  Он  задремал,  усталость  и  нервное  переутомление
12* 	179

брали  свое,  и  как  ни  старался  он  дождаться  возвращения  хо¬
зяйки  камеры,  не  сумел.  Внезапный  и  ошеломляющий,  беспо¬
щадно  навалился  сон.  Длинной-длинной  лестницей  поднимался
он  на  вершину  Монмартра,  к  ослепительной  белой  базилике
Сакрекёр...
 —  Не  помешала?  —  услышал  он  низкий,  приятного  тембра
голос  и  открыл  глаза.
 У  нар  стояла  женщина  невысокого  роста,  большеглазая,  с
гладко  причесанными  волосами,  собранными  на  затылке  в  тугой
узел.  Красива  она  была  не  яркой  и  не  броской  красотой,
но  той  истинно  русской,  печальной  какой-то,  от  которой  сразу
перехватывает  дыхание.  А  может  быть,  это  только  показалось
ему?  Или  просто  подумалось,  потому  что  облик  ее  так  щемяще
странно  совпадал  с  тем  давним,  выстраданным,  бередящим  душу,
но  нереальным,  увы,  совсем  нереальным...  А  теперь  она  вдруг
возникла  из  небытия,  из  сна,  она  стояла  живая,  с  едва  замет¬
ным  румянцем  на  щеках  и  бровями  вразлет  и  мягкой  полуулыб¬
кой,  вдруг  выпорхнувшей  откуда-то  из  глубины  темно-синих
глаз.  Марин  хотел  что-то  сказать,  но  не  нашелся  и  только  то¬
ропливо  и  неловко  поднялся  с  нар,  застегивая  воротничок  ру¬
башки.
 —  Простите,  сударыня.  Позвольте  рекомендоваться.  —  Он
назвал  себя  и  осторожно  дотронулся  губами  до  ее  руки.  Вдруг
возник  неуловимый  аромат,  наверное,  это  был  давний  запах
каких-то  стойких  духов,  а  ему  показалось  на  мгновение,  что  нет
ни  камеры,  ни  решетки  в  маленьком  окошке  под  потолком.
Он  с  трудом  приходил  в  себя,  с  трудом  осмысливал  происхо¬
дящее  и  в  ужасе  думал  о  том,  что  ему  не  годится  поддаваться
обстоятельствам.
 —  Узнав,  что  меня  помещают  к  даме,  я  протестовал,  —  ска¬
зал  он,  —  мне  разъяснили,  что  Советской  власти  всего  два  года,
новых,  комфортабельных  тюрем  она  еще  не  успела  выстроить,
а  в  связи  с  войной  приходится  использовать,  что  есть  под
рукой.
 —  Увы.  —  Она  улыбнулась,  —  Меня  зовут  Зинаида  Пав¬
ловна.  Я  полагаю,  мы  должны  с  пониманием  отнестись  к  про¬
блемам  большевиков.  Интересно,  у  нас  тоже  будут  трудности
в  аналогичных  случаях?
 Марин  рассмеялся.
 —  Россия  одна,  и  трудности  похожи.  Какими  судьбами
сюда?
 —  Хотела  наладить  в  Харькове  цветочную  торговлю,  у  меня
в  Курске  магазин.  Революция,  война...  Решила  перебраться  в
более  торговые  края,  а  ЧК  пришила  мне  спекуляцию.  Ну  да
мы,  курские  мещане,  народ  крепкий,  особливо  бабы.  —  Глаза
ее  смеялись.  Она  словно  подзадоривала  Марина:  ну-ка  давай
в  атаку,  вперед,  ты  же  видишь  и  слышишь,  я  мелю  чепуху  и
жду  достойного  ответа.
 —  Знаете,  —  сказал  Марин  с  иронией,  —  у...  курских  ме¬
щан  фамилии  серые,  унылые,  как  булыжные  мостовые:  Винни¬
180

ковы,  Дежниковы,  а  Лохвицкая...  От  этой  фамилии  веет  арома¬
том  иных  миров.  Я  ведь  бывал  в  Курске...
 —  Это  забавно...  —  сказала  она  без  улыбки.  —  Но  это,  на¬
верное,  не  все?  Продолжайте,  пожалуйста.
 —  Вы  сказали  «у  нас  тоже  будут  трудности».  У  кого
«у  нас»?
 —  Ну,  это  понятно...  —  протянула  она.  —  Мы  сидим  в  узи¬
лище  большевиков,  стало  быть,  «у  нас»  —  у  белых.  Я  хотя  и
не  дворянка,  но  белой  идее  очень  сочувствую.
 —  Не  дворянка...  —  Он  мягко  улыбнулся.  —  И  не  мещан¬
ка.  Ваши  вульгаризмы  «пришила»,  «особливо»,  «баба»  никого
не  введут  в  заблуждение.
 Она  тоже  улыбнулась:
 —  Вы  забыли:  я  еще  употребила  такие  термины,  как  «про¬
блема»,  «аналогия».  Вспомнили?
 —  Я  думаю,  что  тот,  кто  подготовил  вам  легенду  «курская
мещанка»,  не  отличался  профессиональной  фантазией  и  под¬
готовкой,  —  вздохнул  Марин.
 —  А  вы,  значит,  подполковник  и  служили  в  пехоте?
 —  Я  уже  докладывал  вам.
 —  А  слово  «легенда»,  это  что  же  —  из  боевого  устава  пе¬
хоты?  То-то,  сударь.  И  впредь  не  задирайте  носа.  А  вообще-то
знаете  что?  —  Она  смотрела  на  него  очень  дружелюбно.  —  Я  ду¬
маю,  что  мы  оба  в  чем-то  ошиблись,  в  чем-то  проговорились,
в  чем-то  были  предельно  откровенны,  не  так  ли?  В  итоге  мы  на
исходных  позициях,  если  я  правильно  понимаю?
 —  Ваш  ход,  сударыня.  —  Он  поклонился.
 Она  вдруг  посуровела,  глаза  потухли,  лоб  прорезала  глубокая
морщина.  Она  сразу  постарела  лет  на  десять.
 —  Невинный  разговор,  милая  игра  словами...  Здесь,  конеч¬
но,  не  камера,  а  салон,  и  здесь  никого  не  убивают.  И  нас  ждет
экипаж  и  пара  серых  в  яблоках  коней...
 —  Давайте  сядем  и  уедем,  —  серьезно  сказал  Марин.
 —  У  вас  есть  часы?
 —  Отобрали  при  аресте.  —  Он  подтянулся  на  прутьях  ре¬
шетки  и  заглянул  в  окно.  —  Утро,  я  думаю,  а  что?  —  Он
спрыгнул  вниз.
 Она  опустилась  на  колени:
 —  Сейчас  казнят  наших  товарищей...  Молитесь  вместе  со
мной.  Упокой,  Христе  боже,  души  раб  твоих,  —  негромко  на¬
чала  она  читать  заупокойную  молитву.
 —  Идеже  несть  болезни,  ни  печали,  ни  воздыхания,  но
жизнь  вечная...  —  подхватил  Марин.  «Казнят...  —  думал  он.  —
Но  ведь  Рюн  уже  показал  мне  гимнастерки  расстрелянных?
Значит,  он  разыграл  спектакль?  Вывод  однозначен:  ему  крайне
нужно,  чтобы  я  установил  контакт  с  этой  женщиной,  и  здесь
наши  желания  совпадают.  Это  нужно  и  мне».
 Они  рапо  начали  читать.  Грузовик  с  приговоренными  еще
только  миновал  пролом  в  ограде  старинного  кладбища  на
181

окраине  города  и  въехал  в  неглубокий  овраг,  по  склонам  кото¬
рого  торопливо  взбирались  покосившиеся  кресты.  Спрыгнули
конвойные  и  пятеро  приговоренных  офицеров,  среди  них  Жабов
и  Гвоздев.  Якина  здесь  не  было.  У  кирпичной  стены  чернела
куча  свежевырытой  земли  и  глубокая  яма.  Офицеры  выстрои¬
лись  на  краю.  Жабов  сказал,  обращаясь  к  конвойным:
 —  Потом  хоть  притопчите,  а  то  собаки  растащат.
 —  Тебе-то  не  все  равно?  —  хмуро  посмотрел  один  из  кон¬
войных.
 —  Не  все  равно,  —  вмешался  кто-то  из  офицеров.  —  Наши
придут,  памятник  поставят.
 —  Не  поставят,  —  улыбнулся  красноармеец.  —  Не  найдут.
 Гвоздев  запрокинул  голову  и  смотрел  в  небо.  Там,  высоко¬
высоко,  почти  под  облаками,  купался  в  солнечных  лучах  не  то
жаворонок,  не  то  еще  какая-то  маленькая  пичуга.
 —  Вот  и  умираем,  —  буднично  сказал  Жабов.  —  А,  гос¬
пода?
 Конвойные,  спеша,  доставали  из  кузова  грузовика  лопаты.
 —  Торопись,  —  покрикивал  старший,  —  светает,  успеть
надо...
 —  Внимание!  —  Старший  развернул  бумагу.  —  Зачитываю
приговор.
 —  Не  трудитесь,  —  махнул  рукой  Жабов.  —  Все  ясно.
Готовсь  —  и  пли...
 —  Есть  форма,  ее  надо  соблюсти,  —  возразил  старший.
 —  Ладно,  —  примирительно  сказал  Жабов.  —  Я  тебе,  мил
человек,  обещаю:  если  когда-нибудь  поменяемся  местами,  фор¬
мальностями  мучить  не  стану.  Пулю  в  лоб  —  и  баста!
 —  Гото-овсь!
 —  Ну  вы-то  хоть  коммунистов  в  Горелой  пади  побили,  —
нервно  сказал  Гвоздев,  —  а  я?  Меня-то  за  что?  Эй,  ты,  прочти,
за  что  прапорщика  Гвоздева?
 —  Сейчас.  —  Старший  снова  развернул  приговор,  пробежал
глазами.  —  Сказано:  «За  зверство».
 —  Вранье!  —  заорал  Гвоздев.  —  Везите  меня  назад.  Я  про¬
тестую!
 —  Перестаньте,  прапорщик,  —  брезгливо  поморщился  Жа¬
бов.  —  Вы  —  офицер,  вы  подняли  против  них  оружие,  умрите
достойно,  черт  вас  возьми!
 Караульные  выстроились  на  другой  стороне  рва  в  длинную
и  редкую  цепочку.
 —  Вы  помните  свой  выпускной  бал,  ротмистр?  —  нервно
зачастил  Гвоздев.  —  У  нас  он  состоялся  в  декабре  шестнадца¬
того,  перед  самой  революцией.  Я  ведь  Константиновское  окон¬
чил,  ускоренный  военный  выпуск.  Сколько  было  народу,  мы
пригласили  гимназисток  из  соседней  женской  гимназии,  они
явились  в  бальных...
 Нестройно  ударил  залп,  офицеров  резко  швырнула  в  ров
невероятная  сила  пулевого  удара.  Вот  только  что  стояли  люди,
а  вот  словно  их  никогда  и  не  было...  Начальник  конвоя  подо¬
182

шел  к  краю,  посмотрел.  Могилу  забросали  землей  и  заровняли.
Сверху  положили  заранее  приготовленный  дерн.
 В  общем,  все  странно  совпало:  сначала  Зинаида  Павловна
и  Марин  прочитали  заупокойную  молитву,  а  потом  умерли  те,
за  кого  они  молились.
 Она  внимательно  изучила  его  шелковку  и  вернула.  Спросила
задумчиво:
 —  Как  там  Париж?  Набережные?  Авеню  Елисейских  полей?
 —  Я  люблю  квартал  Ля-Маре,  —  сказал  Марин.  —  Время
словно  обтекает  его.  Королевская  площадь...  Карнавале,  дворцы,
отели  и  руины  —  город  мертвых.
 —  Там  спокойно,  —  согласилась  она.  —  Только  не  мертво.
Нэт!  Знаете,  прошлое  не  умирает.  В  конце  концов  мы,  нынеш¬
ние,  ищем  ответ  на  те  же  вопросы,  что  и  они  искали  тысячу
лет  назад,  и  решаем  те  же  загадки...  Что  сближает  людей?
Только  дух.  Время  безвластно  над  ним.  Владимир  Александро¬
вич,  расскажите  о  себе...
 —  Вас  интересует  биография?  Извольте.  Я  учился  в  Ака¬
демии  художеств  в  Петербурге.  Помните,  там  два  сфинкса  и
ступеньки,  плавно  сбегающие  к  воде...  А  на  той  стороне  сенат,
Исаакий,  дом  графини  Лаваль...  Простите,  я,  наверное,  не  о
том...  Вас  ведь  интересуют  цифры,  даты,  названия  —  то,  что
легко  можно  сопоставить,  проверить.  —  Он  помрачнел.  —  Все
ушло,  все  умчалось  в  невозвратную  даль:  тройки  с  бубенцами,
Соколовский  хор,  выставки  союза  русских  художников...  Ничего
больше  не  будет.  Никогда...
 —  Откуда  вы  знаете,  что  я  Лохвицкая?  —  вдруг  спросила
она.  —  Я  вам  свою  фамилию  не  называла.
 Он  опустил  глаза,  чтобы  скрыть  волнение.  Промах,  какой
нелепый,  глупый  промах...  А  она-то...  Ничего  не  сказала,  вроде
бы  пропустила  мимо  ушей.  Четко  и  очень  профессионально  от¬
влекла,  и  вот  —  удар.  Как  это  говорят:  «Лучший  вид  защи¬
ты  —  нападение»?
 —  Я  назвал  вашу  фамилию  в  присутствии  трех  лиц:  Жабова,
Якина,  Гвоздева.  Кто  из  них  вас  уведомил?  И  как?
 Она  покачала  головой:
 —  Вы  интересовались  мною.  Зачем?  И  кто  назвал  мою  фа¬
милию  вам,  Владимир  Александрович?  Поймите:  я  могу  позво¬
лить  себе  роскошь  открытой  игры.  А  вы...  Если  мы  не  догово¬
римся,  вы  не  доживете  до  утра.
 В  первом  часу  ночи  Зотов  толкнул  похрапывающего  на  стуле
помощника  и  сказал:
 —  Пойду  проверю  камеры  арестованных  и  служебные  поме¬
щения.  Будь  начеку.
 —  Будь  спокоен,  —  зевнул  помощник.  —  Рюн  нагрянет,  что
сказать?
 —  Так  и  скажи:  «Ушел  с  обходом».  Отлучаться  не  смей.
До  дверей  кабинета  Рюна  Зотов  добрался  без  приключений.
183

Был  он  нервен,  напряжен,  оглядывался  на  каждый  шорох  и
замирал  у  стены  при  каждом  скрипе.  Он  не  первый  день  слу¬
жил  в  ЧК,  но  ведь  не  каждый  день  приходится  дежурному
особого  отдела  тайком  вламываться  в  кабинет  своего  началь¬
ника.  Зотов  отлично  понимал:  если  поймают,  вызовут  Рюна  —
и  через  десять  минут  он,  Зотов,  станет  трупом.
 Двери  кабинета  Зотов  открыл  заранее  подготовленным  дуб¬
ликатом  ключей,  вошел,  тщательно  задернул  шторы  и  только
тогда  зажег  свечу.  Накапав  стеарина  на  край  колонки  с  вазой,
укрепил  свечу  и  достал  из-за  пааухи  еще  один  набор  ключей
на  стальном  кольце,  потом  снял  со  стены  портрет  вельможи.
Он  стоял  перед  дверкой  сейфа,  испуганный,  взмокший,  неровное
пламя  свечи  колебалось  и  мерцало,  по  стенам  ползли  и  прыгали
фантастические  тени,  и  каждый  шорох  вызывал  дрожь  и  острое
желание  выдернуть  из  кобуры  кольт.  Он  вставил  один  из  клю¬
чей  в  замочную  скважину  и  попытался  повернуть.  Ничего  не
получилось.  Он  попробовал  еще  один  ключ,  и  снова  безрезуль¬
татно  —  дело  не  продвинулось  ни  на  шаг.  Лицо  его  покрылось
мелкими  бусинками  пота,  взмокла  спина.  Внезапно  зазвонил
телефон,  который  стоял  на  письменном  столе  Рюна.  У  Зотова
давно  уже  выработался  почти  что  безусловный  рефлекс:
трубку  звонящего  телефона  следует  снять  немедленно,  снять  и
ответить.  И,  подчиняясь  этому  рефлексу,  ничего  не  соображая
в  первые  две-три  секунды,  Зотов  рванулся  к  письменному  столу.
Это  был  совершенно  непривычный  для  него  маршрут.  От  сейфа,
замаскированного  портретом,  в  узкое  пространство  между  двумя
диванами,  мимо  колонок  с  вазами...  Он  мчался  сломя  голову,
и  в  мозгу  пульсировала,  билась  только  одна  мысль:  быстрее
снять  трубку,  успеть.  Он  даже  не  заметил  поначалу,  что  задел
колонку,  не  услышал,  как  громыхнула  об  пол  огромная  фарфо¬
ровая  ваза.  Он  остановился,  протянул  руку  к  трубке.  Телефон
продолжал  яростно  звонить.  И  вдруг  Зотов  все  вспомнил,  все
понял,  все  сразу  встало  на  свои  места:  трубку  нельзя  брать.
Зотов  вытер  пот  со  лба  и  сел  в  кресло.  Он  смотрел  на  отчаянно
верещащий  телефон  с  мольбой  и  испугом,  потом  подошел  к  две¬
рям,  прислушался:  все  было  тихо.  И  только  теперь,  оглянув¬
шись,  Зотов  увидел,  что  натворил:  ваза  упала  вместе  с  колон¬
кой  и  разлетелась  на  куски.  Он  подошел  ближе,  и  внутри  словно
оборвалось  что-то.  Он  понял,  что  случилось  непоправимое:  дока¬
зательств  преступной  деятельности  Рюна  он  не  добыл  никаких,
а  себя  угробил  безвозвратно.  В  неверном  пламени  свечки,  в
полусумраке  он  с  трудом  различил  на  ковре  множество  мелких
осколков.  Нет,  тут  уж  ничего  не  поправишь,  ничего  не  скроешь.
Он  присел  на  корточки,  взял  самый  большой  осколок  в  руки,
потом  перевел  взгляд  на  остальную  россыпь,  и...  ему  показалось,
что  он  спит.  То,  что  он  увидел  на  полу  среди  груды  разбитого
фарфора,  было  настолько  невероятным,  несбыточным,  нереаль¬
ным,  что  он  даже  зажмурился  на  мгновение  и  со  всех  сил  уда¬
рил  себя  кулаком  по  плечу.  Боль  привела  его  в  чувство.  Он  по¬
нял,  что  перед  ним  не  мираж:  среди  осколков  лежали  неболь¬
184

шие  пакеты  и  газетные  свертки-колбаски.  Один  прорвался,  из  него
высыпались  золотые  царские  десятки.  Зотов  лихорадочно,  уже  не
заботясь  о  том,  чтобы  сохранить  вещественные  доказательства,
порвал  остальные:  там  тоже  лежали  золотые  монеты...  Он  вскрыл
пакеты,  тщательно  перевязанные  шелковыми  ленточками  разных
цветов.  В  каждом  были  золотые  украшения  с  драгоценными
камнями.  Он  никогда  в  жизни  не  видел  таких.  У  его  матери,  у
ее  знакомых  были  сережки,  колечки  и  бусы,  но  все  это  в  луч¬
шем  случае  из  серебра,  а  здесь  комната  словно  наполнилась
сиянием.  По  потолку  и  стенам  разбежались  ослепительные  иск¬
ры  :  камни  вспыхивали  нестерпимым  для  глаз  огнем.  Казалось,
будто  в  каждом  из  них  спрятан  маленький,  но  очень  мощный
прожектор.  Это  были  перстни,  кольца,  серьги,  броши,  кулоны
и  одно  ожерелье,  на  нем  высверкивали  крупные  сине-фиолето¬
вые  камни  с  искусно  ограненной  поверхностью.  Зотов  перебирал
драгоценности  дрожащими  пальцами,  по  спине  тек  холодный
пот.  Он  сорвал  с  себя  рубаху,  завязал  в  узел  ворот
и  рукава.  В  образовавшийся  мешок  ссыпал  все,  что  нашел,  и
пулей  вылетел  из  кабинета,  не  забыв  тщательно  запереть  за
собой  двери.  Он  мчался  по  коридорам,  не  соблюдая  уже  ника¬
кой  осторожности.  Попадись  он  сейчас  на  глаза  кому-нибудь
из  сотрудников,  и  дело  кончилось  бы  весьма  трагически.  Внеш¬
ний  вид  Зотова,  выражение  лица  ни  у  кого  не  оставило  бы
сомнения,  что  перед  ним  преступник  с  доказательствами  пре¬
ступления  в  руках.  Кто  бы  стал  разбираться  в  горячке,  что  это
доказательства  чужого  преступления?  Зотов  подскочил  к  две¬
рям  с  черной  табличкой  «Финчасть»,  руки  тряслись,  и  он  ни¬
чего  не  мог  с  этим  поделать.  Связка  ключей  ужасающе  звенела,
и  наконец,  отчаявшись  отыскать  нужный  ключ,  Зотов  с  разбегу
долбанул  дверь  плечом  и  вышиб  ее:  семь  бед  —  один  ответ.
Сейфы  финчасти  были  попроще  рюновского:  простые  несгорае¬
мые  шкафы.  Зотов  справился  с  ними  за  несколько  минут  и  вы¬
валил  на  письменный  стол  начальника  фино  добрый  десяток
папок  с  документами.  Терять  ему  было  уже  нечего,  завязки  на
папках  он  просто  рвал.  В  папках  лежали  ведомости  на  опри¬
ходованные  ценности,  изъятые  во  время  обысков,  конфискации,
просто  сданные  гражданами  добровольно,  доставленные  как
бесхозные.  Зотов  лихорадочно  просматривал  документы,  ему
необходимо  было  убедиться  в  том,  что  тайник  Рюна,  который  он
только  что  обнаружил  и  изъял,  возник  незаконным  путем.
Перед  ним  лежали  сотни,  если  не  тысячи,  бумаг.  И  он  отрезвел.
Понял:  в  оставшиеся  два  часа  он  ничего  не  найдет.  Здесь  спа¬
совал  бы  и  опытный  канцелярист.  А  разве  он  мог  считать  себя
даже  начинающим?
 Лохвицкая  стояла  под  окном.  Ее  стройная  фигура  в  черном
платье  отчетливо  выделялась  на  фоне  белой  стены,  словно  ста¬
ринная  картинка  —  силуэт  работы  Федора  Толстого.
 —  Я  хочу  умереть  молодой,  —  негромко  декламировала
Лохвицкая.  —  Золотой  закатиться  звездой,  облететь  неувядшим
185

цветком,  я  хочу  умереть  молодой.  Пусть  не  меркнет  огонь  до
конца  и  останется  память  от  той,  что  для  жизни  будила  серд¬
ца...  —  Она  замолчала  и  медленно  приблизилась  к  Марину.  —
Вам  нравится?
 —  Мирра  Лохвицкая...  —  задумчиво  сказал  Марин.  —  У  вас
с  ней  одинаковые  фамилии...
 —  Это  просто  совпадение...
 —  Я  был  на  ее  могиле  в  Лавре,  —  тихо  сказал  Марин.  —
Простой  гранитный  памятник  на  краю  пруда.  Лето  было  пас¬
мурное,  я  долго  стоял,  уходить  почему-то  не  хотелось.  Мне  нра¬
вятся  немногие  ее  стихи.  Это  вот,  что  вы  читали...  Оно  ведь
написано  в  расцвете  сил  и  таланта,  а  она  словно  предчувствует
и  свой  хмурый  день,  и  мокрую  осыпь  венков  у  могилы.  Знаете,
стихи  эти  про  нас,  уходящих  в  никуда...
 —  Да,  —  кивнула  она.  —  Мы  изломанные,  усталые,  изне¬
женные.  Ни  себе  самим,  ни  жизни...  Маркиза  Сомова,  прозрач¬
ная  дымка  над  прудами  и  парками  Борисова-Мусатова  —  это
все  тоска  по  небытию,  желание  исчезнуть,  раствориться.  Мы
лишние.  В  грядущей  России  будут  только  кузнецы...  С  молодым
и  задорным  духом.  И  счастье  народа,  и  вольный  труд...  «Куем
мы  счастия  ключи...»
 —  Знаете  пролетарского  поэта  Шкулева?
 —  Я  многое  знаю.  И  не  только  Бальмонта  и  Мережковского...
Владимир  Александрович,  какое  задание  дал  вам  Рюн?
 Он  уже  начал  привыкать  к  ее  парадоксальной  манере  зада¬
вать  вопрос  вне  всякой  связи  с  темой  и  развитием  разговора.
Как  профессионал  он  даже  оценил  эту  манеру,  вернее,  точно
рассчитанный  психологический  прием.  Он  понял,  что  отвечать
в  таких  случаях  нужно  не  раздумывая,  искренне,  как  бы  спон¬
танно,  и  говорить  по  возможности  только  чистую  правду.
 —  Он  приказал  мне  выяснить  все  о  вас,  всю  подноготную,
а  главное  —  ваше  задание,  —  спокойно  сказал  Марин.
 —  Значит,  он  уверен,  что  я  —  не  я.  —  Она  усмехнулась.
 —  Догадывается,  —  улыбнулся  Марин.
 —  Вы  согласились  ему  помочь?
 Марин  пожал  плечами:
 —  Он  написал  на  обложке  моего  «дела»:  «Расстрелять»,  и
подписался,  только  числа  не  поставил.
 —  Почему?
 —  Поставит  в  день  моей  смерти.
 —  Я  поняла,  —  сказала  она  задумчиво.  —  И  как  же  вы
намерены  отчитаться  перед  вашим  шефом?
 —  Сказать  по  чести,  еще  не  знаю.  Может  быть,  сочиним
что-нибудь?  Труднопроверяемое,  но  достоверное.
 —  Владимир  Александрович,  вы  отлично  понимаете:  Рюн
в  капкане.  Не  нужно  быть  провидцем  и  психологом,  чтобы
предсказать  ему  в  недалеком  будущем  пулю  по  приговору
ревтрибунала.  Как  он  вел  себя  со  мной...  —  Она  передернула
плечами.
 —  Что  ж,  среди  красных  тоже  достаточно  дерьма...  Пардон.
 186

—  Что  значит  «тоже»?  —  вскинула  она  голову.
 —  Только  то,  что  в  нашей  контрразведке  подобные  дела  —
норма,  —  вздохнул  Марин.
 —  А  у  красных  исключение?  —  спросила  она  с  вызовом.
 —  Конечно.  Мы  ведь  с  вами  не  в  отделе  пропаганды  Освага,
врать  незачем...  Если  Рюн  поймет,  что  я  далек  от  цели,  он
меня  отсюда  уберет.  Вам  не  кажется,  что  одной  вам  будет  зна¬
чительно  труднее?
 Она  посмотрела  на  него  с  плохо  скрытым  превосходством,
пожалуй,  даже  с  какой-то  жалостливой  иронией,  и  он  вдруг
понял,  что  не  только  не  проник  в  замыслы  этой  женщины,  но
даже  близко  к  ним  не  подошел  и,  более  того,  в  чем-то  сдал
свои  собственные  позиции.  В  развернувшейся  между  ними  игре
пока  вела  она,  и  он  отчетливо  это  понимал.
 —  Владимир  Александрович,  —  она  недобро  прищурилась,—
я  снова  повторяю  вам:  если  мы  с  вами  не  найдем  общего  язы¬
ка,  вы  не  доживете  до  утра.
 За  стеной  камеры  в  коридоре  послышались  торопливые  ша¬
ги,  громыхнул  засов.
 —  Крупенский,  на  допрос,  —  сдавленным  голосом  произнес
Зотов.
 Марин  начал  неторопливо  застегивать  пиджак  и  надевать
пальто.  Зотов,  нервничая,  снял  фуражку  и  ожесточенно  всей
пятерней  почесал  голову.  Лохвицкая  презрительно  посмотрела
на  него  и  пожала  плечами.  Марин  заложил  руки  назад  и  вы¬
шел  из  камеры.
 —  Неразумно  выдергивать  меня  так  вот,  среди  ночи.  Зачем
давать  ей  пищу  для  раздумий?  —  резко  заметил  Марин.
 —  У  меня  нет  другого  выхода.  —  Зотов  распахнул  двери
во  двор.  —  Проходите,  поговорим  здесь.
 Звезды  меркли  и  гасли,  начинался  рассвет,  тянуло  легким
ветерком.  Марин  прижался  спиной  к  стене  и  вдруг  ощутил,  как
она  холодна,  отодвинулся,  сказал  мрачно:
 —  Во  время  расстрела  лучше  не  прислоняться.
 —  Что?  —  встрепенулся  Зотов.  —  Почему?
 —  Неприятно,  —  объяснил  Марин.  —  Ладно,  не  сверкай
глазами.  Что  стряслось?
 —  Рюн  —  мародер,  —  тихо  сказал  Зотов  и  раскрыл  ладонь.
На  ней  лежало  кольцо  с  бриллиантом  и  брошь  с  крупным  изум¬
рудом.
 —  Фьюить,  —  присвистнул  Марин.  —  Ну-ка,  ну-ка  по¬
дробнее?
 —  Я  разбил  вазу  в  его  кабинете,  она  была  переполнена  ба¬
рахлом.  Это,  так  сказать,  образцы.
 —  Во-от  оно  как...  —  задумчиво  сказал  Марин,  рассматри¬
вая  кольцо.  —  Не  менее  десяти  каратов,  чистая  вода,  огромная
ценность.  Оно  не  оприходовано?  —  догадался  он.
 —  Ты  думаешь,  что  я  проверил  все  бумаги  в  финчасти  и
что  ни  одна  вещь  не  прошла  по  ведомостям?..  —  с  иронией
спросил  Зотов.
 187

—  А  если  on  оправдается,  выдумает  что-нибудь?  —  с  сом¬
нением  произнес  Марин.
 —  Времени  у  нас  остается  в  обрез,  —  хмуро  заметил  Зо¬
тов.  —  Решать  надо.  Рюн  явится  на  службу  через...  —  Он  по¬
смотрел  на  часы,  —  через  три  часа  при  самой  большой  удаче.
 —  Мне  нужно  оружие  и  набор  ключей.  Готовь  побег...
 —  Хорошо,  —  кивнул  Зотов.  —  Ровно  в  шесть  утра  выхо¬
дите  из  камеры  и  идите  свободно  до  поворота  к  дежурному,
но  не  сворачивайте,  а  спускайтесь  по  боковой  лестнице.  Выход
на  улицу  будет  открыт.
 Марин  обнял  Зотова:
 —  Прощай,  брат,  спасибо  за  все.
 —  Если  доберешься  до  Севастополя...  —  Зотов  улыбнулся.—
Верю,  что  доберешься,  должен...  Так  вот,  запомни:  там  на
Графской  пристани  есть  гостиница  «Кист»  и  ресторан.  Каждую
среду  и  пятницу  жди  ровно  полчаса,  ну,  скажем,  с  15.30  до  16.
Если  почему-либо  этот  ресторан  будет  закрыт,  неподалеку  есть
еще  «Лебедь».  Тогда  там.  Пароля  не  нужно.  Человек  тебя  узнает
в  лицо.
 До  камеры  дошли  молча.  Когда  двери  закрылись,  Марин
бессильно  повалился  на  нары.
 —  Зачем  вас  вызвали?  —  спросила  Лохвицкая.
 —  Рюн  интересовался,  как  у  нас  дела...  —  открыл  глаза  Ма¬
рин.  —  Я  его  обнадежил,  сказал,  что  стараюсь  завлечь  вас,
что  уже...  достиг.
 —  Хватит!  —  резко  перебила  она.  —  Что  за  манера  гаер¬
ничать  перед  входом  в  склеп.
 —  А  что  мне  остается?  —  Марин  развел  руками.  —  Вы  же
не  верите?  А  я  вот  уверовал  и...  твердо,  что  до  утра  действи¬
тельно  не  доживу.  Ну  и  наплевать.  Зинаида  Павловна,  вы  ни¬
когда  не  задумывались  о  смысле  происходящего?  .
 —  Что  за  мысли  вас  занимают,  право?
 —  Я  могу  поделиться  этими  мыслями  с  вами,  если  угодно.
Сотни  тысяч  людей,  которые  были  гордостью  России,  жили  пре¬
красно,  имели  все,  стали  жалкими  изгнанниками.  Они  лишены
родного  очага,  разлучены  с  близкими,  у  них  нет  больше  родины.
Перед  отъездом  из  Парижа  я  виделся  с  Петром  Бернгардовичем
Струве.  Вы  знакомы  с  ним?
 —  Мне  не  нравится  этот  человек.  В  прошлом  он  марксист,
а  я  не  доверяю  переродившимся  марксистам.
 —  Напрасно  вы  отказываете  людям  в  праве  выбора  и  пере¬
осмысления,  —  заметил  Марин.  —  Это  экстремизм,  а  значит  —
ложь.  В  конце  концов  смысл  человеческой  жизни  в  вечном
и  недостижимом  приближении  к  истине.  Только  это  приближе¬
ние  дает  радость  бытия.  Помните,  вы  говорили?  Мы  вечно  ищем
ответа  на  одни  и  те  же  вопросы  и  ие  находим  их  и  поэтому
живы.  Если  же  получить  ответ  на  все  —  гибель.  Так  уж  устроен
человек.  Увы!  Струве  был  русским.  Он  был  колеблющимся,  за
блуждающпмся,  но  у  него  под  ногами  была  родная  земля
Теперь  он  жалкий  изгнанник,  без  пяти  минут  труп.
 188

—  Мысль  ясна.  —  Она  посмотрела  ему  в  глаза.  —  Граж¬
данская  война  идет  к  концу.  Вместе  с  нею  неминуемо  закан¬
чивается  белое  движение,  Врангель.  Что  ж,  вы  правы...  А  теперь
послушайте  меня.  Есть  такой  специальный  термин:  «разложе¬
ние  изнутри».  Вы  —  опытный  сотрудник  розыскных  органов,
у  вас  дореволюционный  стаж,  вы  хорошо  знаете,  что  означает
этот  термин.
 Марин  пожал  плечами:
 —  Короче  —  подлинный  Крупенский  схвачен  чекистами,  а
я  только  кукла,  образ,  так  сказать...  Поскольку  вы  моя  гаран¬
тия  у  белых,  я  тонко  стараюсь  перетянуть  вас  на  свою  сторону,
посеять  сомнения  и  покорить  уровнем  своей  личности.  Не  так  ли?
 —  К  сожалению,  так,  —  вздохнула  она.  —  Представьте
неопровержимые  доказательства  —  и  я  поверю  вам.
 В  коридоре  послышались  неторопливые  шаги  и  замерли  у
дверей  камеры.
 —  Это  мой  агент,  —  сказала  Зинаида  Павловна.  —  Не  пы¬
тайтесь  открыть  двери.  Получите  пулю  в  живот.
 —  Сбежится  охрана,  —  возразил  Марин.  —  Глупо...
 —  Нет,  это  не  глупо.  Сейчас  я  вам  задам  вопрос.  Если  вы
ответите  правильно...  Что  ж,  я  буду  рада  иметь  союзником  та¬
кого  человека,  как  вы.  Говорю  искренне.  Если  же  нет...  —  Она
покачала  головой.  —  Мне  очень  жаль,  Владимир...  Александро¬
вич,  но  агенту  придется  войти...  и  убить  вас.  Прошу  верить:
я  буду  горько  сожалеть  о  случившемся,  ибо  я  допускаю  воз¬
можность  ошибки,  рокового  стечения  обстоятельств.
 —  Я  понимаю.  —  Марин  остановился  посреди  камеры.  —
Вам  не  кажется,  что  вы  хотите  подвергнуть  меня  испытанию
водой,  как  средневековую  ведьму?  Это  же  просто  убийство.
Я  заранее  говорю  вам,  я  вряд  ли  отвечу  на  ваш  вопрос,  ведь
назначение  я  получил  скоропалительно,  меня  совершенно  не  вве¬
ли  в  курс  дела,  откуда  же  мне  знать  детали?  Вы  ведь  хотите
проверить  меня  па  детали?
 Она  не  ответила,  и  Марин  понял,  что  она  уже  все  для  себя
решила  —  окончательно  и  бесповоротно.
 «Вот  и  финал...  —  вяло  подумал  Марин.  —  Странно  закан¬
чивается  жизнь.  Глупо  скорее...  Сказал  чистую  правду,  а  опа
не  поверила».  И  вдруг  возникли  в  памяти  —  ослепительно  и
больно  колючие  глаза  Крупенского  и  фраза  его  —  истеричная,
казалось  бы,  бессмысленная:  «Есть  одно  обстоятельство,  которое
я  утаил».  А  что,  если  он  обманул?  Все  знал,  был  в  курсе  всех
начинаний,  всех  дел  контрразведки...  и...  соврал.  Нет,  непохоже.
Ход  странный,  беспочвенный...  Нет,  не  то.  Но  тогда  почему  не
верит  она?  Что  же,  попытаться  отыскать  в  анналах  памяти
нужный  факт?  Господи,  так  я  ведь  еще  не  знаю,  что  ей  нужно?
Как  глупо  все!  Хорошо...  Она  сейчас  задаст  вопрос.  Предполо¬
жим,  что  я  отвечу  точно.  Победа?  А  если  она  все  построила
гораздо  тоньше,  расчетливее?  Если  она  знает,  что  настоящий
Крупенский  и  в  самом  деле  из-за  моментально  совершившегося
назначения  не  в  курсе  дел  контрразведки,  а  я  сейчас  назову  ей
 189

«нечто»  и,  предположим,  угадаю?  Тогда  получится,  что  я  выдам
себя  с  головой,  ибо  угадаю  я  в  ее  понимании  просто  потому,
что  меня  тщательно  подготовили?»
 —  Не  нужно  волноваться,  Владимир  Александрович,  —  ска¬
зала  она  мягко.  —  Изменить  ничего  нельзя.  Смиритесь.  Итак,
вопрос.
 Он  увидел,  что  она  тоже  заметно  нервничает,  и  понял  ка¬
ким-то  безошибочным  чутьем,  что  она  от  души,  искренне  хочет,
чтобы  он  выдержал  экзамен.
 —  Ладыженский  и  Маклаков  не  знают  Лохвицкую,  —  про¬
должала  Зинаида  Павловна.  —  Дело  в  том,  что  все  свои  доне¬
сения  в  Париж  я  подписывала  определенным  псевдонимом...
 И  Марин  вспомнил:  «Мы  длительное  время  перехватываем
шифровки  из  Парижа,  —  сказал  Менжинский  в  последний  день
перед  отъездом.  —  Они  адресованы  в  Крым  некоему  Викто¬
рову...  Попытайтесь  выяснить,  о  ком  идет  речь».  Викторов...
Ну  какое  отношение  имеет  к  ней  мужская  фамилия?  И  адресо¬
вались  шифровки  не  в  Париж,  а  из  Парижа...  Нет?  Или  да?
Цена  ответа  —  жизнь...  Агент  пристрелит  не  задумываясь...
Одна  последняя  надежда:  попытаться  поразить  ее  воображение...»
 Марин  повернулся  лицом  к  стене,  заложил  руки  за  спину
и  сказал:
 —  Мне  хочется  облегчить  вам  задачу.  Возьмите  у  вашего
агента  пистолет  и  совершите  правосудие.  Сами.  Бог  вам  судья.
 —  Как  вам  будет  угодно,  —  сказала  она  и  шагнула  к
дверям.
 Марин  не  видел  этого,  он  только  слышал.
 —.  У  генерала  Климовича  есть  резидент  в  Харькове,  —  ска¬
зал  он  вдруг.  —  Сообщения  о  группировках  красных,  их  пере¬
дислокациях  и  планах  подписывает  господин  Викторов.  Это  все,
что  я  могу  вам  сказать.  Заранее  оговариваюсь:  лично  я  никак
не  связываю  этот  псевдоним  с  вами.  —  Сказал  и  тут  же  вспом¬
нил:  ведь  у  известной  в  свое  время  «сотрудницы»  охранки
Зинаиды  Гернгросс-Жученко  охранный  псевдоним  был  «Михеев».
«А  они  не  слишком  изобретательны,  —  подумал  Марин,  —  по¬
вторяются...»  Он  увидел  ее  испуганные  глаза  и  вдруг  испытал
мгновенное  чувство  жалости,  и  сожаления,  и  чего-то  еще,  чему
не  было  названия.  Да  он  и  не  задумывался,  не  искал...
 Она  заплакала  навзрыд,  и  он  бросился  к  ней,  сжал  ладо¬
нями  ее  лицо.  Он  почувствовал  —  ошеломляюще  и  болезненно,
что  вместо  ненависти  к  ней,  вместо  острого  желания  сдавить
ее  горло,  казалось  бы,  такого  естественного  желания,  он  испы¬
тывает  совсем  другие  чувства.  То,  что  эти  два  дня  и  две  ночи
зрело  в  нем  подспудно,  то,  в  чем  он  не  отдавал  себе  отчета,
а  вернее,  боялся  его  отдать,  случилось,  произошло.  Он  покрывал
ее  лицо  поцелуями.  Что  ж  невероятного  было  в  том,  что  она
ответила  ему  сначала  робко,  сдержанно,  а  потом,  окончательно
теряя  контроль  над  собой  и  рассудок,  —  безудержно  и  исступ¬
ленно...  Потом  пришло  отрезвление.  Они  молча  лежали  рядом,
под  ними  были  только  неструганые,  шершавые  доски,  с  гряз-
 190

пого  потолка  свисала  паутина.  Они  боялись  взглянуть  друг  на
друга  и  чувствовали  это.  Он  думал,  что  совершил  то,  что  при¬
нято  было  называть  «необдуманным  поступком»,  он  даже  не
пытался  уверить  себя,  что  поступил  так  в  интересах  дела,  он
честно  признался  самому  себе,  что  все  время  сознательно  шел
навстречу  тому,  что  произошло,  и,  чего  греха  таить,  хотел  этого.
И  если  бы  на  его  месте  был  другой  человек,  в  данном  случае
другой  работник,  но  вышедший  из  социально  иной  среды,  воз¬
можно,  все  бы  повернулось  по-иному.  И  этот  иной  никогда  бы
не  сделал  того  шага,  который  сделал  он.  Нет,  не  потому  даже,
что  не  захотел  бы  сделать  такой  шаг  в  силу  воспитания  и  со¬
циально-психологических  различий.  Пусть  он  презрел  бы  эти
различия  и  увидел  бы  в  Зинаиде  Павловне  не  врага,  не  дворян¬
ку,  а  просто  красивую,  просто  невероятно  привлекательную  жен¬
щину,  и  все  равно  —  ничего  бы  не  было.  Марин  это  знал.  По¬
тому  что  она  бы  не  захотела,  она  бы  на  это  не  пошла,  потому
что  для  нее  эти  различия  —  он  был  уверен  в  этом  —  играли
главную  роль.  А  она  вначале  отнеслась  к  вдруг  нахлынувшей
лавине  чувств  как  к  чему-то  неотвратимому  и  неизбежному.
Она  твердила  про  себя:  «Это  последняя  ночь,  кто  знает».  И  этот
человек,  с  таким  резко  очерченным  ртом,  таким  мужественным
лицом,  которое  не  портили  ни  залысины,  пи  уже  отчетливо
читаемые  морщинки  у  глаз  и  губ,  он  ведь  был  первым  и  един¬
ственным  в  ее  жизни,  и  она  это  поняла  каким-то  внутренним
чутьем.  То,  что  было  до  него  и  было  не  раз,  все  это  ушло  и
забылось,  оставив  в  душе  когда  недолгую  боль,  когда  просто
досаду,  а  чаще  всего  полное  безразличие.  Теперь  же  кто-то
словно  много-много  раз  повторил  ей:  «Это  твоя  судьба»,  —  и
она  поверила  этому  внутреннему  голосу,  поверила  без  оглядки.
Что  ж,  языки  исчезнут,  и  пророчества  прекратятся,  и  знание
упразднится,  а  любовь  никогда  не  перестает,  любовь  пребудет
ныне  и  присно  и  во  веки  веков...
 —  До  рассвета  совсем  мало  времени,  —  тихо  сказала  она.
 —  У  меня  такое  предчувствие,  что  эта  ночь  последняя,  —
отозвался  Марин.
 —  У  меня  тоже.  И  это  хорошо.  Не  спорьте.  Если  бы  мы
вышли  отсюда  живыми  —  все  бы  разрушилось,  сразу  и  беспо¬
воротно...  А  так  эти  минуты  останутся  со  мной  навсегда.
 —  Со  мной  тоже.  —  Он  хотел  ей  сказать  о  том,  что  всего
лишь  через  какой-то  час  у  них  появится  шанс,  но  понял,  что
не  следует  сейчас  разрушать  ее  состояние.  Придет  минута,  и  все
произойдет  само  собой.  Пусть  она  примет  это  как  подарок
судьбы,  как  предопределение.  Он  подумал,  что,  если  ему  вместе
с  ней  удастся  добраться  до  ставки  Врангеля,  задание  можно
считать  выполненным.  Она  расскажет  обо  всем,  что  произошло,
генералу  Климовичу,  и  ее  рассказом  будут  сразу  и  окончательно
исчерпаны  все  сомнения  и  подозрения.  Он  подумал  об  этом  и
тут  же  отогнал  от  себя  эту  мысль.  Она  не  была  ведь  для  него
просто  средством  достижения  цели.  Он  никогда  не  позволял
себе  использовать  средства  подобного  рода.  Может  быть,  вопреки
191

сложившимся  традициям  любой  разведки  он  выглядел  белой
вороной,  но  он  был  представителем  разведки  молодой,  нарож¬
дающейся,  революционной;  он  был  представителем  иной  —  нрав¬
ственной  и  этичной  организации.  Она  начинала  работать  по
другим  законам  и  применять  в  своей  деятельности  иные  методы,
нежели  те,  которые  веками  складывались  на  Западе.  Шел  толь¬
ко  двадцатый  год,  ошибки  и  заблуждения  были  еще  впереди...
 Она  взяла  его  за  руку:
 —  Я  представила  себе  на  минуту:  вы  входите  в  мой  дом.
Нет,  нет,  не  подумайте,  ради  бога,  что  это  дворец.  Обычная  пе¬
тербургская  квартира.  Мой  отец  скромный  преподаватель  учи¬
лища  правоведения,  и  квартира  наша  совсем  рядом  —  на  углу
Фонтанки  и  Невы,  на  втором  этаже,  маленькая,  окна  на  обе
реки,  балкон.  По  вечерам,  в  погожие  дни  домик  Петра  желтый-
желтый,  а  вода  в  Фонтанке  —  синяя-синяя...
 —  Вы  представите  меня  своим  родителям?
 —  Да,  конечно.  Я  скажу:  «Папа,  вот  человек,  которого,  ко¬
торый...»  —  Она  замолчала,  потом  разрыдалась.
 Он  молча  гладил  ее  волосы,  щеки,  плечи.  Постепенно  она
успокоилась  и  снова  начала  рассказывать:  ей  нужно  было  вы¬
говориться,  и  он  слушал  не  перебивая.
 —  В  Луге  у  нас  когда-то  было  маленькое  имение.  —  Она
вытерла  глаза  и  аккуратно  сложила  платок.  —  Оно  пошло  за
долги  —  общая  наша  мелкодворянская  участь.  Но  отец  сумел
сохранить  флигель  на  краю  деревни,  у  церкви  и  кладбища.
Я  ведь  очень  религиозна...  Вы  ходите  в  церковь?
 —  Редко,  —  смущенно  сказал  Марин.  —  В  прошлом.  Теперь
же  совсем  не  хожу...
 —  А  я  каждый  день  ходила.  Мой  самый  любимый  день  —
великая  пятница.  Бьют  колокола,  выносят  Плащаницу.  Боже
мой,  как  прекрасна  жизнь,  как  она  прекрасна,  Владимир  Алек¬
сандрович!  Чтобы  понять  это,  нужно  побывать  здесь.  Теперь
я  это  хорошо  усвоила.  В  последнюю  пасху  перед  войной  к  нам
приезжал  государь,  запросто,  с  одним  флигель-адъютантом.  Од¬
нажды  я  вспомнила  этот  день...
 —  Встретились  с  этим  флигель-адъютантом?  —  пошутил
Марин.
 Она  посмотрела  укоризненно  и  сказала  серьезно:
 —  Встретилась.  С  бароном  Петром  Николаевичем  Вранге¬
лем.  Представьте  себе:  он  меня  вспомнил  и  узнал.
 «Мне  определенго  везет,  —  не  удержался  Марин  от  праг¬
матических  мыслей.  —  Или  нет,  не  то...  Однажды  Дзержинский
сказал  мне:  «У  нас  некоторые  считают,  что  нравственных  целей
можно  достичь  средствами  безнравственными.  Это  не  так.  Зло
рождает  только  зло,  обман  и  подлость  никогда  не  производили
на  свет  добродетели.  Но  есть  небольшой  нюанс.  В  интересах  дела
можно  совершить  один  и  тот  же  поступок,  но  как  ни  стран¬
но  —  в  одном  случае  этот  поступок  будет  безнравственным  и
принесет  вред,  а  в  другом  этичным  и  приведет  к  победе.  Не  по¬
нимаете?  А  все  просто.  Категорический  императив.  Есть  он  в
 192

душе,  сердце,  мозгу  —  и  все  на  своем  месте,  нет  его  —  и,  подав
кусок  хлеба  голодному,  можно  совершить  преступление».
 —  Барон  очень  молод,  сорок  два  года,  —  сказал  Марин.  —
Достанет  ли  у  него  опыта  и  знаний?  Я  долго  думал,  прежде
чем  дать  согласие  Маклакову.  Да  и  ситуация  в  Крыму  гробо¬
вая,  и  это  еще  мягко  сказано.
 —  Почему  же  вы  согласились?
 —  Потому  же,  почему  барон  Петр  Николаевич,  будучи  со¬
вершенно  свободным  от  обязательств  по  отношению  к  Анто¬
ну  Ивановичу  Деникину,  вернулся  обратно  в  Крым.  Когда  гиб¬
нут  товарищи  по  оружию,  порядочный  человек  не  может  быть
в  стороне.  Это  мое  убеждение.
 —  Это  хорошее  убеждение,  —  горячо  сказала  она.  —  Толь¬
ко  бы  добраться  до  наших,  только  бы  добраться!  Сколько  мы
еще  успеем  сделать,  сколько  можно  и  должно  успеть...  Вы  не
думайте,  я  не  сентиментальна,  нет,  но  если  придется  умереть,
надобно  знать,  за  что  умираешь.  Я  помню  простое  и  такое  ми¬
лое  лицо  государя,  его  чудные  синие  глаза,  его  голос...  Я  пом¬
ню  звон  колоколов,  я  помню  солнце.  Оно  взошло  в  то  утро  на
совсем  безоблачном  небе.  Все  это  далекий,  далекий  сон,  но  стоит
умереть  за  то,  чтобы  он  повторился...
 —  Странная  ночь,  —  тихо  сказал  Марин.  —  Я  надеюсь,
Зинаида  Павловна...  Молитесь  и  вы,  ибо  все  в  руках  господних,
и  пути  его  неисповедимы.  И  еще:  если  мне  суждено  выйти  от¬
сюда  живым,  я  убью  этого  подлеца  Рюна,  эту  грязную  свинью.
 —  Вы  правы.  —  Она  провела  ладонью  по  его  щеке  и  улыб¬
нулась.  —  Но  это  сделаю  я.
 —  А  мне  вы...  отводите  роль  простого  зрителя?  —  удивил¬
ся  он.  —  Это  совершенно  невозможно.
 —  Это  сделаю  я.  —  В  ее  глазах  сверкнул  огонек,  и  Марин
подумал,  что  чуть-чуть  забылся.  Ведь  она  была  не  просто  оча¬
ровательной  женщиной,  его  женщиной.  Она  была  резидентом
разведки.  И  это  ее  качество  было  в  ней  главным,  пока  главным.
Об  этом  не  следовало  забывать  ни  на  минуту.  Она  тут  же  под¬
твердила  его  догадку,  она  сказала:  —  Я  ведь  не  спрашиваю
вашего  позволения,  я  сделаю  то,  что  решила.  По  справедливо¬
сти  эта  акция  за  мной.  Вы  ведь  хотите  убить  политического
противника,  а  я  просто  негодяя,  которому  нет  места  на  земле.
 Звякнул  засов.  Его  открывали  осторожно,  совсем  не  так,  как
при  вызове  на  допрос.  Человек,  который  находился  сейчас  в
коридоре,  старался  произвести  как  можно  меньше  шума.  Марин
и  Лохвицкая  замерли.  Дверь  оставалась  неподвижной,  слыша¬
лись  удаляющиеся  шаги.
 —  Кто  это?  —  одними  губами  спросила  Лохвицкая.
 —  Агент,  —  улыбнулся  Марин.  —  На  этот  раз  мой.
 —  И  вы  молчали,  —  с  упреком  обронила  она,  приближаясь
к  дверям.
 —  Зачем  же  тратить  слова  попусту?  —  Марин  толкнул
дверь,  она  легко  поддалась.  —  Если  бы  не  удалось,  я  бы  взбу¬
доражил  напрасно  и  себя  и  вас.  Это  не  в  моих  правилах.  —
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5
193

Он  выглянул  в  коридор,  там  никого  не  было.  —  Идемте!  —
Он  взял  ее  за  руку.
 —  А  как  же  посты,  охрана  у  выхода?  —  еще  не  в  силах
поверить,  торопливо  спросила  Лохвицкая.  —  У  нас  даже  нет
оружия.
 —  Вы  так  думаете?  —  Марин  спросил  внешне  очень  сдер¬
жанно,  но  в  голосе  его  явно  слышалось  плохо  скрытое  торжество.
 Перед  дверью,  в  конце  коридора  лежал  у  стены  небольшой
сверток.  Лохвицкая  его  подобрала  и  развернула:  звякнул  набор
ключей  на  круглом  кольце,  тускло  блеснул  браунинг.  Она  щелк¬
нула  обоймой  —  золотом  сверкнул  верхний  патрон.  Марин  спря¬
тал  ключи  в  карман,  отвел  ее  руку  с  браунингом.
 —  Оставьте  себе...  Просьба:  здесь  оружия  не  применять.  Если
нас  арестуют  вновь,  этот  браунинг  выведет  на  владельца.  Мне
бы  не  хотелось  этого.
 —  Обещаю.  —  Она  профессионально  сунула  пистолет  за
корсаж.
 До  поворота  к  лестнице  дошли  без  приключений,  в  коридо¬
рах  никого  не  было.  Спустились  по  лестнице.  Парадная  дверь
была  открыта  и  вывела  их  в  переулок.  Над  городом  вставал
рассвет.  Они  находились  в  одной  из  самых  высоких  точек,  хо¬
рошо  видны  были  многоэтажные  дома  центра,  колокольни  собо¬
ров  и  церквей,  потом  дома  уменьшались,  словно  врастали  в  зем¬
лю,  и  наконец  превращались  в  убогие  одноэтажные  пригороды.
Зарябила  на  ветру  пожухлая  листва  деревьев,  по  крышам  домов
медленно  двинулась  волна  света,  она  теснила  тень,  и  вот  уже
над  всем  Харьковом  взошло  солнце.
 —  Нужно  спешить.  Мы  должны  выйти  из  города  как  можно
скорее!  —  сказал  Марин.
 Улицы  были  еще  пусты,  им  пока  везло.
 —  Куда  мы  идем?  —  спросил  Марин.
 —  Здесь  недалеко...
 Свернули  на  боковую  улочку,  потом  в  переулок.  Он  был  кри¬
вой,  с  пыльными  крохотными  обшарпанными  домишками  в  два-
три  окна.  Лаяли  собаки,  истошно  орали  петухи,  в  луже,  посе¬
редине  дороги,  блаженно  похрюкивала  огромная  свинья.
 —  Тихо,  —  сказала  Зинаида  Павловна,  —  словно  и  нет  ни¬
какой  войны.  Мне  иногда  кажется,  что  дерутся  фанатики.  На¬
роду  нет  до  нас  никакого  дела.
 —  Вы  ошибаетесь,  —  посмотрел  на  нее  Марин.  —  Времена,
когда  народ  безмолвствовал,  прошли  безвозвратно.  К  сожалению,
большинство  этого  народа  не  на  нашей  стороне.
 —  Вы  так  думаете?
 —  Уверен.  Осуществят  или  нет  большевики  те  перемены,  ко¬
торые  обещают,  покажет  будущее,  а  что  может  предложить  на¬
роду  барон?
 —  Он  опубликовал  указ,  по  которому  земля  навечно  пере¬
дается  тем,  кто  ее  обрабатывает,  —  сказала  Зинаида  Павловна.
 —  Поздновато,  —  усмехнулся  Марин.  —  Кривошеину  и  про¬
чим  нашим  бонзам  с  этого  следовало  начинать,  и  тогда  можно
194

было  бы  еще  поспорить  с  «товарищами».  Теперь  же  они  неодо¬
лимы.
 —  Вы  эти  мысли  держите  подальше,  —  посоветовала  Зинаи¬
да  Павловна.  —  Их  и  от  близкого  человека  никто  теперь  не  по¬
терпит,  а  вы  в  штабе  барона  будете  человеком  со  стороны.
 —  Спасибо  за  совет.  Куда  мы  идем?
 —  Уже  недалеко...
 Вышли  на  Сумскую.  По  ней  уже  двигались  редкие  автомо¬
били,  экипажи,  шли  немногочисленные  прохожие.
 —  Это  здесь,  —  сказала  Лохвицкая.  —  Неплохо  устроился
«товарищ»  Рюн.  Вы  не  находите?
 —  Что  вы  задумали?  —  Марин  очень  достоверно  изобразил
беспокойство,  хотя  давно  и  безошибочно  все  понял,  обо  всем
догадался  и  по  дороге  к  дому  Рюна  еще  и  еще  раз  взвешивал
допустимость  того,  что  должно  было  произойти  через  несколько
минут.  «Рюн  —  враг,  —  думал  он,  —  это  подтверждено  неодно¬
кратно.  Не  было  суда,  не  было  приговора,  но  ведь  теперь  не  мир¬
ное  время,  и  он,  Марин,  не  у  себя  дома.  Сегодня  любой  закон
подчиняется  обстоятельствам  гражданской  войны...»
 Дом  был  совсем  недавней,  видимо,  предреволюционной  по¬
стройки  и  изначально  предназначался  для  богатых  нанимате¬
лей:  адвокатов,  врачей,  протезистов  и  интеллигентных  купцов.
У  подъезда  с  двумя  львами  на  тумбах  дремал  за  рулем  новень¬
кого  «рено»  шофер  в  кожаной  куртке.  Марин  торопливо  пере¬
сек  улицу  и  первым  вошел  в  подъезд.  Зинаида  Павловна  догна¬
ла  его  через  несколько  секунд.
 —  Шофер  храпит,  —  радостно  сообщила  она.  —  Выматыва¬
ет  работа,  правда?
 —  Вы  правы,  —  улыбнулся  Марин.
 Квартира  номер  шесть  находилась  на  втором  этаже.  В  мас¬
сивной  многофиленчатой  двери  было  четыре  замка.  Марин  при¬
свистнул:  «Ничего  себе!»  —  и  достал  ключи.
 —  Послушайте,  что  там  внутри...  —  попросила  Лохвицкая.
 Марин  прижался  к  дверям:
 —  Тихо...  —  Он  повернулся  к  ней  и  перекрестился.  —  Ну,
дай  бог.  —  Он  сделал  это  так  естественно,  не  думая,  что  сам
себе  удивился,  словно  кто-то  незримый  ненавязчиво  и  незаметно
подсказывал  ему  нужные  слова  и  движения.  Он  вставил  ключ
наугад,  в  средний  замок,  крутанул,  что-то  щелкнуло,  и  двери
поползли.
 Это  была  большая  барская  квартира,  комнат,  наверное,  на
десять-двенадцать,  никак  не  меньше.  Лохвицкая  шла  уверенно,
безошибочно  сворачивая  из  коридора  в  коридор.
 —  Вы  были  здесь?  —  не  удержался  Марин.
 —  Нет,  —  ответила  она  шепотом.  —  Нет!  Чутье  как  у  сет¬
тера,  вот  и  все.
 Перед  дверью  в  конце  коридора  прислушались.  Марин  об¬
легченно  вздохнул:  отчетливо  доносился  легкий  ритмичный  храп.
Видимо,  Рюн  был  во  власти  сладких  утренних  снов.
 Лохвицкая  осторожно  нажала  на  створку  двери.
 13*
 195

—  Останьтесь  здесь,  вы  подстрахуете  меня  в  случае  чего...
 В  глубине  комнаты,  в  алькове,  раскинулся  на  огромной  кро¬
вати  в  стиле  Людовика  XVI  маленький  человек  в  полосатых
ночных  кальсонах.  Он  крепко  спал.  Зинаида  Павловна  медленно
подошла  к  кровати,  села  на  стул  и  долго,  не  мигая,  вглядыва¬
лась  в  лицо  спящего.  Через  его  левую  щеку  шла  красная  поло¬
са  —  след  от  шва  подушки.  Он  разрумянился,  из-под  аккуратной
щеточки  усов  с  хрипом  вырывалось  сильное  дыхание,  Зинаида
Павловна  опустила  руку  за  корсаж.  Матово  блеснул  вороненый
ствол  браунинга.  Спящий  пошевелился.  Зинаида  Павловна  осто¬
рожно  тронула  его  стволом  пистолета  и  отодвинулась.
 —  Что?!  —  приподнялся  Рюн.  Выражение  его  лица  меня¬
лось  йа  глазах.  Вначале  ошеломленное,  потом  растерянное,  ко¬
гда  же  он  увидел  дуло  браунинга,  стало  ясно,  что  Рюн  едва
сдерживает  панический  ужас.
 —  За  насилие  над  неповинными  людьми,  —  сказала  Зинаи¬
да  Павловна,  —  вы  приговорены  к  смерти.
 —  Нет,  —  одними  губами  прошептал  Рюн.  —  Н-нет!  —
На  одной  нескончаемой  ноте  завопил  он,  и  в  то  же  мгновение
негромко  хлопнул  выстрел,  второй,  третий...
 Рюн  поперхнулся,  осел,  по  подушке  поползла  вязкая  струй¬
ка  крови  и  тут  же  впиталась  в  белый  батист  наволочки.  Зинаи¬
да  Павловна  спрятала  пистолет  и  вышла  из  комнаты.
 —  А  стоило  ли?  —  с  упреком  спросил  Марин.  —  Огром¬
ный  риск.
 —  Каждый  негодяй  должен  получить  возмездие,  —  жестко
возразила  Лохвицкая.  —  А  этот  —  тем  более!
 Вышли  на  улицу.  Шофер  продолжал  посапывать  во  сне.  Не¬
сколько  мгновений  Марин  раздумывал,  потом  подошел  к  шофе¬
ру  и  точно  рассчитанным  движением  сдавил  пальцами  его  шею
с  двух  сторон,  под  ушами.  Выволок  из  машины,  втащил  в  подъ¬
езд,  взвалил  на  плечи  и  бегом  поднялся  на  второй  этаж.  Здесь
он  вошел  в  квартиру,  положил  шофера  на  коврик  в  прихожей
и  аккуратно  притворил  за  собой  дверь.  Он  знал:  раньше  чем
через  двадцать-тридцать  минут  парень  вряд  ли  очнется.  Зинаи¬
да  Павловна  уже  сидела  в  автомобиле.  Марин  включил  зажига¬
ние  и  нажал  акселератор.  Впереди  был  Севастополь,  штаб  Вран¬
геля.  Впереди  было  главное...
 Примерно  через  два  часа  после  этих  событий  в  кабинет
Дзержинского  вошел  начальник  оперативного  отдела  Артузов.
В  руке  он  держал  бланк  телеграммы  и  с  трудом  сдерживал
волнение.
 —  Вот.  Я  только  что  получил  это.  Читайте...  —  сказал  он
с  усилием.
 —  «Рюн  убит  агентом  врангелевской  контрразведки  Лох¬
вицкой,  —  вслух  прочитал  Дзержинский.  —  Зотов».
 Дзержинский  положил  телеграмму  на  стол:
 —  Вы  чем-то  взволнованы,  Артур  Христианович?
 —  Я  не  совсем  понимаю,  что  же,  собственно,  произошло?
 196

—  По-моему,  ничего  особенного.  Просто  Марин  выполнил
первую  часть  своего  задания.  Вы  не  согласны?  —  Дзержинский
едва  заметно  улыбнулся.
 ЧАСТЬ  ВТОРАЯ.  У  Врангеля
 Третий  день  они  жили  на  окраине  поселка,  в  доме  связника
врангелевской  контрразведки.  Лохвицкая  знала  к  нему  пароль.
Во  двор  выходили  только  глубокой  ночью,  подышать.  В  погре¬
бе  было  холодно  и  смрадно.  От  тяжелого  запаха  гнили  Лохвиц¬
кую  постоянно  подташнивало.  Хозяин  два  раза  в  день  приносил
еду  и  подмигивал  по  очереди:  сначала  Марину,  потом  Зинаиде
Павловне.  Каждый  раз  он  произносил  одни  и  те  же  слова:
«Этой  ночью».  По  его  сведениям,  части  генерала  Слащева  на
этом  участке  фронта  должны  были  с  минуты  на  минуту  перейти
в  наступление,  и  вот  третья  ночь  заканчивалась,  а  белых  все
не  было.  Марин  начал  нервничать:
 —  Вы  уверены  в  этом  типе?
 —  Вполне.  Он  оказал  нам  серьезные  услуги  и  участвовал
в  расстрелах.
 —  Может  быть,  попытаемся  перейти  линию  фронта  само¬
стоятельно?
 —  А  если  попадем  под  обстрел?  Пройти  на  стыке  красных,
точно  выйти  к  нашим  —  здесь  одних  глаз  и  чутья  мало,  Вла¬
димир  Александрович...
 Он  и  сам  понимал,  да,  мало.  Но  сидеть  вот  так,  сложа  руки,
было  не  в  его  правилах.  Он  все  время  искал  выхода,  искал  и  не
находил.  Под  утро  отчаянно  заскрипела  входная  дверь.  Хозяин
нарочно  держал  ее  несмазанной,  чтобы  никто  не  мог  тихо  войти
и  застать  врасплох.  Марин  и  Лохвицкая  услышали  топот  сапог,
судя  по  всему,  в  горницу  ввалилось  человека  четыре.
 —  Ваше  благородие,  —  радостно  завопил  хозяин.  —  Вот
уж  не  ждали.  То  есть  ждали...  да  вы  тихо,  без  выстрела.  Выме¬
ли  краснюков?
 Марин  прижался  к  щели  в  полу  и  сделал  знак  Лохвицкой
не  двигаться.  Он  увидел  в  необычном  ракурсе,  резко  снизу,
офицера  и  двух  унтеров.
 —  Вымели,  вымели,  —  небрежно  отмахнулся  офицер.  —  У
тебя  тут,  сказывают...  посторонние  скрываются.
 Марин  увидел,  как  удивленно  расширились  глаза  Зинаиды
Павловны,  и  вдруг  сообразил,  что  наверху  совсем  не  белые.
 —  Посторонние?  —  переспросил  хозяин.  —  Да  нет,  ваш-
бродь,  с  чего  вы  взяли?
 —  Ас  того!  —  обозленно  выкрикнул  человек  в  офицерской
форме.  —  Сведения  у  нас,  вот  что.  Давай,  Митин,  по-хорошему,
а  не  то...
 Марин  вынул  из-за  пазухи  маузер.  Он  им  обзавелся  всего
лишь  два  дня  назад:  выиграл  в  поезде  в  карты  у  какого-то  про¬
197

езжего  блатного  гастролера.  Лохвицкая  достала  свой  браунинг.
 —  У  меня  никого  нет,  —  мертвым  голосом  сказал  Митин,  и
офицер  приказал:
 —  Лепцов,  осмотреть!
 Марин  взял  Зинаиду  Павловну  за  руку,  отвел  в  глубь  по¬
греба,  к  бочкам  с  соленой  капустой,  и  потом  вернулся  к  люку
и  встал  за  лестницей.  Некоторое  время  по  дому  разносился  то¬
пот,  потом  сквозь  щель  в  крышке  люка  ярко  вспыхнула  керо¬
синовая  лампа,  и  люк  откинулся.  По  лестнице  начал  спускать¬
ся  человек  в  обыкновенном  солдатском  обмундировании,  с  вин¬
товкой  в  правой  руке  и  керосиновой  лампой  —  в  левой.  Марин
увидел  его  погон:  три  лычки  —  унтер-офицер...  Спустившись
совсем,  унтер  прибавил  огня  и  на  вытянутой  руке  повел  лампу
по  кругу.  Он  щурил  глаза,  и  Марин  понял,  что  видит  он  пло¬
хо,  вернее,  совсем  ничего  не  видит.  Вот  он  повернулся  к  лест¬
нице.  Марина  он  пока  не  замечал,  зато  Марин  рассмотрел  нечто,
окончательно  подтвердившее  его  догадку:  на  фуражке  унтера
поблескивала  новенькая  кокарда,  а  под  ней,  и  это  хорошо  было
видно,  лучиками  расходились  по  околышу  фуражки  невыгорев¬
шие  участки  сукна,  образовывая  пятиконечную  звезду.  И  Ма¬
рин  понял:  кто-то  из  местных  жителей  сообщил  о  посторонних
в  ближайшую  воинскую  часть  Красной  Армии,  и  там,  подозре¬
вая  Митина,  решили  вывести  его  на  чистую  воду  с  помощью  не¬
сложного  маскарада,  да  и  ошиблись.  Вероятно,  Митин  был  смет¬
лив  и  наблюдателен,  и  простонародное  «сказывают»  в  устах
офицера  поразило  его  и  заставило  быть  настороже.  Все  эти  мыс¬
ли  промелькнули  в  голове  Марина  в  сотую  долю  секунды.
Он  ощутил  мгновенно,  всеми  порами  кожи:  сейчас  «унтер»
увидит  его.  Тогда  —  конец.  Их  разделяла  лестница.  Марин  не
мог  нанести  удара.  Стрелять?  Перед  ним  был  свой...
 —  Товарищ!  —  вдруг  негромко  донеслось  из  глубины  по¬
греба.  Это  звала  Зинаида  Павловна.
 Унтер  не  успел  увидеть  Марина.  Он  повернулся  на  зов  —
Зинаида  Павловна  рассчитала  ТЪчно  —  ив  этот  момент  Марин
выскочил  из-за  лестницы  и  нанес  удар  ребром  ладони.  Он  бил
под  ухо,  бил  расчетливо,  чтобы  человек  потерял  сознание  сразу,
мгновенно  и  не  успел  позвать  на  помощь.  Унтер  рухнул,  Марин
подхватил  его  винтовку.
 —  Лепцов!  —  послышалось  из  горницы.  —  Ну  что  там  у
тебя?  Чего  молчишь?
 В  люк  свесилась  голова  в  офицерской  фуражке.  Марин  под¬
прыгнул,  захватил  шею  «офицера»  с  двух  сторон,  сдавил,  «офи¬
цер»  слабо  захрипел  и  сполз  по  лестнице  на  дно  погреба.
 —  Третий,  —  тихо  сказала  Зинаида  Павловна.
 В  люк  заглянул  Митин.  Изумленно  покрутив  головой,  про¬
тянул  :
 —  А-ар-тисты!
 —  Третий  где?  —  спросил  Марин.
 —  Лазит  по  сеновалу.  Ищет,  —  с  издевкой  сказал  Митин.  —
Щас  явится.
 198

—  Встань  за  дверью  и,  как  войдет,  оглуши  чем-нибудь,  —
приказал  Марин.  —  Не  сильно,  чтобы  не  помер.
 —  А  что  их  жалеть,  вашбродь,  —  озлился  Митин.  —  Они
нас  что,  пожалеют?
 —  Делай  как  сказано,  —  прикрикнула  Зинаида  Павловна.  —
Их  нужно  будет  потом  как  следует  допросить.
 «Простите  меня,  ребята,  —  Марин  связал  руки  и  ноги  «ун¬
теру»  и  его  «начальнику».  —  Предстоит  вам  смерть,  а  я,  видит
бог,  не  виноват...  Не  в  свое  вы  дело  полезли,  братцы...»
 С  третьим  покончили  в  минуту.  Он  потерял  сознание,  так  и
не  поняв,  что  же,  собственно,  произошло.  А  на  рассвете  громкое
и  слаженное  «ура!»  на  улице,  лязг  танков  и  редкие  выстрелы
известили  о  том,  что  пробил  долгожданный  час:  в  поселок  во¬
шли  корниловцы.  Полковник,  командир  корниловской  роты,  дол¬
го  мял  толстыми  волосатыми  пальцами  шелковку  Марина,  по¬
том  пробурчал.
 —  Ну  хорошо.  Я  долежу  по  инстанции,  однако  вам  и  вам,
сударыня,  —  он  поклонился  в  сторону  Зинаиды  Павловны,  —
придется  обождать.
 —  Долго?  —  нетерпеливо  осведомился  Марин.
 —  Долго!  —  с  вызовом  сказал  полковник.  —  Лично  я  вас
и  вашу  очаровательную  спутницу,  —  он  снова  отвесил  по¬
клон,  —  не  знаю,  это  раз.  Командуем  здесь  мы  —  это  два.
Жандармов  и  шпиков  и  всякую  сволочь  из  контрразведки  я  все¬
гда  терпеть  не  мог  —  это  три.
 —  За  что  же,  если  не  секрет?  —  спокойно  спросил  Марин.
 —  Вам  интересно?  —  оживился  полковник.  —  Извольте...
До  сегодняшнего  дня  начальником  «каэр»  у  нас  был  военный
чиновник  Николаев.  Он  «шил»  дела  офицерам  и  присваивал
их  вещи:  часы,  кольца,  деньги,  особенно  любил  «клеить»  статью
за  дезертирство.
 —  И  что  же  вы?  —  спросила  Зинаида  Павловна.  —  Вы  снес¬
лись  с  генералом  Климовичем,  доложили?
 —  А  зачем?  —  улыбнулся  полковник.  —  Вот  сегодня  утром
пошли  в  атаку,  я  его  и  пристрелил.
 —  Как?  —  опешил  Марин.
 —  Да  уж  так!  —  скромно  потупился  полковник.  —  Он  ведь,
этот  Николаев,  всюду  вынюхивал,  подчас  и  в  боевых  порядках
хаживал,  а  сегодня  я  зашел  к  нему  в  спину  —  и  ба-а-бах!
 —  Однако,  —  покачала  головой  Зинаида  Павловна,  —  вас
судить  надо.
 —  А  его?
 —  Его  уже  нет,  а  вы  не  обратились  к  законной  власти.
 —  А  где  она,  законная  власть?  —  ощерился  полковник.  —
Врангель,  что  ли?  На  этом  пятачке,  именуемом  Крым?
 —  На  этом  последнем  оплоте  горстки  русских  людей,  кото¬
рые  противостоят  большевистской  тирании,  —  сказала  Зинаида
Павловна.  Но  фраза  прозвучала  фальшиво,  нелепо  и  беспомощно.
Марин  почувствовал,  что  она  это  поняла.  Полковник  продолжал
рассматривать  ее  в  упор  и  тоже  молчал.
 199

—  Что  ж,  офицеры,  конечно,  погибли  по  вине  этого  Николае¬
ва  мученически,  —  попытался  разрядить  обстановку  Марин,  —
но  и  вы  отомстили.  Поскольку  я  убежден,  что  вы  честный
офицер,  дела  возбуждать  не  стану.
 —  Как,  как?  —  приложил  ладонь  к  уху  полковник.  —  Не
станете?  Вы?  А  кто  вы,  собственно,  такой,  кроме  того,  что  вы
«член  ассоциации»  или  как  там  ee.t.
 Марин  встал:
 —  Я  подполковник  Крупенский.  Приказом  барона  я  казна¬
чей  помощником  генерала  Климовича.  Прошу  вас  держать  себя
в  рамках,  полковник.
 —  Клинбовский!  —  заорал  полковник.  —  Ко  мне!  —  В  гор¬
ницу  влетел  совсем  еще  юный  подпоручик.  У  него  были
бессмысленные  глаза  явного  кокаиниста  и  заметно  трясущиеся
руки.
 —  Господин  полковник...  —  попытался  он  вытянуться  и
щелкнуть  каблуками,  но  каблуки  не  сошлись  и  подпоручик  едва
не  упал.
 Марин  и  Лохвицкая  переглянулись,  едва  удерживаясь  от
смеха.  Полковник  бросил  на  них  яростный  взгляд  и  крикнул:
 —  Троих  связанных  из  подвала  и  этих  двоих,  —  он  ткнул
пальцем  в  Марина  и  Лохвицкую,  —  вывести  в  удобное  место  и
расстрелять!
 —  Конвой!  —  в  свою  очередь,  заорал  подпоручик.
 Ввалились  юнкера.
 —  Господа,  —  с  пафосом  сказал  полковник,  —  мною  задер¬
жаны  пятеро  подозрительных.  По  закону  военного  времени  все
подлежат  расстрелу.  Клинбовский,  командуйте!
 —  Пленных  не  трогать!  —  спокойно  сказал  Марин.  —  Их  бу¬
дут  еще  допрашивать.
 Красные  со  связанными  руками  стояли,  покачиваясь,  у  две¬
рей.  Марин  видел,  что  каждый  из  них  с  огромным  трудом  удер¬
живается  на  ногах.
 —  Что  касается  меня  и  дамы,  —  спокойно  продолжал  Ма¬
рии,  —  вы  должны  проявить  благоразумие  и  терпение.  Господа,
ваш  командир  нервничает,  вероятно,  на  него  подействовала  ата¬
ка  и  смерть  господина  Николаева.
 Юнкера  начали  переглядываться,  неугомонный  Клинбоз-
ский  —  вероятно,  он  только  что  вынюхал  изрядную  дозу  кокаи¬
на  —  взмахнул  рукой  над  головой,  призывая  слушать  команду:
 —  Юнкера,  штыки  прим-кнуть!
 Щелкнули  штыки.  Юнкера  делали  это  нехотя,  вразнобой,
видно  было,  что  они  без  особого  почтения  относятся  к  своему
офицеру.
 —  Наперевес!  —  продолжал  орать  Клинбовский.  —  Осужден¬
ных  окружить,  шагом  марш!
 Послышался  шум  автомобильного  мотора,  стук  дверей,  воз¬
гласы  приветствия.  Двери  распахнулись,  и  вошел  круглолицый
человек,  невысокого  роста,  в  бурке.
 —  Ваше  превосходительство,  —  вытянулся  полковник,  —
200

докладывает  полковник  Стелобат.  Задержаны  большевистские
эмиссары,  мы  готовимся  их  расстрелять!
 —  Расстрелять?  —  Человек  в  бурке  бегом  пересек  комнату
и  вернулся  обратно.  —  Очень  хорошо!  —  Он  улыбнулся,  и  Ма¬
рин  увидел  два  ряда  изрядно  порченных  зубов.  —  А,  Клинбов-
ский...  —  Человек  бросил  бурку  на  руки  подпоручику,  и  Марин
едва  поверил  своим  глазам:  на  плечах  гнилозубого  действи¬
тельно  поблескивали  золотые  генеральские  погоны,  они  были
пришиты  белыми  нитками  на  белый  ментик  с  шелковыми  жел¬
тыми  шнурами.  Вокруг  шеи  генерала  был  завязан  в  узел  крас¬
ный  шелковый  шарф.  Брюки  черного  цвета  с  серебряными  свер¬
кающими  лампасами  обтягивали  довольно-таки  кривые  ноги.  За¬
вершали  этот  фантастический  костюм  цыганские  лаковые  сапоги
с  огромными  шпорами.
 Марин  посмотрел  на  Зинаиду  Павловну.  Ее  лицо  залила  крас¬
ка  но  то  стыда,  не  то  злости.
 «Да  это  ведь  сам  генерал  Слащев,  —  вдруг  догадался  Ма¬
рин.  —  Гроза  красных  полков,  садист  и  вешатель.  Ну  и  ну...
Вид  у  него  как  у  героя  дешевой  оперетки...»
 —  Клинбовский,  у  тебя  есть...  что-нибудь?  —  спросил  Сла¬
щев.
 —  Никак  нет,  ваше  превосходительство,  —  дико  заорал
Клинбовский.  —  Но  к  обеду  будет,  мне  обещали.
 —  Поторопись,  братец,  —  просительно  сказал  Слащев.  —
Плохо  мне  —  сам  видишь.
 «Кокаин  просит,  —  снова  догадался  Марин.  —  Как  они  до
сих  пор  воюют,  ублюдки,  непонятно!»
 —  Ваше  превосходительство,  —  шагнула  вперед  Лохвиц¬
кая,  —  зы  меня  знаете.  Мы  встречались  в  гостинице  «Кист»,  в
штабе,  если  вспомните...
 —  А-а...  —  заулыбался  гнилым  ртом  Слащев.  —  Так  это
вы,  так  это  вас  к  расстрелу...  Какая  жалость!  Однако  ничего
не  могу.  Ни  че-го-с...  —  он  развел  руками.  —  Слово  офицера  —
закон!  Сказано  —  сделано!  Клинбовский,  за  мной!
 -  Да  вы  пьяны,  генерал,  —  с  отвращением  сказала  Зинаи¬
да  Павловна.  —  Это  мерзко,  это  подло  наконец!  Мы  жертвуем
жизнью,  мы  выцедили  из  себя  всю  кровь,  до  последней  кап¬
ли,  а  вы  жрете  кокаин  и  коньяк,  забавляетесь  в  своем  ва¬
гоне  с  непотребными  женщинами...  Вы  —  предатель,  подлец,
скотина!!!  —  она  исступленно  кричала,  уже  ничего  не  сообра¬
жая.
 «Это  конец,  —  подумал  Марин.  —  Слащев  не  простит...  На¬
до  же...  Пройти  весь  путь,  достичь  цели  и  погибнуть  так  неле¬
по  из-за  кретина  полковника  и  наркомана  генерала...»
 Несколько  мгновений  Слащев  молча  сверлил  Зинаиду  Пав¬
ловну  взглядом  палившихся  кровью  глаз,  потом  сказал  негром¬
ко,  спокойно  и  ровно,  как  будто  ничего  не  произошло  и  сам  он
был  в  совершенно  нормальном  состоянии:
 —  Через  два  часа  всех  пятерых,  доставить  в  мой  вагон,  —
вышел,  хлопнув  дверью.
 201

Воцарилось  тягостное  молчание.  Полковник  щелкнул  крыш¬
кой  портсигара,  закурил.
 —  Клинбовский,  уведите  людей.
 Затопали  юнкера.  Марин  сел  у  окна  и  стал  смотреть  на
улицу.  По  проселку,  пыля,  маршировала  какая-то  офицерская
часть,  протарахтел  броневик.
 —  Если  фронт  хотя  бы  ненадолго  стабилизируется,  —  ска¬
зал  Марин,  обращаясь  к  Зинаиде  Павловне,  —  у  нас  появится
шанс.  Все  может  решить  даже  короткая  передышка.
 —  Не  дадут  они  нам  даже  короткой,  —  полковник  швыр¬
нул  окурок  на  пол  и  раздавил,  не  попытавшись  отыскать  пе¬
пельницы.  —  Зря  вы  сюда  пожаловали,  господин  контрразвед¬
чик.  В  Париже,  поди,  хорошо?
 —  Неплохо,  —  сказал  Марин.
 —  Каштаны...  —  закатил  глаза  Стелобат,  —  женщины,  нор¬
мальная  человеческая  жизнь.  Вы  совершили  ошибку,  вы  еще
убедитесь  в  этом.
 Снова  вошел  Клинбовский  и  бросил  ладонь  к  козырьку:
 —  От  красных  парламентеры,  с  белым  флагом,  идут  по  на¬
правлению  окопов  третьей  роты.
 —  Прикажите  их  пристрелить,  —  нахмурился  Стелобат.
 —  А  я  думаю,  их  стоит  выслушать,  —  заметил  Марин.
 —  Полагаете,  они  предложат  сдачу?  —  ехидно  спросил
Стелобат.
 —  Вашу?  —  уточнил  Марин.  —  Возможно.
 —  Я  имел  в  виду  их  сдачу...  —  набычился  полковник.  —
Пристрелить  —  и  все.  Действуйте,  Клинбовский.
 —  Вы  еще  не  настрелялись?  —  спросила  Зинаида  Павлов¬
на.  —  Так  вот:  мы  с  господином  Крупенским  желаем  видеть
парламентеров.  Кроме  того,  интересно,  как  отреагируют  на  их
приход  солдаты.
 —  У  нас  юнкера  и  офицеры,  —  уточнил  Стелобат.
 —  Тем  более.  Клинбовский,  ведите  на  место,  —  приказала
Зинаида  Павловна.
 Подпоручик  жалостно  взглянул  на  полковника  и  распах¬
нул  двери:
 —  Прошу  за  мной,  господа...
 Окопы,  только  что  отбитые  у  красных,  начинались  сразу  же
за  поселком,  метрах  в  двухстах.  По  зигзагу  хода  сообщения  Ма¬
рин  и  Лохвицкая  прошли  в  первую  линию.
 —  Вот  они,  —  юнкер  протянул  Лохвицкой  бинокль.  —  Уже
совсем  близко.
 Лохвицкая  настроила  окуляры.  Да,  вот  они.  Трое.  Тот,  что  с
флагом,  совсем  еще  молодой...  Она  протянула  бинокль  Мари¬
ну.  Но  он  все  видел  и  без  бинокля.  Стараясь  держать  равне¬
ние  и  шаг,  к  позициям  корниловцев  приближались  три  чело¬
века.
 —  Не  стрелять!  —  приказал  Стелобат,  бросив  взгляд  на
Зинаиду  Павловну.
 Красные  подошли  к  брустверу  окопа  и  остановились.  Тот,
202

что  нес  флаг,  передал  его  своему  товарищу  и  спрыгнул  в  окоп.
Заметив  полковника,  откозырял:
 —  Командир  роты  Красной  Армии  Горбылев.  Имею  поруче¬
ние  от  своего  командования.
 —  Что  вам  надо?  Говорите  и  проваливайте.
 —  Юнкера!  —  вспрыгнул  на  бруствер  Горбылев.  —  По  по¬
ручению  комфронта  товарища  Фрунзе  я  должен  передать  вам
следующее:  через  несколько  дней  начнется  решающее  наступ¬
ление  Красной  Армии.  Его  не  остановить.  Вы  будете  сброшены
в  море,  потому  что  на  вашу  долю  осталось  только  прикрыть
отплытие  вашего  командующего  и  прочей  военной  и  штатской
сволочи,  которая  ценой  ваших  молодых  жизней  вывезет  за  гра¬
ницу  свои  сундуки  с  золотом.
 —  Приказываю  замолчать!  —  взвизгнул  полковник.  —  Ина¬
че  прикажу  стрелять!
 —  За  нашей  спиной  три  батареи  тяжелых  орудий.  Прицел  —
ваши  окопы.  И  если  с  нами  что  случится,  вас  разнесут  на
клочки,  —  крикнул  Горбылев.  —  Юнкера,  Врангель  продал  бо¬
гатства  Крыма  Антанте.  На  его  яхте  «Лукулл»,  что  стоит  у
причала  Севастопольского  порта,  мешки  с  золотом,  цена  народ¬
ного  достояния!
 —  Это  он,  положим,  врет,  —  тихо  заметила  Зинаида  Пав¬
ловна.
 —  Любая  пропаганда  тенденциозна,  —  пожал  плечами  Ма¬
рин.  —  Однако  вы  посмотрите  на  этих  мальчишек.  Действуют
слова  «товарища»  Горбылева.
 —  Сдавайтесь,  юнкера,  —  кричал  Горбылев.  —  В  Париже
столы  в  кафешантанах  накрыты  не  для  вас!  Вас  ждет  голод,
унижение!  Между  тем  в  новой,  Советской  России  мы  никому  из
вас  и  никогда  не  вспомним  прошлого,  не  укорим!  Сдавайтесь!  —
Он  швырнул  в  воздух  пачку  прокламаций,  они  разлетелись  над
окопами.  Четко  повернувшись  налево  кругом,  красные  парла¬
ментеры  двинулись  в  обратный  путь.  Трепетал  на  ветру  белый
флаг,  легкая  пыль  вилась  под  ногами.
 —  Красиво  идут,  —  сказал  Марин.
 —  Дай-ка.  —  Стелобат  выдернул  из  рук  юнкера  винтовку  и
прицелился.
 —  А  стоит  ли?  —  не  удержался  Марин.  —  Есть  законы
войны,  общие  для  нас  и  для  них.  Они,  между  прочим,  пообе¬
щали  вам  даже  старого  не  вспоминать.
 Ударил  выстрел.  Горбылев  подпрыгнул  и  повис  на  руках
своих  товарищей.
 Вагон  генерала  Слащева  стоял  вдалеке  от  станции,  на  за¬
пасных  путях.  По  дороге  юнкера  охраняли  только  красных.  Ма¬
рин  и  Лохвицкая  шли  свободно,  но  Марин  успел  пару  раз  пере¬
хватить  взгляды,  которыми  то  и  дело  обменивались  Стелобат  и
Клинбовский.
 —  Они  нас  пристрелят,  —  сказал  Марин  Зинаиде  Павлов¬
не,  —  как  пить  дать.
 203

—  Не  посмеют,  —  возразила  она.  —  Нет.
 —  Во  всяком  случае,  на  провокации  не  реагируйте  и  не  от¬
ходите  от  меня  ни  на  шаг,  —  предостерег  Марин.  —  Они  спо¬
собны  на  все.
 Тем  не  менее  до  вагона  дошли  без  всяких  приключений.
Из  дверей  выглянул  капитан  с  адъютантскими  аксельбантами  и
распорядился:
 —  Этих  троих  —  через  второй  вход.  Там  им  выделено  купе
и  конвой.
 Посмотрел  на  Марина  и  Лохвицкую,  спрыгнул  на  землю  и
взял  под  козырек:
 —  Господин  Крупенский  и  вы,  сударыня,  генерал  ждет.  —
Он  помог  подняться  Зинаиде  Павловне  и  Марину,  потом  привыч¬
но  взлетел  вверх  и  распахнул  двери,  ведущие  в  коридор.  —
Это  наши  служебные  купе,  проходите,  прошу.  Салон  генерала
впереди,  вот  в  эти  двери.  Прошу.
 Марин  переступил  порог  и  снова  с  трудом  удержался  от
возгласа  изумления.  После  знакомства  со  Слащевым  он  всего
ожидал  от  него,  но  то,  что  он  увидел  теперь,  превосходило
самые  невероятные  ожидания:  повсюду  стояли  диваны,  на  мгно¬
вение  показалось,  что  весь  салон  состоит  из  одних  диванов.  Все
они  были  сплошь  завалены  оружием:  кавказские  шашки  в  се¬
ребре,  маузеры  и  наганы,  кинжалы  и  финские  ножи  —  все  это
лежало  как  попало,  вразброс.  Тут  же  валялись  колоды  карт,
новые  и  початые.  Грязный  ковер  был  усеян  окурками  папирос
и  сигар.  Повсюду  громоздились  горы  полупустых  и  совсем  еще
полных  бутылок  со  спиртным  и  немытая  посуда  с  остатками
еды.  И  что  было  самым  странным  и  необъяснимым:  по  всему
салону  важно  расхаживал  огромный  журавль,  на  столе  сидела
черная  ворона,  на  голове  у  хозяина  салона  —  маленькая  лас¬
точка.
 —  Рад.  —  Слащев  вс!ал  и  элегантно  поцеловал  руку  Лох¬
вицкой.  Ласточка  взлетела  и  села  на  шкаф.  —  Господа,  я  и
мои  друзья  от  души  приветствуем  вас  в  этом  скромном  жили¬
ще.  Прошу  садиться.  —  Он  подал  пример  и  что-то  шепнул
адъютанту.  Тот  поклонился  и  вышел.  —  Сейчас  прицепят  паро¬
воз,  и  мы  отправимся  в  Симферополь,  —  продолжал  Слащев,  —
оттуда  до  ставки  рукой  подать.  Автомобиль  уже  ждет.  Вы  знае¬
те  последнее  радио  красных?
 —  Нет,  ваше  превосходительство,  —  сказал  Марин.
 —  Нам  всем  предложена  почетная  сдача,  —  сказал  Сла¬
щев.  —  Гарантируют  жизнь,  прощение  всем.  Кроме  убийц.  Кро¬
ме  меня...  —  он  визгливо  и  неестественно  засмеялся.  —  Я,  в
свою  очередь,  радировал  барону.  Я  ему  посоветовал  заменить  на
всех  радиостанциях  персонал.  На  офицеров.  А  там,  где  невоз¬
можно,  ликвидировать  станции.  Я  прав?
 —  Правы,  —  кивнул  Марин.
 —  А  вот  еще  одна  новость,  —  обрадовался  Слащев.  —  Вы¬
пьем,  господа.  Вчера  барон  известил  меня  о  том,  что  я  возве¬
ден  в  чин  генерал-лейтенанта  и  к  моей  скромной  фамилии  до¬
204

бавлен  весьма  весомый  титул  —  Крымский.  —  Он  обвел  Мари¬
на  и  Лохвицкую  сияющим  взглядом.  —  Не  скрою,  это  было  мо¬
ей  давнишней  мечтой.
 Вошел  адъютант  с  ящиком  в  руках.  Из  ящика  торчали  обер¬
нутые  в  золотую  фольгу  горлышки  бутылок.
 —  Шампанское!  —  захлопал  в  ладоши  Слащев.  —  Это  гран¬
диозно  и  очень  к  месту!  Открыть,  капитан!  —  Хлопнули  проб¬
ки,  через  край  бокалов  хлестнула  пена.  Пил  Слащев  неряшливо,
то  и  дело  обливая  свой  замысловатый  костюм.
 «Фат,  глуп  как  пробка,  заносчив  и  без  всяких  тормозных
центров,  —  подумал  Марин,  —  но  он  нас  бил,  и  бил  крепко,
талантливо.  Тут  что-то  не  так.  Нужно  быть  начеку...»
 Зинаида  Павловна  чуть  пригубила  бокал  и  отодвинула  его  в
сторону.  Марин  чувствовал,  что  она  очень  страдает  от  всего
происходящего,  что  ей  горько  и  стыдно.  Конечно,  ей  бы  хоте¬
лось  представить  Марину  крымских  героев  совсем  иными  —
идейными  борцами,  титанами.
 Поезд  тронулся  и  пошел,  медленно  набирая  ход.  За  окнами
промелькнули  разбитые  станционные  строения,  пожухлые  осен¬
ние  кустарники,  потом  из-за  поворота  понеслась  навстречу  бес¬
крайняя,  уходящая  к  горизонту  степь.  Слащев  задумался,  по¬
ставил  бокал.  На  стыках  вагон  подрагивал,  скрипел,  и  бокал
отзывался  мелодичным  и  чистым  звоном.
 —  Вы  свежий  человек  из  Парижа,  наверное,  задаете  себе
вопрос,  —  вдруг  произнес  Слащев  совершенно  трезвым  голо¬
сом.  —  Вы  спрашиваете  себя,  как  же  воюют  эти  люди?  Этот
Стелобат,  эти  мальчишки  юнкера,  наконец,  этот  опереточного  ви¬
да  генерал,  безудержный  пьяница  и  наркоман?
 —  Я  не  задаю  себе  таких  вопросов,  —  сказал  Марин.
 —  Врете,  задаете,  —  уверенно  и  зло  сказал  Слащев.  —  Слу¬
шайте,  я  отвечу.  В  18-м  русские  люди  поднялись  против  боль¬
шевистской  тирании.  Их  было  мало,  этих  героев:  Алексеев,  Кор¬
нилов.  Но  им  верили.  Под  их  знамена  встал  цвет  армии,  потом
знамя,  выпавшее  из  их  рук,  подхватил  Антон  Иванович  Дени¬
кин,  но  военное  счастье  изменило  и  ему.  Многие  у  нас  счита¬
ли,  что  виной  тому  генерал  Романовский,  начальник  штаба.
А  дело  не  в  нем.  Генерал  Врангель  призывал  Деникина  ока¬
зать  Колчаку  реальную  помощь,  когда  сибирские  армии  вышли
к  Волге.  Деникин  не  пошел  на  это.  Итогом  княжеских  распрей
когда-то  стало  татарское  иго,  итогом  распрей  командующих  и
правителей  сегодня  —  большевистское  иго,  тяжкое,  многовеко¬
вое,  можете  не  сомневаться...  —  Ласточка  снова  вспорхнула  ему
на  голову.
 —  Еще  не  вечер,  —  сказала  Зинаида  Павловна.
 —  Ма-дам,  —  усмехнулся  Слащев.  —  Не  вам  говорить,  не
мне  слушать.  От  катастрофы  нас  отделяют  месяцы,  если  не  не¬
дели.  И  вот  я  спрашиваю  вас,  что  делать  мне,  боевому  генералу,
пролившему  море  крови  большевиков?  Оставаться?  Воевать  даль¬
ше?  Плюнуть  на  все?
 205

—  А  присяга?  —  осторожно  спросил  Марин.  —  Тем  более
добровольное  подчинение,  в  которое  мы  все  себя  поставили...
 —  Вот,  —  подхватил  Слащев.  —  Для  русского  человека,
дворянина  верность  данному  слову  —  закон.  Я  воюю,  господа,
и  пыо,  пока  не  найдет  меня  пуля,  пущенная  меткой  рукой  моего
же  бывшего  солдата,  а  ныне  «товарища».  За  победу,  господа!  —
Он  залпом  осушил  полный  бокал  и  сразу  же  вновь  налил  его
до  краев.  —  Сдаться  я  не  могу,  поздно...  —  Теперь  он  говорил
тихо,  с  горечью.  —  Красные  меня  никогда  не  простят,  ни-когда,
а  ведь  Россия,  родина,  боже  мой,  какое  мне  в  конце  концов
дело,  кто  управляет  ею:  царь,  псарь,  холоп.  Я  же  русский,  рус¬
ский  я,  господа,  и  несть  мне  милосердия,  помилования  несть...  —
Он  зарыдал.  Ласточка  слетела  с  его  головы,  и  тут  же  ее  место
занял  ворон.
 —  Яков  Александрович,  прошу  вас,  перестаньте,  давайте  луч¬
ше  пить,  —  Зинаида  Павловна  наполнила  бокалы.
 Марин  вышел  в  коридор.  Здесь  начинались  обыкновенные
купе.  Вероятно,  в  них  размещался  конвой  Слащева.  Из-за  две¬
рей  доносилось  нестройное  пение.
 Марин  прошелся  по  коридору.  Со  стуком  раскачивался  фо¬
нарь  со  свечой,  начинало  заметно  темнеть.  Марин  приложил  ухо
к  дверям  предпоследнего  купе,  потом  перешел  к  следующему.
Он  услыхал,  как  переговариваются  между  собой  красноармейцы.
 —  Погоны  тоже  надо  надевать  с  умом,  —  говорил  кто-то  за
дверью.  —  Митин,  он  что,  дурак  полный?  А  ты  форму  надел,
а  словам  не  выучился.
 —  Что  уж  теперь,  —  вздохнул  собеседник.  Вероятно,  это
бып  старший,  тот,  что  играл  роль  офицера.  Марин  узнал  его  по
голосу.  —  Главное,  ребята,  держать  язык  за  зубами.  Себя  не
ронять.  Мучить  станут  —  терпите.  У  тебя,  Лепцов,  семья  есть?  —
продолжал  спрашивать  старший.
 —  Не-е.  А  у  тебя?
 —  Жена  в  Харькове,  теща.
 —  Жа-аль.  Не  разгадали  мы  этого  Митина,  шкуру.  Где
едем-то?  Симферополь  скоро?
 Марин  курил.  Никто  не  появлялся  в  коридоре  уже  минут
пять.  Слащевские  конвойцы  в  соседних  купе  перестали  петь  и
о  чем-то  спорили.  Потом  замолчали.  Марин  подошел  к  их  купе,
открыл.  Четверо  юнкеров  во  главе  с  офицером  сладко  похрапы¬
вали  на  полках.  Марин  открыл  еще  одну  дверь:  здесь  была  та
же  картина  —  на  верхней  полке  лежал  Стелобат  и,  сосредото¬
ченно  глядя  в  потолок,  декламировал  заплетающимся  языком:
 —  От  ли-ку-ющих,  праздно  бол-та-ю-щих,  обагряющих  руки
в  крови,  уведи  меня  в  стан  погибаю-щих  за  великое  дело...
 Он  забыл  последнее  слово  и  силился  вспомнить,  но  не  мог
и  начал  все  сначала:
 —  От  ли-ку-ющих...
 Марин  закрыл  дверь.  Порядки  в  вагоне  комкора  Слащева
были  под  стать  ему  самому.  «Может,  воспользоваться?  —  поду¬
мал  Марин.  Мысль  обожгла,  и  он  тут  же  отогнал  ее.  —  Нет!  —
206

думал  он.  —  Чепуха.  Я  не  имею  права.  Жертвы  бывают  в  лю¬
бой  войне.  В  нашей,  незримой,  тоже.  Это  не  оправдание,  а  неиз¬
бежность,  непреодолимая  неизбежность  —  вот  и  все».  А  дверь
была  рядом,  только  руку  протянуть,  да  и  заперта  ли  она?
В  этом  хаосе  все  возможно,  абсолютно  все.  Ведь  прежде  всего
он  человек,  товарищ  этих  парней  —  г.  борьбе,  по  партии,  по
работе,  наконец...  Он  должен,  обязан  сделать  все,  чтобы  освобо¬
дить  их...  Но  он  —  разведчик,  он  пр  ступил  к  выполнению  от¬
ветственнейшего  задания,  он  не  принадлежит  себе  и  не  имеет
права  поддаваться  эмоциям.  Эти  люди  должны  быть  предостав¬
лены  самим  себе,  своей  судьбе,  иного  решения  просто  не  может
быть...
 А  в  коридор  по-прежнему  никто  не  выходил,  и  тогда  Марин
понял,  что  все  его  рассуждения  —  это  не  более  чем  слабая  по¬
пытка  победить  самого  себя,  причем  победить  совершенно  не  в
равном  споре.  Ведь  тот  Марин,  что  отвечал,  был  явно  прав,  а
тот,  что  приводил  доводы,  тот  просто  зря  терял  время.  Марин
решил  спасти  ребят:  ценой  собственной  жизни?  Возможно!  Це¬
ной  невыполненного  задания?  Он  шел  и  на  это,  хотя  в  глубине
души  рассчитывал,  что  ему  повезет,  что-то  подсказывало  ему:
на  этот  раз  осечки  не  будет.  А  если?..  Он  торопливо,  словно
школьник,  застигнутый  на  месте  преступления,  отдернул  паль¬
цы  от  ручки  дверей  и  тут  же  решительно  и  бесповоротно  вце¬
пился  в  эту  ручку,  нажал,  но  она  не  поддалась.  Марин  достал
ключи,  выбрал,  вставил  в  замок.  Пока  ключ  с  хрустом  прово¬
рачивался,  выгоняя  ригель  замка  из  гнезда,  Марин  еще  успел
вспомнить,  как  однажды  после  ареста  Сиднея  Рейли  Менжин¬
ский  сказал:  «Профессионал  высочайшего  класса,  а  проиграл.
Причин  тысячи,  но  главная  —  одна.  И  до  тех  пор  пока  в  этом
главном  мы  будем  отличаться  от  них,  мы  будем  выигрывать.
Главное  —  категорический  императив!  Мы  нравственны».  Дверь
бесшумно  отошла  в  сторону.  Красноармейцы  перестали  разгова¬
ривать  и  ошеломленно  уставились  на  Марина.  Вероятно,  они
ожидали  увидеть  кого  угодно,  только  не  его.
 —  Двери  я  оставлю  открытыми  и  уйду,  —  сказал  Марин.  —
Конвой  перепился  и  спит.  Если  пройдете,  обо  мне  нигде  и  ни¬
кому  ни  слова!  Ни  вашим,  ни  нашим,  запомните!
 Все  трое  не  сводили  с  него  испуганных  глаз.
 —  Вы  в  форме,  —  продолжал  Марин.  —  Только  как  можно
меньше  открывайте  рот.  Руки!  —  приказал  он,  доставая  нож.
Он  перерезал  веревки  на  их  запястьях  и  тщательно  собрал  об¬
резки.  —  Прощайте!  —  задвинул  дверь  и  направился  в  конец
коридора,  в  уборную.  Там  он  бросил  обрезки  в  унитаз,  спустил
воду,  а  потом,  сунув  два  пальца  в  рот,  вызвал  у  себя  обильную
рвоту.  Через  минуту  он  появился  в  салоне  с  мокрыми  лацка¬
нами  пальто,  бледный,  с  трудом  сдерживая  икоту.
 —  А  мы  вас,  голубчик,  потеряли,  —  заплетающимся  языком
произнес  Слащев.  —  Я  вот  капитана  за  вами  посылал,  а  он...
идет,  а  ноги  его  не  идут.  Видите?  —  Адъютант  сидел  на  полу
и  по  очереди  поднимал  свои  ноги.  Они  со  стуком  падали.
 207

—  Аптечки  нет?  —  спросил  Марин.  —  Я,  по-моему,  отра¬
вился.
 Зинаида  Павловна  налила  из  графина  воды,  протянула  ему
стакан.
 —  Выпейте,  это  консервы,  меня  тоже  тошнит.
 —  Союзнички,  —  пробормотал  Слащев.  —  Кормят  дерьмом,
обдирают  и  обманывают.  Мерзав-цы!  —  Голова  его  стукну¬
лась  об  стол.  Он  захрапел.
 Поезд  прибыл  в  Симферополь  утром  и  снова  остановился  на
запасных  путях.  Марин  выглянул  в  окно  и  увидел  большой,  уже
изрядно  потрепанный  лимузин.  Это  была  «испано-сюиза»  Слаще¬
ва.  За  рулем  дремал  солдат-шофер  в  больших  очках-консервах
и  кожаной  фуражке.  В  купе  вошел  адъютант.  У  него  было  со¬
вершенно  непроницаемое  выражение  лица.  Он  странно  посмот¬
рел  на  Марина  и  сказал  ровным  невыразительным  голосом:
 —  Его  превосходительство  ждет  вас,  господин  Крупенский.
 —  Где  дама?  —  спросил  Марин,  и  адъютант  ответил  все  тем
же  безразличным  голосом:
 —  В  салоне  у  генерала.
 —  Что-нибудь  произошло?  —  Марин  понял,  что  побег  красно¬
армейцев,  по  всей  вероятности,  обнаружен  только  что.
 —  Да.  —  Видимо,  адъютант  не  счел  нужным  скрывать  и
продолжал  тем  же  бесстрастным  голосом:  —  Большевики,  за¬
хваченные  вчера,  бежали.
 —  Ведется  преследование?
 —  Нет.
 —  Но  почему?  —  искренне  удивился  Марин.
 —  Вы  всё  узнаете.  Прошу.  —  Адъютант  распахнул  двери
купе  и  пропустил  Марина  вперед.  Лохвицкая  и  в  самом  деле
уже  была  у  Слащева.  Она  сидела  около  окна,  положив  ногу  на
ногу,  и  курила.  Марин  заметил,  что  она  с  трудом  скрывает
раздражение  и  волнение.
 —  Ваше  Превосходительство...  —  поклонился  Марин.  —
Мадам...
 —  Владимир  Александрович,  —  сказал  Слащев  тихо,  —
пленные  бежали.  —  Слащев  был  бледен,  говорил  с  трудом,
но  глаза  у  него  были  осмысленные.
 —  Я  знаю,  —  сказал  Марин.  —  Я  удивлен,  что  вы  не  при¬
казали  преследовать.
 —  А  зачем?  —  спросил  Слащев.  —  Население  здесь  враж¬
дебно  нам.  Они  укроются  у  местных  жителей,  а  ночью  перейдут
линию  фронта,  если  фронт  сам  не  придет  к  ним,  как  пришел
к  вам...  —  помолчав,  прибавил  Слащев.  —  Какой  же  толк  в
преследовании?
 —  Прикажете  написать  рапорт?  —  осведомился  Марин.
 —  Прикажу  забыть,  —  все  так  же  тихо  сказал  Слащев.
 —  О  чем?  —  Марин  сразу  все  понял,  но  изумление  его  было
настолько  велико,  что  он  решил  выиграть  время  для  размышле¬
ния  этим  своим  бессмысленным  «о  чем».
 208

—  О  том,  что  пленные  вообще  были,  —  уточнил  Слащев.  —
Начнется  проверка,  пострадают  мои  люди,  да  и  вы,  как  мне
помнится,  долго  отсутствовали.  Вас,  кажется,  рвало?
 Марин  хотел  ответить  резко  и  сразу,  что  называется,  взять
быка  за  рога,  мол,  что,  подозреваете?  А  я  чист,  и  мне  безраз¬
лично.  Но  Лохвицкая  опередила  его:
 —  Я  думаю,  генерал  прав.  Не  стоит  поднимать  шум.  Мы  все
выглядим  далеко  не  лучшим  образом:  и  вы,  и  я,  и...  —  она  по¬
смотрела  на  Слащева  в  упор,  —  вы  тоже,  ваше  превосходитель¬
ство.
 —  Но...  ваш  адъютант,  —  сдался  Марин.  —  Юнкера?
 —  Адъютант  сделает  так,  как  я  ему  прикажу,  —  уверенно
заявил  Слащев.  —  Он  уже  переговорил  с  конвоем.
 —  А  Стелобат?
 —  Он  умер,  —  спокойно  сказал  Слащев.
 Как  ни  владел  собой  Марин,  удержаться  не  сумел  —  провел
рукой  по  вдруг  вспотевшему  лбу,  пробормотал:
 —  Однако...
 —  Привыкайте,  —  зевнул  Слащев.  —  Все  ходим  под  бо¬
гом...  —  Он  перекрестился.
 Марин  и  Зинаида  Павловна  последовали  его  примеру.
 —  Дрянь  был  человек,  и  офицер  —  тоже.  Господа,  —  Сла¬
щев  встал,  —  автомобиль  ждет  вас.  По  прибытии  в  Севастополь
шофера  прошу  сразу  же  отпустить.
 Спустились  на  дощатую  платформу.  Слащев  протянул  Мари¬
ну  руку:
 —  Рад  был  познакомиться...
 Подошел  к  Лохвицкой  и  совершенно  неожиданно  впился  гу¬
бами  в  ее  щеку:
 —  С-сударыня...  —  почти  простонал  он.  —  У  меня  нет  слов!
 Марин  осмотрелся.  На  фонарях,  что  протянулись  вдоль  плат¬
формы,  ветер  раскачивал  длинные  серые  мешки.  Слащев  пере¬
хватил  взгляд  Марина:
 —  Бунтовщики.  Иначе  нельзя-с...  —  Он  откозырял  и  скрыл¬
ся  в  вагоне.
 Долго  молчали,  потом  Марин  сказал:
 —  Знаете,  всего  ожидал.  Понимаю:  армия  гибнет  и  разла¬
гается,  но  такого?  Нет.  Сказали  бы  —  не  поверил.
 —  И  не  поехали  бы,  да?  —  Она  нервно  натягивала  перчат¬
ки  и  отвела  глаза  в  сторону,  когда  Марин  посмотрел  на  нее  и
резко  ответил:
 —  Не  поехал  бы.  Вы  угадали.
 —  Ну  и  прекрасно!  —  с  вызовом  взглянула  она.  —  Инци¬
дент  исчерпан  и  предан  забвению.  Свои  мысли  по  данному  пово¬
ду  похороните.  У  нас  не  любят  мыслителей.
 До  Севастополя  доехали  без  приключений.  Лохвицкая  пред¬
ложила  отправиться  в  «Кист»  отдыхать,  но  Марин  настоял  на
том,  чтобы  незамедлительно  явиться  в  штаб,  к  генералу  Климо¬
вичу.  Поехали  на  Графскую  пристань.  Контрразведывательный
отдел  штаба  помещался  на  втором  этаже  и  имел  совершенно
 14  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5 	209

отдельный  вход.  Контрразведчики  занимали  все  левое  крыло,
шесть  номеров,  в  седьмом  —  люксе  был  кабинет  Климовича.
Адъютант,  молоденький  прапорщик  в  черном  корниловском
мундире,  с  любопытством  осмотрел  Марина  и  Лохвицкую  и  ис¬
чез  за  дверьми  кабинета  с  докладом.  Два  окна  приемной  вы¬
ходили  на  небольшую  площадь.  Марин  увидел  белокаменную
колоннаду  с  классическим  антаблементом,  за  ней  синело  сов¬
сем  близкое  море,  на  рейде  дымило  множество  кораблей.  День
выдался  яркий,  солнечный,  тихий,  словно  не  было  никакой  вой¬
ны  и  все  эти  люди,  идущие  по  своим  делам,  там,  внизу,  ни  ма¬
лейшего  представления  не  имели  ни  о  красных,  ни  о  белых  и
жили  не  в  Крыму  1920  года,  а  еще  в  том,  довоенном  —  с  ор¬
кестрами,  танцами  и  вечерами  модных  поэтов.
 —  Прошу,  генерал  ждет.  —  Адъютант  распахнул  створки
нарядных  дверей,  отошел  в  сторону  и  щелкнул  каблуками.
 Климович  сидел  за  большим  двухтумбовым  столом,  лицо  у
него  было  невыразительное,  стертое,  старообразное,  только  гла¬
за  под  тяжелыми  веками  остро  сверкнули,  когда  он  поднял
голову  навстречу  вошедшим.  На  вид  ему  было  далеко  за  пять¬
десят,  лоб  пересекал  выпуклый  шрам.
 —  Ваше  превосходительство!  Позвольте  представить  вам
моего  спасителя,  —  улыбнулась  Лохвицкая.
 —  Рад  видеть  вас  живой  и  невредимой,  сударыня,  —  дру¬
желюбно  улыбнулся  Климович  и  вышел  из-за  стола.  —  Как  до¬
брались,  полковник?
 —  Не  без  приключений,  —  Марин  отметил  легкий  польский
акцент.  —  Буду  счастлив  продолжить  службу  под  вашим  ру¬
ководством,  ваше  превосходительство.
 —  Прошу  садиться,  господа.  —  Климович  подал  пример.  —
Я  благодарен  Павлу  Григорьевичу  Курлову  за  то,  что  он  не  от¬
казал  нам  и  разыскал  вас.  Отзывы  о  вас  самые  лестные,  пол¬
ковник.  Сожалею,  что  в  прошлом  нам  не  довелось  работать
вместе,  Владимир  Александрович.
 —  Я  тоже  сожалею  об  этом,  Евгений  Константинович,  —
пользуясь  тем,  что  Климович  обратился  к  нему  по  имени,  Ма¬
рин  закурил.  —  Думаю,  что,  будь  мы  вместе  в  прошлом,  не  бь1-
ло  бы  настоящего.  —  Он  улыбнулся  и  пустил  к  потолку  серию
колец.
 Климович  рассмеялся:
 —  Юмор  —  это  прекрасно.  Вам  предстоит  нелегкая  работа,
полковник,  агентуру  красных  вылавливаем  каждый  день.  У  них
налажена  связь,  оптическая,  между  прочим,  тоже.  Вовсю  рабо¬
тает  так  называемый  Крымский  областном.  А  в  общем,  присту¬
пайте.  Мы  хотим  полностью  использовать  ваш  опыт  в  борьбе
с  внутренним  врагом.  Помнится,  вы  специализировались  на  этом
в  особом  отделе  департамента?
 —  Так  точно!  —  Марин  встал.  —  Ваше  превосходительство,
один  вопрос.
 —  Прошу.
 —  Мне  известна  ваша  точка  зрения  на  так  называемую
210

провокацию.  Вы  циркулярно  запретили  секретным  сотрудни¬
кам  активное  участие  в  деятельности  революционных  организа¬
ций.  Между  тем,  если  агент  не  будет  вовлекать  свое  окружение
в  революционную  работу,  и  вовлекать  активно,  он  не  сможет  на¬
ходиться  в  центре  событий.  И  тогда  грош  ему  цена,  —  горя¬
чо  сказал  Марин.
 —  Я  согласна,  —  кивнула  Лохвицкая.
 Климович  улыбнулся:
 —  О  каком  циркуляре  вы  изволите  говорить?
 —  О  последнем,  за  16-й  год.  Вы  были  тогда  директором  де¬
партамента  полиции.  Я  тогда  же  обратился  с  рапортом  на  ва¬
ше  имя.  Я  был  против  этого  циркуляра.
 —  Забудьте  о  нем.  Он  дан  законным  порядком  при  закон¬
ном  правительстве.  Сегодня  мы  ведем  схватку  с  узурпатором,
смертельную  схватку.  Сегодня  мы  обязаны  инструктировать
своих  агентов  так:  «Ликвидация  преступного  гнезда  —  любой
ценой.  Цель  оправдывает  средства,  поэтому  все  средства  хоро¬
ши,  любые».  Вы  меня  поняли,  Владимир  Александрович?
 —  Как  нельзя  лучше,  Евгений  Константинович.  От  души
рад,  что  наша  беседа  прошла  так  успешно.  Я  извещу  Маклако¬
ва  и  Петра  Бернгардовича  Струве.  Разрешите  откланяться?
 —  Мы  едем  вместе.  В  Адмиралтейском  соборе  служба,
главнокомандующий  там.  Он  с  нетерпением  ожидает  встречи  с
вами  и  нашей  милейшей  Зинаидой  Павловной.
 —  Я  всегда  ценила  добрые  чувства  барона,  —  сказала  Лох¬
вицкая.
 Марину  не  понравилось  это  «с  нетерпеньем  ожидает».  С  ка¬
кой  стати,  подумал  он,  Врангелю  ожидать  его,  Марина,  «с  не¬
терпеньем»?  К  тому  же  настроение  было  резко  испорчено  тем,
что  роль,  которую  отвел  ему  в  системе  контрразведки  Климович,
была  мизерной,  ничтожной.  Назывался  он  громко  —  «помощ¬
ник  начальника  контрразведывательного  отделения  при  штабе
правителя  юга  России  и  главнокомандующего  вооруженными
силами».  На  самом  же  деле  ему  в  целях  проверки,  возможно,
предназначали  пока  должность  всего  лишь  начальника  местной
охранки.  Он  должен  был  вылавливать  подпольщиков  и  вообще
противников  режима.  Конечно,  это  тоже  давало  ряд  преиму¬
ществ,  но  совсем  не  тех,  на  которые  рассчитывало  руководство
ВЧК  и  командование  Красной  Армии.
 —  Я  буду  счастлив  представиться  его  превосходительству,  —
поклонился  Марин  и  вдруг  перехватил  удивленный  взгляд
Климовича.
 —  Как  «представиться»?  —  улыбнулся  Климович.  —  Вы,
вероятно,  хотели  сказать  «возобновить  знакомство»?  Ведь  Петр
Николаевич  в  декабре  1916  года  служил  в  Кишиневе  и  часто
бывал  у  вас  в  доме.  Он  с  таким  удовольствием  вспоминал  об
этих  последних  светлых  днях...  Мы  только  вчера  говорили...  —
Климович  явно  ждал  объяснений.
 А  Марин  улыбался,  глаза  его  сияли  от  счастья,  а  внутри...
была  пустота.  Вот  оно,  это  «маленькое  обстоятельство»,  «де¬
14* 	211

таль»,  о  которой  говорил  в  последнюю  ночь  Крупенский.  Да-а,
никто  этого  не  предусмотрел...  И  не  мог  предусмотреть,  даже
Артузов,  даже  сам  Дзержинский  не  подумал  о  том,  что  нужно
€  ыло  просмотреть  послужной  список  Врангеля.  A-а,  чепуха  ка¬
кая!  Врангеля,  Климовича,  еще  кого?  Десятков  генералов  и  офи¬
церов,  да  и  где  взять  эти  списки  —  где  архивы,  где  что?  Работа
для  мирного  времени,  а  не  для  пика  гражданской  войны.  Что
ж,  кажется,  попал  в  капкан  новоиспеченный  «помощник  на¬
чальника»,  и  выхода  нет.  На  окнах  решетки,  не  выпрыгнешь,  а
и  выпрыгнешь,  далеко  ли  уйдешь?
 —  Я...  буду  счастлив  именно  представиться  его  превосхо¬
дительству,  —  с  очаровательной  улыбкой  повторил  Марин.  —
Здесь  какое-то  недоразумение.  Я  никогда  не  встречался  с  Пет¬
ром  Николаевичем,  и  он  не  мог  видеть  меня  раньше.  Ручаюсь.
 Зинаида  Павловна  смотрела  с  плохо  скрытой  тревогой,  и  Ма¬
рин  широко  улыбнулся  ей  в  ответ.
 —  Собор  совсем  рядом.  Мы  будем  там  через  две  минуты,  —
сухо  сказал  Климович.  —  Прошу.
 В  Адмиралтейском  соборе  царил  вечный  сумрак.  Сухо  по¬
трескивали  свечи,  плотной  стеной  стояли  молящиеся,  хорошо
одетые  женщины  и  офицеры,  только  у  выхода  теснилась  не¬
большая  группа  людей,  по  виду  —  мастеровые,  с  портового
завода.  Было  душно,  смрадно,  пламя  свечей  колебалось,  над
толпой  разливался  густой  бас  протодьякона:
 —  Вору  и  изменнику,  клятвопреступнику  Стеньке  Рази-
ну-у-у...
 Протодьякон  пророкотал  весь  чин  анафемы  и  опустил  заж¬
женную  свечу  пламенем  вниз  и  заревел  так,  что  погасло  сразу
несколько  свечей  в  ближайшем  шандале.  Он  предавал  проклятию
«убийцу  и  изменника  Стеньку».
 Перед  Климовичем,  Мариным  и  Лохвицкой  расступались  и
пропускали  их  вперед.  Марин  увидел  конвойцев  и  за  ними  слег¬
ка  сутулую  спину  Врангеля.  На  нем  была  парадная  белая  чер¬
кеска.  А  протодьякон  продолжал  реветь,  предавая  анафеме  зло¬
умышленников,  поднявших  руку  на  «православного  государя»  и
«помазанника  божия»  и  «злодеев,  умертвивших  его».
 —  Он  похож  на  репинского  протодьякона  из  Чугуева,  —
шепнул  Марин  Лохвицкой  и  показал  глазами  на  дородного
священносл  ужи  геля.
 Лохвицкая  с  трудом  сдержала  улыбку  и  приложила  палец
к  губам.
 —  А-а-на-фема...  —  Опущенная  свеча  затрещала  и  погасла.
По  собору  пронесся  вздох.  —  Не  принимает  господь  наших  про¬
клятий,  не  принимает,  —  услышал  Марин  всеобщий  ропот.
 Врангель  повернулся,  конвойцы  бросились  вперед  и  обра¬
зовали  неширокий  коридор.  Врангель  двинулся  по  этому  коридо¬
ру,  отвечая  на  приветствия,  улыбаясь  направо  и  налево.  Его  со¬
провождали  молодой  генерал  в  простой  гимнастерке  и  старик
в  сюртуке  при  галстуке.  Марин  узнал  «наштаглава»  Шатилова
212

и  премьера  правительства  Кривошеина.  Но  вот  Врангель  заме¬
тил  Климовича,  дружески  кивнул  ему,  приглашая  следовать  за
собой.  На  паперти  Врангель  остановился,  прицепил  кинжал.
Офицеры  крестились  и  надевали  фуражки.
 —  Ваше  превосходительство,  —  подошел  к  нему  Климо¬
вич,  —  сердечно  рад  представить  вам,  —  он  пропустил  вперед
Лохвицкую  и  Марина.
 Врангель  был  высок,  широкоплеч,  с  узкой  талией  и  слегка
кривыми  ногами  прирожденного  кавалериста.  Парадная  белая
черкеска  с  серебряными  газырями  и  кинжалом  на  поясе  под¬
черкивала  моложавость  главнокомандующего,  на  шее  у  него  ви¬
сел  боевой  крест  Владимира  с  мечами,  над  газырями  —  белый
офицерский  Георгий  четвертого  класса.  Врангель  протянул  руку
Лохвицкой:
 —  Очень  рад,  сударыня.  Вы  целы,  невредимы  и,  как  всегда,
прекрасны.
 —  Благодарю,  ваше  превосходительство,  —  улыбнулась  Лох¬
вицкая.  —  Господин  Крупенский  —  мой  спаситель.  —  Она  от¬
ступила  на  шаг.
 Врангель  несколько  мгновений  пристально  вглядывался  в  ли¬
цо  Марина,  взгляд  у  правителя  был  цепкий,  острый,  но  было  в
нем  и  нечто  такое,  что  Марин  поначалу  не  уловил.  Он  очень
волновался  и  ждал,  что  вот  сейчас  Врангель  заговорит  и  пер¬
выми  его  словами  будут  «конвой,  арестовать».
 —  Как  поживает  Александр  Петрович?  —  вдруг  спросил
Врангель.
 И  Марин  сразу  же  заметил  то,  что  поначалу  от  него  ускольз¬
нуло:  в  глазах  Врангеля  —  слегка  навыкате,  «волчьих»,  как
говорили  в  его  окружении,  —  была  самая  обыкновенная  добро¬
желательность,
 —  Отец  умер  на  пути  к  Новороссийску,  —  глухо  сказал
Марин.  —  Я  оставил  гроб  с  его  телом  у  причала,  ваше  превос¬
ходительство.
 —  Какой  ужас!  —  искренне  покачал  головой  Врангель.  —
Ваш  батюшка  тогда,  в  Кишиневе,  так  радушно  принимал  нас,
был  так  гостеприимен,  царствие  ему  небесное...  —  он  перекрес¬
тился.
 Все  перекрестились  вслед  за  ним.  Марин  бросил  взгляд  на
Климовича  и  почувствовал,  что  у  генерала  явно  отлегло  от
сердца.
 —  А  я-то  думал,  что  мы  с  вами  знакомы,  —  улыбнул¬
ся  Врангель.  —  У  Александра  Петровича  три  сына,  не  оши¬
баюсь?
 —  Я  четвертый,  —  сказал  Марин.  —  К  сожалению,  в  16-м
году  мы  с  вами  разминулись,  ваше  превосходительство.  Я  был
в  Петербурге.  Мы  помогали  военным  организовывать  в  контр¬
разведке  специальную  службу.
 —  Что  это  такое?
 —  Развертывание  агентурной  сети  в  посольствах,  фотогра¬
фирование  документов,  кодов,  шифров,  служба  перлюстрации.
 213

Врангель  с  интересом  посмотрел  на  Марина.  Было  видно,
что  новый  помощник  Климовича  ему  понравился.
 —  Прошу  в  мой  автомобиль,  господа,  —  пригласил  Вран¬
гель.
 У  него  был  большой  «роллс-ройс».  Кривошеин,  Шатилов  и
Климович  поехали  в  изрядно  потертом  «даймлере».  Позади  ска¬
кал  конвой.
 «Итак,  —  думал  Марин,  покачиваясь  рядом  с  Лихвицкой  на
заднем  сиденье,  —  это  не  проверка,  это  просто  недоразумение,
на  которое  очень  рассчитывал  мой  покойный  друг.  Он  надеялся,
что  я  растеряюсь,  а  я  не  растерялся.  Ай  да  мы...  —  Марии
представил  себе  строгое  лицо  Менжинского  и  рядом  насмешли¬
вые  глаза  Артузова.  «Ай  да  мы?  —  с  недоумением  повторил
Менжинский.  —  Артур  Христианович,  зачем  мы  послали  этого
самонадеянного  человека?  —  Артузов  молча  пожал  плеча¬
ми.  —  Он  думает,  что  оседлал  самого  бога»,  —  насмешливо  про¬
должал  Менжинский.  «Нет,  не  оседлал.  Наивно!  Проверки  еще
только  предстоят,  —  кивнул  Артузов.  —  Их  будет  много,  го¬
товься  к  ним,  Сережа.  На  лаврах  почивать  еще  не  время».  Лав¬
ры  —  «опосля»,  как  говорит  наша  уборщица,  тетя  Даша».
 —  Как  вы  находите  Севастополь?  —  услышал  он  голос  Лох¬
вицкой.  Она  дотронулась  до  его  руки  и  ждала  ответа.
 —  Кинематографы  работают,  —  улыбнулся  Марин.  —  Мага¬
зины  —  тоже.  Люди  хорошо  одеты  и  веселы.  Знаете,  все  это
нужно  распространить  на  остальную  Россию.  —  Он  помолчал
и  добавил:  —  Я  видел  этюд  Константина  Коровина:  севасто¬
польская  улица,  уходящая  по  диагонали  вдоль  холста.  Распу¬
стились  деревья,  синеет  небо,  на  балконе  двое,  разговаривают  о
чем-то.  Внизу  медленно  цокает  экипаж.  Знаете,  у  того  Севасто¬
поля,  на  этюде,  было  будущее.
 —  А  у  этого?  —  помедлив,  спросила  она.
 Он  не  ответил.  Навстречу  кортежу  с  ужасающим  грохотом
двигались  два  танка.  Внезапно  передний  закрутился  на  одном
месте  и  замер,  перегородив  путь.  У  него  сползла  гусеница.  Оста¬
новились.  Врангель  вышел  из  автомобиля,  ладонью  постучал  по
броне  танка.  Над  люком  появился  офицер  в  кожаной  куртке
и  доложил:
 —  Ваше  превосходительство,  мы  направляемся  из  ремонта
на  фронт.
 —  А  это  почему?  —  Врангель  ткнул  в  распластавшуюся  на
булыге  гусеницу.
 —  Техника  изношена,  —  смутился  офицер.  —  Простите,  ва¬
ше  превосходительство,  машины  идут  не  на  бензине.
 —  На  чем  же?
 —  На  верности  офицеров,  ваше  превосходительство.
 С  танка  спрыгнул  и  вытянулся  второй  офицер:
 —  Поручик  Власов,  ваше  превосходительство.  У  меня  дру*
гая  точка  зрения.
 Подошел  Климович.  По  его  лицу  можно  было  понять,  что
ему  заранее  известно  все,  что  сейчас  произойдет.
 214

—  Ремонт  танков,  броневиков  и  аэропланов  организован  в
портовом  заводе,  —  продолжал  Власов,  —  а  это  гнездо  боль¬
шевиков.  Мы  благодарим  бога,  что  наши  танки  самопроизвольно
не  взрываются  во  время  атак.
 —  Хорошо,  господа,  —  сказал  Врангель,  —  отремонтируйте
танк  и  следуйте  по  маршруту.  Мы  примем  меры.
 Танкисты  откозыряли,  конвойцы  развернули  танк  и  освобо¬
дили  проезд.
 —  Вот  вам  прекрасный  повод,  чтобы  вступить  в  должность.
Прошу  вас,  Владимир  Александрович,  соблаговолите  проехать  в
портовый  завод,  где  уже  работает  полковник  Скуратов,  —  ска¬
зал  Климович.
 —  Конечно,  —  Марин  щелкнул  каблуками.  —  Еду  немед¬
ленно.
 Врангель  сел  рядом  с  шофером:
 —  Вряд  ли  только  это  такой  «прекрасный  повод».
 —  Виноват,  —  покраснел  Климович.  —  Я  не  в  этом  смыс¬
ле,  ваше  превосходительство.  Я  хотел  предложить  полковнику
Крупенскому  принять  в  портовом  заводе  самые  жесткие  меры!
 —  Вот  именно,  Евгений  Константинович,  вот  именно,  —
оживился  Врангель.  —  Всеобщая  расхлябанность,  равнодушие...
Установите  виновных  и  предайте  военно-полевому  суду.
 Навстречу  шла  рота  солдат,  у  них  были  равнодушно-земли¬
стые  лица  и  грязное  изорванное  обмундирование.  Врангель  про¬
водил  роту  мрачным  взглядом  и  сказал  задумчиво  и  горько:
 —  Иногда  мне  кажется,  что  эти  люди  не  понимают  ни  на¬
ших  целей,  ни  нас  самих.
 —  Русский  человек  должен  быть  сыт,  обут,  одет  и  нос  в  та¬
баке,  —  сказал  Климович.  —  Это  первое  и  главное  условие
«понимания»,  ваше  превосходительство.
 —  Не-ет,  —  покачал  головой  Врангель.  —  Нет.  Там,  у  крас¬
ных,  большинство  голодно  и  раздето,  их  семьи  и  в  тылу  тоже  го¬
лодают,  а  они  пляшут,  поют,  кричат  «ура!».  У  них  в  окопах  не
смолкает  гармошка.  Что  вы  об  этом  думаете,  Владимир  Алек¬
сандрович?
 —  Все  имеет  свой  предел,  ваше  превосходительство.  Войска
устали.  Конечная  цель,  которую  провозгласил  еще  Лавр  Георги¬
евич  Корнилов,  нереальна.  Финал  очевиден.  Я  не  считаю,  что
имеет  место  непонимание.  Я  убежден,  что  наступило  равнодушие,
а  это  —  клиническая  смерть.
 Врангель  посмотрел  Марину  прямо  в  глаза.  Взгляд  его  был
цепкий,  проникающий.  Марин  с  трудом  его  выдержал.
 —  Благодарю,  —  сказал  Врангель.  —  Вы  отказали  мне  в
лицемерной  поддержке.  Что  яс...  Сейчас  рядом  с  нами  все  меньше
и  меньше  честных  людей.  Господа,  вы  свободны.
 Автомобиль  с  Врангелем  уехал,  следом  уехал  и  «даймлер»,
ускакал  конвой.
 —  Зря  вы  так,  —  помолчав,  сказал  Климович.  —Ему  очень
трудно...
 215

—  А  я  согласна  с  Владимиром  Александровичем,  —  сказала
Лохвицкая.  —  Мы  лицемерно  охаем  и  ахаем,  но  разве  от  этого
двигается  дело?  Кому,  как  не  свежему,  новому  человеку  ска¬
зать  наконец  правду?
 —  Возможно,  вы  и  правы,  —  пожал  плечами  Климович.  —
Господа,  в  гостинице  «Кист»  вам  отведены  два  номера.  Не  от¬
лучайтесь,  вы  мне  понадобитесь.  —  Климович  откозырял.  —
Пройдусь  пешком,  воздухом  подышу  по-стариковски.
 Вечером  к  Климовичу  явился  адъютант  Врангеля  и  попро¬
сил  от  имени  главнокомандующего  незамедлительно  прибыть  в
ставку.  Она  находилась  в  бывшем  особняке  великого  князя  Алек¬
сея  Александровича  Романова,  генерал-адмирала  флота,  верто¬
праха  и  дамского  угодника.  Алексея  давно  уже  не  было  в  жи¬
вых,  теперь  в  уютных  комнатах  его  бывшей  резиденции  распо¬
лагался  Врангель  со  своей  семьей.
 Адъютант  провел  Климовича  в  кабинет.  Главнокомандующий
стоял  у  большой  карты  Крыма  с  прилегающими  областями  и
что-то  вычерчивал  красным  карандашом.
 —  Все  очень  и  очень  печально,  Евгений  Константинович.  —
Врангель  положил  карандаш  и  сел.  —  Мы  превосходим  красных
в  маневре,  на  основных  операционных  направлениях  мы  даем
им  фору.  Но...  у  нас  32  тысячи  бойцов,  у  них  —  сто  тысяч.  Они
давят  нас  числом,  фанатизмом,  какой-то  исступленной  верой.
Я  всерьез  начинаю  думать,  что  марксизм  —  это  религия  и  она
намного  сильнее  и  христианства  и  магометанства,  вместе  взятых.
 —  Коммунистам  служат  и  христиане,  и  магометане,  и
иудеи,  —  сказал  Климович.  —  И  неверующие  тоже.  Помните,
как  у  Блока?  «Их  тьмы,  и  тьмы,  и  тьмы,  попробуйте  сразитесь
с  ними».
 —  Мы,  кажется,  попробовали,  —  тихо  сказал  Врангель.  —
Что  говорят  о  нашем  руководстве,  Евгений  Константинович?
 —  Петр  Николаевич,  армия  предана  вам,  вам  верят,  вас  бо¬
готворят...  Я  не  лукавый  царедворец,  и  лгать  мне  незачем.  Если
желаете,  полистайте  агентурные  сводки  общественного  мнения.
Все  знают:  Деникин  вас  не  оценил  и,  вопреки  мнению  большин¬
ства  командующих,  уволил.  Вы  могли  оставаться  за  русскими
рубежами,  что  вам  мешало?  Но  вы  вернулись  в  Крым...  Не  сла¬
вы  искать,  а  разделить  с  армией  ее  участь.
 —  Благодарю,  —  Врангель  отвернулся,  и  было  видно,  что  он
с  трудом  сдерживает  волнение.  —  Вам  понравился  Крупенский?
 —  Чисто  по-человечески  он  производит  приятное  впечатле¬
ние,  —  сказал  Климович.  —  Остальное  станет  ясно  позднее.  Вас
что-то  беспокоит?
 Врангель  заколебался:
 —  В  конце  концов,  вы  мой  начальник  контрразведки.  Кому,
как  не  вам...  Как  среагировал  Крупенский  на  то,  что  я  знаком
с  его  семейством?
 —  Вначале  обрадовался,  а  потом,  когда  узнал,  что  вы  вспо¬
минали  о  ваших  с  ним  встречах,  очень  удивился,  сказал,  что
216

этого  не  могло  быть.  Он  в  это  время  находился  в  Петербурге.
Да  вы  слышали...
 —  Слышал.  Он  не  испугался,  не  был  подавлен,  взволнован?
 —  Подавлен?  Нет!  Взволнован?  Не  более  чем  вызывалось
обстоятельствами.  По-моему,  я  начинаю  понимать  ваши  вопросы.
 —  Евгений  Константинович,  я  действительно  ошибся,  —  ска¬
зал  Врангель.  —  Я  был  знаком  со  старшим  сыном  Крупенских.
Но  дело  в  другом.  Однажды  Крупенские  показали  мне  семейные
реликвии.  Я,  к  сожалению,  не  мог  уделить  им  достаточного  вни¬
мания:  моя  дивизия  стояла  в  18  верстах  от  Кишинева,  в  гос¬
подском  дворе  Ханко.  Я  должен  был  торопиться,  чтобы  успеть
к  вечерней  поверке.  Я  никогда  ее  не  пропускал,  чтобы  сдержи¬
вать  людей:  началось  дезертирство.  Так  вот,  среди  прочего  я
увидел  книгу  —  юбилейное  издание  Академии  художеств  за
двести  лет.  Там  на  групповой  фотографии  был  и  младший  Кру¬
пенский.
 —  И  что  же?  —  напрягся  Климович.
 Врангель  долго  молчал.
 —  Я  заранее  прошу  вас,  генерал,  —  начал  он  строго,  —
никаких  поспешных  выводов  из  моих  слов  не  делать.  Я  не  могу
поручиться.  С  тех  пор  четыре  года  прошло,  да  и  видел  я  это
фото  мельком  и  изображено  на  нем  человек  30—40,  но  помнит¬
ся  мне,  Владимир  Крупенский  выглядел  иначе,  нежели  теперь.
 —  Он  был  моложе,  ваше  превосходительство,  —  осторожно
подсказал  Климович.  —  Одиннадцать  лет  не  шутка.
 —  Вы  стараетесь  быть  объективным.  Это  хорошо,  —  обра¬
довался  Врангель.  —  У  нас  мало  знающих,  толковых  людей.
Я  —  не  Грозный,  вы  —  не  Малюта  Скуратов,  другие  времена,
генерал.  Мы  не  можем  позволить  себе  роскошь  подозрительности,
но  и  чрезмерного  доверия  тоже.  Примите  меры.
 —  Слушаюсь.  Вам  угодно  высказать  свои  соображения?
 —  Связаться  с  Кишиневом  теперь  —  безнадежная  затея,  —
сказал  Врангель.  —  Попытайтесь  разыскать  это  юбилейное  из¬
дание  здесь.  Направьте  запрос  Маклакову  и  Струве.  Пусть  они
пришлют  фотографию  Крупенского.  Запросите  по  радио  его  при¬
меты.  По-моему,  достаточно.
 —  Если  не  возражаете,  я  кое-что  дополню,  —  улыбнулся
Климович.  —  В  портовом  заводе  следствие  уже  закончено.  На¬
чальник  мастерских  штабс-капитан  Воронков  и  двое  рабочих  пре¬
даются  военно-полевому  суду.  Я  полагаю  —  Крупенскому,  да  и
Лохвицкой  нелишне  будет  встряхнуться.
 —  Догадываюсь,  —  сказал  Врангель.  —  Что  говорить,  это
жестоко,  но...  —  он  развел  руками.  —  У  нас  с  вами  тоже  жесто¬
кая  необходимость.  Не  правда  ли?  Кто  вел  следствие?
 —  Полковник  Скуратов,  ваше  превосходительство.  Это  тот
самый,  знаменитый...
 —  ♦Молотобоец»?  —  оживился  Врангель.  —  Как  же,  как
же...  Я  помню...  Как  вы  его  оцениваете?
 —  Преданнейший  офицер,  ваше  превосходительство.
 —  Палач?  —  Врангель  смотрел  не  мигая.  —  Палач  и  пре-
 217

данность...  Вряд  ли  это  совместимо,  Евгений  Константинович...
 —  Во  все  времена,  —  кивнул  Климович,  —  кроме  револю¬
ции  и  гражданской  войны.  Ныне  только  палачи  надежны,  Петр
Николаевич...
 По  воле  случая  или  генерала  Климовича  номера  Лохвицкой
и  Марина  в  гостинице  «Кист»  оказались  напротив  друг  друга,
дверь  в  дверь.  Портье  выдал  им  ключи  и  проводил  до  этажа.
Пэтом  оглядел  понимающим  взором  и  сказал,  пряча  ухмылку:
 —  Желаю  господам,  как  принято  говорить,  спокойной  ночи,
Марин  открыл  двери  своего  номера  сразу,  а  у  Лохвицкой  ни¬
чего  не  получилось.  Видимо,  что-то  случилось  с  замком.
 —  Я  помогу  вам,  —  Марин  профессионально  раскачал  ключ,
наглел  нужную  позицию  и  повернул.  Двери  открылись.
 —  Я  наблюдала,  как  вы  работали  тогда,  в  Харькове...  —
сказала  Зинаида  Павловна.  —  И  вот  теперь.  Похоже,  вы  домуш¬
ник-профессионал?
 Он  рассмеялся:
 —  Всего  лишь  бывший  жандармский  офицер.  Увы!  Чему  не
научишься,  вылавливая  революционеров.  Я  хотел  сказать  вам...
 —  Я  тоже,  —  перебила  она,  опуская  глаза.  —  Владимир
Александрович,  то,  что  произошло  тогда  там,  в  Харькове...  Обе¬
щайте  мне  никогда  не  настаивать.  Мне  очень  трудно  вам  объяс¬
нить,  и  мне  не  хочется  ничего  объяснять.  Простите  меня.
 —  Я  хотел  вам  сказать,  —  повторил  он  холодно,  —  слово  в
слово  то  же  самое.  Вы  опередили  меня.  Вы  правы.  Я  понимаю
ваши  чувства,  потому  что  сам  испытываю  такие  же.  Знаете,
пройдет  время,  и  все  придет  само  собой.
 —  Или  не  придет...  —  она  выдержала  его  взгляд.  —  И  за¬
кончим  на  этом.  Тягостный  разговор.  Я  не  хочу  его  продолжать.
Спокойной  ночи.
 —  Спокойной  ночи.
 До  утра  Марин  так  и  не  сомкнул  глаз.  Он  понимал,  что  по
логике  сложившихся  взаимоотношений  он  должен  был  разгова¬
ривать  иначе,  нужно  было  дать  ей  возможность  отвергнуть  его
и  потом  горячо  протестовать,  переживать,  бесноваться,  наконец,
но  какое-то  внутреннее  чувство  подсказало  ему  иную  линию  по¬
ведения.  Он  остался  самим  собой  и  действовал  и  говорил  так,
как  диктовали  ему  разум  и  сердце.  Почему-то  ему  представля¬
лось,  что  с  такой  женщиной,  как  Лохвицкая,  не  стоило  вести
себя  иначе.  Что  случилось,  то  случилось.  Но  случившееся  не  бы¬
ло  интрижкой,  не  было  прагматическим  ходом,  оно  было  дви¬
жением  души,  которому,  наверное,  можно  было  не  подчиниться,
но  он  подчинился  и  не  жалел  об  этом.
 Лохвицкая  тоже  не  спала  и  тоже  размышляла.  Поступок  Ма¬
рина  ее  поразил.  Она  была  уверена,  что  он  будет  рваться  к  ней,
настаивать  и  в  конце  концов  смертельно  обидится  отказом.  Она
даже  ловила  себя  на  мысли,  что,  будь  его  реакция  на  отказ
слишком  бурной,  она  бы  уступила  ему  —  и  вдруг  холодные  гла¬
за,  холодные  слова...  Что  же?  Он  просто-напросто  хам,  прыща-
218

вый  гимназист  с  сединой,  который  добивался  своего,  а  добив¬
шись,  отвернулся  или  сделал  вид,  что  незнаком?  Неужели  она
так  ошиблась  в  нем?  Ох,  как  она  хотела  так  думать,  как  она
заставляла  себя  так  думать,  но  не  могла...  Что-то  в  его  пусть
холодных  глазах  и  что-то  в  его  пусть  равнодушном  голосе  под¬
сказывало  ей,  что  все  игра,  но  отнюдь  не  та,  которую  начи¬
нают  исходя  из  принципа  «чем  меньше  женщину  мы  любим».
В  этой  его  игре  было  что-то  совсем  другое  и,  как  ни  странно,
очень  искреннее,  щемящее,  тревожное.  А  может,  вовсе  это  и  не
игра  была.  Она  уснула  под  утро,  так  и  не  разобравшись  ни  в
чем.
 После  побега  Марина  и  расстрела  Рюна  Зотов  убедил  руко¬
водство  ВЧК,  что  наиболее  разумно  направить  в  Севастополь
на  связь  к  Марину  именно  его,  Зотова.  Он  благополучно  пере¬
шел  линию  фронта.  В  Севастополе  он  застал  удручающую  кар¬
тину  разгромленного,  почти  полностью  уничтоженного  вранге¬
левской  контрразведкой  подполья.  Все  курьеры,  направленные
центром  в  областком,  были  выловлены  и  расстреляны.  Огром¬
ные  денежные  средства  в  романовских  рублях  и  валюте  были
полностью  утрачены.  Областком  перестал  существовать.  Всего
же  Климовичу  удалось  арестовать  150  человек,  среди  них  были
активисты,  боевая  сеть  руководителей.  В  течение  недели  Зотов
с  трудом  собирал  оставшихся,  налаживал  работу,  конечно,  дале¬
ко  не  в  прежних  масштабах^  Центром  саботажа  и  диверсий  стал
портовый  завод.  Теперь  ремонт  танков,  броневиков  и  аэропла¬
нов  шел  медленно,  ненадежно.  Это  ослабляло  боеспособность
врангелевской  армии.  Окрыленный  Зотов  наращивал  усилия,  но
внезапно  последовал  новый,  крайне  неожиданный  удар  контр¬
разведки.
 Люди  Климовича  арестовали  начальника  ремонтных  ма¬
стерских  капитана  Воронкова  и  двух  слесарей-сборщиков:  Гар¬
куна  и  Ярошенкова.  Дело,  конечно,  было  не  в  Воронкове.  Его
арест  Зотов  считал  простым  недоразумением.  Но  Гаркун  и
Ярошенков  состояли  в  штабе  подполья,  знали  всех  наперечет,
и  что  было  самым  главным:  Гаркун  боялся  боли.  Зотов  настоль¬
ко  поразился,  что,  выслушав  новость,  сообщенную  на  очеред¬
ной  встрече  со  связником,  долго  молчал,  не  в  силах  вымолвить
ни  слова.
 —  Борис  Михайлович,  —  сказал  он  наконец,  —  об  этом,
друг,  надо  заранее  предупреждать.
 Хозяин  конспиративной  квартиры  Борис  Михайлович  Акодис
только  хмыкнул:
 —  Вот  в  следующий  раз  я,  имея  нынешний  опыт,  все  буду
говорить  заранее.  Я,  между  прочим,  недоучившийся  художник  и
плохой  коммерсант,  а  всем  этим  подпольным  делам  я  не  учил¬
ся  сроду.  Так  что  вы  от  меня  хотите?
 Зотов  ничего  от  него  не  хотел.  В  конце  концов,  отбирая
новых  людей  в  штаб,  он  должен  был  их  всесторонне  проверить,
он,  а  не  Борис  Михайлович,  и  спрос  поэтому  не  с  него.  Теперь
219

жэ  нужно  было  искать  выход.  Подсказал  его  Борис  Михайлович:
 —  Пришел  в  Севастополь  человек,  о  котором  вы  меня  пред¬
упреждали?
 —  Пришел,  —  кивнул  Зотов.  —  Я  видел  его  около  гостини¬
цы  «Кист».
 —  Он  служит  в  контрразведке?  Как  вы  и  надеялись?
 Зотов  подумал  было,  что  излишне  распустил  язык.  Акодису
совсем  не  полагалось  знать,  где  и  кем  служит  Марин,  но  что
сделано,  того  не  вернешь.
 —  Служит,  —  кивнул  Зотов.
 —  Пусть  попытается  что-нибудь  сделать,  —  сказал  Ако-
дис,  —  если  еще  не  поздно.
 На  следующий  день  была  среда.  Марин  облачился  в  новень¬
кую  офицерскую  форму,  только  что  доставленную  со  склада,
посмотрел  в  зеркало.  Перед  ним  стоял  немолодой  уже,  но  отча¬
янно  бравый  подполковник  с  усталым  лицом  завсегдатая  ноч¬
ных  кабаре.  Марин  спустился  в  ресторан  и  заказал  обед.  В  ожи¬
дании,  пока  официант  принесет  водку  и  закуску,  он  рассеянно
слушал  музыку:  оркестр  исполнял  какое-то  душераздирающее
танго.  Потом  оркестр  смолк,  и  на  эстраду  вышла  певица.
 —  Исполнительница  старинных  народных  песен  и  романсов,
чудом  спасшаяся  из  большевистского  ада,  всеми  нами  горячо
любимая  Надежда  Васильевна  Плевицкая,  —  под  гром  апло¬
дисментов  объявил  конферансье.
 Марин  никогда  ее  раньше  не  видел  и  не  слышал.  Как-то  не
пришлось.  Она  была  «звездой»  дореволюционной  эстрады,  чуть-
чуть  со  скандальным  оттенком  —  слишком  уж  полярно  расхо¬
дились  мнения  о  ней  в  прессе  «правой»,  бульварной,  и  прессе
демократической.  Она  была  смелая  женщина,  не  раз  певала  им¬
ператорской  семье  и  сановникам  «Когда  на  Сибири  займется
заря»  и  другие  весьма  сомнительные  песни  низов.
 Все  это  Марин  знал  из  газет,  да  вот  видел  и  слышал  певицу
впервые.  Было  ей  далеко  за  тридцать.  Она  излишне  располнела
и  слегка  обрюзгла,  но  была  все  еще  очень  красива.  Поклонив¬
шись  рукоплещущим  офицерам,  она  запела  под  аккомпанемент
двух  гитар:  «Замело  тебя  снегом,  Россия,  закружило  холодной
пургой,  и  печальные  ветры  степные  панихиды  поют  над  тобой».
Рыдали  гитары,  в  лице  Плевицкой  вдруг  явственно  проступило
совсем  не  наигранное  отчаяние  и  отрешенность.  Марин  огля¬
нулся.  Многие  в  зале  плакали,  не  скрывая  слез.  Эта  черново¬
лосая,  черноглазая,  с  широкими  скулами  и  едва  заметно  вывер¬
нутыми  ноздрями,  эта  в  общем  не  очень-то  и  русская  внешне
женщина,  скорее  полутатарка,  в  пении  была  такая  щемяще  рос¬
сийская,  такая  национально-самобытная,  что  Марин,  никогда
не  страдавший  ни  русофильством,  ни  квасным  патриотизмом,
вдруг  ощутил  себя  до  мозга  костей  русским...  Странно  было  ему,
большевику,  здесь,  в  ресторане,  среди  пьяных  белогвардейцев
даже  думать  об  этом,  а  он  думал  —  с  болью,  страданием,  с  то¬
220

мительным  предчувствием  грядущей  печали...  Так  она  пела,  Пле-
вицкая,  так  покоряла  всех,  кто  слышал  ее.
 К  столику  подошел  подпоручик,  щегольски  затянутый  в  но¬
венькие  скрипящие  ремни.
 —  Господин  подполковник,  не  возражаете?
 Марин  поднял  глаза  и  чуть  не  поперхнулся.  Перед  ним  стоял
Зотов  с  удивительно  противным,  каким-то  лакейским  выражени¬
ем  на  довольно  красивом  лице.
 ♦  Этого  еще  недоставало,  —  с  раздражением  подумал  Ма¬
рин.  —  Мало  мне  было  тех,  на  фронте.  Там  «сказывают»,  а
здесь...»  —  он  вяло  махнул  рукой.
 —  Валяйте,  поручик...  —  Дождался,  пока  Зотов  не  слишком
ловко  сел,  и  добавил:  —  Я  вот  вас  не  «под»,  а  поручиком  на¬
звал.  И  вы  меня  извольте  тоже  без  этого  «под»,  ясно?
 —  Так  точно,  —  сверкнул  белыми  зубами  Зотов.  —  Всего
сразу  не  усвоишь,  господин  полковник.  Я  военного  призыва,  не
кадровый,  —  объяснил  он  на  всякий  случай.  —  Да  и  нужда
велика:  в  портовом  заводе  взяли  двоих:  одного  фамилия  Гар¬
кун,  запомнили?  Их  сегодня  будут  судить  и,  наверное,  пригово¬
рят  к  расстрелу.  Только  выходит  неувязка...
 —  Короче  и  яснее,  —  приказал  Марин.  —  Вы  исходите
потоком  слов.
 —  Виноват,  —  снова  улыбнулся  Зотов.  —  Имеем  сведения:
из  суда  их  возьмут  к  вам,  в  «Кист»,  пытать.  Гаркун  не  вы¬
держит.  Придумайте  что-нибудь.  Встретиться  можем  в  любое
время  на  Таможенной,  21,  магазин  художественных  принадлеж¬
ностей.  Хозяин  —  наш  человек  —  Борис  Михайлович.
 —  Сделаю  что  смогу,  —  сказал  Марин.  —  Передайте  в
Москву:  доверия  ко  мне  нет,  вероятны  проверки,  пусть  подума¬
ют,  как  доставить  сюда  известную  им  книгу.  —  Марин  сузил  гла¬
за,  хмуро  покачал  головой.  —  Сюда  больше  не  приходите,  вас
может  опознать  Лохвицкая.
 —  Исключено,  —  уверенно  произнес  Зотов.  —  С  усами,  в
этой  форме...  Меня  свои,  знакомые,  вблизи  не  узнают.
 Зотов  встал:
 —  Приятно  было  побеседовать  с  вами,  полковник.  —  Он  чет¬
ко  повернулся  налево  кругом  и  зашагал  к  выходу.
 Навстречу  ему  шла  Лохвицкая.  Она  скользнула  по  нему  рав¬
нодушным  взглядом  и  подошла  к  Марину:
 —  Вы  уже  заказали?
 —  Да.  —  Марин  встал  и  пододвинул  ей  стул.  —  Я  сейчас
позову  официанта,  и  мы...
 —  Не  нужно,  —  перебила  она.  —  Я  от  генерала,  мне  и  вам
приказано  присутствовать  на  суде  над  этими  рабочими  и  офи¬
цером...  Из  портового  завода.
 —  Зачем?
 Она  сузила  глаза:
 —  Вы  спрашиваете  меня?  Пути  начальства  неисповедимы,
это  все,  что  я  могу  вам  сказать.  Кто  этот  офицер,  который  толь¬
ко  что  отошел  от  вашего  стола?
 221

—  Офицер?  —  Марин  силился  сообразить,  что  ей  нужно  и
что  она  успела  заметить.  —  Ах,  этот  поручик?  А  черт  его  зна¬
ет,  пристал  по  поводу  Плевицкой,  ему  безумно  понравилась.
 —  Странный  какой-то,  —  задумчиво  сказала  Лохвицкая.  —
Но  —  хам!
 —  Почему?
 —  А  почему  вы  и  все  остальные  носите  белые  манжеты?
 «Черт!  —  сообразил  Марин.  —  Ну  что  за  идиот  этот  Зо¬
тов!  Какая  непростительная  беспечность!  Неужели  мы  никогда
не  перестанем  думать,  что  мы  самые  умные,  а  вокруг  нас  одни
дураки?»
 —  В  самом  деле,  —  улыбнулся  Марин,  —  я  тоже  обратил
внимание.  Я  полагаю,  он  из  студентов  или  техников.  Некадро¬
вый,  одним  словом.
 —  Возможно.  —  Она  уже  думала  о  другом.  —  Идемте.
Нас  должны  видеть  в  зале  суда.
 Суд  происходил  в  морском  офицерском  собрании.  Когда  Ма¬
рин  и  Лохвицкая  вошли,  капитан  Воронков  произносил  послед¬
нее  слово.  Он  был  еще  в  форме,  с  погонами,  лет  тридцати,  с
аккуратно  подстриженными  усиками,  типичный  служака,  по¬
святивший  всю  свою  жизнь  армии  —  с  кадетского  корпуса.  Тем
невероятнее  казалось  то,  о  чем  он  теперь  говорил,  внешне  спо¬
койно,  почти  равнодушно.
 —  Я  верил,  —  говорил  он,  —  я  был  убежден,  что  долг  каж¬
дого  русского  офицера  до  конца  отстаивать  былое  величие  Рос¬
сии.  Растоптанная,  преданная,  поруганная...  Я  и  рабочие  мас¬
терских  —  простые  русские  люди,  делали  все,  чтобы  вовремя
отремонтированные  боевые  машины  били  врага  на  фронте.  Нам
мешали  расхлябанность,  неразбериха,  нераспорядительность,
потом  вражеская  агентура.  Убога  наша  контрразведка,  она  сца¬
пала  первых  попавшихся,  решила  пожертвовать  и  мною,  един¬
ственным  инженером,  и  только  для  того,  чтобы  так  называемые
союзники  видели,  что  у  нас  здесь  все  нелицеприятно,  никого
не  покрывают,  не  взирают  на  лица.  А  ведь  на  самом  деле  все
случившееся  означает  только  одно:  агонию.  Когда  свирепствуют
розыскные  органы,  когда  некому  их  одернуть  и  остановить  —
тогда  конец.  Я  жалею  об  одном:  я  был  слеп.  Возможно,  уже
давно  следовало  разобраться  в  том,  кто  же  такие  эти  больше¬
вики  на  самом  деле.  У  меня  все.
 Суд  удалился  на  совещание.  Около  барьера,  на  котором  си¬
дели  подсудимые  под  конвоем  солдат  с  примкнутыми  штыками,
теперь  теснились  родственники.  Марин  увидел  совсем  еще  мо¬
лодую  женщину  с  двумя  мальчиками  в  потертых  гимназических
мундирчиках  и  догадался,  что  это  жена  и  дети  Воронкова.
Он  посмотрел  на  Зинаиду  Павловну,  стараясь  поймать  ее  взгляд
и  понять,  что  же  она  обо  всем  этом  думает,  но  она  отвернулась.
Зал  был  почти  пуст.  Публику  не  пустили.  В  первом  ряду  разва¬
лились  несколько  офицеров,  среди  них  Марин  узнал  Зотова  и
разозлился  на  него.  Зотов  не  выполнил  его  просьбу  и  очень
рисковал,  и  не  только  тем,  что  из-под  обшлагов  его  новенького
 222

кителя  не  выглядывали,  как  положено,  на  два  пальца  белые
манжеты  рубашки.  В  любую  минуту  к  нему  мог  пристать  с  раз¬
говором  кто-нибудь  из  настоящих  офицеров,  и  тогда...  Кроме  то¬
го,  Марин  не  слишком  поверил  в  то,  что  Зотов  теперь  так  уж
неузнаваем.
 Вышли  судьи.  Марин  понял,  что  приговор  они  давно  уже
приготовили  и  теперь  отсутствовали  несколько  минут  только  ра¬
ди  соблюдения  приличий.  Приговор  он  не  слушал:  все  было  аб¬
солютно  ясно  заранее.  Он  только  с  острым  любопытством  следил
за  лицами  подсудимых.  Воронков  встретил  заключительные  сло¬
ва  о  расстреле  совершенно  спокойно,  только  улыбнулся  жене  и
сыновьям,  а  Гаркун  сел  и  хватал  побелевшими  губами  воздух.
И  Марину  стало  ясно,  что  опасения  подпольщиков  далеко  не
напрасны.  Гаркуна  не  успели  еще  взять  в  работу,  но  если  это
произойдет...  Второй  рабочий  наклонился  к  уху  Воронкова  и
что-то  сказал,  оба  рассмеялись.  Офицеры  переглядывались  и
пожимали  плечами.  Приговор  был  явно  надуманный  и  необос¬
нованный.  Осужденных  увели.  Марин  тронул  Зинаиду  Павловну
за  руку:
 —  Идемте?
 —  Мы  должны  остаться.
 —  Не  понял?
 —  Видите  ли...  —  она  подыскивала  слова.  —  Мы  ведь  вер¬
нулись  от  красных,  не  так  ли?
 —  Ну  и  что?  —  он  все  еще  не  понимал.
 —  Нам  поручено,  —  с  трудом  начала  она,  —  привести  в  ис¬
полнение  приговор.  Расстрелять...  этих  изменников,  —  с  нарочи¬
той  бодростью  закончила  она.  —  И  молите  бога,  чтобы  только
этим  и  ограничилось,  —  туманно  добавила  Лохвицкая,  —  что¬
бы  все  кончилось  без  эксцессов.
 —  Изменников?  —  повторил  он,  отчетливо  понимая,  что  она
ничего  не  выдумала,  что  так  все  и  есть  и  менее  чем  через  чае
ему  придется  скомандовать  «Пли!»  полувзводу  исполнителей,  и
два  его  товарища  рухнут  под  этим  залпом,  два  его  товарища  и
совершенно  ни  в  чем  не  повинный  офицер,  отец  двоих
детей  и  вполне  порядочный  человек,  совершенно  случайно
оказавшийся  на  стороне  белых.  Как  же  поступить?  И  име¬
ет  ли  он  право  на  это  раздумье?  Так.  Прежде  всего,  что  проис¬
ходит?  Случайность?  Нет.  Она  же  сказала:  «Мы  вернулись  от
красных».  Итак,  проверка.  Убьет  —  свой,  не  убьет  —  чужой.
Примитивно,  просто,  но  надежно.  Верно  мыслит  Климович:  не
родился  еще  на  свет  большевик,  если  он  действительно  больше¬
вик,  который  смог  бы  ради  любой,  ради  самой  святой  цели  дей¬
ствовать  методом  иезуитов,  палачей  и  предателей  и  вообще  ме¬
тодом  недостойным.  Что  же,  выходит,  он,  Марин,  станет  первым
таким,  станет  отщепенцем?  Потом  все  это  спишется  ради  гех
сведений,  которые  он  добудет,  ради  тех  жизней,  которые  с  по¬
мощью  этих  сведений  будут  спасены,  а  его  рухнувшие  идеалы,
его  совесть  —  это  все  останется  при  нем.  Дело  есть  дело,  его
надо  делать,  и  нечего  разговоры  разговаривать,  выдумывать,  стра¬
223

дать.  Иуда  предал  Христа,  деньги  получил  и  повесился.  А-а-а...
голова  сейчас  лопнет  к  чертовой  матери.  В  конце  концов,  прось¬
ба  Зотова  нереальна,  спасти  этих  людей  он  не  может.  Марин
вдруг  почувствовал,  что  у  него  взмокла  спина.  А  надо  ли  их
спасать?  Мысль  эта  была  настолько  дикой,  что  он  ужаснулся.
Нет,  бред  какой-то.  И  тут  же  вспомнил  фразу,  которую  оброни¬
ла  Лохвицкая:  «Дай  бог,  чтобы  все  было  как  всегда,  без  экс¬
цессов».  Что  она  имела  в  виду?
 —  По-моему,  это  свинство,  —  сказал  Марин,  не  скрывая
возмущения.
 —  По-моему,  тоже.  —  Лохвицкая  была  явно  не  в  своей  та¬
релке.  —  А  что  делать?  Убежим  к  красным?
 —  Вот  что,  —  он  взял  ее  за  руку  и  усадил  рядом  с  со¬
бой.  —  Расстреливать  этих  людей  я  не  буду.
 —  Вы  хорошо  подумали?  —  У  нее  был  напряженный  го¬
лос,  испуганные  глаза,  но  Марину  показалось  на  мгновение,  что
она  обрадовалась  его  словам.
 —  Это  не  моя  профессия,  —  продолжал  Марин.  —  Меня  учи¬
ли  держать  в  руке  кисть,  различать  цвет  и  тон,  растирать  крас¬
ки.  Потом  волею  судьбы  я  вылавливал  революционеров.  Пала¬
чом  я  не  был  никогда.
 —  Сейчас  мы  поедем  на  место  исполнения  приговора,  —
сказала  Лохвицкая,  —  это  за  городом,  достаточно  далеко.
У  вас  еще  будет  время  одуматься,  Владимир  Александрович.
 Они  вышли  во  двор.  Конвой  подвел  осужденных  к  большому
грузовому  автомобилю  с  крытым  кузовом.  У  рабочих  руки  были
связаны,  Воронков  шел  свободно.  На  его  кителе  больше  не
было  золотых  погон.  У  выхода,  теснимые  конвойными  солда¬
тами,  голосили  какие-то  женщины  в  простой  одежде,  вероятно
жены  рабочих.  Жена  Воронкова  и  его  сыновья  молча  стояли  на
ступеньках,  не  смея  подойти  ближе.
 —  Фельдфебель,  —  крикнула  Лохвицкая.
 Подбежал  пузатый  унтер  —  единственный  среди  всего  кон¬
воя  вооруженный  револьвером  и  шашкой.
 —  Мадамочка?
 —  Пусть  прощаются,  не  препятствуйте,  —  сказала  Лох¬
вицкая.
 —  Не  положено,  —  засомневался  фельдфебель,  ища  поддерж¬
ки  у  Марина.
 —  Что  же  ты,  братец,  уж  и  не  человек  совсем?  —  тихо
спросил  Марин.  —  Сердце-то  у  тебя  есть?
 Фельдфебель  махнул  рукой:
 —  Э-э,  будь  по-вашему.  Давай,  бабы,  голоси!  —  крикнул
он  родственникам  осужденных.  Они  хлынули  к  автомобилю
неудержимой  волной.
 В  дверях  появились  дипломаты.  Француз  рассматривал  про¬
исходящее  в  лорнет  и  о  чем-то  переговаривался  с  японцем  и
англичанином.  Внезапно  все  засмеялись.
 —  Он  говорит,  что  у  русских  совершенно  дикие  нравы,  —
перевела  Лохвицкая.  —  Они  рыдают  по  еще  живым  и  едят  на
 224

могилах.  Все  наоборот!  —  Она  бросила  в  сторону  дипломатов
яростный  взгляд.  —  Я  прикажу  их  вышвырнуть  отсюда!
 Француз  перехватил  ее  взгляд,  сказал  с  улыбкой:
 —  Мадам  напрасно  нервничает.  Мы  имеем  разрешение  ба¬
рона  присутствовать  даже  при  казни.  Но  мы  не  поедем.  Те¬
перь  не  средние  века,  во  всяком  случае  у  нас,  в  Европе.
 —  Ублюдок,  —  сказала  Лохвицкая  сквозь  зубы.  —  Знаете,
а  он  вправе  издеваться  над  нами.  Все  предано  и  продано...
 Подошла  какая-то  старуха.
 —  Спасибо  тебе,  милая!  —  она  перекрестила  Лохвицкую.  —
Попрощалась  я.
 Воронков  перегнулся  через  борт  грузовика:
 —  Пусть  уйдут  мои,  прошу.
 Марин  пересек  двор,  подошел  к  жене  Воронкова:
 —  Сударыня,  вам  надобно  увести  детей.  Это  зрелище  не
для  них.
 Она  смерила  Марина  холодным  взглядом:
 —  Нет  уж,  пусть  видят  и  запоминают.  Вырастут  —  вспо¬
мнят.
 —  Как  вам  будет  угодно,  —  Марин  откозырял  и  отошел.
 Подъехала  пролетка.  Зинаида  Павловна  села  и  сказала,
вздохнув:
 —  Собственно,  вам  и  делать  ничего  не  нужно.  Оружие  я  про¬
верила.  Грузовик  в  полном  порядке.  Через  двадцать  минут  вам
останется  только  скомандовать  «Пли!».  —  Она  читала  его  мыс¬
ли,  и  он  с  ужасом  подумал,  что  его  недавнее  заявление  «Я  не
буду  расстреливать  этих  людей»  не  более  чем  истерика  интел¬
лигента,  который  так  и  не  сумел  адаптироваться  к  обстоятель¬
ствам.  Не  более.  Марин  сел  рядом  с  Зинаидой  Павловной.
 —  Ну?  Вы  или  я?  —  спросила  она  с  вызовом.
 Марин  промолчал,  и  тогда  она  крикнула:
 —  Трогай!
 —  Момент,  —  негромко  сказал  офицер  в  белой  черкеске.
Он  появился  в  дверях  суда  почти  театрально.  Дипломаты  пре¬
кратили  разговор  и  с  интересом  ожидали,  что  последует  далее.
Офицер  неторопливо  спустился  по  ступенькам  во  двор  и  подо¬
шел  к  пролетке.  Был  он  толст,  глаза,  как  у  борова,  заплывшие
и  красные,  пальцы  рук  волосатые  и  толстые.  Нагайка  в  них
казалась  соломинкой.
 —  Это  Скуратов,  —  успела  шепнуть  Марину  Лохвицкая.  —
Наша  достопримечательность.  —  И,  увидя,  что  Марин  ничего
не  понял,  добавила:  —  Пытает  арестованных  с  помощью  мо¬
лотка.  У  нас  его  так  и  зовут  «молотобоец».
 —  Вы  его  имели  в  виду,  обронив  что-то  об  эксцессах?  —
вдруг  догадался  Марин.
 Она  молча  кивнула.
 —  Господин  полковник,  мадам,  —  довольно  изящно  покло¬
нился  Скуратов.  —  Я  не  опоздал?
 —  Берите,  кого  вам  нужно,  и  уходите,  —  сухо  сказала  Лох¬
вицкая.  —  Мы  торопимся.
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  5 	225

—  Стецюк!  —  гаркнул  Скуратов.
 Подскочил  молодцеватый  старший  унтер-офицер  с  кавказ¬
ской  серебряной  шашкой  кубачинской  работы  через  плечо,  мол¬
ча  вытянулся:
 —  Вашскобродь?
 —  Бери  Гаркуна,  сажай  в  наше  авто  и  следуй  в  особняк,
на  Мичманскую.  Я  следом.
 —  Есть,  —  Стецюк  начал  откидывать  задний  борт  грузо¬
вика.
 Марин  поднял  глаза  и  увидел,  что  Гаркун  забился  в  самый
дальний  угол,  прикусил  палец  и  изо  всех  сил  старался  сдер¬
жать  страх.  «Так  вот  о  чем  говорил  Зотов...  —  С  Марина  слов¬
но  упала  пелена,  и  он  увидел  все  в  истинном,  очень  страшном
свете.  —  Гаркуна  возьмут  в  контрразведку,  и  подполье,  с  таким
трудом  налаженное,  лопнет  окончательно  и  бесповоротно.
А  ведь  при  отходе  Врангеля,  при  его  возможной  эвакуации
в  Крыму  будут  очень  нужны,  позарез  будут  нужны  работники.
И  теперь,  в  этот  ответственный  период,  никак  нельзя  оголять
тихий  фронт,  никак  нельзя...  А  Гаркун  не  выдержит,  это  со¬
вершенно  очевидно».
 —  Унтер-офицер,  —  заорал  Марин,  —  убрать  руки  от  бор¬
та!  —  Марин  расстегнул  клапан  кобуры.  Стецюк  отскочил  как
ошпаренный  и  с  недоумением  уставился  на  Скуратова.
 —  Вы  что?  —  Скуратов  сделал  шаг  вперед.
 —  Назад!  —  изо  всех  сил  крикнул  Марин.  —  Россию  по¬
зорить?!  Не  дам!  Приговор  суда  священен  и  неприкосновенен.
Я  —  помощник  генерала  Климовича,  правом  и  властью,  данны¬
ми  мне  главнокомандующим,  приказываю  вам  убираться  к  чер¬
товой  матери.
 Дипломаты  заметно  оживились,  Скуратов  топтался  на  ме¬
сте,  и  было  видно,  что  он  растерялся.
 Марин  понял,  что  первую  половину  этой  стычки  он  выиг¬
рал,  теперь  нужно  было  выиграть  и  вторую.  Уже  значительно
тише  Марин  продолжал:
 —  Здесь  иностранцы.  Вы  хотите  уверить  их,  что  Россия  —
страна  негодяев?
 Скуратов  заколебался,  но  все  еще  не  отступал.  У  него  было
каменное  лицо  и  налитые  кровью  глаза.
 —  Послушайте,  полковник,  —  Марин  бросил  взгляд  на
Зинаиду  Павловну,  как  бы  приглашая  поддержать  его,  —  вы
уверены,  что  жалкие  сведения  этого  полутрупа  будут  барону
важнее,  нежели  государственный  престиж?
 —  Приговор  военно-полевого  суда  должен  быть  приведен
в  исполнение  немедленно,  —  вступила  в  разговор  Лохвицкая.  —
В  самом  деле,  здесь  дипломаты,  вам  бы  следовало  забрать  Гар¬
куна  сразу  же,  как  только  его  вывели  из  зала.  Сейчас  вам  лучше
уйти,  господин  Скуратов.
 —  Что  ж,  —  Скуратов  сделал  знак  унтеру,  и  тот  отошел
в  сторону.  —  Я,  господа,  работник,  а  не  паркетный  шаркун.
Может  быть,  я  и  не  понимаю  всех  этих  гоголей-моголей,  но  одно
226

я  знаю:  вы  сейчас  сорвали  важнейшую  операцию.  Вы  за  это
ответите.  Стецюк,  за  мной,  —  он  откозырял  и  удалился,  сопро¬
вождаемый  придурковатым  унтером,  который  шел  за  ним  сле¬
дом,  печатая  шаг  и  по-особому  вывертывая  ступни  ног.  Должно
быть,  для  шика.
 Лохвицкая  проводила  контрразведчика  тревожным  взглядом
и  крикнула:
 —  Поехали!  —  Потом  повернулась  к  Марину:  —  Берегитесь
этого  человека.  Вас  не  спасет  ни  должность,  ни  расположение
Климовича.  Этот  патологический  тип  никому  не  подотчетен,  не
подконтролен.  Увы!
 —  Он  прежде  всего  офицер  русской  армии,  —  холодно  за¬
метил  Марин,  —  я  поставил  его  на  место  один  раз  и  сделаю  это
еще  столько  раз,  сколько  потребуется.
 —  Да?  —  Лохвицкая  с  сомнением  оглядела  Марина.  —
Ну  дай  бог,  как  говорится,  а  совет  мой  примите.
 Автомобиль  двинулся,  пролетка  пошла  следом.  Кучера-сол¬
дата  Марин  прогнал  и  управлялся  сам.  Лохвицкая  молчала.  Ма¬
рину  тоже  не  хотелось  разговаривать.  Вокруг  лениво  ползли
камни  и  скалы.  Попалась  небольшая  речушка,  скорее  ручеек;
весело  рокоча,  он  мчался  к  морю,  оно  бирюзово  синело  внизу,
совсем  неподалеку.  Выехали  на  поляну  с  уже  пожелтевшей  тра¬
вой.  Деревья  вспыхнули  осенним  пламенем,  над  ними  где-то
вверху  в  синеватой  дымке  исчезали  горы.  Автомобиль  остановил¬
ся,  спрыгнули  конвойные.  Фельдфебель  поправил  ремень  и,  по¬
добрав  живот,  подбежал  к  Марину.
 —  Вашскобродь,  —  бросил  он  ладонь  ко  лбу,  —  что  будем
делать?
 Марин  взглянул  на  Лохвицкую  и  покачал  головой:
 —  А  вы  как  думаете?
 —  Я?!  —  фельдфебель  потоптался  в  растерянности.  —  Я  не
могу  знать,  вашскобродь!
 —  Не  терзайте  солдата,  —  тихо  сказала  Лохвицкая  и,  по¬
вернувшись  к  фельдфебелю,  добавила:  —  Прикажи  копать  мо¬
гилу.  Когда  все  кончится,  сровнять  с  землей  и  засыпать  ветка¬
ми.  Ступай.
 Фельдфебель  затрусил  рысцой,  солдаты  сняли  ремни  и
неторопливо  начали  копать  яму.  Приговоренные  обнялись.
Гаркун  подошел  к  Воронкову  и,  поколебавшись,  протянул  ему
руку:
 —  Простите,  Антон  Сергеевич,  так  уж  получилось.
 Воронков  молча  и  горячо  ответил  на  рукопожатие.  Фельд¬
фебель  смерил  черенком  лопаты  глубину  ямы:  было  еще  неглу¬
боко,  но,  бросив  взгляд  на  Лохвицкую,  махнул  рукой:
 —  Хватит!..  Становись,  —  протяжно  крикнул  он.
 Осужденные  выстроились  на  краю  ямы.  Команда  исполните¬
лей  напротив,  в  четырех  шагах.  Фельдфебель  ждал.
 —  Возьмите,  полковник,  —  Воронков  вынул  из  нагрудного
кармана  серебряный  портсигар  и  бросил  Марину.  Тот  поймал  и
невольно  задержал  взгляд  на  дарственной  надписи,  которая  шла
15*
 227

поперек  крышки:  «Любимому  Антоше  от  Валентины  в  день  ан¬
гела».  Марин  спрятал  портсигар  в  карман  и  молча  кивнул  Во¬
ронкову.  Дело  затягивалось.  Солдаты  ждали  команды,  а  ее  не
было.
 —  Я  надеюсь,  вы  одумались?  —  нерешительно  сказала  Лох¬
вицкая.  —  Тянуть  больше  нельзя.  В  конце  концов,  эти  боль¬
шевики  тоже  люди.
 —  Да?  —  как  бы  удивился  Марин.  —  Вы  в  этом  уверены?
 —  Уверена,  —  резко  сказала  она.  —  Вы  намерены  при¬
ступить?
 —  Нет!  —  сказал  Марин  совершенно  спокойно.  —  Разве  я
дал  вам  повод  считать,  что  у  меня  семь  пятниц  на  неделе?
Я  уже  сказал  «нет».  Зачем  вы  вынуждаете  меня  повторять?
 —  Вы  подумали  о  последствиях?
 —  Мы  теряем  время!
 —  А  я  полагала,  что  вы  офицер  и  мужчина,  —  решила  она
сразить  его  этим  последним  доводом.  Наивным,  конечно,  и  дет¬
ским,  она  и  сама  это  почувствовала,  но  Марин  ответил  неожи¬
данно  резко  и  серьезно,  и  в  его  словах  вдруг  прозвучала  совсем
неподдельная  боль:
 —  Думайте  как  хотите...  Не  скрою,  мне  больно  терять  в  ва¬
ших  глазах,  но  сделать  то,  что  вы  предлагаете,  и  вовсе  невоз¬
можно.  Вы  ведь  не  хуже  меня  знаете:  эти  люди  ни  в  чем  не  ви¬
новаты...  —  «А  теперь  —  будь  что  будет,  —  решил  он.  —  Мож¬
но  убить  в  открытом  бою,  можно  убить,  защищая  товарищей  или
себя,  можно  убить  даже  в  спину,  и  это  можно.  Причастных
к  тяжкому  многовековому  преступлению  мы  расстреляли.
И  у  меня  тоже  не  дрогнула  бы  рука,  как  она  не  дрогнула
у  Якова  Юровского,  но  здесь...  Нет!  Нельзя  убить  своих  братьев,
нет,  нельзя!  Никакой,  самой  святой  целью  не  будет  оправдано
такое  убийство...»  Он  не  слышал  ни  команды,  которую  выкрик¬
нула  Лохвицкая,  ни  залпа,  он  только  увидел  ветки,  много  веток,
с  огненно-красной  листвой.  Они  вдруг  вспыхнули  огромным  ко¬
стром  посредине  поляны...
 Климович  молча  выслушал  доклад  Зинаиды  Павловны  и  на¬
чал  набивать  папиросные  гильзы  табаком.  Зинаида  Павловна
успела  насчитать  не  менее  тридцати  готовых  папиросок,  а  Кли¬
мович  все  щелкал  и  щелкал  своей  машинкой  и  по-прежнему
молчал.
 —  Ожидаю  ваших  приказаний,  —  не  выдержала  Лохвицкая.
 Климович  сунул  папиросу  в  рот,  смял  мундштук  и  тут  же
его  выплюнул:
 —  Арестовать  и  подвергнуть  усиленному  допросу.  Вызовите
сюда  Скуратова.  Поручим  это  ему.
 —  Но-о,  ваше  превосходительство,  —  растерянно  начала
Лохвицкая.  —  Я  полагала,  что  мы  обсудим,  взвесим...  проследим
за  ним,  наконец...  Что  скажут  Маклаков,  Струве,  Курлов  —  там,
за  кордоном?  Что  скажут  все,  кого  он  здесь  фактически  пред¬
ставляет?
 228

—  Остановитесь,  —  поднял  руку  Климович.  —  Вам  угодно
опровергнуть  мое  мнение?  Прошу  без  эмоций.  По  существу.
 —  Извольте,  —  оживилась  Лохвицкая.  —  Он  не  дал  Скура¬
тову  взять  на  допрос  Гаркуна.  По-вашему,  он  спасал  «своего»
от  этого  костолома?
 —  Как  вы  сказали?
 —  Костолома,  ваше  превосходительство!
 —  Очень  образно.  Продолжайте,  пожалуйста.
 —  А  по-моему,  он  спас  наше  лицо,  наше  реноме,  если  угод¬
но.  Что  бы  завтра  написали  газеты  во  Франции,  во  всем  мире?
Что  Россия  —  страна  произвола,  что  в  ней  свирепствует  охран¬
ка,  которой  все  дозволено?  Нет  суда,  нет  закона,  есть  только
палачи  с  кровавым  топором?  И  что  тогда?  Парламенты  отказы¬
вают  барону  в  кредитах,  вооружении,  продовольствии...
 —  Допустим...  —  пробурчал  Климович.  —  А  расстрел?
 —  Он  отказался,  да!  Но  не  думаете  ли  вы,  что  художник
в  прошлом,  воспитанный  в  интеллигентной  дворянской  семье,
в  определенных  традициях  и  убеждениях,  он  вполне  искренне  от¬
казался  стать  палачом,  и,  более  того,  не  кажется  ли  вам,  что
грубый  большевик,  получивший  задание  от  своего  хамского  ру¬
ководства,  расстрелял  бы  этих  троих  ничтоже  сумняшеся  и  толь¬
ко  для  того,  чтобы  получить  их  высшую  награду,  как  его?
 —  Орден  Красного  Знамени,  —  подсказал  Климович.
 —  Вот  именно!  И  рассуждал  бы  этот  подлец  вполне  логич¬
но:  что  важнее?  Три  эти  жизни  или  тысячи  красноармейских
жизней  там,  на  фронте?
 Климович  улыбнулся:
 —  Благодарю  вас,  вы  говорили  горячо.  И  убедительно.  Со¬
гласен.
 Зинаида  Павловна  покраснела:
 —  Вы  могли  подумать,  что...
 — 	Нет,  нет,  —  замахал  руками  Климович,  —  прошу  мне
верить,  я  ни  о  чем  таком  не  подумал.  Ступайте.  Я  проанали¬
зирую  ситуацию  и  вызову  вас.  Крупенскому  прикажите  ждать
у  себя  в  номере.
 Он,  конечно  же,  подумал  и  понял,  что  судьба  этого  Крупен¬
ского  ей  далеко  не  безразлична.  Он  отпустил  ее  молчаливым
жестом,  и  она  ушла.  В  коридоре  она  остановилась  возле  мрамор¬
ной  статуи  Купидона.  У  него  было  удивительно  пошлое  выраже¬
ние  лица  и  чрезмерно  пухлые  руки  и  ноги.  Он  чем-то  неуловимо
напоминал  Скуратова.  «Кажется,  я  влипла»,  —  подумала  Лох¬
вицкая.  И  даже  это  одесское  словечко  «влипла»  не  покоробило
ее,  хотя  она  очень  не  любила  простонародных  слов  и  старалась
их  не  употреблять,  даже  мысленно.  «Влипла,  конечно  же.  Гене¬
рал  решил,  что  я,  как  гимназистка,  влюблена  в  этого  Крупен¬
ского.  Влюблена  —  и  все».
 Она  направилась  к  своему  номеру,  открыла  дверь.  Наверное,
Марин  услышал  стук  замка,  потому  что  он  тут  же  появился  на
пороге:
 — 	Что?
 229

Она  смотрела  на  него  и  повторяла  про  себя:  «Влюбилась,  как
гимназистка.  И  это  не  генерал  подумал,  нет,  это  чистая  прав¬
да  —  вот  и  все».
 —  Понятно,  —  сказал  Марин.  —  Я  арестован?  Прекрасно.
 —  Сидите  и  ждите,  —  буркнула  она  и  захлопнула  за  собой
дверь.
 Врангель  выслушал  доклад  Климовича  точно  так  же,  как
сам  Климович  выслушал  доклад  Зинаиды  Павловны:  молча,  вни¬
мательно,  с  интересом.  Спросил:
 —  Радио  о  его  приметах  послано?  Книгу  ищете?
 —  Так  точно,  —  кивнул  Климович  и  понял,  что  главно¬
командующий  мнения  Зинаиды  Павловны  не  разделяет.  —  Лох¬
вицкая  приводит  убедительные  доводы,  но...
 —  Вот  именно,  «но»,  —  подхватил  Врангель.  —  Вы  не  были
знакомы  с  Александром  Васильевичем  Колчаком?  —  вдруг
спросил  он.
 —  Нет,  —  удивился  Климович.  —  Мы  служили  по  разным
ведомствам,  —  он  усмехнулся.  —  Он  ученый,  моряк,  я  —  жан¬
дарм.
 —Его  труп  после  расстрела  спустили  под  лед  Ангары,  —
глухо  сказал  Врангель.  —  Что  сделают  с  нашими  трупами?
 —  Надеюсь  избежать,  —  передернул  плечами  Климович.
 —  Есть  указание  Ленина,  —  сказал  Врангель.  —  Больше  по¬
четных  условий  сдачи  нам  не  предлагать.  Расправиться  беспо¬
щадно.  Вы  понимаете,  что  это  значит?
 —  Теперь  мы  можем  только  умереть,  ваше  превосходитель¬
ство,  или  отплыть  восвояси,  —  усмехнулся  Климович.
 —  На  случай  несчастья  я  распорядился  заготовить  необхо¬
димый  тоннаж,  —  сказал  Врангель,  —  из  расчета  на  75  тысяч
человек.  Армия  прикроет  посадку,  иного  выхода  у  нас,  навер¬
ное,  уже  нет.  Прошу  вас  этот  разговор  держать  в  секрете.
 —  Разумеется.
 —  Я  упомянул  о  Колчаке  вот  почему,  —  Врангель  открыл
сейф  и  протянул  Климовичу  красную  кожаную  папку.  —  Здесь
подробнейшая  реляция  о  последних  днях  и  часах  государя  импе¬
ратора  в  Екатеринбурге.  Александр  Васильевич  переслал  это  Де¬
никину,  я  обнаружил  папку  в  делах  штаба.  Крупенский  здесь
упомянут.  Я  предлагаю  не  терять  времени:  пока  суть  да  дело,
проверьте  его.  Если  он  тот,  за  кого  выдает  себя,  он  должен  знать
такие  подробности  екатеринбургских  событий,  которые  посторон¬
ний  человек  знать  никак  не  может,  даже  если  у  ЧК  семь  пядей
во  лбу.
 Климович  вызвал  Лохвицкую.
 —  Сударыня,  —  сказал  он,  улыбаясь.  —  По  сути  дела,  вы
породили  этого  Крупенского...  в  известном  смысле,  конечно.
 —  Я,  кажется,  понимаю,  —  Лохвицкая  вымученно  улыбну¬
лась,  —  я  породила,  я  должна  и  убить!
 —  В  известном  смысле,  конечно,  —  повторил  Климович.  —
230

Мы...  считаем,  что  вы  ни  при  чем,  это  ведь  наша  затея,  и  пло¬
ды  пожинать...  тоже  мам.
 У  него  был  типичный  жандармский  кабинет:  два  кожаных
кресла,  кожаный  диван,  стол  красного  дерева  и  лампа  с  зеленым
абажуром.  На  стене,  за  креслом,  плакат:  скачущий  Врангель
на  белом  коне.  Казенная  противная  обстановка.  Лохвицкая  об¬
вела  глазами  стены,  выкрашенные  серой  масляной  краской,  и
сказала:
 —  Вам  нужно  повесить  несколько  картин,  ваше  превосходи¬
тельство,  это  оживит  комнату.
 —  В  самом  деле?  —  удивился  Климович.  —  Что  значит  жен¬
ский  глаз:  острый,  верный...  Я,  знаете  ли,  терпеть  не  могу
живопись,  и  потом  я  считаю,  что  в  рабочем  кабинете  розыск¬
ника  не  место  салонным  штучкам.  Кстати,  барон  приказал  очи¬
стить  крымские  дворцы:  мебель,  картины,  фарфор,  серебро  —
все  сложено  на  пирсе,  ждет  погрузки  на  первый  же  отправ¬
ляющийся  в  Константинополь  пароход.  Вы  вроде  бы  сейчас  не
у  дел,  так  я  прошу:  проследите  за  упаковкой.  Огромная  цен¬
ность  все  же...
 —  Слушаюсь.  —  Она  ждала,  что  он  скажет  о  Крупенском,
Она  думала,  что  ей  поручат  следить  за  ним,  беседовать  с  ним  —
иными  словами,  вести  обычное  наблюдение.  Но  то,  что  предло¬
жил  ей  сделать  Климович,  повергло  ее  в  ужас.  Климович  пере¬
дал  ей  красную  папку,  полученную  от  Врангеля,  и  изложил  точ¬
ку  зрения  главнокомандующего.  Потом  усадил  Зинаиду  Павлов¬
ну  рядом  с  собой  и,  поглаживая  ее  руку,  сказал  просительно:
 — 	Выручите,  голубушка.  Помогите  старику.  Мы  ведь  с  ва¬
ми  давние  соратники.  Кому,  как  не  вам,  прийти  мне  на  по¬
мощь.  —  Он  горестно  помотал  головой  и  продолжал:  —  Если
Крупенский  виноват  —  накажите  его.  Я  бы  это  сделал  так:  при¬
гласил  бы  господ  офицеров  за  хорошо  накрытый  стол.  Скажем,
здесь,  в  ресторане.  Офицеры  обсудили  бы  с  подполковником
екатеринбургские  события.  И  если  бы  вдруг  почему-либо  стало
ясно,  что  господин  Крупенский  запамятовал  какие-то  очевид¬
ные  истины,  я  бы  вышел  с  ним  на  Графскую  пристань,  к  колон¬
наде,  и  в  присутствии  всех  собравшихся  решил  бы  с  ним...
 —  Что  имеет  в  виду  ваше  превосходительство?  —  напряг¬
лась  Лохвицкая.
 Климович  открыл  ящик  стола,  вынул  малый  маузер  и  про¬
тянул  Лохвицкой:
 —  У  вас,  я  знаю,  дамский  браунинг.  Он  не  годится.  Этот
пистолет  бьет  наповал,  со  ста  шагов,  череп  разлетается  на  куски.
Ьы  извините  за  такие  подробности,  но,  беря  в  руки  оружие,  на¬
до  знать,  чего  от  него  ожидать.  Не  правда  ли?
 — 	Правда,  —  одними  губами  произнесла  Лохвицкая.
 Она  постучала  в  номер  Марина  и  услышала  ответ:
 — 	Кого  еще  черт  принес?
 Вошла.  Марин  лежал  на  кровати  в  расстегнутом  кителе.
 —  Однако,  —  улыбнулась  Зинаида  Павловна,  —  что  с  вами?
 •—  Что  со  мной?  —  Марин  сел,  застегнул  китель  и  вздох¬
231

нул.  —  Меня  здесь  держат  за  коверного,  как  говорят  в  Одессе.
И  вы  это  отлично  видите.
 —  Вижу,  —  согласилась  она.  —  Только  я  не  понимаю,  по¬
чему  вы  так  уж  обижаетесь.  Будь  вы  на  месте  Климовича...
 —  На  месте  Климовича  я  бы  не  устраивал  балаган,  —  взо¬
рвался  Марин.  —  Чего  он  добивается?  Тщится  доказать,  что  я
не  я?  Чушь  какая-то!
 —  Простите  его,  —  мягко  улыбнулась  Лохвицкая.  —  Как
простили  однажды  меня.  Время  такое,  вы  отлично  знаете.
 —  Хватит  все  сваливать  на  время  и  обстоятельства,  —  за¬
орал  Марин.  —  Извольте  меня  расстрелять,  если  я  того  досто¬
ин.  Но...  заниматься  черт  знает  чем...  —  он  внезапно  сник.  —
Впрочем,  я  все  понимаю.  Нервы.  Простите.  Чему  обязан?
 —  Я  еду  в  порт,  —  сказала  Зинаида  Павловна.  —  Климо¬
вич  мне  поручил  какие-то  ящики  с  картинами  и  серебро  из
дворцов.  Проследить  за  отправкой.  Поедем  вместе,  —  проси¬
тельно  сказала  она.
 —  Вместе?  Мне  не  доверяют.  Я  могу  украсть  что-нибудь  из
этих  ящиков.  Нет!
 —  Не  юродствуйте.  Климович  просил,  чтобы  вы  мне  помог¬
ли.  Вы  ведь  лучше  меня  разберетесь  во  всех  этих  полотнах,  ва¬
зах,  блюдах.  Так  что  же?
 —  Едем.
 В  порту,  на  одном  из  самых  дальних  причалов,  они  увидели
группу  солдат,  которые,  беззлобно  переругиваясь,  таскали  из
пакгауза  на  пирс  огромные  картины,  рамы  и  свернутые  в  рулон
гобелены.  Когда  подъехали  и  вышли  из  коляски,  Марин  увидел,
как  два  унтер-офицера  волокут  носилки  для  цемента,  с  которых
падало  старинное  серебро.
 —  Стоять!  —  гаркнул  Марин.
 Унтер-офицеры  вытянулись,  носилки  грохнулись,  серебро
со  звоном  рассыпалось.
 —  Соберите  людей,  —  приказал  Марин.  Пока  солдаты,  гал¬
дя,  выстраивались  в  две  шеренги,  Марин  сказал  Зинаиде  Пав¬
ловне:  —  Здесь,  между  прочим,  на  миллионы.  Это  —  оружие,
продовольствие,  займы,  престиж,  наконец...  Отсюда  поедем  к  ба¬
рону.
 —  Я  согласна,  —  кивнула  Лохвицкая.
 Они  подошли  к  ящикам.  Солдаты  тут  же  прислонили  к  ним
два  небольших  полотна  в  роскошных  вызолоченных  рамах.  Ма¬
рии  взглянул  и  ахнул:  на  первой  был  изображен  Петр  I  в  латах
на  фоне  морского  сражения,  с  маршальским  жезлом  в  руках.
В  резком,  типично  барочном  повороте  головы  и  корпуса  Петра,
в  прекрасно  выписанной  воздушной  перспективе  угадывался
крупный  мастер.  На  второй  картине,  совсем  маленькой,  изящная
группа  кавалеров  и  дам  на  пейзажном  фоне  слушала  игру
скрипача.
 —  Бог  мой,  —  сказала  Лохвицкая.  —  Какая  жалость!
Брызги  прибоя,  влага,  грубость  этих  людей  —  все  погибнет!
Владимир  Александрович,  кто  это?
 232

—  Петр  —  работа  Жоржа  Натьё,  —  сказал  Марин,  —
а  это...  —  он  нежно  провел  рукой  по  раме  пасторальной  кар¬
тины,  —  это  писано  великим  Ватто.  Трагедия  —  вот  что  я  вам
скажу...
 Они  подошли  к  солдатам.
 —  Братцы,  —  сказал  Марин,  —  я  только  что  видел,  как  вы
грузили  дрова.
 Солдаты  захихикали  и  начали  переглядываться.
 —  Между  тем,  —  продолжал  Марин,  —  это  все,  —  он  провел
рукой  над  пирсом,  —  достояние  России.  Придет  день,  утихнут
бури,  и  благодарный  русский  народ  помянет  вас  добрым  словом
за  то,  что  сохранили  эти  величайшие  богатства  ума  и  рук  наших
предков  для  будущих  поколений.  Я  надеюсь  на  вас,  братцы,  и
благодарю  заранее.
 Вперед  выступил  пожилой  фельдфебель:
 —  Мы  не  знали,  вашбродь,  что  это...  Одним  словом,  так...  Те¬
перь  обещаем  грузить  не  дыша.  Дозвольте  вопрос?
 Марин  кивнул,  и  фельдфебель  продолжал:
 —  Вы  давеча  сказали  «Россия»,  так  ведь  это  все  в  Турцию
уходит.
 —  Ребята!  —  крикнул  Марин.  —  Слово  офицера,  все  это
останется  в  России,  верьте  мне!
 Солдаты  принялись  за  работу.  На  обратном  пути  Лохвицкая
сказала:
 —  Зачем  вы  их  обманули,  Крупенский?
 —  Нет,  —  он  отрицательно  покачал  головой.  —  Нет,  я  ска¬
зал  им  правду.
 —  Ну,  знаете,  —  она  возмущенно  передернула  плечами.  —
Мне-то  уж  вы  могли  бы  не  подпускать  туману.  Ценности  отпра¬
вят  в  Турцию  и,  как  вы  сами  недавно  сказали,  обменяют  на  пат¬
роны  и  муку.  Мне  стыдно  за  вас,  Крупенский.
 —  Вы  идете  со  мной  к  барону?  —  холодно  спросил  он.
 —  Нет!  —  резко  ответила  она.  —  Вечером  вы  должны  быть
в  ресторане,  в  девять  часов.  Офицеры  контрразведки  желают
познакомиться  со  своим  новым  начальством.  Не  опаздывайте,  —
она  вышла  из  коляски.
 —  А  вы  придете?  —  осторожно  спросил  Марин.
 Она  смерила  его  злым  взглядом:
 —  К  сожалению,  я  обязана  там  быть:  мне  приказал  Кли¬
мович,  —  и  ушла,  ни  разу  не  оглянувшись.
 И  Марин  понял:  очередная  проверка.  В  такое  время  Кли¬
мович  не  стал  бы  затевать  банкет  только  ради  знакомства.  Что
же  ему  приготовили  на  этот  раз?
 ...Врангель  принял  его  сразу  же.  Любезно  пригласил  сесть
и  слушал  не  перебивая.  Потом  сказал:
 —  Значение  этих  вещей  я  понял.  Теперь  объясните,  что  вы
предлагаете?
 —  Ваше  превосходительство,  —  сказал  Марин.  —  Упаков¬
ку  на  пирсе  нужно  немедленно  прекратить.  Все  вещи  доставить
в  город,  в  удобное  место.  Опытные  столяры  должны  сделать  спе¬
233

циальные  ящики.  Нужна  стружка,  много  стружки  и  бумага,
воск,  клеенка.  После  упаковки  и  герметизации  ящиков  их  мож-
ио  отправить  в  порт.  Корабль  должен  быть  надежен,  без  течи  и
сырости  в  погрузочном  помещении.  Я  не  преувеличиваю,  на  эти
произведения  можно  снарядить  пятитысячную  армию,  ваше  пре¬
восходительство.
 Врангель  улыбнулся:
 —  Любите  искусство,  Владимир  Александрович?  Я  вижу,  не
спорьте...  Я  подумал  сейчас  знаете  о  чем?  —  Он  прошелся  по
кабинету.  —  Рухнула  империя,  в  России  хаос  и  вакханалия  чер¬
ни,  Наша  победа,  мягко  говоря,  —  он  посмотрел  в  глаза  Мари¬
ну,  —  проблематична...  Я  никогда  этого  не  скрывал.  Вот  вы  —
художник,  интеллигентный  человек.  Вы  представляете,  что  бу¬
дет  с  Эрмитажем,  Оружейной  палатой,  Румянцевским  музеем,
Третьяковской  галереей?!  Они  же  всё,  всё  раскрадут,  расхитят,
пустят  по  ветру!  Ну  что,  скажите  вы  мне,  понимает  в  искусстве
«товарищ  Буденный»?..  И  другие  «товарищи»?  И  зачем  оно  им,
им  всем?  Трагедия  в  том,  что  они  думают  точно  так  же,  как  и
я.  И  конечно  же,  будущее  поколение  русских  людей  будет  ви¬
деть  в  музеях  только  портреты  своих  «орлов  революции».  Увы!  —
Он  долго  молчал,  видимо,  нарисованная  перспектива  привела  его
в  полное  уныние,  потом  сказал:  —  Займитесь  всем  этим.  Я  рас¬
поряжусь.
 Марин  вышел  из  здания  ставки.  Казаки-конвойцы  вытяну¬
лись,  провожая  его.  Круто  уходили  вниз  ступеньки  каменной
лестницы,  за  ней  искрилось  море.  Марин  начал  неторопливо
спускаться.  Нужно  было  немедленно  идти  на  явку,  организо¬
вать  похищение  картин  и  серебра  и  остаться  непричастным.  Это
было  сложной  задачей.  Ведь  сразу  же  после  исчезновения  цен¬
нейшего  груза  контрразведка  немедленно  «отработает»  всех  при¬
частных  и  неизбежно  заподозрит  его,  Марина.  Этого  никак  нель¬
зя  допустить...
 Марин  вышел  на  Таможенную.  В  витрине  магазина  для
художников  он  увидел  копию  французского  мастера.  Это  был
Фрагонар:  фривольный  сюжет  привлекал  многочисленных  про¬
хожих.  Люди  останавливались,  хихикали,  громко  обсуждали
изображенное.  Марин  вспомнил,  как  Врангель  сказал,  что  боль¬
шевикам  не  понадобятся  картины.  Он  умен  и  дальновиден,  но
здесь  он  явно  ошибается.  Генетическая  ненависть  рожденного
в  кружевах  к  рожденным  в  соломе.  А  задумывался  ли  когда-ни¬
будь  барон  о  том,  что  величайшие  творения  человеческого  гения,
украшающие  дворцы  рожденных  в  кружевах,  сделаны  руками
рожденных  в  соломе,  руками  простых  людей  из  народа,  гениев?
В  конце  концов,  не  всегда  верхний  слой  производит  этих  гениев.
Он  слишком  немощен  и  тонок  для  этого.  Гениев  рождает  народ,
только  он  и  всегда  он.  И  справедливость,  простая  человеческая
справедливость  требует,  чтобы  произведения  искусства  стали  до¬
ступны  народу.  Ошибается  барон.  Большевикам  очень  нужны  му¬
зеи,  и  никогда  реликвии  революции  не  вытеснят  из  этих  музеев
234

реликвий  искусства,  потому  что  марксизм  —  программа!  А  не
молитва!  Но  если  когда-нибудь  появятся  последователи  Маркса,
которые  превратят  его  в  идола  и  станут  курить  ему  фимиам,  то¬
гда  злобное  прорицание  «черного  барона»  может  оправдаться,
потому  что  тогда  верх  могут  взять  болтуны  и  проходимцы,  вро¬
де  того  братишки  матроса  из  комендантского  отдела  ВЧК,  ко¬
торый  повесил  маузер  через  плечо,  с  горем  пополам  научился
расписываться  в  ведомости  за  заработную  плату  и  решил,  что
учиться  отныне  должны  только  лошади,  поскольку  у  них  боль¬
шие  головы...
 Звякнул  дверной  колокольчик,  и  Марин  очутился  в  магази¬
не.  На  стенах  были  развешаны  дешевые  литографии,  на  прилав¬
ке  лежали  стопки  картона  и  несколько  рулонов  холста.  Тут  же
стояли  сложные  мольберты  —  с  противовесами  и  регулирующи¬
ми  устройствами.  Марин  никогда  не  видел  таких  и  начал  с  ин¬
тересом  их  разглядывать.
 —  Прекрасные  вещи,  —  крикнул  кто-то  за  спиной.  —  Ше¬
девр!
 Марин  оглянулся.  У  прилавка  стоял  черноглазый  человек,
лет  пятидесяти,  в  черной  тройке,  с  золотой  цепочкой  от  часов
поперек  жилета.  На  кончике  его  мясистого  носа  каким-то  чудом
зацепилось  золотое  пенсне,  на  волосатом  пальце  высверкивал
перстень,  во  рту  —  золотые  зубы.  Весь  человек  так  и  сверкал,
словно  витрина,  демонстрирующая  возможности  применения
золота.
 —  Английские!  —  продолжал  кричать  человек.  —  Только
что  получены.  Фирма  —  «Виндзор  и  Ньютон».  На  таком  моль¬
берте  работает  Репин.  Всего  сорок  тысяч!  Пустяки,  согласитесь?
 —  Ну,  если  учесть,  что  мое  жалованье  всего  только  80  ты¬
сяч,  я  могу  приобрести  целых  два,  —  улыбнулся  Марин.  —  Гос¬
подин  Акодис,  если  не  ошибаюсь?
 —  С  кем  имею  честь?  —  приподнял  пенсне  Акодис.
 —  Меня  зовут  Владимир  Александрович.
 —  Прошу,  пожалуйста,  —  засуетился  Акодис.  —  Сюда
прошу,  нет,  левее...  Пожалуйста,  вы  угадали.  Еще  раз  налево.
Мы  пришли.
 Это  была  комната  с  окном  во  двор.  Марин  увидел  огромный
дубовый  буфет  в  стиле  рюс,  круглый  стол,  на  котором  свободно
можно  было  танцевать,  и  стулья  с  прямыми  высокими  спинка¬
ми,  похожими  на  вечерних  старичков-скамеечников,  каждый  из
которых  проглотил  по  аршину.
 —  Прошу  садиться,  —  продолжал  суетиться  Акодис.  —
Господин  Коханый,  вас  ждут!  —  закричал  он.  —•  Прошу,  по¬
жалуйста,  это  мой  жилец.  Я  сдаю  комнату.  Торговля  теперь,
сами  знаете,  как  бульон  от  куриных  яиц.  Вы  с  ним  побесе¬
дуете,  а  вот  и  господин  поручик  пожаловал.
 Вошел  Зотов.  На  нем  по-прежнему  была  офицерская  фор¬
ма.  Следом  за  ним  появился  рабочего  вида  человек  в  новом  тви¬
довом  костюме.  Через  согнутый  локоть  у  него  была  перекинута
трость.
 2<5>J

—  Я  буду  за  прилавком,  —  Акодис  вышел.
 —  Товарищ  Коханый,  —  представил  Зотов.  —  А  это  това¬
рищ  из  центра,  с  особыми  полномочиями.
 Марин  удивленно  посмотрел  на  Зотова:  зачем  такие  внуши¬
тельные  рекомендации?  Но  Зотов  незаметно  для  Коханого  как
бы  слегка  оттолкнул  Марина  раскрытой  ладонью,  давая  по¬
нять,  что  вполне  отдает  себе  отчет  в  своих  действиях  и  считает
их  необходимыми.
 —  Прежде  всего,  —  начал  Марин,  —  я  хочу  уведомить  вас,
что  наши  товарищи  расстреляны.  На  повторный  допрос  их  не
брали,  спасти  я  их  не  мог.
 —  Понятно,  —  протянул  Зотов.  —  Ладно,  что  есть,  то
есть.  Как  считаешь,  Коханый?
 —  Я  смотрю  на  вас  обоих,  —  сказал  Коханый  задумчиво,  —
и  решаю,  кого  из  вас  пристрелить  первым.  —  Он  засмеялся.  —
Уж  больно  натуральный  у  вас  вид,  особенно  у  тебя,  —  он  кив¬
нул  в  сторону  Марина.  —  Не  обижайся.  Я  по-рабочему,  прямо.
Не  очень-то  я  верю  интеллигенции.  Ты  ведь  какой-нибудь  учи¬
тель  или  врач?
 —  Ленин  тоже  интеллигент,  —•  спокойно  сказал  Марин,  —
и  закончим  на  этом  дискуссионную  часть,  перейдем  к  делу.
 —  Я  только  хотел  напомнить  товарищу  Коханому,  —  ска¬
зал  Зотов  щурясь,  —  что  рабочий  Петр  Алексеев,  например,
считал,  что  к  окончательной  победе  рабочий  класс  может  приве¬
сти  только  интеллигенция.  Так  же  и  товарищ  Ленин  говорит,
а  кто  возглавил  революцию?  Они  же,  интеллигенты.  Так-
то  вот.
 —  Ладно,  —  отмахнулся  Коханый.  —  Ты  меня  учеными
словами  не  забивай.  Ну  и  кончили  на  том.  Говори,  что  за
нужда.
 Марин  изложил  все  подробно.  Про  ящики  на  пирсе,  про  по¬
ручение  Врангеля.  Сказал:
 —  Нужно,  чтобы  солдат  охраны  вовлекли  в  пьянку.  Еще
лучше  —  одного  фельдфебеля...  Зачем  лишних  людей  под  рас¬
стрел  подводить?
 —  Они  не  люди,  —  все  так  же  хмуро  заявил  Коханый,  —
они  белые.  Продолжай.
 —  Потом,  когда  начнут  расследование,  станет  ясно,  что  все¬
му  виной  пьяница  фельдфебель,  —  объяснил  Марин.
 —  Чему  «всему»?  —  невозмутимо  осведомился  Коханый.
 —  Разве  непонятно?  —  удивился  Марин.  —  Нужно  будет
изъять  все  эти  ценности.
 —  А  зачем?  —  спросил  Коханый.
 —  То  есть?  —  Марин  только  теперь  понял  смысл  и  значе¬
ние  недавнего  жеста  Зотова.  Этот  Коханый  был  крепким
орешком.
 —  А  то  и  есть,  товарищ,  —  подчеркнуто  спокойно  начал
Коханый,  —  что  я  ни  свою  жизнь,  ни  жизнь  своей  «пятерки»  за
эти  царские  цацки  губить  не  стану.  Если  у  тебя  все,  я  пошел,
мне  в  ночную.
 236

—  Это  народное  достояние,  —  закипая,  сказал  Марин.  —
В  республике  каждый  валютный  рубль  на  учете,  а  здесь  их
миллионы.
 —  Жили  без  картинок  и  дальше  жить  станем,  —  упрямо
гнул  свое  Коханый.  —  Что  нужно  рабочему  человеку?  Хлеб,
соль,  сахар,  одежду,  крышу  над  головой.  Остальным  пускай
буржуи  пробавляются.  На  смерть  идти,  и  почто?  —  Он  замо¬
тал  головой,  словно  ему  в  уши  налилась  вода.
 Марин  посмотрел  на  Зотова.  Тот  пожал  плечами.
 —  Вот  что,  —  Марин  подошел  вплотную  к  Коханому.  —
Вы  повторяете  слова  Врангеля.  Он  мне  два  часа  назад  сказал,
что  рабочим  нужно  есть,  пить,  спать,  справлять  естественные  на¬
добности.  На  то  они  и  рабочие.  Вам  не  кажется  странным  такое
совпадение  мыслей?
 —  Ну  ты,  офицер,  —  встал  со  стула  Коханый,  —  попри¬
держи  язык.
 —  Тогда  так,  —  тихо  сказал  Марин.  —  Приказ  выполнить.
Не  выполнишь  —  расстреляю.  —  И  повернулся,  чтобы  уйти.
 —  Чей  приказ?  —  с  плохо  скрытой  иронией  осведомился
Коханый.  —  Твой,  что  ли?
 —  Приказ  партии,  —  сказал  Марин,  —  Ленина,  мой,  —
и  улыбнулся.  —  Слушай,  Коханый,  ты  мне  поверь  пока  на
слово,  ладно?  И  сделай  все,  о  чем  прошу,  а  до  сути  дела  до¬
копаешься  позже.  Прочитаешь  тысяч  двадцать  книжек  —  и  до¬
копаешься.
 —  Двадцать  тысяч?!  —  ахнул  Коханый.  —  Ты  спятил,  то¬
варищ.  —  Он  так  искренне  удивился,  что  Марин  рассмеялся,  и
вся  злость  у  него  сразу  же  прошла.
 —  Даже  больше.  Интеллигентом  стать  непросто.  Не  ве¬
ришь  мне,  спроси  вон  у  него,  —  и  повернул  голову  в  сторону
Зотова.
 —  Я  пока  успел  штук  пять,  —  сказал  Зотов.  —  Но  мы
с  Коханым  будем  теперь  стараться,  еще  вас  обгоним.
 Расстались  друзьями.
 Встреча  в  ресторане  была  назначена  на  девять  часов,  но  Ма¬
рин  пришел  на  полчаса  раньше:  хотелось  спокойно,  в  одиноче¬
стве  послушать  Плевицкую.  Певица  вышла  на  эстраду  в  старин¬
ном  русском  сарафане  с  кружевным  платочком  в  руке.  На  этот
раз  она  пела  под  обычную  русскую  гармошку:  «Здравствуй,
чахлая  полосонька  моя,  здравствуй,  пыльная  горячая  земля.  Ох
ты,  солнце,  нет  ни  облачка  кругом».
 «Да  ведь  это  она  про  Крым,  —  вдруг  догадался  Марин,  —
про  них»,  —  он  обвел  глазами  зал.  Сколько  их  здесь,  обречен¬
ных  на  изгнание  и  гибель,  сколько  их  там,  за  стенами  этого
ресторана,  в  выжженных  степях?  Они  умирают  за  мираж,  за
чуждые  им  идеалы,  а  те,  кто  случайно  уцелеет,  выживет,  —
до  конца  дней  своих  там,  на  чужбине,  будут  вспоминать  чахлую
полосоньку  и  серое  русское  небо  над  нею...  Она  пела.  И  снова
237

заметил  Марин,  как  плачут  люди  с  золотыми  погонами  на  пле¬
чах.
 Ввалилась  ватага  галдящих  офицеров.  Многих  Марин  уже
видел  в  контрразведке.  Следом  вошла  Лохвицкая,  села  и  посту¬
чала  вилкой  о  тарелку:  этот  когда-то  моветонный  жест  теперь
становился  день  ото  дня  популярнее.
 —  Господа!  —  крикнула  Лохвицкая  и,  дождавшись  тиши¬
ны,  продолжала  уже  обыкновенным  голосом:  —  Мы  собрались
сегодня  здесь,  чтобы  приветствовать  нашего  доброго  товарища,
нашего  друга  Владимира  Александровича  Крупенского.  —  Офи¬
церы  зааплодировали,  и  Лохвицкая  начала  рассказывать  о  Па¬
риже,  о  Монмартре,  о  Ренуаре,  Дега,  Дебюсси.  Ко  всему  этому
совсем  недавно  прикасался,  этим  жил  Крупенский,  и  сколько
еще  предстоит  потрудиться,  говорила  Лохвицкая,  чтобы  все  эти
радости  духа  и  бытия  снова  стали  доступны  русскому  человеку.
 А  Марин  слушал  ее  и  думал  о  том,  что  по  иронии  судьбы
слова  ее  —  чистая  правда.  И  о  труде,  потому  что  русским  лю¬
дям  и  в  самом  деле  предстоит  потрудиться,  чтобы  подняться
над  мраком  и  плесенью  прошлого,  и  о  духе,  потому  что  дух  этот
определенной  частью  русских  людей  давно  уже  утрачен.  И  эти,
что  сейчас  слушают  Плевицкую  и  нетерпеливо  ждут,  когда  гром¬
ко  зазвенят  бокалы  с  шампанским,  эти  бездуховны  уже  давно,
может  быть,  со  дня  рождения.  Лохвицкая  провозгласила  тост
за  здоровье  нового  «помощника  начальника».  Офицеры  дружно
поднялись,  но  Марин  остановил  их  движением  руки  и  негром¬
ко  сказал:
 —  По  обычаю  русских  офицеров,  первый  тост  —  за  царя!
 Выпили.  И  тут  же  оркестр  заиграл,  и  все  присутствующие
подхватили:  «Царствуй,  державный,  царствуй  на  славу,  на  сла¬
ву  нам...»
 Потом  Марин  долго  рассказывал  об  эмиграции,  о  Париже.
Он  не  сгущал  красок,  говорил  правду,  понимая,  что  чистая
правда  заставит  задуматься.  У  тех,  у  кого  не  было  средств,  род¬
ственников,  выгодной  профессии,  а  таких  было  большинство,  тем
следовало  многое  пересмотреть.
 Незаметно  разговор  перешел  на  Романовых,  их  окружение
в  Царском  Селе.  Кто-то  из  офицеров  спросил  как  бы  невзначай:
 —  Вы  ведь  контактировали  по  службе  с  Воейковым,  Спири-
довичем,  бывали  во  дворце?
 —  Конечно,  —  кивнул  Марин.
 —  У  нас  тут  спор  вышел.  Великие  князья  называли  друг
друга  по-семейному.  Среди  нас  нет  знатоков  дворцовой  жизни,
спорим,  кто  как  назывался.  Не  вспомните?
 —  Извольте,  —  улыбнулся  Марин.  —  Никки  —  государь,
Валиде  —  императрица,  Маленький  —  наследник,  Машка  —  Ма¬
рия  Николаевна,  Элла  —  сестра  императрицы,  Елизавета  Федо¬
ровна,  Сандро  —  двоюродный  дядя  царя  Александр  Михайло¬
вич.  Продолжать?
 Офицеры  переглянулись.
 —  У  императрицы  было  еще  одно  интимное  прозвище,  —
238

добавил  Марин.  —  Спицбуб.  Анастасия  Николаевна  звала  себя
«швыбздиком».
 —  Не  стесняйтесь,  господа,  —  повеселела  Лохвицкая.  —  По¬
ручик,  вы  только  что  спрашивали  меня  о  какой-то  надписи  в  до¬
ме  Ипатьева?
 —  Да,  —  поручик  встал  и  застегнул  воротник  кителя.  —
Господин  полковник,  мы  знаем,  что  в  комнате,  где  злодейски
умертвили  государя,  было  какое-то  странное  изречение.  На  обоях.
 Марин  знал,  о  чем  шла  речь.  Подробная  запись  об  этом  име¬
лась  в  тетради  Юровского.  Он  тут  же  поймал  себя  на  мысли,  что
правильно  в  свое  время  отнесся  к  поведению  и  мнимой  откро¬
венности  своего  бывшего  друга.  Крупенский  об  этой  части  ека¬
теринбургских  событий  умолчал,  а  дело  было  в  следующем.  Ко¬
гда  Юровский  пришел  после  исполнения  приговора  на  первый
этаж  в  комнату,  ту,  в  которой  были  расстреляны  Романовы,  око¬
ло  двери  в  кладовую  он  увидел  надпись,  нацарапанную  каран¬
дашом.  Опа  была  сделана  там,  где  упала  после  выстрела  «сен¬
ная  девушка»  Анна  Демидова.
 —  Обои  в  этой  комнате  полосатые,  под  ситчик,  —  медлен¬
но,  словно  вспоминая,  начал  Марин.  —  Справа  под  единствен¬
ным  зарешеченным  окном  кто-то  нацарапал  по-немецки:  «Бал¬
тазар  вард  ин  зельбигер  нахт  фон  зайн  кнехтен  умгебрахт».  Это
двадцать  первая  строфа  стихотворения  Гейне  «Балтазар»,  —
продолжал  Марин.  —  Я  переведу:  «В  эту  самую  ночь  Балтазар
был  убит  своими  холопами».
 —  Кто  же  это  написал?  —  ошеломленно  спросил  поручик.
Было  видно,  что  рассказ  Марина  потряс  его,  да  и  всех  осталь¬
ных  тоже.
 —  Этого  не  смогли  выяснить  ни  чекисты,  ни  мы,  —  сказал
Марин.
 —  Я  помню  это  стихотворение  по-русски,  —  очень  тихо  ска¬
зала  Лохвицкая.  —  Вот  оно:  «Мгновенно  замер  безумный  смех
и  мертвый  холод  объял  всех,  и  вдруг,  о  ужас,  на  стене  рука  яв¬
ляется  в  огне  и  пишет.  Буквы  под  перстом  горят  одна  за  другой
огнем.  И  ни  единый  маг  не  смог  истолковать  тех  пламенных
строк.  И  в  ту  же  ночь  не  взошла  заря  —  рабы  зарезали  ца¬
ря».  —  Лохвицкая  встала,  подняла  бокал.  —  Господа,  в  этом
стихотворении  мистическая  правда.  Были  буквы  на  стене,  было
предостережение,  не  было  только  людей  около  государя,  которые
бы  могли  истолковать  его.  Я  бы  так  хотела,  чтобы  моя  Россия
стала  иной,  чтобы  правили  ею  достойные  люди  и  чтобы  опира¬
лись  они  на  достойных  людей!  —  Она  выпила  залпом  и  швырну¬
ла  бокал  через  левое  плечо.
 Он  разлетелся  па  куски  со  звоном.  Офицеры  возбужденно
обсуждали  услышанное,  им  уже  было  не  до  Марина,  а  он  молча
уставился  в  тарелку  и  думал,  думал  о  том,  что  сейчас  его  спас
Юровский...
 Его  размышления  прервал  поручик.
 Пьяно  всхлипывая,  он  влез  на  стол  и  заорал  на  весь  зал:
 —  А  я  не  верю,  не  верю,  и  все!  Император  жив,  и  мы  еще
239

встанем  под  его  знамена!  —  И,  подавив  рыдание,  запел  срыва¬
ющимся  голосом:  —  У  нас  у  всех  одно  желанье:  скорей  до¬
браться  до  Москвы,  увидеть  вновь  коронованье,  спеть  у  Кремля
аллаверды!
 Офицеры  дружно  подхватили  знаменитый  дроздовский
марш...
 Ленин  просматривал  утреннюю  почту.  Вошла  Фотиева  и  поло¬
жила  на  край  письменного  стола  дешифрант  телеграммы  Бело¬
бородова  с  Кубани:  «Врангель  высадил  десант  и  ставит  своей
целью  отрезать  от  республики  один  из  самых  плодородных  рай¬
онов  страны».
 «И  конечно  же,  вызвать  там  восстание  против  Советской  вла¬
сти,  —  подумал  Ленин.  —  И  тем  самым  затянуть  кампанию
до  зимы  и  на  зиму,  и  тогда...»
 Ленин  вызвал  Дзержинского.  Тот  приехал  через  двадцать
минут  и  молча  выслушал  неприятную  новость.
 —  Ваше  мнение?  —  сухо  спросил  Ленин.  Эта  сухость  была
вызвана  волнением,  которое  в  таких  случаях  Ленин  всегда  ста¬
рательно  сдерживал,  и  проявлялось  оно  только  вот  в  таких  су¬
хих,  отрывистых  фразах.
 —  Думаю,  что  это  громадная  опасность,  —  сказал  Дзер¬
жинский.
 —  Опасность?  —  переспросил  Ленин.  —  Нет,  это  не  опас¬
ность,  это  крах,  если  вам  угодно  знать.  Восстание  на  Кубани
теперь  —  это  крах,  Феликс  Эдмундович.  Давайте  не  будем  стра¬
усами.  Требую,  чтобы  вы  немедленно,  экстренно  приняли  са¬
мые  неотложные  меры.  Нельзя  допустить  восстания.  Не  жалейте
ни  сил,  ни  средств.  Если  нужно,  подключите  военных.
 —  Я  понял,  Владимир  Ильич.
 —  Вы  знаете,  как  обстоят  дела  в  Крыму?
 —  Да.  Врангель  предпринял  неожиданное  наступление  на
Мариуполь.
 —  Неожиданное?  Нет,  «неожиданное»  наступление  —  это
оправдание  плохих  военных.  Следовало  ожидать.  Врангель  —  ис¬
кусный  стратег,  он  окончил  Академию  генерального  штаба,  и
Кутепов  совсем  неплохой  командир.  Они  умеют  искусно  манев¬
рировать,  а  у  некоторых  наших  военачальников  закружилась  го¬
лова:  как  же,  «от  сохи»  и  так  изрядно  побили  образованных
царских  генералов?  Плохо,  очень  плохо!  Голова  всегда  должна
быть  холодной,  тогда  не  будет  «неожиданных»  наступлений,  не
будет  тысяч  погибших  зря.  И  еще  вот  что  хотел  я  у  вас  спро¬
сить:  что  сделано  по  письму  харьковских  чекистов?  По  делу
этого  мерзавца?  Рюн,  кажется,  так?
 —  Рюна  больше  нет,  Владимир  Ильич.  С  ним  покончено.
 —  Товарищ,  который  выполнял  задание,  вернулся?
 —  Он  в  штабе  Врангеля,  Владимир  Ильич.
 —  Вот  как...  Его  необходимо  представить  к  награде.  У  него
есть  семья?
 —  Только  тетка  здесь,  в  Москве.
 240

—  Позвоните  ей,  успокойте,  скажите,  что  у  него  все  в  пол¬
ном  и  несомненном  порядке.
 —  Хорошо,  Владимир  Ильич,  только  несколько  позже,  —
улыбнулся  Дзержинский.
 С  Приморского  бульвара  доносился  вальс,  его  играл  военный
оркестр.  На  рейде  мерцали  огни  кораблей,  накатывая  на  берег,
серебристо  высверкивали  волны.  Марин  бросил  в  воду  плоскую
гальку  и  зачарованно  считал:
 —  Раз,  два,  три...  Загадал,  сколько  нам  жить,  —  повернул¬
ся  он  к  Зинаиде  Павловне.
 —  Это  не  кукушка,  —  грустно  сказала  она.  —  Та  и  сто  лет
накуковать  может,  а  вы  больше  семи  всплесков  не  добьетесь,
я  знаю.
 —  Семь  всплесков  иа  одну  жизнь  —  это  прекрасно,  —  улыб¬
нулся  Марии.  —  Это  редко  бывает.  Знаете,  я  думаю,  что  и  один
всплеск  —  чудо!
 Кончилась  еще  одна  проверка.  Что  они  придумают  в  следую¬
щий  раз?  И  эта  женщина,  эта  странная  женщина...  такая  неж¬
ная,  такая  чужая...  Она  ведь  никогда  не  изменит  своим  убежде¬
ниям.  Никакая  любовь,  страсть,  одержимая,  всепоглощающая,  не
столкнет  ее  с  однажды  избранного  пути,  тем  более  теперь,  ко¬
гда  ее  корабль  тонет.  Нет,  она  этот  корабль  не  покинет  и  погиб¬
нет  вместе  с  ним.  Но  тогда  бог  с  ней,  тогда  обыграть  ее,  она
ведь  сильный  равноправный  партнер,  она-то  играет?  Или  нет?
Обыграть  ее,  и  пусть  мертвые  погребают  своих  мертвецов...
 Он  спросил  себя:  а  ты?  Ты  изменил  бы  ради  любви,  ради
сыновнего  долга?  Ради  того,  чтобы  спасти  жизнь  дорогого  и
близкого  человека?  Нет,  не  изменил  бы  никогда.  Отдал  бы  свою
жизнь,  чтобы  спасти,  избавить,  но  и  только.  Тогда  почему  тре
бовать  этого  от  нее?  Потому,  что  правда  у  него.  Нет,  еще  не
сама  правда,  а  только  стремление  к  ней,  беззаветный  и  сжигаю¬
щий  порыв.  Если  его  сохранить  на  долгие  годы,  правда  придет,
восторжествует.  Разве  ради  этого  не  стоит  отдать  жизнь,  сгореть
и  увлечь  за  собой  других  даже  из  стана  врагов?  Ведь  эти  вра¬
ги  —  такие  же  русские  люди,  родившиеся  здесь,  на  этих  зеле¬
ных  полях,  под  этими  белоствольными  деревьями,  под  этим
грустным  ситцевым  небом...  Им  надо  только  объяснить,  открыть
глаза,  доказать,  и  они  поймут:  ведь  уже  миллионы  и  миллио¬
ны  поняли.  Должны  попять  и  эти,  последние.  Их  ведь  только
тысячи...
 —  Наши  вот-вот  возьмут  Мариуполь,  —  сказала  Зинаида
Павловна.  —  Может  быть,  еще  и  повернется  все?
 —  Может  быть.
 —  Пленных  много.  Контрразведка  свирепствует:  расстрелы,
расстрелы...  В  горах  банды  Орлова  и  Макарова,  а  ведь  оба  они
офицеры,  дворяне,  люди  чести,  казалось  бы...  Я  ничего  не  пег¬
ий  маю,  перестаю  понимать.  Красные  гуманнее  нас?  Как  вы  ду¬
маете?
 —  Думаю,  что  да.
 16  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  т.  5 	241

—  Почему?
 —  Потому  что  их  сто  пятьдесят  миллионов.  Они  чувствуют
св^ю  неистощимую  силу.  Сильный  всегда  добрее.
 —  И  справедливее?
 —  Они  справедливы.  Не  всегда,  конечно...  Ошибаются  под¬
час,  жестоко,  с  кровью,  но  это  издержки,  и  они  пройдут.  Крас¬
ные  —  хозяева  России.  Этим  сказано  все.
 —  А  нашим...  навсегда  предстоит  покинуть  родину...  И  они
зверствуют,  теряют  человеческое  лицо,  —  задумчиво  сказала
Зинаида  Павловна.
 —  Наверное,  вы  правы.
 —  Я  подумала,  что  в  наших  рядах  все  меньше  и  меньше
порядочных  людей.  —  Она  швырнула  в  воду  камень,  он  запры¬
гал  по  склону  неторопливо  накатывающих  волн:  один,  два,  три,
четыре  всплеска.
 —  Вам  предстоит  долгая  и  счастливая  жизнь,  —  улыбнул¬
ся  Марин.
 Но  Зинаида  Павловна  отрицательно  покачала  головой:
 —  Вы  думаете,  я  фанатичка?  Палач?  На  моих  руках  нет
крови.
 —  То  есть...  как?  —  опешил  Марин.  —  Зинаида  Павловна,
у  меня  хорошая  память,  к  сожалению...
 —  Да,  я  это  сделала,  скомандовала  «Пли!»...  Но  ведь  это
нужно  было  вам,  Владимир  Александрович.  —  Она  смотрела
ему  в  глаза,  тоскливо,  обреченно,  словно  собака,  ожидающая
выстрела  из  хозяйского  ружья...  Не  по  дичи,  по  себе  самой.
 Выполняя  приказ  Марина,  Коханый  познакомился  с  началь¬
ником  складской  команды  фельдфебелем  Загоруйко.  Когда  он
пригласил  Загоруйко  посидеть  в  распивочной  на  Приморском
бульваре,  тот  сказал,  что  Коханый  должен  уважить  и  двух
унтер-офицеров,  пригласить  на  выпивку  их  тоже.
 Коханый  обрадовался.  Это  как  нельзя  лучше  соответствовало
его  планам.  Не  посоветовавшись  с  Зотовым,  он  явился  на  встречу
и  повел  всю  компанию  в  «Три  поцелуя».  Там  подавали  пиво
и  вяленую  салаку.  Выпили  раз,  другой,  третий.  Коханому  очень
уж  не  хотелось  глотать  за  его  превосходительство  главнокоман¬
дующего,  но  унтеры  оказались  дубовые,  старого  закала.  Пили
они,  что  называется,  в  три  горла.  Коханый  успевал  только  бутыл¬
ки  считать.  Пили,  но  языков  не  развязывали,  отмалчивались  и  от¬
шучивались.  И  так  уж  вышло,  что  Коханый  напился  первым
и  первым  развязал  язык.  Он  и  спросил-то  всего  ничего:  «Когда
вавтра  заступаете  на  посты»,  но  этого  оказалось  вполне  доста¬
точно.  Один  из  унтеров,  Еремеев,  секретный  агент  контрразвед¬
ки,  состоял  на  связи  у  полковника  Скуратова.  Уже  через  полчаса
после  того,  как  новые  друзья,  проревев  последний  раз  «Распря¬
гайте,  хлопцы,  коней»,  разошлись  —  Еремеев  сидел  на  явочной
квартире  контрразведки  и  докладывал  Скуратову  о  происшед¬
шем  разговоре.  Скуратов  для  порядка  выругал  агента  за  то,
что  тот  поднял  его  среди  ночи  с  постели,  но  петом  задумался.
 242

Чутье  подсказывало  ему,  опытному  розыскнику,  что  за  этой  на
первый  взгляд  невинной  выпивкой  кроется,  возможно,  рука
Москвы  или,  во  всяком  случае,  местного  областкома,  пусть
разгромленного,  расстрелянного,  но  все  еще  дающего  о  себе
знать,  тем  более  что  речь  шла  об  огромных  материальных  цен¬
ностях.  Это  Скуратов  понимал  хорошо.  Отпустив  агента,  он  по¬
шел  в  «Кист».  Климович  еще  не  спал.  Сидел  в  своем  кабинете
и  читал  Плутарха.
 —  Курите,  —  Климович  подвинул  открытый  портсигар  и
чиркнул  спичкой.
 —  Благодарю,  Евгений  Константинович,  —  отрицательно  по¬
качал  головой  Скуратов.  —  Мне  доктор  не  советует,  говорит:
«При  вашей  крайне  нервной  работе  курение  —  гвоздь».
 —  Какой  еще  гвоздь?  —  удивился  Климович.
 —  В  гроб!  Я  бы  и  вам  не  советовал,  ваше  превосходитель¬
ство.  У  вас  ведь  тоже  нервная  работа.
 —  Вы  так  думаете?  —  с  плохо  скрытой  иронией  осведомился
Климович.  Скуратов  был  ему  крайне  несимпатичен.  Нет,  работ¬
ник  он  был  отменный,  таких  поискать,  но  вот  встречаться  с
ним,  вести  беседу...  Это  было  крайне  неприятно.  И  эти  легенды
о  молотке,  пытках...  Может  быть,  он  не  совсем  нормален,  этот
Скуратов?
 —  Скажите,  полковник,  —  Климович  пустил  в  потолок  мощ¬
ную  струю  дыма,  —  Скуратов,  это  что,  от  Малюты  у  вас?
От  времен  Грозного?
 —  Нет,  нет,  —  улыбнулся  Скуратов.  —  Отнюдь,  не  думаю,
хотя...  Все  может  быть.  Ведь  род  наш  —  боярский,  древний.
Впрочем,  я  не  знаю,  а  врать  не  хочу.
 —  Что  значит  древний?
 —  Государем  императором  Николаем  Первым  прапрадеду
пожаловано  потомственное  дворянство.
 Климович  засмеялся.  Это  было  неприлично,  но  он  не  мог
сдержаться.  Этот  новоявленный  дворянин  не  имел  о  русской
истории  ни  малейшего  представления.
 —  Вы  что  окончили,  полковник?
 —  Чугуевское  пехотное,  ваше  превосходительство,  по  послед¬
нему  разряду.
 —  Хорошо,  докладывайте,  что  вас  привело  так  поздно...
вернее,  так  рано,  —  Климович  подошел  к  напольным  часам
в  углу  и  застрекотал  цепями,  поднимая  гири  механизма.
 Скуратов  изложил  свои  предположения.
 —  Вы  полагаете,  что  вопрос  собутыльника  о  постах  выведет
нас  на  подполье?  —  с  сомнением  осведомился  Климович.
 —  Я  уверен.
 Климович  пожал  плечами:
 —  Приведите  доводы.
 —  У  меня  их  нет.
 —  И  вы  хотите,  чтобы  под  это  «нет»  я  выделил  вам  филе¬
ров  для  наблюдения,  а  их  наперечет,  и  разрешил  использовать
транспорт?
 1G'-
 243

—  Я  уверен  в  успехе,  —  упрямо  повторил  Скуратов.  —
Если  ошибусь,  готов  нести  любое  наказание.  Ваше  превосходи¬
тельство,  я  вас,  как  честный  человек,  предупреждаю:  если  вы
мне  сейчас  откажете,  я  к  барону  пойду.  Делайте  со  мной  что
хотите.
 —  Вы  в  самом  деле  пытаете  людей  молотком?  —  вдруг  спро¬
сил  Климович.
 —  Да!  —  не  опуская  глаз,  отчеканил  Скуратов.  —  И  гор¬
жусь  тем,  что  у  меня  хватает  нервов.  Я  не  интеллигент,  ваше
превосходительство.
 —  И  мать  у  вас  была?  —  хмуро  спросил  Климович.  —
Идите,  я  сейчас  распоряжусь,  чтобы  вам  дали  транспорт  и  фи-
леров-наружников.
 К  десяти  часам  утра  Скуратов  выяснил  следующее:  Коха¬
ный  живет  на  Таможенной,  на  втором  этаже  дома,  в  котором
помещается  магазин  художественных  принадлежностей.  Сни¬
мает  комнату  у  хозяина  дома  и  магазина  Боруха  Акодиса,  ра¬
ботает  в  портовом  заводе,  имеет  доступ  к  военной  технике.  К  де¬
лу  Воронкова  и  Гаркуна  не  причастен.
 Эти  данные  ни  о  чем  не  говорили,  ни  о  каком  подполье  тут
и  речи  не  было,  и,  если  оно  действительно  существовало,  для
выяснения  этого  необходимо  было  заняться  Акодисом  и  Коха-
ным  всерьез.  Это  требовало  времени  и  серьезной  работы.  К  часу
дня  Скуратов  сильно  заколебался,  но  слово  не  воробей,  как  из¬
вестно,  генералу  обещано  подполье.  Нет  подполья  —  старик,
чего  доброго,  на  фронт  закатает,  с  него  станется...  И  так  уже
не  скрывает  неприязнь  и  волком  смотрит,  особенно  после  появ¬
ления  этого  беломанжетника  Крупеиского.  Тоже  фрукт!  Надо
еще  посмотреть,  что  к  чему...
 Скуратов  томился  в  пролетке,  непривычный  штатский  костюм
тяготил  его.  Лохвицкая,  которая  ему  подыгрывала,  изображая
не  то  уличную  проститутку,  приглашенную  на  час,  не  то  по¬
стоянную  любовницу,  злилась  на  такую  непристойную  роль,  зли¬
лась  на  Скуратова  и  готова  была  публично  выцарапать  ему
глаза  —  просто  так,  по-бабьи.  И  он  это  чувствовал,  видел  и
назло  каждую  минуту  прижимал  ее  к  себе.  Она  едва  сдержи¬
валась,  чтобы  не  ответить  ему  серией  тяжеловесных  пощечин.
И  вдруг  в  половине  второго  на  тротуаре  противоположной  сторо¬
ны  улицы  появился  офицер.  Он  шел  развалистой,  явно  усталой
походкой,  похлестывая  себя  по  голенищу  сапога  стеком.  На  него
бы  и  внимания  никто  не  обратил,  но  офицер  остановился,  снял
фуражку  и  ожесточенно  поскреб  себе  пятерней  голову.
 —  Ничего  себе,  —  протянула  Лохвицкая.  —  Совершенней¬
ший  хам,  вроде  вас.  Я  уже  видела  его  в  ресторане.  И  в  суде,  —
вспомнила  она.
 —  Но,  но!  —  озлился  Скуратов.  —  Я  попрошу...  без  срав¬
нений.
 —  Да  это  же  Зотов!  Из  харьковской  «чрезвычайки»,  —  ахну¬
ла  Лохвицкая.  —  Тогда  в  ресторане...  —  она  осеклась,  вспо-
244

мнила  о  Крупенском  и  поняла,  инстинктивно  почувствовала,  что
сейчас  лучше  промолчать.
 —  Врешь!  —  Весь  псевдолоск  сразу  слетел  со  Скуратова.
 —  Вы  идиот!  —  процедила  Лохвицкая.  —  Вы  видите,  он  во¬
шел  в  магазин?
 —  А  что  тогда,  з  ресторане?  —  вдруг  опомнился  Скуратов.
 —  В  ресторане?  —  Она  сделала  непонимающие  глаза.  —
A-а,  он  аплодировал  Плевицкой.
 —  Подождем  еще  десять  минут,  —  решил  Скуратов.  —
Если  никто  больше  не  придет,  оцепим  квартал  и  возьмем  всех,
кого  найдем  внутри  дома.
 Скуратов  установил  наблюдение  за  домом  Акодиса  в  десять
утра.  Он  не  знал,  что  в  девять  к  Акодису  пришел  Марин,  чтобы
договориться  о  деталях  операции  по  изъятию  ценностей,  кото¬
рая  была  назначена  на  вечер.  Пришел,  все  обсудил  и  собрался
уходить,  но  заметил  на  другой  стороне  пролетку  с  Лохвицкой
и  Скуратовым  и  понял,  что  появились  они  здесь,  выследив  Коха-
ного.  И  не  ушел.  Со  стороны  черного  хода  и  двора  тоже  тор¬
чали  филеры-наружнпки.  Положение  складывалось  совершенно
безвыходное.  И  вот  в  этот  самый,  очень  отчаянный  момент  в
подсобку  ввалился  Зотов  и  объявил  Марину,  хмурясь:
 —  Книга...  если  ты  понимаешь,  о  чем  речь,  не  обнаружена.
Сделать  ничего  не  смогли.  Тебе  просили  передать:  ма-кси-мум...—
он  с  трудом  выговорил  это  слово,  —  осторожности...
 —  Спасибо,  —  сказал  Марин,  —  а  теперь  выгляни  в  окно.
 Зотов  выглянул  и  побелел.  Засуетился  и  схватился  за  ко¬
буру.
 —  Идите  за  мной!  —  Акодис  сунул  Зотову  в  руку  плотную
пачку  открыток.  —  Это  порнография.  Приходили  ко  мне  ис¬
ключительно  за  этим.  Документы  у  вас  в  порядке,  так  что  вы¬
крутитесь.  —  Он  повел  Зотова  в  торговый  зал.  —  Я  сейчас
вернусь,  —  повернулся  он  к  Марину  на  ходу.  Акодис  преобра¬
зился.  Обычно  нервный  и  суетливый,  многословный  и  крикли¬
вый,  он  теперь  олицетворял  собой  спокойствие,  деловитость  и
выдержку.
 В  зале  он  еще  успел  спросить  у  Зотова:
 —  Что  за  книга?  О  чем  речь?
 Вопрос  был  запрещенный,  вопреки  правилам,  но  Зотов  с
чистым  сердцем  ответил,  что  не  знает.  Он  и  в  самом  деле  не
знал.  Если  бы  Акодис  задал  этот  вопрос  Марину,  если  бы
успел...  Но  он  не  успел,  а  вернее,  забыл.  Было  уже  не  до
вопросов...
 Он  вернулся  в  подсобку  и  начал  отодвигать  от  стены  огром¬
ный  буфет.  Марин  помог  ему.  Буфет  с  трудом  сдвинулся  с  ме¬
ста,  за  ним  в  стене  была  неглубокая  ниша,  нечто  вроде  верти¬
кального  склепа.
 —  Вы!  —  коротко  бросил  Акодис.
 —  Но...  —  начал  было  Марин.  Однако  Акодис  подтолкнул
его  к  нише  и  добавил  коротко:
 —  Вы  же  понимаете...
 245

Марин  встал  в  нише,  спиной  ощутив  сырой  холодный  ка¬
мень.  В  то  же  мгновение  Акодис,  смешно  покряхтывая,  начал
передвигать  буфет  на  место.  Вот  только  маленькая  щелочка
осталась,  вот  и  она  исчезла.  Марин  услышал,  как  Акодис  чем-то
колотит  по  ножке  буфета.
 —  Гвоздь,  —  объяснил  Акодис.  —  И  захотят  —  не  сдвинут.
 Постепенно  глаза  Марина  привыкли  к  темноте.  Он  обнару¬
жил,  что  в  задней  стенке  буфета  сияет  довольно  широкая,  с
палец  щель,  сквозь  которую  виден  на  полке  графин  с  водкой,
рюмки,  а  за  ними  пупырчатое  стекло  в  створках.
 Оставив  Марина  в  нише,  Акодис  вновь  вернулся  в  торговый
вал.  Несколько  покупателей,  среди  них  незнакомый  офицер  и
Зотов,  стояли  у  стены  с  поднятыми  руками  под  конвоем  сол¬
дат  из  контрразведки.  Вдоль  задержанных  неторопливо  проха¬
живался  Скуратов.  Лохвицкая  сидела  в  кресле  и  разглядывала
какую-то  литографию.  Акодис  посмотрел  сквозь  грязноватое
стекло  витрины:  улица  была  перекрыта  солдатами.
 Скуратов  начал  проверять  документы  у  задержанных.  Они
у  всех  оказались  в  порядке,  а  главное,  все  покупатели,  в  том
числе  и  две  женщины,  назвали  общих  знакомых,  сослались  на
уважаемых  людей  и  были  отпущены  с  обязательством  сутки
оставаться  дома  и  явиться  в  контрразведку  по  первому  тре¬
бованию.  Только  двоих  оставил  Скуратов:  мужчину  лет  пяти¬
десяти  по  фамилии  Угрюм-Наливайко  и  Зотова.
 —  Пройдемте  куда-нибудь  туда,  —  махнул  Скуратов  ру¬
кой,  —  здесь  витрина  —  неудобно.  Подсобное  помещение  есть?
 —  Прошу,  —  Акодис  открыл  дверь.
 —  Но  я  акушер,  я  из  Харькова,  —  заволновался  Угрюм-
Наливайко.  —  Я  совершенно  случайно  застрял  в  Крыму.  Разве
может  честный  человек  располагать  собой,  когда  кругом  режут
друг  друга?
 —  Во-первых,  Харьков  у  красных,  —  сказал  Скуратов,  —
во-вторых,  что  значит  «режут»?  Мы  боремся  с  большевиками,
не  так  ли?
 —  Пусть  так,  —  нервно  взмахнул  руками  Наливайко.  —
Меня  знает  весь  Харьков.  Я  у  половины  города  детей  принимал.
 —  Зачем  вы  пришли  сюда?
 —  Я?  —  смутился  Наливайко.  —  Да  так...  знаете.  По  чести
сказать,  остановился  у  витрины.  Любопытно  стало,  решил
зайти.
 —  У  витрины?  Ай-яй-яй!  Врете,  голубчик!  Акушер  не  оста¬
новится  возле  такой  витрины.  Он  этим  товаром  объелся  в  на¬
туре,  зачем  ему  картинки?  Вы  что,  гимназист?
 Фельдфебель  подтолкнул  Наливайко  в  спину.  Зотова  не  тро¬
гали.  Его  задержание  было  для  нижних  чинов  загадкой.  В  под¬
собке  Скуратов  сказал,  обращаясь  к  Зотову:
 —  А  вы  зачем  пожаловали,  поручик?
 Зотов  молча  протянул  открытки.  Скуратов  просмотрел  не¬
сколько  штук,  заинтересовался,  сел  к  столу  и  тщательно  из¬
учил  все  остальные,  потом  укоризненно  посмотрел  на  Зотова.
 246

—  И  это  когда  родина  в  опасности.  Вам  не  мерзко?
 Зотов  молчал,  тогда  Скуратов  проворковал:
 —  Вас  опознала  вот  эта  дама.
 Лохвицкая  стояла  у  окна,  на  контражуре,  и  поэтому  Зотов
ее  не  сразу  узнал.  Там,  в  торговом  зале,  он  вообще  не  обратил
на  нее  внимания,  приняв  за  покупательницу.
 —  Эта?  —  Зотов  подошел  вплотную  к  Лохвицкой  и  вдруг
рванулся  в  окно,  ногами  вперед.  Посыпалось  стекло.  Два  сол¬
дата  повисли  у  него  на  плечах,  втащили  в  комнату  и  свалили
на  пол.
 Акодис  покачал  головой,  с  горечью  подумал:
 <Ах,  Зотов,  Зотов,  горячая  голова.  И  момент  выбрал  неудач¬
ный  и  даже  отстоять  себя  не  попытался».
 Посмотрел  украдкой  на  буфет:  как  там  этот...  красный  пол¬
ковник,  чекист?  Этот  Крупенский?
 А  Марин  все  видел  через  стекло,  вернее,  отчетливо  представ¬
лял  по  движению  силуэтов,  и  слышал  все  от  первого  до  по¬
следнего  слова.
 —  Закройте  дверь,  —  приказал  Скуратов.  —  Вы  —  сотруд¬
ник  ЧК  Зотов.  —  Скуратов  подошел  к  распростертому  на  полу
Зотову  и  наступил  ему  сапогом  на  грудь.  —  Меня  интересует
цель  вашего  появления  в  Севастополе  и  ваши  сотрудники  в
аппарате  штаба,  они  у  вас  наверняка  там  есть.
 —  Дешево  ценишь  свой  штаб,  гнида!  —  прохрипел  Зотов.  —
Что,  у  вас  тут  все  такие  продажные?
 Скуратов  резко,  отрывисто  ударил  Зотова  в  подбородок  нос¬
ком  ботинка.  Клацнули  зубы,  из  прокушенной  губы  потекла
кровь.
 —  Повторяю  вопрос:  явки,  связи,  пароли...  считаю  до  трех,—
Скуратов  снова  ударил,  сильнее,  лицо  Зотова  стало  похоже  на
свежую  печенку.  —  Ладно!  —  Скуратов  обвел  комнату  нето¬
ропливым  взглядом  и  задержал  его  на  молотке  у  ножки  буфе¬
та.  Молоток  забыл  Акодис.  Он  с  ужасом  проследил  за  глазами
контрразведчика  и  бросился  к  молотку:
 —  Простите,  нужно  убрать,  можно  пораниться.
 —  Пораниться?  —  весело  переспросил  Скуратов.  —  Ах  как
хорошо!  —  Он  опередил  Акодиса,  поднял  молоток  и  вернулся
к  Зотову:  —  Предпочитаешь  гибель  предательству,  сволочь?
Вот  посмотрим,  как  ты  воспримешь  смерть  этих  людей,  —  Ску¬
ратов  мотнул  головой  в  сторону  Акодиса  и  акушера.  —  Я  их
сейчас  на  твоих  глазах  забью  молотком!
 Марин  никогда  в  жизни  не  падал  в  обморок,  теперь  же  ему
показалось,  что  он  не  в  нише,  за  буфетом,  а  в  могиле,  в  гробу,
крышка  которого  наглухо  заколочена  и  воздуха  больше  нет,
совсем  нет.  Марин  хватал  ртом,  и  ему  представлялось,  что  сей¬
час,  через  мгновение  он  не  выдержит,  свалит  буфет,  выскочит,
уложит  из  нагана  кого  сумеет,  и  будь  что  будет...
 Отрезвили  его  глухие  удары,  невнятный  стон  и  животный,
рвущий  душу  крик.  Он  понял,  что  должен  выдержать  и  это,
не  имеет  права  не  выдержать,  потому  что  завершающей  стадией
247

его  работы  должно  стать  наказание  палачей.  Если  же  сейчас
сдаться,  не  будет  этого  наказания...  Нет,  мести  не  будет  —  слад¬
кой,  всепоглощающей,  беспощадной.  Ради  нее  стоит  и  нужно
перенести  все,  все...  Где-то  краешком  меркнущего  сознания  он
еще  контролировал  себя,  свои  мысли  и  словно  посторонний  на¬
блюдатель  фиксировал  их  непоследовательность,  алогичность,
просто  какую-то  экстремистскую  суть,  фиксировал  и  тут  же  объ¬
яснял:  ведь  это  оттого,  что  все  происходящее  за  пределами  пси¬
хики  и  мозг  защищается.  Не  в  мести  же  дело,  просто  нужно
выдержать  и  выполнить  свое  задание...
 Угрюм-Наливайко  валялся  в  углу  с  пробитой  головой,  грудь
у  него  тоже  была  пробита,  точно  напротив  сердца  —  у  Скура¬
това  был  сильный  удар  и  тренированная  рука.
 —  Я  пройду  в  столовую,  —  сказала  Лохвицкая.  —  Там
книги,  я  их  пока  просмотрю.  —  Она  ушла.
 —  Если  ты  не  станешь  говорить,  —  тихо  и  зло  произнес
Скуратов,  —  яс  этим  евреем  сделаю  то  же  самое,  что  и  с  его
русским  братом  по  Евангелию  от  Ленина.
 —  Хочу  встать,  —  с  трудом  произнес  Зотов.
 Фельдфебель  и  солдаты  помогли  ему  подняться.  Зотов  повел
плечами,  потянулся,  словно  разминался  утром  после  сна,  потом
попросил:
 —  Скуратов,  кажись...  —  он  уже  не  скрывал,  что  он  ряже¬
ный  и  простонародный.  —  Подойди,  вашбродь.
 Скуратов  подошел.  У  Зотова  был  очень  жалкий  вид,  и  Ску¬
ратов  подумал,  что  достиг  цели.  Этот  чекист  заговорит  наконец.
Но  Зотов  не  Заговорил.  Он  изо  всех  сил  ударил  Скуратова  ногой
в  пах.  Скуратов  скрючился,  захрипел,  присел  на  корточки.
 —  У-у-убей  его,  —  превозмогая  боль,  сказал  он  фельдфе¬
белю.
 —  Простите  меня,  —  ни  к  кому  не  обращаясь  конкретно,
сказал  Зотов.  —  Видать,  судьба...
 Скуратов  дотащился  до  стула,  взгромоздился  с  трудом  на
него.  Зло  сверкнул  глазами:
 —  Ждешь,  дурак?  Огонь!
 Фельдфебель  рванул  наган  из  кобуры  и  в  упор  выпустил  в
Зотова  весь  барабан.  Зотова  отбросило  к  стене,  он  даже  не
вскрикнул.  По  офицерскому  кителю  начали  расплываться  огром¬
ные  бурые  пятна.
 —  Теперь  ты,  —  повернулся  Скуратов  к  Акодису.
 —  А  что  я?  —  осторожно  осведомился  Акодис.
 —Связи?  Пароль?  Явки?  Как  к  тебе  обращаться?  Господин
или  товарищ?
 —  Ну  какой  же  я  вам  товарищ?  —  улыбнулся  Акодис.  —
Вы  наверняка  член  «Союза  русского  народа»,  а  я  еврей.
 —  И  что  самое  страшное,  большевик,  —  почти  доброжела¬
тельно  заметил  Скуратов.  —  Что  может  быть  хуже  еврея-боль¬
шевика?
 —  Наверное,  только  вы,  господин  офицер,  —  скромно  опу¬
стил  глаза  Акодис.
 248

—  Что?  Ах  ты!  —  задохнулся  Скуратов.  —  Да  я  же  тебя...
 —  Но  я  не  большевик,  —  перебил  его  Акодис.  И  Скуратов
замолчал,  пораженный  таким  нахальством.  —  Я  пока  еще  не
удостоился  такой  чести,  —  продолжал  Акодис.  —  Я  очень  слабо
подкован  теоретически  и  к  тому  же  принадлежу  к  мелкой  бур¬
жуазии,  как  мне  разъяснили  более  опытные  товарищи:  образо¬
вания  мне  не  хватает.  Я  ведь  житель  местечка  —  черты  осед¬
лости...  Процентная  норма,  знаете  ли...
 Скуратов  открыл  рот,  чтобы  выругаться,  но  Акодис  снова
его  перебил:
 —  Однако  я  хочу  быть  с  вами  искренним.  В  душе  я  самый
настоящий  большевик.  Вы  знаете  почему?  Потому  что  еврей¬
ский  вопрос  существует  две  тысячи  лет,  и  вот  только  теперь
впервые  большевики  признали  во  мне  равноправного  человека.
Как  же  мне  их  продать,  господин  офицер?
 Наверху  послышался  шум,  и  солдаты  втолкнули  в  комнату
Коханого.
 —  Забился  под  кровать,  —  доложил  унтер-офицер.
 —  Со  страху,  —  объяснил  Коханый.  —  Кто  у  вас  так  орет?..
 —  Это  мой  жилец,  —  сказал  Акодис.  —  Он  прописан,  все
в  порядке.  Вы  проверьте  паспорт,  пожалуйста.
 Только  теперь  Коханый  заметил  трупы  и  в  ужасе  попя¬
тился.
 —  Не  нравится?  —  улыбнулся  Скуратов.  —  С  тобой  будет  то
же,  если  станешь  молчать.
 —  Да  я,  вашбродь,  ни  черта  не  знаю,  —  глупо  улыбнулся
Коханый.  —  Отпустите  меня.  Мы  заводские,  и  у  нас  смена
скоро.
 —  Смотри  сюда...  —  Скуратов  выдернул  револьвер  из  кобу¬
ры  еще  более  ловко,  чем  только  что  до  него  фельдфебель,  но  в
отличие  от  фельдфебеля  он  ничего  не  ждал.  Он  выстрелил  семь
раз  подряд,  прямо  в  лицо  Акодису.
 Коханый  прижался  спиной  к  стене,  закрылся  руками.
 —  Говорить  будешь?  —  едва  слышно  спросил  Скуратов.
Его  трясло.
 Коханый  молча  начал  кивать,  быстро-быстро,  словно  у  него
начинался  припадок  эпилепсии.
 —  Возьми  его,  —  распорядился  Скуратов.  —  Доставь  в  особ¬
няк.  Я  еду  следом.  Нет,  сначала  в  «Кист»,  мне  умыться  надо,
и  пообедать,  и  отдохнуть,  а  он  никуда  не  денется.
 Фельдфебель  взял  Коханого  за  плечо  и  вывел  из  комнаты.
Скуратов  обвел  ее  взглядом  в  последний  раз,  потом  приказал
солдатам:
 —  Трупы  —  в  авто,  двери  опечатать,  оставить  караул.  До¬
ждетесь,  пока  уйдет  мадам.
 Скуратов  подошел  к  буфету,  открыл  дверцу.  Марину  пока¬
залось,  что  контрразведчик  хорошо  его  видит.  Было  мгновение,
когда  Марину  снова  захотелось  опрокинуть  буфет  и  разом  по¬
кончить  со  всем,  но  он  сдержался,  а  Скуратов  наполнил  рюмку
249

и  жадно  выпил.  Повернулся,  чтобы  уйти,  и  увидел  Лохвицкую.
Она  стояла  на  пороге  без  кровинки  в  лице.
 —  Мадам,  —  поклонился  Скуратов.  —  Вы  со  мной?
 —  Я  еще  не  все  просмотрела.  —  Она  обвела  глазами  ком¬
нату.  —  Послушайте,  что  вы  натворили?  Это  же  не  работа...
 —  А  что  это?
 —  Не  знаю.  Три  покойника  и  ни  одного  слова.
 —  Ничего,  Коханый  жив  и  заговорит...  Я  отдохну,  наберусь
сил  и  все  разом,  как  это?  Ком-пен-си-рую!  Да?
 —  Да,  —  кивнула  она.  —  Я  доложу  барону.  Вас  надобно
вывести  в  расход.  Чем  скорее,  тем  лучше.
 —  Ба-а-ро-ну?  —  протянул  он.  —  Ха!  Три  раза  «ха»!  Ба¬
рону  не  до  этих  сантиментов!  Расстреливали,  расстреливаем  и
будем  расстреливать!  Вам  не  нравится?  Тогда  идите
в  офицерский  публичный  дом.  Нет,  нет,  нет,  заведывающей,  за-
ве-дывающей!  Честь  имею!  —  он  щелкнул  каблуками  и  вы¬
шел.
 Лохвицкая  вернулась  в  библиотеку,  снова  начала  просмат¬
ривать  книги.  Какой-то  час  назад  их  держал  в  руках  хозяин
магазина,  как  его?  Акодис,  кажется.  Лежит  теперь  в  углу,  в
крови,  лицо  —  кровавое  месиво.  И  этот  чекист  из  Харькова,
сколько  раз  приводил  и  уводил  он  из  камеры  Крупенского,  сим¬
патичный,  молодой  —  тоже  лежит  в  другом  углу,  китель  на¬
бряк  от  крови...  Набух...  Набряк.  Станут  класть  в  гроб,  не  сни¬
мут,  засохнет  все,  заскорузнет.  Ах,  чепуха  какая!  Да  кто  же
его  станет  класть  в  гроб?  Зачем?  Зароют  где-нибудь  за  оградой
кладбища  —  вот  и  все,  а  то  и  того  проще  —  сбросят  в  ущелье
или  в  яму  какую-нибудь,  даже  веток  сверху  не  будет,  красных
осенних  веток,  как  на  той  могиле,  на  той...  когда  Крупенский
не  стал  стрелять.  Потом  она  пыталась  убедить  себя,  что  ничего
особенного  не  произошло.  Так.,  обыденщина:  взяли  конспира¬
тивную  квартиру  красных,  перестреляли  всех  —  велика  ли  беда.
Что,  красные  поступили  бы  иначе?  Нет!  Так  же  беспощадно
расправились  бы  и  были  бы  правы.  Гражданская  война.  Как  это
говорил  Крупенский:  «Нет  победителей  и  нет  побежденных,
кто-то  должен  исчезнуть»,  —  да  ведь  он  и  еще  говорил:  «Крас¬
ные  сильнее  и,  значит,  добрее,  потому  что  сильный  всегда  доб¬
рый».  Может  быть,  арестовав  ее  в  Харькове,  например,  при  со¬
вершенно  аналогичных  обстоятельствах,  Зотов  и  не  убил  бы  ее
или  любого  другого  сотрудника  белой  контрразведки?  И  она
вдруг  отчетливо  и  до  боли  поняла,  с  ужасом  и  отчаянием,
страшно  было  признаться  самой  себе,  но  она  призналась:  нет,
не  убил  бы  ее  Зотов  и  другие  не  убили  бы.  Разве  что  потом,
по  приговору  суда,  а  так?  Самосудом?  Нет!  Никогда!  Правда
же:  сильнее  они  и  добрее.
 —  Я  камин  затоплю,  барыня,  —  прервал  ее  рлысли  солдат.—
Желаете?
 —  Желаю,  —  машинально  ответила  она.  —  Холодно  мне,
братец,  затопи.
 Солдат  натаскал  дров,  вспыхнуло  веселое  пламя,  она  про¬
250

тянула  руки  к  огню,  пытаясь  согреться,  но  не  могла.  Ее  била
дрожь.
 —  Скажи,  братец,  почему  ты  служишь?
 —  То  есть  как?  —  вытаращил  глаза  солдат.  —  Мобилизо¬
ванные  мы,  еще  с  16-го.
 —  Я  не  о  том.  Армия  у  нас  добровольческая.  Тебе,  как  ста¬
рослужащему,  никто  бы  и  не  препятствовал  уйти,  а  ты  не  ухо¬
дишь.
 —  Нельзя  нам.
 —  Почему?  Хочешь  победы  белому  движению?
 —  Эх,  барыня,  ваше  благородие,  —  вздохнул  солдат.  —»
Да  я  вам  так  скажу:  белые,  красные  —  нам  все  едино.  Мы  слу¬
жим.  Хозяина  только  паршивая  собака  меняет,  а  мне  и  выгода
к  тому  ж...  Какая?  А  мы  из  Твери.  У  нас  там  мастеровщина.
Так  я  смекнул:  накоплю  деньжонок,  перепадает  другой  раз  —
не  секрет,  вернусь  в  родные  палестины  и  питейное  заведение
открою,  с  бабами,  чтобы  чулки  раздевали.  Э-эх,  попрет  масте¬
ровщина.  С  тощих  да  ледащих  своих  жен  да  на  кисленькое,
копейка  к  копейке  —  я  в  люди  выйду.  Вот  она,  какой  идеял
у  меня.
 —  Так  ты  идейный?
 —  А  как  же?  Одобряете?
 —  А  не  мало  ты  хочешь?
 —  Мало?  Не-е,  мы  свое  место  знаем.  Красные  как?  Всех
уравнять  хотят!  Пустое  дело.  От  бога  положено:  сначала  бог,
потом  царь,  потом  псарь.  Никому  этого  не  поломать.
 —  Ладно,  иди,  идейный  борец,  —  она  это  сказала  без  вся¬
кой  иронии,  очень  серьезно.
 Солдат  ушел,  и  она  снова  подошла  к  полкам.  Странное  дело:
нужная  книга  лежала  на  самом  видном  месте,  над  томами  сло¬
варя  Брокгауза  и  Эфрона,  она  сняла  ее  с  полки  и  стряхнула
пыль,  села  к  столу,  положила  перед  собой.  Она  не  открывала
ее,  медлила,  вряд  ли  она  и  сама  бы  смогла  объяснить  почему:
ее  томило  какое-то  неясное  предчувствие,  неуловимое  ощущение
надвигающейся  катастрофы,  которая  покончит  разом  со  всем,
все  похоронит,  перекрестит,  уничтожит...
 «Чего  я  боюсь?  —  думала  она.  —  В  чем  не  хочу  себе  при¬
знаться?  Этот  человек  дорог  мне  и  нужен.  Я  люблю  его.  Жизнь
без  него  потеряна  для  меня  навсегда.  Пусть  так.  Не  этих  мыс¬
лей  я  пугаюсь.  Нет.  Я  чувствую,  как  уходит  из-под  ног  земля.
Делается  темно  в  глазах,  как  только  я  начинаю  думать  о  том,
что  поиск  этой  книги  затеян  недаром,  что  на  фотографии  в  ней
запечатлен  Крупенский,  только...  только  не  этот  Крупенский.
И  в  этсм  наконец  нужно  отдать  себе  полный  и  ясный  отчет».
 Откуда-то  из  глубины  дома  донесся  грохот,  и  почти  сразу
же  на  пороге  столовой  появился  Марин.  Он  был  бледен  и  спо¬
коен.  Увидев  Лохвицкую,  улыбнулся:
 —  Здравствуйте,  Зинаида  Павловна.
 —  Я  знала,  —  кивнула  она.  —  Я  знала,  что  вы  здесь,  в  доме.
 —  В  самом  деле?  —  бодро  спросил  Марин.  —  Почему  же
251

вы  не  присоединили  меня  к  тем...  кто  валяется  в  подсобке?
Вы  видели?
 —  Оставьте,  Владимир  Александрович,  или  как  вас  там...—
сказала  она  глухо.  —  Поклянитесь,  что  в  этой  проклятой  книге
вы,  и  я  вам  поверю,  и  пусть  все  идет  как  идет,  до  конца.
 —  И  вы  бросите  книгу  в  камин?
 -  Да!
 Он  подошел  к  столу,  сел  напротив:
 —  Зинаида  Павловна,  в  этой  книге  Крупенский,  а  моя  фами¬
лия  Марин,  Сергей  Георгиевич.  Я  из  контрразведки  ВЧК.
 —  Боже  мой!  Боже  мой!  —  произнесла  она  едва  слышно.  —
И  вы  так  об  этом  говорите.  Так  говорите...
 —  Откройте  316-ю  страницу.
 —  Нет!
 —  Тогда  объясните,  чего  вы-то  боитесь?  Меня?
 —  Нет,  я  боюсь  не  вас.  Я  боюсь  за  вас  и  за  себя  тоже.
Вот  так.  Я  совсем  не  понимаю,  на  что  вы  надеетесь.  Логики
нет,  здравый  смысл  отсутствует.  Вы  уже  мертвы.  Как  те...  Вы¬
слушайте  меня.
 —  Говорите...
 —  Только  сразу  должно  быть  ясно:  что  бы  я  ни  думала,  что
бы  ни  чувствовала,  у  меня  перед  родиной  долг  есть,  понимаете?
Я  хочу  сократить  этот  разговор  до  минимума,  Владимир...  Сер¬
гей  Георгиевич.  У  вас  есть  только  один  выход.
 —  Сдаться?
 —  Убить  меня.  Сейчас.  Здесь.  Я  не  окажу  сопротивления.
Убейте  и  уходите.
 —  А  если  нет?
 —  Я  вас  арестую.
 —  И  Скуратов  переломает  мне  все  кости.  Что  ж,  если  вам
так  легче...
 —  Что  вы  хотите  сказать?  —  перебила  она,  морщась,  слов¬
но  от  боли.  —  Говорите  быстрее.
 —  Я  хотел  вспомнить  кое  о  чем,  кое-что  уточнить.  Вы  не
торопите  меня.  Давайте  во  всем  разберемся  спокойно.  Слушайте:
там,  в  камере,  когда  я  назвал  ваш  псевдоним  «Викторов»,  вы
сразу  и  безошибочно  поняли,  что  я  просто-напросто  угадал,  вы
поняли,  что  я  не  Крупенский,  вы  убедились  в  этом,  когда  я
позволил  вам  расстрелять  Рюна,  этого  негодяя,  врага  револю¬
ции,  и  вы  знали,  что,  расстреливая  его,  вы  исполняете  не  мой
и  не  свой  приговор.
 —  Чей  же?
 —  Советской  власти.  Наши  намерения  совпадали  в  тот  мо¬
мент,  вот  и  все.  А  когда  я  отказался  убить  Воронкова  и  рабо¬
чих  и  не  отдал  их  Скуратову  на  повторный  допрос,  вы  и  тут
все  правильно  поняли.  Вы  поняли,  что  смерть  для  этих  людей  —
избавление.  Вы  сказали  потом:  «Я  их  расстреляла,  потому  что
это  нужно  было  вам».
 Она  долго  молчала,  потом  произнесла  тихо  и  обреченно:
 —  У  меня  нет  выхода.  Уходите,
 252

—  Об  одном  прошу:  не  рубите  сплеча,  —  сказал  Марин,  —
не  рубите...  Вы  причините  мне  огромную  боль.
 —  Боль?  Нет!  Вы  просто  боитесь,  что  я  вас  выдам.
 —  Я  люблю  вас.  —  Он  сказал  эти  слова  и  понял,  что  по¬
катился  в  пропасть,  из  которой  нет  возврата.  Но  эти  слова
томили  его,  жгли.  Он  не  мог  их.  не  сказать.  Любовь  никогда
не  перестает,  ни-ког-да!  Пророчества  прекратятся,  и  языки...
умолкнут,  и  знания  упразднятся,  а  любовь  пребудет  вовеки.
Он  сказал  эти  три  слова,  и  ему  стало  легко.  Что  бы  ни  про¬
изошло  теперь,  что  бы  ни  случилось  в  его  жизни  —  соверши¬
лось  главное,  совершилось  то,  ради  чего  жив  человек:  пришло
счастье.  Короткое,  без  прошлого,  без  будущего  —  так,  миг
единый...
 Врангель  принял  французского  посла  приватно,  по-дружески.
Под  темным  от  времени  мореного  дуба  потолком  стлался  сигар¬
ный  дым,  в  чашках  настоящего  севрского  фарфора  —  наслед¬
ство  великого  князя  Алексея  —  вязко  и  глянцевито  подрагивал
настоящий  мокко.  Посол  рассматривал  чашку  на  свет,  любуясь
тончайше  выписанной  миниатюрой,  галантной  сценой  в  духе
Ватто.
 —  Изумительно!  —  он  сделал  маленький  глоток  одними
губами,  зачмокал,  прикрыв  глаза.  По  его  лицу  расплылась  гри¬
маса  удовольствия.  Он  высоко  поднял  чашку  и  заглянул  под  ее
дно,  чтобы  рассмотреть  марку.  —  О-о,  я  так  и  думал.  Здесь
голубая  монограмма  из  двух  «эль»  и  литера  V  —  знак  1773  года.
Это  редкость.  Такой  сервиз  стоит  не  менее  ста  тысяч  франков.
 —  В  самом  деле?  —  равнодушно  спросил  Врангель.  —1  Уве¬
ряю  вас:  я  предпочел  бы  наличные  деньги,  вернее,  аэропланы
и  пулеметы  на  эту  сумму.
 —  Вы  равнодушны  к  искусству?  —  наивно  осведомился  по¬
сол.  —  Впрочем,  немецкие  дворяне  всегда  были  грубоваты.
Не  так  ли?  Меч  и  седло  —  вот  их  удел.  Они  воины,  слуги  Во¬
тана,  а  не  Аполлона.
 —  Одина,  но  не  Браги,  хотите  вы  сказать,  —  возразил  Вран¬
гель.  —  Мой  род  шведского  происхождения.  Мы  перешли  из
Швеции  в  Россию  в  XVI  веке.  Не  все.  Часть  наших  предков
продолжала  служить  шведской  короне.  В  Полтавской  битве
шесть  Врангелей  дрались  за  Карла,  шесть  —  за  Петра.  Шведы
тоже  воины.  Викинги.
 —  Уверен,  что  в  вашей  родословной  только  воины.
 —  Мой  дед,  генерал-адъютант,  взял  в  плен  Шамиля,  —  за¬
метил  Врангель.  —  Я  хотел  бы  задать  вам  вопрос:  англичане
настаивают  на  переговорах  с  Совдепией,  тем  не  менее  я  отка¬
зался  от  почетной  сдачи,  которую  предложил  Фрунзе.  После  это¬
го  мы  перехватили  радио  Москвы.  Ленин  приказал  расправить¬
ся  беспощадно.  У  меня  триста  тысяч  женщин,  детей  и  ста¬
риков.
 —  Советское  правительство  не  тронет  мирное  население,  •—
жестко  сказал  посол.  —  Мне  бы  не  хотелось  вести  сейчас  дема-
263

готический  разговор,  однако,  чтобы  спасти  армию,  у  вас  есть
только  два  пути:  Турция  или  капитуляция.
 —  А  помогут  ли  мне  тоннажем  в  случае  эвакуации?
 —  Да!  Но  на  Западе  все  более  и  более  зреет  мысль  о  беспо¬
лезности  борьбы.
 Врангель  встал  и  нервно  прошелся  по  кабинету.
 —  Нет!  Я  никогда  не  признаю  московский  Совнарком.
Это  репей,  выросший  из  анархии.
 Председатель  правительства  Кривошеин,  который  до  сих  пор
молча  глотал  кофе  чашку  за  чашкой,  заметно  оживился.
 —  Пусть  мы  все  погибнем,  все  до  одного,  —  сказал  он  не¬
примиримо,  с  плохо  скрытой  яростью.  —  Но  за  стол  переговоров
с  этими...  Нет  и  никогда!
 —  Я  понимаю  ваши  чувства,  —  улыбнулся  посол.  —  Вы  бы¬
ли  сенатором,  чуть  ли  не  вторым  лицом  в  государстве,  а  те¬
перь...  И  тем  не  менее  всем  нам  следует  проявить  государствен¬
ную  мудрость.  Советы  и  нам  предлагают  мир  и  торговлю  —  это
с  одной  стороны,  с  другой  же  —  они  исступленно  призывают
наших  рабочих  как  можно  быстрее  совершить  социалистическую
революцию.  Конечно,  это  раздражает...  Но  призыв  к  революции  —
еще  не  революция,  а  Советская  Россия...  Увы!  Исторический
факт.  С  ним  придется  считаться,  —  посол  встал.  —  Кофе  был
прекрасен.  Сервиз  вне  всяких  похвал.  Честь  имею.
 Врангель  проводил  француза  взглядом  и  снял  трубку  теле¬
фона:
 —  Мы,  русские,  обожаем  свой  язык  настолько,  что  разгова¬
риваем  даже  во  сне  и  все  в  превосходных  степенях,  заметьте...
Все  у  нас  «самое,  самое,  самое».  —  Он  подул  в  мембрану,  по¬
просил:  —  Соедините  с  Климовичем...  Евгений  Константинович,
получены  приметы  на  нашего  бессарабского  друга?  И  что  же,
совпадают?
 —  Почти  совпадают.
 —  Соблаговолите  зайти  ко  мне.
 Кривошеин  уныло  рассматривал  свой  сюртук,  на  нем  не  хва¬
тало  пуговицы.
 —  Вы  обратили  внимание,  как  обносились  наши  солдаты  и
офицеры?  Осень  ранняя,  сегодня  утром  был  иней.
 —  Что  мне  сказать...  —  развел  руками  Врангель.  —  Терпе¬
ние  и  еще  раз  терпение.
 —  Но  мне  негде  взять  даже  пуговицу,  —  горько  заметил
Кривошеин.  —  Я  ведь  не  могу  пришить  другую..,  А  новый  сюр¬
тук...  Стоит  ли  его  шить,  дорогой  Петр  Николаевич?  Что  ждет
армию  п  тылы?  Триста  тысяч  ртов,  которые  вдруг  окажутся
в  Турции,  вообще  вне  России?  Наш  дефицит  составляет  250  мил¬
лиардов,  валюты  нет  совсем.
 —  Что  вы  предлагаете?
 —  Никакого  насилия.  Кто  хочет  остаться  —  пусть  остается.
 —  Это  мало  что  изменит.  Вы  не  хуже  меня  знаете,  здесь,
в  Крыму,  находятся  только  те,  кому  с  красными  окончательно
 254

не  по  пути.  Что  ж,  все  мы  пройдем  свой  крестный  путь.
До  конца...
 Вошел  Климович,  доложил  с  порога:
 —  Скуратов  разгромил  явочную  квартиру  областкома,  взят
некий  Коханый.  Судя  по  всему,  крупная  птица.
 —  Меня  интересует  Крупенский,  —  сказал  Врангель.  —  По¬
лучается  какая-то  чушь,  нонсенс.  Мы  вызываем  человека  из  Па¬
рижа,  мы  надеемся  на  него,  и  что  же?  Вы  всерьез  думаете,  что
красные  смогли  подменить  настоящего  Крупеиского?
 —  Нет,  конечно,  но...  —  Климович  развел  руками.  —  Мы  не
можем  отвергнуть  такой  вариант,  пока  не  будет  доказано  об¬
ратное.
 —  Когда  же  вы  надеетесь  это  «обратное»  доказать?  —  с  за¬
метным  раздражением  спросил  Врангель.
 —  Сегодня  вечером.  Скуратов  возлагает  большие  надежды
на  допрос  арестованного  большевика.
 —  Держите  меня  в  курсе  дела,  —  попросил  Врангель.  —
Вы  свободны.  —  В  сущности,  Крупенский  его  больше  не  инте¬
ресовал.  События  на  фронте  разворачивались  трагически,  неумо¬
лимо,  неотвратимо.  Сегодня  уже  следовало  думать  о  том,  как
и  на  что  грузить  армию  в  случае  несчастья.  Тоннажа  было  явно
недостаточно,  не  было  масла,  угля.
 —  Я  прошу  вас  озаботиться  немедленной  доставкой  всего
необходимого  флоту,  —  сказал  Врангель.  —  Закупите  в  Турции.
 —  А  валюта?  —  осторожно  спросил  Кривошеин.
 —  Договоритесь  с  послами.  Я  подпишу  любые  обязательства.
Кривошеин  застегнул  портфель.
 —  Петр  Николаевич...  Вместе  с  адмиралом  Колчаком  боль¬
шевики  расстреляли  и  председателя  его  правительства  Пепеляе¬
ва.  Я  все  время  думаю  об  этом,  это  гнетет  меня.
 —  Бог  с  вами,  Александр  Васильевич,  —  вздохнул  Вран¬
гель.  —  Я  понимаю  ваши  чувства,  но  успокойтесь.  Нам  с  вами
грозит  изгнание,  может  быть,  позор,  бесславие,  нищета,  но
расстрел?  Нет!  Успокойтесь.  Вас  мирно  похоронят  где-нибудь  на
русском  кладбище  в  Ницце  или  Вилафранке.  И  менй  тоже.
Так-то  вот...
 Коханый  сидел  в  «Кисте»,  в  камере  предварительного  за¬
ключения  контрразведки.  С  минуты  на  минуту  его  могли  под¬
вергнуть  усиленному  допросу:  выдержит  ли  он?  Этот  человек
был  антипатичен  Марину  с  первой  минуты.  Туповато-высоко¬
мерный,  с  очевидно  гипертрофированным  ощущением  собствен¬
ного  «я»,  он  являл  собой  тот  ранний  тип  руководителя,  возне¬
сенного  волей  обстоятельств  над  вчерашними  своими  товари¬
щами,  который  до  последних  дней  жизни  Ленина  вызывал  его
резкую  и  беспощадную  критику.
 «Коханому  нужно  помочь,  —  размышлял  Марин.  —  Нужно
что-то  предпринять,  сделать,  чтобы  вызволить  его.  Но  если  быть
честным,  что  я  могу?  Номинальный  помощник  начальника,  над
которым  грозно  нависло  тяжкое  бремя  подозрений.  Я  не  могу
265

ни  вопроса  задать,  ни  приказать,  только  ждать».  Что-то  под¬
сказывало:  ничего  хорошего  он  не  дождется.  Нужно  действовать
немедленно,  сейчас  же.  Марин  пошел  к  Лохвицкой.  Она  сидела
у  раскрытых  дверей  балкона  и  смотрела  на  море.  Свежий,  уже
по-настоящему  осенний  ветер  теребил  ее  платье,  разметал  по
плечам  длинные  волосы.  На  этот  раз  они  не  были  уложены  в  ее
обычную  прическу:  тугой  огромный  узел  на  затылке.
 —  Там  —  Константинополь,  Ак-София  и  тишина,  —  негром¬
ко  сказала  она.  —  Всего  двести  миль,  ночь  пути.
 —  Вы  решили  ехать  с  остатками  армии?
 —  А  вы  что  решили?
 —  Мне  кажется,  что  Кохакый  ненадежен,  —  сказал  он
прямо.  —  Вы  же  видели  и  слышали,  как  он  себя  вел.
 —  Видела,  —  кивнула  она.  —  Вас  не  поражает,  что  член
вашей  партии  —  трус?
 —  Я  бы  не  был  столь  категоричным.
 —  Это  уж  как  вам  угодно,  а  я  видела  его  глаза:  заурядный
и  пошлый  предатель!  Однако  вы  не  ответили  мне.
 —  Я  не  принимаю  вашу  злую  иронию.  Партбилет  РКП(б),
не  панацея  от  подлости  и  низости.  Мы  снова  спорим  о  том  же.
 —  О  чем?
 —  О  том,  что  здесь,  в  русской  армии,  негодяев  в  тысячи  и
десятки  тысяч  раз  больше!  Каждый  третий  —  подлец,  но  что
это  доказывает?  Да  ничего!  Ровным  счетом  ничего.
 —  Пэ  улавливаю  вашей  основной  мысли,  —  холодно  ска¬
зала  ока.
 —  Боже  мой,  да  совсем  простая  моя  мысль.  Все  определяется
не  количеством  подонков,  не  арифметикой!  У  нас  идея,  светлая,
радостная  для  всех,  а  у  вас?  Вы  ведь  стоите  у  гробового  входа,
да  и  не  просто  стоите,  вы  цепляетесь  за  него,  вы  и  всех  осталь¬
ных  хотите  уволочь  за  собой.  Ну  и  что,  если  при  этом  среди
вас  много  хороших,  но  заблуждающихся?  А  среди  нас
много  плохих?  Важна  тенденция,  а  она  у  нас  и  за  нас.
 —  Блистательная  лекция.  Вы  ее  повторите  Климовичу,  когда
ваш  «плохой»  Коханый  расколется,  как  гнилое  полено?
 —  Не  знаю,  —  хмуро  сказал  Марин.
 —  Все  решится  сегодня,  я  думаю,  —  голос  Зинаиды  Павлов¬
ны  изменился.  Теперь  она  говорила  твердо  и  решительно:  —
Вам  предписано  сидеть  дома?
 —  Нет!
 —  Прекрасно.  Идите  к  Климовичу,  напомните  ему  о  том,
что  он  поручил  вам  портовый  завод.  Исчезните  под  этим  пред¬
логом  до  вечера.  Сюда  не  возвращайтесь.  Встретимся  у  лест¬
ницы,  которая  ведет  в  ставку.
 —  Когда?
 —  Постарайтесь  найти  такое  место,  с  которого  видно  мое
Окно.  Увидите  задернутую  штору  —  сразу  же  идите  к  лест¬
нице.
 Марин  ушел.  Зинаида  Павловна  открыла  верхний  ящик  ко¬
мода  и  приподняла  стопку  белья.  Под  ней  лежал  маузер,  пода-
 256

рок  Климовича.  Проверила  магазин  —  он  был  полон,  передер¬
нула  затвор  и  поставила  пистолет  на  предохранитель,  но  потом
передумала  и  вернула  флажок  в  боевое  положение:  теперь  мож¬
но  было  стрелять  сразу.
 В  дверь  осторожно  постучали,  она  открыла  и  увидела  улы¬
бающегося  Скуратова.
 —  Мадам...  —  он  попытался  поцеловать  ей  руку,  но  она
уклонилась,  и  он  сказал:  —  Генерал  отправил  нашего  общего
друга  в  порт  и  приказал  осмотреть  его  номер.
 —  И  вы  решили  сообщить  об  этом  мне?  Очень  мило,  благо¬
дарю.
 —  Пожалуйста.  Вам  приказано  сопровождать  меня.  Я  ду¬
маю,  что  генералу  захочется  сопоставить  наши  впечатления,  как
вы  считаете?
 —  Идемте.
 У  номера  Марина  пританцовывал  горбатенький  портье.  Он
услужливо  распахнул  дверь  и  сложился  в  поклоне.
 —  Пошел  вон,  —  тихо  сказал  Скуратов.  —  И  нишкни  у
меня,  подлец.  —  Он  запер  двери  изнутри,  оценивающим  взглядом
посмотрел  на  Зинаиду  Павловну.  —  Вы  всегда  мне  очень  нрави¬
лись,  сударыня.
 Она  ничего  не  ответила,  и  Скуратов  продолжал:
 —  Бывают  женщины,  которые  не  шевелят  во  мне  струны,
а  бывают...
 —  Значит,  я  шевелю...  ваши  струны?  —  перебила  она  с  пло¬
хо  скрытой  издевкой.
 Скуратов  покраснел  и  набычился.
 —  Вы  язвительная  и  злая  особа,  я  это  сразу  понял,  но  здесь,
в  номере,  вы,  между  прочим,  в  моей  власти,  и  стоит  мне  захо¬
теть...
 —  Захотите...  —  сказала  она  насмешливо.
 Он  сделал  шаг  ей  навстречу,  но  она  отскочила  и  сунула  ру¬
ку  в  сумку:
 —  Мой  указательный  палец  на  спусковом  крючке  маузера.
В  обойме  —  разрывные  пули,  на  сто  шагов  череп  разлетается
на  куски.  Между  нами,  по-моему,  не  будет  и  трех  шагов...
 —  Ладно,  —  он  улыбнулся,  —  я  пошутил.  Чувство  юмора  —
великое  чувство,  согласитесь?  Приступим  к  делу.  —  Скуратов
выдвинул  из-под  кровати  чемодан,  открыл.  Там  было  белье,  пара
золотых  погон  и  несколько  книг.  Он  начал  просматривать  верх¬
нюю,  прочитал  вслух:  —  «Наличное  бытие  есть  единство  бытия
и  ничто,  в  котором  исчезла  непосредственность  этих  определе¬
ний  и,  следовательно,  исчезло  в  их  соотношении  их  противоре¬
чие,  единство,  в  котором  они  уже  суть  только  моменты».  —
Он  поднял  на  Зинаиду  Павловну  голубые  глаза,  в  них  было
недоумение  и  обида.  —  Это  что?  Какой  идиот  это  написал?
 Она  взяла  книгу  из  его  рук  и  открыла  титульный  лист:
 —  Гегель.  —  И,  видя,  что  это  имя  не  произвело  на  него
ровно  никакого  впечатления,  добавила:  —  Он  одесский  под¬
польщик.  Мы  его  расстреляли  в  девятнадцатом.
 17  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  т.  5
 257

Скуратов  смотрел  на  нее  с  тревожным  недоумением,  и  она
видела,  что  он  растерян  и  не  знает:  верить  ей  или  нет.  Ей  ста¬
ло  скучно  и  противно.  Она  швырнула  книгу  в  чемодан  и  за¬
хлопнула  крышку.
 —  Вы  намерены  обнаружить  здесь  листовки  большевиков?
Тогда  бы  вам  надо  было  принести  их  с  собой  и  подложить  в
этот  чемодан  —  очень  надежный,  много  раз  проверенный  способ.
 —  Сударыня,  —  выкрикнул  он,  —  я  требую,  я  требую...
 —  Да  бросьте...  —  махнула  она  рукой.  —  Что  нам  с  вами,
привыкать,  что  ли?  Если  у  вас  все,  я  пойду,  пожалуй,  голова
болит.
 Скуратов  выдвинул  ящик  письменного  стола,  и  глаза  его
засверкали:
 —  Мадам,  —  закричал  он,  —  я  нашел!  Слушайте,  это  по¬
трясающе...  —  Он  протянул  ей  плотный  лист  белой  бумаги.
Она  взяла  его  в  руки,  перевернула,  и  вдруг  волна  щемящей
нежности  захлестнула  ее  всю  целиком,  без  остатка.  Это  был
портрет,  ее  портрет.  Он  был  писан  акварелью,  тонко,  в  лучших
традициях  русского  портретного  искусства  прошлого  века.  Так
писал  знаменитый  Петр  Соколов.
 —  Он,  наверное,  мечтает  о  вас,  —  теперь  пришла  пора  по¬
издеваться  Скуратову.  —  Ишь  как!  Старался...  как  этот...  Репин.
 А  она  смотрела,  смотрела...  На  портрете  у  нее  было  робкое
беззащитное  выражение  лица,  печальные  глаза.  Она  никогда
не  видела  себя  такой  и  никогда  не  думала,  что  она  такая...
И  вдруг  поняла,  что  Марин  любит  ее,  любит  на  самом  деле,  ибо
только  любящий  человек  может  проникнуть  в  глубоко  скрытую
сущность  того,  кого  любит.
 Скуратов  взял  лист  из  ее  подрагивающих  пальцев,  посмот¬
рел  и  снова  перевел  взгляд  на  нее:
 —  А  вы  добренькая,  оказывается.  То-то  я  удивился  вашему
выступлению  в  доме  этого  Акодиса.  Думаю  себе:  гроза  больше¬
виков  Лохвицкая,  и  вдруг  —  жалость.  С  чего  бы  это,  думаю?
 —  Я  могу  идти?  —  холодно  спросила  она.
 —  Конечно.  Я  сейчас  поеду  допрашивать  Коханого,  потом
встретимся  у  генерала.
 Они  вышли  из  номера.  Скуратов  тщательно  запер  дверь  и
послал  Зинаиде  Павловне  воздушный  поцелуй.
 Она  вернулась  в  свою  комнату.  Было  тревожно.  Она  пони¬
мала,  что  сейчас,  через  несколько  минут  окончательно  и  беспо¬
воротно  решится  судьба  Марина.  Чем  ему  помочь?  Нечем...  Она
ничего  не  может...  Разве  что  умереть  вместе  с  ним.  Она  отчет¬
ливо  представила  себе  лицо  Скуратова,  близко-близко  увидела
его  злобно-глуповатые  голубые  глаза,  потрескавшиеся  губы,  ко¬
торые  он  ежеминутно  облизывал,  и  вдруг  вспомнила,  как  он  ска¬
зал:  «Поеду  допрашивать  Коханого».
 —  Поеду,  —  повторила  она  вслух.
 Как  же  так?  Коханый  здесь,  в  подвале  гостиницы,  зачем  же
ехать?  И  тут  же  снова  вспомнила,  что  тогда  там,  в  суде,  Ску¬
ратов  приказал  своему  унтер-офицеру  везти  Гаркуна  в  какой-то
258

особняк  на  Мичманскую.  Она  подскочила  к  окну  и  увидела,  как
двое  унтер-офицеров  сажают  в  пролетку  Коханого.  На  запястьях
у  него  матово  блеснули  стальные  наручники.
 —  Ступайте!  —  услышала  она  голос  Скуратова.  —  Я  сам,  —
Скуратов  сел  рядом  с  Коханым,  расправил  вожжи.  —  Э-э,  за¬
летные!
 Лошади  резво  взяли  с  места.  Зинаида  Павловна  заметалась
в  растерянности.  Она  поняла:  Скуратов  что-то  задумал,  иначе
зачем  бы  ему  понадобилось  увозить  арестованного  из  контрраз¬
ведки.  Она  сбежала  по  лестнице  вприпрыжку,  словно  гимназист¬
ка,  и  вылетела  на  улицу.  Как  и  обычно,  у  подъезда  гостиницы
стояло  множество  экипажей,  и  она  поблагодарила  судьбу  за  то,
что  спасительная  мысль  проследить  за  Скуратовым  вовремя  при¬
шла  ей  в  голову.  Она  села  в  первый  попавшийся  экипаж,  крик¬
нула  кучеру:
 —  Трогай,  и  побыстрее!  —  И  добавила  уже  тише  и  спокой¬
нее:  —  Я  покажу  дорогу.
 Лошадь  резво  взяла  с  места  и  понеслась  вскачь.  Зинаида
Павловна  приподнялась  на  сиденье  и  из-за  плеча  кучера  ста¬
ралась  рассмотреть,  что  же  там,  впереди.  Мелькали  дома,  про¬
хожие.  Коляска  резко  кренилась  на  поворотах,  казалось,  вот-
вот  опрокинется.  Наконец  показалась  пролетка  Скуратова.  Рядом
с  ним  по-прежнему  сидел  Коханый.
 —  Тише,  —  приказала  Зинаида  Павловна  кучеру.  —  Стой!
 Скуратов  тоже  остановил  лошадь  и  вышел  из  пролетки.  По¬
мог  спуститься  Коханому  и  подвел  его  к  калитке  в  красивом
высоком  заборе  из  кованых  прутьев.  Открыл  калитку  и  повел
в  глубь  заросшего  сада  к  аккуратному  одноэтажному  домику
из  красного  кирпича.
 —  Езжай,  братец,  —  Зинаида  Павловна  отпустила  кучера  и
перешла  на  другую  сторону  улицы.
 Дом  отсюда  был  виден  очень  хорошо:  Скуратов  стоял  на
крыльце  и  вертел  флажок  звонка.  Через  некоторое  время  откры¬
лось  квадратное  окошечко  и  показалось  знакомое  лицо  Стецюка.
Скуратов  переговорил  с  ним  о  чем-то,  двери  домика  распахну¬
лись,  пропустив  приехавших,  Стецюк  внимательно  осмотрелся  и
закрыл  дверь.  И  тогда  Зинаида  Павловна  поняла:  этот  дом  на
Мичманской,  этот  сад,  это  все  было  самым  тайным  и  самым
страшным  местом  врангелевской  контрразведки.  О  нем  ходили
легенды,  но  до  сих  пор  Зинаида  Павловна  не  встретила  ни  од¬
ного  человека,  который  смог  бы  ей  рассказать  хотя  бы  какие-
нибудь  подробности.  По  роду  своей  деятельности  она  не  имела
ни  малейшего  отношения  к  раскрытию  и  расследованию  дея¬
тельности  большевистского  подполья  и,  будучи  профессионалом
розыска,  хорошо  понимала,  что  любая  контрразведка  —  это
множество  автономных,  независимых  друг  от  друга  подразделе¬
ний,  работающих  в  обстановке  строжайшей  секретности.  Пони¬
мала  она  и  другое:  сейчас  Коханого  начнут  пытать,  и  он  заго¬
ворит.  Она  это  чувствовала  и  в  отличие  от  Марина  ни  одной
минуты  в  этом  не  сомневалась.  Если  Коханый  откроет  рот,  Ма¬
171
 259

рин  погиб.  Она  пересекла  улицу,  открыла  калитку:  на  ней  не
было  ни  замка,  ни1  даже  щеколды  —  и  решительно  направи¬
лась  к  крыльцу.  Когда  до  него  осталось  всего  несколько  шагов,
она  рассмотрела  окна  особняка:  за  тщательно  вымытыми,  по¬
блескивающими  стеклами  чернели  наглухо  закрытые  шторы.
Она  повернула  флажок  звонка,  послышалось  дребезжащее  звя¬
канье,  распахнулось  окошечко,  Стецюк  оглядел  ее  с  ног  до  го¬
ловы.
 —  Что  вам  нужно?  —  он  словно  видел  ее  впервые.
 —  Я  сотрудница  генерала  Климовича,  —  доставая  из  сумки
служебное  удостоверение,  сказала  она.  —  Вот,  читай.  Оно  под¬
писано  самим  начальником  контрразведки.  Ты  же  меня  знаешь,
Стецюк.
 Унтер  прочитал,  вернул  ей  коричневую  книжку  с  фотогра¬
фией  и  покачал  головой:
 —  Я  имею  право  впустить  сюда  только  по  специальному
пропуску  или  если...  кто  заявлен.  Извольте  покинуть  террито¬
рию,  —  он  попытался  закрыть  окошко,  но  она  не  дала  ему  сде¬
лать  этого.
 —  Вызови  сюда  полковника  Скуратова.
 —  Они  не  велели  беспокоить,  не  могу-с.
 —  Здесь  есть  телефон?
 —  Нет!
 —  Хорошо,  тогда  ступай  к  полковнику  Скуратову  и  пере¬
дай:  десять  минут  назад  Крупенский...  Он  знает,  кто  это...
Застрелил  генерала  Климовича.  Меня  прислал  сам  Врангель.
Ступай.
 Стецюк  ошеломленно  уставился  на  нее:
 —  Бегу,  не  извольте  беспокоиться.
 Хлопнуло  окошечко.  Зинаида  Павловна  достала  маузер,  при¬
крыла  его  сумкой.  Теперь  все  зависело  от  того,  поверит  или
не  поверит  Скуратов  ее  выдумке  и  как  среагирует:  пошлет  ли
впустить  ее  или  придет  сам...
 Открылась  дверь.  Видимо,  Скуратов  был  настолько  уверен
в  себе,  что  не  счел  нужным  соблюдать  мер  предосторожности.
 —  Это  правда?  —  он  нервно  чиркнул  спичкой,  пытаясь  при¬
курить.
 —  Мы  будем  объясняться  на  пороге?  —  надменно  спросила
Зинаида  Павловна.
 Он  сделал  шаг  в  сторону,  пропуская  ее  в  дверь.
 —  Закрой!  —  приказал  он  Стецюку.  Пока  тот  возился  с  за¬
совом,  Скуратов  прикурил  и  яростно  затянулся.  —  Ну,  так  что
же?  —  От  глубокой  затяжки  у  него  сел  голос.  —  *  Оказал»  себя
ваш  Крупенский?
 Зинаида  Павловна  поняла:  сейчас  все  решают  секунды.  Сте¬
цюк  стоял  у  нее  за  спиной.  Скуратов  —  в  самом  начале  лест¬
ницы,  которая  вела  куда-то  в  подвал.  Она  выстрелила  —  раз¬
рывная  пуля  снесла  Скуратову  череп  и  швырнула  вниз  на  стену.
Он  еще  падал,  переворачиваясь  через  голову,  а  Зинаида  Пав¬
ловна  уже  повернула  дуло  маузера:
 260

—  Не  трогай  кобуру,  убью!  Кто  внизу?
 —  А-а-а...  —  лепетал  Стецюк,  —  а-а-а-фицер  Брасов,  пору¬
чик.  —  Он  сучил  ногами,  словно  ребенок,  который  больше  не
в  силах  терпеть.
 —  Встать  лицом  к  стене,  рукц  вверх  и  на  стену,  теперь  шаг
назад!  —  командовала  она.  —  Не  вздумай  шутить,  положу  на
месте!
 В  этой  позе  Стецюк  не  представлял  Для  нее  ни  малейшей
опасности.  Она  обезоружила  его  и  сказала:
 —  Опусти  руки  и  иди  вперед.  Сколько  здесь  охраны?
 —  Я  один.
 —  Кроме  Брасова,  кто  еще  внизу?
 —  Арестованный.
 —  Больше  никого  в  доме?
 —  Никого.
 —  Если  соврал  —  умрешь,  —  пообещала  она.  —  Пошел
вперед!
 Проходя  мимо  трупа  Скуратова,  Стецюк  с  ужасом  посмот¬
рел  на  Зинаиду  Павловну  и  ускорил  шаг.  Внизу  начиналась
анфилада:  пять  комнат  подряд  —  все  со  стальными  дверьми,
последняя  дверь  была  заперта.
 —  Постучишь,  скажешь  Брасову,  что  приехал  генерал  Кли¬
мович,  —  приказала  Зинаида  Павловна.
 —  Так  он  ни  разу  здесь  не  был.
 —  Ничего.  Делай  как  велю.
 Из-за  дверей  послышался  животный,  рвущий  за  душу  крик
и  еще  чей-то  очень  знакомый  взвизгивающий  голос.  Зинаида
Павловна  могла  поклясться,  что  много  раз  слышала  этот  голос.
 —  Говори,  ублюдок,  говори,  все  равно  сдохнешь,  только  ска¬
жешь  —  примешь  легкую  смерть,  а  нет  —  проклянешь  час,
когда  родился.  —  И  вместо  ответа  снова  вопль.  —  По¬
вторяю  вопрос:  кто  такой  Крупенский?  Встречался  ли  ты  с  ним?
Кто  его  послал  в  Севастополь?
 —  Не  знаю,  ничего  не  знаю,  помилосердуйте,  господа  хоро¬
шие,  не  виноват  я.  Я  рабочий,  не  большевик  я,  нет...  —  И  снова
глухие  удары  и  крик.
 —  Стучи!  —  приказала  Зинаида  Павловна.
 Стецюк  послушно  кивнул  и  забарабанил  в  двери.
 —  Вашбродь,  генерал  Климович  наверху,  он  и  полковник
Скуратов  незамедлительно  требуют  вас  к  себе.
 Лязгнул  засов,  дверь  заскрипела,  открываясь.  Зинаида  Пав¬
ловна  подняла  маузер,  из-за  створки  высунулась  чья-то  голова,
и,  не  успев  понять,  кто  это,  Зинаида  Павловна  нажала  спусковой
крючок.  Полыхнуло  короткое  пламя  —  голова  исчезла  за  дверь¬
ми.  Стецюк,  вероятно  потеряв  голову  от  страха,  бросился  на
Зинаиду  Павловну,  пытаясь  сбить  ее  с  ног,  и  тогда  она  выстре¬
лила  еще  раз  —  Стецюк  рухнул.  Она  протиснулась  в  дверную
щель  и  только  теперь  смогла  рассмотреть  того,  кого  убила.
Человек  лежал  лицом  вниз,  рукава  белой  офицерской  рубашки
были  аккуратно  закатаны  выше  локтей,  а  мощные  волосатые
261

руки  бессильно  раскинулись  по  свежевыкрашенному  полу.  Ка¬
кое-то  неясное  предчувствие  толкнуло  Зинаиду  Павловну,  навер¬
ное,  она  вспомнила,  что  голос  из-за  дверей  показался  ей  зна¬
комым.  Она  с  трудом  перевернула  покойника  и  отшатнулась;
пуля  ее  маузера  настигла  Якина.  Выстрел  пришелся  точно
в  шею.
 Зинаида  Павловна  бессильно  провела  ладонью  по  лбу,  пы¬
таясь  вытереть  пот,  он  заливал  глаза.  Комната,  в  которой  она
находилась,  была  образцовой  камерой  пыток.  Она  увидела  ♦ис¬
панские  сапоги»,  шприц,  угли  на  противне,  набор  щипцов  и  на
отдельном  столике  зубоврачебные  инструменты.  В  специально
оборудованном  стойле  головой  вниз  висел  на  ремнях  арестован¬
ный.  Она  подошла  к  нему  и  подняла  за  волосы,  хотелось  увидеть
его  лицо.  Оно  было  в  крови,  без  глаз,  все  отекло,  набрякло.
Вернулась  в  соседнюю  комнату,  руки  дрожали,  но  она  все  же
сумела  наполнить  стакан  водой,  донести  и  выплеснуть  на  аре¬
стованного.
 —  Вы  Коханый?  —  она  понимала,  что  вопрос  этот  празд¬
ный,  никого,  кроме  Коханого,  здесь  быть  не  могло.  И  одежда
была  ей  знакома,  вот  лицо  —  оно  было  совершенно  изуродовано.
Он  молчал,  и  она  продолжала:  —  Что  вы  им  сказали?  Что?
 —  Не...  зна-ю,  —  едва  слышно  отозвался  арестованный.
 Она  попыталась  ослабить  ремни,  чтобы  опустить  его,  но  не
смогла:  система  была  слишком  хитроумной,  с  блоками  и  мно¬
жеством  пряжек.  Она  медлила,  хотя  уже  совершенно  отчетливо
представляла  себе,  что  выхода  у  нее  все  равно  нет  и  решение
может  быть  только  одно.  Он  не  проговорился  —  пусть  так,  хотя
она  и  сомневалась.  Все  равно  менее  чем  через  час  здесь  будут
сотрудники  Климовича,  и  тогда  Коханый  заговорит  неизбежно,
неотвратимо.  Взять  его  с  собой?  Но  куда,  да  и  удастся  ли  увез¬
ти  его,  он  же  не  в  состоянии  ходить.
 —  Прости,  голубчик,  я  не  могу  иначе,  —  Зинаида  Павловна
выстрелила  ему  в  голову.
 Она  вернулась  к  себе  в  номер  и  задернула  штору.  Потом,
проверяя,  нет  ли  слежки,  долго  ходила  по  улицам.  Все  было
спокойно,  и  она  направилась  к  лестнице.  Марин  уже  ждал  ее.
 —  Я  доложил  генералу  о  результатах  своего  визита  на  за¬
вод  —  он  доволен.  —  Марин  был  бодр,  пожалуй,  даже  весел.
Она  кивнула  и  бессильно  прислонилась  спиной  к  шероховатым
камням.
 —  Как  дела  у  вас?  —  спросил  Марин  и  спохватился:  —
Да  на  вас  лица  нет!
 —  У  меня  все  в  порядке,  —  улыбнулась  она.  —  Коханый
ничего  не  сказал.
 —  Его  допрашивал  Скуратов?  А  если  его  станут  пытать?  Ему
можно  как-нибудь  помочь?
 —  Я  сделала  все,  что  могла.
 —  Спасибо.
 —  Не  за  что.  Книгу  я  сожгла.
 262

—  Спасибо  еще  раз.  Вы  ничего  не  хотите  мне  сказать?
 —  Я  люблю  вас.  Послушайте,  я  хочу  понять  и  ничего  не
понимаю:  все  эти  дни  я  спрашивала  себя  —  почему  вы,  благо¬
родный,  мыслящий  человек,  служите  людям,  у  которых  нет  ни
чести,  ни  традиций,  ни  совести?  Вначале  я  думала,  что  вы  за¬
урядный  предатель,  я  хотела  убить  вас,  потом  я  поняла,  что  все
сложнее,  гораздо  сложнее.  Наверное,  мне  никогда  не  преодолеть
этой  сложности...
 —  Мы  преодолеем  ее  вместе.  Утро  придет.  Смысл  только
в  этом.
 Она  мечтательно  улыбнулась:
 —  Ут-ро...  Сегодня  я  видела  сон:  вы  у  меня  дома,  в  Петер¬
бурге.  Мы  стоим  на  балконе.  На  другой  стороне,  за  Фонтанкой,
виден  Летний  сад  и  домик  Петра.  Река  синяя-синяя,  а  стены  до¬
мика  желтые.  Они  отражаются  в  воде,  и  это  так  красиво...
Сергей  Георгиевич,  запомните  пароль  для  связи  с  резидентом
в  Харькове:  «У  вас  не  в  порядке  портупея,  она  не  по  форме».
 —  Кто  он?
 —  Не  знаю.  Связь  была  односторонняя,  на  второй  день  аре¬
ста  он  подошел  к  дверям  моей  одиночки  и  назвал  этот  пароль.
Я  не  видела  его  в  лицо.
 —  Но  могли  увидеть?  —  усмехнулся  Марин.  —  Могли...
 —  Когда?  —  удивилась  она.
 —  Если  бы  ему  пришлось  войти  в  камеру  и  прикончить
меня...  Помните,  когда  мы  говорили  о  Викторове?
 —  Помню,  —  она  прижалась  к  нему  и  провела  ладонью  по
его  щеке.  —  Я  благодарю  бога,  что  этого  не  случилось.  Мне
нужно  идти.  Встретимся  вечером.
 Он  больше  не  увидел  ее:  в  тот  же  вечер  она  уехала.  Климо¬
вич  сказал,  что  это  новое,  очень  важное  задание.
 Скуратова  и  Якина  торжественно  похоронили  через  три  дня
на  православном  кладбище,  над  Карантинной  бухтой,  за  цыган¬
ской  слободой.  Гробы  везли  по  кладбищенскому  шоссе  на  ору¬
дийных  лафетах,  салютовали  тремя  залпами,  отслужили  пани¬
хиду  в  Адмиралтейском  соборе.
 В  29-м  году,  когда  Марин  оказался  в  Севастополе  по  делам
службы,  он  пришел  на  кладбище  и  отыскал  их  могилу:  памят¬
ник  врос  в  землю  и  накренился.  Холмика  давно  уже  не  было,
все  вокруг  поросло  чертополохом.
 ...Проверка  закончилась,  препятствий  к  активной  работе  по¬
мощника  начальника  контрразведывательного  отделения  штаба
главнокомандующего  больше  не  было.  Марин  получил  доступ  к
штабным  документам  и  досье  контрразведки.  По  мере  ознаком¬
ления  с  ними  он  пересылал  наиболее  важные  сведения  в  штаб
Фрунзе.  Он  остался  в  Крыму  до  конца.  15  ноября  1920  года
войска  Первой  Конной  вступили  в  Севастополь.  Марина  ждали
два  известия:  комендант  особого  отдела  южной  армии  Терпиго-
рев,  который  арестовал  его  в  Харькове,  был  разоблачен  след¬
ственной  комиссией  ВЧК  по  делу  Рюна;  Терпигорев  сознался
263

в  том,  что,  будучи  в  прошлом  офицером  царской  армии,  добро¬
вольно  вступил  в  войска  Деникина  и  по  поручению  секретного
отдела  Освага  создал  в  Харькове  резидентуру  белой  разведки,
которую  и  возглавил,  внедрившись  в  органы  особого  отдела  юж¬
ной  армии.
 Марин  прочитал  в  протоколе  допроса  Терпигорева  и  пароль,
который  применялся  для  связи:  «У  вас  не  в  порядке  портупея,
она  не  по  форме».
 Второе  известие  было  печальным.  При  переходе  линии  фрон¬
та  Зинаида  Павловна  Лохвицкая  была  задержана  передовыми
постами  Красной  Армии  и  доставлена  в  особый  отдел  полка.
На  допросе  она  рассказала,  что  получила  задание  организовать
диверсионную  и  террористическую  работу  в  тылах  Красной  Ар¬
мии,  и,  как  изобличенная  и  сознавшаяся  сотрудница  врангелев¬
ской  контрразведки,  была  в  ту  же  ночь  расстреляна.  Марин  про¬
читал  протокол  ее  допроса.  Она  все  рассказала  подробно  и  чест¬
но.  В  самом  конце  ее  рукой  было  приписано:  «За  последний
месяц  я  многое  поняла,  многое,  если  не  все.  Изменить  ничего
нельзя.  Жизнь  сначала  не  начинают.  Прощайте,  отец  и  мать,
прощай,  Сережа.  Если  ты  прочтешь  это  когда-нибудь,  то  знай:
ухожу  без  обид,  без  зла,  без  отчаяния.  За  все  надо  платить.
Люблю.  Помни  обо  мне.  К  сему  —  Зинаида  Лохвицкая».
 Марин  спросил,  где  ее  расстреляли,  и  попросил  показать  мо¬
гилу.  Начальник  Осо  пожал  плечами:
 —  Могилу  сровняли  с  землей,  а  после  по  тем  местам  про¬
шла  Первая  Конная  армия.  Поди  найди  что-нибудь.
 ...Марин  возвращался  в  Москву.  За  окнами  вагона  проноси¬
лись  поля,  заросшие  бурьяном  и  травой,  скудные  деревеньки  и
развалившиеся  полустанки.  На  частых  остановках  бабы  торго¬
вали  мелкой  картошкой  по  немыслимо  дорогой  цене  и  сушеными
грибами  в  связках.  Ехало  много  красноармейцев,  пиликала  гар¬
мошка.  Кто-то  пел  надтреснутым  голосом  частушки  про  «чер¬
ного  барона».  Мерно  постукивали  колеса  на  стыках,  мелькали
столбы  телеграфа,  поезд  уносил  своих  пассажиров  к  новой,  те¬
перь  уже  мирной  жизни.  И  с  каждым  следующим  километром
уходили  все  дальше  и  дальше  в  прошлое  корабли  на  Севасто¬
польском  рейде  и  торжественный,  под  медь  оркестра  въезд  в
город  красных  конных  полков.  Все  терялось,  исчезало  и  таяло,
словно  последний  снег  в  конце  апреля.  И  Марин  не  противился
этому  новому  странному  чувству.  Время  помнить,  время  забы¬
вать...  В  лихую  и  горькую  годину  пересекла  его  путь  прекрас¬
ная  женщина  и  подарила  ему  свою  любовь,  свою  нежность,
свою  дружбу.  Он  не  сразу  понял  это,  а  по-настоящему  оценил
слишком  поздно...  Память  еще  хранила  ее  имя,  ее  лицо,  ее  гла¬
за,  но  голос...  Какой  у  нее  был  голос?  Это  он  уже  не  помнил.
О  чем  она  мечтала,  чем  жила  и  в  чем  видела  свое  предназначе¬
ние,  свою  судьбу  —  он  не  знал  этого  и  жалел  о  том,  что  не
узнал.  Но  он  сказал  ей  однажды  три  заветных  слова,  и  это
осталось  в  нем  —  теперь  уже  навсегда.  Да,  не  ко  времени  была
их  встреча,  и  не  принесла  она  им  счастья.

s  ■■
 Память
 И  в  этом  году  в  День  Победы
я  пошел  на  Красную  площадь.
 Были  встречи  фронтовиков,  объ¬
ятия  и  слезы  радости,  песни  и
пляски.  Был  салют,  а  потом  —  не¬
забываемое  истечение  людских  масс
с  Красной  площади  на  улицу  Горь¬
кого,  свободное  и  мощное  движе¬
ние,  которое  никто  не  организовы¬
вал,  но  которым  управляла  общая
идея,  идея  осознания  националь¬
ного  духа.  Шестьсот  лет  назад  она
влекла  русских  на  поле  Куликово;
в  Смутное  время  она  призвала  лю¬
дей  под  знамена  Минина  и  Пожар¬
ского;  ее  присутствие  в  умах  и
сердцах  принесло  победу  при  Боро¬
дине;  с  ней  мы  выстояли  в  Вели¬
кую  Отечественную.  Миллион  на¬
рода  шел  по  улице  Горького  в  сто¬
рону  Белорусского  вокзала,  и  сре¬
ди  этого  миллиона  не  было  ни  од¬
ного,  примкнувшего  из  праздного
любопытства  —  память  о  минувшем
сплотила  всех.  У  одних  эта  память
кровоточила  кровью  собственных
ран,  у  других,  не  испытавших  вой¬
ны,  будила  в  душах  горделивое
чувство  за  своих  отцов  и  дедов,
идущих  сейчас  рядом  с  ними,  по¬
блескивающих  сединами  и  ордена¬
ми.  И  это  красноречивейший
ответ  тем,  кто  нет-нет  да  и  пытает¬
ся  уверить  нас  в  том,  что  моло¬
дые  поколения  равнодушны  к  па¬
мяти  войны,  что  эта  память  дорога
лишь  солдатам  Великой  Отечествен¬
ной.  Нет,  не  только  солдатам!
 Юло  Туулику,  написавшему  ро¬
ман  «Можжевельник  выстоит  и  в
сушь»,  в  войну  было  четыре  с  поло¬
виной  года.  Что  может  помнить  в
таком  возрасте  человек?  Оказы¬
вается,  все!  Оказывается,  память
войны,  как  и  генная  память,  жи¬
вет  в  человеке  независимо  от  его
сознания  и,  как  нарыв,  мучает
своей  болью.
 265

«Можжевельник  выстоит  и  в  сушь»  писался  десять  лет.
И  дело  здесь  вовсе  не  в  том,  как  долго  продолжалась  работа,  а
в  том,  как  глубоко  задела  память  войны  человеческую  душу,
как  долго  выкристаллизовывалась  в  ней  мысль  рассказать  о
войне.
 «О  возникновении,  характере  и  ходе  этой  войны  подробно
написано.  Я  свободен  от  наивной  надежды  добавить  в  историю
войны  что-то  новое.
 Да  и  писать  я  начал  не  столько  о  войне,  сколько  о  той  стран¬
ной,  надрывающей  душу  боли,  от  которой  мне  уже  не  освобо¬
диться»,  —  говорит  автор.
 «Уже  не  освободиться...»  —  горькие,  можно  сказать,  траги¬
ческие  слова!  Но  они  очень  четко  отражают  внутреннее  состоя¬
ние  писателя  и  объясняют,  как  и  почему  возник  у  него  замысел
произведения.
 Да,  герои  романа  Юло  Туулика  помнят  сороковые  годы,  вой¬
ну  и  страдания.  Но  роман  —  это  не  только  память  детства,  это
роман-хроника,  произведение  документальное,  где  наряду  с  раз¬
думьями  автора  приводятся  подлинные  документы  —  дневники,
военные  приказы,  воспоминания  участников  освобождения  в
1944  году  полуострова  Сырве  Эстонским  стрелковым  корпусом.
 Стремясь  отразить  «подлинную  правду,  самую  начальную,
самую  жестокую,  самую  честную,  иногда  даже  неприятную  в
своей  обнаженности»,  писатель  «старался  ту  правду  защитить
от  правдоподобия,  которое  частенько  казалось  вернее,  прекраснее
и  гуманнее».  «Так,  —  говорит  он,  —  я  пытался  защитить  чело¬
вечность  и  мужественность,  не  возводя  их  в  исключительность
и  геройство».
 Не  потому  ли  так  выразительны  приводимые  им  документы
и  особенно  дневник  деревенской  девушки,  в  котором  на  пер¬
вой  странице  были  записаны  слова,  которые  больше  всего  требо¬
вались  в  лагерном  обиходе:  «ничего  не  поделаешь»,  «тяжело»,
«мертвый»,  «мало»,  «плохо»?  Не  потому  ли  автор  нигде  не  при¬
бегает  к  патетике,  не  подменяет  скорбь  плачем,  а  сарказм  —
ненавистью?  Правда,  одна  только  правда,  ничего,  кроме  правды.
 Роман  Юло  Туулика  еще  раз  подтверждает  мудрость:  «Вы¬
стрелишь  в  настоящем  —  попадешь  в  будущее».  Тридцать  шесть
лет  прошло  с  момента  окончания  войны,  но  ее  выстрелы  до  сих
пор  поражают  нас:  еще  и  сейчас  не  ликвидированы  последствия
войны  в  демографическом  составе  нашего  населения,  еще  и  сей¬
час  приметы  военного  лихолетья  бередят  исколотую  память  вете¬
ранов  и  больно  ударяют  по  сердцам  их  сыновей.
 Помни  войну!  —  призывает  роман  Юло  Туулика.
 Б.  ТИМОФЕЕВ
 Граница  реального
 Обычно,  если  фильм  тебе  нравится,  то  фамилии  авторов  за¬
поминаются  сразу.  Так  случилось  с  двухсерийной  телелентой
«Кража»,  увидевшей  свет  десять  лет  назад.  Мне  понравился
фильм,  и  я  запомнил  фамилии  сценаристов:  Алексей  Нагорный
и  Гелий  Рябов.  Чуть  позже  я  выяснил,  что  именно  они  авторы
двух  прекрасных,  на  мой  взгляд,  приключенческих  лепт:  «Таин¬
ственный  монах*  и  «Один  из  нас».
 266

Сейчас,  зная  об  их  творчестве  достаточно  много,  я  совершенно
ясно  прослеживаю  в  нем  тяготение  к  истории.  Сплав  документа
и  авторского  домысла.  Именно  так  и  проявилось  главное  в  ра¬
боте  Алексея  Нагорного  и  Гелия  Рябова.  Они  удивительно  точно
провели  ту  невидимую  границу,  которая  сделала  их  сценарии
и  книги  интересными  и  правдивыми.
 Граница  реального.  Как  сложно,  поддавшись  динамике,  стре¬
мительности  сюжета,  не  переступить  ее,  подменив  жизненную
правду  авторским  произволом.
 Алексей  Нагорный  и  Гелий  Рябов  показали  во  всех  своих
работах  глубокое  уважение  к  истории  нашей  страны,  уважение
к  памяти  тех,  о  ком  они  хотели  рассказать  современникам.
 Уважение  к  памяти.  Это  не  просто  прием.  Это  прежде  всего
гражданская  позиция  художника.  Ведь  недаром  первая  их  боль¬
шая  работа  фильм  «Казнены  на  рассвете»  знакомит  нас  с  тра¬
гическими  событиями  8  мая  1887  года.  В  этот  день  на  втором
дворе  Шлиссельбургской  тюрьмы  были  казнены  Александр  Улья¬
нов  и  его  товарищи  по  борьбе.
 Обращение  к  ленинской  теме  налагает  большую  ответствен¬
ность  на  литератора.  Работа  над  ней  —  это  прежде  всего  поиск
новых  красок,  новое  осмысление  событий  и  человеческих  по¬
ступков.
 Для  сценаристов  работа  над  этим  фильмом  была  заявкой  на
творческую  зрелость,  и  она  была  принята,  эта  заявка.  Фильм
хорошо  приняли  и  зрители  и  пресса.
 И  если  в  первой  своей  работе  Алексей  Нагорный  и  Гелий
Рябов  соприкоснулись  с  архивным  документом,  то  следующий
фильм  навсегда  определил  их  сюжетную  направленность.
 «Таинственный  монах»  —  острый,  динамичный,  приключен¬
ческий  фильм.  Действие  его  происходит  в  самом  конце  граж¬
данской  войны.  Герои  его  —  чекисты,  борющиеся  с  бандами  быв¬
ших  белых  офицеров.
 В  этом  фильме  впервые  проявилось  еще  одно  интересное  ка¬
чество  писателей:  А.  Нагорный  и  Г.  Рябов  рисуют  врагов  не¬
однозначно.  Они  счастливо  избежали  ошибки  многих,  рисующих
белогвардейцев  тупыми  и  жестокими  пьяницами.
 В  их  трактовке  мы  видим  умных  и  коварных  противников.
Но  вместе  с  тем  через  весь  фильм  лейтмотивом  проходит  тема
бессмысленности  их  борьбы.
 Я  давно  видел  фильм,  но  как  сейчас  помню  сцену  в  мона¬
стыре.  Огромная  комната,  стол,  пьяные  офицеры.  Всего  несколь¬
ко  минут  длится  сцена.  Но,  послушав  реплики  людей,  сидящих
за  столом,  посмотрев  на  их  лица,  невольно  вспоминаешь  офи¬
церское  собрание  из  «Поединка»  Александра  Ивановича  Куп¬
рина,  первого  в  русской  литературе,  развенчавшего  романтиче¬
ский  ореол  царского  офицерства.
 Когда  я  смотрел  фильм  «Таинственный  монах»,  мне  каза¬
лось,  что  сместилось  время  и  из  последних  месяцев  девятнадца¬
того  века  вышли  и  сели  за  стол  в  монастыре  капитан  Слива,
штабс-капитан  Диц,  поручик  Веткин.
 Но  ведь  для  того,  чтобы  так  хорошо  передавать  обстановку,
необходимо  прежде  всего  прекрасно  знать  историю.  И  не  просто
знать,  а  сделать  ее  своей  профессией.
 Так  кто  же  они  —  А.  Нагорный  и  Г.  Рябов?  Историки?  Нет.
Историю  они  полюбили  как  писатели,  для  которых  прошлое  на¬
шей  страны  —  истинная  кладовая  человеческого  героизма.  Тема
2€7

героизма,  острый  сюжет  стали  не  случайно  их  творческим
кредо.
 Семнадцать  правительственных  наград,  двести  восемьдесят
восемь  боевых  вылетов  в  активе  военного  летчика  Алексея  На¬
горного.  Семнадцать  наград  и  шесть  ранений.  Потом,  после  вой¬
ны,  учеба  в  Военном  институте  иностранных  языков,  загранра-
бота.  Потом  журналистика.
 Став  писателем,  он  выбрал  близкую  ему  тему  подвига  и  ге¬
роизма.
 Глубокое  знание  предмета,  знание  истоков  подвига  советского
человека  позволило  Алексею  Нагорному  и  Гелию  Рябову  создать
сценарий  фильма  «Один  из  нас».
 Говоря  о  книгах  и  фильмах  Алексея  Нагорного  и  Гелия  Ря¬
бова,  мы  говорим  о  том,  что  построены  они  остро  и  динамично,
в  лучших  традициях  остросюжетного  жанра.  Я  уже  говорил  о
том,  что  авторы  весьма  внимательно  относятся  к  деталям,  хоро¬
шо  знают  то,  о  чем  пишут.
 Я  начал  свою  статью  с  фильма  «Кража».  Это  типичный  ми¬
лицейский  фильм,  построенный  по  всем  законам  современного
детектива.  Но  не  это  подкупило  меня  тогда.  Знание  современной
милиции  —  вот  что  увидел  я  в  этой  ленте.  Много  позже  я
узнал,  что  Гелий  Рябов  восемь  лет  после  окончания  юридиче¬
ского  факультета  работал  в  милиции.
 Восемь  лет.  Это  мало  или  много?  Сказать  трудно.  Но  иногда
один  лишь  месяц  работы  в  милиции,  а  может  быть,  неделя  или
день  спрессовывают  в  себе  столько  трагических  событий,  кото¬
рых  иному  человеку  хватило  бы  на  целую  жизнь.
 Молодой  офицер  милиции  Гелий  Рябов  не  прыгал  на  под¬
ножки  стремительно  летящих  грузовиков,  не  вступал  в  едино¬
борство  с  вооруженной  бандой.  Но  он,  как  каждый  офицер  ми¬
лиции,  был  готов  к  этому.  Потому  что  постоянная  готовность
к  защите  людей  есть  основной  смысл  милицейской  службы.
 И  вот  об  этом  был  создан  телевизионный  фильм  «Рожден¬
ная  революцией».  В  нем  авторы  прослеживают  судьбу  простого
деревенского  паренька  Николая  Кондратьева,  попавшего  в  город
и  ставшего  первым  милиционером.  От  фильма  к  фильму  мы  про¬
слеживаем  его  нравственное  становление.  Николай  Кондратьев
растет  и  мужает  вместе  со  всей  страной,  вместе  с  милицией,
с  которой  он  связал  свою  судьбу.
 Это  фильм  не  просто  о  милиции,  не  просто  о  борьбе  с  пре¬
ступностью.  А.  Нагорный  и  Г.  Рябов  показали  нам  малоизвест¬
ные  страницы  истории  нашего  государства.
 «Рождённая  революцией»  не  просто  детектив,  не  просто  мили¬
цейская  история  —  это  своеобразное  исследование  социальных
процессов,  происхрдивших  поэтапно  в  разные  периоды  нашей
общественной  жизни.
 Эта  работа  литераторов  была  оценена  высоко.  Они  удостое¬
ны  звания  лауреатов  Государственной  премии  СССР.
 Совсем  недавно  телевидение  показало  еще  два  фильма  из
новой  многосерийной  эпопеи  Алексея  Нагорного  и  Гелия  Ря¬
бова  «Государственная  граница».  Новая  работа  А.  Нагорного  и
Г.  Рябова  вновь  обращена  к  истокам  подвига,  своеобразная  кино¬
летопись  героизма  солдат-чекистов.
 Но,  говоря  о  киносценаристах  А.  Нагорном  и  Г.  Рябове,  не
следует  забывать  об  интересных  прозаических  работах  «По¬
весть  об  уголовном  розыске»  и  повесть  «Я  —  из  контрразведки».
 269

В  этом  томе  приложения  «Подвиг»  читатели  познакомятся
с  последней  прозаической  работой  Алексея  Нагорного  и  Гелия
Рябова,  поэтому  нет  смысла  пересказывать  ее  содержание.  Мне
хотелось  бы  процитировать  отрывок  из  статьи  критика  Сергея
Абрамова  «Манекены  против  людей»  («Правда»,  1981,  27  сен¬
тября):  «Столь  же  многомерен  и  характер  Сергея  Марина  —
героя  остросюжетной  повести  Алексея  Нагорного  и  Гелия  Ря¬
бова  —  чекиста  двадцатых  годов,  человека  образованного,
успешно  учившегося  живописи,  но  «революцией  мобилизован¬
ного  и  призванного».  Отмечая  его,  я  все  же  хочу  особенно  выде¬
лить  в  повести  другого  героя,  вернее,  героиню:  Зинаиду  Лох¬
вицкую.  Она  —  одна  из  тех,  кто  так  и  не  принял  революцию,
не  сумел,  не  смог  принять  сердцем  и  разумом,  кто  пошел  слу¬
жить  белым,  понимает  всю  обреченность  борьбы  с  народом,  сра¬
жающимся  за  свои  права,  за  свою  свободу,  понимает  и  соб¬
ственную  обреченность  в  этой  борьбе.  Рискну  утверждать,  что
подобный  образ  впервые  появился  в  приключенческой  литературе
о  гражданской  войне.  Выписанная  подробно,  точно,  не  без  автор¬
ской  горестной  симпатии,  Зинаида  Лохвицкая  —  авторская  уда¬
ча  писателей».
 Повесть  «Я  —  из  контрразведки»  еще  раз  подтвердила  глав¬
ное  в  авторской  манере  писателей.  Глубокое  уважение  к  памяти
тех,  кто  отдал  свою  жизнь  за  наше  счастье.  Словно  живые  встают
перед  нашими  глазами  Сергей  Марин,  Артузов,  Дзержинский.
 А.  Нагорный  и  Г.  Рябов  сумели  показать  нам  то  время,  стре¬
мительное  и  прекрасное,  а  это  и  есть,  на  мой  взгляд,  их  главная
заслуга  и  удача.
 Эдуард  ХРУЦКИЙ
 Й69

СОДЕРЖАНИЕ
 Ю.  Туулик.  Можжевельник  выстоит  и  в  сушь  »  .  .  « 	5
 А.  Нагорный,  Г.  Рябов.  Я  —  из  контрразведки  ....  103
 Об  авторах  ,  		265
 270

Под  редакцией
 О.  ПОПЦОВА  и  Б.  ГУРНОВА
 Ю.  Туулик.  «Можжевельник  выстоит  и  в  сушь».  В  своем  романе
эстонский  писатель  Юло  Туулик  возвращает  нас  к  временам
Великой  Отечественной  войны,  показывает,  как  память  нынеш¬
них  поколений  и  память  воинов-фронтовиков  перекрещиваются
в  одной  исходной  точке,  название  которой  —  война.
 А.  Нагорный,  Г.  Рябов.  «Я  —  из  контрразведки».  Новая  по¬
весть  лауреатов  Государственной  премии  СССР  рассказывает  о
событиях  20-х  годов.  Главный  герой  повести  чекист  Марин  вы¬
полняет  сложное  задание  в  тылу  Врангеля,  разоблачая  матерого
врага,  пробравшегося  в  органы  ВЧК.
 271

Редактор  Б.  Гурнов
 Обложка  Е.  Флеровой
 Рисунки  И.  Данилевич  и  Е.  ФлероЬой
 Оформление  А.  Шипова
 Главный  художник  Н.  Михаилов
Художественный  редактор  А.  Ким
Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  01.12.81.  Подписано  к  печати  22.02.82.  А03235.
Формат  84X108V32.  Бумага  типографская  №  1.  Гарнитура
«Школьная».  Печать  высокая.  Усл.  печ.  л.  8,5  (14,28).  Уч.-изд.
л.  19,4.  Тираж  303  000.  Цена  1  руб.  Зак.  1902.
 Типография  ордена  Трудового  Красного  Знамени  издательства
ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Адрес  издательства  и  типогра¬
фии:  103030,  Москва,  К-30,  Сущевская,  21.
 272

|Р  ЧИТАЙТЕ  'Wg
f  В  СЛЕДУЮЩЕМ  ТОМЕ
г  ПРИЛОЖЕНИЯ
 'ПОДВИГ
произведения  советских  писателей:
Ульмас  Умарбеков,
Джура,  повесть
Сергей  Абрамов,
 к  Сложи  так,  повесть  а
Илья  Штемлер,
 Ж,  Признание,  повесть